Дженни БлэкхерстТуз, дама, смерть

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается дедушке Лену.

Нам не хватает твоих шалостей и озорной улыбки.

Пролог

«БАНКИ, – гласила ярко-зеленая вывеска у входа на Брайтонский пирс. – Три броска за два фунта стерлингов. Поймай удачу за хвост!» Радостные крики детей, игравших на песке у воды, соленый морской воздух, приятный запах жареного теста и аромат сахарной ваты превращали рекламу в обещание: «Сегодня тебе повезет».

На верхней полке внутри палатки теснился ряд мягких игрушек разных цветов, на фоне которых блондинка с дредами ловко переставляла сверкающие жестянки. Короткие джинсовые шорты, красная майка с витиеватой надписью «Джинни» и загорелая кожа, благоухающая кокосовым маслом.

– Подходите, ребята! Как насчет бесплатного броска? – призывно крикнула девушка, нацелив лучи неотразимого обаяния на компанию трех подростков.

Рубашки поло, застегнутые на все пуговицы, шорты с отворотами, блестящие гелем волосы. Юноши подошли, принимая вызов.

– Зачем мне плюшевый медведь? – засомневался парень с явным акцентом жителя Южного Лондона.

Девушка наклонилась вперед, опершись на руки, чем выгодно подчеркнула соблазнительные округлости.

– Подаришь подружке, – предположила она, играя ухмылкой, и надула розовый пузырь жвачки, который с треском лопнул.

– Нет у меня подружки.

– Значит, дружок есть, – быстро нашлась блондинка, сменив расслабленный тон на дерзкий и вызывающий.

Приятели юноши расхохотались.

– Дружка тоже нет, – буркнул бедолага, заливаясь румянцем.

– У эдакого симпатяги? Ты что, всех гонишь прочь?

Она знала, какую подкинуть реплику, а подростки понимали, чего ожидать. Знойным летним днем десятки туристов слонялись по набережной с мороженым и сахарной ватой, преследуя единственную цель: насладиться истинно британским пляжным отдыхом. Лишние деньги водились у каждого. На одной этой троице «Джинни» с легкостью могла заработать тридцатку. Даже позволив самому робкому что-нибудь выиграть под конец.

– Рискнешь? Предлагаю бесплатный бросок.

Парень посмотрел на друзей, которые кивали и ободряюще подталкивали вперед. Пара туристов остановилась, чтобы поглазеть на зрелище. Теперь «Джинни» точно позволит одному из юнцов выиграть.

Она вручила парню три мешочка с фасолью – желтый, красный и синий. Отступила на шаг и указала на банки:

– Давай, приятель.

Юноша размял плечо, словно готовясь к выступлению на Олимпийских играх. Отвел назад руку и метнул первый мешочек. Остальные ему не понадобились: банки со звоном упали на пол. Толпа восторженно завопила, а «Джинни» запрыгала, ликуя и хлопая в ладоши.

– Ура! – воскликнула она, заново расставляя банки. – Видишь, как просто? Я же говорила: дело несложное, если взяться умеючи.

Когда юнец протягивал деньги, «Джинни» заметила, что к толпе у прилавка присоединилась молодая женщина. Она стояла, уткнувшись в телефон, но, без сомнения, наблюдала за происходящим. Целый год не показывалась. Зачем она здесь?

Юнец снова метнул мешочек с фасолью – так же точно, как в первый раз, однако сбил только три верхние банки. Толпа застонала, когда второй бросок сдвинул жестянки, но ни одна не упала. Прежде чем парень успел совершить третью попытку, темно-русая женщина придержала его за руку и что-то шепнула на ухо. Блондинка скрипнула зубами.

– Что она сказала? – требовательно спросила «Джинни», отбросив задорный тон.

Парень нахмурился и указал на три жестянки, оставшиеся на полке:

– Поменяй их на те, что лежат на полу.

Девушка покачала головой:

– Так не по правилам. Сделай последний бросок. Ты наверняка их собьешь.

Она понимала, что проиграла. Юнец потряс головой.

– Поменяй, – настойчиво произнес он. – Или я повторю громко то, что услышал. Может, даже в полицию сообщу.

Нахмурившись, блондинка поменяла банки на те, что валялись на полу. Парень прицелился и сбил все жестянки. Толпа зааплодировала, а юнец ухмыльнулся и указал на огромного зеленого льва:

– Я возьму этого. Благодарю.

Разъяренная «Джинни» выдала приз счастливцу. Тот повернулся к женщине, чья подсказка принесла удачу, и с легким поклоном вручил доброй фее игрушку:

– Для вас.

Принимая подарок, женщина с улыбкой вскинула бровь, красуясь перед «Джинни». Толпа разошлась, не до конца разобравшись, что произошло, но прекрасно понимая, что представление окончено. У палатки осталась лишь темно-русая женщина, которая разглядывала жестянки, обнимая зеленого льва.

– Спасибо тебе, – поблагодарила «Джинни», перелезая через прилавок и усаживаясь на табурет. – Они сидели у меня на крючке. Кстати, что ты здесь делаешь? Повезло, что папы нет рядом. Он не увидел, как ты заложила сестру.

Женщина пожала плечами:

– Пришла показать тебе кое-что любопытное.

Она достала что-то из кармана и протянула блондинке. Та помрачнела:

– Значит, слухи не врут. Ну и зачем ты вернулась?

– Хотела рассказать тебе первой. Должна была догадаться, что ты уже знаешь. Что думает папа?

– А ты как считаешь? – спросила девушка, спрыгивая с табурета и закрывая палатку. – Ты свой выбор сделала. Будем теперь с этим жить. – Она поднесла руку к глазам, защищаясь от солнца. – Вот ведь досада. Нам нравилось, когда ты была рядом.

– Мне жаль, если что.

– Знаю, – кивнула «Джинни».

Женщина указала на закрытую палатку:

– Для тебя мелковато.

«Джинни» покачала головой:

– Это вообще не мое. Хозяин ушел на перерыв, и я решила повеселиться. – Она подняла брови и покосилась на гигантского зеленого льва. – Так что с правовой точки зрения вы украли игрушку. Офицер.

Глава 1

Первое тело рухнуло с неба во вторник, пятого февраля, в 16:05 и через пару секунд приземлилось у ног женщины, ожидавшей в Гроув-Хилле автобус номер семь. Женщина, которая назвалась оператору службы 999 именем Эмили Джаспер, так переволновалась, что во время экстренного вызова то и дело всхлипывала и сбивалась на французский язык, в результате чего врачи «скорой помощи» и полиция выехали предположительно к самоубийце. Им уже доводилось бывать в этом районе Брайтона, сплошь изрисованном граффити – немыми свидетельствами отчаяния и передозировки. К своему удивлению, врачи обнаружили, что руки мертвеца обмотаны веревкой, а горло перерезано почти до позвонков. Тогда они быстро переквалифицировали случай в убийство, дело о котором легло на безупречно чистый стол Тэсс Фокс, исполняющей обязанности инспектора отдела по расследованию особо тяжких преступлений графства Сассекс. О своем временном статусе Фокс ни на минуту не забывала.

Инспектор вскочила на ноги, едва успев принять вызов. Спустя секунду она уже размахивала листком бумаги перед лицом подчиненного ей сержанта Джерома Моргана.

«Инцидент в Гроув-Хилле, Брайтон. Подозрение на убийство». Тэсс сдернула с крючка куртку: чем ближе к морю, тем холоднее февральские вечера. Надела ее и стянула в пучок длинные темно-русые волосы, прежде собранные в конский хвост. Засомневалась, не выглядит ли прическа чересчур строгой, и вновь распустила пучок в конский хвост. Джером, который не намеревался выкладываться на полную катушку в последний час смены, не сдвинулся с места. Он подержал смартфон на расстоянии вытянутой руки, затем поднес его к лицу и, прищурившись, уставился на экран, словно пытаясь разглядеть нечто крайне важное. Гораздо более важное, чем первое дело об убийстве, попавшее к Тэсс после временного повышения.

– Ты когда-нибудь видела скрытые изображения на картинках? Я не мог разглядеть чертова жирафа, когда был ребенком, и до сих пор не могу. Как думаешь, может, я дальтоник?

– Вставай. – Тэсс ткнула сержанта в плечо авторучкой. – Освальд еще у себя?

– Ушел домой, – ответил Джером о старшем инспекторе. – Дженис захотела новую машину. Освальд отправился следом, чтобы она не купила самую дорогую тачку в салоне.

Тэсс сделала круг по комнате, мысленно благодаря жену босса и обдумывая, что предпринять. Без Освальда она окажется на месте преступления первой. Нельзя упускать возможность, которую Тэсс с момента повышения ждала три месяца. Шанс показать, что она заслужила постоянную должность. Если позвонить Освальду, он, вероятно, вызовет кого-нибудь с бо́льшим опытом – для подстраховки. Тэсс приняла решение. – Мы позвоним ему из машины. Когда будем почти на месте. Вставай, Морган.

Джером приподнял брови и отодвинулся от стола:

– Как прикажете, шеф. Можно хотя бы кофе сварить?

– Нет, нельзя, черт возьми!

Тэсс опять завязала волосы в пучок и направилась к двери. Вдохновить Джерома на трудовой подвиг было так же сложно, как собрать ребенка в школу.

– Пошевеливайся.

Джером испустил нарочито тяжкий вздох:

– Труп останется мертвым, даже если я выпью кофе.

– Я позволю тебе сесть за руль и погонять в свое удовольствие. Если прямо сейчас поднимешься с кресла.

Джером ухмыльнулся и сделал вид, что засучивает рукава:

– Значит, поедем не на дерьмовой машине.

– Бери любую, какую сможешь добыть, – улыбнулась в ответ Тэсс. – На твой выбор.

Спустя полчаса между деревьями замелькали тесные ряды многоэтажек и викторианских домов. Зелень отступала по мере того, как с каждым поворотом колес напарники углублялись в городские кварталы Брайтона. У Тэсс застучало в висках, а живот скрутило так, словно она прокатилась на американских горках на Брайтонском пирсе. Нервы? Черт возьми, это новость. У Тэсс Фокс никогда не сдавали нервы. Хотя тошноту вполне могла вызвать скорость – быстрая езда была одним из увлечений Джерома. Тэсс почти не сомневалась, что Морган поступил на службу в полицию в первую очередь потому, что водил слишком паршиво для пилота «Формулы-1».

– «Белый мужчина, чуть за сорок, ранение в горло, предположительно смертельное. Сержант городской полиции, вызванный на место происшествия, оцепил здание и ожидает вашего прибытия для получения дальнейших инструкций. На месте работает криминалист». – Тэсс прочитала записку диспетчера вслух и посмотрела на Джерома. – Похоже на бытовуху?

Джером приподнял бровь, не отрывая глаз от дороги. Учитывая скорость, с которой он ехал, это было подарком судьбы.

– Маловероятно, – заметил он. – Когда ты в последний раз видела, чтобы жена перерезала мужу горло и выбросила труп из окна? Больше напоминает…

– Не говори этого. – Тэсс ткнула напарника шариковой ручкой. – Никакой организованной преступности. Я не передам свое первое дело на должности инспектора в SOCU[1].

Джером пожал плечами, и в полицейской машине без опознавательных знаков повисла гнетущая тишина. Если первое дело Тэсс окажется банальным убийством на бытовой почве или же – другая крайность – тяжким организованным преступлением, это грозит разочарованием или даже катастрофой.

– Если речь не о бытовухе, Уокер придет в ярость, что упустил такую возможность, – сказал Джером.

– Знаю, – усмехнулась Тэсс. – Какая жалость. Перспективное дело могло бы способствовать его повышению.

– Никогда раньше не слышал, чтобы кто-то радовался, узнав о жестоком убийстве.

Тэсс смутилась:

– Черт, знаю. Я ужасный человек. Но я столько трудилась ради этого, Джером.

– Не парься, – ответил сержант.

Тэсс почти не сомневалась: однажды она войдет в кабинет и обнаружит, что Джером выколол этот заветный лозунг у себя на лбу. Сержант был самым невозмутимым человеком из всех, кого она знала.

– Никто не сомневается, что ты получишь постоянную должность, шеф.

Тэсс не кивнула. По правде говоря, она была согласна с мнением Джерома, но не хотела искушать судьбу, высказываясь вслух. Вместо прямого ответа она едва заметно улыбнулась:

– Твои бы слова да старшему инспектору в уши.

Она поглядела в окно на плотную застройку: обилие пиццерий, круглосуточные магазины, дома без ворот и садов, некогда блиставшие свежей побелкой, а теперь походившие на седых, потрепанных временем часовых.

– Господи, как же я ненавижу этот район! Он напоминает престарелую балерину, страдающую артритом, которая никак не забудет о своем ярком прошлом.

– А мне здесь нравится, – не согласился Джером, постукивая пальцем по рулю и проходя очередной поворот со скоростью света. – Летом мама с папой привозили нас сюда каждые выходные. У тети в Ганновере был похожий дом, и я полжизни провел, слоняясь по Престон-парку. Выпивал с безголовыми кузенами и потешался над уличными сценками про Панча и Джуди[2]. Ты знала, что эти жуткие куклы родом из Италии?

– Нет.

– Его звали Панчинелло. А крокодил изначально был дьяволом. Посыл мрачноватый.

– Нормальный, учитывая, что Панч прихлопнул Джуди и вышвырнул ребенка из окна. Забавная концовка, – буркнула Тэсс.

Джером всегда был готов поделиться кучей любопытных и бесполезных сведений. Тэсс никогда не встречала такого мужчину, как он. Поначалу ей было неловко работать с напарником из-за его вызывающей привлекательности. Черная кожа, рельефные мускулы, выпиравшие из-под дорогих рубашек, сшитых на заказ, улыбка, которая приглашала в постель и заодно обещала наутро завтрак. А еще от Джерома потрясающе пахло. Когда они познакомились, Тэсс понятия не имела, как найти общий язык с мужчиной, идеально подходившим для рекламы нижнего белья. К счастью, сержант не проявил к женским прелестям начальницы ни малейшего интереса, и, как только щеки Тэсс перестали краснеть под стать почтовому ящику при каждом слове напарника, между ними установились непринужденные дружеские отношения. На поверку сержант Морган оказался сложным клубком противоречий. Дамский угодник, ублажавший женщин, пока те не начинали воспринимать воздыхателя всерьез. После чего Джером обрывал все связи и убегал. Балагур и шутник, способный извлекать из глубин разума случайные крупицы энциклопедических знаний, поэтому его всегда с радостью приглашали на барные блицвикторины. Но прежде всего Джером был хорошим полицейским и верным другом.

– Похоже, мы на месте.

Машина продвигалась туда, где улица тонула в зареве синих и красных вспышек, отражавшихся в окнах, словно подсветка циркового представления в жанре ужасов. Длинную дорогу, стиснутую рядами высотных зданий, которые вдали сменялись викторианской застройкой, уходившей за горизонт, перегораживал полицейский автомобиль.

Тэсс оглядела место происшествия. Одиннадцатиэтажный дом с лестницей по центру и балконами по углам каждого этажа. Двадцать две квартиры выходят на улицу. Сколько еще скрыто в глубине здания? У двери дежурили вооруженные полицейские, но Тэсс сразу вычислила среди них ответственного за операцию. Невысокий мускулистый мужчина, с темными, коротко подстриженными волосами, отрывисто выкрикивал приказы в рацию. Маленькие короны, вышитые на погонах, указывали на звание суперинтенданта.

Подростки в грязных спортивных костюмах, молодые женщины с детскими колясками и студенты, сжимавшие в руках папки формата А4 и рюкзачки, толпились вокруг, сбившись в кучки и настойчиво желая высмотреть, что происходит за полицейской лентой. Февраль в Брайтоне пробирал до костей, а вечера наступали быстро, поэтому старики остались дома, но это не помешало им приникнуть к окнам. Занавески не трепетали, а были полностью раздвинуты для лучшего обзора. К счастью, мертвое тело находилось в палатке криминалистов, скрытое от назойливых посторонних глаз.

Джером подкатил к полицейской машине, опустил окно и помахал удостоверением перед констеблем на сиденье водителя. Констебль кивнул и развернул автомобиль вдоль дороги. Джером, не дожидаясь, пока тот прижмется к обочине, протиснулся на своем «БМВ» и затормозил позади фургона криминалистов, не потрудившись припарковаться ровнее. Несмотря на старшинство суперинтенданта, право хозяйничать принадлежало сотрудникам отдела расследований.

Тэсс подошла к суперинтенданту с удостоверением в руках:

– Исполняющая обязанности инспектора Фокс, сержант Морган.

Она говорила уверенным, отрывистым голосом и поглядывала на часы, намекая, что время поджимает. Темнота надвигалась с такой скоростью, что им предстояла битва, которая не сулила победы.

Собеседник протянул ладонь для рукопожатия:

– Суперинтендант Таэко. Мы не можем войти, пока не оцепим и не обыщем здание.

Тэсс нахмурилась:

– Есть шанс, что наш парень еще внутри?

Люди редко задерживались там, где сбросили кого-то с балкона.

– У него было много возможностей скрыться, – заметила Тэсс.

– Мы прочесываем окрестности. Как только бедняга упал, соседи выбежали на улицу, чтобы посмотреть. Пришлось возвращать их в квартиры, чтобы очистить место преступления.

Комментарий прозвучал язвительно. Суперинтендант явно возмущался тем, что Тэсс и Джером явились после того, как их коллеги проделали самую тяжелую работу.

– Очевидно, что убийца мог исчезнуть за это время, – продолжал Таэко. – Но суть в том, что благодаря управляющему у нас есть предварительная ориентировка. Полагаю, мы знаем, с какого балкона выпал убитый. В прошлом году после серии преступлений в доме установили камеры. Мы просмотрели записи с трех часов дня по настоящее время и не обнаружили никого ни в коридоре, ни на выходе из здания. Мы обыскиваем каждую квартиру. А также следим за квартирой, которая предположительно принадлежала жертве. – Суперинтендант указал на балкон пятого этажа. – Если преступник сразу же не спустился с балкона, он по-прежнему в здании. – Рация в его руке с треском ожила. – Докладывайте! – рявкнул Таэко.

– Сэр, коридор оцеплен. Квартиры обысканы, жильцам рекомендовано оставаться внутри. Мы готовы войти на счет «три», – прозвучало сообщение.

Тэсс представила себе коридор, полный вооруженных полицейских, в чьих жилах бурлит адреналин. Она затаила дыхание, прислушиваясь к рации ради малейшего намека на то, что происходит в доме, и почти жалея, что не находится поближе к месту событий.

– Готовы войти по первому сигналу? Входите! – Суперинтендант отдал приказ о немедленном штурме.

– Входим, сэр. Вооруженная полиция! Откройте!

Наступила пауза. Тэсс посмотрела на балкон пятого этажа в поисках признаков жизни. Через пару секунд оглушительный грохот возвестил о том, что в квартиру ворвались полицейские. Кто-то пронзительно вскрикнул. Тэсс посмотрела на суперинтенданта, не в силах понять, откуда донесся крик: из квартиры или с ближайшего балкона, через перила которого перевесилась женщина. Все трое посмотрели на рацию и вздрогнули, когда из нее снова зазвучали голоса.

– Мы внутри, повторяю, шеф, мы внутри. Обошлось без стрельбы. Жертв нет.

Суперинтендант рассек кулаком воздух:

– Вы его взяли?

Тишина. Белый шум, и опять тишина.

Тэсс инстинктивно придвинулась к рации, ожидая ответа.

– Подозреваемый арестован?

Рация вновь ожила:

– Никак нет, сэр. Квартира пуста.

Тэсс выругалась и набросилась на суперинтенданта:

– Вы же сказали, что ваша команда проверила записи с камер!

Суперинтендант растерялся не меньше инспектора Фокс:

– Так и есть. Я же говорил, что никто не проходил по коридору после трех часов дня.

Тэсс посмотрела на балкон, где в дверном проеме виднелся вооруженный полицейский. Из квартир послышались обращенные к полиции крики жильцов. Одни требовали объяснений, другие – чтобы их выпустили. Сгущались сумерки, и Тэсс понимала, что каждая упущенная минута приближает ее к провалу.

– Это невозможно. Вы, наверное, ошиблись квартирой. Придется обыскать дом еще раз.

Пасмурным и дождливым февральским вечером, ровно в 16:59, когда солнце, по официальным данным, окончательно скрылось за горизонтом, инспектор Тэсс Фокс протиснулась в палатку криминалистов, где по-прежнему покоилась жертва, распластавшаяся на узком газоне у подножия многоквартирного дома. Вооруженная группа быстрого реагирования подтвердила, что квартира 40 в жилом комплексе «Мортонхерст» действительно пуста, и продолжила обыскивать остальную часть здания. Тэсс глубоко вздохнула, увидев, что на вызов явилась судмедэксперт Кей Лэнгли. Да что ж такое!

Невысокая пронзительно-голубоглазая женщина с короткими взъерошенными седыми волосами опустила маску и подняла руку в знак приветствия. Кей и ее подруга Бет с детства дружили с бывшим женихом Тэсс. Четверка поддерживала приятельские отношения, пока Тэсс не струсила и не расторгла помолвку. С тех пор их отношения были, мягко говоря, натянутыми. Тэсс вспомнила последнюю совместную встречу, когда они сражались с Бет за раскладной диван, потому что засиделись до трех часов ночи, обсуждая, так ли необходимо составлять психологический портрет преступника. Тэсс настаивала, что профайлеры[3] приносят пользу, а Кей и Крис решительно возражали. Бет, по профессии фотограф, не примкнула ни к одной из сторон и показала себя блестящим арбитром. У Тэсс возникло ощущение, что Бет хорошо разбирается в пылком характере Кей и знает, как с ней поладить. Откровенно говоря, Тэсс скучала по Кей и Бет почти так же сильно, как по бывшему жениху. А Криса ей действительно не хватало. Возможно, не муж ее мечты, зато замечательный человек и прекрасный друг. После расставания Тэсс не раз задавалась вопросом: вдруг она совершила ошибку, разорвав отношения? Быть может, лучше не самый идеальный муж, чем полное одиночество? Но сегодня Тэсс не хотела, чтобы подобные мысли мешали работе. Инспектора Фокс ничто не остановит. Она представляла силу, с которой следовало считаться, и находилась на своем месте.

– Рада тебя видеть, Тэсс, – сказала Кей, махнув рукой в перчатке. – По очевидным причинам я воздержусь от объятий.

Для постороннего глаза встреча коллег выглядела дружеской, но Тэсс было крайне неловко. Она привыкла к громогласной Кей, которая перемежала речь бранью, что позволяло расслабиться даже в присутствии мертвеца.

– Я тоже рада тебя видеть. – Тэсс прокашлялась и спросила, заранее зная ответ: – Причина смерти?

Прожекторы освещали труп, который производил жутковатое впечатление. Руки и ноги раскинуты в стороны, шея неестественно искривилась, грудь залита кровью. Одно колено вывернуто наружу, другое – внутрь. Широкий черный разрез на горле изогнулся в демонической улыбке.

– Это не вскрытие, инспектор Фокс, – предупредила Кей, как Тэсс и предвидела. – Для начала отметим два очевидных момента. Рана на горле несовместима с жизнью, как и падение с высоты. Нужно внимательно осмотреть другие повреждения. Что послужило причиной смерти, определить практически невозможно. Здесь очень много крови. Вот и все, что я могу сказать. Пакет ему на голову не надеть: кровь слишком свежая.

– О чем это говорит?

– О том, что жертва получила обе травмы почти одновременно.

Кей провела большим пальцем по горлу, а затем изобразила толчок, словно сбрасывала кого-то со скалы. Тэсс закусила губу:

– Зачем сталкивать его с балкона, если бы он все равно умер от раны на горле?

Кей хранила молчание, намекая, что дружбе давно пришел конец. Прежде она бы охотно пустилась в рассуждения. Тэсс внезапно почувствовала себя более одинокой, чем когда-либо с тех пор, как расторгла помолвку. Ее приятели дружили с Крисом, а коллеги работали с ним. Семьи у Тэсс не было, за исключением матери, отношения с которой можно было назвать не иначе как напряженными.

Первой заговорила Кей:

– Я положила в пакет веревку, которую сняли с запястий жертвы. Никаких узлов, просто была намотана. Похоже, парень мог освободиться, если бы попытался. Вероятно, веревку накинули перед толчком, поэтому он попросту не успел.

– Что-нибудь еще? Особые приметы?

– Только татуировка, – ответила Кей.

Она приподняла окоченевшую руку, чтобы коллега с близкого расстояния полюбовалась отметинами на бледном запястье. Исполняющая обязанности инспектора Тэсс Фокс запомнила эту минуту как тот самый миг, когда ее первое крупное дело превратилось в личный кошмар наяву.

Глава 2

Тэсс прислонилась к стене на задворках, пытаясь сдержать тошноту. Она радовалась грубому кирпичу, больно упиравшемуся в спину, и холоду, благодаря которому она не лишилась чувств. Ей следовало взять себя в руки, хотя только Богу было известно, как это сделать. Увидев татуировку, Тэсс словно ушла с головой под воду: движения замедлились, цвета потускнели. Она даже была не уверена, что попрощалась с Кей, смутно припоминая, как, спотыкаясь, выбралась из палатки, стараясь не упасть на колени на глазах у дюжины полицейских, в том числе сотрудников отдела по расследованию особо тяжких преступлений графства Сассекс, объявившихся словно по волшебству. Каким-то чудом ей удалось не сорваться на крик, не закатить истерику и не сбежать. Она дала задание каждому и назначила общий сбор через час у машины. Время истекло, но Тэсс было трудно сосредоточиться. Мир перед глазами то обретал четкость, то вновь расплывался, а лицо полыхало от жара.

«Может быть, это даже не он, – пыталась убедить себя Тэсс. – Ты ничего не знаешь наверняка. Только не облажайся!» Она наклонилась вперед, уткнувшись руками в колени, чтобы не упасть, несколько раз глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, закрыла глаза и принялась медленно считать от десяти до одного. Когда она досчитает до единицы, то откроет глаза и придет в норму. Без лишних эмоций вернется на место преступления. Нужно просто закончить работу, не вызывая лишних вопросов, а потом она сможет уединиться, чтобы собраться с мыслями.

Три… два… один. Выдох.

Тэсс подошла к машине, где собралась команда в ожидании указаний. Прислонилась к капоту и жестом пригласила приблизиться:

– У всех все в порядке?

Джером бросил на Фокс взгляд, в котором явно читался вопрос: «У тебя-то самой все в порядке?» Тэсс еле заметно кивнула, надеясь, что жест выглядел убедительно. Возможно, у нее выйдет списать раскрасневшееся лицо и трясущиеся руки на нервное напряжение по случаю первого крупного дела. Проводить рабочее совещание на улице в темноте было не очень удобно, но возвращаться в отделение, пока долг обязывал инспектора не покидать место преступления, а квартиру жертвы не опечатали, казалось нелогичным. В ответ прозвучали глухие возгласы «да» и «просто блеск, черт возьми», не оставлявшие сомнений в том, что все крайне раздражены. Вместо того чтобы смотреть телесериал «Улица коронации»[4] и укладывать детей спать, им предстояло поселиться на рабочем месте до тех пор, пока убийство не будет раскрыто или пока они хотя бы не смогут объявить общественности, что угроза миновала. Тэсс мельком взглянула на часы – 19:30 – и подняла руку, с облегчением обнаружив, что та перестала дрожать.

– Ладно, я знаю, что мы хотели провести вечер иначе, но постарайтесь не забывать, что у жертвы тоже были другие планы.

Тэсс старалась не смотреть на палатку криминалистов, пытаясь забыть, что или кто находится внутри. У большинства коллег хватило такта придать лицу смущенное выражение.

Группа быстрого реагирования прочесывала здание, тщательно обыскивая каждую квартиру, прежде чем впустить детективов и криминалистов. Инспектору Фокс не терпелось заглянуть внутрь, особенно после того, как она увидела тело. Раньше Тэсс просто хотела раскрыть свое первое убийство – изящно и быстро. Теперь ей нужно было знать, что еще можно обнаружить в квартире. Нет ли там указаний на ее связь с жертвой?

Она вздрогнула, инстинктивно пряча запястья в рукава куртки.

Перед ней собралось не менее двадцати полицейских, в большинстве из которых Тэсс узнала констеблей из отдела по расследованию особо тяжких преступлений графства Сассекс. Это были ее глаза и уши, и она обрадовалась, увидев в первых рядах вместе с Джеромом сержанта Фару Насир. Тэсс обратила внимание, как нарядно выглядит девушка, чья смена давно окончилась. Длинные темные волосы собраны на затылке в гладкий блестящий хвост, макияж, как всегда, безупречен. Фара носила дизайнерские очки в черной оправе, которые придавали их владелице странноватый вид. Ей нельзя было дать больше шестнадцати лет. На самом деле моложавая внешность Фары часто играла команде на руку. Недооценивая сержанта, люди совершали непоправимую ошибку. Фара схватывала на лету и обладала более высоким IQ, чем половина коллег, вместе взятых. Как и все сотрудники отдела, она знала Криса, но, подобно Джерому, не водила с ним близкой дружбы. После ухода Криса в отдел приняли пару новых констеблей, поэтому осталась лишь жалкая горстка тех, кто откровенно недолюбливал Тэсс. Не лучший расклад, но ведь могло быть и хуже. Например, если бы перед ней стоял инспектор Уокер.

– Я ценю, что вы работаете сверхурочно, поэтому буду краткой.

Ее голос даже не дрогнул. Она справится.

Тэсс кивнула юному констеблю из городской полиции, стоявшему впереди. Учитывая возраст и тот факт, что несколько часов назад ему пришлось отскребать человека от асфальта, констебль выглядел поразительно спокойным и собранным – гораздо более невозмутимым, чем сама Тэсс.

– Я поняла, что именно ты оказался на месте происшествия первым?

Юноша провел рукой по коротким рыжим волосам и кивнул.

– Констебль Кэмпбелл Хит, – отрекомендовался он. – Я принял вызов диспетчера, который сообщил, что произошло самоубийство и «скорая» уже в пути. Когда мы прибыли на место, то заставили толпу посторониться и освободили дорогу для «скорой». Народ напирал, чтобы поглядеть на труп. Не перестаю удивляться падению нравов, – печально покачал головой юноша. – Я попросил припарковать «скорую» так, чтобы перекрыть обзор, и нам трижды пришлось отгонять зевак от машины.

– Кто вызвал полицию?

– Француженка Эмили Джаспер, – доложил Хит. – Очень хорошо говорит по-английски, но была так расстроена, что постоянно сбивалась на французский. Шла на собеседование, чтобы устроиться няней. Ее отпустили около получаса назад, у меня на руках полный текст ее заявления и контактные данные. Она была слегка не в себе.

– Неудивительно. Что произошло, когда ты приехал?

Хит посмотрел на машину, где сидел его напарник, водивший пальцем по экрану смартфона, и вздохнул.

– Врач «скорой помощи» с первого взгляда определил, что перед нами труп и что мужчина, вероятно, погиб не от удара о землю, а потому, что ему перерезали горло. Я позвонил диспетчеру, чтобы как можно скорее вызвать сотрудников отдела расследований, и попросил суперинтенданта принять командование до вашего приезда.

Тэсс посмотрела на часы, мысленно перебирая череду звонков, которые привели ее на место убийства.

– Отлично! Быстро сработали. Кэмпбелл, не так ли?

Юноша кивнул.

– Спасибо, ты хорошо справился. Хочешь работать с группой расследования особо тяжких преступлений?

Кэмпбелл снова кивнул, явно польщенный.

– Я постараюсь включить тебя в команду. Джером, сообщи, что ты узнал о личности жертвы.

Джером повернулся к группе лицом:

– По словам управляющего, жертву звали Шон Митчелл. Белый мужчина. Возраст – сорок один год. Жил один. У меня на руках копия его анкеты квартиросъемщика. Местом работы в ней указан гараж в центре города. Рекомендации дал некто Лука Манчини, владелец гаража. Вот контакты.

Инспектор Фокс постаралась, чтобы ее лицо не дрогнуло при звуках знакомого имени. Шон Митчелл. Это действительно он. Тэсс почувствовала, как кровь прилила к голове, отчего та сразу же закружилась. «Не теряй сознания! Не падай в обморок!» Кто-то подтолкнул ее локтем и протянул бутылку воды. Тэсс посмотрела в темно-карие глаза Фары, которая ободряюще улыбалась, и взяла воду, стараясь выразить благодарность за своевременный жест.

– Спасибо, – сказала она, откручивая пробку и делая глоток.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы Тэсс пришла в себя и бросила беглый взгляд на записку в руке Джерома. Имя и номер телефона. Нужно встряхнуться и собраться с духом. Если Фара заметила ее волнение, значит могли и другие. Хотя Тэсс подозревала, что сержант Насир была проницательнее всех присутствующих, вместе взятых. И все же лишние вопросы совершенно ни к чему.

– О’кей. Выясни, не уволился ли наш парень из мастерской, и если нет, то когда в последний раз выходил на работу. Была ли у него девушка. Или дружок. Разузнай все, что сможешь, о том, куда он обычно ходил. Удели особое внимание тому, где он был вчера и сегодня. Следующий!

– Я поговорила с жильцами четырех квартир на этаже Митчелла, – подхватила Фара. – На других этажах показания снимают констебли из городской полиции.

– Что сказали соседи?

– По их словам, Митчелл был скверным человеком. Все четверо подозревали его в торговле наркотиками. Один сосед несколько раз заявлял на него в полицию, но дело так и не сдвинулось. Другой решил, что Митчелл съехал, потому что не видел его несколько недель, но вчера, около пяти часов вечера, слышал грохот в его квартире.

– Шум драки?

– Нет, – помотала головой Фара, и ее конский хвост дернулся из стороны в сторону. – Будто кто-то стучал молотком и что-то чинил. Сосед подумал, что Митчелл переезжает, потому что тот никогда не занимался ремонтом.

– Хорошо, еще что-нибудь?

– Да, кое-что важное. – Фара перевернула страницу, исписанную безупречным почерком. – Ближайший сосед сообщил, что сегодня, примерно без десяти четыре, услышал удары, но не молотка, а как будто кто-то настойчиво колотил в дверь, пытаясь вломиться в квартиру. А потом раздались крики мужчин.

– Мужчин? Их было несколько? – Тэсс почувствовала облегчение.

Если кто-то видел, как группа мужчин проникла в квартиру Шона Митчелла, значит убийство никак с ней не связано. Просто-напросто наркоторговца настиг плачевный конец.

– Да, но, когда спустя несколько минут сосед выглянул за дверь, в коридоре никого не было. Он не уверен, что шум доносился из квартиры Шона: здание старое, всюду сквозняки и звукоизоляции, видимо, нет никакой. Свидетель полагает, что с таким же успехом шум мог доноситься и снизу.

– Ладно, записи с камер уточнят показания, – кивнула Тэсс.

Впервые за последний час она почувствовала, что твердо стоит на земле. Как бы то ни было, у нее появился шанс выбраться сухой из воды. Если Шон Митчелл мертв, это хорошая новость.

– Отличная работа, Фара. Если подтвердится, что убийство связано с наркотиками, то по крайней мере общественность слегка успокоится. И если Митчелл – мелкий торговец, сотрудники по борьбе с организованной преступностью к нам не сунутся, так что скрестим пальцы на удачу.

– Ах да! – Фара снова подняла руку. – Соседка напротив сказала, что на прошлой неделе Митчелла навещала сестра. Значит, у парня есть родственники, которых следует отыскать. В его анкете никто не указан.

– О’кей, спасибо.

Тэсс услышала ропот коллег и заметила странные взгляды.

– Что такое?! – рявкнула она. – Выкладывайте.

Что они выведали?

– Правда, что мы не знаем, как убийца выбрался? – Полицейский смутился, но все застыли, ожидая ответа. – Его не засекла ни одна камера?

Тэсс вздохнула, испытывая глупое облегчение оттого, что вопрос не касался ни личности Митчелла, ни его прошлого.

– Мы не знаем, как ему удалось выбраться, но это вопрос времени. Не в моих интересах затягивать дело. Записи с камер отправили техникам, чтобы исключить версию о монтаже, хотя, как известно, такое встречается только в кино, а не в реальной жизни. На текущий момент наша задача – установить, кто убийца, а не как он действовал. Мне не нужно напоминать вам, что ближайшая пара часов имеет решающее значение. Важно узнать как можно больше о жертве и о том, почему ему перерезали горло, прежде чем сбросить с балкона. – Тэсс говорила уверенно. Никто бы не догадался, что она выбита из колеи. – Кто-нибудь, составьте список всех камер в округе.

Юный констебль поднял руку, и Тэсс указала на него:

– Отлично, спасибо. Фара, я хочу, чтобы ты выяснила маршрут, по которому скрылся преступник. Разузнай о каждой подозрительной машине и опроси всех, кто был на месте происшествия. Вдруг они заметили, что кто-то дал деру сразу после того, как парень упал. В идеале, чтобы бегущий был залит кровью и размахивал ножом. Достань записи уличных камер, если сможешь. Когда мы вернемся в отделение, я поручу тебе вести журнал расследования, поэтому сделай пометку, чтобы кто-нибудь изучил веревку с рук жертвы: откуда взялась, чем перерезана. Джером, можешь выяснить, чем занята группа быстрого реагирования? Я хочу попасть в квартиру жертвы.

Как по волшебству, к группе тут же подошел суперинтендант и махнул рукой в сторону квартиры:

– Моя команда подтвердила: все чисто. Можете приступать к осмотру.

Тэсс глубоко вдохнула, делая вид, что настраивается на работу, посмотрела на Джерома и приподняла брови:

– Ты быстро управился. Я даже глазом моргнуть не успела. Пошли со мной.

Глава 3

Запах ударил в нос еще до того, как Тэсс переступила порог.

– Боже! – поперхнулась она и отпрянула. – Я думала, в квартире пусто. Вы проверяли, здесь нет второго трупа?

– Второго тела нет, – заверил один из криминалистов. – Похоже, жилец не утруждал себя уборкой.

Деликатное замечание могло выиграть конкурс на самую комичную недосказанность года. Квартира была маленькой и темной, но, когда глаза Тэсс привыкли к недостатку света, она определила источник зловония. В крошечной кухне по левую руку, в раковине, полной коричневой воды, громоздились грязные тарелки. Забитое мусорное ведро смердело прогнившей едой. Полупустые картонки из-под пиццы и лапши быстрого приготовления стояли повсюду, словно растения в горшках. Банки из-под пива с окурками на крышках усиливали въевшийся за десятилетия запах сигаретного дыма, стены пестрели желтыми пятнами. Уголки обоев отслоились, серый налет сырости почти начисто стер рисунок, который некогда их украшал. Неужели Шон Митчелл жил именно так все эти годы? Тэсс не могла отделаться от мысли, что убогая квартира и жестокое убийство послужили достойным концом для гадкого коротышки. Ей следовало оставаться беспристрастной и обеспечить торжество правосудия, кем бы ни была жертва, но злорадство приносило ей небольшое удовлетворение. Внутри работали два криминалиста: один брал образцы, другой фотографировал. Когда к ним присоединились Таэко, Тэсс и Джером, в квартире возникла толчея.

Переступив порог, Тэсс первым делом заметила обломки досок, прибитых изнутри к дверной коробке.

– Погодите, он что, заколотил дверь? – спросила она.

– Наверное, поэтому сосед слышал стук молотка накануне, – заметил Джером.

– Тогда как в квартиру проникли люди, чьи голоса слышал сегодня другой сосед?

– Возможно, им не удалось войти. – Джером провел пальцем в перчатке по расщепленной доске. – Или Митчелла убили вовсе не они.

– Исключено, – пробормотала Тэсс.

Ее жизнь зависела от того, связано ли преступление с наркотиками.

– Вчера вечером система видеонаблюдения вышла из строя, – сообщил суперинтендант Таэко, появляясь в разрушенном дверном проеме. – Примерно в половине пятого. Вероятно, как раз тогда убийца и проник в дом. Перед тем как Митчелл, по словам свидетеля, заколотил дверь. Похоже, он трудился вместе с гостем, а значит, доверял ему.

– Хотите сказать, что два человека способны терпеть эту вонь так долго, что пожелали здесь забаррикадироваться? – Тэсс сморщила нос.

– Может, убийца лишен обоняния, – предположил криминалист. – Так-то здесь на удивление чисто. Учитывая, что парню вскрыли внутреннюю яремную вену. Очевидно, что убитый жил по-свински. Вдобавок сюда вломились десять полицейских, которые вынесли дверь и натоптали, как на вокзале.

Таэко ощетинился, но воздержался от комментариев.

– Зная, что жертве перерезали горло, я ожидал увидеть целое море крови.

– Я тоже, – призналась Тэсс.

Она собиралась проверить спальню, но кое-что за плечом криминалиста привлекло ее внимание. Над письменным столом виднелась рекламная листовка, выделявшаяся на фоне голых стен благодаря аляповатому розовому логотипу, который Тэсс сразу узнала. Флаер был приколот дротиком для игры в дартс.

Тэсс обнаружила находку как раз тогда, когда по глупости понадеялась, что ход расследования уведет ее подальше от событий пятнадцатилетней давности в клубе «Три фламинго».

– Босс?

– Что, прости?

Ее внимание переключилось на Джерома, который бросил на инспектора встревоженный взгляд.

– Я сказал, что убийца мог купить брезент и унести его с собой, – повторил Джером.

– Извини, – покачала головой Тэсс. – Я отвлеклась.

Теперь ей не давал покоя вопрос, как снять со стены листовку, прежде чем криминалисты присоединят ее к числу вещественных доказательств. Присутствие злополучного флаера на фотографиях с места преступления и без того достаточно плохо. Но за расследование пока отвечала Тэсс, стало быть, все под контролем.

– Возможно, – сказала она Джерому. – Нам потребовался почти час, чтобы перекрыть входы и выходы. Для уборки времени было достаточно.

– Вот только, если они целый час находились внутри и наводили порядок, как же они выбрались? – поинтересовался Таэко.

– Проскользнули мимо камер и скрылись в другой квартире – нет, не представляю, как им это удалось. Или затерялись в толпе зевак.

– Заколотив за собой дверь? – спокойно уточнил Джером.

– Черт! – Единственное замечание, которое позволила себе Тэсс, признавая правоту напарника.

– В шкафчике под тем, что отдаленно напоминает раковину, лежат четыре упаковки кокаина, – вмешался криминалист. – В этом месте ни в чем нельзя быть уверенным. На кофейном столике, похоже, ЛСД. В спальне какие-то таблетки, состав неизвестен.

– Как и ожидалось, – процедила Тэсс.

– В остальном в спальне ничего необычного. Выглядит так, будто одежду вытащили из шкафа и разбросали по комнате, но непонятно, важно ли это. Вдруг парень попросту был неряхой. Мы сняли отпечатки пальцев на случай, если убийца искал наркотики, но тогда странно, что он не нашел банальную заначку на кухне.

– Возможно, они убирали улики, – предположила Тэсс. – Например, сожительница хотела удостовериться, что в спальне нет ее одежды.

– Может, и так, – согласился криминалист. – Или же… – Специалист изобразил, как зажимает рану на горле. – Парень искал, чем остановить кровь. Обыщите окрестности на предмет пропитанной кровью одежды, которую могли выбросить в урну или контейнер для мусора. О! Взгляните на это.

Криминалист протянул ей фотоаппарат. На экран был выведен снимок маленькой черной корзины для бумажного мусора. Тэсс огляделась и заметила корзину под столом в углу комнаты:

– Та самая? А куда подевалась надпись, как на фотографии?

– Она видна только под люминолом[5]. Сейчас. – Криминалист достал фонарик из черной сумки, лежавшей у ног, и протянул его Тэсс. – Направьте свет на корзину.

Тэсс пересекла комнату, присела на корточки, не желая пачкать колени о безобразный потертый ковер, и включила фонарик.

– Две буквы? «К»? и «А»? Выведены кровью? Как бы то ни было, сейчас их там нет.

Криминалист пожал плечами:

– Не узнаем наверняка, пока не получим результаты мазков. Но мы тоже приняли надпись за «КА». Она вам о чем-нибудь говорит?

«Каллум», – вертелось у Тэсс в голове. Хотя буквы «КА» могли означать что угодно. Вовсе не обязательно, что дело связано с Каллумом Роджерсом. А даже если и связано, то убийцей вполне мог оказаться Каллум. Пятнадцать лет назад они с Шоном были не разлей вода, но оба отличались переменчивым нравом.

– Жертву зовут Шон Митчелл, – сказала она, сообразив, что слишком долго молчит. – Если он пытался оставить сообщение, то мог написать инициалы убийцы…

– На корзине для мусора? Под столом? Вы бы на его месте так поступили? Почему тогда он не написал полное имя?

– По-моему, ваша работа – давать ответы, а не подкидывать новые вопросы.

Коллега снова пожал плечами:

– Мое дело – искать улики, а ответы должны давать вы. Удачи! Я сообщу, когда придут результаты.

Полицейские уже обыскали квартиру, но Тэсс еще раз проверила, нет ли в ней места, где можно спрятаться. В платяном шкафу, под кроватью, в кухонных шкафчиках или в электрощитке, внутри которого едва помещался младенец.

– Бесполезно, – посетовал Джером, наблюдая за попытками инспектора отодрать от ванны декоративную панель. – Ты же знаешь, что после нашего приезда у входа все время дежурили. Никто не мог выбраться после того, как полиция взломала дверь.

– Ну, как-то же он вышел. Или ты думаешь, что он еще здесь? – буркнула Тэсс, когда панель наконец отлетела, заставив ее повалиться назад.

Под ванной было пусто, только трубы и паутина.

– Пол тоже вскроешь?

– Если понадобится. А как насчет вентиляции? – Она указала на отверстие над входной дверью. – Туда можно пролезть?

Джером приподнял брови и оглядел Тэсс с ног до головы:

– Даже для твоей тощей задницы тесновато. Застрелить жертву из вентиляционной трубы еще можно, но версия о маньяке, который привязал нож к шесту и умудрился перерезать парню горло, а потом сбросить беднягу с балкона…

– Принято. Предлагай свою версию.

– Ладно, как насчет… – Джером направился к выходу. – Раздается стук в дверь. Наш парень ее открывает и натыкается на убийцу. Того самого, с инициалами «КА». Или кого-то еще. Убийца выбрасывает руку вперед. – Сержант показательно взмахнул кулаком. – И перерезает жертве горло. Парню удается захлопнуть и запереть дверь, но ему нужна помощь, верно? Тогда он идет на балкон, надеясь перелезть к соседу, но уже темнеет, а парень ослаб и умирает, поэтому срывается, падает… – Джером вскинул руки, имитируя кувырок через перила, – …и шмякается на газон.

Тэсс вскинула брови:

– Но сначала он пишет кровью инициалы убийцы на корзине для мусора, отмывает квартиру от крови и заколачивает дверь?

– Черт! – ухмыльнулся Джером. – Не забудь про камеры. Напротив двери нет ни одной, но по коридору никто не проходил. Так что единственный способ войти и выйти – это балкон.

Инспектор Фокс подошла к длинным замызганным занавескам, скрывавшим приоткрытую стеклянную дверь, и отодвинула их в сторону. Балкон выглядел таким же грязным, как квартира, но следов крови не было.

– Если ему перерезали горло, почему нигде нет крови? – заметила Тэсс.

– Как мы уже говорили, наверное, парень прибрался перед уходом, – ответил Джером.

Тэсс недоверчиво изогнула брови:

– Разве похоже, что здесь убирали? Вообще? Хоть раз? Даже если бы убийца вытирал только кровь, то смыл бы заодно хоть немного грязи.

– Твоя правда, – кивнул Джером. – Но пока неизвестно точное время смерти, мы понятия не имеем, когда именно жертве перерезали горло. Мог пройти час, прежде чем убийца столкнул Митчелла с балкона. Вдруг он оставил парня истекать кровью в ванне, а потом завернул его в простыню, отчистил ванну, вынес тело на балкон и сбросил. Та-дам!

– А потом растворился в воздухе, – пробормотала Тэсс, вспомнив, что говорила Кей про обилие крови.

После удара о землю сердце Митчелла билось достаточно долго, чтобы залить тело кровью. В квартире криминалисты обработали все поверхности люминолом, но не обнаружили следов уборки. Перерезать горло не так-то просто. Жуткой грязи и моря крови не избежать. Митчелла могли полоснуть по горлу, перегнув через перила, поэтому в квартире нет крови, но это довольно сложно. И зачем сбрасывать с балкона того, кому ты уже перерезал горло? Смерть жертвы почти гарантирована, в эффектном финале необходимости нет.

– Он хотел, чтобы тело нашли побыстрее, – пробормотала Тэсс себе под нос.

Джером осмотрел балкон Митчелла и перевел взгляд на второй балкон пятого этажа. Оба чуть более шести футов в длину и трех в ширину – даже для ряда цветочных горшков мало места, но теоретически в другую квартиру можно перебраться по узкому карнизу.

– Почему ты так думаешь? – уточнил сержант.

– Не знаю, но это единственная причина для колоритной развязки. Почему убийца не оставил раненого истекать кровью в квартире? Если он знал жертву, ему было известно, что Митчелл не принимает гостей и работает посменно там, где привыкли к прогулам. Заметить исчезновение парня и сообщить в полицию могли разве что через неделю.

– Ну и что?

– Не знаю. – Тэсс огляделась. – Но убийца хотел, чтобы тело обнаружили сразу. Хотел, чтобы мы приехали сюда немедленно.

– О’кей, значит, убийца перелез на соседний балкон и выбрался через другую квартиру. Это единственный способ. Кто из нас рискнет повторить его трюк? – поинтересовался Джером.

– Нужно быть полным идиотом, чтобы ползти по карнизу на такой высоте, – покачала головой Тэсс. – Без шуток, убийца сбежал не так. Если с неба падает тело, что ты сделаешь в первую очередь?

– Посмотрю наверх?

– Именно. Не думаешь, что, как только Митчелл приземлился на газон, люди сразу подняли голову, чтобы узнать, откуда он спрыгнул? И первым делом они бы увидели, как наш Тарзан перемахивает через перила. Он должен был быстро убраться с балкона. Это выполнимо, если нужно пройти всего пару шагов, а не ползти по фасаду на высоте пятого этажа. Его бы заметили.

Джером вздохнул:

– Значит, убийца не перелезал на соседний балкон, не выходил через дверь и не притаился в квартире. Или же ему удалось проскользнуть мимо полицейского у двери, который, по нашему мнению, достаточно компетентен, чтобы заметить, как мимо проходит залитый кровью человек, задевая его балаклаву. Что это нам дает?

– Черт возьми! – пробормотала Тэсс, стукнув кулаком по стене. – В результате мы имеем заколоченную дверь и убийцу, который бесследно исчез.

Глава 4

Отделение полиции Брайтона, перестроенное в 2018 году так, словно местные власти решили скрестить космический корабль с ТАРДИС[6], представляло собой гламурное серо-голубое здание с огромными белыми офисами открытого типа. В обозримом будущем именно здесь предстояло поселиться Тэсс. Внутри было чисто, стильно и в два раза просторнее, чем раньше, но в комнате, где размещался штаб по расследованию особо серьезных происшествий, по-прежнему витали запахи кофе и отчаяния. Верхняя половина одной стены была полностью стеклянной, и каждый раз, когда Тэсс ее видела, представляла, как входит в кабинет, где все разгуливают голышом ниже пояса. Дальнюю стену почти целиком занимала огромная белая доска. Сегодня на ней красовалась фотография мертвого мужчины на стальной каталке с дугообразным багровым разрезом на шее. «Шон Митчелл», – гласила надпись, выполненная черным маркером. Ниже шел список того, что полиция знала о жертве: подтвержденные данные слева, неподтвержденные – справа. Правый столбик выглядел так:

Имя: Шон Митчелл

Место работы: гараж Манчини

Возраст: чуть более 40 лет

Жил один

Связан с наркотиками

В левом столбике кто-то, скорее всего Джером, услужливо вывел «определенно мертв». К доске был прикреплен план пятого этажа со стрелками, обозначавшими входы и выходы. К появлению инспектора команда уже собралась вокруг стола для совещаний в центре комнаты. Между бумагами и записными книжками были расставлены чашки с кофе и блюдца с печеньем. Надеть штаны никто не забыл. Джером примостился на краю стола, склонившись над Фарой, и читал ее записи. Два констебля так пристально разглядывали экраны телефонов, что Тэсс не сомневалась: тут замешаны эротические снимки или футбол. А в конце стола восседал ее соперник в конкурсе на вакантную должность – исполняющий обязанности инспектора Джефф Уокер. Перед ним лежала нераскрытая тощая папка с материалами по делу. Черт возьми!

– Что ты здесь делаешь? – устало вздыхая, осведомилась Тэсс.

Листовка, которую ей удалось выудить из пакета с уликами и переложить в свой портфель, тяжелым грузом давила на совесть. Если выяснится, что она забрала что-то с места преступления, пусть даже мелочь вроде рекламного мусора и дротика, – ее карьере конец. Ради чего она совершила подобную глупость? Никто бы не догадался, что флаер ночного клуба «Три фламинго» имел для инспектора Фокс особое значение. Но она не в состоянии была мыслить здраво. Запаниковала и решила немедленно что-то предпринять. Взять ситуацию под контроль. Дышавший в затылок конкурент только усугублял положение.

Джефф Уокер с невинным видом откинулся на спинку стула и поднял руки. «Лицо кирпича просит», – подумала Тэсс, с удовлетворением подметив лысеющий лоб.

По ее мнению, Уокер был полным придурком. Более того, она подозревала, что остальные сотрудники отдела по расследованию особо тяжких преступлений графства Сассекс тоже считают Джеффа посмешищем. Уокер был очень высокого мнения о бывшем женихе Тэсс, принимая способность Криса вести себя мило абсолютно со всеми за проявление истинной дружбы. Хотя Джефф неумолимо приближался к среднему возрасту, он по-прежнему относил себя к «своим в доску парням», а Крис неизменно подтверждал его правоту. Заметное брюшко выпирало из-под рубашки, насмехаясь над утверждением Уокера о том, что он посещает тренажерный зал четыре раза в неделю. А еще Тэсс была уверена, что Джефф подкрашивает волосы.

– Ну кто так здоровается? – спросил Уокер с наигранным простодушием. – Не хочешь узнать, как прошло мое обучение?

– Очередной тренинг по вопросам равенства и личностного многообразия? – уточнила Тэсс.

Джефф схватился за сердце, изображая шок, а Джером спрятал ухмылку.

– Вообще-то, я был в Полицейском колледже. Изучал требования к должности инспектора.

Тэсс рассеянно кивнула. Если бы ничего не случилось, она бы спрашивала себя: с кем Уокер общался в Полицейском колледже, стоит ли ей подсуетиться, чтобы наладить нужные связи. Как известно, Уокер заводил полезные знакомства, вылизывая чужие задницы. Однако прямо сейчас у Тэсс были более серьезные поводы для беспокойства. Ей предстояло выяснить, кто убил Шона Митчелла и – что более важно – была ли его смерть случайной или содержала некое послание. Запертая комната, пропавший убийца, лицо из далекого прошлого – за всем этим мог стоять только один человек. Тэсс отчаянно надеялась, что ошибается.

– Это не повод для визита в мой штаб, – отрезала Тэсс, решив не подыгрывать Уокеру. – Или ты заблудился по пути в столовую?

– Боишься, что старший инспектор отправил меня присмотреть за детьми? – усмехнулся Уокер. – Я здесь просто потому, что мне интересно. Человек-невидимка перерезал жертве горло и убежал сквозь стену. Покруче любого дела, которое я вел. Решил посмотреть, что вы нашли.

Тэсс обвела взглядом комнату, гадая, как слухи о таинственном исчезновении убийцы распространились по отделению. Хотя безоговорочно обвинять команду не следовало. На месте происшествия поработало множество людей: врачи, группа быстрого реагирования, криминалисты. Любой из них мог растрепать подробности Уокеру и другим сотрудникам. Разумеется, старшего инспектора Освальда тоже ввели в курс дела. Вероятно, он уже успел мило поболтать в пабе с Уокером о загадочном деле.

– Я ведь никому не мешаю? – уточнил Джефф.

Он знал, что Тэсс не имела права выдворить его из кабинета. Он не был старше по званию, оба трудились на равных. У Тэсс не было ни единой причины возражать против присутствия коллеги. За исключением того, что сложное дело сулило головную боль и без Уокера, дышавшего в спину.

– Разумеется, нет, – солгала Тэсс и повысила голос: – Итак, мы готовы начать?

Все лица обратились к инспектору Фокс, как будто никто не внимал каждому слову между соперниками.

– Кто первый? Фара?

Сержант Насир взяла лист с записями. Тэсс знала, что приняла правильное решение, поручив Фаре протоколировать ход дела. Фара была самым дисциплинированным человеком, которого Тэсс когда-либо встречала. Даже более организованным, чем сама Тэсс.

– Поквартирный обход не принес результатов. Никто ничего не видел. И это не значит, что никого не было дома. Жильцы были на месте. Соседка напротив чинила велосипедную шину в садике перед домом. Она не слышала шума возни на балконе и не видела, чтобы кто-нибудь в спешке покидал квартиру. Отвлеклась от работы, когда тело рухнуло на землю и раздался женский крик. Больше ничего подозрительного не заметила – ни до, ни сразу после.

– Я позвонил в гараж Манчини, – сообщил Джером. – Там о Шоне Митчелле никогда не слышали – рекомендации оказались фальшивкой. Потом я набрал телефон ресторана, который Митчелл указал в анкете. Глухо. Тогда я нашел в Интернете настоящий номер и выяснил, что в ресторане Митчелла тоже никто не знает.

– Значит, Шон Митчелл, скорее всего, нигде не работал, но, видимо, за жилье он все же платил. – Тэсс вздохнула. – У кого-нибудь есть хорошие новости?

– Мы составили список видеокамер, о котором вы просили.

– Прекрасно.

Джером поцокал языком.

– Что? – Тэсс застонала, остро ощущая присутствие Уокера, который даже не пытался скрыть злорадство.

– Ну, мы отметили их на карте, – пояснил сержант, подталкивая лист бумаги к инспектору. – Одна установлена прямо здесь. – Он указал на красную точку. – Смотрит на парадную дверь.

– И это плохо, потому что…

– Потому что я уже просмотрел запись. Никого.

– Подожди, дай угадаю. Никто не входил и не выходил?

– Ну да. Прости, шеф. Там, конечно, мелькает пара подростков и женщина с малышом, но я почти уверен, что это не те, кого мы ищем. Мы не знаем, сколько времени наш парень провел в доме, поэтому я попросил скопировать на диск данные за предыдущие двадцать четыре часа, но…

– Но известно, что, когда мы появились, внутри никого не было, – подытожила Тэсс. – И это значит, что убийца нашел другой выход. А ведь он мог жить в том же доме и просто вернуться в свою квартиру. Если бы Митчелл не заколотил дверь изнутри, а камеры в коридоре не подтверждали, что никто не покидал квартиру.

– Примерно так, – согласилась Фара. – Звонили из технической службы. Записи камер никто не подделывал. Они упомянули о вчерашнем сбое системы и подтвердили, что он длился около получаса. Достаточно долго, чтобы кто-то проник в дом, не попав на камеру. Но если это наш подозреваемый, значит он подстроил аварию и оставался в квартире в течение суток, прежде чем убить жертву.

– Что маловероятно, если, конечно, речь не идет о бытовой ссоре между сожителями. Этому пока нет подтверждений? – спросила Тэсс.

Один из констеблей поднял руку:

– Я просмотрел досье жертвы. Наркотики, антиобщественное поведение, несколько случаев насилия в прошлом, но не в последние годы. Сосед жаловался на шум в квартире Митчелла, но в заявлении также указал и на две другие квартиры – он не был уверен. Ближайшим родственником числится мать, но она умерла в две тысячи семнадцатом году. Я раздобыл список знакомых, с которыми можно связаться, но сведений о подружке нет.

Тэсс задалась вопросами, значится ли в списке Каллум Роджерс и доведется ли ей повстречать старого недруга спустя столько лет. Она не беспокоилась, что парень ее узнает. Тем вечером Каллум не обращал внимания на Тэсс. Он был слишком занят, разбираясь с Сарой.

Сара. Вот кто желал Шону Митчеллу смерти не меньше, чем Каллуму Роджерсу. Тэсс понимала, что ей предстоит разговор с Сарой, прежде чем она столкнется с новыми сюрпризами. Но после вчерашнего вечера Сара Джейкобс была той, кого Тэсс хотела бы видеть в последнюю очередь.

– Фокс, можно на пару слов?

На самом деле тот человек, кого Тэсс меньше всего хотела бы сейчас видеть, стоял прямо перед ней. Старший инспектор Освальд.

Джером замер спиной к распахнувшейся двери, поэтому старший инспектор не заметил, как сержант беззвучно произнес на глазах у Тэсс: «Вот дерьмо!» Значит, паранойя тут ни при чем – Освальд и правда взбешен. Обычно старший инспектор вел себя как нормальный человек, разве что порой демонстрировал признаки старой закалки. Хотя, когда он поссорился с Дженис, об этом узнал весь отдел, и никто не желал подвернуться под горячую руку начальства. Тон старшего инспектора смутил даже Уокера.

Тэсс торопливо вышла в коридор, оставив команду в кабинете.

– Закрой дверь, – махнул рукой Освальд и внезапно застыл, глядя на Тэсс сверху вниз.

Он был на добрый фут выше ростом. Густые темно-каштановые волосы и глубокие карие глаза. Не такая горячая штучка, как Джером, но тоже весьма привлекателен. Освальду было под пятьдесят. Он изысканно одевался, пользовался дорогим парфюмом, а еще изъяснялся на нормативном языке, которому обучали в Оксфорде и частных школах.

– Разумеется, если ты не возражаешь. Может быть, тебе необходимо присутствие третьего лица?

– Э-э-э, нет, сэр, спасибо, – растерялась Тэсс. – Что случилось?

– Мне здесь не нравится, Фокс. Мне по душе кабинет, где вещи лежат на своих местах и никто не оставляет на моем столе всякую дрянь.

Старший инспектор провел рукой по волосам и сунул ей яркую брошюру с броской желтой надписью жирным шрифтом: «Сексуальное домогательство на рабочем месте: как распознать, что делать и как избежать».

– Видимо, здесь, в Брайтоне, мне нужно более чутко реагировать на ваши потребности и все такое. Итак, тебе комфортно?

– Да, сэр, я в порядке.

Тэсс не удосужилась скрыть улыбку. Вот, оказывается, почему Освальд взбешен. Похоже, Тэсс никогда не видела босса в таком раздражении. Видимо, мысль о том, что ему придется проявлять чуткость к нуждам всех женщин, помимо Дженис и суперинтенданта Трантер, была для Освальда невыносима.

– Хорошо. Через двадцать минут у меня встреча с Трантер, и она захочет знать, почему мы до сих пор не задержали подозреваемого.

– Прошло мало времени, сэр, – ответила Тэсс. – Но, скорее всего, наши усилия и поквартирный обход соседей дадут желаемый результат.

– Отлично, – кивнул Освальд, с радостью принимая осторожные слова за утверждение, что убийцу вот-вот арестуют. – Я боролся за то, чтобы тебе дали шанс, Тэсс. Вот почему ты ведешь себя как детектив, достойный звания инспектора. Нет нужды напоминать, что твое повышение зависит от успеха расследования.

– Знаю, сэр. Я вас не подведу, – выпалила Тэсс и поежилась от неловкости.

«Я вас не подведу? Господи, Тэсс, ты не спасаешь рядового Райана».

Освальд приподнял брови:

– Издеваешься, Фокс? Я, вообще-то, занят и пытаюсь проявлять политкорректность. Возвращайся к работе, я все сказал.

– Спасибо, сэр.

«Нет нужды напоминать, что повышение зависит от успеха расследования». Тэсс не верилось, что всего несколько часов назад она думала только о шансах на повышение. Она не могла признаться Освальду, что от успеха расследования зависит гораздо больше, чем должность. Если инспектор Фокс не поймает убийцу, на карту будет поставлена ее жизнь. Лишь один человек понимал, что означает для нее смерть Шона Митчелла. Тэсс не встречала этого человека пятнадцать лет – с того самого дня, как младшая сестра покинула Брайтонский пирс, оставив ее в обнимку с огромным зеленым львом. Сара. Хочется ей или нет, но инспектору Фокс придется разыскать лучшую аферистку Брайтона.

Глава 5

Темные глаза Сары Джейкобс были устремлены на угол Норт-стрит в ожидании объекта. Сара наблюдала за ним две недели, и сегодня объект опаздывал на десять минут. Ее целью был Ларс Фридман, один из троицы, запустившей многоуровневую финансовую аферу, сулившую богатство лишь тем, кто находился на самом верху. Разумеется, пожилым женщинам, на которых охотились Фридман и его коллеги, ничего не перепадало. Что ж, одна из «пожилых женщин» собралась вырвать у осы ядовитое жало.

Над головой закричала чайка, и Сара еще раз украдкой взглянула на городские часы напротив. Сегодня на улице было тихо и пасмурно. Моросил мелкий дождь. Брайтон еще не наводнили туристы в ярких футболках, желающие сфотографировать граффити на стенах домов, построенных друг к другу впритык. Мимо Сары, притаившейся в дверях магазина, шел непрерывный поток рабочих и мамочек с колясками. Никто не смотрел в ее сторону. Образ пожилой женщины, опиравшейся на трость, делал ее невидимой для прохожих. Сара сдула с глаз длинную прядь седых волос и едва не вздохнула от облегчения, увидев, что из-за угла показался объект. Пробил ее час.

Саре не нужно было видеть лицо, чтобы понять: это он. Солнечные блики, игравшие на смазанных гелем волосах, выдали его с головой. Неизменно стильный серый костюм и оранжево-розовый галстук делали мужчину похожим скорее на билетера или продавца подержанных автомобилей, чем на обходительного бизнесмена, которым он себя считал. Удивительно, что люди воспринимали Ларса Фридмана всерьез и отдавали ему свои деньги. Но Сара знала причину. Фридман продавал мечту. А мечту хочет купить каждый.

Ее пальцы крепче сжали яркую коробку, в груди нарастал гул предвкушения. Сара знала, что ей больше не нужно участвовать в мелких аферах. Организация отца работала как часы, поэтому Сара могла не подставлять себя под удар. Но разве весело сидеть за столом и приказывать другим рисковать? Сара трудилась не ради денег, а ради чувства, которое только что ее охватило.

Девочка-подросток хотела юркнуть в дверь магазина, но из ее рюкзачка зазвучала музыка – набивший оскомину саундтрек из нового популярного семейного фильма. Девочка опустилась на колени и начала рыться в рюкзачке. Сара тихо выругалась.

– Простите, – извинилась девочка, взглянув на Сару. – Когда нужно, его никогда не найти. Казалось бы, давно пора научиться класть его в наружный карман, или в куртку, или еще куда-нибудь. Будь у меня мозги, я была бы опасна.

Сара проигнорировала девочку, надеясь, что та быстро уйдет. Труднее всего обмануть случайного наблюдателя. Если девочка в неподходящий момент обратит внимание на Сару, то заметит, что несчастный случай, которому суждено вот-вот произойти, был подстроен.

Фридман приближался. Его хитрые крысиные глазки были по-прежнему прикованы к смартфону. Свободной рукой он машинально поглаживал галстук цвета лососины. Тем не менее он с такой легкостью прокладывал путь в толпе, словно к его макушке крепилась еще пара глаз.

Пора! Сара, шаркая, вышла на улицу, налегая на трость, будто бы для опоры. Когда расстояние до объекта сократилось, она вдруг заметила на другой стороне улицы знакомое лицо.

Лицо, которое Сара не видела очень-очень давно.

К «форду-мондео» цвета запекшейся крови прислонилась женщина. Ее взгляд метался по улице, как у кролика, почуявшего лису. Темно-русые волосы были собраны в конский хвост, который совсем не походил на небрежную, будничную прическу. Сара никогда не видела, чтобы кто-то, облаченный в кожаную куртку и джинсы, держался менее раскованно. Женщина не растеряла былой привлекательности. Однако она была последним человеком, которого Сара хотела бы видеть сегодня.

Времени паниковать из-за неожиданного поворота событий не оставалось. Фридман шагал прямо к ней. Пять шагов, четыре, три…

– Ах! – вскрикнула Сара, выскакивая перед мужчиной в сером костюме и принимая на себя вес его тела.

Она взмахнула руками, роняя коробку и трость. Послышался отвратительный звон бьющегося стекла. Сара рухнула рядом с коробкой бесформенной грудой мешковатой юбки и седых волос. Парик даже не покосился. Фридман в ужасе уставился на старуху, распростертую у его ног:

– Вот черт! – Он сунул телефон в карман и бросился к Саре. – Мне так жаль! Вы в порядке?

– Я в по… О-о-о! – Ее взгляд упал на коробку, и на лице отразилось страдание. – Моя ваза… О боже!

Сара снова застонала, покосившись на Фридмана. Она изо всех сил старалась не переигрывать.

– Это был подарок, свадебный подарок для внучки. Я выложила за него все свои сбережения! Несколько сотен фунтов! И поглядите, во что он превратился.

Фридман поднял коробку, вздрогнув от звона битого стекла.

– Боже мой… – пробормотал он. – Сотни фунтов? Правда?

– Возможно, для молодого бизнесмена вроде вас несколько сотен звучит как дешевка, но это все, что у меня было. – Сара закрыла руками лицо. – С тех пор, как умер мой муж…

Она запнулась и разрыдалась. Кто-то из прохожих громко охнул, и Фридман снова съежился.

– Вы должны заплатить, – заметила незнакомая женщина. – Вы сбили ее с ног. Дорогуша, вы в порядке? Я знаю хорошего консультанта по составлению исков.

Есть! Даже подставное лицо не подыграло бы лучше. Фридман на крючке, пора подсекать.

– Нет-нет. В конце концов, это всего лишь несчастный случай. В наши дни люди такие рассеянные. Что вы сказали? Адвокат по искам?

Ее щеки порозовели. Как же она любила свою работу! Когда все шло по плану, то напоминало концерт в исполнении лучшего оркестра. Пропущенный такт мог загубить выступление, но Сара не пропускала ни единого такта. Она знала, что никогда не бросит свое дело, хотя отец настаивал, чтобы она уделяла больше внимания изучению тонкостей бизнеса, а не тратила время на мелкие аферы и подставы. Потому что нельзя дирижировать оркестром, если сам ни разу не брал инструмент в руки.

Фридман схватил трость и наклонился, чтобы взять Сару за локоть и поднять ее на ноги:

– В этом нет необходимости, я заплачу за вазу. Правда-правда, я настаиваю. Я виноват. Не нужно адвокатов…

Сара встала, опираясь на руку Фридмана, и поглядела на Тэсс. Та по-прежнему стояла, прислонившись к машине без опознавательных знаков, и смотрела в сторону Куинс-стрит, не замечая, что со спины к ней быстро приближается высокий мужчина подозрительного вида. Уставившись на Тэсс, мужчина потянулся в карман куртки за… ножом? Пистолетом? Во что Тэсс ввязалась? Сара заметила блеск оружия и отреагировала, не задумываясь.

– Нет! – закричала мнимая старуха и вырвалась из рук Фридмана.

Она выбежала на середину дороги со скоростью и проворством человека лет на сорок моложе. Длинная юбка развевалась у нее за спиной, объемная грудь вздымалась и опускалась. Одна из накладных сисек вылетела из-под блузки и приземлилась под колесами автомобиля.

Не успевая предупредить Тэсс об опасности, Сара сделала первое, что пришло в голову. Кинулась на мужчину, ударилась о его бок, как о стену, и рухнула на тротуар бесформенной кучей, оттолкнув нападавшего в сторону.

– Что за чертовщина? – Мускулистый бритоголовый верзила смотрел на нее сверху вниз, сжимая в руке телефон, который только что вытащил из кармана. – Это что, розыгрыш?

– Простите, я… – запинаясь, пробормотала Сара. – Я думала…

– Сумасшедшая дура, – буркнул мужчина и удалился, покачивая головой.

Сара подняла глаза и обнаружила рядом Тэсс Фокс, которая уже подхватила мнимую старуху, пытаясь поднять ее на ноги.

– Сара?

«О черт! – подумала Сара. – Ну и видок у меня, надо думать».

Она покосилась на свою грудь: одна половина была выпуклой, а другая – плоской, как лопнувший шарик. Пропажа валялась посреди дороги. Седой парик съехал на лицо. Интересно, стерлись морщины или нет. Сара рисовала их целую вечность.

– Держите ее! Не дайте воровке уйти! – донесся раскатистый голос Фридмана с другой стороны улицы.

Проклятье! Он нес коробку – только теперь без крышки. Внутри звякало битое стекло, которое даже отдаленно не напоминало осколки вазы. Черт возьми! Черт! Черт!

Тэсс помогла Саре встать, крепко держа ее за руку.

– Что здесь происходит? – требовательно спросила инспектор Фокс, переводя взгляд с Фридмана на Сару.

– Эта женщина пыталась выманить у меня несколько сотен!

Тэсс сдвинула брови.

– Неужели? – язвительно осведомилась она.

Сара застонала. Обеим было очевидно, что Фридман говорит правду.

– Я не понимаю, о чем речь, – заявила Сара. – Я загримировалась для роли в спектакле и репетировала, а этот парень налетел на меня и выбил коробку из рук. Он хотел возместить ущерб, но я отклонила щедрое предложение. А потом увидела, что на тебя надвигается верзила с ножом, и перебежала дорогу. Едва под колеса не угодила, чтобы спасти твою жизнь. О чем уже сожалею, – добавила она вполголоса.

Сара знала, что Фридман не сможет оспорить ее слова. Слава богу, она не взяла его деньги перед тем, как помчаться на выручку Тэсс.

– Значит, ты спасла меня от мужчины, вооруженного телефоном?

– Экран блеснул прямо как нож, я клянусь! – с досадой пояснила Сара. – И вообще, дело не в этом. А в том, что я поступила правильно.

– Наверное, для тебя это в новинку, Сара, – заметила Тэсс.

Девушка сердито насупилась:

– Ладно, Тэсс, рада была повидаться. Давай не будем откладывать следующую встречу на четырнадцать лет.

Сара повернулась, чтобы уйти. Фридман с недоумением переводил взгляд с одной собеседницы на другую, не понимая, что происходит.

– Подожди, – окликнула Тэсс. – Ты кое-что обронила.

Она наклонилась и подняла с тротуара айфон. Сара замерла. Черт, она совсем позабыла, что между делом украла смартфон. Старая привычка – тащи все, что можешь.

– Это мое! – воскликнул Фридман, ощупывая карманы.

– Дай угадаю. Он просто выпал и затерялся в складках твоего костюма? – спросила Тэсс.

– В первый раз его вижу, – пожала плечами Сара. – Уверена, что парень не сам его уронил?

Она проиграла, но выкидывать белый флаг не собиралась.

– Ладно, – вздохнула Тэсс. – Ты арестована. Иди-ка сюда.

Сара ушам своим не поверила:

– Издеваешься? Я только что спасла тебе жизнь!

Нехорошо. Совсем нехорошо. За последние двадцать минут она, вероятно, нарушила около двадцати правил отца: отказалась от участия в афере, попыталась спасти полицейскому жизнь, вышла из образа и угодила под арест.

Сара, вздохнув, протянула руки, чтобы Тэсс надела на нее наручники, и позволила отвести себя к «форду».

– Ты арестована по подозрению в краже. Ты имеешь право хранить молчание…

Сара была в курсе. Она с детства вызубрила список своих законных прав, как в обычных семьях твердят молитву Господню. Но сегодня Сара впервые услышала знакомые слова из уст действующего сотрудника полиции, да к тому же единокровной сестры.

Глава 6

Тэсс ехала в неопределенном направлении, якобы в сторону отделения полиции. У нее не было ни малейшего желания везти сестру к себе на работу, особенно для предстоящего разговора. Она посмотрела в зеркало заднего вида, изучая пленницу.

Та выглядела просто ужасно. Тщательно наложенный грим местами сошел, темные волосы в беспорядке торчали из-под сетки, как у партизана-диверсанта или огородного пугала. Остатки парика лежали у девушки на коленях, напоминая старого облезлого кота. Тэсс кольнуло в сердце: Сара по-прежнему носила ожерелье – давний подарок старшей сестры на день рождения. Переплетенные кольца со вставкой цитрина – камня, который служил талисманом для тех, кто родился в ноябре. Сара заметила, что за ней наблюдают, и прищурила темные глаза.

– Ты знаешь, что обвинение в краже легко опровергнуть. Может, ты не в курсе, но адвокатом у Фрэнка работает Уэйн Кастро. К тому же я пыталась спасти твою чертову жизнь, – нахмурилась девушка.

– Я глубоко тронута, – улыбнулась Тэсс. – Честное слово. Оказывается, спустя столько лет я тебе небезразлична. Да, ты права, обвинение в краже долго не продержится, Кастро уничтожит его за считаные минуты. Но представь, как неудобно, когда твои отпечатки занесены в полицейскую базу. Вряд ли ты в прошлом имела подобное удовольствие.

Сара открыла и снова захлопнула рот, ее лицо исказилось от ярости. Тэсс включила левый поворотник и заехала на пустую парковку.

– Что ты делаешь? – удивилась Сара.

Тэсс остановила машину и заглушила двигатель.

– Шутки в сторону, Сара. Вчера вечером меня вызвали на место убийства.

– Разве это не твоя работа?

– Верно. Но вчерашний случай был не совсем обычным. Закрытая комната, перерезанное горло и тело, упавшее с неба. Как раз по твоей части, не так ли?

Сара пожала плечами:

– Я создаю иллюзии, а не убиваю людей. Хотя, судя по твоему описанию, убийца – ловкий трюкач. Хочешь, чтобы я помогла разобраться? А мне выдадут такой же крутой значок, как у тебя?

– Не льсти себе, – отрезала Тэсс.

Она провела всего несколько минут в обществе единокровной сестры, с которой давно рассталась, а ее пульс от раздражения уже участился. Минуло пятнадцать лет с тех пор, как Тэсс в последний раз видела Сару, хотя мысли о младшей сестре никогда ее не покидали. Теперь их попытка навсегда разойтись закончилась полным провалом. Ей следовало знать, что похоронить неприятное прошлое не получится. Тайна, которую обе хранили, должна была их неминуемо воссоединить. Так и случилось – сестры снова попали в беду, ужасавшую своей неизбежностью.

«Говорят, двое могут хранить секрет, если один из них мертв», – подумала Тэсс. Но умер пока только Шон Митчелл.

Сара привыкла все обращать в шутку, ничего не воспринимала всерьез и жила с убеждением, что жизнь – это чертово кабаре. Тэсс завидовала сестре и возмущалась ее легкомыслием.

– Чтобы служить в полиции, нужно нечто большее, чем одержимость головоломками, – заявила инспектор Фокс.

– Если тебе не нужна моя помощь, зачем ты затеяла этот фарс? – поинтересовалась Сара. – Между прочим, я потеряла семьсот фунтов. Похоже, тебе пришлось изрядно повозиться, инсценируя нападение с ножом именно там, где я бросилась под ноги простофиле. Ради чего? Чтобы выставить меня полной дурой? И как, черт возьми, ты нашла меня спустя столько лет?

Тэсс проигнорировала поток вопросов.

– Как ты узнала, что я инсценировала нападение с ножом? – спросила она.

Сара фыркнула:

– Хм, наверное, я заметила, что сижу на заднем сиденье полицейской машины, так и не получив медаль за заслуги перед полицией Сассекса. К тому же верзила, изображавший нападавшего, – ужасный актер. Я уверена, что видела нож. Значит, парень подменил его телефоном, чтобы все выглядело как моя оплошность, но, разумеется, к этому времени я уже на него налетела. Нет, я не жалуюсь, он довольно-таки привлекательный. Итак, ты хотела, чтобы я оказалась в твоей машине. Мы обе знаем, что мне не вменить кражу телефона, который лежал на земле и мог выпасть откуда угодно. Так ради чего ты старалась?

– Ты всегда была умницей.

Тэсс достала из кармана куртки телефон, пролистала галерею и показала фотографию татуировки Митчелла с места преступления. Не такую четкую, как оригинал, но понять, что изображено на снимке, труда не составляло.

– Узнаешь?

Сара наклонилась вперед, и Тэсс без всякого удовольствия заметила ужас, промелькнувший в лице девушки. Правая рука Сары инстинктивно потянулась к левой в поиске защиты. Тэсс хорошо помнила шрамы, скрытые под рукавами младшей сестры. Шрамы, нанесенные Шоном Митчеллом, Дарреном Лейном и Каллумом Роджерсом. «КА»…

– Что за…

– Обнаружили на теле жертвы, – пояснила Тэсс.

Она не спросила о том, что на самом деле хотела узнать. «Митчелла убила ты?» Инспектору Фокс нужно было увидеть лицо Сары, которой предъявили фотографию трупа, чтобы удостовериться: сестра не убийца. Но даже сейчас, глядя на реакцию девушки, она сомневалась. В конце концов, за пятнадцать лет человек мог измениться. В действительности Тэсс совсем не знала Сару Джейкобс.

– Это точно он? – прошептала сестра.

Самоуверенность и язвительный тон бесследно исчезли. Она снова выглядела как семнадцатилетняя девушка, которая выдавала себя за работницу палатки с пирамидой жестянок на Брайтонском пирсе, когда Тэсс в последний раз видела сестру.

– Он правда мертв?

Тэсс кивнула:

– Я почти уверена, что это он, хотя официальное подтверждение личности появится, когда мы найдем ближайших родственников. Вот что я нашла в его квартире. Было пришпилено к стене дротиком.

Она протянула пакет с флаером ночного клуба «Три фламинго» и дротиком. Глаза Сары слегка расширились.

– Думаешь, тот самый дротик? Тот, которым…

– Не знаю, – отрезала Тэсс, перебивая сестру.

Ей не требовались пояснения. Сара закрыла глаза и глубоко вздохнула. Казалось, она собирается с духом, выстраивая линию защиты.

– Что ж, мне не жаль, что он умер. Но я его не убивала, – сказала девушка, возвращая пакет; ее голос снова стал жестким. – И я не понимаю, что это значит. Честное слово, не понимаю. Больше всего на свете я хотела навсегда забыть этого парня. Клянусь тебе, Тэсс.

Сара была лгуньей и мошенницей, но Тэсс ей поверила. Она впервые видела повзрослевшую Сару, поэтому не знала наверняка, способна ли та на убийство, но не сомневалась в том, что сестра не оставила бы флаер ночного клуба «Три фламинго» на месте преступления. В этом не было смысла.

– Вероятно, ты знаешь того, кто мог бы… – Тэсс подняла брови, глядя на Сару в зеркало заднего вида. – Ты кому-нибудь рассказывала о том, что произошло тем вечером?

– Конечно же нет, – покачала головой Сара. – Господи, Тэсс, нет! Но даже если бы я знала, кто точил зуб на Митчелла, все равно не сказала бы. Я не стучу полиции. Жалкого обвинения в краже айфона недостаточно, чтобы сделать из меня доносчика. Я лучше прижгу кончики пальцев, чтобы изменить отпечатки. Мне плевать, что Митчелл умер. Он давно заслуживал смерти.

Тэсс вздохнула:

– Я не прошу тебя доносить, Сара. Неужели ты не понимаешь, что нам с тобой грозит? Если полицию вынудят копаться в прошлом Митчелла в поисках людей, которые могли желать ему смерти… Что ж, давай признаем, что мы с тобой окажемся в самом начале списка. А если обнаружится связь с…

Инспектор Фокс не смогла заставить себя произнести страшное слово.

– Как такое возможно? – удивилась Сара. – Прошло пятнадцать лет. Никто не знает, что мы были в ночном клубе в тот вечер. Мы никак не связаны с этими выродками. У тебя паранойя, Тэсс. Если ты решила отвезти меня в полицию, давай заводи машину. Я покрываюсь сыпью, если провожу много времени в обществе полицейского.

Тэсс чуть не закричала от досады.

– Неужели ты не понимаешь, во что мы влипли?! – взвилась она. – Для тебя это просто шутка? Мы обе отправимся за решетку, если прошлое всплывет наружу. Полицейским в тюрьме живется несладко, острым на язык милашкам – тоже. Я не обязана разгребать эту кучу сама. В одиночку мне не справиться.

К своему ужасу, Тэсс поняла, что вот-вот расплачется. Напряжение, которое нарастало с тех пор, как она увидела труп Шона Митчелла, грозило вылиться в нервный срыв. Она изо всех сил старалась забыть, что натворила, когда в последний раз видела Митчелла живым. Годы работы в полиции в попытках добиться для жертв справедливого отмщения, чтобы искупить вину за убийство, стерлись из памяти сначала при виде татуировки, а затем – безобидного рекламного флаера с логотипом ночного клуба.

Сара отвела взгляд, словно смущенная тем, что Тэсс выставила свои чувства напоказ. Старшая сестра не удивилась. С тех пор как мать трехлетней Сары умерла от рака, девочку воспитывал их общий отец Фрэнк Джейкобс и его стихийная семья, состоявшая из жуликов и аферистов. Тэсс не виделась ни с отцом, ни с сестрой, пока Саре не исполнилось семнадцать. К тому времени девушка успела обрасти шкурой, чтобы противостоять миру вокруг. Остроумные комментарии и легкомысленный тон помогали ей скрыть истинные чувства.

Сара молчала, и Тэсс пустила в ход главный козырь.

– Ничего не случилось бы, если бы ты просто послушала… – начала она.

– О, ты само совершенство! – Сара всплеснула руками. – Мне следовало догадаться, что так и будет! – Она ткнула пальцем в Тэсс. – Прошло пятнадцать лет, а ты по-прежнему твердишь: «Я же говорила». Тебя никто не заставлял идти за мной в тот вечер. Ты сама приняла решение и сделала выбор.

Тэсс открыла было рот, чтобы возразить. Но, не найдя, что сказать, тупо уставилась на сестру, которую пыталась спасти.

– Значит, ты ни капельки не благодарна за то, что я оказалась рядом в тот вечер? – выдавила она.

– Разумеется, благодарна! – отрезала Сара. – Ты убила человека, чтобы спасти мне жизнь. Я знаю, чего это стоило, и всегда буду благодарна. Но я не просила идти за мной, поэтому ничем тебе не обязана.

– Так звучит твое жизненное кредо? – покачала головой Тэсс. – Кто кому должен, кого можно использовать для достижения цели, кто наиболее полезен для дела. Великая семья Джейкобс похожа на шайку чертовых пиратов, где каждый сам за себя. Я слышала, что у воров нет чести, но вы, ребята, еще вспомните…

– Я не обязана выслушивать оскорбления!

Лицо Сары покраснело от ярости. Тэсс задела сестру за живое. Она знала, что Сара и ее семья, по их же словам, чтят верность превыше всего. Поскольку в других сферах жизни нравственный облик Джейкобсов не выдерживал критики, семейный кодекс был для них единственной ценностью.

– Ты не хочешь нарушать чертовы моральные принципы, а я защищаю семью, и мы еще посмотрим, кто из нас будет жить долго и счастливо! – выкрикнула Сара.

– Напомню, что ты под арестом, в наручниках и заблокирована на заднем сиденье полицейской машины, – отрезала Тэсс. – Боюсь, ты застряла здесь до тех пор, пока для разнообразия я не выскажу свое мнение.

– Да ради бога, высказывай!

Сара подняла руки, свободные от наручников, которые сковывали ее запястья еще пару минут назад. Без лишних слов она открыла заднюю дверцу машины и захлопнула ее за собой. Тэсс смотрела ей вслед, позабыв закрыть рот.

Глава 7

Гравий хрустел под ногами Сары, пока она шла к заброшенному складу на окраине Брайтона. Девушка вновь оглянулась – в третий раз за последние несколько минут, но, не обнаружив слежки, глубоко вздохнула. Отец приучил ее к осторожности. В конце концов, бдительность играла в их работе ключевую роль. Но Сара никогда прежде не страдала от паранойи и мнительности. Черт бы побрал эту Тэсс, которая до смерти ее напугала! Вспомнив о снимке с татуировкой, девушка ускорила шаг, стремясь побыстрее оказаться в безопасности. Сара провела слишком много времени, размышляя о Шоне Митчелле и о том, что он и его друзья сделали с ней. Смерть мерзавца была божьим даром. Сара была бы рада встретиться с тем, кто прикончил Митчелла, чтобы пожать ему руку.

Полуразрушенное здание, маячившее впереди, поражало своими размерами, занимая шестьсот квадратных футов площади. Если быть точным, его высота составляла три этажа, но только два из них возвышались над землей. Разбитые окна были забраны досками, которые еле держались, но Сара знала, что на самом деле ветхий склад превосходил неприступностью даже тюрьму Азкабан. Вкривь и вкось заколоченные окна защищал двухдюймовый слой стали, спрятанный от посторонних глаз, а старые ржавые двери были оснащены сигнализацией и датчиками движения. Желтая пластиковая коробка дверного звонка жалко свисала со стены, обнажая провода и скрывая систему видеонаблюдения; чтобы заполучить такую, представители компании «Ринг»[7] наверняка решились бы на убийство. Сара нажала кнопку звонка, зная, что запустила программу сканирования отпечатков пальцев и распознавания лиц. Ничего не произошло. Ничего и не должно было произойти – еще один способ отвадить незваных гостей. Место выглядело так, словно здесь годами не ступала нога человека.

Саре показалось, что прошло гораздо больше времени, чем обычно, – опять паранойя? – прежде чем раздался знакомый лязг автоматического замка и девушка смогла толчком открыть дверь.

Как всегда, пыль сразу забила горло. Шаги отдавались эхом, пока Сара спешно пересекала широкое пустое пространство, переступая через сеть ржавых труб, размещенных на полу, чтобы придать месту максимальное сходство с заброшенным складом. Ставни, сплошь изрисованные граффити, скрывали слой стали на окнах изнутри. На деревянной двери висела выцветшая и облупившаяся табличка с надписью: «Для персонала». Сара толкнула дверь, вошла в кабину служебного лифта, приложила большой палец к сканеру и стала ждать, когда лифт опустится.

Подземное пространство разительно отличалось от заброшенных складских помещений этажом выше. Сару встретили ослепительно-белые стены и яркий свет, который всегда заставлял ее несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к контрасту. Тишина осталась позади. Люди заполняли каждый уголок офиса, как будто над его планировкой поработала компания «WeWork»[8]. Сара увидела, как уличный шулер обучал своего протеже трюку с тремя игральными картами. Когда девушка шла мимо, он поднял руку, показывая карту, зажатую в ладони под пальцами. За другим столом оценщик рассматривал в микроскоп фальшивый рубин, умело орудуя пинцетом. Принтер в углу печатал квитанции для химчистки, приносившие несколько тысяч долларов в месяц, если правильно выбрать символы маркировки и пореже обращаться в одно и то же заведение. В противоположном углу лежали ярко упакованные коробки с битым стеклом – на сегодня команда запланировала еще три подставы с разбитой вазой в разных частях города. Сара сомневалась, что кто-то справится хуже, чем она.

При виде Сары сотрудники по очереди поднимали голову и приветствовали ее. На самом деле они работали на отца Сары, однако все знали, что, когда речь заходила о деле, Сара и Фрэнк составляли практически единое целое, поэтому команда относилась к ним с одинаковым уважением. Девушка не раз останавливалась, чтобы оценить особо крупную добычу или ответить на вопрос о гриме и маскировке. В организации заправлял Фрэнк, который был в курсе всех афер из арсенала команды и знал, где сбыть краденое, но ему нравилось, когда Сара держала руку на пульсе и следила за событиями, готовая встать у штурвала, если отца вдруг настигнет случайная смерть или – что хуже – тюремный срок.

– Привет, Сара.

Мужчина средних лет в кроваво-красной водолазке жестом пригласил ее подойти. Он сидел перед выцветшим документом, которому, казалось, было сотни лет, и потирал ладонью лысую голову. Он всегда так делал, когда волновался.

– Что у тебя, Марк? – спросила Сара, покосившись на бумагу.

– Древние рукописи мормонов, – пояснил мужчина. – Но чернила не впитываются. Экспертиза выявит подделку за считаные минуты.

– Я скажу Фрэнку, – пообещала девушка. – Он что-нибудь придумает. У нас был специалист по чернилам, который изготовил завещание леди Чокли. Думаю, он поможет.

– Спасибо, Сара, – усмехнулся Марк.

Фрэнк Джейкобс, глава команды, сидел на темно-синем диване в углу комнаты, которую называл своим кабинетом, хотя Сара всегда замечала, что помещение напоминает скорее берлогу холостяка. На одной из стен висел широкоэкранный телевизор, под ним стоял холодильник, набитый газировкой – Фрэнк ввел запрет на алкоголь, – закусками и остатками стряпни дяди Мака. Сегодня в кабинете отца витали ароматы лука и чеснока. Карие глаза Фрэнка заблестели при виде дочери, и на его красивом лице появилась улыбка. Редкая седина в темных волосах и бронзовый загар завсегдатая престижного загородного клуба делали отца как две капли воды похожим на привлекательного и харизматичного бизнесмена.

– Какой аппетитный запах!

Сара бросила сумку на пол и уселась напротив отца, борясь с желанием закинуть ноги на кофейный столик. День едва не обернулся для нее катастрофой. С тех пор как она перебежала Норт-стрит, чтобы спасти жизнь сестры, ее сердце билось как бешеное. Мысли о Тэсс не шли из головы. Кем, интересно, инспектор Фокс себя возомнила, посмев ее арестовать? Разумеется, это была ловушка или что-то подобное. Сара могла бы спросить у отца его мнение, но тот сразу пресекал разговоры о второй дочери. Фрэнк так обрадовался, когда пятнадцать лет назад на пороге их дома появилась Тэсс – плод его любовного увлечения до женитьбы на матери Сары. Превыше всего на свете Фрэнк ценил семейные связи, поэтому он без раздумий принял Тэсс под крыло и был глубоко подавлен, когда всего через шесть месяцев дочь отреклась от семьи и поступила на службу в полицию. Фрэнк не знал, почему Тэсс ушла, а если бы выяснил, у Сары были бы крупные неприятности. Вина за роковые события лежала на ней. Именно Сара втянула себя и сестру в историю, которая привела к смерти Даррена, хотя отец недвусмысленно велел дочери держаться подальше от троицы приятелей.

Однако неприятностей было бы вдвое больше, если бы Сара взялась помогать Тэсс. Господи, лучше даже не думать об этом, вдруг отец прочитает ее мысли… Сара знала, как Фрэнк относился к старшей дочери. Если он узнает правду, то лишит Сару наследства быстрее, чем она успеет провернуть трюк с тремя картами.

– Дядя Мак снова наготовил?

– Хм! – Отец приподнял бровь.

Оба знали, что это значит: лучший друг и наставник Фрэнка что-то задумал. Каждый в семье развлекался по-своему – дядя Мак насыщал пищей страждущих. Сара вспомнила, как старик ждал результата аферы со ставками, на которую ушло полгода. Тогда они ели как короли. Сара могла бы придумать более простые способы справиться со стрессом, но зачем? По крайней мере, так все были сыты. Словно дьявол, восставший из ада, едва кто-то упомянул его имя, из столовой вышел Алан Адамс по прозвищу Мак с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. По словам отца, дядя Мак занимался аферами всю свою жизнь и был одним из лучших воров, известных Фрэнку. Тем, кто пожимал руку дяде Маку, отец советовал пересчитать пальцы.

– Как все прошло? – Фрэнк сделал глоток кофе. Сара не сомневалась, что отец наблюдает за ней поверх кружки. – Я думал, ты позвонишь.

Сара передернула плечами, изо всех сил стараясь сохранить беспечный вид. Девушка знала, что врать отцу – глупая затея. Не потому, что ее мучило чувство вины, а потому, что ложь была профессией Фрэнка. Он зарабатывал на жизнь, вешая людям лапшу на уши. Сара никогда не встречала более искусного лжеца, чем Фрэнк Джейкобс. Он изучил все схемы обмана – в буквальном смысле, а еще проштудировал книгу Питера Колетта «Язык мыслей»[9] и гонял по ней Сару, как учитель начальной школы, который готовит учеников к стандартным тестам. Но, даже понимая, что лгать отцу глупо, Сара все равно не могла признаться в провале. Ей было невыносимо видеть разочарование на лице Фрэнка.

– Дело нехитрое, – ответила она. – Он сразу раскошелился.

Сара достала из сумки семьсот фунтов, которые по пути сняла в банке, и бросила на стол.

Фрэнк улыбнулся:

– Не понимаю, зачем ты ввязываешься в мелкие аферы, Сара, но, должен признать, у тебя хорошо получается.

Сара была так довольна похвалой, что не пожалела о лжи, хотя и не знала, как ей удалось выйти сухой из воды. Отец недоумевал, зачем дочь рискует, разыгрывая уличные спектакли, практикуя холодное чтение[10], вымогая деньги у простофиль и обчищая их карманы, потому что афера для Фрэнка была средством достижения цели – способом заработать деньги и приумножить их, вложив в крупное дело. Сара не проявляла интереса к долгосрочным финансовым многоходовкам, предполагавшим манипуляции с денежными переводами и общение со специалистами по инвестициям, хотя как раз подобные махинации приносили реальный доход. Девушке больше нравилось выступать перед публикой, перевоплощаться, создавать иллюзии и показывать фокусы до тех пор, пока грань между истиной и ложью не стиралась. Иногда ей казалось, что именно в этом и заключается настоящее веселье.

– Сара?

Уэс Картер, айтишник, просунул голову в дверь кабинета. Ему исполнилось двадцать семь, на пять лет меньше, чем Саре. Благодаря растрепанным, черным как смоль волосам, часто падавшим на ясные голубые глаза, он выглядел словно воплощение мечты девочки-подростка о компьютерном профи. По скромному мнению Сары, Уэс был самым важным членом семьи, о чем она постоянно напоминала Фрэнку, пытаясь уговорить отца увеличить долю парня в прибыли. Сара считала, что Уэс должен получать не меньше, чем Фрэнк, – вот какую ценность представлял для нее голубоглазый брюнет. Ведь если семья не предложит Уэсу достойное вознаграждение за труд, парня могут переманить. С помощью ноутбука Уэс творил чудеса, так что, если он сменит работодателя, у Фрэнка возникнут проблемы.

– Почему ты так долго?

Сара съежилась. Кто мог подумать, что именно Уэс нечаянно выдаст ее с головой! Она открыла рот в притворном возмущении.

– Намекаешь, что я не укладываюсь в график? – спросила она. – По крайней мере, я не пряталась у себя в комнате, играя в Зельду[11]. Некоторым, знаешь ли, приходится работать.

Сара поддразнивала парня беззлобно, и Уэс лишь притворялся сердитым.

– Я работаю, – проворчал он. – Просто я управляюсь достаточно быстро, чтобы выкроить немного свободного времени. Зельда, говоришь? Когда ты в последний раз во что-то играла, в тысяча девятьсот девяносто девятом году?

Сара ухмыльнулась:

– Моя жизнь – это кабаре, дружок, у меня нет времени на игры.

Девушка подошла к Уэсу и обняла его, а тот поцеловал ее в макушку. Уэс был для Сары самым близким человеком – почти как брат.

– Кстати, ребятам, которые занимаются аферой «Руско», нужно обновить веб-сайт. Якобы попугай недоступен, поэтому они взяли осьминога.

Уэс поднял брови.

– Осьминог-предсказатель? – фыркнул он. – Кто в такое поверит?

– На кону десять тысяч, так что нужно, чтобы поверили, – пожала плечами Сара. – Ах да! Еще мне понадобятся приглашения на открытие художественной галереи в Ливерпуле в будущем месяце. Сможешь подправить список гостей?

– Скинь подробности в «Slack»[12], и я все сделаю, – пообещал Уэс, в чем Сара даже не сомневалась.

Все-таки Уэс незаменим! Девушка поцеловала айтишника в щеку.

– Не уходи, Уэс, – велел Фрэнк.

Парень так много времени проводил за ноутбуком, что, если ему настойчиво не напоминали, порой забывал о еде.

– Скоро придет Гейб, Мак уже здесь. Самое время устроить семейный ужин.

Сара посмотрела на отца, хмуря брови. Их команда состояла из фальшивомонетчиков, иллюзионистов, актеров, уличных фокусников и всевозможных мошенников, но в узкий семейный круг входили только лучшие из лучших: разумеется, Сара, а еще Уэс, которого Фрэнк забрал из приемной семьи, когда тринадцатилетний парень взломал его непробиваемую систему безопасности, дядя Мак и Гейб – на редкость экстравагантный и эпатажный мужчина, заявлявший, что в буквальном смысле обязан Фрэнку жизнью, но никогда не пояснявший почему. Гейб отвечал за спецэффекты, гардероб и образы; он превращал аферы в искусство. Весь верхний этаж склада был отведен под его коллекцию костюмов, протезов и пластического грима. Саре досталась роль любимой игрушки Гейба. На Фрэнка или Мака можно было нацепить разве что модный костюм или униформу рабочего, но Сара могла перевоплотиться в кого угодно – от мальчика-подростка до клоуна на Брайтонском пирсе. Маскарад и визуальные эффекты были страстью Гейба. Его запас косметики превосходил ассортимент секции Шарлотты Тилбери[13] в универмагах «Селфриджес».

– Сара!

По своему обыкновению, Гейб вошел в кабинет звучно и красочно. Сегодня он щеголял в фиолетовом – под цвет обертки шоколада «Кэдбери» – блейзере с черными отворотами, светло-розовой рубашке и обтягивающих черных джинсах.

– Черт возьми, Гейб, мы не должны привлекать внимание, а ты вырядился, как Элтон Джон! – посетовал Фрэнк. – Ты приехал на лимузине, у которого из выхлопной трубы летят блестки?

Гейб бросил на хозяина нарочито обиженный взгляд, повернулся к Саре и размашистым жестом указал на ее грудь:

– Где твои сиськи?

Уэс фыркнул, но успел сделать вид, что закашлялся. Сара насупилась и скрестила на груди руки.

– Зачем они мне, Гейб? – огрызнулась девушка. – Говорят, то, что не лезет в ладонь, только зря пропадает.

Гейб хихикнул:

– О боже, милая, стал бы я рисковать жизнью, обсуждая твои буфера в присутствии отца? Нет, дорогуша, я спрашивал про обвисшие сиськи старухи. В твоей сумке их нет.

В памяти Сары мелькнула картинка: розовая полусфера вылетает на мостовую, где ее тут же сминают колеса автомобиля.

– Мне казалось, я сунула их обратно, – солгала она. – Может, выпали. Я переодевалась за мусорным баком.

– В будущем следует быть осмотрительнее, – проворчал Гейб. – Эти сиськи стоят почти как буфера Кэти Прайс[14]. После первой операции, по крайней мере.

– Извини, Гейб, – сказала Сара. – В следующий раз я закажу номер в «Гранде», чтобы переодеться.

Гейб сначала надулся, но потом улыбнулся. Он никогда по-настоящему не злился на Сару, и девушка знала об этом.

– Если понадоблюсь, ищите меня наверху.

Он собрался уходить, и Фрэнк нахмурился:

– Ты не останешься перекусить, Гейб?

Тот вздрогнул:

– Ты же знаешь, Фрэнк, я стараюсь держаться подальше от криминала. Он вызывает у меня фобию.

Сара улыбнулась, подавив желание спросить, какую именно. Гейб сообщал о своих фобиях как минимум дважды в день, но чаще всего речь шла о болезненном страхе перед преступным миром. Если кто-то упоминал в разговоре устройство для клонирования кредиток или магазинную кражу, Гейб сразу тянулся за нюхательной солью. Жаль, что он отказался от участия в аферах. Его яркие наряды и способность заводиться с пол-оборота могли бы послужить идеальным отвлекающим фактором.

– Эй, Сара, поможешь мне вымыть посуду? – громко спросил Мак, кивая в сторону кухни.

– Конечно.

Когда девушка последовала за Маком в пустую столовую, тот неожиданно набросился на лгунью:

– Что пошло не так?

Голубые глаза внимательно изучали ее лицо.

– Все в порядке, – прошипела Сара, бросив взгляд на открытую дверь. – Я же сказала, что получила деньги, так что успокойся.

Дядя Мак кивнул, и длинные седые волосы упали ему на лицо. Мак, Уэс и Гейб не состояли с Сарой в родстве, но это не помешало им стать семьей. Мак был близким другом и наперсником Фрэнка еще до рождения Сары. Девушка любила Мака почти как родную мать – ее ведь у Сары, по сути, никогда и не было. Если, конечно, на роль матери мог претендовать шестидесятилетний мошенник ростом шесть футов два дюйма, который божественно готовил и был дьявольски самоуверен.

– Да, милая, я слышал, – ласково согласился Мак. – И удивился, почему ты солгала.

Сара застонала. Проклятье!

– Не говори папе, – быстро сказала она. – Не важно, что случилось, но наперекосяк пошло абсолютно все.

– Тебя поймали?

– Нет, не совсем. Нам не о чем беспокоиться.

Возможно, у Мака и правда не было повода для тревоги, но у Сары дела обстояли иначе. Она не могла не думать о Тэсс и о том, какие неприятности сулит ее появление.

Мак кивнул:

– Хорошо. Я сохраню твой секрет. Но если отец узнает, на меня не рассчитывай.

– Я все же не понимаю, – призналась Сара, помогая Маку раскладывать по тарелкам спагетти болоньезе, – если ты понял, что я лгу, почему папа не догадался? Он же мастер распознавать обман, так ведь?

Мак улыбнулся:

– Правда не понимаешь? Всему виной его ахиллесова пята. То, о чем я его предупреждал. То, из-за чего он однажды попадет в беду.

– Что же это? – растерянно спросила Сара.

По ее мнению, у отца не было слабостей.

– Ты, Сара. Единственное слабое место Фрэнка – это ты.

Глава 8

Шоколадный порошок кружился в крошечном водовороте, пока Тэсс отрешенно стояла на маленькой кухне, помешивая в кружке горячее молоко. От нервного напряжения у нее разболелась голова, и даже сейчас – дома, в пустой квартире – она никак не могла привести мысли в порядок. Ей было не с кем поговорить о том, что случилось сегодня. Правду знала только Сара, которая любезно заметила, что у нее нет времени для беседы с сотрудником полиции. Тэсс выбрала свой путь, поставив моральные принципы превыше семьи. Поступила бы она иначе, зная, что ей грозит полное одиночество?

Почему именно сейчас, ради всего святого?! Почему после стольких лет этот засранец Шон Митчелл снова появился в ее жизни? Разумеется, Тэсс, как и Сара, не жалела о его смерти. Она просто хотела, чтобы расследование убийства Митчелла легло тяжким грузом на чужие плечи.

«Это не совпадение», – твердил тихий голос в глубине ее сознания. Рекламная листовка, дротик… Кто-то знает. По правде говоря, Тэсс не могла поверить, что Сара – убийца, и, возможно, отчасти считала, что даже спустя столько лет младшая сестра не сможет солгать ей в лицо. Но если не Сара, то кто? Тот, кто знал, что Тэсс недавно назначили исполняющей обязанности инспектора и что дело не достанется Уокеру, которого не окажется рядом. Неужели кто-то способен составить такой скрупулезный план? И почему сообщение донесли до нее в столь драматичной манере? Запертая изнутри дверь, выпотрошенный платяной шкаф, человек-невидимка, проходящий сквозь стены. Стук и крики действительно доносились из коридора, где находится квартира Митчелла? Или это еще одно совпадение?

Тэсс выдавила в чашку сливки и добавила горсть маршмеллоу. Горячий шоколад – лекарство, которое она сама себе прописала, – заменял ей виски. В отличие от ряда коллег, Тэсс никогда не пыталась забыть о неизбежных в жизни полицейского ужасах с помощью психотропных веществ или алкоголя. Нет, ее наказанием за убийство человека была трезвая память. Ни наркотиков, ни пьянства, только осознание каждой совершенной ошибки. Может, поэтому Шон Митчелл появился теперь, когда Тэсс наконец начала забывать о преступлении, думая, что искупила вину? Она решила не принимать снотворное, не сомневаясь, что ее ожидает очередная порция кошмаров и она снова окажется в темном, пустом ночном клубе. Тэсс взяла тряпку, вытерла со столешницы просыпавшийся шоколадный порошок и бросила тряпку в пустую корзину для грязного белья.

Что сейчас делает Сара? Рассказала ли она Фрэнку о том, что видела сестру? Вряд ли. Тэсс задумалась, говорила ли Сара правду, когда клялась, что никому не рассказывала о событиях пятнадцатилетней давности. Возможно, у Сары был парень или даже муж. Тэсс представила, как они сидят за огромным столом – Сара и ее семья. Тэсс тоже могла бы там быть. Никто ее не выгонял. Если уж на то пошло, почти полгода она была равноправным членом семьи. Незадолго до того, как стало слишком поздно, Тэсс поняла, что именно ее привлекало в Крисе. Он был прямой противоположностью всему, что имело отношение к семье Джейкобс. Крис помогал Тэсс поверить, что она не такая, как Джейкобсы, и заслужила нормальную жизнь. Но она не решилась выйти замуж за человека с чистой совестью и без темного прошлого, и все пошло наперекосяк. И теперь рядом с ней никого не было. Тэсс оказалась совершенно одна.

Вряд ли Сара завела себе пару, хотя это не исключено. Фрэнк всегда с крайней осторожностью подходил к выбору тех, кому разрешал приближаться к семье. Трудно заводить отношения, когда твой отец не спускает глаз с парня уже на первом свидании. По словам Сары, она однажды воочию в этом убедилась, заметив, что кое-кто из команды отца следит за ней и за парнем по имени Мартин на Брайтонском пирсе. Но если бы у Сары появился парень, смерть Шона Митчелла можно было бы истолковать как извращенное признание в любви.

Запищала микроволновка. Тэсс достала одинокую порцию запеченной пасты, помахала рукой, разгоняя пар, и переложила еду в тарелку: в пластиковой упаковке еда смотрелась слишком уныло. Затем прошла несколько шагов до гостиной, чтобы полностью соответствовать образу старой девы, которая ужинает перед телевизором. Ее непритязательное жилье из двух комнат для пущего шика рекламировалось как «апартаменты со свободной планировкой в Чичестере», хотя на самом деле броская фраза подразумевала скромные размеры квартиры. Стоя на пороге, Тэсс могла окинуть взглядом кухню и гостиную, а также видела двери, ведущие в спальню и ванную. Одним словом, от серийного убийцы нигде не спрячешься.

Тэсс устроилась на продавленном диване, где, по ее опасениям, инспектору Фокс предстояло когда-нибудь умереть, и включила телевизор. Она больше не могла смотреть криминальные драмы: слишком часто ей приходилось орать на экран, что настоящее расследование ведется совершенно иначе. Мыльные оперы ее тоже не интересовали. Поэтому обычно Тэсс пересматривала сериал «Друзья», задаваясь вопросом, позволяет ли в реальности кто-нибудь взрослым друзьям заходить в гости без приглашения и опустошать холодильник. Тэсс не верила, что человек, который вырос на сериале «Друзья», принимая его за образец, мог прожить свою жизнь без серьезных проблем.

Она взяла пачку писем трехдневной давности и начала их перебирать. Счета, счета, рекламная рассылка…

При виде последнего рекламного письма у Тэсс сжалось сердце. Черная листовка с аляповатым розовым логотипом. Почти таким же отвратительным, как и сам ночной клуб. Флаер лежал в самом низу стопки – это потому, что он попал к ней отдельно от остальной почты? Или его доставили лично? Клуб «Три фламинго» закрылся много лет назад, так что тот, кто прислал рекламную листовку, должен был приложить неимоверные усилия, чтобы отыскать оригинал или изготовить настолько похожую копию.

Не понимая, что это значит, Тэсс инстинктивно поднялась на ноги и выглянула в окно. За ней наблюдают? На улице было пусто. По крайней мере, инспектор Фокс никого не заметила.

Клуб «Три фламинго». Как бы Тэсс хотела никогда не слышать о нем! Фрэнк велел Саре держаться подальше от трех мужчин, которых сестры встретили в клубе в тот вечер: Каллума Роджерса, Шона Митчелла и Даррена Лейна. Однако в семнадцать лет младшая сестра считала себя неуязвимой. Она, несомненно, была ловкой мошенницей и унаследовала быстроту мышления Фрэнка, но этого оказалось недостаточно. Ночным клубом управлял самый старший из троицы – Даррен Лейн. Тэсс умоляла сестру не ходить, но Сара полагала, что ей виднее. Как типичный семнадцатилетний подросток. Однако не все подростки ходят по краю. В результате Тэсс разрушила свою жизнь, чтобы спасти жизнь Сары. Она так и не смогла забыть, что́ совершила тем вечером. Память о преступлении и необходимость хранить роковую тайну отравили ее существование, словно неизлечимая болезнь. Когда Лейн погиб, Тэсс поняла, что навсегда изменилась. Это послужило одной из причин, по которой Тэсс ясно дала понять, что больше не хочет ни видеть Сару, ни разговаривать с ней. Вплоть до сегодняшнего дня.

Тэсс разорвала листовку надвое, а потом снова и снова, пока та не превратилась в подобие конфетти. Не желая выбрасывать клочки в собственное мусорное ведро, Тэсс спустилась на три лестничных пролета и распахнула дверь многоквартирного дома.

На город уже опустились сумерки, наполнив окна электрическим светом. Соседи начали задергивать шторы, отгораживаясь от внешнего мира. Те, кто этого не делал, выставляли свою жизнь напоказ, словно разыгрывая уличный спектакль. В окне через дорогу Тэсс увидела женщину, чье имя никак не могла вспомнить. Соседка сидела на диване и кормила грудью новорожденного, чье имя Тэсс позабыла. Одной рукой женщина придерживала голову младенца, а другой лениво щелкала пультом от телевизора. В комнату вошел ее муж – его имя Тэсс тоже не могла удержать в памяти, – и молодая мать отложила пульт, чтобы взять из рук заботливого супруга стакан воды. Мужчина пересек комнату, торопясь задернуть шторы, и Тэсс отвела взгляд, пока соседи не обнаружили, что за ними наблюдают.

Она сделала несколько шагов по улице, не замечая, что дождь насквозь промочил ее носки, и наклонилась, высыпая обрывки флаера в дренажное отверстие рядом с фасадом. Ошметки плавали на поверхности воды, насмехаясь над Тэсс, пока она не развернулась и не направилась домой, чтобы выбросить остатки бесполезного ужина. Сегодня она не будет ни есть, ни спать.

Глава 9

Звонок мобильного телефона вырвал Сару из глубокого сна посреди огромной двуспальной кровати. Ей приснилась захватывающая история о давно пропавшем члене семьи, который хотел возглавить команду. Проснувшись, Сара первым делом почувствовала раздражение из-за того, что она не узнает, чем все закончилось. Однако возмущалась она недолго. Обнаружив на полке рядом с кроватью телефон и поднеся его к лицу, девушка увидела, что звонит дядя Мак. Сердце Сары бешено заколотилось. Мак никогда не набирал ее номер, чтобы просто поздороваться. Наверное, что-то случилось. Она выбралась из-под пухового одеяла и села, прислушиваясь к звукам за пределами спальни. Тишина. На часах 10:30 утра. Она едва не проспала всю первую половину дня. Папа говорил, что уйдет? Может быть, говорил, но она позабыла, куда он собирался.

– Мак, ты в порядке? – спросила Сара вместо приветствия.

Ее голос прозвучал резче, чем Сара хотела, и в нем промелькнула привычная тревога о том, что однажды с отцом случится беда и она останется одна. Хотя полное одиночество ей не грозит. Мак, Уэс и Габриель ее поддержат. Вот только Фрэнка рядом не будет.

– Да, все в порядке. Твой папа дома?

Небрежный тон Мака не обманул Сару. Она отняла трубку от уха и снова прислушалась. В доме царила полная тишина, но это ничего не значило. Сара и Фрэнк жили в одном из самых просторных домов Брайтона.

– Я его не слышу, но сейчас проверю. Разве он не на работе?

– Нет, – замялся Мак, – Фрэнк запланировал встречу на утро, но не сказал, где именно. Я думал, что он уже вернулся, вот и все.

Сара выскользнула из постели и накинула халат. Она заглянула через балкон на кухню, затем прошлепала по коридору в кабинет отца. Дверь в его спальню была закрыта, и, когда Сара постучала, ответа не последовало.

– Дома его нет, – сказала Сара, быстро делая выводы.

Вчера Тэсс расспрашивала об убийстве, Мак вел себя уклончиво и наготовил много еды. А утром отец отправился на тайную встречу и пропал.

– Стоит ли мне беспокоиться, Мак? У папы неприятности?

На самом деле Сара хотела спросить, известно ли папе, что случилось пятнадцать лет назад? Это он убил Шона Митчелла? Но Сара понимала, что если нарушит клятву хранить молчание, то в награду получит больше вопросов, чем ответов. А если ее подозрения подтвердятся, отец окажется вовсе не тем человеком, которого Сара знала.

– Нет, – откликнулся Мак, на взгляд девушки, слишком поспешно.

Мак и Фрэнк были оба осведомлены, что Сара терпеть не могла, когда ее пытались оградить от лишних проблем. Она снова и снова доказывала, что уже не ребенок, организовывая самые крупные аферы, устроенные командой за последние годы. Но все равно ей часто казалось, что существуют некие тайные дела, в ход которых ее не посвящают. Подобные мысли выводили Сару из себя.

– У него, наверное, встреча по поводу недвижимости, – предположил Мак. – Ты же знаешь, он редко беспокоит меня всякой тягомотиной.

– Если у папы неприятности, ты должен сказать мне, – заявила Сара. – Мне нужно знать, куда он пошел и с кем встречается. Я… – Она глубоко вздохнула. – Вчера я видела Тэсс.

– Ты видела Тэсс?

Как и следовало ожидать, Мак был шокирован. В семье никогда не вели разговоров о Тэсс.

– Как? Где?

– Она расследует убийство в Брайтоне. В Гроув-Хилле прикончили парня. Я столкнулась с ней, когда изображала старуху с разбитой вазой.

– И Тэсс узнала тебя? Гейб теряет хватку.

– Она меня искала. Хотела знать, есть ли у меня информация по ее делу.

– Откуда у тебя информация об убийстве? Или Тэсс думает, что ты к нему причастна?

– Нет, ничего подобного, – быстро заверила старика Сара. – Тэсс выбита из колеи. Дело оказалось ей не по зубам, и она попросила помочь. Не переживай, я сказала, что мы не сотрудничаем с полицией. Просто мне любопытно: Тэсс неожиданно объявляется после стольких лет, а на другой день папа тайком уходит на встречу без нас…

Настала очередь Мака заговорить резким голосом:

– Тебе любопытно, не стучит ли твой папа?

– Нет, конечно!

Заподозрить в отце доносчика было хуже, чем назвать его убийцей. Фрэнк не убил бы Митчелла без веской причины. Но для стукача оправданий не существовало.

– Я всего лишь подумала, что совпадение странное.

– Да, так и есть, – задумчиво согласился Мак. – А ты уверена, что Тэсс не преследовала иные цели, когда искала тебя?

Сара задалась вопросом, мог ли старик учуять, как горят ее щеки во время телефонного разговора. Может, следует ему рассказать? Мак был членом семьи. Он бы помог, он бы понял. Сара подумала о том, что произошло много лет назад. Вспомнила, как опозорилась… Нет, пока остается шанс, что семья ничего не узнает, Сара им воспользуется.

Шум этажом ниже заставил ее подпрыгнуть.

– О! – воскликнула девушка. – Кажется, он вернулся. – Сара прикрыла трубку рукой. – Папа? Папа, это ты?

Она спустилась по лестнице, прыгая через две ступеньки, но увидела за дверью только груду почты.

– Это он? – спросил Мак на другом конце провода. – Сара? Кто там?

– Никого, – разочарованно протянула Сара. – Принесли почту.

Зажав телефон между плечом и ухом, она подняла стопку писем и хотела бросить ее на стол, но вдруг увидела ярко-розовый логотип клуба «Три фламинго». Точно такую же листовку Тэсс показывала ей вчера. Второй раз за два дня. Флаер ночного клуба, закрытого много лет назад. Клуба, из-за которого Сара избегала появляться в Кемптауне – некогда одном из ее любимых районов Брайтона, пока с заведения не сняли вывеску, разместив на первом этаже модную кофейню, а на втором – офисы, никоим образом не намекавшие на сомнительное прошлое. Только недавно девушка смогла войти внутрь и обнаружить, что планировка здания полностью изменилась, словно гусеница превратилась в бабочку. Вообще говоря, Сара верила в совпадения, но появление флаера к их числу не относилось.

Листовку прислала Тэсс? Чтобы напомнить? Или предупредить? Если это не Тэсс, ведь подобный поступок не напоминал стиль сестры, значит кто-то другой знал об убийстве Даррена Лейна. Сара не верила, что Тэсс могла проболтаться. Разумеется, сестра никому ничего не рассказывала. Никто не подозревал, что Сара как-то связана с клубом «Три фламинго», где она побывала лишь один раз. В тот злополучный вечер она заявилась в клуб, чтобы преподать подлецам урок и выманить у них несколько тысяч фунтов. Первая самостоятельная афера – попытка побежать, не научившись ходить. Лейн, преступник до мозга костей, казался идеальной мишенью. Трое приятелей подсаживали работников на наркоту, выбирая вещество по своему усмотрению, а потом заставляли бедолаг вкалывать за долги, которые те не могли погасить годами или вообще никогда. Сара была полна решимости положить их делишкам конец, и у нее получилось. Но ценой стала потеря сестры. Та не справилась с чувством вины. Сара знала, что Тэсс относилась к работе в полиции как к своего рода искуплению. В этом сестры разительно отличались друг от друга – из-за смерти подонка Сара не потеряла душевного покоя. Если бы она могла повернуть время вспять и занять место Тэсс, то собственноручно убила бы Лейна, чтобы избавить сестру от мук совести.

Если бы Тэсс в тот вечер не пошла за сестрой в клуб, то Сару ожидала бы смерть или кое-что похуже. Даррен Лейн шепнул ей на ухо, как именно заставит девушку заплатить за попытку развести приятелей на деньги. Она ощущала тепло чужого дыхания на щеке, чувствовала запах пива, которое выпил Лейн. От воспоминаний к горлу подступила тошнота, но Сара должна была взять себя в руки: речь шла об отце. Если Фрэнк причастен к смерти Шона Митчелла, ей понадобится помощь Тэсс, чтобы спасти отца от тюрьмы.

– Сара? Ты еще здесь? – нарушил тишину голос Мака.

Девушка положила стопку писем на журнальный столик, подошла к окну и сквозь щели в жалюзи поглядела на улицу, не в силах избавиться от паранойи, которая преследовала ее после встречи с Тэсс. За окном простирался идеальный вид на район Брайтон-Марина и прекрасное бирюзовое море.

– Да, все хорошо, Мак. Послушай, дай мне знать, если получишь весточку от папы, ладно? Обещаю тебе то же самое. Мне нужно кое-что сделать утром, но отключать телефон я не буду. Предупреди отца, чтобы придумал правдоподобное объяснение, зачем он заставил нас нервничать. Поговорим позже.

Не дожидаясь ответа, девушка повесила трубку. Второй раз в жизни она понятия не имела, что предпринять. На самом деле Сара догадывалась, что должна сделать, но совершенно этого не хотела. Участие в расследовании убийства означало настолько тесное сотрудничество с полицией, насколько возможно без вступления в ее ряды. А Джейкобсы всегда старались держаться от полиции подальше. Но если отец узнал, что́ произошло много лет назад, и попал в беду, пытаясь все исправить, у Сары не оставалось выбора. Ей требовалась помощь, но – черт возьми! – она ни за что не признается в этом Тэсс.

Глава 10

Тэсс простукивала стены в квартире Шона Митчелла, выискивая любые признаки пустоты. Она знала, что криминалисты не обнаружили на месте убийства ни фальшивых стен, ни секретных комнат, ни потайных коридоров, но из этого следовало, что должен быть другой выход. Может, убийца Митчелла вступил в сговор со старушкой, проживающей внизу, и прорезал в полу что-то вроде люка. Черт, может, старушка с четвертого этажа сама прикончила Митчелла. Других версий у Тэсс пока не было.

– Уже жалеешь, что впряглась?

Тэсс вздрогнула при звуках речи с явным акцентом Ньюкасла. Резко обернувшись, она увидела позади женщину-криминалиста. Тэсс так увлеклась поисками путей отхода, что даже не заметила чужого присутствия. Она-то думала, что криминалисты закончили работу еще вчера, ведь ей доложили: квартира обследована.

«Пожалуйста, не говори, что я тут наследила и все испортила», – взмолилась про себя Тэсс.

Поразительное невезение! За три года работы в детективном отделе она умудрилась напортачить на первом же месте преступления, которое ей поручили расследовать.

– Впряглась во что? – спросила Тэсс, гадая, видела ли криминалист, как инспектор трогала стены.

Тэсс не сомневалась, что уже нарушила все мыслимые запреты, черт возьми! Криминалист пожала плечами и заправила прядь осветленных волос под маску.

– В расследование банального убийства.

– Банального? – уточнила Тэсс, уверенная, что ослышалась. – Я что-то упускаю? Где вы углядели банальность? Убийца буквально растворился в воздухе.

– Ага. Банально растворился. Когда ты поймешь, как он это сделал, интерес пропадет. С аферами всегда так. Поэтому не торопись.

– Не торопиться?! – возмутилась Тэсс.

«С аферами всегда так». Погодите…

– Что за…

Криминалист сняла маску, прикрывавшую рот, улыбнулась и подмигнула:

– Скучала по мне?

Тэсс замерла:

– Какого черта ты здесь делаешь?!

Господи Исусе! Если кто-то узнает, что ее сестра и мошенница побывала на месте убийства… Тэсс нахмурилась, вне себя от ярости:

– Теперь ты блондинка? Тебе никто не говорил, что выдавать себя за полицейского – преступление?

– О криминалистах точно никто не упоминал. Всегда нужно вникать в детали. – Сара оглядела место происшествия. – Значит, ты еще не разобралась с этим делом?

– Нет, и ты тоже, поэтому не притворяйся, что тебе все понятно. Зачем ты пришла, Сара?

Тэсс потерла глаза. Она сама виновата. Не следовало разыскивать Сару. Было глупо ожидать, что сестра останется в стороне.

– У тебя есть информация, которая поможет найти убийцу? – спросила Тэсс.

Она едва не упомянула рекламную листовку, найденную вчера среди писем, но сдержалась. Тэсс не доверяла сестре в прошлом и не сомневалась в том, что Сара ни капельки не изменилась. Необходимо помнить, что Саре Джейкобс и ее семье верить нельзя.

Сара выглядела озадаченной:

– Я думала, тебе нужна помощь. Поэтому ты обратилась ко мне, верно?

Тэсс вздохнула:

– Когда я спрашиваю людей, что им известно, они обычно просто сообщают мне информацию, а не являются без приглашения на место преступления. Кстати, где ты взяла костюм?

– В таких обычно офисы дезинфицируют. Вы бы хоть вышили что-то на них, чтобы усложнить нам задачу. Но ближе к делу. Ты хочешь узнать, как убили засранца, или нет?

Тэсс покачала головой, всерьез сожалея о том, что втянула в дело сестру. Но Сара и так здесь, а криминалисты уже осмотрели квартиру. Какой вред могла причинить ее сестра?

– Послушай, – сказала Тэсс, стараясь придать голосу твердость. – Тебе нельзя здесь находиться. Я искала тебя, чтобы спросить, знаешь ли ты что-нибудь о смерти Митчелла, а не для того, чтобы ты выдавала себя за криминалиста и приходила сюда порезвиться. Пойми, наконец: это не игра, а настоящая жизнь в реальном мире.

– Ты имела в виду: «Да, Сара, пожалуйста, помоги»?

– Ладно, – вздохнула Тэсс. – Можешь осмотреться. Домовладелец приступает к уборке сегодня, так что другого шанса не будет.

– Отличное решение!

Сара подняла ладонь в жесте «дай пять», который Тэсс проигнорировала, и девушка притворно надулась:

– Ладно, я поняла. К этому шагу мы пока не готовы.

– Молчала бы лучше, а не то я передумаю, – буркнула Тэсс.

– Заметано, напарник.

– Ты мне не…

– Прости, шеф. Я буду молчать и слушать. Нужно разобраться с твоим делом до семи – я заказала на вечер доставку еды в «Юбер итс».

– Хватит нести чушь о напарнике и шефе. Ты не участвуешь в расследовании. Твоя задача – быстро осмотреть квартиру. Кстати…

Она протянула руку к фотоаппарату, которым Сара щелкала, пока Тэсс этого не заметила. Сара вздохнула и отдала камеру. Все равно она вынула карту памяти пять минут назад.

– Что ты можешь мне рассказать? – спросила Сара.

Тэсс колебалась. Она знала, что Сара и ее команда умеют хранить секреты. Поэтому вкратце изложила сведения, которыми располагала полиция. При упоминании об инициалах на корзине для бумаг Сара оживилась:

– О-о-о! Убийца оставил полиции тайное послание?

Тэсс закатила глаза:

– Опять ты со своей чепухой из детективных романов. В реальной жизни убийцы не оставляют полиции сообщений на стенах. И уж точно не пишут ничего на корзинах для мусора.

– Ну, кто-то же написал. – Сара вылезла из-под стола. – Кстати, стол недавно двигали. Посмотри на вмятины от ножек на ковре. Когда стол вернули на место, то слегка промахнулись. Зачем кому-то понадобилось двигать стол?

– Люди двигают мебель по куче причин. Если, конечно, речь не о детективном романе, – вздохнула Тэсс. – Может быть, Митчелл пылесосил…

Сара приподняла брови и театрально огляделась.

– Ладно, пылесос тут явно ни при чем, – признала Тэсс. – Но ты понимаешь, о чем я. В детективных романах сыщик замечает мелкую деталь и задается вопросом, что бы это значило, но в моем мире полиция проводит анализ ДНК, ищет орудие убийства и опрашивает свидетелей. Вмятины на ковре из-за того, что кто-то на дюйм сдвинул стол…

– Ладно-ладно, я поняла. Хорошо. Тебе нужно нечто существенное, но я все же возьму стол на заметку.

– Как хочешь. Балкон осматривать будешь?

– Да. Отведи меня к месту убийства.

В свое время плитка на балконе, наверное, была белой, но сейчас в это верилось с трудом, потому что ее покрывал толстый слой грязи, которая успела высохнуть, уничтожив следы и отпечатки. Только узкая дорожка, ведущая к краю, выглядела немного почище. В дальнем от двери углу лежал на боку старый керамический горшок для цветов. Больше на балконе ничего не было. Сара перегнулась через ограждение.

– Здесь болтается кусок водосточной трубы, – заметила она, забираясь на тонкие перила. – Похоже, ее кто-то перерезал.

– Господи, Сара, слезай! – Тэсс быстро подошла к сестре, посмотрела, куда та указывала, и вцепилась в костюм криминалиста. – Мы взяли пробы ДНК и сняли отпечатки пальцев. Как обычно. И ничего не нашли.

– Кроме сломанной трубы, – возразила Сара.

Ее нога слегка подкосилась, и у Тэсс екнуло сердце.

– Трубу могли сломать давным-давно. Учитывая состояние квартиры. Слезай!

Сара указала на пол:

– Ни намека на лужу, а труба изогнута так, что вода стекала бы на балкон. Тут было бы мокро и грязь бы не высохла. Когда в Брайтоне шел сильный дождь?

Тэсс задумалась:

– Кажется, в прошлый четверг. Какая разница… Боже, пожалуйста, слезай с перил.

– Ладно, подвинь сюда цветочный горшок, – сказала Сара.

Она спрыгнула на пол и перевернула керамический горшок, который принесла Тэсс. Тот оказался достаточно высоким, чтобы, встав на его дно, дотянуться до сломанной трубы.

– Дай телефон, – попросила Сара, слегка отклоняясь назад в попытке сохранить равновесие. – Мне нужен фонарик. И фотоаппарат.

Тэсс включила на смартфоне фонарик.

– Не урони, – предупредила она, протягивая сестре телефон.

Сара навела камеру на обломок трубы, несколько раз нажала кнопку спуска затвора и вернула смартфон. Затем спрыгнула с цветочного горшка, снова забрала телефон и принялась рассматривать фотографии, увеличивая изображение и поднося экран к лицу. Внезапно она выпрямилась:

– Вы проверяли пожарную лестницу?

– Проверили, но без толку. К ней ведет коридор, по которому, как мы знаем, никто не ходил, если верить камерам. Так что с трубой?

– Ее кто-то сломал. Как будто бы специально, хотя я не понимаю зачем. Но ты ведь сама говорила, что не нужно во всем видеть зацепки. Похоже, есть только один очевидный способ войти в квартиру и выйти. Через дверь.

Тэсс постаралась скрыть нетерпение в голосе:

– Думаешь, я выслеживала тебя по всему Брайтону, не убедившись, что убийца не вышел через чертову дверь? Это исключено.

– Вовсе нет, – улыбнулась Сара. – Вообще-то, я готова поспорить на половину выручки от следующей аферы, что преступник воспользовался именно дверью.

Тэсс подняла брови:

– Ого! Мне достанется половинка старого айфона. Блеск! Покажешь, как убийца это сделал?

– Мне понадобится доступ к системе видеонаблюдения.

– Зачем? Я же говорила, что мы просмотрели…

– Да, но вы не знали, что искать.

Тэсс с трудом подавила рычание. Как могла она позабыть несносный характер Сары Джейкобс? Или способность девушки выводить старшую сестру из себя проявилась только сейчас, когда судьба расставила их по разные стороны баррикад? Тэсс знала, что не должна впутывать в расследование сестру. «Саре и ее семье нельзя доверять», – твердила про себя Тэсс, словно заевшая пластинка.

Но что, если Сара сможет разобраться в запутанном деле? Она умна. Сара была экспертом по фокусам и обману еще пятнадцать лет назад. Если она поймет, как убийце удалось скрыться, то повысит шансы Тэсс раскрыть дело и спасти свою карьеру.

Сара тем временем восприняла молчание сестры как согласие и сняла костюм криминалиста.

– Мы сможем заехать в библиотеку по пути в отделение? – спросила она.

Тэсс вскинула брови:

– Книги просрочены?

– Такова жизнь закоренелого преступника. Мне нравится ходить по острию.

На улице перед многоквартирным домом, в нескольких шагах от газона, где обнаружили тело Шона Митчелла, Сара улучила момент, пока Тэсс разговаривала по телефону, и набрала знакомый номер. Дело выглядело как идеальная головоломка. Полностью изолированная квартира с единственной дверью в коридор, где висят камеры. Ни большого зеркала, благоразумно установленного, чтобы в нем отражался противоположный конец коридора. Ни дымохода, через который можно просунуть и быстро убрать длинный клинок. Слишком высоко, чтобы спрыгнуть с балкона, и слишком низко, чтобы забраться на крышу. Змей по вентиляционной шахте никто не спускал. Имеется парень, которому человек-невидимка перерезал горло от уха до уха, а потом сбросил жертву с балкона. Подобное мог провернуть только Фрэнк. Сара пока не обнаружила ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть версию о причастности отца, хотя девушка никак не могла понять, зачем ему было заходить так далеко.

– Уэс, мне нужна помощь. Я оставлю карту памяти в библиотеке, в книге «Ведьмино логово» Диксона Карра[15]. Забери ее и спрячь в одном из наших тайников.

Уэс был, как всегда, невозмутим. Ничто не могло выбить парня из колеи. Сара ни разу не видела на его лице проявлений каких-либо чувств, кроме легкого раздражения, если брандмауэр упрямо не поддавался взлому.

– Все в порядке?

– Да, конечно.

Сара знала, что позже у парня возникнут вопросы, но он выполнит просьбу. Они с Уэсом занимались темными делишками втайне от взрослых и создали целую сеть секретных закладок, разбросанных по всему Брайтону, – на случай, если понадобится что-то передать друг другу без ведома Фрэнка и Мака. Но друзей объединял уговор – ничего не скрывать. И теперь Сара рисковала нарушить правило.

– О’кей. Спрячу у Близнецов.

– Спасибо.

Сара помахала Тэсс, которая закончила разговор и ждала на другой стороне улицы, постукивая по циферблату наручных часов. Сара пришла в квартиру Митчелла пешком, и сестры собирались вернуться в отделение полиции на машине Тэсс, заехав в библиотеку.

– Мне пора.

– Угу. – Голос Уэса звучал неуверенно. – Напомнить тебе об осторожности или типа того?

Сара улыбнулась:

– Да, если хочешь. Именно так поступил бы Мак.

– Тогда будь осторожна. Если твой отец выяснит, что́ ты затеяла, я ни при чем. Я понятия не имею, что происходит.

– Так и есть, – подтвердила Сара.

– Все же я почему-то уверен, что Фрэнк был бы против.

Глава 11

– Скажешь, что тебе нужно в библиотеке? – Тэсс вцепилась в руль и взглянула на Сару, которая рылась в сумке. – О нет-нет! Только не здесь!

Сара замерла, не успев донести сигарету до рта:

– Что не так?

– В полицейской машине нельзя курить.

– Не будь ханжой. В полицейской машине нельзя колоть героин, а курение пока не запрещено законом.

– На дворе не тысяча девятьсот девяносто девятый год. В общественных местах курить нельзя. Это относится и к служебному транспорту.

Сара застонала, поджимая ноги и усаживаясь по-турецки на переднем сиденье. Тэсс подавила желание потребовать, чтобы сестра опустила ноги на пол.

– Разве не утомительно все время быть паинькой? Тебе никогда не хотелось послать кого-нибудь к черту? Или напиться и наблевать соседу в мусорный бак? Ты хоть раз нарушала правила за последние пятнадцать лет?

Тэсс скрипнула зубами:

– Думаешь, моя жизнь заиграла бы красками, если бы я курила в служебном автомобиле? Если бы я выходила на работу, воняя, как пепельница, то искрилась бы весельем?

Сара достала из кармана зажигалку, прикурила и опустила стекло.

– Думаю, для веселья требуется нечто большее, – фыркнула она.

– Убери сигарету. Или я остановлю машину, – предупредила Тэсс.

– Господи, мам, успокойся.

– Не веди себя как ребенок.

Тэсс нахмурилась и опустила стекло со своей стороны.

– Расскажи, как тебе жилось в последнее время. – Сара сменила тему, но сигарету не потушила. – Парень есть?

– Нет.

– Девушка?

– Тоже нет. Хватит болтать. Мы не подруги.

– Как будто бы я не догадывалась. – Сара глубоко затянулась и выдохнула дым в окно. – Мне новые друзья не нужны. Я не просила меня искать.

– А я не просила, чтобы моим первым делом оказалось убийство парня, лучшего друга которого я отправила на тот свет. Из-за тебя, между прочим! – огрызнулась Тэсс. – И к чему мы пришли? По-моему, ты воспринимаешь случившееся недостаточно серьезно. Не знаю, о чем ты думаешь, но, если Шона Митчелла свяжут с тем, что мы натворили…

– С тем, что ты натворила, – поправила Сара.

Тэсс бросила на сестру возмущенный взгляд, и та сделала жест, будто застегивает на губах молнию.

– Хорошо. С тем, что я натворила… – вздохнула Тэсс. – Моя карьера будет разрушена. Как и моя жизнь. Выходит, я долгие годы добивалась справедливости для жертв, пытаясь загладить вину, – и все впустую.

Они ехали молча, пока Сара не заговорила. Теперь ее голос звучал серьезно.

– Ты правда до сих пор ощущаешь вину за то, что произошло? Когда ты отреклась от семьи, то говорила что-то про искупление. Для тебя это по-прежнему важно?

Тэсс кивнула, прикусив нижнюю губу:

– Я сказала тогда, что пойду служить в полицию, чтобы приносить пользу. И не понимаю, почему тебя не гложет чувство вины. Я отняла у человека жизнь.

– Если бы ты сохранила ему жизнь, он бы убил меня, – напомнила Сара. – И тебя тоже, скорее всего. Насколько я понимаю, это уравновешивает чаши правосудия. Ты забрала одну жизнь, зато спасла другую. Вы квиты.

Тэсс слабо улыбнулась:

– Хотела бы я иметь такие же взгляды на жизнь. Для тебя все довольно просто. Никаких правил.

– Шутишь? – удивилась Сара. – Моя жизнь состоит из сплошных правил. Не владей тем, от чего ты не можешь отказаться. Ни к кому не привязывайся, кроме членов семьи. Не храни краденое. Всегда сообщай, где находишься… И знаешь, самое главное?

Она посмотрела на Тэсс, та кивнула, и обе хором произнесли:

– Соблюдай право хранить молчание.

– По крайней мере, в этом мы с тобой согласны, – заметила Сара.

– Никаких привязанностей? Значит, у тебя все еще нет парня?

Сара заколебалась. Затем пожала плечами:

– Был один после того, как ты ушла. Звали Джефферсон. Но у нас ничего не вышло. Да и не могло. Мне бы пришлось рассказать, кто я такая. После чего он бы либо бросил меня, потому что у меня необычная работа…

– Деликатная формулировка! – фыркнула Тэсс.

Сара бросила на сестру сердитый взгляд, но огрызаться не стала.

– …либо присоединился к семье. А я была не готова так с ним поступить, понимаешь?

Тэсс подняла брови:

– Я думала, быть мошенником – лучший жребий на свете.

– Так и есть. Для меня. Но Джефферсон был слишком… слишком милым.

– Но твой отец ведь женился, – заметила Тэсс.

– Не мой отец, а наш. Мама состояла в труппе бродячего цирка, помнишь? Ее семья всю жизнь скиталась по ярмаркам. Она не была наивной городской простушкой.

Слова Сары напомнили Тэсс историю Джейкобсов. Старшая дочь провела в их обществе всего полгода, но дружная семья успела очаровать девушку. То, что мать Сары выступала в бродячем цирке, многое объясняло. У младшей сестры были совершенно иные взгляды на жизнь, Сара всегда отличалась свободомыслием. Тэсс не сомневалась, что Сара обосновалась в Брайтоне лишь потому, что боялась расстаться с отцом.

– Мама привыкла жить по своим правилам, не подчиняясь законам общества, – продолжала Сара. – Думаю, именно она была прирожденной мошенницей, а вовсе не отец. Он мало рассказывал о детстве и юности, но у меня сложилось впечатление, что он вел вполне добропорядочную жизнь, пока не встретил маму.

– В целом звучит, как будто тебя тяготит одиночество, – заметила Тэсс.

Сара пожала плечами:

– У меня есть семья. Я никогда не бываю одна.

– Это не отменяет одиночества, – покачала головой Тэсс.

– А ты? – Сара посмотрела на сестру, вскинув брови. – Твоя жизнь переполнена счастьем и дружеским общением?

– Подколола, ничего не скажешь! – фыркнула Тэсс.

– Ты хоть иногда скучаешь по нас?

Тэсс едва не выдала саркастическое замечание, но вдруг поняла, что Сара говорит серьезно. В голосе сестры звучала обида. Но вопрос Сары не предполагал простого ответа, а с тех пор, как Тэсс отыскала сестру, жизнь усложнилась до крайности.

Конечно же она скучала. Тэсс провела в обществе Джейкобсов не так много времени, но, оказавшись у семьи под крылом, сразу ощутила тепло. Ужас, который она испытала, лишив человека жизни, помог ей без трепета разорвать семейные узы, но теперь липкий страх остался позади. Было не так-то просто притворяться, что Тэсс не жаждет снова обрести семью.

К счастью, они подъехали к библиотеке, и Тэсс уклонилась от ответа.

– Мы на месте.

Сара демонстративно вздохнула. Тэсс многозначительно покосилась на сигарету в ее пальцах:

– Докуришь в книгохранилище?

– Нет, конечно. – Сара открыла дверцу и выбросила сигарету в канализационный люк. – Думаешь, для меня нет ничего святого?

Тэсс высадила Сару у Юбилейной библиотеки, назначив встречу в отделении полиции на Джон-стрит через сорок минут. Сара прикинула, что у Тэсс будет достаточно времени, чтобы припарковаться и найти место для беседы. Она подумала, как, должно быть, волнуется Тэсс, работая в полиции и оберегая свой страшный секрет. Не только убийство, но и тайну семьи.

– Ни с кем здесь не разговаривай, – предупредила Тэсс, когда Сара выскочила из-под земли как чертик из табакерки; плутовка явно караулила сестру у дверей. – Не хитри. Не пытайся ничего украсть. Не морочь людям голову. Не думай, что ты пришла на разведку. Иди за мной.

Тэсс открыла дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», жестом приглашая сестру в каморку, где едва помещались шкаф для бумаг, письменный стол и компьютер с допотопным принтером.

– Мне даже не покажут комнату, где заседает твоя команда? – Сара запомнила планировку коридора, шагая следом за Тэсс. – Я надеялась на обстоятельную экскурсию. Я же тут первый раз. За что очень тебе благодарна. – Она кивнула Тэсс, которая наградила сестру хмурым взглядом. – Это больше похоже на офис, чем на место, где бросают в камеры пьяниц, чтобы они отоспались.

– У тебя будет достаточно времени, сможешь увидеть и все остальное, если продолжишь выманивать у банкиров наличность. В долгосрочной перспективе твоя карьера грозит обернуться крахом.

«Скажи это Фрэнку». Саре пришлось прикусить губу, чтобы не ответить на язвительный комментарий сестры. Ее карьера шла в гору, принося неплохую прибыль. В неудачный месяц она зарабатывала вместе с командой более четверти миллиона, не заплатив ни одного из досадных налогов, придуманных для законопослушных граждан вроде инспектора Фокс.

– Послушай, это мое ремесло, в котором я преуспела. Девушке нужно есть, – заметила Сара.

Тэсс подняла брови:

– И для этого необходимо воровать? Ты что, Аладдин? Сомневаюсь, что тобой движет безысходность.

– До чего же приятно слышать, что ты знакома с творчеством Диснея.

– У меня тоже было детство, знаешь ли. Растил меня вовсе не Феджин[16], но это не значит, что я не была молодой.

– Мы будем рады, если ты вернешься, – тихо произнесла Сара.

– Вот записи с камер, – сказала Тэсс, проигнорировав последнюю фразу. – Я приготовлю нам кофе.

Тэсс поставила чашку рядом с Сарой и посмотрела через плечо сестры на экран:

– Тебя уже посетило божественное озарение?

Изображение застыло на кадре, когда полицейские ворвались в квартиру. Сара строчила в блокноте, старательно фиксируя время.

– Что ты делаешь? – спросила Тэсс. – Нашла что-нибудь?

– Пока не уверена. Мне нужна твоя помощь. – Сара подняла глаза. – Я почти уверена, что смогу объяснить, как он вышел через дверь незамеченным.

– Продолжай.

Сара развернулась на стуле лицом к Тэсс и указала на экран:

– Иллюзия – это прежде всего отвлекающий маневр. Когда на месте преступления возникло слепое пятно?

– Когда жертва упала на тротуар, – ответила Тэсс, чувствуя, что схватывает на лету. – Тогда все внимание было приковано к улице.

– Ошибаешься, – ответила Сара, и у Тэсс вытянулось лицо. – Наш парень – или, прости господи, девушка – обладает гибким умом. Он – или она – знает, что не важно, сколько людей стоит на улице и смотрит на жертву. Убийце перво-наперво нужно выбраться, не угодив под камеру. Нам известно, что преступник знает о камерах, потому что он подстроил сбой системы, когда входил в дом. За двадцать четыре часа до убийства он умудрился отключить электричество, но сделать это снова, находясь в квартире, он не мог. Поэтому ему понадобился более масштабный отвлекающий маневр, чтобы обезвредить камеры. Труп, падающий с балкона, не влияет на камеру. А что влияет?

– До появления наших ребят – ничего.

– Вот именно.

Сара достала книгу, которую взяла в библиотеке, спрятав в тайнике карту памяти, и протянула сестре.

– «Человек-невидимка», – прочла Тэсс, перевернув книгу. – Кажется, я видела такой фильм. Он о человеке, который может превращаться в невидимку?

– Нет. Фильм был о человеке, ставшем невидимым. А книга рассказывает об убийце, который только кажется невидимым. Джон Диксон Карр считается одним из лучших авторов, писавших детективы об убийстве в закрытой комнате. И в этой книге он – ну, или его главный герой, доктор Гидеон Фелл, – читает лекцию о тайне закрытых комнат и способах создания подобной иллюзии – целая глава посвящена этому. Он так поступает с единственной целью – блеснуть умом. И закрепить за Карром репутацию настоящего мастера, которому по силам придумать и описать невозможное преступление.

Сара взяла у сестры книгу и пролистала страницы:

– Смотри. Здесь Фелл рассказывает о фокуснике, который исчез с лошади посреди поля, и объясняет, что парень на самом деле поля не покидал, а просто снял одежду из бумажной ткани, спешился и присоединился к тем, кто вел поиски. Если никто не пересчитает рабочих сцены перед началом трюка, фокусник скроется незамеченным. Суть трюка – в маневре, отвлекающем зрителя от манипуляций фокусника.

Девушка ткнула пальцем в экран монитора:

– Классический трюк с исчезновением умеют исполнять все фокусники. Артиста окружают около десяти рабочих сцены. В нужный момент – пуф! – дымовая завеса скрывает фокусника на время, достаточное, чтобы он успел присоединиться к рабочим. Кто-то заметил, что их теперь одиннадцать? Нет, разумеется. Таков базовый принцип иллюзии исчезновения.

– Но у нашего парня не было рабочих сцены. На месте преступления были только мы.

– В этом-то и прелесть. Рабочим сцены необязательно знать друг друга в лицо. Главное, чтобы они выглядели одинаково – или носили униформу – и никто не следил, когда каждый из них появился, а когда исчез. Когда вы оцепили место преступления, убийца мог проскользнуть мимо полицейского у входной двери, надев форму. Все его видели, но никто не заметил.

– Мерзавец, – прошипела Тэсс.

– Умный мерзавец, – уточнила Сара. – Нам надо всего лишь выяснить, кто из парней не входил в дом, а потом из него вышел. И тогда ты поймаешь убийцу. Мой монолог подтверждает, что я – достойная ученица доктора Фелла, способная бросить вызов сэру Генри Мерривейлу[17] и доктору Сэму Хоторну[18]. Впечатляет?

Увы, обнаружить лишнего полицейского не удалось.

Все сотрудники, покинувшие квартиру после убийства, были засняты камерой, когда входили в дом. Тэсс вдобавок сверила имена, указанные на удостоверениях, с подтвержденным списком полицейских, вызванных на место преступления. Сестры просмотрели отснятый материал шесть раз, и с каждым разом Сара становилась все более раздражительной. Девушка так увлеклась поиском, что выяснила, как выглядит каждый сотрудник, а также выучила их имена, прозвища и номера жетонов. Когда Тэсс взглянула на время, то обнаружила, что они просидели в каморке два часа. Если инспектор Фокс немедленно не вернется к команде, Освальд заинтересуется, где она шляется, черт возьми.

– Мне очень жаль, Тэсс, но я была не права. – Казалось, слова застревали у Сары в горле, – очевидно, она не привыкла и не любила ошибаться. – Убийца не мог выскользнуть через дверь после штурма квартиры. Не знаю, как ему удалось, но он сбежал до вашего появления. Может, через балкон?

Тэсс покачала головой:

– Балкон – самое заметное место. Когда жертва упала на землю, к нему были прикованы все взгляды.

– Когда кто-то падает с неба, всегда смотришь наверх, – согласилась Сара.

Она глотнула кофе и взяла телефон, который подал звуковой сигнал. После чего сморщила нос и побледнела.

– Что случилось? – спросила Тэсс.

Сара подняла телефон и показала экран, на котором красовалось сообщение заглавными буквами: «ПОЧЕМУ ТЫ В ПОЛИЦИИ?»

– Фрэнк?

Сара кивнула и снова опустила взгляд:

– Вот черт!

Она опять сунула сестре телефон, и та прочитала: «В ЧЕРНЫЙ ГОЛУБЬ. НЕМЕДЛЕННО. ЖДУ ОБЕИХ».

Глава 12

Cпускаясь по лестнице в темный подвал паба «Черный голубь», Тэсс пригнула голову. Сара, шедшая впереди, свернула налево в тесный коридор и постучала в тяжелую дверь из красного дерева, почти незаметную в углу: три удара подряд, потом два удара, один, пауза, опять три удара. В замке заскрежетал ключ, и дверь приоткрылась. Тэсс подняла брови.

– Сэм дает ключ, если нам нужно уединиться, – пояснила Сара, указывая наверх.

О потайной комнате знали почти все жители Брайтона. Длинное узкое помещение повторяло очертания корабля. На стенах висели картины и виднелись открытые трубы, напоминая о временах, когда в подвале находился туалет.

– Сэм знает, чем вы занимаетесь? – спросила Тэсс, перешагивая порог вслед за сестрой.

– Только то, что невозможно доказать, – ответил из темноты голос Фрэнка.

Хотя Тэсс всю дорогу готовилась к встрече, при виде человека, стоявшего в комнате, ее сердце учащенно забилось. Знаменитый Фрэнк Джейкобс, непревзойденный аферист. Привлекательный мужчина импозантной наружности. Темные глаза впились в гостью, когда та шагнула вперед.

Тэсс заставила себя кивнуть:

– Фрэнк.

Все в комнате смотрели на отца с дочерью так, словно ждали, что они отступят на десять шагов назад и выхватят пистолеты. Тэсс огляделась по сторонам, отмечая детали. Парень двадцати с лишним лет, похожий на занудливого старшего брата участника юношеской поп-группы, сидел за одним из столов, уткнувшись в ноутбук. Рядом белели разложенные веером документы и стояла банка энергетика «Ред булл». Парень с беспокойством косился на Сару. В кресле напротив айтишника развалился Гейб, одетый, как Вилли Вонка, в фиолетовый бархатный костюм. Когда Тэсс на него посмотрела, Гейб едва заметно подмигнул. В углу маячил Мак Адамс. Разумеется, он постарел с тех пор, как Тэсс его видела в последний раз, но не слишком сильно. Мак очень тепло встретил Тэсс, когда та впервые разыскала отца, и, казалось, лучше, чем Фрэнк, понимал, что за новый мир открылся перед девушкой. Тэсс с теплотой вспоминала о Маке. Она всегда вспоминала о членах семьи с нежностью, когда позволяла себе о них думать. Ведь она отреклась не от близких людей, а от их образа жизни.

Фрэнк оглядел старшую дочь с ног до головы и медленно кивнул в ответ:

– Тэсс, хорошо выглядишь.

Ни слова о прошедших годах или предательстве.

Фрэнк перевел взгляд на Сару и прищурился:

– Что происходит?

– Сара помогает мне с расследованием, – ответила за сестру Тэсс. – У нее нет никаких проблем. По крайней мере, в связи с этим делом, – добавила она, поразмыслив.

По мнению Тэсс, у младшей сестры всегда были проблемы. Таковы уж издержки профессии.

– Я собиралась тебе сказать, – заявила Сара слегка раздраженным голосом.

– Когда? – нахмурился Фрэнк.

– Сегодня вечером. Кстати, как ты узнал? Твои люди следят за мной?

– Не за тобой, – ответил Фрэнк.

Тэсс не поняла, лжет он или нет. Она никогда не могла раскусить отца, что приводило ее в бешенство.

– Лжец! – отрезала Сара.

Очевидно, младшая дочь лучше знала Фрэнка. Иначе и быть не могло – ведь она не расставалась с отцом, но Тэсс все равно ощутила тяжесть в груди, получив очередное напоминание о том, что не является частью семьи.

– Вы ее обыскали? – требовательно спросил Фрэнк.

Тэсс закатила глаза.

– Папа, на ней нет микрофона.

– Сара.

Девушка вздохнула и прошептала одними губами: «Прости». Тэсс подняла руки, позволив Саре провести ладонями по своей спине, бокам и подмышкам, как ее учили.

– Если ты так боишься, что я тебя арестую, зачем ты позвал меня, Фрэнк? – поинтересовалась Тэсс.

– Чтобы ты рассказала мне, что происходит, – пояснил аферист, нацелив указательный палец на старшую дочь. – Лично ты. Она прирожденная лгунья. – Фрэнк ткнул пальцем в Сару. – Вся в отца. Но я могу определить, когда правду говоришь ты. И какой бы ни была правда, инспектор Фокс, не нужно скармливать мне дерьмо. Ты исчезла с радаров на десять с лишним лет. И как только ты снова нарисовалась, Сара пошла за тобой на место преступления, а потом околачивалась в отделении полиции.

Фрэнк произнес слова «отделение полиции» с таким отвращением, словно съел какую-то гадость.

– Может, хватит держать меня за дурака? Расскажи, что происходит. Все. С самого начала.

Тэсс колебалась. Сара, зайдя отцу за спину, глядела на сестру так, словно пыталась безмолвно внушить ей правдоподобную версию. Четверо мужчин молча наблюдали за Тэсс. Фрэнк был прав: лгунья из нее никудышная. Сара справилась бы гораздо лучше, но желанием помочь, похоже, не горела. Что в свое время говорил Фрэнк? «Хорошая ложь на девяносто процентов состоит из правды». С этого и начнем.

– Судя по всему, вам хорошо известно, – приступила к рассказу Тэсс, – что речь идет об убийстве в одном из жилых комплексов Гроув-Хилла.

Она увидела, как Сара стиснула зубы.

– Парня с перерезанным горлом сбросили с балкона.

– У Сары есть алиби, – немедленно отчеканил Фрэнк.

Тэсс не сомневалась, что фразы «без комментариев» и «нет доказательств» слетят с его языка с такой же легкостью.

– Я не сказала, в котором часу, – сухо заметила она.

Фрэнк пожал плечами:

– Утром об убийстве говорили во всех новостях.

– Отлично! – Тэсс скрестила руки на груди, свирепо глядя на Фрэнка. – Какое же у нее алиби?

– Может быть, хватит? – встряла в разговор Сара, прежде чем Фрэнк успел заговорить. – Ваша перепалка делу не поможет. Папа, я не подозреваемая, поэтому тебе не нужно придумывать для меня алиби. Тэсс попросила меня помочь, потому что полиция не может понять, как убийца выбрался из квартиры. Дверь была заколочена изнутри, а камеры в коридоре никого не засекли. Тэсс хотела получить консультацию профессионала.

«Девяносто процентов правды, – подумала Тэсс. – Мило».

Фрэнк посмотрел на старшую дочь:

– Это правда?

– На все сто.

Тэсс поймала мимолетный взгляд, которым обменялись Фрэнк с Маком, и вопросительно уставилась на Сару.

– Что? – спросила Тэсс. – В чем дело?

Но Сара выглядела такой же растерянной, как и сама Тэсс.

– Что это был за взгляд?

– Ты хорошо обыскала квартиру? – уточнил Фрэнк. – Нашла тайники? Пусть даже маленькие.

Тэсс хлопнула себя ладонью по лбу:

– Намекаешь, что я должна была обыскать квартиру?! Черт! Тебе следует поступить в академию детективов. Гарантирую небывалый прогресс уже через месяц.

Проигнорировав колкость, Сара повернулась к отцу:

– Почему ты упомянул про маленькие тайники?

Фрэнк, похоже, собирался что-то сказать, но передумал и с вызовом посмотрел на Тэсс. Та вздохнула:

– Я понимаю, Фрэнк. Ты не хочешь мне ничего рассказывать. Я осквернила себя работой в полиции, а ты не стукач, и все такое. Но если ты в курсе, кто замешан в убийстве, я буду очень признательна, если ты мне сообщишь. Не как сотруднику полиции… – Она сделала вдох и процедила окончание фразы как можно тише, – …а как члену семьи.

Фрэнк посмотрел на старшую дочь, и в эту секунду Тэсс задумалась, что бы она сделала, если бы отец попытался обнять ее. Однако он просто вздохнул:

– Мне нужно навести кое-какие справки, потолковать с людьми. Я постараюсь помочь, потому что не хочу, чтобы Сара увязла в этом деле. В следующий раз, когда вам попадется невидимый убийца, ищите себе другого иллюзиониста для консультаций. Ты свой выбор сделала. И он был не в пользу семьи.

Тэсс поглядела на Сару, ожидая поддержки, но тщетно. Фрэнк был прав: она предпочла работу в полиции, отреклась от отца и сестры. Так почему же его слова задевали Тэсс за живое? Могла ли она честно признаться, что за все эти годы ни разу не пожалела об уходе из семьи? Конечно же нет. Особенно после разрыва с Крисом, когда от нее на работе отвернулись друзья. Но было ясно, что доводы Тэсс не убедили Фрэнка.

– Спасибо, – произнесла инспектор Фокс со всей любезностью, на которую была способна. – И не переживай. Когда все закончится, я больше не переступлю порог твоего дома.

Глава 13

«Шон Митчелл». Тэсс прикрепила к белой доске фотографию жертвы. Ей хотелось убрать с глаз долой ненавистное лицо, с которого даже смерть не стерла наглую ухмылку, но это могло вызвать вопросы. Просто не нужно смотреть на фотографию.

– Сорок один год. Мелкий наркоторговец, с детства привлекался по поводу дел, связанных с наркотиками и насилием. Отсидел несколько лет за нанесение побоев. Если честно, больше всего меня удивляет, что его не убили раньше. По всей вероятности, погиб в результате разборок между конкурирующими наркодилерами.

После того как она с ощущением легкой тошноты вышла из паба «Черный голубь», у Тэсс не переставая дрожали руки. Много воды утекло с тех пор, как она в последний раз разговаривала с отцом. Теперь же, увидев всю семью в сборе, Тэсс почувствовала, как по венам заструился адреналин. В двадцать два года она узнала, что отец ее выбился в люди, преуспев в бизнесе, и отчаянно пыталась произвести на него впечатление. А потом выяснила, чем на самом деле занимались Джейкобсы…

Тэсс была молодой, но достаточно взрослой, чтобы понять: воровство и аферы – не ее призвание. Сара обрадовалась появлению старшей сестры. У Тэсс сложилось стойкое впечатление, что девушка вела одинокую жизнь, доверяя лишь горстке людей и не зная, с кем поговорить о сомнениях и тревогах.

Тэсс поклялась тогда, что убедит Сару завязать с преступным прошлым, отказаться от образа жизни, к которому приучил ее Фрэнк, и найти достойную работу. Но у нее ничего не вышло.

Сейчас Тэсс заметила, что в дальнем конце комнаты Уокер положил ноги на стол. На стол, черт возьми! Господи, как же она ненавидела Джеффа! Тэсс изо всех сил старалась его игнорировать, словно перед ней был капризный ребенок, не в меру настойчиво требующий внимания.

– Боюсь, чтобы раскрыть это дело, нам придется изрядно побегать, как в былые времена. Я собираюсь расширить круг лиц для допроса. Наша главная цель – заставить кого-нибудь заговорить. В подобных делах языки рано или поздно развязываются. Надеюсь, криминалисты обнаружат зацепки, чтобы припереть парня к стенке, как только мы узнаем имя. – Уокер улыбнулся и поднял руку, словно знаменитость мелкого пошиба.

– Да, инспектор Уокер, – вздохнула Тэсс.

– Я всего лишь хотел спросить, удалось ли вам выяснить, как преступник скрылся? Слышал, что, согласно последней версии, убийца покинул квартиру жертвы с помощью троса, сброшенного с вертолета. Или он умеет ползать по отвесным стенам, как Человек-паук?

На паре лиц промелькнули кривые ухмылки, но, похоже, команда знала, что лучше воздержаться от смеха.

– Отличные версии, инспектор Уокер, спасибо вам, как всегда, за ваш вклад. – Тэсс стиснула зубы и сосчитала до трех, не желая терять самообладание из-за Уокера. – Но мы допросили и Человека-паука, и Джеймса Бонда. У обоих есть алиби. Поэтому наши подозреваемые – это местные подонки, торгующие наркотой. Нет, – упредила она вопрос, увидев, что Уокер опять поднял руку, – мы пока не знаем, как передвигался убийца, совершив преступление, но работаем над этим. Если у вас закончились вопросы, я вернусь к делу и насущным проблемам, не возражаете?

Тэсс быстро огляделась по сторонам, не желая давать Уокеру шанс снова прервать совещание.

– В одиннадцать у меня встреча с криминалистами, а в полдень – с патологоанатомом, – продолжила она. – Если нам повезет, мы задержим подозреваемого к началу очередной серии «Жителей Ист-Энда»[19]. Инспектор Уокер, когда будете выходить, придержите дверь, чтобы вас не пришибло.

Тэсс испытала облегчение, когда Уокер ушел, воздержавшись от комментариев. Ей удалось сохранить хладнокровие, но инспектор Фокс опасалась, что с языка могут сорваться слова, о которых она пожалеет. Отвечать на сложные вопросы коллег ей совсем не хотелось. Никто в полиции, очевидно, не знал, что Тэсс Фокс – дочь Фрэнка Джейкобса, и напряжение из-за необходимости хранить семейный секрет, а также из-за связи с жертвой убийства усилилось до предела. Полиция Сассекса несколько раз пыталась доказать, что Фрэнк причастен к преступному миру, но уже в возрасте двадцати с лишним лет, когда каждый полицейский Брайтона знал его по имени, Джейкобс научился не оставлять никаких следов своего участия в любой незаконной деятельности, и найти веские доказательства следствию не удалось. И все же Тэсс не хотела, чтобы кто-то узнал о ее родстве с Фрэнком. А если выяснится, что она скрыла улики, ей грозит увольнение. Однако после встречи в «Черном голубе» мысль о том, что Фрэнк замешан в гибели Митчелла, не выходила у Тэсс из головы. А настойчивый голос, который спрашивал, что она собирается делать, установив вину отца в убийстве, не помогал обрести спокойствие.

– Сержант Морган. – Давит Шах, глава бюро судебно-медицинской идентификации в графствах Суррей и Сассекс, приветствовал Джерома крепким рукопожатием, лучась энтузиазмом, который почти граничил с одержимостью.

Всеобщая неизменная радость при виде Джерома не могла не вызывать раздражения.

– Инспектор Фокс, рад снова видеть, – кивнул Давит и пожал протянутую руку с гораздо меньшим радушием. – Боюсь, нам почти нечего вам рассказать. История напоминает настоящий фильм ужасов, но с точки зрения криминалистики место преступления чище, чем кухня Джерома, как мне представляется.

– Даже там, где поработал Чарльз Мэнсон, было чище, чем на кухне Джерома, – язвительно заметила Тэсс, заслужив слабую улыбку в ответ.

Шаха явно что-то тревожило. Обычно шутки, связанные с криминальной документалистикой, вызывали у него более бурную реакцию.

– Что, по-твоему, это значит? – спросила Тэсс.

– Вот, взгляни. Даже страницу формата А-четыре не занимает.

Давит протянул инспектору список вещественных доказательств, который, по его мнению, был на удивление скудным. Обычно на каждом месте преступления – особенно, если речь шла об убийстве, – находили кровь, отпечатки пальцев и множество прочих следов чужой ДНК. Об убийцах, тщательно и успешно заметавших следы, Тэсс читала только в книгах. До сих пор, по крайней мере.

– Но в квартире была жуткая грязь!

– Верно, – согласился Давит. – Однако отпечатки пальцев, которые мы нашли, принадлежат жертве. Редкие следы крови и волосы – тоже. И сперма… – Шах поморщился. – Похоже, ваш Митчелл был отвратительным типом, но его убийца оказался самым чистоплотным из всех, с кем я сталкивался.

– Ладно, что мы имеем?

– Криминалист обнаружил одно и то же вещество на выключателе, дверной створке и корзине для бумаг, – заявил Давит, указывая на ряд кодовых цифр и неразборчивых слов. – Но никаких следов крови ни на одной из этих поверхностей. Люминол высветил не кровь, его реакцию обусловило другое вещество. Хрен, судя по составу.

– Хрен? Митчелл съел сэндвич и не помыл руки? Отлично. У нас на одну зацепку меньше.

– Корзину не нужно сбрасывать со счетов, – вмешался Джером. – Ее испачкал вовсе не едок. Инициалы «КА», помнишь?

– Как я могла забыть? – пробормотала Тэсс. – Ладно, мы выясним у патологоанатома про остатки хрена на руках жертвы. Не исключено, что следы на корзине, двери и выключателе совсем старые. Еще что-нибудь?

– На балконе нашли отпечаток, который свидетельствует о том, что кто-то держался за перила. Находка частично совпадает с отпечатком жертвы, что логично, ведь квартира принадлежала Митчеллу. Но мы не знаем, когда этот отпечаток оставили. Странность заключается в том, что в остальном балкон оказался чист. Я ожидал обнаружить на нем множество отпечатков.

– И огромную лужу крови, – прокомментировал Джером. – Парню все-таки там горло перерезали.

– А вдруг… – медленно произнесла Тэсс, – вдруг мы ошиблись?

Она посмотрела на Джерома, и в ее голове зародилась страшная мысль. Место преступления не похоже на место убийства. На балконе отсутствует кровь…

– Мы решили, что его сбросили с пятого этажа, потому что Митчелл снимал там квартиру. А что, если жертву убили этажом выше или ниже? – Тэсс сразу осознала ужас собственных слов. – Черт возьми, Джером, что, если мы приняли за место преступления не ту квартиру?

– Что теперь? Запрашивать ордер на обыск каждой квартиры, окна которой выходят на улицу?

Джером неутомимо пинал кусочек мха, прилипший к низкой каменной ограде, на которую он уселся. Тэсс отчаянно хотела сказать напарнику, чтобы тот прекратил, но предпочла промолчать. Инспектор Фокс никак не могла сосредоточиться. Уверенность, что они ошиблись квартирой, укоренилась в ее голове, и Тэсс пыталась смириться со своим грандиозным провалом. О том, что к настоящему времени на месте преступления уже не осталось улик, даже подумать было страшно. Однако именно об этом были все ее мысли с тех пор, как они покинули лабораторию криминалистики.

«Самое чистое место преступления на моей памяти, – звучал в ушах Тэсс голос Давита. – Если бы я не знал наверняка, то вообще усомнился бы, что там кого-то убили».

А если в квартире Митчелла никого не убивали? Что, если камеры в коридоре пятого этажа не засекли убийцу, потому что он вышел из квартиры этажом выше?

– До встречи с патологоанатомом меньше часа, а потом, я полагаю, мне предстоит разговор с Освальдом. Нам не придется заново обыскивать все квартиры в доме. Судя по словам очевидца, тело ударилось о землю с такой силой, что второй и, скорее всего, третий этаж исключаются. Надеюсь, Кей сможет определить на основании травм, с какой высоты упал Митчелл. Балконы есть только в крайних квартирах. Всего их одиннадцать.

– Одиннадцать потенциальных мест преступления. Освальду понравится.

– Спасибо, приятель. Я тоже, знаешь ли, не готова танцевать от радости джигу, – хмыкнула Тэсс и с надеждой посмотрела на Джерома. – Сходишь со мной к патологоанатому?

– Ты что, боишься Кей?

– С чего вдруг? – огрызнулась Тэсс.

Джером закатил глаза, словно хотел рассмотреть линию роста волос, от которой остались одни лишь воспоминания. Полтора года назад сержант впервые побрил голову, участвуя в благотворительной акции, и с удивлением обнаружил, что без волос выглядит намного привлекательнее. Поэтому навсегда распрощался со своей шевелюрой.

– Все боятся Кей. Она проводит дни напролет в обществе мертвецов, которых любит больше, чем нас. За исключением…

Джером запнулся, но Тэсс догадалась, о чем речь. «За исключением Криса».

– Да, понимаю. – Тэсс потерла лицо руками. – Все обожали нашего святого Христофора. Я не заставляла его переводиться, он сам сделал свой выбор. Члены фан-клуба Криса Харта могут в любой момент поднять задницы и проведать кумира, если души в нем не чают.

Джером откупорил бутылку кока-колы и подождал, пока спадет пена, прежде чем сделать глоток.

– Они же встречаются, разве нет? Крис вроде был на вечеринке по случаю выхода Железного Человека на пенсию.

Железный Человек, ушедший на пенсию два месяца назад, получил свое прозвище, потому что ему вшили столько металлических пластин и прочих мелких деталей, что на предполетный досмотр в аэропорту он тратил целый час. Тэсс звали на вечеринку, но не слишком настойчиво. Как и следовало ожидать, инспектор Фокс отклонила приглашение. Она не знала, что в числе гостей будет Крис.

– Что значит «вроде»? Тебя там не было?

Джером ухмыльнулся:

– Нет, я не пошел из солидарности.

– Ты ходил на свидание.

– Она была в десять раз сексуальнее Железного Человека, это точно.

– Ты настоящий друг. Знаешь об этом? – с глубоким вздохом произнесла Тэсс.

– На самом деле я твой лучший друг.

Тэсс застонала. Хуже всего было то, что сержант Морган, похоже, был прав. У Тэсс осталось несколько приятелей по колледжу, но большинство ее взрослых друзей предпочли Криса. Только Джером полностью и безоговорочно выбрал сторону Тэсс после ее размолвки с женихом. Она общипывала кожу на кончике большого пальца. Останься она с Крисом, рассказала бы жениху правду о Митчелле? О том, что его дружки сделали с Сарой? О том, что совершила Тэсс ради сестры? Ей бы пришлось рассказать. А о родстве с Фрэнком? Необходимость лгать Крису о себе, о своей настоящей семье и профессиональной деятельности Джейкобсов была самой сложной частью их отношений. Вероятно, именно поэтому у них ничего не вышло. Разве можно соединить свою жизнь с человеком, которому боишься признаться, кто ты такая? Впервые за несколько месяцев Тэсс отчаянно захотелось поговорить с бывшим женихом.

– Зато они способны испытывать оргазм в течение тридцати минут! – поведал Джером.

– Что-что? – смутилась Тэсс, не до конца уверенная, что хочет услышать начало фразы.

– Свиньи, – пояснил сержант, словно сообщая очевидный факт. – Они не потеют. Я сказал, что убийца Митчелла не оставил следов ДНК. Даже капли пота. Как свинья.

– Точно, – кивнула Тэсс.

Интуиция ее не подвела: информация оказалась лишней.

– Так ты сходишь со мной? Может быть, Кей заинтересуется пургой, которую ты несешь.

Джером покачал головой:

– Я лучше составлю список жильцов дома в Гроув-Хилле и подготовлю протоколы допросов для разговора с Освальдом. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я стоял рядом и держал тебя за руку.

– Да пошел ты, Джером, – пробормотала Тэсс, хотя у нее на языке вертелись слова: «Да, пожалуйста».

Когда Тэсс вошла в морг, тело Шона Митчелла лежало на столе. Ассистент Кей уже проделал всю обычную подготовительную работу. При виде инспектора он поднял голову, изобразив подобие улыбки, хотя, возможно, это была гримаса – медицинская маска скрывала половину его лица.

– Надеюсь, вы расскажете больше, чем криминалисты, – сказала Тэсс. – Ничто так не пугает детектива, как слова «самое чистое место преступления на моей памяти».

Кей поежилась:

– Да уж, ты явно ожидала услышать нечто другое. Я готова, не колеблясь, признать, что Митчелл получил серьезные травмы в результате падения с высоты.

– Можете сказать, с какого этажа он упал?

– Я ждала, что ты спросишь об этом, и взяла на себя смелость изучить план дома.

Именно поэтому Кей считалась профессионалом. Она всегда могла предугадать следующий вопрос и, как правило, находила ответ.

– На мой взгляд, этаж был не ниже четвертого. Четвертый этаж я не исключаю, но, вероятнее всего, жертва упала с пятого этажа или выше. Если это поможет, уточню, что, скорее всего, перед падением Митчелл стоял прямо и смотрел вперед. Если бы его перебросили через перила, мы бы увидели характерные повреждения.

Кей указала на голову и плечи, а потом изобразила, как поднимает и переваливает через ограждение неподвижное тело.

– Картина больше напоминает свободное падение, а значительные повреждения передней части тела и лица указывают, что он приземлился плашмя лицом вниз.

– На всех фотографиях он лежит лицом вверх, но, возможно, его перевернули врачи «скорой помощи», чтобы проверить, есть ли признаки жизни. Значит, по-твоему, парень сам вышел на балкон и спрыгнул? Тогда это объясняет отсутствие крови в квартире, – кивнула Тэсс. – Убийца с ножом вывел Митчелла на балкон, заставил перелезть через перила, полоснул по горлу и столкнул.

– Полученные жертвой травмы свидетельствуют в пользу этой версии, – согласилась Кей. – Но я не уверена, что улики с места преступления ей не противоречат.

– Я знаю, знаю. Черт, Кей, это дело… – Тэсс резко замолчала.

Раньше она могла обсуждать с Кей что угодно. После вскрытия они бы отправились выпить по бокалу вина, позволив Тэсс вдоволь поныть, жалуясь на убийцу, которому удалось пройти через дверь, заколоченную изнутри, и обмануть камеры видеонаблюдения.

Кей вздохнула. Тэсс знала, что в глазах патологоанатома дело выглядит не менее странным.

– Еще травмы есть? – уточнила Тэсс, пока обстановка не накалилась.

Кей покачала головой:

– Злоупотребление наркотиками, жизнь, полная вредных привычек, несколько старых шрамов, но ничего полезного следствию. Я перечислила и сфотографировала повреждения на теле – для отчета. Похоже, горло перерезали движением слева направо. Вероятно, убийца – правша, который стоял позади. Он мог быть левшой и находиться спереди, но из такого положения гораздо труднее нанести глубокий порез, к тому же парень попытался бы себя защитить, а следов борьбы мы не обнаружили.

– Митчелл погиб из-за раны на горле?

– Невозможно сказать, какая именно травма послужила причиной смерти. Если бы он не упал с балкона, то умер бы менее чем за три минуты. Парень потерял много крови… Мне пришлось осмотреть голову прямо на месте убийства. Если бы я надела на голову пакет, он бы мгновенно наполнился кровью, настолько свежей была рана. Сердце продолжало биться, пока Митчелл лежал на земле, но, поскольку травмы он получил практически одновременно, я не могу установить, умер ли он от потери крови или из-за отказа органов в результате падения.

– Патологоанатомы в «Безмолвном свидетеле»[20] всегда наверняка знали причину смерти.

Кей криво усмехнулась:

– Потому что убийцы в сериале действовали более тактично. Начнем с того, что они убивали свою жертву всего один раз, черт возьми!

– Рутинное дело о заурядном убийстве? Я совсем позабыла, что такие бывают. Что ты нашла под ногтями?

– Ничего. Идеальная чистота. Но одну вещь мне прямо до смерти хочется тебе показать.

Тэсс вскинула брови, и Кей подняла руки, делая вид, что защищается.

– Извини. Вот.

Она подошла к стеллажу, на котором лежали запечатанные пакеты с вещественными доказательствами.

– Здесь в основном мазки, чтобы выявить наличие веществ, недоступных глазу. Но вот это было трудно не заметить.

Кей достала пакет и передала его Тэсс. Та нахмурилась:

– Это мотылек или бабочка?

– Бабочка, – подтвердила Кей. – Найдена у жертвы во рту.

Глава 14

– Извините, но у меня только двадцать фунтов одной бумажкой.

Сара старалась выглядеть виноватой, вручая банкноту продавщице бубликов. Юная девушка за прилавком улыбнулась в ответ. Ее светлые волосы, достигавшие плеч, были собраны в конский хвост и выкрашены на концах в ярко-голубой цвет. На вид лет семнадцать. Наверняка есть подруги и парень, с которыми она ходит по клубам и тратит деньги на одежду и обувь так же быстро, как зарабатывает. Сара в ее возрасте жила совершенно иначе.

– Все в порядке, я найду сдачу.

Девушка протянула покупательнице купюры в десять и пять фунтов, отсчитав два фунта восемьдесят пенсов мелочью. Сара сразу сунула десять фунтов в карман.

– Подождите! Бога ради, простите, но у меня на дне сумки нашлись еще два двадцать. Можно обменять все на десятку?

Продавщица вытащила из кассы и протянула Саре десятифунтовую банкноту, не выпуская из другой руки остаток сдачи.

– Отлично, спасибо.

Сара не стала дожидаться, пока девушка разложит деньги по отделениям кассы. Было важно, чтобы сдача с десяти фунтов находилась у продавщицы в руке.

– На самом деле я могу отдать вам десятку и забрать двадцатку, вот. Извините, что доставляю столько хлопот.

Сара смущенно хихикнула и протянула девушке десять фунтов, которые только что получила из кассы. Продавщица улыбнулась, помахивая голубым хвостиком, и вернула Саре двадцатифунтовую купюру.

– Не беспокойтесь. Удачи вам! – сказала девушка.

– Спасибо, удачу я точно не упущу. Еще раз простите за неудобство.

Сара одарила продавщицу обаятельной улыбкой, радуясь тридцатке в кармане и тому, что провернула самую быструю из возможных афер. Разумеется, подворовывая по мелочи, состояния не сколотишь, но мысль о бесплатном ланче все равно грела душу. Размять мышцы и отточить мастерство никогда не мешает.

По пути к выходу Сара заметила, что к ней приближается знакомое лицо. Господи, ее едва не застукали. Тэсс Фокс явно не собиралась раз за разом прощать младшей сестре мелкое воровство.

– Это оплачено, – заявила Сара, поднимая пакет. – Так что сегодня мне нечего предъявить. Рада встрече, детектив.

– То есть ты соскочила? Папа велел держаться от меня подальше, и на этом все?

Тэсс выглядела искренне обиженной. Сара нахмурилась: старшая сестра вконец обнаглела.

– По-моему, это ты нас избегаешь. Или я пропустила тонну электронных писем и кучу звонков, которые уравновесят молчание длиной в пятнадцать лет?

– Ты знаешь, почему я ушла, Сара. – Тэсс огляделась по сторонам. – Слушай, давай продолжим разговор в другом месте? Может, пообедаем?

Сара посмотрела на сэндвич и упаковку чипсов в пластиковом пакете, который держала в руках. Мошенник никогда не откажется от бесплатного обеда.

– Ладно, – легко согласилась она. – Выйди отсюда и сверни налево в конце улицы. На первом перекрестке поверни направо и пройди еще два перекрестка. Ищи вывеску «Поко локо». Я доберусь сама, чтобы нас не увидели вместе. Иначе моей репутации – крышка.

Тэсс нашла свободный столик и заказала напитки, когда в «Поко локо» объявилась Сара. Порывшись в сумке, младшая сестра выудила и нацепила очки в красной оправе и огромный бант.

– Я думала, ты предпочитаешь держаться в тени, – пробормотала Тэсс.

– Вводить в заблуждение – моя работа, а не твоя. Я же не учу тебя, как раскрывать убийства. О… Подожди… Или ты здесь за этим? – усмехнулась Сара.

– Очень смешно, – сказала Тэсс. – Твой папа что-нибудь выяснил?

– Не понимаю, почему ты упорствуешь. Фрэнк и твой отец тоже. Ты не сможешь вечно отрицать ваше родство.

Тэсс нахмурилась:

– У меня нет другого выхода. Если в полиции узнают, чем зарабатывает на жизнь мой отец, меня уволят.

– Это нечестно. Семью не выбирают.

– Можешь себе представить, в каком положении окажется полиция, если выяснится, что инспектор детективного отдела связан с крупнейшими аферистами города? Каждое дело, над которым я работала, придется пересмотреть.

Сестры сидели молча, и у Тэсс был такой вид, словно она мечтала навсегда запереться в темной комнате. Сара ей сочувствовала, но одновременно ненавидела Тэсс за то, что та пренебрегала интересами семьи, путаясь под ногами. Она начала осознавать, насколько успешно отгородилась от давних событий, включая потерю старшей сестры.

Сара уткнулась в меню, желая любым способом разрядить напряженную обстановку. Она не призналась, что подозревает Фрэнка в убийстве, но ее слова, тяжелые и отдающие неприятным душком, повисли в воздухе.

– Я буду багет со стейком, жареной картошкой и луковыми кольцами. Скорее всего, вместо говядины здесь подадут голубятину, но что поделаешь. Обычно меня в такую дыру силком не затащишь, – фыркнула Сара.

Тэсс огляделась. Приглушенный свет, темные углы и барная стойка, пропитанная парами алкоголя, – казалось, что если протереть ее и отжать тряпку, то можно отбить дневную выручку.

– Я думала, что людям вроде вас нравятся такие места.

– Людям вроде нас? – Сара приподняла брови. – Если ты хочешь со мной сотрудничать, поменьше задирай нос. Наши люди предпочитают винные бары, а не забегаловки на задворках. Между прочим, я говорю бегло на четырех языках. Твоим людям такое по силам? – Сара не стала дожидаться ответа. – Я выпью бокал красного вина.

Тэсс забрала на барной стойке вино, протянула Саре бокал и поставила перед собой на стол диетическую колу.

Сара кивнула в сторону ее стакана:

– Дай угадаю, почему ты не пьешь. Лечишься от алкоголизма?

– Ты прочла слишком много криминальных романов.

– Возможно. Но у стереотипов всегда есть основания.

– У тебя незаурядный ум, Сара. Ты никогда не хотела использовать его во благо?

– Пойти по твоим стопам?

– Вообще-то, да. Тебе самое место в детективном отделе.

– Предлагаешь работу? – Сара покачала головой. – В этом твоя проблема, Тэсс. Когда ты меня впервые встретила, то решила, будто знаешь, что для меня лучше. Думала, что сможешь меня изменить. Хотя толком не понимала, кто ты на самом деле, ведь так? Иначе зачем ты бросила мать, чтобы найти отца, который даже не подозревал о твоем существовании?

Тэсс резко и глубоко вдохнула:

– Сурово, но, наверное, справедливо. Ты права, я не похожа на маму и никогда не хотела повторить ее судьбу. Я хотела узнать, похожа ли на отца.

– Видимо, тебя постигло разочарование, – хмыкнула Сара.

– Трудно сказать, если честно. Моя мать была стервой, но она научила меня отличать добро от зла. Потом я встретила тебя и выяснила, что старые правила больше не действуют.

– Понимаю, – просияла Сара. – Тебе нужно попробовать. Ощущение, что тебя вот-вот могут застукать, по остроте превосходит самый горячий секс. При условии, что ты хоть раз занималась сексом.

– Смешно, – ответила Тэсс. – Я не возражаю против наличия правил и не готова пожертвовать карьерой ради того, чтобы стать мелкой мошенницей.

– Хочешь меня оскорбить? В этом мире лишь одно не подлежит сомнению: мошенник всегда превосходит умом добропорядочных граждан.

– Не зазнавайся. Я никогда не попадалась на удочку жуликов и не собираюсь.

– Потому что мошенничество у тебя в крови! – рассмеялась Сара. – Хотя если бы ты нас не встретила, то никогда бы об этом мне узнала.

– Хорошо. – Тэсс с улыбкой откинулась на спинку стула. – Как скажешь.

– Думаешь, ты такая умная? – Сара приподняла бровь, достала из сумки игральную колоду и бросила три карты на стол. – Вот. Первый трюк, которому научил меня наш папа. Научил бы и тебя, если бы ты не ушла. Держу пари на один фунт, что ты не уследишь за тузом.

Она протянула Тэсс карты, предлагая их проверить. Два джокера и туз.

– За первую попытку денег не возьму. Просто испытай свои силы.

Сара закатала рукава, наглядно демонстрируя, что ничего не прячет. Развернула три карты лицом вверх и показала Тэсс:

– Следи за тузом, поняла?

Девушка положила карты на стол рубашкой вверх и начала тасовать. Достаточно быстро, чтобы ее не заподозрили в попытке поддаться, но не слишком – чтобы Тэсс не теряла туза из вида.

– Итак?

Тэсс указала среднюю карту:

– Здесь.

Сара перевернула карту и торжествующе посмотрела на сестру. Затем увидела туза, и ее лицо вытянулось.

– Ладно, я давно не практиковалась. Дай мне еще один шанс.

Она перевернула и снова перемешала карты. Тэсс указала на крайнюю правую. Обескураженная Сара опять обнаружила, что сестра угадала, где туз.

– Подожди…

– С тебя фунт, – усмехнулась Тэсс.

– Давай сыграем еще раз. Я удваиваю ставку. Пан или пропал. Я тебя сделаю, честное слово!

– Хорошо.

Тэсс смотрела, как Сара тасует карты, туз явно лежал посередине. Она нетерпеливо вздохнула.

– В середине. Послушай, я… – сказала Тэсс и осеклась, когда Сара перевернула карты.

Туз по-прежнему лежал справа. Младшая сестра откинулась на спинку стула. На этот раз ее торжество было неподдельным.

Тэсс застонала:

– Ты знала, чем закончится дело. Просто хотела заставить меня повысить ставку.

– Конечно, – ответила Сара. – Магия не сводится к ловкости рук или умению ввести в заблуждение. В основе магии лежат истории, которые мы рассказываем. Жизнь – это всего лишь одна большая история, Тэсс. Ты сочинила историю обо мне – мелкой мошеннице, дерзкой и задиристой авантюристке, и о себе – героическом детективе с моральными принципами и блестящим умом. В мире вымысла всегда побеждают хорошие парни, этого ты и ожидала. Мой проигрыш два раза подряд подтвердил твою правоту: ты умнее меня, а я – азартная авантюристка. Задумывая аферу, мы опираемся на чужие истории о мире вокруг. Мы читаем людей как открытую книгу. Я знаю, каким будет твой следующий шаг, еще до того, как ты решишь его сделать. Это значит просчитывать на два шага вперед. Оставь себе два фунта – твое первое участие в афере того стоило.

– Ух ты! – удивилась Тэсс. – Давай я закажу нам еще по бокалу в благодарность за деньги, которые ты помогла в будущем сэкономить бедной наивной сестре?

Сара удовлетворенно кивнула:

– Звучит неплохо.

Когда Тэсс собралась встать, Сара покосилась на дверь, в которую только что вошел мужчина в выцветшей джинсовой куртке и черных джинсах.

– Черт… – прошипела она. – Сядь!

Тэсс опустилась обратно на свое место.

– Что такое? – спросила она, оглядываясь на мужчину, к которому Сара поспешно повернулась спиной. – Что здесь делает Мак?

– Я бы тоже хотела узнать, – процедила Сара сквозь стиснутые зубы. – Что он затеял?

– Стоит у бара и смотрит в телефон. Вид у него не очень довольный. Только что отослал бармена прочь. Не думаю, что он здесь надолго. Кажется, ты говорила, что ваши люди обходят стороной забегаловки на задворках?

– Да, обычно так и есть. А это значит, что он, вероятно, делает то же, что и я. Хочет скрыться от посторонних глаз.

Сара бросила быстрый взгляд через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мак сердито засовывает телефон обратно в карман.

– Уходит, – пробормотала она.

Ее облегчение быстро сменилось любопытством.

– Интересно почему?

– Может, его продинамили? – предположила Тэсс. – В любом случае он тебя не заметил. Принести нам выпить?

Но Сара уже схватила сумку.

– Пошли, – сказала она. – Происходит что-то любопытное.

Глава 15

Когда они вышли из паба, Сара вытащила из внутреннего кармана и нацепила на голову бейсболку, спрятав в сумку солнцезащитные очки и бант. Она осмотрелась, пытаясь понять, в какую сторону удалился Мак.

– Туда. – Тэсс схватила сестру за руку и указала на угол, где только что мелькнули черные джинсы.

Сара припустила во всю прыть и услышала, что Тэсс мчится следом. Когда они достигли угла, Сара вытянула руку и придержала сестру, не позволив ей выскочить за угол. Девушка осторожно высунула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мак открывает дверь в маленькую стильную кофейню, снаружи расписанную красками фирмы «Фэрроу энд Болл»[21], с нарисованными от руки логотипами на окнах и грифельной доской у входа, на которой белела остроумная надпись. Старик выбрал место в тени подальше от окна.

– Сюда, – сказала Тэсс, увлекая Сару через дорогу к полуразрушенной стене.

Сестры присели на корточки за стеной, чем заслужили удивленный взгляд прохожего. Мак маленькими глотками пил что-то из чашки, расстелив перед собой газету. Он поднял глаза, и Сара вздрогнула, – казалось, старик смотрит прямо на нее. В этот миг в кафе вошла новая посетительница. Незнакомка стояла спиной к двери. Сара видела длинные каштановые волосы, черную кожаную куртку и джинсы, но не могла определить, сколько женщине лет. Судя по манерам, прическе и одежде, женщина была моложе Мака. Возможно, одного возраста с Сарой.

Незнакомка направилась к столику, за которым сидел Мак, но тот не сделал попытки ни обнять гостью, ни даже улыбнуться. Кто она такая?

– Кто это? – прошептала Тэсс. – Знаешь ее?

– Не могу разглядеть толком, – поморщилась Сара. – Но по-моему, раньше я ее не встречала.

В ее семье не было принято следить друг за другом и контролировать близких. Каждый имел право на личную жизнь, совсем как в обычных семьях. С той разницей, что в семье Джейкобс узы родства связывали только Сару и Фрэнка. Однако, хотя в их обязанности не входило выяснять подноготную друг друга, теплые отношения подразумевали определенную осведомленность. Например, Сара знала, что Мак, как и ее отец, не поддерживал контактов с родственниками. Старик никогда не был женат. В разговоре с Фрэнком он пару раз упоминал о мимолетных увлечениях, но Сара прежде не видела Мака в обществе женщины. Тем более своей ровесницы. Новость о том, что у Мака есть возлюбленная или дочь, о которых Сара не знала, шокировала, как известие о наличии у родного деда второй семьи. Девушка чувствовала себя не в своей тарелке. Ей пришло в голову позвонить Уэсу и спросить, на месте ли Мак, но интуиция, помешавшая окликнуть старика на улице, затормозила ее порыв.

Сара всегда считала, что главное место в жизни Мака отведено семье Джейкобс. Мысль о том, что старик мог вести совершенно другую, тайную жизнь, выбивала девушку из колеи.

Официантка принесла женщине ее заказ, и Сара заметила, что губы Мака зашевелились. В арсенал навыков профессиональной мошенницы входило умение читать по губам и лицу. Мак проявлял недовольство. Он не хмурился и не кричал, но его лицо выражало непримиримую твердость, старик покачивал головой, а губы отчетливо выговаривали «ни за что» и «не могу». Мак отказывал, а незнакомка настаивала. Сара не видела ее лица, но обратила внимание на сгорбленные плечи и напряженную позу. Боже, Сара отдала бы что угодно, лишь бы услышать беседу целиком.

Уже спустя десять минут женщина оттолкнула недопитую чашку, бросила на стол купюру и, отодвинув стул, встала. Когда незнакомка обернулась, Сара затаила дыхание. За полсекунды она мельком увидела красивое лицо, в котором было что-то кошачье, идеальные брови и маленький прямой нос. Женщина переступила порог, и Саре пришлось спрятаться за стеной.

Ей очень хотелось последовать за незнакомкой, но, если бы она сорвалась с места, Мак мог ее заметить, выходя из кафе. Черт! Женщина направилась вниз по улице, удаляясь от стены, за которой притаилась Сара, и свернула направо. Мак сидел в кафе, обхватив руками голову, и выглядел совершенно растерянным. Сара знала наверняка: если спросить старика о загадочной встрече, он непременно солжет.

– Объяснишь, что это значит? – осведомилась Тэсс, когда Сара досадливо пнула стену. – Или мне лучше не знать?

– Не уверена, хочу ли знать я, – простонала Сара. – Давай съедим по блинчику.

– Мне нужно назад в отделение. – Тэсс взглянула на часы. – Хотя мы с тобой отличная команда, наше общее будущее зависит от моего участия в ходе расследования.

– Отличная команда? – Сара усмехнулась, проигнорировав окончание фразы. – Может быть, у меня получится сделать из тебя профессиональную аферистку.

– Или я уговорю тебя поступить на службу в полицию.

– Смешно! – поморщилась Сара.

Глава 16

Живая статуя стояла на набережной Брайтона, подставив лицо привычному морскому ветру. Одна рука зависла в воздухе, словно мужчина застыл во времени, подзывая такси. К нему робко направилась девочка лет четырех. Она сделала шаг, замерла и медленно подалась вперед, прислушавшись к матери, которая ее всячески подбадривала. Девочка подошла так близко, что могла прикоснуться рукой к изваянию, и бросила монеты в шляпу на тротуаре. Статуя поклонилась, опустив руку в знак благодарности.

Девочка взвизгнула, а небольшая толпа зевак рассмеялась. Сара подождала, пока прохожие разойдутся, и бочком подобралась к мужчине. Сунула сложенную двадцатифунтовую купюру в его верхний карман и прошептала имя. Мужчина не шелохнулся – ни благодарственного жеста, ни величавого взмаха рукой, только слегка повел левой бровью. Просьба его не обрадовала.

– Понимаю, – пробормотала Сара. – Я тоже не думала, что до этого дойдет. Не бери в голову. Ты знаешь, как передать информацию.

Уходя, она чувствовала, что мужчина смотрит ей в спину.

Брайтон в феврале разительно отличался от города, который привыкло видеть большинство. Пресловутое большинство, состоявшее в основном из туристов, любовалось многолюдной набережной, вдыхало летевшие из кафе ароматы пончиков, сахарной ваты и бекона, слушало доносившуюся с пирса музыку и восторженные крики детей. Когда школьные каникулы заканчивались, жизнь в городе замедлялась, и Брайтон затихал, словно приглушая звуки, краски и запахи. На улицах изредка встречались дети, но они мало походили на школьников. Как, например, девочка, бросившая монетки уличному артисту, и разношерстные группы подростков, отлынивающих от учебы. Только чайки по-прежнему парили над головой, выискивая бусинками глаз оставленный без присмотра чуррос[22] или брошенные чипсы.

Сара шла и глядела на море, чувствуя, как соленый бриз холодит лицо и руки. Ей необходимо было обсудить случившееся с кем-то, кому можно доверять. Кроме отца. Достав телефон, девушка набрала сообщение:

Свободен?

Уэс ответил почти мгновенно:

Где?

У Близнецов.

Престон-парк был когда-то обителью Близнецов, чей возраст в четыреста лет обеспечил им статус древнейших пробковых вязов Европы. Увы, из них сохранился только один. В 2017 году ураган сломал на втором вязе сук, обнажив полый ствол, и городской совет Брайтона принял непростое решение разрубить сплетенные корни Близнецов и спилить обреченное дерево. С тех пор величественный, но одинокий Близнец со скорбью взирал на изуродованные останки брата. Сара всегда считала этот уголок Престон-парка одним из самых печальных мест, но все равно очень его любила. Когда ей было лет шесть, Гейб привел девочку в парк, где они несколько часов играли в прятки. Повзрослевшая Сара догадывалась, что, вероятно, Гейб не без причины так надолго увел ребенка из дому, но старалась не искать в каждом воспоминании криминальную подоплеку.

В ожидании Уэса она прислонилась к низкой ограде вокруг Близнеца. С наступлением темноты было нетрудно перелезть через ограду и забраться в дупло, но сегодня Сара избегала лишнего внимания. Пришедший на встречу Уэс выглядел обеспокоенным.

– Все в порядке? – спросил он.

– Не совсем. Нужно кое-что обсудить. – Сара облизнула губы. – Но без лишних вопросов о том, как я с этим связана. Представь, что мы решаем головоломку из книги. И не говори папе, – добавила она.

– Хорошо, – пожимая плечами, с легкостью согласился Уэс. – Но я не лгу Фрэнку. Если он без обиняков спросит, обращалась ли ты ко мне за помощью по поводу головоломки, которая никак с тобой не связана, я отвечу, что да.

Сара улыбнулась, радуясь сговорчивости парня, несмотря на его отказ обманывать главу семьи. Она знала, что Фрэнк никогда не задаст Уэсу неудобный вопрос о предстоящем разговоре, поэтому лгать не придется. Дополнительное условие можно было не учитывать.

– Спасибо.

Девушка вытащила блокнот, куда записала все, что ей рассказала Тэсс.

– Итак, мы рассуждаем исключительно гипотетически. Предположим, кого-то убили, но на месте преступления полиция обнаружила только три полустертых пятна крови: на двери между гостиной и спальней, на выключателе и на корзине для бумаг. Точнее, на корзине нашли не пятна, а инициалы «КА». Больше никаких подозрительных отпечатков.

Сара выжидающе посмотрела на собеседника:

– О чем ты подумаешь в первую очередь?

– Почему так мало крови?

Сара кивнула и подчеркнула в блокноте строку: «ГДЕ ВСЯ КРОВЬ?»

– Я тоже об этом подумала. Люминол выявил следы крови только в трех местах.

– Как ты узнала, что это именно кровь? Состав проверяли?

Сара нахмурилась:

– Наверное, криминалисты сняли отпечатки, но ведь люминол вступает в реакцию с кровью, разве нет?

– Не обязательно. Ты еды не захватила?

– Сейчас принесу что-нибудь, – нетерпеливо ответила Сара. – Что значит «не обязательно»?

Похоже, Уэс хотел поспорить по поводу еды, но передумал.

– Люминол выявляет еще кое-что, кроме крови. Например, фекалии… И хрен.

– Что, прости? – поморщилась Сара.

Уэс с энтузиазмом кивнул:

– Да, правда странно? Пероксидаза[23] хрена вызывает окисление люминола.

Сара заставила парня повторить точную формулировку и записала ее в блокнот, поражаясь багажу удивительных знаний, которым обладали члены семьи. Она задалась вопросом, известно ли инспектору Фокс, что крови в квартире могло быть даже меньше, чем предполагала полиция.

– Хорошо, давай на секунду представим, что полиция обнаружила только три подозрительных пятна, потому что на самом деле крови в квартире не было, а люминол среагировал на другое вещество, например хрен. – Сара вопросительно подняла брови, и Уэс кивнул. – Тогда выключатель и дверь могли быть испачканы случайно. Скажем, нечистоплотный хозяин квартиры не вымыл руки после еды. Но инициалы на корзине для бумаг… Их вывели предумышленно.

– Чтобы копы копались в мусоре, – скаламбурил Уэс с глупой улыбкой на лице. – Поняла? Копы копались? – Не встретив одобрения, парень сник. – Боже, мои таланты пропадают впустую.

Сара проигнорировала шутку и продолжила говорить, размышляя вслух:

– Что означает надпись «КА»? И кто ее нанес, убийца или жертва?

Девушка вспомнила слова старшей сестры. О том, что в реальной жизни убийцы не оставляют полиции посланий на стенах. Или подсказка предназначалась не для полиции? Сара представила себе рекламную листовку клуба «Три фламинго», прикрепленную к стене дротиком, как утверждала Тэсс. В глубине подсознания фрагменты мозаики уже готовы были сложиться в единую картину… Дверь, выключатель…

– А что, если надпись была не одна? – пробормотала девушка, строча в блокноте. – Вдруг их было три… Но почему?

– Ты о чем? – Уэс вытянул шею, заглядывая в блокнот. – Какие три слова?

– В точку! – Сара щелкнула пальцами. – Уэс, ты гений!

Она схватила смартфон и принялась остервенело печатать. Молодой хакер выглядел так, словно впервые в жизни почувствовал себя идиотом.

– Не спорю, хотя сейчас я не имею ни малейшего представления…

– Я расскажу тебе, когда во всем разберусь, – пообещала Сара, порывисто чиркая в блокноте.

Чтобы выяснить, имеет ли она отношение к убийству Шона Митчелла, ей придется опять заглянуть в его квартиру.

– Инспектор Тэсс Фокс.

Сара протянула руку Филу Гонсоллу, управляющему домом, где жил Шон Митчелл, в надежде, что тот ее не пожмет. Мужчина отличался карикатурно высоким ростом и худобой. Темные сальные волосы он заправлял за уши. Сара не любила прикасаться к посторонним, тем более к тем, кто лоснился от пота, поэтому торопливо отдернула руку, прежде чем собеседник успел ответить на приветствие.

– Кажется, мы встречались в тот вечер, когда убили мистера Митчелла?

Подражая сестре, Сара собрала волосы в остроконечный конский хвост и надела строгий, но стильный брючный костюм. Она надеялась, что выглядит достаточно убедительно.

Фил прислонился к дверному косяку и пожал плечами. Он то и дело менял позу, пытаясь загородить гостье обзор, и переминался с ноги на ногу, словно хотел задать стрекача. «Наверное, детективы постоянно сталкиваются с тем, что людей в их присутствии начинает терзать чувство вины», – подумала Сара.

– Ваше имя я вроде слышал. Хотя вечер знакомства выдался тот еще. Чем могу помочь, детектив?

Снять колоду, перетасовать, снова снять.

– Мне нужно заглянуть в квартиру мистера Митчелла. Не могли бы вы посодействовать?

– Полицейский, с которым я разговаривал, сказал, что вы закончили, – вызывающе заявил Фил. – И что я могу приступать к уборке. Вчера днем я вызвал уборщиков. Бардак в квартире омерзительный, а местный совет хочет как можно скорее сдать ее в аренду…

– Все в порядке, – заверила Сара. – Мы действительно разрешили начать уборку. Вещи мистера Митчелла еще в квартире?

Девушка затаила дыхание, ожидая ответа. Если письменный стол вынесли, значит она зря старалась. Даже если она права насчет надписей на корзине для бумаг, выключателе и двери. Целая куча «если».

– Нет, вещи никто не забрал. Не подскажете, куда их девать? Потому что мне нужно очистить квартиру от хлама, знаете ли.

– Если вы одолжите мне ключ на пару минут, я поговорю с ближайшими родственниками покойного и постараюсь уладить этот вопрос.

Сара одарила управляющего обаятельной улыбкой, которая, по свидетельству надежных источников, была неотразима. Фил Гонсолл даже не потребовал предъявить удостоверение. С парнем явно не будет проблем. Беспокоиться стоит из-за любопытных соседей.

Едва управляющий захлопнул дверь, Сара открыла сумку, надела бесформенный свитер поверх кремовой блузки и спрятала длинные темные волосы под светлый парик, нацепив бейсболку.

Она не могла изменить свой рост, но парик и мешковатая одежда должны были ввести в заблуждение любого, кто следил за камерами видеонаблюдения. Хотелось надеяться, что маскарад одурачит инспектора Фокс, если та вдруг решит снова проверить записи. Тэсс не одобряла действий Сары, когда плутовка проникала на место преступления под личиной полицейского. Девушка представила себе ликование инспектора Фокс по случаю ареста младшей сестры второй раз за две недели. Лишь бы то, что спрятано в квартире, действительно стоило хлопот.

– Вас разыскивает полиция, – раздался голос из дверного проема напротив.

От неожиданности Сара едва не выронила связку ключей.

– Меня? – переспросила она, повернувшись вполоборота, чтобы пожилая дама не разглядела ее лицо. – Не думаю.

– Ох, прости, дорогая.

Соседка Митчелла вышла в коридор и встала перед Сарой. Бежать некуда. Нужно как-то выкручиваться.

– Я думала, пришла его сестра. Вы немного похожи, только у нее волосы темные и длиннее, чем у тебя. И нос вроде другой. У меня зрение уже не такое, как раньше.

– Не беспокойтесь. Меня попросили забрать кое-что из вещей. Так полиция разыскивает его сестру?

– Да, ты ее знаешь? Может, попросишь ее позвонить той милой девушке-детективу? Кажется, ее зовут Фрейя.

– Хорошо. Хотя мы не виделись целую вечность. Кажется, она уехала в путешествие. Как полиция вообще о ней узнала? Толковые ребята, верно?

Пожилая дама просияла:

– Так это ж я им рассказала. Дело в том, что я видела ее не так давно. Со связкой ключей, как у тебя. Я вышла сказать, что к двери подходит ключ с синей головкой. Подумала было, что Митчелл завел девушку, но она рассмеялась, когда я спросила, и сказала, что приходится Шону сестрой. В общем, я сообщила о ней детективу, и меня попросили направить ее в полицию. Бедняжка, наверное, даже не знает, что случилось с братом. Я увидела тебя и подумала, что это она. Извини, что побеспокоила.

– Подождите. – Сара остановила даму, когда та повернулась, чтобы уйти. – Если вы ее снова увидите, сообщите ей мой новый номер телефона, хорошо? Мы так давно не встречались. Меня зовут Сара, вот номер.

– Сара? – смущенно переспросила дама. – Тебя зовут Сара?

– Да, – медленно произнесла Сара. – А что в этом странного?

– Ничего, если вдуматься. Очень распространенное имя, не обижайся, дорогая. Просто забавно, что вас зовут одинаково, но ты, конечно, и без меня об этом знаешь.

– Да, забавно, – улыбнулась Сара. – Меня зовут так же, как?..

– Как сестру Шона.

Ну разумеется… Неизвестная женщина, конечно же, назвалась Сарой. Кто она? Незнакомка что-то спрятала, чтобы Сара нашла? Корзина для бумаг. Дверь. Выключатель. Инициалы «КА».

Когда дверь открылась, в нос сразу ударил запах чистящих средств. Сара быстро прошла по покрытому слоем грязи ковру, от которого домовладелец, очевидно, решил избавиться, к письменному столу. Опустилась на колени и провела пальцами по краям и низу столешницы, пытаясь нащупать неровность. Ей не потребовалось много времени, чтобы найти фальшивую панель в среднем ящике. Просунув ноготь в щель, Сара принялась расшатывать дощечку, пока та со скрипом не поддалась и оттуда не вывалилось что-то маленькое и круглое. Девушка подняла и с ужасом осмотрела находку. Кто-то определенно хотел обвинить Сару в убийстве. Потому что кольцо в пятнах засохшей крови принадлежало именно ей.

Глава 17

Сара расхаживала взад-вперед по гостиной своего дома с телефоном в одной руке и окровавленным кольцом в другой. Она поняла, что в квартире Митчелла поддалась панике и поступила опрометчиво, но пытаться вернуть кольцо было поздно. И в любом случае Сара не хотела, чтобы кольцо обнаружил кто-то другой, поэтому ей пришлось прикарманить находку.

Девушка выбирала между двумя номерами в списке контактов. В конце концов она глубоко вздохнула и набрала номер отца. Иного выхода не было. Сара украла с места преступления прямую улику, указывающую на ее связь с убийством. Она решила довериться Фрэнку, рассказать ему правду и принять помощь, в которой отец никогда не отказывал.

Возможно, если бы девушку воспитала мать, если бы ужасная болезнь не разлучила семью с Лили Джейкобс так рано, что Сара почти не помнила родное лицо, она бы сейчас звонила маме. Или если бы Тэсс не ушла после тех страшных событий. Вероятно, тогда Сара искала бы помощи у старшей сестры, а не у Фрэнка. Черт возьми, сестры могли и не влипнуть в историю, будь мама жива. Или если бы Тэсс не отреклась от семьи. Но прошлого не изменишь. Теперь Саре предстояло выяснить, как кольцо, лежавшее дома в ее шкатулке с драгоценностями, оказалось на месте убийства. Доступ к шкатулке имелся у крайне узкого круга лиц – у тех, кого Сара называла семьей. Поэтому единственным человеком, которому она могла полностью доверять, был отец. Девушка знала, что Фрэнк никогда ее не предаст.

– Сара? – Голос Фрэнка звучал обеспокоенно. – Все в порядке?

– Папа, ты где? – Сара присела на угловой диван, обитый светло-серой замшей. – Я дома. Мне нужно с тобой поговорить. По поводу убийства, о котором Тэсс рассказывала на днях…

– Дорогая, ты не забыла, что я на работе?

Неудивительно, что отец встревожился. Сара звонила ему во время работы только при угрозе разоблачения. Как бы то ни было, ответ Фрэнка озадачил девушку. На этой неделе они ничего не планировали. По поводу аферы с рестораном «Юпитер» семья разошлась во мнениях, потому что Сара выдвинула серьезные возражения. Отец же не мог приступить к делу без Сары? Когда Мак впервые упомянул название ресторана, девушка подумала, что речь идет о крупной сети или корпорации с богатым хозяином, который, скорее всего, даже не заметит убытков. Потом она сходила в «Юпитер» на ланч. Владелец Реми оказался веселым и добрым. Он перекинулся парой слов с посетительницей, рассказал, как долго управляет заведением и как его семья трудится не покладая рук, чтобы добиться успеха. Сара вернулась домой, навела справки в Регистрационной палате и выяснила, что усилия Реми не окупились. Ресторан переживал тяжелые времена.

– Подожди… Ты в «Юпитере»?

Тишина.

– Мы не согласовали аферу с «Юпитером», папа! – возмутилась Сара. – Ресторан на грани банкротства, владелец не может позволить себе лишний убыток. «Юпитер» принадлежит не крупной корпорации, а семье.

В трубке послышался вздох.

– Я знаю, Сара. Мак проделал большую работу и заверил меня, что все в порядке. У владельца нет проблем с наличными. Хозяин жаден до денег и отстегнет нужную сумму наличными.

– Он в тяжелом финансовом положении. Убыток разрушит его бизнес.

На другом конце провода повисло молчание.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать… – Сара сделала паузу. – Не думаю, что нам стоит браться за это дело. Мы можем получить те же деньги или даже больше, если просто выберем другое заведение. Если у парня проблемы, откуда уверенность, что он заплатит наличными?

– Хозяин заплатит, потому что он жадный, Сара. Как и все остальные, с кем мы имеем дело. Что на тебя вдруг нашло?

По правде говоря, Сара и сама не знала. Она не понимала, почему беспокоилась о владельце ресторана, который мог обанкротиться и потерять все. Она смирилась с тем, что семья Джейкобс добывала деньги нечестным путем. Их счастье часто означало чужое несчастье. Почему же она вдруг решила, что это неправильно? Из-за встречи с Реми? Потому что он проявил доброту? Или из-за Тэсс?

– Ничего на меня не нашло, папа, – твердо ответила Сара.

Она встала с дивана и снова принялась расхаживать по комнате, то и дело возвращаясь к огромному – от пола до потолка – окну, откуда любила смотреть на море. Жить в роскоши и обсуждать, как обобрать человека, готового рискнуть всем ради спасения семьи от банкротства, было за гранью добра и зла.

– Он не жадный, папа. Он в отчаянии. В этом вся разница. Думаю, можно приложить чуть больше усилий и найти другой способ заработать тысячу фунтов. Или даже больше. Еще пара подобных афер, и полиция забьет тревогу. Зачем мы тратим наши ограниченные возможности на мелкую рыбешку? Потому что тебя убедил Мак?

Сара понимала, что подвергать сомнению лидерство отца было ударом ниже пояса. Мак оставался лучшим другом и наставником Фрэнка с тех пор, как тот еще в детстве порвал отношения со своим отцом – по причинам, которые никогда не раскрывал. Мак научил Фрэнка всему, что знал сам. Когда ученик превзошел наставника, став одним из самых известных аферистов Южной Англии, Мак не пытался указать выскочке его место. Старик ни разу не подвергал испытанию дружбу с Фрэнком, и все же предположение о том, что Мак может дергать за ниточки, задело отца Сары за живое.

– Ты на что намекаешь?! – рявкнул Фрэнк. – Думаешь, всем заправляет Мак? Ты знаешь, что решения принимаю я.

– Из моего угла складывается совсем другая картина. Близкая к объективной. Мак стар. Он довольствуется тем, что проворачивает мелкие аферы, нанося удары по скромным семейным предприятиям и зарабатывая по штуке в день. Я помню времена, когда ты не вставал с постели за куш меньше десяти тысяч. Я считала Фрэнка Джейкобса самым умным мошенником после Абигнейла[24].

На другом конце провода повисло молчание, затем раздался голос отца, обиженный и непреклонный:

– Я не знаю, в какие игры ты играешь, Сара, но мы не пойдем на попятный. Возможно, тебе следует подумать над тем, что ты видишь из своего угла и какова объективная картина.

Фрэнк бросил трубку. Сара сквозь слезы смотрела в окно.

Глава 18

Сара простояла, уставившись на двери Тэсс, целых десять минут. Она трижды разворачивалась и уходила – на четвертой, седьмой и девятой минутах, прежде чем нажать кнопку звонка. И чуть было не сбежала. Из белого пластикового пакета, который впивался в пальцы, исходил запах китайской еды навынос.

Дверь открылась почти сразу, и Сара предположила, что вся квартира занимает столько же места, как и спальня. А еще она была практически пустой. Как будто Тэсс собиралась съезжать. Или прониклась идеями Мари Кондо[25] и выбросила все, что не приносило радости.

Тэсс одарила сестру таким недоверчивым взглядом, что той показалось, будто хозяйка квартира очнулась от сомнамбулического сна.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Тэсс, опуская взгляд на пакет.

– Не знаю, – покачала головой Сара. – Правда не знаю. Притворись, что не видела меня.

Она развернулась, чтобы исчезнуть. К счастью, в этом у Сары имелся богатый опыт.

– Подожди, – остановил ее голос Тэсс. – Ты принесла еды?

– Китайская кухня, – ответила Сара, медленно поворачиваясь лицом к сестре. – Лапша с говядиной, фирменный жареный рис, утка в хрустящей корочке.

– А креветочные чипсы?

– Куда же без них?

Тэсс оглядела лестничную площадку, словно подозревала, что за квартирой следят.

– Быстрей заходи, – буркнула она. – Столовые приборы там, – подсказала хозяйка, отправляя Сару на кухню и доставая тарелки. – Так зачем ты пришла?

Сара снова хотела заявить, что не знает, но это было неправдой. Отвернувшись и пряча лицо, она переложила лапшу в тарелку.

– Я поссорилась с папой, – пробормотала гостья.

– Понятно, – протянула Тэсс. – Но ты не ответила на вопрос.

– Знаю.

Тэсс жестом указала на диван, и они перенесли тарелки на журнальный столик, превратив его в китайский буфет.

– Маловата квартирка, – заметила Сара. – Я думала, детективам хорошо платят.

– Я откладываю деньги на депозит. В одиночку нелегко выплачивать ипотеку, знаешь ли. Погоди. – Тэсс наклонилась и взяла чипсы. – У тебя же есть собственное жилье?

– Не-а, – покачала головой Сара. – Я живу с папой. А где сейчас твоя мама?

– По-прежнему в Шеффилде. Из-за чего ты поссорилась с па… с Фрэнком?

Сара кусала губы, не зная, что ответить. Она не хотела говорить, что приехала с намерением убедить Тэсс помешать отцу провернуть аферу с «Юпитером». Идея отчаянная, но Сара не знала, что еще можно сделать. Однако при виде Тэсс она передумала. Сара стремилась остановить Фрэнка, но поняла, что сестру лучше не впутывать в семейные дела. Она должна сама найти способ помочь Реми и разобраться с последствиями своего поступка – как взрослая женщина, а не ждать, что старшая сестра снова придет на помощь.

Тем не менее, увидев, что Тэсс вернулась домой, Сара не ушла. Она сходила за едой и решила признаться сестре, что разгадала тайну букв на корзине для бумаг. До ссоры с отцом Сара собиралась рассказать ему про свое кольцо, которое нашла на месте преступления. Она все еще чувствовала необходимость поделиться с кем-нибудь жуткой новостью. Но поверит ли Тэсс аферистке? Или инспектор Фокс будет обязана ее арестовать?

– У нас возникли разногласия по поводу работы, – пояснила Сара. – По очевидным причинам я не могу разглашать детали.

В воздухе повисло ощущение недосказанности. Упоминание о работе развело сестер по разные стороны баррикад. Несколько минут женщины сидели молча, размышляя о том, как ужасно, что они оказались вместе на одном диване.

– Моя мама больна, – наконец проговорила Тэсс.

Сара шмыгнула носом. Уточнять, насколько серьезно занемогла мать сестры, не требовалось. Сара и так все поняла по лицу Тэсс.

– Боже, мне очень жаль. Ты собираешься в Шеффилд?

– Возможно, – откликнулась Тэсс. – Скорее всего, нет. – Она сделала паузу. – Нет, не собираюсь.

– Но почему?..

– Мама не хочет, чтобы я приезжала, – торопливо пробормотала Тэсс; если бы она не поспешила с ответом, то могла бы вообще промолчать. – Мы с ней в нелучших отношениях.

– Ясно.

Саре не терпелось задать еще много вопросов, но она предпочла не давить на сестру. По ее опыту, люди шли на откровенный разговор, если сами хотели высказаться. Может, поэтому Тэсс и разыскала младшую сестру. Хотя вряд ли в этом причина. Инспектор Фокс наверняка не пойдет прямиком с работы на милый воскресный обед в обществе Сары и семьи аферистов. Или пойдет?

– Ты помнишь свою маму? – прозвучал голос Тэсс, прерывая ее размышления.

Сара на секунду закрыла глаза, увидела мигающие огни и услышала карнавальную музыку, как это часто бывало, когда она вспоминала детство.

– Не уверена. Наверное, да. Иногда в памяти всплывают разрозненные картинки, которые, я надеюсь, реальны: мама качает меня на качелях в парке или бегает по лесу, играя в прятки. Однако она всегда босиком и одета в наряд, как на моей любимой фотографии, поэтому я не знаю, правда это или вымысел.

– Думаю, твои воспоминания настоящие, – с нежностью произнесла Тэсс.

Сара покачала головой:

– Я не уверена.

Она подалась вперед и ткнула Тэсс вилкой:

– Знаешь, у меня в голове засела память о ярмарке. Я просыпаюсь, ощущая запах жареного теста, а перед глазами мелькают разноцветные огоньки. Слышу громкую музыку, под которую кружится карусель, и восторженные крики детей. Вижу ярко-желтых резиновых уточек, розовые автоматы с сахарной ватой и лица клоунов, разинувших рот. Все это находится здесь. – Сара постучала себя по виску вилкой. – Но я ни разу в жизни не бывала на ярмарке. Отец запрещал. Наверное, его слишком тяготили воспоминания. Для которых у меня никогда не было оснований. Разве это не попытка выдать желаемое за действительное?

– Что такое Брайтон, если не ярмарка? – с улыбкой спросила Тэсс.

– Ты права, – вздохнула Сара. – Но все равно это не то же самое. Ощущение грязи на коленях и аромат скошенной травы. Это ярмарка, Джим, но не та, что мы знаем[26].

Тэсс грустно улыбнулась:

– Тебе было три года? Когда она умерла.

– Да, – кивнула Сара.

– Мне очень жаль.

Сара взяла банку диетической колы и пожала плечами:

– Спасибо. Расскажешь, почему ты не общаешься с мамой?

Тэсс посмотрела на сестру почти с восхищением. Теперь, когда Сара поделилась воспоминаниями о собственной матери, она не могла отказать. Инспектора Фокс обвели вокруг пальца.

– То есть почему она не общается со мной?

– Верно. Что ты натворила?

– Ничего, – вздохнула Тэсс. – Мы никогда не были особенно близки. Ей не понравилось, что я захотела разыскать отца, и мы поссорились. Она так и не простила мне переезд в Брайтон. Мама думает, что я променяла ее на Фрэнка.

– Это правда?

– Нет, – усмехнулась Тэсс, стараясь не смотреть на Сару.

Та приподняла брови, и сестра призналась:

– Наверное, я никогда не понимала, что рядом с Брайтоном меня держали вы, ребята. Иначе трудно найти правдоподобное объяснение, почему я не уехала к чертям собачьим, когда ушла из семьи.

– И мама до сих пор на тебя злится?

– Каждый раз, когда мы с ней разговариваем, она ведет себя так, будто я ее бросила ради отца. Так что, по сути, у меня больше нет ни отца, ни матери. Но, как я уже говорила, с матерью у меня все равно было мало общего. Мне всегда казалось, что мое место не рядом с ней.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Мое место в полиции, – сказала Тэсс таким твердым голосом, что Сара не поняла, кого сестра пытается убедить – собеседницу или саму себя. – Больше мне ничего не нужно.

– И говорит…

– «Я переспал с вашей женой, виски, пожалуйста!»

Сара сникла, а Тэсс расхохоталась:

– Думала, детективы не знают шуток?

– Ты могла притвориться, что первый раз ее слышишь, – проворчала Сара, но тоже улыбнулась.

Беседа потекла легче после признания Тэсс об отношениях с матерью. Сестры заговорили об иллюзиях и магии. Сара оживилась, болтая о великих фокусниках – Джеймсе Рэнди, Рокко Силано, Вэле Валентино, которые раскрыли зрителям свои трюки. Ее страсть была заразительной, и вскоре Тэсс смеялась над старыми историями о том, как Сара в детстве пробовала показывать фокусы, брала со сверстников по пятьдесят пенсов и дурила им голову с помощью чашек и мячиков. Она уговорила отца ассистировать ей и наблюдала за попытками Фрэнка забраться в коробку и увернуться от удара метлой, пока дочь изобретала собственную версию фокуса со шпагами. Некоторые истории Сара успела рассказать сестре еще при первой встрече, но они были по-прежнему интересными. Тэсс могла слушать о выходках Сары всю ночь напролет и даже освоила несколько карточных трюков. С тех пор как она поступила на службу в полицию, Тэсс не принимала участия в девичьих посиделках. По мере беседы мысли о том, чем Сара зарабатывает на жизнь, отступили на задний план. У Тэсс возникло чувство, будто она обрела подругу. Или сестру.

– Можно узнать, как продвигается расследование? – робко осведомилась Сара.

Тэсс заколебалась.

– Ты не обязана говорить, – торопливо предупредила Сара. – Я понимаю. Просто подумала, что могла бы помочь.

Тэсс вкратце рассказала о последних открытиях. Так или иначе, ее главной новостью было почти полное отсутствие новостей. Но Сара навострила уши, услышав о находке патологоанатома.

– Бабочка? – Сара сидела на диване, поджав ноги и потягивая вино. – Странно, правда? По телевизору и не такое увидишь. Я как-то смотрела передачу, где парню отрезали пенис и засунули ему в глотку. Но в реальной жизни такого не бывает.

– Нет, – согласилась Тэсс. – Не бывает. Но дело Митчелла имеет мало общего с реальной жизнью. На месте преступления ничего не нашли. Босс дал криминалистам добро на обыск еще пяти квартир. Ни капли крови ни на одном из балконов. Ни орудия убийства, ни окровавленной одежды. Ничего.

– Хорошо, допустим, Митчелла вывели на балкон и заставили перелезть через перила. Убийца, стоявший сзади, перерезал парню горло и толкнул его в спину. Это объясняет отсутствие крови?

– Убийце чертовски повезло, что кровь никуда не брызнула, но технически такое возможно, – кивнула Тэсс. – Маловероятно, но не исключено.

– Ясно. Но вы до сих пор не знаете, как преступник выбрался из квартиры, запертой изнутри, и увернулся от камер.

– Да, предполагалось, что ты разберешься, как он это сделал.

– Можешь нарисовать бабочку, которую обнаружили при вскрытии?

Тэсс от удивления подалась вперед. От бутылки вина, которую сестры распили, у нее слегка кружилась голова, и она оперлась на подлокотник.

– Почему? Догадалась, что это значит?

Сара покачала головой:

– Пока нет. Но я размышляла… насчет водосточной трубы. Если ты нарисуешь бабочку, я проведу небольшое исследование.

– Хорошо.

Тэсс постаралась не выдать разочарования.

Казалось, что Сара несколько раз собиралась что-то сказать, но, возможно, у Тэсс просто разыгралось воображение.

– Меня интересует хронология событий, – заявила Сара. – Когда Митчелл написал буквы на корзине для бумаг? Очевидно, тогда к его горлу еще не приставили нож. Он явно не говорил: «Подождите! Дайте написать где-нибудь ваши инициалы, чтобы полиция их нашла». И почему он выбрал корзину для бумаг? Почему не оставил подсказку на более видном месте?

– Да-а…

– Убийца угрожает Митчеллу ножом, выводит его на балкон и заставляет перелезть через перила. Перерезает парню горло, а потом? Засовывает ему в рот бабочку и толкает жертву в спину? Каждая лишняя секунда на балконе означает, что убийцу могут заметить. Зачем рисковать ради бабочки?

– Ты позабыла кое о чем, – напомнила Тэсс, потирая тыльной стороной ладони усталые глаза. – Он не беспокоился о том, что его заметят. Он невидимка, помнишь?

Глава 19

– Шеф. – Голос Джерома прорвался сквозь клубок мыслей, вертевшихся в голове Тэсс во время четвертой попытки вникнуть в отчет, лежавший на столе.

Накануне инспектор Фокс допоздна засиделась, дружески болтая с Сарой, и утром чувствовала себя как выжатый лимон.

– Смотри, что я принес. – Джером бросил на стол завернутый в бумагу сэндвич с беконом и банку диетической колы, купленные в столовой. – Дерьмово выглядишь. Ты что, спишь на ходу?

– Ты со всеми женщинами так обращаешься?

Тэсс посмотрела на еду и перевела взгляд на напарника, который застыл в выжидательной позе с ее курткой в руках.

– У нас нет времени, чтобы выйти перекусить, – вздохнула она и многозначительно покосилась на куртку. – Вероятно, от твоего внимания ускользнуло, что у нас нет ни одной серьезной зацепки. Обычно к этому времени мы уже знаем, за кем охотимся, и занимаемся только бюрократической чепухой. Я вот-вот провалю свое первое дело об убийстве и вылечу из полиции, а ты предлагаешь мне сэндвич с беконом?

Джером сунул инспектору ее куртку:

– На тебя пашет целая команда. Все из кожи вон лезут, чтобы поймать убийцу. Ты не провалишь дело, если съешь сэндвич. Пойдем! Сделаем вид, что у нас рабочее совещание. Ты бы видела, что за место я отыскал.

О необычном увлечении Джерома знала только Тэсс. Она доверяла напарнику, как никому другому, и, очевидно, пользовалась взаимностью. Потому что даже члены секретной группы, в которой состоял Джером, не подозревали, кто он такой. Тэсс порой думала, что во всем мире, возможно, только она посвящена во все аспекты личной жизни Джерома Моргана.

Джером был сталкером и проводил свободное время, нарушая границы частной собственности, что иногда предполагало взлом и проникновение в заброшенные здания. Группа «Урбекс», в которую входил сержант, действовала по всему графству Сассекс, исследуя закрытые психиатрические лечебницы, заброшенные железнодорожные пути, канализационные коллекторы… Они открывали то, что находилось под замком. Джером описывал похождения группы на своем веб-сайте под названием «Сассекс под новым углом». Это означало, что, в какой бы части графства ни трудились детективы, Джером всегда мог найти тихое местечко для перекуса. Навыки сержанта Моргана были крайне полезны, когда рабочая группа вела расследование в черте города.

Сегодня он предложил отобедать в заброшенной автомастерской на Серкус-стрит, всего в нескольких шагах от полицейского отделения. Так близко, что Тэсс задалась вопросом, сможет ли разглядеть Фару за ее рабочим столом. Напарники вошли через черный ход. Тэсс последовала за Джеромом к разбитой стеклянной двери, от которой кто-то оторвал лист МДФ[27].

– Ты что, издеваешься, черт возьми?! В прошлом заведении для гурманов ты заставил меня перелезать через турникет, что было весьма неприятно. А теперь я должна рисковать порезаться стеклом?

– Только представь лицо Уокера, – усмехнулся Джером, придерживая осколок.

Тэсс показала ему средний палец и нырнула в пыльную тьму. Джером включил на смартфоне фонарик и направился в помещение бывшего офиса. Когда он обвел лучом комнату, Тэсс увидела разбросанные по полу привычные упаковки из-под чипсов и пустые пивные бутылки. Как обычно, они были не первыми, кто нашел это место. По счастью, здесь хотя бы не валялись использованные презервативы.

– Боже, меня тошнит от пыли. Ну и грязь! Надо было захватить костюмы для осмотра места преступления.

– Сейчас ты заявишь, что больше не пойдешь со мной на ланч, – поддразнил Джером. – Что тебе и обычное кафе сгодится.

– Не собиралась я этого говорить, – проворчала Тэсс, хотя догадка сержанта была абсолютно верна. – Просто я живу в страхе, что однажды мы обнаружим где-нибудь мертвое тело. Что тогда делать?

– Оставим анонимное сообщение.

Джером ответил чересчур быстро, и Тэсс заподозрила, что сержант или уже побывал в подобной ситуации, или, по крайней мере, размышлял о ней.

– Радуйся, что ты не фламинго, – заметил Джером, меняя тему, прежде чем Тэсс успела задать уточняющий вопрос.

Она подавила порыв и не вздрогнула при упоминании о фламинго.

«Джером ничего не знает о клубе, – напомнила себе Тэсс. – Просто хочет поведать очередной нелепый факт».

– Почему? – поинтересовалась она.

– Они могут есть, только перевернув голову, – сообщил сержант. – Поэтому у них такая длинная шея.

– Враки, – возразила Тэсс.

– Вовсе нет.

– Все равно это место – отстой.

– Ладно. – Джером внимательно к ней пригляделся. – В чем на самом деле проблема? Ты ведешь себя странно, и, по-моему, расследование тут ни при чем. Дело в той женщине, которую ты приводила в отделение? Сначала попросила помочь ее арестовать, а потом напоила кофе в нашей подсобке. Кто она?

– О’кей.

Тэсс откусила от сэндвича, пока ее глаза медленно привыкали к полумраку. Стол слева был завален старыми бумагами и канцелярскими принадлежностями. На степлере белело чье-то имя, замазанное корректирующей жидкостью. Бережливый хозяин позаботился о том, чтобы подписать свою собственность, но не удосужился ее взять. Тэсс оглядела комнату: пустой кулер, на стене обязательный для подобных заведений календарь с обнаженными девушками – владелец предпочел не забирать его домой к жене. Некогда полезные и нужные вещи смотрелись сиротливо и жалобно. Тэсс прожевала кусок сэндвича.

– Ее зовут Сара Джейкобс. Я хотела ее арестовать, думая, что это единственный способ добиться от нее помощи. Она мошенница и аферистка, но чертовски талантливая. У Сары удивительный склад ума; она видит то, чего обычные люди не замечают, а еще она помешана на фокусах и детективных историях.

– Теперь понятно, почему она тебе нравится.

– Я никогда не говорила, что она мне нравится, – ответила Тэсс, слегка поспешив с ответом.

Джером приподнял брови:

– Да ладно, Тэсс. Ты себя только что слышала? В твоем голосе звучало уважение. Кроме того, за все время службы в полиции я ни разу не видел, чтобы ты сказала кому-нибудь больше пяти слов, не связанных с работой. И вдруг ты готовишь для этой женщины кофе и позволяешь ей рыться в уликах! А однажды я слышал, как ты рассмеялась над тем, что она сказала по телефону. Прямо-таки расхохоталась.

Тэсс почувствовала, что краснеет:

– Возможно, дело в том, что в последнее время мне было не до смеха. И к твоему сведению, это команда меня невзлюбила, а не наоборот.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты ему не нравишься? Кроме придурка Уокера, который, насколько я могу судить, вообще никого не любит.

– Нет, – призналась Тэсс. – Но говорить ведь необязательно. Все смеются над глупыми шутками Уокера, а со мной никто, кроме тебя, не заговаривает без крайней необходимости.

– Все хохочут над прибаутками Уокера, потому что никто не хочет стать мишенью для его следующей шутки. Тебе никогда не приходило в голову, что ты не слишком общительна? Все говорят, что после размолвки с бывшим ты замкнулась в себе, не участвуешь в посиделках, не ходишь на мероприятия…

– Я просто решила…

– А я говорю, что ты могла ошибиться, – перебил Джером.

Тэсс показалось, что сержант хотел положить ей на плечо руку, но передумал.

– Я понимаю, что всем нравился Крис, – продолжал он. – Но и тебя любили не меньше. И я думаю, что с твоей стороны отказ от свадьбы был смелым поступком, если ты не чувствовала уверенности. Никто не испытывает к тебе ненависти.

– А как же Уокер? – фыркнула Тэсс, ощущая, что сердце в груди по необъяснимой причине забилось быстрее.

Неужели все это время она ошибалась? И сама виновата в том, что у нее не осталось друзей?

– Напоминаю свое предыдущее утверждение, инспектор. Уокер – придурок. В любом случае мы не на шоу Опры Уинфри[28]. Так ты говорила, что мошенница больше смыслит в детективном деле, чем ты?

– Да ну тебя, – пробормотала Тэсс. – В общем, когда выяснилось, что убийца Митчелла сбежал через запертую дверь…

– Ты отправилась на поиски фокусника, – закончил Джером.

– Да. – Тэсс прожевала и проглотила последний кусочек сэндвича. – Я попросила ее осмотреть место преступления. Прежде чем ты возмутишься, – быстро добавила она, – уточню, что к тому времени криминалисты уже поработали в квартире. Она ни к чему не прикасалась. Я просто хотела, чтобы она огляделась и прикинула, есть ли другой способ выбраться из квартиры, о котором я не подумала.

– И как? Успешно?

– Она выдвинула правдоподобную теорию насчет камер, – ответила Тэсс. – Но ее версия не подтвердилась. Как я уже сказала, она умна. Мыслит иначе, чем большинство людей. Такое ощущение, что она видит связи между событиями, которые, по мнению обычного человека, никак не связаны.

– Ты уже упоминала об этом. Я знал, что она тебе нравится, – поддразнил инспектора Джером, и широкая улыбка сержанта засияла в полумраке.

Тэсс надеялась, что напарник в темноте не заметил, как она покраснела.

– Не говорила я этого…

– Не отрицай, она тебе нравится. Более того, ты ее уважаешь.

Тэсс нахмурилась. Лгать Джерому не имело смысла. Он не был ни ее начальником, ни любовником.

– Ладно, признаю, что приятно иметь дело с человеком, который никогда не теряет головы.

– Я не обижаюсь, – съязвил Джером.

– О, ты понимаешь, о чем я. Большинство преступников, с которыми мы имеем дело, – это члены банд. Они с пеленок не расстаются с ножом, как с любимой игрушкой. Или пьяные мужья, избивающие жен. Иногда хочется разнообразия.

– Ты знаешь, что ее нельзя допускать к расследованию. Она преступница, а не консультант и не может быть твоим Шерлоком, Ватсон. Если эта женщина продолжит совать нос в дело Митчелла, тебе грозят крупные неприятности.

– Спасибо, Джером, – кивнула Тэсс.

Ее лицо залилось краской, когда она вспомнила предыдущий вечер. О том, как легко нарушила собственный обет молчания в беседе с младшей сестрой. О том, как беззаботно чувствовала себя рядом с Сарой.

– Я сказала, что ее версия о том, как сбежал убийца, не подтвердилась. Я абсолютно уверена: Сара не знает ничего такого, что было бы неизвестно нам.

Глава 20

Голова под рыжим париком жутко чесалась. Саре не терпелось просунуть пальцы под сетку и провести ногтями по коже, но меньше всего ей хотелось, чтобы женщина средних лет, сидевшая напротив за маленьким круглым столиком, подумала, будто у нее вши. Сара вернулась к работе, желая отвлечься от мыслей о находке в квартире Митчелла и от пронзительного осознания того, что она замешана в деле Тэсс гораздо больше, чем сперва думала. Однако сегодня даже перевоплощение в медиума не помогло развеяться.

– Надеюсь, с ребенком все в порядке.

Сара улыбнулась посетительнице, и та удивленно подняла глаза, прервав попытки оторвать заусенец.

– Спасибо. На самом деле…

– Простуды не длятся вечно, – сказала Сара, придавая голосу легкий налет мистицизма.

Иногда, обычно общаясь со стариками, ей приходилось задействовать весь арсенал ясновидящей: хрустальный шар и прочую дребедень. Но посетительница была и так настроена скептически, поэтому превращать приемную в балаган не стоило. Вероятно, женщина подозревала, что настоящий медиум не проводит сеансы в заброшенном магазинчике на набережной Брайтона. И она ни капельки не ошибалась.

Перед ее визитом Сара спрятала хрустальный шар в шкаф с канцелярскими принадлежностями и сменила струящуюся эффектную мантию на черную, чтобы выглядеть загадочно, не перегибая палку. К сожалению, она не догадалась снять рыжий парик.

– Хотя сейчас вам кажется, что ребенок болеет целую вечность, верно?

– Господи, да!

Женщина потерла лицо – еще один признак усталости, вызванной недостатком сна. Этот жест в сочетании с фиолетовым пятнышком калпола[29] на манжете сообщил Саре, что маленький ребенок посетительницы страдает от болезни, которая пока не требует применения антибиотиков, обычно оставлявших ярко-желтые пятна.

– Спасибо вам…

– Однако вы пришли не из-за детской простуды, – произнесла Сара как можно мягче, но избегая покровительственного тона. – Вас беспокоят отношения с мужем.

Догадка ошеломила женщину. Ее глаза расширились.

– Как вы узнали?

Сара могла объяснить посетительнице, что та вертела в руках обручальное кольцо с тех пор, как пятнадцать минут назад пришла на сеанс. Что Сара наблюдала за ней с помощью видеоняни, которую установила в импровизированной комнате ожидания, и заметила, как сузились глаза Хилари, когда она набирала на телефоне гневные сообщения, адресованные мужу. И что настройки приватности на ее странице в «Фейсбуке» были не слишком строгими – друзья друзей могли просматривать ее посты. Хилари записалась на сеанс за неделю до того, как Сара впервые за десять с лишним лет снова услышала имя Митчелла. Сначала мнимая ясновидящая создала фальшивый аккаунт в «Фейсбуке» и добавила в список друзей ближайшую подругу Хилари. Но выдавать профессиональные секреты не входило в планы Сары, поэтому она просто улыбнулась.

– Вы обратились ко мне из-за мужа. Я ощущаю волну беспокойства, которая исходит от вас, Хилари. Вы заботитесь обо всех, кроме себя, и гадаете, когда же кто-нибудь позаботится о вас. Вы ищете ответы, хотя не до конца уверены, что задаете правильные вопросы.

– Поразительно! – восхитилась Хилари.

«Банальное изложение проблем молодой матери. В сочетании с эффектом Барнума»[30], – подумала Сара и опять улыбнулась. Несмотря на трудности, она по-прежнему превосходно справлялась с работой. Было приятно осознавать, что она нашла свое истинное призвание. Сара знала, что находится на своем месте.

Хилари подалась вперед:

– Что мне делать?

– У вас есть подруги, которые сталкивались с подобными проблемами. Почему вы не спросите у них совета? Не хотите выглядеть неудачницей?

Глаза Хилари наполнились слезами.

– Я всегда все держу под контролем, – призналась она.

Сара и так поняла, с кем имеет дело, по прическе с идеально высветленными прядями, потемневшими у корней, – признак того, что в последнее время Хилари слегка себя запустила. Она также заметила стильный наряд посетительницы и ее маникюр, который не мешало бы обновить.

– Я не хочу, чтобы подруги подумали, будто я не справлюсь. Они были намного моложе, когда завели детей, и преодолели все трудности.

– Вовсе нет, – уверенно возразила Сара.

Поскольку детей у нее не было, девушке потребовалось провести много времени на сайте Mumsnet[31], чтобы получше познакомиться с вечными спутниками материнства: постоянной неуверенностью в себе и ощущением, что ты все делаешь недостаточно хорошо. Новые знания очень помогли в работе, когда Сара изображала медиума. Чтобы преуспеть и заставить людей раскрыться, следовало их понять, проявить сочувствие и разобраться в наиболее частых проблемах и тревогах, с которыми сталкивались мамы, пенсионеры, бизнесмены и те, кто недавно пережил утрату. Сара выгодно отличалась от прочих иллюзионистов, практиковавших холодное чтение и время от времени посещавших Брайтон. Ее конкуренты умело распознавали знаки, но не понимали, что субъект чувствует.

– Уверяю, что у ваших подруг были точно такие же проблемы. Особенно у самой старой из них.

Хилари пришла в замешательство.

– Но у моей самой старой подруги нет детей, – нахмурилась она.

Ой, кажется, Сара дала маху.

– Простите, я имела в виду, самую старшую по возрасту.

Посетительница что-то подсчитала в уме и кивнула:

– Шэрон. Да, у нее трое детей. Наверное, вы правы. Господи, вы действительно знаете свое дело.

– Спасибо. Теперь мне открылось еще кое-что. Буква «J». Присутствует ли в вашей жизни человек, чье имя начинается на «J»?

– Моего мужа зовут Джеффри, – ответила женщина. – Но его имя пишется через «G».

– Да, именно так, – без колебаний ответила Сара.

В спокойные времена она бы не перепутала букву, но с тех пор, как Хилари записалась на сеанс, произошло столько событий, что Сара лишь чудом умудрилась вспомнить про мужа. Следовало закругляться, чтобы не сесть в лужу и не испортить свою репутацию.

– Имя прозвучало у меня в голове, поэтому я не знала, как оно пишется. Я чувствую, что ваш муж очень вас любит, но испытывает сильный стресс из-за работы и поэтому не до конца понимает, какие испытания выпали на вашу долю.

– Вы правы! – горячо закивала Хилари. – Его работа – это один сплошной стресс. Он торгует акциями, а в нынешней обстановке…

– Это не оправдывает отсутствия поддержки с его стороны, но, наверное, вы понимаете, что жизнь Джеффри очень переменилась и ему пришлось заново к ней приспосабливаться. Появление ребенка было сюрпризом?

– Нет, мы пытались годами, – ответила Хилари.

Сара невозмутимо улыбнулась:

– По-моему, это все же был сюрприз. Похоже, ваш муж пришел к убеждению, что вам не суждено иметь детей. Ему тоже пришлось многому научиться. Вы понимаете, как рождение ребенка повлияло на его жизнь? У меня складывается ощущение, что ваш муж чувствует себя лишним и считает, что вы уделяете ему совсем мало времени. Мои слова похожи на правду?

– Да, безусловно.

Лицо Хилари вспыхнуло, и Сара испытала душевный подъем – как всегда, когда видела, что субъект утратил контроль над собой и готов безоговорочно согласиться с любым навязанным утверждением.

– Боже, Эмма не ошиблась, – сказала Хилари. – Вы и впрямь ясновидящая.

Сара проводила женщину до дверей и протянула ладонь для рукопожатия, но Хилари подалась вперед и заключила девушку в объятия, едва не сбив с ног. Часовой сеанс выдался утомительным. Как только Сара докопалась до сути и поняла, зачем Хилари к ней обратилась, то вела себя скорее как психотерапевт, а не медиум, но именно в этом порой и состояла ее работа. В прошлом ей приходилось выслушивать, как женщины рыдали у нее на плече из-за того, что мужья заводили интрижки: «Я вижу, как ты бросаешь засранца и наслаждаешься независимой жизнью, а потом встречаешь мужчину, который уважает и любит тебя». Сара не раз утешала скорбящих: «Я вижу, что ваша жена, сестра или кошка перенеслась в лучший мир. Она вас очень любила и не хотела, чтобы вы горевали». И даже выступала в роли финансового консультанта: «Я вижу: брать второй кредит под залог дома ради мечты открыть оригинальный книжный магазин – это не тот путь, что вам предначертан». Сара стыдилась лжи, но успокаивала свою совесть тем, что ее советы помогали посетителям спокойно спать по ночам. Сотня фунтов, которую ей платили за час, была ниже ставки психотерапевта – вот уж кому действительно следовало предъявить обвинение в шарлатанстве.

Сара сидела в глубине старого магазинчика – в импровизированной приемной, отгороженной от комнаты ожидания потрепанной черной занавеской. Магазин она помнила с детства. Когда выяснилось, что владелец обанкротился, пострадав из-за падения туристического потока летом и не покрыв зимних убытков, Сара взгрустнула и ухватилась за шанс подзаработать и повеселиться в свободные дни.

Над дверью звякнул колокольчик.

– Извините, но я принимаю только по записи, – сказала Сара, не поднимая глаз.

Она всегда заранее готовилась к каждому сеансу. Ясновидящая Бренда чтила свою репутацию.

– Даже сестру?

Сара вскинула голову, услышав знакомый голос, и ее сердце забилось быстрее. Тэсс Фокс стояла в приемной и скептически смотрела на сестру в черной мантии:

– Ты теперь экстрасенс?

– А как, по-твоему, я догадалась, что ты пустишь меня в свой дом при виде лапши с говядиной? – спросила Сара.

На лице Тэсс промелькнула едва заметная улыбка, и Сара вспомнила предыдущий вечер, когда они смеялись и болтали, как будто не принадлежали к двум разным мирам.

«Ты рада ее видеть», – с удивлением осознала девушка.

– Как ты меня нашла, черт возьми? Я начинаю подозревать, что профессия детектива и впрямь твое истинное призвание.

Тэсс усмехнулась, но не ответила.

– Чем могу помочь? – спросила Сара. – Ты, наверное, пришла не затем, чтобы услышать про высокого темноволосого красавца, который маячит на твоем горизонте.

– Мне бы и это не помешало, – заметила детектив Фокс.

– Ты что, пошутила? – Сара захлопала ресницами, изображая шок. – Я этого не предвидела.

Тэсс закатила глаза, и на ее губах снова появилось подобие улыбки.

– Ты кое-что забыла у меня дома.

Она подняла холщовую сумку, и Сара замерла. Внутри лежал блокнот, где она расписала версию, объяснявшую появление инициалов на корзине для бумаг, и начертила план квартиры.

– Спасибо, – поблагодарила Сара, протягивая руку за сумкой и ожидая вопроса о записях в блокноте.

Тэсс наверняка в него заглянула. Сама Сара именно так бы и поступила.

– А еще я хотела поблагодарить за вчерашний ужин, – сказала Тэсс. – Было приятно. В смысле, поболтать.

– Странно, правда? – усмехнулась Сара.

Похоже, сестра не заглядывала в сумку. Она пыталась в завуалированной форме сообщить, что ей понравился вечер в обществе Сары.

– До крайности, – ухмыльнулась Тэсс. – Но приятно.

– Приятно, – согласилась Сара. – Похоже на старые времена. Когда я была безумным подростком, который нуждался в мудром совете.

– Полная противоположность безумной тридцатилетней женщины, которой требуется мудрый совет, – заметила Тэсс, оглядывая помещение, где Сара перевоплощалась в медиума.

– Эй! – воскликнула Сара, поймав взгляд сестры и улыбаясь. – У каждого должен быть хотя бы один недостаток.

Глава 21

– Расскажите, что удалось выяснить. Пожалуйста, пусть ваши новости будут хорошими.

Тэсс вернулась в комнату, где собралась команда. Информации на белой доске значительно прибавилось по сравнению с первым утром после обнаружения тела. Встала Фара, смущаясь и гордясь тем, что оказалась на передовом рубеже. Тэсс не ошиблась, полагая, что сержант Насир обладает организационными навыками, необходимыми для того, чтобы разобраться в деталях и сложить их в единую картину. Самое большее через пару лет Фаре поручат вести собственное расследование.

– Я просмотрела записи, – начала Фара, изо всех сил скрывая волнение. – Вы поручили опросить соседей, помните? Пожилая дама по имени Кэт Филлипс из квартиры напротив сообщила, что за пару недель до убийства к Митчеллу приходила сестра. Я проверила… У Шона Митчелла не было ни сестер, ни братьев.

– Отличная работа, Фара, – похвалила Тэсс, и девушка просияла. – Кто же навещал Шона? Почему гостья выдала себя за сестру?

– Известно, что она представилась Сарой.

У Тэсс едва не отвисла челюсть. Сара Джейкобс не упоминала о визите к Шону Митчеллу незадолго до убийства. По словам сестры, она даже не знала, что тот снимает жилье в Гроув-Хилле. Или к Митчеллу приходила другая Сара? Имя не такое уж редкое, может, совпадение? Тэсс была не их тех, кто на каждом углу заявлял, будто не верит в совпадения. Инспектор Фокс знала, что такое случается постоянно. Но интуиция подсказывала, что в этот раз дела обстояли иначе.

– Есть описание внешности? – спросила Тэсс, стараясь говорить непринужденно.

Фара зачитала запись:

– Темные волосы чуть ниже плеч. Немного волнистые, по словам соседки. Красивые глаза. – Фара пожала плечами, признавая, что от описания мало пользы. – Ах да, соседка упомянула ожерелье: переплетенные кольца с каким-то камнем.

– Ясно, спасибо. – Тэсс сдержала стон, вспомнив ожерелье сестры.

Все еще напоминает совпадение? Или Сара солгала, утверждая, что никогда не была в квартире Шона Митчелла? Но почему?

– Понимаю, что пользы от показаний соседки немного, – признала Фара, приняв резкость шефа за разочарование. – Могу ли я снова побеседовать с ней? Вдруг она вспомнит еще что-нибудь.

– Да, конечно, спасибо, Фара. Джером…

Прежде чем Тэсс успела закончить фразу, зазвонил телефон.

– Черт, это Освальд. – Инспектор Фокс провела по экрану пальцем, чтобы ответить на звонок. – Да сэр? – При первых словах собеседника Тэсс нахмурилась. – Ясно, да, хорошо. Выезжаем.

Она сунула телефон в карман и потянулась за курткой:

– Отложите пока все дела. У нас второе убийство.

Глава 22

– «Хилтон Метрополь», – вещал Джером, – славится, пожалуй, самой яркой историей среди отелей Брайтона.

– Тебе придется изложить ее в краткой форме. У нас меньше пяти минут, – предупредила Тэсс, понимая, что попытка помешать сержанту поделиться бесценными знаниями заведомо обречена на провал.

– В сороковых годах был реквизирован для размещения подразделений сухопутной армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил, – продолжил Джером, даже не запнувшись. – Отдельные постояльцы предъявляли особые пожелания. Уинстон Черчилль настаивал, чтобы в кашу добавляли сливки, а Марлен Дитрих могла потребовать стейк в любое время суток.

– Женщина имеет право съесть стейк, когда она пожелает.

– Преступления также не обошли отель стороной, – не умолкал Джером. – В тысяча девятьсот сорок восьмом году Джон Джордж Хэйг, известный как Убийца с Ванной Кислоты[32], выманил из «Метрополя» супругов Дикон и вернулся, чтобы оплатить их счета и забрать багаж. Живыми супругов больше никто не видел, их застрелили и растворили в ванне с кислотой.

– Бесподобно! Тебе пора водить экскурсии.

В полном соответствии со словами Джерома «Хилтон Метрополь» разительно отличался от заведений категории люкс, где привыкла останавливаться Тэсс. Напарники вошли в отделанный мрамором вестибюль и направились к стойке из красного дерева. Их встретил старый знакомый. Инспектору Фокс показалось, будто на площадке воссоединились актеры известного бродвейского шоу.

– Только не говори, что тебе тоже посчастливилось первой снять трубку и принять вызов, – заметил Кэмпбелл Хит, приветствуя коллегу кивком.

Тэсс подняла брови. Хит пожал плечами, словно констатируя: «Ничего не поделаешь».

– Я хотел допросить подельника Шона Митчелла, но услышал звонок. Подумал, что между убийствами есть связь, поэтому приехал как можно быстрее, – пояснил Хит.

Его валлийский акцент странным образом унял тревогу инспектора Фокс. Она знала Хита совсем недолго, но Кэмпбелл хорошо справлялся с работой, никогда не подводил и внушал уверенность. Беспорядок на его рабочем столе сводил Фару с ума, но Тэсс все равно была рада видеть Хита в составе команды.

– Дело обрастает странными подробностями, – сообщил Кэмпбелл. – Готовы осмотреть тело?

Тэсс кивнула.

– Кто вызвал полицию? – спросила инспектор, пока Хит вел ее к группе трех лифтов в углу вестибюля.

– Три девятки набрали со стойки регистрации. Постоялица с пятого этажа вызвала лифт. Когда двери открылись, жертва лежала на полу кабинки со свежей колотой раной.

Жертва. Тэсс ожидала увидеть нечто подобное, и все же привалившийся к стенке окровавленный труп заставил ее сердце забиться быстрее, нагнетая жар, прихлынувший к щекам. Каллум Роджерс. Второй свидетель убийства Даррена Лейна пятнадцать лет тому назад.

Тэсс отступила на шаг и уставилась на водяной знак, портивший идеальный рисунок обоев на стенах. Она попыталась сосчитать от десяти до одного, а потом задействовала технику непрерывного дыхания, стараясь не привлекать внимания и делая вид, что задумалась. Когда ей удалось справиться с сердцебиением, она повернулась к Хиту, который внимательно за ней наблюдал.

– Камеры? – уточнила Тэсс, словно минуту назад ей не грозил нервный срыв.

– Охватывают вестибюль и оба прохода к лифтам, – ответил Хит. – Администратор видела, как мужчина прошел к лифту один. Менее чем через десять минут постоялица обнаружила его труп. Криминалисты уже приступили к работе.

Записи с камер показали, что между входом Роджерса в лифт и моментом, когда женщина в истерике влетела в вестибюль, едва не рухнув в обморок перед стойкой регистрации, прошло шесть минут сорок секунд. Сорокаоднолетняя миссис Биван, приехавшая ради учебного курса по информационным технологиям, ждала лифта, а теперь всю оставшуюся жизнь, вероятно, будет ходить по лестнице. Тэсс мысленно поблагодарила Джерома за то, что он согласился допросить свидетельницу, – инспектор Фокс не умела успокаивать женщин на грани истерики, а сержант был в этом деле настоящим экспертом. Тэсс сразу поняла, что между Каллумом Роджерсом и миссис Биван отсутствовала какая-либо связь. Камеры помогли установить, что, когда двери лифта открылись, Роджерс уже лежал на полу мертвый. Совершенно один.

Тэсс потерла лицо. И за что ей все это? Она попыталась улыбнуться сотруднице за стойкой регистрации. Как их сейчас называют? Консьержи? Рецепционисты? «Вряд ли тебе это важно, Тэсс». Инспектору Фокс казалось, что она погрязла в бесполезных деталях и упускает ключ к разгадке. Для начала: где орудие убийства? В лифте размером шесть на шесть футов нож не спрячешь. Или человек-невидимка воспользовался невидимым оружием? Господи, может, лучше передать дело Уокеру? Вдруг Тэсс не создана для профессии детектива?

– Значит, мистер Роджерс был, несомненно, один, когда входил в лифт? – переспросила она.

– Ну, э-э-э… этого я не говорила. – Администратор хрустнула костяшками пальцев, и Тэсс поежилась. – Он был один, когда пересек вестибюль. Лифт отгорожен стеной, поэтому со стойки регистрации кабинку не видно.

– Значит, кто-то еще мог незаметно войти в лифт вместе с мистером Роджерсом?

– Да. Мистер Роджерс вошел и направился к лифту один, но это не значит, что его не могли тайком поджидать. Я ведь не провожу гостей в их номера.

Тэсс вспомнила убийцу Шона Митчелла, который предположительно провел в квартире двадцать четыре часа, прежде чем прикончить жертву. Если Каллума Роджерса убил тот же человек, Тэсс не сомневалась, что преступнику хватило терпения дождаться подходящего момента и нанести удар.

– Двое ребят из команды просматривают записи камер за весь день и сверяют тех, кто подходил к лифтам, со списком постояльцев, – шепнул Джером. – Примерно через час мы поймем, что происходило у лифта во время убийства.

– Ясно, спасибо. Теоретически кто-то мог спуститься на лифте, пырнуть Каллума Роджерса ножом, затолкать тело в соседнюю кабинку и отправить на пятый этаж, но камеры ничего не покажут.

Джером нахмурился:

– Теоретически такое не исключено. Убийца мог вернуться на свой этаж на другом лифте.

– Верно, – кивнула инспектор Фокс.

Чтобы провернуть подобное, требовалось идеально рассчитать время. Тэсс почти не сомневалась, что дело обстояло не так, но другой правдоподобной версии пока выдвинуть не могла. Судя по всему, Роджерс вошел в лифт один и больше не вышел.

– Нужно найти орудие убийства, – сказала Тэсс. – Спустите кого-нибудь в шахту.

Тэсс и Джером наблюдали, как Хит облачился в халат и перчатки. Затем Кэмпбелла пристегнули к тросу, чтобы опустить на дно лифтовой шахты. В подвале находился аварийный люк. Персонал отеля предоставил полиции лебедку и трос, которыми обычно пользовались в случае поломки лифта.

Тэсс поглядела в темноту шахты и обернулась к Хиту.

– Ты правда не возражаешь? – уточнила она. – Можно подождать, пока привезут прожекторы.

– Все в порядке, – заверил Кэмпбелл, демонстративно включив и выключив фонарик. – Опускайте.

Тэсс увидела, как луч фонарика скользнул по стене и исчез в темноте. Она посмотрела на Джерома.

– Сколько ужастиков на твоей памяти начинались подобным образом? – спросила инспектор Фокс.

– Для полной картины не хватает грозы, – отозвался сержант. – К тому же Хит не похож на юную пышногрудую блондинку. Все будет в порядке.

– Рада, что ты так думаешь, – заметила Тэсс. – Потому что, если он не выйдет, ты отправишься следом.

Джером издал звук, который означал громогласное: «Черт возьми, нет!» Сержант посмотрел на инспектора Фокс, вскинув брови:

– Я?! Симпатичный чернокожий чувак? Ты с ума сошла?

Глава 23

Когда вошла Тэсс, в комнате повисла тишина. Судя по ухмылке на лице Уокера, он только что отпускал колкости об инспекторе Фокс. Джефф думал, что Тэсс не догадывается, о чем ее соперник бубнит с тех пор, как полиция обнаружила второй труп. Глупые детские шутки о невидимках и фокусниках были нацелены на то, чтобы подорвать авторитет инспектора Фокс и выставить ее дурой. Тэсс уже не понимала, в чем дело: в уходе Криса после их разрыва, в конкуренции или же Уокер просто ее ненавидел. Он вполне мог держаться развязно, выставляя себя полным придурком, лишь потому, что Фокс была женщиной, которая претендовала на одну с ним должность. Тэсс представляла, как пострадает гордость Уокера, если ее первой возведут в ранг инспектора на постоянной основе.

Тэсс Фокс стиснула зубы и постаралась воздержаться от едких замечаний в адрес коллег за столом. Никто не виноват в том, что Уокер придурок. Еще мать говорила ей, что на мед летит больше мух, чем на уксус. Ирония заключалась в том, что мать Тэсс была взбалмошной старой стервой почти без друзей и подруг.

– Итак, – обратилась инспектор Фокс к команде, увеличившейся вдвое.

Джером сидел впереди вместе с Фарой, Хитом Кэмпбеллом и шестью констеблями, которых прислал Освальд после обнаружения второго трупа. Конечно же, рядом маячил инспектор Уокер, хотя в его подчинении находилась другая команда. Избавиться от Уокера было так же трудно, как выветрить вонь из лифта, где кто-то испортил воздух.

– Кто начнет?

Констебль Хит прокашлялся, и Тэсс присела на краешек стола. Инспектор Фокс была рада, что Кэмпбеллу разрешили остаться; он отлично себя проявил. Тэсс нравилось, что у нее в команде оказался ценный сотрудник.

– Мы нашли кровавый отпечаток руки.

Тэсс не ожидала подобного.

– Где? В лифте? – спросила она, глядя на Джерома. – Ты знал?

– Только что услышал, шеф.

Инспектор Фокс посмотрела на покрасневшего от смущения Хита.

– Продолжай, – кивнула она.

– Не в лифте, шеф. На двери-вертушке при входе в отель.

Тэсс выпрямилась, вскинув брови:

– Где, прости?

– Поэтому его не сразу нашли. Криминалисты сосредоточились на зоне вокруг лифта. Никогда не подумал, что залитый кровью убийца вышел через парадную дверь, не привлекая внимания.

Тэсс видела, как съежился бедный констебль. Теперь она поняла, почему все притихли, стоило ей появиться. Преступник не только добрался до лифта незамеченным, но и покинул отель через главный вход. Он издевался?

– Предполагаемую кровь проверили на принадлежность жертве? – спросила Тэсс, словно новость ее не удивила.

Хит кивнул.

– Отпечаток пробили по базе?

– По словам криминалиста, отпечаток смазан, – сообщил Хит. – Никто не уверен, что с ним можно работать, но вас уведомят, как только криминалисты узнают наверняка.

– Спасибо.

Тэсс взяла на заметку необходимость побольше выяснить о расположении отпечатка и посмотрела на остальную команду:

– Следующий.

Все взгляды в комнате были прикованы к Тэсс, пока Уокер не откашлялся:

– Э-э-э, шеф?

Джефф Уокер не обязан был называть инспектора Фокс шефом как равный по званию, черт возьми! Он глумился, наслаждаясь своим превосходством. Тэсс подавила вздох:

– Хочешь сообщить что-то новое, Уокер?

– Нет, шеф, мне просто интересно, на камерах, случаем, не было видно, что кто-то выходил из отеля через парадные двери?

Тэсс скрипнула зубами:

– Нет.

– Как же, по-твоему, на двери попал отпечаток? Думаешь, убийца – невидимый чародей?

– Или чародейка. Уокер, вспомни свой тренинг по вопросам равенства и личностного многообразия. Сколько раз ты его проходил в этом году?

Среди сотрудников, с восторгом наблюдавших за пикировкой, раздались смешки, и Джефф нахмурился.

– Я спросила, кто следующий? – повторила Тэсс, щелкнув пальцами. – Если еще кто-нибудь захочет сострить про чертовых фокусников, увидите трюк с мгновенным исчезновением шутника.

– Список подозреваемых, шеф.

Джером быстро встал и протянул квадрат липкой бумаги для заметок. Тэсс едва подавила желание закатить глаза.

– Боюсь, их немного, – сказал он. – Девушка, с которой убитый то сходился, то расходился в течение года. Ни одной жалобы на бытовое насилие. В полицейских отчетах ни разу не упоминался. Ни озлобленных коллег, ни бывших жен, претендующих на наследство. Чист как стеклышко.

Как стеклышко? Не похоже на Каллума Роджерса, которого Тэсс некогда знала. Разумеется, вслух усомниться инспектор Фокс не могла. Но она собиралась направить следствие в нужное русло и покопаться в темном прошлом убитого. Ей показалось, что только так можно выяснить, кто желал Роджерсу смерти.

– Где еще была жертва в тот день?

– До обеда Роджерс находился дома, а потом сообщил, что ему нужно на встречу. Мы поговорили с его девушкой. Роджерс встречался не с ней, и она понятия не имеет, почему убитый оказался в «Хилтоне». Номера он не снимал.

– У нас есть список постояльцев? Роджерс в нем упомянут?

Джером порылся в документах, лежавших на столе рядом с ним, и протянул список имен. По крайней мере, составленный на полноразмерном листе бумаги, а не на обороте салфетки.

– Гости, снимавшие номера в день убийства. Каллума Роджерса среди них нет, – ответил сержант.

Тэсс просмотрела имена. Морган не ошибся. Имени Роджерса в списке не было. Зато в нем мелькнуло другое тревожно знакомое имя. Сара Джейкобс забронировала комнату в отеле «Хилтон Метрополь» за ночь до того, как Роджерса закололи.

Черт, черт, черт! Это не совпадение! Не может быть совпадением. Тэсс робко вернула список Джерому, прикрыв пальцем имя Сары. Сержант вопросительно приподнял брови, и Тэсс еле заметно кивнула в знак подтверждения. Черт!

– Итак, – обратилась она к коллегам. – Еще раз прошу никому не раскрывать подробности дела, даже если они кажутся э-э-э… необычными. Мы – команда, которая расследует убийство, а не круг избранных. Мы раскроем дело, даже если для этого нам придется арестовать Дэвида Блейна[33], Динамо[34], а также Пенна с Теллером[35], хотя я слышала, что Теллер обычно молчит.

По крайней мере, шутка вызвала несколько улыбок.

– За распределение работы отвечает Фара. Сообщайте, чем вы занимаетесь, чтобы ваши задачи не пересекались, и докладывайте сержанту Насир о каждом шаге. Понятно?

Девять голов согласно кивнули, Уокер не шелохнулся.

– Отлично. Уокер, если тебе нечем заняться, можешь включить чайник.

Как только собрание закончилось и все начали выходить из комнаты, Тэсс отвела Джерома в сторону:

– Мне нужно найти Сару Джейкобс. Сможешь меня прикрыть?

Джером покачал головой:

– Хочешь пойти на встречу одна? Нет, Тэсс. Если ты думаешь, что Сара Джейкобс замешана в деле, ее нужно допросить. Действуя строго по инструкции, помнишь? Это твоя мантра, а не моя. Не исключено, что Джейкобс опасна.

Инспектор Фокс вздохнула. Морган был прав, но Тэсс отказывалась верить, что Сара виновна в убийствах. Тэсс постарается не упоминать фамилию Джейкобс в расследовании так долго, как сможет. Ради своего же блага. Но она не могла отрицать, что убийца Шона Митчелла и Каллума Роджерса каким-то образом связан с Сарой. Иначе почему ее имя звучало в доме Митчелла и мелькало в списке постояльцев «Хилтона»?

– Кто она, шеф? И какое отношение имеет к делу?

– Послушай, прямо сейчас я не могу ничего объяснить. Я не думаю, что Джейкобс – убийца, и не хочу ее привлекать, пока ей нельзя предъявить конкретного обвинения.

– Плохая идея, Тэсс. Если Освальд узнает, твоя работа окажется под угрозой. Не говоря уже о повышении.

Тэсс едва не рассмеялась: Джером по-прежнему считал постоянную должность инспектора самым крупным из того, что стоит на кону. Если Освальд выяснит, что Тэсс – дочь Фрэнка Джейкобса, которая убила человека, защищая свою сестру, она потеряет не только работу, но и свободу. Ее жизнь рухнет.

– Я ценю твою заботу, Джером, честное слово. Но я не хочу, чтобы убийца избежал наказания. Если мы арестуем Сару Джейкобс на основании косвенных улик, то настоящий преступник останется на свободе.

Казалось, сержант хотел что-то добавить, но вместо этого еле заметно кивнул:

– Очень надеюсь, что ты права. Правда надеюсь, шеф.

Тэсс вышла на улицу, чтобы поговорить по телефону вдали от любопытных ушей. Прислонившись к полицейской машине без опознавательных знаков, она видела, что Уокер наблюдает за ней из окна кабинета наверху. Джефф был в ярости из-за того, что дело вела Тэсс, и тщетно искал, к чему бы придраться. Она не собиралась давать Уокеру в руки оружие и звонить сестре из отделения, где ее могли подслушать. Сара ответила после первого же гудка. Возможно, и впрямь была ясновидящей.

– Тэсс? – тревожно спросила она. – Я хотела тебе позвонить. Что происходит? Я только что узнала про второе убийство.

Сестра говорила взволнованно, чего Тэсс никак не ожидала. На ее памяти голос Сары всегда звучал дерзко и самоуверенно.

– Да, так и есть, – ответила Тэсс, переводя взгляд с окна, за которым притаился Уокер, на дверь полицейского отделения; никто не показывался, но она все равно понизила голос. – Мне нужно, чтобы ты ответила на пару вопросов. Черт возьми, твое имя всплывает на каждом шагу, и меня преследует навязчивая идея, что за мной следят. Можем где-нибудь встретиться?

– Не знаю, – внезапно насторожилась Сара. – У тебя нервный голос. Хочешь заковать меня в кандалы?

– Всеми силами пытаюсь этого избежать. Поверь, никто из нас не хочет, чтобы твое имя упоминалось, но оно продолжает мелькать. Что скажешь? Встретимся с глазу на глаз или арестовать тебя прилюдно? Пожалуйста, не вынуждай меня.

– Ладно, но придется улизнуть от папы. Он запретил приближаться к тебе.

Сара не хотела обидеть сестру, но Тэсс все равно разозлилась на себя за острую боль, которую ей причинили последние слова. Нежелание отца с ней общаться задевало Тэсс за живое, хотя она долгие годы внушала себе, что сама приняла решение уйти.

– Наши чувства взаимны, – огрызнулась она, зная, что кривит душой. – Напиши, когда освободишься и где хочешь встретиться. Чем скорее мы покончим с делом и разбежимся в разные стороны, тем лучше.

– Шеф! – Джером жестом пригласил Тэсс зайти в отделение, когда она в изнеможении повесила трубку.

У нее застучало в висках, а тело заныло от напряжения. Тэсс подняла руку:

– Не пытайся меня остановить, Джером. Мне пора.

– Я не… Послушай, там подружка Роджерса. Фара ее разыскала, и она сама пришла в отделение. Я подумал, ты захочешь поговорить с ней сама.

Тэсс выругалась. Она действительно хотела поговорить с девушкой Каллума, но не могла никого послать на встречу с Сарой. Одному Богу известно, что́ сестра может сболтнуть.

– Скажи, что меня нет. Задержи ее, я вернусь через час.

– Хорошо. Но ее следует допросить как можно скорее. Близкие и родственники – вот с кем нужно работать в первую очередь.

Невысказанное продолжение фразы: «А не с мошенницей, которая строит из себя Шерлока Холмса» – повисло в воздухе. Впервые с тех пор, как напарники приступили к совместной работе, Тэсс почувствовала, что между ними образовалась трещина. Она переживала, но не могла ни рассказать, что происходит на самом деле, ни поделиться с Морганом своим единственным секретом. Тэсс была инспектором, а Джером – сержантом, обязанным выполнять распоряжения старшего по званию, даже если действия Тэсс расходились с ее же словами.

– Спасибо, Джером, я знаю, кто наши вероятные подозреваемые, – сказала она, стараясь не огрызаться; судя по лицу собеседника, попытка не увенчалась успехом. – Послушай, я должна проверить зацепку. Я знаю, что Джейкобс никого не убивала, но она связана с делом, и мне нужно выяснить, как именно. Я вернусь меньше чем через час, и мы поговорим с девушкой Роджерса. Подготовишь материалы по делу?

Джером кивнул, хотя по-прежнему выглядел недовольным.

– Соберу все, что есть, шеф.

Тэсс проигнорировала ударение на слове «шеф», но поняла, что в будущем ей предстоит долго искупать преждевременное повышение в звании, поэтому смягчила тон, хотя торопилась:

– Джером, ты просто чудо! Спасибо. Я скоро вернусь.

Глава 24

Сара задвинула коробочку с кольцом обратно под кровать и села на пол лицом к стене, прижав колени к груди. Девушка не могла вспомнить, когда в последний раз надевала украшение, найденное в квартире Митчелла, но не сомневалась, что кольцо принадлежит именно ей. Его подарил Джефферсон – единственный и неповторимый принц на белом коне. Толстое серебряное кольцо, которое огибало палец, но не смыкалось. Джефферсон выгравировал на подарке координаты их первого свидания. Вряд ли кто-то случайно оставил кольцо с уникальной гравировкой на месте преступления – там, где две недели назад незнакомая женщина выдавала себя за Сару.

Кто же мог его выкрасть? Сара пыталась вспомнить, когда в последний раз видела кольцо, но тщетно. Она сняла украшение после разрыва с Джефферсоном: рана на сердце слишком саднила. Но девушка была уверена, что положила кольцо в шкатулку для драгоценностей, стоявшую на полке в ее спальне, сколько Сара себя помнила. Что позволяло сузить круг лиц, способных подбросить кольцо в квартиру Митчелла, до Гейба, Уэса, Мака и отца. Если, конечно, кто-то не дерзнул вломиться в квартиру Фрэнка Джейкобса, проявив исключительный ум и не оставив следов. Пожалуй, единственным человеком, подходившим под описание, был сам Фрэнк. Однако в семье никто, кроме Сары, не знал, что произошло много лет назад, и не держал на Митчелла зла.

– Сара, с тобой все порядке? – донесся из-за двери голос отца.

«Легок на помине», – подумала Сара. Ссора, приключившаяся двумя днями ранее, осталась позади. По крайней мере, Фрэнк совершенно о ней позабыл. Сара испытывала противоречивые чувства. Сердце закоренелой мошенницы трепетало от предвкушения аферы, но еще никогда девушка не ощущала во рту столь горького послевкусия. Она действительно мечтала о подобной жизни? Отныне ей суждено испытывать муки совести после каждого дела? Если бы в прошлом году Саре предложили поменяться местами с единокровной сестрой, она бы хохотала до хрипоты. Жизнь Тэсс в сравнении с жизнью Сары казалась пресной, одинокой и бессмысленной. Но теперь Сару одолевали сомнения. Возможно, разум подсказывал ей, что пришло время для разнообразия вступить в ряды добропорядочных граждан.

– Я в порядке, а что?

– Весь город на ушах. Второе убийство, на этот раз в «Метрополе». Вот, решил тебя проведать.

Сара замерла. Новое убийство? Связано ли оно с делом Митчелла или стоит особняком? В Брайтоне происходило мало убийств, поэтому их никогда не разделял такой короткий промежуток времени. Нужно набрать Тэсс и выяснить, что происходит. Узнать, не была ли жертва…

Словно по мановению волшебной палочки, зазвонил телефон, и девушка поняла, что это Тэсс.

– Я в порядке, папа, просто переодеваюсь, – крикнула Сара и сразу же подняла трубку. – Тэсс? Я хотела тебе позвонить. Что происходит? Я только что узнала про второе убийство.

Сердце девушки бешено заколотилось, когда Тэсс сообщила, что имя сестры всплыло в последнем деле. Господи, если против Сары найдутся новые улики, она сама поверит в свою вину. Она пообещала Тэсс встретиться, чтобы обсудить новые обстоятельства дела, но ее сестра была такой взвинченной, что Сара едва не посоветовала инспектору Фокс сначала связаться с адвокатом Фрэнка. Тэсс еще больше взвилась, когда Сара упомянула о запрете отца вмешиваться в расследование. Прежде чем написать Тэсс о месте и времени встречи, девушка отправила сообщение Гейбу. Если ей предстоял разговор с сестрой, которая явно была не в духе, немного веселья не помешает.

Глава 25

Брайтонский пирс находился в десяти минутах ходьбы, но из-за того, что ее задержал Джером, Тэсс появилась на месте только спустя двадцать минут. Сары нигде не было видно. Инспектор Фокс вздохнула. У нее снова возникло ощущение, что ее водят за нос, вынуждая примерить роль неуклюжего копа из телесериала, которого хитроумные похитители драгоценностей раз за разом оставляют в дураках. От запаха еды у Тэсс заурчало в животе, и она на мгновение задумалась, когда же ела в последний раз. Вчера-то уж точно… Но где, черт возьми, Сара?!

Тэсс посмотрела в сторону – туда, где, кутаясь в спальный мешок, дремал пожилой мужчина. На тротуаре вокруг импровизированного лагеря лежали газеты и валялись окурки, рядом стоял открытый контейнер из пенопласта.

– Простите? – окликнула бродягу Тэсс.

Тот даже не обернулся.

– Простите, вы не видели здесь молодую женщину? Ниже меня ростом, темноволосую.

Старик приложил грязную ладонь к большому уху:

– Ась?

– Женщину. Которая явно кого-то ждала.

Тэсс взглянула на часы. Она пришла вовремя, у Сары не было причин уходить. Если, конечно, она вообще собиралась явиться на встречу. Чертова аферистка!

– Ась? – крикнул бездомный.

Добиваться от него вразумительного ответа не имело смысла. Даже если он видел Сару, то все равно не знает, где ее теперь искать. Тэсс выругалась себе под нос.

– Ну и зачем выражаться? – спросил старик, взяв сигарету из кучи окурков на тротуаре.

– Это ты слышал, оказывается, – пробормотала Тэсс.

– Ну, я ж не глухой. Видел я твою девчонку.

– Когда? – встрепенулась Тэсс.

– Крутилась здесь минут десять назад. Сказала, опаздывать на встречу невежливо.

– Ну, кому-то из нас приходится вкалывать в поте лица изо дня в день, – буркнула Тэсс и покраснела из-за своей оплошности. – Извините, это я не про вас. Я про девушку, которой назначила встречу. Она кого угодно до белого каления доведет.

– Симпатичная штучка, – проворчал бездомный.

– Да, – согласилась Тэсс. – И умная. Достаточно умная, чтобы зарабатывать на жизнь, выманивая у людей деньги, добытые честным трудом.

– Грубовато с твоей стороны, – буркнул бродяга, но уже другим голосом: звонким, молодым и женским.

– Что за…

Старик поднялся на ноги и выпрямился с резвостью человека гораздо моложе своих лет. Снял с головы грязную кепку, и каскад темных волос упал на его, а точнее, ее плечи.

– Ты опоздала, – усмехнулась Сара Джейкобс, увидев разъяренное лицо Тэсс. – Как я уже сказала, это дурной тон.

– Теперь ты таскаешь в заднем кармане костюм бродяги? – Тэсс с отвращением посмотрела на грязную мешковатую одежду.

– Разумеется, нет, – ответила Сара, снимая накладное ухо. – Уши мне приделал Гейб, а остальное принадлежит Тому. Он здесь живет и одолжил мне свое барахло на время ланча. Я решила немного развлечься. Ты еще помнишь, что это такое, Тэсс? Шутки? Веселье?

Лицо Сары вытянулось. Она выглядела разочарованной из-за того, что Тэсс не покатывается со смеху. Инспектор Фокс сморщила нос:

– Твоя забава дурно пахнет. Откуда ты знаешь, что бродягу зовут Том?

Разочарование Сары сменилось замешательством.

– Я у него спросила.

– Ах да, конечно.

Девушка пожала плечами:

– Иногда я покупаю ему ланч, чай, кофе, крем от солнца или еще что-нибудь. Том хороший человек, но попал в полосу невезения. Зато он заставил тебя признать, что я симпатичная.

– Вообще, ты сама так сказала, – ответила Тэсс. – Я согласилась из вежливости. Сними наконец лохмотья. Я не могу воспринимать тебя всерьез в таком виде, а нам предстоит серьезный разговор.

Сара вытащила из-под спального мешка рюкзак, открыла бумажник и засунула несколько купюр под вещи Тома. Достала пачку салфеток и принялась вытирать грязь с лица.

– По слухам, расследование продвигается не слишком успешно, – непринужденно заметила она, превращаясь в молодую женщину. – Вы уже выяснили, как закололи жертву?

– Я даже не собираюсь спрашивать, откуда ты знаешь подробности, не просочившиеся в прессу. Потому что единственный очевидный ответ предполагает, что ты как-то замешана.

– Единственный очевидный ответ, который приходит в голову тебе, – поправила Сара. – Поэтому ты обратилась ко мне за советом, если я правильно помню. А теперь ты обращаешься со мной как с подозреваемой, хотя я во всем тебе помогала.

– У меня нет времени спорить. Мой сержант считает, что я должна тебя арестовать и допросить в отделении. Честно говоря, будь на твоем месте кто-то другой, я бы так и сделала. Короче, перейдем к делу. Жертвой был Каллум Роджерс.

Сара вздрогнула, словно Тэсс дала ей пощечину:

– Вот дерьмо!

– И правда дерьмо. Дальше – хуже. Можешь объяснить, почему в день убийства на твое имя в отеле был забронирован номер?

Сара удивленно подняла голову:

– До сих пор подозреваешь, что я причастна к убийствам? Ты же хорошо меня знаешь.

– В том-то и дело, Сара, – вздохнула Тэсс. – В действительности я совсем тебя не знаю.

– Без обид, напарник, но я полагала, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять: я умна и не забронирую номер на месте преступления на свое имя.

– Верно, – признала Тэсс. – Вот почему я крупно рискнула и решила поговорить с тобой. Кто-то пытается меня убедить, что ты причастна к убийствам. Подумай, кто хочет тебя подставить. Если я схвачу подозреваемого достаточно быстро, может быть, ты не угодишь в полицию, а твое имя не всплывет в рамках дела.

Сара приподняла брови:

– Знаешь, чем я зарабатываю на жизнь? Я каждый день вывожу людей из себя. Чтобы составить список тех, кого я огорчила за последний год, мне понадобится большой лист бумаги. Рулон обоев или что-то подобное.

– Я не о тех, кого ты огорчила. Сколько людей знает о твоей связи с Каллумом Роджерсом и Шоном Митчеллом? Я считала, что никто, кроме меня.

Сара покусала губу.

– Если воспользоваться бритвой Оккама[36], – наконец произнесла она, – можно прийти к выводу, что ты убила обоих и теперь подставляешь меня.

Тэсс раздраженно потрясла головой:

– Даже сейчас ты не способна говорить серьезно! Ты вот-вот станешь единственной подозреваемой в двух убийствах…

– Двух? – возмутилась Сара. – Как же, по-твоему, я связана с убийством Митчелла?

– Известно, что женщина по имени Сара посещала его квартиру за неделю до убийства. Этого недостаточно для обвинения, но, как только полиция просмотрит список постояльцев «Хилтона» и выяснит, что ты похожа на женщину, которую описала соседка Митчелла, сопоставление фактов не займет много времени. А еще коллеги захотят узнать, почему я не установила связь раньше.

– Говорю тебе, я не бронировала номер в «Хилтоне» и никого не убивала. Я не знаю, что происходит и кто пытается меня подставить…

Сара заколебалась, как будто собираясь что-то добавить, но затем плотно сжала губы.

– Но… – подсказала Тэсс.

– Нет никаких «но», – покачала головой девушка.

Что бы Сара ни хотела сказать, очевидно, она передумала:

– Я понятия не имею, что происходит, Тэсс, и сообщила тебе все, что знаю. Клянусь.

Даже не умея читать чужие мысли, инспектор Фокс поняла: ее сестра лжет.

Глава 26

Тэсс столкнулась с Джеромом в коридоре на втором этаже отделения полиции Брайтона, когда возвращалась в комнату, где заседала следственная группа. Сержант нес две кружки, испускавшие горячий пар. Тэсс кивнула на кружку с надписью: «Я пережил совещание, суть которого могли изложить в электронном письме» – подарок от Джерома на ее день рождения.

– Это для меня?

– Нет, – непримиримо ответил сержант, давая понять, что ничего не простил. – Как прошла встреча?

– Я не собираюсь обсуждать это здесь. Расскажу тебе позже, – добавила Тэсс, пытаясь смягчить резкий отказ. – Тебе удалось задержать подружку Роджерса?

– Она там. – Джером указал на комнату для допросов номер три и, когда Тэсс уже собиралась направиться к двери, протянул инспектору кружку. – Это тебе. Прости, я вел себя как придурок.

– Рада видеть, что ты опять в норме, – улыбнулась Тэсс. – Что мне нужно знать о девушке?

– Зовут Милли Даймонд, – ухмыльнулся Джером, вскидывая брови. – Напоминает имя порнозвезды, правда? Но она действительно расстроена, так что, возможно, лучше забыть про нелепое имя. Выглядит так, будто проплакала целое утро. Очень симпатичная, при деньгах. Не похожа на ту, кто все отрицает и сразу требует адвоката. Спокойно ждала, пока ты вернешься.

– Имела приводы?

– Нет. Чиста как стеклышко.

– Где находилась во время убийства?

Джером взглянул на записи, которые держал в руках:

– Она работает в консалтинговой компании по подбору персонала в Брайтоне. Я позвонил в фирму, и там подтвердили, что сотрудница не отлучалась с работы.

– Значит, подружка не является подозреваемой номер один. Тем не менее она, вероятно, знает, кто бы это мог быть.

Когда Тэсс и Джером вошли в комнату, молодая женщина с покрасневшими глазами поднялась на ноги.

– Инспектор Фокс и сержант Морган, – представилась Тэсс. – Соболезную утрате.

Милли Даймонд кивнула. Тэсс села, жестом пригласила Милли сделать то же самое и оценила внешность девушки. Джером не ошибся, подружка Каллума была хороша собой. Высокая и гибкая. Длинные руки и ноги, как у балерины. Огромные карие глаза, будто у лани. Робкие, боязливые манеры, словно малейший шум мог ее напугать и заставить пуститься в бега. Каштановые волосы собраны на затылке в пучок. Казалось, что длинное рыжеватое пальто Милли скрывает под собой не джинсы и дорогой коричневый джемпер, а черное трико и легинсы. Девушка посмотрела на Джерома сквозь влажные ресницы, и Тэсс заметила, что сержант улыбнулся в ответ. «Боже!»

Инспектор Фокс откашлялась.

– Я задам сложный, но обязательный вопрос, – предупредила она. – Кто мог желать Каллуму Роджерсу зла?

– Не знаю… – прошептала Милли, глядя на стол.

– Нам нужно найти убийцу, Милли. Вы уже не навредите Каллуму. Я буду очень признательна, если вы скажете правду.

– Я говорю правду, – ответила Милли, прикусывая нижнюю губу, что косвенно указывало на ложь.

Тэсс помолчала с минуту, а затем спросила:

– Откуда Каллум знал Шона Митчелла?

Милли пожала плечами:

– Я впервые услышала имя Митчелла, когда Каллум сказал, что был знаком с парнем, которого убили на прошлой неделе.

– Каллум выглядел расстроенным? Или испуганным?

– Он не принял смерть Митчелла близко к сердцу. Сказал, что не общался с Шоном целую вечность, и поинтересовался, кто же убийца.

– Каллум не строил догадок?

– Нет. По его словам, Шон был мелким наркоторговцем, которого мог убить кто угодно. Я спросила, откуда он знает Митчелла, и Каллум ответил, что сам успел в молодости набедокурить, но потом взялся за ум. Каллум не виделся с Митчеллом, потому что вращался в других кругах.

Тэсс кивнула. Значит, Роджерс больше не занимался наркоторговлей. Почему же его убили?

– Ладно, спасибо. Мне доложили, что ваше алиби уже проверили. Вы были на работе, поэтому вне подозрений. Есть догадки, почему Каллум оказался в отеле «Хилтон»?

Милли сникла. Защипнула кожу у лунки ногтя на большом пальце и втянула носом воздух.

– Спрашиваете, изменял ли мне Каллум?

– Так изменял или нет?

Милли пожала плечами:

– Я бы спросила об этом в последнюю очередь. Каллуму незачем было снимать номер в «Хилтоне», поэтому нечто подобное я подозревала. Но я не хочу выяснять. Со стороны выглядит жалко?

– Нет, вовсе нет. Вы не хотите омрачать память о Каллуме, я понимаю. Но интуиция часто наводит нас, женщин, на верные мысли, которые мы отрицаем.

– Не в моем случае, – решительно покачала головой Милли.

Инспектор Фокс едва удержалась от вздоха и многозначительно поглядела на Джерома, давая понять, что пора закругляться.

– Хорошо, Милли, – подытожил сержант. – Мы понимаем, как вам тяжело. Дома есть кто-нибудь, чтобы вас поддержать?

Милли кивнула.

– Если вы вспомните что-нибудь, любую мелочь, вы ведь расскажете нам, правда?

Девушка понурилась и снова кивнула.

– Однажды я его засекла, – прошептала Милли, когда Тэсс и Джером уже собирались встать. – Он шел в кофейню с девушкой. Наверное, с коллегой. Следить за ним было глупо, я понимаю.

– Как она выглядела?

– Я заметила только темные волосы и симпатичное пальто. Скорее всего, коллега. Не хочу отнимать у вас время.

Тэсс кивнула: «Вероятно, коллега».

– А потом я обнаружила на его телефоне сообщение от девушки. По имени Сара.

Джером взглянул на Тэсс:

– Сара?

По щекам Милли опять потекли слезы.

– Не говорите, что он изменял мне. Я не хочу этого знать.

Джером поглядел на инспектора Фокс, но та изо всех сил старалась сохранить невозмутимое лицо на глазах у свидетельницы. Тэсс понятия не имела, зачем Сара встречалась с Каллумом Роджерсом, но это объясняло, почему номер в отеле был забронирован на имя сестры. Неужели Сара решила отомстить и сумела подобраться к Роджерсу так, что ее не узнали? В конце концов, она умела мастерски перевоплощаться. Значит, Сара опять солгала. Мысль о том, что, едва она ослабила бдительность, сестра тут же выставила ее дурой, ранила Тэсс сильнее всего.

Когда Тэсс и Джером вошли в комнату для совещаний, их ожидала Фара. Девушка размахивала стопкой фотографий, как бабочка крыльями:

– Шеф, можно кое-что показать?

– Конечно, Фара, что именно?

Сержант Насир подошла к ближайшему свободному столу и разложила фотографии веером:

– Снова звонила соседка Шона Митчелла из Гроув-Хилла. Я сначала подумала, что ей скучно и она ищет, чем бы заняться, ну, вы знаете таких. Но потом она упомянула, что разговаривала с девушкой, которая несколько дней назад заходила в квартиру Митчелла. Гостья оказалась тезкой сестры Шона. «Какое забавное совпадение, – тараторила дама. – Я подумала, что оно заинтересует полицию». У второй Сары тоже была связка ключей. Светлые волосы, бейсболка. Хит проверит записи камер и вернется с минуты на минуту.

– Отлично. Спасибо, Фара. Возблагодарим Бога за любопытных соседей.

Тэсс почувствовала тошноту. Что Сара Джейкобс – если это была она – делала в квартире Митчелла? Добивалась, чтобы ее арестовали? Теперь, когда сестру связали с Каллумом Роджерсом, арест неизбежен. Тэсс решила обратиться к начальству, рассказать правду об участии Сары в расследовании и обсудить, достаточно ли улик для ареста подозреваемой. Тэсс оставалось только молиться, что допуск Сары к конфиденциальной информации не слишком повредил делу.

– Есть кое-что еще. Соседка сказала, что как раз проходила мимо дверного глазка, когда девушка вышла. Чушь собачья, если хотите знать мое мнение. Невозможно пройти мимо глазка и случайно что-нибудь разглядеть. Наверное, дама буквально приклеилась к двери. В общем, она видела, как у девушки что-то блеснуло в руках. Вещица напоминала кольцо.

– Черт… – пробормотала Тэсс. – Кто еще знает об этом?

– Никто, – подняла брови Фара. – Но вы же не виноваты. Если криминалисты проморгали вещдок, это их промах.

Тэсс рассеянно кивнула. Если инспектор Фокс позволила сестре выкрасть улику и замести следы, чей это промах? Можно ли как-нибудь остановить летящий с горы снежный ком, или Тэсс бесповоротно загубила свою карьеру?

Глава 27

Сара сняла висевшую над дверью табличку, под которой оказалась облупившаяся и выцветшая вывеска магазина «Мороженое».

Закон не запрещал никому провозглашать себя экстрасенсом. Мнимый медиум мог взимать плату за свои услуги, если указывал в объявлении, что преследует «сугубо развлекательные цели». Однако Сара заняла помещение самовольно и понимала, что настала пора уходить.

Она наклонилась, чтобы засунуть табличку в сумку, куда сложила остальной реквизит, приготовленный на случай, если кто-нибудь из клиентов захочет поучаствовать в полноценном спиритическом сеансе. Хрустальный шар, купленный на «Амазоне» за семь фунтов девяносто девять пенсов, карты Таро из магазина в Кемптауне и воздуходувку для имитации ветра, сопутствующего появлению призрака.

– Почему ты не сказала, что общаешься с Каллумом Роджерсом?

Резкие звуки знакомого голоса заставили Сару подпрыгнуть. Она перевела дыхание.

– Потому что я с ним не общалась, – ответила девушка, поворачиваясь к Тэсс.

Та была в ярости. За последние пару недель Сара наблюдала, как на лице инспектора Фокс отображались самые разные чувства, большинство из которых Сара сама же и спровоцировала. Сегодня Тэсс впервые на памяти младшей сестры побагровела от гнева.

– Чушь собачья! Вас видели вместе.

– Кто?

– Его подружка. Она сообщила, что Каллум тайком встречался с кем-то по имени Сара.

– Не исключено, – пожала плечами Сара. – Но это была не я.

Тэсс вздохнула:

– Я сыта по горло нелепым танго, которое мы обе танцуем. Я привожу факты, а ты либо отрицаешь, что имеешь к ним отношение, либо утверждаешь, что тебя подставили. Я тебе верю как дура, а потом всплывают новые факты, и мы начинаем сначала. Записи с камеры подтверждают, что ты вынесла улику с места преступления. Снова заявишь, что тебя подставили?

– Что, прости?

– Ты что-то вынесла из квартиры Митчелла. Помимо карты памяти из фотоаппарата, который отдала мне.

Черт! Впервые в жизни Саре нечего было возразить.

– У нас есть ордер на обыск квартиры Фрэнка. Туда уже едет полиция. Они обнаружат то, что ты забрала?

Сара потянулась, чтобы взять сестру за руку. Инспектор Фокс вздрогнула и сделала шаг назад.

– Тэсс, перестань. Я все объясню.

– Вообще-то, я для тебя – инспектор Фокс. Твоему поступку нет оправдания. Ты украла улику. Понимаешь, что меня могут уволить уже за то, что я пустила тебя в квартиру Митчелла?

– Когда я проникла в квартиру, она не была опечатана, но это не важно.

– Вот в чем твоя проблема. Ты ничего не воспринимаешь всерьез! Тебе наплевать на всех, кроме себя!

Тэсс взмахнула руками, и Сара вздрогнула. Однако сестра еще не договорила:

– Я жизнь посвятила службе в полиции! Даже от родного отца отреклась. Работа – это все, что у меня есть. А тебя мысль о моем увольнении веселит? Верно, ты ведь отвечаешь только за себя. Зарабатываешь на жизнь аферами и обманом. Я убеждала себя: «Может, Сара на самом деле не так уж плоха. Несмотря на острый язык и наплевательское отношение к людям». Но нет, ты оказалась преступницей, которой я тебя всегда считала. Вот что случается, когда не прислушиваешься к собственной интуиции. Вот моя награда за то, что я усомнилась в твоей вине и доверилась…

– Ого! – перебила Сара, повышая голос под стать сестре. – Притормози на секунду! Я не просила искать меня. Ты влезла в мою жизнь, чтобы я выполнила за тебя твою же работу. Разве я умоляла: «Пожалуйста, сестренка, научи меня уму-разуму»? Я не виновата, что ты отчаянно нуждаешься в близких и не можешь оставить в покое мою семью.

Сара поняла, что перешла черту, едва с ее губ сорвались последние слова. У Тэсс вытянулось лицо. Ей показалось, что сестра не просто задела ее за живое, а вырвала у нее из груди сердце и преподнесла ей на тарелочке. Сара почувствовала почти облегчение, когда у инспектора Фокс затрещала рация. Тэсс отстегнула от пояса переговорное устройство, и Сара услышала: «Нашли. Под кроватью».

Инспектор Фокс посмотрела на девушку с насмешкой и разочарованием:

– Под кроватью? Серьезно? У Сары Джейкобс, преступного гения? – Слова Тэсс резали, как лезвие бритвы. – Я арестовываю тебя по подозрению в убийстве. Ты не обязана ничего говорить, но, если не упомянешь во время допроса то, на что будешь ссылаться в суде, это может навредить твоей защите[37].

Тэсс защелкнула наручники на запястьях Сары и внезапно ощутила усталость. За последнюю неделю инспектор Фокс проспала в общей сложности двенадцать часов – преимущественно на диване, в обнимку с записями по делу. По пути в отделение Сара не спорила и не отпускала шуток, а смотрела прямо перед собой в молчаливом смирении. Должно быть, предвидела, что арест неизбежен.

«Кольцо, украденное с места преступления, явно принадлежало Саре, иначе зачем его забирать?» – размышляла Тэсс. Если сестра причастна к смерти Шона Митчелла, то, скорее всего, в гибели Каллума Роджерса тоже замешана. Вопрос, утянет ли Сара на дно старшую сестру, поведав полиции о судьбе третьего приятеля, оставался открытым.

Однако Тэсс подозревала, что дело нечисто. Возможно, она выдавала желаемое за действительное, полагая, что ее семья не так уж плоха. Или подпала под обаяние дерзкой, веселой и хитроумной сестры, напоминавшей Ловкого Плута[38] из романа о приключениях Оливера Твиста. Инспектор Фокс отказывалась верить, что Сара – хладнокровная убийца. Проблема заключалась не в том, что полиция до сих пор не выяснила, как преступнику удалось скрыться в обоих случаях. Это не препятствовало аресту. Тэсс не понимала, почему Сара проявила откровенную глупость или безрассудство, оставив улики, указывавшие на ее виновность сразу в двух убийствах. Зачем она забронировала номер под своим именем, если собиралась прикончить в отеле любовника? И когда в последний раз преступник ронял рядом с жертвой кольцо на радость полиции? В реальной жизни подобного не случалось. Если криминалисты не обнаружили кольца, значит его тщательно спрятали, как будто находка предназначалась не для полиции, а для Сары. Кто бы ни убил Шона Митчелла и Каллума Роджерса, преступник хотел, чтобы обвинение пало на Сару. Мысль о том, что ее водят за нос, давила на Тэсс во время ареста сестры. Однако ее личное мнение не имело значения. Когда Освальду сообщили, что у следствия появились доказательства против Сары Джейкобс, он сразу же выдал ордер на арест. Улики играли ключевую роль. Полиция их изучала, регистрировала и интерпретировала. Игнорировать улики было нельзя. Тэсс утратила контроль над ситуацией. Инстинкты кричали о том, что убийца по-прежнему на свободе, однако наличие улик вынуждало заключить подозреваемую под стражу. Тэсс оставалось надеяться и молиться, чтобы Сара держала язык за зубами и не разглашала мотив, иначе сестры могли воссоединиться. Оказавшись по одну сторону решетки.

Камеры предварительного заключения в полицейском отделении Брайтона выглядели точно так же, как в сериале «Главный подозреваемый»[39]. Кирпичные стены, выкрашенные в кремовый цвет, и жесткая кровать, покрытая васильковым матрасом толщиной с шоколадку «Киткат», предназначенная для того, чтобы свести арестанта с ума и заставить признаться в чем угодно. Добравшись до отделения, Сара позвонила отцу, но тот не ответил, поэтому она набрала номер Мака. После суровой выволочки, которую девушка ожидала получить от главы семьи, старик пообещал связаться с Уэйном Кастро, вызволить Сару в течение суток и разыскать Фрэнка, с утра пропадавшего невесть где. Ждать допроса пришлось очень долго. «Стандартный прием из арсенала гестапо, чтобы сломить волю арестанта», – предположила Сара. По лицу Тэсс во время задержания девушка догадалась, о чем думает инспектор Фокс. «По ее мнению, я виновна. Она уверена, что я убийца, и хочет, чтобы я гнила в тюрьме до конца своих дней». Вот что получается, если твоя сестра служит в полиции. Говорите, семейные связи превыше всего? Тэсс, наверное, исходит по́том, гадая, что Сара выболтает на допросе. Что ж, пусть понервничает.

– Кольцо было спрятано в столе, – сказала Сара, усевшись на пластиковый стул и наклонившись вперед.

Она недовольно поерзала, и Тэсс подумала, как неуместно смотрится девушка в комнате для допросов. Инспектору Фокс не терпелось упечь Сару в тюрьму, чтобы забыть о сестре раз и навсегда, и в то же время хотелось ее обнять. Куда подевался Фрэнк? Почему он не бросил все силы, не задействовал все рычаги и не рыл носом землю ради спасения любимой дочери? Чуждая для него линия поведения. Теряясь в догадках, что происходит, Тэсс нервничала еще больше.

– Когда я впервые пришла в квартиру и встретила тебя, то не знала о кольце, честное слово. Оно лежало за фальшивой панелью у задней стенки ящика. В тайнике с дюйм толщиной. Ровно столько, чтобы спрятать кольцо и ничего больше.

– Если ты тогда не нашла тайник, как узнала о нем? – спросила Тэсс.

– Поняла, что означают пятна на двери и корзине для бумаг, – пояснила Сара. – Я машинально писала в блокноте «выключатель», «дверь» и «корзина», а Уэс что-то ляпнул про три слова. И тут я вспомнила гениальное приложение для смартфона. Называется…

– «What3words»[40], – закончила Тэсс. – «Какие три слова». Позволяет указать точку на карте, используя три уникальных слова. Их можно сообщить службам экстренной помощи, чтобы тебя отыскали, если что-то случится. Мы сами пару раз пользовались этим приложением. Но ты не объяснила, как догадалась, что в столе спрятано кольцо.

– Приложение требует ввести три слова. Порядок слов не важен, поэтому я напечатала «выключатель», «дверь» и «корзина».

– И?

– Приложение выдало точку в Шотландии. Что выглядело как бессмыслица.

– Лет через двадцать я выйду на пенсию, – вздохнула Тэсс. – Надеюсь до той поры дослушать историю до конца.

– Терпение, Ватсон! – огрызнулась Сара. – Я вспомнила, что на корзине – или бачке – для мусора кто-то вывел буквы «КА». Превратив слово «бачок» в…

– «Кабачок».

– Точно! А если ввести в приложение слова «выключатель», «дверь» и «кабачок», то оно выдает адрес на Давенпорт-роуд в Кэтфорде. В районе Луишем.

– Далековато от Брайтона. Ты туда ездила?

– Зачем? – нахмурилась Сара.

Тэсс уставилась на сестру, пытаясь понять ее логику. Сара только что объяснила, как вычислила указанный убийцей адрес по трем случайным словам, а теперь спрашивала, зачем туда ехать.

– Чтобы получить следующую подсказку, – терпеливо пояснила инспектор Фокс.

– Не смеши меня! – фыркнула Сара. – Это игра в слова, а не в поиск загаданных предметов. На что указывает Давенпорт?

Тэсс потянулась за смартфоном.

– Не надо, черт возьми, гуглить. Я сэкономлю тебе две минуты. Давенпорт – это письменный стол.

Инспектор Фокс уставилась на сестру, не веря своим ушам:

– Ты все-таки хочешь, чтобы меня уволили? Думаешь, я пойду к старшему инспектору и расскажу, что убийца Митчелла решил поиграть в слова и вымазал хреном предметы, а ты разгадала шараду и нашла на месте преступления улику против себя? Тебе хоть на секунду не приходило в голову, что твоя версия не выдерживает критики? Старший инспектор заявит, что ты несешь ахинею. И что ты знала, где искать кольцо, потому что сама же его там оставила.

Сара пристально поглядела на Тэсс:

– Что ж, в твоем изложении простое объяснение внушает чуть больше доверия.

– Да уж, действительно.

– Но я говорю правду, – возразила Сара. – Полагаю, полиции нужна именно она.

– Так и есть! – отрезала Тэсс. – Но правду следует подтверждать вещественными доказательствами и неоспоримыми фактами.

– Кстати, о доказательствах, – вспомнила Сара. – Криминалисты провели экспертизу веревки, которая была на запястьях у Митчелла?

– Вряд ли, – ответила Тэсс, не успев вовремя остановиться, и уточнила: – Вряд ли мне следует разглашать подозреваемой тайну следствия. – Она сделала паузу. – При чем тут веревка?

Сара ухмыльнулась:

– Если меня подозревают в убийстве, я подожду адвоката, прежде чем снова заговорить.

Тэсс вздохнула:

– Что ты хотела рассказать о веревке?

– Может, ничего. – Небрежный тон Сары выводил инспектора Фокс из себя. – А может, я разгадала тайну запертой комнаты. – Девушка пожала плечами. – Но ведь старшего инспектора не интересует ахинея, которую я несу.

Глава 28

– «Опасно! Не входить». Хорошее начало, – заметила Тэсс, указывая на кирпичную стену и предупреждение, нанесенное красной краской из баллончика.

– На стенах всегда это пишут, – парировал Джером, беря спутницу за руку и увлекая ее вниз по ржавым стальным ступенькам. – Туда не наступай.

– Господи, мне никогда раньше не доводилось делать прививку от столбняка после совместного ланча.

Тэсс схватилась за перила, но осознала свою ошибку и отряхнула ладони, пытаясь избавиться от многолетней пыли и грязи.

Джером достал из кармана тряпку, вытер поверхность огромной стальной трубы и уселся сверху, бросив тряпку инспектору Фокс. Та вскинула брови:

– Спасибо, я постою.

Ее голос эхом отразился от стен заброшенного цементного завода в Шорхэме. Не верилось, что здание в прошлом принадлежало промышленному гиганту, хотя трехсотпятидесятифутовые вращающиеся печи и толстые трубы по-прежнему напоминали о былом величии. Вокруг все буквально тонуло в пыли. По стенам стекала вода, образуя неприглядные ржавые разводы, на полу и оборудовании виднелся птичий помет. Бесполезные таблички с предупреждением об опасности еле держались на ржавых гвоздях, хотя читать предостережения уже много лет было некому. Яркий солнечный свет, проникавший сквозь разбитые окна, освещал клубы пыли, которые витали в воздухе, придавая помещению хмурый и запустелый вид.

– Дело твое, – сказал Джером, и Тэсс поразилась тому, что сержант вписывался в антураж более органично, чем в обстановку полицейского отделения или бара.

Джером передал инспектору ее порцию ланча – кусок багета с тунцом и листьями салата, сдобренный майонезом. Тэсс напомнила себе в следующий раз самой захватить еду. Сержант откусил от края багета, набив полный рот. Тэсс не одобряла звериных повадок во время еды. Иногда ей казалось, что они с напарником напоминают престарелых супругов, которые пропустили влюбленность, флирт и прочие радости жизни, сразу перейдя к стадии раздражения из-за того, как другой ест, на фоне полного отсутствия секса.

– Что думаешь по поводу Джейкобс? – спросил Джером, вытирая рот рукавом.

Тэсс удивилась, как быстро сержант расправился с ланчем. Сама она едва притронулась к своей порции. Признаваться, что Сару с инспектором Фокс связывало общее генеалогическое древо, было не время.

– Сомневаюсь, что она убийца, – сказала Тэсс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – В основном потому, что улики против нее в лучшем случае косвенные. Некая женщина по имени Сара – или солгавшая, что ее так зовут, – приходила в квартиру Митчелла. Кто-то зарегистрировал на имя Джейкобс номер в «Хилтоне». Вот и все. У нас нет свидетелей, которые видели Джейкобс на месте преступления во время убийств. Следы ее ДНК отсутствуют. Да, она незаконно проникла в квартиру жертвы, но мы знаем, что Джейкобс – воровка. Это не делает ее убийцей.

– Вот только кольцо принадлежит ей, и на нем кровь Митчелла, что выглядит как убедительный аргумент.

– Да, – задумчиво произнесла Тэсс. – Очень любезно с ее стороны, правда? На месте первого убийства она спрятала кольцо, а на месте второго – забронировала на свое имя номер. В остальном оба преступления спланированы идеально, убийца практически не оставил нам зацепок. Кроме двух улик против Сары. Не знаю, прежде я с подобным не сталкивалась.

– К тому же тебе нравится Джейкобс, – добавил Джером.

Сержант спрыгнул с трубы и увернулся от удара Тэсс, которая метила напарнику в руку.

– Не нравится она мне.

– Что ж, через шесть часов ты должна или предъявить обвинение, или отпустить подозреваемую, – напомнил Джером. – Так что принимать решение насчет Ловкого Плута придется довольно скоро.

– Я же рассказывала, как быстро она решила головоломку, – заметила Тэсс. – Только не говори, что тебя это не впечатлило.

– Разумеется, впечатлило, – признал Джером. – Если бы я пытался выиграть денежный приз от журнала «Сделайте перерыв»…

– Ты не читаешь женские журналы, – фыркнула Тэсс.

Джером пожал плечами:

– У них встречаются хорошие статьи. В общем, если бы я хотел разгадать шараду, то перво-наперво обратился бы к твоей гениальной мошеннице. Но мы с тобой расследуем убийство. Точнее, два убийства. Кого звать на помощь?

– Охотников за привидениями? – предложила Тэсс.

– Нет. Обычно в таких случаях звонят в полицию. Нас с тобой обучали ловить преступников, не забыла? Помнишь нудные инструкции, прописанные в Законе о полиции и доказательствах по уголовным делам? Они существуют не просто так. А для того, чтобы гарантировать обвинительный приговор, если мы прижмем убийцу к стенке. Твоя подружка, которая корчит из себя Холмса, не заботится о мелочах, околачиваясь на месте преступления. В отличие от нас.

– Согласна, – вздохнула Тэсс. – Ты прав. Я скажу Освальду, что, по-моему, у нас недостаточно доказательств для обвинения. Мне нужно не отвлекаться и сосредоточиться на фактах. Выяснить, кто хотел убить Митчелла и Роджерса. У кого были средства, мотив и возможность.

«И постараться не угодить в список подозреваемых».

Глава 29

Сара Джейкобс пробыла под стражей без шести минут двадцать два часа, когда в полицию поступило сообщение об очередном происшествии в центре Брайтона. Огнестрельное ранение в отеле «Старый корабль» на Кингс-роуд оказалось третьим по счету убийством менее чем за две недели. Что бы ни утверждали авторы популярных детективных романов, Брайтон вовсе не претендовал на звание криминальной столицы Великобритании. За одну лишь неделю число убийств в округе с почтовым индексом BN сравнялось с показателем за весь предыдущий год. В Брайтоне орудовал серийный убийца, и, судя по всему, это была не Сара. Если только задержанная не улизнула из-под стражи, чтобы совершить новое преступное деяние, а потом снова вернулась за решетку.

Тело обнаружили в 15:30. Мужчину в возрасте около пятидесяти застрелили в постели примерно после завтрака. Инспектор Фокс знала, что Сара Джейкобс тогда как раз находилась на третьем допросе, упорно отказываясь давать комментарии. Тэсс понимала, что время поджимает. У полиции оставалось менее двух часов, чтобы предъявить обвинение ее сестре.

Личность жертвы оставалась загадкой для инспектора Фокс. Оба человека, имевшие отношение к убийству пятнадцатилетней давности, которое она совершила, были мертвы. Кто в этот раз? Опять кто-то, связанный с Тэсс?

– Похоже на нашего парня, шеф, – заметил Джером.

Он устроился на пассажирском сиденье машины Тэсс, держа в каждой руке по бумажному стаканчику из «Старбакса».

– Откуда ты знаешь? В отчете сказано о стрельбе. Почерк другой, – возразила Тэсс, садясь за руль.

– Не совсем. Я поговорил с полицейским, который первым прибыл на место.

– Случаем, не Хит? Вдруг он и есть чертов убийца. Его имя объединяет все три дела.

– Нет, это был констебль городской полиции по фамилии Кент. Диспетчер утверждает, что персоналу отеля пришлось взламывать дверь, запертую изнутри.

– Замки в гостиницах срабатывают автоматически.

– Номер был закрыт на цепочку.

Джером скривил рот в гримасе и вскинул локоть, изображая, что защищается от удара.

– Черт возьми! – выругалась Тэсс.

«Неужели это никогда не закончится?»

– Кто обнаружил жертву?

– Дежурный администратор. Постоялец не съехал вовремя. Его решили поторопить, но выяснилось, что дверь на цепочке. Горничная позвала администратора, тот приказал технику взломать дверь. Жертву нашли на кровати с простреленной головой.

– Номер совмещен с соседним?

Джером пожал плечами:

– Точной информации нет, но известно, что есть записи с камер в коридоре. Я попросил Кента, чтобы администратор их выдал. Место убийства опечатано. Туда никто до нас не войдет. Криминалисты и Кей уже в пути.

– Хорошая работа, – вздохнула Тэсс, гадая, что обнаружит в этот раз.

Или, скорее, кого. Инспектор Фокс была уверена лишь в одном: если по прибытии выяснится, что в команде криминалистов числится Сара Джейкобс, она закроется в комнате и пустит себе пулю в лоб.

– Инспектор Фокс.

Тэсс протянула руку нервному мужчине, который их встретил. На первый взгляд, его рост не превышал четырех футов восьми дюймов. Почти на фут ниже Тэсс. Суетливые движения коротышки наводили на мысль о землеройке. Коричневый твидовый костюм подчеркивал сходство с грызуном, но лицо у мужчины было приветливым и открытым, как у дружелюбной мультяшной крысы.

– Вы администратор?

Мужчина кивнул:

– Тимоти Тейлор. Просто Тим, если угодно.

У Тейлора был такой вид, словно он ожидал ареста в любую секунду.

– Спасибо, Тим. Вы уточнили имя жертвы?

– Да, конечно. Это был… – Администратор взглянул на запястье, где виднелись мелкие буквы. – Лука Манчини.

Лука Манчини. Имя знакомое, но хотя бы не Сара Джейкобс. Тэсс понадеялась, что жертва никак с ней не связана, и отправила сообщение Фаре, чтобы та выяснила детали.

– Оперативно. Спасибо, Тим. Я в общих чертах поняла, что произошло, но, если вы изложите свою версию, мой коллега задокументирует показания. Прошу прощения за необходимость повторять одно и то же.

Тим с энтузиазмом кивнул:

– Нет проблем. Конечно-конечно. Около двух часов дня горничная сообщила, что постоялец не освободил комнату. Подобное случается чаще, чем вы думаете. Люди спят допоздна. Или уходят без выписки, оставив на двери табличку «Не беспокоить». После полудня в день выезда мы всегда просим горничную заглянуть в номер. Как правило, гости сразу начинают собирать вещи. Дверь была на цепочке, поэтому Миранда не смогла войти и позвала меня. Я минут пять барабанил в дверь, но ничего не добился. Мы открыли дверь ключом – войти помешала цепочка, но я попытался привлечь внимание гостя криком. Ответа по-прежнему не было. Тогда я пошел за Энди, чтобы он снял цепочку.

– Энди ваш техник?

– Да, – кивнул Тим.

– Хорошо, спасибо. – Тэсс записала детали в блокнот. – Он снял цепочку. Что было дальше?

– Я вошел и увидел труп. Ужас! Столько крови! Не думал, что ее бывает так много.

– Я понимаю. Вы испытали шок. Вам нужна медицинская помощь?

Тим покачал головой, и Тэсс снова кивнула:

– Хорошо. Значит, вы вошли первым? Это точно?

– Кроме меня, никто не входил, – сообщил Тим. – Энди остался в коридоре. Я попросил его вызвать «скорую». Похоже, он решил, что у нас передозировка или что-то подобное. – Администратор понизил голос. – В отеле уже случались самоубийства. Только между нами: Энди слишком чувствительный. Наверное, поэтому он отказался войти.

– Зрелище не из приятных, – согласилась Тэсс. – Но вы проявили отменную выдержку. К убитому приближались?

– Нет. А следовало? – забеспокоился Тим. – Я думал проверить, жив ли он, но при виде крови… Я решил, что он явно мертв.

– Нет, вы поступили правильно, – заверила Тэсс.

На ее памяти множество свидетелей изображали героев, умудряясь попутно истоптать место убийства, размазать повсюду кровь и уничтожить улики. Инспектор Фокс была рада, что хотя бы одна из возможных проблем не затруднит работу полиции. Хотелось надеяться, что бригада «скорой помощи» тоже вела себя осмотрительно.

– Кто-нибудь входил в номер до того, как приехала «скорая»?

– Нет, – отчитался Тим. – Я не хотел, чтобы кто-то из персонала это увидел. В номер вошли только два врача «скорой». Оба вышли и покачали головой: уже ничего не поделаешь.

Слава богу, сотрудники «скорой помощи» Брайтона знали свою работу. Вероятно, они сразу поняли, что мужчина мертв, и постарались оградить место убийства от посторонних, чтобы сохранить улики в неприкосновенности.

– Большое спасибо, Тим, вы оказали неоценимую помощь. Пожалуйста, повторите ваш рассказ для нашего сотрудника, чтобы задокументировать все детали. Мне нужно поговорить с Мирандой и Энди. Вы знаете, где они?

Тим расплылся от гордости:

– Я следил, чтобы они не общались.

Похоже, кто-то насмотрелся криминальных сериалов.

– За Мирандой наблюдает полицейский, который первым прибыл на вызов. Энди отлучился выпить кофе, но я велел ему немедленно возвращаться.

– Отлично, Тим. Если работа в отеле вам не по душе, поступайте на службу в полицию.

Администратор светился от счастья, словно ему уже прикололи к груди заветный значок. Оказывается, инспектор Фокс умела найти подход к людям.

– Джером. – Тэсс обернулась в поисках сержанта и обнаружила, что тот разговаривает с констеблем Кентом. – Ты бы не мог отвести Тима в тихое место и записать его показания?

– Нет проблем. – Джером, казалось, был счастлив закончить беседу. – Пройдемте со мной, сэр.

– Констебль Кент, я инспектор Тэсс Фокс. Отвечаю за расследование данного дела.

Сделав вдох, Тэсс поняла, почему Джером поспешил уйти. От констебля разило застарелым потом, что внушало… легкую неприязнь. Тэсс решила побыстрее закончить разговор, который не предвещал быть милым, и понадеялась, что вызов на следующее убийство первым примет Хит.

– Кто приехал раньше – вы или «скорая»?

– Мы прибыли почти одновременно, мэм, – ответил Кент.

– Можете называть меня просто Тэсс, – улыбнулась инспектор Фокс, чуть отступая назад. – Значит, врачи вошли в номер…

– До меня, – закончил Кент. – Они подтвердили, что мужчина мертв. Когда врачи вышли, я оцепил помещение и вызвал детективов. Затем перекрыл коридор и удостоверился, что постояльцы не покидали своих номеров. Уточнил детали у Тима Тейлора, администратора. Похоже, он парень не промах. Сержант Морган распорядился изъять записи с камер, поэтому я обратился на стойку регистрации. Они заверили, что все подготовят.

– Вы не покидали этаж?

– Да, мэм, то есть, э-э-э… да. Этаж почти пуст. Констебль Холландер следил, чтобы никто не поднялся, а я – чтобы пара постояльцев не вышла из номеров.

– Отлично, спасибо.

У Тэсс возникло ощущение, что любые меры по охране места преступления бесполезны. Если здесь действовал тот же убийца, полиции ничто не поможет.

Глава 30

Лука Манчини зарегистрировался в отеле в 16:30. Поужинал, пропустил стаканчик в баре, вернулся к себе и не показывался до завтрака. Камера зафиксировала, что утром Манчини посетил ресторанный зал и около 9:00 направился обратно в номер. Камера в коридоре показала, что дверь захлопнулась за постояльцем в 9:06. Спустя тридцать минут к нему постучалась горничная, но ответа не получила. Когда женщина попыталась войти, чтобы убрать комнату, выяснилось, что дверь закрыта изнутри на цепочку, поэтому горничная ушла.

Манчини должен был съехать до одиннадцати, после чего номер собирались передать следующему гостю. Горничная из дневной смены пробовала войти, но комната оказалась по-прежнему заперта. На стук никто не откликнулся, о чем женщина сообщила администратору, который после недолгих раздумий велел технику взломать замок. Убитого обнаружили в постели. Ему прострелили лицо, поэтому предъявлять родственникам для опознания было нечего.

Отель «Старый корабль» занимал пять этажей, Манчини разместился на четвертом. Шагая по белым коридорам, Тэсс обратила внимание на фотографии в рамках, висевшие на свежевыкрашенных стенах. Похоже, гостиницу недавно отремонтировали. По дороге инспектор Фокс попросила Джерома немного разузнать об отеле – не чересчур дорогом, но и не дешевом заведении из тех, что предлагают жилье и завтрак. «Старый корабль» привлекал туристов, желавших во время отпуска проникнуться истинным духом Брайтона. Полиция оцепила четвертый этаж. В отличие от случая с Роджерсом, место преступления находилось в номере отеля, поэтому инспектор Фокс решила не перекрывать доступ в другие помещения. За время службы в полиции Тэсс дважды вызывали в гостиницу из-за гибели постояльца: один скончался от передозировки, второго жена несколько раз пырнула штопором. Оба раза отель не прекращал обслуживать посетителей, большинство из которых пребывали в блаженном неведении, что кто-то из них уже никогда не сможет сдать номер, как полагается. Чаще всего именно горничные оповещали администрацию о смерти постояльца – в этом отношении дело Манчини ничем не отличалось.

Дверь в номер 422 была слегка приоткрыта. Тэсс помахала удостоверением перед носом полицейского, дежурившего у порога. Тот со скучающим видом посторонился, едва взглянув на инспектора. Действительно, зачем проверять документы? Произошло убийство, констебль ожидал сотрудников отдела расследований, а тут кто-то, похожий на детектива, вздумал проникнуть в номер. Тэсс ощутила вспышку раздражения. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не прочитать безалаберному полицейскому лекцию о том, что нельзя пускать на место преступления кого попало. Иначе Фокс бы прославилась среди полиции Брайтона как последняя зануда. Хватит того, что ее репутация в собственном отделе и так слегка подмочена.

Спальня была оформлена в приятной гамме, сочетавшей васильково-голубой и белый цвета. Напротив двери в витиеватой золоченой раме висела большая гравюра с изображением Брайтонского пирса. Справа виднелась еще одна дверь, ведущая в белоснежную ванную в стиле дзен. Спокойствие и безмятежность нарушало глянцевое алое пятно, покрывавшее верхнюю половину широкой незастеленной двуспальной кровати слева от двери. Обитое белой тканью изголовье было густо усеяно каплями крови и потеками, как будто кто-то снял крышку с молочного коктейля и хорошенько встряхнул бокал. На кровати лежало обмякшее тело мужчины, одетого в джинсы и темно-синюю рубашку поло. На месте его лица зияла черная дыра.

– Господи… – машинально пробормотала Тэсс.

Она застыла в дверях, не желая наследить до приезда криминалистов. Похоже, врачи «скорой помощи» ничего не трогали. Да и зачем? Вне всяких сомнений, спасать было некого. Отведя глаза от ужасного зрелища, Тэсс достала блокнот и быстро набросала план комнаты, отметив, что жалюзи на окне опущены на три четверти, а дверь в ванную приоткрыта. Она осторожно повернулась и сфотографировала расщепленный дверной косяк там, где техник по имени Энди вырвал цепочку.

– Оставайся в коридоре, – проинструктировала Тэсс сержанта Моргана.

Тот не протестовал. Тэсс осмотрелась и вздохнула.

– Кто в наши дни запирает дверь номера на цепочку? – поинтересовалась она.

– Парень чего-то боялся, – предположил из коридора Джером. – Не хотел никого впускать.

Что бы сказала Сара? «Не делай выводов раньше времени».

– Или пытался удержать кого-то внутри.

«Ладно, – мысленно произнесла Тэсс, словно вторя младшей сестре. – Почему ты уверена, что перед нами убийство?» Она пересекла комнату, глядя под ноги, чтобы ничего не пропустить, и приподняла простыню в изножье кровати. Оружия под кроватью не было. Стараясь не смотреть на мертвеца, которому выстрелом снесло полголовы, Тэсс подцепила авторучкой пуховое одеяло, обнажив руки убитого. Оружия не оказалось и здесь. Криминалисты проведут тщательный обыск, но инспектор Фокс готова была поспорить, что оружия в комнате нет. Значит, вывод о том, что парня убили, не вызывает сомнений. Если только жертва не выстрелила себе в лицо, а затем не выбросила пистолет из окна.

Что дальше?

«Почему ты предположила, что из номера только один выход?» Тэсс удостоверилась, что все окна наглухо закрыты. Она не знала, что гласят правила безопасности на этот счет, однако закрытые окна упрощали задачу полиции. Потайной дверцы в душевой кабине Тэсс не нашла. Это не означало, что убийца не прятался в номере, пока Ловкач Энди и Крошка Тим бегали звонить в полицию. Следует внимательно пересмотреть записи с камер.

– Босс, криминалисты уже здесь, – сообщил Джером.

«А почему ты решила, что убийца не сидит в шкафу?» – ехидно осведомился внутренний голос. Последняя мысль взорвалась у инспектора Фокс в голове, и Тэсс пулей вылетела в коридор. Джером приподнял брови.

– Что? – невинно спросила она и махнула рукой в сторону комнаты. – Можешь зайти и проверить шкафы.

Тим любезно предоставил полиции помещение – скорее всего, для того, чтобы детективы не попадались на глаза постояльцам, ведь ничто так не отвращает от континентального завтрака за двенадцать фунтов и девяносто пять пенсов, как напоминание о трупе в номере наверху. Каморка едва вмещала троих человек, вставших навытяжку. Коллегам требовалось обсудить между собой дальнейшие действия. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, где хранились конверты, скрепки и прочие неожиданные предметы. Надувной ананас и пластмассовый олень, у которого то ли сломалась нога, то ли предполагалось, что зверь мочится на стену. Неработающие часы. Синий контейнер для ланча с черной надписью «Элтон» на боку. Миниатюрная копия ТАРДИС. Тэсс мысленно перечисляла находки. Каморка напоминала комнату забытых вещей из детской книжки, однако инспектора Фокс она устраивала. Тэсс взяла свой верный блокнот, прислонилась к стеллажу, проверяя устойчивость мебели, и посмотрела на Джерома:

– Кого ты уже допросил?

Джером сверился с записями:

– Администратора Тима и горничную, то есть уборщицу. Что гласят правила политкорректности? Как мне ее называть?

– Миранда, – подсказала Тэсс. – Что она сообщила?

– То же, что и Тим. Миранда попыталась открыть дверь, чтобы убрать номер. Замок сработал, но войти помешала цепочка. Она окликнула гостя – никто не ответил. Постоялец опаздывал с выездом на два часа. Миранда предупредила Тима и продолжила обход. Тело нашли без нее.

– На двери висела табличка «Не беспокоить»? Когда я поднялась, ее не было.

– Я тоже ее не заметил, – подтвердил Джером.

– Спроси Тима, – распорядилась Тэсс. – Если бы ты убил человека в гостиничном номере, то постарался бы выкроить время, чтобы скрыться. Скорее всего, ты бы повесил табличку «Не беспокоить». Вдруг на ней отпечатки? Знаю, – кивнула она, заметив скепсис на лице сержанта. – Подобное маловероятно. Но мы же не хотим сесть в лужу и проморгать отпечатки, потому что с двери убрали табличку. Просто проверь.

– Хорошо.

– Спасибо. Что сказали на стойке регистрации?

– Я поговорил с женщиной, которая там работает. Вчера, когда жертва заселялась, дежурил другой сотрудник. Ему позвонили, чтобы он подошел для беседы. Женщина не видела жертву, поэтому смогла озвучить только то, что занесли в систему.

– О’кей. Что-нибудь еще?

– Ну, у них есть полное имя и адрес. Манчини взял двухместный номер, но указал только свое имя. Бронировал за неделю через сайт booking.com. Я сделал пометку отследить данные кредитной карты. Аннабель… – сержант произнес имя сотрудницы так, словно смаковал деликатес, и приподнял брови, – любезно копирует на флешку записи с камер за все время с тех пор, как Манчини заехал.

– Куда нацелены камеры?

– На главный вход и коридоры. Мы сможем увидеть, кто заходил в комнату жертвы после отъезда предыдущего постояльца.

– Отлично. Если повезет, мы получим картинку, как Манчини вошел. Не помешает опросить других гостей: вдруг они видели, что убитый с кем-то разговаривал. Любезная Аннабель наверняка согласится помочь сержанту Моргану, – улыбнулась Тэсс. – Криминалисты работают в номере, поэтому нам троим нет смысла здесь торчать. Джером, когда побеседуешь с Аннабель, поедем назад в отделение, просмотрим отснятый материал. Я попрошу Кэмпбелла задержаться и побеседовать с постояльцами. Возможно, Хит уговорит хотя бы одного из констеблей городской полиции присоединиться к нему. И если кто-нибудь выяснит, как убийца застрелил жертву, а потом, уходя, повесил цепочку на дверь, обещаю кормить гения ужином всю неделю.

Когда Тэсс и Джером вошли в отделение, к ним тут же подскочила Фара.

– Что удалось выяснить? – спросила Тэсс, увидев взволнованное лицо сержанта Насир.

«Кто убитый?»

– Я пробила по всем базам данные, которые Джером сообщил по телефону. Парень ни разу не привлекался.

Тэсс вздохнула:

– Попробовать стоило.

– Определенно, – согласилась Фара, поднимая лист бумаги, зажатый в руке. – Потому что я кое-что обнаружила. Лука Манчини не привлекался к уголовной ответственности, но его имя всплывало в нераскрытом деле. В одном из наших.

Тэсс взяла листок:

– Убийство Шона Митчелла. Я знала, что уже слышала имя Манчини! Автор рекомендательного письма?

– Да, – кивнула Фара. – Я позвонила в ресторан, где якобы работал Манчини. Там такого не знают.

– Хорошо. – Тэсс оглядела коридор. – Значит, вымышленное имя – наша единственная зацепка, которая связывает два дела. Спасибо, Фара, ты отлично сработала.

Девушка просияла:

– Еще я связалась с представителями сайта booking.com.

– Ты много успела, – восхитилась Тэсс.

– Стараюсь. Увы, им требуется предписание, чтобы раскрыть личные данные клиента. К счастью, парень, с которым я разговаривала, заверил, что, как только мы получим предписание, они сразу предоставят всю информацию.

– Хорошо. – Тэсс посмотрела на Джерома. – Я свяжусь с Освальдом, а ты пока…

– В этом нет необходимости, – перебила Фара. – Простите, шеф, но старший инспектор Освальд ждет в комнате для совещаний. Он появился, как только услышал о новом убийстве.

– Что у него с настроением? – уточнила Тэсс.

Ответ был написан у Фары на лице. Сержант Насир понизила голос:

– Только между нами. Помните, как Дженис потратила тысячу фунтов на сумочку, а потом захотела кошелек той же фирмы?

– Черт!

Тогда в отделении выдался трудный день.

– Спасибо, – кивнула Тэсс. – Не окажешь услугу? Просмотри материалы по всем трем делам, поищи совпадения. Любую связь. Вдруг жертвы носили обувь одного бренда. Если в ближайшее время мы не предъявим начальству результат, то к концу месяца будем работать в отеле.

Глава 31

Старший инспектор заранее попросил сотрудников покинуть комнату для совещаний.

– Входи, Фокс, – буркнул Освальд, когда Тэсс тихо постучала в дверь.

Переступив порог, она обнаружила, что старший инспектор изучает заметки и схемы, прикрепленные к стенам и наспех набросанные на белой доске.

– Садись.

Она села.

– Плохи дела, Тэсс.

Освальд покачал головой, но Тэсс восприняла обращение по имени как добрый знак. Старший инспектор зажал кончик носа между большим и указательным пальцами, потирая ладонью рот. Он всегда так бессознательно делал, когда нервничал. Освальд выглядел бледнее обычного, а под его глазами залегли тени, которых Тэсс раньше не замечала.

– Три убийства меньше чем за месяц. Понимаешь, что это значит?

– Нет, сэр.

Было не время для шуток по поводу выделения средств из бюджета для женской столовой. Освальд ценил юмор, но Тэсс понимала, где пролегает граница. Она сочувствовала старшему инспектору. Пока Тэсс трудилась, осматривая место преступления, Освальд держал оборону против руководства и прессы. Прежде казалось, что старший инспектор жаждет славы, но прямо сейчас Тэсс не хотела бы поменяться с ним ролями.

– Серийный убийца… – прошептал Освальд, словно боялся, что кто-нибудь может подслушать. – Если пресса узнает, заголовки о маньяке будут пестреть повсюду. Они замерли в ожидании третьей жертвы, потому что Гугл, видите ли, утверждает, что убитых должно быть трое. Как только всплывет третье имя, разверзнется настоящий ад.

Вот что тревожило Освальда. Никто в полиции не хотел, чтобы серийный убийца разгуливал на свободе. По неведомой причине преступник, убивший три жертвы, в глазах общественности выглядел хуже, чем три убийства, не связанные между собой. Хотя это означало, что убийц было трое. Поди разберись.

– Сэр, я…

– Короче, я собираюсь донести до прессы тот факт, что мы заключили женщину, подозреваемую в двух убийствах, под стражу. Но я не хочу этого делать, если завтра нам придется ее освободить.

Тэсс набрала в грудь побольше воздуха:

– Я думаю, мы арестовали не того человека. По-моему, оба преступления связаны, и тот, кто их совершил, хотел подставить под удар Сару Джейкобс.

Освальд тяжело вздохнул:

– Этого я и боялся. Представляешь, как выглядит общая картина со стороны? Как будто мы виноваты в том, что произошло. Потому что бросили все силы на поимку Джейкобс, а настоящий преступник остался на свободе и смог убить снова. Что по сути верно, не так ли?

– Сэр, вы знаете, что подобное утверждение несправедливо. Пока двое наших сотрудников допрашивали Джейкобс, остальные члены команды трудились в поте лица, чтобы исключить всех, кто мог поссориться с той и другой жертвами или в прошлом точить на них зуб. Наверное, вы понимаете, что люди, с которыми Митчелл и Роджерс общались, избегают внимания полиции.

– Помимо того, что две первые жертвы были знакомы, у тебя есть доказательства связи между их убийством? А третья жертва как вписывается в общую картину?

– Между всеми тремя случаями прослеживается связь, – заявила Тэсс.

– Связь? Или закономерность? Жертвы разного возраста убиты в разных местах и разным способом. Все трое мужчины, но это не выглядит подозрительным. Почему ты настаиваешь, что убийца один и тот же?

– Две первые жертвы в прошлом имели приводы из-за наркотиков и наверняка знали друг друга. Три убийства произошли одно за другим. И самое главное, все они относятся к разряду невероятных. Кроме того, третья жертва забронировала номер в гостинице под вымышленным именем, которое Шон Митчелл упоминал в фальшивых рекомендациях при съеме жилья.

Старший инспектор поднял брови, уселся за стол и снова сжал пальцами нос.

– То есть ничего конкретного? – медленно произнес он. – Особенно третий случай – огнестрельная рана, которая выглядит как отдельный эпизод?

– Сэр, я так не думаю. Почерк тот же – комната заперта изнутри.

– О чем никто не должен знать. До поры до времени, – пояснил Освальд.

Он почти воспрянул духом – тоненькая ниточка надежды крепла прямо на глазах.

– Стрельба без применения ножа, как в первых двух преступлениях. Совершенно иная картина, если смотреть под таким углом. Мы задержали подозреваемую в двух убийствах, значит в третьем случае действовал другой преступник, о чем и следует сообщить прессе. Всплеск насилия? Да. Серийный убийца? Нет.

– Но, сэр, пересечения между…

– Вероятно, вообще не имеют значения, – перебил старший инспектор, постукивая по столу авторучкой. – Да ладно тебе. Город у нас маленький. Все друг друга знают, кто-то что-то да слышал. Если мы подадим три убийства как не связанные между собой, пресса, возможно, воздержится от криков о серийном убийце, пока мы не предъявим кому-нибудь обвинение. – Освальд скорее разговаривал сам с собой, нежели с Тэсс. – Но нам придется передать дело другой команде.

Вот и все. Тэсс охватило щемящее чувство, что именно ради этого Освальд вызвал ее на ковер сразу после встречи с руководством и что внезапное решение расследовать три убийства по отдельности в угоду прессе снизошло на старшего инспектора не как озарение, а было ниспослано карающей дланью Господа.

– Вы не можете отстранить меня от расследования, – возразила Тэсс, зная, что протест ничего не изменит. – Я работала не покладая рук. Уокер только и делал, что издевался…

Она замолчала, чтобы не зарыдать. Освальд, к его чести, выглядел виноватым.

– Ты расследуешь два убийства, инспектор Фокс. Я не отстраняю тебя, а распределяю нагрузку. Ты можешь обмениваться информацией с Уокером, но для посторонних вы с ним отвечаете за разные дела. Поэтому никакого серийного убийцы нет.

«Ну конечно! А если Джефф первым арестует подозреваемого по своему делу, то сразу заявит, что три случая связаны». Тэсс представила лицо Уокера, который одним махом закрывает сразу три дела, включая те, что ведет она. Ее первый шанс расследовать убийство перехватит Джефф? Только через труп инспектора Фокс.

– Когда придет Уокер, ты передашь ему все, что собрала сегодня, – распорядился Освальд. – Я разрешаю тебе задержать подозреваемую еще на четверо суток.

– Спасибо, – ответила Тэсс, прикусив язык, чтобы не спросить: «Зачем?»

«Я забрал у тебя дело, но не переживай! Взамен я тебе дал девяносто шесть часов, чтобы допросить девушку, которую ты считаешь невиновной».

– Я свободна, сэр?

– Да, – выдохнул Освальд, внезапно постаревший лет на тридцать. Когда он снова заговорил, его голос смягчился: – Послушай, я знаю, что Уокер – придурок, но на самом деле он хороший детектив. Расскажи Джеффу все, что выяснила по поводу огнестрела, и он, возможно, принесет пользу. Я по-прежнему болею за тебя, инспектор Фокс.

Тэсс поняла, что не сможет сдержать язык за зубами. Стоит открыть рот – и слова, которые нельзя взять обратно, вырвутся наружу. Она быстро встала и молча вышла.

Глава 32

– Нас отстранили от дела со стрельбой, – объявила Тэсс, удостоверившись, что плотно прикрыла дверь.

Джером, Фара и констебль Хит Кэмпбелл дожидались ее после встречи с Освальдом.

– Зеленого чая? – предложила Фара, протянув кружку.

Тэсс удивленно посмотрела на девушку, и та смутилась.

– Я заметила, что вы обычно не пьете кофе, а на днях, когда мы были на выезде, вы заказали зеленый чай, – пробормотала Фара. – Поэтому я купила немного. Надеюсь, что правильно выбрала сорт.

Инспектор Фокс не знала, что сказать. После всех испытаний, выпавших на ее долю за две недели, ей хотелось расплакаться. Особенно теперь – когда одно из дел передали Уокеру. Но вместо этого Тэсс собрала волю в кулак и с неподдельной теплотой произнесла:

– Спасибо, Фара. Честное слово, большое спасибо.

Тэсс надеялась, что девушка не усомнится в ее искренности.

– Что значит «отстранили»? – спросил Джером, привлекая к себе внимание. – Даже идиоту понятно, что убийца – тот, кого ищем мы.

Тэсс покачала головой:

– Никто не хочет, чтобы люди об этом узнали. Начальство предпочитает, чтобы общественность думала, будто дела не связаны между собой, и не поддавалась панике из-за серийного убийцы. По-моему, Освальд мог повлиять на принятие решения не больше, чем мы. Дело о стрельбе переходит к Уокеру.

У троицы вытянулись лица. Тэсс сразу поняла, что команда – по крайней мере, ее лучшая часть – полностью разделяет чувства инспектора Фокс к Джеффу Уокеру.

– Послушайте, – подняла руку Тэсс, когда все разом заговорили. – Я в бешенстве, как и вы, но у нас нет времени, чтобы торчать здесь, жалея себя. Как только Уокер войдет в эту дверь… Честно говоря, я удивлена, что его до сих пор нет, но, вероятно, мы должны поблагодарить старшего инспектора за заботу. Так вот, нам придется предоставить Уокеру материалы по делу. Меня гложет предчувствие, что мы не дождемся от Джеффа откровенности и желания сотрудничать. Думаю, он будет хранить все в печатном виде и держать при себе. Поэтому, – обратилась Тэсс к Фаре, – сможешь сделать копии всего, что у нас есть? Очень-очень быстро?

– Буду спешить, словно мне задницу подожгли.

Фара взяла блокнот, который протянула Тэсс, и забрала со стола блокнот Джерома.

Инспектор Фокс повернулась к констеблю:

– Кэмпбелл, можешь спуститься на вахту и предупредить меня, когда придет Уокер? Задержи его, если сможешь. Я не хочу, чтобы он знал, что мы пока занимаемся делом о стрельбе.

– Да, шеф, – кивнул Хит с таким видом, будто ему приказали держать оборону на передовой.

Тэсс почувствовала невероятный прилив симпатии к своей команде. Она схватила Фару за руку, когда та повернулась, чтобы уйти:

– Как только станет известно, что мы отстранены, нам придется обращаться к Уокеру по поводу любой мелочи. В течение ближайшего часа жертву доставят в больницу. Успеешь добраться туда и поговорить с коронером, пока никто не узнал, что дело уже не наше? Я хочу знать, какие личные вещи были у жертвы. Больше всего меня интересует бумажник.

– Нет проблем.

Фара заколебалась и наклонилась к Тэсс, прижимая к груди охапку материалов по делу.

– Между нами говоря, я чертовски ненавижу этого придурка Уокера, мэм.

У Тэсс отвисла челюсть.

– Э-э-э… да, – заикаясь, пробормотала она.

Сержант Насир ей подмигнула.

– Еще раз спасибо за чай! – крикнула Тэсс вдогонку, когда Фара выходила.

Та помахала рукой и поспешила прочь.

– Что будем делать? – спросил Джером, оставшись наедине с Тэсс.

Инспектор пересекла комнату и подошла к компьютеру в углу:

– Нам нужно сделать копию записи с камер, прежде чем мы передадим флешку Уокеру. Возможно, в ней ключ ко всему.

Инспектору Фокс показалось, что загрузка допотопного компьютера заняла в три раза больше времени, чем обычно. Когда Тэсс копировала видеофайлы в другую папку, ее рация с треском ожила.

– Уокер уже поднимается, шеф.

– Спасибо, Хит, – ответила Тэсс, глядя, как полоска индикатора копирования подползает к цифре сорок процентов, и повернулась к Джерому. – Задержи его.

Сержант вышел из комнаты, и Тэсс наблюдала сквозь наполовину стеклянную стену за тем, как он остановил Уокера. «Давай, давай», – отчаянно умоляла она. Пятьдесят процентов, шестьдесят, семьдесят пять… Макушка Уокера устремилась к двери как раз в тот момент, когда индикатор показал сто процентов. Надеясь, что не испортила файл, Тэсс выдернула флешку и положила ее обратно в конверт. Когда Уокер без стука распахнул дверь, Тэсс заметила, что в офис открытого типа за спиной у коллеги вбежала Фара.

– Слава богу, ты здесь, Джефф! – с чувством произнесла Тэсс.

Брови Уокера поползли вверх. Он ожидал встретить другой прием.

– Пришел бы раньше, если бы члены твоей команды не любили чесать языком. Освальд уже сообщил хорошие новости?

– Новости? – невинно переспросила Тэсс с рассеянным видом.

Глаза Уокера заблестели при мысли, что он первым уведомит Тэсс об отстранении.

– Дело о стрельбе передано мне. Слышал, вы и так завалены работой. Обвинения по другим убийствам до сих пор никому не предъявлены.

Дверь за спиной Уокера открылась, и в комнату просунулась рука Фары с кипой бумаг. Сержант Насир небрежно положила документы на стол и показала Тэсс поднятый вверх большой палец.

– Ах, эти новости, – усмехнулась Тэсс. – Разве Освальд не сказал? Это я предложила передать дело тебе. Убитый, по слухам, работал в секс-индустрии. Я подумала, вдруг ты с ним знаком. Вот. – Она обошла Уокера, схватила со стола папку и сунула ему в руки. – Всю тяжелую работу за тебя уже проделали. Можешь сесть за стол и разобраться, как состыковать детали. Главное, не волнуйся. Знаю, ты привык к пазлам из десяти частей, но у тебя получится – я уверена.

Уокер расплылся в ухмылке – менее привлекательной, чем обычно:

– Может, когда я раскрою свое дело, то приду к вам на помощь. Нет ничего постыдного в том, чтобы попросить коллегу помочь.

Тэсс посмотрела в окно и увидела, что ее ждут Джером и Кэмпбелл. Представила, как Фара мчится в больницу, чтобы прибыть туда одновременно с телом жертвы.

– Не переживай, – сказала она, проходя мимо Уокера к двери. – У меня много помощников.

Глава 33

Спустя почти два часа Фара проскользнула обратно в отделение, кивнула Тэсс и направилась прямиком в комнату для совещаний. Уокер оторвал взгляд от страниц с записями, которые ему передали. Инспектор Фокс одарила его легкой улыбкой и проследовала за сержантом.

– Что удалось выяснить? – спросила Тэсс.

Фара нахмурилась:

– Никаких документов, подтверждающих личность. Ни на теле, ни среди вещдоков из перечня криминалистов.

– Хорошо, спасибо, что попыталась, – вздохнула Тэсс.

– Я сделала чуть больше, – улыбнулась Фара, протягивая лист бумаги. – На обратном пути заехала к криминалистам, и они попросили передать вам это. Очевидно, их не уведомили, что за дело теперь отвечает Уокер.

– Ты их не просветила? – Тэсс усмехнулась, вчитываясь в документ. – Отпечатки пальцев! Черт возьми, они быстро сработали. Фара, ты… – Слова похвалы замерли у нее на губах, когда инспектор Фокс увидела, кому принадлежат отпечатки. – Это, наверное, ошибка…

Фара покачала головой:

– Нет, не ошибка. Вы его знали? Один из воротил Брайтона. Занимался недвижимостью. Криминалисты утверждают, что он был связан с организованной преступностью, но полиция не смогла найти доказательств. Думаю, все сходится.

Тэсс не слушала, ощущая тяжесть в груди и не зная, что случится раньше: ее стошнит или она упадет в обморок. Фара увидела, что происходит, и подхватила инспектора Фокс, когда у той подкосились ноги.

– Джером! – крикнула девушка.

Размытая тень стремительно пересекла комнату. Возможно, на помощь бросился сержант Морган. Мир вокруг вдруг потерял четкость. Нужно было закрыть глаза и попытаться взять себя в руки. Невозможно! Ничего подобного попросту не могло произойти. Труп в отеле «Старый корабль» не мог принадлежать тому, кого указали в отчете криминалисты. Ее отец не мог умереть. Однако в документе – черным по белому – значилось знакомое имя. Третью жертву звали Фрэнк Джейкобс.

– Расскажешь, что случилось? – мягко спросил Джером.

Когда Тэсс встала на ноги, то с трудом доковыляла до туалета, бормоча о голодном обмороке и обещая, что все будет в порядке. Она полчаса просидела на унитазе, всхлипывая как можно тише, умылась и вышла. Джером ждал ее с чашкой чуть теплого зеленого чая. Сержант отвел Тэсс в пустую комнату для допросов, где они теперь сидели. Инспектор Фокс смотрела в стену:

– Не думаю, что смогу. – Ее голос скорее напоминал хрип.

Тэсс не кривила душой – с кем она могла поговорить? Не было никого, кто бы мог ее выслушать, разобраться в запутанных отношениях отца с дочерью, обнять и утешить ее. Тэсс никому не признавалась, что больше всего на свете желала любви и одобрения Фрэнка. Осознание, что она всю жизнь усердно трудилась лишь для того, чтобы столкнуться с неприязнью родного отца, который ее стыдился, разбило ей сердце.

– Попробуй, – подбодрил Джером. – Вряд ли меня что-то шокирует. Я давно служу в полиции и…

– Фрэнк Джейкобс был моим отцом, – перебила инспектор Фокс.

Глаза Джерома так комично расширились, что Тэсс рассмеялась бы, если бы мышцы лица не ломило от долгого плача.

– Какого черта, Тэсс?! Фрэнк Джейкобс? Шишка в сфере недвижимости? Но он же…

– Преступник, – закончила Тэсс. – Если верить слухам. Но он правда мой отец. А еще – жертва в деле со стрельбой.

Джером медленно выдохнул:

– Боже, Тэсс, мне очень жаль. Это, наверное… Я имею в виду, что это звучит…

– Слишком сложно?

– Да. Ты поддерживала с ним отношения?

Тэсс покачала головой. Она не обманывала сержанта, но всю правду тоже раскрыть не могла. О том, как начала работать на Фрэнка, пока дела не пошли хуже некуда. Тэсс выбрала упрощенную версию – ту, которую хотела воплотить в жизнь.

– Когда папа, точнее, муж моей мамы, умер, мама сказала, что моим родным отцом был Фрэнк. Я приехала в Брайтон, чтобы с ним познакомиться. Он сказал, что в его семье мне всегда рады. Обрадовался, что у него есть вторая дочь. Тогда я призналась, что учусь на офицера полиции.

Необходимая ложь. Тэсс приняла решение поступить на службу в полицию после того, как убила человека, но Джерому не следовало знать об этом.

Сержант скорчил гримасу, словно он снова по ошибке глотнул зеленого чая из кружки Тэсс вместо крепкого черного кофе.

– И как он воспринял?

– Великолепно! Отец был невероятно горд. С нетерпением ждал, когда я приду его арестовать. Кажется, эта проблема отпала сама собой.

Глаза Тэсс опять наполнились слезами.

– Погоди, значит, Сара Джейкобс, которая сидит внизу в камере…

– Моя сестра по отцу. Быть детективом – твое призвание, Морган.

– Вот дерьмо!

Тэсс вздохнула, поднимаясь на ноги:

– И правда дерьмо. Мне нужно пойти и сказать Саре, что наш отец умер.

Глава 34

Инспектор Фокс больше не могла тянуть время. Команду кратко проинформировали об убийстве Фрэнка, и Тэсс верила, что коллеги продолжат выполнять возложенные на них задачи. Чем дольше она откладывала непростой разговор, тем труднее ей становилось. Кого она пыталась обмануть? С каждой минутой росла вероятность, что Уокер выяснит личность жертвы. Нужно было срочно сообщить Саре трагическую новость.

Казалось, прошла вечность, прежде чем за стеклянной панелью в двери замаячила знакомая фигура. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Сара в сопровождении женщины-офицера, на лице которой застыла натянутая улыбка. Без сомнения, младшая сестра, как всегда, проявила себя в лучшем виде. Тэсс ощутила укол сожаления, глядя на безразличное, отрешенное лицо девушки.

– В чем дело? – тут же спросила Сара, усевшись напротив. – Где мой адвокат? Почему меня не отпускают? Прошло больше суток, что происходит?

– Срок ареста продлили, – почти прошептала Тэсс. – Мы сообщили Кастро, и он разрешил поговорить с тобой. Похоже, он в курсе, кто я такая?

– Он адвокат отца и знает про нас все. В общих чертах. Не волнуйся, тебя он не выдаст. Но ты должна меня выпустить, Тэсс. Я не та, кто тебе нужен. Ты знаешь, что я не убивала Митчелла и Роджерса. Ты просто злишься, потому что я не сказала тебе про кольцо.

– Сара… – Тэсс не знала, как приступить к мучительному разговору. – Сара, речь не об убийствах. А о папе.

Сара смутилась;

– Его арестовали? Подожди, ты назвала Фрэнка папой? Что, черт возьми, происходит?!

– Сегодня в отеле «Старый корабль» застрелили мужчину. Жертва скончалась на месте. Это был Фрэнк. Мне очень жаль, Сара. Наш папа погиб.

Сара слышала слова сестры, но в них не было смысла. Папа погиб? Разумеется, нет. Мысль о смерти отца казалась настолько нелепой, что девушка чуть не рассмеялась. Тэсс вообще знала, кем был их отец? Фрэнка Джейкобса не могли застрелить в гостиничном номере, как мелкого безмозглого жулика. Он был одним из лучших аферистов за всю историю страны. Да он умнее всех сотрудников полиции Сассекса, вместе взятых! Разве он мог умереть, если идиоты вокруг до сих пор живы?

– Сара, ты меня слышишь? Мне очень жаль.

Сара выдохнула:

– Ты будешь выглядеть полной дурой, когда поймешь, какую ошибку вы совершили. Очевидно, что это не он. Зачем папе ночевать в отеле в двух минутах езды от собственного дома? Вряд ли у него был роман.

– Мне жаль…

– Хватит твердить одно и то же! Перестань извиняться передо мной. Ступай и найди настоящую семью своего покойника, кем бы он ни был. И узнай, почему он забронировал номер на имя отца, если сможешь.

– Номер бронировали на другое имя. Мы установили личность по отпечаткам пальцев, Сара. Я тоже не могу поверить. Знаю, что папа ненавидел меня, но…

Сара резко вскинула глаза:

– Ненавидел? Тэсс, он гордился тобой! Если уж на то пошло, он ненавидел себя за то, что не смог стать таким, как ты хотела. Ты напоминала отцу, что давным-давно в нем тоже было что-то хорошее.

Тэсс откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула:

– Я думала, он стыдится меня. Не знаю, что сказать…

Сара увидела, что на глазах у сестры выступили слезы.

– Ты правда уверена, что это он? – спросила девушка. – Думаешь, его больше нет?

Тэсс кивнула, и по ее щекам потекли слезы. Она была благодарна Освальду за разрешение поговорить без записи, аргументировав просьбу тем, что это не официальный допрос. Сара имела право узнать о гибели отца в ходе деликатной беседы. Правда заключалась в том, что Тэсс понимала: никого, ближе младшей сестры, у нее не осталось.

– Можно я позвоню Маку? Он должен сообщить Уэсу и Гейбу. Всё. Мы теперь одни.

Сара с трудом произносила слова. Ей было тяжело думать и даже дышать. Папа? Погиб? Невозможно! Но разве Тэсс сказала бы ей, если бы не была уверена? Или это уловка, чтобы застигнуть Сару врасплох? Девушка уже больше суток томилась в камере. Уэйн Кастро велел в ответ на все вопросы твердить только: «Без комментариев». Оказывается, пока Сара сидела за решеткой, изучая трещины на потолке, ее папа погиб.

– Мы теперь одни, – повторила она, вдруг осознав, что ее жизнь стала такой же одинокой, как у Тэсс. – Семья осиротела.

Глава 35

Тэсс проводила Сару в туалет и постояла снаружи, чтобы дать сестре время уединиться и прийти в себя. Поскольку причастность Сары к стрельбе в отеле полностью исключалась, Тэсс могла попросить начальство не продлевать арест и выпустить девушку без предъявления обвинений. Но пока Освальд старался создать видимость, что между третьим убийством и двумя предыдущими нет никакой связи, попытки освободить Сару, скорее всего, были обречены на провал. Тем не менее сестру следовало вызволить как можно скорее, чтобы в худший момент ее жизни девушку поддержала семья.

Сара появилась спустя пять минут. Ее мокрое лицо блестело от слез, однако выглядела она решительной.

– Пообещай найти того, кто убил нашего… – Сара посмотрела по сторонам, вспомнив, что в коридоре их могут подслушать. – Моего папу. И я должна знать, связана ли его смерть с убийством тех парней и с тем, что мы…

Тэсс прервала Сару, прежде чем та успела сказать что-то компрометирующее. Она взяла сестру за руку и быстро отвела в камеру предварительного заключения, где не было посторонних ушей.

– Мы разберемся, я обещаю.

– Тогда отпусти меня, – попросила Сара, обхватив руками голову и положив локти на стол. – Перестань притворяться, что я виновна в убийстве, и тогда я тебе помогу. Пожалуйста, Тэсс, давай объединим усилия.

– Тебя выпустят. Я сообщила старшему инспектору, что сомневаюсь в твоей причастности. Он продлил твой арест из политических соображений. Чтобы общественность решила, что три убийства не связаны между собой. Ты застряла здесь для отвода глаз. Чтобы жители Брайтона не кричали о том, будто по улицам разгуливает серийный убийца.

Сара вздохнула и подняла голову:

– Я сожалею, Тэсс. Ты знаешь об этом?

В голосе сестры послышалась печаль. Когда девушка взглянула на настенные часы, инспектора Фокс охватило ужасное предчувствие.

– Сожалеешь о чем? – уточнила она с предупреждающими нотками в голосе. – Сара!

– О том, что судьба нас развела. О том, что твоя жизнь будет всегда подчиняться глупым правилам и порядкам. О том, что ни я, ни папа не смогли стать такими, как ты мечтала. Я не хочу втягивать тебя в неприятности или лишать работы, но я не принадлежу к твоему миру и не могу сидеть в камере, пока убийца отца находится на свободе ради того, чтобы обожаемая публика пребывала в блаженном неведении. Понимаешь?

– Не совсем, – медленно произнесла Тэсс.

Ее глаза встретились с глазами сестры, полными страха и гнева. Горечи и острой боли. Когда в камере раздался сигнал пожарной тревоги, инспектор Фокс догадалась, что собирается сделать Сара.

Глава 36

– Пожалуйста, скажи, что это не твоих рук дело, – взмолилась Тэсс, когда по всему зданию разнесся вой пожарной сигнализации.

Сара не сомневалась в наличии правил, регламентирующих нахождение полицейского в камере наедине с подозреваемым в убийстве. Судя по лицу инспектора Фокс, Тэсс правилами пренебрегла.

– Мне очень жаль, – повторила девушка и ударила Тэсс по голове, повалив сестру на пол.

Сара не была боксером и прекрасно знала, что Тэсс очнется меньше чем через минуту, поэтому действовать нужно быстро. Девушка стянула с инспектора Фокс форменную куртку, выудила из сумочки удостоверение и, выскользнув из камеры, посмотрела на двери у главного выхода, где толпились сотрудники. Чья-то рука схватила беглянку за локоть.

– Сюда, – прошипел Мак и потащил Сару по длинному пустому коридору, в конце которого виднелся пожарный выход и маячил полицейский.

Сара взмахнула удостоверением и рявкнула:

– Инспектор Фокс. Посторонись.

К счастью, полицейский не знал, как выглядит инспектор Фокс, и поспешно отпрянул. Перед тем как за спиной Сары закрылась дверь, девушка услышала истошный вопль Тэсс, но, возможно, ей просто почудилось.

На улице Сару и Мака поджидала машина с работающим двигателем. За рулем сидел Уэс. Мак скользнул на переднее пассажирское сиденье, а Сара бросилась на заднее.

– Поехали! – скомандовала она и захлопнула дверцу.

Уэс не колебался и утопил педаль газа. Сара лежала на заднем сиденье, пока машина набирала скорость, оставляя далеко позади отделение полиции вместе с Тэсс. Когда они отъехали на безопасное расстояние, Сара выпрямилась, и к ней тут же повернулся Мак.

– Скажи, что это неправда, – потребовал он. – Твои слова по телефону.

– Что случилось? – спросил Уэс. – Кто-то в беде?

– Папа, – ответила Сара, не сводя со старика глаз. – Тэсс только что сообщила мне, что он погиб. Кто-нибудь говорил с ним сегодня?

– Я не смог с ним связаться, – покачал головой Мак, его голос напоминал хриплое карканье. – Увидел переполох в городе и узнал, что произошло третье убийство. Я постоянно ему названивал…

Сара увидела боль в глазах старика и устыдилась, вспомнив о подозрениях, что кольцо в квартиру Митчелла подбросил Мак. Папа был его давним другом. Именно Мак взял Фрэнка под крыло и всему научил. Фрэнк относился к старику как к наставнику и почти как к родному брату. Хотя Сара даже не знала, были у отца родные братья или нет. После рождения дочери Фрэнк не общался с родителями и никогда о них не рассказывал, сколько бы Сара ни спрашивала. А теперь папу уже ни о чем не спросить.

Уэс притормозил:

– Что?! Нет, я видел его только вчера. Не может быть… Ты о чем вообще?

– Мне очень жаль, Уэс. – По щекам Сары потекли слезы, и она подавила рыдание. – Его застрелили. Это все, что я знаю. Следовало выведать больше, но мне нужно было выбраться из камеры. Хотела убедиться, что вы двое в порядке.

– Самое главное, что ты теперь с нами. Там, где тебе самое место, – cказал Мак, и Сара почувствовала, как закрутились шестеренки в его голове. – Мы должны выяснить, кто это сделал и почему. А еще позаботиться о твоей безопасности. Следующим может оказаться любой из нас.

– Что собираешься делать?

– Судя по всему, убежище Фрэнка не рассекречено. Поэтому будем придерживаться плана и на время укроемся там. Свяжемся со знакомыми, подергаем за ниточки. Возможно, кто-то что-то знает…

– Дело в том, – произнесла Сара, – что я должна кое в чем признаться и рассказать правду о двух других убийствах.

– Двух других? Считаешь, они как-то связаны со смертью папы? – уточнил Уэс.

Сара не так поразилась, услышав, что парень назвал Фрэнка папой, как в разговоре с Тэсс, но у нее все равно перехватило дыхание. Девушка прикусила губу, чтобы не расплакаться от горестной мысли: «Ты никогда его не увидишь. Его больше нет».

– Я знаю, что они связаны, – ответила Сара, когда смогла доверять своему голосу. – Забавно, до чего можно додуматься за двадцать два часа в полицейской камере. Им бы не помешало посадить туда детективов, чтобы ускорить их работу. Потому что я знаю, кто убил тех двоих и как.

Тэсс сделала вдох и открыла глаза. Голова была словно зажата в тиски, рот – полон слюны, ее мутило. Когда она оперлась на руку, запястье вывернулось под ее весом, и Тэсс завалилась набок. С тошнотворным звуком хрустнула кость. Руку пронзила острая боль, заглушив рвотные позывы и заставив сорваться на крик. Тэсс огляделась. Вой пожарной сигнализации по-прежнему звучал в голове. Сара исчезла.

– Черт! – выругалась Тэсс, хватаясь за стол здоровой рукой.

Правое запястье пульсировало от боли, но сейчас не было времени думать о переломе. Она собралась с силами и, пошатываясь, вышла в коридор, по которому полицейские вели заключенных в наручниках.

– Остановите ее! – заорала инспектор Фокс, ни к кому конкретно не обращаясь. – Черт!

Через главные двери отделения она разглядела машину, которая на большой скорости умчалась прочь. Очевидно, Сару поджидали у пожарного выхода. Тэсс выхватила рацию:

– Джером?

– Я снаружи, шеф. Ты в порядке?

– Нет, я ни хрена не в порядке! – рявкнула Тэсс. – Сара сбежала. Собери всех, кого сможешь, и обыщи окрестности. Если мы ее не найдем, мне крышка.

Глава 37

Когда машина наконец выехала из центра города, измученная Сара провалилась в сон. Проснувшись, девушка увидела шоссе в обрамлении зелени, которое тянулось так далеко, на сколько хватало глаз. Они были почти рядом с Кент-Даунсом, где находилось убежище Фрэнка. Удачный побег из-под стражи и близость надежного укрытия внушали Саре ощущение чуда. Похожее чувство охватывало ее в разгаре очередной аферы. Испытает ли она подобный восторг снова, уже без отца? Или теперь ее жизнь развалится на части? Воспоминания о последнем визите в убежище обрушились внезапно, как товарный поезд, вынырнувший из тумана. Отец за рулем, одиннадцатилетняя Сара на пассажирском сиденье предвкушает путешествие, полное приключений. Спустя несколько лет она узнала, что день тогда выдался вовсе не праздничный. Отец убегал, хотя причину Сара так и не выяснила.

«Иногда все, что нужно, – это уехать на пару недель, – сказал Фрэнк дочери, когда они остановились у старого потрепанного коттеджа и вытащили из машины скудные пожитки. – Это идеальное убежище. Только ты, я и дядя Мак знаем о нем». Глаза Сары наполнились слезами при мысли, что коттедж отныне полностью принадлежит ей. Они с Фрэнком никогда больше здесь не укроются.

Внешний вид коттеджа оставлял желать лучшего, домик сильно обветшал с тех пор, как его помнила Сара. Краска облупилась, запущенный сад разросся, почти всю правую стену покрывал плющ. Одиннадцатилетней девочке место казалось таинственным и экзотичным, теперь оно выглядело позабытым и навевало грусть. Словно домик скорбел по человеку, который относился к нему как к святилищу.

– Развалюхе не помешал бы ремонт, – прокомментировал Уэс, и Сара почувствовала необъяснимый приступ раздражения.

Всего пару секунд назад ее посещали те же самые мысли, но она – другое дело.

– Прекрасное место, – отрезала Сара, и Мак бросил на девушку мимолетный взгляд.

– Ты в порядке, малышка? – спросил старик, пока она разгружала сумки, которые Мак и Уэс бросили в машину, прежде чем вызволить Сару из заключения.

Сара стиснула зубы и кивнула. Она не позволит себе разрыдаться. Если она начнет плакать, то уже не остановится.

– Прекрасно. Тогда за дело.

Девушка подумала о старшей сестре и масштабных поисках, которые уже развернула взбешенная инспектор Фокс. Тэсс, несомненно, желала схватить Сару вместе с командой, вымазать мошенников дегтем, вывалять в перьях и повесить. Однако, сидя за решеткой, Сара не могла найти убийцу отца. У нее не было другого выбора, кроме как сбежать.

Уэс и Сара последовали за Маком через входную дверь в пахнущий плесенью коридор. Пока Мак возился с электрощитом, пытаясь включить рубильник, Уэс отнес сумки в гостиную. Со стула, на который он бросил рюкзак, взметнулось облако пыли.

– Здесь чертовски холодно, – проворчал парень.

– Эй, что вы там делаете? Идите сюда, – приказал Мак.

Сара и Уэс обменялись смущенными взглядами и прошли на кухню – просторную и старомодную. Оригинальная техника фирмы «AGA», медные сковородки, свисающие с потолка. Здесь было бы уютно и колоритно, если бы не затхлый запах.

Но Мак не остановился на кухне. Громыхая связкой ключей, он отпер кладовую. За дверью скрывалась каморка, полная консервов, пакетов с макаронами и банок с непонятным содержимым. Старик потянул за самый пустой стеллаж, и тот отъехал. Показалась еще одна дверь – с кодовым замком. Лестница за дверью уходила вниз. Мак глубоко вздохнул и начал спускаться. Сара пожала плечами в ответ на недоуменный взгляд Уэса и отправилась следом.

– Черт, – прошептала Сара у подножия лестницы. – Что это, Мак?

Они словно вошли в ТАРДИС. Подвал занимал всю площадь коттеджа, а двери указывали, что вокруг спрятано много интересного. В дальнем углу напротив огромного телевизора с плоским экраном, висевшего на стене, стояли изящный диван и кресло. Справа виднелась кухня с новейшим оборудованием и нераспакованной кофеваркой. На книжных полках были расставлены любимые книги Сары, которые, как она думала, хранились в коробках в квартире отца. Центр комнаты занимали массивный дубовый стол и шесть стульев.

– Твой отец хотел, чтобы тебе было куда пойти, если случится худшее, – пояснил Мак. – По-моему, худшее уже произошло. Пойдем, я покажу ваши комнаты.

– Наши комнаты? – тупо переспросила Сара. – Разве они не наверху?

Мак рассмеялся:

– Верхний этаж нужен для отвода глаз! Пандус в сарае ведет в подземный гараж с поворотной платформой на одну машину. Если укрыться внизу, сюда могут нагрянуть все полицейские силы страны, пройти у нас над головой и ничего не заметить. Подвал звуконепроницаем – хоть рейв[41] здесь устраивай, на кухню не просочится ни звука.

– Когда он… Не важно. Как папа все это построил? Ему бы понадобилась целая куча подрядчиков. Неужели он кому-то доверился?

– Фрэнк нанял приезжих. Сказал, что готовит сюрприз для сына, который заканчивает университет. Многое Фрэнк сделал сам. С дороги дома не видно, поэтому о стройке никто не узнал. Твой папа был осторожен.

«Недостаточно осторожен, чтобы остаться в живых», – с горечью подумала Сара.

– Покажи мою спальню.

Простая, но стильная комната: двуспальная кровать, пара платяных шкафов, телевизор и столик для приготовления напитков. Спальня напоминала современный гостиничный номер, только книжная полка в углу была заставлена коллекцией криминальных романов.

– Молодец, папа, – выдохнула Сара.

– Неплохо, да?

– Почему папа не рассказал мне? – спросила девушка.

– Вероятно, он собирался, – пожал плечами Мак. – Ждал, когда тебе понадобится укрытие. Наверное, представлял, как сам тебе все здесь покажет. – Голос старика дрогнул, и он откашлялся. – Бросай вещи. Я разберусь с машиной и закрою входную дверь. После этого нужно поговорить.

Глава 38

– Значит, меня не отстранили? – спросила инспектор Фокс во второй раз.

У Тэсс еще побаливала голова, поэтому следовало убедиться, что она правильно расслышала Освальда. Старший инспектор нетерпеливо вздохнул и начал передвигать на столе предметы. Черт, кажется, он готов был вскипеть.

– Мы не отстраняем сотрудников от работы за то, что их ударили по голове, инспектор Фокс. – Освальд поднял глаза. – Если ты, конечно, не против. Или ты участвуешь в неизвестной игре, в которой надо нарушить как можно больше правил?

– Нет, сэр, – пробормотала Тэсс.

Освальд встал.

– Мне здесь не нравится. Не нравится этот маленький бутафорский кабинет, который мне предоставили. Не нравится приходить сюда по выходным. Камера на углу Эдвардс-стрит зафиксировала три машины, выехавшие из-за поворота на Джон-стрит. Я разослал ориентировку всем подразделениям Сассекса. Главный вопрос: по твоему мнению, Джейкобс виновна в смерти хотя бы одной из трех жертв?

– Нет, сэр, – ответила Тэсс.

– Ясно. – Освальд не сумел скрыть разочарования, но кивнул. – Итак, как бы ни было важно найти Джейкобс и убедить общественность, что мы не позволяем заключенным покидать камеру, когда им заблагорассудится, прежде всего нужно поймать убийцу. Или даже двух, если убийство в «Старом корабле» не связано с первыми двумя. – Старший инспектор предупреждающе поднял руку. – Что, по-твоему, маловероятно, я знаю. Если ты готова вернуться к работе, Фокс, я пойду и подготовлю пресс-релиз обо всем этом безобразии. Хотя у меня выходной. Но если ты хочешь отправиться домой и отдохнуть…

– Нет, я в порядке, сэр. В полном порядке. Нам предстоит изучить много материалов с места второго преступления. Я надеюсь, что орудие убийства окажется тем же, которым зарезали Митчелла.

– Лишь бы на нем значилось имя владельца. Хотя отпечатки пальцев тоже сгодятся. Ладно, дай мне знать, если обнаружите что-нибудь, достойное внимания прессы.

Чувствуя себя так, словно ей удалось увернуться от пули, Тэсс направилась в комнату, где заседала следственная группа. Когда инспектор Фокс вошла, к ней обернулись шесть обеспокоенных лиц.

– Вы в порядке, шеф? – спросил Хит.

– Боль не совсем отпустила, но в остальном я в порядке, спасибо.

– Не отстранили? – Джером приподнял бровь.

– Нет, – заверила Тэсс.

Все вздохнули – как будто бы с облегчением. Команда выглядела довольной. Фара улыбнулась и протянула руку, чтобы дать пять. Тэсс усмехнулась и хлопнула девушку по ладони:

– Похоже, вы усердно трудились, пока я получала взбучку.

Джером протянул ей лист бумаги:

– Мы обыскали дома известных полиции пособников Фрэнка Джейкобса. Проблема в том, что, хотя мы подозревали Фрэнка в преступных связях, он очень осторожно подходил к отбору тех, с кем работал. К тому же у него недвижимость повсюду.

– Ладно, поделюсь своим мнением. Я думаю, что Сара Джейкобс никого не убивала, и Освальд со мной согласен. Он направил патрульных на поиски Сары и ее банды, чтобы мы вернулись к расследованию и поимке настоящего убийцы. Есть новые результаты экспертизы по делу Каллума Роджерса? Кто-нибудь знает, когда состоится вскрытие?

– По графику завтра в полдень. Я ни при чем, не смотри на меня так. Кей уехала читать лекцию о травмах, нанесенных тупым предметом.

– Есть информация о бабочке из горла Митчелла, – сообщил констебль Харрис, направленный из Брайтона. – Ее латинское название – Adelpha californica, или калифорнийская сестра. Водится в основном в Калифорнии, но также встречается в Орегоне и Неваде, то есть на западе США. В Великобритании не обнаружена.

– Ясно. Думаю, бабочка вряд ли сама завернула к нам по ошибке. Выходит, мы ищем психа из «Молчания ягнят»?

– В фильме упоминался мотылек, но символика та же. Намек на перемены. Может, Митчелл хотел покончить с преступной жизнью.

– Или он проглотил букашку, чтобы потом поймать пташку[42]. – Тэсс вскочила на ноги и принялась расхаживать по комнате. – Не знаю, зачем ему пташка, но смертью грозит промашка.

Ее раздражение нарастало. Концы с концами упрямо не сходились. Слово «сестра» звучало так часто, что Тэсс была сыта им по горло. Или же… убийца Митчелла снова пытался указать на Сару?

– Если он собирался покончить с криминалом, то делал это странным образом, – прервал ее размышления Джером. – По словам трех знакомых Митчелла, он сидел по уши в долгах, недоплатил нескольким наркоторговцам и был причастен к трем нападениям с применением насилия.

– Звучит, словно он сам искал смерти, – заметила Тэсс, цепляясь за надежду, что Митчелл погиб в результате преступных разборок и название бабочки тут ни при чем. – Никого не удалось разговорить?

– Нет, все молчат. Даже между собой. Никаких догадок о том, кто виновен. Роджерс, насколько я могу судить, уже много лет не имел криминальных связей.

– Шеф, – вмешалась Фара, указывая на экран смартфона, – возможно, вам стоит взглянуть.

– На что именно?

Тэсс наклонилась, изучая копию документа о подтверждении бронирования.

– Перед тем как сработала сигнализация, я отправила в офис booking.com предписание предоставить платежные реквизиты по двум гостиничным номерам: в «Хилтоне» на имя Сары Джейкобс и в «Старом корабле» на имя Манчини. Оба оплачены кредитной картой, которая принадлежит…

– Милли Даймонд, – закончила Тэсс. – Поехали, Джером. Похоже, нужно навестить убитую горем подружку.

Глава 39

Тэсс и Джером припарковали машину на улице Родин-Вейл перед современным белым домом с прекрасным видом на море. По дороге Тэсс выяснила, что в последний раз дом сменил хозяев, когда его приобрели за шестьсот пятьдесят тысяч фунтов мистер и миссис Даймонд. Тэсс предположила, что это родители Милли. Пока напарники поднимались по ступенькам к дорогой на вид парадной двери, Джером тихо присвистнул.

– У мистера и миссис Даймонд водятся кое-какие деньжата, – заметил он, когда Тэсс позвонила в дверь.

– А еще у них есть дочь-психопатка, способная превращаться в невидимку и проходить сквозь стены, – буркнула Тэсс себе под нос.

Через несколько минут дверь открыла высокая худощавая женщина с темными волосами, собранными в растрепанный хвост. Она была одета в забрызганную краской блузу и держала в руке кисть. Хозяйка очень походила на Милли.

– Миссис Даймонд? – уточнила Тэсс, заглядывая через плечо женщины в коридор с белыми стенами и деревянным полом.

– Да. Чем я могу вам помочь?

Тэсс показала удостоверение:

– Инспектор Фокс, сержант Морган. Можем ли мы поговорить с вашей дочерью? Милли, верно?

Женщина озабоченно нахмурилась:

– Эмили. Ее не будет дома еще… Подождите, который час?

Тэсс посмотрела на часы:

– Пять часов семнадцать минут.

– Она вернется минут через десять-пятнадцать. Что случилось? У нее неприятности?

– Мы пока не уверены, – ответила Тэсс. – Нам нужно задать ей несколько вопросов. Можно войти и подождать?

– Конечно. – Женщина посторонилась, пропуская гостей. – Проходите на кухню. Я заскочу в мастерскую и сниму рабочую блузу. Пожалуйста, присаживайтесь.

Тэсс и Джером последовали в просторную кухню-столовую, отделанную белым мрамором и уставленную хромированной техникой. Миссис Даймонд указала на два высоких стула у барной стойки.

– Я отлучусь совсем ненадолго.

– Как думаешь, она предупредит девушку? – спросил Джером, когда женщина закрыла за собой стеклянные двери и направилась к летнему садовому домику.

– Не думаю, – ответила Тэсс. – Могу ошибаться, но, похоже, она не лжет. Вряд ли она догадывается, о чем речь.

– Бедная женщина.

Миссис Даймонд появилась через пару минут. Блуза исчезла, на хозяйке остались темно-синяя футболка с длинными рукавами и джинсы.

– Прошу меня извинить. Если я испачкаю все вокруг краской, Джон рассердится.

– Джон – ваш муж?

Миссис Даймонд кивнула.

– Меня зовут Патриция, – представилась она. – Признаюсь, ваш визит меня удивил. Вы не могли бы хоть что-нибудь объяснить? Стоит ли мне беспокоиться?

– Эмили не упоминала о своем парне, миссис Даймонд? Его недавно убили в отеле «Хилтон Метрополь». Пырнули ножом.

Патриция побледнела:

– Я видела сюжет в новостях, но Эмили не говорила… Я даже не знала, что у нее есть парень.

Тэсс и Джером обменялись многозначительными взглядами. Инспектор Фокс вспомнила, как сокрушалась Милли во время их встречи. Неужели ей удалось скрыть горе от собственной матери?

– Она совсем не была расстроена? Не рассказывала, что приходила в отделение полиции для дачи показаний?

Прежде чем миссис Даймонд успела ответить, раздался шорох и глухой стук входной двери.

– Это она, – пояснила Патриция.

Тэсс и Джером встали на случай, если Милли развернется и убежит, завидев полицейских.

– Эмми! Я здесь, – позвала Патриция. – Тебя ожидают…

Тэсс отчаянно замотала головой, призывая к молчанию, и глаза женщины расширились от страха. Казалось, она только сейчас осознала серьезность ситуации.

– Закуски, надеюсь? – Милли вошла на кухню и замерла от неожиданности. – Прости, я не сообразила, что у тебя гости.

– Это не гости, Эмили, а сотрудники полиции. Они пришли побеседовать с тобой о твоем молодом человеке.

Милли выглядела смущенной, и Тэсс прекрасно понимала почему. Девушка, стоявшая перед ними, не была той, кто выдавала себя за подружку Каллума Роджерса. Тэсс видела настоящую Эмили Даймонд впервые в жизни.

– Вы говорите, она назвала мое имя и адрес?

Когда все отошли от шока и Эмили поняла, что ей не грозит арест, миссис Даймонд включила чайник и достала печенье, словно устраивала званое чаепитие. У Тэсс сложилось впечатление, что именно так в этом доме принято привечать обычных гостей. Рука Эмили слегка дрожала, когда девушка подносила к губам чашку с мятным чаем. Она была ниже ростом, чем мнимая Милли Даймонд, и немного полнее. Волосы того же цвета, но собраны в конский хвост. Такие же насыщенно-карие глаза, только обычного размера. Тэсс вспомнила огромные влажные глаза самозванки – их было трудно скрыть.

– Вот все, что нам известно о ней. – Тэсс протянула лист бумаги, и Эмили Даймонд быстро его просмотрела. – Совсем немного, потому что она не считалась подозреваемой. Пришла в отделение по собственной воле, чтобы дать свидетельские показания.

– Все верно, – подтвердила Эмили. – Ну, то есть нет, потому что она – это не я, но данные указаны правильно. Дата рождения, место работы. Странно…

– Это реквизиты вашей кредитной карты?

Тэсс протянула распечатку электронного письма, которое сержант Насир получила от представителей booking.com.

Эмили полезла в сумку и достала кошелек:

– Да. Боже, она украла данные моей карты?

Казалось, девушка вот-вот расплачется. Мать протянула руку и накрыла ее ладонь своей:

– Не переживай. Я позвоню в банк и аннулирую карту…

– Вообще-то, мы бы попросили этого не делать, – извиняющимся тоном произнесла Тэсс.

Патриция выглядела озадаченной.

– Если вы аннулируете карту, то предупредите мошенницу, что ее разоблачили. Для расследования будет лучше, если мы сможем отслеживать ее расходы. Не исключено, что поймаем ее. Мы уведомим банк о том, что происходит. У них есть отделы по борьбе с мошенничеством, которые окажут содействие. Денег с вашего счета не спишут.

– Мы сделаем все, чтобы помочь, – кивнула Патриция.

– Спасибо, – сказала Тэсс. – Я понимаю, что вы обе испытали шок, но нам придется задать еще несколько вопросов.

– Вы сказали, она пришла, чтобы дать свидетельские показания о своем парне, которого зарезали. Речь о недавнем убийстве в отеле? Думаете, это ее рук дело? – спросила Эмили.

– Как мы уже говорили, она проходила свидетелем. – Тэсс не хотела пугать бедную девушку и старалась, чтобы ее голос звучал бесстрастно. – Мы позвонили ей на работу, и там подтвердили ее алиби, но, очевидно…

– Алиби было моим, – закончила Эмили. – В тот день на работе была я. Значит, у нее алиби нет.

– Верно, – согласилась Тэсс. – Что, очевидно, вызывает беспокойство. Вы уверены, что никогда не видели Каллума Роджерса?

Инспектор Фокс снова пододвинула к девушке фотографию Роджерса.

– Нет, я его не знаю, – покачала головой Эмили.

Тэсс не сомневалась, что девушка не лжет.

– Паспорт, которым пользовалась мнимая Милли Даймонд, наверняка фальшивый, – сообщил Джером. – Но подделка очень хорошая. Наша команда выясняет, кто мог изготовить документы. Улететь с таким паспортом у Милли, скорее всего, не получилось бы, но для других целей – открыть банковский счет или оформить водительские права – он бы сгодился. Люди редко проверяют документы, хотя должны бы. Даже дежурный на вахте в отделении полиции не усомнился в личности самозванки, потому что подружка Роджерса считалась всего лишь свидетелем. Мы выясним, где еще она использовала фальшивый паспорт. Девушка очень похожа на вас.

– Боже, какой ужас! – воскликнула Эмили, обхватив голову руками. – У меня такое чувство, будто у меня украли мою жизнь.

– Не волнуйтесь, – заверила Тэсс. – Мы разберемся, кто эта девушка на самом деле, и поймаем ее.

Глава 40

– Вот он. – Тэсс указала на экран с изображением коридора, в конце которого показался мужчина. – Отмотай на двадцать четыре часа назад. Помнишь камеры в доме Митчелла? За двадцать четыре часа до убийства они на время вышли из строя.

Джером включил обратную перемотку, наблюдая, как Фрэнк выходит утром на завтрак, возвращается накануне вечером в номер, ужинает, регистрируется… Когда на кадрах мелькнула горничная, которая приводила в порядок комнату до прибытия Фрэнка, сержант остановил запись и прокрутил ее до того момента, когда Фрэнк Джейкобс вошел в номер в последний раз.

– Итак, мы удостоверились, что в номере его никто не ждал.

Тэсс кивнула Джерому, чтобы тот включил запись заново. Номер Фрэнка находился в середине коридора. Дверь хорошо просматривалась, но камера висела недостаточно близко, чтобы показать происходившее внутри. Следующей к двери подошла горничная, которая обходила все комнаты в коридоре. Она попыталась открыть дверь, но ее остановила цепочка. После второй безуспешной попытки девушка отправилась дальше.

– Цепочка уже накинута, а Фрэнк не отвечает. Потому что мертв? Сколько времени?

– Девять часов двадцать минут. Мы пока не получили результаты вскрытия, поэтому точное время смерти неизвестно.

Джером просмотрел запись: после ухода утренней горничной и до появления ее сменщицы из номера никто не выходил и к двери не приближался.

Они наблюдали, как ушла вторая горничная. Через пятнадцать минут появились администратор Тим и техник Энди, чтобы взломать дверь.

Тэсс откинулась на спинку стула и вздохнула:

– Значит, убийца попал в номер не через дверь. Верх окна открывается внутрь по типу фрамуги, но в окно не протиснуться. Нет ни смежной двери, ни вентиляционного отверстия. Пистолета в комнате тоже нет, так что это не самоубийство.

– Но есть и хорошая новость, шеф, – ухмыльнулся Джером.

– Не вижу ничего хорошего.

– А я вижу. Теперь это дело Уокера.

– И правда, – улыбнулась Тэсс. – Держу пари, он работает не покладая рук. Можно пойти угостить его кофе и отпустить пару остроумных шуток про человека-невидимку.

Дверь в комнату совещаний отворилась, и Тэсс тут же закрыла видеофайл. Меньше всего ей хотелось, чтобы Уокер узнал об интересе команды инспектора Фокс к убийству Фрэнка.

– А, это ты! – сказала Тэсс, увидев на пороге Фару. – Входи. Как поживает настоящая Эмили Даймонд?

– Пробыла здесь все утро, мэм, – ответила Фара. – Предоставила нам списки практически всех своих знакомых, а также друзей в «Фейсбуке», «Инстаграме»[43] и «Снапчате». Ей показали фотографию самозванки, и Эмили заявила, что смутно ее припоминает. Кажется, эта девушка несколько раз выходила из красной машины в конце улицы, где живут Даймонды.

– Из машины Роджерса?

– Возможно. Если мошенница прикрывалась адресом Эмили, Роджерс должен был иногда подвозить ее домой.

– Коллега Роджерса сообщила, что, по словам парня, у его подружки были крайне религиозные родители. Единственное заявление, которое не соответствует настоящей биографии Эмили. Ведь мнимая Милли не могла привести Роджерса к себе домой, и ей пришлось выдумать причину.

– Но родители Роджерса с ней встречались?

Фара кивнула:

– Один раз. Похоже, случайно. Они сказали, что девушка была милой и очень обаятельной. Роджерс якобы мало появлялся с Милли на людях, и его друзья почти ничего не знали о девушке. У них сложилось впечатление, что Каллум и Милли просто иногда спят вместе.

– А что с аккаунтами Роджерса в соцсетях?

Джером криво усмехнулся:

– Тут начинается самое интересное. Милли мелькает на четырех фотографиях, но ее толком не разглядеть. А на снимках, где в объектив попало лицо, оно или скрыто за волосами, или девушка корчит гримасу. Честно говоря, Роджерс мало пользовался соцсетями.

– Распечатай все снимки. Пара где-нибудь отметилась? На фотографиях есть геотеги?[44] Нужна подробная информация об их передвижениях, чтобы попытаться отследить девушку по камерам видеонаблюдения. Возможно, получится установить, где она на самом деле живет.

– А какие вообще фотографии Милли Даймонд у нас есть?

– Только с камеры видеонаблюдения в приемной. Хотя, по правде говоря, картинка неплохая.

Джером протянул еще один лист бумаги, который Тэсс прикрепила к доске рядом с собой.

– Подождите. – Фара подалась вперед и постучала пальцем по фотографии. – Я ее видела.

– Она приходила в отделение, – заметила Тэсс, собирая вещи, чтобы уйти; по дороге она планировала позвонить Хиту и спросить, не выяснил ли он что-нибудь конкретное о загадочной незнакомке. – Хотя, по-моему, ты тогда была на выезде.

– Нет, я встречала ее не в отделении, а в другом месте. – Фара щелкнула пальцами. – Точно! Я знаю, кто она такая.

Глава 41

Они втроем сидели за дубовым обеденным столом: Мак, Уэс и Сара. Мак отлучался, чтобы загнать машину в потайной гараж и запереть дом. Теперь любому, кто наведается в коттедж, домик покажется совершенно пустым.

Старик поставил на стол бутылку виски и три бокала. Не говоря ни слова, он налил каждому по глотку и поднял свой бокал. Сара и Уэс последовали его примеру.

– За Фрэнка, – провозгласил Мак.

– За Фрэнка, – эхом откликнулся Уэс.

– За папу, – пробормотала Сара.

Они выпили янтарную жидкость. Сара вздрогнула, когда виски обожгло ей горло.

– А теперь, – произнес Мак, завершив ритуал, – пришло время поведать нам все, что ты знаешь.

Сара кивнула, набрала в грудь побольше воздуха и приступила к рассказу. О том, как пятнадцать лет назад пыталась прикрыть ужасный бизнес ныне покойной троицы – Митчелла, Роджерса и Даррена Лейна, выманив у них десять тысяч фунтов. Мак ахнул, услышав имена, но промолчал, не перебивая и вникая в подробности. Сара договорилась о встрече в ночном клубе «Три фламинго», чтобы заключить сделку, хотя Тэсс умоляла ее не ходить. На встрече быстро выяснилось, что троица раскусила обман. Саре, вероятно, грозила смерть или что-то похуже, но Тэсс умудрилась всадить в шею Лейна дротик для игры в дартс и вытащила сестру из клуба по незапертой пожарной лестнице, прежде чем двое других вернулись и обнаружили, что птичка упорхнула из клетки. Тэсс, очевидно, задела артерию, и Лейн истек кровью, прежде чем его так называемые друзья удосужились оказать раненому помощь. Позднее Тэсс и Сара поняли, что Роджерс и Митчелл, скорее всего, просто сбежали, даже не позвонив по номеру 999, поскольку в новостях сообщили, что к поискам Даррена приступили только через неделю, когда о его пропаже заявила очередная подружка Лейна. Для Сары и Тэсс неделя выдалась мучительной. Теперь парочка негодяев мертва, а улики с места преступления указывают на Сару.

– Господи… – выдохнул Уэс, когда девушка закончила рассказ. – Тэсс убила его?

– Чтобы спасти мою жизнь, – подтвердила Сара. – Она сделала то, что должна была. Иначе я бы погибла.

– Понятно, – побормотал Уэс. – Я просто подумал, как тяжело ей жилось с таким грузом на сердце. Она ведь хороший человек.

Саре не понравился намек на то, что сама она – человек нехороший, раз с легкостью смирилась со смертью Лейна. Девушка помнила, что ей нашептывал Лейн, обещая подсадить на наркотики и сотворить нечто ужасное. Если бы Сара сбежала без помощи Тэсс, Лейн был бы волен и дальше измываться над женщинами, которые, по его мнению, перешли ему дорогу. В тот вечер Тэсс, вероятно, спасла не одну жизнь. Тем, кто действовал в рамках закона, подобное удавалось нечасто.

– Поэтому Тэсс ушла, – кивнула Сара. – Сказала, что не хочет больше никого убивать, чтобы спасти жизнь кому-то из нас. Она отреклась от семьи из-за меня, а я позволила папе думать, что Тэсс возненавидела его из-за связей с преступным миром. Тэсс поступила на службу в полицию, чтобы помогать жертвам таких негодяев, как Митчелл и Лейн. Помогать, не нарушая закон.

Мак положил руку Саре на плечо:

– Отец любил тебя больше всего на свете. Даже если бы Фрэнк узнал правду, он бы винил себя в том, что ты подвергалась опасности, добиваясь самостоятельности. Или в том, что он плохо присматривал за тобой.

Сара шмыгнула носом и одарила старика благодарной улыбкой:

– Я все еще не могу поверить…

– Знаю, – прошептал Мак. – Знаю, дорогая.

Они посидели в тишине, пока смущенный Уэс не откашлялся:

– Значит, парни, которых убили в Брайтоне на прошлой неделе…

– …были той парочкой из клуба «Три фламинго», – закончила Сара.

Уэс нахмурился:

– Похоже, они были негодяями. Удивительно, что их не убили раньше. Вряд ли их смерть связана с тем, что случилось с тобой.

– Я тоже так думала, – согласилась Сара. – Пока не обнаружила, что кто-то спрятал на месте преступления мое кольцо с пятнами засохшей крови.

У Мака слегка отвисла челюсть.

– Что ты нашла?

– Я знаю, как это звучит. Поэтому я задумалась: если кто-то пытался меня подставить, почему запрятал улику так хорошо, что даже полиция ее не заметила? Но это еще не все. Кто-то побывал на месте преступления до убийства Митчелла и назвался моим именем. Кроме того, убийца оставил в квартире Митчелла флаер клуба «Три фламинго»… и дротик.

Красивое лицо Уэса исказилось от ужаса.

– Но ведь не тот же самый…

– Скорее всего, нет, – согласилась Сара. – Но ничего нельзя исключать. Все зависит от того, откуда убийца узнал о гибели Лейна и был ли в клубе в тот вечер.

– Но ты сказала, что вычислила убийцу, – напомнил Уэс.

– Думаю, да. Но я пока не установила личность. – Сара вытащила из блокнота лист бумаги и нарисовала прямоугольник, обозначив балкон, письменный стол, дверь и окно. – Это квартира Шона Митчелла. Сюда… – Сара начертила коридор за пределами квартиры. – Сюда была нацелена камера видеонаблюдения, которая вела запись до и после убийства. Мой источник утверждает, что запись не закольцована, ее проверяли.

– Твой источник? – Мак вскинул брови.

– Я помогала Тэсс, – пояснила Сара, давая понять, что не хочет обсуждать целесообразность сотрудничества с полицией.

Девушка посмотрела на Уэса, который поднял руки в знак того, что не намерен спорить. Уэс всегда принимал сторону Сары, а беспокоиться о том, что подумает Фрэнк, уже было не нужно.

– У нас нет уверенности, что никто не проник внутрь до убийства, потому что за сутки до гибели Митчелла система выходила из строя. Но мы знаем, что после падения тела квартиру никто не покидал.

– Мы знаем, что никто не воспользовался дверью, – поправил Уэс.

– Верно, – согласилась Сара. – Давайте изучим другие выходы. Балкон – самый очевидный из них. Там нет камер, которые доказали бы, что убийца не спустился с балкона. Однако, когда Митчелл рухнул на тротуар, вокруг собрались буквально десятки свидетелей и посмотрели вверх. На секунду представим, что никто не заметил убийцу. Куда же он мог пойти? Соседняя квартира была заперта, полиция не обнаружила следов взлома и незаконного проникновения. За углом в квартире напротив проживает старушка. Вряд ли она впустила и спрятала убийцу, залитого кровью. А если она так поступила, например под угрозой расправы, то с тех пор сохраняла поразительное спокойствие. В общем, балкон я пока исключаю. Перейдем к отдушине вентиляции.

Сара начертила крестик на дальней стене квартиры:

– Через нее мог протиснуться только ребенок. Поэтому воздуховод я тоже исключаю. Какие варианты у нас остаются?

Уэс уставился на схему в глубокой задумчивости.

– Вариант первый, – произнес он, загибая палец. – Когда приехала полиция, убийца все еще находился внутри.

– Да, – кивнула Сара. – Об этом я тоже сначала подумала. Квартиру тщательно обыскали, но мы-то знаем, как провернуть трюк с исчезновением. Убийца мог заранее переодеться в полицейскую форму, выскользнуть из квартиры после штурма и просто уйти.

– Скорее всего, это и произошло, – подытожил Мак, откидываясь на спинку стула. – Мы поступили бы именно так.

– Верно, – согласилась Сара. – Поэтому я слегка растерялась, когда выяснила, что убийца оказался гораздо хитрее. Я просмотрела записи с камер десятки раз – из квартиры вышли только участники штурма. Ни один из них не исчез в неизвестном направлении. Неустановленные лица не покидали квартиру даже спустя несколько часов после обыска. Я проверила – на случай, если убийца все-таки смог спрятаться от криминалистов. Остается только один вариант.

– Какой же?

Сара нарисовала на схеме за пределами квартиры большой крест, чем окончательно озадачила слушателей.

– Убийцы в квартире попросту не было.

Глава 42

Инспектор Фокс и сержант Морган выжидающе уставились на Фару.

– Что ты сказала? – спросила Тэсс, не веря своим ушам.

Неужели им повезет, и сейчас выяснится, что Фара ходила с мошенницей в одну школу или еще куда-нибудь?

– Я ее видела, – повторила Фара. – Беседовала с ней, когда нас вызвали на убийство Митчелла. Она первой обнаружила тело. Помните француженку, рыдавшую в углу палатки? Правда, тогда у нее были темно-рыжие волосы.

– Нет, – покачала головой Тэсс. – Ты ошибаешься. Она назвалась подружкой Каллума Роджерса, представилась как Милли Даймонд и навела полицию на ложный след. Но она определенно англичанка.

– Простите, шеф, это точно она. Когда мы приехали, свидетельница стояла у машины «скорой помощи», ее осматривали врачи. Девушка была в шоковом состоянии, вся одежда в крови. Сказала, что ждала автобус и вдруг к ее ногам упал труп. Она нагнулась проверить пульс и увидела рану на горле. Закричала, а потом вызвала «скорую». Судя по лицу, она испытала сильнейшее потрясение, но я хорошо запомнила ее черты.

– Значит, она обнаружила первую жертву, а потом оказалась подружкой второго убитого парня? Предъявила фальшивые документы и даже сменила гражданство? Нужно найти ее. – Тэсс тихо выругалась. – Она замешана, сомнений нет.

– Но как? – удивился Джером. – Как ей удалось сбросить тело с балкона, а потом за считаные секунды незаметно сбежать по лестнице? Если только плутовка не прыгнула следом. Удачно же она приземлилась.

– Я не утверждаю, что она убийца, но мнимая Милли наверняка что-то знает. Сообщите о ней всей команде. Вдруг ее видел кто-то еще. Разыщите показания Эмили Джаспер и контакты, которые она предоставила. Я хочу знать, кто эта девушка на самом деле. Хорошая работа, Фара.

– Спасибо, мэм. Это одно из самых странных дел, которые когда-либо расследовала полиция, и вы отлично справляетесь.

Сержант Насир внезапно смутилась, словно пожалев, что заговорила.

Тэсс не знала, что сказать. У нее запылали щеки. Она сумела пробормотать «спасибо», прежде чем отвернуться, стараясь не расплакаться. Затем прокашлялась:

– Я перечитаю показания мнимой Милли Даймонд. А вы продолжайте в том же духе, ребята.

Когда Тэсс выходила из комнаты – так быстро, как только могла, – то чувствовала, что ей в спину смотрят две пары глаз.

Инспектор Фокс все еще просматривала информацию, собранную о девушке, выдававшей себя за Эмили Даймонд, когда раздался стук в дверь и в комнату просунулась голова констебля.

– Поступили два новых отчета. Токсикологический анализ Шона Митчелла. Перед смертью он употреблял довольно тяжелые наркотики.

– Ожидаемо, – кивнула Тэсс, протягивая руку за документами. – Что еще?

– Результаты дактилоскопической экспертизы из спальни Каллума Роджерса. В комнате обнаружили только его отпечатки. За исключением одного – на спинке кровати. Хотите взглянуть?

– Отпечаток пробили по базе? Хватит меня изводить, дай сюда бумаги. – Тэсс забрала документы и пробежала глазами отчет. – Ого! Это что, розыгрыш?

– Я подумал, вам будет интересно.

Тэсс уставилась на результат экспертизы. Отпечаток принадлежал Саре Джейкобс.

Глава 43

– Гениально! – выдохнул Уэс, когда Сара изложила свою теорию. – Думаешь, она могла это провернуть?

– Я понятия не имею, с кем мы столкнулись, – призналась Сара. – Поэтому не знаю, что она могла, а что – нет. Но иначе мне не увязать все детали: веревку на запястьях, рану на горле и бабочку во рту. Я пока не разобралась, куда это ведет, но что касается способа… Думаю, она действовала именно так.

– И что же нам делать?

Сара глубоко вздохнула. Девушка знала, что ее идея никому не понравится. Особенно после дерзкой операции, которую провернула команда, чтобы освободить Сару из-под стражи.

– Мы должны уведомить полицию. Пусть они разберутся. По крайней мере, надо связаться с Тэсс.

На лице Мака отразилось отвращение. Он покачал головой и ткнул в Сару пальцем:

– Ты никуда не уйдешь отсюда. Это место не зря назвали убежищем. Потому что здесь ты в безопасности. Вспомни правило Фрэнка номер один: никакой полиции. К тому же, если неизвестная девушка действительно хотела тебя подставить, она может попытаться тебе навредить.

– Предлагаешь мне тут поселиться? В подземном бункере? Полиция не прекратит поиски только потому, что ей наскучит меня искать. Меня подозревают в убийстве. Насколько мне известно, других подозреваемых у следствия нет.

– То есть ты собираешься пойти в полицию и заявить, что знаешь, как убили двух первых парней, но ты этого, честное слово, не делала? Ну ты даешь, Сара! Фрэнк перевернется в гробу.

– Что же, по-твоему, я должна делать, Мак? Чего бы хотел от меня папа? Скрываться в убежище, пока кто-нибудь не решит всех проблем?

– Именно этого он бы хотел.

– Да, но я не слушала папу, когда он был жив. Наверное, он ожидал, что я и дальше буду поступать по-своему. Но я очень хочу, чтобы ты действовал со мной заодно, а не против меня.

Мак уставился в пол.

– Я никогда не пойду против тебя, – тихо произнес он. – Но как лучший друг твоего отца я не могу не настаивать, чтобы ты оставалась в убежище, пока у полиции не появится другой подозреваемый.

Сердце Сары наполнилось печалью и нежностью. Мак теперь почти заменял ей отца, и ей было больно с ним спорить и сомневаться в его правоте.

– Я должна что-то сделать, Мак.

Старик втянул носом воздух, задержал дыхание на несколько секунд и выдохнул, как будто принял трудное решение.

– Хорошо. Если ты не приучена делать то, что тебе говорят… – почти с гордостью произнес Мак, – тогда мы сами поймаем эту девушку. Позволь нам помочь. Что скажешь?

Чтобы осуществить задуманное, следовало разработать многоуровневую аферу. Сара даже представить себе не могла, что ей придется провернуть нечто подобное без помощи отца. Она должна была рискнуть, но ей понадобится помощь прирожденной аферистки – под стать Саре и Фрэнку.

– Нам нужна моя сестра. Я не буду ничего делать без нее.

Глава 44

Тэсс так долго сидела в тишине, уставившись на фотографию, что поблизости погасли все светильники, оборудованные датчиком движения. Неужели мнимая Милли действительно убила Шона Митчелла, Каллума Роджерса и Фрэнка Джейкобса? Глядя на робкую девушку, никто не поверит, что перед ним хладнокровная убийца. Чтобы возбудить дело против Милли Даймонд, или рыжеволосой француженки Эмили Джаспер – или какой там теперь плутовка взяла псевдоним из перечня драгоценных камней[45], – требовалось раздобыть неопровержимые доказательства. Полиция до сих пор не поняла, как убийце удалось совершить преступления и бесследно раствориться в воздухе, словно облачко дыма. Без представлений о способе и, в первую очередь, о мотивах поимка таинственной незнакомки лишалась всякого смысла. Ей никогда не вынесут обвинительный приговор.

Тэсс вспомнила Милли Даймонд, которая пришла в отделение и настояла на беседе с детективом, ответственным за расследование. Зачем? Мошенница рисковала, что в ней опознают свидетельницу с места первого убийства. Она могла совершить промах и проколоться. Либо девушка обладала абсолютной уверенностью в себе, либо по неизвестной причине хотела встретиться с инспектором Фокс лицом к лицу. Тэсс знала, что убийцы порой вмешиваются в расследование. Ян Хантли[46], к примеру, делал вид, что активно участвует в поиске своих жертв после их исчезновения. Однако сейчас дела обстояли иначе. Милли Даймонд явилась в полицию с конкретной целью.

«Она приходила, чтобы обвинить Сару, – подумала Тэсс. – После беседы с Милли мы узнали только одно: у Каллума был роман с некой Сарой».

Хорошо, допустим, две первые жертвы пали, чтобы обвинить в их гибели Сару. Мысль о том, что младшая сестра разозлила незнакомку и та отважилась на двойное убийство, лишь бы отправить Сару за решетку, почему-то не удивляла Тэсс. Но зачем убивать третью жертву, если Сару заключили под стражу? Зачем вообще убивать Фрэнка – единственного человека, которому Сара, по глубокому убеждению Тэсс, не могла желать смерти?

Кроме Тэсс, в рабочем кабинете следственной группы никого не было. Она не заметила, как открылась дверь и зажегся свет, и не поднимала глаз, пока рядом не объявился Джером.

– Если пришел сообщить о новом убийстве, можешь проваливать, – буркнула инспектор Фокс.

– Пока еще нет, – ответил Джером. – Но Фара кое-что нашла, просматривая показания друзей и родственников. Один из приятелей Роджерса вспомнил, что Каллум высаживал Милли в Гроув-Хилле.

У Тэсс екнуло сердце.

– Возле квартиры Митчелла?

Джером покачал головой:

– Увы, не так просто. Девушку высадили в конце улицы.

– Хорошо, пошлите кого-нибудь туда. Пусть стучит во все двери и показывает фотографию Милли. Ее нужно найти.

– А Сара Джейкобс, мэм? Она вписывается в общую картину?

– Она везде и, черт возьми, нигде, Джером. Мы хоть примерно понимаем, где она скрывается?

– Пока нет, мэм.

– Ладно, спасибо, – вздохнула Тэсс. – Держи меня в курсе.

Когда Джером вышел, Тэсс уставилась на пять фотографий на стене. Три жертвы. Двое подозреваемых: Сара Джейкобс и девушка, которую в прошлом арестовали, дактилоскопировали и внесли в базу под именем Сары Джейкобс. Та, кого полиция теперь знала как мнимую Милли Даймонд.

– Вы эту историю вместе затеяли? – тихо спросила Тэсс у фотографий. – Хочешь заткнуть меня за пояс, сестренка? Или мнимая Милли обводит нас двоих вокруг пальца? И если так, то что дальше? Чего она добивается? Хочет исчезнуть во мраке, разрушив твою жизнь и оставив мне нераскрытое дело? Или предать огласке, что мы сделали с Дарреном Лейном много лет назад? Она мстит?

Тэсс поразилась, что эта идея не пришла ей в голову раньше. Она так стремилась убедить себя в том, что первые два убийства не имеют отношения к Лейну, что даже не догадалась проверить семейные связи Даррена. Загадочная незнакомка выглядела ровесницей Сары. Когда Тэсс прикончила Лейна, мнимая Милли была, вероятно, совсем юной. Кто она? Сестра Лейна? Или подружка? Пятнадцать лет – долгий срок для того, кто жаждет мести, однако девушка явно не торопилась. Возможно, она винила Каллума и Шона в том, что те бросили друга умирать. Или же она вытянула из подонков правду о том, кто убил Лейна, и разыграла многоходовку, чтобы отомстить сразу всем. Если так, то ее поимка грозит полным крахом.

В кармане у Тэсс зазвонил телефон.

– Инспектор Фокс, – ответила она.

– Нужно увидеться.

Тэсс тотчас узнала голос Сары:

– Не вопрос, ты где? Я вышлю патрульную машину.

– Я почти уверена, что вычислила убийцу Шона Митчелла и, возможно, Каллума Роджерса. Но пока не выяснила, кто она и почему это сделала.

– Я тоже. Что еще у тебя?

На линии повисло молчание, затем Тэсс услышала вздох.

– Ого, я тебя недооценила. Ты догадалась, как она их убила?

– Не совсем…

– Знаешь, кто она?

– Ясности нет, но у меня есть теория, – ответила Тэсс. – А у тебя?

– Пока нет, – призналась Сара. – Но я собираюсь выяснить, почему она пыталась меня подставить. Твоя теория это объясняет?

– Да, и добром дело не кончится ни для одной из нас. Ты звонишь, чтобы сдаться полиции? Потому что единственный способ уберечь тебя от обвинений в новых убийствах – это поместить под стражу.

– Не совсем. Я прошу об одолжении. Мне нужно узнать, как погиб папа. Изучить все улики и материалы по делу.

– Ты в бегах, Сара. Хочешь зайти в отделение полиции и взглянуть на документы?

– Разумеется, нет. Я хочу, чтобы ты их принесла.

– Будь добра, объясни, почему ты уверена, что я не приду с группой сотрудников полиции и не арестую тебя после того, как ты ударила меня по голове и я чуть не лишилась работы?

– Сестры часто дерутся.

– Даю еще одну попытку.

Сара вздохнула:

– Ты знаешь, что я не убийца, Тэсс. Даже если ты веришь, что я прикончила Митчелла и Роджерса, то понимаешь, что я не убивала папу. Я расскажу, как эта девушка убила первых двоих. Может, вместе мы выясним, кто она такая.

– Откуда все же уверенность, что я не арестую тебя?

На другом конце провода повисла пауза, и Тэсс на секунду подумала, что девушка повесила трубку.

– Не знаю, – ответила Сара, и Тэсс впервые услышала в ее голосе дрожь. – Наверное, я уповаю на то, что ты хочешь поймать настоящего убийцу. Мне ведь нужно в кого-то верить. Одна я не справлюсь.

Настала очередь инспектора Фокс колебаться. Когда дело касалось сестры, Тэсс принимала одно глупое решение за другим. Готова ли она наступить на те же грабли?

Тэсс испустила тяжкий вздох:

– Ударишь меня снова?

– Скорее всего, нет.

Тэсс не понимала, улыбнуться ей или закричать.

– Где ты хочешь встретиться?

Глава 45

Даже со своего места в глубине кафе Сара чувствовала дуновение морского ветра и запах соли – отрадное ощущение после сидения в полицейской камере или подземелье. Было приятно выбраться из убежища, которое вгоняло в тоску, напоминая, что отца больше нет, и вернуться в Брайтон.

Только при виде старшей сестры Сара осознала, что намеренно выбрала место, где легче всего произвести арест. Если выяснится, что инспектор Фокс явилась с командой полиции, Саре не убежать. Это была проверка. Если Тэсс решила арестовать Сару, та не будет сопротивляться. Ей больше не за что бороться. Или есть за что? Сара решила таким способом выяснить. Она тщательно выбрала место для встречи. Именно здесь – в кафе на набережной – Тэсс заявила единокровной сестре, что разрывает с ней отношения. Последнее место, где они виделись, перед тем как Тэсс перешла на сторону закона и правопорядка. Их опять ожидает размолвка?

Тэсс огляделась, не сразу приметив сестру в парике цвета меди, огромных солнцезащитных очках и с ярко-красной помадой на губах. Наконец брови инспектора Фокс поползли вверх, и она направилась к нужному столику. Похоже, Тэсс пришла одна.

– Мне нравится твой новый образ, – прокомментировала она, садясь напротив.

– Кавалерия ожидает на улице? – уточнила Сара.

– Должна была бы, – ответила инспектор Фокс. – Будь у меня хоть капля мозгов, я бы созвала всю полицию Сассекса. Ты представляешь, какие у меня неприятности из-за того, что я тебя упустила?

– Я искренне сожалею, – положив руку на сердце, ответила Сара.

Разумеется, она солгала. Сара сделала то, что было необходимо. Прежняя Тэсс поняла бы сестру.

– Я уверена, что ты вовсе не сожалеешь. Но я пришла не затем, чтобы меня очаровывали или водили за нос. Я согласилась на встречу, потому что поверила в твою невиновность. В этот раз, по крайней мере. И я хочу найти того, кто в ответе за смерть Фрэнка.

Голос инспектора Фокс слегка дрогнул. Сара накрыла ладонью руку сестры:

– Мне жаль, что ты его толком не знала, Тэсс. И уже не узнаешь, каким он был верным, любящим, заботливым и добрым. Больше всего мне жаль, что ты ушла из семьи по моей вине.

Тэсс тихо всхлипнула, и по ее щекам потекли слезы. Сара молчала, полностью исчерпав свой эмоциональный ресурс. Она правда не знала, что делать. Встать и обнять сестру? Ох… Тэсс среагировала быстрее: схватила со стола салфетку и вытерла слезы, пытаясь заглушить всхлипы. Кое-как успокоившись, она махнула Саре рукой:

– Рассказывай, зачем хотела встретиться.

Сара открыла было рот, чтобы промямлить пару утешительных слов, но промолчала. Она знала предел своих возможностей. Поэтому достала схему, которую начертила для Мака и Уэса в подземном убежище.

– Ты знаешь, кого мы ищем? – спросила Сара.

– Я хочу задать пару вопросов девушке, которая пришла в отделение, представившись подружкой Роджерса, и обвинила тебя в убийстве. Коллега опознала в ней свидетельницу, набравшую три девятки после падения Митчелла с балкона.

– Родственница Даррена Лейна?

– Впечатляет, – признала Тэсс. – Я тоже так решила. Она выяснила, кто убил Лейна, но не нашла доказательств. Поэтому убила тех, кого посчитала косвенно виновными, и подставила нас. Ну, то есть тебя. Обо мне даже Роджерс и Митчелл не знали. Представить себе не могу, кто был в курсе.

– Думаешь, совпадение, что твоя первая жертва – тот, кого ты… – Сара сделала движение, имитирующее удар в шею.

– Разумеется, меня это слегка беспокоит, – поморщилась Тэсс.

– Я все равно не понимаю, как она раздобыла мое кольцо.

– Она воровка, Сара. Мошенница. Папа когда-нибудь нанимал уборщиц? Электриков? Проституток?

Сара скривилась:

– О боже, хватит. Не надо расписывать детали в красках. Наверное, нанимал. Очевидно, в дом проник посторонний. Потому что иначе…

– Ей помогал кто-то из вашей команды.

– Мы не команда, – отрезала Сара. – И ты это прекрасно знаешь. Мы – семья.

– Ладно.

Тэсс вскинула руки, потом достала из сумки фотографию и протянула ее через стол:

– Это Милли Даймонд, известная также как Эмили Джаспер.

Сара внимательно изучила лицо: длинные темные волосы, огромные, как у лани, глаза, маленький изящный носик. Она хотела запомнить девушку, если когда-нибудь ее увидит. В роли барменши, уборщицы или смотрительницы зоопарка.

– Единственный отпечаток, найденный в спальне Роджерса, согласно нашей базе, принадлежит Саре Джейкобс. Когда я открыла досье, то обнаружила ее фотографию.

– Самоубийство, – сообщила Сара.

– Самоубийство? – нахмурилась Тэсс. – Хочешь сказать, что Митчелл перерезал себе горло и выпал с балкона?

– Нет, – медленно произнесла Сара, вглядываясь в лицо старшей сестры.

Поверит ли Тэсс в ее версию?

– Она ждала, пока Митчелл накачается наркотиками и спрыгнет с балкона, обвязавшись веревкой. Водосточная труба, которую она перерезала, переломилась под тяжестью тела – и вуаля!

Глаза Тэсс расширились. Сара улыбнулась, наблюдая за тем, как до собеседницы доходит смысл ее слов.

– Гениально! – выдохнула инспектор Фокс. – Она перерезала Митчеллу горло и засунула бабочку ему в рот, пока он умирал у нее на глазах.

– Скорее всего, на запястье у нее был выдвижной нож, – подтвердила Сара. – Потом она обмотала руки Митчелла веревкой, чтобы избежать лишних вопросов и не думать, как избавиться от улики.

– Откуда она узнала, что Митчелл спрыгнет с балкона?

Сара сделала паузу.

– Я тут кое-что почитала, и у меня появилась идея. Уэс наводит справки. Без доказательств в мою версию трудно поверить.

– Потому что остальное провернуть несложно, – невозмутимо заявила Тэсс.

– Верно. Подождем, что скажет Уэс. Но, думаю, можно с уверенностью утверждать: убийца перерезала водосточную трубу, зная, что та не выдержит, когда веревка натянется. А еще она заранее оставила мне сообщение и спрятала кольцо. – Сара снова посмотрела на фотографию. – Когда ее отпечатки попали в базу?

– Два года назад в Брайтоне, – ответила Тэсс. – Ее арестовали за карманную кражу – один-единственный раз. Девушка назвалась Сарой Джейкобс.

– Ты вроде бы говорила, что моих отпечатков в системе нет. Почему они не всплыли, когда меня арестовали?

– Потому что данные в досье на тебя не указывали. Фотография, дата рождения, последний известный адрес – все было другим. Когда ее арестовали, она не выдавала себя за дочь Фрэнка Джейкобса, просто назвалась твоим именем. Хотела, чтобы имя Сары Джейкобс фигурировало в деле Роджерса, пусть даже недолго. Полиция сравнила бы отпечатки с твоими и сняла бы с тебя обвинение.

– Если она родственница Лейна, – размышляла Сара, – то почему так долго не решалась отомстить? Прошло целых тринадцать лет, пока ее не арестовали два года назад.

– Хороший вопрос, – согласилась Тэсс. – Если она обо мне не знала, то почему начала мстить, как только меня назначили исполняющей обязанности инспектора? Случайное совпадение?

Обе на мгновение замолчали. Их версия многое объясняла, но не давала ответов на все вопросы.

– Расскажешь, как она убила Каллума Роджерса? – поинтересовалась Тэсс.

– Да. – Сара прокашлялась. – Его отравили.

Потрясенная Тэсс приподняла брови:

– Ты о чем? Роджерса нашли с колотой раной.

– Ты уже видела результаты вскрытия? – Сара сделала глоток кофе и подозвала официантку. – Привет, Джесс! Можно мне один из ваших блинчиков?

– С арахисовым маслом?

– Конечно. Добавь клубники, если не жалко.

– Без проблем.

Сара повернулась к Тэсс:

– Так видела или нет?

Тэсс покачала головой:

– Мы ждем отчет со дня на день.

– Когда ты его получишь, то удостоверишься, что Роджерс скончался не от удара ножом. Рана была неглубокой. Думаю, девушка обработала лезвие ядом.

– Откуда ты знаешь, что причиной смерти послужила не рана? – спросила Тэсс, хотя понимала, что Сара, скорее всего, права.

Инспектор Фокс сразу обратила внимание, что крови на месте убийства Роджерса было слишком мало. Рана казалась глубокой, но Тэсс уже приходилось видеть колотые раны – люди выживали и после более тяжелых. К тому же Каллума нашли очень быстро.

– Потому что иначе он бы не смог войти в лифт.

Тэсс потребовалась минута, чтобы осознать смысл сказанного. Мозг заработал так быстро, что она едва успела выговорить:

– Роджерса пырнули ножом до того, как он вошел в лифт?

– Спасибо, Джесс. – Сара взяла протянутую тарелку и, нацепив на вилку кусок блинчика, отправила его в рот. – Боже, как вкусно! Каллума точно закололи не в лифте. Парень пробыл один около шести секунд. Преступница не могла за три или четыре секунды войти, пырнуть жертву ножом и выйти. Ты не думаешь, что Роджерс стал бы сопротивляться, если бы кто-то пытался спуститься по шахте в лифт?

– Неужели никто не заметил, что Роджерс ранен? Почему Каллум не обратился к администратору? Не позвал на помощь? Он просто зашел в лифт и умер?

Сара нацелила вилку на Тэсс:

– Потому что он был влюблен в девушку, которая ударила его ножом.

Тэсс глубоко вздохнула:

– Значит, мнимая Милли пырнула Каллума не в отеле. Тот решил вернуться в номер и обработать рану. После чего зашел в лифт и умер от яда, которым убийца обработала лезвие?

– Именно! – подтвердила Сара, словно радуясь, что Тэсс наконец выдала разумную версию.

– Твоя теория согласуется с записями камер, – признала Тэсс. – Роджерс двигался так, будто испытывал боль. И не отнимал руку от живота. Но это полное безумие. А кровь на двери…

– Отпечаток оставил раненый Каллум, когда вошел, а не убийца, который вышел, – закончила Сара.

– Хорошо, допустим, Роджерса ранили до того, как он вернулся в отель. Предположим, на лезвии был яд. Но ты не объяснила, как нож попал в шахту лифта. Знаю, мнимая Милли не промах, но даже она вряд ли могла зайти и сбросить нож, пока на месте работала полиция. Мы проверили записи камер с той минуты, как Роджерс вошел, и до нашего прибытия. Девушка, похожая на Милли Даймонд, не появлялась.

Сара расправилась с блинчиком в четыре приема.

– Верно. Вы просмотрели записи после того, как Роджерс вошел. А что происходило раньше?

– Думаешь, Каллум шел следом за Милли?

– Именно так. Она пырнула Каллума и отправилась в отель. Спустилась на лифте на технический этаж, где был аварийный люк. Подбросила в шахту нож, вернулась на первый этаж и скрылась. Тем временем Роджерс зашел в другой лифт, чтобы подняться в номер, где, как он думал, находилась Милли. Когда Роджерс умирал в лифте, убийца уже покинула «Хилтон».

– Черт!

– Да уж. И что теперь? – поинтересовалась Сара, раздумывая, не заказать ли второй блинчик.

– Теперь? – переспросила Тэсс.

– Да. Или ты рассчитывала, что я раскрою два убийства, не ожидая награды взамен?

– В знак благодарности я тебя не арестую.

– Не арестуешь меня за убийства, которые я не совершала? Это чересчур щедро, Тэсс! Я перед тобой в неоплатном долгу.

Инспектор Фокс вздохнула:

– Хорошо, что ты хочешь?

– Всего пару моментов, – сказала Сара, поднимая два пальца. – Во-первых, узнать, как умер наш папа, а для этого мне нужно увидеть место преступления. А еще я хочу, чтобы ты вернулась в семью.

Глава 46

«Вернулась в семью?»

– Ты, наверное, шутишь?!

Первым побуждением инспектора Фокс было встать и уйти. За последние пятнадцать лет она много раз прокручивала в голове подобный разговор. О воссоединении с близкими, от которых она отреклась. С теми, кто всегда подставит плечо и кого можно любить. Все воображаемые диалоги заканчивались одинаково. Работа имела для Тэсс слишком большое значение. Но сказать это вслух Саре, глядя в глаза, полные надежды, было сложнее, чем договориться со своим подсознанием.

– Мы уже обсуждали это, Сара, – вздохнула Тэсс. – Я служу в полиции и не могу грабить банки по выходным. Я свой выбор сделала.

– И предпочла работу? Отказавшись от нас? Ты же сама говорила, что тебе грозит увольнение! Если в полиции узнают, кем был твой отец, тебя все равно выгонят. Уходи сейчас, пока тебя не выставили за дверь. Пожалуйста!

Голос Сары дрогнул, и девушка снова стала похожа на младшую сестренку в юности. Тэсс покачала головой, не зная, что ответить. Пока она размышляла, Сара, казалось, поймала себя на том, что проявила слабость, и вскинула руку:

– Знаешь что? Забудь. Ты уже тысячу раз излагала свою точку зрения. Просто послушай. Как насчет того, чтобы временно с нами объединиться? Мы хотим поймать убийцу так же сильно, как и ты. Больше. Если она убила папу…

– Мы? – Сердце Тэсс учащенно забилось. – Мак знает о том, что произошло?

Сара отвела взгляд:

– Мак и Уэс знают все.

– Абсолютно все?

Тэсс ощутила тяжесть в груди, предчувствуя начало конца. Именно этого, по ее мнению, и добивалась Милли Даймонд, или как там ее зовут. Инспектору Фокс вспомнилась старая поговорка: трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы. Обе сестры были кровно заинтересованы в том, чтобы сохранить прошлое в тайне, но ситуация грозила выйти из-под контроля. Если арестовать мнимую Милли, та, несомненно, укажет причину, по которой совершила оба убийства. А если преступница ускользнет, Тэсс останется в долгу перед шайкой мошенников, знающих, как погиб Даррен Лейн.

– Я больше не могла скрывать от них правду, – сказала Сара. – Они никому не расскажут, Тэсс. Они не собираются впутывать нас в неприятности.

– Пока их за что-нибудь не арестуют и они не поймут, что у них в руках рычаги давления на инспектора. Господи, Сара, разве можно быть такой глупой?

– Они так с тобой не поступят. Ты же одна из нас.

Тэсс закрыла руками лицо и подавила желание закричать. Сколько раз она объясняла Саре, что не принадлежит к преступному миру и никогда не станет его частью?

– Хорошо. – Тэсс сделала глубокий вдох. – Теперь они знают, и я ничего не могу с этим поделать. Допустим, я соглашусь объединиться с тобой, хотя решения пока не приняла. Что ты задумала?

– Мне нужно увидеть, где папа… где произошло несчастье, – заявила Сара. – Гейб обеспечит маскировку. Меня даже ты не узнаешь, а твои коллеги тем более. Ты представишь меня как дежурного менеджера, который должен подтвердить, что в номере все предметы находятся на местах.

Тэсс снова вздохнула. Жизнь сложилась вовсе не так, как ожидала инспектор Фокс. С того момента, как она вошла в палатку криминалистов и увидела первую жертву, события развивались непредсказуемо, угрожая разрушить ее карьеру. Тэсс не понимала, как выпутаться.

– Я не могу провести тебя в «Старый корабль».

– Почему?

– Я больше не веду дело Фрэнка. Старший инспектор считает, что оно не связано с первыми двумя убийствами, и я пока не смогла доказать обратное.

Сара жестом попросила счет.

– Ну, мы все равно туда попадем. Думаешь, парни в форме у входа знают, что ты больше не старший дознаватель? Перед ними никто не отчитывается.

– Парни в форме?! – рассмеялась Тэсс. – Старший дознаватель? Осторожнее, ты начинаешь говорить, как одна из нас.

– Но я права.

Тэсс покачала головой:

– У тебя будет максимум десять минут. И я буду следить за тобой, как ястреб. Если прикоснешься к чему-нибудь, я тебя арестую. Опять.

– В прошлый раз ты отлично справилась, – не удержалась Сара.

– Хватит язвить. Встретимся через два часа. Автостоянка на Куинс-стрит. Рядом с общественной кухней. Мне нужно переговорить с командой. Мнимая Милли могла улизнуть в другую страну.

– Исключено, – заверила Сара.

– Откуда уверенность?

– Она мечтает всадить мне пулю в лоб. Я знаю, что она прикончила Митчелла и Роджерса. Скорее всего, папу убила тоже она, и я намерена найти доказательства. Она решила меня подставить. Но при этом хочет, чтобы я знала, кто настоящий убийца. Это еще не конец.

– Похоже, ты ее здорово разозлила, – заметила Тэсс. – Но почему-то меня это не удивляет.

Сара скорчила гримасу:

– Зачем заводить друзей, если можно играть с кем придется?

Глава 47

К тому времени, когда Сара отправилась осмотреть место, где убили отца, день наполнился чудесным солнечным светом. Комок печали так резко подкатил к горлу, что девушка едва не задохнулась. Она осиротела, оставшись одной из пары прекрасных, творческих и азартных душ. Конечно же, Сара скучала по маме, но помнила ее смутно, тогда как потеря отца ранила так глубоко, что грозила оторвать девушку от реальности. Хлопнувшая посреди темной ночи дверь обрекла Сару на одиночество. Девушка так сильно ущипнула себя за запястье, что на коже остались следы от ногтей в форме полумесяца. «Дело прежде всего», – напомнил солнечный свет, подтверждая, что она поступает правильно. Папа предпочел бы действовать, а не скорбеть. Для скорби придет свое время, и Сара знала, что оно будет тяжким.

Она заехала на автостоянку в начале Куинс-стрит, где в полицейском автомобиле без опознавательных знаков ее ожидала Тэсс. При виде машины Сару одолел зуд. Она предпочла бы дойти до набережной пешком, чтобы не страдать от аллергии на полицию.

– Может, возьмем мою машину? – крикнула Сара в открытое окно.

Тэсс приподняла брови. Она открыла пассажирскую дверцу и кивнула в сторону сиденья.

– Тебе никогда не хотелось появиться где-нибудь с шиком? Или просто ощутить комфорт?

– Ладно. Если что-нибудь случится с моей машиной…

– Ты можешь обратиться в полицию.

Неужели старшая сестра ухмыльнулась?

– Не хочешь сигарету сначала?

Сара протянула пачку, ожидая, что Тэсс откажется. Инспектор Фокс взяла сигарету с зажигалкой и прикурила, прислонившись к машине.

– У меня странные ощущения, – призналась Сара, присоединяясь к сестре.

– Знаю. Я впервые возвращаюсь туда с тех пор, как узнала, что жертвой был папа. Ты уверена, что хочешь этого? Я могу нарисовать тебе схему.

– Нет, – покачала головой Сара. – Я должна увидеть сама. На всякий случай.

Тэсс покосилась на сестру, но ничего не сказала.

– Ну, на случай, если ты упустила… – начала Сара.

– О’кей, поняла, – опять ухмыльнулась Тэсс. – Выдвигаемся. Я ведь расследую убийство.

– Знаешь, пятнадцать лет назад, после твоего ухода, я завела кошку и назвала ее Тэсс, – сообщила Сара, когда сестры проехали совсем немного.

– Кошку? Правда? Очень трогательно. Как она поживает?

– Ее сбила машина.

Тэсс фыркнула:

– Тебе ведь нечасто приходится это делать?

– Делать что?

– Ты знаешь. – Тэсс махнула рукой. – Общаться с людьми.

– У меня не так много незаконнорожденных сестер, с которыми я могу поговорить по дороге на место преступления, – ответила Сара. – Обычно я всегда вместе…

Она запнулась, когда поняла, что собиралась сказать. «Всегда вместе с папой». Обе погрузились в неловкое молчание.

Вход в коридор, ведущий к гостиничному номеру Фрэнка, преграждала лента. Больше ничего не указывало, что в отеле произошло убийство. Дела шли своим чередом – в таком месте, как Брайтон, закрыть гостиницу на долгий срок было немыслимо. Без сомнения, на полицию оказывали давление, чтобы она восстановила работу заведения в полном объеме.

– Переодеваться и регистрировать тебя не нужно, – пояснила Тэсс с ноткой облегчения в голосе. – Криминалисты уже закончили. В комнате наведут порядок, чтобы снова сдавать номер постояльцам. Это было бы уже сделано, но Уокер потребовал не приступать к уборке, пока следствие не выяснит, как действовал убийца.

– Могу поспорить, никто не встанет в очередь, чтобы поселиться в номере, где сквозь запертую дверь застрелили человека.

– Ты удивишься, – поморщилась Тэсс. – Но в мире полно одержимых вроде Джонатана Крика…[47]

– Довольно. – Сара подняла руку. – Не оскорбляй тех, кто оказывает полиции помощь.

– Странно, что ты не подумывала пройти обучение и работать в полиции, если так любишь читать детективы.

– Да уж, конечно! – усмехнулась Сара. – Я бы могла пригласить папу в академию на занятие «покажи и расскажи».

– Обучение проходит не в… Хотя, знаешь, не важно. Пора бы уже войти.

Тэсс собралась открыть дверь, но Сара накрыла ее руку ладонью:

– Подожди. Я бы хотела узнать детали. Никаких версий, только факты. Итак, что здесь произошло?

– Послушай, ты не обязана этого делать, – сказала Тэсс, нежно сжимая плечо сестры. – Рано или поздно следствие разберется. Мы уже знаем, кого ищем.

– А добиться обвинительного приговора вы сможете? Если не рассказать присяжным, как действовала мнимая Милли, ее оправдают. Я этим займусь, ладно? Бeз обид, но, если бы в морге лежала я, папа не доверил бы поиски убийцы полиции. Поэтому я не собираюсь оставаться в стороне.

– Ты понимаешь, что присказка «без обид» не делает твои слова менее оскорбительными?

Сара пожала плечами.

– Прекрасно, – отрезала Тэсс.

Она перечислила факты, которые удалось собрать. Сара внимательно слушала, кивая время от времени.

– Смежной комнаты, разумеется, нет? – спросила она.

– Будь из номера другой выход, я бы тебя не привела. Нет ни балкона, ни вентиляционной отдушины, через которую можно пролезть. Окно открывается сверху по типу фрамуги, чтобы дети не выпали. Если бы папу застрелили ночью, я бы присмотрелась к окну. Наверное, через него все же можно протиснуться. Но дело было днем, а окно выходит на набережную.

– Она все продумала, – пробормотала Сара.

– Что ты имеешь в виду?

– Если предположить, что номер бронировала мнимая Милли – думаю, так оно и было, – она позаботилась о том, чтобы окно хорошо просматривалось. Почему она не сняла комнату, окна которой выходят в безлюдное место? Сдвоенные номера в гостинице тоже есть. Но Милли хотела, чтобы мы знали: она не могла ни войти, ни выйти. Как и в двух первых случаях.

– Хорошо, я приму к сведению. Ты готова войти?

Сара кивнула:

– Мне нужно кое-что проверить.

Когда дверь открылась, в нос ударил запах крови и резкий аромат цитруса. Сара сразу увидела то, что искала, и поняла, как погиб папа. Она не могла отвести взгляд от бурого пятна крови на подушках – крови родного отца – и невольно попятилась, поддавшись инстинкту «бей или беги». Девушке отчаянно захотелось выбраться из комнаты. Но она собрала волю в кулак, сделала глубокий вдох и не сдвинулась с места. Предстояло выполнить самое трудное. Когда она это сделает, прочее покажется пустяком.

– Ты в порядке? – спросила Тэсс, и на долю секунды Саре показалось, что сестра вот-вот обнимет ее.

Однако Тэсс не пошевелилась, и девушка не поняла, что в этот миг испытала: облегчение или разочарование. Вряд ли она когда-либо нуждалась в объятиях больше или страшилась их меньше.

– Да, – с трудом выдавила Сара. – Я увидела достаточно.

– Что? – смутилась Тэсс. – Ты догадалась?

Сара быстро кивнула, не решаясь разомкнуть губы и заговорить. К горлу подступила горечь, рот наполнился слюной.

– Картина.

Двуспальная кровать с тумбочками по бокам стояла слева, дверь справа вела в ванную. Окно находилось слева от кровати. Платяной шкаф утопал в нише за кроватью. Стена напротив шла под небольшим углом, на ней висела гравюра с изображением Брайтонского пирса.

Тэсс нахмурилась, разглядывая золоченую раму – слишком массивную и вычурную для стандартного оттиска, украшавшего едва ли не каждый отель города.

– Внизу должна быть нитка. Довольно прочная, вроде рыболовной лески, – подсказала Сара.

Тэсс уже натянула латексные перчатки и водила пальцем по раме. Через секунду она заметила нить, свисавшую с нижней багетной планки, и сестры посмотрели друг другу в глаза.

– Поосторожней! Там, вероятно, есть что-то острое, – предупредила Сара.

Тэсс сняла со стены картину и положила на кровать.

– Где обычно можно увидеть такую тяжелую позолоченную раму? – спросила Сара.

– Не знаю. На зеркалах?

– Именно. – Сара жестом предложила ощупать картину. – Стекла сверху нет. Гравюра покрыта чем-то вроде защитной пленки для экрана смартфонов, которая блестит, как стекло. Смотри.

Сара сдвинула печатное изображение, заранее зная, что обнаружит, но в глубине души ожидая, что ошибется. Судя по тому, что она увидела, убить отца можно было одним-единственным способом – чересчур хитроумным, замысловатым и нецелесообразным. Окажись на месте преступницы Сара, она бы убила отца за утренним кофе в ресторане отеля или же дома. Девушка не сомневалась, что Милли знала, где живут Джейкобсы. Сара готова была поспорить, что загадочной незнакомке известно гораздо больше, чем домашний адрес Фрэнка. К чему же разыгрывать сложный спектакль?

Тэсс тихо вздохнула. Покров тайны был снят, и волшебник превратился в обычного человека. Правда, в их случае речь шла о женщине и хладнокровной убийце.

Сара приподняла накладную раму вместе с гравюрой, под которой скрывалось зеркало. Ловкий ход, усложнявший задачу следователя и попытки выяснить, как действовал преступник.

– O’кей, она спрятала зеркало. Это не объясняет, как она вошла или вышла. И зачем убрала зеркало.

– Посмотри с другого угла.

Сара взяла Тэсс за локоть, отвела в коридор и закрыла дверь. Инспектор Фокс слышала, как сестра накинула цепочку.

– Секундочку. Подожди… Теперь открывай.

Замок зажужжал, и дверь приоткрылась на два дюйма. Цепочка натянулась.

– Что теперь? – вздохнула Тэсс.

– Загляни в щель.

Тэсс выполнила просьбу и застонала.

– Что ты видишь?

– Кровать.

– Точно!

Сара закрыла дверь и распахнула ее полностью. Зеркало висело на скошенной стене напротив входа, благодаря чему даже из-за едва приоткрытой двери отлично просматривалась кровать.

– Значит, ей не обязательно было находиться в комнате.

– Да. Убийце понадобилась только лазерная указка. Цепочку удлинили на дюйм. Милли хорошо подготовилась.

– Если она не входила, как же потом спрятала зеркало?

Сара снова сняла зеркало со стены:

– Так же, как Бэнкси[48] уничтожил картину, когда за нее заплатили миллионы. С помощью механизма.

Она подергала лицевую часть рамы и потянула. Сверху и снизу внутри рамы находились ролики.

– Убийца протянула вдоль стены леску, обеспечив к ней доступ снаружи, – объяснила Сара. – Она застрелила папу, дернула за леску, картина съехала вниз и закрыла зеркало. Быстрое движение – и крошечная бритва обрезала леску, чтобы Милли могла от нее избавиться.

– Камеры показали, что никто не входил в коридор после горничной. Лишь четыре часа спустя дежурный администратор велел взломать дверь и… Подожди, папу застрелила горничная?

Сара улыбнулась и кивнула:

– Ты сказала, что после завтрака к двери подходили горничные. Утром в день выезда номер обычно не убирают, чтобы не делать двойную работу. Если нет спешки, горничная утренней смены просто ждет расчетного часа. Но горничная – единственный человек, чья попытка войти не вызовет удивления и не привлечет внимания. Если ты пересмотришь запись, то увидишь, что девушка, вероятно, заслонила приоткрытую дверь своим телом, чтобы просунуть в щель ствол пистолета. Она прицелилась, глядя в зеркало, и спустила курок.

– Почему Фрэнк не пошевелился, не встал, а позволил себя застрелить?

– Потому что Милли изображала не только горничную, но еще и официантку. Утром за завтраком она подала папе кофе. Незаметно накинула жакет и подошла к столику. Налила кофе и скрылась, потратив всего пару секунд.

– Подсыпала снотворное?

– Папа почувствовал слабость и пошел в номер прилечь. Она ждет, пока подействует снотворное, подходит к номеру и стреляет.

– Что ж, все складывается, – вздохнула Тэсс и провела рукой по лицу.

– Вот черт! – пробормотала Сара.

– Что не так?

У Сары округлились глаза.

– Вообще ничего не сходится! Если представить, что здесь лежит тело, а убийца стоит на пороге, спускает курок и дергает за нитку, то получается милая головоломка. Но ты не знала нашего папу. Ты упускаешь причину, по которой один из умнейших людей приехал в отель ради встречи с возможным убийцей, но не проверил гостиничный номер. После завтрака ему стало дурно, но он не поехал домой на такси, а отправился в комнату и лег в кровать, как и планировала Милли. Если бы ты хоть немного знала папу, то поняла бы, что работа над головоломкой только началась.

– Хорошо, – кивнула Тэсс. – Конечно, нам еще многое нужно выяснить. Но теперь у нас есть над чем поработать. Я достану снимки горничной с камер. Посмотрим, подтвердят ли они, что здесь побывала наша Милли Даймонд. Если мы сможем связать это дело с другими убийствами, то предъявим обвинение, как только поймаем девушку.

– Я поговорю с Маком. Попробую выяснить, почему папа совершил столько глупостей. Его телефоны я тоже проверю.

– Телефон Фрэнка у нас, – напомнила Тэсс. – Его забрали криминалисты.

– У вас только один телефон. – Сара подняла брови. – Не забывай, кто был жертвой. Я сообщу, если найду что-нибудь.

– Что ж, постарайся. И не высовывайся пока – ты числишься в бегах. Если меня заметят рядом с тобой, моей карьере конец.

– Но ты, несомненно, стараешься изо всех сил, чтобы снять с меня обвинение, верно?

– Конечно. Но пока этого не произошло, не попадайся полиции на глаза.

– Как скажешь, шеф.

Сара отдала честь, и Тэсс поняла, что сестра пропустила предостережение мимо ушей.

Глава 48

Тишина была хуже выволочки. Лицо старшего инспектора порозовело, чего Тэсс никогда раньше не видела. Казалось, что Освальд пытался заговорить, потом передумал, но примерно через минуту предпринял новое усилие. Тэсс уже начала опасаться, что мужчину хватит сердечный приступ. В этот миг старший инспектор наконец-то нарушил молчание. Его голос звучал размеренно и тихо:

– Ты. Надо мной. Издеваешься?

Тэсс съежилась. Она знала, что версия Сары не понравится коллегам – и меньше всех Освальду, – но не ожидала подобного ожесточения. Старший инспектор взял со стола степлер и переложил на четыре дюйма правее. У Тэсс сложилось впечатление, что Освальд хочет занять руки, чтобы ненароком не придушить ее.

– По-твоему, я должен пойти к старшему суперинтенданту и сообщить, что некая женщина полосонула по горлу уже мертвую жертву? А потом отравила второго парня, который погнался за ней в отель, и никто не заметил у него на животе колотой раны?

– Вы правда думаете, что я бы выдвинула безумные теории, если бы могла объяснить действия убийцы как-то иначе? – спросила Тэсс, досадуя на себя за нотки мольбы в голосе.

Она собиралась прийти и выложить версию Сары деловито и без обиняков, не оставив Освальду иного выбора, кроме как хлопнуть инспектора Фокс по плечу и поздравить с повышением. Тэсс не умела читать мысли, но подозревала, что дело двигалось в ином направлении.

– Я поговорила с экспертами, – не сдавалась она. – По словам Кей, вещественные доказательства соответствуют моей версии. Я не верю, что эта девушка случайно оказалась на месте трех убийств. Будь она мужчиной, вы бы со мной согласились.

Тэсс показалось, что старший инспектор хотел возразить. Вместо этого он задержал дыхание, словно считал до десяти. Затем кивнул, видимо припоминая содержание брошюры о борьбе с повседневным сексизмом, и уставился на Тэсс. Возможно, Освальд ожидал от сотрудницы вопля: «Попался!»

– Хорошо, предположим, что ты права и мнимая Милли Даймонд – убийца со сверхинтеллектом, – смирился старший инспектор. – Как мы ее найдем?

Тэсс глубоко вздохнула. Если Освальд разозлился, выслушав неудобную версию, то одному Богу известно, что он подумает о плане действий.

– Возможно, нам помогут.

– Пожалуйста, скажи, что речь не о Джейкобс.

– Речь о ней, сэр. По моему мнению, подозреваемая хочет, чтобы мы связали с убийствами именно Сару Джейкобс.

– Сара Джейкобс по-прежнему в бегах?

– Да, сэр.

– Значит, ты упустила подозреваемую, которую мы до сих пор не можем поймать, но зато она рассказала тебе, как убийце удалось прикончить трех человек. А ты в ответ сняла с Джейкобс подозрения. Тебе не приходило в голову, что тот, кто досконально знает, как действовал убийца, и есть настоящий преступник?

Лицо Тэсс приобрело пунцовый оттенок.

– Нет, сэр, я так не думаю.

Скепсис Освальда достиг своего предела.

– Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните, – поспешно продолжила Тэсс. – Но с учетом всех обстоятельств я искренне верю, что Сара Джейкобс не имеет отношения к этим преступлениям. Вам придется или довериться мне, или отстранить меня от расследования, потому что я уверена: мы не сможем докопаться до истины без помощи Джейкобс.

Инспектор Фокс поморщилась, надеясь, что не перегнула палку. На секунду ей показалось, что Освальд предпочел бы не просто отстранить строптивую сотрудницу от расследования, а уволить ее из отдела или даже вышвырнуть из страны, если бы это сошло ему с рук. Затем он смиренно вздохнул, и его плечи поникли.

– Тэсс, я хочу, чтобы ты понимала: я не дурак. Думаю, ты по-прежнему расследуешь убийство в «Старом корабле», хотя дело передали другому инспектору. А еще ты крупно рискнула, посвятив Сару Джейкобс в детали, которые ей не положено знать. Но суть в том, что мы не участвуем в чертовом конкурсе. Мне плевать, кто первый схватит убийцу, лишь бы преступник был пойман. Поэтому расскажи, как ты собираешься ловить Милли Даймонд, и молись, что не ошиблась по поводу Сары Джейкобс. Если выяснится, что Джейкобс причастна к убийствам, а ты позволила ей околачиваться на месте преступления, это будет твое первое и последнее дело.

Когда Тэсс вернулась к рабочему столу, ее сердце бешено колотилось. Она знала, что с другим старшим инспектором разговор бы сложился иначе. Но Освальд, похоже, верил в нее, хотя Тэсс готова была усомниться, что его вера оправдана. Приступая к расследованию, она могла поклясться, что заслужила повышение, о котором мечтала. Теперь она не была так уверена.

– Есть новости из отеля? – спросила инспектор Фокс у Джерома, стараясь не предаваться унынию.

Нужно было работать, чтобы довести дело до конца. Джером порылся в бумагах и протянул папку:

– Мы забрали зеркало и раму. Проверили наличие отпечатков, но ничего не нашли. Механизм внутри рамы довольно сложный, поэтому я попросил выяснить, мог ли его сконструировать кто-то из Брайтона. Еще я поручил стажеру просмотреть список бронирований за последние два месяца, чтобы выловить что-нибудь необычное. Убийца в какой-то момент явно получила доступ к номеру. Она изучила планировку отеля, выяснила, как выглядит форма официанток и горничных, а также поняла, как изготовить зеркало, чтобы оно гармонировало с интерьером и не привлекало внимания. Скорее всего, Милли уже останавливалась в номере. Нам еще предстоит проверить записи камер, но это потребует дополнительного времени и ресурсов.

Сержант вопросительно приподнял бровь, и Тэсс кивнула:

– Понятно. Я поговорю с Освальдом и посмотрю, что можно сделать. Что у судмедэкспертов по Роджерсу?

– Отпечатков на ноже нет. Мы отправили мазки на токсикологическую экспертизу, чтобы проверить версию об отравлении. Даймонд мелькает на записи камер за несколько минут до прибытия Роджерса. На руках перчатки. Лицо скрыто за волосами, но я уверен, что это она. Рост и телосложение совпадают. Хотя это мало поможет – суд такое не примет.

– Выяснили, как она покинула отель?

Джером покачал головой:

– Она не выходила через главные двери. Мы не можем понять, как она скрылась.

– Это не важно, – вздохнула Тэсс. – Хорошая работа, спасибо. Дай мне знать, если выяснишь что-то еще.

– Мы найдем ее, шеф, – ухмыльнулся Джером. – Вспомни свои же слова: все совершают ошибки.

Глава 49

Сара ничего не понимала. Папа никогда не совершал ошибок, но в день своей смерти он нарушил все правила. Выпить кофе в отеле, ощутить сонливость и отправиться в номер, чтоб вздремнуть, вместо того чтобы позвонить ей или Маку, было равносильно самоубийству. Но Фрэнк не был склонен к самоубийству. С кем он встречался в отеле? С любовницей?

Морской воздух бодрил. Соленые брызги били в лицо, и Саре приходилось цепляться за скользкие скалы влажными кончиками пальцев. Только взгляд с края земли на безбрежный водный простор мог освежить и очистить разум. Каждый раз, когда Сара приходила на пристань и перелезала через ограждение, частица ее души стремилась вперед – не в холодную серую воду, неприветливо плескавшуюся внизу, взбивая белую пену, а в далекую синеву, которую можно было пересечь короткими гребками, чтобы достичь необитаемого острова. Может быть, сегодня настал тот самый день, – в конце концов, что ей еще оставалось? Отца больше нет. Как жить без него, Сара не знала.

Соленые слезы смешались с морскими брызгами, но она даже не потрудилась их вытереть. Папа всегда говорил, что чувства не помогают в игре. Сара так долго отодвигала эмоции в сторону, предпочитая действовать, что не принимала за горе тяжкий камень на сердце. Непосильное бремя тянуло вниз, и девушка задавалась вопросом, сможет ли снова подняться, если позволит себе погрузиться чересчур глубоко.

– Твоему папе здесь нравилось.

Сара ожидала услышать за плечом знакомый голос, поэтому могла не оборачиваться. Она не хотела показывать слез или видеть, что старик тоже плачет.

Девушка услышала, как он перелез через ограждение, и почувствовала его присутствие рядом. Не задумываясь, Сара положила голову на мужское плечо, и Мак ее обнял. Они сидели в уютной тишине, размышляя о жизни без человека, который сделал их теми, кто они есть.

Мак заговорил первым:

– Я должен тебе кое-что рассказать. Отец хотел, чтобы со временем ты узнала. Думаю, время пришло.

Сара напряглась, инстинктивно почуяв, что новая правда повлияет на расстановку дел и, возможно, навсегда изменит ее отношение к отцу. Внезапно ей расхотелось знать правду.

– Папа очень любил твою маму. – Голос Мака дрогнул, словно старик засомневался, стоит ли продолжать. – Ты и твоя мама были для него всем.

– Как ты познакомился с папой? – спросила Сара, отчаянно стараясь оттянуть неизбежное.

– Расскажу в другой раз, – покачал головой Мак. – Это не то, чем я горжусь, но и не повод для сожалений. Я рад, что судьба свела меня с вами, но… поговорим о другом. О твоей маме.

Мама. Женщина, которую Сара едва знала, во многом изменила ее жизнь. В основном тем, что отсутствовала.

– Какой она была?

– Замечательной. Красивой. – Сара редко слышала, чтобы голос Мака излучал такую любовь. – Одной из тех женщин, рядом с которыми верилось, что тучи рассеются, а дожди прекратятся. Она читала людей словно книгу и была одержима жаждой узнать, как работает разум. И она очень любила твоего папу. Находиться с ними рядом было все равно что смотреть прямо на солнце. Опасно, но взгляд не оторвать.

– Папа сильно любил ее.

– Да. Почти так же сильно, как и тебя.

По щекам Сары снова потекли беззвучные слезы – быстрее, обильнее, пока не стало трудно дышать. Мак молча обнимал девушку, ожидая, когда она изольет свое горе на прибрежные скалы.

– Фрэнк все рассказал мне о ней и об их первой встрече. Юная, подростковая любовь вызвала неодобрение обеих семей. Возможно, поэтому их чувства только окрепли. Твой дедушка никогда бы не выпустил Фрэнка из дома, если бы знал, куда и с кем он идет. А ее семья – ну, по их мнению, вечным странникам не пристало влюбляться в горожан, или оседлых, так они нас называли. Но твои родители сильно влюбились друг в друга. Твоя мама умоляла Фрэнка присоединиться к бродячей труппе, но он был полон решимости найти хорошую работу и обеспечить достойную жизнь для обоих. Он знал, что если сбежит вместе с ярмарочными артистами, то ничем другим заниматься не сможет. В то время Фрэнк не понимал, что твоя мама не хотела иной жизни. Ей нравилось странствовать, тяга к перемене мест была у нее в крови. Она пришла в ярость из-за отказа. Они серьезно повздорили. Разумеется, тогда Фрэнк не предвидел последствий. Когда труппа уезжала, Лили заявила, что не вернется. Твой папа прождал целый год, а когда ярмарка снова открылась, твоей мамы не было. Фрэнк расспрашивал каждого встречного, но все утверждали, что не понимают, о ком речь.

Сара знала. Когда появилась Тэсс, отец рассказал ей историю разлуки с мамой.

– Но она вернулась, – заметила Сара.

– Два года спустя посреди ночи она появилась на пороге его дома. Только, по словам Фрэнка, Лили была уже не та. Ей не хватало какой-то частички, как будто внутри погас маленький огонек. К тому времени у Фрэнка была хорошая работа, он учился на юриста. Как и его отец.

Сара чуть не съехала вниз от неожиданности:

– Дедушка был юристом?

– Когда я с ним познакомился, он был прокурором, – пояснил Мак дрогнувшим голосом. – Одним из лучших, кого я встречал, вплоть до дня, когда он удалился на пенсию. В любом случае Фрэнку показалось, что в тот день, когда появилась Лили Даус, его жизнь началась заново. Он нашел квартиру, и через два года твои родители поженились. Со временем Лили снова стала той яркой девушкой, в которую Фрэнк влюбился на ярмарке много лет назад. Она так и не рассказала, что с ней произошло за два года разлуки. Объяснила, что семья увезла ее далеко, поэтому она вернулась не сразу. Фрэнк узнал правду только за неделю до смерти. За три дня до убийства Митчелла.

Саре хотелось задать много вопросов о матери, о дедушке-прокуроре, которого Мак упоминал с симпатией и даже уважением, об отце – до рождения дочери Фрэнк мечтал о настоящей работе? – но она не посмела. Потому что ей предстояло услышать то, что скрывал отец. То, что, возможно, послужило причиной его смерти, заставив совершить роковую ошибку.

– Семья Лили не отпускала дочь, – наконец сказал Мак. – Если бы Фрэнк согласился поехать с ней… Если бы они не поссорились, Сара… В тот вечер Лили не призналась: она умоляла твоего папу присоединиться к труппе, потому что была беременна. Родители забрали у Лили младенца и выдали за ребенка ее тети, так что Фрэнк был в полном неведении. До тех пор, пока она не появилась в его доме спустя столько лет.

– Кто появился? – прошептала Сара, но тут же поняла, о ком речь.

Девушка с огромными карими глазами – знакомыми и родными, потому что принадлежали матери Сары.

– Джулия. Твоя старшая сестра.

Глава 50

Пока стеклянная кабина медленно ползла вверх, Тэсс и Сара молча стояли рядом, размышляя о важности сведений, полученных от Мака. Сестры любовались видами Брайтона, южным побережьем Англии и панорамой графства Сассекс, которое раскинулось вдали подобно лоскутному одеялу. Сара прикоснулась к стеклу и на мгновение прижалась к холодной поверхности лбом. С тех пор как в Брайтоне открылась смотровая башня с круговым обзором, девушка поднималась наверх несколько десятков раз. Ощущение, что мир остается далеко позади, было сродни религиозному опыту. Многим жителям Брайтона торчащая из песка серебристая башня с похожей на космический корабль кабиной, возносившей туристов над пляжем, мозолила глаз. Но Сара приходила сюда всякий раз, когда требовалось сосредоточиться. Она словно отстранялась от мира, воспарив высоко-высоко.

– Хочешь выпить? – спросила Тэсс, указывая на круглую барную стойку в центре кабины.

– Конечно, – кивнула Сара. – Возьми что-нибудь покрепче.

Тэсс не возражала, и младшая сестра снова принялась наблюдать за прохожими внизу, которые суетились, как муравьи, занимаясь повседневными делами и даже не задумываясь о том, что за ними может следить кто-то сверху. «Она где-то там, – подумала Сара. – Моя сестра. Девушка, которая убила папу».

Мак знал о Джулии мало. Фрэнк выставил девушку за дверь, назвав лгуньей. Обвинил сразу во всех грехах: в работе на полицию и в мошенничестве – и велел уходить. По словам Мака, Фрэнк испытал шок, но Сара не сомневалась, что на самом деле отцу было очень больно. Из-за того, что любимая Лили хранила такой секрет. В тот день, когда Сара и Тэсс следили за Маком, старик встречался с Джулией, которая умоляла его вразумить отца. Мак поверил, что перед ним действительно дочь Лили, но отказался идти против воли Фрэнка и рисковать дружбой, пытаясь устроить семейную встречу. «Дай ему время, – посоветовал Мак. – Дай ему время, и он передумает». Однако теперь Фрэнк был мертв.

Тэсс вернулась к сестре с бутылкой шампанского в правой руке и парой бокалов – в левой.

– Я знаю, что праздновать нечего, но…

– Откупоривай, – велела Сара.

– Значит, она твоя сестра, – произнесла Тэсс, пытаясь переварить новости. – И моя единокровная сестра. Господи…

– Я выяснила, откуда у нее бабочка, – сообщила Сара. – Спросила у парня, который выглядит как сумасшедший и целыми днями торчит на пирсе в костюме робота, но он эксперт по бабочкам. Калифорнийская сестра не водится в Великобритании.

Огромная серебристая капсула достигла максимальной высоты – отметки в четыреста пятьдесят футов, – и несколько человек внутри ахнули.

– Бабочка редкая, – продолжила Сара. – Парень связался с продавцами. Заказ отправили шесть недель назад. Я раздобыла адрес.

У Тэсс расширились глаза.

– Почему ты не сказала?

Она достала телефон, но связи на высоте не было.

– А смысл? – спросила Сара. – Мы проверили адрес. Милли, Эмили, Джулия – или как ее звать на самом деле – давно съехала, если вообще когда-нибудь там жила. Она не глупа, а точнее – чертовски умна. Умнее меня.

– Не говори так. – Тэсс выглядела такой же подавленной, как Сара. – Ты догадалась, как она действовала.

– Знаешь, Мак считает, что с папой произошел несчастный случай, – заметила Сара. – Не убийство, нет. Джулия хорошо все спланировала, но Мак думает, что она не могла намеренно убить папу. Наверное, он боится признаться самому себе, что все время знал, кто за этим стоит, но не сказал нам. Он ведь встречался с Джулией. Она была рядом, но Мак отпустил ее.

– Кого же, по его мнению, она хотела убить?

Сара наблюдала за парой отважных – или глупых – детей, рискнувших войти в студеный морской прибой. Девушка не могла их слышать, но представляла, как смельчаки завизжали, когда ледяная вода окатила их ноги, и поспешили обратно на берег.

– С папой связался один из его старых соперников, Гарри Дервент, и сообщил, что ему звонила женщина. Заявила, что Дервент якобы выиграл бесплатную ночь в отеле «Старый корабль». Гарри почуял неладное и заподозрил нас. Наша семья долгие годы не ладила с ним. Ничего серьезного, но Дервент решил, что мы пытаемся загнать его в угол. Папа посоветовал принять предложение незнакомки и поменяться с Гарри местами. По мнению Мака, папа догадался, что Джулия затеяла аферу, и хотел поймать ее за руку. Мак думает, Джулия так и не узнала, что в постели лежал вовсе не Гарри.

– Должна была знать, если подсыпала ему снотворное. Она не могла не увидеть, что перед ней папа.

– В то утро еще трое постояльцев пожаловались на сонливость и вернулись в постель после завтрака. Один из них пропустил время выезда. Скорее всего, Джулия подсыпала снотворное в кофе на кухне. Я многого не узнаю, пока не отыщу ее.

– Мы можем никогда ее не поймать. Если она сама не захочет встретиться с нами.

Сара пригубила шампанское. Смотровая кабина начала медленно снижаться, возвращая сестер на землю – к расследованию и необходимости ловить убийцу, хотя они понятия не имели, как приступать к поискам. Если только…

– Она хочет, чтобы ее нашла я, а не ты, – уточнила Сара. – Сама подумай. Она явно следила за нами. Когда ее арестовали два года назад, она назвалась моим именем во время дактилоскопии. Она встречалась с Роджерсом и собирала сведения о Милли Даймонд на протяжении минимум года. Когда она подготовилась, то пришла к папе – возможно, надеясь, что ей не придется претворять свой план в жизнь. Если бы папа принял ее в семью, она бы не стала никого убивать. Люди начали гибнуть, когда Фрэнк ее отверг.

– Ну и что? – спросила Тэсс. – Что это меняет?

– Это полностью меняет расклад, – пояснила Сара. – Если она уже два года пытается привлечь внимание семьи, то вряд ли исчезнет из вида, добившись своего.

Тэсс хотела что-то сказать, но Сара подняла руку:

– Подожди, довольно вопросов. Кажется, у меня появилась идея, но мне нужно поговорить с семьей. Придешь на встречу?

Глава 51

В пабе «Черный голубь» выступала музыкальная группа, не заботясь о людях, собравшихся внизу, в запертой тайной комнате, где потолок подрагивал от басов. Пять человек стояли вокруг стола, глядя друг на друга и недоумевая, какого черта они здесь делают.

– Мои ребята пробили все варианты имени Джулия, но ничего не нашли, – сообщила Тэсс. – У нее наверняка есть в запасе еще пятнадцать личностей, о которых нам неизвестно.

– Лили назвала ее Джулией, – настаивал Мак. – Поэтому я понял, что девушка говорит правду. Лили рассказывала, что ее прабабушка была француженкой по имени Джулия.

– И папа все равно не поверил?

– Фрэнк заявил, что она мошенница, которая выведала историю семьи. Но Джулия многое знала. То, чего не знали другие.

– Что, например? – резко переспросила Сара.

– Кстати, о знаниях, – вмешалась Тэсс. – Как Джулия поняла, что Митчелл спрыгнет с балкона в нужный день и в конкретное время?

Сара покосилась на Мака.

– У меня есть догадки, – произнесла она, избегая смотреть в глаза Тэсс. – Но я пока выясняю детали. Способ несколько необычен – что, очевидно, как раз по моей части, – и если я права, то Джулия более опасна, чем мы думали.

Однако девушка не выглядела испуганной; складывалось впечатление, что изобретательность преступницы восхитила Сару. Тэсс, в свою очередь, восхищения не испытывала. Инспектор Фокс была взвинчена и обеспокоена, как никогда прежде. Она согласилась сотрудничать с Сарой, потому что семья обладала информацией, которая помогла бы найти убийцу, но, возможно, настала пора вернуть власть тому, кому она принадлежит по праву, – полиции.

Увы, сказать проще, чем сделать.

– Послушай, Сара, – заговорила Тэсс, не зная, как лучше подать идею о том, что к поискам следует привлечь ее команду.

Инспектор Фокс должна была это произнести. Боже, она вела себя как трусиха.

– Думаю, пришло время передать дело нам – отделу расследований. Подожди! – Тэсс вскинула руку, когда Сара попыталась возразить. – Речь не о том, что я не ценю того, что ты сделала. Я очень тебе признательна, правда. Без тебя я бы не разобралась и в половине произошедшего. Но тебя постигло горе…

– А тебя, значит, нет? – огрызнулась Сара. – Потому что тебе наплевать на папу? Который, по-твоему, не был идеальным отцом.

Тэсс отпрянула, будто ее оттолкнули, и задела ножку журнального столика позади.

– Черт возьми, ты несправедлива! Может, я не выражаю свои чувства к Фрэнку так открыто, как ты, но… – Она обвела взглядом мужчин, внезапно осознав, что за их диалогом с сестрой наблюдают. – Я не собираюсь изливать душу. Не сейчас. Если бы ты не солгала мне…

– Ты арестовала меня!

– Ты украла улику с места преступления!

– Ты тоже!

– Держу пари, что поэтому вы не сработались, как Шерлок и Ватсон, – вмешался Уэс. – Ссоры нам не помогут. Не исключено, что Джулия уже на полпути в Бахрейн, а вы спорите, кто из вас вправе злиться.

Сара вздохнула:

– Верно. Послушай, Тэсс, ты пришла к нам за помощью. В ту минуту, когда ты решила меня найти, ты шагнула в Зазеркалье, и с тех пор все вернулось на круги своя. Я не знаю, чем закончится эта история, но она никогда не закончится, если мы доверим дело полиции. Чтобы поймать мошенника, нужно думать, как мошенник, и вести себя, как мошенник. Быть на два шага впереди, а лучше – на четыре, если получится. Ожидая экспертизы вещдоков и ордеров на арест, ты упустишь убийцу. Как сказал Уэс, Джулия может пересекать границу страны, пока мы здесь беседуем. И ты никогда ее не поймаешь. Но если ты к нам присоединишься, мы ее схватим вместе. Мы – команда. Стань ее частью, и тебе всегда подставят плечо. Ты знаешь, что это правда.

Тэсс прикусила губу и глубоко вздохнула. Она долгие годы отрицала свою принадлежность к семье, но все равно оказалась среди них. Почти членом банды. Тэсс взглянула на Мака, стоявшего чуть впереди Уэса и Гейба, которые всегда были готовы защитить друг друга, и ощутила острую тоску. Разве не к этому она стремилась? Обрести семью? У Тэсс перехватило дыхание. О чем ей твердили инстинкты?

– Инстинкты подсказывают, что если бы я тебе доверилась и не пыталась отрицать, что мы могли стать…

– Подругами? – предположил Уэс.

– Сестрами, – поправила Тэсс и продолжила: – Тогда наш отец был бы жив. Если ты готова меня простить, расскажи, как ты предлагаешь искать Джулию.

– Рада, что ты так думаешь. Потому что я уже распространила по всем каналам фото Джулии и передала сообщение: семья расширяется, требуется иллюзионист. Завтра в старом здании «Репаблик» пройдет собеседование.

План был очень прост. О гибели Фрэнка никто не знал. Сара распространила слух по криминальному сообществу Брайтона о том, что семья ищет иллюзиониста. Расчет был на то, что новообретенная сестра не устоит перед искушением убить Джейкобсов или примкнуть к ним. Когда Джулия явится на собеседование, Сара заставит ее признаться в убийстве отца. После чего будет сидеть и ждать приглашения на работу в МИ5[49].

– Плохая идея, – запротестовал Мак и поднял руки, увидев, как исказилось лицо Сары. – Я просто напоминаю. Мы не связываемся с полицией – это одно из наших правил.

– Она не просто сотрудник полиции, Мак, она – моя сестра. И дочь Фрэнка. И так уж случилось, что я ей доверяю. – Сара поглядела на Уэса и Гейба. – Что вы двое скажете?

– Кстати, я тоже в комнате, – напомнила Тэсс.

Уэс пожал плечами:

– Я здесь не принимаю решения.

– Человека, который принимал решения, среди нас больше нет, – произнесла Сара немного резче, чем ей хотелось. – Из-за некой Джулии, которая думает, что может нас перехитрить. Не знаю, как вы, но я хочу, чтобы убийцу поймали. Во имя справедливости.

– Нам не нужна полиция, чтобы найти ее, – сказал Гейб, избегая взгляда Сары. – Мы можем поймать ее сами.

– И скольких людей она убьет за это время? Сколько смертей будет на нашей совести?

– Не на моей совести, – возразил Мак. – В мои обязанности не входит ловить убийц. – Старик повернулся к Тэсс. – Передай коллегам информацию, которую мы предоставили, и выполняй свою работу.

Тэсс показалось, что ей влепили пощечину. Она должна была знать, что ее никогда не примут в семью.

– Мне жаль, что так вышло, – срывающимся голосом произнесла она. – Жаль, что я не справилась и не поймала убийцу раньше. Тогда папа, возможно, был бы жив.

– И что дальше? Теперь мы работаем с полицией? – спросил Мак. – Твой отец перевернется в гробу.

– Да пусть хоть извертится, мне плевать! – огрызнулась Сара, теряя терпение.

В глубине души она злилась на отца, а тот как ни в чем не бывало заправлял делами даже из могилы.

– Если он хотел получить решающий голос, то не должен был как дурак лезть в западню, – продолжала Сара. – То, что он сделал, напоминает самоубийство. И я не призываю сотрудничать с полицией. Я предлагаю позволить полиции работать на нас. Мы привлекаем копов, они производят арест. Без нас полиция Джулию не поймает, и я не думаю, что в одиночку мы справимся быстрее. Если у кого-то есть план получше, буду рада выслушать. Если альтернативы нет, действуем, как я сказала. – Сара повернулась к сестре. – Тэсс, я не виню тебя за то, что произошло. Никто из нас не винит. Джулия умна. Возможно, умнее всех, кого я встречала. Черт, если бы она не пыталась меня подставить, я бы предложила ей работу.

Тэсс едва не ухмыльнусь:

– В итоге ты объединила силы с врагом.

Сара пожала плечами:

– Разыграй карты правильно, и я предложу работу тебе.

– Только через мой труп! – фыркнула Тэсс.

– Если Джулия поймает нас раньше, придется переступать через два трупа, – ответила Сара.

Глава 52

– Не делай этого, – сказал Джером, пока Тэсс запихивала папки с бумагами в сумку.

Она проигнорировала совет. Сержант указал на дверь в комнату совещаний следственной группы, за которой Фара и Кэмпбелл терпеливо ждали, когда их впустят, и, вероятно, задавались вопросом, что, черт возьми, происходит.

– Я понимаю, что ситуация щекотливая, но у тебя собралась хорошая команда. Надежная команда. Они усердно трудились ради тебя. Тэсс, не стоит вознаграждать их за преданность, отстраняя от работы.

Инспектор Фокс выпрямилась и посмотрела на сержанта, своего единственного близкого друга во времена одиночества, на которое Тэсс себя обрекла. Джером был прав: команда хранила ей преданность, даже когда Тэсс попросила нарушить инструкции Освальда и расследовать убийство Фрэнка за спиной Уокера.

– Я никого не отстраняю, – сказала она, возвращаясь к сбору документов. – Я отрабатываю зацепку.

– Самостоятельно. Не сообщая ни команде, ни Освальду.

– Кто здесь главный, сержант Морган? – огрызнулась Тэсс.

Глаза Джерома расширились.

– Мне жаль, – вздохнула Тэсс. – Ситуация сильно меня напрягает, но ты прав. Ребята меня поддержали, когда я в них нуждалась.

Она не обязана следовать указаниям Сары. Она – сотрудник полиции, знает свое дело и окружена преданной командой. Нельзя отодвигать ребят в сторону перед финалом.

– Позови их сюда.

Тэсс рассказала команде часть правды. Достаточно, чтобы привлечь коллег на свою сторону и получить разрешение Освальда на операцию. Девушка, ранее известная как Милли Даймонд, была главной подозреваемой в смерти Шона Митчелла и Каллума Роджерса. Тэсс намеренно не упоминала о деле Фрэнка Джейкобса, чтобы не пришлось противостоять Уокеру и его попыткам всюду совать свой нос. По слухам, Джефф откусил больше, чем мог прожевать, стараясь разоблачить незаконную деятельность Фрэнка, и невозможность разыскать Сару сводила его с ума. Поэтому Тэсс сообщила старшему инспектору и команде, что, согласно донесению информатора, Даймонд – или как там ее зовут – придет в старое здание «Репаблик», и Освальд выдал ордер на ее арест. Теперь команда Тэсс ожидала инструкций и готовилась к поимке подозреваемой. О том, что в операции участвовали люди Сары Джейкобс, которая тоже находилась поблизости, Тэсс умолчала. Младшую сестру по-прежнему разыскивали за побег из-под стражи с применением насилия, и Сара пообещала скрыться, как только полиция задержит убийцу. Так было проще для всех.

Рядом угрюмо маячило здание «Репаблик».

– Вот кого мы ищем, – напомнила Тэсс, держа в руках фотографию Джулии на заднем сиденье автомобиля.

Снимок сделали во время ареста, когда Джулия назвалась именем Сары. Самой примечательной чертой ее внешности оставались огромные, как у лани, глаза.

– Возможно, она убила троих. Ее следует считать опасной и чертовски умной.

– Что она здесь делает? – спросила Фара, морщась от омерзения при виде высокого заброшенного дома.

Разбитые окна были наспех заколочены досками, которые гремели на ветру. Из щелей торчали пластиковые пакеты, скрывавшие то, что происходило внутри. Тэсс видела, что Фара чешется от пыли, даже сидя в машине. У них на глазах к зданию подошел еще один мужчина – третий за последние полчаса, – и его впустили. Тэсс поразилась, как много людей хотели примкнуть к команде Сары. Инспектор Фокс могла положить конец организованной преступности в Брайтоне, если бы оцепила здание прямо сейчас. Но сегодня у нее были дела поважнее.

Словно прочитав ее мысли, Фара спросила:

– А почему так много людей входит и выходит? Здесь происходит что-то незаконное?

– Скорее, собеседование с потенциальным работодателем, – пояснила Тэсс.

Она не смела взглянуть на Джерома, опасаясь себя выдать. Их машина стояла на углу улицы, откуда просматривались фасад и левая сторона здания. Кэмпбелл и приглашенный констебль наблюдали за задней и правой стороной. Когда подозреваемая войдет в дом, Сара отправит ее в комнату на верхнем этаже, откуда даже с талантами Джулии не сбежать, и подаст сигнал.

– Смотрите, по-моему, это она!

Фара указала на девушку, которая появилась в конце улицы и направилась к зданию, разглядывая поверх очков номера на фасадах складских помещений. Длинные темные волосы были собраны в гладкий хвост, пружинивший при ходьбе. Очки в черной оправе подчеркивали размер выразительных глаза. От последнего образа, знакомого Тэсс, девушку отличала только челка, скрывавшая лоб. Во время их первой встречи – на улице перед квартирой Шона Митчелла – мошенница была рыжеволосой. Даже в узкой юбке и туфлях на каблуках девушка двигалась очень быстро.

– Мы можем взять ее, шеф, – предложил Джером. – Похоже, каблуки ей не помеха, но от меня не убежишь.

– Придерживаемся плана, – велела Тэсс.

Она знала, что история никогда не закончится, если Сара не побеседует с Джулией. У сестры, как и у самой Тэсс, были вопросы к девушке.

– Но, шеф… – запротестовал Джером.

Тэсс сердито уставилась на сержанта:

– Я сказала, что мы будем придерживаться плана.

– Итак, – произнесла Сара, забирая у мужчины удостоверение личности и разглядывая кандидата. – Элиас Ранс? Имя настоящее?

– Нет.

Ранс блеснул маленькими глазками, не внушавшими доверия. Сара ни за что не взяла бы скользкого парня на работу. Главное оружие в арсенале мошенника – внешность, способная убедить любого, что на ее обладателя можно безоговорочно положиться. Сара покосилась на Уэса, который наблюдал, как маленький человечек с невероятно большими ушами исполнял классический трюк с чашками и шариками. Мило, но Сара искала вовсе не детского аниматора.

«На самом деле мы вообще никого не ищем, – напомнила она себе. – Мы не пытаемся заменить папу».

До сегодняшнего утра Сара не подозревала, сколько жуликов и пройдох проживает в Брайтоне и окрестностях. Мероприятие оказалось полезным. Девушка увидела несколько довольно замысловатых фокусов, в том числе счет Элмсли[50] в безупречном мастерском исполнении и трюк с бесшумным снятием колоды, который даже ей было бы трудно воспроизвести. Но Джулия не появлялась.

– Хорошо. – Сара жестом пригласила Ранса сесть напротив. – Чем занимаешься?

– Воровством, – ответил Ранс. – Краду кошельки и все такое.

«Ясное дело, Капитан Очевидность».

– Понятно, в объявлении говорилось, что мы ищем иллюзиониста, – напомнила Сара, посматривая на дверь.

Одним из условий участия в операции команды Тэсс было обязательство включить микрофоны только в присутствии Джулии. Сара не хотела злить каждого местного воришку, но все равно опасалась, что полиция Сассекса нагрянет в любую секунду и всех арестует.

– Прости, но у нас полно карманников.

– Ты не понимаешь, – убеждал Ранс. – Чтобы украсть, мне достаточно взгляда.

Он сложил пальцы домиком и скорчил гримасу, будто страдал от запора.

– Ну вот, я только что стащил твой телефон.

Сара полезла в карман, достала телефон и положила на стол перед кандидатом:

– Этот?

Ранс нахмурился, сунул руку в карман и вытащил маленькую визитную карточку с надписью: «Спасибо за попытку. Удачи в следующий раз!» Элиас застонал.

– Спасибо, что выкроили время зайти, – улыбнулась Сара.

– Подождите! Как вы?..

Сара кивнула в сторону двери, и хмурый Ранс ушел восвояси. Девушка вздохнула и протерла глаза. Безнадежно. Джулия не придет. В лучшем случае они потратили утро впустую. В худшем – дали убийце понять, что ее разоблачили, и та уже поднялась на борт самолета до Венесуэлы.

Сара подала Уэсу сигнал, что пора закругляться, но вдруг ее телефон зазвонил. Это был Мак. Он занял выгодную позицию в одном из пустых офисов наверху, откуда открывался прекрасный вид на улицу.

– Она здесь.

Глава 53

Сара сделала глубокий вдох, ожидая стука в дверь. Когда он раздался, девушка встала перед окном – знак для Тэсс, что Джулия с ней, – и крикнула:

– Войдите.

Орел приземлился, и все такое[51].

Снимок Джулии, конечно же, не передавал ее красоты. В реальной жизни старшая дочь Лили была миниатюрной, но гибкой и атлетически сложенной, как Сара. На безупречной кремовой коже выделялись красные губы. Гладкие темные волосы были собраны на затылке в конский хвост. Даже очки не могли скрыть огромных и выразительных глаз – самых больших, какие Сара когда-либо видела. Умение Джулии изменять внешность, невзирая на столь яркую отличительную черту, свидетельствовало о высоком мастерстве иллюзиониста. Смысл обмана заключался в том, чтобы не запоминаться. Сара не думала, что забудет лицо Джулии после того, как увидела его воочию.

– Кто ты? – спросила Сара, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно и даже скучающе.

За свою жизнь она неоднократно притворялась, принимала разные обличья и лгала, но не ощущала ничего подобного. Никогда на кону не стояло так много. Сара заставила себя отвести взгляд от верхнего ящика стола, куда положила страховку – револьвер. Подарок отца, которым она поклялась не пользоваться. Сара надеялась, что сегодня ей не придется нарушать обещание.

Они выбрали комнату наверху только для встречи с Джулией. С прочими кандидатами беседовали на первом этаже, в помещении бывшей приемной, тогда как Джулию сопроводили на шестой этаж, в комнату, где не было ничего, кроме встроенных полок и стола с таким толстым слоем пыли, что казалось, будто его накрыли скатертью. Отсюда она не сбежит. Скрыться ей некуда.

Тэсс и ее коллеги ждали сигнала на улице. Инспектор Фокс утаила присутствие Сары, указав, что сотрудничает с тайным информатором, которая стыдится участия в грязной игре. Арест Джулии по ее наводке выставит Сару ничтожеством. Девушка знала, что отец никогда бы не согласился сотрудничать с полицией. Если просочится слух, будто Сара и ее команда подставили Джулию, им конец. Что, черт возьми, она творит?!

Но, с другой стороны, они столкнулись с опасной преступницей. Убийство – не карточная игра. Сара делала то, что должна была. Следовало удостовериться, что Джулия убила троих, и, самое главное, понять почему.

– Руби Солтер, – солгала Джулия, протягивая руку.

Сара ее не пожала, и гостья улыбнулась:

– Я слышала, вы искали кого-то с очень специфическими навыками.

– Думаю, ты нам не подходишь, – безапелляционно отрезала Сара. – Извини. Но уверена, что из тебя выйдет отличная ассистентка фокусника.

Джулия рассмеялась. Смех звучал хрипловато и слегка обезоруживал. Сара ожидала, что смех убийцы дребезжит, как осколки стекла. Папа всегда говорил, что она слишком много читает.

– Может, посмотришь, что я умею? Или ты решила судить о книге по обложке? Я думала, ты выше этого.

«Руби Солтер» была права. Сара знала, что нельзя судить о талантах, уме или невинности по внешнему виду, и все же она не могла поверить, что перед ней хладнокровная убийца. Какие испытания выпали на долю этой девушки, так радикально ее изменив? Или Джулия больше походила на Фрэнка Джейкобса, чем Сара? Возможно, старшая дочь не задавала бы папе вопросов, призывая задуматься о морали при выборе жертвы для очередной аферы. Кем был бы Фрэнк, если бы Джулия росла у него под крылом? Правда ли Сара смотрит в лицо темной версии собственной личности?

– Твоя взяла, – наконец сказала Сара. – Что ж, приступай.

– Проверь карманы. У тебя там был бумажник, верно?

Сара вздохнула. Убийца отца оказалась заурядной карманной воровкой. Какое разочарование! Сара достала бумажник и положила на стол:

– Хочешь сказать, что у меня там до сих пор есть бумажник?

– Ох, черт возьми, – усмехнулась Джулия. – Кажется, у меня в кармане завалялась одна из ваших милых визитных карточек.

Она вывернула карманы наизнанку, изобразив шок, когда они оказались пусты.

– Нет, подожди! Где же она?

Джулия указала глазами на бумажник Сары. Когда Сара не отреагировала, она повторила жест более энергично и прошептала:

– Увидишь, если откроешь бумажник.

Сара послушалась. Прямоугольная белая карточка торчала из прорези для кредиток.

Девушка криво улыбнулась:

– Что ж, неплохо. Ты полностью завладела моим вниманием. – Сара указала на кресло перед столом. – Присаживайся и расскажи о себе, Руби.

Гостья не отреагировала на саркастический тон, с которым Сара произнесла ее имя.

– Мое детство прошло в постоянных разъездах, – начала Джулия, принимая приглашение и присаживаясь.

Сара пересекла комнату и села напротив, снова покосившись на ящик, где лежал пистолет.

– Мать сбежала с горожанином, поэтому меня воспитывала двоюродная бабушка.

Сара едва сумела скрыть удивление.

– Продолжай, – кивнула она.

– Я покинула труппу бродячих артистов, когда мне было шестнадцать. Переезжала с места на место, бродяжничала, обчищала карманы и разводила прохожих, пока меня не приютил фокусник. Я не лгу, – быстро добавила Джулия, увидев, как брови Сары поползли вверх. – Ты не ошиблась, когда сказала, что из меня выйдет хорошая ассистентка фокусника. Я действительно выступала на сцене и отлично справлялась. Была достаточно маленькой и худой, чтобы втиснуться в его хитроумные приспособления, не застряв и не лишившись головы. К тому же я быстрая.

– Тогда почему ты уехала?

– Захотела найти семью.

Слова Джулии попали точно в цель. Сара впервые осознала, что напротив сидит родная сестра. Ее плоть и кровь. С тех пор как Тэсс отреклась от семьи, все, чего Сара хотела, – это иметь брата или сестру, с кем можно поговорить о своей безумной жизни. Если бы папа не отверг Джулию, все могло бы сложиться иначе. Для начала он бы не погиб. И Сара была бы не одинока. Но тогда бы Тэсс не вернулась.

Почему Фрэнк не поверил, что Джулия – его дочь, было за гранью понимания Сары. В девушке идеально сочетались достоинства родителей: богемная красота матери, которую Сара видела на фотографиях, а также сила и острый ум отца. Сара задавалась вопросом, что гостья думает о ней, младшей сестре, бледной копии Лили и Фрэнка, в то время как Джулия являлась их истинным воплощением. Сара никогда не смогла бы провернуть то, что удалось Джулии, убившей трех человек. Сидя на коленях у Фрэнка, Сара выучила сотню фокусов и уличных трюков, но не работала с настоящим сценическим фокусником и не выживала самостоятельно. Сара почти не покидала Брайтон, в то время как Джулия наверняка исколесила всю страну. Была ли Сара разочарованием для сестры?

– Родителей?

– Да. Правда, матери уже не было, но я знала, что у меня есть сестра.

– Тебе повезло. Семья обычно мешает нашей работе. Среди нас в основном одиночки, мы полагаемся только друг на друга.

Сара старалась, чтобы ее голос звучал ровно. Она познала горькую истину на собственном опыте.

– Знаю.

Сара на мгновение задумалась, была ли боль в глазах Джулии настоящей, а затем продолжила внимать рассказу.

– Это уже не важно. Отец не принял меня. Не поверил, что я его дочь. Хотя, думаю, он скорее не захотел признать, что жена скрывала от него правду все эти годы.

– Уверена, что у нее были причины, – пробормотала Сара, хотя задавалась вопросом о мотивах матери с тех пор, как Мак рассказал ей историю встречи родителей.

Когда Джулия родилась, Лили была совсем юной, и решения за нее принимала семья странствующих артистов. Однако после рождения Сары многое изменилось. Джулии исполнилось три года. Фрэнк учился на юриста, он и Лили уже не были детьми. Почему Лили не искала старшую дочь? Даже узнав, что умирает, она не сказала отцу правды. Сара не понимала этого.

Она прокашлялась:

– Почему ты захотела с нами работать?

– Потому что вы лучшие. – В голосе Джулии звучало восхищение. – Харроу, фокусник, который меня приютил, проникся ко мне симпатией и научил всему, что знал об иллюзии. Он увлекался ментализмом. Как и моя мама, судя по слухам. Я часами постигала эту науку. Мой дядя узнал, что я работаю с Харроу, и приехал за мной, но я снова сбежала. Связалась с шайкой мошенников и переняла все, что они смыслили в мелких аферах. Однако ни для кого не секрет, что искусству обмана нужно учиться у Фрэнка Джейкобса. Он никого к себе не подпускает и доверяет только семье. Поэтому, когда я услышала, что он ищет кого-то… Это предел моих мечтаний. Стать частью вашей семьи.

Джулия не знала, что в гостиничном номере погиб Фрэнк. С папой произошел несчастный случай, как и предполагал Мак. Соискательница искренне верила, что устраивается на работу к отцу. Сара задумалась: чего же сестра ожидала. Фрэнк однажды захлопнул дверь перед Джулией. Что могло ему помешать хлопнуть дверью во второй раз?

– Погоди, твоя мама была менталистом?

Джулия кивнула:

– Этим она занималась на ярмарке до того, как снова сбежала к отцу. Чтение мыслей, гипноз – вот что она умела. Она была медиумом.

Произнося последнее слово, Джулия закавычила его пальцами.

– Я этого не знала, – пробормотала Сара.

– С чего тебе знать? – спросила Джулия с довольной улыбкой на лице. – Я же говорю о своей матери.

– Значит, ты хочешь работать с Фрэнком? – спросила Сара, внезапно разозлившись на то, что гостья знала об их матери больше, чем она. – Что ж, спешу сообщить тебе новость. – Ее голос прозвучал резко, а слова – отрывисто. – Удивлена, что ты до сих пор не в курсе, но скоро об этом узнают все. Фрэнк Джейкобс мертв. Его больше нет. Мне больно произносить это вслух, но отца застрелили в гостиничном номере. Думаем, что его подставил конкурент. Поэтому у нас появилась вакансия. Мы ищем замену отцу.

Джулия замерла. Казалось, она вот-вот закричит. Ее лицо мертвенно побледнело, рот приоткрылся, дыхание участилось.

«Боже, – подумала Сара. – Надеюсь, ее не стошнит».

– Эй, ты в порядке? Пора звать на помощь? Парень внизу может тебя отвезти…

– Нет, – выдохнула Джулия. – Я в порядке. Я просто… – Она схватилась за край столешницы, пытаясь встать на ноги. – Прошу меня извинить, – выпалила гостья. – Произошла ужасная ошибка. Я не та, кого вы ищете.

Сара выдвинула ящик, достала револьвер и положила на стол, направив дуло на гостью, а затем перевела взгляд со смертоносного оружия на сестру:

– Думаю, ты именно та, кого мы ищем. Присядь, Джулия.

Не сводя глаз с оружия, Джулия медленно опустилась на кресло. Сара подалась вперед и нажала кнопку микрофона, спрятанного под столешницей, чтобы Тэсс могла слышать их разговор.

– Ты знаешь, кто я такая, – кивнула Джулия; теперь, когда карты были открыты, она казалась более собранной. – Что еще вам известно?

– Все. Ты ведь этого хотела? Чтобы я во всем разобралась. Бога ради, бабочку назвали сестрой. Кольцо, спрятанное в столе. Номер в отеле на мое имя. Ты хотела, чтобы меня посадили за убийство, или просто рассчитывала на преимущество? Чтобы занять мое место в семье?

– Не глупи! – отрезала Джулия. – Ты знала, что против тебя нет ни реальных улик, ни заключений криминалистов – ничего такого, что любой приличный юрист, особенно ваш красавчик Кастро, не разорвет на куски. Я просто хотела привлечь твое внимание.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – заметила Сара. – Меня арестовали за убийство. И как, скажи на милость, я должна была разобраться в цепочке подсказок, которые ты для меня оставила? Возможно, ты не заметила, но я не состою в отделе расследования тяжких преступлений графства Сассекс.

– Я бы справилась, – фыркнула Джулия.

– Ладно, – согласилась Сара. – Мне просто повезло. Кто, по-твоему, должен был разгадывать твои маленькие загадки, если бы у меня не было доступа к месту преступления?

– Я думала, что так или иначе ты до места преступления доберешься. А если нет, ничего страшного. – Джулия пожала плечами. – Кольцо и прочие мелочи были всего лишь вишенкой на торте. В любом случае я не сомневалась, что Тэсс вспомнит о тебе, когда увидит квартиру. Не говоря уже о том, что на пути инспектора Фокс я развесила не менее девяти табличек и плакатов с надписью «Найдите Сару» и «Джейкобс может помочь». Тэсс была готова к вашей встрече. На полках Шона Митчелла стояли всего три книги: «Кубик-головоломка» Сары Кларк, «Книга рецептов для мультиварки» Сары Джейкобс и «Реши уравнение, спаси мир» Чарльза Джейкобса. Я буквально скормила ей тебя.

– Господи Исусе!

– Нет, не Иисус, а Джулия Джейкобс. Хотя я росла с фамилией матери. Последние два года я пыталась влиться в ваш мир. Ждала, когда смогу познакомиться с Фрэнком и стать частью вашей семьи. Он знал, понимаешь. Знал, что я говорю чистую правду. Знал, что я его дочь – его плоть и кровь. Но он побоялся принять меня. Испугался того, что ты можешь подумать или узнать. Поэтому я направила все свои силы, чтобы отомстить за тебя и показать Фрэнку, на что я способна.

Взгляд Сары метнулся в угол стола, где был спрятан магнитофон. Черт, нужно немедленно увести разговор от темы мести и заставить Джулию признаться в убийстве троих мужчин. Тогда сюда явится Тэсс и задержит преступницу, пока та не выдала самую страшную тайну сестер.

– Значит, это ты убила тех двух парней? И папу?

– Фрэнк погиб случайно. – Глаза Джулии заблестели от слез. – Но остальных я прикончила ради тебя. Все было ради тебя.

Глава 54

– Ради меня?

Сара едва не бросила взгляд на микрофон, который передавал полиции каждое слово, но заставила себя смотреть на собеседницу. Если Джулия пыталась ее подставить и утянуть за собой на дно, стоило призадуматься.

– Я хотела привлечь твое внимание. Доказать, что я достаточно хороша для твоей семьи. Моей семьи. Ты готовила аферу с вазой и трижды приходила в одно и то же время на угол Норт-стрит. Я подкинула Тэсс информацию, чтобы ее люди тебя разыскали. Откуда мне было знать, что она устроит для тебя собственный маленький спектакль. Похоже, тяга к мошенничеству у нее в крови. – Джулия подняла брови. – Думаешь, то, что с тобой произошло, было простым совпадением?

Сара откинулась на спинку стула, ошеломленная наглостью гостьи:

– Хочешь сказать, что ты подстроила мою встречу с Тэсс? А если бы не заметила никакого спектакля?

Джулия улыбнулась:

– Когда ты расставляла ловушку, то дала объявление, что ищешь иллюзиониста. Ты ошибалась. Я гораздо больше, чем просто иллюзионист, Сара. Очевидно, ты пока не представляешь, с кем имеешь дело.

Девушка потянулась к своей кожаной куртке, и Сара замерла, совершенно забыв о револьвере, лежащем на столе. Джулия расстегнула одним пальцем пуговицу и вскинула руки вверх:

– Всего лишь телефон. Ты когда-нибудь раньше отвлекалась во время аферы, Сара?

– Не понимаю, о чем ты, – нахмурилась Сара.

Джулия нажала на мобильном телефоне кнопку, и заиграла песня из мюзикла «Величайший шоумен»[52]. В голове Сары мелькнуло смутное воспоминание.

– Песня называется «Другая сторона», – поведала Джулия и продолжила говорить, полностью изменив голос, который теперь звучал намного моложе: – «Когда нужно, его никогда не найти. Казалось бы, давно пора научиться класть его в наружный карман, или в куртку, или еще куда-нибудь».

Сара никак не могла сообразить, где слышала последнюю реплику, но затем щелкнула пальцами:

– Мы столкнулись в дверях магазина, пока я ждала Фридмана. Во время аферы с вазой, когда я встретила Тэсс…

Джулия снова улыбнулась:

– «На другой стороне?» «В куртку?» Куда ты смотрела, когда напарник инспектора Фокс полез за телефоном? Может быть… на противоположную сторону улицы? На мужчину, который держал руку в кармане куртки?

Сара представила сцену, разыгравшуюся на Норт-стрит. Почему она кинула взгляд через улицу, когда там показалась Тэсс? Из-за нескольких слов, сказанных в нужный момент? И если так, то Сара была права насчет безумной теории…

– Ты убедила Митчелла прыгнуть.

– Дело нехитрое. – Джулия состроила гримасу. – Каким же он был идиотом. Большую часть времени находился под наркотой и не понимал, что реально, а что нет. Но точно знал, что за ним следили.

– Ты установила динамик в вентиляционной трубе. Уэс нашел его вчера. Вот для чего ты отключала видеонаблюдение. Ради интереса, что ты дала прослушать Митчеллу?

Джулия снова пролистала свой телефон. В комнате раздался грохот. Удары и стук в дверь. Кто-то кричал, требуя, чтобы Шон выходил. После длинного высокого гудка низкий голос ласково произнес: «Уходи через балкон. Привяжи веревку к водосточной трубе. Иначе тебе не скрыться. Это единственный способ…» Снова гудок, затем крики и стук.

Сара покачала головой:

– Не могу поверить, что это сработало. Я подозревала, что ты использовала акустические галлюцинации, но такое… О боже!

– Проигрыванием одной записи ничего не внушить. Нужны месяцы подготовки, чтобы приучить жертву к мысли: после гудка следует указание к действию. Необходимо подпитывать паранойю и страх, что за жертвой охотятся. Митчелл совсем слетел с катушек. Заколотил дверь, уверенный, что к нему кто-то ломится. Как видишь, меня учили лучшие из лучших.

– Я никогда не верила в чушь о ментализме, – призналась Сара.

Джулия развела руками:

– И все же мы обе сидим здесь.

– Мне тебя не за что благодарить. Меня арестовали за убийство, помнишь? Я могла бы сейчас сидеть в тюрьме.

– Но полиция не удержала тебя за решеткой. Разве ты не видишь? Мы с тобой одинаковые, ты и я. Мы – родственные души.

– За одним исключением: я никого не убивала.

Джулия приподняла брови, как будто хотела возразить, но передумала:

– Эти люди заслуживали смерти. Они пытались убить тебя.

– Как ты узнала? Никто не знал, что со мной случилось.

– Вся семья знала с самого начала, но Фрэнк велел молчать. Мне рассказал Мак. Не злись на старика. Я кое-что подсыпала ему в чашку и применила лучшие методы ведения допроса. Я бы могла научить тебя ментализму, он бывает полезен. Мак признался, что с трудом уговорил Фрэнка не убивать негодяев. Папа всегда старался защитить тебя, шпионил за твоими парнями и так далее. Я думала, вы обрадуетесь, что обидчики мертвы.

История становилась все интереснее. Мак разговаривал с Джулией много лет назад? Папа знал о том, что случилось в клубе «Три фламинго»?

– Чертова психопатка! – с яростью произнесла Сара. – Я никогда никого не хотела убить. Кроме тебя, может быть.

Джулия вздрогнула, словно Сара ее ударила.

– Я просто пыталась доказать тебе, что умна, – пробормотала она. – Подумала…

– Подумала, что обвинить меня в убийстве – хороший способ воссоединить семью?

– Я же сказала, что не подстраивала твой арест! Я хотела привлечь твое внимание. Пара подонков были законной добычей. Я думала, ты увидишь меня в деле и мы поладим. Откуда мне было знать, что тупая корова тебя арестует?

«Инспектор Фокс не обрадуется, услышав такое», – заметила про себя Сара, задаваясь вопросом, пылают ли щеки у Тэсс. К счастью, Джулия не упоминала о третьей сестре. Следовало заканчивать беседу, пока гостья не наговорила лишнего и Тэсс не потеряла работу.

– Кстати, откуда у тебя мое кольцо? – спросила Сара, меняя тему.

– Кольцо достал Мак. Я соврала, что оно принадлежало матери и я хочу заказать такое же. Старик поверил. Сказал, что Фрэнк тоже обязательно мне поверит. Ведь с первого взгляда понятно, что я – дочь Лили. Я наплела, что скажу Фрэнку, будто мама оставила мне такое же кольцо. И тогда Фрэнк не сможет больше отрицать наше родство. Мак понятия не имел, что мама даже не видела этого кольца. Подарок бывшего парня, верно?

– Что ж, теперь у нас нет ни мамы, ни папы. – При этих словах у Сары перехватило горло. – Что? Ты не знала? Мама тоже умерла. Рак. Когда мне было три года.

Джулия смешалась и покачала головой:

– Тебе так сказал Фрэнк? Это неправда.

– Боюсь, что правда, – возразила Сара. – Теперь только ты и я, сестренка.

Гостья осознала услышанное и встала, как будто известие о смерти матери придало ей новые силы. Возможно, она поняла, что терять ей нечего. У нее никого не осталось.

– Отлично, значит, у тебя есть я, – заявила она. – Что будем делать? Хочешь заманить меня в ловушку? Ты теперь информатор?

Этот вопрос Сара себе задавала десятки раз, но, когда его повторила убийца отца, слова задели девушку за живое, и что-то внутри ее оборвалось. Она сунула руку под стол и выдернула провод из микрофона, прервав связь. Тэсс появится, как только поймет, что микрофон не работает. У Сары оставалось всего две минуты, но их было достаточно.

– Не говори со мной так, словно ты меня знаешь, – отрезала Сара. – Ты меня не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь.

Глаза Джулии вспыхнули, и в этот миг гостья напомнила Саре отца.

– Ошибаешься, дорогая сестра. Я знаю о тебе больше, чем кто-либо из твоей так называемой семьи. Мы одной крови и похожи друг на друга больше, чем ты думаешь.

– Уверена в этом? – Сара резко вскочила, отшвырнув в сторону стул, и через несколько секунд уже стояла за спиной Джулии, приставив дуло револьвера к шее старшей сестры. – Отлично. У тебя ровно десять секунд, чтобы убедить меня не нажимать курок. И не выдать твое убийство за самооборону.

Сара ожидала, что Джулия сыграет на семейных чувствах. Начнет нести чушь про то, что, кроме друг друга, у сестер никого не осталось. Возможно, даже в любви признается. Будь Джулия хоть немного похожа на Сару, она бы взяла сестру на слабо, надеясь, что та струсит. Возможно, Тэсс и полиция ворвались бы в комнату и арестовали бы Сару по-настоящему. После стольких потерь ей было уже все равно.

Но Сара забыла, что старшая сестра обладала гораздо более острым умом.

– Как думаешь, кто научил меня внушать мысли и предсказывать чужие поступки? – поинтересовалась Джулия.

В голове Сары всплыли слова Мака: «Твоя мама умела обращаться с людьми. Знала, как заставить людей сделать то, что хочет она, и внушить, что идея сама зародилась у них в голове. Она была одержима жаждой постичь, как работает разум».

Джулия улыбнулась:

– Возможно, наш папа был великим мошенником, но мама была менталистом. Она научила меня всему. Мама не умерла. И я знаю, где она.

Глава 55

Связь прервалась, и Фокс недоверчиво посмотрела на Джерома.

– Мы больше ничего не услышим? – уточнила Тэсс. – Сигнал пропал? Что произошло?

Загорелся красный индикатор, и аппарат запищал.

– Микрофон отключился, – ответил Джером, открывая дверцу машины. – Что-то пошло не так.

– Заходим, – распорядилась Тэсс, выбираясь со стороны пассажирского сиденья и доставая рацию. – Кэмпбелл, ты на месте? Видел что-нибудь со своей стороны? Мы потеряли связь.

– Здесь никого, шеф, – доложил констебль. – Мы все время наблюдали за входом.

Подбегая к зданию, они увидели Уэса, который тащил за собой маленький чемодан на колесиках.

– Что там наверху? – спросила Тэсс. – Мы потеряли сигнал.

– Понятия не имею, – смутился парень. – Я был внизу. Притворялся, что провожу смотр начинающих магов и фокусников, а Джулию отвели наверх к Саре. – Брови Уэса полезли на лоб. – Что значит – вы потеряли связь? Сара осталась наедине с убийцей, и никто не слышит, что там происходит?

Тэсс ворвалась в здание, команда последовала за ней. Ее сердце колотилось в такт шагам, которые громыхали по ступенькам. Каждый удар отдавался эхом в пустом лестничном проеме.

– На каком они этаже, шеф? – уточнил Джером, обгоняя инспектора Фокс.

– На шестом, – раздался позади голос Мака. – Черт возьми, поторопитесь!

Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Тэсс.

– Что случилось? – спросила она, оглядывая пустую комнату.

Сара ухватилась за край стола, пытаясь подняться. Висок пульсировал острой болью. Девушка была уверена, что там уже вздулся синяк.

– Она напала на меня, – пожаловалась Сара. – Кажется, я на минуту потеряла сознание. Вы поймали ее?

– Поймали? Я ее даже не видела. Она мимо нас не проходила. – Тэсс взглянула на Джерома. – Или проходила?

– Значит, как-то прошла! – отрезала Сара. – Кроме окна, другого выхода нет.

Сержант Морган пересек комнату и выглянул в окно:

– До земли шестьдесят футов. Балкона нет. Через окно не выбраться.

– Может быть, кто-то ее подхватил на лету.

Джером бросил на Сару сердитый взгляд. У девушки сложилось впечатление, что друзьями они не станут.

– Джером, спустись и забери Фару, – потребовала Тэсс. – Обыщем другие помещения. Сообщи в отделение, что подозреваемая в убийстве сбежала. Привлеки как можно больше людей. Будешь координировать поиски. Пусть обыщут каждый сад, пустующие дома – все, что можно. Вызови команду в офисный блок и оцепи периметр. Если она здесь, я хочу, чтобы ее поймали.

Сержант Морган кивнул:

– Да, мэм.

– И подготовь заявление для прессы. Пусть люди ищут эту девушку. Организуйте брифинг. Я позвоню Освальду.

Джером еще раз кивнул и выбежал в коридор. Сара сдержалась, чтобы не крикнуть вслед: «Молодец!»

Когда сестры остались одни, Тэсс повернулась к Саре. Та ожидала, что инспектор Фокс будет в ярости, но лицо Тэсс, как ни странно, ничего не выражало.

– У нее было достаточно времени? – осведомилась она.

Сара моргнула:

– Достаточно для чего?

– Чтобы сбежать, – пояснила Тэсс.

Сара отступила на шаг.

– Вряд ли ей было удобно лежать, скрючившись в крошечном чемодане. Подобный трюк может провернуть только ассистент фокусника. Надеюсь, ты не заставила Уэса тащить ее так вниз по лестнице с шестого этажа.

У Сары язык словно прилип к нёбу. Вероятно, впервые в жизни она лишилась дара речи.

– Ты знала? – наконец выдавила девушка. – Я не понимаю…

– Да ладно тебе, Сара. Чтобы обмануть мошенника, всегда нужно быть на два шага впереди, а если получится, то на четыре. У меня это тоже в крови, помнишь?

Видя замешательство сестры, Тэсс достала наушник:

– Все слышали звук с твоего микрофона, который весьма кстати отключился как раз перед нападением. А я установила в кабинете жучок и знаю, чем кончилась ваша встреча.

Сара прислонилась спиной к стене, ее сердце бешено колотилось:

– Ты с самого начала знала, что она в чемодане? Почему ты позволила Уэсу ее увезти?

Тэсс помолчала, разглядывая что-то в руке. Сара поняла, что это удостоверение. В конце концов инспектор Фокс заговорила:

– Мак верно сказал. Если бы я поймала ее раньше, наш папа был бы жив.

Сара открыла рот, но Тэсс вскинула руку:

– Не надо. Я понимаю, ты меня не винишь, но это не мешает мне упрекать себя. Из-за упрямства и нежелания принять папу, каким он был, я так и не узнала Фрэнка. Ты не узнала свою маму не по собственной вине, и я думаю, ты заслуживаешь ответов. У меня была доля секунды, чтобы принять решение, и я действовала инстинктивно. Но если Джулия кого-то убьет из-за меня…

– Маловероятно, – перебила Сара. – Она сказала, что убила Митчелла и Роджерса, чтобы доказать преданность семье. Я ей поверила.

– А в то, что твоя мама жива? Тоже поверила?

Сара пожала плечами.

– Не знаю… – с болью в глазах произнесла она. – Я не понимаю, зачем папа мне лгал, но, если есть хоть малейший шанс, что Джулия сказала правду, я должна маму найти.

Тэсс обняла сестру, и Сара позволила ей это сделать. Принять утешение от старшей сестры было естественно. В конце концов Тэсс отстранилась, придерживая Сару за плечи на расстоянии вытянутой руки.

– Что же произойдет, когда ты отыщешь маму? Ты просто выдашь нам Джулию?

Сара кивнула:

– Она убила нашего папу. Не важно, намеренно или нет, но этого я ей простить не смогу. Джулия должна ответить за то, что совершила.

– Надеюсь, ты говоришь искренне, Сара. Потому что я не навсегда отпустила Джулию. Я выиграла для тебя немного времени, чтобы ты нашла свою маму. Джулия убила трех человек и ответит за содеянное. Лучше раньше, чем позже.

– Знаю, Тэсс, – заверила Сара. – Я хочу, чтобы она понесла наказание. Я обещаю.

Но хотя ее слова звучали убедительно, девушка задавалась вопросом, сможет ли запросто выполнить обещание. Сара гадала, придется ли ей однажды выбирать между сестрами и сделает ли она правильный выбор.

Лука Д’АндреаСущность зла

Издательство АЗБУКА^®

* * *

Алессандре, путеводной звезде в моих бурных морях

Так бывает всегда. Во льдах сначала слышится голос Бестии[53], потом наступает смерть.

Среди торосов, в трещинах, подобных той, куда я попал, многих альпинистов и скалолазов этот голос лишил сил, разума и, наконец, жизни.

Какая-то часть моего рассудка, животная часть, которой ведом страх, ибо в страхе жила она миллионы лет, понимала свистящий шепот Бестии.

Восемь букв: «Убирайся».

Я к голосу Бестии не был готов.

Мне нужно было что-то привычное, человеческое, что вырвало бы меня из сурового одиночества посреди льдов. Я поднял голову, чтобы заглянуть за края трещины, все смотрел и смотрел в небеса, отыскивая глазами красный силуэт вертолета ЭК-135 Спасательной службы Доломитовых Альп. Но небеса были пусты. Зазубренная стрела ослепительной синевы.

Это меня и доконало.

Я затоптался на месте, стал раскачиваться взад и вперед, часто, прерывисто дыша, и с каждым вздохом из вен уходила сила. Как Иона в чреве кита, я был перед лицом одного лишь Бога.

А Бог рычал: «Убирайся».

В четырнадцать часов девятнадцать минут того проклятого 15 сентября из мерзлоты возник голос, который не был голосом Бестии. То был Манни, чья красная униформа выделялась на фоне всей этой белизны. Он повторял мое имя снова и снова, а лебедка медленно, плавно опускала его ко мне.

Пять метров.

Два.

Он ощупывал меня, он искал глазами раны, которые объяснили бы мое состояние. Он задавал вопросы: сотня «что», тысяча «почему», на которые я не мог дать ответа. Голос Бестии был слишком громок. Он поглощал меня.

— Разве ты не слышишь? — прошептал я. — Эта Бестия, эта…

Я хотел объяснить ему, что Бестии, обитающей во льдах, таких древних, невыносима была сама мысль о теплом сердце, погребенном в стылых глубинах. О моем теплом сердце. И о его сердце тоже.

И вот они наступили, четырнадцать часов и двадцать две минуты.

Изумление на лице Манни сменяется чистым, неприкрытым ужасом. Трос, намотанный на лебедку, поднимает его, словно марионетку. Тащит Манни по стенке, забрасывает наверх. Рокот турбин вертолета перерастает в оборвавшийся крик.

Наконец.

Вопль Бога. Лавина обрушивает небеса.

Убирайся!

Тогда я увидел. Когда остался один, вне времени и пространства, я увидел.

Тьму.

Всепоглощающую тьму. Но я не умер. О нет. Бестия посмеялась надо мной. Дала мне выжить. Бестия теперь нашептывала: «Ты останешься со мной навсегда, навсегда…»

Она не солгала.

Какая-то часть меня до сих пор там.

Но как сказала бы, улыбаясь, моя дочка Клара, это не последняя полоска в зебре радуги. Вовсе не конец моей истории. Наоборот.

Только ее начало.

Шесть букв: «Начало».

Шесть букв: «Бестия».

На одну меньше: «Страх».

(We are) the Road Crew<a l:href="#id20250713104555_54">[54]</a>1

В жизни, как и в искусстве, только одно имеет значение: факты. Чтобы ознакомиться с фактами, которые имеют отношение к Эви, Курту, Маркусу и к ночи на 28 апреля 1985 года, вы непременно должны все узнать обо мне. Ибо речь идет не только о бойне на Блеттербахе. Не только об Эви, Курте и Маркусе, но также о Сэлинджере, Аннелизе и Кларе.

Все взаимосвязано.

До четырнадцати часов двадцати двух минут 15 сентября 2013 года, то есть до того момента, когда Бестия чуть не убила меня, я считался наполовину восходящей звездой в такой сфере, как документальные фильмы, которая обычно порождает скорее не звезды, а крохотные метеориты или удушающие скопления газов.

Майк Макмеллан, еще одна такая полузвезда, говаривал, что даже если мы падучие звезды, стремглав летящие навстречу планете под названием Полный Облом, нам будет милостиво позволено дотла сгореть в пламени, пылающем исключительно для героев. После третьей кружки пива я громогласно соглашался с ним. Как-никак за это не грех и выпить.

Майк был не только моим компаньоном. Такого друга, как он, редко посылает судьба. Он не в меру умничал, всех этим донимая; эгоцентризмом мог помериться с черной дырой, надоедал так, что не хватало никакого терпения, а сосредоточиться на каком-то одном предмете мог не лучше, чем канарейка, наклевавшаяся амфетамина. Но он был единственным настоящим артистом, какого я когда-либо встречал.

Еще когда мы были парой полударований, наименее cool, то есть крутых, в Нью-Йоркской академии киноискусства (Майк на курсе режиссуры, ваш покорный слуга — на курсе сценарного мастерства), он понял, что, стремясь пробиться в Голливуд, мы кончим тем, что задницы наши станут плоскими от пинков, а мы сами превратимся в желчных болтунов, наподобие «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуна, бывшего хиппи, которому доставляло несказанное удовольствие терзать наши первые, незрелые творения.

То была поистине волшебная минута. Озарение, изменившее нашу жизнь. Может, все произошло не так эпически, как в фильме Сэма Пекинпа («Мы сейчас умрем», — говорит Уильям Холден в «Дикой банде», а Эрнест Боргнайн отвечает ему: «Почему бы и нет?»[55]), если учесть, что, когда это случилось, мы таскали из пакетика картошку фри в Макдоналдсе и моральный наш дух упал ниже подошв, а на лицах застыло неподражаемое выражение домашней скотины, которую привели попастись в славное царство гамбургеров. Уж поверьте мне.

— В задницу Голливуд, Сэлинджер, — заявил тогда Майк. — Люди изголодались по реальности, пресытились компьютерной графикой. Единственный способ оседлать волну этого гребаного Zeitgeist[56] — послать подальше художество и посвятить себя доброй старой крепкой реальности. Гарантия сто процентов.

Я поднял бровь:

— Zeitgeist?

— Ты же у нас фриц, компаньон.

Моя мать была немкой по происхождению, но не волнуйтесь: я был на световые годы далек от того, чтобы уловить в словах Майка хоть какую-то дискриминацию. Кроме того, я вырос в Бруклине, а он — на хреновом Среднем Западе.

Если оставить в стороне генеалогические соображения, много лет назад в тот сырой ноябрьский вечер Майк хотел сказать, что я должен бросить свои (ужасные) сценарии и начать вместе с ним снимать документальные фильмы. Работать над мгновениями текущей жизни, расширяя их и превращая в повествование, гладко струящееся от «а» до «я», согласно заповедям покойного Владимира Яковлевича Проппа[57] (для составления историй он был тем же, чем Джим Моррисон для паранойи).

Просто бардак.

— Майк… — фыркнул я. — Из всех, кто хочет пробиться в кинематографе, нет никого хуже документалистов. Они держат дома подшивки «Нэшнл джиографик» начиная с тысяча восьмисотого года. У многих из них предки погибли, отыскивая истоки Нила. У них татуировки и кашемировые шарфики на шее. Или вот: они фуфло, но фуфло либеральное, а потому считают, что им заранее отпускаются все грехи. И последнее, хотя немаловажное: они из семей, где полно денег, и богатые родственнички оплачивают их сафари вокруг света.

— Сэлинджер, иногда ты в самом деле, в самом деле… — Майк покачал головой. — Ладно, оставим это, и послушай меня. Нам нужен сюжет. Крепкий сюжет для документального фильма, с которым можно сорвать банк. Что-то уже знакомое людям, что-то привычное, но мы двое покажем это по-новому, иначе, не так, как они это видели всегда. Напряги мозги, подумай, и…

Хотите — верьте, хотите — нет, но в эту минуту два оболтуса и тюфяка, соединившись, обнаружили, что могут превратить в золотую карету даже самую захудалую тыкву. Потому что — да, идея явилась.

Не знаю как и почему, но пока Майк не отрываясь глядел на меня со своим оскалом серийного убийцы, пока миллионы причин отвергнуть это предложение теснились у меня в голове, что-то вдруг щелкнуло в уме, да так громко, что мозг чуть не взорвался. Идея абсурдная. Безумная. Стремная. Идея настолько идиотская, что имела все шансы сработать чертовски здорово.

Что, как не рок-н-ролл, дает такой мощный заряд, так притягивает сексуально?

Рок-н-ролл — религия для миллионов. Энергетическое поле, объединяющее поколения. Есть ли на этой планете хоть одна душа, не слышавшая об Элвисе, о Хендриксе, о «Роллинг стоунз», «Нирване», «Металлике» — обо всем блистательном составе единственной подлинной революции двадцатого века?

Все просто, а?

А вот и нет.

Ведь рок — это и большие, могучие культуристы со взглядом питбуля, похожие в своих темных костюмах на двустворчатые шкафы: им платят, чтобы они отгоняли хитреньких вроде нас. Что они охотно проделали бы и без всякой оплаты.

В первый раз, когда мы решили осуществить свою идею на практике (Брюс Спрингстин[58] разогревается перед турне в каком-то заведении Виллиджа), меня отпихнули пару раз и я отделался несколькими синяками. С Майком дело обстояло хуже. Половина лица у него стала похожа на швейцарский флаг. Вишенка на торт: на нас чуть было не заявили в полицию. За Спрингстином последовал концерт «White Stripes», потом — Майкла Стайпа, «Red Hot Chili Peppers», Нила Янга и «Black Eyed Peas», которые в то время находились на пике популярности.

Мы собрали хорошую коллекцию синяков и совсем немного материала. Нас так и подмывало все бросить и сдаться.

В этот момент бог рок-н-ролла взглянул на нас, заметил наши трогательные старания служить ему и благосклонно указал нам путь к успеху.

В середине апреля мне удалось добиться, чтобы нас двоих наняли рабочими для обустройства эстрады в Бэттери-Парк. Эстрады не для абы какой группы, а для самой обсуждаемой, сатанинской и поносимой во все времена. Леди и джентльмены: «Кисс».

Мы трудились старательно, сновали, как муравьи, а потом, когда чернорабочие удалились, спрятались в мусорной куче. Сидели, ни звука не проронив, ни дать ни взять, два снайпера. Когда появились первые темные лимузины, Майк нажал на кнопку записи. Мы были на седьмом небе. Удача улыбнулась нам. И разумеется, все пошло наперекосяк в стремительном темпе.

Джин Симмонс вылез из лимузина, длинного, будто трансатлантический лайнер, потянулся и велел своей обслуге спустить с поводка четвероногого друга. Едва почувствовав себя на свободе, белоснежный пуделек с каким-то дьявольским выражением на морде повернулся в нашу сторону и стал облаивать нас, наподобие тех адских псов, о которых поет Роберт Джонсон[59] («And the day keeps on reminding me, there’s a hellhound on my trail, / Hellhound on my trail, hellhound on my trail»[60]). В два прыжка песик меня настиг. Он метил в яремную вену, сукин сын. Снаряд, обросший шерстью, норовил убить меня.

Я завопил.

И двенадцать тысяч бесноватых качков, которые не струхнули бы даже в Зале славы рок-н-ролла среди всех, какие ни есть, суперзвезд, схватили нас, побили ногами и дубинками и потащили к выходу, отчетливо изъявляя намерение вышвырнуть нас в океан, рыбам на корм. До этого не дошло. Избитых и измученных, они бросили нас на скамейке, утопавшей в мусоре, где мы вволю могли предаться раздумьям о нашем положении, какому и Хитрый Койот[61] вряд ли позавидует. Там мы и сидели, не в силах признать поражение, прислушиваясь к отголоскам концерта, который уже затихал. Вот и выступления на бис кончились, и толпа поредела, и мы уже собрались возвращаться в нашу берлогу, как вдруг могучие парни с бородами в стиле «Ангелов ада»[62] и протокольными рожами принялись грузить ящики с аппаратурой и усилители в «петербилты» ансамбля, и в тот самый момент бог рок-н-ролла выглянул из Валгаллы и указал мне путь.

— Майк, — прошептал я, — мы все делаем не так. Если мы хотим снять документальный фильм о рок-н-ролле, настоящем рок-н-ролле, нужно направить камеры не на эстраду, а в другую сторону. В другую сторону, компаньон. Эти парни и есть настоящий рок. И, — подмигнул я, — насчет них нет никаких авторских прав.

Эти парни — роуди.

Те, кто делает грязную работу. Загружает восемь фургонов, водит их по всей стране из конца в конец; разгружает, сооружает эстраду, устанавливает аппаратуру, стоит, сложа руки, дожидаясь конца представления, а потом снова, как в том стихотворении: «И много миль еще до сна»[63].

О да.

Что тут говорить, Майк проявил себя невероятно. Подольстившись, поманив деньгами и бесплатной рекламой, убедил зануднейшего администратора по гастролям позволить нам кое-что заснять. Роуди, отнюдь не привыкшие к такому вниманию, взяли нас под свою защиту. И не только: именно бородачи убедили администратора и адвокатов разрешить нам следовать за ними (за ними, не за ансамблем — эта фишка и сыграла свою роль) во время всего турне.

Так и родился фильм «Рожденные, чтобы потеть: Команда роуди, темная сторона рок-н-ролла».

Мы увязли в этом по самое не могу, поверьте. Полтора безумных месяца, полных головной боли и пьянок до отруба, до посинения. За это время мы разбили две телекамеры; собрали богатую коллекцию самых разных пищевых отравлений (к ней добавилось растяжение лодыжки: я забрался на крышу трейлера, а она хрустнула и сломалась, как печенье, — на трезвую голову, клянусь); выучили двенадцать разных способов произносить известное выражение «fuck you».

Монтаж занял у нас целое лето: в сорокаградусную жару, без кондиционера, мы пялились в монитор, который плавился на глазах, и в начале сентября 2003 года (поистине волшебного) не только закончили наш документальный фильм, но даже и остались им довольны. Мы показали его продюсеру по фамилии Смит, который предоставил нам «пять-минут-не-больше». Вы не поверите, но трех хватило.

— Фактуал, — приговорил мистер Смит, верховный владыка Сети. — Двенадцать серий. По двадцать пять минут каждая. К началу ноября. Сможете?

Улыбки, рукопожатия. Наконец зловонный автобус отвез нас обратно домой. Ошеломленные и немного растерянные, мы посмотрели в Википедии, что это за чертовщина такая — фактуал. Обнаружилось, что это гибрид телесериала с документальным фильмом. Иными словами, нам оставалось меньше двух месяцев, чтобы смонтировать все заново и создать наш фактуал. Невозможно?

Еще чего.

Первого декабря того же года «Команда роуди» пошла в эфир. То был настоящий триумф: рейтинг зашкаливал.

О нас вдруг заговорили все. Профессор Кэлхун сфотографировался вместе с нами в тот момент, когда вручал нам нечто напоминающее мерзостный кошмар, порожденный фантазией Дали; на самом деле то был приз, который вручался выдающимся студентам. Подчеркиваю: выдающимся. В блогах только и было разговоров что о «Команде роуди», в печати речь только и шла о «Команде роуди». На MTV устроили специальный показ: фильм представил Оззи Осборн, который, к великому неудовольствию Майка, не слопал ни одной летучей мыши.

Но не весь наш путь был усыпан розами.

Мэдди Грейди из «Нью-Йоркера» изрубила нас в мелкие кусочки плохо отточенным топором. Над этой статьей в пятьдесят тысяч слов я несколько месяцев ломал голову. GQ[64] нас выставил женоненавистниками. «Лайф» — мизантропами. Согласно «Вог», мы воплощали в себе отмщение поколения Икс. Все это нас уязвляло поистине смертельно.

Иные «ботаники» из Сети забросали нас исследованиями нашей работы настолько многословными и педантичными, что куда там Британской энциклопедии.

В Интернете, колыбели виртуальной демократии для мудаков, начали распространяться слухи смехотворные, но настораживающие. Хорошо осведомленные люди уверяли, будто мы с Майком сидим на героине, спидболе, кокаине, амфетамине. Роуди нас рисовали яркими красками, приписывая нам все возможные сто грехов Содома и еще сто первый. Во время съемок один из нас скончался. («Майк, тут говорят, будто ты скончался». — «Кто сказал, что „один из двоих“ — это я?» — «Ты смотрел на себя в зеркало, компаньон?»)

Но больше всего мне понравилось вот что: мы обрюхатили групи по имени Пэм (вы заметили — всех групи всегда зовут Пэм) и вызвали у нее выкидыш с помощью сатанинского ритуала, которому научил нас Джимми Пейдж[65].

В марте следующего, 2004 года мистер Смит подписал с нами контракт на второй сезон «Команды роуди». Весь мир был у нас в кармане. Потом, незадолго до того, как ехать на съемки, произошло нечто, изумившее всех, в первую очередь меня самого.

Я влюбился.

Странное дело, но все случилось благодаря «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуну. Он устроил специальный показ первой серии «Команды роуди» для своих студентов с неизбежным обсуждением после просмотра. «Обсуждение» отдавало засадой, но Майк (он, видимо, надеялся отомстить нашему бывшему преподавателю, да и целому миру заодно) настоял на том, чтобы принять вызов, а я пошел ему навстречу, как всегда, когда Майк втемяшивал что-то себе в башку.

Девушка, пробившая брешь в моем сердце, сидела в третьем ряду, наполовину скрытая за спиной какого-то типа весом в сто пятьдесят килограммов и со взглядом, как у Марка Чепмена[66] (поклонник блогосферы, сразу подумал я), в устрашающей тринадцатой аудитории Кэлхуна, той самой, которую студенты Нью-Йоркской академии киноискусства окрестили «Бойцовским клубом».

После показа толстяк первым пожелал высказаться. Вся его тридцатипятиминутная речь свелась к следующему: «Здесь дерьмо, и там дерьмо, и во всем дерьмовом городе нет ничего, кроме дерьма!» Потом, довольный, он отер слюни и уселся, скрестив руки на груди, с выражением вызова на лице, которое снова стало походить на плохо пропеченную пиццу.

Я уже готов был излить на него длинный (длиннющий) ряд далеко не корректных соображений относительно жирдяев-всезнаек, когда произошло невероятное.

Белокурая девушка подняла руку, и Кэлхун, с облегчением вздохнув, предоставил ей слово. Она встала (на редкость грациозно) и проговорила с очень сильным немецким акцентом:

— Как будет правильно сказать «Neid»?

Я расхохотался, мысленно поблагодарив мамочку, дорогую мутти, за то, что она так упорно учила меня своему родному языку. То, как я часами терзал себе нёбо, произнося согласные, с силой выдыхал гласные и раскатывал «р» так, будто во рту у меня вентилятор, внезапно предстало совершенно в ином свете.

— Mein liebes Frӓulein, — выдал я, наслаждаясь тем, как глаза ошарашенных слушателей, включая толстяка, вылезали из орбит, чуть ли не хлопая, как пробки шампанского на Новый год, — Sie sollten nicht fragen, wie wir «Neid» sagen, sondern wie wir «Idiot» sagen.

Любезная фрейлейн, вам незачем спрашивать, как правильно сказать «зависть», спросите лучше, как правильно сказать «идиот».

Ее звали Аннелизе.

Ей было девятнадцать лет, она провела в Соединенных Штатах немного больше месяца, на стажировке. Аннелизе не была ни немкой, ни австрийкой, ни даже швейцаркой. Она происходила из крохотной провинции на севере Италии, где большинство населения говорит по-немецки. Альто-Адидже, или Южный Тироль — вот название того странного места.

В ночь перед отъездом на гастроли мы занимались любовью, а на заднем плане звучала песня Спрингстина «Небраска», и это хоть немного примиряло меня с Боссом. Утро было тяжело пережить. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Ничуть не бывало. Милая моя Аннелизе, рожденная среди Альпийских гор за восемь тысяч километров от Большого Яблока, поменяла стажировку на мастер-класс. Знаю, это отдает безумием, но можете мне поверить. Она меня любила так же, как и я ее. В 2007 году, когда мы с Майком готовились снимать третий (и, как мы друг другу поклялись, последний) сезон «Команды роуди», в одном ресторанчике, более всего напоминающем «Адскую кухню», я попросил Аннелизе выйти за меня замуж. Она согласилась с таким восторгом, что я, роняя свою мужественность, чуть не прослезился.

Чего мне было еще желать?

Того, что случилось в 2008-м.

Ибо в 2008-м, пока мы с Майком, выбившись из сил, взяли тайм-аут после выхода в эфир третьего сезона нашего fuck-туала, одним погожим майским днем, в Нью-Джерси, в клинике, утопающей в зелени, родилась Клара, моя дочь. А значит: пахучие горы памперсов, детское питание на одежде, на стенах, но главное — долгие часы, в которые мы наблюдали, как Клара учится познавать мир. И как забыть визиты Майка с очередной невестой (девицы эти держались от двух до четырех недель, рекордное время — полтора месяца, то была Мисс Июль), когда он всеми силами пытался научить мою дочь называть его по имени, еще до того, как Клара смогла произнести слово «папа»?

Летом 2009 года я познакомился с родителями Аннелизе, Вернером и Гертой Майр. Мы не знали, что «утомление», которым Герта объясняла головокружения и бледность, на самом деле представляло собой метастазы на последней стадии. Она умерла через несколько месяцев, в конце года. Аннелизе не захотела, чтобы я ехал с ней на похороны.

Годы 2010-й и 2011-й были прекрасными и обескураживающими. Прекрасными: Клара лазает повсюду, Клара спрашивает: «Что это такое?» — на трех языках (третьему, итальянскому, Аннелизе учила и меня, и я делал успехи, находя учительницу весьма сексуальной). Клара, попросту говоря, растет. Обескураживающими? Еще бы. Ведь, представив мистеру Смиту порядка ста тысяч проектов, которые он все отверг, в конце 2011 года мы приступили к съемкам четвертого сезона «Команды роуди». Хотя и клялись, что таковая никогда не увидит свет.

Все получилось скверно, волшебство исчезло, и мы это знали. Четвертый сезон «Команды роуди» — длинная, неудачная похоронная песнь, знаменующая конец эпохи. Но публика, как это известно целым поколениям рекламщиков, любит погрустить. Рейтинг оказался еще выше, чем для трех предыдущих серий. Даже «Нью-Йоркер» превознес нас до небес, мы-де представили «рассказ о сне с открытыми глазами, о мечте, которая разбивается вдребезги».

А мы с Майком совсем выдохлись, впали в апатию. В депрессию. Работу, которую мы считали худшей за всю нашу карьеру, восхваляли даже те, кто раньше сторонился нас, будто зачумленных. Поэтому в декабре 2012 года я согласился на то, что предложила Аннелизе. Провести несколько месяцев в ее родной деревне, крохотной точке на карте под названием Зибенхох, Альто-Адидже, Южный Тироль, Италия. Вдали от всего и от всех.

Прекрасная мысль.

Герои гор1

На фотографиях Зибенхоха, которые показывала мне Аннелизе, эта деревушка, прилепившаяся на высоте тысячи четырехсот метров над уровнем моря, не представала во всей ее красе. Да, окошки с геранью были те же самые, и улочки, узкие, чтобы сохранялось тепло, — тоже. Заснеженные горы и леса вокруг? Вид с открытки. Но вживе это все виделось… другим.

Великолепным.

Мне нравилась церквушка и кладбище вокруг нее, пробуждавшее мысли не о смерти, но о молитвах и вечном покое. Мне нравились островерхие крыши домов, ухоженные клумбы, асфальт без единой трещинки; нравился диалект, временами непонятный, искажавший язык моей матери (и, по сути, язык моего детства), превращая его в диалокт, неблагозвучный и грубый.

Мне нравился даже универсам «Деспар», приютившийся на площадке, с трудом очищенной от растительности; нравилось, как местные дороги пересекаются с центральными автострадами; нравились и горные тропы, полускрытые буками, папоротниками и елями.

Мне нравилось выражение, с каким моя жена показывала мне что-нибудь новое. Улыбка, превращавшая ее в ту самую девочку, которая, как я мог себе вообразить, бегала по этим лесам, играла в снежки, бродила по дорогам, а когда выросла, пересекла океан, чтобы оказаться в моих объятиях.

Что еще?

Мне нравился шпик, в особенности хорошо засоленный, какой тесть приносил нам, никогда не признаваясь, откуда берется такая вкуснотища — ясно, что не из тех магазинов, каковые он именовал «лавчонки для туристов», — и кнедлики, для приготовления которых существует по меньшей мере сорок различных способов. Я поглощал песочные пироги-кростаты, штрудели и много чего еще. Самым бесстыдным образом я набрал четыре килограмма, и совесть меня нимало не тревожила.

Дом, где мы поселились, принадлежал Вернеру, отцу Аннелизе. Он располагался на восточной окраине Зибенхоха (если, конечно, деревенька с населением в семьсот душ имеет настоящие окраины), в том месте, где горы поднимаются, чтобы коснуться небес. На верхнем этаже находились две спальни, кабинетик и ванная комната. На нижнем — кухня, кладовка и помещение, которое Аннелизе называла салоном, хотя слово «салон» по отношению к такой комнате казалось уменьшительным. Она была огромная, со столом в центре; всю мебель, из бука и кедра, Вернер смастерил собственными руками. Свет проникал сквозь два высоченных окна, выходивших на лужайку, и в самый первый день я поставил перед ними кресло, чтобы без помех глядеть на горы, покрытые зеленью (когда мы приехали, на них лежал плотный слой снега), и от души наслаждаться простором.

Именно сидя в этом кресле 25 февраля, я увидел, как небо над Зибенхохом прочертил вертолет. Он был выкрашен в красивый ярко-алый цвет. Я думал о нем всю ночь. И 26 февраля вертолет превратился в идею.

Навязчивую идею.

Итак, 27-го я понял, что должен с кем-то об этом поговорить.

С кем-то, кто знал, в чем дело. Кто понял бы.

А 28-го я это сделал.

Вернер Майр обитал в нескольких километрах от нас, если считать по прямой, в местности, довольно необжитой, которую местные называли Вельшбоден.

Суровый мужчина, он улыбался редко (только магия Клары легко воздействовала на него); белоснежные волосы чуть поредели на висках, взгляд серо-голубых глаз был проницательным, а морщины вокруг тонкого носа походили на шрамы.

Старику было под восемьдесят, но он находился в прекрасной физической форме: когда я пришел, он как раз собирался колоть дрова, в одной рубашке, при температуре чуть ниже нуля.

Завидев меня, он положил топор на козлы и помахал рукой. Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был холодным, чистым. Я вдохнул его полной грудью.

— Опять дрова, Вернер?

Он протянул мне руку.

— Их всегда не хватает. А на морозце молодеешь. Кофе будешь?

Мы вошли в дом.

Я снял куртку, шапку и расположился перед камином. От дров приятно пахло смолой.

Вернер приготовил мокко (он варил кофе по-итальянски, причем как истинный горец: получалась вязкая, черная как смола жижа, которая лишала сна на недели) и уселся. Вынул из тумбочки пепельницу и подмигнул.

Вернер рассказывал, что бросил курить в тот самый день, когда Герта родила Аннелизе. Но после смерти жены, может, от скуки, а может (как я подозревал), от печали он снова пристрастился к табаку. Покуривал тайком: если бы Аннелизе увидела отца с сигаретой, она бы с него живого содрала кожу. Хоть я и чувствовал себя виноватым в том, что составлял ему компанию и вдохновлял примером (а также покрывал его), в данный момент, глядя, как Вернер чиркает спичкой о ноготь большого пальца, я понимал, что курение тестя мне на руку. Выкурить по сигаретке, чисто по-мужски обменяться парой фраз — что может быть лучше?

Я начал издалека. Мы поговорили о вещах обыденных. О погоде, о Кларе, об Аннелизе, о Нью-Йорке. Покурили еще. Выпили по чашке кофе и по бокалу вельшбоденской водицы, чтобы отбить горечь.

Наконец я выдал главное.

— Я видел вертолет, — выпалил я. — Красный вертолет.

Взгляд Вернера рассек меня пополам.

— И теперь прикидываешь, как он будет выглядеть на телеэкране, правда?

Правда.

Такой вертолет не просто поразит экран. Взорвет.

Вернер стряхнул пепел на пол.

— Тебя когда-нибудь посещали такие мысли, которые меняют всю жизнь?

Я вспомнил Майка.

Вспомнил Аннелизе. И Клару.

— Иначе меня бы здесь не было, — ответил я.

— Я был моложе тебя, когда у меня появилась такая. Она родилась не просто так, а от горя. Плохо, когда мысли происходят от горя, Джереми. Но такое бывает, и с этим ничего не поделаешь. Мысли приходят, и все. Иногда исчезают, а иногда приживаются. Как растения. Живут своей жизнью. — Вернер умолк, взглянул на огонек сигареты, бросил ее в камин. — Сколько у тебя времени, Джереми?

— Сколько угодно, — отозвался я.

— Nix[67]. Неверно. У тебя столько времени, сколько оставляют тебе жена и дочь. Для мужчины мысль о семье должна быть на первом месте. Всегда.

— Ну… — смешался я, даже, кажется, покраснел.

— И все же, если хочешь послушать мою историю, это много времени не отнимет. Видишь фотографию?

Вернер указал на любительский снимок в рамке, висевший на стене под распятием. Потом встал, подошел, прикоснулся к глянцевой поверхности подушечками пальцев. Как у многих горцев, руки у него были изуродованы: на правой не хватало безымянного пальца и верхней фаланги мизинца.

Черно-белая фотография запечатлела пятерых молодых людей. Крайний слева, с непокорной прядью на лбу и рюкзаком за плечами, был Вернер.

— Мы сделали этот снимок в тысяча девятьсот пятидесятом. Месяца не помню. Но зато помню их всех. Помню, как мы смеялись. Смех меньше всего тускнеет с годами. Ты забываешь годовщины, дни рождения. Забываешь лица. К счастью, забываешь даже боль, страдание. Но то, как ты смеялся, когда еще не стал мужчиной, но уже перестал быть ребенком… это остается в тебе навсегда.

Хотя я и был на много весен моложе, я все же понимал, что Вернер пытается сказать. Но сомневался, что память у него слабеет. Вернер принадлежал к той породе горцев, которая выкована из стали. Несмотря на седину и морщины, я никак не мог считать его стариком.

— Здесь у нас в Зибенхохе жизнь была тяжелая. Утром спускаться в долину, в школу, потом до самой ночи гнуть спину на полях, на пастбищах, в лесу или в стойлах. Мне повезло: мой отец, дед Аннелизе, выжил, когда обрушилась шахта, но многие из моих друзей остались сиротами, а расти без отца в Южном Тироле, да в те годы, было ох как нелегко.

— Могу себе представить.

— Представить-то можешь, — произнес Вернер, не сводя глаз с фотографии. — Но сомневаюсь, чтобы мог по-настоящему понять. Ты когда-нибудь голодал?

Как-то раз токсикоман ограбил меня, приставив к горлу шприц, а моего близкого друга пырнули ножом, когда он возвращался с концерта в «Мэдисон-сквер-гарден», — но нет, я никогда не голодал.

И я ничего не ответил.

— Мы были молоды, беспечны и поэтому счастливы, если ты понимаешь, о чем я. Больше всего нам нравилось лазать по горам. — То ли грустное, то ли насмешливое выражение мелькнуло на лице Вернера, но тут же исчезло. — В то время здесь у нас альпинизмом занимались чудаки и мечтатели. Это сейчас скалолазание — престижный спорт. Знаешь ли, в каком-то смысле мы были пионерами. С годами альпинизм перерос в туризм, а нынче туризм — источник заработка во всем Альто-Адидже.

Чистая правда. Повсюду выросли отели, рестораны, фуникулеры, облегчающие приезжим подъем на вершины гор. Зимой туристы скапливались в горнолыжных зонах, а летом совершали прогулки по лесам. И правильно делали: я и сам, как только погода изменится и растает снег, собирался купить башмаки покрепче и под предлогом того, что Кларе полезно дышать свежим воздухом, показать, способен ли парень из Бруклина стать вровень с жителями гор.

— Без туризма, — продолжал Вернер, — провинция Альто-Адидже прозябала бы в нищете, здесь только старые крестьяне доживали бы свой век, и деревня Зибенхох, верь моему слову, исчезла бы с лица земли.

— Было бы печально.

— Еще как печально. Но этого не случилось… — Вернер моргнул. — Ну так вот… в те времена, в особенности для местных жителей, идти в горы означало идти работать в горы. Гнать коров на выпас, рубить дрова. Ухаживать за посадками. Вот что такое были горы. Ну а мы забавлялись. Были бесшабашными. Даже слишком. Устраивали соревнования, кто заберется на самую крутую скалу, засекали время, лазали в любую погоду. А снаряжение? — Вернер хлопнул себя по бедру. — Веревки из конопли. Знаешь, что это такое — сорваться, когда тебя страхует веревка из конопли?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Конопля не растягивается. Если ты упадешь на современной веревке, из нейлона или чего там еще, это будет чуть ли не весело. Они удлиняются, держат тяжесть. Другое дело — конопля. Тут ты рискуешь остаться на всю жизнь калекой. Или хуже. И потом… Крючья, молотки и прочее делались вручную деревенским кузнецом. Железо хрупкое, даже очень хрупкое, и стоит дорого. Но у нас тут не было кино, не было машин. Нас приучили откладывать каждый грош. И мы счастливы были тратить деньги на скалолазание. — Вернер кашлянул. — Мы себя ощущали бессмертными.

— Но были смертными, да?

— Бессмертных нет. Через несколько месяцев после того, как мы сделали эту фотографию, случилось несчастье. Мы пошли вчетвером. На Крода-деи-Тони, ты там был? На диалекте Беллуно это означает «громовой венец»: во время грозы, когда сверкают молнии, там такой вид, что мурашки по коже. Красота. Но смерть в таких местах не менее горестна. Смерть — это смерть, остальное не важно.

Я это прочел по его лицу. Он думал о Герте, которую убил монстр, угнездившийся у нее в мозгу и пожравший ее. Я не нарушал молчания до тех пор, пока Вернер не собрался с силами и не продолжил рассказ.

— Трое из нас не справились. Мне попросту повезло. Иозеф умер на моих руках, а я все вопил и вопил, звал на помощь. Но даже если бы кто-нибудь меня услышал — знаешь, сколько километров от того места, где веревка оборвалась, до ближайшей больницы? Двадцать. Спасти его было невозможно. Никак. Я дождался, пока смерть забрала его, прочитал молитву и вернулся. И у меня появилась мысль. Или не так: я эту мысль явил. После похорон мы встретились с теми, кто остался, выпить за упокой души погибших. Тут у нас — ты, наверное, уже заметил — пить — в порядке вещей. И мы в тот вечер напились в стельку. Пели, смеялись, плакали, проклинали. Потом, на рассвете, я изложил свою мысль. Хотя никто этого и не говорил открытым текстом, но некоторые вещи не обязательно слышать собственными ушами: для всей округи мы были безумцами, которые сами нарывались. И никто не смог или не захотел бы помочь нам, если бы там, на высоте, мы попали в беду.

— Чтобы спастись, вы могли рассчитывать только на собственные силы.

— Именно, Джереми. Так мы основали Спасательную службу Доломитовых Альп. У нас не было денег, не было политической поддержки, и нам приходилось из собственного кармана платить за снаряжение, но дело пошло. — Вернер одарил меня такой улыбкой, какой только Клара могла от него добиться. — Один из нас, Стефан, купил пособие по оказанию первой помощи. Освоил его и обучил нас основным приемам реанимации. Дыхание рот в рот, массаж сердца. Мы научились фиксировать перелом, распознавать мозговую травму. И прочее такое. Но этого оказалось недостаточно. Стали появляться первые отдыхающие, как мы их тогда называли, то есть люди неопытные, плохо снаряженные, которых все чаще приходилось выручать. Причем все время пешком: первый грузовичок мы купили в шестьдесят пятом, гроб на колесах, который так или иначе мог доставить нас не дальше определенного места. Потом — как прежде. Тащить пострадавших на спине. Зачастую, и без капризов, — тащить на спине мертвых.

Я попробовал представить себе все это. Меня пробрала дрожь. Больно признавать, но дрожал я не только от страха: у меня, как и у Вернера, застряла в голове мысль.

— Мы добирались до места, находили труп, читали молитву, потом самый старший из группы пускал по кругу бутылочку коньяка или граппы, каждому по глотку, а самому младшему приходилось тащить на себе мертвеца. Мы возвращались на базу. А именно в бар Зибенхоха, где только и имелся в наличии телефон.

— Вот черт, — проговорил я.

— Короче. Сюда, в Зибенхох, настоящий туризм пришел в начале девяностых, когда Манфред Каголь задумал построить свой центр, но уже в восьмидесятых в долинах развернулась бурная деятельность с целью удовлетворить запросы приезжих. Туристы привозят деньги. А где крутятся деньги, там, как ты и сам знаешь, появляются политики, и если у тебя есть хоть капля мозгов, ты можешь ими вертеть, как тебе заблагорассудится.

Не хотелось бы мне очутиться в шкуре политикана, который попробовал бы обдурить Вернера Майра.

— Так мы заполучили фонды. Заключили соглашения с Гражданской обороной и Красным Крестом. В конце семидесятых вложились в специальный проект и стали привлекать военные вертолеты. Результаты оказались сногсшибательными. Если раньше выживали трое пострадавших из семи, то с вертолетами — шесть из десяти. Неплохо, а?

— Да, неплохо.

— Но нам хотелось большего. Во-первых, — Вернер показал мне большой палец, — мы хотели, чтобы вертолет был всегда в нашем распоряжении и не нужно было бы каждый раз зависеть от каприза какого-нибудь полковника. — К большому пальцу прибавился указательный. — И мы хотели улучшить статистику. Чтобы люди вообще не погибали. Поэтому…

— Вам был нужен врач на борту.

— Вот именно. Вертолет сокращает время, врач оказывает первую помощь. Первый вертолет нам удалось заполучить в восемьдесят третьем. Тип «Алуэтт»: две трубы, спаянные вместе, и мотор от газонокосилки. Базу мы перенесли в Понтивес, рядом с Ортизеи: там имелась возможность построить ангар и взлетную площадку. Бортовой врач появился позже, когда мы с Гертой уже покинули Зибенхох.

— Почему?

Вернер скривился.

— Деревня вымирала. Мартину только-только пришла в голову мысль о создании Туристического центра… Вот видишь, мы опять возвращаемся к разговору о мыслях. А мне нужно было думать о том, как прокормить дочку.

— Ты мог остаться здесь и работать спасателем.

— Помнишь, что я сказал тебе до того, как начал свою историю?

— Нет, не… — смутился я.

— Для мужчины на первом месте только одно. Семья. Когда родилась Аннелизе, я был не стар, но уже и не мальчик. Правда, Герта была моложе на двадцать лет и привыкла не спать ночами, зная, что я поднимаюсь на какую-нибудь вершину, чтобы спасти скалолаза, попавшего в беду; но с рождением девочки все изменилось. Я стал отцом, понимаешь?

Да, это я понимал.

— Друг нашел мне работу в типографии в местечке Клес, рядом с Тренто, и мы переехали туда, когда Аннелизе еще не исполнилось и года. Только когда она закончила среднюю школу, мы решили вернуться. То есть это она настояла. Аннелизе любила это место. Она всего лишь проводила тут каникулы, но сильно привязалась к здешним краям. Дальше, как в таких случаях говорится…

— Все пошло своим чередом.

Вернер долго вглядывался в меня.

Вернер не смотрел. Вернер взирал. Вы когда-нибудь видели хищную птицу? У Вернера был такой взгляд. Это называют харизмой.

— Если ты уверен, что хочешь осуществить то, что задумал, я могу позвонить нужным людям. Договариваться с ними будешь сам.

Мысль.

Она уже созрела у меня в голове. Монтаж. Voice over[68]. Все прочее. Фактуал, как «Команда роуди», но снятый здесь, среди гор, с людьми из Спасательной службы Доломитовых Альп. Я знал, что Майк будет в восторге. Я даже видел перед собой титры. Фильм получит название «Mountain Angels», «Горные ангелы», и будет иметь успех. Я это знал.

Чувствовал.

— Но должен предупредить тебя. Все будет не так, как ты ожидаешь, Джереми.

Голос Бестии1

Через несколько дней я поговорил с Аннелизе. Потом позвонил Майку. Нет, я не шучу. Да, я — гребаный гений. Я и сам это знал, но все равно спасибо.

Майк объявился в Зибенхохе 4 апреля. В меховой шапке, сдвинутой на затылок, с шарфом под Гарри Поттера вокруг шеи. Клара скандировала: «Дядя Майк! Дядя Майк!» — и хлопала в ладоши, точно так, как раньше, когда она еще под стол пешком ходила, а потому моего компаньона распирало от гордости.

6 апреля, накрутив себя, как квотербеки на Суперкубке, мы начали съемки «Горных ангелов» в Понтивесе, в долине Валь-Гардена, где находился оперативный штаб Спасательной службы Доломитовых Альп.

База в Понтивесе представляла собой двухэтажное здание, утопавшее в зелени. Современное, комфортабельное, очень чистое; порядок в нем поддерживался неукоснительно.

Моисей Плонер, занявший пост Вернера во главе Спасательной службы Доломитовых Альп, отправил нас в ознакомительный полет и представил остальной команде. Людям, которые спасли тысячи жизней.

Не скрою: мы оробели.

Мы сидели как на иголках до десяти утра, когда треск в радиоприемнике превратился в монотонный голос.

— Папа Карло Спасательной службе Доломитовых Альп.

«Папа Карло» означало «Пост Командования».

— Спасательная служба Доломитов на связи, говорите, Папа Карло, — ответил Моисей, нагнувшись над микрофоном.

— Туристка на восточном склоне горы Сечеда. Рядом с приютом «Маргери». Прием.

— Отлично, Папа Карло, конец связи.

До того как приступить к съемкам, я уже прокрутил в голове весь фильм, включив в него парней с крепкими челюстями вроде «морских котиков», которые мечутся, как шарики на электрическом бильярде; красные проблесковые огни и шуточки типа: «Ну-ка, девушки, шевелите попой!»

На самом деле никакого ажиотажа.

Очень скоро я понял почему. Только в горах до сих пор действует различие между самовластием и авторитетом.

Так или иначе, тогда, 6 апреля, некогда было капризничать. Моисей Плонер (настолько неторопливо, что я чуть не потерял терпение) обернулся к Майку:

— Хочешь лететь?

Майк медленно поднялся со стула. Медленно перекинул «Сони» через плечо. Бросил на меня полный ужаса взгляд и забрался в ЭК-135: турбины взревели на октаву выше. Я подошел к дверям ангара в тот самый момент, когда завертелись лопасти вертолета; он взлетел, меня воздушным потоком отбросило назад, и в мгновение ока красный силуэт ЭК-135 скрылся из виду.

Они вернулись примерно через полчаса. Для Спасательной службы Доломитовых Альп — рутинная работа. Вертолет прибыл на место, врач осмотрел травму (растяжение), пострадавшую подняли на борт, а потом доставили в больницу в Больцано; ЭК-135 снова взлетел, и на обратном пути Майк в полной мере получил боевое крещение.

— Мы тут поиграли в люфтваффе, и Майк… — подмигнул Кристоф, бортовой врач, показывая пакет, полный блевотины, в то время как мой компаньон, белый как полотно, бежал к туалету.

Добро пожаловать в Спасательную службу Доломитовых Альп.

Следующие два месяца проносятся в моей памяти, как кинопленка, запущенная с удвоенной скоростью. Лица пострадавших в особенности невозможно различить.

Вертолет поднимается при почти нулевой видимости, и Майк обменивается шуточками с Измаилом, пилотом ЭК-135 (Исмаил — брат Моисея: мама и папа Плонер, должно быть, страшные фанаты Библии): «Разве ты не говорил, что взлетать можно только при видимости в двести метров?» — «Но мы имеем видимость в двести метров. Если закрыть глаза, то, сдается мне, даже и в триста».

Ужас во взгляде парня, скованного приступом паники. Страдания пастуха, которому камнепадом раздробило ногу. Полуокоченевший турист. Пара, заблудившаяся в тумане. Бесчисленное количество переломов, смещений, вывихов: кровь и пот. Слез — потоки, красот никаких. Майк спит по четыре часа за ночь, изнуренный выбросами адреналина. Сообщения по радио, от которых все сжимается внутри. Майк, искусанный тринадцатью видами комаров. Мое посвящение: чувствую себя как мумия в вакуумной упаковке и постигаю прелести клаустрофобии. Майк трясет головой: нет-нет, не надо брать интервью, воздуха не хватает. День и ночь преследующее тебя требование «неотложной психологической помощи».

И разумеется, Правила.

У людей из Спасательной службы Доломитовых Альп был пророк (Моисей Плонер); огненная колесница, возносящая их в Царствие Небесное (ЭК-135), и по меньшей мере двести тысяч правил, передаваемых из уст в уста. Было нелегко им следовать. Правила вырастали, словно грибы.

Правило Перекуса — возможно, самое причудливое (и до некоторой степени внушающее опасения). Будь то в семь утра или в четыре дня, но стоит только сесть за стол, как в этот самый момент зазвучит сигнал тревоги, и команде придется вылетать на спасательную операцию. В первый раз я сказал себе, что это не более чем совпадение. Во второй — подумал о шутках судьбы. С десятого — начал приплетать Бога и всемирную энтропию. Через два месяца перестал обращать на это внимание.

Уж так заведено, и беситься незачем.

Правило Перекуса предоставляло мне, сценаристу, не принимавшему непосредственного участия в съемках (бессмертные слова Майка Макмеллана: «Ты только должен усечь, каким макаром рассказать о том, что творится, обо всем прочем „Сони“ позаботится»), неожиданные преимущества. Звучал сигнал тревоги, команда спускалась в ангар, вертолет взлетал, а я, развалившись в кресле перед радиоприемником, подъедал за другими мороженое или десерт. Пишущий пером жирует больше, чем снимающий камерой.

Все это — вплоть до перекуса 15 сентября.

Уже несколько дней Майк выглядел усталым. Побледнел, осунулся.

Первая операция в тот день прошла гладко. Погода стояла хорошая, а турист из Милана просто немного струхнул и решил, что вертолет Спасательной службы — что-то вроде такси, на котором можно спуститься в долину. Вторая была точной копией первой, разве что лететь надо было не на Белый Рог, а на Длинный Камень.

Когда Майк вернулся из второго полета, я заметил, что он еле волочит ноги. Поменяв батарейку в камере (наше Первое Правило), он рухнул на стул. Через несколько минут заснул, прижимая «Сони» к груди.

В первом часу дня Моисей, подстегиваемый бурчанием в животах, решил, что настал момент бросить вызов Правилу Перекуса. Тушеное мясо. Картошка. Штрудель. Штруделя мы так и не отведали. А жаль — вид у него был весьма аппетитный.

Тревогу объявили, когда мы только-только начали накладывать еду на тарелки. Майк вскочил, схватил камеру — и упал обратно на стул, ловя воздух ртом.

Кристофу этого хватило, чтобы поставить диагноз и назначить лечение:

— Парацетамол, теплые одеяла, бабушкин бульончик, и баиньки.

Майк замотал головой, попытался подняться:

— Я здоров, нет проблем.

Не успел он поднять камеру, как Моисей схватил его за руку и остановил.

— Ты не летишь. Отправь его, если хочешь. В таком состоянии ты в вертолет не сядешь.

Его — то есть меня.

Сказав это, Моисей повернулся и стал спускаться по лестнице.

Мы с Майком переглянулись.

Я пытался храбриться:

— Давай сюда «Сони», компаньон, мы выиграем «Оскар».

— «Оскара» дают за художественные фильмы, — буркнул Майк. — А мы снимаем для телевидения, Сэлинджер.

Он нехотя вручил мне камеру. Ох и тяжелая.

— Главное, жми на запись.

— Аминь.

Голос Кристофа с лестницы:

— Идешь?

Я пошел.

Мне не доводилось еще летать на ЭК-135. Место, отведенное Майку, было тесней некуда. ЭК — не те колоссы для перевозки грузов, какие показывают в фильмах: это маленький вертолет, подвижный и мощный. Лучшая модель из всех возможных для полета среди доломитовых вершин, но чертовки неудобный для съемки.

Когда Измаил нажал на газ, у меня внутри все перевернулось. Не только из-за стремительного подъема. Я, можно сказать, сдрейфил. Выглянул в иллюминатор, но это не помогло. Увидев, как исчезает база в Понтивесе, я пару раз сглотнул, чтобы побороть тошноту. Манни, спасатель, сидевший рядом, стиснул мне руку. Запястье у него было толще, чем мое предплечье. Жест горца, который означал: спокойно, бояться нечего. Поверьте, это сработало.

Страх исчез, осталось небо. Его гладь.

Боже, какая красота.

Кристоф подмигнул мне, знаком велел надеть наушники.

— Ну как ты, Сэлинджер?

— Великолепно.

Я хотел что-то еще добавить, но тут раздался голос Моисея.

— Спасательная служба Доломитовых Альп вызывает Папу Карло, — заскрипело переговорное устройство, — можете дать дополнительную информацию?

Я начал снимать по-настоящему, надеясь, что из-за малоопытности не напортачу и Майк не покроется нервной сыпью, просматривая изображение.

Он, если входил в раж, мог быть ужасным придирой.

— Говорит Папа Карло. Немецкая туристка на горе Ортлес, — зазвучал искаженный голос из приемника, — провалилась в трещину на высоте три тысячи двести метров. На Шукринне.

— Вас понял, Папа Карло. Будем там через…

— …семь минут, — подсказал Измаил.

— …семь минут. Конец связи.

Моисей поставил на место приемник и повернулся ко мне. Я поднял камеру и сделал хороший крупный план.

— Ты когда-нибудь видел Ортлес? — внезапно спросил он.

— Только на фотографии.

Моисей удовлетворенно кивнул:

— Классная будет операция, убедишься сам.

И развернулся, исключив меня из поля своего внимания.

— Что такое Шукринне? — спросил я Кристофа.

— Вершины Ортлеса можно достигнуть разными путями, — ответил врач с потемневшим лицом. — Проще всего обычным путем по северному склону, хотя подъем нешуточный, нужна тренировка, но ведь на ледник и не сунешься, если ты не подготовлен, правда?

— Как-то раз мы вытащили оттуда парня во вьетнамках, — весело проговорил Измаил, вклинившись в нашу беседу.

— Во вьетнамках?

— На высоте три тысячи метров, — подмигнул он, — люди ведут себя странно, разве нет?

Я не мог не согласиться.

Кристоф объяснял дальше.

— Шукринне — самый скверный путь. Скалы хрупкие, некоторые — под углом в пятьдесят пять градусов, а что до льда… никогда не знаешь, чего от него ожидать. Гиблое место даже для самых опытных альпинистов. Папа Карло сказал, что туристка провалилась в трещину — дело плохо.

— Почему?

— Потому, что она могла сломать ногу. Или обе ноги. Может, и кости таза. Удариться головой. В трещине ледника дно скверное, покрыто водой. Будто… — Кристоф задумался, подыскивая сравнение. — Будто попадаешь в бокал с гранитой[69].

— Вот уж позабавимся, в самом деле, — заметил Измаил, улыбаясь в камеру своей неподражаемой улыбкой: то ли потерявшийся щенок, то ли дерзкий мальчишка.

Еще одно правило спасателей. Трудностей не бывает. Никогда. Ибо, как говорит Моисей Плонер, «трудно только то, чего не умеешь делать». Иными словами: если тебе трудно, оставайся дома.

Я подумал, что туристке из Германии было бы не вредно последовать правилу Моисея. Мне и в голову не пришло, что для меня тоже писано это проклятое правило.

Через семь минут ЭК-135 барражировал над белым склоном Ортлеса. До того дня я ни разу не видел ледника, и он показался мне великолепным.

Через короткое время все изменится.

Моисей распахнул дверцу, и меня настиг порыв ледяного ветра.

— Вот она.

Я попытался поймать в объектив точку, на которую показывал начальник Спасательной службы Доломитовых Альп.

— Видишь трещину? Туристка там.

Я не мог понять, почему Моисей так уверен, что это та самая трещина. В том направлении их виднелось по меньшей мере три или четыре.

ЭК-135 вибрировал, будто миксер. Вертолет опустился на несколько сотен метров, когда в объектив «Сони» попали знаки, которые сразу разглядел Моисей. Цепочка следов на снегу, внезапно оборвавшаяся.

ЭК-135 завис.

— Ребята, мы не приземляемся: никак невозможно, — заявил Измаил.

Я застыл, разинув рот.

Измаил был не просто пилотом. Он был святым покровителем всех пилотов, когда-либо садившихся за штурвал вертолета. На кадрах, отснятых Майком, я видел, как он приземлялся («парковался», как он любил говорить) на вершинах величиной с яблоко; седлал воздушные течения, с какими не справился бы и Красный Барон[70], и проводил ЭК-135 так близко от стены, что казалось, будто лопасти переломаются с минуты на минуту. И никогда не терял этого своего вида ленивого мальчика Фитиля из сказки про Пиноккио. А теперь этот самый Измаил был явно обеспокоен.

О-хо-хо.

— Манни? Слезешь по трапу. Заберешь ее и сразу поднимешь наверх. Никто больше не высаживается. Слишком, шут его бери, тепло. И ветер…

Я ничего не понимал. Мы над ледником, так? Ледник — холодный, разве нет? Что за чертовщина, что это значит: «слишком, шут его дери, тепло»? И при чем тут ветер?

Не время задавать вопросы. Манни уже крепил трап.

Я смотрел, как он это делает, и сердце у меня вдруг забилось сильней, кровь закипела, желание вспыхнуло, как порох. И вот, пока ЭК-135 стрекотал между двумя утесами над трещиной в леднике, у меня вырвались слова, изменившие течение всей моей жизни.

— Можно мне спуститься с тобой?

Манни, уже стоя на полозьях и крепко сжимая трап правой рукой в кожаной перчатке, кивнул в сторону Моисея.

— В чем дело?

— Можно, я спущусь вместе с Манни? Хочу все заснять.

— Мы не сможем вытащить всех троих, — заметил Измаил. — Сильный ветер. И температура…

К черту температуру.

Все к черту. Я хотел спуститься.

— Я могу подождать внизу. Манни поднимет туристку и вернется за мной.

Просто, разве нет?

Моисей заколебался. Манни сказал с улыбкой:

— По-моему, ничего страшного.

Моисей окинул меня взглядом.

— O’кей, — сказал неохотно. — Но поторопись.

Я поднялся со своего места (уже не с места Майка, а с моего места), Кристоф передал мне страховку, я ее приладил и прикрепился к Манни. Мы шагнули за дверцу, встали на полозья. Кристоф показал мне большой палец. Манни стукнул по каске.

Три, два, один.

Пустота поглотила нас.

Мне было страшно. Мне не было страшно. Я был в ужасе. Я не был в ужасе.

Определенно я никогда еще не чувствовал себя настолько живым.

— Десять метров, — отчетливо произнес Манни.

Я поглядел вниз.

В трещине было слишком темно, ничего не разглядеть. Я направил камеру и продолжал снимать.

— Один метр.

Манни уперся ногами в гребень ледника.

— Стоп.

Трап перестал опускаться.

Манни включил фонарь, прикрепленный на каске. Пучок света пронизал полумглу. Мы сразу ее обнаружили. Женщину, одетую в оранжевую фосфоресцирующую куртку. Она привалилась к ледяной стене. Подняла руку.

— До нее тридцать метров, Моисей, — сказал Манни. — Медленно, вниз.

Трап снова зажужжал.

Я увидел, как исчезает сверкающий склон Ортлеса, и потом ослеп, а Манни тем временем направлял спуск. Я часто заморгал, пытаясь привыкнуть к темноте.

— Пять метров.

Голос Манни.

— Три.

Там, внизу, царило странное сияние. Солнечные лучи преломлялись в тысячах кристаллов, слепили глаза радугами и россыпью искр.

Дно трещины, шириной в два с половиной метра, было покрыто водой. В воде, как и говорил Кристоф, плавали куски льда разной величины. В самом деле, мы как будто попали в граниту.

— Стоп.

Манни отцепил свою страховку, потом мою.

Я погрузился по колени в ледяную воду.

— Синьора, вы тут одна?

Женщина, казалось, не поняла вопроса.

— Нога.

Туристка бормотала еле слышно.

— У нее шок, — объяснил Манни. — Подвинься, как только можешь. За дело, да поскорее.

Я вжался спиной в стену ледника. Дыхание паром выходило изо рта, поднималось облачками. Только бы они не попали в кадр.

Туристка посмотрела на Манни, потом на свою ногу.

— Больно.

— Видите вертолет? Там, на борту, врач, он вам даст хорошую дозу обезболивающего.

Женщина мотала головой и стонала.

Манни прицепился к трапу, потом выбрал трос и закрепил страховку женщины.

— Трап, Моисей.

Трап стал поднимать обоих.

Женщина вопила во все горло. Я с трудом преодолел инстинктивное желание заткнуть уши. Сделай я так, камера упала бы в слякоть, и тогда Майк точно убил бы меня.

Медленно и жестоко.

Трап поднимался, как в учебном пособии. Трос казался прямой линией, вычерченной тушью.

Я смотрел, как Манни и женщина поднимаются, поднимаются и наконец выбираются из трещины.

Я остался один.

Что показывают кадры, отснятые за это время?

Стены ледника. Отблески, тающие в кромешной тьме. Пучок света от камеры, который клонится в ту и в другую сторону то в замедленном темпе, то с истерической быстротой. Радужные кубики, плавающие у моих ног. Мое отражение во льду. Вначале я улыбаюсь, потом как будто прислушиваюсь, очень внимательно, стараясь уловить разговор, не предназначенный для моих ушей. Наконец я перепуган: глаза зверя, попавшего в капкан, зубы стиснуты, губы, посиневшие от холода, сведены в гримасу, мне не принадлежащую. Средневековая маска смерти.

И надо всем голос Ортлеса. Потрескивание льда. Шорох всей массы камня, которая продолжает двигаться вот уже двести тысяч лет.

Голос Бестии.

Манни спускается, озабоченный. Снова и снова зовет меня.

Вопль Бога поглотил Манни.

Течение секунд, уже лишенное смысла. Ужасное осознание того, что время ледника — не человеческое время. Время чуждое, враждебное.

И тьма.

Я погрузился во мрак, поглощающий миры. Скользил по склону в самые глубины пространства. Неизбывная, необъятная, нескончаемая, вечная ночь призрачной белизны.

Четыре буквы: «тьма». Пять букв: «холод».

Наконец спасение.

Слишком тепло, сказал Моисей. Слишком тепло — означает лавину. Вопль Бога. Лавина захватила Манни. А вместе с Манни, притянув за трап, Бестия завладела вертолетом, поволокла по скалам, прихлопнула, как назойливую муху. Почему Моисей не обрезал трос? Поступи он так, Манни бы унесло, но лавина не стиснула бы вертолет. Этим вопросом задавались карабинеры, а потом и журналисты. Но не спасатели, которые вытащили меня. Спасатели знали. Все записано в Правилах.

Трос не обрезают потому, что в горах не оставляют никого. Ни по какой причине. Так есть и так должно быть.

От Моисея, Измаила, Манни, Кристофа и туристки не осталось ничего. Ярость лавины, которая сошла из-за тепла и ветра, смела их с лица земли, изуродовав тела до неузнаваемости. ЭК-135 — алый каркас, распавшийся на части.

Авария над Ортлесом, однако, не положила конец Спасательной службе Доломитовых Альп, равно как и моей истории.

Как я уже говорил, слово из шести букв.

«Начало».

Двести восемьдесят миллионов лет назад1

Моему телу лечение пошло впрок. Я пробыл в больнице меньше недели. Несколько швов, пара капельниц, чтобы избавиться от последствий начинавшейся гипотермии, — вот и все. Худшие раны я носил внутри. «ПТСР», — было записано в моей медицинской карте. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Прежде чем пожать мне руку на прощание со словами «берегите себя», врач из больницы Сан-Маурицио в Больцано выписал для меня психотропные и снотворные средства и настоятельно порекомендовал регулярно их принимать. Возможно, добавил он, глядя мне в глаза, что вскоре меня начнут мучить кошмары и я стану испытывать легкие панические атаки, сопровождающиеся непроизвольными воспоминаниями, флешбэками, в точности как у ветеранов войны в кино.

Легкие панические атаки?

Временами голос Бестии (мои непроизвольные воспоминания были слуховыми, слава богу, я никогда не страдал галлюцинациями) гремел у меня в голове столь неистово, что я падал ниц и рыдал, как дитя. Тем не менее я поклялся, что обойдусь без психотропных средств, а к снотворным стану прибегать только в самой крайности. Любой грошовый психолог определил бы, что в действительности со мной происходит. Я хотел страдать. Хотел страдать, потому что был должен. Должен? Конечно, ибо я запятнал себя худшим из преступлений.

Выжил.

И потому заслуживал наказания.

Только потом я понял, что на самом деле наказываю не только себя. Я причиняю боль Аннелизе, которая за несколько дней постарела на годы: она плакала, глядя, как я в отупении брожу по дому. Еще худший вред наносил я Кларе. Она стала молчаливой, часами сидела у себя в комнате, погрузившись в книжки с картинками и кто знает, в какие мысли. Она плохо ела, и под глазами у нее появились тени, каким не место на детском личике.

Аннелизе и Вернер пытались помочь мне всеми возможными способами. Вернер выводил меня на задний двор покурить или возил на джипе подышать свежим воздухом. Аннелизе пыталась возбудить во мне интерес к жизни: готовила свои самые коронные блюда, пересказывала местные сплетни, ставила мои излюбленные дивиди и даже надевала самое сексуальное белье, какое только было в продаже. Ее старания воскресить меня с помощью секса оборачивались унижением для нас обоих.

Равнодушный ко всему, я сидел в своем любимом кресле, глядя, как листва становится багровой, а небо приобретает цвет, типичный для тамошней осени: искрящееся панно в синих и лиловых тонах. На закате я вставал и шел в постель. Я не ел, не пил и старался не думать. Вздрагивал от малейшего шороха. По-прежнему слышал тот шум. Тот проклятый шелест. Голос Бестии.

Если дни проходили ужасно, ночами становилось еще хуже. Я просыпался, крича во все горло, в полной уверенности, что все случившееся после 15 сентября — ошибка, заблуждение. Мир как будто раскололся надвое. Одна его часть, ошибочная, которую я называл Миром А, двигалась себе вперед как ни в чем не бывало, в то время как правильная часть, Мир Б, завершилась 15 сентября в четырнадцать часов двадцать две минуты некрологом Джереми Сэлинджера.

Помню тот день, когда Майк пришел меня навестить. Бледный, с красными кругами вокруг глаз. Он объяснил мне свой замысел, и мы переговорили. Сеть расторгла контракт на «Горных ангелов», но мы могли использовать отснятый материал для документального фильма о Спасательной службе Доломитовых Альп и о том, что произошло в трещине возле горы Ортлес. Компаньон даже придумал название: «В чреве Бестии». Весьма подходящее, хоть и сомнительного вкуса. Я дал свое благословение, проводил его до дверей и сказал «прощай».

Майк это воспринял как шутку, но я говорил от души. Бэтмен и Робин[71] встретились в последний раз. Я попал в дьявольский капкан и видел для себя только два выхода. Взорваться и разлететься на куски или прыгнуть с какой-нибудь скалы. Взорваться — значит причинить зло Аннелизе или Кларе. Об этом и думать нечего. Мне, чертову дураку, замкнутому в своем израненном эго, вторая возможность казалась менее болезненной. Я даже начал воображать себе, где, как и когда это произойдет.

Так что прощай, компаньон. Прощайте все.

Потом, в середине октября, ко мне пришла Клара.

Погрузившись в кресло, я созерцал бесконечность с бокалом воды, которая успела стать теплой, в правой руке и пустой сигаретной пачкой в левой. И тут Клара уселась ко мне на колени, прижимая книжку к груди: она всегда так делала, если хотела, чтобы я ей почитал.

Я поймал в фокус ее личико с некоторым трудом.

— Привет, малышка.

— Привет, четыре буквы.

То была любимая игра Клары, игра в числа и буквы.

Я с усилием улыбнулся и спросил:

— Ударение на первом слоге?

— Ударение на первом слоге.

— П-а-п-а, — произнес я, до сих пор удивляясь, что меня называют так. — Что это за книга?

— Двенадцать букв.

— Энциклопедия?

Клара замотала головой, и ее волосики взметнулись светлым облачком. Я вдохнул запах ее шампуня, и что-то шевельнулось в груди.

Намек на тепло.

Как еле видный сквозь вьюгу далекий огонь.

— Неверно, — решительно проговорила Клара.

— Уверена, что это не энциклопедия?

— Это пу-те-во-ди-тель.

Я посчитал по пальцам. Двенадцать букв. Все по-честному.

Мне удалось улыбнуться почти без труда.

Клара поднесла пальчик к губам — жест, который она унаследовала от матери.

— На градуснике семнадцать градусов. Семнадцать градусов в такое время — это не холодно, правда, четыре буквы, ударение на первом слоге?

— Нет, не холодно.

— Мама говорит, что у тебя болит в голове. Внутри головы, — уточнила она. — Поэтому ты все время грустный. А ноги у тебя ходят?

Вот вам и все, в самом деле. У папы болит внутри головы, поэтому он грустный.

Я стал подбрасывать ее на коленях. Скоро такая забава прискучит ей, а через несколько лет будет смущать. Время летит, дочка растет, а я теряю дни, глядя, как опадает листва.

— Не четыре буквы, а пять.

Клара наморщила лоб и стала сосредоточенно считать по пальцам.

— «Малышка» — семь букв.

— «Дочка» — пять. Очко в мою пользу, дочка.

Клара поглядела на меня искоса (терпеть не могла проигрывать), потом открыла путеводитель, который держала в руках. Я заметил, что она положила в книгу прелестные закладки.

— Мы попросим маму сделать бутерброды, возьмем воды, но немного: я не люблю писать в лесу, — она пояснила шепотом, — боюсь пауков.

— Пауки, — подхватил я, чуть ли не тая от нежности, — фу, гадость.

— Да, гадость. Мы пойдем отсюда, — Клара ткнула пальчиком в карту, — свернем сюда, видишь? Здесь есть маленькое озеро. Может быть, на нем уже лед.

— Может быть…

— И мы увидим замороженных рыбок?

— Возможно, пару штук.

— А потом вернемся домой. И ты будешь опять смотреть на лужайку. Тебе так интересно смотреть на лужайку, папа?

Я обнял ее. Крепко обнял.

Пять букв: «огонь».

Так начались наши прогулки. Каждый вечер Клара усаживалась ко мне на колени с путеводителем в руках, и мы намечали какую-нибудь экскурсию.

Ласковая, теплая осень, наши прогулки, а главное, общество Клары, которая болтала без умолку, буквально забрасывая меня словами, действовали лучше любого психотропного препарата.

Кошмары все еще снились, и порой шелест приковывал меня к месту, но это случалось все реже и реже. Мне удавалось даже отвечать по электронной почте на вопросы Майка: он тем временем вернулся в Нью-Йорк и занялся монтажом фильма «Во чреве Бестии». Пусть я наотрез отказывался просмотреть хотя бы один фрагмент, зато охотно и с удовольствием давал советы. Мне это шло на пользу: я снова чувствовал себя живым. Я хотел поправиться. Мир Б, в котором я был трупом, больше не привлекал меня. Ведь тот мир не был реальным. Нравится мне это или нет, но я выжил.

Белокурая девчушка пяти лет от роду дала мне это понять.

Октябрь уже подходил к концу, когда Клара, вместо того чтобы, как обычно, водить пальчиком по путеводителю, уселась ко мне на колени и с серьезным видом заглянула в лицо, сделав большие глаза.

— Я хочу кое-кого навестить.

С театральным размахом я обернулся к Аннелизе, которая читала книгу, свернувшись на диване, подогнув под себя длинные точеные ноги, и спросил:

— Есть что-то такое, в курсе чего должен быть покорный слуга?

— В каком плане?

— В таком плане, в каком всякий уважающий себя отец должен быть осведомлен.

Я услышал, как Клара захихикала: уж больно потешно я выражался. Такую манеру изъясняться я называл «Чарли, дворецкий в английском доме». Остротой ума дочка явно пошла в мать.

— Объясняюсь. Наша первородная дочь, Клара Сэлинджер, здесь присутствующая, пяти лет, я подчеркиваю: пяти, только что выразила желание навестить кое-кого из знакомых. Полагаешь ли ты, что речь идет о Роберто, сыне Мартина?

— Он слег со скарлатиной.

— Тогда, может быть, под «кое-кем», местоимением неопределенным, а значит, нейтральным, наша дщерь подразумевает Элизабет? Эту милую, симпатичную девчушку, которую однажды от души стошнило на брюки покорного слуги?

Аннелизе захлопнула книгу, уже не в силах сдерживать веселость.

— Боюсь, между Кларой и Элизабет возникли небольшие разногласия.

— Прекратите вы, оба! — рассердилась Клара. — Не люблю, когда вы надо мной смеетесь.

При взгляде на ее огорченное личико мы неудержимо расхохотались.

— Прости, солнышко. Вот только… я правильно расслышал? Ты хочешь кое-кого навестить? И кто же это?

— Друг.

— Друг?

— Его зовут Йоди.

— Что за имя такое — Йоди? — растерялся я.

— Йоди очень хороший. И очень старый, — прошептала она, — только не надо говорить об этом вслух. Йоди как дедушка, ему не нравится это слово.

— Шесть нелицеприятных букв: «старый».

— Что значит «нелицеприятный»?

Ответила Аннелизе:

— «Нелицеприятный» значит немного обидный. По-немецки Empfindlish. — Мы упорно стремились к тому, чтобы Клара, подрастая, осваивала три языка, на которых говорили ее родители. — По-английски…

— Susceptible, — закончил я за нее.

После долгой паузы Клара изрекла:

— Четырнадцать. Четырнадцать букв, папа!

— Потрясающе. Но ты мне хотела рассказать о Йоди.

— Если хочешь, я тебе его покажу.

— У тебя есть фотография?

Вместо ответа Клара юркнула к себе в комнату и скоро вернулась, хотя мы с Аннелизе успели обменяться недоуменными взглядами.

— Вот Йоди. Правда прелесть? — спросила Клара, протягивая мне книгу.

Йоди был окаменелостью. Аммонитом, если точнее.

— Мы пойдем навестить его, папа?

— С удовольствием; кто знает, сколько всего он повидал за… — я прочел подпись под иллюстрацией, — двести восемьдесят миллионов лет. Но где же нам искать нашего нового друга?

Ответила Аннелизе, которую все это забавляло:

— Я знаю где. На Блеттербахе.

— Ради бога, что это за Блеттербах такой?

И Аннелизе, и Клара уставились на меня так, будто я задал самый дурацкий в мире вопрос. И были правы. Дело в том, что вещи, особенно находящиеся прямо перед носом, обычно ускользают от меня. Уж так я устроен.

Блеттербах был вокруг нас, привлекал туристов, выкачивая из них средства и переливая их в вены местных общин. Не только Зибенхоха, который получал наибольшую выгоду от этого денежного оборота, поскольку находился в двух шагах от Туристического центра, но и таких селений, как Альдино (по-немецки Альдейн), Салорно (по-немецки Салурн), Чембра и Кавалезе (эти два, располагаясь вблизи Тренто, избежали двойного наименования), Ора (это, напротив, принадлежит к провинции Больцано, следовательно, носит также имя Ауэр), Нова-Поненте (Дейчнофен), Нова-Леванте (Вельшнофен) и прочих крохотных скоплений домишек и церквушек (на местном диалокте Hittlen und Kirchln).

Территория вокруг Зибенхоха, около шести тысяч гектаров лесов, рощиц и скал, входит в природный заповедник Монте-Корно. В центре заповедной зоны, под самой горой Монте-Корно, то есть Корно-Бьянко (Вейссхорн по-немецки), имеется каньон длиной восемь километров и глубиной более четырехсот метров.

Там струится поток, давший каньону имя: Блеттербах.

Камень, из которого сложены местные горы (да и все Доломиты), представляет собой своеобразное сочетание углекислой соли кальция и магния, смесь эта очень хрупкая, и сквозь такую непрочную породу воды потока пробили ущелье, явив на свет целые тонны окаменелостей. Блеттербах — не просто ущелье. Блеттербах — настоящий фильм, документальный фильм под открытым небом, который начинал двести восемьдесят миллионов лет назад, в период, называемый пермским, и продолжается до триасового, охватывая сто миллионов лет. От эпохи великого вымирания до эпохи огромных ящеров.

На Блеттербахе есть все. Раковины, аммониты (вроде Йоди), ископаемая фауна и такие твари, что мурашки бегут по спине и остается только в изумлении разинуть рот. Доисторический зоосад, расположенный в затерянном ущелье, куда мы и направились с Кларой, чьи волосы были заплетены в две прелестные косички, а ножки обуты в светлые башмачки, в первый день октября, когда, как я думал, все стало потихоньку налаживаться.

Нас встретила женщина, с которой я много раз пересекался в Зибенхохе, но имени которой, как ни старался, припомнить не смог. Она спросила, оправился ли я после аварии. И ограничилась этим, за что я ей был благодарен.

Имелось две возможности посмотреть Блеттербах. Илзе, имя которой я прочел на бейджике, прикрепленном к воротнику рубашки, показала нам на карте маршрут, обозначенный красной пунктирной линией. Такую прогулку рекомендовали семьям с детьми. Длилась она три — три с половиной часа, не заводила «на слишком большую глубину» (я не преминул отметить непроизвольную игру слов), но позволяла увидеть разные раковины, следы динозавра («восемь букв, папа!») и окаменевшие папоротники, застывшие во времени и в горной породе. Второй маршрут продолжался около пяти часов и завел бы нас глубже, к водопаду, туда, где ущелье сужалось. В обоих случаях, добавила Илзе, строго нахмурив брови, нужно неукоснительно придерживаться размеченного пути, надеть каски и помнить, что дирекция заповедника не несет ответственности в случае каких-либо инцидентов.

«Вы совершаете прогулку на собственный страх и риск», — гласила надпись на трех языках.

Илзе объяснила:

— Здесь опасная зона, иногда бывают камнепады. Можно получить травму. Поэтому необходимо надеть защитные каски. Если у вас таких нет, можете взять напрокат. — Она улыбнулась Кларе. — Есть одна розовая, как раз твоего размера, маленькая барышня.

— Меня зовут Клара, — заявила дочь, — и я хочу посмотреть гигантского аммонита.

Женщина, изумленная, повернулась ко мне:

— У вас очень развитая дочка.

— Мне пять лет, — отчеканила Клара. — Я умею читать и считать до тысячи. Мне нравятся динозавры с длинным хвостом, бронтодинозавры, клубничное мороженое и шпик дедушки Вернера. И я не хочу розовую каску, а хочу красную. Это мой любимый цвет, а еще голубой, синий и зеленый, — заключила она под недоверчивый смех Илзе. — Папа, — тут же обратилась она ко мне, — спроси у нее, где мы можем найти Йоди.

— Кто такой Йоди? — осведомилась Илзе, сбитая с толку потоком слов.

— Йоди, — отвечал я, — имя гигантского аммонита. Где мы можем его увидеть?

Илзе вернулась к профессиональному тону.

— Вы найдете его в геологическом музее. Какой маршрут вы предпочитаете? Короткий или длинный?

— Пожалуй, короткий. Я не люблю… тесноты.

Илзе оторвала два билета.

— Страдаете клаустрофобией?

— С недавних пор.

Илзе дала нам примерить каски. Клара трижды потребовала, чтобы я ее сфотографировал: один раз — в розовой каске, другой — в желтой и третий — в красной, которую она и выбрала. Затем, взвалив рюкзаки на плечи, мы отправились в путь.

Прогулка удалась на славу, хотя были моменты, когда из-за ветерка, шелестевшего в кронах, мне казалось, будто я слышу проклятый шорох, и я едва сдерживал крик. Но сдерживал. Ведь не кто иной, как моя дочь, показывала мне раковины в слоях нижнего триаса, водоросли в отложениях контрина или следы парейазавра, прогулявшегося по песчанику, а в глазах Клары я должен был выглядеть почти что героем.

Стало быть, я проявил силу воли, я излечился. Просто Супермен. Не слышу аплодисментов.

Вот и конец маршрута: я весь в поту, нервы на пределе, зато Клара на седьмом небе от счастья. Видеть ее такой веселой означало еще один шаг к избавлению от пытки. Подкрепившись бутербродами, которые мы вполне заслужили, со шпеком и маринованными огурчиками, мы направились к куполу музея, венчавшему построенное из стекла, алюминия и дерева здание Туристического центра, чтобы наконец встретиться с Йоди, гигантским аммонитом.

Кларе безмерно нравились окаменелости. Чем причудливее они выглядели, тем больше она забавлялась. Она даже пыталась читать по слогам латинские названия, и горе мне, если я осмеливался прийти на помощь. «Папа. Я уже большая». Незачем говорить, что слово «большая» состояло из семи высеченных в камне букв аршинного размера.

Во мне окаменелости не вызывали восторга: что-то в кусках камня, сохранивших формы живых организмов, вымерших миллионы лет назад, внушало тревогу.

Тревогу внушала сама мысль о миллионах лет.

Последняя часть музея мне понравилась больше. Она была посвящена медному руднику на Блеттербахе, который закрыли после обвала в 1923 году. Я с удовольствием смотрел на фотографии мужчин, перемазанных в земле, с допотопными орудиями в руках. Эти усы скобками, бороды людоедов, одежда прямиком из города диснеевских мышей мне казались неотразимыми.

Нет, конечно, это вам не мультфильм: списки шахтеров, погибших в забоях, ужасали, но я пришел в музей с Кларой и не намеревался думать о смерти и разрушениях, этого уже досталось на мою долю, благодарю покорно — лучше разглядывать широкие штаны и горделивые взгляды людей, чья кровь текла в венах моей дочери. «Вот почему, — подумал я, самому себе подмигивая, — ей так нравятся окаменелости. Это зов земных недр».

Прямо по Джеку Лондону.

Наконец, Йоди. Аммонит, которому двести восемьдесят миллионов лет. Когда мы подошли к самому знаменитому экспонату музея, Клара начала мне рассказывать его историю. Видите ли, для Клары мир был огромной буквой А, с которой начинались бесконечные истории: они двигались от «а» к «б», потом к «в», но почти никогда не доходили до «я» — Клара редко доводила свои рассказы до конца, это было бы все равно что обрезать им крылья. Я часами без устали слушал ее, ведь такова природа любви: без устали слушать истории. А я любил Клару больше собственной жизни.

Когда настало время возвращаться в Зибенхох, я вытащил фотоаппарат и поймал в кадр девочку и аммонит. Клара одарила меня улыбкой, от которой сжалось сердце, попрощалась с Йоди то ли прыжком, то ли поклоном и вернулась ко мне, беспрерывно болтая, болтая, болтая. Наконец, наклонившись, чтобы положить фотоаппарат обратно в рюкзак, я уловил обрывок разговора между Илзе и двумя стариками, по виду отдыхающими, с голыми ногами, в сандалиях «Биркеншток» поверх белоснежных носков и с варикозными венами напоказ. Несколько фраз, но иногда хватает самой малости.

И вот уже судьба набрасывает веревку на шею.

— Это было в восемьдесят пятом, сударыня.

— Вы уверены?

— Я родилась в тот год. В год бойни на Блеттербахе. Мать мне твердила без конца: «Ты родилась в год, когда случилась та ужасная история, вот почему ты так себя ведешь». То событие ее совсем подкосило, она так и не оправилась. Шальтцманы ей дальняя родня, знаете?

— Нашли того, кто их всех убил?

Молчание.

Вздох.

— Нет, не нашли.

Обещания и предвещания1

Одну вещь вам будет важно узнать. 15 сентября мы с Аннелизе заключили договор.

Когда врачи и медсестры удалились, а Вернер бережно взял Клару за ручку и повел ее в больничный буфет, мы с Аннелизе наконец остались одни. После молчания, которое от обезболивающих мне показалось нескончаемым, Аннелизе дала мне такую затрещину, что едва не разошлись швы, наложенные на бровь.

Потом расплакалась.

— Обещай, — проговорила она, — обещай: никогда больше. Никогда. Никогда больше ты так со мной не поступишь.

Голос ее пресекся. Я попытался дотронуться до ее руки. Аннелизе отпрянула.

Это напугало меня. Очень сильно напугало.

— Ты мог погибнуть, Сэлинджер, — набросилась на меня жена. — Наша дочь осталась бы сиротой. Ты отдаешь себе в этом отчет?

Я кивнул.

Но на самом деле все было не так. Я не мог думать ни о чем, кроме шороха. Проклятого шороха.

Шороха Бестии.

— Ты должен бросить эту работу. Должен мне это пообещать.

— Но это моя…

— Твоя жизнь — это мы.

У меня в голове поднялась настоящая буря. Действие транквилизаторов и обезболивающих начинало ослабевать, и Бестия уже ухмылялась и подмигивала мне из-за спины Аннелизе.

— Майк, — промямлил я. — Мы…

— Майк? — в ярости чуть ли не закричала Аннелизе. — Майк?!

— Аннелизе…

— Ты был мертв, Сэлинджер. Мертв.

— Анне…

— Когда я открыла дверь и увидела, с каким выражением смотрит на меня отец, я поняла… поняла, что ты мертв. И я подумала о Кларе, подумала, да простит меня Бог, я подумала: так тебе и надо, сам напросился, сам искал такого конца, и я… я себя за это возненавидела.

— Прошу тебя…

Аннелизе меня обняла.

Я чувствовал, как тело ее сотрясается от рыданий.

— Знаю, — прошептала она, — знаю, как важно для тебя жить такой жизнью. Но и Клара имеет право на то, чтобы у нее был отец. Да и я не хочу остаться одна, я этого не заслужила, Сэлинджер. Я не могу без тебя, идиот проклятый.

Она отстранилась, высморкала нос и даже попыталась пошутить:

— Черное мне не идет.

Улыбка вызвала у меня острую боль. Я попытался сесть. Головокружение отбросило меня назад, ласково, как дальнобойная фура.

— Ты станешь самой аппетитной вдовушкой в Зибенхохе, — отшутился я.

Аннелизе взъерошила мне волосы.

— А ты — самым красивым трупом на кладбище. Мне хватит года, Сэлинджер.

— Года?

Несмотря на голос Бестии, я чувствовал, что наступает самый важный момент. Все, что я сейчас скажу или не скажу, может подкосить мой брак.

Мое будущее.

— Я не могу требовать, чтобы ты бросил работу насовсем. Это было бы несправедливо. Но ты должен пообещать, что возьмешь… возьмешь творческий отпуск на год. И решишь, что будешь дальше делать со своей жизнью. Потом, если захочешь вернуться в кино, я буду рядом. Как всегда.

— Как всегда.

— Обещаешь?

Я собирался ответить, но тут дверь распахнулась, и ворвалась Клара со всем напором своих пяти лет, а за ней вошел Вернер, взглядом прося прощения. Я мотнул головой — мол, ничего, все в порядке. Все хорошо.

И взял Клару за руку.

— Сколько букв в слове «обещание»?

Клара сосчитала и выпалила, просияв:

— Восемь!

Я заглянул Аннелизе в глаза.

— Восемь букв.

25 октября, направляясь к Вельшбодену, я без конца твердил себе, что, по сути, не делаю ничего дурного. Не нарушаю договора, заключенного с любимой женщиной и скрепленного словами нашей дочки. Говорил себе, что мной владеет простое любопытство. Больше ничего. Я обещал Аннелизе взять творческий отпуск на год и исполню обещанное. А теперь еду поболтать с тестем: хотелось немного развеяться, выйти из дома. Вот и все.

Никакую идею я не разрабатываю.

Идеи? У кого?

У меня?

С ума вы, что ли, сошли.

Просто перекинуться парой слов у очага. Выкурить сигаретку. Выпить чашечку крепкого кофе. Может быть, задать два-три невинных вопроса по поводу того события, которое Илзе назвала «бойня на Блеттербахе». Разве это работа? И все-таки просматривать документальный фильм, который монтировал Майк, в каком-то смысле тоже работа. И ведь Аннелизе согласилась, чтобы я это делал. Так говорил я себе, пока сбрасывал скорость, подъезжая к имению Вернера.

Я здорово умел врать, известно ли вам это?

Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе дала согласие на то, чтобы я участвовал в проекте, поставив условия: я не должен впасть в прежнее психическое состояние (она не произнесла слово «психическое», она сказала «нервное», но мы оба знали, что имеется в виду) и Майк будет работать вдали отсюда, в Нью-Йорке. Словно бы отснятый материал был радиоактивным. Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе согласилась, вняв доводам Майка: отснятый материал — часть «Горных ангелов». Рутинная, чисто техническая работа, ничего нового. Мысль напрашивалась: необходимо кое-что переделать «в свете случившегося». Вдобавок «пара часов уйдет на то, чтобы обсудить линию повествования, а потом Сэлинджеру придется всего лишь отвечать время от времени на электронные письма. Он этого даже и не заметит».

Майк, дорогой мой Мефистофель.

— Эй, есть кто дома? — крикнул я, едва захлопнув дверцу автомобиля.

Между оконными занавесками мелькнуло лицо Вернера. Он впустил меня, усадил. Мы поболтали о том о сем, выпили кофе, покурили. Я рассказал о Йоди и о прогулке на Блеттербах, стараясь, чтобы тема всплыла как можно более естественным образом, в то время как все во мне так и кипело от любопытства.

И вот я забросил удочку.

— Я услышал там невероятную историю.

— Что за история?

— Ну, скорее, намек. Но история мне показалась странной.

— В горах происходит много странного. И вот свидетельство. — Вернер указал на шрам, видневшийся у меня над правым глазом. — Или я ошибаюсь?

Я погладил шрам кончиком пальца. Клара говорила, что меня «поцеловала злая колдунья». Мне он приводил на ум фотографии Блеттербаха, которые я нашел в «Гугле», а потом удалил все следы поиска, из страха, что Аннелизе станет задавать вопросы, а у меня не найдется на них ответа.

Я не хотел врать.

Напрямую, во всяком случае.

— Не ошибаешься.

Что-то в моем голосе заставило Вернера сменить тему. Мы никогда не говорили о том, что случилось 15 сентября. Случилось, и ладно. Если нужно было сослаться на катастрофу, Вернер говорил: «Тот скверный день».

Природная сдержанность горца обернулась мне на пользу: почувствовав неловкость, Вернер встал, открыл холодильник и вынул оттуда бутылку граппы, настоянной на горечавке. Налил в две стопки. Мы молча выпили.

— Ты говорил…

— Я услышал историю. Или вот. Двое туристов, довольно пожилых, обсуждали это с женщиной, которая выдала нам напрокат каски в Туристическом центре. Илзе. Ты ее знаешь?

— Должно быть, это Илзе Унтеркирхер. Здесь, в Зибенхохе, мы все друг друга знаем, хотя стариков вроде меня становится все меньше, а молодое поколение… — Тут Вернер глотнул граппы. — Когда доживешь до моих лет, обнаружишь забавную штуку. Все лица похожи одно на другое. Особенно молодые. Бьюсь об заклад, однако, что ты не об этом хотел поговорить.

— То, что там случилось, Илзе назвала бойней на Блеттербахе. И кажется, произнесла одно имя: Шальтцманн.

«Кажется», черта с два.

В «Гугле», все следы поисков в котором я тщательно стер, открылось по меньшей мере двенадцать типов ссылок на это имя. Помнить-то я его помнил. Вот только даже Великий Оракул двадцать первого века не смог дать мне ответ. Я откопал Шальтцманна, доцента Йельского университета, хоккейную команду, фотографа из Гамбурга, двоих разных торговцев подержанными автомобилями из Баварии и бесконечное количество Шальтцманнов — Зальтцманнов и иже с ними. А что бойня на Блеттербахе? Абсолютный вакуум. Это не лишило меня присутствия духа, наоборот, еще больше возбудило во мне интерес. Любопытство зарождается при виде белых пятен на карте.

Вернер снова налил себе граппы.

— Что ты еще услышал? — сухо осведомился он.

— То, что так никого и не арестовали.

— Точно. Никого.

Я закурил, протянул пачку Вернеру. Тот отказался каким-то рассеянным жестом.

— Двадцать восьмого апреля восемьдесят пятого года. Как говорят по телевизору, я там был.

— Ты там был?

Я был не в силах скрыть радостное возбуждение. Я предполагал, что Вернер мог быть надежным источником информации, но и вообразить не мог, чтобы он оказался очевидцем.

Вернер поймал мой взгляд и на несколько секунд буквально пригвоздил меня к месту.

Он поставил стопку на стол. Радость пропала в мгновение ока.

— Джереми, я никогда не вмешивался в дела моей дочери. Герта говорила, что нужно позволить детям вылететь из гнезда, а я всегда с ней соглашался. Так что мне не очень нравится то, что я сейчас тебе скажу, но я это сделаю ради тебя…

Пауза.

— …и ради Клары.

Я поднял руку, прервав его.

— Я не собираюсь снимать документальный фильм, Вернер, — заверил я. — Ведь я дал слово. Не хочу, чтобы мой брак разлетелся на куски из-за моих… скажем так, амбиций.

— Это было бы глупо, Джереми. Пренебречь браком, разрушить крепкую семью, такую, как у тебя, — самый настоящий идиотизм.

— Аминь.

— Дай-ка мне сигарету.

Он прикурил, как обычно, чиркнув спичкой о ноготь большого пальца.

— Значит, просто хочешь услышать старую историю?

— Вернер…

Слова срывались с губ, исходя из сердечных глубин, как на духу. Может быть, именно мой искренний порыв и погубил наши души.

— Мне бы очень хотелось выслушать эту историю. Но я вовсе не собираюсь снимать по ней документальный фильм. Я слишком… устал. И все-таки мне нужно с чем-нибудь играть. Это как для тебя горы. Сколько времени ты уже не совершал настоящего восхождения?

— Лет двадцать, а то и больше.

— Но продолжаешь совершать вылазки, правда?

— Если это ты называешь вылазками, — с горечью подтвердил Вернер, — то да, совершаю. Но на самом деле это прогулки для туристов, страдающих от артрита.

— Так вот, эта история в умственном плане — то же самое, что твои прогулки. Мне нужна какая-то мысль, чтобы развлечься, развеяться. Нужна, чтобы выйти из… из этого состояния.

На лице Вернера — беспокойство, тревога.

— Ты хочешь сказать, что тебе опять плохо?

— Нет, — успокоил его я, — ничего подобного. Аннелизе и Клара действуют фантастически, лучше любых лекарств. Мне больше не снятся кошмары, — тут я поправился, уловив смущение на лице Вернера, — ну, почти не снятся, а если и снятся, я… могу с этим справиться. Физически я никогда не чувствовал себя лучше. Клара ходит со мной на прогулки, и я жду не дождусь снега, чтобы научить ее кататься на санках. Но в умственном плане…

— У тебя не получается сидеть сложа руки.

— Точно.

Вернер стряхнул на пол немного пепла.

— Аннелизе сказала, что ты работаешь с этим твоим приятелем, Майком…

— На самом деле время от времени даю указания. Больше ничего. И не стану скрывать: это меня устраивает.

— Вспоминать тяжко?

— До смерти тяжко, — признался я, снова ощущая комок в горле. — Будто бы хищный зверь затаился внутри, вот оно как, Вернер. И грызет. Все время. Может, когда-нибудь получится взять его на поводок, надеть намордник. Приручить. Чтобы все дни снова стали добрыми. Но сейчас мне нужна… игра, забава, чтобы держать зверя на расстоянии.

Я умолк, приложив к виску указательный палец.

Больше мне было нечего сказать. Я находился во власти Вернера. Что бы он ни ответил мне, я бы это принял. Даже если бы он пинками выгнал меня вон. Я себя чувствовал опустошенным. Но ощущение было приятное. Может быть, такое испытывает верующий, исповедавшись в грехах перед духовным наставником.

Вернер отпустил мне грехи.

И начал рассказ.

Бойня на Блеттербахе1

— История начинается над Тирренским морем.

— Над морем?

Вернер кивнул.

— Знаешь, что такое многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны?

— Для меня это китайская грамота.

— Определение из метеорологии. «Многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны», проще говоря, самозарождающаяся гроза. Представь себе влажный, теплый воздушный поток, идущий с моря. В нашем случае с Тирренского. Очень влажный, очень теплый. Достигает берега, но, вместо того чтобы обрушиться грозой на Генуэзский залив, продолжает продвигаться на север.

Я пытался вызвать в памяти карту Италии.

— Пролетает над Паданской низменностью?

— Не встречая преград. Наоборот: собирает еще больше влаги и тепла. Понятно пока?

— Пока понятно.

— Теперь представь, что такой воздушный поток, влажный и горячий, будто в тропиках, натыкается на Альпы.

— Начинается гроза, да такая, что будьте-нате.

— Genau[72]. Но именно когда поток влажного воздуха натыкается на Альпы, с севера прибывает холодный поток, тоже до невозможности насыщенный водой. Когда эти два потока сталкиваются, начинается сущий бардак. Самая настоящая самозарождающаяся гроза. Знаешь, почему самозарождающаяся? Потому, что столкновение двух потоков воздушных масс не снижает интенсивность грозы, напротив, она все больше и больше набирает силу. Неистовство порождает другое неистовство. Речь идет о грозе, выдающей более трех тысяч молний в час.

— Гроза, порождающая грозу, — повторил я как зачарованный. — Такие редко бывают?

— Раза два в год. Иногда три, а иногда и ни разу. Но природа дает, и природа отнимает. Гроза такого типа — апокалипсис в миниатюре, но длится она недолго. Час или два, максимум три, и на ограниченной территории. Это как правило, — добавил он, немного поколебавшись.

— А если правило нарушается? — подстегнул его я.

— Тогда мы приходим к двадцать восьмому апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Прародительница всех на свете самозарождающихся гроз. Зибенхох и прилегающая зона оказались отрезаны от мира почти на неделю. Ни дорог, ни телефона, ни радио. Подразделениям Гражданской обороны пришлось передвигаться на скреперах[73]. И с наибольшей яростью, а ярость эта, говорю тебе, не уступала ярости урагана, гроза разразилась над Блеттербахом. — Вернер провел рукой по подбородку, прочистил горло и продолжил: — Она длилась пять дней. С двадцать восьмого апреля по третье мая. Пять дней в аду.

Я попытался представить себе массу грозовых облаков, нависшую над горизонтами, которыми так приятно было любоваться из окна. Ничего не получилось.

— Но не гроза их убила, — прошептал Вернер, качая головой. — Это было бы более… не сказать чтобы справедливо, но естественно. Всякое бывает, правда? Удар молнии. Камнепад. В горах может случиться… много скверного.

В горле у меня пересохло. Да, в горах случается много скверного. Я это слишком хорошо знал.

Чтобы промочить горло, я поднялся, наполнил стопку. Граппа прошла в гортань раскаленным железом. Я налил себе еще половину стопки и уселся снова.

— Эти бедные ребята были не просто убиты, то, что случилось, можно назвать… — Лицо Вернера исказила гримаса, какой я у него никогда не видел. — Когда-то, много лет назад, я ходил с отцом на охоту. Тогда тут еще не было заповедника, и… помнишь наш разговор относительно голода?

Еще бы мне не помнить.

— Да.

— Я испытываю голод, иду на охоту, убиваю. Стараюсь не причинять боль, делаю все чисто, по уму. Потому. Что. Испытываю. Голод. За это нельзя осуждать, правда? Такие вещи находятся вне пределов обычных понятий добра и зла.

Такие слова, произнесенные человеком, который многие годы спасал людям жизнь, глубоко поразили меня. Я ободряюще кивнул, чтобы он рассказывал дальше, но в этом не было нужды. Вернер продолжил бы и без моего одобрения. Над этим феноменом он размышлял долгие часы и теперь старался как можно лучше выразить свои мысли. Мне ли не распознать навязчивую идею, когда она передо мной предстает.

— На войне люди убивают друг друга. Это правильно? Неправильно? Смешные, глупые вопросы. Кто не шел убивать, того расстреливали. Можем ли мы утверждать, что люди, отказавшиеся взять в руки ружье, были святыми или героями? Разумеется, можем. Во времена мира на них так и смотрят, и это правильно. Но можем ли мы заставить миллионы людей вести себя как святые или герои? Принести себя в жертву ради идеи мира? Нет, не можем.

Я не мог понять, куда он клонит. Но слушал не перебивая. Если работа над фактуалом чему-то меня научила, то именно тому, что чем свободнее, непринужденнее говорит человек, тем более интересные речи исходят из его уст.

— На войне убивают. Приказывать убивать — дурно. Дурно заставлять целые поколения истреблять себя на полях сражений. Это оскорбление Бога. Но если ты не король и не генерал, что еще тебе остается? Стреляй, или тебя расстреляют. В первом случае есть надежда спасти свою шкуру и вернуться к тем, кого любишь.

Он постучал пальцами по столу.

— На войне убивают. Убивают на охоте. Убивать свойственно человеку, хотя мы не любим в этом признаваться, и справедливо, что этому пытаются всеми силами противодействовать. Но то, что сотворили с тремя несчастными ребятами на Блеттербахе в восемьдесят пятом, не было убийством. В той бойне человеческого было мало.

— Кто они были? — спросил я тихим, прерывающимся голосом.

— Эви. Курт. Маркус, — сухо отчеканил Вернер. — Ничего, если мы выйдем на воздух? Здесь становится слишком жарко. Проветримся немного.

Аромат осени, сладковатый запах, так и шибающий в ноздри, достиг своего апогея. Без сомнения, скоро зима все сметет со своего пути. Даже самая прекрасная осень через какое-то время взыскует права на вечный покой.

Меня охватила дрожь. Направление, какое приняли мои мысли, мне не нравилось.

— Знаешь, славные были ребята, — сказал Вернер, когда мы дошли до сосны, расщепленной ударом молнии. — Все трое здесь родились. Эви и Маркус — сестра и брат. Сестра старшая. Красавица. Но не повезло ей.

— Как так?

— Знаешь, Джереми, что такое болезнь Южного Тироля?

— Нет… — смешался я. — Понятия не имею.

— Алкоголь.

— Эви была алкоголичкой?

— Не Эви. Ее мать. Женщину бросил муж, коммивояжер из Вероны, где-то в семидесятых, сразу после рождения Маркуса. Но и до того жизнь ее была не сахар, уверяю тебя.

— Почему?

— Другие времена, Джереми. Видишь мое имение?

— Вельшбоден?

— Знаешь, почему я приобрел его чуть ли не за горстку орехов?

— Потому, что у тебя деловая хватка?

— И это тоже. Можешь ты перевести название?

— Вельшбоден?

— Genau.

Местный диалект сильно искажал Hochdeutsch[74], с которым я вырос благодаря моей матери, и частенько случалось так, что я вообще ничего не понимал. Я уныло помотал головой.

— Слово Walscher, или Welsher, или сколько других его искажений не существует в округе, — ключевое слово для того, Джереми, кто хочет понять, какой мусор заметают тут под ковер.

Он намекал на этническую вражду, которая началась после Второй мировой войны и о которой я немало слышал.

— Итальянцы против немцев, немцы против итальянцев? Белфаст со штруделем?[75]

— Walscher означает иностранец, чужак. Пришлый. Но в дурном, уничижительном смысле. Вот почему я купил землю за смешную сумму. Потому, что на ней жили Walscher.

— Но конфликт…

— Конфликта больше нет благодаря туристам и Господу Богу. Но где-то под спудом всегда тлеет искра…

— Неприязни.

— Мне нравится, хорошее слово. Корректное. Именно так. Этнический конфликт между хорошо воспитанными людьми. Но в шестидесятые годы, когда мать Эви и Маркуса вышла замуж за коммивояжера из Вероны, этнический конфликт проходил под взрывы бомб. В свидетельстве о рождении фамилия Эви значится как Тоньон, но если ты спросишь у местных, тебе ответят, что Эви и Маркус звались Баумгартнер, по материнской фамилии. Понимаешь? Наполовину итальянское происхождение оказалось перечеркнуто. Мать Эви вышла замуж за итальянца: можешь представить себе, что означал в те времена смешанный брак?

— Уж никак не красивую жизнь.

— Никоим образом. Потом муж ее бросил, а алкоголь уничтожил ту последнюю малость здравого смысла, какая еще оставалась у нее в голове. Маркуса вырастила Эви.

— Мать еще жива?

— Мать Эви умерла через пару лет после того, как мы похоронили ее детей. На кладбище она не явилась. Мы зашли к ней домой: она валялась на полу, на кухне. Была пьяная в стельку и все спрашивала, не хотим ли мы… ну, не хотим ли…

Вернер засмущался, и я выручил его, задав вопрос:

— Она промышляла проституцией?

— Только когда кончались деньги, которые ей удавалось скопить, подрабатывая то тут, то там.

Мы еще немного прошлись в молчании. Я слушал, как кричат гагары и чирикают воробьи.

Проплывавшее облако затмило солнце, потом продолжило свой путь на восток — мирное, безразличное к трагедии, о которой Вернер рассказывал мне.

— А Курт? — спросил я, чтобы нарушить молчание, которое начинало меня тяготить.

— Курт Шальтцманн. Старший из троих. Он тоже был славный малый. — Вернер остановился, отломил ветку от сосны с темным узловатым стволом. — Знаю: в подобных случаях всегда так говорят. Но поверь мне: они вправду были славные ребята.

Вернер умолк, а я, чтобы заполнить паузу, проговорил вполголоса:

— В восемьдесят пятом я хотел стать питчером[76] в команде «Янкиз» и был влюблен в мою тетю Бетти. Она пекла невероятно вкусные маффины. О тех годах у меня прекрасные воспоминания.

— В наших краях в те годы было еще хуже, чем в войну, поверь мне. Молодежь уезжала, а кто оставался, травил себя алкоголем. Как и большинство тех, кто постарше. Не было ни туризма, ни субсидий на сельское хозяйство. Не было работы. Не было будущего.

— Почему же тогда Эви и прочие остались?

— А кто тебе сказал, что они остались?

— Значит, они уехали?

— Эви — первая. Она была не только умница, она была красавица. А знаешь ли ты, что случалось в те годы с красивыми и умными девушками в наших краях?

— Они выходили замуж и начинали пить?

Вернер кивнул.

— Первый попавшийся говнюк, а их тут полно, вскружит девчонке голову, обрюхатит ее, а потом принимается лупить ремнем, если в холодильнике недостаточно пива. А со временем, будь уверен, получается так, что пива всегда не хватает. Эви видела, что случается с женщинами, которые теряют голову из-за говнюков.

Я впервые слышал, чтобы Вернер употреблял такие слова.

— У Эви был план. Она закончила школу с самыми высокими баллами и получила стипендию для учебы в университете. И она, и Маркус владели двумя языками, но мать отказывалась говорить по-итальянски, к тому же их приучили к фамилии Баумгартнер, так что, когда наступил момент выбирать, в какой университет поехать, Эви решила в пользу Австрии.

— И на какой факультет она поступила?

— На геологический. Она любила горы. Особенно Блеттербах. На Блеттербах она водила младшего брата, когда дома становилось невтерпеж, и на Блеттербахе, как говорят, она поняла, что влюбилась.

— В Курта? — спросил я, уже угадывая ответ.

— Они были знакомы; в маленькой деревне, где рождается немного детей, эти немногие знают друг друга с пеленок, но Курт вел совсем другую жизнь. Он был на пять лет старше Эви, работал в горах проводником и спасателем. Он происходил из хорошей семьи. Его отец, Ханнес Шальтцманн, был мне другом. — Вернер осекся, и глаза его на миг затуманила грусть. — Хорошим другом. Это Ханнес привил сыну страстную любовь к горам.

— Ханнес тоже работал в Спасательной службе?

— Входил в правление. Это он накопил денег, чтобы приобрести «Алуэтт». Помню, Курт все время просил позволения использовать вертолетик, чтобы катать туристов над Доломитами за определенную плату, но, хотя сама по себе идея была гениальная, мы об этом даже слышать не хотели. «Алуэтт» служил для того, чтобы спасать людей, а не развлекать отдыхающих. И не думай, что парень был жадным, вовсе нет. Как проводник Курт зарабатывал негусто, а как спасатель — еще меньше, если учесть, что все мы были добровольцами. Но для Курта деньги ничего не значили. Наградой ему служили горы.

— У Эви и Курта была счастливая любовь?

Вернер улыбнулся:

— Такая только в сказках бывает. Эви ясно представляла себе свое будущее. Университет, диплом с наивысшими баллами, докторантура, потом музей естественной истории в Больцано, о котором тогда много говорили. У нее были амбиции. Она мечтала стать куратором отдела геологии. И по-моему, у нее бы получилось, такая она была молодчина. Как только приехала в Инсбрук, сразу отличилась, и профессора ее заметили. Сам посуди, как ей было нелегко. Представь себе девушку, молоденькую девушку с гор, которая говорит на нашем диалокте, как она затевает дискуссии с университетскими мудрецами, а ведь иные из них начинали карьеру в тридцатые-сороковые годы. Не знаю, понятно ли я говорю. Так или иначе, оценки у нее были отличные. Она начала публиковаться. Стала восходящей звездой.

Я вздрогнул. Меня тоже называли наполовину восходящей звездой. Такое определение приносит несчастье. Настоящее проклятие.

— Когда она уехала в Инсбрук?

— Эви уехала в восемьдесят первом, оставила Маркуса одного. Он был несовершеннолетний, а их мать, как в таких случаях говорится, была недееспособной, но Маркус мог сам позаботиться о себе. Эви уехала, а Курт отправился следом за ней на следующий год, в восемьдесят втором, когда Италия выиграла мировой чемпионат по футболу. — Вернер расхохотался. — У нас тут все ходили с вытянутыми мордами…

— Все тот же этнический вопрос?

— Мы болели за Германию.

— Не за Австрию? — наивно осведомился я.

Ответ Вернера, незамедлительно последовавший, заставил и меня расхохотаться.

— Ты когда-нибудь видел, как австрийская сборная играет в футбол? Лучше сразу вывесить белый флаг.

— Господи боже, какую я глупость сморозил…

— Да ладно тебе, Джереми: и то хорошо, что болельщикам некогда мастерить бомбы. — Вернер помолчал немного. — Курт, влюбленный, уехал из деревни. Когда Ханнес мне сообщил, что его единственный сын уехал в Инсбрук, чтобы жить там с Эви, даже я испытал некоторый шок, хотя меня и считали человеком… широких взглядов.

— В каком смысле?

Вернер кашлянул, явно смущенный:

— Мы тут в наших краях немного консервативны, понимаешь?

— Они не были женаты.

— И не собирались жениться. Заявляли, будто брак устарел. Я пытался убедить Ханнеса, что ничего страшного в этом нет. Видишь ли, из-за внебрачного сожительства Курт с отцом перестали разговаривать, а меня это огорчало. И Эви мне нравилась: такая славная девушка. Но Ханнес ее терпеть не мог. Как и масса народу, — с горечью добавил Вернер, — тут, в Зибенхохе.

— Из-за ее фамилии?

— Эви уже была виновата в том, что она наполовину итальянка. Да еще сожительствовала с женихом в мирке, где и слова-то этого еще не придумали. «Сожительствовать». Сожительствовать — это для кинозвезд, но не для богобоязненных жителей Зибенхоха. Но хочешь, скажу тебе всю правду?

— Я пришел сюда, чтобы тебя выслушать.

Вернер остановился.

Мы дошли до места, где тропинка поворачивала, приведя нас на вершину холма высотой метров сорок. Задувал легкий западный ветер, который, однако, начинал крепчать. Но холода еще не наступили.

— Даже если это заставит тебя по-другому взглянуть на Зибенхох?

— Конечно.

— Эви оторвала от Зибенхоха одного из лучших его сыновей. Парень был славный и хорошая партия, но, как всегда в таких случаях, никому и в голову не пришло, что уехать в Инсбрук он решил сам, а не поддался… шантажу, на который Эви пошла, чтобы заполучить одного из самых завидных в деревне женихов.

— Вот говнюки.

— Можешь не стесняться в выражениях, хотя из любви к родине я и должен был бы тебе заехать в нос. В самом деле, куски говна. Но время шло, и, как это всегда бывает в маленьких местечках, таких, как наше, Эви и Курт стерлись из памяти. Если бы не Маркус, думаю, о них перестали бы говорить.

— Потому что Маркус оставался тут.

— Он ходил в школу, шатался по горам. Когда только мог, подрабатывал подмастерьем в столярной мастерской в Альдино, чтобы накопить немного денег. Эви и Курт наезжали в Зибенхох главным образом ради него. Курт с отцом, несмотря на все мои усилия того вразумить, были по-прежнему на ножах.

Добрую половину своей жизни проведя в яростных спорах с отцом, а другую — осознавая, насколько мы похожи, эту коллизию я уловил на лету.

— Приезжали они редко. Ни Евросоюза тогда не было, ни льготных цен, а главное — у Эви и Курта кредитных карт не было и в помине. Поездка стоила кучу денег. Эви получала стипендию, и, зная ее, я уверен, что она где-то да устроилась на неполный рабочий день. А Курт нашел себе классическое занятие для иммигранта из Италии.

— Готовил пиццу?

— Служил официантом. Они были счастливы, вся жизнь была впереди. Не скрою, — заключил он, прежде чем попросить у меня сигарету, — именно это для меня нестерпимо, когда я думаю о той бойне: Курта и Эви ждало будущее. Прекрасное будущее.

Мы молча курили, слушали, как свистит ветер, пригибающий вершины елей.

Блеттербах, несущий свои воды менее чем в десяти километрах от нас, прислушивался к нашей беседе.

— Кое-кто в деревне говорил, что Бог их покарал за грехи.

Эти слова ожгли меня, словно удар хлыста. Мне стало тошно.

— Что же произошло двадцать восьмого апреля, Вернер?

Вернер повернулся ко мне очень медленно: я даже решил, что он не расслышал.

— Никто в точности не знает, что в тот день произошло. Я могу рассказать тебе только о том, что сам видел и делал. Или нет. О том, что я видел и делал с двадцать восьмого по тридцатое апреля того проклятого восемьдесят пятого года. Но мы должны договориться, Джереми.

Он был серьезен, до смерти серьезен.

— Договориться о чем?

— Я расскажу тебе все, что знаю, не упуская ничего, а ты пообещаешь, что не позволишь этой истории сожрать себя.

Он употребил немецкий глагол Fressen, которым обозначают процесс еды по отношению к животным. По отношению к человеку используют глагол Essen, есть.

Животные, бестии — жрут.

— Это случается со всеми, кто принимает близко к сердцу бойню на Блеттербахе.

Волосы у меня на голове встали дыбом.

Усилившийся ветер свистел в ушах.

— Рассказывай.

В этот момент мой сотовый издал трель, и мы оба вздрогнули.

— Извини, — скривился я, раздраженный тем, что нас прервали.

Связь была плохая, и до меня не сразу дошло.

Звонила Аннелизе. Она плакала.

Салтнер<a l:href="#id20250713104555_77">[77]</a>1

Я распахнул дверцу, не дожидаясь, пока заглохнет мотор, и вихрем ворвался в дом. Аннелизе сидела посредине салона, в моем любимом кресле.

Я поцеловал ее, не говоря ни слова. От нее пахло кофе и железом.

Клара заглянула в комнату и бросилась Вернеру на шею.

— Мама та-ак кричала, — сообщила она.

— Уж наверное, не без причины, — отозвался Вернер.

— Она та-а-ак сердилась, — зашептала Клара, — говорила такие плохие слова. Особенно одно, как его…

— Клара! — Аннелизе нечасто обращалась к девочке таким резким тоном. — Иди к себе в комнату.

— Но я… — возмутилась та, и личико ее сморщилось.

— Почему бы нам не испечь штрудель? — вмешался Вернер, погладив Клару по щеке. — Разве ты не хочешь научиться печь штрудель так же, как твоя бедная бабушка?

— Бабушка Герта? — Клара просияла. — Та, которая теперь на небе? Конечно хочу.

Вернер взял ее за руку и увел на кухню.

Только тогда Аннелизе заговорила:

— Ненавижу.

— Кого?

— Всех.

— Успокойся.

— Успокойся?!

Я поскреб шрам над бровью.

— Просто хотелось бы знать, что стряслось.

Она расплакалась. То были не тоненькие всхлипы, надрывавшие мне душу в тот день, когда я поклялся взять творческий отпуск на год. То были яростные рыдания.

— Я пошла к Алоизу, хотела купить немного консервов, банку-другую солений. В прогнозе по радио обещали снег, и… — она шмыгнула носом, — на меня накатило что-то вроде синдрома белки. Мама всегда делала запасы перед тем, как выпадал первый снег, ведь никогда не знаешь, как оно повернется. А потом…

Раз она заговорила о матери, подняв запретную тему, видимо, случилось что-то в самом деле серьезное.

— Я стояла за полками. Ты ведь знаешь магазинчик Алоиза, представляешь, сколько там всего нагорожено?

— Я покупаю там сигареты.

— В какой-то момент слышу, как Алоиз и Луиза Вальднер…

— Бабища, которая принесла нам песочный пирог с черникой, когда меня выписали из больницы?

— Она самая.

— О чем они говорили?

— Чесали языком.

Я закрыл глаза.

— Что они сказали?

Она ответила еле слышным шепотом:

— Что это ты во всем виноват.

— А потом? — сухо осведомился я.

— Потом? Потом я вышла из-за полок. И давай их костерить. А эта хавронья сказала: ты, мол, языком-то трепать сильна, но всем ясно, что твой муж — убийца.

Убийца.

Вот именно. Убийца.

— И?..

Аннелизе широко раскрыла глаза:

— По-твоему, что я должна была сделать? Я забрала Клару и ушла. Господи боже мой, будь моя воля, я бы им выцарапала глаза. И знаешь, что я тебе скажу? Жаль, что я их не прибила. Сначала ее, потом этого… — Она зарыдала. — Мне жаль, мне так жаль…

— Не переживай. Ничего страшного. Люди… сама знаешь, каковы они.

— Госпожа Вальднер… Она прочла молитву на похоронах моей матери.

Мне пришел на память рассказ Вернера. То, что госпожа Вальднер сказала обо мне, — цветочки по сравнению со слухами, какими делились любезные обитатели Зибенхоха над могилами Эви, Курта и Маркуса. Я крепко обнял жену.

— Как это восприняла Клара?

— Ты ее можешь понять, нашу девочку?

Я улыбнулся:

— Я понимаю только то, что люблю ее. Этого довольно.

Остаток дня я вел себя терпеливо, раскованно и абсолютно неискренне.

Помогал Кларе месить тесто для штруделя, весело болтал с Вернером, который чистил яблоки.

Я целый день был тем, что называется cool[78].

Когда восхитительный аромат сладкого пирога заполнил кухню, а Вернер собрался уходить, я, воспользовавшись случаем, предложил подвезти его до Вельшбодена.

— Хочешь услышать конец истории? — спросил он, когда мы сели в машину.

— Лучше побыстрее вернуться к Аннелизе. Загляну к тебе вечерком, если не возражаешь.

Когда мы приехали, Вернер сказал:

— Только не делай глупостей, Джереми.

Я попрощался, дал задний ход, выехал из имения и на полной скорости направился к крошечной лавочке Алоиза. Я не собирался делать глупости. Я просто хотел дать ему в морду.

Меня остановило сверкание проблескового маячка в зеркале заднего вида.

Лицо, показавшееся в окошке, было мне знакомо, как лица почти всех деревенских жителей, но, как и во всех остальных случаях, имя припомнить не удавалось.

Мужчина за пятьдесят, лысоватый, с редкой бородой. Когда он попросил меня предъявить документы, мелькнули мелкие, ровные зубы.

За его спиной, у обочины, затормозил черный «мерседес». Я различил за окном только неясный силуэт. Тонированные стекла.

Идиотское любопытство незнакомца еще пуще меня раззадорило.

Я протянул человеку в форме водительские права, удостоверение личности и паспорт, которые всегда носил с собой. Тот проглядел документы с рассеянным видом. Не за этим он меня остановил, ясное дело.

— Я превысил скорость?

— На таких-то поворотах? Ну, если бы вы были местным…

— Но я не местный.

Он добродушно покачал головой:

— Будь вы местным, я бы взял у вас пробу на алкоголь. И если бы уровень оказался выше допустимого хотя бы вот настолько, — он показал микроскопическое расстояние между большим и указательным пальцем, — я бы конфисковал у вас транспортное средство, уж поверьте мне.

— В первый раз, — заявил я, показывая значок, красовавшийся у него на груди, — меня останавливает на дороге за превышение скорости егерь Лесного корпуса.

— Здесь у нас это обычное дело. Зибенхох…

— …маленькая деревня, я это, кажется, уже понял. Мне все об этом беспрерывно твердят.

Мужчина пожал плечами. Он был похож на доброго дядюшку. Дядюшку, который на Рождество переодевается Санта-Клаусом. Если бы я не лелеял планы мести, он бы вызвал у меня симпатию. Но я был взбешен.

Я был в ярости.

Наконец мне удалось разобрать имя на отвороте куртки защитного цвета. Крюн. Аннелизе говорила о нем, называла «командир Крюн».

Я уже видел мельком, как он патрулировал улицы на этом своем гробу с проблесковым маячком или парковался у какого-нибудь бара. Баров в Зибенхохе было много, и в них всегда толпился народ.

— В моих краях, — продолжал я все в том же шутливом тоне, — вас бы называли шерифом, не так ли?

Егерь хохотнул:

— Шерифом? Мне нравится. Да, так оно и есть. Я слежу за движением, навожу порядок и охраняю лес. Иногда оказываю первую помощь и даже исповедую. Знаете, как обстоят дела? Администрация на все закроет глаза, только бы сэкономить деньги налогоплательщиков. Но никто никогда на вашего покорного слугу не жаловался. Люди обычно больше доверяют знакомым лицам. Особенно…

— …в маленьких деревнях.

Крюн вздохнул:

— Genau. В Зибенхохе мы все худо-бедно друг друга знаем. Понятно, к чему я клоню?

— По правде говоря, нет.

— Серьезно?

— Если я превысил скорость, выпишите мне, пожалуйста, штраф, и я поеду своей дорогой.

— Вы торопитесь, господин Сэлинджер?

— У меня кончились сигареты. Скоро Алоиз закроется, а я не хочу провести всю ночь в мечтах о «Мальборо». Вам этого довольно?

— Вы всегда можете спуститься в Альдино. Там есть круглосуточная станция техобслуживания, а при ней бар. Для дальнобойщиков. Кофе там пить не посоветую, но сигареты можно купить. «Мальборо». «Лаки страйк». «Кэмел». Глаза разбегаются. Просто рай для курильщика.

— Спасибо за информацию. Так насчет штрафа…

С его лица исчезло выражение доброго дядюшки, который в сочельник, кряхтя, переступает порог. Теперь передо мной стоял суровый страж порядка.

— Я еще не закончил, господин Сэлинджер.

— Вы мне угрожаете?

Крюн воздел руки:

— Я? Что вы. Только даю указания. Мы ведь тут, в Зибенхохе, народ общительный, не прочь поговорить. Особенно с родичем старика Майра. У вас просто прелестная дочурка, господин Сэлинджер. Как ее звать? Клара?

Я крепко стиснул руль.

— Да.

— Знаете, что лучше всего в маленьких деревушках вроде нашей, господин Сэлинджер?

Несколько секунд я сверлил его взглядом, потом взорвался.

— Мне на это наплевать, — прошипел я, — я просто хочу купить эти проклятые сигареты и вернуться домой.

Крюн оставался невозмутимым.

— Не угодно ли выйти из машины, сударь?

Я повернул к нему голову так резко, что шея хрустнула.

— По какому праву? — прокаркал я.

— Я бы хотел подвергнуть вас тесту на алкоголь. Мне кажется, вы не в состоянии вести машину.

— Не намерен я подвергаться никакому гребаному тесту, командир Крюн.

— Выходите, господин Сэлинджер. И я призываю вас не использовать подобную лексику в присутствии представителя власти. Завтра вы сможете подать жалобу в соответствующие инстанции, я с удовольствием выдам вам необходимые бланки. А сейчас выходите.

Я вышел.

— Руки за голову, — скомандовал Крюн.

— Вы меня арестуете?

— Вы насмотрелись фильмов, господин Сэлинджер. Но с другой стороны, это ваша работа. Руки за голову. Поднимите левую ногу и удерживайте равновесие, пока я не скажу.

— Это смешно, — возмутился я.

— Так принято, — холодно ответил он.

Я подчинился, чувствуя себя полным идиотом.

Театральным жестом Крюн вытащил хронометр и стал следить за представлением.

Оно длилось больше минуты. Проезжавшие мимо автомобили притормаживали, и, несмотря на рокот моторов, я мог расслышать шуточки, которыми обменивались сидевшие в машинах. Наконец Крюн удовлетворенно кивнул.

— Вы не пьяны, господин Сэлинджер.

— Могу я вернуться в машину?

— Вы можете выслушать меня. Потом поедете своей дорогой. Если вам все еще захочется ехать туда, куда вы ехали.

Я промолчал.

Крюн надвинул на лоб каскетку.

— На этой дороге предел скорости шестьдесят километров в час. Меньше чем через километр, за тремя поворотами, начнется так называемая населенная зона. Там допустимый предел скорости — сорок километров в час. Вы слушаете, господин Сэлинджер?

— Спасибо за информацию. Я сохраню ее в сердце своем.

— Соблюдая допустимую скорость, вы доберетесь до минимаркета Алоиза за двенадцать минут. Может быть, за тринадцать. Вопрос: оно того стоит?

Я вздрогнул.

От командира Крюна не укрылось мое изумление.

— В Зибенхохе не бывает тайн, господин Сэлинджер. Не для меня. Не для шерифа. — Он сделал шаг мне навстречу. — Знаете, почему я вас остановил, господин Сэлинджер?

— Давайте выкладывайте.

Крюн потер подбородок.

— Я узнал о размолвке, о дискуссии на повышенных тонах, которая состоялась сегодня между вашей женой и госпожой Вальднер. Размолвке, в которую оказался вовлечен также господин Алоиз, владелец магазинчика в нашей деревне. Ничего такого, поймите меня правильно. Только вот когда я увидел, как вы едете в деревню, не то чтобы на полной скорости, но, как я зафиксирую в протоколе, на скорости предельно допустимой, я подумал: а вдруг вы почувствовали настоятельную потребность поквитаться. А это, господин Сэлинджер, совсем нехорошо.

— Я просто хотел кое-что разъяснить.

— Не морочьте мне голову: я не так прост. Я все о вас знаю. — Тут он осекся, голос его задрожал. — Все, что вы сделали. Там, внизу.

Острая боль в затылке. Ледяная игла.

— И что же я такого сделал?

Крюн прикоснулся к своему значку.

— С точки зрения уголовного кодекса — ничего криминального.

— А что, — спросил я, — существуют другие точки зрения?

В форме он там или нет, я уже был готов наброситься на него. Он, вероятно, это понял и заговорил не в таком омерзительном тоне. Добрый дядюшка явился снова.

— Мы друг друга не поняли, господин Сэлинджер. Ведь так?

— Да, — пробурчал я: адреналин все еще бушевал в моих венах.

— Я не хочу, чтобы вы себя чувствовали здесь чужим. Вы зять старика Майра. Вернера в Зибенхохе очень уважают, и мы счастливы, что Аннелизе решила немного пожить у нас. К тому же у вас прелестная дочка. Фрау Гертруда, библиотекарша, просто обожает ее. Говорит, что никогда не видела такой развитой девочки.

— Благодаря всему этому я могу сойти за местного?

— Скажем, вы чуть-чуть этого уровня не достигаете. Но ценитесь гораздо выше, чем обычный турист. Понимаете, о чем я?

— Нет, — отрезал я.

— Буду с вами откровенен, именно имея в виду ваш статус… почетного гостя. В Зибенхохе то и дело дерутся. То и дело. И моя задача — не просто посадить в холодную какого-нибудь пьяницу или позвать врача, чтобы тот его подлатал. Моя задача — избегать проблем. Предотвращать их. По крайней мере, я так думаю. — Немного помолчав, он продолжил: — Я знаю, что люди говорят о вас. Особенно после того, что случилось на горе Ортлес. Но это одни разговоры.

— Вы в этих разговорах принимаете участие?

Добрый дядюшка покачал головой:

— Это не важно, господин Сэлинджер. Здесь и сейчас — не важно. Будь ваша воля, вы давно бы уже врезали мне по яйцам. Думаете, я слепой? Вы вне себя от бешенства. Сейчас для меня важно, чтобы вы вернулись домой. Выспались бы хорошенько и забыли о болтовне двух стариков, которым больше нечего делать целыми днями, как только сплетничать. Не обращайте внимания. Не надо соглашаться с ними.

— Соглашаться?

— В моей работе нужно быть немного психологом, господин Сэлинджер. Одними мускулами ничего не добьешься. И психолог, который живет во мне, говорит, что если кто-то направляется на предельно допустимой скорости к торговой точке, принадлежащей человеку, высказавшему о нем некое нелестное суждение, то это суждение, вероятно, его так или иначе задело. Если вы, Сэлинджер, поколотите человека, который, хоть это и не видно на первый взгляд, на десять лет старше вашего тестя, это утешит вас на короткое время, но в конечном итоге подтвердит правоту Алоиза, да и многих других людей здесь, в Зибенхохе.

Хотя сама мысль об этом страшно возмущала меня, в глубине души я знал, что так оно и есть.

Да, я себя ощущал убийцей. Поэтому хотел пойти к тому сплетнику и задать ему хорошую трепку. Не из-за слез Аннелизе, не из-за Клары, как я себе твердил весь день, но потому, что я чувствовал: эти сплетни не лишены основания. Я бы выплеснул на него ненависть, которую испытывал исключительно к себе самому. Поведение труса.

Я стал себе самому противен.

Глубоко вздохнул. Уровень адреналина упал.

Вглядевшись в Крюна, я увидел его в истинном свете. Человек в форме, который всячески старается избежать неприятностей.

— Вы молодец: я теперь понимаю, почему вас зовут «командир Крюн». Вы правы, — признал я. — Мне бы хотелось угостить вас пивом как-нибудь на днях. Судя по всему, я ваш должник.

Командир Крюн заметно расслабился. Протянул мне руку:

— Зови меня Макс. Ничего ты не должен мне, это моя работа.

— Спасибо, Макс. Ты по-прежнему зови меня Сэлинджер, так даже жена ко мне обращается, — улыбнулся я.

Я уложил Клару, почитал ей сказку, поцеловал Аннелизе, погруженную в какую-то телевизионную мелодраму, и попрощался, сказав, что обещал Вернеру разгромить его в шахматы. Надел пиджак и вышел, чтобы дослушать до конца историю о том, что случилось 28 апреля 1985 года.

Падал снег.

Что случилось 28 апреля 1985 года1

Вельшбоден встретил меня умиротворяющим запахом пылающих дров и табака. Вернер налил мне стопку граппы, настоянной на травах, а я угостил его сигаретой.

— Буря над Зибенхохом, — напомнил я. — Если ты не передумал рассказывать.

— Последнее, что ты должен узнать, прежде чем я начну рассказ о бойне. Самозарождающиеся грозы невозможно предсказать. Даже сегодня, со всей электронной чертовщиной в нашем распоряжении, мы знаем только, что пойдет дождь и разразится порядочная гроза. Насколько ужасной будет буря, узнать нельзя. Поэтому они отправились в поход.

— Эви, Курт и Маркус.

— Все трое были опытными скалолазами, особенно Курт. Можешь мне поверить, он был не из тех, кто ищет опасности, но и легким дождичком его было не испугать. К тому же, когда они выходили из Зибенхоха, дождь еще не начался. Тут, Джереми, я должен высказаться со всей определенностью: никто не мог знать, какая буря приближается. Самозарождающиеся грозы непредсказуемы.

— В котором часу они вышли?

— В точности мы этого так и не узнали. Скорее всего, затемно. Скажем, около пяти утра. Только туристы дают себе время выспаться, отправляясь на прогулку в горы. — Вернер помолчал. — В восемьдесят пятом еще не построили Туристический центр, Блеттербах был диким местом. Ты заметил, что сейчас там проложено два маршрута?

— И горе тем, кто сойдет с обозначенного пути, — вспомнил я напутствия Илзе.

— Ну так вот, в те времена на Блеттербахе не существовало надежных путей. Только старые охотничьи тропки, еле заметные среди зарослей папоротников, да просеки, проложенные дровосеками, которые, впрочем, не заводили далеко. Нет смысла рубить лес внизу, в глубине ущелья: как прикажешь поднимать бревна наверх? Поток не такой широкий, чтобы сплавлять их вниз по течению, а дорог, по которым могли бы проехать грузовики или джипы, не существовало.

В глубине ущелья.

— Дождь начался около десяти утра. Гроза как гроза, молний немного. То, что она предвещала готовый разразиться ураган, никто не понял. В апреле в наших краях часто случаются грозы, и мы в Спасательной службе приготовились к долгой и скучной вахте. Весь день играли в карты, а снаружи все больше темнело. Около пяти вечера пришел напарник, и я решил вернуться домой. Едва добравшись, я услышал, как изменилась гроза.

— Услышал?

— Казалось, я попал под бомбежку. Ливень барабанил с такой силой, что я боялся, как бы не разбилось ветровое стекло, а раскаты грома… оглушительные — это мягко сказано. Аннелизе… — В его голосе прозвучала легкая грусть. — Она до сих пор боится грозы?

— Да, и довольно сильно.

Я не стал добавлять, что Аннелизе нашла безотказное средство против этой фобии: секс. Вряд ли отец хотел бы получить сведения такого рода о своей дочери.

— Я поел, подремал перед телевизором до тех пор, пока где-то в половине десятого не отключили электричество. Это меня не встревожило, обычное дело в такую-то грозу. Я зажег свечи по всему дому и стал смотреть в окно. Знаешь, Джереми, я не верю в эти сверхъестественные дела. В призраков, вампиров, в зомби. Не хочу, чтобы ты подумал, будто у меня было предчувствие. Нет, я бы так не сказал, но…

Он не закончил фразу.

— Я нервничал, сильно нервничал. Грозы никогда не страшили меня. Они мне даже по нраву. Вся эта мощь, которая обрушивается на землю, заставляет чувствовать, ну, не знаю, будто ты во власти чего-то великого, тебя превосходящего во много раз. И это прекрасное ощущение. Но в тот вечер молнии сводили меня с ума. Я не мог усидеть на месте. Чтобы успокоиться, стал проверять снаряжение. Не то, каким я пользовался, вылетая по вызову на вертолете, а старый рюкзак, который служил для пеших походов. Когда я застегнул последнюю пряжку, в дверь постучали. Ханнес, Гюнтер и Макс.

— Макс Крюн? — поразился я. — Шериф?

— Глава Лесного корпуса, — поправил меня Вернер. — Ты с ним знаком?

— Скажем так, мы обменялись парой слов.

— И каким он тебе показался?

Я задумался в поисках верных слов, чтобы описать его.

— Добрым дядюшкой, который одевается Дедом Морозом. Но горе тому, кто его разозлит.

Вернер хлопнул себя по коленям в знак одобрения.

— Умеешь ты сказать, Джереми. Добрый дядюшка, которого лучше не злить. Ты его разозлил?

— Был к тому очень близок.

— Он настоящий мужик. Жесткий. Обязан быть таким, по крайней мере, когда носит форму. Но если бы тебе довелось обменяться с ним парой слов, когда он не на службе, ты бы увидел человека умного, здравомыслящего и очень занятного.

— Чем он занимался в восемьдесят пятом?

— Служил в Лесном корпусе простым егерем. Начальником тогда был Командир Губнер, он умер через четыре года, как раз перед тем, как рухнула Берлинская стена. В марте с ним случился первый инфаркт, и Макс, еще совсем мальчишка, должен был взвалить на себя всю работу. И вот он входит ко мне, лицо совсем юное, глаза как у побитого пса. Насквозь промок под дождем. От волнения места себе не находит. С ним — Ханнес и Гюнтер. Я знал обоих, и вид их не предвещал ничего хорошего. Впустил всю компанию, предложил выпить по капельке для согрева. Они отказались. Знаю, это смешно звучит, но то, что они отказались выпить, меня напугало по-настоящему.

— Почему?

— Макс был еще молод и в отсутствие Командира Губнера чувствовал на себе груз ответственности, особенно в такую погоду. Но Ханнес и Гюнтер не были сопляками. Часто мы получали неожиданные вызовы среди ночи, нам это не было в новинку. Дровосеки, не вернувшиеся домой до темноты, пропавшие дети, пастухи, провалившиеся в овраг, все такое прочее. Ханнес и Гюнтер всего навидались. Особенно Ханнес.

Я наконец уловил связь.

— Ханнес. Ханнес Шальтцманн, — пробормотал я. — Отец Курта?

— Он самый.

Я закрыл глаза, пытаясь переварить услышанное. Попробовал вообразить, что должен был испытать Ханнес Шальтцманн, когда обнаружил тело сына. Откинулся на спинку стула: жар, исходящий от камина, припекал бока.

— И потом, Гюнтер никогда не отказывался от стопочки. Особенно из моего специального запаса. Кстати, не выпить ли нам?

Он не стал дожидаться ответа.

Поднялся, принес бутылку. Звякнули стопки.

— Специальный запас. Граппа, сделанная по столетнему рецепту дома Майров. Наверное, когда-то мои предки были богаты, но с тех времен остались только отличные рецепты. Но я, собственно, и не жалуюсь.

— Почему ты решил, что они были богаты?

— Из-за фамилии. Майр. Это означает «зажиточный». Многие немецкие фамилии что-то означают, чаще всего профессии. Майр на местном диалекте Майер, землевладелец. Шнейдер — портной. Фишер — рыбак. Мюллер — мельник. А твоя фамилия что-нибудь значит?

— Я американец, — заявил я, чуть мягче, чем Брюс Уиллис. — Наши фамилии ничего не значат.

Вернер закупорил бутылку и протянул мне стопку.

— Граппа, настоянная на перчике. Произведена, разлита по бутылкам и проверена здесь присутствующим Вернером Майром.

— За старые истории, — сказал я.

— За старые истории, — кивнул Вернер, — которым лучше оставаться в прошлом.

Жидкий огонь. Пламя, прокатившись по венам, погасло, и жар сменился мягким теплом в груди; язык приятно пощипывало.

Вернер откашлялся, вытащил сигарету из моей пачки и продолжил рассказ.

— Это Ханнес поднял тревогу. Весь день он провел вне деревни, по работе, а вернувшись, узнал от жены Хелены, что Курт с друзьями решили устроить пикник на Блеттербахе. Взяли палатку, значит, планировали ночевку. Вначале Ханнес не волновался. Хотя они и не разговаривали с тех пор, как Курт переселился в Инсбрук, Ханнесу было известно, что сын свое дело знает. Он работал в Спасательной службе, и, хоть это и не так, мы, спасатели, себя считаем кем-то вроде элиты гор. Во всяком случае, мы не чета многим, умеем видеть, а значит, предвидеть опасность.

— Но потом непогода усилилась, превратилась в самозарождающуюся грозу, и Ханнес забеспокоился…

— Не сразу, — возразил Вернер. — Такие грозы недолго длятся. Они устрашают, что правда, то правда, но длятся максимум три часа. Все под контролем. Но эта гроза не ослабевала, наоборот, с каждой минутой набирала силу.

— И тогда Ханнес забил тревогу.

И снова я ошибался.

— Nix. Ханнес вышел из дома и направился в казарму Лесного корпуса: хотел переговорить с Максом. Электричество вырубилось, телефон не работал, но в штабе Лесного корпуса был коротковолновой радиопередатчик для чрезвычайных случаев. Ханнес хотел связаться с Гражданской обороной в Больцано, выяснить, есть ли основания для беспокойства. Макса на месте не было, и Ханнес пошел к парню домой, но и там не нашел его. В тот вечер справляли день рождения девушки, которая потом стала его женой, — Верены. Ханнес вломился на праздник, словно ворон, предвестник беды. Извинился за вторжение и объяснил Максу, что ему нужен коротковолновой радиопередатчик. Они вернулись в казарму и попытались связаться с Больцано.

— Попытались?

— Слишком много молний. Было столько помех, как если бы ты сунул голову в стиральную машину. Никогда ничего подобного не случалось. Они испугались. И только тогда решили организовать спасательную экспедицию. По дороге зашли за Гюнтером и все вместе явились ко мне. А я уж и снаряжение приготовил, будто ждал их. — Вернер покачал головой. — Предчувствие? Сам не знаю. Просто не знаю.

— Было около полуночи, — продолжил он чуть менее уверенно, — когда мы отправились в путь на «кампаньоле» Спасательной службы. Выехали из деревни, но были вынуждены два раза останавливаться. В первый раз — чтобы сдвинуть дерево, поваленное бурей; во второй — потому что дорогу размыло, нам пришлось прицепить джип к скале и таким образом попытаться протащить его через яму.

— Положение было настолько скверным?

— Хуже некуда.

Вернер встал, достал из ящика стола карту.

— Вот здесь заканчивалась грунтовая дорога, которая вела к Блеттербаху, — Вернер передвинул палец назад на несколько сантиметров, — а нам удалось добраться только до этого места.

Я подсчитал.

— Оставалось три километра?

— Четыре. Дальше — сплошная топь. Мы знали, что в таких условиях лучше развернуться, отъехать в безопасное место и подождать, пока гроза поутихнет.

— Но речь шла о сыне товарища.

— Стало быть, никаких разговоров. Мы пустились в путь. Камни падали отовсюду, я слышал, как они свистят. Дорога превратилась в поток грязи, каждый шаг грозил вывихом или переломом. Не говоря уже о завалах из деревьев и камней.

Его грубый палец показал на карте кривую, обозначающую перепад высоты, почти в самом центре Блеттербаха, немного смещенную к востоку.

— Они были здесь, но мы этого не знали.

— Туда вела тропа?

Вернер скривился.

— Что-то вроде. Они прошли досюда, — он показал на карте, — где-то до этого места. Потом свернули к западу, все время держа курс на север, и еще раз отклонились во время подъема. Вот тут.

— Ты понял, почему они сбились с курса?

— Должно быть, тропа стала непроходимой уже к четырем часам дня, и Курт подумал, что, если свернуть к западу, можно будет пройти по горной породе, пусть даже осыпающейся и более хрупкой, чем та, по которой проложена тропа.

— Почему же он передумал?

— Я полагаю, но это только домыслы, что вначале он хотел добраться до пещер, вот сюда, видишь?

— Пещер?

— В старину Зибенхох назывался Зибенхолен, что означает «семь пещер». Вероятно, он надеялся найти сухое местечко и там переждать. Только с приходом темноты, уразумев, что эта гроза — особенная, он понял: туда им ни за что не дойти, лучше подняться на одну отметку, отклонившись к востоку. Видишь — здесь и здесь? Это небольшие низины, их наверняка затопило, так что единственный путь наверх пролегал вот тут. Тут, на поляне, мы их и нашли. Они поставили палатку под выступом скалы, впритык к горе, чтобы ветром не унесло. — Он умолк, а я тем временем подсчитал, сколько километров им пришлось блуждать под дождем. — Курт знал свое дело. Был осмотрительным.

— Когда же вы их нашли?

— На следующий день, — сухо ответил Вернер.

— На следующий день? — переспросил я, бледнея.

Невероятно, чтобы четверо мужчин, тренированных, обладавших сноровкой, рожденных в горах, потратили столько времени, чтобы преодолеть расстояние между двумя точками, которые на карте казались расположенными совсем рядом.

Я так подумал, потому что был обычным горожанином с убогой фантазией.

Если бы только я приложил усилие и представил вживе ливень, грязь, молнии, весь ад, о котором Вернер пытался мне поведать, я бы не изумился до такой степени. К тому же я был крепок задним умом, а это стольких довело до могилы. Я знал, что Курт и его друзья находились в данной точке только потому, что так сказал Вернер, но в ночь с 28 на 29 апреля команда спасателей не имела об этом ни малейшего понятия.

— Скверная была ночь. Длинная-длинная. Повторяю: я все время твердил себе, что лучше нам вернуться.

— Но вы не вернулись.

— Нет.

Я ждал, пока Вернер заново нащупает нить рассказа.

— Фонари не очень-то нам помогали, но хотя бы позволяли убедиться, что никто не провалился в какую-нибудь расщелину. Достаточно было пересчитать светящиеся белые точки. Где-то около трех ночи прямо на Гюнтера обрушился огромный камень, пробив ему каску. Гюнтер отшвырнул его подальше, выругался и продолжил поиски как ни в чем не бывало. Сознавая, что это совершенно бесполезно, мы кричали до хрипоты. Около пяти утра позволили себе устроить привал, на полчаса, не больше.

Он снова указал маршрут на карте.

— Мы сделали неправильный выбор. Взяли верное направление, на северо-запад, но подумали, что Курт решил идти выше границ леса.

— Почему?

— Там было меньше вероятности, что их накроет оползень. Разумеется, Курт не стал бы спускаться в ущелье, где застрял бы между грязью и разлившимся потоком: это было бы самоубийством.

— Курт направился на северо-запад…

— Да, но на меньшей высоте, нежели мы. К тому же он повернул на восток, а мы шли прямо. Но в этом грохоте, в темноте, когда камни летали повсюду, будто шрапнель, мы могли пройти мимо бедных ребят, даже того не заметив. Печально, но это так.

— Когда вы решили повернуть на восток?

— Мы ничего не решали, мы заблудились.

Я вытаращил глаза.

— Заблудились? Вы?

— Мы выбились из сил. В семь часов утра было темно, будто в полночь. И мы повернули не налево, а направо. И обнаружили, что дошли до дна каньона, когда Макса чуть не унесло течением. Только благодаря тому, что у Гюнтера такая быстрая реакция, он остался в живых. Тут мы осознали, что нам ни за что не найти Эви, Курта и Маркуса и что надо выбираться отсюда, иначе мы все так и сгинем в этой яме.

Вернер показал длинную кривую, по которой спасательная команда выбиралась из каньона.

— В полдень мы остановились. — Палец указал на точку к востоку от ущелья, и я не преминул заметить, что оттуда по прямой было менее километра до того места, где они обнаружили тела всех троих. — Сил больше не было. У меня болела лодыжка, все проголодались. Мы отдыхали около часа. Видимость не превышала двух метров. Дело дрянь. Мы умирали от страха, хотя никогда бы вслух не признались в этом. Мы еще не видали подобной грозы. Казалось, сама Природа восстает против нас. Видишь ли, Джереми, обычно горы… Горам на тебя наплевать. Они не добрые и не злые. Они за гранью этих глупостей, которыми тешат себя смертные. Они стоят здесь миллионы лет и простоят еще кто знает сколько времени. Ты для них ничто. Но в тот день мы все испытали одинаковое чувство. Блеттербах восстал против нас. Хотел нас убить. — Вернер откинулся на спинку кресла, отодвинул карту. — Думаю, прежде чем продолжить, мне нужно передохнуть.

Вернеру захотелось выкурить одну из моих «Мальборо» на крыльце, под навесом. Мы стояли и смотрели, как падает снег, молча, погруженные каждый в свои мысли. Наконец он, будто приговоренный к пытке, сделал мне знак вернуться в дом.

Пора завершить историю.

— К трем часам дня нам показалось, будто худшее осталось позади. Это, конечно, было ошибкой, но стало светлей, и мы воспрянули духом. Возобновили поиски. И через час нашли их. Ханнес первый заметил то, что осталось от палатки. Обрывок красной ткани, прицепившийся к ветке и трепетавший на ветру.

Вернер помахал рукой, показывая, как это выглядело.

— Поляна, где они разбили лагерь, находилась в нескольких метрах от нас, за каштаном, который мне загораживал обзор. Я только и видел, как вьется на ветру этот обрывок палатки… — Вернер покачал головой. — Этот лоскут, красный на черном и зеленом фоне, походил на того кота из «Алисы в Стране чудес».

— Чеширского?

— Казалось, будто сам Блеттербах над нами смеется. Воздух вокруг нас был пропитан злом. Я это чувствовал так же, как запах топи, шибавший в нос. Только обоняние тут было ни при чем. Ты это чувствовал всей кожей, всем существом. Что-то вроде электрического тока. Можешь себе представить?

— Могу.

Еще бы нет.

Вернер поглядел на мой шрам.

— Мы двинулись дальше. Ханнес впереди, Макс и Гюнтер за ним, я пытался поспевать за всеми, с моей ушибленной лодыжкой. Потом я услышал вопль. Никогда не доводилось мне слышать крика страшнее. Волосы у меня на голове встали дыбом. Кричал Ханнес. Мы застыли на месте. Гюнтер передо мной, Макс перед Гюнтером. Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. У нас в горах говорят: «чугунные ноги». Так бывает во время приступа паники или когда в мускулах накапливается слишком много молочной кислоты. Так вот, ноги у меня стали чугунными.

— Мысль понятна.

— Но в тот момент я не чувствовал страха. Хотя кричал один из моих лучших друзей, ради которого я рискнул бы жизнью, зная, что и он сделает то же ради меня, первым моим побуждением было броситься наутек. Потом…

Бестия, подумал я.

Бестия.

— Что произошло потом?

— Макс бросился на Ханнеса, схватил его за руки, швырнул в грязь. Спас ему жизнь. Там и тогда я подумал, что и Макса охватила паника: просто не понял. Поляна составляла в диаметре около четырех с половиной метров. Над ней возвышалась скала, на ее вершине — то, что оставалось от ели. С нашей стороны, как я уже говорил, рос каштан, который закрывал от нас сцену, а с другой стороны — ряд елей у края пропасти. Если бы не быстрота реакции Макса, Ханнес бросился бы туда. Он хотел убить себя, а Макс ему помешал.

— Бог мой.

— Я схватил Ханнеса, и Гюнтер влепил ему пару затрещин. Он был не в себе. Я обнял Ханнеса так крепко, как только мог. И заплакал. Я плакал долго. Плакал о Ханнесе, который все кричал, кричал, выкатывая глаза. Плакал о том, что видел. Или не видел: обнимая Ханнеса, удерживая его на краю пропасти, я закрыл глаза, крепко зажмурил их. Но то немногое, что я успел разглядеть, запечатлелось у меня в голове на редкость отчетливо. Не знаю, сколько времени мы стояли так. Потом я отпустил Ханнеса. Мы уложили его под каштаном, прикрыли от дождя накидкой, и…

Голос изменил ему.

— Полотнище палатки разрезали чем-то острым. Каким-то клинком. Лоскутья валялись повсюду. И они тоже были… повсюду. Курт — посреди поляны, глаза открыты, устремлены в небо. Смотрят на облака, но выражение на лице отнюдь не безмятежное, могу тебя заверить. У него не было обеих рук. Одна лежала в полуметре от торса, другая — в подлеске. Виднелась глубокая рана здесь. — Вернер постучал себя в грудь. — Чистая рана. Нанесена топором или большим ножом, как сказали карабинеры.

— Топором?

— У Эви обе ноги были отрублены по колено.

Я почувствовал, как по пищеводу поднимается желчь.

— Правая рука была сломана: видимо, Эви пыталась защищаться. И не хватало головы.

Я поневоле вскочил и бросился в туалет. Меня вырвало, но лучше не стало.

Вернер встретил меня с дымящейся чашкой ромашкового чая в правой руке. Я с благодарностью выпил. Закурил. Хотелось избавиться от ужасного привкуса.

— Рассказывай дальше, Вернер.

— Точно рассказывать?

— Вы ее нашли? Голову Эви.

— Нет, ее не нашли ни мы, ни карабинеры. Скажу больше: карабинеры нашли гораздо менее того, что мы четверо увидели. Многое смыло дождем, а еще, — тут он понизил голос, будто извиняясь, — знаешь, звери…

— А Маркус?

— С ним то же самое. Только он лежал чуть ближе к спуску. Убегая, он упал и расшиб голову. Глубокие раны на ноге, на плече, но убило его падение.

— Бог мой…

— В тот день, двадцать восьмого апреля, Бог смотрел в другую сторону.

— Что вы предприняли?

— Весь этот ужас заставил нас позабыть о времени, а гроза налетела с еще большей силой. В семь часов вечера.

— Через четыре часа? Вы пробыли там четыре часа?

— Он заползал внутрь, Джереми, — прошептал Вернер. — Этот ужас заползал внутрь и не желал выходить. Не хочу себя выставить слабаком, но то, что мы видели, пропиталось таким противоестественным злом, да, именно злом, что свет разума покинул нас. Знаешь ли ты, что я часто размышлял над этим в последующие годы? Думаю, Макс, Гюнтер, Ханнес и я — все мы в тот день оставили на Блеттербахе частицу своей души. В тот день и в последовавшую за ним ночь.

Я едва не задохнулся.

— Ты хочешь сказать, что вы остались там на ночь?

— Выступ скалы служил отличным укрытием, порода вокруг размывалась, оплывала, как горячий воск, но поляна держалась. Молнии сверкали одна за другой, чудо, что никого из нас не испепелило. Нам ничего другого не оставалось.

— Но трупы…

— Мы их накрыли нашими непромокаемыми накидками. Придавили ткань тяжелыми камнями и постарались собрать вещи бедных ребят, чтобы их не унесло ветром и не смыло дождем. Мы знали, что находимся на месте преступления, и отдавали себе отчет в том, что чем больше предметов мы сохраним, тем больше шансов, что карабинеры поймают тех, кто совершил столь чудовищное злодеяние. Но истинная причина, по которой мы остались там, самая простая. Если бы мы двинулись с места, мы бы погибли. В горах свои законы: нравится тебе или нет, но это так. — Вернер направил на меня указательный палец. — В некоторых обстоятельствах, обстоятельствах исключительных, а те обстоятельства были более чем исключительными, важно одно…

— Выжить.

Вернер потер висок.

— Мы провели там всю ночь, тесно прижавшись друг к другу. Ханнес молился и выл, Гюнтер бранился, а я пытался утихомирить того и другого. Поутру, едва чуть-чуть развиднелось, мы отправились в путь. Ханнес не мог держаться на ногах, даже если бы сам Господь ему повелел, моя лодыжка совсем разболелась, так что Макс и Гюнтер по очереди его волокли. Но и Гюнтер был не совсем в порядке. Помнишь, ему камнем пробило каску?

Он не закончил.

Этого и не требовалось.

— Мы добрались до грузовичка. Посадили Ханнеса в кабину, вернулись в деревню. Я принял душ и проспал десять часов подряд. Когда я проснулся, Герта ни о чем меня не спросила. Приготовила мое любимое блюдо, и я его сожрал. Только тогда я осознал, через что мы прошли, и расплакался так, как не плакал даже на похоронах родителей.

— Вы не вызвали полицию?

— В Зибенхохе не работал телефон, не было электричества. Коротковолновый радиопередатчик? Не мог одолеть помехи. Подразделениям Гражданской обороны потребовалось два дня, чтобы пробиться к нам на скреперах. Никто не имел ни малейшего понятия о том, что случилось на Блеттербахе. Все знали, что в Зибенхохе живут люди, привычные к чрезвычайным ситуациям, поэтому помощь сначала направили в селения, расположенные ниже, более многолюдные и менее приспособленные к трудностям, нежели мы. Карабинеры прибыли четвертого мая, когда буря утихла. Проводилось следствие, но убийцу так и не нашли. В конце концов и карабинеры, и Министерство внутренних дел пришли к выводу, что ребятам просто не повезло: они столкнулись в неудачный момент не с тем человеком.

— И это все? — в растерянности спросил я.

Вернер развел руками.

— Это все. Надеюсь, ублюдок погиб где-нибудь на Блеттербахе. Надеюсь, после того как он зарубил бедных ребят, горы поглотили его, и каждый раз, когда поток выходит из берегов, надеюсь, он выносит на поверхность кусок сукина сына. Но это всего лишь надежда.

— В самом Зибенхохе не проводилось следствие?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вернер, зажигая спичку и поднося ее к кончику сигареты.

— Убить их мог кто-то из деревни. Мне это кажется очевидным.

— У тебя разыгралось воображение.

— Почему?

— Ты забываешь, что такое Зибенхох. Зибенхох — маленькая община. Думаешь, никому не пришло в голову то, что ты сейчас сказал? Это было первое, о чем мы подумали. Но если бы кто-то последовал за ребятами на Блеттербах, мы бы об этом узнали. Уж ты мне поверь. Потому что здесь все обо всех всё знают. Каждую минуту. Кроме того, дойти в такую грозу до поляны, спуститься вниз к Блеттербаху, убить и вернуться назад, причем так, чтобы никто ничего не заподозрил… нет, это невозможно.

— Однако…

Вернер остановил меня:

— Ты обещал.

Я заморгал.

— История бойни вся здесь. Она окончена. Не позволяй пожрать себя, Джереми. Не дай этой истории пожрать тебя, как она пожрала других.

— Кого — других? Например, Ханнеса?

— Например, меня, Джереми.

Мы долго молчали.

— Каждый из нас пережил это на свой лад. Вся деревня была взбудоражена, хотя некоторые…

— Некоторые — меньше прочих, — прошептал я, вспомнив комментарии по поводу гибели Эви и Курта, которые Вернер мне передал и которые после неприятности, приключившейся с Аннелизе в лавочке Алоиза, мне показались более правдоподобными, чем тогда, когда я впервые услышал их.

— Мы увидели. Мы ощутили на себе это… зло. И я решился.

— Уехать?

— Я уже давно об этом подумывал. Ведь я говорил тебе, что отправился в Клес работать в типографии?

— Ты сказал, что сделал это ради Аннелизе.

— Она имела право на отца, который не рискует каждый день своей шкурой. Но я умолчал о том, что просто не мог больше здесь оставаться. Я видел, как жители Зибенхоха возвращаются к нормальной жизни, и не принимал этого. Линии электропередач починили, восстановили телефонную связь, дороги подлатали, кое-где произвели взрывы, чтобы искусственно вызвать оползни. Люди не хотели помнить, и бойня на Блеттербахе очень скоро была забыта. Я все это видел и не уставал повторять про себя, что это несправедливо.

— Ты сказал, что я не должен дать этой истории пожрать меня, как она пожрала других. Кого — других?

— Через несколько часов после нашего возвращения, когда Зибенхох еще был отрезан от мира, Ханнес приставил дуло охотничьего ружья к голове Хелены и выстрелил, убив ее наповал. Мы нашли его впавшим в кататонию, с ружьем в руках, рядом с трупом жены. Его арестовали и поместили в Перджине, в лечебницу, где он пробыл до тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Он похоронен здесь, рядом с сыном и женой. Люди в Зибенхохе могут быть безжалостными и слишком часто болтают лишнее, но все поняли, что случилось с семьей Шальтцманн. Это не Ханнес убил Хелену, а тот мерзавец, который прикончил Курта, Эви и Маркуса. Гюнтер тоже здесь похоронен. Иногда я приношу ему на могилу цветы, понимая, что, оживи тот Гюнтер, которого я знал, он бы смертельно обиделся. Я так и слышу, как он говорит… «Цветочки? Принеси мне пивка, du Arschloch»![79]

— Как он умер?

— Гюнтер и до этого никогда не отказывался от выпивки, а после Блеттербаха спился совсем. Напившись, бузотерил. Максу часто приходилось помещать его на ночь в казарму, чтобы он кого-нибудь не изувечил. Пьяный, он без конца говорил о бойне. Навязчивая идея. Он вбил себе в голову, что должен найти убийцу. Все это мне рассказали потом, я тогда уже не жил в Зибенхохе. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Гюнтер разбился на машине. Был пьян в стельку. Умер на месте. Так лучше, он и без того страдал достаточно. Знаешь, почему я приношу цветы на его могилу? Потому что чувствую свою вину. Может, если бы я остался, у Гюнтера было бы перед кем излить душу. Но я уехал. А другие не знали. Не могли понять. Они не видели.

— Оставался Макс.

— Верно. Но и Макса пожрал Блеттербах. Он женился на Верене, той девушке, которая справляла тогда день рождения, занял место Командира Губнера и трудится самозабвенно на своем посту. — Вернер отчеканил, глядя мне в глаза: — Слишком самозабвенно. Таков его способ искупить вину. Стать защитником Зибенхоха, выносить мозг чужакам и туристам, потому что…

— Потому что убить Эви и ее друзей мог только человек, пришедший извне.

Бар «Лили»1

Я повез Аннелизе и Клару в Больцано, в археологический музей, где хранится самая древняя из когда-либо найденных природная мумия, получившая имя Эци.

Эци был древним пастухом (или странником, или шаманом, или рудознатцем, или… теорий по поводу его занятий великое множество), жил в медном веке и был убит на склоне Симилауна неизвестно кем и неизвестно почему.

При виде его Клара заплакала. Сказала, что этот высохший человечек — маленький эльф, потерявший маму. Нам с Аннелизе стоило трудов ее утешить.

Должен признаться, что и меня растрогал вид съежившегося тела, пять тысяч лет пролежавшего в гигантском холодильнике, скрюченного, со скорбной гримасой на лице, — но совсем по другой причине. Я по-прежнему думал о бойне на Блеттербахе.

Как Эви, Курт и Маркус, Эци тоже не дождался справедливости. Или я ошибаюсь? Может быть, за три тысячи лет до Рождества Христова кто-то дотошный расследовал это дело и нашел убийц бедолаги.

Оплакал ли его кто-нибудь?

Эци дожил до весьма почтенных лет. Старики имеют детей, а дети производят на свет внуков, думал я, одновременно восхищаясь искусством, с которым этот человечек ростом метра в полтора изготовил снаряжение, позволявшее ему выживать в мире, где не знали ни антибиотиков, ни дезинфицирующих средств; в мире, где в трудную минуту нельзя было вызвать красный вертолет Спасательной службы Доломитовых Альп. Эти дети и внуки, они оплакивали его? Разожгли ли они для него погребальный костер? Принесли ли, поминая его, какое-нибудь животное в жертву? К каким богам обратился этот человек ледникового периода перед тем, как его пронзили стрелами? Может быть, в тот день, как сказал давеча Вернер, Бог смотрел в другую сторону.

Об Эци удалось многое узнать. Современные технологии позволили исследовать его желудок и определить, что он съел перед тем, как его убили. Выяснили, какими болезнями он болел, а заодно и причину, медицинскую, а не эстетическую, по которой на его теле можно насчитать более тридцати татуировок. Эци страдал артритом, через надрезы татуировок он мог втирать под кожу лечебные травы. Группа археологов восстановила его снаряжение предмет за предметом: лук, мешочек, топор, который он носил у пояса, сплетенный из соломы плащ и меховую шапку. Способ их изготовления был расписан в деталях. Даже стало известно, какого цвета были его глаза (темного), благодаря анализу ДНК, а с помощью компьютерной графики было воссоздано лицо, каким оно было до того, как этот человечек оказался погребен подо льдом на целые пять тысяч лет. Однако я-то думал, что все это ерунда по сравнению с подлинными вопросами, какие возникали у меня в голове при взгляде на мумию.

Видел ли Эци сны?

Снилась ли ему охота? Волки, воющие на луну? Очертания гор, в которых он найдет свою смерть? Что он видел, когда по ночам смотрел на звезды? Как называл Большую Медведицу?

Но главное: почему его убили?

И кто?

Мы справили Хеллоуин, выставив в окно непременную тыкву, развесив оранжевые гирлянды, водрузив пластмассовый скелет, который светился в темноте, прикрепив к потолку летучих мышей, объедаясь попкорном и запустив хороший фильм ужасов. Ни в чем не отступили от традиции.

Кларе фильм не понравился, она сказала: видно ведь, что зомби ненастоящие. В словах ее, однако, прозвучал вопрос. Ей хотелось, чтобы ее на этот счет успокоили.

Аннелизе метнула на меня взгляд типа: «Говорила я тебе, гений ты наш!» — и остаток вечера я показывал Кларе, из чего делается киношная кровь: черничный сок и мед. Немного кофе, чтобы казалась темнее.

— А противные рожи?

Я как мог изобразил зомби: раззявил рот, вывалил язык, стал бешено вращать глазами. Клара сморщила носик.

Я ее в носик поцеловал.

Ласковый зомби.

— А эта гадость на лице? Как делают эту гадость на лице?

— Из пластилина и кукурузных хлопьев.

— Из кукурузных хлопьев?

Я и это ей показал.

Клара была на седьмом небе. Мы решили подшутить над Аннелизе: та сделала вид, будто испугалась маленького зомби (пижамка в горошек), который топал по салону, вытянув ручки перед собой, и бормотал хриплым голосом (насколько может быть хриплым голос пятилетней девчурки): «Я тебя съе-е-ем! Я тебя съе-е-ем!»

С некоторым трудом мы уложили ее в постель и позволили себе выпить по бокалу вина.

— Твоя дочь, — изрек я шутливо, смакуя великолепное мардземино, — позавчера употребила глагол «зациклился». Десять букв, ваша честь.

— И от кого она могла такое услышать?

— От тебя.

Аннелизе поднесла бокал к губам.

— В какой связи?

— Угадай с трех раз.

— Ты много думаешь, ты рассеян. Признай это.

— Хочешь, я еще раз схожу к врачу? Тебя это успокоит?

Аннелизе взяла меня за руку, крепко сжала.

— Ты здоров. С тобой все о’кей. Я вижу. Ты все еще, — она закусила губу, что делало ее невероятно соблазнительной, — видишь дурные сны?

Конечно, я их видел, и она об этом прекрасно знала. Я, однако, оценил ее деликатность.

— Иногда.

Я склонился, поцеловал кончики ее пальцев.

— Но ты не волнуйся. Я здоров. И ни на чем не зациклился.

— Ты бы сказал мне?

— Да, сказал бы.

Я лгал.

Если бы Аннелизе удосужилась порыться в моем ноутбуке, который из белого сделался серым — столько сигаретного пепла просыпалось на него, — она обнаружила бы в папке «Работа» файл под литерой Б. Как «Блеттербах». И еще как «брехун».

Шесть букв.

И снова на букву Б: «Бессовестный».

Через несколько дней после разговора с Вернером я поехал в Тренто, якобы купить пару дивиди для моей коллекции.

На самом деле я два часа просидел безвылазно в читальном зале университетской библиотеки.

Ни микрофильмов, ни оцифрованных копий: гора пожелтевших газет. Среди этих слоев пыли я нашел лишь несколько намеков на трагедию, случившуюся у Блеттербаха. Тогдашние журналисты сосредоточили внимание на хаосе, который породила гроза. Интервью и статьи описывали в общих чертах то, о чем поведал мне Вернер. Эксперты разъясняли, что за стихийное бедствие обрушилось на регион, а черно-белые фотографии показывали, какой ущерб нанесли вода и грязь.

Общий итог — одиннадцать жертв — вызвал бурную реакцию, которая мало-помалу растворилась в привычном каждодневном ворчании.

Мэр одного из городков был вынужден подать в отставку, и многие члены муниципалитета пытались себя обелить, явившись со скорбными минами на похороны жертв. Службу гражданской обороны превознес до небес президент республики, коротышка с трубкой во рту по имени Сандро Пертини[80]. Он был косоглазым, как мне показалось, но обладал незаурядной харизмой.

Об убийствах — практически ничего.

Аэрофотосъемка ущелья, без Туристического центра, в ту пору еще только задуманного, в стекле и алюминии. Фотография Эви, видимо более фотогеничной, чем товарищи по несчастью. Сухое «без комментариев», повторяемое теми, кто вел расследование (их имена я записал на пачке сигарет). Интервью с Вернером, белокурым, а не седым, без морщин, но с кругами под глазами, который рассказывал об «ужасающей бойне». Через несколько дней — некролог Хелены Шальтцманн. О безумии Ханнеса — ничего.

Хотелось также поискать некролог Гюнтера Каголя в газетах 1989-го, но я уже понял, что это без толку. Да и время поджимало.

Я поблагодарил библиотекарей и вернулся домой к ужину. Жаркое с картошкой. Поцеловал жену, поцеловал дочь, расспросил, чем они сегодня занимались.

Перед сном загрузил в файл все, что раскопал в библиотеке.

Сказал себе, будто я делаю это, чтобы оставаться в форме. Играю в бирюльки. На букву Б.

«Б» как «брехня».

«Б» как «Блеттербах».

Не отдавая себе отчета, я следовал той же методике, что и в прежних моих работах. Я всегда был привержен рутине.

Записав свидетельство Вернера и постаравшись отразить в электронном тексте весь пафос, заключавшийся в его словах, и все эмоции, какие они во мне пробудили, составив затем безличное описание морфологии, геологии, фауны и флоры Блеттербаха, я принялся за поиски исторических данных, которые помогли бы взглянуть на вещи шире.

Мои исследования начались в тот день, когда Аннелизе с Кларой поехали в Больцано за покупками («Женские штучки, папа». — «Дорогие штучки?» — «Миленькие штучки».), а я посетил библиотеку геологического музея, расположенную в здании Туристического центра Блеттербаха.

Книг оказалось немного, большей частью опубликованных в маленьких издательствах на средства провинциальных спонсоров; чаще всего эти труды были совершенно для меня бесполезны, представляя собой панегирики старым добрым временам, безвозвратно ушедшим в прошлое (без упоминаний, однако, о нищете, царившей в регионе до самых последних лет, и о «Белфасте со штруделем»); но я все равно прочитывал их с жадностью, выписывая абзацы, более всего волновавшие мое воображение.

Лучше всего читались отчеты, часто безграмотные, о самых выдающихся экспедициях Спасательной службы Доломитовых Альп. Часто встречались имена Вернера и Ханнеса. Пару раз попалось и имя Гюнтера. В хвалебной статье с черно-белой моментальной фотографией говорилось и о Манфреде Каголе, которому принадлежала идея центра.

На фотографии Вернер с торжественным выражением лица позировал перед только что купленным вертолетом «Алуэтт». От одного вида ярко-красного ЭК-135 у меня скрутило желудок.

В последующие дни я зачастил в один из баров Зибенхоха, «Лили», — заведение, где с деревянных распятий, развешенных по стенам, злобно взирал Иисус; кофе варили скверный и водянистый, а по углам, в пику защитникам дикой природы, были выставлены головы косули, оленя и горного козла.

В баре «Лили» собирались проводники и просто горцы, которые хотели хоть немного расслабиться и побыть в покое. Там подавали Bauerntoast[81], которым можно было наесться впрок на несколько дней, и всегда свежее пиво. Кроме того, никто не кудахтал в мобильный телефон и не восклицал, оглядывая эту конуру, как тут «живопи-и-исно».

Большинство завсегдатаев составляли пенсионеры, но не подумайте, что там было что-то вроде богадельни. Заходила туда и молодежь, даже подростки, приобщившиеся к жизни гор. Короче говоря, в «Лили» местные могли почитать «Доломитен», выпить пару (а то и четыре-пять) кружек пива и ругаться на двух языках, не думая, что это может оскорбить изысканный вкус туристов.

Я блистал. Слушая мои шуточки насчет Amerikaner[82], они надрывали от смеха животы. Я научился играть в ваттен[83]. Усвоил самые сочные словечки местного диалокта. Угощал пивом столь обильно, что оно лилось как вода, и делал все, чтобы завоевать расположение завсегдатаев. А главное, всячески остерегался раскрывать мои истинные намерения.

Однако я не слишком обольщался. Горцы в ответ на мои знаки внимания выказывали мне симпатию, но не удостаивали дружбой. Я был любезным, забавным, даже немного чудаковатым, и это как-то скрашивало их вечера — но не более.

Я был желанным гостем, ценился несколько больше, чем турист, но много меньше, чем местный житель, как и сказал Макс Крюн.

Эта компания увечных — редко у кого на руках было по десять пальцев: кто потерял их, карабкаясь на скалу (как это случилось с Вернером), у кого они попали под бензопилу, а кто и сам попросил их отрубить, чтобы не идти на военную службу, — принимала меня только благодаря моему свойству́ со стариком Майром, и я был уверен, что кто-то из них, а может, и все передавали бывшему начальнику Спасательной службы наши разговоры до последнего слова. Но я вел себя осмотрительно. Подготовил себе прикрытие. Как сказал бы Майк, следовал плану.

Походив недельку, болтая о том о сем и проигрывая в карты, я вдруг выдал, что намереваюсь смастерить для дочки деревянные санки. Это, мол, будет подарок на Рождество. Может ли кто-нибудь преподать мне пару уроков? Я знал, что многие из них искусные резчики, и рассчитывал этим расположить их к себе, рассеяв любые подозрения, какие могли возникнуть.

Уловка сработала.

В особенности двое из них телом и душой посвятили себя задаче обучить недотепу ремеслу. Симпатичный девяностолетний старец по имени Эльмар и его неизменный собутыльник, семидесятипятилетний калека, потерявший ногу (несчастный случай на лесоповале: бензопила сделала «заг» вместо «зиг»), по имени Луис.

Эльмар и Луис объяснили мне, какие инструменты следует купить, и как не дать себя облапошить продавцам в скобяной лавке, и какую древесину достать, и на какие части санок ее употребить. Мы делали чертежи на салфетках, а потом я забывал их в карманах, и они попадали в стиральную машину; рассказы об этом чрезвычайно веселили публику.

Ведь в конечном итоге я был всего лишь городским недоумком, разве нет?

Время от времени с нарочитой небрежностью я задавал вопросы.

Эльмар и Луис, вне себя от счастья, принимались рассказывать истории, которые в баре «Лили» все слышали бессчетное количество раз.

Мне открылось то, о чем книги из музея поведать не осмелились.

Несчастные случаи. Смерти. Смерти нелепые, смерти прискорбные, смерти беспричинные, смерти, случившиеся сто лет назад. Случившиеся много веков назад. Легенды, начало которых встречалось хохотом, но которые неизменно заканчивались очень плохо.

Одна меня особенно поразила. Речь в ней шла о таинственном народе фанес, и оба, Эльмар и Луис, клялись: История эта — с большой буквы.

Народ фанес — древнее племя, которое, согласно легенде, жило в мире и согласии. Оно ни с кем не воевало, и его вожди правили справедливо и мудро. Все шло чудесно до тех пор, пока целый народ вдруг не исчез без следа. В единый миг. Фанес — местность километрах в десяти к северу от заповедника, но Эльмар и Луис были убеждены, что злая сила, стершая с лица земли древний народ, происходила из Блеттербаха. Гиблое место, уверял Луис. Именно там бензопила сделала «заг».

Тем же вечером я проверил по Википедии все, что странная парочка из «Лили» нарассказывала мне. С величайшим изумлением я обнаружил, что они не соврали. Народ, населявший Фанес в конце бронзового века, исчез в мгновение ока. Вот он был, а вот его нет.

Фокус-покус.

Самые правдоподобные гипотезы предполагали вторжение с юга, возможно из Венето, племен более развитых и агрессивных. Но войны оставляют следы, а не было найдено никаких свидетельств подобного нашествия. Ни останков, ни наконечников стрел, ни пробитых щитов или массовых захоронений. Только легенды. Луис и Эльмар заслужили по кружке форста.

В середине ноября произошло два события.

Первое: Луис угостил меня пирожком с начинкой из воздуха.

Второе: у пирожка с начинкой из воздуха появился слабый привкус крови.

Пирожок с начинкой «б»1

Вечер в «Лили» прошел приятно. Эльмар удалился рано, из-за артрита. Луис, как обычно, был общителен и разговорчив. Мы поиграли в ваттен (я делал успехи, хотя и подозревал, что своими победами обязан скорее добросердечию противников, чем собственному умению) и выпили по паре пива.

На земле лежал снег толщиной сантиметров двадцать, а температура воздуха опустилась ниже нуля на пару градусов. Ни ветерка.

— Ты не проводишь меня до дому, Американер? — проговорил Луис, показывая на свою пустую штанину.

Я вовсе не нужен был Луису, чтобы добраться до дому. В самый гололед он феноменально орудовал своими костылями. Он хотел поговорить со мной вдали от чужих ушей. Действительно, когда мы остановились у крыльца, он предложил выпить по стаканчику, просто чтобы согреться. Испытывая странное возбуждение, смешанное с любопытством, я согласился.

В комнатах Луиса царил беспорядок, чего и можно было ожидать от вдовца, всю жизнь прожившего среди лесорубов, валя деревья. Но было чисто, и я не мог не оценить вкус, немного старомодный, с каким старик обставил гостиную. Правильное определение — «уютная», шесть букв.

Судя по фотографиям в рамках, развешенным по стенам, здесь Луис когда-то был счастлив.

— Твои дети?

— Марлен и Мартин. Она архитектор, живет в Берлине. У Мартина транспортное агентство в Тренто. Дела у них идут хорошо. Дом Марлен — проходной двор, там вечно толпятся художники, я об этой публике и слышать не хочу, но дочка счастлива. Мартин твоих лет, у него сын. Еще маленький.

Он протянул мне стопку граппы с весьма многообещающим ароматом.

— Как зовут внука?

— Франческо. Ему три годика, на Рождество они приедут навестить меня.

Я поднял стопку:

— Ну, тогда за твою семью.

— За Блеттербах, — отозвался Луис.

Я так и застыл в растерянности с поднятой рукой. Луис подмигнул мне, чокнулся и выпил граппу залпом, глядя мне прямо в глаза.

— За этим ты меня сюда пригласил?

Он кивнул:

— Возможно, Эльмара ты и обведешь вокруг пальца, ведь, благодарение Господу, он ходит по большому каждое утро, с первыми петухами, и зрение у него единица на оба глаза, но что до головы… не знаю, ясно ли я выразился.

Щеки у меня пылали.

— Вернер знает? — спросил я.

Луис покачал головой:

— Если и знает, то не от меня. Но в «Лили» ходят не только Эльмар да твой покорный слуга.

Я выругался про себя.

— Вернер, — продолжал Луис, — человек влиятельный, уважаемый. Таким людям незачем спрашивать.

— Но мне… — начал было я, запинаясь.

— Тебе не нужно оправдываться, Американер. Не передо мной, во всяком случае. Перед тестем? Возможно. Перед своей совестью? Обязательно. Разве что ты из тех, кто понятия не имеет, что такое совесть. Но непохоже. Ты ведь не из таких?

— Нет, не из таких.

«Б» как «брехня».

Или почти.

— Я так и думал. Поэтому пригласил тебя сюда. Хотел дать тебе совет.

— Что за совет?

— Народ в Зибенхохе простой. Нам только и надо что горячей еды вечерком, работу, крышу над головой да с десяток внучат на старость лет. Проблемы нам не по нраву. Нам и так в нашей глуши забот хватает, чтобы чужих неприятностей искать на свою голову.

— А я — чужой.

— Почти что так, — отвечал Луис, вторя Командиру Крюну, — серединка на половинку.

— Имею право выпить пару пива в «Лили», но не должен совать нос в дела, которые меня не касаются.

— Ну, не так грубо, парень. Не так уж мы предубеждены, не до такой степени. Люди у нас хорошие. Почти все. Знаю, чего наслушалась твоя жена у Алоиза, и думаю, что это свинство. Настоящее свинство. Но чего ждать от человека, — тут он показал на пачку «Мальборо», которая высовывалась у меня из кармана рубашки, — если он даже детишкам продает яд?

— Спасибо за предупреждение, Луис, — сказал я после долгой паузы.

— Ты только не преувеличивай. Предупреждение вот какое: Вернер приглядывает за тобой, а если Вернер что-то унюхал, лучше держать ухо востро. Но он тебя любит и всегда поступает по справедливости, как сам ее понимает. Он неплохой человек. Когда он переехал в Клес, многие у нас огорчились. Его нам не хватало. Но он понимает справедливость не так, как я ее понимаю. Знаешь, как всегда говорила моя жена? Чтобы у ребенка потекли слюнки, нужно запретить ему есть пирожок.

Он захихикал.

Сердце у меня в груди забилось быстрее.

— А ты, наоборот, хочешь угостить меня пирожком?

Луис откинулся на спинку кресла, в котором сидел. Протянул руку, вытащил из тумбочки трубку и табак.

— Этого разговора не было, понял?

— Понял.

— И хватит вилять хвостом, Американер. Пирожком я тебя угощу, да не таким уж вкусным. Расскажу тебе пару историй, которыми ни у кого в «Лили» не хватит духу с тобой поделиться. И все потому, что пирожок-то — с начинкой из воздуха.

— То есть пустой?

— Genau. Пустой. С начинкой из воздуха. И хотя жена моя вырастила двоих чудесных детей, по-моему, так: если ты даешь мальчишке попробовать пирожок, а начинка в нем противная, он, по крайней мере, перестанет сновать по дому, будто голодный пес.

Я улыбнулся в ответ на его улыбку.

— Думаю, Вернер рассказал тебе о том, что случилось, лучше, чем мог бы это сделать твой покорный слуга. Он всегда умел подобрать правильные слова. Не кто иной, как он, ездил говорить с политиками и побивал их в их же любимой игре: говорильне. А я всего лишь лесоруб, потерявший ногу, я прочел одну-единственную книгу, сборник шуток, которые не смешат, и если в кино ничего не взрывают, я засыпаю. Но могу догадаться, чего хотят люди. А ты хочешь того, что по телевизору называют «местные слухи», так или нет?

— Так.

Луис сделал затяжку. Я услышал, как потрескивает табак.

Пахло приятно.

— Кто это сделал? — мрачно проговорил он. — Вопрос, вокруг которого все вертится. Кто убил этих бедолаг? Власти решили: никто. Но в восемьдесят седьмом арестовали одного типа, бывшего полицейского из Венеции, который убил, в разное время, троих туристов в Доломитовых Альпах, между окрестностями Беллуно и областью Фриули. Разрубил их топором на части. Он объявил, будто его судили предвзято. Адвокат настаивал на душевной болезни. В ходе процесса кто-то припомнил бойню на Блеттербахе, полицейские провели расследование и, похоже, нашли кое-какие намеки на то, что тот тип болтался по нашим краям в апреле-мае восемьдесят пятого. Намеки очень смутные: если нет ни доказательств, ни признания, тогда что?

— Ничего.

— Его признали недееспособным. Сумасшедшим, не злодеем.

— По-твоему, это сделал он?

Луис нацелил на меня трубку, будто пистолет.

— Я угощаю тебя пирожком с начинкой из воздуха, парень. Тебе решать.

— Давай дальше, — бросил я с нетерпением.

— Дальше — след браконьеров. Как видишь, и ты попался в ловушку, заранее решив, что убийца был один. А что, если злодеяние совершили несколько человек? В конце концов, никаких доказательств первого найдено не было.

— Точно, — буркнул я. Как-то позабыл, что версия Вернера — всего лишь версия, а не объективная истина. Типичная ошибка начинающего следователя, упрекнул я себя.

— Охота здесь у нас для многих — часть жизни. Добывают косуль, ланей, горных козлов, фазанов, бекасов. А еще тетеревов и волков, когда они тут водились. В задней комнате «Лили» стоит чучело рыси. На табличке значится «1888», но, по-моему, чучело сделали позже, поэтому его и не выставляют.

— Плохая реклама?

— Ну да, но дело не в этом. Даже сейчас не все в Зибенхохе переварили эту историю с заповедником. Только представь: в восемьдесят пятом заповедник представлял собой всего лишь заявку, отпечатанную на машинке и погребенную среди прочих бумаг на столе какого-нибудь провинциального чинуши. Некоторые охотники соблюдали правила, но и браконьеров было полно.

— Зачем им было убивать тех троих?

— Из-за Маркуса. Маркус был целью. В восемьдесят пятом ему едва стукнуло шестнадцать, но он свое дело крепко знал. Ходил за Максом как приклеенный, во всем ему подражал, и Курту тоже. Хотел тоже поступить в Лесной корпус. А Макс-то, Макс: — стоило Маркусу появиться поблизости, видел бы ты, как он хорохорился: грудь колесом, ботинки сверкают. — Луис покачал головой. — Мальчишки оба, но у мальчишек море энтузиазма. А с энтузиазмом всего можно добиться. Маркус всем тут плешь проел, твердил, что заботится об охране окружающей среды: упрямец, каких мало. Услышит о незаконной вырубке или убое — пойдет и настучит Командиру Губнеру. Командир Губнер заполнит бумажки, покивает, поблагодарит, а сам усмехается себе в усы, смеется над мальчишкой. До инфаркта Командир Губнер тоже охотился. Тут и говорить нечего: стоило Маркусу выйти из конторы, как все протоколы летели в печку. Так что вот тебе вторая теория.

— Мстительные браконьеры?

— Браконьеры, которых бьют по кошельку. Маркус повадился разорять их тайники.

— Тайники? — переспросил я, поднимая брови.

— Большую часть денег браконьеры выручают не от продажи оленины ресторанам. Они много наваривают на ловле птиц. Забирают птенцов, ставят силки на вьюрков и малиновок. За них хорошо платят.

— А Маркус убирал силки.

— Именно.

— Веский мотив, чтобы убить его?

— Это дело совести каждого. Но вот послушай: в конце семидесятых я застукал Эльмара с полным мешком птиц. Галки, одна завирушка и два птенца белой куропатки. Он сказал, что знает одного типа в Салорно, который выложит за птенцов немалую сумму.

— Какую?

— Через неделю мы с ним поехали в Тренто покупать «ардженту» цвета слоновой кости.

— Ему столько заплатили?

Луис пожал плечами:

— Конечно, две куропатки его не сделали богачом, но я бы сказал, что немалая часть суммы происходила из того мешка.

— Что еще?

— Ты разве не слышишь, Сэлинджер, как скрипят твои челюсти, пережевывая воздух?

— Может, мне это нравится.

С задумчивым видом Луис припал к трубке.

— Отец Эви.

— Коммивояжер из Вероны?

— Мауро Тоньон. Говорили, будто он вернулся в Зибенхох вне себя от ярости. Будто он убил Эви из ненависти к бывшей жене.

— Из ненависти?

Луис подмигнул:

— Он был проклятущий Walscher, разве нет?

— Эта версия мне кажется немного…

— Притянутой за уши? Расистской? Все вместе? Так и есть: это относится и ко всем прочим историям. Местные слухи, далекие от правды. Никто не знает правды о бойне на Блеттербахе. Все только предполагают.

— Насчет него проводилось расследование?

— Никто даже не знал, что с ним сталось, с этим ублюдком. Но слухи распространялись. — Луис забарабанил по подлокотнику кресла скрюченными от артрита пальцами. — Еще есть версия о сведении счетов.

— По поводу чего?

— Наркотиков.

— Наркотиков? — в растерянности переспросил я.

— Опять Маркус.

— Он употреблял наркотики?

— Дело было в восемьдесят пятом, мать у него спилась, сестра уехала в Инсбрук, он ходил в школу в городе и вставал каждый день в пять утра. По мне, так он имел полное право немного покурить той травки, которую я обнаружил даже в комоде у моей дочери Марлен. Командир Губнер устроил ему знатную головомойку, и дело на том кончилось. Но злые языки не угомонились. Парня заклеймили как…

— Но все как один твердили, что он славный парень, — перебил я.

Луис разгорячился:

— Здесь, в Зибенхохе, все обо всех говорят хорошо. Хорошо говорят о Вернере, хотя болтают, будто он уехал в Клес из малодушия, поскольку не желал помогать бедному Гюнтеру. Хорошо говорят и о бедном Гюнтере, вот только когда он принимался выть на луну, все закрывали глаза и затыкали уши. Единственным, кто пытался ему помочь, был Макс, который тем временем стал Командиром Крюном и о котором все говорят даже очень хорошо, верно?

— И о нем тоже…

— Говорили: дескать, подозрительно, зачем Максу навещать Эви и Курта в Инсбруке, тащиться целых семь часов в поезде. Забывали, однако, что Макс ездил в Инсбрук, сопровождая несовершеннолетнего Маркуса. Забывали, что несовершеннолетний не мог пересекать границу без сопровождения. Особенно в те времена. И если ты им это напомнишь, холодную войну, шлагбаумы, обыски всех и каждого, они что тебе скажут? Заговорят о чем-нибудь другом! Болтают еще, что это Верена, невеста Макса, нынче его жена, поубивала троих бедолаг из ревности. Уж такая чушь: Верена росточком где-то метр шестьдесят, Курт повалил бы ее одной рукой. Люди болтают, Сэлинджер, болтают без конца. И чем больше болтают, тем больше лицемерят и выдумывают небылицы.

— Небылицы?

— Ну да. Я ведь еще не изложил тебе мою излюбленную версию, — проговорил Луис с лукавым блеском в глазах.

— Какую?

Старик нагнулся ко мне и понизил голос:

— Чудища. Чудища, живущие под Блеттербахом, в пещерах. Те самые чудища, которые обрушили шахту в двадцать третьем, затопили ее и поубивали всех, кто там работал. Те же чудища, что уничтожили народ фанес. Чудища, которые живут в недрах горы и время от времени, в полнолуние, вылезают на поверхность и кромсают все, что ни попадется им на пути.

Он откинулся на спинку кресла. Облако табачного дыма поднялось к потолку.

Наконец он раззявил рот в беззубой улыбке:

— Ну как тебе пирожок с начинкой из воздуха, Сэлинджер?

Поскреби по деревушке с населением в семьсот душ, и найдешь клубок змей.

Тем вечером я зафиксировал то, что мне рассказал Луис, а со следующего дня старался реже заходить в «Лили». Из-за Вернера, но еще и потому, что должен был прокрутить в голове истории, услышанные от Луиса.

И все-таки я не сидел сложа руки.

К моему великому удивлению, у меня появился вкус к плотницкому делу.

Идея смастерить санки для Клары, которую я использовал как прикрытие, обернулась долгими часами, проведенными на заднем дворе в Вельшбодене, где я пытался сотворить что-то пристойное из досок, принесенных Вернером.

Сам Вернер то и дело предлагал мне помощь (он, подозреваю, опасался, как бы я не остался калекой), но я раз за разом отказывался. Хотел все сделать сам.

Мне нравился запах стружек, неспешное скольжение рубанка, выравнивающего края, ломота в спине после пары часов упорной работы. Я даже купил банку эмалевой краски и кисти наивысшего качества, уже предвидя успешное окончание моих трудов. Я намеревался выкрасить санки в красный цвет.

Ярко-алый, огненный.

Так пролетел ноябрь. Мы играли в снежки, лепили снеговиков с большими морковками вместо носа, я без конца играл с Вернером в карты и вдыхал запах древесины на заднем дворе в Вельшбодене. Отвечал на электронные письма Майка, но никогда не открывал файлы с видеоматериалами, которые компаньон посылал мне из-за океана. Тотчас же их стирал, словно в них таилась зараза.

Время от времени просматривал файл «Б», рассказ Вернера, легенды о Блеттербахе, местные слухи, о которых мне поведал Луис, и неизменно упирался в пустоту. Пирожок с начинкой из воздуха, не более того, но все-таки отличная история, из тех, что рассказывают у камина, может быть, на Хеллоуин, и я снова и снова возвращался к ней.

Даже раздумывал, что можно было бы еще предпринять, если бы я вдруг решил копнуть поглубже.

Связаться с теми, кто вел расследование, вытащить на свет божий дела, погребенные неизвестно где. Но мысль о том, что Вернер приглядывает за мной, действовала на нервы.

Впрочем…

Прежде чем заснуть, я размышлял над тем, как стал бы рассказывать эту историю Майку, убеждать его немного поработать над ней; воображал одну из обычных наших бесед, полных «если бы» и «все-таки». Блеттербаху посвящалась последняя мысль уходящего дня.

Меня все еще мучили кошмары.

Я снова видел Бестию. Слышал шелест. Но Бестия виделась не так четко, и шелест звучал приглушенно, словно бы все это принадлежало к другой жизни. Уже не воспоминание, пожирающее меня, но нечто неопределенное и неопределимое. По счастью, далекое.

Бывали ночи, проносящиеся мгновенно, в густой, глубокой тьме. После таких ночей я просыпался счастливым и полным энергии. Такие дни были лучшими.

1 декабря мистер Смит и окружавшая его кучка суперкрутых, татуированных вождей Сети испортили все. И ваш покорный слуга получил хороший кусок пирога с начинкой из крови.

Собственной, если быть точным.

South Tirol Stile<a l:href="#id20250713104555_84">[84]</a>1

В середине ноября, как я говорил, мои визиты в «Лили» стали реже, но это не означает, что я вовсе перестал туда захаживать. Я прикипел душой к этим кособоким скамейкам, к этим столикам, которые следовало бы протереть мокрой тряпкой еще лет двенадцать назад.

Время от времени Луис отпускал шуточки относительно кондитеров, которые начиняют пирожки жареным воздухом, но я не обижался. И притворялся, будто не знаю, что бодрый старикашка, с которым тот всюду ходил, то бишь Эльмар, имел солидный браконьерский стаж.

Я забавлялся, показывая им на снимках, как продвигается изготовление санок, и выслушивал ценные советы. В «Лили» я пребывал среди людей, которые не входили в мой круг — и не вошли бы в него никогда, даже если бы я решил остаток жизни провести в Зибенхохе, — но их общество давало мне ощущение надежности. Они знали меня, а я знал их.

Вот почему Томас Пиркер застал меня врасплох.

Вот почему, а еще потому, что случившееся в «Лили» имело тесную связь с событием, назревавшим за восемь тысяч километров от Зибенхоха, в супершикарных офисах Сети.

У нас с Майком были обязательства. Обязательства, подписанные черным по белому. Мистер Смит держал целую армию адвокатов, которым платили за то, чтобы они следили за неукоснительным выполнением контрактов, вплоть до последней запятой. Чтобы делать деньги, нужно быть неумолимым.

Мистер Смит был заинтересован в том, чтобы получить доход, а не в том, чтобы выпустить на телеэкран хорошие или плохие программы. Сеть вкладывала деньги в производство фильма и рассчитывала получить максимальную прибыль. Поэтому раз сериал «Команда роуди» от сезона к сезону окупался все больше, то и сумма, которую мистер Смит отстегнул на производство «Горных ангелов», заканчивалась несколькими нулями. Существовала вероятность в самом деле, что и этот проект будет так же отлично принят публикой, как и «Команда роуди». А это для верховного владыки Сети означало размещение рекламы. То есть деньги. Элементарно просто. Но все полетело в тартарары. Наступило 15 сентября. Фактуала не будет, заявил Майк мистеру Смиту. Вместо него — документальный фильм. Девяносто минут чистого адреналина.

Мистер Смит проявил интерес, хотя и осторожный, и, несмотря на неблагоприятные мнения многих экспертов Сети, согласился. Но к данному моменту надежда на наш успех рухнула, и началось давление.

Давление? Нет, не давлению был вынужден противостоять Майк, пока я пытался привести в порядок мою разбитую вдребезги психику. На него надвигалась лавина библейских масштабов.

Правда, моя подпись тоже красовалась на всех контрактах, сценарий документального фильма сочинил я, по ходу сюжета мое лицо мелькало на экране, но для мистера Смита и Сети существовал только один Бог на небесах, один капитан «Пекода»[85] и один-единственный режиссер фильма. Майк. На него и лились все нечистоты. Эсэмэски в любое время дня и ночи, непрерывные электронные письма и телефонные звонки, курьеры «FedEx», вручающие все более гадостные послания. Обо всем этом Майк никогда ничего мне не говорил. Он мог (даже если взглянуть на ситуацию с определенной стороны, должен был) это сделать, но решил поберечь меня.

За что я ему благодарен.

В ноябре терпение мистера Смита иссякло. Он подписал чек и требовал, чтобы ему показали, на что пошли его деньги. В таких затруднительных обстоятельствах Майк вел себя как герой: пытался подольститься, выдумывал причины, оправдывавшие задержку, рассыпался в любезностях не хуже китайского мандарина. Пока мог, со шпагой наголо защищал меня и наш проект.

Но в конце концов ему пришлось уступить.

Утром 30 ноября, ровно в девять, весь на нервах, будто приговоренный к казни, он явился в зал для совещаний на последнем этаже небоскреба Сети, чтобы показать предварительный монтаж фильма «В чреве Бестии».

Публика, немногочисленная и до крайности избранная, состояла из мистера Смита, нескольких асов креатива, двух надутых продюсерш и какого-то типа из рекламного отдела — очки в роговой оправе, татуировки на обеих руках, костюм от Дольче и Габбаны, — этого мужика, который без конца делал записи в айпаде, Майк окрестил УД.

Ушлое Дерьмо.

Показ прошел лучше, чем предполагалось. Мистер Смит понял, что на фильме можно заработать, высказал несколько пожеланий, просто чтобы придать себе важности (Майк их все послал подальше), и даже асы креатива и две продюсерши признали, стиснув зубы, что, возможно, не все вложенные деньги были спущены в унитаз.

Сильнее всех ликовал Ушлое Дерьмо. Кого ни попадя хлопал по плечу запанибрата, пожимал руки, произнес «вау» по меньшей мере двадцать раз и беспрерывно шмыгал носом. После чего собрал в кучку свои записи и обратился к прессе.

Нужно отдать ему должное: Ушлое Дерьмо свое дело знал. Он погнал такую волну, которая неизбежно должна была захлестнуть меня с головой и опрокинуть носом в песок.

Вот именно: носом, в самом буквальном смысле.

Наступило 1 декабря. Я убирался в доме, помогал Вернеру привести в порядок замерзшую водопроводную трубу в Вельшбодене, пытался объяснить Кларе теорию Дарвина (она посмотрела документальный фильм по телевизору и никак не могла понять, как тираннозавр превратился в курицу, так что мне пришлось рассуждать, приведя в пример Йоди). Поужинав, я спустился в деревню, намереваясь выпить пива, поболтать с незабвенной парой «Эльмар и Луис», а потом забраться под одеяло и с наслаждением вкусить заслуженные восемь часов сна.

Именно то, что я так устал, помешало мне заметить взгляды, которые устремились на меня, стоило мне войти в «Лили».

Ледяные взгляды, на секунду задержавшиеся на мне, потом скользнувшие в другую сторону. Ни ответа ни привета на мое обычное «здравствуйте», которое я изрек на почти уже приемлемом диалокте.

Кто-то даже встал и вышел вон. Точно как в вестернах.

Я сделал заказ и присел к столу моих излюбленных собутыльников:

— Скучный вечерок, да?

Эльмар прищелкнул языком, потом поднял газету, загораживаясь от меня.

Ошарашенный, я повернулся к Луису, подняв брови.

— Привет, Сэлинджер, — выдавил тот.

Я ждал, когда принесут пива. Пива не принесли.

Я прочистил горло:

— Какие новости, ребята?

— Ребятами, — прокаркал Эльмар, — можешь называть кого-то еще.

Обычно бар «Лили» полнился болтовней, кашлем, руганью на двух языках. Вечером 1 декабря — тишина. Послышалось чье-то бормотание. Скрип отодвигаемых стульев. Больше ничего: вот только все взгляды устремлены на тебя. Луис склонился над кружкой пива, почти пустой, будто собирался гадать на этой теплой бурде.

— Луис? — позвал я, коснувшись его локтя.

— Не трогай меня, Сэлинджер. Не. Трогай. Меня.

Обиженный, я отдернул руку.

— Что за чертовщина творится здесь? — выпалил я.

— А вот что, — ответил чей-то хриплый голос, и на стол упал экземпляр газеты «Альто-Адидже». За ним последовала «Доломитен».

— Ты читать умеешь? — включился Эльмар.

Я никогда не видел на его лице такого выражения. Обычно это был мирный старикашка со вставной челюстью, которая то и дело норовила выскочить изо рта, особенно когда он пытался произнести слова, содержащие более трех слогов. Презрение, которое нынче прозвучало в его тоне, подкосило меня.

Мне хватило заголовков.

— Но я…

— Ты не знал, да?

— Нет, знал, но…

— Ну так тебя здесь никто не ждет.

Я застыл с открытым ртом.

— Дайте объяснить.

— Что ты собираешься объяснять? — чуть ли не прорычал Луис.

— Я, — начал я, стараясь говорить спокойно, что у меня плохо получалось, — собираюсь объяснить свою точку зрения.

— Пишут херню? В двух разных газетах пишут херню? Это ты хочешь сказать? Тебя подставили, да? Весь мир ополчился против тебя? Хочешь, я прочитаю, что там написано? Может, ты языка не понимаешь.

Раздался смех.

Злобный смех. Трудно было поверить, что меня, а не кого-то другого подвергают такому унижению. Где — в баре «Лили». Кто — эти люди.

— Я не…

Тут чья-то рука опустилась мне на плечо.

— Ты слышал, что сказал Луис? Исчезни.

Кровь бросилась мне в голову. Но я устоял перед искушением схватить эту руку и сбросить ее с моего плеча.

— Я только хочу изложить мою версию того, что…

— Много болтаешь, — оборвал меня бородач, стоявший за стойкой, Стеф, хозяин «Лили». — И лучше тебе забыть сюда дорогу. Это говорит тебе тот, кто платит здесь за аренду.

У меня не было выбора. Я это ясно видел. Атмосфера была враждебной. Но точно так же, как Курт, Эви и Маркус, я принял за банальную грозу то, что на самом деле было ураганом.

— Послушайте, — сказал я, — это недоразумение. Фильм выйдет? Да. В нем пойдет речь об аварии? Да. Это будет дерьмовый фильм? Нет. Покажут ли там героем меня? Нет. А главное, — отчеканил я, глядя в глаза Луису, — выставят ли в дурном свете работников Спасательной службы Доломитовых Альп? — Я немного помолчал, молясь, чтобы они мне поверили. Ведь это была чистая правда, и я хотел, чтобы они ее уяснили себе. — Категорически нет.

Луис покачал головой:

— Здесь пишут, что фильм будет называться «В чреве Бестии».

— Верно.

— Пишут, что ты и твой друг — его авторы.

— Все правильно.

Луис оглядел меня, словно говоря: «Вот видишь? Я прав».

— Но неправда, что это будет критика, как написано здесь. Неправда, что это будет… — я нашел нужную фразу и прочел ее вслух, — «признание неэффективности Альпийской спасательной службы».

Эльмар снова защелкал языком.

— Вы должны верить мне. Я могу показать вам отрывки, могу…

— Сколько времени ты живешь в Зибенхохе, Сэлинджер?

— Почти год.

— И как долго вы снимали этот гребаный фильм?

— Три месяца, около того.

— И ты до сих пор не понял?

— Не понял чего? — переспросил я с обидой.

— То, что случается в горах, остается в горах, — проговорил вместо Луиса голос за моей спиной, голос человека, схватившего меня за плечо. — Придурок Walscher.

То была классическая последняя капля.

Я взорвался.

— Убери руки, — прошипел я, вскакивая с места.

Мой противник, альпийский проводник примерно моих лет, был выше меня на добрых десять сантиметров, а в его взгляде, отуманенном алкоголем, пылала злоба. Его звали Томас Пирчер. Как-то раз я угостил его пивом.

— Иначе что?

Он ударил. Очень быстро.

Кулаком в нос.

— Иначе ты у меня обосрешься так, как не обсирался никогда, недоумок. Дерьмо из ушей полезет, а?

Я отступил, пошатнулся, согнулся от боли; кровь хлынула на пол. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то засвистел.

Никто не пришел мне на помощь.

Противник схватил меня за волосы, влепил две затрещины и ударил в солнечное сплетение. Я рухнул на пол, опрокидывая столик Луиса и Эльмара.

— Хочешь еще?

Я не ответил, слишком занятый тем, чтобы перевести дыхание. Томас плеснул мне пивом в лицо. Потом пару раз пнул по ребрам.

Выволочка в стиле Южного Тироля. Если я не начну защищаться, меня вынесут из «Лили» на носилках.

Помотав головой, я попробовал подняться. Не вышло. Мир вращался перед глазами и никак не мог остановиться. Крики стали громче. Кто-то призывал Томаса бить покрепче. Остальные ржали. Ясное дело, все наслаждались зрелищем.

— Послушайте… — промямлил я, прибегая к уловке, старой как мир.

Один шанс на миллион, что это сработает, но Томас Пирчер клюнул, заглотнув крючок с наживкой и леску в придачу.

Бесноватый наклонился послушать, что я там бормочу. Невероятно, как некоторые люди наивны.

Я рывком поднял голову и нанес ему удар в челюсть. Сам больно стукнулся затылком, но это ничего. Вопль, который испустил противник, утешил меня. Я не терял ни секунды. Встал, схватил стул и обрушил его на спину обидчику.

Томас рухнул как подкошенный.

Я стоял неподвижно, с вызовом глядя на окружающих.

— Кто-нибудь еще хочет? — крикнул я.

Тут я увидел свое отражение в витрине «Лили». Ножка стула в правой руке, лицо — кровавая маска, безумный блеск в глазах. С омерзением я осознал: все бесполезно. Я могу хоть до хрипоты вопить, что я не виноват, завсегдатаи бара «Лили» все равно поверят тому, что напечатано в газетах.

Может быть, завтра при свете дня кто-нибудь из них и усомнится в том, что газетные щелкоперы выдали на-гора, тиражируя заявление для печати, подготовленное Ушлым Дерьмом. Через неделю меня выслушают почти все, через полгода я даже смогу обменяться шуточками с Томасом Пирчером, который сейчас лежит на полу и стонет. Но сегодня вечером — нет, сегодня вечером никто не станет меня слушать. Что бы я ни сказал в свою защиту, прозвучит фальшиво и канет в пустоту.

Я бросил ножку стула, обтерся рукавом куртки и вернулся домой.

Аннелизе не спала. Тем лучше. В любом случае мне бы не удалось скрыть распухший нос и кровь на лице. Я рассказал о случившемся, и она рассвирепела. Грозилась, что попросит Вернера вмешаться; я с трудом ее угомонил. Суетиться бесполезно. Фильм выйдет, и все наладится. А пока придется делать хорошую мину при плохой игре.

— Но…

— Никаких «но». Что ты собираешься делать? Выдвинуть обвинение? В деревне, где драки вспыхивают даже в залах для бинго при приходских церквях?

— Но…

— Мне придется поменять бар — ну и что? Тут, кажется, есть из чего выбирать.

Аннелизе подлечила меня, а я обещал поехать в пункт скорой помощи, что и сделал на следующий день в сопровождении Вернера, которому, разумеется, уже описали во всех подробностях схватку в «Лили».

В Сан-Маурицио выяснилось, что ни нос, ни ребра не сломаны. Боль, однако, была зверская, и врачи мне выписали болеутоляющие. Я поблагодарил Вернера за то, что подвез меня, попрощался с ним и вернулся домой. Вечером имел долгий телефонный разговор с Майком, который объяснил мне то, чего я до сих пор не понял: утечку информации нарочно организовал Ушлое Дерьмо, чтобы наш документальный фильм приобрел ауру «проклятого»; потом, смертельно усталый, я укрылся на заднем дворе Вельшбодена мастерить санки в подарок Кларе на Рождество.

В ночь со 2 на 3 декабря мне приснилась Бестия. Я был внутри. В белизне. В челюстях, готовых изжевать меня в пыль. Ощущение неизбывной враждебности.

Убирайся, шелестела Бестия.

Убирайся.

Der Krampusmeister1

Аннелизе мне давно об этом рассказывала, и теперь, даже с распухшим лицом, я, раз уж обосновался в Зибенхохе, не упустил бы такое зрелище за все золото мира.

День святого Николая (его здесь зовут Сан-Николо, с ударением на последнем слоге), 5 декабря, в Альто-Адидже празднуют в обычной здешней манере, наполовину шутовской, наполовину зловещей.

Аннелизе мне показывала фотографии этих празднеств и разные видеоролики на «YouTube». Они меня привели в восторг. Я перекрестил праздник в День Южнотирольского дьявола. Что-то вроде Хеллоуина, но более древнего, без сексуальных кошечек, из-за которых нарушается атмосфера. Аннелизе даже обиделась. Это не праздник дьявола, возразила она, это праздник, в ходе которого дьявола изгоняют. Только слепой не увидит разницы. Я повинился и, чтобы не нарушить атмосферы, постарался заслужить прощение всеми способами, но остался при своем мнении.

То, что в конце празднества святой изгонял чертей, казалось мне утешительным финалом, навязанным фильму продюсером, лишенным фантазии.

Я проснулся 5 декабря чуть свет, весь в нетерпении, словно ребенок в преддверии Рождества. Я не мог усидеть на месте. Аннелизе и Клара наблюдали, как я волнуюсь, не веря своим глазам. Я дошел до того, что позвонил Вернеру и спросил, не помешает ли празднику снег. Вернер заметил, что снег уже давно перестал, да и вообще, эка невидаль — снег в этих краях, если я еще не уяснил себе особенности местного климата.

Около шести, когда Зибенхох погрузился во тьму, Вернер постучал в нашу дверь; мы уже были готовы. Я не хотел терять ни секунды.

Весь путь до Зибенхоха Клара, заразившаяся моим энтузиазмом, забрасывала деда вопросами. Он как мог поддерживал в ней интерес. Нет, черти (их называют Krampus) никуда ее не утащат, в крайнем случае вымажут сажей нос. Нет, это не настоящие черти, а местные парни в масках. Нет, что бы там ни говорил этот взрослый ребенок, ее отец, Krampus на самом деле совсем незлые.

— Злые-злые, злющие: поверь мне, пять букв, — прошептал я, заговорщически подмигивая.

— Дочка не верит, — заявила Клара, задрав носик. — Дочка верит шести буквам.

— Мамуле?

— Дедуле.

— И тебе бы неплохо довериться мне, Джереми, — буркнул Вернер.

Я умолк.

Зибенхох был жемчужиной горной архитектуры. Маленькие домики, тесно прижавшиеся друг к другу и к церквушке, за которой простиралось кладбище, девственно-белое под снежным покровом толщиной в добрых пятьдесят сантиметров.

Оттуда и должны были показаться Krampus.

На площади собралась толпа, большей частью туристы, укутанные так, будто им предстояло сразиться с сибирской зимой; они уже приготовили фотоаппараты, чтобы запечатлеть чертей Южного Тироля.

Мы взяли в киоске чашку горячего шоколада для Клары, два пива для меня и для Аннелизе и заняли подходящее место, чтобы насладиться зрелищем.

За церковью угадывалось какое-то движение. Местные парни добавляли последние штрихи к костюмам, мальчишки роились вокруг, бегали, скользили по льду в полном восторге. В окнах начали показываться лица стариков. Ни следа приходского священника: он появится во второй части действа, переодетый святым Николаем, чтобы изгнать страшных Krampus.

— Видишь того человека?

Вернер указал на мужчину с висячими усами, с погасшей трубкой во рту: он сидел на ступенях, ведущих к церкви, и наслаждался зрелищем толпы.

— Того типа в красном берете?

— Этот человек — живая традиция. Krampusmeister.

— Мастер чертей? — спросил я в восхищении.

— Он готовит костюмы. «Krampusmeister» — термин, который мы используем только здесь, в Зибенхохе, и очень этим гордимся. С тех пор как стоит Зибенхох, в деревне есть Krampusmeister.

— Я думал, парни сами их делают.

Вернер покачал головой:

— Nix, Джереми: существуют правила, которые следует соблюдать, традиции. Когда речь идет о костюмах Krampus, нужно учитывать каждую деталь. Иначе он может разозлиться, — заключил он с усмешкой.

— Кто? Krampusmeister? — спросил я, глядя на невозмутимого человека с трубкой во рту: я точно где-то его видел, но никак не мог вспомнить, как его зовут.

— Нет, дьявол.

Я расхохотался:

— Что за глупости.

— Что — глупости, папа?

Я усадил Клару себе на плечи (какая она стала тяжелая!) и показал ей человека с трубкой.

— Видишь того дядю в красном берете, который сидит на ступеньках?

— Папа, а ему не холодно сзади?

— Ему — нет.

— А почему?

— Он, — провозгласил я торжественно, — Krampusmeister. Портной дьявола.

Клара вскрикнула от изумления.

Я подмигнул Аннелизе.

— Да-да, именно так. Он мастерит наряды для чертей, правда, дедушка Вернер?

— У настоящих чертей должны быть рога, причем рога настоящие: барана, козы, коровы или горного козла.

— Их убивают, чтобы получить рога? — спросила Клара.

Впервые за все время нашего знакомства я увидел, как Вернер покраснел.

— Конечно нет. Эти рога… опадают сами.

— Как листья?

— Genau. Именно так. Хочешь еще чашку шоколада, Клара?

— Им не больно, когда рога опадают?

— Они даже не замечают этого. Ты точно не хочешь…

— А что еще должно быть у чертей?

От дальнейшего допроса тестя спас глухой ропот толпы.

Krampus шли гуськом, метрах в двух один от другого. Самый первый нес фонарь, воздев его, как олимпийский факел.

— У него та-а-акие длинные рога, — выдохнула Клара.

Процессия двигалась в ритме марша. Марша медленного, почти похоронного.

Мало-помалу голоса в толпе стихли. Засверкали вспышки, но вскоре и фотографы унялись. Зибенхох погрузился в потустороннюю тишину.

Ни один Krampus не походил на другого, но на всех были звериные шкуры и бубенцы на поясе; каждый держал в руках метелки сорго наподобие хлыста. У некоторых были настоящие плети из воловьих жил. Зрелище в самом деле устрашающее.

Особенно в такой тишине.

— Какие противные, папа, — проговорила Клара, запинаясь.

Уловив дрожь в ее голосе, я, чтобы успокоить девочку, погладил ее по ноге.

— Это все понарошку. Всего лишь маски.

Клара не стала возражать сразу. Krampus тем временем расположились полумесяцем в нескольких метрах от толпы, которая невольно отпрянула. Krampus с фонариком встал посредине, спиной к церкви. Луч поднимался над рогами.

— Мне не кажется, что они понарошку, папа. У них на лицах нет кукурузных хлопьев.

— Ведь они не зомби, малышка. Они Krampus. Но не настоящие. Всего лишь маски.

Не одна Клара струхнула. Я заметил, что почти все детишки и даже некоторые подростки, до сих пор хорохорившиеся, приумолкли и вцепились в куртки родителей.

— Сколько букв в слове «маска», а, Клара? — спросил Вернер.

— Сколько… сколько… не знаю сколько.

Клара скользнула в объятия Вернера, спрятав лицо на груди у деда, но все-таки поглядывая одним глазом на площадь. Вернер шептал ей на ухо что-то утешительное, даже слегка пощекотал, и все-таки я заметил, как тельце Клары содрогнулось при первом свисте хлыста, первом звуке удара.

Я сам невольно вскрикнул от удивления и снова воззрился на то, что происходило на площади. Плети хлестали по мостовой. Сухой треск разносился по всей деревне. Я закурил сигарету.

За первым ударом последовал второй. За ним третий и четвертый, все громче и громче.

Трак! Трак! Трак!

На гребне пароксизма Krampus с фонариком испустил ужасающий крик, гортанный и яростный. Плети перестали хлестать по мостовой. Треск прекратился. И черти со зверскими воплями кинулись на толпу.

Я знал, что это случится. То была самая занимательная часть праздника.

Krampus бросались на людей, пугали влюбленные парочки, кричали на туристов, позировали для фотографий, принимая картинные позы, крутили метелками сорго над головами собравшихся, заставляли мальчишек плясать, ударяя (легонько) по ногам, и пачкали сажей личики малышей.

Мне об этом рассказывала Аннелизе, я это видел на «YouTube».

И все-таки зрелище застало меня врасплох.

Толпа отхлынула. Заколебалась, замычала. Какой-то плотный дядька вытолкнул меня из первого ряда, прижал к чьим-то воротам.

Krampus напирали, ввинчивались туда, где находили место. Гнались за теми, кто убегал, ликовали, если кто-то летел кувырком.

Я потерял из виду Вернера и Клару, потерял из виду Аннелизе.

На моих глазах один Krampus нагнал страху на парнишку лет шестнадцати, и тот пустился наутек, волоча за собой свою девчонку; а другой, в маске, напоминавшей то ли «Нечто»[86], то ли Майкла Майерса[87] с рогами, пробежал так близко от меня, что я почуял козлиный душок от шкуры, в которую он был одет, и кислый запах перегара.

Эту подробность и Вернер, и Аннелизе опустили. Большая часть «чертей» до начала представления славно нагружалась в местных барах. Угостить «черта» выпивкой приносило удачу, согласно традиции.

South Tirol Stile, верно?

Я вышел из укрытия и направился на поиски Клары. Вдруг она испугалась по-настоящему, волновался я. Но люди сбились в плотную, непроницаемую массу, многие приехали из ближних деревень, где праздник Krampus не справлялся с таким размахом, и народу в Зибенхохе было полно. Мне пришлось пойти в обход по узким боковым улочкам. В одном из таких закоулков меня и углядел Krampus.

Он появился внезапно, заслонив собой свет. Надо лбом огромные рога барана, на лице деревянная маска с темными металлическими накладками, похожими на запущенную щетину. Настоящий гигант, как показалось мне.

Я отшатнулся, увидев такое страшилище, но, по сути, бояться было нечего. Передо мной — всего лишь подросток в звероподобной маске. Но тут Krampus заговорил, и дело приняло другой оборот.

— Эй, Американер.

Я узнал голос.

Томас Пирчер.

— Вот только склок не нужно, о’кей? — сказал я, изрядно повеселив тех, кто стоял рядом, наслаждаясь зрелищем.

Разворачивалась сцена, которую я уже видел и не собирался повторять. Я замедлил шаг.

Krampus подошел ближе.

— Ты, — изрек он.

— Иди в задницу, — отозвался я.

И развернулся, чтобы удрать.

— Куда собрался, Американер? — осведомился второй Krampus, будто выросший из-под земли.

— К дочери. Пропусти меня.

— Ты был хорошим мальчиком, Американер, или мы должны утащить тебя в ад?

Я уже был в аду, подумалось мне. Не в том аду, где огонь и сера, но в белом аду, смерзшемся, древнем.

— Такой хороший мальчик. А я ведь тебе еще не дал как следует по морде, верно?

— Верно, — повторил кто-то позади меня.

Пучок сорго хлестнул меня по лицу. Стебли были не толстые, но гибкие и причинили боль. Удар пришелся по носу, и без того разбитому. Я поскользнулся на свежевыпавшем снеге и упал, отчаянно ругаясь. Krampus наклонился и измазал мне лицо сажей, нарочно надавив на нос, из которого хлынула кровь.

— Видишь, что бывает с нехорошими мальчиками? С ними бывает…

— Оставьте его в покое.

Меня спас не святой Николай. То был Krampusmeister. Стоило ему появиться, как оба «черта» дали деру, хохоча и громко завывая.

Krampusmeister протянул мне носовой платок. Сжимая в зубах трубку, он пристально вглядывался в меня.

— Спасибо, — проговорил я, пытаясь стереть с лица кровь и сажу.

Я не хотел, чтобы Аннелизе и Клара напугались, увидев меня таким. В конце концов, ведь это я настоял, чтобы мы пошли на проклятый Праздник дьявола.

— Вы Krampusmeister? — спросил я. — Вернер сказал, что вы мастерите костюмы.

— Genau. Кто-то должен соблюдать традиции. Глотните-ка этого. — Он протянул мне фляжку.

Я стоял, запрокинув голову, чтобы унять кровотечение, поэтому только махнул рукой.

— Спасибо, не надо.

— Как хотите, но это бы вам помогло. Krampusmeister угощает. Это тоже входит в мои обязанности.

— А что еще в них входит?

— Следить за парнями, чтобы они никому не причинили вреда. Если что не так, оказывать помощь.

— В виде чистого носового платка и граппы?

— Коньяка.

Кровь перестала течь, однако нос болел зверски. Хорошо бы приложить лед. За неимением такового я набрал немного снега.

— Завтра будете как новенький. Скажите-ка мне одну вещь.

— Спрашивайте.

— Собираетесь ли вы подать жалобу по поводу случившегося?

— Нет, это не имеет отношения к празднику. У нас с этим парнем до этого были трения.

— Отличное решение, — похвалил Krampusmeister, — ибо, видите ли, традиция Krampus очень важна для нас. Krampus наказывают тех, кто дурно вел себя, и изгоняют злых духов. Принимают их на себя.

— Потом приходит святой Николай и изгоняет их самих.

— Именно так, но на всякий случай после праздника, когда люди расходятся и священник снимает накладную бороду и красный костюм, юноши, воплощавшие чертей, обязательно исповедуются и получают благословение.

— С дьяволом шутки плохи.

— Вы говорите так, будто это забавляет вас.

— Привычка — вторая натура.

— Поэтому Krampus на вас и набросились. Вам нравится шутить с дьяволом. Но дьявол, даже когда смеется, всегда до крайности серьезен. У меня есть собственная теория по этому поводу, это естественно, если я столько лет раздумываю над тем, как получше облачить его для представления. Хотите послушать?

— Очень хочу.

— Думаю, это часть наказания, которое Бог для него измыслил: то, что он не может смеяться по-настоящему. Дьявол всегда серьезен.

Я отвел от носа платок, набитый снегом.

— Какой парадокс. Если я смеюсь, значит играю с дьяволом; если не смеюсь, значит я сам дьявол. И так и так я в проигрыше.

Krampusmeister медленно кивнул.

— Вот именно. Дьявол в наших краях всегда одолевает. Смеется последним.

Мы распрощались, и только когда я отыскал Аннелизе и Клару, мне пришло в голову, что следовало бы спросить его имя. Я был уверен, что где-то уже видел это лицо.

И что это важно.

Я пропустил спасительное появление святого Николая. Увидел только, как чертей, уже прирученных, заводили внутрь церкви (из распахнутых дверей вырывался очень яркий свет галогеновых ламп) служки, наряженные ангелами.

Сан-Николо раздавал красные бумажные пакеты, перевязанные бантиком. Клара, торжествуя, сжимала один такой в руке. Показала мне:

— Папа, смотри, что мне подарил Сан-Николо.

— Сам подарил?

— Он похож на Деда Мороза, но он не Дед Мороз. Он кру-у-уче.

В самом деле, с белоснежной бородой, в красном костюме, Сан-Николо вполне мог быть более поджарой версией старого доброго Санта-Клауса. И он ко всему прочему не охал.

— Как это — кру-у-уче? — спросил я, главным образом чтобы оттянуть момент, когда надо будет объяснить, где я разбил лицо.

— Ведь Дед Мороз не прогоняет чудищ, правда?

Непробиваемая логика.

Аннелизе обхватила мне лицо руками в перчатках и повернула сначала направо, потом налево.

— Что случилось?

— Krampus, — ответил я. — Сражение, достойное быть воспетым. Их было по меньшей мере тридцать. Или даже сорок. Нет, сотня; конечно, целая сотня.

— Папа?

— Да, золотце.

— Не паясничай.

— Кто тебя научил так говорить с отцом?

— Что случилось? — спросил на этот раз Вернер, так сощурив глаза, что они превратились в щелочки.

— Я поскользнулся. Какой-то толстяк отпрыгнул от черта, задел меня, и я рухнул в снег. Ну а поскольку я валялся на дороге, Krampus разрисовал мне лицо.

Я не убедил Аннелизе и уж точно не убедил Вернера, но пока этого хватило.

Я нагнулся к Кларе, и мы вместе стали смотреть, что ей подарил святой. Мандарины, арахис, шоколадные конфеты и пряник в форме черта, который дочка с радостью мне уступила. Пряник не входит в число моих любимых сладостей, и, возможно, Сан-Николо кру-у-уче Деда Мороза (я был уверен, впрочем, что красные санки сравняют счет), но Джереми Сэлинджера определенно не запугает какой-то пьяный монстр, к тому же с рогами. Я повертел фигурку в руках, потом в один укус отгрыз ей голову и с огромным удовольствием проглотил.

Этим вечером мы с трудом уложили Клару спать. В такие моменты родитель всегда надеется отыскать кнопку «Выкл.» где-нибудь на голове своего отпрыска. Krampus, Сан-Николо, который «поднял палку, всю из золота, и сказал: „Изыдите вон, Krampus! Оставьте в покое хороших детей!“ — а черти давай топать ногами и визжать. Слышал бы ты, папа, как они визжали! И тут Сан-Николо замахнулся, будто хотел их побить, но это понарошку, да? И они все встали на колени, а потом пришли детки с крылышками, и…» Короче, впечатлений хватило бы на всю ночь, которую Клара провела бы без сна, и мы вместе с ней.

В половине двенадцатого она начала зевать, в полночь наконец сдалась, и я моментально оказался на кухне, перекусить на сон грядущий хорошо засоленным шпиком, запивая его ледяным пивом.

Нос у меня болел.

— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

— Их были миллионы, Аннелизе.

— Перестань.

С куском шпика во рту я промычал:

— Снова тот же тип, Томас Пирчер.

— Он мог сломать тебе нос.

— Ничего страшного не случилось. Он меня толкнул, только и всего.

Аннелизе дотронулась до моей щеки, которую порядком ободрали стебли сорго.

— А это что?

— Следы ногтей.

— Вы что, царапались, как две дамочки, да?

— Смотри-ка, у меня весь лак сошел.

— Дурачок. Что ты думаешь делать?

Я сплющил банку и выбросил ее в специальную корзину: мусор у нас сортировался.

— Ничего особенного. Закончу мастерить подарок для Клары, куплю елку…

— Пластиковую.

Я закатил глаза, поскольку терпеть не мог пластиковых елок, но понимал, что в плане экологической грамотности меня можно считать сущим динозавром.

— …made in China[88], украшу ее самым несусветным образом, и мы прекрасно проведем Рождество.

— Ты уверен?

— Я люблю тебя, Аннелизе, ты это знаешь, правда?

— Я тоже тебя люблю. И готова спорить, что сейчас прозвучит «но».

— Но ненавижу этот менторский тон. Уж таковы мужчины. Мы не вступаем в диалог, мы пускаем в ход кулаки. Это наш способ разрешать конфликты.

Аннелизе скрестила руки на груди.

— Я не это имела в виду.

— Через несколько месяцев Майк закончит фильм. Мы устроим премьеру здесь, в Ортизеи или в Больцано. УД сказал…

— Кто?

— УД, Ушлое Дерьмо. Главный по маркетингу в Сети. Он сказал, что это отличная идея. В своем электронном письме он два раза написал «потрясающе» и четыре раза «эпически».

— Думаешь, люди поймут?

— Поймут, — убежденно проговорил я, хотя не был так уж в этом уверен.

Может быть, они даже не станут смотреть этот проклятый документальный фильм. И если уж начистоту, я сомневался, что сам хочу его посмотреть. От одной мысли меня тошнило.

И чтобы изгнать тошноту, я снова стал думать о Блеттербахе.

Десять букв и саночки1

Я переждал пару дней. За это время распухший нос несколько пришел в норму. Потом, собравшись с духом, быстро найдя все, что нужно, в Интернете, я под предлогом покупки елочных игрушек отправился в суд Больцано.

Квадратное здание в чисто фашистском стиле возвышалось над площадью, которая без всякой фантазии была названа Судебной. Под взглядом Муссолини, который был изображен на барельефе циклопических пропорций, с рукой, воздетой в римском приветствии (надпись гласила: «Верить! Повиноваться! Бороться!»), я погрузился в хитросплетения итальянской юридической системы.

Персонал был сама любезность. Я назвал себя, объяснил, что мне нужно, и меня направили на третий этаж, где я дожидался, пока принимающий граждан сотрудник уделит мне несколько минут. Наконец он вышел, извинился за то, что мне пришлось ждать, укорил за то, что я предварительно не договорился о встрече по телефону, и энергично пожал мне руку.

Его звали Андреа Зеллер. Моложавый, немного сутулый, с тонкой костью и в темном галстуке. Но я знал — прочел в оцифрованных архивах местной хроники, пока дожидался его прихода, — что под наружностью чуть ли не угодливого бюрократа скрывается настоящая акула правосудия.

Зеллер, должно быть, тоже навел кое-какие справки, пока я ждал его, потому что мне не пришлось объяснять ему, кто я такой. Однако, в отличие от обитателей Зибенхоха, он не проявлял никакой враждебности. Наоборот, когда я сообщил, что задумал новый проект и мне нужна его помощь, он ответил, что будет счастлив оказать всяческое содействие.

Он провел меня в бар неподалеку, занял уединенный столик и, когда нам принесли кофе, потер руки, поправил очки и спросил:

— Так что я могу сделать для вас, господин Сэлинджер?

— Как я уже говорил, я работаю над документальным фильмом об убийстве, произошедшем в Альто-Адидже в восемьдесят пятом году. Я пытаюсь связаться с сотрудником прокуратуры и капитаном карабинеров, которые проводили следствие. Думаю, оба уже на пенсии. Капитана карабинеров звали Альфьери, Флавио Массимо Альфьери, имена под стать императору, — пошутил я, но лицо судейского осталось непроницаемым, — а судебного следователя звали Марко Каттанео. Возможно, вы…

— Доктора[89] Каттанео я помню хорошо. К сожалению, он скончался лет десять назад. Что касается капитана Альфьери, о нем я ничего не знаю. Могу дать телефон главного штаба провинции. Может быть, им что-нибудь известно. Но не слишком на них рассчитывайте, они ревностно оберегают частную жизнь своих сотрудников. О каком убийстве идет речь? В этих краях восемьдесят пятый был не из лучших годов.

— Вы здешний?

Зеллер теребил в руках позолоченную зажигалку, явно нервничая.

— Родился в квартале Ольтрисарко, вырос у площади Грис, там, где погребок «Санта-Маддалена». В восемьдесят пятом я только-только получил диплом, но хорошо помню, какая атмосфера царила в городе. Ein Tirol[90] объявил войну Италии, напряжение нарастало. Если ваш документальный фильм об этом, боюсь, что…

— Меня не интересует терроризм. Это не мой жанр. Меня интересует убийство, произошедшее неподалеку от Зибенхоха, на Блеттербахе.

Судебный следователь задумался.

— Жаль, но мне ничего не приходит в голову.

— В газетах об этом писали мало. Слишком увлеклись грозой, которая унесла около десятка жизней.

— Грозу я помню. Много разрушений. Неудивительно, что преступление не получило огласки. Кого-нибудь арестовали?

— Нет. Дело, насколько мне известно, до сих пор не закрыто.

Глаза Зеллера блеснули.

— Дело об убийстве не сдается в архив до тех пор, пока преступнику не выносится приговор, но если в течение — сколько там прошло? — тридцати лет никому не было предъявлено обвинение, возможно, что документы поступили в архив суда. Хотите, дам вам пару телефонов, чтобы вы сэкономили время, а?

Я просиял:

— Было бы очень любезно с вашей стороны.

Архивариус смерил меня взглядом:

— Здесь ничего нет.

— Вы хотите сказать, документы пропали? — протянул я уныло.

— Ничего подобного: я хочу сказать, их здесь нет.

— И где же они могут быть?

— В соответствующей квестуре[91]. Наверное, полицейские не сдали дело в архив вовремя. У них полно бумаг, так что…

Я перебил:

— За тридцать лет так и не сдали дело? Вам такое кажется возможным?

Это его не касалось.

— Тем более, — пробурчал я раздраженно, — что следствие вели не полицейские, а карабинеры.

Архивариус и ухом не повел.

— Так у них и спросите.

Я вышел из архива, кипя от ярости. Целый день толок воду в ступе, да и елочных игрушек до сих пор не купил. Я припарковался на площади Виттория, за монументом, и смешался с оголтелой толпой в историческом центре Больцано, который местные называют «Портики». Накупил разноцветных звезд, дедов морозов разной величины и по меньшей мере десять кило мишуры и серебряной фольги. Наш дом засверкает огнями.

Я засунул все это в багажник и, перед тем как ехать в Зибенхох, решил сделать последнюю попытку. Позвонил в штаб карабинеров.

После третьего звонка мне ответили скучным голосом.

Я представился, не преминув сослаться на судейского чиновника. Скука пропала, меня стали слушать внимательно.

Я расспросил о капитане Альфьери.

— Могу я с ним поговорить?

— Это затруднительно, господин Сэлинджер. Он умер.

— Очень жаль.

— Достойный офицер. Теперь, если у вас нет других…

— По правде сказать, — вклинился я, — есть еще кое-что…

— Слушаю вас.

В голосе появилось раздражение. Я постарался изложить дело как можно более сжато.

— Я пытаюсь найти документы. Старое расследование, которое вел майор Альфьери.

— Вам следует обратиться в судебный архив.

— Уже обращался, но там сказали, что документов у них нет.

— Странно, — удивился собеседник, — очень странно.

Я не сомневался, что в штабе карабинеров кто-то получит знатную нахлобучку.

— Хотите, назову номер папки?

— Конечно хочу, господин Сэлинджер.

Я продиктовал.

Мой собеседник что-то пробормотал себе под нос. Потом я отчетливо услышал, как щелкают клавиши, терзаемые пальцами, мало приспособленными для таких трудов.

Наконец радостное восклицание.

— Ну конечно, теперь я вспомнил. Убийство на Блеттербахе. Тайна раскрыта, господин Сэлинджер. Дела нет в архиве.

— Оно у вас?

— Оно у мозгоклюя Макса Крюна. В Зибенхохе.

Я остолбенел.

— Что вы сказали?

— Ведь вы оттуда, вы мне сказали, что вы из Зибенхоха.

— Я там живу.

— Тогда вы наверняка его знаете. Глава Лесного корпуса.

— Я его знаю. Вопрос в том, как дело попало к нему в руки.

— А так, что Крюн — сын… хорошей женщины, — веселился карабинер на другом конце провода. — Упрямый как мул. Та история в восемьдесят пятом…

— Вы там были?

— Нет, в то время я преспокойно жил в Поццуоли, хотел стать механиком, и девушки улыбались мне, господин Сэлинджер. Я не так стар, как вы полагаете. Но то, как Крюн всех обвел вокруг пальца, превратилось в легенду. Поэтому я и вспомнил. Ну и тип этот Крюн.

— Мне любопытно. Расскажите, пожалуйста.

— Официально расследование поручили нам, понятно?

— Понятно.

— Следовательно, несколько лет дело находилось здесь, в Больцано. Потом история забылась, и папку передали в архив. Но поскольку речь шла о расследовании убийства, ее не внесли в опись. Она оставалась в подвешенном состоянии, вроде как в некоем бюрократическом лимбе. Такое случается сплошь да рядом. Вы слушаете? Следите за мной, сейчас начнется самое веселье. Крюну это не нравится, и он начинает рыться в законах, статьях и параграфах. Вы, должно быть, знаете, что в Зибенхохе Крюн отвечает в целом за охрану правопорядка. Так вот, согласно закону, который выкопал Крюн из Альбертинского статута[92], — а закон этот никто никогда не отменял, — государственный служащий, исполняющий функции блюстителя порядка, может затребовать документацию, относящуюся к любому преступлению, совершенному на вверенной ему территории, и держать бумаги у себя столько, сколько ему заблагорассудится, то есть в данном случае, пока они не покроются плесенью.

Он заржал так громко, что я чуть не оглох.

— Вы хотите сказать, — проговорил я после того, как это подобие смеха утихло, — что бумаги находятся в казарме Лесного корпуса в Зибенхохе?

— Именно так, господин Сэлинджер. — Голос в трубке вдруг стал серьезным. — Можно поговорить с вами начистоту? Мне бы не хотелось, чтобы вы неверно поняли мой тон.

— Я слушаю.

— Вот уже двадцать лет мы здесь рассказываем всем новоприбывшим историю Крюна вовсе не для того, чтобы посмеяться над ним. Мы это делаем потому, что он для нас пример. Мы им восхищаемся.

— Как так?

— Убитые были его друзьями, — сухо отчеканил карабинер. — Как бы вы поступили на его месте?

Каждый из них искал для себя какой-то путь бегства от Блеттербаха. Каждый из команды спасателей. Вернер, Макс, Гюнтер и Ханнес. И что они нашли?

Гюнтер вырыл себе могилу, пытаясь потопить ужас в алкоголе. Ханнес сошел с ума. Вернер бежал из Зибенхоха. А Макс? Что Вернер сказал о Максе?

Макс превратил свой мундир в броню защитника Зибенхоха. Цеплялся за свою роль, чтобы не поддаться отчаянию. Теперь я мог это доказать.

Десять букв: наваждение.

В утро сочельника Вернер застал меня на заднем дворе Вельшбодена, едва только солнце показалось из-за гор. Санки были закончены, краска высохла.

— Похоже, у тебя талант к такой работе.

Я вздрогнул.

— Надеюсь, я тебя не разбудил, — начал извиняться я.

Вернер покачал головой, стал разглядывать санки.

— Уверен, Кларе понравится.

Мне так не казалось. Чем больше я смотрел, тем больше дефектов находил.

— Надеюсь, — пробормотал я.

— Я в этом совершенно убежден.

— А если они не поедут? Боюсь, я наспех прикрепил полозья, и…

— Пусть эти санки будут скользить хуже всех на свете и развалятся на куски при первом же испытании, их сделал ты. Собственными руками. Вот о чем Клара вспомнит в один прекрасный день.

— Что ты имеешь в виду?

— Она вырастет, Джереми. Вырастет очень скоро, и ты не сможешь больше ее защитить. Мне это известно, я уже через это прошел. Но знаешь, что может сделать отец?

Я не хотел отвечать. У меня ком застрял в горле. И я ждал, когда он продолжит.

— Отец может подарить дочери только две вещи: уважение к себе самой и прекрасные воспоминания. Когда Клара станет женщиной, матерью, что она будет помнить об этом Рождестве? Что санки скользили медленнее черепахи или что ты сделал их собственными руками?

Я благодарно улыбнулся при этих словах. И заметил, что у Вернера увлажнились глаза. Слишком много воспоминаний витало в воздухе этого утра.

— Так или иначе, есть единственный способ узнать, насколько эти санки годные, — сказал он, отметая неловкость и грусть. — Попробовать прокатиться.

Я подумал, он шутит.

Но Вернер не был горазд на шутки.

Если бы кто-то увидел, как двое взрослых, здоровых дядек по очереди катятся вниз по заснеженным склонам Вельшбодена, ликуют, как мальчишки, и ругаются, как грузчики, всякий раз, когда валятся мордой в сугроб, он, думаю, принял бы нас за сумасшедших. А мы веселились напропалую.

Когда солнце встало над горами, мы, совершенно запыхавшиеся, улыбались во весь рот.

— Кажется, они скользят, а?

— Кажется, я твой должник, Вернер. Спасибо.

Подарки после ужина раздавала Клара: похоже, ей это нравилось не меньше, чем разворачивать упаковку.

Дом в Зибенхохе звенел от изумленных и радостных криков. Казалось, Вернер не желал ничего иного, кроме галстука в розовый горошек («Тебе нужно носить что-то яркое, а розовый тебе идет»); Аннелизе обняла свитер с оленихой, будто старого друга («Ее зовут Робертина, мама, и она любит герань»); что до меня, то я никогда не видел ничего красивее пары перчаток, таких пестрых, что рябило в глазах.

Кроме перчаток, я получил последний роман моего любимого писателя (от Аннелизе), ящик с инструментами (от Вернера) и фотографию команды «Кисс» с надписью: «Приди в себя, дружок!» (от Майка), и слезы навернулись у меня на глаза.

— Тебе нравятся перчатки, папа?

— У каждого пальчика свое лицо! Они великолепные, золотце! — Я надел перчатки, горделиво вытянул руки. — Просто потрясающие…

— Сколько букв в слове «потрясающие», папа?

— Столько, сколько раз я тебя поцелую, золотце.

Я подбрасывал ее в воздух, а Клара делала вид, будто вырывается.

Прекрасные воспоминания, правда?

Когда все поутихли, я взял слово:

— Думаю, где-то есть и для тебя подарок, дочка. Только вот не припомню где…

Клара, которая только что развернула подарок от Вернера (книжку с картинками) и от Майка (свитерок от «Кисс» с надписью «Клара» на спине), повернулась ко мне; глаза ее сияли, как звездочки.

— «Не припомнишь», четыре буквы?

Я взъерошил волосы, изображая смущение.

— Папа старый. Папа все забывает.

— Четыре буквы говорят чепуху.

— Может быть, — ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что тебе надо надеть куртку и перчатки.

В мгновение ока, застегнув куртку и кое-как намотав шарф, Клара подскочила к двери. Прежде чем распахнуть ее, повернулась к Аннелизе:

— Можно?

— Это не пони, золотце.

— Я не хочу пони, мама. Можно мне во двор?

— В прошлом году ты хотела пони.

Клара нетерпеливо затопала ногами:

— В прошлом году я была маленькая, мама. Я знаю, что пони будет плохо в доме. Знаю. А теперь мне можно выйти во двор?

Аннелизе не успела кивнуть, как порыв ветра осыпал нас крохотными чешуйками снега.

— Папа-а-а!

Я заулыбался. Аннелизе поцеловала меня в щеку.

И мы пошли полюбоваться моим шедевром.

— Какие чудесные! Красные-красные.

— Пламенно-алые, золотце: иначе они обидятся. Пламенно-алые саночки, позвольте представить вам Клару. Клара, позволь представить тебе…

Я не успел закончить фразу. Клара уже уселась верхом на свой новый подарок.

— Ты меня покатаешь, папа?

Как устоять перед этой милой мордашкой? Следующие два часа, а может, и дольше я возил Клару взад и вперед по слабо освещенной луной лужайке перед домом, пока она не превратилась в нечто похожее на поле битвы.

Наконец я в изнеможении рухнул в снег.

— Папа старый, — пропыхтел я. — Клара хочет спать. Завтра мы поедем в Вельшбоден, и я научу тебя кататься с горки. Это еще веселее. И если повезет, обойдусь без вывихов и растяжений.

— Клара не хочет спать. Папа не старый. Ну разве что немножко старый, — возразила девочка.

Аннелизе взяла ее за руку:

— Пора в постельку. С новыми санками поиграешь завтра. — Она подарила мне взгляд, говоривший, что и для Сэлинджера настал момент развернуть рождественский подарок. Подарок, запретный для несовершеннолетних и такой дорогой для меня. — Если, конечно, твой папа не развалится за ночь.

Я должен признаться.

Мне не полагалось знать. Нехорошо раскрывать подарки до Рождества, понятное дело. Тем более нехорошо кружить по дому, роясь во всех ящиках, всюду суя свой нос, будто собака, натасканная на трюфели.

Нет, так не делают.

Но в слове «любопытство» одиннадцать букв, которые мне подходят как нельзя лучше. Могу еще добавить в свое оправдание, что Аннелизе не слишком старательно выбирала тайник. Меньше чем за полчаса я его нашел. И должен сказать, надпись «Виктория Сикрет» возбудила меня в достаточной мере.

Так что секрет Виктории явил себя в мгновение ока. Коварная девчонка эта Виктория, честное слово.

Все большей частью меняется1

Я начал снова задумываться о Блеттербахе ближе к 28 декабря. Перечел свои заметки, поразмыслил над тем, что обнаружил в суде Больцано.

Вечером 30-го я сделал свой ход.

Дверь открыла миниатюрная женщина: темные волосы, стрижка каре, большие сияющие глаза.

— Верена? — спросил я.

Она тут же перешла в наступление:

— Ты режиссер, о котором все говорят, верно? Зять Вернера.

— Сэлинджер. Сценарист, не режиссер. — Я показал бутылку блаубургундера, которую купил ради такого случая. — Могу я войти?

Ветер пробирал до костей, а Верена, похоже, только сейчас обратила на это внимание. Извинившись, она пропустила меня. Потом закрыла дверь.

— Спорим, ты ищешь Макса.

— А его нет?

— Он на собрании в Больцано. Тебе не повезло, но все равно располагайся. Выпьешь чаю?

— С удовольствием.

Я повесил куртку, шарф и шапку и проследовал за ней на кухню. Верена усадила меня за стол, над которым высилась корзина, полная всякого добра. Фрукты, банки с консервами, соленья, варенья. Абсолютно все домашнего производства.

— Какая вкуснотища.

— Это народ из Зибенхоха, — объяснила хозяйка. — Кто благодарит, кто приносит извинения. Пятьдесят на пятьдесят.

Мы рассмеялись.

— Вернер тоже получил свою долю рождественских корзинок. Боюсь, мне грозит несварение.

— Жаль, — проговорила Верена. — А я-то думала всучить тебе парочку наших.

Мы расхохотались снова.

Чай был сущий кипяток, и я подул в чашку. Верена налила и себе тоже. Я попробовал представить, какой она была в восемьдесят пятом: это было нетрудно. Вряд ли та девушка слишком отличалась от женщины, сидевшей передо мной. Жене Командира Крюна можно было дать лет тридцать, хотя она явно уже приближалась к пятидесяти.

— Эта бутылка — благодарность или извинение?

— И то и другое, по правде говоря. Я хотел поблагодарить Макса за то, что он не оштрафовал меня, и…

Верена перебила меня, закатив глаза:

— Значит, он и с тобой провернул свой коронный номер.

— Какой номер?

Верена, передразнивая мужа, сделала суровое лицо — лицо злого полицейского.

— Эй, чужак, не вздумай ковырять в носу, в наших краях не любят тех, кто ковыряет в носу. Мы таких подвешиваем у въезда в деревню и устраиваем стрельбу по тарелочкам, целя в голову…

Я поперхнулся чаем.

— …гвоздями из строительного пистолета, — закончила женщина, подмигнув мне.

— Именно такой номер. Только из-за превышения скорости.

— Полбутылки — благодарность, а другая половина? — осведомилась она.

Я не забывал о том, что Вернер за мной присматривает. Но случай упускать не хотел. И спросил то ли в шутку, то ли всерьез:

— Мы друзья, так ведь?

— Минут десять, может, чуть больше.

— Что до меня, этого достаточно, чтобы воздвигнуть целые царства.

— Хорошо, мы друзья. Выкладывай, что у тебя на уме.

Я отхлебнул чаю.

— Я хотел бы расспросить Макса о Блеттербахе.

Улыбка исчезла с губ Верены. Глубокая морщина пролегла между бровями. Всего на одну секунду: потом ее лицо разгладилось.

— Разве в Туристическом центре тебя не нагрузили брошюрами?

— Брошюры брошюрами, — осторожно ответил я, — но я бы хотел побольше узнать об убийствах восемьдесят пятого года. Из чистого любопытства, — добавил я после паузы.

— Из чистого любопытства, — повторила она, вертя в руках чашку. — Чистое любопытство по поводу одной из самых скверных историй в Зибенхохе, да, Сэлинджер?

— Такова моя природа, — произнес я самым легкомысленным тоном, пытаясь обратить все в шутку.

— Бередить старые раны? В этом твоя природа?

— Я не хочу показаться…

— Ты не кажешься. Ты такой и есть, — отрезала она сухо. — Теперь забирай свою бутылку и уходи.

— Но почему? — удивился я такой запальчивости.

— Потому, что я с восемьдесят пятого года не могу справлять свой день рождения: такой причины тебе достаточно?

— Не…

Да, 28 апреля. Ее день рождения.

Все для меня разъяснилось. Я покраснел.

Потом глубоко вздохнул:

— Может быть, Макс придерживается другого мнения. Может быть, он хотел бы рассказать и…

Я осекся.

Ненависть и боль. Вот что прочел я на ее лице.

Огромную боль.

— Это не обсуждается.

— Почему?

Верена сжала кулаки.

— Потому… — ответила она еле слышно, вытирая слезы. — Пожалуйста, Сэлинджер. Не говори с ним об этом. Не хочу, чтобы он страдал.

— Тогда, — сказал я, — почему бы тебе не поговорить об этом со мной?

Судя по тому, как менялось выражение ее лица, в уме Верены происходила яростная, жестокая битва.

Я молча дожидался ее исхода.

— Пообещай, что после не станешь с ним говорить.

— Обещаю.

«Б» — «брехня».

«Б» — «брехун».

«У» — «улыбка».

— Можешь довериться мне.

— Это ведь, — спросила она, — не для фильма, правда?

— Нет, это вроде как хобби.

Должен признаться: слово я выбрал неудачно. Однако, скажи я правду, она бы прогнала меня. В довершение всего я и сам не знал в тот момент, в чем она, правда.

Задавал ли я вопросы из чистого любопытства? Или же и для меня история Блеттербаха превратилась в наваждение?

— Что ты хочешь знать?

— Все, что тебе известно, — отозвался я с жадностью.

— Мне известно одно: я ненавижу то место. Ноги моей там не было с восемьдесят пятого года.

— Почему?

— Ты любишь свою жену, Сэлинджер?

— Люблю.

— Как бы ты относился к месту, где твоя жена потеряла частицу себя?

— Ненавидел бы его.

— Вот именно. Я ненавижу Блеттербах. Ненавижу службу мужа. Ненавижу его мундир. Ненавижу его охоту за браконьерами, его шоу перед вновь прибывшими, — она огляделась вокруг, — ненавижу эти проклятые корзинки с фруктами.

Она высморкалась, перевела дух.

— Макс хороший человек. Один из лучших. Но это дело оставило на нем свой след, и мне бы так хотелось уехать отсюда. Послать к черту Лесной корпус, Зибенхох, наш дом. Но это невозможно. Это как шрам, — она указала пальцем на полумесяц у моего виска, — только у Макса он вот здесь. — Она прижала руку к сердцу. — Ты можешь уехать, но унесешь свои шрамы с собой. Они часть тебя.

— Понимаю.

— Нет, — возразила Верена, — не понимаешь.

Но я понимал. Бестия тому свидетель.

— Должно быть, вам пришлось несладко, — посочувствовал я.

— Несладко? — фыркнула Верена. — Несладко, говоришь? Я собирала его по кусочкам. Бывали дни, когда я хотела бросить его. Уехать отсюда, оставить все. Сдаться.

— Но ты не сдалась.

— Ты бы бросил свою жену?

— Я бы остался.

— Вначале он не хотел говорить об этом. Я умоляла его обратиться к психологу, но он всегда отвечал одно и то же. Ему не нужен доктор, ему нужно немного времени. Время, твердил он, — прошептала Верена, качая головой, — это только вопрос времени.

— Говорят, время лечит.

— Пока не убивает, — с горечью возразила Верена. — А история бойни на Блеттербахе — настоящее проклятие. Ты ведь знаешь об остальных? Ханнес убил Хелену, Вернер уехал, ни с кем не попрощавшись. Собрал вещички и был таков. Да и до отъезда он почти не высовывался, редко когда можно было с ним обменяться словом. Он стал другим. Молчаливым, грубым. Было видно, что он не мог больше здесь оставаться. А потом Гюнтер.

Верена схватила себя за плечи, как будто ее била дрожь.

— Мне становилось страшно, когда они с Максом принимались разговаривать. Сидели часами вот тут, говорили и говорили, при закрытой двери. Не пили, благодарение Богу, но когда Гюнтер уходил, у Макса были такие глаза… — Верена запнулась, подыскивая нужное слово. — У него были мертвые глаза, Сэлинджер. Тебе бы понравилось, если бы у твоей жены сделались мертвые глаза?

Существовал единственный ответ на такой вопрос:

— Нет.

— Потом они стали реже встречаться. У Гюнтера была девушка, местная, Бригитта, у них все наладилось, дело шло к свадьбе. Гюнтер меньше времени проводил с Максом, и я была счастлива, что он от нас отстал. Без Гюнтера Максу вроде бы стало лучше. Но каждый год к концу апреля он становился другим…

Верена с силой повернула обручальное кольцо.

— Когда это случилось впервые, в восемьдесят шестом, мне исполнилось девятнадцать. В девятнадцать лет смерть — это что-то такое, что случается со стариками или с альпинистами, готовыми прыгнуть выше головы. Я даже подумала, что праздник пойдет ему на пользу. Отвлечет, знаешь ли.

— Ты ошиблась?

— В первый и единственный раз я увидела его в гневе. Нет, — поправилась она, — «гнев» — не точное слово. Я перепугалась, я спрашивала себя, стоит ли бороться за человека, который, похоже, потерял рассудок? В самом ли деле я хочу провести остаток своих дней рядом с безумцем? Но потом я поняла, что не ярость им овладела, а боль. Эви, Курт и Маркус были его единственными друзьями, и он видел, как кто-то их разрубил на куски. Я его простила, но никогда больше не справляла свой день рождения. Не справляла с Максом. На следующий год за день до моего дня рождения он заправил машину и поехал в старый семейный дом, чтобы напиться там в одиночку. С тех пор это стало привычкой, даже ритуалом. Неплохой компромисс: во всяком случае, Макс не кончил так, как Гюнтер или Ханнес.

— Вернер тоже уцелел.

Верена поморщилась.

— Вернер старше Макса, и он сделан из другого теста. Возглавляя Спасательную службу, он много чего навидался. Макс в то время был совсем мальчишкой, хотя мне, такой наивной, он и казался взрослым. И потом, телеграмма не давала ране затянуться.

При виде моего изумленного лица она рассмеялась:

— Ты об этом ничего не знаешь, да?

— Какая телеграмма?

— Хочешь взглянуть?

— Еще бы.

Верена вышла из кухни и вернулась с фотографией. Вытащила ее из рамки. Вместе со снимком (Курт, Макс, Маркус и Эви с развевающимися на ветру волосами) из рамки выскользнула пожелтевшая телеграмма. Верена положила ее на стол, разгладила руками.

— Из-за нее Макс не может найти покоя.

— Что в ней написано?

Верена показала.

«Geht nicht dorthin!»

— Не спускайтесь вниз, — прошептал я.

Внизу стояла дата: 28 апреля 1985 года.

— Кто ее послал?

Верена вздохнула устало, будто ей уже много раз задавали этот вопрос.

Она перевернула телеграмму.

— Оскар Грюнвальд. Коллега Эви, ученый.

— Но как?..

— Одно из первых поручений, какие Командир Губнер был счастлив переложить на плечи Макса, было забирать телеграммы и заказные письма из Альдино. Зибенхох — деревня слишком маленькая, чтобы иметь свое почтовое отделение, а почтальон тогда был старик, которому приходилось ездить туда и обратно на довоенном мопеде. Макс терпеть этого не мог, говорил, это ему не по чину, — тут ее взгляд сделался задумчивым, — он ратовал за честь мундира. И был прав. Тут такое дело… — Она махнула рукой, словно прогоняя какую-то мысль. — Командир Губнер заключил с почтовым отделением неофициальное соглашение. Когда приходило что-то важное, кто-нибудь из Лесного корпуса заезжал в Альдино и брался передать послание по назначению.

— Ведь это противозаконно?

Верена фыркнула:

— Люди доверяли Командиру Губнеру и Максу тоже, так какие проблемы?

— Никаких, — согласился я, не сводя глаз с прямоугольного куска бумаги.

«Не спускайтесь вниз!»

— Тем утром Макс ездил в Альдино за почтой. Эви уже отправилась на Блеттербах, Макс сунул телеграмму в карман и почти сразу о ней позабыл. День выдался суматошным еще до бойни. Уйма всего свалилась Максу на голову.

— В самом деле?

— Лил дождь, наметилась пара оползней. Макс должен был нанести их на карту. Он остался один, Командира Губнера забрали в Больцано, в больницу Сан-Маурицио, с инфарктом. Ближе к вечеру опрокинулся грузовик, и Максу пришлось потрудиться. Скверная была авария, Макс даже боялся, что опоздает на мой день рождения. Но успел вовремя: уж если Макс что-то обещает, будьте уверены, он сделает все, чтобы сдержать слово.

— А телеграмма?

— Я нашла ее в кармане куртки, когда Макс вернулся с Блеттербаха. Знай я, что за этим последует, я бы сожгла ее, но нет — взяла да и показала Максу, а у него сделалось такое лицо, что я этого никогда не забуду. Будто я вонзила ему кинжал в сердце. Он посмотрел на меня и сказал только: «Я бы мог». Ничего больше, но было понятно, что он имел в виду. Он бы мог их спасти. Так и началось наваждение.

— В этом нет смысла.

— Да, я знаю, и ты тоже знаешь. Но Макс? В его-то состоянии? После того, как он увидел тела единственных друзей, какие были у него здесь, в Зибенхохе, разрубленными на куски? Я уже говорила тебе: он изменился. Привязался к карабинерам, изводил их звонками днем и ночью. Даже подрался с тем капитаном…

— Альфьери.

— Тот не подал жалобу, но факт остается фактом. Макс твердил, будто никто ничего не делает, чтобы найти убийцу его друзей. Это было не так, но если Максу возражали, он впадал в бешенство. Когда он понял, что следствие зашло в тупик и дело скоро передадут в архив, он начал собственное расследование. И никогда его не прекращал.

— Я узнал, что материалы дела находятся в казарме Зибенхоха.

— Нет. Они у Макса, в дедовском доме. Доме Крюнов, где он вырос. Он все держит там.

Чай уже остыл. Я все-таки выпил его, надеясь таким образом перебить отчаянную потребность выкурить сигарету. Это не помогло.

— Он разузнал что-то об этом Оскаре Грюнвальде?

— Он никогда не показывал мне свой архив, тот, который хранится в фамильном доме, но я уверена, Макс собрал досье на каждого жителя Зибенхоха.

Я вздрогнул.

— Только так он мог продолжать жить дальше, — сказала Верена. — Поддерживать в себе ярость. Макс — сирота. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был еще младенцем. Его вырастила бабушка. Фрау Крюн. Суровая женщина. Она прожила чуть ли не до ста лет. Ее мужа завалило в шахте в двадцать третьем, и с того дня фрау Крюн всегда одевалась в черное. С гибелью мужа она потеряла все, в те времена не существовало никаких страховок. Они жили очень бедно, наверное, беднее всех в округе. Макс был ласковым, тихим ребенком. В школе учился хорошо, но с другой стороны, фрау Крюн иного бы и не потерпела: только высшие баллы. Единственными друзьями Макса были Курт, Маркус и Эви. С ними Макс мог расслабиться, не изображать солдатика, которым фрау Крюн хотела его видеть. Их смерть приговорила его к одиночеству.

— Тридцать лет ярости. Не грозит ли это саморазрушением?

— Я зачем-то живу рядом с ним, верно?

Мы помолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

— А ты? — спросил я наконец.

— Что — я?

— Что ты сама об этом думаешь?

Верена вертела в руках фотографию. Пальцы ее сновали вокруг лица Макса, безбородого, беспечного.

— Сейчас тебе покажется, будто я суеверная горянка, но это не так. Я дипломированная медсестра, и считаюсь хорошей медсестрой. Старательной, умелой. Как многие в деревне могут засвидетельствовать. Я люблю читать, это я заставила местную администрацию провести в Зибенхох широкополосный кабель. Я не верю в сказки, в чудовищ под кроватью и в то, что Земля плоская. Но я уверена, что Блеттербах — проклятое место, так же как уверена в том, что курить вредно. Там слишком часто гибнут люди. Пастухи пропадают бесследно. Лесорубы рассказывают о странном свечении и о следах еще более причудливых. Легенды, мифы, блуждающие огни. Думай что хочешь, но в самой абсурдной легенде содержится крошечное зернышко правды.

Я вспомнил о народе фанес.

Верена продолжала:

— Готова поспорить: после того как ты наслушался всяких гадостей в свой адрес, ты легко поверишь, если я тебе скажу, что в прошлом в наших краях часто случались самосуды. Особенно над ведьмами — но никаких костров. Зибенхох по-своему вершил правосудие. Бедняжек хватали и оставляли одних у Блеттербаха. Ни одна не вернулась назад. Много слухов ходит об этом месте, и они вряд ли придутся по нраву сотрудникам Туристического центра.

— Ужас притягивает, — заметил я.

— Но не такого рода ужас. Ты там был?

— Даже вместе с дочкой.

— Тебе понравилось?

— Клара прекрасно провела время.

— Я у тебя спросила.

На какой-то миг я призадумался.

— Нет, я чувствовал себя не в своей тарелке. Там… это глупо, так говорить, но весь мир как-то состарился, там ощущаешь груз времени.

Верена кивнула.

— Груз времени, да. Блеттербах — гигантское кладбище. Все ископаемые — это остовы. Трупы. Трупы созданий, которые… я не фундаменталистка, Сэлинджер. Тем более не ханжа. Я знаю, что Дарвин прав. Виды эволюционируют, а если не эволюционируют, когда среда изменяется, то вымирают. Но я верю в Бога. Не в Бога с седой бородой, который восседает на небесах, эту картинку я нахожу чересчур упрощенной, но в Бога, заставляющего крутиться машину, которую мы называем Вселенной.

— Взгляд образованного человека.

— Именно. И я верю, что была причина, по которой Бог решил уничтожить тех бестий.

Мне почудилось, будто кухня стала темнее и теснее. Приступ клаустрофобии.

Верена взглянула на часы, висевшие над раковиной, и глаза у нее округлились.

— Уже поздно, Сэлинджер, тебе пора идти. Не хочу, чтобы Макс тебя застал здесь.

— Спасибо за рассказ.

— Не благодари меня.

— Ну, тогда надеюсь, эта бутылка стоит тех денег, что я за нее заплатил.

Верена, казалось, почувствовала облегчение оттого, что я пошутил. Допрос закончился.

— Я дам тебе знать.

Мы встали.

— Сэлинджер?

— Нет, я не стану говорить об этом с Максом.

Верена успокоилась. Не совсем, но достаточно, чтобы исчезла морщинка между бровями.

Она пожала мне руку.

— Он хороший человек. Не причиняй ему боли.

Я подбирал слова, чтобы распрощаться, но тут хлопнула дверь, и послышались усталые шаги Макса.

— Сэлинджер? — изумился он, увидев меня. — Какими судьбами?

Верена показала бутылку бургундского.

— Он мне рассказал о неуплаченном штрафе, господин шериф.

Макс хохотнул:

— Не стоило.

— Я уже почти местный, — сказал я в шутку. — Так или иначе, уже поздно: я рассчитывал выпить стаканчик в хорошей компании, но Аннелизе будет волноваться.

Макс глянул на наручные часы.

— Не так уж и поздно. Будет жаль, если ты уйдешь, не промочив горло. — Он широким шагом прошел через прихожую. — Вот возьму штопор, и…

Он не закончил фразу. Застыл в дверях кухни. Я увидел, как Верена шагнула к нему, но остановилась, зажав себе рот рукой.

Макс обернулся и проговорил сдавленно, ледяным тоном:

— Что это значит?

Он показывал на фотографию и телеграмму лежавшие на столе.

— Это я, Макс: нечаянно зацепила рамку, и…

— Херня, — отрубил Макс, буравя меня взглядом. — Куча херни.

— Макс, это моя вина.

— Чья же еще?

— Я хотел поговорить с тобой. За этим и пришел.

— Но тебя, — вмешалась Верена, заговорила быстро, почти глотая слова, — тебя не было, и я подумала, будет лучше, если с ним поговорю я.

— Это моя вина, Макс, — повторил я, повышая голос. — Верена вовсе не собиралась…

Макс угрожающе надвинулся на меня.

— Не собиралась — что?

— Рассказывать.

Макс весь трясся.

— А Верена знает, почему тебя так интересует эта история?

— Что ты хочешь этим сказать?

Макс презрительно расхохотался:

— То, что ты собрался срубить немного бабла.

Я окаменел.

— Этот подонок сказал тебе, — обернулся Макс к супруге, — что он собирается нажиться, сняв кино о бойне на Блеттербахе? Милости просим, господин режиссер. Забирайте наших мертвецов, раскладывайте их перед публикой со всего света. Плюйте на их могилы. Не этим ли ты зарабатываешь себе на жизнь, Сэлинджер?

— То, что пишут в газетах, — ложь. Я это докажу, когда выйдет документальный фильм об Ортлесе. И могу тебя заверить, я не имею ни малейшего намерения делать какой бы то ни было фильм из истории Курта, Эви и Маркуса.

Макс сделал еще шаг по направлению ко мне.

— Не смей произносить их имена.

— Мне лучше уйти, Макс. Извини за беспокойство. И спасибо за чай, Верена.

Я не успел повернуться к двери: Макс схватил меня за ворот и прижал к стене. Деревянное распятие упало на пол и разлетелось на куски.

Верена вскрикнула.

— Только попробуй еще показаться здесь, — прорычал Командир Крюн, — и я устрою тебе такое — мало не покажется. Точно говорю. И если у тебя есть хоть немного смазки в башке, проклятый мудак, ты вообще уберешься отсюда. Нам в Зибенхохе шакалы не нужны.

Я схватил его за руки, пытаясь высвободиться. Но хватка у него была железная, мне удалось только глотнуть немного кислорода и пролепетать:

— Я не шакал, Макс.

Он меня отпустил.

Я жадно ловил воздух ртом.

Макс меня ударил. Сильный, точный удар правой, в скулу. Взрыв, мелькание огней — и я осел на пол. Когда я поднял голову, Макс возвышался надо мной.

— Это тебе задаток. А теперь исчезни, если не хочешь получить еще.

Корчась от боли, я схватил куртку и выбежал вон.

К счастью, Клара уже спала.

Я вошел, стараясь не шуметь. Снял ботинки, шапку и куртку. Дом был погружен во тьму, но я мог ориентироваться и не зажигая свет.

Добравшись до ванной, я сполоснул лицо. Половина физиономии приобрела цвет баклажана.

— Сэлинджер…

Внутри у меня все перевернулось.

Аннелизе вышла растрепанная, встревоженная. Без косметики она мне показалась такой красивой. Она взяла мое лицо обеими руками, рассмотрела синяк.

— Кто тебя так отделал?

— Успокойся, ничего страшного.

— Тот же самый тип? Из бара «Лили»?

— Это только выглядит скверно. — Я изобразил пару дурацких гримас, пытаясь ее успокоить.

От боли слезы выступили на глазах.

— На этот раз он так легко не отделается. Я звоню карабинерам.

Я ее остановил.

— Оставь, пожалуйста.

— Что происходит, Сэлинджер?

Она не разозлилась. Она испугалась.

— Это Макс.

— Командир Крюн? — Аннелизе была в шоке. — По пьяни?

— Нет, не по пьяни, и я в каком-то смысле это заслужил.

Аннелизе отстранилась.

Уверен, она подспудно догадывалась о том, что я затеваю. Часами сижу в своем кабинетике перед компьютером. Вдруг срываюсь с места и уезжаю. Знаки, которые ее разум не мог не зафиксировать. Просто она не хотела в этом признаться самой себе. Но теперь было невозможно что-либо отрицать.

— Над чем ты работаешь?

Голос ровный, бесцветный. Лучше бы она кричала.

— Ни над чем.

Аннелизе надавила пальцем на синяк.

— Больно?

— Черт, да, — дернулся я.

— Мне еще больнее от твоей лжи. Я хочу услышать правду. Сейчас. Немедленно. И постарайся говорить убедительно.

— Может, пройдем на кухню? Мне нужно чего-нибудь выпить.

Аннелизе повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в коридоре, погруженном в темноту. Я последовал за ней. По дороге заглянул в спальню Клары. Дочка спала на боку, свернувшись калачиком. Я поправил одеяло. Потом спустился в кухню.

Аннелизе уже поставила бутылку пива на стол.

— Говори.

— Прежде всего, я хочу, чтобы ты знала: это не работа.

— Не работа?

— Нет. Просто способ взбодриться, не дать мозгу закоснеть.

— Для этого нужно, чтобы половина деревни бросалась на тебя с кулаками?

— А это издержки.

— Я — тоже издержки?

Я заметил, что у нее дрожит голос. Попытался взять ее за руки. Но успел только коснуться их. Они были ледяные. Аннелизе отдернула руки, сложила их на животе.

Я пустился объяснять, старательно избегая слова «наваждение».

— Так что это не работа, — заключил я. — Мне это нужно, чтобы…

— …чтобы — что?

— Чтобы не сойти с ума. — Я склонил голову. — Я должен был раньше поговорить с тобой.

— Так вот о чем ты думаешь? Что должен был поговорить со мной раньше?

— Я…

— Ты обещал. Год отдыха. Целый год. А на самом деле? Сколько ты продержался? Месяц?

Я промолчал. Она была права.

«Б», «брехун».

— Боже, ты как ребенок. Ввязываешься во что-то очертя голову, не думая о последствиях. Ты даже не в состоянии…

— Аннелизе.

— Ни слова больше. Ты обещал. Ты солгал мне. И что ты скажешь Кларе завтра утром? Что нечаянно натолкнулся на кулак?

— Придумаю какую-нибудь забавную историю.

— Этим ты все время и занят, правда? Придумываешь истории. Мне бы следовало уйти от тебя, Сэлинджер. Забрать ребенка и уйти. Ты опасен.

Эти слова повергли меня в шок.

Внутри у меня все сжалось. Боль исчезла.

— Ты это не серьезно, Аннелизе.

— Серьезно.

— Я совершил ошибку, — признался я, — и сам это знаю. Я лгал всем. Тебе, Вернеру. Всем. Но такого я не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь худшего, Сэлинджер.

Я пытался приводить какие-то доводы в свою защиту, но Аннелизе была права. Я выказал себя дурным мужем и еще худшим отцом.

— Ты болен, Сэлинджер. — Тон Аннелизе изменился. В ее голосе слышались слезы. — Тебе нужны лекарства. Я знаю, ты не принимаешь их.

— Лекарства тут ни при чем, я просто хотел…

— Доказать самому себе, что ты — это ты? Что ты не изменился? Ты едва не погиб на том леднике. Если ты полагаешь, что это не изменило тебя, значит ты действительно идиот.

Я стиснул зубы. Во рту пересохло, язык превратился в лоскут кожи.

Убирайся.

— Бесполезно делать вид, будто все в норме. Ты изменился. Я изменилась. Даже Клара изменилась. Это в порядке вещей. Бывает опыт, через который нельзя пройти и остаться при этом невредимым.

— Нет, нельзя.

— Думаешь, я ничего не замечаю? Я все вижу. Я знаю тебя. Вижу этот взгляд.

— Какой взгляд?

— Зверя, запертого в клетке.

— Я уже почти выбрался.

Аннелизе с огорчением покачала головой.

— Ты правда так думаешь, Сэлинджер? Посмотри мне в глаза. Мне нужна правда. Но знай: если ты не скажешь мне правду, и одну только правду, я позвоню отцу, заберу Клару, и мы переночуем в Вельшбодене.

— Дело в том, что…

Я не договорил. Это накатило внезапно. Что-то во мне сломалось.

Я разрыдался.

— Бестия, Аннелизе. Бестия всегда здесь, со мной. Иногда молчит, иногда отпускает меня, бывают хорошие дни, когда я не думаю о ней ни секунды. Но она все время внутри меня. И шепчет, шепчет, ее голос, я больше не могу слышать его…

Аннелизе обняла меня. Я ощутил, как ее теплое тело приникло к моему. И погрузился в это тепло.

— Я все время боюсь, Аннелизе. Все время.

Моя любимая баюкала меня, точно так же — я видел — она много раз баюкала Клару. Мало-помалу слезы высохли. Остались судорожные рыдания.

Потом и они стихли.

Аннелизе мягко отстранила меня.

— Почему ты мне не рассказывал?

— Потому, что не хочу принимать те проклятые лекарства.

Аннелизе напряглась.

— Они тебе необходимы.

Теперь я и сам это понимал.

— Да. Ты права.

Аннелизе глубоко вздохнула:

— Обещай.

Я кивнул:

— Все, что захочешь.

— Год отдыха. Начиная с сегодняшнего дня.

— Да.

— Больше никакой бойни на Блеттербахе.

— Да.

— И ты начнешь принимать лекарства. — Она пристально поглядела мне в глаза. — Начнешь?

— Да, — соврал я.

Король эльфов1

В последний день декабря я вошел в комнату Клары и разбудил ее. Насупившись, девочка сонно воззрилась на меня.

— Папа?

— Вставай, соня, пора ехать.

— Куда?

— В замок короля эльфов, — ответил я, сияя.

Глазенки Клары заблестели от любопытства. Она приподнялась, села в кровати.

— А где живет король эльфов?

— Далеко-далеко, на горе. На очень красивой горе.

— Ты правда отвезешь меня к королю эльфов?

— Сердцем клянусь, маленькая, — подмигнул я. — Сколько букв в слове «сердце»?

— Шесть, — незамедлительно последовал ответ.

Как и в слове «любовь», подумал я.

Клара выскочила из постели и побежала на кухню, где Аннелизе уже приготовила легкий завтрак. Меньше чем через полчаса мы были готовы.

Я организовал все это в сообщничестве с Вернером и еще парой человек, с которыми я познакомился во время съемок «Горных ангелов». Это был подарок. Не для Клары. Подарок для Аннелизе. Я хотел, чтобы она снова доверилась мне. Чтобы смотрела на меня теми же глазами, что и до 15 сентября.

Поэтому, когда мы сели в машину, я был взволнован не меньше Клары. Резво пустился с места и очень скоро выехал на автостраду.

Если не считать каких-то грузовиков и пары легковушек, вся дорога принадлежала нам. Я включил стереомагнитофон и стал во весь голос подпевать лучшим хитам «Кисс».

Клара заткнула уши, Аннелизе мое представление то ли забавляло, то ли настораживало.

Я готовил сюрприз, поэтому не посвятил ее в свои планы, во всяком случае, не до конца: нужно было, чтобы она не догадалась, какой именно южнотирольский Новый год я задумал, но с другой стороны, у нее не должны были возникнуть сомнения.

Короче говоря, никакого Блеттербаха.

Не знаю, до какой степени она доверилась мне, но все-таки сидела тут, со мной, и этого хватало, чтобы я чувствовал себя полным сил и надежд. Наступающий год, 2014-й, будет годом перелома. Годом выздоровления.

— Там будет холодно?

— Порядком.

— Клара заболеет.

— Клара не заболеет.

— Тогда ты подхватишь грипп.

— Не каркай.

— Может, все-таки скажешь, куда мы едем?

Я промолчал.

Не для того я старался, чтобы в последний момент все испортить. Стало быть, рот на замок. Особенно важно было не проронить ни слова о том, как мы доберемся до замка короля эльфов. Знал, что Аннелизе откажется. Поставить ее перед свершившимся фактом было нечестно, но цель оправдывала средства.

Я сделал музыку громче и закудахтал «Rock’n’roll All Nite»[93].

Мы прибыли в Ортизеи, первый этап нашего путешествия. Хотя поселок и утопал в снегу, жизнь в нем бурлила вовсю.

Я оставил машину в центре и проглотил раблезианский завтрак. Клара уплела кусище песочного пирога размером с нее саму. Когда мы как следует подкрепились, я взглянул на часы.

— Надо успеть к волшебной карете.

Аннелизе огляделась вокруг.

— Я думала, это и есть сюрприз.

— Ортизеи?

— Я ошиблась?

— Тут недостаточно холодно.

— А мне кажется, достаточно, Папа-Медведь.

Я вдохнул воздух полной грудью.

— Для Папы-Медведя здесь не холодно. Здесь жарковато.

— На градуснике минус семь.

— Тропический зной.

— Папа? Если мы опоздаем, волшебная карета превратится в тыкву?

— Лучше поторопиться. Кто его знает. Но мама должна кое-что пообещать, иначе не будет волшебной кареты.

— Что должна пообещать Мама-Медведица? — насторожилась Аннелизе.

— Закрыть глаза и не открывать.

— До какого времени?

— Пока Папа-Медведь не скажет.

— Но…

— Мама! Ты хочешь, чтобы волшебная карета превратилась в тыкву? Я хочу посмотреть на замок короля эльфов!

Голос Клары оказался решающим. Мы снова пустились в путь и меньше чем через пятнадцать минут прибыли к месту назначения.

— Уже можно?

— Еще нет, Мама-Медведица.

— Чем тут пахнет?

— Не думай об этом.

— Похоже на бензин.

— Горный воздух, золотце. Вдыхай его.

Я помог ей выйти из машины, взял под руку и повел к ангару.

— Теперь Мама-Медведица может открыть глаза.

Аннелизе послушалась. Ее реакция была точно такой, какую я ожидал.

Она выпалила, скрестив руки:

— Забудь об этом.

— Будет весело.

— Забудь.

— Полет — мечта человечества. Икар. Леонардо да Винчи. Нил Армстронг. Один маленький шаг для человека…[94]

— Икар плохо кончил, гений ты наш. Если ты и в самом деле думаешь, что я поднимусь на этот агрегат, милый мой Джереми Сэлинджер, ты плохо меня знаешь.

— Но почему?

— Потому, что он не может летать. У него нет крыльев.

Я хорошо ее знал. Еще бы мне ее не знать. Поэтому, вместо того чтобы спорить, я взял Клару на руки и пошел к вертолету.

— Это Б-три, — сказал я, — что-то вроде летающего мула.

— Он ест солому?

— Ест солому и пьет бензин.

— Это бензином воняет?

— Не так громко, иначе Б-три обидится.

— Извините, господин летающий мул.

— Думаю, он тебя простил.

— Откуда ты знаешь?

— Папа, — провозгласил я торжественно, — всегда все знает.

Я спросил себя, как долго еще такой фразой можно будет положить конец спорам.

— Мы сядем на летающего мула и отправимся в замок короля эльфов?

— Точно. Видишь вон того господина? — Я показал на пилота Б-три, который шел нам навстречу. — Он будет управлять летающим мулом, а мы полетим.

Клара в восторге захлопала в ладоши.

— Можно спросить, как вы держитесь в небе?

— И не только спросить, — отозвался пилот. — Хочешь сесть рядом со мной и помогать мне?

Клара, не теряя времени, забралась в кабину.

Я повернулся к Аннелизе.

— Золотце?

— Ублюдок, — припечатала она.

Полет продолжался меньше четверти часа. На высоте ветра не было, ни единое облачко не мешало обзору. Пейзаж, расстилавшийся внизу, был достоин вскриков Клары. Даже Аннелизе, привыкнув к реву двигателя, вынуждена была признать, что вид чарующий. Что до меня, я слишком наслаждался изумлением и восторгом дочки, чтобы думать о Бестии.

Или об ущельях, какие прорывают внизу бурные потоки.

Мы приземлились в вихре снега и льда. Выгрузили рюкзаки. Я попрощался с пилотом, вертолет улетел, и мы остались одни. На высоте в три тысячи метров.

— Это и есть замок короля эльфов?

Приют Витторио Венето на Черной Скале представлял собой часть истории, выстроенную из кирпича, камня, извести. Его возвели пионеры альпинизма, и он нес на себе следы времени, словно боевые трофеи. Кто знает, сколько тысяч жизней спасли эти стены за сто двадцать лет своего существования. Вскоре они рухнут: таяние вечной мерзлоты подточило фундамент. Сердце сжималось при мысли, что такое место исчезнет без следа.

Теперь, когда вертолет пропал за горизонтом, воцарилась какая-то небывалая тишина. Вокруг нас — только небо, снег и скалы. Больше ничего. Глаза Аннелизе заблестели.

Я похлопал ее по щеке:

— Минус двадцать пять, дорогая. Вот что Папа-Медведь называет морозом.

— Пошли, папа?

Из двери выглянул старик, одетый в черное, лысоватый, с глазами-щелочками. Его длинное, худое лицо озарилось улыбкой.

— Вы господин Сэлинджер, — сказал он, подхватывая мой рюкзак. — А вы — Аннелизе, дочь Вернера Майра, правильно?

— Именно так.

— А ты, должно быть, Клара. Тебе нравится мой дом, du kloane[95] Клара?

Несколько мгновений Клара вглядывалась в странного человечка, который действительно походил на эльфа, потом вместо ответа сама задала вопрос:

— Ты здесь живешь, господин?

— Больше тридцати лет.

— Значит, ты и есть король эльфов?

Старик в изумлении воззрился сначала на меня, потом на Аннелизе.

— Кажется, эта девочка заслужила двойную порцию сладкого. Прошу вас, входите.

Кроме короля эльфов и пары слуг, духов воздуха, как уверяла Клара, в доме никого не было. Замок был полностью в нашем распоряжении. Клара прыгала от восторга. Аннелизе немногим уступала ей.

А я гордился собой.

Ужинали мы рано, как принято в горах. Циклопическая порция поленты с грибами, шпек, жареный картофель и самая чистая вода, какую я когда-либо пил. То ли от высоты, то ли от счастья, что я забрался сюда вместе с теми, кого люблю больше всех на свете, вода мне ударила в голову. После ужина мы сидели за столом до бесконечности, но в хорошем смысле. Долго говорили с управляющим приютом и его помощниками.

Он так и сыпал историями, одна невероятнее другой. Клара слушала, затаив дыхание. Часто перебивала его, требовала еще подробностей, и управляющий приютом, ничуть не раздражаясь, был, наоборот, счастлив выступать перед такой внимательной аудиторией. В одиннадцать мы чокнулись граппой и приготовились к последней части моего сюрприза.

Я заставил Клару и Аннелизе надеть дополнительные свитера и куртки с подкладкой, и, вооружившись электрическим фонариком, мы вышли в ночь.

Несколько шагов — и мы очутились в ином мире. В мире невиданного простора и непревзойденной красоты. Мы уселись в снег. Я вытащил термос с горячим шоколадом и протянул его Кларе.

— Хочешь увидеть волшебство, малышка?

— Какое волшебство?

— Взгляни наверх.

Клара подняла голову.

Ни светового загрязнения. Ни смога. Даже ни облачка. Мы бы могли снять звезды с неба одну за другой. Аннелизе прислонилась к моему плечу.

— Великолепно.

Я ничего не сказал. Слова были излишни. Но я узнал тон. Голос женщины, которая выбрала меня в спутники жизни. Исчезло недоверие, настороженность.

Просто голос влюбленной женщины.

— Знаешь, что я скажу тебе, Клара?

— Не узнаю, пока не скажешь.

— То, на что ты смотришь сейчас, — сокровище короля эльфов. У него нет денег, даже нет машины. В шкафу у него только два костюма, но это самый богатый в мире эльф. Ты не находишь?

— Здесь рождаются звезды, папа?

— Может быть, маленькая, может быть.

Мы сидели и смотрели на звезды, пока стрелки моих часов не сошлись на полуночи.

Мы чокнулись, обнялись. Клара чмокнула меня в щеку, и ее рассмешило возникшее от этого гулкое эхо. Она сказала, что горы ей желают счастья.

Мы вернулись в замок куда богаче, нежели были, выходя из него.

Аннелизе ни о чем не догадывалась. Уловка простая: принимать снотворное каждый вечер, перед тем как ложиться в постель. Посему ни кошмаров, ни криков, ни малейшего подозрения.

Тем временем я изо всех сил старался быть мужем, самым заботливым в мире, и отцом, достойным этого звания. Я продолжал лгать Аннелизе относительно психотропных препаратов, но намеревался сдержать прочие обещания. Забыть о бойне на Блеттербахе, насладиться годом отдыха, излечиться.

Это было важно. Для меня. Для Клары и Аннелизе. И для Вернера тоже. Отец моей жены не говорил ничего, но я мог прочесть упрек в его взгляде за километр. Неизвестно, чем поделилась с ним Аннелизе; зная ее, думаю, немногим или вообще ничем, но от ястребиного взгляда тестя укрыться было нельзя.

Нигде и никогда.

Первую неделю января я провел, катаясь с Кларой на санках. Не скрою, в мои-то годы я веселился, как школьник. За домом Вернера начинался склон, по которому пламенно-алые санки летели, как ракета. Никакой опасности: спуск был пологий, в любой момент можно было притормозить.

Восточный склон Вельшбодена — другое дело: я строго-настрого запретил Кларе съезжать с этой горки, изображая из себя камикадзе. Там спуск был крутой и упирался в лес, где могучие стволы только и ждали случая, чтобы сделать из моей принцессы котлету. Даже мне было боязно кататься там. Следовательно: verboten[96].

Дни в Зибенхохе проходили весело, по заведенному распорядку. Я играл с Кларой. Крепко спал. Ел с аппетитом, и синяк на лице побледнел до желтизны: скоро совсем пропадет. Я занимался любовью с Аннелизе. Мы снова принялись за это. Сначала с опаской, потом все более страстно. Аннелизе понемногу прощала меня.

Я спускался в Зибенхох как можно реже, только за покупками. Сигареты покупал на бензоколонке в Альдино. Нога моя больше не ступала в лавочку Алоиза.

Иногда я вспоминал о Блеттербахе, но заставлял себя гнать прочь эту неотвязную мысль. Я не хотел потерять семью. Я знал, угроза Аннелизе происходит не из мимолетного страха или преходящего гнева. И не собирался подвергать жену испытанию.

А 10 января я познакомился с Бригиттой Пфлантц.

Выбор на полках был богатый. Разные марки бренди, коньяка, виски, водки и граппы. Водку я никогда не любил; что до граппы, то всегда можно рассчитывать на особый запас дома Майров, так что эти два напитка я исключил изначально. Коньяк не нравился Аннелизе, да и меня не слишком привлекал, а вот бурбон — время от времени…

За моей спиной раздался женский голос, но слов я не расслышал.

— Да? — обернулся я.

— Я вам помешала?

Жесткие светлые волосы обрамляли лицо. Макияж вокруг глаз расплылся.

— Нет, я просто задумался.

— Бывает, — кивнула она.

Незнакомка по-прежнему пристально смотрела на меня. Я отметил, что ее крупные зубы — желтоватые от никотина. Дыхание отдавало спиртным, в десять утра.

— Чем могу помочь? — спросил я, стараясь соблюдать вежливость.

— Ты правда не знаешь, кто я?

— Боюсь, что нет, — совсем растерялся я.

Она протянула руку. Мы обменялись рукопожатием. На ней были кожаные перчатки.

— Лично мы незнакомы. Но ты знаешь, кто я.

— Неужели?

От ее пристального взгляда меня пробирала дрожь.

— Конечно знаешь. Я важная персона. Без меня, Сэлинджер, тебе не обойтись.

Темные перчатки спрятались в карманах пальто, пережившего слишком много зим.

— Можно, я буду звать тебя Джереми? — спросила незнакомка.

— Ты будешь единственная, кроме Вернера и моей матери.

— Красивое имя. Библейское. Ты об этом знал?

— Ну…

Женщина принялась декламировать:

— Что вопиешь ты о ранах твоих? Язва твоя неисцелима. Я сделал тебе это за множество беззаконий твоих, потому что грехи твои умножились[97].

— Я не большой поклонник религии, синьора…

— Синьорина. Зови меня Бригитта. Бригитта Пфлантц.

— Ладно, Бригитта. — Я схватил первую попавшуюся бутылку и поставил ее в тележку. — Теперь, если не возражаешь…

Бригитта преградила мне путь.

— Ты не должен так говорить со мной.

— Иначе гнев Господень обрушится на меня на тысячи и тысячи лет?

— Иначе ты никогда не узнаешь, что произошло на Блеттербахе.

Я застыл.

Женщина кивнула:

— Точно.

У меня в голове что-то щелкнуло.

— Ты невеста Гюнтера Каголя. Та самая Бригитта.

— Люди толкуют, будто ты собираешься снять об этом фильм.

— Никаких фильмов, — отрезал я.

— Жаль. Я много знаю. Очень много.

На мгновение я заколебался. Но устоял перед искушением.

— Приятно было познакомиться, Бригитта.

И я покатил тележку к выходу.

Этим вечером после ужина я ответил на пару электронных писем Майка. Потом открыл папку «Работа». Потянул файл под литерой «Б» к корзине. Несколько секунд смотрел на иконку.

Потом вернул файл на место.

Это ничего не значит, сказал я себе. Но удалять файл не хотелось.

Я еще не был к этому готов.

Кататься на санках. Играть в снежки. Пробовать новые блюда. Заниматься любовью с Аннелизе. Принимать снотворное. Спать без сновидений. Потом все сначала, в том же порядке.

Я решил 20 января обойтись без снотворного. Никаких кошмаров.

И 21 января — то же самое. И 22-го, и 23-го, и 24-го.

Я был на седьмом небе. Я чувствовал себя сильным. Отказавшись от игр с Бригиттой Пфлантц, я четко осознал, что на самом деле веду сражение. Каждое утро, просыпаясь, я говорил себе: «Ты это можешь, ты сделал это один раз и сможешь сделать снова и снова».

В один из самых морозных дней года, 30 января, в мою дверь постучали.

Дом Крюнов1

Аннелизе пошла открывать. Я прибирался на кухне. Майк уверял, будто это «не мужское дело», но мытье посуды было одним из немногих занятий, которые меня успокаивали.

— Там к тебе пришли.

Я сразу понял: что-то не так. По ледяному тону Аннелизе.

Я повернулся, руки у меня были по локоть в пене от моющего средства.

— Кто?..

С шапкой в руках, красных от мороза, посреди кухни стоял последний в мире человек, которого я ожидал здесь увидеть.

— Привет, Макс, — бросил я, споласкивая руки. — Хочешь кофе?

— По правде говоря, — ответил тот, — это я хотел бы угостить тебя кофе. И показать кое-что касательно того дела, о котором мы… говорили. Это не займет много времени.

Аннелизе вся вспыхнула и вышла из кухни, не говоря ни слова.

Смутившись, Макс взглянул на меня.

— Надеюсь, я не…

— Подожди здесь, — буркнул я.

Аннелизе уселась в мое любимое кресло. Смотрела на заснеженную лужайку и на Клару, лепившую очередного снеговика.

— Чего еще ему от тебя нужно? — проговорила она сквозь зубы.

— Хочет извиниться.

Аннелизе перевела взгляд на меня.

— Ты меня держишь за дурочку?

Она была права. О каком еще «деле» хотел говорить со мной Макс, если не о бойне на Блеттербахе?

— Только скажи, и я вышвырну его вон не задумываясь. Но и я должен принести ему извинения. — Я поцеловал жену в лоб. — Я обещания не нарушу. Не хочу вас потерять.

Был ли я в самом деле убежден, что у меня получится сохранять дистанцию?

Что мы с Максом пожмем друг другу руки, как добропорядочные граждане, а когда Командир Крюн заговорит о Блеттербахе, я прерву беседу, поблагодарю его и вернусь домой с чистой совестью?

Наверное, да.

Я говорил искренне, и это убедило жену. Но разве я не слышал внутренний голос, докучливый голос, который, пока Аннелизе ласково прикасалась ко мне, умолял вышвырнуть Макса из дома и домыть посуду?

— Делай, что считаешь должным, Сэлинджер. Но возвращайся ко мне. Возвращайся к нам.

— Поедем на моей. — Командир Крюн показал на внедорожник Лесного корпуса.

— Макс, — сказал я, — если ты хочешь извиниться, я твои извинения принимаю. И знай: мне очень жаль, что я сунул нос в твои дела. Это было ошибкой. Но я не намереваюсь обсуждать с тобой что-либо касательно бойни. Я обещал жене, что забуду об этой истории, о’кей? Дело прошлое.

Неужели?

Тогда почему у меня так забилось сердце? Почему мне так не терпелось сесть во внедорожник и выслушать то, что Макс имел мне сказать?

Десять букв: «наваждение».

Макс пнул сугроб, покачал головой:

— Я набросился на тебя с кулаками, потому что понял: ты увяз в этой истории с Блеттербахом по уши. И раз уж дошло до обещания Аннелизе, значит дело обстоит еще хуже, чем я боялся. Не ври мне, Сэлинджер. У тебя все на лице написано.

Каждое его слово попадало прямо в точку.

В глубине души я по-прежнему горел желанием разузнать побольше о резне на Блеттербахе. Рано или поздно я бы снова начал копать, расследовать, задавать вопросы.

И что бы сделалось тогда с моей семьей?

Уступил ли я в эту минуту?

Нет.

Я продолжал лгать самому себе.

— Ты ошибаешься.

— Не пори чушь, Сэлинджер. Ты этого ждешь, на это надеешься. Что я тебе предоставлю новые сведения, слухи, подсказки. — Макс подошел ко мне, ткнул в меня пальцем. — И я собираюсь это сделать. Я покажу тебе столько тупиков, что у тебя раз и навсегда пройдет охота кончить, как Гюнтер. — Он вздохнул. — Или как я.

— Я обещал, Макс.

Слабое сопротивление. Докучливый голос стал приглушенным. Далеким. Почти плачущим.

— Поехали со мной: будь уверен, ты не нарушишь его, это твое обещание.

Я повернулся к широким окнам гостиной. Поднял руку, помахал Аннелизе, чей силуэт вырисовывался против света. Она тоже помахала мне. Потом исчезла.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я еле слышно.

— Хочу избавить тебя от тридцати лет терзаний, Сэлинджер.

Движения почти не было, пара джипов да черный «мерседес», ехавший нам навстречу. Мы миновали Вельшбоден, и на перекрестке Макс на своем внедорожнике свернул на грунтовку, петлявшую между деревьями.

Мы подъехали к дому Крюнов около двух часов дня.

— Добро пожаловать на землю моих предков.

— Это здесь ты рос?

— Верена рассказала тебе?

— Она мне кое-что поведала про твое детство. Про фрау Крюн.

— Я называл ее Оми, бабушка. Она была непреклонная, но также справедливая, а главное, очень сильная. Мы жили бедно, и, чтобы я не чувствовал унижения, Оми перед всеми держала себя гордо. Вдова растит сироту. В деревне ее гордость принимали за высокомерие. Трудно было распознать, что под этакой манерой кроется что-то другое. Гибель деда разбила ей сердце, но то, что от него оставалось, было исполнено любви. У нее было огромное сердце, у моей Оми. — Макс одарил меня улыбкой. — Входи.

Дом Крюнов был типичной для этих гор постройкой, под черепичной крышей, которая нуждалась в починке. Под свесом крыши виднелись остатки гнезд, какие весной вили ласточки. Искривленная яблоня с перекрученным стволом склонялась над передней дверью, которая заскрипела, когда Макс стал ее открывать.

Внутри царил полумрак.

— Здесь нет электричества, — пояснил Макс, зажигая керосиновую лампу. — Есть генератор, но я его приберегаю на крайний случай. Если хочешь, сварю кофе.

При свете дом казался не таким зловещим. На каминной полке стояла фотография, вся в пятнах сырости.

— Маленький Макс и фрау Крюн, — сказал Макс, пока заваривал мокко. — Располагайся.

Кроме стола и пары стульев, в комнате, Stube — так называли в Альто-Адидже громадные, многофункциональные помещения (кухня, спальня, гостиная, все вокруг изразцовой печи, которая и давала имя комнате: самая настоящая Stube), — находилось два металлических картотечных шкафа.

Командир Крюн перехватил мой взгляд.

— Тридцать лет расследования. Перекрестные свидетельские показания. Собранные доказательства. Ложные следы. Возможные подозреваемые. Тридцать лет трудов, обратившихся в ничто. Тридцать выброшенных лет.

— Большущий пирог с начинкой из воздуха.

Макс поднял бровь.

— Ты говорил с Луисом?

— Его манеру ни с чем не спутаешь.

— Но вот что даже Луис не осмеливается сказать: жертвы Блеттербаха — не только Курт, Эви и Маркус. Это и Гюнтер, и Ханнес. Верена. Бригитта. Манфред. Вернер. И я.

Я глядел на огонь в камине. Следил, как искры, которые Клара называла «чертенятами», взвиваются вверх и гаснут на стенах, почерневших за долгие годы от дыма и пламени.

Макс вздохнул:

— Я закрывал глаза и слышал голос Курта. Или как Эви ходит по комнате, или как смеется Маркус. А когда открывал глаза, видел их. Они укоряли меня. Говорили: ты остался в живых.

Меня пробрала дрожь.

Ты остался в живых.

Я закурил сигарету.

— Я остался один. С кем я мог поговорить? Верена бы не поняла. Вернер уехал, Ханнес… сотворил этот ужас со своей женой. Оставался Гюнтер. Он хотел знать. И он пил. Я тоже хотел знать. Хотел найти сукина сына, который приговорил меня к одиночеству, и стереть его с лица земли. Именно так. Я решил, что повешу его на первом попавшемся дереве. Время шло. Гюнтер попал в аварию. Я женился. Командир Губнер умер. Верена не хотела, чтобы я занял его место, а я вот хотел стать Командиром Крюном. Я себя видел салтнером в Зибенхохе: знаешь, кто это?

Я никогда раньше не слышал этого слова.

— В былые времена в каждой деревне был свой салтнер, — объяснил Макс. — Его выбирали из самых сильных молодых мужчин, чтобы он охранял виноградники и скот. Это был почетный пост. Все должны были ему доверять: если хоть кто-то голосовал против, парня отвергали. Слишком многое было на кону. Если бы салтнер захотел, он мог бы стакнуться с бандитами и наложить лапу на весь урожай, обрекая общину на верную смерть. Я себя ощущал салтнером.

Я бросил сигарету в огонь, не докурив и до половины.

У меня кружилась голова.

— Салтнер защищает свой народ, — отметил я, — и ты хотел сделать то же для обитателей Зибенхоха.

— Это я и делал все годы, но теперь… — Голос его прервался. — Те, кто погиб там, внизу, были моими лучшими друзьями, Сэлинджер, людьми, которых я любил. Но если бы я мог повернуть время вспять, я бы забрал Верену и уехал отсюда, не обернувшись ни разу. К черту салтнера. К черту Эви, Маркуса и Курта. Звучит жестоко? Но это не так. Уверен, выслушав все, ты сам поймешь, что дело того не стоило.

— Ты можешь уехать в любой момент. Что тебя держит в Зибенхохе?

Макс ответил не сразу.

— Бойня на Блеттербахе стала смыслом моей жизни. — Его массивное лицо исказила горькая гримаса. — Наваждение, от которого я пытаюсь спасти тебя. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь показал мне содержимое этих архивов, если бы кто-нибудь предостерег меня… возможно, все бы пошло по-другому. Для меня и для Верены.

Я припомнил слова его жены. Тоску и боль, звучавшие в них.

Подумал об Аннелизе. О Кларе. Представил, как она растет рядом с отцом, все более отчужденным, погруженным в недуг.

Возвращайся к нам.

— Рассказывай.

Макс поднялся. Картотечный шкаф распахнулся с грохотом.

— Начнем с официального следствия, — сказал он.

— Его проводили карабинеры из Больцано.

— Капитан Альфьери и судебный следователь по назначению. Каттанео. Судебного следователя я так и не увидел. Просто голос по телефону. Капитан Альфьери был мужик хороший, но его, очевидно, ждали другие дела. С точки зрения следствия бойня на Блеттербахе представляла собой огромный чирей в заднице. Начиная со сцены преступления.

Он показал мне пухлую оранжевую папку величиной со словарь. Пальцами выбил по ней дробь.

— Это окончательный отчет криминалистов. Там больше четырехсот страниц. Пришлось попросить врача из Альдино прояснить некоторые места. Напрасный труд. Никаких органических следов, никаких отпечатков пальцев, вообще ничего. Ливень и грязевые потоки смыли все, — заключил он, ставя папку на место. — К тому же криминалисты прекратили делать анализы, когда и судебный следователь, и Альфьери поняли, что не получится никого арестовать по обвинению в этом убийстве.

— Но ты, — вмешался я, — ты хотел найти этого ублюдка.

— Я был настойчив. Крайне настойчив. Но это было все равно что биться головой о стену. Никто больше и слышать не хотел о Блеттербахе. Я дошел до того, что прибил капитана Альфьери.

— Луис рассказывал, что были подозреваемые…

— Мы к этому подходим. Но сначала я хочу показать тебе кое-что.

Он вытащил папку. Перевернул ее не открывая и подтолкнул ко мне.

— Сцена преступления. Открывай. Смотри.

Первая фотография — удар в лицо. Следующие не лучше. Большинство — черно-белые, цветных немного. Все, переворачивающие душу.

— Боже…

Макс осторожно отобрал их у меня. Потом, как заправский фокусник, стал показывать одну за другой.

— Вот палатка. Курт выбрал это место…

Мне пришли на память объяснения Вернера: «Чтобы палатку не сорвало ветром».

— Хочешь чего-нибудь выпить? Ты совсем побледнел.

Я жестом успокоил его.

— Чей это рюкзак?

— Маркуса. Как видишь, он порван. Мы решили, что Маркус, защищаясь, швырнул его в нападавшего. Он единственный пытался бежать. Смотри сюда.

Очередная фотография.

Очередной ужас.

— Это сапоги Маркуса. На трупе не было обуви. Одет был в свитер, и все. Также и Курт. На Курте вообще только майка. Видишь, вот тут? Меховой спальный мешок. Наверное, когда на них напали, они как раз легли спать. — Макс прервался на миг. — Этот мешок опознал я. Мой подарок. Здесь не видно, но с той стороны вышиты инициалы.

Он постучал по снимку.

Потом еще фотография. И еще. Еще.

— Курт. Курт. Курт.

Каждый раз, произнося имя друга, он метал на стол очередной снимок.

— Патологоанатом заявил, что убийца нанес ему раны, но не прикончил сразу. Возможно, Курт первым отреагировал, и убийца не хотел, чтобы остальные сбежали. Есть и другой вариант: он хотел наказать Курта за его храбрость. Сделать его беспомощным: пусть смотрит, что будет дальше. Изранил его, потом убил Эви, преследовал Маркуса, вернулся…

— Преследовал?

— Маркусу удалось бежать. Но недалеко.

Я уставился на фотографии, разложенные на столе.

Показал раны на теле Курта:

— Его пытали?

— Судмедэксперт уверял, что, когда убийца вернулся, Курт уже был мертв. Эти удары нанесены после смерти. Убийца вымещал злобу, уродуя труп.

— Похоже, будто именно Курт был намеченной жертвой? — предположил я.

Макс кивнул, слегка улыбнувшись.

— Я тоже так подумал, Сэлинджер. Потом решил, что намеченной жертвой была Эви. Потом — что Маркус. Адская карусель.

Он умолк, пристально глядя на меня.

— Фотографии Эви — они такие…

Я кивнул:

— Давай выкладывай.

— Эви.

Кажется, я завопил. Выбежал во двор, зарылся лицом в снег. Выблевал все, что съел за обедом. Потом опять вопил, это я четко помню.

Макс поднял меня, снова завел в дом Крюнов. Усадил у огня. Хлестнул по щекам, раз, другой. Я перевел дыхание.

— Прости меня, Макс.

— Это по-человечески.

Я показал на фотографии:

— Это — нет.

— Я имел в виду твою реакцию.

Я закурил сигарету.

— Почему он отрубил ей голову?

— Из всех вопросов, Сэлинджер, этот — самый бессмысленный. Ответа нет.

— Ответ должен быть.

Макс сел.

— Предположим, ты нашел убийцу. Предположим, он перед тобой и ты можешь его самого спросить: почему? Как думаешь, что он тебе ответит?

— Я не психиатр. Я не знаю.

— А если и он ответит так же? «Я не знаю». Если никакой причины нет? Или причина глупая до смешного? Если убийца ответит тебе: я это сделал потому, что не люблю дождь. Или потому, что так мне велела собака. Или потому, что мне было скучно. Как бы ты реагировал?

Я понимал, что он хочет сказать, но не был согласен.

— Найти мотив — значит найти преступника.

— Может быть. Но без каких-либо улик? Бесполезно ломать себе голову над мотивом. Так я думал тогда. Найти виновного, и мотив обнаружится сам собой. Лучше сосредоточиться на подозреваемых.

— Кого ты подозревал?

— Всех. Без исключения.

Он открыл створку картотечного шкафа. Вынул очередную папку. На обложке было написано: «М. Крюн».

— Это, — пояснил он, — дело подозреваемого Макса Крюна. — Он развернул на столе карту. — Смотри. Я все разметил. Наш маршрут. Возможный маршрут Курта, даже три разных маршрута, какие Курт мог выбрать. Вероятные пути бегства.

— А эти цифры?

— Расчет времени. Красным записано возможное время передвижений Курта, Эви и Маркуса. Черным — более точное время похода нашей спасательной экспедиции. А это — фотокопия протокола о дорожно-транспортном происшествии. Как видишь, здесь не только моя подпись. Вторая — начальника пожарной команды.

— Авария, которая случилась перед днем рождения?

— Грузовик опрокинулся неподалеку от выезда из Зибенхоха. — Макс показал дорогу, выходящую из деревни, километрах в двух от супермаркета «Деспар», по направлению к Альдино. — Он вез гербициды. Битых три часа мы потратили, чтобы его поднять и очистить шоссе: если бы груз растекся по округе, мало бы не показалось. Я торопился, не хотел опоздать на праздник Верены, но мы все прибрали очень тщательно. Сделали фотографию на поляроиде, для страховой компании. Вот она.

Снимок изображал перевернутый грузовик, цифры на номерном знаке превосходно читались.

— Девятнадцать двадцать. Дату и время на обороте поставил не я, а командир пожарных. Мы разъехались около восьми. Через несколько минут я был в казарме, заполнял разные формуляры. Около двадцати одного — домой, переоделся и побежал на день рождения Верены. В двадцать два тридцать мы резали торт. Видишь?

Групповое фото. Веселые лица, позади — часы, показывающие двадцать два тридцать.

— Кто-нибудь видел тебя, пока ты был в казарме?

— Никто. Подтвержденное алиби: в двадцать часов и в двадцать два тридцать.

— Разрыв в два с половиной часа. К какому времени отнесли смерть Курта и остальных?

— Согласно коронеру, они умерли между двадцатью и двадцатью двумя часами. Теперь гляди.

Макс снова обратил мое внимание на карту Блеттербаха. Взял линейку, стал отмерять расстояния.

— По прямой линии от Зибенхоха до места убийства километров десять. Если не учитывать бездорожье, пересеченный рельеф, ливень и грязевые потоки, хороший ходок доберется до места, где мы нашли трупы, за два — два с половиной часа. Сколько времени нужно, чтобы убить? В докладе об этом не говорится, никто этого не знает. Но мы знаем, что Курт пытался защищаться и что Маркус бежал. Скажем, минут пятнадцать? Двадцать? Потом два с лишним часа на обратный путь. Сколько всего?

— Около пяти часов. И это без учета самозарождающейся грозы и всего остального. Подследственный Макс Крюн оправдан.

Макс кивнул.

— Это безумие, — добавил я, содрогаясь.

— Безумие?

— То, что ты сам себя подверг такому суду.

— Вот от чего я пытаюсь спасти тебя, Сэлинджер.

Я подумал, что никогда бы не дошел до такой паранойи. Но с другой стороны, Макс тридцать лет рыл яму, в которую попал. Я же меньше чем за три месяца чуть не разрушил мой брак.

Макс выгрузил на стол другие папки.

— Версия серийного убийцы. Луис говорил тебе?

В досье содержались газетные вырезки. Какие-то факсы. Карты, вычерченные от руки. Листки, исписанные нервным, практически нечитаемым почерком.

— Что это? — спросил я.

— Записи. Конкретно — телефонных переговоров.

— С кем?

— С прокуратурой. Я помогал искать связи серийного убийцы с Блеттербахом.

— И нашел?

— Тип, о котором шла речь, находился не в Зибенхохе, а в Нова-Поненте. Совсем рядом. То есть все возможно. Но только это было в декабре восемьдесят пятого. Две праздничные недели он там катался на лыжах с женой и детьми.

— У него была семья?

— Тебе это кажется странным?

Жена и дети. Я и это переварил.

— На самом деле нет.

Макс закрыл папку.

— Виновен, но не в резне на Блеттербахе.

Следующая папка была гораздо толще. Макс вытащил оттуда лист формата А3, на который было наклеено около десятка пронумерованных фотографий с удостоверения личности. Под каждой фотографией наличествовала подпись, отсылавшая к другим материалам в других папках.

— А это кто такие?

— Браконьеры, действовавшие в тот период. Маркус не давал им проходу. Думаю, это моя вина. Мне было двадцать три года, совсем юнец. Чтобы покрасоваться перед ним, я выдумывал массу приключений, схваток с браконьерами. Всякую чушь, чтобы поразить воображение мальчишки и почувствовать себя более сильным, чем я тогда был. В действительности охота на браконьеров начиналась и заканчивалась в кабинете Командира Губнера.

— Никаких засад в лесу или чего-то подобного?

— Какое там, — развеселился Макс. — Командир Губнер снимал трубку, обзванивал браконьеров и спрашивал: «Охотились вы сегодня ночью?» На этом все. Но я-то знал их всех и по каждому провел следствие. Не нашел ни черта. Они — браконьеры, не убийцы. Подстрелить оленя и зарубить человека — большая разница.

— А история с наркотиками?

Макс показал другую папку.

— Мало толку. Макса застукали с гашишем в кармане. Там и было-то всего ничего. Ему это продал какой-то одноклассник. Командир Губнер устроил парню головомойку и выбросил в мусор состав преступления. Как тебе кажется, можно убить человека за несколько граммов гашиша?

— Но ты все равно провел следствие.

Макс искоса взглянул на меня:

— Разумеется.

С этим все.

— Верена? — спросил я с сомнением в голосе.

— Вот ее перемещения в тот день. Забежала к парикмахерше. Зашла еще в два места по поручению матери, потом вернулась домой, и они с подружками испекли торт.

— К тому же она слишком хрупкая.

— Никогда не знаешь наверняка.

Я подумал об Аннелизе. Где была Аннелизе в апреле 1985-го? В колыбели. Новорожденное дитя. Убедительное алиби.

Но таково ли оно для Макса?

— Вернер? Вот, — воскликнул Макс, выдвигая картотечный ящик. — Гюнтер? Извольте. Бригитта? Конечно, и она тут. Ханнес? У Ханнеса даже был превосходный мотив. С тех пор как Курт перебрался в Инсбрук, они перестали друг с другом разговаривать. Но и Ханнеса пришлось отбросить. Он весь день был в отъезде, по работе. Здесь все записано; если хочешь, читай, милости прошу. Потом я провел следствие по Мауро Тоньону. Отцу Эви и Маркуса.

— Ты его выследил?

— Естественно, — ответил Макс так, будто это была самая очевидная в мире вещь. — Говнюк из говнюков, если хочешь знать мое мнение. И не только мое. У него полно судимостей. На его визитке было пропечатано: «коммивояжер», но ничего подобного. Тоньон был мошенником, шулером и забиякой. Особенно с женщинами распускал руки. И тут ему повезло.

— В каком смысле?

— В восемьдесят пятом он сидел. За покушение на убийство. Одной из тех бедняжек, которых он соблазнял, а после издевался над ними в свое удовольствие.

— Сукин сын.

— Еще мягко сказано.

Из кармана рубашки Макс извлек телеграмму. Ту самую, которую мне показала Верена.

Geht nicht dorthin!

Не спускайтесь вниз!

Я не забыл эти слова, как не забыл и имя того, кто ее отправил.

— Кто этот Оскар Грюнвальд?

— Я был знаком с Оскаром Грюнвальдом. Мы пересекались пару раз, когда я отвозил Маркуса в Инсбрук повидаться с сестрой. Человек одинокий, замкнутый. Эви очень хорошо к нему относилась. Мне он казался немного тронутым. Эви его представила как крупного ученого, но я потом обнаружил, что все совсем не так. Его выгнали из университета, и он перебивался как мог. Мыл посуду, нанимался страховым агентом, работал садовником, проводником. Он был геологом по специальности, но имел и второй диплом. Палеонтолога.

— Изучал ископаемые, — проговорил я, вспомнив Йоди.

И Блеттербах.

— Ты тоже уловил связь?

— Блеттербах — огромное собрание ископаемых под открытым небом.

— То же самое подумал я.

— За что его выгнали из университета?

— Распри в академических кругах, скажем так. Я потратил много сил, чтобы прояснить это. Университет Инсбрука не очень-то склонен допускать кого-либо в свои внутренние дела. К тому же, кроме телеграммы, у меня и не было ничего.

— Что говорил по этому поводу капитан Альфьери?

— Альфьери не знал о телеграмме.

— Как это возможно?

— Телеграмма могла стать свидетельством обвинения или защиты, в зависимости от того, как на нее посмотреть. Может, это вообще совпадение. И ничего не значит.

— Неправда, — горячо возразил я. — Мне дело представляется очевидным. Грюнвальд знал, что кто-то собирается убить ребят на Блеттербахе, и попытался их предостеречь. Он ясно выразился: «Geht nicht dorthin!» Не спускайтесь вниз!

Макс и бровью не повел.

— Или это могло означать угрозу. Не спускайтесь вниз, или вам несдобровать. Ты об этом не подумал?

— Так или иначе, достаточно оснований для следствия, ты не находишь? Возможно, карабинеры…

Макс сжал кулаки.

— Никто не был заинтересован в том, чтобы найти убийцу моих друзей. Это было ясно с самого начала. В те годы рвались бомбы в наших краях. У карабинеров было забот полон рот. Если бы я принес телеграмму Альфьери и рассказал ему о Грюнвальде, я бы попусту потратил время. Только один человек мог найти убийцу. Я сам. Телеграмма — напоминание мне. Мой приговор. Ведь если бы я не забыл о ней, не сунул в карман, а обратил на нее внимание, я бы мог их спасти.

— Это и мучит тебя, правда?

— Еще бы. В моих глазах эта телеграмма делает меня виновным в неоказании помощи. А значит, сообщником убийцы.

— Макс, это идиотизм.

— Я искал Грюнвальда. Искал его всюду. Потратил кучу денег. Но ничего не обнаружил. Он исчез. Телеграмма — последнее доказательство того, что он вообще существовал.

— Человек не может просто так исчезнуть. Должны же у него быть друзья, знакомые, кто-нибудь.

— Я напоролся на человека, самого одинокого в целом свете, Сэлинджер. Более одинокого, чем я, — прошептал он. — Мне по крайней мере три призрака составляют компанию.

Становилось поздно. Макс убрал папки в картотечный шкаф, запер его на ключ, и мы забрались в защитного цвета внедорожник Лесного корпуса, включив обогрев на полную мощность.

— Неправда, — возразил я, оказавшись в салоне. — Ты не одинок. С тобой Верена.

— Верена — другое дело. Благодаря Верене я не кончил так, как Гюнтер.

Он завел мотор, мы тронулись с места. Весь путь проделали молча.

Макс припарковался, выключил фары.

Слышался только рокот мотора.

— Верена хотела детей, — признался Макс, глядя прямо перед собой. — Из нее бы вышла прекрасная мать. Я говорил, мы не можем себе этого позволить, хотя это была неправда. Говорил, еще не время. Все откладывал, откладывал. Истинной причиной был страх. Я боялся, что со мной случится то же, что с Ханнесом. В один прекрасный день ты просыпаешься и находишь труп своего сына посреди леса.

Я увидел, как Клара машет мне рукой из окна салона. Я помахал в ответ.

Пора выходить.

Я потянулся к дверце.

Макс остановил меня.

— В тот день. Я тебя назвал убийцей. Ты не убийца. Я знаю, что случилось в Ортлесе. Твоей вины в этом нет.

Я не ответил. То есть ответил не сразу. Боялся, что голос дрогнет.

— Спасибо, Макс.

Было чудесно услышать это от него.

— У тебя есть дочка, Сэлинджер. Ты можешь быть счастлив. Те люди тебе не родные. Это место — не твое. Ты не думаешь, — он показал на окно, откуда выглядывала моя девочка, — что тебе и без того есть за что бороться?

Этой ночью я снова был внутри. Внутри Бестии. Несмотря на снотворное.

Я не закричал. Рядом со мной мирно спала Аннелизе, с безмятежным выражением, которое так чаровало меня. Я проснулся в слезах, с таким чувством, будто потерял все, ради чего стоит жить.

Я обнял жену. Просто вцепился в нее. Когда успокоилось бешено колотившееся сердце, я сумел даже унять слезы. Стараясь не нарушить сон Аннелизе, поднялся с постели. В ванной открыл дверцу шкафчика, подержал на ладони упаковку психотропных таблеток, которые якобы принимал каждое утро. Эти пилюли — не спасение, всего лишь его химический суррогат. Я закрыл дверцу. Не хотел иметь с этим ничего общего. Уж лучше удвоить дозу снотворного, если на то пошло. Но нельзя, чтобы химия определяла мои эмоции.

Я с этим справлюсь. Справлюсь сам.

Начало февраля1

В первый день февраля произошло три события. Разразилась снежная буря, я чуть не убил человека, и я позвонил Майку.

«Дни дрозда», три последних, как правило морозных, январских дня прошли, но холода не ослабевали. Чертова птица, бурчал Вернер себе под нос, извести нас всех захотела.

Если в декабре температура держалась на среднем уровне — было достаточно холодно, чтобы мерзли кончики пальцев, даже в перчатках, но не до такой степени, чтобы сожалеть о домашнем тепле (я, во всяком случае, по нему не скучал, но я люблю холод), то январь распахнул окно потокам воздуха из Сибири, намереваясь превратить северо-восток Италии в арктическую тундру, где выживают одни медведи да пушные зверьки.

Зибенхох сверкал под слоем льда, коварного и твердого, словно кираса.

Местные к этому привыкли, но деревню населяли не только коренные ее обитатели — туристы во множестве ломали себе руки и ноги. Я сам падал неоднократно.

Я пришел к мысли, что хождению по льду нельзя научиться, эта сноровка, это, можно сказать, истинное искусство передается генетически. Как иначе объяснить, что Клара и Аннелизе двигались с грацией балерин, а ваш покорный слуга походил на неуклюжий гибрид одноногой утки и клоуна, которому засунули перчик между ягодиц.

По ночам обледеневшие горы так ярко сверкали под луной, что можно было обходиться без освещения. Всюду проникал этот призрачный, голубоватый блеск. Зрелище иногда казалось волшебным, а иногда — чуть ли не устрашающим.

Особенно когда в полусне я мысленно переносился к черной расщелине Блеттербаха.

Когда этим утром 1 февраля я проснулся, с ватным от снотворного языком, то обнаружил, что лежу один, без ласковой, теплой Аннелизе под боком.

Я потянулся, подождал, пока прояснится в голове, потом встал не спеша и подошел к окну полюбоваться пейзажем. Заснеженный лес, остроконечные крыши Зибенхоха, еле видные в белой пелене: это яростный ветер поднимал чешуйки льда и крутил их в воздухе. Солнце, еле различимое, светилось пятнышком на горизонте. Ты не столько видел его, сколько воображал.

Крепкий кофе вернул меня в мир живых.

Аннелизе уже давно была на ногах. Генеральная уборка в доме Сэлинджеров. Не то чтобы я с восторгом брался за некоторые поручения (на мне лежало мытье посуды, стирка и глажение, Аннелизе перестилала постели и чистила ковры пылесосом — так было у нас оговорено), но, по-быстрому приняв душ, я включился в работу. К полудню дом блестел как стеклышко.

К часу дня синдром белки у Аннелизе разыгрался не на шутку. У нее был именно взгляд грызуна, когда она проговорила с тревогой:

— Мы скоро умрем с голоду.

В буфете хранились килограммы пасты различных форматов, сахар-рафинад и сахар тростниковый, соль морская и соль каменная, банки консервов (горошек, фасоль, нут, всякие супы, томатная паста), пиво в большом количестве, сухофрукты (орехи грецкие, орехи лесные, арахис, инжир, чернослив, яблоки, груши, даже финики) — всего этого хватило бы целому полку, чтобы пережить зиму в два раза длиннее той, которая ожидала нас.

— Золотце, — сказал я. — Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?

— Без шуток, Сэлинджер.

— Я только хочу сказать, что по меньшей мере до две тысячи тридцатого года этот дом не превратится в отель «Оверлук»[98].

— Сэлинджер…

— Серьезно, Аннелизе. Теперь ты мне можешь признаться. Куда ты задевала мой топор, милая?

— Не шути такими вещами.

Я принялся вращать глазами, скрежетать зубами.

— Венди? Милая? Мой топор? Где мой топор?

Аннелизе воззрилась на меня. Она терпеть не могла этот фильм.

— Моя игра неубедительна?

— Да.

— Хочешь более правдивой игры? Тогда отдай мне топор.

— Прекрати.

— О’кей.

Я поцеловал ее в кончик носа, взял бумагу и ручку и смирился с тем, что придется лишний раз съездить в магазин.

По крайней мере десять минут я составлял список того, что хотела Аннелизе, а до супермаркета добирался целую вечность. Спортивный автомобиль опрокинулся посреди дороги, застопорив движение.

За несколько метров до места аварии я заметил, что среди работников дорожно-транспортной службы затесался также и Макс. Я надавил на клаксон. Командир Крюн повернулся с таким видом, будто сейчас начнет кусаться. Узнав меня, он расслабился.

Я опустил окошко.

— Сэлинджер. — Он прикоснулся к шляпе в знак приветствия.

— Холодновато, а?

— Да вроде бы.

— Это надолго?

— Говорят, до конца недели как минимум.

— Много народу простудилось?

— Туристы, — пробурчал Макс, — цирк, да и только. Чихают так, что, того и гляди, сойдет лавина. Знаешь, кто хуже городских?

— Понятия не имею.

— Городские, которые уверены, что они не городские.

Мы посмеялись.

С тех пор как Макс открыл для меня картотеки, хранившиеся в доме Крюнов, у нас не было случая увидеться. Я хотел поблагодарить его. Но меня сковывало что-то вроде стыда, какая-то неловкость, и это помешало мне сказать нужные слова в нужный момент.

Я, как говорится, упустил случай.

— Едешь за покупками?

Я показал ему список Аннелизе.

— Жена боится, что зима будет долгой.

— Не так уж она и не права.

— По крайней мере, у меня есть предлог постоять на холостом ходу, расходуя горючее.

— Нет уж, давай трогай, пока я тебе штраф не вкатил. Ты препятствуешь движению.

На прощание мы пожали друг другу руки, и я закрыл окошко. Было в самом деле холодно.

Вероятно, сказал я себе, объезжая эвакуатор, который поднимал перевернувшийся автомобиль, так даже лучше.

Возможно, то, что я увидел в фамильном доме Крюнов, так и останется невысказанным: некоторые вещи лучше не ворошить. Во всяком случае, не при солнечном свете.

И все-таки в тот день, 1 февраля, мысль о Блеттербахе последней пришла мне в голову. Могу поклясться.

Поэтому то, что произошло, застало меня врасплох.

Я вышел из супермаркета с тремя битком набитыми пакетами, загрузил их в багажник и залез в машину. Включил обогрев, закурил.

Открыл окошко ровно настолько, чтобы не задохнуться.

Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Рокот мотора меня убаюкал, я задремал. Уборка утомила меня больше, чем можно было предположить. Спал я недолго. Сигарета, догорев до фильтра, обожгла мне пальцы, и я проснулся с бранью на устах. Распахнул дверцу и выбросил дымящийся окурок.

Но не увидел, как он исчезает в сугробе. Я огляделся в растерянности. Слева не было видно светящейся вывески супермаркета. Не было видно ничего. На мгновение я подумал, что ослеп. Небо и земля стали неразличимы.

— Всего лишь снег, — проговорил я, стараясь унять тревожно бьющееся сердце.

Но старый тамбурин колотился в неистовом ритме. Я поднес руку к груди.

— Сильная вьюга, ничего другого. Уймись наконец.

Вернер мне рассказывал о снежных бурях. Буря — это не просто снегопад. Снегопад по сравнению с бурей — это как летняя гроза рядом с самозарождающимся ураганом. Вьюги являются в тишине, они хуже тумана.

Они ослепляют.

У меня засосало под ложечкой. Вокруг все было белым-бело.

Я захлопнул дверцу, судорожно дыша. Я знал, что сейчас произойдет, хотя и не желал с этим мириться. Но волей-неволей мне пришлось проглотить порцию дерьма, которую этот день — 1 февраля — мне уготовил.

Оно явилось. Еще как явилось.

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Шелест.

Голос Бестии.

Сначала — шум, какой возникает, когда настроишь радиоприемник на нерабочую волну. Через несколько мгновений он стал таким же материальным, как руль, в который я вцепился изо всех сил. Я пытался бороться, следил за дыханием, делал все, что врачи советуют делать при панических атаках. Не помогло.

Полный паралич.

Убирайся.

Этот голос. И запах. Запах Бестии. Отдающий металлом, проникающий в рот, обволакивающий. Древний запах. Такой древний, что все переворачивается внутри. Ведь Бестия — тоже древняя. Такая древняя, что… я в конце концов завопил.

Левой рукой нащупал кнопку на дверце. Выбросился наружу. Ушиб колени: благодатная боль.

Шелест стих.

Я стоял не двигаясь на четвереньках посреди парковки, и снег забивался в складки одежды. Его ледяное прикосновение привело меня в чувство.

Я помотал головой. Смахнул слезы. Поднялся.

— Я живой, — проговорил вслух.

Живой, стою посреди снежной бури. Видимость метра два, может, меньше.

Я вернулся в машину. Включил фары. Завел мотор и тронулся с места, чувствуя, как скользят шины.

Она выскочила из ниоткуда.

Стояла, разинув рот, раскинув руки, как распятый Христос. Одетая в синюю куртку, слишком легкую для такого мороза. Автомобиль застыл в десяти сантиметрах от ее ног.

Бригитта Пфлантц посмотрела на меня, потом на небо.

И в мгновение ока рухнула на асфальт.

Я бросился на помощь. Она была в полузабытьи, скорее от спиртного, чем от падения.

Мне пришлось волочить ее к машине, она не стояла на ногах.

— Бригитта? Ты слышишь меня, Бригитта?

Женщина вцепилась мне в руку. Глаза ее лихорадочно блестели.

— Домой.

— Я должен отвезти тебя в больницу.

— Домой, — повторила она.

— Не думаю, что это хорошая мысль. Тебе нужна помощь.

— Единственная помощь, какая мне нужна, Сэлинджер, — это помощь Господа. Но Он уже давно меня оставил. Помоги мне сесть. Я покажу дорогу.

Я застегнул на ней ремень безопасности. Мы поехали.

Бригитта жила в старом доме с облупившимися стенами. Жалюзи на окнах покоробились, разбухли от сырости.

Внутри было еще хуже. Дом запойной пьяницы, сказал я себе, едва Бригитта, нашарив в сумочке ключ, умудрилась вставить его в замочную скважину. Всюду бутылки. На каждом предмете мебели — слой жира и пыли. Запах как в клетке какого-нибудь животного.

Я уложил Бригитту на диван. Только тогда заметил, что женщина обута в легкие тряпичные туфли. Я осторожно снял их. Ноги у нее посинели, руки и губы тоже. Она стучала зубами. Белки глаз были мутные, желтушные, а расширенные зрачки неотступно следили за мной. В углу я откопал пару одеял, все в каких-то пятнах, которые вполне могли быть засохшей блевотиной. Но я уже притерпелся к вони и не слишком привередничал.

Я укрыл ее, стал растирать.

— Ты точно не хочешь, чтобы я вызвал врача?

— Мне уже лучше. Хватит тереть. Что бы сказала твоя жена?

Я плотнее укутал ее и закурил. Только сейчас ощутил, что весь взмок от пота. Теперь, когда страх прошел, я разозлился. Ведь я чуть не задавил ее. И меня прорвало:

— Какого черта ты шляешься по дорогам полуголая в такую пургу? Ты могла совсем околеть, дура проклятая!

— Я алкоголичка, Сэлинджер. Ты не заметил? — пробормотала она. — Так ведут себя все алкоголики. Причиняют неприятности себе и другим.

Она улыбнулась.

Улыбка меня остановила. Нежная улыбка.

— Хочешь чего-нибудь выпить, милости прошу, — сказала Бригитта; на ее лицо мало-помалу возвращались краски. — Есть из чего выбрать. И спасибо, что не наехал на меня.

— Не за что благодарить, — буркнул я.

Бригитта вытянулась на спине, одернула одеяло, словно то было вечернее платье.

— Да нет, есть за что. Всегда есть за что благодарить. В ту ночь, когда Гюнтер погиб, я хотела поблагодарить его, да не успела. Присядь.

В ушах зашумело, словно ее слова низринули меня с высоты.

Я откопал стул, погребенный под грудой старых газет. Сбросил их на пол, уселся.

— Ты знаешь, что Гюнтер покончил с собой? Это не был несчастный случай. Он знал все дороги в Зибенхохе и окрестностях лучше, чем кто бы то ни было. Он бы вписался в тот поворот с закрытыми глазами. И выпил в тот вечер не больше обычного. Я знаю. Я была с ним. Была с ним до того, как он разбился насмерть.

— За что ты хотела его поблагодарить?

— Он сказал, что хочет покончить с историей о Блеттербахе и со спиртным. Потому, что губит мою жизнь. Он имел в виду, что собирается убить себя. Но я была слишком пьяна, чтобы это понять. Он и в этом винил себя, он думал, это из-за него я пристрастилась к бутылке. Он меня любил, знаешь?

Она глядела на меня пристально, с вызовом.

— У вас была красивая любовь? — спросил я.

— Не такая, как между Куртом и Эви, нет, — захихикала она, — нам, увы, было далеко до Курта и Эви. Но мы как-то ладили. Любили друг друга и, когда не напивались, временами даже бывали счастливы. К сожалению, с течением лет такие моменты выпадали все реже и реже. Подай мне бутылку, а? Жажда замучила.

— Лучше не надо.

— Это мое лекарство, Сэлинджер. Подай.

Я мог отказать ей. Встать с шаткого стула и уйти не попрощавшись. Ей стало лучше, обморожений явно нет, я больше ничего ей не должен. Но я ничего такого не сделал. Я не ушел.

Как всегда, стал кривить душой.

Я внушал себе, что мое присутствие ей на пользу. Пока я здесь, пока Бригитта говорит со мной, она хоть немного воздержится от выпивки. Я дам ей совсем чуть-чуть, только чтобы согреться. Ведь она еще вся дрожит.

ЧС, чушь собачья.

Но я остался не для того, чтобы узнать новые подробности бойни на Блеттербахе. Я остался, чтобы изгнать Бестию. Сосредоточившись на истории Блеттербаха, я перестану думать о белой пелене, которой вьюга окутала Зибенхох, и о том, с какой быстротой обрушился мой рассудок. Клин выбивают клином.

Я боялся. Боялся того, что со мной случилось на парковке у супермаркета.

А если бы приступ случился в присутствии Аннелизе? Поняла бы она, что я так и не принимаю психотропные средства? Что бы она предприняла? Ушла бы от меня, как грозилась? А если бы, боже мой, приступ случился, когда рядом Клара? Как бы восприняла это моя девочка?

Я протянул Бригитте бутылку пива, которая стояла на столе. Бригитта мгновенно осушила ее.

Глаза раненого животного.

— Я тебе противна, Сэлинджер?

— Мне тебя жаль.

— Почему?

— У тебя большие проблемы с этим добром.

— Мне хорошо, дорогой. Теперь, когда Гюнтера нет, мне в самом деле хорошо.

— Ведь вы любили друг друга?

— Любовь не такая простая штука, как показывают в кино. Не в Зибенхохе, по крайней мере. Я поняла, что по-настоящему люблю Гюнтера, только когда он разбился.

Она рассмеялась гортанным смехом, откинув голову назад.

— Он покончил с собой, чтобы спасти меня, понимаешь? Вот что он хотел мне сказать. Что лишит себя жизни потому, что знает: он убивает меня. И я тебе толкую не только о спиртном. Я тебе толкую о бойне. Этой историей он и убивал меня. Убивал себя. Поэтому мне жаль, что я его не поблагодарила.

Бригитта поднялась, сбросив одеяла на замызганный пол.

Чуть пошатываясь, дошла до буфета из темного дерева. Выдернула ящик, откуда выпала пара пустых бутылок. Она этого даже не заметила.

Бригитта села, я передал ей одеяла. Она укутала ноги. Протянула мне старый альбом для фотографий в кожаном переплете.

С тех пор как Макс показал мне снимки с места преступления, я относился к фотографиям с опаской.

— Возьми, он не кусается.

Я взял альбом, пристроил его на коленях. Открыл не сразу.

— Это ты?

— Это была я, — поправила Бригитта. — Все говорили, что я могла бы сниматься в кино.

Между женщиной, которая сидела передо мной, и чудесной белокурой девушкой, которая подмигивала с фотографии в альбоме, пролегли световые годы. Рука покоится на бедре, вызывающий взгляд. Длинные волосы, шорты, выставлявшие напоказ ноги, достойные любого подиума.

— Эта — тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Мне тогда едва исполнилось двадцать лет. Я работала официанткой в Альдино. Пошла к портнихе и попросила укоротить форменную юбку. Эти несколько сантиметров оказались отличным вложением капитала. Клиенты соревновались между собой, кто оставит мне больше чаевых. После того как кафе закрывалось, некоторые пытались залезть ко мне в трусики.

— Им это удавалось?

Я сразу пожалел, что задал такой вопрос, который можно было во многих смыслах неверно истолковать, но Бригитта восприняла его как комплимент.

— Кому-то да, кому-то нет, — ответила она кокетливо. — Я не бросалась на первого встречного, но если ты достаточно мил со мной, у тебя нет противных шрамов на лице и все шарики на месте, тогда, может быть, ты и дойдешь до финишной черты. И подумать только: до десяти лет я училась в монастырской школе, куда меня запихнула мать. Единственное, что осталось от тех лет, — цитаты из Библии. Слышал бы ты…

Она захихикала, прильнула к бутылке, уже опустевшей. Помрачнела.

— В холодильнике наверняка есть что-нибудь свеженькое. — Она показала на дверь комнаты.

В кухне стоял отвратительный запах. Ставни были закрыты, и когда я включил свет, удивляясь, что проводка до сих пор исправна, мне показалось, будто у плинтуса мелькнул крысиный хвост. Холодильник мирно рокотал. Внутри, кроме полуфабрикатов, было только пиво и крепкие напитки.

Я взял банку форста и вернулся в комнату.

— Пить в одиночку — преступление.

— Мне и так хорошо.

— Тридцать лет назад у тебя бы встало от одного моего взгляда, Сэлинджер. А теперь ты брезгуешь со мной пивка попить?

— Может быть, тридцать лет назад я был бы, как и сейчас, женатым мужчиной.

— Женатые мужчины — миф, — возразила Бригитта. — Ты и правда думаешь, что ни один женатый мужчина не лазал ко мне под юбку?

— Кто бы сомневался.

Мой тон, видимо, рассердил Бригитту; презрительно сощурившись, она жестом велела мне перевернуть страницу. Я подчинился.

На второй фотографии Бригитта стояла в обнимку с девушкой, которую я не мог не узнать. Смуглая, с голубыми глазами, с веснушками на задорно вздернутом носике.

Эви.

— Она была моей лучшей подругой, — объяснила Бригитта. — Хотя мы были как день и ночь. Она такая милая, взрослая, разумная, а я… — она осеклась, — та шлюшка Бригитта Пфлантц.

— Это ты так себя честишь?

— Так меня честили в Зибенхохе.

— Тебя это обижало?

— Эви утешала меня. Я серьезно: мы были неразлучны. Я была единственной дочкой, а у нее был только Маркус, и мы обе хотели иметь сестру. Так что мы сроднились. Хохотали целыми днями, просто так, без причины. Старались как можно больше времени проводить вместе, хотя у меня была работа, а у нее — мать. — Бригитта нахмурилась. — Эта дрянь.

Она умолкла.

Я подождал.

Бригитта взглянула на меня, отхлебнула из банки, рыгнула.

— Она была алкоголичка. И сумасшедшая. Я слышала, как она вопила. Все слышали. И мы прекрасно знали, что, когда она спускается в город, надушенная, принаряженная, она идет торговать собой.

— Эви была в курсе?

— Можешь не сомневаться. Еще бы не в курсе. Господь мне свидетель. Но знаешь что? Эви не переставала улыбаться. Прямо анекдот: твоя мать — первостатейная шлюха и пьяница, а тебе хватает духу улыбаться? Но Эви была такой. Во всем находила хорошую сторону.

— Какую же?

— Это ты должен был бы у нее спросить, а я — точная копия той дряни, ее матери. Но я, по крайней мере, додумалась перевязать себе трубы. Никаких детей, дорогие мои. Лучше сдохнуть. Я хотела свободы. Бригитта Пфлантц садится в самолет, летит сниматься в Голливуд, трахается с самыми красивыми актерами планеты, и никто даже не пытается подчинить ее себе. Никто.

— Даже Гюнтер.

— Гюнтер появился позже. Но раньше Гюнтера появился Курт.

— Я не знал, — смешался я, — что ты и Курт…

Бригитта так и застыла с банкой пива, которую не успела поднести к губам.

— Я не это имела в виду. Мы с Куртом не трахались, хотя я была не прочь, Курт был красивый парень. Светловолосый, высокий, с блестящими глазами. Я хотела сказать, Эви влюбилась в Курта, а я оказалась не у дел.

Она помолчала, задумавшись.

— Это как лесной пожар. Одна искра, и все полыхает. Вот и с Куртом и Эви случилось то же самое. Примерно в то время был сделан этот снимок, в восемьдесят первом. В том году Эви закончила школу и перебралась в Инсбрук.

— Как ты к этому отнеслась?

— К тому, что она уехала?

— Да.

— Все только и твердили о том, чтобы уехать, а она это сделала. Я ею восхищалась.

— А Курт? Как он это воспринял?

— Последовал за ней. Думаю, этого достаточно, чтобы получить ответ.

— Ты почувствовала, что тебя забросили, что ты не у дел, как ты сама сказала?

— Сэлинджер, ты подозреваешь меня?

— Никого я не подозреваю, не собираюсь играть в сыщика.

— Так я и поверила. И все-таки да, меня это зацепило. Все потому, что случилось как-то вдруг, внезапно. Еще вчера мы с Эви были неразлучны, а сегодня она только и твердит о Курте. Курт здесь, Курт там. Потом она стала меня динамить. Бригитта вышла из поля зрения, милый мой. Пожар разгорелся, спасайся кто может. А искра вспыхнула на Блеттербахе, странная шутка судьбы, правда?

— Похоже на то.

— Окажи любезность, Сэлинджер, принеси даме выпить. Здесь уже пусто.

— Ты не слишком спешишь?

Бригитта пожала плечами.

— Последняя, — заявил я, вернувшись из кухни.

— Иначе что? Отшлепаешь меня?

— Просто уйду.

Бригитта придвинулась ко мне.

— Не хочешь послушать про Курта и Эви? Все вертится вокруг них, правда?

— Тебе видней.

— Курт был на пять лет старше Эви. Красивый парень, девки за ним табунами ходили. — Она лукаво сощурилась. — Замужние, незамужние — просто пожирали его глазами.

— Курт этим пользовался?

— Если и да, то был достаточно осторожен, чтобы никто его не засек. Но вообще-то, если хочешь знать, он был не такой. У Курта на уме были только горы. Примером ему по жизни служил отец, Ханнес. Курт подражал ему, тоже хотел работать спасателем. И работал, пока не подался в Инсбрук. Эти двое были очень похожи, хотя и жили как кошка с собакой, а в конце и вовсе перестали друг с другом разговаривать. — Бригитта сделала большой глоток. — Эви много времени проводила на Блеттербахе. Ты знал, что она изучала геологию?

— Да, мне говорили.

— Ее страсть началась там, на Блеттербахе. Когда у Эви выдавалось свободное время, а я была занята, она хватала рюкзак и шла любоваться ископаемыми.

— А ты не ходила с ней?

— По этим колючкам? Шутишь? Ты видел, какие у меня были ножки?

Я улыбнулся.

— Никаких колючек для мисс Зибенхох.

— Конкурсов красоты у нас в деревне не устраивали, но спорим, я бы получила первое место. Так или иначе, во время одной из таких прогулок пути Курта и Эви пересеклись. Я хочу сказать — они были знакомы, но до того момента не разглядели друг друга по-настоящему. Искра. Пожар. Знаешь, что больше всего нравилось Курту в Эви? То, что она во всем находила хорошую сторону. Курт был суровым, замкнутым. Точно как его отец. А Эви жила на солнечной стороне. На нее было невозможно сердиться. А какая умница — просто чудо. Посмотри на последнюю страницу.

Там была пластиковая папка, битком набитая.

— Что это?

— Альбом достижений Эви, собранный мной. Можешь посмотреть.

Там лежали большей частью газетные вырезки. Иногда коротенькие заметки. Эви Баумгартнер (или Тоньон, заметил я) получила премию за… заслуживает похвалы за… местная исследовательница…

— Исследовательница?

— Других, кроме нее, мы и не видели в наших краях, — пояснила Бригитта. — Листай дальше, убедишься сам.

Внизу лежали брошюрки. Издания Инсбрукского университета.

— Публикации, — сказала Бригитта.

— Но Эви даже не получила диплом, когда… это случилось.

— Когда ее убили, ты хочешь сказать?

Я кивнул.

— Я тебе говорила: она была способная. Блистала во всем. Преподаватели быстро поняли, какой у нее потенциал. В последние три года своей жизни Эви редко появлялась в Зибенхохе. Исследовательская работа, учеба. Поверь, она бы далеко пошла. — Бригитта забрала у меня одну из брошюрок. — Вот посмотри. Ее первая публикация. Она была в таком восторге, когда сообщила мне о ней по телефону. По-моему, это больше на подставу похоже, но Эви говорила, что я, как всегда, плохо думаю о людях.

— Почему на подставу?

— Это опровержение тезисов другого ученого из университета. Штука заумная, сложная, но не в этом дело. Для меня очевидно, что Эви использовали. Преподаватели убедили ее опубликовать эти странички, чтобы разгромить того ученого. Она не сама это задумала. Понимаешь, в чем соль?

— Сыграли дуплетом.

— Но дело этим не кончилось. Тот тип явился на дом к Курту и Эви, весь в ярости. Обвинял ее в нападках, все такое прочее. Но он провел с Эви два часа, и они — закадычные приятели. Смотри-ка: ты камня на камне не оставила от моей работы, а я твой лучший друг? Невозможная вещь, для кого угодно, только не для Эви. Уж так она была устроена.

У меня пересохло во рту.

Я наконец обнаружил мотив.

— Ты помнишь, как звали ученого?

— Нет, но там написано.

Я пробежал текст глазами, уже зная, какое имя найду.

Оскар Грюнвальд. Человек, пославший телеграмму.

Geht nicht dorthin!

— Ты как будто привидение увидел, Сэлинджер.

— Предложение насчет пива еще остается в силе?

Бригитта указала на дверь кухни.

— Одно тебе, другое мне.

Я снова сел и хлебнул прямо из бутылки. Закурил сигарету. Задумался, а Бригитта тем временем молча разглядывала меня.

— В чем дело? — не выдержал я.

— В тебе.

— Что — во мне?

— Почему тебя интересует эта история? Ты точно не хочешь снимать кино?

— Я не режиссер.

— Тогда почему?

— Тебя не касается.

Бригитта присвистнула.

— Знаешь, на кого ты похож?

— И знать не хочу.

— На Гюнтера. Ты тоже хочешь выяснить, кто их убил.

Это не прозвучало как вопрос.

И ответа не последовало.

— Гюнтер твердил, будто знает какие-то тайны насчет бойни на Блеттербахе. Тайны, которые раскрывать нельзя. Что-то такое, от чего весь Зибенхох взлетит на воздух. Он об этом заговаривал, когда бывал очень, очень пьян. Однажды я попыталась выудить из него секрет. Напоила его нарочно. Мне действовало на нервы, что он болтает о каких-то тайнах, но держит их при себе. Хоть бы проявил уважение.

— Уважение?

— Я подтирала за ним блевотину, давала аспирин с похмелья, придумывала ему оправдания, когда он прогуливал работу. Я его баюкала, держала в объятиях, когда ему снились кошмары. Но он так и не сказал ничего. Ничегошеньки. Когда он погиб, я даже думала сперва, что его убили.

— Ты хочешь сказать — кто-то мог убить Гюнтера, чтобы он не проболтался?

— Да. Но все это глупости.

— Почему глупости?

— Он и так себя гробил. Немного терпения — и он бы умер сам по себе.

— Ты его оберегала.

— Но кто бы стал оберегать меня?

Я умолк.

— Я и сейчас иногда так думаю, — снова начала Бригитта. — Он выглядел бы героем, да? — Голос ее задрожал. — Гюнтер, убитый за то, что собирался пролить свет на бойню у Блеттербаха.

Она расплакалась.

— Прости, Бригитта.

Бригитта резко подняла голову, глаза ее метали молнии.

— Убирайся, Сэлинджер, убирайся и закрой за собой дверь.

Не хотелось оставлять ее одну в таком состоянии. Но я ушел. Оставил ее наедине со строем бутылок и армией демонов.

Снаружи вьюга все еще заметала Зибенхох снегом, забрасывала мелкими частичками льда. Километры, отделявшие меня от Клары и Аннелизе, я преодолел, обуреваемый множеством мыслей.

Не доезжая до дома, я остановился и выключил мотор. Нажал на кнопку мобильника и стал ждать, пока на другом берегу океана Майк ответит на вызов.

После седьмого гудка послышался заспанный голос:

— Сэлинджер? Ты соображаешь, на хрен, который час?

— Для тебя всегда слишком рано. Она блондинка?

— Redhead[99], сержант, — ерничал Майк.

Я услышал, как хлопнула дверь.

— Ну вот, — начал он несколько озабоченно. — Как ты там, компаньон?

— Серединка на половинку. А ты?

Серединка на половинку означало половинку дерьма, и серединка была не лучше.

— Мистер Смит собирается приколотить меня гвоздями к стенке, а у меня второй раз подряд ничего не выходит со звуковой дорожкой. Серьезно, компаньон. У тебя все хорошо? Ты принимаешь волшебные пилюльки?

— Ты откуда знаешь?

— Майк Макмеллан всегда знает все.

— Ты говорил с Аннелизе?

— Yep[100]. Мы переживаем за тебя, упрямец.

Я крепко зажмурился. Только бы не расчувствоваться.

— Я хочу попросить тебя об одолжении.

— Аннелизе говорила, что ты зациклился на истории убийства.

— Бойни, — уточнил я, не задумываясь.

— Что бы там ни было. Это правда?

— Правда.

На другом берегу океана — молчание. И какой-то звук, который я вначале не определил. Потом понял. Майк грызет начос[101].

— Твоя жена сказала, что, если я посмею тебе помогать, она меня на куски разрежет…

— Она может.

— Тебе так скверно, компаньон?

На этот раз я помолчал. Потом сказал:

— Мне нужно знать.

— Кто совершил преступление тридцать лет назад? Ты совсем обезумел?

— Я не такой идиот, — ответил я, хотя внутренний голос и твердил мне, что именно такой, особенно после откровений Бригитты. — Я просто хочу знать, способен ли я это прояснить. Рассказать историю так, как следует.

— Но очевидно, что ты…

— После Ортлеса — нет.

— Черт, Сэлинджер, ты хочешь, чтобы я помассировал твое эго? Хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты лучший писатель из всех, какие есть? Если хочешь, я это сделаю и скажу. Сегодня же сяду в самолет и прилечу петь тебе колыбельные песенки, но знай: если настоящая проблема в этом, ты безумен, как дикий мустанг.

— Тебе не понять.

Я его обидел. Мне это стало понятно еще до того, как я закончил фразу.

— Потому что меня там не было, так? — выпалил он.

— Не поэтому.

— Ты говнюк, Сэлинджер.

— Если бы ты был на моем месте, ничего бы не случилось.

— Неправда.

Я долго над этим думал. Ночами напролет.

— Тебе бы не пришла в голову такая хрень, как спуститься в трещину. Сейчас «Горные ангелы» стали бы новым фактуалом фирмы «Макмеллан-Сэлинджер»; мистер Смит, довольный, сидел бы у себя в офисе и подсчитывал барыши, а мы с тобой… мы бы думали над следующим сезоном. Или над фильмом.

— Но мы ведь делаем фильм, — прошептал Майк: никогда я не слышал, чтобы он говорил таким упавшим тоном.

— Я его ненавижу.

Вздох.

— Я тоже. Но существует контракт.

— Знаю. А теперь раскрой хорошенько уши, — проговорил я, стараясь, чтобы голос меня не выдал, — ибо мне требуется твоя помощь.

— Выкладывай.

— Ты должен найти всю, какую возможно, информацию об одном человеке.

— О ком?

— У тебя есть бумага и ручка?

— Конечно.

— Его зовут Оскар Грюнвальд. Он занимался исследованиями в Университете Инсбрука, или что-то в этом роде. Я хочу узнать о нем все, что можно раскопать. Спусти с поводка агента ноль-ноль-семь, который дремлет в тебе.

— Сэлинджер?

— Тебе продиктовать по буквам?

— Ты уверен, что это хорошая мысль?

— Сделай это.

Молчание.

Потом голос Майка:

— История-то хоть хороша?

Я улыбнулся и впервые за целый день сказал не кривя душой:

— Она великолепна, Майк. Вот освобожусь немного и все тебе расскажу.

— Ну, тогда успехов тебе.

— Bye, man![102]

— Компаньон?

— Слушаю.

— Будь осторожен.

Клара была одета в красное. В темно-красное. Кроваво-красное. Руки за спиной, лицо бледное, губы синие. Пристальный взгляд широко раскрытых глаз. Я устремился к ней, раскинув руки. Хотел, чтобы она подошла, обняла меня. Хотел ее согреть.

Хотел согреться.

— Почему ты не идешь ко мне, малышка?

— Ты его слышишь, папа?

Я ничего не слышал, так ей и сказал.

Клара склонила голову.

— Почему ты плачешь?

— Голос говорит, что придет и заберет тебя. Говорит, что на этот раз… — Клара шмыгнула носом, ее дыхание поднималось облачками пара. Было холодно. Было так холодно. — Говорит, на этот раз возьмет и меня тоже.

Я хотел подойти. Обнять ее. Утешить.

Но не мог сдвинуться с места.

На букву «б», папа.

— «Белизна»?

— На букву «б», папа.

Она стояла босая, я только сейчас это заметил. Ножки ее были не синими. Они были черными.

Как у мертвой.

— На букву «б», папа.

— Нет, малышка, нет.

Клара резко подняла голову. Глазницы ее были пусты.

Она завопила.

Это я вопил.

На букву «б». «Бестия».

Ателье дьявола1

Когда я постучал в дверь Манфреда Каголя, уже наступило 5 февраля. Снежная буря осталась лишь в воспоминаниях, и хотя солнце не могло растопить лед даже в самые теплые часы, гулять на свежем воздухе было приятно.

Человек, задумавший Туристический центр, жил в одном из самых старинных и красивых домов Зибенхоха. Богатство хозяина не бросалось в глаза, а проявлялось в деталях. Изящная решетка, низенькая стенка, которая по весне, наверное, вся покроется глицинями, отделка неброская, но стоящая огромных денег. Единственная уступка тщеславию — «мерседес» последней модели под навесом с шиферной крышей, занесенной снегом.

Мне открыла женщина лет пятидесяти.

— Госпожа Каголь?

— Я экономка. А вы господин Сэлинджер?

— Он самый. Мне назначена встреча. Простите мою неловкость.

Я проследовал за ней в Stube, где уселся в кожаное кресло. Stube в доме Каголя явно относилась к другой весовой категории по сравнению с комнатой, где Макс провел детство, а печь, встроенная в стену, представляла собой шедевр кирпичной кладки. Я не эксперт, но судя по тому, как были подобраны изразцы, над печью работал незаурядный мастер. По стенам, обшитым деревянными панелями, были развешены образцы резьбы по дереву, которые, наверное, стоили целое состояние. Все в этом доме говорило о деньгах и власти.

— Простите, что заставил вас ждать, господин Сэлинджер.

Рукопожатие Манфреда было сильным, решительным.

— Могу я предложить вам выпить?

— Я выпью того же, что и вы.

— Я абстинент, — сказал Манфред, чуть ли не извиняясь. — Минеральная вода подойдет?

— Подойдет и минеральная вода.

Экономка исчезла.

Вскоре она вернулась, неся два бокала с дольками лимона на дне и с чистейшими кристаллами льда. Манфред поблагодарил ее и позволил удалиться. Когда мы остались одни и дверь плотно закрылась, он разлил по бокалам воду.

— Говорят, будто чокаться водой — плохая примета, — проговорил он, поднимая бокал, — но вы, надеюсь, не суеверны.

— У меня много ипостасей, господин Каголь, — ответил я под перезвон бокалов. — И я не суеверен, это правда.

— Вы меня заинтриговали, господин Сэлинджер: каковы же они?

— Отец. Муж. Сценарист на телевидении. И очень плохой лыжник.

Манфред вежливо рассмеялся. Пригладил усы — скобкой, серо-стального цвета.

— Здесь вы в качестве сценариста на телевидении, господин Сэлинджер?

— Нет, здесь я в качестве писателя.

— В наших краях было много резчиков по дереву, — Манфред показал на стены, — пара епископов, несколько ведьм, порядком скалолазов и бесчисленное количество охламонов. Но о писателях никто и слыхом не слыхивал. Я сгораю от любопытства.

Я постарался, чтобы речь моя звучала убедительно. Я хорошо подготовился. У меня было четыре дня, чтобы переварить то, что мне сообщила Бригитта. Я сделал записи. А главное, все обмозговал. Придумал неплохую историю, чтобы завлечь Манфреда Каголя. Одна надежда — что он не пойдет и не выложит все Вернеру. В таком случае я пропал.

— Как вы знаете, я не более чем гость в Зибенхохе. После ужасного несчастья…

— Мне известны подробности. Жаль, что вам пришлось пережить такую трагедию. Надеюсь, вы не страдаете от последствий.

— Вначале было тяжело, но сейчас мне много лучше. Настолько лучше, что я начинаю смертельно скучать.

Манфред едва не захлебнулся минеральной водой. Раскатистый хохот смел патину элегантности, обнажив истинную его натуру, какой она была до того, как этот человек разбогател.

Уроженец гор с большими амбициями.

— В самом деле, — сказал он, вернувшись к обычной сдержанности, — Зибенхох — это вам не Нью-Йорк.

— Но Зибенхох — тихое место, какое мне и требовалось. А еще, — добавил я, разыгрывая смущение, какого вовсе не испытывал, — здесь я нашел свое… призвание.

— Писательство?

— Я всегда полагал, что писатели — серьезные люди, господин Каголь. Зубрилы, первые ученики с тысячей дипломов. Но вот однажды я проснулся и сказал себе: почему бы не написать книгу об этом месте? О его мифах, о легендах. Биографию Зибенхоха.

— Биографию Зибенхоха? Не хотелось бы разочаровывать вас, господин Сэлинджер, но уже имеется много книг, повествующих о нашем регионе. Не хочу показаться нескромным, но некоторые были изданы за счет моего фонда.

Я ожидал возражений такого рода.

— Я прочел их все, господин Каголь. От первой до последней. Но ни в одной из них это место не описывается как живой человек. Который здесь родился, провел детство, вырос.

— Причудливый у вас проект.

— Разве не по этой причине вы станете читать мою книгу? Из любопытства.

Манфред поднял бокал.

— Прекрасная мысль. Но не понимаю, чем я могу вам помочь. Вы хотите, чтобы я финансировал публикацию?

— Нет, я пока не ищу издателя. Не следует ставить телегу перед лошадью, как говаривала моя мутти. Сначала я напишу книгу, а уж потом стану ее продавать.

— Похвальная философия. Но я все еще не понимаю…

— Люди говорят, что вы спасли Зибенхох от медленной и мучительной смерти.

— Люди преувеличивают.

— А я думаю, вы обладаете исключительной интуицией. Я имею в виду не только Туристический центр. Вы поддерживаете традиции Зибенхоха. Вот что интересует меня.

Глаза Манфреда заблестели.

Попался и увяз.

Он подхватил с горячностью:

— Чем был бы Зибенхох без традиций, господин Сэлинджер?

— Деревней для туристов, каких много. С Блеттербахом вместо пляжей. С аниматорами, одетыми по-тирольски, и пением на фуникулерах. Вот вы — Krampusmeister. Мне бы хотелось начать книгу с человека, который шьет наряды для дьявола.

— Человек, который шьет наряды для дьявола. Мне нравится. Можно, я буду называть вас Джереми?

— Как угодно, но все зовут меня Сэлинджер. Кроме моей матери и Вернера.

— Так тому и быть. Идемте со мной, Сэлинджер.

Он повел меня по крутой лестнице в подвал. Там сильно пахло мастикой. Когда Манфред включил свет, я все понял.

В изумлении улыбнулся:

— Здесь рождается волшебство?

— Здесь — ателье дьявола, если перефразировать ваши слова, Сэлинджер.

Огромное помещение, наверное, занимало целый этаж. Почетное место в этом пространстве, было отведено гигантскому столу, на котором были грудами навалены маски и костюмы чертей и стояли самые разные швейные машинки.

Вдоль стен этой колоссальной кладовой высились полки, шкафы и антресоли, битком набитые всякой всячиной.

— Поразительно.

— Я стараюсь использовать традиционные материалы. Как видите, здесь все краски натуральные. Например, синяя — из железа. Ртуть. Серебро. Ничего такого, чего нельзя найти в округе.

— Даже вот это?

Я указал на шкатулку, полную раковин.

— Давайте я покажу вам одно из моих сокровищ.

Он вытащил из шкафа книгу. По виду старинную. Я заметил, что каждая страница забрана в целлофан.

— Что это?

— Записи одного школьного учителя. Относятся к тысяча восемьсот семьдесят четвертому году. Кайзер направил его в Зибенхох. Австро-Венгерская империя пеклась об образовании своих подданных. Габсбурги мечтали воздвигнуть просвещенную монархию, где все научатся грамоте и государственный механизм будет доведен до совершенства. Герр Вегер прожил здесь пятьдесят лет. Женился на местной девушке, а позади церкви вы можете найти его могилу под простым железным крестом, как он и отписал в своем завещании.

— Вегер… — призадумался я. — Что-то не припомню, чтобы в Зибенхохе жили Вегеры.

— Сын у него был, но умер от дифтерита. Грустная история. Вегер такого не заслужил. Он был умным человеком, передовым для своего времени. Вот, — он постучал пальцем по обложке книги, — вот доказательство. В конце девятнадцатого века Европа до безумия увлекалась позитивизмом. Уверяли, будто наука способна разрешить любую проблему. Просвещение, возведенное на пьедестал, набирающее силу. Повсюду строились фабрики, железные дороги. Еще немного — и электрическое освещение придет в каждый закоулок. Габсбурги находились под обаянием трудов великих мыслителей эпохи, и Вегер тоже изучал их. Но потом отверг.

— Это почему?

Хоть я и явился в дом Каголя с целью выведать информацию о погибшем брате самого богатого человека в Зибенхохе, история учителя увлекла меня.

— Потому, что он понял: есть вещи, которые не могут и не должны быть уничтожены.

— Например?

Манфред раскинул руки, словно желая охватить ими все свое ателье.

— Древние традиции. Многие, Сэлинджер, пытались их искоренить. Сначала Католическая церковь, потом просветители, Наполеон и, наконец, Габсбурги. Но простой школьный учитель осознал, что если древние традиции исчезнут, будут утрачены не только причудливые одеяния и некоторые пословицы — погибнет душа народа. Так он начал вести этот…

Каголь перевернул несколько страниц. Вегер писал изящным, очень мелким почерком. На изысканном немецком: многие слова я затруднялся перевести. Но главное, в этом одаренном школьном учителе пропадал художник.

— Потрясающие иллюстрации.

— Точные, как фотографии, правда? Но Вегер не только записывал старые сказки и зарисовывал костюмы. Он собрал коллекцию.

Манфред повел меня в глубину огромного зала.

— Естественно, — сказал он, открывая просторный стенной шкаф, — это не оригиналы. Но очень точные копии. Те же ткани, тот же орнамент. Как видите, — добавил он, встряхивая богато расшитый кушак, — тут и раковины есть.

Я был очарован.

— А это тоже копии?

— Нет, это подлинные вещи. Я заплатил за них из своего кармана.

Речь шла о масках Krampus. Манфред надел латексные перчатки и осторожно положил маски на стол, чтобы я мог рассмотреть все детали в резком неоновом свете.

— Вот эта — самая старинная. По оценкам экспертов, она относится к концу четырнадцатого века. Удивительная, вы не находите?

Я не мог оторвать глаз.

— Настоящий шедевр.

— Она вас не пугает?

— По правде говоря, нет. Я бы назвал ее любопытной, забавной. Во всяком случае, не внушающей ужас.

— Все меняется, Сэлинджер. Люди вкладывают другой смысл в понятие ужасного с течением лет, сменой исторических эпох, обычаев и нравов. Но в те времена, поверьте, эта маска нагоняла достаточно страху.

— Ни тебе кино. Ни телевидения, ни даже Стивена Кинга.

— Только Библия, скверно переведенная и еще хуже понятая. И долгие зимние ночи.

— Да Блеттербах позади дома, — прошептал я.

Эти слова у меня вырвались помимо воли. Маска Krampus меня заворожила. Особенно пустые глазницы.

— Вас пугает Блеттербах?

— Можно начистоту?

— Пожалуйста, — ответил Манфред, пряча свои сокровища в шкаф.

— Я нахожу его ужасающим. Доисторическое кладбище.

Манфред повернулся, пристально взглянул на меня.

— Это не ваши слова, верно?

— На самом деле нет, — смутился я. — Но они подходят как нельзя лучше. Это слова Верены, жены…

— Жены Командира Крюна. Она тоже не сама их придумала.

— Неужели?

Манфред вздохнул:

— Не стоит здесь вести такие разговоры, Сэлинджер. Слишком горькие воспоминания. Я бы предпочел продолжить нашу беседу при свете солнца, если вы не против.

Манфред вглядывался в фотографию, аэрофотосъемку Блеттербаха, висевшую рядом с головой оленя, вырезанной из сосны.

— Вы не замечаете ничего необычного на этом снимке, Сэлинджер?

— Нет Туристического центра.

— Точно. Знаете, кто это снял?

— Нет.

— Тот же, кто назвал Блеттербах «доисторическим кладбищем».

— Ваш брат Гюнтер?

— Он самый. С вертолета Спасательной службы. Сделал мне подарок на день рождения. Твердил, что только болван вроде меня способен думать, будто можно сделать деньги на таком гиблом месте. Он был убежден, что Блеттербах никому не может понравиться.

— Он заблуждался.

— В те времена многие заблуждались. Но я стоял на своем. Был уверен, что прав. — Манфред повернулся ко мне, и в его глазах я прочел такую решимость, какую мне редко приходилось видеть за всю мою жизнь. — Знал, что это сработает. Вопрос был не в том, заинтересует ли людей Блеттербах, а в том, смогу ли я завладеть таким сокровищем.

— Боюсь, я не вполне вас понимаю.

— Туризм развивался повсюду. В Валле д’Аоста, в Швейцарии. В Австрии. Только здесь у нас этого, казалось, никто не замечал: все были слишком заняты, бросая бомбы и требуя особых законов. Но рано или поздно такая мысль могла прийти в голову кому-нибудь еще.

— А вы хотели быть первым.

— Я хотел Блеттербах, Сэлинджер. Я чувствовал, что могу стать тем человеком, который окажется в нужном месте в нужное время.

— Время показало, что вы были правы.

Манфред кивнул, довольный.

— Да, так говорят. Время показало, что я был прав. Я из небогатой семьи. У нас в Зибенхохе богатых не было. Во всяком случае, в те времена. Молодежь уезжала, старики только и делали, что жаловались, а люди зрелых лет? Или уезжали, или жаловались, что им никак не уехать. У нас в семье было четыре коровы. Четыре. Может, вам бы стоило так начать эту книгу, с четырех коров. Потому что с тех четырех коров началось возрождение Зибенхоха.

— Объясните, пожалуйста.

— Объяснять особо нечего. Отец умер, и я унаследовал все.

— А Гюнтер?

— Закон майората. Первенец наследует все, но должен отдать младшему брату половину стоимости имения, наличными. Половину, — уточнил он, — или треть, или четверть, в зависимости от того, сколько у него братьев. Важно, чтобы земля и постройки не делились.

— Почему?

— Потому, что поделить бесплодную землю Альто-Адидже — значит разрушить семью. Оставить ее голодать, если не хуже. Когда отец умер, я продал коров. Гюнтер ни на чем не настаивал. Говорил, что может сколько угодно ждать своей доли наследства. Он меня считал сумасшедшим, но верил в мою хватку. Вырученные от продажи коров деньги я вложил в мое первое предприятие. В строительную компанию.

— И стали строить Туристический центр?

— Такая мысль уже завелась у меня, но начал я не с этого. Фундамент Центра был заложен только в девяностом году. Компания «Каголь Эдилбау» явилась на свет в восемьдесят втором, в мой тридцатый день рождения: я нарочно выбрал такую дату, поскольку был молод, полон идеалов и это казалось мне очень… символичным. Как бы то ни было, это мне принесло удачу. Первым заказом «Каголь Эдилбау» была починка крыши на птицеферме в Альдино. Я изгваздался в курином помете с ног до головы, но, поверьте, сиял от радости.

— Четыре коровы и мешок гуано. Можно использовать как заглавие.

— Великолепно. Однако боюсь, вы продадите немного экземпляров.

— Гюнтер работал у вас?

Манфред помрачнел.

— Вот уже второй раз вы затрагиваете моего брата, Сэлинджер. Зачем вы это делаете?

— Из чистого любопытства. — Я выбирал слова осторожно, будто ступал по сырым яйцам. — Кроме того, насколько я слышал, Гюнтера многим в деревне не хватает.

Манфред как будто удивился:

— Неужели?

— Я часто слышал о нем.

— В связи с алкоголизмом? — спросил он с безразличным видом.

— В связи с убийствами на Блеттербахе.

— Вы хотите писать об этой истории?

— Нет, не думаю, — ответил я не моргнув глазом. — Может, только намекну, чтобы создать вокруг Блеттербаха зловещую атмосферу.

— Не уверен, что эта идея мне нравится, Сэлинджер.

— В книге пойдет речь о деревне, а то событие составляет часть ее истории.

Манфред кивнул, хотя в его взгляде еще оставалась тень подозрения.

— Много чего скверного произошло в тот день. И в последующие.

— Вернер мне рассказывал. Он сам уехал тогда.

— В одночасье. Ночью собрался и был таков. Так мне передавали.

— Вас тогда не было здесь?

— Я был в отъезде.

— По делам? — не отставал я.

— В восемьдесят пятом компания «Каголь Эдилбау» стала акционерным обществом с ограниченной ответственностью. Я устроил офис в Роверето и постоянно разъезжал по Северной Италии. У меня шли работы в Фриули, в Венето, я вот-вот должен был заключить очень важную сделку в Тироло. Строительство горнолыжного курорта. Я уже не был один. За год до того, помимо обычного административного персонала, я взял на работу двух молодых архитекторов, которые умели мыслить по-новому. Один до сих пор служит у меня, другой эмигрировал в Германию. По его проектам построили несколько стадионов и небоскреб в Арабских Эмиратах.

— Ничего себе, — присвистнул я.

— В восемьдесят пятом я почти не показывался в Зибенхохе. Да и в последующие годы тоже. Приезжал на праздники, но по-настоящему не присутствовал и тогда. — Он вздохнул. — Вы о чем-нибудь сожалеете, Сэлинджер?

— О многом.

— Тогда вы поймете, почему мне так претит сама мысль увидеть эту скверную историю напечатанной черным по белому.

— Никаких проблем, — пожал я плечами. — Меня интересуют только Krampus и легенды. Остальное — фон. Эту историю я могу и опустить. Не хочу, чтобы кто-то переживал из-за книги, которую, зная себя, я, может быть, никогда и не соберусь закончить.

— Могу я что-то еще сделать для вас?

— Позволить покурить здесь, в доме.

Манфред распахнул окно.

— Охотно составил бы вам компанию, Сэлинджер, но я бросил курить.

Тут мы услышали, как кто-то скребется в дверь. Манфред просиял.

То были его собаки. Два добермана обнюхали меня и радостно бросились к хозяину. Манфред радовался не меньше их.

— Улисс и Телемах.

— Славные имена.

— У меня, кроме них, никого нет.

— Вы не женаты?

— У меня есть компания. Есть Туристический центр. Три отеля, два из них в Зибенхохе, и я — Krampusmeister. Но у меня нет детей. Нет жены. Мне на это не хватило времени.

— Из-за работы?

Манфред снова погладил доберманов, которые растянулись у его ног.

— Да, из-за работы. Из-за нее же я потерял Гюнтера.

Манфред откинулся на спинку кресла. Отпил воды из бокала, пока я смаковал дым «Мальборо».

Холодный воздух из окна сковал мне пол-лица.

— Даже издалека я следил за всем, что происходит в деревне. И знал, какая у Гюнтера проблема.

— Алкоголь?

— Да, но Гюнтер был… — голос Манфреда зазвучал глуше, — слабаком. Вы считаете, я мелочен, придирчив? Пожалуйста, скажите откровенно.

— Да, считаю.

— Он был мне братом, но ставил меня в неловкое положение. Я являл собой живое доказательство того, что можно осуществить мечту одной только силой воли. Я превратил четырех коров в империю, которая росла день ото дня. Я вписывал в бухгалтерские книги цифры с девятью нолями, Сэлинджер. Политики, что ни день, являлись лизать мне задницу. Я привлекал завистников, как сочный кусок дерьма — тучи мух. И я давил этих мух каблуками. Достаточно было одного моего слова, и транспортная компания теряла половину заказов; одного знака — и предприятия, выпускающие стройматериалы, рушились, как замки из песка. Я мыслил по-новому, и это приносило плоды. Весь мир был у меня вот здесь. — Он показал мне руку, сжатую в кулак. — А Гюнтер был слабаком. Как наш отец. Тот тоже пил как сапожник. И умер от цирроза печени.

— Но Гюнтер видел ту…

— Ту бойню? Ну и что? — перебил меня Манфред, заговорив презрительным тоном. — Знаете, сколько погибших рабочих видел я за всю мою карьеру? Каменщиков, раздавленных съехавшей стеной или упавших с лесов; взрывателей, разорванных на куски. Мертвых без числа. Думаете, я начал пить и жалеть себя?

— Возможно, Гюнтер был сделан из другого теста.

Манфред вздохнул:

— Гюнтер был сделан из другого теста, это да. Он был слишком чувствительным. Огромный, мощный, как медведь, словечки такие, что наша бедная мама упала бы в обморок, но при всем при том у него было золотое сердце. Я это понял только потом, когда эйфория тех лет прошла. Для меня восьмидесятые и девяностые годы были чем-то вроде праздника труда: я работал по восемнадцать часов в день, семь дней в неделю. Без остановки, не задумываясь о важных вещах.

— Например, о семье?

— И о Гюнтере. Часто говорил людям, что я единственный сын. Его смерть явилась достойным эпилогом впустую растраченной жизни. Одним пьяницей меньше, сказал я себе, и по-прежнему подписывал контракты, просматривал проекты и заставлял членов городской управы целовать меня в зад, как будто ничего не случилось. По большому счету мы с Гюнтером два сапога пара.

— Почему вы так говорите?

— Потому, что у Гюнтера был алкоголь, а у меня — работа. Работа была для меня как наркотик. А когда я сбавил обороты, то начал заглядывать в себя. И вспоминать Гюнтера. Тут я понял, что вел себя как последний гад. Стал себя спрашивать, можно ли было его спасти.

— Каким образом?

Манфред посмотрел на меня так, будто я только что прилетел с Марса.

— Я был богат, я и сейчас богат, Сэлинджер. Я мог бы поместить его в специальную клинику, оплатить ему кругосветное путешествие, предоставить сколько угодно шлюх. Все необходимое, что могло бы изгнать из его головы того демона, я мог бы купить. А я оставил его одного. Здесь. Это дом, где мы росли, где жил Гюнтер. Я перестроил его почти целиком.

— Почти?

— Поняв, что я сотворил с Гюнтером, я обезумел. Не знаю почему, но я вымещал гнев на этих четырех стенах. Хотел сровнять их с землей. Но это был мой дом. Наш дом. И я решил перестроить его сверху донизу. Но мне не хватило духу коснуться его комнаты, она осталась точно такой, как в тот день, когда Гюнтер вышел оттуда в последний раз.

— Я не специалист, но, по-моему, это безумная идея, — вырвалось у меня.

— Иногда и я так думаю. Хотите взглянуть?

Я поднялся следом за ним на верхний этаж.

Если в целом дом Каголя был заботливо обставлен дорогой мебелью, то комната, которую показал мне Манфред, имела вид убогой дыры.

Деревянная обшивка стен почернела от копоти, кровать источили жуки, стекла на окнах так потускнели, что не пропускали солнечных лучей.

На тумбочке рядом с неприбранной постелью стояла бутылка. Под бутылкой — две банкноты по тысяче лир.

— Что скажете на это, Сэлинджер?

Он хотел добавить что-то еще, но тут послышался голос экономки. Срочный звонок из Берлина. Манфред выругался.

— Дела, — сказал он, извинился и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Я остался один перед этим подобием машины времени. Устоять невозможно. Слыша голос Манфреда, что-то бубнившего в отдалении, я переступил порог комнаты Гюнтера.

То, что я делал, было неправильно. В каком-то смысле это могло считаться профанацией. Я заглядывал в шкафы (и под кровать, и в тумбочку, и…) человека, который умер тридцать лет назад. Человека, прожившего короткую и несчастливую жизнь. Гюнтер не заслужил того, что я сейчас делал.

Эта мысль не остановила меня ни на секунду.

Мне представился единственный случай установить, имеет ли то, что мне рассказала Бригитта, какие-то основания. Я надеялся, что, болтая с Манфредом, я смогу выудить из него какую-то новую информацию. Но Манфред не сказал ничего такого, что помогло бы мне прояснить суть дела.

Я тяжело дышал, пока мои пальцы проворно перебирали дырявые ботинки, просроченные пилюли, пижамы, белье. Там висело зеркало, но я предпочел не глядеть на свое отражение. Все искал и искал, а время неумолимо шло.

Секунда. Две, три…

Быстрее. Быстрее!

Если у Гюнтера и вправду были подозрения, только здесь, в этой неожиданно открывшейся сокровищнице, я смогу найти верные знаки. Я это чувствовал так же, как пыль десятилетий, которая забивалась мне в нос. Я обшарил карманы пиджаков и брюк. Перерыл груду рецептов от врача и почтовых открыток. Покопался в двух рюкзаках для походов в горы. В меховом спальном мешке. Заглянул в каждую проклятую дыру в этой комнате. Но не нашел ничего, кроме старых счетов, грязных носовых платков и монет, вышедших из обращения. Я был весь в поту.

Потом я увидел ее.

В шкафу. Музыкальную шкатулку. Стенки ее, казалось, вибрируют, так много она обещала. Я взял ее в руки, затаив дыхание.

Я замер, прислушиваясь. Монотонный голос Манфреда по-прежнему доносился снизу.

Шевелись.

Я перевернул шкатулку, нашел отсек для батареек. Отковырял крышку ногтями вместо отвертки. Предосторожность совершенно напрасная: кислота вытекла из батареек, они превратились в две маленькие губки с резким запахом, шибающим в нос. Мелодия не прозвучит, выдавая то, что я делаю.

А именно оскверняю могилу Гюнтера Каголя.

Я открыл шкатулку. Она заскрипела, больше ничего. Внутри хранились какие-то бумаги официального вида, отпечатанные на машинке. Я развернул их, попытался прочесть. Заметил печати и какие-то разводы. Пиво, подумал я. А может быть, слезы.

Я прочел.

У меня перехватило дыхание.

Собаки выручили меня.

Они залаяли, Манфред стал их успокаивать. Я сунул листки в карман, поставил шкатулку на место, закрыл шкаф и сделал вид, будто интересуюсь оконным переплетом.

— Свинцовый, да?

Только бы Манфред не заметил по голосу, как я запыхался.

— Так делали раньше, — сказал он.

Пристально взглянул на меня, поглаживая усы:

— У вас есть еще ко мне вопросы, или…

— Я и так слишком злоупотребил вашим гостеприимством, Манфред. Мне бы хотелось сделать несколько фотографий в вашей лаборатории как-нибудь на днях. Если вы не возражаете.

— Милости прошу. Но я имел в виду… — Он оборвал фразу, но взгляд был красноречивее слов.

— Ничего о Блеттербахе. Пусть мертвые почиют с миром.

Машинописные листки жгли мне карман брюк.

Последующие минуты, проведенные в обществе Манфреда, испарились из моей памяти. Стерлись. Помню только, как не терпелось мне уйти и наброситься на мое сокровище.

Четыре странички. Бумага пожелтела, крошится в пальцах. Дата наверху: 7 апреля 1985 года. Двадцать один день до бойни.

Единым духом я прочитал документ. Потом перечитал снова. Никак не верилось в то, что обнаружил Гюнтер. На мгновение, представив себя на его месте, я испытал нечто неописуемое. Понятно, почему он погубил себя пьянством.

Эти машинописные листки были экспертным заключением по поводу гидрогеологических рисков при строительстве. Заключение, которое немногими словами, парой графиков и многочисленными отсылками к кадастровым картам доказывало, что строительство Туристического центра на Блеттербахе не только нарушит экосистему ущелья, но и само по себе представляет опасность.

Фундамент Туристического центра был заложен в девяностые годы, через пять лет после того, как молодая исследовательница, геолог, предъявив эти четыре страницы, нажила себе врага, которого даже ее улыбка не смогла бы смягчить. Подпись под документом, в котором не рекомендовалось проводить строительство Туристического центра на Блеттербахе, действительно принадлежала Эви.

У меня еще звучал в ушах презрительный тон, в каком Манфред говорил о Гюнтере. Но был ли человек, отвергший спившегося брата, еще и убийцей?

Может, и нет, уговаривал я себя, в который раз перечитывая экспертное заключение.

И все же Манфред Каголь показал всему миру, что с ним лучше не шутить. Особенно в те времена. Он сам сказал: у Гюнтера был алкоголь, у него — работа.

Но на мой взгляд, было в нем что-то еще, гораздо большее. Четыре коровы, которыми он так гордился, были не просто домашней скотиной, доставшейся в наследство от пьяницы-отца. Они были символом. Символом его возвышения. А Туристический центр являлся наглядным знаком его триумфа.

Jaekelopterus Rhenaniae1

На следующее утро я пополнил свой файл, забив туда все, что удалось обнаружить, включая скан документа, подписанного Эви, изложив затем все гипотезы, вопросы, пути расследования, какие только приходили мне в голову.

А накопилась их целая куча.

Потом долго гулял по холоду, рассчитывая, что быстрая ходьба поможет избавиться от ощущения надвигающейся опасности. Это не сработало. За обедом я едва притрагивался к еде, на вопросы Аннелизе отвечал односложно, пока ей не надоело, и она перестала со мной заговаривать.

Я только и думал что об экспертном заключении Эви. Этими листками она затормозила строительство Туристического центра на пять лет. Учитывая конкуренцию, эти годы в отрасли туризма — все равно что геологические эры.

Вот еще о чем я подумал: если бы Эви не убили 28 апреля 1985 года и она продолжала бы битву за сохранение Блеттербаха, к которому была, очевидно, очень привязана (не там ли, как мне поведала Бригитта, вспыхнула ее любовь к Курту? Не там ли Эви находила покой, когда ее мать впадала в буйство?), возможно, Центр Манфреда Каголя так и остался бы проектом, неосуществимой мечтой.

Нет Центра — нет денег.

Деньги.

Весомый мотив, древний, как само человечество. В конце концов, даже Рим был воздвигнут на месте преступления.

Ромул убил Рема из-за банальных разногласий по поводу кадастровых границ.

— Папа?

Я так и сидел, уткнувшись носом в тарелку, даже не поднял головы.

— Да, малышка?

— Ты знаешь, что скорпионы — не насекомые?

— Что-что?

— Скорпионы — не насекомые, ты это знал, папа?

— Неужели?

Клара закивала.

— Они пауки, — воскликнула девочка, возбужденная открытием. — Так сказали по телевизору.

Я пробормотал, не слушая:

— Золотце, доедай картошку.

Клара насупилась. Я и этого не заметил. Был слишком занят, следя за нитью своих размышлений.

Можно ли убить ради денег?

Я попытался подсчитать, какой доход может приносить в год Туристический центр. Если статистика, которую я откопал в Интернете, не врет, количество туристов, ежегодно покупающих входной билет, колеблется от шестидесяти до ста тысяч. Неплохая цифра, из которой следует вычесть расходы по управлению, содержанию и так далее. Но денежный поток струился не только оттуда. Ведь по меньшей мере половина посетителей, которые раскошеливались, чтобы полюбоваться доломитовым каньоном, останавливалась в отелях Зибенхоха.

В Зибенхохе они ели, покупали сувениры, предметы первой необходимости и все прочее.

— Папа?

— В чем дело, золотце?

— Что мы сегодня будем делать?

Я попытался проглотить чуточку гуляша, просто чтобы Аннелизе была довольна. Гуляш удался на славу, но в горле у меня стоял ком. И по всему телу бегали мурашки.

— Не знаю, маленькая.

— Пойдем кататься на санках?

В моем воображении деньги, которые крутились вокруг Туристического центра, превратились в полноводную реку золота.

— Конечно пойдем.

Кто получал больше всего выгоды от этакого богатства? Община, но главным образом Манфред Каголь. Человек, продавший четырех коров, чтобы превратиться… в кого?

— Честное слово?

Я взъерошил ей волосы:

— Честное слово.

Четыре коровы и крыша курятника — трамплин, чтобы стать, в сущности, хозяином Зибенхоха. Ему принадлежит Туристический центр, ему же — два лучших отеля в городке.

Львиная доля прибыли достается ему.

Манфред Каголь.

Я убрал со стола. Уселся в любимое кресло. Включил телевизор. Глаза смотрели на экран, но мысли были далеко.

Клара побежала за мной, как собачонка, подняв мордочку.

— Папа?

— Говори, пять букв.

— О чем ты думаешь?

— Я смотрю новости.

— Новости кончились, четыре буквы, ударение на первом слоге.

И правда.

Я улыбнулся.

— Сдается мне, нужно, чтобы у четырех букв с ударением на первом слоге прояснилось в голове.

— Пойдем кататься на санках?

Я покачал головой:

— После.

— Когда?

— Сначала я должен сделать одну вещь.

— Но ты обещал!

Я поднялся.

— Ты куда?

— Заеду ненадолго в Больцано. Потом вернусь, и мы пойдем кататься на санках, о’кей?

Мне были нужны доказательства. И раздобыть их я мог в единственном месте — в Кадастровой палате провинции. Там я смогу восстановить историю Туристического центра.

А потом?

Потом, подумал я как раз перед тем, как зазвонил телефон, мне что-нибудь да придет в голову.

— Я не разбудил тебя, компаньон?

— Сейчас два часа дня, я веду машину.

— Вечно я путаюсь в часовых поясах.

— Ты выполнил задание, Майк?

Связь была скверная. Голос Майка доходил до меня обрывками.

Я проклял все на свете.

К счастью, я заметил съезд на станцию техобслуживания. Просигналил поворотником, нашел свободное место и припарковался. Отключил громкую связь, поднес мобильник к уху.

— Предисловие первое. Ну и работенку ты мне подкинул. Предисловие второе. Дело мутное. Во что ты вляпался?

Я чиркнул спичкой и сделал первую за день затяжку. Даже закашлялся от дыма.

— В странную историю.

— Начну с итогов. С Грюнвальда. Что с ним сталось, неизвестно. Он исчез в мгновение ока.

— Когда? В восемьдесят пятом?

— В апреле или, может, в мае того года.

— Что значит — в апреле или, может, в мае? Нельзя ли поточнее?

Голос Майка сделался визгливым:

— Ты чем-то недоволен? Раз такой умный, делай сам свои задания, зачем поручать их мне?

— Затем, что ты гений, Майк. А я жалкий писака.

— Продолжай.

— Ты единственный человек в мире, согласный вместе со мной таскать каштаны из огня.

— Ну и?

— Ну и все: тут тебе не секс по телефону.

— Если бы тут был секс по телефону, я бы сэкономил: ты представляешь, сколько стоит межконтинентальный звонок?

— Тем более что ты звонишь по телефону Сети, разве не так?

— Хочешь, почитаю тебе гороскоп, раз уж на то пошло?

— Хочу, чтобы ты начал рассказывать. Итак, апрель или май восемьдесят пятого.

— Оскар Грюнвальд исчезает. Он должен был выступить с докладом в Ингольштадте, это такой город…

— …в Германии.

— Но он так и не объявился. Доклад предполагался седьмого мая, если быть точным. Вместо него пригласили некоего доктора Ван дер Вельта из Голландии. Судя по научным достижениям этого Ван дер Вельта, они только выиграли. Грюнвальд оскандалился, Сэлинджер.

— Что значит «оскандалился»?

Пока Майк говорил, я выудил из бардачка блокнот для записей и шариковую ручку. Пристроил блокнот на бедре и стал черкать.

— Значит, что университеты перестали выделять ему средства.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Академическая репутация Грюнвальда пошатнулась в восемьдесят третьем. На него накинулись ученые из разных университетов.

— Из Инсбрука?

— Из Инсбрука. Из Вены. Две публикации из университета Берлина и одна — из Вероны.

— Но почему?

— Вопрос ставится по-другому. Кем на самом деле был Оскар Грюнвальд?

— Геологом и палеонтологом, — ответил я.

— Ответ верный, но неполный. Оскар Грюнвальд, — Майк принялся читать, голос его зазвучал размеренно и нудно, так что я успевал записывать его слова, — родился в Каринтии, в предместье Кла…

— Клагенфурта.

— Точно. Восемнадцатое октября тысяча девятьсот сорок девятого года.

— В восемьдесят пятом ему исполнилось тридцать шесть лет.

— Тридцать шесть лет, два диплома, степень доктора наук по палеобиологии. Классный ученый, скажу тебе.

— Классный?

— По-моему, он гений.

— Ты-то что смыслишь в геологии и палеонтологии?

— Я тут поднабрался знаний за последние дни. Мой вопрос такой: что об этом знаешь ты?

— Знаю, что геология изучает камни, а палеонтология — ископаемых.

— Ты когда-нибудь слышал о пермском периоде?

— Тот период, когда многие виды вымерли, так?

А также самый глубокий слой на Блеттербахе. Части головоломки начинали сходиться.

— Пермский период — это приблизительно двести пятьдесят — двести девяносто миллионов лет тому назад. Тогда произошло самое массовое вымирание видов за всю историю планеты. Почти пятьдесят процентов видов, живших в то время, исчезло. Пятьдесят процентов, Сэлинджер. У тебя не бегут по спине мурашки?

— Их столько, что могу с тобой поделиться.

— На этот счет имеется ряд теорий. Повышение уровня космической радиации, то есть все эти виды спеклись, как гамбургер в гигантской микроволновке; снижение продуктивности морей, инверсия магнитных полюсов, повышение солености океанов, сокращение доли кислорода, выброс в атмосферу сероводорода в результате жизнедеятельности каких-то вредных бактерий. Потом моя любимая, известная всем.

— Астероид?

— Гигантский, расчудесный, апокалиптический шар для боулинга врезался в планету, чуть не расколов ее пополам. Голливуд во всем блеске. И, компаньон, без дублеров. Но Грюнвальду эти рассуждения почти сразу обрыдли.

— Как это? Ты ухитрился понять его? — осведомился я.

— Хроническое отсутствие средств — вот что с незапамятных времен угнетает великие умы. Грюнвальд не собирался греть задницу в кабинете. Ему недостаточно было формулировать теории.

— Ему были нужны доказательства.

— Вот только искать доказательства в палеонтологии несколько дороговато. Никто не давал достаточно денег для снаряжения научных экспедиций. Знаю, не следует так говорить, ведь я с этим парнем даже не был знаком, но он мне симпатичен. Кого не привлекают безумцы? Только лучше бы он стал сценаристом, а не ученым, поверь.

— Почему?

— Все, кто изучал пермский период, задавались вопросом: огненный шар или мега-землетрясение? Микроорганизмы, пускающие ветры, или вулканы, мечущие икру? А Грюнвальд поставил вопрос куда более интересный. Почему одни виды выжили, а другие нет? Генетика? Везение? И тут мы подходим к теории экологических ниш. Из-за этой теории он и попал в немилость.

— Что это за чертовы ниши?

— Определенные места, где апокалиптические условия пермского периода проявили себя, скажем, в несколько смягченном варианте, что позволило видам живой природы избежать катаклизма. Его растерзали.

— С какой стати?

— Грюнвальд предполагал в теории, что и сегодня можно найти места, где вероятно существование биологических особей, не подвергшихся эволюции, а переживших великие массовые вымирания…

— Выжившие, но не подвергшиеся эволюции? До сегодняшних дней? «Парк Юрского периода» — и никаких тебе жаб, никакой ДНК?

— Именно так. — Казалось, будто я вижу воочию, как Майк безутешно мотает головой. — Он числился научным сотрудником в Инсбруке, и его выперли. Никто не хотел иметь с ним дела. Ни публикаций, ни книг.

— Как же он зарабатывал себе на жизнь?

— Нанимался геологом. Организовывал экспедиции в Анды, имея контакты с местным населением. Консультировал, проводил экспертизы, но не брезговал и другими заработками: водил туристов в горы, разъезжал по округе, что-нибудь продавая. Так и перебивался. Потом, в восемьдесят пятом, пропал.

— И никто не искал его?

— Насколько я знаю, нет, — сухо констатировал Майк.

Я вспомнил Бригитту. Ее альбом Эвиных побед.

— Эви Баумгартнер, — пробормотал я.

— Что ты сказал?

— Эви Баумгартнер, — повторил я, следя за полетом какой-то хищной птицы, может быть сокола: он медленно кружил в чистом небе этого дня.

— Кто это?

— Если ты пороешься в статьях, подвергающих сомнению достоверность выводов Грюнвальда, то непременно наткнешься на ее имя.

И на мотив преступления.

Я услышал, как Майк стучит по клавиатуре компьютера.

— Ничего.

Какой же я дурак.

— Попробуй «Тоньон», — подсказал я, вспомнив, что этим именем была подписана брошюра Эви.

Еще одна пулеметная очередь.

— Бинго. Университет Инсбрука. Это не просто одна из статей, подвергающая сомнению достоверность выводов нашего приятеля, это Статья с большой буквы, откуда все остальные черпали полными горстями. Кто такая эта Эви?

— Одна из жертв Блеттербаха.

— Как ты сказал?

— Я сказал, что она одна из жертв Блеттербаха. Это и есть история, которую я хочу воссоздать.

Майк что-то промычал. Снова характерный стук: пальцы лихорадочно бегают по клавиатуре.

— Какая буква на конце — «к» или «х»?

— В названии «Блеттербах»? «Х», а что?

Майк заговорил баритоном, передразнивая трейлеры только что вышедших фильмов:

— Настоящий хит, компаньон.

— Тебе не надоело прикидываться кретином?

— Я кретином не прикидываюсь. Ты находишься прямо посреди экологической ниши.

— Чепуха. Чистой воды фантастика.

— Да ну? — вскинулся Майк. — Давай-ка я процитирую в общих чертах книгу нашего друга Грюнвальда. В Альто-Адидже собственный микроклимат. Теоретически там должен быть континентальный климат, но область находится посреди Альп. И никакого вам континентального климата. Но поскольку там Альпы, значит климат должен быть альпийским, так? Нет, не так. Альпы создают преграду для северного ветра, Альпы не пускают испарения со Средиземного моря, но Альпы не влияют на климат региона, они создают нечто иное: микроклимат. А это, просто для сведения, являлось для Грюнвальда главным условием развития экологической ниши. А теперь, — добавил Майк, — теперь, брат, держись: самое забавное.

— Выкладывай.

— В Альто-Адидже встречается несколько разновидностей гинкго, растения, которое в Европе исчезло сотни миллионов лет назад. А в Доломитах, насмехаясь над нашими научными представлениями, оно растет себе и растет, причем в хорошей компании. К примеру, наутилус. В теории этот моллюск вымер четыреста миллионов лет назад. Но в Альто-Адидже нашли ископаемые останки, принадлежащие особям, жившим двести миллионов лет назад.

— Ты хочешь сказать, в то время как во всем остальном мире наутилус вымер, здесь он плавал как ни в чем не бывало еще двести миллионов лет? Майк, это из области фантастики.

— Нет, это экологическая ниша. Видишь ли, я пролистал немало статей.

— Но…

— Послушай. В одной из последних публикаций Грюнвальда речь идет как раз о Блеттербахе. Статейку тиснули в специфическом журнальчике, то ли «Секретные материалы», то ли «Доктор Кто». Знаешь, из тех, где каждые две недели предрекают конец света.

Сердце у меня забилось быстрее.

— И что?

— Грюнвальд определяет Блеттербах как одно из мест, где можно обнаружить живой биологический материал, переживший пермский период. Он называет совершенно конкретный вид. И черт меня побери, речь не идет о рыбке Немо из мультика[103]. Сейчас пошлю тебе скан.

Я дождался звоночка в мобильнике.

Взглянул.

И уставился на экран, разинув рот.

Что-то вроде скорпиона с хвостом сирены. Длинное тело покрыто панцирем, как у лангуста. Я никогда не видел более враждебного существа.

Именно это определение пришло мне на ум: враждебный.

Десять букв.

— Что за чертовщина?

— Jaekelopterus Rhenaniae. Извини за произношение.

Я попытался вообразить себе, каков был мир, выпестовавший подобное создание. Планета, кишащая лишенными каких бы то ни было эмоций, кроме инстинкта хищника, монстрами, которых Бог в один прекрасный день решил устранить.

Майк продолжал:

— Гигантский предок современных паукообразных, то есть скорпионов. — Какая-то мысль мелькнула у меня в голове, но пропала прежде, чем я успел ее ухватить. — Членистоногий. Но морской членистоногий. Жил в воде. Длиной в два с половиной метра. Полуметровые клешни.

— И Грюнвальд был убежден, что один из таких обаяшек плавает в Блеттербахе?

— Под Блеттербахом. Он говорит о пещерах и подземных озерах. Наш обаяшка обитал в пресной воде. Хищник, от которого лучше было держаться подальше.

Последнее соображение Майка я едва расслышал. Зибенхох, подумал я.

Чье старинное название — Зибенхолен. Семь пещер.

— Ты еще на связи, Сэлинджер?

— У тебя есть бумага и ручка? — прохрипел я. — Я хочу, чтобы ты навел справки еще об одном человеке. Манфред Каголь. Местный предприниматель.

— В каком году он умер?

— Я вчера с ним разговаривал. Я хочу знать все, что тебе удастся нарыть по его поводу. Особое внимание обрати на его имущество.

— Он богат?

— До омерзения.

— Но какое отношение этот тип имеет к Jaekelopterus Rhenaniae и к Грюнвальду?

— Спасибо, Майк.

Интерьер Кадастровой палаты в Больцано был современный, с приятным освещением. Персонал, к счастью для меня, крайне любезный: меня терпеливо слушали, когда я пытался объяснить, что мне нужно.

Мне пришлось подождать полчаса, и все это время я размышлял над тем, что Майк раскопал относительно Грюнвальда. Странные он выдвигал теории. Причудливые. Более подходящие для художественного фильма, чем для консервативного университетского мирка.

Мне вдруг пришло в голову, что Грюнвальд — единственное действующее лицо в этой истории, чьей фотографии у меня нет. Я представлял его себе сумасшедшим ученым, одетым то ли как Индиана Джонс, то ли как клерк девятнадцатого века, только очень неуклюжим. Не знаю почему, ведь этот человек как-никак проводил исследования в Андах, я видел перед собой не скалолаза, взбирающегося на отвесный склон, а растяпу, спотыкающегося на каждом шагу, возможно, в галстуке-бабочке.

Определенно Грюнвальд был помешан на работе. Ради своих теорий он пожертвовал всем. Майк ничего не сказал о любовных похождениях или браке. Тот факт, что он пропал чуть ли не средь бела дня и никто не стал бить тревогу, предполагал человеческие связи, близкие к нулю. Одиночка, преследующий единственную цель. Найти экологические ниши и восстановить поруганную честь.

Я в растерянности покачал головой.

Достаточно ли был он помешан, чтобы убить женщину, которая разбила вдребезги его карьеру? Возможно. Что означала телеграмма? Эви хотела спуститься в пещеры под Блеттербахом, чтобы еще раз оспорить теории Грюнвальда, а его больной ум не вынес очередного оскорбления?

Может быть, милая Эви на самом деле была стервой, которую настолько ослепил стремительный взлет в высшие академические сферы, что ей захотелось лишний раз подтвердить смехотворность теорий Грюнвальда, просто чтобы покрасоваться рядом с университетскими шишками?

Я не видел в такой роли эту девушку, с ее ясными глазами, со всем тем, что мне о ней рассказывали. Но с другой стороны, рассуждал я, расхаживая взад и вперед по коридору Кадастровой палаты, о мертвых всегда говорят одно хорошее.

Была ведь и другая возможность.

Может быть, Эви изменила мнение: ведь она так любила Блеттербах и знала его лучше, чем кто-либо другой. Может быть, она пришла к выводу, что теории Грюнвальда об экологических нишах не столь уж безумны, и решила исследовать пещеры под Блеттербахом в надежде найти доказательство, способное восстановить научную репутацию Грюнвальда, подрыву которой она сама способствовала.

Да, такое возможно.

Но гигантские скорпионы из пермского периода?

Ну вот еще.

И все же…

Беглое видение мелькнуло передо мной. Фотографии с места преступления, которые мне показал Макс. Отсеченные ноги. Перекрученные, отрезанные руки.

Раны.

Отделенная от туловища голова Эви.

Сопоставимы ли такие ужасные увечья с полуметровыми клешнями Jaekelopterus Rhenaniae? А если…

Голос вернул меня к реальности.

У сотрудника, который проводил меня в некое подобие читального зала с высоченным потолком, борода спускалась на рубашку, а глаза прятались за толстыми стеклами очков. Он указал мне на металлический стол, безобразный, но удобный, на котором стопками лежали папки.

— Желаю хорошо потрудиться.

Я уселся так резко, что хрустнули позвонки. Вздохнул. И принялся за чтение.

Вот что я обнаружил: Туристический центр Блеттербаха был заложен 8 сентября 1990 года. Работы шли своим чередом, без препятствий.

Был приглашен австрийский архитектор, очень востребованный, в своем проекте он попытался «сохранить естественную красоту местности, соединив ее с высокими технологиями и функциональностью современных зданий», что бы оно там ни значило.

Я не нашел экспертного заключения, подписанного Эви. Его там не было. Точнее, оно значилось в описи документов, но кто-то вынул листки. И я прекрасно знал кто.

Однако просмотрел, папку за папкой, остальную документацию, все сильнее недоумевая.

Через год после экспертного заключения Эви, в 1986-м, некий доктор Россетти, геолог, составил другое, с прямо противоположным смыслом, гораздо более длинное и подробное, доказывавшее, что проект Туристического центра очень даже осуществим.

В частности, указывал доктор Россетти, «не имеется ни малейшей опасности схода лавины, поскольку верхние слои породы состоят из гранита и способны выдержать давление структуры, представленной на рассмотрение компанией „Каголь Эдилбау“». Четыре коровы превратились в империю.

В 1988-м, однако, появилось третье заключение, опять-таки в пользу строительства Туристического центра, подписанное неким инженером по фамилии Пфауч. Точная копия того, которое составил доктор Россетти два года назад. Странно, сказал я себе.

Тот факт, что два положительных экспертных заключения были представлены с интервалом в два года, возбуждал мое любопытство. И я поспешил в городскую публичную библиотеку.

Я хотел понять, к чему такие старания.

Вскоре я вбежал туда, запыхавшийся, с несокрушимой мигренью, которая набирала силу. Даже полкило аспирина не могло бы с ней справиться.

Это меня не остановило. От того, что я обнаружил в Кадастровой палате, у меня слюнки потекли.

Я заполнил бланки требований, подождал, заметил, что телефон разрядился, подождал еще. Наконец погрузился в работу. Еще страницы блокнота, еще записи.

Но на этот раз — ответы.

В 1986-м, через несколько месяцев после того, как он подписал экспертное заключение в пользу проектов Манфреда, доктор Россетти был арестован за взяточничество в связи с одной скандальной историей.

Хочешь построить суперотель в семьдесят этажей на песчаном берегу, где кладут яйца морские черепахи? Достаточно иметь в своем распоряжении несколько десятков миллионов лир, и доктор Россетти все сделает в лучшем виде.

Арест Россетти вставил палки в колеса компании «Каголь Эдилбау», и Манфред, оставшись, как говорится, на бобах, был вынужден обратиться к другому эксперту, инженеру Андреасу Пфаучу.

Послужной список последнего представлялся незапятнанным — ни взяток, ни темных делишек, но я чувствовал себя вправе задаться вопросом.

Когда Пфауч составил это последнее, решающее заключение, ему стукнуло девяносто три года. Можно ли было полагаться на мнение почти столетнего старца? Нельзя, конечно, ничего исключать, даже того, что чудища в панцире и с клещами плавают в Блеттербахе, но эта история дурно пахла.

Я попрощался с сотрудниками библиотеки и направился домой. По дороге заехал в аптеку. Мигрень изничтожала меня, как пермский период в миниатюре.

Я почти ничего не помню об этой поездке из Больцано в Зибенхох, только темноту и бурное течение моих мыслей. Хоть я и следил за дорогой вполглаза, но весь сосредоточился на Манфреде Каголе, Туристическом центре и трагическом конце бедных ребят.

Мне пришла на ум подробность, которую Майк обнаружил, исследуя жизнь Грюнвальда, и которая сама по себе не привлекла моего внимания. Теперь я видел ее совсем в другом свете.

Когда Грюнвальда исторгли из академической среды, исторгли прежде всего в экономическом смысле, как он зарабатывал себе на хлеб? Кроме всего прочего, сказал Майк, консультировал и проводил экспертизы. А какие экспертизы мог проводить геолог?

Экспертные заключения относительно построек.

Бедняга Грюнвальд — нет никаких чудовищ под Блеттербахом. Настоящие монстры обитают над Блеттербахом, они двуногие и без клешней.

Может быть, даже предположил я, испытывая чувство вины, Эви поручила составить экспертное заключение относительно целесообразности постройки Туристического центра Грюнвальду, чтобы помочь ему свести концы с концами, а сама только подписала документ. Так они вдвоем разрушили планы Манфреда. Это бы объяснило и таинственное исчезновение Грюнвальда через короткое время после бойни на Блеттербахе.

Майк сказал бы, что эта часть моего построения входила в общую картину со скрипом, а главное, что у меня нет доказательств, но это детали, это можно исправить, покопавшись глубже. Суть дела совсем в другом.

Из-за этого экспертного заключения Манфред потерял уйму денег. Неопровержимый, железобетонный факт.

И что произошло потом?

Манфред дожидался удобного момента, и наконец ему повезло: самозарождающаяся буря гарантировала идеальное прикрытие для бойни. Он убил Курта, Эви и Маркуса. Потом избавился от Оскара Грюнвальда.

И снова голос Майка зазвучал у меня в голове, споря и противореча.

А Командир Крюн?

Это правда: Макс собрал досье на самого богатого человека в деревне и исключил его из списка подозреваемых, но богачам ничего не стоит купить себе алиби, которое бомбой не взорвешь. Алиби, в которое поверили все, даже чокнутый параноик Макс, но не Гюнтер. Гюнтер пришел к тем же выводам, что и я, но у него не хватило духу выдать брата.

Вот в чем заключались волнующие откровения, на которые он, напившись, намекал Бригитте.

Все сходилось.

Человек, превративший Зибенхох в один из основных центров туризма в регионе, на самом деле был жестоким убийцей. Деньги, которые каждый обитатель деревни тратил ежедневно, были запятнаны кровью трех невинных жертв. Эви, Курта и Маркуса. Оставался только один вопрос.

Что делать дальше?

Снова поговорить с Бригиттой, сказал я себе. Может быть, какая-нибудь подробность придет ей на память. Может быть, Гюнтер на что-то ей намекал, а она запамятовала. Да, сказал я себе, Бригитта может стать ключом к разгадке.

Я подъехал к своему дому, не замечая, что свет не горит. Припарковался, спрятал блокнот во внутреннем кармане куртки. Потом вытащил ключ.

— Где ты пропадал?

Голос Вернера.

Я подскочил.

— Ты меня напугал.

— Где ты был?

Я никогда не видел его в таком состоянии. Под глазами тени, кожа натянулась до прозрачности, глаза красные, будто от слез. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно готовился устроить мне взбучку.

— В Больцано.

— Ты проверял телефон?

Я вытащил аппарат. Он был разряжен.

— Упс.

Вернер сгреб меня за воротник. Несмотря на возраст, хватка у него была стальная.

— Вернер…

— Мне позвонил Манфред. Сказал, будто ты собираешься писать книгу. Что задавал ему всякие вопросы. Ты мне лгал, — отчеканил Вернер. — Ты лгал своей жене.

Я ощутил сосущую пустоту внутри.

Свет не горит. Голоса не слышны. Это может означать только одно: Аннелизе исполнила угрозу. Оставила меня.

Почва ушла у меня из-под ног.

— Аннелизе знает?

— Если знает, то не от меня.

— Тогда почему никого нет дома?

Вернер отпустил меня. Отступил на шаг, глядя на меня с отвращением.

— Они в больнице.

— Что случилось? — спросил я, запинаясь.

— Клара, — проговорил Вернер.

И залился слезами.

Цвет безумия1

Мне не позволили ее увидеть. Нужно потерпеть. Сесть, почитать журнальчик. Подождать, пока придет кто-то там. Шесть букв: «нельзя».

Я раскричался.

Мне велели вести себя потише.

Я развопился еще пуще и двинул санитару в физиономию. Тот, защищаясь, прижал меня к стене. Я стукнулся затылком об огнетушитель.

Кто-то вызвал охрану. Десять букв: «бесполезно».

Даже при виде ребят в мундирах я не унялся. Осыпал бранью двух полицейских, которые схватили меня, будто преступника. Но я таковым не был, я принадлежал к еще более опасному классу живых существ: был отцом, обезумевшим от страха.

Я не оставил им выбора.

Они повалили меня на пол и надели наручники. Почувствовав, как запястья сковывает металл, я осанател. Получил вдобавок пару знатных ударов по почкам. Наконец меня силком усадили на неудобный пластмассовый стул.

— Господин Сэлинджер…

— Снимите с меня наручники.

Вокруг нас собралась небольшая толпа. Пара санитаров, уборщик, то и дело шмыгавший носом. Несколько пациентов.

— Моя дочь, — проговорил я по слогам, с трудом сдерживая гнев. — Я хочу увидеть мою дочь.

— Это никак невозможно. — Санитар обращался скорее к полицейским, чем к вашему покорному слуге. — Девочка в интенсивной терапии, с мамой. Доктор сказал, что…

Я поднял голову и заорал с пеной у рта:

— Плевать я хотел на то, что сказал ваш доктор, я хочу увидеть мою дочь!

Я расплакался.

Стало легче.

Может быть, это всех растрогало. Я, во всяком случае, немного унялся.

Наконец полицейский, который надел на меня наручники, заговорил:

— Если вы принесете извинения санитару, думаю, мы с коллегой забудем все, что здесь произошло, и отпустим вас. Но только если вы пообещаете, что не сорветесь снова. Понятно?

Я почувствовал, как с меня снимают наручники. Мне принесли воды.

Вода была теплая, но я выпил полный стакан.

— Когда я смогу…

Ответил санитар, которого я чуть не изувечил:

— Уже скоро, имейте немного терпения.

— Терпение. Восемь букв, — пробормотал я. — Восемь букв — это так много.

— Вы что-то сказали?

— Ничего, простите меня.

Я ждал. И снова ждал.

Повсюду сильно пахло дезинфекционным средством. Клара ненавидела этот запах. Она не могла забыть, как год назад попала в больницу с пищевым отравлением, а меня, как всегда, не оказалось рядом, я был погружен в монтаж «Команды роуди». Когда Аннелизе удалось до меня дозвониться, Кларе уже сделали промывание желудка. Я стремглав полетел в больницу. Клара, крохотное создание, ростом чуть больше метра, лежала вытянувшись в постели, слишком для нее большой, бледная, как стерильная рубашка, в которую ее облачили. Взгляда, которым Клара меня встретила, я никогда не забуду.

«Почему ты не уберег меня?» — говорили ее глаза.

Потому, что был занят. Был далеко.

Был полным дерьмом.

И вот я сижу, стиснув голову руками, страх гложет меня все сильнее, а я жду и жду, когда кто-нибудь объяснит мне, что случилось. И с каждой секундой запах все глубже забивается в ноздри.

Через два часа Аннелизе, смертельно уставшая, вышла ко мне. Я вскочил, подбежал к ней, хотел обнять, но она отстранилась; попытался поцеловать, но она сделала шаг назад.

— Что с ней?

— Где ты был?

— Что с ней? — повторил я.

— Где ты был?

Эта игра могла продолжаться до бесконечности. Она обвиняла меня, а я пытался понять, что от меня скрывают. Гнев опять овладел мной.

— Говори, черт бы тебя побрал, что с моей дочерью! — заорал я.

Краем глаза увидел, как санитар встает с места.

— Все в порядке, синьора?

— Да, все хорошо. Спасибо, — механически проговорила Аннелизе.

— Проклятье, ты ответишь или нет? — прошипел я сквозь зубы.

Я был вне себя.

Будто жена была виновата в случившемся.

— Она пошла кататься на санках, и случилось несчастье.

— В каком смысле — несчастье?

— Она пошла в Вельшбоден, — продолжала Аннелизе, уставившись в пустоту. — Я не заметила. Я думала, она играет в саду. А она взяла санки и пошла пешком в Вельшбоден. Тащила их за собой, понимаешь? Пятилетняя девочка.

Я вообразил эту сцену. Клара поднимается по дороге в гору, к дому дедушки. Полная решимости пятилетняя девчушка, запыхавшись, бредет по обочине под любопытными взглядами автомобилистов, проезжающих мимо, упрямо волоча за собой санки, которые весят примерно столько, сколько она сама.

Почему она так поступила?

Потому, что я пообещал покататься с ней. И она разозлилась. Ведь я не исполнил обещания. В очередной раз. Вздумал поехать в Больцано, покопаться в прошлом Манфреда.

Потом…

— Вернер на мгновение упустил ее из виду, поднялся на чердак. А Клара… — Аннелизе зажмурилась. — С восточного склона, Сэлинджер. На полной скорости.

Спуск, который я строго-настрого запретил. Спуск, который упирался прямо в чащу леса.

— Что с ней?

— Травма черепа. Счастье еще, что она жива, сказал врач. Я видела санки, Сэлинджер, они…

Я попытался взять ее за руку. Она резко отстранилась.

— Нужна операция?

— Знаешь, у нее вся голова в бинтах. Она такая маленькая. Такая беззащитная. — В голосе Аннелизе послышались слезы. — Помнишь, когда она родилась? Помнишь, какой хрупкой она нам казалась?

— Ты боялась чем-нибудь навредить ей.

— Помнишь, что ты сказал, чтобы меня успокоить? Помнишь, Сэлинджер?

Еще бы не помнить.

— Что я вас уберегу. Обеих.

— Я пыталась тебе позвонить. Телефон был отключен, и я… — Она помотала головой. — Я не знала, что делать. Врачи, «скорая помощь»… Отец плакал и твердил, что Клара — сильная, что все обойдется. И еще, — бормотала она, запинаясь, — снег, Сэлинджер, красный снег. Такой красный. Чересчур красный.

Я снова попытался ее обнять. И она снова отстранилась.

— Где ты был?

— В Больцано. Телефон разрядился. Мне звонил Майк. Мы слишком долго болтали. Вечно я забываю поставить его на зарядку, и… и…

Я не смог закончить фразу.

Снег. Красный снег.

Снег.

Бестия, подумал я. Бестия исполнила свое обещание.

Точно как в том моем сне.

— Зачем ты ездил в Больцано?

— Хотел купить вам подарки.

— Врешь.

— Прошу тебя.

— Тебя никогда нет рядом. Никогда.

— Прошу тебя.

Эти слова меня ранили, как острие кинжала.

— Тебя никогда нет рядом, — повторила она.

Потом погрузилась в молчание, которое уязвляло больнее, чем тысяча слов. Мы сели.

Стали ждать.

Наконец, когда я уже потерял представление о времени, к нам подошел врач.

— Господин и госпожа Сэлинджер? Родители Клары?

Череп моей дочери.

Я смотрел на рентгенограмму черепа Клары, прикрепленную к подсвеченной доске, и твердил про себя: «Через двести миллионов лет это будет ископаемое». Я не мог оторвать взгляда от снимка и не слишком прислушивался к тому, что врач пытался нам объяснить. Он обвел фломастером более темный участок. Этим местом Клара ударилась о проклятую ель. Это и есть травма. Мне она показалась совсем пустяковым пятном. Размером с жучка. Такой переполох из-за крошечного пятнышка.

Непонятно.

— Доктор? — Я постучал пальцем по пластине. — Это ведь не опасно, правда? Маленькое пятнышко. Жучок. Пять букв.

Доктор встал, подошел к светящейся доске, взял карандаш и провел по вычерченным фломастером линиям.

— Если эта гематома рассосется сама собой, то, как я уже говорил, девочка сможет вернуться домой. В противном случае понадобится оперативное вмешательство.

Отупение сменилось растерянностью, страхом.

— Вы хотите сказать, нужно будет вскрыть моей дочери череп?

Доктор отпрянул. Сел за стол, чтобы его горло оказалось как можно дальше от моих рук.

Ясное дело, он был в курсе того, что я вытворял в коридоре с двумя полицейскими и санитаром.

— Господин Сэлинджер, — прочистив горло, он заговорил отстраненным, профессиональным тоном, — если гематома не рассосется сама собой, хирургическое вмешательство необходимо. Не хочу вас пугать, но существует опасность, что в результате травмы ваша дочь потеряет зрение. Может быть, частично, может быть, полностью.

Молчание.

Я помню молчание.

Потом плач Аннелизе.

— Мы можем увидеть ее? — услышал я свой голос.

И пошел следом за врачом с ужасающей пустотой в голове.

Она лежала в палате одна. Отовсюду торчали трубки. Жужжала сложная аппаратура. Время от времени раздавался писк. Доктор взглянул на листок с данными обследования.

Я изучал плитки у себя под ногами, вглядывался в трещины на стенах, утыкался взглядом в сверкающий металл кровати, где спала Клара. Наконец собрался с духом и взглянул на дочь. Такую маленькую. Хотел что-то произнести. Молитву. Колыбельную. Но промолчал. Стоял неподвижно.

Нас вывели из палаты.

Помню неоновые лампы. Пластмассовые стулья. То, как Аннелизе с трудом удерживала слезы. Помню, как стоял перед зеркалом в туалете, где пахло отбеливателем. Помню бешенство, которое читалось в моем взгляде. Я его ощущал всем существом, от него все скручивалось внутри. Из-за него я смотрел на мир, будто сквозь красную, животную пелену, и не узнавал сам себя. Бешенство худшего толка овладело мной. Темное чувство, толкающее на немыслимые поступки.

Ярость, заточенная в клетку бессилия. Я ничего не мог сделать для Клары. Я не был хирургом. Даже не обладал искренней верой, так что молитвы мои падали в пустоту. Как и проклятия. Кого мне проклинать, когда мое понятие о Боге настолько туманно, что грозит рассеяться без следа? Я мог проклинать себя, что и проделал тысячу раз. Мог как-то поддержать Аннелизе. Но слова, которые я произносил, казались бесплотными, пустопорожними. У них был тот же вкус, что у кофе, который мы пили в три часа ночи за столиком в комнате отдыха на первом этаже больницы в Больцано.

Мне нужно было дать волю чувствам, иначе я бы взорвался. Я вспомнил свой сон. Клара с пустыми глазницами. Клара может ослепнуть.

Семь букв: «красный». Шесть букв: «желтый». Пять букв: «синий». Шесть букв: «черный». Снова семь букв: «лиловый». И те же семь: «розовый». И голубой, и зеленый, и все оттенки, какие есть на свете, потеряны. Исчезли. Больше никакого цвета для Клары.

Никакого цвета, кроме одного. Уж я-то знал какого.

Пять букв: «белый».

Белый цвет будет преследовать мою дочь до конца ее дней. Слепота — белая. Она превращает мир в необъятную палитру извести и льда.

Завидев Вернера, который искал нас взглядом, и поднимая руку, чтобы привлечь его внимание, я вдруг понял, что всему виной белизна.

Бестия.

Мысль безумная, я сам это осознавал. Но вместо того чтобы бежать от безумия, я бросился в него очертя голову. Безумие лучше того кошмара, который меня окружал.

И я уверовал в безумие.

Если я найду убийцу с Блеттербаха, Бестия будет повержена. И Клара не ослепнет.

Мы убиваем ель1

Я покинул больницу на рассвете. Пытался уговорить Аннелизе поехать со мной. Говорил, что ей нужно отдохнуть, поесть как следует. Прийти в себя насколько возможно. Жена выглядела так, будто с ней вот-вот случится нервный срыв. Комкала в руках носовой платок, терзала его, обуреваемая горькими мыслями. За несколько часов она постарела на десять лет. Она ответила, что, пока дочка здесь, она не сдвинется с места. Я коснулся губами ее лба. Она на меня даже не взглянула. Мне хотелось высказать, как я ее люблю.

Но я промолчал.

Оставил ее с Вернером и вернулся в Зибенхох один. Сердце сжалось, едва я переступил порог. Темный, призрачный дом. Не хватало голоса Клары, чтобы озарить его. Я стоял и плакал, а ветер ерошил мне волосы. Даже не было сил закрыть входную дверь. Так и стоял, застыв на месте. Когда рассвет превратился в утро и руки у меня окоченели от холода, я собрался с силами и шагнул навстречу тишине.

Я наполнил желудок парой яиц и сварил себе щедрую порцию кофе: внутренности скрутил спазм, но я, по крайней мере, стряхнул с себя оцепенение. Выкурил две сигареты подряд, глядя, как ветер сгибает верхушки деревьев. Почти машинально включил компьютер и занес в файл все, что обнаружил относительно Манфреда и Грюнвальда. Два экспертных заключения. Jaekelopterus. Все, что было. Через какое-то время поймал себя на том, что колочу по клавиатуре так, будто собираюсь разбить ее вдребезги. Застучал с удвоенной энергией. К концу у меня слезились глаза.

Бойня на Блеттербахе отравляла мне душу. Но я не мог перестать о ней думать. Позвонил Вернеру.

Нет, никаких новостей. Да, с Аннелизе все в порядке.

— Ты уверен?

— А ты что думаешь, Джереми?

— Что у тебя руки чешутся набить мне морду.

— В эту минуту нет, парень. В эту минуту я хочу одного: пусть врачи мне скажут, что Клара поправится.

— Она поправится.

Я был в этом уверен.

Клара поправится, потому что я одолею Бестию.

Ветер принес в Альто-Адидже широкий облачный фронт с Балкан. Ожидаются осадки в виде снега, каркал прогноз погоды. Снова белизна, подумал я и выключил радио. Припарковался сразу за кладбищем Зибенхоха.

Посидел в баре, выпил кофе и съел рогалик. Потом, стараясь никому не попадаться на глаза, отправился к жилищу Бригитты. Шел, низко наклонив голову, как и немногие прохожие, попадавшиеся мне на улице.

Ледяной ветер принес с собой запах снега. Я выругался, почувствовав, как во мне крепнет решимость. Все, что угодно, ради спасения Клары.

Я застыл на месте.

Черный «мерседес» последней модели был припаркован у входа. Гигантский сверкающий таракан с тонированными стеклами. Казалось, машина как машина, вполне безобидная, каких много. Но ничего подобного. Я узнал этот автомобиль. Со времени моего приезда в Зибенхох видел его много раз. Автомобиль Манфреда Каголя.

Я спрятался под аркадой.

Я ждал, а между тем первые снежинки уже начинали сыпаться с жемчужно-серого неба.

Он появился.

В верблюжьем пальто с поднятым воротником, в шляпе с широкими полями, скрывавшей пол-лица. Но это был он, я сразу же его узнал. Заметил, как он, выходя, закрыл дверь на два оборота. У него был ключ от дома, он вел себя как хозяин. Меня это удивило? Ничуть.

Я прижал к груди пластиковый пакет, который принес с собой. Если и были у меня какие-то сомнения по поводу того, что я собираюсь сделать, то, увидев, как Манфред выходит из этой берлоги, я их окончательно от себя отогнал.

«Мерседес» развернулся. Белое облачко вырвалось из выхлопной трубы, и машина бесшумно тронулась с места.

Я досчитал до шестидесяти. Минуты более чем довольно. Широкими шагами подошел к дому Бригитты и позвонил в колокольчик. Раз, второй и третий.

Четвертого не понадобилось.

Улыбка у меня вышла фальшивой, как монета в три евро, зато изумление на лице Бригитты было неподдельным.

— Привет, Бригитта.

На ней был халат в бело-розовую клетку. Она стянула воротник на груди, возможно, из-за холода.

Заложила за уши пряди волос.

Заговорила.

— Сэлинджер, — произнесла она хриплым голосом, — ты что тут делаешь?

— Пришел немного поболтать.

Я не стал дожидаться приглашения. Вошел, и все тут. После минутного колебания Бригитта закрыла дверь.

Внутри все так же воняло, но Бригитта сделала над собой усилие и немного прибралась. Бутылки с тумбочек исчезли, кое-где была вытерта пыль. На столике перед диваном уже не громоздились сплющенные банки и бутылки из-под форста. Старые газеты, прежде раскиданные повсюду, сложены в углу. Я заметил, что одеяла, которыми я спасал ее от переохлаждения, были аккуратно сложены, а сверху, словно трофей, лежал альбом в кожаной обложке.

Я помахал пластиковым пакетом, протянул ей:

— Вот, принес тебе завтрак.

— Ты что, завтракаешь «Четырьмя розами»?[104]

— Я — нет, — ответил я.

На кухне я нашел бокал. Сполоснул под краном, кое-как вытер. Вернулся в гостиную.

Бригитта сидела на диване, накинув одеяло на плечи. Ноги голые. И безволосые, как я не преминул заметить. Она прибралась в доме и сделала депиляцию.

Манфред.

Я налил бурбона в бокал и протянул ей:

— Твое здоровье.

Бригитта отвернулась. Я приблизился. Сунул бокал ей в руку. С силой прижал пальцы. Бригитта взвыла.

— Чего ты хочешь, Сэлинджер?

— Поговорить.

Бригитта рассмеялась:

— О чем?

— О том, как умерла Эви. — Я сделал паузу. — И Гюнтер.

— Не упоминай его имени, Сэлинджер. Я недостаточно пьяна, чтобы это стерпеть.

— К тебе приходили гости, правда?

Бригитта не ответила. Сжала в пальцах бокал.

— Не твое дело.

— Ты права. Но у меня есть это.

Я достал экспертное заключение. Не протянул ей. Держал между указательным и средним пальцем, как козырную карту.

— Что это?

— Доказательство, которое Гюнтер так и не предъявил тебе.

— Где ты это нашел?

— Вопрос неверно поставлен.

— А как его верно поставить, Сэлинджер?

— Хочешь выпить?

— Нет.

— У меня был дружок, — стал рассказывать я, — по имени Билл: он работал как роуди для группы «Кисс». Он придумал собственный рецепт для завтрака. Три части молока, одна часть «Четырех роз», сырое яйцо и порошок какао. Добавить две ложки сахара и хорошенько перемешать. И солнышко засияет снова. Разве тебе не хочется солнышка, Бригитта?

— Сукин сын. Говори, что у тебя за листочки.

Я прочел это в ее глазах. Бригитта умирала от желания выпить. Она была алкоголичкой. Запойной пьяницей. Алкоголики не могут устоять перед рюмочкой. И мне не нужно было, чтобы она устояла. Я вел себя как последняя сволочь. И совесть меня не мучила.

— Мотив для убийства Эви.

Бригитта задрожала.

— Где ты это нашел?

— Это нашел Гюнтер, — ответил я. — Мне бы никогда не докопаться до этого, если бы не он.

У Бригитты задрожал подбородок. Она расплакалась. Только теперь я заметил, что она накрашена. Тушь потекла обильными темными ручьями. Я находил ее жалкой. Более того, я ее ненавидел. Пьяная шлюха, которая наврала мне с три короба, больше ничего.

В своей ненависти я нашел способ подколоть ее:

— Хочешь, поговорим об Эви?

— Убирайся.

— Я не сыщик, Бригитта. Не умею проводить допросы. Лампа в глаза и все прочее, что показывают в кино. Я не такой. Я научился слушать людей. Я у них брал интервью, долго с ними беседовал. И заставлял их выкладывать то, что они и не думали поверять постороннему. Работа у меня была такая.

Бригитта осклабилась:

— Совать нос в дела, которые тебя не касаются?

— Слушать людей. Наблюдать за ними. Понимать, когда они говорят правду. А ты мне солгала. Пей. Это поможет тебе облегчить совесть. Знаю: ты умираешь от желания выпить.

Бригитта швырнула в меня бокал. Я отпрянул в последнюю секунду, но тут она набросилась на меня. От нее разило спиртным и потом. Но сил было мало. Годы злоупотреблений подорвали организм. Я быстро овладел ситуацией. Схватил ее, усадил на диван. Я выпустил ее руки. Бригитта скорчилась в позе зародыша, закуталась в одеяло. Кинула взгляд, полный ненависти.

— Давай бутылку, кусок дерьма. Уж попользуюсь, раз такое дело.

Да простит мне Бог, но, протягивая ей «Четыре розы», я улыбался.

Двух глотков оказалось достаточно, чтобы успокоить ее. После четырех всякая боль прошла, веки отяжелели, челюсть отвисла. Я вырвал бутылку у нее из рук.

— Отдай.

— Ты ненавидела Эви, правда?

— Отдай бутылку.

Я вернул ей выпивку, но следил, чтобы она не переусердствовала. Она не нужна мне пьяная в стельку. Я позволил ей сделать глоток, потом снова забрал бутылку.

— Как ты это понял?

— В этом твоем альбоме — не достижения Эви. А пропащая жизнь Бригитты.

— Ты настоящий джентльмен, Сэлинджер, — проговорила она с сарказмом.

— А ты путаешься с братом погибшего жениха.

Бригитта пристально на меня взглянула:

— Ни хрена ты не понял, Сэлинджер.

— Тогда просвети меня.

— Давай сюда бутылку.

Я дал. Закурил «Мальборо».

— Я не всегда ее ненавидела, — начала Бригитта, не сводя глаз с прозрачной жидкости. — Она была моей лучшей подругой. Нам было хорошо вместе. Мы дополняли друг друга. Она — день, я — ночь. Мы придумали великий план.

Бурбон потек у нее по подбородку. Небрежным жестом она смахнула капли.

— В тот год, когда она оканчивала школу, мы только и делали, что говорили об этом. Наш, только наш секрет: это было здорово. Мы были готовы броситься навстречу приключениям, мы себя чувствовали особенными. Сообщницами. Мы копили деньги. Все было готово. Мы хотели уехать. Убраться отсюда. Вместе, вдвоем.

— А Маркус?

— Он бы приехал к нам в свой восемнадцатый день рождения.

— Куда вы собирались уехать?

— В Милан. Столица моды, в газетах об этом только и писали. Я бы пошла в модельный бизнес, а Эви училась бы на геолога.

— Эви оставила бы мать одну?

— Ее мать была спившейся шлюхой, Сэлинджер. Выбора не было. И потом, Эви говорила, что, окончив институт, пойдет работать и поместит ее в клинику. Милая Эви, она всегда находила выход из положения, — заключила она с горечью.

— Она в самом деле в это верила или просто оправдывала себя?

— В самом деле верила. Она грезила с открытыми глазами, но никогда не лгала. Но знаешь, от этого было еще хуже. Я потом поняла. А тогда мы были воодушевлены, счастливы. Потом она встретила Курта и влюбилась.

— А ты оказалась не у дел.

— У тебя хорошая память, Сэлинджер, — подмигнула Бригитта, наливая себе еще бурбона.

— Такая работа.

— Когда она уехала, я возненавидела ее. Всеми силами души. Меня бросили, понимаешь? Она сказала, будет мне писать, будет звонить каждый день. И вначале, в первый год по крайней мере, так оно и было. А потом… это не могло долго длиться. У нее был Курт, была новая жизнь в Инсбруке, а я…

— А ты?

— Я сорвалась с тормозов. Стала шлюшкой Бригиттой. На всякие толки плевать хотела. Пила вволю, трахалась со всеми, у кого стояло. Была обижена, зла на весь мир. Работу в Альдино потеряла, но нашла другую, более денежную. Ночной клуб в Больцано. Вертела задом на сцене, терла сиськами по рожам этих маньяков и напивалась в стельку. Мне причиталось десять процентов от стоимости заказанного, а чаевые мы, девушки, клали в общий котел и в конце недели делили. — Она помолчала. — Еще причиталось за дополнительные услуги, но это уже лично мне.

— Дополнительные услуги?

— Я занималась проституцией. С восемьдесят четвертого подсела на кокаин. Волшебный порошок прогонял дурные воспоминания, и я просто искрилась энергией. Ни боли, ни сожалений. Одна эйфория.

— Кокаин дорогой.

— Еще какой дорогой.

Бригитта закрыла глаза. Скривилась, почувствовав, как обжигающий глоток бурбона проходит по горлу и опускается в желудок.

— Когда Эви умерла, я была счастлива. Мою лучшую подругу разрубили на куски, а что сделала я? Взяла машину и спустилась в Больцано. Так нанюхалась кокаина, что чудом не угодила на кладбище. Даром раздавала порошок всем, кто хотел. В какой-то момент очнулась голая на полу, рядом — пять мужиков как минимум, которые напивались и трахали меня. Потом кто-то дал мне еще дорожку, и больше я ничего не помню.

— А Гюнтер?

— Гюнтер — ангел. Это он снял меня с кокаина.

— Но не с алкоголя.

Бригитта помотала головой:

— Ты ошибаешься. Первые месяцы я жила в аду. Хотела моего волшебного порошка. Хотела напиться. Гюнтер выжидал. День и ночь сидел со мной взаперти, здесь, в этом доме, и сторожил меня. Уходя, запирал меня на ключ. Я бы убила его, если бы могла, но где-то в глубине души понимала, зачем Гюнтер это делает. Понимала, что это мой шанс изменить жизнь. Стать…

— Лучшей?

— Нормальной, Сэлинджер. И на какое-то время у меня вышло.

Бригитта закусила губу до крови. Почувствовав это, вытерла рот рукой и несколько минут рассматривала красные пятна на пальцах.

— Гюнтер начал расследовать гибель Эви.

— Он тебе об этом сказал?

— Нет, я сама поняла. И стала смотреть на него по-другому. Не как на мужчину, который подобрал меня с панели и позволил начать новую жизнь. Спасителя в сверкающих доспехах. Гюнтер перешел в стан врага. Превратился…

— В фотографию из альбома пропащей жизни Бригитты?

— Эви, — проговорила она с презрением. — Эви и снова Эви. Но она была мертва. Мертва, похоронена. Эту говнюшку закопали на три метра в землю. Вместе с паскудой Куртом, который ее у меня увел. Но даже мертвая, она продолжала меня мучить. Представляешь? Просто какое-то проклятие. Гюнтер все твердил, как несправедливо то, что случилось. Часами рассуждал, кто мог их убить, и как, и когда, и… на хрен! — завопила она. — На хрен! Оставался один способ привязать Гюнтера к себе.

— Споить его.

Бригитта кивнула.

Ярость на ее лице сменилась отчаянием.

Она закрыла лицо руками:

— Бог никогда мне этого не простит, правда, Сэлинджер?

— Ты никого не убивала.

Я слушал глухие рыдания Бригитты; краска с ее лица стекала на подбородок. Я закурил, чувствуя, как ломит затылок.

И вдруг до меня дошло, что я делаю. Я осознал, что, используя демона, завладевшего ею, заставляю сломленную женщину выставлять напоказ ее боль. Я увидел вещи в их истинном свете, по крайней мере, на несколько мгновений. Клара в больнице, а я, вместо того чтобы находиться рядом с ней и с моей женой, терзаю одну из жертв этой скверной истории. Именно так: терзаю.

Полный отвращения к себе, я погасил сигарету и подошел к дивану.

Погладил Бригитту по голове. Отобрал у нее бутылку.

Она этого даже не заметила. Все плакала, плакала и скулила, как раненое животное. Я грохнул бутылку о стену. Она разбилась на тысячу осколков, которые разлетелись по всей комнате.

Бригитта подняла на меня взгляд.

— Прости, — вырвалось у меня.

— Я это заслужила.

Мне неудержимо захотелось ее обнять. Она, наверное, заметила это и покачала головой.

— Не надо меня утешать, Сэлинджер.

— Дело в том, что…

Бригитта кивнула:

— У тебя по глазам видно. Ты в ярости. Почему?

— Моя дочь. Моя жена. — Я задергал руками, осознав, что не в состоянии выразить в словах смятение, царившее в моей голове. — Эта история, — произнес я наконец. — Я…

Язык не слушался меня.

— Я не шлюха, Сэлинджер. Не в том смысле, какой ты подразумеваешь.

Я уставился на нее в недоумении.

Бригитта указала на входную дверь.

— Манфред. Мы не любовники.

— Я видел, как он приходил сюда. И подумал…

— Плохо подумал.

— Я не мог понять, откуда у тебя деньги, чтобы…

— …чтобы пить? — печально заключила Бригитта.

— Чтобы оплачивать коммунальные услуги, — поправил я. — Я плохо подумал о тебе.

Бригитта заговорила не сразу. Обвела взглядом комнату. Откинулась на спинку дивана, пригладила волосы.

— Бойня на Блеттербахе, Сэлинджер, — сказала она наконец. — О чем, по сути, повествует история бойни на Блеттербахе?

— Об убийстве, — ответил я.

— Придумай чего получше, Сэлинджер.

— Об Эви, Маркусе и Курте?

— Неверно. О чувстве вины. Моем. Манфреда. Ты знал, что при жизни Гюнтера они с братом совсем не общались?

— Манфред был слишком погружен в работу. Дело разрасталось, ему не хватало времени на что-то еще.

— Они и прежде не ладили. Он тебе рассказывал про четырех коров? Он об этом всегда рассказывает. Говорит, с них началась его империя.

— Это не так?

— Так. Только вот Гюнтер не соглашался. Наоборот. Считал, что это неуважение к семье. Но Манфред был упрямый и в одно прекрасное утро, не сказав никому ни слова, погрузил четырех коров и увез их. Гюнтер не хотел ни гроша брать у него. Твердил, что он выскочка, забывший о своих корнях.

Она провела рукой, словно отвергая весь мир.

— Потом, когда Гюнтер погиб, через несколько лет после похорон, Манфред вдруг является сюда с букетом цветов. Одетый с иголочки. Хочет, мол, поговорить со мной. Он: «поговорить», а я про себя думаю: «переспать». И говорю себе: почему бы и нет? Поглядим, такой ли у него большой, как у брата. Но Манфреда это не интересовало. Он хотел искупить вину. Слышал толки о том, что Гюнтер меня любил. А у богачей один способ сбросить бремя вины с плеч.

— Деньги.

— Раз в неделю он приходил сюда с конвертом. Мы немного болтали, и он, уходя, оставлял конверт на видном месте. Если он разъезжал по делам, чек приходил по почте. Никогда не давал столько, чтобы я смогла уехать. И как бы он без меня исхитрялся очищать свою совесть? Он меня использовал, понимаешь? Уж лучше бы спал со мной.

— Он так и не переспал ни разу?

— Бывало, я его провоцировала. Встречала его голая или начинала с ним заигрывать. Манфред оставлял деньги и уходил. Даже не дотронулся до меня ни разу. И сегодня, через столько лет, пришел, принес деньги, и долой. В каком-то смысле я была и осталась его шлюхой, Сэлинджер.

Я подумал, насколько отвратительно подобное поведение. Манфред использовал Бригитту, чтобы облегчить свою совесть. Полагал, будто этими деньгами может воздать должное погибшему брату. Продолжать жить с чистой совестью, используя Бригитту и ее демона.

Я показал ей листки с экспертным заключением Эви.

Бригитта впилась в них жадным взглядом.

— Это экспертное заключение о гидрогеологических рисках. Посмотри на подпись: узнаешь?

— Эви.

— Она еще не окончила институт, но в те времена никто не входил в такие тонкости. Достаточно было диплома геодезиста. К тому же Эви была известна в академических кругах. Для здешних мест этого с лихвой хватало, правда ведь?

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что это смертный приговор Гюнтеру.

Бригитта прочла. Когда она подняла глаза, я увидел в них черный, глубокий колодец отчаяния.

— Он таил это в себе… все время.

— Ему, наверное, пришлось нелегко.

— Его брат, — прошептала Бригитта. — Его брат. А я…

Она осеклась.

Бригитта в изнеможении привалилась к спинке дивана.

— Убирайся, Сэлинджер, — проговорила она.

Я вышел в ужасе от самого себя.

Почти что не обратил на него внимания.

На черный «мерседес» Манфреда.

Звонок Вернера застал меня, когда я искал место на подземной парковке больницы в Больцано. Я примчался в мгновение ока. Аннелизе выбежала навстречу. Белизна не поглотила зрение моей дочери. Кошмар не оказался пророческим. Операции не потребовалось, гематома рассасывалась сама собой.

Стены коридора закружились вокруг меня.

Аннелизе указала на дверь палаты:

— Она тебя ждет.

Я ринулся внутрь.

На этот раз я не стал рассматривать ни зеленые плитки, соприкасаясь с которыми скрипели резиновые подошвы моих ботинок, ни трещины на штукатурке стены. Реальность уже меня не страшила.

Клара лежала бледная, вокруг голубых глазенок — лиловые круги. Проклятые трубки все еще торчали у нее из рук, но я хотя бы знал, что девочка вне опасности.

— Папа, — позвала она. Как прекрасно снова слышать ее голос.

Я обнял дочку. Крепко-крепко — еще немного, и раздробил бы ей кости. Клара прижалась ко мне изо всех сил. Я чувствовал ее хрупкое тельце: талию можно было обхватить руками. К глазам у меня подступили слезы.

— Как ты тут, пять букв?

— Голова болит.

Я ее приласкал. Мне было необходимо до нее дотронуться. Убедиться, что это не сон.

— Врач, — послышался голос Вернера за моей спиной, — врач сказал, что у нее твердый лоб.

— Как у меня, — ответил я, не переставая ласкать восковое личико Клары. — У тебя твердый лоб, малышка?

— Я нехорошо вела себя, папа.

— Что такое?

— Я разбила санки, — сказала она.

И разразилась слезами.

— Мы смастерим новые. Ты и я.

— Мы с тобой вместе, папа?

— Конечно. Еще красивее.

— Те уже были красивые.

— Не важно. Какого цвета ты хочешь новые санки?

Клара отодвинулась от меня, снова улыбаясь.

— Красного.

— Тебе не надоел красный цвет? Может быть, розового?

— Розовый мне нравится тоже.

Она вроде бы хотела что-то добавить, но передумала, покачала головой и откинулась на подушку с болезненным стоном, который не ускользнул от меня.

— Когда ее выпишут?

— На днях, — ответил Вернер. — Хотят еще немного понаблюдать.

— Я нахожу это разумным.

Клара прикрыла глаза. Пошевелилась. Я взял ее руку в свои. Какая холодная. Я подул на нее. Клара улыбнулась. Ее дыхание стало размеренным.

Наконец девочка уснула.

Я долго смотрел на нее. И дал волю слезам.

— Как Аннелизе?

— Не хочет ехать домой. Очень устала. Но сражается как тигрица.

Моя Аннелизе.

— А ты как?

Вернер ответил не сразу.

— Мне нужна твоя помощь, Джереми.

Я повернулся в растерянности.

Вернер превратился в призрак самого себя.

— Все, что захочешь.

Я ничего не понимал до последнего момента. Даже когда Вернер взял остро наточенный топор, попробовал лезвие большим пальцем, подкинул его на руке. Потом зашагал по снегу, по целине, и я за ним.

Когда мы спустились по восточному склону Вельшбодена, у меня занялось дыхание.

Хотя с тех пор и выпал свежий снег, под его слоем можно было разглядеть кровь Клары. Снег такой красный, говорила Аннелизе.

Меня чуть не вырвало.

Вернер преклонил колени, положив рядом топор. Сложил руки, склонил голову. Он молился. Потом захватил горсть снега, запятнанного кровью моей дочери, слепил снежок и бросил в ствол ели. Не просто какой-то ели — той самой.

Ели, которая едва не убила мою дочь.

Я подошел ближе. Сантиметрах в сорока от земли было видно место удара. Содранная кора, темное пятно — не иначе кровь. И прядка волос. Я снял ее и бережно намотал вокруг пальца, поверх обручального кольца. Кивнул Вернеру. Понял наконец, зачем он привел меня сюда. Вернер передал мне топор.

— Первый удар за тобой по праву.

Я взвесил топор в руке. Хорошо сбалансированный инструмент.

— Куда бить?

— Сюда, — показал Вернер с видом знатока. — Надо рассчитать угол падения.

Ударив по стволу, я почувствовал отдачу от запястий до шеи. Даже застонал. Но не сдался. Подождал, пока стихнет боль, и ударил снова.

Вернер остановил меня:

— Теперь с другой стороны. Свалим эту сукину дочь.

Мы обошли вокруг ели.

И я ударил опять.

Щепки летели из-под топора, чуть ли не попадая в глаза. Я не замечал ничего. Бил. И бил снова. Вернер остановил меня. Указал на рану, истекавшую смолой.

Какой отвратительный запах.

— Моя очередь.

Вернер взял у меня топор. Широко расставил ноги, крепко уперся ими в снег. Плавно развернулся — было видно, что он проделывал это тысячу раз. Поднял топор. Лезвие зловеще сверкнуло. Потом завопил во все горло.

И ударил.

Еще.

И еще.

Дерево рухнуло, подняв сверкающий вихрь снега. Щепка, острая как бритва, не иначе как последнее оружие обреченной ели, просвистела в нескольких миллиметрах от моего уха.

Снег улегся. Альпийская галка издала свой зловещий крик. И снова наступил покой.

Я взглянул на Вернера. Он весь вспотел, глаза горели яростью и злобой.

Я вогнал лезвие топора в упавший ствол. Вынул пачку сигарет.

— Хочешь?

Вернер помотал головой:

— До смерти хочется курить, но в таком состоянии недолго и до инфаркта. Может, вообще пора бросать.

— Ага, — кивнул я, делая первую длинную затяжку.

В ноздри забился запах смолы.

— Любимых нужно защищать, — сказал Вернер. — Всегда.

Я пристально на него посмотрел:

— Верно.

— Ты их защищаешь?

Я покачал головой:

— Как раз…

Какой-то миг я порывался выложить ему все. Подозрения насчет Манфреда. Многотрудную историю Туристического центра. Экспертные заключения. То, которое подписала Эви. Подумал, не выдать ли все о Грюнвальде. Его сумасбродные теории, его связь с Эви. И о Бригитте. Да, мне хотелось рассказать ему также о том, как я, обезумев, воспользовался алкоголизмом бедной женщины, чтобы выведать что-то о прошлом Зибенхоха. Как хотелось мне с кем-то поделиться. Потому что история резни на Блеттербахе отрывала меня от любимых. Против этого предостерегала сотрудница Туристического центра: Блеттербах затягивал в глубину.

И о Бестии я хотел поведать ему. Рассказать, что случилось со мной на парковке у супермаркета. Вся эта проклятая белизна. И шорох.

Я почти решился.

Но передумал, внимательно рассмотрев его: багровое лицо, одышка. Плечи устало поникли, вокруг ястребиного взгляда резче обозначились морщины.

Вернер показался мне старым. Слабым.

Он бы не понял.

И я промолчал.

Кто-то погибает, кто-то плачет1

— Это неправильно, — шептал я, глубоко проникая в медвяное лоно.

Аннелизе прижала к моим губам кончики пальцев. Я облизал их. Соленые. Возбуждение нарастало, вместе с ним — ощущение дискомфорта.

Что-то шло не так. Я пытался сказать ей об этом. Аннелизе закрыла мне рот поцелуем. Язык сухой, шершавый. Она не переставала двигаться.

Я проник еще глубже.

— Это неправильно, — повторил я.

Аннелизе замерла. Впилась в меня обвиняющим взглядом.

— Посмотри, что ты натворил.

И я наконец заметил.

Рана. Ужасная рана. Разрез от горла до живота. Я даже видел, как бьется ее сердце, оплетенное паутиной голубоватых вен.

С уст Аннелизе сорвался крик, он же был грохотом упавшего дерева.

Снотворное больше не помогало. Я выбросил его в мусорное ведро.

В пять утра, весь в поту, я проскользнул под обжигающий душ. Надеялся, что горячие струи прогонят холод, сковавший кости.

Убрался в доме, сколол лед с дорожки, ведущей к дому, несмотря на боль в спине, и к половине восьмого был готов ехать в больницу.

На этот день я наметил себе две цели. Купить плюшевого медведя, самого большого, какого только можно найти, и убедить Аннелизе вернуться в Зибенхох.

Уже двое суток она находилась в больничной палате вместе с Кларой. Ей нужно оттуда уйти, иначе она сломается. Все симптомы были налицо. Дрожь в руках, красные глаза. Когда она говорила, голос ее звучал так пронзительно, что я с трудом его узнавал. Отвечала односложно, совсем не глядя на собеседника. Без сомнения, в том была и моя вина. Нам с Аннелизе многое нужно было бы обсудить.

Я все время спрашивал себя: расскажу ли я ей всю правду?

Расскажу. Но только когда смогу набрать слово «конец», завершив и благополучно сохранив в ноутбуке документ, в котором уже накопилось немало страниц через один интервал. Только тогда я отзову ее в сторонку и посвящу в детали успешно завершившегося расследования. Она, конечно, разозлится, но все поймет.

За это я ее и любил.

Я ни на миг не мог предположить, что моя интерпретация событий окажется в корне неверной. Но ведь Аннелизе не была глупа, а история, которую я прокручивал в уме, надевая куртку и садясь в машину, не соответствовала истине. Одно из пристрастных (к тому же идиотских) толкований.

Проще сказать: «дерьмо». Шесть букв.

Прибавь еще одну и получишь: «площадь».

Присыпьте ее где-то тридцатью сантиметрами снега, и пусть он обледенеет; поставьте узкую, высокую колокольню, наметьте перекресток: вот вам Зибенхох. Добавьте великую сутолоку. Слова, которые передаются из уст в уста, скорбные или изумленные лица; иные из собравшихся попросту качают головой. И автомобиль, движущийся с севера.

Мой автомобиль.

Девять букв: «Сэлинджер».

Я заметил проблесковые огни патрульной машины карабинеров. И машины «скорой помощи». У меня пересохло в горле.

Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной стояла у дома Бригитты.

Я припарковался в неположенном месте.

— Что случилось? — спросил я у туристки, замотанной в шерстяной шарф кричащей расцветки.

Та наклонилась к машине:

— Кажется, кто-то стрелял.

— Кто?..

— Женщина. Говорят, она застрелилась.

Я не дослушал до конца. Выскочил из машины. Зеваки образовали небольшую толпу. Я пробивался вперед, пока грубая рука карабинера не остановила меня.

Мне было все равно. Я стоял столбом, пока парамедик у двери Бригитты что-то говорил в телефон. Я видел, как из его рта вырывались облачка голубоватого пара. Толпа вытолкнула меня вперед. Я, ошеломленный, все смотрел на парамедика, пока тот не положил сотовый в карман и не вошел в дом.

Я попытался что-то разглядеть.

Ничего не увидел.

Санитары в комбинезонах, сиявших в лучах призрачного февральского солнца, вышли с носилками. Под простыней явственно угадывалось человеческое тело, и толпа притихла, затаив дыхание.

Я невольно отвел взгляд от носилок, которые санитары заталкивали в машину «скорой помощи». Так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Ты.

Этот голос я тотчас же узнал.

Манфред. Вне себя. Из-под расстегнутого пальто верблюжьей шерсти видна заношенная рубашка, кое-как заправленная в брюки. Небритый, без галстука.

Он поднял руку и ткнул в меня пальцем:

— Ты.

Голос был грому подобен.

Многие повернулись ко мне.

Манфред подскочил в мгновение ока. Остановился меньше чем в двух метрах от меня. Из внутреннего кармана пальто вынул бумажник.

И все время смотрел мне в глаза. С ненавистью.

Взял первую банкноту, скомкал ее и бросил в меня. Она покатилась в снег.

— Вот тебе деньги, Сэлинджер.

Вторая банкнота задела мне лицо.

— Разве не этого ты хотел? Для чего еще снимают фильмы? Чтобы нажиться. Хочешь еще?

Третья попала мне в грудь. Наконец Манфред, дрожа, швырнул в меня весь бумажник.

Я стоял не моргнув глазом, впав в ступор от его агрессии.

— Я видел, как ты выходил из ее дома, Сэлинджер. Вчера.

Карабинер переводил взгляд с меня на Манфреда, явно не зная, что ему предпринять. Мы оба его игнорировали. Вокруг нас образовалось пустое пространство.

Манфред сделал шаг вперед:

— Ты убил ее, гнусный червяк.

Манфред хотел наброситься на меня, но карабинер его удержал. Мелькнул мундир защитного цвета. Командир Крюн.

Он взял меня за локоть.

— Я не убивал Бригитту, Манфред. Это ты ее убил, дерьмо вонючее, — завопил я, сопротивляясь. — И мы оба знаем почему.

Макс силой затащил меня в переулок, откуда не было видно ни дома Бригитты, ни Манфреда. Только отблески синих мигалок на вывеске парикмахерской.

Я закрыл глаза.

— Она в самом деле умерла?

— Покончила с собой.

— Ты уверен?

Макс кивнул:

— Застрелилась из охотничьего ружья.

— Когда?

— Соседи услышали выстрел перед самым рассветом и сообщили мне. Дверь не была заперта. Я посмотрел и вызвал карабинеров и «скорую помощь».

— Это не самоубийство.

Макс смерил меня взглядом:

— Тяжкое обвинение, Сэлинджер.

— Ее убил Манфред.

— Она покончила с собой.

— Почему ты так уверен в этом?

— Она напилась, — короткая пауза, будто он хотел добавить «как всегда», но посовестился, — всюду валялись бутылки. Госпожа Унтеркирхер встретила ее вчера вечером. Бригитта была пьяна в стельку.

— И что госпожа Унтеркирхер сделала для Бригитты? — спросил я с горечью.

— То, что все мы делали долгие годы, Сэлинджер. Ничего.

Под его пристальным взглядом мне пришлось опустить глаза.

— Бригитта не покончила с собой. Ее убили. Убийца — Манфред.

— Повторяю: тяжкое обвинение.

— Я отдаю себе в этом отчет.

— У тебя есть доказательства?

Я закурил сигарету. Предложил ему.

— Нет.

— Тогда держи язык за зубами. Всем и так нелегко.

— Скажи мне правду, Макс: ты не заметил ничего странного? Ничего, что могло бы…

— Совершенно ничего.

— Ты сказал, дверь была открыта.

— Бригитта пила, Сэлинджер. Пьяницы оставляют детей в машине в июльскую жару, забывают выключить газ, а потом щелкают вот такой штукой.

Он был прав.

Но я знал: в чем-то он ошибался.

— Может быть, я не должен тебе этого говорить, — произнес Макс, — но у Бригитты в руках была фотография.

— Фотография Эви?

— Гюнтера.

— Думаешь, это улика?

— Думаю, это предсмертное послание, Сэлинджер. Ни больше ни меньше.

Дальше говорить было особо не о чем. Мы распрощались. Макс вернулся на место самоубийства, я — к своей машине. Садясь за руль, я заметил, что к куртке прицепилась банкнота в пятьдесят евро.

Я выбросил ее в окошко.

Завел мотор и поехал прочь.

Я приехал в Больцано к девяти. Найти самого большого в мире медведя мне не удалось, но тот, который этим утром явился в палату Клары, немногим ему уступал.

— Как ты, малышка?

— Голова болит.

— Меньше, чем вчера?

— Меньше.

Клара погладила мохнатую морду плюшевого медведя, и личико ее сделалось серьезным. Такое же выражение я приметил у нее накануне. Будто ей нужно было сообщить мне что-то важное, но не хватало духу.

Я улыбнулся.

Ласково взял за подбородок, развернул к себе.

— Что случилось, малышка?

— Ничего.

— Шесть букв, — проговорил я.

— «Звезда»?

— Нет.

— «Сердце»?

Я покачал головой.

Клара пожала плечами:

— Тогда не знаю.

— «Вранье», — сказал я.

Клара провела рукой по голове. Искала волосы, чтобы намотать прядку на палец, то же самое делала Аннелизе, когда нервничала.

Но не нашла ни единой под толстым слоем бинтов, которыми была все еще обмотана ее голова. Рука опустилась на грудь. Клара снова отвела от меня взгляд.

— Ты ведь знаешь, что можешь все мне рассказать?

— Да.

— Думаешь, я сержусь из-за санок?

— Немного.

— Но дело не в этом, правда?

Клара снова попыталась коснуться волос, но я перехватил маленькую ручку и покрыл ее поцелуями. Потом пощекотал. Клара захихикала, прижимая к животу плюшевого медведя.

— Скажешь, когда захочешь, — проговорил я.

Мои слова, казалось, принесли Кларе облегчение. Она протянула мне руку с торжественным видом:

— Договорились.

— Что это вы тут затеваете?

Вошла Аннелизе в сопровождении Вернера. Я встал, обнял жену. Аннелизе обняла меня тоже, но холодно, отстраненно. Под ароматом мыла угадывался запах потной кожи.

— Ты должна поехать отдохнуть.

— Это ты купил медведя? — спросила она. — Раньше его тут не было.

Такая у нее была тактика. Сменить тему.

— Да, в подарок. Тебе нужно выспаться в нормальной постели.

— Я останусь здесь, пока Клара не закончит курс лечения. Потом мы вернемся домой. Вместе.

Она прошла мимо меня и села на постель Клары.

— О’кей, — сказал я.

Мы играли все вместе около часа.

Я старался не думать о смерти Бригитты, отдав все свое внимание Кларе. Она была слабенькая, бледная, но, по крайней мере, могла видеть, и скоро я посажу ее в машину и отвезу домой.

В надежное место.

Больше никогда, поклялся я, никогда не позволю, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Эту клятву мне было суждено нарушить. Так всегда бывает, когда мы клянемся, что никогда ничто не причинит вреда тем, кого мы любим.

Все, что я мог сделать для Клары, — это подарить ей прекрасные воспоминания.

Слова Вернера гулким эхом отдавались у меня в голове. Как и грохот падающей ели, которую сломила боль двоих мужчин с разбитым сердцем.

В одиннадцать вместе с санитаром, который принес Кларе еду, явился врач. Он узнал меня и протянул мне руку. Я, смущенный, ответил на рукопожатие.

— Вы были правы, господин Сэлинджер, — произнес он, поздоровавшись с Аннелизе.

— Всего лишь маленький жучок, — пробормотал я, краснея.

— Пять букв — в конце концов, это не так уж много. — Он звонко расхохотался, а за ним и мы с Аннелизе.

Клара, объявил нам врач, идет на поправку. Ей прописали препараты, способствующие рассасыванию гематомы. Опасность была велика, но худшее позади.

— Мы сделаем ей КТ[105] и в зависимости от результатов будем решать, выписать ли девочку или еще немного понаблюдать.

— Что такое КТ, папа?

Клара уже поела. Меня поразил ее аппетит: это был добрый знак. Я вытер ей рот белоснежным полотенцем, чего не делал уже целый год и чего мне до смерти не хватало.

— Это как радар. Помнишь, что такое радар?

Насчет радара я объяснял ей, когда мы летели в Европу. Я не сомневался, что она помнит. У нее была чудесная память.

— Что-то вроде радио, которое помогает самолетам не сталкиваться.

— Только КТ — радар, с помощью которого можно увидеть, что у человека внутри.

— Как он устроен?

— Ну… — Я посмотрел на врача.

— Он похож на огромную стиральную машину. Ты ляжешь на коечку, и мы тебя попросим полежать смирно. Ты способна полежать смирно?

— Сколько времени?

— Четверть часа. Может, полчаса. Не больше.

Клара умолкла, призадумалась.

— Думаю, у меня получится. — Потом, повернувшись ко мне, спросила вполголоса: — Папа, а это больно?

— Ничуточки. Разве что скучно.

Клара успокоилась.

— Я придумаю какую-нибудь историю.

Я поцеловал дочку, и тут мой сотовый зазвонил. С тоской взглянув на Аннелизе, я собирался уже сбросить звонок. Но палец застыл на красной кнопке.

Майк.

— Прошу прощения.

Я вышел из палаты и ответил.

— Компаньон?

— Погоди, — сказал я.

Зашел в туалет, надеясь, что там пусто.

— Говори скорей.

— Что стряслось?

— Я в больнице. Несчастный случай с Кларой. Сейчас ей лучше.

— Что за несчастный случай? Сэлинджер, не надо так шутить.

— Она каталась на санках и врезалась в дерево. Теперь она вне опасности. Чувствует себя хорошо.

— Что, черт возьми, означает «вне опасности», Сэлинджер? Что…

Я закрыл глаза, прислонившись к девственно-чистой раковине.

— Послушай, Майк, у меня нет времени. Рассказывай, что ты нарыл. Здесь, в Зибенхохе, много чего случилось.

— Я попытался что-то еще разузнать о Грюнвальде, но, кроме некоторых подробностей относительно его теорий, ничего не нашел. Я имею в виду, ничего о его смерти.

— О его исчезновении, — поправил я.

— Ты действительно думаешь, компаньон, что он всего лишь исчез?

— Я ничего не думаю.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Нет, со мной не все в порядке. Но, пожалуйста, продолжай.

Короткая пауза. Майк прикуривал сигарету. Я сделал бы то же самое, но не стоило ради одной «Мальборо» приводить в действие противопожарную систему, да еще в больнице.

— Помнишь такую Эви? Она мне попалась еще раз.

— В связи с Манфредом Каголем?

— Точно.

— Экспертное заключение против строительства Туристического центра.

— Ты об этом знал?

— Да. Что еще ты обнаружил?

— Почти ничего. Экспертное заключение было оспорено, и через пять лет Туристический центр распахнул двери.

— Дерьмо.

Я стукнул кулаком в стену.

— Что с тобой, Сэлинджер?

— По-твоему, сколько Манфред Каголь получает в год с этого Центра?

— Включая гостиницы и прочую собственность в регионе?

— Да.

— Несколько миллионов евро.

Рот у меня наполнился желчью.

— По-твоему, Манфред мог убить Эви? — спросил я шепотом.

— Но какой у него мог быть мотив? — поразился Майк.

— Такой, что она зарубила его проект Туристического центра.

— Ты на неверном пути, Сэлинджер.

Такого ответа я не ожидал.

— Что ты говоришь?

— Говорю тебе, на месте Манфреда я целовал бы землю, по которой ходила Эви.

— Но… экспертное заключение…

— Экспертное заключение было неблагоприятным, и проект Туристического центра на Блеттербахе не прошел. Только этот первый проект представил не Манфред Каголь.

У меня закружилась голова.

Слишком много белизны внутри.

— Что за чертовщину ты несешь, Майк?

— Первый проект Туристического центра на Блеттербахе исходил не от «Эдилбау» Каголя. А от консорциума из Тренто, «Эдил груп — 80». Того самого, который построил изрядное количество заметных сооружений в округе.

Я чувствовал, что проваливаюсь в бездну.

Пол задрожал подо мной. И поглотил меня.

— Сэлинджер? Ты еще там?

— Экспертное заключение… заключение Эви сыграло на руку Манфреду?

— Именно так. По моим расчетам, в восемьдесят пятом Манфред никак не мог бы себе позволить такой грандиозный проект. Эви оказала ему услугу, да еще какую. За что ему было ее убивать?

Ни за что на свете. Не было у него никакого мотива.

— Спасибо, Майк. Мы… — промямлил я, — мы созвонимся.

Не дожидаясь, пока он попрощается, я сбросил звонок.

Пустил воду в раковину. Сполоснул лицо.

Глубоко вздохнул.

Манфред не убивал Эви. Убийца — не он.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале.

Теперь, подумал я, теперь ты знаешь, как выглядит лицо убийцы.

Убийцу Бригитты я в этот момент видел перед собой. Это был я.

«Мертвые восстали? — пробормотал я. — Книги говорят: нет, ночь вопиет — да».

Цитата из моей любимой книги, которая сопровождала меня повсюду. Фраза Джона Фанте[106] приобрела иной смысл в устах убийцы, чье перекошенное лицо смотрело на меня из зеркала.

Я не выдержал. Согнулся пополам, раздавленный осознанием того, что натворил. Наконец ударился головой о край раковины. Боль принесла облегчение.

Санитар привел меня в чувство. За его суровым, хмурым лицом — бледное, без кровинки, лицо Аннелизе. Едва увидев, как я открыл глаза, она вышла из туалета, хлопнув дверью.

— Вы слишком долго не возвращались, и ваша супруга заволновалась. У вас, наверное, был обморок.

Он помог мне сесть. Я судорожно дышал открытым ртом. Как пес, страдающий от жажды.

— Я справлюсь, я…

— У вас скверная шишка. Лучше бы вам…

Преодолевая головокружение, я схватился за него и с трудом встал на ноги.

— Со мной все в порядке. Мне нужно идти. Нужно…

Санитар возражал. Я даже не стал его слушать.

Проходя мимо палаты Аннелизе, я не осмелился войти. До меня доносился голос Аннелизе и щебетание дочурки. Я погладил дверь.

И направился к выходу.

Не мог смотреть им в глаза.

Спустившись по лестнице, я пошел в кухню. Выудил бутылку «Джека Дэниелса» и налил себе. Первый глоток обжег пищевод, будто кислота. Я закашлялся, сплюнул. Но выстоял. Стоически удерживал позывы к рвоте. Еще глоток. Опять кислота. Я не мог ни о чем думать, только о том, как голова Бригитты разлетается от выстрела из ружья. Брызги крови на полу. Я глубоко вздохнул, пытаясь унять тошноту. Блевать я не хотел, не затем я схватился за бутылку. Я хотел напиться. Хотел полной тьмы без сновидений, какая наступила, когда я стукнулся головой в больничном туалете. Перед тем как Аннелизе… думать об Аннелизе было невыносимо.

Я снова выпил.

На этот раз «Джек Дэниелс» прошел гладко, не обжигая. Я вытер губы тыльной стороной ладони. Направился в гостиную и уселся в свое любимое кресло.

Взял сигарету.

Руки не слушались меня. Я долго возился, прежде чем удалось извлечь огонек из зажигалки, а когда это получилось, уставился на нее как идиот, задаваясь вопросом, для чего это нужно и почему казалось таким важным поднести огонек к белой трубочке, торчавшей у меня в зубах. Я отшвырнул зажигалку подальше и выплюнул сигарету.

Я все пил и пил. Голова отяжелела, стала свинцовой.

В очередной раз попытался приподнять бутылку «Джека Дэниелса».

Не получилось. Она выскользнула у меня из рук.

И настала тьма.

Я очнулся, лежа в постели. В растерянности огляделся вокруг. Всюду царила мгла. Как я добрался до спальни? Судя по беспорядку в комнате, я, должно быть, как-то дотащился сам. Последнее, что я помнил, это как бутылка виски падает на пол и с грохотом разбивается.

Я вгляделся в полумрак.

Попробовал пошевелиться.

— Как тебе пришло в голову такое сотворить?

Я задрожал.

Не узнавал голоса, звучащего из полутьмы.

— Кто ты? — спросил я. — Кто ты?

Вслед за голосом явился силуэт. Он мне показался гигантским. Передвигался рывками. Мертвецы, подумал я, это мертвецы так двигаются.

Тень протянула руку и щелкнула выключателем.

Вернер.

Я слез с постели, призвав на помощь всю силу воли.

— Выдался скверный день.

Вернер не стал это обсуждать.

— Тебе необходимо поесть. Спустишься сам?

— Попробую.

Спускаться по лестнице было тяжко. Каждое движение отдавалось в голове, как удар молотком по черепу. Я принял эту боль. Я ее заслужил. Я — убийца.

Дважды убийца.

Сперва люди на Ортлесе, а теперь…

Вернер сварил пару яиц, я заставил себя их проглотить. Съел кусок хлеба, ломтик шпека. Выпил уйму воды.

Вернер не говорил ни слова, пока я не закончил есть. Только теперь я как следует разглядел его позу. Он сидел на стуле напряженный, с застывшим лицом.

Казалось, он страдает, но прежде всего испытывает неловкость.

— Я не следил за тобой, просто приехал за помощью. Спина болит, — пояснил он. — Всю жизнь похвалялся, что не принимал ничего серьезнее аспирина, а вот поди ж ты…

— Очень больно?

— Я ведь уже не мальчик, — с горечью отозвался он.

— Почему бы тебе не сходить к врачу?

— Оставь, Джереми, я никогда не любил лечиться. Может, у тебя найдется что-нибудь, чтобы снять боль?

Все в нем, и слова, и небрежный тон, не вязалось с тем, что я прочел в глубине его взгляда. Такие, как Вернер, ненавидят две вещи: выказывать слабость и просить о помощи. Я встал и направился в ванную. Взял упаковку обезболивающего, которое мне прописали после 15 сентября.

— Викодин, — объявил я, вернувшись в кухню.

Вернер обеими руками ухватился за упаковку.

— Можно принять две?

— Одной достаточно.

Капсула мигом исчезла во рту.

— Аннелизе не вернется домой сегодня вечером, — сказал я. — Может быть, она не вернется никогда.

Вернер вынул сигарету из моей пачки и закурил. Я закурил тоже.

— В браке бывают плохие и хорошие времена. Те и другие проходят.

— А если не проходят?

Вернер не ответил.

Он наблюдал, как дым поднимается к потолку, распространяется вширь, становится невидимым.

Докурив, он загасил окурок в пепельнице и встал, опираясь о стол.

— Мне пора вернуться в Вельшбоден.

— Возьми таблетки, они тебе пригодятся.

— К утру я поправлюсь, вот увидишь.

— Все равно возьми. Мне они не нужны.

Вернер положил лекарство в карман. Я помог ему надеть куртку. Снаружи было темно.

— Джереми… — проговорил Вернер. — Ты слышишь?

Я прислушался, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Ничего не слышу.

— Тишину. Ты слышишь тишину?

— Да, слышу.

— С тех пор как умерла Герта и я остался один, я ее ненавижу, тишину.

Двое заговорщиков и одно обещание1

Два дня спустя, 10 февраля, состоялись похороны Бригитты.

Вскрытие было едва ли не простой формальностью, и заключение патологоанатома не добавило ничего нового. Бригитта покончила с собой. Макс пришел сообщить мне об этом лично утром, когда я делал в доме уборку перед возвращением Клары и Аннелизе.

— Содержание алкоголя у нее в крови в три раза превышало норму. Она была пьяна в стельку, Сэлинджер.

— Ясно.

Макс заметил синяк у меня на лбу, след от падения в больнице.

— А это что?

— Ничего особенного.

Мы молча пили кофе. Погода была серая, мрачная.

— Я слышал, Клара сегодня возвращается.

— Тебе Вернер рассказал?

— Я встретил его в аптеке. У него был нездоровый вид.

— Проблемы со спиной.

— Надо бы сходить к врачу. Пять лет назад я потянул связку. Болело чертовски. Потом Верена потащила меня к физиотерапевту. Пара сеансов — и как рукой сняло.

— Ты говорил об этом Вернеру?

— У него в одно ухо входит, в другое выходит. Такой твердолобый, но вот увидишь: когда он почувствует, что больше не может брать на руки Клару, запоет по-другому.

— Будем надеяться.

Макс повертел в руках пустую кофейную чашечку, потом встал.

— Спасибо. Ты пойдешь на похороны?

— Манфред там будет?

— Он все оплатил.

— Думаю, мне не следует там показываться.

Макс надел каскетку с гербом Лесного корпуса.

— Ты хороший парень, Сэлинджер.

Ничуть не бывало. Я — убийца.

Пока был в силах, я слушал погребальный звон, доносившийся с колокольни. Потом включил телевизор на полную громкость.

В три часа дня Вернер постучал в мою дверь.

— Как твоя спина?

— Все в порядке.

— Ты уверен?

— Сам посмотри.

Он сделал наклон вперед, потом выпрямился и встал по стойке смирно.

— И все-таки провериться у врача не мешало бы.

— Поехали, — оборвал он меня, показывая на машину. — Наша девочка заждалась.

Они уже вышли на дорогу, когда мы подъехали. На автостраде случилась авария, и это задержало нас. Наше дурное настроение рассеялось, едва мы увидели Клару.

На ней было красное пальтишко и беретик, натянутый почти до самых глаз, чтобы защититься от холода и скрыть легкую повязку, которую врач велел носить еще несколько дней. Под мышкой — медведь.

Она помахала нам рукой.

Аннелизе едва улыбнулась.

Возвращение Клары домой стало настоящим праздником. Возбужденная, она болтала не закрывая рта до самого ужина, который я приготовил с особым тщанием. Ее любимые блюда и по меньшей мере половина тех, которые нравились Аннелизе. Все мои кулинарные способности я использовал до конца.

— Тетя доктор сказала, что я очень храбрая.

— Правда?

— Она сказала, что никогда не видела такую храбрую девочку.

Клара горделиво выпятила грудь.

Врач, которая делала томографию, произвела на девочку сильное впечатление. Клара без конца о ней говорила.

— Она мне показала мой мозг. Весь разноцветный. Тетя доктор сказала, что может видеть мои мысли. Но я видела только разноцветные пятнышки. Как ты думаешь, папа, тетя-доктор умеет читать мысли?

— Компьютер не может читать мысли. Он показывает электрические импульсы в мозге. Видны эмоции, то, что ты чувствуешь.

— Электричество в мозге? Как в лампочке?

— Именно.

— Значит, тетя-доктор могла понять, что я чувствую?

— Разумеется.

— А ты знаешь, как ее зовут?

Я знал, но притворился, будто не знаю.

— Понятия не имею, золотце.

— Элизабетта, — произнесла она по слогам. — Сколько букв в этом слове?

— Десять.

— Красивое имя.

— И мне так кажется.

— Как ты думаешь, я, когда вырасту, смогу стать доктором и лечить мозг?

— Конечно, маленькая.

Так продолжалось, пока мы не заметили, что Клара начала уставать. Она растягивала слова, мотала головой. Личико побледнело.

Вернер встал из-за стола.

— Думаю, дедушке пора спать.

— Дедуля… — проговорила Клара, широко раскрывая глаза (они, как я подметил, покраснели и слипались), — посиди еще немножко.

Вернер поцеловал ее в лоб.

— Ты не устала?

— Я не устала.

— Совсем-совсем?

— Только немножко.

Вернер распрощался, а я отнес Клару в постель. Не успел я погасить свет, как она заснула. Я прикрыл дверь и спустился в кухню.

Аннелизе сидела в скованной, напряженной позе. В руках — банка форста.

Мне не понравился ее взгляд, не понравилось, как она выпила пиво одним глотком.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я знал о чем и знал, чем все кончится.

Уж никак не хеппи-эндом.

Тогда я взял ее за руки и раскрыл перед ней свое сердце.

— Знаю, что ты хочешь мне сказать. Но лучше не надо. Дай мне месяц. Если через месяц ты все еще захочешь сказать мне то, о чем думаешь сейчас, я тебя выслушаю. Один месяц. Не больше. Сделай это ради меня.

Аннелизе закусила прядку волос.

— Один месяц.

— Не больше. Потом, если увидишь… — У меня не хватило духу закончить.

— Ради Клары, — заключила она. — Ради Клары.

И встала.

— Но ты будешь спать в кабинете. Мне… — голос ее пресекся, — мне невыносимо.

Заговорщики действовали весьма искусно. Ни Аннелизе, ни я ни о чем не догадывались до последнего момента.

Около половины седьмого Вернер появился у нас, нагруженный продуктами, поздоровался и без лишних слов скрылся в кухне вместе с Кларой. Аннелизе снова стала смотреть телевизор, я же опять залез в свою нынешнюю нору, где часами глядел в потолок и пытался что-то читать.

Бесполезно. Мысли мои блуждали. Я как будто шел по канату. Под ногами разверзалась бездна одиночества. Вернер все увидел правильно: тишина не подходила мне. Мне не улыбалось провести остаток жизни, лежа на раскладушке (как сейчас) и вслушиваясь в звуки дома, из которого ушла жизнь.

Когда я в последний раз слышал, как Аннелизе смеется? Слишком давно.

Погруженный в такие мрачные мысли, я не заметил, как прошло время. Около восьми ко мне постучали. Показалась Клара. На ней было элегантное огненно-красное платье, волосы стянуты обручем. Я подметил, что и глаза у нее накрашены. Пленительное сочетание забавного и прелестного.

— Привет, малышка.

— Господин Сэлинджер, — проговорила она самым светским тоном, — ужин готов.

Я вытаращил глаза:

— Что ты сказала?

— Ужин, — повторила она, теряя терпение, — ужин подан, господин Сэлинджер.

— Ужин… — тупо пробормотал я.

— И наденьте галстук.

— У меня нет галстука, золотце. И я не понимаю, что…

Сделав несколько шагов, Клара подошла ко мне совсем близко. Поскольку я сидел, наши глаза оказались на одном уровне. В ее глазах я прочел решимость, какую девочка могла унаследовать только от матери. От Аннелизе. Клара уперлась кулачками в бока. Просто до ужаса милая.

— У тебя есть галстук, папа. Чтобы через пять минут ты был готов. Поторопись.

И она величественно удалилась.

Галстук нашелся.

Спустившись вниз, я обнаружил, что Вернер все устроил с размахом. Посредине салона больше не стояло мое любимое кресло. На его месте появился стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, раскупоренная бутылка вина (я взглянул на этикетку: крафусс 2008 года, наверное, стоит целое состояние), даже свеча, чей яркий огонек выделялся в полутьме, в которую была погружена комната.

За столом сидела Аннелизе.

У меня перехватило дыхание. Она была просто прекрасна.

На ней было маленькое черное платье, напомнившее мне премьеру второго сезона «Команды роуди», — вечер, который она окрестила своим «дебютом в обществе» (когда мы вошли в тот кинозал на Бродвее, все, даже мистер Смит, поразевали рты, а Аннелизе в ужасе шептала: «Не бросай меня одну, не бросай меня одну, не смей бросать меня одну»); нитка жемчуга, чтобы подчеркнуть изящество гибкой шеи; волосы собраны на затылке в безупречный узел.

Она встала, чуть коснулась губами моей щеки.

— Для тебя это тоже сюрприз?

— Да, — кивнул я, не переставая любоваться ею.

Ослепленный.

Боже, как мне ее не хватало.

— Господа…

Появился Вернер. В поварском колпаке, чисто выбритый и в белом переднике, он походил на какой-то гибрид французского шеф-повара и полярного медведя. Мы расхохотались.

Вернер и бровью не повел.

— Ужин…

Бараньи ребрышки, картофель со сметаной и зеленым луком, сорта сыра и копченостей в головокружительном количестве, кнедлики в сливочном масле и десятки других маленьких кулинарных шедевров. И вино тоже оказалось на высоте своей репутации.

Разбить лед было нелегко. Казалось, будто мы с Аннелизе пришли на первое свидание, к тому же на свидание вслепую. Еще немного, и я бы спросил: «А ты чем занимаешься, где работаешь?»

Однако потом мы мало-помалу расслабились. Говорили о Кларе, ведь ради нее мы и оставались вместе. Говорили о погоде, поскольку так принято между взрослыми людьми западного мира. Говорили о Вернере. До небес превозносили блюда, которые Клара, в своем прелестном красном платьице, перекинув полотенце через руку, подавала нам (каждый раз меня прошибал холодный пот: «Боже, только бы не уронила, только бы не уронила»).

Лишь после третьего бокала я осознал, по какому поводу праздник.

— Сегодня…

— До тебя только сейчас дошло?

Я покачал головой:

— Совсем забыл.

Забыл про 14 февраля.

На десерт Вернер приготовил сердечки из каштанов со взбитыми сливками.

Сам шеф-повар подал нам это блюдо.

— Папа? — недоверчиво спросила Аннелизе.

— Мадам? Пришелся ли вам по вкусу ужин?

— Ужин великолепный. Но я не знала, что ты такой искусный повар. Где ты научился?

— Шеф-повар никогда не раскрывает своих секретов.

— Ты же не шеф-повар, папа.

— Скажем, когда старый горец сталкивается лицом к лицу с ужасным монстром, которого вы, горожане, называете «досугом», он либо находит себе какое-то занятие, либо попадает в сумасшедший дом.

Вечер получился незабываемый.

Шеф-повар преобразился в няньку, и пока мы с Аннелизе смаковали амаро[107], а я позволял себе затянуться сигаретой, Вернер уложил Клару спать.

Потом попрощался с нами.

Мы остались одни. Я любовался мягкой линией плеч Аннелизе, и молчание вовсе не тяготило меня, даже наоборот.

Целый миг я чувствовал себя чуть ли не на верху блаженства.

Аннелизе встала, поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи.

Аннелизе поднялась по лестнице, и я услышал, как она входит в спальню и закрывает за собой дверь.

Ничего другого я и не ожидал, но сердце все равно болезненно сжалось.

И все-таки не было сарказма в моих словах, когда я, подняв бокал к потолку, проговорил:

— С Днем святого Валентина, любовь моя.

День за днем я видел, как Клара поправляется. Чтобы понять это, мне не нужно было заключение врача, хотя в назначенные дни мы неукоснительно привозили девочку в больницу для осмотра. Мешки под глазами пропали, и она прибавила в весе, который потеряла после несчастного случая.

Мы возобновили наши прогулки. В горы было не подняться, но Вернер научил нас пользоваться снегоступами, и мы с восторгом бродили по лесам вокруг Зибенхоха. Как это здорово — ступать по снегу, болтать, наблюдать, как птицы перелетают с ветки на ветку, искать места, где белка прячет орешки (мы так ничего и не нашли, но Клара уверяла, будто видела домик гнома). Я старался не утомлять ее, превратившись внезапно в заботливого, хлопотливого родителя. Боялся, что она споткнется, вспотеет, устанет. Кларе такое внимание нравилось, но когда я слишком ей надоедал, она бросала на меня свой особенный взгляд, и я тогда понимал, что становлюсь хуже моей мутти, вечно озабоченной по поводу сквозняков. Так я старался искупить вину.

Отношения с Аннелизе не налаживались. Мы были людьми цивилизованными, так что никаких сцен или разбитых тарелок, но слишком много напряженного молчания и вымученных улыбок. Время от времени я ловил на себе ее пристальный взгляд, и весь мой мир проваливался в пучину тоскливой тревоги. Я знал, о чем она думает.

Что я испытываю к этому мужчине?

Могу ли я простить его?

Люблю ли я его по-прежнему?

Я хотел обнять ее, заорать: «Это я! Я! Ты не можешь меня бросить, потому что это я, и если мы расстанемся, то никогда в жизни больше не будем счастливы!» Но не делал этого. Ни Сэлинджеры, ни Майры так себя не ведут. Итак, я либо не замечал этих взглядов, либо махал ей рукой в знак приветствия. Она обычно вздрагивала, краснела от смущения и тоже махала мне рукой.

Лучше, чем ничего, думал я. Лучше, чем ничего.

Я старался как мог, но каждый вечер, укладываясь один на свою раскладушку, вспоминал все мелкие происшествия дня и без устали упрекал себя. Может, следовало принести ей букет: не роз, маргариток. Или пригласить поужинать в ресторане. Но может быть, ей и это покажется неуместным.

Проворочавшись несколько часов в постели, я проваливался в тревожный сон.

Мучили ли меня кошмары?

Да. Довольно часто.

Но Бестия в них не появлялась. Мне снилось, будто я, слепой, не способный произнести ни звука, брожу по дому в Зибенхохе, пустому, без мебели. Мне снилась тишина.

— Папа!

Клара гуляла в саду. Она раскраснелась, расстегнула курточку. Улыбалась.

— Иди сюда, папа! Тут тепло! Ветер теплый!

Тоже улыбаясь, я спустился к ней.

— Это фён, маленькая.

— Как тот, которым сушат волосы?

Теплый ветер ласкал лицо. Было приятно.

— В какой-то степени да. Но этот фён существовал до того, как придумали сушилку для волос.

— Такой сильный.

— Будь осторожна.

— Это почему еще?

— Знаешь, как обитатели Альп в старину называли такой ветер?

— Как?

— Ветром дьявола.

Клара придвинулась ко мне:

— А почему?

— Потому, что надует тебе простуду, — сказал я, застегивая на ней куртку.

Никогда слова не оказывались настолько пророческими. К вечеру я заметил, что Клара приумолкла и клюет носом. Не нужно иметь диплом врача, чтобы догадаться, в чем дело.

— Температура, — констатировал я, глядя на градусник. Тридцать восемь и пять.

Простуда держалась пять дней. Потом лихорадка спала, и личико Клары мало-помалу обрело свой нормальный цвет. Но я не решался выпускать ее из дома, несмотря на ворчание.

Февраль подошел к концу.

И 1 марта я решил, что момент настал. Некоторые считают, что люди взрослеют, когда хоронят своих родителей, другие — когда становятся родителями сами. Ни с той ни с другой точкой зрения я не был согласен.

Люди взрослеют, научившись просить прощения.

Дом Каголя был, как всегда, великолепен, но я находился не в том состоянии духа, чтобы это оценить. Я стоял столбом перед входной дверью и собирал все свое мужество, чтобы произнести самое трудное в мире слово из восьми букв: «простите».

Я хотел это сделать, чувствовал такую необходимость прежде всего потому, что, только попросив прощения, мог сохранить уважение к себе. Я не мог просто забыть то, что произошло.

Вот Бригитта.

Вот Макс сообщает: «Она покончила с собой, Сэлинджер».

Вот Манфред швыряет в меня банкноты.

А я его обвиняю в убийстве Бригитты.

Я должен был просить прощения у Манфреда. Я чувствовал, что без этого не получится заново добиться расположения Аннелизе. Ибо, чтобы восстановить мой брак, тающий на глазах, как снеговики, слепленные Кларой, я должен был прежде всего найти самого себя. Не того Сэлинджера, который использовал демона Бригитты, чтобы заставить ее говорить, но того Сэлинджера, который изо всех сил старался стать лучшим мужем на свете.

Я глубоко вздохнул.

И позвонил в колокольчик.

Мне открыла не экономка, как в прошлый раз, но Верена, жена Макса. Едва узнав меня, попыталась закрыть дверь, но я не дал ей этого сделать.

— Что тебе здесь нужно, Сэлинджер? — спросила она.

— Хочу повидать Манфреда.

Женщина покачала головой:

— Это невозможно. Он болен.

— Полагаю, — объяснил я, — что я должен просить у него прощения.

— Это всенепременно, вот только момент неподходящий.

— Как думаешь, когда мне лучше прийти?

Верена долго вглядывалась в меня большими, по-детски наивными глазами.

— Никогда, Сэлинджер.

И снова попыталась закрыть дверь. Я опять ей помешал.

— Сэлинджер! — вскрикнула она, изумленная моим упрямством.

— Чем он болен?

— Это тебя не касается.

— Я только хочу извиниться за свое поведение.

— Просто чудесно, — проговорила она, смерив меня яростным взглядом. — Только извиниться, да? Ты брешешь, Сэлинджер.

— Я…

— Ни слова о бойне на Блеттербахе, да? Ты мне пообещал не говорить с Максом на эту тему, а на самом деле… Он возил тебя в дом Крюнов, да?

— Да, — признался я. — Он сам меня туда привез, я…

— В наручниках, надо думать.

— Я…

— Одно только ты и затвердил, Сэлинджер. Я. Я. Я. А мы? Ты о нас подумал? Знаешь, как я узнала, что Макс возил тебя в ту проклятую дыру? Ему снова плохо. Он снова грубит или отмалчивается.

Пауза. Вздох.

Ее гнев можно было пощупать руками.

— Иногда он возвращается поздно вечером, и от него несет спиртным, чего уже давно не бывало. Доволен, Сэлинджер?

Я молчал, понурив голову.

Ярость Верены показывала, насколько жалкой и бесполезной выглядит моя попытка повиниться перед Манфредом. Есть вина, которую загладить нельзя. Прощение можно заслужить через годы. Не через пару недель.

Идиот.

— Оставь в покое эту историю, Сэлинджер. Блеттербах — всего лишь кладбище монстров.

— Так я и намерен поступить.

— И убирайся отсюда. — Глаза Верены горели, как у средневекового инквизитора. — Убирайся из Зибенхоха и не показывайся нам на глаза. Никогда, — четко произнесла она, — никогда больше.

Она собиралась сказать что-то еще. Наверняка подбавить яду, но тут изнутри донесся баритон Манфреда.

— Достаточно, госпожа Крюн.

Верена обернулась, растерянная, смущенная.

Я был растерян и смущен не меньше ее.

— Господин Каголь, почему вы встали?

— Все в порядке, Верена. Вы можете идти.

— Вам нужно отдыхать, сами знаете.

— Успеется. Но сначала я хотел бы перекинуться парой слов с Сэлинджером.

— Нет! — воскликнула Верена. — Я запрещаю.

Манфред улыбнулся:

— Ценю вашу заботу, госпожа Крюн, но вы медсестра, не врач…

— Ну берегись, — прошипела Верена, злобно зыркнув на меня.

Она попрощалась с Манфредом, протиснулась мимо меня в дверь и скрылась за углом.

Манфред знаком пригласил меня войти. Я последовал за ним под пристальным взглядом двух доберманов. Выпить он не предложил. Только указал на стул.

Я заметил, что Манфред сбрил усы. Лицо его казалось голым, исхудавшим.

— Как вы, Сэлинджер?

— Я пришел, чтобы…

— Знаю.

Я прочистил горло.

— А вы как себя чувствуете, Манфред?

— Обшивая дьявола, рано или поздно уколешься, — проговорил Krampusmeister. — Небольшая проблема с сердцем. Ничего серьезного. Отдых, пара инъекций, и все пройдет: госпожа Крюн — настоящая медсестра, прекрасный профессионал. Благодаря ей мне уже намного лучше. Все мы пережили стресс.

— Я наговорил вам ужасных вещей, Манфред. Мне очень жаль.

Он не ответил. Склонился к большим псам, стал гладить их.

Я протянул ему экспертное заключение Эви.

Манфред с серьезным лицом изучил документ.

— Ее ждало блестящее будущее. Она оказалась права, знаете? Консорциум из Трента был вынужден отступиться. Там работали по старинке, полагая, будто кирпич и бетон никогда не выйдут из моды. Но кирпич и бетон обладают весом. Я имею в виду, не только в буквальном смысле, но и в переносном тоже. Стекло, сталь, алюминий, дерево… вот материалы будущего. Я уже тогда это понимал.

Мне вспомнился стройный, современный силуэт Туристического центра.

— Когда я узнал, что другим людям пришла в голову идея использовать Блеттербах, я думал, что умру. У меня не было достаточно денег, понимаете? Слишком много строек, а наличных мало. Вложения скоро бы окупились, деньги бы вернулись ко мне, но в тот момент? Возьмись я продавать жареные каштаны на обочине автострады, и то заработал бы за день больше, чем было у меня тогда на банковском счете. Я впал в отчаяние: дело, за которое я столько сражался, ускользало у меня из рук.

Он покачал головой.

— Потом я подумал об Эви. Блестящая, умная девушка. И честолюбивая. Кроме того, ее уважали в Зибенхохе. Все знали, какая у нее мать и как она сама поднимала Маркуса. Я не стал связываться с ней лично. Если бы я так поступил, она сочла бы своим долгом отказаться. Но я мог обмолвиться словом в одном месте, в другом, в третьем. Слухи о том, что кто-то собирается строить Туристический центр на Блеттербахе, причем устаревшими, разрушающими ландшафт методами, быстро дошли до ее ушей.

Манфред щелкнул пальцами.

— Она подготовила отчет за очень короткое время. Ведь она знала там каждый камень. Для консорциума из Тренто ее экспертиза явилась как гром среди ясного неба. Они подали в суд, а суды длятся целую вечность. Достаточно, чтобы я поставил на ноги «Каголь Эдилбау» и предложил собственный проект.

— Стекло, алюминий и дерево.

— Именно так.

— Но…

— Я тоже тогда так подумал. Задавался вопросом, могли ли люди из консорциума взбеситься настолько, чтобы убить Эви. Вы, Сэлинджер, всего лишь шли по моим следам.

— Не по вашим, Манфред. Гюнтера.

Манфред закрыл глаза. Вздохнул:

— Я узнал слишком поздно. Гюнтер никогда не говорил об этом со мной. Он нашел экспертное заключение и вбил себе в голову, что убийца — я. Его брат, понимаете? Если бы он поделился со мной… доверился мне, может статься, что… — Манфред покачал головой. — Оставим мертвых в покое. Они счастливее нас.

— Иногда и я так думаю.

Мы сидели молча: слышалось только дыхание доберманов и скрип ставен под порывами фёна.

— Я назвал вас убийцей, Манфред. Мне очень жаль. Мне не следовало…

— Дело прошлое. Да ведь и я обозвал вас так же.

— Вы были правы, я и есть убийца.

— Вы никого не убивали, Сэлинджер.

— Я рассказал Бригитте об экспертном заключении. Заявил, будто Гюнтер знал о вас, и…

Я не смог сдержать рыдания. Перед глазами стояло лицо Бригитты, когда она выгоняла меня. Она выглядела так, будто потеряла все.

— Бригитта передала мне весь ваш разговор, Сэлинджер. Не стану скрывать: в определенном смысле я уже давно присматриваю за вами. Я понял, что на самом деле вы расследуете убийства на Блеттербахе. Знал, что рано или поздно вы выйдете на Бригитту. Знал, что рано или поздно история с экспертным заключением Эви вылезет наружу. Я давно уже о ней и думать забыл. Наверное, тем утром вы заметили, как я выхожу из дома Бригитты. Я-то видел вас, Сэлинджер. У вас все было написано на лице. Вы наткнулись на экспертное заключение и пошли по неверному пути. И я решил исправить положение.

Я вспомнил черный «мерседес».

— У вас было столько лет, чтобы избавиться от этой проклятой экспертизы. — Я не мог поверить, чтобы Манфред проявил такое легкомыслие. — Зачем же вы все время держали ее в музыкальной шкатулке?

Манфред поднял глаза к потолку, туда, где находилась комната Гюнтера.

— Я думал, бумага надежно спрятана. А уничтожить ее было бы неправильно.

— И после моего ухода вы изложили Бригитте свою версию.

— Не мою версию, а чистую правду. О консорциуме из Трента, о денежных затруднениях «Каголь Эдилбау». О том, как я распространил слухи, чтобы они дошли до Эви, и тем самым вставил палки в колеса конкурентам. Я не хотел, чтобы у Бригитты сложилось неверное мнение. В конце она призналась, что ей стало легче.

— Но она сказала неправду.

— Да, она сказала неправду. Теперь я это понимаю, но поверьте мне, никто не смог бы ее удержать. Бедная женщина в третий раз пыталась сделать это.

— Покончить с собой?

— Да. Она, Сэлинджер, покончила с собой не из-за Гюнтера или Эви. Она покончила с собой потому, что себя ненавидела, а когда человек ненавидит себя до того, что желает умереть…

В середине марта я отвел Аннелизе в сторонку и сказал:

— Хочу вернуться в Нью-Йорк. Это место отдалило нас друг от друга. А я не хочу тебя терять. Ни за что на свете.

Мы обнялись, и я почувствовал, как тает лед, скопившийся в груди.

Этой ночью Аннелизе не стала запирать дверь в спальню.

Мы любили друг друга. Вначале неловко, словно боялись нанести рану. Когда все закончилось, лежали и слушали, как выравнивается наше дыхание.

Я заснул, теша себя мечтой, будто кошмар закончился.

Heart-Shaped Box<a l:href="#id20250713104555_108">[108]</a>1

На втором этаже дома в Вельшбодене Вернер лежал на полу, навзничь. Невидящий взгляд, одна рука прижата к груди, вторая заломлена за спину под неестественным углом.

Вернер не шевелился.

Я увидел, что дверь открыта, и вошел, громко окликая его, но не получил ответа. Это меня не насторожило. Я подумал, что Вернер, как он и грозился, прибирается на чердаке. И я поднялся на второй этаж.

Аннелизе попросила меня заехать посмотреть, как там дела. Вот уже два дня ее отец общался только по телефону, не навещал нас. Сказал, что разбирает хлам на чердаке и что у него ужасно болит голова. Ничего серьезного, но к нам он пока не поедет. Вдруг это грипп и он всех нас перезаразит.

Упаковка из шести банок пива, которую я захватил с собой, выпала у меня из рук. Я стал искать мобильник: нужно позвать на помощь, вызвать «скорую», кого-нибудь…

— Вернер…

Я приложил руку к его шее.

Сердце билось. Взгляд остановился на мне.

— Больно, — прошептал старик.

Спина.

— Черт, Вернер. — Я наконец нашел мобильник. — Тебе нужно ехать в больницу.

Он покачал головой. Наверное, ему было очень больно говорить.

— Не надо «скорой», — пролепетал он. — Отвези меня сам.

— Ты упал?

— Я справлюсь. Только помоги.

— Давно ты тут лежишь?

— Несколько минут. Не беспокойся.

Вернер попытался встать самостоятельно. У него вырвался стон.

Я поднял старика.

Он повис на мне мертвым грузом.

Мы спустились по лестнице. Я надел на него куртку, уложил на заднее сиденье машины. Он был не в состоянии сидеть. Лицо побагровело, выступили вены. Я испугался: вдруг у старика инфаркт.

— Позвоню Аннелизе.

Вернер поднял руку:

— После.

Отъехав от Вельшбодена, я срезал путь по направлению к Больцано. С приходом тепла лед растаял, и я катил на полной скорости.

У отделения скорой помощи нас встретили санитары. Вернер отказался от кресла на колесиках, но когда мы вошли, у него закружилась голова, и его силой уложили на носилки. И унесли.

Я остался ждать. Приемный покой то заполнялся людьми, то пустел: ни дать ни взять систола и диастола в сердечном цикле. Я раздумывал тем временем, нужно ли сообщить Аннелизе. Пару раз совсем было собрался ей позвонить. Но что бы я ей сказал? Что Вернер, несмотря на больную спину, решил прибраться на проклятом чердаке? А его состояние? В каком он состоянии? Я понятия не имел. Лучше позвоню, когда смогу сообщить что-нибудь конкретное.

Хорошо бы обнадеживающее.

— Папа?

Я только взялся читать Кларе ее любимую сказку («Мальчик-с-пальчик»), как девочка, очень серьезная, перебила меня. Я закрыл книжку, положил ее на тумбочку.

— Почему мама плакала?

— Мама не плакала. Она просто немного грустная.

— Но у нее были нехорошие глаза.

— Она переживает из-за дедушки.

Клара нахмурилась:

— А что с дедушкой? Почему он попал в больницу?

— Дедушка упал. У него немного болит спина.

— И поэтому мама грустная?

— Да.

— Но ты ей объяснил, что у дедушки просто болит спина?

Я невольно улыбнулся. Кларе удавалось заставить меня взглянуть на мир ее глазами. Тогда мир представал простым, линейным. Все в нем могло уладиться волшебным образом.

— Конечно. И сам дедушка говорил с ней.

— А она все равно грустная. Почему?

— Потому, что дедушка старый. А старики — они хрупкие. Как дети.

— Плохо быть стариком, да, папа?

Нелегко отвечать на такой вопрос. Особенно если задает его девочка, хоть и развитая не по годам, но все-таки пятилетняя.

— Зависит от того, кто с тобой рядом. Если ты один, это нехорошо, но если у тебя есть дети или внучата, такие же милые, как ты, это не так уж плохо.

— Ты боишься стать стариком?

Вопрос выбил меня из колеи. Но я признался чистосердечно:

— Да.

— Но я же буду с тобой, папа.

— Тогда мне будет не так страшно.

— А вот мне было очень страшно знаешь где?

— Где, маленькая?

— В снегу, — сказала Клара, и глазенки ее затуманились тревогой, словно она опять переживала те мгновения. — Снег засыпал меня с головой. Стало темно. Я не знала, где верх, где низ. И очень болела голова.

Я ничего не мог сказать.

В горле застрял комок.

Я приласкал дочку, я гладил ее по голове, пока не решил, что она заснула. Но когда я приготовился на цыпочках выйти из комнаты, Клара окликнула меня.

— Папа, — глаза ее широко раскрылись, — а тебе тоже бывало страшно?

Я постарался, чтобы голос не дрожал.

— Страх — это нормально, маленькая. Все чего-нибудь боятся.

— Да, но когда ты попал в беду. Тебе было страшно?

— Да. Очень.

— Ты боялся умереть?

— Я боялся потерять вас, — проговорил я, целуя девочку в лоб, — боялся, что никогда больше вас не увижу.

— И ты сердился?

— Но на кого? — удивился я.

— Я вот сердилась.

— На меня?

— И на тебя тоже. Но больше на дедушку.

— На дедушку Вернера? Но за что?

Клара машинально подняла руку к волосам. Намотала прядку на указательный палец, несильно потянула.

— Как ты думаешь, я должна попросить прощения? Теперь, когда дедушка болен, наверное, должна.

— Как я могу что-то думать, если не знаю, что случилось?

— Я хотела поиграть с куклой из шкатулки сердечком. Кукла была такая красивая.

— Из шкатулки сердечком?

Клара приподнялась, потом снова опустила головку на подушку.

— Там была кукла. На чердаке.

— Дедушка рассердился?

Она как будто не слышала вопроса.

— Шкатулка была вот такая. — Она показала руками размеры. — Там были всякие старые вещи. Нехорошие фотографии и кукла. Но кукла была красивая.

Нехорошие фотографии.

— Что за фотографии?

— Фотографии из кино. Кино на Хеллоуин, — серьезно разъясняла она, видя мое недоумение. — Фотографии из кино про зомби. Только зомби лежали на земле. Может, то были сломанные зомби, как ты думаешь, папа?

— Конечно, — согласился я, пытаясь расшифровать, о чем толкует Клара. — Сломанные зомби.

Сломанные зомби.

Кукла.

Шкатулка сердечком.

Зомби.

Сломанные.

— Дедушка сказал, это нельзя трогать, а я сказала: это нечестно, что у него кукла. Он ведь уже взрослый, а я — нет. И я рассердилась потому, что все со мной обращаются как с маленькой. А я не маленькая.

— И стоило ему отвернуться, как ты взяла санки.

Глаза Клары наполнились слезами.

— Я знала, что ты не разрешаешь, но хотела показать, что…

— Что ты не маленькая.

— Думаешь, я должна попросить у него прощения? За то, что сердилась?

— Думаю, что… — проговорил я внезапно охрипшим голосом, — просить прощения ни к чему. — Я улыбнулся. — Уверен, дедушка тебя давно простил.

Почему Вернер не рассказал об этом? Почему не признался, что накричал на Клару незадолго перед тем, как она разбилась на санках? Может быть, в суматохе, последовавшей за несчастным случаем, он об этом позабыл. Или, чувствуя свою вину, скрыл произошедшее. Вернер умеет хранить секреты, подумалось мне.

Однако…

Шкатулка сердечком?

Кукла?

Больше всего меня тревожили, не давая заснуть этой ночью, фотографии сломанных зомби. Что это может быть, как не трупы? Почему Вернер держит в доме фотографии мертвых тел? Чьих тел? Я боялся, что понимаю чьих.

Хуже: то был не страх.

Уверенность.

Вернер что-то скрывал от меня.

Этим вечером я снова открыл файл.

Занес новые данные.

Потом отправился спать.

Охота возобновилась.

Я дожидался подходящего момента. Был терпелив. Случай представился через пару дней.

Вернер собрался в Больцано показать спину врачу. Когда он об этом объявил, мы все вместе обедали. Аннелизе предложила его отвезти. Я предложил его отвезти.

Вернер отказался и от того и от другого предложения, он и сам отлично может вести машину. Мы огорчились. Расстроились.

Но только одна Аннелизе огорчилась и расстроилась по-настоящему.

Я рассчитал время до тысячной доли секунды. Из ящика на кухне взял запасные ключи, которые Вернер нам оставил. Подождал, пока Клару уложат спать после обеда, и сказал Аннелизе, что пойду пройдусь.

Я проник в дом Вернера около трех часов дня.

В три часа шесть минут, запыхавшись, взбежал на второй этаж.

В три часа семь минут карабкался по узкой лесенке, которая вела к люку на потолке. Через несколько секунд ощутил затхлый дух закрытого помещения.

В три часа десять минут включил маленькую лампочку, свисавшую с балки. Принялся искать. Хоть и зная, что в доме никого нет и, даже если пуститься в пляс, никто ничего не услышит, я двигался по возможности бесшумно.

Через двадцать минут я нашел шкатулку сердечком. Поднес ее к свету.

На пыльной крышке виднелись свежие отпечатки.

Я открыл шкатулку.

Осы на чердаке1

В детстве я больше витал в облаках, нежели ходил по земле. Отец все время твердил мне об этом. Сам он представлял собой совершеннейший образец человека, крепко стоящего на земле обеими ногами. В восемнадцать лет отцу удалось избежать уготованной ему судьбы.

Целых двести лет Сэлинджеры рождались и умирали в одном и том же поселке с населением в две тысячи душ близ Миссисипи. Мой дед был крестьянином, мой прадед трудился на земле, и так далее, до того неизвестного предка, который решил, что сыт Европой по горло, и поплыл в Новый Свет.

Так же как тот Сэлинджер двести лет назад, мой отец мечтал о лучшей доле. Мечтал об огнях Нью-Йорка. Но у него, как говорится, не свистел ветер в голове. Нет, он, мой отец, не собирался становиться брокером на Уолл-стрит или актером на Бродвее.

Он попросту услышал, что в Большом Яблоке людям не хватает времени готовить себе обеды и ужины, и подумал, что лучшим способом отряхнуть со своих ног прах штата Миссисипи будет открыть передвижной ларек и торговать гамбургерами, а еще избавиться от тягучего южного акцента.

Со временем, трудясь в поте лица, он превратил ларек в небольшую забегаловку в Бруклине, где готовили горячий фастфуд и где за небольшие деньги можно было наесться досыта, но акцент так и прилип к нему, как жевательная резинка к подошве ортопедических ботинок, которые врач порекомендовал ему носить на работе.

В 1972 году он познакомился с молодой иммигранткой из Германии, моей матерью: они понравились друг другу, поженились, обустроились, и в 1975 году родился я, первый и единственный сын в семействе Сэлинджер, проживающем в квартале Ред-Хук в Нью-Йорке.

Некоторые из соседских ребят подшучивали надо мной. Называли сыном «красношеего»[109], но я не обижался. Что хорошо в данной стране, так это то, что там все мы так или иначе дети или внуки иммигрантов. Забегаловка была маленьким уютным мирком, отнимавшим у отца и матери по четырнадцать часов в день, а я при этом имел массу свободного времени, чтобы вволю предаваться фантазиям. Прежде всего, читать книги и болтаться по кварталу.

Ред-Хук в те времена был скверным районом, героин струился рекой, и, соответственно, возрастало насилие; по ночам даже полицейские патрули не решались соваться в предпортовую зону. Мальчишка, худющий, кожа да кости, мог стать легкой добычей для наркоманов и вообще всяких психов.

Моя мутти (она тоже не избавилась от немецкого акцента, что ее частенько огорчало) умоляла меня не бродить по таким местам. Почему бы мне не посидеть дома и не посмотреть телевизор, как делают все добропорядочные дети? Она целовала меня в лоб и убегала на работу.

А что ей оставалось делать?

И потом, я не лез на рожон, я был не дурак. Любопытный, да, но дурак? Ничуть не бывало. Вот еще: ведь я прочел чертову уйму книжек. Со мной не могло случиться ничего плохого. Я верил, что наверху, на небесах, есть божество, защищающее книгочеев от мерзостей земной жизни. Мать была протестанткой с марксистским уклоном, как она любила говорить, отец — баптистом, не желавшим слушать занудных проповедников, рядом с нами жили лютеране, индуисты, мусульмане, буддисты, даже католики.

Моя идея небес была расплывчатой и демократической.

Таким образом, чувствуя над собой десницу Бога книгочеев, я каждый раз успокаивал мою мутти, дожидался, пока она выйдет из подъезда красного кирпичного многоквартирного дома, где я вырос, и, проскользнув на улицу, пускался в странствия. «Этот мальчишка стаптывает больше башмаков, чем команда марафонцев», — ворчал отец, когда мать ставила его в известность, что пора покупать новую пару, размахивая тем, что оставалось от последних кед «All Star», которые мне какое-то время назад купили. У меня был пунктик насчет «All Star».

И все-таки гулять мне нравилось.

Особенно влекла меня старая часть Ред-Хука, порт, зернохранилища. Сигурни-стрит, Халлек-стрит и Коламбиа, где пуэрториканцы бросают на тебя злобные взгляды и откуда, словно по скрученному хвосту скорпиона, выходишь прямо к открытому океану.

Крюк[110], он и есть крюк.

Гулять означало предаваться игре воображения. За каждым углом поджидала тайна, каждый дом сулил приключение. Все это прокручивалось у меня в голове, словно яркий цветной кинофильм.

Я ничего не боялся, ведь на моей стороне — бог книгочеев, правда? Неправда.

Мне было десять лет, лучший возраст для того, чтобы наслаждаться свободой, не осознавая, какие тяготы она несет в себе. Теплый ветер с океана разогнал смог, и я бродил в окрестностях Проспект-парка, блаженствуя в солнечных лучах. Наконец присел на скамейку: в одной руке — буррито[111], в другой — ледяная кока-кола.

Я себя чувствовал властелином мира, пока не услышал звук. Жужжание. Низкое, зловещее.

Я задрал голову к небу.

В ветвях клена, распростершихся надо мной, я не увидел божества, погруженного в книжку. Я не увидел даже весеннего неба. А увидел я гнездо. Некрасивое, грубое, шишковатое, будто картофелина. И десятки ос, которые уставились на меня, жужжа. Ощущение, которое я испытал, когда одна из них отделилась от этого плода из жеваной бумаги (первый образ, какой пришел мне на ум, когда я увидел гнездо) и села мне на руку, погрузив усики в масло, вытекшее из буррито, было ужасным. Эта тварь шевелилась, была настоящая, злобная. И вскоре причинила мне боль.

Чудовищную боль.

Да, в самом деле.

Я вел себя как дурак: вместо того чтобы сидеть неподвижно, затаив дыхание, дожидаясь, пока она закончит обед, а потом удрать куда подальше, я замахал руками, стал кататься по земле. Оса трижды укусила меня. Два раза в руку, один раз — в шею. Шея так раздулась, что моя мутти решила: нужно ехать в больницу. До этого не дошло, но с того дня я больше не верил в бога книгочеев. Я стал бояться всех насекомых, каких только видел поблизости, а полный ненависти взгляд множества ос приходит мне на память всякий раз, когда я понимаю, что влип по самое не могу.

Как в этот мартовский день.

Именно об осах подумал я, открывая шкатулку сердечком.

Я отпрянул, не сдержав крика.

Никаких ос. Только скопление пыли и пожелтевшие фотографии. Фотографии сломанных зомби. Маркуса. Курта. Эви.

Сломанные зомби Блеттербаха.

Самый настоящий ужас.

Эти фотографии, должно быть, были напечатаны с пленки, заснятой криминалистами на месте преступления. Возможно, Вернер выкрал их без ведома Макса… Или Макс знал? Вопрос всплыл на поверхность и тут же исчез, подгоняемый стремительным током адреналина по венам.

Разрезы крупным планом. Мышцы бахромой, работа неумелого мясника. Отрубленные конечности в грязи. Эти снимки раскаленным железом вонзались в мои внутренности. И все же я не мог отвести от них глаз.

Лица.

Лица терзали меня без жалости.

Маркус: щеки расцарапаны колючками, в которые он упал; видны и более глубокие следы, будто от когтей хищного зверя. Выражение страха: так выглядит человек, воочию узревший свою смерть.

На лице Курта застыло выражение самого крайнего отчаяния.

Эви.

Обезглавленное тело, распростертое среди узловатых корней каштана. И черная грязь вокруг, словно дьявольский ореол.

— Здравствуй, Эви.

Я сам не заметил, как заговорил.

— Мне очень жаль, — вздохнул я. — Я так тебе и не сказал до сих пор, как мне жаль.

В шкатулке сердечком лежали еще два предмета.

Кукла. Тряпичная, набитая ватой. Кукла, о которой мне рассказала Клара. Из тех, самодельных, какие старательно шьют из всякого тряпья. Лица не было: черты, наверное, были нарисованы фломастером, и время стерло их. Белокурые волосы заплетены в две косички. Я погладил куклу. Она была похожа на мою дочку.

Потом я отметил одну деталь. Кукла была запачкана. Ее нарядили в длинное бальное платье и белый передник в тирольском стиле. На переднике виднелись пятна. Расплывшиеся, тошнотворные. Темного цвета, глянцевые. Я догадался, от чего они. И выронил куклу.

Она упала на пол почти беззвучно.

К дрожи прибавилась тошнота. Я вытер руки о джинсы, словно коснулся какой-то заразы и теперь пытаюсь избавиться от нее. Разинув рот, часто и тяжело дышал, словно загнанное животное. Другого предмета я так и не смог коснуться.

Топор.

Рукоятка сломана пополам и перевязана полусгнившей веревкой. Острие сверкает под голой лампочкой, что болтается у меня над головой. Я снял рубашку, намотал ее на руку вместо перчатки и отодвинул топор. Подумал, что, наверное, рубашку сожгу. Надеть ее снова казалось столь же отвратительным, как и осознать до конца, чем запачкана безликая кукла.

На дне шкатулки, придавленный всем, что лежало сверху, находился бумажный конверт, когда-то желтый, а теперь — цвета рыбьего брюха.

Переведя дыхание, я вынул его. Повертел в пальцах, будучи не в силах совершить простое движение: открыть конверт и взглянуть на содержимое. Конверт был легкий. Целая вечность прошла, прежде чем я решился.

Две фотографии, небольшой четырехугольный кусок картона и лист бумаги, сложенный вчетверо.

Думается, тогда я и потерял представление о времени.

Однажды, в самом начале нашего знакомства, но уже влюбленный без памяти, я повел Аннелизе в квартал, где я вырос. Сделал я это не без колебаний и только потому, что она настаивала.

Ред-Хук уже не был таким, как в восьмидесятые, с наркоманами в подъездах многоквартирных домов и толкачами, которые курили, прислонившись к фонарным столбам, но я все равно немного стеснялся облупленных стен и грязных тротуаров.

Я показал Аннелизе порт, склады, построенные в девятнадцатом веке, то, что осталось от бара, куда мама запрещала мне ходить, и угостил ее обжигающим кофе: его сварил мексиканец, у которого я приобрел по меньшей мере половину моих детских полдников и добрую долю перекусов во времена отрочества.

Аннелизе наш квартал безумно понравился. Так же, как она сама понравилась моей мутти, когда в тот же самый вечер я познакомил их, приведя девушку к нам на ужин.

Она все восприняла всерьез, моя мутти. Когда она открыла нам дверь, я заметил, что на ней самая лучшая юбка. На лице макияж.

К тому времени отец уже умер, его сразил инфаркт, когда он готовил один из своих фантастических гамбургеров с луком, а мать, овдовев, должна была управляться с забегаловкой и с артистическими амбициями сына, закусившего удила.

Когда я признался, что у меня есть девушка, она не в силах была сдержать ликование. Естественно, хотела все узнать о ней. Естественно, я должен был пригласить ее на ужин. Познакомить их. Она в самом деле такая красивая? В самом деле такая чуткая? В самом деле такая замечательная? Естественно, мать должна была готовиться к этому ужину несколько недель. Так оно и вышло.

Аннелизе была счастлива поговорить на родном языке, и было чудесно слышать, как мать смеется, чего не случалось уже очень давно.

Она подвергла Аннелизе подлинному допросу.

Рассказы возлюбленной очаровали меня. Krampus с хлыстами, заснеженные вершины Доломитов. Детский сад в Клесе, весь деревянный, начальная школа, чьи окна выходили на виноградники, простиравшиеся, покуда хватало взгляда; каникулы в Зибенхохе и вылазки в горы с Вернером; решение переехать туда, где ее родители выросли и где Вернер был не просто ее отцом, но Вернером Майром, великим человеком, основавшим Спасательную службу Доломитовых Альп. Рождество, когда снегу выпадает столько, что приходится весь день сидеть взаперти; подруги, с которыми можно поехать за покупками в Больцано; решение учиться в Соединенных Штатах.

Сильнее всего мою мутти околдовали пейзажи. Она заставляла Аннелизе описывать их снова и снова, так что мне даже стало неловко за подобную настойчивость. Возможно, мать достигла того возраста, когда мигранты мечтают вернуться в родные края, хотя и знают: того, к чему они хотели бы возвратиться, больше нет.

Аннелизе говорила о своих родителях, о том, как они баловали и нежили ее, единственную дочь супружеской пары, уже вышедшей из того возраста, когда можно ожидать других детей, и потому сдувавшей с нее пылинки.

Рассказала о том, как отец однажды поругался с учительницей из-за наказания, которого, по его мнению, дочка не заслужила (еще как заслужила, прибавила Аннелизе: петарды не взрываются у кого-то над головой потому, что их голуби принесли на крылышках, верно?), и изложила во всех деталях рецепты блюд, готовить которые мать пыталась ее учить.

— Как, должно быть, прекрасно расти в таком месте, Аннелизе.

— У меня было самое чудесное на свете детство, госпожа Сэлинджер.

Как тут возразишь?

Снег, лужайки. Бодрящий морозец. Любящие родители.

Зибенхох.

Жаль, что все это оказалось ложью.

Я не слышал, как он пришел, потеряв представление о времени, а может, и не только это. Не слышал, как машина припарковалась на подъездной дорожке, не слышал шагов по лестнице. Только почувствовал, как меня схватила чья-то рука.

И заорал.

— Ты, — проговорил я.

Хотел произнести что-то осмысленное. Не получилось.

Вернер ждал.

С болезненным стоном он встал на одно колено и подобрал куклу. Сдул с нее пыль, погладил. Потом положил в шкатулку сердечком.

Я, весь дрожа, следил за каждым его движением.

Он взял у меня из рук обе фотографии. Взял осторожно, не глядя мне в глаза, протер о свитер и положил в конверт. Туда же положил два листка пожелтевшей бумаги, большой и маленький.

Сунул в шкатулку сердечком конверт, острие топора и рукоятку, сломанную пополам. Наконец закрыл шкатулку, взял ее обеими руками и поднялся.

— Выключи свет перед тем, как спускаться, ладно?

— Куда… куда ты? — спросил я, все еще не в силах унять дрожь во всем теле.

— На кухню. Нам нужно поговорить, там самое подходящее место.

И он исчез, оставив меня в одиночестве.

Я сполз по лестнице, держась за перила. Ноги были как ватные.

Вернер сидел на своем обычном стуле. Даже разжег камин. Знаком велел мне сесть. Поставил на стол пепельницу, две стопки и бутылку граппы. Картина повседневности. Не будь шкатулки у него на коленях, я бы подумал, что все это мне померещилось.

Топор. Кукла.

Фотографии…

Плод больного воображения.

— Всё здесь? — спросил я.

Вернера удивила моя реакция не меньше, чем меня — его обычная повадка.

— Садись и выпей.

Я подчинился.

— Думаю, у тебя ко мне много вопросов?

Меня снова поразил тон его голоса. В нем не слышалось ни волнения, ни страха.

Передо мной сидел тот же Вернер, готовый поведать очередную старую историю. Не знаю, чего я ожидал, но только не этой сугубой обыденности: две стопки граппы, камин, в котором потрескивают дрова.

Он протянул мне стопку.

— Мне нужны ответы, Вернер, иначе, как Бог свят, едва выйдя за порог, я первым делом позвоню в полицию.

Вернер отдернул руку. Поставил стопку на стол, погладил шкатулку.

— Это не так просто.

— Говори.

Вернер откинулся на спинку стула.

— Ты должен знать, что мы любили ее. Я ее любил.

— Ты все врешь. Проклятый убийца.

Вернер ковырял заусенец на пальце, пока не пошла кровь.

Поднес палец ко рту.

— Мы любили ее как родную дочь, — выдавил он через целую вечность.

Содержимое конверта. На фотографиях — Курт и Эви, в обнимку. Курт и Эви машут рукой в знак приветствия. На обеих Эви держит новорожденное дитя.

Девочку.

Со светлыми волосами.

Имя новорожденной значилось на листке, сложенном вчетверо. Аннелизе Шальтцманн, гласил листок, свидетельство о рождении, выданное в Австрийской Республике. Родилась у Эви Тоньон, незамужней, 3 января 1985 года. Свидетельство о рождении гласило нечто немыслимое.

— У Эви и Курта была дочь.

— Да.

— Ты забрал ее себе.

— Да.

— Это Аннелизе?

— Да.

Я провел рукой по лицу. Потом, как бы издалека, услышал собственный голос, задающий самый ужасный в мире вопрос:

— Поэтому ты их убил?

Правда о бойне на Блеттербахе1

— Она была такая крохотная. Даже не плакала. Мы думали, она умерла. Вся измазана кровью. Видел бы ты посреди этой бойни ее глазенки. Голубые, невинные.

— Кто еще был с тобой?

— Ханнес, Макс и Гюнтер.

Кровь бросилась мне в голову.

— Хватит врать.

— Ты не понял, Джереми. Аннелизе… Он держал ее на руках.

— Кто — он?

— Убийца, — ответил Вернер.

Его глаза сверкнули. Он вынул желтый конверт из шкатулки сердечком.

Разложил фотографии. Свидетельство о рождении. Наконец, прямоугольный кусочек картона. Водительские права, австрийские. Выданные Оскару Грюнвальду.

Вернер помахал картонкой:

— Это он убил их всех.

— Но почему?

— Я перестал об этом думать много лет назад.

Он положил права на стол. Немного помолчал.

— Ты лжешь, — сказал я.

Когда Вернер снова заговорил, его черты исказила жестокая ухмылка.

— То было первое, что мы увидели, когда вышли на проклятую поляну. Грюнвальд, весь изгвазданный в крови. С топором в правой руке и ребеночком под мышкой.

Я представил себе эту картину.

Проливной дождь. Грязь, скользившая под ногами. Верхушки деревьев гнутся под бешеным натиском стихии. Глухие завывания самозарождающейся бури. Расчлененные тела на земле.

Все вместе.

У меня перехватило дыхание.

— Едва завидев нас, он закричал: «Монстры! Монстры!» Макс и Гюнтер остолбенели. Ханнес увидел Курта и тоже начал… Ты когда-нибудь слышал, как вопит сумасшедший? Я — слышал, в тот день на Блеттербахе. Но и я обезумел тоже. Мы все обезумели. Ханнес бросился к Грюнвальду, я — за ним. С ужасающим воплем Грюнвальд побежал ему навстречу. Прижав ребенка к груди и занеся над головой топор. Этот топор.

Вернер показал на лезвие, к которому я не осмелился прикоснуться.

— Я прочертил траекторию, прочертил ее в уме, но с невероятной четкостью. Время как будто остановилось. Я ничего не слышал. Будто кто-то вырубил звук. Никогда в жизни я не видел окружающий мир столь отчетливо.

Сидя здесь, на кухне Вельшбодена, Вернер взмахнул руками. Несмотря на камин, холод пробрал меня до костей.

Холод Блеттербаха.

Той бури.

Исчез спартанский дом в Вельшбодене, с его чердаком, полным тайн, и столом, на котором стояла бутылка граппы. Все это оказалось декорациями из картона. Слова Вернера пробили брешь во времени.

Запах грязи, смешанный с запахом крови. Воздух наэлектризован до предела.

Сверкают молнии.

До меня доносится вопль Ханнеса.

Но это не Ханнес вопит, Ханнес умер после того, как вышиб мозги жене, обезумев от ужаса на Блеттербахе. Мои органы чувств восприняли ископаемый отпечаток вопля Ханнеса. Заточенный в памяти Вернера более чем на тридцать лет.

— На лезвии кровавые пятна. Большие темные сгустки. Кто знает, сколько времени он стоял там неподвижно, прижимая к груди младенца и держа в правой руке измазанный топор, которым убил троих. Может, несколько часов. Не знаю, да и знать не хочу. В тот момент я видел только прочерченную в воздухе траекторию опускающегося топора и Ханнеса, бегущего со всех ног. Грюнвальд вот-вот добавит четвертую жертву к бойне, которую он устроил. И я бросился к другу. Схватил его за ногу. Ханнес покатился по земле. Лезвие воткнулось в грязь на волосок от него. Лицо Грюнвальда, Джереми… Что это было за лицо…

Вернер вытер ладони о брюки. С силой, словно пытаясь очистить их от налипшей грязи.

Трещина в реальном мире раздвинулась еще немного.

Я ощутил во рту горечь грязи с привкусом страха.

— Он шел прямо на нас. Будто при замедленной съемке. Размахивал топором, как военным трофеем, прижимая девочку к груди. Так крепко, что я боялся, не задохнется ли она. Ханнес упал вниз лицом, оцарапал лоб. При виде крови ко мне вернулся слух. — Вернер покачал головой. — Сам не знаю, что это было.

Капля пота сползла по его виску до изгиба подбородка.

И там пропала.

Она мне показалась алой.

— Я подумал: вот кровь Ханнеса смешалась с кровью его сына. Это меня ужаснуло. А Грюнвальд уже нависал надо мной. Мне почудилось, будто росту в нем десять метров. Великан, лесное чудище из старинной легенды. Глаза, вылезшие из орбит, кровь на лице, кровь на одежде.

Вернер схватил бутылку граппы, сделал большой глоток. И еще один.

— Я навидался раненых и мертвых за свою жизнь. Видел переломанные руки-ноги. Видел, как отец спускается в долину, неся ногу сына; видел сыновей, которые на коленях умоляли спасти отцов, раскроивших череп о скалы. Видел, что творит сила тяжести с телом, пролетевшим четыреста метров. Сам много раз рисковал жизнью. Чувствовал, как приближается смерть. Быстрое дуновение, уносящее жизнь. Но в тот день на Блеттербахе смерть предстала великаном, который, бешено вращая глазами, занес топор.

Вернер пристально взглянул на меня.

— То был Krampus. Ни хлыста, ни рогов — но то был Krampus. Дьявол во плоти. И… я слышал, как он что-то бормотал.

— Что именно?

— Похоже на заклинание. Или на проклятие. Сам не знаю. Я не разобрал как следует: молния попала в дерево метрах в десяти от меня. В ушах шумело, барабанные перепонки чуть не лопнули. Фраза как будто бессмысленная, бред сумасшедшего. Я годами над этим думал.

Вернер провел рукой по седым волосам.

У меня засосало под ложечкой. Я знал, о чем речь. Это не бред сумасшедшего. Это латинское название.

Руками, окоченевшими от холода, прорвавшегося сюда из другого места и другого времени, я нащупал в кармане сотовый. Поискал в памяти картинку, которую прислал Макс, и показал Вернеру.

— Что это?

— Jaekelopterus Rhenaniae. Эти слова бормотал Грюнвальд?

Вернер повторил их вполголоса несколько раз, как мантру, как молитву. Взгляд его был на световые годы далек от Вельшбодена.

— Да! — вдруг воскликнул он. — Именно так. Jaekelopterus Rhenaniae. Откуда ты знаешь?

— Грюнвальд был убежден, что они до сих пор живут на Блеттербахе. Jaekelopterus Rhenaniae — предок скорпионов, вымерший в пермский период, в ту эпоху, к которой относятся самые ранние отложения в ущелье. Этого монстра он и имел в виду. Монстр… — Я недоверчиво потряс головой. — Эви разрушила его карьеру публикацией, камня на камне не оставившей от его теорий. Грюнвальд сделался посмешищем в академическом мире. Изгоем.

Слова Макса пришли мне на память.

— Он был одинок. У него никого не было. Только, — я показал картинку на дисплее мобильника, — его навязчивая идея. Он охотился за монстрами, а когда Эви помешала ему, сам превратился в монстра.

Я вгляделся в фотографию Грюнвальда на водительских правах. Высокий лоб с залысинами. Короткая стрижка, темные глаза, прищуренные, будто у него близорукость, но он стесняется носить очки.

Я привстал, взял фотографии бойни. Выложил рядком эти кусочки кошмарной мозаики.

Постучал по ним. Подушечки пальцев горели.

— Отделенные от туловища ноги. Руки. Голова. Так охотился Jaekelopterus Rhenaniae. Клешнями длиной в сорок шесть сантиметров, острыми как бритва.

Я сел на место.

— Он сошел с ума. Сошел с ума.

Я не хотел в это верить. Мне это казалось безумным, но, с другой стороны, все сходилось.

Внезапно история Грюнвальда предстала передо мной как последовательность точек на единственной прямой: из пункта А в пункт Б, пока все не окрасится кровью на Блеттербахе. Доказательства лежали передо мной.

Даже если доказательств недостаточно, какая-то часть меня присутствовала на Блеттербахе в апреле 1985 года. Недаром я весь окоченел и дрожал.

Я его видел.

Я слышал, как он бормочет слова проклятия, которому миллионы лет.

Jaekelopterus Rhenaniae.

— И что случилось потом?

— Грюнвальд испустил ужасающий крик. Но Гюнтер оказался проворнее. Молния вывела его из состояния шока. Он в ярости набросился на врага. Вцепился в бедра, швырнул на землю. Девочка покатилась по грязи и, если бы не быстрая реакция Макса, сорвалась бы со скал. Она заплакала. Вернее, замяукала, будто котенок, а не человеческое дитя. Гюнтер тем временем боролся с Грюнвальдом. Я поднялся, поспешил на помощь. Наносил удары вслепую. Это я вырвал топор из рук ублюдка. Высоко поднял его и орал до хрипоты. Я сам не сознавал, что делаю, вел себя как дикий зверь. Потом почувствовал, что рукоятка липкая от крови. И снова заорал, уже от страха.

Вернер показал на связанные вместе обломки.

— Я разбил его о скалу. Колотил, пока не ободрал пальцы. Когда закончил, Гюнтер все еще колошматил Грюнвальда. Лицо у того уже превратилось в сплошной синяк. Гюнтер его убьет, подумал я. И знаешь что, Джереми? — Вопрос повис в воздухе. — Я тоже хотел, чтобы эта бестия сдохла.

Так и сказал: бестия.

— Но, — продолжил Вернер через целую вечность, — я не хотел, чтобы Гюнтер стал убийцей. Гюнтер был парень порывистый, простодушный. Если бы я позволил ему убить Грюнвальда, его бы замучила совесть. Я закричал. Гюнтер остановился, с пальцев у него капала кровь. Грюнвальд, прижатый к земле, тихо стонал. На губах вздувались кровавые пузыри. Я не испытывал никакой жалости. Но велел Гюнтеру прекратить. И тот, может быть по привычке, подчинился.

Вздох.

— Макс тем временем обтер девочке лицо. Она уже не плакала, но вся дрожала от холода; мы обогрели ее как могли. Между тем Ханнес, стоя на коленях перед телом сына, все рыдал и рыдал, и конца этому было не видно.

Снова вздох — глубокий, нескончаемый.

— Я знал, что сойду с ума, если и дальше буду стоять среди этого ужаса, ничего не предпринимая. Стану таким же, как Ханнес. Нужно было принять решение. И я кое-что предложил.

— Что ты предложил? — пролепетал я.

— Правосудие, Джереми, бывает трех видов. Есть Божий суд. Но Бог в тот день глядел в другую сторону. К нам не спустился ангел, не заговорил с нами, не указал нам правильный путь. Перед нами — только девочка, полумертвая от холода, плач Ханнеса, бешеный взгляд безумца и вся эта кровь.

Он помолчал.

— Есть и человеческое правосудие. Мы могли связать Грюнвальда и привести его в долину. Сдать в полицию. Но я имел дело с человеческим правосудием, и оно не пришлось мне по нраву. Помнишь, как зарождалась Спасательная служба Доломитовых Альп?

— После похода, в котором погибли твои друзья?

— Меня отдали под суд. Возложили вину на меня. Поскольку я выжил, решили, что моя небрежность погубила остальных. Что он мог знать, тот судья? Мог ли он знать, что ты чувствуешь, когда приходится обрезать страховку, которая связывает тебя с товарищем, сломавшим спину? Что может знать законник о том, что случается в горах? Ничего. Для него было важно то, что я остался в живых, а остальные погибли. Значит, меня следовало наказать.

— Горе выжившим, — произнес я.

— Меня оправдали те же крючкотворы. Тот же закон, по которому меня судили, избавлял меня от ответственности благодаря параграфу, вставленному в кодекс неизвестно кем и неизвестно зачем.

Вернер энергично затряс головой.

— Человеческое правосудие — не для меня.

— А третий вид правосудия — что это?

— Правосудие Отцов.

Вернер скрестил руки на груди, ожидая моей реакции. Я промолчал. Сидел не шевелясь, ожидая, чем закончится рассказ.

— Наши Отцы знали, что такое горы. Наши Отцы возносили молитвы скалам и посылали проклятия ледникам. В их времена не было правосудия, которому скрепя сердце подчиняемся мы. Они рождались рабами и умирали рабами. Терпели голод и жажду. Видели, как их дети мрут, точно скотина. Хоронили их в каменистой почве и производили на свет других, надеясь, что хотя бы эти выживут.

Вернер взглянул наверх, на потолок и выше.

Выше неба.

Выше звезд.

— Наши Отцы знали, как прекратить кровопролитие.

Я почувствовал, что задыхаюсь. Слова Вернера впивались мне в грудь, будто гвозди. Толстые длинные гвозди, какие вбивают в гроб. Я с трудом сделал выдох.

Тем временем Вернер поднялся, разложил на столе карту.

— Вот здесь мы нашли его, связали и потащили прочь. Слов не требовалось. Все мы знали, что такое правосудие Отцов. Мы несли его на спине по очереди — Гюнтер, Макс и я. Ханнес — нет, Ханнес только плакал и звал сына. Просил прощения за то, что не понимал его, за то, что так и не сказал, как им гордится. Но мертвые глухи к мольбам, и мы пытались утешить Ханнеса. Напрасно. Он не слушал нас, — Вернер вздохнул, — может быть, потому, что и мы, тащившие мерзавца к пещерам, тоже были мертвы.

Я окаменел.

— Пещеры.

Вернер постучал по карте, показывая место.

— Наши Отцы издавна бросали туда убийц, насильников, смутьянов. Любой, кто проливал кровь, любой, кто пытался разрушить Зибенхох, оканчивал свои дни там. Не важно, богач или бедняк, благородный или простолюдин. Пещеры большие и темные. Там хватает места всем.

Неужели я и правда приметил ухмылку на его лице?

Боже, сделай так, чтобы я ошибся.

— Ведьмы, — прошептал я, вспомнив рассказы Верены, — ведьм тоже бросали вниз.

— Да.

— Но ведьмы были ни в чем не виноваты.

— То дело прошлое. Мы-то знали, что Грюнвальд виноват. И мы его сбросили вниз.

— Вы… вы не боялись, что он выберется?

Вернер презрительно хмыкнул:

— Никто никогда не выбирался из пещер Блеттербаха. Там, внизу, — ад. Помнишь шахту? Время от времени горняки прорубали штольню не там, где надо, и воды поглощали их. Там, под Блеттербахом, подземные озера. И как иные говорят, скопления серы. Целый мир.

— И вы его бросили туда.

— Там ему и место. Мы с Максом спустились вниз, а Гюнтер оставался снаружи и время от времени нас окликал. Когда его голос стал не громче вздоха, мы с Максом обнаружили скважину. В жизни не видел настолько непроницаемого мрака. Гигантское, злобное око.

— Грюнвальд был еще жив?

— Он дышал. Хрипел. Да, был еще жив. Гюнтер не стал убийцей. Прежде чем бросить Грюнвальда в скважину, я забрал водительские права, единственный документ, который он имел при себе.

— Зачем?

— По двум причинам. Если бы подземные течения вынесли труп на поверхность, я не хотел, чтобы его опознали. Мерзавец не заслуживал имени на могильной плите. А еще я хотел оставить себе вещь, которая напоминала бы мне о ярости, какую испытывал я в тот момент. Известное дело: рано или поздно ярость проходит. А я хотел, чтобы она навсегда оставалась живой. Когда я чувствую, что она слабеет, поднимаюсь на чердак, открываю шкатулку и гляжу в глаза этому сукину сыну. Ярость возвращается, а вместе с ней — ощущение, какое я испытал, сталкивая Грюнвальда в пещеры. Я ощутил тогда, что вершу правосудие.

— Правосудие Отцов.

— Когда мы вышли на воздух, взгляд у Ханнеса уже стал отсутствующим, а Гюнтер дрожал как осиновый лист. — Вернер скрестил руки на груди и поднял глаза к потолку. — Годы спустя… незадолго до того, как он разбился на машине, я встретил Гюнтера: он был пьян в стельку.

— Здесь, в Зибенхохе?

Вернер покачал головой:

— Нет. В Клесе, где я тогда жил. Он хотел облегчить душу. Проклинал все на свете, бил себя связкой ключей. До крови. Как сумасшедший. Гюнтер последним вышел из жерла пещеры и говорил, что, когда мы уже отошли подальше, он слышал голоса, женские голоса. Они звали на помощь. Хором, он так и сказал: хором.

— Господи…

— Той ночью мы все будто с ума посходили.

— А что с девочкой?

Несмотря на свидетельство о рождении и фотографии, я не решался назвать ее по имени.

— Мы нашли укрытие, хотя и жалкое. Развели костер. Баюкали ее по очереди. Она проголодалась. У нас для нее нашлась только вода с сахаром. Ее бы следовало показать врачу, но буря не утихала, обрушивала на нас удар за ударом.

Вернер забарабанил пальцами по столу.

— Настоящая бомбардировка: ливень, молнии, гром. Это длилось целую вечность. И целую вечность я думал.

— О чем?

— О девочке. Она родилась в Австрии, после того как Курт и Эви перебрались туда, но в Зибенхохе они никому не говорили о ребенке…

— Они не были женаты.

— Именно. Курт боялся реакции отца. Маркус знал о девочке, но Маркус погиб, пытаясь убежать от безумца, которого мы только что сбросили в пещеры. Кому доверить ребенка? Было два варианта. Семья Курта и мать Эви.

— Алкоголичка.

— Именно.

— И не было другой родни?

— Был еще отец Эви, но где его искать? А главное, доверил бы ты ребенка мужчине, который бросил жену, сделав из нее вечно пьяную шлюху? К тому же он был склонен к насилию.

Я кивнул:

— Тогда ты решил оставить ее у себя.

— Нет. Я решил, что помогу Ханнесу добиться опеки. Подумал, что Гюнтер мог бы подключить своего брата Манфреда…

— Почему — Манфреда?

— Манфред знал, как найти подход к бюрократам, и к тому времени уже имел связи среди политиков. Все это могло сослужить нам службу. Риск был, но… словом, к такому решению я пришел той ночью. Потом мы вернулись. Было темно, холодно. Зибенхох оказался отрезан от мира. Мы препоручили Ханнеса заботам Хелены: гибель Курта сломила обоих. Но я и представить себе не мог, что сотворит Ханнес через пару часов… — Вздох. — Несколько дней я держал девочку у себя. Макс и Гюнтер были холостыми парнями, только у меня была жена, понимаешь?

— Ты принес ребенка домой.

— Герта… видел бы ты ее лицо. Она была напугана, просто в ужасе, злилась на меня за то, что я рисковал жизнью, но, увидев девочку, стала совсем другой. Взяла ее на руки, поменяла пеленки, искупала, накормила, а когда Аннелизе уснула, заставила меня все рассказать.

— И о пещере тоже?

— Она сказала, что мы приняли правильное решение.

Я услышал, как где-то закаркал ворон.

Дрова в камине прогорели, превратились в угли.

— Той ночью Ханнес убил Хелену, его нашли оцепеневшим, все еще с ружьем в руках. Мне об этом сообщил Макс. Стремглав полетел ко мне домой, чуть дверь не вышиб. Скоро дороги расчистят, Ханнеса арестуют, а девочку препоручат социальным службам.

— И тогда ты решил оставить ее у себя?

— Мы все вместе так решили. Макс, Гюнтер, Герта и я.

— По какому праву?

— Девочка не заслуживала того, чтобы расти в приюте. Этого никто не заслуживает.

Вернер разволновался, даже, кажется, рассердился.

— Мы вырастили ее, окружив любовью, которой Эви и Курт уже не могли ей дать. Потому что кто-то, — он почти кричал, — решил сделать так, чтобы они не смогли подарить любовь своей дочери. Изрубив их в куски! В куски!

Он схватил рукоятку топора и швырнул ее на пол.

— И все-таки это означало похищение. Похищение несовершеннолетней.

— Думай что хочешь, Джереми. Но постарайся увидеть вещи так, как мы их тогда видели.

— И что вы предприняли?

— Нужно было замести следы. Мы вернулись на Блеттербах. Обшарили всю поляну в поисках того, что могло бы навести полицейских на мысль о существовании Аннелизе. Нашли куклу, соску. Все унесли с собой. Унесли и то, что оставалось от топора. Боялись, что полицейские обнаружат отпечатки пальцев и все пойдет прахом.

Я вспомнил результаты криминологической экспертизы, которые показывал мне Макс.

— Напрасный труд.

— Теперь мы это знаем, но тогда? Мы вернулись в деревню как раз вовремя: скреперы отрядов гражданской обороны уже с триумфом катили по шоссе.

— Аннелизе…

— Все время, пока длилось предварительное следствие, я просидел дома взаперти. За покупками ездил в Тренто: боялся, что кто-нибудь из односельчан увидит меня с полной корзинкой подгузников и смесей для новорожденных. Мне всюду мерещились полицейские, готовые арестовать меня. Я страшился своей тени. Едва следствие объявили закрытым, как мы с Гертой и Аннелизе уехали. Среди ночи я погрузил вещи в машину, и мы умчались прочь.

— В Клес?

— Так все думают. Но нет. Это было бы неосмотрительно. Нам помог Манфред. Да, Манфред тоже знает. У него есть в Мерано небольшая квартира. Достаточно далеко, чтобы нас там никто не узнал. Мы скрывались там почти год. Манфред и Макс раздобыли фальшивые документы. Они не сказали, как им это удалось, а я и не спрашивал. Но им удалось. Все сработало. Только тогда мы переехали в Клес.

Вернер закурил. Он побледнел, глубокие морщины прорезали лоб.

История близилась к концу.

— Макс и Гюнтер тем временем распространяли слухи. Герта ждет ребенка, беременность проходит тяжело, жене требуется уход, и мне пришлось оставить Спасательную службу: ребенок не должен расти сиротой. Время шло, и люди начали о нас забывать. Когда мы приехали в деревню немного отдохнуть, все называли Аннелизе по имени, будто знали ее всю жизнь. — Вернер пожал плечами. — Слухами земля полнится. Но ты должен узнать еще одно.

— О смерти Гюнтера.

Вернер скрестил руки на груди, глаза его блестели.

— О Гюнтере, да. В последний раз, когда я встречался с ним, в восемьдесят девятом, он уже утратил над собой контроль. Нашел экспертное заключение Эви и вбил себе в голову, будто его брат стоял за Грюнвальдом. Хотел убить Манфреда, так и сказал мне открытым текстом. Я пытался его разубедить. Внушить, что это безумие. Но через несколько дней…

— Он разбился на машине.

— Его ум не выдержал. И он покончил с собой. Гюнтер — последняя жертва Блеттербаха.

Вернер закончил. Налил в стопку граппы и протянул мне.

На этот раз я выпил.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь дело за тобой, Джереми. Тебе решать. В какое правосудие веришь ты?

Я этого не знал и ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты ничего не сказал Аннелизе?

— Сначала я думал рассказать ей. Говорил себе: вот дождусь, пока ей исполнится восемнадцать и она станет достаточно взрослой, чтобы понять. Для того и хранил шкатулку в форме сердца. Знал, что мои слова без доказательств только смутят ее. Того и гляди подумает, что ее старик выжил из ума. Потом осознал, что восемнадцать лет ничего не значат. Она по-прежнему оставалась девчонкой, хотя и записалась в школу проводников и мечтала об Америке. Я поговорил с Гертой, и мы вместе рассудили, что, только став матерью, Аннелизе сможет правильно оценить то, как мы поступили в восемьдесят пятом.

— А когда родилась Клара…

— Аннелизе жила за океаном, а Герта умирала. Был ли смысл ворошить старое?

— Не было.

— А теперь, Джереми? Есть ли смысл теперь возвращаться к этой истории?

Можно было найти тысячу ответов на вопрос, который Вернер обрушил на меня, словно груз в миллион тонн.

— Согласно человеческому закону, Аннелизе должна узнать, что ее отец погиб в ущелье, а человек, занявший его место, — я говорил, не поднимая глаз, — убийца и похититель детей. Что же до божеского закона… — Я поднял голову. — Я в таких материях не силен. Но думаю, по божескому закону все это не имеет ни малейшего значения, а если и имеет, то вырастить Аннелизе в любящей семье, вместо того чтобы отдать ее в сиротский приют или куда похуже, было хорошим, справедливым поступком.

Вернер кивнул.

Я попытался улыбнуться.

— В итоге один голос против, один за.

— А правосудие Отцов?

Я печально развел руками:

— Посмотри на меня, Вернер. Сын иммигрантов, я даже не знаю, кто они, мои Отцы, да мне и наплевать, откровенно говоря. У меня только один отец. Бедолага, который всю жизнь горбатился, жаря гамбургеры по пятьдесят центов за штуку, чтобы оплатить мне школу и зубного врача. — Мой голос пресекся на мгновение, но я продолжил: — Но от себя скажу вот что. Не знаю, навешал ли ты мне лапши на уши или сказал правду. Но знаю, что говорил ты от чистого сердца и сам веришь в эту сумасшедшую историю. Однако сумасшедшие умеют убеждать.

Несколько мгновений Вернер пристально смотрел на меня. Сделал затяжку, закашлялся, швырнул сигарету в камин.

— Что бы ты ни решил предпринять, поторопись. — Вернер склонился ко мне, взгляд его ястребиных глаз сверлил меня насквозь. — Потому что я умираю.

— Что…

— Боль в спине. Это не просто боль в спине. У меня рак. Неоперабельный.

Я онемел.

— Аннелизе… — выдавил я наконец.

— Ты не расскажешь ей.

— Но…

— Что ты собираешься делать, Джереми?

Когда я вышел из дома в Вельшбодене, мартовский воздух все еще отдавал снегом, но от земли уже пахло перегноем. Всюду чувствовалось какое-то утомление природы, которое и я разделял.

Я уселся на водительское место; руки онемели, не слушались, будто мне весь день пришлось таскать тяжеленные бревна. В голове звенело от криков Блеттербаха.

Пока Вернер рассказывал, я так крепко стискивал зубы, что теперь ныла челюсть. Такое ощущение, будто я откусил от отравленного плода. И змей издевался надо мной из укромного места.

Теперь ты знаешь, сказал я себе.

Нет, ни черта ты не знаешь.

В изнеможении я склонился к рулю.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, было бы правильно поговорить с Аннелизе. Передать все то, что Вернер только что поведал мне. С другой, убеждал я себя, у меня нет на это права. Решать Вернеру. Я ненавидел его за то, что он поставил меня перед таким выбором. Такое невыносимое бремя должен взвалить на себя он, не я. Я стукнул по рулю изо всех сил, какие у меня еще оставались. Это несправедливо. Но что в данной истории справедливо?

Гибель Эви? Курта и Маркуса?

И Грюнвальда?

Разве не имел он права на законный суд? Человеческое правосудие, о котором с презрением отзывался Вернер, несовершенно, склонно к тому, чтобы наказать слабейшего, но только оно и отличает нас от диких зверей.

В самом ли деле я так думал?

В самом ли деле на месте Вернера я повел бы себя по-другому? Если бы Аннелизе препоручили социальным службам или матери-алкоголичке, стала бы она той Аннелизе, которую я полюбил? Лелеяла бы она те же мечты, какие толкнули ее в мои объятия? Или ей выпала бы на долю жизнь, полная унижений?

Чем отличалась женщина, которую я любил, например, от Бригитты?

Мало чем или ничем вовсе.

Я глубоко вздохнул.

Дело еще не закончилось.

Я запустил мотор и нажал на газ.

На этот раз я не проявил ни любезности, ни понимания. Оттолкнул Верену так, что она едва не упала. Глядел не отрываясь на Макса, вскочившего на ноги. Я впервые видел его в штатском.

— Нужно поговорить, — с нажимом произнес я. — Идем со мной.

— Вам, — завизжала Верена вне себя, — вам не о чем говорить, а ты… ты убирайся из моего дома.

Она бы выцарапала мне глаза, если бы Макс не удержал ее. Сжимая ее в объятиях, он сказал:

— Подожди снаружи, Сэлинджер.

Я закрыл за собой дверь.

Я слышал, как кричала Верена и как Макс пытался ее успокоить. Наконец наступила тишина. Открылась дверь. Спираль света мелькнула на миг и тут же пропала. Появился Макс — руки в карманах, погасшая сигарета в зубах, — ждет, что я ему скажу.

— Она знает?

Он долго вглядывался в меня.

— О чем?

— Об Аннелизе.

Макс побледнел, или мне это показалось. Свет был тусклый, я бы не стал ничего утверждать. Но вздрогнул всем телом — это точно. Взял меня за локоть, отвел подальше от двери.

— Давай пройдемся.

— Вернер мне все рассказал.

— Все?

— О Грюнвальде. О пещерах. О дочери Эви и Курта. И о Гюнтере.

Макс остановился под фонарем. Закурил.

— Что еще ты хочешь узнать?

— Как вы с Манфредом замели следы.

Макс улыбнулся:

— Тогдашние компьютеры ни на что не годились. Да где ими и пользовались-то? Только не у нас. Бюрократия обменивалась бумагами. Огромный носорог, толстокожий, слепой и глупый. Не стоит забывать и о железном занавесе.

— Австрия была дружественной страной.

— Верно, однако, родись Аннелизе в Восточной Германии или в Польше, мне не пришлось бы так ломать голову. Притом Австрия не была страной-союзницей, она провозгласила нейтралитет. Но это политика, а тебя интересуют практические детали, да?

— Меня интересует все.

— С какой стати?

Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Подозреваю, вы мне вешаете на уши лапшу. И хочу понять, должен ли я разрушить жизнь женщины, которую люблю.

Макс огляделся вокруг.

— Ты устраиваешь спектакль.

Я отстранил его, закурил сигарету. Пламя зажигалки ослепило меня.

— Продолжай.

— Вспомни, в каком мире мы жили. Холодная война. Шпионы. Здесь, у нас, терроризм. Поговаривали, будто террористы устроили себе базы по ту сторону границы, потом выяснилось, что так оно и было, некоторые до сих пор живут там, в Австрии. Направляясь в Инсбрук, нужно было проходить через таможню. Паспорт не выручал: уже действовали международные соглашения, но всюду стояли полицейские кордоны. — Макс поднял и опустил руку, изображая шлагбаум. — По одну сторону итальянские, по другую австрийские. Переехать через Бреннер[112] занимало порядком времени. Но у того и другого государства имелось нечто общее: бюрократия. Когда мы решили, что девочку возьмут на воспитание Вернер и Герта, я понял, что только мы с Манфредом можем попытаться создать дымовую завесу. Гюнтер никогда не был способен на такое, Вернер был слишком напуган и слишком известен, чтобы решиться на дело настолько…

— Незаконное?

— Тонкое. Ни дать ни взять операция на сердце. Ты видел, какие у Вернера руки?

Макс улыбнулся.

Я и бровью не повел. Следил за каждым его словом. При первой же запинке, при первом противоречии…

— Дальше.

— Нам нужно было раздобыть свидетельство о смерти девочки, ровесницы Аннелизе. Итальянское свидетельство о смерти австрийской девочки. Об этом позаботился я. Это было несложно, мне переслали такое свидетельство для девочки, умершей у подножия Мармолады. Взял его, кое-что подправил. Испачкал так, будто в факсе что-то заело. Препроводил в австрийское консульство и подождал, пока его зарегистрируют и отошлют на родину девочки. Нужно было выиграть время. Время, чтобы ответить на вопросы этого дурачка, капитана Альфьери.

— Ты не был заинтересован в том, чтобы он нашел виновного, так? Ты хотел сбить его со следа.

— В самую точку. Я стал притчей во языцех, ходячим анекдотом, но над анекдотами смеются, они не убивают. Я уже расправился с виновным, а теперь защищал невинных. Вернера, Гюнтера, Герту и Аннелизе.

В свете таких откровений архив дома Крюнов приобретал другое значение.

— Поэтому ты изъял папки с делом, как только смог.

— Сначала я думал их сжечь. Потом рассудил, что лучше сохранить документы. На случай, если…

— Кто-нибудь сунет нос в это дело?

— Да, кто-нибудь вроде тебя.

Я промолчал. Сделал глубокую затяжку. Макс продолжал:

— Я поехал в Австрию, надев мундир. Мундир карабинера. Купил его специально и выбросил на помойку перед тем, как пересечь границу и вернуться домой. Запросил свидетельство о смерти Аннелизе Шальтцманн. Сказал, что оно мне нужно для официального расследования. Соврал, конечно, но никто ни о чем не догадался. Мне его выдали, и на сей раз это было подлинное свидетельство о смерти. Аннелизе Шальтцманн умерла от почечной недостаточности в больнице Беллуно.

— Сказка про белого бычка.

— Такова бюрократия. Потом — самое рискованное.

— Аннелизе должна была воскреснуть. Стать Аннелизе Майр.

— Да. Единственный момент, когда нас могли поймать с поличным. У Манфреда были связи, он умел вертеться. Поэтому, а еще потому, что он брат Гюнтера, мы обратились к нему. И вот девятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года чиновник предпенсионного возраста из отдела записи актов гражданского состояния в Мерано, положив в карман кругленькую сумму, зарегистрировал рождение Аннелизе. Девочка с Блеттербаха родилась вторично. Никто ни о чем не догадался. Если бы не разыгравшаяся трагедия, можно было бы лопнуть со смеху. Мы провели бюрократический аппарат двух стран. И вышли сухими из воды.

— Вплоть до сегодняшнего дня.

Макс прикрыл глаза.

— Что ты намерен предпринять?

— Макс, я сам задаю себе этот вопрос.

Клара подсказала мне, что делать. Ее отчаянный голосок, который я услышал той же ночью, во сне.

Свет в доме не горел. Путь мне озаряло призрачное мерцание, фосфоресцирующее свечение. Я двигался на ощупь, пытаясь сориентироваться.

Стены, наличие которых я сознавал, настолько от меня отдалились, что я мог идти до конца моих дней, но так их и не коснуться. И все же это точно был дом в Зибенхохе.

По логике сна так оно и было.

Мной владела невыразимая тревога. Я не знал, откуда она взялась, но знал, что стоит остановиться — и все пропало. Я ни от кого не убегал. В этом сне не подстерегали безликие тени, готовые в меня вцепиться. Нет, я искал.

Но не знал, что ищу.

Все понял, когда расслышал голосок Клары, в отчаянии звавшей меня. Хотел ответить на зов, но тщетно. На устах лежала печать. Тогда я пустился бежать туда, откуда слышался голос. Очутился в круглой комнате, среди стен из грубого камня. Белого камня, сочащегося кровью. В центре комнаты зиял колодец.

Я заглянул в него.

Клара была там.

Дочка все звала и звала меня, и я бросился в огромное око тьмы.

Тварь из другого мира1

На следующее утро, погожее и солнечное, около десяти часов я появился в Вельшбодене, готовый прочесть последнюю главу истории о бойне на Блеттербахе.

Допросить мертвых, чтобы дать ответы живым.

У Вернера, который открыл мне дверь, было лицо человека, всю ночь не сомкнувшего глаз. От него пахло граппой. Я не захотел войти. Не было времени.

Бросив взгляд на мою одежду, Вернер сразу понял, что у меня на уме.

— Ты спятил, — проговорил он.

Я и не ожидал других слов.

Протянул руку:

— Дай мне карту.

— Ты пропадешь.

— Дай карту.

Моя решимость заставила его уступить. Он вручил мне карту, и в зеркальце заднего вида я мог наблюдать, как постепенно исчезает из поля зрения его фигура, застывшая в дверях.

Туристический центр пустовал, мой автомобиль оказался единственным на парковке. Я вынул из багажника рюкзак и проверил снаряжение. Я не притрагивался к нему с 15 сентября. Но сегодня об этом даже не задумался. 15 сентября — дата как дата, как любая другая.

Я ощупывал предметы движениями неторопливыми, точными, как меня учили. Все было на месте. Я развернул карту, проверил, верно ли запомнил маршрут. Потом перелез через ограду (счастье, что сверху не положили колючей проволоки) и пустился в путь к пещерам.

Пока мы снимали «Горных ангелов», я усвоил некоторые азы альпинизма, но речь шла скорее о теоретических знаниях и о нескольких подъемах в свободное время под присмотром опытного проводника, — просто чтобы немного закружилась голова. Я получил удовольствие и набрался достаточно сноровки, чтобы, даже лазая по горам в одиночку, не попасть в беду.

Но здесь, на Блеттербахе, все было гораздо серьезнее. И опаснее. Я помнил, как во время прогулки по Блеттербаху мы с Кларой видели объявления, предупреждавшие об отсутствии сотовой связи. Отсюда не позвонишь. Не дождешься помощи. И если Вернер сказал правду, компасу доверяться тоже нельзя.

Думаете, такие соображения остановили меня?

Ни на секунду.

Я не последовал маршрутом, по которому двигалась команда спасателей: Вернер, Ханнес, Гюнтер и Макс. Так я потерял бы массу времени и сил. 1985 год, когда здесь пролегали только просеки лесорубов да звериные тропы, казался доисторической эрой; нынче дорожки для туристов поддерживались в хорошем состоянии, хотя и были в данный момент занесены снегом, и я решил, пока возможно, эти преимущества использовать. По крайней мере, до того места, где настоящее пересекается с прошлым.

Прежде чем сойти с туристического маршрута и направиться в глубину, я позволил себе небольшой привал. Попил воды, съел немного шоколада. Мышцы ныли, но в ногах оставалось достаточно силы, чтобы совершить путешествие во времени.

Отдохнув и утолив жажду, я начал спуск, стараясь не застрять между еловыми лапами.

Спуск становился все круче, пару раз я чуть не полетел кувырком, а это среди острых скал вряд ли осталось бы без последствий.

Если бы в этот день я как следует задумался о том, к чему может привести мой спуск к Блеттербаху, то остался бы дома.

Каменистое дно ущелья покрывал слой льда. Из-подо льда чуть слышался шум бегущей воды.

Я ни секунды не колебался. Перешел через поток и стал взбираться по противоположному склону.

Шорох ветвей, какой-то любопытный зверек, выскочивший мне навстречу, подтаявший снег, падающий с деревьев. Холодный воздух. Горячий пот.

И ничего больше.

Следуя указаниям Вернера, я нашел тропинку, по которой ребята из спасательной экспедиции волокли тело Грюнвальда, и двинулся по ней. Не без труда. В глубоком снегу приходилось шагать, высоко поднимая ноги.

Проклятье, нет чтобы захватить снегоступы!

И все-таки, хоть и запыхавшись, я дошел.

Вокруг росли ели, лиственницы и пара сосен. Деревья в снегу. И никаких пещер. Может быть, спеша поскорее прибыть на место, я заблудился. Снял рюкзак, посмотрел на карту.

Все правильно. Никакой ошибки.

То самое место.

Я напрасно проделал этот путь? Вернер солгал? Объяснение оказалось куда как проще, и через миг я догадался, в чем дело. Глупый горожанин. Если как альпинист я делал первые шаги, а в спелеологии и того не было, то как первооткрыватель выказал себя полной бестолочью. Я не умел прочитывать рельеф.

Пещеры Блеттербаха не были чем-то средним между Толкиеном и документальными фильмами «Нэшнл джиографик» — полостями впечатляющего вида, куда можно войти со всеми удобствами. Они представляли собой небольшие отверстия в скалах, которые с октября и до самой весны были завалены снегом: вот почему, добравшись до вожделенной точки на карте, я ничего не увидел.

Громко проклиная все на свете, тяжело дыша, весь в поту, я стал рыться в снегу.

И обнаружил вход.

Дыру не более восьмидесяти сантиметров в диаметре, откуда исходил такой запах, что я невольно сморщил нос. Включил фонарь, прикрепленный к каске.

Глубоко вздохнул. И протиснулся внутрь.

Я двигался на четвереньках, вдыхая влажный воздух, более теплый, чем снаружи, пропитанный тяжелым запахом склепа. Извилистый ход спускался вниз, петляя между хрупких пород Блеттербаха. Я пытался вообразить себе, как Вернер и Макс волокли здесь Грюнвальда. Чтобы исполнить это, требовалась немалая решимость.

Меня вела такая же.

Еще пара витков, потом ступенька в скале. За ступенькой туннель поднимался и вел в обширный зал. Я долго вглядывался в открывшийся простор, завороженный зрелищем сталактитов и сталагмитов, которые переплетались самым причудливым образом.

Я двинулся вперед, держась правой стороны. В трещинах скал попадались какие-то пучки, шелковистые на ощупь. Плесень или, может быть, мох. Казалось невероятным, что даже здесь, внизу, куда триста миллионов лет не проникали солнечные лучи, существовала жизнь. Невероятным и пугающим.

Я посмотрел на часы и с изумлением понял, что потерял всякое представление о времени. Я знал, что это естественный феномен, профессиональные спелеологи находят его очевидным, но быстрота, с которой он проявился, ошеломила меня.

Я двинулся дальше, и вот оно наконец: око тьмы.

Нагнувшись, я заглянул внутрь. Не так я себе представлял этот колодец. Он больше походил на очень крутой, скользкий спуск, но сомнений не было. Именно сюда Макс и Вернер сбросили Грюнвальда. Расщелина округлой формы, куда он вел, в самом деле напоминала око тьмы.

Будто бы существовало несколько оттенков черного, и этот колодец демонстрировал последнюю из возможных градаций. Я испугался, да. Но не отступил. Я хотел увидеть, хотел узнать. Только так я пойму, что делать дальше.

Рассказать Аннелизе или предать всю историю забвению.

Я вбил пару крючьев и закрепил веревку, взятую с собой. Продел ее в карабин, прикрепленный к обвязке, и начал спуск.

Сразу стало понятно, почему Вернер и Макс выбрали это место, чтобы привести в исполнение смертный приговор. Без соответствующей экипировки подняться по склону невозможно.

Скользкие скалы почти лишены точек опоры.

Подавив приступ клаустрофобии, я ускорил спуск.

Через несколько метров, ощутив под ногами ровную почву, я отцепился от страховки и огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться. Фонарик на каске помогал мало.

Тьма здесь, внизу, казалась непроницаемой.

Я сделал робкий шаг, держась за влажную стену. За первым шагом последовал второй, и вскоре я оказался довольно далеко от того места, куда спустился.

Время от времени какие-то насекомые пробегали по рукам, и я содрогался от омерзения. Пауки, белые, призрачные, на длиннющих ногах, вырастающих из туловища величиной с монету в один евро.

Гадость.

В тот момент, когда я стряхивал с себя такую тварь, что-то коснулось моих лодыжек. Я остановился, посветил вниз и с изумлением обнаружил воду. Оказывается, я шел по берегу подземного озера. Погрузил в воду кончики пальцев, чтобы прикинуть температуру. Холодная, но не такая, как можно было ожидать. Удивление длилось недолго: раздался внезапный всплеск, и я невольно испустил крик, который эхо разбило на бесчисленные отголоски.

Что-то крупное упало в воду. Сердце замерло.

Все о’кей, сказал я себе. Горы находятся в состоянии постоянной метаморфозы: почему бы таким же процессам не происходить в их недрах? Обрушения в пещерах такого типа — скорее всего, обычное явление. Стало быть, все о’кей. Все о’кей.

Главное, без паники.

В спелеологии, как и в альпинизме, нужны не только сноровка и мускулы.

Во время съемок «Горных ангелов» я видел, как люди, целыми днями совершавшие подъемы на стендовых площадках, великолепно подготовленные технически и в такой физической форме, какой мне никогда не достичь, ломались посредине стены не ахти какого высокого уровня сложности. Почему? Они сами не могли ответить на этот вопрос. Топтались у телекамеры с потухшим взглядом, лепеча что-то о контрактурах или судорогах.

Чушь собачья.

Правда в том, что техника и мускульная сила важны, но только на пятьдесят процентов. Остальное — вопрос нервов: страх — вот что тебя губит. Порода внезапно осыпается под пальцами, какой-нибудь жук вылетает и жужжит над головой, и вот, стена, на которую ты взбираешься, становится зримым воплощением всех твоих страхов.

Разумное начало отступает.

Мне ли не знать, как оно бывает. Это и со мной случилось в той проклятой трещине.

Значит, без паники.

Я прихватил и большой галогенный фонарь, гораздо более мощный, чем налобный. Свет поможет отогнать страх. Во всяком случае, я в глубине души на это надеялся.

Я осторожно вынул фонарь из рюкзака и включил его. Мне удалось оценить размеры помещения, в котором я очутился. Подземное озеро было огромным. Я направил пучок света наверх, чтобы прикинуть высоту свода.

И увидел ее. Увидел Бестию.

Белая.

Свирепая. Неподвижная. Но как я тут же понял, это была просто глыба льда.

Я перевел фонарик вниз: яркий пучок света выявил на воде отливающие металлом узоры, похожие на изогнутые турецкие клинки. Казалось, будто озеро улыбается каждой своей складкой. Улыбкой отнюдь не дружеской, уж поверьте.

Я проследил волны до самого эпицентра, метров за десять от меня. Что-то вроде белоснежного айсберга в миниатюре мирно качалось на воде, вверх-вниз, будто подавая мне знак.

Иди сюда, словно говорила эта штука: иди ко мне.

Я пытался успокоиться, найти вероятное объяснение. И вскоре нашел.

Слой льда над моей головой время от времени разрушался, и в воду падали обломки, белые, как мрамор. Вот и весь фокус. Проще некуда. Может быть, тепло моего тела запустило реакцию. Физика, больше ничего.

Проблема заключалась в том, что я начал воспринимать пещеру как живое существо.

А я — в его чреве.

В белизне.

Во рту появился кислый вкус. Ум, который я с самых юных лет настраивал на то, чтобы сочинять истории, сделал свою грязную работу. Выйти из пункта А и добраться до… криков Грюнвальда, который очнулся один, в непроглядной тьме.

До его тщетных попыток выбраться из ока тьмы.

Сломанные ногти, кровь, мольбы и крики.

Вот он решает найти другой выход. Обойти озеро. И добирается до этого места.

А потом? Пошел ли он дальше? Попытался ли плыть? Я бы не рискнул, но у Грюнвальда было больше опыта, он осмелился бы вторгнуться в эту…

Нишу.

Вот оно, слово.

Четыре буквы.

Экологическая ниша. Защищенная от влияний извне. Мир, где стрелки часов ничего не значат. Подтверждение теорий Грюнвальда.

Я глубоко вздохнул. Расслабил спину, подвигал лопатками. Мышцы затвердели, будто стальная броня. Развел и свел руки, чтобы восстановить кровообращение. Я начинал мерзнуть. Нужно было, чтобы в теле сохранилось тепло, чтобы мышцы расслабились. Иначе я останусь здесь навсегда. Как Грюнвальд. Как… сколько еще народу? Сколько человек нашли здесь свой конец? Вернер назвал это правосудием Отцов. А я бы назвал судом Линча.

Варварством.

Шесть букв: «смерть».

Если бы я не углубился в эти мрачные мысли и повернул назад, то избежал бы дальнейших перипетий, поскольку лишь по чистой случайности заметил труп, скорчившийся в одной из трещин, прорезавших стену.

Одежда, вышедшая из моды, обвисла на ссохшемся теле. Колени подтянуты к подбородку. Правая нога сломана в двух местах.

Кости блестели под лучом фонаря.

— Привет, Оскар, — сказал я.

Озеро ответило плеском.

Я стоял перед останками Грюнвальда.

Рюкзак прижат к груди, руки обнимают колени, голова повернута набок, рот открыт. Наказанный ребенок. Потерпевший поражение мужчина.

Приговоренный к вечному мраку в недрах Блеттербаха.

Я представлял себе, что он выстрадал здесь, один, со сломанной ногой, когда полз в поисках спасения. Представил себе удушающий мрак, галлюцинации, безумие. Медленную, мучительную агонию. И наконец, смерть.

Пустые глазницы черепа источали отчаяние, выходившее за пределы смертной тоски. Обезумевший человек, заточенный в самую ужасную из тюремных камер.

Убийца, да, но никто не заслуживает такого жестокого наказания. Я пожалел его.

И ужаснулся тому, что сотворили Вернер и прочие.

Не знаю, сколько времени простоял я перед трупом Оскара Грюнвальда, знаю только, что, когда сколопендра длиной в двадцать сантиметров выползла из тех же глазниц, какие меня к себе приковали, я, застигнутый врасплох, с омерзением отшатнулся и потерял равновесие.

Падая в озеро, я выронил фонарь. Волны сомкнулись надо мной с глухим плеском. Я попытался набрать в легкие воздуха, но только нахлебался воды. Ослеп и оглох.

Верх и низ перепутались.

Охваченный паникой, я барахтался, отчаянно молотя руками и ногами, но опускался все ниже: легкие горели огнем, в желудок проникал этот яд, отдающий желчью.

Все стало черным, всюду был мрак.

Я подчинился инстинкту, и это спасло мне жизнь. Выпутался из рюкзака, предоставил его силе тяжести. Ощутил, как он опускается. И тогда изо всех сил рванулся в противоположном направлении. Вверх на пару метров, которые чуть не оказались для меня роковыми.

Выплыв на поверхность, я долго отплевывался, хватая ртом воздух, и, вместо того чтобы куда-то двигаться, лег на воду.

Не все сразу, сказал себе я. Восстанови дыхание. Осмотрись. Найди берег. И плыви к нему так быстро, как только сможешь.

Фонарь, прикрепленный к каске, мигал. Наверное, ударился обо что-то, пока я падал. Короткие вспышки (свет, тьма, свет, тьма) мерцали на черной, неподвижной воде, но эти блики не помогали глазам привыкнуть к темноте, даже наоборот. Однако в какое-то из светлых мгновений мне показалось, будто я вижу берег, и я поплыл в том направлении. Неторопливым, размеренным брассом.

Но.

То не была каменная кромка. Поверхность холодная, скользкая. Это лед, подумал я. Всего лишь лед. Лед задвигался. Что-то под водой коснулось моего колена.

Свет, тьма. Свет, тьма.

Предмет, которого я коснулся, был большим и белым, и, когда внезапная вспышка осветила его, он погрузился в глубину. Я слышал в темноте плеск воды, сомкнувшейся над ним. Будто над огромной рыбой-альбиносом.

Или же…

Вопли мои гулом и грохотом отдавались от свода, превратились в хор из тысячи голосов, наложенных друг на друга, хохочущих над моим страхом. Крики женщин, приговоренных Зибенхохом. Хохот ведьм, погребенных здесь, внизу. Вот что Гюнтер, по его словам, слышал. Вот что, должно быть, слышал Оскар Грюнвальд перед смертью, скорчившись в трещине скалы, как будто… Как будто увидел что-то ужасное, движущееся в воде. Что-то большое, холодное. И тут я снова почувствовал прикосновение к стопе. Более настойчивое. Я резко поднял ногу и погрузился с головой. В этот момент фонарь зажегся.

Свет.

Белое. Огромное.

Jaekelopterus Rhenaniae.

Я яростно замолотил ногами.

Выплыл на поверхность, вдохнул кислорода. Дыхание вырывалось с хрипом. Поплыл. Скорее прочь отсюда. Не думать о белой скользкой твари с латинским именем, которая схватила меня за ботинок. О ее клешнях длиной в сорок шесть сантиметров. О ее чудовищных размерах. Морской скорпион длиной в два с половиной метра. С совершенно круглыми черными глазами, настолько нечеловеческими, что это почти нельзя вынести.

Хищник, которому миллионы лет.

Не думать.

Как охотится Jaekelopterus Rhenaniae? Нападает стремительно и наносит смертельный удар, подобно акуле, или подстерегает добычу, вроде крокодила? Схватит меня за ногу и я почувствую, как клешня перерезает хрящи и кости, или затянет в глубину и утопит?

Или хуже того: куда он подевался?

Почему до сих пор не нападает?

— Не думай об этом, черт тебя дери!

Нет там, внизу, никакого монстра. Это невозможно. Я вовсе не уверен, что видел его. Белого монстра в чернильном озере. Мне показалось, будто что-то мелькнуло. Ключ к тому, чтобы не обезуметь, представляли собой эти десять букв: «показалось».

От привкуса желчи в воде меня тошнило. Я замерз. Все плыл и плыл, стараясь придерживаться одного и того же направления. Ведь это подземное озеро, не океан. Рано или поздно я найду какой-нибудь выступ, чтобы на него взобраться. И плыл до тех пор, пока ладони не коснулись твердой скалы. В полном изнеможении выбрался на сушу.

Я понятия не имел, где нахожусь, но знал: нужно двигаться. Иначе, промокший до нитки, насмерть замерзну. Двигаться нужно — только в каком направлении?

В том ли, в другом — какая разница.

Я пошел.

Тьма забралась под кожу, поглотила меня.

Мое дыхание стало дыханием Блеттербаха.

Время разлезлось, как ветошь, и исчезло совсем.

Наконец, выбившись из сил, я рухнул на камни. Может, выход где-то в двух шагах, но без света мне его не найти. Бесполезно. Я в лабиринте.

Я закрыл руками лицо.

Думал о Кларе. Об Аннелизе.

— Простите меня, — проговорил я вслух.

Ведьмы захихикали. Над тем, какой я идиот.

Может, я заснул, не помню.

Меня разбудил устрашающий шум. Рык, от которого я, весь дрожа, вскочил.

Нет, не галлюцинация. Что-то безжалостное с оглушительным плеском двигалось по поверхности воды и било не иначе как хвостом.

Длинный хвост, покрытый панцирем. Черные колодцы глаз. Клешни, острые как бритвы.

Он приближался.

Jaekelopterus Rhenaniae.

Вот чем закончится патетическая история Джереми Сэлинджера, сказал я себе.

Старый как мир монстр пожрет его.

Я безудержно расхохотался.

Самая смешная смерть, о какой я когда-либо слышал.

— Ну, плыви сюда, кусок дерьма! — крикнул я.

Грохот приближался. Стремительно.

Он плыл за мной. Бесшумно следил за каждым моим движением. Ждал, пока я выбьюсь из сил. Впаду в отчаяние. Терпеливо, неотвратимо. И теперь нападал.

Коварный ублюдок.

— Давай, сукин сын!

Я прислонился к стене, пытаясь нашарить какой-нибудь камень, который можно отломить для защиты. Я дорого продам свою жизнь. Пусть только Jaekelopterus набросится: я дам ему понять, что время его миновало. Ему пора вымереть. Он уже вымер. Он — ископаемое.

Мои пальцы нащупали нечто более ценное, чем камень. Царапины, граффити.

Несколько прямых линий, выбитых глубоко в скальной породе. Три треугольника, вершинами кверху. Дело рук человека, без тени сомнения. Геометрические фигуры. Никакое природное явление не могло оставить таких четких очертаний. Судьбе не было угодно снабдить меня оружием, она даровала мне нечто лучшее.

Надежду.

Я стал лихорадочно шарить вокруг.

Jaekelopterus все ближе, оглушительный плеск все слышнее. В пяти метрах. Может, еще ближе. В нескольких сантиметрах от граффити мои пальцы нащупали металлический крюк.

Плеск превратился в гром.

Он в метре от меня.

Брызги зловонной воды в лицо.

Я завопил и отпрыгнул в сторону, изо всех сил вцепившись в выступающую из скалы железку. Что-то ударило меня в спину. Боль отдалась даже в шейных позвонках. Я зашатался, подпрыгнул, потерял равновесие, еще сильнее вцепился в крюк, стукнулся головой о скалу, и фонарь загорелся.

Волшебный, ослепительный свет.

Что я увидел?

Огромную глыбу льда, плывущую по озеру. Больше ничего.

Должно быть, горняки вбили крюк и нацарапали треугольники. Те, кто работал в медных рудниках и кого завалило в двадцатые годы. То был способ обозначить путь на поверхность или очередной поворот, чтобы не заблудиться в извивах этих кишок, которые они сами создали. Обычно выцарапывались крестики. Иногда — инициалы или другие знаки, которые так или иначе указывали на личность того, кто их изображал, или на местность, откуда происходил горняк. Это не важно. Любой символ на камне означал надежду.

Я продолжал ощупывать стену пещеры, пока не наткнулся на поворот, рядом с которым был выбит тот же самый знак. Я не смог сдержать восторга. И вошел туда без колебаний.

Продвигаться пришлось на коленях, касаясь головой потолка; фонарь то и дело гас. Но это меня заботило мало. Надежда придавала силы. Кроме того, я наконец почувствовал, что поднимаюсь.

Теперь ничто не могло меня удержать. И не удержало.

И вдруг глоток свежего воздуха.

Увидев свет, крохотное отверстие наверху, я расплакался. Стал карабкаться, соскользнул. Упал, ободрал руки. Пробовал снова и снова. Ломал ногти, ругался, брызгал слюной. Наконец, уцепившись за узловатые корни каштана, добрался до источника света.

На поверхность я вылез с воплем, который прозвенел по всему ущелью.

Я катился по снегу, такому холодному, чистому, что кружилась голова. Воздух, который я вдыхал, казался слаще меда. Солнце слепило. Оно побледнело, клонясь к закату: я изумился, что вообще увидел его. Посмотрев на часы, понял, что мои блуждания в недрах горы длились не так уж долго. И холод давал о себе знать.

Я возвращался к реальности.

Без снаряжения, весь промокший, я чувствовал, что силы вот-вот оставят меня. Надо двигаться. Я с трудом взобрался на каштан, чьи корни привели меня к спасению. Дотянулся до толстой ветки, сел на нее верхом. Осмотрел горизонт и вскоре увидел дорожки, проложенные вдоль Блеттербаха, чудесные стрелки, белые и красные; сигналы, предупреждающие об опасности. Обычные предметы, сработанные местными плотниками.

Они показались мне шедеврами, достойными любого музея.

Я свернул на подъездную дорожку, изумляясь тому, каким чудесным кажется мне столь банальное действие. Из окон лился мягкий, теплый свет. Я заглушил мотор.

На глазах у меня выступили слезы, и в этот момент Клара раздвинула занавески и помахала мне рукой. Я ответил тем же. За дочерью я разглядел профиль Аннелизе.

Какая же она красавица!

Я вылез из машины.

Дверь открыл Вернер. Взглянул на мое лицо, исцарапанное, в синяках. На распухшие, ободранные руки. Сделал большие глаза. Хотел сказать что-то. Я знаком заставил его умолкнуть.

Протянул руку, и он эту руку пожал.

Слов не потребовалось.

Я миновал его и подошел к Аннелизе. Она стояла застыв, будто каменная. Я выглядел не лучше мертвеца.

— Я люблю тебя.

Вот что я сказал.

Этой ночью я дождался, пока Аннелизе уснет, выскользнул из-под простыней, пробрался в свой кабинетик и закрыл за собой дверь. Включил компьютер, навел курсор на тот самый файл.

И отправил его в корзину.

Все, конец.

Отцы1

Последние дни марта я провел в постели, терзаемый горячкой, которая совершенно меня измотала. Жаропонижающие не помогали: болезнь только отчасти имела физическую природу. Спуск в недра Блеттербаха подкосил меня, и телу требовалось время, чтобы перезагрузиться и начать все заново.

Спал я плохо, урывками. В эти краткие промежутки времени возвращался в пещеру. Снова видел око тьмы, труп Грюнвальда, и монстр, всплывающий из воды, вовсе не был глыбой льда: у него были пасть, клешни и латинское имя. Я просыпался растерянный, напуганный, но в безопасности.

Дома.

Дом — это Клара, которая заглядывает в спальню с озабоченной мордашкой, приносит сок или лимонад: мне, больному, напитки кажутся горькими, но я выпиваю все до последней капли, чтобы сделать ей приятное.

— Вкусно, папа?

— Очень вкусно, золотце, — говорю я, борясь с подступающей рвотой.

— Хочешь, померяю тебе температуру?

— Лучше поцелуй меня, маленькая.

И она не жалела для меня поцелуев.

Время от времени, когда Аннелизе уезжала за покупками, Клара входила на цыпочках и садилась у изголовья. Рассказывала мне сказки, гладила по голове, будто это она взрослая, а я ребенок, за которым надо ухаживать. А порой просто сидела неподвижно и смотрела на меня.

Вы можете вообразить себе более сладостную картину любви?

Аннелизе ни о чем меня не спрашивала. Была заботлива, внимательна, переживала за меня. Я знал, что вопросы отложены на потом, читал это в ее взгляде, но сначала я должен был выздороветь.

И я выздоровел.

Лихорадка прошла. У меня все еще кружилась голова, и я себя чувствовал разбитым, будто по мне проехался дорожный каток. Но глаза уже не слезились, стоило прочесть газетную страницу, и мигрень напоминала о себе только легкой ломотой в затылке. Я стал есть с аппетитом. Аннелизе баловала меня, пичкая невероятным количеством разнообразных лакомств, от которых мне не хватало духу отказываться. Было так прекрасно ощущать что-то, кроме боли.

Прослонявшись пару дней по дому в халате, я рискнул сделать вылазку во внешний мир. Мне было необходимо глотнуть свежего воздуха. И, не судите строго, затянуться «Мальборо».

Я надел толстые джинсы, свитер и ботинки, куртку на теплой подкладке и переступил порог, полный решимости, словно Харрисон Форд, отправляющийся на поиски Святого Грааля[113].

Неверными шагами я дошел до ворот. Потрогал их и вернулся. Довольный этим свершением, уселся на ступеньку и позволил себе выкурить сигарету.

Солнце стояло высоко, такое яркое, какого я не видел уже много месяцев, и я подставил лицо ветру, доносившему запахи леса. Весна вступала в свои права. Кое-где виднелись еще пятна снега, особенно на обочинах, куда снегоочистительные машины сбрасывали его грязными, темными кучками, но природа пробуждалась.

И я вместе с ней.

Внезапно я почувствовал, что Аннелизе стоит позади меня.

— Думаю, я должен все тебе объяснить, — начал я.

Она грациозно расправила юбку, села рядом и положила голову мне на плечо.

Послышался резкий крик дрозда, захлопали крылья. Какая-то хищная птица парила в небе, по которому медленно плыли белоснежные облака.

— Скажи мне только одно, Сэлинджер, — проговорила Аннелизе. — Все кончилось?

Я обернулся.

Поглядел ей в глаза.

— Все кончилось.

Она заплакала. Обняла меня. Я смотрел на облака. Их можно было коснуться рукой.

Через два дня я пошел на прием к тому же специалисту, который поставил меня на ноги после 15 сентября. Когда я признался, что не принимал психотропных средств, которые он мне прописал, врач вспылил.

Я молча терпел излияния его гнева, все с тем же видом побитого пса, пока он наконец не успокоился, и тогда я объяснил, что принял решение продолжить курс, который даже и не начинал: для того и пришел сюда.

Объяснил, что мне нужно прийти в норму, а действуя на свое усмотрение, я ничего не добился.

Я не собираюсь накачиваться психотропными средствами, которые сделают из меня счастливого придурка (тут лицо доктора побагровело), но настала пора распрощаться с кошмарами и паническими атаками.

В каком-то смысле мы торговались, и это было смешно, поскольку человек в белом халате не пытался впарить мне подержанный автомобиль или абонемент платного телевидения, а попросту хотел, чтобы мне лучше жилось.

Он выписал мне легкие транквилизаторы и новое снотворное, чтобы ночи проходили спокойнее. Когда он прощался со мной, лицо его представляло собой огромный вопросительный знак.

Понятно, почему он сомневался, но истинную причину моего решения я открыть не мог. А она заключалась в том, что история Блеттербаха, история бойни на Блеттербахе свелась к файлу, который я открыл в ноутбуке и недавно отправил в корзину. Завершенный, отработанный документ.

Мне удалось.

Я рассказал историю Эви, Маркуса и Курта. А также Вернера, Ханнеса, Гюнтера, Макса, Верены, Бригитты, Манфреда, Луиса, Элмара. Биографию Зибенхоха.

Никто никогда не прочтет ее, и я никогда не сниму документальный фильм о моей злополучной вылазке, но какая разница? Я доказал себе самому, что еще способен делать то, что мне больше всего нравится: рассказывать истории.

Пора перевернуть страницу.

— О тебе позаботится фрау Гертруда, — сказал Вернер. — Тебе ведь нравится фрау Гертруда, правда, Клара?

Клара взглянула сначала на меня, затем на Аннелизе, потом робко кивнула.

— Она прочитала все книжки на свете.

Вернер развел руками:

— Вот видите? Никаких проблем. Приедете ко мне на ужин?

Пытаясь скрыть удивление, Аннелизе только и произнесла:

— Почему бы и нет?

— Молодец, девочка, — засмеялся Вернер и прижал ее к себе.

Потом исчез на своем джипе.

— Что, по-твоему, все это значит? — спросила Аннелизе, когда мы снова вошли в теплый дом.

— Откуда мне знать?

— Вы массу времени проводите вместе.

— Это правда.

— Я думала, вы о чем-то говорите.

Я обнял ее за плечи.

— Сколько можно объяснять тебе, золотце? Мужчины ни о чем не говорят. Мужчины ворчат и пьют пиво. Пардон, граппу.

Она не засмеялась.

— Он обожает общаться с Кларой. Мне кажется странным, что…

Я перебил ее:

— Вместо того чтобы задавать столько вопросов, почему бы тебе не порадоваться свободному вечеру?

Вернер ничего мне не говорил, но у меня были кое-какие мысли по поводу того, что затевает старик. Меня это напугало, не скрою. Но я сделал вид, будто моя голова занята другим.

Я был весел, говорлив. Помог Кларе выбрать одежду для вечера, когда фрау Гертруда, библиотекарша в Зибенхохе, будет с ней сидеть. Эта дама в пальто из лодена[114] явилась к семи часам, и к этому времени моя дочь уже успела перебрать по меньшей мере триста вариантов (джинсы и свитерок — слишком по-домашнему, зеленая юбка — для ужина в ресторане, может, красная…), а у меня, хоть я и был с виду беспечен, нервы были натянуты как струна.

Нам с Аннелизе предстоял ужин не обычный, а прощальный, который украсит парой лишних морщин лицо моей любимой.

Я держался.

Вернер открыл дверь, и мы пожали друг другу руки. Он пытался поймать мой взгляд, но я отвел глаза.

Поболтали о Нью-Йорке, о Зибенхохе. Поговорили о Кларе, о том, что в сентябре она пойдет в школу. О фрау Гертруде.

Все было как всегда.

Вернер заметно похудел, но когда он вышел, чтобы вынуть десерт из холодильника, я сделал вид, будто удивлен наблюдениями жены.

— Вернер? — переспросил я. — Мне кажется, он превосходно себя чувствует.

Бодрячок: ни дать ни взять сломанные зомби с фотографий в шкатулке сердечком.

Я об этом только подумал, но ведь подумал все-таки.

Когда мы съели сладкое, Вернер протянул Аннелизе небольшую коробочку в подарочной упаковке.

— Это тебе. От меня и от Герты.

Она заморгала, смущенная:

— Что это?

— Разверни.

Аннелизе взглянула на меня, пытаясь понять, знаю ли я, что в коробочке. Я понятия не имел, поступок Вернера застал и меня врасплох.

Аннелизе сняла ленту, потом веленевую бумагу. В коробочке лежали карманные часы. Круглые, с простым белым циферблатом. Крышка серебряная, поцарапанная во многих местах. Римские цифры, стрелки готического рисунка.

Аннелизе в недоумении уставилась на часы.

— И что мне с ними делать, папа?

— Они твои, — сказал Вернер самым серьезным тоном.

— Спасибо, но…

Аннелизе наконец заметила торжественное выражение на лице Вернера.

Вот оно, начинается, подумал я.

Даже испытал некоторое облегчение. Моя роль в представлении закончилась.

Я мог уйти с подмостков, спрятаться за кулисами и готовиться подбирать осколки разбитого сердца моей жены.

— Эти часы принадлежат нашей семье больше столетия. Посмотри на крышку.

Аннелизе вслух произнесла дату:

— Двенадцатое февраля тысяча восемьсот сорок восьмого года.

Вернер кивнул:

— Это был подарок на свадьбу. С тех пор часы переходят от отца к сыну. Сегодня я дарю их тебе.

— Они прекрасные, папа, но…

— За ними нужен уход, механизм капризный. Каждый вечер ты должна заводить их, как до сих пор делали все Майры. Иначе механизм придет в негодность.

— Папа…

Аннелизе побледнела.

Вернер улыбнулся ей с нежностью и бесконечной печалью.

— Я умираю, девочка моя.

Аннелизе, будто внезапно испугавшись, положила часы на стол.

— Мое время истекает. Поэтому я хочу, чтобы ты взяла эти часы. Знаешь, почему их нужно заводить каждый вечер? Чтобы оберегать течение времени. В точности эти слова сказал мне отец, когда подарил мне их. Где только он вычитал такую фразу. Может, и сам придумал, кто знает. Мы, Майры, всегда были немного странные. Немного безумные, немного наивные. Он хотел сказать, время требует заботы.

— Папа, — прошептала Аннелизе, и ее глаза наполнились слезами. — Ты ведь на самом деле не умираешь. Ты — Вернер Майр, ты не можешь умереть. Это знают все в Зибенхохе, ты… ты…

Вернер кивнул:

— Помнишь, я упал на чердаке и потом поехал к врачу? Врач поступил так, как поступают все врачи в подобных случаях: отправил меня к коллеге, тот — к другому и так далее. Только вот лицо очередного врача, к которому я попадал, вытягивалось наподобие лошадиной морды. Наконец тому, кто вытянул короткую спичку, пришлось взять на себя эту головную боль и объявить диагноз. У меня рак в костях. Неоперабельный. Неизлечимый.

Казалось, будто незримый вампир выпил у Аннелизе всю кровь, до последней капли.

— Ты не можешь оставить меня одну, — прошептала она.

— Я не оставляю тебя одну, девочка моя. У тебя есть муж и дочь. У тебя есть твоя жизнь. — Он взял часы со стола, вложил ей в ладонь и прижал пальцы. — Тебе останется много дел, чтобы их переделать; вершин, чтобы на них взобраться; битв, которые ты выиграешь… или проиграешь, но лишь затем, чтобы обрести немного больше мудрости. Уверен, судьба прибережет для тебя пару солнечных дней, чтобы согреть кости в ту пору, которая наступит и для тебя, когда время измеряется минутами, а не годами. А в конце ты возьмешь эти часы, сделаешь упаковку красивее моей и подаришь их Кларе.

— Но я… — твердила Аннелизе, качая головой. — Я бы не знала, что сказать. Я… — Видно было, что она пытается заговорить болезнь, чтобы та оставила Вернеру еще немного времени.

— Придет срок, и узнаешь, — заключил старик.

Аннелизе бросилась ему на шею точно так же, как Клара, когда она напугана, бросается на шею мне. Только тут на груди отца рыдала не девочка, а взрослая женщина, которую я любил и клялся защитить от любой беды.

Клятва, которую нельзя исполнить.

Дьявол всегда смеется последним, говорил Krampusmeister.

Я встал, чувствуя себя как водолаз на дне моря.

У отца с дочерью оставались слова, которые нужно произнести, секреты, которыми нужно поделиться, слезы, которые нужно пролить вместе. Оставляя их, я молился, чтобы однажды перед Кларой я нашел в себе то же безмятежное спокойствие, с каким Вернер раскрыл перед Аннелизе последнюю из тайн.

Всю следующую неделю Аннелизе блуждала по дому с красными глазами и затуманенным взглядом. Привидение во плоти. Было мучительно видеть ее такой.

Особенно для Клары, которая не понимала, почему мать так ведет себя.

— Мама заболела?

— Может, у нее грипп.

— Приготовим ей сок?

— Не думаю, что ей хочется сока.

— А чего ей хочется?

— Немного побыть одной.

— Почему?

— Потому, что взрослым иногда нужно побыть одним. Подумать.

Чтобы прервать этот поток вопросов, я старался ее развлечь. Изобретал новые игры, головоломки, вызывал на соревнование — кто придумает самое длинное на свете слово: все для того, чтобы девочка не чувствовала горечи, поселившейся в доме. Я понимал, что испытывает Аннелизе, но не хотел, чтобы она замыкалась в своем горе, отрешившись от мира.

Еще не пришло время.

Однажды вечером, уложив Клару спать, я отвел жену в сторону.

— Ты должна это пережить, любимая.

— Я и переживаю, — отмахнулась она с досадой, как будто я отвлек ее от серьезных раздумий.

— Нет, ты оплакиваешь отца, — мягко возразил я.

— Разумеется, я оплакиваю отца, Сэлинджер! — взвилась она. — У него рак!

— Но он еще не умер. Помнишь, что он сказал? Лекарства пока действуют, болей почти нет. Ты должна воспользоваться моментом.

Аннелизе глянула на меня так, будто я богохульствую в церкви.

— Для чего?

— Для того, чтобы побыть с ним рядом, — сказал я. — Ведь самое важное, что мы можем сделать для наших отцов, это устроить так, чтобы они оставили по себе прекрасные воспоминания.

В чреве Бестии1

В дверь позвонили прямо посреди ночи 20 апреля. Яростный трезвон резко пробудил меня. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди.

Оболваненный снотворным, мучимый вопросом, уж не горит ли синим пламенем весь Зибенхох, не разразилась ли война либо другая катастрофа апокалиптических масштабов, я спустился по лестнице и открыл дверь, даже не спрашивая, кто это устраивает такой тарарам.

Силуэт, возникший из темноты, материализовался и стиснул меня в медвежьих объятиях.

— Сэлинджер! Я всегда путаю часовые пояса, верно? — заорал ночной гость. — А где мой сладкий пирожок?

— Майк, Клара…

Клара не спала.

Клара неслась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы очутиться наконец в объятиях Майка: тот подбросил девочку вверх, и она завизжала от восторга.

— Дядя Майк! Дядя Майк!

Восклицательные знаки можно было разглядеть за километр.

Майк так высоко подбросил Клару, что я испугался, как бы она не стукнулась головой о потолок. И чтобы избежать инфаркта, взял два чемодана, которые мой друг поставил у входа, и закрыл дверь, оставляя за стенами дома колючий ночной морозец.

— Можно узнать, какого черта ты тут делаешь? — спросил я.

— Твой папа не любит дядю Майка, — проговорил он, обращаясь к Кларе.

— Папа любит дядю Майка, — произнесла та непререкаемым тоном. — Он только говорит, что дядя Майк — немного пять букв.

Майк повернулся ко мне:

— Что, черт возьми, означают эти пять букв?

— «Чудак» в данном случае.

Майк повернулся к Кларе и снова подкинул ее высоко вверх.

— Чудак! Чудак! Дядя Майк — чудак!

Каждый раз, когда Клара взмывала в воздух, стоил мне года жизни.

Наконец Майк поставил ее на пол, делая вид, будто совсем изнемог.

— Не найдется пивка для дяди Майка, сладкий мой пирожок?

— Сейчас ночь, дядя Майк, — привела Клара неожиданно мудрый довод.

— Где-то в мире сейчас пять часов вечера.

Логика этой фразы показалась Кларе неопровержимой, и она исчезла в направлении кухни.

Я не раз видел, как женщины, вполне взрослые и себе на уме, поддавались абсурдной логике Майка: можно ли ожидать, чтобы пятилетняя девочка стала исключением?

— С каких это пор ты завтракаешь пивом?

Пришла Аннелизе, в халате, растрепанная, с дежурной улыбкой на лице. Майк обнял ее, осыпал комплиментами.

Поблагодарил Клару, которая тем временем принесла ему банку форста, и плюхнулся, не сняв куртки, в кресло, стоявшее посредине салона.

— Ну как ты, компаньон? — спросил я.

— Как любой, кто восемь часов летел через океан, четыре часа трясся в поезде и потратил кучу денег на такси, — ответил он, прихлебывая пиво. — И вот еще что: поскольку я забыл потребовать чек, как нам перевести «кучу денег» в доллары? С тебя причитается, Сэлинджер.

— Клара? — окликнул я.

— Папа?

— Принеси мне, пожалуйста, «Монополию».

Клара застыла в недоумении, Аннелизе объяснила, что это шутка.

— Папа шутит, Клара, — прибавил Майк, смакуя форст. — Папе кажется, что это смешно.

— Ты бы мог позвонить, — упрекнула Аннелизе. — Я бы приготовила тебе чего-нибудь поесть. Хочешь бутерброд?

— Может, еще пивка?

— И не мечтай.

— Ты стала нелюбезной, baby[115].

— Майк?

— Слушаю тебя, компаньон.

— Сейчас три часа ночи. Я спал со своей законной супругой под теплым одеялом, а ты вломился в мои частные владения, заранее не предупредив.

— Ты мог меня пристрелить.

— Охотно бы сделал это. Дочь моя?

— Да, отец?

— Неси ружье.

На этот раз Клара поняла шутку и расхохоталась.

Папа и дядя Майк лучше любых мультиков, когда подкалывают друг друга.

— Хочешь, скажу, почему я нарушил священные границы твоей частной собственности без предупреждения?

— Было бы очень мило с твоей стороны, особенно если учесть, что ты присвоил себе и мое любимое кресло.

— Я сидел себе спокойно дома, проведя вечер в одном ресторанчике в Кооп-Сити[116]: сказочное местечко с живой музыкой, оркестриком, игравшим кавер-версию «Stooges»[117], и с очень даже впечатляющей девчонкой, исполняющей танец на коленях. Выпил пару пива, поболтал, познакомился с блондинкой. Недурна, скажу тебе. Мы решили пойти ко мне домой, и…

— Подробности можешь опустить.

Майк вспомнил о Кларе, которая слушала его монолог словно зачарованная. Прочистив горло, продолжил:

— Привел ее к себе и прочел ей басню про лису и виноград. Сладкий мой пирожок, ты знаешь басню про лису и виноград?

— Это где лиса хочет съесть виноград, а виноград висит высоко, и тогда она говорит, что виноград зеленый? Эта басня, дядя Майк?

— Эта. Только в моей версии басни говорится, что лиса была старая, и дряблая, и замужняя, и вот, когда дружок ее Майк начал рассказывать о последней виноградинке, которую притащил домой, старая лиса, дряблая и замужняя…

— Вырежи этот эпизод, — остановил его я.

Майк вытащил из кармана куртки два конверта и бросил один мне, другой Аннелизе.

— Что это такое?

— Приглашение на премьерный показ шедевра Майка Макмеллана и уже встающего на дыбы Джереми Сэлинджера.

В конверте лежал проспект, отпечатанный на плотной бумаге. Под логотипом Сети. Слишком много слишком кричащих цветов. Заснеженные горы.

И дата: 28 апреля.

Через неделю Майк рассказывал Кларе свою собственную версию «Золушки». Насколько я понял, зайдя в спальню дочки, чтобы поцеловать ее на ночь, в сказке участвовали богатый адвокат с Манхэттена, журналистка, пишущая для «Вог», и большущий бультерьер. Мысль о том, что сказки рассказывают, чтобы помочь ребенку заснуть, от Майка совершенно ускользала, но было приятно слышать, как хохочет Клара.

Аннелизе заканчивала убирать со стола, в переднике, с непокорной, щекочущей шею прядью, которая мешала ей. По-моему, она была прелестна.

Я закурил сигарету.

— Там будет полно говнюков, — буркнул я.

— Знаю.

— Говнюков, которые понапишут кучи говна.

— Тавтология.

Я прочистил горло.

— Нам придется бежать посреди ночи. На нас набросятся с вилами.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Так и будет.

— Преувеличиваешь.

— Если бы я захотел преувеличить, я бы сказал так: наш дом подожгут, меня посадят, как на кол, на шпиль колокольни, а когда я совсем помру, нарежут котлет из моей задницы и устроят барбекю.

— Ничего подобного не случится. Тебе всего лишь придется пожать какое-то количество рук и ответить на вопросы, те же самые, на которые ты уже отвечал множество раз.

— Вот Майк, режиссер, — захныкал я. — Майку нравится пожимать руки. Помнишь, как все обернулось в последний раз, когда я отвечал на вопросы?

Аннелизе скривилась при воспоминании о перформансе, который стоил мне иска (впоследствии отклоненного судом), и мигрени, длившейся три дня.

— Ты — звезда.

— Я не хочу быть звездой. Мое место в арьергарде.

— Сэлинджер…

Я поднял руки вверх, показывая, что сдаюсь.

— О’кей, о’кей…

— Никаких «о’кей, о’кей», понял? Я потратила пятьсот евро на новое платье не затем, чтобы ты все испортил своим хныканьем, ясно?

С этими словами она отвернулась и принялась отскребать со сковороды пригоревший жир: ужин готовил Майк, а когда Майк стряпал, холестерин на радостях пускался в пляс.

Я молча слушал, как хохочет Клара и позвякивает посуда в раковине, в сотый раз задаваясь вопросом, почему ни мне, ни Аннелизе не приходит в голову прибегнуть к современному агрегату под названием посудомоечная машина. Думаю, это некий вид снобизма. Такого же, какой позволит длинному списку приглашенных на премьерный показ документального фильма отовсюду выпроваживать меня пинками под зад на протяжении двух предстоящих весен. У меня заранее заныли ягодицы.

— Прекрати сейчас же, — вдруг воскликнула Аннелизе.

Я вздрогнул:

— Что прекратить?

— Зацикливаться. Я отсюда это чувствую.

— Я не зацикливаюсь.

Аннелизе оставила сковороду, вытерла руки о передник и села напротив меня.

— Ты должен это сделать. Должен пойти.

— Почему?

— По трем причинам, — сказала она.

— Всего лишь по трем? — попытался я обратить все в шутку.

Аннелизе говорила очень серьезно.

— Первая причина, — сказала она. — Ты должен пойти ради Майка. Он работал на пределе сил, чтобы закончить фильм. Защищал тебя со шпагой наголо, и ты сам прекрасно знаешь, это ему нелегко далось.

— Ладно.

— Вторая. Ты должен это сделать ради себя самого. Должен поставить точку. После этого ты почувствуешь себя лучше.

Я попытался выдавить из себя улыбку. Не получилось. Во рту пересохло.

Я погасил сигарету. Наверное, пора бросать эту дрянь.

— Третья: ты должен это им.

— Кому?

— Им.

Сеть пустила в ход тяжелую артиллерию. Плакаты на перекрестках, растяжки и весь арсенал средств, какие Ушлое Дерьмо измыслил ради такого случая. В Интернете он запустил то, что называется вирусной атакой по всем правилам маркетинговой партизанской войны: мне это напоминало кластер экскрементов в свободном полете, но кто я такой, чтобы судить?

Сонный городишко Больцано с изумлением следил за приготовлениями к премьерному показу фильма «В чреве Бестии» и за прибытием целого зоосада критиков (в футболках под пиджаками — телевизионные; с мешками под глазами — киношные); журналистов (выпендрежные — местного разлива, поедающие суши — столичные, натужно пыхтящие — под звездно-полосатым флагом); старлеток («Майк?» — «Да, компаньон». — «Кто такая, к черту, эта Линда Ли?» — «Она снялась в паре ангажированных фильмов». — «С этими-то ядерными боеголовками вместо титек?» — «Потише, компаньон, Линда — моя подруга».) и прочих персонажей, более или менее странных, которые бродили среди портиков и монументов с одухотворенным и немного растерянным видом. Кажется, местное население благосклонно отнеслось к этому безумию, думал я, пока мы направлялись во взятом напрокат автомобиле, причем с водителем, к кинозалу, где должно было состояться событие, но тут вдруг на глаза мне попалась надпись красного цвета, аршинными буквами, которую усердный муниципальный служащий старательно замазывал и которая гласила: «Сэлинджер — убийца».

— Это тоже находка УД? — осведомился я у Майка.

— Может быть, компаньон, может быть. Кто это сказал: «Важно только одно: чтобы о тебе говорили»?

— Товарищ Берия, полагаю. Или, возможно, Уолт Дисней.

Майк этим вечером оделся особенно чинно. В костюме, с галстуком он мне казался каким-то другим, незнакомым. Вел себя непринужденно. Но я хорошо его знал. Майк то и дело хрустел пальцами. А это он обычно проделывал, чтобы не завопить во все горло.

Мне ли было его не понять. В тот день я не съел ни крошки, выкурил две пачки сигарет (несмотря на благие намерения), все утро ворчал и большую часть дня примерял одежду. Наконец выбор пал на костюм с галстуком, в котором я выглядел на тридцать лет моложе и походил на школьника в день первого причастия. Аннелизе терпеливо, стоически вытерпела все. В новом платье она была чудо как хороша. Но я так волновался, что почти этого не заметил.

Клару все это попросту взбудоражило. Блаженная детская пора.

Она смотрела на все глазами, горящими, как фары, и забрасывала нас вопросами, пока машина с тонированными стеклами (очередной выверт Ушлого Дерьма) прокладывала себе путь сквозь скопление народа в центре Больцано. Половина этих людей понятия не имела, кто мы такие, не уставал я себе твердить, а другая половина, все-таки думал я, нас считала шакалами. На самом деле мало кто вообще обращал на нас внимание. Но моя паранойя достигла критической точки.

— Что значит «УД», папа?

Мы с Майком переглянулись.

— «Умный Дядя», малышка, — ответил я.

— Если он умный, почему вы с дядей Майком все время над ним смеетесь?

— Золотце, — вмешалась Аннелизе, — помнишь, что я говорила тебе?

— Будь хорошей девочкой. Папе нужно работать, — послушно повторила Клара.

— Вот молодчина.

— Но ведь это не настоящая работа.

Тут мы с Майком не смогли удержаться от смеха. Клара нас подловила. В самом деле, это не настоящая работа.

Журналисты ждали нас у двух гигантских, в высшей степени cool, minimal[118] и притом крайне безобразных фотографий, изображавших очертания горы. Красная полоса, ее пересекавшая, представляла собой художественное воспроизведение ЭК-135. Ушлое Дерьмо меня в этом уверил. Гениальное творение одного калифорнийского дизайнера, берущего за консультацию несколько тысяч долларов. По-моему, то была всего лишь красная полоса, причем нарисованная скверно, однако если парень заставил заплатить себе целое состояние за такую плешь, честь ему и хвала.

Машина остановилась.

Водитель кашлянул.

— Нужно выходить, — сказал Майк.

— Нас разорвут на куски.

— Разве ты не привык?

— Нельзя ли вернуться назад, компаньон?

Прежде чем распахнуть дверцу, Майк бросил на меня ободряющий взгляд. Аннелизе стиснула мне руку. Я ответил на ее пожатие и повернулся к Кларе.

— Пожелай мне удачи, маленькая.

Клара поцеловала меня в лоб.

Если вы посмотрите фотографии этого достопамятного вечера, то заметите, что у вашего покорного слуги между бровями виднеется что-то вроде смазанного сердечка. Это губная помада моей дочери (да, Аннелизе накрасила ей губы).

Нас встретил какой-то худющий тип, мне незнакомый. Засверкали вспышки. Майк выставил указательный и средний пальцы, повторив знаменитый жест Черчилля. Я ограничился тем, что не улизнул со скоростью света. Надо сказать, рядом с Аннелизе я выглядел достойно. Пожимал руки и поджимал хвост.

Залы были переполнены. Вавилонское столпотворение языков, куда мы внедрились, сопровождаемые взглядами со всех сторон. Нас хлопали по плечам, обдавали запахами духов по тысяче долларов за флакон, настолько резкими и смешанными, что это вызывало тошноту.

Ушлое Дерьмо заказал одному кустарю из Валь-Гардены целую армию ламп, выстраивающих силуэт горной цепи Розенгартен (хотя Розенгартен не имел ни малейшего отношения к нашему фильму), и свет их терзал меня все то время, пока мы с Майком и стоявшими чуть поодаль Аннелизе и Кларой делали вид, будто знакомы с каждым, кто нас приветствует.

— Сэлинджер.

Мистер Смит поднял задницу и прилетел из Нью-Йорка. Это меня впечатлило, хотя должно было польстить.

На нем был безупречный смокинг, в кармашке вместо платочка сигара. Его рукопожатия хватило на две вспышки. Он пополнел с тех пор, как я его видел в последний раз.

Я со страхом подумал, не сказал ли это вслух.

— Ну и как это тебе, дружище?

— Поразительно.

Он улыбнулся, довольный.

— Я уже представлял тебе Мэдди?

Мэдди была морщинистая дамочка в карамельно-розовом платье, в левой руке она держала бокал мартини, а правую протягивала, будто ожидая поцелуя.

— Мэдди?

— Мэдди Грейди, «Нью-Йоркер».

У меня засосало под ложечкой. И когда мистер Смит отошел к буфету расточать свое обаяние, я заметил, как Майк (под ручку, видимо, с Линдой Ли, если судить по пышным формам, выпирающим из декольте) прикрыл рукой рот, чтобы не выставить себя забавляющимся неандертальцем, каковым он и был.

— Мне не терпелось лично познакомиться с вами, — проговорил я.

Мой сарказм не укрылся от Аннелизе, которая меня ущипнула. Мэдди Грейди написала статью, где зарезала и освежевала первый сезон «Команды роуди», выказав не больше деликатности, чем эскадрилья «юнкерсов» на бреющем полете.

Та статья на много ночей лишила меня сна.

— Поверьте, господин Сэлинджер, это взаимно.

— Позвольте представить вам Майка, он…

— Я знакома с Макмелланом. — Морщинистая дамочка махнула ручкой в сторону Майка и его пышнотелой подруги, словно отгоняя назойливую муху. — Но я прилетела сюда не для того, чтобы поесть засоленного шпека и посмотреть фильм. Я здесь из-за вас, господин Сэлинджер, — заключила она, повиснув на моей руке. — Можно, я буду звать вас Джереми?

— Зовите меня Плисскин[119], — пробормотал я.

— Что, простите?

— Я сказал: пожалуйста, госпожа Грейди, как вам будет угодно.

— Достаточно Мэдди, Джереми. Перейдем на «ты».

Она осушила бокал и с невероятной ловкостью рук подхватила следующий с подноса, который держал официант (в мундире Службы спасения Доломитовых Альп — штришок, за который я охотно удавил бы УД). Потом пронзила Аннелизе ледяным взглядом маленьких глазок.

— Радость моя? Ничего, если я украду твоего женишка?

— Мужа, — уточнила та, не теряя присутствия духа. — Но пожалуйста. Это его вечер, в конце концов.

— Ты еще ничего не пил, Джереми?

— Я только что пришел. И я бы предпочел обойтись без спиртного. Напряжение, сама знаешь…

— Ах, глупости, дорогой, — защебетала она, протягивая мне мартини. — Как говорил мой третий муж, все может уладить бокал марсиани.

Она так и сказала: марсиани.

Тут я струхнул не на шутку.

Со сноровкой великосветской дамы Мэдди задвинула меня в укромный уголок, где мы притворялись, будто никто нас не видит, хотя оба осознавали (я с ужасом, она ликуя, словно медведица-людоедка), что большая часть присутствующих уже комментирует наше частное рандеву.

— Очень волнуешься, Джереми?

— В достаточной мере. Но марсиане — это марсиане.

Мы чокнулись бокалами с мартини.

— Уверена, фильм будет иметь успех. Этот зубоскал Макмеллан так и не пожелал показать мне хоть самый крохотный клип.

— Думаю, мистер Смит ему не позволил.

— Мистер Смит? Золотце, Том и есть мой третий муж, он бы сейчас встал на четвереньки и залаял, если бы я приказала.

Она напилась, но выглядела чудовищно трезвой.

— Как ты себя чувствуешь среди всего этого? — спросила она.

Я помедлил с ответом.

— Это интервью или разговор останется между нами?

— Зависит от того, что ты скажешь, chéri[120].

— Я немного смущен, но счастлив. Будет правильно, если люди, особенно здешние, узнают, как на самом деле развивались события. — Я прочистил горло. — Появилось много основанных на слухах публикаций о пятнадцатом сентября, — добавил я, стараясь придерживаться нейтрального, профессионального тона, — и настало время рассказать правду.

— Я взяла это на заметку. Но off the record?[121]

— Я трепещу, Мэдди.

— После того, чего вы добились в ваших сериях «Команды роуди»? Один из двух чудо-мальчиков, которым завидует все восточное побережье? Трепещет на премьерном показе?

— Люди слишком много всего наплели вокруг этого дела. Некоторые мои раны до сих пор кровоточат. — Я старался не замечать огонька, который зажегся в глазах Мэдди. — К счастью, моя жена со мной рядом. Ее поддержка неоценима, но то, что произошло… — Мой голос пресекся. — В общем, сама увидишь.

Мэдди осушила бокал, не отводя от меня взгляда.

— Увижу, без сомнения.

— А теперь, если…

Мэдди удержала меня. Не пальцы, когти вцепились мне в бицепс.

— Вижу, что твоя прелестная женушка скоро шею свернет, стараясь сделать вид, будто ее не интересует наш маленький тет-а-тет, но задержу тебя еще на секунду. Я не вижу здесь никого из Спасательной службы Доломитовых Альп. Не знаешь, почему их нет?

Удар ниже пояса.

Ведьма знала, куда бить, и не пожалела силы. Не зря ее пера боялось все восточное побережье, да и западное тоже, по ее словам.

Меня спасло наступление союзников. Крошечный отряд легкой кавалерии ростом метр тридцать.

Клара, не обращая внимания на мою собеседницу, потянула меня за брюки, подняв кверху личико:

— Дядя Майк говорит, что нам пора идти. Начинается.

«Wer reitet so spat durch Nacht und Wind?»<a l:href="#id20250713104555_122">[122]</a>1

Не помню, что мне снилось, но, видимо, что-то ужасное, ибо, когда я проснулся, подушка вся промокла от слез и голова болела до спазмов, до судорог. Пришлось закрыть глаза и подождать, пока мир снова встанет на свою ось.

Я порядком выпил после просмотра нашего документального фильма. О том, что было после показа, не помню почти ничего.

Финальные титры, мрачные, бесконечные, под конец — «памяти отважных героев Спасательной службы Доломитовых Альп посвящается», и аплодисменты, сначала робкие, затем оглушительные.

Майк вертит головой, оглядывается с облегчением, а я думаю, что этот плеск не что иное, как хохот Бестии. Аннелизе целует меня, затем склоняется к Кларе, утешить ее: девочка вся в слезах, волосы растрепаны.

Не знаю, виной тому аплодисменты или вид дочери, которая плакала в объятиях жены, но факт остается фактом: когда Мэдди Грейди вложила мне в руку одного из своих марсиан, я выпил коктейль залпом.

Дальше все покатилось под гору.

От обратного пути в Зибенхох в памяти остались какие-то проблески. Остановка перед отелем, где Майк с Линдой собирались провести остаток вечера. Дорога, погруженная во тьму, силуэт шофера на фоне подсвеченного фарами ветрового стекла, Клара, спящая на коленях у Аннелизе; жена, терпеливо отвечающая на пьяные вопросы, смысла которых я не помнил, помнил только, что настойчиво их задавал.

Лестница.

Постель.

Мало-помалу приступы боли в висках стали реже, и я осознал, что лежу в постели один.

И мерзну.

Я встал, передвигаясь, как столетний старик. Проверил окно. Закрыто. Из коридора, однако, просачивался свет. Аннелизе, должно быть, спустилась в кухню перекусить, или, возможно, я так громко храпел, что она решила переночевать на раскладушке в кабинетике. Во мне проснулись угрызения совести.

На цыпочках я прокрался в ванную, сполоснул лицо, проглотил пару таблеток обезболивающего. Взъерошил волосы перед зеркалом, стараясь приобрести более-менее презентабельный вид.

В кабинетике горел свет. Дверь чуть притворена. Я постучал.

— Аннелизе?

Никакого ответа.

Я вошел.

Аннелизе там не было. Компьютер на письменном столе включен, светодиод мигает. Я пошевелил мышкой. Когда монитор зажегся, я ухватился за стол, чтобы не упасть. Слишком много часов провел я, работая над документом, который открылся передо мной, чтобы не опознать его тотчас же. Записи, сделанные на протяжении долгого спуска в ад: от нескольких слов, случайно подслушанных в Туристическом центре, до погружения в недра Блеттербаха, включая призраки Зибенхоха, смерть Бригитты, признания Вернера и Макса. Файл о бойне на Блеттербахе. Тот, который я, идиот, не стер, а просто отправил в корзину.

Аннелизе прочла.

Аннелизе узнала.

Узнала правду о Курте, Эви и Маркусе. О мужчине, которого называла отцом, и о женщине, которую называла матерью. О кончине Оскара Грюнвальда. О правосудии Отцов.

О моих нарушенных обещаниях.

— Аннелизе? — позвал я.

Зов прозвучал почти как молитва.

Никакого ответа.

Дом был погружен в тишину. Я спустился по лестнице, босиком. Уши заложило, я слышал все словно сквозь вату. Входная дверь распахнута настежь. Дует сильный ветер. На лестничной площадке скопилась вода. Идет дождь. Тучи на небе сплошной свинцовой полосой. У меня все оборвалось внутри.

— Аннелизе? — простонал я.

Не знаю, сколько времени я простоял бы в оцепенении, если бы до меня не донесся сонный голосок Клары:

— Папа?

— Малышка, ступай в постель.

— Что случилось, папа?

Я выдохнул весь воздух, какой только был в легких, глубоко вздохнул и обернулся. Главное, успокоить ее. Быть сильным. Я улыбнулся, и Клара улыбнулась в ответ.

— Ничего не случилось, пять букв.

— С тобой все хорошо, папа?

— Живот немного болит. Заварю себе чаю и снова лягу. А ты иди спать.

Клара намотала на палец прядку волос.

— Папа?

— Клара, — велел я, — ступай в постель, пожалуйста.

— Папа, дверь открыта. Вода натекла.

— В постель.

Наверное, это прозвучало слишком резко, и девочка сделала большие глаза.

— А где мама?

— Иди в постель, маленькая.

Клара с силой дернула прядку, но пошла к себе в комнату.

Послушалась. Я остался один.

— Аннелизе?

Мне ответил сухой треск громового раската. Я бросился к двери. Под босыми ногами хлюпала холодная вода, я чуть не поскользнулся. Выглянул наружу.

Машины не было.

Память отказывается извлекать на свет минуты, которые провел я в тоске и тревоге, обуреваемый чувством вины. Помню, как стоял, второпях одевшись: в руке — сотовый телефон. Голос Макса.

— Успокойся, Сэлинджер, успокойся и объясни все с начала.

— Аннелизе, — выдавил я, — Блеттербах.

Не знаю, обо всем ли Макс догадался, но, вероятно, я достаточно его напугал, ибо он ответил:

— Еду.

Я прервал звонок. Стоял и пялился на сотовый. Потом положил его на комод.

Поднялся по лестнице, стараясь дышать ровно.

— Золотце? — позвал я, входя в спальню Клары.

Девочка свернулась клубком под одеялом. Она показалась мне слишком маленькой для своих пяти лет. Да еще и держала палец во рту.

— Мама? — откликнулась Клара с надеждой.

Я присел на матрас, хотя каждая клеточка моего тела требовала поскорее бежать.

— Мы сейчас заберем ее.

— Куда она поехала?

— К дедушке.

— Зачем?

Что мне было отвечать.

— Нужно одеваться, скоро приедет Макс, к этому времени мы должны быть готовы.

Если у Клары и были вопросы ко мне, она их не задала. Молчала все время, пока я ее одевал.

Когда фары внедорожника Лесного корпуса прорезали темноту перед домом, мы с Кларой уже стояли на пороге, закутанные в тяжелые непромокаемые плащи.

Макс выбрался из машины, не заглушая мотор. Завитки дыма из выхлопной трубы, подсвеченные красными габаритными огнями, приобретали демонические очертания. Я подтолкнул Клару к задней дверце, усадил ее.

— Аннелизе знает все, — сказал Максу.

— Как это могло случиться?

— Она прочла мои записи.

Макс стиснул зубы.

— Ты идиот.

— Нужно ехать.

— К Вернеру?

Я кивнул.

Аннелизе не было в Вельшбодене. Дом Вернера был погружен в темноту.

Джип тестя исчез, а моя машина стояла с распахнутой дверцей. Нигде никого.

Глаза мои наполнились слезами. Я смахнул их тыльной стороной ладони.

Не хотел, чтобы Клара видела меня в таком состоянии. Она и так была достаточно напугана.

— Думаю, ты знаешь, куда они поехали, — сказал я, глядя прямо перед собой.

Макс не ответил. Дал задний ход, развернулся и направился к Блеттербаху.

Я собрался с духом и наконец сказал:

— Давай покатаемся, пять букв.

— Папа, дождик идет.

— У нас будет приключение.

Клара медленно покачала головой:

— Хочу домой.

Я протянул руку, коснулся ее щеки:

— Скоро.

— Хочу к маме.

— Скоро, маленькая. Скоро.

У меня перехватило дыхание.

— Ты любишь музыку, Клара? — спросил Макс.

— Да.

Он включил радио. Задорный мотивчик наводнил салон. Луи Армстронг.

— Моя любимая песня, — заявил Макс. — «When the Saints Go Marching In…»[123]

Проблеск улыбки на личике Клары.

— Я пою фальшиво?

— Чуть-чуть.

— Это потому, что слишком тихо, — ответил Макс. И запел во весь голос.

Клара захихикала, прикрыла ладошками уши.

Я взглянул на Макса с благодарностью и откинулся на спинку сиденья. Обезболивающее начало действовать. Головная боль отступала.

За пределами внедорожника — дождь и тьма. Внутри — Луи Армстронг.

Безумие. Чистой воды безумие.

Подъехав к Туристическому центру, мы заметили кое-как припаркованный джип Вернера и распахнутые ворота.

Макс выключил мотор. Музыка оборвалась.

— По-моему, есть два варианта, — сказал я.

— Три, — возразил Макс. — Третий: остаемся здесь и ждем.

Я как будто не слышал.

— Пещера или… там.

Там, где все началось. На месте, где Курт, Эви и Маркус нашли свою смерть. Где Аннелизе родилась во второй раз.

— Или мы остаемся здесь, — повторил Макс. — С Кларой.

Я покачал головой. У нас мало времени. Открыл дверцу:

— Идешь с нами?

Мы промокли насквозь, не пройдя и ста метров. Дождь лил так, будто хотел утопить весь мир и нас заодно. До сих пор я воспринимал дождь совсем по-другому. Досадное недоразумение, которое можно устранить с помощью зонтика или дворников на ветровом стекле. Этой ночью я постиг подлинную его сущность. Ледяная вода сочилась из тьмы и не сулила новой жизни: она сулила смерть. Подмывала корни растений, топила животных в норах. Затекала под одежду, отнимала тепло. А тепло — это жизнь.

Нас окружал ревущий поток Блеттербаха. Многоголосый хор, оркестр, играющий вразнобой, производящий какофонию, порой непереносимую. Даже дождь звучал по-разному, в зависимости от поверхности, в которую ударяли струи. Глухо — падая на широкие листья каштана, звонко — перебирая иголки ели. С тяжелым скрежетом чиркая о скалы.

Голосов много, послание одно. Блеттербах остерегал нас, предупреждал, чтобы мы не бросали ему вызов.

Но ничто не могло нас остановить.

Аннелизе была где-то здесь (я, конечно, прекрасно знал где), в глубине. Раненая. Может, тело и невредимо, но задета душа. По моей вине.

Клара держала меня за руку, опустив голову. Шагала быстро, хотя брючины отяжелели, заскорузли от налипшей грязи. Я хотел было взять дочку на руки, но она отказалась. Чтобы не терять времени, я не стал настаивать, но пообещал себе сделать по-своему при первых признаках утомления.

То и дело я слышал, как она напевает вполголоса. Так она поступала всегда, когда хотела набраться храбрости.

Я ей позавидовал.

Меня вел один только Макс, шагающий впереди, в ночной темноте, прорезаемой вспышками молний.

Я попытался увидеть перед собой воочию лицо Аннелизе. Веснушки на щеках, то, как она склоняла голову набок, прежде чем поцеловать меня. Ничего не вышло. Я видел только боль, которая читалась на ее лице, когда Аннелизе поставила мне ультиматум. Или она, или история бойни. Я выбрал мертвых, и мертвые отомстили, отняв ее у меня.

Глупая мысль. Мертвые мертвы. Я вспомнил надпись, которую прочел на стене общественного туалета в Ред-Хуке. «Жизнь — мерзость, но смерть еще хуже».

В том, что происходило, Эви, Курт и Маркус не были виноваты.

Виноват был я.

Я забыл (или не собрался с духом?) стереть файл с записями. Я в ответе за то, что Аннелизе его нашла.

Но что подвигло Аннелизе на то, чтобы среди ночи включить мой ноутбук и рыться в файлах? Как правило, не она, а я рыскал в поисках подарков на Рождество, не дожидаясь положенной даты. Вторгнуться в мое личное пространство (с такой решимостью, чтобы заглянуть даже в корзину) ее могло заставить только что-то очень серьезное.

Что-то вроде…

Я замер на месте.

Клара чуть не врезалась в меня на ходу.

— Сэлинджер? — донесся до меня голос Макса.

Он шел впереди на расстоянии меньше двух метров, но его силуэт растворялся во мгле.

— Все о’кей. Только…

Только когда я напиваюсь, напиваюсь по-настоящему, не после трех или четырех бокалов, даже не после шести или семи, а когда марсиане забирают меня, сажают на космический корабль и спускают с американских горок, я говорю.

Говорю во сне.

— Папа?

Клара так и стояла, опустив голову.

— У меня грязные ботинки.

— Мы их почистим.

— Мама рассердится.

— Мама будет счастлива нас увидеть.

Мы шли еще три четверти часа, пока Клара не поскользнулась. Я мгновенно поднял ее, вытер ей щеки платком, который мне подал Макс. Крови не было, Клара не заплакала. Храбрая моя девочка.

— Теперь в гору. — Макс показал на заросли каменных дубов, среди которых виднелась пара раскидистых елей. — Нам еще идти и идти, Сэлинджер. По моим расчетам, не менее двух часов. Может, дольше, под таким дождем. А Клара еще ребенок, — добавил он, сурово глядя на меня.

— Показывай путь.

Макс вздохнул и стал карабкаться вверх по склону.

— Нам тоже нужно лезть наверх? — спросила Клара.

— Будет весело.

— Мама там?

— Именно там. Но чтобы добраться туда, мне нужна твоя помощь, маленькая.

— Что нужно делать?

— Я посажу тебя на плечи, а ты покрепче держись. Сможешь?

Через два часа пришлось остановиться. Я выбился из сил. Усадил Клару на ствол упавшей ели, под папоротники невероятных размеров.

У Клары слипались глаза, волосы, выбившиеся из-под капюшона, намокли. Было больно смотреть на нее.

В шесть часов утра солнце все еще не показывалось. Дождь лил и лил. А к раскатам грома я так притерпелся, что, почитай, их не слышал.

Я принял термос из рук Макса. Дал попить дочке, сам сделал несколько глотков. Сладкий, укрепляющий чай.

Мышцы спины и ног горели огнем.

Макс взглянул на часы.

— Привал две минуты, не больше. Слишком холодно.

Я рухнул на землю, лицом в грязь.

— Макс, я так и не поблагодарил тебя.

— За что?

Я показал на себя и Клару, потом обвел рукой Блеттербах.

— За это.

— Это поисковая операция. Самая дурацкая за всю мою карьеру.

— Называй это как хочешь, но я твой должник.

— Постарайся не заработать инфаркт, закутай как следует девочку, и мы квиты.

Я прижал Клару к груди. Она задремала.

— Сколько еще осталось? — спросил я у Макса.

— Немного. Если бы показалось солнце, мы бы отсюда увидели то место.

— Тогда мы могли бы их услышать.

— В таком-то шуме? — Командир Крюн покачал головой. — Даже если бы они орали в мегафон. Пора в путь. Время вышло.

Я попытался поднять Клару, которая слабо запротестовала, не открывая глаз, но резкая боль в спине заставила меня покачнуться.

— Девочку понесу я, — сказал Макс, нахмурившись. — Ладно, Клара?

— Ладно, — пробормотала та.

— Тебе нравится моя шапка? — спросил Макс.

— Смешная.

— И теплая.

Макс надел ей каскетку прямо на капюшон. Несмотря на дождь, молнии и камнепады, я не мог не рассмеяться.

— Знаешь, пять букв: она тебе очень идет! Может быть, ты, когда вырастешь, передумаешь, станешь не тетей-доктором, а пойдешь в Лесной корпус?

— Наверное, мне это не понравится.

— Почему же? — спросил Макс, возобновляя путь.

— Там, где работает тетя-доктор, не идет дождь.

Поляну я узнал, хотя никогда не был здесь прежде. По фотографиям криминалистов, конечно, но и по рассказам тоже.

Каштан оказался ветвистее, чем я себе представлял, и какие-то ели, наверное, обрушились в долину: пропасть подступала ближе, чем на снимках 1985 года.

Аннелизе и Вернер укрылись под скалой, той самой, под которой Курт с друзьями разбили лагерь. Вернер сидел спиной к обрыву и гладил по голове Аннелизе, которая прилегла у его ног. Он поднял руку в знак приветствия. Потом осторожно потряс дочь за плечо.

Клара выскользнула из рук Макса и бросилась к Аннелизе, которая покрыла ее поцелуями.

— Снова здесь, — произнес Вернер, вставая. Глаза у него покраснели.

Он пожал руку Максу.

— Разве мы когда-нибудь по-настоящему уходили отсюда, Вернер? — ответил Командир Крюн.

— Ты ничего мне не говорил, — пробормотала Аннелизе, обнимая меня.

— Я не хотел…

Аннелизе мягко отстранилась.

— Не хотел чего?

— Не хотел причинить тебе боль.

Аннелизе смахнула слезу.

— Папа мне все рассказал.

— Что тебе рассказал дедушка, мама?

Аннелизе погладила Клару по голове:

— Смотри, как ты промокла, золотце.

— Что тебе рассказал дедушка?

— Красивую сказку, — ответила Аннелизе. — Историю о том, как охотник спас принцессу от чудовища. — Взглянув на Макса, она поправилась: — Четыре охотника. Вернер, Гюнтер, Ханнес и Макс.

— А чудовище?

— Чудовище вернулось туда, откуда пришло. — Аннелизе посмотрела мне прямо в глаза. — Это я знаю из верного источника.

— Я…

Аннелизе коснулась губами моей щеки.

— Ты сам не ведал, что творил.

Горы, казалось, вибрировали от электричества, скопившегося в атмосфере.

Я ощущал то, что Вернер пытался выразить словами целую вечность назад. Враждебность Блеттербаха. Древнюю враждебность. Миллионы лет стоит это кладбище под открытым небом, где чудовищные твари испустили последний вздох.

Я подумал о пролитой крови Курта, Эви и Маркуса.

Может быть, какая-то их частица осталась там, в глубине. Не биологическая, конечно. Ветер, снег, вода, годы уничтожили ДНК родителей Аннелизе до последней молекулы.

Но что-то на более тонком уровне, частица того, что мы называем душой, еще витает здесь, и я подумал, благодаря поцелую жены, что, несмотря на Блеттербах, на раскаты грома и холод, в эту минуту души Курта и Эви обрели покой. Благодаря Аннелизе.

И внучке, которую им не довелось узнать.

— Сколько букв в слове «конец», Клара?

Девочка тут же ответила:

— Пять.

— Знаешь что, малышка? Мне очень нужно, чтобы ты меня обняла. Согласна?

Клара потянулась ко мне, и я, как делал в прошлом бесчисленное множество раз и хотел делать бесчисленное множество раз в будущем, поднял ее и крепко прижал к себе. Сквозь грязь и пот я вдохнул аромат ее кожи и закрыл глаза.

В этом аромате, как в волшебном ларце, заключены самые счастливые моменты моей жизни. Холодная пицца в пять утра во время съемок «Команды роуди». «Бойцовский клуб». Mein liebes Frӓulein…[124] Нежная мелодия «Небраски» на заднем плане. «Да» Аннелизе в «Адской кухне». Девять месяцев беременности. Мое отражение в зеркале, губы, шепчущие такое странное слово: «Папа». Вытаращенные глаза Майка, в кои-то веки умолкшего, когда я сообщил ему, что скоро стану отцом, а он станет…

Тут у меня в мозгу что-то щелкнуло.

Я окаменел. Медленно опустил Клару на землю.

Не было вокруг Блеттербаха. Даже дождя не было. Только этот щелчок.

Воспоминание о том, как Майк вытаращил глаза.

— Третье января восемьдесят пятого года, — едва выговорил я, запинаясь. — Третье января, Вернер. О боже. О боже.

— Третье января, — повторил Вернер, недоумевая. — Да, это настоящая дата рождения Аннелизе, но…

Я даже его не слышал.

За первым щелчком последовал второй и так далее. Лавина, которая мчится стремительно от «а» к «я» в ослепительной вспышке ужаса.

Дни рождения и треугольники вершиной вверх. И душа, которую безжалостное давление времени сделало бесчувственной, будто скалы, скалы Блеттербаха, настолько пропитанные ненавистью, что они извергают на свет нечто невыразимое, погребенное в сердце каждого человека.

Средоточие зла.

— Что вы… натворили? — прошептал я.

Вернер сверлил меня своими глазами хищной птицы, которые не видели. Не видели все тридцать лет, настолько ослепленные любовью к Аннелизе, что не замечали очевидного. Как и глаза Гюнтера, заложника его собственных демонов, и его брата Манфреда, проникнутого чувством вины и страстным желанием добиться успеха. Слепые, как глаза Ханнеса, замутненные предрассудками, а потом выжженные болью утраты.

Никто из них не увидел.

А ответ всегда был на виду, в ярком свете. Все это время.

Я вздрогнул, как от удара хлыстом.

Выброс адреналина.

Рыча, поднял голову. Схватился за толстую ветку каштана, выломал ее, обдирая ладони, схватил как дубину.

— Аннелизе, — приказал я, — возьми Клару. Бегите.

— Сэлинджер… — отозвалась Аннелизе. — Успокойся, пожалуйста.

— Спускайтесь в долину. Быстро!

Клара захныкала.

Я заскрежетал зубами.

— Джереми, — проговорил Вернер, — положи эту ветку.

— Отойди, Вернер… я не хочу причинить тебе вред. Но если сделаешь еще шаг, ударю.

— Боже милосердный, сынок, — недоверчиво произнес он. — Что с тобой такое?

— У тебя есть с собой веревки?

— Есть, в рюкзаке.

— Тогда используй их.

Вернер долго вглядывался в меня, совершенно сбитый с толку.

— Использовать?

— Надо его связать.

— Связать кого?

— Макса. Монстра с Блеттербаха. Убийцу Эви, Курта и Маркуса.

С каждым именем, какое я произносил, ярость моя возрастала.

Щелчки следовали один за другим.

— Ты сошел с ума, Джереми, — возразил Вернер. — Их убил Грюнвальд. В припадке безумия. Ты сам это знаешь. Он…

— Грюнвальд их защищал.

— От кого?

— От Jaekelopterus Rhenaniae, — четко, по складам произнес я.

— Все это просто…

— Грюнвальд, — продолжил я, глаз не сводя с Макса, стоявшего неподвижно, — был в самом деле убежден, что в Блеттербахе водятся эти чудища. Он знал, Эви и Курт собираются пойти сюда в поход, и когда услышал, что над этой местностью собирается гроза, подумал, что подземные озера могут выйти из берегов и вынести на поверхность гигантских скорпионов. Он послал телеграмму и сам поспешил сюда. Он был сумасшедший, но в его безумии была система. Не правда ли, Командир Крюн?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — размеренно произнес Макс.

Его спокойствие меня взбесило.

— Третье января, Макс! — взорвался я. — Четыре месяца до бойни, целых четыре!

Неужели ни Аннелизе, ни Вернер до сих пор не поняли?

Ведь все до ужаса просто.

— Знаешь, о чем я подумал прежде всего, когда Аннелизе сказала мне, что беременна? О том, что нужно сразу же рассказать Майку. Ведь мы с Майком друзья, а друзьям полагается сообщать хорошие новости. Ты и Маркус — единственные, кто еще контактировал с Эви и Куртом. Поэтому только вы в Зибенхохе знали о рождении Аннелизе. Эви и Курт были твоими друзьями. Ты знал о девочке. Почему же не сказал ничего Ханнесу или Вернеру, когда вы готовили спасательную экспедицию? Ведь уже не было смысла держать это в секрете.

Вернер побледнел.

— Что ты такое говоришь, Джереми? — пролепетал он.

Вернер не понимал.

Или не хотел понять.

Ибо вывод из моих рассуждений — полная катастрофа.

— Знаешь, за что мне платят, Макс? За то, что я выстраиваю истории, которые начинаются с «а» и заканчиваются прекрасной, ясно прописанной буквой «я». В данном случае «а» — телефонный звонок, прозвучавший тридцать лет назад. На одном конце провода — ты, на другом… Кто тебе сообщил? Курт? Эви? Или в начале истории — Маркус, на седьмом небе от счастья, стучит в твою дверь, чтобы поведать: Эви беременна, но никто не должен об этом знать. Впрочем, не важно: не думаю, что ты уже тогда решил их убить. Нет.

Теперь все становилось таким прозрачным.

— Когда Аннелизе родилась, вы сели в поезд и поехали в Инсбрук. В январе? Феврале? Главное, когда ты увидел девочку, когда взял ее на руки, только тогда и понял, что Эви никогда не будет твоей, никогда. Ведь ты любил ее, правда? Только вот она выбрала Курта и родила от него дочь. Эта девочка стала явным знаком, плодом их любви. Ты не мог уже лгать самому себе, питать надежду, что эти двое расстанутся. В этот момент ты и решил их убить.

От «а» к «б».

От «б» к «в».

И дальше…

— Но не сразу. Не там. Тебя бы нашли. Арестовали в мгновение ока. Ты не хотел закончить свои дни в тюрьме. Ты хотел убить их здесь. И по вполне определенной причине, не так ли?

Макс качал головой.

Гром прогремел над Блеттербахом.

— Треугольники, — объявил я. — Треугольники вершинами вверх. Символ, который спас мне жизнь в пещерах. Три треугольника вершинами вверх. Корона — вот что такое этот символ. Кроне — по-немецки. Крюн — на диалекте. Это твой дед вырезал короны на стенах рудника, правда? Он отвечал за безопасность работ. Рудник и пещеры — единый лабиринт, в который никто не рискует заходить. Ты остался последним в Зибенхохе, кто знает его как свои пять пальцев. Тебя водила туда бабушка? Ведь безумие не зарождается само собой, в одночасье. Оно накапливается. Осаждается, слой за слоем. Нужно время. Годы. Это была она, правда? Сколько обид, сколько злобы передала она тебе? Сколько потребовалось ненависти, Макс?

Макс не реагировал.

Изумление на его лице казалось неподдельным.

Хоть «Оскара» присуждай.

Или он и в самом деле удивился.

Через тридцать лет кто-то докопался до правды.

— Безумие осаждается, слой за слоем, затем ненависть пронизывает их насквозь, извлекая жажду крови. Медленный, холодный процесс. Ты выжидал. Они были твоими друзьями, ты знал их. Знал, что рано или поздно Курт и Эви вернутся туда, где родилась их любовь. И ты обеспечишь себе твердое алиби: расстояние от Зибенхоха. Никто не сможет тебя арестовать. Разумеется, ожидание могло затянуться, но что за важность? Блеттербах находится здесь миллионы лет, а тебе терпения не занимать. Но ждать пришлось всего четыре месяца. Больше того, самозарождающаяся гроза предоставила тебе такое прикрытие, на какое ты и не рассчитывал, так ведь? Но… — Я взорвался. — Что ты почувствовал, когда Грюнвальд выскочил неизвестно откуда? И разрушил весь твой план?

Я сделал шаг вперед.

Пора было заканчивать. И нападать.

— Сколько времени тебе потребовалось, чтобы добраться сюда, Макс? — наступал я. — Сколько времени нужно, если идти через пещеры?

Сквозь душащий меня гнев я расслышал голос Вернера. Дрожащий голос.

— Это невозможно. Это значит, что…

Вот он и наступил.

Ужас.

— Это значит, — закончил я за Вернера, — что в этой истории есть три невинные жертвы. Курт, Эви, Маркус. И один герой. Оскар Грюнвальд. Оскар Грюнвальд, который спас девочку, нарушив планы Макса. Оскар Грюнвальд, которого вы убили.

Как на Ортлесе, подумал я. Невинные жертвы и герои погибают, виновные спасаются.

— Нет, — простонал Вернер.

Больше он ничего не успел сказать. Его глаза расширились. Он поднес руки к животу.

Выражение на лице Макса не изменилось, когда он повернул нож в ране.

Аннелизе закричала, прижав к себе девочку, не давая ей смотреть.

— Полтора часа, Сэлинджер, — ответил Макс ровным голосом. — Туда и обратно. Полтора часа. Но нужно плыть. Оми заставляла меня, когда мне было столько же лет, сколько твоей дочери. Плыть в пещерах, в темноте, — это обновляло кровь Крюнов, возрождало ее. Так говорила бабушка. Когда в двадцать третьем случился обвал, подземные воды затопили все. Горняки захлебнулись. Дед ошибся в расчетах. Ошибся потому, что устал, потому, что ему платили, как другим оборванцам из Зибенхоха, а ведь он отвечал за безопасность, он не был простым горняком. Дед погиб вместе со всеми, хотя стоил тысячи таких, как они.

Макс сплюнул.

Уставился на меня.

— Прикинь, Сэлинджер, — сказал он. — Полтора часа. Еще меньше получаса, чтобы найти их под этой скалой. Полчаса. Это судьба. Они, все трое, должны были умереть. И девчонка тоже.

Он вынул нож из раны, и Вернер рухнул на колени. Одним плавным движением Макс приставил острие к его горлу.

— Брось ветку.

Я бросил.

— Три шага назад.

Я подчинился.

Макс принял вид доброго дядюшки:

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты сунул нос в эту историю?

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев! — прорычал Макс. — Даже этот пьяница Гюнтер что-то заподозрил. Думаешь, кто подсунул ему экспертное заключение? — Вне себя, он схватил Вернера за подбородок. — А ты? Тридцать лет воображал себя героем. И за тридцать лет так ничего и не понял.

Вернер понурился, совсем упав духом.

Макс повертел нож в руке.

— С вами будет сложнее, но гораздо забавнее. Топор чересчур… грубое орудие.

— Разве не достаточно было их застрелить? У тебя ведь было ружье?

— Они бы не страдали так, как мне хотелось. За все унижения, какие я перенес, они должны были заплатить. Нахлебаться того дерьма. Дерьма, которым Зибенхох приправлял каждый кусок, какой я съел с самого моего рождения. Потомок того, по чьей вине случился обвал в руднике. Как будто ребенок мог за что-то ответить. Ах! Уж они натешились, измываясь над нами! Издевались над нашей бедностью, поднимали нас на смех. Вот и Эви рассмеялась, когда я объяснился ей в любви. Подумала, я шучу. Шучу, понимаешь? Предпочла Курта. Сукина сына. Спасателя. Героя. Но в конце концов я на них отыгрался.

Аннелизе всхлипнула, что привлекло внимание Командира Крюна.

Я не хотел, чтобы Макс оглядывался на нее. До тех пор, пока нож не окажется у меня в руке. И я тянул время, продолжая рассказывать.

— Потом появился Грюнвальд, — отчеканил я так, будто брал интервью у главного героя одной из моих историй.

— Маркус попытался удрать. Трус, он и есть трус. Поскользнулся и разбил голову. Я догнал его, чтобы прикончить, но он уже был мертв. Только время зря потерял. Я отрезал голову Эви и показал ее Курту: он умирал, но был в полном сознании. Хотелось, чтобы он это увидел. Потом выбросил. Когда Грюнвальд выскочил, вопя как одержимый, я запаниковал и дал деру. — В голосе его прозвучало разочарование. — Думал, это Оми вернулась, чтобы затащить меня в пещеры. Теперь, когда я отомстил за деда, мне полагалось остаться с ним внизу навсегда.

В глазах его разверзалась бездна.

— Немного успокоившись, я увидел, что Грюнвальд нашел девчонку. И топор. И тогда мне в голову пришла мысль. Превосходная мысль, Сэлинджер. Эти трое ублюдков получили свое. Но другие? Которые высмеивали меня, когда я приходил в школу в рваных башмаках? Издевались над Оми, над фрау Крюн, которая при обвале рудника потеряла все — деньги, мужа и даже доброе имя? Она, супруга хранителя рудника! Хамы, которые считали, что они лучше нас, Крюнов, — а ведь мы два века оберегали рудокопов Зибенхоха от опасностей! И я понял, как можно обратить против них самих это их жалкое правосудие Отцов.

Макс тяжело дышал, отфыркиваясь, как дикий зверь.

Он и был таким.

— Я вернулся. Пошел на праздник к Верене. Явился Ханнес, потом Гюнтер, и мы вместе отправились к Вернеру. Добрались сюда, и я сделал вид, будто ничего не знаю. У меня было все под контролем. Почти все, — поправился он.

Потом Макс устремил взгляд на Клару.

— Сколько букв в слове «конец», куколка?

Клара, укрываясь за Аннелизе, отвечала дрожащим голоском:

— Пять.

— Пять, — повторил Макс.

Лезвие вонзилось в горло Вернера, он упал, истекая темной кровью. Глаза его закатились. По телу пробежала дрожь. Раз, другой, третий.

Конец.

Макс даже не удостоил его взглядом. Вытер нож о куртку. Я смотрел будто зачарованный, как на мокрой ткани проступают темные полосы.

Настала наша очередь.

И тогда я услышал.

Ветку я подбирать не стал, а бросился к Аннелизе и Кларе как раз в тот момент, когда потоки грязи хлынули на нас. Блеттербах вышел из берегов, то был настоящий потоп: вода, ил, обломки. Я подхватил дочку, поднял ее в воздух как раз вовремя: бревно толщиной с мою ногу просвистело там, где секунду назад находилась ее голова. Клара вскрикнула. Мы оба упали. Я задыхался. Наконец мне удалось прижаться к стволу ели. Со скалы, под которой Курт установил палатку, водопадом струилась грязь. Безжизненное тело Вернера уже унесло.

— Аннелизе! — крикнул я.

Она не отозвалась. Наверное, ее ударило каким-нибудь обломком. Крови не видно, но взгляд затуманенный.

Она держалась за корень, уставившись в пустоту.

А Макс?

Где Макс?

На мгновение я понадеялся, что его поглотила пучина. Но я ошибался. Каким-то образом Макс исхитрился уцепиться за каштан и встать на ноги. Нож зажат в кулаке, лицо искажено яростью. Он оторвался от дерева и двинулся вперед, по колено в бурлящей воде. Неумолимый.

— Мама!

Голос Клары вывел Аннелизе из оцепенения. Она повернулась к нам, стараясь сфокусировать взгляд.

Макс склонился над ней, тяжело дыша. Схватил за волосы, дернул назад, обнажив шею.

— Сукина дочь, — проговорил Макс. — Что ж, покончим с этим, Сэлинджер.

Я набросился на него. Вопли мои были воплями Бестии.

Нож поднялся к небу, готовый вонзиться в плоть, когда блеснула молния, насытив электричеством воздух. Стены ущелья задрожали от громового раската.

Доля секунды. Миг колебания.

Этого хватило.

Я ударил Макса кулаком, опрокинул его. Макс сплюнул, закашлялся, замахал руками. Я ударил снова. Боль в костяшках пальцев вознаградила меня за страдания, испытанные до сих пор. Я приподнял его, схватил за горло. И ударил еще раз. И еще.

Рука онемела.

Но я все бил и бил.

Я хотел только одного: прикончить негодяя.

Внезапно что-то горячее потекло по ноге, и боль ослепила меня. Нож вонзился в колено. Макс пилил мою плоть, напирал, давил. На мускулы. На хрящи.

Нога подогнулась. Я поскользнулся, упал. Поток уносил меня, а боль нарастала. Я ухватил Аннелизе, мы обнялись. Я чувствовал тепло ее тела. Даже ее дыхание у себя на шее. Но накатила усталость. Я примирился с неизбежным. Какая прекрасная смерть. Мне дарована возможность в последний раз прикоснуться к любимой. Я закрыл глаза. Полный покой. Ни боли, ни страха.

Блеттербах исчез. Осталась смерть, ожидающая меня.

Fade to Black[125], как сказал бы Майк.

Клара спасла меня.

— Папа!

Сдавленный голос девочки вывел меня из оцепенения. Я не мог умереть. Не сейчас. Клара нуждалась во мне.

Я поднял голову над грязевым потоком. Открыл глаза. Вернулись боль, страх, тревога.

Решимость.

Не выпуская из объятий Аннелизе, я стал прокладывать себе путь между обломками, стремясь к нашей дочери. Наткнулся на обломок скалы. Вцепился в него. Аннелизе прильнула ко мне.

— Сэлинджер! — гремел Макс. — Сэлинджер!

Он стоял, стоял посреди потока.

Демон.

Протягивал руки, выкрикивая мое имя. Может, хотел добавить проклятие или угрозу, но не успел.

Что-то отсекло ему ногу на уровне бедра, вычертив в воздухе кровавый полумесяц.

Макс прекратил вопить.

Выгнулся. Запрокинул голову, разинул рот.

Я видел, как тело его приподнялось на тридцать сантиметров над уровнем воды: ужасный обрубок трепыхался, разбрызгивая кровь, руки молотили по воздуху.

Потом…

Что-то показалось из его грудной клетки. Что-то, напоминающее гигантскую клешню. Что-то, крушащее кости, разрывающее тело пополам. Чудовище Блеттербаха.

Jaekelopterus явился. Требовал пищи.

Он заполучил Макса. Теперь хотел заполучить меня. И Аннелизе.

Хотел заполучить Клару.

Оставалось только одно.

Я схватил Клару. Схватил Аннелизе.

Вдохнул. Выдохнул.

Закрыл глаза и отдался на волю потока.

Буква в сердце радуги1

Помню боль. Потоки грязи, холод, пробирающий до костей. Мир, который скатывался в бездонную пропасть. Крики Клары до сих пор звучат у меня в ушах, так же как и внезапно наступившее молчание, напугавшее меня еще больше. Спуск завершился, не знаю как и когда. Мы приютились в расщелине скалы и молча ждали, когда чудовище заметит нас и разорвет в клочки.

Этого не случилось.

Я баюкал Клару. Баюкал Аннелизе.

Ливень ослабевал. Сначала капли стали реже, потом превратились в морось, влажную пелену, и первые лучи солнца отражались в ней, рисуя на небе радуги. Камни больше не сыпались с вершин.

Грязевые потоки мало-помалу замерли.

Потом, тысячу лет спустя, загудели насекомые. Послышались голоса зверей. Куропатка показалась из кустов, заметила нас и взлетела, хлопая крыльями.

Облака поредели. Солнце набирало силу. Огромное, прекрасное солнце.

Из ущелья Блеттербаха больше не раздавался угрюмый рев. Поток насытился смертью.

Тогда я заплакал. Не от боли. Не оттого, что меня встретил пустой взгляд Аннелизе. Не оттого, что Клара стонала во сне.

Плакал я от того, что мне довелось увидеть.

Я видел Jaekelopterus Rhenaniae.

Чудовище с клешнями, чьи глаза — два колодца тьмы. Тварь, которую Бог решил стереть с лица земли, а Блеттербах приголубил в своих недрах, словно любящая мать. Я видел монстра. Видел, на что он способен.

Но…

В отчете о вскрытии говорится другое. Никаких клешней, никакого монстра. Никакого Jaekelopterus Rhenaniae. Толстая еловая ветвь, которую яростное течение превратило в гарпун. Иными словами, насколько можно судить, на самом Блеттербахе и замкнулся круг.

Но в те ужасные минуты, когда Блеттербах понемногу успокаивался, я проклинал, плакал, безумствовал. И когда безумие взяло надо мной верх, появились призраки. Они вышли из огненно-красного вертолета. Моисей с его суровыми чертами, Измаил с ленивой грацией Фитилька, Манни, безмятежно уверенный в себе, и Кристоф, с таким видом, будто он никогда ничего не воспринимает всерьез.

И Вернер пришел вместе с ними.

Пока они мягко высвобождали Клару из моих рук, набрасывали одеяло на плечи Аннелизе и проверяли ее зрачки, я пытался им объяснить, что не хотел их смерти, что, если бы можно было вернуться назад, я бы никогда не спустился в ту трещину и лавина не убила бы их.

От них никаких слов не требовалось.

Они просто были здесь.

Правило Зеро.

Под скальпелем хирурга я трижды находился на пороге смерти. Лезвие ножа перерезало уж не знаю какой нерв, а сильная инфекция довершила дело. Правая нога никогда не станет такой, как прежде.

Когда Майк увидел меня после Блеттербаха, он разревелся и потом только и делал, что всхлипывал. Майк все воспринимает чересчур трагически, он в глубине души всегда был очень сентиментален. Но я ловко управляюсь с тростью, вы об этом знали?

Видели бы вы меня: впору танцевать в балете.

Фильм «В чреве Бестии» удостоился какой-то премии, чем Майк невероятно гордится. Говорит, это откроет перед нами целую вереницу дверей, но он и сам знает, что больше никогда не выйдет на экраны фильм, в титрах которого значились бы Макмеллан / Сэлинджер. Я, однако, думаю: пусть твердит об этом, это ему на пользу — и не возражаю. Как поет Боб Дилан: «The Times They Are A-Changin’»[126], и не всегда в лучшую сторону.

Истинная проблема у меня была с головой, особенно в первое время. Большая проблема. Доктор Джирарди, психиатр, которому меня препоручили, даже боялся, что мне никогда не удастся восстановить психическое равновесие. Я приложил все силы, и теперь мне лучше. Манфред помогает мне, находит, чем заняться. Он задумал открыть восстановительный центр для алкоголиков. И хочет, чтобы я ему в этом помог. Такому человеку отказать невозможно. Как говорил Богарт, думаю, это начало хорошей дружбы[127].

Аннелизе тоже пришлось нелегко.

У нее сильно повреждена рука. Даже сейчас перед дождливой погодой она принимает обезболивающие. Три раза в неделю ходит на физиотерапию. Теперь ей, как и мне, есть с чем бороться. Кошмары, тяжелые воспоминания, тревога. Часто взгляд ее затуманивается, тогда я понимаю, что она думает о Вернере, чье тело до сих пор находится в ущелье, в лабиринте пещер. Но с каждым днем она улыбается все чаще.

Как и я.

Наше лекарство — имя из пяти букв: «Клара». Ради нее в самые черные дни мы находим силы вставать с постели. Ради нее наш смех мало-помалу становится искренним. И ради нее, неловкие, как два подростка, мы занимаемся любовью по вечерам.

Клара…

Я люблю слушать ее истории. Люблю играть с ней. Бегаю по лужайкам Зибенхоха, похожий на пугало со своей тростью. Но больше всего я люблю смотреть, как она спит. Порой Клара улыбается во сне, и тогда мое сердце переполняет надежда. Ее улыбки прогоняют страх и на один шаг приближают меня к спасению. Мне нужно, чтобы Клара улыбалась. Ведь улыбка всегда сияет в конце сказок, которые начинаются с буквы «а», а заканчиваются буквой «я», то есть хеппи-эндом.

Эти страницы я писал для нее. Ведь однажды нам с Аннелизе придется рассказать ей правду о бойне на Блеттербахе. О том, как ее любовь спасла последних героев этой истории.

Аннелизе и Сэлинджера.

— Какая буква, папа?

— Улыбка в сердце радуги, маленькая моя.

Буква «я».

Сандроне ДациериУбить Ангела

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моей матери

I am an anti-ChristI am an anarchistDon’t know what I wantBut I know how to get itI wanna destroy passerby

SEX PISTOLS[128]

Часть первая

Глава 1. Midnight Special<a l:href="#id20250713104555_129">[129]</a>

Ранее

Двое заключенных, оставшихся в камере, тихо переговариваются. Первый когда-то работал на обувной фабрике. Напившись, он убил человека. Второй служил в полиции и донес на начальника. Оба уснули в тюрьме, а проснулись в Коробке.

Башмачник спит сутки напролет, полицейский почти не смыкает глаз. Если оба не спят, то заводят разговор, чтобы заглушить голоса, которые становятся все громче, а в последнее время совсем не смолкают. Временами перед глазами их полыхают ослепительно-яркие цветные вспышки – сказывается действие лекарств, которыми ежедневно пичкают заключенных, и шлемов, которые надевают им на голову. Под этими шлемами узники извиваются как ужи на раскаленной сковородке.

Во время войны отец башмачника отбывал срок в городской тюрьме. В подвалах была комната, где осужденных заставляли балансировать на доске: одно неосторожное движение – и они падали в ледяную воду. Имелся там и каменный мешок, где узник мог поместиться, только сжавшись в комок. Никто не знает, скольких пытали и убили в подземельях этого здания. Говорят, тысячи.

Но Коробка хуже. Из той старой тюрьмы, если повезет, можно было вернуться домой. Вернуться искалеченным, поруганным, но живым. Так случилось с отцом башмачника.

А в Коробке можно только дожидаться смерти.

Коробка – не дом и не тюрьма. Это бетонный куб без окон. Дневной свет проникает в камеру сквозь решетку над головой. Двор такие, как они, увидят лишь однажды – перед смертью. Если тебя выводят на воздух, значит ты уже слишком болен. Ты напал на охранника или убил сокамерника, начал калечить себя или пожирать собственные экскременты, а может, перестал реагировать на препараты и стал бесполезным.

Полицейский и башмачник еще не исчерпали своей полезности, но знают, что осталось им недолго. Их волю сломили, они пресмыкались и умоляли о пощаде, но все-таки были раздавлены еще не до конца. И когда появилась Девочка, попытались ее защитить.

Девочке не больше тринадцати лет. С тех пор как ее бросили к ним в камеру с наголо выбритой головой, она не произнесла ни слова. Только глядела на них кобальтовыми глазами, казавшимися огромными.

Она чурается их, держится на расстоянии. Полицейский и башмачник не знают о ней ничего, кроме достигших коридоров Коробки слухов. Запри узников в жестоком, неприступном застенке, раздели их, закуй в наручники, вырви язык, и они все равно найдут способ общаться – перестукиваясь через стенку посредством азбуки Морзе, перешептываясь в душевых, передавая записки с пищей и в отхожих ведрах.

Кто-то говорит, что она попала в Коробку с семьей, но вся ее родня погибла. Кто-то – что она бродячая цыганка. Какова бы ни была правда, Девочка ее не открывает. Она сидит в углу и недоверчиво следит за каждым их движением, справляет нужду в ведро, принимает положенные пищу и воду, но всегда молчит.

Никто не знает ее имени.

Девочку уводили из камеры трижды. Первые два раза она возвращалась в изорванной одежде и с окровавленными губами. Двое мужчин, считавших, что внутри у них осталась только пустота, плакали от жалости. Мыли ее, заставляли поесть.

На третий раз полицейский и башмачник поняли, что больше ее не увидят. Когда охранники приходят, чтобы вывести тебя во двор, меняется даже звук их шагов. Они вежливы и спокойны – лишь бы ты не волновался. Тебя уводят наверх, приказав захватить жестяную миску и пропахшее хлоркой одеяло. Эти вещи достанутся следующему заключенному.

Когда дверь открылась, они вскочили, чтобы за нее вступиться, и Девочка будто впервые заметила двух мужчин, с которыми делила камеру почти целый месяц. Покачав головой, она медленным шагом последовала за конвойными.

Башмачник и полицейский дожидались грохота грузовика, увозящего со двора изувеченные трупы: в последний путь узников благословляет мясницкий топор. Как рассказал им заключенный из погребальной команды, это короткое путешествие кончается на заснеженной пустоши сразу за стенами Коробки. По его словам, там зарыто не меньше сотни трупов без лиц и кистей рук: даже если братскую могилу найдут, Коробка не желает, чтобы кого-то из них опознали. Позже могильщик проткнул себе уши гвоздем, пытаясь заставить голоса замолчать. Теперь и он отправился в последний путь.

Прошло двадцать минут, но полицейский и башмачник так и не услышали скрежета старого дизельного двигателя. Помимо голосов в их головах и криков из соседних камер, в бетонном кубе стояла тишина.

Но вот кто-то рывком открывает дверь. Это не охранник и не один из врачей, которые регулярно их посещают.

Это Девочка.

Пижама залита кровью, на лбу красные брызги. Девочка словно и не замечает. В руке у нее тяжелая связка ключей, принадлежавших конвойным. Ключи тоже в крови.

– Пора идти, – говорит она, и воздух разрывает вой сирены.

1

Смерть прибыла в Рим за десять минут до полуночи скоростным поездом из Милана. Остановившись на седьмой платформе вокзала Термини, состав вывалил на перрон полсотни усталых пассажиров, почти не обремененных багажом. Их тут же умчали последняя электричка метро и дожидавшиеся такси. В поезде погас свет. Из вагона люкс почему-то никто не вышел – пневматические двери остались закрытыми. Сонный кондуктор разблокировал их снаружи и поднялся, чтобы убедиться, что в вагоне не задержался какой-нибудь задремавший пассажир.

Добросовестность сослужила ему дурную службу.

Через двадцать минут его исчезновение заметил агент железнодорожной полиции, дожидавшийся кондуктора, чтобы выпить пивка после смены. Большими друзьями они не были, но постоянно встречались на вокзале и со временем выяснили, что у них немало общего: оба обожали широкобедрых дамочек и болели за одну футбольную команду. Агент поднялся на борт и обнаружил, что его собутыльник свернулся на полу тамбура, слепо глядя перед собой распахнутыми глазами. Руками он сжимал горло, словно пытаясь себя задушить.

На резиновом коврике собралась в лужу вытекшая у него изо рта кровь. Агент подумал, что таких мертвых покойников еще не видел, и все-таки прикоснулся к шее мужчины, заранее зная, что не нащупает пульса.

«Видать, инфаркт», – подумал он.

Агент мог и продолжить обход поезда, но во избежание бюрократической волокиты предпочел не выходить за рамки своих полномочий и, сразу же спустившись на перрон, связался с диспетчерской службой, чтобы прислали кого-нибудь из криминальной полиции и известили дежурного магистрата. Самого вагона он так и не увидел. Протянув руку и открыв раздвижную дверь с матовым стеклом, он изменил бы и свою судьбу, и судьбы тех, кому предстояло войти в поезд после него, но ему это и в голову не пришло.

Обязанность осмотреть поезд легла на плечи замначальника третьего отдела мобильного спецподразделения, который все, кроме полицейских, называли убойным. Эту должность занимала женщина, вернувшаяся на службу после долгого отпуска по состоянию здоровья и череды невзгод, которые несколько месяцев обсуждались во всех ток-шоу. Звали ее Коломба Каселли, и впоследствии нашлись люди, посчитавшие ее приезд счастливым случаем.

Ее мнение на этот счет было диаметрально противоположным.

2

Коломба приехала на станцию Термини без четверти час на служебном автомобиле, за рулем которого сидел старший агент Массимо Альберти. Веснушчатому и светловолосому Альберти уже исполнилось двадцать семь лет, и не приходилось сомневаться, что его лицо останется мальчишеским и в старости.

Самой Коломбе было тридцать три, но ее зеленые глаза, оттенок которых менялся вместе с настроением, напоминали глаза человека на несколько лет старше. Ее черные волосы были собраны в строгий пучок, что подчеркивало твердые восточные скулы, унаследованные от неведомого далекого предка. Выйдя из машины, она направилась к платформе, где стоял прибывший из Милана поезд. Рядом курили четверо молоденьких агентов железнодорожной полиции: двое сидели в нелепом двухместном электромобиле, из тех, на которых полицейские передвигаются по станции, а еще двое стояли у буфера. Невдалеке щелкали камерами мобильников несколько зевак и вполголоса переговаривались уборщики и санитары «скорой помощи».

Коломба показала удостоверение и представилась. Узнав ее по фотографиям в газетах, один из агентов растянул губы в обычной дурацкой улыбке. Она притворилась, что не заметила.

– Какой вагон? – спросила она.

– Первый, – ответил тот, что был старшим по званию. Остальные теснились за его спиной, как за щитом.

Коломба вгляделась в окна, но в поезде было слишком темно.

– Кто из вас был внутри?

Агенты смущенно переглянулись.

– Наш сослуживец, но он уже сменился, – сказал тот же юнец.

– Он ничего там не трогал, просто посмотрел. А мы только заглянули внутрь с перрона, – добавил один из его приятелей.

Коломба раздраженно покачала головой. Труп предвещал бессонную ночь: придется дождаться, пока закончат работу магистрат и судмедэксперт, а потом составить уйму бумаг и отчетов. Неудивительно, что агент удрал. Конечно, можно было бы пожаловаться его начальству, но она тоже не любила попусту терять время.

– Вы знаете, кто это? – спросила она, надевая латексные перчатки и голубые бахилы.

– Джованни Морган из поездной бригады, – сказал старший по званию.

– Родственникам уже сообщили?

Агенты снова переглянулись.

– Ладно, проехали. – Коломба помахала Альберти. – Принеси из машины фонарик.

Альберти ушел и вернулся с черным металлическим фонариком полуметровой длины, который при необходимости вполне мог заменить дубинку.

– Мне подняться в вагон с вами?

– Нет, жди здесь и отгоняй зевак.

Коломба по рации сообщила в участок, что начинает осмотр, после чего, как и ее предшественник, безуспешно поискала пульс на шее кондуктора: кожа покойника была липкой и холодной. Пока она уточняла у диспетчера, когда приедут судмедэксперт и дежурный магистрат, ее внимание привлекло странное, чуть слышное жужжание. Коломба задержала дыхание и прислушалась. Звук представлял собой какофонию трелей и вибраций – с полдюжины мобильников трезвонили одновременно. Шум исходил из вагона люкс, где кресла были обиты натуральной кожей, а расфасованные блюда приготовлены по рецептам модного шеф-повара.

Сквозь матовое стекло дверей просвечивали пульсирующие зеленоватые отсветы телефонных экранов. Поверить, что пассажиры забыли все эти девайсы, было невозможно, а единственное объяснение, пришедшее ей на ум, казалось чудовищным до неправдоподобия.

И все-таки она не ошиблась. Стоило Коломбе взломать раздвижную дверь, в нос ей ударила вонь крови и экскрементов.

Все пассажиры вагона люкс были мертвы.

3

Луч ее фонарика выхватил из сумрака тело пассажира лет шестидесяти. Руки лежащего на полу мужчины в сером костюме были зажаты между бедер, голова запрокинута. Хлынувшая горлом кровь плотной маской покрывала его лицо.

«Какого хрена здесь произошло?» – подумала Коломба.

Стараясь ни на что не наступить, она медленно двинулась вперед. Поперек прохода лежал молодой человек в расстегнутой рубашке и мокрых от экскрементов брюках-дудочках. Подкатившийся к его лицу стеклянный стакан был перепачкан натекшей из носа кровью.

В кресле слева от Коломбы сидел старик. Наконечник трости воткнулся ему в рот, пригвоздив к спинке сиденья. Выпавшая вставная челюсть покоилась на покрытых засохшей кровью и рвотой коленях. Азиат в форме сотрудника вагона-ресторана повалился на тележку с едой, а его коллега – на колени женщины в костюме и на двенадцатисантиметровых шпильках. Как и они, женщина была мертва.

Легкие Коломбы начали сжиматься, и она сделала глубокий вдох. Принюхавшись к вони, она ощутила странное, неопределенно-сладковатое послевкусие, напомнившее ей о детстве: мать регулярно пыталась освоить выпечку, но все ее торты пригорали в духовке.

Коломба добралась до противоположного конца вагона. На полу распластался в позе Супермена пассажир лет сорока – правая, сжатая в кулак рука вытянута вперед, левая прижата к телу. Переступив через труп, она заглянула в туалет, где, переплетясь ногами, лежали какая-то женщина и уборщик в оранжевой спецовке. При падении женщина расшибла затылок о раковину, и к бортику прилип окровавленный клок волос.

Рация снова запищала.

– Ваш водитель просит разрешения подняться в вагон, – прокаркала диспетчерская.

– Ответ отрицательный, я свяжусь с ним напрямую, отбой, – почти нормальным голосом отозвалась Коломба и, достав мобильник, позвонила Альберти: – В чем дело?

– Госпожа Каселли… Тут у нас встречающие… Говорят, ждали пассажиров, которые должны были приехать этим поездом.

– Погоди. – Коломба отодвинула дверь и оглядела следующий вагон первого класса – никого. Пусто оказалось и в других вагонах. На всякий случай она обошла весь поезд и вернулась назад. – Они ехали в вагоне люкс?

– Да, госпожа Каселли.

– Если ты рядом со встречающими, отойди подальше, чтобы тебя не услышали.

Альберти послушно отошел к локомотиву:

– Что случилось?

– Все пассажиры первого вагона мертвы.

– Вот дерьмо… Как они погибли?

У Коломбы зашлось сердце. До сих пор она двигалась как в трансе и только теперь осознала, что, за исключением пронзенного тростью старика, на телах несчастных отсутствовали видимые повреждения.

«Надо было сбежать, как только я увидела кондуктора».

Но вероятно, и тогда уже было слишком поздно.

– Госпожа Каселли… Вы меня слышите? – спросил встревоженный ее молчанием Альберти.

Коломба встряхнулась:

– Не знаю, что их убило, но, похоже, они что-то съели или вдохнули.

– Господи Исусе… – в ужасе прошептал Альберти.

– Сохраняй спокойствие, потому что у меня для тебя важное поручение: не подпускай никого к составу до приезда команды биозащиты. Даже криминалистов и магистрата. Если кто-то попытается приблизиться, арестуй его, пристрели, но не позволяй войти в поезд. – По спине Коломбы побежал ледяной пот.

«Если это сибирская язва, мне крышка, – подумала она. – Если нервно-паралитический газ, то, может, шанс еще есть».

– И второе. Найди агента, который входил в поезд. Возьми адрес у его сослуживцев. Его необходимо изолировать. Остальных также задержи, особенно если они пожимали ему руку, затягивались одной сигаретой и все такое. То же касается встречающих родственников. Если они вступали с вами в физический контакт, не отпускай их.

– Сказать им правду?

– Даже не думай. Сообщи в диспетчерскую, чтобы нашли всех, кто работал в поездной бригаде и общался с пассажирами. Но сначала пусть пришлют команду биозащиты. С диспетчерской свяжись по телефону. Рацию не используй, иначе начнется паника. Я ясно выразилась?

– А как же вы, госпожа Каселли?

– Я сглупила. Не надо было входить в поезд. Возможно, яд еще активен, и я могу стать переносчицей заразы. Я не могу выйти, иначе рискую заразить кого-то еще. Все понял?

– Да, – охрипшим голосом сказал Альберти.

Коломба дала отбой, вернулась в коридор и, дернув за аварийный рычаг, закрыла дверь в вагон. Затем она села в первое попавшееся кресло в вагоне первого класса, который по сравнению с люксом походил на нищенский барак, и принялась ждать, пока ей не сообщат, есть ли у нее надежда выжить.

4

Оперативники из команды биозащиты в противогазах и комбинезонах из тайвека активировали чрезвычайный протокол. Оцепив платформу ограждающей лентой, они накрыли поезд полотнищами из непроницаемого пластика и соорудили небольшую шлюзовую камеру на входе в первый вагон.

Внутри, сосредоточенно наблюдая за собственным самочувствием и выискивая симптомы заражения, дожидалась Коломба. Лимфоузлы как будто не воспалились, потливость не усилилась, и ее не бил озноб, но она понятия не имела, как скоро начинает действовать предполагаемый вирус или яд. Через два часа паранойи, когда вонь и духота уже стали невыносимыми, в поезд вошли двое солдат в костюмах химзащиты. Первый нес в руках еще один защитный костюм, а второй навел на нее автомат.

– Руки за голову, – глухо приказал он через противогаз.

Коломба повиновалась.

– Я замначальника мобильного подразделения Каселли, – представилась она. – Это я подняла тревогу.

– Не двигайтесь, – сказал военный с автоматом, пока его товарищ обыскивал ее уверенными, несмотря на плотные перчатки, движениями.

Положив ее табельный пистолет и складной нож в пластиковый пакет с герметичной застежкой, он передал его третьему солдату, оставшемуся на подножке. Тот в свою очередь протянул ему пакет побольше, который он отдал Коломбе.

– Разденьтесь и положите одежду в пакет, – велел он. – Затем наденьте защитный костюм.

– При вас? – переспросила Коломба. – Нет.

– В случае неподчинения мы уполномочены стрелять. Не вынуждайте нас применять насилие.

На мгновение закрыв глаза, Коломба подумала, что бывают вещи и похуже публичного стриптиза. Например, можно умереть, захлебнувшись кровавой рвотой, или схлопотать пулю в затылок. Она ткнула пальцем в камеру, встроенную в шлем солдата с автоматом.

– Будь по-твоему. Только выключи эту штуку. Может, я и умру, но не хочу, чтобы ролики с моей обнаженкой разошлись по Интернету.

Солдат прикрыл объектив ладонью.

– Поторапливайтесь.

Чувствуя на себе мужские взгляды, Коломба быстро разделась. Из-за мускулистых бедер и плеч в одежде она казалась крупнее, но стоило ей обнажиться, взору открывалась стройная, атлетическая фигура женщины, которая всю жизнь поддерживала хорошую физическую форму. Она натянула тяжелый костюм химзащиты, и солдаты помогли ей надеть противогаз.

Коломба была опытной аквалангисткой, но из-за маски и отдающегося в ушах дыхания сразу же ощутила удушье. Легкие опять слегка сжались, но, как и в прошлый раз, спазм миновал молниеносно, словно призрак. Солдаты вытолкнули ее на перрон и провели через кордон, оцепивший упакованный, будто произведение Христо[130], поезд.

Вокруг творилось светопреставление.

Было четыре утра, и на залитой огнями военных прожекторов станции находились исключительно солдаты, карабинеры, полицейские, пожарные и агенты в штатском. Не слышались ни шум прибывающих и уходящих поездов, ни треск громкоговорителя, ни болтовня треплющихся по мобильникам пассажиров. Тишину нарушали только тяжелый топот военных ботинок, гулко отдающийся от свода крыши, покрикивание офицеров и сирены патрульных машин.

Солдаты подвели Коломбу к стоящему прямо перед билетными кассами трейлеру передвижной лаборатории. Военный врач взял у нее кровь и биологические жидкости, вводя шприцы через резиновую заплату на рукаве, а затем сделал укол, от которого к ее горлу подкатила желчь.

Никто не говорил Коломбе ни слова, не отвечал на вопросы и не реагировал даже на ее самые элементарные просьбы. Через полчаса молчания она взорвалась и приперла врача к стене трейлера:

– Я хочу знать, что со мной, ясно?! Я хочу знать, что я вдохнула! – Взгляд ее был твердым, как нефрит.

Двое солдат швырнули Коломбу на пол и заломили ей руки за спину.

– Мне нужны ответы! – снова закричала она. – Я вам не арестантка, а сотрудница полиции, вашу мать!

Врач неловко поднялся на ноги. Под капюшоном с него съехали очки.

– Вы в полном порядке, – пробормотал он. – Мы как раз собирались вас отпустить.

– А раньше вы сказать не могли? – Солдаты отпустили ее, и она встала, нарочно ткнув одного из них локтем в живот. – Как дела у моих коллег?

Врач попытался водрузить очки обратно на нос, не снимая перчаток, и чуть не выколол себе глаз дужкой.

– Они тоже в порядке. Уверяю вас.

Коломба сняла шлем. Господи, какое счастье дышать свежим, не провонявшим пóтом воздухом! Пять минут спустя ей вернули одежду, и она снова почувствовала себя человеческим существом, а не куском мяса на прилавке. Голова раскалывалась, но она была жива, в чем еще пару часов назад не могла бы поручиться. Прожектора повыключали, но на станции по-прежнему царила неправдоподобная атмосфера военной оккупации. Возле поезда ровным рядком лежали трупы в герметичных пластиковых мешках. Нескольких тел не хватало – их унесли на экспертизу в передвижную лабораторию.

Полковник полиции Марко Сантини отошел от кучки агентов, стоящих у перехода в метро, и, подволакивая левую ногу, направился к ней. Высокий мужчина с орлиным профилем и жесткими, как стальная проволока, усами был одет в плащ с прорехами и плоскую ирландскую кепку, в которой походил на пенсионера. Однако стоило получше присмотреться к его лицу, как становилось понятно: перед тобой опасный сукин сын.

– Как себя чувствуем, Каселли?

– Говорят, хорошо, но сама я в этом изрядно сомневаюсь.

– Мне кое-что для тебя передали. – Сантини вручил Коломбе сумку с конфискованным у нее оружием. – Не знал, что ты разгуливаешь со складным ножом.

– Это мой талисман, – сказала она, убирая нож в карман куртки. – Оберег от назойливых засранцев. Куда эффективнее четырехлистника.

– Не похоже на табельное оружие.

– Ты что-то имеешь против?

– Нет, пока ты не пытаешься пырнуть меня в спину.

Коломба пристегнула кобуру «беретты» к ремню. В более спокойных обстоятельствах она носила пистолет за спиной, где он не так бросался в глаза, но летом причинял немалые неудобства.

– Есть шансы, что это просто несчастный случай? Например, химическая утечка?

– Нет. – Сантини посмотрел на нее. – Ответственность за теракт уже взяла на себя ИГИЛ.

5

По всей вероятности, видео было снято на мобильный телефон. В фокусе камеры появились двое мужчин среднего телосложения в джинсах, темных футболках, черных балаклавах и солнцезащитных очках. Судя по смуглым рукам, уроженцы Ближнего Востока. Молодые, моложе тридцати. На видимых участках кожи – ни шрамов, ни татуировок.

Помещение за их спинами занавешивала простыня.

Мужчины по очереди вознесли благодарственную молитву своему Господу и присягнули в верности халифу Абу Бакру аль-Багдади – иракскому лидеру ИГИЛ. Оба говорили по-итальянски, сверяясь с бумажкой и время от времени поглядывая в объектив.

– Мы солдаты «Исламского государства», – сказал левый. – Это мы нанесли удар по поезду, куда нет ходу нашим братьям-иммигрантам. В таких поездах разъезжают богачи, финансирующие войну против истинной религии.

Затем заговорил правый. Голос у него был глубже, а произношение – типично римское.

– Мы никогда не перестанем сражаться с вами. Вам не спастись ни в командировках, ни в турпоездках, ни в своих постелях. По закону шариата наши действия совершенно оправданны. Вы угнетаете правоверных, заключаете их в тюрьмы, забрасываете бомбами. Мы же ударим по вам.

Левый:

– С благословения Аллаха мы завоюем Рим, сломаем ваши кресты и превратим в рабынь ваших женщин. Вам не укрыться от нас даже в собственных спальнях.

– Мы закрываем лица, потому что намерены бороться с вами, пока не умрем мученической смертью, – заключил правый.

Когда видео закончилось, наступила гробовая тишина. Ролик проигрывался на жидкокристаллическом экране клуба постоянных пассажиров на вокзале Термини, который охранялся карабинерами в масках из группы специального назначения, вооруженных автоматами. Среди изогнутых клубных диванчиков толпилось с полсотни высокопоставленных чиновников из различных полицейских и военных подразделений. Когда снова включили свет, все заговорили наперебой, и генерал карабинеров, председательствующий на совещании, был вынужден призвать к тишине.

– По одному, пожалуйста.

– Вы полагаете, что они действуют вдвоем или являются представителями более крупного формирования? – спросил один из полицейских чиновников.

– В настоящий момент ничего нельзя сказать с уверенностью, – ответил генерал. – Как вам известно, сейчас каждый второй буйнопомешанный объявляет себя воином халифата. Однако без высокого уровня подготовки и доступа к редким химическим веществам осуществить подобный террористический акт было бы невозможно. Следовательно, нельзя исключать связь с кадрами ИГИЛ.

Коломба, до сих пор стоявшая поодаль, прислонившись к одной из стеклянных стен, подняла руку:

– Находились ли в поезде лица стратегического значения?

Присутствующие начали перешептываться, разглядывая Коломбу, но генерал и бровью не повел:

– Насколько мы знаем, нет. Но расследование только началось. – Он обвел взглядом собравшихся. – Кризисная группа Министерства внутренних дел уже совещается с министром и премьер-министром. Довожу до вашего сведения, что уровень террористической угрозы повышен до «Альфа-один», что, позвольте напомнить, означает возможность новых терактов. Мобилизованы все правоохранительные структуры. Рим объявлен зоной, запретной для полетов, воздушное сообщение временно приостановлено по всей стране. Станция Термини закрыта до новых распоряжений, а метро не откроется, пока не закончат проверку саперы.

На минуту в зале замолчали. Все пытались переварить чудовищность сложившегося положения: Италия превратилась в зону военных действий.

– Какие вещества использовали террористы? – наконец спросил тот же полицейский чиновник.

Генерал кивнул женщине в темном костюме. Это была Роберта Бартоне из миланской лаборатории судебной экспертизы – для друзей просто Барт. Коломба знала, что в своем деле Роберте нет равных, но никак не ожидала встретить ее здесь.

– Доктор Бартоне из лаборатории ЛАБАНОФ возглавляет группу судмедэкспертов, проводящих аутопсию жертв, – сказал генерал. – Прошу вас, доктор Бартоне.

Барт встала за прилавок, заменяющий кафедру, и подключила ноутбук к жидкокристаллическому экрану.

– Предупреждаю, изображения довольно отталкивающие. – Она нажала на пробел. На экране появилась фотография баллона спрея, завернутого в упаковочную бумагу. От насадки отходили два провода, подключенные к таймеру на батарейках.

Началась сутолока. Каждый пытался занять место с лучшим обзором; кто-то в задних рядах возмутился, что ничего не видит.

– Этот литровый баллон, – пояснила Барт, – нашли при обыске саперы. Он был подключен к вентиляционной системе. – На экране показался снимок открытой панели в стене поезда: за ней проходила электропроводка и резиновые трубки. – В двадцать три тридцать пять электромагнитный клапан открылся, и содержавшийся в баллоне газ попал в вагон люкс. Клапан был подключен к «Нокии-105» французского производства. Это был одноразовый мобильник, на который, по всей вероятности, поступил звонок с другого одноразового телефона. К расследованию уже подключилась почтовая полиция[131].

Барт нажала на клавишу. Взглядам предстала фотография вагона, снятого с порога двери, в которую входила и Коломба. Были ясно видны первые трупы. Барт снова защелкала по клавиатуре, и по экрану побежали изображения тел погибших. В зале раздался ропот.

– Почти тотчас же после вдыхания газ вызвал у пассажиров судороги, внутренние кровоизлияния и расслабление сфинктеров.

Еще один щелчок по клавише. Старик с тростью.

– Несмотря на то что смерть выглядит насильственной, мужчина сам напоролся на трость во время предсмертных конвульсий. Исходя из внешнего вида тел и скорости наступления смерти, команда биозащиты выдвинула версию о том, что использовался нервно-паралитический газ – «Ви-Икс»[132] или, быть может, зарин. Поэтому были приняты меры по полному карантину территории. Однако, прибыв на место, я уже при предварительном осмотре тел заметила лиловые пятна гипостаза.

Щёлк. Розоватое пятно на обнаженной спине трупа, лежащего на секционном столе.

– Я также заметила блеск крови.

Щёлк. Пятно крови на одном из кресел.

Один из полицейских торопливо вышел через автоматические двери, прикрывая рот ладонью.

– Это навело меня на мысль, что злоумышленники использовали не нервно-паралитический газ, а иное, в некотором роде более классическое вещество. При дальнейшем исследовании образцов гипотеза подтвердилась. – Барт помолчала. – Цианид, – наконец дрогнувшим голосом произнесла она.

Щёлк. Схема строения молекулы.

– Синильная кислота в газообразном состоянии, – уже тверже продолжила Бартоне. – Как многие из вас знают, цианиды вступают во взаимодействие с железом в клетках, блокируя дыхательную цепь. Жертвы погибают в судорогах, поскольку эритроциты перестают переносить к тканям кислород. Они продолжают дышать и тем не менее задыхаются. Кровь становится ярче из-за насыщенности кислородом.

Щёлк. Одно из окон вагона люкс.

– Газ рассеялся через дверь вагона и щели в окнах, чему способствовали движение поезда и падение давления во время прохождения через тоннели.

Щёлк. Мертвый проводник.

– Увы, когда кондуктор открыл двери, концентрация газа была еще чрезвычайно токсичной, и доза, которую он вдохнул, оказалась смертельной. К счастью, затем цианид еще больше рассеялся в воздухе, однако агент Польфер, вошедший в поезд после кондуктора, вдохнул достаточно, чтобы у него начались респираторные проблемы, а по дороге домой он потерял сознание. Ему немедленно оказали медицинскую помощь, и сейчас он вне опасности.

В зале снова зашумели. Барт прервалась, и генерал карабинеров опять потребовал тишины. Коломба подумала, что бездельника-агента настигла мгновенная карма.

– Как бы там ни было, – продолжила Барт, – всем, кто входил в вагон или вступал в контакт с телами погибших, ввели профилактическую дозу гидроксокобаламина. По нашим прогнозам, никаких проблем серьезней легкой тошноты и головной боли у них не будет.

– Почему газ попал только в первый вагон? – изучив фотографии, спросил генерал.

– Потому что нам повезло.

Щёлк. Грубый набросок вентиляционной системы. Схема выглядела так, словно нарисована от руки, и, по всей вероятности, так и было.

– Видите красный круг? Здесь находится обменник, который распределяет потоки воздуха, поступающего в вагон люкс и остальные вагоны. – Барт указала ручкой на кружок поменьше. – Баллон был подключен сюда – пятью сантиметрами ниже вентиляционного узла. Если бы террористы подключили баллон выше воздухообменника, газ попал бы во все помещения поезда, включая кабину машиниста, и жертв было бы в десятки раз больше.

Последовали новые вопросы, но у Коломбы так трещала голова, что ей пришлось выйти из зала на свежий воздух.

Уже через несколько секунд к ней, закуривая на ходу, подошел начальник мобильного подразделения Маурицио Курчо. Прошло семь месяцев с тех пор, как Коломба вернулась на службу, и все это время они поддерживали самые теплые отношения.

– Все хорошо? – спросил он.

Не так давно Курчо сбрил усы, и Коломба никак не могла привыкнуть к ироническому, почти ехидному выражению, которое придавала его лицу изогнутая верхняя губа.

– Просто немножко отупела. Есть шансы установить происхождение цианида?

– По мнению доктора Бартоне, это будет нелегко. Цианид не промышленный. Он изготовлен на дому из какой-то вишни, что растет везде и всюду.

– Лавровишня, – сказала Коломба. Такая вишня росла у нее в саду, когда она работала в Палермо, и была единственным растением, которое ей удалось не угробить. – Значит, у ИГИЛ есть лаборатория в Италии.

– Или целый арсенал. А вероятно, и то и другое, причем, возможно, не в единственном числе. Правда в том, что мы ни черта не знаем. – Он бросил окурок в переполненное мусорное ведро. – Рано или поздно это должно было случиться.

– Могло быть и хуже.

– Но мы не знаем, что задумали эти сукины дети. Необходимо найти их, прежде чем они еще что-то натворят. Поезжайте домой, передохните. Вы выглядите так, словно вот-вот свалитесь без чувств.

– Думаю, сейчас не самое подходящее время для отдыха.

– Хотя бы примите душ, Коломба. Простите за прямоту, но от вас воняет, как в раздевалке.

Она покраснела:

– Увидимся в участке.

Наскоро попрощавшись и обнявшись с Барт, которая укорила ее, что она никогда не звонит, Коломба велела одному из агентов отвезти ее домой. Всю дорогу, пока полицейский предпенсионного возраста высказывал опасения, что грянет третья мировая, она не отводила взгляд от окна, за которым пролетал смазанный город. Стоило прикрыть веки, и перед ее глазами снова появлялись искаженные лица отравленных пассажиров. Запах дезинфицирующего средства, исходящий от ее одежды, сменялся стоящим в вагоне зловонием крови и дерьма. А потом давним смрадом обгоревших трупов, разорванных взрывом С-4 в парижском ресторане, где чуть не лишилась жизни и она сама. Тот день она называла только Катастрофой.

Коломба снова видела, как ударная волна настигает пожилую женщину, ее разлетающиеся кости вонзаются в соседей по столику, а в разбитое окно вылетает горящее тело молодого человека, который вместе с женой отмечал годовщину свадьбы. В какой-то момент Коломба задремала, а когда проснулась, в ушах еще звенел собственный крик. В горле неприятно першило, как бывает, когда перенапряжешь голос. Похоже, она и правда кричала во сне, потому что водитель немного испуганно косился на нее краем глаза.

Она вошла в дом, перед глазами все плыло. Ее двухкомнатная квартира, обставленная мебелью из «ИКЕА» и с блошиных рынков, находилась в старом палаццо на набережной Лунготевере, недалеко от Ватикана. Хотя Коломба жила здесь уже четвертый год, берлога до сих пор выглядела безликой и необжитой. Единственным уютным уголком было обитое красной кожей кресло в гостиной, окруженное стопками потрепанных книг, которые она мешками закупала на книжных развалах, чередуя классику в мягких обложках с бульварными романами забытых писателей. Коломбе нравились разнообразие и неожиданные сюжетные повороты, а книги стоили так дешево, что любое чтиво, показавшееся ей скучным, она могла без зазрения совести выбросить, прочтя всего несколько страниц. В настоящий момент она медленно продиралась сквозь «Милого друга» Мопассана – такого зачитанного, что иногда бумага рвалась прямо под ее пальцами.

Она встала под душ, а когда обсыхала, завернувшись в халат-кимоно, ей позвонил Энрико Малатеста. Этот финансист был женихом Коломбы, пока она не попала в больницу после парижского взрыва, мучаясь приступами паники и чувством вины. Тогда-то он и сделал ноги, а снова объявился в ее жизни всего пару месяцев назад. Якобы нашел в ящике стола старую фотографию – ну прямо как в песенке «Претендерс».

Энрико утверждал, что соскучился, но, по всей вероятности, у него просто-напросто не складывалось с личной жизнью. У Коломбы язык не поворачивался послать его куда подальше. Когда-то она к нему испытывала привязанность, да и трахался он отлично. Это вечно мешало ей бросить трубку.

– Я слышал о теракте, – сказал Энрико. Судя по шуму на заднем плане, он был уже в парке – скорее всего, на вилле Памфили. Ему нравилось выбираться на пробежку ранним утром. Бегать любили они оба. – В Интернете пишут, что ты там была.

– Значит, так и есть.

– Да ладно тебе! Была или нет?

Выйдя из ванной, Коломба села на край кровати, которая притягивала ее как магнит.

– Была.

– Я думал, молния не бьет в одно место дважды.

– Очень тактично… Как бы там ни было, это не так. На такой работе, как у меня, люди превращаются в громоотводы.

«Особенно некоторые», – добавила она про себя.

– Как это было?

– Жаждешь горяченьких подробностей?

– Ты ведь знаешь, я всегда их любил, – весело отозвался Энрико.

«На что это ты намекаешь? – мысленно спросила Коломба тоном, который больше подошел бы ее матери. – Что ты имеешь в виду?»

– Нет никаких подробностей, – отрезала она. – Страшные смерти, вот и все.

– Говорят, кто-то взял на себя ответственность за теракт.

– Говорят.

– И что пассажиры отравились газом.

– Да. – Неожиданно для себя она добавила: – Я и сама чуть им не надышалась. Пожалуй, я действительно вдохнула небольшую дозу.

– Ты шутишь?..

– Нет.

– Как ты? – Голос Энрико звучал тепло и искренне, но, возможно, он, как обычно, морочил ей голову. На сей раз Коломба решила принять его беспокойство за чистую монету и откинулась на постель в распахнувшемся на бедрах халате. Внезапно ей так сильно захотелось Энрико, что она положила руку себе между ног.

– Все хорошо, не волнуйся, – сказала она.

«Какого хрена ты творишь? Забыла, что этот говнюк бросил тебя, не дождавшись даже, пока тебя выпишут из больницы?» Она не забыла, как он ее предал, но помнила и другое.

– Что значит «не волнуйся»? Ясное дело, я волнуюсь. Ты дома? Я загляну к тебе перед работой.

«Да, загляни».

– Нет, в другой раз, я уже ухожу.

«Не слушай меня и приходи».

– Я всего на пять минут, – сказал Энрико, почувствовав, что ее воля слабеет.

«Да. Приходи. Приходи скорее!» – мысленно взмолилась Коломба.

– Нет, мне нужно идти, – сказала она и повесила трубку.

«Ну ты и шлюха, – с досадой подумала она. – Нашла время».

Разнежившись от вожделения, она невольно закрыла глаза и блаженно провалилась в омут сна.

Через час ее разбудил звонок домашнего телефона. Коломба так отвыкла им пользоваться, что не сразу его узнала. Нащупав трубку, она чуть не выронила ее из онемевшей, как под анестезией, руки. Звонил секретарь Курчо. От нее требовалось как можно скорее явиться на службу: начинались облавы.

6

Центральный полицейский участок находился в здании бывшего доминиканского монастыря на улице Сан-Витале, в двух шагах от Императорских форумов. На шестом этаже того же здания располагался и следственный отдел государственной полиции. Чтобы хоть немного проснуться, Коломба решила добраться туда пешком. Путь пролегал через площадь Треви. В любой другой день фонтан Бернини окружала бы плотная толпа, но сегодня здесь не было никого, кроме небольшой кучки унылых туристов.

«Бомбовый психоз. Держитесь подальше от людных мест», – подумала Коломба, хотя никаких взрывов не было и в помине. По крайней мере, пока. Еще через пять минут она вошла в участок через главный вход, увенчанный надписью «Sub Lege Libertas» – «Свобода под сенью закона», – и поднялась на шестой этаж, где находилось девять отделов мобильного подразделения. Здесь девяносто полицейских делили девятнадцать кабинетов, два туалета, переговорную, ксерокс, два принтера, один из которых не работал с незапамятных времен, а также комнату ожидания для посетителей и крошечный изолятор. Из-за чрезвычайных обстоятельств все отгулы и выходные отменили, и в коридорах было не протолкнуться. Агенты обменивались хмурыми взглядами, почти никто не улыбался. Повсюду бормотали телевизоры и радиоприемники.

Несколько коллег были в курсе ее злоключений и попытались ее расспросить, но Коломба молча обошла их и вошла в душную, переполненную переговорную. Вместе еще с тридцатью полицейскими, на лицах которых отражалась разной степени усталость, она выслушала распоряжения министра внутренних дел. Террористов пока не удалось идентифицировать, поступил приказ срочно собрать максимальное количество информации и установить личности исламских экстремистов, находящихся на территории Италии, а также сочувствующих им лиц. Другими словами, им предстояло перевернуть вверх дном всю страну в надежде, что всплывут хоть какие-то зацепки.

– Кодовое название операции – «Решето», – сказал Курчо, повернувшись к потрепанной карте Рима, висящей на стене рядом с еще более ветхой, склеенной скотчем картой Италии. – Операция началась или в ближайшие часы начнется во всех крупных итальянских городах. Мы поделили Рим с карабинерами и «зелеными беретами». На нас Ченточелле, Остия, Касилина и Торре-Анджела.

Все эти районы находились на периферии, где буйным цветом цвели мелкая преступность и торговля наркотиками.

Из-за спины Коломбы донеслось чье-то приглушенное ворчание:

– Ну почему нам никогда не достается улица Корсо?

– В каждый отряд, – продолжал Курчо, – войдет по трое агентов под командованием вышестоящего офицера из их отдела. Вас поддержат патрульные, спецназ и культурный посредник. Каждый отряд будет управляться одним из членов целевой группы, сформированной Министерством иностранных дел для координации различных подразделений. Не превращайте это в вопрос званий и старшинства, потому что ответственность за операцию ляжет на них и именно им предстоит получать отмашки от разведслужб. Есть вопросы?

Вопросов, по крайней мере осмысленных, никто не задал. Коломбе достался восточный район Ченточелле, поскольку расположенный там исламский центр был ей уже знаком: один из его посетителей задушил жену и именно она защелкнула на нем наручники в первые дни по возвращении на службу.

– Притащим в зубах первую же косточку, если нам вообще хоть что-то подвернется, – сказал Сантини, когда Коломба зашла к нему в кабинет, чтобы получить последние распоряжения. Он сидел, положив левую ногу на стол. В прошлом году во время операции ему заменили одну из артерий пластиковой трубкой, и нога до сих пор не до конца восстановилась, зато болела в два раза сильнее, чем раньше. В три. – Если найдешь хоть один просроченный вид на жительство, арестуй всех и закрой заведение.

– Мы только подольем масла в огонь, – вздохнула Коломба. – Вот дерьмо.

– Такова жизнь, Каселли. Хочешь поставить под сомнение авторитет начальства? – с иронией спросил Сантини.

Коломба фыркнула:

– Есть еще распоряжения, шеф?

Он сунул в рот сигарету, собираясь, по обыкновению, выкурить ее у открытого окна. Так он поступал зимой и летом.

– Всем надеть бронежилеты, о’кей? И не самовольничай, как обычно.

Выйдя из кабинета Сантини, Коломба захватила из шкафа пуленепробиваемый жилет, а из комнаты отдыха – трех амиго. При виде ее они тотчас вскочили. Тремя амиго были Альберти, лысый, сложенный как регбист инспектор Клаудио Эспозито, которого уже дважды отстраняли за рукоприкладство в отношении подозреваемых и сослуживцев, и вице-комиссар Альфонсо Гварнери – веселый, как зубная боль, тормоз с бородкой эспаньолкой. Это коллективное прозвище изобрел Альберти, и он же был единственным, кто его использовал. По мнению Коломбы, они больше походили на трех болванов: если бы не она, эта троица так бы и просидела в участке до пенсии, перебирая бумажки.

По дороге к Ченточелле она, устроившись на заднем сиденье, пролистала распечатку с последними подвижками в расследовании. Покойник в сером костюме оказался шестидесятидвухлетним доктором Адриано Мэйном, анестезиологом из клиники Джемелли, который входил в научный совет миланской клиники «Вилла Реджина» и возвращался домой после сложной операции.

Модника звали Марчелло Перукка. Этот тридцатилетний владелец дискотеки «Голд» на улице Аппиа Антика и еще нескольких ночных заведений лишился водительских прав и вынужден был путешествовать поездом.

Женщиной на каблуках была пятидесятилетняя пиарщица Паола Ветри, известная в мире шоу-бизнеса благодаря работе с актерами масштаба Де Ниро и Ди Каприо. Пожалуй, именно ее смерть вызвала больше всего шумихи.

Старика с тростью в горле звали Дарио Баллардини. Когда-то этот семидесятидвухлетний бизнесмен владел мебельной фабрикой, но перед кризисом продал ее китайцам и вышел на пенсию. Он направлялся в Рим, чтобы навестить дочь, а последний поезд предпочел потому, что страдал от бессонницы и, очевидно, любил доводить родню до белого каления.

Тридцатидевятилетняя Орсола Мерли, напротив, возвращалась домой к мужу-строителю. Несколькими часами ранее ее машина сломалась, и ей пришлось сесть на поезд. Это ее Коломба обнаружила в туалете.

Мужчина в позе Супермена оказался тридцативосьмилетним миланцем Роберто Копполой – востребованным визуальным мерчандайзером, который направлялся в Рим, чтобы курировать открытие модного французского бутика на улице Бабуино.

Остальных четверых погибших гламурный флер не окружал. Двое из них – тридцатилетний гражданин Италии Джамилуддин Курейши и тридцатидвухлетний обладатель вида на жительство Ханиф Аали – работали стюардами, или как там называют тех, кто подает кофе в поездах. Оба были родом из Пакистана. Разведслужбы проверяли их на предмет связи с исламскими экстремистами, но пока расследование не принесло никаких результатов. Последними двумя жертвами были двадцатидевятилетний уборщик Фабрицио Понцио и открывший дверь в вагон кондуктор, чье имя Коломба уже знала.

При помощи телевизионщиков и администрации железных дорог удалось отследить пусть и не всех, но большинство пассажиров поезда. Тщательный анализ их показаний также ни к чему не привел. К счастью, никто из них не отравился, хотя в приемных покоях римских больниц, заполнившихся ипохондриками, разразилась настоящая паника.

Полицейские просматривали тысячи часов записей камер видеонаблюдения на миланском вокзале Чентрале и римском Термини, надеясь выяснить, кто вошел в поезд и подключил баллон к вентиляционной системе, но к настоящему моменту их однообразный труд был бесплодным. Зато звонки мифоманов и ложные сообщения о готовящихся терактах раздавались по всему полуострову.

Пытаясь взять ситуацию под контроль, Министерство иностранных дел сформировало группу магистратов, которые, в свою очередь, координировали работу целевой группы, находящейся под надзором разведслужб. Теперь структура управления настолько разветвилась, что оставалось лишь гадать, кто принимает важные решения. Возможно, никто – вполне по-итальянски.

К удивлению Коломбы, в группу магистратов вошла Анджела Спинелли, с которой она работала над делом о погребенных в озере трупах, – очередное воспоминание, которое Коломба предпочла бы стереть из памяти навсегда. Однако, когда она случайно задремала, убаюканная движением автомобиля, прошлое снова закружилось у нее перед глазами. Разбудил ее Альберти, смущенно прикоснувшийся к ее руке:

– Госпожа Каселли, мы на месте.

Она выпрямилась. Голова стала тяжелой, как арбуз.

– Спасибо.

Сидящий за рулем Эспозито выпростал из-за ворота золотой крестик, оставив его болтаться поверх необъятного бронежилета.

– На счастье, – сказал инспектор.

– Убери. Мы не инквизиция, – велела Коломба.

Инспектор неохотно заправил крестик под футболку, прижав к волосатой груди: волосами он зарос всюду, кроме головы.

– Хотите знать мое мнение, госпожа Каселли? Немного инквизиции тут не помешает. А иногда и пара зуботычин.

– Ей твое мнение до лампочки, Клаудио, – сказал Гварнери. – Пора бы тебе это усвоить.

– Ну и ладно. Попадете в ад, не жалуйтесь, – проворчал Эспозито, паркуясь.

Когда-то двухэтажное здание исламского центра в Ченточелле занимала автомастерская, и на одной из его стен еще можно было заметить следы старой вывески: за тэгами и граффити на арабском и итальянском языках виднелись число 500 и приставка «Авто». Центр находился в переулке, который оканчивался оградой заваленного мусором и выброшенными электроприборами пустыря, где ночами собирались парочки и барыги.

В полдень, когда к зданию подъехали Коломба и три амиго, его уже окружили десятки бронированных фургонов спецназа и полицейских машин. В тупике тремя рядами выстроились полицейские, экипированные для борьбы с уличными беспорядками. Вход в центр им преграждала сотня выкрикивающих лозунги по-арабски иммигрантов с Ближнего Востока, среди которых были даже дети.

Противостоял манифестантам полицейский в штатском, в котором Коломба узнала инспектора Кармине Инфанти из своего отдела. Поняв, что его включили в целевую группу, она не слишком обрадовалась – Инфанти был конченым кретином.

– Говорю вам, освободите дорогу! – раскрасневшись, кричал он.

– Мы не имеем никакого отношения к халифату, – на хорошем итальянском сказал мужчина в коричневом костюме. – Мы здесь среди друзей. А вы заявляетесь к нам, как гестапо.

– Друг, мы всего лишь исполняем свой долг. А теперь дай пройти и скажи своим приятелям, чтобы посторонились!

– Вы не имеете права! Это наш храм! – снова возмутился араб.

Трое или четверо стоящих позади него манифестантов прокричали что-то в его поддержку. В толпе начали скандировать новые слоганы.

– Мне плевать, чей это храм. У вас десять секунд, чтобы убраться с дороги, или мы сами вас подвинем, ясно?

Инфанти сорвался на крик, и спецназовцы, подняв щиты, двинулись к демонстрантам. Коломба инстинктивно шагнула между ними, сунув удостоверение в лицо самому старшему по званию офицеру.

– Спокойно, ребята. Это не поможет, – сказала она.

Руководитель подразделения окинул изучающим взглядом сначала корочку, а потом и ее саму.

– Вы не командуете операцией, – сказал он.

«Он прав. Я уже иду против приказов».

– Как тебя зовут?

– Инспектор Энеа Антиоко… Госпожа Каселли.

– Хорошо, инспектор Антиоко. Если ты без причины атакуешь гражданских, у тебя будут большие неприятности. Ясно?

Побагровев от гнева до кончиков ушей, Антиоко все-таки приказал своим людям остановиться.

«Добро пожаловать в клуб моих ненавистников», – подумала Коломба и, велев трем амиго оставаться со спецназовцами, подошла к Инфанти:

– Привет, Кармине.

– Госпожа Каселли? – сказал он, перекосившись, будто жевал лимон, да притом гнилой. Когда-то они были на «ты», но те времена давно прошли. Они отошли в сторону, чтобы поговорить, не переходя на крик. – Что вы здесь делаете?

– Вас поддерживаю. Итак, что случилось?

– Сами видите, они не дают нам войти. Я вынужден приказать идти на штурм.

– А где культурный посредник?

– Посредников на всех не хватило. Обстоятельства чрезвычайные, госпожа Каселли. Поэтому я войду в центр, даже если в результате кому-то не поздоровится.

– Дай мне пять минут. – Не дожидаясь ответа, Коломба подошла к толпе, остановилась в метре от первого ряда манифестантов и обратилась к мужчине в коричневом костюме, стоящему сразу позади них: – Позови имама.

– Нет никакого имама.

Коломба шагнула вперед и показала на собственное лицо:

– Не придуривайся. И давай поживей, я пытаюсь избежать заварухи. Рафик меня знает.

Мужчина сказал что-то по-арабски своим товарищам и исчез внутри. Через пару минут толпа расступилась, и из центра медленно, будто прогуливаясь по пляжу, вышел седобородый старик в куфии, очках в тяжелой оправе и свободной белой джеллабе, развевающейся на ветру.

– Госпожа Каселли, – на безупречном итальянском произнес он, подойдя к ней. Он избегал смотреть ей в лицо, поскольку никогда не разглядывал женщин без паранджи.

– Имам Рафик.

– Здесь нет террористов. Игиловцы – и наши враги тоже.

– Но нам необходимо это проверить, имам. Сами знаете, как все устроено.

– Так убедите в этом их. – Старик показал на толпу. – Я им не начальник, а наставник.

Коломба указала ему на выстроившихся со щитами спецназовцев. Из-за их спин показались оперативники в масках и с автоматами наперевес: на место прибыл ОБР – отряд по борьбе с терроризмом.

– Видите этих бойцов, имам? Я им тоже не начальница. И мне очень сложно держать их на поводке. Вы действительно хотите, чтобы пострадал кто-то из ваших правоверных? Прошу вас. Здесь дети.

Имам продолжал смотреть в невидимую точку за левым ухом Коломбы.

– Мы не имеем отношения к поезду. Милостивый Аллах запрещает убийство невинных.

– Я вам верю. Но я должна проверить.

Искоса взглянув на нее – большего он не мог себе позволить, – имам дал согласие на обыск.

Коломба вернулась к Инфанти, который свирепо затягивался сигаретой.

– Вас пропустят. Имам вас проведет.

– Давно пора, – недовольно сказал он.

– Но я пойду с вами, – сказала Коломба. – Имам знает меня, а я знаю это место.

– А ведь я могу потребовать, чтобы вы ушли, вы это понимаете?

– Попробуй.

Инфанти не осмелился. Как выяснилось впоследствии, малодушие сослужило ему дурную службу.

7

Инфанти, Коломба и три амиго вошли в здание вслед за оперативниками, оставив спецназовцев на улице, чтобы те установили личности присутствующих. Изнутри пропахшее отбеливателем и пряностями помещение с несколькими деревянными столиками напоминало безалкогольный бар. За стойкой выстроились стаканы, бутылки воды и пузатый посеребренный чайник, а на стенах висели фотографии арабских знаменитостей и флаг с полумесяцем. Обыск проходил мирно, пока они не попытались спуститься в расположенный в подвале спортзал. Имам встал перед дверью, преградив им дорогу.

– Вы должны снять ботинки, – сказал он.

– Простите? – Инфанти не верил своим ушам.

– Внизу находится мечеть. В мечеть входят босиком.

– Ну, теперь вы меня и правда достали. – Инфанти встряхнул имама, и тот с пронзительным воплем рухнул на пол, будто футболист-симулянт.

– Кончай с этим! – рявкнул Инфанти. – Я тебя даже не тронул!

Имам закричал еще громче.

Не успела Коломба его успокоить, как снаружи донеслась какофония криков на арабском и итальянском и приглушенные удары.

Она подбежала к окну. Около двадцати правоверных пытались прорваться внутрь, а спецназовцы сдерживали их ударами щитов и дубинок. Молодой араб упал на колени, держась за разбитую голову. Между пальцев у него текла кровь. Еще несколько человек лежали на асфальте, прикрывая лицо и ноги от пинков полицейских. Кто-то в задних рядах толпы начал забрасывать спецназовцев стеклянными бутылками, которые вдребезги разбивались об их шлемы. Антиоко приказал своим людям наступать, и все смешалось в вихре боли и криков.

Коломба подбежала к имаму. Старик, запястья которого были теперь скованы пластиковыми стяжками, прислонился к стене, всем своим видом показывая, что едва держится на ногах. Оперативник из ОБТ попытался преградить ей дорогу, но она невозмутимо прошла мимо него.

– Сейчас же прикажите им остановиться, – сказала она имаму.

– Никакой обуви, – повторил тот.

– Хочет стать мучеником, – сказал из-за ее спины Гварнери.

– Ты только не начинай, – заткнула его Коломба, пытаясь перекричать шум.

Инфанти безуспешно пытался попасть в спортзал: выломать запертую железную дверь пинками было невозможно.

– Где ключ? – спросил он имама, но старик, не удостоив его и взглядом, принялся вполголоса молиться.

– Выломайте замок! – велел оперативникам разъяренный Инфанти.

Один из них затребовал по рации необходимый инвентарь.

За стенами кричали все громче. Раздались глухие хлопки гранат со слезоточивым газом, и в центр просочился едкий, режущий глаза дым.

Внезапно Коломба поняла, что нужно предпринять.

– Принесите из машины бахилы, – сказала она трем амиго.

Догадливый Гварнери пробормотал:

– Да забудьте вы про бахилы, надо подвесить этого деда за бороду.

– Не нарывайся, Гварнери. И постарайтесь не схлопотать от мусульман. – Виски Коломбы пульсировали от боли.

Полицейские вышли на улицу и протолкались через толпу. Когда они снова появились в здании несколько минут спустя, у Альберти был оторван рукав куртки.

– Не слишком-то вы торопились.

– Да вы хоть представляете, что там творится? – отдуваясь, спросил Гварнери.

Коломба вырвала у него картонную коробку, подошла к имаму и помахала ею у него перед носом:

– Видите эти штуки? Мы их наденем и ничего не испачкаем.

Имам недоверчиво посмотрел на бахилы:

– Они чистые?

– Не выводите меня из терпения. Я здесь единственная, у кого не чешутся руки разнести это место взрывчаткой.

Коломба схватила его за плечо и под ошеломленными взглядами сослуживцев подтащила к выходу. Один из оперативников последовал за ними.

– Теперь ход за вами, – сказала Коломба, распахнув дверь.

Хотя обзор перекрывал последний кордон спецназовцев, с улицы доносились крики и волны слезоточивого газа. Антиоко опустил рацию:

– Что происходит?

– Скажи своим ребятам, чтобы минутку побыли паиньками, – бросила Коломба и подтолкнула имама. – Вперед.

– Наручники.

Коломба закатила глаза и разрезала стяжки складным ножом:

– Пожалуйста.

Имам потер запястья, возвел руки к небу и по-арабски воззвал к столпившимся перед полицейскими щитами правоверным. Гомон быстро стих, сменившись гробовой тишиной. Имам заговорил более обыденным тоном, властными жестами унимая выкрикивающих вопрос за вопросом манифестантов. Толпа правоверных перестала напирать.

– А теперь ведите себя хорошо, – предупредила Коломба Антиоко, после чего снова втащила имама внутрь и захлопнула за ними дверь.

– Мне нравится ваш стиль, госпожа Каселли, – сказал явно позабавленный оперативник из ОБР, стоящий у порога.

Под лыжной маской виднелись только голубые глаза, но голос мужчины показался Коломбе приятным. Она улыбнулась:

– Попробуем сдать это дело в архив, не наделав еще больше шума.

– Предупрежу ребят, что таран нам уже не нужен.

Коломба взглянула на имама:

– Нам ведь не понадобится таран, правда?

Вместо ответа старик достал из ящика за стойкой ключ и открыл дверь в подвал.

Спустившись по лестнице в прежнем порядке, возглавляемые оперативником из ОБР полицейские оказались в просторной прямоугольной комнате с крошечными окнами на уровне тротуара и щербатым бетонным полом. В пропахшем сыростью и пóтом помещении было минимум на пять градусов холоднее, чем наверху. Вдоль одной из стен лежали стопки молитвенных ковриков, а в другой стене была проделана сводчатая ниша, расписанная листьями и цветами, – михраб, указывающий направление на Мекку. Комната была пуста.

– Видели? Ничего, – сказал имам.

– Прочешите все вдоль и поперек, – распорядился Инфанти, у которого буквально дым валил из ушей.

Агенты принялись отодвигать мебель и заглядывать под коврики.

– Я знаю, что вы презираете нашу религию, – сказал имам Коломбе.

Та пожала плечами:

– У меня нет предрассудков. Если уж на то пошло, кажется, это вы презираете женщин.

– «Не отдавай жене души твоей, чтобы она не восстала против власти твоей».

– Вот и я о том же.

Имам улыбнулся:

– Это Библия, госпожа Каселли. Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Во всех религиях есть фанатики. Есть и фанатики-атеисты, сколь бы странным вам это ни казалось.

Коломба невольно улыбнулась:

– Вы бы понравились одному моему другу, имам. Он тоже любит выставить всех дураками.

– Мы закончили, – сказал дружелюбный оперативник. – Здесь никого нет.

Инфанти подошел к имаму.

– Ты в курсе, что мы можем закрыть это место? – сквозь зубы процедил он.

– Совершенный Аллах в своей бесконечной мудрости найдет для нас новое пристанище, еще лучше прежнего.

Инфанти с отвращением покачал головой и отправил остальных наверх. Коломба прикоснулась к его плечу:

– Главное, что все прошло хорошо.

– Хорошо для вас. Вы прилюдно меня унизили. Чтобы защитить этих.

– Я никого не защищала.

Инфанти закурил.

– Вы изменились, госпожа Каселли.

– Каким образом?

– История с Отцом плохо на вас подействовала. Вы больше не рассуждаете как одна из нас.

Коломба слишком устала, чтобы спорить.

– Пойдем отсюда, – сказала она.

Инфанти затушил сигарету о стену и с презрительной улыбкой отшвырнул ее в середину комнаты.

– Конечно. Здесь воняет козлом.

Стыдясь за сослуживца, Коломба посмотрела на окурок, и ее взгляд остановился на серых отметинах на полу. Она наклонилась.

– Инфанти… – не поднимая взгляда, сказала она.

– Почему бы вам не попросить прибраться своего приятеля-имама?

– Не будь идиотом. – Коломба показала ему на отметины. – Что скажешь на это?

Инфанти присмотрелся:

– Отпечатки?

– Следы ботинок.

– И?..

– Кто заходит сюда в обуви? – спросила Коломба.

Инфанти пошел по следам, ведущим к стене, к которой была привинчена старая шведская стенка – единственный гимнастический снаряд, оставшийся от прошлой жизни исламского центра.

– Странно… – сказал инспектор и протянул руку между перекладинами, чтобы коснуться участка стены, показавшего ему более гладким.

Коломба закричала, чтобы его остановить, но поздно – Инфанти уже подтолкнул стену. Лязгнул металл, и часть стены повернулась на петлях, приоткрыв темный схрон. В темноте что-то метнулось.

– Кармине! Назад!

Но Инфанти не успел. Последним, что он увидел, была ослепительная вспышка ружья двенадцатого калибра.

8

Ружье, из которого выстрелили в Инфанти, было заряжено патронами для охоты на кабана – в каждом по девять дробин, с близкого расстояния способных насквозь пробить три доски, оставив в них дыру размером с обеденную тарелку.

Три из девяти дробин рассекли только воздух, еще четыре ударили в кевларовые пластины бронежилета, высвободив достаточно кинетической энергии, чтобы Инфанти отбросило на полметра назад, а две последние попали в цель. Первая вошла под левую скулу, вышибив три зуба и отрезав кусок языка. Вторая попала в неприкрытый участок тела, прошив инспектора от плеча до ключицы. Инфанти потерял сознание еще до того, как, прочертив дугу багровых капель, упал на бетон.

Коломба отчаянно пыталась вынуть пистолет непослушными пальцами. Раздался еще один выстрел – на сей раз стреляли по ней. Дробины просвистели у нее над головой и вонзились в стену, взметнув облако штукатурки. Под отдающееся от железобетонных стен эхо выстрелов она кинулась к одной из трех колонн, подпирающих потолок спортзала. В это мгновение из схрона, крича, выскочил араб лет двадцати в рваных джинсах и белой футболке. Схрон представлял собой полость метровой глубины и ширины, где когда-то проходили канализационные трубы. Мужчина прятался там с тех пор, как здание окружила полиция. Передернув затвор, он загнал в патронник новый патрон. Растерявшаяся, беззащитная Коломба превратилась в идеальную мишень. В ушах звенело от выстрелов, и ей никак не удавалось прицелиться. Она не успевала ни открыть ответный огонь, ни укрыться за колонной и чувствовала себя беспомощной и отяжелевшей, как влипшая в мед муха. Несмотря на расстояние, дуло ружья стало огромным. Черное солнце, готовое испепелить ее, поглотить.

Убить.

«Господи».

В эту секунду Коломба была абсолютно уверена, что ей пришел конец. Она умрет в темном, смердящем пóтом и порохом подвале. Умрет, потому что стремглав окунулась в неведомую пучину, начав свое безудержное падение в заваленном трупами поезде.

Не оставляя попыток поднять налившийся всей тяжестью мира пистолет, Коломба увидела, как пальцы араба сжимаются на спусковом крючке. Ей показалось, что она слышит щелчки шестеренок, передающих давление пальцев сначала к собачке, а затем к бойку и капсюлю гильзы. Она ощутила, как загорается порох и в гильзе крошечным пламенным облачком расширяется газ. Вдруг дуло ружья заслонила тень: наперерез стрелку с криком и поднятыми руками бросился имам.

Коломба так и не узнала, что именно говорил Рафик: она разобрала только слово «la» – «нет» по-арабски, – а в следующее мгновение газ прогнал патрон по стволу, и дробины вошли в его тело со скоростью, вдвое превышающей скорость звука. В отличие от Коломбы единственной защитой старика была вера, которой – по крайней мере, для этого мира – оказалось недостаточно. Все девять дробин попали ему в грудь и низ живота и вышли через спину. Миг – и здоровый человек у нее на глазах превратился в окровавленный кусок мяса.

Однако за это время ее пистолет описал в воздухе дугу и оказался в огневой позиции. Коломба выстрелила. Ее указательный палец так быстро нажимал на спусковой крючок, что все двенадцать выстрелов слились в один затяжной взрыв. Стреляя, она закричала и еще продолжала кричать, когда парень с пробитыми грудью и лицом пошатнулся и с хлюпаньем мокрой тряпки ударился о стену. На секунду он словно приклеился к стене, а потом в судорогах заскользил на пол: его мозг разорвало в клочья, но организм еще подчинялся императиву выживания и пытался сбежать. Коломба продолжала вхолостую спускать курок, не отрывая глаз от изгибающегося, словно бескостного тела – сдувающейся оболочки, лишь отдаленно напоминающей человека.

Наконец она перестала кричать и пришла в себя достаточно, чтобы заменить отстрелянную обойму. Ее взгляд метнулся к схрону за шведской стенкой: она боялась, что оттуда вырвутся новые вооруженные боевики. В тайнике ничто не двигалось, но краем глаза Коломба видела, как пространство вокруг преображается. Стоило сфокусировать взгляд, все ускользало, но в миллиметре за периферией зрения спортзал наполнялся неуловимыми тенями, языками пламени, беззвучными криками и летящими, как фрисби, столешницами.

Коломба, задыхаясь, упала на колени. Она била кулаком о бетон, пока на костяшках не лопнула кожа и боль не рассеяла кошмар – кошмар, который, как ей прежде казалось, навсегда остался позади.

С полными слез глазами она на четвереньках подползла к Инфанти и приложила пальцы к его липкому от крови горлу. Пульс был нитевидным, но постоянным, однако левая половина его лица превратилась в фарш. Коломба подавила приступ тошноты, достала из кармана бумажные салфетки и прижала к ране, пытаясь остановить кровотечение.

По лестнице застучали шаги, и Коломба вскинула пистолет. На ступенях показались Эспозито и Альберти.

– Госпожа Каселли! – закричал Эспозито. – Не стреляйте!

Она опустила оружие:

– Нам нужна «скорая».

– Какого черта здесь стряслось? – спросил Эспозито.

Коломба продолжала зажимать рану Инфанти.

– В схроне прятался мужчина с ружьем. Да вызови ты наконец «скорую»!

– Рация здесь не ловит. Ни хрена не ловит! – всхлипнул Альберти.

Эспозито отвесил ему оплеуху:

– Проснись, сосунок! Беги на улицу и позови врачей! Они сразу за спецназовцами. Пошевеливайся!

Альберти побежал наверх, и Эспозито склонился над имамом:

– Этот еще живой.

– Смени меня, – сказала Коломба.

Эспозито занял ее место. Только поднявшись, она заметила, что перемазалась кровью по локоть.

«Жаловаться не на что. Эта кровь могла быть твоей», – подумала она, все еще дрожа и задыхаясь. Все это не на самом деле. Всего лишь кошмар из прошлого. Как и поезд и Париж.

Она не убивала этого человека.

Имам прижимал руки к развороченному животу, почти неслышно бормоча молитву. Под ним растекалась лужа крови.

– Врачи уже на подходе, – сказала ему Коломба.

У имама, казалось, наступило просветление. Он перестал молиться.

– Омар был славным мальчиком. Он просто испугался, – чуть слышно произнес старик.

– Омар?

– Омар Хоссейн… Мальчик, который в меня стрелял.

– Он причастен к теракту в поезде?

Словно понимая, что его время на исходе, имам поспешно возобновил молитву. Коломба повторила вопрос и встряхнула его за хрупкие, костлявые плечи.

– Нет. Он был настоящим мусульманином, но знал, что вы ему не поверите… Потому что он был знаком с… теми из видеоролика.

Коломба почувствовала новый прилив адреналина:

– Кто они такие, имам?

Его взгляд затуманился.

– Преступники… фальшивые… Все это обман, – пробормотал он.

Она снова мягко встряхнула старика:

– Пожалуйста, скажите мне, кто они.

– Я не знаю. Отпустите меня… – Он снова начал молиться на арабском.

Поняв, что не имеет права настаивать, Коломба пожала липкую от крови ладонь имама:

– Спасибо, что спасли мне жизнь.

В первый и последний раз имам взглянул ей в лицо и обнажил красные от крови зубы в улыбке:

– Не я спас вас, а всесильный и достохвальный Аллах. Он уготовил вам особое предназначение, хоть вы об этом пока и не знаете, – сказал старик. Челюсть его обмякла, и он умер.

Словно во сне, Коломба поднялась и оглядела превратившийся в бойню спортзал. Эспозито продолжал зажимать раны Инфанти, бормоча ругательства и слова утешения. Кровь, вонь, два трупа и один умирающий.

«Возможно, если бы ты осталась на улице, ничего бы не случилось», – сказала она себе. Кожу пощипывало от жженого пороха.

По лестнице спустились двое врачей со сложенными носилками, а за ними – толпа агентов. Отодвинув Эспозито, медики засуетились с кислородными масками и трубками.

Вслед за врачами в спортзал вошли трое оперативников из ОБР, включая того симпатягу, и спецназовец Антиоко.

– Охренеть! – с порога сказал он. – Какого черта здесь произошло?

– Нам потребуется подкрепление, – сказал Симпатяга. – Толпа на улице становится все больше.

– Они слышали выстрелы?

Симпатяга покачал головой:

– Нет. Было слишком шумно. А здесь стены со звукоизоляцией.

Комната продолжала заполняться полицейскими, которые, переговариваясь и покрикивая, останавливались в нескольких метрах от трупов и толкались на лестнице. Коломба дважды хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание:

– Слушайте все! Народ из центра должен считать, что имам жив, ясно? Он здесь и помогает нам допрашивать подозреваемого.

– С какой стати нам перед ними юлить? – спросил Антиоко.

– Я правда должна тебе это разжевывать?

Антиоко открыл было рот, но промолчал.

– Сообщите в диспетчерскую и вызовите магистрата, – продолжала Коломба. – Но не сболтните лишнего, о’кей?

– Значит, теперь вы за главную? – спросил Симпатяга.

– Ненадолго. Но пока вы будете делать, что я вам скажу. – Она надеялась, что ей удалось придать голосу уверенность, которой она не испытывала.

– Так точно.

Коломба вывернула бронежилет наизнанку и с отвращением надела снова: так, по крайней мере, не видно было крови. Бегом поднявшись по ступеням, она выглянула на улицу. За кордоном спецназовцев собралось минимум полсотни иммигрантов, а чуть дальше потрясала транспарантом кучка итальянских ребят из самоуправляемого общественного центра. К счастью, в толпе больше не было детей.

– Народ продолжает подтягиваться, – сказал ей один из оперативников ОБТ. – Но пока все ведут себя спокойно.

Гварнери протиснулся через кордон и вошел внутрь.

– Все хорошо, госпожа Каселли? – с озадаченным видом спросил он.

– Тебе никто ничего не сказал?

– Нет…

В этот момент со стороны лестницы показались двое медиков, несущих носилки с бесчувственным Инфанти. Гварнери изумленно распахнул глаза:

– Но…

– Завязалась перестрелка, и имам попал под перекрестный огонь. Но демонстранты не должны ничего узнать.

– Это мы его пристрелили?

– Нет, но попробуй объясни это им.

Медики с носилками прокладывали себе дорогу в толпе. Гомон становился все оглушительнее, и наконец над улицей зазвучало одно ритмично повторяемое слово.

Рафик. Рафик. Рафик.

Коломба снова услышала голос имама: «Все это обман».

Рафик. Рафик. Рафик.

– Они видели, как он вошел, но не видели, чтобы он выходил, – сказал Гварнери. – Скоро начнется настоящая свистопляска.

– Уже началась, – сказала Коломба, вспоминая, как в последний раз пожала руку имаму.

– Что будем делать? – спросил Гварнери.

«Забудь обо всем, – подумала Коломба. – Поезжай домой». Но она осталась в живых, и за ней был долг.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, но моя просьба должна остаться между нами. Она… выходит за рамки процедур. Я возьму всю ответственность на себя, хорошо?

– Просите о чем угодно, госпожа Каселли. И я знаю, что весь отряд скажет то же самое.

Коломба перевела дух. Еще не поздно было остановиться. Но она не остановилась.

– Найдите одного человека, – сказала она. – Его зовут Данте Торре.

Глава 2. Back on the Chain Gang<a l:href="#id20250713104555_133">[133]</a>

Ранее – 1987

Человек, который когда-то был полицейским, смотрит архивные съемки на крохотном кухонном телевизоре. Всякий раз, как рядом с обветшалым домишком в Полтаве проходит грузовик, черно-белое изображение на старом переносном телеприемнике прерывается помехами. И все же мужчина узнает на снятых с вертолета кадрах дороги, ведущие к Коробке. Ему даже удается различить вдали стены, прежде чем камеру затягивает густой черный дым и передача обрывается.

«Это случайность, – говорит он себе. – Несчастное стечение обстоятельств, усугубленное человеческой глупостью». Никто не желал подобного кровопролития.

От расстройства бывший полицейский снова начинает слышать голоса и видеть танцующие цветные пятна. Он закрывает глаза и затыкает уши руками. Он знает, что все бесполезно, но это приносит хоть немного облегчения. В голове кипит водоворот огней и звуков, шепота, ослепительных цветов, фрагментов воспоминаний и образов никогда не виданных краев. Тяжело втянув в себя воздух, он прячет лицо в ладони и падает на колени.

Таким его и находит Девочка.

– Вставай, – говорит она, положив руку ему на плечо.

Как всегда рядом с Девочкой, вспышки перед глазами мужчины бледнеют, а голоса умолкают. Бывший полицейский поднимается на ноги и улыбается. Девочка, как всегда, не отвечает на улыбку, а только пристально глядит на него своими огромными глазами. Ее бледное лицо с обескровленными губами обрамляют отросшие волосы.

– Вот, поешь, – говорит она, протягивая ему бумажный пакет. В пакете лежат хлеб, две банки с мясными консервами и несколько сморщенных яблок.

– А ты? – спрашивает он.

Девочка пожимает плечами. Она не голодна. Она никогда не бывает голодна.

– По телевизору показывали взрыв. Столько смертей…

– Не думай об этом, – не меняясь в лице, говорит она и снимает пальто. Ее худенькое тело сильнее стального прута. Кроме волос, со времен Коробки в ней ничего не изменилось: та же скованность, та же бесполая фигурка. Она по-прежнему молчалива и не произносит ни одного лишнего слова. Когда башмачник перерезал себе горло, она сказала лишь, что не каждой птице удается выжить, вылетев из клетки. «Но ты выживешь, – добавила она тогда. – Потому что ты мне нужен».

Девочка аккуратно складывает пальто и кладет на край стула, а затем поднимает с пола и ставит на стол ящик с инструментами. Осмотрев содержимое, она мягким, выверенным движением достает плоскогубцы. У полицейского сводит живот. Хлеб становится ему поперек горла. Ему стыдно за свое трусливое молчание, но он знает, что все равно не смог бы ее остановить. Да и потом, им нужны деньги, а на другую работу, кроме той, что нашла Девочка, они, беглецы, не устроятся.

Девочка открывает дверь в чулан, и ее тень падает на лицо запертого там человека. На привязанном скотчем к стулу мужчине нет ничего, кроме трусов. Его рот туго зажат обмотанной в несколько оборотов вокруг затылка клейкой лентой. На месте одного глаза зияет покрытая кровавыми струпьями пустая глазница, другой распахнут от ужаса. Его мочевой пузырь самопроизвольно опорожняется, и на трусах расплывается мокрое пятно.

Равнодушная к смраду пота и мочи, Девочка хватает его за левую руку. Связанный мужчина пытается вырваться, но ему это не удается. Он невнятно мычит. Оставшийся на кухне бывший полицейский догадывается, что означает бормотание пленника: он спрашивает за что. Спрашивает, чего они от него хотят.

«Еще рано для вопросов, – объясняла бывшему полицейскому Девочка. – Он пока не готов отвечать».

«Мне он кажется вполне готовым, – возражал полицейский. – Может, хотя бы попытаемся?»

«Рано». Девочка никогда не меняет тона, даже когда говорит с ним. Даже когда ей приходится разжевывать ему очевидные истины – например, как сломить волю человека.

Бывший полицейский не знает, где она этому научилась. Не знает он и того, каким образом она пережила казнь в Коробке и освободила его. Главное, что ей это удалось, и бывшему полицейскому остается только верить в нее. Повиноваться ей и надеяться на ее милосердие.

Девочка прижимает плоскогубцами левый мизинец связанного мужчины. Тот начинает мычать еще громче, невразумительно умоляя о пощаде. Девочка медленно качает головой.

– Рано, – говорит она, смыкает плоскогубцы и готовится к долгой ночи.

1

Мужик был конченым кретином, – одевался как кретин: брюки с отворотами и мокасины на босу ногу, – у него была кретинская, да вдобавок еще и загорелая физиономия, и, словно этого было мало, разговаривал он тоже как кретин. Данте Торре с трудом удержался, чтобы не сообщить кретину его диагноз, и с деланым энтузиазмом вошел за ним в портик университета Сапиенца. За внушительным фасадом ректората скрывались гораздо более древние корпуса, где размещались факультеты. Он задерживал дыхание, пока снова не оказался под открытым небом. Попав в центральный двор, он набрал полные легкие воздуха, и Кретин, также известный как доцент Франческо Дельи Уберти с кафедры новейшей истории, обернулся к нему:

– Все хорошо, господин Торре?

– Конечно. Так о чем вы говорили, профессор?

– Я говорил, что ребята будут счастливы с вами познакомиться.

К ним, смеясь и толкаясь, направлялась группа студентов. Данте повернулся боком к молодежи и вскинул руки, вовремя избежав столкновения. Из его папки на булыжную мостовую посыпались бумаги и ручки. Кретин нагнулся:

– Позвольте вам помочь.

Данте поспешно подобрал один из листков, пока тот не успел к нему прикоснуться.

– Не беспокойтесь, я сам.

– Что вы, это такие пустяки.

– Я сам, – не допускающим возражений тоном повторил Данте.

Кретин резко выпрямился:

– Простите.

Данте попытался улыбнуться.

– Просто у меня тут… как бы своя система, – на ходу придумал он. Господи, до чего ему было паршиво.

Всю ночь Данте проворочался, размышляя о предстоящей встрече, и каждые двадцать минут вставал то за кофе, то за таблетками, то за водкой, водой и сигаретами. Заснуть ему удалось только на рассвете. Во сне он шел по сужающейся пещере, пока свод не стал настолько низким, что двигаться дальше было невозможно, – в жизни он не осилил бы такой подвиг даже под транквилизаторами, – а повернув назад, обнаружил, что выход завален огромным валуном. В этот момент по пещере прокатился голос Отца, приказывающий Данте отрезать его больную руку. Он проснулся, и его вывернуло провонявшей спиртом желчью прямо на себя.

Не вставая, он закурил сигарету. Могло быть и хуже: он мог захлебнуться собственной рвотой во сне, как Джон Белуши. Сорвав с кровати постельное белье, Данте сунул его в ванну своего люкса и попытался отстирать пятна, чтобы горничная не поняла, что с ним стряслось. Его потуги привели к самым плачевным результатам – пришлось вывесить сырые, вонючие простыни на балкон и надеяться, что они высохнут. К счастью, стоял прекрасный солнечный день, и солнце слепило Данте даже сквозь зеркальные очки.

Только теперь он заметил, что Кретин, похоже, о чем-то спросил и дожидается ответа. Данте нащупал в слуховой памяти его последние слова: доцент спрашивал о его образовании.

«Какой же ты зануда».

– Я даже школу толком не окончил, – сказал он вслух.

– Правда? Судя по вашей речи, никогда бы не подумал. Я в том смысле, что вы производите впечатление глубоко образованного человека, – пояснил Кретин.

Данте продолжал вертеть головой, прикидывая периметр двора и ширину проходов и пожарных выходов. Стены казались до тошноты близкими, гомон во дворе резал уши. Он уже взмок от пота.

– Я самоучка. Но официального образования не получил.

– Должно быть, из-за похищения?

«Должно быть, из-за похищения? – мысленно передразнил Данте. – А из-за чего же еще? Кретин».

– Да. Когда я сбежал, мне было уже почти восемнадцать, и мне пришлось получать свидетельства об окончании младшей и средней школы. Это оказалось довольно сложно. Помимо меня, в вечернюю школу ходили только дети и неграмотные старики.

– То есть вы сбежали из силосной башни, где вас держал Отец?

– Браво. А вы, вероятно, из династии профессоров?

Кретин улыбнулся:

– Мой дядя возглавляет факультет политологии, а отец преподает в Лозаннском университете. Вы узнали фамилию?

«Нет, я узнал, что без протекции ты бы унитазы драил, а не в доцентах ходил».

– Да. Прославленная фамилия, – с натянутой улыбкой сказал Данте.

Ему нестерпимо хотелось удрать. Капли пота уже стекали по икрам. Оставалось лишь надеяться, что доцент ничего не замечает. Данте был одет в черный костюм, а на черном обычно не видно мокрых пятен. Помимо костюма, на нем были белая панама, из-под которой виднелись светлые волосы до плеч, и шипованные криперы со стальными носами. Он смахивал на Дэвида Боуи времен «Let’s Dance», правда изрядно вытянувшегося и похудевшего.

– Вот мы и пришли, – сказал Кретин, показывая ему на полсотни раскладных стульев, расставленных прямо во дворе. Напротив них стояли стол, стул и микрофон, а позади стола – похожий на гигантский блокнот флипчарт, со шнура которого свисал синий маркер. – Согласно вашим пожеланиям, мы устроились на свежем воздухе. В свете недавних событий мы можем лишь надеяться, что кто-то придет…

– Мы далеко от станции, – сухо произнес Данте.

– Кто знает, не подложат ли эти сумасшедшие новую бомбу.

– В таком случае одно место ничем не хуже другого, верно?

Кретин не нашелся с ответом и сменил тему:

– Как вы намерены провести лекцию?

– Я… собирался начать с некоторых наиболее неоднозначных исторических случаев, – принялся импровизировать Данте.

– Золотая коллекция конспирологических теорий, – сказал Уберти.

– Да, и городских легенд. – Данте прервался, потому что в третьем ряду уселась парочка студентов, которые махали еще двум приятелям. Кто-то и правда пришел его послушать. При этой мысли он похолодел и как вкопанный застыл посреди двора.

– А потом? – допытывался Кретин.

– Мне нужно в уборную, – сказал Данте.

– Вам туда. – Кретин махнул на дверь в главное здание.

Вход показался Данте пещерой из его сна, распахнутой голодной пастью.

– Мне просто захотелось выпить глоток воды.

– Там есть и торговый автомат.

Данте уставился на него. На лбу у доцента было написано: «Кретин».

– У меня клаустрофобия. Потому я и провожу лекцию под открытым небом.

Кретин Дельи Уберти виновато улыбнулся:

– Да, конечно. Простите. Я думал, что ненадолго вы можете…

– Бывает по-разному. Сейчас не могу.

Один из психиатров, наблюдавших Данте в детстве, научил его оценивать выраженность своих симптомов по шкале от одного до десяти, и сейчас столбик его внутреннего термометра приближался к седьмой отметке. Еще чуть-чуть, и придется сбежать домой. Тем временем на стульях расположились еще восемь студентов. Он говорил себе, что, если не явится и десяти человек, не станет даже начинать, но студентов пришло уже больше.

– Извините. Давайте я сам схожу. Вам без газа?

– Главное, жидкую.

Как только Кретин исчез, Данте пошарил в папке и извлек упаковку прегабалина. Это обезболивающее обладало сильным анксиолитическим действием, и, хотя обычно его прописывали эпилептикам, он обнаружил, что в его случае лекарство было неплохой чрезвычайной терапией. Однако, поскольку в стенки желудка оно всасывалось слишком медленно, Данте повернулся лицом к колонне, разломил две капсулы и, притворяясь, будто потирает нос, вдохнул порошок. Через сосуды слизистой препарат попадал в системный кровоток быстрее и должен был подействовать всего за пару минут.

– Господин Торре? – раздался чей-то юный голос за его спиной.

Данте вытер нос рукавом («Клянусь, это не кокс») и обернулся. Перед ним стояли двое улыбающихся студентов – парень и девушка лет двадцати. Невзрачный, сутулый паренек казался типичным зубрилой, а его подружка в розовой футболке, натянувшейся на груди четвертого размера, выглядела более чем привлекательно. Стараясь не опускать взгляд ниже ее ключиц, Данте быстро пожал обоим руки и незаметно вытер ладонь о брюки. Он терпеть не мог, когда к нему прикасались незнакомцы. Впрочем, по большей части он не слишком жаловал и прикосновения близких людей.

– Мы пришли послушать вашу лекцию, господин Торре, – сказал паренек.

– Мы уверены, что будет очень интересно, – добавила девушка.

– А, спасибо, – ответил Данте, не зная, что сказать.

Девушка наградила его соблазнительной улыбкой:

– Мы много о вас читали.

– Надеюсь, только хорошее.

– Плохое гораздо интереснее, – рассмеялась она. – А правда, что вы никогда не выходите из дому?

«Девчонка, ты вдвое меня моложе. Не делай из меня старого извращенца», – подумал Данте.

– Это преувеличение, – солгал он.

– А то, что вы живете в отеле?

– Правда.

По крайней мере, пока. Через пару недель ему останется либо съехать, либо заплатить по счету. Оба варианта казались Данте одинаково непрактичными. Ему и так пришлось отказаться от услуг гостиничной прачечной и таскать вещи в ближайший прачечный автомат, где его рубашки превратились в лохмотья. Сегодня он вынужден был надеть сорочку в здоровенных светлых пятнах от стирального порошка, но под пиджаком их было незаметно.

Паренек встрял в разговор, буквально протиснувшись между ними:

– Мы считаем, что нужна большая смелость, чтобы совершить то, что совершили вы. Вы не побоялись власть имущих, чтобы добиться правды о вашем деле.

«Власть имущих? Кто так разговаривает?»

Не успел Данте произнести эти слова вслух, как девушка обернулась: какая-то подружка махала ей, подзывая к себе.

– Пойду сяду, – сказала она и исчезла.

Парень так и остался стоять с ее жакетом в руках и приклеенной улыбкой.

Данте стало его жаль.

– У тебя нет шансов, сам-то понимаешь?

– Простите?

– Она не видит в тебе потенциального сексуального партнера. Пожалуй, ты можешь надавить на жалость, но я бы на твоем месте поискал другую.

Лицо парня вытянулось.

– Вы ошибаетесь. Мы просто друзья.

«Не пытайся обмануть обманщика, сынок».

– Ты таскаешь за ней жакет, как горжетку королевы, ходишь за ней по пятам, а когда ты к ней прикасаешься, у тебя расширяются зрачки. Пока она со мной щебетала, ты пронзал меня ненавидящим взглядом и даже попытался вклиниться между нами. Я понимаю, ты влюблен, но она стерва.

– Она не стерва, – выдохнул паренек, уже не пытаясь отрицать очевидное.

– Ты заезжаешь за ней в дождь? Даешь ей списывать? Ночами шлешь сообщения с сердечками?

Парень молчал.

– Только вот она на твои ухаживания не отвечает, рассказывает тебе о своих парнях и притворяется, будто не замечает, что ты по ней сохнешь. Но поверь, она прекрасно об этом знает и обсуждает тебя с подружками. Без сомнения, добавляя, что ты очень милый, или как там сейчас выражаются подростки. Она манипуляторша и будет манипулировать, пока это сходит ей с рук. Возможно, через несколько лет она поймет, что не стоит так поступать с людьми, но я в этом сильно сомневаюсь.

Глаза парня наполнились слезами.

– Нет. Вы ошибаетесь.

– Уверен, что и кулончик у нее на шее – твой подарок. Спорим, ты долго его выбирал. Боялся, что подарок будет выглядеть слишком недвусмысленно, и в то же время надеялся, что она поймет его скрытое значение. Она стесняется этого кулона, носит только при тебе и прячет под блузкой. – Данте закурил. – Вот тебе мой совет: уноси ноги. Это твой единственный шанс. Может, ей и захочется тебя удержать.

– Вы ублюдок! – выпалил парень и повернулся, чтобы уйти. – И здесь нельзя курить!

– Под открытым небом?

– Да! Потому что здесь вам университет, а не паноптикум!

Мальчишка быстро зашагал прочь. Данте покачал головой.

«Что ж, я хотя бы попытался тебя предостеречь. Да что толку». Влюбленное сердце глухо к доводам разума: с ним самим подобное случалось чаще, чем ему хотелось вспоминать.

В этот момент вернулся Кретин.

– Здесь нельзя… – начал он, протягивая ему бутылку воды и стаканчик кофе.

– …курить. Да, мне уже сказали. – Данте в последний раз затянулся и бросил окурок в решетку канализации.

– Пассивное курение…

– Понимаю.

– Вы уже познакомились с кем-то из студентов?

– Да. – Данте отпил из бутылки, проглотив приторный, мучнистый комок в горле. Прегабалин начинал действовать. – Перекинулись парой дружелюбных слов.

Он заметил в другом конце двора своих новых знакомых. Те горячо спорили о чем-то на повышенных тонах. Он опустил глаза на свой стаканчик – бледный призрак настоящего кофе. Что останется, если вскипятить молотый блендированный кофе, выпарить и снова растворить получившийся порошок в наперстке воды при совершенно неподходящей температуре? Зловонные помои. Принюхавшись, Данте уловил нотки джута, прогорклость, душок риато, пластик и, пожалуй, шлейфовый запах машинного масла. Он бы не смог влить в себя эту гадость, даже умирая от жажды посреди пустыни.

– Я сегодня уже выпил пару чашек, – сказал он. Строго говоря, десять, и до заката намеревался выпить еще вдвое больше.

Кретин показал ему на стулья. Все они были заняты, а между рядами даже стояли непоместившиеся слушатели.

– Думаю, мы готовы. Я только скажу пару слов по случаю траура.

«Сегодня просто спасу нет от этого поезда», – подумал Данте.

– Спасибо.

Кретин Дельи Уберти минут десять распинался о погибших в поезде и необходимости сплотиться перед угрозой терроризма в таких выспренних выражениях, что Данте то и дело содрогался. Когда настал его черед, он несколько секунд помолчал. Упертые в него глаза студентов, казалось, готовы были поглотить его с потрохами. Многие ли пришли, чтобы его послушать? Возможно, большинство привлекла его скандальная репутация и они надеются стать свидетелями какой-нибудь его дикой выходки? Данте испытывал большое искушение смыться, вырубить телефон и затаиться, игнорируя оскорбленную реакцию собравшейся на его лекцию публики. Раньше он не стал бы стоять столбом, подыскивая нужные слова, а именно так бы и поступил, но сейчас попросту не мог уйти.

Он сделал глубокий вдох. Наполнивший легкие воздух приглушил гомон голосов и вывел его из столбняка.

– Всем добрый день. Спасибо, что пришли. Прошу вас на время забыть о печальном событии и освободить разум, иначе мы так всю лекцию и проговорим о поезде. Кто-то из вас может дать определение теории заговора? Нет? Предупреждаю, если вы мне не поможете, это займет целую вечность…

«Отличная хохма, продолжай в том же духе», – с досадой подумал он.

Свинцовую тишину нарушила пара вежливых смешков.

– О’кей, тогда это сделаю я. Теория заговора – пластырь, заклеивающий рану в нарративе мира, в котором мы живем. Нравится? Ладно, эту херню я только что придумал на ходу.

На этот раз кое-кто и правда засмеялся. Ругательства действуют безотказно.

Данте слегка приободрился.

– Конспирологические теории представляют собой неуклюжие попытки дать ответы, способные приглушить тревогу, которую вызывают у нас необъяснимые или шокирующие события. Такие события выбивают у нас почву из-под ног, как, например, одиннадцатое сентября или сегодняшний поезд, приносят боль, как смерть какого-нибудь общественного деятеля, или заставляют мечтать о лучшем мире – такова гипотеза об автомобилях на водяном топливе, существование которых скрывают лоббисты нефтяников. Теории заговора почти никогда не дают правдоподобных ответов, зато указывают на дыры в официальном нарративе, намеренно и тщательно покрывающем злоупотребления и ложь. Однако и так случается не всегда. Иногда речь идет о полной бессмыслице вроде химиотрасс, но очень часто… – Слова лились свободным потоком, и постепенно Данте начал отдавать себе отчет, что публика заинтересованно слушает и даже забывает поглядывать на его изуродованную руку, затянутую в черную перчатку, – в наказание Отец заставлял его бить себя розгой по руке.

К концу лекции Данте приберег свой коронный номер и нарисовал на доске довольно примитивные карикатуры на Элвиса и Джона Кеннеди. Техника у него была неплохая, и, когда он закончил, студенты разразились аплодисментами.

– Вам ведь известно, – сказал Данте, показывая на карикатуры, – что Элвис приложил руку к убийству Кеннеди?

Слушатели снова захихикали.

– Нет-нет, я не шучу, – продолжал он. – Как и все конспирологические теории, эта версия опирается на факты или их правдоподобные интерпретации. Факт: Элвис крутил роман с актрисой Энн-Маргрет, известной по роли в фильме «Да здравствует Лас-Вегас!». Факт: Энн-Маргрет дружила с Мэрилин Монро. Факт: у Мэрилин Монро перед смертью был роман с президентом Кеннеди. Факт: в последние годы жизни Элвис был одержим «красной угрозой». Факт: личный врач Кеннеди Макс Якобсон был связан с Элвисом. Он снабжал их обоих амфетаминами и стимуляторами, за что его и прозвали доктор Кайф. – Данте улыбнулся. – Когда надо, в наше время таких докторов днем с огнем не сыщешь.

Послышались новые смешки, и он довольно ухмыльнулся: несмотря на патологическую стеснительность, он обожал купаться во внимании.

– Как видите, – снова заговорил он, – этих людей разделяет всего одно рукопожатие, однако для внедрения теории заговора требуются дополнительные элементы. Зрелищная, полная неясностей смерть – такая, как убийство Кеннеди. Действительно ли Освальд был таким метким стрелком, что сделал все три выстрела в одиночку и дважды попал в находившегося в движущемся автомобиле президента? Почему перед больничной палатой Кеннеди выставили вооруженную охрану, которая не пускала внутрь даже его супругу? Действительно ли Кеннеди вышибло мозги выстрелом, или же мозг извлекли позже? Каким образом Джеку Руби удалось приблизиться к Освальду и застрелить его на глазах у полицейских? Можно и дальше продолжать в том же духе.

Данте отпил из бутылки.

– Даже этого могло не хватить для зарождения легенды, но Кеннеди знали и любили во всем мире. На него почти молились. Впрочем, как и на Элвиса. – Он показал на карикатуры больной рукой. – Давайте добавим еще кое-какие детали, которые так и не удалось ни доказать, ни окончательно опровергнуть. Элвис владел редкой копией фильма Запрудера, который запечатлел смертельный выстрел в Кеннеди, и хранил пленку как зеницу ока; один из телохранителей Элвиса служил в спецслужбах; один из любовников Энн-Маргрет работал на КГБ… И вот у нас на руках все необходимые ингредиенты для торта. – Данте снова улыбнулся. – А вот и сам тортик. От врача, который был близок к Кеннеди, Элвис узнает, что президент распорядился убить Мэрилин, накачав ее барбитуратами. Он рассказывает об этом Энн-Маргрет, которая убеждает его отомстить за подругу. Элвис задействует свои связи с ЦРУ и мафиози из Лас-Вегаса, а те и рады оказать ему услугу. По другим версиям, Энн-Маргрет уговаривала его поквитаться с Кеннеди с подачи своего приятеля из КГБ и на спусковой крючок нажал сам Элвис.

Данте подождал, пока хохот немного стихнет.

– Разумеется, это всего лишь сказка, цель которой – помочь нам преодолеть ужас перед лицом немыслимого. Похожие легенды зародились и после самоубийства секс-иконы Мэрилин, которую все считали счастливицей, и после исчезновения Элвиса – самого знаменитого певца в мире. Как вы знаете, существует множество теорий и относительно его смерти. Главная из них, конечно, состоит в том, что он до сих пор жив и находится в доме престарелых для неимущих артистов, как писал в своем романе Джо Лансдейл. Вторая – что его убил Джон Леннон из зависти к его успеху. Но не волнуйтесь, за его смерть отомстил Майкл Джексон. А кто-то еще – пока не знаю кто – в свою очередь отомстил за Леннона.

Слушатели снова разразились смехом и аплодисментами. Довольный Данте предложил перейти к вопросам. Руку подняла студентка с пышной копной рыжих волос.

– Согласно вашим словам, профессор…

– Я не профессор, а лишь страстный почитатель конспирологии, – не упустил случая порисоваться Данте. Уж очень хорошенькой показалась ему девушка.

– Извините. Согласно вашим же словам, господин Торре, предполагаемая связь ЦРУ с вашим похищением – тоже теория заговора. Ваша версия не подтверждена никакими достоверными доказательствами.

Данте ожидал этого вопроса – без него не обходилось никогда.

– Факт: Данте Торре – не мое настоящее имя, но за время моего заточения Отец стер всю мою память о прошлом и внедрил мне новые воспоминания. Я даже не знаю, действительно ли родился в Кремоне. Факт: у Отца были спонсоры, которых так и не удалось отследить, и связи в армейских кругах. Факт: оказалось невозможным установить личность сообщника Отца, который сейчас отбывает тюремное заключение и до сих пор известен нам только под прозвищем Немец. Факт: у ЦРУ был исследовательский проект «МК Ультра», изучающий манипулирование сознанием посредством экспериментов над людьми. Все остальное – вопрос дедукции.

– Ребенком вы попали в руки психопата, который много лет продержал вас в заключении, – сказал другой студент. – Разве это не достаточное объяснение?

– На мой взгляд, нет. Но я уже много раз говорил об этом, и мои слова ничего не изменили.

– Эксперименты «МК Ультра» закончились еще в семидесятые, – сказала рыжеволосая студентка. – И ЦРУ никогда не проводило их на территории Италии. Трудно представить, каким образом мог быть с ними связан Отец.

– Да, насколько нам известно, так и есть. Но знаем ли мы все? В тысяча девятьсот семьдесят третьем году директор ЦРУ Хелмс приказал уничтожить все документы, касавшиеся «МК Ультра». По мнению осведомленных лиц, то, что нам удалось узнать исходя из немногих сохранившихся бумаг и свидетельств, – лишь верхушка айсберга.

– Однако вы так ничего и не доказали, и магистраты, расследовавшие гипотезу о связях Отца с какой-либо организацией, закрыли дело, – сказал еще один парень.

Данте поднял руки, показывая, что сдается:

– О’кей, о’кей. Вы правы. В том-то и проблема. – Он самоуничижительно наморщил нос. – Как в моем случае, так и в случае Кеннеди доказательств нет, а значит, и говорить не о чем. Сегодня я не пытался убедить вас верить всему или не верить ничему. Я лишь хотел, чтобы вы научились всегда задаваться вопросами. Если кто-то старается скормить вам готовую истину, откройте упаковку и загляните внутрь. И не важно, кто пытается кормить вас с рук – политики, пресса, полиция или такой, как я. Проверяйте. И всегда ищите собственные ответы. Это я и постарался сделать сегодня вместе с вами.

Целью последнего высказывания было заслужить аплодисменты, и лекция действительно закончилась громовыми рукоплесканиями. Отойдя в угол двора, Данте обменялся парой слов со студентами, подходившими, чтобы пожать ему руку, и с притворным недовольством раздал желающим автографы. Явился и Кретин Дельи Уберти с оговоренной оплатой за лекцию. Капля в море. Придется снова разыскивать пропавших деток. Пока Данте мечтал о приличном кофе, который, по его мнению, умел варить только он сам, его взгляд упал на троих вошедших во двор мужчин. В одном из них он узнал Альберти, который в момент их знакомства был всего лишь новичком-патрульным, а двое его спутников, разумеется, также принадлежали к команде Коломбы.

При мысли о ней Данте охватили самые противоречивые чувства, но, когда троица подошла к нему, прочесть что-либо по его лицу было невозможно.

– Стоит позвонить своему адвокату? – спросил он.

– Спокойно, господин Торре, – сказал Альберти, подавая ему руку. – Как вы?

Данте посмотрел на его ладонь, не изъявляя никакого желания ее пожать.

– Зачем бы вы ни явились, мне это неинтересно.

– Госпоже Каселли нужна ваша помощь, – сказал Альберти.

Данте постарался сохранить невозмутимость.

– В полицейских делах?

– Ну да.

– Это не по моей части, так что, если позволите….

Собравшись уходить, Данте потянулся за своим мобильником, оставшимся на скамье, где он раздавал автографы, но Эспозито оказался быстрее. Полицейский выхватил телефон и помахал им в сантиметре от его лица:

– Не позволим. Звоните ей, или я наберу ее номер вашим носом.

Данте презрительно взглянул на него:

– С каких пор горилл принимают в полицию?

Гварнери опустил руку сослуживца:

– Прошу прощения, господин Торре. В отличие от меня мой товарищ воспитывался не в монастырском пансионе. Но дело срочное.

Данте заметил, что все трое выглядят не только изможденными после участия в каких-то жестоких и кровавых событиях, но и сильно обеспокоенными. Его досада тут же сменилась любопытством, и он, вопреки запрету, закурил.

– Сначала выкладывайте, – сказал он.

2

Через два часа после перестрелки исламский центр в Ченточелле попал под осаду. Улицу перекрывали бронефургоны, здание оцепили полицейские в защитном снаряжении. Около ста демонстрантов собралось на тротуаре через дорогу, дюжина очутилась в больнице, а еще полсотни – в наручниках. Не говоря уже о том, сколько народу шаталось по кварталу, поджигая мусорные контейнеры и разбивая витрины. Коломба не знала, от кого исходила утечка – возможно, язык распустил один из полицейских или медиков, – но новость о гибели имама произвела среди демонстрантов эффект разорвавшейся бомбы, вызвав крики и рыдания.

И вспышку насилия.

Беспорядки начались неожиданно, и Коломбе, как и всем присутствующим полицейским, пришлось отражать нападение в шлеме и с дубинкой в руках. Ничего подобного не случалось с ней с первых лет службы, когда она отвечала за восстановление общественного порядка на стадионах. Но если в те времена она без колебаний раскраивала головы футбольным фанатам, вооруженным ломами и коктейлями Молотова, то сейчас перед ней были отчаявшиеся люди, которые винили полицию в безнаказанном преступлении, и противостоять им оказалось гораздо сложнее.

Когда демонстранты отступили, Коломба насквозь промокла от пота. Бросив окровавленную дубинку на землю, она укрылась в безалкогольном баре, где вещал старый радиоприемник. Партизанская война, вызванная полицейскими рейдами по исламским центрам и мечетям, развязалась не только в Ченточелле, но и во многих других итальянских городах. Раненых было не перечесть, а количество арестованных уже достигло трехзначных чисел. Появились и бригады самозваных патриотов, нападавших на каждого, кто не мог похвастать светлой кожей, и стайки беженцев, отбивающихся палками и стальными прутами. Коломба подумала, что, если террористы намеревались разжечь гражданскую войну, то им это удалось, и в очередной раз поняла, как сильно ей не хватает Альфредо Ровере. Ровере, возглавлявший мобильное подразделение до Курчо, умел создавать порядок из хаоса и придавал ей уверенности даже в самые тяжелые минуты. К несчастью, Ровере убил Отец, а перед смертью бывший начальник обманом заставил ее привлечь к расследованию Данте. Правильно ли он поступил? Оправдала ли цель средства? Коломбе до сих пор не удалось ответить себе на этот вопрос. В том-то и проблема с усопшими – объясниться с ними начистоту невозможно. Оставалось лишь примириться с прошлым внутри себя, а ей такие подвиги духа давались нелегко.

Чувствуя растущую потребность в добром слове или стаканчике спиртного, Коломба увидела, что через кордон проходит все полицейское начальство во главе с магистратом Спинелли. Она встала и собралась было поздороваться со старой знакомой, когда находившийся в числе новоприбывших Сантини без единого слова оттащил ее в подсобку, заставленную ящиками с напитками и коробками восточных сладостей. Он закрыл дверь и прислонился к ней, словно ожидая, что Коломба бросится бежать.

– Твою мать! Я же просил тебя не напортачить! – побагровев от злости, прошипел он.

Коломба вызывающе посмотрела на него. Витающие в воздухе ароматы глутомата и кориандра казались ей запахом пороха.

– И как же я напортачила?

– Ты еще спрашиваешь? Обращалась с Инфанти как с недоумком, выделывалась перед спецназовцами! – Сантини сшиб со стола старенький калькулятор. Корпус раскололся надвое, и по полу покатились батарейки. – Благодаря твоему гениальному вмешательству у Инфанти дырка в лице, а у нас на руках двое покойников, которых мы даже вынести отсюда не можем без помощи спецназа!

На секунду Коломба отключилась. Только что она разглядывала трещину в кафельной плитке, а в следующий миг уже трясла Сантини за лацканы плаща.

– Да! – заорала она ему в лицо. – У нас двое покойников, на месте одного из которых могла оказаться я!

– Убери руки!

Но Коломба словно не слышала. Она уже не могла перестать кричать.

– Мне пришлось убить человека, понял?! Я убила двадцатилетнего паренька! А ты являешься сюда и орешь? Какое же ты дерьмо!

Сантини оттолкнул ее, и она приземлилась на картонные коробки со спагетти.

– Убери руки, замначальника Каселли! – ледяным тоном сказал он. – И убавь громкость. Меньше всего я хочу, чтобы все поняли, что ты свихнулась.

Коломба вскочила как напружиненная и бросилась бы на него снова, если бы ее не удержала последняя искорка разума. Она остановилась, со сжатыми кулаками глядя на Сантини и порывисто дыша сквозь стиснутые зубы.

– В подвале прятался преступник с ружьем. По-твоему, это моя вина?

– Знаешь, почему он прятался? – спросил Сантини таким тоном, будто говорил с умалишенной. – Потому что вступил в силу приговор суда. Хоссейна осудили за торговлю наркотиками, на которой поймали еще шесть лет назад! Если бы ты не сунулась куда не надо, парень до сих пор был бы в бегах и, возможно, снова наделал бы глупостей. Но не расстрелял бы Инфанти и имама. А нам бы не пришлось подавлять целый мятеж.

– Столкновения с полицией происходят сейчас по всей Италии, – сказала Коломба. – Волнения вызываю не я, а операция «Решето».

Сантини фыркнул:

– Я тебя умоляю! Хочешь сделать мир лучше? Подайся в миссионеры. В полиции существуют правила.

– Сам-то ты не больно их придерживаешься, – пробормотала Коломба, когда ее бешенство уступило место чувству вины.

– Каселли, я ни разу не отступал от правил с тех пор, как меня перевели в мобильное подразделение. Я учусь на своих ошибках. – Сантини закурил. – А ты постоянно совершаешь новые. – Он выпустил дым из ноздрей, напомнив Коломбе сказочного дракона. Костлявого, усатого дракона. – Какого черта на тебя нашло, могу я узнать? Ты всегда была занозой в заднице, но раньше хотя бы умела вовремя остановиться, иначе не сделала бы карьеру. А сейчас превратилась в посмешище.

Сгорая от ненависти к самой себе, Коломба почувствовала, что краснеет.

– Ты все сказал?

– И последнее: никто не захочет взять на себя ответственность за случившееся. Тем более те, кто нас сюда послал. Смерть Хоссейна никого не волнует, но гибель имама может вызвать дипломатический скандал во всем мусульманском сообществе. Если бы Инфанти не подстрелили, отчитываться пришлось бы ему, но теперь начальство пойдет на все, чтобы выставить его жертвой, а не идиотом.

– Значит, я в полном дерьме.

– Браво! И выбирай слова, когда будешь говорить со Спинелли. Если ты не готова поклясться, что Хоссейн и имам бредили священной войной и напали на тебя с именем халифа на устах, лучше притворись, что ничего не помнишь от потрясения.

– Я скажу правду, и точка. – Коломба закусила губу. В голове отдавались слова имама: «Все это обман». – Мы можем быть уверены, что в смертях в поезде виноваты мусульманские террористы?

– А ты разве ролик не видела?

– Кто угодно может объявить себя воином ислама, но это еще не значит, что так и есть.

– Ради бога, не пори чепуху! – вышел из себя Сантини. – Саперы нашли в других поездах еще три баллона с газом. Кому такое под силу, кроме гребаных игиловцев?

– Но почему никто не погиб? – растерянно спросила Коломба.

– Потому что мы вовремя остановили железнодорожное сообщение. Вероятно, они подложили все баллоны прошлой или позапрошлой ночью, когда составы стояли в депо на миланской станции Чентрале. Но пока это только гипотеза.

– Записи с камер наблюдения что-то показали?

– Нет. За станциями наблюдают через пень-колоду. От камер только и пользы, что они отваживают бомжей. Но с чего ты засомневалась, что это ИГИЛ?

Прежде чем Коломба придумала правдоподобный ответ, на экране ее мобильника появилось желтое привидение «Снэпчата», уведомляющее о звонке. Этим приложением пользовался только один ее знакомый. Он же без разрешения установил его на ее телефоне. «Снэпчат» шифровал звонки, за что был горячо любим барыгами и тинейджерами, увлекающимися сексом по телефону.

– Это личный звонок, – сказала она Сантини. – Ты не мог бы оставить меня на минутку?

Сантини всплеснул руками.

– Что ты, что ты, разумеется! – раздраженно сказал он. – Но помни, что я тебе сказал.

Полицейский вышел, и Коломба вдруг поняла, что он по-своему за нее волнуется. Это открытие застигло ее как гром среди ясного неба. Снова закрыв дверь, она уселась на один из ящиков с напитками.

– Спасибо, что позвонил, Данте, – сказала она в трубку.

– Твои люди не оставили мне выбора, – холодно ответил тот. – В следующий раз звони мне напрямую.

– И ты возьмешь трубку?

– Не обещаю.

– Значит, ты понимаешь, почему я так поступила.

На несколько секунд повисла неловкая тишина.

– Ты в порядке? – наконец спросил он, внезапно вспомнив о манерах.

«Нет».

– Да-да, все о’кей. Но мне нужна твоя помощь.

Данте сидел на капоте припаркованного перед университетом полицейского автомобиля. В нескольких метрах от него три амиго разглядывали проходящих мимо студенток и оценивали их в зависимости от размера груди.

– Да, об этом я догадался, КоКа. – Этим ласковым прозвищем называл ее только Данте. В его устах оно звучало естественно.

Они снова помолчали.

– Видел ролик, где террористы берут на себя ответственность за трагедию в поезде? – спросила Коломба.

– Пока нет.

– Похоже, ты такой один на всю страну. Можешь посмотреть? Пожалуйста.

– Прямо сейчас?

– Да.

– Не хочешь объяснить зачем?

– Они рассказали тебе про имама?

– Да.

– Его слова меня встревожили. Только и всего. Пожалуйста, посмотри видео и перезвони.

Данте фыркнул.

– Рад стараться, – сказал он и положил трубку.

В дверь постучали.

– Входите, – сказала Коломба.

Один из полицейских пришел сообщить ей, что ее ждет магистрат. Коломба сказала, что ей нужно еще несколько минут. Увидев ее мокрые от слез щеки, агент без лишних вопросов ретировался.

Тем временем Данте сел в позу лотоса и достал из папки ноутбук.

– Какого черта вы исполняете? – спросил Эспозито, на секунду оторвавшись от созерцания девушек. – Ритуал вуду?

– Тсс… Не мешай ему работать, – сказал Альберти, который был великим почитателем Данте.

Его кумир надел наушники и запустил ролик. Через несколько секунд он понял, почему Коломба попросила его посмотреть видео, а через минуту пожалел, что согласился. Он прогнал его дважды, а потом и в третий раз – уже на медленном воспроизведении и без звука.

– Дай мне свой ответ, – сказала Коломба, когда Данте ей перезвонил.

– Это лишь предварительный анализ… Да и качество картинки оставляет желать лучшего…

У Коломбы сжались легкие.

– Да говори же!

– О’кей. Что-то тут нечисто.

Коломба тоскливо вздохнула.

«Вот дерьмо», – подумала она.

– Что?

– Эти двое. Они плохо говорят по-арабски. Это понятно уже по тому, как они произносят имена своих богов-покровителей. Судя по ногтям, мозолям и форме рук, парни занимаются тяжелым низкоквалифицированным трудом. Они недостаточно образованны, чтобы изготовить такой газ.

– Может, газом их кто-то обеспечил, – предположила Коломба.

– Газ был изготовлен в домашней лаборатории, а значит, скорее всего, на территории нашей страны. Если бы они купили его на черном рынке, то выбрали бы более сильное и стабильное вещество, например нервно-паралитический газ или С-четыре.

– Барт говорит то же самое. Она занималась экспертизой тел погибших в поезде.

– Значит, сомневаться не приходится. – Авторитет Бартоне был для Данте непререкаем. – Как видно по их одежде и дешевой простыне, они малограмотны и малообеспеченны, что роднит их со многими шахидами и камикадзе. Но не с подпольщиками, которые намерены оставаться в деле надолго. Подпольщики обычно имеют высшее образование и являются выходцами из привилегированных классов. Среди них много инженеров. Зато бедняки вроде этих двоих идут на пушечное мясо.

– Значит, у них есть главарь, который изготовил газ и научил их, как себя вести.

– Странный главарь. Главарь, который доверил им сделать публичное заявление, вместо того чтобы заняться этим самому. Одно дело – мученические ролики, а другое – программный манифест. Их всегда оглашают главари. Есть вопрос и поважнее, – с необычной для себя сдержанностью произнес Данте. – У каждой религии имеются свои отличительные особенности, но многие, в том числе ислам, предусматривают поясные и земные поклоны. Основой намаза является ракаат – последовательность строго определенных движений. Ты поднимаешься на ноги, садишься на пятки, про…

– Данте, пожалуйста, я, вообще-то, тороплюсь…

– О’кей, о’кей. Верующий не должен задумываться, как вести себя во время молитвы, его движения машинальны. Машинальные движения человек обычно воспроизводит и в других обстоятельствах. Когда люди, воспитанные в католических традициях, произносят: «Умоляю», то часто сводят ладони вместе, как будто и правда молятся. При мысли о Всемогущем мусульмане обычно наклоняются. Глубина поклона зависит от набожности, но нужно понимать, что речь идет о микродвижениях. – Данте прикурил сигарету от окурка предыдущей. – Восхваляя Аллаха, пророка и халифа, ребята из видеоролика стояли прямо, словно кол проглотили. Они фальшивые, как деньги из «Монополии». Не знаю, за какие достоинства их мог выбрать главарь, но уж точно не за веру. А это заставляет усомниться и в вере главаря.

– Может, их завербовали второпях. Как того типа в Ницце.

– От того парня требовалось умение водить грузовик, а не подключать газовый баллон к вентиляционной системе. Чувствуешь разницу в уровне подготовки?

Коломба закрыла глаза:

– По словам имама, все это обман.

– Возможно, он кого-то покрывал.

– В последнюю минуту жизни? Имам сказал, что Хоссейн… Парень, которого… – Она беспомощно запнулась.

– Который погиб, – выручил ее Данте. – И раз уж мы об этом заговорили, это не твоя вина.

– Спасибо за понимание, – отрезала Коломба. – Он сказал, что Хоссейн испугался, потому что знал их и боялся, что его тоже во все это впутают.

– Допустим, так и есть. Зачем тогда они убили этих людей? Они совершенно точно родом с Ближнего Востока. Зачем им развязывать охоту на арабов?

– Не знаю… Мало ли психов, – сказала Коломба.

– Около семидесяти процентов мирового населения – психи, и большинство из них носит форму.

Прежде чем ответить, Коломба мысленно посчитала до десяти. Сейчас ей было не до споров.

– Данте…

– Я не тебя имел в виду. Поговори с магистратом, расскажи ей, что знаешь. Если надо, я дословно повторю свои выводы полицейским.

– Это ни к чему не приведет. В наших кругах ты пользуешься дурной славой. Твое мнение не примут, даже если ты скажешь им, который час.

– Я уже доказал, что мне можно верить, – оскорбился Данте.

– Это было до того, как ты объявил, что правительство и все государственные организации кишат цэрэушниками.

– Мои слова извратили. – (Интервью, опубликованное в одном из популярнейших новостных изданий, вызвало немалый скандал и даже несколько парламентских запросов, которые окончились ничем.) – По крайней мере, отчасти.

– Во-вторых, я и сама пользуюсь не слишком большим доверием.

– Разве ты не любимица шефа?

Коломба посчитала до двадцати.

– Нет, Данте. Не любимица. Мне было нелегко вернуться на службу, и многие из моих сослуживцев не очень-то довольны моим возращением.

– А ведь я тебя предупреждал.

– Пожалуйста… Я не хочу ссориться. Не сейчас.

Данте немного расслабился:

– Прости, ты права. Уверена, что тебя не послушают, если будешь настаивать?

– Может быть, в конце концов ко мне и прислушаются. Но я не знаю, сколько времени на это уйдет. По сути, расследованием теракта занимается целевая группа, без одобрения которой не пройдет ни одна операция. Представляешь, чего стоит убедить этих болванов из спецслужб, что они ошибаются? А без согласования с ними магистрат не сможет принять ни единого решения.

– Да уж, – протянул Данте.

– Не говоря уже о том, что, если ошибаемся мы, я не только подставлюсь сама, но и подставлю шефа и все мобильное подразделение.

– О’кей, понял. Но я не вижу проблемы. Этих двоих вы все равно рано или поздно найдете. За плохими парнями охотятся сотни копов.

– Если построить все расследование на неверной предпосылке, можно потерять очень много времени, – сказала Коломба. – Если эти двое не связаны с исламскими радикалами, к тому времени, как мы на них выйдем, их и след простынет. Или они убьют кого-нибудь еще. Я должна предоставить магистрату неопровержимые доказательства.

– Удачи.

– Я здесь застряла.

Поняв, что от него требуется, Данте почувствовал, что ему срочно необходимо пропустить стаканчик, и, пожалуй, не один.

– КоКа… Ты серьезно просишь, чтобы я стал ищейкой вместо тебя?

– Нет, я только прошу, чтобы ты занялся тем, что умеешь лучше всего, – розыском пропавших.

– Пропавших, а не террористов.

– Только ты можешь их найти с теми крупицами информации, которые у нас есть.

– Ты меня подмазываешь?

– Есть немного, – признала Коломба. – Но поверь мне, если я обратилась к тебе после всего, что произошло, значит у меня не было другого выхода.

Данте усмехнулся и еще немного оттаял.

– Не очень-то приятно такое слышать.

– Честно говоря, ты также мой лучший кандидат. Бывают и такие совпадения.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Данте на несколько секунд задумался.

– Ну, я мог бы взглянуть на друзей Хоссейна, – неохотно сказал он. – На тех, что сейчас не под микроскопом у твоих коллег, то есть на умеренных мусульман и атеистов. Судя по произношению, оба парня выросли в Риме. Но я ничего не смогу сказать с уверенностью, пока не познакомлюсь с ними лично. Ну а что до доказательств, посмотрим, не всплывет ли что.

– О’кей, спасибо. Правда.

– Да-да, хорошо. И как мы это сделаем?

– Моя команда останется с тобой. Ребята помогут тебе в поисках и будут тебя защищать. Но если запахнет жареным, мы тебя вытащим, хорошо? Не хочу подвергать тебя опасности.

Данте покосился на трех амиго: олуха, который только и мечтал отличиться, депрессивного зануду и вояку, который распускал руки.

«А кто защитит меня от них?» – подумал он.

– Ладно, раз уж иначе никак. Я предпочел бы иметь дело с тобой.

– Не знаю, насколько я бы тебе сейчас пригодилась. – Коломба потерла глаза. – Я тут недавно психанула.

Стоило Данте услышать, как дрогнул ее голос, и его броня окончательно треснула.

– Приступ паники? – мягко спросил он.

– У меня их не было с тех пор, как умер Отец. Я надеялась… что поправилась. Но я снова начала задыхаться… и у меня опять появились галлюцинации.

Данте решил оставить свое мнение при себе. Он считал, что Коломба никогда не поправится. Урон нанесен, течь открылась, и задраить ее уже невозможно. По крайней мере, так случилось с ним самим. Он останется порченым товаром на всю жизнь.

– КоКа, кончай со всем этим, – сказал он. – Жизнь тебе задолжала, обналичь чек.

– Не могу. Представь, каково мне будет, если я все брошу, а потом что-то случится, – еле слышно сказала Коломба. – Позови Эспозито, я сообщу ему, о чем мы договорились.

– Попроси его, пожалуйста, чтобы не стрелял во все, что движется.

– Дай ему трубку.

Данте передал телефон Эспозито и улегся на капот, глядя в ясное небо.

«Почему я все время ведусь?» – спросил он себя. Вопрос был риторическим, и ответ на него он прекрасно знал.

После разговора с Коломбой три амиго минут десять совещались между собой и наконец подошли к нему.

– Не то чтобы мы вам не доверяли, – сказал Гварнери. – Но мы не совсем поняли, чем вы можете помочь. Эксперты анализируют ролик целый день, а вы посмотрели его в течение пяти минут.

– Госпожа Каселли вам не сказала? Я волшебник.

Троица без выражения уставилась на него.

«Какая неблагодарная публика», – подумал Данте.

– Я хорошо узнаю людей. И умею их находить, – сказал он.

– Это даже я знаю, – сказал Эспозито. – Но у тех парней были закрыты лица… Не слишком ли много вы на себя берете?

– Открою вам секрет: лица не мой конек. Я даже с трудом их различаю. – Это заявление не совсем соответствовало истине, по крайней мере с тех пор, как Данте повзрослел, но так история лучше звучала. – Вы же знаете, что меня похитили? На протяжении тринадцати лет единственным человеком, которого я видел, был Отец. Он всегда прятал лицо. Приходилось определять его настроение по телодвижениям, и я неплохо разобрался в языке тела. И научился видеть то, чего остальные обычно не замечают.

– Например? – спросил Эспозито.

– У вас змея на шее, – сказал ему Данте.

– Чушь собачья!

– Да, чушь, но вам тут же захотелось проверить. Ваше сознание блокировало это действие – иначе вы бы выглядели глупо. Но у тела есть собственный мозг, распределенный между тысячами километров нервных волокон. На наши жесты и движения оказывают влияние самые разные факторы, например образование, среда и возраст, но они не менее уникальны чем отпечатки пальцев. Если завтра я встречу вас с закрытым капюшоном лицом, будьте уверены, я вас узнаю. В том числе и благодаря тому, что, играя в футбол, вы порвали мениск.

У Эспозито отвисла челюсть.

– Как вы узнали?

– Это видно по походке. А что до футбола… По вам не скажешь, что вы увлекаетесь художественной гимнастикой.

Эспозито невольно расхохотался и повернулся к Альберти:

– Он всегда такой?

– Всегда, – ответил молодой человек, гордясь своим знакомством с Данте.

– О’кей. У нас есть три-четыре часа, прежде чем господин Сантини заметит наше отсутствие и вызовет нас в участок, – сказал Гварнери. – Успеете совершить чудо?

«Как бы не так», – подумал Данте. Но разочаровывать публику он не привык.

– Вот увидите, – сказал он.

3

Следующий час Данте провел, запершись в машине трех амиго: несмотря на боязнь замкнутых пространств, пребывание в автомобиле он вполне мог выносить, если только тот не находился в движении. Он разлегся на заднем сиденье, упираясь одной, обутой в шипованный крипер ногой в подголовник переднего, а другой – в заднее стекло, и лихорадочно стучал здоровой рукой по клавиатуре ноутбука, проклиная черепашье интернет-соединение через модем мобильника.

Не обращая никакого внимания на дым, ставший таким густым, что слезились глаза, Данте курил одну сигарету за другой. Он блуждал по соцсетям, проверяя немногие имена, которые трое амиго выудили из полицейских отчетов о знакомых и сообщниках Хоссейна в период торговли наркотой, когда тот еще не обратился к религии и не начал посещать мечеть в Ченточелле.

Никто из них не походил на парочку из видеоролика. Тогда Данте занялся самим Хоссейном, прибегнув к помощи слегка нелегального программного обеспечения, которое хранил в зашифрованном разделе жесткого диска.

Первым делом он обратился к всемирной телефонной книге – «Фейсбуку». Ни один из шестидесяти друзей погибшего не напоминал телосложением самопровозглашенных воинов джихада, и Данте начал листать и анализировать все посты Хоссейна. Его страница явно принадлежала истинно верующему – ни голых задниц, ни приколов, ни игр, ни ссылок на порнографические сообщества и группы знакомств. Только снимки в компании друзей, невинно развлекавшихся купанием или курением кальяна, и женщин в паранджах – очевидно, пожилых родственниц. Табуны скачущих коней. Цветы. Закаты. Мечети. Безобидные стихи из Корана, в которых не содержалось призывов карать неверных.

Прокрутив ленту вниз, Данте нашел переписку двухлетней давности, в которой кузен Хоссейна, помимо прочего, спрашивал, почему тот больше не обновляет свой сайт, и прилагал к сообщению гиперссылку. Данте скопировал ее в браузер и попал на веб-страницу, которая отсутствовала на первых страницах результатов поиска в крупных поисковиках. То была заброшенная три года назад личная страница на сайте с агрессивной рекламой, тоже под завязку набитая лошадьми и закатами. Не обошлось и без очередной суры из Корана о чудесах природы. Ничего стоящего. Придется копнуть поглубже.

Альберти открыл дверцу со стороны водителя, и его тут же окутало облако дыма. Разогнав дым руками, он сел за руль:

– Все хорошо, господин Торре?

Данте досадливо поднял взгляд:

– Ты что, вытянул короткую спичку?

– Простите?

Данте возвел очи к небу и мягко, как ребенку, пояснил:

– Твои товарищи отправили тебя на разведку?

– Н-нет, что вы… – солгал Альберти. – Можно спросить, чем вы занимаетесь?

– Я ищу кого-то, с кем перестал общаться Хоссейн. Большое преимущество Интернета в том, что здесь сохраняется все.

– Возможно, они не дружили.

– Если верить предсмертным словам имама, Хоссейн узнал этих двоих по видеоролику, а значит, был их близким другом.

– Или таким, как вы.

– А ты изменился к лучшему за время моего отсутствия.

На зарумянившихся щеках Альберти проявились веснушки.

– Нашли что-нибудь?

Данте повернул к нему ноутбук и продемонстрировал страницу Хоссейна.

– Знаешь, что такое исходный код веб-страницы?

– Инструкции относительно ее оформления, цвета и так далее.

Данте одобрительно кивнул:

– А ты сегодня в ударе! Исходный код содержит информацию, не визуализированную на экране. Например, имя разработчика и название программы для веб-дизайна…

– И там есть что-то полезное?

Глаза Данте заблестели.

– В нашем случае это старый адрес электронной почты Хоссейна. Провайдер давно загнулся. Я не могу просмотреть содержимое ящика без помощи почтовой полиции, но, если забить адрес в поисковики соцсетей, возможно, всплывет его аккаунт.

Одна из его не совсем легальных программок позволяла проверить сразу все соцсети, включая те, что закрылись или дышали на ладан.

Полученный через несколько секунд результат оказался для Данте неожиданностью.

– Смотри-ка, «MySpace», – сказал он. «MySpace» был одной из первых соцсетей «Веб 1.0», которой до сих пор пользовались некоторые особенно страстные любители музыки.

– Вот так совпадение! – отозвался Альберти. – У меня тоже там аккаунт.

Данте передал ему ноутбук:

– Тогда зайди через свой аккаунт, чтобы мне не пришлось создавать новый. Хоть рука пока передохнет.

Альберти повиновался. Страница, заведенная им под псевдонимом Руки Блу, содержала сотню музыкальных сэмплов, которые он сочинял по ночам. Он не терял веры, что служит в полиции временно и однажды сможет целиком посвятить себя сочинению музыки. Сочинению, а не исполнению – сцены Альберти боялся. Молодой человек кликнул на одну из композиций, и салон наполнила электронная музыка.

– Нравится?

Данте пришел в ужас:

– Разве мы не торопимся?

– Могу сделать потише.

– Нет.

Альберти выключил музыку и зашел на страницу Хоссейна.

– Он не заходил сюда четыре года, – прочел он.

Данте задумался: выходит, Хоссейн не посещал сайт с тех пор, как выложил аватарку, на которой красовался в берете «Черных пантер».

– Его старая жизнь, – сказал он.

– Но почему он не удалился? – спросил Альберти.

– Скорее всего, просто забыл. Аккаунт привязан к старой почте, и Хоссейн не видел уведомлений. Что еще тут есть?

– Посмотрим… – Альберти начал прокручивать страницу вниз, а Данте еще привольнее разлегся на сиденье и закурил последнюю сигарету в пачке: неплохо, когда у тебя есть личный помощник. – Помимо фото, Хоссейн выложил три танцевальных микса. Хотите послушать?

– Ни за что на свете.

– У него в друзьях несколько диджеев. Арабы, американцы… Проверить их?

– Только если совсем отчаемся. Есть среди них итальянцы или резиденты Италии?

– Мм… Человека три-четыре.

– Вот их и посмотрим.

– Двоих диджеев я знаю. Они не очень знамениты, но неплохо сводят. Хотите…

– Нет. Дальше?

– А вот какой-то дилетант. Не выложил ни одного трека, кроме единственного прошлогоднего видеоролика. Живет в Риме.

– Посмотрим, – выпрямился Данте.

Альберти щелкнул по ролику, снятому на мобильник чьей-то трясущейся рукой. Человек десять танцевали под техно на квартирной вечеринке. Перед объективом извивался худощавый паренек в диджейских наушниках и с бутылкой явно не халяльного пива в руке. Данте перевел воспроизведение в замедленный режим, сосредоточившись на движениях его рук и головы.

– Возможно, это он.

Альберти выпрямился так быстро, что стукнулся головой о крышу машины.

– И вы так запросто это говорите?

– Я сказал «возможно». Попробуйте выяснить, кто он такой.

Альберти выскочил из автомобиля, и три амиго схватились за телефоны, упрашивая об одолжении всех знакомых коллег. Как выяснилось, подавшимся в балет диджеем, зарегистрированным в «MySpace» под ником Муста, был Мохаммед Фауци – итальянский гражданин, рожденный в Риме в семье Хамзы Фауци и Марии Аддолораты Пьомбини. Двадцатипятилетний Муста имел судимости за пьяную драку и хранение наркотических средств с целью сбыта, а однажды был оштрафован за вандализм: парень оставил свой тэг на стене муниципального здания. Ни о каких подозрительных связях Фауци – ни с преступниками, ни тем более с исламскими экстремистами – полиции не было известно.

Данте изучил его фотографии, сделанные при задержаниях, на своем айпаде.

– Теперь вы убедились? – спросил Эспозито.

– Пока я знаю не больше, чем раньше, – ответил Данте.

Социальные службы сообщили им, где работал Муста, а отдел по борьбе с наркотиками – где его взяли за торговлю гашишем. Оба места находились на окраине, в квартале под названием Малаволья. Все четверо набились в провонявший табаком автомобиль и со включенной сиреной поехали по римским улицам. Хотя погода испортилась, стекла пришлось опустить: Данте желал, чтобы его обдувал ветер. Он ехал, зажмурившись и ухватившись обеими руками за ремень безопасности, и принимался стонать всякий раз, как машина разгонялась больше чем до сорока километров в час. Через каждые пару километров он требовал остановиться и выходил, чтобы успокоиться и размять ноги, а во время остановок изучал социальные сети Мусты: скорее всего, мальчишке и в голову не приходило кого-нибудь прикончить. Данте не умел читать мысли, тем более по фотографиям в «Фейсбуке», и все-таки не мог представить, как этот паренек нажимает на кнопку, активируя баллон с цианидом.

– По-вашему, он похож на террориста? – словно угадав, о чем он думает, спросил Гварнери. – Этот барыга и пьяница?

– Религия может воспламенить кого угодно, – ответил Данте.

Только вот Муста нисколько не походил на фанатика, и раскопанная им информация вовсе не заставляла подозревать парня в неуравновешенности. И все же Данте был уверен, что не ошибается. Осанка у Мусты была точь-в-точь как у одного из террористов – того, что был пониже ростом и хуже говорил по-арабски.

Расспросы в транспортно-экспедиционной компании, где Муста работал грузчиком, и в иммигрантском баре, где его задержали с гашишем, ничего не дали, но моложавому Альберти удалось выдать себя за его приятеля и, не вызвав подозрений, разузнать, что Мусту не видели уже пару дней. Оставалось навестить его по месту жительства – в муниципальном доме на двести тесных, как соты, квартир, большинство жильцов которых занимали их нелегально. С ним проживали брат Марио Нассим и мать – служащая машиностроительной компании. Его отец вернулся в Марокко, когда Муста был ребенком, и с тех пор семья его не видела.

Они припарковались недалеко от дома, похожего на обожженный солнцем бетонный холм. Перед заставленным велосипедами входом в подъезд, дожидаясь ужина, с адским гвалтом играла ватага детей всех народов. На улице, идущей вдоль заросшей сорняками пустоши, стояло еще шесть почти неотличимых домов. В радиусе километра не горело ни одной вывески магазина или бара, и зрелище напомнило Данте местную версию антиутопии «Побег из Нью-Йорка».

Эспозито взял его под локоть и оттащил на несколько шагов от остальных.

– Нам с вами нужно кое-что прояснить. Фауци может быть вооружен, и нам необходимо соблюдать осторожность. Согласны?

Данте кивнул.

– Здесь живут в основном негры и цыгане. Совать нос в чужие дела не в их интересах, – продолжал Эспозито. – Но если они увидят, как мы вышибаем дверь, то могут и вызвать полицию. Ясно?

– Вы хотите быть уверенным, что риск оправдан.

– Если Фауци – тот, кто нам нужен, нам и слова никто не скажет, но, если он ни в чем не виноват, у нас будут проблемы.

Данте замялся. Еще не поздно было прекратить это безумие и избавить их всех от уймы неприятностей. Но он уже взялся за дело, и гордость не позволяла ему отступить.

– Я вполне уверен в своей правоте, – наконец сказал он. – Но если бы я никогда не ошибался, давно стал бы богатым человеком.

Эспозито хитро прищурился:

– Говорят, вы немало дерете за консультации.

– Недостаточно, – ответил Данте. Не говоря уже о том, что он не работал несколько месяцев.

Эспозито закурил и, не сводя глаз с подъезда, предложил ему сигарету. Данте на миг увидел его таким, каким тот был в молодости, прежде чем собственные недостатки пустили жизнь инспектора под откос.

– Что будем делать, если Фауци нет дома? – спросил он.

– Нам хана, если не найдем в квартире ничего стоящего.

– Например, баллон с цианидом?

– Было бы идеально.

Эспозито подошел к сослуживцам. Альберти уже успел поболтать с соседскими детьми и выяснил номер нужной квартиры.

– Тринадцатый этаж, первая дверь от лифта.

Вынув из кобуры пистолет, Эспозито передернул затвор и спрятал пушку во внешний карман куртки.

– Пошли.

Двое его товарищей тоже зарядили пистолеты. У Альберти тряслись руки.

– Так и пойдем без бронежилетов? – спросил он.

– Хочешь спалиться прежде, чем войдешь в дверь? – спросил Эспозито.

– А вдруг он поджидает нас с «калашниковым»? – спросил Гварнери.

– Вот именно. Если мы явимся в жилетах, он будет целиться в голову.

– Я все равно надену, – заявил Альберти, направившись к автомобилю, и товарищи тут же решили последовать его примеру.

Когда Гварнери и Эспозито вошли в подъезд, Данте придержал Альберти за локоть.

– Уверен, что готов? – спросил он молодого человека. – Ты и так через многое прошел.

Альберти поморщился.

– Вот именно. Я хочу видеть, чем все закончится, – сказал он и исчез в подъезде.

«А я – нет», – подумал Данте. У него сложилось стойкое впечатление, что концовка ему не понравится.

4

Три амиго поднялись на лифте на двенадцатый этаж и, стараясь двигаться как можно тише, преодолели последний пролет пешком. На пропахшей готовкой лестнице дети не играли, и покой нарушал только гулко отдающийся в шахте шум телевизоров и стереосистем.

На площадке Эспозито достал оружие и, держа его в обеих руках, нацелил на дверь, а Гварнери подпрыгнул и ударил ногами по двери рядом с замком. Дверь с треском распахнулась. Гварнери приземлился на ноги и, выставив перед собой пистолет, вбежал в квартиру. Сослуживцы бросились за ним.

– Стоять! Руки вверх! – хором закричали они тем, кто, возможно, находился внутри.

Из комнаты на неверных ногах вышел окутанный облаком гашиша двадцатилетний растаман в майке и трусах, весящий раза в два больше подозреваемого.

– Э? – успел сказать он, прежде чем Эспозито одним ударом сшиб его на пол.

Прошло десять минут с тех пор, как полицейские вломились в квартиру. Данте, до колик нервничая, дожидался у подъезда. Наконец лифт зашумел, и во двор вышел Альберти. От бронежилета он уже избавился.

– Его нет дома, – сообщил молодой человек.

– Столько трудов понапрасну. А как насчет подозрительных баллонов?

– Пока ничего не нашли. Но там его брат. Говорит, ему ничего не известно. Будем благодарны, если вы сможете подняться и помочь. Если можно, поскорее.

Данте заглянул в разинутую пасть темного подъезда.

«Господи, а я-то надеялся этого избежать», – подумал он.

– Включи везде свет.

– В квартире?

– В здании. Поднимемся на своих двоих.

– На тринадцать этажей?

– Если ты думаешь, что я могу подняться туда в подвешенной на тросы железной коробке, ты сильно ошибаешься. – Достав пару таблеток ксанакса, Данте раздавил их между двумя монетками и под негодующим взглядом Альберти втянул в себя порошок. – Так быстрее подействует.

– Ну, раз вы так говорите… – неуверенно произнес парень.

Препарат словно пыльным мешком прибил Данте уже на втором этаже. Тело будто очутилось в свинцовом скафандре, а мысли ползли как улитки. Шевелить ногами становилось все тяжелее, и следующие двадцать маршей Альберти пришлось протащить зажмурившегося, бессвязно мямлящего Данте на себе.

Когда они с ноющими ногами ввалились в квартиру Фауци – двухкомнатную каморку площадью пятьдесят квадратных метров с развешенными по стенам дешевыми картинами и фотографиями, – им показалось, что там пронесся ураган. Повсюду были разбросаны одежда, книги и грошовые безделушки.

– А вы не больно-то торопились, – сказал Эспозито, заметив их на пороге.

Он разрезал кухонным ножом обивку дивана. Их с Гварнери бронежилеты валялись в куче разобранной мебели. На полу в коридоре со скованными за спиной руками лежал брат Мусты Марио Нассим. Из носа у него шла кровь, а все тело покрывали псевдоблатные татуировки, которые наделали бы ему немало проблем в тюрьме.

Оглядевшись по сторонам в надежде, что у него ксанаксные галлюцинации, Данте вошел в комнату, которую делили братья. Спальня превратилась в свалку распотрошенных матрасов и разобранных спортивных тренажеров, которые были свалены в углу вместе с DVD-дисками, фигурками супергероев и какими-то объедками. Там же лежала явно не подлежащая восстановлению приставка «Плэйстейшн-3».

– Вы всегда проводите обыск таким образом? – спросил он, еле шевеля картонным языком.

– Да, если торопимся, – отозвался Гварнери, вытряхивая содержимое из последнего ящика шкафа. – Вы чем-то недовольны?

Данте был недоволен многим – прежде всего самим собой.

– Что-нибудь нашли?

– Только пыль и микробы.

В комнату с мрачной физиономией вошел Эспозито:

– Такая же фигня. А значит, нам должен помочь наш новый приятель. – Эспозито наклонился над мальчишкой в наручниках, который распластался по полу, как стопятидесятикилограммовый шмат салями. Из-под его сползших трусов торчали огромные волосатые ягодицы. – Ты мусульманин, Марио?

– А что, похож на харе-кришну? – отозвался тот.

Эспозито отвесил ему подзатыльник:

– Не умничай и отвечай на вопросы. Ты мусульманин?

– Да.

– А как насчет твоих дружков, которые убили столько народу в поезде?

– Они мне не дружки.

– А твой брат? Он тоже мусульманин?

– Он иногда молится.

– Где он?

– Говорю же, не знаю. Он уехал на работу и еще не возвращался.

– На работу он не ходил, умник.

– Мне он ничего об этом не сказал.

Эспозито выпрямился и подозвал Гварнери:

– Помоги отнести его в ванную.

Глаза парнишки расширились от ужаса.

– Что вы хотите со мной сделать?

– Искупаем тебя. Может, побелеешь. – Эспозито и Гварнери подхватили его под руки. Мальчишка попытался вырваться, но Эспозито двинул ему локтем под дых, и тот упал бы, если бы его не поймал Гварнери.

– Вздумаешь брыкаться, только хуже будет, – сказал ему полицейский.

Часть Данте советовала ему не вмешиваться. Если брат террориста отказывается сотрудничать, легкая трепка – самое малое, что может с ним случиться. Но то была лишь крошечная его часть.

– Отпустите его, – сказал он.

– Не волнуйтесь, это наша работа, – откликнулся Эспозито.

– Я сказал, отпустите его. Я не шучу.

Эспозито бросил мальчишку и подошел к Данте вплотную:

– Этот урод узнает, что мы его навещали. Либо берем его сейчас, либо прости-прощай.

Данте спрятал руки в карманах, чтобы скрыть дрожь.

– Вы правы. Но ваши методы неприемлемы.

– Если вам не нравятся наши методы, можете проваливать, откуда пришли.

Поняв, что необходимо сменить тактику, Данте обратился напрямую к парню:

– Господин Фауци… У меня есть очень толковый и въедливый адвокат. Я помогу вам составить заявление о жестоком обращении со стороны полиции. И буду свидетельствовать в вашу пользу. – Он уставился на полицейских; Гварнери и Альберти выглядели смущенными, а Эспозито пришел в ярость. – Трое против двоих – численное преимущество на вашей стороне. Но что-то подсказывает мне, что в суде победим мы, – сказал он.

– Вы сумасшедший? – спросил Гварнери.

– Вообще-то, да, но не сегодня. И я не собираюсь допускать издевательства и пытки водой. Если вам непонятно почему, то и объяснять бесполезно.

– Может, он и прав… – нерешительно сказал Альберти.

Эспозито толкнул его в грудь:

– Тебя забыли спросить, пингвин. Ты и так меня уже достал сегодня. – Он шагнул еще ближе к Данте. – Госпожа Каселли вас очень уважает, Торре. Но если будете вставлять нам палки в колеса, ничем хорошим это для вас не закончится.

– Ладно, Эспозито, не делай из мухи слона, – пробормотал Гварнери.

Данте знаком показал ему, чтобы не вмешивался. Он не нуждался в защитниках.

– Вы готовы меня убить, инспектор Эспозито?

– Что за хрень вы несете?

Данте снял с изуродованной руки перчатку, и Эспозито передернуло от отвращения.

– Меня пытали на протяжении тринадцати лет жизни. Пытали холодом и жарой, голодом и жаждой. Меня калечили. Если хотите меня остановить, вам придется изобрести что-то похуже. Думаете, у вас получится?

– Вы отдаете себе отчет, что, если этот кусок дерьма не найдется, всех собак спустят на нас? – спросил пристыженный Эспозито.

– Да. Поэтому мне нужно провести десять минут с его братом. – Данте не был уверен, что продержится так долго. Как бы он ни старался удерживать взгляд на небе за открытым окном, в четырех стенах он задыхался.

– Хотите испробовать на нем свои фокусы? – спросил Гварнери.

– Я не показываю фокусы. Но да, хочу.

– Тогда поторапливайтесь, – сказал Эспозито и вышел из комнаты.

Остальные полицейские последовали за ним. Альберти, шедший последним, заговорщически подмигнул. Данте склонился над парнем, помог ему подняться и усадил на остов кровати, а сам сел рядом и предложил ему сигарету.

– Хороший полицейский, плохой полицейский? – спросил Марио.

– Я не коп, но идею ты ухватил. – Данте прикурил обе сигареты.

– Мать с ума сойдет, когда увидит, во что вы превратили квартиру.

– Мне очень жаль, – искренне сказал Данте. – Но у твоего брата неприятности.

– Что он натворил?

– А сам как думаешь?

Голос Марио стал выше на октаву.

– Поезд?

– Похоже на то.

– Мой брат не террорист. Какие там убийства, он и драться-то не умеет.

– Когда ты в последний раз его видел?

– Рано утром. По телику показывали новости про теракт. Мама спала.

– И как он отреагировал?

– Не знаю… Он выглядел встревоженным. Напуганным. А потом начал пить. – Мальчишка наклонился к Данте. – Он ничего не знал! Клянусь.

Данте пристально посмотрел на парня и понял, что тот говорит правду.

«Ну и дела», – подумал он.

– Жди меня здесь.

– А куда, по-вашему, я денусь? – грустно отозвался Марио.

Данте присоединился к трем амиго, которые как раз заканчивали потрошить кухню.

– Уже добыли признание? – с сарказмом спросил Эспозито. – А может, дымящийся баллончик?

– Мне нужно поговорить с Коломбой. Вы знаете, как продвигаются ее дела?

– Без изменений, – ответил Альберти.

– Но нам пора двигать отсюда, – сказал Гварнери. – Уже звонили из участка. Мы должны вернуться. Нас тоже допросят о случившемся.

– Прямо сейчас?

– Мы постарались выгадать время. Но у нас максимум пара часов.

«Ситуация продолжает усложняться», – подумал Данте, удалившись на балкон в ванной. На свежем воздухе ему полегчало, но он старался не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова. Он позвонил Коломбе в «Снэпчат», и через пару секунд она взяла трубку.

Коломба стояла на лестнице в спортзал: ей пришлось проводить туда Спинелли и криминалистов, чтобы объяснить им обстоятельства перестрелки.

– Скажи, что у тебя есть новости.

– Думаю, я нашел одного из двоих.

У Коломбы перехватило дыхание. В глубине души она не верила, что Данте это удастся – уж точно не так быстро.

– Ты уверен?

– Я ведь тебе позвонил…

– Кто он?

– Муста Фауци, двадцать пять лет. Ни на психа, ни на фундаменталиста не похож. Проблемы с законом у него были, но незначительные.

Изумленная Коломба поднялась в безалкогольный бар, перескакивая через ступеньки.

– На моей памяти самые уважаемые люди творили ужасные вещи.

– У Мусты нет никаких признаков одержимости. Он в нормальных отношениях с братом и матерью и, как большинство его сверстников, пьет и принимает наркотики. КоКа, что-то не сходится.

На несколько секунд Коломба перестала слушать.

– Вы что, вломились к нему домой? – упавшим голосом спросила она.

– Да.

– А меня не подумали предупредить?

– Ты доверила мне эту работу, и я справляюсь с ней, как умею, – обиженно ответил Данте.

Коломба вытерла вспотевший лоб:

– Я поговорю с магистратом и попробую достать ордер на обыск.

– Без доказательств? Ты сама сказала, что тебе никто не поверит.

Коломба стиснула телефон с такой силой, что затрещал корпус.

– Я думала, ты хотел свалить при первой же возможности. Что случилось? Внезапно развилось чувство гражданского долга? – спросила она и немедленно пожалела о своих словах. Ведь она сама к нему обратилась. – Прости.

– Не извиняйся. Я понимаю, у тебя есть причины волноваться. Но прежде чем выбрасывать белый флаг, дай мне попробовать разобраться. – Начав допрашивать брата Мусты, Данте почувствовал, что внутри у него нарастает странное возбуждение. Это ощущение возникало у него всякий раз, когда загадка начинала распутываться на глазах. Он чувствовал, что в сумраке прячется что-то темное, пугающее и влекущее. – Через два часа твои люди должны предстать перед магистратом. Дай мне эти два часа. Ты бы потратила больше времени, пытаясь переубедить свое упрямое начальство.

В этот момент по ступеням грузно поднялась Спинелли.

– Госпожа Каселли, можем начинать? – спросила она.

Коломба лихорадочно соображала.

– О’кей. Но больше никаких рейдов и обысков без меня, ясно? Два часа, и закругляемся, – вполголоса сказала она и отключилась, не дав Данте попрощаться.

Коломба последовала за Спинелли в безалкогольный бар, и они, прогнав двух оперативников, сели за столик.

Данте с закрытыми глазами прислонился к перилам балкона и закурил очередную сигарету.

«Два часа – не так уж много», – сказал себе он. Но если он прав насчет Мусты, двух часов им хватит за глаза. Как известно, мелкие рыбешки всегда попадают на сковородку.

5

Мусту предупредил ребенок – пятилетний сын соседей. Мальчик, возившийся с игрушечным пластиковым телефоном возле гаража, где Муста пристегнул мопед, пробормотал ему что-то вроде «дяденьки».

– Что ты сказал, малявка? – спросил Муста, стараясь вернуться на планету Земля. От страха его котелок совсем перестал варить.

– Тебя дяденьки ищут.

Со дна желудка поднялась отдающая пивом изжога.

– Какие дяденьки? – промямлил Муста.

– Не знаю. У них штуки на животе.

Мальчик описал мужчин, и Муста понял, что тот говорит о бронежилетах.

– Они еще здесь?

– Не знаю.

– Никому не говори, что видел меня, – велел Муста и отправился туда же, откуда приехал, но уже пешком. На мопеде стояли номера, хотя он и был зарегистрирован на имя его матери.

Он пробежал через двор, не сомневаясь, что конец его страданиям положит град пуль. Но этого не случилось, и он оказался на улице. Муста старался убедить себя, что мальчик все придумал, но в глубине души знал, что это правда.

Он в розыске. Случилось самое худшее.

«Allahumma inni ‘a’udhu bika mina lkhubthi wa lkhaba’ith. Аллах, убереги меня от скверны». Этой присказке научил его отец. В детстве Муста должен был произносить ее всякий раз, как заходил в общественный туалет, но теперь посчитал, что более подходящей молитвы и быть не может. Хотя было слишком поздно.

Скверну он уже сотворил.

Муста скрепя сердце выбросил мобильник и, надвинув на нос капюшон толстовки, пошел по улице, ведущей от многоквартирных домов в другой конец квартала. Он думал о своем отце, где бы сейчас ни находился этот ублюдок. Отец был непоколебимо убежден, что после смерти каждый получит воздаяние по делам своим. Мусте тоже хотелось верить в существование высшего существа, способного его спасти. Утром он даже попытался молиться, но его движения показались ему самому холодными и неискренними. Он был не похож на брата, который даже соблюдал Рамадан. Муста хотел получить прощение, но не верил, что это возможно.

Он продолжал идти по самым безлюдным улицам, избегая взглядов прохожих, пока не оказался перед Динозаврами. Разумеется, динозавры были не настоящие – так Муста с друзьями называли необъятные скелеты двух брошенных недостроенных домов. Ночами ребята приводили туда своих девушек, чтобы немного потискаться, а то и потрахаться, если повезет. Недалеко от Динозавров жил Фарид.

Его друг.

Человек, который втянул его в этот кошмар.

Он поселился в здании разорившегося магазина мебели для ванной после смерти его владельца и обставил свое логово скрипучим диваном из «ИКЕА», старым телевизором и магнитолой, которая вечно заедала диски.

«Куплю себе все новое, – всего два дня назад говорил ему Фарид. – Хочу шестидесятидюймовый телик, изогнутый такой, типа „Трони“, и беспроводные колонки, которые подключаются через Интернет».

«У тебя дома нет Интернета», – ответил ему Муста.

Фарид подмигнул: «Ничего, установлю на заработанные деньги».

Работа. Точно. Всего лишь видеоролик, говорил Фарид. Будет весело. Отличный прикол.

Как он мог не почуять кидалово?

«Что скажет мать, когда узнает? – думал Муста. – Что скажут люди?» Кто-то, конечно, посчитает его героем. Но он просто трус, которому суждено плохо кончить.

«Allahumma inni ‘a’udhu bika mina lkhubthi wa lkhaba’ith».

Мебельный магазин находился в старом, построенном еще в шестидесятые здании с раздувшимися от сырости стенами, которое выходило на площадь с пестрящей граффити колоннадой. Муста вошел в ветхую деревянную дверь сбоку от закрашенной черной краской витрины и оказался в бетонном коридоре, ведущем во внутренний двор. В середине коридора находилась задняя дверь магазина – попасть к Фариду можно было только через нее, поскольку переднюю он наглухо запер рольставнями.

Муста постучал. Лампочки во дворе перегорели много лет назад, и он был уверен, что в темноте никто из немногих жильцов дома его не увидит. В магазине было тихо, и он отошел, чтобы заглянуть в витрину, зная, что, если потрет затемненное стекло слюной, сможет разглядеть комнату, как в линзу «рыбий глаз». Сквозь закрашенную витрину проникали отблески закатного солнца, и ему показалось, что внутри никого нет. Прижав нос к стеклу, чтобы расширить поле обзора, он различил затылок Фарида над спинкой старого тяжеленного офисного кресла, которое они вместе притащили со свалки. Теперь кресло было придвинуто к стене, и Фарид сидел, как наказанный. Он не мог не слышать стук.

«Сукин сын, – подумал Муста. – Хочет бросить меня в этом дерьме одного».

Со злостью, пришедшей на смену страху, он вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Фарид продолжал не шевелясь смотреть в стену.

– Какого хрена ты делаешь? Почему не открываешь? – спросил Муста.

Голова Фарида дернулась. Не добившись ответа, Муста испугался, что его друг настолько обдолбан, что не может говорить. Он подошел к нему и резко толкнул спинку кресла:

– Понимаешь ты, что копы нас нашли? Скажи что-нибудь, твою мать!

Кресло повернулось на гидравлической ножке, и Муста оказался лицом к лицу с Фаридом. Парень плакал навзрыд, его рот перекосился от ужаса.

– Прости… не хотел… прости… – всхлипывал он. Его запястья были примотаны к подлокотникам скотчем.

Не успел Муста опомниться, как кто-то с силой схватил его за горло.

– Молодец, что зашел. Избавил меня от труда тебя разыскивать, – прошептал женский голос, а в следующее мгновение его череп взорвался болью. В глазах помутилось, и он успел только подумать, что ему так и не удалось попрощаться с братом.

6

Марио отвел глаза от айпада, не досмотрев ролик до конца.

– Выключите, пожалуйста, – прошептал он.

– Твой брат – тот, что слева, но ты уже и сам это понял, – не останавливая видео, сказал Данте. Время было на исходе – как для Мусты, так и для него самого. Его лоб покрылся капельками пота, а стены сдвигались все ближе.

– Я не верю. Должно найтись какое-то объяснение.

– Единственный, кто может все объяснить, – сам Муста. Поэтому мы должны его найти.

Как всегда в минуты волнения, голос парня стал визгливым.

– Вы хотите его убить!

– Если он сдастся, с его головы и волоса не упадет.

– Для таких, как мы, все всегда заканчивается дерьмово… И всем насрать. Сегодня уже застрелили имама.

«Поэтому мы и здесь, дорогуша», – подумал Данте. Выключив ролик, он бережно приподнял парню подбородок и заглянул ему в глаза:

– Марио, обещаю, я сделаю все, чтобы помочь твоему брату. Но ты должен помочь мне.

Мальчишка как будто решился что-то сказать, но затем плотно сжал губы и потупился.

– Любая мелочь может оказаться полезной. Прошу тебя.

Взгляд парня метнулся к открытому окну, выходящему на засаженную антеннами крышу соседнего дома. Движение было мимолетным и непроизвольным, но Данте его вполне хватило. Он позвал Альберти.

– Проверь окно, пожалуйста, – сказал он молодому полицейскому.

– Его уже осмотрел Гварнери.

– Не изнутри. Снаружи.

Альберти оцепенел:

– А вдруг я упаду?

– Ну попроси кого-то из товарищей. Надеюсь, хоть из одного из вас выйдет скалолаз.

Альберти не упал. Он по пояс высунулся из окна, держась за батарею, но ничего не нашел, пока Данте не заставил его вылезти на карниз. Под расшатанным облицовочным кирпичом лежал пластиковый пакетик с травой и свернутые в трубочку пятидесятиевровые купюры на общую сумму в две тысячи евро.

Альберти взвесил пакетик в руке.

– Минимум десять граммов. Достаточно, чтобы отправить тебя за решетку, – сказал он, повернувшись к Марио.

– Дай-ка на секунду, – попросил Данте, и как только пакетик оказался у него в руке, вышвырнул его в окно.

– Эй! – возмущенно закричал Альберти.

– Только глупый закон запрещает зелень, – сказал Данте. – Мы с Марио пытаемся сотрудничать. Правда?

Парень неуверенно кивнул.

– Это для личного пользования, – пробормотал он.

– А деньги? – спросил Альберти. – Тоже для личного пользования?

– Это не мои. Это Мусты.

– Наварил на торговле наркотой?

– Нет.

Данте пристально посмотрел на Марио.

«Правда», – решил он.

– При его роде занятий много не скопишь, – сказал Данте.

– Он нашел халтуру, – неохотно пояснил Марио.

«Правда».

– Какую?

– Не знаю. Он отказался рассказывать.

«Правда».

– Ты знаешь, кто его нанял?

– Нет.

– Врешь, – выдохнул Данте. Ему ощутимо не хватало кислорода. – Ты знаешь, кто это, но не хочешь говорить. Либо это твой друг, либо ты боишься причинить брату еще бóльшие неприятности, – продолжил он, не отрывая взгляда от парня. – Давай сыграем в игру. Можешь не называть его имя. Просто подумай, как его зовут.

– Я не знаю…

– Тсс… – перебил Данте. – Подумай, и все. Я знаю, ты стараешься. А теперь слушай. Его имя начинается с буквы «А»? С «Б»? – Данте перечислял буквы алфавита, пока не остановился на «Ф». – О’кей, имя начинается с «Ф». Проверь знакомых Мусты, – велел он ошеломленному Альберти. Гварнери зачарованно, как за заклинателем змей, следил за Данте из коридора.

– Не надо проверять, – сдался Марио. – Его зовут Фарид. Но он мне не друг.

– Он тебе не нравится.

– Послушать брата, так Фарид сам земной мессия, но он обыкновенный придурок. – Парень помотал головой. Его дреды закачались из стороны в сторону. – Вбил Мусте в голову всякое дерьмо. Раньше брат не пил и не ел свинину. А теперь ему на все плевать.

– Значит, этот Фарид не слишком хороший парень.

– Да, но Муста поклялся мне, что работа чистая.

«Правда. По крайней мере, сам он в это верит», – подумал Данте.

– У тебя есть его фото? – спросил он.

– На телефоне. Ваши коллеги его у меня забрали.

Данте распорядился, чтобы парню вернули телефон и сняли с него наручники. Никто из полицейских не попытался ни протестовать, ни возмущаться, и Данте понял, что угроза пыток позади.

Покопавшись среди селфи, Марио показал ему снимок, на котором между ними с братом стоял кудрявый парень со светлыми глазами. Выглядел он на несколько сантиметров выше и на несколько лет старше Мусты, да и кожа у него была потемнее.

Через минуту Данте с полными слез глазами побежит вниз по лестнице на свежий воздух, спотыкаясь и чертыхаясь на каждой ступеньке, а через пять растянется на плешивой лужайке, глядя в черное небо. Но сейчас его окатило волной возбуждения, смывшей все страхи и тревоги.

Вторым мужчиной из видеоролика был Фарид.

7

Коломба дожидалась, пока магистрат закончит строчить в своем блокноте. Анджела Спинелли, склонившая голову с бело-голубыми волосами над столом безалкогольного бара, писала невыносимо медленно.

– Кажется, я рассказала вам все, – нетерпеливо сказала Коломба.

Магистрат откинулась назад, скрипнув спинкой стула.

– Госпожа Каселли, с тех пор как вы вернулись на службу, мне хотелось задать вам один вопрос. Он не имеет прямого отношения к настоящему расследованию, но мне нужно кое-что понимать.

«Да, только поторопись. У меня дел по горло». Коломба не могла не думать о Данте и трех амиго. Неизвестно, что еще они могут натворить.

– Спрашивайте.

– Почему вы до сих пор при исполнении?

Лицо Коломбы осталось невозмутимым.

– Я пропустила конец смены.

– Не притворяйтесь, что не понимаете. Я старше вас.

– Это моя работа. Обстоятельства чрезвычайные. Что тут еще скажешь?

– Сказать можно многое. Вы проводили осмотр поезда, заваленного трупами, рисковали погибнуть от отравления газом, а потом, вместо того чтобы передохнуть, снова вышли на службу. Вам не кажется, что вы чересчур надрываетесь?

– Хотите сказать, что я трудоголик?

– Не совсем, – уклончиво сказала Спинелли. – Вы не впервые применяете оружие.

– Да, не впервые.

– Сколько раз вы участвовали в вооруженных конфликтах до перевода в Рим?

Коломба поджала губы:

– Всего однажды. Во время службы в палермском отделе по борьбе с наркотиками я застрелила грабителя.

– Затем за один год вы успели пережить два взрыва, один из которых закончился гибелью начальника мобильного подразделения Ровере, и поучаствовать в перестрелке при освобождении Данте Торре, во время которой лишились жизни двое преступников и был ранен их сообщник. И это не считая сегодняшних событий.

Глаза Коломбы потемнели, как болотная вода.

– К чему вы клоните, госпожа Спинелли?

– В вашей жизни произошел водораздел – дело Отца. И теперь служительница закона, которой вы были ранее, вынуждена иметь дело со служительницей закона, которой вы стали сейчас. Я думаю, что никому не под силу пережить столь суровые испытания, не понеся бремя последствий. Бремя, на которое вы, похоже, старательно закрываете глаза.

– Я не закрываю на него глаза. Но оно никак не повлияло на мою способность к здравому суждению. Меня осмотрели и оценили.

– Невозможно лишить жизни даже одного человека, не получив тяжелой травмы. В римской полиции работают первоклассные психологи, но вы даже не подумали обратиться к ним за помощью.

«Чтобы все мои сослуживцы решили, что я сумасшедшая. Только этого мне не хватало».

– Потому что я в ней не нуждалась.

Спинелли разочарованно поморщилась:

– Вы знаете, откуда человек, которого вы убили, достал свое ружье?

Резкая перемена темы застала Коломбу врасплох.

– Нет.

– Около полугода назад посетитель этого центра убил жену. Он признался и после ускоренного разбирательства был осужден за предумышленное убийство. Ружье принадлежало ему. Оно зарегистрировано на его имя.

Коломба вздрогнула:

– Это я его арестовала. Но я не знала…

– Вы проводили обыск в квартире, где было совершено убийство? – перебила ее магистрат.

– Да. Оружия там не было, иначе я бы его конфисковала.

– Все это время ружье было спрятано в тайнике мечети. Вы отдавали распоряжение его разыскать?

Коломба порылась в памяти. Приказывала ли она найти ружье? Этот человек задушил свою жену. Неужели ей не пришло в голову проверить, владеет ли он оружием?

– Я не помню. Нужно свериться с отчетом.

– Прошло всего шесть месяцев.

– Я же сказала, не помню! – Коломба повысила голос и попыталась взять себя в руки. – Я тогда только вернулась на службу, мне было… – Она запнулась.

– Тяжело?

Коломба вонзила ногти в ладони: не хватало только поругаться с магистратом.

– Я должна была заново освоиться.

– Но вы, возможно, совершили ошибку. Именно потому, что должны были заново освоиться.

– Не исключено, – сказала Коломба. – Это была бы не первая и не последняя моя ошибка. Но сегодня я не ошибалась.

Окинув ее долгим взглядом, Спинелли надела на ручку колпачок.

– Увидимся завтра в прокуратуре. Я распоряжусь распечатать ваши показания, чтобы вы их подписали.

– Когда я смогу вернуться к работе?

– Боюсь, не раньше, чем закончится расследование. Используйте это время, чтобы поразмыслить над тем, что в полиции есть должности, которые не требуют применения насилия.

Коломба почувствовала, что у нее горят щеки.

– Хотите перевести меня в архив?

Улыбка Спинелли не предвещала ничего хорошего.

– Я прошу вас только подумать над этим, по крайней мере до тех пор, пока судья предварительного слушания не огласит вердикт. – Магистрат встала и протянула ей руку. – Отдохните.

«Иди на хрен», – подумала Коломба и молча обменялась с ней рукопожатием. Прежде чем уходить, она подождала, пока магистрат и прочие шишки покинут здание, но в ту же минуту в центр вошел начальник полиции, за которым, как цыплята за курицей, следовала группа арабов в штатском. Они направились к лестнице, ведущей в мечеть, и заинтригованная Коломба пошла за ними. С порога спортзала она увидела, как начальник полиции объясняет арабам, как происходила перестрелка. Его голос эхом отскакивал от бетонных стен. Гости кивали, не произнося ни слова.

Коломба развернулась, чтобы уйти, и столкнулась лицом к лицу с сослуживцем в синей боевой униформе. Этот атлетически сложенный мужчина лет сорока запросто прошел бы кастинг для рекламы бритвы.

– Простите, – сказала она и попыталась его обойти.

– Как ты? – спросил мужчина.

Только услышав его голос, Коломба поняла, что перед ней тот самый симпатяга-оперативник, но уже без маски и снаряжения. Она остановилась.

– Я тебя не узнала, – сказала она.

– Поэтому мы и носим балаклавы. Но я сейчас не при исполнении. Ну или почти. Кстати, – он протянул ей руку, – комиссар Лео Бонаккорсо. Твое имя мне, конечно, известно… Коломба, да?

– Точно. Они и тебя допросили?

– Да, я только что пообщался с одним из помощников Спинелли.

– Ты сказал, что я облажалась?

– Нет. Я сказал, что ты заметила то, что должны были заметить мы. – Лео покачал головой. – Ума не приложу, как это случилось. А ведь мы находили мафиози, которые скрывались в самых невероятных местах.

Коломба пожала плечами:

– От мафиози знаешь, чего ждать. У нас же совсем другой случай.

«А ведь схрон уже существовал, когда я приходила сюда в прошлый раз. Еще одна ошибка, в которой меня обвинят».

Она показала на гражданских:

– А это кто такие?

– Делегаты из нескольких умеренных мечетей в провинции, – ответил Лео.

– Операция «Прозрачность»…

– Тебе это даже на руку. Так они поймут, что у тебя не было выбора…

Коломба опустила голову. Наступила неловкая тишина.

– Ты собиралась поговорить с криминалистами? – нарушил молчание Лео.

– Я уже с ними говорила. Я только хотела… понять, что происходит. – Она попыталась улыбнуться. – Мне пора.

– Оставишь мне визитку? Я бы хотел позвонить тебе, узнать, как дела.

– Я оставила визитки дома. Прости, но мне правда надо…

Лео, кивнув, отступил в сторону, и Коломбе удалось ускользнуть, не попавшись на глаза Сантини, который мрачно мерил шагами помещение. Только на улице она вспомнила, что на служебной машине укатили три амиго. Просить кого-то из патрульных подвезти ее до дому было бы неуместно, и она пошла в направлении главной улицы, стараясь держаться подальше от журналистов и демонстрантов. Уже стемнело, и она не слишком походила на собственные фотографии, которые крутили в выпусках новостей. И все-таки осторожность никогда не помешает. По пути Коломба позвонила в «Снэпчат» Данте.

– Просвети меня, – сказала она.

– О’кей… Мы разминулись с пареньком буквально на несколько минут. По словам соседей, он припарковал свой мопед час назад, но в квартиру так и не поднялся. Должно быть, понял, что мы у него. И прежде чем ты снова начнешь отчитывать меня за взлом, хочу напомнить, что нам было некогда сидеть в засаде.

– Знаю. Есть идеи, куда он пошел?

– Поищем дома у его друга.

– Какого друга?

– Приятеля, который подогнал ему какую-то загадочную халтуру. На мой взгляд, эта халтура связана с поездом.

У Коломбы подкосились ноги.

– Ты уверен?

– В данный момент я уверен только в одном: если Альберти сейчас же не научится водить, меня вывернет наизнанку.

– Без меня ничего не предпринимайте, – сухо сказала Коломба. – И дай мне знать, где встретимся.

– Я пришлю тебе «снэп».

Пока три амиго осаждали его вопросами и возражениями, Данте написал у себя на ладони адрес, сфотографировал и отправил Коломбе. Он не знал, прослушиваются ли их разговоры, но, учитывая, сколько раз он уже нарушил закон, не стоило пренебрегать мерами предосторожности.

Увидев на экране мобильника привычное желтое привидение, Коломба открыла фотографию и назвала адрес водителю такси, которое каким-то чудом поймала на дороге. Сразу после этого сообщение удалилось – Данте установил таймер самоуничтожения. На мгновение Коломба почувствовала себя героиней фильма «Миссия невыполнима». Она никогда не понимала, за что Данте так обожает этот боевик. Впрочем, она многого в нем не понимала.

Такси высадило ее на полной заколоченных магазинов площади, в центре которой возвышался самый уродливый фонтан, который Коломба когда-либо видела. Чаша фонтана, расписанного непристойностями и тэгами, была завалена мусором, а освещался он единственным тусклым фонарем. На одной из прилегающих улиц, рядом с мусорными контейнерами и баром с опущенными рольставнями, дожидались три амиго. Огоньки их сигарет мерцали в темноте, как светлячки.

– Итак? – спросила она, подойдя к ним.

Они вкратце ввели Коломбу в курс дел, прежде всего относительно друга Мусты – некоего Фарида. Фарид Юссеф родился в Тунисе, приехал в Италию с семьей в возрасте четырех лет, со временем получил итальянское гражданство, а также судимости за незаконное владение оружием, мошенничество и кражу. Его осудили на шесть лет за изнасилование, и приговору предстояло вскоре вступить в силу. Ни на одной работе Юссеф не задерживался и регулярно обвинялся в незначительных правонарушениях – по большей части в мелком мошенничестве. Солидный послужной список для парня, которому не исполнилось еще и тридцати.

– Он живет вон там. – Эспозито показал ей на один из закрытых магазинов за галереей. – Неплохо для нелегального жилья. Но мы не знаем, дома ли он.

– Рольставни заперты, – сказал Гварнери.

– Сразу за главным входом в здание находится служебный вход в магазин, – добавил Альберти. – Если мы войдем с той стороны, никто не увидит нас изнутри, а главное, не сможет сбежать.

Коломба еще раз оглядела магазин. Закрашенная витрина вызывала у нее смутную тревогу.

– Где Данте? – спросила она.

Эспозито показал на машину, припаркованную в десятке метров от них. Коломба подошла к автомобилю и заглянула внутрь. Данте ссутулился на заднем сиденье. Его здоровая рука порхала над ноутбуком, на экране которого сменяли друг друга фотографии терактов. Одновременно он весело трепался с одетым как рэпер пареньком, который был пристегнут наручником к рулю. Коломба поняла, что это брат разыскиваемого. Ей показалось, что Данте выглядит еще более худым и изможденным, чем в их последнюю встречу, однако прежнего лихорадочного блеска в глазах он не утратил.

В последний раз они встречались в феврале в баснословно дорогом пятизвездочном отеле «Имперо», где Данте занимал номер люкс. Она тогда занесла ему результаты ДНК-тестов родственников пропавших в Италии детей. Точнее, отсутствие результатов: ни один из образцов не совпал с ДНК Данте.

– Не расстраивайся, – сказала ему Коломба. – Возможно, твои родители объявили тебя пропавшим, но умерли раньше, чем смогли предоставить образец ДНК. С твоего похищения прошло больше тридцати пяти лет, и не исключено, что у них не осталось других родственников. Я еще проверю, не упустили ли чего мои коллеги.

Данте на нее даже не взглянул. Растянувшись на диване у холодного камина в черной косухе и военных ботинках, он напоминал панка-переростка. За ужином он не притронулся ни к чему, кроме вина, и едва удостоил ее парой фраз.

– Можешь хоть двадцать раз перепроверить, ничего не изменится, – мрачно ответил он, не отрывая взгляда от неба за стеклом террасы. Даже в комнатах с мансардными и панорамными окнами Данте иногда чувствовал, что задыхается. – Я никогда не узнаю, кто я такой, – сказал он. – Отец хорошо потрудился, уничтожая все следы моей истинной личности. Почти хорошо, учитывая, что я, в отличие от него, остался жив.

– А ты никогда не допускал возможности, что ты не итальянец? – спросила Коломба.

– Когда брат мне позвонил, в его речи не было ни намека на иностранный акцент. А я замечаю даже самые легкие особенности произношения. Даже когда люди говорят шепотом, как это делал он.

Поняв, что Данте оседлал любимого конька, Коломба постаралась сдержать раздражение. Так называемый брат позвонил ему на мобильник сразу после того, как закончилось расследование по делу Отца. Поскольку звонил он из телефонной будки, отследить его оказалось невозможно. И Коломба, и магистрат сделали вывод, что это был просто глупый розыгрыш. К тому же выводу пришли все, кроме Данте.

– Мы говорим об акценте человека, чей голос ты слышал всего две минуты, да и то по телефону. И ты ни разу не общался с ним ни до, ни после этого.

– Звонил мой брат. И у него есть все ответы, которые мне необходимы, – с отсутствующим взглядом ответил Данте.

– В тот момент Отец только что умер и ты сам едва не погиб, – сказала Коломба. – Ты бы поверил, даже представься он Санта-Клаусом.

– Я не настолько внушаем.

– Тогда объясни, зачем он позвонил столько лет спустя. И не сказал ничего, кроме того, что существует и рад, что ты жив.

– Чтобы меня предупредить.

– О чем?

– Не знаю.

– Может быть, у тебя нет никакого брата.

– Он не лгал. Я умею распознавать ложь.

– Но ты тоже можешь ошибаться! Иногда ты зацикливаешься на какой-нибудь идее и никаких доводов слушать не хочешь.

– И часто оказываюсь прав. Я бы даже сказал, почти всегда по сравнению с моими собеседниками.

– То есть со мной, – набравшись терпения, вздохнула Коломба.

Данте посмотрел на нее со своей фирменной усмешкой, которая на сей раз была невеселой и жестокой.

– Особенно с тобой, КоКа.

Коломба отчаянно старалась не выйти из себя. Данте был одним из самых умных людей, которых она когда-либо встречала, но постоянно балансировал на грани психотического срыва.

– Данте, я знаю, что я тупица, – сказала она.

– Тупица? Мы спасли десять ребят, которых годами держали взаперти в контейнерах! Люди должны бы выстраиваться в очередь, чтобы помочь мне узнать, кто я такой. А вместо этого ко мне рвутся одни хозяева пропавших кошек. Я не могу даже вернуться в собственную квартиру.

– Хочешь, чтобы тебя увенчали лаврами и нарекли героем?

– Почему бы и нет? Разве мы этого не заслуживаем?

– Мы были героями целый месяц. Пора и честь знать.

В те несколько недель телефон Коломбы разрывался круглые сутки. Сотрудницу полиции, потратившую отпуск на спасение детей, наперебой приглашали во все популярные ток-шоу. Она неизменно отказывалась. Точно так же отказывалась она и от скидок в магазинах, и от кофе, которым ее пытались угощать незнакомцы. Ей хотелось жить дальше, но Данте так и застрял в прошлом.

– КоКа, я не знаю, какой жизнью должен теперь жить. Не знаю, почему брат больше со мной не связывался, не знаю, почему моя ДНК не совпадает ни с кем из пропавших детей. Знаю только, что это не случайность. Кто-то заметает следы Отца.

Вне себя от раздражения, Коломба так резко вскочила, что сломала каблук на единственной элегантной паре туфель, которые надевала всякий раз, как Данте приглашал ее на ужин в своей гостинице.

– Данте, не нашлось ничего, что подтвердило бы твои теории. Ни-че-го! Тебя похитили еще в семидесятые, какой смысл хранить эту тайну сегодня?

– Тогда почему никто до сих пор не признался в убийстве Джимми Хоффы?[134] Прошло сорок лет. И его тело так и не нашли. Или самолет на Устике[135]. Кто его подстрелил? Почему нам ничего не говорят? – самым несносным тоном парировал Данте.

– Это разные вещи.

– Конечно, ведь дело касается меня. – Он посмотрел на Коломбу с выражением, которое появлялось на его лице перед тем, как он накачивался таблетками, чтобы заснуть или не смыкать глаз всю ночь. – Не знаю, почему они это делают, и не знаю, почему моя личность так важна. Знаю, что прав. Но не знаю, как это доказать.

– Может быть, ты просто хочешь быть правым, Данте.

– Почему? Чтобы придать случившемуся смысл?

– Да хоть бы и так.

Данте покачал головой:

– Грошовая психология. Правда в том, что ты бы со мной согласилась, если бы не мечтала поскорее нацепить полицейскую форму.

«Черт, он знает», – подумала Коломба.

– Кто тебе рассказал?

Данте презрительно взмахнул больной рукой:

– Думаешь, я нуждаюсь в чужих подсказках? Намекну: твои аперитивы с Курчо слишком участились. Когда ты собиралась мне сообщить?

– Сегодня вечером, но ты уже был не в настроении.

– И ты знала, что я буду против.

– Данте! Это моя. Долбаная. Жизнь. Я не нуждаюсь в твоем разрешении, – не сдержавшись, выпалила Коломба. Но за ее раздражением стояло чувство вины. Она знала, что Данте посчитает ее решение предательством. – Что, по-твоему, я должна делать? Стать домохозяйкой?

– Ну так иди принимай приказы от тех же людей, которые пытались утаить мою историю.

– Это не те же люди.

– В верхах сидят те же. Решения принимают грязные коррумпированные мерзавцы.

– Нет никаких верхов, Данте.

Данте поднялся, чтобы сварить себе эспрессо. Процесс приготовления был для него настоящим ритуалом: он вручную отбирал нужное количество зерен и всякий раз чистил кофемашину. Кофе ему присылали со всех концов планеты, и в любом его жилище пахло, как в кофейне.

– Когда я был уверен, что Отец еще жив, а весь остальной мир – что он мертв, знаешь, сколько раз мне говорили, что я параноик?

– Даже параноик может оказаться прав. Один раз.

Данте поджал губы.

– Ты хочешь верить, что все в порядке, потому что слишком труслива, чтобы поставить под сомнение всю свою жизнь, – с необычной злостью сказал он. – Ты такая же безмозглая, как все копы.

Подобрав сломанный каблук, Коломба выскочила из номера. Позже она выбросила туфли из машины в первую попавшуюся мусорку и поехала домой босиком. В следующие несколько дней они обменялись несколькими примирительными сообщениями, но преодолеть выросшую между ними стену им не удалось. У Коломбы и без того было полно забот с возвращением на службу, да и отношения с коллегами оставляли желать лучшего.

Она словно победила смертельную болезнь и ворвалась в жизнь близких, которые давно ее оплакали и смирились с потерей. Когда ей становилось одиноко, а это случалось нередко, она подумывала позвонить Данте или даже заявиться к нему в отель, но так и не решилась – слишком боялась, что он ее не поймет. Так пролетело несколько месяцев, и раны загноились.

Заметив ее из окна, Данте выпрыгнул из машины проворно, как черт из табакерки. Казалось, все старые ссоры позабыты.

– КоКа! – закричал он. – У тебя волосы отросли… И ты набрала килограмма полтора?

– Одежда полнит, – солгала Коломба. Вернувшись на службу, она питалась как попало. – Зато ты худой как щепка.

– Я живу искусством и любовью. Обнимемся, пожмем руки? Саданем друг другу в нос?

Коломба порывисто обвила его руками. Ей показалось, будто она сжимает в объятиях электрический провод.

– Рада тебя видеть, – пробормотала она.

Данте почувствовал, что воздух стал легче, а сам он словно высвободился из тисков, которых прежде не замечал.

– Я тебя тоже. Я скучал, – искренне сказал он.

Коломба не смогла признаться, что тоже ужасно соскучилась.

– Что ты смотрел? – спросила она.

– Да так, знакомился с темой международного терроризма. Как выяснилось, мне слишком мало о нем известно. Ты знала, что наше видео – коллаж? – взволнованно спросил Данте.

– Коллаж?

– Компиляция из роликов последних лет с заявлениями шахидов и всевозможных террористов. А фраза о женщинах и крестах – из пропагандистского ролика ИГИЛ.

– Может, они просто вдохновлялись мудростью своих кумиров.

– Или кто-то решил скрыть свои истинные намерения и позаботился о том, чтобы все выглядело максимально правдоподобно.

– Данте, давай спустимся с небес на землю. Мы здесь, чтобы повязать двоих убийц. Они сами расскажут, как и зачем совершили то, что совершили.

– О’кей. Готова к нелегальному обыску?

Коломба прикусила нижнюю губу.

– Боюсь, что нет.

– Почему? – изумленно спросил Данте.

– Я не знаю, что сейчас происходит в магазине. Возможно, они поджидают нас, держа палец на спусковом крючке. Без силовиков нам не обойтись.

– То есть ты готова отказаться от возможности поговорить с подозреваемыми?

– Мне будет довольно и того, что я посажу их за решетку. Ведь мы достаточно уверены, что они те, кого мы ищем?

– КоКа… Позволь хотя бы попытаться проверить, что путь чист.

– Каким образом?

Вместо ответа Данте постучал в окно со стороны водителя. Марио опустил стекло.

– У Фарида есть компьютер?

– Да. Он скачивает фильмы и играет в «Варкрафт»[136].

– Значит, у него есть Интернет.

– Он подсоединяется к соседскому.

– Спасибо. Дай мне айпад.

Парень покорно передал ему планшет.

– Можно узнать, что ты задумал? – начиная раздражаться, спросила Коломба.

Данте ухмыльнулся:

– Тебе это не понравится.

8

У всех не совсем легальных программок, с помощью которых Данте всюду совал нос, был единственный источник – Сантьяго. В прошлой жизни Сантьяго был членом кукиллос – банды выходцев из Южной Америки, связанной с итальянским отделением печально известной группировки «мара сальватруча». Он торговал наркотой, пускал в ход нож и пистолет и успел побывать в тюрьме: однажды за торговлю наркотиками, а в другой раз – за убийство. Во второй раз Данте спас его шкуру, найдя свидетелей, которые подтвердили его алиби, и в благодарность мог рассчитывать на его услуги.

В новой жизни почти тридцатилетний Сантьяго и горстка бывших членов банды торговали не кокаином, а данными. Воровал информацию он не всегда. Бывало, другие преступники нанимали его для установки защищенных компьютеров, телефонов, которые невозможно прослушать, и прочих устройств, но бóльшую часть времени он пытался проникнуть в чужие системы безопасности таким образом, чтобы взлом остался необнаруженным.

Получив «снэп» Данте, Сантьяго сразу же установил с ним безопасное скайп-соединение, и Данте принял звонок со своего айпада, подключившись к той же сети, которой незаконно пользовался Юссеф. Чтобы поймать сигнал, ему пришлось подойти поближе к магазину, но разглядеть его в темноте было невозможно.

– В чем дело, hermano?[137] Чего такая спешка? – мрачно спросил с бездарным южноамериканским акцентом появившийся на экране Сантьяго: хотя его бабка и дед были колумбийцами, и его родители, и он сам родились и выросли в Риме.

За его спиной еще двое бандюг вдыхали из пластиковой бутылки молочный дым – вероятно, крэк. Над головой татуированных парней в куртках с кровожадными принтами мерцали отсветы гирлянды с разноцветными лампочками. Они находились на крыше дома Сантьяго, где тот устроил что-то вроде офиса со спутниковым соединением. На лестницах здания дежурили местные мальчишки, предупреждавшие хакеров о полицейских проверках, во время которых те моментально исчезали вместе с оборудованием.

– Мне нужна быстрая работа, – тихо сказал Данте в микрофон наушника. – Я бы не стал тебя беспокоить, если бы не срочность.

– Знаю я твою срочность. No gracias, amigo[138].

– Делов-то на десять минут. Ты видишь, к какой сети я подключен?

Сантьяго несколько секунд щелкал по клавиатуре.

– О’кей. «Wi-Fi Дом». – Так называлась соседская сеть, трафик которой воровал Юссеф.

– Возможно, к этой сети подключены и другие устройства, но их я увидеть не могу. Максимум, что мне удалось, – это подобрать пароль к Wi-Fi: я не такой мастер, как ты.

– Таких, как я, больше нет, hermano, – чуть подобрев, сказал Сантьяго. Какое-то время он с молниеносной скоростью стучал по клавиатуре. Щелчки клавиш походили на пулеметный обстрел. – Старый «мак» под названием «Дом» и ПК под названием «Нага».

– Меня интересует второй, – уверенно сказал Данте. Нагами называлась эльфийская раса из «Варкрафта». – Мне нужно, чтобы ты взломал его и активировал веб-камеру. Хочу там оглядеться.

– Зачем?

– Помогаю КоКе, – сказал Данте.

– Вы снова общаетесь?

– С недавних пор.

Сантьяго замялся:

– В последний раз, как я с ней связался, попал за решетку.

– Обещаю, это не повторится, – сказал Данте, надеясь, что это правда.

Сантьяго взялся за работу. Подобрав пароль к «Наге», он установил на нем RAT – ПО, позволяющее удаленно управлять операционной системой, – отключил лампочку, сигнализирующую о том, что веб-камера включена, и перезагрузил компьютер. Через десять минут курсор Данте задвигался сам по себе, а потом экран разделился, и на одной его половине появилось изображение внутренней обстановки магазина Юссефа.

– Твой бойфренд сделал все, что надо? – заглянула ему через плечо Коломба.

– Он мне не бойфренд…

– Ну, я-то уж точно не якшаюсь с преступниками. Итак?

Данте показал айпад Коломбе.

– Слишком темно, – сказала она.

Тусклый свет фонаря не проникал за закрашенную витрину, и на экране был виден только черный прямоугольник.

– Дождемся машины, – сказал Данте.

Прошло добрых десять минут, пока магазин не осветили фары проезжающего круговую развязку автомобиля, и еще десять минут, прежде чем мимо проехал еще один: первым результатом Данте остался недоволен. Оба раза камера передавала что-то вроде вспышки, освещающей бóльшую часть магазина. Данте выбрал и осветлил самый четкий кадр. На экране виднелось кресло и ножки кровати, а посреди комнаты – что-то похожее на два белых пластиковых бочонка. Помещение оставалось неподвижным, но на левом подлокотнике кресла угадывались очертания руки. Однако внимание Коломбы привлекла не ладонь, а контуры бочонков. Она постучала ногтем по экрану.

– Видишь? – спросила она.

– Какие-то цистерны.

– Возможно, там хранится газ.

– Если и так, они ведь все равно закрыты, разве нет? Иначе газ бы уже испарился.

– Юссеф мог заминировать дверь.

– Никаких проводов нет.

– Мы не видим провода, это не одно и то же. – Коломба повернулась к трем амиго. – Сообщите в участок, чтобы прислали команду биозащиты и спецназ. Нужно обезопасить подозрительное здание.

– Неужели мы так просто сдадимся, госпожа Каселли? – спросил Эспозито.

– У нас нет выбора. Если что найдем, я скажу, что это ваша заслуга.

– Если, – скорбно произнес Альберти. Вот и разбиты его мечты о славе. А ведь они подобрались так близко…

– Мне жаль, ребята. Но вы отлично потрудились, я вами горжусь, – сказала Коломба.

Данте взял ее под локоть и оттащил на пару метров в сторону.

– С кем ты говорила? С Курчо? С Сантини?

Коломба фыркнула:

– Не пытайся меня прочитать. Знаешь ведь, как меня это бесит.

– Я не специально. Ну так что?

– Со Спинелли, – сказала Коломба. – Она поставила мне на вид мои ошибки. И я не хочу ошибиться снова. И без того погибло слишком много людей.

– Войдя в магазин, мы сможем понять почему. – Данте показал ей на тень руки на подлокотнике. – Вот один из двоих, кто может все нам рассказать. Если ты вызовешь спецназ, они пустят пулю ему в лоб, и на этом все закончится.

– Мне жаль, Данте.

– Ты сама меня втянула! А теперь хочешь просто выкинуть!

Притворившись, что не слышала, Коломба вернулась к полицейским. Данте поник. Она устала и винила себя за убийства, поэтому ему и не удалось ее переубедить. Но он подобрался слишком близко к разгадке, чтобы отступать.

Подойдя к автомобилю трех амиго, он открыл дверь со стороны водителя. Марио безропотно взглянул на него:

– Что на этот раз?

– Выходи, – сказал Данте и вскрыл наручники выпрямленной скрепкой. Весь процесс занял не больше пары секунд: освоению навыков, которые помогли бы ему освободиться и сбежать, он посвятил всю жизнь. Он был способен открыть любой замок даже с завязанными глазами и, если бы не боялся удушья и замкнутых пространств, мог бы показывать трюки не хуже Гудини.

Парень потер запястья и расквашенный нос, который успел приобрести баклажановый оттенок.

– Спасибо.

Данте похлопал его по плечу:

– Далеко, пожалуйста, не уходи. Не хочу, чтобы эти придурки тебя пристрелили.

– Знаете, кто из них меня больше всего пугает? Женщина. Тот лысый распускает руки, но она…

– Ты прав, я и сам иногда ее боюсь. Например, сейчас. Ладно, вылезай.

Марио вышел из машины, и Данте сел за руль. До сих пор полицейские были заняты спором и его маневры оставались незамеченными, но, когда он достал оставшийся в кармане ключ и завел двигатель, Коломба бросилась к автомобилю.

Данте захлопнул дверцу и сдал назад.

– Какого хрена ты делаешь?! – крикнула в окно Коломба.

– Извини, КоКа, – задыхаясь, сказал Данте и надавил на газ.

Коломбе пришлось отпустить дверную ручку, чтобы ее не потащило вслед за машиной. Она с ужасом увидела, что автомобиль нацелился прямо на магазин Юссефа.

– Нет! Твою мать!

Данте воображал, что в последний момент кубарем выкатится из автомобиля, как какой-нибудь Брюс Уиллис, но его парализовало от ужаса, и, когда машина врезалась в стальные рольставни, он так и остался за рулем. Закрыв голову руками, он в полубессознательном состоянии соскользнул вниз по сиденью. От удара автомобиля, влетевшего в него на скорости сорок километров в час, старое ржавое полотно сорвалось с вала и, разбив витрину, рухнуло в помещение. Вдребезги расколотив заднее стекло машины, наполовину въехавшей в магазин, рольставни сшибли полку с DVD-дисками, а та упала на компьютер и расколола экран. Данте ударило подушкой безопасности и завалило осколками стекла. Крупный стальной обломок полоснул его по голове, сильно оцарапав кожу.

Открыв дверцу, он вывалился на пол и в тот же миг ощутил на себе хватку Коломбы, которая рывком подняла его на ноги. Три амиго нацелили пистолеты на сумрачное помещение, готовые при первом шорохе открыть стрельбу. Коломба такой возможности не имела – ее оружие конфисковали.

– Какого хрена ты натворил!.. – В ее зеленых глазах сменяли друг друга беспокойство и ярость.

– Взял на себя ответственность, которой ты побоялась, – пробормотал Данте, стараясь как можно меньше шевелить рассеченной и ноющей нижней губой.

– Ты взял на себя ответственность за всех! Включая людей, которые здесь живут.

– И ничего страшного не случилось. Видишь? – отозвался Данте и, не обращая внимания на дула пистолетов за своей спиной, вошел внутрь. Под подошвами хрустели осколки. В нос ударил запах какой-то химии, и на секунду он испугался, что ошибся и спровоцировал утечку газа, который мог прикончить весь квартал. Но пахло не цианидом, а кислотой.

Залитый кровью Данте, задержав дыхание, пересек комнату и подбежал к креслу, которое видел на экране айпада. Сидящий в нем человек, казалось, мирно спал, опустив голову на покоящиеся на овальном деревянном столике руки. Данте замер.

«Слишком поздно».

Коломба снова схватила его за плечо:

– Уходи. – Она подтолкнула его в направлении разбитой витрины. Три амиго закричали, приказывая сидящему мужчине поднять руки и опуститься на колени. Данте выбежал на улицу подышать, а Коломба подошла еще на шаг к неподвижному человеку и положила руку ему на плечо. Легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы он соскользнул на пол. Тело упало на спину, перевернув стоящий рядом таз. На полу зашипела кислота.

При свете уличного фонаря Коломба и три амиго увидели, что у мужчины больше нет лица.

9

Перед магазином собралась небольшая толпа. Сколько бы Альберти ни надрывал горло, разгоняя привлеченных грохотом разбитой витрины зевак, они настойчиво пытались заглянуть внутрь.

Коломба, Эспозито и Гварнери разглядывали лежащий перед ними труп, стараясь не наступить ни на вещдоки, ни на лужи кислоты. Сквозь разъеденное серной кислотой лицо мужчины проступал череп. Больше всего поражали превратившиеся в подобие омлетной массы глаза.

– Он умер недавно, – сказал Эспозито, который повидал немало трупов на своем веку. – Максимум пару часов назад.

– Когда брился с помощью кислоты? – спросил Гварнери.

– Эпиляция с гарантированным результатом. Почему бы тебе не попробовать?

Коломба подошла к стоящему на тротуаре Данте. Тот едва держался на ногах и был вынужден прислониться к стене магазина, прижимая к голове бумажный платок. Его элегантный костюм был изорван в лохмотья, а панама посерела от пыли.

– Который из двух? – спросила она.

– Хозяин дома. Фарид Юссеф, – уверенно сказал Данте. – Террорист погиб при изготовлении новой порции газа. Гип-гип-ура! – с сарказмом добавил он.

– Возможно, так и случилось.

– Нет. КоКа, это убийство.

– Его мог убить сообщник.

– Или Мусту ждет та же участь, что постигла его друга. Дай мне взглянуть на место преступления. Мы можем спасти этому придурку жизнь.

– Об этом позаботится целевая группа.

– Ты говорила, что, если построить расследование на неверной предпосылке, можно потерять уйму времени. Думаешь, твои гениальные коллеги встревожатся, узнав, что Муста в опасности? Или предпочтут подождать, пока его труп не найдут в канаве с Кораном под мышкой?

– Ты и сейчас недоволен? Что нужно сделать, чтобы ты наконец успокоился? – раздраженно спросила Коломба.

Данте промокнул губу, которая снова начала кровоточить.

– Мне нужна правда, и Муста может мне ее сказать. Если, конечно, доживет до разговора. Дай мне попробовать. Что ты теряешь? Мы все равно уже влипли.

Поколебавшись некоторое время, Коломба поняла, что терять ей больше нечего. Как бы абсурдно ни звучали рассуждения Данте, в них присутствовала определенная логика.

– Скоро приедет полиция. Позаботься о том, чтобы тебя не застали внутри.

Данте набрал полные легкие воздуха и, оттолкнув бросившихся ему наперерез Альберти и Гварнери, вбежал в магазин. Обведя взглядом комнату, он немедленно заметил на полке единственную во всем помещении книгу – Коран. Это шло вразрез с тем, что Данте знал о Юссефе, и он представил, как сцену подготавливает чья-то загадочная рука. Та же рука оставила здесь две пластиковые канистры с химикатами, которые, безусловно, требовались для изготовления смертельного газа. Идеальное место преступления. Кто, кроме него, усомнился бы в достоверности столь недвусмысленной картины?

Данте подошел к трупу. Чтобы не прикасаться к нему голыми руками, он достал из свалившейся на пол картонной коробки пару одноразовых перчаток и ощутил исходящий от них легкий аромат. Он принюхался: пахло апельсинами и сухой листвой. Возможно, какой-то химикат? Запах казался слишком искусственным для обыкновенной косметики. Но Данте был уверен, что ни один предмет в комнате так не пах. Может, он и дымил как паровоз, но обоняние у него было превосходное.

Проклиная спешку, Данте надел латексные перчатки и обыскал мертвеца. Осмотр не дал никаких результатов, но один из пальцев его перчатки слегка прилип к запястью покойника. Данте снова прикоснулся к его руке. Латекс отлепился от запястья с легким чмоканьем.

«Клей. Клейкая лента».

Судя по позе погибшего и отсутствию следов на теле, кто-то примотал его к креслу скотчем и освободил, прежде чем убить. Кто бы это ни совершил, он знал свое дело.

До слуха Данте донесся стремительно приближающийся вой сирен. Он торопливо огляделся. В углу валялась еще одна пара скомканных одноразовых перчаток. На подушечках перчаток темнели крупные пятна. Снова принюхавшись, он узнал под другим, более резким запахом уже знакомый аромат апельсинов.

– Проваливай, Данте! – закричала Коломба. Стоя на улице, она уже различала огни проблесковых маячков.

Схватив одну из перчаток, Данте сунул ее в карман и бросился прочь из магазина. Полицейские сирены становились оглушительными. Марио переминался с ноги на ногу на тротуаре и, казалось, готов был пуститься бежать. Данте скрепя сердце покачал головой.

«Я не могу избавить тебя от последствий. Мне жаль».

Мальчишка понял и безропотно прислонился к стене.

– Нашел что-нибудь? – спросила Коломба, не отводя взгляда от приближающихся автомобилей.

Данте показал ей перчатку:

– Вот это.

Коломба застыла от ужаса:

– Ты что, трогал что-то на месте преступления?

– Если ты забыла, я въехал в это твое место преступления на автомобиле. Как бы там ни было, я взял только одну перчатку, к тому же вот этой рукой. – Он поднял больную руку, затянутую в черную кожаную перчатку. – Так что я ничего не испортил. Если хочешь, можешь потом положить ее обратно.

– Я знала, что нельзя было тебя туда пускать…

– Посмотри! – перебил Данте. – Это машинное масло, которое, судя по расположению пятен, натекло из-под ногтей. У Мусты есть мопед, и он запросто мог перепачкаться маслом. Спорим, внутри найдут его отпечатки.

– Значит, это он убил своего друга.

– Какой дурак станет надевать перчатки перед зверским убийством, а потом бросать в метре от тела?

– Бывает и не такое, – сказала Коломба.

– КоКа… Я знаю только одно. Муста был здесь после того, как сбежал из дома, и кто-то его отсюда забрал. Вот об этом человеке нам и следует беспокоиться.

10

Муста медленно приходил в сознание. Стояла почти кромешная темнота. Спину ломило, но, попытавшись потянуться, он обнаружил, что не может пошевелиться. Муста был крепко примотан к бетонной колонне целым коконом из скотча. Издалека доносился шум автомобилей. Что-то твердое больно давило на лицо и приглушало звук, и он вдруг понял – это надетый задом наперед мотоциклетный шлем. Так вот почему он ничего не видит!

Его охватила паника. Он заметался, закричал, но крики гасила губчатая обивка. Изогнувшись, он изо всех сил рванулся вперед, с хрипом вгрызаясь зубами в губку, но добился только того, что захрустели ребра. Он напирал на скотч, пока совсем не выдохся от недостатка кислорода, и, глотая слезы, разрыдался в шлем.

На плечо ему легла чья-то рука.

– Успокойся. Тебе ничто не угрожает, – сказал женский голос, который Муста слышал, теряя сознание. Голос звучал пугающе тихо и отрешенно.

– Пожалуйста! Освободите меня! – взмолился Муста. – Я задыхаюсь.

– Это от волнения. Дыши спокойно, и станет получше.

Он снова попытался закричать, но из горла вырвался только всхлип. Под закрытыми веками заплясали огоньки гипоксии.

– Умираю! – застонал он.

Голос приблизился к его уху.

– Дыши. Медленно, – приказала женщина.

Муста понял, что должен подчиниться, и попытался вспомнить уроки дыхания, полученные от тренера по дзюдо в те пару раз, когда он являлся на занятия. Вдох через нос, выдох через рот. Он заметил, что чем медленнее дышит, тем больше воздуха пропускает губка, и целиком сосредоточился на дыхании.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Одновременно он осознал, что, помимо ледяных интонаций, больше всего в голосе женщины поражало полное отсутствие акцента. Муста вырос в многонациональной среде, где итальянский часто выступал в качестве лингва франка[139]. В отличие от всех его знакомых, которые коверкали язык и уснащали его жаргонизмами и диалектальными словечками со всего мира, его тюремщица говорила по-итальянски безупречно, как телеведущая, и делала странные паузы, словно размышляя над каждым словом. Он сделал вывод, что она, возможно, не итальянка. Будто это имело хоть какое-то значение.

– Видишь, так лучше, – произнес голос. Ногти прошлись по его руке, пощекотав ладонь.

Муста покрылся гусиной кожей.

– Пожалуйста, не делайте мне больно! – заскулил он.

– Дыши. И все. Не говори.

Вдох, выдох.

– Мне жаль, что так вышло, Муста, – сказал голос. – Я тебя не ждала.

Вдох.

Выдох.

– Ты знаешь, кто я?

Муста покачал головой.

Вдох.

Выдох…

Внезапно ногти до крови вонзились в кожу. Муста закричал от боли.

– Подумай хорошенько. Я знаю, что ты меня видел.

– Нет!

Еще один щипок. На этот раз Мусте показалось, что ногти впились до костей. Дыхание сбилось. Он боролся со скрутившимися легкими, пока они снова не пропустили в себя немного воздуха.

– Клянусь! Нет! Пожалуйста…

– Ну а я тебя видела.

Ногти постучали по шлему и скользнули под подбородок. Сколько Муста ни крутил головой, сбросить их ему не удавалось. Подушечка пальца нажала ему под кадык, и он тут же почувствовал, как сомкнулась трахея. Он не знал, как женщина добилась этого легким прикосновением, но воздух больше не поступал. Муста беспомощно забился, как в эпилептическом припадке. Звуки стали текучими, а тело невесомым. В памяти вспорхнуло полувоспоминание-полумираж.

В тот день они с Фаридом решили промочить горло в просторном дворе бывшей скотобойни в квартале Тестаччо, где теперь пооткрывались десятки баров и ресторанов.

Захватив с собой полиэтиленовый пакет с бутылками, они устроились на лужайке, но посреди попойки Фарид вдруг поднялся.

«Подожди тут, я отойду поссать», – сказал он и исчез за деревьями.

Проводив его взглядом, полупьяный Муста заметил, как тот выходит через главный вход. Это показалось ему странным, и он последовал за ним – скорее чтобы побесить друга, чем из любопытства. Выйдя на улицу, он увидел, что Фарид склонился к окну черного «хаммера». Муста обожал эти тачки и надеялся, что однажды разбогатеет достаточно, чтобы купить такую же. Его бы и подержанная устроила. Три тонны металла и триста лошадей под капотом: от такого у кого хочешь встанет. Он представлял, как вдавит педаль газа в пол и погонит по улицам под бу́хающие в колонках песни Эминема или Питбуля, – наверное, это все равно что разогнаться на танке. Потом он тормознет на светофоре и прожжет огненным взглядом девушку в стоящей рядом малолитражке, а та бросит свою колымагу на обочине и укатит к Динозаврам вместе с ним. Но тем вечером вволю помечтать Мусте не удалось: Фарид поднял голову и увидел его, а «хаммер» с ревом унесся прочь. Прежде чем уехать, женщина за рулем обернулась и взглянула на Мусту. Необыкновенно белый овал ее лица был неразличим, но глаза блеснули в свете фонаря, как осколки металла. Он почувствовал, как они ввинчиваются ему в мозг, читая все мысли – и хорошие, и плохие. Как ни странно, у него сложилось отчетливое впечатление, что, если бы женщине что-то не понравилось, она бы направила свой танк прямо на него и раздавила, как таракана. Ни жалости, ни угрызений совести.

А потом вернулся Фарид.

«Кто это такая?» – спросил Муста.

«Никто, дорогу спрашивала», – ответил его друг. Муста понял, что Фарид темнит, но слишком нализался, чтобы волноваться. Они вернулись к выпивке и больше не упоминали о случившемся.

Собравшись с последними силами, Муста лихорадочно закивал. Женщина убрала палец, и его горло снова раскрылось. Воздух. Благословенный воздух.

– Вспомнил, – утвердительно произнес голос.

– Ты та женщина из «хаммера», – торопливо сказал Муста. – Это ты заплатила за видеоролик.

«И убила всех этих людей в поезде», – добавил он про себя, не осмелившись произнести вслух.

– Кому ты рассказывал о видеоролике?

– Никому.

– Даже брату? Не вынуждай меня спрашивать у него.

– Нет. Я никогда ему ничего не говорю.

– Здесь, рядом с твоим ухом, есть дырочка. – Женщина постучала по шлему. – Я могу насыпать туда все, что захочу. Представь, каково будет дышать в шлеме, полном песка. Или насекомых.

– Нет, пожалуйста! – залепетал Мусто. – Я ему не говорил. Клянусь!

Голос молчал. Через шлем Муста слышал спокойное дыхание. Так следовало дышать ему самому.

Вдох.

Выдох.

По руке скользнуло что-то ледяное – уже не ногти, а лезвие ножа.

– Клянусь, – повторил Муста. Он почувствовал, что задыхается, и снова сосредоточился на дыхании.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Пахло пóтом и кровью. Голос больше не говорил.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

«Если она учует мой страх, она меня убьет, – подумал Муста. – Как волчица».

Вдох.

Выдох.

Лезвие остановилось на его запястье.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Кончик ножа вдавился в кожу. Выступила капелька крови.

Вдох. Выдох. Вдох… Вы…

Что-то сдавило и дернуло запястье.

«Она перерезала мне вены», – подумал Муста. Но когда он сжал мускулы, рука двинулась и отделилась от колонны: женщина перерезала только скотч.

Нож спустился вдоль его тела, окончательно освободив его от пут. Терпеть дальше было невыносимо. Муста сжал шлем и с закрытыми глазами сорвал его с головы.

– Посмотри на меня, – сказала женщина.

– Нет. Не хочу. – Зубы Мусты стучали от ужаса. – Если я тебя не увижу, тебе не придется меня убивать.

Голос приблизился к его уху. Снова ощутив аромат апельсинов, Муста понял, что он исходит от женщины.

– Если ты сейчас же не откроешь глаза, я отрежу тебе веки, – прошептал голос. – Это очень больно.

Муста сдался и открыл глаза, но на секунду решил, что уснул и видит кошмар: белесое, лишенное черт лицо с бесцветными глазами, глядящими на него с расстояния метра, не было человеческим. Оно могло принадлежать только ожившему манекену.

Женщина отстранилась, и на нее упал отблеск лампы-переноски, освещающей грубые бетонные стены. Только тогда Муста понял, что на его похитительнице плотно облегающая маска с прорезями для глаз. На месте рта было круглое отверстие, затянутое перфорированной сеткой. Это напугало его еще больше. Что скрывается под маской? Какое уродство?

Муста уже видел похожую маску на девушке, которую облил горящим бензином ревнивый жених. Но маска его тюремщицы была еще более непроницаемой. Какие шрамы она прячет? Руки женщины были обернуты латексными бинтами. Из-под повязок виднелись только длинные, накрашенные желтым лаком ногти.

– Что с тобой случилось? – пробормотал Муста.

Женщина приблизила к нему лицо, и он опять почувствовал аромат апельсинов.

– Лучше тебе не знать, – сказала она. Когда она говорила, маска вокруг ее рта морщилась, но выражение лица оставалось непостижимым.

– Прости, – отшатнулся Муста. Не зная, что предпринять, он так и остался стоять у колонны. Нападать на женщину в маске он уж точно не собирался. Даже не держи она в руке охотничий нож, которым разрезала скотч, он знал, что против нее у него нет никаких шансов, – это подсказывал ему отточенный десятками уличных драк инстинкт. Муста огляделся. Помимо них двоих, в заваленной мусором комнате никого не было. Похоже, они в каком-то строящемся здании. За голой рамой окна светил месяц. – Ты правда из ИГИЛ?

– Нет, – сказала женщина. – Но Фарид полагал, что это так. В уплату за услуги он желал получить от меня билет до Эмиратов и сексуальную рабыню.

– Не верю…

– Напрасно. Я никогда не лгу. В отличие от него. Знаешь, почему он привлек к работе тебя?

– Нет.

– Чтобы было на кого свалить вину, если события примут дурной оборот. – Женщина склонила голову набок, наблюдая за ним, как ястреб за добычей. – Он был плохим другом.

– Был? – пролепетал Муста.

– Я его убила, – все таким же спокойным, бесстрастным голосом произнесла женщина.

К горлу Мусты подкатила тошнота, и он сложился пополам, схватившись за живот.

– О господи…

Она без всяких усилий заставила его выпрямиться, взяв за плечо.

– Почему полиция приехала так быстро?

– Не знаю. Но они и у меня дома побывали.

Впервые женщина в маске как будто заколебалась.

– Ты точно никому ничего не говорил?

– Честное слово! Пожалуйста, не делайте мне больно.

– Хорошо. Я не сделаю тебе больно. Твое появление было неожиданным. Ты можешь мне пригодиться.

Женщина приблизила пластиковое лицо к лицу Мусты и вперилась в него дырами, заменяющими глаза. Он не мог оторвать от нее взгляд.

– У меня есть для тебя задание, – сказала она.

11

Курчо вел служебную машину, на пассажирском сиденье которой сидел Сантини. Колеся по ночным улицам Рима, они могли поговорить без лишних ушей. Сантини нервничал, а Курчо был вне себя от злости и спускал пар при помощи быстрой езды.

– Я же говорил тебе, чтобы ты за ней приглядывал, – повторил он. – Я надеялся, что достаточно ясно выразился.

– Я сделал все, что мог, Маурицио, – сказал Сантини. Несмотря на разницу в званиях, вне службы они были на «ты». – Но Каселли – это Каселли. Знаешь, сколько конфликтов мне пришлось разруливать с тех пор, как она вернулась на службу?

– Сплетни меня не интересуют, – отрезал Курчо.

– Это не сплетни. Она не ладит с коллегами и всегда поступает по-своему. Приходит и уходит когда заблагорассудится и взрывается, чуть что не по ней. Спроси у ее сослуживцев, каково с ней работать. Спроси Инфанти.

– Мне неприятно это говорить, но Инфанти – кретин.

– Так ведь поэтому мы и определили его в целевую группу. Никаких решений от него не требовалось. Достаточно было просто исполнять приказы, но он и с этим не справился.

Курчо покачал головой. Как ему ни хотелось вступиться за коллегу, ни одного аргумента в голову не приходило.

– Как он, кстати?

– Все еще в операционной. При лучшем раскладе лишится левого глаза и оглохнет на одно ухо. Бедный придурок.

Курчо молча продолжал гнать машину вперед.

– Могу я хоть раз отбросить дипломатию? – спросил Сантини.

– Хоть раз? – с иронией переспросил Курчо. – Да ты понятия не имеешь, что такое дипломатия и с чем ее едят.

– Я стараюсь.

– Признаю. – Курчо невольно улыбнулся. – Ну и?..

– Кому какое дело, каким образом Каселли это раскопала? Раскопала, и ладно, поздравим ее и закроем тему.

Курчо оглушил гудком неосторожного пешехода и едва не задел его крылом машины. Мужчина поспешно отпрыгнул на тротуар.

– Если бы все зависело от меня… Но на сей раз мне не позволят замести грязь под ковер. Не в ее случае.

Развернув найденную на приборной панели карамельку, Сантини покатал ее за щекой. Леденец оказался старым, и он выплюнул его в пепельницу.

– Какая еще грязь?.. Главное – результат.

– Взгляни на это с точки зрения органов безопасности. Коломба без их ведома расследовала дело о терроризме. В каком виде она их выставляет? Что бы ты сделал, работая в следственном управлении, если бы тебя так обошли?

– Устроил бы грандиозную разборку, – признал Сантини.

– Они заявят, что по нашей милости были уничтожены разведданные… что мы упустили сообщников… Старая песня.

– Если бы произошел еще один теракт, песня была бы еще печальней.

– Да, но это сейчас никто в расчет не берет. И потом, есть еще и прокуратура. Половина прокуратуры невзлюбила Коломбу еще с прошлого года, когда она ушла от ареста, а другая половина поддерживает ее, потому что она действовала без полномочий. Если бы она хотя бы поговорила со Спинелли…

– Возможно, во время допроса она еще ничего не знала, – сказал Сантини, понимая, что дело обстояло с точностью до наоборот.

– Не говори глупости, – отрезал начальник мобильного подразделения, проезжая перекресток, знаменующий собой незримую границу квартала Малаволья.

Движение регулировали дорожные полицейские. Регулировщик взмахнул жезлом, велев Курчо проезжать, и поток воздуха от пронесшейся мимо машины чуть не сбил его с ног.

– Если тебе не нравятся ее методы, зачем ты убедил ее вернуться на службу? – спросил Сантини.

– Ровере был к ней привязан. Я чувствовал, что это мой моральный долг.

– Он и сам под конец малость сбрендил, – мрачно сказал Сантини. Несмотря на взаимную неприязнь, он всегда уважал Ровере.

Курчо вздохнул:

– Ну да. – Какое-то время тишину нарушал только вой сирены на крыше. – Коломба – отличный работник, – наконец произнес Курчо. – После всего, что с ней случилось, она заслуживала второго шанса, – добавил он.

– А третий шанс будет?

Курчо не ответил. Снизив скорость, он припарковался перед площадью с безобразным фонтаном. По оцепленной оперативниками из отдела по борьбе с терроризмом площади сновали силовики в костюмах химзащиты, а вокруг стояли десятки патрульных автомобилей, бронефургоны, передвижная лаборатория команды биозащиты и машина «скорой помощи». Заметив в паре десятков метров сидящих на бордюре Коломбу и Данте, Сантини выругался.

– Она и психа втянула. Час от часу не легче…

– Иди внутрь. Я сейчас подойду, – сказал Курчо.

– Так точно.

Курчо подошел к Коломбе и Данте, и последний взял под козырек.

– О капитан! Мой капитан! – сказал он. С распухшей губой и слипшимися от крови волосами он напоминал героя зомби-версии «Общества мертвых поэтов»[140].

Курчо натянуто улыбнулся:

– Добрый вечер, господин Торре. Давно не виделись. Вам не помешало бы обратиться к врачу.

– Я боюсь иголок.

Коломба вскочила на ноги:

– Господин Курчо…

Курчо протянул ей руку:

– Коломба, на нас вот-вот выльют ушат дерьма, так что сейчас я ожидаю от вас максимальной отдачи. Как вы здесь оказались?

– Меня вызвали мои сотрудники. Пока я находилась в исламском центре, они занимались разыскной работой самостоятельно.

– Извините, но ваши сотрудники самостоятельно даже задницу подтереть не способны.

– Это был я, – вмешался Данте. – Я решил покопаться в прошлом парня, погибшего в мечети, узнав, что в деле замешана Коломба. А офицеры пожелали удостовериться, что я не выдумываю.

Курчо взглянул на Коломбу с таким видом, словно не верил своим ушам. Та, стараясь не выдавать смущения, развела руками:

– Он говорит правду.

– Понимаю. – Курчо гадал, не развалится ли их наскоро состряпанная небылица на первом же допросе. Он желал Коломбе добра, а потому надеялся, что им удастся настоять на своем. – Мне нужен полный отчет, – сказал он. – И я хочу, чтобы начиная с этого момента вы помнили, что отстранены. Вы меня поняли?

– Да, господин Курчо.

– Ждите приезда магистрата. Это и вас касается, господин Торре. Расскажете ей то же, что и мне. Возможно, более подробно. Я надеюсь, что ясно выразился.

– Спасибо, – уловив скрытый смысл его слов, сказала Коломба.

Курчо вернулся к Сантини и вместе с ним подошел к главному криминалисту, окруженному оперативниками из отдела по борьбе с терроризмом. К разочарованию Коломбы, Симпатяги среди них не было.

– Я же предупреждала тебя, чтобы ты свалил. Теперь тебя ждут все прелести бюрократической волокиты, – сказала она Данте, когда они остались вдвоем.

– Я не собираюсь никого дожидаться. Как только твой шеф о нас забудет, мы с тобой уйдем по-английски.

– Данте… Знаю, я сама тебя впутала, но мне все сложнее спокойно реагировать.

– Я хочу найти Мусту. Эти твои коллеги… – сказал Данте, указывая на толкущихся вокруг здания полицейских. – Никто из них даже с картой собственной задницы не отыщет. А ведь время не ждет.

– Мы уже это обсуждали.

– Знаю, но ты меня не разубедила. Я убедился только в одном, КоКа. Ты боишься ответов.

– Что за бред… – фыркнула она.

– Это не бред. Вся твоя жизнь основана на черно-белой картине мира. Люди делятся на хороших и плохих. Пусть даже среди добряков изредка встречаются черные овцы – какая-нибудь парочка недотеп, – по большому счету все трудятся на благо общества. Не существует ни загадок, ни теней, ни полутонов…

– Ни заговоров, – поддразнила Коломба, но ее внутренности словно затянуло ледяной коркой.

– КоКа, это один большой фарс. Мы марионетки в чужом спектакле, и наш долг – заглянуть за кулисы. Сколько лжи и недомолвок ты слышала за свою карьеру? Сколько раз обнаруживала, что твоих начальников интересует не только правосудие? Что в верхах правит ложь и всех это устраивает?

«Слишком много», – подумала Коломба, но промолчала. Ей не хотелось поощрять апокалиптические воззрения Данте.

– Завязывай, у меня голова разболелась. – У Коломбы пульсировали виски. Сколько часов она не спала? Она уже и сама не помнила. – Даже если бы я захотела заняться поисками Мусты вместе с тобой, то не знала бы, с чего начать.

– Зато я знаю.

– Ну так выкладывай.

– Я расскажу тебе только при условии, что ты пойдешь со мной сейчас, пока никто не пытается нас остановить. Иначе я уйду один.

Она поднялась.

– Клянусь, если меня арестуют, ты за это поплатишься. Жди меня здесь, – сказала Коломба, подошла к Альберти, которому поручили сдерживать толпу наряду с обычными патрульными, и взмахом руки приказала ему следовать за ней.

– Мне нужен твой пистолет, – сказала она, когда они свернули за угол и скрылись от посторонних глаз.

Альберти покраснел:

– Госпожа Каселли… Сами знаете, я не могу…

– Скажешь, что я потребовала показать мне пистолет под каким-нибудь предлогом – например, чтобы проверить, что он вычищен, – а потом просто забрала. Но объясняться придется, только если я буду вынуждена им воспользоваться, а я надеюсь, что этого не случится. В противном случае я верну тебе пушку, и никто ничего не узнает. – Коломба умолчала о том, что сама в это нисколько не верит.

– А если меня спросят, почему я вас не остановил?

– Потому что я твоя начальница. – Она положила ладонь ему на плечо. – Я возьму всю вину на себя, у тебя не будет неприятностей.

– Можно спросить, что вы собираетесь предпринять?

– Нет.

Альберти знал, что без протекции Коломбы никогда не попал бы в мобильное подразделение. Выбор был очевиден. Он достал из-за ремня оружие и отдал его ей:

– Будьте осторожны.

Коломба проверила обойму и сунула пистолет в кобуру.

– Спасибо.

Она кивнула Данте, и тот подошел к ней. Они обошли пустошь и уже оказались перед скелетами Динозавров, когда мобильник Коломбы завибрировал. На экране высветился номер Эспозито. Она отключила телефон.

– Тебя ищут? – спросил Данте.

– А как же. Вытащи батарею, – сказала она, доставая из трубки аккумулятор. – Не хочу, чтобы нас отследили.

Он продемонстрировал ей свой айфон.

– К сожалению, эти девайсы не разбираются. – Данте извлек сим-карту и раздавил мобильник стальным носом ботинка. – Эта работа начинает больно бить мне по карману. – Он бросил развороченный корпус телефона в придорожный мусорный бак.

– Если бы ты не настаивал, с работой уже было бы покончено, – заметила Коломба.

Мимо пронеслись две патрульные машины. Данте с Коломбой отвернулись, притворяясь, что увлечены беседой, и продолжили идти вдоль старых муниципальных домов и заброшенных фабрик.

– Ну и как, по-твоему, нам найти Фауци? – спросила Коломба.

– Сантьяго подключился к компьютеру Юссефа и скопировал его содержимое. Криминалисты делают то же самое. Посмотрим, кто из нас первым придет к верным заключениям.

– Не факт, что на жестком диске окажется что-то полезное… – задумчиво сказала Коломба.

– Доверься мне, окажется.

– Почему?

Данте прикурил сигарету из наполовину пустой пачки, которую стащил у Гварнери.

– Нужно найти табачную лавку.

– Отвечай.

Данте подирижировал сигаретой:

– Тот, кто за этим стоит, позаботился обо всем. Он ликвидировал свидетелей и заштопал все дыры в своей инсценировке. Видеоролик, канистры, деньги в доме Мусты…

– Пока я понимаю. Если ты прав.

– После того как я увидел труп, я в этом не сомневаюсь, – сказал Данте. – Ни один поступок этих двоих не должен оставлять простора для трактовок, разве что для самых неправдоподобных. Значит, найдется объяснение и последующим действиям Мусты Фауци. Как ты сама убедилась, компьютер предоставляет немало возможностей для манипуляций.

– Как бы там ни было, нельзя исключать, что убийца – Муста. Криминалисты нашли его отпечатки. – Коломба вернула украденную перчатку на место за мгновение до того, как магазин окружили полицейские машины.

– Если бы он скрылся по собственной воле, он бы предупредил брата, чтобы тот ждал неприятных гостей. Ясно, что они друг к другу привязаны.

– А почему ты думаешь, что он этого не сделал?

– Потому что телефон Марио находится у твоих людей и он не звонил, – сказал Данте. – Но если бы убийца Юссефа хотел только от него избавиться, то просто оставил бы его труп в магазине. Таскать за собой похищенного человека – рискованная затея.

– Если ты прав, то у преступника может быть только один мотив, – сказала Коломба. – Муста ему еще нужен.

12

Муста обеими руками схватился за ремень безопасности, когда «хаммер» ускорился и пролетел перекресток за долю секунды до того, как загорелся красный. Женщина с пластиковым лицом спокойно свернула на кольцевую дорогу. Казалось, ничто не может вывести ее из равновесия. На ней была кепка с надписью «Нью-Йорк» и зеркальные очки, и с улицы заметить, что на ней маска, было невозможно.

Муста обильно потел. Его мутило.

– Зачем? – с пересохшим горлом спросил он.

Женщина искоса посмотрела на него, и он сразу отвел глаза.

– Зачем что?

– Зачем вы делаете… то, что делаете? – Мусте не удавалось подобрать слова. – Если вы не из ИГИЛ, то зачем убиваете людей?

– Потому что должна.

– Что значит «должна»? Вы не обязаны. Вы можете остановиться когда захотите.

– Ты правда думаешь, что твоя судьба в твоих руках? Это не так. И я своей судьбе тоже не хозяйка.

– Вы говорите странные вещи.

– Я не слишком красноречива. И уже сказала слишком много.

Следующие несколько минут они ехали молча. Муста чувствовал себя все хуже. Он ощутил позыв рвоты, но, когда открыл рот, у него вырвался только истерический смешок, перешедший в приступ безудержного хохота. Уронив голову на колени, он долго заходился смехом, не в силах остановиться. Женщина в маске как будто ничего не замечала.

Двигатель сбавил обороты, и «хаммер» съехал на обочину безлюдной дороги. Вдалеке серели очертания промышленных зданий.

– Приехали, – сказала женщина, разблокировала дверцы и вышла из машины.

С улицы сквозило ветром и далеким дождем. Припадок веселья оборвался, и Муста подумал было сбежать, но мысль о побеге казалась далекой и неосуществимой. На него навалились слабость, отрешенность и полное равнодушие к будущему. Выбравшись на потрескавшийся асфальт, он подошел к стоящей перед багажником женщине. Мимо в облаке пыли прогрохотала фура.

– Вот это здание, – сказала женщина, показав ему вглубь улицы. – Ближе я подъехать не могу. – Она открыла крышку. – Здесь есть все, что тебе нужно.

Муста увидел, что лежит в багажнике, и на секунду обволакивающее его неестественное спокойствие рассеялось.

– Не могу, – сказал он.

Женщина сняла темные очки и приподняла его подбородок кончиками пальцев, заставив посмотреть ей в глаза. Они казались стеклянными, как у чучела.

– Ты выполнишь свое задание. В точном соответствии с моими указаниями.

– Мне плохо. Господи… Кажется, я сейчас отключусь, – сказал Муста. Мир завертелся.

– Тсс… – не отводя взгляда, сказала она. – Сейчас все пройдет.

Сознание Мусты ухватилось за ее глаза, и в тот же миг все преобразилось. Ее голос отдавался в голове с силой средневекового органа. В ушах вибрировали сотни труб, и тело Мусты завибрировало в ритме вселенной. Он понял: они с женщиной в маске связаны навечно. Его предназначение неизбежно и прекрасно. Ничто не имеет подлинного значения, а сущее – всего лишь тень, которая растает без боли и следа. «То, что гусеница назовет концом света, остальной мир назовет бабочкой». Он вычитал эту фразу у какого-то китайского философа[141], и сейчас она показалась ему как нельзя более уместной. Страх совершенно исчез, и Муста ощутил странную эйфорию, будто сбросив тяжелый груз, который давил ему на плечи с самого рождения.

– Скоро ты переродишься, – сказала ему женщина.

Муста восторженно кивнул. Скорее бы.

– Спасибо, спасибо, – со слезами благодарности проговорил он. – Могу я узнать, кто ты?

Надев на Мусту снаряжение, женщина наклонилась к нему и нежно заговорила ему на ухо. Он вел себя хорошо и заслужил награду.

Она назвала ему свое имя.

13

Сантьяго подъехал к китайскому бару, где ему назначили встречу Коломба и Данте, и нажал на гудок. Посетители обернулись, и их взорам предстал парень с татуированными шеей и руками, сидящий за рулем морковной «BMW-33d» с белыми покрышками. С ним приехала худая как жердь девица в легинсах и с растаманской гривой до плеч. Это была Луна – проститутка, которой только недавно исполнилось восемнадцать.

Обнявшись с Данте и расцеловав его в щеки, парочка подсела к ним за стол. Сантьяго заказал себе пиво, а своей спутнице – бокал спуманте.

– Ясное дело, ты платишь, – сказал он Данте. Сантьяго – красивый парень с коричневой кожей – держался с подчеркнутым достоинством, которое плохо вязалось с его угрожающими татуировками и надписями на куртке. На ногах у него красовались золотые кроссовки.

– Как жизнь, КоКа?

– Меня не так зовут, – бросила Коломба, не отводя глаз от телевизора.

– А мой друг считает иначе.

– Ему можно. Тебе нельзя. О’кей?

– За что она на меня взъелась? – спросил Сантьяго Данте.

– Не волнуйся. Ее отстранили, и она не может тебя арестовать.

– Что она сделала? – тонким голоском спросила Луна, впервые открыв рот.

Коломба со стуком опустила на стол чашку капучино.

– Не лезь в чужие дела. Ты все принес, Сантьяго?

Парень протянул Луне сотенную бумажку:

– Иди поиграй в видеопокер.

Она наморщила носик:

– Не хочу.

– Ну так не играй, просто посмотри, поняла? – сурово сказал Сантьяго.

Девушка торопливо схватила купюру и испарилась.

Коломба сурово воззрилась на Сантьяго потемневшими зелеными глазами:

– Ты что, руки распускаешь?

Он рассмеялся:

– Днем и ночью. Когда ей не платит кто-нибудь еще.

Коломба не отводила от него пристального взгляда. Сантьяго посерьезнел:

– Я никогда ее не бил. Никогда.

– Браво. Продолжай в том же духе.

Сантьяго положил на стол сумку и достал из нее убитый ноутбук – рухлядь, от которой он мог при необходимости избавиться без лишних сожалений.

– Даже не знаю, чего я пришел сюда, чтобы меня тут дерьмом поливали? После того, что случилось в прошлый раз, надо было держаться от тебя подальше.

– Раз уж ты здесь, хватит ныть, – сказала Коломба.

Сантьяго показал на нее пальцем и повернулся к Данте:

– Что я тебе говорил? Она думает, я ее раб. Ладно, я тут прошелся по жесткому диску. Нашел фото камикадзе из Сети и карты вокзалов в Риме и Милане.

– Что еще? – спросил Данте.

Сантьяго ввел бесконечно длинный пароль, и заставка с тигром уступила место списку документов.

– Снимки поездов. Ссылки на сайты джихадистов. Инструкции по изготовлению бомб на дому… Обычное террористическое барахло.

– Он не почистил историю? – спросил Данте.

– Нет. И даже не использовал VPN для анонимного соединения. Редкостная тупость.

– Или редкостная хитрость. Что еще?

Сантьяго ухмыльнулся:

– Шикарные кадры, на которых ты разбиваешь витрину. Камера оставалась включенной. Хочешь глянуть?

– Может, позже.

– И два мейла на арабском.

– Юссеф не говорил по-арабски, – сказал Данте.

– Значит, выучился, hermano, потому что письма лежат у него на мыле. По ходу, что-то насчет поездки в Ливию в прошлом году. Но я не уверен. Сам знаешь, что такое машинный перевод.

– Можешь узнать, настоящие это письма или кто-то их туда добавил? – спросила Коломба.

– Пришлось бы влезть на сервер, с которого они отправлялись. Но прошел почти год, и вряд ли логи сохранились… – Хакер пожал плечами.

– А помимо информации о поездах, он еще что-то искал? – спросила Коломба.

– Был у него один запрос. – Сантьяго показал им карту одного из римских кварталов. – Он интересовался Тибуртинской долиной.

– То есть? – спросил Данте.

Коломба изумленно присвистнула:

– Тибуртина – это квартал на северо-востоке города. Там расположено бог знает сколько технологических компаний и фабрик. Как можно этого не знать?

– Я же не таксист, – сказал Данте. – Он искал какую-то конкретную улицу?

– Нет, – ответил Сантьяго.

– Значит, нам нужно поехать туда и оглядеть квартал.

– Как думаешь, зачем Мусте Тибуртинская долина? – спросила Коломба.

– Ему-то незачем. А вот его похититель, возможно, планирует еще один теракт. Если хочешь, можешь сообщить целевой группе, чтобы нам не пришлось ехать туда самим. Пожалуй, через пару недель тебе поверят.

Коломба со вздохом поднялась.

– Нам нужна твоя машина, – сказала она Сантьяго.

14

Коломба так сильно сжимала руль, что костяшки ее пальцев побелели почти как у схватившегося за дверную ручку Данте.

– КоКа, все хорошо? – спросил тот, когда они остановились на светофоре и он наконец смог снова открыть глаза. Его лоб блестел от пота.

– При мне чужой пистолет, коллеги меня разыскивают, и я веду автомобиль барыги. Да, все просто прекрасно.

– «Мы на Божьем задании», – сказал Данте.

– Чего?

– Ты что, никогда не видела фильм «Братья Блюз»?

– Это те мужики в черном? Нет.

– «Те мужики в черном»… КоКа, надо тебе окультуриться.

Насмешливо хмыкнув, Коломба вдавила педаль газа в пол, и Данте размазало по спинке сиденья, как астронавта при взлете. Он попытался воспроизвести в памяти спокойные моря и шелест листвы, но столбик его внутреннего термометра взлетел так высоко, что в голове забил набат. Он отключился и не приходил в себя, пока Коломба не сбросила скорость на последнем ухабистом отрезке улицы Аффиле, идущей параллельно улице Тибуртина, по которой фуры добирались до промзоны.

– Здесь сотни компаний, – сказала она. – Если, конечно, сразу отмести жилые дома, бары и магазины.

– Есть светлые полицейские идеи, как сократить круг поисков?

Коломба задумалась. Она вела медленно и оглядывалась по сторонам, словно надеясь, что из-под земли вырастет Муста.

– Возможно, – сказала она. – Мне нужно сделать пару звонков.

Вставив в мобильник батарею, она позвонила сначала на пульт централизованного наблюдения полиции, а потом на ПЦН карабинеров. И тем и другим она представилась, но истинной причины звонка не назвала, а завершив вызов, снова вдавила газ в пол.

– Десять минут назад поступил тревожный сигнал от производителя электронных компонентов «СРТ». Сигнализацию сразу же отключили, но, думаю, взглянуть стоит.

Коломба дважды пролетела на красный и за пять минут добралась до улицы Черкьяра – широкой транспортной артерии, пролегающей через сердце квартала. По сторонам улицы жилые дома чередовались с точками общепита, офисами и пустырями. Нужная им компания находилась в доме под номером двести – черно-белой двухэтажной коробке, окруженной низкими зелеными изгородями и заборами. По пути Данте попытался дозвониться до «СРТ» с телефона Коломбы, но попал на автоответчик. После музыкального проигрыша записанный на двух языках голос сообщил, что в настоящий момент офис закрыт.

Припарковавшись перед зданием, Коломба позвонила в охранное предприятие, номер которого значился на воротах. Она представилась и попросила, чтобы ее переключили на кого-то из руководства.

– Я в курсе насчет сигнализации, но ее сразу отключили. Такое случается, – сказал ей начальник охраны.

– Кто в данный момент находится в здании?

– Мой человек из ночной смены, господин Коэн и его секретарша. Они предупредили, что проводят инвентаризацию и задержатся допоздна. Думаю, они еще не уехали.

– Кто такой Коэн? – спросила встревоженная еврейской фамилией Коломба. Помимо самих мусульман, евреи были излюбленными жертвами исламских экстремистов.

– Директор.

– О’кей, позвоните своему человеку и дайте мне знать, что там происходит, – велела Коломба. Через две минуты начальник охраны перезвонил, и его голос уже не звучал столь безмятежно.

– Охранник не отвечает. Должно быть, рация сломалась. Коэн тоже не берет трубку. Сейчас кого-нибудь туда пришлю.

– Нет. Ничего не предпринимайте. Ждите моих распоряжений. – Дав отбой, Коломба достала пистолет Альберти, сняла его с предохранителя, зарядила и убрала в карман куртки.

– Мы не знаем, что происходит внутри, – взволнованно сказал Данте.

– Поэтому я туда и иду. – Она отдала ему телефон. – Позвони Сантини или Курчо. Кому-то, кто тебя знает. Вызови ОБТ.

Коломба вышла из машины. Данте выскочил на улицу и преградил ей дорогу:

– КоКа, я боюсь. Не ходи.

– Ты сам меня притащил, Данте, – хрипло от напряжения и усталости сказала Коломба.

– Я передумал.

– Я тоже, поэтому и вхожу. Ты прав, мне нужны ответы.

Данте взглянул на здание и облизнул пересохшие губы. Окна вперились в него злыми глазницами.

– Я иду с тобой.

– Нет. Ты будешь только мешаться под ногами. Делай, что я тебе сказала.

Подергав запертые ворота, она ловко перелезла через забор и исчезла в темноте.

Данте почувствовал себя так, словно послал ее под топор мясника.

15

Коломба пошла по обрамленной точечными светильниками бетонированной дорожке, настороженно присматриваясь, не движется ли что-то среди зеленых заграждений, но ничего не увидела и не услышала. Подтолкнув переднюю дверь, она вошла в пустую приемную, освещенную неоновыми софитами. За широкой красно-белой стойкой с логотипом фирмы никого не было, но на спинке стула висела темная куртка, а на столешнице стоял еще теплый термос с кофе. С другой стороны комнаты был установлен турникет с ридером для магнитных пропусков.

Всю стену за стойкой занимали фотообои с изображением системы водоснабжения. Разделенный на шесть квадратов монитор наблюдения демонстрировал различные помещения компании. Все коридоры были пусты, но на полу одного из них Коломба заметила широкую темную полосу, исчезающую за колонной. Наложенная надпись указывала на второй этаж.

Коломба перепрыгнула через турникет и, проигнорировав лифт, взбежала по лестнице. Следуя по стрелке с надписью «Дирекция и администрация», она попала в коридор, который видела на экране. Полоса оказалась не темной, а красной – свежая кровь. Стараясь дышать ровно, Коломба вынула пистолет и пошла вдоль полосы. За колонной лежал седой мужчина в форме охранника. Его тело было испещрено ножевыми ранениями, а горло расцвело широкой улыбкой. Рядом с трупом лежал пульт сигнализации, которую кто-то отключил вместо него.

«Прости, что опоздала», – подумала Коломба, борясь с тошнотой. На несколько секунд ей пришлось присесть, держась за живот и заставляя себя успокоиться. «Скоро все закончится. Так или иначе».

До ее слуха донесся женский стон, за которым последовало что-то похожее на мужской шепот. Обеими руками держа пистолет на уровне лица, она осторожно двинулась к источнику звука и оказалась перед кабинетом с надписью «Дирекция». За закрытой дверью снова застонали. Кто-то шепотом приказал женщине замолчать. Стараясь держаться под прикрытием стены, Коломба медленно открыла дверь.

Первым, что она увидела, был еще один труп – полный мужчина в темном костюме ничком лежал в луже крови. В дальнем углу комнаты Коломба заметила женщину в юбке и на высоком каблуке. С перекошенным, залитым слезами лицом она стояла на коленях возле марокканского парнишки лет двадцати, который держал нож у ее горла. Муста. Его лицо и одежда были забрызганы кровью, а с грязных кудрявых волос стекал пот.

Выставив перед собой оружие, Коломба вошла в кабинет.

– Полиция! – закричала она. – Отпустите ее!

Секретарша вскрикнула, но Муста даже не шевельнулся.

– Нет, – спокойно, чуть невнятно сказал он. – Не отпущу.

– Пожалуйста… – взмолилась секретарша.

Парень закрыл ей рот той же рукой, которой держал нож. На блузку закапала кровь.

– Тсс… – сказал он.

– Тебя зовут Муста, да? – спросила Коломба; левую руку парня загораживала секретарша.

Муста слишком резко кивнул, забрызгав паркет кровью.

«Он пьян. Или под кайфом», – подумала Коломба.

– Я не хочу в тебя стрелять, Муста. Давай придумаем, как нам всем выйти отсюда живыми.

Муста улыбнулся:

– Видите там на полу господина Коэна?

– Вижу, – сказала Коломба, не отводя взгляда от своей мишени.

– Ну вот. Для того чтобы все выжили, уже слишком поздно.

– Для женщины еще не поздно. Что она тебе сделала?

– Ничего. Она вообще не должна была тут находиться. – На лице Мусты мелькнула растерянность. Затем его черты расслабились, и он снова улыбнулся. – Но теперь она здесь.

– Позволь ей уйти, – сказала Коломба.

– Не могу.

– Почему?

– У меня есть задание. Важное задание. – Муста опять шутливо улыбнулся, но в его улыбке было что-то нездоровое. Он оттолкнул секретаршу, и та упала, выставив вперед ладони. Потом поднял левую руку. Из кулака под джинсовку тянулся какой-то провод. Муста раскрыл куртку. В обхватывающий его талию широкий ремень были вшиты две металлические плитки размером с бруски мыла. От одной из них отходил черный кабель, зажатый у Мусты в кулаке.

– Знаешь, что это? – спросил парень.

У Коломбы сжались легкие.

– Бомба.

– Мне стоит только чуть-чуть нажать. Так что, секретарша, не пытайся сбежать, иначе мы все взлетим на воздух. И ты тоже, по… – Он запнулся, безуспешно пытаясь выговорить слово «полицейская».

Секретарша отползла к стене и закрыла лицо руками. Коломба держала на мушке лоб Мусты. Успеет ли она убить его, прежде чем он приведет в действие детонатор? Ему достаточно слегка нажать на кнопку. Но с Мустой что-то происходило. Его бормотание превратилось в тремор, а улыбка – в гримасу.

– Пожалуйста, не делай этого, – сказала Коломба. – Все, что хочешь, я тебя слушаю…

– Я должен был уже… – Муста снова запнулся. – Уже должен был это сделать. Взорвать себя, как только зашел в этот… ка… ка… кабинет. – Он указал ножом на секретаршу. – Я сомневался. Из-за нее… Не должна тут быть. Охранник мертв?

– Да. – У Коломбы болели руки и плечи. Прицел на лице Мусты колебался.

– Ты не знаешь, у него были… дети… внуки?

– Не знаю, но, скорее всего, были.

– Когда мы встретимся по ту сторону, я попрошу у него прощения.

Увидев, как Муста стиснул зубы, Коломба поняла, что он готов нажать на детонатор.

– Подожди! Пожалуйста! Одну минуту.

– Все займет только миг. Потом нам всем станет лучше. Поверь. Я… всего лишь хочу отдохнуть.

– Ты не можешь знать, как все будет. – Коломба прочистила горло, стараясь не выдавать ужаса. – Я уже через это проходила. Я находилась в ресторане, где один человек взорвал бомбу крупнее и мощнее, чем твоя.

– И осталась жива…

– Мне повезло. Как и тем, кто умер на месте. – Коломба старалась встретиться с парнем взглядом, но его глаза бегали в тысяче направлений. – А вот остальным… Один из тех, кто находился ближе всего к эпицентру, выжил. Но потерял руки и ноги. Другой умирал долго и мучительно. Ему разворотило живот. Смерть не будет быстрой, Муста. Ты будешь страдать. Мы все будем страдать. Ради чего? Я знаю, что ты не террорист.

Муста наконец взглянул на нее. Его глаза были полны слез.

– Я им не был, – пробормотал он.

– Мы можем найти решение.

– Слишком поздно! Я дал слово! – Муста выронил нож и вытер слезы. – Если я этого не сделаю, она… последует за мной… даже туда. Затащит меня в ад. – Он добавил что-то по-арабски, но Коломба его не поняла.

– Мы тебя защитим, – сказала она.

– Ты не можешь меня защитить. – Муста разревелся. Его утративший сонные интонации голос стал казаться детским.

– Муста, пожалуйста… отпусти детонатор. – Она опустила руки, и пистолет чуть не выскользнул из ее вспотевших ладоней. – Я не застрелю тебя, обещаю.

Муста невидящим взглядом посмотрел на нее, и Коломба подумала, что ей конец.

– Подумай о Марио. Твоему брату не терпится снова тебя обнять.

Муста заколебался, и его взгляд прояснился.

– Марио… Я делаю это и для него… Не хочу, чтобы она пришла за ним.

– Мы защитим вас обоих, – поспешно сказала Коломба. – Никто не сделает вам ничего плохого.

– Это невозможно, – сказал Муста, но его рука, сжимающая детонатор, заметно дрожала.

– Давай попробуем. Что тебе терять? Дай мне возможность тебе помочь. Доверься мне.

С минуту Муста стоял неподвижно. Пот застилал Коломбе глаза, и она была уже почти не способна прицелиться. Затем он разжал кулак и выронил маленький поршневой выключатель. Коломба закричала, но детонатор повис на проводе, не долетев до пола.

– Пожалуйста. Не кричи, – сказал Муста.

– Да-да. Прости, – отозвалась Коломба. В ушах бухало сердце. – Это я от неожиданности.

Воспользовавшись тем, что Муста отвлекся, секретарша, поскуливая, как раненый зверек, на четвереньках отползла к двери и исчезла в коридоре, оставив после себя только туфлю с порванным ремешком.

– Теперь иди сюда, Муста. Дай мне посмотреть, что на тебе надето. Но держи руки подальше от тела, хорошо? – сказала Коломба.

Муста вытянул руки и шагнул к ней.

– Я не хотел… Все было как во сне… Может, я и сейчас сплю.

– Спокойно, продолжай идти. Все почти позади. Расскажи мне о женщине, которая тебя сюда послала.

Муста забормотал:

– Allahumma inni ‘a ‘udhu bika mina lkhubthi wa lkhaba’ith. Allahumma inni ‘a ‘udhu bika mina lkhubthi wa lkhaba’ith.

– Что это значит? – спросила Коломба. – Что ты сказал?

– Это молитва. Надо было молиться чаще. Тогда бы она до меня не добралась. – Он снова шагнул вперед. Теперь их разделяло меньше метра. – Она не женщина.

Коломба перехватила пистолет в левую руку, а правой потянулась к Мусте. Все ее внимание приковывал болтающийся на проводе детонатор, но она знала, что должна продолжать говорить, чтобы не оборвать установившуюся между ними эмоциональную связь.

– Если она не женщина, то кто?

Муста посмотрел на нее широко раскрытыми глазами с почти незаметными зрачками.

– Ангел, – сказал он.

Будто в подтверждение этого слова зазвенело разбитое стекло, раздался свист пули, и голова Мусты взорвалась.

Кровь брызнула Коломбе в лицо, и она застыла на месте, глядя, как его тело оседает на пол. Она сплюнула и с криком упала на колени. Так она и стояла, когда в кабинет, крича, ворвались вооруженные автоматами оперативники из отдела по борьбе с терроризмом. Коломбу скрутили и, обезоружив, бросили на пол с заломленными за спину руками в наручниках. Силовики были заняты обыском комнаты, и прошло пара минут, прежде чем один из них догадался проверить, в каком она состоянии. Догадливым оперативником оказался тот самый симпатяга Лео Бонаккорсо. Сняв маску, он нагнулся над ней и немедленно позвал на помощь.

Коломба перестала дышать.

16

Такие сильные приступы паники Коломба испытывала не чаще пары раз в жизни, и наручники, сковывавшие ее руки, когда легкие взрывались от нехватки воздуха, только обострили ее симптомы. Стоило Лео поставить Коломбу на ноги и снять с нее наручники, как она принялась молотить кулаками о стену, сдирая кожу с костяшек пальцев, и не останавливалась, пока снова не начала дышать. Ее вывели на улицу, чтобы она немного пришла в себя, и Коломба в изнеможении прислонилась к стене здания «СРТ», все подъезды к которому были заставлены автомобилями и бронефургонами. На этот раз приказ никуда не уходить был более чем серьезным, и ей оставалось лишь дожидаться, пока кто-то ею займется. Через несколько минут показался и Лео с торчащей из-под закатанной маски сигаретой.

– Позвони мне и дай знать, как ты. Я серьезно. – Он сунул Коломбе в руку визитку с гербом Итальянской Республики.

– Где Данте? – спросила она, с трудом шевеля языком.

– Твой друг? Ребята его задержали.

– Ему нельзя находиться в замкнутых помещениях, – пробормотала Коломба.

– Не волнуйся, с ним хорошо обходятся. Сейчас думай только о себе, о’кей?

Лео собрался было уйти, но Коломба, не выпуская из пальцев визитку, остановила его вопросом:

– Как вы добрались сюда так быстро?

– Анонимная наводка. Кто-то видел, как он проник в здание, и позвонил нам из телефонной будки неподалеку.

– Звонил мужчина или женщина?

– Это важно?

– Для меня – да.

– Женщина.

Коломба кивнула:

– Спасибо.

– Не потеряй мой номер, ладно? – сказал Лео и пошел прочь.

Она положила визитку в карман. Ей пришлось прождать еще полчаса, прежде чем ее посадили в служебный автомобиль и доставили в центральный участок.

К счастью, Коломба была так измучена, что большинство событий следующих двадцати четырех часов прошло мимо нее. Время изгибалось и раскалывалось, стирая из памяти немалую часть происходящего. В большинстве случаев она говорила правду, но несколько раз солгала – главным образом, чтобы выгородить своих людей и Данте, – неизменно придерживаясь версии, которую они сочинили у магазина. Ей разрешили несколько часов отдохнуть на диване мобильного подразделения, но ее мучили кошмары. Коломбе не хватало душа и собственной кровати, но о том, чтобы поехать домой, не могло быть и речи, пока из нее не выжали все, что она могла сказать.

Хуже всего был не очередной допрос у Спинелли, где при помощи назначенного полицией адвоката она почти не открывала рта, и даже не ночной дебрифинг с сотрудником спецслужб, который, казалось, хотел прибить ее всякий раз, как она отвечала на вопрос. Хуже всего была встреча с Курчо, на лице которого отражалось разочарование. Было шесть часов вечера – со смерти Мусты прошел целый день, хотя Коломба утратила всякое чувство времени. С их прошлой встречи Курчо не менял рубашку и не брился. Отросшая седая щетина старила его на много лет.

– Если вы знали, куда направлялся Фауци, почему сразу мне не сказали? – спросил ее он.

– Как я объяснила магистрату, в тот момент я ничего не знала. Я полагалась только на догадку Данте.

– Очередное наитие. Какое совпадение, – холодно сказал Курчо.

Облизнув растрескавшиеся губы, Коломба принялась импровизировать:

– До того как он разбил компьютер, въехав в него на машине, он кое-что там увидел. Карту Рима. Но все было так неопределенно, что мы поехали проверить, прежде чем забить тревогу.

– Вы отдаете себе отчет, как звучит эта история?

«Да уж, отдаю, – подумала Коломба. – Звучит как брехня». Но правда была еще невероятнее.

– Простите. Можно мне выпить кофе? У меня ужасно болит голова.

Курчо приказал принести ей кофе и упакованную булочку, которую Коломба даже не открыла.

– Это не допрос, Коломба. Я просто пытаюсь понять, что творилось в вашей голове, когда вы решили, что не стоит мне доверять, – сказал он.

Коломба мяла в руках упаковку.

– А вы бы поверили, если бы я явилась к вам с рассказом, что подозреваю, будто Фауци и Юссеф – только козлы отпущения?

– Чьи?

«Ангела».

– Перед смертью Фауци говорил о какой-то женщине. Он ее боялся.

– Возможно, она была их связной с халифатом.

– Они не были игиловцами.

Курчо пришлось напрячь всю волю, чтобы не разразиться ругательствами.

– Коломба… Сейчас принадлежность к ИГИЛ – не больше чем формальность. Достаточно объявить себя игиловцем. Это настоящая террористическая франшиза. Если, дав присягу, ты что-то натворишь, другие члены ИГИЛ примут ответственность за теракт. Не важно, были они безумцами или правоверными, завербованными после многолетних молитв. И потом, отпечатки Фауци найдены на месте убийства его сообщника. Мы конфисковали в квартире Фауци деньги подозрительного происхождения… Вы можете себе представить, чтобы кто-то подложил все эти улики?

Слушая Курчо, Коломба чувствовала, что ее поймали с поличным. Все, во что она еще недавно верила, в свете суровой реальности казалось сумасбродным заблуждением.

– Я не знаю.

– Лично мне кажется более вероятным, что террорист убил своего друга, охранника фирмы и ее владельца-еврея, который, должно быть, и был его первоначальной целью. Фауци был обвязан поясом смертника, который, к счастью – и в том числе благодаря вам, – не взорвал.

– Мусту заставили. Он сам мне сказал перед тем, как его застрелили.

– Да-да, загадочная женщина. Которая, возможно, была порождением его больного воображения.

– А как насчет женщины, которая позвонила в полицию и сообщила, что видела Фауци, ровно через две минуты после того, как его фотография появилась в Сети? – сказала Коломба.

– Случается и такое, госпожа Каселли. Бывает, даже один из нас срывается и перестает отличать реальность от фантазий. – Курчо покачал головой. – Но я сам виноват, что вернул вас на линию огня, и готов понести за это наказание.

– Спецслужбы считают меня изменницей, а вы думаете, что я потеряла рассудок, – без выражения сказала Коломба. Ее глаза были пусты, как донышки бутылок. – Никто и мысли не допускает, что я просто выполняла свой долг.

Курчо пригладил несуществующие усы:

– Я предложил объявить вашим людям благодарность. Если были совершены нарушения, то отвечают за это не они.

– А что насчет меня?

– По вашему собственному заявлению ваше отстранение превратилось в отпуск по состоянию здоровья. В отчете я подчеркну, что вы страдаете от недиагностированного посттравматического синдрома, обострившегося в результате перестрелки с Хоссейном.

Коломба стиснула зубы:

– Спасибо, у меня все в порядке с головой.

Курчо тяжело вздохнул:

– Коломба, вы понимаете, что для вас это единственная возможность не попасть под суд?

– За что? За то, что разыскала двух террористов?

– Фарида Юссефа убили максимум за час до вашего приезда. Вы уверены, что, если бы рассказали все, что знаете, целевая группа не прибыла бы на место раньше?

– Уверена.

– А как насчет смерти директора «СРТ»? Вы уверены, что мы не смогли бы его спасти?

– Да.

– Хорошо. Только Спинелли вашей уверенности не разделяет. Если бы секретарша погибла, магистрат уже выписала бы ордер на предварительное заключение вас под стражу. Но знаете, что хуже всего? Вы продолжаете настаивать, что действовали на свой страх и риск, чтобы не терять время, но я думаю, что истинная причина в другом.

Коломба молчала. Она слишком устала оправдываться.

– Вы нам не доверяете. Вы не доверяете силам правопорядка, потому что Торре запудрил вам мозги.

– Это не так, – пробормотала Коломба, зная, что по меньшей мере отчасти лжет.

– Не важно. Вас ждут шесть месяцев отпуска, по истечении которых вы предстанете перед комиссией для психической и физической оценки, после чего получите новое назначение.

– Новое назначение…

– Другого выхода нет, Коломба.

В этот момент Коломба, несмотря на окутавшую ее пелену усталости, осознала, что ее карьере пришел конец. Даже если ей позволят вернуться на службу, исполнится мечта Спинелли: ей придется просиживать задницу, перебирая бумажки и штампуя паспорта. Или – почему бы и нет? – учить каких-нибудь новичков-пингвинов, как снимать цифровые отпечатки пальцев.

– Коломба… – сказал Курчо, и она поняла, что, погрузившись в мысли, даже не заметила, как начальник протянул ей руку на прощание; она торопливо, даже испуганно обменялась с ним рукопожатием. – Прежде чем уехать домой, загляните в отдел персонала, чтобы уладить этот вопрос. Бумаги уже готовы. И верните, пожалуйста, удостоверение, – сказал Курчо.

– Боитесь, что я стану им злоупотреблять?

– Я бы сказал, что не хочу рисковать.

Коломба положила удостоверение на стол.

Не запустить им в стену и не хлопнуть за собой дверью стоило ей невероятных усилий.

17

Для Данте все прошло гораздо более гладко. Его тоже допрашивали и магистрат, и сотрудники спецслужб, однако в немалой степени благодаря его адвокату и другу Роберто Минутилло с ним обходились вежливо и держали на одном из балконов прокуратуры.

Несмотря на усталость, давая показания, он не отступал от разработанной ими с Коломбой версии событий, которой никто ни на секунду не поверил. Минутилло горячо противился даже его задержанию, ведь его клиент всего лишь «исполнял долг добропорядочного гражданина». В три часа ночи Данте отпустили и отвезли в гостиницу «Имперо». Поспав несколько часов, он купил новый мобильник, заявился в офис мобильного подразделения за новостями о Коломбе и скандалил с охранником, пока к нему не вышли Эспозито и Гварнери. Данте отвели во внутренний двор, куда выходили покурить полицейские, и усадили за стоящий неподалеку от переполненных пепельниц стол, где он и оставался до конца смены двух амиго, которые по очереди спускались, чтобы его проведать.

– Что с Коломбой? – спросил Данте ближе к вечеру, когда оба полицейских наконец смогли подсесть к нему и поговорить. – Ее уволят?

– Ее не могут уволить, не предъявив серьезных обвинений, – ответил Эспозито.

– Жаль, – сказал Данте. – На этой работе она растрачивает себя попусту.

Эспозито достал из пачки Данте сигарету.

– Вы правда думаете, что эти сукины дети невиновны?

– Один из них был насильником, а значит, точно не воплощением невинности, а другой убил двоих. Но они были не террористами, а орудием в чужих руках.

– Это вам ясновидение подсказало?

– Нет, всего лишь глубокое знание человеческой природы.

Гварнери покачал головой:

– Я признаю, что вы отлично читаете эти… как их?

– Микродвижения.

– Но людей нельзя свести к примитивной схеме. Они непредсказуемы.

– Не настолько, как вам кажется, – ухмыльнулся Данте. – Я попадаю в яблочко в девяноста процентах случаев.

– Бум! – сказал Эспозито.

Данте пожал плечами:

– Могу продемонстрировать.

– Один из ваших фокусов? – Глаза Гварнери блеснули.

– Найдется колода карт?

– Кажется, у меня есть колода из тех, что распространяли американские войска в Ираке[142], – сказал Эспозито.

– Подойдет.

Эспозито исчез, а через десять минут вернулся с упакованной в пластик покерной колодой.

– Пришлось перевернуть ящик стола вверх дном. Я даже нашел потерянные ключи от дома.

– Вот видите. Значит, уже недаром потратили время. – Данте разорвал упаковку и бросил колоду на стол. – Новенькие. Прекрасно.

– Причем настоящие, а не итальянские подделки, – сказал Эспозито. – Вы с ними поаккуратней.

– Вы могли бы продать их на eBay. Уйму денег бы заработали. Сколько получает инспектор?

– Мы вам не скажем, а то плакать будете, – сказал Гварнери.

Данте снял с больной руки перчатку:

– Мне понадобятся обе руки. Вы ведь уже привыкли?

– Никаких проблем, – сказал Гварнери.

Дома у Мусты ему не представился случай хорошенько разглядеть руку Данте, зато теперь он смотрел во все глаза. Вопреки его предположениям все пальцы Торре были на месте, но они были искривлены, прижаты к ладони и вдвое меньше, чем у взрослого человека. Почти нормальными выглядели только большой и указательный пальцы Данте, и он даже мог ими шевелить, но ногти на них отсутствовали. Всю его руку покрывала частая сетка шрамов.

Гварнери покачал головой:

– Позвольте спросить, почему Отец бил вас только по левой руке?

– Потому что я правша, а значит, она была менее полезной. И он никогда меня не бил. – Данте обеими руками выбрал две карты: пикового туза с Саддамом Хусейном и червового туза с Кусеем Хусейном – его младшим сыном и руководителем службы безопасности. – Я предпочел бы красивую женщину, но будем довольствоваться тем, что имеем, – сказал он, отложив карту с червовой дамой – командующим Специальной республиканской гвардией Барзаном аль-Гафуром Сулейманом аль-Маджидом. – Да, мрачновато: все трое мертвы. Не то чтобы я по ним слезы лил.

– Разве вы не говорили, что Отец вас пытал? – настойчиво спросил Эспозито.

– Я сам наказывал себя розгой по его приказу, но Отец никогда ко мне не прикасался. По крайней мере, мне так кажется, потому что мои воспоминания о силосной башне немного недостоверны. – Данте выложил три карты в ряд и закурил. – Готово.

Эспозито презрительно взмахнул рукой:

– Только не говорите, что будете показывать фокус с тремя картами.

– Именно. Вот тузы, а вот да-а-а-ма, – заключил Данте тоном ярмарочного зазывалы и, перевернув карты рубашкой кверху, ловко перебросил из одной руки в другую. – Кто из вас двоих желает попытать удачу?

– Я, – сказал Эспозито и дотронулся до центральной карты; он угадал. – Неужто вы правда думаете одурачить меня этим трюком?

– Мы просто разминались, а теперь будем играть всерьез, – сказал Данте. На этот раз он тасовал карты гораздо быстрее, и увечье ему нисколько не мешало. Однако Эспозито заметил, что угол дамы испачкан упавшим с сигареты Данте пеплом. – Надо определить ставку.

– Десять евро? – от души развлекаясь, предложил Гварнери.

– Пфф! Я приближаюсь к черте бедности, но еще не настолько обнищал. – Данте улыбнулся уголками рта. – Стимулирующие препараты, конфискованные на таможне?

– Вы и без того на взводе, – сказал Эспозито. Пятнышко пепла было почти неразличимо, но с его места метку было прекрасно видно. – Как насчет вопроса?

Данте разложил карты лицом вниз.

– Вопроса?

– Если я угадаю, ответите правду.

– Любопытно. О’кей. Где?

– Первая слева, с моей стороны.

Данте перевернул карту: Эспозито угадал. Он растерянно вскинул брови:

– Как вы это сделали?

Эспозито торжествующе улыбнулся:

– Знали бы вы, сколько шулеров я повязал.

– Выкладывайте свой вопрос.

– Что у вас с госпожой Каселли?

– Эспозито, ну ты и шельма! – расхохотался Гварнери.

– Договор есть договор. – Данте почесал в затылке здоровой рукой. – Ничего. Скажем так: мы хорошие друзья. Хотя в последнее время виделись редко.

– Не врете?

– Я человек слова. Дайте мне отыграться. – Он снова перетасовал карты. Теперь его руки двигались еще быстрее. – Интересный вопрос. Уж не питаете ли вы романтические надежды в отношении начальницы?

– Я женат, – смутился Эспозито.

– И правда, где это видано, чтобы женатый человек поглядывал на сторону, – с иронией сказал Данте. – Валяйте.

Эспозито поискал глазами меченый край:

– Опять левая.

Снова верно. Данте удрученно покачал головой:

– Что за черт… Выставил себя на посмешище. Пожалуй, надо было попробовать что-нибудь другое.

– У меня еще один вопрос.

– О’кей.

– Что за история с каким-то звонившим вам родственником? Я знаю, что госпожа Каселли приказывала его разыскать.

– Несколько месяцев назад какой-то тип позвонил мне, назвался моим братом и дал понять, что знает, кто я такой. Какое-то время я забавлялся идеей, что это правда. Я даже надеялся, что это так, – беззаботным тоном сказал Данте.

– А на самом деле? – спросил Гварнери.

Лицо Данте оставалось непроницаемым.

– Похоже, очередной обман. Я ошибался. Как и сейчас, когда решил испробовать на вас свой фокус.

Эспозито рассмеялся:

– Вы обещали доказать мне, что безошибочно разбираетесь в людях. Но кажется, пока все наоборот.

Молниеносно перемешав карты, Данте снова разложил их на столе. Карта с испачканным краем оказалась посередине.

– Да ладно вам, хватит. Мне уже совестно, что я так легко вас обыгрываю, – сказал Эспозито.

– Тогда я повышу ставку. Сто евро.

Эспозито жадно улыбнулся:

– Только учтите, я вам должок не спущу.

– Если проиграю, то расплачусь сполна.

– Гварнери, ты свидетель. – Эспозито перевернул центральную карту. Это был пиковый туз – Саддам Хусейн. – Какого…

– Взгляните и на остальные.

Эспозито перевернул карты. Дамы среди них не было.

– Он тебя сделал, – сложившись пополам от смеха, заявил Гварнери.

Данте вытащил даму из-под лежащей на краю стола перчатки.

– Я стер пятно с загаданной карты и испачкал другую. Да и помечена она была не случайно.

– Надувательство! – раздраженно проворчал Эспозито.

– А промолчать о том, что карта крапленая, – не надувательство? – спросил Данте, закуривая очередную сигарету. – Вы хотели покрасоваться, но не слишком присматривались, потому что стеснялись глазеть на мою руку. Я лишь предположил, что вы считаете меня более неуклюжим, чем на самом деле, и не преминул этим воспользоваться. – Данте раскрыл веер из карт больной рукой и снова надел перчатку. – Видите? Человеческие существа гораздо менее сложны, чем принято считать. Их поведение можно с достаточной уверенностью предугадать.

– Вы тоже человек, – сердито сказал Эспозито.

– Но не всегда себя им ощущаю. – Данте сложил карты в стопку и вернул ему. – С вас сто евро.

– Разбежались.

– Так и знал… Что такое? – спросил он: какой-то полицейский подошел к Эспозито и зашептал ему на ухо.

– Госпожа Каселли выходит, – ответил инспектор.

Данте вскочил:

– Вы позволите мне с ней поговорить?

– Пожалуйста.

Данте побежал к главному входу. Несколько мгновений спустя через проходную, устало помахав охраннику, прошла Коломба. На ней была вчерашняя одежда, и Данте понял, что его подруге даже не разрешили заехать домой, чтобы переодеться. Она чуть не столкнулась с ним лоб в лоб.

– Данте… Что ты здесь делаешь?

– Тебя ждал. Как с тобой обращались? Тебя хоть кормили?

– Все хорошо, я просто устала. Иду домой, – без выражения сказала она.

Данте пятился перед Коломбой, заглядывая ей в лицо:

– Скажи только, когда мы снова увидимся. Как ты знаешь, следы имеют свойство остывать.

Коломба остановилась:

– Ты о чем вообще?

– О расследовании. Мы проиграли бой, а не войну.

– Совсем с ума сошел? Нет никакого расследования, можешь ты это понять?

– А как же ангельская дамочка? Мы что, позволим ей и дальше весело порхать? И может, убить кого-нибудь еще?

– Тебе что, дали прочитать мои показания?

– Только спросили, что я думаю на этот счет. Я ответил, что, по-моему, она существует.

– Поздравляю.

– КоКа… Это не шутки. Твои начальники слишком тупы или продажны, чтобы это понять. Но ты не такая.

– Очень жаль. В противном случае жить мне было бы гораздо легче. – Коломба оттолкнула его с дороги. – Я иду спать. Обсудим в другой раз.

Она исчезла вдали, а Данте так и остался стоять на тротуаре, закипая от сочувствия и разочарования. К нему подошел Гварнери:

– Все хорошо?

Данте опомнился:

– Конечно. Коломба сказала, что я могу у вас кое о чем спросить. Что вы точно можете помочь, – солгал он.

– Что вы хотите знать?

– Все просто. Кто занимается трупом Мусты?

18

Такси высадило Данте на площади Верано, в двух шагах от одноименного кладбища, полного памятников Наполеоновской эпохи и могил выдающихся людей.

Не так давно старое здание морга закрывали из соображений гигиены: некоторые трупы оставались невостребованными еще с девяностых, а многие тела лежали прямо в коридорах. С тех пор в покойницкой навели порядок, но атмосфера была по-прежнему угрюмой и гнетущей. Данте набрал на мобильнике номер, и через пару минут в дверях показалась одетая в несвежий белый халат Барт.

– Великое светило! – воскликнул он.

– Да уж конечно, – отозвалась Барт. – Какими судьбами?

– Я приехал поговорить с тобой о парне, которого ты только что препарировала. Ну помнишь, ему еще голову отстрелили.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Ты не умеешь врать. Поверь мне, это комплимент.

Барт огляделась по сторонам:

– Данте… Ты мне нравишься, но я не имею права раскрывать информацию о текущих расследованиях. Особенно об этом расследовании, в которое ты вовлечен.

– А если я скажу, что виновника еще не поймали?

– Я отвечу, что тебе стоит пообщаться со своим психиатром.

Данте закатил глаза. День клонился к вечеру, и небо затягивали черные тучи. А может, у него просто разыгралось воображение.

– Барт, у Коломбы неприятности, – сказал он.

– И ты считаешь, что результаты аутопсии ей помогут? Каким образом?

– Чем больше нам известно, тем лучше мы сможем подготовить ее защиту. Например, она была вынуждена действовать правильно…

Данте стыдился прикрываться именем Коломбы, но знал, что Барт не останется равнодушной к ее благополучию. Роберта огляделась и вздохнула:

– Заходи.

– Не могу. Я слишком устал.

Так оно и было. Столбик его термометра, сигнализирующий о выраженности симптомов фобий, приближался к семерке. В таком состоянии зайти в незнакомое здание Данте был не способен.

– Но пройтись-то хотя бы можешь?

– Это пожалуйста.

– Подожди здесь. Я переоденусь и попрощаюсь с коллегами.

Через десять минут Барт вышла из морга в джинсах и куртке, и они пошли в направлении базилики Сан-Лоренцо, площадь перед которой украшала колонна с бронзовой статуей святого. Они остановились на ступенях, и Данте предложил Барт сигарету, прикурив для обоих.

– Приятно покурить в хорошей компании, – сказал он. – В последнее время можно подумать, что вокруг одни зожники[143].

– К твоему сведению, Сантини дымит как паровоз.

– Он последний, с кем я хотел бы разделить свой порок.

Барт изумленно посмотрела на него:

– Он немного грубоват, но мне всегда казался отличным полицейским. Что ты имеешь против него?

– В прошлом году он запер меня в туалете и угрожал убить.

– Ясно… Ты написал заявление?

– Нет. Но Коломба пнула его в лицо. Я вполне удовлетворен.

Барт рассмеялась и тут же посерьезнела:

– Как она?

– Вся издергалась.

– Она не заслужила такого отношения… – Барт со злостью бросила окурок в мусорный бак. – Мужчина, которого я препарировала, находился под действием наркотиков. Поэтому предсказать, как он себя поведет, было невозможно, и, какие бы меры ни приняла Коломба для его задержания, ее действия оправданны.

– Каких наркотиков?

– Проще сказать, какие он не принимал… Я нашла следы дронабинола, алкоголя, псилоцина и псилоцибина. Знаешь, что это?

– Активные вещества галлюциногенных грибов. Он накачался наркотой перед тем, как обвязаться поясом смертника? Вот идиот!

Данте заметил, что Барт кажется смущенной.

– В чем дело?

– Его кровь и метаболиты указывают на то, что он принял грибы за пару часов до смерти.

– В какой форме?

– Ну ты и педант. Я не знаю.

– Прости?

– Я не нашла следов в желудке.

– Возможно, он покурил или сделал отвар… – сказал Данте. В юности он пробовал волшебные грибы и нашел их воздействие весьма любопытным.

– Я бы обнаружила следы отвара. Их не было. Следы курева остались бы в гортани. Но там тоже ничего.

– Кто-то накачал его наркотиками против воли.

Барт закатила глаза.

– Так я и знала. Ты меня обманул. – Она пристально посмотрела на него. – Плевать тебе на Коломбу. У тебя есть своя версия теракта.

– Уверяю тебя, я здесь по обеим причинам.

Барт покачала головой:

– Я идиотка. Если ты растреплешь то, что я тебе рассказала, клянусь, я привяжу тебя к секционному столу и проведу вскрытие.

– Да ладно тебе. Я никогда не раскрываю свои источники.

– Я тебе не источник!

– Теперь тебе нет смысла останавливаться. Следы анестетика?

– Нет, – пробормотала Барт.

– Повреждения, следы от инъекций?

– На теле полно повреждений и ссадин, но следов уколов я не видела. У него был единственный огромный синяк под затылком. Травма была получена за несколько часов до смерти.

– На высоте какого позвонка?

– Эпистофея.

– В традиционном карате есть несколько ударов в эту область, которые способны парализовать или убить противника. Шуто… Хайто… – Данте помахал руками в воздухе.

Зрелище не произвело на Барт никакого впечатления.

– С каких пор ты заделался экспертом по боевым искусствам?

– Ни с каких, но я смотрю канал «Дискавери».

– О’кей, тогда, возможно, на другом канале тебе могут объяснить, что такую гематому можно получить при падении, надорвав спину или во время занятий гимнастикой.

– Барт, ты должна еще раз осмотреть тело. Зная, что искать, ты можешь обнаружить что-то, что раньше от тебя ускользнуло.

– Ничего от меня не ускользнуло! – резко сказала она. – Мне платят потому, что от меня ничего не ускользает.

Данте понял, что допустил еще одну ошибку.

– Прости, прости, я неудачно выразился! – с напускной горячностью сказал он. – Но взгляни на него еще разок, пожалуйста. Может, сделаешь заборы с ран? Возможно, псилоцибин и псилоцин попали в кровь через них.

– Не могу.

– Достаточно найти их следы на одной из царапин, чтобы доказать, что кто-то им манипулировал. Это будет доказательством, понимаешь?

– Говорю тебе, не могу. Я завершила аутопсию. Перед твоим приездом я встретилась с магистратом и передала труп в ее распоряжение. Тело забрали и перевезли в военный морг из соображений безопасности.

– Чьей безопасности?

Барт издала мученический вздох:

– Мы закончили?

– Не совсем. Ты нашла на его коже следы клея?

– Откуда ты знаешь? – изумилась Барт. – На руках. Если он связал сообщника скотчем, это нормально.

– Нет, Муста был в перчатках. Его тоже связывали.

– Кто?

– Пока не знаю. – Данте достал из пачки последнюю сигарету и закурил. – Есть еще что-нибудь, что могло бы мне помочь? Частицы, следы на одежде…

– Это не моя компетенция, – сказала Барт. – Знаю только то, что мне сообщили, чтобы я могла провести сопоставления. Единственное, чего не было ни у него дома, ни в доме его сообщника, – это бетонная пыль. Подобный состав используется при строительстве жилых домов, в нем нет примесей гидроизоляции и краски.

– Где-то идет стройка…

– Он мог испачкаться где угодно. Пыль была у него даже в волосах. – Барт взглянула на часы. – Мне нужно успеть на поезд. К счастью, они снова ходят.

Данте сжал ее ладонь в своих:

– Спасибо. И прости, что впутал тебя.

– Не строй мне глазки, подхалим, – смягчилась Роберта. Ей было сложно злиться на Данте, ведь он просто был самим собой. – Не пропадай, ладно? Если тебя как-нибудь занесет на север, помни, что ты приглашен на ужин на мою вегетарианскую лазанью.

Данте кивнул:

– Отлично. Спасибо, Барт.

– И не делай ничего, о чем можешь пожалеть.

– Боюсь, это невозможно.

– Тогда не делай ничего, о чем я могу пожалеть.

Дождавшись, пока Барт отойдет подальше, Данте позвонил Альберти.

19

Один из углов гаража Альберти отвел своему собственному, единственно важному искусству – музыке. С помощью подключенной к компьютеру MIDI-клавиатуры он сочинял будущий шедевр, который намеревался посвятить жертвам трагедии в поезде. Трек назывался «Без десяти полночь» – час прибытия поезда на вокзал Термини – и начинался с басового риффа, который должен был имитировать движение состава, но вопреки всем его усилиям больше напоминал аккорды «Макарены».

Его мобильник завибрировал и упал на клавиатуру.

– Что-то случилось, господин Торре? – встревоженно спросил Альберти в трубку.

– Нет, но тебе улыбнулась удача. Я беру тебя на прогулку.

– Куда?

– Спорим, никогда не догадаешься. По пути не забудь купить мне пачку сигарет.

Альберти заехал за ним в район Верано и без особого удивления отвез в Малаволью. По дороге Данте в двух словах объяснил ему, что хочет найти. Площадь с фонтаном была все еще оцеплена полицией и окружена заграждениями, и они припарковались в сотне метров от нее.

– Можешь устроить мне еще одну небольшую экскурсию в магазин? – спросил Данте.

– Кажется, вы переоцениваете мое звание, – сказал Альберти.

– Ладно, обойдемся. – Данте представил, как два человека покидают магазин и садятся в стоящий на улице автомобиль. Один из них в обмороке, беззащитен. Лампочки перегорели, во дворе темно, и женщине – ангелу – удается оттащить Мусту в машину, оставшись незамеченной. Парень весил не больше шестидесяти пяти килограммов, но нужно было обладать немалой силой, чтобы унести его бесчувственное тело. – Допустим, ты припарковался там, где сейчас стоит патрульная машина, – сказал Данте. – Какой дорогой ты бы поехал, чтобы тебя не увидели?

– Можно мне посмотреть поближе?

Они подошли к самому заграждению и оглядели прилегающие улицы. Одна из них вела в окруженный высокими стенами тупик, а другая – широкий проспект – к кольцевой дороге.

– Я бы поехал по проспекту, – сказал Альберти.

– Ответ неверный: на перекрестке камера. – Данте показал на светофор в трехстах метрах от магазина.

– А, понял… – Альберти почесал подбородок, изучая окрестности. – Вон там банкомат, он тоже под видеонаблюдением, а там тупик. Отсюда невозможно уехать, не наследив, хоть ваш таинственный ангел мог этого и не понимать.

– Сомневаюсь. – Данте был уверен, что, кто бы ни стоял за инсценировкой, вряд ли он допустил бы столь элементарные оплошности.

– Ну тогда, может, эта женщина никуда его не увозила, а просто накачала наркотиками и оставила где-то неподалеку, после чего Муста отправился взрывать себя на своих двоих.

Данте покачал головой:

– С момента его побега из дому до нашего приезда сюда прошло чуть больше часа. Она бы физически не успела дать ему наркотики и подготовить к суицидальной миссии. Нет, она увезла его куда-то, чтобы обработать без помех. – Они направились к светофору. В просвете между стенами домов примерно в двухстах метрах от магазина показалась пешеходная дорожка, огибающая пустырь. – Как насчет этого маршрута?

Альберти критически оглядел тротуар:

– Высоковато, но на джипе можно и заехать.

Данте включил подсветку на мобильнике.

– Посмотрим, куда он нас приведет.

– Возьму фонарик из машины, – сказал Альберти и вспомнил, что, когда доставал его в последний раз, ничем хорошим дело не закончилось.

Освещая дорогу фонариком, Данте и Альберти вышли на пустырь. После недавних дождей земля стала сырой и вязкой, и им постоянно приходилось обходить овраги и заросли кустарника. Через пять минут огни и звуки города остались позади, и прогулка показалась им вполне приятной. Пустошь бороздили следы шин, кругом валялись упаковки от презервативов – значит они здесь не первые. Через четверть часа они, в облепленных грязью ботинках, вышли на дорогу и оказались перед забором, окружающим два недостроенных многоквартирных дома. Ворота порыжели от ржавчины, и, судя по количеству бутылок и мусора на площадке, стройку давно заморозили.

– Эти дома прозвали Динозаврами, – сказал Альберти. – Застройщик разорился и остановил работы.

– Откуда ты знаешь?

– Моя тетушка живет неподалеку.

– Как мило. Готов поспорить, она закармливает тебя пирожками.

Створки ворот были закрыты на цепь, и Данте наклонился, чтобы присмотреться к навесному замку. Замок казался таким же старым, как и все остальное, но скважина выглядела подозрительно чистой. Достав из кармана кусочек железной проволоки, Данте согнул его и вставил в замок.

Альберти счел нужным немедленно вмешаться:

– Господин Торре… Сами знаете, я всегда готов вам помочь, но это взлом с проникновением.

Данте улыбнулся:

– Знаешь, почему ты сегодня здесь?

– Потому что вам нужен вооруженный сообщник.

«Туше», – подумал Данте.

– Да, но почему именно ты? Я тебе объясню. Потому что ты хочешь отличиться перед Коломбой. Надеешься, что она поймет, какой ты молодец. И сейчас у тебя есть возможность себя показать.

Альберти понурился. Он понял, что проиграл.

– Да вы просто дьявол!

– Позже заставлю тебя подписать договор, – ухмыльнулся Данте и взломал замок.

20

Створки с легкостью раскрылись как раз настолько, чтобы Данте и Альберти протиснулись внутрь. Утрамбованная площадка вокруг двух недостроенных домов была завалена мешками с цементом и брошенным оборудованием, в числе которого была растерявшая колеса тележка.

За распахнутой подъездной дверью в один из Динозавров виднелся лестничный пролет без перил. Дверь во второй дом была заколочена.

– Качественных отпечатков мы, разумеется, не найдем, но, если эта женщина прибралась, должны остаться следы уборки. Следуй за ними и посмотри, куда они тебя приведут.

– Минуточку! Я?!

Данте запустил руку в карман Альберти и вынул оттуда телефон. Он с облегчением отметил, что модель довольно новая, и, не прерывая разговора, установил «Снэпчат».

– Если я войду туда в темноте, то живым не выйду. И потом, в отличие от меня, ты – счастливый обладатель пистолета.

– Думаете, там до сих пор кто-то есть?

– Нет. Но осторожность никогда не помешает. – Данте сделал видеозвонок с мобильника Альберти, положил трубку ему в нагрудный карман таким образом, чтобы объектив выглядывал наружу, и убедился, что изображение на его собственном телефоне предоставляет ему достаточный обзор. – Я буду следить за тобой отсюда. Только не загораживай камеру.

– Я не знаю, что искать.

– Увидишь – поймешь. Смотри под ноги.

Альберти достал пистолет и нацелил его перед собой, направляя вперед фонарик в точности как учили в полицейской академии. Проклиная себя за сумасбродство, он вошел внутрь. Динозавр пропах пылью и гнилью, и фонарь отбрасывал длинные тени.

– Ground control to Major Tom[144]. Ответьте, пожалуйста, – донесся из его кармана голос Данте.

– Я здесь, – сказал Альберти и начал подниматься по ступеням. – Пока не вижу ничего подозрительного.

– Есть следы ног?

Альберти нагнулся и направил луч фонарика горизонтально. Пыльный пол покрывали бесчисленные отпечатки подошв.

– Сколько угодно.

– Если наша незнакомая подружка кого-то тащила, ее следы должны выглядеть иначе. Например, она наверняка положила тело, как только поднялась по лестнице.

Альберти проверил первую площадку: никаких странных следов. На нее выходили четыре двери без замков, за которыми виднелись неотремонтированные квартиры с покрытыми мусором и кострищами полами.

– Кажется, ничего.

– Поднимись повыше. Второй этаж можем сразу исключить. Слишком близко к земле: если и заметишь, что кто-то поднимается, будет уже поздно.

– Как по-вашему, если эта загадочная женщина существует, то кто она такая?

– Знаю одно: что бы ни воображало твое упрямое начальство, она точно не из ИГИЛ.

Альберти поднялся на исписанный ругательствами и граффити третий этаж. Кругом лежали человеческие экскременты. В одной из квартир нашелся черный от грязи матрас, а рядом свеча и стопка газет.

– Здесь кто-то живет, – сказал он.

– Войди и осмотрись, вдруг найдем очевидца…

Альберти последовал его указаниям, вдыхая через рот и внимательно глядя под ноги: покрытые толстым слоем пыли газеты были не свежее двух лет.

– Похоже, этот парень давно переехал, – сказал Данте. – Поднимись выше, пожалуйста.

Все квартиры на четвертом этаже были заколочены. Перед одной из дверей кот грыз еще живую мышь. Альберти вскрикнул от неожиданности, и с удобством устроившийся на бортике тележки Данте рассмеялся:

– Ну же, ты почти пришел. Проверь, не отходят ли доски.

Альберти попытался выломать какую-нибудь из досок, но они были намертво приколочены кривыми ржавыми гвоздями.

– Я бы сказал, нет.

– Вперед, к новым вершинам!

Альберти поднялся по скрипучим ступеням на следующий этаж, все больше проникаясь зловещей атмосферой заброшенного дома. Ему начало казаться, что женщина, которая, по мнению Данте, похитила Мусту, превратилась в монстра, поджидающего новых жертв в центре гигантской паутины. Его рука с пистолетом слегка задрожала, и он прислонился к окну на площадке пятого этажа, чтобы отдышаться.

– Господин Торре… Такими темпами я буду разгуливать тут всю ночь.

– Ты прав, – сказал Данте. – Подожди секунду, я кое-что придумал. – Он встал с тележки и дошел до заднего фасада Динозавра, выходящего на пустырь, откуда они пришли. Дорогу скрывали от взгляда деревья. – Попробуй войти в дверь, выходящую на восток.

– А где восток?

Следуя указаниям Данте, Альберти вошел в мрачную коробку квартиры, которая ничем не отличалась от предыдущей. Две спальни и совмещенная с гостиной кухня, выдолбленные из грубого бетона. Пыльный пол, стопки журналов, пустые коробки, ящики, матрасы. Но на этот раз…

Он что-то почувствовал.

– Здесь, – порывисто сказал Альберти.

– Что ты нашел?

– Не знаю. Интуиция подсказывает…

– Прекрасно, инстинкт – лучший советчик. Дай, пожалуйста, панорамный обзор.

Альберти встал посреди комнаты и покрутился вокруг себя. Уже на втором обороте он понял, что именно его насторожило. В обход сознания мозг зарегистрировал изменившийся запах: здесь воняло не так сильно, как на других этажах.

Данте вглядывался в изображение – качество картинки оставляло желать лучшего. В самом центре комнаты без перегородок, которые должны были отделять гостиную от кухни, высилась подпирающая потолок бетонная колонна. Ну очень заманчиво.

– Дай посмотреть на колонну, пожалуйста, – попросил он.

Альберти подошел к колонне, и странное, неопределенное ощущение вернулось. На сей раз ему удалось разобраться, что не так, только через несколько секунд.

– Она чистая, – сказал он. – То есть одна сторона выглядит чище других. Но может, мне только так кажется…

– Чувствуешь какие-то запахи?

Альберти нагнулся:

– Аммиак или отбеливатель.

– Никаких органических следов. Но возможно, кое-что и осталось. Возьми горстку пыли и брось на колонну.

К счастью для Альберти, на нем были латексные перчатки и ему не пришлось прикасаться к грязи голыми руками. Когда он бросил третью горсть, часть пушистой пыли прилипла к колонне, образовав горизонтальную полоску шириной в пару сантиметров. Альберти удивленно направил на нее луч фонаря:

– Видите?

– Клейкая лента.

– Но для чего?

– Хороший способ кого-нибудь связать. На теле Мусты были следы клея.

Альберти снова взглянул на колонну. В сгущающемся сумраке она до жути походила на пыточный столб.

– Он был здесь…

– Точно.

– Может, вызвать криминалистов?

– Они больше ничего не найдут, а она узнает, что мы сюда добрались.

– Возможно, нас немного занесло, – осторожно сказал Альберти. – Может найтись тысяча объяснений.

– То же скажет и твое начальство. Дам тебе бесплатный совет: никогда не становись таким, как они.

– У меня и шанса-то не будет. Но вы уверены, что это то самое место?

– Подойди к окну слева от тебя.

Альберти повиновался.

– Что ты видишь?

– Деревья… и еще… площадь. Видно мигалки коллег.

– Таким, как она, нравится наблюдать из укрытия. Приглядывать за территорией.

– Таким, как она? И что это за люди?

Альберти не мог его видеть, но Данте ухмыльнулся.

– Хищники, – сказал он.

21

Коломба спокойно возвращалась домой пешком, хотя слово «спокойно», пожалуй, описывало ее состояние не слишком точно: глаза у нее закрывались от усталости, но она так нервничала, что ей казалось, будто она никогда их не закроет. Добил ее звонок матери, которая обвинила ее в том, что она не связывалась с ней уже несколько дней.

– Я занималась терактом в поезде, – сухо сказала Коломба. – Слышала, может? Трупы, террористы…

– А ты при чем?

– Я работаю в полиции.

– Полиция не расследует теракты.

– И кто тебе это сказал?

– Всем известно, что для этого существуют секретные службы, – возмущенно ответила мать. – Но если ты решила отговориться работой, ради бога. Прости, что иногда осмеливаюсь тебя побеспокоить. Знаешь, я ведь еще жива.

«Господи боже», – подумала Коломба. После того как мать десять минут заливалась слезами, она капитулировала и согласилась через пару дней вместе пообедать. Наконец она повесила трубку и в изнеможении уселась за стойку в баре напротив лестницы на площади Венеции. Бармен косился на нее исподлобья, пока она не достала деньги и не заказала капучино.

«Должно быть, я ужасно выгляжу», – решила Коломба.

Зеркало за стойкой подтвердило ее опасения: волосы всклокочены, одежда мятая – вылитая бомжиха. В последние несколько дней по телевизору в баре без остановки крутили новости, но на сей раз настрой ведущего был приподнятым: опасность миновала. На экране появились фотографии Фауци и Юссефа, и, когда диктор сообщил, что оба убиты, посетители разразились дружными аплодисментами.

Не упустил случая выступить с ободряющей речью и сам премьер-министр. Террористическая ячейка ликвидирована, сообщников разыскивают, однако худшее позади. Силы правопорядка действовали выше всяких похвал.

«Как же, силы правопорядка», – подумала Коломба, попивая капучино со слишком пышной пенкой. Но с чрезвычайным положением покончено. Ура.

Вернувшись домой в одиннадцатом часу, она, как обычно, пошла по лестнице. Когда до ее этажа оставался всего один пролет, на площадке послышался какой-то шорох. На миг Коломба снова перенеслась в исламский центр и потянулась за отсутствующим пистолетом, но вдруг узнала приветливое лицо человека в мотоциклетной куртке.

– Энрико?

Он вздрогнул от неожиданности. Энрико было тридцать девять лет, и, судя по его самоуверенной улыбке, он прекрасно знал, насколько привлекателен.

– Ты меня напугала….

– Я не нарочно, – все еще растерянно сказала она.

– Мне сказали, что тебя отпустили домой, но ты не отвечала на телефон. – У Энрико было много друзей из полиции, с которыми он познакомился через нее. – Я волновался и прибежал сюда сразу после работы.

– Мобильник сломался, – сказала Коломба. Ее запущенный вид вдруг приобрел для нее огромное значение.

Энрико обнял ее, а она так нуждалась в человеческом тепле, что не нашла в себе сил его оттолкнуть.

– Дай мне открыть дверь, – сказала Коломба ему в плечо.

– Конечно, прости.

Она пропустила его в квартиру:

– Хочешь выпить?

Он снял куртку, под которой оказались рубашка и галстук.

– Давай так. Я приготовлю тебе что-нибудь перекусить, пока ты сходишь в душ. А то ты похожа на приятеля Чарли Брауна, который расхаживает везде в облаке пыли[145].

Коломба рассмеялась:

– У меня в холодильнике мышь повесилась.

– Я творю чудеса даже из консервов, помнишь?

Коломба многое помнила, но в эту минуту все, что она так ненавидела в Энрико, словно испарилось из ее памяти. Она согласилась. Когда спустя полчаса она вышла из ванной в чистой футболке и спортивных штанах, кухонный стол был накрыт скатертью, которую она купила почти год назад и с тех пор ни разу не вытащила из шкафа. В центре стола стояла бутылка красного вина. Коломба медленно отпила из протянутого ей Энрико бокала.

– А это откуда?

– Я принес. Садись, я за тобой поухаживаю. – Он вернулся с ароматной сковородой. – Паста с тунцом. Пришлось выковырять остатки из десятка жестянок, чтобы наскрести на две приличных порции. Боюсь, у кое-каких продуктов вышел срок годности, но я старался не присматриваться…

Разложив еду по тарелкам, Энрико сел напротив нее. В былые времена он часто устраивал ей такие импровизированные ужины. Коломба наколола на вилку микс макарон, фузилли и пенне, которые каким-то чудом оказались идеально проварены «на зубок».

– Пальчики оближешь, – сказала она раньше, чем почувствовала вкус, но не ошиблась. На деликатес из шикарного ресторана не потянет, но после двадцати четырех часов почти полного голодания вполне сойдет. Слюнные железы почти свело.

– Мне сказали, что это ты остановила парня, который собирался взорвать принадлежавшую еврею фирму, – сказал Энрико.

– Типа того.

– Сначала поезд, потом это… Не хочешь продать свои мемуары кинопродюсерам? – с улыбкой спросил он.

– Кому они интересны?

– Мне, например. – Он подлил ей еще вина.

– У меня уже и так голова кружится, – сказала она.

– Пусть кружится. Итак, ты довольна?

Коломба покачала головой:

– Какой антоним у слова «довольна»?

– Недовольна.

– Тоже не подходит. Я бы сказала, скорее, «вне себя от ярости», но уж точно не «недовольна».

Лицо Энрико вытянулось от удивления.

– Ты остановила двух террористов.

– Скоро их место займут другие. – Коломба отодвинула тарелку. – Извини, было очень вкусно, но я больше не могу.

– Выпей хотя бы еще вина. Нет лучше способа поднять настроение. – Он снова наполнил ее бокал.

– Хочешь меня напоить?

– Если выпивка тебя взбодрит, то конечно. – Энрико тоже отодвинул тарелку. – Я скучал по тебе, ищейка.

– Правда?

Он взял ее за руку:

– Правда. Ведь я здесь.

– Ты здесь. Но тебя не было рядом, когда я в тебе нуждалась.

– Я пытался тебя поддержать. Но… Хочешь знать правду? – Энрико посерьезнел. – Я не знал, как себя вести. Я был напуган не меньше тебя, но стыдился в этом признаться, ведь это ты чуть не погибла. Так что я сбежал, а когда понял, что натворил… Было уже поздно.

От вина щеки Коломбы приятно горели, а ладонь в руке Энрико стала обжигающе горячей. Сжав ее, он словно включил нить накала, восходящую по ее руке и спускающуюся к низу живота.

– Я тоже по тебе скучала, – не удержавшись, сказала она.

– Правда? – Энрико встал и скользнул к ней за спину.

– Правда.

Она подняла лицо, и Энрико поцеловал ее. Его руки легли ей на грудь, потом оказались у нее в штанах. Коломба изогнулась, и пальцы Энрико проникли к ней внутрь. Он развернул ее на стуле и, не переставая гладить ее тело, поднял на ноги. Она расстегнула молнию на его брюках.

Не отрываясь друг от друга, они проделали путь по коридору до спальни и торопливо сорвали с себя одежду.

– Я так давно тебя хочу, – выдохнул он, входя в нее медленными толчками. – Не знаю, как я мог так долго терпеть.

Коломба обвила ногами бедра Энрико, с голодом и злостью проталкивая его еще глубже, и крепко прижалась к нему. Наслаждение разливалось по телу, становилось все острее. Ей всегда требовалось время, чтобы достигнуть оргазма, и быстрые перепихоны не приносили ей удовольствия, но сейчас она знала, что долго не протянет. Ей нужно было кончить и хоть на миг потушить окружающий мир.

– Скажи еще раз, что скучал, – сказала она.

– Я скучал, – прошептал ей на ухо Энрико. – Я пытался тебя забыть, но это невозможно.

– А как же остальные женщины, с которыми ты был все это время? – выдохнула Коломба, ускоряя ритм.

– Не было никаких женщин. Ни одной. – Он снова впился ей в губы удушающим поцелуем. Его вкус смешивался во рту Коломбы с винным послевкусием.

«Вино».

Коломба похолодела. Холод шел от головы и гасил всякое желание. Она высвободилась из его объятий:

– Перестань.

Энрико продолжал входить в нее ускоряющимися толчками.

– Расслабься, – сказал он.

Коломба согнула ноги и ударила его коленями в грудь. Он отлетел на пол. Посмешище. Теперь он казался ей жалким посмешищем.

– С ума сошла? – спросил Энрико, с трудом поднимаясь на ноги. При падении он ушиб крестец. – Ты могла мне спину сломать.

– Какая жалость. – Она встала и накинула халат, который бросила в спальне еще два дня назад.

– Можно узнать, что я сделал не так?

– Вино.

– Вино?

– Ты так за меня волновался, что со всех ног бросился ко мне домой, да? – с сарказмом спросила Коломба. – Но не забыл заскочить в магазин и купить вина. Ты знал, чем все закончится. Ты даже хотел, чтобы все так закончилось.

– И что в этом плохого?

– Ты воспользовался мной, ублюдок.

– Ты сумасшедшая! – Энрико кипел от возмущения. – И после этого ты еще говоришь, что меня не было рядом! Ты сама меня оттолкнула. Своим поганым поведением!

– И оттолкну снова. На выход! – сказала она, выталкивая его в коридор.

Он прыгал на одной ноге, пытаясь влезть в брюки.

– Дай хоть одеться, твою мать!

– Оденешься на лестнице! Пошел, пошел. – Коломба выставила его на лестничную площадку и захлопнула дверь.

– Мобильник, – сказал он из-за двери.

– Что?

– Мобильник. Я оставил его на зарядке.

Коломба нашла телефон, открыла дверь, сунула его полураздетому Энрико и снова закрылась. Потом села в свое любимое кресло и расплакалась.

«И чего ты взбесилась? – подумала она. – Могла ведь хорошенько трахнуться и распрощаться».

Но такой уж у нее был характер – ей никогда не удавалось отключить мозги. Она всегда держалась с миром настороже, готовая отразить любую опасность. Ее слезы сменились истерическим хохотом. Наконец Коломба рухнула на кровать и провалилась в тревожный сон. В семь утра она снова открыла глаза: нос щекотал странный запах. На миг ей показалось, что она еще в поезде, а может, в парижском ресторане. В конце концов она поняла, что чувствует не запах гари или крови, а легкий, приятный аромат свежесваренного кофе.

Кофе и сигарет.

Коломба окончательно проснулась и, запахнув наброшенный на голое тело халат, выпрыгнула из постели. Шторы в гостиной были раздвинуты, жалюзи подняты, и весь дом заледенел от ветра, врывающегося в открытое окно. Входная дверь тоже была настежь распахнута, и лежавшие на тумбочке в прихожей квитанции сдуло на пол. Хотя уже рассвело, по всей квартире горел свет. На кухне над кастрюлей с каким-то смоляным варевом деловито суетился Данте. На нем был черный свитер с высоким воротом и того же цвета джинсы. Криперы он сменил на военные ботинки с заклепками, которые сочетались с такой же косухой, висящей на ручке холодильника.

– Чао, КоКа, – сказал он и добавил в бурду щепотку соли, после чего выключил огонь и развернулся к ней с кастрюлей в больной руке. Перчатка заменяла ему прихватку. Коломба заметила, что глаза у Данте красные, как после бессонной ночи. – У тебя дерьмовая кофеварка, я ее выбросил. И сварил кофе по-турецки, у которого, пожалуй, есть определенные достоинства. Разумеется, зерна я принес свои. Той заплесневелой пылью, что ты хранишь в кладовке, можно разве что мышей травить.

– Что ты здесь делаешь?

– Помимо кофе? Хотел тебя проведать. Ну а раз я уже пришел, то заодно помыл тебе посуду. Не знал, что ты умеешь готовить. У тебя найдутся две чистые чашки?

Она все еще растерянно показала ему на подвесной шкаф:

– На полке…

Данте поставил кастрюлю на стол и рассмотрел чашки при солнечном свете.

– Твое понимание чистоты…

– Как ты, блин, сюда вошел? – перебила Коломба. – Если ты сломал дверь, клянусь, я тебя придушу.

– Ты сама дала мне ключи, забыла?

– На экстренный случай!

– Сейчас как раз экстренный случай. Вот, выпей.

Коломба попробовала кофе – густой, хоть ножом режь.

– Отрава.

– Просто привыкнуть нужно.

Она отставила еще полную чашку.

– Скажи мне, о каком экстренном случае ты говоришь.

– Я понял, кого мы разыскиваем.

«Я никого не разыскиваю», – подумала Коломба. Но губы почему-то отказывались произнести эти слова. Вместо этого они самостоятельно спросили:

– Кого?

– Ее зовут Гильтине[146].

– Что за имя такое?

– Литовское. Муста был прав, она действительно ангел. – Данте невесело улыбнулся из-за чашки. – Только очень особенный – Ангел смерти.

Глава 3. Oops!.. I Did It Again<a l:href="#id20250713104555_147">[147]</a>

Ранее – 1986

Максим удрал вместе со всеми – со всеми, кому это удалось. Около пятисот километров до Брянска он прошел пешком, почти сразу оставив позади сослуживцев и гражданских, которые пытались улизнуть той же дорогой. Последнему из них, зеленому новобранцу, ему пришлось даже пригрозить камнем.

«Если не отстанешь, я тебе башку проломлю», – сказал он мальчишке. Слова Максима не были пустой угрозой. Его побег, хоть и вызванный беспрецедентными обстоятельствами, был почти равносилен дезертирству, а дезертировать куда проще в одиночку. Новобранец убежал, и Максим был уверен, что видел в его глазах слезы. Это его не разжалобило. Будь он сердобольным добряком, ему бы не досталось такое дерьмовое назначение. Начальство об этом никогда не упоминало, но он не сомневался, что его завербовали по веской причине. Теперь он желал командованию только одного – пускай пропадут пропадом. По пути он украл с бельевой веревки сушившуюся гражданскую одежду, в другой раз – немного еды, а однажды даже разжился деньгами, пробравшись среди ночи в какой-то дом, но ни разу не рискнул попросить кого-то помочь ему или подвезти.

Когда к нему обращались, он отворачивался и продолжал идти. К счастью, в Брянске жил его троюродный брат. Максим не видел его со школы, но кровь не вода, и брат взял его под кров, кормил и обрабатывал его раны. Когда он спросил, что произошло, Максим набрехал, что его с позором вышвырнули из армии за пьянство на вахте и что с тех пор он крутился как мог и у него теперь нелады с законом. Ничего серьезного, но он предпочитает не попадаться на глаза каким-нибудь чересчур рьяным омоновцам. Максима позабавило, что ему приходится притворяться, будто его разыскивает милиция, чтобы скрыть правду, но брат купился. И потом, когда начался весь этот бардак, людям и своих забот хватало – например, где бы достать кусок хлеба.

Но брат тоже святостью не отличался. Несколько раз он подхалтуривал на местного вора в законе, и тот в долг раздобыл Максиму фальшивые документы, без которых он не смог бы спокойно ходить по улице. В Советском Союзе, пребывавшем в неведении, что его годы сочтены, без внутреннего паспорта нельзя было даже переехать в другой город, а Максим хотел оказаться как можно дальше от источника своих кошмаров. Стоило ему заполучить паспорт, и он скрылся под покровом ночи, угнав у брата машину, которую потом бросил в сотне километров от Москвы. До города он добрался на попутной фуре с картошкой.

Там ему стало поспокойней, хотя он все еще понятия не имел, как свести концы с концами. Пожалуй, можно было бы устроиться тургидом или поваром в какой-нибудь номенклатурный ресторан. До сих пор знание английского ему ни разу не пригодилось, но разве Горбачев не обещал оживить экономику?

На последние рубли Максим снял у какой-то старухи комнатушку в Советском районе, где и провел первую ночь в Москве. Он хорошенько отмок в ванной, умял включенный в цену ужин, а потом нырнул в свою новую кровать и впервые за долгое время как следует выспался. Такая удача выпала ему в последний раз: проснувшись, он обнаружил в своей комнате двух жутких мордоворотов, которые изрядно смахивали на ментов. Они были шестерками еще более жуткого мордоворота, которого Максим надеялся никогда больше не увидеть. У этого человека не было ни имени, ни должности, ни звания. Начальника Коробки звали просто Белый.

Максим выскочил из постели и в одних трусах рванулся к окну – никаких реальных надежд сбежать он не питал, но из принципа решил хотя бы попытаться. Как и ожидалось, менты скрутили его и охаживали пинками, пока Белый не приказал им остановиться.

– Ладно, – сказал Максим. – А какого хрена я должен был делать? Остаться там и отбросить коньки?

– Я полагал, что вашей с товарищами задачей было обеспечение безопасности комплекса. Или я ошибаюсь? – сказал Белый, закуривая сигарету с картонным фильтром, какие курили только коммунисты старой закалки.

– Нашим делом было отражать возможные нападения и предотвращать побеги заключенных. Но такой заварухи никто не предвидел. Может, вы и придумали бы что-то получше, но я не так умен.

Белый подтянул к себе стул и сел перед Максимом, который потирал почки, лежа на полу.

– Ты умен, – сказал Белый. – Интеллект у тебя выше среднего. Ты обладаешь неплохими способностями к выживанию и талантом к импровизации и в Афганистане сполна это доказал. А еще ты беспринципен – это всегда кстати. Ты справился куда лучше других сбежавших солдат и, по крайней мере, не додумался спрятаться у родителей.

Максим вспомнил паренька, которого прогнал, закидав камнями. Если и был такой дурак, то это, конечно, он.

– И что теперь? Что со мной будет?

– Мы недосчитались семидесяти пяти сотрудников и заключенных. Найти некоторых из них будет чрезвычайно сложно, особенно сейчас. А что до будущего… – Белый пожал плечами. – Столько новых идей витает в воздухе. Кто знает, что будет дальше? Моей команде не хватает охотничьего пса, который понимал бы ценность дичи. Что скажешь? Не в тебе ли я нуждаюсь?

Максим много раз смотрел фильм «Крестный отец» – разумеется, по-английски – и прекрасно знал, что такое предложение, от которого невозможно отказаться. Так что он его принял, и менты, не дав ему даже поссать, запихнули его в одну из своих черных гробовозок. На сиденье он нашел досье с печатью, означающей высшую степень секретности. В папке лежала фотография тринадцатилетней девчонки. Максим подумал, что, учитывая обстоятельства, дешево отделался: эту заблудшую овцу будет несложно вернуть в стадо.

Он ошибался.

Сильно ошибался.

1

Коломба ушла в спальню, чтобы переодеться, а главное – выгадать время и собраться с мыслями. Мысли собираться не желали, и она вернулась на кухню в надежде, что Данте испарился. Но тот по-прежнему сидел за столом с чашкой омерзительного кофе и байками о литовских призраках.

– А вот и ты, – сказал он при виде ее. – Я начал рассказывать тебе о Гильтине. Это имя происходит от слова «жалить» на старом индоевропейском диалекте. Согласно поверью, Гильтине принимает обличье старухи или прекрасной девушки с жалом скорпиона вместо языка. Еще в десятом – одиннадцатом веках верующие приносили ей в дар черных петухов и желтые цветы.

– Ты правда думаешь, что людей убивает сверхъестественное существо? – устало вздохнула Коломба.

Данте с укором воззрился на нее:

– Я не верю в загробную жизнь, КоКа. Наша земная жизнь и без того достаточно сложна. Я лишь считаю, что существует женщина, которая называет себя этим именем и отличается пристрастием к природным наркотикам.

– Цианид не наркотик.

– Зато псилоцибин – наркотик. Муста был накачан им под завязку.

– Откуда ты знаешь? – изумленно спросила Коломба.

– Барт рассказала. Ради тебя. Она думает, что, если мы раскопаем что-то новое, тебя восстановят на службе.

Глаза Коломбы превратились в гневные воронки. Она сжала кулаки:

– Лучше тебе уйти. Прямо сейчас.

Поняв, что играет с огнем, Данте поднял руки и попятился:

– Сначала дослушай. Я не мог с уверенностью утверждать, что его накачала наркотиками Гильтине. Возможно, Муста сам закинулся галлюциногенными грибами, хотя их следов не нашли ни в его желудке, ни в глотке. – Коломба шагнула к нему, и Данте отпрыгнул в сторону. – Зато я нашел место, где Гильтине держала Мусту, дожидаясь, пока наркотик подействует, – торопливо сказал он. – Сильно, да?

Коломба остановилась. Ее охватило дурное предчувствие.

– И как ты его нашел?

– Я обыскал район вместе с Альберти.

Коломба развернулась, вышла в гостиную и упала в кресло. Данте последовал за ней, прихватив старую ручную кофемолку, которая шумела, как засорившаяся стиральная машина.

– Я очень зла на Альберти. На тебя-то и злиться бесполезно, – мрачно сказала Коломба.

– Вот и не злись. Он нам очень помог.

– Нам? Ну да!

Данте рассказал об их прогулке к Динозаврам. Коломба слушала с недоверием и ужасом: не хватало только взлома с проникновением.

– Муста, несомненно, верил, что Гильтине – настоящая, потому и назвал ее Ангелом.

Коломба полностью сосредоточилась на дыхании, как перед выстрелом из винтовки с оптическим прицелом.

– Откуда Муста узнал, как ее зовут? – Ей не нравилось вспоминать о Мусте. Особенно о том, как он погиб. О хлюпанье гнилого фрукта, с которым взорвалась его голова, о горячей крови на своем лице.

– Она сама ему сказала, и Муста узнал имя, – объяснил Данте. – Они с Юссефом играли в «Варкрафт», и Гильтине там – один из персонажей, хотя и весьма отличается от традиционной версии.

– Сколько всего персонажей в этой игре?

– Не знаю, сотни. А что?

– Откуда ты знаешь, что он говорил именно о Гильтине? – спросила Коломба.

– Потому что Гильтине убивает не впервые. Секундочку. – Данте сбегал в кухню за сумкой, достал оттуда стопку бумаги и принялся выкладывать по полу извилистые дорожки из листов. Это помогало ему привести в порядок мысли. – Сперва я не знал, с чего начать, – сказал он. – Я искал что-то общее между ритуалами и наркотиками, убийствами и терактами… И вдруг – раз! – и нашел зацепку. – Положив листок у двери, Данте развернулся и двинулся в обратном направлении. – На Фридрихштрассе в Берлине дотла сгорел ночной клуб «Абсент». – Он поднял один из листов. – В августе позапрошлого года, около шести утра. Семеро погибших, включая владельца. В крови всех жертв найдены следы псилоцибина. Перед смертью одному из посетителей удалось рассказать, что его толкнула в огонь женщина, назвавшаяся Гильтине. И если бы твои коллеги так не торопились спустить курок, Муста, конечно, назвал бы то же имя.

Коломба вспомнила безумные глаза паренька. И сразу заново увидела, как он умирает. Шлёп.

– А тут у нас и другие случаи. – Данте продолжал раскладывать по полу бумаги. Его улыбка становилась все неестественнее. – Полтора года назад принадлежавшая мелкому судовладельцу яхта, на которой плыли двенадцать человек команды и пассажиров, наткнулась на риф недалеко от греческого острова Закинф и пошла ко дну. Из-за неполадки в двигателе огонь переметнулся в трюм. Спасти никого не удалось. Хотя на яхте была и шлюпка, и спасательные жилеты, а многие из тех, кто находился на борту, прекрасно плавали, все до одного погибли. В крови рулевого нашли псилоцибин и гриб Claviceps Purpurea.

– Там тоже была женщина? – спросила Коломба.

– Похоже на то. Ее личность не удалось установить, а тело так и не нашли, однако о ее присутствии на яхте упоминают как минимум три свидетеля. Странно, тебе не кажется? – Данте подвесил на ручку балконной двери ксерокопию газетной страницы. – Это крупнейшая шведская газета «Афтонбладет». Три года назад, Стокгольм, древнейшая часть города Гамла-Стан. Фургон доставки еды въехал в наблюдавшую за уличным представлением толпу. Десять погибших, водитель покончил с собой до приезда полиции, перерезав горло канцелярским ножом. Представь себе, он, как и Муста, был накачан псилоцибином и псилоцином. По словам его родных и друзей, он никогда раньше не употреблял наркотики.

– Дай угадаю. На пассажирском сиденье находилась женщина? – с сарказмом спросила Коломба.

– Нет. Но накануне вечером он кого-то подцепил. В последнем сообщении, отправленном другу, водитель радостно предвкушал будущий секс, а на следующий день закинулся наркотой и устроил массовое кровопролитие.

– Ты не можешь знать, что стукнет в голову людям.

– Я-то как раз обычно это знаю, да и Гильтине, судя по всему, тоже. Но пойдем дальше. – Данте помахал перед Коломбой еще каким-то листком, после чего добавил его в свою бесконечную бумажную спираль. – Валенсия, Испания. Неудавшееся ограбление. Четыре года назад. Погибли отец, мать, привратник и двое детей. Когда приехала полиция, грабитель покончил с собой, выбросившись из окна. В крови Claviceps Purpurea. По словам его невесты, она не сомневалась, что он встречался с другой женщиной. Личность предполагаемой любовницы установлена так и не была.

Коломба терялась в потоке слов.

– Данте… Твою мать, да постой ты! Я уже ничего не соображаю.

Он ее даже не услышал.

– Марсель. Три года назад. Двадцать погибших. Дом взорвался из-за утечки газа. Незадолго до взрыва кое-кто из соседей видел, как из дома выходила женщина. И разумеется, хозяева квартиры, где произошла утечка, были накачаны ЛСД. А еще…

Коломба вскочила и во весь голос закричала:

– Данте! Сядь!

Он замер с очередной бумажкой в руке:

– КоКа?

– Сядь, я сказала. – Она подтолкнула его к креслу, в котором сидела всего секунду назад. – Туда. Дыши спокойно.

Он повиновался.

– Что такое?

– Ты вот-вот сорвешься. Ты сегодня спал?

– Нет. Но…

Коломба вышла в кухню и вернулась со стаканом холодной воды.

– Пей.

– Ладно тебе… Что ты со мной как с неполноценным.

– Пей!

Данте повиновался.

– Ты видишь то, чего нет, Данте.

Он схватил ее за плечо обжигающе горячей рукой:

– Ты шутишь? Разве ты не понимаешь, что все происходит по одной непреложной схеме?

– Схему видишь ты один. Сколько преступлений совершается под воздействием наркотиков?

– Обычно людей толкают на преступления алкоголь и кокаин, а не галлюциногены.

– Ошибаешься. В некоторых частях света грибы куда доступней кокаина. И потом, откуда ты берешь информацию? – Вырвав у него бумажки, Коломба увидела, что это почти сплошь распечатки веб-страниц с самыми дикими и невероятными названиями. Логотипом одной из них служил вооруженный трезубцем дьявол в маске. – Не хватает только статеек о химтрассах и зеленых человечках.

– Твой сарказм неуместен.

– А фото администраторов этих сайтов у тебя нет? Наверняка какие-то жирные дрочилы, живущие с мамочками!

Данте закатил глаза:

– Когда на тебя находит, ты становишься просто невыносима. КоКа, я годами изучал и систематизировал информацию о конспирологах! Поверь, я в состоянии определить, где есть зерно правды. Между прочим, все эти сведения подтверждаются статьями в местных газетах.

– Представляю себе, что это за газеты…

– Ну почему ты такая узколобая! – вышел из себя Данте. – Думаешь, все это совпадения?

– Какие там совпадения! Все твои умозаключения выеденного яйца не стоят, – сказала Коломба. – Смешиваешь мух с котлетами – и вот уже готова стройная теория. Давай поговорим о мотивах этой женщины. То есть этого монстра. Есть соображения?

Данте замялся:

– Возможно, кому-то на руку, чтобы она убивала именно таким образом. Может быть, она дорогостоящая наемная убийца, которая работает на всемогущую транснациональную организацию.

– Ты серьезно?

– А может, у нее вообще нет рационального мотива. Например, она исполняет ритуал, чтобы вызвать инкарнацию Смерти.

– То есть она что-то типа серийного убийцы?

– Именно.

Коломба принялась загибать пальцы:

– Во-первых, женщины становятся серийными убийцами чрезвычайно редко. Во-вторых, почти все они – безмозглые животные. Поверь, я знавала парочку таких баб, и они далеко не так обворожительны, как в кино. Хорошо, если они вообще хоть изредка моются. В-третьих, не бывает серийных убийц, которые не любили бы наблюдать за смертью своих жертв, а твоей Гильтине в большинстве случаев даже не было на месте событий. В-четвертых, никаких сложных маневров серийные убийцы не предпринимают. Они пыряют тебя ножом, а потом трахают твой труп. Или разрезают тебя на кусочки, как Флорентийский монстр[148].

У Данте пересохло в горле.

– Ладно, не будем вдаваться в детали. О мотивах нам ничего не известно, но все остальное сходится.

– Докажи.

– Как раз доказательства нам с тобой и предстоит найти. Но ты сама знаешь, что официальная версия непоследовательна. Ты знаешь, что Ангел существует.

«Конечно знаю, – подумала Коломба. – Потому и хочу держаться подальше от всей этой истории».

– Меня отстранили, – заметила она. – Если я полезу в расследование самостоятельно, то могу навсегда попрощаться со своей работой.

– Ну и отлично! Ты слишком умна, чтобы носить полицейскую форму.

– Позволь мне самой это решать! Ты понятия не имеешь, что такое жить нормальной жизнью.

– Думаешь, я не хочу нормально жить? – с горечью сказал Данте и скрылся на кухне.

Коломба услышала щелчок зажигалки.

«Отправь его домой, – подумала она. – Покончи с этим».

Вместо этого она дождалась, пока схлынет адреналин, и подошла к нему. Данте курил у открытого окна, глядя на облака, которые в тот день приобрели оттенок индиго.

– Уже вызвала санитаров со смирительной рубашкой? – не оборачиваясь, спросил он.

– Пока нет. Сначала сделай мне приличный кофе, пожалуйста.

– Помимо моего, осталась только твоя растворимая отрава, которую приличной никак не назовешь, – пробормотал он.

– А мне нравится.

Продолжая держаться к ней спиной, Данте поставил на огонь кастрюлю.

– Я рассуждаю иначе, чем ищейка, и не могу тебя убедить, – сказал он.

– Никто из моих знакомых не рассуждает так, как ты.

– Знаю-знаю, я пария. – Улыбка Данте нисколько не походила на его обычную саркастическую усмешку. – Но быть изгоем не так уж и плохо. Летая в стае, ты никогда не узнаешь, какой чудесный след оставляешь в небесах, и не увидишь ничего, кроме парящих перед тобой задниц. Проблема в том, что, когда ты пытаешься рассказать об увиденном, никто тебе не верит. – Он налил в кружку горячей воды, размешал комки растворимого кофе и протянул ее Коломбе.

Она смаковала каждый глоток. Каким бы поганым ни был ее кофе, все лучше, чем гудрон, сваренный Данте.

– Даже если ты прав… Я понятия не имею, с чего начать погоню за призраком.

– Очень жаль, КоКа. Потому что если мы ей не помешаем, то не знаю как и когда, но она убьет снова.

2

Гильтине слышала песнь мертвых. Такое случалось с ней только в открытом море: тогда-то и просыпались погребенные на дне души. Она глядела на темные воды и прислушивалась, определяя, кому принадлежат голоса. Моряки, иммигранты, жертвы, убийцы, мужчины и женщины, дети и старики – каждый рассказывал свою историю, которую Гильтине должна была уважить, запомнить и унести с собой в будущее. То был ее долг и почетное право.

Только после восхода солнца песни стихали, и Гильтине могла позволить себе немного отдохнуть. В эти короткие часы она включала автопилот и растягивалась на одной из коек. Гильтине покинула порт Чивитавеккья в своей двенадцатиметровой яхте «Grand Sturdy», с запасом хода более полутора тысяч морских миль и тремя двойными каютами, ночью, когда погиб Муста, и с тех пор держалась в шести милях от берега, неуклонно приближаясь к цели. К счастью, море было неизменно спокойным, а ветер умеренным.

До пункта назначения оставалось три мили, и в поле ее зрения все чаще попадали отплывающие и прибывающие в порт суда, крупные тихоходные паромы, поднимающие на море крупную рябь, и барки рыбаков. Не хватало только яхт, которые в это время года уходили к берегам потеплее. В воздухе уже веяло резкими запахами водорослей и соли, кухонной готовки и копошащейся в домах жизни.

Гильтине вырубила двигатели, встала на якорь и спустилась на нижнюю палубу, где находилась каюта, служившая ей гардеробом. На голом матрасе широкой двуспальной кровати лежал кожаный чемодан «Луи Вюиттон» из той же коллекции, что и другие сложенные в углу багажные сумки. На комоде стоял полуметровый металлический кофр с ручкой, похожий на кейсы профессиональных визажистов. Гильтине открыла крышку: помимо склянок с разноцветными кремами, кисточек и спонжей, внутри хранились стерильные бинты, скальпели, флаконы с антисептиком и шприцы. Сбросив с себя одежду, она взяла скальпель и принялась срезать покрывающие ее руки и ноги бинты. Боль обжигала кожу при первом же контакте с воздухом, а когда конечности окончательно обнажались, становилась только сильнее.

Но боль не имела никакого значения.

Не реже раза в день бинты требовалось снимать, чтобы помыться и нанести мазь. В эти моменты Гильтине старалась не смотреть на свое тело, но сейчас была вынуждена это сделать. Как она и предполагала, инфекция усугубилась. В язвах просвечивала белизна костей, запах гнили стал еще ощутимее.

Гильтине протерла тело антисептиком, поменяла бинты и достала из чемодана на кровати несколько банок с густой склизкой субстанцией всевозможных телесных оттенков, от бледного до загорелого. Выбрав один из самых темных тонов, она зачерпнула из баночки щедрую порцию крема и смешала с фиксирующим средством, после чего нанесла получившийся состав на каждый не закрытый бинтами сантиметр своего тела. Язвы исчезли под слоем подобия загорелой кожи, и боль отступила, хотя и не до конца. Тупая боль была постоянной спутницей Гильтине.

Когда грим подсох, она надела спортивное белье, платье от «Гуччи» лимонного цвета с цветочным узором на подоле и плотные чулки.

Оставалось самое сложное. Присев на край кровати, Гильтине отцепила от затылка маску. Свет упал на щеки, и она крепко стиснула зубы. Даже не видя волдырей, она слышала, как они вздуваются и лопаются с негромким, но различимым потрескиванием кипящего масла. Она равномерно распределила по лицу и шее плотный белый консилер, потушив шипение, а сверху наложила бронзирующее тональное средство. Затем она нанесла макияж и достала из другого кофра, вдвое превосходящего размером предыдущий, стриженный под «боб» светлый парик и зеленые контактные линзы. Только теперь она взглянула в зеркало, пристально изучая незнакомку, в которую превратилась, – близняшку женщины, улыбающейся с французского паспорта на имя Сандрин Пупан и работающей хирургом в швейцарской гуманитарной организации ОНГ. Организация существовала только на бумаге, но обладала и штаб-квартирой, и банковским счетом, через который Гильтине проводила часть своих средств. Помимо прочего, ОНГ принадлежала и яхта, на борту которой она сейчас находилась: ее передал ей в дар некий греческий судовладелец для осуществления гуманитарных миссий. В прошлом году греческий судовладелец утонул, что можно было объяснить лишь печальным совпадением.

Проверив напоследок макияж, Гильтине вернулась за штурвал, подвела яхту к портовому причалу и по рации доложила о своем местоположении. Никто из тех, кто ей встретился, включая портового чиновника, поднявшегося на борт, чтобы проверить документы и обыскать судно на предмет контрабанды, не заподозрил, что под широкополой шляпой и темными очками может скрываться кто-то, кроме женщины, которая прибыла с представительским визитом от имени ОНГ в один из самых пленительных городов мира – Венецию.

3

Сделав ей кофе, Данте обессилел. Видя, с каким трудом он держится на ногах и ворочает языком, можно было предположить, что он перебрал со своими каплями и пилюлями, однако в действительности на нем сказывалось крайнее переутомление. Чтобы уговорить Данте прилечь на диван, Коломбе пришлось разрешить ему курить в квартире. Уже через несколько минут она вынула окурок из пальцев его болтавшейся над полом больной руки. Но оказалось, что он еще не уснул.

– С каким парнем ты ужинала вчера вечером? – с закрытыми глазами промямлил Данте.

– Почему сразу «с парнем»? Может, ко мне женщина заходила.

– Короткие каштановые волосы, на бумажных салфетках ни помады, ни тональника, бутылка вина… – пробормотал он.

Коломбе стало смешно.

– Ты когда-нибудь перестанешь везде совать свой нос?

– Я не специально.

– Отличное оправдание. Это был Энрико.

– Ублюдок?

Коломба вспомнила, сколько раз жаловалась на него Данте.

– Он самый.

– Хорошо хоть он здесь не спал. Значит, ты еще не совсем пропащая, – почти неслышно сказал Данте и начал тихонько похрапывать.

В окно задувал влажный ветер, так что Коломба накрыла его пледом и сняла с него ботинки. Оба носка оказались дырявыми. Странно – хотя Данте частенько выглядел так, будто только что вышел из лондонского клуба восьмидесятых, он всегда тщательно ухаживал за своей одеждой. Взгляд Коломбы упал на потертый ворот его рубашки.

«Что с тобой, Человек из силосной башни?» – подумала она.

Стараясь не шуметь, Коломба подхватила рюкзачок, заменявший ей сумку, и вышла из квартиры. Через полчаса она заскочила в бар «Розати» на площади Пополо, купила сэндвич с креветками и майонезом и умяла его, сидя на ступенях у египетского обелиска. Этим поздним утром площадь выглядела не слишком оживленной: сотрудник расположенного на углу пункта проката сигвеев неторопливо курил в ожидании клиентов, а под бледными лучами солнца неподвижно стоял длинный ряд белых такси.

Коломба заставила себя подняться, выбросила обертку в переполненный мусорный бак и быстро прошла несколько сот метров, отделяющих ее от конторы адвоката Минутилло. Как и все в Риме, величавое старинное здание, где находился его офис, давно нуждалось в ремонте – особенно скрипучий сетчатый лифт, натужно взбиравшийся на верхний этаж.

Ей открыла Эмануэла, секретарь Минутилло. Эта женщина с пирсингом была ровесницей Коломбы.

– Госпожа Каселли, как приятно вас видеть! – воскликнула она. – Господин адвокат вас ожидает?

– Нет, но я надеюсь, что он сможет уделить мне минутку.

– Я сейчас же сообщу, что вы здесь, а пока устраивайтесь поудобнее. Я принесу вам кофе. Но предупреждаю, что с кофе господина Торре ему не сравниться.

Коломба улыбнулась: Эмануэла всегда поднимала ей настроение.

– Спасибо, но на сегодня с меня хватит кофеина, – сказала она и села в приемной.

Через десять минут к ней вышел мужчина, похожий на помолодевшего лет на двадцать Джереми Айронса. Они обменялись рукопожатием.

– Госпожа Каселли, прошу, – сказал Минутилло и провел ее в отделанный темным деревом кабинет, заставленный книгами и юридическими томами. Устроившись за ореховым столом, он знаком пригласил ее присесть. – Чем могу быть полезен?

– Нам нужно поговорить о Данте, – сказала Коломба, моментально решив, что прямой подход будет самым эффективным.

– Есть повод?

– Я хочу знать, что с ним случилось.

– Не понимаю, о чем вы, – нейтральным тоном произнес Минутилло.

– Господин адвокат… Не могли бы мы опустить прелюдию, во время которой вы будете отрицать, что вам что-либо известно?

Минутилло невозмутимо смотрел на нее.

– Как пожелаете. Посмотрим… Он глотает психотропные средства, как карамельки, или вдыхает, чтобы они побыстрее подействовали, и врывается ко мне домой в семь утра. А ведь раньше его было пинками не выгнать из отеля.

– Как любопытно, – тем же тоном сказал Минутилло.

– Вы в курсе, что он въехал в стальные рольставни на полицейском автомобиле? И что он запросто мог погибнуть?

– И вы за него волнуетесь.

– Конечно. Он же мой друг.

– Друг, которому вы не звоните месяцами? У вас странное представление о дружбе, госпожа Каселли.

Коломба заставила себя не краснеть. Неожиданно из отдаленного уголка ее мозга всплыло неприятное воспоминание: как-то вечером через пару недель после их ссоры она выглянула из окна кабинета и заметила, что Данте с отсутствующим видом бродит туда-сюда по улице перед участком. Она смутилась, поняв, что он надеется столкнуться с ней, будто подросток, который дежурит возле дома девушки своей мечты в ожидании «случайной» встречи. «Позвоню ему, когда вернусь домой», – подумала она, зная, что не позвонит. От удобной лжи самой себе на душе остался неприятный осадок, и теперь, поняв, что совершенно стерла тот случай из памяти, Коломба почувствовала себя еще грязнее.

– Я была очень занята, – сказала она.

– Данте тоже. Он пытался выжить, – ответил Минутилло. – И ему не повредило бы ваше участие. А теперь, если позволите, у меня встреча с клиентом.

Минутилло поднялся, но Коломба не шевельнулась.

– Вы правы, господин адвокат. Я вела себя как стерва. Но сейчас я здесь.

Он пристально посмотрел на нее, а потом, как будто приняв решение, вернулся за стол.

– Почему Данте пришел к вам сегодня утром? – спросил он.

– Он убежден, что теракт в поезде – дело рук женщины, которая убивает людей по всему миру.

– И вы хотите знать, можете ли по-прежнему ему доверять.

– Я доверяю ему. Но не знаю, стоит ли верить тому, что он рассказывает.

– Я мог бы сказать вам, что все превосходно.

– Это было бы на вас не похоже, господин адвокат.

Минутилло раздраженно поморщился:

– Четыре месяца назад Данте было плохо.

Коломба вздрогнула:

– В каком смысле?

– Он забаррикадировался в номере и не впускал горничную. Он чувствовал, что за ним следят, как во времена Отца.

– Отец мертв.

– Зато брат Данте живее всех живых.

«Черт возьми, – подумала Коломба. – Так вот в чем дело».

– Он все так же зациклен на брате, – мрачно заметила она.

– Данте был уверен, что брат существует и следит за ним, он лишился сна и в какой-то момент совершенно себя запустил. Все готовился поймать брата, если тот вдруг окажется рядом.

– И как он поправился? Сейчас он, конечно, не в лучшем состоянии, но все не настолько плохо.

– Мы нашли приличную клинику на берегу озера Комо. Он осознал ситуацию и согласился полечиться там несколько недель. Бóльшую часть времени он отсыпался в саду или в походной палатке.

– Я понятия не имела… – с тяжелым сердцем сказала Коломба.

– Когда доза лекарств стабилизировалась, – продолжал Минутилло, – Данте постепенно снова нащупал связь с реальностью. Похоже, сейчас он занимается самолечением, но наблюдавший его психиатр советовал ему не участвовать в расследованиях дел, связанных с насилием. По крайней мере, временно. Данте боялся напортачить с клиентами и последовал его совету.

– Так вот почему он читает лекции в университете!

– Он пытается переквалифицироваться в эксперта по мифам и фольклору. Мало кто в мире разбирается в этой сфере лучше, чем он. В настоящий момент он зарабатывает недостаточно, чтобы поддерживать привычный уровень жизни, но это только начало.

– Хорошо хоть он живет в гостинице бесплатно, – сказала Коломба.

– Бесплатно только проживание, но счета за дополнительные услуги уже достигли неподъемной суммы. Учитывая его состояние, я не стал рекомендовать Данте вернуться в его квартиру в Сан-Лоренцо. Но рано или поздно ему придется это сделать.

– А Валле не может помочь?

– Гордость не позволяет Данте просить помощи у приемного отца. Он даже настоял на том, чтобы заплатить за клинику из собственного кармана, и остался на мели. – Минутилло с неудовольствием поморщился. – Однако в последнее время он чувствовал себя лучше. Отдых от уголовных дел пошел ему на пользу. Он стал деятельным, здравомыслящим, жизнерадостным и даже рассудительным – конечно, по своим личным стандартам, которые всем нам хорошо знакомы.

– А потом объявилась я… – пробормотала Коломба, – и он опять начал бредить.

– Возможно. – Минутилло улыбнулся. – Или же с вашим возвращением к нему вернулась трезвость мысли. Вам виднее.

Когда Коломба вышла из юридической конторы, ее чувство вины разрослось до немыслимых пределов, а сомнения только усилились. Как всегда в моменты подавленности и замешательства, она решила сбросить напряжение с помощью физической нагрузки.

Ее спортзал находился недалеко от конторы, в любимом нотариусами и киношниками районе Прати. Там у нее был собственный шкафчик, где всегда хранилась чистая спортивная форма. Коломба направилась прямо туда и переоделась, но так и не заставила себя войти в полный старлеток и моделей тренажерный зал. Выйдя на улицу, она побежала по проспекту Маццини, миновала огромного бронзового коня, украшающего офис телерадиокомпании «RAI», и неработающий фонтан в форме огромного лица на углу той же улицы и наконец спустилась по вонючей каменной лестнице на набережную Лунготевере.

На этом участке Лунготевере находилась новенькая дорожка для велосипедистов, которой пользовались и бегуны, и Коломба, разогреваясь, медленной трусцой двинулась за потоком в направлении центра. Дорожка почти сразу же закончилась, сменившись растрескавшимся бетоном. Коломбе показалось, что она передвигается по городу, опустошенному ядерной войной. Слева стояли на якоре старые, разбитые, заваленные мусором лодки, а справа регулярно мелькали узкие огороженные проходы с надписью «Вход воспрещен». Они вели к клубам гребного спорта, попасть в которые можно было с верхней улицы, однако почти все клубы были заброшены и постепенно приходили в упадок. Бетонные стены покрывали граффити и матерщина.

Коломба разогрелась, разогналась до своей обычной скорости и с наслаждением ощутила, как расслабляются мышцы и становится размеренным пульс. Понемногу образ запертого в клинике Данте, навеянный черно-белыми готическими хоррорами, побледнел и исчез из ее сознания.

Однако ненадолго. На чем бы она ни остановила взгляд, в памяти всплывали самые болезненные эпизоды прошлого. Наступив на валяющийся на дороге старый башмак, она вспомнила, как Данте разбил своим ботинком окно больницы, где она лежала, и спас ей жизнь; грязная вилка напомнила, как часто Данте угощал ее ужином в гостинице «Имперо», с которой теперь не мог расплатиться; груда песка перед стройкой, которая должна была закончиться три года назад, вызвала воспоминание о том, как она нашла Данте в полузасыпанном песком трейлере и они, раненые и изнемогающие от боли, обнялись, ведь им удалось пережить человека, который хотел их убить.

Коломба побежала еще быстрее. Она снова поднялась на улицу по изгаженному подземному переходу, обогнула двух чаек, дерущихся за дохлую крысу, и двинулась в обратном направлении. Добравшись до моста Риссорджименто, она снова спустилась на набережную и начала новый круг – велосипедная дорожка, бетон, подземный переход, – но вспышки памяти становились все более путаными и молниеносными. Данте прыгает по ее гостиной. Залитое кровью лицо Данте перед разбитой витриной магазина, где жил Юссеф. Голос Данте, говорящий об ангелах и серийных убийцах.

Коломба еще быстрее рванулась вперед и повторила маршрут с самого начала, перепрыгивая через неровные ступени превратившейся в общественный туалет лестницы. В боку закололо, заныла сломанная когда-то челюсть. Легкие словно пытались втянуть весь космический вакуум, сердце глухо колотилось, ноги налились свинцом. Ей пришлось остановиться, согнувшись пополам и отдуваясь, как старуха. Тогда-то ее и посетило сатори. Она вдруг поняла, что стояло за ее гневом и отрицанием…

Она боялась. Боялась того, что может случиться. Потому что, когда они с Данте были вместе, что-то обязательно происходило. Почти всегда – страшные несчастья. И она сомневалась, что переживет встречу еще с одним чудовищем.

Коломба вернулась в зал, протерла подошвы кроссовок и немного побоксировала с грушей, игнорируя женщину за тренажером для вертикальной тяги, которая разглагольствовала о депортации иммигрантов и смертной казни. Когда она пришла домой, мышцы приятно побаливали. На сердце полегчало – трудное и тягостное решение было наконец-то принято.

Но не успела она переступить порог, как ее настроение испортилось. Данте сидел на диване в гостиной и курил мятую, вонючую самокрутку.

– С ума сошел? – закричала Коломба, захлопнув дверь. – Куришь косяк у меня дома?

– Боже, какая трагедия, – затягиваясь, сказал Данте. Он держал косяк в сложенной ковшом здоровой руке и втягивал дым с ладони. На памяти Коломбы так поступали только прожженные старые нарколыги.

Она вырвала у него самокрутку и затушила в пепельнице.

– Где ты купил наркотик?

Данте усмехнулся:

– Наркотик? Это конопля, мамуля. И я ее не покупал. Она принадлежала Мусте.

– Ребята сказали, что ты выкинул ее в окно.

– Пакетик я и правда выкинул.

Коломба протянула руку:

– Дай сюда.

– Это для личного пользования, – заявил Данте, но, увидев, как в глазах Коломбы сверкнули изумрудные черепа, достал из кармана сверток фольги. Вытряхнув его в туалет вместе с содержимым пепельницы, она опрыскала весь дом омерзительным освежителем воздуха с запахом хвои. Освежитель подарила ей мать, по мнению которой ее квартира «попахивала нечистоплотностью». Коломба тут же вспомнила, что обещала с ней пообедать, и ее настроение окончательно упало.

– Ну-ну, – сказал наблюдавший за ее маневрами Данте. – Позволь напомнить, что конопля не так вредна, как алкоголь.

– Позволь напомнить, что алкоголь легально разрешен. А марихуана – нет. – Она обнюхала свою одежду. – Знаешь, что будет, если меня вдруг проверят на наркотики?

– Ты не курила.

– Вообще-то, есть такое понятие, как пассивное курение.

– Да ладно, КоКа…

– Это правда! А ТГК выводится из мочи только через сорок дней.

– Тогда я перейду на кокаин, который выводится всего за пять.

Она встала перед ним, уперев кулаки в бока:

– Только попробуй.

– Да шучу я. Никогда не нуждался в стимуляторах.

– Зато в транквилизаторах нуждался. И в реабилитационных центрах.

Данте опустил взгляд:

– Ты явно побывала у Роберто.

– Почему ты мне не рассказал?

– Ты и так никогда мне не веришь. Как бы ты поступила на моем месте? – по-детски пристыженно сказал он.

– Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

– Я тебя знаю, о’кей? Я видела тебя и с худшей, и с лучшей стороны.

– И сбежала.

– Не от тебя, Данте. От нас. От того, что еще может произойти. – Коломба пыталась подобрать верные слова, но это было непросто. Она села на диван рядом с ним. – До нашей встречи в моей жизни был порядок. Я знала, что делать. А теперь всякий раз шагаю в неизвестность.

– Так было всегда. Раньше ты просто этого не осознавала.

– Возможно, но это ничего не меняет. Сам видел, как мне тяжело сходить с проторенной дорожки. Знаешь, каково ощущать, как тебе сдавливает легкие? Мне всякий раз кажется, что я умираю. И я вижу то, чего нет.

Данте принадлежал к редкой породе людей, способных держать рот на замке, когда сказать нечего, и, хотя такое с ним случалось очень редко, на сей раз он слушал Коломбу в полном молчании.

– Никаких тайн, – сказала она. – Я должна тебе доверять, должна знать, что ты ничего не скрываешь. Никакой полуправды. Никаких недомолвок.

– Ладно, – сказал Данте. Он давно не чувствовал себя таким счастливым. – И никаких побегов. Я должен знать, что ты не бросишь меня на полпути.

Коломба кивнула:

– Я тебя не брошу. Ты мой друг, и я тебя люблю. Мне жаль, что ты считал иначе.

Он растянулся на диване, подложив руки под затылок.

– На самом деле я никогда всерьез так не считал. Значит, ты веришь мне насчет Гильтине?

– Я готова копнуть поглубже. Но если мы не раскопаем ни одного убедительного по моим стандартам подтверждения твоей версии, ты примешь мое решение, забудешь обо всем и мы будем жить дальше.

– А если раскопаем?

– Найдем железобетонные доказательства и спустим с цепи Интерпол и коллег из ОБТ.

Данте, казалось, взвесил ее предложение, а потом торжественно протянул ей правую руку. Они обменялись рукопожатием.

Обоим захотелось и плакать, и смеяться, но они не сделали ни того ни другого.

4

Мертвецы тихо шептали в Гранд-канале, но Гильтине удавалось не впускать их в свой разум. Это было нелегко, и она невольно корила себя за неуважение к покойникам. Она предпочла бы поселиться подальше от воды, но нужную ей приватность и анонимность могло обеспечить только дорогостоящее жилье, а подобные дома предполагали соответствующий вид.

В полдень, сразу по приезде, она сняла остатки грима и нанесла свежую мазь. День выдался необыкновенно жаркий и влажный, и макияж оказался менее стойким, чем она рассчитывала. Незадолго до прибытия на улицу Сант-Антонио Гильтине заметила, что под стершимся тоном на руке показались язвы, и водитель водного такси бросил на нее подозрительный взгляд. Понял ли он, кто она? Если да, придется умертвить его в арендованном доме – на вилле площадью двести квадратных метров с просторной террасой и изысканной мебелью в венецианском стиле – и там же избавиться от тела, а потом сменить место жительства и личность. Но такие осложнения были бы совершенно некстати, потому что в деле, которое занимало Гильтине, на счету была каждая минута.

Она прикрыла руку шелковым платком и тут же увидела, как по нему расползается зловонное пятно. Таксист оставил ее багаж в кабинете с эркером и без единого слова пошел прочь. Выглянув в окно, она увидела, как он с видимой нерешительностью обернулся. Гильтине тоже пребывала в нерешительности. Ей не хотелось ставить все под угрозу, когда она подобралась так близко к цели.

Когда пробило полночь, ропот душ стал настойчивей. Гильтине включила стереосистему, подключенную к похожему на летающую тарелку усилителю от «Бэнг и Олуфсен», и настроила радио на свободную частоту. Голову заполнил белый шум. Если не считать бинтов, Гильтине была полностью обнажена. Она раскинула руки и почувствовала, как исчезает в звуковой волне, становится бесплотной, нематериальной. Потом ее сердце замерло, и она очнулась на полу. Кожу обжигал ледяной мрамор. Заглушив зов мертвецов, опустошив и наэлектризовав разум, Гильтине подошла к лежащему на столе в кабинете ноутбуку. Она подсоединилась к Wi-Fi, подключилась через американский VPN, скрывающий ее реальное месторасположение и личность, и призвала своих аватаров.

Их у Гильтине было несколько сот. Сейчас все они заскользили в окнах стольких же чатов, веб-страниц и почтовых браузеров, которые при каждом прикосновении курсора открывались и закрывались, подобно мыльным пузырям. Это были мужчины и женщины со всего света – старые и молодые, обольстительные и безобразные. Кто-то из них посещал сайты знакомств для одиноких сердец, кто-то – секс-чаты и страницы агентств эскорт-услуг. Другие общались на форумах, посвященных самым разным темам, от кулинарии до спорта. Некоторые умирали, исчерпав свою полезность или не сумев привлечь намеченную жертву.

Гильтине управляла ими, лавировала от одного к другому, вела одновременно несколько диалогов, давала советы, делилась сексуальными фантазиями и предсказывала будущее. На педофильском сайте она была обменивающимся фотографиями шестидесятилетним мужчиной; на черном рынке нового Шелкового пути покупала оружие и продавала наркотики; в мессенджере была подругой девочки с пониженной обучаемостью и сексуальной студенткой в поисках зрелого и щедрого мужчины. В БДСМ-сообществе она была финансовой доминатрикс французского брокера и немецкого доктора, рабыней японца, сучкой зоофила, на «Фейсбуке» шутила, спорила, соблазняла, отправляла видеоролики и забавные гифки. Всюду она предлагала услуги и одолжения, теплые слова и психологическую поддержку. Она бывала щедрым другом и прилипалой, троллем и утешительницей.

Особое внимание Гильтине уделяла трем жертвам, уже готовым заглотить наживку. С ними она, вместо того чтобы отправить пару личных сообщений и перейти к следующему пользователю, переписывалась по нескольку минут. Первой жертвой был пятидесятилетний девственник в поисках понимающей женщины, которая направила бы его и научила любовной науке. Второй – тридцатилетний игрок в онлайн-покер, проигравший собственный дом. Третьей – проститутка, которая никак не могла бросить поколачивающего ее парня. Гильтине могла уладить все их беды, однако ее дар они получат в надлежащий момент, когда смогут ей пригодиться. И если тем временем эти трое решат свои проблемы самостоятельно, их место займут другие. Ее обширные рыболовные угодья включали в себя каждую страну и каждый город, где был доступ в Интернет.

Гильтине оставалась онлайн до рассвета. В зависимости от часового пояса она желала доброго дня и доброй ночи, предлагала консультации и минеты, отправляла собеседникам фотографии живого котика и мертвого старика. Наконец она потянулась, и бинты с треском отклеились от сиденья, оставив на стуле липкие пятна. Она закрыла все диалоги, кроме одного – с жертвой, которая болталась на крючке уже не один день и мечтала угодить женщине, казавшейся идеальным воплощением эротических фантазий. Гильтине отправила ей пространное, тщательно продуманное сообщение и приложила к нему коротенький, снятый на мобильник видеоролик с настоящим изнасилованием. Она знала, что ее жертва оценит его по достоинству.

Скоро настанет момент привести ее в действие. Затем она открыла один из своих чемоданов и сняла второе дно. Пришло время расширить свой арсенал.

5

На следующее утро Коломба села в видавший виды «фиат-пунто» и отправилась в отель «Имперо», чтобы захватить Данте. Номер она открыла магнитным ключом, который он дал ей больше года назад. К ее удивлению, с ее прошлого визита там ничего не изменилось. Аромат кофе; заклеенный скотчем датчик дыма; десяток брикетов из спрессованных опилок, которые старательные горничные выложили ровной стопкой перед камином; бумаги, книги, компьютеры и планшеты, занимающие каждый свободный сантиметр, включая ковры; широкие белоснежные диваны и панорамные окна без штор, выходящие на пасмурный Рим.

Напротив входа находилась спальня Данте с черной лакированной мебелью и огромной круглой кроватью, а справа от гостиной – дверь, ведущая в не столь просторную, но уютную гостевую, где так часто спала Коломба.

Вдоль одной из стен высился неизменный ряд ящиков и коробок – так называемых «капсул времени», которые Данте копил, прежде чем перевезти в битком набитый арендованный бокс на складе. В коробках хранились пережитки тех лет, когда Данте был отрезан от мира стенами силосной башни, – в том числе записи низкопробных телепередач, которые он бережно изучал в надежде уловить дух утраченного времени. Заглянув в одну из открытых коробок, Коломба обнаружила уродливый ремень с гигантской позолоченной пряжкой, украшенной монограммой «EL».

– А ремень-то этот что здесь делает? – спросила она.

– Это бесценный винтаж, который мне удалось добыть с большим трудом! – прокричал Данте из ванной в своей комнате, где вытирался после бритья. Его щетина росла такой редкой и светлой, что ему достаточно было бриться всего пару раз в неделю. – Ремень «F302 Cult» от «Эль Карро». Мечта всех маменькиных сынков восьмидесятых.

– Они их пронумеровали?

– Шутишь? – Данте предстал перед ней в обернутом вокруг талии полотенце. – Это важнейшая реликвия прежней, куда более беззаботной эпохи. Он чрезвычайно популярен у коллекционеров.

Коломба окинула его критическим взглядом.

– Какого хрена ты такой худой? Почему бы тебе не сходить к диетологу и не набрать пару килограммов?

– Обычно они либо пытаются заставить меня поедать животных, либо приходят в ужас от количества принимаемых мной лекарств. – Данте открыл пузырек и проглотил пару таблеток. – А вот эти мне прописали.

– В клинике?

– Ага.

– И каково там было?

Он пожал плечами:

– Приятного мало. Никогда не сходился с людьми, которые воображают, будто знают о моем мозге больше меня самого.

– Думаю, они тоже были не в восторге. Ты кошмарный пациент.

– Знаю, но в конце концов мы пришли к компромиссу. Они выдали мне психотропные средства, которые не превращали меня в овощ…

– А ты перестал думать о своем мнимом брате.

Данте покачал головой, обдав стену брызгами с мокрых волос:

– Компромисс состоит в том, чтобы я думал о нем меньше и не позволял брату стать своей навязчивой идеей. Я действительно слегка перегибал палку, хотя довольно плохо помню, чем занимался перед тем, как попал в клинику.

– Может, тебе необходимо более радикальное лечение?

– Я не отметаю эту возможность. – Данте не терпелось сменить тему. Он скользнул за барную стойку. – Но ты еще не видела мое новое приобретение. Им я особенно горжусь.

Коломба перегнулась за стойку: рядом с эспрессо-машиной, которой не дозволялось пользоваться никому, кроме Данте, прямо из столешницы выходил стальной кран. Возле него находилась жидкокристаллическая панель с датчиками давления и температуры.

– Что это?

– «TopBrewer». – Данте нажал на сенсорный дисплей, и где-то под стойкой затарахтела кофемолка. – Обыкновенные кофемашины просто прогоняют кипящую воду через фильтр. А в этой есть вакуумная камера для всасывания. – Из крана полилась тонкая струйка. Когда чашка наполнилась светлым кофе, Данте подтолкнул ее к Коломбе. – Попробуй.

Она сделала осторожный глоток. Данте пронизывал ее тревожным взглядом.

– Похоже на кофе из гейзерной кофеварки, но не такой густой, – сказала она.

– К твоему сведению, это «Индонезия Сулавеси Тарко Тораджа»! – с притворным возмущением сказал Данте. – Нотки лимона и ванили, древесное послевкусие…

– Ясно. Несравненная амброзия из твоей машины за миллион долларов. Может, если добавить капельку молока…

– Через мой труп. – Данте сварил себе кофе и уселся на один из диванов. Коломба устроилась напротив него. Она подумала, что нечего удивляться, что Данте сидит без гроша, если он транжирит такие деньжищи на свои капризы. – С чего начнем? – спросил он. – Хоть тебя и отстранили, но ты все-таки из полиции.

– С «СРТ», – сказала Коломба. – Если Гильтине существует…

– Может, обойдешься без своего вечного предисловия? Никто тебя не слышит.

– О’кей. У Гильтине должны были быть веские причины, чтобы выбрать именно это место. Иначе Муста мог взорвать себя в сотне других, куда более доступных мест и нанести больший ущерб.

– А что гласит дебильная официальная версия?

– Что Муста познакомился с владельцем, когда работал грузчиком, и ненавидел его за еврейское происхождение.

– Это имело бы смысл, если бы Муста являлся тем, кем они его считают, но это не так. – Данте пожевал перчатку на больной руке. – Было бы интересно поболтать с сотрудниками, но это будет непросто, учитывая, что у тебя забрали удостоверение. Хочешь, раздобудем тебе фальшивое?

– Нет уж, спасибо. Кое-кому и без удостоверения известно, кто я.

Секретарша «СРТ» жила в Лабаро, на дальней окраине Рима, в окруженном полями жилом комплексе, состоящем из перестроенных под недорогие виллы бывших ферм. Добраться туда в разгар дневного часа пик было весьма нелегко, к тому же сильный ветер волок по дороге черные мусорные мешки. Коломбе отчаянно не хватало жезла и сирены.

Когда они с Данте достигли места назначения, разгулявшийся ветер поднимал облака пыли и палой листвы. Марта Белуччи подошла к двери босиком. На ней были джинсы и футболка. Бледное, ненакрашенное лицо обрамляли жесткие волосы, и вид у нее был усталый и невыспавшийся. Коломба, помнившая, как Марта убегала от Мусты на двенадцатисантиметровых шпильках, на мгновение решила, что перед ней ее мать.

Однако женщина сразу ее узнала.

– А, вы та сотрудница полиции, – недовольно сказала она. – Кастелли, верно?

– Каселли, – поправила Коломба. Столь холодный прием ее немного удивил. – Как вы?

– Чудесно. А что, не заметно? – Женщина приподняла прядь волос. – Простите, я не была у парикмахера, – с сарказмом сказала она.

– Вы не могли бы уделить мне десять минут? Если не возражаете, я предпочла бы поговорить на улице.

Женщина обернулась, и Коломба увидела в гостиной сидящего перед телевизором ребенка лет четырех-пяти.

– Мама сейчас вернется, хорошо? – сказала Белуччи и, закрыв дверь, пошла за ней к припаркованной во дворе машине.

Там с поднятым воротником дожидался Данте. Он, как всегда, был с ног до головы в черном, но на сей раз облачился в костюм от Армани с широченными плечами, должно быть тоже извлеченный из очередной «капсулы времени».

– Ваш коллега? – спросила Белуччи.

– Вроде того, – вполголоса ответила Коломба.

Данте поднял здоровую руку в знак приветствия. Белуччи не отреагировала.

– Ладно, давайте поскорее, мне нужно еду сыну готовить, – сказала она. – Я так понимаю, вы насчет теракта?

– Да. Я знаю, что мои коллеги и магистрат уже задали вам множество вопросов, но, если позволите, мне нужно прояснить пару моментов, – сказала Коломба. Она старалась дать понять, что их встреча проходит в рамках официального расследования, ничего не подтверждая напрямую.

– Что вы хотите узнать?

– Вы с господином Коэном впервые остались в офисе после окончания рабочего дня?

– Это важно? – раздраженно спросила женщина. – Почему вы спрашиваете?

– Чтобы понять, как был подготовлен теракт, госпожа Белуччи, – ответила Коломба.

– Бывало пару раз.

– В дни, непосредственно предшествовавшие теракту?

– Нет.

– Простите за настойчивость, но как часто вы задерживались допоздна?

– Пару раз в месяц, – неохотно сказала Белуччи.

– Вы не знаете, был ли господин Коэн в последние несколько дней чем-то встревожен?

– Помимо работы? Нет.

– Не получал ли он угроз или странных сообщений? Не пытался ли кто-то устроиться в компанию незадолго до теракта?

Женщина покачала головой.

– Нет. Можете хоть до завтра меня расспрашивать, но пока этот грязный араб не пришел к нам со… – ее голос дрогнул, – со своей бомбой, все было как обычно. Кровь не оттирается… Придется менять ковролин, – с отсутствующим взглядом пробормотала она.

– Как вы думаете, кто-то из ваших коллег может знать что-то еще? Возможно, господин Коэн питал к кому-либо из них особое доверие?

– Понятия не имею. Почему бы вам у них не спросить?

– Вы не могли бы помочь нам с ними связаться?

– Почему я? Потому что я чуть не погибла?

– Мне кажется, это довольно веская причина, – сказала Коломба, начиная терять терпение.

– Я благодарна за то, что вы для меня сделали, – сказала женщина тоном, который явно подразумевал обратное, – но никому помогать не собираюсь. Я и так натерпелась. Могу я идти?

Коломба уныло взглянула на Данте, но тот как завороженный наблюдал за Белуччи. Он ее читал.

– Давно вы стали любовниками? – внезапно спросил он.

Женщина побагровела и судорожно схватила ртом воздух.

– Простите… – начала Коломба.

Белуччи начала всхлипывать.

– Идите на хрен, – пробормотала она. – Провалитесь пропадом и вы, и те, кто вас сюда прислал. – Она закрыла лицо руками.

Судя по выражению лица Данте, он был близок к панике. Он бросил на Коломбу отчаянный взгляд, безмолвно умоляя ее вмешаться.

– Я соболезную вашей утрате, госпожа Белуччи, – с сочувственной улыбкой сказала Коломба. – Но главное для нас – найти виновников преступления.

– Виновник мертв, и вы сами его видели. Что еще вам надо? Окончательно разрушить мою жизнь?

– У господина Коэна были другие связи? – нерешительно спросил Данте из-за спины Коломбы.

– По-вашему, он стал бы мне докладываться? Но нет, других связей у него не было, – с презрительной гримасой сказала она. – Он психовал перед каждым нашим свиданием. Все боялся, что жена застукает. В настоящего параноика превратился. – Женщина прислонилась к машине. – Он, конечно, и вообразить не мог, что этот сумасшедший убьет его, именно когда мы будем вместе. И все прекрасно поняли, что между нами было. В том числе мой муж.

– Учитывая обстоятельства… – растерянно начала Коломба.

– Учитывая обстоятельства, он со мной распрощался. Я даже не знаю, куда он уехал. Бросил меня с малышом и хрен положил на то, что меня чуть не убили. А я уж и забыла, что он у него есть… – со злостью сказала Белуччи.

– Когда вы с Коэном решили провести тот вечер вместе? – спросила Коломба.

– Только с утра. Джордано узнал, что вечером его жены не будет дома.

– Какая разница, где будет находиться его жена, если вы виделись в офисе?

– Он хотел вернуться домой до ее прихода, чтобы принять душ. Боялся, что она унюхает на нем мои духи, а может, еще какой бред себе напридумывал. – Белуччи с горечью улыбнулась. – Теперь весь офис считает меня шлюхой и винит в его смерти. Так что у меня нет никакого желания общаться с коллегами. И вообще, в следующий раз не суйтесь куда не надо и просто дайте мне умереть.

Женщина вернулась в дом и хлопнула дверью.

– Забавная у тебя работенка, – сказал Данте. – Всегда так весело проводишь время?

– Завязывай. Посмотрим, нет ли новостей у ребят.

6

Обсуждение состоялось в гостиничном номере Данте, куда три амиго приехали в восемь вечера – сразу после смены. Коломба встретила их в вестибюле и проводила на верхний этаж. Альберти, который здесь уже бывал, вел себя как дома, зато остальные восхищенно крутили головой.

– Сортир здесь как пить дать побольше, чем у меня в квартире, – сказал Гварнери.

Обрядившийся в рубашку и галстук Данте дожидался их, нервно переминаясь с ноги на ногу посреди гостиной.

– Добро пожаловать, располагайтесь поудобнее, – с деланой непринужденностью сказал он. Он не любил принимать гостей, да еще в таком количестве, и заранее распахнул все окна. Показав им на один из двух диванов, он настоял, чтобы они сели именно туда. – Если вдруг захотите в туалет, прошу использовать ванную комнату в гостевой. В моей комнате… не прибрано.

– Хм… Сразу захотелось ее обыскать, – сказал Эспозито.

– Боюсь, как бы не закричать, – откликнулся Данте.

– Я шучу, гений.

Три амиго расположились на диване, а Эспозито даже снял ботинки.

– Прежде всего спасибо, что пришли, – немного смущаясь, поблагодарила Коломба. – Вы могли и отказаться, ведь я вам больше не начальница.

– Временно, – сказал Альберти.

– Шансов вернуться в мобильное подразделение у меня столько же, сколько сорвать джекпот в лотерею, но спасибо за поддержку. Я заказала сэндвичи и пиво, надеюсь, они всем понравятся. Прежде чем начинать, предлагаю дождаться официанта.

Данте побледнел и отвел ее в сторонку.

– Боюсь, на обслуживание в номерах можно не рассчитывать, – сказал он. – Кажется, я исчерпал свой кредитный лимит.

– Тогда будем надеяться, что нам повезет, – ответила Коломба.

– Узнаю это выражение лица. Что ты от меня скрываешь?

В дверь постучали, и официант вкатил в номер тележку, заставленную блюдами с железными крышками. В них было достаточно сэндвичей, фокаччи и панини, чтобы накормить целую армию. Три амиго накинулись на еду. Выходя, официант вручил Данте конверт, на котором было от руки написано его имя.

– От администрации, – сказал он.

Данте покрутил конверт в здоровой руке:

– О’кей, меня выселяют… Вероятно, решили угостить последней трапезой. – Он снова пристально посмотрел на Коломбу. – Нет, ты слишком спокойна. – Вскрыв конверт, он обнаружил чек за оплату всех дополнительных услуг. За последние месяцы Данте задолжал гостинице так много, что мог бы купить на эти деньги новенький автомобиль. – Твоих рук дело. Как, черт возьми, ты это провернула? – ошеломленно спросил он.

– Просто позвонила твоему приемному отцу.

– Проклятье! – закричал Данте. На несколько секунд три амиго перестали жевать, а потом зачавкали еще громче. – Мне не нужны его деньги! – взорвался он.

– Тебе не нужны, а мне нужны. Он расплатился по твоим счетам со своей кредитки и будет оплачивать их еще два месяца. Потом тебе придется выкручиваться самостоятельно.

Данте ничего не ответил и мрачно уставился на носы своих ботинок.

– Я сделала это не для того, чтобы оказать тебе услугу, – продолжала Коломба, – но раз уж мы собираемся разрабатывать версию о Гильтине, я не хочу, чтобы ты забивал себе голову проблемами с деньгами.

– Разве ты не говорила «никаких уловок»? – спросил он, стараясь не сбиться с возмущенного тона.

– Вообще-то, все, что я тебе сказала, – правда, – Коломба с победной улыбкой подошла к своей команде, схватила с тележки пару сэндвичей с лососем и опустилась на диван напротив. – Все, что мы скажем, не должно покидать стен этой комнаты, иначе я окажусь в еще большем дерьме, но и вам огласка ничего хорошего не принесет.

– Ясное дело, – сказал Гварнери. – Сегодня – благодарность, завтра – отстранение. Такова жизнь.

– Никто нас не отстранит, – сказал Эспозито, запустив в него оливкой. – Кончай с этой брехней.

– Госпожа Каселли, что конкретно мы ищем? – спросил Альберти.

– Мы с Данте подозреваем, что у Мусты и Юссефа был сообщник или даже вдохновитель, но магистрат не желает принимать подобную возможность во внимание. – Ее версия была максимально близка к истине, и Коломба не слишком мучилась угрызениями совести. – Я бы хотела развеять свои сомнения.

– Вы говорите о женщине, которая забрала Мусту у Динозавров? – снова спросил Альберти.

Эспозито и Гварнери повернулись к нему.

– Это еще что за история? – спросил Эспозито.

– Господин Торре попросил меня ему помочь. Вы тогда были на смене, – пробормотал Альберти, поняв, что оплошал.

– И ты нам ничего не сказал? Предатель! – возмутился Гварнери.

– Да ладно вам, ребята… – Веснушки выступили на его покрасневшем лице.

– Альберти проявил оправданную сдержанность, – пришла ему на выручку Коломба. – Естественно, у нас нет доказательств, что женщина, которую мы разыскиваем, существует. Только предположения, которые станут более обоснованными, если выяснится, что компания «СРТ» стала целью теракта не случайно.

– Почему? – спросил Эспозито.

– Потому что это будет означать, что теракт был осуществлен по заранее продуманному сценарию, разработать который было не под силу этим двум идиотам, – сказал Данте. – А главное, что сценарий предусматривал ликвидацию исполнителей.

– Отдел по борьбе с терроризмом и спецслужбы уже выясняют, у кого они приобрели газ, – сказал Гварнери. – Правда, ни о какой женщине речь не идет.

– И мы надеемся, что поставщика найдут. Но пока его ищут, мы с Данте хотим разрешить наши сомнения. У вас есть какие-то новости? – спросила Коломба.

– В общем-то, все уже стало достоянием общественности, – ответил Гварнери. – Игиловцы на своем сайте взяли на себя ответственность за теракт в «СРТ» и утверждают, что те двое были их солдатами и присягнули в верности халифату.

– Но брата Мусты отпустили. Против него не выдвинут никаких обвинений, – добавил Альберти.

– Отличная новость, – сказал Данте, усевшийся в самое дальнее кресло. – Что он собирается делать с телом Мусты?

– Пока ничего. Труп еще в распоряжении магистрата, – ответил Гварнери.

– На похороны съедутся все лоточники его родины, – с сарказмом сказал Эспозито.

– Его родина здесь, – раздраженно заметил Данте.

– Ребята, хватит! – вмешалась Коломба, отправив в рот последний кусочек сэндвича. – Вы нашли что-нибудь интересное в «СРТ»?

– По нулям, – сказал Гварнери. – Все замалчивают спецслужбы. Сантини надрал мне задницу только из-за того, что я взглянул на сведения о судимостях.

– Нашел что-нибудь?

– Ничего, – ответил он. – Сотрудники чисты. А Коэн более чем чист. У него ДСИ. Дали четыре года назад, и он все еще действителен.

– Что такое ДСИ? – спросил Данте, вернувшийся за стойку, чтобы смешать себе «Московский мул»[149]. Все еще злясь из-за оплаченного счета, гостям он выпить не предложил.

– Доступ к секретной информации, господин Торре, – пояснил Альберти. – Это означает, что Коэн был допущен к работе с конфиденциальными сведениями.

– Например, такой доступ нужен, чтобы заниматься строительством казарм, – сказал Гварнери.

– У «СРТ» не было контрактов с военными, – заметил Данте. – Это я проверил чуть ли не в первую очередь.

– Еще ДСИ необходимо получить, чтобы работать над проектами гражданской инфраструктуры, если они считаются объектами стратегического значения. В связи с новыми мерами по борьбе с терроризмом список таких объектов расширился.

– Это я тоже проверил. Ничего, – отозвался Данте.

– ДСИ получают также подрядчики и поставщики, – продолжал Гварнери. – Он нужен партнерам компанией, которые работают над объектами стратегического значения.

Данте схватил первый попавшийся ноутбук и поспешно открыл выложенный на сайте «СРТ» список клиентов.

– Ты сказал, четыре года назад? – спросил он.

– Да, господин Торре, – сказал Альберти.

– Хорошо иметь конкретные временные рамки… Так. Четыре года назад «СРТ» начала поставлять запчасти компании «Брем/Корр», – сказал Данте через пару минут. – Угадайте, чьим поставщиком, в свою очередь, является «Брем/Корр»? – Он оглядел присутствующих; никто не отвечал. – Государственных железных дорог Италии.

– Что они поставляли? – спросила Коломба.

– Вот эту штуковину. – Данте развернул к ним экран. На нем была фотография какой-то U-образной трубки, под изображением которой приводилась техническая спецификация. – Надо будет проверить, для чего она используется.

– Не нужно. Я знаю, что это такое, – сказала Коломба, и у нее сжались легкие. Эту штуку она уже видела на экране во время многолюдного совещания на вокзале Термини. – Это часть вентиляционной системы поезда. К ней и был подключен баллон с цианидом.

7

Взбудораженные сделанным открытием, Гварнери и Альберти говорили наперебой.

– Значит, они хотели точно знать, куда подсоединить баллон? – спросил Гварнери. – Но вы хоть представляете, скольких трудов это потребовало? Найти человека, который передаст тебе техчертежи поезда, ликвидировать его после теракта… Не проще было положить баллон под сиденье?

– Его бы кто-нибудь заметил, – сказал Альберти. – Например, уборщики. Они не хотели рисковать.

– Не слишком ли вы возбудились из-за куска трубы? – спросил Эспозито.

– То есть… по-твоему, это не важно? – удивился Гварнери.

Эспозито молча пожал плечами. С тех пор как они заговорили о «СРТ», он становился все более хмурым и несговорчивым, и от Данте это не укрылось. Он уже собирался задать Эспозито прямой вопрос, но Коломба отрицательно покачала головой: она лучше его умела управляться со своими подчиненными.

– Хорошо, парни, – сказала она, вставая. – Уже поздно. Сэндвичи и пиво кончились, и пора идти баиньки. Еще раз спасибо, что заглянули поболтать.

Она проводила троицу до двери.

– Когда вы собираетесь сообщить целевой группе о том, что мы выяснили? – с порога спросил Альберти.

– Мы ничего не выяснили, Альберти. Мы только выдвигаем спорные гипотезы. Ясно?

– Ясно, госпожа Каселли.

– Хоть у кого-то осталась крупица здравого смысла, – проворчал Эспозито.

Коломба преградила ему выход.

– Не задержишься на секундочку? – спросила она.

– Я приехал на машине Альберти… – удивленно сказал он.

– Я оплачу вам такси. На меня как раз свалились несметные богатства, – вмешался Данте. – Также могу предложить вам кое-что покрепче пива.

Эспозито вздохнул.

– Завтра увидимся, – сказал он дожидавшимся в коридоре товарищам и закрыл дверь. – Что я сделал?

– Сначала коктейль. Любите коктейли на основе водки? – спросил Данте.

– А что еще есть?

– Водка.

– О’кей.

– Давай-ка садись, – сказала Коломба.

Эспозито вернулся на диван, где к нему вскоре присоединился Данте с двумя «Московскими мулами» в гигантских коктейльных бокалах – один коктейль он смешал для себя. Коломба достала из мини-бара колу-зеро в надежде, что газировка поможет ей переварить промышленное количество проглоченных сэндвичей.

– А это что за штуки? – спросил Эспозито, показывая на зеленые кружочки в бокале. – Цукини, что ли?

– Огурец. Вот увидите, это вкусно, – сказал Данте, садясь напротив него. – Все, что вы скажете, останется между нами. Мы ведь на одной стороне, правда?

– Я и вы? Вряд ли.

– Эспозито, я не могу заставить тебя говорить, если ты сам не хочешь, – сказала Коломба. – Но когда мы обсуждали крота в «СРТ», ты явно занервничал, и, учитывая, что я там чуть не погибла, я бы хотела знать почему.

– А хотите, я попытаюсь угадать? – добавил Данте. – Как правило, если человек часто прикасается к губам или лицу, у него есть тайна, которую он боится выдать, или, наоборот, хочет ею поделиться, но считает, что делать этого не следует. Вы прикасались к лицу чаще, чем обычно.

Эспозито переводил глаза с него на нее и обратно.

– А ведь вы отличная пара. Со всем уважением, госпожа Каселли. – Он отпил из бокала. – Эта дрянь не так плоха, как я думал… – Он снова отхлебнул коктейль и решился: – Ладно. Я знал Уолтера Камприани – охранника, которому этот подонок перерезал глотку.

– Он служил в полиции? – спросил Данте.

– Да. Много лет назад мы оба начинали в патруле. Работа ему нравилась, и за пятнадцать лет он ни разу не попытался перевестись в другой отдел. Не то что нынешние пингвины, которые после месяца на улицах мечтают попасть в мобильное подразделение.

– Почему он уволился? – спросила Коломба, стараясь не вспоминать, как нашла Камприани лежащим в луже крови.

– Его вытурили. Якобы он получал на лапу от барыг и предупреждал их об облавах. Причем имел дело с большими шишками, а не с уличными толкачами. Начальство решило разобраться с ним по-тихому и не отдавать под суд.

– Так брал он взятки или нет? – спросил Данте.

– Я лично такого никогда не видел.

– Ну, тогда… – с сарказмом протянул Данте.

– Я сказал, что никогда ничего подобного за ним не замечал, и готов поклясться в этом хоть перед Отцом Небесным, – раздраженно сказал Эспозито. – Черт, он же погиб! Проявите немного уважения.

– Однако теперь ты засомневался, – ледяным тоном произнес Коломба. Она не слишком сочувствовала продажным полицейским – как живым, так и мертвым.

Эспозито смотрел на свои руки.

– Ему туго пришлось. За эти годы мы несколько раз встречались, но скорее случайно. Ползарплаты у него уходило на алименты бывшей, а другую половину он спускал на свою любовницу-кубинку.

– Ты не знаешь, у охранников есть постоянное расписание вахт? – спросил Данте Коломбу.

– Обычно да.

– Значит, Муста должен был убить охранника, чтобы тот не заговорил. Остальное было сопутствующим ущербом, – заключил Данте.

– Вы не можете быть в этом уверены, гений, – сказал Эспозито.

– Именно поэтому ты сейчас поедешь с нами к его вдове, – сказала Коломба. – Возможно, она согласится побеседовать со старым другом.

8

Район Монти находился всего в двадцати минутах ходьбы от отеля Данте, но Коломбе не хотелось тащить за собой недовольного Эспозито. Она снова воспользовалась своим автомобилем, хотя из-за Данте ехать пришлось медленнее обычного: его внутренний термометр снова приближался к тревожной отметке.

Охранник жил на одной из типичных для Рима двуликих улиц, где муниципальные многоквартирные дома соседствовали с роскошными палаццо. Дом Камприани, находившийся на задах крытого рынка, относился к числу наименее благополучных. Подъезд перегораживали припаркованные на тротуаре машины, а въезд на боковую улицу был перекрыт ограждением стройплощадки. Мельком взглянув на сумрачный вестибюль с неровными стенами, Данте объявил, что подождет снаружи.

– О’кей, – сказала Коломба.

– Держи мобильник включенным, чтобы я слышал ваш разговор. А еще лучше включи камеру.

– Ага, разбежался.

Дверь квартиры на пятом этаже открыла смуглая женщина лет сорока с покрасневшими от слез глазами. Йоани, прожившая с Камприани больше десяти лет, нетвердо стояла на ногах, и Коломба поняла, что та приняла какие-то успокоительные или перебрала с выпивкой. По всей вероятности, и то и другое. Тесная квартирка была завалена цветами и похоронными венками, а на стене в прихожей над печальной электрической свечкой висела фотография охранника. По работе Коломбе нередко доводилось навещать людей, которые недавно понесли утрату, но к такому не привыкаешь. Она не могла не размышлять о том, как отныне пойдет жизнь в этих домах, где привычный распорядок нарушился навсегда.

Несмотря на свое несколько помутненное состояние, первый, самый острый приступ горя Йоани, казалось, уже пережила. Она обнялась с Эспозито, который неуклюже принес ей соболезнования, после чего усадил ее на кухне и сказал, что им необходимо поговорить.

– Послушай, это наверняка пустяки, и нам жаль тебя беспокоить, но мы проверяем кое-какие детали убийства Уолтера. Есть пара моментов, которые мы хотим…

– Вас интересует та женщина, да? – заплетающимся языком спросила Йоани. Несмотря на заметный карибский акцент, по-итальянски она говорила отлично. – Так и знала, что без нее не обошлось.

Эспозито обернулся и взглянул на Коломбу.

– О какой женщине вы говорите? – спросила та.

Йоани молчала.

– Ну же, Йо. – Эспозито взял ее за руку. – Все останется между нами.

– Кому какое дело до слов кубинской шлюхи? – сказала Йоани, глядя в пустоту.

– Ты с кем-то об этом говорила? – спросил Эспозито.

– С толстушкой. Судьей.

«Спинелли», – без особого удивления подумала Коломба.

– И что вы ей сказали?

Йоани высморкалась и продолжила говорить:

– Все думают, что я была с Уолтером, потому что он меня содержал, но это не так. Я его любила. И ревновала.

Она рассказала, что в последнее время ее сожитель постепенно скатывался в депрессию. С тех пор как ему исполнилось шестьдесят, он чувствовал себя старым неудачником, впал в апатию и охладел к сексу. Но в последние две недели Камприани как будто снова стал мужчиной, в которого Йоани влюбилась на Кубе пятнадцать лет назад. Она особо подчеркнула, что на родине работала учительницей начальной школы, а вовсе не была проституткой.

– Мать всегда говорила мне, что, если мужчина ни с того ни с сего становится довольным и счастливым, значит он закрутил любовь на стороне. Он все отрицал, но я не поверила.

Поэтому Йоани решила проследить за ним и однажды увидела, как он садится в большую черную машину, в которой Коломба узнала «хаммер». За рулем сидела женщина.

– Как она выглядела? Можете ее описать? – спросила Коломба, стараясь, чтобы ее голос не выдавал тревогу. Возможно, это просто совпадение. Камприани и правда мог завести любовницу.

– Тонна штукатурки, а волосы светлые, как парик. Вроде невысокая, но она сидела, так что точно сказать не могу.

– Возраст?

– Лет тридцать-сорок… Я стояла далеко, да и под слоем тональника было не разобрать. Но одно я знаю наверняка. – Йоани на несколько секунд замялась. – Это была дурная женщина.

– Как ты это поняла, Йо? – спросил Эспозито.

– По улыбке. – Глаза Йоани снова затуманились. – Я всегда думала, что, если застану Уолтера с другой, поколочу обоих. Но тут испугалась и так и осталась как дура стоять на углу.

Коломба цеплялась за мысль, что это всего лишь совпадение, но с каждым словом женщины это становилось все сложнее.

– Вы говорили об этом с господином Камприани, когда он вернулся домой?

– Да. И он сразу сказал, что общался с ней по поводу какой-то подработки и мне не о чем беспокоиться. А потом… – Йоани посмотрела на Коломбу полными слез глазами. – Потом мы занялись любовью. В последний раз.

У Коломбы пересохло в горле, но, прежде чем она успела задать очередной вопрос, ее мобильник зазвонил. Номер был незнакомый, однако, сняв трубку, она сразу же узнала голос.

– Слушай внимательно и не называй меня по имени, – без предисловий сказал Лео. – Немедленно уходи оттуда. Они идут за тобой.

9

Не теряя ни минуты, Коломба отправила «снэп» и сказала Эспозито:

– Нам нужно идти.

У нее был такой голос, что полицейский рывком поднялся на ноги:

– Что случилось?

– Потом. – Коломба подошла к Йоани. – Возможно, кто-то будет искать нас у вас дома. Не говорите, что вы нас видели, – быстро сказала она. – И никому больше не рассказывайте о женщине на черном автомобиле. Это важно. Можете сделать это для меня?

Йоани растерянно посмотрела на Эспозито. Тот кивнул.

– Так я права? Эта женщина замешана в смерти Уолтера?

– Думаю, да, – нервно ответила Коломба. – Но если вы о ней расскажете, я не смогу больше ее искать.

Йоани медленно кивнула:

– Хорошо.

– И по телефону тоже о ней не упоминайте! – уже в дверях крикнула Коломба.

Когда они с Эспозито спустились на улицу, ее автомобиль исчез. Коломба мысленно поблагодарила Данте за то, что он без промедления выполнил ее инструкции. Они с Эспозито побежали по перекрытой из-за ремонтных работ улице и оказались на близлежащей площади Цингари, где болтались без дела около пятидесяти покуривающих травку юнцов.

«От кого же мы все-таки бежим?» – подумала Коломба. Ответ не заставил себя ждать: на соседнюю улочку, скрипя покрышками, свернул гражданский автомобиль с включенной мигалкой. За ним мгновенно последовала еще одна такая же машина. На лобовом стекле виднелось удостоверение карабинера. Эспозито изумленно вытаращился им вслед.

– Мы что, от карабинеров сбежали? – отдуваясь, выговорил он.

– Похоже на то, – сказала Коломба, начиная осознавать масштаб проблемы. – Заявившись к Йоани, мы вляпались в кучу дерьма.

– Причем в здоровенную.

Словно в подтверждение его слов, со стороны улицы, откуда пришли они сами, показались два амбала в штатском и, проталкиваясь через толпу, двинулись прямо к ним.

– Пора делать ноги, – сказала Коломба.

По роду занятий и ей, и Эспозито не раз приходилось вести преследование, и оба они умели сбросить хвост. Они петляли по переулкам, пока не оказались позади Императорских форумов. Там Коломба вынула из мобильника батарею и приказала Эспозито сделать то же самое.

– Думаете, они явятся к нам домой? – спросил он.

– Понятия не имею. Но на всякий случай поспи сегодня ночью где-нибудь еще.

– Жена будет недовольна…

– Сочувствую. Если будут новости, я дам тебе знать. Ты уже решил, куда пойдешь?

Эспозито кивнул и продиктовал ей телефон своего друга. Она запомнила его наизусть.

– Госпожа Каселли! Выходит, вы ищете ту самую женщину, о которой говорила Йоани? Неужели из-за нее произошла вся эта бойня?

– Возможно, – сказала Коломба. Она сама еще не свыклась с этой мыслью. – Позвоню тебе, как только смогу.

Они разделились, и Коломба отправилась на поиски телефонной будки. Ей повезло: хотя найденный ею таксофон был исписан граффити, а сама трубка провоняла вином, телефон все еще работал.

К счастью, Данте уже вернулся в гостиницу.

– Какого черта произошло? – От волнения он глотал слова.

– Нас чуть не сцапали, Данте.

– Ребята в форме или в штатском?

– В форме.

Данте сглотнул.

– Мне стоит ждать неприятных гостей?

– Еще не знаю. Но предупреди своего адвоката.

– Предупрежу. Хотя он сейчас на дегустации вина и жутко взбесится, если я заставлю его все пропустить… – Коломба почувствовала, что он колеблется. – КоКа… Мне не нравится, что ты совсем одна.

– Со мной ничего не случится. Скоро позвоню.

Коломба положила трубку. Несмотря на браваду, она была вовсе не уверена в своем благополучии. Достав из кошелька визитку Лео, она набрала его номер.

– Это я, – сказала она.

Не дав ей вставить больше ни слова, Лео оставил ей адрес бара «Хмельная корова» в квартале Сан-Лоренцо. Это заведение Коломба уже знала: оно находилось недалеко от старой квартиры Данте, который выпивал там, когда владельцы открывали летнюю веранду.

До бара она добралась в час ночи. К этому времени там оставалась только пожилая пара, компания молодежи и Лео. Оперативник, одетый в светлый пиджак и подчеркивающую рельефные мышцы белую футболку, сидел за столиком, откуда мог следить за входом, но тут же с улыбкой поднялся ей навстречу. Выглядел он вполне спокойным. Во всяком случае, спокойнее ее.

– Мне то же самое, – сказала Коломба, показав на его пиво.

Лео подозвал официанта, и тот моментально поставил перед ней кружку, половину которой она осушила одним глотком.

– Меня разыскивают?

– Нет, – сказал Лео.

– Слава тебе господи, – с облегчением вздохнула Коломба. – Тогда объясни мне, в чем дело.

– В том, что ты суешься в расследование теракта.

– Никуда я не суюсь.

– Коломба… Целевой группе известно, что ты была у секретарши «СРТ», а сегодня вечером – у подруги Камприани. Они обе все еще под наблюдением. Ты об этом не подумала?

– Подумала, но не верила, что они сразу же забьют тревогу. Кто отдал приказ меня задержать?

– Ди Марко из военной разведки. Он хотел поймать тебя за руку и преподать тебе урок.

Коломба хорошо знала Ди Марко. Он стал одним из главных противников Данте, когда тот попытался вытащить на свет божий связи Отца со спецслужбами, а Данте, в свою очередь, отвечал ему неменьшей неприязнью.

– И какие же обвинения он собирался мне предъявить?

– Идет расследование теракта, совершенного ИГИЛ. Думаешь, с тобой станут церемониться? Тебя могли задержать и дома, но это выглядело бы явным злоупотреблением властью, ведь ты вроде как народная героиня.

– То ли героиня, то ли назойливая стерва, – пробормотала она. – Как тебе удалось так быстро обо всем узнать?

– Двое из наряда были моими подчиненными. Это они преследовали тебя на площади.

– Они намеренно позволили мне уйти?

– Могу сказать только, что им ты тоже нравишься.

– Значит, я тебе нравлюсь? – спросила Коломба и тут же пожалела о своей несдержанности.

Лео улыбнулся:

– Ведь я здесь.

– Ты мог назначить мне встречу по самым разным причинам. Например, потому, что тоже считаешь, что с этим игиловским терактом что-то нечисто.

Лео откинулся на спинку стула и изучающе посмотрел на нее:

– Тебе никогда не говорили, что ты ужасно упрямая?

– И везде сую свой нос? Говорили, причем буквально только что.

Лео рассмеялся.

– У спецслужб свои принципы. Не в их правилах докладывать о мотивах своих действий, – наконец серьезным тоном сказал он. – Я выполняю приказы и расследованием не занимаюсь. Мое дело – вопросы безопасности и поимка преступников…

– Но?

– Они слишком торопятся. Возможно, хотят предстать в выгодном свете. Если существует вероятность, что кто-то снова распылит смертельный газ, я предпочел бы об этом знать.

– Не спеши с выводами. Я только навестила вдову.

Он погрустнел:

– Я ради тебя карьерой рискую, а ты мне не доверяешь.

Коломба молча прикончила свое пиво.

– Спасибо за помощь. Я серьезно, – наконец выговорила она, пряча глаза.

– Ладно, – сказал Лео. – Тогда пойду расплачусь.

Он уже поднимался, когда Коломба неожиданно для себя самой удержала его за руку. Не ожидала она и того, что Лео нагнется к ней и она поцелует его в губы.

– Полагаю, возможность продолжить вечер где-то еще исключается? – хрипло спросил он, когда они оторвались друг от друга.

– У меня есть твой номер, – сказала Коломба.

– А у меня твой, – с ослепительной улыбкой заметил он.

– С каких это пор?

– Я знал его, уже когда просил. У сотрудничества с целевой группой есть свои преимущества.

Коломба дождалась, пока он заплатит по счету и выйдет из бара, после чего, пригнувшись, прошла под приспущенными рольставнями и снова включила телефон. Поговорив с Эспозито, который разразился ликующими восклицаниями, она позвонила Данте.

– Ты на воле? – спросил тот, делая долгие паузы между словами.

Коломба поняла, что он накачался какими-то сильнодействующими препаратами.

– В тюрьме обычно отбирают телефоны. Я заскочу забрать машину.

– Хорошо. Поднимись ко мне, есть новости, – в таком же замедленном темпе сказал он.

– Что еще ты узнал?

– Ничего. Но похоже, что наша Гильтине действовала гораздо более скрупулезно, чем я предполагал. И тебе предстоит предпринять небольшую поездку, чтобы это проверить.

10

Гильтине опустошила один из глухих чуланов, не оставив ничего, кроме полок, тщательно его продезинфицировала и очистила от каждой крупицы пыли. Надев поверх бинтов хирургические перчатки, она простерилизовала на походной плитке иглу, положила споры на десять стерильных предметных стекол и немедленно их запечатала. Между всеми двойными, как птифур, стеклами лежала тонкая прослойка агар-агара. Споры принадлежали псилоцибе мексиканской – грибу, который ацтеки считали даром Шочипилли, «принца цветов» и бога любви, а агар-агар обеспечивал питательную среду для начала колонизации.

Выращивать «магические» грибы очень непросто. Мельчайшей частички грязи достаточно, чтобы загубить всю культуру, а после того как грибы распространятся по стеклам, их необходимо перенести в стерильные сосуды с рисовой мукой и вермикулитом – минералом, использующимся в качестве субстрата для террариумов, – и дождаться, пока они разрастутся. Чреватый бесконечными осложнениями процесс выращивания занимает две недели, но споры обладают важным преимуществом: их не чуют таможенные и полицейские псы. Это идеальное переносное оружие, которое пусть и не убивает жертву, но обезвреживает и делает чрезвычайно подверженной гипнотическому внушению.

Выращивала Гильтине и другую культуру – Claviceps Purpurea, гриб семейства спорыньёвых, вызывающий интоксикацию и чудесные сны. Из дистиллята спорыньи производится ЛСД, однако в естественной форме она смертельна. Помимо галлюцинаций, у отравившихся начинаются судороги и гангрена. У спорыньи есть и другое преимущество: она жароустойчива, как на собственном опыте убедились в Средние века тысячи людей, заболевших антоновым огнем, съев пораженный хлеб. Гильтине умела изготавливать и другие яды – из эфирных масел, выжатых из фруктовых косточек, и даже из некоторых видов насекомых, которые легко плодились в неволе. Насекомых она разводила в маленьком террариуме, стоящем на полке рядом со спорами, но предполагала, что в Венеции они ей не понадобятся. А потом… Возможно, «потом» никогда не наступит.

В дверь позвонили. Услышав шаги на лестнице еще до того, как гость нажал на кнопку звонка, Гильтине бесшумно подошла к двери и посмотрела в глазок. Это был уже знакомый ей водный таксист.

– Что вам угодно? – имитируя французский акцент, спросила Гильтине. На ней не было макияжа, и открыть дверь она не могла.

– Госпожа Пупан, это Пеннелли.

– Да?

– Я забыл попросить вас подписать квитанцию для агентства. Откройте, пожалуйста, это займет всего минуту.

Мужчина поднес к глазку листок бумаги, и Гильтине изучила его из-за двери. Квитанция выглядела подлинной, и, скорее всего, так и было. Но мужчина явно лгал.

– Секунду, – сказала она. – Я только что из душа.

Забежав в спальню, Гильтине надела халат и парик. Времени накраситься у нее не было, и она вынула из упаковки тканевую маску с морскими водорослями. Приложив ее к лицу, она испытала мучительную боль, но эта маска должна была сослужить ей службу. На руки она надела латексные перчатки. Иногда в таких перчатках работали косметологи, и Пеннелли должен был решить, что они требовались, чтобы равномерно распределить по коже крем. Гильтине также положила в карман халата скальпель. На всякий случай.

Когда она открыла ему дверь, таксист закинул голову и по-хозяйски осмотрелся.

– Красоту, значит, наводите, – остановив на ней взгляд, сказал он.

За безобидными словами чувствовалась плохо скрытая враждебность, но Гильтине притворилась, что ничего не заметила.

– Дайте, пожалуйста, квитанцию, я подпишу, – сказала она.

– Только если вы покажете мне документы. Ваш паспорт.

Гильтине склонила голову набок и изучающе посмотрела на таксиста. Определить выражение ее лица под маской было невозможно.

– Почему?

– Знаете, кем я работал, пока не начал водить такси?

– Меня это не интересует.

– Ну же, попробуйте угадать, – сказал таксист, удобно устраиваясь в кресле.

– Вы были военным. Полицейским, – сказала Гильтине, думая, что лучше всего будет расчленить его и сбросить в воду. С помощью профессиональной мясорубки управиться она могла бы довольно быстро. Однако риск был очень высок: возможно, Пеннелли сообщил кому-то о своих планах и, прежде чем она закончит работу, к ней заявятся его друзья или полиция. – И работа вам нравилась.

Пеннелли этого не ожидал.

– Черт, да у вас глаз-алмаз. Но я и сам приметливый. Если быть точным, я служил пограничником. Проверял, являются ли люди, желающие въехать в Италию, теми, за кого себя выдают. Я всегда их засекал, так что меня все волшебником называли. Даже когда документы были в порядке, я безошибочно чуял, если нечисто было с их предъявителем. – Он облизнул губы. – И с вами что-то нечисто. – (Пеннелли слегка преувеличил свои способности. Он и правда с рождения обладал отличной визуальной памятью, запоминал лица разыскиваемых преступников и узнавал их даже под париками и накладными усами. Но волшебником его никто не называл, и коллеги знали его как отпетого мерзавца. Никто особенно не удивился, когда его поймали на краже ценностей из багажа путешественников.) – Да и с вашими документами, которые мне дали в агентстве, явно что-то не так. Пока не знаю, что именно, но думаю, что смогу узнать. Если постараюсь.

Гильтине молчала.

– Откуда мне знать, может, вы террористка и приехали, чтобы подложить бомбу в собор Святого Марка.

– Я не террористка.

Пеннелли взглянул на нее из-под полуприкрытых ресниц:

– Пожалуй что нет. Но вам есть что скрывать. Знаете, что я подумал? Что вы в бегах. Может, натворили что-то на родине или сбежали от мужа-тирана.

Гильтине подумала, что у него и правда хороший нюх.

– Что вам нужно?

Улыбка Пеннелли стала шире. Он был доволен, что женщина не отпирается. Так они поладят куда быстрее.

– А что вы можете предложить? Только не пытайтесь подкупить меня минетом. Ваши сексуальные таланты меня не интересуют.

«По крайней мере, пока».

– Деньги?

– Сколько?

– У меня мало наличных. И они мне нужны.

– Сколько?

– Десять тысяч.

– Двадцать. Я научился не соглашаться на первое же предложение.

Гильтине подождала несколько секунд, прежде чем кивнуть. Сдайся она слишком быстро, он мог бы что-то заподозрить.

– Я вернусь через два дня. Никаких отсрочек.

– Хорошо.

Пеннелли со вздохом поднялся с кресла и, направившись к выходу, протянул руку, чтобы похлопать ее по ягодицам.

– Если бы вы сразу дали мне на чай, то избавили бы себя от многих неприятностей.

Не успел он к ней прикоснуться, как она схватила его за запястье. Таксист попытался вырваться, но освободиться от ее хватки оказалось очень непросто. Пальцы Гильтине сжимали его руку с такой силой, что перекрыли кровообращение.

– Не трогайте меня, – сказала она и отпустила его запястье.

– Гребаная шлюха, – процедил Пеннелли и ушел.

Гильтине бросилась в одну из ванных комнат и умылась, сорвав с лица эту отвратительную тряпку. Затем она снова надела свою резиновую маску, села за компьютер и нашла все, что ей требовалось знать о таксисте. В ближайшие дни она намеревалась нанести ему визит.

11

Коломба приехала на миланский вокзал Чентрале в час пополудни. Поездка в высокоскоростном поезде доставила ей немало волнений. Хотя она купила билет во второй класс, перед ее глазами продолжал стоять заваленный трупами вагон люкс. Она даже заглянула в такой вагон, обнаружив там четырех уткнувшихся в мобильники и планшеты пассажиров, которые будто и не знали, что случилось всего несколько дней назад.

«Может, это и правильно, – подумала Коломба. – Нужно продолжать жить своей обычной жизнью, не слишком задумываясь о гипотетических напастях».

Остаток путешествия, занявшего меньше трех часов, она старалась следовать их примеру, но, когда из вагона-ресторана потянуло дымной вонью подгоревшего тоста, в панике вскочила, чтобы проверить, что происходит.

От тревожных мыслей Коломбу отвлекли звонок Сантини, который она оставила неотвеченным, и его же разъяренное сообщение на автоответчике. Дальше первых трех слов: «Каселли, какого хрена!..» – прослушивать его она не стала. Зато от присланного Лео смайлика по ее телу разлилось приятное тепло. Вместо того чтобы ответить эмотиконом, она отправила ему ссылку на скачивание «Снэпчата». Если им предстояло и впредь держаться на связи, а Коломбе этого бы очень хотелось, лучше было воспользоваться военной тактикой Данте. Вряд ли спецслужбы прослушивали ее разговоры – даже такой тупица, как Ди Марко, должен был понять, что она не замешана в теракте, – но сейчас она вообще ни в чем не могла поручиться.

Из каменных желобов вокзала Чентрале – внушительного двухэтажного здания фашистской эпохи – лились потоки дождевой воды. Спустившись по ступеням главной лестницы, Коломба вышла на площадь, где среди палаток Красного Креста и кучек растерянных иммигрантов высилась скульптура – гигантское яблоко. Ливень становился все сильнее, но в этот момент к ней подошла Барт с открытым зонтом в одной руке. Другой рукой она вела на сворке двух лабрадоров. Коломба даже не пыталась уклониться от бурных приветствий насквозь мокрых собак: она чувствовала себя виноватой перед всей собачьей братией с того дня, когда ей пришлось убить напавшего на нее добермана.

– Привет! Прости за опоздание, – придерживая лабрадоров, улыбнулась Барт. – Я припарковалась в километре отсюда. Вокруг Чентрале настоящий хаос – где пешеходные зоны, где дорожные работы. Подержишь зонтик?

Коломба забрала у нее зонт и под руку с Барт направилась к уже знакомому ей «фольксвагену», припаркованному на улице Сеттембрини. Сиденья машины покрывала шерсть, а салон пропах псиной.

– Извини, надо было заехать на мойку, – сказала Барт.

– Ты еще мою машину не видела, – хмыкнула Коломба, решив, что это тоже кара за ее грехи. – Давненько я не бывала в Милане, – сказала она, разглядывая новые, построенные ко Всемирной выставке высотки. – Погода, как всегда, дерьмовая, но сам город изменился.

– Не обманывайся яркими огнями. Ндрангета[150] здесь орудует похлеще, чем в Калабрии. Это я тебе точно говорю, потому что после разборок мафиози кто-то обязательно попадает ко мне на стол.

– Как мило, – улыбнулась Коломба.

– У меня лучшее ремесло на свете.

Барт жила в бывшем фабричном здании, где теперь располагались лофты и небольшие андерграундные заведения вроде чайных лавок и студий татуажа. Среднему жителю мини-городка было около двадцати лет. Барт нравилось ее жилище: собакам было где погулять, а сама она могла, никого не побеспокоив, слушать громкую музыку даже поздней ночью. Время от времени жильцы устраивали бурные рэйвы, а Барт оказывала первую помощь тусовщикам, перебравшим с кетамином и другими синтетическими наркотиками.

В прихожей со вкусом меблированного двухэтажного лофта, где Барт жила одна, висел просторный гамак. Повсюду стояли экзотические сувениры и безделушки, привезенные из командировок: лаборатории по всему миру приглашали ее провести экспертизу старых костей. Барт прекрасно готовила и по случаю приезда Коломбы запекла огромную сковороду пасты аль форно, на которую гостья мгновенно накинулась, как стервятник. В компании Данте есть мясо становилось почти невозможно, да и блюдо в исполнении Барт вышло просто превосходным.

Женщины выпили по паре бутылок пива и немного поболтали. Коломба намеренно придерживалась отвлеченных тем и вскоре обнаружила, что безнадежно отстала от времени и даже не слышала о литературных и кинематографических новинках последних лет.

– Ты живешь как затворница. Вся твоя жизнь ограничена работой, – сказала Барт, включив гейзерную кофеварку.

Коломба плюхнулась на один из цветастых пуфов в гостиной и почувствовала, что только что набрала как минимум пару килограммов.

– Сейчас я даже не работаю, – сказала она.

– Надолго тебя отстранили?

– Думаю, на всю жизнь.

– Не говори так, – укорила ее Барт. – Для полиции ты настоящее сокровище. Ты работаешь лучше всех, кого я знаю.

Коломба покачала головой:

– После Катастрофы я даже написала заявление об уходе. Оставалось только подписать. Но Ровере убедил меня не торопиться. А потом Курчо затащил меня обратно.

– И бросил.

– Он сделал для меня все, что мог. Я сама совершила ошибку, – сказала Коломба. Она знала, что такое держать в руках бразды правления, и понимала, что не может винить в случившемся своего начальника.

– Я знаю только, что ты отлично поработала. – Барт поставила на стол поднос с кофейником, двумя стальными чашками и блюдцем с горкой печенья «кошачьи язычки». – Вот увидишь, все будет хорошо.

Коломба надкусила печенье.

– Я должна кое о чем тебя спросить.

– А я-то надеялась, что ты явилась с дружеским визитом! – с притворным отчаянием воскликнула Барт.

– Так и есть, честное слово! Но…

– О’кей-о’кей, продолжай. Я пошутила.

– На совещании в Риме ты сказала, что террористы ошиблись, когда подключали к системе газовый баллон. Уверена, что это была ошибка?

– Вместо ста десяти пассажиров погибло всего девять, – удивленно сказала Барт. – Если это не ошибка, не знаю, что и думать… Через вентиляцию газ попал только в один вагон.

– А что, если в этом и заключался их план?

Барт посерьезнела.

– Это не просто гипотеза, верно?

– Давай считать, что я строю умозрительные догадки. Если завтра тебя вызовут в качестве свидетельницы, тебе хотя бы не придется лгать под присягой. Это всего лишь дружеская беседа.

Барт отставила чашку.

– Это связано с Данте и его вопросами о трупе?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты ведь знаешь, что я буду за тебя волноваться?

– Не стоит.

– А как иначе? Разве ты не беспокоишься о своих друзьях? – Вздохнув, Барт продолжила: – Итак, смертельная концентрация цианида – около пятисот миллиграммов на кубометр воздуха. В баллоне не хватало цианида на весь поезд.

– Чем больше помещение, тем сильнее рассеивается газ, – сказала Коломба.

– Вот именно. Концентрация бы снижалась от одного вагона к другому и в зависимости от циркуляции воздуха стала бы токсичной, но нелетальной либо в хвосте, либо в передних вагонах.

– А нельзя было использовать баллон побольше?

Барт быстро посчитала что-то в уме:

– Потребовался бы баллон минимум в десять раз крупнее. Такой не поместился бы за панелью. Но если бы они просто подключили его иначе, погибших было бы гораздо больше, а многие другие получили бы сильное отравление.

– Многие – это сколько?

Барт покачала головой:

– Не знаю. Существуют модели распространения газа в замкнутых пространствах, и, если хочешь, я могу произвести более точные вычисления. Но, как ты знаешь, поезд не был герметичным, а значит, необходимо учитывать дисперсию в атмосферу.

– И все-таки они не смогли бы убить всех пассажиров? – спросила Коломба. В животе стало холодно, будто она проглотила кубик льда.

– Нет. Навскидку – погибло бы меньше половины.

Холод поднялся к щекам Коломбы, и она побледнела.

– Все хорошо? – спросила Барт, обеспокоенно взглянув ей в лицо.

– Да, извини, что тебя донимала. Мне просто стало любопытно. Ясно, что они ошиблись.

Барт прищурилась:

– Я не заставляю тебя откровенничать, но не пудри мне мозги, о’кей?

Коломба опустила глаза. Они с Барт провели вместе еще пару часов, но от непринужденной атмосферы не осталось и следа. Коломба вызвала такси, чтобы вернуться на станцию, и наскоро попрощалась. С заднего сиденья она обернулась и помахала, но Барт продолжала неподвижно стоять под дождем, глядя ей вслед. Коломба занесла очередной грешок в свой и без того богатый послужной список.

Добравшись до Чентрале, она решила подождать поезда на скамье у эскалатора и отправила «снэп» Данте. Он тут же перезвонил, и она сообщила ему, что узнала.

– Я не могу быть уверена в твоей правоте, – сказала Коломба. Ее внутренний холод перекинулся на легкие. – Но есть немалая вероятность, что наша ангелица предпочла действовать наверняка и намеренно подключила баллон таким образом, чтобы убить только пассажиров вагона люкс. Возможно, она ненавидит богачей.

– В этом она была бы не одинока, однако у меня другая версия. Думаю, она хотела скрыть свою истинную цель, – сказал Данте.

Коломбе вспомнилась одна из старых книг, которые она читала, поправляясь после Катастрофы, – сборник рассказов о патере Брауне. Обычно она терпеть не могла детективы, но низенький сельский священник, раскрывавший преступления благодаря знанию человеческих душ, завоевал ее сердце.

В одном из рассказов генерал сломал шпагу при убийстве однополчанина и, чтобы сохранить преступление в тайне, отправил свой полк на верную смерть. Отец Браун разрешил загадку кровавого сражения, и использованная им метафора вдруг обрела для Коломбы вкус страшной истины: «Где умный человек прячет лист? В лесу. Если нет леса, он его сажает. И если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес. А если ему надо спрятать мертвое тело, он прячет его под грудой мертвых тел»[151].

– Гильтине создала груду мертвых тел, – пробормотала она.

Данте не понял литературной отсылки Коломбы, но тотчас же догадался, что она имеет в виду.

– Ее целью был один-единственный пассажир, и она спрятала его среди мертвых тел, выдумав причину для кровопролития и избавившись от всех, кто знал правду, – сказал он. – Представляешь, какого титанического труда стоило создать этот огромный механизм?

– Ты что, восхищаешься ею? Если да, завязывай, – нервно сказала Коломба.

– Я восхищаюсь лишь ее умом, а не методами и целями. Мне интересно, что заставило ее взять на себя такой труд. От кого она прячется? Явно не от полиции и спецслужб.

– Почему?

– Потому что она знала, что, если впутает ИГИЛ, в расследовании будут задействованы все госструктуры. Если бы она опасалась связываться с силами правопорядка, то инсценировала бы несчастный случай, как в Греции и Германии.

– По-твоему, она могла таким образом избежать тщательного расследования?

– Не в этом случае. По какой-то причине она знала, что расследование все равно будет. И решила подбросить своему врагу, кем бы он ни был, громкую сенсацию, которая усыпила бы все его подозрения. Например, ИГИЛ.

– А вот еще одна гипотеза, Данте. Никто ее не преследует, и она просто сумасшедшая, – без всякого убеждения произнесла Коломба.

– КоКа, надеюсь, что ты права. Всем сердцем надеюсь. Потому что меньше всего я желал бы повстречать человека, которого боится Ангел смерти.

12

Франческо не любил свою мать. Эта многолетняя тайна донимала его, подобно зубной боли. Ребенком он, как все, ну или почти все люди, видел в матери милостивую богиню радости, но, повзрослев, стал замечать недостатки, скрывающиеся за ее высоколобой болтовней и безукоризненным неброским стилем в одежде.

Во время похорон в миланском соборе Дуомо, где собрались на проводы катафалка представители власти, оркестр карабинеров и целая толпа незнакомцев, ему не удалось выдавить из себя ни слезинки. Изобразить скорбь помогли темные очки, и он достойно выполнил обязанности, предписываемые старшему сыну. Пожимая руки и обнимая родственников, призывающих его крепиться, Франческо испытывал только странную опустошенность. Гнилой зуб вырвали, и он снова и снова проводил языком по лунке. Боли не было – только виноватое облегчение. Он поприветствовал с полдюжины клиентов агентства, которые с заученным выражением лица приносили ему соболезнования, стараясь поудачнее повернуться к телекамерам.

Франческо презирал их почти так же, как своего слабака-брата Танкреди, который накачался успокоительными до такой степени, что во время церемонии едва держался на ногах. Его мать всю жизнь попусту растрачивала ум и силы, нянчась с кучкой идиотов и пытаясь в наилучшем свете представить их перед публикой.

Он давно спрашивал себя, как она их выносила, и ответ на этот вопрос открыл ему глаза: мать и сама была такой же недалекой лицемеркой. Возможно, поэтому он и съехал из дома, как только получил степень по экономике. Правда, до сих пор еще ни одна работа не отвечала его высоким ожиданиям, и несколько раз ему волей-неволей пришлось воспользоваться поддержкой семьи.

Но настало время начать жизнь с чистого листа. Вернувшись домой после похорон, он сразу отправился в агентство матери, чтобы забрать документы, необходимые юристу для оформления перехода собственности. Агентство находилось на одиннадцатом этаже одной из двух башен возведенного к миланской Всемирной выставке вместе с остальным деловым кварталом комплекса «Вертикальный лес», на террасах которого было высажено более двух тысяч деревьев. Архитектор намеревался совместить экологический подход с безудержной роскошью – нечто вроде архитектурного оксюморона. Квартиру или офис в «Лесу» могли позволить себе не многие – по большей части иностранные банкиры, несколько модных художников и даже рэпер, призывающий бороться с системой.

Франческо отпер агентство ключами, которые вернула ему полиция. Офис открытой планировки, обставленный мебелью пастельных тонов и украшенный произведениями современного искусства, от гостиной отличала разве что пара скрытых за неприметной перегородкой письменных столов, один из которых принадлежал его матери. На лакированной столешнице цвета черного дерева еще лежали очки для чтения, забытые ею перед отъездом в Рим, и запасная зарядка для мобильника. Стояла там и старая фотография, запечатлевшая все их до глупости счастливое семейство. Снимок был сделан незадолго до того, как его отец сел за руль под мухой и разбился на объездной дороге. Теперь место его гибели было отмечено букетом искусственных цветов.

Лунка в десне Франческо становилась все глубже и болезненней, обнажив костную ткань.

Он сел за стол и взял фотографию в рамке из черненого серебра. Мать, в голубом платье и с тонкой ниткой жемчуга на шее, собственническим жестом положила руку на плечо маленькому Франческо. Ему казалось, что он еще чувствует тяжесть и теплоту ее ладони, счастье, которое приносило ее прикосновение.

Лунка стала бездонной, а боль невыносимой. Только сейчас Франческо усвоил урок, который рано или поздно постигает каждый взрослый: безболезненно порвать связь с женщиной, которая произвела тебя на свет, невозможно. Как бы далеко ты ни сбежал, боль догонит тебя и опрокинет наземь.

Высморкавшись в салфетку, Франческо взял себя в руки и открыл компактный стенной сейф, чтобы достать документы. Мать назвала ему код всего несколько месяцев назад, когда он в кои-то веки почтил своим присутствием семейный ужин.

«Почему мне? – не скрывая раздражения, спросил он. – Дай его Танкреди, он за тобой таскается, как комнатная собачонка».

«Ты старший брат», – ответила она, с необычной для себя резкостью дав понять, что разговор окончен.

Франческо ввел комбинацию и открыл дверцу. В сейфе было два отделения: в первом стояла коробка с наличными и несколько бухгалтерских книг, а второй был набит конвертами. Один из них – соломенно-желтый – привлек его внимание. В отличие от остальных конвертов, где лежали договоры, этот был выполнен из шероховатой на ощупь и явно дорогой бумаги. На водяном знаке марки был изображен стилизованный мост, над парапетом которого виднелись такие же стилизованные круглые лица. К его удивлению, конверт был запечатан сургучом, а на его оборотной стороне значилась надпись: «Для Франческо – лично».

Он повертел конверт в руках. Что это такое? Неужели завещание? Он был уверен, что мать завещания не оставляла. Что, если внутри ждет неприятный сюрприз, например распоряжение оставить все имущество его пустоголовому брату?

Еще было время все исправить. Франческо взял нож для бумаги и вскрыл конверт. Внутри лежала завернутая в два сложенных белых листка флеш-карта. Он вставил ее в стоящий на столе компьютер. На флешке хранился единственный файл под названием «COW».

«Корова?[152] И что это, черт подери, значит?» – подумал он и кликнул по иконке. Неожиданно запустилась программа диагностики, после чего на экране появилось окно с надписью: «Прежде чем получить доступ к данным, отключитесь от беспроводной Сети и выньте интернет-кабель. Отсоедините все внешние жесткие диски».

Не веря своим глазам, Франческо дважды перечитал текст. Это еще что? Система безопасности? Чем занималась его мать, что ей требовался такой высокий уровень секретности? Он озадаченно последовал инструкциям. Программа потребовала, чтобы он приложил большой палец к оптическому считывающему устройству, подключенному к клавиатуре. Сердце Франческо учащенно забилось. Какого хрена происходит?

Он снова подчинился. Похоже, отпечаток подошел, потому что на рабочем столе наконец появился десяток файлов. Первый из них содержал главным образом числа и даты. Франческо начал читать, а затем с растущим изумлением перешел ко второму. Оказалось, что стоило ему закрыть один из файлов, как тот снова возвращался на защищенную флеш-карту. Когда он ознакомился со всеми документами, была полночь. Шея сильно затекла. Он встал, поднял автоматические жалюзи, потрясенно обвел взглядом залитый огнями Милан.

Последний открытый им файл содержал только телефонный номер и письмо, написанное его матерью за несколько дней до того, как она сообщила ему код от сейфа.

Дорогой Франческо!

Если ты все прочитал, то понимаешь, что стоит на кону. Теперь выбор за тобой.

Если ты не хочешь ничего больше знать, прошу тебя, уничтожь флеш-карту и не говори о ней ни слова никому – ни брату, ни своей девушке. Танкреди не смог бы управлять семейным бизнесом, а любые слухи навредят дорогим мне людям. Я полагаю, ты уже понял, что распространяться об этом было бы неблагоразумно. Но если ты желаешь вступить в игру, просто набери номер и представься.

Знаю, решение непростое, и мне хотелось бы быть рядом и помочь тебе советом. Но если ты открыл сейф и прочитал это письмо, значит я могу только пожелать тебе удачи.

Люблю, мама.

Франческо прочитал эти слова, и его охватила глухая ярость.

– Как ты можешь о таком просить? Да как ты смеешь?! – закричал он в пустой комнате.

Глядя на Милан с высоты, он постепенно успокоился. В этот час город казался почти красивым. Он различал даже отливающую золотом Мадонну на шпиле Дуомо.

Золотой. Красивый цвет. Отныне в золото окрасится вся его жизнь, если он согласится пойти по дороге, проторенной для него покойной матерью. Пусть земля ей будет пухом. С этого момента он распрощается со своей импортно-экспортной фирмой, где занимался связями с Ближним Востоком, а также с мизерной зарплатой, кретинами-коллегами, которые не видели дальше собственного носа. И даже с невестой. Он давно от нее устал, но продолжал держаться за нее, поскольку она была из прекрасной семьи. Теперь она ему больше не понадобится.

Франческо вернулся за письменный стол и набрал номер.

Голос на другом конце провода сказал ему, что делать.

Часть вторая

Глава 4. Psycho Killer<a l:href="#id20250713104555_153">[153]</a>

Ранее – 2006

В январе побережье Коста-дель-Соль не так великолепно, как летом, но от морской синевы режет глаза. Несколько мужчин в пиджаках на обсаженном пальмами бульваре в Марбелье притворяются, что любуются видом. Перед ними простираются длинные ряды бетонных утяжелителей. Только в один из них вставлен желто-белый пляжный зонт. Под его сенью в шезлонгах с поднятыми спинками сидят двое мужчин. Они беседуют, не глядя друг на друга.

Первого зовут Саша. Телосложением он напоминает располневшего борца. На нем красная фуфайка с надписью «España»[154], и сидит он босиком: ему нравится ощущать между пальцами холодный песок. На подставке зонта лежат два инкрустированных драгоценными камнями мобильных телефона. Из обоих вытащены батареи.

Второй – Максим. Годы охоты наложили на него свой отпечаток. У него заострившиеся черты лица и мутные, усталые глаза.

– Ты прощен, Саша, – говорит он.

Хотя Саша и получил испанское гражданство через брак, он русский до мозга костей, а потому знает, что подарки из Москвы не бывают бескорыстными.

– Чего они хотят взамен?

– Чтобы ты продолжил делать свое дело.

– Но теперь с ними.

С тех пор как Саша вынужденно покинул родину, он меняет облик Южной Испании. Новые гостиницы, роскошные курорты, дискотеки – все это строилось на деньги его офшорных компаний, зарегистрированных на Кипре, Виргинских островах и в Панаме. Одному из его холдингов принадлежит даже этот самый пляж. Каждый год сотни миллионов евро, заработанных на российском наркотрафике, превращаются в отели и ночные заведения, и почти все эти деньги проходят через Сашу и его компании.

Максим потирает руки. Хотя на улице плюс восемнадцать, его пальцы заледенели от холода.

– Взамен ты получишь спокойствие.

– Мне не нужна крыша.

– Под тебя копают, Саша. Тебе нужна их дружба.

В последние недели Саше часто снился один и тот же дурной сон. Быка запирали в клетке, кастрировали, забивали. Теперь он понимает почему: сны всегда говорят правду.

– Я уеду из страны, – говорит он.

– И куда отправишься? В любом европейском государстве тебя арестуют и экстрадируют. В Америке тебя не хотят. Зато матушка-Россия встретит тебя с распростертыми объятиями. При условии, что ты останешься здесь до тех пор, пока дело не будет улажено. – Слова «матушка-Россия» прозвучали с нескрываемым сарказмом.

– А если меня до этого арестуют? – Бычий рев из кошмаров еще отдается в Сашиных ушах.

– У тебя есть год. Может быть, два. Достаточно, чтобы вывести деньги из прогоревших компаний и вложить в те, которые я тебе назову.

Саша не спрашивает, откуда его собеседник так много знает о столь засекреченном расследовании. В криминальных кругах Максим – персонаж легендарный. Кто-то утверждает, будто он служил в одном из спецподразделений российской армии, кто-то – что в КГБ, а потом и в ФСБ. Достоверно известно только одно: где бы он ни появлялся, кто-то погибал страшной смертью. Но с Сашей этого не случится: сегодня у охотника в руках оливковая ветвь.

– А потом?

– Вернешься домой.

Домой.

Перед Сашиным мысленным взором появляются девушки в коротких платьях, цокающие каблучками по заснеженному Литейному, парни с блестящими от инея волосами.

– Значит, теперь твоя работа – возвращать блудных сыновей?

Максим улыбается: его собеседник почти попал в яблочко.

– В обмен на маленькую услугу.

– А поконкретней?

– Немая. Я приехал за ней.

Борец изумленно вскидывает брови, хотя удивляться нечему. Если Немая не столь легендарна, как Максим, то только потому, что большинство людей, имевших с ней дело, она убила.

– Она на меня не работает.

– Я в курсе, что ваше сотрудничество не постоянно. Но ты не раз прибегал к ее услугам. В том числе в Испании. Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть домой и ее.

Лицо борца утрачивает гранитную собранность. Он привык к Немой так же, как привыкаешь носить в кармане заряженный пистолет.

– Это как-то связано с Коробкой?

При упоминании Коробки Максим напрягается. Ее давно никто так не называет, даже он. Даже Белый.

– Что ты знаешь о Коробке?

– Я тоже провел небольшое расследование. Людям рот не заткнешь. По слухам, она оттуда. А может, и ты тоже.

Максим не отвечает, и борец понимает, что ходит по тонкому льду. На бульваре дежурят его люди, да и сам он, бывало, убивал голыми руками. Но Максим – темная лошадка, и Саша не хочет его провоцировать.

– Мне так и не удалось ничего разузнать, – добавляет он. – Знаю только, что так называли какое-то место.

– Страшное место, – кивает Максим. Он вспоминает, как прошел пешком пятьсот километров, веря, что в конце пути найдет надежное укрытие. И о том, сколько тысяч километров преодолел на борту военных грузовиков и гражданских самолетов, чтобы притащить хозяину очередную косточку в зубах. Но сколько бы километров он ни оставлял позади, над ним всегда нависала тень Коробки.

– Значит, поэтому она такая, – говорит борец.

– Я перестал задаваться подобными вопросами много лет назад. И ты, Саша, должен сделать то же самое.

Раньше Максим никогда не называл его по имени, и борец понимает, что переговоры окончены. Когда-то криминальный мир жил по понятиям, и главный воровской закон запрещал таким, как он, якшаться с людьми вроде Максима. Но былое – прах, а былые понятия ничтожнее праха. Он воспользуется хозяевами Максима против своих врагов, а Максим воспользуется им в интересах собственных хозяев.

Решено.

Борец устремляет на море погрустневшие глаза, и его собеседник читает в них предсказуемый ответ.

В двухстах метрах от них Немая, растянувшись на песке, наблюдает за их разговором в полевой бинокль. Эта изящная, но мускулистая и широкоплечая женщина лет тридцати мало чем напоминает девочку, которая в Коробке не проронила ни слезинки. У нее короткая стрижка и покрасневшая от ветра кожа.

Телохранители ее не видят, зато она видит их. Видит она и как меняется лицо Саши. Она понимает, что он ее продал.

Понимает, что необходимо бежать.

1

Коломба, все больше нервничая, с рюкзаком за плечами дожидалась рядом со станцией римского метро «Ре», когда в нескольких метрах от нее неумело притормозил автомобиль-купе цвета металлической сковороды. Коломба подумала, что ему необходима срочная перекраска, но тут же сообразила, чем объясняется странный оттенок: если не считать двух зеленых горизонтальных полосок, стальной кузов не был окрашен вообще. Модель она узнала только после того, как вверх откинулись две пневматические дверцы типа «крыло чайки»: «делориан»[155] из фильма «Назад в будущее» в оригинальном стальном корпусе. За рулем, разумеется, сидел Данте, одетый как исследователь в глубоком трауре. Не хватало только шляпы для сафари.

– Прыгай на борт, Марти Макфлай! – закричал он.

Коломба не шевельнулась. Только сейчас она поняла, почему Данте категорически отмел предложение арендовать автомобиль и настоял, чтобы они поехали на его машине.

– Верни ее туда, откуда взял. Я не хочу выставлять себя на посмешище.

– Да тебе все обзавидуются. На ходу таких осталось всего восемь тысяч в мире. И одна из них принадлежит мне.

– Ты что, держишь ее в одной из своих капсул?

– Как ты поняла?

– Догадалась.

Коломба обошла автомобиль, обводя его критическим взглядом.

– Все соответствует действующему законодательству, госпожа начальница, – сказал Данте. – Ксеноновые фары, новая стереосистема, кондиционер, ремни безопасности. А еще я перевел дверцы на электропривод. И теперь она у меня бегает на сжиженном нефтяном газе.

– Ты купил такую тачку, чтобы затюнинговать до неузнаваемости?

– Знаешь, сколько она жрет?

Данте открыл багажник. Коломба бросила туда рюкзак, захлопнула крышку и подошла к дверце со стороны водителя.

– Вылезай.

– В смысле? – возмущенно спросил Данте.

– Поезд тебя не устраивает, самолеты ты не выносишь. Поэтому мы выбрали наименьшее зло – отправиться в Германию на твоей машине. Но я только что видела, как ты паркуешься. Выходи.

Он с ворчанием повиновался, и Коломба села на место водителя. В целом чувство было приятное, хотя лично она предпочитала механику. Она нажала на газ, и машина рванула вперед.

– Неплохо, – сказала она. – Сколько выжимает?

– Слишком много, – помертвев, ответил Данте.

Прежде чем выехать на шоссе, они остановились на заправке, где, притворяясь, будто протирает ветровое стекло своей машины, дожидался Альберти. Пока Данте наполнял бак, Коломба подошла к полицейскому.

– Вау, – сказал тот. – Эта штука и в прошлое путешествует?

– С Данте такое случается ежедневно.

– На такой машине вы вряд ли останетесь незамеченными, но было бы здорово на ней прокатиться.

– В другой раз. Разузнали что-нибудь о покойниках в поезде?

– Мы собираем информацию. Но пока у меня для вас ничего нет.

– О’кей. Нас с Данте не будет несколько дней.

– Куда направляетесь?

– В Германию. Если Гильтине существует, возможно, два года назад она кое-что натворила в Берлине. Может, всплывет что-то стоящее. – Коломба уже рассказала трем амиго все, что знала. На этом этапе скрывать детали было бессмысленно: все они находились в одной лодке.

– А если не всплывет?

– На это я и надеюсь. Там мне, по крайней мере, не будут вставлять палки в колеса Спинелли и целевая группа.

Веснушки Альберти стали заметнее.

– Начальство в ярости, госпожа Каселли, – смущенно сказал он. – Сантини вышиб из Эспозито все дерьмо только потому, что он ездил с вами к вдове охранника.

– Знаю. Мне он тоже звонил, причем не раз. – Но единственным, на чей звонок Коломба посчитала нужным ответить, был Курчо. Тот говорил с ней необычайно холодно и натянуто, и она заверила его, что уезжает на продолжительные каникулы. Куда именно она собирается, Коломба сочла за лучшее не уточнять.

Она положила ладонь на плечо Альберти:

– Массимо, знаешь, почему я перевела тебя в мобильное подразделение, хотя ты еще не был готов к повышению?

– Я был не готов? – удивленно переспросил молодой человек.

– Мне действительно нужно тебе об этом говорить?

Альберти залился краской и покачал головой.

– Потому что я могу на тебя положиться, – сказала Коломба. – Эспозито уже забыл, что значит быть хорошим полицейским, а Гварнери… Не знаю, может, ему стоило бы трахаться почаще. Зато в тебе я не сомневаюсь: ты всегда стараешься поступать правильно.

– Вы уверены, что продолжать расследование будет правильно?

– Да. По крайней мере, до тех пор, пока мы окончательно не убедимся, что ошибались и все это не больше чем череда совпадений. Мы с Данте не берем с собой мобильники, так что никаких звонков и эсэмэсок. Если понадобится сообщить мне что-то важное, пиши на электронный адрес. Но лучше нам вообще не общаться. Неизвестно, кто может нас прослушивать и читать нашу переписку.

– Разве мы все не должны действовать заодно?

– Возможно, так и есть.

«Но я перестала в это верить», – мысленно добавила Коломба.

Неожиданно для себя она отдала Альберти визитку Лео, которую продолжала носить с собой, хотя успела выучить номер наизусть. Ночью она, как девчонка, переписывалась с ним не меньше двух часов. И даже отправила ему селфи, о котором тут же пожалела.

– Если влипнешь в неприятности или поймешь, что за тебя взялась целевая группа, позвони моему другу. Это комиссар Бонаккорсо из ОБТ, который был с нами в исламском центре. Возможно, ты видел, как мы с ним разговаривали.

– Вы про волосатого Джейсона Стейтема?[156]

– Если ты о качке, которому так и хочется залепить пощечину, то да. Не знаю, сможет ли он тебе помочь, но это все, что я могу для тебя сделать. Пользуйся «Снэпчатом».

– О’кей. Надеюсь, мне это не понадобится. – Альберти убрал визитку в карман и протянул ей компакт-диск в пластиковом боксе. – Я тут записал вам подборку, чтобы было что послушать в дороге.

– Сам сочинил?

– Да, здесь только новые треки.

– Как мило, спасибо. – Надеясь, что ее слова прозвучали искренне, Коломба торопливо попрощалась и прыгнула в «делориан».

– Что это? – Данте кивнул на лежащий у нее на коленях компакт-диск.

– Последние труды Альберти, – стараясь сохранять серьезность, пояснила Коломба.

Данте опустил стекло и на первом же повороте запустил диск из окна, как тарелку фрисби, без промаха попав в открытый мусорный бак.

– Какая жалость! Кажется, мастеринг не удался. – Он подключил к стереосистеме MP3-плеер и врубил «The Power of Love» на такой громкости, что на них начали оборачиваться прохожие.

Сгорая от стыда, Коломба снизила громкость и подумала, что было бы неплохо выбросить из окна самого Данте. В пути они то слушали старую музыку, то болтали. Все их разговоры сводились к Гильтине и домыслам о том, кто она такая, но ни одно из их предположений не казалось убедительным.

– Допустим, у нее и правда есть единственная мишень и она устраивает массовые кровопролития, только чтобы скрыть, кто был ее намеченной жертвой, – сказала Коломба. – Но каким образом она этих жертв выбирает?

– Возможно, кто-то ей платит.

– Данте, я встречала киллеров. Максимум, что делают наемники преступных группировок, – это поджидают свою жертву у дома и расстреливают из «калашникова». И если не хотят, чтобы их поймали, растворяют труп в ванне с кислотой.

– Есть ведь и более профессиональные наемники.

– Типа Карлоса Шакала?[157] Он осуществлял теракты для всех, кто готов был платить, но дальновидностью уж точно не отличался. И вообще, представь, что тебе необходимо ликвидировать противника или свидетеля. Будешь ты ждать несколько месяцев, пока Гильтине найдет идеальную марионетку и начнет дергать за ниточки?

– Н-да. Не очень удобно.

– Не говоря уже о том, что все найденные тобой подозрительные случаи произошли на разных концах земли. Когда киллер работает на незнакомой территории, вероятность ошибки существенно возрастает. А потом, не стоит забывать о шумихе в прессе. Большинство мафиози не останавливаются перед кровопролитием, но все они знают, что в таких случаях ответные меры государства не заставят себя ждать.

– Тогда остаются личные причины. Должно быть, она рискует всем во имя какой-то важной цели.

– Ты всерьез считаешь, что она действует в одиночку? Никаких подтверждений, что у нее есть сообщник, мы не нашли, но, возможно, ей все-таки кто-то помогает.

– Судя по ее манере работать и выстраивать долгосрочные стратегии, за преступлениями стоит единственный исполнитель. У этого исполнителя терпеливый и изощренный ум. Он никогда не теряет спокойствия и, как правило, играет на слабостях своих противников.

– То есть, по твоим же словам, она чудовище. Но можно подумать, что она тебя очаровала.

– Она меня пугает, КоКа. Мне страшно при мысли о том, что еще она может совершить. И о том, что против нее, возможно, действует еще более безжалостное чудовище.

Коломба вздрогнула, потому что и сама подумала о том же, и сделала музыку погромче. Даже одна из ее любимых песен – «In the Air Tonight» Фила Коллинза – не могла отвлечь ее от мрачных размышлений. Понятно, что отправляться в Берлин на поиски следов Гильтине, когда с пожара в клубе прошло уже два года, безрассудно, но что еще им оставалось? Осушить море в Греции? Поискать стокгольмский бар, где ее, возможно, подцепил тот курьер? Или и дальше совать нос в расследование теракта в поезде, зная, что находятся под особым наблюдением? В Берлине они с Данте хотя бы знали, где именно появлялась Гильтине, если, конечно, можно было доверять сайту под названием «Бравый инспектор», на главной странице которого красовалось фото семидесятилетнего Джима Моррисона[158].

– Я предупредил журналиста, – сказал Данте на третьей заправке, где им пришлось остановиться, чтобы он размял ноги. Стоило ему немного проехаться на машине, даже на своей собственной, и его словно охватывала виттова пляска. Он дергался, почесывался, пыхтел и постоянно ерзал на сиденье, а под конец до предела опускал стекло и высовывал голову наружу.

– Ты об онанисте? – сказала Коломба, стоя на парковке и жуя кусок холодной жирной пиццы.

Данте закатил глаза:

– Ты не могла бы не порочить наше единственное полезное контактное лицо?

– Еще не факт, что он будет нам полезен.

– К твоему сведению, он не такой придурок, как ты воображаешь. В Германии он местечковая знаменитость в области загадочных преступлений, и его книги отлично расходятся. Более того, он говорит по-английски. И с радостью согласился с нами пообщаться, хотя я и не сообщил, по какому поводу с ним связался. Я назначил ему встречу завтра вечером перед «Старбаксом» в «Сони-центре».

– Отлично, всегда хотела попробовать их кофе.

– Ты нарочно это говоришь, чтобы меня побесить? – Данте затушил очередную сигарету. – Хочешь, сменю тебя за рулем? На шоссе парковаться не придется.

– Чего ты сегодня наелся?

– Только бензодиазепинов. И модафинила.

– Алкоголь?

– В дозволенных пределах.

Коломба покачала головой:

– Иногда я поражаюсь, как ты еще копыта не отбросил.

Он ухмыльнулся:

– Стараюсь держаться подальше от дурных компаний.

2

Джудекка представляет собой архипелаг островков к югу от исторического центра Венеции. По прямой от площади Сан-Марко до Джудекки рукой подать, но добраться туда можно только по одноименному каналу, поэтому туристов на островах гораздо меньше. Берлога Роберто Пеннелли находилась в районе Санта-Кроче, неподалеку от моста Скальци. Местные называют такие жилища «порта сола», что означает квартиру с отдельным входом и небольшим садиком, где можно ужинать в теплое время года. Пеннелли жил с полной брюнеткой по имени Дарья, которую в хорошем настроении называл невестой. Не стоит упоминать, как он величал ее, когда был не в духе, что случалось весьма нередко. Была у него и жена, но она проживала в Местре и позволяла ему видеться с двумя их детьми не чаще раза в неделю.

Пока Дарья прибиралась в столовой, Пеннелли вышел покурить. Он без конца думал о женщине, называющей себя Сандрин Пупан. Может, зря он потребовал с этой бабы денег за молчание и надо было сразу доложить на нее властям? В том, что она не террористка, он не сомневался. Работая на паспортном контроле, Пеннелли нюхом чуял террористов, – по крайней мере, ему хотелось в это верить. Но на женщину в бегах Пупан походила еще меньше. Пугливую лань она уж точно не напоминала. Да потом, еще тяжелый макияж, – можно подумать, ей и помимо своей личности есть что скрывать.

Возможно, она больна. Это бы многое объяснило, особенно ее манеру поведения. Может, у нее какая-то кожная болезнь, поэтому она и приехала сюда лечиться у одного из местных докторишек, которые за одну консультацию разденут человека до нитки. Но и это не объясняло фальшивых документов.

Из двери высунулась Дарья.

– К тебе какая-то женщина, – ревниво сказала она.

Пеннелли терпеть не мог, когда она пыталась его контролировать и совала нос в его дела. Дарья считала, будто он тащит в койку всех клиенток своего водного такси, хотя на самом деле, пока они были вместе, такое и случалось-то всего два раза, и она никак не могла об этом узнать. У нее просто с головой было не в порядке, вот и все.

– В такой час? – раздраженно спросил он. – И кто это?

– А мне откуда знать? – Дарья вернулась в столовую, а Пеннелли подошел к входной двери, ожидая увидеть одну из коллег или постоянных клиенток, заявившуюся с каким-нибудь срочным делом.

Однако на пороге в застегнутом до горла плаще стояла мнимая Сандрин, как обычно раскрашенная похлеще всякой шлюхи. Пеннелли мгновенно пришел в ярость:

– Какого хрена вы тут забыли?

Он шагнул вперед, собираясь пинками выставить ее из дома, но не успел к ней даже притронуться. Женщина ударила его по шее чем-то твердым, ноги Пеннелли отнялись, и он рухнул на землю, как говяжья отбивная.

Гильтине обошла его и бесшумно направилась в столовую, где еще прибиралась Дарья. Она схватила ее за шею сзади, надавила предплечьем на сонную артерию, ограничив приток крови, и через пару секунд женщина лишилась чувств. Гильтине положила ее на пол и вернулась в прихожую за Пеннелли, который беспомощно барахтался, пытаясь подняться. Она снова ударила его яварой по шее, и на сей раз он потерял сознание. Явара – это короткая деревянная палочка, легко помещающаяся в ладони. Из сжатого кулака при этом выступают только ее утолщенные концы. Опознать в ней оружие – особенно если она выдается за ручку щетки – невозможно. При умелом использовании ударом явары по болевым точкам можно сломать человеку кости, а Гильтине умела ее использовать.

Она оттащила Пеннелли в столовую, связала их с Дарьей упаковочной лентой, сунула обоим в рот по носку и той же лентой заклеила им губы. Затем она усадила их, прислонив спиной к дивану таким образом, чтобы они могли ее видеть. Оба открыли глаза почти одновременно и с растущим ужасом наблюдали, как Гильтине снимает плащ и брюки. Наконец на ней не осталось ничего, кроме запятнанных бинтов. Тихий вечер превратился в хоррор из тех, где монстр проникает в дом в овечьей шкуре, а потом открывает свою истинную сущность. Под личиной женщины, проникшей к ним домой, скрывалась воняющая антисептиком мумия.

– Теперь ты знаешь, кто я, – сказала она Пеннелли и ушла на кухню. Вернулась Гильтине с ножом для чистки рыбы и давным-давно не использовавшейся походной плиткой.

Теперь она могла взяться за дело.

3

Данте и Коломба пересекли границу с Австрией в десять вечера и решили заночевать в окрестностях Инсбрука, где нашли традиционный тирольский отель с деревянной крышей и балконами, украшенными лиловой геранью. Убедили Данте именно балконы: несмотря на частые остановки, во время поездки ему пришлось нелегко и он никак не вынес бы пребывания в четырех стенах. Последние километры он, невзирая на холод, высовывал голову из окна. Коломба застала его вдыхающим порошок из очередной пилюли, после чего он вырубился на пару часов.

Они заказали на ужин венский шницель с картофелем и ягодным соусом на веранде ресторана – правда, Данте не съел ничего, кроме картофеля, – и Коломба получила в свое распоряжение двуспальную кровать с неудобными односпальными одеялами. Прежде чем лечь, она достала из рюкзака пистолет и вставила в него обойму.

Укутанный в кокон из одеял Данте наблюдал за ней с балкона, куда с трудом вытащил раскладушку, на которой собирался спать, и курил сигарету за сигаретой.

– Разве у тебя его не конфисковали?

– Конфисковали табельный. А это мой. Помнишь его? – Коломба приподняла оружие, чтобы он мог разглядеть его через приоткрытую дверь. «Беретта-компакт» походила на ее табельный пистолет, но ее ствол был короче, и она была заряжена чуть менее мощными патронами. Сжимая в руках эту пушку, которую подарил ей Ровере, она словно переносилась назад во времени.

– По мне, так они все одинаковые. С одной стороны парень, который жмет на спусковой крючок, а с другой – тот, что истекает кровью.

– Этот пистолет спас твою задницу, да и мою тоже. Побольше уважения.

– Может, ты и имя ему дала, как мечам в «Игре престолов»?

– «Ничего ты не знаешь, Джон Сноу».

Данте застыл от изумления:

– Ты смотрела сериал? Ты?

– Забыл, что я два месяца в больнице провалялась? Надо же мне было чем-то заниматься, – насмешливо сказала Коломба. На самом деле сериал ей понравился, и она до сих пор смотрела его в свободное время, хотя частенько не могла вспомнить, кто кому родственник и кто на чьей стороне. Хорошо ей запомнилась только девица с драконами, которая трахала всех красавчиков. – И нет, я его не назвала. В нашу эпоху это не принято. Еще вопросы?

– Я просто удивлен, что, когда копа отстраняют, ему оставляют личное оружие.

– Почему нет? Мне не предъявлено каких-либо серьезных обвинений, – рассердилась Коломба.

– Может, серьезное преступление ты совершишь как раз с помощью личного оружия. – Данте ухмыльнулся и проглотил две таблетки разного цвета и формы, запив их водкой из мини-бара. – Иногда я спрашиваю себя, как человечество до сих пор себя не угробило.

Коломба положила пистолет на прикроватную тумбочку рядом с потрепанной книжкой «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли и выключила свет.

– Спи давай, – сказала она, разделась и, оставшись в майке и трусиках, забралась под одеяло.

Данте прекрасно видел в темноте, к тому же в комнату падал свет с улицы. Надо было, конечно, отвернуться, пока Коломба готовилась ко сну, но ему это не удалось. Вытянув руку в открытую дверь, он мог бы к ней прикоснуться. Разумеется, ничего подобного Данте не сделал, но был рад, что Коломба сейчас его не видит. Не обязательно было разбираться в микродвижениях и языке тела, чтобы прочесть эмоции на его лице.

«Ты превращаешься в маньяка».

Данте всегда вел себя с Коломбой так, словно оба они были бесполыми: такое поведение казалось ему наиболее уместным, но стоило все больших усилий. От малейших ухаживаний его удерживала уверенность, что он ей неинтересен, да и опыт подсказывал, что их отношения закончились бы провалом. Пожалуй, предлог, под которым девушки по всему миру отказывают непрошеным воздыхателям, не так уж и надуман: иногда влюбленность действительно разрушает дружбу.

И все-таки с некоторых пор – точнее, с момента, когда их снова свел недавний теракт, – помимо физического влечения, его одолевало новое чувство, остававшееся безымянным только потому, что Данте не желал давать ему имя. И он никак не смог бы назвать его дружеским.

Поворочавшись на раскладушке, Данте закурил последнюю сигарету.

«Какой бред. Можно подумать, тебе мало неприятностей».

Он задумался о другой женщине, вызывающей у него гораздо менее сладкие сны, чем Коломба, а заснув, увидел перед собой ведьму с голубым языком.

Данте не мог знать, что ведьма в это время работала не покладая рук.

4

Зная, что слишком сильная боль может свести с ума, Гильтине периодически выключала пламя и переходила к сдавливанию и удушению. Она действовала осторожно, чтобы не сломать Пеннелли кости. За последние часы мужчина не раз терял сознание, но упорно придерживался своей версии: он ни с кем ее не обсуждал, никому о ней не рассказывал. «Мне это было невыгодно», – выговорил он, давясь слезами и рвотой, когда Гильтине вынула носок у него изо рта. Она сунула носок обратно и подставила раскаленную плитку ему под мышку. Таксист изогнулся в беззвучном крике.

Верила ли она ему? На девяносто процентов. Даже на девяносто девять. Будь он закоренелым преступником или сотрудником спецслужб, он продолжал бы лгать в надежде, что его спасут или хотя бы отомстят за его смерть. Но Пеннелли был слабаком и сказал бы правду, чтобы прекратить пытки.

Гильтине повернулась к женщине. В ее работе сопутствующий ущерб был неизбежен, а иногда и необходим. Однако если остальные жертвы были предвиденными и обоснованными, то Пеннелли и его сожительнице предстояло пострадать в результате ее собственной беспечности. Поднялся ветер, и вместе с журчанием воды с улицы донеслись голоса.

«Не сейчас», – взмолилась Гильтине, но мертвецов разгневал ее промах, ее ошибка. Голоса становились все настойчивее. Она заткнула уши, включила телевизор и вырвала антенну. Трансляция сигнала прекратилась, и по экрану побежали жужжащие серые помехи. Она увеличила громкость до максимума.

«Белый шум электричества.

Чистота.

Пустота».

Резкий гул привел в чувство Пеннелли. Открыла глаза и Дарья. Ее лицо было измазано потеками туши и крови. Попытавшись избавиться от кляпа, она упала на пол и разбила нос, а потом только молилась, чтобы все побыстрее закончилось. Придушенный визг ее мужчины продолжал доноситься до нее вместе с отвратительной вонью сосисок на гриле. Когда чудовище в пластиковой маске делало с ним что-то ужасное, стоны становились короче и пронзительнее, а потом сменялись шумным пыхтением. Когда чудовище сняло с него кляп, раздались отчаянные мольбы – Роберто умолял, сулил, всеми способами пытался убедить мумию «ради всего святого перестать». Даже с закрытыми глазами Дарья точно знала, что происходит рядом. Она предпочла бы, чтобы чудовище заткнуло ей не только рот, но и уши, и даже попыталась об этом попросить, но изо рта вырвалось лишь мычание.

Теперь и она, и Пеннелли наблюдали за Гильтине, которая стояла на цыпочках, в экстазе раскинув руки. Казалось, женщина вот-вот забьется в эпилептическом припадке. Затем она упала на колени и закрыла уши своими кошмарными забинтованными руками.

Дарья поняла, что ей выпал единственный шанс на спасение. Откатившись по ковру к коридору, она поползла вперед. Если добраться до входной двери и каким-то образом ее открыть, возможно, ее увидит какой-нибудь прохожий. Лучше броситься в канал, чем снова попасть в лапы чудовища. Но не успела она проделать и половины пути, как рука Гильтине схватила ее за щиколотку и потащила назад. Дарья попыталась сопротивляться, упираясь в пол локтями, коленями и подбородком, но только сломала себе резец.

Не обращая внимания на ее жалкие попытки вырваться, Гильтине затащила ее в гостиную, приподняла и почти нежно заключила в объятия, а потом поднесла к ее шее рыбный нож и перерезала ей горло.

Пеннелли увидел лезвие, углубляющееся Дарье под подбородок, раскрывающуюся, подобно второму рту, рану. Он увидел то, чего не ожидает увидеть никто, – внутренности женщины, с которой он спал, трахался, ел и ругался. Ее перерезанную трахею, из которой вырвалось нечто вроде отрыжки, мускулы, позвонки, корень языка. А потом ковер залила кровь. Связанные скотчем ноги Дарьи колотились, как хвост русалки. Она билась все слабее, и наконец Гильтине выпустила тело и склонилась над мужчиной. Пеннелли смотрел на нее безумным взглядом, в котором смешались гнев, ужас и страдание. Будь он способен выразить свое чувство, оно бы выжгло весь мир.

Но такой возможности ему не представилось.

5

Данте проснулся на рассвете, но был настолько заторможен, что ему понадобился целый час, чтобы войти в комнату и принять душ. Обнаружив, что он оставил окно в ванной настежь распахнутым и температура снизилась до уровня ледникового периода, Коломба выругалась и ограничилась тем, что почистила зубы. После этого она спустилась на завтрак в гостиничный ресторан, в то время как Данте завтракал в машине с поднятыми дверцами, сделав себе кофе в подключенной к гнезду прикуривателя электрической кофеварке.

Он привез с собой банку кофе «блэк айвори», который потеснил в его сердце даже «копи-лувак», хотя у этих сортов было много общего. «Лувак» представлял собой полупереваренные мусангами кофейные зерна, а «блэк» – зерна арабики, которые собирались из испражнений проживающих в природном заповеднике слонов. Данте пришлось взять на душу непростительный грех, заранее перемолов их перед отъездом, но он старался как можно реже открывать банку, чтобы не выдохся аромат. То ли из-за воды, то ли из-за непривычной кофеварки кофе вышел не таким, как ему хотелось: фруктовые и цветочные нотки были довольно стойкими, а вот животный привкус почти исчез. Тем не менее Данте выпил четыре чашки, закусывая печеньем с отрубями.

Заправившись сосисками и яйцами, Коломба подошла к нему и насмешливо наблюдала, как он неуклюже стряхивает с себя крошки.

– Ты похож на бомжа, – сказала она.

– К твоему сведению, этот бомж расплатился по счету. Наличными, – раздраженно ответил Данте.

– Я, конечно, не жалуюсь, но откуда взялись деньги? Ты вроде был на мели. – Коломба села за руль и под аплодисменты сбежавшихся детей закрыла дверцы специальной кнопкой. Похоже, «Назад в будущее» пользовался популярностью и у новых поколений.

– Я договорился с консьержем. Он ссужает меня наличными и отправляет счет моему приемному отцу, накинув двадцать процентов себе на чай, – со своей обычной ухмылкой сказал Данте.

Коломба завела автомобиль, и из холодного двигателя вырвалось облачко недогоревшего газа.

– Это незаконно. И безнравственно.

– Думаю, ситуация меня оправдывает. Что будем делать после встречи с журналистом?

– Сориентируемся по обстоятельствам. И помни – я надеюсь, что ошибаюсь.

– Какое трогательное упрямство.

Они приехали в Берлин около семи часов вечера. У Коломбы разболелась спина, и она отказалась вести автомобиль – тем более такой броский – до самого места встречи. Припарковавшись у Центрального вокзала, они продолжили путь пешком и, перейдя по деревянному мосту через Шпрее, вышли на набережную.

Коломба уже бывала в Германии – почти всегда по работе, – но в последний раз видела Берлин десять лет назад во время короткой поездки на встречу с немецкими собратьями. Только теперь, под скрип колесиков чемодана Данте, она впервые начала испытывать на себе очарование этого города, застроенного старыми и новыми высотками в тысяче разных архитектурных стилей. Ночью он напоминал европейский Нью-Йорк. Коломба была римлянкой до кончиков ногтей, и такие чистые и благоустроенные метрополисы казались ей научной фантастикой.

В отличие от нее Данте оказался не в состоянии ничего оценить и упорно смотрел себе под ноги. Приятное волнение, охватившее его перед отъездом, превратилось сначала в беспокойство, а потом и в удушающую тревогу. Он был вырван из привычной среды, каждый шаг стоил усилий, в каждом темном углу мерещились неведомые опасности. Гильтине больше не была для Данте абстрактной сущностью: казалось, он улавливал в воздухе химический запах цитрусов, тянущийся за ней едким шлейфом.

– Все хорошо? – спросила удивленная его неразговорчивостью Коломба.

Данте неуверенно кивнул.

«Сони-центр» на Потсдамской площади представлял собой ансамбль из семи высоток, накрытый похожим на цирковой шатер куполом, воспроизводящим абрис горы Фудзи.

Вдоль всего периметра «Сони-плаза» тянулись магазины, рестораны и пивные с открытыми верандами, которые, как и в любой уважающий себя субботний вечер, были полны посетителей.

– Вот мы и на месте, – сказала Коломба при виде зеленой вывески «Старбакса» и резко остановилась, заметив, что Данте как вкопанный застыл на тротуаре Бельвюштрассе. – В чем дело?

– Просто перевожу дух, – солгал он. – После прогулки.

– Ты в лучшей форме, чем я. Что происходит?

Он показал на толпу:

– Я не выдержу такого скопления людей.

– Стен тут нет, крыша высокая. И дырявая. – Коломба показала на пересекающие свод стальные тросы.

Но Данте с тем же успехом мог смотреть на гигантскую мышеловку. Часть его мозга знала, что стоит ему ступить в «Сони-центр», как тент обрушится на него и раздавит в лепешку. Паниковала иррациональная часть, но это ничего не меняло.

– Прости, – сказал он.

Коломба фыркнула и взглянула на часы. До встречи, назначенной на восемь вечера, оставалось всего пара минут.

– Как выглядит онанист?

– Понятия не имею. Он должен был сам меня узнать, потому что уже видел на фотографиях, – уныло сказал Данте.

Коломба смягчилась и похлопала его по руке:

– Ты не виноват, Данте. Никуда не уходи, а то без мобильника я тебя не найду.

Она взглянула на него с таким пониманием, что Данте почувствовал себя еще более униженным.

– О’кей. Если смогу, я к вам присоединюсь, – сказал он.

Коломба смешалась с толпой, и Данте прошел несколько метров по тротуару, провожая ее взглядом. Он оказался перед одной из высоток, построенных по проекту знаменитого архитектора Ренцо Пиано. По ее огромному медиафасаду пробегали цветные фракталы, чередующиеся с рекламой спорткара. Такой же автомобиль стоял на подиуме перед экраном, а вокруг порхали две хостес в форменных платьях и белых перчатках. Когда Данте приблизился, на экране отобразилось гигантское изображение его усталого лица, снятое скрытой камерой с фотоэлементом.

И он потерялся в экране.

Все началось с того, что он проследил за движением в толпе за своей спиной. Его внимание привлекло легкое колебание, но он не успел сосредоточить на нем взгляд. Краем глаза ему удалось заметить только мужчину в длинной синей куртке, который резко отвернулся, натянув на глаза козырек яркой бейсболки. Данте с абсолютной, неестественной ясностью понял, что этот человек прячется от камеры. Попадание в кадр стало для него неприятным сюрпризом – он не хотел быть увиденным.

Не хотел, чтобы его увидел Данте.

Озарение обрушилось на него, как удар кувалды, мгновенно перечеркнув месяцы терапии, благие намерения и доводы рассудка.

Коломба вышла из «Старбакса» с фраппучино – вопреки ее ожиданиям этот кофе подавался холодным, – и ее взгляд упал на кучку людей, которые пытались привлечь внимание полицейского. Они столпились вокруг какого-то предмета, в котором заподозрили бомбу. Подойдя поближе, она увидела, что загадочным предметом был брошенный чемодан. Этот чемодан принадлежал Данте.

А сам он исчез.

6

Стаканчик кофе выпал из руки Коломбы. Она на ходу подхватила чемодан и, выкрикивая «Извините!» и «Сорри!», кинулась к выходу с площади. Оказавшись на Бельвюштрассе, она различила далеко впереди спину Данте. Тот неуклюже бежал по улице, размахивая руками как марионетка.

Коломба бросилась за ним, обгоняя и расталкивая пешеходов, но из-за тяжелого багажа не могла сократить расстояние. Кто-то возмущался ей вслед, кто-то взволнованно останавливался, опасаясь, что стряслась какая-то беда, но Данте, не обращая внимания на ее окрики, продолжал нестись вперед.

Собрав все свои силы – если бы существовали олимпийские соревнования по бегу с чемоданом, она бы заняла одно из призовых мест, – Коломба выиграла несколько метров, а Данте принялся без всякой видимой причины перебегать с одной стороны улицы на другую, заставляя машины резко тормозить.

Свернув на улицу, в глубине которой виднелись руины Берлинской стены, Данте столкнулся с молодой парой и упал на тротуар.

Коломба бросила чемоданы и молниеносно преодолела последние сто метров, а он после секундной растерянности резко вскочил. Подбежав к нему сзади, она схватила его за талию:

– Данте… Прошу тебя, успокойся, это я. Что случилось?

Тот молча вырывался, не подавая никаких признаков, что узнал ее. Удерживать его было не легче, чем кусающегося, выворачивающегося из рук дикого кота. Его помутившиеся распахнутые глаза смотрели в никуда. Коломба подставила ему подножку, а когда он растянулся на асфальте, уселась ему на живот.

– Данте! Будь умницей… Успокойся, ради бога! – задыхаясь, взмолилась она.

Парочка, которую он сшиб с ног, спросила по-английски, не нужна ли ей помощь. Коломба ответила, что все в порядке, просто ее брат – эпилептик. Ребята настаивали на том, чтобы вызвать врача, но она повторила, что все под контролем, и те наконец пошли своей дорогой. В рюкзаке у Коломбы лежал пистолет, о котором она должна была сообщить на границе, и прибытие властей пришлось бы ей совсем некстати.

– Прости, Данте, – сказала она и отвесила ему пару оплеух.

Он перестал брыкаться и шумно задышал через рот. Глаза его начинали проясняться. Коломба решила не спешить с третьей затрещиной и оказалась права – уже через несколько секунд Данте назвал ее по имени.

– Больше не будешь убегать?

– Что?.. Нет… – пробормотал он.

– Вот и славно! – сказала она, поднимаясь из неудобной позы. Ее одежда промокла от пота.

Данте медленно сел и покачал головой:

– Дерьмо.

Он безуспешно попытался застегнуть порвавшийся спереди, рядом с пуговицами, пиджак.

– Дерьмо, – повторил он.

– Дай я тебя подниму.

Коломба протянула руку, и Данте ухватился за ее ладонь, как получивший солнечный удар старик. Да и взгляд у него был такой же пустой.

К облегчению Коломбы, ее друг хоть и нетвердо, но держался на ногах.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Не очень. – Данте достал пачку сигарет и, обнаружив, что она смялась при падении, снова убрал ее в карман.

– Может, расскажешь, что случилось? Меня чуть удар не хватил.

Мысли Данте снова становились связными. Вместе с ними вернулся стыд и злость на самого себя.

– Ничего, – буркнул он.

– Данте… Помнишь правило «никакой брехни»?

– Я видел… – Он запнулся. – Я думал, что вижу…

– Гильтине?

Он вздохнул:

– Моего брата. Я видел, как он исчез в толпе… Я пытался его догнать.

«Так и знала, что не нужно было ему доверять», – мгновенно подумала Коломба, но сразу сказала себе: «Это моя вина».

– О’кей, – решила она. – Переночуем в какой-нибудь гостинице, а завтра вернемся домой.

– Пожалуйста, КоКа, нет.

– Что значит «нет»? Ты соображаешь, что сейчас произошло?

– Просто момент слабости.

– А что будет в следующий раз? Попадешь под трамвай? Собьешь кого-нибудь на своем «делориане»? Я бы посадила тебя на поезд, если бы не знала, что там тебе станет еще хуже.

– Умоляю, не бросай все из-за меня. Ведь мы проделали такой путь.

Их внимание пытался привлечь какой-то лысый мужчина в очках. Этот почти двухметровый здоровяк с необъятным пузом держал в руках чемоданы, которые Коломба бросила в погоне за Данте.

– Это ваше? – спросил он по-английски.

– Да, – ответила Коломба, вырывая у него багаж. – Спасибо.

Мужчина продолжал смотреть на нее.

– Я сказала спасибо, – повторила Коломба. – Данте, как по-английски будет «проваливай ко всем чертям»?

– Я плохо знаю ваш прекрасный язык, – сказал лысый на ломаном итальянском. – Но если хотите, могу перевести на немецкий. Хотя слово «чертям» мне незнакомо, я вас понял. – Он широко улыбнулся и, протянув руку Данте, перешел на английский: – Я бежал за вами от самой Потсдамской площади. Меня зовут Андреас Хубер, я журналист из «Инспектора». Рад познакомиться, господин Торре.

Щеки Данте горели от пощечин, пиджак был изорван, а брюки измазаны в грязи. Он подумал, что достиг крайней степени унижения.

7

Они сели на веранде принадлежащего туркам бара неподалеку от КПП «Чарли» или, скорее, его реконструкции: по сторонам будки стояли два одетых как советский и американский пограничники актера, селфи с которыми обходилось туристам в два евро.

Сжимая лохмотья своего пиджака а-ля «Дюран-Дюран», Данте плюхнулся на сиденье. К счастью, в баре продавались сигареты, и он дымил как паровоз, открывая рот, только чтобы заказать водку со льдом и перевести термины, непонятные Коломбе. По-английски он говорил несравненно лучше, чем она.

Андреас мало напоминал онаниста, которым рисовался в воображении Коломбы, и даже не жил с матерью. Он казался вполне довольным жизнью и ее простыми радостями – любил вкусно поесть, выпить и приударить за любым существом женского пола, попавшим в его поле зрения, что и попытался проделать с официанткой. Объясняясь на английском с сильным акцентом, Андреас сообщил, что десять лет подвизался уголовным хроникером, после чего почти полностью переключился на загадки и легенды. Его гид по волшебному Берлину разошелся огромным тиражом. Почти так же хорошо продавалась книга Андреаса о паранормальной холодной войне, в которой он поведал, как ЦРУ и КГБ соперничали в исследованиях телепатии и телекинеза. Он сотрудничал со множеством ежедневных газет и журналов и часто выступал по телевизору в качестве приглашенного эксперта.

– Я не утверждаю, будто верю во все, что пишу, – пояснил Андреас, опрокидывая в себя второй литр пива. – Зато я непредвзят и ничего не выдумываю. Все мои материалы основаны на популярных в свое время текстах и исторических исследованиях. Хоть и немного сумасбродных, – со смехом добавил он. – Берлин полон историй. Фильмы не врут – это и правда город шпионов. Знаете, сколько бывших шпионов Штази, информаторов и коллаборационистов до сих пор живы?

Коломба и Данте покачали головой.

– Двадцать тысяч. И большинство из них живут здесь. Они неиссякаемый источник сюжетов. Но и вы двое… – Журналист взглянул на них, словно любуясь восхитительной картиной. – В следующей книге я, помимо прочего, собираюсь описать вашу захватывающую эпопею с Отцом, а главное – заточение господина Торре. Я читал обо всех ваших приключениях. Если вам нужен искренний почитатель, готовый вместе с вами бороться со злом, только скажите. Обещаю, я сяду на диету. – Он снова рассмеялся.

Коломба улыбнулась:

– Мы подумаем. А пока нам нужна только кое-какая информация о случае, который вы приводили в своем блоге, господин Хубер.

– Зовите меня Андреасом, пожалуйста. Могу я называть вас Коломбой?

– Конечно.

– О каком случае?

– О пожаре в «Абсенте».

Андреас удивленно приподнял бровь:

– С тех пор целая жизнь прошла.

– Два года.

– Боюсь, я посвятил этой истории не слишком много времени, – сказал он. – Что вы хотите узнать?

Коломба покосилась на Данте. Тот со свесившейся из уголка рта сигаретой вглядывался в свой бокал, словно пытаясь понять, что в него налито.

– Ты с нами? – спросила она.

Не поднимая глаз, Данте кивнул. Помощи не дождешься.

– Все, что вы можете рассказать, помимо того, что мы уже прочитали, – сказала Коломба.

Андреас покачал огромной головой:

– Больше мне почти ничего не известно. Прошло два года, но ничего нового не случилось. Пожар, кажется, произошел в августе, и следствие установило, что причиной возгорания послужило короткое замыкание.

– А жертвы находились под воздействием наркотиков, верно?

– Если быть точным, волшебных грибов. Следователи подозревали, что владелец клуба приторговывал наркотой, но, поскольку он погиб, слишком глубоко копать они не стали. Откровенно говоря, меня заинтриговала только история мужчины, который видел Ангела смерти. Я подумал, что смогу вставить ее в свою книгу.

– Гильтине.

– Точно. Гильтине… Вот мы и подобрались к самому интересному. Господин Торре, не угостите сигареткой? Вообще-то, мне нельзя курить – сердце шалит, – но время от времени…

Данте не глядя протянул ему пачку, и Хубер заговорщически подмигнул Коломбе. Он немало читал о Данте и знал, чего от него ожидать.

– Я могу делать свое дело только благодаря тому, что завел друзей в нужных местах – пожарной службе, больницах, полиции, – которые сообщают мне о самых странных происшествиях, – продолжал Андреас. – Один из них работает медбратом. От него-то я и узнал, что один из посетителей сгоревшего клуба выжил. По слухам, бедняга видел в языках пламени Гильтине, которая явилась, чтобы унести его в преисподнюю. Медбрат был родом из Литвы. Он объяснил мне, кто такая Гильтине, и история показалась мне любопытной. Я попросил своего приятеля дать мне знать, когда мужчина снова придет в сознание, но, к сожалению, этого так и не случилось. Он почти сразу умер.

– Он описал эту женщину? – спросила Коломба.

Андреас покачал головой:

– Нет. Он сумел произнести всего несколько слов.

– Вы узнали что-либо о прошлом этого человека?

– Если бы. К сожалению, его лицо было обезображено ожогами, документов при нем не было, отпечатки пальцев отсутствовали в базе данных, и ни один свидетель не видел, как он входил в клуб перед пожаром. – Журналист развел руками. – Похоже, единственным, кто видел призрак, был еще один призрак.

8

Данте швырнул зажигалку на стол, как капризный ребенок.

– Благодарю за беспокойство, Андреас. Данте очень устал с дороги, и мне нужно найти подходящую для него гостиницу, – сказала Коломба.

– Я обо всем позаботился! – воскликнул журналист. – Если не возражаете, будем соседями. – Он объяснил, что живет в Монако, а в Берлин приехал на цикл презентаций своей последней книги о Штази и остановился на вилле, принадлежащей «Литературному коллоквиуму» – культурной ассоциации, которая предоставляла жилье и питание писателям. – Я сказал им, что вы мои друзья, и они будут рады выделить вам прекрасную комнату.

Коломба замялась. Андреас ей понравился, но был не в меру болтлив и прилипчив, и она не хотела, чтобы он мешался под ногами. Однако Данте ее опередил.

– С балконом? – спросил он.

– Почти. – Андреас объяснил, что вместо балкона там есть кабинет с почти полностью остекленным эркером, выходящим на лесопарк, за которым простиралось озеро.

Описание так зацепило Коломбу, что она решила отбросить сомнения и принять приглашение.

До района Ванзее, находящегося всего в двенадцати километрах от центра, можно было добраться на метро, но, поскольку им с Данте нужно было забрать машину с привокзальной парковки, они приехали на виллу только глубокой ночью. Прежде чем выпустить Данте из машины, Коломба потрясла его за плечо:

– Приди в себя.

– Да ладно тебе…

– Данте, ты сам уговаривал меня остаться. Хочешь выставлять себя конченым засранцем перед своим почитателем – дело твое, но, если мне придется таскать тебя за собой, как «человека дождя», я сейчас же разворачиваюсь и везу тебя домой.

– КоКа, я не ожидал, что так сорвусь, – уныло произнес он.

– И все-таки я тебя не бросила, – сказала она. – Видишь?

– Может, стоило бы.

Коломба влепила ему довольно ощутимую пощечину:

– Я сказала, завязывай! У тебя не все шестеренки на месте, но ты как сломанные часы из анекдота, сечешь? Иногда они показывают правильное время.

– Не иногда, а дважды в день. Если хочешь выражаться метафорами, хотя бы используй их правильно.

– Если ты снова превратился в занозу в заднице, значит тебе уже лучше. Выходи. – Она разблокировала двери, и те с шипением открылись, спугнув огромную кошку, бредущую по опавшей дубовой листве. Они припарковались во дворе виллы, разрозненные, неопределенно готические шпили которой темнели на залитом луной небе. За тройным арочным окном каменной галереи на первом этаже находился зал для литературных мероприятий. Хуберт с ключами от их комнаты и тремя бутылками пива дожидался их за одним из столиков в галерее.

– По пивку на сон грядущий!

Коломба с улыбкой покачала головой:

– С меня хватит пива, спасибо.

– А я не откажусь, – сказал Данте и под косым взглядом Коломбы чокнулся с журналистом. – Спасибо за помощь. Сегодня я был… немного утомлен.

– Не беспокойтесь. У гениев свои потребности. Сможете подняться на два марша по лестнице?

Данте пару раз глубоко вздохнул.

– Конечно, – сказал он с большей живостью, чем за все последние часы.

На самом же деле он взбежал по лестнице не дыша и с закрытыми глазами. Коломбе пришлось тащить его за собой, а потом снова спуститься вниз за чемоданами. Все это время Андреас медленно, отдуваясь, поднимался по скрипящим под его ногами деревянным ступеням. В воздухе витали запахи пищи и старых книг.

Помимо кабинета с эркером, где поставили односпальную кровать, в мини-апартаментах были комната с двуспальной кроватью и ванная. Обнаружив быстрый Wi-Fi, Данте впервые за весь день слабо улыбнулся: теперь он мог воспользоваться своим планшетом.

Андреас сообщил им, что на первом этаже есть общая кухня, на случай если они проголодались. Они могли позаимствовать продукты из холодильника или закупиться в круглосуточном супермаркете, который находился в паре минут ходьбы от виллы.

– Спасибо, но мы слишком устали, – сказала Коломба, пока Данте распахивал двойные окна в кабинете. – Вы сказали, труп неизвестного так и не забрал никто из родственников? Значит, он все еще в распоряжении властей?

– Через пару месяцев его похоронили. Я в этой печальной церемонии не участвовал.

Когда Андреас пожелал им доброй ночи и ушел, Коломба подошла к Данте. Тот сидел на кровати с обнаженным торсом и, конечно, курил.

– Здесь стоит огромный знак, запрещающий курить, – сказала Коломба.

– Я открыл все окна.

– И теперь тут холодно, как в могиле. – Коломба выглянула из окна кабинета, за которым простирались красно-желтые огни набережной и подернутое рябью озеро. Под стенами виллы находился сад с несколькими ажурными железными столиками и стульями. – А здесь неплохо. Почему бы тебе не податься в писатели? Тогда мы сможем путешествовать задарма.

Данте хмыкнул:

– Полагаю, серьезным алкоголем здесь не разжиться.

– Андреас сказал, что внизу есть бар, но его открывают исключительно во время конференций.

– Мне нужна только шпилька.

– И мое соучастие, в котором я в данном случае тебе отказываю. Есть вероятность, что этот безымянный тип не был целью Гильтине?

– Никакой. К тому же неспроста его так быстро похоронили. Немцы до сих пор хранят во льду останки Розы Люксембург, а от нашего незнакомца избавились молниеносно.

– Кто избавился? Твоя подружка все-таки работает не в одиночку?

– При необходимости она легко находит пособников. Набери Барт и попроси, чтобы она связалась с берлинскими коллегами и разузнала, не известно ли им что-то еще.

– Если я попрошу ее об очередной услуге, мне придется отдать ей своего первенца.

Данте округлил глаза:

– Собираешься завести детей?

– Ну, у меня есть матка, и мне нравятся дети. Если я вдруг встречу своего принца, то почему бы и нет?

– Из-за нашего образа жизни.

Коломба села рядом с ним:

– Данте, это не жизнь, а всего лишь труд, который мы взяли на себя по до сих пор неясным мне причинам. Когда мы с этим разберемся, все войдет в более нормальное русло.

– Может, это и не твоя жизнь, – печально сказал он. – Ничего, если я приму душ первым?

– Пожалуйста. Я так устала, что лучше помоюсь утром.

– Не очень-то гигиенично.

– Забавно слышать это от человека, который снюхивает лекарства, купленные в Интернете…

Коломба пошла прилечь и, когда Данте, стыдливо завернувшись в халат, вышел из ванной, уже крепко спала под бормотание настроенного на новостной канал телевизора. В кровати вокруг нее валялись смятые фантики от батончиков «сникерс». Данте выключил ящик и вернулся в свою комнату, зная, что не заснет. Когда через закрытую дверь между их комнатами донеслось похрапывание Коломбы, он вылез из окна, цепляясь за карниз и водосточную трубу. Спуститься по трубе ему было гораздо легче, чем по душной лестнице, к тому же преодолеть предстояло всего несколько метров.

В швейцарской клинике – не в последней, а в той, где он провел почти пять лет после побега от Отца, – Данте научился карабкаться по куда более гладким и высоким стенам: важнее всего было не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова. Оказавшись в засаженном деревьями дворике, он осмотрел дверь в бар и, не обнаружив сигнализации, вскрыл замок кусочком проволоки. Под барной стойкой нашлась на треть полная бутылка водки. Водка была теплой и довольно низкосортной, но все лучше, чем стоявшие рядом немецкие вина и ликеры. Перелив содержимое бутылки в коктейльный бокал, Данте поставил его на один из садовых столиков, оставил двадцать евро за беспокойство и запер за собой дверь.

Стараясь не ощущать вкуса, он потягивал водку, пока поверхность озера не заблестела в лучах утреннего солнца, а сороки на деревьях не затрещали. Когда-то на соседней вилле, принадлежавшей обергруппенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху, было принято «окончательное решение». Теперь же ее превратили в музей, чтобы напоминать о холокосте тем, кто отрицал его историческую достоверность.

До падения Стены пересекать озеро было строго запрещено: на противоположном берегу лежала территория Восточного Берлина, а всего несколькими километрами дальше находился знаменитый «шпионский мост», где обменивались арестованными шпионами советские и американские спецслужбы. Данте хотелось его увидеть, стало быть, придется уговаривать Коломбу прогуляться туда.

«Она наверняка согласится, чтобы мне угодить, – с горечью подумал он, – а может, даже купит мне сахарной ваты, если буду паинькой».

Мост в Ванзее напомнил ему мост через реку По, соединяющий Ломбардию с Эмилией-Романьей, – одно из немногих воспоминаний, сохранившихся у Данте о детстве до силосной башни. В его памяти он был выкрашен только наполовину: слой свежей краски обрывался ровно на границе между двумя областями – завершить работу предстояло бригаде с другого берега. Образ запечатлелся у него в голове, хотя он не помнил ни себя самого, ни тех, кто сопровождал его в этот момент. Впрочем, мост мог быть и одним из многих ложных воспоминаний, подсаженных в его разум Отцом.

Тяжелее всего Данте переживал невозможность узнать, принадлежит ли ему содержимое его мозга. Временами он чувствовал себя призраком среди живых, хрупким и бесплотным, как папиросная бумага. Неудивительно, что он бросился в погоню за братом, которого, скорее всего, даже не существовало. Брат мог подарить ему хотя бы видимость корней и собственной истории. Данте вспомнил, как отключился на Потсдамской площади, как его неодолимо потянуло последовать за мужчиной, исчезнувшим в толпе. Бежал ли он вообще в правильном направлении? В тот момент ему казалось, что да, но сейчас уверенность расползалась по швам вместе с его сознанием.

Данте задремал за столом с окурком между пальцев, а проснулся в полвосьмого утра, когда горничная вкатила тележку с едой в расположенную за его спиной столовую. Все его тело затекло, а одежда промокла от росы.

Вдоль широких окон просторной и светлой столовой стоял длинный деревянный стол, чтобы гости могли наслаждаться видом на озеро прямо за едой. Стены, как, впрочем, и все прочие доступные поверхности в этом любопытном месте, были заставлены книгами, и было сложно понять, что такое «Коллоквиум» – библиотека с примыкающим к ней арт-отелем или, наоборот, отель с библиотекой.

Двое устроившихся на завтрак во дворе с любопытством наблюдали, как Данте потягивается и отряхивает от пепла брюки, пока тот не сообразил, что должен представиться. Он выяснил, что перед ним египетский поэт и ирландский переводчик, к которым вскоре присоединились немецкая поэтесса и писательница из Лихтенштейна. Сборище показалось Данте таким пестрым и интересным, что он невольно втянулся в их разговор об итальянской кухне, устроил им лекцию о сортах кофе и о том, как их различать, и даже пообещал пригласить всех на дегустацию. В результате его настроение решительно улучшилось.

– Чем конкретно ты занимаешься? – спросила его писательница из Лихтенштейна.

– Обычно убитыми или похищенными.

– А, пишешь триллеры, – решила она.

Данте не стал ее поправлять и продолжил намазывать хлеб медом, с отвращением глядя на циркулирующую по столу тарелку с ливерной колбасой, кусок которой мгновенно отправила в рот появившаяся через четверть часа Коломба.

– Я думала, ты еще спишь. На цыпочках ходила, чтобы тебя не разбудить, – сказала она.

– Я рано проснулся.

– Мне кажется или от тебя несет водкой? – Коломба критически оглядела его с ног до головы. – Ты что, проторчал тут всю ночь в мрачных раздумьях?

– В какой-то момент я уснул.

– Не думала, что тебе хватит смелости спуститься по лестнице в темноте.

– А я и не спускался по лестнице.

Коломба всплеснула руками.

– Не хочу ничего знать. Я, скорее всего, взбешусь, – спокойно сказала она и умяла кусок колбасы размером с собственный большой палец.

– Ты хоть знаешь, что туда кладут, помимо бедных свинюшек?

– Мне плевать, – с набитым ртом сказала она. – Я позвонила Барт.

– Со стационарного телефона?

– Я знаю, что ты считаешь всех полицейских слабоумными, но я воспользовалась скайпом на твоем планшете.

– Довольно безопасно.

– В следующий раз отправлю почтового голубя, хотя эти, – Коломба кивнула на стаю кружащих над ними сорок, – наверняка его сожрут. Барт нашла берлинца, с которым можно побеседовать. Пришлось объяснить ей, в чем дело, но я взяла с нее слово, что она никому не проболтается. – Разговор был не из легких, и Коломба пообещала рассказать подруге все, как только они вернутся в Италию.

Данте кивнул:

– О’кей.

– Так что сделай одолжение, поднимись наверх, прими душ, оденься и притворись, что ты не просто мертвый груз. Хоп! Пошел!

Данте поднялся:

– Да, сэр, сорри, мэм.

9

Контактом Барт, а также ее другом, не раз гостившим у нее в Милане, оказался доцент-патологоанатом, работающий в немецком аналоге лаборатории ЛАБАНОФ. Звали его Харри Кляйн, и Данте тут же вспомнил его тезку – напарника инспектора Деррика из одноименного телесериала. Этот невысокий худой мужчина за шестьдесят с двойной бородкой встретился с ними в университетской клинике «Шарите» рядом с Митте и отвел их в забегаловку со здоровой едой в двух шагах от университетского комплекса из красного кирпича. Кроме нескольких юных студентов, в кафе было пусто, и они легко нашли свободный столик.

– Барт сказала, что вы расследуете несчастный случай, произошедший два года назад. Пожар на дискотеке, если я не ошибаюсь, – сказал Кляйн. Помимо английского, медик немного говорил по-итальянски и мог перевести Коломбе термины, которых она не понимала.

– Да. Но я бы хотела уточнить, что наш интерес совершенно неофициален, – сказала Коломба.

– Могла бы и не уточнять, – пробормотал Данте по-итальянски, на секунду отставив огромный стакан с соком репы.

– Лично я не проводил вскрытия, – продолжал Кляйн, – но это было поручено моему департаменту, и я взглянул на отчеты. Что вы хотите узнать?

– Прежде всего причину смерти. Нам известно только то, о чем писали в газетах, – сказала Коломба.

– Тела жертв были почти полностью покрыты ожогами третьей и четвертой степени, но погибли они не от огня, а от асфиксии, вызванной отеком Квинке, или от гиповолемического шока.

– То есть смерть вызвали обычные при пожаре причины.

– Именно. На трупах были также внешние повреждения, полученные в результате обрушения здания.

– Есть ли вероятность, что они погибли до пожара? – спросил Данте.

Врач уже знал ответ, но на всякий случай сверился с загруженными на его планшет копиями заключений судмедэкспертов.

– Я бы сказал, нет. У всех жертв копоть в бронхах, значит во время пожара они дышали. А также жировая эмболия легочных сосудов. – Он объяснил, что говорит о растаявшем телесном жире, попавшем в систему кровообращения. Если действовала сердечно-сосудистая система, то в жертвах еще теплилась жизнь.

– Возможно ли, что они получили какие-то травмы и пребывали в беспомощном состоянии? У них были следы от ударов по голове, нервным центрам, удушения?

Кляйн вздохнул:

– Правильно ли я понимаю, что ваше неофициальное расследование вызвано подозрениями, что произошло убийство, обставленное как несчастный случай?

Коломба ждала, что рано или поздно врач об этом спросит. Ей хотелось бы назвать иную причину, но ничего правдоподобного в голову не приходило.

– К сожалению, да. Но в настоящий момент это просто гипотеза.

– И что навело вас на подобное предположение?

– К сожалению, в суде нам предъявить нечего. Надеюсь, что Барт просветила вас на наш счет.

Врач потер бородку:

– Да. Она сказала, что, каким бы ни был ваш мотив, возможно, стоит вам помочь, хотя вы, скорее всего, навешаете мне лапши на уши.

– Она пошутила, – слегка пристыженно сказала Коломба.

Кляйн снова вздохнул:

– Как я уже говорил, многие трупы были как минимум частично обуглены и имели предсмертные и посмертные переломы, вызванные падением кирпичной кладки. Признаки физического насилия бывает сложно выявить даже по состоянию костной структуры. Тем более невозможно сделать это по состоянию тканей, если жертве не были нанесены глубокие ранения холодным оружием.

– То есть вероятность насилия вы не исключаете.

– Однако я могу исключить наличие защитных ран. Видимо, гипотетическая атака была настолько быстрой, безошибочной и точно скоординированной, что никто из жертв не успел отреагировать. А ведь все происходило в горящем здании. Кто у вас на примете?

– У нас пока нет конкретных подозреваемых, – солгала Коломба.

– А вот и лапша… – сказал Кляйн.

– В крови жертв нашли следы наркотиков. Возможно, этим и объясняются замедленные рефлексы? – вмешался Данте.

– Ваша гипотеза предполагает недобровольный прием наркотиков? Каким образом? Воздушно-капельным путем? – Поскольку разговор шел на английском, который не был родным ни для кого из собеседников, понять, иронизирует ли врач, было сложно.

– Были ли у них признаки хронической наркозависимости?

– Нет. Но они могли употреблять наркотики время от времени.

– А как насчет анализов погибшего, чье имя не было установлено? Поскольку он умер не сразу, результаты аутопсии могли быть иными, – сказала Коломба.

– От остальных его отличал только возраст. Ему было около семидесяти, и он страдал от недоедания и тяжелой формы цирроза печени.

– Значит, он был тяжело болен.

– Очень тяжело. Судя по состоянию печени, жить ему оставалось не больше двух месяцев.

Данте вздрогнул. Он нашел очередной кусочек пазла, но не знал, куда его вставить. Если слова врача соответствовали истине, Гильтине устроила массовое кровопролитие, чтобы отправить на тот свет умирающего.

10

С помощью Андреаса, который настоял на том, чтобы отвести их на обед в «супный» ресторан на Тауэнцинштрассе, рядом с магазинами «Ка-Де-Ве» (куда Коломба в других обстоятельствах с удовольствием бы заглянула), им удалось составить список жертв и достать контактные данные их родственников. Оставшись вдвоем, Данте и Коломба решили, что самая многообещающая из них – Бригитта Келлер, сестра хозяина клуба, и позвонили ей из телефонной будки. Трубку взял ее отец и хриплым голосом сообщил, что дочь переехала и он не намерен сообщать ее адрес незнакомцам. Если они хотят, то могут найти ее на работе. Поняв, каких трудов мужчине стоит объясняться по-английски, Коломба попросила его дать им рабочий адрес девушки и свернула разговор.

Бригитта работала за барной стойкой клуба «Автоматик» в районе Кройцберг, который в восьмидесятые и девяностые годы был центром андерграундного искусства и с тех пор сохранил свою популярность у молодежи. «Автоматик» неизменно занимал одно из первых мест среди ночных заведений, рекомендуемых туристическими путеводителями.

Данте проводил Коломбу до клуба, но, увидев на фейсконтроле очередь из сотни человек, наотрез отказался заходить внутрь. По выходным многие клубы, в числе которых был и «Автоматик», работали круглосуточно: при желании можно было войти туда в пятницу, а выйти в понедельник, и люди прибывали нескончаемым потоком. Фейсконтрольщик, одетый как байкер из «Ангелов ада»[159], по всей видимости, отбирал клиентов наобум. На глазах Коломбы он завернул парня в страусовом боа и девушку на каблуках и в вечернем платье, а ее пропустил милостивым кивком. На секунду Коломба ощутила гордость за свою куртку и белую футболку, но потом до нее дошло, что все дело в размере ее груди.

Пройдя по короткому коридору с таким низким потолком, что Данте при виде его оцепенел бы от ужаса, она попала в зал на нижнем этаже бывшей пивоварни. Помещение было отделано переработанными материалами и обставлено круглыми железными столиками, знававшими лучшие времена. Несколько дверей вели на верхние этажи, где располагалось три танцпола, и в подвал – в темные комнаты, где посетители занимались беспорядочным групповым сексом. Коломба от всей души надеялась, что ее не занесет туда по ошибке. Не привел ее в восторг и весь остальной клуб, где развлекалось не меньше тысячи тусовщиков, добрая половина из которых находилась под воздействием тех или иных наркотиков. Одни были одеты в джинсы, другие – в экстравагантные наряды, а кое-кто был совершенно раздет, не считая спортивных кроссовок, и никто не обращал на наготу ни малейшего внимания. В темных углах гетеро- и гомосексуальные парочки и даже троицы изливали друг на друга потоки ласк, которые в любом другом месте посчитали бы нарушением норм общественного приличия.

Единственным, что понравилось Коломбе, была непринужденная атмосфера. В отличие от итальянских дискотек, где поддатый молодняк всегда готов был развязать драку, здесь не встречалось никаких всплесков агрессии и никто не пытался подцепить ее с помощью банальных острот. Слава Германии!

Коломба вошла на танцпол на втором этаже, где под оглушительный техно-сет стоящего на платформе диджея танцевали триста или четыреста человек, кое-кто из которых был в чем мать родила, и под буханье басов протолкалась к бару. Подозвав парня за кассой, одетого в кожаный жилет на голое тело, она по-английски прокричала, что ищет Бригитту. Вскоре к ней подошла девушка с татуированными руками, пирсингом на губах и копной розовых волос. Половина ее головы была выбрита налысо.

– Ну, – сказала она.

– Мне нужно десять минут твоего времени. Я специально приехала из Рима. Можем побеседовать в более спокойной обстановке?

Удивленная девушка бросила одному из барменов что-то по-немецки и вывела ее через черный ход во двор, куда доносились только приглушенные басы. Коломба представилась и перешла прямо к делу:

– Мне нужно расспросить тебя об «Абсенте». И о твоем брате. Прошу прощения, должно быть, это болезненные воспоминания.

Бригитта озадаченно посмотрела на нее и немного потянула время, стрельнув сигарету у прохожего паренька.

– Почему тебя это интересует?

Коломба не видела смысла ходить вокруг да около.

– Потому что мне нужно понять, действительно ли пожар произошел в результате несчастного случая.

Бригитта распахнула глаза:

– А почему ты думаешь, что это не так?

– Я должна понять, и точка.

– Там погиб мой брат. Это тебе не шутки.

– Я не шучу, я действительно пытаюсь разобраться. Скажем, один мой друг подозревает, что произошло предумышленное массовое убийство, но доказательств у меня нет.

– А зачем тебе что-то доказывать? Ты журналистка?

– Нет.

Бригитта настороженно посмотрела на нее:

– Спрашивай что собиралась. Только поскорее, мне работать надо.

– Ты веришь, что пожар начался случайно, или, по-твоему, в версии следствия есть белые пятна?

– У меня никогда не было оснований в этом сомневаться. Электропроводка давно устарела, и Гюн как раз собирался ее поменять.

– У него были враги?

– Насколько я знаю, нет.

– Он часто оставался в клубе до утра?

– По выходным «Абсент» закрывался очень поздно. Все остальные погибшие были постоянными клиентами, и я тоже с ними дружила… Это были спокойные, безобидные люди.

Взгляд Бригитты стал далеким, и Коломба с минуту помолчала, притворяясь, что не замечает ее слез.

– Похоже, не все они были твоими друзьями, – наконец сказала она. – Ведь одного мужчину так и не опознали.

Бригитта скривилась:

– Да.

– Ты знаешь, как его звали?

– Нет. Полицейские опросили всех постоянных посетителей и родственников погибших, но выяснить ничего не удалось. Должно быть, он заглянул в «Абсент» случайно. Какой-нибудь турист… – сказала Бригитта.

– Гостиницы сообщают об исчезновении туристов в полицию. Пропавших не было. А еще он был алкоголиком на последнем издыхании. Долго бы он не протянул.

– Этого я не знала. Но я не помню никого, кто подходил бы под такое описание.

– Возможно, он был торговцем волшебными грибами? Или, по-твоему, наркотой приторговывал еще кто-то из погибших?

– В клубе не торговали наркотиками, – снова напряглась Бригитта.

– В крови всех жертв, включая твоего брата, нашли следы наркотиков. В том числе и поэтому мы подозреваем, что было совершено массовое убийство.

Бригитта изучающе посмотрела на Коломбу:

– Ты точно не журналистка? И не из полиции?

– Буду с тобой откровенна. Я работала в полиции, но это в прошлом.

– Почему? Что ты такого натворила?

– Слишком много вопросов.

Бригитта впервые улыбнулась и вдруг показалась намного моложе – почти девчонкой. Но к ней сразу же вернулась серьезность.

– Я скажу тебе только одно: Гюн пробовал самые разные наркотики, но не был ни наркоманом, ни барыгой. И никому бы не позволил толкать наркоту в своем клубе.

– Тогда как ты это объясняешь?

– Никак. Наверное, кто-то напортачил с анализами… трупов. – Девушке было сложно закончить фразу, и она снова помолчала. – Я собиралась добиться повторной аутопсии, но магистрат решил закрыть дело, и меня это устроило.

– Мне правда очень жаль.

Бригитта пожала плечами:

– Чтоб ты понимала, какое внимание мой брат уделял таким вещам: он собирался установить систему видеонаблюдения, чтобы убедиться, что никто не торгует в его клубе. Жаль, что он так и не успел. Тогда ты смогла бы разрешить свои сомнения.

Коломба кивнула:

– Правда жаль. Можно спросить, твой брат с кем-то встречался?

– Не на постоянной основе.

– А не знакомился ли он с кем-то незадолго до смерти?

– Управляющие ночными клубами не испытывают нехватки в женщинах. Ты правда думаешь, что это не было несчастным случаем? Потому что я и мысли такой не допускала, а теперь начинаю всерьез сомневаться…

– Клянусь, я не знаю ничего, кроме того, что тебе сказала.

– Но ты мне сообщишь, если узнаешь? Гюн был хорошим человеком. Он не заслужил такую смерть. И остальные тоже.

– Обещаю, – сказала Коломба, надеясь, что сможет сдержать слово. В последнее время это не слишком хорошо ей удавалось.

Бригитта кивнула и на несколько секунд задумалась.

– Никакой новой женщины у него не было. И на одержимых поклонниц он не жаловался, если ты это имела в виду. Мне уже пора возвращаться за стойку.

– Прости, что отняла у тебя столько времени. Последний вопрос: ты в курсе, кто должен был установить камеры?

– Нет. Гюн сказал, что знает человека, который недорого возьмет, но больше мне ничего не известно.

Коломба оставила ей номер «Коллоквиума».

– Я проведу здесь еще пару дней. Если вдруг выяснишь, кто он, я бы хотела с ним поболтать.

Положив листок с телефоном в карман, Бригитта снова улыбнулась. На этот раз ее улыбка выглядела более непринужденно.

– Ладно. А ты, если вдруг захочешь еще разок прийти, спроси меня на входе, и я проведу тебя без очереди, о’кей? Можем выпить по стаканчику.

Коломба поблагодарила ее, размышляя, уж не подкатывает ли к ней Бригитта. Как бы там ни было, женщины ее не интересовали: ей не терпелось вернуться в Италию и завершить кое-какой разговор с одним мускулистым полицейским.

Она вышла на улицу, где болтался без дела скучающий Данте, и они вместе встретились с Андреасом, который непременно хотел показать им какой-то круглосуточный индийский ресторан. Когда они сели во внутреннем дворике, открытом только летом, им любезно выдали пару пледов, чтобы накрыть ноги. Андреаса хозяева принимали как родного, потому что он приходил сюда всякий раз, как бывал в Берлине. Данте до отвала наелся овощами тандури и пивом «Мира», Коломба – обжигающе острой курицей со специями, а Андреас умял почти все, что было в меню.

– Есть успехи в ваших изысканиях? – спросил журналист.

– Мы пока в самом начале пути, – сказал Данте.

– Андреас, я правильно понимаю, что лично вы с этим безымянным мужчиной никогда не беседовали? – спросила Коломба.

– Да. Как я уже говорил, до меня дошел только слух.

– Из первых рук?

Андреас с сомнением пожал плечами:

– Мне сказали, что все так и было, но… Вы что-то узнали?

– Только то, что он не входил в число постоянных посетителей клуба. Судя по результатам вскрытия, удивительно, что он вообще стоял на ногах. И все-таки он прожил дольше всех, – сказала Коломба.

– Может, он проходил специальную подготовку для развития выносливости, – жуя сырный наан, предположил Андреас.

– И какая, по-вашему, подготовка может сделать человека нечувствительным к огню?

– Нейролингвистическое программирование, – ответил Андреас. – Такую подготовку проходили агенты КГБ. Их вывозили в пустыню и под гипнозом внушали им чувство прохлады. Мы и представить не можем, какими ресурсами обладает наш мозг.

– Уверена, что есть другое объяснение, – скептически бросила Коломба.

– И все-таки он мог быть бывшим шпионом, – сказал Данте. – У вас есть связи с бывшими сотрудниками Штази? Вы не могли бы их поспрашивать?

– Связи? Знаете, сколько человек пытались продать мне свои мемуары? Я устал объяснять, что обычно сам выступаю в роли продавца. – Андреас снова рассмеялся, после чего разразился потоком баек о ГДР, восхитивших Данте и вогнавших Коломбу в состояние беспросветной скуки. Фонтан его красноречия не иссякал, пока такси не высадило их у «Коллоквиума», где проходило бурное празднование чьего-то дня рождения. В свободные от конференций дни вилла часто сдавалась внаем, а деньги от аренды шли на нужды ассоциации.

Коломба предположила, что эта спевшаяся парочка конспираторов отправится на вечеринку. Самой же ей не терпелось дочитать свою книгу. Но не успела она дойти до комнаты, как ей стало плохо.

11

Все началось с ощущения легкости и эйфории, которые Коломба поначалу списала на алкоголь и усталость после долгого дня.

Подняться по лестнице оказалось очень сложно: ее разобрал такой неудержимый смех, что пришлось опереться о стену. Смеяться она не переставала до самой комнаты. Вскоре пришел и Данте, пребывающий не в лучшем состоянии, чем она.

– Пить надо меньше, – заметила Коломба, и оба расхохотались.

Данте рухнул на кровать в кабинете, и ему показалось, что ее качает, как плот на волнах. Из сада доносились нотки «Mamma Mia», и он попытался через межкомнатную дверь втолковать Коломбе, что группа «ABBA» – величайшее надувательство в истории музыкального шоу-бизнеса.

– Все думают, что у них квартет, так? – надсаживался он. – Две певички, парень с гитарой и тот, что бренчит на пианино. Ну а на ударных тогда кто? А на басах?! На самом деле в «ABBA» минимум шестеро участников, если не больше! Я требую справедливости для двух безвестных членов группы!

Из соседней комнаты раздались раскаты гомерического хохота, и кровать Данте завертелась так быстро, что перед его глазами побежали цветные искры. Он нащупал на полу бутылку воды, но на то, чтобы поднести ее ко рту, ушла целая вечность.

«Время замедляется. Кажется, я падаю в черную дыру».

Вода во рту обладала тысячей оттенков вкуса, по одному на каждый растворенный в ней минерал. Данте мысленно расставлял элементы по порядку в таблице Менделеева и изобретал новые в полной уверенности, что их скоро откроют.

Сводчатый потолок кабинета начал медленно распадаться, преображаясь в пиксельный рисунок из старых видеоигр. И тогда он все понял.

«Меня одурманили».

Эта мысль словно ускорила процесс. Потолок растворился, обнажив ночное небо, в котором вращалась исполинская луна. Затем свод снова сомкнулся и превратился в балочный потолок силосной башни. Только вот балки были выкрашены в неоново-зеленый и красный цвет и пульсировали в ритме с доносящейся со двора музыкой.

Как ни странно, страха Данте не испытывал. Каждый раз, когда тревога слишком возрастала, он брал ее под контроль, ловя мысли, которые превращались в пузырьки из комиксов и вырывались у него из носа и ушей. Данте знал, как себя вести, потому что знал, что происходит: у него был ЛСД-трип, причем куда более мощный, чем когда он попробовал этот психоделик по собственной воле в безуспешной попытке разблокировать погребенные воспоминания. Тот приход походил на сегодняшний не больше, чем… «ристретто на нитроклетчатку».

Метафора не имела никакого смысла, но слово «нитроклетчатка» наполнило его рот.

Нит-ро-клет-чат-ка.

«Клетчатая нитка».

Данте знал, что стоит закрыть глаза – и его одолеют галлюцинации. Необходимо было сохранять связь с реальностью. О том, чтобы подняться с постели, не могло быть и речи, поэтому он скатился на пол и пополз к своему чемодану. Это оказалось непросто – его тело превратилось в желатин.

Находившаяся в соседней комнате Коломба перестала смеяться. В отличие от Данте она никогда не пробовала кислоту и даже не курила травку. Галлюцинации ей доводилось испытывать разве что во время приступов паники, но тогда она понимала, что грезит наяву.

Теперь же образы перед глазами Коломбы становились все более осязаемыми: наркотик наполнял рецепторы мозга и играл с восприятием. Свисающие с потолка цепи, скрип шестеренок, операционный стол, занявший место ее кровати, были совершенно реальны. Искажающая сознание лизергиновая кислота дарила кристально чистое и абсолютно ложное понимание происходящего. Из Германии Коломба перенеслась в собственную версию дивного нового мира, где эмбрионы выращивались, чтобы занять строго определенное место в обществе. Она родилась, чтобы стать сотрудницей полиции, но что-то в инкубатории прошло не так. Поэтому ее отправили в Ремонтный цех, где ей предстоял очень и очень болезненный процесс.

Дверь в комнату медленно отворилась, и Коломбу забила дрожь. Настал момент, которого она страшилась: механик извлечет из нее бракованные детали, вызывающие неуверенность и грусть. А вот и он сам – безобразное, пламенноглазое чудовище, полумедведь-получеловек.

Сжимая длинный стальной инструмент, отбрасывающий ослепительные блики, механик с сопением склонился над ней. Коломба не могла пошевелить ни единым мускулом и только надеялась, что все быстро закончится. На миг орудие, растворившись перед ее глазами, явило свою истинную природу: это был кухонный нож, а сжимала его рука человека. Но было уже слишком поздно, и Коломба приняла предназначенную ей участь.

Механик занес лезвие, когда что-то расплывчато метнулось к нему, оставляя смазанные скоростью световые отсверки, и сшибло его с ног. Механик и новоприбывший с криком и хрюканьем извивались на полу в мультяшном облаке пыли. Наконец к кровати скользнул удлиняющийся, как резиновый, человеческий силуэт.

Она закричала, пытаясь отстраниться, но на ухо успокаивающе зашептал голос Данте:

– Сейчас все пройдет, не волнуйся. Пей.

Он влил ей в рот что-то горькое. Коломба с трудом сглотнула. Данте обнял ее и укачивал на руках, пока страх не прошел. Она свернулась в позе эмбриона, и он, бормоча что-то утешительное, крепко прижался к ее спине.

Ясность мысли вернулась к Коломбе только через два часа. Она словно спала наяву. Мало-помалу она поняла, что с ней случилось, и почувствовала, как возбуждение спадает. Тело становилось все более ватным и онемелым. Наконец Коломбе удалось взглянуть на Данте и различить его озаряемое цветными вспышками лицо. Под его правым глазом вздулся огромный фингал, а ворот рубашки был испачкан кровью.

– Привет, – сказал он.

– Привет… Я чувствую себя… – Она запнулась.

– Согласен, это сложно передать. Но раз уж ты вернулась на планету Земля, должен предупредить, что нам предстоит разобраться с небольшой проблемкой.

Коломба посмотрела в направлении, куда указывал ей Данте. На полу с разбитой головой лежал Андреас.

12

К счастью, Андреас был жив и даже не получил тяжелых увечий. Данте застиг его врасплох и оглушил латунной подставкой ночника, – правда, избежать ответного удара в лицо ему не удалось. Подставка всего лишь оцарапала журналисту череп, но тот без сознания рухнул на пол. Данте с трудом застегнул на его жирных запястьях наручники Коломбы и влил ему в рот полпузырька успокоительного. Андреас спал без задних ног.

К Коломбе вернулась способность здраво соображать, но чувствовала она себя странно. Хотя на часах было четыре утра, она не ощущала ни малейшей сонливости, да и восприятие цветов пришло в норму еще не до конца. По темному озеру за окном, казалось, проносились радужные сполохи.

– Всегда так бывает? – спросила она Данте, отпив из чашки эспрессо, который он ей приготовил.

– У всех по-разному. У меня не такой уж большой опыт, я и принимал-то всего пару раз.

Коломба пила кофе и в кои-то веки не находила, к чему придраться. Возможно, дело было в том, что во рту у нее и без того ощущался мерзкий привкус.

– Как можно получать удовольствие от этого дерьма… – Она вдруг поняла, что невзначай осудила человека, который только что спас ей жизнь, и тут же поправилась: – В одиночестве я бы больше и минуты не вынесла. Спасибо, что обнял меня. Я в этом нуждалась.

– Я тоже, – сказал Данте, радуясь, что в темноте не видно его покрасневших ушей. Коломбе незачем знать, что в последний час их объятий он напрягал всю волю, чтобы усмирить определенную часть своего тела.

– Как тебе удалось прийти в себя? – спросила Коломба.

– Когда понимаешь, что с тобой происходит, проще взять себя в руки, – объяснил Данте, с облегчением меняя тему. – Я сразу же принял хлорпромазин, а потом и тебя напоил из того же флакона. Это отличный антидот против галлюциногенов.

– Ты что, Бэтмен? Носишь все на поясе?

Данте смущенно прочистил горло.

– Нет. Мне его прописали.

Коломба молчала, и он продолжил:

– Хлорпромазин дают шизофреникам и людям с биполярным расстройством, которые не реагируют на другие препараты. Похоже, я попадаю в одну из этих категорий. Я должен принимать его ежедневно, но делаю это только в экстренных случаях, как, например, вчера.

– Так вот почему ты был таким вялым.

– Ну да. Но лекарство еще оставалось у меня в крови и помогло дотянуть до новой дозы. Что будем делать с Андреасом? Полагаю, возможность расчленить его и бросить в озеро не обсуждается.

Коломба скорчила свирепую гримаску, и Данте увидел, как из ее глаз ударили зеленые лучи. Он понимал, что это остаточный эффект наркотика, но иллюзия была такой реальной, что он вздрогнул.

– Все будет зависеть от того, как он себя поведет.

Они, не снимая наручников, усадили журналиста на кровать Данте, и через полчаса он пришел в сознание.

– Можно мне глоток воды? – промямлил он.

Данте поднес ко рту Андреаса бутылку. Ему захотелось двинуть немцу горлышком по зубам, но кислота и психотропный препарат снизили его агрессивность до минимума.

Коломба помахала ножом перед носом мужчины:

– Что ты собирался с нами сделать?

Андреас пожал плечами:

– Ничего. Я заглянул к вам, услышав странный шум, а он вдруг ни с того ни с сего на меня набросился. Мне показалось, он под наркотой.

– Думаешь, кто-то тебе поверит?

– Думаю, мне поверят все.

Наблюдавший за журналистом Данте казался озадаченным.

– Ты лжешь. Но должен признать, что тебе это хорошо удается. Слишком хорошо. КоКа, могу я провести маленький эксперимент?

– Пожалуйста.

Данте взял нож и прижал острие к правой щеке Андреаса:

– Что, если я вырежу тебе глаз? Ведь у тебя их целых два.

– Сомневаюсь, что ты на это способен.

– Ты не так уж хорошо меня знаешь. Ты можешь ошибаться.

– Что такое жизнь без щепотки риска?

Данте снова пристально посмотрел на журналиста, а потом положил нож на письменный стол и откинулся на спинку стула.

– Ты всегда таким был? Убивал щенков в детстве? Мучил своих подружек?

Андреас не отвечал, но в его глазах что-то блеснуло.

– Как ты собирался выйти сухим из воды? – спросила его Коломба.

– ЛСД играет с людьми жестокие шутки. Особенно с теми, кто любит ночами карабкаться по стенам, – будничным тоном сказал он. – Ну да, я тебя видел.

– Убийство-самоубийство, – произнесла Коломба.

– Сама понимаешь, тебе не удастся ничего доказать. Только в очередной раз выставишь себя идиоткой. Ты ведь привыкла к провалам, да? Потому и тусуешься с таким, как Торре.

Решив не идти у него на поводу, Коломба усилием воли сохранила бесстрастное выражение лица.

– Хватит выкаблучиваться. Зачем ты хотел нас убить?

Андреас осклабился измазанными кровью зубами. Зрелище было не из приятных.

– Ты правда думаешь, что вас хотел убить я? – спросил он.

13

Для Андреаса погибшие в «Абсенте» ничего не значили. Как говорил мультяшный Джокер, «зеро, зип, зилч, нада». Ничего удивительного – все по-настоящему важное он мог засунуть в рот или насадить на член. Только для ублажения этих драгоценных частей тела ему и нужны были деньги. В первые годы работы внештатным журналистом он ради наживы делал все, на что не хватало духу у его коллег: брал интервью у только что изнасилованных женщин и людей, переживших личную трагедию, выслушивал сексуальные фантазии педофила, шантажировал несговорчивых свидетелей, обменивался информацией с преступниками.

Андреас прекрасно знал, что такое хорошо и что такое плохо, но не видел причин придерживаться общепринятой морали. Точно так же не интересовала его ни дружба, ни романтическая любовь. Будучи образованным человеком, он отлично понимал, что обладает, по выражению психиатров, «диссоциальным расстройством личности», как Ли Харви Освальд и Тед Банди. Однако в отличие от них он считал, что убийство – крайняя мера, прибегать к которой следует лишь в случае особой необходимости, как, например, когда его пожилые родители стали слишком назойливыми. Применять насилие тоже следовало с осторожностью: если раньше, когда его не знали, Андреас мог делать все, что заблагорассудится, то теперь благодаря его усердным трудам его щекастая физиономия постоянно мелькала по телевизору. Он рылся в старых архивах, отыскивал удалившихся от мира уфологов и сатанистов и умел поладить даже с самыми неподатливыми строптивцами. Словом, у Андреаса был нюх на стоящие сюжеты – такие, как сюжет о Гильтине.

Вопреки тому что журналист наплел Коломбе, он ходил в больницу, чтобы поговорить с обожженным стариком, и убедил своего приятеля-медбрата сделать тому инъекцию и привести в сознание. Помимо имени Гильтине, он вытащил из мужчины несколько русских слов, но не понял ничего, кроме прилагательного, означающего «белый», которое вне контекста было для него совершенно бесполезно. Однако история обретала форму на глазах. Неопознанного мужчину, говорящего по-русски, убивает загадочная женщина. Что может быть лучше! Из такого материала можно не то что серию статей, а целую книгу выжать. А если вдобавок сдобрить историю сплетнями о ГДР, тысячи людей примут сюжет за чистую монету. Как обстояло дело в реальности, ему было не важно. Зеро, зип, зилч, нада. А когда Андреас, с почти физическим удовольствием предвкушавший, как начнет писать, вернулся домой, его уже ждала она.

– Гильтине? – спросила Коломба. У нее пересохло во рту.

– Гильтине, – кивнул Андреас. – Не знаю, что вам двоим примерещилось под кайфом, но такого страшного зрелища вы точно не видали.

– Ты разглядел ее лицо? – взволнованно спросил Данте.

– На ней была маска. Облегающая резиновая маска, какие носят люди, получившие тяжелые ожоги. Но у нее был закрыт даже рот, а руки замотаны бинтами. Могу сказать только, что она была среднего телосложения.

– Она получила ожоги во время пожара в «Абсенте»? – допытывалась Коломба.

– Я и сам задавался тем же вопросом. Но с пожара прошло всего пара недель, и если бы Гильтине получила такие обширные ожоги, то не смогла бы разгуливать по городу и уж тем более двигаться так, как двигалась она…

Очутившись с ней лицом к лицу, Андреас бросился к ящику стола, где держал баллончик со слезоточивым газом, но каким-то непостижимым образом женщина в бинтах его опередила. Ему даже вспомнился цирковой трюк с исчезновением: моргнуть не успеешь, а ассистентка фокусника уже материализуется на другом конце сцены с букетом роз в руке. Только вместо букета Гильтине с молниеносной скоростью крутила в пальцах охотничий нож с зубчатым лезвием, как у Рэмбо.

– Она сказала, что, если я сделаю еще шаг, она меня убьет, а потом объяснила, что я должен делать, если мне дорога жизнь.

– Забыть об этой истории, – сказала Коломба. – Почему ты не удалил пост из блога?

– Она запретила. Сказала, что кто-то может это заметить и заподозрить, что без нее не обошлось.

– Кто, например?

– Она не сказала. Может, у нее просто паранойя.

Данте и Коломба переглянулись. Оба подумали о таинственном враге, которого Гильтине, похоже, не на шутку боялась.

– Она велела мне держать ухо востро. И сообщить ей, если кто-то станет задавать вопросы.

– Ты можешь с ней связаться? – спросила Коломба.

– Да.

– Как?

– По электронной почте. Но не надейся ее отследить: адрес создан под фальшивым именем и принадлежит администратору сайта о спортивной рыбалке.

– Значит, ты пытался что-то о ней разнюхать.

– Очень осторожно. И сразу перестал.

– И сколько она платит за услуги караульного? – спросил Данте.

– Думаешь, жизнь – недостаточная награда?

– В долгосрочной перспективе – нет. Особенно для такого, как ты.

Андреас сплюнул кровь и рассмеялся:

– Если угостишь сигареткой, может, и скажу.

Данте сунул ему в рот сигарету и поднес к ней зажигалку.

– Ты знаешь, что ходишь по лезвию бритвы?

– А ты знаешь, насколько мне это безразлично? – насмешливо сказал журналист и продолжил: – После падения Стены бóльшая часть архивов Штази – имена информаторов и агентов, записи прослушки, компроматы на объектов слежки – бесследно исчезла. Но Гильтине каким-то образом удалось до них добраться.

Он рассказал, что она вставила в его компьютер флешку и позволила ему одним глазком взглянуть на файлы. Ему удалось запомнить всего пару имен.

– Имена были подлинными, я потом проверил. И поднял немного деньжат. – Он пожал плечами. – В нужный момент оказав ей услугу, я бы получил в награду весь архивный материал.

– А услугой были мы.

– Похоже что так. К сожалению, ничего не вышло и мне уже никогда не увидеть остального.

– Что еще ты знаешь о Гильтине? – спросила Коломба.

– Она отлично управляется с ножом и наркотой. ЛСД у меня от нее. – Андреас потянулся, и кровать тяжело скрипнула. – Вот, в общем-то, и все. А теперь сдается мне, что вам пора снять с меня наручники и дать мне хорошенько выспаться.

– Думаешь, мы так просто тебя отпустим? – изумленно спросила Коломба.

– Почему нет? Гильтине хотела, чтобы я вас убил, но мне это не удалось. Как думаете, что она со мной сделает, когда навестит меня в следующий раз? – Андреас подмигнул Коломбе. – Ребята, мы с вами заодно. Жду не дождусь, когда вы избавитесь от этой шлюхи.

14

Гондольеру доводилось катать туристов всех мастей, включая тех, что давали на чай, чтобы он не смотрел, как они занимаются сексом под покровом темноты. Он делил их на три категории: во-первых, энтузиасты, которые чуть что заходятся смехом и непомерными восторгами, – по большей части американцы средних лет; те, что без конца снимают селфи и вряд ли вообще понимают, где находятся; и наконец, болтливые ходячие справочники, вызубрившие историю Венеции, – к последней категории относились главным образом немцы. Но перед величием здания Молино Стаки и церкви Святой Евфимии все они на миг захлопывали рот и поднимали глаза. Никто не оставался равнодушным, когда канал Джудекка расширялся настолько, что другой берег терялся в тумане. За пределами маршрута, которым обычно шли гондолы, метров за четыреста пятьдесят от острова Сан-Джорджо, канал становился еще шире – прямо-таки соленое озеро. Не случайно именно этим путем входили в городскую гавань круизные лайнеры, похожие на плещущихся в ванне китов. Гондольер был убежден, что рано или поздно эти морские чудовища потопят весь город. Хотелось бы ему посмотреть, что тогда запоют венецианцы, утверждавшие, будто исполинские суда нисколько не опасны.

Однако сильно накрашенная женщина лет тридцати-сорока с шарфом на волосах, тихо сидящая на краешке сиденья, уперев подошвы кожаных сапог в плоское дно лодки, относилась к особой категории. Она не любовалась взошедшим во время переправы солнцем, не снимала фото и не вымолвила почти ни слова. Гондольер рассказал ей, как каждое третье воскресенье июля, в День Спасителя, лагуну пересекает мост из связанных гондол, но в ответ женщина только блеснула стеклами зеркальных очков, молча повернувшись к нему, как птица, с любопытством взирающая на незнакомый вид червя. Затем она снова устремила глаза на поверхность воды, то и дело встряхивая головой, будто ей досаждал какой-то шум. Возможно, ее просто укачало.

На самом же деле Гильтине размышляла о человеке, которому поручила уладить проблему в Берлине. Она гадала, преуспел ли он. Некоторые пойманные ею рыбы были ценнее других – этих акул не приходилось ни натаскивать, ни шантажировать. Довольно было аппетитной приманки. У нее был заготовлен целый океанариум зубастых хищников, которым она изредка подбрасывала жирный кусок, чтобы не забывали, кто их настоящая хозяйка.

Гондола, виляя, прошла под мостом Вздохов, и Гильтине окинула изучающим взглядом пожарный баркас, пришвартованный к набережной Фондамента делла Кроче. В глубине близлежащей узкой улицы виднелись следы ночного пожара, и ветер приносил запах гари.

– Я знал этого мальчишку, – внезапно сказал гондольер.

Гильтине снова повернулась к корме:

– Мальчишку?

– Для меня мальчишки все, кому меньше пятидесяти. Он отравился угарным газом и устроил всю эту напасть. Парень тоже был таксистом, прямо как я.

– Почему он это сделал?

– А шут его знает. Но говорят… – Гондольер выдержал паузу в напрасной надежде, что женщина выкажет хоть какой-то интерес, но та продолжала с непроницаемым лицом глядеть на него. – Говорят, он был гомиком. Когда гомики прикидываются нормальными, у них мало-помалу едет крыша.

Гильтине казалась безучастной, но голоса из воды одобрительно забормотали.

Ночью ее аватары потрудились сверхурочно, распространяя в ЛГБТ-сообществе печальную повесть о гее, который не мог принять свою натуру и стыдился однополых связей. Суицид пока не стал рабочей гипотезой следователей, но слух уже обрел «веские основания» и станет еще более убедительным, когда выяснится, что Дарье перерезали горло ножом, который сжимал в руке Пеннелли. Версия убийства-самоубийства окрепнет и отвлечет следствие от других вариантов. Пройдет много недель, прежде чем кто-то сообразит, что произошло в действительности, и к тому времени это уже будет не важно.

Дав гондольеру щедрые чаевые – она усвоила урок, – Гильтине вернулась в арендованные апартаменты, сменила бинты и проверила заведенный специально для Андреаса почтовый ящик, на который ее аватар получил информацию о прибытии Данте и Коломбы в Берлин. Новых сообщений в ящике не было. Ни о чем не упоминалось и на сайтах новостных агентств. Возможно, было еще слишком рано. Также возможно, что ее акула потерпела неудачу.

Она снова открыла на экране сведения о Данте. Его почти детское выражение лица и глаза, казалось видевшие те же ужасы, что пережила она, тревожили Гильтине. Просмотрев несколько видеороликов, на которых он выходил из суда после того, как дал показания о смерти Отца, она поняла, что уже его видела. Дожидаясь, пока очнется привязанный к колонне Муста, на стройке возле нелегального жилища Юссефа, Гильтине видела в окно, как этот мужчина в черном развинченной походкой ведет за собой первый отряд полицейских. Обознаться она не могла, и произошедшее не было случайностью. Полиция приехала так быстро по его вине.

Сначала Рим, потом Берлин: Торре шел вспять по ее следам.

Обычно сдержанность и спокойствие ей не изменяли, но, глядя в карие глаза Данте, она снова ощутила что-то похожее на тревогу. Мертвецы, неизменно идущие за ней по пятам и побуждающие ее довести миссию до конца, карающие визгом и награждающие тишиной, призывали ее торопиться.

Гильтине решила дать Андреасу еще пару часов. Если известий от него не поступит, придется вмешаться лично.

15

Данте и Коломба заткнули Андреасу рот примерно так же, как это сделала бы сама Гильтине: запихнули ему в рот носок Данте и заклеили губы скотчем. Оставив его на двуспальной кровати, они вернулись в кабинет, чтобы обсудить свои планы. В саду, не подозревая о случившемся двумя этажами выше, прибирались после вчерашней вечеринки официанты.

– Что думаешь? Есть в его словах хоть капля правды? – спросила Коломба.

– Без понятия. Он социопат. Такие, как он, лгут с удивительной легкостью и способны даже пройти проверку на детекторе лжи.

– Ты лучше детектора лжи.

– До Гильтине мне далеко. Представь, как она дергала за ниточки недоумков, которые сняли видеоролик, не говоря уже об охраннике «СРТ». И об Андреасе… Она пришла к нему в дом, чтобы от него избавиться, но тут же передумала и переманила его на свою сторону. Гильтине мгновенно поняла, что он способен на убийство и, вероятно, уже убивал.

– Если что-то из его рассказа правда, то покойник родом из России.

– Тебе не кажется, что попахивает холодной войной?

– Те времена давно прошли, к тому же Гильтине тогда была еще ребенком. Мне показался более интересным тот факт, что она больна или ранена. – Ее образ гвоздем застрял в памяти Коломбы. Безобразная мумия. – Как она появляется на улице в таком виде?

Данте закурил очередную сигарету и снова вспомнил аромат апельсинов, исходящий от картонной коробки и перчатки, которые он нашел рядом с трупом Юссефа. Должно быть, так пахли лекарства Гильтине – мазь или антисептик. Узнав происхождение запаха, он бы узнал больше и о ней.

– Ее поступки как-то связаны с болезнью, – сказал он. – Но я пока не понимаю, каким образом.

– Возможно, как и убитому ею мужчине, Гильтине осталось всего несколько месяцев жизни и она хочет отправить своих жертв в ад раньше, чем попадет туда сама.

– Среди погибших в поезде были смертельно больные?

– Нет. Кажется, я читала, что год назад пиарщица перенесла операцию по удалению опухоли груди, но ко времени теракта она поправилась.

– Русских среди них тоже не было. Значит, пока никакой связи. – Вдавив окурок в переполненную пепельницу, Данте закурил новую сигарету. – Андреас прав насчет того, что мы не сможем сдать его полиции? – спросил он, меняя тему.

– Хочешь отправиться в полицию с историей о том, как нас распорядилась убить женщина в резиновой маске?

– Нет, но и отпускать его я тоже не хочу. Значит, остается только убийство и расчленение. Только дождись, пока я выйду, меня пугает вид крови.

– Пусть пока побудет у нас. Я тоже не в восторге от идеи отпустить его на все четыре стороны. Не говоря уже о том, что он может предупредить о наших планах Гильтине.

На столе в кабинете зазвонил телефон, и оба вздрогнули.

– Думаешь, кто-то слышал шум и поднимается к нам, чтобы узнать, в чем дело? – побледнев, спросил Данте.

– Даже не шути так. – Коломба дрожащей рукой подняла трубку, но, к счастью, на другом конце провода зазвучал дружеский голос. Звонила Бригитта.

– Я тебя разбудила? – спросила девушка.

Прежде чем ответить, Коломба дождалась, пока сердце перестанет бешено колотиться во всем теле.

– Н-нет.

– Извини, но у меня закончилась смена, и я хотела поговорить с тобой перед сном.

– Молодец, что позвонила. Ты узнала что-то новое?

– Имя человека, который должен был установить камеры в клубе брата. Его зовут Хайнихен. Друг сказал мне, что он пенсионер и перебивается случайными подработками. И что он, скорее всего, был коллаборационистом.

– Он сотрудничал со Штази? – переспросила Коломба. Пара блуждающих нейронов в ее голове соединилась. – Тогда ему, наверное, уже за шестьдесят.

– Знаешь, я тоже так подумала, – сказала Бригитта. – Может, он и погиб с моим братом? Мой друг сказал, что этот Хайнихен был не похож на пьяницу, но он вполне соответствует моему представлению об отчаявшемся бывшем шпионе.

– У тебя есть его номер?

– Я уже пыталась дозвониться, но никто не берет трубку. Но если ты за мной заедешь, можем прокатиться к его дому и все выяснить.

– Думаю, идея не самая удачная.

– Речь идет о моем брате, и потом, ты не говоришь по-немецки, так ведь?

– Так.

Бригитта сообщила, куда за ней заехать, но перед уходом на Коломбу легла тягостная обязанность отвести Андреаса в туалет. Ей пришлось пристегнуть толстяка к батарее и через приоткрытую дверь наблюдать, как он опорожняет мочевой пузырь. Когда он закончил, она снова вошла в ванную и приставила к его голове пистолет.

– Ты правда способна хладнокровно меня пристрелить? – спросил журналист, со спущенными трусами глядя на нее. Его полускрытый огромным брюхом пенис напоминал розовый стебелек.

– Одевайся и пошевеливайся.

– Если бы на кону не стояла моя жизнь, я бы с радостью поглядел, что ты сделаешь, если я не подчинюсь. – Андреас поднялся и натянул трусы. – Если ты меня освободишь, я смогу вымыть руки.

Коломба отцепила его от батареи, но тут же защелкнула наручники на его запястьях спереди.

– И так справишься.

– А если я закричу?

– Ты давно мог это сделать. Может, ты и прав, что посадить тебя я не могу, но и скандал вряд ли тебе на руку. Ты же звезда, верно?

Андреас уставился ей в глаза, и выдержать его взгляд стоило Коломбе немалых усилий.

– Я молчал не поэтому, а потому, что мы с тобой по одну сторону. Рано или поздно ты поймешь, что я тебе нужен. – Он вымыл руки, попросил попить, и Данте дал ему кружку пива с четырьмя растолченными таблетками триазолама. Такая доза могла завалить даже бегемота.

– В следующий раз используйте что-нибудь с менее поганым вкусом, – сказал Андреас.

Через полчаса он уже храпел. Коломба надела куртку и взяла ключи от автомобиля.

– Ты же не собираешься бросить меня с ним одного, правда? – спросил Данте.

– Думаешь, он может проснуться?

– Нет, ну а вдруг?

Коломба невесело улыбнулась:

– Тогда беги.

16

Коломба села в «делориан», добралась до дома Бригитты в Кройцберге и позвонила в домофон ее квартиры. Девушка, позевывая, вышла на улицу. На сей раз она была одета поскромнее, чем в «Автоматике», и напоминала студентку. Коломба подумала, что, возможно, она и правда учится в университете.

– Какая крутая тачка. – Бригитта пыталась скрыть напряжение шутливостью. – Не думала, что ты так эксцентрична.

– Это машина друга. Куда едем?

– Это рядом с Александерплац. – Девушка замялась. – Почему ты хочешь узнать, кто он?

Коломба не ответила.

– Я уже упоминала, что мой брат погиб в огне? – спросила Бригитта.

Доверившись Андреасу, Коломба совершила колоссальную ошибку, но на сей раз была уверена, что не ошибается.

– Возможно, это из-за него подожгли клуб, – сказала она.

Лицо Бригитты вытянулось от ужаса.

– А мой брат и остальные просто оказались не в том месте не в то время?

– Да.

– Вчера ты сомневалась, что «Абсент» подожгли, а сегодня уже в этом уверена, – надломленным голосом произнесла девушка.

– Бригитта… Возможно, тебе лучше остаться дома. Обсудим все, когда у меня будет больше информации, – сказала Коломба, чувствуя себя неотесанной и бестактной. Не так-то просто утешать человека на иностранном языке.

Бригитта пробормотала по-немецки что-то явно непохожее на молитву и вытерла глаза.

– Нет, мы обсудим все сейчас.

– Ладно. Я спросила тебя, не завел ли твой брат новую девушку, и ты сказала «нет». Но существует женщина, готовая на все, чтобы никто не углублялся в расследование. Я считаю, что это она подожгла клуб.

– Кто она?

– Знаю только, что ее зовут Гильтине. Теперь можем ехать?

Еще не оправившись от потрясения, Бригитта назвала ей адрес дома, на девятом этаже которого жил человек, которого очень давно никто не видел. Ни один из соседей за него не беспокоился, потому что квартплата и коммунальные платежи поступали своевременно, да и с человеком этим ни у кого из них дальше «здравствуйте» разговор не заходил.

Девушки вернулись на улицу и прислонились к стене дома. Перед ними высилась верхушка телебашни, пронзающая знаменитую сферу.

– Что будем делать? Обратимся в полицию? – спросила Бригитта. – Полицейские смогут хотя бы связаться с его родней.

– Родня подождет. Сейчас наша первоочередная задача – найти поджигателя.

– Может, он просто укатил в круиз?

– Все станет понятнее, если я гляну на его квартиру. Именно это я и собираюсь сделать после того, как провожу тебя до стоянки такси.

– А вдруг тебя кто-то увидит? Если я буду рядом, то смогу хотя бы для тебя переводить!

– Бригитта… Это опасно. И незаконно. Я не могу взять на себя такую ответственность.

– Вот и не бери. Я сама за себя отвечаю. Не знаю, почему ты занимаешься расследованием этого пожара, но таких причин, как у меня, у тебя точно нет. По-моему, мои причины куда основательнее.

Коломба беспокоилась за девушку, но предпочла взглянуть на положение с практической точки зрения: Бригитта могла ей пригодиться.

– О’кей, – сказала она.

Бригитта слабо улыбнулась:

– Наверняка я скоро проснусь и пойму, что это был всего лишь сон.

– Тогда и меня заодно разбуди. Жди здесь. Мне нужно съездить за напарником.

Коломба прыгнула в автомобиль и на полной скорости вернулась в «Коллоквиум». Данте стоял в дверях кабинета и, ломая руки, наблюдал за Андреасом.

– Ну слава тебе господи! – сказал он при виде ее. – Что ты нашла?

– Дверь, которую нужно открыть, не поднимая шума.

– Уже еду. Куда? – спросил Данте, которому не терпелось поскорее убраться подальше.

– Мы едем вместе.

Данте показал на Андреаса:

– А с ним что? Дать ему еще таблеток? Может, попробовать сунуть ему под нос порошок, чтобы он вдохнул его во сне?

– А он выживет?

– Не факт.

– В таком случае возьмем его с собой.

17

Прежде чем Андреас очухался, им пришлось оттащить его в ванную и сунуть его голову под кран с ледяной водой, что было великим подвигом, поскольку мужчина весил не меньше ста пятидесяти килограммов. После этого они сменили журналисту повязку на затылке, сняли с него наручники и в коматозном состоянии препроводили вниз по лестнице, не раз рискуя упасть и сломать себе шею. По пути они столкнулись с парой других гостей, но те не обратили на состояние охотника за сенсациями ни малейшего внимания – должно быть, привыкли видеть его в стельку пьяным. Наконец Данте и Коломба уложили Андреаса на заднее сиденье его автомобиля, а уже через полчаса припарковались на тротуаре перед Бригиттой.

– Сколько у тебя машин? – спросила девушка Коломбу, когда они вышли из автомобиля.

– Эта тоже не моя. Знакомься, это Данте.

– Тебя зовут как парня, написавшего «Божественную комедию»?

– Точно, – сказал Данте, пожимая ей руку, и впервые за много часов весело улыбнулся. Бригитта ему понравилась: она была настоящей красоткой и, благодаря розовым волосам, напоминала героиню комиксов.

– А кто спит сзади? – спросила девушка.

– Потом расскажем, ладно? Отоприте эту проклятую дверь, а я подожду вас здесь, – нервно сказала Коломба.

Бригитта растерянно проводила Данте до лестничной площадки Хайнихена. К ее удивлению, он проделал весь путь с закрытыми глазами и насквозь вспотел. Благодаря коктейлю из успокоительных внутренний термометр Данте не зашкаливал, но и лекарства были не всесильны.

– Тебе плохо? – спросила она.

– Да.

– Ладно, значит, нас таких двое.

– Боюсь, сейчас тебе станет хуже, – сказал он, снимая кожаную перчатку.

– Из-за этого? – Бригитта показала на его больную руку. – Ты когда-нибудь видел обугленное тело близкого человека?

– К счастью, нет.

Пока Бригитта стояла на стреме, Данте, несмотря на свое состояние, при помощи обеих рук и нескольких по-разному изогнутых кусочков проволоки взломал оба замка и открыл дверь меньше чем за минуту.

– Подожди здесь, – сказал он.

– Разве мы не войдем?

– У меня села батарейка. Увидимся на улице.

Данте спустился по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки – спуск всегда давался ему легче подъема, – и сменил охранявшую Андреаса Коломбу. В этот самый момент журналист громко пустил ветры.

«Господи, кажется, я расплатился за все свои грехи», – зажав нос, подумал Данте.

Коломба, которую все эти перемещения слегка выбили из колеи, поднялась к Бригитте, и они вместе вошли в квартиру. От двух прибранных, невзрачных, кое-как обставленных комнаток веяло унынием. Затхлое, покрытое толстым слоем пыли жилище явно принадлежало холостяку. Ни одной фотографии в рамке в квартире не оказалось, но и запущенной, как у алкоголиков, она не выглядела. Нигде не стояло ни пустых, ни даже полных бутылок.

– Что теперь? – спросила Бригитта.

– Надень вот это.

Обе надели латексные перчатки и принялись обыскивать дом. Когда надо, Коломба умела работать не менее быстро и грубо, чем ее подчиненные, и через полчаса квартира была перевернута вверх дном. Ничего заслуживающего внимания там не нашлось, пока она не заметила в кухне неплотно прилегающую кафельную плитку, за которой обнаружился пустой тайник. Изнанка плитки была измазана каким-то темным маслом, и Коломба принесла ее Данте.

– Что он делает? – спросила Бригитта, увидев, что тот поднес плитку к носу.

– Нюхает.

Данте поскреб поверхность ногтем:

– Масло.

– Об этом и я догадалась, – сказала Коломба.

– Тефлоновое. Таким смазывают оружие.

– Значит, Хайнихен хранил там пистолет.

– Куда он же делся? – спросил Данте. – Если бы Хайнихен взял оружие с собой в клуб, полиция бы его нашла. А если бы его забрала Гильтине, то она бы им воспользовалась.

– Что же остается?

– Возможных объяснений всего два, – сказал Данте. – Первое – Хайнихен восстал из могилы и пришел сюда за пистолетом. Второе и, думаю, более вероятное заключается в том, что Хайнихен никогда на тот свет не отправлялся.

18

Новый приют они нашли у Бригитты, которая жила в двухкомнатной квартире с кессонным потолком и паркетным полом, обставленной яркой разноцветной мебелью. На одной из стен висел плакат с небоскребом «Утюг», на другой – афиша «Шоу ужасов Рокки Хоррора». В маленькой гостиной стояла такая же маленькая диджейская консоль, подключенная к стереосистеме: Бригитта не только работала за барной стойкой, но и крутила диски, хоть и не в таких модных клубах, как «Автоматик».

Пока Коломба приглядывала за закованным в наручники Андреасом, развалившимся на диване, Данте съездил в «Коллоквиум», чтобы собрать чемоданы и попрощаться с новыми знакомыми. В одиночестве подняться и спуститься по лестнице было особенно сложно, но его подбадривала мысль, что возвращаться туда ему больше не придется. Пока его не было, Коломбе пришлось рассказать Бригитте, что им известно о Гильтине и с какой целью они приехали в Берлин. Кое-что из ее объяснений показалось девушке совершенно неправдоподобным, но стоило ей немного покопаться в Интернете – и некоторые детали, например прошлое Данте, подтвердились.

– Хубер пытался вас убить. По приказу Гильтине, – медленно повторила Бригитта.

– Ага.

– У нас он довольно известный писатель… Боюсь, как бы не влипнуть из-за него в неприятности.

– Я не собираюсь держать его здесь вечно. Когда поймем, что делать с Хайнихеном, я сразу его отпущу.

– Разве ты не служила в полиции? Сама говоришь, он опасен.

– К сожалению, доказательств против него у меня нет. Но, вернувшись в Италию, я сделаю все возможное, чтобы немецкие коллеги с него шкуру спустили. Они точно что-нибудь на него раскопают.

– Не нравится мне мысль, что он будет разгуливать на свободе, – сказала Бригитта.

Знай она, что не меньше получаса Андреас только притворялся, что спит, это понравилось бы ей еще меньше. Журналист уже предвкушал, как отомстит за все свои унижения. Если Данте и Коломба вернутся в Италию, добраться до них будет нелегко, зато эта мелкая шлюшка с розовыми волосами у него как на ладони. Зная, где она живет, он запросто найдет способ ночью пробраться в квартиру. Уж он-то не станет тянуть с визитом.

Данте позвонил в домофон, и Коломба спустилась, чтобы проводить его наверх. Войдя, он тут же выскочил на балкон и выкурил несколько сигарет подряд.

– Значит, теперь она тоже одна из нас? – спросил он Коломбу по-итальянски, имея в виду Бригитту, которая пошла принять душ.

– Нам понадобится человек, который знает страну и при этом не является маньяком-убийцей.

Данте пристально посмотрел на нее:

– А если Гильтине возьмет ее на прицел?

– Откуда ей знать, чем мы занимаемся? Мы ведь поймали ее караульного.

– Неизвестно, есть ли у нее пособники, кроме толстяка.

В этот момент Андреас решил, что пора изобразить пробуждение.

– У меня безумно трещит голова, – заявил он. – И я сейчас так продрищусь, что земля задрожит. – Журналист поднял скованные наручниками запястья. – Вы не устали играть в тюремщиков?

– Нет. Хайнихен еще жив, – сказала Коломба.

– Это еще кто?

Она рассказала ему, что им удалось разузнать.

– Если этот человек – тот, кем мы его считаем, то он только разыграл собственную смерть. Отсюда и странное заключение судмедэкспертов. Труп принадлежал не ему. Сам он просто-напросто смылся.

Андреас задумался.

– Он не смог бы провернуть этот трюк без сообщников в больнице. У меня есть пара друзей, которых можно поспрашивать.

– Слышать ничего не желаю о твоих друзьях.

– Может, ты знаешь кого-то еще с нужными связями? Я тебе сам отвечу: никого ты не знаешь. Ты потеряешь уйму времени, и неизвестно, где окажется Гильтине.

– КоКа, ему нельзя доверять, – вмешался Данте.

– А я и не доверяю. Но насчет времени он прав. Время работает против нас. – Коломба достала из кармана Андреаса его мобильник. – Звони своему другу.

Андреас улыбнулся:

– Ты правда хочешь, чтобы я обсуждал такие вещи по телефону? Ты не так умна, как я думал, ищейка.

– Назначь встречу.

Андреас связался с медбратом, который помог ему вывести Хайнихена из комы, и тот, недолго думая, согласился встретиться.

Коломба взяла ключ от наручников и помахала им перед носом Андреаса:

– Делай, что я тебе говорю, и не пытайся сбежать. Иначе я от тебя живого места не оставлю, понял?

– Я на твоей стороне, – с абсолютно невозмутимым лицом сказал Андреас. Разобраться, что у него на уме, было невозможно, и Коломба не стала тратить время на догадки. Сняв с журналиста наручники, она сунула в карман пистолет. Она не испытывала никакой уверенности в том, что сможет заставить себя его застрелить, но с оружием ей все-таки было спокойней.

Данте кипел от возмущения. Прежде чем Коломба ушла, он отвел ее в сторонку:

– Черт, ты что, не понимаешь, что он тобой манипулирует?

– Я не дурочка, Данте, – ответила она. – Может, у тебя есть идеи получше?

– Нет. Пока нет.

– Я буду за ним приглядывать. Уверена, он хочет распутать это дело не меньше нашего.

– Если ты ошибаешься, он попытается с тобой разделаться.

– Ему это не удастся. Я и не с такими управлялась. – В глубине души Коломба сильно сомневалась в своей правоте, но эта мысль ее хотя бы немного утешала.

19

Встреча состоялась неподалеку от дома Бригитты, в сетевом баре «Ке Паса», где подавали дешевые коктейли и огромные порции мексиканской еды. Освобожденный от наручников Андреас снова принялся разыгрывать из себя знакомого Коломбе и Данте неунывающего весельчака, и о случившемся ночью напоминали только его красные глаза и повязка на голове. Он не позволял себе ничего лишнего и послушно переводил на английский весь свой разговор с медбратом – щуплым задохликом с крысиной физиономией, который, казалось, изрядно робел в присутствии корпулентного писателя.

«Он его боится. Знает, каков Андреас на самом деле», – подумала Коломба. На всякий случай она записывала беседу на телефон Андреаса, но когда чуть позже проиграла запись Бригитте, выяснилось, что Хубер ничего от нее не утаил.

Крысиная Рожа, знавший обо всех смертях, чудесах и темных делишках, творившихся в больнице Святого Михаэля, рассказал, что незадолго до похорон Хайнихена из морга пропал труп бродяги, месяцем ранее убитого взрывом походной плитки в своей лачуге. Исчезновение замяли в том числе и потому, что такое случалось не впервые. Порой невостребованные трупы при посредничестве сотрудников морга или больницы попадали в руки студентов-медиков и продавцов костей. Торговля человеческими останками запрещена законом, но достаточно зайти на «eBay», чтобы убедиться, что в продажу регулярно поступают черепа и бедренные кости, в некоторых случаях превращенные в произведения искусства.

Однако на сей раз невредимый труп положили в койку Хайнихена, и кто-то притворился, будто не заметил подмены. Кто именно, Крысиной Роже было неизвестно.

Тем временем Харри Кляйн позвонил в «Коллоквиум», где ему дали телефон Андреаса, номер которого оставила гостям виллы Коломба. Как они и просили, Кляйн попытался выяснить, кто проводил вскрытие человека, называвшего себя Хайнихеном, но изыскания ни к чему не привели: оригиналы свидетельства о смерти и заключения судмедэксперта загадочно исчезли. Осталась только зарегистрированная в больничной системе дата смерти, введенная одним из административных сотрудников.

Когда Андреас прикончил третью порцию «начос сонора» и две литровые бутылки пива, они с Коломбой вернулись в квартиру Бригитты. Разбудив завернувшегося в одеяло Данте, спавшего в углу тесной террасы, Коломба рассказала им с Бригиттой, что они узнали.

– Значит, Гильтине и правда облажалась, – сказал Данте.

– Сотри с лица эту разочарованную мину, мы не из ее группы поддержки. Мне уже не терпится добраться до Хайнихена и понять, почему он был для нее так важен.

– Прикиньте, если он ни хрена не знает, – хмыкнул с дивана Андреас.

– Он теперь тоже участвует в наших обсуждениях? – спросил Данте.

Коломба пожала плечами.

– Ну, раз уж он здесь и ведет себя как паинька… Правда, этого недостаточно. – Она достала из кармана наручники и побренчала ими перед журналистом. – Тебя к водопроводной трубе пристегнуть или к батарее? Что предпочитаешь?

– Ты мне все еще не доверяешь?

– Тогда выберу за тебя. Думаю, водопроводная труба прочнее. – Они отодвинули диван к стене, и Коломба пристегнула Андреаса к трубе. – Удобно?

– Нет.

– Хорошо. Дата смерти была зарегистрирована в системе через два дня после пожара. Можно предположить, что примерно тогда Хайнихен и сбежал. В каком состоянии он находился?

– Лучился здоровьем, – сказал Андреас.

– Еще раз так ответишь, и я тебе целый вагон таблеток в горло затолкаю.

Андреас покачал огромной головой:

– Он был весь покрыт ожогами. Если через два дня он сбежал, значит он крепкий сукин сын.

– Он не мог провернуть такое в одиночку, – впервые вступила в разговор Бригитта. – Я прекрасно представляю, каково ему пришлось. Когда брат погиб, я прочитала о пожарах все, что только можно. Хотела понять… – Она запнулась.

– Страдал ли он, – обыденным тоном продолжил за нее Андреас. – Я тебе скажу. Да. Страдал как собака.

Бригитта обругала его по-немецки, но он только рассмеялся.

– Последнее предупреждение, Андреас, – сказала Коломба. – В следующий раз проснешься сильно постаревшим.

Андреас изобразил, что зашивает себе рот.

– И потом, ему нужны были лекарства… – сказал Данте. – Если свидетельство о смерти подписал тот же человек, что увез его из больницы, он наверняка знает, где скрывается Хайнихен, или хотя бы может указать нам нужное направление.

– Как?

Данте вздохнул. Ему было противно обращаться к Андреасу.

– Может, у тебя и в телефонной компании дружки найдутся?

Андреас притворился, что развязывает себе губы, и заговорил уголком рта:

– Ясное дело, а то какой же из меня был бы журналист?

– Из тебя такой же журналист, как из Ландрю[160] джентльмен. Так ты сможешь достать нам… – Данте безуспешно порылся в памяти в поисках английского слова для «детализации телефонных звонков» и наконец описал, чего хочет, другими словами.

– Jawohl![161] – все так же уголком рта ответил Андреас.

Данте повернулся к Коломбе:

– Посмотрим, нет ли среди знакомых Хайнихена врача или медбрата из больницы Святого Михаэля. Затем проникнем в больничную систему и проверим, кто находился на дежурстве в день его смерти. Если имя совпадет, значит мы попали в яблочко.

– Ты неплохо разбираешься в компьютерах, но не настолько.

– КоКа, нам нужен Сантьяго. Знаю, ты его не одобряешь, но…

Коломба показала на Андреаса:

– По сравнению с ним Сантьяго просто агнец Божий. Звони ему.

20

Уломать Сантьяго оказалось нелегко – он еще не забыл, как Коломба конфисковала у него машину, чтобы добраться до Тибуртинской долины, – и Данте пришлось битый час упрашивать его по скайпу. В деньгах Сантьяго, торгующий номерами кредиток, не нуждался, но в конце концов нашел приемлемый компромисс:

– Ты мне задолжал уже миллион услуг, а значит, должен сделать все, о чем я попрошу.

– Если это законно…

Сантьяго развел руками. За его спиной виднелась все та же крыша и те же двое парней накуривались из бутылки. Казалось, позади него повторяется закольцованная заставка.

– А я для тебя, выходит, закон не нарушал? Ладно, не ссы, в таких делишках мне от тебя никакого толку. Допустим, на меня завели процесс и мне нужен человек, который смог бы доказать мою невиновность…

– Если ты действительно невиновен, можешь на меня положиться.

– А еще мы с Луной проведем неделю в твоем люксе. Все включено.

– Да я лучше одним из твоих барыг стану.

– Я продаю только информацию, hermano. Итак?

Разумеется, Данте пришлось согласиться. Заставив Сантьяго пообещать, что в отеле Луна будет вести себя прилично, он позвонил в гостиницу и сделал соответствующие распоряжения. Пребывание в его номере гостей, за исключением Коломбы, оплачивалось дополнительно. Спасибо, приемный отец.

Тем временем Коломба отвезла Андреаса в «Коллоквиум», где в тот вечер проходила презентация его очередной книги. Бригитта поехала с ними, чтобы удостовериться, что журналист не отклоняется от сценария. Эти три часа дались Коломбе нелегко: ее усталость уже перевалила все разумные пределы, а когда она смотрела, как ее неудачливый убийца распинается перед полным читателей залом, ее буквально передергивало от отвращения. Когда он заговаривал о драматических событиях вроде исчезновений и пыток в бывшей ГДР, становилось тихо, как в склепе, а стоило ему перейти к более легкомысленным темам, публика начинала смеяться до упаду. Выступление закончилось бурными аплодисментами. Подписав несколько экземпляров книги, Андреас повернулся к Коломбе.

– Понравилось? – спросил он.

– Нет. Пошли отсюда.

– Ну а если я решу заночевать здесь, а не на вашем поганом диване? Как ты мне помешаешь?

– Попробуй. Я бы могла порассказать твоим фанатам о кое-каких скелетах в твоем шкафу. Кто знает, будут ли они и дальше тебя обожать.

Андреас уставился на нее, и Коломбе снова стоило большого труда выдержать его взгляд. На сей раз она поняла почему: за его пустыми, как у тряпичной куклы, глазами скрывалось не зло, не жестокость, а бездонная темная пропасть.

– Могу я хотя бы захватить чистую одежду? – спросил Андреас.

– Можешь. После того как Данте тебя вырубил, я обыскала твою комнату. И выбросила баллончик со слезоточивым газом.

– Браво, – равнодушно сказал Андреас.

Коломбе показалось, что в его глазах промелькнула злость.

Они вернулись домой к Бригитте, и Коломба, как обычно, пристегнула журналиста к водопроводной трубе, а потом разбудила Данте, который снова уснул на балконе.

– Будешь дежурить первым.

– Сварю себе кофе, – отозвался он и подключил кофеварку к розетке рядом с балконной дверью, ясно давая понять, что заходить внутрь не намерен.

Бригитта вернулась с подушкой и одеялом.

– Уверена, что хочешь лечь на ковре? – спросила она. – Если хочешь, можешь спать со мной.

Коломба одновременно и надеялась, и опасалась, что та предложит заночевать с ней в одной постели: с одной стороны, спать в комнате с Андреасом ей не хотелось, а с другой – она еще не поняла, не клеится ли к ней Бригитта. Потребность спокойно поспать победила. Коломба улеглась в кровать спиной к девушке и в первые пятнадцать минут лихорадочно обдумывала, как бы потактичнее ее отшить. Соврать, что у нее есть парень, или просто объяснить, что ее привлекают только мужчины? По ее опыту, второй вариант мог привести к нескончаемым уговорам: женщины нередко бывают куда напористей мужчин. Но приставаний она не дождалась ни в ту ночь, ни в следующие два дня, когда они собирали сведения о Хайнихене, чтобы передать их Сантьяго.

Они вытащили все письма из его переполненного почтового ящика, а друг Бригитты – служащий муниципалитета – добыл им документы, которые Хайнихен предоставил при подаче заявления на получение постоянного вида на жительство. Среди них оказалась и копия удостоверения личности: на фотографии был изображен энергичный темноволосый мужчина лет шестидесяти. Коломба позвонила трем амиго, чтобы узнать, не находится ли он в международном розыске, но запрос не дал никаких результатов.

На звонок в участок ответил Гварнери – остальные двое амиго находились на выезде, расследуя убийство транссексуалки, тело которой обнаружили в мусорном баке по окончании забастовки уборщиков. Услышав голос начальницы, он обрадовался и разволновался.

– Мы еще под особым наблюдением, – прошептал он после того, как поискал Хайнихена в системе. – Сантини уверен, что мы знаем, где вы, госпожа Каселли. И что, где бы вы ни были, вы опять мутите воду. Извините, это его слова, не мои.

– Он хорошо меня знает. Есть какие-то подвижки?

– Мы все еще проверяем пассажиров и причины их поездки. Пока никаких странностей не нашли. Все они заранее планировали поехать в Рим – кто по работе, кто по личным причинам. Конечно, кто-то мог узнать об этом наперед и подготовить убийство.

– Поищите связи с Россией.

– О’кей. Вы нашли что-нибудь интересное?

– Сложно сказать, – уклончиво ответила Коломба.

Положив трубку, она улыбнулась. Во время разговора она слышала отдающиеся в коридорах мобильного подразделения шаги и голоса сослуживцев и поняла, что безумно соскучилась по службе. К счастью, она скоро вернется.

Затем правда обрушилась на нее, как ведро ледяной воды, и ее улыбка погасла. В Италию-то она вернется, но не в мобильное подразделение. По окончании расследования ее отправят в какое-нибудь захолустье проштамповывать заявки на визы. Если, конечно, она согласится на новое назначение, а соглашаться она не собиралась. Так или иначе, мобильного подразделения ей не видать как своих ушей.

«А ведь я только-только успела заново влиться в работу».

Несмотря на все их объединенные усилия, за два дня образ Хайнихена почти не прояснился. Они узнали, что четыре года назад он переехал в Берлин из небольшого городка в бывшей ГДР, где работал техническим специалистом, но не нашли ничего о его более далеком прошлом. Судя по распечатке звонков, общительностью Хайнихен не отличался. Больше двух раз телефонные номера повторялись очень редко, и, по всей вероятности, с людьми он встречался главным образом по работе. Пробив несколько номеров, они вышли на владельцев магазинов, которым он по дешевке установил системы наблюдения, но никакой стоящей информации у них не оказалось. Хайнихена им рекомендовали знакомые, и он ни с кем не поддерживал долгосрочных отношений. И наконец, среди номеров не было ни одного врача. Сантьяго даже «обнюхал» ящик Гильтине, на который писал ей Андреас. Они отправили от его имени письмо, в котором журналист оправдывался за задержку с выполнением задания, но Гильтине так и не ответила, и ничего выведать Сантьяго не удалось. Гильтине подключалась через анонимайзер, и ее почтовый аккаунт ограничивался единственной страницей.

В конце концов им все-таки повезло: при проверке старой выписки по счету Хайнихена выяснилось, что он получил платеж на сумму около двух тысяч евро от женщины, которая оказалась женой заместителя главврача – хирурга по имени Кевин Оде.

– Кому-то наставили рога, – сказал Андреас. Назло своим тюремщикам он наотрез отказался носить брюки дома и теперь развалился на диване в одних трусах, подобно омерзительному Будде.

– Они были любовниками? – озадаченно спросила Бригитта.

– Скорее, жена наняла Хайнихена, чтобы проследить за мужем, – сказал Данте, к своему неудовольствию обнаружив, что согласен с журналистом. – Очевидно, помимо установки систем наблюдения, наш приятель подвизался на ниве частного сыска. Весьма подходящее занятие для бывшего агента Штази.

– А что там с графиком дежурств? – спросила Коломба.

Сантьяго с неприличной легкостью взломал защиту компьютерной системы больницы.

– Ты не поверишь, но он находился на дежурстве, – ответил Данте, роясь в файле. – И даже задержался на два часа сверхурочно.

– Ждал, пока стемнеет, – добавил Андреас.

Коломба кивнула.

– Давайте его навестим, – предложила она. – Одевайся, Андреас. Правила те же.

– Один раз у тебя с ним все обошлось, не искушай судьбу, – вскинулся Данте.

– Предпочитаешь, чтобы я взяла с собой Бригитту, а тебя оставила за ним присматривать?

Подумав несколько секунд, Данте покачал головой.

– Будь осторожна, пожалуйста.

– А как же.

Коломба сняла с Андреаса наручники и дождалась, пока он наденет брюки, после чего они вместе отправились в больницу Святого Михаэля, которая находилась в округе Шёнеберг, недалеко от ратуши, где Джон Кеннеди заявил, что он тоже берлинец[162]. Близился вечер, и Коломба решила, что будет быстрее прокатиться на метро, но всю поездку волновалась, как бы Андреас не выкинул очередной фортель. Однако на публике в средствах он был ограничен. Несколько пассажиров подошли к нему, чтобы поздороваться, и он даже дал пару автографов. Правда, когда он прошептал что-то на ухо молоденькой, стриженной под ежик девчонке, та покраснела и торопливо отошла подальше.

Кевин Оде – высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, носивший очки в тонкой золотой оправе, – встретился с ними в регистратуре на первом этаже. Он был явно раздражен срочным вызовом по громкоговорителю.

– В чем дело? – спросил он по-немецки.

Андреас неожиданно заключил его в объятия.

– Ты трахнул не ту шлюшку. И умыкнул не того покойника, – сказал он врачу на ухо так тихо, что слов не слышал никто, кроме него и Коломбы.

Как она ему и велела, он объяснялся по-английски. Оде побледнел как полотно. Сообщив старшей медсестре, что берет пятиминутный перерыв, он провел их на подземную парковку, где ставил свой «мерседес». Коломба посадила хирурга на заднее сиденье вместе с Андреасом, который тут же обхватил его за шею, а сама уселась впереди.

– Где Хайнихен? – спросила она.

По дороге у Оде было несколько минут на размышления, и он решил, что лучшей стратегией будет все отрицать.

– Я правда не понимаю, о ком вы. Это один из моих пациентов?

– Это человек, которого вы подменили трупом бездомного алкоголика.

– Серьезно, вы меня с кем-то путаете.

Стратегия оказалась ошибочной. Прежде чем Коломба успела среагировать, Андреас железной хваткой сжал левую руку хирурга. Послышался отчетливый хруст, и Оде закричал от боли.

Коломба приказала Андреасу отпустить его, и тот, подмигнув, повиновался.

– Вы мне запястье сломали! – воскликнул Оде, добавив что-то по-немецки.

Андреас отвесил ему затрещину и сбил с него очки:

– Говори по-английски.

– Я сказала, хватит! – рявкнула Коломба.

– Я знаю, кто вы! – крикнул Андреасу Оде. – Я на вас заявлю! Отправлю вас за решетку! Обоих!

– Закончили? – спросил журналист, уставившись ему в глаза.

Мужчина замолчал.

– Доктор, – сказала Коломба, – вы намеренно солгали во время расследования массового убийства. Вы подделали медкарту и помогли скрыться подозреваемому. Если кто и окажется за решеткой, то, скорее всего, вы.

– Какое еще убийство? Это был несчастный случай…

– Если не верите, можете прямо сейчас позвонить в полицию, – с притворной невозмутимостью сказала Коломба.

– А если я вам помогу?

– Тогда на этом для вас все закончится. Если вы будете держать рот на замке, мы тоже готовы помалкивать.

Выбора у мужчины не было, и он рассказал им все, что знал.

Как они и предполагали, жена Оде организовала за ним слежку, но Хайнихен, не успев сообщить женщине, что ее муж спал с несколькими пациентками и парой медсестер, сам оказался при смерти и угодил в больницу. Когда к нему вернулось сознание, он из последних сил объяснил Кевину Оде, что, если не исчезнет, его убьют, и посулил молчание в обмен на его помощь. Поддавшись на шантаж, хирург организовал подмену тела, после чего вывез Хайнихена из больницы в кресле-каталке. Впоследствии он не раз жалел, что попросту не придушил старика подушкой.

Следующие четыре месяца врач лечил Хайнихена в своем доме в Баварских Альпах, но бóльшую часть времени мужчина был предоставлен самому себе. Каким-то чудом Хайнихен поправился без пересадки кожи и покинул дом Оде на собственных ногах, не сообщив, куда направляется. За все это время он не сказал ни кто пытается его убить, ни почему.

– Значит, вам неизвестно, где он? – угрожающе спросил Андреас.

Запястье Оде распухло, как мяч, и пульсировало от боли.

– В Ульме, если, конечно, еще не уехал.

– Откуда вы знаете? – спросила Коломба.

– Через пару месяцев Хайнихен мне позвонил. У него была тяжелая инфекция, а обращаться в больницу он не хотел. Пришлось отправить в ульмскую аптеку факс с рецептом. Знаю только, что у него воспалились ноги, так что далеко он бы не ушел. Больше ничем не могу вам помочь. А теперь отпустите меня, пожалуйста. Мне нужна медицинская помощь.

Андреас громогласно приказал Оде, чтобы тот никому ничего не рассказывал, после чего тихонько, чтобы не услышала Коломба, прошептал, что с ним сделает, если тот посмеет ослушаться. Тем не менее, стоило им выйти из больницы, Коломба прижала журналиста к стене. Андреас был тяжелее мешка с цементом, но ей удалось застать его врасплох. Темнота скрывала их от прохожих, и она ткнула ему в живот ствол пистолета:

– Еще раз дашь волю рукам, пожалеешь.

– Что ты сделаешь? Арестуешь меня? – с недоброй усмешкой поинтересовался Андреас.

– Прострелю тебе ногу и оставлю истекать кровью. Копыта не отбросишь, но на время станешь паинькой.

Лицо Андреаса снова стало безмятежным.

– Я тебе не враг.

– Ошибаешься. Ты третьесортный враг, на которого мне жалко тратить время. Но если ты меня вынудишь, я тобой займусь.

Глаза журналиста снова блеснули сталью, и всю обратную дорогу он хранил молчание.

В душе он кипел от ярости. Что себе позволяет эта полицейская шлюха? Она что, не знает, кто он такой и что может с ней сделать? Перебрав в памяти десятки оттраханных им проституток, он начал представлять тех потаскух, с которыми оторвался по полной. Все они харкали кровью, умоляли его остановиться, клялись его засудить, а под конец просили прощения, лишь бы он, ради бога, больше не возвращался. Андреас воображал на их месте Коломбу. Ему не терпелось расставить все по своим местам. Отдавать приказы и внушать страх должен он, а не эта тупая ищейка, которая на его глазах металась на кровати в бреду и заходилась рыданиями. При виде ее беспомощности у него встал. Потому-то он и отвлекся, позволив ее дружку-пугалу застигнуть его врасплох. В следующий раз он не станет терять время.

Они вернулись домой к Бригитте, и Данте, выслушав новости, немедленно позвонил Сантьяго. Тот ответил на звонок, развалившись в его постели в люксе отеля «Имперо». Данте словно смотрел рэперский клип: Сантьяго сидел на кровати с голым татуированным торсом, полуприкрытым простыней, а на шее у него висела огромная золотая подвеска, которую он, должно быть, нацепил специально по такому случаю. Рядом свернулась совершенно голая, бесстыдно улыбающаяся в камеру Луна.

– Тут охренительно, hermano! – объявил хакер. В руке он держал бокал шампанского, которое, естественно, запишут на счет Данте. – Кстати, научи, как работает твоя кофемашина. Хоть убей, не врубаюсь, как ее запустить.

– Умоляю, не трогай ее.

– Ладно-ладно. Закажу кофе в номер. Чего тебе?

Данте объяснил ему свой замысел, суть которого была проста: возможно, Хайнихен владел недвижимостью в Ульме еще до пожара, но вероятность этого сводилась почти к нулю – он бы не рискнул скрываться в доме, который легко могла обнаружить Гильтине. Следовательно, он, по всей видимости, нашел временное пристанище. В Ульме было тридцать пять гостиниц и пара хостелов, системы бронирования которых Сантьяго одну за другой взломал и скачал списки постояльцев за период, когда в городе мог находиться Хайнихен. Правда, в четырех отелях записи до сих пор вносились от руки, но, к счастью, ни на одном из них беглец свой выбор не остановил.

Поздно ночью Сантьяго перезвонил Данте и отправил ему скан паспорта. Паспортная фотография Хайнихена почти не отличалась от снимка в удостоверении личности, но теперь мужчина превратился в блондина.

– Зовут Франко Кьяри, гражданин Швейцарии, – сказал Сантьяго. – Он заселился, как раз когда ты сказал, и остановился в номере двадцать восемь.

– А съехал когда?

– Съехал? Похоже, местечко пришлось ему по вкусу, потому что он еще там. Если поторопишься, может, сумеешь его сцапать.

21

Данте растолкал остальных и объявил, что они должны срочно отправиться в Ульм, пока Хайнихен не снялся с места. Перед Коломбой встал нелегкий выбор. Оставить связанного и накачанного наркотиками Андреаса в квартире она не могла, потому что если бы он освободился, то не пожалел бы сил, чтобы им помешать, но и брать его с собой было слишком опасно.

Наконец она остановилась на втором варианте: так они хотя бы смогут за ним приглядывать. Она решила, что поедет на машине Андреаса, пристегнув его к рулю, и плевать, если кто-то это увидит, а Данте прокатится на «делориане» с Бригиттой. Девушке хотелось увидеть, чем закончится эта история, и Коломба не стала возражать, ведь, помимо прочего, Бригитта была их официальной переводчицей.

Перед отъездом они нашли на «Airbnb» загородную виллу и забронировали ее с кредитки Андреаса. Если они найдут Кьяри, как теперь называл себя Хайнихен, им понадобится спокойное место для разговора – особенно если он не выразит желания сотрудничать.

Они выехали из Берлина в первой половине дня, но, поскольку Данте, как обычно, постоянно останавливался, поездка в Ульм заняла девять часов. Время пролетело для него почти незаметно, потому что Бригитта оказалась занятной собеседницей и проявляла к нему столько любопытства, что проливала бальзам на его эго.

– Вы с Коломбой давно знакомы? – спросила она Данте после второй остановки.

– Два года, – ответил он. – С тех пор, как ее шеф прислал ее ко мне, чтобы она убедила меня сотрудничать с полицией.

– А раньше ты с ними не сотрудничал?

– Никогда не любил копов. А они меня. Но Коломба – особый случай.

– Я сначала подумала, что вы пара. Потом увидела, что вы спите отдельно. Или вы просто не хотите меня смущать?

– Коломбе никогда не было дела, что подумают другие. Но мы просто друзья.

– И ты не гей.

Данте лукаво улыбнулся:

– Нет, но, может быть, я еще не встретил того самого.

– Надеюсь, в ближайшем будущем не встретишь.

Данте так отвык от флирта, что не сразу сообразил, что происходит.

– А! Упс.

Бригитта шутливо ударила его по плечу:

– Упс? Я тут из кожи вон лезу, чтобы тебя склеить, и все, что ты можешь сказать, – это «упс»?

– А ты разве не лесбиянка?

– Откуда ты взял?

– Коломба в этом уверена.

– Так вот почему она спит в одежде! – Бригитта впервые за пару дней искренне расхохоталась. – Слушай, ну я попробовала с парой подруг, но мне не очень-то понравилось.

Данте ухмыльнулся:

– Если у тебя остались фотки, я бы с удовольствием взглянул.

На этот раз девушка ударила его посильнее:

– Мы еще не так близки.

– Ты права.

Бригитта пристально посмотрела на него:

– И не сблизимся, так?

– Ничего не имею против свободной любви, но сейчас у меня слишком забита голова.

– И занято сердце.

Данте промолчал.

– Коломба знает?

– Кто сказал, что я говорил о ней? – сказал Данте и вздохнул, поняв, что отпираться бесполезно. – Я веду себя как подросток, да?

– Подросток бы тут же на меня запрыгнул.

Данте угрожающе осклабился:

– Еще не поздно.

– Не давай обещаний, которых не можешь исполнить. Ну так почему ты ей не признаешься?

– Нет уж, спасибо. Мужчина ее мечты должен убивать крокодилов голыми руками, а я, как видишь, к категории брутальных самцов не отношусь. – Данте вспомнил, как она дала Альберти номер своего друга из ОБТ. Он слышал каждое слово из их разговора и заметил, что язык тела Коломбы выражает смущение и нервозность, но объяснил это предстоящим отъездом в Германию. Теперь же они внезапно обрели новое значение. Неужели этих двоих влекло друг к другу? А может, между ними уже что-то было? – Ну а ты свободна или в открытых отношениях? – через силу спросил Данте, чтобы отвлечься от назойливых мыслей.

– Свободна. Уж не знаю, хорошо это или плохо. – При виде дорожного знака, указывающего направление на Ульм, Бригитта помрачнела. – Что будем делать, когда найдем Хайнихена?

– Поговорим с ним.

– А если он не захочет разговаривать? Побьете его или что?

– Я похож на человека, который решает проблемы кулаками?

– Нет. – Девушка положила голову ему на плечо. – Если я так посижу, ты не почувствуешь, что предаешь свою великую любовь?

– Берегись, я могу встать на аварийку…

– Тсс, я сплю. – И она, казалось, действительно заснула.

«У кого есть зубы, у того нет хлеба, у кого есть хлеб, у того нет зубов», – подумал Данте, но его самооценка ощутимо выросла.

Атмосфера во втором автомобиле была куда менее идиллической.

Коломба пресекала все попытки своего слоноподобного водителя завести беседу, понимая, что он зондирует ее слабые места. Такие, как он, за милю чуют слабость.

– Ну и каково тебе по другую сторону закона? – спросил Андреас примерно на полдороге.

Коломба не ответила.

– Да ладно тебе, я по твоей милости веду машину в наручниках. Ты хоть представляешь, как мне неудобно? Развлеки меня немного. Каково стать преступницей?

– Я не преступница.

– А как ты назовешь похитительницу, которая держит человека в неволе?

– В данном случае тюремщицей.

– А ты, выходит, судья, присяжные и палач в одном лице? Вряд ли это законно даже на твоей отсталой родине.

Коломба заставила себя промолчать, но ее лежащая на рукояти пистолета ладонь взмокла.

– Не пойми меня неправильно, я тебя не осуждаю, – продолжал Андреас. – Ты ведешь себя вполне рационально. И все-таки, каковы бы ни были твои личные суждения, закон нужно уважать. Иначе все кому не лень начнут нарушать правопорядок во имя собственных эгоистических целей. А ты сотрудница полиции и, следовательно, должна быть гарантом закона.

– Ничего эгоистичного в моих поступках нет, – прошипела она. – Я разыскиваю убийцу.

– Таковы оправдания подсудимой, – громовым голосом сказал Андреас.

– Отвали и веди машину! – взорвалась Коломба. Играть в эти игры она больше не собиралась.

Андреас улыбнулся, полагая, что проделал трещинку в ее броне. Он ошибался.

Трещина появилась давным-давно и росла день ото дня. Коломба не переставала спрашивать себя, правильно ли поступает. Она начала с невинных отступлений от правил и вскоре уже стала без зазрения совести их нарушать. В законодательстве почти всех стран существует понятие так называемого состояния необходимости. Если человек, умирающий от голода в шлюпке посреди океана, убьет и съест товарища по несчастью, судить его не за что. Он боролся за жизнь и принял жестокое, но единственно возможное решение. Даже если через минуту его подберет корабль – что ж, не мог же он предсказать будущее. Нельзя осуждать и альпинистов, которые перерезают трос своим напарникам, чтобы не упасть в ущелье вслед за ними, и мужей, которые спасаются от землетрясения, бросая жен и детей. Состояние необходимости.

Но годится ли такое оправдание, если пытаешься остановить серийного убийцу? Не для суда, а хотя бы для собственной совести. Этого Коломба не знала, и в присутствии Андреаса вопрос вставал до боли остро.

Как и планировалось, они приехали ночью и припарковались в километре от гостиницы, находившейся в сердце Фишервиртеля – рыбацкого квартала с цветными фахверковыми домами и мостиками через реку Блау. Данте всегда хотел здесь побывать, но сейчас он вышел на тропу войны и окрестные красоты его не интересовали. Пряча в карманах дрожащие руки, он старался не прислушиваться к голоску внутри себя, который умолял его принять очередную таблетку или хотя бы глотнуть водки из фляжки. Он покосился на Бригитту, растерянно оглядывавшуюся по сторонам.

«Боже, как она молода, – в момент адреналинового просветления подумал он. – Как мне пришло в голову позволить ей поехать с нами?»

Данте неотвязно думал о том, что отвечает за Бригитту и Коломбу, ведь это он их сюда привез. Они наконец приблизились к человеку, которого искали, но он испытывал больше тревоги, чем радостного волнения.

«Хайнихен почти калека и уже не мальчик. Вполне возможно, все пройдет как по маслу», – пытался успокоить себя Данте.

Но сам он в это не верил и был совершенно прав.

22

Маленькая трехэтажная гостиница с крутой двускатной крышей обладала подкупающим очарованием. Саманный фасад был покрыт красными деревянными балками, окна обрамляли такие же красные наличники, а к стойке регистрации вел заросший плющом каменный мост. Над отражающей огни фонарей рекой стелился легкий туман, придавая всей округе видимость сна.

Они договорились, что Коломба и Андреас войдут в отель и сделают вид, что хотят снять номер, а Бригитта с Данте встанут с обоих торцов. Каждый имел при себе купленную по пути дешевую рацию, кроме Андреаса, у которого ее забрали, потому что он издавал в нее неприличные звуки.

Данте хотел войти внутрь вместе с Коломбой, но перед входом в гостиницу его внутренний термометр подскочил до небес, и дверь превратилась в ненасытную бездну. Попятившись на несколько шагов, он облокотился о перила и дал остальным знак, чтобы начинали без него. Тогда-то все и вышло из-под контроля.

Не успели Коломба и Андреас переступить через порог, как взвыла пожарная сигнализация, а из окна третьего этажа зазмеился черный дым. Они замерли в дверях, и портье бросился им наперерез. Предчувствуя, что сейчас произойдет, Данте слабо прошептал: «Нет», но Андреас, не слыша, ударил беднягу головой с такой силой, что мог бы прошибить кирпичную стену. Мужчина рухнул как подкошенный, а журналист закрыл лицо платком и, расталкивая напуганных постояльцев, устремившихся к выходу, ринулся к затянутой дымом лестнице. Выругавшись в рацию, Коломба побежала за ним.

– Что происходит? – спросила по рации Бригитта.

– Наш приятель поджег гостиницу, – сказал Данте. – Он попытается сбежать, так что не зевай.

– Тут все спокойно. А где Коломба?

Данте снова взглянул на окутанный дымом отель:

– Внутри с Андреасом.

– Scheisse![163]

Данте нервно вглядывался в лица разбегающихся постояльцев, надеясь узнать среди них Кьяри, но потом устремил взгляд в темноту за отелем: одно из окон ресторана распахнулось. Через несколько секунд кто-то кубарем выкатился в сад и, неловко поднявшись, заковылял к берегу реки. Данте нисколько не сомневался, что это тот, кого они искали.

Он бросился за мужчиной.

То есть хотел броситься, но не смог сдвинуться ни на шаг. Он задрожал, покрылся пóтом и мертвой хваткой вцепился в ограждение моста.

– Черт, не сейчас, не сейчас! – взмолился он, но судорога била его все сильнее, а испарина стала ледяной.

Данте в панике схватился за рацию и позвал на помощь, но услышал только помехи. Он попал в тягучий, замедленный кошмар с предопределенным исходом: мужчина сбежит, а он так и останется стоять столбом. Очередной жалкий провал перед Коломбой, очередное подтверждение, что он ни на что не годится в бою.

Эта мысль внезапно придала ему сил и вывела из неподвижности. Приступ паралича отступил так же мгновенно, как и появился, и Данте кинулся за Кьяри.

Услышав его шаги, старик обернулся. При свете фонаря Данте не мог разглядеть его как следует, но понял, что огонь его не пожалел. С правой стороны это был подтянутый, ухоженный мужчина среднего роста, но, стоило ему повернуться левым боком, открывалось безволосое, изборожденное шрамами лицо. Глаз смотрел узкой щелкой, рот перекосился, между приоткрытыми опущенными губами виднелись нижние зубы. При ходьбе старик тяжело припадал на искривленную ногу, а от пальцев левой руки остались только культи. Но настоящую проблему представляла собой его правая рука – в ней Кьяри сжимал направленный на Данте маленький револьвер.

– Мы хотим только поговорить! – торопливо сказал Данте.

От растерянности он заговорил по-итальянски, но мужчина прекрасно его понял.

– Мне нечего сказать, – ответил он, коверкая слова перекошенным ртом.

– Разве не хочешь найти женщину, которая сожгла тебя заживо? Не хочешь отомстить Гильтине?

Кьяри, или как там, к черту, его звали, замешкался. Данте увидел, как из темноты за стариком выросли две фигуры, и узнал в них Коломбу и Андреаса.

– Дай мне уйти, или я буду стрелять.

– Она найдет тебя так же, как мы. Но мы можем тебе помочь.

Фигуры уже были в паре метров от старика. Андреас рванулся вперед, но Коломба подставила ему подножку, и он грузно свалился на землю.

Встревоженный шумом, Кьяри на секунду обернулся, и Данте, который только этого и ждал, бросился на него. Они упали, и Данте обеими руками вцепился в его держащую пистолет руку.

– Он здесь! Я его схватил! Сюда! – закричал он.

Между ним и фонарем упала тень Коломбы, и она пинком отбросила оружие Кьяри.

– Ну и чего ты разорался? Он всего лишь старый калека. – Волосы Коломбы были опалены, а сама она с ног до головы покрыта копотью.

– Вооруженный калека!

Коломба убрала револьвер в куртку:

– Уже нет.

Данте поднялся, и к ним подбежали Андреас и Бригитта. Волос у Андреаса не было, зато копотью он был перепачкан не меньше, чем Коломба.

– Пошли отсюда, пока нас не увидели, – осипшим голосом сказал журналист.

– По машинам! – приказала Коломба.

Они со всех ног побежали прочь от горящей гостиницы, а вслед за ними – несколько заметивших их в темноте постояльцев. К счастью, рядом с отелем что-то взорвалось, и преследователи утратили к ним всякий интерес.

– Почему ты не откликалась по рации? – спросил Бригитту Данте.

– Это ты перестал отвечать! Я слышала только Коломбу.

Данте проверил рацию. Оказалось, что от волнения он случайно переключился на другой канал.

– Сломалась, наверное, – солгал он.

Кьяри за ними не поспевал, и Коломба заставила Андреаса его нести. Журналист без всяких усилий подхватил старика на руки.

– Я думал, ты боишься огня, – сказал он Кьяри.

– Иди на хрен, – ничуть не испуганно отозвался тот.

Бросив Кьяри на заднее сиденье автомобиля Андреаса, они отправились на арендованную ими виллу в пяти километрах от города. Вилла оказалась небольшим коттеджем, стоящем посреди просторной лужайки, которую, как ни странно, украшали статуи в древнегреческом стиле. Код от главных ворот у них уже был, а ключи от дома лежали в почтовом ящике.

Они припарковались на территории виллы и закрыли ворота. Андреас собрался было выходить, но Коломба снова пристегнула его к рулю.

– Хочешь оставить меня здесь?

– Я предупреждала, чтобы ты не распускал руки. Скажи спасибо, что я не бросила тебя в огне.

– Я хочу слышать, что он скажет, – сказал Андреас. – Я это заслужил.

– Единственное, чего ты заслужил, – это гнить в тюремной камере, – бросила Коломба и хлопнула за собой дверью. Дело было не только в том, что ей хотелось наказать журналиста: если потом придется его отпустить, ему не следовало знать слишком много. – Не шуми, а то я вернусь.

Она исчезла в доме вслед за остальными. Андреас заскрежетал зубами и выматерился по-немецки, но почти сразу успокоился – по крайней мере, внешне. Он знал, что расквитается с этой ищейкой. Момент расплаты уже вставал у него перед глазами кровавым заревом.

«Скоро».

Когда Коломба вошла в коттедж, Андреас вытянулся поперек сидений и ногой открыл потайную дверцу под приборной панелью.

У хорошего журналиста всегда припасен козырь в рукаве.

23

Они собрались в огромной гостиной на первом этаже, обставленной двумя обеденными столами на десять человек и угловым гарнитуром размером со всю квартиру Коломбы. К гостиной примыкал короткий коридор, ведущий в ванную и к лестнице на второй этаж, где находились четыре спальни. Усаженный на один из диванов пленник молча смотрел на них своими асимметричными глазами. При свете большой люстры с электрическими свечами его увечья стали еще более заметными.

Порывшись в шкафчиках, Бригитта нашла чай и кипятильник, а Данте попросил ее бросить ему бутылку водки. Водка – правда, столь же теплая, как и та, что он добыл в баре «Коллоквиума», – оказалась престижной «Белугой платинум». Сев на подоконник сквозившего окна, Данте протянул ее пленнику:

– Хочешь?

Мужчина повернулся к нему, собираясь отказаться, но затем передумал и кивнул. Когда старик взял бутылку, Данте на миг испугался, что облажался и пленник воспользуется ею как оружием, но тот только сделал пару быстрых глотков, после чего отхлебнул побольше и вернул водку ему.

– Я уже два года как не пью, – сказал Кьяри на чистом итальянском с едва заметным восточноевропейским акцентом.

– Предписания врача?

Мужчина презрительно посмотрел на Данте:

– Хотел сохранять ясную голову. На случай, если она вернется. Но сейчас… – Он пожал плечами.

Данте еще раз приложился к горлышку. По телу разлилось тепло, и он вдруг осознал, что они и правда совершили невозможное. Перед ним сидел человек, владеющий ключом к загадке Гильтине. Человек, который знал, почему она скитается по свету, обрывая жизни, как ангел, чье имя она присвоила.

«А если он солжет? Если откажется говорить?»

Он попытался прочитать старика, но тот был слишком обезображен шрамами и увечьями. Пленник погрозил ему пальцем:

– Нас тоже учили этому трюку. Но мы старались на нем не попасться.

– Какому трюку?

– Читать мысли по выражению лица.

– Военная подготовка? Шпионская?

Пленник снова пожал плечами.

В комнату вернулись девушки. Коломба держала в ладонях чашку чая. Она зверски проголодалась, но есть в доме было нечего.

– К сожалению, Бригитта не говорит по-итальянски, – сказала она по-английски. – Раз уж мы все знаем английский, предлагаю перейти на него. Вы не возражаете?

– Мне нечего сказать. – По-английски пленник говорил без всякого акцента, да и по-немецки, вероятно, не хуже. Данте подумал, что, кем бы ни был этот человек, во время подготовки у него явно развилась способность к языкам.

– Скажите хотя бы, как вас зовут.

– Франко Кьяри.

Коломба поставила перед ним стул и села.

– Что-то не верится. Думаю, это имя такое же вымышленное, как Хайнихен и бог знает сколько еще имен.

– Ваше мнение меня не интересует.

– Вы русский.

Мужчина не отреагировал.

– Посмотрим, не заинтересует ли вас это, – сказала Коломба. – Гильтине убила двенадцать человек в Италии, шесть в Берлине при пожаре в «Абсенте», выжили в котором только вы, и мой друг уверен, что на ее совести еще множество смертей по всему миру.

– Ваш друг, скорее всего, прав, – признал Кьяри.

– Мой друг считает, что она продолжит убивать.

– Это тоже возможно.

– Вы единственный, кто может помочь нам ее остановить.

Кьяри улыбнулся уголком изуродованного рта. Лицо сложилось в несуразную гримасу.

– Вы не можете ее остановить.

– Почему вы отказываетесь помочь нам после всего, что она с вами сделала?

– Потому что я это заслужил. По моей вине она до сих пор на свободе.

– Вы были военным или шпионом, – вмешался Данте, мысленно связавший факты воедино. – Ваше задание как-то касалось Гильтине?

– Когда мне его поручили, она себя так не называла.

– О’кей. Вы должны были задержать ее, но не смогли, – сказала Коломба. У нее уже чесались кулаки, но она старалась набраться терпения.

– Ошибаетесь. В том-то и проблема. Я свою работу выполнил. – Пленник понизил голос до шепота. – Я нашел ее и исполнил свой долг.

– И в чем же ваш долг заключался? – впервые вмешалась Бригитта. – Что вы с ней сделали?

– Я ее убил, – сказал человек, называющий себя Кьяри. – За это она сейчас и мстит.

Глава 5. Price Tag<a l:href="#id20250713104555_164">[164]</a>

Ранее – 2010

Сверкающие небоскребы Шанхая пронзают черное, безлунное небо. Донна смотрит на широкий изгиб реки Янцзы, бегущей двадцатью этажами ниже гостиничного окна. Она вспоминает ледяную воду в старой тюрьме, теплоту испанского моря. Времена, когда ее звали Девочкой или Немой. Когда она еще не выбрала себе имя – единственное, которое кажется ей по-настоящему своим[165].

Позади нее в огромной, слишком мягкой кровати ничком спит Катя. Волосы разметались по подушке кроваво-красными медузьими щупальцами, нога высунулась из-под покрывала. Донна подходит к девушке и осторожно откидывает простыню, обнажая ее тело. Катина молочно-белая кожа сияет в свете ночника. У нее худенькая, почти без изгибов фигура.

«Должно быть, предки Кати были не хищниками, а добычей, – думает Донна. – Они сбегали на своих длинных ногах, прятались в лесах. Крали пищу, потому что не умели охотиться.

В отличие от меня».

Она склоняется над Катей. Под запахом безымянной отельной пены для ванны чувствуется исходящий от нее аромат вина и угрей на гриле. Ими они поужинали в богемном квартале, в ресторанчике, зажатом между картинной галереей и реставрационной мастерской. В этом квартале Катя проводит каждую свободную от учебы и репетиций минуту, а возвращается поздно ночью с блестящими от увиденного глазами. Катя живет искусством и красотой. Донна не понимает их, но ощущает их воздействие на себе, поддается их очарованию через посредницу. Так было всегда с момента, как она впервые увидела эту девушку в луче софита на сцене парижского концертного зала. Ее пальцы порхали по клавишам фортепиано. Донна овладела ею в ту же ночь, когда тело Кати еще трепетало от музыки, волнения и аплодисментов.

Они должны были провести вместе всего ночь, но с тех пор уже не разлучались. Следующие два года они путешествовали по свету. Донна стала спутницей пианистки, ее опорой и неизменно дожидалась за кулисами. Она знает, что их отношения – ошибка, но, сколько бы ни пыталась порвать с Катей, всегда возвращалась. Катя стала частью ее. Вдали от девушки Донна чахнет и умирает.

«Рано или поздно она поймет. Увидит, кто я на самом деле».

И тогда все закончится.

Одинокая капля пота скатывается по изгибу Катиной спины и замирает чуть повыше почти плоских ягодиц. Донна слизывает ее языком. Вкус жизни.

Она бы заплакала, но не умеет.

Катя просыпается, гладит ее лицо и притягивает ее к себе. Донна приникает к ее телу, целуя бегущую по руке девушки вену, и чувствует, как кровь мягко пульсирует в ритм с ее дыханием. Они прижимаются друг к другу губами.

– Мне приснился странный сон, – шепчет Катя.

– Все сны странные, – отвечает Донна, которая не спит никогда. – О чем?

– Я уже почти забыла. Помню только Гильтине.

– Кто это?

– Ведьма, о которой мне рассказывала бабушка. Она вела за собой одетых в белое женщин со свечами в руках. Они шли по темному, покинутому, лежащему в руинах городу…

– Как после войны.

– Разве что ядерной… В общем, мир был покинутым и безжизненным.

– Не считая женщин.

– Они неживые. Гильтине ведет их в рай. Или в ад… Она – дух мертвых. – Катя потягивается. – Ну же, иди в постель.

– Не сейчас.

Донна надевает халат и махровые тапки с логотипом отеля.

– Ты в сауну? – спрашивает Катя.

– Да. – Донна всегда ходит в спа-центр ночью, когда там нет ни души. В это время сауна закрыта для постояльцев, но, подкупив горничную, она получила служебный ключ.

Катя спускает ноги с постели:

– Я пойду с тобой. Не хочу оставаться одна.

Она тоже надевает халат, и женщины вместе выходят из номера. Сейчас два часа ночи, и доносившийся из садового бара смех подвыпивших компаний давно затих. Коридор пропах вареными овощами и дурианом – вонючим фруктом, который Катя отказывается даже попробовать. Донну запах не смущает. Она способна есть любую пищу, живую и мертвую, – это одно из преимуществ такого существа, как она.

В расположенную на цокольном этаже спа-зону они спускаются по служебной лестнице: лифта Донна по возможности избегает. В центре есть сауна, гидротерапевтическая ванна и маленький круглый гидромассажный бассейн с горячей водой. Стены выкрашены темно-красной краской, пол вымощен черным мрамором, а из динамиков доносятся ноты баховской прелюдии до минор. Донна узнает влияние Кати. Она спрашивает себя, включила ли администрация Баха в честь гостьи, которая следующим вечером будет играть его в Большом театре, или это всего лишь совпадение.

Бóльшая часть светильников не горит, и женщины, обнажившись, погружаются в гидромассажную ванну в полутьме. Катя целиком отдается слегка запретной неге, но Донна, закрыв глаза, сразу открывает их снова.

Что-то не так.

Она ощутила это еще на пороге, но только сейчас поняла, в чем дело: дверь киоска, где днем выдают полотенца, приоткрыта. За неделю, что они провели в гостинице, такого никогда не случалось. К одиннадцати вечера – официальному часу закрытия спа-центра – служитель неизменно приводил все в безупречный порядок. На сей раз он не убрался.

Все чувства Донны обостряются. Шум гидромассажных струй обволакивает слух непроницаемым пологом, но за запахами хлорки и дезинфицирующего средства угадывается аромат табака и едва уловимая кислинка человеческого тела.

Ощутив, что ее больше не согревает тело подруги, Катя открывает глаза. Донна успела беззвучно выскользнуть из ванны и сидит на бортике в хищной, почти животной позе. Такой Катя никогда ее не видела. Это не та женщина, с которой она вот уже два года спит, путешествует и занимается любовью. По негласной договоренности они никогда не обсуждали прошлое Донны, будто она родилась в день их знакомства. Но сейчас, увидев ее с новой стороны, Катя так поражена, что спрашивает себя, не совершила ли ошибку. Она смотрит, как Донна пересекает зал, бесшумно крадясь по влажному полу и держась под покровом самых темных теней.

Донна заходит в киоск и без удивления видит то, что ожидала найти. Кислый запах исходит от внутренностей служителя: мертвец с распотрошенным животом стоит на коленях, будто вознося молитву жестокому божеству. Отшатнувшись, Донна сталкивается с двумя мужчинами, присутствие которых почуяла во тьме.

Катя еще лежит в ванне. Она видит, как в сумраке мелькают тени, слышит глухой шум, но не может понять, что происходит. И все-таки позвать Донну она боится. Боится, что звук ее голоса пробудит к жизни нечто ужасное.

Из мрака вырастает светлоглазый мужчина в сером деловом костюме. Лицо его ничто не выражает.

Это Максим.

Катя спрашивает, что ему нужно, но Максим хватает ее за волосы и ударяет лицом о бортик ванны. Резцы Кати ломаются, она наконец начинает кричать.

Тени в глубине комнаты мелькают все быстрее, и внезапно появляется обнаженная, залитая кровью Донна. Она бежит к Максиму так стремительно, что тот не успевает прицелиться. Он надеялся, что с помощью Кати сможет заманить ее в ловушку, но расчет не оправдался. Он нажимает на спусковой крючок всего раз, а в следующее мгновение Донна сшибает его с ног и ударяет о стену. Катя пытается встать, и пуля попадает ей в лоб. Она с плеском падает в воду. Донна на миг отвлекается – возможно, впервые в жизни. И выронивший пистолет Максим, несмотря на то что у него сломано три ребра и поврежден позвонок, вонзает ей в спину охотничий нож.

Донна изгибается и бьет его локтем в челюсть. Раздается треск, Максим выпускает крепко вонзившийся в ее плоть нож и соскальзывает на пол. Донна пытается пнуть его в горло, но из раны на ее спине хлещет кровь. Она движется слишком медленно, и Максим идет ва-банк – он толкает ее в ванну. Донна теряет равновесие и падает в воду лицом. Максим из последних сил прыгает на нее и прижимает ко дну, отчаянно стараясь не потерять сознание. Донна безуспешно пытается оттолкнуться от гладкого, скользкого бортика ванны. На пятой минуте ее тело перестает содрогаться. На шестой легонько подрагивают только конечности и лицо.

На десятой наступает тишина.

Максим держал бы ее под водой и дольше, но издалека доносятся переговаривающиеся по-китайски голоса. Он бросается бежать. С каждым шагом, уносящим его вдаль по улицам с красными фонарями и неоновыми вывесками немногих круглосуточных заведений, он оставляет позади груз долгих лет, прошедших со дня, когда он принял предложение наводящего на него ужас мужчины. Тогда он был мальчишкой, теперь же состарился, как цепной пес. Все кончено, думает он. Последние узы порваны.

Он ошибается.

Прибывшие на место полицейские, то есть сотрудники Народной вооруженной милиции Китая, вынуждены констатировать смерть знаменитой пианистки литовского происхождения и двух местных преступников, известных своими связями с триадами.

Тело Донны исчезло.

1

Максим, называвший себя Хайнихеном, Кьяри и многими другими, давно забытыми именами, попросил сигарету, и Данте не глядя швырнул ему пачку.

– Как же ей удалось спастись? – нарушив свинцовую тишину, спросила Коломба.

– Холод замедляет метаболизм, – чуть слышно пробормотал Данте. История с утоплением воплощала его самые худшие страхи. – Жертвам кораблекрушений случалось и дольше выживать без кислорода.

– Надо было нашпиговать ее пулями, но я еле держался на ногах и не думал, что в этом есть необходимость. – Максим понял, что поверяет свои тайны незнакомцам, но после того, как он столько лет прожил во лжи, слова будто сами слетали с языка.

«Пошло оно все к черту. Я должен был выговориться давным-давно».

– Она искала меня четыре года, но в конце концов пришла за мной. Скрывайся я не в Берлине, а на краю света, ничего бы не изменилось. Находись я на вершине Эйфелевой башни, Гильтине и ее бы подожгла.

– И поделом! – в ярости сказала Бригитта, казалось готовая вцепиться ему в горло. – Это ты виноват во всем, что случилось после Шанхая!

– Откуда вам знать, как бы она поступила? – спросил Данте.

– А чем она, по-вашему, занималась, прежде чем я выследил ее в Шанхае? Горничной работала? – с презрением сказал Максим. – Я охотился за ней почти тридцать лет, и все тридцать лет она зарабатывала убийствами. Ее нанимали воры в законе и иуды из ФСБ, когда сами брезговали марать руки. Выследить ее было невозможно, если не знать, куда смотреть, но я всегда оказывался на месте слишком поздно. Россия велика, а Гильтине к тому же выезжала за границу. Пару раз я договаривался со связанными с ней мафиози, чтобы мне ее сдали, но ей всегда удавалось уйти.

– Но почему вы не стали ее преследовать, когда поняли, что она еще жива? – настойчиво спросила Коломба.

– Вернувшись в Москву, я обнаружил, что мое имя попало в список Потеева. Знаете, что это?

– Да, – сказал Данте, но, заметив недоумевающие взгляды девушек, пояснил: – Александр Потеев был кротом ЦРУ в российской Службе внешней разведки. Он разгласил имена некоторых агентов под прикрытием. Например, Анны Чапман.

– Не все имена попали в газеты, – сказал Максим. – Над головой бедняг, чьи имена держались в тайне, повисло кое-что похуже судебного процесса. Например, безвестная камера или могила с согласия обеих сторон.

– И ваше имя было среди неопубликованных, – сказала Коломба.

– Точно. Поэтому я сбежал, надеясь, что ни американские, ни русские спецслужбы не откроют полномасштабную охоту на такую пешку, как я, и с тех пор держался тише воды ниже травы. Кому я мог насолить? К сожалению, на хвосте у меня сидели не они, а Гильтине.

– Вы уверены, что женщина, которую вы пытались убить в Шанхае, и есть Гильтине?

– На ней был огнеупорный костюм и противогаз, но забыть ее манеру двигаться невозможно. Видишь ее за десять метров, а в следующую секунду она уже бьет тебя по яйцам. – Максим поднял глаза к потолку. – И потом, я был не первым в ее списке.

– Что вы имеете в виду?

– Мои бывшие коллеги дохли как мухи. Кто погиб при пожаре, кто утонул, кто с лестницы упал. Прямо-таки документалка о бытовых несчастных случаях. Но я поначалу воображал, что это чистка со стороны спецслужб.

– С чего им было вас ликвидировать? Что такого секретного вы знали?

– Коробка, – сказал Максим.

– Что еще за коробка?

– Там я впервые встретил Гильтине. – Он снова отхлебнул из бутылки. – Это тюрьма. Самая страшная тюрьма в истории.

2

Максим прилетел в Киев на военном самолете, после чего их еще с пятью спецназовцами погрузили в грузовик и повезли по заснеженным ночным дорогам. Стоял декабрь, и градусник опустился до пятнадцати ниже нуля – холодно, как в Кабуле. Однако здесь можно было хотя бы не бояться, что подорвешься на мине или поймаешь пулю.

Грузовик высадил их перед затерянным в лесах военным объектом. Зона состояла из нескольких военных бараков, столовой и пары зданий для сотрудников. За делившей лагерь надвое оградой из колючей проволоки виднелся серый бетонный куб высотой с трехэтажный дом. Помимо единственного входа, стены куба были совершенно глухими – ни окон, ни щелей, только вентиляционные отверстия. Без допуска ни войти, ни выйти было невозможно.

– Ни окон, ни дверей? Хотите сказать, заключенные никогда не видели солнца? – спросила Коломба.

– Никогда. Я ни разу не был внутри, но мне говорили, что в кубе по крайней мере на пару часов в день включали электрическое освещение. Рассчитывать на большее зэкам не приходилось. Их свозили из тюрем по всему Советскому Союзу, но мы не знали, кто они – политзаключенные или обычные уголовники, – потому что их документы были подчищены. А еще в Коробке были дети.

Данте обнаружил, что стоит в двух шагах от Максима, но не помнил, как там очутился.

– Вы закрывали в таком месте детей?

– Не я принимал решения. Детям отводилось специальное отделение. Всего в Коробке содержалось пятьсот заключенных, среди которых было около пятидесяти детей и подростков.

– Их тоже никогда не выпускали?

Максим молчал. Данте почувствовал, что потеет, и, сжав кулаки, подошел к нему вплотную.

– Выпускали или нет? – повторил он, почти рыча.

– Нет. Это было путешествие в один конец, – неохотно, с видимым стыдом произнес Максим.

– И в чем заключались их преступления? – спросила Бригитта.

– Не знаю. Их бумаги тоже подчистили. Но вряд ли детей переводили из других тюрем. Они выглядели грязными и больными, и на них не было тюремных роб.

– Коробка ведь не настоящее название? – спросил Данте. – Как называлась тюрьма на самом деле?

– «Дуга-три».

Ответ не стал для Данте неожиданностью, и все-таки он был потрясен до глубины души.

– Сукины дети. Проклятые сукины дети, – пробормотал он.

– Может, объясните, о чем речь? – спросила Коломба.

– «Дуга-три» – одна из самых охраняемых тайн времен холодной войны, – сказал Данте, сжимая и разжимая здоровую руку. – Это была затерянная в глуши военная база в сотне километров от Киева. Советский Союз отрицал ее существование, но НАТО засекла ее по похожим на стук дятла сигналам, передаваемым ею в радиоэфир. Никто не знал, какую функцию она выполняла. Поговаривали, что там базировалась станция противоракетной обороны. Или комплекс ионосферных исследований, вызывающий искусственные землетрясения. В действительности же на территории «Дуги-три» находился лагерь. И ты оставался там до последнего дня, солдат?

– Да.

– Случайно, не до апреля восемьдесят шестого года?

Максим кивнул.

В то время случилось что-то важное и чудовищное – это Коломба знала точно, но никак не могла вспомнить, что именно произошло.

– Комплекс «Дуга-три» находился недалеко от Припяти, – объяснил Данте. – Двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Припять превратилась в город-призрак. Точнее, двадцать седьмого апреля, потому что в первый день население никто не оповестил. Только потом из зоны эвакуировали больше трехсот тысяч человек, но к тому времени многие уже заразились и все равно погибли.

Коломба наконец поняла, о чем речь, однако Бригитта заговорила первой.

– Твою мать… Чернобыль, – пробормотала она.

«Чернобыль».

Коробка была построена рядом с эпицентром крупнейшей ядерной катастрофы в истории.

3

Чтобы добраться до содержимого ячейки в бардачке, Андреасу пришлось стянуть с себя ботинок. Этот акробатический трюк, сам по себе достойный человека-змеи, потребовал от толстоногого журналиста нечеловеческой ловкости. Он дважды уронил небольшой сверток, прежде чем наконец сумел бросить его себе на колени. Завернутые в тряпицу заготовки для ключей и пять маленьких отмычек вызвали бы немало вопросов у полиции, но уже не раз сослужили ему добрую службу.

Талантами Данте Андреас не обладал, однако определенные способности к эскапологии у него имелись. Вопреки распространенному мнению освободиться от наручников довольно просто, ведь они созданы для заключенных, которые находятся под постоянным наблюдением и не могут повозиться с замком. В отличие от них Андреас был один, и ничто не мешало ему воспользоваться самым распространенным методом взлома – маленькой жестяной пластинкой. Он поместил рычаг между зубцами наручника и надавил, больно прищемив запястье. Блокирующий механизм заклинило, и наручник разомкнулся.

Андреас был свободен. Потерев ссадину на запястье, он огляделся. За задним стеклом шевелились только силуэты в окнах.

Не сводя глаз с коттеджа, Андреас запустил руку в бардачок и достал еще одну вещицу – черный пластиковый кастет. При нажатии на кнопку два электрода на его костяшках испускали низкочастотный электрический разряд в миллион вольт: хватит, чтобы обезвредить крупного пса или сделать очень больно человеку.

Андреас медленно открыл дверцу и вышел из машины.

Из дома доносился неразборчивый гомон. Казалось, внутри что-то оживленно обсуждают. При мысли, что эти твари не дали ему послушать рассказ мнимого мертвеца, к горлу журналиста снова подкатила желчь, но он уже знал, что скоро с ними расправится.

«Никто не смеет оттирать Андреаса в сторону. А тем, кто пытается, приходится сильно об этом пожалеть».

Толстяк пригнулся и, держась в тени деревьев, на удивление проворно и тихо двинулся к коттеджу.

Изучая окна верхнего этажа, он обошел вокруг дома, но те располагались слишком высоко, чтобы забраться внутрь, не наделав шуму. Наконец, обнаружив на первом этаже незапертое подъемное окно ванной комнаты, он до упора открыл створку и протиснулся в щель. Необъятный зад Андреаса застрял между карнизом и окном, и какое-то время ему не удавалось ни влезть в комнату, ни спрыгнуть обратно в сад. Внезапно брюки его треснули, и он рухнул на пол ванной, в кровь разбив губы. Пару минут он пролежал, не дыша: шум падения могли услышать. Однако в коридоре ничто не двигалось, а из гостиной по-прежнему доносился ненавистный Андреасу ноющий голос Данте.

Вытирая окровавленный рот, он осторожно поднялся. Ничего, они и за это заплатят. Андреас снял спадающие брюки, сел на бортик ванны и, не устояв перед искушением, дал из электрошокера пару разрядов. Темноту прорезали ослепительные вспышки.

«Скоро», – подумал он.

4

Вне себя от негодования, Данте размахивал больной рукой в такт своим словам:

– Тридцать пять тонн ядерного топлива разнесло в радиусе трех тысяч километров, сотни тысяч местных погибли от прямых последствий радиации, а еще миллионы людей по всему миру – от вызванных ею злокачественных опухолей, хотя, разумеется, истинные цифры нам никто не назовет. Статистику замалчивал не только СССР, но и другие правительства, заинтересованные в развитии ядерной энергетики. – Он повернулся к Максиму. – Если Господь существует, у Него отличное чувство юмора, учитывая, что ты до сих пор жив.

– Господь помогает тем, кто сам себе помогает, – сказал Максим. – Один из охранников узнал об аварии от кого-то со станции, психанул и попытался сбежать. Среди охраны началась паника, и пациенты этим воспользовались. Я видел, как они выходят наружу, бледные и худые как жерди, с вырванным у надзирателей оружием и палками наперевес. Толпа рванулась к ограждению, мои сослуживцы открыли стрельбу, а я попросту удрал. Ну перестреляли бы мы их, а толку? Мы находились на зараженной территории и вполне могли подхватить лучевую болезнь, а может, и уже подхватили. Но перед побегом я видел, как из куба выходит девчонка.

– Гильтине, – сказал Данте.

– Да. Из детей сбежать удалось ей одной. Всех остальных – человек тридцать, не считая дезертировавших вместе со мной солдат и сотрудников, – изловили или убили. Альтернативу расстрелу предложили только мне: я должен был заняться поиском беглецов. Кое с кем из них пришлось повозиться, но Гильтине могла любому дать сто очков вперед.

– Кто вас завербовал?

– Официально – армия, но на деле мы повиновались лично военному врачу по имени Белый. Это Александр Белый отвечал за Коробку. – Максим подумал, что до сих пор боится этого человека больше, чем саму Гильтине. – Но когда он умер… приказы продолжали поступать. Как бы объяснить? Такие, как я, похожи на стайных рыбешек. Мы знаем, куда плыть и что делать, но не знаем зачем.

– Я видела передачи о Чернобыле, – сказала Бригитта. – Там не было здания, похожего на Коробку.

– Его снесла группа ликвидаторов, которые работали на аварийном блоке. Ликвидацией последствий аварии занимались тысячи человек, большинство из которых потом погибли от облучения. Как и пожарные, выехавшие на место сразу после взрыва.

– А вы охотились за заключенными, которые попытались спастись, – мрачно заметил Данте.

– Я был солдатом, а они – убийцами. – Максим снова закурил. – Белый выдал мне их личные дела. Все они были убийцами-рецидивистами. Пропаганда запрещала говорить о таких людях, ведь серийные маньяки орудовали только в загнивающей Америке. Но даже в рабочем раю без демонов не обходилось.

– А сам ты кто? – спросила Бригитта.

– Сейчас? Старая развалина.

– Вы читали личное дело Гильтине. Кто она? Как ее зовут на самом деле? – спросила Коломба.

– Никто. Она была и, похоже, остается исключением. Ее в Коробку не привозили. Она там родилась.

– Боже… – Стоило Коломбе подумать, что она достигла дна, как вниз вела новая ступенька. Девочка родилась в тюрьме и выросла среди убийц. Стоит ли удивляться, что она тоже избрала убийства своей профессией?

Бригитта побледнела.

– Из-за вас Гильтине убила моего брата! Из-за того, что вы с ней сотворили! – выкрикнула она в лицо Максиму.

– Спорить не стану.

– Как она выжила в одиночку? – продолжила допрос Коломба.

Прежде чем ответить, Максим отпил щедрый глоток водки.

– Не знаю. Мы сбились со следа сразу после ее побега. Считалось, что она мертва, но много лет спустя поползли слухи о женщине-киллере, которая работала в том числе на ФСБ. И, как я уже говорил, когда я ее выслеживал, ей всегда удавалось ускользнуть.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Данте. – Коммунистический режим пал. Какое вам было дело до Гильтине? Вы хотели помешать ей убивать?

– Разумеется, нет. Но, кроме нас с Белым, рассказать о Коробке могла только она. Мне поручили замести все следы.

– Ваше новое начальство могло свалить ответственность на своих предшественников, как в случае со сталинскими репрессиями. Зачем тратить столько усилий?

Прежде чем Максим успел ответить, появился Андреас.

Другой возможности ему уже не представилось.

5

Короткую соломинку вытащила Бригитта. Девушка не догадывалась, что тянет жребий, – она просто не могла больше слушать об убийствах, заговорах и тайнах и пошла в ванную, чтобы умыться. Она думала о брате. Вспоминала утро, когда отец позвонил ей и все рассказал. Он так рыдал, что она спросонья не сразу разобрала, о чем он. Пришлось угадывать отдельные слова. «Абсент». Гюнтер.

Пожар.

Когда до Бригитты наконец дошел смысл его слов, ее желудок вывернуло наизнанку. Рвало так сильно, что фонтан полупереваренной пищи словно выстрелил из шланга высокого давления. Дыхание перехватило, она не могла даже плакать.

Нечто похожее она чувствовала и сейчас. После того как она узнала, что ее брат погиб только потому, что оказался втянут в войну между жертвой и ее тюремщиками, ей чудом удавалось держаться на ногах. Когда Коломба объяснила, что клуб могли намеренно поджечь, Бригитту охватили гнев и ненависть к неизвестному поджигателю, но сейчас она испытывала ко всем замешанным в эту историю только жалость и отвращение.

Она вышла в коридор, пошла прочь от Максима, его холодного голоса и чудовищных рассказов и, открыв дверь в темную ванную, попыталась нащупать выключатель. Дверь захлопнулась у нее за спиной.

«Сквозняк», – подумала Бригитта.

Окно и правда было открыто. А потом она различила в тусклом свете, проникающем из сада, мужской силуэт.

«Андреас».

Прежде чем Бригитта успела закричать, он ударил ее в горло кастетом. Она схватила ртом воздух, разряд тока замкнул нервы, и ее ноги подкосились. Подхватив девушку со спины, Андреас зажал ей рот и снова врубил заряд ей в бедро. Ноги Бригитты судорожно задергались, глаза закатились. Ей никогда еще не было так больно, но она не могла даже закричать – только мычать в удушающую ее руку. Она попыталась укусить его ладонь, но он взял ее за волосы и ударил лицом о зеркало. Зеркало разлетелось вдребезги, и Бригитта почувствовала, что в ее носу что-то сломалось.

– Гребаная потаскуха, – прошептал ей на ухо Андреас, сунув ей между ног кастет и выпуская разряд. – Наслаждайся.

Перед глазами у Бригитты потемнело, и она подумала, что умирает.

Когда тени рассеялись, она поняла, что еще жива. Стоя посреди столовой, Андреас обвивал левой рукой ее горло. Что-то больно впивалось в шею: журналист прижимал к ее коже осколок зеркала размером с кусок торта.

– Делайте, как я говорю, или я перережу этой шлюхе горло, – сказал он.

Коломба, закусив губу, стояла перед ними с пистолетом наготове. Данте как каменный застыл у окна.

Подбородок Андреаса заливала кровь. Кровоточила и рука, в которой он держал обернутый во втулку от туалетной бумаги осколок. В трусах он выглядел страшно и нелепо.

– Отпусти ее, – сказала Коломба. – Или все плохо закончится.

– Если ты уверена, что убьешь меня наповал, стреляй. Потому что, если у тебя не получится, я прирежу ее, как свинью. – Журналист крепче притиснул к себе Бригитту, и она с отвращением почувствовала, что к ее ягодицам прижимается эрегированный член. – А может, еще и отжарю, пока она умирает. Всегда хотел попробовать.

Он провел языком по шее Бригитты, и она содрогнулась от омерзения.

– Иди на хер, – сказала она.

Андреас прижался к ней еще теснее:

– Продолжай, ты меня заводишь.

Сидящий на диване Максим смотрел на Андреаса, прищурив здоровый глаз.

– Я знавал немало таких, как ты.

– Да неужели? И какими же они были?

– Когда я с ними расставался – мертвыми.

Андреас рассмеялся:

– Жаль, то золотое времечко прошло, а? – Он повернулся к Коломбе. – У тебя три секунды.

Коломба искоса посмотрела на Данте. Тот кивнул. Он не сомневался, что Андреас исполнит свою угрозу. Тогда она положила пистолет на пол и подтолкнула ногой под старый сервант, где журналисту было до него не дотянуться.

– Что дальше?

– Дальше мы придем к соглашению, – сказал Андреас, продолжая прижимать осколок к усеянному кровоточащими порезами горлу Бригитты. – Вероятность, что вам, идиотам, удастся остановить Гильтине, так мала, что ее и рассматривать нет смысла. А значит, я должен ублажать ее, пока она не отбросит копыта от фигни, которую прячет под бинтами.

– И как ты намерен это сделать?

– Лучше всего было бы убить тебя и твоего дружка-аутиста, – сказал Андреас. – Но это может оказаться сложновато. Поэтому мы вместе сделаем одно доброе дело, а потом разойдемся, как в море корабли.

– Ты хочешь убить Максима, – сказал Данте.

– Думаешь, мы тебе позволим? – спросила Коломба.

– С точки зрения Андреаса, его план совершенно рационален, – сказал Данте. – Нас свяжет общая тайна, и ни один не сможет сдать другого. А у Гильтине не останется причин нам мстить.

– Вот видишь! Соображаешь ведь, когда хочешь! – подмигнул ему Андреас.

– У твоего плана только один недостаток, – сказал Данте. – Максим не согласен.

Как он и добивался, Андреас повернулся к Максиму, а тот запустил бутылкой водки журналисту в лицо. Андреас пошатнулся. Нос его был сломан, кровь и спирт жгли глаза. Бригитта вырвалась, и он бросился на Максима, с такой силой всадив осколок зеркала старику в горло, что кулак исчез в ране. Когда он отвел руку, раздалось чмоканье вантуза, и фонтан крови забрызгал обоих мужчин с головы до ног.

Максим упал навзничь и понял, что не чувствует ничего – ни боли в разорванном горле, ни вечно ноющих ожогов. Комнату словно залило солнце, а люди превратились в застывшие в движении статуи. Коломба хватала стул, Данте с закрытыми глазами бежал к Андреасу, раззявившему рот в первобытном смехе.

Свет начал тускнеть, и Максим вернулся в прошлое, перенесясь из ульмского коттеджа в пылающий «Абсент». Он лежал под грудой упавших кирпичей, которые спасли ему жизнь. Кое-как перебивался в Берлине и замирал от тревоги всякий раз, как встречался взглядом с незнакомцами. Оказался под красными фонарями Шанхая, в Испании, в Москве, в Коробке, в Кабуле среди однополчан, на курсах спецназовской подготовки.

И наконец, в Калуге, где отец прощался с ним и его братьями, отправляясь на стекольный завод. Внезапно Максиму показалось, что этот момент – единственное важное и настоящее, что было в его жизни. Он даже попытался вскинуть руку, чтобы помахать отцу, но ни руки, ни тела больше не было: весь калейдоскоп его переживаний вызвали последние вспышки угасающего мозга, длившиеся не больше доли секунды.

– Твою мать! Нет!

Коломба обрушила стул на спину Андреаса, но удар возымел не больше эффекта, чем бутылка. Журналист с размаха вмазал ей кулаком в лицо, и Коломбу отбросило на стол. Данте кинулся на него, опустив голову и закрыв глаза, но тут же отлетел в сторону, получив в подбородок кастетом, разрядившим в него оставшиеся несколько вольт.

Андреас схватил горлышко разбитой бутылки и бросился к Коломбе, но Бригитта оттолкнула его, и он, потеряв равновесие, упал на четвереньки. Горлышко в его руке треснуло, и он взвыл от боли, но, мгновенно опомнившись, ударил Коломбу локтем под грудину. Она, задыхаясь, откатилась от него по усыпанному осколками полу. Андреас вслепую схватил Бригитту и подтащил к себе, а потом, не отпуская ее горла, поднялся и толкнул ее изо всех сил.

Девушка отлетела назад и ударилась об угол камина. Резкая боль в спине отдалась до самого затылка. Она осела, и толстяк ринулся к ней, чтобы добить, но не успел: Данте подполз к нему и отчаянно схватил за лодыжку обеими руками. Андреас стряхнул его руки и пнул в живот, отбросив на пару метров.

Тем временем Коломбе удалось подняться, и они с Андреасом уставились друг на друга с противоположных концов стола, как пара бойцовых псов. Лицо матерящегося по-немецки журналиста превратилось в кровавую маску, под изорванной одеждой виднелась обрюзгшая плоть.

– Ну же, – сказала Коломба, накручивая на кулак брючный ремень.

Ее глаза отливали такой хищной зеленью, что Андреас на секунду замешкался. Наконец он вспомнил про пистолет и, развернувшись, побежал к серванту. Оружия видно не было – Коломба отбросила его к самой стене, – и Андреас опрокинул сервант. Тарелки и бокалы полетели на пол, и среди пыли и черепков показалась «беретта». Подобрав пистолет, Андреас с победной улыбкой обернулся к Коломбе:

– Что дальше, путана?

Она попятилась к входной двери и сшибла вешалку-стойку. Андреас поднял пистолет, казавшийся игрушкой в его огромной руке.

– Говорят, схлопотав пулю в живот, умирать будешь долго. Потому что дерьмо попадает в кровь.

Данте снова встал на колени и поднял руки:

– Андреас, постой! Твоя взяла! Мы сделаем, как ты скажешь.

– Заткнись, дебил, и до тебя очередь дойдет. – Андреас провел языком по губам. – Ну что, сука поганая, пожалела, что доставала меня? – Он шагнул к Коломбе. – Спорим, теперь тебе очень захотелось мне дать? – Он подошел еще ближе. Заваленную грудой упавших курток Коломбу словно пригвоздило к стене. – Может, если хорошенько обработаешь мой толстый хер, я даже буду помягче с тобой и твоими друзьями. Что скажешь? Договоримся?

– Нет, – сказала Коломба и прямо через карман куртки выстрелила в него из револьвера Максима, молясь, чтобы старая железка не взорвалась у нее в руке. Четыре пули прошили Андреаса от груди до живота. Он, как горилла, вскинул руки и рухнул на спину, сбив каминную полку и ударившись затылком об пол.

Бригитту сшибло с ног обломками деревянной столешницы и кирпичей. Снова упав, она увидела перед собой лицо Андреаса с вывалившимся изо рта распухшим языком.

Бригитта закричала.

6

В два часа ночи, напоив потрясенную Бригитту несколькими глотками найденного в кладовой коньяка и отправив ее в душ, чтобы она немного пришла в себя, Данте вышел из коттеджа. Подойдя к «делориану», на переднем капоте которого сидела Коломба, он прислонился к дверце и закурил:

– Все в порядке?

– Я только что снова убила человека, Данте, – сказала Коломба. – Ни хрена не в порядке.

– Это была законная самооборона.

– Ты уверен?

Данте вопросительно посмотрел на нее.

– Я знаю, что чувствовала, спуская курок. Я хотела его убить, Данте. Хотела стереть эту улыбочку с его рожи, хотела, чтобы он исчез с лица земли. И когда он умер…

– Ты почувствовала себя убийцей.

– Да.

– Поверь, ты не убийца. Ну разве что формально. Но я знаю, что у тебя не было выбора. Я даже думаю, что тебе давно надо было его прикончить.

Коломба покачала головой. Голова болела.

– Нужно было просто предоставить работу над расследованием моим коллегам. Или сдать Андреаса немецкой полиции.

– Ты прекрасно знаешь, что из этого бы ничего не вышло.

– «Клянусь хранить верность Республике, честно соблюдать ее конституцию и законодательство и добросовестно исполнять свойственные моей должности обязанности в интересах государства и на благо общества», – продекламировала Коломба. – Знаешь, что это?

– Самый бездарный гимн из всех, что я когда-либо слышал?

– Присяга, которую я давала при поступлении в полицию, – прерывающимся голосом сказала Коломба. – Я всегда верила в нее и старалась ее соблюдать. Потом начала обходить кое-какие правила, преступать законы. А сейчас… – Она покачала головой и перевела дыхание. – Я должна сдаться властям, Данте.

– Если бы ты не была так расстроена, то вспомнила бы, что Андреас – очень известный писатель, и в нашу версию событий никто не поверит.

– И что, по-твоему, нам делать? Спрятать трупы?

– Не трупы, а только следы нашего пребывания на вилле, – осторожно сказал Данте. – Дом снят на имя Андреаса, а он убит из пистолета Максима. Вероятно, они поссорились, потому что Максим не желал выдавать ему какую-нибудь животрепещущую тайну Штази.

– Я не могу лгать следствию по делу об убийстве, Данте! – закричала Коломба. – Не могу пасть так низко!

– Так будет правильно.

– Ну конечно! – Она ударила по капоту. – Трупы еще не остыли, а ты уже разработал план, как все уладить. Тебе плевать на все, кроме собственной задницы.

– Может, по-твоему, меня надо было запереть в Коробке с такими же социопатами?

– Не приписывай мне слова, которых я не говорила.

– Зато подумала. – Данте прикурил очередную сигарету от окурка предыдущей. – Если мы попадем за решетку, кто остановит Гильтине? Подумай об этом.

– Рано или поздно до нее доберутся коллеги Максима.

– Скорее всего, большинство из них уже на том свете. Но даже если и так… они уничтожат последнюю память о Коробке.

– Разве это так плохо?

– Да, КоКа. Гильтине не только убийца, но и жертва. Кто-то должен дать жертвам право голоса.

Почувствовав, что открылся слишком сильно, Данте замолчал, а Коломба не решалась нарушить тишину. Какое-то время они молча смотрели на окаймленное верхушками деревьев небо. В почти кромешной темноте ясно вырисовывался Млечный Путь. Оба до слез вглядывались в небеса, пытаясь забыть об ожидающем в коттедже кошмаре.

– Надо уничтожить наши отпечатки, – как во сне, сказала Коломба. – Везде следы, фрагменты… Ничего не выйдет.

– Воспользуемся методом Гильтине – разложим трупы и подожжем дом. Ведь Максим, в конце концов, уже спалил целый отель. Может, он как раз поджигал виллу, когда его застукал Андреас.

– Хочешь поджечь дом ни в чем не повинного человека?

– Можешь не сомневаться, что он застрахован. Только болван станет сдавать незастрахованный дом. И потом, это не худший поступок на свете.

– Всего лишь очередное преступление… – с досадой сказала Коломба.

– Зато мы выиграем время. Как по-твоему, сколько?

Она задумалась.

– В первую очередь мои немецкие коллеги свяжутся с родней и друзьями, потом проверят, с кем Андреас общался в последние дни. В Италии наши имена тут же взбаламутили бы полицию, но здесь это займет какое-то время. Потом им придется поговорить с итальянскими властями… При благополучном раскладе на все про все уйдет пара недель. А потом… Кто знает? Может, они никогда до нас не доберутся.

– Мы заслужили немного везения.

– С каких пор ты уверовал во вселенскую справедливость? – Коломба спрыгнула на землю. – Давай шевели задницей.

Бывает, что копоть только фиксирует отпечатки, а на некоторых огнестойких материалах частицы ДНК даже после сильного пожара сохраняются, как насекомые в янтаре, поэтому, прежде чем разжечь огонь, им необходимо было прибраться. Найдя в чулане моющие средства, Данте занялся участком, а Коломба с Бригиттой тщательно протерли все поверхности в доме. Вымыв в ванне окровавленные осколки, они снова разбросали их по полу. Когда пришло время заняться телами, Бригитта не смогла заставить себя к ним прикоснуться. Она пулей вылетела на улицу, и ее вырвало. Коломбе пришлось в одиночку вымыть Андреасу руки, вычистить органические следы у него из-под ногтей и снова перемазать его кровью, чтобы криминалисты не заподозрили инсценировку.

Обмывая его тело, она невольно представляла, что он в любой момент вскочит, прыгнет на нее и попытается задушить. Воображение так разыгралось, что у нее случился небольшой приступ. Андреас не шевелился, но его призрак словно маячил на периферии зрения, и легкие Коломбы начали смыкаться. Она закусила губу, сжала кулаки и снова взялась за работу. Радовало только одно – по крайней мере, ей не стало плохо во время драки.

Собрав пылесосом волосы и частички кожи, они вытащили мешок, вымыли фильтр и вставили новый, предусмотрительно испачканный пылесборник. Затем, расплескав по гостиной оставшийся коньяк, будто там состоялась роковая попойка, они разложили трупы так, словно Андреас пырнул Максима уже после того, как тот его пристрелил, а пистолет Максима вложили старику в руку. Они разбросали черепки посуды, а на рассвете, совершенно вымотавшись и балансируя на грани нервного срыва, решили, что картина получилась довольно убедительной.

Оставалась последняя проблема – как, разлив бензин, уехать втроем на двухместном автомобиле. Они решили, что Коломба отвезет Бригитту на станцию в Аугсбурге – ближайшем к вилле городе, не считая Ульма, – а потом вернется за Данте.

На прощание у Данте с Бригиттой ушло несколько минут. Они сидели вдвоем на садовой скамье, стараясь не прикасаться к ней руками. Данте вел себя вполне нормально, но даже бензодиазепину, которым он накачался, едва удавалось приглушать его тревогу, а Бригитта чувствовала себя измученной и опустошенной.

– Я вот чего не понимаю, – задумчиво произнесла она. – Как Максим узнал о нашем приезде?

– Когда КоКа водила его в туалет, он сказал ей, что засек наши рации сканером.

– Старый шпион.

– Ну да.

– Что планируете делать дальше?

– Вернемся в Италию. А потом, наверное, снова придется отправиться на край света в поисках Гильтине.

– Мне тяжело без вас придется. Вы с Коломбой – единственные, с кем я могу поговорить о случившемся. – Бригитта провела пальцами по грязным, всклокоченным волосам. – Я боюсь кошмаров. Боюсь, что меня посадят.

– Насчет тюрьмы можешь не беспокоиться. Ни с Максимом, ни с Андреасом тебя ничто не связывает, а мы, если что, скажем, что никогда в жизни тебя не видели. Но синяки на лице тебе придется как-то объяснить. Можешь, например, сказать, что поцапалась с каким-нибудь пьянчугой в «Автоматике».

– Что-нибудь придумаю.

– А что до кошмаров… У тебя есть «Снэпчат»?

– Я же не из каменного века.

– Знала бы ты, сколько раз мне приходилось объяснять людям, что это такое. Мой ник Moka141. Пиши в любое время, можешь даже звонить посреди ночи. Главное, другие средства связи не используй. Если у тебя возникнут какие-то проблемы, я сразу же примчусь на помощь, о’кей?

«Если кто-то меня довезет».

Девушка кивнула.

– Обещай, что будешь держать меня в курсе.

– Обещаю. Лицо болит?

– Немножко. А что?

Данте прикоснулся к ней губами. Поцелуй превратился в нечто большее, чем дружеское прощание, и на душе у обоих полегчало.

Наконец Бригитта села в «делориан», в багажнике которого уже лежала ее дорожная сумка. Через пятьдесят минут Коломба остановила машину в нескольких сотнях метров от железнодорожной станции: подъехать ближе на таком приметном автомобиле она не рискнула.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось через все это пройти, – сказала Коломба.

– Я сама хотела поехать с вами. Теперь я, по крайней мере, знаю, почему погиб мой брат. Утешение никудышное, но хоть немного помогает уложить все это в голове.

Они пожали друг другу руки, а потом вдруг обнялись и расцеловались в щеки.

– Спасибо за все, – поблагодарила Коломба.

– Береги Данте, – сказала напоследок Бригитта.

Ее слова прозвучали так… – печально? страстно? – что Коломба, хоть и была убеждена, что Бригитта – лесбиянка, ощутила необъяснимый укол ревности. Чувство не отпускало ее, пока не заполыхал коттедж. Дом они с Данте облили бензином, перелитым в бутылку из бензобака Андреаса. Бросив бутылку рядом с телом Максима, они побежали к припаркованному в паре километров «делориану», а когда обернулись, небо уже заволокло черным дымом.

Обоим вспомнился чернобыльский ядерный реактор.

7

В десять утра Франческо приземлился в венецианском аэропорту Марко Поло, и провожатый в темно-синем костюме отвел его к стоящему у пристани катеру, где уже дожидался официант с шампанским. Лодка отвезла Франческо к отелю «Ла Роса» на площади Сан-Поло, расположенной в самом центре туристической Венеции. Выходящая на Гранд-канал гостиница представляла собой островок спокойствия среди наводненных пешеходами узких улиц и модных бутиков. Франческо купался в новообретенной роскоши и был ничуть не удивлен, обнаружив в номере покоящуюся в ведре со льдом бутылку «Круга». К ведру был прислонен кремовый конверт с уже знакомым ему мостом на филиграни и приглашением с монограммой «COW» внутри.

Распахнув окно, Франческо вдохнул запах соленой воды и керосина. В руках он крутил приглашение, поблескивающее на солнце, как золотой билет Вилли Вонки[166]. Пропуск в счастливое будущее.

В номере зазвонил телефон. Консьерж сообщил, что к нему пришел гость, и он попросил, чтобы тот поднялся. Прежде чем обменяться с Франческо рукопожатием, гость – спортивный мужчина лет шестидесяти в сером костюме – оглядел его с головы до ног.

– Меня зовут Марк Россари, – представился он.

– Это вы ответили на мой звонок.

– Да. Я отвечаю за безопасность. Мои соболезнования по поводу вашей матери. Я долго с ней работал.

– Спасибо, – чуть растерянно ответил Франческо. Стоящий перед ним человек был частью жизни его матери, а он еще несколько дней назад даже не догадывался о его существовании.

Не дожидаясь приглашения, Россари уселся на узкий диван.

– Я пришел, чтобы проинструктировать вас перед встречей с основателем.

– Проинструктировать?

– Я объясню вам, как себя вести. – Россари казался одновременно расслабленным и бдительным. Его находившийся в постоянном движении взгляд остановился на глазах Франческо. – Встреча состоится после ужина в кабинете, закрытом для приглашенных, которые не входят в совет директоров. Вас обыщут, и вы оставите телефоны и другую имеющуюся у вас аппаратуру моим сотрудникам.

– Хорошо.

– Не пытайтесь приблизиться к основателю, пожать ему руку или тем или иным образом вступить с ним в физический контакт. Это положит конец и встрече, и вашему сотрудничеству с организацией.

Франческо подергал заусенец на большом пальце.

– Похоже, наша встреча – больше чем просто формальность. Это что-то вроде экзамена, верно?

– Воспринимайте ее как собеседование. Если позволите дать вам совет, отвечайте на все заданные вам вопросы максимально искренне.

– А если решение… основателя будет негативным? – спросил Франческо, для которого билет несколько потускнел.

– Мы попросим вас не разглашать информацию о встрече и обо всем, что касается организации.

– Об этом можете не волноваться.

– Мы не волнуемся, – произнес Россари тоном, от которого у Франческо скрутило живот. – Вашим присутствием здесь вы обязаны уважению и доверию, которые основатель питал в отношении вашей матери. В обычных обстоятельствах вашу кандидатуру даже не приняли бы к рассмотрению. Помните об этом.

– Да, конечно… Но я потерял мать прежде, чем она успела мне все толком объяснить. Я только читал документы, которые она мне оставила. У меня тысяча вопросов!

Россари, начавший было подниматься, снова опустился на диван.

– Основатель сообщит вам все, что вам нужно знать.

– Ладно. Я просто не хочу показаться дураком. Если вы можете хоть немного рассказать о том, как работает организация, я… мне будет спокойнее. Но может быть, отель не самое подходящее место, – нервно добавил Франческо. – Безопасность и все такое.

– Мы, разумеется, проверили номер на прослушку еще до вашего приезда, – сказал Россари, словно изумляясь, что это не пришло в голову его собеседнику. – Передайте мне ваш мобильник, пожалуйста.

Франческо протянул ему телефон, и Россари закрыл его в холодильнике мини-бара.

– А меня вы не обыщете? – спросил Франческо.

– На вас нет «жучков», – сказал Россари. – И вас, и ваш багаж обыскали во время поездки на катере.

Франческо ощутил смутное раздражение. Одно дело – проверка безопасности, но обыскивать человека без его ведома!.. Они нарушили его права!

– А может, я установил «жучок» после того, как сошел с катера? – вызывающе спросил он.

Россари впервые улыбнулся:

– Уверен, вы этого не сделали.

– Почему?

– Потому что у вас кишка тонка, хоть вы и достаточно умны, чтобы до такого додуматься, – сказал Россари тоном сантехника, вынужденного объяснять, почему засорилась водосточная труба.

Франческо захотелось ответить ему в тон, но он предусмотрительно воздержался.

– Вы можете мне помочь или нет?

Россари кивнул.

– Мы немного выходим за пределы моей компетенции, но… Что вы знаете о неврологии?

8

Коломба проснулась в автомобиле, припаркованном на стоянке в граничащем с Италией швейцарском городке Кьяссо. Все тело онемело, но усталость как будто немного отступила, и, взглянув на часы, она поняла почему. Был уже полдень – она просила Данте разбудить ее через тридцать минут, а проспала целых два часа. Сам он со скрещенными ногами сидел на усыпанном окурками асфальте, с головой погрузившись в планшет.

Подняв скрипнувшую на пневматических поршнях дверцу, Коломба вышла из машины, чтобы размять ноги. Данте, подключивший свой айпад к беспроводной сети парковки, продолжал читать, словно не замечая ее появления.

– Эй! – крикнула она. – Не хочешь кофе? Или в туалет сходить?

Он, не отрывая глаз от экрана, указал на здание за своей спиной:

– Туалеты там. А кофе я сам тебе сварю.

– Я бы предпочла остановиться в местечке поприличнее.

– Там чисто. Пять звезд на «TripAdvisor».

Коломба слишком спешила, чтобы спорить. Когда она вернулась, Данте уже запустил электрическую кофеварку. Судя по ее ворчанию, кофе закипал.

– Я сварил тебе эспрессо из обычной арабики, чтобы ты не ныла, – рассеянно сказал Данте. Он положил планшет на сиденье, но взгляд его блуждал где-то очень далеко. – Потом, если хочешь, двинемся дальше. Но я бы предпочел еще немного подождать. Мне нехорошо.

Казалось, Данте чувствовал себя хуже, чем когда им пришлось раскладывать по коттеджу трупы.

– Что случилось?

– Сначала кофе, о’кей? – У него подрагивал голос.

Они опустошили свои чашки, но, прежде чем заговорить, Данте выкурил еще пару сигарет.

– Знаешь, почему Павлову не дали второго Нобеля? – наконец спросил он.

Коломба ждала чего угодно, но не этого.

– Ты из-за Павлова так распсиховался?

– Да, – сухо ответил он. – Знаешь или нет?

– Да я вообще не помнила, что он нобелевский лауреат. Знаю только, что он с собаками возился.

– Да, с собаками… – все больше раздражаясь, сказал Данте. – Иван Петрович Павлов. А что ты знаешь об экспериментах на собаках?

– Если не угомонишься, я тебя поколочу. Мы не в школе.

– Знаешь ты что-то или нет?

Коломба постаралась сохранять спокойствие.

– Ладно. Павлов звонил в колокольчик, когда кормил собак. Выяснив, что через какое-то время при звуке звонка у собак начинает увеличиваться слюноотделение, даже если они не получают еду, он сформулировал теорию условных рефлексов. Я молодец, профессор? Заслужила пятерку?

– Знаешь, а ведь меня в вечерней школе тоже этому учили, – горько сказал Данте. – Я представлял себе, как песики весело скачут перед пустыми мисками. Только на самом деле они не скакали.

– Почему?

– Потому что для измерения количества выделяемой слюны Павлов хирургически выводил протоки собачьих слюнных желез наружу, чтобы слюна падала в мерную пробирку. Делая надрезы… – он дотронулся до щеки, – вот здесь. Павлов был ярым поборником вивисекции.

– Я все еще не понимаю, при чем тут мы. Прошло сто лет – поздновато звонить в Общество защиты животных.

– Он экспериментировал не только над собаками.

Коломба фыркнула:

– Данте, ради бога…

– Я не выдумываю. Существует множество документальных подтверждений. Есть даже передача Би-би-си, в которой приводятся старые съемки. Я ее скачал, хочешь посмотреть?

– Нет, спасибо. Но ты уверен? Неужели он и впрямь проводил опыты над людьми?

– Над детьми.

– Вот дерьмо… – Теперь Коломба понимала, что так взволновало Данте.

– Павлов создавал искусственные фистулы, продырявливая щеки сиротам и беспризорникам… Он начинал еще в двадцатые, но по этическим причинам результаты экспериментов не обнародовали, и Нобелевку в двадцать третьем году он не получил.

Коломба целиком превратилась в слух.

– Это как-то связано с Коробкой?

Данте кивнул.

– Павлов оставил огромное научное наследие. Его методы выработки условных рефлексов использовались при подготовке космонавтов и агентов спецслужб. Хотя Павлов был открытым противником коммунистов, Сталин обожал и его теорию, и самого академика. Даже в семидесятые годы наработки Павлова лежали в основе навыков, преподававшихся в КУОС. Тебе эта аббревиатура ни о чем не говорит?

– Нет.

– Это Курсы усовершенствования офицерского состава для КГБ и других спецслужб. Чему именно там учили, история умалчивает, но известно, что агентов обучали методам самоконтроля – например, не чувствовать боли и усталости, лежать в ледяной ванне, не ощущая холода. Один из таких курсантов основал Ленинградский мединститут имени Павлова, успел поработать консультантом в КГБ и секретных службах и умер в девяностые. Догадываешься, как его звали?

– Белый? – надеясь на отрицательный ответ, спросила Коломба.

– Он самый. Шеф Максима, главврач Коробки и единственный истинный наследник этого мясника Павлова. Правда, во время холодной войны все сверхдержавы щедро финансировали программы по преодолению ограничений человеческого разума и организма. Они хотели создать суперсолдата типа Капитан Америка[167]. Или, в данном случае, Капитан Россия.

– Хочешь сказать, Гильтине создали в рамках секретной оборонной программы?

– Возможно, она просто переняла навыки других заключенных. Или родилась такой, поди знай. – Данте снова закурил. – В семидесятые и восьмидесятые годы в России была очень популярна городская легенда о черной «Волге».

– Это автомобиль?

– Да. На этой модели ездили полицейские, и, увидев такую машину перед своим подъездом, люди пугались до полусмерти, потому что ее появление могло означать, что им предстоит путешествие в Сибирь. Но черная «Волга» из легенды выезжала на улицы ночью и похищала беспризорников. – Он посмотрел на нее влажными глазами. – Возможно, это не просто легенда.

– Данте, все это давно в прошлом.

– Уверена? Тогда почему Максим не перестал преследовать Гильтине после распада СССР? Чьи интересы он защищал?

– Думаешь, они до сих пор похищают детей?

– Думаю, что-то происходит и по сей день, а враги Гильтине едва ли не опаснее, чем она сама.

Они бы и дальше строили догадки, но в этот момент планшет запищал, уведомляя о новом письме. Пробежав глазами имейл от Минутилло, Данте побледнел.

– Гварнери, – только и сказал он.

9

В то время как Данте и Коломба ехали в Ульм, Гварнери провел день со своим семилетним сыном Паоло – забрал мальчика из школы, отвез к себе и после обычной рутины «обед-уроки-ужин» вернул домой к матери, с которой развелся тремя годами ранее.

Когда Гварнери и Мартина поженились, ее подруги были уверены, что эти двое превратятся в парочку из криминальных мелодрам, которые показывают в обеденное время, и будут проводить бессонные ночи, обсуждая расследования и разглядывая снимки трупов. Реальность оказалась куда менее захватывающей. Карьера Гварнери резко застопорилась, и с работы он приносил только хандру и недовольство. Одно дело – выскочить замуж за лейтенанта Коломбо[168], и совсем другое – заполучить в мужья неудачника из сериала «Офис»[169], и в конце концов Мартина выставила его за дверь.

Между ними случались неизбежные размолвки и даже скандалы, которыми оба они не гордились, но постепенно их отношения устаканились и стали почти дружескими.

Поэтому, отводя к ней сына, Гварнери рассчитывал, что они с бывшей немного поболтают за чашкой кофе, а если он удачно разыграет карты, даже часок покувыркаются в постели. Но когда он вошел в квартиру, отперев дверь своим ключом, Мартина лежала на диване в гостиной и спала так крепко, что растолкать ее ему не удалось. Встревоженный Гварнери отвел маленького Паолино в детскую и уложил в постель, после чего вернулся в гостиную, чтобы вызвать «скорую». Однако теперь в комнате находилась еще одна женщина. Гварнери понял, что она была там и раньше, только он ее не замечал: она сливалась со стенами, как тень среди теней, и двигалась бесшумно и быстро, как ветер. В одно мгновение она оказалась прямо перед ним – невысокая женщина в черном, с закрытым резиновой маской лицом.

Гварнери схватился за табельный пистолет.

Бум.

Паолино, любивший, чтобы его звали Пао, как уличного художника, который рисует на стенах пингвинов, проснулся со звоном в ушах. Его как будто разбудил приснившийся грохот. Поглядев на большой синий будильник со светящимися стрелками, стоящий на тумбочке, он понял, что проспал всего час, а может, и того меньше. Он прислушался, не шумит ли телевизор, но стояла полная тишина. Наверное, отец уже ушел, иначе из-за двери доносилась бы ругань или смех. В последнее время папа с мамой все чаще смеялись, и Пао даже начал робко надеяться, что они снова будут жить все вместе. Он смутно помнил, как у него была полная семья, и немногие воспоминания о тех годах озаряло золотое сияние из рекламы рождественских куличей. Еще толком не зная, что такое ностальгия, мальчик все-таки скучал по семейной идиллии, которой никогда не существовало. Он встал с кровати, чтобы сходить на кухню за стаканом воды, но когда открыл дверь комнаты, за ней была эта женщина.

Так и стояла на пороге без лица.

Пао не писался с двух лет, но тут так перепугался, что по пижамной штанине побежала теплая струйка.

«Чудище. Привидение».

Пао свернулся калачиком и заплакал, закрыв уши руками.

Что-то легко дотронулось до его затылка.

– Не нужно бояться, – сказала женщина без лица. – Я тебе ничего не сделаю.

Голос был безжизненным, как у робота – у коммандера Дейты[170] из «Звездного пути». Пао перестал всхлипывать и, не открывая глаз, вытер нос рукавом.

– Ты кто?

– Никто.

– Почему у тебя нет лица?

– Есть, посмотри получше.

Пао поступил так же, как когда смотрел страшные фильмы: медленно-медленно приподнял веки, готовый чуть что сразу зажмуриться. Женщина не двинулась, но на ее гладком лице появилась широкая красная улыбка, похожая на веселый смайлик и подтекающая, как свежая краска.

– Видишь? – сказала женщина. – Я все еще тебя пугаю?

Пао внимательно посмотрел на нее. Когда женщина рисовала улыбку, ей под левый глаз упала капля, напомнившая ему клоунов из старых фильмов. Ему захотелось рассмеяться. Теперь-то он сообразил, что это сон – один из жутких кошмаров, от которых пробуждаешься с криками. Но скоро он проснется.

– Где мама?

– Спит, – ответила женщина с подтекающей улыбкой. – И папа тоже. А ты должен оставаться в этой комнате, пока тебя кто-нибудь не заберет.

– Почему?

Женщина опустилась перед ним на колени:

– У меня для тебя задание. Ты же его выполнишь, правда? Оно очень важное.

– Я сплю?

– Да. Это просто сон. Но ты должен вести себя как на самом деле.

– А если я не послушаюсь?

Женщина без лица стерла улыбку рукой и нарисовала новую, с опущенными уголками.

– Тогда мне станет очень грустно. И я буду приходить каждую ночь. Ты этого хочешь?

Пао снова захотелось писать.

– Нет, – ответил он так тихо, что и сам засомневался, что сказал это вслух.

– Молодец. – Гильтине склонилась над ним. – Открой рот, – велела она.

10

Через три минуты после того, как Коломба прочла письмо Минутилло, она уже пересекала итальянскую границу. Остановилась она, только чтобы заправиться, а в остальное время вжимала педаль газа в пол, наплевав на ограничения скорости, камеры и дорожную полицию. Когда патрульный приказал ей съехать на обочину, она была вынуждена повиноваться, но орала на полицейского, пока тот не связался с мобильным подразделением, откуда поступило распоряжение сопроводить ее до Рима. Благодаря новому эскорту «делориан» проделал остаток пути на максимальной скорости в двести километров в час, рыча так, что казалось, будто они и правда путешествуют во времени. Данте не возражал: приняв двойную дозу хлорпромазина из своего волшебного флакона, он впал в ступор и пришел в себя только возле отеля «Имперо». Коломба вытолкнула его из машины, и он беспомощно зашатался на тротуаре.

– Пошевеливайся, – сказала она, обратившись к нему впервые с тех пор, как они уехали из Кьяссо.

Вялый, как желе, Данте повиновался. При виде перегородившего вход в гостиницу «делориана» им навстречу кинулся один из портье. Коломба протянула ему ключи, велела припарковать машину и поволокла Данте в вестибюль.

– Ну же.

– Отсюда я и сам дойду, – уперся он.

– Нет, не дойдешь.

Она протащила его вверх по лестнице до самого номера, а потом достала пистолет:

– Отойди от двери.

– Ты правда думаешь…

– Отойди!

Данте повиновался. Коломба провела по считывателю магнитной картой и толкнула дверь. Легкие сжались до размера кулаков, тонкая нитка дыхания царапала горло. Обеими руками держась за пистолет, она решительно шагнула внутрь и застыла при виде царившего в номере погрома. Всюду валялись скомканная одежда и пустые бутылки шампанского «Кристалл». На ковре стояло пыльное от кокаина блюдце со свернутыми купюрами.

Из спальни Данте, размахивая складным ножом, выскочил совершенно голый Сантьяго:

– Какого хрена вы тут делаете?

Данте и Коломба переглянулись: они совершенно забыли, о чем договорились с хакером. К счастью, в гостинице нашелся еще один свободный люкс, и Данте перебрался туда, захватив с собой немного вещей, а главное, компьютер. Пока он переселялся, раздраженный вторжением Сантьяго отсиживался в спальне.

Оглядев новый номер Данте, который отличался от прежнего только цветом мебели, Коломба принялась опускать рольставни.

– Без меня из комнаты не выходи. Даже еду в номер не заказывай, о’кей?

– Мне что, так и сидеть в темноте?

– Можешь включить свет, но ставни не поднимай. Если тебя что-то не устраивает, закинься очередными таблетками, – резко сказала она.

Номер был погружен в полумрак, но на ее лицо падала тонкая полоса света.

– Ты правда думаешь, что сюда может заявиться Гильтине? – спросил Данте.

– Она или еще какой-нибудь псих типа Андреаса. Да кто угодно. Поэтому не доверяй даже персоналу.

– Я их два года знаю!

– Многие и Андреаса знали как безвредного фантазера и бумагомарателя. – Коломба достала из-за пояса пистолет и вынула обойму. – Здесь два предохранителя. Один управляется вот этими двумя рычажками…

– КоКа, знаю, что из моих уст это звучит странно, но тебе надо успокоиться.

– Ты должен научиться защищаться, на случай если меня не будет рядом.

– Ты правда можешь представить меня с пистолетом? Меня?

Коломба неуверенно замялась. Слова Данте доходили до нее сквозь пелену боли и тревоги.

– Согласна. Как хочешь. – Она убрала пистолет в кобуру.

– Точно не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Данте.

Она попыталась выразиться как можно мягче, но деликатность к числу ее достоинств не относилась.

– Это касается только полицейских, Данте. Прости.

Коломба вызвала такси и отправилась на левый берег Тибра, в квартал Остиенсе, где жила жена Гварнери. Подъезд находился под охраной, а на улице стоял десяток карабинерских «газелей» с включенными мигалками. Вдали виднелась и пара полицейских автомобилей, но уже по их расположению было понятно, что расследование в руках карабинеров. Зато полицейские заполонили всю лестницу уродливого здания, построенного в шестидесятые, до самой двери квартиры бывшей жены Гварнери. Расталкивая друг друга, чтобы заглянуть в квартиру, они ругались с пытающимися их отвадить карабинерами. Возглавляли толпу Альберти и Эспозито, причем последний уже затевал драку с часовым. При виде Коломбы они бросились вниз по ступеням, отпихивая сослуживцев.

– Надо поговорить, госпожа Каселли, – сказал, добравшись до нее, Эспозито.

– Не сейчас.

Эспозито упорно преграждал ей дорогу.

– Я вынужден настаивать. Когда?

– Вечером у Данте, – бросила Коломба, грубо обошла его и обратилась к часовому: – Я замначальника мобильного подразделения Каселли. Мне нужен помощник прокурора Тревес.

Дорожная полиция уже предупредила о ее прибытии, и карабинер кивнул, пропуская ее внутрь.

Экспертно-криминалистический отдел уже несколько часов обследовал квартиру, и мраморный пол гостиной усеивали папки и карточки с номерами. На диване лежала Мартина. Ее горло и грудь были исколоты ножом, блузка разорвана в клочья, щеки изрезаны, а руки исполосованы – она явно защищалась. Диван, стена и даже потолок были забрызганы кровью. Огромная лужа натекла по полу до тела Гварнери, который лежал на спине, так и не выпустив из рук табельный пистолет. Над его ухом темнело пулевое отверстие, а рядом лежал окровавленный кухонный нож с налипшими на лезвие фрагментами костей.

Такого хрестоматийного убийства-самоубийства Коломба никогда еще не встречала, но не поверила в эту версию даже на секунду. По земле разгуливало чудовище, готовое на все, чтобы отомстить своим тюремщикам и мучителям.

«Своим создателям».

К ней подошел привлекательный мужчина лет сорока в прозрачных бахилах и с незажженной сигаретой во рту.

– Замначальника Каселли? – спросил он, убирая сигарету в карман пиджака. – Я помощник прокурора Тревес. – Он пожал ей руку.

– Простите, что я так долго, – пробормотала Коломба, напрягая всю волю, чтобы не закричать.

Тревес заметил, как она взволнована.

– Может, побеседуем в другой комнате? Что скажете?

Коломбе не удавалось выдавить из себя ни звука. Она молча кивнула, и они перешли в спальню. Кровать была заправлена – ни Мартине, ни ее бывшему мужу не представилась возможность в нее прилечь.

– До отстранения вы были начальницей Гварнери, – сказал Тревес, закрыв дверь. – Вы знали, что у него такие серьезные семейные проблемы?

– Нет. Даже представить не могла.

– Есть ли у вас причины подозревать, что события разворачивались иначе, чем кажется?

– Криминалисты нашли какие-то несостыковки?

Тревес виновато улыбнулся:

– Пока нет. А вы?

Коломба поняла, что он ей не доверяет. После ее отстранения было бы глупо рассчитывать на иное. Или дело в чем-то еще?

– Я видела место преступления всего минуту. Сомневаюсь, что смогла бы его обследовать, когда на полу лежит труп моего сотрудника.

Тревес кивнул:

– Какие отношения связывали вас с семьей Гварнери?

– Я знала только инспектора. Он развелся задолго до того, как попал в мой отдел.

– Но вы ведь знакомы с его сыном Паоло, верно?

Коломба поняла, что это важный вопрос, но понятия не имела почему.

– Однажды он приводил его в офис. С мальчиком что-то случилось? – Ее сердце учащенно забилось.

– Паоло заперли в комнате снаружи. Его нашли дедушка с бабушкой, когда зашли проверить, почему никто не отвечает на звонки. Он в порядке. За исключением того, что не открывает рта. Не говорит, не пьет, не ест, а когда врач попытался осмотреть его горло, буквально впал в истерику. Врач хотел дать мальчику успокоительное, но я попросил его дождаться вашего приезда, госпожа Каселли.

– Почему?

– Ребенок не говорит, но пишет. – Тревес протянул Коломбе листок клетчатой бумаги. Детская рука несколько десятков раз написала на нем ее имя. А также слова «помогииите» и «пожааалуйста» со множеством восклицательных знаков. Коломбе показалось, что она слышит голос мальчика. Она вздрогнула.

– Можете это объяснить? – спросил Тревес.

– Нет, – невозмутимо сказала она. – А вы?

– Тогда давайте посмотрим, не откроется ли вам ребенок. По крайней мере, поймем, почему он так хочет вас увидеть.

Они снова протолкались через толпу полицейских и вошли в квартиру бабушки с дедушкой, которые жили двумя этажами выше Мартины. Паоло, или Пао, сидел за кухонным столом, а перед ним стоял нетронутый стакан молока. Мальчик с полными слез глазами подпирал кулаками свекольно-красное лицо. Коломбе показалось, что он не столько горюет о смерти родителей, сколько совершает над собой какое-то титаническое усилие.

– Он ничего не ел, – встревоженно сообщила бабушка.

– Прошу, – сказал Коломбе Тревес. – Попробуйте с ним поговорить.

Коломба смущенно подошла к мальчику и села на корточки, оказавшись вровень с его лицом. Пао, стиснув зубы, посмотрел на нее. Его зрачки были крошечными, как булавочные головки.

– Привет, Паолино. Я Коломба Каселли. Мне сказали, что ты хотел меня видеть.

Страдальческое выражение лица мальчика сменилось улыбкой огромного облегчения. Он бросился Коломбе на шею, изо всех сил сжал ее в объятиях и тут же с криком ужаса оттолкнул ее руками и ногами.

Коломба потеряла равновесие и упала на ягодицы. Что-то твердое скатилось по ее спине и проворно метнулось к краю ковра. За миг до того, как существо скрылось под ковром, Тревес запустил в него лежавшей на серванте телефонной книгой. Они с Коломбой с криками напрыгнули на него и затоптали.

Наконец они отважились взглянуть, что именно не способный ни заплакать, ни сглотнуть Пао целый день продержал во рту, молясь о том, чтобы, не сломавшись, выполнить свое задание.

Трехсантиметровый панцирь существа был почти полностью раздавлен, но оно еще шевелилось.

Это был желтый скорпион.

11

Яд, содержащийся в жале этого скорпиона, которого также называют «смертельным охотником», способен убить человека или вызвать очень опасную аллергию. Есть у этого членистоногого и другая любопытная особенность: в полной темноте, особенно в теплой и влажной среде – например, во рту, – он замирает в неподвижности. Однако, когда Пао его выплюнул, резкое изменение условий привело скорпиона в ярость. Если бы Коломба не упала, жало на его хвосте вонзилось бы ей под кожу, но, к счастью, оно только задело крючок ее бюстгальтера.

В следующий час в квартире царила неразбериха. Пао осушил три стакана молока и, то и дело заходясь истерическими рыданиями, рассказал о женщине без лица. Коломба даже не попыталась переубедить магистрата, который, понятное дело, решил, что мальчику приснился страшный сон: женщина без лица велела ребенку вызвать госпожу Каселли – ну-ну, а как же иначе. Разумеется, оставалось невыясненным, как в Рим попал африканский скорпион, но с этим предстояло разобраться природоохранной полиции[171].

Решив было, что ей удалось избежать встречи с Сантини, Коломба тут же столкнулась с ним лицом к лицу. Впалые щеки полковника посерели от щетины, и выглядел он так, будто спал одетым.

Они покинули квартиру вместе, и Коломба приготовилась к открытому столкновению. Однако, пока они не вошли в какой-то бар, Сантини молча шел с ней бок о бок. Помахав удостоверением, он прогнал из-за одного из столов влюбленную парочку, занял их место и пригласил Коломбу к нему присоединиться, а затем заказал для обоих граппу.

– Я не люблю граппу, – сказала Коломба.

– Сегодня все равно ее выпьешь, – ответил он и поднял свой бокал. – За Альфонсо, которому не повезло с тобой работать.

Коломба с трудом проглотила граппу, и пахучее спиртное тут же ударило ей в нос.

– Ты его знал?

– До того как меня перевели в следственное управление, он работал на меня в мобильном подразделении. Звезд с неба не хватал, но и не заслуживал, чтобы его убили. А ведь его убили, верно? Убили из-за того, что ты втянула его в несанкционированное расследование теракта.

– Его убили, потому что он выполнил свой долг. Только из-за этого.

Сантини заказал еще граппы.

– Вот мы и вернулись к нашим обычным разногласиям, – сказал он. – Ты веришь, что полицейские должны исправить все зло на земле, а я считаю, что дело обстоит соверше-е-енно иначе. – Сантини стукнул об стол пустым бокалом, и Коломба вдруг поняла, что он пьян. В стельку. Раньше она этого не заметила, потому что он отлично держался, не запинался и не шатался при ходьбе. – Мы да карабинеры – единственные, кто удерживает страну над пропастью, Каселли. Только благодаря нам она не превратилась в еще больший притон. Мы непогрешимы? Нет. Мы ошибаемся, лжем и воруем, как и все прочие люди, но мы защищаем мир от худшего зла. Только ты… больше так не считаешь. Ты потеряла веру.

– Если бы ты знал, что за всем этим стоит, Сантини…

– Нет. Уже проходили. Я послушал тебя и поплатился ногой и карьерой. На сей раз я не желаю ничего знать. – Он преувеличенно покачал головой. – Возможно, ты права и твое расследование спасет мир, и я обещаю, что не стану тебе мешать. Я ничего не знаю. Такой вот у меня талант – ничего не знать. Но если ты впутаешь в свои дела еще кого-то из наших, клянусь Богом, я тебя уничтожу. – Он уставился на нее красными глазами. – Я знаю, как это сделать, Каселли.

– А что на этот счет думает Курчо?

– Курчо ничего не знает. – Сантини пьяно рассмеялся. – Или, по крайней мере, хочет, чтобы мы в это верили. И ничего не обсуждает. В отличие от тебя он знает свое место.

– Кажется, тебе стоит пойти домой и как следует выспаться.

– Кажется, уйти стоит тебе, а я останусь здесь, – сказал Сантини и заказал очередную граппу.

Коломба развернулась и ушла, но, когда она добралась до отеля, оказалось, что Данте куда-то уехал, оставив ей записку с просьбой не беспокоиться.

Разумеется, Коломба забеспокоилась и была бы обеспокоена еще больше, знай она, куда он направился.

12

Тюрьма Ребиббиа, так сказать, едина в четырех лицах, хотя, кроме заключенных и персонала, об этом почти никто не знает. Заключенные содержатся в четырех разных блоках в зависимости от пола, возраста и статьи приговора, а сразу за воротами, в сотне метров от корпусов, есть даже футбольное поле. Туда-то под покровом почти кромешной темноты и вывел скованного наручниками Немца отряд тюремной полиции, облаченный в защитное снаряжение.

С его ареста прошло больше года, но итальянским властям так и не удалось установить, действительно ли Немец родом из Германии. Известно было только, что этот человек – последний уцелевший сообщник Отца, по крайней мере из тех, кто работал с ним в семидесятые, а также что ему около шестидесяти лет и тело его почти сплошь покрыто шрамами от холодного и огнестрельного оружия.

Помимо этого, абсолютный ноль. Ни его отпечатков, ни ДНК не оказалось ни в одной полицейской базе данных. Никто не опознал в нем родственника, и не существовало никаких сведений о том, была ли у него когда-нибудь работа и проходил ли он военную службу. В суде Немец не открывал рта и не снизошел до того, чтобы признать или отвергнуть вменяемые ему обвинения в преступлениях, варьировавшихся от многочисленных похищений до предумышленных убийств. Все попытки разобраться в его биографии натыкались на неприступную стену из вымышленных личностей и имен, под которыми он, похоже, действовал с незапамятных времен.

Немец был загадкой.

Конвойные из выездной оперативной группы тюремной полиции усадили его на пластиковый стул рядом с одними из ворот и очень бережно пристегнули к стойке: Немца боялись не только заключенные. После третьей потасовки, закончившейся необратимыми повреждениями для нападавших – сам он никогда драк не затевал, – его перевели в одиночную камеру, где он и остался, что, очевидно, нисколько его не тяготило. Те, кому довелось ненадолго стать сокамерниками Немца, рассказывали, что жить с ним – все равно что с призраком, чей взгляд вонзается тебе в затылок, стоит отвернуться.

Только после того, как оперативники удалились на противоположную половину поля и выстроились в оборонительную шеренгу, в ворота тюрьмы вошла группа агентов в штатском, среди которых шагал Данте, которому явно было не по себе.

– Вы узнали что-нибудь новое о том, кто он такой? – вполголоса спросил он у идущего с ним рядом круглолицего молодого полицейского.

– Ничего. Эта скотина остается такой же тайной, как и в день ареста. Вероятно, вы знаете его лучше всех.

– Я встречал его всего три раза в жизни, – сказал Данте. Не считая ночных кошмаров.

Под неотступным взглядом Немца он медленно подошел к незанятому стулу, рухнул на сиденье и на несколько секунд уронил голову на колени.

– Вы в порядке, господин Торре? – спросил тот же агент.

– Да-да. Пожалуйста, делайте, как мы договорились.

– Вы уверены?

Данте, не разгибаясь, показал на Немца:

– Если бы он хотел оторвать мне голову, он бы уже это сделал. Давайте.

– У вас тридцать минут, господин Торре. – По знаку щекастого полицейского оперативники отступили на край поля и исчезли в темноте.

Данте перевел дух. Он уже сильно жалел, что не захотел принимать бензодиазепины перед встречей. Боже святый, он в тюрьме, а перед ним – страшилище, отравившее его детство и бóльшую часть зрелой жизни.

– Большего уединения я тебе обеспечить не могу, – сказал он Немцу. – Возможно, нас снимает спутник-шпион или записывает направленный микрофон, но уверяю тебя: что бы ты ни сказал, я никому этого не передам.

Губы Немца растянулись в узкой, как щель, улыбке.

– Даже своей подружке из полиции? – спросил он спокойным, как и все его повадки, голосом.

Немец заговаривал не впервые, но это случалось так редко, что охранники на дальнем конце поля принялись подталкивать друг друга локтями, хотя и не могли разобрать слов.

– Если я пообещаю ей не рассказывать, ты скажешь мне, кто я такой?

– Не глупи.

– У меня правда есть брат?

– Ты знаешь, что никогда не получишь от меня ответа на этот вопрос. Зачем ты здесь?

– Гильтине.

– Это имя ни о чем мне не говорит.

– Это женщина, которая убивает людей с помощью ЛСД и псилоцибина.

Немец ничего не сказал и даже не изменился в лице. Прочесть что-либо по языку его тела было невозможно – он оказался еще более непостижим, чем Максим.

– Гильтине родилась на Украине, – продолжил Данте. – Ее содержали в месте под названием Коробка. Работала киллером на русскую мафию, но на время сошла со сцены, пока не убили ее девушку.

Немец продолжал сидеть неподвижно, как статуя, но что-то подсказывало Данте, что мужчина внимательно слушает.

– Не знаю, на кого работал Отец, но наша с Гильтине участь во многом похожа, хотя мы выросли по разные стороны железного занавеса. А значит, тебе точно что-то известно. Ты же не упускал из виду конкурентов, верно?

Немец откинул голову назад и, вероятно, впервые за много лет со ржавым скрежетом рассмеялся:

– Я рад, что оставил тебя в живых. Ты забавный.

– И почему же ты меня отпустил?

– Говорят, заключенные привязываются к своим тюремщикам. Бывает и наоборот. Мне приказали тебя убить, но я так не смог.

Данте зажмурился и покачал головой.

– А ведь я всегда мечтал услышать от тебя эти слова, – прошептал он и открыл глаза. – Но то были детские фантазии. Теперь я вырос и знаю, что был для тебя всего лишь работой. Я также знаю, что ты позволил мне сбежать по приказу Отца. Так что не пытайся мной манипулировать.

Улыбка Немца превратилась в презрительный оскал.

– Ты теперь и правда совсем большой мальчик, – с иронией сказал он. – Даже если бы я что-то знал, зачем бы я стал откровенничать с тобой?

– Затем, что это никоим образом не может тебе повредить. И затем, что ты рад, что я пришел тебя проведать. Тебе, должно быть, здесь очень скучно…

– Если ты уже знаешь о Коробке, ты знаешь достаточно.

– Нет. Я хочу знать, что случилось потом. Когда все рухнуло. Что случилось с такими, как я.

– Свободный рынок, – сказал Немец.

– То есть Коробку попросту продали с торгов?

– Как всегда.

– Кому нужны суперсолдаты в мире, где войны ведут дроны?

– Никому. А ты так уверен, что в Коробке создавали суперсолдат? Возможно, появление женщины, о которой ты говоришь, было непредвиденной случайностью. Если бы таких, как она, было много, мы бы знали, верно?

Данте снова пристально посмотрел на Немца – безрезультатно.

– Для чего предназначалась Коробка?

– Приятно было повидаться.

Вдалеке зазвучал перезвон колоколов – сработал таймер, установленный на телефоне круглолицым агентом.

– Господин Торре! Время вышло, – сказал полицейский из темноты.

Данте взмахнул здоровой рукой, изумляясь чувству времени, которое развил в себе Немец.

– О’кей. Одну минуту. – Он добился лишь подтверждения тому, что уже знал, но на большее и не надеялся.

– Дай сигарету, пожалуйста, – сказал Немец.

Данте машинально протянул пачку, но вместо того, чтобы взять ее, Немец схватил его за запястье свободной рукой и подтащил к себе. Их лица почти соприкасались.

– Вот уже второй раз я сохраняю тебе жизнь. Помни об этом, – прошептал он.

На мгновение Данте словно вернулся в детство и пронзительно вскрикнул, отчаянно пытаясь вырваться. Немец разжал хватку, и Данте чуть не упал на траву.

Подбежала тюремная охрана, и заключенного потащили обратно в камеру. На входе в тюремный двор окруженный оперативниками Немец обернулся.

– Будь осторожен, мальчик, – сказал он. – Не буди лихо.

И его подтолкнули прочь.

13

Данте вывели из тюрьмы тем же путем, каким он туда вошел, – через выезд для тюремных фургонов. Даже оказавшись на улице, он чувствовал, с одной стороны, что вот-вот взорвется, а с другой – что совершенно изможден. Немец высасывал из него энергию, будто черная дыра. Данте замерз, ему хотелось выпить. Чего-нибудь покрепче да в большом бокале, как говорил его приемный отец.

«В очень большом».

Сразу за воротами стоял черный кроссовер, в котором ждали еще двое агентов и полковник Ди Марко в своем неизменном синем костюме.

– Нет худа без добра: больше вам не представится возможности отчудить нечто подобное. – Полковник достал из кармана ручку и вручил ему вместе с двумя листами проштампованной бумаги.

Данте прислонился к воротам и пробежал глазами документы.

– Все как договаривались, – сказал Ди Марко. – Мы разрешаем вам посетить заключенного, а вы подписываете заявление о том, что не обладаете значимой информацией относительно массового убийства в поезде из Милана в Рим, смерти двух террористов либо настоящей, прошлой или будущей опасности, угрожающей нашей стране. Если вы нарушите присягу, вас обвинят в шпионаже и государственной измене.

Данте продолжал читать. Ему не помешало бы мнение Минутилло, но вмешивать адвоката в такие дела он не хотел.

– Не думал, что вам нужен повод, чтобы бросить человека за решетку, – заметил он.

– Мы живем в демократическом государстве. Но благодаря бумагам в ваших руках лично для вас оно преобразится в Северную Корею.

Данте криво усмехнулся:

– А если я не подпишу? С Немцем я, благодаря вам, уже повстречался.

– Тогда я буду вынужден задержать вас до дальнейших распоряжений начальства. – Ди Марко кивнул на тюрьму за спиной Данте. – Хотите переночевать там?

Данте подписал оба экземпляра заявления, и полковник убрал их в папку.

– Теперь, когда у вас есть моя подпись, могу я задать вам один вопрос? – спросил Данте.

– Нет.

– Я все равно спрошу. Вы типичная фашистская сволочь, но не идиот. Вам известно, что в официальной версии теракта есть неувязки. Вы не заинтересованы в том, чтобы вычислить истинных преступников, потому что не имеете отношения к расследованию или потому что уже знаете, кто они такие?

– Если бы неувязки, о которых вы говорите, действительно существовали, будьте уверены, что все мои поступки были бы обусловлены исключительно интересами моей страны. Но вам этого не понять.

Ди Марко, не прощаясь, пошел к кроссоверу. Его подчиненные сели в машину, и она умчалась прочь.

Данте достал мобильник, чтобы вызвать такси, когда из сумрака раздался чей-то голос:

– Вас подвезти?

– Вы были в «СРТ», когда меня арестовали. Вы из отряда по борьбе с терроризмом, верно?

– Восхищаюсь вашей наблюдательностью, ведь я был в маске. Меня зовут Леонардо Бонаккорсо. Я друг Коломбы.

– Да, я догадался. Что вы здесь делаете?

– Собираюсь вас подвезти. Вас сопровождали мои люди. От них я и узнал, что вы здесь. Выведали у Немца что-то новое?

– Нет. Пожалуй, я все-таки вызову такси.

– Жаль. Мы едем в одном направлении. К вам в отель.

– Почему?

Лео улыбнулся, и Данте понял, что этот человек ему решительно не нравится.

– Коломба назначила в вашем номере общее собрание. Похоже, она хочет покончить с Гильтине раз и навсегда.

14

Гильтине шла по улице Сант-Антонио в темноте, которую рассеивал лишь свет редких фонарей. Позади мерцал Гранд-канал, впереди лежала рыночная площадь, где днем велась оживленная торговля. Сейчас о ней напоминал только запах подгнивших фруктов и овощей в мусорных баках, который Гильтине едва различала за запахом собственного тела и лекарств. Похоже, влажный венецианский климат ускорил течение ее болезни. А может, сказалась поездка в Рим, которую ей пришлось предпринять, чтобы ничто (чтобы Данте Торре) не разрушило конструкцию, которую она так усердно возводила. Услышав, что итальянский полицейский звонит сыну убитой ею женщины – к счастью, не тому сыну – по регулярно прослушиваемой ею линии, Гильтине поняла, что подпорки ее зеркального чертога начинают давать слабину. Потому она и отправилась в Рим, подстегиваемая спешкой, переливчатыми голосами и блуждающими огоньками мертвых. Однако на обратном пути Гильтине, ослабев от усталости и саднящих язв, задыхаясь под густым гримом, который жег раны на ее лице, подобно кислоте, впервые в жизни задалась вопросом: не зря ли она его убила? Удастся ли ей запугать и остановить новых охотников, идущих по ее следу, так же как она запугала, остановила и наконец убила тех, кто преследовал ее предыдущие двадцать лет и сделал ее той, кем она является сейчас? Или она только растравила их голод?

Еще в поезде Гильтине подключилась к своим серверам с телефона и выпустила из резервуара акул, дав им цель, мишень и награду. Она не знала, сколько из них ответят на ее призыв. Акулы были непредсказуемы, и действовать им предстояло без ее прямого руководства. Очередной фактор риска, очередная неизвестная. А ведь она выросла, планируя каждый свой ход наперед, и состарилась, терпеливо дожидаясь подходящего момента, как иерихонская роза влаги. Но теперь, когда Гильтине тенью среди теней скользила по пустынным улицам, вопросы исчезали с каждым шагом. Она готовилась сделать последний шаг, который приведет к завершению ее миссии, – последний шаг до наступления покоя, которого она никогда не знала.

Гильтине подошла к ограждению отеля, перелезла через стену, спрыгнула в сад и, отключив камеру наблюдения, вошла в гостиницу через служебный вход. Пешком поднявшись на четвертый этаж, она почти беззвучно взломала магнитный замок расположенного в конце коридора номера люкс с помощью металлической пластинки. Затем она, стараясь не шуметь, вошла в комнату и положила на пол сумку, которую несла на плече. Подвыпивший мужчина, спящий в заваленной подушками кровати, дышал спокойно и размеренно. Гильтине вслепую обыскала темную комнату, ища «жучок», который, как она знала, был там установлен, нащупала его чувствительными подушечками пальцев и изолировала, не выключая. Потом она склонилась над мужчиной и закрыла ему рот рукой. Он резко распахнул глаза и посмотрел на нее растерянным, расфокусированным взглядом.

– У меня для тебя задание, – сказала ему Гильтине.

Франческо оставалось только кивнуть.

15

Собрание во временном пристанище Данте проходило совсем не так весело, как предыдущее, и еда осталась почти нетронутой. Когда Коломба представила Лео двум оставшимся в живых амиго, те поднялись с дивана и почтительно пожали руку старшему по званию. Лео, который, в отличие от остальных, казалось, чувствовал себя совершенно непринужденно, сварил себе эспрессо, воспользовавшись кофемашиной, перенесенной по распоряжению Данте из его старого номера. Данте, не находивший себе места от раздражения, показал на него Коломбе:

– Что он здесь делает?

– Он может помочь, – ответила она.

– Он из отдела по борьбе с терроризмом, – пояснил Альберти. – Работает с целевой группой. Простите, что я о вас в третьем лице, комиссар.

– В настоящий момент я в отпуске, – заметил Лео, попивая эспрессо. – Черт возьми, отличный кофе!

– Не пытайтесь меня задобрить, – сказал Данте. Ему не понравилось, какими взглядами обменивались Лео с Коломбой, когда думали, что их никто не видит. – Я бы предпочел, чтобы ты проконсультировалась со мной, прежде чем приглашать в команду нового члена.

– Не время препираться, Данте, – сказала Коломба. – Гильтине только что убила нашего коллегу.

– Вы уверены, что это была Гильтине, госпожа Каселли? – спросил Альберти.

Когда Коломба рассказала о скорпионе, двое амиго позеленели, а Данте едва сдержал тошноту.

– Гильтине оставила мне недвусмысленное послание.

– Она понимала, что у тебя есть шанс выжить, – сглотнув неприятный комок в горле, сказал Данте, – и хотела дать тебе понять, кому ты наступаешь на мозоли.

– И возможно, заставить меня остановиться.

– Но почему сейчас? – спросил Эспозито.

– Из-за того, что мы узнали в Германии.

Коломба и Данте рассказали о встрече с Максимом, придерживаясь версии, что после разговора тот ушел от них целым и невредимым, и насколько могли ответили на вопросы. На лице Эспозито застыло недоверчивое выражение, Альберти казался напуганным, а Лео сохранял философское спокойствие – возможно, потому, что часть истории Коломба уже рассказала ему по «Снэпчату». Он был первым, с кем она связалась, когда смогла снова воспользоваться мобильником. Не считая матери, которая продолжала дожидаться их совместного обеда.

– Гильтине чувствует, что мы дышим ей в спину, – наконец сказал Альберти.

– А значит, она еще в Италии, – сказал Данте.

Все повернулись к нему.

– Ты уверен?

– Иначе с чего бы она за нас взялась? Будь она на другом конце света, ей было бы не до нас. – Оттеснив Лео от стойки, Данте включил «TopBrewer» и, в свою очередь, сварил себе эспрессо.

– То есть вы считаете, что после теракта в поезде она осталась здесь, – сказал Лео.

– И ее время на исходе. Она начала ликвидировать людей, связанных с Коробкой, после того как Максим попытался ее убить, и между убийствами проходило по нескольку месяцев. Что ей стоило исчезнуть и, выждав годик, снова взяться за дело?

– Сколько убийств вы можете с уверенностью отнести на ее счет? – спросил Лео.

– С уверенностью… – Данте пожал плечами. – Все зависит от того, кого вы спросите – меня или Коломбу. Я могу с достаточным основанием назвать по меньшей мере три массовых убийства: в Греции, Швеции и во Франции. Последний перед поездом случай произошел в Греции. Перерыв очень большой.

– Она была занята подготовкой, – сказал Альберти.

– Да. Но я не понимаю, почему из всех нас она остановила свой выбор именно на Гварнери. Чем он занимался перед смертью? – спросила Коломба.

– Госпожа Каселли, вы просили нас проверить, не связаны ли жертвы теракта в поезде с Россией. И мы кое-что нашли. Сначала это показалось нам пустяком, но после всего, что вы рассказали… – сказал Альберти. – Дети Чернобыля.

Коломба вздрогнула:

– Что еще за дети?

По словам Альберти, после взрыва на атомной электростанции по всему миру появились сотни организаций, вывозивших детей в оздоровительные поездки в страны, которые не подверглись воздействию радиации.

– В одной только Италии по сей день существует около пятидесяти подобных фондов.

– Моя сестра тоже брала такого ребенка, – сказал Эспозито. – Он провел в ее доме месяц, а потом вернулся на родину.

– Через Италию прошло около шестидесяти тысяч детей, – добавил Альберти.

– И когда поездки закончились? – спросила Коломба. – Ведь дети давно выросли.

– Зато родились новые, и благотворительные фонды продолжают им помогать. По-моему, это прекрасно.

– Конечно, – сразу сказал Данте, который при всякой возможности жертвовал деньги десятку организаций, от «Врачей без границ» до «Спасем детей». – Но где, как не в кофейне, спрятать кофейное зернышко?

– Не перевирай слова патера Брауна, – попыталась сострить Коломба. Несмотря на трагические обстоятельства, присутствие Лео ее смущало. Она боялась показаться ему занудой.

– Я доработал его метафору. Каким образом мертвецы в поезде связаны с детьми Чернобыля?

– Среди них был врач… Возможно, он работал на Коробку, – предположила Коломба.

Однако Эспозито сказал:

– Паола Ветри.

– Звездная пиарщица? Вот уж чье имя я не ожидал услышать, – сказал Данте.

– Она отвечала за отношения с общественностью в «Care of the World» – по-нашему что-то типа «Позаботься о мире», – продолжал Эспозито. – Этот европейский благотворительный фонд занялся Чернобылем одним из первых и организовал поездки не меньше чем для тысячи белорусских детей.

– Куда еще их отправляли, помимо Италии? – спросил Данте.

– Главным образом в Грецию, – сказал Эспозито.

– После крушения греческой яхты Гильтине пропала из виду на полтора года. Возможно, она тогда что-то узнала, – сказал Данте.

– Например, кто стоял за людьми, которые думали, будто она мертва, – предположила Коломба.

– Сначала она расправилась с надзирателями, а после Максима перешла к начальству, – сказал Данте.

– Нам нужен полный список утонувших, – решила Коломба. – Есть идеи?

Лео поднял руку:

– Интерпол.

– Ты там кого-то знаешь?

– Учитывая, сколько операций мне приходится координировать? Я знаю там кучу народу.

– И кому-то из них можно доверять? – серьезно спросил Данте.

– Кое-что найдется, – улыбнулся Лео.

Он сделал пару звонков, и через двадцать минут им удалось узнать, что жена владельца яхты была украинкой и находилась в числе учредителей греческого отделения «COW».

Новость повисла в воздухе огромной, почти осязаемой тучей.

Наконец тишину нарушил неуверенный голос Данте:

– Неужели мы и правда их нашли?

Вспомнив необычно прохладную сентябрьскую ночь на вокзале Термини, Коломба подумала о том, какой долгий путь они проделали. Как изменилась с тех пор она сама, сколько поняла. Прошло всего несколько недель, но казалось, будто события на станции происходили в другой жизни. Возможно, так и было.

– Да. Мы их нашли. И теперь должны помешать Гильтине их уничтожить.

16

Рассвет превратил Гильтине в силуэт в гостиничном окне. Единственным светлым пятном в сумеречной комнате была маска на ее лице. Франческо лежал в кровати, изнемогая от блаженства. Он будто вернулся во времена школьных каникул, когда, просыпаясь поутру, мог вволю понежиться в постели в предвкушении долгого, светлого, ленивого и беззаботного дня.

Он с удовольствием почесал мошонку.

– Как, ты сказала, тебя зовут?

– Гильтине.

– Странное имя. Ты русская или типа того?

– Типа того, – ответила она, не отводя взгляда от воды, которая продолжала нашептывать ей свои истории.

– И ты убила мою мать. – Произнеся эти слова, Франческо почувствовал, что что-то не так. Разве не должен он хоть чуточку разозлиться? Но как он мог злиться на свою новую подругу? Да и мать казалась понятием далеким и отвлеченным. – Зачем?

– Чтобы ты приехал сюда. И кое с кем встретился.

– С основателем.

– Да.

– А если он не придет?

– Он обещал твоей матери, что придет. Знаешь, почему он тебя пригласил?

– Нет.

– Она была уверена, что не переживет операцию, и назначила тебя своим наследником.

Франческо потянулся:

– Откуда ты все это знаешь?

– Я слушала голоса мертвых.

– Значит, ты сумасшедшая.

Гильтине посмотрела на него:

– Нет. Не в этом моя проблема.

– А в чем?

Она не ответила.

Франческо снова потянулся:

– Ты не против, если я встану?

– Вставай. Но не выходи из номера и никому не звони.

– Нет, конечно.

За кого она его принимает? Она ведь уже объяснила, что можно, а чего нельзя. Нельзя нарушать обещания, которые даешь друзьям. Зайдя в туалет, чтобы впервые за много часов пописать, Франческо посмотрелся в зеркало. Расширенные зрачки съедали радужку, и он, казалось, мог заглянуть в них, будто его череп стал стеклянным. Позабавленный, он снова рухнул в постель.

– Кто установил в моей комнате микрофон?

– Россари.

– Так и знал, что он гаденыш. Он что, шпион какой-то?

– Наемник.

– Это лучше или хуже?

– У шпионов есть убеждения.

– Значит, я наемник. Кажется, мне всегда было плевать на все на свете.

– Я тоже когда-то была такой.

– А что случилось потом?

Гильтине, не отвечая, поманила его забинтованной рукой:

– Иди сюда.

Шагая, как по облакам, он послушно подошел к ней. Все, даже ковролин под ногами, лучилось красотой.

– Встань на колени и положи подбородок мне на ноги.

Франческо повиновался и почувствовал под брюками Гильтине – она была в черных джинсах стретч, – что-то склизкое и химически-вонючее.

– Что у тебя за болезнь?

– Та, что исцеляет все болезни. А сейчас замри и посмотри вверх.

Франческо замер, и Гильтине широко раскрыла ему правый глаз кончиками пальцев.

– Ты ничего не почувствуешь. Но мне нужно дать тебе еще одну дозу. Не двигайся, – повторила она.

А потом, взяв небольшой шприц, ввела в его глазное яблоко тонкую иглу.

В голове у Франческо что-то ослепительно вспыхнуло, и мир снова потух.

17

Тела Гварнери и его бывшей жены перевезли в морг больницы Джемелли на обязательную в случае насильственной смерти аутопсию. Благодаря перемирию с Сантини Коломбе удалось добиться разрешения, чтобы им с Данте позволили посетить мертвецкую. В то, что они якобы хотят проститься с погибшими друзьями, не дожидаясь поминок, Сантини не поверил ни на минуту, однако ограничился тем, что присутствовал при их визите, молча стоя в сторонке с сигаретой в зубах. Запрещающий курить знак его нисколько не смущал – в этом вопросе они с Данте были единодушны.

Накачанный бензодиазепинами, Данте вошел в больницу, притворившись, будто не заметил Сантини, и пошел по длинному серому коридору. Его внутренний термометр застрял на восьмой отметке, и в его искаженном паникой восприятии коридор удлинялся и изгибался как змея. Если бы не Коломба, которая терпеливо вела его под руку, ему не удалось бы преодолеть пятьдесят метров, отделяющие его от секционной. Данте с трудом переставлял трясущиеся ноги, а услышав резкий звук или хлопок двери, вздрагивал и поворачивал назад, но благодаря Коломбе путь занял всего пятнадцать минут.

Наконец он вошел в освещенную неоновыми лампами комнату без окон, и санитар закатил внутрь две каталки с пристегнутыми к ним трупами, только что вытащенными из холодильных камер, после чего вышел, оставив Данте одного. Даже Коломба попятилась к порогу – она уже видела больше чем достаточно. Надев латексные перчатки, Данте нерешительно подошел к телам. Несмотря на свое прошлое, он так и не свыкся со смертью. Но если он и не был способен победить фобии усилием воли, то мог хотя бы заставить себя поступать так, как требовала необходимость. По его мнению, в этом и заключалась разница между человеком, страдающим от фобий, и трусом.

Тела были упакованы в клеенчатые мешки на молниях, как у спальников. Неловко открепив от каталки тело покрупнее, Данте расстегнул молнию, с грустью спрашивая себя, предназначались ли мешки для одноразового применения или использовались многократно.

Из мешка дохнуло густым зловонием – не вонью разложения, а уже знакомым ему смрадом насильственной смерти, крови, рвоты, внутренностей и гнилой пищи. Когда он стянул мешок с лица и груди Гварнери, его термометр подскочил до предела. В ушах зазвенело, и у него на миг отнялись ноги. Данте пришлось ухватиться за поручни каталки, чтобы не упасть головой вперед. Дождавшись, пока кровь снова побежит по его венам, он склонился над лицом полицейского и замер на расстоянии пары сантиметров от серокожего трупа. Любой другой на его месте задержал бы дыхание, но он поступил наоборот – закрыл глаза и втянул в себя воздух.

Между тем Сантини подошел к Коломбе.

– Где Эспозито и Альберти? – спросил он.

– Спят дома. Я не поручала им ничего, кроме бумажной работы, и не намерена задействовать их в расследовании в дальнейшем.

Под «бумажной работой» Коломба имела в виду продолжавшийся до семи утра анализ документации фонда, полученной при помощи двух «И» – Интернета и Интерпола. Как выяснилось, фонд «COW» обладал гораздо более сложной и разветвленной структурой, чем другие, часто дилетантские ассоциации, оказывающие поддержку детям Чернобыля. Его благотворительные проекты были многочисленны и разнообразны – от рытья колодцев, обеспечивающих больницам доступ к питьевой воде, до участия в исследованиях, симпозиумах и международных кампаниях по вакцинации. Оборотный капитал фонда составлял внушительную сумму в два миллиарда евро, бóльшая часть из которых поступала в форме пожертвований от финансовых холдингов и корпораций со всего мира. Услышав название одного из таких холдингов, Данте так и подпрыгнул: компания являлась одним из мажоритарных акционеров общества, владеющего «Executive Outcomes».

«Надеюсь, вам известно, что такое „ЕО“?» – спросил он. Единственным, кто сказал «да», был Лео, но Данте притворился, что не услышал, хотя тот сидел прямо напротив него. Каким-то чудом Лео неизменно оказывался на одном диване с Коломбой.

«Ладно. Вообразите, что некая группа наемников желает легально – хотя в данном контексте это слово можно употребить лишь с большой натяжкой – предоставлять на международном рынке услуги по военному вмешательству в горячих точках», – красуясь перед своей публикой, пояснил Данте.

«Ты говоришь о подрядчиках», – сказала Коломба.

«Это сейчас их называют подрядчиками, а тогда они были диковинной новинкой вроде последнего айфона. Возглавлял предприятие южноафриканский расист, в начале девяностых сформировавший собственный полк из армейских кадров. Как обычно у этих наци, офицеры были белыми, а солдаты и прочее пушечное мясо – чернокожими».

«И кто их нанимал?»

«Компания „ЕО“ появилась после падения Стены, когда оба блока начали выводить войска из секторов оккупации, бросая местные формирования на произвол судьбы. Наемники из „ЕО“ отправлялись в раздираемые беспорядками страны, где обеспечивали безопасность частных рудников и ликвидировали повстанцев, захвативших нефтяные скважины, которые принадлежали их клиентам».

«Разве такая деятельность может считаться законной?» – спросил Эспозито.

«Она была законной тогда и остается таковой для последователей „ЕО“ по сей день, ведь хотя деньги и поступают от частных компаний, подрядчиков нанимают правительства, признанные ООН».

«Сложно поверить, что такие люди заинтересованы в финансировании благотворительного фонда», – сказал Альберти.

«Кроме них, в совет директоров входит мультинациональная компания, в правлении которой также состоит бывший солдат-африканер. Эта корпорация владеет и управляет частными тюрьмами в Америке и Австралии. Я говорю не о какой-нибудь захудалой конторе – у них около пятнадцати тысяч сотрудников».

«Думаешь, это те же люди, что управляли Коробкой?» – спросил Лео: Коломба заставила их перейти на «ты».

«Коробка управлялась отщепенцами из числа агентов советских спецслужб. В начале девяностых им не удалось бы так быстро выйти на американский рынок. Я бы, скорее, предположил, что они были покупателями», – ответил Данте.

«Хочешь сказать, они покупали детей?»

«И детей, и взрослых – всех, на ком советский режим проводил самый грандиозный исправительный эксперимент в истории. На них испытывали техники допроса и методы заключения, целью которых было перевербовать человека, сломить его волю или научить выносливости». Данте попытался зажечь сигарету, но его рука так дрожала, что он не справился бы без помощи Альберти. «Вы правда думаете, что для такого товара не найдется рынка сбыта?»

Коломба не стала рассказывать обо всем этом Сантини – он сам сказал, что не желает ничего знать, и она уважала его решение. Ну или хотя бы понимала. Всего пару лет назад она на его месте, вероятно, поступила бы так же. До Катастрофы. И до Данте. Главным образом до Данте.

В этот момент Данте изо всех сил сдерживал тошноту. Он надеялся различить за смрадом телесных испарений знакомый химический аромат цитрусовых, но так ничего и не почувствовал. Возможно, Гильтине почти не прикасалась к телу или была в перчатках, а может, запах выветрился при перевозке. С облегчением запахнув края мешка, он попытался застегнуть молнию, но на середине ее заклинило. Вместо того чтобы подергать за бегунок, он сунул в рот никотиновую жвачку и перевел внимание на второе тело.

– Ты закончил? – спросила с порога Коломба.

– К сожалению, нет.

– Можешь нюхать сколько угодно, главное, не трахай, ладно? – сказал Сантини.

Данте оглянулся на полицейского. Он и не заметил, как тот вошел. В его мозгу, словно на барабанах слот-машины, закрутилось с полсотни ответных колкостей, но пришлось оставить их при себе – все как одна были чудовищно сексистскими и непристойными. К тому же он знал, что мать Сантини мертва, и шутить на ее счет было бы неуместно.

– Это твой коллега. Прояви уважение.

Сантини резко развернулся и захромал прочь.

– Это ваши гребаные проблемы, – бросил он, уходя. – Я свое дело сделал.

– Ну и брюзга, – сказал довольный своей моральной победой Данте. Но когда он открыл второй мешок, его эго лопнуло, как воздушный шарик.

Бывшую жену Гварнери словно переехал поезд. Нож Гильтине с особой жестокостью искромсал ее лицо, глаза, шею и брюшную полость, имитируя ярость мужчины, который, подобно многим женоубийцам, стремился обезобразить предмет своей одержимости. Стараясь не смотреть на мягкие розовые внутренности, выпирающие из ран, Данте снова понюхал тело. Его желудок тотчас же взбунтовался, и он едва успел отбежать к канализационному стоку, прежде чем его вырвало. Коломба торопливо подошла к нему и поддержала за плечо:

– Эй, отвести тебя на улицу?

– После того, как я с таким трудом сюда вошел? Ну уж нет. – Данте вернулся к трупу женщины и опять принюхался, пытаясь проанализировать свои обонятельные ощущения. К вони телесных миазмов примешивался навсегда запечатлевшийся в его мозгу запах, которым отдавал труп Юссефа. Теперь этот аромат ассоциировался у Данте с бинтами на загадочных ранах Гильтине. Но что это, к черту, такое? Мазь, антисептик?

Лихорадочно копаясь в памяти, он почти не заметил, что Коломба вывела его из секционной и, то подталкивая в спину, то таща за собой по коридору, повела на улицу. Двери перегораживал открытый гроб, куда двое сотрудников похоронного бюро укладывали обмытое и загримированное тело. В нос Данте ударил тот же запах апельсинов, к которому теперь примешивались другие цветочные и химические нотки. На секунду замерев, он вырвал у Коломбы руку и побежал прямиком к гробу. Глядя, как он склоняется над их клиентом, ритуальные агенты остолбенели.

– Вы родственник? – спросил один из них.

Решив, что у Данте снова случился нервный срыв, Коломба бросилась к нему. Но тот и не думал никуда сбегать – вместо этого он принялся трясти агента за плечи:

– Скажи мне, что ты использовал?

– Да отпусти ты!

– Что ты нанес на лицо?

Коломба втиснулась между ними и разняла, представившись сотрудницей полиции. К счастью, ее слова прозвучали столь убедительно, что ритуальные агенты и не подумали попросить ее показать удостоверение.

– Данте, что происходит? Ты как?

– Превосходно. Спроси их, что они нанесли. – Данте провел пальцем по щеке покойника, стерев грим и оставив на мертвой плоти белую полосу.

– С ума сошел? – сказал второй агент, схватив его за запястье.

Данте вырвал руку.

– Простите, немного увлекся.

– Да, извините его. И все-таки ответьте, пожалуйста, на вопрос, – сказала Коломба, разрываясь между стыдом и любопытством.

– Их обрабатываем не мы, для танатопраксии у нас есть техник. Но вообще-то, это специальный грим.

– Для трупов?

– Ну да, а для чего же еще? Мы можем идти, комиссар? Нас ждут на похоронах.

– Да-да. Еще раз простите.

Коломба потащила потерявшегося в мире грез Данте прочь.

– Что такого важного ты обнаружил?

– Синдром Котара, вот что, – с закрытыми глазами сказал он и не добавил ни слова, пока не влил в себя три чашки кофе.

18

Интерес к внешнему миру вернулся к Франческо только ближе к обеду. Гильтине закрыла ставни и начала раздеваться. Наконец на ней осталась только маска и запятнанные чем-то темным бинты.

– Что ты делаешь? – спросил Франческо, которому все вокруг представлялось мягким и сияющим. Блаженство стало невыносимым, как затянувшийся оргазм.

– Мне нужно наложить повязки.

– Кажется, ты и так достаточно забинтовалась. Ты мумия, что ли? – Он засмеялся. Прелесть его состояния заключалась в том, что все казалось ему абсолютно незначительным.

Гильтине наклонилась над сумкой и вынула несколько баночек с кремами и лосьонами, рулоны свежих бинтов и фиксаторы. Разрезав скальпелем марлю на левом запястье, она начала срывать повязку, однако на сей раз вместе с коростой сходили целые лоскуты кожи. Крови не было, но неожиданная слабость заставила ее остановиться, хватая ртом воздух.

Почувствовав, что Гильтине дурно, Франческо вскочил с кровати и бросился к ней:

– Я помогу.

– Нет. – Гильтине оттолкнула его и обессиленно пошатнулась.

– Почему нет? Разве мы не друзья? – Ему показалось странным произносить это вслух, но сегодня Франческо так хотелось поделиться чувствами с миром, что они буквально разрывали его изнутри. – Меня учили оказывать первую помощь, когда я был бойскаутом. Это мать меня в скауты записала! Разве не здорово? – Франческо отвел руку Гильтине и взялся за обрезанные концы бинтов. – Больно?

– Нет.

Он посмотрел на ее обнажившееся запястье. Кожа была измазана чем-то вроде склизкого ила и воняла гнилыми цветами. По крайней мере, так ему показалось – в нынешнем состоянии он не мог доверять своим глазам.

– Кажется, марля не присохла. Я продолжу?

Маска Гильтине повернулась к нему. Глядящие из прорезей глаза казались настороженными, как у дикого животного. Женщина медленно кивнула:

– Не прикасайся к ранам.

– О’кей.

Франческо резко дернул за полоску бинта. Повязки содрались вместе с остатками кожи и крупными кусками отмершей плоти. Гильтине увидела оголенные мышечные волокна, почти дочерна сгнившую кость. От едкого запаха заслезились глаза.

Франческо растерянно смотрел на Гильтине. Если не обращать внимания на ил, ее рука выглядела совершенно здоровой. Когда он помог ей снять остальные бинты, перед ним оказалась миниатюрная женщина с выбритым лобком. Шрамов у нее было хоть отбавляй, но ни язв, ни ранений он не заметил.

19

Данте с Коломбой вернулись в его временный люкс, где воняло пивом и застоявшимся сигаретным дымом похуже, чем в кабаке, потому что Лео и двое амиго просидели в номере до рассвета. Данте забыл снять с двери табличку «Не беспокоить», и в комнатах так и не убрались. Вероятно, номер, где обосновался Сантьяго, был в еще худшем состоянии, потому что под дверью лежало предварительное требование о возмещении стоимости прожженного дивана.

– Да кем он себя возомнил, Питом Доэрти?[172] – проворчал Данте, комкая листок и заваривая себе четвертый эспрессо.

Коломба молча достала из холодильника колу. Она не переставая думала о Гильтине и синдроме Котара, информацию о котором нашла в Интернете.

– Она зомби, – пробормотала она.

– Только в собственной голове. – Убедившись, что датчик дыма по-прежнему надежно заклеен скотчем, Данте закурил. – Причем в прямом смысле. Причины заболевания точно не установлены, но, по всей видимости, оно связано с повреждениями мозга. Живые люди воображают себя трупами. Иногда им даже кажется, что они гниют. Они уверены, что их внутренние органы исчезли, а самим им не нужно больше ни есть, ни пить. Та еще потеха. Без медицинского вмешательства такие больные в конце концов действительно погибают.

– Запах, который ты почувствовал…

– Это какое-то средство, замедляющее разложение, вроде тональника того парня в гробу. Его используют для реставрации и макияжа трупов. Думаю, она пользуется им, чтобы притворяться здоровой. Хотя, само собой, в этом нет никакой нужды. Н-да… Если я умру раньше тебя, позаботься, чтобы меня кремировали.

– А прах куда?

– Развей в музеях Ватикана. При жизни мне так и не удалось там побывать – слишком людно.

Коломба вспомнила, как описывал Гильтине Андреас.

– Значит, под бинтами у нее ничего нет. Ни ожогов, ни повреждений.

Данте пожал плечами:

– Похоже на то. Хотя, если постоянно наносить на кожу такую гадость, раздражения не избежать.

– Как считаешь, в какой момент она решила, что умерла?

– Возможно, когда Максим бросил ее в ледяной ванне, она и сама поверила, что погибла. Может быть, синдром был вызван повреждениями мозга, полученными в результате нехватки кислорода. Надо бы спросить, что думает Барт.

– Гильтине собирается свести счеты с врагами, прежде чем окончательно сгниет…

Данте покачал головой:

– Мне ее жаль.

– А мне – нет. Она убила слишком многих ни в чем не повинных людей. – Коломба села на диван, который ничуть не отличался от того, что стоял в прежнем номере Данте, но вследствие самовнушения казался ей менее удобным. Зато на новом диване успел пару раз подремать Лео, и Коломба мимоходом подумала, какой он милый, когда спит.

Затем она уже не мимоходом подумала, что тупеет. Она только что вышла из морга, где покоился труп одного из ее подчиненных. Нашла время предаваться влажным фантазиям!

– Мы знаем, кто она и кого убивает. Кто будет ее следующей жертвой? – Коломба взяла пачку распечаток, которые оставили ей двое амиго, когда она их отпустила.

Коломба сообщила бывшим подчиненным, что снимает их с дела, только после ухода Лео. Новость их отнюдь не обрадовала, но они так устали и расстроились из-за Гварнери, что даже не пытались возражать. Она пообещала, что будет держать их в курсе событий, однако выполнять обещание не собиралась. Возможно, однажды она и расскажет им обо всем, если, конечно, они с Данте выживут.

– У «COW» есть члены по всему миру. В одной только Италии у них целых три филиала и еще двадцать – в других европейских странах, – сказала Коломба, перечитывая бумаги, которые ночью просматривала до рези в глазах.

– Давай сосредоточимся на Италии.

– Не вижу ни одной подходящей жертвы. В правление входят девяностолетний южноафриканец Джон Ван Тодер и его ровесница Сюзанна Ферранте – италоамериканка из Бостона. Плюс финансовый директор-англичанин и погибшая Ветри, которая занималась связями с общественностью. Ну и так далее.

– Русские, украинцы?

– Никого. Теперь, после смерти Ветри, Гильтине должна нацелиться на кого-то из них или на человека, который не фигурирует в официальных документах, но, по ее мнению, на деле возглавляет фонд.

Данте вздохнул:

– Может, стоит их предупредить? Мы могли бы просто позвонить им и сообщить об опасности. Пусть отменят все мероприятия и запрутся дома. Пришлось бы изрядно постараться, чтобы нам поверили, но кто-то из руководства фонда наверняка помнит сбежавшую из Коробки девчонку.

– Да, я тоже об этом подумала, – неохотно сказала Коломба. – Но я боюсь, что тем самым мы приведем в действие еще более безжалостный механизм. Сколько еще максимов оказывают им свои услуги?

– Даже если сейчас в их распоряжении нет наемников, их друзья-подрядчики легко предоставят новых.

– И потом, мы не знаем, что на уме у Гильтине. Если она уже заложила под каким-нибудь зданием динамит, то может все равно его взорвать, а потом начать убивать людей наобум.

– Она ничего не делает наобум.

– Ты же сам сказал, что она сумасшедшая. Лучше всего попытаться остановить ее самим. А значит, действовать нужно наверняка. – Коломба протянула ему бумаги. – Выбирай.

Данте покачал головой:

– «COW» планирует какие-либо вечеринки или мероприятия в Италии?

– Не меньше десятка, – сказала Коломба, с трудом сфокусировав сонный взгляд на распечатках. – И все на этой неделе, потому что у фонда юбилей. Ну что, попробуешь угадать?

– Сначала ответь на последний вопрос. Можешь узнать, не находится ли кто-то из родственников Ветри неподалеку от места проведения этих раутов? Может, проверить регистрацию на авиарейсы?

– Зачем?

– Затем, что, возможно, убийство Ветри преследовало какую-то цель. Вспомни, как Гильтине воспользовалась в качестве прикрытия ИГИЛ. В прошлом Гильтине всегда инсценировала несчастные случаи и бытовые преступления.

– Да уж, мера довольно экстремальная. Похоже, она поставила все на последнюю карту, – согласилась Коломба.

– Не знаю, может, члены «COW» планируют тайные похороны в капюшонах, как в фильме «С широко закрытыми глазами». На такую церемонию Гильтине могла бы проникнуть незамеченной.

– И ты надеешься, что на большой бал пригласили членов семьи?

– Именно.

Коломба задумалась.

– Если один из них заселился в гостиницу, если его имя внесено в систему бронирования и если кто-то из коллег согласится оказать мне услугу…

– Я в тебя верю.

Звонить своим амиго после того, как она их отстранила, Коломбе не хотелось, поэтому она без промедления обратилась к Лео и, выйдя на террасу, разбудила его видеозвонком по «Снэпчату». Через двадцать минут она получила нужный ответ, а еще через час все трое сели в поезд, который, согласно расписанию, должен был прибыть в Венецию ровно за час до начала благотворительного фуршета в честь покойной Паолы Ветри.

20

Свернувшийся в позу эмбриона Франческо Ветри лежал на полу в одних трусах. Он не спал, но не видел никаких причин вставать – его слишком заворожил узор ковролина. Только подумать, что в материнском доме он не удостаивал и взглядом столетние бухарские ковры в гостиной. Франческо хорошо видел только правым глазом, потому что левый был поврежден очередной инъекцией, которую слегка небрежно произвела Гильтине.

Она тем временем тщательно и с предельным вниманием накладывала на лицо базу, хотя кожа вскипала под слоем плотного воска, предназначавшегося для реставрации тел после дорожных аварий. Поверх воска Гильтине нанесла обыкновенную декоративную косметику. Наконец она подвела брови, накрасила веки тенями цвета «шампань», чтобы подчеркнуть серые глаза, и провела по губам светлой помадой, а затем посмотрелась в зеркало, спрашивая себя, не это ли лицо видит ее галлюцинирующий пленник.

Гильтине понимала, что состояние Франческо вызвано коктейлем из мескалина и псилоцибина, но он так горячо настаивал, что она прекрасна, что она ощутила смутную тревогу и ввела ему дополнительную дозу, чтобы заставить его замолчать. Обычно она не поддавалась порывам, но конец был уже близок, и ей становилось все больше не по себе. Гильтине жила взаймы, и кредиторам не терпелось взыскать долг. Их бормотание слышалось в каждом скрипе мебели, в каждом шорохе штор, крики – в поднятых пароходиками волнах, рев – в гудках барж.

Она надела изумрудные серьги, когда-то принадлежавшие ее любимой женщине. Теперь Гильтине помнила только ее прикосновения и вкус ее кожи. Она чувствовала, как серьги подрагивают в ее мочках: в воздухе сгущалось электричество. Казалось, вот-вот грянет молния. Гильтине знала – грядет великая тьма. Пустота. Партия, которую она начала однажды ночью в Шанхае, выбравшись из ледяной воды, близилась к завершению.

Последние фигуры занимали позиции на шахматной доске.

21

В Венецию прибыл основатель фонда Джон Ван Тодер.

В свои восемьдесят девять лет он был высок и осанист как стальной прут и обладал белоснежной шевелюрой и коричневой, словно выдубленной кожей. Глядя, как бодро старик, одетый в белую панаму и костюм из альпаки, сходит с трапа частного самолета, доставившего его из Кейптауна, ему можно было дать на двадцать лет меньше. «Белый, но не расист» – с гордостью утверждалось в его биографии, ведь в ЮАР он вернулся после добровольной ссылки на запад только по окончании апартеида. Ван Тодер прилетел один, не считая телохранителей, – на дальновидных инвестициях в недвижимость на юге Испании, медицину и страхование он так разбогател, что не мог обойтись без личной охраны. Как только с таможенными формальностями было покончено, его проводили до крытого катера, который сопровождала лодка государственной полиции.

Прибыли в город и выпущенные Гильтине акулы.

Правда, не в полном составе. Трое отказались в последний момент, очнувшись от безрассудных чар, влекущих их в неизведанные земли. Одного остановили в венском аэропорту – он попытался взойти на борт с самодельным револьвером. Еще одного арестовали в Барселоне, опознав в нем преступника, разыскиваемого за убийство транссексуала. Итак, в Венеции собралась четверка самых целеустремленных, которым хватило ума не выдать себя и не пытаться провезти оружие в ручной клади. Среди акул было двое итальянцев, француз и грек.

Прибыв на назначенное место возле моста Вздохов, они встретились с пятым членом группы, который работал официантом в пиццерии на площади Сан-Марко. В соответствии с инструкциями, отправленными ему Гильтине вместе с последним снафф-видео, официант отвел их в ее бывшее жилище. Воспользовавшись лежавшим над косяком двери ключом, они вошли в апартаменты. Греку – заядлому фетишисту – не терпелось порыться в корзине для белья, и он немедленно исчез в ванной. Остальные собрались за кухонным столом, на котором лежал полиэтиленовый пакет с пятьюстами тысячами евро наличными, а также набор качественных острых ножей в новенькой упаковке, шерстяные лыжные маски и плотные латексные перчатки. Согласно прилагавшимся к этому комплекту письменным распоряжениям, совершив то, что от них требовалось, акулы должны были разделить сумму поровну – если, конечно, доживут до конца. Выйдя из ванной, фетишист предложил поделить деньги и сбежать, но, пока его не было, к группе присоединился шестой участник – шестидесятилетний мужчина, который, несмотря на хорватский паспорт, родился и вырос в Советском Союзе. Не посчитав нужным представиться, он взял один из ножей и аккуратно, чтобы не испачкаться в крови, прикончил фетишиста. Та же судьба ждала официанта, который вдруг сообразил, что участвовать в снафф-фильме вовсе не так весело, как быть его зрителем, и попытался удрать. Последний прибывший одним ударом сбил мужчину с ног и показал на него остальным.

– Ждете приглашения? – спросил он по-английски.

Троица скрутила официанта. Пока один из них зажимал бедняге рот, остальные двое по очереди пинали его и колотили кулаками, после чего все тот же незнакомец наступил официанту на горло.

– Со следующим, кто попытается ослушаться, будет то же самое, – сказал он. – А теперь садитесь и ждите.

Троица повиновалась. Последний прибывший наблюдал за ними, как овчарка за стадом. В этом и заключалось его задание – Гильтине обратилась к единственному человеку, которому могла безусловно доверять. Они не виделись больше двадцати лет, но именно он омывал ее раны в Коробке, а после побега научил ориентироваться во внешнем мире. Мужчина назвал Гильтине свое настоящее имя, однако навсегда остался в ее памяти Полицейским.

Несмотря на все усилия Гильтине, Коломба, Лео и Данте, расположившиеся в купе второго класса высокоскоростного поезда, тоже приближались к Венеции. Данте разлегся на двух сиденьях, прижавшись щекой к стеклу. Содержимое его неизменного пузырька, без которого он не смог бы даже зайти в поезд, погрузило его в глубокую кому, но даже в наркотическом ступоре он мечтал дематериализоваться и выбраться на волю, проникнув сквозь молекулы стекла.

Зато сидящие напротив Коломба и Лео не находили себе места от нетерпения. В конце концов они пересели в вагон-ресторан в середине поезда, чтобы поболтать за чашкой капучино и вафлями.

– Как думаешь, что затевает наша подруга? – спросил Лео.

– Не имею ни малейшего понятия. И, как я уже говорила, меня беспокоят также ее «жертвы», – изображая в воздухе кавычки, ответила Коломба. – У «COW» безупречная репутация. Никто не выдвигал против них обвинений ни в суде, не в прессе, и со стороны они и правда выглядят южноафриканским аналогом фонда Гейтсов[173]. Но если хоть десятая часть из рассказанного нам Данте – правда, они преступники. По крайней мере, военные преступники.

Лео метким броском отправил пластиковый стаканчик в мусорное ведро.

– Если? Ты ему не веришь?

– Лео, ты должен понимать, что Данте постоянно разрывается между двумя мирами – нашим и тем, который видит только он. Когда он говорит об убийцах и лжецах, я ему верю. Когда речь заходит о заговорах, я доверяю, но проверяю. Но об остальном не знаю, что и думать.

– То есть ты не веришь в его версию собственного похищения? – с любопытством спросил Лео.

– Данте предоставил неопровержимые доказательства вины Отца и наличия у него обширных связей. Но что до экспериментов «МК Ультра» и холодной войны… Что тебе сказать? Он даже надеется, что рано или поздно найдет своего брата, который все ему объяснит. Сколько бы я ни твердила, что вероятность его правоты стремится к нулю, Данте продолжает бредить своими теориями. – Коломба пристально посмотрела на Лео. – Но объясни мне вот что: как вышло, что Ди Марко и его коллеги никогда не слышали ни о Гильтине, ни о Коробке? Почему деятельность «COW» никогда не расследовалась? Неужели все эти годы спецслужбы не собирали никаких сведений о фонде и не было ни слухов, ни доносов?

Лео жестом пригласил ее выйти в тамбур.

– Расследуя деятельность мультинациональных военных компаний, рискуешь разворошить осиное гнездо, – сказал он. – Во-первых, может оказаться, что наемники работают со странами-союзниками, а во-вторых, не исключено, что они пригодятся в зонах военных действий нам самим. Думаешь, я никогда не имел дело с подрядчиками? Стоит появиться очередному иностранному миллиардеру, и нам приходится с ними сотрудничать. «COW» связан с какой-то частной военной компанией, которой, очевидно, удалось поладить с нашим правительством.

– То есть для спецслужб они неприкосновенны.

– Но это не значит, что мы сильно расстроимся, если фонд взлетит на воздух. Может, Коробку и продали на свободном рынке, но купило ее точно не итальянское правительство.

– Гильтине играет на руку спецслужбам… – пробормотала Коломба. – Если ей повезет – отлично, а если нет, никому и в голову не придет обвинять в этом их.

Лео пожал плечами:

– Это всего лишь гипотеза, но я бы на их месте так и поступил.

– Правда?

– Коломба, мир раздирают войны, и люди сражаются всеми доступными им средствами. Побочные жертвы бывают всегда. Иногда они необходимы и помогают избежать еще большего кровопролития. Я, например, готов прострелить голову молодому пареньку, чтобы он не взорвал пояс смертника.

– Так это ты застрелил Мусту, – выдохнула Коломба.

– Думаю, ты понимаешь, что мне неприятно об этом говорить.

– Да, но если ты так смотришь на вещи, то я не понимаю, зачем ты здесь. Помимо прочего, ты рискуешь вылететь с работы, как случилось со мной.

– Я уже довольно стар для оперативной работы. Меня бы так или иначе скоро перевели в тыл.

– Это не ответ. Скажи мне правду.

– Ты меня смущаешь, – хитро улыбнулся Лео.

Коломба в шутку нацелила ему в переносицу указательный палец:

– Колись, кому говорят.

– Я не хотел оставлять тебя одну.

Заглянув в купе и увидев, что Данте по-прежнему спит, прилепившись к стеклу, подобно мидии, Коломба погладила Лео по щеке. Он прижал ее к стене и поцеловал. Она притянула его к себе, наслаждаясь близостью его тела, которое недвусмысленно откликалось на ее желание.

– Здесь нет спального вагона, – прошептала она ему на ухо.

– Но есть дверь сзади тебя.

Коломба на ощупь повернула ручку за своей спиной, и Лео подтолкнул ее в туалет. Он запер дверь, и она начала расстегивать его ремень. Под тяжестью кобуры брюки соскользнули на пол. Коломба встала на колени и взяла в рот его член. Боясь не сдержаться, он тут же отшатнулся, нагнул ее над раковиной и нетерпеливо сдернул с нее джинсы. Когда он вошел в нее, Коломба закрыла глаза. Все ее сомнения исчезли, тело задвигалось в такт бедрам Лео. Вожделение и обстоятельства не позволяли медлить, и, поскольку они не предохранялись, вскоре Лео дернулся и отстранился. Чуть позже движения его пальцев заставили Коломбу изогнуться от наслаждения, и она закрыла себе рот рукой, чтобы не закричать. Вот уже три года она не испытывала оргазма – по крайней мере, с партнером из плоти и крови.

Придя в себя, Лео вытер ее бумажными полотенцами. Коломба оделась и умыла лицо.

– По мне заметно? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– О да, – с блеском в глазах сказал он.

Приоткрыв дверь и убедившись, что коридор пуст, они торопливо вышли и заняли свои места в купе. Данте по-прежнему пребывал в наркотической полудреме, но видел, как они вернулись. У бодрствующей части его разума не оставалось никаких сомнений в том, что между ними произошло. Он закрыл глаза, чтобы не видеть раскрасневшегося лица Коломбы – такой счастливой он ее не видел за все время их знакомства, – и понял, что потерял ее.

22

Венецианский дворец спорта «Мизерикордия» не походил ни на один спорткомплекс на планете. С послевоенного времени до начала семидесятых в этом возведенном в шестнадцатом столетии здании, когда-то принадлежавшем монашескому ордену, проходили игры местной баскетбольной команды, а болельщикам приходилось ютиться между кромкой поля и сводчатыми окнами. Недавно оно было отреставрировано, и фонд «COW» арендовал его для проведения вечернего приема – не только из-за внушительной архитектуры, но и потому, что службе охраны было легко обеспечить его безопасность. В здании было всего два входа, достичь одного из которых можно было, только поднявшись по широкой железной лестнице.

К восьми вечера вокруг здания и на площади одноименной церкви уже собралась праздничная толпа, а гости в смокингах и вечерних платьях стройными рядами исчезали внутри. Подступы к Дворцу спорта контролировали около двадцати сотрудников службы безопасности, стоящих перед обоими входами и на мосту через канал, а неподалеку были пришвартованы два катера – полицейский и карабинерский. После проверки пригласительных гости проходили через рамку металлоискателя и детектор взрывчатки, а затем попадали в расписанный фресками зал с подпирающей кессонный потолок колоннадой. В галерею на втором этаже вела лестница, однако подниматься по ней имели право только сотрудники. Лестница была закрыта на цепочку, за которой стояли три охранника с неизменными гарнитурами и странными выпуклостями под пиджаками.

На месте бывшей баскетбольной площадки положили стальной пол, где и должна была оставаться обычная публика. Под сопровождение женского струнного квартета, исполняющего Брамса и Гайдна, гости могли сделать селфи с местными чиновниками и звездами шоу-бизнеса, которые приехали почтить Паолу Ветри. Над столом с волованами висел огромный портрет усопшей.

В девять по мостику с застывшей пьяной улыбкой прошел ее сын в смокинге от Армани и темных очках, скрывающих кровоизлияние в левом глазу. Под руку с ним шла облаченная в кислотно-зеленое платье от Шанель и такого же цвета жакет Гильтине. Платье было полупрозрачным, и ей пришлось нанести грим на все тело, включая ноги, обутые в красные лодочки. Со стриженными под боб черными волосами Гильтине выглядела почти девчонкой.

Беззащитной девчонкой.

На контроле она назвала имя, внесенное Франческо в список приглашенных как свой «плюс один», а тот подыгрывал ей и старался не рассмеяться. Марк Россари, подошедший, чтобы поприветствовать их и проводить внутрь, сухо напомнил Франческо, что на верхний этаж ему придется подняться без спутницы, как он с некоторым презрением назвал Гильтине. В собранном Россари досье имелась фотография невесты Франческо, и эта женщина была на нее совершенно не похожа.

Гильтине кивнула – ее все устраивало: попасть на второй этаж она намеревалась с помощью мужчины в летной куртке, который стоял в толпе зевак на противоположном берегу канала. На миг взгляды их встретились, и Полицейский узнал Девочку, в год падения Стены оставившую ему на столе прощальную записку и пачку наличных, которых должно было хватить на то, чтобы сменить личность.

В своей коротенькой записке она с жестокостью человека, так и не научившегося лгать, сообщала лишь, что собирается предпринять путешествие налегке, а он для нее – слишком тяжелая обуза. Ее отъезд не стал неожиданностью для Полицейского, но он надеялся, что Девочка хотя бы на прощание покажет, как относилась к нему все эти месяцы, когда они учились жить снаружи. Как бродячая кошка, она появилась из ниоткуда, чтобы ее вылечили и покормили, а затем столь же внезапно исчезла, отправившись по следу новой дичи и любви. Только спустя много дней Полицейский заметил, что Девочка оставила ему маленький угольный рисунок, изображавший взрослого и малышку, которые рука об руку шли вперед, согнувшись против ветра. Малышка с улыбкой смотрела на мужчину.

Гильтине не подала виду, что узнала его, но, проходя металлодетектор, обернулась и подняла левую руку.

Полицейский понял: пять минут.

23

К концу поездки действие лекарств начало слабеть, и Данте без передышки спрашивал, когда сможет выйти из поезда, пока они наконец не прибыли на вокзал Санта-Лючия. Стоило им сойти на платформу, как телефон Лео, попросившего своих сотрудников докладывать ему о любых кровавых происшествиях в Венеции, зазвонил. Подчиненные сообщили, что в туристических апартаментах в районе Каннареджо только что обнаружены два трупа.

Данте, перед отъездом успевший изучить карту Венеции, пошел вперед, чтобы не видеть лиц своих спутников, и повел их по улочкам и мостам. Оставшегося в крови нейролептика хватало только на то, чтобы не биться в истерике всякий раз, когда какая-нибудь тургруппа имела наглость оказаться у него на пути. На узкой улице Сант-Антонио, которую перегораживала машина «скорой помощи», толпились зеваки и полицейские, а к набережной канала были пришвартованы лодки сил правопорядка с включенными мигалками. Будучи единственным обладателем удостоверения, Лео отправился расспросить местных коллег, оставив Данте с Коломбой дожидаться в примыкающей к улице подворотне, где был установлен религиозный алтарь.

Данте пытался расслабиться, куря одну сигарету за другой.

– Если он не вернется через минуту, бросаем его здесь, – проворчал он.

– Если он не вернется через минуту, я ему позвоню.

– Зачем терять время?

– Мне жаль, что он тебе настолько не нравится.

– Ты единственная, кто когда-либо мне нравился. За исключением Альберти, который меньше всего похож на копа, – резко сказал Данте. – Если мне и придется по душе кто-то еще, то уж точно не твой дружок-скорострел. Пошли отсюда!

Коломба догадалась, что ее романтические похождения в поезде не остались незамеченными и Данте отнюдь не пришел от них в восторг. Она спросила себя, уж не боится ли он потерять подругу, но по его нарочитому высокомерию поняла, что причины его недовольства куда сложнее. Однако углубляться в его психологию Коломбе было недосуг.

– Лео нам нужен, ясно? – отрезала она.

Данте мысленно высказал ей свои соображения насчет того, кому и для чего нужен Лео. Не успел он устыдиться своих мыслей, как комиссар вернулся:

– Две жертвы. По меньшей мере трое нападавших. У одного из погибших татуировка с покерной колодой. Возможно, убийства связаны с карточными долгами. Как бы там ни было, убийца не Гильтине.

– Гильтине могла убить и чужими руками, – сказал Данте.

– Личности жертв установили? – спросила Коломба.

– Знаю только, что один был местным официантом, а другой – туристом из Греции.

– Будем надеяться, что ее целью были они и с историей покончено, – сказал Данте.

– Нет, Данте. Будем надеяться, что это не так, – отрезала Коломба. – Потому что я рассчитываю на то, что она все еще где-то рядом. На сей раз я не позволю этой забинтованной шлюхе уйти.

С тех пор как Гильтине заметила на своем теле первые язвы, на ней никогда еще не было так мало бинтов. От боли она с трудом сохраняла застывшую улыбку на своем раскрашенном лице. Наконец Россари отвлек Франческо от сластей на десертном столе и повел его наверх. Видимо опасаясь, что тот вооружился пластиковой вилкой, его повторно обыскали и проверили детектором взрывчатки. Забрав у молодого человека мобильник и зажигалку, охранники провели его в роскошно обставленный кабинет со стенами из матового стекла. За письменным столом с чашкой чая в руке сидел седой старик с желтыми белками глаз – основатель фонда Джон Ван Тодер.

– Паола учила тебя английскому? – на том же языке спросил он.

– Oh yes[174].

– Значит, ты поймешь, если я скажу тебе сесть на этот гребаный стул?

Франческо кивнул и после секундного промедления сел напротив Ван Тодера.

– Рад познакомиться, – зачем-то выговорил он. – Грандиозная вечеринка.

Полицейский спрятал пакет с деньгами за нишу в стене и оглядел трех оставшихся членов команды: пару похожих на Лорела и Харди итальянцев и француза с осунувшимся лицом. Задание, доверенное им Гильтине, требовало вечерней формы одежды. Все трое расстарались как могли, но теперь представляли собой весьма пестрое зрелище: толстяк взял напрокат нечто вроде карнавального костюма, дистрофик нарядился в смокинг от лучшего портного, а француз натянул мотоциклетную куртку, которая, по его мнению, представляла собой венец элегантности. Подобный вкус в одежде заставлял усомниться в его вменяемости даже тех, кто не знал, что он убил и съел своего соседа по квартире.

Они разделились. Лорел и Харди зашагали к железной лестнице, а француз направился к главному входу. С него-то и начался переполох. Устав дожидаться в очереди, он достал из-под куртки резак и принялся полосовать им впередистоящих. Когда румяный молодой человек, получив колотый удар в шею, рухнул на колени, а девушка, одетая, как Леди Гага на последней церемонии вручения наград «MTV», была ранена в лицо, в толпе завопили. Поднялась паника, и француз начал размахивать ножом вслепую.

Старик озадаченно смотрел на Франческо, не понимая, почему тот не снимает темные очки. Парень выглядел как наркоман, но в собранном Россери досье не было никаких сведений о том, что он употребляет наркотики. Тем не менее у Ван Тодера сложилось стойкое впечатление, что Франческо не понимает ни одного его слова. Он вздохнул:

– Твоя мать работала со мной с самого начала. Без нее мы не смогли бы с такой легкостью провозить товар по территории твоей страны. Я многим ей обязан, не говоря уже о том, что мы с ней подписали нотариально заверенный договор, нарушение которого повлекло бы за собой значительную неустойку. Поэтому тебе доверят определенные административные задачи. Можешь и дальше пользоваться миланским офисом и прочим имуществом. К работе, связанной с профильным направлением нашей деятельности, ты перейдешь, только когда – и если – мы решим, что ты готов. Как и твоя мать, оплату ты будешь получать в форме дивидендов от прибыли одной из наших дочерних компаний.

– О’кей.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Мне нравится миланский офис. Он красивый.

Ван Тодер взглянул на молодого человека с еще большим замешательством.

– Если хочешь о чем-то спросить, спрашивай сейчас, – сказал он.

Несколько веков назад Франческо задавался миллионом вопросов о деятельности «COW», но теперь не мог вспомнить ни одного. Это напоминало мандраж на экзамене, правда вместо паники он испытывал скуку. Ему хотелось поскорее вернуться на вечеринку и снова оказаться рядом со своей подругой Гильтине – самой красивой женщиной на свете. Однако из вежливости – и следуя ее настоятельным советам – Франческо попытался выдавить из себя хоть один вопрос.

– Кто вы все-таки, черт возьми, такие? – спросил он. – Я понял только, что денег у вас как грязи и вам принадлежит все, что я собирался унаследовать. И что ваша организация продает детей.

Вздрогнув, старик подался к Франческо и отвесил ему затрещину, от которой с того свалились очки. Схватив молодого человека за лацканы, Ван Тодер притянул его к себе и уставился на его зрачки:

– Кто накачал тебя наркотой?

Тем временем итальянцев, натянувших на голову лыжные маски, остановили на середине лестницы двое охранников. Толстый итальянец вцепился одному из них в горло, и оба покатились по ступеням, а худой извлек из рукава нож для свежевания свиных туш и нацелил его в лицо второму.

Мужчина не успел сориентироваться, и дистрофик легко мог перерезать ему горло или выколоть глаз, но замер в нерешительности. Он мечтал о таком шансе много месяцев – с тех самых пор, как Гильтине познакомилась с ним в чате и начала присылать ему видеоролики с изнасилованиями и пытками, – однако сейчас обнаружил в себе внутренние тормоза, о существовании которых не подозревал. Воспользовавшись его оцепенением, охранник вырвал у него нож и, заломив руку за спину, сбил с ног. Внезапно невдалеке раздался выстрел, и мужчина навзничь упал на ступени. Итальянец поднял взгляд. Вверх по лестнице с залитым кровью лицом бежал его товарищ. Его нелепый костюм был разорван в клочья.

– Теперь у меня есть пистолет! – радостно закричал толстяк и открыл огонь по спускающимся по лестнице сотрудникам службы безопасности.

Гости еще и не догадывались, что происходит снаружи. В зале оживленно беседовали, шум с улицы перекрывала громкая музыка, а большое окно у входа было занавешено. Однако среди охранников новость уже распространилась, и они валом бросились к выходу. Этого и дожидалась Гильтине. Сбросив туфли, она босиком взбежала по лестнице. Охранники не ожидали опасности со стороны невооруженной женщины, но, будучи профессионалами, шагнули к ней, чтобы остановить, не доставая пистолетов. Это было ошибкой, хотя оружие, вероятно, все равно бы их не спасло.

В застекленном кабинете стало довольно тесно: к основателю и его гостю присоединились Россари и трое вооруженных автоматами телохранителей.

– Мы должны вывести вас из здания, – сказал Россари.

Ван Тодер показал на Франческо:

– Он знает, что происходит.

Россари поднял молодого человека над полом и прижал к стене.

– Кто стоит за нападением? – спросил он.

Эйфория Франческо почти улетучилась. Ее сменили тревога и растерянность. То есть он и раньше был растерян, но только сейчас начал это понимать.

– Может быть, это Гильтине, – сказал он. – Она на вас злится.

– Кто такая Гильтине? – озадаченно спросил Россари.

Прежде чем молодой человек успел ответить, стена за его спиной разлетелась вдребезги под ударом железной столешницы. Франческо упал затылком на зазубренное стекло. Осколки вонзились в костный мозг между вторым и третьим позвонком. Сын Паолы Ветри почувствовал отрешенность, которую до него испытывали тысячи казненных на гильотине: казалось, он полностью замкнут в своей голове. Кислотно-зеленая тень перемахнула через его тело и ворвалась в кабинет, двигаясь так быстро, что Франческо не успевал следить за ней своими угасающими глазами. Воздуха не хватало. Он попытался вдохнуть, но легких уже не было, и миг спустя он тоже перестал существовать.

Оборванная, всклокоченная, раненая Гильтине стояла перед Ван Тодером. Платье пропитала кровь, хлещущая из пулевого ранения в ее правом боку. Между ними лежали трупы троих телохранителей. Отброшенное в галерею тело умирающего Россари слабо подергивалось.

– Ты Девочка, верно? – спросил основатель по-русски, глядя на нее как на редкую драгоценность. – Максиму не удалось тебя убить. Да и кому это под силу? Ты особенная.

Гильтине уже занесла было охотничий нож, вырванный у одного из охранников на лестнице, но, услышав его голос, беспомощно упала на колени. Она дрожала, словно грешник, услышавший глас Божий в Судный день, или пес, на которого кричит хозяин. Голоса мертвых в ее голове, самоконтроль, воля – все растаяло без следа. Она снова стала двухлетней девочкой, которую надзиратели оторвали от груди кормилицы и впервые отвели в так называемую амбулаторию, где мужчина, обладавший абсолютной властью над жизнью и смертью узников, впервые ремнями привязал ее к койке.

Ван Тодер не переехал в ЮАР по окончании апартеида. Ван Тодер родился в день распада Советского Союза, когда некий ученый решил, что его исследования будут пользоваться спросом в новую эпоху, влекущую за собой новые войны и потребности в механизмах контроля.

Над Гильтине стоял Александр Белый – наследник Павлова и тюремщик, создавший в украинской глубинке земной ад, существовавший до тех пор, пока его не уничтожила другая, радиоактивная преисподняя.

24

За стенами зала для торжеств разразился хаос. Охранников и карабинеров отвлекли выстрелы, раздавшиеся со стороны внешней лестницы, и размахивающему ножом французу удалось расчистить себе путь. Теперь входную дверь ему преграждали всего трое гражданских.

Француз облизнул окровавленные губы и, занеся нож, как байонет, кинулся к ним. Таким его и увидели вышедшие на площадь с прилегающей улицы Коломба, Данте и Лео.

– Гильтине спустила своих псов, – в ужасе выдохнул Данте.

В толпе были десятки раненых. Кто-то бросался в канал, пытаясь спастись вплавь.

– Стоять! – одновременно закричали Коломба и Лео, выхватив оружие, но вместо ответа француз, как дикарь, вскинул над головой нож.

Оба спустили курки. Пуля Лео угодила французу в живот, и он, перевалившись через парапет, упал прямо в пришвартованную лодку.

«Никогда в жизни так не развлекался», – успел подумать француз перед смертью.

Размахивая перед охранниками удостоверением, Лео двинулся к зданию. Коломба последовала за ним. В ушах у обоих звенело от выстрелов и криков. Происходящее казалось настолько противоестественным, что Коломба еле передвигала ноги. Ее почти накрыл приступ паники, но Лео сжал ее ладонь.

– Ты здесь? – спросил он, глядя ей в глаза. – Я предпочел бы, чтобы ты подождала снаружи, но боюсь не справиться в одиночку.

Коломба кивнула и улыбнулась.

– Я тебя не брошу, – сказала она и пошла за ним.

Данте старался не отставать, но на пороге ему отказали ноги. Слишком людно, слишком тесно, слишком громко. Часть его рассудка, принимающая решения в подобных ситуациях, взяла верх. Проклиная себя, он остался на улице, а его спутники смешались с обезумевшей толпой гостей вечеринки. Побежав на крики, они нашли на лестнице троих погибших с переломанными костями. Их убили голыми руками.

– Она здесь, – сказала Коломба.

Кучка приглашенных прорвалась через охрану и высыпала на улицу, оттеснив Данте на мост. Наконец ему удалось ухватиться за перила, и он увидел на лестнице Дворца спорта двоих мужчин, попавших под перекрестный огонь охранников и полицейских. Тот из двоих, что был более худощавым, нырнул в канал, и его тело тут же всплыло на поверхность. Его изрешеченный десятками пуль товарищ упал на ступени.

Данте заметил в бегущей толпе человека, который пытался проложить себе путь в противоположном направлении. На мужчине была слишком теплая летная куртка с меховым воротником. Данте осторожно двинулся к нему.

С трудом опустившись на старые колени, Белый подобрал выроненный Гильтине нож. Женщина продолжала стоять на четвереньках, и он поднялся, опираясь на ее спину.

– В чем дело? На тебя так действует мой голос? Если бы я об этом знал, то не стал бы волноваться по поводу тебя, мой маленький Ангел смерти.

Он обеими руками занес нож и пырнул Гильтине в левый бок. Та с криком изогнулась, но по-прежнему не могла пошевелиться, потерявшись в полном боли и электрических вспышек кошмаре. Белый нанес ей еще один удар. На сей раз лезвие прошло между ребрами и проткнуло легкое. Гильтине снова попыталась закричать, но изо рта вырвался только по-детски жалобный стон. Белый дрожащими, узловатыми от артрита руками вскинул нож в третий раз, когда до его слуха донесся скрип осколков под подошвами чьих-то ботинок. Коломба и Лео добрались до кабинета. Оба держали его на мушке.

– Стоять! – закричала Коломба. – Бросьте нож.

Белый повиновался.

– Эта женщина пыталась меня убить, – сказал он по-английски. – Я просто защищался.

Гильтине съежилась на полу. Она была с ног до головы в крови, а ее модное платье превратилось в лохмотья. Коломба подумала, что эта женщина мало напоминает беспощадную убийцу, которую они преследовали три недели. Данте, как всегда, оказался прав: не считая свежих ран, под стершимся гримом Гильтине не было ни следа ожогов или болезни. Она подошла к женщине, чтобы надеть на нее наручники.

Данте следовал за мужчиной на расстоянии, не зная, как поступить. Внезапно тот остановился, обернулся и в упор посмотрел на него. И Данте понял, что незнакомец его узнал.

Он приготовился бежать, если мужчина попытается напасть, но, судя по позе, это не входило в его намерения. Они замерли в паре метров друг от друга. В радиусе пятисот метров они были единственными, кто не кричал и не пытался сбежать.

– Данте Торре, – с заметным восточноевропейским акцентом произнес мужчина в летной куртке.

– Откуда ты меня знаешь?

– Девочка рассказала мне о тебе. – Это не совсем соответствовало истине, потому что они не обменялись ни словом, однако в присланных ею инструкциях присутствовала ссылка на статью о «человеке из силосной башни». – Она говорила, что ты опасен. Ты здесь, а значит, она была права.

– Девочка – это Гильтине? – спросил Данте.

– Я никогда не знал ее имени.

– Ты ведь понимаешь, что она не выйдет оттуда живой?

– Она и не рассчитывала на выживание. Никто из нас не рассчитывал выжить, даже эти болваны. – Мужчина показал на трупы двух итальянцев, окруженные полицейскими и сотрудниками службы безопасности. – Но ничто не запрещает мне надеяться.

Данте пристально посмотрел на него.

– Ты тоже был в Коробке, – сказал он.

– Будто это кому-то интересно.

– Это интересно мне.

– Значит, ты сумасшедший. Коробки больше нет, но с тех пор возвели тюрьмы получше – в том числе благодаря нам. Полная изоляция, крошечные камеры. – Мужчина пожал плечами. – Мне хотя бы было с кем поговорить, когда я не был слишком… – Не найдя подходящего слова, он постучал пальцем по виску. – От лекарств.

– Ты говорил с Девочкой.

– Она никогда не отличалась разговорчивостью.

– Пойдем со мной в полицию. Расскажи все, что знаешь. Подумай о других узниках. Ты можешь почтить их память.

– У меня другое задание, – сказал мужчина, которого когда-то называли Полицейским, и спрыгнул с моста прямо на площадь Мизерикордия. Только увидев, как мужчина бежит к полицейскому кордону, Данте понял, что он задумал.

– Остановите его! – закричал он, размахивая руками, чтобы привлечь внимание. – Стреляйте! Черт! У него бомба!

Но Полицейский уже добежал до своих коллег из другой земли и эпохи и нажал на детонатор, который держал в левой руке. Спрятанный под курткой «семтекс» воспламенился, и все в радиусе пятидесяти метров накрыло взрывной волной. Людей отшвырнуло, как груды тряпья, окна Дворца спорта вышибло, несколько лестничных подпорок подломились, и лестница со скрежетом покореженного металла накренилась к воде.

Ударная волна достигла здания, опрокинула на пол обезумевших от страха гостей и пронеслась по застекленному кабинету, довершив разрушения, причиненные Гильтине. Лео и Коломбу подбросило в воздух и завалило штукатуркой. Белый упал на стол, раздробил себе таз и потерял сознание.

Гильтине поднялась на ноги.

Совершенно оглушенный Данте неуклюже поднялся на чудом уцелевшем мосту и побежал к площади Мизерикордия, где царил воплощенный кошмар. В толпе стонали десятки раненых, не меньше дюжины полицейских, карабинеров и прохожих разорвало на части. Все побагровело от крови, в пыли и дыму виднелись куски тел. Из лодок бежали на помощь другие полицейские и врачи «неотложки». Данте ошеломленно пересек превратившуюся в побоище площадь и направился к лестнице Дворца спорта, молясь, чтобы она не рухнула под его весом.

Первой пришла в себя Коломба. Стряхнув обломки, она повернулась к Лео и потрясла его за плечи. Он открыл глаза.

Гильтине на нетвердых ногах подошла к столу, на котором лежал Белый, и подобрала выроненный стариком нож, но рукоять упрямо выскальзывала из мокрой от крови ладони. Как только ей наконец удалось поднять его, на пороге появился покрытый пылью и пеплом Данте.

– Не делай этого, – сказал он.

Но Гильтине не слышала – мертвые вернулись, и в ее ушах звенело от их криков. Она уронила нож и снова подняла его, склонившись над стариком. Данте, молясь господу дураков, рванулся к ней. По пятам за ним бежала Коломба. Гильтине подняла взгляд на Данте, улыбнулась ему и занесла нож над Белым, который уже открыл глаза и с ужасом смотрел на нее.

Но не успели Коломба и Данте к ней приблизиться, как Лео выпустил обойму женщине в спину. По-прежнему улыбаясь, Гильтине упала на пол. Тело ее внезапно стало невесомым, неизбывная боль исчезла. Голоса стали мягкими и нежными. Она узнала в их сонме голоса Полицейского и Башмачника и тихий, теплый шепот женщины, которая познакомила ее с музыкой и сладким сном в обнимку.

Гильтине отправилась ей навстречу.

25

Коломба склонилась над Гильтине. Женщина была мертва.

Данте в ярости повернулся к Лео:

– В этом не было необходимости. Никакой гребаной необходимости!

Перезарядив пистолет, Лео подошел к Коломбе:

– Она умерла?

– Да.

«Боже, какая она маленькая», – подумала Коломба. В Гильтине было не больше сорока килограммов веса.

– Данте, что там взорвалось?

– Старый друг Гильтине пытался обеспечить ей путь к отступлению.

– И ему это почти удалось, – добавил Лео, подобрав брошенный Гильтине нож.

– Лео, ты портишь улики, – сказала Коломба.

– Какой я рассеянный.

Что-то в тоне его голоса заставило Данте вздрогнуть.

– Не трогай ее! – закричал он.

Слишком поздно – Лео пырнул Коломбу в живот и провернул в ране нож.

Желудок Коломбы превратился в лед. Выронив пистолет, она упала на колени. На руки хлынула кровь. Она увидела, как Лео сшибает Данте на пол и наклоняется над Белым. Неспособный пошевелиться от невыносимой боли в тазу, старик со страхом уставился на него.

– Если ты сохранишь мне жизнь, я сделаю тебя богачом, – сказал он.

– До свидания, – произнес Лео по-русски и равнодушно рассек ему горло, словно резал праздничный пирог.

Данте подполз к Коломбе, которая, свернувшись в комок, лежала в луже крови.

– КоКа… – со слезами прошептал он. – Не двигайся. Я сейчас зажму твою рану. Зажму…

Лео схватил Данте и рывком вздернул на ноги.

– Пора идти, – сказал он.

Данте почувствовал, что его внутренний термометр подскочил до десятки, до сотни, до тысячи. Лицо Лео превратилось в темное пятно в углу берлинского медиафасада, потом в лицо прохожего, увидев которого он несколько месяцев назад попал в швейцарскую клинику с психотическим срывом.

– Это ты, – пробормотал он.

– Молодец, братик, – сказал Лео и сдавил ему горло.

Дождавшись, пока Данте потеряет сознание, он взвалил его себе на плечи.

Последним, что увидела Коломба, была тянущаяся к ней из-за плеча Лео рука Данте. Она хотела сказать ему, что спасет его, что он был прав во всем, что они никогда больше не расстанутся, но произнесла это только во сне.

Врачи спасли ее, когда она уже стояла на пороге смерти, но к этому времени Лео и Данте бесследно исчезли.

Потребовалось семь дней, чтобы установить, что Лео Бонаккорсо никогда не существовал.

Сандроне ДациериУбить Короля

Издательство АЗБУКА®

* * *

Don’t you never try to look behind my eyesYou don’t wanna know what they have seen.

Frank Zappa. A Token of my Extreme[175]

Ранее

Коломба склонилась над Гильтине. Женщина была мертва.

Данте в ярости повернулся к Лео:

– В этом не было необходимости. Никакой гребаной необходимости!

Перезарядив пистолет, Лео подошел к Коломбе:

– Она умерла?

– Да.

«Боже, какая она маленькая», – подумала Коломба. В Гильтине было не больше сорока килограммов веса.

– Данте, что там взорвалось?

– Старый друг Гильтине пытался обеспечить ей путь к отступлению.

– И ему это почти удалось, – сказал Лео, подобрав брошенный Гильтине нож.

– Лео, ты портишь улики, – сказала Коломба.

– Какой я рассеянный.

Что-то в тоне его голоса заставило Данте вздрогнуть.

– Не трогай ее! – закричал он.

Слишком поздно – Лео пырнул Коломбу в живот и провернул в ране нож.

Желудок Коломбы превратился в лед. Выронив пистолет, она упала на колени. На руки хлынула кровь. Она увидела, как Лео сшибает Данте на пол и наклоняется над Белым. Неспособный пошевелиться от невыносимой боли в области таза, старик со страхом уставился на него.

– Если ты сохранишь мне жизнь, я тебя озолочу, – сказал он.

– До свидания, – сказал Лео по-русски и рассек ему горло равнодушно, словно резал праздничный пирог.

Данте подполз к Коломбе, которая, свернувшись в комок, лежала в луже крови.

– КоКа… – со слезами прошептал он. – Не двигайся. Я сейчас сожму твою рану. Сожму…

Лео схватил Данте и рывком вздернул на ноги.

– Пора идти, – сказал он.

Данте почувствовал, что его внутренний термометр подскочил до десяти, до сотни, до тысячи градусов. Лицо Лео превратилось в темное пятно в углу берлинского медиафасада, потом в лицо прохожего, увидев которого он несколько месяцев назад попал в швейцарскую клинику с психотическим срывом.

– Это ты, – пробормотал он.

– Молодец, братик, – сказал Лео и сдавил ему горло.

Дождавшись, пока Данте потеряет сознание, он взвалил его себе на плечи.

Последнее, что увидела Коломба, была тянущаяся к ней из-за плеча Лео рука Данте. Она хотела сказать ему, что спасет его, что он был прав во всем, что они никогда больше не расстанутся, но произнесла это только в забытьи.

Врачи спасли ее, когда она уже стояла на пороге смерти, но к этому времени Лео и Данте бесследно исчезли.

Потребовалось семь дней, чтобы установить, что Лео Бонаккорсо никогда не существовал.

Часть первая. Кошмары

Глава первая1

Темнота.

Данте задыхается. Темнота придавливает его бетонной плитой, расплющивает, превращает кости в крошево. Проникает ему в рот и в легкие. Он не может закричать. Не может ни шевельнуться, ни даже извергнуть из себя рвоту. Снова потеряв сознание, он видит в обессиленном сне черный экран, отображающий его воспоминания. Ему улыбается залитая кровью женщина в зеленом платье. Грохот взрыва.

Крики.

Его будят крики.

Темнота. Темнота. Темнота. Темнота. Темнота. Темнота. Темнота. Темн…

Свет.

Всего на мгновение, на долю секунды, слишком мимолетную, чтобы ее осознать. Но Данте хватается за этот миг. Его глаза вбирают свет, к нему отчасти возвращается способность мыслить. Он чувствует запах древесины и пыли. Думает об услышанном взрыве… Что-то обрушилось ему на голову? Он в больнице?

Напряжение оказывается чрезмерным. Его вновь отбрасывает к черному экрану. Отбрасывает к воспоминаниям. В странное место, похожее на дискотеку. К залитой кровью женщине со странным именем. К пяти летящим к ней пулям. Данте удается увидеть, как они улитками ползут по воздуху и ударяют ее в спину. Плоть женщины превращается в студень, лицо растекается, улыбка разлетается на осколки. На ее левой ключице и животе вырастают два вулканчика из кожи. Вулканы извергаются, и из них, брызгая кровью и осколками костей, вырываются две пули, прошедшие насквозь. Женщина начинает заваливаться вперед. Позади нее…

Темнота.

Данте в сознании, но не открывает глаза. Сначала он пытается ощутить собственное тело, воссоздать его вопреки волнам боли, которые омывают его с каждым движением. Он понимает, что лежит навзничь со связанными запястьями и щиколотками. Во рту у него что-то кожаное, вокруг бедер – что-то мягкое. Помимо этого, он обнажен. Его интубировали? Он в тяжелом состоянии? Данте вспоминает сон о дизельном двигателе, вибрировавшем внутри его черепа. Это был мотор лодки. Возможно, на ней его доставили в больницу.

Он пытается пошевелить руками, и боль в запястьях возрастает. В кожу впивается что-то острое.

Пластиковые стяжки.

Это самые дешевые наручники на свете, но в больницах обычно не приковывают пациентов. Его не госпитализировали. Он где-то еще.

Он пленник.

Ужас снова отбрасывает его в кинотеатр памяти. Фильм крутится дальше, женщина в зеленом продолжает падать, и Данте видит то, что позади нее. Разбитые стеклянные перегородки, яркую, разноцветную пластиковую мебель, обвалившуюся штукатурку. И тела на полу. Мужчин в смокингах, женщин в вечерних платьях. Сплошь залитых кровью. Галлюцинируя, Данте отдает себе отчет, что видел этот взрыв собственными глазами. Он там был. Он не знает, как давно это случилось. Но знает, что происходило все в Венеции.

Он снова приоткрывает веки, переносится в настоящее и фокусирует взгляд на крошечном огоньке где-то наверху, глядя на него краем глаза, – периферическое зрение чувствительнее к свету. Когда он поворачивает голову, огонек перемещается, исчезает и появляется вновь. Между ним и отсветом какая-то преграда, комната темна, и потолок он видит сквозь какую-то преграду. Лишь в этот момент Данте понимает, что преграда очень близко. Это деревянная решетка.

С вентиляционными отверстиями.

Его заперли в ящике.

После разразившейся в Марке снежной бури снова пролилась кровь. Множество деревушек, расположенных между Сибиллинскими горами и крутыми скалами Конеро, отрезало от мира, и службе гражданской обороны пришлось сбрасывать продукты питания с вертолетов. В те дни в хлевах с обрушившимися крышами насмерть замерзли сотни голов скота – в одном случае вместе со своим хозяином.

Несмотря на отдаленность Медзанотте от эпицентра бури, длинную грунтовку, соединявшую деревню с провинциальной дорогой, занесло снегом, и до долины не смогла добраться заправочная автоцистерна, снабжавшая сжиженным газом разбросанные по холмам дома, в том числе и захудалый домишко из серого камня, стоящий на краю десятиметрового обрыва, в самом конце грунтовки. Этот крестьянский дом, построенный в конце девятнадцатого века, от поколения к поколению разрастался и менялся с полным пренебрежением к единообразию стиля. Окна разнились по форме и цвету переплетов, пять входных дверей и пристройки были выполнены из разных материалов; при возведении последней бетонной пристройки строители вместо того, чтобы выровнять площадку, решили вписаться в природный рельеф, таким образом часть дома оказалась двухэтажной, а часть – одноэтажной, что делало его похожим на серый, вкопанный в землю анкер. Дом скрывали от посторонних взглядов торчащие из-под снега худосочные кусты и сорные растения.

В подвале находился котел, изрядно поцарапанный гаечными ключами, которыми в свое время демонтировали трубы для очистки от накипи. Газ поступал туда по длинному трубопроводу, проложенному под садом и идущему от подземного газгольдера, расположенного сразу за оградой, – его-то и должна была наполнить автоцистерна.

В два часа ночи котел всосал в себя последние капли сжиженного газа, старчески закряхтел и погас.

Коломба Каселли продолжала лежать в кровати, прислушиваясь к поскрипыванию остывающих батарей. Это была плечистая тридцатипятилетняя женщина с изменчивыми зелеными глазами и волевыми скулами. Когда-то служившая в римской полиции заместителем начальника мобильного подразделения, она вышла в отставку после того, как призрак вспорол ей живот и похитил Данте Торре – того самого мальчика из силосной башни.

С тех пор прошло пятнадцать месяцев.

Больше о них никто не слышал.

Встав, Коломба с помощью электронагревателя и вчерашнего чайного пакетика заварила чай, надела поверх домашнего костюма старую мохнатую, как Чубакка, парку и вышла на крыльцо. В белизне и холоде бесновался ветер, дорога белой змеей исчезала в молочной пустоте. До слуха Коломбы доносился только шум ветра и карканье ворон.

Она поглубже натянула капюшон, прячась от летящей в лицо ледяной крошки, и быстрым шагом направилась к серому ондулиновому навесу, расположенному рядом с воротами. Спички в захваченном из кухни коробке шуршали в кармане Коломбы в такт ее шагам. Раньше она никогда не растапливала камин, но знала, что где-то среди многолетних завалов мусора под навесом есть поленница.

Однако на полпути она остановилась, увязнув по колено в снегу.

Из-за дровяного сарая тянулась цепочка следов: кто-то перелез через ограду на участок и скрылся за домом.

Коломба не могла пошевелиться, не могла повернуть голову, не могла отвести взгляда от полукружья следов на снегу.

Рука потянулась за пистолетом. Только обнаружив, что в кармане пусто, Коломба вспомнила, что оставила пушку в ящике ночного столика. Первое время после выписки из больницы она брала пистолет с собой даже в постель и просыпалась с привкусом оружейного масла во рту. Какого хрена она перестала так делать?

«Почувствовала себя в безопасности?» – спросил знакомый голос у нее в голове так отчетливо, что Коломбе показалось, будто он раздался за ее спиной.

Ее легкие сжались. Потеряв равновесие и навзничь упав на голые ветки одичавшего розового куста, она глядела в белое небо с единственной мыслью: это конец.

Она ждала удара ножом. Ждала пистолетного выстрела.

Ждала боли.

Ничего.

Постепенно к Коломбе вернулось здравомыслие. Нервная дрожь немного улеглась.

Она встала. Лео Бонаккорсо – призрак ее прошлой жизни – никогда не оставил бы следов там, где она могла их увидеть. Однажды утром она просто открыла бы глаза и увидела его. Впрочем, он убил бы ее раньше, она не успела бы проснуться.

«Но может, он что-то замышляет. Хочет заманить меня куда-то, чтобы…»

– Прекрати, – пробормотала Коломба, разозлившись на саму себя. – Сумасшедшая, идиотка.

Еще раз взглянув на следы, чтобы убедиться, что они ей не привиделись, она бросилась в дом за «береттой». Сжимая пистолет обеими руками, она по следам незваного гостя добралась до захламленного сарая на заднем дворе. Щеколда была отодвинута, дверь приоткрыта. Внутри, в темноте, что-то шуршало. Коломба взвела пистолет:

– Я тебя видела! Руки за голову и выходи.

Ответа не последовало. Шорох прекратился.

– Не зли меня. Считаю до трех. Раз, два… – Не досчитав, Коломба пробежала пару метров до сарая и распахнула дверь пинком.

В дневном свете среди старой, затянутой паутиной мебели обозначился силуэт массивного мужчины. Чужака загораживал торец шкафа, и Коломба видела только его спину.

– Выходи, я сказала!

Она шагнула вперед: незваный гость отступил за шкаф, но Коломба успела его рассмотреть. Это был плотный, мускулистый и мясистый тип со светлыми соломенными волосами. Из одежды на нем был только старый спортивный костюм и войлочные шлепанцы. Дрожа от страха, он уткнулся лицом в угол сарая.

– Ты кто такой? Повернись, чтобы я тебя видела.

Парень не двигался. Тогда Коломба подошла к нему поближе и увидела розовое лицо без признаков растительности. Пареньку, тупо уставившемуся в пустоту, было от силы лет восемнадцать.

Не понимая, всегда ли он такой, или она его так сильно напугала, Коломба опустила пистолет.

– Что ты здесь делаешь? Ты потерялся? – спросила она.

Парень не ответил и вдруг неловко, на негнущихся ногах бросился к выходу. Из-под его ног взметнулись грязные брызги. Коломба схватила беглеца, но тот укусил ее за руку. Тогда она подставила ему подножку, и он ничком упал в снег.

– Ну-ка, хватит дурачиться, – сказала она. – Я тебе ничего плохого не сделаю. Я только хочу знать, кто… – Слова замерли у нее на губах.

Снег вокруг парнишки стал алым.

Коломба в панике опустилась на колени рядом с парнем. Он обо что-то ударился? О камень? Об утварь, что валяется кругом?

– Где ты поранился? Дай посмотреть.

Парень перевернулся на спину и уставился на нее бессмысленными, широко распахнутыми глазами.

«Он в шоке, скоро потеряет сознание от потери крови».

Коломба расстегнула молнию на его олимпийке.

Под ней оказалась футболка, пропитанная начинающей сворачиваться кровью.

Не обращая внимания на невнятные жалобные стоны парня, Коломба задрала ее, чтобы осмотреть его живот. Никаких повреждений. Он попытался отползти, но она на всякий случай ощупала его, а потом решительно перевернула на живот и осмотрела спину: ран не оказалось ни на спине, ни на ногах.

Коломба оправила на пареньке одежду. Кровь принадлежит не ему. Хорошо.

«Ты так уверена, что это хорошо?»

Она помогла парню подняться, и тот, пошатываясь, встал.

– Еще раз попытаешься сбежать, и я с тобой церемониться не стану, ясно? – сказала она. – Пошли в дом, пока я не умерла от холода.

Парень не двигался.

– Домой. – Коломба махнула рукой в сторону дома. – Туда.

Парень даже не взглянул в указанном направлении. Коломба взяла его за руку и, не обращая внимания на его попытки вырваться, потащила в кухню, которая также служила ей столовой и занимала половину нижнего этажа: когда-то здесь был хлев, сооруженный под спальней хозяев, чтобы животные согревали ее своим теплом. Стены покрывали пятна, а пыльная мебель принадлежала доикеевской эпохе. На трехногом табурете в кухне стоял беззвучно передающий новости переносной телевизор. Его Коломба не выключала никогда.

Укутав парнишку в покрывало, она взяла с буфета беспроводной телефон, чтобы позвонить в ближайший полицейский участок, и нисколько не удивилась, когда выяснилось, что линия временно не работает. Кабели тянулись к довоенной подстанции через километры рощ и полей. Короткое замыкание мог вызвать любой плевок, не говоря уже о таком снегопаде. Местные пользовались мобильниками и рацией, но у Коломбы не было ни того ни другого.

Она раздраженно посмотрела на парня.

Коломба снова спросила, как его зовут, но он на нее и не взглянул. Глухой, что ли? Она уронила ложку, и парень вздрогнул. Нет, не глухой. Просто ее не слушает.

– Если будешь молчать, мне придется проверить, нет ли при тебе документов. Хорошо? – спросила она. – Ладно, молчание – знак согласия.

Парень послушно вытерпел личный досмотр, отстраняясь, только когда Коломба дотрагивалась до его кожи, и потирая место касания, будто она его испачкала. В карманах у него не нашлось ни бумажника, ни удостоверения личности, но под обшлагом оказался зеленый пластиковый браслет.

«Привет, меня зовут Томми, и я аутист. Мне не нравится говорить и не нравится, когда ко мне прикасаются. Если вы нашли меня без присмотра, пожалуйста, позвоните по этому номеру».

Коломба мысленно обозвала себя тупицей.

– Привет, Томми. Очень приятно… Прости, что сразу не поняла.

На внутренней стороне браслета была такая же надпись на греческом. Домики на холмах Марке стоили куда дешевле, чем в Тоскане, и их нередко приобретали иностранцы. Должно быть, к их числу относились и родители Томми. На браслете были указаны также бесполезный телефонный номер и домашний адрес – в нормальных условиях деревня Монтенигро находилась в часе ходьбы. Сложно сказать, сколько мог занять этот путь в шлепанцах во время снегопада.

– Как ты сюда попал? Кто-то тебя сопровождал и поранился? – спросила Коломба, но вопрос, как всегда, остался без ответа.

Она села в другом углу дивана, чувствуя себя такой усталой, словно последний час длился не меньше суток. Ей ужасно хотелось снова лечь спать.

Но рядом сидел Томми. Со своим браслетом.

– Лучше бы я дала тебе сбежать, – сказала она. – И пусть бы кто другой с тобой возился.

Снова надев парку, Коломба вышла из дому, чтобы завести старенькую «Панду 4×4». С тех пор как она в последний раз ездила на ней за продуктами, прошло уже три недели, но, стоило ей подключить к батарее аварийный аккумулятор, стартер завелся.

Пока двигатель прогревался, Коломба достала из багажника цепи противоскольжения и установила их на колеса, едва не отморозив руки. То и дело она, матерясь, заглядывала в дом, чтобы посмотреть на Томми. Тот выпростался из-под покрывала и продолжал сидеть на диване, ссутулившись и словно совершенно не замечая холода. Коломба смутно припомнила, что это – один из симптомов аутизма. Ей Данте рассказывал.

Надев на колеса цепи, она затащила Томми в машину, пристегнула его двумя ремнями безопасности на заднем сиденье и выехала на подъездную дорожку.

Руки у нее вспотели. Миновав дом ближайшего соседа – тихого, одинокого пчеловода, живущего в двух километрах от нее, – Коломба выехала на безлюдную местную дорогу. Казалось, ее забросило на чужую ледяную планету. Ей стало трудно дышать, живот свело судорогой, и все ее тело покрылось холодным потом.

Коломба поставила машину на ручник и спрыгнула в снег. Неотрывно глядя на лазурную брешь в небесах, она попыталась успокоить дыхание.

«Всего несколько километров. Ничего не случится», – уговаривала она себя, но знала: что-то уже случилось.

Томми постучал по стеклу, и Коломба встряхнулась.

– Ладно-ладно, поняла, – сказала она.

Еще пару раз набрав полные легкие холодного воздуха, Коломба вернулась за руль. Томми не переставал стучать по стеклу остаток поездки. Дорогу покрывал лишь тонкий слой снега, и цепи пулеметной очередью грохотали по асфальту. На развилке перед Монтенигро расположился КПП карабинеров: две машины по обеим сторонам дороги и разрумянившиеся на морозе военные с автоматами.

Коломба затормозила. Томми с пронзительным воплем распластался на заднем сиденье.

– Томми, тебе нечего бояться. Наверное, произошел какой-то несчастный случай, – без особой уверенности сказала она, обернувшись к пареньку. – Подожди меня здесь, хорошо?

Заперев его в машине, она подошла к кучке карабинеров. Среди них была кудрявая рыжеволосая девушка, жезлом регулирующая несуществующее движение.

– Госпожа, вам придется развернуться. Дорога закрыта.

Коломба взглянула на ее знаки различия:

– Добрый день, старший капрал. Что случилось?

– Рядовая операция, госпожа, – ответила рыжая. Тон ее ясно давал понять: «не твое собачье дело». – Придется вам добираться в объезд.

– Может быть, вы сможете мне помочь. Я нашла потерявшегося парнишку. Его зовут Томми Мелас. Он аутист, и его нужно как можно скорее вернуть родителям.

– Подождите здесь.

Старший капрал убежала, а через несколько минут вернулась с высоким плешивым мужчиной лет пятидесяти с седой бородкой. На нем был рваный охотничий костюм, но у Коломбы не возникло никаких сомнений, что он тоже военный. Прежде чем протянуть ей руку, мужчина долю секунды поколебался, и она поняла, что он ее узнал.

– Меня зовут фельдфебель Лупо, я начальник участка в Портико.

– Коломба Каселли, но мое имя вам и без того известно.

– Где ваша охрана, госпожа Каселли?

– У меня нет охраны, – поспешно сказала она. – Послушайте, этот парень пришел ко мне домой пешком! Ему повезло, что он не умер от холода, но будет лучше показать его врачу.

– А вы живете…

– В Медзанотте. Я закрыла его в машине, потому что боюсь, как бы он себе не навредил, а еще потому, что у него одежда перепачкана в крови. Очень сильно.

Коломба показала на сидящего в машине парня. Не ведая о происходящем, Томми продолжал ритмично стучать по стеклу.

Лупо с недовольным видом пригладил бородку:

– Послушайте, госпожа Каселли. Я буду краток. Сегодня ночью родителей Томми убили.

– Господи… – выдохнула она.

– Нас вызвали два часа назад, и мы сразу объявили его в розыск. Спасибо, что сэкономили нам немного времени.

– Это чистая случайность.

– Вы не могли бы подождать меня, пока я разберусь с парнем? – Лупо показал на старую табачную лавку на повороте дороги. Заведение, как часто бывает в небольших деревушках, также служило кафе-молочной. – Выпейте кофе, я угощаю.

– Насколько я понимаю, выбора у меня нет.

– Думаю, вы знаете это не хуже меня.

Так и было. Коломба послушно направилась в кафе, но вместо кофе заказала чай с лимоном и устроилась за единственным столиком рядом с маленькой витриной. Трое пожилых посетителей обсуждали происшествие на местном диалекте, а продавщица-азиатка переписывалась с кем-то, уткнувшись в телефон.

Коломба увидела, как вдалеке на дороге появился окруженный мягко подталкивающими его карабинерами Томми. Внезапно парень толкнул девушку-капрала на землю и рванулся вперед, но вместо того, чтобы сбежать, запрыгнул в машину «скорой помощи» и забрался внутрь. Больше Коломба ничего не видела, пока не показался Лупо с большим мешком, где лежала одежда паренька. Она снова опустила глаза на свою чашку.

Через десять минут Лупо вошел в кафе и подсел к ней.

– У Томми все нормально, – сказал он.

– У него есть родственники поблизости?

– Насколько нам известно, нет. Сейчас мы отвезем его в агротуристический комплекс в Карточето, где он побудет, пока мы не найдем для него пристанище получше. – Лупо заказал кофе, и продавщица сварила его, не отрывая взгляда от телефона. – Он совершеннолетний, но оставить его одного мы, разумеется, не можем.

Коломбе вспомнились испуганные глаза парня. Ей стало его жаль, хотя в последнее время у нее вошло в привычку жалеть только себя саму.

– Как я понимаю, в момент убийства он был дома, – сказала она.

– По всей вероятности, да. И убежал прямо в домашних тапках. Когда вы его нашли, он вам ничего не говорил?

– Нет, даже имя не назвал. Не уверена, что он вообще умеет говорить.

– А раньше вы его когда-нибудь встречали? Знали его родителей?

– Нет.

– И я тоже не знал. Они держались особняком. – Лупо надел очки для чтения, расстегнул куртку, под которой показался пуловер с узором из осликов и сомбреро, и достал из кармана лист бумаги. – Его мать звали Тереза, она была родом из Турина. А ее мужа-грека звали Аристид, – сказал он, сверяясь с записями. – Томми – сын Терезы от первого брака. Фамилия его отца – Карабба, но он умер, когда мальчику было лет пять-шесть. Сейчас Томми девятнадцать.

Коломба остановила его, подняв ладонь:

– Спасибо. Но меня это не касается.

– Тут вы, пожалуй, несколько ошибаетесь. – Лупо повозился со стареньким айфоном и протянул его Коломбе. – Вот в каком виде мы сегодня нашли комнату Томми.

На снимке виднелось только изголовье кровати и увешанная фотографиями стена. Она увеличила картинку: на всех фотографиях был запечатлен один и тот же человек.

Она, Коломба.

Не говоря ни слова, Коломба вернула Лупо телефон.

«Опять двадцать пять», – подумала она. Еще больше помрачнев, она принялась жевать размякший в чае лимон. А она-то надеялась, что одержимые поклонники остались в прошлом.

Лупо внимательно наблюдал за выражением ее лица:

– Вы не кажетесь удивленной, госпожа Каселли.

– После бойни в Венеции я превратилась в знаменитость. А некоторые фанаты Данте даже считают, что это я приложила руку к его исчезновению.

– Да, я, кажется, что-то об этом читал. В мире полно психов.

– По мнению Данте, семьдесят процентов населения – психи. А среди тех, кто носит форму, их и вовсе сто процентов, – с печальной улыбкой добавила она.

Лупо сочувственно поморщился:

– Этот Торре, должно быть, был отличным парнем.

– И до сих пор им является, – отрезала Коломба и чуть спокойней добавила: – Не знаю, где он, но он жив.

– Конечно, простите. – Фельдфебель участливо улыбнулся. – По словам соседей, Томми почти никогда не говорит, но если пожелает говорить, то может изъясняться, как ребенок.

– Вам нужен специалист. В Риме я была кое с кем знакома, но здесь даже не представляю, кого вам посоветовать.

Лупо виновато улыбнулся:

– А вы сами не хотите попытать удачи?

– Мой долг заключался в том, чтобы отвезти его к кому-то, кто сможет о нем позаботиться, и я его выполнила. На этом мое участие в деле окончено.

– Парень вами восхищается. Может, с вами он все-таки поговорит. Любая дополнительная информация нам бы очень пригодилась.

Коломба стиснула чашку в руках:

– Даже если бы Томми мне что-то рассказал, его показания ничего не стоят. Если у него действительно тяжелая форма аутизма, то он юридически недееспособен.

– Но показания парня помогли бы нам найти виновных в убийстве. А раз уж вы оставили службу, вам, в отличие от меня, не понадобится дозволение начальства, чтобы с ним побеседовать.

Вспомнив свои фотографии на стене, Коломба вздохнула:

– Криминалисты уже провели экспертизу места преступления?

– Нет. В такую погоду даже не знаю, когда они сюда доберутся.

– В таком случае, прежде чем снова встретиться с Томми, я хочу взглянуть на дом, – сказала она для очистки совести, надеясь, что Лупо ей откажет.

К сожалению, он не отказал.

В сопровождении Лупо Коломба впервые с детства оказалась в центре Монтенигро. Многие дома этой деревушки романской эпохи опустели и постепенно превращались в развалины. Жили здесь по большей части пенсионеры, которые подрабатывали, продавая найденные в лесу трюфели. Сейчас все они, рискуя получить обморожение, высыпали на улицу полюбопытствовать, что происходит. В деревне было и несколько новых вилл в стиле миланских предместий. К ним относился и выкрашенный охряной краской дом Меласов с просторной верандой, поддерживаемой аляповатыми колоннами из искусственного мрамора.

За двухцветной лентой, перекрывающей подступы к дому, переминались с ноги на ногу несколько замерзших военных. Пожилой бригадир поднял ленту, пропуская их на участок, и Коломба машинально полезла в карман за полицейским жетоном. Разумеется, никакого жетона там не было: в свой последний день в Риме она швырнула его в стену кабинета, едва не попав в голову начальнику мобильного подразделения. Возможно, ее жетон расплавили или раздавили прессом. Она понятия не имела, какая судьба уготована удостоверениям сотрудников, вышедших в отставку.

Они надели латексные перчатки и бахилы, достав их из картонной коробки, лежащей на ступенях перед входом.

– Есть следы взлома? – спросила Коломба.

Лупо покачал головой:

– Я ничего такого не видел.

Снова густо повалил снег. В водосточных трубах журчало, окна походили на бельма слепца. Пройдя через заваленную обувью и зонтами прихожую, они попали на кухню. В мойке валялась бутылка минералки с почти полным отпечатком окровавленной руки. В таких же отпечатках был и холодильник, а на полу темнели кровавые следы босых ног. Коломба не сомневалась, что это следы парнишки.

– Ну и бардак, – пробормотала она.

– Да, Томми набедокурил. Отпечатки пальцев принадлежат ему, мы проверили, пока его переодевали.

Оставленные пальцами багровые полосы привели Коломбу сначала в коридор с увешанными фотографиями хищных птиц стенами, а затем в гостиную. На главной стене висели свадебные снимки Меласов: невеста в тесноватом в талии белом платье излучала безудержное счастье, а жених – спортивный мужчина в черном – улыбался в объектив.

Лупо достал из кармана листок бумаги и снова надел очки.

– Согласно документам, они поженились полтора года назад. Но мы только мельком просмотрели данные, пробив их по базе, на большее времени пока не хватило. – Фельдфебель локтем подтолкнул дверь в супружескую спальню. – Их убили здесь. Зрелище не из приятных, – сказал он. – Можете не смотреть, если не хотите.

– Не сомневайтесь, я видала и похуже, – сказала Коломба.

Она оказалась права, однако взгляду ее предстала и впрямь омерзительная картина. Тела Меласов будто побывали под колесами грузовика, причем, переехав их, водитель еще раз сдал назад. Оба лежали на пропитавшейся кровью кровати – муж на боку, с запутавшимися в постельном белье ногами и полуотрубленной кистью руки, жена на животе. Правая нога женщины соскользнула на пол, словно, когда ее убили, она пыталась сбежать. Ее большая берцовая кость торчала наружу. Удары наносились с такой силой, что его пижама в красную полоску и ее кружевная ночная сорочка превратились в лохмотья. Коломба полагала, что смерть супругов наступила в результате ударов по голове. Затылок мужчины был расплющен, оторванный кусок скальпа спадал на лоб. Голова женщины заканчивалась над бровями – дальше были только волосы и серое вещество.

Коломба ощутила во рту тошнотворный кислый привкус лимона.

– Орудие убийства нашли?

– Пока нет. Как думаете, что это?

– Судя по форме ран, скорее всего, большой тяжелый молоток, вроде плотницкого, с квадратным бойком.

– И сколько, по-вашему, было нападающих?

– Я вам не криминалист, – сухо ответила Коломба.

– Но вы служили в отделе убийств, и опыта у вас побольше, чем у меня.

– Я полагаю, что обе жертвы убиты одним оружием. – Коломба показала на потолок, исчерченный скрещивающимися, будто дуги бочарного свода, полосами крови. – Вертикальные полосы оставлены убийцей, когда он снова заносил оружие после нанесенного удара. Горизонтальные…

– Когда он менял цель. Вперед и назад, – сказал Лупо, продемонстрировав, что разбирается в криминалистике гораздо лучше, чем хочет показать. – Значит, нападающий был один.

– Их могло быть хоть десять при условии, что они передавали друг другу оружие и сохраняли одинаковый угол наклона.

– Однако это довольно маловероятно.

Коломба заколебалась, не зная, как лучше ответить. Настойчивость Лупо ей была не по душе.

– Выйдем там.

Они вернулись в украшенную фотографиями погибших гостиную, и Коломба представила эти снимки на могильных камнях.

– Думаете, это было ограбление? – спросил Лупо.

– А сами-то вы что думаете?

– Обычно я занимаюсь украденными телятами и сварами между соседями, – ответил Лупо, пожав плечами. – Мое мнение немногого стоит.

– Бывает, что при виде таких изуродованных трупов тошнит даже опытных полицейских, а ваша реакция показалась мне очень спокойной.

– Иногда угон скота плохо кончается.

Коломба покачала головой: если Лупо и дальше собирается корчить из себя деревенского дурачка, это не ее проблема.

– Грабитель убивает, чтобы его не опознали, от страха или в наказание за отказ выполнять его приказы. А Меласов убили во сне или почти во сне.

– И молоток не орудие закоренелого убийцы, а значит что? Выходит, преступление совершено в состоянии аффекта?

Глаза Коломбы стали светло-зелеными.

– Хватит ходить вокруг да около. Вы думаете, что убийца – их сын. И надеетесь, что он расплачется у меня на плече и во всем признается.

Лупо улыбнулся:

– Что вам сказать, госпожа Каселли? Я рассматриваю все возможности.

– Какой у Томми мог быть мотив?

– Парень болен, ему не нужны причины.

– Аутизм – это синдром, а не болезнь, – сказала Коломба. – Люди с тяжелой формой аутизма – такие, как Томми, – иногда наносят другим увечья в приступе ярости или не рассчитав собственной силы. Но зарубить своих спящих родителей – совсем другое дело.

– Джеффри Дамер был аутистом.

– Возможно, у него был синдром Аспергера, – ответила Коломба. – Он был совершенно не похож на Томми, который даже не в состоянии сам о себе позаботиться. Парень мог застать родителей врасплох, но не мог убить их обоих так быстро, что они не успели отреагировать. У него слишком плохая координация движений. Я видела, как он ходит.

– Может, ему повезло.

– Поглядим на его комнату.

Сначала Коломбе показалось, что она попала в кладовую. Единственное окно было заложено картонкой, и в комнате не было ничего, кроме узкой кровати, сундука и маленького шкафа без дверок, где хранилась одежда Томми. На постельном белье был принт с диснеевскими персонажами, старенький компьютер стоял на столике рядом со столь же старым, но прекрасно сохранившимся струйным принтером. Однако прежде всего взгляд Коломбы привлекли ее фотографии, которых было не меньше ста. Снимками, напечатанными на листах А4 или вырезанными из газет, Томми завесил почти все стены и часть потолка.

– Ну и видок, а? – сказал Лупо. – Думаете, они его тут запирали?

Коломба обвела комнату изучающим взглядом:

– Нет. Здесь нет ни засова, ни веревок. Возможно, так ему было комфортнее.

– Или он считает себя вампиром.

Притворившись, что не слышала, Коломба принялась изучать кровать и пол. Скомканные простыни, никакой крови: Томми не возвращался в свою комнату после того, как нашел родителей мертвыми. Или после того, как их убил. Он убежал прочь в чем был, даже не накинув куртку.

– Фельдфебель, вы не оставите меня одну на несколько минут?

– Что-то не так?

– Нет, мне просто нужно спокойно обдумать одну идею.

– Только не задерживайтесь, пожалуйста. Если вас здесь увидят, мне придется как-то объяснить ваше присутствие.

– Не беспокойтесь.

Лупо вышел. Дождавшись, пока затихнет шелест его бахил, Коломба включила компьютер Томми, надеясь, что он не запаролен. Пароля не было. Быстро отыскав папку со своими фотографиями, она удалила ее, очистила корзину и запустила программу очистки диска. Может, файлы и удастся восстановить какому-нибудь специалисту, но по крайней мере не первому попавшемуся журналюге, который даст на лапу карабинерам, чтобы его впустили в дом. Она выключила компьютер и принялась срывать со стен фотографии, начав с той, где на ней была форма с нашивками комиссара. Некоторые снимки были распечатаны на бланках некоего доктора Палы, «подросткового психиатра и терапевта», который, судя по указанному адресу, принимал неподалеку. Скомкав фотографии, Коломба сунула их под куртку. С опустевшими стенами комната стала казаться еще мрачнее и тревожней. Данте просто помер бы в таком местечке, подумала она. Возможно, для Томми все наоборот.

«Не забывай, он прошел пешком три километра».

Погасив свет, она вышла из дома и поняла, что успела как раз вовремя: у калитки был припаркован фургон с эмблемой экспертно-криминалистического отдела, а криминалисты уже надевали комбинезоны, переговариваясь с Лупо. Она с невозмутимым видом быстро зашла за угол и оставшимися в кармане спичками подожгла макулатуру. Когда к ней подошел Лупо, от фотографий остался только пепел.

Фельдфебель покачал головой:

– Да вы молодец. Снимаю шляпу! Спасибо, что одурачили меня!

– Они попали бы в газеты еще раньше, чем фотографии убитых, – искренне ответила Коломба. – В Риме люди приходили ко мне домой, чтобы поведать мне свои теории. Не хочу, чтобы стало известно, где я сейчас.

– Я не доложу о вашем поступке только из уважения к тому, что вы пережили. Только не слишком наглейте, Венецианская Героиня.

– Не называйте меня так, – сквозь зубы процедила Коломба.

– Это прозвище не я придумал. Так вы собираетесь выполнить свое обещание или как?

– Помочь вам подставить Томми?

– Никого подставлять я не собираюсь. Я только хочу сэкономить время.

– Вам пришлют кого-нибудь помочь в расследовании.

– Это моя территория, госпожа Каселли. Вы идете или нет?

– Что бы ни сказал мне парень, показаний я не дам. Ему придется по собственной воле повторить свои слова кому-нибудь другому.

– Еще условия есть? Может, вам лимузин подать?

Коломба покачала головой:

– Забудьте, где я живу. Сможете?

Лупо кивнул:

– Я покажу вам дорогу.

Агротуристический комплекс «Гнездо», где держали Томми, пока его не заберут родственники или соцслужбы, представлял собой облагороженное подобие деревенского дома Коломбы. «Гнездо» было втрое больше и могло похвастать собственным бассейном и конюшней, окруженной парком, в котором с явным отвращением топтали снег два пегих пони.

Томми поселили в комнате на одного с опущенными жалюзи и единственным включенным светильником, поручив его заботам рыжеволосой девушки-карабинера и ее пожилого сослуживца. Парень, сидящий на кровати в спортивных штанах и слишком короткой желтой майке, показался Коломбе еще более огромным и, должно быть, весил почти сто пятьдесят килограммов.

– Кончо, поднимите жалюзи, а то мы как в погребе.

– Ему так больше нравится, фельдфебель, – ответила Рыжая. – Он не любит открытые пространства. Вопил всю дорогу.

– Он прошел пешком три километра, – заметил Лупо. – Так что открытого пространства навидался вдоволь.

– Он был в шоке. Видели, в какой комнате он жил? – сказала Коломба.

– Ну ладно, видел. Вы двое, выйдите в коридор, – велел Лупо. – Я вас позову.

– Есть! – отозвались карабинеры и вышли.

– Вы тоже, фельдфебель, – сказала Коломба.

– Я и рта не открою.

– Если бы Томми хотел с вами поговорить, он бы это уже сделал. На выход.

– Я буду за дверью.

Закрыв дверь перед его носом, Коломба придвинула стул к кровати Томми. Тот, покачиваясь на ягодицах, раскладывал пасьянс. Он выбирал карты без всякого смысла и точно рассчитанными движениями клал их на кровать.

Коломба снова ощутила прилив жалости и такую боль, будто перенапрягла атрофировавшуюся мышцу. Несмотря на свой вес, паренек выглядел беззащитным, как мультяшный медвежонок.

– Привет, Томми, – с фальшивой улыбкой сказала она. – Как ты себя чувствуешь? С тобой хорошо обращались?

Томми продолжал играть, но уже медленнее и подглядывал за ней краем глаза.

– Мне очень жаль, что так случилось с твоими родителями. Я приехала на случай, если ты хочешь со мной об этом поговорить.

Карта Томми замерла в воздухе. Наконец он медленно положил ее на кровать и что-то забормотал. Коломба впервые услышала его альт.

– Ты хочешь, чтобы я тебя защитила? Или хочешь мне что-то рассказать?

Томми замурлыкал мелодию из телерекламы. Музыка и интонации были точь-в-точь такими же, как в ролике, но в словах не было никакого смысла.

Коломба ощутила приступ раздражения, но тут же его подавила.

– Томми, давай попробуем еще раз. Вот что я тебе скажу. Мое присутствие здесь ставит меня в трудное положение. Я совершенно не хочу заниматься таким страшным делом, как смерть твоих родителей. Если я это делаю, то только потому, что надеюсь тебе помочь.

Парень продолжал молчать, но Коломбе показалось, что он ее понял.

– Ты сделал что-то нехорошее?

Томми по-детски размашисто покачал головой.

– Ты разозлился и сделал родителям больно?

Нет.

– Ты мне правду говоришь?

Томми кивнул.

Коломбе хотелось ему верить.

– Ты видел, кто это был? Ты его знаешь?

После невыносимо долгого молчания Томми положил очередную карту, но так ничего и не ответил.

– Мне бы на твоем месте тоже было страшно, – сказала Коломба. – Но здесь тебе ничто не угрожает. Никто не сделает тебе ничего плохого.

Томми застыл в нерешительности, а потом дрожащими руками разложил на одеяле карты рядами по возрастанию и мастям. Закончив, он поднял указательный палец.

– Я должна взять одну?

Томми кивнул.

Коломба улыбнулась:

– Некоторые без конца треплют языком, так что и разобрать невозможно, о чем они толкуют… Ты не из таких.

Она протянула руку за случайной картой, но Томми слегка ударил по одеялу. Коломба замерла: он хотел, чтобы она не просто взяла карту, а выбрала именно ту, которую он загадал.

– О’кей. Не эта. Правее, левее?

Она кругами водила рукой над картами… пока Томми не принялся лихорадочно колотить по постели. Коломба снова замерла: ее пальцы парили над королем монет. Когда она поднимала карту, парнишка с испуганным видом отвел глаза. На лицевой стороне короля, масть которого во французском Таро соответствовала бубнам, был изображен профиль длинноволосого молодого человека в мантии и короне. На шее у него висела цепь с крупным медальоном, а в руке он держал топор. Его освещало маленькое солнце – золотая монета, в центре которой краснело смеющееся лицо. Раньше Коломба никогда не обращала внимания на подобные детали, и теперь они показались ей скорее пугающими, чем любопытными. Топор мог представлять собой орудие убийства, но почему именно король?

Она развернула карту к Томми, но тот на нее не смотрел.

– У тебя дома побывал мужчина с длинными волосами? Или в странном головном уборе?

Томми покачал головой.

– Вор, который украл деньги?

Снова нет.

Коломба пыталась придумать очередной вопрос, когда в комнату вошел Лупо. К его чести, в дверь он постучал, правда, ответа не дождался.

– Судмедэксперт хочет осмотреть парня. Думаете, я могу…

Томми словно ударило током. Опрокинув ночной столик, он так резко вскочил с кровати, что карты разлетелись по всей комнате, а потом закрыл глаза и со сведенными за спиной руками встал лицом к стене. Его била дрожь, из груди его вырывалось шумное дыхание.

Лупо пощелкал пальцами перед лицом Рыжей, которая ошеломленно застыла на пороге:

– Проснись. Позови врача. У парня припадок.

Коломба почувствовала себя так, будто припадок у нее. Ее затрясло так же, как и Томми.

«Это невозможно», – подумала она.

Но разве она не видела его в той же позе в сарае для инструментов? Тогда она не поняла, что это значит, потому что не видела его лица, но сейчас…

Томми стонал и всем телом прижимался к стене, словно пытаясь просочиться сквозь нее. Из его приоткрытого рта тянулась нитка слюны. С трудом вырвав себя из неподвижности, Коломба обняла паренька сзади и простояла так несколько секунд, дыша с ним в унисон.

– Все хорошо, Томмазо. Ты в безопасности. Ты молодец, сынок, – прошептала она ему на ухо.

Она намеренно употребила слово «сынок», хотя оно обжигало ей рот. Томми резко расслабился, едва не упав на нее, а потом принялся собирать разбросанные карты по возрастанию и мастям.

Тем временем Рыжая вернулась с седобородым мужчиной в костюме-тройке. Не будь ему за семьдесят, он мог бы сойти за хипстера, но это был судмедэксперт.

– Всем покинуть комнату, – властно распорядился он. – И в следующий раз спрашивайте врача, можно ли с ним пообщаться. Спрашивайте меня.

Коломба вышла, как только он начал говорить, и Лупо догнал ее в коридоре.

– Я не думал, что так его напугаю. Раньше он даже в лицо мне не смотрел.

– Наверное, это от неожиданности. Не знаю. Спросите у врача, – сухо сказала Коломба и ускорила шаг.

– Если он скажет, что с парнем все хорошо, можем попробовать еще раз. Опять же неофициально.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что я больше ничем не могу вам помочь, фельдфебель. Если вам нужно признание, то он его не сделает. Не только потому, что он, как мне кажется, не способен объясниться, но и потому, что, на мой взгляд, он не убийца.

Она попыталась обойти Лупо, но тот преградил ей дорогу.

– Госпожа Каселли, вы сами видели их дом. Одежда, отпечатки…

– Дайте пройти.

– Я еще понимаю, что он испугался, но вы…

– Я не испугалась. Меня просто раздражает, что вы даром потратили мое время.

– Вы не умеете врать, госпожа Каселли. Что вам сказал парень?

Коломба обогнала его и села в машину, готовая к тому, что Лупо прыгнет на капот, чтобы ее остановить, но этого не случилось. На муниципальной дороге в Медзанотте она вдавила педаль газа в пол, и цепи застучали по асфальту. Пару раз она теряла управление и едва избежала лобового столкновения с каким-то фургоном, но так или иначе успевала выйти из заноса. Она не осознавала, что находится за рулем, и вела машину будто на автопилоте. За дорогой следила лишь крохотная искорка ее сознания, но все ее мысли вернулись на три года в прошлое.

В тот день в сельской местности под Римом Коломба стояла перед десятью ржавыми грузовыми контейнерами, расставленными на заросшем травой гумне старой фермы. Местность оцепили спецподразделения, и саперы обезвредили заминированные люки. Когда их открыли, солнечный свет упал на запертых внутри людей, старшему из которых было двадцать, а младшему – всего шесть лет. Почти все они были в ужасном состоянии. Некоторые, пошатываясь на ватных ногах, бросились бежать, но большинство так и остались стоять, каждый в собственной темнице. Дети были покорны воле человека, возомнившего себя Господом Богом, который без помех орудовал в течение тридцати лет, похищая детей, убивая их или выращивая, как бройлерных цыплят, и внушая им верховный порядок – порядок, карающий за ослушание смертью.

«Никогда не смотреть наружу».

Когда люк открывался, им следовало развернуться лицом к ближайшей стене, сведя руки за спиной.

Так же, как сделал это Томми.

Коломба не знала, как и когда, но Томми, как и Данте, побывал узником Отца.

Глава вторая1

Отец в ящике вместе с Данте. Данте слышит его дыхание, его слабый насмешливый голос, чувствует его прикосновение. Данте не может сбежать, не может даже изменить позу. Он не может достать лбом до крышки ящика, иначе разбил бы ее ударами головы. Если бы не кляп, он умолял бы о пощаде, зубами разорвал бы себе вены.

Почему он не умирает? Данте молит Господа, в которого не верит, чтобы тот умертвил его, испепелил на месте. Отдающиеся в голове крики становятся оглушительными, он дрожит и пускает слюни.

Придя в себя, он не знает, сколько времени провел без сознания; он столько выстрадал, что теперь почти спокоен. Отца больше нет рядом. Коломба убила его, чтобы спасти им с ней жизнь.

Данте старается как можно меньше думать о силосной башне под Кремоной, где Отец запер его на тринадцать лет, однако сейчас предпочел бы находиться в башне. Там, по крайней мере, было отхожее ведро, а не подгузник для взрослых, который, как он понял на ощупь, надет на нем сейчас.

Относительное спокойствие исчезает, Данте ощущает, как внутри его снова просыпается пускающий слюни идиот. Он сосредоточивается на примитивном виде медитации, которому научился самостоятельно и который он до сих пор использовал только в борьбе с абстинентным синдромом, когда долго не принимал лекарства. Он визуализирует образ, который ассоциируется у него с покоем и благополучием, – Гудетаму[176]. Это персонаж японских мультфильмов – яичный желток с ручками и ножками, который все время спит и ноет. Мастер дзен такого бы не посоветовал, но Данте верит в свободу выбора. Гудетама оказывает на Данте требуемый эффект, его дыхание выравнивается. Данте представляет, как вялый, ленивый Гудетама выползает из отверстия в ящике и ложится на крышку, чтобы подышать свежим воздухом. Если Данте постарается, он тоже сможет выбраться, ведь свобода всего в паре сантиметров.

Боясь, что Отец снова его похитит, Данте всю жизнь учился высвобождаться из цепей, из-под замков. Он может взломать висячий замок, зажав зубами шпильку, выпростаться из смирительной рубашки, вывихнув плечи, и ударить по металлическим наручникам так, чтобы они открылись. С пластиковыми стяжками еще легче. Его изуродованная левая рука – сплошная рубцовая ткань. Пястные кости так и не срослись, и ладонь его стала гибкой и подвижной. Данте рывками дергает рукой в петле, пластик режет ему кожу. Гудетама ерзает, ноет. Данте снова укладывает его на крышку. Изуродованной рукой он высвобождает вторую и обе щиколотки и наконец вытаскивает изо рта кляп. Кляп был застегнут на затылке, и теперь, увидев его, Данте понимает, что это резиновый шарик из тех, что кладут себе в рот мазохисты, чтобы приглушить крик. Он гадает, как отреагировала бы Коломба, предстань он перед ней в таком виде. Ведь у нее такой… классический образ мыслей. Он скучает по Коломбе, но боится думать о ней, помня, как она держалась за свой вспоротый живот с широко распахнутыми от потрясения и боли глазами. Данте не знает, сколько времени прошло (часы? дни?), но у него все еще не укладывается в голове, что Коломба не защитила его от похитителя, не одолела плохих парней, как Чудо-женщина из комиксов. Общаясь с ней в качестве… консультанта, Данте приучился на нее полагаться. Рядом с ней он чувствовал себя в безопасности, под защитой.

Его к ней тянуло.

Однако воспоминания о прошлом его не спасут. Данте разминается, насколько это возможно в ограниченном пространстве, где между ним и решеткой всего тридцать сантиметров. Он пытается выбить крышку, но та не поддается и даже не скрипит.

Как могильный камень.

Ему не следовало думать о могиле, и Гудетама исчезает. Данте бьет по доскам руками и лбом, пока кровь не застилает ему глаза, теряет сознание и приходит в себя с привкусом рвоты во рту. Необходимо выбраться, пока он окончательно не обезумел.

Данте массирует онемевшую здоровую руку, ощупывает ею углы крышки над своей головой: ни петель, ни направляющих. Крышка заколочена снаружи.

Он обещает себе, что, если сейчас же не найдет способ ее открыть, перережет себе вены. Можно воспользоваться острым двухсантиметровым шпеньком от застежки кляпа. Как ни странно, в полубреду мысль о самоубийстве кажется Данте почти бодрящей: он не умрет, как трус, все произойдет быстро и почти безболезненно.

Но пока у него есть другие дела. Ощупывая дно ящика, он внезапно чувствует что-то странное – круглые метки величиной с ластик на карандаше. Он надавливает на один из них ногтем, и деревянная крышечка отлетает. А под ней…

Не может быть, это очередной сон. И все же его пальцы, натренированные тысячами одиноких экспериментов, не могут ошибаться.

В отверстии болт-самокрут из тех, с помощью которых фокусники показывают трюк «гайка и болт», скрывая двойное дно. Выглядит он обыкновенно и снаружи закручен гайкой, но гайка не затянута до конца резьбы, поэтому болт можно развинтить, не прикасаясь к нему. Данте чувствует, как он прокручивается под его ногтями. Доска поскрипывает, и щель между дном и стенками становится шире. Данте один за другим развинчивает все четыре болта в углах ящика. И дно отходит.

Поджав ноги к тощей груди, Данте толкает крышку ступнями. Тяжелый сундук приподнимается. Внутрь проникает порыв свежего воздуха, отдающего пылью и травой. Данте, превратившийся в комок нервов и ноющих мышц, выкатывается наружу, и сундук с глухим, отдающимся в пустоте звуком падает на место. На несколько мгновений потеряв рассудок, он с криком срывает с себя подгузник, извиваясь на ледяном бетонном полу.

Однако помешательство быстро проходит. Данте с трудом поднимается на ноги, но его переполняет ярость. Он готов сразиться с любым, кто снова попытается его запереть. Всегда ненавидевший насилие, теперь он намерен драться зубами и когтями и даже к этому стремится. Он вспоминает лицо человека, называвшего себя Лео Бонаккорсо, и мечтает стереть улыбку с этого лица. Закрыть Лео в тесной каморке, чтобы тот почувствовал себя в его шкуре. Но прежде всего Данте спросит его, какого хрена тот запер его в гребаном сундуке иллюзиониста. Ничего получше не нашлось? Или это какая-то садистская шутка? Данте поднимает с пола кусок электрического кабеля диаметром с банан и длиной в два банана. Он готов затолкать его Лео в глотку и надеется причинить ему боль.

Но вокруг ни души. Данте находится в прямоугольном складском помещении длиной метров сто. Потолок подпирают бетонные колонны. В его ящик пробивался свет луны, проникающий в грязное слуховое окно. Луна уже почти зашла, небо проясняется. Склад выглядит старым и заброшенным. Ветка какого-то дерева разбила одно из окон и проросла внутрь, сквозь усыпанный гнилой листвой пол пробились ползучие растения. Снаружи доносится клекот какой-то хищной птицы и вой ветра. Больше не слышно ничего. Ни машин, ни голосов, ни электрогенераторов – ни единого звука, ассоциирующегося с цивилизацией. И запах, с запахом тоже что-то не так. Венеция пахла соленой водой, жареным, водорослями и табаком. Здесь же пахнет глушью, пластиком, давним пожаром. И совсем не пахнет человеком, не считая самого Данте.

Ему вспоминается «День триффидов»[177]. «Нация Z»[178]. Что, если, пока он был заперт в сундуке, наступил апокалипсис? Теперь, когда к нему почти полностью вернулся рассудок, он осознает: в том, что он не сошел с ума окончательно, есть не только его заслуга. Всю свою взрослую жизнь он регулировал свои настроения и симптомы с помощью лекарственных препаратов и сейчас чувствует следы химии в своей крови. Вероятно, какой-то нейролептик или успокоительное. Выйдя на свет, Данте осматривает свое тело. Вспухшие вены на руках, полопавшиеся капилляры, синяки. Следы от уколов. Его усыпили.

Как долго он проспал?

Он проводит рукой по своей редкой и мягкой щетине. Похоже, что он брился пару дней назад. Но откуда ему знать, не побрили ли его во сне. На него накатывает паника. Позабыв о странности своего положения, Данте сломя голову бросается к облупленной железной двери склада. Протягивая к ней здоровую руку, он успевает вообразить, как безуспешно дергает за ручку и умирает от голода взаперти.

Но дверь отворяется, таща за собой усики ползучих растений, и Данте попадает в центр просторного бетонного двора. Он на разрушенной военной базе. Некоторые из построек напоминают советскую архитектуру времен холодной войны. В глубине виднеется здание, которое он никогда раньше не видел, но немедленно узнает. Оно почти не отличается от строения, которое он воображал или видел во сне. Как только не называли это место, но для узников название существовало лишь одно.

Коробка.

Удача, сопутствовавшая Коломбе всю поездку, отвернулась от нее на последнем повороте грунтовки перед ее домом, и «панда» застряла носом в полном ледяной воды кювете. Коломба очнулась от раздумий, только ударившись лицом о руль и разбив губу. Она плохо помнила, как возвращалась из агротуристического комплекса, но еще ощущала, как позвоночник ноет от страха.

Но чего ей бояться?

Отец мертв. Выжило всего одиннадцать его узников, включая Данте, и Томми не был одним из них.

«Ты так в этом уверена?» – спросила она себя.

Они знали об Отце не все. Далеко не все. Он умер, не оставив чистосердечного признания в содеянном, а его единственный известный сообщник Немец отбывал пожизненный срок в упрямом молчании. Так, может, была и другая темница, которую они так и не нашли? И другие узники?

Вытерев губу тряпкой для протирки стекол, Коломба бросила машину на произвол судьбы. Сгибаясь под порывами холодного ветра, добралась до дому, продезинфицировала губу и заварила себе чая, настолько горячего, что он обжег ранку.

Она не могла выбросить из головы испуганный взгляд Томми, но в конце концов заставила себя сосредоточиться на более насущных проблемах. Например, на нарастающем на оконных стеклах инее и влажном холоде, исходящем от дивана.

«Выходи. Или добудешь дрова, или закоченеешь насмерть».

Вторая возможность показалась Коломбе весьма заманчивой, но она все же предпочла первую. Она расчистила дровяной сарай от снега, обрушив на себя несколько маленьких лавин, и достала из коробки с инструментами старый топор, хранившийся вместе с гвоздями. Перед глазами ее продолжала стоять нескладная фигура Томми, который, дрожа, прижимался к стене темного сарая. В надежде, что призрак останется снаружи, она закрыла за собой дверь и принялась рубить дрова. Задача потребовала немало времени и труда – не только из-за затупившегося топора, но и потому, что через каждые пару ударов Коломба замирала и прислушивалась. Не слыша стороннего шума, она начинала тревожиться, хотя была почти уверена, что сегодня больше никаких вторжений, будь то реальных или воображаемых, не предвидится.

Почти уверена.

Отец был мертв, а в зомби Коломба не верила. Даже если Томми действительно побывал в заточении у этого старого психа, это еще не значит, что он не убивал свою семью. Психологическая травма могла бы даже послужить ему оправданием. Если, конечно, парень и правда был похищен Отцом.

Томми вполне мог увидеть эту позу в какой-нибудь документалке или услышать о ней в интервью одного из выживших. Как минимум двое из них были способны связно выражаться и сотни раз давали интервью. Или это просто совпадение.

«Какова вероятность, что в трех километрах от твоего дома живет жертва Отца, о которой никто никогда не слышал? Меньше, чем если в тебя ударит молния в тот самый момент, когда выигрываешь в рулетку».

И все-таки комната Томми походила на одну из темниц Отца. И была увешана ее фотографиями.

Наполнив тачку поленьями, Коломба выложила их на кухне, но разжечь камин оказалось еще сложнее, чем нарубить дров. Дымоход почти не тянул, скомканные газеты все время гасли, и в конце концов она вылила на них бутылку пятновыводителя. Комнату наполнил запах керосина, зато огонь вспыхнул так резко, что Коломба чуть не осталась без бровей.

Достав из кармана прихваченную с собой карту Томми, она заткнула ее за раму зеркала в ванной. Король, богач, вождь… Нужно снова поговорить с Томми и попытаться понять, что все это значит.

Кроме карты, в ее кармане нашелся обрывок бумаги с адресом психиатра. Тот жил недалеко от нее.

Сетуя, что дурная голова ногам покоя не дает, Коломба обнаружила, что телефон заработал, и вызвала такси.

Доктор Пала жил и принимал пациентов в возвышенной части Сан-Лоренцо, неподалеку от бенедиктинского аббатства седьмого века. Дубовую дверь с латунной фурнитурой открыла одетая в коктейльный костюм чернокожая женщина с африканскими косичками. Потолок в темном, благоухающем пачулями холле был расписан фресками.

Женщина улыбнулась Коломбе, стоящей на пороге в попахивающей мокрой псиной парке.

– Добрый день, проходите, пожалуйста. Если вы напомните мне, как вас зовут, я проверю вашу сегодняшнюю запись.

– Я без записи. Мне нужно только поговорить с профессором. Десять минут максимум. Моя фамилия Каселли.

– К сожалению, он ожидает пациента…

– Я насчет Томмазо Караббы. Томми. Или Меласа, не знаю, под какой фамилией он у вас записан.

Секретарша смерила Коломбу оценивающим взглядом:

– Мелас… Можете сообщить мне что-то еще?

– Нет.

Секретарша усадила ее в приемной, которая представляла собой погруженный в полутьму будуар с кожаным диванчиком и двумя офортами де Кирико[179]. Через пару минут из кабинета вышел корпулентный мужчина лет шестидесяти с длинными белоснежными волосами. На шнурках на его шее висели две пары очков. Одет он был в черный свитер, черные брюки и такие же черные вьетнамки на ступнях с холеными ногтями.

– Проходите, госпожа Каселли, – пригласил психиатр.

Кабинет был обставлен разноцветной резиновой и пластиковой мебелью и украшен постерами с изображениями природы, метровой фигуркой Пиноккио и грифельной доской со спряжением глагола «быть». Коломба опустилась в креслице, с виду собранное из кирпичиков лего.

– У Томми все в порядке? – спросил Пала, усаживаясь в оранжевое кресло напротив.

– Да, но я вынуждена сообщить вам печальную новость. Сегодня ночью его родителей убили.

Пала казался ошеломленным:

– Господи… Кто?

– По мнению карабинеров, убийца – Томми. Но я его видела и сильно в этом сомневаюсь.

– Вы его родственница?

– Я раньше работала в полиции. Коломба Каселли, можете погуглить.

Пала откинулся в кресле:

– В этом нет необходимости. Конечно, я вас не узнал из-за короткой стрижки, да и вообще не думал увидеть вас здесь… Но Томми ваш большой почитатель, комиссар.

– Вообще-то, я заместитель начальника мобильного подразделения. То есть раньше была.

– Значит, к Томми у вас не профессиональный интерес.

– Нет. Только личный.

Пала покачал головой:

– Дайте мне пять минут. Я сделаю пару звонков, если хотите, можете остаться.

Он попросил Катерину, девушку из приемной, отменить следующего пациента и вытащил из стола пачку ванильных сигарилл:

– Хотите?

– Нет, спасибо.

Пала открыл окно, выходящее во внутренний дворик, похожий на монастырский, и закурил. Задувающий в комнату ледяной ветер его, казалось, нисколько не тревожил.

– Как их убили? – после минутной нерешительности спросил врач.

– Забили молотком во сне.

Несколько секунд Пала молча курил.

– Знаю, глупо спрашивать, но… смерть была мучительной?

– Если они и успели проснуться, то, по всей вероятности, сразу потеряли сознание.

– Раз они находились в своей спальне, то, очевидно, не вторгались в личное пространство Томми…

– Точно.

– В таком случае я не верю, что он убийца. Он аутист, и приступы ярости не возникают у него без триггеров. Разумеется, есть вероятность, что Томми расценил какой-то их поступок как угрозу, но я ее исключаю: мать умела с ним обращаться. Значит, убийца – кто-то другой.

Коломба подумала, что Лупо, зациклившемуся на своей версии, нелегко было бы смириться с подобным выводом, но в глубине души тоже предпочитала отбросить подозрения, что парнишка виновен.

– Нет ли у вас соображений, кто мог это сделать? – спросила она.

– Для начала объясните, чем вызван ваш личный интерес.

– Сегодня утром Томми прибежал ко мне домой. Он был испачкан в крови своих родителей.

Пала казался озадаченным:

– Вы живете в Монтенигро?

– Нет, в Медзанотте, в Валфорнаи.

– Томми никогда не выходит на улицу один. У его матери частенько не получалось отвезти его сюда, и тогда мне приходилось ехать к ним. Он чрезвычайно боится открытых пространств. Чтобы проделать такой путь, он должен был до смерти перепугаться.

– Так и было.

– Я должен на него взглянуть… Как думаете, мне позволят с ним встретиться?

– Это зависит от магистрата и эксперта, назначенного судом. Они должны установить, что он невменяем.

– Томми вполне вменяем. Ему просто нужно помогать. – Психиатр выпустил облако дыма. – Мне не следовало бы обсуждать с вами своего пациента.

– Я, конечно, не могу заставить вас со мной откровенничать, доктор. Но предупреждаю, что скоро вместо меня явится некий фельдфебель, которому не терпится закрыть дело.

– Похоже, вы не слишком верите в своих коллег.

– Бывших коллег. Если вы хотите защитить Томми, не отвечайте на их вопросы и проконсультируйтесь с адвокатом. Пройдет некоторое время, прежде чем они вынесут постановление, и, возможно, всплывут новые факты.

– Например?

Коломба покачала головой:

– Не знаю. Помогите мне.

Пала потушил сигариллу о карниз и снова сел в кресло.

– Вопросы будем задавать по очереди.

Коломба решила, что не расслышала:

– Простите?

– Я вас не знаю и не уверен, стоит ли вам доверять. Вы и представители сил правопорядка можете доставить неприятности мне или Томми. Значит, вопросы будем задавать друг другу по очереди, по одному зараз. Либо так, либо никак. Можете хоть наставить на меня пистолет, который носите за поясом.

Коломба заметила, что из-под задравшейся полы ее свитера торчит рукоять пистолета. Она оправила свитер.

– У меня есть разрешение на ношение оружия.

– Очень на это надеюсь. Начнем с вас. Что вы желаете узнать?

– Как долго вы наблюдаете Томми?

– Семь месяцев.

– А что было до этого?

Пала улыбнулся:

– Моя очередь. Вы полагаете, что Томми невиновен, только потому, что видели, как он напуган, или у вас есть на то другие причины?

– Я ничего не полагаю. Теперь моя очередь.

– Стоп. Не уходите от ответа.

Коломба недружелюбно посмотрела на него:

– Вы переписываете правила как вздумается… Скажем так: я сомневаюсь в его виновности. И хочу развеять свои сомнения. Ответьте на мой предыдущий вопрос.

– Меласы не местные. Восемь месяцев назад они переехали сюда из Греции. Раньше мать не могла позволить себе оплачивать услуги специалиста, поэтому мальчик наблюдался в греческой государственной больнице. Моя очередь. Что вам мешает попросту забыть об этой истории? Чувство долга?

– Чувство вины. Его мне вполне достаточно, – сказала Коломба и помолчала. Не в ее характере было откровенничать с незнакомцами. – Учитывая состояние Томми, имеются ли у вас основания полагать, что он подвергался насилию?

– Вы имеете в виду сексуальное насилие? – Пала выглядел встревоженным. – Думаете, кто-то его насиловал?

– Вы не ответили.

– Потому что это щекотливый вопрос, – после минутного размышления сказал Пала. – У аутистов, подвергнувшихся насилию, часто наблюдается повышенная склонность к аутоагрессии. Например, они могут компульсивно грызть ногти или биться головой о стену. Но если насилие произошло до моего знакомства с Томми, то поведенческих изменений я бы не заметил. Кстати, о насилии и травмах: кто помогает вам преодолеть вашу?

– Никто. У меня нет никаких травм, – поспешно сказала Коломба. – У Томми были телесные повреждения или шрамы?

– Я никогда не видел его без свитера, но на руках у него ничего нет. Моя очередь. Вы отрицаете, что перенесли травму, и тем не менее явно демонстрируете ее миру.

– Это вопрос?

– Нет, вопрос в следующем. Сколько дней вы уже носите эту толстовку с Чарли Брауном?[180]

– Какая, на хрен, разница?

– Вы отказываетесь отвечать?

– Не помню. Клянусь.

Пала надел очки и внимательно посмотрел на нее:

– Судя по цвету ворота, я бы предположил, что неделю. Вы себя запустили, мало спите, редко моетесь. Сомневаюсь, что вы вели похожий образ жизни до венецианского теракта.

Коломба положила локти на стол Палы. В ее глазах закружились зеленые вихри.

– Слушайте. Ночью у меня в доме закончился газ, к тому же обычно я почти не бываю на людях. Так что да, я немного неряшлива. Но я пытаюсь помочь Томми. Если вам нет до него дела, идите на хрен.

Пала откинулся в кресле:

– Думаю, раньше вы не были такой вспыльчивой.

– Ошибаетесь. Я всегда ненавидела, когда у меня копаются в голове. Итак?

– Спрашивайте, что вас интересует, – вздохнул Пала. – Об остальном буду молчать.

– Что вы можете сказать о родителях Томми? И не отвечайте односложно.

– Отца я видел слишком редко, чтобы составить о нем мнение. Привозила Томми мать, и она же встречала меня, когда я приходил к ним. Она выглядела довольно счастливой.

– Вот так энтузиазм.

– Не знаю, что в большей степени связывало ее с мужем – любовь или благодарность за то, что он изменил ее жизнь. Ей тяжело приходилось с сыном в одиночку.

– Почему они переехали именно сюда? Она не хотела возвращаться в родной город?

– Понятия не имею. Она говорила, что ее муж обожает наши края. Он и правда вечно скитался по лесам, фотографируя птиц и растения.

– Мелас не работал?

– Нет. Он жил на ренту. Кажется, получил какое-то наследство, но я никогда не интересовался этой темой.

– Если он был богат, то мог нажить себе врагов. Или его жена завела интрижку.

– Наше общение не выходило за грань моих профессиональных обязанностей, и подобные вопросы мы никогда не обсуждали.

– А какие у Меласа сложились отношения с Томми?

Пала на пару секунд задумался.

– Думаю, отчим еще не успел к нему привыкнуть.

– Он на него ругался или еще что?

– Нет-нет, ничего подобного. Но в отличие от матери он на моей памяти ни разу не приласкал Томми.

Коломба встала:

– Спасибо. Буду благодарна, если вы не станете сообщать фельдфебелю, что я к вам заходила.

– Не беспокойтесь, это останется профессиональной тайной. Но послушайте, Коломба… Если захотите с кем-то поговорить, звоните. Только пистолет в следующий раз оставьте в приемной. Оружие меня нервирует.

– Почему вам так хочется стать моим психиатром?

– Отчасти по эгоистическим соображениям. Томми некоторым образом вынудил меня поинтересоваться вашей биографией, и я видел, через какой кошмар вам пришлось пройти. Вы встретились со злом лицом к лицу, Коломба. Это нечто, что человек моей профессии страстно стремится познать.

– Вам просто хочется прогуляться по моим мозгам.

– Нет. Помимо профессионального любопытства, я также хочу вам помочь. Потому что вы нуждаетесь в помощи, Коломба. Я знаю, сколько вы выстрадали во имя долга. Вы заслуживаете немного покоя.

Коломба хотела ответить, что он может засунуть свои психобредни себе в задницу, но комок в горле мешал ей заговорить. Ее подбородок затрясся, уголки губ опустились. Она с ужасом поняла, что вот-вот расплачется.

«Только не при нем!»

– Нет ничего хуже, чем притворяться, что тебе не больно. Боль никуда не денется, сколько бы мы ни пытались ее не замечать, – продолжал Пала. – Напротив, в таком случае она никогда не станет легче.

Коломба провела ладонью по лицу. Ее рука дрожала.

– Я не позволю вам себя надуть, – всхлипнула она. Но почему же тогда она не уходит?

– Поговорите с Катериной и назначьте время консультации. Вы не виноваты в том, что выжили.

Коломба выбежала из кабинета, чтобы не разрыдаться.

Почти час прождав на углу улицы, Коломба наконец села в такси. На морозе она успокоилась, а желание плакать постепенно отступило. Как раз вовремя, потому что, вернувшись домой, она обнаружила, что ее мать раскладывает перед входной дверью коробки и пакеты. Мать, щеголявшая серо-голубой шевелюрой, в своем зрелом возрасте – а ей было далеко за шестьдесят – сохранила изящное телосложение.

– Ты не кажешь носа на улицу, а стоит мне приехать, так тебя нет дома, – проворчала она.

– В следующий раз звони заранее, – с невольной резкостью сказала Коломба.

– Мне нужно записываться на прием? Ну же, помоги. – Мать заметила ее опухшую губу. – Что ты натворила?

– Ударилась о руль. – Коломба показала на застрявшую в кювете «панду».

– Я так и подумала, что машина нашу напоминает, – сказала мать. – Тебе надо вызвать эвакуатор.

– Так и поступлю, спасибо.

Коломба подхватила ящик яблок и отнесла его на кухню. Навьюченная пакетами мать последовала за ней.

– Ну и холод у тебя.

– Котел не работает.

Открыв холодильник, мать начала доставать оттуда испортившуюся еду и выбрасывать в один из наполовину полных черных пакетов под мойкой.

– Только глянь, какое безобразие…

– Если сейчас же поедешь домой, не попадешь в непогоду, – сказала Коломба, чье терпение было уже на пределе. – Говорят, снова пойдет снег.

– Я подумала, что тебе бы тоже стоило отправиться домой вместе со мной.

– Я дома.

– Когда твой папа был жив, тебя сюда было волоком не затащить, а теперь ты не хочешь уезжать.

– Раньше я не ела шпинат, а теперь полюбила. – Коломба согнула правую руку. – Смотри, какие мышцы.

– Прекрати.

– Хочешь зайти в туалет перед отъездом? Стакан воды? Благословение?

Мать закрыла дверцу холодильника.

– Ладно, – дрожащим голосом сказала она. – Я пытаюсь быть хорошей матерью, но что поделаешь, раз ты не хочешь меня видеть?

– Ничего. Я взрослый человек, у меня есть кредитка и пистолет. Я сама справлюсь.

Мать достала бумажную салфетку и вытерла глаза.

– Так и будешь тут сидеть, пока Данте не объявится?

– А если и так, то что? – бросила Коломба.

– Ты здесь торчишь уже год! И ничего не делаешь!

– И что?

– Да умер твой Данте! Всем известно, что он мертв!

– Хватит! – закричала Коломба. – Уходи!

Мать напряженно села за стол, и Коломбе стало стыдно, что она сорвалась на единственного человека, которого еще заботила ее судьба.

Она засунула остальные покупки в холодильник и еще полчаса игнорировала жалобные причитания матери, пока та наконец не уехала обратно в Рим. Оставшись в одиночестве, Коломба разожгла камин, брызнув на поленья ацетоном. Ядовито-зеленое пламя вспыхнуло, как коктейль Молотова, но на сей раз она успела отпрыгнуть и не обожглась.

«Ты здесь торчишь уже год и ничего не делаешь».

Дождавшись, пока дом прогреется, она вскипятила в чайнике воду и помылась в тазу в ванной на первом этаже. В ванной, типичной для какого-нибудь жалкого мотеля шестидесятых годов, стояло большое зеркало в стиле рококо, в которое Коломбе волей-неволей пришлось поглядеться. После больницы она набрала пару килограммов, но меньше чем следовало. На животе розовели шрамы после операции, грудь уменьшилась на один размер. Коломба прикоснулась к груди и тут же отдернула руку, вспомнив последнего мужчину, который ее сжимал. Слишком поздно – воспоминание было уже не прогнать, и она заново увидела, как Лео стоит у нее за спиной, отражение его лица в зеркале поезда, направляющегося в Венецию, когда они заперлись в туалете перед тем, что чуть не стало последней глупостью в ее жизни.

Она до сих пор чувствовала себя грязной.

«Уже год ничего не делаешь».

С этим Коломба не могла согласиться. Она была занята по горло, в совершенстве освоив искусство нытья и жалости к себе, и выстроила вокруг себя серый мир, где никогда ничего не происходит, не нужно ни с кем общаться и выходить из дому. Приглушенный мир, который делал ее жизнь более терпимой.

По крайней мере до сегодняшнего утра. До того, как объявился Томми со своими странностями и своей трагедией. Из всех мест на земле он проник именно в уютный серый мирок, который ей так не хотелось покидать.

Съев пару черствых хлебцев, Коломба завернулась в одеяло и вперилась невидящим взглядом в царящий в комнате хаос. Всюду валялись книги, грязная и чистая одежда, коробки с едой. Заросшая паутиной лестница на верхний этаж была усыпана мертвыми насекомыми, а постель она не заправляла лет сто. Больше того, иногда она так и засыпала на диване, не добравшись до кровати, а одну ночь даже провела на полу в ванной, сама не зная почему. Зато теперь она понимала, что сон не придет к ней еще много часов.

Коломба копалась в кухонных ящичках, пока не нашла старую школьную тетрадь в линейку, с цветочком на обложке. Она узнала почерк отца, составившего на одной из страниц список семян, которые собирался купить для огорода. Кто знает, успел ли он их посадить, или то была весна, когда с ним случился инфаркт.

Она открыла тетрадь на чистой странице и начала составлять свой первый за долгое время протокол допроса.

Пока Коломба по памяти записывала свой разговор с доктором Палой, в трехстах километрах от ее дома начальник римского мобильного подразделения Марко Сантини зажимал себе нос, чтобы не чувствовать вони, пропитавшей шестой этаж центрального полицейского участка на улице Сан-Витале. Запах был вызван засорившимися туалетами, а туалеты засорились потому, что коридор превратился в свалку для всех, кого задерживал отдел по борьбе с терроризмом. Почти сплошь арабы, несколько выходцев из Африки – кто-то кричал на своем языке, кто-то плакал, пока его тащили прочь. Эта сцена повторялась во время каждой новой операции. Подволакивая больную ногу, Сантини попытался вспомнить, как называлась последняя. «Лепесток на лепестке»? Нет, еще хлеще: «Цветущий цветок». Чтобы создать впечатление точности и скрупулезности и скрыть тот факт, что они просто расставляют сети и смотрят, кто в них попадется.

Перед кабинетом Сантини увидел своего помощника Массимо Альберти, чей ранг соответствовал воинскому званию капрала. Это был широкоплечий рыжеволосый мужчина лет тридцати с россыпью веснушек на непривычно мрачном лице. Сантини в очередной раз с горечью вспомнил, каким жизнерадостным был этот парень до недавних пор. Но как не постареть, когда твоих сослуживцев приканчивают одного за другим.

– Что случилось? – спросил Сантини. – Новые облавы? «Цветущий цветок – два: вендетта»?

Альберти покачал головой.

– Если новость плохая, подожди. У меня профсоюзники три часа кровь пили. Надо потребовать премию.

Угловой кабинет Сантини по очереди занимали его предшественники, возглавлявшие мобильное подразделение. Последний из них, помимо юридических томов и архивов, оставил ему в наследство коллекцию романов Коэльо. Сантини отодвинул романы, достал спрятанную за ними бутылку и налил себе немного водки, после чего вернулся со стаканом к столу и уселся, водрузив больную ногу на принесенную из дому скамейку.

– Ну? Давай свою жуткую новость.

Альберти сделал грустное лицо.

– Данте Торре, – сказал он.

– Его нашли?

– Нет, но нашли «Шурмо» – яхту, на которой Бонаккорсо вывез его из Венеции. Она затонула на двухсотметровой глубине.

Сразу после теракта во Дворце спорта «Мизерикордия» в одном из венецианских яхт-клубов отключилось электричество и, соответственно, система видеонаблюдения. Прежде чем камеры снова заработали, из клуба была угнана двадцатиметровая яхта под названием «Шурмо». Согласно версии следствия, Лео Бонаккорсо скрылся с места взрыва, взвалив Данте на плечи, и смешался с толпой из сотен разбегающихся в панике людей. Траспондер на «Шурмо» был тотчас же отключен, и судно со своими вместительными топливными баками и мощными двигателями вполне могло дойти хоть до Ближнего Востока. Когда на место событий прибыл Сантини, Бонаккорсо, должно быть, был уже далеко. Сантини прилетел в Венецию только в два часа ночи и долго смотрел с моста Мизерикордия на разложенные по площади тела.

Представители службы гражданской обороны и полиции накрыли брезентом и поместили в мешки сорок девять погибших. У многих не хватало конечностей, лица были обезображены, одежда разорвана в клочья. Половину жертв составляли карабинеры и полицейские, а остальные – гости и руководство филантропического общества «Care of the World», устроившего благотворительный вечер. Широкая железная лестница на верхний этаж, наполовину сорвавшаяся с опор, трещала и подрагивала, когда снижались военные вертолеты.

В десять вечера предыдущего дня пьяный Сантини еще валялся на диване в одних трусах, но срочно вылетел в Венецию на правительственном самолете вместе с начальником полиции и шишками из Министерства внутренних дел, которые его старательно игнорировали, – единственное преимущество опалы. Предъявив удостоверение и надев бахилы, Сантини вышел на освещенную прожекторами площадь, которая была усеяна жакетами, пиджаками, туфлями, сумочками, ожерельями и браслетами, оброненными во время бегства или сорванными с хозяев ударной волной. Взрыв оставил после себя трехметровую воронку цвета сажи. Здесь взорвал себя один из террористов, пока остальные расстреливали ни в чем не повинных людей и полосовали их ножами. Двоих террористов ликвидировали, третий сломал позвоночник, упав в пришвартованную лодку с набережной.

Сантини вошел во Дворец спорта, где, лавируя между обломками мебели и растоптанными закусками, работали криминалисты. В освещенном желтоватыми аварийными лампами, включившимися после взрыва, зале для торжеств стоял рвотный запах вина и фруктов.

Один из криминалистов провел Сантини по залу, освещая фонариком самые темные углы. На ступенях парадной лестницы лежали двое охранников: у одного был вырван кадык, у другого сломана шея. Криминалисты сообщили, что обоих с изрядной сноровкой убили голыми руками. Сантини не слушал. А может, и слушал. В тот момент в голове у него была полная каша.

Верхний этаж представлял собой лишь узкую галерею вдоль главной стены, обставленную как ВИП-зона ночного клуба: пластиковая мебель кислотных цветов, разбитые стеклянные перегородки между комнатами. Все покрывала пыль и обломки.

Поперек одной из перегородок лежал почти обезглавленный молодой человек в элегантном костюме, он напоролся шеей на острый осколок. Перед ним распластались тела еще двоих охранников. Какая-то криминалистка указала Сантини на пятно крови на полу. «Здесь нашли вашу коллегу», – сказала она. И на мгновение Сантини понадеялся, что Коломба умерла на месте, избавив его от грядущих неприятностей.

Альберти постучал о косяк двери и вернул его к реальности.

– Шеф, машина приехала, – сказал он.

– Есть какие-то подвижки?

Альберти покачал головой:

– Только подтверждение.

Пока автомобиль с мигалкой вез Сантини в военный аэропорт, его желудок жгло от кофе из автомата. Двое вооруженных агентов из ОБТ – отдела по борьбе с терроризмом – с закрытыми балаклавами лицами проводили его на взлетно-посадочную полосу, где ждал предоставленный командованием флота вертолет «NH90 NFH» с выключенными двигателями. Эта почти двадцатиметровая махина способна была перевозить до двадцати пассажиров. Рядом с открытой дверцей вертолета стоял полковник Ди Марко, и Сантини охватило уныние: он-то надеялся, что тот не станет путаться у него под ногами. А ведь следовало бы догадаться, что полковник ни за что не пропустит последний акт этой пьесы. Прямой и несгибаемый, Ди Марко был на несколько лет старше Сантини. Под его не по сезону легким пальто виднелись синий костюм и полковой галстук. Мужчины обменялись рукопожатием.

– Господин Сантини, как ваша нога?

– Болит. Полетим на этой штуке?

– Если вас не укачивает. – Ди Марко повернулся к нему спиной и влез в вертолет. Пилоты отдали честь. – По пути заберем Каселли, – добавил он. – Пристегните ремень.

В два часа ночи «NH90», перебудив половину горожан, приземлился на крыше больницы в Портико. Многие, вообразив, будто началась война, бросились в ближайшие отделения экстренной медпомощи. Тем временем привезенную на армейском джипе Коломбу проводили до служебного лифта, на котором она поднялась на крышу. Лопасти огромного вертолета, напоминающего светящееся в ночи, рычащее доисторическое чудовище, наполняли воздух ледяной крошкой. Один из сопровождавших Коломбу военных помог ей подняться на борт и пристегнуть ремень безопасности.

На другом конце ряда пустых сидений сидел Сантини. Ди Марко, находившийся в кабине с пилотами, обернулся, чтобы на нее взглянуть, и Коломба с трудом подавила желание закатить ему оплеуху, чтобы стереть мерзкую улыбочку с его лица. Взлетели они быстро – быстрее любого гражданского самолета, – и ее желудок ухнул вниз. Портико превратился в россыпь желтых огоньков во мгле. Окна заиндевели, небо обернулось шиферной плитой, луна сделалась маленькой и бледной. Выбравшись из области непогоды, Коломба отстегнула ремень и подсела к Сантини. Со времени их последней встречи он похудел, усы его стали гуще, а лицо прорезали новые морщины. Она приподняла его наушники и выкрикнула ему в ухо:

– Твой дружок что-то сказал тебе насчет тела?

– Нет, и он мне не дружок, – так же громко ответил Сантини. Он отметил про себя ее худобу и порез на губе. – Как ты?

– Веду здоровый образ жизни. А тебе как живется с новыми нашивками?

– Тяжеловато.

– Уволься, как я, вот и отдохнешь. Где нашли яхту?

– Слышала про риф Кита?

– Он рядом с банкой Скерки, – сказала Коломба, когда-то занимавшаяся подводной охотой.

– И находится в тридцати сантиметрах под водой. Либо на «Шурмо» был выключен гидролокатор, либо Бонаккорсо заснул за штурвалом. Как бы то ни было, яхта напоролась на риф и затонула.

– Как глупо.

– Quandoque bonus dormitat Homerus. Даже добрый наш Гомер…

– …иногда дремлет. Но не Лео. Кто ее нашел?

– Ливийские моряки. Они узнали обломки и были так любезны, что сообщили о них нам. С тех пор как мы дарим им суда, они стали более склонны к сотрудничеству. – Он сунул в рот сигарету, но даже не попытался ее зажечь. – Судно недалеко ушло от Венеции.

Кровь отхлынула от лица Коломбы.

– Ты уверен?

– Так мне доложили.

– Твой дружок.

– Я уже сказал, что он мне не друг. Но ведь это вполне возможно, правда? Мы воображали, что Бонаккорсо – сверхчеловек, но он просто ошибся курсом.

Коломба вернулась на свое место и притворилась, что заснула.

Они приземлились на территории военной базы на острове Пантеллерия рядом с портом и пересели на армейское буксирное судно. Острова, не считая отдаляющейся береговой линии, они так и не увидели, но Коломба как-то во время учебы в академии провела там прекрасные каникулы. Ей вспомнились отражение огней тунисского мыса Эт-Тиб в ночном заливе, теплое море, африканские водоросли. Буксир подпрыгивал на волнах до рассвета, когда наконец показался риф Кита и патрулирующие его катера. Всю поездку Коломба крепко держалась за фальшборт, сдерживая тошноту. Воздух стал ощутимо теплее. Волны бросали на скалы обглоданные останки дельфина, источавшие запах разложения.

Они сошли на вспомогательное судно команды подводных операций военно-морского флота. От манипулятора в воду тянулись кабель-тросы, поддерживающие «ровер» – небольшой телеуправляемый подводный аппарат, обычно используемый для осмотровых работ и операций по разминированию.

На верхней палубе они прошли мимо четверых водолазов, которые с помощью группы техников надевали глубоководные скафандры. На лебедках висели какие-то огромные черные приспособления, похожие на игрушечных суставчатых роботов с шарообразными головами. Взгляд Коломбы скользнул мимо них. Тревога высасывала из нее все силы, и она едва держалась на ногах. Она предпочла бы снова попасть в комнату Томми или голыми руками закапывать мертвые тела собственных родителей. Все пережитое накануне уже исчезало под грузом вечно довлеющего прошлого.

Помимо эскорта из команды подводных операций, на мостике находилась группа чиновников в боевой военной форме, среди которых были старший офицер и военный врач. Судя по почтению, с которым они обращались к Ди Марко, он был здесь старшим по рангу. На мониторе отображался освещенный фарами «ровера» борт «Шурмо».

– Где тело? – не успев обменяться с присутствующими рукопожатиями, спросила Коломба.

– С другой стороны затонувшего судна, – ответил старший офицер.

– Вы его идентифицировали?

– Состояние тела не позволяет опознать его удаленно, госпожа Каселли, – сказал военный врач.

– Я хочу его увидеть.

– Через пару часов мы начнем поднимать его на поверхность.

– Я хочу увидеть его сейчас, а не через пару часов.

Неожиданно на ее сторону встал Ди Марко, приказавший старшему офицеру не создавать проблемы на ровном месте. Сантини, за всю поездку даже не взглянувший на полковника, одобрительно кивнул ему, но тот притворился, что ничего не заметил. Моряк за пультом управления взялся за ручку джойстика, и изображение побежало вдоль борта. Несмотря на покрывающие его водоросли, он выглядел невредимым, однако подруливающие устройства в кормовой части яхты оказались повреждены. Правый винт отсутствовал вообще – вместо него зияла брешь в киле, – а левый был смят, как засушенный цветок.

– Это место удара, – сказал старший офицер. – Коленчатый вал врезался в риф, и судно начало набирать воду. Оттуда водолазы смогут заплыть в яхту, расширив проем в стальном корпусе домкратами. Теперь можем приблизить изображение.

Пробоина на экранах увеличилась, став окном в невесомый мир водорослей и посидонии. Столы и электробытовые приборы свисали с потолка, среди колышущейся растительности и ткани, которая когда-то была простыней или занавеской, показались матрас и шезлонг. Из стороны в сторону сновали стайки флуоресцирующих рыб, от луча прожектора медленно отползали моллюски, из ила торчали стеклянные бутылки и неузнаваемые металлические приборы.

Коломба задержала дыхание. Камера остановилась на куче гнилья, в которой виднелись зеленоватые кости. Это был торс скелета, внутри которого порхали разноцветные медузы. Испуганные светом фар, они отпрянули, открыв взглядам провалившийся в грудную клетку череп. С глазниц свисали нити водорослей, трепещущие, будто ресницы. Какой-то безглазый угорь полз по черепу, поднимая облака слизи.

Коломба прикусила разбитую губу так сильно, что она снова закровоточила. Неужели это Данте? Это и правда его останки? Она повернулась к военному врачу, который молча стоял, держа под мышкой форменный берет:

– Доктор, вам выдали медкарту Данте Торре?

– Да, госпожа Каселли.

– Неужели нельзя определить… – Ее подвел голос. – Определить, он ли это?

– Сделать это дистанционно очень затруднительно. Но позвольте взглянуть. – Он приблизил изображение. – Судя по костной массе, это, скорее всего, мужчина. – Он приблизил еще. – Судя по швам на черепе, ему было лет сорок-пятьдесят.

– Это может быть как Торре, так и Бонаккорсо, – впервые за все время заговорил Сантини.

– И еще миллион человек, – сказала Коломба.

Ей не удавалось оторвать взгляд от экрана – она искала хоть какую-то зацепку. У Данте была искривленная рука, но скелет лишился рук вовсе.

– Посмотрим, не поможет ли нам сонар, – сказал военный врач.

Как выяснилось, «ровер» обладал способностью делать чрезвычайно точные трехмерные снимки, что было необходимо для работ по разминированию. Врач повертел картинку на экране:

– У скелета проблемы с шейным отделом. Третий и четвертый шейные позвонки сломаны.

– Какие симптомы у него могли наблюдаться?

– Покойный испытывал боль, а если случай был тяжелый, то мог и получить повреждения костного мозга.

– Это не Данте, – со вздохом облегчения сказала Коломба. – Он карабкается и лазит по деревьям не хуже обезьяны.

– Так, может, это проклятый сукин сын? – спросил Сантини.

– Нет. Бонаккорсо тоже был очень подвижным, – с деланым безразличием ответила Коломба.

Она вспомнила, как познакомилась с Лео во время обыска в римской мечети. Как и прочие агенты из ОБТ, он был в балаклаве, но ее сразу поразил его ироничный, умный взгляд. Надо было не улыбаться этому ублюдку, а вырвать ему глаза.

Голос Ди Марко вернул ее на землю.

– Значит, мы нашли еще одного террориста, – сказал он. – Превосходно.

– Ну да, и он тоже с радостью укокошил себя во имя Аллаха, – язвительно сказала Коломба.

– Госпожа Каселли, ваш сарказм неуместен, – сказал Ди Марко. – Начинайте подъем.

Из-за трудоемких работ по разгрузке корпуса операция заняла больше шести часов. Все это время Коломба разрывалась между мостиком и палубой, куда лебедка сгружала черные поликарбонатные контейнеры размером с сундук. Вспомогательная команда вскрывала их и перекладывала содержимое в стерильные контейнеры поменьше, каждый из которых был занесен в опись.

Даже находившуюся в них воду переливали в специальные емкости, снабжая их соответствующими номерами.

Скелет подняли первым делом. За ним последовали обломки, предметы обстановки и навигационные приборы. Потом настал черед еще не вскрытых деревянных ящиков. Внутри оказались флаконы с разноцветными жидкостями, с которыми обращались будто с радиоактивными, пробирки и бутыли: складывалось впечатление, что разбирают лабораторию Франкенштейна. Последний ящик был пуст, за исключением остатков черного мужского костюма – того, что был на Данте в день его исчезновения, – и такой же черной кожаной перчатки.

Коломба перегнулась через борт, и ее вырвало.

Незваные гости, явившиеся по ее душу, как всегда, перепугали собак. Ее доберманы принялись носиться по двору, мешая соседям смотреть телевизор. Доктор Бартоне проклинала спесь военных, которые вместо того, чтобы просто позвонить или отправить за ней такси, предпочитали нагрянуть к ней домой или в ее лабораторию ЛАБАНОФ – миланскую лабораторию криминалистической антропологии – с автоматами наперевес. После венецианского теракта военные начали обращаться к ней, стоило им обнаружить кусочек кости или пятнышко на одежде какой-нибудь жертвы убийства, не реже пары раз в месяц. Доверие Министерства обороны ей льстило, но ее внимания требовали прямые обязанности: холодильные камеры у нее на работе полнились неопознанными телами. Установить их имена, позволить их родным и близким преодолеть боль утраты и жить дальше казалось ей куда более важным, чем выкрутасы Ди Марко. Она отказалась бы помогать, если бы речь не шла о Данте. С тех пор как во время расследования преступлений Отца ей поручили анализ содержимого неких канистр с кислотой и фрагментами человеческих останков, Данте и Коломба стали для нее почти родными.

Дрожащую от холода, несмотря на накинутое на плечи термоодеяло, Барт посадили на буксирное судно, где ее уже ждал Сантини. Ей подумалось, что он стареет, как пес – в семь раз быстрее, чем люди. Всего за пару лет он превратился из пышущего здоровьем крутого копа с обильной порослью на груди в престарелого дядюшку, страдающего от хронической боли в ноге и усыхающего с каждым днем. Не изменилось только одно – вечно надвинутая на нос ирландская кепка.

– Добрый день, док, – сказал он, подавая ей руку.

– И вам того же, Сантини. Не угостите сигареткой?

Полицейский протянул ей пачку и ввел в курс дела. Водолазы продолжали работу, придавая затонувшей яхте плавучесть с помощью огромных камер сжатого воздуха.

– Как там Коломба? – спросила Барт.

Сантини покачал головой:

– Не верит, что это Торре.

– Может, она и права, – сказала Барт, выпуская облачко дыма.

– Надеюсь, ваше заключение сможет ее убедить.

Барт уныло покачала головой. Она не знала, на какой исход надеяться. Если она не сможет с уверенностью опознать труп Данте, Коломба будет по-прежнему надеяться, что он жив, в чем Барт не видела ничего хорошего.

Увидев, как на палубу выходит Коломба, она через силу улыбнулась. Они не виделись шесть месяцев, с тех пор как Барт сдуру навестила ее в глуши, а та весь вечер почти не раскрывала рта. Сейчас Коломба в шубе из искусственного меха, которая больше подошла бы какому-нибудь бездомному, выглядела еще более бледной и похудевшей. Ее обведенные темными кругами глаза лихорадочно блестели. Сантини, похлопав ее по плечу, молча пошел прочь, и она отряхнулась, будто на нее нагадила чайка.

– Эй, – сказала ей Барт и обняла ее, делая вид, что не чувствует острого запаха пота. Коломба приехала, не захватив с собой даже сменной футболки. – Ты совсем отощала! Хоть иногда питаешься?

– Барт, Данте здесь нет, – произнесла Коломба, словно не услышав ее вопрос.

Барт вздохнула:

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы разобраться в произошедшем.

– Ты не найдешь ничего, что противоречило бы теории, которую пытается подсунуть нам Лео. Он слишком умен.

– Думаешь, он намеренно потопил яхту? – спросила Барт, заранее зная, какого мнения придерживается ее подруга.

– Да. Он хотел, чтобы мы перестали его разыскивать. Тогда он сможет делать все, что ему заблагорассудится.

– Слушай, Коломба… Ты бы умерила свои надежды, – скрепя сердце сказала Барт.

Коломба напряглась:

– Ты мне не веришь?

– Солнышко… – нежно ответила Барт, – ты чувствуешь, что виновата перед ним. Переживаешь. Скучаешь. И готова на все, ради того чтобы вернуть его домой. Поэтому ты чуточку сгущаешь краски. И я тебя прекрасно понимаю.

– Каков, по-твоему, процент вероятности того, что Данте еще жив? Только честно.

– По статистике, если о похищенном человеке нет известий больше двенадцати месяцев…

– Скажи навскидку, – нетерпеливо перебила Коломба.

– Один из ста.

– Если бы похитили тебя и существовал один шанс из ста вернуть тебя домой, ты бы молилась Господу, чтобы кто-нибудь им воспользовался. По крайней мере, я бы точно лелеяла даже крохотную надежду на спасение.

Барт сжала ее ладонь в своих:

– Я не собираюсь сдаваться. Но ты лучше передохни, на тебе лица нет. Почему бы тебе не пожить у меня в Милане какое-то время?

– Потому что мне нужно кое с чем разобраться в Портико. – Какой-то моряк помахал Коломбе с катера, и она показала ему раскрытую ладонь – «пять минут». – По-твоему, мы нашли всех жертв Отца? – спросила она.

Вопрос застиг Барт врасплох.

– Боже, надеюсь, что да. Почему ты спрашиваешь?

– В моих краях есть парень, поведение которого… – Она замялась. – Ладно, проехали, ты и так меня за сумасшедшую считаешь.

– Вовсе нет… Я понимаю, как тебе тяжело. Расскажи об этом парне.

Коломба облокотилась на фальшборт.

– Он аутист и ведет себя так же, как узники, которых мы освободили три года назад.

– То есть его освободил кто-то другой или он сбежал сам? А что говорят его родители?

– Их убили. У него тяжелый аутизм, он не разговаривает. Значит, тебе ничего в голову не приходит?

– Нет. Ничто из того, что попало ко мне на экспертизу, не указывало на существование других узников и темниц, хотя исключить такую возможность я не могу. Однако если они и были, то давно умерли от голода.

– Нет, если кто-то ими занимался.

Пришвартованный в паре метров от них катер включил сирену. Барт вздрогнула:

– Новый Отец?

– Сообщник, соучастник. Может, даже не один…

– Похоже на одну из баек Данте.

– Вот именно, и мне надо было к нему прислушиваться. Он слишком часто оказывался прав.

– Да, иногда он попадал в точку. Но только потому, что ты его уравновешивала. Из вас двоих только ты была способна трезво смотреть на вещи. Ты не можешь просто взять его роль на себя.

– Из нас двоих я была тупицей. Не повторяй моих ошибок. – (Моряк снова помахал Коломбе с катера и подозвал к себе.) – Мне пора. Может, со временем что-то придет тебе на ум. Вдруг найдешь какую-то важную деталь в своих документах или свидетельских показаниях. Если я права насчет этого парня, он уже достаточно настрадался.

– Когда я вернусь… – с сомнением протянула Барт.

– И сообщи, если обнаружишь что-нибудь на «Шурмо», – сказала Коломба ей на ухо.

Барт с неохотой пообещала, что так и поступит.

– Серьезно, дай мне знать. Может, я и ненормальная, но сейчас Данте не на кого надеяться, кроме меня. – Коломба пристально посмотрела на нее. – И будь осторожна, никому не доверяй. Неизвестно, на чьей они стороне.

– На чьей стороне кто? – спросила Барт.

– Все. – Пока Коломба спускалась по лестнице в катер, Барт смотрела ей вслед, спрашивая себя, не лишилась ли ее подруга рассудка.

Море успокоилось, и возвращение заняло меньше времени, чем путь от Пантеллерии. Никто не стоял у Коломбы над душой, и она, устроившись за одним из установленных на катере компьютеров, начала читать новости в Интернете. Новых сведений о двойном убийстве почти не появилось. Труп Меласа опознала его сестра Деметра, прилетевшая из Греции вскоре после отъезда Коломбы. Журналисты засняли эту женщину лет пятидесяти (лицо, над которым поработал пластический хирург, накачанные губы) на камеру перед участком карабинеров. Деметру сопровождал обезьяноподобный гигант, возвышавшийся над остальными людьми не меньше чем на полметра. Согласно бегущей строке, это был заместитель прокурора Пезаро Виджевани, наблюдающий за ходом расследования.

Ни в одном электронном СМИ не упоминались какие-либо альтернативные версии, рассматриваемые следствием. Все недвусмысленно указывало, что произошла семейная трагедия, и никто даже мысли не допускал, что супругов Мелас убило пожирающее детей чудовище, восставшее с того света.

На острове Коломбу посадили в другой вертолет – тот же, на котором прилетела Барт, – и по ее просьбе доставили в римский аэропорт «Челио», оттуда она на такси добралась до площади Оролоджио, что в двух шагах от Квиринала. Было три часа ночи. Растрепанная мать ей открыла дверь в одной ночнушке.

– Что случилось? – пробормотала она.

– Ничего. Я только хотела кое-что забрать из гаража. Извини, не успела тебя предупредить.

Коломба вошла в квартиру и сняла с крючка ключ, напоминавший пиратский пистолет. Многие ключи висели там с незапамятных времен, и замков, которые они открывали, давно не существовало.

– Я приготовлю тебе поесть, – еще не до конца проснувшись, сказала мать.

– У меня болит живот.

Коломба спустилась в расположенный во внутреннем дворике гараж, где среди ее старой одежды и пластмассовых шкафчиков хранились коробки и чемоданы Данте, которые она забрала из его гостиницы. Был там и архив их собственного расследования дела Отца. Коломба сложила в старый рюкзак документы и флеш-карту и прихватила старый ноутбук. В свое время его выдали ей в мобильном подразделении, и она так его и не вернула.

Когда она снова поднялась в квартиру, мать с видом смиренницы сидела на кухне. От витающего в комнате аромата латте текли слюнки.

– Сделать тебе кофе? – спросила мать.

– Я его больше не пью.

– Ну конечно, ради твоего друга. И как это я забыла…

Коломба не ответила. Ей не хотелось опять препираться.

– Мне нужно идти. Говорят, снова пойдет снег. Тогда поезда начнут опаздывать, и будет давка. – Она поцеловала мать в пахнущую «Acqua di Rose» щеку.

Пешком она дошла до вокзала «Термини». Безлюдный, не считая последних припозднившихся хмельных туристов, город покрылся белоснежным покровом, с фонтанов свисали сосульки. Все казалось ей искусственным и чужим.

Первый поезд в Марке отходил через час, и Коломба дождалась его на скамейке на перроне, промерзнув до костей. Сев в вагон, она тут же завернулась в парку и уснула, а проснулась, только когда поезд подходил к ее станции. Небо было черным и набухшим.

Она дошла до автомастерской при въезде в Портико, а остаток пути до дома проделала уже в кабине эвакуатора, украшенной четками и фотографией усатого мужчины, который казался пожилой копией механика за рулем. Это был крепкий молодой человек по имени Лорис с красивыми руками и длинными вьющимися волосами, и, хотя от него попахивало потом и машинным маслом, улыбка у него была неотразимая.

– Я так редко тебя вижу. Любишь одиночество? – спросил он.

– С чего ты взял, что я одинока?

– У меня глаз наметанный, – засмеялся он. – Кем работаешь?

Коломба перевела взгляд на дорогу. Телевизионщики снимали панораму заснеженных лугов.

– Я в отставке.

– Везет тебе.

На последнем перед домом Коломбы повороте грунтовки они остановились, и Лорис электролебедкой вытащил «панду» из кювета.

– Что у тебя за цепи? – спросил он, разглядывая ее колеса. – Им же лет сто уже.

– Возможно. Можешь по-быстрому ее починить? Другой машины у меня нет.

– Я бы на твоем месте новую купил, хотя бы бэушную.

– Я не требовательна. Так когда ты ее сделаешь?

– Твою тачку возьму вне очереди, – ответил Лорис.

– Но мы толком незнакомы…

– Ты каталась на моем эвакуаторе и теперь мне как родная.

В доме оказалось очень холодно. Коломба подбросила в камин поленьев и растопила его, сбрызнув зажигалку оставленным матерью лаком для волос и произведя эффект огнемета. Подтащив диван к огню, она вывалила содержимое рюкзака на пол и разложила вокруг себя документы. Затем она отверткой сломала камеру и микрофон ноутбука, подключила его к Сети и начала перечитывать историю человека, которого убила.

Операции Отца пришлись на два периода. Первый охватывал промежуток между концом семидесятых и тысяча девятьсот восемьдесят девятым годом. По всей видимости, восемь своих жертв, чьи личности удалось установить, он выбирал случайным образом и похищал по всей Италии. Одного ребенка похитили во время религиозного паломничества недалеко от Рима, другого Отец увез, инсценировав его гибель в водоворотах реки По в провинции Эмилия-Романья. Мальчиков объединяло лишь одно: в восемьдесят девятом году все они нашли свой конец в канистрах с кислотой.

Документы, относящиеся ко второму периоду его деятельности, который начался в двухтысячные годы, были столь же многочисленны, сколь и материалы о первом периоде, и касались в том числе Коломбы и Данте. Они познакомились, когда она попросила его помочь полиции в поисках ребенка, похищенного в окрестностях Рима, и шаг за шагом они добрались до контейнеров, где Отец держал в заточении десять детей. Все узники были опознаны, однако к семье вернулся не каждый. Некоторые мальчики считались пропавшими уже не один год и были объявлены умершими, а чьи-то родители развелись, умерли или просто не пожелали снова брать на себя уход за проблемными детьми, которые стали еще более проблемными за время в неволе.

Один из мальчиков покончил с собой в больнице – Коломба помнила, как тяжело воспринял эту трагедию Данте. «Один из нас», – сказал он тогда, цитируя «Лорда Джима»[181]. По мнению следователей, Отец выбирал своих жертв случайно, изучал их привычки и образ жизни и похищал их, если удавалось создать благоприятные условия. Больше всех он любил трудные семьи – тогда полиция обвиняла в исчезновении ребенка самих родителей. Иногда он убивал одного из них, обставляя все так, будто тот сбежал с сыном. Согласно выводам следственной комиссии, Отец был «невменяем, страдал от диссоциативного расстройства личности и совершал свои преступления, подчиняясь безудержному порыву». Коломбу подобное объяснение вполне устроило.

В отличие от Данте – хотя его выступление перед комиссией ни к чему не привело. Коломба лично присутствовала на слушании и прекрасно его помнила. Оно проходило в палаццо Сан-Макуто в римском районе Пинья, где по иронии судьбы в семнадцатом веке находилась одна из резиденций инквизиции. Длинный стол и несколько белых пластиковых стульев расставили прямо на мостовой во дворе. Чуть поодаль, дрожа от холода, стояла дюжина зевак, а сбоку – пара парламентских журналистов и кучка чиновников из спецслужб.

Съежившийся, исхудавший Данте сидел на одном из стульев в центре двора, почти теряясь в складках длинного черного пальто, а напротив, по другую сторону стола, под меховой шапкой дремал пожилой сенатор с красным от сосудистых звездочек лицом. Недавно избранная депутатом блондинка в лоденовом пальто и сапогах до колен включила диктофон и положила его на стол.

«Будьте добры, назовите для протокола свое имя и дату рождения».

Данте мял в руках пачку сигарет. Он нервничал, но, казалось, был вполне способен здраво рассуждать. Коломба не заметила у него того бесноватого взгляда, который появлялся, когда он накачивался нейролептиками.

«Дата моего рождения мне неизвестна, – ответил он. Голос его постепенно становился все уверенней. – По мнению судебного антрополога, который меня осматривал, мне около сорока – сорока пяти лет. Я называю себя Данте Торре. Имя, под которым меня крестили, мне неизвестно, как неизвестно и то, крестили ли меня вообще. Я с равным успехом могу оказаться сыном растамана или пастафарианина».

Кое-кто из собравшихся засмеялся, и блондинка невесело улыбнулась, пряча раздражение.

«Справедливо. Господин Торре, данное слушание назначено, чтобы поглубже вникнуть в отдельные вопросы, касающиеся деятельности похитителя и серийного убийцы по прозвищу Отец, который погиб в вооруженном конфликте при попытке его ареста. А также поскольку вы полагаете, что существуют факты, на которые должна пролить свет настоящая комиссия».

«Именно так».

«Прежде всего я бы хотела попросить вас рассказать о вашем собственном участии в этом деле. Опять же для протокола».

«Отец похитил меня, когда я был ребенком, и продержал в заточении тринадцать лет. Если быть точным, я провел детство в силосной башне в провинции Кремона. Где и как он меня похитил, я не помню. Я был убежден, что являюсь сыном Аннибале и Франки Торре, но недавно выяснил, что их сыном был другой мальчик. Настоящего Данте убили, когда я сбежал, – в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. В одной из канистр с кислотой, где Отец растворил тела своих жертв, обнаружили его ДНК, а именно фрагмент лобковой кости».

«И Отец заставил вас забыть вашу подлинную личность».

«Да, с помощью изоляции, наркотиков и внушения. Отец был не только судмедэкспертом, но и психиатром и неврологом. Он знал, как это делается, и в моем случае преуспел на все сто».

«Почему вы полагаете, что расследование ведется неудовлетворительно?»

«Потому что Отец был не просто психопатом. Кто-то покрывал его и финансировал, но его спонсоров так и не разоблачили».

«Значит, вы считаете, что его покрывали, чтобы он и дальше похищал и пытал детей? Не кажется ли вам, что звучит несколько надуманно?»

«По всему миру детей похищают и используют в качестве рабов, попрошаек, сексуальных объектов и доноров органов, – сухо ответил Данте. – Цитирую по памяти. В две тысячи седьмом году нигерийское правительство потребовало многомиллионной компенсации за незаконные испытания вакцины против менингита, проведенные на двухстах детях из бедных семей. В две тысячи восьмом во время клинических испытаний в индийском медицинском институте погибло сорок девять детей. Разумеется, все это были бедняки, а тесты проводились через субподрядчиков, чтобы сложнее было привлечь к ответственности истинных виновников трагедии. Поэтому я не исключаю, что какие-то транснациональные корпорации с выручкой, превышающей итальянский ВВП, финансировали Отца, чтобы иметь возможность проводить эксперименты в лабораторных условиях. Он без помех орудовал сорок лет. Вы действительно верите, что он просто везучий сукин сын?»

Тогда в это верили все, подумала Коломба, включая ее саму. Только вот теперь все представало в ином свете.

Заварив себе еще чашечку чая, она сверилась с отчетами о сообщниках Отца, которые были известны полиции. Их было немало, но почти все они умерли: кто-то естественной смертью (единицы), кто-то – насильственной (подавляющее большинство). Все это были закоренелые преступники: убийцы, насильники и бывшие военные. Некоторые стали последователями Отца еще в семидесятые, других он нанимал для конкретных задач – избавляться от свидетелей или кормить узников. Главного сообщника Отца называли Немцем, поскольку его настоящее имя оставалось неизвестным. Несмотря на преклонный возраст – а ему было уже за семьдесят, – он был силен как бык. После ареста от него так и не добились никаких сведений о его начальнике. Но таких, как Немец, могло быть много.

Коломба читала протоколы и приговоры до рассвета. Когда она наконец задремала, ей приснилось, что она заперта в прозрачной силосной башне среди холмов. В полдень ее разбудил звонок Барт. В трубке слышался шум волн.

– Хотела узнать, как ты… И кое-что тебе рассказать, – сказала она.

Коломба перешла от сонливости к тревоге. Во рту у нее пересохло.

– Данте? – спросила она.

– Нет. Я тебя искала в «Signal», но ты не отвечаешь.

Это шифрующее звонки мобильное приложение, любимое барыгами и теми, кому есть что скрывать, давным-давно установила на телефоне Барт сама Коломба.

– Потому что у меня больше нет мобильника. Сейчас куплю.

– Сколько времени это займет?

– Если найду такси, полчаса.

Во всей провинции было всего шесть машин, объединенных в маленький кооператив такси, и из-за снегопада они были перегружены работой. Диспетчер сказала Коломбе, что машина сможет приехать к ней не раньше чем во второй половине дня. Она не захотела ждать и вышла на холод.

Небо все больше прояснялось, и поначалу бежать было почти приятно. Фермеры на тракторах расчистили грунтовку, да и мороз уже не был таким суровым, как в предыдущие несколько дней. Мышцы спины и ног постепенно разогревались. После первых трехсот метров крутого подъема Коломба вроде бы разогналась до своей обычной скорости, но уже на середине грунтовки запыхалась и остановилась, опершись о дорожный знак. Сердце бешено стучало, в животе крутило. Теперь она горько раскаивалась в том, что на много месяцев забросила спорт.

Она снова побежала. Позади остались дрессировочная площадка, дом пчеловода и закрытый с незапамятных времен агротуристический комплекс, напоминающий замок Снежной королевы. По дороге ей встретилась замерзшая пестрая кошка. Редкие автомобили ехали со скоростью пешехода, брызгая грязью из-под колес. На втором часу подъема, минуя последний поворот, она увидела сияющие под утренним солнцем белые крыши средневекового центра Портико. Дым каминов превращал пейзаж в открытку. В центре высилась церковь гильдии красильщиков, а к ней, подобно многоярусному свадебному торту, жались каменные дома. Коломба остановилась полюбоваться городком, который для кое-кого из ее предков был родным, и подумала, что от его красоты захватывает дух. Этот уголок Италии знали немногие, – возможно, поэтому за десятилетия он почти не изменился.

Одним из немногих изменений стало появление магазинчика электроники, открытого тридцатилетним толстяком в толстовке с принтом «Final Fantasy»[182]. Коломба купила дешевый мобильник и сим-карту, которые, казалось, обжигали ей руки.

На проспекте рядом с магазином находился бар, где дед когда-то угощал ее вишневым мороженым; до тридцатых годов там располагался каретный сарай. Сев на одну из железных скамей, Коломба скачала через городской Wi-Fi приложение «Signal» и отправила сообщение Барт – ее номер был одним из немногих, которые она знала по памяти.

Подруга перезвонила уже через минуту:

– Почему у тебя больше нет мобильника?

– Потому что я не хочу, чтобы кто-то шпионил за каждым моим шагом. Ты собиралась что-то сообщить мне об Отце?

– Что? Нет… руки пока не дошли. Но я видела отчет взрывотехников. Вдоль пробоины в «Шурмо» найдены следы взрывчатки «РВХ». Это какой-то вид пластида. Впрочем, это выходит за рамки моей специализации, так что я в таких вещах разбираюсь плохо, но военных, разумеется, расспросить не могу.

У Коломбы защемило в сердце.

– Я же говорила, что Лео инсценировал кораблекрушение.

– Это еще не все. Пассажир не утонул. Ему перерезали горло ножом для подводной охоты. Под водой этот человек оказался уже мертвым, но за сколько часов до этого он погиб, я тебе сказать не могу. Определить это будет сложно даже после более тщательной экспертизы.

У Коломбы заныла старая рана.

– Что еще ты о нем знаешь?

– Погоди, открою компьютер… Я на палубе, тут ужасно холодно… В общем, рост погибшего составлял метр семьдесят – семьдесят пять сантиметров, веса он был среднего. Между его третьим и четвертым позвонком был установлен титановый протез. Военный врач протеза не видел, потому что он упал: я нашла его в иле.

– На нем стоит серийный номер?

– Да. И у меня есть доступ к больничной базе данных. Наш покойник – сорокалетний Джанкарло Ромеро, индивидуальный предприниматель. Жил в Милане. Его имя тебе о чем-то говорит?

– Нет. Может, оно фальшивое?

– Вряд ли. Его оперировали в государственной больнице, и он предоставлял налоговые документы. – Несколько минут Барт молча читала. – За последние десять лет его трижды госпитализировали с той же проблемой и всякий раз регистрировали под этим именем. Корешковый синдром, хроническая боль в шее… повреждения позвонков… Вероятно, недиагностированный синдром Клиппеля – Фейля.

– Впервые слышу.

– Если тебе интересно, это наследственная патология – мутация гена GDF6. Передо мной его медкарта, все сходится с костями на моем столе. Это он.

– Кто-то заявлял о его исчезновении?

– Насколько я знаю, нет.

Коломба записала сведения на салфетке с рекламой вишневого ликера.

– Как долго ты сможешь скрывать эту информацию от военных?

– Пять-шесть часов, – сказала Барт. – Только не делай глупостей.

Коломба заказала пиво и через приложение позвонила Альберти, который тоже давно пользовался «Signal». Тот ответил на звонок, по-свойски устроившись за столом Сантини: его начальник по-прежнему находился в море вместе с Барт и остальными.

– Госпожа Каселли! Как вы?

– Альберти, ты теперь настоящий коп, а я уже нет. Так что кончай называть меня госпожой. Предоставь это пингвинам.

– Извините. Я по привычке. – С тех пор как характер их отношений изменился, Альберти вечно старался строить предложения таким образом, чтобы ему не пришлось называть ее на «ты» или по имени. Ему это не нравилось – Коломба всегда внушала ему священный трепет. – Как проходят глубоководные исследования?

– Я уже не на корабле. Мне нужно, чтобы ты пробил одно имя.

– Говорите… Говори.

– Джанкарло Ромеро, сорок лет, проживает в Милане, – сказала Коломба. – Можешь подтвердить, что никто не заявлял о его исчезновении? – Она продиктовала ему паспортные данные.

– Секунду, госп… Кхм. – Альберти вошел в систему электронного документооборота, где госслужащие хранили данные всего остального мира. – Подтверждаю. Живет в Милане.

– Он привлекался?

– Нет, за ним только штрафы за нарушение общественных приличий. Ему нравится, когда транссексуалы делают ему минет в парках, – в двух словах подытожил молодой человек.

– Больше никаких упоминаний о нем в базе нет?

– Нет. В позапрошлом октябре он переехал. Я дам вам его новый адрес.

– В октябре? Какого числа?

– Тридцатого.

Через две недели после Венеции. Если «Шурмо» действительно затонула сразу после бойни, к тому времени Ромеро был уже мертв. За соседним с Коломбой столиком играли в скопу четверо стариков. Будь то по воле случая или велению судьбы, но она мельком увидела среди их карт короля монет.

– Мне нужно еще кое-что. У тебя остались друзья среди карабинеров?

Во время службы в армии Альберти и сам был карабинером.

– Есть парочка…

– Три дня назад в моих краях произошло двойное убийство. Попробуй выяснить что-нибудь на этот счет. Семья Мелас. И спроси, не знаком ли кто с фельдфебелем Лупо, который возглавляет казарму Портико.

– Он как-то связан с Ромеро?

– Нет. Потом объясню.

Рискуя попасть под колеса снегоуборочной машины, Коломба бросилась в автосервис. Лорис, трудившийся над «тойотой» без колес, вылез из ямы:

– Ангелочек, я еще и не начинал.

– Умоляю, только не ангелочек. – Коломбу передернуло. – Одолжи мне любую машину. Твоя тоже подойдет.

– Ты только что загнала «панду» в кювет. Думаешь, я отдам тебе свою прелесть?

– Если сломаю, оплачу тебе новую. Это важно.

Он, казалось, задумался.

– Мартина говорит, ты из полиции, как и она. Это правда?

– Я больше не служу. Кто такая Мартина?

Лорис описал рыжеволосую девушку-карабинера.

– Она говорит, ты была в Венеции и чуть не угодила под пули игиловцев, – сказал он.

– В ее годы я поменьше болтала.

– Это правда?

– Более или менее. Но остальное ищи в газетах.

Лорис рассмеялся, выудил из кармана комбинезона связку ключей и бросил Коломбе:

– Оставь свои паспортные данные. Если разобьешь, я тебя засужу. Я на этой тачке три Гран-при выиграл.

Машина оказалась тюнингованным для гонок «Пежо-208», сплошь покрытым логотипами. Коломба села в автомобиль и, задымив покрышками, сорвалась с места.

Квартира Ромеро находилась в шестиэтажном кондоминиуме между кольцевой дорогой и аэропортом «Линате». В этом типичном для Милана районе парки чередовались со зданиями шестидесятых годов и старыми кирпичными ангарами, где когда-то размещался завод прославленной авиастроительной компании «Капрони», закрытый после Второй мировой войны. Коломба, мысленно оплакивавшая отсутствие служебной мигалки, добралась до дома Ромеро за три часа, припарковалась неподалеку и, дождавшись, пока в подъезд войдет один из жильцов, проскользнула внутрь вслед за ним. В кондоминиуме не было консьержа, и Коломба вполголоса выругалась: обычно за небольшую мзду большинство консьержей готовы были открыть дверь или выложить все, что знают, любому незнакомцу. К счастью, на почтовых ящиках, помимо имен, были указаны этажи, и Коломба пешком поднялась на третий. На площадке поливала герань девушка лет двадцати пяти с румяными, круглыми, как яблочки, щеками и грудью шестого размера. Коломба растерялась.

– Вы к кому? – спросила девушка, вытирая руки о фартук с цветочным узором.

Коломба поведала ей заготовленную по дороге историю:

– К Джанкарло Ромеро. Он давно не давал о себе знать, и его…

– Он живет здесь, – перебила девушка, указав на дверь напротив. – Когда он вернется, я передам, что вы его искали.

От ее тона волоски на загривке у Коломбы встали дыбом.

– А когда он уехал?

– В понедельник. Что-то случилось?

По спине Коломбы побежала капелька ледяного пота. До этой минуты она считала Ромеро сообщником Лео. Но теперь все представало в ином свете.

– Его родители ищут, – с трудом сдерживая волнение, сказала она. – Но, может быть, мы с вами говорим о разных людях. Ваш сосед – низенький лысый толстяк? – наобум описала она.

– Нет, высокий шатен в очках, – рассмеялась девушка. – И уж точно не толстый. Он все время занимается спортом. А теперь извините, кажется, у меня малыш плачет.

– Спасибо, – выговорила Коломба, до боли сжимая в руке рукоять спрятанного в кармане пистолета.

Дождавшись, пока девушка скроется в своей квартире, она разбежалась и пинком выбила замок на двери Ромеро. Она успела отметить, что дверь не бронированная, и действительно, та легко, хоть и с грохотом, распахнулась. Коломба поскорее прикрыла ее и привалилась к ней спиной, держа в обеих руках пушку. С лестницы донеслись возмущенные шумом голоса, но никто не пришел, чтобы проверить, в чем дело.

Она вошла в темную квартиру. Рольставни были закрыты, от запаха хлора резало глаза. Три комнаты, несколько недорогих предметов обстановки. Ни одежды, ни книг, ни безделушек. Кровать без белья, сырой от отбеливателя матрас. Начисто вымытые полы и стены, разводы на краске. Не обязательно было разбираться в криминалистике, чтобы понять, что, если здесь и были биологические следы, от них ничего не осталось. Закатав рукава парки, Коломба открыла окно, чтобы проветрить квартиру.

«Ты ведь знаешь, кто он, верно? Знаешь, кто жил здесь все это время».

Ее мобильник завибрировал. На экране высветилась надпись «неизвестный номер». И Барт, и Альберти позвонили бы ей в «Signal», к тому же никому из них она свой номер не давала. Коломба знала только одного человека, способного так быстро его раздобыть. Того же, кто весь последний год выдавал себя за Ромеро и жил его жизнью.

Только одного.

Она ответила на звонок.

– Привет, Коломба, я скучал, – сказал голос Лео.

Глава третья1

Температура снаружи почти нулевая, но Данте ничто не удивляет. Он знает, куда привез его Лео, он узнал здание из своих кошмаров – бетонный куб, который заточенные в нем узники прозвали Коробкой. Только вот он, Данте, считал, что ее снесли, ведь она стояла всего в нескольких километрах от Чернобыля. От мертвого города, населенного одними стариками, которые дожидались смерти от рака и других последствий радиации. Той самой радиации, которую Данте сейчас ощущает кожей. Ее покалывает, словно иглами. Когда он покроется волдырями? Через несколько минут? Через пару часов? Кратковременное пребывание в городе считается малоопасным, но кто в это поверит? За щедрую мзду всегда найдется способ подсластить пилюлю.

Надо хотя бы вернуться на склад, под защиту бетонных стен, но там ему останется лишь дожидаться смерти. Снаружи он, по крайней мере, может надеяться, что отыщет способ сбежать.

У Данте начинают неметь ноги. С одной стороны широкого, как три футбольных поля, двора возвышается трехэтажное здание, с другой – ворота в Коробку. По холодному бетону, сквозь трещины в котором проросла трава, Данте бежит к зданию и заглядывает внутрь. Кто-то здесь уже побывал. В помещении, где когда-то размещался офис, царил разгром. Немногие оставшиеся столы свалили в кучи и сожгли, оборудование и провода исчезли, все представлявшее хоть какую-то ценность разбили или растащили. Остались только пепел и экскременты людей и животных. Набравшийся храбрости Данте входит в здание, босиком ступая по загаженному полу. Он заразится тысячей мутаций, превратится в чудовище, как в фильме «Нападение людей-грибов».

Стараясь не порезаться об осколки стекла и гильзы от калашникова – кто-то расстрелял висящий на стене портрет Андропова, – он поднимается по лестнице.

На втором этаже Данте находит труп. Чего-то подобного он и ожидал – только трупа в этом кошмарном месте и не хватало. Но ему все равно противно. Он понимает, что придется снять с покойника противорадиационный костюм, и эта мысль лишь усугубляет его отвращение. Костюм необходим Данте как можно скорее, пока он не умер от холода и клаустрофобии.

Он опускается на колени перед телом, стараясь не выпускать из поля зрения зарешеченное окно, перекладины которого обвиты какой-то лианой, напоминающей о Тарзане. По счастью, сквозь листву проникают проблески лунного света.

Костюм на мужчине стар и изношен, – похоже, и это очередной пережиток советской эпохи. Залатанный изолентой капюшон из резины и прозрачного пластика оснащен фильтром, от которого, по мнению Данте, не будет никакого толку. Сам костюм изрядно потрепан. Однако это лучше, чем ничего. Данте понимает, что костюм не защитит его от заражения, но в нем ему, по крайней мере, будет потеплее. Вот только сначала нужно вытащить его содержимое. То есть труп. Покойники ничем не отличаются от живых, разве что не шевелятся.

Данте снимает капюшон, и тот с хлюпаньем отдирается от головы трупа. Он боялся, что на него хлынет разложившаяся слизь, но лицо старика напоминает мощи святого. Созданный костюмом микроклимат превратил его в кожаную мумию. Данте случалось видеть и даже трогать штуки похуже. Несколько бесконечно долгих минут, превратившие его в потную губку, он сражается с костюмом, расстегивает его, слыша, как скрипят мертвые кости, и наконец срывает его с покойника.

На старике надеты рубашка и нижнее белье, но их Данте снимать с него не хочет. Хватит и костюма, который, соприкоснувшись с его теплым, хоть и озябшим телом, начинает невыносимо вонять. Натянув на босу ногу резиновые сапоги, шлепающие, как галоши, он, пошатываясь, выходит наружу. Вероятно, потом сапоги придется просто срезать с ног.

Холод стал невыносимым. Остановившись посреди двора, Данте снова пристально смотрит на Коробку. В ней нет окон – в семиэтажном здании размером с многоквартирный дом нет ни единого гребаного окна. Коробку спроектировали так специально, чтобы те, кто томился внутри, не могли выглянуть наружу. И чтобы никто не мог сбежать.

Он не знает, как и зачем Лео переправил его через украинскую границу. Не знает, зачем перед похищением Лео сообщил ему, что является его братом, и правда ли это. Данте уверен только в одном: в костюме или без костюма долго он не протянет. Заснет где-нибудь и даст дуба. Ноги его уже почти не держат, он понятия не имеет, как вернуться домой или позвать на помощь, и не слышит ни шума машин, ни шипения линий электропередачи. Он направляется к Коробке – больше ему ничего не остается. Это возведенный из мрака и неприступных стен памятник единственному богу, которого боится Данте, – богу замкнутых пространств.

Ворота приводят его в уменьшенную копию двора, который он оставил позади. По периметру тянется увенчанное колючей проволокой пятиметровое ограждение, начинающееся от нижней части Коробки – более широкого, чем остальное здание, одноэтажного бетонного основания. Здесь имеются и окна – этот этаж предназначался для персонала. Но стекла разбиты, и, как и в офисном здании, все разграблено и сожжено. Он ощущает какой-то запах – по правде говоря, не столь уж неприятный. Запах, похожий на…

Кофе.

Данте понимает, что это невозможно, но все же идет к источнику аромата и оказывается перед дверью, ведущей в помещение, которое когда-то было кухней. Всю мебель и приборы украли или уничтожили – всю, кроме большого опрокинутого холодильника. На холодильнике стоит газовая плитка, а на ней – вскипающая кофеварка. Мысли Данте налетают одна на другую: галлюцинация? Ловушка? Противопехотная мина?.. Но, подняв глаза, он видит мужчину, протирающего платком пару сколотых чашек.

Лео.

Он одет в расстегнутый военный комбинезон без знаков различия, под которым виднеется термокуртка. Ни маски, ни защитного костюма, – похоже, ему плевать на радиацию.

– Ты как раз вовремя, – бодро произносит он. – Кофе готов. Иди сюда, нам нужно о многом поговорить.

Онемев, Коломба нацелила пистолет на входную дверь, ожидая, что Лео вот-вот ворвется в комнату. Мобильник она держала в левой руке, подальше от уха, будто раскаленный уголь.

– Кто ты? – выдохнула она.

– Ты знаешь, кто я, – своим обычным спокойным тоном ответил он. – Неужели я и правда должен объяснять тебе, что ты теряешь время? Я не оставил никаких следов.

– Дай мне поговорить с Данте, – еле слышно сказала Коломба.

– Его здесь нет.

– Где он?

– Это запутанная история, Коломбина.

Она перевела дыхание.

– Какого хера ты с ним сделал?! – закричала она. – Скажи мне, жив ли он! Скажи мне, где он!

– Не могу. Мне жаль.

– Долбаный сукин сын! – Коломбу несло. Голос ее звенел от ненависти и гнева. – Я тебя убью, и плевать, если мне пожизненное вкатят!

– Если не прекратишь кричать, я повешу трубку. – Его голос утратил всякую интонацию, и Коломба поняла, что совершила все ошибки, возможные при разговоре с психопатом.

Надо быть уступчивой, мягкой, льстить его эго. Каждое случайно оброненное Лео слово может оказаться бесценным. Прикусив разбитую губу, она постаралась взять себя в руки:

– Могу я хотя бы спросить, все ли с ним в порядке? Пожалуйста.

– Давай сменим тему, Коломбина.

«Не перегибай палку. Слушайся его».

– Зачем ты убил Ромеро?

– Потому что его было просто подцепить. А я в этом деле мастер.

Коломбу передернуло, но она промолчала.

– Извини за бестактность, Коломбина.

– Что случилось на яхте? Почему ты потопил «Шурмо»?

– Я позвонил не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

– А зачем же?

– Чтобы посоветовать тебе остановиться. Ты не найдешь ни меня, ни Данте. Дальнейшие поиски могут быть опасны.

– Я не боюсь, – солгала Коломба.

– А надо бы. Ты знаешь, на что я способен.

Воздух почти не проникал в ее сдавленное горло. У Коломбы подогнулись ноги, и она упала на колени.

– Прошу тебя… – прохрипела она. – Скажи только, жив ли он…

– Выбирай, Коломбина. Долгая жизнь среди холмов или быстрая, но болезненная смерть. Подумай хорошенько, – сказал Лео и отключился.

Коломба перестала дышать. В ушах свистело, мир стал черным и вязким. Из последних сил она принялась скрести ногтями кафельную плитку. Ноготь на указательном пальце левой руки приподнялся и сломался под корень. Вместе с обжигающей вспышкой боли к ней вернулась способность мыслить.

«Твою мать», – подумала она, посасывая больной палец. Полногтя осталось у нее во рту, и она сплюнула его на пол вместе с кровью, оставляя свою ДНК. Как видно, в голове у нее еще не до конца прояснилось.

«Долгая жизнь среди холмов».

Ему известно, где она живет. Известно, чем она занимается. Она отказалась от всех электронных гаджетов и целый год спала вполглаза, а ему все равно удавалось за ней следить.

Коломба смочила в отбеливателе кусок туалетной бумаги, стерла свои следы, подобрала обломок ногтя и бросила все в унитаз, после чего несколько раз смыла.

«Он не только знал, где я живу, но и сразу узнал, что я здесь!»

Она вышла из квартиры, прикрыла за собой выломанную дверь и направилась к лестнице. То есть только собиралась это сделать, но внезапно обнаружила, что нажимает на звонок соседки. Девушка открыла дверь.

– Какого хрена… – прошипела она.

Коломба втолкнула ее в квартиру и локтем, чтобы не оставлять отпечатков, захлопнула дверь.

– Это ты его предупредила! – рявкнула она.

– Убирайся, или я закричу!

Коломба прижала ее к стене и закрыла ей рот рукой:

– Человек, с которым ты связалась, – убийца. Чудовище. И по твоей вине он, возможно, сбежал. Может, он убивает кого-то прямо в эту секунду. Понимаешь? Скажи, что понимаешь.

До смерти перепуганная девушка показала на приоткрытую дверь в комнату, в проеме которой виднелась протянутая между перекладинами детской кроватки ручка младенца. Ребенку было не больше года. Коломба убрала руку.

– Только не трогай моего малыша, – визгливо от страха взмолилась девушка. – Клянусь, я никого не предупреждала.

– Что он сделал, чтобы ты стала его шпионкой? Заплатил тебе? Угрожал?

– Нет!

Коломба ей не поверила, но это не имело значения. Если девица еще жива, значит она не знает ничего, что помогло бы выйти на Лео. Зря она сюда пришла. Девушка не рассмотрела ее хорошенько, когда они беседовали на площадке, но теперь уж точно запомнит ее лицо.

«Тем хуже».

– Расскажи о нем что-нибудь еще.

– Не знаю, что…

– Гости. Странности.

Девушка покачала головой:

– Не было ничего такого.

– Так уж и ничего? Чудовище год живет напротив тебя, и ты никогда не замечала ничего странного, – язвительно сказала Коломба.

– Он мало здесь бывал. Мало говорил. – Девушка, казалось, делала над собой усилие, чтобы вспомнить хоть какие-то детали. Ее глаза были прикованы к детской. – Может быть, он любил горы…

– Это он тебе сказал?

– Нет, но в последний раз, когда я его видела, у него в рюкзаке лежали эти штуки, которые надевают на ноги, чтобы ходить по льду. Может, он поехал в горы…

– Ты с ним спала? – спросила Коломба.

Девушка перевела испуганный взгляд на нее:

– Нет. Клянусь.

– Тем лучше для тебя.

Коломба выбежала из дома. Ярость ее таяла, сменяясь страхом. Она опустила подбородок и натянула шапку до самого носа на случай, если попадет в объективы камер. Их теперь кругом понавешали. Каждый второй обзавелся видеодомофоном и мог видеть, что происходит во дворе. Очень удобно, когда ведешь расследование, но не слишком кстати, если не хочешь, чтобы после того, как ты запугала свидетельницу, за тобой явились бывшие сослуживцы.

«Ты бы сейчас не о них волновалась», – подумала она.

Голос Лео застрял у нее внутри, будто жало, начинающее распространять свой яд. Что, если он затаился поблизости? Он может напасть в любую минуту.

«Успокойся!»

Коломба дважды уронила ключ от машины и ударилась больным пальцем так сильно, что вскрикнула от боли, прежде чем ей удалось открыть дверцу и уехать. Она поехала по местной дороге, где не было камер наблюдения, и остановилась на заправке, чтобы наполнить бак. Снова включив мобильник, она отстучала Барт такое отчаянное, полное грамматических ошибок сообщение в «Signal», что та немедленно перезвонила ей из туалета морской лаборатории.

– Можешь назвать им имя, – прошептала Коломба. – Хоть это и бесполезно.

Даже несмотря на плохую связь, Барт поняла, что ее подруга вне себя от потрясения.

– Что случилось?

Какой-то дальнобойщик, направляющийся к уличным туалетным кабинкам, улыбнулся Коломбе, и та отвернулась.

– Все это время Лео пользовался квартирой Ромеро, – еще больше понизив голос, сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Черт, он сам мне позвонил… Я была в его квартире, и он мне позвонил, – запинаясь, проговорила она. Сердце ее бешено стучало. – Он за мной следит. Знает обо всем, чем я занимаюсь.

– Коломба… – сказала Барт, стараясь не терять спокойствия, – ты уверена, что это был он?

– Да! Думаешь, я могу его с кем-то перепутать?! – Коломба вытерла испачканную кровью руку о свитер. Палец продолжал кровоточить.

– Слушай… Езжай ко мне домой. Попроси ключ у консьержки. Я приеду, как только смогу.

Барт с двумя своими собаками жила в Милане, в лофте переоборудованной под жилье старой типографии.

– Нет-нет… Я уже почти дома, – солгала Коломба. – Я перезвоню. – Она отключилась, заблокировала телефон, шесть раз введя неверный ПИН-код, а затем разобрала его, разломила сим-карту надвое и выбросила все это в мусорный бак. Просто сменить номер недостаточно – трубку тоже можно отследить. Телефонам присваивается идентификационный номер IMEI, который передается в эфир при авторизации в Сети и может быть отслежен с помощью соответствующих технологий. Надо было выключить телефон, прежде чем ехать к Ромеро, но она так отвыкла пользоваться мобильником, что даже об этом не подумала.

«Идиотка».

Коломбе не хотелось возвращаться домой в темноте, и она остановилась на ночь в мотеле, заплатив парню за стойкой, чтобы не оставлять паспортных данных. До самого рассвета она смотрела из окна на фары несущихся мимо машин и непрестанно думала о Лео. Яд его голоса отравил ее. Казалось, она балансирует на канате, подвешенном над бассейном с акулами.

Зачем он связался с ней через полтора года? Зачем дал ей знать, что еще жив, вместо того чтобы позволить ей и дальше мучиться сомнениями? Опыт подсказывал Коломбе, что убийцы никогда не звонят полицейским, чтобы бросить им вызов, не отправляют зашифрованных посланий, не испытывают бессознательного желания быть пойманными. Они скрываются, убивают и прячутся. И знают, что любой контакт – это риск. Как бы ни купались в деньгах старые мафиози, они почти не видят солнечного света, живут в подземельях, как кроты, и отправляют записки, малявы, которые не оставляют следов в Интернете.

Может, Лео и сумасшедший, но он знал, что выходить с ней на связь опасно. Если он так поступил, значит у него был мотив, важный как минимум для него самого.

«Долгая жизнь среди холмов. Снегоступы».

Лео не сбежал, он остался в Италии. Он знает, где она живет, бродит по снегу. Невидимый канат под ногами Коломбы опасно задрожал. Мысли спутались, голова закружилась, и она вдруг вспомнила короткие каникулы, проведенные с Данте после смерти Отца в спа-отеле «Баньи Векки» в Бормио. Пока она плавала в термальном бассейне, на мобильник Данте кто-то позвонил. Незнакомец на другом конце провода сказал, что с радостью узнал о том, что Данте жив, а прежде, чем повесить трубку, назвался его братом. Звонивший не представился и больше никогда не выходил на связь, но тот звонок изменил все. Данте ничего не помнил о собственном прошлом. Все, что он знал о своей семье, оказалось ложными воспоминаниями, внедренными ему Отцом в долгие годы заточения. Подчинить своему влиянию оторванного от внешнего мира ребенка легко, и Отец умел это лучше, чем кто-либо другой. И, услышав, что у него есть брат, Данте как одержимый принялся копаться в прошлом. Существовал человек, обладающий ключом, который мог открыть замки в его голове, – некто, способный рассказать ему, кто он на самом деле.

Незнакомцем был Лео. Лео сам признал это, когда похищал Данте, а она погружалась в кому. Но если это правда, какие отношения связывали его с Отцом? Не был ли он его сообщником, убившим родителей Томми?

Головокружение не прекращалось, и под ногами Коломба ощущала только пустоту. Лео несколько недель успешно выдавал себя за ее сослуживца только для того, чтобы попасть в Венецию во время кровопролития. Он все спланировал и ни на миг не отклонился от сценария. Такой человек, как он, был способен подстроить все так, чтобы один из узников Отца поселился в трех километрах от ее дома. Но какую цель он преследовал? Неужели просто хотел ее помучить?

Коломба написала имя «Лео» на влажном оконном стекле, и оно заблестело в свете фар какого-то грузовика. Меласов убили в тот же день, когда стало известно о «Шурмо». Возможно, Лео сжигал мосты. Или у него был более иной потаенный мотив, и, если его не остановить, кровь прольется снова.

Участок карабинеров в Портико представлял собой трехэтажный дом, похожий на все остальные виллы на ведущей к музею улице, если не считать колючей проволоки и желтого знака, обозначающего территорию военного объекта. Оборудованный металлодетектором вход для гражданских находился на первом этаже, в то время как на второй этаж, включая тесную комнатку для допросов, где, помимо прочего, арестанты встречались со своими адвокатами, имели доступ только карабинеры. На четвертом этаже жил Лупо. В маленьких участках ночующий на посту начальник – обычное дело. Для ночных дежурств персонала не хватало, и на звонки в нерабочее время он отвечал лично.

Изнутри участок тоже больше походил на жилой дом, чем на казарму. Стандартную мебель, поставляемую министерством, разбавляла пара полотен Магритта[183] в репродукциях работы местного фальсификатора картин, которого Лупо и его люди арестовали пару лет назад. Они висели в вестибюле рядом с портретом президента, поскольку нравились Кьяре – единственной гражданской сотруднице участка, которая во всех вопросах, связанных с логистикой, становилась раздражительным диктатором. После выхода на пенсию Кьяру сменил Донато – нанятый по закону об инвалидах диспетчером на полставке, который был глух на одно ухо и к тому же потерял обе ноги, – что изрядно огорчило Кьяру.

Сразу за кабинетом Кьяры (как его продолжали называть, словно там по-прежнему витал ее дух) была дверь в небольшую кухню, где карабинеры пили кофе или разогревали что-нибудь в микроволновке, купленной в складчину на прошлое Рождество. Имелся там и маленький холодильник, где в герметичных контейнерах хранилась принесенная из дому еда. Контейнеры не были надписаны – каждый знал, где чье. В восемь часов утра там перекусывали двое дежурных карабинеров: фельдфебель Нероне и бригадир Бруно, который, поскольку являлся уроженцем Мерджеллины[184], был единственным, кому дозволялось пользоваться неаполитанской кофеваркой. Бородатый Нероне походил на растолстевшего бывшего рэгбиста, а долговязому Бруно было уже недалеко до пенсии. В кухню, держа термос с пойлом от «Гербалайфа», которое, как она надеялась, могло помочь ей избавиться от пары лишних сантиметров на боках, вошла Мартина, и внимание сослуживцев тут же обратилось к ней. На топ-модель Мартина явно не тянула, но другие женщины в их исключительно мужском кругу не появлялись.

– Здравствуйте, фельдфебель, привет, Бруно. На меня осталось?

Бруно приподнял крышку кофеварки:

– Мало. Сварить тебе еще?

– Нет, мне хватит, спасибо. – Мартина налила себе кофе в бумажный стаканчик. – Я уже и так две чашки выпила.

– Это ты привезла сюда сына Меласов? – спросил Нероне.

– Да, фельдфебель.

Как раз сейчас наверху Лупо обсуждал судьбу Томми с магистратом и судебным экспертом.

– Жалко, бракованных детей нельзя вернуть, – сказал Нероне. – Представляете, как было бы удобно? Твой сын дурачок? Отправь его обратно.

Бруно рассмеялся:

– Я бы дорого дал за такую возможность, когда мой сын был подростком.

– Томми не дурачок, – осторожно сказала Мартина. Она служила в участке не так долго, как они, и не хотела открыто перечить старшим по званию. – У него другие проблемы.

– Уж родители-то его о его проблемах не понаслышке узнали, – сказал Нероне. Бруно снова засмеялся, и Мартина натянуто улыбнулась. – Правда, они и сами виноваты, что он таким получился, – продолжал Нероне, купаясь во внимании сослуживцев и не подозревая, что обязан этим вниманием прежде всего своему званию. – Верно, начудили что.

– Аутистами рождаются… – тихо произнесла Мартина.

– Каждый десятый становится таким из-за вакцин, – вещал Нероне. – А может, и больше, потому что международные фармацевтические компании все скрывают.

Бруно, казалось, заметил, что Мартине неловко, и сменил тему:

– А с Виджевани что стряслось? Видали, какой он высокий?

Зампрокурора Пезаро был настоящим великаном. Вечно всклокоченный, с лошадиной физиономией, он возвышался над землей на два метра пятнадцать сантиметров и весил сто двадцать килограммов. В его огромный галстук можно было завернуться, как в парео, а ботинки он, казалось, брал поносить у Гуфи[185].

– Вылитый пещерный человек, – клюнув на крючок, загоготал Нероне.

Мартина не возразила, что пещерные люди были ниже ростом, чем современные, и, молча попивая свое пойло, думала о Томми, который всякий раз, как она перевозила его с места на место, плакал от страха. Его глаза напомнили Мартине песика, который был у нее в детстве и умер у нее на руках, заставив понять самую суровую и страшную правду жизни – то, что ей приходит конец.

По лестнице простучали чьи-то стремительные шаги. Решив, что это убегает Томми, Мартина бросилась в вестибюль, чтобы его остановить. Она знала, как обходятся с парнем ее сослуживцы, когда никто не видит, – будто с бычком, которого можно, посмеиваясь, вести на бойню, – и не хотела, чтобы над ним издевались.

Но по лестнице сбегал всего лишь побагровевший от раздражения Лупо, который, взглянув на нее невидящим взглядом, молча выскочил на улицу.

– Кажись, совещание не удалось, – сказал Нероне, запустил скомканный пластиковый стаканчик в урну и, промахнувшись, забрызгал Мартине сапоги.

– Похоже на то, Виц, – сказал Бруно. Фельдфебель Нероне был заместителем начальника и любил свое прозвище, каким бы нелепым оно ни казалось в казарме из шести человек. – Обычно шефа так корежит, когда приходится кого-нибудь просить об одолжении…

Вернувшись в дом, Коломба обнаружила, что там натоплено до духоты. В воздухе вились мошки. Пока ее не было, дороги посыпали несколькими тоннами соли, автоцистерна наконец добралась до Медзанотте и наполнила газгольдер. Не выпуская пистолета, Коломба обошла все комнаты, закрыла те ставни, которые открывала, чтобы проветрить, и заперла их на замок. Только завершив обход, она обрызгала объедки средством от насекомых и забралась под душ, чтобы смыть с себя фантомную вонь отбеливателя. Вонь Лео. Из зеркала на нее глядел король монет.

Если немного поднапрячь воображение, взгляд короля монет начинал напоминать Лео – такого, каким она его помнила. Уж не это ли хотел сказать ей Томми? Может, он просто выбрал самую похожую на Лео карту?

Она отвела глаза от картинки и обругала себя идиоткой. Если так пойдет и дальше, скоро его лицо станет ей в пятнах на стене мерещиться.

В мотеле она обмотала палец туалетной бумагой, а теперь продезинфицировала ранку и заклеила пластырем. Кончик пальца сильно вздулся, а на ногтевое ложе даже смотреть было больно. Пока она жевала аспирин, снаружи прогудел клаксон.

– Госпожа Каселли, поздравляю с новой машиной! – донесся с дороги голос Лупо.

Завернувшись в халат, она выглянула из окна. Фельдфебель прижимался к воротам, как заключенный к перекладинам решетки.

– Мне ее механик одолжил, – прокричала она в ответ. – Лорис. Знаете такого?

Лупо сухо кивнул, и Коломба поняла, что механик ему не слишком симпатичен.

– Но я здесь не из-за него. Могу я войти?

– Зачем?

– Мне говорить отсюда?

Коломба достала из парки ключ от ворот и бросила ему, потом спустилась и открыла дверь.

– Все хорошо? У вас усталый вид, – спросил Лупо, войдя, и снял куртку.

– Я плохо спала. Слишком натоплено. Я к такому не привыкла.

Лупо вытащил из кармана джинсов какой-то листок:

– Вот вам кое-что, в следующий раз им камин разожжете.

Коломба развернула листок и увидела собственную распечатанную на принтере фотографию:

– Это вы тоже нашли у Томми?

– Вы забыли одну под кроватью – вечно туда что-то забивается. Возьмите, и больше не будем об этом.

– Спасибо. – Коломба разожгла листком плитку и поставила чайник. Она уже видеть не могла свои фотографии. – Что, кроме подарка, вас ко мне привело?

– Честно? Магистрат Виджевани пока не хочет предъявлять обвинение Томми, – сказал Лупо, усаживаясь за стол. – Боится ударить в грязь лицом.

– Потому что парень – аутист?

– Ну да, к тому же он опасается, что через несколько лет в убийстве признается какой-нибудь бомж. Или что сестра Меласа его засудит.

– Чтобы расплатиться с очередным пластическим хирургом?

– Пожалуй. Ей ни до племянника, ни до брата никакого дела нет, но она кого хочешь доконает. Собирается торчать у нас в Италии, пока магистрат не снимет арест со счетов ее брата. А этого не произойдет, пока не кончится расследование. Змея, кусающая себя за хвост. Точнее, меня.

– Так найдите этого бомжа, – сказала Коломба.

– К сожалению, в наших краях бомжей днем с огнем не сыщешь. Уж и не знаю, за что взяться. Мы обошли каждый дом, да без толку. – Лупо развел руками. – Социальная жизнь Меласов? Ноль. Родня? Ноль. Враги? Ноль. Друзья? Ноль.

– Вы говорили с его терапевтом? – как бы невзначай спросила Коломба.

– С Палой? Да. Тоже ничего. Я ему говорю, что парню будет лучше, когда все закончится, а ему плевать. Эти психиатры только о наживе думают.

Довольная, что доктор о ней не упомянул, Коломба не стала говорить, что на нее Пала произвел совсем другое впечатление.

– Вы по-прежнему не хотите попросить о помощи карабинеров из Марке?

– Нет. Во Флоренции шагу было не ступить, пока тысячу порогов не обобьешь. Здесь мой маленький рай, и я хочу, чтобы впредь так и оставалось.

– И готовы пожертвовать Томми?

– Парня будут лечить! Мы же не на электрический стул его отправляем.

– Аутизм не лечится, а Томми не убийца.

Лупо закатил глаза:

– Богом клянусь, никак не пойму, почему вы с Виджевани продолжаете стоять на своем.

Коломба налила в чашки кипятка и поставила их на стол вместе с коробкой чая.

– Если хотите поплакаться в жилетку, это не ко мне.

Лупо выбрал наименее заплесневелый пакетик.

– Я пришел потому, что для Виджевани решающим аргументом может стать орудие убийства.

– Вы его еще не нашли?

– Мы заставили ребят из службы гражданской обороны обшарить с металлодетектором каждую яму от Монтенигро до Медзанотте. Пусто.

– Ну и?

– Остался только ваш участок. Вот я и думаю, почему бы не проверить его сегодня. Мы с командой максимум за час управимся, так что вечер у вас останется свободным.

– С чего это вам проверять мой дом?

– Вы же приводили его сюда, верно?

– У Томми ничего с собой не было.

– Может, вы не видели, как он его у вас спрятал. Сами знаете, в вашем разрешении я не нуждаюсь. Я из вежливости спрашиваю.

– Зато вы нуждаетесь в разрешении магистрата. И если вы пришли сюда, чтобы просить моего, значит магистрат сказал вам «нет».

Лупо так сильно стиснул чашку, что у него побелели пальцы:

– Госпожа Каселли, я пытался быть любезным… Так почему бы вам не отплатить мне за любезность? Мы ведь с вами в одной команде, правда?

– В последний раз я слышала то же самое от человека, который пырнул меня в живот.

Лупо стиснул зубы:

– Спасибо за сравнение.

– Когда мы познакомились, Лео Бонаккорсо больше походил на копа, чем вы. Особенно сегодня, когда вы являетесь ко мне за простым решением всех ваших проблем, чтобы и дальше плевать в потолок.

Лупо вскочил и надел шапку:

– Мне пора. Если хотите знать, чай ваш – редкая отрава.

– Не волнуйтесь, больше я вас угощать не стану! – прокричала Коломба ему в спину.

Дождавшись, пока машина Лупо не исчезнет за холмом – назло ей фельдфебель врубил сирену, – Коломба надела ботинки и побежала в сарай. Не мешало бы обыскать его – просто на всякий случай. Она даже передвинула несколько коробок, но не нашла ничего, кроме вековой пыли и паутины. Наконец она прошлась вдоль ограды.

Молотка не было.

Лео становился ее главным подозреваемым, хотя ее версия не основывалась ни на чем, кроме смутных ощущений. Она накинула куртку и отыскала среди документов фоторобот Лео. Ни одной его фотографии не существовало, но фоторобот очень походил на оригинал. Короткие волосы, волевое лицо, искренняя улыбка. По этому портрету его разыскивали месяцами, но все поиски оказались безрезультатными, а самой Коломбе ни разу не доводилось кому-либо его показывать. До сих пор. Она села в «Пежо-208» и доехала до Портико, где в том же магазине купила новый телефон и еще одну сим-карту – как она надеялась, последнюю. Затем она вернулась в припаркованную на площади Коммуны машину и, подставляя босые ноги под струи горячего воздуха из дефлекторов, обзвонила все ближайшие гостиницы, найденные на «TripAdvisor». На девятой попытке она нашла сестру Меласа.

Деметра обедала в зале агротуристического комплекса «Хижина в Колесекко», где компанию ей составляли лишь набитые соломой головы оленей и козлят. В жизни она показалась Коломбе ниже ростом и моложе, чем в выпуске новостей. Хирургически подтянутая, одетая в черный костюм женщина была накрашена фиолетовыми тенями и такой же помадой.

– Госпожа Мелас? Здравствуйте… Насколько я знаю, вы говорите по-итальянски, – сказала Коломба. – Мои соболезнования.

Деметра проигнорировала ее протянутую руку:

– Я уже говорила вашим коллегам, что не даю бесплатных интервью. – Если не обращать внимания на сильный акцент, ее итальянский был безупречен.

– Я не журналистка. Моя фамилия Каселли, и я служила в полиции, сейчас в отставке. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Деметра отмахнулась. На ее ногтях был французский маникюр.

– Оставьте меня в покое.

Коломба села напротив нее.

– Повторюсь, я соболезную вашей потере, – понизив голос, сказала она. – Но если вы не ответите на мои вопросы, я позвоню в отдел по борьбе с терроризмом и сообщу, что вы принадлежите к греческой анархистской организации. Рано или поздно они во всем разберутся, но, пока суд да дело, вы проведете не лучшую недельку, даже если голосовали за «Золотую зарю»[186].

Деметра доела бульон.

– Ты сказала, что больше не работаешь в полиции.

– Зато у меня там осталось полно друзей. Хотите проверить?

– Какое тебе дело до моего брата?

– Никакого. – Коломба показала ей фоторобот Лео. – Вы знаете этого человека? – с невольным волнением в голосе спросила она.

Деметра на него едва взглянула:

– Нет.

– Присмотритесь повнимательней. Он мог отрастить бороду, надеть очки. Перекрасить волосы.

– Нет. Кто это?

«Человек, который, возможно, убил твоего брата, проклятая мегера».

– Вы никогда не видели его со своим братом?

Деметра отставила украшенную охотничьими сценками тарелку:

– Третий раз повторяю – нет. Ты так и не сказала, кто это.

Коломба убрала фоторобот.

– Если вы его не знаете, это не важно, – сказала она. – У вашего брата были враги?

– Понятия не имею. Я не так уж хорошо его знала.

– Вы не знали собственного брата? Простите, но в это сложно поверить.

– Я думала, что знаю его, но ошибалась.

– Поясните.

Деметра глубоко вздохнула. Блузка натянулась на ее силиконовой груди.

– Мой дед был моряком, – сказала она. – После войны он вышел в отставку и открыл верфь в Маркопулоне-Месойеас на восточном побережье. Дед завещал ее моему отцу, а тот превратил ее в компанию с сотней сотрудников. После смерти отца Аристид продал ее турецкой компании.

– Когда это произошло?

– Два года назад.

– В каком месяце?

Женщина задумалась:

– В декабре. Это важно?

Коломба неопределенно пожала плечами – она действительно не знала.

– Какие суда там строили?

– Любые, вплоть до трехсоттонных. Но мы их не строили, а только ремонтировали. В основном яхты со всей Европы.

– Вы помните яхту под названием «Шурмо»?

– Я яхтами не занималась. Только финансовыми потоками. Можно уточнить у нового владельца.

– О’кей. Почему вы не возражали против продажи?

– У меня не было права голоса. Отцу не нравилось, что я сама зарабатываю на жизнь, вместо того чтобы сидеть дома и стирать трусики. Поэтому перед смертью он завещал все Аристиду.

– И вы даже не попытались его переубедить?

– Мы поругались и перестали общаться.

– А какую роль в этом сыграла его жена?

Деметра с отвращением поморщилась:

– А я откуда знаю? Я ее здесь впервые увидела, на фотографии.

– Вас не пригласили на свадьбу?

– Я даже не знала, что брат женился. Женщин он любил, но на моей памяти никогда не заводил серьезных отношений.

– Люди взрослеют.

Деметра достала из сумочки мобильник и показала ей фото Меласа с двадцатилетней красоткой восточноевропейской внешности.

– Одна из хоровода его девиц, модель, снимавшаяся в рекламе нижнего белья. По-твоему, она похожа на его женушку? – Деметра покачала головой. – Вкусы у мужчины так сильно не меняются.

Заходя в римский центральный участок с протеиновым коктейлем, купленным в баре на углу, Альберти решил позвонить Коломбе. В коридоре стало поспокойнее – возможно, потому, что полштата ОБТ перебросили в Милан, так что никакие подпольщики, на которых предстояло завести дела, здесь теперь не дожидались.

– Добрый вечер, госпожа Каселли. – Как обычно в отсутствие Сантини, молодой человек уселся за его стол и даже положил на него ноги. – И не просите меня перейти на «ты», потому что я не обращаюсь на «ты» к людям, из-за которых меня чуть не отправили в Гуантанамо.

– Ты о чем? – Коломба, находившаяся за рулем, снизила скорость и включила громкую связь.

– Об операции, что проходит по адресу, который я вам вчера назвал. Полагаю, вы уже успели там побывать.

– Возможно. Ну и какие новости?

– Говорят, некий покойник, связанный с терактом в Венеции, продолжал пользоваться банкоматом и платить за аренду. Насколько я понимаю, этот покойник – Ромеро.

– Не волнуйся, если меня сцапают, я тебя не выдам. Что ты узнал о двойном убийстве? – оборвала его Коломба.

Альберти сверился с заметками в мобильнике:

– Меласы чисты. Обстоятельства смерти первого мужа расследовались, но это был несчастный случай. Он пошел за грибами в окрестностях Турина и провалился в расщелину. С тех пор уже тринадцать лет прошло.

Коломба быстро посчитала в уме: в последний период его деятельности Томми было лет шесть.

– Жена была с ним?

– Говорят, что нет. Вы подозреваете, что это было мужеубийство?

– Понятия не имею.

– А насчет фельдфебеля Лупо… Вам покороче или поподробнее?

– Покороче.

– Его подозревали в коррупции еще во время службы во Флоренции, но срок давности истек, и его перевели в провинцию, где он не мог никому навредить.

Коломба так сосредоточилась на разговоре, что не заметила красный светофор. Это был один из временных беспроводных светофоров, что используются при дорожных работах, синхронизированный с таким же в двух километрах ниже, чтобы чередовать направление движения. Коломба чуть не столкнулась со снегоуборочной машиной и резко вильнула в сторону, сбив ряд дорожных конусов. Через сто метров она остановилась. Сердце едва не выскакивало из груди. Она вышла из машины, чтобы подышать свежим воздухом, и только тогда вспомнила, что Альберти остался на линии. Она подняла мобильник с пола машины: Альберти уже отключился, но вместо того, чтобы перезвонить, она достала из кармана листок с номером Палы.

– Рад вас слышать, – сказал психиатр, когда секретарша их соединила.

– Хотела вас поблагодарить за то, что вы ничего не рассказали Лупо, – сказала Коломба.

– Я ведь обещал.

– Да, ну… – Коломба сама не знала, что сказать, и смущалась, как мальчишка, покупающий в киоске порножурнал. Она замолчала.

Пала, казалось, понял все без слов:

– Хотите записаться на консультацию?

– А сейчас можно? – одним духом выпалила она.

– Так не делается, Коломба…

– Пять минут, и я буду у вас. – Она добралась за десять, припарковав машину носом в сугроб.

Катерина в ледяном молчании проводила ее к своему столу.

– Вы вооружены? – спросила она.

– Мм…

Катерина протянула руку.

– Обойма вас устроит? – спросила Коломба.

– Только в качестве исключения. В следующий раз я вас не пропущу. Патрон в стволе тоже давайте.

Коломба разрядила пистолет, и Катерина на лету подхватила патрон.

– А у вас неплохая реакция.

– Три брата. Все охотники. Я все детство провела среди ружей и патронов.

– Вы тоже охотитесь?

Катерина улыбнулась, и между ее зубами показался розовый язычок.

– Не с ружьем.

Этим вечером Пала, весь в белом, вплоть до очков и сандалий, походил на злодея из фильмов про Джеймса Бонда.

– Как поживает Томми? – спросила она.

– Недурно. Его поместили в интернат. Что будет, если против него выдвинут обвинение?

– Как вам известно, такие как Томми, неподсудны, – сказала Коломба. – Магистраты ознакомятся с заключениями экспертов, объявят его недееспособным и отправят в психиатрическую больницу на принудительное лечение.

– Надолго?

– Сложно сказать. Но до этого еще далеко. Магистрат очень осторожен и требует неопровержимых улик. А я уверена, что таких улик не существует.

«Разве что Лео их подбросит», – добавила она про себя.

Пала сцепил руки на животе и откинулся в кресле.

– Почему вы решили навестить меня снова?

Коломба не знала, что ответить, – ей и самой это было не ясно.

– В Риме я все время встречаю… то есть встречала рядом с участком одного мужика. Он вечно на всех кричит и утверждает, что папа римский обращается лично к нему из телевизора.

– Думаю, такие найдутся в каждом городе.

– Мне всегда было интересно, с чего он взял, что папа хочет поговорить именно с ним. Почему он чувствовал, что так важен?

– Вы тоже слышите папу?

– Нет, но я не знаю, могу ли себе доверять. Я боюсь, что мои желания преобладают над реальностью. Что я зациклилась на обыкновенных совпадениях.

– Не хотите поговорить об этом?

– Нет.

– Понимаю… Эти желания касаются возвращения вашего жениха?

Такого вопроса Коломба не ожидала.

– Вы о Данте?

– Да. А в чем проблема?

– Мы просто друзья и никогда не были ни любовниками, ни женихом и невестой. Он помог мне в расследовании и иногда угощал меня ужинами в своей гостинице, но мы не спали вместе.

– Однако у меня сложилось впечатление, что вы очень близки.

Коломба пожевала разбитую губу.

– Нас многое связывает, но он не в моем вкусе. Мы слишком разные. Я в жизни не встречала никого умнее, но он настоящий параноик, презирает законы и общественное мнение… – Она пожала плечами. – Не верит ни в кого и ни во что.

– Даже в вас?

– В меня он верит. И это для него плохо закончилось.

– Потому что вам не удалось его спасти.

В горле у Коломбы запершило от слез.

– Идите на хрен. Дайте салфетку.

Пала молча протянул ей коробку «Клинекс». Коломба высморкалась и встала:

– Увидимся в следующий раз.

– У нас еще есть время.

– У меня нет.

– Ну же, всего пять минут, – мягко сказал Пала, и она села. – Коломба, вы не железная, вы обычный человек. Неудивительно, что вам больно, ведь вы прошли через страшные испытания, но я сильно сомневаюсь, что с вами говорят голоса из телевизора. Вы здесь не затем, чтобы убедиться в том, что не утратили рассудок. Вас интересует, можете ли вы полагаться на себя и доверять своему суждению.

– И каков будет ответ?

– К сожалению, ответить на этот вопрос должны вы сами. Жизнь – сложная штука. Не знаю, какая проблема вас мучит, Коломба, но я уверен, что вы найдете правильный путь.

– Разве что в собственной голове.

– А вы все же пойдите по нему и посмотрите, куда он вас приведет. В конце концов ответ находится всегда.

Операция близилась к завершению. При поддержке сотрудников других сил правопорядка ОБТ оцепил квартал, где жил Ромеро, и просеял всех его жителей. Для проведения операции потребовалось почти пятьсот человек. Агенты съехались со всего севера Италии, а местная полиция направила даже тех сотрудников, которые обычно просиживали штаны в офисе. Один из них напоминал бритоголовую гориллу – это был инспектор Клаудио Эспозито, который попросил о переводе из римского мобильного подразделения и служил теперь в отделе персонала полиции Милана. Он больше не задерживался на работе, сослуживцы заискивали перед ним за отпуска и отгулы, а его пистолет пылился в ящике стола.

Эспозито поручили регулировать движение, но, поздоровавшись с начальником полиции, он сразу же отправился в единственный в зоне оцепления бар при табачной лавке. Бар ломился от громкоголосых военных, а за единственным уличным столиком, мокрым от дождя, сидел Сантини, в застегнутом до подбородка плаще и надвинутой на орлиный нос ирландской кепке.

– Видел этот цирк? – спросил он Эспозито.

– Теперь всегда так. – Сантини сунул в рот сигарету, и Эспозито, прежде чем сесть, поднес к ней зажигалку «Зиппо» с портретом Муссолини. – Говорят, мы ищем Бонаккорсо. Он разве не в Сирии?

– Похоже, что нет. – Сантини вкратце рассказал о найденной затонувшей яхте. Информация была секретной, но Эспозито славился тем, что умеет держать рот на замке. – Не будем забывать, что существуют спасательные шлюпки, и у этого подонка шлюпка явно была, – заключил он.

– Но зачем он явился сюда? Чтобы организовать теракт в «Линате»?

– Думай, что говоришь, а то и сам в это поверишь, – сказал Сантини.

Эспозито хохотнул:

– Я думаю только то, что говорите мне вы, господин Сантини. – Среди достоинств Эспозито не последним была преданность. – А Торре?

– Даже если предположить, что Бонаккорсо жив, он уж точно не притащил бы его с собой. «Parce sepulto»[187]. – Сантини покосился на инспектора из-под кепки. – Не изображай из себя грустного клоуна, Торре всегда тебя бесил.

Эспозито пожал плечами:

– А как на это отреагировала госпожа Каселли?

– Поезжай к ней и спроси. Она вернулась восвояси.

Эспозито заказал стаканчик граппы.

– Ну уж нет. Она заставляет меня чувствовать себя сволочью, потому что я не посвящаю свою жизнь поискам Торре.

– Она на всех так действует, – сказал Сантини.

Из подъезда Ромеро вышли несколько агентов в штатском, в числе которых был и Ди Марко. Бронежилет не надел только он.

– Похоже, полковник считает себя неуязвимым, – заметил Эспозито.

– Крутой парень. Пистолетом бреется.

Телефон Сантини зазвонил. На экране высветился номер его офиса.

– Почему ты пользуешься моим телефоном? – спросил он в трубку.

Альберти и забыл, что сидит за столом Сантини, – слишком увлекся внутренней борьбой между личной преданностью и чувством долга.

– Мой телефон ремонтируют, – поскорее сказал он. – Я просто занес вам документы на подпись.

– Ну и?

– Я тут кое-что натворил… Пробил одно имя для госпожи Каселли. Я думал, это просто мелкая просьба…

Ди Марко решительно направился к Сантини. Тот закрыл глаза и представил, как подлетает к офису на истребителе и расстреливает Альберти через окно.

– Правильно я понимаю, что это имя принадлежит миланцу?

– Да. Но она мне не сказала, что…

– Не делай из меня идиота! Ты прекрасно знаешь, что ее интересует только одно, – перебил Сантини.

На секунду в трубке наступила тишина.

– А еще она спрашивала насчет двойного убийства, которое произошло неподалеку от ее дома. Думаете, это тоже связано?

Сантини так сильно прикусил фильтр сигареты, что тот сломался.

– Напиши краткую сводку и положи мне на стол, чтобы я знал, какой смертью мне предстоит погибнуть. И помалкивай. Если это всплывет, на сей раз тебе крышка.

Сантини нажал на «отбой». Полковник остановился рядом с ним.

– Эспозито, уступи стул.

– Не нужно, давайте отойдем, – сказал Ди Марко.

Сантини медленным шагом направился за ним на заставленный бронированными машинами задний двор дома, где расположился координационный центр операции. Здесь собрали найденных иностранцев с просроченными визами и видами на жительство – человек тридцать мужчин и женщин с Ближнего Востока и из Северной Африки. Полицейские и задержанные вопили друг на друга, кругом плакали дети.

– Вы нашли что-то в квартире? – спросил Сантини, отводя взгляд. От подобных сцен его тошнило.

– Пока ни одной молекулы. Зато соседка очень точно описала Бонаккорсо. Он находился здесь больше года, хоть и редко появлялся, а когда обнаружили затонувшую яхту «Шурмо», исчез.

– Кто-то его предупредил. Может, ливийцы?

– Сейчас это не важно. – Ди Марко посмотрел на окна Ромеро. – Соседка описала еще одного человека – женщину, которая вчера вечером напала на нее, угрожая убить ее и ее сына. Красивая, зеленоглазая, с короткой стрижкой… – Ди Марко замолчал и взглянул на Сантини. Тот не отреагировал. – Ну?

Сантини подергал себя за усы.

– Что ну? Я не знал, что Каселли сюда приезжала, но меня это не слишком удивляет.

– Каселли – ваша проблема, и вы должны держать эту женщину в узде.

Сантини снова закурил, заметил, что украл у Эспозито зажигалку, и спрятал Дуче в ладони.

– Она больше не служит и даже не живет в Риме. Это вы привезли ее на великие подводные маневры.

– Я надеялся, что она опознает труп и перестанет нам досаждать. Какова вероятность, что Каселли нашла и увезла какие-то улики?

Сантини открыл было рот, чтобы сказать, что понятия не имеет, но не успел. В спину ему с огромной силой ударила горячая волна и швырнула его на Ди Марко, обоих подбросило в воздух, и крики утонули в оглушительном грохоте. Сантини ударился подбородком о бордюр. Ди Марко упал мягко, как учили на военной подготовке, но приземлился на крышку канализационного люка и сломал оба запястья.

Ни тот ни другой не потеряли сознание, а потому успели увидеть, как в окне третьего этажа соседка Ромеро бросается в пламя. Казалось, у нее на руках был спеленутый ребенок.

Глава четвертая1

Данте оглядывает бывшую кухню Коробки. От нее почти ничего не осталось. Окно выбито, стена превратилась в решето.

На перевернутом ящике сидит Лео. Рядом с ним опрокинутый холодильник, на котором стоит походная плитка. Лео манит его к себе пальцем, и Данте повинуется. Что еще ему остается? Сбежать? Он замерз и измучен, его внутренний термометр взорвался.

– Ты ударил Коломбу ножом, – говорит Данте со всем ужасом, который способен испытывать в его состоянии. – Ты ее убил… – Он чувствует, что на него налетает какой-то вихрь, и падает в грязь.

– Она в порядке, – говорит Лео.

– Я видел кровь, видел…

Лео бросает ему пачку «Мальборо» и зажигалку:

– Я не сказал, что не сделал ей ничего плохого. Покури, расслабься.

Не снимая перчаток, Данте сует в рот сигарету. Запах табака чудесен, и он уже предвкушает никотиновое блаженство. Но, едва затянувшись, он выплевывает ее и бросает пачку обратно – бросает так слабо, что та не долетает даже до холодильника, на который его похититель ставит два пластиковых стаканчика с кофе.

– Мне от тебя ничего не нужно, – говорит Данте. – Можешь засунуть свой кофе себе в задницу.

– Да не трясись ты. Если бы я хотел убить Коломбу, я бы пырнул ее в поясницу. Вжик – и ей конец. – Он отпивает кофе.

Лео так умело лжет, что Данте не в силах его раскусить. Что, если он говорит правду?

– Она важна для тебя?

– У нас нет времени на болтовню. – Лео сшибает плитку ударом руки, турка падает на пол и отлетает к Данте.

Данте решает, что мог бы воспользоваться ею как оружием, но, когда пытается ее подобрать, видит, что она исчезла на десятисантиметровой глубине.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает он, переступая с ноги на ногу. Вода будто просачивается с пола. Радиоактивная вода.

– Ничего.

Вода уже доходит ему до щиколоток. Теперь она стекает и с потолка, бежит по стенам. Воняет озоном и керосином. Данте бросается к выходу, но, поскользнувшись, падает навзничь.

– Радиация, помогите!

– Ты бы не этого боялся, братик, – говорит Лео, наклоняясь над ним.

Данте барахтается, безуспешно пытаясь подняться. Костюм удерживает его на поверхности, как спасательный круг, но мешает встать.

– А чего мне бояться?

– Правильный вопрос – кого.

Лео говорит что-то еще, но его голос тонет в шуме клокочущей воды. Данте уносит прочь, как пробку от бутылки.

Лео превращается в крохотную точку среди развалин. Его голос – в электрическое жужжание. Он машет ему рукой и исчезает в потоке.

А потом вода смыкается у Данте над головой и пожирает все.

В конце дня Коломба вернула «пежо» в автосервис в Портико. Лорис уже собирался закрываться, но при виде ее завопил от радости:

– Я уж думал, ты смылась с моей прелестью. Ты хорошо с ней обходилась?

– Да. А как там мой драндулет?

– Я закончил полчаса назад. Не знал, как с тобой связаться.

– Вот и отлично. – Она бросила ему ключ.

Лорис тщательно проверил свою прелесть и подвел Коломбу к «панде». Ее машина сияла чистотой и внутри и снаружи, вмятины были вправлены. Старушка казалась если не новенькой, то уж точно не угнанной со свалки. Правда, сравнения с двигателем «пежо» она бы не выдержала.

– Я тебе еще воздушный фильтр и сцепление заменил, – сказал Лорис. – У тебя под задним сиденьем было осиное гнездо. Хорошо хоть пустое. Могу подыскать тебе тачку получше по дешевке.

– Она мне дорога как память.

– О чем?

– О папе. Как и я, он на ней только в город ездил, а для дальних поездок у него была «шкода». – Коломба до сих пор помнила запах оплетки из перфорированной кожи на руле.

– Значит, ты и правда местная.

– Только по отцу. Мой дед работал на местной шахте, а когда добычу прекратили, переехал в Рим. Мне придется продать почку, чтобы с тобой расплатиться?

– Меня больше интересуют другие части тела, – улыбнулся парень.

– Очень смешно.

В кассовом окне с лотком для передачи документов отражался стоящий в служебном помещении двадцатидюймовый телевизор. Заметив краем глаза какой-то отблеск, Коломба подняла взгляд и увидела надпись «КСУПЫВ ЙЫННЕРТСКЭ» на фоне пожарной машины, поливающей клубы раскаленного черного дыма. Далее демонстрировались кадры, снятые с вертолета. На низкой высоте он пролетел над ковром из карет «скорой помощи» и полицейских машин и наконец над домом, где меньше двадцати четырех часов назад побывала Коломба. Здание осело, будто бетонное суфле. Уцелели лишь наружные стены.

Лорис что-то сказал, но Коломба не слушала. Она немедленно схватилась за телефон, благодаря Бога за то, что еще не успела его выбросить. Альберти ответил на звонок, выходя из комнаты отдыха, где смотрели тот же выпуск новостей его сослуживцы. Он сообщил ей, что Сантини и Ди Марко находятся в травмпункте, но их состояние опасений не вызывает. Однако неизвестна судьба двадцати полицейских и военных и семерых жильцов. Поговаривали, что произошла утечка газа; правда, в несчастный случай никто не верил: с официальными заявлениями чиновники не выступали, но у полиции был единственный подозреваемый.

Лео.

Коломба, как зомби, расплатилась с механиком и немедленно отправилась в Медзанотте на пропахшей мылом и хвоей «панде». Лорис и цепи ей заменил – новые не так сильно грохотали, – но Коломба этого не замечала. Она вспоминала, как Лео поставил ее перед выбором: жизнь среди холмов или быстрая смерть. Должно быть, в этот момент он держал палец на детонаторе. А если бы она ляпнула что-то не то? Успела бы она это понять или все кончилось бы в одно мгновение?

Трижды Коломба попадала в радиус взрывов и трижды находилась на волосок от смерти. Почти как тот японец, что был в Хиросиме, когда по городу нанесли ядерный удар, спасся и уехал в Нагасаки как раз вовремя, чтобы застать вторую бомбу. Третьей бомбардировки он мог бы не пережить. Как и она, Коломба.

Не успела она войти в дом и снять сапоги, как за окном показалась ползущая вдоль холма вереница мигалок. Коломба испугалась, что два автомобиля карабинеров и две легковушки-фургона без опознавательных знаков попросту снесут ворота, но они остановились перед забором. Пассажиры вышли и собрались на площадке. Коломба узнала Лупо и его команду. Она надела парку и, стараясь держать руки на виду, вышла на порог:

– Я арестована?

Лупо с довольным видом приблизился к ограде:

– Нет, госпожа Каселли. Но после случившегося в Милане уровень террористической угрозы поднят до «альфа-один». – Это означало «непосредственную угрозу теракта». – Поступил приказ взять под контроль уязвимые пункты. И зачистить их.

– А я тут при чем?

– Вы входите в группу риска, госпожа Каселли.

– Мы оба знаем, что риск минимален.

– Но предпочитаем его избежать. Для вашего блага и блага ваших соседей.

– У меня нет соседей…

– Взрывотехники были так любезны, что немедленно приехали из Перуджи, – проигнорировав ее слова, продолжил Лупо.

Коломба ударила по сетке ограды, и он отскочил.

– Так вот по каким правилам вы желаете играть, фельдфебель!

– Нет. Это вам хотелось играть по этим правилам. Я на коленях умолял вас быть посговорчивей.

Он помахал одному из взрывотехников, который уже надел защитный костюм. Тот подошел к ним.

– Старший лейтенант Франкини, – с сильным неаполитанским акцентом представился он. – В доме есть кто-то еще?

– Нет.

– Все займет пару часов. Можете прогуляться пока, если хотите.

– Нет, спасибо. Я предпочитаю видеть, что здесь происходит.

– Тогда вам придется отойти на безопасное расстояние за пределы участка. Так положено.

Возразить Коломбе было нечего, так что она не стала и пытаться.

– Вы даром теряете время, старший лейтенант.

– Надеюсь. В доме есть взрывчатые вещества?

– Только коробка с патронами в кухонном шкафчике.

– Двери открыты?

– Да.

– Очень хорошо. Оставайтесь снаружи, – сказал он и подал коллегам знак начинать.

Дымясь от злости, Коломба вышла за ограду и прислонилась к капоту одной из «газелей». Франкини и его младший коллега полностью облачились в снаряжение и превратились в исполинов с короткими конечностями и крошечными головами в черных касках и защитных очках. Они медленно обошли участок от ограды до дома с переносными миноискателями, после чего старший лейтенант протянул в замочную скважину оптоволоконный кабель, чтобы убедиться, что за дверью не подстерегают никакие опасности.

– Вам не кажется, что вы перегибаете палку? – прокричала ему Коломба.

– Не беспокойтесь, госпожа, мы знаем, что делаем, – сказала Мартина, вставшая в двух шагах от нее, чтобы за ней приглядывать.

– Ну-ну. Кстати, для тебя я госпожа Каселли.

Старший лейтенант осторожно вынул кабель.

– В доме слишком много барахла! – прокричал он третьему взрывотехнику, который не надел защитное снаряжение и остался стоять рядом с фургоном. – Запускай дистанционник!

– Вы шутите?! – взорвалась Коломба.

Никто не ответил, и у нее сложилось впечатление, что все педантично придерживаются какого-то сценария, написанного специально, чтобы довести ее до белого каления.

Открыв дверцу фургона, третий взрывотехник спустил на землю робота на гидравлической платформе. Робот с тремя колесами на гусеничном ходу с каждой стороны и уймой жутких клешней отдаленно напоминал ВАЛЛ-И[188]. Взрывотехник собрал треножник и установил на нем пульт управления с маленьким жидкокристаллическим экраном. Он сдвинул какие-то рычаги, и гусеницы пришли в движение, оставляя дорожки на снегу. Робот был оснащен переносным рентгеновским аппаратом, эндоскопом, детектором взрывчатых веществ и скремблером, уменьшающим уровень помех. Его можно было снабдить даже водометом, но, к счастью, этого агрегата он был лишен.

Робот просунул в дом камеру через открытую дверь, и оператор за монитором приблизил изображение, демонстрирующее грязные тарелки Коломбы.

– Ничего не видно, – сказал он в рацию.

Взрывотехники осторожно вошли. На шкафах, столах и под ними не было ничего, кроме пыли и засохших объедков. Когда они осмотрели первый этаж, робот начал взбираться по лестнице, забрызгивая стены грязью и постанывая, как Годзилла. Лупо пошел следом, и Коломба бросилась за ним:

– Фельдфебель, вы не взрывотехник.

– Моя задача – наблюдать за ходом операции. Можете пожаловаться начальству, госпожа Каселли.

– Вы пользуетесь ситуацией.

Лупо нагнулся к ней.

– Да, – понизив голос, сказал он. – И вы себе не представляете, с каким удовольствием. Бруно, выведите ее, пожалуйста.

Бригадир послушно подошел к Коломбе, но под ее ледяным взглядом застыл, вернулся за монитор и принялся дышать в шею третьему взрывотехнику. Тот сделал вид, что не заметил этой сцены.

Закончив осмотр верхнего этажа, все в том же порядке спустились. По пути робот задел мойку. С нее свалилась тарелка и разлетелась вдребезги. Коломба пожаловалась оператору.

– Извините, – покраснев, пробормотал тот.

Робот выехал в сад, и Лупо уселся на ступеньку перед входом. Коломба огляделась в поисках подходящего камня, чтобы запустить им в его плешивую башку, но тут к нему подбежала Мартина:

– Взрывотехники что-то нашли. Нужно отойти подальше, фельдфебель.

– Серьезно? – спокойно спросил Лупо. – Где?

– Сзади. В сарае.

– Ладно. Все за ограду!

На экране двое взрывотехников стояли, склонившись над чем-то в снегу рядом с сараем для инструментов.

– Что там такое? – спросила Коломба.

Оператор показал ей разметку детектора.

– Объект на полуметровой глубине, – сказал он. – Что-то металлическое, на трубу не похоже. Не знаете, что это может быть?

– Нет.

Взрывотехники начали копать руками, разбрасывая землю по горстке зараз. Наконец один из них решительно сунул руку в яму, вытащил завернутый в наволочку предмет и развернул сверток.

– Порядок, – помахав находкой, сказал он в рацию. – Всего лишь старый молоток.

Затем он заметил, что его товарищ с ужасом смотрит на него, и проследил за его взглядом.

На клин молотка было нанизано человеческое ухо.

Коломба коротала время за просмотром телевизора, лежа на диване в исполосованной гусеницами и усеянной отпечатками грязных подошв кухне. Количество пропавших в кондоминиуме снизилось до пяти, количество погибших возросло до семи человек. За несколько минут до часа ночи снова появился Лупо.

– У трупа Меласа не хватало уха. Судмедэксперт говорит, что ухо принадлежит Меласу и на холоде хорошо сохранилось. Вот мы и получили орудие убийства.

Коломба молчала.

– Я предпочел бы, чтобы вы передали мне его по собственной воле или позволили провести обыск. Теперь все сильно усложнилось.

– Томми не мог выкопать яму так, чтобы я не заметила. И я бы увидела следы на снегу.

– Знаете, госпожа Каселли, я и сам подумал о том же. Вы, наверное, сами нашли молоток и закопали, чтобы защитить парня.

– Я вас умоляю. Я могла выкинуть его куда угодно. Скорее, кто-то торопился закрыть дело и по счастливой случайности навестил меня сегодня с металлодетектором.

– Имейте уважение к моему мундиру.

Коломба испепелила его взглядом:

– А вы уважали свой мундир, когда брали на лапу?

Лупо сжал челюсти:

– Протокол об изъятии составим с утра вместе с остальными бумажками. Увидимся утром у меня в кабинете.

Коломба подождала, пока вереница машин не отъехала подальше. Остался лишь один автомобиль, отъехавший на несколько метров подальше от ворот, – похоже, его главной задачей было мозолить ей глаза. В темноте разглядеть водителя было невозможно, но Коломба поняла, что он проведет здесь всю ночь, чтобы удостовериться, что она не сбежит.

«Кто бы ты ни был, иди на хрен».

Она принялась шарить по дому в поисках выпивки. В холодильнике ничего не оказалось, зато в кладовке нашлась упаковка из шести банок рома с колой. На вкус этот теплый коктейль, срок годности которого истек еще в прошлом году, был отвратителен до тошноты.

Набросив парку, Коломба вынесла из дому стул и поставила его на крыльцо черного хода, где его не мог видеть шпион-карабинер. Она сгребла ногой снег в небольшой сугроб, положила банки охлаждаться и начала вливать в себя коктейль. Когда она принялась за третью, та уже достигла идеальной температуры. Стояла холодная, ветреная погода, и градусник опустился ниже нуля. На ветках деревьев позвякивали маленькие сосульки. Лупо отомстил ей за все обиды, и она не сомневалась, что вот-вот объявится Ди Марко. Если бы не взрыв, он, может, и закрыл бы глаза на ее вмешательство в расследование, но сейчас… Не исключено, что это ее последняя ночь на свободе.

Коломба взглянула на стальные мужские часы со светящимися цифрами и стрелками на своем запястье. Когда-то эти часы принадлежали ее отцу.

Было два часа ночи. Если это ее последняя ночь, стоит ею воспользоваться.

В 02:10 утра Мартина включила дворники, чтобы очистить запотевшее лобовое стекло, и снова устроилась под одеялом. Как оно попало в служебный автомобиль, оставалось загадкой, но в такую погоду одеяло пришлось очень кстати. Ей не хотелось оставлять двигатель включенным, да и замок зажигания, казалось, находился в нескольких километрах от нее. Она давно превысила норму сверхурочных, но, когда Лупо приговорил ее к бессонной ночи, спорить не стала. Фельдфебель не любил тех, кто оспаривал его авторитет, называл их синдикалистами и третировал каждого, кто не соответствовал духу семьи, то есть не поддакивал любому его слову. Мартина к этому привыкла, но ей не терпелось уехать в город побольше, где шеф не станет лезть в душу подчиненным, а его заместитель не будет таким придурком. Теперь, когда все это могло воплотиться в жизнь, она, несмотря на сомнения и муки совести, уже не находила себе места от нетерпения.

Надев гарнитуру, она зашла в приложение «Радио Ананас», чтобы послушать последние новости насчет взрыва в Милане: число жертв уже возросло до десяти. Одновременно она продолжала наблюдать за Коломбой, которая вернулась из сада в дом и мелькала в освещенном окне. Своим видом всезнайки она взбесила Мартину с первого взгляда, а теперь, когда по ее милости Мартине предстояла бессонная ночь, раздражала ее еще больше. Если таких берут в мобильное подразделение, то не зря она в свое время предпочла военную службу.

«Подумать только, ведь мы могли бы работать вместе», – поражалась девушка.

Снова пошел невесомый, как пыль, снег. Вихри снежинок кружились на ветру, поблескивая в свете полной луны, – появлялись и исчезали, показывались и снова скрывались в тени деревьев…

Снег обрисовал силуэт стоящего перед капотом машины мужчины.

Мартина машинально включила фары, и снежные хлопья вспыхнули, будто спички. Ослепленная, она сразу же выключила фары снова. На сетчатке глаз остался негатив: белая, простеганная черным пунктиром дорога и чья-то призрачная тень. Мартина поморгала, и тень выцвела. На всякий случай она посмотрела на окна дома: на первом этаже по-прежнему бродила тень Коломбы. Значит, она никуда не уходила.

Может, это дрессировщик вышел покормить своих собак, подумала Мартина. Она слышала, как те лают в ночи, перекликаясь с другими псами из долины. Черт их знает, о чем они вечно судачат. Может, для них это вроде «WhatsApp». «Что ты сегодня ел? Опять сухой корм?» – «Да, а потом я вылизал себе задницу».

Мартина усмехнулась и вдруг снова заметила почти неразличимый силуэт мужчины – на сей раз за поворотом тропинки. Его фигура почему-то показалась ей смутно знакомой.

Она разблокировала и слегка приоткрыла дверцу машины. Затылок тут же кольнуло ледяными иголками ветра. Она вздрогнула. Может, и не стоит выходить на улицу в такую непогоду только для того, чтобы установить личность какого-то чужака. Наверняка он и не чужак вовсе, а живет неподалеку. Ясно же, что это хозяин собак, собравшийся проверить своих питомцев.

И все-таки…

И все-таки собаки продолжали заливаться лаем, нисколько не похожим на радостное приветствие. Так лают почуявшие постороннего сторожевые псы.

«Так что же мне делать? – в секунду нерешительности подумала Мартина. – Пойти проверить или притвориться, что ничего не видела?»

По истечении этой секунды она приняла неверное решение.

Без одной минуты три Коломба закончила собираться и закинула на плечи рюкзак. В рюкзаке лежали перемотанный изолентой фонарик, пара кухонных перчаток, небольшой ломик, вытащенный из-под мойки, а также пара деревянных снегоступов, помнящих еще семидесятые. Если у Лео были снегоступы, рассуждала Коломба, то они наверняка пригодились ему в ночь, когда он убил Меласов. И по какой-то причине пощадил Томми. Точно так же он по какой-то причине пощадил в Милане и ее, вместо того чтобы просто нажать на детонатор.

Об этом ей противно было даже думать.

Вместо пушистой парки Коломба надела лыжный комбинезон и вышла через заднюю дверь – она предпочитала, чтобы ее уход остался незамеченным. Скрываясь за оголенными ореховыми деревьями, она стремительно пробежала через сад. Дальше, за крутым десятиметровым обрывом, простиралась лишь волнистая тьма полей. Обрыв сплошь зарос ежевикой, а земля осыпалась под ногами, но Коломба отлично знала, куда идти.

Хватаясь за нижние ветки, она спустилась до середины и съехала вниз по снегу. Благополучно избежав выступающих камней, она приземлилась, увязнув по колено в снегу, и, повозившись с застежками, надела снегоступы. В последний раз она пользовалась этими мышеловками еще в школе, но те были пластиковыми, а эти напоминали реквизит из фильма о Второй мировой. Первые пару шагов она проковыляла неуклюже и ожидала, что вот-вот провалится, но этого не случилось. Как ни странно, пережитки военного времени оказались вполне пригодными.

Держась под обрывом, чтобы ее не заметили с дороги, Коломба направилась к желтым огонькам на холме. Путь непрерывно шел в гору, и стоило алкоголю выветриться, как у нее заболели сначала икры и селезенка, а потом и спина. Ей то и дело приходилось останавливаться, чтобы передохнуть, а однажды путь ей преградило пасущееся кабанье семейство. В пять часов утра, замерзшая и измученная, она добралась до Монтенигро.

Усевшись на чистый камень, она перевела дух, отпраздновала свое достижение последней банкой коктейля и оглядела местность. Деревушка казалась пустынной и темной, будто город-призрак. Единственный проблеск света исходил от припаркованного в конце улицы, перед домом Меласов, карабинерского автомобиля. Коломба рассчитывала, что Лупо уже снял с дома наблюдение, но ошиблась.

Она проползла вниз по склону, оказавшись в противоположном конце главной улицы, перешла ее, пересекла маленькое футбольное поле, перелезла через ворота и попала на задний двор Меласов.

С другой стороны дома доносились урчание карабинерского автомобиля на минимальных оборотах и нотки слащавой песенки в стиле лаундж. Голосов самих карабинеров слышно не было, – должно быть, они уже дремали.

Держа включенный фонарик во рту, Коломба складным ножом взломала ставню в кухне. В тишине каждый шорох казался оглушительным. К счастью, окно было приоткрыто.

Она забралась в дом и спрыгнула на пол рядом с мойкой. Все испачканные кровью предметы испарились, следы были обнесены лентой криминалистов. Из спальни исчезли трупы и кровать, но стены и потолок были по-прежнему замараны темной, густой, как смола, кровью.

Вонь почти не ощущалась, и Коломба мысленно поблагодарила суровый местный климат и дальновидного незнакомца, отключившего отопление. Надев резиновые перчатки и бахилы, она приступила к обыску.

Никаких тайников, блокнотов с шифровками, микропленок и пилюль с ядом она не нашла – только повсеместные свидетельства тусклой, однообразной жизни. Непритязательная мебель, приглушенные цвета, банальные сочетания. Несколько дешевых сувениров из Греции, парочка дизайнерских костюмов – все женские, в то время как невзыскательная мужская одежда серых и коричневых тонов была куплена в больших итальянских универмагах. Единственным элегантным костюмом был свадебный, который хранился в целлофановом чехле и, похоже, со дня бракосочетания ни разу не надевался.

В комнате Томми тайн уже не оставалось, зато в шкафах в гостиной Коломба нашла полдюжины фотоаппаратов. Вспомнив, что Мелас любил фотографировать в лесу, она включила один из них и просмотрела снимки – сплошь природа, снятая человеком без малейших художественных способностей. Лишь изредка в кадр полностью попадала какая-нибудь птица, но большинство смазанных снимков запечатлели одинаковые кроны и стволы деревьев, причем многие из них были сфотографированы десятки раз за несколько минут.

«Меласу было не важно, что снимать».

Увлечение фотографией было только предлогом, чтобы уходить из дому и заниматься тем, зачем он переехал в эти края на самом деле, – шпионить за ней, убивать людей, встречаться с Лео. Жена же в это время сидела дома с сыном, радуясь, что нашла мужчину, способного позаботиться о них обоих. В глубине какой-то полки Коломба обнаружила коробку с пятьюдесятью картами памяти. Очевидно, Мелас предпочитал быть готовым к тому, что кто-нибудь попросит его показать плоды своих трудов.

Коломба заменила карту памяти в фотоаппарате и включила слайд-шоу. Снова деревья, на сей раз с пожелтевшей осенней листвой, снова расфокусированные птицы и заваленные горизонты. Однако она стала замечать, что местность на кадрах повторяется. Разве это кривое дерево не встречалось ей раньше? Она вставила предыдущую карту в другой фотоаппарат и сравнила снимки: так и есть, то же самое дерево, но в другое время года. И вид на гору очень похож. Если Мелас всегда посещал и фотографировал те же места, она сможет выяснить, куда он ходил, по фото… может быть. Коломба высыпала все карты на кровать Томми. На каждой было по двести фотографий, а значит, ей осталось просмотреть еще не меньше десяти тысяч. Стараясь не задумываться о том, сколько времени это займет, Коломба взялась за дело.

Без двадцати пять утра Лупо спал в своей квартире на верхнем этаже дома, обставленного казенной мебелью с элементами стиля текс-мекс[189]. Так, в маленькой гостиной стол для переговоров с пластиковой столешницей сочетался с большим пластиковым кактусом, а стену украшал коричневатый постер с изображением опирающегося на ружье Билли Кида[190]. Не обязательно было включать добротную стереосистему, чтобы догадаться, что, если нажать на кнопку, из колонок польется кантри или сатерн-рок. В спальне висела огромная фотография оседлавшего «харлей-дэвидсон» Лупо – на этом мотоцикле он во время лучшего отпуска в своей жизни объехал Штаты вдоль и поперек.

Разбуженный звонком Вица, фельдфебель резко сел в постели.

– В чем дело? – пробормотал он в трубку.

– Мартина исчезла.

С Лупо мигом слетел сон.

– Что значит исчезла?

– Я не мог заснуть и дай, думаю, позвоню Мартине. Может, думаю, она хочет, чтобы я ее сменил, ну или просто поболтать. Знаю, ты не любишь, когда мы меняемся дежурствами, но…

– Об этом поговорим в другой раз, – сказал Лупо, знавший, что вопреки его запрету Виц продолжает ухлестывать за подчиненной.

– Я пытался связаться с ней по рации, но она не ответила, с мобильником та же история. Ну, я и пошел проверить, в чем дело. Машина ее стоит, а Мартины нет.

– А Каселли на месте?

– В доме горит свет, но заходить я не стал. Если бы Каселли ушла, а Мартина пошла следом, она бы позвонила.

– Жди меня в начале грунтовки.

Одеваясь, Лупо поставил на огонь кофеварку и выпил обжигающий кофе, не дожидаясь, пока тот остынет. Градусник за окном показывал минус один. Могло быть и хуже. Он перелил оставшийся кофе в пустую бутылочку из-под фруктового сока и поехал к Нероне на зеленом джипе, доставшемся карабинерам в наследство от части лесного надзора. Виц обозначил свое местоположение, включив красный аварийный фонарь. Кармазинное освещение превращало и его самого, и окрестную растительность в сцену из кошмара.

– Держи, еще теплый, – сказал Лупо и протянул ему в окно бутылку.

– Спасибо, шеф. – Виц размотал трехметровый шарф и осушил ее в один глоток. – Я снова пытался дозвониться, да без толку. На домашний она тоже не отзывается.

– Могла она пойти к Каселли? Может, ей пописать захотелось.

– Да она бы скорее в штаны наделала. Прояви к девушке немного уважения, она вкалывает как лошадь.

Лупо притворился, что не слышал.

– Переговариваться будем по телефону. Обойдемся пока без диспетчерской. И дай мне фонарик, а то мой сел.

Вырвав у Нероне фонарь, Лупо первым поехал по грунтовке и остановился в нескольких метрах от брошенной машины. Их он преодолел пешком. В замке зажигания торчал ключ, на сиденье лежали мобильник и сумка Мартины. К счастью, следы крови отсутствовали.

Изменив цвет фонарика, он посветил на почти занесенные следы Мартины. Когда она вышла из автомобиля, снег только начался. Теперь же остались только едва заметные контуры подошв, покрытые свежевыпавшими снежинками. Точно так же как неделей ранее Коломба, Лупо пошел по следам с пистолетом в руке.

Однако, в отличие от нее, фельдфебель был опытным следопытом. Фамилия Лупо, по-итальянски означающая «волк», вынуждает разрабатывать стратегию выживания с раннего детства. Мальчиком он был тщедушным и боялся боли, а потому выдумал, будто его предки – американские индейцы, а деда его тоже звали Волк – Серый Волк. Самому же будущему фельдфебелю дали христианское имя только потому, что ему предстояло жить в Италии, но в родных краях его называли Маленьким Воином. Эта байка спасала его недолго – в десять лет его уличили во лжи перед всем двором, – но оставила после себя страсть к племенам Свободного Народа. И Лупо учился по возможности им подражать. Он различал следы сотни разных животных и их экскременты, хоть и не слишком любил распространяться об этом своем таланте, и даже мог сказать, каким образом животное шло – беззаботно пощипывало траву или убегало от хищника.

Мартина бежала.

Но не сразу – сначала она вышла из машины и спокойно прошла несколько шагов, а через пару метров побежала к обочине грунтовки. Здесь ствол упавшего дерева отмечал начало почти незаметной тропки, ведущей по полям в противоположном от дома Каселли направлении. Сразу после этого ствола следы Мартины, казалось, начинали следовать за следами человека, шедшего впереди. Теперь эти следы стали почти призрачными, и Лупо не удавалось ни оценить их размер, ни даже определить, мужские они или женские.

«Мартина вышла из машины и за кем-то побежала. А дальше?»

Под свежим снегом отпечатки подошв окончательно исчезли, но Лупо успел различить место, где обе пары следов встретились. Там виднелись два полумесяца: кто-то резко развернулся, загребая снег носами сапог.

Неизвестный остановился, Мартина его догнала. Он развернулся к ней.

«И?»

Лупо смутно представлял сцепившиеся в темноте тела, крик ужаса. Но на тропинке не было следов борьбы – отпечатков упавших тел, крови, сломанных ветвей. Следы подошв уже исчезли, но подобные признаки драки он бы увидел. Значит, они ушли вместе?

Светлело. Фельдфебель дошел по тропе до границы леса, простирающегося на пять тысяч квадратных метров среди холмов. Под сенью лиственниц и елей пересекались десятки тропинок, и Мартина могла с равной вероятностью находиться как в метре от него, так и в сотне километров.

На обратном пути Лупо позвонил отсиживающемуся в машине Нероне:

– Мартина кого-то преследовала.

– Каселли?

– Ну… Я к ней зайду, а ты разбуди всех и вызови службу гражданской обороны. А еще позвони дону Вито, – может, он пришлет кого-нибудь помочь нам в поисках. Раздели людей на группы. Я хочу, чтобы вы начали прочесывать местность до рассвета.

Лупо перелез через ворота и постучал в дверь Коломбы, но ему никто не ответил. Обойдя дом, он сразу увидел следы, ведущие к холмам и исчезающие под обильно падающим снегом. Каселли решила сбежать из-под наблюдения Мартины. Или просто сделала круг, чтобы напасть на нее со спины?

Фельдфебель сообразил, что это предположение бессмысленно: следы вели в другую часть долины. В направлении Монтенигро.

Спотыкаясь, он побежал к своей машине.

Коломбу разбудил скрежет поворачивающегося в замке ключа, и первые пару секунд ее голову наполняла лишь ослепительная пустота наподобие телепомех. Затем она вспомнила, что уснула мертвым сном в кровати Томми, просмотрев миллионную по счету размытую фотографию птиц и деревьев. Рассыпав карты памяти по всей комнате, она вскочила и спряталась за книжным стеллажом. Одна карта даже приклеилась к ее лбу, и Коломба смахнула ее рукой. На коже ее остался прямоугольный отпечаток.

Ее старомодные часы со светящимися стрелками показывали семь часов десять минут.

«Я потеряла час и позволила себя сцапать как круглая дура».

Послышался щелчок второго замка, и вошел по уши грязный Лупо. При первых же его словах надежда Коломбы на то, что он здесь случайно, рассеялась как дым.

– Госпожа Каселли, если вы здесь, покажитесь, – сказал он. – Я знаю, что вы здесь.

– Я безоружна! – прокричала она, оставаясь в укрытии.

– Выходите.

Коломба выглянула из-за шкафа: Лупо рассеянно чесал в затылке, его пистолет лежал в кобуре. Она подошла к карабинеру:

– Как вы меня нашли?

– Я не такой идиот, как вы думаете. Взлом с проникновением. Сейчас я вас арестую, а потом пусть разбирается Виджевани. Идемте.

Лупо взял ее под локоть, и Коломба с трудом удержалась, чтобы его не ударить.

– Секунду, Лупо. Не спешите. Что случилось?

Лупо фыркнул:

– Пару часов назад Мартина куда-то ушла и не отвечает по рации.

– Ушла откуда?

– С пункта наблюдения за вашим домом. – Он снова взял Коломбу за локоть – на этот раз, чтобы заставить ее посмотреть ему в лицо. – Вы ее видели? Вы что-то знаете и не говорите?

– Если с Мартиной что-то случилось, виновен в этом тот же, кто убил Меласов и подбросил мне на участок молоток. Вот что я знаю.

– Опять вы со своими бреднями…

– Это не бредни! Меласы что-то скрывали. – Коломба показала ему на фотографию на стене. – Смотрите.

– Это дятел, – сказал Лупо.

Точнее, хохлатая желна, которая не водится в Европе, но это соображение фельдфебель оставил при себе. Маленький Воин не хотел показаться ботаником.

– Этот снимок куплен в магазине канцтоваров. Потому что все фотографии, снятые Меласом за год, – полное дерьмо. Я половину его снимков уже просмотрела. Так зачем он каждый день уходил в лес снимать?

– Сейчас меня интересует только, где Мартина. Остальное подождет.

– А вы уверены, что это не связано? Может, Мартина увидела кого-то, кого не должна была увидеть? – Коломба заметила, что Лупо колеблется. – О чем вы думаете? – спросила она.

– Рядом с вашим домом были чьи-то следы, оставленные гораздо позже нашего отъезда, – неохотно сказал фельдфебель.

– Вы отправили кого-то по следам?

– Они уже исчезали под снегом, иначе я пошел бы сам. Но я вызвал всех доступных людей.

– Значит, вы можете посвятить немного своего драгоценного времени попытке понять, чем на самом деле занимался Мелас в лесу. Мы могли бы установить личность человека, оставившего свои следы. И понять, не замешан ли он в исчезновении Мартины.

– Да вы просто дьяволица! Пользуетесь моим беспокойством за девушку.

– Да, пользуюсь, чтобы заставить вас пораскинуть мозгами, – согласилась Коломба. – Боюсь, что настоящий дьявол где-то в заснеженном лесу.

В детстве старший капрал Мартина Кончо была подающей надежды фигуристкой. Тренер называла ее маленькой Денизе Бильманн[191]. Особенно хорошо ей удавались вращения. В тринадцать лет Мартину даже чуть не взяли в национальную молодежную сборную, но вскоре она неудачно упала, сломав пару зубов и утратив волю к победе. Как и у всех, кто сдался на полпути, в душе у нее осталась незаживающая рана, затягивающаяся только в снах, где она на сверхзвуковой скорости рассекала лед или скользила по нему медленно, как улитка. Наверное, она спала и сейчас, потому что перед ней был обледенелый древесный ствол, а самой ей не удавалось пошевелиться. Было холодно и темно. На секунду Мартина снова стала маленькой девочкой. Ей даже почудилось, что она слышит, как тренер кричит, чтобы она не забывала об опорной ноге. Мартина снова открыла глаза: покрытый льдом ствол никуда не делся. К ней возвращалось ощущение собственного тела, и что-то словно бы скользнуло в районе ее живота. Змей из пламени и льда, рука Халка, первый коктейль «Куба-либре», выпитый в четырнадцать лет.

«Боль».

После ее падения врач в больнице спросил, как ее зовут, и сказал: «Мою кузину тоже зовут Мартина. Забавное совпадение, правда? А теперь оцени по шкале от одного до десяти, насколько тебе больно, когда я вот так двигаю твою ногу?»

В тринадцать лет Мартина закричала «десять», но сейчас готова была завопить: «Сто! Тысяча!» Вместо крика изо рта ее вырвалась только какая-то отрыжка, а потом кровь и слюна. Она не могла понять, в какой позе находится – лежит в своей кровати, стоит, сидит? Тело словно парило на облаке. Мартина не чувствовала своих рук, не могла разогнуть пальцы. Она попыталась шевельнуть ногами, и вспышка боли в животе сладковатым привкусом подкатила к горлу. Под ногами ничего не было. Ни земли, ни простыни. Только воздух.

«Что со мной случилось?»

Что находится за деревом? Она попыталась повернуть голову, но живот снова пронзило острой болью. Что-то внутри ее рвалось с каждым вздохом. Она опять сплюнула кровь.

«Я ранена, мне нельзя двигаться».

Наверное, с ней произошел несчастный случай, но она еще жива. И чувствует боль. Хороший знак. Тяжелораненые ведь ничего не чувствуют?

«Или нет?»

Мартина порылась в спутанных воспоминаниях. Ночное наблюдение, Каселли.

«Тень на снегу».

Неужели это последнее, что она помнит? В ее голове до сих пор отдавался звук открывающейся дверцы.

Тень на дороге. Она выходит из машины…

«А что потом? Меня привезли сюда? Но куда сюда?»

На сей раз, то и дело теряя сознание, она начала опускать голову по чуть-чуть, по миллиметру зараз, а может, и того меньше. Ей показалось, что в кромешной темноте под ней, где-то справа, что-то поблескивает. Наверное, лед, но он словно бы морщился и скользил.

Это был стремительный ручей, в водах которого отражалась луна. И она, Мартина, казалось, парила над ручьем. Опустив голову еще на миллиметр, она увидела очертания своих ног, которые будто висели в пустоте. Но как такое возможно? Что удерживает ее в воздухе?

Сжав зубы, она опустила голову на целый сантиметр, и водяной поток исчез. Что-то – еще более темная полоса тьмы – скрывало его от взгляда. Еще сантиметр, и полоса совершенно закрыла ей обзор. Между ней и ручьем была какая-то преграда. Когда Мартину снова вырвало кровью, она увидела, как брызги ее крови попадают на темную полосу, и поняла, что та гораздо ближе, чем ей казалось. Полоса не находилась где-то между ее ногами и ручьем – она была прикреплена к ее телу. Поддерживала ее.

«Я сижу на ветке?» – спросила себя Мартина.

Она упала во время дежурства и повисла на дереве? Ей хотелось пошевелить руками, ощупать ветку и убедиться в ее существовании, но руки будто превратились в непослушную ее командам шерстяную пряжу. И ноги тоже.

Ее опять вырвало кровью. На этот раз она увидела, как кровь побежала по ветке и очертила ее контуры, прежде чем закапать в бесцветную, серую, как вся вселенная вокруг, бездну. И наконец поняла, что с ней сделали.

Коломба показала Лупо расфокусированные фотографии тропы среди елей:

– Похоже, что Мелас всякий раз шел тем же путем. Например, на многих снимках есть эта тропинка.

– Она точно на юго-юго-востоке, – сказал он, мельком взглянув на фото и сопоставив тени с тайм-кодом. – На заднем плане Сибиллинские горы.

– А поточнее можно?

– Нет.

Коломба нашла еще несколько фотографий:

– Посмотрите на эти. Времена года меняются, но место прежнее. Видите то дерево?

– Да, – уже с бо́льшим интересом произнес Лупо, глядя на кривой каменный дуб.

Коломба показала ему какой-то столб на сером бетонном основании:

– А это вам ничего не напоминает?

– По-моему, это опоры старой линии электропередач на холмах долины Чесана.

– Значит, если идти из Монтенигро, эти холмы за Медзанотте.

– Слишком неопределенно. Дайте взглянуть еще разок.

Коломба передала ему фотоаппарат.

– Я их расположила по порядку, – сказала она. Лупо просмотрел нечто вроде стоп-моушен[192] видео, изображающее тропку с кривым деревом: после нескольких поворотов она упиралась в кирпичную стену. – Тут какая-то постройка без окон. Может, хлев?

– Нет, хлева по-другому строят. Это амбар. – Он достал телефон и открыл «google maps».

Через пять минут они садились в зеленый джип Лупо. Было уже полвосьмого, и температура поднялась до двух градусов тепла. Небо прояснилось и посветлело.

Лупо связался с казармой в Портико, где остался только гражданский сотрудник – остальные уже прочесывали местность. Со всего региона прибывали добровольцы из службы гражданской обороны и подразделения кинологов. Фельдфебель закончил разговор по рации и вдруг сказал:

– Я никогда не брал на лапу.

– Поздравляю, – сухо отозвалась Коломба.

– Моя единственная ошибка в том, что я не доложил про взяточников-коллег. Считал, что нельзя выносить сор из избы. Я думал, мы все – одна семья, но никакой семьи не существовало. От меня отвернулись даже те, кого я пытался защитить.

– Бывает.

– Полагаю, вы бы повели себя иначе.

Коломба пожала плечами:

– Не мне учить вас жить. Я и сама наделала достаточно ошибок.

– Поэтому вы сейчас и прохлаждаетесь без дела, – сказал Лупо.

– Угу.

Последний отрезок тропы оказался слишком узким для автомобиля, так что они бросили джип и углубились в лес пешком. Коломба пристегнула к ботинкам снегоступы, а Лупо положился на свои высокие, до колен, водонепроницаемые сапоги гортекс.

– Кажется, это в нескольких сотнях метров отсюда, – сверившись с картой на мобильнике, сказала Коломба.

– До нас здесь уже побывали. – Лупо показал на бесчисленные параллельные полоски на тропе, словно оставленные косыми граблями. Нагнувшись, он сгреб снег рукой, и под ним показались еловые иглы. – Кто-то замел свои следы веткой, – сказал он.

– И кто же?

– Наверное, браконьеры. Смотрите под ноги, они могли расставить капканы.

– Если это вообще были браконьеры. Хорошо, что хоть у вас есть оружие.

Они попали в зеленый коридор из переплетенных ветвей, сквозь которые мерцали блики солнца. Ветки роняли им на головы кирпичики снега. Впервые за много дней настала ясная погода, и началась капель.

– По-моему, это наше дерево, – сказал Лупо шагов через сто, показывая на кривой, закрученный штопором дуб впереди.

Приноровившаяся к снегоступам Коломба быстро направилась к дереву, стараясь держаться подальше от края идущей вдоль обрыва тропы. В снежной белизне на месте свежеобвалившегося куска земли темнела грязная запятая. Коломба подалась вперед, чтобы присмотреться, и заметила, что одно из растущих внизу деревьев поблескивает цветом, который чаще всего означает лишь одно.

Красным.

Багровый подтаявший снег, густой, как смола, стекал со ствола на землю. Толстая, будто человеческая рука, ветвь мушмулы, напоминающая гигантский стебель розы, насквозь проткнула бесчувственное тело Мартины.

Рот и глаза залитой кровью и рвотой Мартины были распахнуты, кулаки сжаты. Коломба прикусила костяшки пальцев, чтобы не закричать.

– Что там такое? – спросил отстающий на несколько шагов Лупо.

Коломба отошла в сторону и снова пригляделась. А вот и кирпичный амбар. У постройки не хватало куска крыши, но даже издали виднелась цепь на массивной деревянной двери.

Она по-утиному неуклюже побежала вперед, молясь, чтобы не сломались снегоступы, и слыша, как ее окликает Лупо. А потом он подошел к обрыву и закричал.

Она не остановилась.

Прежде чем ее запрут в камере, надо обыскать этот проклятый амбар.

Лупо вызвал по рации подкрепление и снова звенящим от ярости голосом начал звать Коломбу. Та не слушала. Ухватившись за обломок стены, она подтянулась на руках и заглянула в амбар сверху, но не увидела ничего, кроме снега, мусора и гнилых балок. Однако крыша над одним из помещений осталась невредимой – как раз над тем, что было закрыто на замок. Заглянуть внутрь было невозможно. Подняв тяжелый камень, она начала колотить им по навесному замку.

– Вы все знали! Вы специально меня сюда привели! – кричал бегущий к ней Лупо.

Коломба притворялась, что не слышит.

– Прекратите! – снова закричал Лупо, хватая ее за талию.

Коломба развернулась и ударила его камнем в лицо. Она целилась в подбородок, но попала по носу. Нос хрустнул, и из него хлынула кровь. Коломба снова ударила карабинера, на этот раз по скуле. Оглушенный Лупо зашатался, упал и вслепую, на карачках пополз к ней. Коломба забрала у него пистолет и сунула в карман своего лыжного комбинезона, после чего продолжила колотить по замку.

– Это были вы, – промямлил Лупо. – Вы ее убили.

– Не говорите глупостей. Мы пришли сюда, потому что это место было на снимках.

Лупо схватил ее за щиколотку:

– Это вы их подобрали.

Она сбросила его руку и снова ударила по замку камнем. Скоба отлетела. Коломба толкнула дверь плечом, предчувствуя, что внутри найдет только кучу гнилой древесины.

Однако бледное утреннее солнце осветило помещение, где стоял деревянный стол и пластиковый стул. В другом конце комнаты стоял укрытый чехлом внедорожный мотоцикл «Хонда CRF 450» с новой на вид зимней резиной. Рядом лежали набор инструментов, два летних колеса, готовых к монтажу, три шлема разной расцветки и столько же мужских мотоциклетных комбинезонов среднего размера. Под сиденьем хранился ключ от «хонды» и связка каких-то двухбородочных ключей.

Лупо поднялся на колени, доставая что-то из сапога. Коломба пнула его в живот, и он выронил пистолет двадцать второго калибра, как у игрока в покер в вестернах. У него было четыре канала ствола, высверленные в два ряда, и резная рукоять. Коломба убрала пистолет в карман и пристегнула Лупо наручником ко вделанному в стену кольцу для животных. Он проглотил осколок зуба:

– Вы сумасшедшая!

Забрав у него мобильник и рацию, выключив их и положив на стол, Коломба позвонила Альберти. Тот находился в подвале, где обычно писал на компьютере музыку, которую потом выкладывал в Сеть под псевдонимом Руки Блу. Однако на сей раз он пришел из участка в четыре утра и спустился туда, только чтобы поспать. Он часто поступал так, когда возвращался поздно, – не хотел будить свою девушку. Без всяких обсуждений она постепенно перебралась к нему, и Альберти еще не определился, какие эмоции испытывает на этот счет.

– Шеф в порядке, вернулся из Милана…

– Мне плевать. Мне нужно кое-что прямо сейчас. Номерной знак.

– Госпожа Каселли, сейчас не самое подходящее время…

– Это последнее, о чем я тебя прошу. И это правда важно.

– Это связано с Бонаккорсо?

– Да. Черт.

– О’кей. Слушаю.

Коломба продиктовала ему номер, и Альберти пробил его через одного надежного сослуживца. Владелец мотоцикла оказался застройщиком из Лондона, который приобрел «хонду» на аукционе клиники в Римини, прогоревшей вместе с бывшим собственником. Застройщик купил и саму клинику. Аукцион состоялся в прошлом феврале.

Февраль – как раз когда она переехала в Медзанотте. Коломба осела на снег. Ее легкие не пропускали воздух. Очередная случайность?

Наверное, Пала ошибается, и она действительно сумасшедшая.

Когда она вернулась в амбар, побагровевший от натуги Лупо пытался вырвать кольцо из стены.

– Отпустите меня, вашу мать! Что вы задумали?

Коломба завела мотоцикл.

– Добраться до конца пути, – сказала она.

Бывший жених Коломбы, с которым они расстались врагами, передвигался исключительно на двух колесах, и она в свое время купила мотоцикл, чтобы кататься с ним по выходным. Это жутко ее раздражало, но она, по крайней мере, научилась на нем ездить. Распахнув дверь амбара и подперев ее веткой, Коломба надела один из шлемов. Шлем был ей велик, и она словно ощущала запах дыхания того, кто носил его до нее. Лео или Меласа, чудовища или мертвеца.

Она тронулась и чуть не сломала себе шею.

По снегу ехать нужно довольно быстро, иначе застрянешь, но в то же время не настолько быстро, чтобы потерять управление. К тому же Коломбе недоставало практики, да и мотоцикл был незнакомым. На первых двухстах метрах она упала четыре раза, сильно содрала кожу и расплакалась от досады.

«Вставай, сука проклятая, – сказала она себе. – Хочешь, чтобы тебя здесь поймали? Хотя бы усложни им задачу».

Коломба поднялась и упала снова, но, когда на ее теле уже не оставалось живого места, она наконец выехала на заасфальтированную местную дорогу. Чем больше она разгонялась, тем холоднее становилось.

Держась подальше от находившейся под видеонаблюдением автострады, она поехала вдоль черного моря и пустынного пляжа, который летом превращался в страну наслаждений, и промерзла до костей.

До Римини она добралась жемчужным утром. Воспользоваться «google maps» она не могла, поскольку вытащила из мобильника батарею, чтобы его не отследили слишком быстро. К счастью, направление ей подсказал дорожный указатель, на котором еще значилось название «Вилла „Покой“».

Клиника – четырехэтажная коробка, облицованная керамической плиткой и окруженная заросшим, замусоренным парком, – находилась в жилом квартале в двух шагах от побережья.

Поставив мотоцикл в закоулке, Коломба оглядела клинику издалека: несмотря на пики ограды, ворота будет несложно перелезть, а над главным входом всего две камеры… По крайней мере, видно всего две. Неужто это еще одно убежище Лео – такое же, как миланская квартира? Может, они встречались здесь с Меласом? Изготавливали взрывчатку, которой Лео воспользовался в Милане?

Она перелезла через ворота, спрыгнула на заросшую лужайку и, пригнувшись, побежала к зданию, чтобы ее не увидели с дороги, хоть и совершенно пустой. Рольставни на окнах были закрыты, и заглянуть внутрь было невозможно. Держась подальше от главного входа, Коломба подошла к заслоненному деревьями служебному входу с торца здания. Как и остальные, эта бронированная стеклянная дверь была закрыта складной железной решеткой. Замок оказался двухпакетным, и ей вспомнилась связка ключей под сиденьем. Она вернулась к мотоциклу и, в третий раз перелезая через ворота, чтобы снова попасть на территорию клиники, поняла, что четвертого раза уже не осилит – слишком устала.

Молясь Господу, чтобы ей повезло, Коломба безуспешно попыталась вставить в замок два ключа. Третий ключ повернулся в скважине с такой легкостью, что на секунду ей показалось, будто она что-то сломала. Но решетка открылась, а стеклянная дверь за ней подалась, стоило Коломбе нажать на ручку. В коротком коридоре было холоднее, чем на улице. Все заросло пылью и паутиной, грязный пол сплошь покрывали идущие в разных направлениях следы.

Коломба надеялась, что следы недавние, что Лео и правда спит в одной из палат бывшей больницы и понятия не имеет о ее приезде. Она представляла, как разбудит его, вставив ему в рот дуло пистолета. «Думаешь, я тебя боюсь?» – прокричит она ему.

Железная дверь вела в вестибюль. Почти всю мебель вывезли, неоновые светильники затянула паутина. На большой мозаике Богоматерь бдела над спящим больным. Из-под ставен пробивались полосы света, и Коломба рассмотрела пронумерованный план здания на стене: второй и третий этажи пересекали два длинных коридора, а на первом этаже находились кабинеты.

В первую очередь Коломба, бесшумно ступая и дрожащими от волнения руками сжимая оба пистолета Лупо, заглянула в них. Все помещения были пусты и провоняли дохлыми мышами.

Осмотрев траурный зал, она медленно, прислушиваясь к каждому шороху, поднялась на второй этаж. Слышался только шум дороги и жужжащего где-то в глубине здания электродвигателя.

Стены коридора были выкрашены в пастельный цвет, в палатах не было ни дверей, ни коек. Пусто.

На доске объявлений висел адресованный всему персоналу пожелтевший приказ ознакомиться с инструкцией по использованию новых кроватей, напоминавших койки астронавтов и предназначенных для неподвижных пациентов. Таким образом, Коломба узнала, что «Вилла „Покой“» была не обычной больницей, а клиникой для коматозных больных.

Жужжание двигателя стало громче, и Коломба поняла: оно доносится с верхнего этажа.

Снова лестница. Пистолеты оттягивали ей руки. Коломба убрала двадцать второй калибр в кобуру и пошла вперед со взведенным табельным пистолетом Лупо. Ее тело двигалось вместе с оружием. Жужжание превратилось в шум бормашины, к нему добавился ритмичный скрип какого-то механизма. З-з-з. Щелк. З-з-з. Щелк.

В одной из палат на третьем этаже сохранилась дверь. Сквозь щель проникал мигающий синхронно со скрипом синеватый свет.

З-з-з. Щелк. З-з-з. Щелк.

Чем занят Лео? Вооружен ли он? Или научился метать молнии? Коломба уже ничего не понимала. Голову наводнил шум, к волнению примешивался страх.

Дверь была заперта на массивный электронный замок. Красная лампочка мигала в глубине отверстия, казалось созданного специально для цилиндра из ее связки. Коломба вставила его в замок. Он щелкнул, лампочка загорелась зеленым, и она тут же приняла боевую стойку.

Ровно в десять утра, спустя шестнадцать часов после взрыва в Милане, она нажала на ручку локтем и толкнула дверь. Окутанная облаком голубого света, она на мгновение ослепла. Затем, когда в глазах прояснилось, она увидела освещенную светодиодной лампой куклу размером с человека, которой размахивала в воздухе чья-то невидимая рука.

Увидела, что кукла привязана к кровати за миллион долларов, беспрестанно меняющей форму. Кукла скручивалась, растягивалась, сгибалась, разгибалась и складывалась вдвое.

Увидела покрывающие куклу электроды, пустые мешочки капельниц, свисающие с костлявых рук.

Увидела интубационную трубку в горле.

А потом увидела, что это не кукла.

Это человек.

Данте.

Часть вторая. Пробуждения

Ранее

Со дня теракта IT-специалист всю неделю работал круглые сутки, спал по три-четыре часа и все еще не закончил.

Он отдает флеш-карту Ди Марко и начинает разбирать компьютер отверткой, чтобы извлечь жесткий диск и спалить его в микроволновке, так же как три найденных в квартире мобильных телефона. Фейерверк дыма и искр уничтожает внутреннюю память безвозвратно – куда надежнее, чем разбивать технику молотком.

Убрав флешку в карман, Ди Марко предоставляет завершать зачистку подчиненным и садится в причаленный к узкой венецианской улочке катер команды подводных операций. Не опуская нацеленных во все стороны автоматов, военные отдают ему честь.

Катер скользит по воде до порта Местре, где полковник и его сопровождающие пересаживаются в бронированный автомобиль, который отвозит их в казарму Маттер. Перед серыми воротами в штаб-квартиру спецслужб Ди Марко замечает на тротуаре курящего мужчину в ирландской кепке и рваном плаще. Он стучит водителя по плечу, чтобы тот остановился, выходит из машины и приближается к мужчине. Так и есть – это Сантини, бывший замначальника Центрального следственного управления, до пенсии задвинутый в римское мобильное подразделение.

– Что вам нужно? – спрашивает Ди Марко.

Сантини бросает сигарету и прячет руки в карманы.

– Вы знали? – потухшим голосом спрашивает он.

– Не понимаю, о чем вы.

– Я вооружен. – Сантини шевелит рукой, и под тканью плаща выпирает дуло пистолета.

– Вы слишком умны, чтобы застрелить меня при свидетелях.

Сантини выглядит взволнованным, но продолжает стоять на своем:

– Был бы умен, не явился бы сюда. Вы знали, что случится в «Мизерикордии», или нет?

– Нет, – с каменным лицом отвечает Ди Марко.

– Там была Каселли.

Полковник отступает на шаг, чтобы лучше видеть лицо Сантини, и погружается в раздумья. Почти можно слышать тиканье шестеренок в его голове.

– Не выдумывайте, – слегка растеряв спесь, произносит он через несколько секунд.

– Она в больнице, но выкарабкается. Зато Торре числится среди пропавших. – Сантини трясет. – Они не могли приехать в Венецию случайно. Они знали, что во Дворце спорта что-то произойдет. Как же вышло, что об этом не знали вы?

Ди Марко задумывается. Снова тикают шестеренки.

– Садитесь в машину, – наконец говорит он.

Сантини пошатывается от алкоголя и изумления:

– Зачем?

– Я расскажу вам то, что вам еще не известно. – Полковник кивает на ворота казармы. – Но только внутри.

– Хрена с два я туда пойду.

– Ваша подозрительность абсурдна. Я возглавляю отдел по борьбе с терроризмом государства, которое только что пережило самый страшный теракт послевоенного времени. Я вас не боюсь, а значит, и вы не должны бояться меня.

Это угроза, но Сантини заботит другое.

– Вы не возглавляете отдел по борьбе с терроризмом.

Ди Марко растягивает губы в тонкой улыбке:

– После случившегося все стало очень быстро меняться, Сантини. Будут канувшие, но будут и спасенные[193]. В какую категорию вы хотели бы попасть?

Глава первая1

Санитары подняли Данте с кровати за миллион долларов и погрузили его в карету «скорой помощи» – чтобы машина подъехала к «Вилле „Покой“», пожарным пришлось взломать замок на главных воротах, поскольку в связке Коломбы нужного ключа не оказалось.

Под именем господина Каселли Данте осмотрела бригада из больницы в Римини, которой оставалось лишь гадать, что стряслось с этим беднягой. Поражало не столько его тяжелое физическое состояние, сколько хирургические имплантаты в его теле. В живот пациента рядом с пупком был вставлен обернутый грязной марлей клапан для парентерального питания, в руки – два венозных катетера, в трахею – трубка для искусственной вентиляции легких, а значит, кто-то, несомненно, начинал его лечить. Однако бросили его явно не недавно: все имплантаты окружала воспаленная некротическая ткань, а сам пациент был истощен и обезвожен. Грязный, окоченевший от холода, он источал запах экскрементов и разложения.

Одна из санитарок предположила, что он сбежал из какой-то другой больницы, а потом спрятался на «Вилле „Покой“». Как-то раз ее подруга – старшая медсестра недосчиталась пациентки. Нашли ее через шесть месяцев в местном бойлере, высохшую, будто мумия. Но у той был Альцгеймер, а согласно результатам томографии, мозг пациента с «Виллы „Покой“» был здоров и не имел признаков болезней и повреждений. Почему же тогда он так долго был прикован к постели?

– Не знаю, – ответила Коломба на прямой вопрос заведующего отделением.

Тот же ответ она давала почти на все вопросы, которые ей задавали.

– Вы в курсе, какие препараты ему давали, чтобы он не приходил в себя?

– Нет.

– Но чем он болен? Почему его интубировали?

Коломба в очередной раз покачала головой, и врач спросил себя, понимает ли его эта женщина. Взгляд ее лихорадочно блестящих зеленых глаз не отрывался от двери амбулатории.

– Мы должны снять имплантаты и очистить раны, – сказал он. – Нам потребуется согласие опекуна или родственника. Вы ведь его сестра, да?

Коломба не глядя подписала документы.

– Он поправится? – спросила она.

– Он очень ослаблен, госпожа. Не буду скрывать, что, учитывая состояние его организма, операция представляет определенный риск. – Врач нерешительно помолчал. – Не желаете поговорить с капелланом?

Коломба покачала головой:

– Он неверующий.

Через полчаса Данте вкатили в операционную. Коломба, стоявшая в коридоре, увидела, как его провозят мимо, и проводила каталку до лифта. Когда его металлические дверцы закрылись, в них отразились лица Альберти и Сантини.

– Срань господня, – сказал бывший шеф у нее за спиной. – Господи Исусе, у тебя и правда получилось!

Сработал эффект домино: пожарные с «Виллы „Покой“» сообщили о своей находке в полицию, полицейские связались с командованием, командование связалось с начальником полиции Римини, начальник полиции Римини позвонил начальнику римской полиции, а начальник римской полиции в свою очередь позвонил Сантини, который в тот момент, перебрав с обезболивающими, в прострации лежал на диване. Суть звонка сводилась к следующему: какого хрена «Венецианская Героиня» забыла в заброшенной клинике в Римини в компании умирающего? Она работает под прикрытием или окончательно сдурела? Как бы то ни было, это его проблема.

Сантини позвонил Альберти и собрал команду, молясь о том, чтобы сдохнуть по дороге, но, увидев Данте живым, возблагодарил Небо, что сразу же приехал. Усадив Коломбу в одно из кресел в зале ожидания, он осторожно забрал у нее двадцать второй калибр и еще один пистолет, который она хранила за поясом. Это была не ее обычная «беретта», а «Глок-17».

– Где ты ее взяла? – спросил Сантини, убирая пушку в карман плаща.

– Лупо, – откуда-то издалека пробормотала Коломба.

– Лупо?

– Это фельдфебель карабинеров в Портико, – вмешался Альберти, который, на время лишившись дара речи от потрясения, до сих пор молча наблюдал за ними.

– Даже знать не хочу, откуда тебе это известно, – ответил Сантини. – Каселли, что случилось? Как гребаные карабинеры связаны с Торре?

Коломба мало-помалу рассказала всю историю, в чем ей немало помогла граппа, принесенная Альберти из прибольничного кафе. Когда она дошла до Лупо, прикованного наручниками к кольцу в амбаре, Сантини выбежал из зала, чтобы сделать пару звонков.

Промерзшего до костей, без остановки матерящегося Лупо освободили двое подчиненных. Несмотря на сломанный нос и раздувшуюся левую половину лица, он отказался от госпитализации и остался наблюдать за извлечением останков Мартины. Чтобы не усложнять аутопсию, горные спасатели отпилили ветку, оставив ее обрубок в ране, и окоченевший труп повис на страховочной привязи лебедки.

Согласно распоряжениям похожего на хирурга былых времен судмедэксперта с поблескивающей от изморози бородой, тело сняли с лебедки и положили на складные носилки. Ветка, оставшаяся в кишках Мартины, послужила поршнем. Что-то заурчало, из ее живота вытянулись две огромные подрагивающие полупрозрачные губы, и на спасателей брызнула кровь – то была разорванная и вытолкнутая давлением воздуха брюшина. Судмедэксперт, доктор Тира, протер свои круглые очки шелковым платком. Подоспевшие санитары накрыли тело простыней.

– Мне нужен ордер на предварительное заключение Каселли. И давай на этот раз без отговорок, – сказал Лупо магистрату, пока они шли за носилками. Между собой они общались на «ты».

– Уверен, что сможешь обосновать обвинение? Если расскажешь, что первый на нее набросился, у тебя будут неприятности, – отозвался Виджевани.

– Может, я и наручником сам себя пристегнул?

– Тебе ли не знать, что это не так уж сложно.

Лупо остановился, вынуждая Виджевани обернуться.

– Если не веришь мне, так и скажи.

– Верю, конечно… Но ты всерьез считаешь, что Мартину Кончо убила Каселли?

– А почему нет?

– Волк, она была сотрудницей полиции с безупречной репутацией.

– Вот именно. Была. В Венеции она чуть не погибла, ее жениха похитили…

– По-моему, они с Торре не были парой.

– А до этого она ловила серийного убийцу, – не слушая, продолжал Лупо. – Случалось, что мои сослуживцы увольнялись после единственной перестрелки, а она участвовала в перестрелках чаще, чем Буффало Билл[194]. Такое кого хочешь с ума сведет, так что неизвестно, что творится у нее в голове.

«Скорая помощь» повезла останки Мартины в секционный зал больницы в Пезаро, и на поляне остались только машины Лупо и его начальника. Водитель Виджевани вышел из автомобиля, чтобы открыть ему дверцу, но магистрат взмахом руки попросил его подождать и проводил Лупо до его джипа.

– И каким образом она это провернула? Если она сумасшедшая, о мотиве речь не идет, так расскажи мне, как все происходило.

– Она вышла из дому, а Мартина решила за ней проследить. Каселли ударила ее по голове, положила в машину…

Виджевани раздраженно фыркнул:

– А потом привезла сюда, вернула автомобиль в Медзанотте и в полной уверенности, что ты туда приедешь, пешком отправилась домой к Меласам, где ее нашел ты.

– Может, она там что-то искала, а сказочку свою сочинила на ходу.

– Чтобы отвести тебя сюда и заставить найти труп, а потом ударить тебя камнем и унестись на мотоцикле, который заранее припрятала?

– Психам логика не указ.

Покачав головой, Виджевани сказал:

– Давай так: я передам твою версию следственному судье, а убеждать его будешь ты.

Лупо стало стыдно, отчего он еще больше разозлился.

– Ладно, будь по-твоему, может – я говорю, может, – это и не Каселли убила Мартину. Значит, она, так уж и быть, не сумасшедшая. В таком случае у нее была причина, чтобы расквасить мне лицо, и я хочу знать, что это за причина. Нападение на офицера при исполнении, кража боевого оружия, незаконное лишение свободы, угон транспортного средства… Я понимаю, она пережила Венецию, но нельзя же спускать ей все на свете.

На лице Виджевани появилось странное выражение, которое Лупо принял за искреннее беспокойство, однако он развернулся и, осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, пошел к своему автомобилю.

– И что, ты так просто уедешь? – крикнул ему вслед фельдфебель.

– Знаешь, какая шуточка в ходу в венецианской прокуратуре? – не оборачиваясь, спросил Виджевани.

– Нет, – ответил он.

– Если игиловцы обзаведутся приличным адвокатом, то и дня тюрьмы за теракт во Дворце спорта не получат.

– По-твоему, это смешно?

– По-моему, это наводит на размышления. Будь осторожен, Волк. Что до меня, то я в такие дела больше не полезу. – И Виджевани уехал, а Лупо так и остался стоять как вкопанный.

Позволив Коломбе несколько минут понаблюдать за Данте через окно отделения интенсивной терапии – операция прошла хорошо, но было еще рано судить, подействовали ли на инфекцию антибиотики, – Сантини проводил ее до автомобиля, ожидавшего их перед входом в больницу. В машине сидели двое похожих, как братья, мужчин: оба плечистые, короткостриженые, в стеганых кожаных куртках. Коломба еще не до конца пришла в себя, но поняла, что Сантини доложил о ситуации в ОБТ.

– А без этого нельзя было? – спросила она его.

– Ты еще спрашиваешь? – отозвался тот.

Их отвезли в пизанский штаб спецслужб, располагавшийся в казарме Гамелла. Сантини провел ее по охраняемым вооруженными постовыми коридорам и оставил перед закрытой дверью.

– Совет хочешь? – сказал он напоследок. – Не выкаблучивайся.

– Иди на хрен, – отозвалась немного оправившаяся за время поездки Коломба и вошла.

В пустом, если не считать письменного стола и двух стульев, кабинете ее ждал Ди Марко, в неизменном синем костюме и с неизменной сволочной рожей. Оба его запястья были загипсованы и подвешены к шее.

– Отлично потрудились, госпожа Каселли. В следующий раз звоните мне, прежде чем ставить на уши полстраны.

Коломбу тряхнуло.

– Гребаный сукин сын! – закричала она и изо всех сил пнула стол. На пол полетели ручки и карандаши. – Данте был в Римини! Не на дне морском и не в афганских пещерах. В Римини! Где вы, мать вашу, искали его все это время?!

– Госпожа Каселли, я удивлен не меньше вашего. Такого поворота событий никто не ожидал.

– Серьезно? В вашем распоряжении целая армия, и вы не нашли его у себя под носом! А может, вы просто не хотели, чтобы он нашелся?

– Не паясничайте и присаживайтесь.

Коломбе невыносимо хотелось сбить с него гипс, но силы ее оставили, и ноги подогнулись сами собой.

– Госпожа Каселли, я мог бы приказать арестовать вас еще после того, как вы проникли в квартиру Ромеро, – сказал полковник. – Однако благодаря заступничеству господина Сантини я вот уже второй раз пытаюсь уберечь вас от тюрьмы. Вам следовало бы сказать спасибо.

– Спасибо?! Мне не терпится рассказать всем, как вы обрекли Данте на смерть, – сказала она.

– После чего вас арестуют и осудят за государственную измену и разглашение государственной тайны.

Коломба сжала зубы. Как же ей хотелось его придушить.

– Вы за этим меня вызвали? Ладно, я ничего никому не скажу. А теперь прикажите отвезти меня назад.

– Все зашло слишком далеко, чтобы удерживать вас неофициально. Через пару часов я буду председательствовать на закрытом совещании КБТ при участии премьер-министра. А вы, Каселли, будете нашей почетной гостьей.

Аббревиатура КБТ обозначала Комитет по борьбе с терроризмом, в совещаниях которого обычно участвовало только руководство разведслужб и полиции.

– И что я там забыла? Я теперь штатская.

– Расскажете, как нашли Торре и как все это время действовали по моему поручению. Сантини поддержит вашу версию событий.

– А я нет. Я не стану лгать ради вас.

– Предпочитаете попасть в военную тюрьму? В таком случае подежурить у постели вашего друга вам не удастся.

Коломба откинулась на стуле.

– Нет, – тихо сказала она.

– Тогда прекратите ваши бесполезные нападки. К тому же это совещание будет особенно интересным. Господин премьер-министр находится у власти шесть месяцев и получил высший допуск к государственной тайне. Он наконец сможет узнать, что в действительности произошло в Венеции.

Лупо вернулся к себе в квартиру и обзвонил родственников девушки, разбудив их худшей вестью, которую могут получить родители. Стараясь смягчить удар, он солгал, что смерть наступила мгновенно, и сказал, что они бросили все силы на розыск убийцы. Поговорив с семьей Мартины, он налил себе стакан бесцветного, очень крепкого бурбона, изготовленного по рецепту времен сухого закона. Фельдфебель пил очень редко, но сейчас чувствовал себя разбитым и морально, и физически.

Не успел он сделать второй глоток, как в дверь постучал Бруно. Глаза пожилого бригадира опухли, а руки дрожали.

– Я заметил у вас свет.

– Никаких проблем. – Лупо пригласил его войти. – Налить тебе выпить?

Кивнув, Бруно опустился на пуф рядом с большим пластиковым кактусом. Когда Лупо протянул ему стакан, он едва смочил губы.

– Я собираюсь подать в отставку, – неожиданно сказал он. – Я отслужил свой срок на девяносто процентов, с меня хватит.

Лупо почувствовал укол неудовольствия. Бруно прослужил под его началом шесть лет, они приехали в Портико вместе. Друзьями они не стали, но после стольких лет тайн между ними почти не осталось, и, хотя Лупо и притворялся, будто ничего не замечает, он давно понимал, что Бруно на пределе.

– Ну, если ты все решил, то переубеждать тебя бесполезно. Но я бы хотел, чтобы ты подумал еще несколько месяцев.

Выражение лица Бруно не изменилось.

– Я год над этим думал. И окончательно определился. Дело не только в Мартине, а во всем дерьме, которое мы жрем изо дня в день. Я слишком часто видел то, что сейчас происходит.

– О чем конкретно ты толкуешь?

– Об этих, что крутят правдой как хотят.

Лупо закатил глаза: с годами Бруно все больше увлекался теориями заговора.

– Об этих, что изобрели вакцины, чтобы держать всех под колпаком? – устало спросил он.

– Я не псих. И не слепой. Я все вижу. Спорим, Каселли не предъявят обвинение?

Этого фельдфебель не ожидал:

– Виджевани упрямится. Дал мне понять, что все из-за бойни в Венеции…

– Потому что Венеция – это надувательство, – коротко сказал Бруно. – Я говорил с кучей народу, которые участвовали в расследовании. Спецслужбы скрыли все. Улики, показания… Может, даже трупы.

– Значит, они втайне ведут собственное расследование.

– Знаю я их тайные расследования. Я, в отличие от тебя, застал семидесятые. В то время шагу нельзя было ступить, чтобы спецслужбы тебя во что-то не втянули. Но сейчас все иначе.

– В каком смысле?

– Они скрывают что-то важное. Точно говорю. И Каселли увязла в этом по уши. – Бруно снова промочил губы. – Она утверждала, что поехала с Торре в Венецию на выходные, а во время нападения оказалась во Дворце спорта «Мизерикордия» случайно. А потом Бонаккорсо ранил ее и похитил Торре, а почему – неясно. Так?

– Кажется, да…

– Незадолго до этого она участвовала в перестрелке с исламским экстремистом, потом полицейский из ее команды убил жену и покончил с собой. Гуарнери его звали.

– А я и не знал, – потрясенно сказал Лупо. – Но при чем тут это?

– Между прочим, с собой он покончил за день до Венеции. Совпадение? Вряд ли.

– Однако, скорее всего, так и было.

– Ты бы поехал отдыхать, когда еще не остыло тело твоего сослуживца?

– Нет.

– А еще, мало кто знает, но Каселли была знакома с Бонаккорсо.

– Как это?

– Они якобы пересеклись случайно. Но один свидетель говорил, что перед бойней видел их всех вместе в поезде, когда ехал в Венецию. Его, ее и Торре.

– Бред, – с сомнением сказал Лупо.

Вся эта история отдавала безумием, но поведение Коломбы казалось еще более безумным.

– Я только привожу тебе факты. Но если Каселли работает на спецслужбы, правду о Мартине мы не узнаем никогда.

Военные освободили один из углов центрального склада, разобрав сотни мешков с цементом, а потом разложили их полукругом вокруг длинного железного стола и флипчарта. Помимо Коломбы, Сантини и Ди Марко, за освещенным неоновыми светильниками столом сидели начальник полиции и корпусной генерал карабинеров. Всех попросили оставить электронные устройства в пластиковом лотке, который один из солдат затем унес на безопасное расстояние. Ди Марко удалось без помощи рук отодвинуть себе стул. Сидящего рядом мужчину, который встал было, чтобы помочь, он испепелил грозным взглядом.

Этого загорелого, поджарого, как бегун, чиновника лет сорока Коломба никогда раньше не видела. Она успела пожать ему руку – «Очень приятно, Уолтер Д’Аморе, Агентство внутренней информации и безопасности», – прежде чем вошел облаченный в горчичного цвета пальто из верблюжьей шерсти премьер-министр.

Странно было видеть его в одиночестве: его сопровождающих остановили еще на подступах к складу, поскольку они не имели права даже видеть, кто участвует в совещании. Без привычного эскорта премьер озирался, как турист на экскурсии. Коломбе казалось, что этот молодой по итальянским меркам, сорокапятилетний чиновник вечно лезет из кожи вон, чтобы выглядеть непринужденным. До сих пор она видела его только по телевизору, да и то нечасто, потому что политика не входила в сферу ее интересов. Своей улыбкой и круглой головой он напомнил ей пирожника из детских книжек.

– Всем, если можно так выразиться, доброй ночи, – сказал он. – Простите за опоздание, но у меня сегодня совещание за совещанием. – Он посмотрел на часы на своем запястье. – Уже половина второго, а значит, у меня максимум пятьдесят минут. Мне нужно успеть на самолет – в Париже назначена конференция, посвященная свободной торговле.

– Сомневаюсь, что пятидесяти минут хватит, господин премьер-министр, – холодно сказал Ди Марко.

Премьер с виноватой улыбкой развел руками:

– Обстоятельства, конечно, чрезвычайные, и я бы никуда не полетел, но не часто представляется шанс обсудить вопросы безопасности с моими европейскими коллегами. – Он повернулся к Коломбе и пожал ей руку. – Очень рад познакомиться, госпожа Каселли. Такие люди, как вы, – цвет нации.

– Спасибо, – смутилась Коломба.

К счастью, она успела по-быстрому принять душ в женской душевой и переоделась из грязного лыжного комбинезона в камуфляж без знаков различия.

– Надеюсь, у нас еще будет возможность снова встретиться и спокойно побеседовать. Но мне очень любопытно узнать, как же вы нашли господина Торре.

Д’Аморе положил руки на стол, и Коломба заметила, что с его левого запястья свисает маленький деревянный Будда.

– Господин премьер-министр, прежде чем говорить об этом, нам нужно обсудить одну щекотливую тему, – сказал он и, помолчав, добавил: – Массовое убийство в Венеции.

Премьер-министр взглянул на мужчину так, будто тот ему нагрубил:

– Неужели есть другие новости, помимо возвращения домой господина Торре?

– Не совсем новости, скорее переосмысление пройденного, – невозмутимо сказал Д’Аморе.

Премьер снова улыбнулся, как пирожник:

– Я уже знаю о Венеции все. Недавно я прочел полную документацию ответственной комиссии. И долго обсуждал ее с директором ЦРУ, когда он навещал меня в Риме.

«Представляю, как тот посмеялся», – подумала Коломба.

– Это очень умный человек. Вы, полковник, должно быть, не раз с ним встречались, – продолжал премьер.

– Господин премьер-министр… Прошу вас не отклоняться от темы, – раздраженно, как старый учитель, сказал Ди Марко. – О том, что мы обсуждаем на этом складе, известно лишь единицам. Как и всегда, ни слова из совещания не попадет в протокол.

Премьер тщетно огляделся в поисках поддержки:

– Вы утверждаете, что существует какая-то закрытая информация насчет Венеции?

– Да, господин премьер-министр.

– Нельзя хранить в тайне сведения о массовых кровопролитиях.

– Спасибо за напоминание, – сказал Ди Марко. – Но я гарантирую вам, что по окончании расследования мы позаботимся о том, чтобы донести все собранные нами сведения до соответствующих органов.

– Но это же безумие… Так нельзя.

– По мнению предыдущего правительства и множества выдающихся специалистов по конституции, можно. Прошу, Д’Аморе. На сей раз мы постараемся тебя выслушать.

Д’Аморе прочистил горло:

– Как вы знаете, господин премьер-министр, большинство жертв трагедии в Венеции работали в благотворительном фонде «Care of the World» – для друзей просто «COW».

– Давайте обойдемся без азбучных истин, – холодно ответил премьер. – Убийцами были четверо членов ДАИШ, обученных в Сирии, под командованием человека, называющего себя Леонардо Бонаккорсо.

Д’Аморе и глазом не моргнул:

– К сожалению, нет. Информация, о которой вы говорите, сфальсифицирована.

У премьер-министра отвисла челюсть.

– Постойте. Вы хотите сказать, что это ложь?

– Да.

– И кто же сфальсифицировал эту информацию? – Он снова оглядел присутствующих.

«А сам-то не смекаешь?» – подумал Сантини, дергая себя за усы.

– Человек, совершивший массовое убийство, не принадлежал к джихадистским организациям, – продолжал Д’Аморе. – Халифат, как обычно, взял ответственность за теракт на себя, присвоив чужие заслуги. И для разнообразия мы не стали оспаривать это заявление.

– Все разведагентства подтвердили достоверность их слов. Члены группировки уже находились в розыске в половине стран мира… – сказал премьер-министр.

Начальник полиции – лысый коренастый мужчина лет шестидесяти с толстыми, как сардельки, пальцами – причмокнул губами: все это начинало ему досаждать. Их с Сантини не связывала взаимная любовь, но они вынужденно друг друга поддерживали.

– Боюсь, что нет. Это были педофил, серийный насильник, частично съевший своего соседа, спившийся бывший полицейский и мужчина, утопивший жену в кипятке. И никто из них не был мусульманином.

– А Бонаккорсо? Разве он не иностранный боевик?

– Насколько мы знаем, он может оказаться хоть голубой феей.

– Большая часть иностранных разведслужб приняла предоставленную нами информацию на веру. Другие нам помогли, – сказал Ди Марко. – А что касается Бонаккорсо, то в теракте он не участвовал. Он прибыл на место позже вместе с госпожой Каселли и убил всех членов группировки, которые встретились ему на пути, кроме основателя «COW» Джона ван Тодера. Мы считаем, что его с ними ничто не связывало и он работал на какую-то иную организацию, цели которой еще предстоит установить. Наше текущее расследование, требующее максимальной конфиденциальности, касается главным образом его.

– Но Торре-то Бонаккорсо похитил или нет? – спросил побледневший премьер-министр у Коломбы. – Или и это тоже выдумки?

– Данте похитил он, господин премьер-министр, – впервые заговорила Коломба. – Но не для Исламского государства.

– А для кого?

Коломба процедила, стиснув зубы:

– Хотела бы я это знать.

– Американцы знают правду? – прошептал премьер. – Знают? А русские?

Проигнорировав неодобрительный взгляд Ди Марко, генерал карабинеров закурил сигару.

– Господин премьер-министр, вот вам мой совет: ни с кем это не обсуждайте. Я так и поступаю, а я никогда не ошибаюсь.

Лицо политика побагровело.

– Четверо извращенцев не могли совершить массовое убийство. В одиночку, без поддержки!..

– Вы правы, поддержка у них была. Даже больше чем поддержка. Кое-кто завербовал их и организовал. – Д’Аморе достал из лежащей перед ним папки фотографию трупа и бросил ее премьеру. Это была израненная, залитая кровью миниатюрная женщина в кислотно-зеленом платье. На лице ее застыла улыбка. – Она.

О том, кем была эта женщина, Сантини узнал в день, когда последовал за Ди Марко в казарму Маттер сразу после массового убийства. К его изумлению, полковник провел его через кухни в просторную холодильную камеру, находившуюся под охраной сотрудников спецслужб. Среди подвешенных к потолку говяжьих туш лежал мешок для трупов, а в нем – женщина лет сорока с восточным разрезом глаз и легкой улыбкой на губах.

«Она называла себя Гильтине, – сказал тогда Ди Марко. – В детстве она была политической заключенной в украинской тюрьме, которую прозвали Коробкой. Она действовала по личным причинам».

Сантини снова посмотрел на окоченевшее тело женщины.

«Значит, гребаный ИГИЛ здесь ни при чем. Каселли была права».

«Боюсь, что так».

«И когда вы намерены сделать эту информацию достоянием общественности?»

«Когда она перестанет быть полезной».

«Полезной кому?»

«Нашей родине. В настоящий момент это тайна, известная единицам».

«Среди которых и я».

Ди Марко посмотрел ему прямо в глаза, и Сантини понял, что в этот момент решается его судьба.

«Есть такой фильм под названием „Бойцовский клуб“. Видели?» – спросил его полковник.

«Очень давно».

«Помните первое правило бойцовского клуба?»

«Никому не рассказывать о бойцовском клубе. Второе правило то же».

Ди Марко кивнул.

«Тогда добро пожаловать в наш бойцовский клуб».

Сантини закурил и снова прислушался к беседе. Говорил премьер-министр, начавший походить на контуженного боксера:

– Но почему… Как связаны с этой Гильтине мы?

– Никак. Ей нужен был основатель «COW», – сказал Д’Аморе, показав ему снимок старика с длинными седыми волосами и застывшей гримасой ужаса на загорелом лице. – Которого на самом деле не звали Джоном ван Тодером, и он был русским, а не южноафриканцем. Его настоящее имя – Александр Белый, и он преступник времен холодной войны, советский эквивалент Менгеле. Он занимался политическими заключенными для КГБ. Сотни людей по его распоряжению навсегда исчезли в украинской психушке под названием Коробка. Целые семьи, включая детей. Одной из этих детей была женщина, осуществившая массовое убийство.

– Господи боже, – сказал премьер-министр. – Она убила сорок девять человек только из-за него? Людей, которые посвятили жизнь благотворительности…

Сантини услышал, как начальник полиции подавил смешок.

– Фонд «COW» тоже был не тем, чем казался, – почти с сожалением сказал Д’Аморе. – Благотворительность была лишь прикрытием для сети частных военных компаний, которые основал Белый в своей новой жизни. Фонд отмывал деньги и пользовался прикрытием гуманитарных миссий, чтобы переправлять оружие и людей в страны, против которых введено эмбарго.

– Но почему вы ничего не сказали? Вы должны были доложить об этом преступнике!

Сантини вздохнул. Головная боль сводила его с ума.

– Господин премьер-министр, многие частные военные компании, работавшие на «COW», сотрудничали со странами-союзниками, – устало сказал он. – Никто не хотел развязать Третью мировую. Каселли, продолжи, пожалуйста.

Коломба немного смущенно встала и начала свой рассказ, ни словом не обмолвившись о Томми и о том, что перед тем, как похитить Данте, Лео назвался его братом. Так же как ранее полковнику Ди Марко, она объяснила премьер-министру, что заинтересовалась Меласами, когда Лупо советовался с ней по поводу двойного убийства. Однако насчет Бонаккорсо она почти не соврала.

– Я познакомилась с ним после одной перестрелки, и он притворился, что хочет помочь мне в расследовании, хоть меня и отстранили, – сказала Коломба. – Мы вместе реконструировали действия Гильтине в Италии и вместе отправились в Венецию – к сожалению, слишком поздно, чтобы понять, что там в это время происходило. С нами был также Данте Торре, который оказал огромное содействие расследованию. Почему Лео его похитил, я не знаю. Не знаю я и почему он спрятал Данте в Римини. Я нашла его случайно, мне просто повезло.

Казалось, Коломба все еще слышит голос Лео на другом конце провода. Она вспомнила, как он улыбался, вспарывая ей живот, – ту же улыбку она видела в его отражении в поезде. Почувствовав, что к горлу подкатывает тошнота, она снова села.

Погрузившийся в мрачные раздумья премьер-министр слушал ее доклад вполуха.

– Значит, вы все были заодно, все скрывали правду, – сказал он, когда Коломба закончила свой рассказ. – Полиция, карабинеры, секретные службы. И даже члены предыдущего правительства. Это… отвратительно.

– Не будьте наивным, господин премьер-министр, – сказал Ди Марко. – Иметь друзей в ООН и европейских институтах власти гораздо выгоднее, чем устроить скандал.

– Меня избрали не для того, чтобы я скрывал от итальянцев истину.

– Господин премьер-министр, итальянцы хотят, чтобы мы их защищали. Именно это мы и делаем, в том числе благодаря тому, что сохранили расследование в тайне.

– В тайне? Это называется введение в заблуждение!

– Господин премьер-министр… вам лучше меня известно, что истина переоценена. И правдорубов широкая публика часто любит куда меньше, чем самых отъявленных лжецов.

Д’Аморе улыбнулся, как коммивояжер:

– Однажды перед какими-нибудь особенно сложными переговорами мы предоставим вам список иностранных чиновников, готовых вас поддержать. Наша страна понесла в Венеции огромный урон. Разве не справедливо будет извлечь из произошедшего некоторую выгоду?

Д’Аморе проводил Коломбу и Сантини до машины, предоставив Ди Марко в одиночку убеждать премьер-министра в необходимости сотрудничества. Воспользовавшись тем, что Сантини зашел в туалет, Д’Аморе поговорил с Коломбой тет-а-тет.

– Мы не знаем о Бонаккорсо ничего, кроме того, что было сказано на совещании. Но возможно, мы поняли, почему он убил Ромеро: гавань.

– Гавань? – изумленно переспросила Коломба.

– Рядом с яхт-клубом, где была пришвартована «Шурмо», процветает мужская проституция, – пояснил Д’Аморе. – За пару дней до венецианских событий у Ромеро спросили документы, когда он общался с уличным гомосексуалом. Мы предполагаем, что перед отъездом из Венеции он вернулся туда как раз в тот момент, когда Бонаккорсо поднимался на борт яхты с Торре за плечами. Возможно, он предложил помочь.

Коломба представила себе эту картину:

– Бедняга… Но почему никто его не искал?

– Он выселился из гостиницы. Что вас удивляет?

Коломба покачала головой. По телефону Лео сказал ей, что Ромеро легко было подцепить, но прямо не подтверждал, что он это сделал.

– Считая Ромеро, мы получаем круглое число – пятьдесят, – мрачно сказала она. – Не считая побочный ущерб вроде Меласов.

– Расследование обстоятельств их смерти перейдет к генеральному прокурору, который будет сотрудничать с нами. Но для работы на территории Портико нам хотелось бы иметь человека, которого мы знаем и который в свою очередь знает, что стоит на кону.

– Обратитесь к Сантини. Он у вас уже на зарплате.

В этот момент из туалета появился Сантини. С его усов капала вода.

– Я иду спать, – объявил он и, прихрамывая, направился к автомобилю. – А вы как хотите. Пока, Д’Аморе, наша встреча доставила мне неописуемое удовольствие.

Д’Аморе проводил его взглядом.

– Он и так перегружен. Я имел в виду тебя. Ты сама нашла Торре, – сказал он, переходя на «ты».

– Случайно.

– Нет, потому что ты лучше всех из нас знаешь Бонаккорсо.

Коломбе захотелось закричать, но у нее уже не оставалось сил.

– Я его не знаю, понятно? Он поимел меня так же, как и вас.

– Не позволяй неприязни к Ди Марко повлиять на твое решение. Ты всегда ставила долг превыше всего.

– В отличие от вас, ребята.

Коломба села в машину и хлопнула дверцей. Внутри ее ждали те же не-братья и Сантини, который уже похрапывал, источая алкогольные пары. Когда они приехали в Римини, уже светало. В больнице Коломба поглядела на Данте через стекло, растянулась на кушетке для посетителей за пределами стерильной зоны и, не снимая ботинок, уснула.

Сантини же храпел до самого Рима. Ему снилось, что он участвует в боях босиком и без рубашки.

Больше Коломба стен больницы не покидала. Альберти, которому поручили отвечать за безопасность «господина Каселли» во время его выздоровления, привозил ей из дома сменную одежду, но сама она не отходила от Данте дальше чем на два метра.

Его перевели из реанимации в одиночную палату, и Коломба кружила по его комнате, словно зомби. Постепенно осознание того, что Данте и правда перед ней – живой, – возобладало над болью и страхом, что он, казалось бы спасенный, умрет у нее на руках, останется инвалидом или получит необратимые повреждения мозга. Боялась она и того, что Лео вернется и снова его у нее украдет.

Из соображений безопасности новость о том, что Данте найден, не разглашалась, и люди Ди Марко прочесывали территорию между Портико и Римини под предлогом террористической угрозы, что привело к высылке пары рабочих-пакистанцев и одного посудомойщика из Марокко, – необходимо было продемонстрировать хоть какой-то результат. Начальство убедило Лупо оставить Коломбу в покое, еще больше подогрев подозрения Бруно насчет очковтирательства спецслужб. У фельдфебеля даже забрали расследование дела Меласов. Дело передали высокопоставленному чиновнику, который, затребовав у него материалы, перестал отвечать на его звонки. О Данте Лупо, разумеется, не сообщили. Не рассказал ему об этом и Виджевани, который заблокировал его номер и уехал в отпуск.

В отличие от Лупо, Барт узнала о возвращении Данте на третий день – ее обо всем уведомил Д’Аморе. В семь утра ее разбудил вой собак во дворе и гул вертолета.

– Опять? Какого хрена… – пробормотала она.

Накинув поверх пижамы пуховое одеяло, она выбежала во двор, чтобы увести домой собак, которые испуганно скреблись в двери соседей.

Сосед напротив – бородатый, покрытый татуировками фотограф – открыл дверь в шортах на голое тело.

– Пошли их на хер от меня, – сказал он.

– Извини, я тут ни при чем.

Барт вышла из калитки и выбежала на пустырь за домом, где уже садился вертолет. На землю спрыгнули женщина в камуфляже и привлекательный загорелый мужчина.

– Хотите превратить меня в персону нон грата в этом квартале? – прокричала им Барт. – Неужели нельзя просто позвонить?

– Простите за столь ранний визит, доктор Бартоне! – перекрикивая шум двигателя, работающего на минимальных оборотах, отозвался красавчик и протянул ей руку. – Д’Аморе, Агентство внутренней информации и безопасности.

– Роберта Бартоне. Что случилось? Новый теракт?

Д’Аморе улыбнулся:

– На сей раз у нас хорошие новости.

Узнав, в чем дело, Барт бросилась домой одеваться, вызвала собачью няню и позвонила своему помощнику, чтобы тот уладил все организационные вопросы.

Когда Коломба проснулась, Барт сидела на стуле у кровати Данте и держала его за руку.

– Эй!

Барт обернулась. В ее глазах стояли слезы.

– Ты в курсе, что из всех полицейских ты – моя любимица?

– Я в отставке. – Коломба встала и обнялась с Барт. – Это чудо.

– Солнышко, это чудо совершила ты.

Коломба тревожно вгляделась в лицо Данте. Кажется, он чуть поправился? Порозовел?

– Как он? – спросила она подругу.

– Я прочла его медкарту и побеседовала с завотделением. Кажется, он идет на поправку. Инфекция отступает, давление поднялось.

– Но почему тогда его не будят?

– Дай им время, он еще слишком слаб. Прими душ, а я пока принесу нам что-нибудь перекусить. – Вернувшись с тарелкой тартинок, Барт обнаружила, что облачившаяся в кимоно Коломба читает вслух какой-то роман. – Где ты взяла этот халат?

Коломба загнула страницу и взяла у нее три тартинки с салями.

– Мне его еще в семнадцать лет подарили. Все это время он провалялся в Медзанотте.

Барт улыбнулась:

– Забавной ты, наверное, была девчонкой. Доедай скорее, я хочу услышать твою версию событий.

Коломба залпом опустошила стоявшую на тумбочке Данте бутылку.

– Альберти! – крикнула она.

Молодой человек тут же появился в дверях палаты:

– Да, госпожа Каселли?

– Побудь с Данте, пока я не вернусь, – сказала Коломба. – Мы прогуляемся по саду.

Они вышли в засаженный дубами и ивами прибольничный парк, где гуляли, волоча за собой капельницы, пациенты в пижамах.

– Ты правда считаешь, что Томми имеет какое-то отношение к Отцу? – спросила Барт, когда Коломба рассказала ей обо всем случившемся.

– К нему или к его преемнику.

– Ты о Лео?

– Данте всегда был уверен, что Лео и Отец знакомы. Лео начал следить за ним после смерти Отца. И если он и правда знает, кто такой Данте на самом деле, то, возможно, так и есть.

– Очередной психопат.

– Данте был убежден, что Отец испытывал на детях лекарство от аутизма для какой-то большой корпорации.

– Препарат, излечивающий все расстройства аутистического спектра, уничтожил бы личность пациента.

– Но стоил бы кучу денег? – спросила Коломба.

– Еще бы!

Они отошли к ограде, и Барт стрельнула сигарету у какого-то врача.

– Почему ты не рассказала о своих подозрениях спецслужбам? Они могли бы повести расследование в этом направлении.

– Я не доверяю Ди Марко. Еще неизвестно, какие цели он преследует. Правда, в патриотизме ему не откажешь. Не будь его биография безупречной, те, кого он обошел, возглавив ОБТ, давно бы смешали его с грязью. – Коломба бросила в железную урну камешек, но промахнулась. – И потом, спецслужбы уже копались в прошлом Томми и ничего не нашли. Тебе что-то пришло на ум?

Барт покачала головой:

– Нет. Я проводила экспертизу в единственных темницах, о которых нам известно: в контейнерах и на стоянке для трейлеров, где ты убила Отца. Ничто не указывало на существование других узников и пыточных. Да и сейчас они, к сожалению, все равно были бы уже мертвы.

– Если только их не кормил Лео, – сказала Коломба, снова прицелилась камнем в урну и на сей раз попала. Раздался приятный лязг. – Надеюсь, Данте скоро очнется. Без его извращенных мозгов в этом бардаке не разобраться.

К счастью, несмотря на длительное пребывание под наркозом, мозг Данте не понес физических повреждений. Симптомы зарождающейся менингоэнцефалопатии исчезли, и через неделю после обнаружения Данте в заброшенной клинике его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких. Дозу седативных препаратов начали снижать, и Данте попал в чертовски скучный рай без цветов и облачков. Спустя целую вечность сплошную белизну стали заполнять бесшумно порхающие очертания, постепенно обретающие плотность и звук. Теперь тени парили в непрерывном растворе из бормотания, свиста и жужжания. То были слова, но Данте ничего не понимал: их он утратил вместе с чувствами. Он даже не осознавал, что его глаза открыты.

Вот почему на десятый день с первым чувством – жаждой – к нему пришло и первое осмысленное слово.

«Вода».

Слово, пульсируя, поплыло над его головой. Данте чувствовал булавочные уколы падающих на кожу капель.

«Дождь».

Во рту он ощутил металлический привкус, похожий на

«Кровь».

Ему казалось, будто голова его раздувается, как мешок, наполняется идеями и побуждениями, заставляющими его снова почувствовать себя

«Человеком».

Наблюдатель мог заметить лишь, как у него подрагивают ресницы, но в душе он

«Прыгал»

от

«Радости».

Тени тем временем все больше замедлялись, и ему уже удавалось рассмотреть детали. Зеленая вспышка ударила его, как

«Разряд тока».

Тень стала якорем, цепляющим его к действительности. Она вырисовывалась за неприступной горой из

«Одеяла».

Другие тени приближались к нему и шелестели прочь, но эта, из зеленых вспышек, неизменно оставалась рядом. Время, будто отягощенное наполняющими его голову словами, потекло еще медленнее. В глазах прояснялось, мир обретал тепло и цвет.

«Запах».

Запах воспламенил его мозг. Каждую молекулу насыщали чувства и память о прошлом. Тень стала трехмерной – это была женщина, сидящая в старом кресле с ветхой книгой, страницы которой крошились в ее руках. Женщина была одета в джинсы и шерстяной свитер грубой вязки. Босые ноги она положила на кровать.

Когда женщина подняла на него зеленые глаза, Данте вспомнил ее имя.

– Воздух, – одними губами сказал Данте.

Коломба вскочила, нажала на кнопку вызова медсестры, разблокировала колесики кровати и бегом выкатила ее из палаты. Перепуганный Данте дико вращал глазами.

Добравшись до пожарного выхода, Коломба нажала на ручку разблокировки. В ту же секунду взвыла сигнализация, и в коридор со взведенными пистолетами вбежали Альберти и еще двое агентов. Не останавливаясь, Коломба выкатила кровать на террасу.

Похоже, свежий воздух сотворил чудо – Данте успокоился, перевел взгляд на Коломбу и невнятно зашевелил губами.

Поняв, что он пытается назвать ее прозвищем КоКа, с которым она давно смирилась, Коломба нагнулась и обхватила его руками, стараясь не раздавить в своих объятиях. Кости Данте словно стали полыми – он был легким, как перышко.

Через пару недель лечения и физиотерапии Данте разрешили перевозить, и шестеренки службы защиты свидетелей завертелись, организовывая его перевод в военный госпиталь. Коломба дала военным решительный отпор и добилась, чтобы его перевели в больницу в Портико, до которого, в отличие от Римини, еще не дошел слух о найденном в заброшенной клинике господине Каселли. Эта больница была небольшой, но обладала всеми необходимыми для ухода за Данте ресурсами, а также заросшим садом, невидимым с дороги благодаря ограде. В саду разместили полевой госпиталь Красного Креста, где и содержали Данте, а еще в одной палатке находилась база охраны. Они были скрыты от посторонних взглядов, но, чтобы не поползла молва, вокруг поставили еще несколько пустых палаток, повесили объявление о скором открытии лагеря для кемперов и переодели полицейских в форму сторожей.

По просьбе Данте Коломба разрезала ткань его палатки складным ножом и выдвинула изголовье его кровати наружу. Несмотря на электрические обогреватели, подключенные военным инженером прямо к высоковольтным воздушным линиям, было еще холодно, но Данте почти всегда лежал, высунув голову из палатки. Глядя в небеса, он понемногу собирался с мыслями и начал понимать, где находится. Разум его превратился в сломанный калейдоскоп. День на день не приходился: иногда он рассуждал здраво, а в другие дни только неразборчиво бормотал, путая времена и языки. Он узнавал некоторые лица, пугался слишком громких звуков и плохо ощущал свое тело. А еще плакал, особенно по ночам. Не раз Коломба вставала, чтобы убаюкать его, как ребенка. «Все в порядке, – повторяла она ему. – Ты в безопасности».

Через три недели после пробуждения Данте уже мог коротко объясняться и есть полутвердую пищу с помощью Коломбы, которая кормила его с ложечки и следила, чтобы он не поперхнулся.

Всякий раз, открывая глаза, он знал, что увидит ее рядом: в хорошую погоду она сидела в саду, в плохую – в палатке, положив ноги на его кровать, с какой-нибудь старой книжкой в руке. Она была поводырем, возвращающим его в мир, в моменты, когда он не мог вспомнить даже простых движений. Часто Данте с изумлением или страхом смотрел на самые обыкновенные вещи. Какая-нибудь кнопка или черпак приводили его в растерянность. На него находили приступы ярости, рыданий и паники, которых он потом стыдился. Не меньше стыдился он и своей затрудненной речи, обрюзгшего тела, периодических отключек.

Коломба никогда не выходила из себя, даже когда он капризничал, как ребенок. Она читала ему «Прощай, оружие!» в таком старом издании, что на обложке еще стояла цена в лирах (а именно триста пятьдесят лир), рецензии на фильмы, которые он пропустил, последние новости. По его просьбе она повесила на палатку бумажку с надписью «Chrystal Lake»[195] (что, как она подозревала, являлось отсылкой к какому-то никому не известному фильму), рассказала ему о Марке и своей семье и понемногу – с большой осторожностью – о том, что случилось в его отсутствие: о Томми, Меласах, докторе Пале, Лупо, Ромеро и всей остальной цепочке, которая привела ее к нему.

Однажды ночью Данте закричал как резаный. Коломба, кровать которой, отделенная небольшой перегородкой, стояла в той же палатке, бросилась к нему с пистолетом в руке:

– Что случилось?

– Лео… Я его видел, – хриплым после трахеотомии голосом сказал Данте.

Коломба огляделась, водя из стороны в сторону недавно возвращенным ей оружием:

– Где?

Данте скривился от натуги:

– «The Musical Box»[196]. – Он закашлялся.

– Не поняла, – мягко сказала Коломба. – Попробуй еще раз.

– Щель. Холод. Какое долгое путешествие! – Данте чуть не плакал. – Сука. Твою мать. – Он сосредоточился, пытаясь изловить скользкого угря, в которого превратился его мозг. – Коробка.

– Коробка? Коробка Гильтине?

– Wunderbar![197] – радостно сказал Данте. – Wonderbra![198]

Мешая языки и неведомо откуда взявшиеся цитаты, Данте сумел в общих чертах рассказать о своем пробуждении в Чернобыле и всплывшей в его памяти встрече с Лео. Коломба объяснила ему, что это был всего лишь сон, и в доказательство показала фотографии Украины и Чернобыля, сделанные со спутника.

– Ничего нет, видишь? Коробку снесли после взрыва ядерного реактора. Ты сам мне об этом говорил.

Поначалу Данте не верил. Воспоминания казались слишком реальными – гораздо реальнее палатки, ставшей ему домом. Но когда его связь с реальностью окрепла, он быстро понял, что Коломба, скорее всего, права: ему все приснилось и все полтора утраченных года он провел во сне. Не было ни героического побега, ни поглотившей его радиации, ни подвигов, ни встречи с человеком, называвшим себя его братом. Однако Данте был уверен, что его сон что-то значит, – а может, просто надеялся на это, стараясь найти в своем несчастье хоть что-нибудь хорошее.

Высунув голову из палатки в холодный сад и глядя на теряющуюся в зимней серости луну, Данте спрашивал себя: а может, и это лишь галлюцинация? Может, он еще в Венеции – застыл во времени, узнав в Лео мужчину, который следил за ним годами? Может, его и правда заперли в сундуке и он сошел с ума, а Коломба продолжает его искать, потому что никакого Томми, указавшего ей верный путь, никогда не существовало?

Или ни сундука, ни массового убийства, ни Лео никогда не было.

Возможно, он все еще заперт в силосной башне – узник Отца, придумавший жизнь, которой у него никогда не было.

Глава вторая1

В слишком теплой шерстяной шапке и солнечных очках Коломба поднималась по ступеням битком набитого собора Портико. Почтить память Меласов – жертв единственного двойного убийства, произошедшего в округе с каменного века, – собрались чиновники со всей провинции и полицейские в парадной форме. Поскольку патологоанатомическое исследование трупов было окончено, а все анализы, включая анализ ДНК, взяты, магистрат санкционировал проведение похорон. Хотя Коломба отсутствовала в Портико целый месяц, да и прежде нечасто здесь бывала, она смотрела в пол, чтобы не столкнуться взглядом с кем-нибудь, кто мог ее узнать.

Еще до начала похорон полил дождь. На площади открылись десятки разноцветных зонтов, и человеческий прибой понес Коломбу внутрь собора. Остановиться ей удалось только у похоронных носилок в центральном нефе. Цветочные венки на крышках не скрывали неумелой работы плотника, – казалось, Деметра выбрала самые дешевые гробы в каталоге.

Сама Деметра, на шее которой красовалось ожерелье из десяти ниток жемчуга, стояла в первом ряду. На лице ее читалось скорее раздражение, чем печаль. Расследование смерти ее брата и его супруги еще не подошло к завершению, и покинуть Италию она не могла. Действие ее паспорта приостановили, а магистраты и карабинеры подвергли ее допросу, заставив рассказать о мельчайших подробностях биографии.

Рядом с Деметрой теснились представители городских властей, включая Лупо, четверых его подчиненных в парадной форме и безногого мужчину на костылях, который отвечал на звонки в участке.

Зайдя за колонну, Коломба разглядывала присутствующих. В толпе она узнала доктора Тира, гика из магазина электроники, в кои-то веки не наряженного в футболку с надписью на клингонском, и даже продавщицу-кореянку из Монтенигро. Пришел на церемонию и Пала, разумеется облачившийся в черное с головы до ног. Он стоял в стороне и в ожидании начала службы любовался фреской, вполголоса что-то обсуждая с Катериной. Коломба продолжала наблюдать за собравшимися в поисках кого-то подозрительного, надеясь, что Лео с наклеенными усами объявится на похоронах, чтобы посмеяться над своими жертвами. Умом она понимала, что это практически невозможно, но, оставшись дома, сошла бы с ума от тревоги.

Священник начал службу. Коломба перекрестилась, прочла «Отче наш» и обернулась в поисках выхода. В этот момент в собор вошел Томми.

Его сопровождала седая женщина с резкими движениями – должно быть, социальная работница из интерната, куда его перевели. Парень, одетый в синий шерстяной свитер с горлом и лопающиеся на бедрах коричневые кордовые брюки, казался спокойным и еще больше потолстевшим. Он озирался, быстро, по-птичьи, вертя головой, ломал руки и с каждым шагом повторял последовательность звуков, заглушающих голос священнослужителя. Все головы волной повернулись к нему, и священник смолк. Чувствуя себя выставленной на всеобщее обозрение, Коломба, ускорив шаг, двинулась к дверям, но выбраться из толпы оказалось нелегко. При виде ее Томми взвизгнул так пронзительно, что задрожали витражи. Сбив свою сопровождающую с ног и обнажив верхние зубы в широкой улыбке, он бросился к ней.

– Спокойно, Томми, – мягко сказала Коломба. – Не опрокинь меня на пол.

Томми взял ее за руки, изобразив в сутолоке неловкое подобие балета. Коломба увидела, как стоящие в глубине собора Лупо и его подчиненные повернулись к ней. Узнав ее, фельдфебель побагровел.

– Томми, мне нужно идти, – сказала она, мягко высвобождая руки. Меньше всего ей хотелось, чтобы Лупо подошел к ней.

Взбудораженный Томми начал лихорадочно крутить головой. Коломба погладила его по волосам.

– Я скоро заеду тебя проведать, обещаю, – сказала она и, предоставив его заботам сопровождающей, вышла под ливень.

За спиной у нее зазвучали торжественные ноты церковного органа, а посреди площади, как по волшебству, материализовался Д’Аморе с большим зонтом расцветки гей-прайда.

– А, и вы здесь. Ну разумеется, – сказала Коломба.

Он улыбнулся:

– Мы вездесущи, но не бросаемся в глаза. Это свойственно нашей натуре. Уже почти время обеда, не хочешь вместе перекусить?

– Сегодня в столовой дают мясной рулет. Я не могу его пропустить.

– Да ладно тебе! Я временно оставил тебя в покое, но ты ведь не рассчитывала, что я про тебя забыл? Я угощаю. – Д’Аморе приподнял зонт. – Не стой под дождем.

Коломба осталась стоять в шаге от него:

– Я лучше утону. Дай пройти.

Они обедали в трактире, который в Портико называли «У фашиста» из-за огромного портрета Муссолини, написанного в двадцатом веке и выдаваемого владельцем за исторический шедевр. Старая официантка поставила перед ними две тарелки тушеной кабанины и корзинку с лепешками, испеченными на гриле. За соседними столиками шумно беседовали, и они могли не опасаться лишних ушей.

– Деметра Мелас потребовала опеки над Томми. Мы пытаемся усложнить ей задачу, но, если не объявятся другие родственники, в конце концов парень достанется ей.

Коломба изумленно подняла взгляд от тарелки:

– Вот уж не думала, что ее волнует его судьба.

– У нее свои причины. Двадцать пять миллионов причин, – сказал Д’Аморе.

– Что, прости?

– Ее брат был очень богат. «Вилла „Покой“» тоже принадлежала ему: он стал мажоритарным акционером обществ, владеющих виллой, через акционерный фонд. Перед смертью Мелас переписал все на Томми. Ему даже не нужно входить в права наследства. Ему и так все принадлежит.

– Он все еще в списке подозреваемых в двойном убийстве, – сказала Коломба. – Почему вы его не оправдали?

– Потому что у нас нет доказательств, что его сделал сиротой Бонаккорсо. Генеральный прокурор с большим пониманием относится к нашему расследованию, но он не намерен снимать с Томми обвинение только на основе отвлеченных соображений. Мы не нашли ни связи между Бонаккорсо и семьей Мелас, ни следов его пребывания в Италии.

– Кроме взрыва в Милане.

– Единственная женщина, которая его видела, получила ожог семидесяти процентов тела. Если он и оставил в доме Ромеро какие-то улики, они сгорели.

– Не думала, что ваше расследование до сих пор так мало продвинулось, – пробормотала Коломба и надкусила лепешку.

– Если у тебя есть предложения, с удовольствием их выслушаю.

Коломба запила хлеб вином.

– Если что придет на ум, я тебе скажу.

Д’Аморе улыбнулся:

– Долго еще ты будешь на нас дуться? У тебя счеты с Бонаккорсо, а нам нужна помощь. Хотя бы для того, чтобы понять, с какой целью он сюда переехал.

Коломба принялась возить мясо вилкой по тарелке.

– Он сейчас, скорее всего, уже на другом конце света.

– Раньше мы тоже так думали, но мы ошибались. – Д’Аморе отправил в рот последний кусочек кабанины. – Мы готовы поддержать тебя, в каком бы направлении ты ни повела расследование, и предоставить тебе все необходимые полномочия. Можешь привлечь оставшихся членов твоей команды. И мы даже тебе заплатим.

– Какая щедрость.

Д’Аморе улыбнулся красными от соуса зубами:

– Ты права. Сомневаюсь, что тебе когда-либо делали более щедрое предложение.

По дороге обратно в «полевой госпиталь» Коломба всерьез раздумывала над предложением спецслужб. Она знала, что в одиночку ей никогда не добраться до Лео, а он стал для нее настоящим наваждением – особенно теперь, когда Данте больше не требовалась постоянная помощь. Он четко произносил слова и мог самостоятельно пройти несколько шагов, хоть и опираясь на ходунки, которые он ненавидел, потому что такие же были у старого педофила из «Гриффинов»[199]. Его голос по-прежнему оставался очень хриплым, и временами Данте терял нить разговора, но у него наблюдались заметные улучшения – если не чудесные, то по крайней мере существенные. Правда, сравнивать врачам было не с чем: в истории отсутствовали задокументированные случаи, когда здоровые пациенты надолго вводились бы в искусственную кому.

– После третьей комы начинаешь привыкать, – сказал ей Данте как-то вечером, когда они ужинали под прозрачной крышей палатки. Он снова исключил из своего рациона все продукты животного происхождения и, хотя врачи морщили нос, запивал минестроне и пюре веганским коктейлем для бодибилдеров.

Коломба же в тот вечер довольствовалась скучной куриной грудкой с салатом. Она наконец начала набирать вес и мышцы, но не хотела отрастить живот.

– Третьей? Ты прикалываешься?

– Передозировка лекарств. Я пытался убедить врачей, что просто экспериментирую, но они сказали, что это называется иначе.

– Брехня! Ладно, я сделаю вид, что тебе верю, потому что ты еще не в себе. – Коломба обглодала вилочковую кость и протянула ему. – Ломай.

Данте отломил большую часть вилочки:

– Я победил.

– Что ты загадал? – спросила Коломба.

– Без труда вернуть все, что я потерял. Но вряд ли мне это удастся.

После тринадцати лет, проведенных в полной изоляции в заточении у Отца, Данте собрал сотни коробок, до отказа забитых предметами поп-культуры, относившимися к утраченным им годам: одеждой, видеокассетами с телепередачами, позабытыми даже их героями, снятыми с производства дезодорантами, запечатанными виниловыми пластинками, фигурками из киндер-сюрприза, футбольными карточками, игрушками вроде «клик-клака», вышедшими из моды через один сезон, модными каталогами и мебельными журналами. Теперь ему предстояло восстановить еще восемнадцать месяцев в бесконечно усложнившемся с восьмидесятых годов мире, состоявшем из пустот, которые вирусно распространялись в соцсетях и тут же устаревали.

Всякий случай, когда он не улавливал соль шутки или намека медбратьев и охранников, становился для него тяжелой раной. Он будто снова превращался в нескладного подростка из силосной башни, не умеющего пользоваться туалетом и столовыми приборами, завязывать шнурки и звонить по телефону. То мрачное время ему удалось пережить только благодаря единственному таланту, обретенному в башне: наблюдательности. Чтобы понять окружающих его инопланетян, он, словно изучая сложный иностранный язык, классифицировал и запомнил тысячи жестов, звуков, запахов, выражений лица. Ему еще не исполнилось и двадцати, когда он научился читать людей, как открытую книгу. И сделал открытие, изменившее его жизнь: все лгут. Из вежливости или от страха, чтобы подбодрить собеседника или втереться к нему в доверие, по глупости или со злым умыслом, но лгут все – и зачастую верят в собственную ложь.

Коломба это знала. Знала она и что их отношения держатся на том, что она всегда была с ним до жестокости честна. По крайней мере до тех пор, пока он не вышел из комы, – кое о чем из того, что случилось в его отсутствие, она предпочла умолчать.

Однако, войдя в палатку и увидев в изножье кровати новенький телевизор, Коломба поняла, что все тайное становится явным.

Данте поднял взгляд от телевизора, и Коломба уставилась на носы своих ботинок.

– Привет, – сказала она. – А это тут откуда?

Данте нажал на пульт и выключил телевизор.

– Утром доставили, пока тебя не было. Ты знала, что «Нетфликс» выпустил документалку о Венеции?

– Да.

– КоКа, что за херня случилась? Что они натворили?

– Они все скрыли. То есть мы. Я согласилась сотрудничать и тоже виновата.

– Я тебе не верю. – От волнения Данте начал глотать слова, как в первые дни после пробуждения. – Ты бы никогда на такое не пошла.

– Тем не менее так и было. Хочешь знать полную историю или предпочитаешь, чтобы я пошла повесилась?

Данте закрыл глаза:

– Господи Исусе. Рассказывай. По порядку, пожалуйста.

Коломба села на свою кровать и сняла ботинки.

– После того как Лео пырнул меня ножом и похитил тебя из Дворца спорта, я потеряла сознание, а очнулась только через три дня в венецианской больнице. Я потеряла много крови и почти чокнулась. – Всякий раз, как действие морфина ослабевало, у нее в животе взрывалась граната. – Так чокнулась, что не замечала, что никто, кроме Сантини, меня не навещает. Он выслушивал мой бред, рассказывал, что происходит за стенами больницы, но в голове у меня ничего не удерживалось. Только через неделю я узнала, что никому еще не известно, что я присутствовала во Дворце спорта. Меня зарегистрировали под фальшивым именем и не сообщили даже моей матери.

– Тебя поместили в карантин, – пробормотал Данте.

– Сантини поручили меня проинструктировать, прежде чем я начну общаться со штатскими и следователями. По официальной версии мы с тобой отдыхали в Венеции и случайно оказались во Дворце спорта. – Голос бывшего шефа до сих пор отдавался в ушах Коломбы: «Погибло сорок девять человек! Сорок девять. И ты знала, что должно случиться». – Сантини сказал, что, если я скажу правду, меня обвинят в сокрытии информации, воспрепятствовании осуществлению правосудия и непредумышленном соучастии в массовом убийстве.

– Ты пыталась их предупредить… – сказал Данте.

– Они избавились от всех протоколов допросов, на которых я сообщала, что подозреваю о существовании Гильтине. Сантини понимал, что совершает низость, но, по его словам, у него не было выбора. В тот день он выглядел измотанным и полупьяным. Потому что если поверят моей версии, то он, его начальник и все те, кто меня не слушал, окажутся по уши в дерьме вместе со мной.

– Я бы на твоем месте все равно попытался сказать правду, – с гневом сказал Данте. – Господи, хотел бы я видеть, как они этим дерьмом захлебнутся.

– Я готова была рисковать свободой, но не тобой. Это привело бы к обвинениям, встречным обвинениям, следственным комиссиям, скандалам… И всякий раз, когда какой-нибудь магистрат пытался бы взять расследование под свой контроль, ему пришлось бы бороться с теми, кого я подставила своими показаниями.

Данте опустил изголовье кровати и снова поднял его, срывая злость на кнопке.

– В документалке сказали, что тебе дали медаль.

– Я не поехала на вручение. – Коломба накрыла ноги одеялом. Было холодно. – Когда меня перевезли в римскую больницу, начался цирк. Журналисты лезли во все щели, лишь бы получить рассказ из первых рук. Твои фанаты требовали, чтобы я призналась в твоем убийстве. Да, такие слухи тоже поползли.

– Знаю. «Истина ради Данте Торре». Мне почти лестно.

– Какой-то тип переоделся медбратом, чтобы прорваться в больницу и вырвать у меня признание, но его, к счастью, задержали на входе – он взял с собой испачканный мукой белый халат, который одолжил у своего приятеля-пекаря, и нож. Но больше всего я страдала из-за своих же сослуживцев.

– Почему?

– Потому что они не могли тебя найти. Я стала лжесвидетельницей, и никто не знал, где ты. Я ужасно со всеми обращалась. Не успела я поправиться, как комиссия по психической и физической оценке решила, что я больше не годна к активной службе. В лучшем случае мне поручили бы руководить паспортным столом. Но я и не собиралась оставаться после того, что совершила. Я уволилась и уехала из города.

В первый раз она, успев проехать ровно четыре километра, врезалась в ограждение и разбила машину в хлам. Обезболивающие отупляли ее, скорость реакции близилась к нулю. Во второй раз она села в поезд и отправилась в старый семейный дом. Там она и осталась.

– Я ничего не могла сделать, чтобы тебя найти. О тебе не было никаких известий. Никогда, – сказала Коломба. – Тысячу раз я думала, что надо было сказать правду. Может, тогда появился бы кто-то получше Ди Марко и магистратов, взявших под контроль расследование. Я и сейчас так думаю. Возможно, тогда кто-то нашел бы тебя раньше.

Данте перевернулся с боку на бок, как страдающая гусеница.

– Нет. Выброси эту ерунду из головы, – сказал он. – Ты сделала что могла.

– Я все запорола. – Коломба шмыгнула носом. – Я не остановила Гильтине. Из-за меня тебя чуть не убили. Я миллион раз соврала. И все впустую. Тебя бросили умирать. – Она снова шмыгнула носом.

– КоКа, ты не виновата. Меня бесят все эти шпионы и политиканы, которые переписывают историю, как им заблагорассудится. И шантажируют хороших людей. – Данте покачал головой. – Это не новость, так было всегда. К счастью, как только меня выпишут, мне больше не придется иметь с ними дело.

Коломба вздохнула:

– Кстати… Я должна сказать тебе кое-что еще.

Коломба рассказала Данте о своей встрече с Д’Аморе.

– Он предложил мне сотрудничать с ОБТ.

– Ты послала его куда подальше? – Данте пристально посмотрел на нее. – Нет, не послала. – Он вытащил из-под одеяла пачку сигарет и закурил.

Коломба подлетела к нему.

– Ты что, идиот? – закричала она и попыталась вырвать у него сигарету, но Данте, подобно фокуснику, спрятал ее в ладони и вытащил из уха.

Он делал вид, что трюк дается ему не хуже, чем в былые времена, но, судя по тому, как он скривился, фокус стоил ему немалых усилий.

– КоКа, я большой мальчик, – подражая Хэмфри Богарту, пошутил он.

– Ты еще выздоравливаешь. – Коломба выбросила сигарету и пачку из палатки. – Можешь беситься сколько хочешь, но это не причина, чтобы убивать себя. И потом, если я соглашусь, я не стану работать на них по-настоящему, а только притворюсь, чтобы выведать, что им известно. Информация будет поступать только в одном направлении.

– И с чего бы тебе соглашаться?

– Чтобы найти Лео. По-твоему, это не убедительная причина?

– Нет.

– Когда-то ты был одержим Лео. Ты готов был отдать все на свете, чтобы до него добраться, – изумленно сказала Коломба.

– А потом он добрался до меня, и моя одержимость прошла.

– Лео тоже на моей совести.

– КоКа, ты такая же жертва, как и я. Твой единственный долг – постараться поправиться. – По лицу Коломбы пробежала тень, и она отвела взгляд. Но Данте заметил это, и в его голове встал на место еще один кусочек пазла: в поезде, направлявшемся в Венецию, он видел, как Лео и Коломба выходят из купе с одинаковым блеском в глазах. – Ты с ним трахалась.

Коломба пожевала ноготь.

– Глупо было рассчитывать, что ты об этом не узнаешь. Но тебя не касается, с кем я сплю.

Данте повысил голос и задохнулся от кашля.

– Он мой похититель! И мой брат! Если бы ты забеременела, я был бы сейчас дядей твоего ребенка!

– Не неси чепуху. ДНК Лео не совпадает с твоей.

– А с твоих трусиков образец взяли?

Коломба швырнула в него ботинком, который пролетел в сантиметре от его головы.

– Придурок! Анализ проводили по его волосу, но я еще раз повторяю: это не твое собачье дело. Мне стыдно, что я так обманулась, но перед тобой я оправдываться не собираюсь.

На лицо Коломбы упал луч позднего дневного солнца. У Данте знакомо сжалось в животе. «Боже, какая она красивая», – подумал он. И понял, что его мучит чувство, которого он никогда раньше не испытывал, – ревность. Чувство, которое он презирал. Тон его стал еще резче.

– О’кей, – не глядя на нее, сказал он. – Извини. Сегодня не лучший день. Но скажи Д’Аморе, что я не буду с ним работать.

– Он хочет работать со мной, – холодно ответила Коломба.

– Не льсти себе. Он обратился к тебе в надежде, что ты уговоришь меня. Это обычные манипуляции Ди Марко.

– Мной не так-то просто манипулировать.

– Ты говорила об этом Лео, когда вы заперлись в туалете поезда? – спросил Данте и тут же пожалел о своих словах.

– Иди на хер. – Коломба вскочила, подобрала ботинок и выбежала из палатки.

Коломба прыгнула в машину вне себя от ярости, стыда и разочарования. Гребаный неблагодарный грубиян…

В такие моменты ей обычно помогала пробежка, но утром она уже пробежалась вокруг больницы и еще не настолько пришла в форму, чтобы повторить на бис. Поэтому она поехала в Конельяно – деревушку неподалеку, где в большом ангаре среди полей находилось стрельбище, которое она давно собиралась как-нибудь посетить. Хозяин продал ей две коробки по пятьдесят патронов и проводил ее к галерее. Большинство из двадцати галерей было занято самыми непохожими друг на друга стрелками, от качка с неонацистскими татуировками до старушки, после каждого выстрела протирающей очки.

Хозяин выдал ей противошумные наушники:

– Судя по тому, как вы управляетесь с оружием, вы справитесь и без меня, но, поскольку вы здесь в первый раз, по закону я обязан вас проинструктировать.

Коломба кивнула. Он показал ей, как заряжать и разряжать пистолет и двигаться по дорожке. Трижды подряд выстрелив в висящую в двадцати ярдах от них мишень с изображением вооруженного пистолетом мужчины в шляпе и набрав неплохие баллы, несмотря на подслеповатые глаза в очках с толстыми стеклами, он передал ей оружие:

– Теперь вы.

Коломба перезарядила пушку. Инструктор обратил внимание на движения ее пальцев:

– Армия?

– Полиция. Но я в отставке.

– Многие ваши сослуживцы не знают даже, с какой стороны дуло.

– К счастью многих моих сослуживцев, им никогда и не нужно было это знать.

Коломба медленно отстреляла первую обойму. Стрелком она была посредственным, да и нехватка практики давала о себе знать. Вместо груди она попала мишени в низ живота, после чего подняла прицел и попала в сердце, горло и лицо. Инструктор кивнул:

– Пожалуй, можете продолжать самостоятельно. Развлекайтесь.

Опустошив восемь обойм и снеся десять мишеней, Коломба купила еще сто патронов и отстреляла всю сотню – на сей раз беглым огнем. Наконец у нее заболели запястья и плечи, но напряжение немного отступило. Почистив пистолет, она подошла к хозяину, чтобы попрощаться.

– Я заметил, что у вас нет кобуры, – сказал тот. – Если ваша износилась, у меня найдется парочка бюджетных вариантов.

– Я так привыкла, – сказала Коломба, сунув пистолет в карман куртки с дырявой, запятнанной маслом подкладкой.

Хозяин приподнял очки:

– Синьорина, будь я на двадцать лет моложе, вы были бы моей идеальной женщиной.

– Спасибо. Мне давно не делали таких приятных комплиментов, – ответила она и вышла на пустую парковку.

В ушах еще звенело от выстрелов. Несмотря на свет оранжевого фонаря, с тех пор как она оставила здесь машину, сильно стемнело, но Коломба была слишком расслаблена и заряжена эндорфинами, чтобы встревожиться.

А потом почувствовала, что кто-то дышит ей в затылок.

Коломба попыталась достать пистолет, но не успела. Кто-то схватил ее за волосы и с силой ударил об окно «панды». Нос ее хрустнул, легкие сомкнулись. Она закричала, но из прижатого к стеклу рта не вырвалось ни звука.

«Лео».

За волосы снова дернули, и она отлетела на капот. Звуки стали резонирующими и мягкими, рот наполнился привкусом крови. В это застывшее мгновение она заново пережила все те случаи, когда ей чудилось его присутствие в шорохе или случайной тени. Руки в перчатках сжали ее горло, и мрак сгустился.

«Ну и ладно, – со странной легкостью подумала она. – Зато все закончится».

А потом почувствовала, как воняет от ее душителя. Запах был горьким, отдавал грязью и потом. Коломба помнила запах Лео, вкус его губ, форму его тела.

Это не Лео.

«Это не Лео».

Ярость придала ей сил. Коломба лягнула нападающего и ощутила под подошвой ботинка его лодыжку. Хватка на ее горле ослабла, легкие открылись. Ей удалось развернуться на три четверти. Нападающий оказался худощавым мужчиной в лыжной маске и плотном комбинезоне строителя.

«Это не Лео», – в третий раз повторила она про себя.

Коломба попыталась вынуть из кармана пистолет, но снова не успела: навалившись на нее всем весом, мужчина сшиб ее на землю. Пистолет отлетел.

Резец Коломбы сломался о грязный асфальт, и она почувствовала во рту вкус нефти и керосина. Повернув голову, она вслепую укусила мужчину и сжала зубы на его мышце бедра. Тот взвыл от боли, и голос, хоть и до неузнаваемости приглушенный маской, показался ей смутно знакомым. Даже не пытаясь подняться, она откатилась в сторону и забилась под «панду». Лежа на спине, она следила за передвижениями мужчины. Наконец она достала из левого ботинка складной нож и медленно открыла его, надеясь, что нападающий нагнется и она сможет его ударить. Но его теннисные туфли двинулись прочь, а через мгновение раздался стук металла об асфальт парковки.

«Мой пистолет!» – подумала Коломба, отползая к задним колесам. Мужчина в маске опустился на колени и веером выстрелил под машину. Одна из пуль отскочила от лонжерона и упала в сантиметре от ее лица. Оттолкнувшись руками, Коломба выпрыгнула из-за машины и пустилась бежать, еще не успев встать с четверенек. Мужчина в маске снова открыл огонь. Темноту пронзили искры выстрелов. Окно какого-то автомобиля разлетелось вдребезги, взвыла противоугонная сигнализация.

Двигаясь зигзагами, Коломба перебежала парковку и спряталась за углом полигона. Она прижалась к стене, держа в обеих руках нож и сплевывая кровь. Мужчина в маске испарился. Коломба осторожно высунулась из-за угла: парковка была пуста, окрестные поля поглотила тьма.

Услышав крики, все оставшиеся на стрельбище клиенты высыпали наружу. Коломба сказала, что на нее напали и что она сама позвонит в полицию.

– Есть записи с камер на парковке?

– К сожалению, камеры установлены только перед входом, – ответил хозяин.

«Ну разумеется», – подумала Коломба.

– Тогда мне нужен список членов стрелкового клуба.

– Синьорина… я не имею права разглашать…

Коломба утерла кровь из носа и провела рукой по рубашке хозяина:

– Пошевеливайся, или я от твоей шараги камня на камне не оставлю.

Хозяин пошевелился.

В десять вечера измазанная в крови и бензине Коломба приехала в больницу. При виде ее Альберти, болтавший с одним из медбратьев перед входом, кинулся ей навстречу:

– Госпожа Каселли! Что с вами стряслось?

– Не твое собачье дело, – отозвалась она. – И если еще раз купишь Данте сигареты, тебе конец.

В темноте слабо светилась палатка. Коломба прошла мимо ворот для «скорых» и отодвинула москитную сетку. Данте сидел в кровати, курил и смотрел телевизор.

– Мне посвятили целый спецвыпуск, – сказал он, пряча новую пачку под одеялом. А потом посмотрел на нее. – Что за хрень… Кто это сделал? – промямлил он.

– Все не так плохо, как выглядит.

– Да уж надеюсь, потому что выглядишь ты кошмарно, – сказал Данте. – Я позову врача.

– Нет. Я хочу найти подонка, который на меня напал. – Она напряженно села на край постели. – Посмотри, не видишь ли чего.

– Кровь, – впадая в панику, сказал Данте.

– Попробуй еще раз. Раз уж я не могу обратиться к сослуживцам, ты моя единственная альтернатива криминалистам.

– Почему это ты не можешь обратиться к сослуживцам? – спросил Данте, отодвигаясь от ее грязной куртки.

– Он мог быть сообщником Лео.

– И ты должна его найти, одна против всех. – Данте покачал головой. – Для начала мне не помешало бы узнать, что с тобой произошло.

– Какой-то мужик напал на меня на парковке стрельбища в Конельяно.

Она рассказала ему, что случилось, а Данте тем временем, бережно сняв с нее куртку, осмотрел ее главным образом для того, чтобы ее успокоить.

– На Лео не похоже, – осторожно произнес он.

– Ты правда считаешь, будто знаешь, как он рассуждает?

– Он уж точно мог бы позволить себе киллеров попрофессиональнее, чем этот увалень. – Данте вздохнул. – Закатай свитер, пожалуйста.

Коломба повиновалась.

– Может, ты и прав. Это был тот подонок Лупо… Не может смириться, что я его отделала.

Данте посветил ей на шею торшером. Кровь, земля и синяки.

– Хм.

– «Хм» что?

– Хм, не знаю. На нем были перчатки?

– Да, рабочие, так что никаких отпечатков не осталось.

Стараясь не прикасаться к Коломбе, Данте приблизил лицо к ее шее и принюхался. Кровь, пот, машинное масло, пыль, мыло. И лимон. Химия. Знакомый запах, от которого пересыхает во рту.

– Ты в последние несколько часов посуду не мыла? А может, пользовалась каким-нибудь чистящим средством?

– Нет.

– Можешь обработать ссадины. Я знаю, кто это. Но не собираюсь тебе ничего говорить, если ты не наведаешься в неотложку.

– А ты не блефуешь? Тебе правда что-то пришло в голову?

– Думаю, с враньем друг другу нам пора заканчивать. Иди к врачу.

– Некогда, я подлечусь сама.

Она умылась в туалете на первом этаже, и вода в раковине покраснела от крови. Нос распух, но перегородка не была сломана. Зато губа оказалась разбита в том же месте, что и в прошлый раз. Рану жгло, как кислотой. Коломба смочила туалетную бумагу и промокнула губу, потом сунула еще пару кусочков бумаги в ноздри – нос снова начал кровоточить. Через пять минут она уже вернулась к Данте, который дожидался ее, нервно ломая руки.

– Боже, что за поганый денек, – сказала Коломба, садясь. Только сейчас она заметила, что ее свитер порвался на животе. – Кто он?

– Я скажу, но поеду с тобой, – неохотно сказал Данте. – Хоть подышу свежим воздухом.

– Нет. Ты не стоишь на ногах, и меньше всего нам надо, чтобы тебя кто-то узнал. Но если хочешь, можешь поспорить еще пару часов, пока этот мерзавец удирает.

Данте фыркнул:

– Ты невыносима.

– Сам такой. Это Лупо или Лео?

– По-твоему, карабинер явился бы без оружия?

– Пистолеты зарегистрированы.

– А ты разве не раздобыла себе «чистую» пушку, когда служила в полиции?

– Тогда кто? Давай быстрее.

– Тот, кто на тебя напал, намеренно избегал камер. Заранее изучить стрельбище он не мог, потому что ты и сама не знала, что туда приедешь. Значит, это место ему знакомо. Скорее всего, он проследил за тобой от больницы, а потом воспользовался обстоятельствами.

– Я затребовала список членов стрелкового клуба. Хочешь глянуть? Я никого из них не знаю.

– Он не член клуба и не карабинер по одной простой причине: в противном случае у него было бы собственное оружие, которое он применил бы хотя бы для того, чтобы обезоружить тебя. Твой пистолет стоял на предохранителе?

– Да.

– Трудно ему было выбить у тебя из рук пистолет и, подобрав, снять его с предохранителя?

Коломба задумалась.

– Нет.

– Значит, он умеет стрелять, но не владеет оружием. У него нет даже охотничьего ружья, хотя в этих краях бармены картечью сдачу выдают.

– Он был судим.

– Точно. В Портико ты мало с кем имела дело. Если исключить копов и женщин, сколько мужчин подходящего возраста останется?

– Немало. Даже если не считать десятков заезжих журналистов.

– Журналисты не пользуются пастой для чистки рук, которая удаляет масло. Я узнал лимонный запах на твоей шее.

Коломба знала, что это такое: бывший жених-мотоциклист научил ее пользоваться этой пастой, когда она возвращалась домой, грязная, как…

Механик.

Коломба захватила с собой Альберти, а Альберти – служебный автомобиль. Подъехав к домику рядом с автомастерской, в котором жил Лорис, они сразу договорились не терять время, и после пары ударов плечом дверь распахнулась.

Лориса не было дома. В неубранном помещении стояла вонь подгнившей пищи, грязное постельное белье было скомкано, повсюду были раскиданы сотни окурков и окровавленная вата, которую механик прикладывал к своему прокушенному бедру. Колонки стереосистемы были опрокинуты, телевизор валялся на полу. На блюдце лежала пыльная от белого порошка карта покупателя супермаркета «Конад». Коломба обозвала себя дурой: как можно было не заметить, что Лорис – наркоман?

– Наверное, он начал употреблять недавно, – сказал Альберти. – Заглянем в автосервис?

– А то как же.

Охранная сигнализация была отключена, и из-под рольставни проникал неоновый свет. Стараясь держаться за стеной, Коломба и Альберти взялись за края ставни и подняли ее. Лорис сидел за рабочим столом со старым разобранным радиотелефоном в руке. На столе стояли чашка и бутылка виски. Альберти нацелил на механика пистолет:

– Полиция! Лежать, руки за спину. Пошевеливайся!

Лорис выронил телефон. Под его расстегнутым комбинезоном можно было разглядеть грязную майку и оставленные Коломбой синяки. Лорис похудел, щеки и глаза его ввалились, – казалось, он не спал целую вечность. Вместо того чтобы встать, он взял со стола чашку и, не отводя от нее завороженного взгляда, стиснул ее в руках.

– Ты глухой? – прикрикнул на него Альберти.

– Я только хочу произнести тост, – без выражения сказал Лорис. – В память о Мартине.

– А тебе-то до нее что за дело? – растерялась Коломба.

– Мы с ней встречались. Она ждала сына. Моего сына.

Гнев Коломбы угас, сменившись жалостью.

– Слушай, я тебе соболезную, но к ее смерти я не имею никакого отношения. А теперь положи руки на затылок.

– Чин-чин. – Лорис поднял чашку и запустил в нее.

Коломба инстинктивно пригнулась, и чашка раскололась о стену за ее спиной. Жидкость выплеснулась, и несколько попавших ей на куртку капель задымились.

Коломба бросилась на Лориса и, толкнув плечом, отбросила его на прилавок. Тот замахнулся на нее бутылкой, но Коломба схватила его за запястье и выкрутила ему руку.

– Бросай бутылку, или я буду стрелять, – сказал Альберти, шагнув вперед, чтобы механик попал на линию огня.

Ударив Коломбу коленом в живот, Лорис поднес горлышко ко рту и начал пить. Альберти закричал от ужаса. Задыхающаяся, свернувшаяся клубком Коломба откатилась в сторону, а Лорис рухнул на пол, заходясь от кашля. Бутылка выскользнула из его руки и разбилась об пол. Большая часть жидкости выплеснулась Лорису на ноги, и они начали дымиться так же, как прежде куртка Коломбы.

Стараясь не прикасаться к ожогам, Коломба и Альберти оттащили Лориса подальше от воняющей тухлыми яйцами лужи. Нижняя часть лица механика раздулась и посинела, рот превратился в пенящуюся дыру, полную выпавших из сожженных десен зубов. Икая, Лорис выплюнул свой язык: черный, дырявый, как сыр, отросток продолжал дергаться на полу.

Альберти вытащил из кармана мобильник, чтобы вызвать «скорую», а Коломба подбежала к насосу, выкрутила вентиль и направила на Лориса струю ледяной воды. Механик уже почти не шевелился. Руки его сжимали сожженное горло, из которого хлестала черная кровь. Коломба продолжала окатывать его водой из шланга, но Лорис оставался неподвижным. Упругая струя смывала с его израненных рук ошметки кожи, один из пальцев отвалился, и его унесло водой. Лицо Лориса почернело.

– «Скорая» на подходе, – захлопнув крышку мобильника, сказал Альберти.

Коломба положила руку ему на плечо: молодой человек был бледен и с трудом сдерживал тошноту.

– Один справишься? – спросила она. – Можешь сказать, что ты шел мимо, услышал стон и вошел.

Альберти кивнул:

– Попробую связаться с ОБТ, чтобы твое имя не фигурировало в отчетах. Но тебе в любом случае нечего бояться.

– Да… Но что за отраву он выпил?

– Судя по запаху, аккумуляторную кислоту.

– Боже правый.

Коломба похлопала его по спине, порылась за прилавком и нашла свой разряженный пистолет и рамку с вырезанной из газеты фотографией Мартины. Девушка позировала в форме. Коломба подумала, что Лорису приятно будет иметь снимок с собой в больнице, но, когда она снова обернулась, он уже не дышал.

Когда Коломба снова вошла в палатку, взволнованный Данте вскочил с кровати:

– Ты в порядке? А Альберти?

– Все в порядке. Кроме Лориса. Он погиб. Это было… – Коломба была не в состоянии продолжать. – Господи, почему все вокруг мрут как мухи?

– Дай я тебя обниму.

– Нет. Ты хотел выйти, так давай проедемся.

Данте накинул на фланелевую пижаму пальто, оставляя искорки в темноте. Коломба помогла ему сесть в машину и выехала на дорогу, ведущую из Портико. Почти не глядя, куда едет, она рассказала Данте, что случилось. Услышав, как погиб механик, тот позеленел.

– Я была в курсе, что Лорис с Мартиной знакомы, но откуда мне было знать, что они встречались? – закончила Коломба.

– Можешь остановиться? Меня сейчас стошнит.

Съехав на обочину перед придорожной пиццерией с парой уличных столиков для курящих, Коломба усадила Данте за стол и заказала у официанта два пива. Погода стояла по-прежнему холодная, но небо впервые за последний месяц прояснилось и сияло мириадами звезд. Сердце Данте взволнованно забилось.

– Боюсь представить, какова кислота на вкус, – сказал он.

– Боюсь представить, как тебе такое в голову приходит. Но Мартина не была беременна, – сказала Коломба. – Я бы об этом знала.

– Судмедэксперт мог скрыть это, чтобы не портить ей репутацию. А может, Лорис что-то недопонял или кто-то заставил его поверить, что она ждала ребенка.

– Лорис мог возненавидеть меня и без помощи Лео.

– Уверена? А по-моему, без Лео тут не обошлось, иначе механик не стал бы винить в смерти девушки тебя. Откуда он узнал, что ты была подозреваемой? Думаешь, Лупо стал бы рассказывать такие вещи наркоману и бывшему преступнику?

– Нет. – Коломба заказала еще пива, обещая себе, что выпьет только полбутылки. – В умении манипулировать людьми Лео, конечно, не откажешь. По телефону он даже заставил меня поверить, что трахался с Ромеро.

– И ты взбесилась от ревности?

Коломба поперхнулась пивом и расхохоталась. На нее напали, живой человек на ее глазах намеренно облился кислотой, и все-таки впервые за долгое время смех буквально распирал ее изнутри.

– Я говорила тебе, что ты говнюк?

– Это мое второе имя.

– У тебя нет второго имени. Как и первого.

– Ай-ай-ай. Ну ты и злюка. – Данте хохотнул. Слабый алкоголь тут же ударил ему в голову.

– Я не могу заставить тебя мне помогать, нет так нет, но не буду отрицать, что твоя помощь мне бы пригодилась, – сказала Коломба. – И потом… Дело еще и в Томми.

– Который, возможно, побывал в лапах Отца.

– Что означало бы, что Отец не был психопатом-одиночкой, а работал на какую-то организацию. Ты пытался доказать это годами, и теперь у тебя появился шанс. Кроме того, ты сможешь помочь парню.

Данте забрал у нее пиво.

– Один из нас, – сказал он, сделал щедрый глоток и вернул бутылку Коломбе.

Та осушила ее до дна.

– Один из нас, – повторила она. Жизнь всех, кто встретил Отца, изменилась навсегда, и она не была исключением. – Так ты мне поможешь или уже готовишь путь к отступлению? – спросила она.

Данте приподнял бровь:

– У меня уже три варианта готовы, и я занял у приемного отца достаточно, чтобы беззаботно пожить пару лет в любом уголке планеты. Но я не намерен бросать тебя одну. – Он достал из носка мятую сигарету. – Если не покурю, настроение испортится. Опять будем препираться?

– Нет. Хватит, я тебе не мать.

Данте закурил, выпустил дым к Сириусу и застонал от удовольствия.

– Ну да, глупо об этом спорить, ведь дело, за которое мы беремся, куда опасней никотина. Альберти сказал, что служба защиты готова обнародовать новость о том, что я жив.

– Как только тебя выпишут из больницы.

– Если хочешь, чтобы я вел расследование вместе с тобой, постарайся добиться отсрочки. Не желаю ни публичных объявлений о моем освобождении, ни фото на фоне итальянского флага. Как бы я ни любил своих поклонниц, я предпочитаю, чтобы мир продолжал считать меня погибшим и не мешал мне спокойно работать.

Глава третья1

Альберти помог Данте забраться в серый «альфа-ромео», припаркованный рядом с садом, заменившим ему дом.

– Следующая остановка – Медзанотте, – сказал молодой человек.

Смертельно усталый Данте прислонил голову к приоткрытому окну. За четыре дня, прошедших с самоубийства Лориса, он проспал в общей сложности десять часов. Все это время он заставлял себя читать кипы следственных документов, доставленных ему по поручению Коломбы. Прежде всего материалы касались Мартины, чья гибель казалась ему еще более нелепой, чем смерть душевнобольного механика.

На момент смерти Мартине Кончо было двадцать семь лет. Девушка была здорова, в хорошей физической форме и не проявляла никаких признаков текущих или ранее перенесенных болезней. Смерть наступила в результате геморрагии по причине сквозной раны в брюшную полость, нанесенной острой веткой; угол входа – сорок пять градусов – совпадал с версией о том, что Мартина упала на дерево, сорвавшись с двухметровой высоты. Рваные края раны соответствовали форме ветки, а гематомы на теле были получены при падении, а не нанесены человеком.

Анализ жидкостей не показал наличия токсичных веществ: в ее желудке не было ничего, кроме кофе и сахара. Следы сахара нашли также у нее во рту и в пищеводе, следовательно, учитывая скорость переваривания, она пила кофе за несколько минут до смерти. В момент падения девушка находилась в сознании, потому что попыталась ухватиться за ветку, но ни кожи под ногтями, ни ранений, полученных при попытке защититься, у нее не обнаружили.

В момент смерти на Мартине была куртка, форма и закрытая кобура с табельным оружием. В карманах у нее лежали листовка парикмахера, яблоко, несколько монет и пакетики сахара – пустые и полные. Такие обычно дают в барах, но названия этих баров на пакетиках не значились. Документы, ключи и бумажник остались у девушки в сумке.

Экспертиза почвы между автомобилем и местом смерти ничего не выявила. Ко времени приезда криминалистов прошло несколько часов, погода была ветреной, прошел снег и ледяной дождь, да и спасатели вытоптали землю, однако эксперты с уверенностью заключили, что тело Мартины от машины не волокли. Ни в автомобиле, ни вокруг дерева, на которое она упала, не обнаружили ни капли крови. Если ее действительно убил Лео, то он тщательно замел все свои следы.

Занятый чтением и физиотерапией Данте успел побывать и на допросе за закрытыми дверями, где сообщил магистратам из ОБТ, что не помнит ничего не только о массовом убийстве, но даже о предшествовавших ему неделях. «Я правда был в Венеции? Вот это да!»

Ему поверили. Данте лгал так же мастерски, как и распознавал ложь, а правда, отличная от ранее задокументированной, никого не интересовала. Коломба же целыми днями пропадала в пизанской казарме с Д’Аморе, где обсуждала с чиновником из итальянского подразделения ЦРУ международный розыск Бонаккорсо и выслушивала, как американец превозносит обожаемую им итальянскую кухню.

Не успели они повернуть на Медзанотте, как всю проезжую часть занял трактор с огромными колесами, и Альберти пришлось снизить скорость до пешеходной.

– Весело тут, – проворчал Данте. – Не хуже бинго в больнице.

– Вы не любите природу? – спросил Альберти.

– Люблю, но исключительно в документалках. Вживую это идеальный сеттинг для фильма ужасов: двух придурков, попавших в захолустье, режут на куски. Надеюсь, у Коломбы хотя бы будет быстрый Интернет. Пока я валялся в коме, вышли целые сезоны моих любимых сериалов, и мне нужно загрузить сотни серий. – Данте закурил. – Что ты принимал, чтоб накачать такую бицуху?

– Я пью только пищевые добавки и тренируюсь в зале.

– Что, забыться захотелось? Стыдно, что солгал всему миру?

На лице Альберти проступили веснушки.

– Да я ведь почти ничего и не знал. Сразу после теракта к нам с Эспозито домой заявились карабинеры. Две недели нам не разрешали выходить из дому, звонить по телефону и даже обмениваться мнениями. Поэтому я помалкивал, пока госпожа Каселли не поправилась и не сказала мне, что делать.

Они приехали в Медзанотте, и Альберти с пульта открыл новые ворота. За последние дни дом, стараясь не привлекать внимания, подвергли кое-каким модификациям. Теперь его окружали маленькие, почти невидимые глазу камеры, нацеленные на участок, а хлипкий старый забор в рекордные сроки заменили электрическим ограждением с пиками и колючей проволокой.

На одну из стен установили маленькую параболическую антенну для зашифрованного спутникового интернет-соединения, в собачьем бараке разместился пост предоставленной ОБТ охраны, держащей под наблюдением дорогу. Дрессировщик пошел навстречу спецслужбам при условии, что по-прежнему сможет кормить псов дважды в день.

Теперь, когда из-под талого снега показалась хилая трава, разбросанные по саду обломки мебели и хлам особенно бросались в глаза – установщики систем безопасности увезли свой мусор, а старый оставили на месте.

– Коломба правда живет в этом свинарнике? – спросил Данте.

– Внутри чуть получше.

Альберти открыл входную дверь и провел его через кухню в комнату, выходящую на сад. Помещение было еще не отделано, стены и пол представляли собой голый бетон, но Коломба обставила его татами, столом, стулом, комодом и большим ковром из белой шерсти, купленными на распродаже в «Икее». Однако что по-настоящему понравилось Данте, так это самая длинная стена – полностью застекленная и выходящая на поля за садом. Стекла недавно заменили на пуленепробиваемые и противоударные. Занавесок не было – Коломба знала, что Данте не хочет видеть их даже в ванной, – но от посторонних взглядов комнату скрывали несколько опунций.

– Конечно, не ваш римский люкс, но вид неплохой, – сказал Альберти, показав на очертания холмов, где уже покрывалась зеленью темная земля.

– Ты в курсе, где меня держали в последнее время? – Данте улегся на татами. – Это в любом случае лучше.

Альберти открыл складную дверь с другой стороны комнаты:

– Здесь есть турецкий унитаз[200].

– Кто-то еще устанавливает турецкие унитазы? – изумился Данте.

– Если хотите сходить, могу помочь вам перед отъездом.

– Нет уж, спасибо. Предпочитаю справлять нужду в одиночестве. – Данте перевернулся на живот, одновременно прикуривая сигарету, и мысленно зааплодировал проявленной ловкости. – И ты никуда не уезжаешь.

– Сегодня служба защиты отправляет меня домой…

– А отдел по борьбе с терроризмом оставляет тебя здесь, дорогуша. Советую не утруждать себя напрасной поездкой.

Раздавленный, Альберти без сил опустился на единственный стул.

– Господин Торре… я здесь уже месяц.

– Это называется колесо Фортуны, – изобразив сочувственную улыбку, сказал Данте. – Сделал гадость, получай подставу. Будешь разыскивать Бонаккорсо под началом Коломбы и защищать меня от пуль. Но не беспокойся. Ты не единственный, кого настигнет возмездие. Коломба уже поехала за твоим товарищем по несчастью.

Эспозито вышел из аэропорта Римини с огромным чемоданом и выражением лица человека, без предупреждения катапультированного в ад.

– Пошевеливайся, я стою во втором ряду, – крикнула ему Коломба из джипа «гранд-чероки».

Эспозито поволок за собой чемодан, как каторжник ядро, и наконец кое-как запихнул его в забитый фруктами и овощами багажник.

– Что это у вас за тачка? – спросил он, сев в машину.

– ОБТ расщедрился, – ответила Коломба, тронулась и тут же попала в пробку, переключая передачи так резко, что двигатель загудел. – Извини, что не предупредила тебя лично. Но в последние несколько дней мне хреново пришлось, – сказала она.

Эспозито не видел Коломбу с тех пор, как она лежала в римской больнице. Теперь она, казалось, снова стала самой собой, правда, все лицо ее было покрыто бледнеющими синяками.

– Представьте, каково было мне… – сказал он. – До вчерашнего дня я даже не знал, что меня пришьют к розыску Бонаккорсо.

Начальник полиции сообщил ему об этом всего двенадцать часов назад, когда он ужинал в пиццерии с женой и детьми.

– Не будь таким пессимистом. Немного полицейской работы пойдет тебе на пользу, если ты еще помнишь, как это делается.

– Я в отделе персонала всего год и еще задницу не наел, – оскорбился Эспозито.

Коломба выехала на шоссе.

– Ты всегда был плоскозадым, но, если хочешь поскорее вернуться домой, придется тебе засучить рукава. И потом, я дам тебе время раскачаться: в следующие несколько дней просто держись рядом с Данте и следи за домом.

– А как же служба защиты?

– Открой бардачок.

Эспозито повиновался. Внутри лежали спутанные провода и кусочки пластика.

– Это акустические жучки, – продолжала Коломба. – Стоит мне отлучиться из дому, как люди Ди Марко устанавливают их в каждом углу.

– Я думал, мы работаем на шпионов…

– Мы делаем вид, что работаем на них, а они делают вид, что в это верят. – Светофор загорелся красным, и Коломба воспользовалась случаем, чтобы бросить на него ледяной взгляд. – Но не забывай, что на самом деле работаешь ты на меня.

Эспозито кивнул:

– Ясно. С чего начинать?

– С Отца.

Эспозито всерьез задумался, не выброситься ли из машины прямо на ходу. Сам он не занимался делом этого чудовища, но знал о нем больше чем достаточно.

– Разве он не умер?

– Умер. Но не исключено, что мы знаем о нем далеко не все. Томми, сын Меласов, ведет себя как один из похищенных.

Эспозито показал Коломбе пачку сигарет. Та кивнула и опустила окно: возражать было бесполезно, когда ты привыкла работать с таким заядлым курильщиком, как Данте.

– Сколько лет мальчику?

– Девятнадцать. Возможно, он попал во вторую волну похищений. Если мы узнаем, так ли это, то, может, доберемся и до Лео.

– Вы пытались его допросить?

– К сожалению, он не способен ответить на мои вопросы. Зато я знаю кое-кого, кто может мне помочь. Навестим его, прежде чем ехать домой.

Стефано Мауджери – сухопарый сорокалетний мужчина, – несмотря на холод, был одет в джинсы с дырками на коленях. Коломбу и Эспозито он принял в обставленной в классическом стиле квартире с кессонным потолком. Эту квартиру в историческом центре Ассизи, между площадью Коммуны и базиликой Святого Франциска, он приобрел на деньги от продажи своего магазина в Риме и компенсацию за незаконное лишение свободы и жестокое обращение со стороны сил правопорядка. Его обвиняли в убийстве жены и сына, но Коломба и Данте доказали, что его жену убил Отец, а затем похитил ребенка.

– Госпожа Каселли, как я рад, что вы меня навестили, – сказал Мауджери, суетясь вокруг них. – Эспозито, и вы тоже! Садитесь, пожалуйста. С вами произошел несчастный случай, госпожа Каселли? – спросил он, глядя на ее лицо.

– Нет, – холодно ответила она. Жену Мауджери не убивал, но не раз ее поколачивал, и Коломба не собиралась изливать ему душу. – Как я говорила по телефону, мы здесь только для того, чтобы поговорить с вашим сыном.

– Я думал, дело Отца закрыто.

– Так и есть.

– Значит, произошло что-то еще?

Глаза Коломбы потемнели.

– Вы ведь помните, что вас освободили благодаря мне?

– Да, конечно, и никогда не перестану вас благодарить, – ответил Мауджери.

– Не нужно. Просто дайте мне двадцать минут поговорить с вашим сыном. Разумеется, если хотите, вы можете присутствовать при разговоре, но я бы предпочла обойтись без вас.

Мауджери раздосадованно кивнул:

– Конечно-конечно. Пожалуйста.

Лука Мауджери – вялый мальчик с жесткими светлыми волосами, в круглых очках и полосатой рубашке – сидел за маленькой детской партой в своей комнате и писал что-то в тетради в клеточку.

– Лука, я к тебе привел друзей, – сказал Мауджери с порога. – Помнишь их?

– Да, папа, спасибо, – громко сказал Лука, не оборачиваясь. За гостями он украдкой следил, искоса поглядывая на их отражение в окне.

Коломба встречалась с мальчиком всего дважды, в день его освобождения и в суде, но тогда он не сказал ей ни слова. Он был вполне самостоятельным аутистом с интеллектом выше среднего, но на то, чтобы преодолеть шок от похищения, у него ушло несколько лет.

– Ну, болтайте, не буду мешать. Если понадоблюсь, я рядом, – сказал Мауджери и закрыл за собой дверь.

– Отлично выглядишь, Лука. Ты очень подрос, – сказала Коломба. – Сколько тебе сейчас лет?

– Десять. Спасибо, что зашли меня навестить, госпожа Коломба, – сказал ребенок тем же слегка механическим, чересчур высоким голосом. – И вы, господин инспектор. Я отправил вам рождественскую открытку.

– Очень мило с твоей стороны, спасибо, – смущенно отозвался Эспозито. Он сопровождал мальчика и его отца до и после суда.

– Но вы мне не ответили.

– Это потому, что он дубина неотесанная, – вмешалась Коломба. – Мы тебе не помешали? Ты делаешь домашнюю работу?

Лука кивнул:

– Итальянский мне не дается, но я получу «удовлетворительно». – Он помолчал. – Случилось что-то плохое?

– Нет, – ответил Эспозито. – Как тебе такое в голову пришло…

– Да, – ответила Коломба.

– Спасибо, что сказали мне правду. Многие не говорят мне правду, потому что думают, что я не пойму, – поблагодарил Лука и, взяв со стола рацию, сказал в нее: – Папа, мы хотим чай с печеньем. – Он положил рацию и чуть заметно повернул лицо к Коломбе. – Когда приходят гости, нужно предложить им угощение.

– Точно, спасибо, – сказала Коломба.

– Можете сесть на кровать, я ее только что пропылесосил.

Бросив на Эспозито предостерегающий взгляд, чтобы он не вздумал воспользоваться предложением, Коломба села.

– Плохая новость в том, Лука, – начала она, тщательно подбирая слова, чтобы его не напугать, – что один мальчик чуть постарше тебя потерял родителей.

– Где он их потерял?

– Я имею в виду, что они умерли, – поправила себя Коломба. – Это метафора. Знаешь, что такое метафора?

– Да, госпожа Коломба. Когда я слышу метафору, я всегда ее записываю, чтобы запомнить. – В подтверждение своих слов Лука открыл другую тетрадь и записал фразу.

– Этому мальчику нужна помощь, Лука. Но чтобы ему помочь, я должна поговорить с тобой на не очень приятную тему.

– Про Отца?

– Да.

Мальчик сдержанно кивнул:

– Хорошо. После чая.

Мауджери-старший принес им чай и вазочку с печеньем. Эспозито, у которого крошки во рту не было с самого завтрака, тут же умял половину угощения. Лука тем временем изучал фотографию Томми с увеличительным стеклом.

– Я никогда его не видел, – сказал он наконец, положив снимок на парту, чтобы Коломба могла его забрать. – Пока нас не освободили, я не видел никого из других узников. Но этого я не встречал и потом, в больнице.

Отец держал в контейнерах десятерых мальчиков, но после освобождения Лука оказался единственным, кто был в состоянии ответить на вопросы полиции. Его заточение продолжалось совсем недолго, поэтому он смог описать своего похитителя – сообщника Отца по прозвищу Немец, – тем самым значительно поспособствовав окончательному оправданию Мауджери-старшего.

– Не думаю, что он был с тобой. Лука, я хорошо помню, что ты рассказал судье, и ты большой молодец. Но мне нужно задать тебе еще несколько вопросов. Можно?

– Конечно, госпожа Коломба.

– Когда ты встретил других мальчиков в больнице, они никогда не рассказывали тебе о других узниках? Может, они видели других детей, которых мы так и не нашли?

– Нет.

– А Отец или Немец, случайно, не упоминали о других мальчиках, помимо тех, которых мы освободили? Никогда не говорили о каком-нибудь Томми?

– Нет. Немец никогда со мной не говорил. А Отец сказал только, что скотины умирают. – Лука помолчал. – Это была метафора. Чтобы сказать мне, чтобы я хорошо себя вел.

– Он не говорил о других темницах, похожих на ту, где он держал тебя?

– Нет. Никогда.

Мало-помалу Лука окончательно повернулся к ним. Светлые глаза, тонкие черты – он станет красивым мужчиной. Коломбе грела сердце мысль, что она его спасла, и в то же время она винила себя за то, что будит в мальчике ужасные воспоминания.

– Но я знаю, что были и другие ребята вроде меня, – вдруг добавил он.

– Что же ты раньше молчал? – спросил Эспозито. – Это очень важно.

– Потому что я обещал не говорить, господин инспектор. Это обещание и долг чести. – Лука перевел взгляд на Коломбу. – Но вы меня спасли. Если хотите, я все расскажу.

– Хочу, Лука. И уверяю тебя, что я буду очень бережно использовать то, что ты мне расскажешь. Где держали мальчиков, о которых ты говоришь?

– Там же, где и нас. До нас. Наверное, сейчас они все мертвы.

«Скотины умирают…» Коломба закусила губу.

– Ты знаешь, что такое ДНК?

– Дезоксирибонуклеиновая кислота.

– А знаешь, что она помогает нам, полицейским, в расследованиях?

Лука кивнул.

– Хорошо. В твоем контейнере и контейнерах остальных ребят найдены только ДНК вас десятерых. А еще… – Она осеклась. Полиция безуспешно перекопала всю округу в поисках трупов. – В общем, почему ты так в этом уверен?

– Потому что кое-то из нас их видел.

– Ты сказал, что вы об этом не говорили…

– Я сказал, мы не говорили об этом в больнице.

Коломба и Эспозито переглянулись.

– Лука, контейнеры были изолированы. Вы не могли переговариваться, – сказала Коломба. – Мы проверяли.

– Вы правы, госпожа Коломба. Но были другие способы. Это я и обещал никому не говорить.

– Ты не должен был рассказывать, как вы общались?

– Да. Это был наш секрет. – Лука постучал костяшками пальцев по парте. – Шифр.

После чая Лука настоял, чтобы его отец сделал всем по чашке горячего шоколада, хотя тот беспомощно попытался возразить, что уже приносил чай и печенье.

– Обстоятельства чрезвычайные, – не сдавая позиций, ответил на это мальчик.

– Значит, вы друг с другом перестукивались? – спросила Коломба, дуя на горячий шоколад.

– Да, – ответил Лука. Он размешивал сахар в своей чашке, стараясь не задеть ложкой ее стенки. – Это как азбука Морзе. Вроде того. Когда я вернулся домой, я сравнил с сигналами морзянки. Они разные.

– Ты помнишь этот шифр?

– Да.

Мальчик взял листок бумаги и начал писать:

«А.

Б._

В..

Г._ _

Д._.

Е._.

Ж.._

З…

И._ _ _

Й._ _.

К._._

Л._._

М.._ _

Н.._.

О…_

П….

Р._ _ _ _

С._ _ _.

Т._ _._

У._ _..

Ф._._.

Х._…

Ц… _ _ _

Ч.._ _.

Ш.._._»

Когда Лука дошел до конца алфавита, Коломба открыла на мобильнике азбуку Морзе: как он и говорил, коды оказались похожими и в то же время совершенно разными.

– Ты уверен, что правильно помнишь? – спросила она.

Лука кивнул:

– Точка – стучишь, тире – царапаешь. – Он показал, как это делается, отстучав что-то ногтями по столешнице. – Это трудно, но мальчик справа от меня стучал очень быстро.

Коломба вспомнила, в каком порядке были расположены контейнеры: мальчик справа от Луки перерезал себе вены. Он провел в заточении пять лет.

– Как же ты выучил этот шифр? – спросил Эспозито.

– Он был написан на потолке моего контейнера. Его можно было разглядеть, только когда через воздушную решетку светило солнце, – сказал Лука. – Алфавит был написан какашками. Но они больше не воняли.

«Господи боже, – подумала Коломба. – Как можно обречь на такое ребенка?»

– Что еще там было написано? – через силу спросила она.

– Чтобы я зазубрил и стер. Так я и поступил. – Мальчик помолчал. – Но я плохо понимал, о чем речь. Я только передавал сообщения, ребята стучали слишком быстро, и я не успевал вникать.

– Что значит «передавал сообщения»? – спросил Эспозито. У него пересохло во рту.

– Нас было десять, – помогая себе руками, объяснил Лука. – Если ты в начале ряда и хочешь поговорить с кем-то в конце, надо, чтобы кто-нибудь передавал сообщения. Как беспроводной телефон.

– Как ты понимал, для кого предназначены сообщения?

– У нас у всех были зашифрованные имена, – сказал Лука. – Моим было… – Он постучал по парте. Стук. Царапина. Пауза. Стук. Царапина. Царапина. Стук. Царапина.

Коломба попыталась расшифровать имя, но ей это не удалось.

– В переводе это БТ. Не знаю, что это значит, – объяснил Лука. – Я думал, может, это сокращенное «Ботан». Было бы прикольно. Питер Паркер тоже ботан.

– И вы все договорились никому не рассказывать о Шифре.

– Да.

– Почему?

– Из-за других. – Лука помолчал, и его голос впервые зазвучал неуверенно. – У них были бы… проблемы. С Отцом.

– Отца больше нет, Лука, – мягко сказала Коломба. – Он больше не может никому навредить.

– Не знаю.

Коломба вздрогнула:

– Ты не знаешь, умер ли он? Поверь мне, он мертв. Неприятно это говорить, но он умер на моих глазах.

Несколько секунд Лука помолчал, а потом снова заговорил, понизив голос:

– Иногда я навещаю мальчика, который жил во втором контейнере. Его положили в больницу. Он говорит, что родители никогда его не навещают. Мне кажется, это плохо.

– Да, Лука, так и есть, – сглотнув ком в горле, сказала Коломба.

– На Шифре его звали ОГ. Я и сейчас так его называю. И мы до сих пор перестукиваемся. Ему… так больше нравится. ОГ верит в магию, госпожа Коломба. Он верит, что Отец может вселяться в новые тела, как Король теней. Это враг Людей Икс. – Лука посмотрел на ее отражение в зеркале. – А я верю, что у него был сын, которого он вырастил себе подобным. А может, и не один. Но это не важно. Если у него есть сыновья, вы всех их убьете.

Данте оделся со старомодным шиком: в серое пальто до лодыжек, костюм-тройку цвета оружейной стали, красный галстук и шляпу-борсалино. Единственной данью современности были ботинки на платформе от Александра Маккуина и черная перчатка, скрывающая его изуродованную руку. Для прогулки по слякотным тропам подобное облачение мало подходило, и, несмотря на ходунки, он то и дело поскальзывался.

Грязным было и место убийства Мартины. Альберти помог Данте сесть на камень, на котором еще оставался прилипший обрывок двухцветной ленты карабинеров. Дерево, проткнувшее девушку насквозь, спилили, но Данте не составило труда представить, как кровь с ее подвешенного в воздухе тела капает на снег.

– Отец так не убивал, – сказал из-за его спины Альберти.

– Ты прав. Он вел себя поприличнее: попросту поручал Немцу зарезать своих жертв и растворить их трупы в кислоте, – ответил Данте, продолжая мысленно наблюдать за агонией девушки. – Смерть Мартины была мучительной.

– Об этом можно было догадаться и не приходя сюда. К тому же госпожа Каселли велела нам сидеть дома.

Данте взглянул на Альберти из-под зеркальных очков:

– Что ты думаешь о моем брате?

– Что он вам не брат.

– Я решил считать его братом, пока не доказано обратное. – Сон о встрече с Лео живо вставал в его памяти.

– ДНК…

– ДНК его волоса, найденного в дормитории ОБТ. Тебе не приходило в голову, что он мог специально его там оставить? – Данте развел руками. – И потом, братья бывают разные. Приемные братья, единоверцы, масоны, тамплиеры… Хотя лично я склоняюсь к мысли, что тамплиеры тут ни при чем. Но если увидишь кого-то похожего на персонажа из «Имени розы», скажи.

– Хорошо, господин Торре, – терпеливо пообещал Альберти.

– Вернемся к Лео. Думаешь, он из тех, кому нравится устраивать такие кровавые инсталляции?

Альберти задумался.

– Мне он казался вполне разумным человеком.

Данте кивнул, затушил окурок о перчатку и положил его в карман.

– По крайней мере одна его часть действует разумно, иначе он давно бы погиб. И какой вывод из этого напрашивается?

– Что у него был какой-то… мотив? – неуверенно предположил Альберти.

– Ты изменился к лучшему за время моего отсутствия. Молодец. – Опираясь на ненавистные ходунки, Данте поднялся. – А теперь пошли в амбар.

Дверь была заколочена и опечатана карабинерами. Данте прислонился к бетонной стене и снял солнечные очки.

– Не хотите заглянуть внутрь? – спросил Альберти, прижимаясь глазом к щели между досками.

– Все, что там можно было найти, уже нашли. – Прикрыв глаза ладонью, Данте огляделся. – У тебя в машине есть лом?

Звонок в «Signal» раздался, когда они были еще в двадцати километрах от Портико. Коломба только что поговорила с Барт, которая уезжала в Римини со своей командой: ей приказали заново провести экспертизу на «Вилле „Покой“», поскольку та, что сделали военные, не принесла никаких полезных результатов. Барт была рада помочь им в расследовании, но ее злило, что ее не предупредили о командировке заблаговременно, – из-за дополнительной нагрузки она совсем забросила свою основную работу в Милане.

– Где ты? – спросила Коломба Данте, услышав в трубке шум ветра.

– На старой мельнице.

– Я ведь просила тебя не выходить из дому?

– А ты не забыла, что ты мне не мать? В общем, я позвонил, потому что нам нужно съездить домой к Кончо. Если назовешь адрес, я попробую проникнуть туда сам, а Альберти постоит на стреме.

Машину Коломбы резко повело.

– Жди меня в Портико и не лезь на рожон.

Они встретились перед музеем, где выставлялись знаменитые посеребренные бронзовые монеты времен Римской империи, которые жители Портико отстояли от поползновений Национального римского музея. Коломба помнила об этом, потому что одним из демонстрантов был ее собственный отец. В свое время она даже опасалась, что из-за этой истории ее не примут в полицейскую академию: родители-бунтари являлись серьезным препятствием при отборе, хотя отец Коломбы вовсе не был бунтарем. Скорее его можно было назвать потомственным консерватором.

Встреча Эспозито и Данте представляла собой почти трогательное зрелище: последний даже позволил себя обнять.

– Гений, я был уверен, что больше тебя не увижу. Но человек полагает, а Бог располагает, а?

– Я вернулся специально, чтобы тебя разочаровать. Ты же куришь, да? У меня сигареты закончились.

– А то… – Эспозито отдал ему полпачки и обнял Альберти. – Ну ты и здоровяк, амиго. Поделишься анаболиками?

– Да отвяжитесь вы все от меня. Ничего я не принимаю. Просто немного упражняюсь с весом.

– Ну да, как же…

Коломба отправила обоих амиго присматривать за домом и обсуждать прошедший день, а сама осталась с Данте, который внезапно показался ей вовсе не усталым. И зрачки у него были огромные.

– Ты что натворил? – спросила она.

– Ничего.

– Помнишь правило «никакой брехни»?

– По дороге сюда нам встретились пожилые велосипедисты-любители. Видела бы ты, как резво они крутили педали на подъеме! Ну, я и попросил Альберти их обыскать. – Данте сунул руку под пальто и приложил к груди. – Не знаю, что за гадость была у них во фляжке, но у меня сердце стучит как бешеное.

– Тебе что, жить надоело? И зачем только я с таким трудом тебя разыскивала!

Данте крутил пируэты вокруг ходунков.

– Потому что иначе твоя жизнь была бы серой, КоКа. Итак, как прошла встреча с Лукой?

Коломба рассказала о Шифре, и оживление Данте разом схлынуло.

– Эй… Тебе плохо? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Просто позавидовал кучке мальчишек, которые писали друг другу послания какашками.

– Почему?

– Им хотя бы было с кем поговорить. А у меня все тринадцать лет был только Отец, да и тот с закрытым балаклавой лицом.

– И Лука, и остальные ребята, кажется, уверены, что где-то до сих пор орудует Отец или его преемник.

– И никто не подходит на роль преемника лучше Лео. Сынок, сменяющий Отца. Лучший сынок. – Данте закурил. – Итак, мы идем к Кончо?

– Не думаю, Данте. Если Лупо узнает, то воспримет это как объявление войны. И потом, если бы в квартире были какие-то улики, их бы уже нашли.

– Давай так: услуга за услугу. Я объясню тебе Шифр Луки, а ты согласишься рискнуть.

– Ты знал Шифр?

– Нет. Я его понял. – Данте постучал по капоту. – Я только что сказал тебе «привет». Ну что, по рукам?

Любопытство взяло над Коломбой верх.

– Ты мне за это заплатишь. Ладно.

Данте поднял здоровую руку:

– Смотри внимательно. Я научу тебя новому способу считать. Я наткнулся на него в эссе Айзека Азимова.

– Я читала одну из его книг. Он пишет про роботов.

– Ты еще скажи, что Рафаэль писал одних Мадонн. – Данте поднял большой палец. – Один. – Он опустил большой палец и поднял указательный. – Два.

– По-моему, не очень-то изобретательно.

– Постой, сейчас будет самое интересное. – Он поднял большой и указательный пальцы. – Три. – Он поднял средний палец и опустил остальные. – Извини. Четыре. – Он показал большой и средний пальцы. – Пять.

– Если честно, я уже запуталась.

– Я считаю в двоичной системе. Это язык, созданный для компьютеров…

– Пока понятно.

Данте наслаждался собственной эрудицией.

– В нем только две цифры: ноль и единица. Эта позициональная система счисления, в отличие от десятичной, берет за основание двойку, причем позиция отсчитывается справа налево. В Шифре Луки вместо нулей и единиц тире и точки. Что до остального, то они просто пронумеровали буквы в алфавитном порядке, начав с единицы, без использования более длинных двоичных кодов, соответствующих каждой букве. Дай мне листочек…

– Не надо, я верю тебе на слово, – сказала Коломба. У нее разболелась голова. – Надо позвонить Д’Аморе и найти кого-то, у кого есть ключи.

Флориана – тридцатилетняя квартирная хозяйка Мартины – встретила Данте и Коломбу перед входом в четырехэтажный дом, выходящий на небольшую площадь.

– Приятно познакомиться, синьорина, – затараторил Данте, приподняв шляпу. – Я старший инспектор Валле, – представился он фамилией приемного отца. – А это моя коллега Карелли. Замначальника полиции Карелли из восемьдесят седьмого участка[201].

– Очень приятно, – сказала Коломба, свирепо покосившись на него.

Она читала пару книг из этой серии, и они даже ей понравились, хотя обычно она не любила детективы. Слишком правдоподобные будто переносили ее на работу, а слишком надуманные вызывали у нее раздражение.

– Квартира находится на антресольном этаже, но у нас, к сожалению, нет лифта, – сказала Флориана.

Данте показал на ходунки:

– Вы из-за этих штук волнуетесь? Не беспокойтесь, они временные. И пойдет только она. Я посмотрю снаружи.

– Ты сам хотел сюда приехать… – вполголоса сказала Коломба.

– Я же не говорил, что хочу войти. Ну же, КоКа, ты куда лучше меня умеешь копаться в чужих вещах.

Коломба отвернулась.

– Знаете, ваш коллега кого-то мне напоминает, – сказала Флориана, провожая ее вверх по лестнице.

– Да, огромную занозу в заднице.

Двухкомнатная квартира Мартины была обставлена дешевой мебелью, будто оставшейся после каких-то отошедших в мир иной пенсионеров. В ванной висели большое квадратное зеркало с неоновой подсветкой и два пластиковых шкафчика – черный и белый. Жилище погибшей девушки напоминало одну из меблирашек, которые Коломба снимала в юности. Арендовывать приличную квартиру было бессмысленно, потому что она почти круглые сутки проводила на службе. Ее тогдашнего шефа звали Ровере. Немец заложил в его дом бомбу по приказу Отца.

– Мы с ней не дружили и общались только по поводу арендной платы. Но я ужасно расстроилась. – Флориана поскребла ногтем пятнышко на косяке в гостиной. – Надо бы найти новых жильцов, но мне почему-то кажется, что это неправильно по отношению к ней. Хотя ее вещей здесь больше не осталось.

– Она долго здесь жила?

– Примерно года полтора. Но она говорила, что ее скоро отправят куда-то еще.

– Ее должны были перевести?

– Так она сказала. Но мы это почти не обсуждали. Она… в общем-то, не обязана была предупреждать, что съезжает. – Под внимательным взглядом Коломбы женщина замялась. – Договор мы вроде как не подписывали… Я уже говорила это вашим сослуживцам. Это же не преступление, правда?

– Я бы с вами не согласилась, но сейчас это не важно.

Коломба протянула руку, и Флориана, вложив в ее ладонь ключ, торопливо удалилась. Дождавшись, пока ее шаги затихнут, Коломба открыла рольставни. Данте, смеясь как ненормальный, гонял голубей. Она свистнула ему, и он подошел к окну. Голова его доходила почти до карниза, так что они могли беседовать, не повышая голоса.

– Все вещи уже вывезли. Так я и думала, – сказала Коломба.

– Даже оставшиеся продукты?

– Ты серьезно?

– Да. Обычно открытые пачки выбрасывают, но я надеюсь, что родители Мартины слишком горевали, чтобы проводить генеральную уборку.

Заглянув в кухонные шкафчики, Коломба вернулась к окну:

– Весь список огласить?

– Если не трудно.

– Две банки соли – морская и поваренная, полупустая бутылка оливкового масла, коробка чая для похудения. Шоколадные вафли и полкило макарон.

– Цельнозерновых?

– Нет.

– Посмотри под плитой. Туда обычно закатывается самое интересное.

– Почему бы тебе не войти и самому не посмотреть?

– Потому что я несчастный инвалид.

Коломба покорно заглянула под плиту, наколола комки пыли и засохшую макаронину на лезвие складного ножа и сбросила все это на голову Данте. Тот взвизгнул от отвращения.

Прыснув от смеха, она закрыла окно и спустилась, чтобы вернуть ключ хозяйке. Когда она вышла на площадь, Данте сосредоточенно разглядывал макаронину, нанизанную на авторучку, которой он никогда не пользовался.

– По-твоему, у нее нормальный цвет?

– А какого цвета она должна быть? Я нашла ее прилипшей к полу.

– Не напоминай. – Данте подул на макаронину, сунул ее в рот, пару секунд пожевал и наконец выплюнул.

– Можешь еще раз повторить? – спросила Коломба. – Хочу тебя сфотографировать.

Данте вытер губы перчаткой.

– Неблагодарная! Я жертвую собой во имя расследования.

– Просто так ты бы эту гадость в рот не сунул, значит тебе пришла какая-то идея. Так что выкладывай, если не хочешь получить по башке ходунками.

– Я только хотел проверить, не питалась ли Мартина едой для диабетиков и не принимала ли она регулярно какие-то лекарства. Под плитой ты нашла только таблетку аспирина. Ни колпачков от шприцев, ни блистерных упаковок…

– Будь у Мартины диабет, ее бы отправили в отставку. Диабетики получают инвалидность.

Данте вытер взмокший от пота лоб: напиток велосипедистов перестал действовать.

– Согласно результатам аутопсии, С-пептид у нее был ниже нормы. Надеюсь, ты знаешь, что это?

– Дай-ка свои ходунки.

Данте вскинул руки:

– Ладно-ладно. Это что-то вроде прекурсора инсулина. Если содержание С-пептида в крови понижено в сравнении с содержанием инсулина, значит инсулин был не выработан поджелудочной железой, а введен извне. Я научился этому из заключений американских судмедэкспертов, проводивших экспертизы тел самоубийц. В США такой способ используется чаще, в том числе для убийства пациента.

– По-твоему, Лео ввел Мартине инсулин?

Данте изобразил, что втыкает в себя невидимую иглу:

– Он знал, что впоследствии след от инъекции скроет рана, и, напав исподтишка, сделал ей укол. Для человека, не страдающего диабетом, большая доза смертельно опасна, особенно на голодный желудок. Уже через пару секунд у него откажут ноги. Потом Лео дал ей сахара, чтобы снова поднять гликемический индекс, а когда понял, что она приходит в себя, сбросил ее с обрыва на дерево.

– Боже…

– И бедняжка пережила агонию в сознании, – с отсутствующим взглядом добавил Данте.

– Если бы она уехала, то могла бы остаться в живых, – сказала Коломба. – Она сказала квартирной хозяйке, что ее должны перевести, хотя в отчетах, которые я читала, об этом нет никаких упоминаний.

Данте приподнял правую бровь из-под очков:

– Интересно. Кто может знать, опущено ли что-то в отчетах?

– Только карабинеры.

– Тогда у меня для тебя плохие новости.

Дежуривший на проходной бригадир Бруно уставился на Коломбу через видеодомофон, словно ко входу пригнали грузовик навоза. Она не смотрела в объектив и, казалось, нервничала еще больше его самого.

– Что вам нужно? – спросил он. Динамик придавал его голосу электрическое потрескивание.

– Мне нужен Лупо. Передай ему, пожалуйста, что я жду его в баре на углу, чтобы поговорить о Мартине Кончо.

– Не смейте даже имя ее упоминать, понятно?

– Мне и самой это не слишком приятно. Скажи, что, если он не поторопится, я вернусь домой.

Бруно промаршировал по коридору до кабинета Лупо, который был занят чтением отчетов подчиненных о текущих делах. Его гематомы исчезли, но в последние несколько недель он неизменно был не в духе и оставлял на автоответчике Виджевани все более гневные сообщения. «Проклятье! Они не могут отстранить меня от дела!» – надсаживал горло он. Переданные Бруно слова Коломбы привели его в холодную ярость.

– Я пошлю ее в задницу, – сказал Бруно.

Лупо выпятил подбородок:

– Нет. Я сам ее пошлю.

– Держи себя в руках, – сказал Бруно. – Не забывай про ее крышу.

Лупо не удостоил его ответом. Надев куртку, он форсированным шагом вышел из участка. Рука его инстинктивно опустилась на рукоять пристегнутого к ремню пистолета. Не дойдя до бара нескольких метров, он узнал Коломбу, но тут же заметил, что она не одна. За столиком с ней сидел какой-то хмырь, похожий на бородатого Дэвида Боуи. Мужчина обернулся и, приспустив зеркальные очки, с ироническим блеском в глазах наблюдал за его приближением.

– Добрый вечер, фельдфебель. Очень приятно познакомиться, – сказал он.

– Кто вы такой?

– Самый похищаемый человек в мире: дважды меня похищал один и тот же человек, а в третий раз, как говорят, ИГИЛ. Представьте меня без бороды и перчатки. – Сняв перчатку, Данте продемонстрировал ему свою больную руку.

У Лупо подкосились ноги.

– Иисус, Мария и Иосиф, – выдохнул он. – Поверить не могу.

Данте протянул ему свою водку с тоником, благодаря которой вернул себе немного оживления и тахикардии.

– Можете проверить мои отпечатки. Отделав вас в лесу, Коломба отправилась искать меня.

Коломба кивнула:

– Простите, Лупо, но у меня не было другого выбора.

– Вы могли бы все объяснить, вместо того чтобы на меня кидаться!

– Вы бы мне не поверили, увидев труп Мартины.

Лупо почувствовал, что его гнев тает с каждой секундой.

– Но потом бы поверил. Я целый месяц гадал, что за херня происходит. Кто ее убил? ИГИЛ?

– Вот именно, ИГИЛ, – ядовито сказал Данте.

– В лице Бонаккорсо, – вмешалась Коломба. – Мы считаем, что убийца – он.

– Этот говнюк заявился в наши края? – с недоверием спросил Лупо.

– Вы не в курсе о текущем расследовании, потому что отдел по борьбе с терроризмом вам не доверяет, – встрял Данте. – Но мы не из ОБТ и предлагаем вам оливковую ветвь. А также что-нибудь выпить.

Лупо сел и заказал бурбон, хотя никогда не выпивал днем. Ситуация казалась ему совершенно неправдоподобной: он сидит за одним столом с женщиной, которая сломала ему нос, и спокойно беседует с человеком, которого весь мир считает погибшим.

– Что вам от меня нужно?

– Информация. Скажем так: мы с ОБТ соревнуемся, кто первым найдет Бонаккорсо, – сказал Данте.

– Разумеется, если вы станете об этом болтать, нас всех обвинят в разглашении государственной тайны, – сказала Коломба. – Так что держите язык за зубами.

– Вы правда считаете всех карабинеров за идиотов? – спросил Лупо.

– Это я так считаю, шериф, – сказал Данте.

– Не называйте меня шерифом. Меласы как-то связаны с этой историей?

Коломба помолчала и, посмотрев фельдфебелю прямо в глаза, ответила:

– Они были тюремщиками. Бонаккорсо убил их, прежде чем исчезнуть.

Лупо покачал головой:

– Брехня какая-то.

Данте снял галстук и расстегнул рубашку:

– Видите шрам? Бонаккорсо вставил сюда дыхательную трубку. Он продержал меня в заложниках полтора года. Называйте как хотите, но это не брехня.

Лупо отвел взгляд:

– Что вы желаете знать?

– У Мартины был парень? – спросил Данте, застегиваясь.

– Насколько мне известно, нет. Я бы знал.

– Коломба говорила, что видела ее с механиком, который покончил с собой. – Данте сделал вид, что задумался. – Как же его звали…

Лупо снова вскочил:

– С Лорисом Мантони? С этим наркоманом?! Да ни в жизнь!

– Может, она не знала, что он наркоман, – сказала Коломба.

– Это все знают. – Официантка принесла виски, и Лупо покрутил стакан в руках. – Особенно мы, карабинеры. Проблемы с законом он нажил еще до совершеннолетия.

– Всегда из-за наркотиков?

– Лориса судили за мошенничество и преследование, хотя, по его словам, девушку ту он просто «доставал». Его даже пару раз отправляли на принудительное лечение. – Фельдфебель пожал плечами. – В последнее время он завязал с наркотой, да только ненадолго. Но не стоит винить в этом его одного. Папаша его – настоящий говнюк. Своими тумаками сделал из сына дебила.

– Кто его папа?

– Конченый алкаш из тех, что вечно отираются в барах Конельяно. Он бил жену, сына и всех, кто на свою беду ему не приглянулся. Как и Лорис, он успел несколько раз побывать за решеткой – всегда по глупости, – а теперь работает шофером. Гаспаре его зовут.

Коломба записала имя.

– Это все, что вы хотели спросить? Меня работа ждет, – сказал Лупо.

– Расскажите только, почему Мартина хотела уехать из Портико.

Лупо напрягся:

– Кто вам сказал такую ерунду?

Данте прищурился, и Лупо почувствовал себя так, словно его просвечивают рентгеновскими лучами.

– Вы этого не знали. Но может быть, девушка обсуждала вопрос с центральным командованием в обход вас.

– Невозможно.

– Почему тогда она расторгла аренду?

– Вы что, говорили с хозяйкой? – Лупо стало не по себе.

– И обыскали квартиру, – не отводя взгляда, сказал Данте. – Успокойтесь, там не было ничего интересного.

– А с чего бы ему там быть? – с невольной резкостью спросил Лупо.

– Вы знаете, что только что расслабили плечи? Что вас тревожило?

Коломба сжала его плечо:

– Данте, можно тебя на минутку? Кажется, мы немного отклоняемся от темы.

– Вовсе нет. КоКа, это Мартина подбросила на твой участок молоток. И Лупо обо всем знал.

Коломба сто раз видела, как Данте исполняет этот трюк, но так и не сумела к нему привыкнуть. Он пользовался словами, как разрядами тока, чтобы вызвать человека на эмоции, а потом считывал его реакцию. Но как он додумался связать найденный в ее саду молоток с Мартиной? Самой ей ничего подобного и в голову не приходило.

Однако Данте, без сомнения, попал в яблочко. Лупо покраснел и с деланым возмущением напустился на него, пытаясь скрыть замешательство:

– Мне плевать, кто вы такой! Я не собираюсь выслушивать подобные инсинуации!

– Я никому не расскажу, – невозмутимо отозвался Данте.

– Можете положиться и на мое молчание, – подыграла Коломба. – Уверяю вас, Лупо, что ваша откровенность нужна нам для поимки Бонаккорсо. Вы с Мартиной заранее обо всем условились?

– Нет, и я ничего не знал, – чуть погодя сказал Лупо. – Я сам только потом догадался.

– Как?

Достав из кармана бумажник, Лупо вынул из него лоскут яркой ткани и развернул перед Данте:

– Это я нашел в ее вещах. Если дотронетесь, Богом клянусь, я вас пристрелю.

– КоКа… знаешь, что это?

Коломба узнала диснеевские рисунки:

– Похоже на обрывок наволочки Томми, в которую был завернут молоток.

Кивнув, Лупо снова убрал лоскут в карман.

– Мартина приехала домой к Меласам первой. Она могла найти и спрятать молоток, но, Богом клянусь, я понятия не имею, что толкнуло ее на такую выходку. Может, она хотела защитить парня – больше ничего мне и в голову не приходит, – но с чего бы ей прятать молоток у вас…

Данте кивнул Коломбе: Лупо говорил правду.

– Вряд ли Мартина сделала это по собственной инициативе. Думаю, ее подбил Бонаккорсо, – сказал он.

– Чтобы подставить госпожу Каселли? – начиная понимать, спросил Лупо.

Данте кивнул:

– Бонаккорсо боится Коломбу. Он знает, что рано или поздно она до него доберется.

Коломба не сомневалась, что Данте лжет, но промолчала.

Лупо поднялся.

– Как долго эта история с Бонаккорсо будет оставаться военной тайной?

– Пока его не поймают, а может, и дольше, – сказала Коломба. – Мне жаль.

– Я созваниваюсь с родителями Мартины почти каждый день. Они уверены, что их дочь погибла, исполняя свой долг. Я не допущу, чтобы кто-то стал болтать, будто она поскользнулась на банановой кожуре.

– Этого не случится, – сказал Данте. – Обещаю. Мы будем держать вас в курсе о подвижках в расследовании, если вы не станете распускать язык перед спецслужбами.

Лупо погрозил ему пальцем:

– Смотрите же, а то я вас найду.

Он пошел прочь, и Данте улыбнулся Коломбе:

– У нас есть союзник.

Она схватила его за грудки:

– В следующий раз я тебя в канаву брошу. Не люблю, когда из меня делают дуру. Почему ты ничего не сказал мне о Мартине?

– Потому что я только сейчас это понял.

– Да неужто.

Когда они вернулись в Медзанотте, Альберти и Эспозито доедали ужин за кухонным столом, который вынесли во двор.

– Спасибо, что дождались! – сказала Коломба. – Вы бы еще заперлись от нас.

– Мы вас ждали, но уже десять… – пробормотал Эспозито в свое оправдание.

– У нас еще осталась теплая паста, госпожа Каселли, – сказал Альберти. – Макароны «а-ля коп» из всего, что нашлось в холодильнике. Господин Торре, они без мяса.

– Спасибо, я не голоден, – откликнулся тот, заходя в свою комнату из сада, а Коломба бросилась доедать остатки пасты прямо из сковороды.

Пока она принимала душ, Данте с помощью полицейских вытащил кухонный диван в сад за домом и улегся, задумчиво глядя в небеса и куря одну сигарету за другой.

Когда воодушевление, вызванное первым днем расследования, выдохлось, его снова начали одолевать печальные мысли об Отце. Как бы он его ни ненавидел, Отец стал частью его самого – спутником его взросления, похитителем и наставником. Данте размышлял о тринадцати годах, проведенных в силосной башне. От этих лет остались лишь обрывочные воспоминания. В его памяти повторялись визиты Отца, зубрежка, тесты на интеллект, загадочные изнурительные игры… и невыносимая боль от ударов розгой по руке – Отец заставлял его наказывать себя всякий раз, когда он вел себя как «скотина». Он не помнил дня своего похищения – только день побега, когда он застал Немца врасплох. Данте знал: все, что он помнил о своей жизни до этого момента, было ложными воспоминаниями, внедряемыми ему тюремщиком из года в год. Что, если Лео и правда может пролить свет на тайну его истинной личности? Возможно, воспоминания о Коробке не просто кошмар?

– Снова не в духе? – спросила Коломба, высунувшись из-за стеклянной двери. Она успела переодеться в свой обычный затрапезный костюм.

Данте сел.

– Просто думаю о прошлом, которое никогда не умирает. И спрашиваю себя, что затевал мой брат, когда принес сюда войну.

– Какую войну?

Данте ухмыльнулся:

– Войну между добром и злом. Почему он не оставил тебя в покое? Почему бросил меня?

– Я-то надеялась, что это ты мне объяснишь.

Данте постучал себя по лбу:

– У меня в котелке пусто. Это ты у нас ищейка.

– Бывшая… – пробормотала Коломба.

– Точно, ты гражданский консультант, – улыбнулся он. – Думаешь, у спецслужб есть что-то стоящее на механика?

– Возможно, но я не намерена их спрашивать. Они не связали его самоубийство с Лео, и я не собираюсь подводить их к этой мысли. То же касается Томми и Отца. Любая информация, которую мы запрашиваем, – это информация, которую мы предоставляем.

– А Ди Марко не заметит, что ты что-то от него скрываешь?

Коломба потеснила Данте на диване и перетянула на себя часть покрывала.

– Я десять лет управлялась с начальниками, требующими срочных результатов, и знаю, как далеко с ними можно зайти.

– И как ты собираешься действовать?

– Как полагается – буду гнать лошадей.

Данте с каждым днем все больше набирался сил, а Коломба и ее команда всю следующую неделю разыскивали родных и друзей Лориса и Мартины, пытаясь понять, не познакомилась ли эта парочка с Лео или каким-нибудь его сообщником. Однако узнать им удалось немногое: Мартина говорила паре подруг о будущем повышении, но только вскользь, а по словам немногих друзей Лориса – в большинстве своем алкоголиков и наркоманов, – в последний месяц он расплевался со всеми приятелями и засел дома, в одиночку нюхая кокаин.

Встретилась Коломба и с бабушкой и дедушкой Томми – родителями первого мужа Терезы. Пожилая пара жила в сером палаццо в Биелле, и кожа их была такой же серой, как и дом. Похоже, старики Карабба не жили, а лишь дожидались смерти. Из разговора с ними Коломба вынесла для себя только одно: они ненавидят невестку и считают, что на ней лежит ответственность – по крайней мере моральная – за смерть их сына. Тереза любила красивую жизнь, пилила мужа, чтобы тот больше зарабатывал, и всеми способами пыталась сплавить сына в какой-нибудь приют, хотя муж был против, потому что любил Томми.

– Терапевт Томми утверждает, что она была в хороших отношениях с сыном, – сказала Коломба, представившаяся социальной работницей.

– Может, сейчас это и так, – сказал старик. – А в былые времена она как будто жалела, что Томми не погиб вместе с ним.

– А что случилось после его смерти?

– Тереза уехала на шесть месяцев и увезла с собой Томми. Хотела работать в турагентстве в Греции. Говорила, что море пойдет мальчику на пользу.

– Когда вы последний раз видели Томми? – спросила Коломба.

– Я приехал его проведать за день до их отъезда. Мальчик рыдал в три ручья. Он понял, что покидает родину навсегда.

– Но сейчас он вернулся.

Карабба переглянулись.

– Может, лучше бы они остались в Греции, – сказала бабушка Томми.

Тем временем воссоединившиеся Эспозито и Альберти занялись отцом механика. Как и сказал Лупо, после работы Гаспаре Мантони ошивался в баре для дальнобойщиков в Конильяно. Увидев, как шестидесятилетний Мантони – низкорослый, худощавый старик с приплюснутым носом, в натянувшейся на мускулистых венозных руках клетчатой рубашке – сидит перед бокалом красного вина, положив локти на стойку, Эспозито тут же решил, что он смутьян. Он показал ему удостоверение:

– Господин Мантони?

– Гляньте, кто явился мозги мне канифолить, – сказал тот хозяину бара, который благоразумно притворился, что протирает стаканы.

– Мы не отнимем у вас много времени. Не хотите поговорить на улице?

– Мне и тут хорошо.

Альберти встал у отца Лориса за спиной, а Эспозито подтащил к стойке табурет. Повернувшись к мужчине, он спросил:

– Думаешь впечатлить меня своим мудачеством? Да я таких, как ты, на завтрак ем.

Мантони подтолкнул локтем бокал, пролив вино на шерстяные брюки Эспозито:

– Ой.

Эспозито собрался было отвесить ему подзатыльник, но Мантони с кошачьей ловкостью увернулся, схватил бутылку и разбил ее о край стойки. Альберти обхватил мужчину, и розочка выпала из его руки, но он тут же пинком сшиб Эспозито на пол и прижал молодого человека к колонне. Работяги за другими столиками загорланили, требуя оставить старика в покое, и в полицейских полетели стаканы и пакетики из-под чипсов.

– Он первый начал! – крикнул Альберти, ударив Мантони кулаком в поясницу.

Тот развернулся, чтобы дать сдачи, размахивая мозолистыми кулаками, но Эспозито потянул его за ноги и повалил на пол. Альберти, повысив голос, велел посетителям оставаться на своих местах, и двое полицейских выволокли Мантони на тротуар перед баром.

Эспозито достал из кармана телескопическую дубинку и разложил ее взмахом руки:

– Хочешь, я ее тебе в задницу засуну?

Мантони засмеялся и показал на красное пятно на брюках Эспозито:

– Киска, ты забыла прокладку надеть.

Эспозито ударил его в лицо и разбил ему губы:

– Сам носи прокладки, мудила.

Не переставая смеяться, стоящий на четвереньках Мантони сплюнул кровь:

– Ладно. Какого хрена вам надо?

Эспозито снова ударил его дубинкой, на сей раз по спине:

– Поговорить о твоем сыне. Понял, осел?

Мужчина прислонился к стене и окровавленными пальцами свернул самокрутку.

– Какого хрена вам от него надо? Он на том свете.

– Вопросы будем задавать мы, – ответил Эспозито, помахав дубинкой у него перед носом, что, похоже, не произвело на Мантони никакого впечатления. – Когда ты видел его последний раз?

– В морге. Меня привели на опознание.

– До этого!

– Два месяца назад. Я заезжал к нему, чтобы поменять резину.

– И больше вы не виделись?

– Нет.

– Ты знал, что он принимает наркотики?

– Я думал, он в завязке, но такие, как он, никогда не бросают. – Мантони закурил мятую, испачканную в крови самокрутку. – Только делают перерывчик, чтобы потом еще больше кайфануть.

– Может, он нуждался в поддержке, – сказал Альберти.

Мантони пожал плечами:

– Может, и так. Но не мне учить кого-то жить.

– Значит, за месяц до его смерти ты с ним ни разу не общался? – спросил Эспозито.

– Пару раз болтал по телефону.

– О чем?

– А тебе что за дело? – Эспозито ударил его дубинкой по ляжке. Мантони потер ушибленное место. – Иди на хер. Одна из покрышек оказалась лысой, и я хотел ее вернуть, но он больше сервис не открывал. Оба раза находил предлог меня послать.

– Какой?

– Якобы говорил по другой линии. Но не спрашивайте с кем и о чем, потому что он мне не сказал. – Мантони выплюнул окурок в водосток и поднялся. – Могу я идти, или вы и дальше будете пересчитывать мне косточки?

– Ты в курсе, что мы можем арестовать тебя за нападение на представителя власти при исполнении? – спросил Альберти.

– Ну так арестуйте, вы от меня разрешения, что ли, ждете?

– Иди на хрен. Проваливай. – Эспозито подтолкнул его в спину.

Мантони, не оборачиваясь, показал им средний палец:

– Если передумаете, ищите меня здесь.

Пока двое амиго приходили в себя после драки с отцом Лориса, Коломба вернулась из Биеллы и стащила Данте с дивана, чтобы встретиться с Деметрой Мелас. Женщина переехала в Кальо – другую деревню в окрестностях Портико, но ниже в долине. Она остановилась на перестроенной под жилой комплекс ферме, населенной по большей части пенсионерами, которые разводили на своих садовых участках куриц и кроликов. Деметра же выходила в сад, только чтобы курить за пластиковым столом, покрикивать на шумных соседей и кидаться в кур камнями. На цепи она держала двух вывезенных по ее распоряжению из Афин доберманов, которые при виде Коломбы и Данте вскочили и зарычали.

– Госпожа бывшая полицейская осчастливила меня визитом, – засмеялась Деметра. – И даже прихватила с собой дружка-инвалида.

– Я не мог пропустить столь приятное знакомство. – Данте отпустил ходунки и потянулся здоровой рукой к мордам псов.

Коломба сжала в кармане с драной подкладкой пистолет.

– Не делай глупостей.

Данте почесал доберманов за ушами, и оба тут же перестали лаять и радостно запрыгали вокруг него.

– Ты о чем?

– Не трогай моих собак! – закричала Деметра.

– А вы не держите их на цепи, – сказал Данте и отцепил псов.

Коломба снова положила руку на пистолет, но доберманы, не обращая на нее никакого внимания, закружились по двору, мочась на газон. Деметра раздраженно встала, взяла их за загривки и заперла в своих мини-апартаментах.

– Могу я узнать, что еще вам от меня нужно? – спросила она.

Данте оперся о ходунки.

– Хотели сообщить, что денег брата вам не видать как своих ушей, – коротко сказал он.

Деметра прищурилась:

– Это деньги Томми.

– Деньги будут арестованы из-за незаконного происхождения. Вам повезет, если по окончании расследования не арестуют вас саму.

Деметра от души расхохоталась:

– Ну и ахинея! У тебя еще и с головой не все в порядке.

Данте снял перчатку:

– Меня зовут Данте Торре, и ваш брат менял мне капельницу полтора года, пока я находился в заложниках у террориста по имени Лео Бонаккорсо.

Коломба оттащила его в сторону:

– Ты каждому встречному собираешься все выкладывать? Ладно еще Лупо, но не этой же шлюхе…

– Можем, конечно, подвергнуть ее пыткам, если хочешь. В противном случае это наш единственный козырь. Если у нее рыльце в пушку, то она уже и так все знает и знает, что мы знаем.

Коломба фыркнула:

– Может, и так, но, если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, наше расследование прикроют еще до его начала. – Она придвинула к столу два стула и обратилась к Деметре: – А теперь давайте немного побеседуем.

Неожиданно для обоих Деметра вытащила из-под стола бутылку дешевого бренди:

– И выпьем за твое здоровье, Торре. – Она наполнила два пластиковых стаканчика. Коломба к своей выпивке даже не притронулась, а Данте скривился от одного запаха. – В Греции тебя тоже знают. Тебя же, кажется, в Венеции похитили?

– Точно.

– Мой брат тут явно ни при чем, но рисковать я не собираюсь. Сколько ты хочешь?

– Деметра, я не собираюсь вас шантажировать. Я никак не могу помочь вам войти в наследство. Деньги Томми будут заблокированы на счетах годами, если, конечно, вашего брата не признают невиновным. Но… Это невозможно. Бонаккорсо действительно сделал вашего брата моим тюремщиком, и, когда история станет достоянием общественности, всплывут все ее мрачные подробности.

Коломба понимала, что Данте снова разыгрывает спектакль, и, хотя ей это пришлось не по душе, она догадывалась, какую цель он преследует.

– Это был не он, – сказала Деметра.

– Почему вы так в этом уверены? – спросил Данте.

– Потому что он не был злодеем. Аристид был труслив, как все мужики, но он бы и мухи не обидел. И потом, он бы побрезговал тебя лечить – он и у собаки-то клеща не мог вытащить.

– Я никогда не говорил, что это была его идея.

Деметра затушила сигарету каблуком.

– Если его заставили, значит он невиновен.

– Это зависит от того, чем ему угрожали и сколько он на этом заработал. Счета у него были внушительные…

– Если ты скажешь это в суде, тебе поверят, – сказала Деметра. – Или ты хочешь расквитаться с мертвецом?

– Нам нужны доказательства, – сказала Коломба. – Месть не имеет к этому никакого отношения.

– Вернемся к причине нашего визита, – сказал Данте. – Мы хотим увидеть Томми. Задать ему вопросы. Его деньги – не моя проблема, но если я что-то узнаю, это пойдет на пользу в том числе ему.

Деметра задумчиво посмотрела на него и наконец сказала:

– Как вы могли догадаться, он еще не под моей опекой. Иначе я бы уехала в Грецию вместе с ним. Судья говорит, что надо дождаться окончания расследования в отношении моего брата.

– Вам разрешают навещать его когда хотите? – спросила Коломба.

– Да.

– В следующий раз, как поедете, скажите, что хотите показать Томми психиатрическому консультанту.

– У них уже есть этот клоун Пала.

Данте покосился на нее:

– Вы хотите заграбастать ваши денежки или нет?

– Ладно.

– Советую поговорить, с кем надо, лично, – вмешалась Коломба. – Не забывайте, что вы еще интересуете следователей и ваши звонки, скорее всего, прослушиваются. – Она записала номер своего мобильника на использованном билете на поезд и протянула его Деметре. – Позвоните мне с таксофона. И не называйте имен.

Деметра взяла билет кончиками разрисованных звездочками ногтей и положила его себе под зад.

– На перекрестке есть телефонная будка. Позвоню оттуда. Но если Аристида кто и шантажировал, так это мамаша Томми.

– Вы уже говорили мне, что вам она не нравилась.

– Дело не только в этом… Мы с Аристидом всегда ругались, особенно из-за его невест, если их можно так назвать. Но он никогда не дулся больше недели – то присылал мне подарок из-за границы, то звонил поздравить с каким-нибудь праздником. Но на сей раз он этого не сделал. – Из левого глаза Деметры поползла полоска туши. – Надо было связаться с ним самой. Только об этом я и жалею.

Вечером они, оставив полицейских дома пересчитывать синяки, поужинали с Барт на агротуристской ферме «Волшебник Мерлин». Барт видела Данте впервые с тех пор, как он пришел в сознание, и в первые полчаса говорили только они двое, обсуждая то прошедшие полтора года, то состояние здоровья Данте, который объявил, что никогда не чувствовал себя лучше, хотя к вечеру всегда сильно уставал. Женщины ели пассателли с мясным соусом, а Данте клевал брускетты с черным трюфелем, который рос в местных лесах. Барт рассказала им о своей экспертизе на «Вилле „Покой“», которая пока принесла не больше результатов, чем анализы, проведенные военными криминалистами.

– Клиника была общественным местом, и мы нашли тысячи генетических следов, но опознали только твои, – сказала она, глядя на Данте.

– Неужели там нет даже ДНК Меласов? – спросила Коломба.

– Нет. То же касается отпечатков и посторонних микрочастиц. Они были очень осторожны.

– Это ты анализировала образец ДНК моего брата? – спросил Данте.

– Да, но он тебе не брат, – сказала Бартоне.

– Не обращай внимания, – сказала Коломба. – Он зациклился на этой истории.

– Я не зациклился… Это ты собирала образцы в дормитории ОБТ?

– Я и мои люди, а что?

– Данте уверен, что Лео оставил образцы специально, чтобы их нашли, – объяснила Коломба.

Барт раздумывала над ее словами, пока ела тирамису, – она была единственной, кто заказал десерт.

– Если не берешь образцы у человека лично, определенной доли риска не избежать.

– Барт, не потакай ему… – сказала Коломба.

– Значит, в клинике действительно могла быть ДНК моего брата.

– Я бы это заметила. Мы используем твой образец для сравнения. Конечно, если Лео не твой единокровный брат, мы бы не смогли определить, что ДНК принадлежит ему.

К ним подошла официантка:

– Кто-нибудь хочет кофе?

Данте улыбнулся:

– Все хотят, но не здесь. Мне наконец доставили набор для выживания.

Набор для выживания Данте состоял из двадцати коробок с одеждой, пакетиками зернового кофе, лекарствами, купленными в Глубокой сети, двумя ноутбуками, стационарным компьютером, айпадом, разнообразными зарядниками, тремя «киндлами», шестидесятидюймовым OLED-телевизором, радиоприемником «Pure», кольцевым очистителем воздуха «Dyson» и, конечно, профессиональной кофемашиной, с которой Данте сдувал пылинки, как астронавт со своего космического корабля. Он тайком раскрошил и вдохнул пару таблеток из набора, и зрачки его снова расширились. Делая вид, будто ничего не замечают, Барт и Коломба дожидались, пока он перемелет в деревянной мельнице неровные темные зерна. Какое-то время он с грохотом отбойного молотка крутил ручку, а затем высыпал получившийся порошок в фильтры кофемашины.

– Воздержанию наконец-то приходит конец. Отметим чашечкой «Misha’s Mundi». Это перуанский кофе – возможно, самый редкий в мире. Я хотел тебя им угостить еще до Венеции, но он лежал в вакуумной упаковке и прекрасно сохранился. Помимо прочего, вы сможете насладиться привкусом тропических фруктов, сена и бренди.

– Его тоже получают из испражнений каких-нибудь животных? – с подозрением спросила Коломба.

– Мм… Да.

– Боже…

– Я же не виноват, что пищеварительные ферменты творят с зернами чудеса. Этот кофе перереботан носухами – это такие животные вроде енотов. Могу тебя заверить, что с ними прекрасно обращались.

– Им достаточно было покакать, а нам придется это пить, – проговорила Барт, лежа на кровати Данте. В клинике она постоянно работала допоздна и совершенно вымоталась.

– Зерна вымываются из экскрементов и поджариваются при температуре двести тридцать градусов. А экскременты есть во всем, что мы едим, например в бесплатных орешках, которые стоят на барных стойках. Половина из них содержит следы фекалий, оставленные персоналом.

– Это правда, – подтвердила Барт.

– Меня сейчас вырвет, – сказала Коломба.

Данте понюхал фильтр, прежде чем его привинтить:

– КоКа, а с каких пор ты не пьешь кофе? Ни разу не видел тебя с чашкой кофе с тех пор, как ты меня разморозила.

– Вот примерно с тех пор я и не пью, – сказала Коломба, глядя ему в глаза.

На несколько секунд Данте застыл в неподвижности, а потом, не желая выдавать волнения, отвернулся к кофемашине.

Поставив под краники пять фарфоровых чашек, он включил машину, и комнату сразу наполнил сладкий аромат кофе. Коломба взяла свою чашку дрожащими руками, а у Барт заблестели глаза. Альберти забрал чашки для себя и своего сослуживца, пряча бутылку граппы, которую намеревался в них подлить. Данте осушил кофе почти залпом, после чего без единого слова подряд выпил еще две чашки. За это время Коломба как раз успела допить свой – он показался ей безвкусным, но она предпочла об этом промолчать – и налила себе еще, хотя кофеин сразу же вызвал у нее тахикардию.

– Ты и правда вернулся. До сих пор не верится, – сказала она.

– А может, все это сон, и ты сейчас умираешь от потери крови во Дворце спорта, – сказал Данте.

– Даже не шути так.

Барт попросила добавки.

– В этом и проблема с нашим мозгом. Он обрабатывает всю информацию, поступающую от органов чувств, но иногда создает ее из ничего, и заметить разницу невозможно.

– Заканчивайте, вы двое, – проворчала Коломба. – Меня и так уже мучают кошмары.

– Она ненавидит науку. – Данте заговорщицки улыбнулся Барт.

– Типичная твердолобая ищейка.

– Если хотите, могу оставить вас наедине, – язвительно сказала Коломба.

Барт потянула ее к себе на кровать и обняла:

– Перестань, дурочка.

Данте сварил еще чашку кофе.

– Кстати, о науке. Я хотел обсудить с Барт свою гипотезу насчет Мартины. Девушки, должен вам кое в чем признаться: я сегодня созванивался с Лупо.

– Кто такой Лупо? – спросила Барт.

– Один карабинер, – бросила Коломба. – Зачем ты это сделал?

– Потому что обещал держать его в курсе и хотел узнать, не согласится ли он нам помочь.

– Он нам не нужен, – сказала Коломба.

– Не факт… Я подумал, что раз уж доктор Бартоне в наших краях, она могла бы помочь нам подтвердить мою гипотезу.

– Данте считает, что Мартину вырубили уколом инсулина, – объяснила Коломба.

– И как я могу подтвердить это без аутопсии? – растерялась Барт. – Где тело?

– По-прежнему в морге в Пезаро, где оно и останется, пока дело не закроют, – сказала Коломба.

Данте виновато улыбнулся:

– Не совсем.

В два часа ночи во дворе больницы припарковался фургон-рефрижератор, и два санитара в карабинерских сапогах вытащили из кузова каталку с привязанной к ней Мартиной – это были Лупо и Бруно. Тело девушки было до подбородка закрыто простыней, а лицо ее скрывала маска.

Мартину вкатили в отделение радиологии и положили на стол для компьютерной томографии, где она ездила туда-обратно в течение часа, подвергаясь облучению, которое уложило бы и слона. За пультом управления стояла Барт, которая, вопреки навалившейся на нее сонливости, ничуть не утратила своей обычной обстоятельности.

С помощью рентгеновского скальпеля Барт в поисках аномалий рассекла брюшную полость по миллиметру зараз, получив столь же тонкие трехмерные изображения. Наконец между двумя стежками шва на ножке буквы «У», оставленной на груди Мартины судмедэкспертом, она различила подкожную гематому размером с булавочную головку. Гематома входила в тело под углом девяносто градусов до глубины пяти целых и шести десятых миллиметра, что соответствовало средней длине инсулиновой иглы.

– Ты попал в точку, – сказала она Данте. – С тебя огромная пачка кофе, которым можно будет похвастать перед друзьями.

– Заметано, – сказал Данте, целуя ей руку.

Лупо убрал заключение в карман – он пообещал Данте молчать, пока не закроют дело Бонаккорсо.

При комнатной температуре труп начал пахнуть. Его снова положили в холодный фургон и вернули в морг Пезаро, сторож которого – давно известный Бруно эксгибиционист – охотно согласился закрыть на все глаза.

Коломба отвезла Барт в Римини и вернулась домой только на рассвете. Надеясь разбудить Данте, она ворвалась в его комнату, но тот уже облачился в трико и вовсю делал зарядку, растягивая эластичную ленту ногами.

– Я хочу спать, но слишком зла на тебя, – сказала Коломба. – Ты обвинял меня во вранье, а сам мухлюешь за моей спиной. Я уже подумываю, не отправить ли тебя обратно в Рим.

Данте снял ленту и вытер пот полотенцем.

– Ты права. Хочешь кофе? – сказал он, подходя к кофемашине.

– У меня до сих пор тахикардия, и я собираюсь спать до полудня.

– Может, смешать тебе «московский мул»?

– Ладно, но не пытайся сменить тему! Почему ты без моего ведома договорился с Лупо?

– Потому что иначе мы с тобой начали бы препираться, да и вообще, я не хотел тебе ничего говорить, пока не буду на сто процентов уверен в своей правоте.

– Ты всегда во всем уверен на все сто.

– Но на сей раз я надеялся, что ошибаюсь. – Данте смешал пару коктейлей в медных кружках с колотым льдом, которые ему доставили вместе с остальным набором. – Я не хотел тебя обидеть. – Он включил на mp3-проигрывателе сборник надоедливых песен Аши Бхосле[202] и прибавил громкость. – И надеялся этого избежать.

– Ты водишь меня за нос. Говори.

– Почему Лео убил Мартину таким образом? Он мог убить ее как и где угодно, но предпочел пойти на риск и сделал это именно рядом с убежищем Меласов.

– Может, он хотел просто запереть ее в амбаре, а потом что-то случилось.

Данте покачал головой:

– Я смотрел карту: по пути отсюда до места убийства полно расщелин и уединенных полян. Даже если он сделал ей укол там, а не в двух шагах от твоего дома, он мог отойти подальше и бросить ее практически везде. Тем более если она сама за ним пошла, во что я нисколько не верю.

– Я тоже. Она не покинула бы свой пост.

– Точно. Значит, Лео хотел, чтобы она умерла там. Он хотел, чтобы кто-то нашел убежище Меласа и спас меня. Но первой до меня добралась ты.

Коломба медленно потягивала свой коктейль, чтобы потянуть время. От усталости у нее слишком путались мысли.

– По-твоему, Лео убил Мартину, чтобы тебя нашли, – повторила она.

– Да. Ты не слишком-то спешила, а я уже помирал, привязанный к кровати.

– Да ладно тебе, это бессмыслица, – сказала Коломба, стараясь отмахнуться от тревоги. – Лео мог просто анонимно позвонить в полицию или мне. Зачем такие сложности?

– Чтобы остаться в тени. Он отправил к тебе домой Томми, поручил Мартине подбросить тебе молоток. С чего бы ему все это делать, если не для того, чтобы ты клюнула на удочку? Лео знал, что тебя никогда не обвинят в убийстве.

– Да ладно…

– А его звонок… Ты сама говорила, что ума не приложишь, зачем он позвонил. Вот и ответ. Он хотел дать тебе понять, что знает, где ты живешь, не говоря этого напрямую. «Я сбегаю, но одновременно предостерегаю тебя…» Веришь?

– А ты веришь, что я идиотка?! – рявкнула Коломба.

Данте принялся начищать кофемашину.

– Так и знал, что ты разозлишься.

– Прекрати. Она чистая, – сказала Коломба, вставая. Ее гнев начал уступать место стыду. Она попыталась говорить спокойнее. – Лео тебя бросил, потому что вынужден был сжечь мосты после того, как нашли «Шурмо». Он знал, что, если этого не сделает, ОБТ выйдет на него через Ромеро.

– Так могут рассуждать только идиоты из спецслужб. Он бросил меня по конкретной причине. И тебя впутал не просто так. И убил Мартину таким способом с определенной целью.

– С какой же?

– Я еще не соединил все точки. Но представь, что мой брат – паук в центре паутины, которая простирается… – он обвел руками холмы, – повсюду. И если попадешься в его сети, тебе уже не выбраться. Мартина, Лорис, Меласы, его соседи в Милане. Все попались, и все умерли. Кроме нас. Это не случайность. – Данте взял ладонь Коломбы в свои. – Ты спасла жизнь мне и многим другим людям. Кровь этих жертв на совести моего брата и тех, кто не сделал ничего, чтобы его остановить. А не на твоей.

В глазах Коломбы блеснули слезы.

– Я задолбалась, Данте. Кажется, я вся провоняла кровью.

– Хочешь, уедем? Прямо сейчас. Бросим этих двух дармоедов и уедем.

Коломба покачала головой:

– Нет, нет. Не могу. Есть еще Томми. Лео использовал его, чтобы выманить меня, но я не хочу, чтобы ему выпал тот же жребий, что и другим… Не хочу, чтобы однажды утром меня вызвали на опознание его тела.

– Тогда приготовься к новым неприятным сюрпризам.

Коломба проспала до часа дня, а проснувшись, нашла на телефоне сообщение от Д’Аморе, который просил ее приехать в Римини, где он курировал работу Барт. Коломбе снова пришлось проделать прежний путь, но на сей раз она посадила за руль Эспозито.

Д’Аморе ждал ее перед «Виллой „Покой“», прислонившись к одному из фургонов, которые сотрудники спецслужб использовали для ведения слежки. Чтобы не давать пищу подозрениям, на борту значилось название несуществующей строительной компании и даже номер телефона, на который отвечал автоответчик.

– Хочешь поздороваться с доктором Бартоне? – спросил Д’Аморе, двинувшись навстречу Коломбе.

– Предпочитаю ее не беспокоить, – отозвалась та, боясь, что, если увидит Барт, не выдержит и расхохочется.

Беседуя на ходу, они направились к морю, простирающемуся в километре от клиники, а по пятам за ними незаметно следовала пара агентов ОБТ в штатском – уже знакомые Коломбе не-братья.

Д’Аморе сунул в рот электронную сигарету величиной с банан.

– Мы поняли, как Бонаккорсо взорвал дом в Милане. Он поработал над электронным терморегулятором и подключил его к Интернету. Ему достаточно было отправить сигнал, чтобы разжечь огонь и обойти предохранительный клапан. Там было полно газа, и…

– Бум, – сказала Коломба. – И никакой взрывчатки?

– Никакой. Поэтому взрывотехники и не смогли ему помешать. Двое из них были еще внутри, когда это случилось, – с грустью в глазах сказал Д’Аморе.

Коломба поняла, что он воспринимает произошедшее как личную трагедию, но спрашивать ни о чем не стала.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Вы нашли в руинах какие-то улики?

– Нет. Радует одно: соседка вне опасности и скоро сможет начать с нами сотрудничать.

Выйдя на набережную Феллини, они облокотились на балюстраду, отделяющую тротуар от пляжа. На песок и волноломы внизу падали зеленоватые блики отраженного от воды зимнего солнца. В нос бил запах соли.

– Думаешь, Лео привез Данте сюда на яхте, а потом повернул назад и утопил ее? – спросила Коломба.

– Было бы сложновато это провернуть, оставшись не замеченным береговой охраной. Но забавно, что ты спросила, потому что мы наконец раскопали кое-что о «Шурмо». Раньше яхта называлась «Солеа-два» и принадлежала греческому судовладельцу, который погиб при кораблекрушении недалеко от острова Закинф.

Коломбу осенило:

– Это, часом, не один из тех, кого Гильтине убила до приезда в Италию?

– Он самый.

– Значит, Меласы были связаны с Белым… – удивленно сказала она.

– Если не они, то покойный отец покойного Меласа уж точно, – сказал Д’Аморе. – Он завещал сыну далеко не все. У него было по меньшей мере в десять раз больше денег, и почти все они оказались за границей. Мы потеряли их след в Гонгконге. – Выпустив облако дыма с запахом ванили, он разогнал его руками.

– А зачем нужна была верфь?

– Судя по тому, что многие суда, которые там чинили, уходили в африканские страны, а затем частенько возвращались для «внепланового обслуживания», можно предположить, что Мелас-старший был замешан в контрабанде оружия и грязных бриллиантов. Однако мы пока только начали копать в этом направлении.

– Но его сын все продал.

– Может, не хотел в это впутываться. Или решил, что уже и так достаточно богат. Но есть вопрос поважнее. Мы всегда гадали, как Бонаккорсо понял, что Гильтине планирует массовое убийство в Италии, – сказал Д’Аморе. – Теперь мы считаем, что он проследил за яхтой. Следовательно, Бонаккорсо знал, где эту яхту искать.

– Он был знаком с судовладельцем, – сказала Коломба. У нее перехватило дыхание. Впервые она натолкнулась на сведения о Лео, которые действительно могли оказаться правдой. – Значит, он тоже был частью магического круга.

– Это бы многое объяснило, не правда ли? – спросил Д’Аморе. – Кроме одного: почему он позволил убить своего шефа? Если он знал, что Гильтине задумала кровопролитие в Венеции, он мог предупредить Белого и спасти ему жизнь. – Д’Аморе снова выпустил облако ванильного дыма. – Белый создал маленькое королевство из частных охранных предприятий, а фонд «COW» стал для него отличной ширмой. Но в мировой истории не найдется ни одного королевства, которое кто-нибудь не попытался бы разрушить. Возможно, Бонаккорсо работал на революцию.

В памяти Коломбы вспыхнула игральная карта Томми, и она все поняла:

– Или на нового короля. И все еще на него работает. Вот почему он продолжает сеять боль и смерть.

Прислонившись к дереву на другой стороне улицы, Данте, одетый в косуху и футболку с надписью «Metal Gear Solid»[203], наблюдал за домом Лориса.

– Слежки нет, – сказал он Альберти, глядевшему на него из окна припаркованной машины.

– Разве вы и так не уверены, что Лорис был невольным сообщником Бонаккорсо?

– Да. Но мне этого недостаточно. Давай выходи. – Данте подождал, пока Альберти заглушит двигатель и закроет автомобиль. – Ты видел Лео всего дважды, но для меня это человек, вставивший гребаный клапан мне в живот.

– Знаю, господин Торре, но…

Данте не дал ему закончить:

– Брат знает меня как облупленного. Но я не знаю о нем ничего. Я не знаю, почему он следил за мной два года, прежде чем похитить, не знаю, чем он занимался здесь, а главное, почему он поместил меня сюда. Следовательно, я желаю знать наверняка даже то, что в других обстоятельствах принял бы как данность. Ясно?

– Вы боитесь, что он вас обхитрит, – с улыбкой сказал Альберти.

Данте вздохнул:

– Точно. – Он оперся о ходунки и показал на опечатанную судом дверь. – Открой своим универсальным ключом полицейского.

– Таких ключей не бывает.

Данте доковылял до двери.

– Не страшно, я прихватил свой набор. Будь добр, подержи меня. – Данте бросил ходунки и сел на корточки перед замком. Альберти поддерживал его за плечи. Замок оказался совершенно обыкновенным, и Данте за пару секунд взломал его согнутыми шпильками, после чего снова убрал их в специальный кожаный мешочек. Однако стоило ему открыть дверь, как темная прихожая угрожающе надвинулась на него. – Заходи первый, а я пока покурю на улице.

– Я сам справлюсь, если хотите.

– Нет. Спасибо. Подними все жалюзи и открой окна. – Данте прислонился к стене. Глядя на небо, он видел одну только гигантскую клетку. Он вытер со лба холодный пот.

Надев перчатки и бахилы, Альберти вот уже во второй раз вошел в жилище Лориса. Стояла сильная вонь, но в доме кто-то убрался, избавившись не только от всех следов наркотиков, но даже от окурков. Как и велел Данте, он поднял все жалюзи и посмотрел на Портико с высоты. Был чудесный день, и заходящее солнце окрасило крыши красным.

– Любуешься видом? – спросил из-за его спины Данте. Он несколько приободрился, но дышал по-прежнему тяжело.

– Неплохо тут, наверное, живется, – сказал Альберти.

– Особенно коровам. Где-то здесь должен быть базовый блок для радиотелефона, – сказал Данте. – Помнишь, перед смертью он держал в руке трубку?

– Наверное, блок в автосервисе.

– Нет. Домашний номер телефона Лориса совпадает с его домашним адресом. В сервисе отдельного номера нет.

– Но разве радиотелефон может работать на таком расстоянии?

– Вот именно, – не отходя от окна, сказал Данте. – Есть и еще одна странность. Папаша механика сказал, что его сын вечно говорил по другой линии. Единственная другая линия – это домашняя, но в последний год ему почти не звонили.

Альберти обнаружил блок под подушкой. Он был отключен от линии и питания.

– Господин Торре, Лорис им, кажется, не пользовался. Может быть, это и правда был только предлог, чтобы не разговаривать с отцом.

– Разбери его, пожалуйста.

Отвинтив крышку блока найденным в мойке ножом, Альберти увидел под ней обернутую клейкой лентой батарейку и сим-карту, подключенную к чипу размером с почтовую марку. Он писал музыку и немного разбирался в аппаратуре, а потому ему не составило труда понять, что передатчик, отправляющий сигнал на трубку, был отключен от телефонной сети и заменен на чип.

– Тут какая-то странная штука. На жучок не похожа, – сказал он.

– Думаю, это его противоположность, – сказал Данте и с помощью одной из своих отмычек подключил блок к питанию.

Полетели искры.

– Смотрите, как бы вас не тряхнуло, – встревоженно сказал Альберти.

Данте показал ему, что пользовался рукой в перчатке:

– Она изолирована. И потом, здесь, кажется, всего двенадцать вольт. Подожди… – (Еще одна искра.) – Слышишь что-то?

– Нет.

Оглядевшись, Данте заметил на полу погребенный под стопкой старых спортивных газет магнитофон. Он включил его, вынул из аудиоразъема кабель, разодрал его зубами, чтобы из-под оболочки показались металлические провода, и сплюнул пластик в пепельницу.

– Господин Торре, вы загрязняете место преступления.

– Мы работаем с агентом ноль-ноль-семь, у нас есть лицензия на убийство. – Данте выплюнул еще один кусочек пластика. – Если даже так не сработает, я сдаюсь.

Он вставил оголенные провода в блок. В динамиках затрещало, но они услышали только помехи.

– Какой-то контакт отошел… – сказал Альберти.

Данте увеличил громкость до максимума:

– Скажи, если услышишь что-то, кроме белого шума.

У Альберти загудели зубы.

– Как ногтями по доске, – сказал он.

Данте выключил магнитофон, положил блок в карман пальто и захромал к двери:

– Мы закончили, пошли. Мне надо выпить.

Альберти, как мог, разложил все по местам и прилепил на дверную ручку сломанную печать. Данте он догнал уже на главной улице Портико, и они пошли в общественный парк, где под сенью шатра продавали выпивку. Данте выпил водки, сидя на скамейке, – по его мнению, глупо было заказывать коктейль в баре, не отмеченном хотя бы сертификатом качества «TripAdvisor».

– Что это была за штуковина? – спросил Альберти.

Данте закурил.

– Слышал когда-нибудь о «Неваде»? Я про компанию, а не про штат. По информации разведслужб, «Невада» была одной из дочерних компаний «COW». После смерти Белого они полностью сменили совет директоров, и связать их с ним стало невозможно.

– Впервые слышу.

– «Невада» была основана в Вашингтоне в две тысячи десятом и поначалу продавала системы шифрования и защищенной передачи данных единственному клиенту – правительству Соединенных Штатов. Потом дела пошли в гору, и фирма начала работать с частными клиентами. Знаешь, что было одним из их флагманских товаров? Ультразвуковой акустический отпугиватель.

– От комаров?

– Нет, от людей. Стоит его включить, и все ребята моложе двадцати пяти разбегутся и перестанут слоняться вдоль твоих витрин и курить крэк у тебя под дверью. Сам звук называется «Teen Buzz», а устройство, которое его издает, – «Driller». – Данте приподнял вынутый из радиотелефона прибор. – Вот это – «Driller».

– А взрослые ничего не слышат?

– Нет. Тебе еще нет тридцати, так что ты испытываешь от ультразвука определенный дискомфорт, а Лорис был еще моложе и ощущал его воздействие по полной программе.

– «Driller» подключен к сим-карте. Выходит, радиотелефон превратился в мобильник!

– И продолжал работать даже после того, как Лорис вынул штекер. Мой брат звонит ему на этот номер, и раздается свистящий ультразвук. Лорис теряет сон, мучается кошмарами, снова принимается нюхать кокс и слетает с катушек. В этот момент Лео начинает говорить с ним с помощью сим-карты. Он говорит механику, что его невеста мертва и он должен за нее отомстить. «Убей Коломбу Каселли. У-у-у-у». – Данте изобразил привидение.

– Это Бонаккорсо установил «Driller» у него дома?

– Он или его сообщник. – Данте покрутил «Driller» в больной руке и вытащил «симку». – Анонимная сим-карта голландского оператора «Lyca Mobile». Запросить распечатку вызовов невозможно. У тебя есть дактилоскопический порошок?

– У вас странное представление о моей профессии, господин Торре.

– Да, я считаю ее никчемной. Пойдем купим клей.

Вернувшись из Римини, усталая и голодная Коломба обнаружила, что Данте, Эспозито и Альберти играют в юных химиков. Они соорудили на крыльце нечто вроде мини-теплицы из нескольких вешалок и чего-то похожего на…

– Это же чехол от моего одеяла! – воскликнула Коломба.

– Он валялся под рукой, – сказал Данте.

– Да, у меня в шкафу.

Коломба подошла поближе и присмотрелась к «теплице». Внутри находились два стакана – один был наполнен какой-то прозрачной клейкой субстанцией, а из другого поднимался пар – и какой-то пластиковый обломок.

– Это еще что? – спросила она.

– Цианоакрилатный суперклей. Стакан горячей воды. «Driller», – пояснил Данте. – Горячая вода гидратирует старые отпечатки пальцев. Цианоакрилат вулканизирует их и проявит.

– «Driller» мы нашли дома у Лориса, – добавил Альберти.

– Давайте по порядку, – перебила Коломба.

Пока испарения клея оседали на жире отпечатков, придавая им объем, Данте рассказал ей, как они проникли в дом механика, а она в свою очередь передала им свой разговор с Д’Аморе.

– Король умер, да здравствует король, – прокомментировал Данте. – Что-то подсказывает мне, что «Невада» переметнулась на сторону победителя.

– Я не понял, Лео – король монет или его наемник? – спросил Эспозито.

Открыв пластиковую коробку, он достал оттуда «Driller» и посыпал его растолченным грифелем из карандаша. На батарее появились несколько черных отпечатков.

Коломба сфотографировала их на мобильник.

– Д’Аморе пробил бы их по базе за секунду, – сказала она, – но я бы предпочла, чтобы эта часть расследования осталась между нами.

– Попрошу об одолжении кого-нибудь из коллег, – сказал Эспозито.

– Надеюсь, что мы обойдемся и без посторонней помощи. Погоди-ка.

Данте сходил за папкой с делом Мартины, которую оставил на вынесенном в сад диване. Он все еще не мог подолгу находиться в четырех стенах, особенно в темноте, и прошлой ночью спал в саду, завернувшись в кокон из одеял. Принеся папку на крыльцо, он сопоставил отпечатки Мартины с проявившимися отпечатками.

– Пустая трата времени, – раздраженно сказал он. Отпечатки совпадали.

– Эта тупица даже перчатки не надела, – сказал Эспозито.

– Она верила, что ее дело – правое. Ведь она продалась человеку, который обещал перевести ее в Рим. Так с чего ей было работать в перчатках? – Коломба кипела от злости. – Лео велел Мартине установить эту дрянь у Лориса дома, чтобы воспользоваться этим приспособлением после того, как убьет ее.

– Больной на всю голову, – сказал Эспозито. – Слушай, гений, я и правда начинаю верить, что он твой брат.

Часть третья. Два короля

Ранее

Человек, называвший себя Лео Бонаккорсо, уменьшает обороты мотора и переключается на автопилот. Позади он оставляет жизнь, которая уже начинает таять. Впереди ждет Пустота.

Му.

Когда он объясняет, что значит «Му», его почти никогда не понимают. В дзен-буддизме это символ того, чему нельзя дать ни описания, ни определения, – символ Пустоты. А Пустота – единственный бог, в которого он верит. Всесильное божество, которое однажды поглотит саму вселенную. В чем же тогда различие между хорошим и дурным, между Добром и Злом?

Человек, называвший себя Лео Бонаккорсо, выходит на палубу и разворачивает энергетический батончик, ища в душе следы последней личности, которую на себя примерил. Время от времени случается, что какое-то чувство никак не желает отмирать, будто приросшая к лицу маска. Тоска, ностальгия. Обнаружив такое чувство, он обычно записывает его на клочке бумаги и сжигает.

На сей раз бунтует имя женщины с зелеными глазами, цвет которых меняется с погодой и настроением. Он записывает имя на обертке батончика, поджигает ее и смотрит, как она, оставляя икристый след, падает в черное море. Вдыхая запах пепла, в который она превратилась, он чувствует себя очищенным.

Часы на его запястье вибрируют. Человек, у которого больше нет имени, снова смотрит на море – оно напоминает ему о бесконечных возможностях, даруемых Пустотой, – а потом спускается в каюту, которую прежняя хозяйка яхты использовала как склад. Он в свое время сбросил в воду все, кроме необычайного запаса наркотиков и ядов, синтезированных или составленных искусной женской рукой. Набрав в инсулиновый шприц опиат, он подходит к своему пленнику, чтобы сделать ему ежедневный укол.

Обнаженный, не считая подгузника для взрослых, Данте лежит на одной из кушеток в позе эмбриона. Его запястья и щиколотки обмотаны скотчем, во рту шариковый кляп. Он в сознании – между дозами он все чаще просыпается, – но глаза у него остекленевшие. Погладив его по волосам, тюремщик протирает его мыльной губкой и меняет ему подгузник. Данте начинает приходить в себя, по-тюленьи дергает ногами. Дождавшись, пока его взгляд сфокусируется, человек без имени снимает с него кляп.

– Пора обедать, – говорит он.

Данте облизывает потрескавшиеся губы.

– Нет, – бормочет он.

– Можешь поесть так или через трубку в горле. Что предпочитаешь?

– Убей меня.

– Не драматизируй. – Достав из кармана еще один батончик, человек без имени вынимает его из обертки и подносит к губам Данте.

Тот нерешительно его посасывает и наконец начинает есть. Батончик мягкий, и жевать его совсем не сложно. Тюремщик поит его напитком с электролитами, дезинфицирует ему губы и намазывает их бальзамом.

– Не надевай на меня это, – говорит Данте. – Пожалуйста.

– Это для твоего же блага. Чтобы ты не перегрыз себе вены. – Человек без имени не шутит: он уверен, что Данте на это отважится, и не сомневается, что он преуспеет. – Крепись, братик, – говорит он. – Все почти закончилось. Ты даже не вспомнишь, что просыпался. Так бывает всегда.

Сжав левую руку Данте, чтобы выступили вены, он бережно вставляет в нее тонкую иглу.

И в то же мгновение мир опрокидывается.

Каюта заваливается на тридцать градусов, и человек, которого когда-то звали Бонаккорсо, падает и стукается спиной о дверь. Как и во всех моторных лодках, кровать привинчена к полу, но одурманенный Данте соскальзывает с нее и ударяется об обшивку. Его запястья и щиколотки по-прежнему связаны скотчем, препарат в крови погружает его в глухую полудрему.

Пахнет химическим дымом, мотор отключается. Даже не пытаясь выглянуть за закрытую дверь, человек без имени подсчитывает вероятность своего выживания. «Шурмо» набирает воду. Судя по крену, у него меньше двух минут, чтобы спастись с яхты, и шансы падают с каждой секундой.

Вода уже затекает в щель под дверью. Сдерживая рациональный порыв, толкающий его наружу, он хватает Данте за ногу, подтаскивает к себе в растущую лужу воды, освобождает ему руки и ноги и начинает надевать на него спасательный жилет.

– Ты убил ее… Кровь… – бормочет Данте.

Человек, когда-то бывший Бонаккорсо, дает ему пощечину.

– У твоей подруги все в порядке, – говорит он. – Если бы я хотел ее убить, то пырнул бы в поясницу.

Рука Данте слабо цепляется за него.

– Я умру от радиации, – мямлит он.

– Ты бы не радиации боялся.

Яхта накреняется еще сильнее, светильник отрывается от стены и подкатывается к ним. Му отталкивает его и поднимает Данте одной рукой, как спящего ребенка. Открыв дверь, он входит в затопленный холодной водой и керосином трюм. На поверхности плавает сундук с прицепившимся к крышке скорпионом.

Вода уже доходит ему до талии, и он шагает к лестнице, которая, поскольку яхта завалилась на борт, выровнялась почти до девяноста градусов. Воспользовавшись Данте, как спасательным кругом, он толкает его к уже практически горизонтальной лестнице. Оставшийся в трюме воздух удерживает на поверхности только бок кормы и часть штирборта.

Вытекший из баков керосин поджигает поверхность воды, и на носу происходит маленький взрыв. Теперь «Шурмо» походит на комету, оставляющую длинный светящийся шлейф в затянутом черным дымом море.

Данте приоткрывает только закатившийся левый глаз.

– А чего мне… бояться, – удается выговорить ему.

– Верный вопрос – кого, братик. Если тебе доведется иметь с ним дело, ты его точно узнаешь, и тогда… беги со всех ног. – Человек без имени хватает Данте и с размаху бросает его в пылающее море.

Глава первая1

Темнота – друг криминалиста, ибо временами свет только застит глаза. Чтобы выявить наличие крови с помощью люминола, достаточно полутьмы и мощной ультрафиолетовой лампы, но той ночью Барт и ее команда искали в коридоре клиники «Вилла „Покой“» нечто куда более неуловимое, чем кровавые следы.

Коридор, в который выходила палата Данте, был опечатан, и двое помощников Барт, стараясь не наступать туда, где уже проходили, тащили из одного его конца в другой похожий на дымогенератор аппарат, распыляющий раствор морской соли и дистиллированной воды.

Барт включила ультрафиолетовую лампу и надела очки.

– Свет! – крикнула она.

За дверью на лестницу Д’Аморе помогал еще одной ассистентке Барт открыть крышку распределительного щита. В отличие от криминалистов, защитный костюм он не надел – только перчатки и бахилы, – но держался подальше от участков, которые в этот момент проверяла Барт.

– Что именно вы ищете? – спросил он у ассистентки – женщины лет тридцати.

Прежде чем ответить, она сдвинула на нос очки в форме сердечек:

– Знаете, что такое экворин?

– Боюсь, что нет.

– Это молекула, которая есть у некоторых видов медуз. Что-то вроде люциферина у светлячков.

– Благодаря которому они светятся.

– Точно, биолюминесценция, – кивнула ассистентка. – Люциферин есть также в организмах некоторых ракообразных и планктона, которые в возбужденном состоянии излучают свет. В банке Скерки присутствуют микроорганизмы, обладающие этими характеристиками. Если мы найдем образцы ДНК или микрочастиц с примесью экворина или люциферина, не принадлежащие Торре…

– Значит, они, скорее всего, принадлежат Бонаккорсо или его сообщнику. – Д’Аморе с широкой улыбкой сунул в рот электронную сигарету. – По-моему, отличная идея.

– Если бы за заслуги в области криминалистики выдавали Нобелевскую премию, доктор Бартоне ее бы получила, – убежденно сказала ассистентка. – Мы опрыскали коридор раствором дистиллированной воды и соли, потому что свечение вызывают ионы кальция. Хотя прошло уже почти два года, мы надеемся, что они спровоцируют нужную реакцию.

Отодвинув край черной пластиковой занавеси, натянутой перед стеклянной дверью в коридор, Д’Аморе заглянул внутрь. Сначала ему показалось, что там совершенно темно, но внезапно…

Глаза стоящей в коридоре Барт уже привыкли к темноте, и она затаила дыхание. Она надеялась увидеть несколько разрозненных искорок, но перед ней заблистала целая галактика синих звезд.

В собачьем бараке заступили на дежурство новые агенты ОБТ, и по извилистой дороге унесся прочь темный автомобиль. Надевший новые очки Данте провожал взглядом фары, пока они не исчезли за деревьями, а потом, отодвинув грязные тарелки и принадлежащий Альберти пистолет-пулемет PM12, поставил на стол магнитофон. Включив саундтрек к фильму «Крриш-3»[204], который он не меньше двух раз смотрел в оригинальной озвучке, он оперся на трость из полированного дерева и сел во главе стола. От ужина он отказался и вид имел бесноватый.

– А это ты откуда взял? – спросил Эспозито, кивая на трость.

– Сегодня доставили, – отозвался Данте. – Это классический Хэм Брукс[205]. Ноги уже расходились, и ходунки мне больше не нужны. Теперь я хотя бы не похож на старого пня.

– Вот так преображение. – Эспозито поднялся. – Я иду спать. Спокойной ночи, госпожа Каселли.

– Ты уже большой, можешь еще посидеть со взрослыми, – сказал Данте.

– Нет уж, спасибо. Я достаточно уже наслушался этих абу.

– Вообще-то, они индусы, а не иракцы. И даже будь они иракцами, можно выбрать термины получше, – сказал Данте. – Есть специальные курсы, где обучают пещерных копов, или ты этого долго искала? – спросил он Коломбу.

Она взяла у него трость и постучала по столу:

– Хватит. Садись, Эспозито. Тебя это тоже касается, – мрачно сказала она.

Данте налил в стакан водки, чтобы унять дрожь, вызванную смесью кофеина и риталина.

– Пока я был в отключке, мне приснился сон. О брате. Периодически я вспоминаю какой-нибудь новый кусочек. Все остальное исчезает, но Лео неизменно остается в моей памяти. Я слышу его голос. И вижу, как меня захлестывает вода.

– О’кей… – сказал Эспозито. – А мы тут при чем?

– Во сне брат пытался против кого-то меня предостеречь. Может, этого разговора никогда и не было и все дело в моем подсознании, но предупреждение я получил. Лео убил Белого и позволил Гильтине уничтожить магический круг его сообщников. За Лео точно стоит кто-то, предоставлявший ему информацию и логистическую поддержку.

– Кто-то из «COW» желал смерти старому основателю, – сказал Эспозито.

– Вполне возможно. А что теперь? Он сменил хозяина? Для кого он убивает?

– Может, для себя самого.

– А может, он не закончил работу, – сказал Альберти.

– Браво, – сказал Данте. – Следовательно, у него на мушке еще какой-нибудь великий старик из «COW».

– И этот старик живет здесь? – язвительно спросила Коломба.

– Нет, здесь живешь ты. Но всему свое время. Эспозито, ты у нас опытный коп, как найти беглеца от правосудия?

– Нужно узнать, где он спит, кто приносит ему пищу, деньги…

– А если все уже мертвы или вышли из игры, как члены магического круга Белого?

– Остается родня. Или даже родни нет?

– Никакой родни. Ни имен, ни лиц.

Эспозито пожал плечами:

– Тогда я бы сдался. Я не волшебник Мерлин.

– Лео не может сдаться. Он понимает, что тот, кого он ищет, спасся, знает его и мечтает отомстить. КоКа?

– Тогда надо попытаться выманить этого человека из берлоги.

– Точно. Мой брат продолжает убивать, чтобы привлечь внимание своего врага. И судя по его поведению, он его до ужаса боится.

Помощники Барт в защитных костюмах, с которых стекали капли влаги, с бешеной скоростью щелкали специальными фотоаппаратами, способными запечатлеть незаметное невооруженным глазом излучение.

– Свечения слишком много, доктор Бартоне, – сказал один из них, индус Робин Сингх, в свои двадцать лет успевший получить два диплома в сложных областях науки. – Бонаккорсо не мог добраться сюда мокрым. Возможно, в реакцию вступают какие-то ингредиенты краски.

– Соберите образцы и проверьте спектрометрию. – Барт сняла и протерла очки. – Если они совпадут, прочешите всю клинику и соберите пробы со всего. Представьте себе кафельную плитку размером десять на десять сантиметров. Так вот, мне нужны пробы с каждой плитки.

– Да, доктор Бартоне, – сказал Робин.

– И отмечайте, откуда их берете.

Снова надев очки, Барт проследовала за светящейся волной до темницы Данте, где экворином, казалось, была заражена только дальняя стена. Пока молекулы окислялись и флюоресценция постепенно исчезала, Барт почудилось, что она различает среди пятен какие-то очертания. Сморгнув, она посмотрела на стену краем глаза, поскольку на периферии зрение более чувствительно к свету.

Как ей и показалось изначально, крупный участок в центре стены не сиял. Свечение обрывалось вокруг темной области величиной с балконную дверь.

Барт торопливо обозначила границы области стикерами, которые, в свою очередь, светились в темноте, но были видны и при свете.

– Включайте! – зажмурившись, крикнула она.

Вспыхнули неоновые лампы. Барт открыла глаза и посмотрела на стену перед собой. Единственными отметками на стене были наклеенные ею стикеры. Она постучала по отмеченному участку затянутой в перчатку рукой. Звук ничем не отличался от остальной стены.

Д’Аморе просунул голову в дверь:

– Нашли что-то интересное, доктор Бартоне?

– Хотелось бы так думать. Дикие идеи, даже мои собственные, нечасто приносят результаты. Вы знаете, что военные обошли клинику с сонарами?

– Да. И ничего не обнаружили.

Барт снова постучала:

– И тем не менее здесь что-то есть. Они ведь проводили проверку на взрывчатку и все такое, правда?

Д’Аморе кивнул.

– Робин! – позвала Барт. – Надо провести повторную проверку с детекторами взрывчатки и сонарами. Если не обнаружим ничего странного, начнем сверлить.

Данте достал из кармана колоду Таро, вскрыл ее на столе и, сняв перчатку, начал тасовать карты.

– Мой брат кого-то разыскивает, пользуясь тактикой, весьма расточительной в плане человеческих жизней. – Он словно бы произвольно перевернул одну из карт: это был король монет. – Томми считает Лео королем монет. Учитывая, что в дело замешаны деньги «COW», масть он выбрал безупречно.

– А кстати. Когда я была в душе, звонила эта стерва. Встречаемся поздним утром в интернате, – сказала Коломба.

– Меня кошмары годами будут мучать… Ладно. – Данте развернул карты веером. – Итак, предположим, что король монет, то есть мой брат, разыскивает… короля мечей? – Он захлопнул веер, и первым в стопке оказался король мечей. Аплодисментами никто не разразился. Данте бросил колоду на стол, отложив рыцаря и пажа монет. – Это Меласы. – Он достал семерку монет. – Это бедняжка Мартина. КоКа, назови карту для Лориса.

– Двойка, – лениво сказала она.

Разделив колоду надвое здоровой рукой, Данте перевернул карту в середине. Это была двойка монет.

– Вот жертвы Лео, точнее, хлебные крошки, которые он разбросал, приманивая короля мечей. – Он разложил на столе карты по времени смерти. Цепочка доходила до короля кубков. – А это я.

– Только потому, что короля колес не существует, – пробормотала Коломба.

– А мы кто? – спросил Альберти.

Прикрыв здоровую руку больной, Данте вытащил из колоды туза, рыцаря и пажа жезлов:

– Извини, КоКа, но королев в этой колоде нет, так что тебе, пожалуй, подойдет и туз. – На картинке был изображен деревянный посох. – А палка – международный символ ищеек.

– Маловато мы ею орудуем, – сказал Эспозито.

– Как мы уже сказали, мой брат боится короля мечей, а все остальные мечи мертвы. – Данте собрал карты этой масти в стопку и прикрыл их больной рукой. – Следовательно, Лео искал нечто, что могло бы заманить его в ловушку. Как думаете, что?

– Данте… – взмолилась Коломба.

– О’кей, сам вам скажу. – Он поднял руку. На месте стопки появился король кубков. Никто и не заметил, как он забрал его со стола. – Ему нужен был я.

– А почему вы интересуете короля мечей? – спросил Альберти.

– Может, ему хочется залезть мне в голову и посмотреть, что со мной сделал Отец, – ответил Данте. – Не будем забывать, что Лео был связан и с ним. Более того, он, скорее всего, даже принадлежал к его организации: неспроста он выбрал своей мишенью Томми, который, хоть мы и не знаем, как и когда, был жертвой Отца. Это не может оказаться совпадением. Возможно, после того, как Отец вышел из игры, мой брат начал искать нового хозяина. И решил воспользоваться мной как пешкой. Это бы объяснило, почему Лео начал за мной следить сразу после смерти Отца.

– Господин Торре, я кое-чего не понимаю, – сказал Альберти. – Почему именно здесь?

Коломба раздраженно повернулась к нему:

– По мнению Данте, из-за того, что здесь живу я.

– Если я интересую врага моего брата, то он знает Коломбу и, вероятно, в курсе ее жизни. Мой брат заварил кашу здесь в надежде, что король мечей явится, чтобы вмешаться лично.

– И его надежда оправдалась?

– Знаю только, что Коломба, к счастью, нашла меня раньше его. Иначе неизвестно, чем бы все закончилось.

Коломбе было трудно дышать. Звуки стали жидкими и далекими, словно доносились с другого конца простирающейся перед ними долины.

– КоКа, все нормально? Ты какая-то бледная.

Коломба ухватилась за стол. Мир начал вращаться – нет, скорее, распадаться на темные пятна. Тени гремели в ушах, крались на периферии зрения…

«Кричали».

Стул опрокинулся. Коломба упала на четвереньки и ударила кулаком в опору крыльца, разбив о дерево костяшки пальцев.

Данте сел на корточки рядом с ней и положил руку ей на плечи:

– Дыши, КоКа… Дыши.

Она оттолкнула его и снова ударила кулаком в опору. А потом… Легкие внезапно расслабились. Растянувшаяся на полу Коломба шумно задышала, вытирая выступившие слезы.

– КоКа… что случилось? Что ты увидела? – спросил ее Данте.

– Если Лео спланировал что-то в клинике… Ты уверен, что там больше не опасно?

Данте все понял.

– Барт, – проклиная собственную тупость, выдохнул он.

Подчиненные Барт дважды переделали анализы проб из палаты Данте, но следов взрывчатки или токсичных веществ так и не обнаружили. На всякий случай они даже взяли пробы со стены и потолка, но не нашли ничего, кроме краски, бетона и мертвых насекомых.

Получив результаты тестов, Барт велела принести ей аккумуляторную дрель с пылеотводом. Благодаря прозрачному пластиковому кожуху вокруг сверла строительная пыль улавливалась и по шлангу попадала в стоящий у нее в ногах герметичный контейнер. Таким образом можно было одним выстрелом убить двух зайцев: собрать пробы и избежать последующей уборки.

С помощью Робина Барт принялась сверлить бетонную перегородку и через пару минут наткнулась на нечто вроде воздушного зазора. Электродвигатель начал перегружаться, и Барт поскорее выключила дрель, побоявшись его сжечь: эти инструменты хрупки, как фарфор, и столь же дорогостоящи.

Робин показал ей на прозрачный кожух: вместо того чтобы втянуться в шланг, бетонная пыль собралась вокруг сверла.

– Кажется, имеет место перепад давления, – сказал он.

– Странно… – Барт осторожно наклонила рукоять.

Кожух приклеился к стене, как присоска… как если бы с противоположной стороны стены был вакуум. Сопротивление было несильным, и, отпусти Барт дрель, та упала бы на пол, но что-то подсказывало ей, что лучше этого не делать.

– Доктор Бартоне! – позвала с другого конца коридора ассистентка в очках с сердечками, помахав ей зажатым в руке мобильником.

Как и все, кто работал в «горячей зоне», Барт оставила телефон снаружи, поскольку он мог создать помехи работе оборудования. Если ее побеспокоили, значит дело срочное.

– Кто это? – спросила она.

– Говорит, это ваш недавно вернувшийся друг. Голос у него очень взволнованный.

– Принеси мне, пожалуйста, телефон, – попросила она Робина. – Предпочитаю не перемещать дрель.

– Если хотите, я могу продолжить…

– Нет.

Робин сбегал за мобильником и поднес его к ее уху.

На другом конце провода был Данте.

– Немедленно выходите оттуда, – тяжело дыша, проговорил он.

– Почему? – спросила она.

– Я боюсь, что там есть опасность, которой вы пока не обнаружили. Взрывотехники на подходе, но пока ничего не трогай.

Дрель в руке Барт разом стала очень тяжелой.

– К сожалению, ты немного опоздал. Хочешь сказать, здесь может быть заложена вакуумная бомба?

– Нет, но… – после секундного колебания ответил Данте. – Есть ведь еще альтиметрические детонаторы…

– …которые взрываются при изменении атмосферного давления, – продолжила за него Барт. По спине у нее побежал ручеек пота.

Тишина в трубке была красноречивее тысячи слов.

– Хорошо, – стараясь не выдавать страха, сказала Барт. – Тогда мне придется по примеру знаменитого голландского мальчика заткнуть дамбу пальцем. Постарайтесь поторопиться.

Робин убрал мобильник и встревоженно взглянул на нее:

– Доктор Бартоне… что будем делать?

Барт потерла начинающее затекать предплечье.

– Отправь всех на улицу. Но сначала принеси мне силикон и стул.

Когда вскоре после полуночи Альберти подвез Данте и Коломбу к клинике, ее уже оцепили оперативники из подразделения РХБЗ – радиационной, химической и биологической защиты. Коломбе уже доводилось иметь с ними дело: два года назад они изолировали ее в зараженном цианидом поезде[206], и, хотя опыт был отнюдь не приятным, она знала, что они настоящие профессионалы.

Помощники Барт дожидались за периметром под наблюдением военных в камуфляже, но Коломбе достаточно было назвать свое имя, чтобы ее пропустили за кордон. В одном из фургонов она разделась и при помощи специалистки по спецодежде облачилась в похожий на форму РХБЗ костюм, который включал в себя впитывающую поддевку и герметичный скафандр. На шею она повесила противогаз, но надевать не стала.

Альберти остался ждать в машине, а Данте, как и следовало ожидать, пренебрег неприглядным костюмом и согласился надеть лишь перчатку на здоровую руку и бахилы. Он явно нервничал, и Коломба предпочла бы оставить его дома, но тот пригрозил, что, если они попытаются уехать из Медзанотте без него, бросится под колеса их автомобиля. Вдобавок он привел неопровержимый аргумент. «Не знаю, насколько я ценен для моего брата или его противника, – с напускной уверенностью сказал он, – но они не станут ничего предпринимать, если я буду внутри».

Так Данте впервые увидел место своего заточения. В лучах прожекторов клиника дьявольски ухмылялась. Охлаждающие башни на крыше превратились в рога, а главный вход напоминал беззубую ироническую усмешку. Паника захлестнула Данте еще прежде, чем он вошел, и от Коломбы это не ускользнуло.

– Хочешь остаться на улице?

– Нет. Я просто устал, поэтому так медленно иду, – дрожащим голосом солгал он. – Не жди меня.

Один из военных проводил Коломбу к Барт, которая продолжала удерживать дрель, но теперь уже сидя на складном стуле. Ее окружали военные медики, сосредоточенно наблюдавшие за ее состоянием. Шланг отсоединили, а отверстие в стене опечатали. Под руки Барт подставили две доски и примотали их скотчем, чтобы ей легче было держать дрель. Но вынуть сверло из стены, не впустив в отверстие воздух, было невозможно, к тому же сделать это мешал пластиковый кожух. По его периметру проложили силикон, поскрипывавший всякий раз, как Барт немного расслабляла мышцы. От боли в руках на глазах у нее выступили слезы.

Коломба погладила ее по волосам.

– Может, это просто воздушный пузырь, – сказала она.

– Пузыри выталкивают воздух наружу, а этот его всасывает, – чуть задыхаясь, ответила Барт. – Если это ловушка, то очень хитроумная. Обратное давление, помимо прочего, не пропускает наружу частицы и химические следы возможной взрывчатки.

– Я не могу тебя сменить, да?

– Военные уже предлагали, но я даже вздохнуть лишний раз боюсь. К этой поганой стене ничего не прилипает, – сквозь зубы процедила Барт. – К тому же я не хочу, чтобы по моей вине пострадал кто-то еще, поэтому я бы предпочла, чтобы ты отошла на безопасное расстояние.

– Ты вечно жалуешься, что мы никогда не проводим время вместе, а теперь хочешь отослать меня подальше? – парировала Коломба и уселась на пол, прислонившись к стене. – Я привыкла составлять компанию незадачливым бедолагам.

Тем временем Данте наконец вошел в вестибюль. Не успел он присесть на батарею под зловещей мозаикой с Богоматерью, склонившейся над больным, как к нему подошел какой-то мужчина. Незнакомец снял противогаз и сунул в рот электронную сигарету.

– Настоящую не хотите? – предложил ему Данте, закуривая.

– Я бросил, но никотин помогает не засыпать на ходу. Меня зовут Д’Аморе, я работаю с Коломбой.

Мужчина протянул ему руку, но Данте ее проигнорировал.

– Прихвостень Ди Марко, – сказал он.

Д’Аморе рассмеялся:

– Вы со мной не знакомы, но я вас уже достал?

Данте фыркнул:

– Сколько денег у вас в кармане?

Д’Аморе озадаченно посмотрел на него. Данте помахал ему рукой, будто призывая поторапливаться.

Достав бумажник, Д’Аморе ответил:

– Шестьдесят евро.

Данте достал такую же сумму и положил на пол:

– Спорим, мне известно о вас больше, чем вы думаете?

Д’Аморе улыбнулся:

– Я и забыл, что вы менталист.

– Понятия не имею, что это значит… По рукам?

– Раз уж нам все равно нечем заняться… По рукам. – Д’Аморе положил свои наличные к деньгам Данте.

Тот демонстративно размял пальцы – по крайней мере, те, которыми мог шевелить.

– О’кей. Вы много времени провели за границей, – наугад сказал он в качестве увертюры.

– И вы так решили, потому что…

– На вас не по сезону тяжелые ботинки, поцарапанные песком какой-то пустыни. Я немного разбираюсь в седиментологии. Царапины оставлены твердым кремнеземным песком, весьма похожим на египетский.

Д’Аморе невольно опустил глаза на свою обувь:

– Я ездил туда в отпуск.

Данте улыбнулся:

– Будь это так, вы бы мне об этом не сказали. Посмотрим… У вас побаливает левая рука.

Д’Аморе промолчал.

Данте снова улыбнулся:

– Вы напряглись. Значит, это важно… Люди, страдающие от хронической боли и от недавно возникшей боли, ведут себя по-разному. Я бы сказал, что хроническую боль переносят легче.

– Логично.

– Ваши боли хронические, во всяком случае мучают они вас давно. И раз уж вы признали, что работали за границей…

– Ничего я не признавал.

Данте ухмыльнулся:

– Ваши слова подтверждают мою правоту… Полагаю, что ваше возвращение на родину из песков и проблемы с плечом связаны. Военное ранение?

– Вы гадаете на кофейной гуще. Я забираю ваши деньги.

Данте прижал купюры к полу наконечником трости:

– Даже не пытайтесь. Проигрыш в азартной игре – это долг чести. Покажите ваши ладони.

– Зачем?

– Я хоть и не менталист, но хиромант. Ну же, ваши денежки меня так и манят.

Д’Аморе снял перчатки.

– Ни одной свежей мозоли. Сейчас вы занимаетесь сидячим трудом, – рассмотрев его ладони при свете неоновых ламп, сказал Данте. – Судя по указательному пальцу, вы нечастый гость на стрельбище. На пальце у Коломбы шишка куда заметнее.

– Вы сами сказали, что я канцелярская крыса.

– Но на ваших пальцах остались следы старых ожогов и порезов. Не знай я, с кем вы работаете, принял бы вас за повара или электрика. Но поваром вы никогда не были, верно?

– Да, – сказал Д’Аморе, и добродушное выражение впервые исчезло с его лица.

– Вы служили взрывотехником? Ошибись вы при планировании взрыва, вас бы здесь не было, но тот факт, что вы таки здесь, наводит на мысль о саперных работах. Но возможно, ошиблись не вы, – с некоторой неприязнью сказал Данте. – Возможно, вас ранило осколком, потому что кто-то другой перерезал не тот проводок. Вы чуть не погибли, а теперь носите браслет с Буддой – по-видимому, в качестве напоминания, что родились второй раз. Как бы реинкарнировались.

– Это не… – начал Д’Аморе.

– Тсс. Не нужно, – сказал Данте. И в объяснениях действительно уже не было необходимости: если раньше Д’Аморе превосходно владел собой, то теперь все его чувства отражались на его лице, и Данте без труда считывал их и вызывал. Дирижерскую палочку ему заменяли слова. – Извините, что пробудил неприятные воспоминания. Я не хотел, – с вызовом произнес он. – Теперь я вижу, что этот браслет предназначен для более тонкого запястья. Вам не помешало бы его удлинить. Ошибшийся взрывотехник был очень худощав. Или это была женщина? Ваша женщина?

– Можете забрать деньги. С меня хватит, – сказал Д’Аморе.

Данте вернул ему наличные:

– Мне ваши деньги не нужны. Я только хотел, чтобы вы поняли, что меня не проведете. И что если вы попытаетесь надуть Коломбу, я это замечу.

Д’Аморе хотел было возразить, но его рация запищала.

– Мы что-то нашли, – сказал ему по рации солдат.

– Иду, – ответил Д’Аморе. – Приятно было с вами побеседовать, господин Торре.

Данте самодовольно улыбнулся:

– Не сомневаюсь.

Зайдя в котельную, Д’Аморе увидел, что Коломба стоит перед канализационным стоком. Решетку сняли, и из стока вылезал грязный с ног до головы взрывотехник.

– «С-четыре», – сказал он, сняв шлем. – Хватит, чтоб взорвать полквартала. Они заминировали весь периметр больницы, чтобы похоронить нас под обломками бетона. И пока не найдем детонаторы, мы бессильны.

– Взрывчатка должна быть как-то подключена к стене палаты, в которой находится Барт, – сказала Коломба.

Взрывотехник покачал головой:

– Мы не нашли никакой связи с той стеной. Канализация идет в другом направлении.

Д’Аморе скривил рот.

– Дай взгляну, – сказал он, надевая противогаз.

Следующие полчаса он провел в канализации. Взяв на себя управление работами, он полз все дальше вперед по тесным туннелям. Наконец между двумя стоками он наткнулся на исчезающую в бетоне тонкую резиновую трубку и с помощью оптоволоконного кабеля определил, что трубка подключена к герметичной коробке величиной с телевизор.

– Вот ты где, кусок дерьма, – сказал он.

Глава вторая1

Резиновая трубочка соединяла коробку с зазором в стене палаты, где когда-то был заточен Данте. С огромной осторожностью и божьей помощью Д’Аморе закупорил трубку, перекрыв всасывание воздуха, и Барт, плача от боли в руках, опустила дрель. Военные один за другим изолировали подключенные к коробке провода и перенесли ее в бронированный грузовик. Когда ее открыл радиоуправляемый робот, внутри оказался детский воздушный шарик. В почти вакуумной среде он остался надутым – немногий воздух у него внутри расширился, – но, если бы коробку наполнил воздух, давление расплющило бы шар и привело в действие пассивный взрыватель.

– Я всякого повидал, но такие изощренные ловушки мне еще не попадались, – сказал Д’Аморе Коломбе. Было семь часов утра, и уже светало. – Боюсь даже представить, сколько времени ушло на монтаж всей этой конструкции.

– Времени у него вдоволь… – пробормотала Коломба. Скольким еще невинным людям сейчас грозит смертельная опасность?

– Не понимаю, как он рассуждает, – сказал Д’Аморе. – Подложи он бомбу Торре под кровать, я бы понял. Так он убил бы и заложника, и его спасателей. Но заминировать стену, которую могли просверлить разве что случайно, да и то, может, лет через двадцать… Какой в этом смысл?

– Никакого, – солгала Коломба.

– Но вы подозревали эту ловушку?

– Данте очень дальновиден.

Они посмотрели друг другу в глаза, но увидели в них только крайнюю усталость.

– Поговорим об этом на брифинге.

– Не сегодня. У меня дела.

Будто в подтверждение ее слов, рация закаркала:

– Майор Том вызывает Белую горлицу.

– Прекрати, – отозвалась Коломба, – это канал для чрезвычайных ситуаций.

– Мы тут засыпа…

Коломба вышла в сад, и связь прервалась: все сигналы за пределами здания глушили блокираторы.

Данте и Барт, накрывшись термоодеялом, сидели на парковой скамье.

– Какая прелесть, – сказала, подойдя к ним, Коломба.

Барт положила голову на плечо Данте, а тот приобнял ее за талию.

– Ты будешь подружкой невесты, – сказала ей Барт.

Коломба ощутила необъяснимый приступ раздражения.

– Ладно, не будем путаться у военных под ногами. Альберти уже разогревает машину.

Щурясь от утреннего солнца, Данте надел темные очки.

– Почему бы тебе не поехать с нами? – спросил он Барт. – Отпразднуем счастливое спасение. Я настоял состаренный «сулавеси» в бочонке виски. Со льдом будет просто восторг, хоть погода пока и не соответствует.

Барт улыбнулась:

– Обожаю его. С удовольствием бы выпила. Но я лучше прикорну и продолжу работу, если, конечно, после разминирования в клинике останутся хоть какие-то улики.

Данте перестал слушать после первой же ее фразы:

– Когда это ты пила «сулавеси»?

– Пару месяцев назад в «Старбаксе».

– Ты летала в Сиэтл? Знаю, что там его продают…

– Нет, их кофейню открыли в Милане.

Данте взглянул на Коломбу, как ребенок, обнаруживший, что пропустил бой новогодних курантов.

– Ты мне не говорила…

– Тебя только что чуть не взорвали, а ты капаешь мне на мозги «Старбаксом»? – фыркнула Коломба.

– Я путешественник во времени. Мир изменился, пока я спал. Может, у нас и «Пицца Хат» появилась?

– Не появилась. И домой мы не едем. У нас встреча с Томми, помнишь? Так что давай-ка вставай. – Она подала ему руку и помогла подняться.

– А как насчет «Seven-Eleven»?

Коломба сбила шляпу ему на нос:

– Заканчивай.

Сев в машину, Коломба сразу же уснула без задних ног, а проснувшись через полчаса, поняла, что чувствует себя еще более усталой. На щеке у нее отпечатался след от ремня безопасности. Сидящий на заднем сиденье Данте прощался с кем-то по телефону.

– С кем ты говорил? – спросила она.

– С Лупо. Рассказал ему про бомбу в Римини.

– Господи, да можешь ты хоть иногда держать рот на замке? – спросила она, снова закрывая глаза.

– Лупо – местный Большой Брат, и, если мне нужна информация, я должен дать ему что-то взамен.

– Что на этот раз?

– Лориса. Мы получили доказательство, что Лео им манипулировал, но почему и как мой брат выбрал именно его? В общем, я покопался в прошлом механика и нашел интересное совпадение. – Данте закурил, и Коломба опустила окно. – Я проверил, где его лечили после истории с преследованием: так вот, его отправляли туда же, где сейчас живет Томми. Пала сотрудничает с интернатом много лет. Значит, скорее всего, они с Лорисом встречались.

Коломба покачала головой:

– Люди Ди Марко проверяли доктора Палу. И потом, он живет в Сан-Лоренцо двадцать лет. Его, в отличие от Меласов, не катапультировал сюда Лео.

– Не забывай, что он терапевт Томми. Возможно, мой брат выбрал его не случайно. Лео работал на незнакомой территории, ему нужна была информация о жертвах.

– Слушай, я не так хорошо разбираюсь в людях, как ты, но после того, как меня надули и Лео, и Отец, я стала куда осторожнее. Пала чист.

– Может, он просто любитель поболтать в барах. Или мой брат установил жучок ему под стул. Согласись, что такое возможно.

Коломба кивнула и взглянула на часы на приборной панели.

– Мы успеем заскочить к нему перед встречей с Томми, – сказала она. – Включи сирену.

Альберти включил мигалку и разогнался гораздо сильнее, чем позволяли ограничения скорости.

Данте ухватился за ремень и закрыл глаза.

Сандро Пала лежал на боку и гляделся в зеркало на приоткрытой дверце шкафа. Несмотря на щадящий утренний свет, увиденным он остался совершенно не доволен.

– Я слишком толстый, – сказал он. – Это не только некрасиво, но и вредно для здоровья. Риск инфаркта, диабета и всевозможных видов рака.

– Так почему бы тебе не сесть на диету? – спросила Катерина, привалившись спиной к изголовью кровати.

Она тоже была раздета, но ее тело выглядело рельефным, будто она каждый день занималась на тренажерах, – ни грамма лишнего жира. Она погладила психиатра по волосам.

– Потому что я становлюсь нервным. Для моей профессии это неприемлемо. – Он посмотрел в зеркало на лицо прижавшейся к его щеке Катерины. – Кстати, у меня возникли этические сомнения.

– Насчет чего?

– Насчет тебя.

Катерина засмеялась и сзади обвила его талию ногами. Пала задрожал.

– Насчет меня? – шепотом повторила она.

– Я вдвое тебя старше, и ты моя подчиненная, – ответил Пала. Еще не снятый презерватив натянулся от новой эрекции. – Я воспользовался своим положением? Соблазнил тебя своей властной отцовской фигурой? – Он обхватил ее бедро. – Оказал на тебя давление?

– Успокойся. Если бы я дожидалась, пока ты соберешься с духом, так и состарилась бы в ожидании, – сказала Катерина.

Пала удивленно посмотрел на отражение ее лица – теперь в нем читалась суровость, которой он раньше не замечал, – и вдруг ощутил острую боль в ухе.

– Тсс, – сказала она, нажимая на поршень воткнутого в его ушную раковину шприца.

Пала оттолкнул ее и попытался встать с кровати, но быстрый инсулин уже начал действовать. Обычно диабетики вкалывают себе от двадцати до пятидесяти кубиков, а Катерина ввела психиатру больше тысячи. Инсулин разрушал сахар в его крови, форсируя запасание глюкозы печенью и костями. Катерина словно слила бензин из двигателя, чтобы наполнить запасную канистру. Без топлива организм Палы начал угасать: сначала он утратил зрение, затем чувство равновесия.

– Помоги, помоги мне, – пролепетал он.

В его черепе вспыхнула страшная боль, и слова превратились в крик. Мозг проголодался, но не находил пищи. В поисках подкормки он отчаянно фильтровал кровь и выбрасывал воду через поры. Пульс психиатра достиг двухсот ударов в минуту. Его вырвало. Мокрый от пота, он упал на пол и забился в судорогах.

Теряя сознание, он попытался ухватиться за комод. Выглаженные домработницей рубашки упали, накрыв его, будто саван. Но Пала этого уже не замечал: он впал в гипогликемическую кому, и судороги превратились в конвульсии. Глаза его закатились, он бился затылком и пятками о прикроватный коврик.

Все это время Катерина следила за ним взглядом, сидя в изножье кровати, но теперь наклонилась, чтобы прощупать ему пульс. Сердцебиение почти не ощущалось, кожа Палы похолодела, но он был еще жив. Надев латексные перчатки и туфли, она сняла с кровати постельное белье, подняла из собравшейся между ног психиатра лужи мочи презерватив и тщательно протерла все поверхности, к которым прикасалась: комод, дверь, изголовье кровати, за которое она с притворным наслаждением хваталась, пока на ней скакал Пала, и его тело – даже те части, к которым подчиненные обычно не прикасаются.

Катерина надела свой клетчатый костюм, опять взглянула на психиатра и отметила, что тот дышит быстро и неглубоко и долго не протянет. Вытерев с его ладоней кислый пот, она пошла за сумкой, которую в то утро оставила в прихожей.

Сумка была довольно тяжелой.

Когда они доехали до дома Палы, перед его дверью уже стояли Лупо и Бруно.

– Внутрь я не пойду, – сказал Данте.

– Ладно, успокойся. – Коломба грубовато помогла ему вылезти из машины. – Помни, что никто, кроме Лупо, не знает, кто ты такой, и постарайся не слишком бросаться в глаза. – Через мгновение она добавила: – Извини, беру свои слова назад, это бесполезно.

Она подошла к карабинерам, которые, на секунду перестав стучать в дверь, обернулись на нее.

– Здравствуйте, господа, – сказала Коломба. – Что случилось?

– Пока ничего. Если вы сядете в машину и уедете, то ничего и не случится, – сказал Лупо.

– Может, для разнообразия обойдемся без прелюдий? – предложила Коломба.

Лупо кивнул на Данте, который безуспешно пытался допрыгнуть до окон, цепляясь тростью за карниз.

– Ваш друг… Клузо… навел меня на кое-какие мысли. Я связался с родителями Мартины и узнал, что в детстве она сильно расшиблась, катаясь на коньках, после чего ее начали мучить кошмары. Пала был ее лечащим врачом.

– Вот так совпадение…

– Я хочу всего лишь немного с ним побеседовать и посмотреть на его реакцию. Пока у меня нет никаких воинственных намерений.

– Жаль только, что его нет дома.

– И трубку он не берет, – вмешался Бруно.

– КоКа, мы можем поручить, чтобы его телефон отследили? – спросил у нее за спиной Данте, отряхивая куртку от штукатурки.

– Только если хотим, чтобы его сцапал Д’Аморе, – сказала Коломба и подергала за дверную ручку, но дверь не подалась ни на миллиметр. – Дверь бронированная, пары пинков будет недостаточно. – Она повернулась к Данте. – Клузо, взгляни.

Данте наклонился, чтобы рассмотреть замок:

– Десяти минут хватит. Я ничего не сломаю. Сигнализации, похоже, нет, дорога безлюдная, да и от карабинеров все предпочитают держаться подальше. – Он поднял взгляд. – А это кое-что говорит о том, как к вам относятся люди.

– Я не могу на это пойти. Это превышение полномочий, – сказал Лупо.

– Тогда садитесь в вашу зеленую тачку и уезжайте, – сказала Коломба. – Потому что мне плевать.

Карабинеры переглянулись.

– Тебе решать, – пожал плечами Бруно. – Мне все равно скоро на пенсию.

Лупо вздохнул:

– Но если мы найдем какие-то улики против Палы, решать, что с ними делать, буду я.

– Когда – и если – найдем, тогда и поговорим. Клузо, поторапливайся.

Данте достал свой набор и поковырял в замке кортиком, пытаясь воспроизвести в уме его устройство. Цилиндровый механизм состоял из восьми телескопических штифтов. При попытке взлома классическим воровским методом – бампингом, основанным на ударах отмычкой, подбрасывающей штифты, пины в замке не дадут цилиндру провернуться. Необходимо было сдвигать штифты по одному, подыскивая нужную высоту разблокировки.

– Отстой, – проворчал Данте, роняя пепел с сигареты.

– А кто это вообще такой? – спросил Бруно.

– Инспектор Клузо из Главного управления национальной безопасности[207], – представился Данте с фальшивым акцентом а-ля Питер Селлерс и продолжил вставлять в замок все более тонкие шпильки.

– Сходи в машину за перчатками, пожалуйста, – попросил Лупо сослуживца, устав от этой клоунады.

Когда Бруно вернулся, Данте уже вставил в скважину десяток отмычек одновременно, держа их даже между пальцами больной руки. Один поворот, и замок открылся.

– Вуаля, – сказал он, распахивая дверь. – Отличная работа, – похвалил он сам себя, уселся на ступеньку и снова надел кожаную перчатку.

– А вы не войдете? – спросил Бруно, раздавая латексные перчатки остальным.

– Я постою на стреме на случай, если заявятся фараоны.

– Ха-ха, очень смешно, – сказал Бруно и, обойдя его, вошел в дом.

Услышав, как он пробормотал что-то вроде «грязный шпион», Данте заключил, что тот принимает его за сотрудника спецслужб.

Пустой, освещенный большими окнами кабинет показался Коломбе слегка изменившимся. Тревожным, холодным. Пока Бруно и Лупо, разделившись, осматривали остальные комнаты, она обыскала кабинет, в котором не так давно проявила себя с худшей стороны. Ничего необычного там не оказалось, но, сняв висевшую над кушеткой картину Де Кирико, Коломба обнаружила большой, как пятидесятидюймовый телевизор, сейф с цифровым замком. Может, где-то в доме лежит бумажка с кодом?

Тут со второго этажа донеслась матерщина Лупо, и она бросилась вверх по винтовой лестнице. По стилю и меблировке этот этаж походил на кабинет, но размерами превосходил его втрое. Обстановка говорила о личной жизни психиатра, скрытой от пациентов: корзины для белья, домашние тапки, открытая книга на комоде, очки для чтения. Лупо сидел на корточках рядом с телом доктора Палы, лежащим навзничь и полуприкрытым упавшими на него рубашками.

– Срань господня, – сказала Коломба.

– Не заходите. Я уже достаточно здесь наследил, – сказал Лупо.

– Как он умер?

– Не знаю. Заметных повреждений на теле нет.

– Подождите.

Коломба вспомнила, что видела в туалете внизу мусорные мешки. Сбегав за ними и надев два из них на ноги, она подошла к трупу и осторожно приподняла его руку.

– Начинает коченеть, – сказала она. – Умер не меньше двух часов назад. Помогите перевернуть его на бок.

– Мы не должны его трогать.

– Знаю. На счет «три».

Так выяснилось, что повреждений нет ни на спине, ни сзади на бедрах.

– Похоже на инфаркт, – сказала Коломба. – Но мне в это что-то не верится.

– Мне тоже, – отозвался Лупо. – Посмотрим, что скажет доктор Тира. Или ваша подруга. Мне она очень понравилась. Кстати, она в порядке?

– Да, только страху натерпелась.

Лупо одним прыжком оказался в коридоре:

– Я сообщу в штаб, а вы с инспектором Клузо уезжайте. Не хочу, чтобы мне пришлось оправдываться еще и за ваше присутствие.

– Хотите, чтобы вас снова оттеснили? Потому что, как только вы доло́жите начальству, именно это и случится. Приедут военные и все опечатают.

– Рано или поздно они все равно это сделают.

– Но мы можем позаботиться, чтобы это случилось только после того, как мы все обыщем и убедимся, что здесь нет никаких улик. – Коломба смущенно опустила глаза. – Данте вам доверяет, иначе держался бы от вас подальше, а я доверяю ему. Но если вы готовы упустить шанс что-то понять, звоните.

Лупо кивнул:

– О’кей. – Он посмотрел на часы в своем мобильнике. – Сейчас восемь двадцать. В котором часу он обычно начинал принимать пациентов?

– Кажется, в девять-полдесятого.

– Бруно! – позвал Лупо.

Тот с шутливым ворчанием поднялся по лестнице, но, увидев труп, посерьезнел.

– Господи Исусе! – воскликнул он. – Это Пала?

Лупо кивнул:

– Перепаркуй машину и опусти жалюзи на первом этаже. Сделаем вид, что в доме никого нет. Потом останься снаружи и понаблюдай, кто придет.

Бруно развернулся, чтобы уйти, но Коломба напоследок попросила:

– Отправьте, пожалуйста, Альберти и Клузо наверх.

– Клузо… – пробормотал Бруно. – Ладно.

Через пару минут Альберти привел на второй этаж зажмурившегося Данте. Тот остановился в дверях и брезгливо натянул футболку на нос: Коломба успела распахнуть окна, но его чувствительные ноздри все равно уловили запах мертвечины.

– Здесь покойник, и он воняет, – сказал он, не открывая глаз.

– Это Пала, – сказала Коломба.

– Приношу всем свои соболезнования. Au revoir[208].

– Данте, сделай над собой усилие, – остановила его Коломба.

Он сделал три глубоких вдоха, оперся на трость и обвел взглядом комнату, после чего снова закрыл глаза.

– Я посмотрел. Теперь можно идти?

– Нет. Заметил что-нибудь? – спросила Коломба.

– Мертвого толстяка и блестящую на солнце лужу мочи.

– Кроме этого!

Данте снова набрал в легкие воздуха:

– Одна часть пола слишком чистая, но очень неровная, с непротертыми участками. Пол мыла явно не домработница, потому что на первом этаже все в безупречном порядке. Возможно, прибрался убийца. Как умер трахальщик беззащитных мозгов?

– Признаков насилия нет, но смерть была болезненной. Может, снова вызванный инсулином инсульт, – сказала Коломба.

– Похоже на то. Я видел, что белье скомкано, но грязное ли оно?

Лупо присмотрелся:

– Да не очень. Пара пятен рвоты.

– Можете понюхать его в центре?

Лупо поначалу нерешительно, а потом более уверенно обнюхал простыню:

– Пахнет только стиральным порошком или кондиционером. Тем, что в бутылочке с медвежонком.

– Попробуйте еще раз. Скажите, пахнет ли потом или вообще человеком.

Лупо терпеливо повиновался:

– Нет.

– Вы не знаете, Пала был геем или гетеросексуалом?

– Может, я еще и задницу ему должен понюхать? – спросил Лупо.

– Ладно, я сам напросился. – Данте вслепую нащупал руку Альберти. – Проверьте, нет ли грязного белья в стиральной машине или в туалете, – сказал он. – Если нет, его прикончил человек, который переспал с ним в этой кровати и снял белье, чтобы не оставлять ДНК. Вперед, верный скакун!

Альберти вывел его на улицу.

– Суд не примет в качестве доказательства мой нос, – заметил Лупо.

Коломба не ответила – она вдруг вспомнила, как Катерина на лету подхватила ее патрон.

«Вы тоже охотитесь?» – спросила тогда она. «Не с ружьем», – ответила та.

– Поищем секретаршу, – сказала Коломба.

Лечебно-образовательный центр для трудных подростков «Ангел-хранитель» в Портико представлял собой окруженный парой гектаров сада триптих зданий в промзоне. В одном здании жили мальчики, в другом девочки, а в самом маленьком находился социальный центр. В сообществе проживало восемьдесят пациентов от пятнадцати до двадцати лет, большинство из которых пережили насилие и жестокое обращение. Некоторых подростков направил сюда суд по делам малолетних, других – соцслужбы.

Сразу после смерти родителей Томми поселили в общежитии для мальчиков, откуда он, несмотря на уговоры социальных работников и Деметры, почти не выходил. Попав в сообщество, парень совершенно замкнулся и не общался ни с кем, кроме рабочих и волонтеров, но и с ними никогда не раскрывал рта. Если его заставляли говорить, он начинал кричать и колотить себя кулаками по голове, хотя большую часть времени вел себя спокойно и сдержанно: сам завязывал шнурки, ел ложкой, клал свои раскраски на место, сидел взаперти. Боясь, как бы Томми себе не навредил, к нему в комнату подселили соседа – семнадцатилетнего парня, который попал в поле зрения соцслужб в двенадцать лет после того, как подвергся насилию со стороны сожителя матери.

На похороны родителей Томми сопровождала координатор Лаура Патти – шестидесятилетняя женщина с пепельными волосами. Даже в столь затруднительных обстоятельствах она проявила исключительные навыки общения с детьми: с ней он вел себя смирно всю поездку. Лаура любила свою работу и порученных ее заботам подростков, что и определило ее судьбу, когда на пороге ее кабинета, расположенного над социальным центром, появилась секретарша доктора Палы.

– Я вас сегодня не ждала, – сказала Лаура, пожимая ей руку. – Томми в своей комнате, но у него скоро встреча с женщиной-психологом, которую привезет его тетя.

– Знаю, поэтому я здесь. Мы предпочитаем, чтобы Томми встретился с психологом в кабинете Сандро. Я его отвезу, а вечером верну обратно.

Директриса оперлась на край стола:

– Томми не любит находиться под открытым небом.

– Я пытаюсь его приучить…

– По мнению моих сотрудников, это приносит больше вреда, чем пользы. На днях, после того как вы повезли его на прогулку, он всю ночь был на взводе. Пришлось дать ему успокоительное. Передайте Сандро, что мы предпочитаем, чтобы встречи проходили на нашей территории.

– Возможно, в следующий раз…

– Нет. Понимаю, вы желаете ему добра, но сейчас за благополучие Томми отвечаю я. Вы же не психолог, верно?

Женщина, которая называла себя Катериной, подняла взгляд. Ее огромные, очень черные глаза были тоскливыми, как у пожилых ветеранов войны.

– Нет, я не психолог.

Лаура Патти вскинула руки, чтобы защититься, но ей это не удалось.

Тело доктора Палы начало покрываться трупными пятнами, а дозвониться до Катерины все не удавалось. Бруно даже съездил к ней домой, но там никого не было.

– Что мы о ней знаем? – спросил Лупо, отвинчивая с одного из светильников в кабинете абажур.

– Альберти! – позвала Коломба. – Расскажи о Катерине.

Молодой человек выглянул с винтовой лестницы.

– Итальянка с эритрейскими корнями. Степень по философии, – сказал он. – Устроилась к Пале три месяца назад. Не привлекалась, прекрасное резюме, раньше работала стоматологом-гигиенистом и сиделкой. Ничего подозрительного.

– И все-таки она уже должна была приехать, – сказал Лупо.

– Знаю, – сказала Коломба. – А здесь ни хрена нет.

Лупо показал на сейф:

– Надежная штука. Может, Клузо откроет?

– Я эскаполог[209], а не вор! – прокричал с улицы Данте.

– А если тебя запрут в сейфе? – спросила Коломба.

– Я сразу умру.

Из-за лестницы снова высунулся Альберти.

– Я нашел мобильник Палы, – сказал он. – То есть, кажется, это его мобильник. Он заблокирован.

– Где вы храните ПИН-код от своей карты? – спросил Лупо Коломбу. – Только не говорите, что помните его наизусть.

– В мобильнике, с фальшивым префиксом. Думаете, код от сейфа тоже может быть записан в телефоне?

– Почему бы и нет?

– Альберти, разблокируй его, – велела Коломба.

– Как?

– Приложи палец, – сказала Коломба.

– Вы же не хотите, чтобы я… – Альберти осекся.

– Надень мешки на ноги, – со смехом сказал Лупо.

Альберти подчинился и разблокировал мобильник, приложив к нему большой палец трупа. В записной книжке Палы нашлось подозрительное имя: Le Chiffre[210]. Первая попытка ввести комбинацию ни к чему не привела, но, когда они набрали цифры в обратном порядке, дверца открылась, и у всех отвисла челюсть.

Сейф был набит наличными. Купюрами достоинством в двести евро. Коломба осмотрела несколько пачек: деньги были настоящими.

– А психиатры неплохо зарабатывают, – заметил Лупо.

Женщина, называвшая себя Катериной, вышла из кабинета директрисы, позвякивая связкой взятых у Лауры ключей. Заметив у себя на сапоге алое пятнышко, она украдкой вытерла его о траву, прошла через огород, где несколько мальчиков сажали в горшки саженцы, и решительно направилась в общежитие. Она шла уверенно и улыбалась каждому, кого встречала. Хотя вход посетителям был запрещен, сотрудники ее присутствию не удивлялись: она бывала здесь десятки раз и всем была знакома.

Томми, разумеется, был в своей комнате. Сидя на коленях на кровати, он раскрашивал черным фломастером пальмовые листья. При виде ее он громко, невнятно взвизгнул и начал раскачиваться на пятках.

Раньше он никогда так себя при ней не вел, и женщина испугалась, что у него начинается припадок, – Томми был вдвое крупнее ее, и справиться с ним в одиночку она бы не смогла. Она улыбнулась парню:

– Привет, Томми. Я никогда не понимала, доходят ли до тебя мои слова, но надеюсь, что да. Нам нужно кое-куда прокатиться. Собирайся, я тебе потом куплю мороженое.

Томми продолжал раскачиваться. Женщина пожалела, что у нее закончился инсулин.

– Не зли меня, Томми, – строго сказала она. – Будь молодцом и надень обувь. Быстро!

Томми закачался быстрее и принялся завывать, как пожарная сигнализация. Женщина дала ему пощечину. Томми затих, потирая покрасневшую щеку. Глаза его забегали, безуспешно ища способ сбежать.

– Хочешь еще получить? – спросила женщина.

Томми вздрогнул и покачал головой.

– Тогда вставай, надевай проклятую обувь, и пошли отсюда. И только попробуй еще раз открыть рот.

Томми затрясло. Он сунул ноги в шерстяные шлепанцы и, повинуясь толчкам женщины, спустился по лестнице. Кто-то приветствовал его, кто-то здоровался с женщиной, но та лишь молча шла вперед. Открыв служебную дверь одним из ключей директрисы, она вышла на стоянку для сотрудников. Томми, ладонью заслонив глаза от солнца, застыл на пороге. Приказав ему не двигаться, женщина открыла ворота, сбегала за машиной Палы и задним ходом въехала на стоянку.

– Садись, – сказала она, не выключая двигатель.

Томми, ломая руки, покачал головой.

Она подняла крышку багажника и достала монтировку, хромированная поверхность которой блестела в солнечных лучах.

– Садись, или я разобью тебе башку и суну тебя в багажник. Выбирай.

Томми, волоча ноги, подошел и сел в машину.

Когда они выезжали со стоянки, навстречу им, воспользовавшись открытыми воротами, въехал на мопеде один из волонтеров. У него была назначена встреча с Лаурой Патти, так что он ее и нашел.

Через четверть часа после того, как вызов из интерната перевели на участок в Портико, фельдфебель Нероне позвонил Лупо.

– Кажется, сын Меласов тоже исчез, – сообщил он начальнику, все еще не веря, что в их юрисдикции произошло еще одно убийство. – Его ищут в здании, но…

Лупо вытер вспотевший лоб.

– Отправь туда всех, – велел он. – И доложи дежурному магистрату. Я сейчас буду. – Положив трубку, он повернулся к остальным – они как раз закончили приводить в порядок обысканные комнаты.

Для Данте новость стала тяжелым ударом.

– Это бессмысленно, – сказал он с улицы. – Они могли его похитить или убить когда хотят. Почему сегодня?

– Подумаем об этом, когда его найдем, – сказала Коломба. – Что будем делать с Палой? – спросила она Лупо. – Хотите доложить начальству?

Тот покачал головой:

– Нет. Если Томми и правда пропал, у меня будет предлог разыскать его психиатра.

– А с деньгами что? – спросил Данте, просунув голову в дверь. – Поделим поровну?

– Хотел бы я сказать, что мне это в голову не приходило, – сказал только что вернувшийся Бруно.

Коломба закрыла дверцу сейфа и наобум ввела новую комбинацию:

– Конец искушению. Пошли.

Когда они добрались до интерната, Лупо вошел внутрь, чтобы переговорить с коллегами.

– Томми там нет, – вернувшись через четверть часа, сообщил он. – А директрису жестоко избили и задушили телефонным проводом. Если хотите увидеть труп, поторопитесь. Скоро приедет Виджевани.

Коломба покачала головой:

– Я сегодня достаточно навидалась.

– Я тоже, – сказал Данте. Он курил, растянувшись на капоте машины, за рулем которой похрапывал Альберти.

– Есть еще кое-что, – продолжил Лупо. – Около двух часов назад секретарша Палы вошла через проходную. Пропуск она не возвращала, но тоже пропала.

– Это она забрала Томми, – сказала Коломба. Сердце ее сжалось. – Почему ее никто не остановил?

– Похоже, она вышла через заднюю дверь, к тому же она здесь за свою. Пала часто приезжал на встречи с мальчиками, включая Томми. Хотя на днях она приезжала одна и увозила его на прогулку. Когда Томми вернулся, он был в шоке.

– Давайте поглядим на комнату Томми, пока не приехали криминалисты. Данте, ты с нами?

– Я пас.

Как только Коломба и Лупо исчезли в здании, Данте постучал тростью по стеклу машины.

– Просыпайся! – крикнул он.

Альберти подскочил:

– Что случилось?

– Мне скучно.

– Прошу вас, я со вчерашнего дня не спал.

– Хочешь армодафинила? – спросил Данте, показав ему маленькую белую таблетку. – Его дают пилотам бомбардировщиков, когда тем приходится летать всю ночь.

– Боже упаси. – Зевнув, Альберти открыл дверцу и высунул ноги. – Что говорят про парня?

– Что его похитила секретарша Палы. – Данте подбросил таблетку в воздух и проглотил ее всухую, жестом попросив воды.

Альберти протянул ему бутылку.

– А она работает на Бонаккорсо.

– Или на человека, которого ищет мой брат. А может, как раз ее он и ищет. И она была у нас прямо под носом. Король мечей может оказаться и королевой, разве нет?

– Это разумно. Работая у Палы, она без лишнего риска оказывалась в курсе происходящего.

– Разумно? Она оставила пять миллионов евро наличными и убила еще одного человека буквально у всех под носом. Мне это не кажется таким уж разумным.

Альберти снова зевнул.

– Может, для нее Томми стоит дороже пяти миллионов, – сказал он.

Женщина, называвшая себя Катериной, сменила машину и имя и надела гладкий черный парик. Она подмешала Томми во фруктовый сок бензодиазепин, и теперь он клевал носом на заднем сиденье.

К этому моменту, говорила себе женщина, труп директрисы уже могли обнаружить. И если ей не повезло, погоня уже началась. Автомобили будут досматривать, в аэропорты и на железнодорожные станции разошлют ориентировку. Чернокожую женщину с двухметровым белым парнем невозможно не заметить. Правда, она и не собирается покидать регион. Наоборот, она удаляется в глубинку по узким каменистым дорогам, каждый поворот которых поневоле выучила наизусть. При свете и в темноте.

Мимо неслись голые поля и редкие автомобили, а земля сменила цвет с охряного на темно-желтый. Снизив скорость, чтобы не повредить подвеску о выбоины, женщина въехала в заброшенную деревню, миновала полуразрушенные дома с заколоченными окнами и добралась до большого нефтеперерабатывающего завода. От здания остался один остов, окруженный хламом и ржавыми заборами. Вдоль грунтовой дороги бежали к большому цеху рельсы закрытой железной дороги, такие же разбитые, как и все остальное.

Женщина, называвшая себя Катериной, открыла ворота на территорию, представлявшую собой отвал щебня под открытым небом. Припарковавшись за огромным ржавым экскаватором, она достала мобильник, отправила сообщение и тут же его стерла.

С этого момента все должно было пройти как по маслу.

В кармане Гаспаре Мантони пискнул мобильник, и он мигом понял, в чем дело, но сразу читать сообщение не стал. Он все делал в свое время, а любому, кто сказал бы иначе, врезал бы ногой в зубы. Он заказал еще бокал красного.

– На этот раз давай хорошего. Открой новую бутылку.

– Даже так? – спросил хозяин. – Что празднуешь?

– Похороны.

– Чьи?

– Свои.

Хозяин рассмеялся было, но под прищуром Гаспаре тут же испуганно затих.

– Тебе нехорошо? – спросил он.

– Никогда лучше себя не чувствовал, – отозвался старик. – Тащи долбаную бутылку, или я сам ее возьму.

Хозяин откупорил бутылку пино-неро и наполнил чистый бокал.

– Не шути так, ты ведь один из моих любимых клиентов.

Гаспаре выпил до дна.

– Сплюнь, чтоб я еще к тебе зашел, – сказал он и рассмеялся собственной шутке.

Выйдя из бара, он прочел сообщение, оказавшееся именно таким, какое он и ожидал получить, и подставил телефон под струю общественного фонтана. Он-то надеялся, что полетят искры, но экран только замигал, выцвел и наконец выключился совсем. Гаспаре запустил его в стену церкви, засмеялся в лицо обернувшейся старухе и сел в стоящую на площади автоцистерну с эмблемой Национальной нефтегазовой компании.

Пытаясь вставить ключ в зажигание, он заметил, что у него дрожит рука, и разозлился на себя и сосущую пустоту в желудке. Ему подумалось, что еще не поздно отступить, вернуться домой и сделать вид, что ничего не было…

По крайней мере до тех пор, пока он не начнет срать кровью. А дальше будет только хуже. Скоро он станет никчемным старым пердуном и помрет так же, как уйма других пердунов. Остальные дальнобойщики наплюют на него, как он плевал на них, и забудут о нем назавтра после похорон.

Гаспаре Мантони завел двигатель и ощутил вибрацию всем телом. Она ли подорвала ему здоровье или тюремная пища? Сейчас это не имело значения. Машина тронулась и выехала на местную дорогу.

Его запомнят. Еще как запомнят.

– Ты что, притащил сюда эту сумасшедшую? – спросил при виде Коломбы Нероне, которому было поручено охранять комнату Томми.

Лупо устал и был не в настроении отчитываться перед подчиненным.

– Еще раз заговоришь со мной таким тоном, и я тебе устрою, – сказал он. – Иди погуляй. Быстро!

Нероне покраснел.

– Так точно, – сказал он и вышел из комнаты.

Коломба и Лупо закрыли дверь у него за спиной. В комнате воняло грязными носками, но сама она была чистой и довольно большой: в ней помещались две узкие кровати со стегаными покрывалами, пара небольших письменных столов и шкаф. Коломба сразу поняла, какая половина комнаты принадлежит Томми: его кровать была аккуратно заправлена, а на столе в идеальном порядке разложены книги и карандаши.

– Что мы ищем? – спросил Лупо.

– Что угодно, – ответила Коломба.

Они подняли матрасы, порылись в одежде, но ничего интересного не обнаружили. Открыв двустворчатый шкаф, Коломба с ходу сообразила, где вещи Томми: они были размером вдвое больше, чем у его соседа. Но и здесь – ни в карманах, ни в отворотах – ничего не нашлось. Зато на дне шкафа стояли пыльные ботинки сорок шестого размера.

Пока Лупо мирился с Нероне, Коломба положила ботинки и несколько раскрасок в пакет для улик и отнесла их Данте, который по-прежнему курил на капоте, в то время как Альберти умывался в туалете социального центра.

– Твоя очередь нюхать, – сказала она, протягивая Данте свои находки.

Не слезая с капота, тот забрал у нее раскраски и помахал ими в воздухе:

– Когда закончу раскрашивать, дашь мне карамельку?

– Ты начинаешь меня нервировать. Почему ты ведешь себя как последний урод?

– Потому что я ни хрена не понимаю. Я был уверен, что желанный трофей – это я, но теперь выясняется, что Томми. А значит, меня бросили в клинике помирать только в качестве уловки. Я очередное ничтожное убожество.

– Засунь свою уязвленную гордость куда подальше и попробуй сделать что-нибудь полезное. Если раскраски не годятся, посмотри на обувь.

Данте поставил пакет на капот, внимательно оглядел ботинки и даже оторвал одну из подметок.

– Да ты и без меня все видишь. Куплены в Италии, почти не ношенные.

– А пыль?

– У меня не бионические глаза. Знаю только, что в ней полно серы.

– Какой еще серы?

– Ну знаешь, вещество на спичках? КоКа… Я понимаю, что ты не химик, но цвет и запах говорят сами за себя. В сельском хозяйстве серу используют как удобрение, так что она есть во всех местных полях. – Он поднял камешек размером с булавочную головку и хорошенько рассмотрел его на солнце. – А вот это похоже на сырец…

Не дожидаясь, пока он договорит, Коломба громко позвала Альберти, и тот со всех ног прибежал к машине.

Данте оперся на трость и спрыгнул на землю.

– Чего ты засуетилась? – озадаченно спросил он.

– Знаешь, кем работал мой дед по отцовской линии?

– Нет…

– Шахтером.

Глава третья1

Деревня Сант-Анна-Солфара начала приходить в упадок в конце пятидесятых, когда закрыли серные рудники. Несмотря на то что шахтеры трудились в нечеловеческих условиях за гроши, рискуя надышаться метаном, добыча серы перестала приносить прежнюю прибыль.

Женщина, называвшая себя Катериной, вышла из автомобиля и выволокла из него Томми.

– Вперед. Скоро я оставлю тебя в покое и, если Бог пожелает, тоже его обрету, – сказала она по-немецки.

На этом языке она не говорила давным-давно, опасаясь, что испортит свое итальянское произношение. Правда, Томми было все равно – он понимал только по-плохому. Она показала ему на вход в ближайшую шахту, перед которым стояла вагонетка, полная желтоватых камней.

– Туда. Давай. Пошевеливайся, – приказала она, пнув его под зад.

Томми в слезах повиновался. Ворота в шахту были заперты, но женщина отперла замок своим ключом, втолкнула Томми внутрь и закрыла их у него за спиной.

У въезда на рудник располагался маленький музей: на стенах висели старые фотографии, а на стеллажах были выставлены сувениры и серное мыло. За музеем открывалась спускающаяся на глубину триста метров галерея. Освещение включалось только в часы посещения, поэтому сейчас вход в нее напоминал заштрихованный черным фломастером проем, ведущий в один из туннелей Хитрого койота[211].

– Пошевеливайся, – снова сказала женщина, которая называла себя многими именами, ни одно из которых не было подлинным, и ткнула Томми в спину связкой ключей.

Тот опасливо вошел в темноту. Они пошли вниз вдоль рудничных рельсов, и, когда падающий из устья свет окончательно исчез, она вытащила из кармана маленький фонарик. Слышалось глухое эхо их шагов и отдаленные раскаты водопада.

Метров через пятьдесят женщина заметила впереди деревянную скамью, которую ей было велено найти. Приказав Томми сесть, она нашарила под ней пыльный, запотевший от влажности непромокаемый рюкзак. Внутри лежали пропуск на шнурке, документ с фотографией Томми и билет на «Чудеса истории», а также несколько коротких шприцев с тонкими иглами в пластиковых колпачках и листок, на котором были напечатаны последние инструкции.

Женщина направила на него луч фонаря.

«В шприце секонал. Остальная экипировка за клеткой подъемника. Прибытие назначено на двенадцать».

К обратной стороне листка была приклеена фотография чернокожего старика.

Женщина посмотрела на нее и вытерла полные слез глаза.

Коломба решила, что поведет машину сама, но, сменив Альберти за рулем, неуверенно застыла, положив руку на коробку передач.

– Ты чего засомневалась? – спросил, как обычно устроившийся на заднем сиденье, Данте.

– Не засомневалась, а кое-что вспомнила, – ответила она. – В последний раз, когда я решила действовать в одиночку, погибло сорок девять человек.

Данте наклонился к ней:

– Тебя послушать, так это ты всех убила, а это не твоя вина.

– На девяносто девять процентов я это понимаю, иначе бы просто не справилась. Но один процент будет терзать меня всегда. Возможно, Катерина – одиночка, а может, за ней стоит целая армия. Возможно, она король мечей, возможно, его приспешница, но в ее руках Томми.

– Думаешь, ты поможешь ему, вызвав карабинеров? Никогда не слышала об огне по своим?

– Я думала не о карабинерах.

– КоКа… военные только все испортят.

– До сих пор все портила я сама, – сказал Коломба и потянулась за телефоном.

Д’Аморе прочел сообщение Коломбы в гостинице в Римини, выйдя из душа. Его грудь и спину пересекала сетка шрамов. По ее просьбе он скачал «Signal» и перезвонил.

– Это рабочий телефон, – сказал он в трубку. – Мы заботимся о том, чтобы нас не прослушивали. Что случилось?

– Хочу заранее предупредить тебя о новости, которую ты скоро получишь. Томми похитила секретарша Палы.

– Психиатра? Он тоже к этому причастен?

– Он мертв. Не спрашивай, откуда я знаю.

– Я давно перестал задавать такие вопросы. – Д’Аморе взял блокнот с логотипом гостиницы и зубами снял с ручки колпачок. – Где тело?

– У него дома. Но сейчас меня интересует Томми. Я догадываюсь, куда везет его Катерина, но не знаю, будет ли она одна или с сообщниками.

– Чем я могу тебе помочь?

– Сначала пообещай, что вы своими действиями не подвергнете парня опасности.

– Обещаю.

– Д’Аморе… с твоим шефом я бы даже разговаривать не стала, но надеюсь, что у тебя, в отличие от него, еще осталось что-то святое. Поклянись мне всем, что тебе дорого.

Д’Аморе глубоко вздохнул:

– Ты не хуже меня знаешь, что боевые операции чреваты осложнениями. Я не могу обещать, что все пройдет хорошо, но обещаю, что приложу для этого все усилия. Этого тебе достаточно?

Коломба немного подумала, прикрыв динамик, хотя в машине было тихо.

– О’кей, – наконец сказала она. – Надеюсь, мне не придется пожалеть о своем решении. В тридцати километрах от Портико есть деревушка под названием Сант-Анна-Солфара. Скорее всего, Томми и его похитительница где-то рядом с шахтами.

Д’Аморе открыл на ноутбуке дорожную карту:

– Я захвачу всех, кто находится в моем распоряжении, и доберусь туда через час. Если в Пизе мне выделят вертолет, то на несколько минут быстрее.

– Никаких вертолетов. Никакой камуфляжной формы. Я на тебя рассчитываю. – Коломба повесила трубку.

– Выдвигаются войска на верблюдах? – спросил Данте.

– Да, но они приедут позже нас. До тех пор придется справляться самим, – ответила она и наконец завела машину.

Теперь женщина, заканчивающая сборы в галерее шахты, походила на Катерину только цветом кожи и ироническим изгибом рта. Все остальное изменилось. Контактные линзы окрасили ее глаза в зеленый, клетчатый костюм сменился формой медсестры-волонтера из Мальтийского ордена и синим пальто с аксельбантами, а косички скрывала черная вуалетка. На шее у нее висело личное удостоверение с очередным фальшивым именем и недавней фотографией.

За клеткой подъемника женщина нашла красный плед, солнечные очки и белый чепчик с мальтийским крестом. А также складное кресло на колесах. Раскрыв коляску, она подкатила ее к Томми, который все это время просидел на скамье, ритмично стуча камнем по стене пещеры. Он стучал так долго, что с его покрасневшей руки содралась кожа. При виде женщины он неуклюже запустил в нее камнем, который ее даже не задел.

Женщина взяла его лицо в ладони. Кожа парня была холодной и потной.

– Я же сказала тебе не глупить. Забыл? – Она за волосы подтащила его к инвалидному креслу и заставила сесть. – Сиди здесь, – велела она.

Она вернулась за рюкзаком, в котором нашла инструкции, и, борясь с искушением снова взглянуть на приклеенную к листу бумаги фотографию, достала шприц, сняла с него наконечник и спрятала в ладони.

– Больно будет всего секунду, – сказала она Томми и, воткнув иглу ему в бедро прямо через джинсы, нажала на поршень.

Томми так резко дернулся, что шлепанец слетел с его ноги. Встать он не успел – секонал начал действовать моментально. Голова его запрокинулась, дыхание стало тяжелым, глаза широко распахнулись, а по подбородку потекла нитка слюны.

Прощупав его пульс, женщина накрыла парня пледом, в центре которого белел большой крест, и надела очки и шапочку.

Снаружи донеслись далекие отзвуки голосов и смеха.

– «Насладитесь визитом в уникальный археоминеральный парк, где среди чарующего пейзажа простираются туннели рудника по добыче местного аналога желтого золота», – зачитал Данте с экрана телефона. – Кто хочет по уши измазаться в грязи, чтобы посмотреть, как добывают серу, поднимите руки.

– Не знала, что там открыли парк, – сказала Коломба, заходя на обгон.

– Может, стоит включить мигалку… – предложил Альберти, внезапно вспомнив, почему всегда предпочитал вести автомобиль сам.

– Нет.

Данте перестал читать и прижался лицом к коленям, как во время экстренной посадки. Он не раз перечитывал инструкции для пассажиров, хотя сам никогда в жизни не летал на самолете – от одной мысли о пребывании в герметичной железной трубке в небесах у него сводило живот.

Едва не столкнувшись с груженной древесиной фурой на встречной полосе, Коломба подрезала какой-то грузовик, и шофер яростно засигналил.

– Мы еще живы? – с закрытыми глазами спросил Данте.

– Пока да, – ответил Альберти.

– Расскажи что-нибудь еще о парке, – сказала Коломба. – Мы почти приехали в Сант-Анну.

– Парк открывается в полдень и только по выходным, – сказал Данте, подбирая с коврика выпавшую у него изо рта зажженную сигарету.

– Значит, сегодня он закрыт, – сказала Коломба. – По крайней мере, не придется спасать ни в чем не повинных посетителей.

– Тут все поля в серной пыли, – заметил Альберти. – Может, они вообще не в парке.

Коломба закусила губу.

– Возможно. Но если со времен моего детства ничего не изменилось, кроме шахт, в этой местности особо ничего нет, – сказала она. Дед пару раз привозил ее туда и рассказывал о жизни шахтеров, которых она представляла гладиаторами с картинки в учебнике – мускулистыми, полуобнаженными и с кирками вместо мечей. – А еще из Сант-Анны не так уж просто скрыться. Дорога там всего одна.

Они выехали из туннеля, и Данте, который как раз закрывал глаза, показалось, что на рекламном щите мелькнуло слово «Шахта».

– Стоп, – не глядя, сказал он. – КоКа, ты не могла бы развернуться и снова подъехать к щиту?

– Данте, мы торопимся. К какому щиту?

– К разноцветному.

Коломба так резко нажала на тормоз, что всех чуть не вывернуло наизнанку, и включила задний ход, заставив двигавшуюся позади фуру съехать на обочину. Даже с заткнутыми ушами Данте слышал крики ее водителя. Бесчисленное множество щитов рядом с туннелем рекламировало давно прошедшие концерты и гастрономические ярмарки, но Коломба сразу поняла, о котором из них говорил Данте. Фотографию шахт Сант-Анны пересекала надпись: «МОЛЕБЕН ЗА УПОКОЙ ДУШ ПОГИБШИХ ПРИ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ» и еще одна, чуть поменьше: «Привал велопаломников по местам святого Франциска».

– Дата сегодняшняя, – сказал Альберти.

– Во сколько начало? – сказал Данте, опасливо открыв одно ухо.

– Десять минут назад.

Отзвуки болтовни и смеха заглушил металлический скрежет открывающихся ворот. Женщина в форме медсестры терпеливо ждала этой минуты, и все же ее сердце забилось сильнее. Дождавшись, пока к ней вернется спокойствие, она встала и уложила Томми в кресле так, чтобы со стороны он казался спящим, и в качестве последней предосторожности надвинула ему бейсболку до самых очков.

Сверху раздался шум голосов и шагов, открывающихся и закрывающихся ящиков. В галерее с электрическим жужжанием включился свет.

Женщина покатила коляску к выходу. На последнем повороте ей встретилась молодая пара.

– Здравствуйте, матушка, – с улыбкой сказала ей девушка лет двадцати в футболке с надписью «Пути духа».

«Матушка. Точно», – подумала она и, поприветствовав их кивком, вошла в сувенирную лавку. Внутри было полно народу: монахинь, священников в рясах и стариков с ходунками и в инвалидных колясках. Благодаря своей форме она легко смешалась с толпой и сказала себе, что все идет по плану.

Прежде чем стать Катериной, женщина, одетая, как медсестра, вела жизнь, отмеченную чередой неудач и пагубных решений. Редкие проблески света выдавались, лишь когда ей удавалось найти работу, не приводившую ни к синякам, ни к наручникам на запястьях. Она мастерски управляла автомобилем, и однажды ее наняли водителем два кузена-поляка, планировавшие ограбление ювелирного магазина в Кёльне. Поляки изучили привычки ювелира и его сотрудников, знали, когда охранники уходят на обед, и рассчитали, сколько времени потребуется «полицаям», чтобы приехать, а им – чтобы скрыться. Однако кузенам и не снилось, как тщательно спланирована была ее жизнь в последний год. На обещанное вознаграждение она сможет жить припеваючи многие годы. Деньги, которые она подложила в сейф Палы, ее нисколько не интересовали: как ей объяснили, они предназначались для того, чтобы направить расследование по ложному пути и очернить психиатра.

Она выкатила кресло с Томми в парк. Теперь здесь развернулось настоящее народное гуляние. В кафе на колесах продавали сэндвичи и жареную кукурузу, торговцы с тележками делали сладкую вату и надували воздушные шары. На просторной утрамбованной площадке перед шахтами было уже не меньше двухсот человек: семьи с детьми, велосипедисты в бутсах и десятки волонтеров и верующих, сопровождающих больных и стариков. Люди собирались вокруг белого шатра, где должна была пройти месса. Из динамиков неслась органная музыка и «Тебя, Бога, хвалим».

Женщина огляделась. От волнения каждая деталь происходящего будто впечатывалась в сетчатку ее глаз. Какой-то упавший ребенок разразился слезами; к одному из кафе, распевая песню о горах, направилась группа велопаломников с велосипедами на спинах; противень с сосисками зашипел, когда повар подбросил на него десяток килограммов свежего мяса; бородатый, как анахорет, мужчина в белом одеянии зазвенел колокольчиком, размахивая щитом с фотографиями голодных африканских детей. Томми зашевелился. Убедившись, что он по-прежнему без сознания, она подошла к прилавку с религиозными книгами и светящимися пластиковыми бутылками святой воды в форме статуэток лоретской Богоматери. Было уже двенадцать десять, и она впервые спросила себя, не даст ли осечку четкий план, которого она столь старательно придерживалась.

Затем с улицы донесся сигнал клаксона, и в ворота въехал белый автобус с мальтийским крестом. Когда он припарковался рядом с грудой щебня по другую сторону площадки, женщина покатила коляску по направлению к нему.

Приехал ее транспорт.

Коломба припарковалась на тротуаре и с беспокойством оглядела окружающую белый шатер толпу.

– Зато выход всего один, и они не смогут скрыться незамеченными, – заметил Альберти.

Данте указал ему на группу священников в рясах:

– Лео мог переодеться в священника, как Николас Кейдж в фильме «Без лица».

– Думаешь, Катерина собирается передать ему Томми? – проигнорировав его шутку, спросила Коломба.

– Возможно. Или присоединиться к велопаломникам и незаметно удрать. А может, и то и другое. Но вопрос в другом: войдем в парк или продолжим наблюдать за входом из укрытия?

Коломба нерешительно пожевала губу.

– Если Лео или Катерина нас узнают, они могут открыть перестрелку прямо в толпе. Или взять Томми в заложники.

– Вряд ли они ожидают нас здесь увидеть, – сказал Альберти.

– Но Лео мог и предвидеть наше появление, – сказал Данте. – Не удивлюсь, если он завербовал половину здешних священников.

– А я не удивлюсь, если он заложил тут бомбу, как тогда в Милане, – сказал Альберти. – Или уже задушил Томми.

Легкие Коломбы начали сжиматься, и она впилась ногтями в ладони.

– Черт, – пробормотала она.

– КоКа, – вмешался Данте, – как бы на нашем месте действовали полицейские?

– Оцепили бы местность, нашли и спасли заложника, обезвредили цель, – машинально перечислила Коломба. – Но для этого надо дождаться Д’Аморе… А тем временем Лео или Катерина могут убить заложника или перелезть через забор.

Данте пожал плечами:

– Мы не знаем, что задумал мой брат. Значит, тебе надо поступить так же, как поступили бы на твоем месте твои бывшие сослуживцы: перекинуть горячую картошку кому-нибудь еще.

– Томми не горячая картошка. – Коломба на секунду прикрыла веки, пытаясь успокоиться. – Думаешь, Лео скорее взорвет себя, чем сдастся?

В памяти Данте вспыхнул обрывок сна о Коробке, когда все заливала вода. Теперь Лео не прощался с ним, улыбаясь, – он встревоженно смотрел на него вблизи и велел ему спасаться.

– Он не камикадзе, – ответил Данте. – Но я уверен, что если он здесь, то позаботился о пути к отступлению.

Коломба кивнула:

– Надо придумать, как войти в парк, не бросаясь в глаза.

Альберти показал на остановившееся на главной улице кафе на колесах:

– Как насчет этого?

Женщина, убившая своего начальника и любовника, замерла метрах в десяти от белого автобуса, делая вид, что поправляет плед парню в коляске. В действительности же ее внимание было приковано к волонтерам и медсестрам Мальтийского ордена, которые маленькими группками выходили из автобуса, помогая спуститься старикам и инвалидам, кутающимся в такие же пледы, как тот, что она нашла в шахте. Казалось, половина девушек-волонтеров была южноамериканками и африканками, а другая половина – азиатками. Каждая забирала по инвалидному креслу, которые доставали из багажного отсека и раскрывали два крепких медбрата.

Женщина заметила худенькую волонтершу одного с собой возраста и цвета кожи. Та дожидалась своей порции сухих костей. Увидев, что девушке выдали гору человеческого мяса, она поняла, что не ошиблась.

Словно в хореографической постановке, медсестры, сиделки и пациенты расходились по песчаной площадке, пестрея белой формой, синими пальто и красными пледами. Худышка остановилась у закрытого входа в одну из шахт и, пропустив перед собой цветастую толпу, направилась к тенту, откуда теперь доносился гимн «Te Deum».

Женщина подкатила Томми к коляске своей «коллеги», и та, встревоженно взглянув на нее сквозь слезы, сказала что-то по-французски.

– Я знаю только итальянский и немецкий, – отозвалась женщина.

– Это ты? – нервно спросила худышка по-итальянски. – Ты Катерина?

– Я ею была. – Она приподняла бейсболку на горе мяса. Под ней скрывались раздутое лицо и шишковатый нос. В животе у нее заурчало от ужаса и удовольствия. – Что с ним?

– Цирроз печени. На последней стадии. Я его усыпила.

– Ты говорила с кем-нибудь в автобусе?

Девушка покачала головой.

– Я не снимала ни перчаток, ни вуали и вообще никогда здесь не бывала. Прежде чем уйти, я переоденусь в туалете, а потом сяду на поезд до дому, – сказала она, будто повторяя по памяти урок, а затем, не меняя тона, добавила: – Мне нужны были деньги. Я хочу вернуться на родину.

– Можешь передо мной не оправдываться. Где ты его нашла?

– В Риме. Он живет один. Но это не я его нашла. Мне сказали, где он.

– Ты видела человека, который дал тебе инструкции?

– Нет. А ты?

Женщина, называвшая себя Катериной, покачала головой и ущипнула старика за щеку. Тот не отреагировал.

– Как мне его разбудить?

Оглядевшись по сторонам, девушка дала ей завернутый в туалетную бумагу шприц.

– Что бы ты ни собиралась с ним сделать… Пожалуйста, сделай это быстро. Я хочу уйти.

– Я буду здесь до конца молебна. А ты пока посади его в автобус и дожидайся меня. Если водитель что-то спросит, скажи, что твой пациент устал и должен поспать.

– Они заметят, что это другой человек.

– Им нет до него никакого дела. Посади его в предпоследний ряд. Если он начнет шевелиться, в кармане коляски есть шприц и для него.

Катерина забрала у нее коляску со стариком и подкатила ее к станции оператора канатной дороги, по которой сера когда-то поступала на рафинировочный завод. Теперь от дороги остался лишь подвешенный в пяти метрах над землей вагон. Станция, где все еще находились остатки панели управления, была заперта, но в свой прошлый приезд женщина сменила замок. Она с легкостью открыла дверь, закатила инвалидное кресло внутрь и закрыла за собой калитку, оставшись незамеченной. Будь это какой-нибудь музыкальный фестиваль, всюду бы целовались и скручивали косяки парочки, но это был праздник добрых христиан, а добрые христиане не суются куда не надо.

Женщина взяла завернутый в туалетную бумагу шприц и вдруг поняла, что не знает, что в нем. Делать ли внутримышечную инъекцию или внутривенную? Она решила сделать укол в дельтовидную мышцу. С полминуты ничего не происходило, потом старик задрожал и закашлялся. Прошло еще не меньше двух минут, прежде чем к нему вернулось сознание. Все это время она неподвижно стояла перед ним, наслаждаясь каждой секундой.

Наконец старик открыл гноящиеся глаза и сфокусировал на ней неузнавающий взгляд. Да и как он мог ее узнать, если в последний раз видел ее шестилетней и залитой кровью?

Женщина почувствовала приятную теплоту во всем теле.

– Привет, папа, – сказала она.

Оставив Альберти дожидаться приезда ОБТ перед входом в парк, Коломба и Данте купили у торговца ветровки «K-way» с изображением папы римского на спине и велосипедные шапочки, переоделись и подошли к хозяевам кафе на колесах. Оказавшись перед выбором – помочь или попасть под арест, – один из двоих хозяев согласился поддержать их план, а другой раздраженно пошел прочь.

Попав на территорию парка в кафе-фургончике, они объехали площадь по кругу, стараясь держаться как можно ближе к толпе и разглядывая прохожих. Наконец они велели хозяину припарковаться за шатром, под крышей которого собирались верующие.

У шатра не было стен, только холщовый навес, защищающий от солнца, и Коломба и Данте видели, как верующие занимают свои места, а пара служек надевает на священника облачение. Перед алтарем – простым деревянным столом с дарохранительницей, крестом и свечой – оставалось пустое пространство без скамей, предназначенное для носилок и колясок. Там уже теснились старики и инвалиды.

– Ты в курсе, что веру в невидимое, вездесущее и всемогущее существо можно посчитать признаком душевной болезни? – спросил Данте, разглядывая лица прохожих.

– По-моему, верить, будто вселенная образовалась сама собой, куда более безумно.

– Значит, твой Боженька позволяет людям вроде Лео и Катерины разгуливать на свободе, убивать людей и похищать детей.

– Это называется свобода воли. Но ты ведь не хочешь заводить теологический спор прямо сейчас, да?

– Да.

Коломба попросила водителя припарковаться рядом с сувенирной лавкой.

– Там нельзя стоять, нас прогонят, – отозвался тот. – И потом, там даже розеток нет.

– Скажите, что у вас что-то с двигателем и вы не будете открывать кафе, – велела Коломба и повернулась к Данте. – Я обойду парк и вернусь, а ты побудь здесь.

– О’кей, – сказал тот. Он уже заметил в фургоне бутылки со спиртным.

Коломба надвинула шапку на нос и надела на правое ухо незаметную гарнитуру телесного цвета, подключенную по Wi-Fi к рации у нее за поясом, рядом с пистолетом. Убедившись, что ее снаряжения не видно под одеждой, она вышла из фургона.

– Вы меня слышите? – пробормотала она.

– Да, – сказал Данте. Свою рацию он поставил на прилавок и снизил громкость до минимума.

– Да, госпожа Каселли, – сказал Альберти. – Только что приехал Эспозито.

– Дай ему канал, – приказала Коломба, вошла в полный детей и монахинь магазинчик и притворилась, что с интересом разглядывает серный крем для жирной кожи.

Рядом стояла стрелка, указывающая посетителям направление к «Шахте прошлого века».

– Там открыто? – спросила она у продавщицы за прилавком.

– Конечно! Вход свободный.

– Я вас плохо слышу, госпожа Каселли, – сказал ей в ухо Эспозито.

Она отошла к витрине со старомодными открытками:

– Еще бы, здесь же кругом серная руда. Где остальные?

– Приближаются поодиночке.

– Подтверждаю, – сказал Д’Аморе, подключившись к их частоте. – Доложи положение. Видишь цель?

– Нет. Ни одного из троих. Но территория огромная.

– Опиши ее.

– Не меньше десяти гектаров, много слепых зон, полуразрушенные здания и цеха. Около трехсот посетителей, все на центральной площадке. Полно чернокожих женщин и азиаток, много священников и монахинь. За общественным порядком следят два карабинера, у входа припаркованы машины пожарных и «скорой помощи». Парк окружен забором с колючей проволокой, за ним поля и дорога.

– Мы оцепили периметр. Если они еще здесь, им не уйти.

– Снайперы?

– Двое, на крыше заброшенного завода на девять часов. Считай, ворота расположены на шесть часов, шатер – в центре, дальний забор – на двенадцать часов.

Коломба тщетно поискала Д’Аморе взглядом.

– Принято, – сказала она. – Но помни, что ты мне обещал.

– Мы с Эспо готовы входить, – вмешался Альберти.

– Начинайте проверять автобусы, – велела Коломба. – Примерно на одиннадцать часов, – подумав, добавила она.

– Я отправлю в парк четверых. Они начнут с противоположной стороны, – сказал Д’Аморе. – По сравнению с посетителями нас очень мало.

– Я этого не ожидала, – сказала Коломба.

– Я Сокол-1, мои люди от второго до восьмого. Снайперы – Орел-1 и Орел-2. Ты Рим-1, твои люди в прогрессивной нумерации. Связь по открытым каналам.

– Принято.

– Рим-2 и Рим-3. Входим, – в кои-то веки воздержавшись от сарказма, произнес Эспозито.

– Рим-4 смешивает водку с тоником, – сообщил Данте.

– Прекрати баловаться с рацией, – сказала Коломба.

– Так точно, сэр Рим-1.

Коломба начала спускаться в туннель, и вскоре в ухе у нее затрещали помехи. Связь пропала. На каменистых стенах горели аварийные лампы, но сам туннель шахты был голым и безлюдным. Коломба готова была поклясться, что с тех пор, как ее приводил сюда дед, он ничуть не изменился.

Она дошла до клетки подъемника. За ней галерею перекрывали тяжелые ворота с пыльным замком. Вероятно, их не открывали веками, но это было ей только на руку: неизвестно, на сколько километров вниз тянулись разветвляющиеся галереи и штольни.

Внезапно она заметила за воротами движение: сквозняк волок по полу какой-то предмет. Она просунула руку между перекладинами и схватила его на лету: он оказался парой сетчатых колготок.

Коломба добежала до сувенирной лавки, где ловила связь, и в ту же секунду из динамиков донесся голос священнослужителя: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

– Рим-1 на связи, – сказала она. – Я нашла предмет одежды, возможно принадлежащий нашей цели. Она переоделась в открытой для посетителей галерее за сувенирной лавкой, на три часа, – сказала она, направившись к кафе на колесах.

На вопрос Д’Аморе, были ли там другие следы, она ответила отрицательно.

– Но найдите кого-нибудь с ключом, вдруг там отыщется что-то еще.

«Аминь».

– Принято, Рим-1, – сказал Д’Аморе. – Орел-1 и 2, перемещайтесь на три часа.

Коломба помахала водителю фургона, который нервно курил, сокрушаясь о потерянных барышах, и постучала в дверцу.

– Данте, хочешь понюхать женские колготки? – спросила она.

Когда он не ответил, она наклонилась и заглянула в проем между дверцами.

В фургоне никого не было.

«И со духом твоим», – донеслось до станции канатной дороги из далеких динамиков. Женщина, называвшая себя Катериной, поняла, что время на исходе. Она склонилась над лежащим на полу мужчиной. Тот глядел на нее глазами, полными слез. Рубашка его была расстегнута на раздутом от асцита животе, покрытом синяками от парацентеза. Пытаясь сбежать, он выпал из коляски и так и не сумел снова подняться. Под съехавшими на рахитичные ноги штанами на резинке виднелся подгузник для взрослых. Старик обделался и смердел.

Дочь смотрела на него без всякого сочувствия.

– Помнишь маму? – спросила она. – Ты знал, что после твоего ухода она прожила еще месяц? Правда, больше уже ничего не понимала. – Она постучала себе по виску. – Ты сломал ей что-то здесь своими кулаками. Я помогала сиделке ее мыть. Мне было шесть лет, и мне пришлось обтирать тело мамы, потому что ты так сильно ее избил. – Она села на корточки, чтобы лучше видеть его лицо. – В чем она провинилась?

– Ни в чем… Ни в чем, – скрипучим, свистящим голосом пробормотал старик. – Я пил. Я не хотел…

– Я тебе скажу. Она провинилась тем, что узнала, что ты со мной творил. И попыталась тебе помешать.

Старик забарахтался, пытаясь ответить, но зашелся кашлем и побагровел от нехватки кислорода.

– Мне удалили яичники. В шесть лет. Из-за инфекции, которую ты мне занес. Сразу после смерти мамы. – Женщина сняла вуаль и пальто и повесила их на дверную ручку. – Знаешь, что говорили медсестры? – продолжала она. – Что это к лучшему. Я хотя бы не произведу на свет очередного проклятого ублюдка, ниггера вроде меня.

Женщина достала из сумки белый непромокаемый комбинезон и надела, приплюснув косички капюшоном.

– Прости меня, – выдохнул старик и сделал последнюю отчаянную попытку встать, но дочь толкнула его на пол ногой.

– Я бы простила, если бы ты за мной вернулся. Я бы все для тебя сделала, если бы ты меня не бросил. И наверное, была бы уже мертва. Но вот я здесь. Ты не вернулся, и я выросла. – Достав из сумки канцелярский нож, она начала отрезать ему нос.

Д’Аморе, в кепке с портретом папы римского, зашел в кафе на колесах, где дожидалась Коломба. В руке он держал брошюру Мальтийского ордена.

– Нашелся? – спросил он.

Она покачала головой:

– Я искала его в шатре, обошла все стенды.

– Если бы его выволокли отсюда насильно, мои люди бы это увидели. Мог он уйти по доброй воле?

– Надеюсь. – Фантомная боль в животе была такой сильной, что Коломбе пришлось опуститься на корточки. – Но я не могу отделаться от мысли, что Лео все подстроил, чтобы снова его похитить. Знаю, это бред, но и все, что случилось, – настоящее сумасшествие. Господи…

– Сокол-4, – донеслось из рации.

– Докладывайте, – отозвался Д’Аморе.

– В пределах видимости женщина, отвечающая описанию цели. Одета в форму медсестры, везет коляску с человеком, лицо которого закрыто. Возможно, это заложник. Зона парковки автобусов. На одиннадцать часов.

– Соберите всех, но держитесь на расстоянии. Орел, видите что-то?

– Нет, нам заслоняет обзор канатная дорога.

Д’Аморе прикрыл рукой микрофон.

– Ты пойдешь или будешь дожидаться Данте здесь? – спросил он.

Коломба до крови впилась ногтями в ладони.

– Пошли, – сказала она.

Данте дождался, пока два Сокола Д’Аморе отойдут от прилавка с книгами. На них были такие же кепки и фуфайки, как у велопаломников, но достаточно было увидеть, как они двигаются и прикрывают друг друга, чтобы узнать в них военных. Не говоря уже о припухлостях на животе и бедре, суровых взглядах, фальшивых улыбках и легком наклоне головы в сторону гарнитуры.

Выглянув из-под прикрытия маленького кафе на колесах в форме лимона, Данте увидел, как два Сокола встречаются с Эспозито и Альберти. Наскоро обменявшись парой фраз, все четверо быстрым шагом направились к стоянке автобусов.

«Что-то происходит», – подумал он.

Как только копы и военные исчезли за старым цехом, Данте смешался с толпой школьников и, обогнав их, пошел к груде отходов, возле которой стояли каменные калькароны – открытые сверху камеры, расположенные уступами. В девятнадцатом веке эти печи служили для выплавки серы, а теперь превратились в огромные урны для мусора, который люди бросали с дороги.

Данте гадал, хватилась ли его уже Коломба, и представлял, как она сходит с ума и клянет его на чем свет стоит.

Но что ему оставалось? Рассказать ей, что, пока она спускалась в шахту, скучные переговоры играющих в прятки ищеек вдруг оборвались и в эфир ворвался леденящий душу голос? Голос, убедивший его погрузиться в зловонную, как тысячеглавое чудовище, толпу и стерпеть липкие детские ручонки, запахи плоти, дыхание незнакомцев и молекулы их мерзкого пота, смешивающиеся с воздухом, который он вдыхал?

«К калькаронам, – сказал ему голос. – Иди один. Ты получишь ответы, которые ищешь».

Через мгновение по рации снова начали переговариваться Соколы и Орлы, но Данте их уже не слышал: боясь, что Коломба успеет ему помешать, он поскорее выбрался из фургона. Ни поразмыслить, ни взвесить за и против было некогда.

На ватных ногах Данте ступил на деревянный мостик, ведущий к печам. Сердце его колотилось о ребра, он насквозь промок от пота.

На центральной печи сидел мужчина. При виде Данте он оперся на костыли и поднялся.

– Привет, братик, – сказал он. – У нас три минуты. Не трать их понапрасну.

Томми закричал.

От неожиданности сторожившая его девушка вскочила и ударилась головой о багажную полку автобуса: она надеялась, что он проспит дольше, но парень резко проснулся и в ужасе оглядывался по сторонам.

– Будь умницей, Томми, – сказала она. – Скоро ты будешь дома.

Томми заметался и снова завопил. Пошарив в сумке, она достала шприц, но парнишка дернулся и задел его рукой. Шприц покатился по проходу.

– Эй, сзади, у вас все хорошо? – спросил водитель.

– Да-да, не беспокойтесь, – ответила девушка, пытаясь удержать Томми, но задача оказалась непосильной.

Он был проворным и толстым. И сильным. Он сорвал с нее вуаль, а когда она попыталась надеть ее снова, взмахнул руками и прижал девушку к подлокотнику. Вынужденная еще раз подняться, она опять ударилась затылком о полку. Томми сбил ее с ног и принялся стучать по двери.

– Осторожно, сломает! – сказал водитель.

– Не знаю, как его успокоить! – в панике отозвалась она. – У него припадок.

– Не знаете, так я сам разберусь, – сказал водитель и открыл двери.

Томми чуть не потерял равновесие, но ухватился за обод двери. Он снова завопил, и на сей раз пара прохожих обернулась. Вероятно, в тот день подобные зрелища встречались нередко, потому что оба вскоре отвели взгляд и пошли своей дорогой.

Подобрав шприц, девушка воткнула его Томми в спину, но забыла снять колпачок, и игла сломалась.

– Умоляю, успокойся, – сказала она.

Томми, не слушая, спрыгнул на землю и, размахивая руками, с криком побежал прочь. В полном смятении девушка тоже вышла из автобуса, но вместо того, чтобы последовать за ним, направилась к биотуалетам.

Данте накрыло ошеломительное озарение: все его убеждения, все теории не имели ничего общего с действительностью.

– Что за хрень с тобой случилась? – прошептал он.

Лео улыбнулся. Шрамы обезобразили его лицо до неузнаваемости.

– Я был на войне, братик. И проиграл. – Его правая рука стала беспалой, ноги заканчивались над коленями, левый глаз пересекал шрам. – Ты был со мной, когда это случилось, но не помнишь.

Память Данте царапал обрывок сна.

«Вода. Запах керосина».

– Кораблекрушение, – сказал он.

Лео кивнул и снова сел.

– Когда взорвался второй бак, я находился слишком близко к «Шурмо». Меня оглушило взрывом, я чуть не утонул. На тебе был жилет, и тебя сразу подобрали.

– Кто меня увез?

– Если бы ты это знал, то был бы уже мертв. Ты забыл, но на яхте мы много беседовали. Я объяснил тебе, что ты должен помочь мне его поймать. Ты… упрямился, но я знал, что в конце концов ты поймешь.

У Данте закружилась голова, и он тоже сел на бортик в паре метров от Лео.

– В таком состоянии ты не мог убить Мартину.

– И не стал бы делать это таким образом. Она мне слишком нравилась. Всегда приносила мне кофе. – Лео криво улыбнулся.

– Боже… Ты работал с Лупо.

Лео кивнул:

– Я переводил на него звонки.

– И ты не запирал меня в Римини.

– Не запирал.

– И не убивал Меласов.

Лео покачал головой.

– И… – Данте осекся, не решаясь задать ему единственный вопрос, имеющий значение. От одной мысли о том, чтобы облечь его в слова, он лишался сил.

Лео все понял:

– И я не знаю, кто ты, братик.

Данте захлестнуло волной гнева и разочарования.

– Тогда какого хера ты продолжаешь меня так называть?

Лео достал из кармана черно-белую фотографию и положил на борт печи:

– Это снято в Берлине в тысяча девятьсот восьмидесятом.

Снимок запечатлел двоих мужчин, сидящих на скамье на фоне безликой кирпичной стены. Один из них прикуривал для обоих сигареты. Узнав его, Данте отвел взгляд.

«Не смотри наружу. Будь послушным. Будь опрятным».

– Отец… – дрожа от страха, сказал он.

– Наш Отец. Когда тебе было десять лет, мы с тобой делили камеру. Мне было четырнадцать, и я о тебе заботился.

– Я был в силосной башне… – пробормотал Данте.

– Нет. Это случилось позже. Сначала ты жил со мной на заводе. – Лео взглянул на часы, которые повесил на костыль. – У нас есть еще две минуты.

– Я тебя не отпущу… – попытался выговорить Данте.

– Ты не можешь меня остановить. Не трать время даром.

– Кто ты?

– Му. Я Пустота.

– Почему Венеция?

– Взгляни на второго мужчину на снимке. Когда ты его видел, он был старше и смуглее.

Данте, щурясь, будто от ослепительного солнца, снова посмотрел на фотографию:

– Белый. Основатель «COW». Дерьмо. Они с Отцом работали вместе?

– Они умели смотреть в будущее. Холодная война закончилась, Советскому Союзу суждено было пасть. Белый начал увозить самых многообещающих мальчиков, а Отец был так любезен, что подержал их у себя. Не знаю, откуда взялся ты, но я провел первые четырнадцать лет своей жизни в Коробке. Гильтине была моей сестрой. Жаль, что она оказалась конченой психопаткой.

Перед грудой камней Томми упал, но поднялся и с разбитым носом пустился бежать снова. Споткнувшись об одну из опор ведущего к печам мостика, он опять рухнул на землю, ударился лицом о нижнюю печь и на сей раз уже не встал. Свернувшись в комок, он разразился рыданиями.

Данте, сидевший десятью метрами выше, его заметил.

– Паренек… – начал было он.

– О нем позаботится кто-нибудь из заполонивших парк агентов. – Лео схватил его и удержал на месте. – У нас есть еще минута.

Шестьдесят секунд

Заметив за деревьями бегущего Томми и увидев, как он спотыкается о мостик, Коломба немедленно бросилась к нему, сжимая в руке пистолет, но в ту же секунду в ее гарнитуре раздался голос Д’Аморе:

– Рим-1, отставить. Мы не знаем, находится ли заложник под наблюдением цели.

– Узнаете, если меня пристрелят, – сказала она, подбегая к основанию печи.

Томми потирал лицо. Из носа у него хлестала кровь.

– Все хорошо, Томми, – склонилась над ним Коломба. – Это я. Это я.

Парень стиснул ее в медвежьих объятиях. Коломба приобняла его левой рукой, не выпуская из правой пистолет.

– Заложник в безопасности. Требуется медицинская помощь, – сказала она в гарнитуру.

– Хорошо. Захватить цель, – сказал Д’Аморе.

40 секунд

Ближе всех к цели находились Альберти и Эспозито. Выхватив пистолеты, они кинулись к открывающей дверь в одну из кабинок волонтерше. Из соседнего туалета вышел ребенок. При виде оружия он закричал, но не успела девушка оглянуться, как Альберти повалил ее на землю и приставил пистолет к ее затылку:

– Полиция. Не двигайся.

Эспозито заломил ей руки за спину и, обыскав ее, надел ей на запястья наручники.

– Рим-2. Сука у нас.

Альберти сорвал с волонтерши вуаль, и у него зашлось сердце.

– Это не она, – выдохнул он.

– Как не она? – спросил Эспозито. – Она была с Томми!

Альберти грубо встряхнул девушку за плечи:

– Где Катерина?

20 секунд

Катерина спрятала комбинезон в сумку и снова надела вуаль. Под ногами у нее расплывалась лужа крови, разбавленная похожей на мочу жидкостью, которая вытекала из вскрытого брюха лежащего на полу мужчины. Много-много литров асцитической жидкости.

Взглянув на свое отражение в омерзительной жиже, она улыбнулась.

Теперь она была свободна.

10 секунд

Лео, пошатываясь, повел Данте по платформе.

– Я был так уверен, что все это натворил ты, что ты король монет. А ты даже не принимал участия в этой партии.

Лео впервые улыбнулся.

– Поэтому я подбрасываю всю колоду в воздух, – сказал он и ударил его головой.

Оглушенный Данте потерял равновесие, попятился к жерлу печи и безуспешно попытался ухватиться за борт.

– Нет! – закричал он, срываясь на дно.

– Ничему не верь, братик, – сказал ему сверху Лео. – Ничему не верь.

Ноль

Автоцистерна с отцом Лориса за рулем пробила ограду минерального парка, как фанеру. Мало что могло остановить этот грузовик – сорокатонного шестиколесного монстра, произведенного в начале девяностых, даже на скорости десять километров в час.

Подпрыгнув на кочке, грузовой автомобиль Гаспаре Мантони, брызгая грязью и щебнем, помчался по безлюдной насыпи. Он подмял под себя кусты и налетел на кафе на колесах. Вышедшего покурить хозяина, проклинавшего напарника, который бросил его на милость гребаных копов, сбило с ног. Ручка ставни ударила его в основание позвоночника, и завалившийся на борт фургон сплющил его голову, как орех. Ту же судьбу разделили два молодых человека из местной католической ассоциации.

Гаспаре повернул грузовик и, сбив одну из опор шатра, нацелился на алтарь. Первым под колеса попал священник, а за ним – десятки больных и богомольцев, безуспешно пытающихся сбежать и с криками топчущих друг друга.

Отупевший от спиртного Гаспаре едва их замечал. Большую часть жизни он под хмельком разъезжал по козьим тропам в окрестностях Портико, пополняя газгольдеры, а потому езда по ровной местности не вызывала у него никаких долбаных затруднений. Если он продолжал давить всех и вся, то только потому, что ему это нравилось.

Воображая себя сбивающим кегли шаром, он наехал на группу бросившихся врассыпную священников, выехал на стоянку и снова повернул, нацелившись в нос белого автобуса с красным крестом.

Его лобная кость выбила ветровое стекло, и Гаспаре не стало. Водитель автобуса, отброшенный на спинку сиденья подушкой безопасности, успел увидеть, как грузовик опрокидывается, подобно хвосту скорпиона. Задняя часть автоцистерны с металлическим лязгом врезалась в нос автобуса, и годами не продувавшийся предохранительный клапан отскочил, выбрасывая в воздух тридцать тысяч литров сжиженного газа под давлением сорок пять бар, расширяющегося со скоростью почти двести метров в секунду.

Изрешетив кабинки биотуалетов и тела двух торопливо одевавшихся подруг, взметнувшиеся в воздух земля и щебень обрушились на пойманную Альберти и Эспозито девушку, но они этого уже не увидели. За миг до этого их оглушило и отшвырнуло ударной волной.

Они еще не успели приземлиться, когда сжиженный газ вступил в реакцию с пламенем.

Альберти увидел, как тело его сослуживца отбрасывает, будто пушечное ядро.

Облако горящих испарений опрокинуло и взорвало уцелевшие после штурма Гаспаре кафе на колесах, подожгло опоры шатра, испепелило скамьи и горящей косой прошлось по бегущим паломникам и преследовавшим автоцистерну карабинерам и агентам ОБТ. Волна ударила в гору щебня, который, разлетевшись, накрыл Коломбу, обнявшую Томми, сорвала тросы канатной дороги, снесла станцию, обратила в пепел Катерину и наконец достигла верхушек печей.

Данте еще летел вниз, когда мир ослепительно вспыхнул. Тень его стоящего на платформе брата превратилась в цветное пятно на белом покрывале.

Через мгновение его поглотила белизна.

Часть четвертая. Детство зла

Ранее

Когда дверь открывается и в тесную комнатку с голыми кирпичными стенами проникает щупальце искусственного света, безымянный мальчик рычит и приседает, готовясь к броску. Он часто ползает на четвереньках, потому что в темном мире, где он вырос, так передвигаться было безопаснее. Там, где он вырос, полагаться приходилось только на нюх, а тот, кто не мог стать хищником, становился добычей.

Высокий худой мужчина, стоящий на пороге, одет в великоватый рабочий комбинезон, поверх шелковой балаклавы темные очки. При виде его безымянный мальчик опускает взгляд и перестает рычать, потому что перед ним человек, во власти которого его судьба. Он велит называть себя Отцом, говорит по-русски с сильным иностранным акцентом и требует беспрекословного подчинения.

– Пошли, – говорит мужчина, тут же поворачиваясь к нему спиной.

Мальчик мог бы на него напасть. В темном мире никто ни к кому не поворачивался спиной. Но сейчас темный мир далеко. Насколько далеко, он не знает: однажды он проснулся уже здесь, в этих стенах, и, должно быть, проспал много дней, а может, и месяцев. Проникающий сквозь световые шахты дневной свет так сильно ожег глаза, что мальчик закричал от боли.

Отец выходит в длинный пыльный коридор, освещенный голыми лампами, и мальчик на полусогнутых ногах следует за ним. Он готов к драке, готов стиснуть пальцы на чужом горле. Он чувствует новые запахи, слышит старые звуки за бесконечным рядом запертых дверей: крики, плач, вопли и треск лопающейся под ударами плоти.

– Ты вырос во враждебной среде, – все так же по-русски говорит Отец. – Это сделало тебя таким, какой ты есть… хорошим Сынком. Но теперь ты должен измениться. Потому что ключ к выживанию – это приспособляемость к среде, понятно?

– Да, – шепчет мальчик, что соответствует истине лишь отчасти: многие слова, произносимые Отцом, ему незнакомы.

– Ты должен научиться управлять своими рефлексами. Нельзя подчиняться велениям худшей… животной части себя. Понятно?

– Да. Скотины умирают.

– Правильно. Но ты выживешь. И получишь соседа по комнате.

Отец останавливается перед одной из дверей, отодвигает засов и открывает ее. Резкий неоновый свет падает на худого, как скелет, мальчишку в расстегнутой ночной рубашке, привязанного к койке кожаными ремнями. Он бьется в судорогах, рот его в пене. К его руке подключена капельница, под отверстием в койке стоит ведро для экскрементов. От вони слезятся глаза.

– Трудный пациент, – говорит Отец. – Строптивый, плаксивый и упрямый. – Задрав балаклаву над губами, он кладет в рот лакричную пастилку. – Я трачу много сил, чтобы преодолеть его сопротивление. Несмотря на терапию.

Последнее слово он произнес по-итальянски, и мальчик непонимающе смотрит на него.

– Терапия значит лечение. – Отец показывает на капельницу. – Инсулин, – говорит он. – Точно отмеренная доза вызывает шок, который перезапускает мозг. Надеюсь, это сделает его уступчивее. Дважды в неделю он ложится под капельницу, а в остальное время ему прописаны ванны и перинеальный электромассаж. Улучшения есть, но он еще не поправился. Понятно?

– Да.

– Я рассчитываю, что ты научишь его повиновению. А он взамен поможет тебе стать рассудительнее. Он обладает необычайно высоким коэффициентом интеллекта и исключительной сообразительностью, которой, однако, нередко вредит его болезненная сексуальность. – Сняв с крючка на стене тряпку, Отец вытирает блестящее от пота лицо узника. – Надеюсь, мне не придется использовать более инвазивные методики. Я бы предпочел обойтись без операции. Впрочем, il medico pietoso fa la piaga puzzolente[212], – добавляет он по-итальянски. Убрав капельницу, он наклеивает на руку узника пластырь, затем приподнимает ему голову и дает ему выпить подслащенной воды. Большую часть стакана тот выплевывает, глаза его закатываются. – Оставлю вас наедине. Когда он придет в себя, отведи его в свою комнату. С этого момента вы связаны, понятно?

– Да, – говорит мальчик, глядя на узника и гадая, не лучше ли убить его сразу – задушить, как только Отец повернется спиной. – У него есть имя или он как я? – спрашивает он.

Отец снова опускает балаклаву:

– Можешь называть его Данте.

Глава первая1

На сбор тел и установление личностей погибших в археоминеральном парке ушло две недели. Галереи шахты тянулись на много километров, из-за чего потребовалась помощь спелеологов.

Сложнее всего оказалось обследовать стоянку, где машины и автобусы сплавились с каркасом канатной дороги в единую железную массу. В конечном счете собрали тридцать девять тел, но всем было ясно, что, если бы вместо того, чтобы играть в толпе в «Grand Theft Auto»[213], Гаспаре Мантони сразу врезался в автобус, жертв было бы гораздо больше: несмотря на разразившуюся панику, те, кто не угодил под колеса автоцистерны, разбежались и успели удалиться от эпицентра взрыва.

В число тридцати девяти жертв, чьи личности были установлены, попали верующие, несколько сотрудников парка, продавцы сгоревшей сувенирной лавки, торговцы сахарной ватой и сосисками, священник, проводивший мессу, женщина, называвшая себя Катериной, ее отец и сообщница, три агента ОБТ, два карабинера и полицейский из Рима, которого отшвырнула на кирпичную стену ударная волна.

Этого полицейского звали Клаудио Эспозито.

Торжественная церемония похорон проходила в базилике Сан-Паоло-фуори-ле-Мура. Эспозито хоронили вместе с остальными военными и сотрудниками правоохранительных органов, погибшими по вине Мантони.

В траурной службе участвовали вдова Эспозито и двое его сыновей, переживающие свой самый страшный кошмар. Явились на нее и первые лица государства, включая премьер-министра, прочитавшего вдохновенную речь об опасностях исламского экстремизма. Явились Ди Марко и шишки из вооруженных сил и секретных служб со всей Европы, разразившиеся бурными аплодисментами. С пустым взглядом, устремленным на иных мертвецов и иные земли, явился Д’Аморе, которому мешали дышать сломанные ребра. Явились родители Мартины, память которой почтили вместе с памятью других жертв терроризма. Явились Лупо и Бруно, еще не оправившиеся от новости, что неуловимый Бонаккорсо несколько месяцев прожил среди них. Явился Альберти с обожженным лицом и рукой на перевязи. Его поддерживала невеста, поскольку он, не скрываясь, рыдал: за короткое время он потерял двух сослуживцев, бок о бок с которыми собирался состариться.

Явилась и Коломба, сплошь покрытая синяками после того, как на них с Томми обрушилась гора обломков, защитившая их от взрыва. Не приближаясь ни к бывшим сослуживцам, ни к родным погибших, она стояла в толпе простых людей, пришедших на похороны из солидарности или чтобы попасть на телевидение. Со стрижкой под ежик и мешками под глазами ее никто не узнал. Никто, кроме Сантини.

– Это ты виновата, проклятая мразь! – прокричал бывший начальник ей в лицо, подбежав к ней через все похоронное шествие. Он был пьян и едва держался на ногах.

Коломба попыталась обойти его, но Сантини пошел за ней.

– Эспозито работал в отделе персонала! – орал он. – На какой хер он тебе сдался? Зачем ты впутала его в свое дерьмо?

Участники процессии продолжали свой путь, демонстративно не обращая внимания на эту сцену. Коломба было последовала за ними, но Сантини вновь преградил ей дорогу.

– Какого черта тебе от меня надо? – устало спросила Коломба.

– Чтобы ты убралась отсюда! – все больше нависая над ней, закричал Сантини. – Вон! Тебе здесь не место! Ты не заслуживаешь того, чтобы здесь находиться!

Сквозь толпу проталкивались два полицейских в штатском. Они сопровождали Сантини на церемонию и упустили момент, когда он внезапно пошел прочь. Один из полицейских взял его под руку.

– Господин Сантини, – сказал он, – пойдемте, пожалуйста. Оно того не стоит.

Во взгляде Сантини блеснула искорка разума, и он на пару шагов отступил:

– Ладно. Только выпроводите ее отсюда.

Однако во вмешательстве полиции не было необходимости: пропустив процессию вперед, Коломба осталась на опустевшей улице одна. Она пошла по римским улицам к дому, который стал казаться ей чужим.

Путь ее пролегал по Корсо, но Коломба миновала отель «Имперо», не замедляя шага: к этой встрече она пока готова не была.

Данте провел неделю на застекленной террасе люкса на верхнем этаже отеля «Имперо», без остановки куря и накачиваясь водкой, кофе и таблетками. Ему предстояло смириться еще с одним отрезком утраченной жизни – десятком часов, проведенных им в печи, прежде чем его вытащил прибывший отряд гражданской обороны.

Дно было облито моторным маслом, и Данте не сумел бы выкарабкаться самостоятельно, даже находись он в ясном сознании, а это было отнюдь не так. После взрыва он утратил всякое представление о себе. Когда его обнаружили спасатели, он, полуобнаженный и покрытый копотью, что-то неразборчиво кричал. К счастью, в отряд входил врач «скорой помощи» из Портико, опознавший его как «господина Каселли» с «Виллы „Покой“» и позвавший Коломбу, упорно разыскивавшую Данте среди развалин.

Сохранить в тайне новость о том, что он жив, стало невозможно, и начальник полиции сделал официальное заявление, сообщив, что господин Торре найден, а похитивший его лидер ячейки ИГИЛ убит во время теракта на серной шахте.

Данте оставалось лишь запереться в гостинице, скрываясь от всех без исключения: и от журналистов, и от любопытных, и от знакомых – даже от своего адвоката и старого друга Роберто Минутилло, которому так и не удалось его повидать.

Не сумел он прогнать только своего приемного отца Аннибале Валле – грузного бородатого семидесятилетнего великана весом почти в два центнера, способного передвигаться разве что благодаря костылям.

Сидя на двух сдвинутых стульях, Аннибале смотрел на Данте, который занимался чем угодно, лишь бы не обращать на него внимания.

– Нельзя сидеть взаперти вечно, – как мог мягко сказал старик.

Данте затушил окурок о колотый лед на дне стакана.

– Хватит, Данте, – ласково продолжил Аннибале. – Много лет я наблюдал, как ты борешься и страдаешь. Возможно, пора с этим покончить. Я желаю тебе добра, хочу тебя защитить. Все твои домыслы…

– Домыслы! – перебил Данте. Взяв чистый стакан, он наполнил его льдом и водкой «Белуга». – Ты так же говорил, когда я пытался объяснить тебе, что Отец еще жив. – Он недобро улыбнулся. – Прежде чем я узнал, что я не настоящий Данте. Что ты солгал, чтобы выйти из тюрьмы, куда тебя посадили за мое убийство. Извини, за убийство твоего сына.

Аннибале понурился:

– Данте… что мне сделать, чтобы ты меня простил? Я тебя люблю.

– Мне не за что тебя прощать, – сказал Данте, закуривая очередную сигарету. – Первое, что я узнал, выбравшись из силосной башни, – это что люди лгут. И ты не исключение. – После долгого молчания он спросил: – Ты когда-нибудь думаешь о нем? О своем настоящем сыне?

Аннибале вздохнул:

– Ты тоже настоящий…

Данте грохнул стакан об пол. Он не разбился, но водка закапала с балкона в сад.

– Ты когда-нибудь о нем думаешь? – не повышая голоса, повторил он.

Аннибале кивнул:

– Постоянно.

– И о чем же ты думаешь?

– Данте, перестань. Это несправедливо…

– Пожалуйста.

Аннибале высморкался в бумажную салфетку.

– О том… О том, каким бы он вырос. О том, походил ли бы он на тебя, – срывающимся голосом сказал Аннибале.

Данте ухмыльнулся:

– Я ни на кого не похож. Разве что на психопата, замешанного в убийствах десятков людей.

«Я пустота», – сказал тогда Лео.

– Теперь все это позади. Ты должен жить дальше.

Впервые Данте повернулся и посмотрел Аннибале в лицо. С брылями, двойным подбородком и выступающими на руках венами тот показался ему глубоким стариком. Он подумал, что детям нельзя видеть, как стареют их родители: чтобы избежать боли прощания, все должны рождаться и расти в одиночестве.

– Без прошлого нет будущего, – сказал он. – Только поганое настоящее.

– Тебя трижды чуть не убили. Тебе мало?

Данте подобрал стакан и наполнил его снова.

– Папа, я игрок. Я буду поднимать ставки, пока не сорву банк. Или пока кто-то меня не прикончит.

У Коломбы осталось не слишком много друзей среди служителей правопорядка, однако не весь мир был настроен против нее. Сотрудник морга больницы Умберто Первого выдал ей пропуск и вступился за нее перед одним из санитаров.

– Не больше двадцати минут, госпожа, – сказал тот, открыв нужную холодильную камеру, и оставил ее в одиночестве.

Коломба села на табурет, со вздохом отстегнула ремни и отдернула край простыни. Полузамороженное лицо Лео – позеленевшее, с искривленным подбородком и опущенными ресницами – не произвело на нее никакого впечатления. Кем бы он ни был при жизни, наемником или психопатом, он им больше не являлся. При аутопсии на его теле были обнаружены старые раны, возможно полученные в подростковом возрасте, а его ДНК не совпала с собранными ранее образцами, однако помогла частично выяснить его происхождение: как и утверждал Данте, Гильтине оказалась сестрой Лео – точнее, сводной сестрой от другой матери. Общим у них был только отец.

Белый.

– Я верю в ад, – сказала ему Коломба. – И сейчас ты горишь в аду, страдая за все, что натворил. Но если дьявол непредвзят, он должен принять во внимание некоторые смягчающие обстоятельства.

Еще немного отвернув простыню, она увидела грудь Лео, вскрытую судмедэкспертом и обезображенную ожогами, почти наверняка полученными при крушении «Шурмо», поскольку взрыв сжиженного газа изуродовал лишь заднюю часть его тела.

– Потому что ты стал таким в том числе из-за того, что Белый сделал с твоей матерью, и из-за того, что ты пережил в детстве. – Коломба полностью сдернула простыню и посмотрела на его ампутированные ноги. Неровные, рваные шрамы. – Впрочем, я верю в свободу воли, в свободу выбора. И ты выбрал… ту жизнь, которую прожил.

На последней закрытой встрече комитета, где требовалось ее присутствие, ей сообщили, что Бонаккорсо убили ударная волна и жар, окончательно сломивший и без того ослабленный организм. Находись Лео на пятьдесят метров дальше, и он мог бы выжить.

– Но ты не хотел выжить. Ты хотел умереть, прежде чем тебя найду и убью я. Ты лишил меня даже радости мести. Я даже не смогла сказать тебе в лицо, как я тебя презираю. Как я…

Коломба захлебнулась рыданиями. Задыхаясь, она соскользнула с табурета и съежилась в углу холодной, облицованной плиткой комнаты.

Там ее и нашла Барт.

Барт помогла Коломбе подняться и настояла на том, чтобы вместе пообедать, хотя и сама до смерти устала: она приехала в Рим, чтобы принять участие в совещании Национального комитета правопорядка и общественной безопасности, а в морг заехала только для того, чтобы организовать перевозку тела Бонаккорсо в лабораторию ЛАБАНОФ, где планировалось провести новые анализы.

Несмотря на прохладную погоду, они сели на веранде бара в квартале Сан-Лоренцо, недалеко от старой квартиры Данте, которую многие хотели сфотографировать, но не спешили покупать из-за варварской перепланировки, которую он там устроил. Барт заказала полный набор блюд от закусок до десерта, а Коломба ограничилась салатом. При мысли о еде ее начинало тошнить.

– У Гаспаре Мантони был колоректальный рак, – сказала Барт. – И хотя он вечно сидел без гроша, он завещал жене миллион евро. На офшорном счете.

Коломба молча ковыряла вилкой в салате.

– А другой старик, которого нашли разделанным на куски среди обломков станции канатной дороги, оказался родным отцом секретарши Палы. Ему тоже недолго оставалось.

– Мне об этом уже сообщили, – кивнула Коломба. Настоящим именем Катерины было Андреа Мурутс – она носила фамилию матери. Эта гражданка Германии во втором поколении привлекалась за проституцию и похищения и провела большую часть жизни взаперти – сначала в детском доме, а потом за решеткой. – Выяснилось, что после выхода из тюрьмы она познакомилась с Терезой. Вероятно, это та завербовала ее и послала к доктору Пале.

– От имени короля монет…

– Он умел подбирать людей. Но прокуратура по борьбе с терроризмом установила, что он мертв. Занавес.

Барт пожалела, что подняла эту тему.

– Как дела у Томми? – спросила она.

– Я не видела его с тех пор, как его выписали из больницы. – (Деметра наняла целый батальон адвокатов, обвинивших суд в том, что о парне плохо заботились и подвергли его опасности.) – Знаю только, что скоро он уедет в Грецию.

– Может, его тетка не так плоха, как кажется.

– Она выдоит из него все деньги и бросит в какой-нибудь поганой лечебнице.

Барт вздохнула:

– Солнышко, ты не можешь исправить все мировое зло…

– Обычно я способствую его порождению, – с горечью ответила Коломба. – Но не беспокойся, теперь я действительно в отставке. Согласно официальному заявлению спецслужб, все кончено: за преступлениями стоял Лео, но теперь он мертв. Меласы были его сообщниками, а Лорис со своим отцом помогли ему убить Мартину. Катерина, то есть Андреа, помогла ему прикончить Меласов и кинуть их на деньги в обмен на месть папочке. Волонтерша, которая помогала Андреа ради денег, погибла. Разумеется, с автоцистерной Лео просчитался, не успев вовремя слинять, но это к лучшему, так ведь?

Барт вздохнула:

– Согласись, что многое из этого звучит вполне правдоподобно.

– Лео приехал в парк, чтобы спасти Данте, а не убить. В сейфе у Палы лежали четыре миллиона восемьсот тысяч евро с отпечатками Меласов, но психиатр был чист и не воспользовался возможностью скрыться. Но зачем копать глубже? Чего доброго, раскопаешь что-то, чего лучше не знать.

– Уж не собралась ли ты выкинуть один из своих фирменных фортелей? – встревоженно спросила Барт.

Коломба расстегнула куртку.

– Меня вышибли с должности консультанта КБТ, забрали оружие и закрыли допуск к государственной тайне. И потом… – Она снова пожала плечами. – Кому какое дело? Не будь я такой упертой, Эспозито остался бы жив.

– Зато погиб бы Данте. – Барт посмотрела на Коломбу. – Почему у тебя такое лицо?

Не поднимая взгляда, Коломба ответила:

– В больнице, придя в сознание, он признался мне в любви.

Барт чуть не уронила вилку:

– А ты что?

Коломба не ответила. Не ответила она и Данте, пулей вылетев из его больничной палатки.

Кое-как успокоив и выпроводив приемного отца, Данте смешал зерна арабики и индийского кофе и, заварив себе напиток, вернулся на террасу со стеклянным потолком. Через айпад он подключился к хранящемуся на надежном защищенном сайте удаленному жесткому диску. Там он держал все полученные от спецслужб документы, касавшиеся «COW», и найденные в Сети сведения о частных военных компаниях. С тех пор как Буш-младший легализовал их во время войны в Ираке, они превратились в процветающие публичные фирмы, акции которых котировались на бирже.

Осью мира наемников «COW» была компания «F3», основанная Белым в ЮАР сразу после побега из Советского Союза и имевшая в своем распоряжении полмиллиона сотрудников, две трети из которых орудовали в Африке и на Ближнем Востоке. В последние два года она предоставляла правительствам и транснациональным корпорациям не только солдат, но и услуги по оценке рисков и стратегическому анализу. Доход компании составлял тридцать миллиардов ежегодно, и недавно она купила «Атланту» – одну из крупнейших мировых фирм, специализирующихся на технологической безопасности.

Лидирующие позиции занимала также «Fegiz Protection Services» с головным офисом в Лондоне и отделениями в Афганистане и Бахрейне. До Венеции эта компания получала больше трехсот миллионов в год за поддержку американских войск в Ираке, но вызвала общественное негодование, когда в Интернете появился видеоролик, в котором ее наемники стреляли по гражданским. После Венеции она передала работы по контрактам с Пентагоном в субподряд компании, поставляющей наемников из Латинской Америки, и приобрела одно из ведущих предприятий в области автоматизации процессов.

Компания «SonDy Corp», являвшаяся в девяностые годы частным авиаперевозчиком, теперь оказывала услуги по предоставлению личного транспорта и тяжелой техники в зонах высокого риска. В прошлом году она совместно с «F3» приобрела «White Elephant» – одну из крупнейших мировых фирм в сфере кибербезопасности с головным офисом в Берлине. Та в свою очередь заполучила контрольный пакет акций американской «Atomic Ray», производящей военные дроны, которые покупала в том числе и армия Италии. А та в свою очередь владела в Кремниевой долине инкубатором, занимающимся разработкой систем распознавания лиц.

Продолжая копаться в документах и Интернете, Данте раскрошил таблетку модафинила и смешал ее с водкой. Вопреки тому, что рассказал ему Лео, никакой связи между Отцом и Белым он не нашел… пока взгляд его не остановился на названии «BlackMountain». Эта финансовая корпорация с головным офисом в Портленде и миллионами вкладчиков по всему миру перечисляла сообщникам Отца своего рода пенсию и была главным спонсором сети центров для детей с ограниченными возможностями «Серебряный компас», через которые Отец вышел на некоторых из своих жертв. Данте выяснил, что после смерти Белого «BlackMountain» начал инвестировать во все новые проекты фирм, ранее принадлежавших «COW».

Этого немногого Данте хватило, чтобы убедиться, что брат не лгал ему до последнего. В который раз за неделю он спросил себя, какие чувства вызывает у него Лео, а особенно его смерть. Облегчение? Грусть?

Здорово было бы поговорить с Коломбой, если бы не его откровения в палатке… Данте позвонил дежурному консьержу «Имперо» и попросил связать его с начальником службы безопасности отеля.

– Как ты могла так долго ничего не замечать? – спросила Барт.

Коломба фыркнула. Она быстро пожалела, что предложила проводить подругу до гостиницы, потому что Данте не сходил у Бартоне с языка.

– Я полжизни проработала бок о бок с мужчинами, – ответила она. – Скрытое наблюдение, ночные дежурства… Если они ко мне подкатывали, я их просто отшивала.

– Но Данте к тебе не подкатывал.

– А надо было. Я бы посоветовала ему принять холодный душ, и на этом все бы закончилось.

– А я бы живо запрыгнула к нему в постель.

Коломба развернулась и уставилась на Барт:

– Сколько ты выпила?

– Два пива. Но Данте – классный парень, умный, приятный… А я одинока.

Не зная, что и думать, Коломба покачала головой, – возможно, подруга ее просто разыгрывала.

– Вы больше это не обсуждали? – спросила та.

– Нет. Но боюсь, рано или поздно придется. А пока я держусь от него подальше.

Прогулявшись по полным истории улицам прекрасного, ярко освещенного города, они добрались до отеля «Романо».

– Разве не странно, что, когда Данте исчезает, ты его разыскиваешь, а когда он рядом, сама исчезаешь? – спросила Барт, забирая со стойки регистрации свой ключ.

– Это разные вещи.

Барт обняла ее:

– Ошибаешься, солнышко. Приезжай поскорее ко мне в гости, ладно?

Вернувшись домой на арендованной в каршеринговой службе машине, Коломба рухнула в кресло в гостиной. Когда-то оно было ее любимым, но теперь, как и вся квартира, казалось неудобным и чужим. Пахло сыростью, пылью, три кактуса на балконе засохли и почернели. К тому же из окна доносился шум дороги и запах Тибра, а она успела отвыкнуть от городской жизни.

Коломба представила, что просидит здесь долгие годы, покрываясь пылью, как стопка старых книг на полу у кресла. Эти книги она когда-то покупала на развале напротив театра «Адриано». Сверху лежала «Радуга земного тяготения»[214], которую Коломба отложила уже через несколько страниц: дочитывать бредни о ракетах у нее не было никакого желания. Возможно, Данте с его паранойей роман бы понравился.

«Хватит думать о Данте», – приказала себе Коломба и рассеянно порылась в книгах, отыскивая что-нибудь поинтереснее.

В этот момент в дверь позвонил Д’Аморе.

Одетый в антрацитовый костюм и белую рубашку Д’Аморе утратил всю свою насмешливость и превратился в обыкновенного военного в штатском.

«Который только что похоронил своих людей», – подумала Коломба.

– Я не помешаю? – спросил он. – Мне сказали, ты вернулась домой, и я захотел тебя проведать.

Коломба кивком пригласила его войти.

– Вы все еще за мной следите?

– Я поставил охрану у твоего подъезда. Только на первое время.

Пожав плечами, Коломба скинула с себя ботинки и снова опустилась в кресло.

– Выпить у меня нечего, кроме орехового ликера, который мне подарили сослуживцы после выписки.

– Я пил его в юности.

– Тогда угощайся. Может, снова почувствуешь себя молодым. Он под мойкой, рядом с чистящим средством.

Д’Аморе снял пиджак и пошел на кухню. Провожая его взглядом, Коломба подумала, что костюм ему к лицу. Она задавалась вопросом, искренне ли он горюет по погибшим, или это такая же маска, как его напускное легкомыслие… Да и существует ли настоящий, искренний Д’Аморе?

Вернувшись с бутылкой в форме ореха, он налил на два пальца ликера в цветные пластиковые рюмки, отпил из одной из них, а другую протянул Коломбе.

– Таким я его и помнил – одновременно слишком сладким и слишком горьким. – Д’Аморе сел в кресло напротив. – Мне сказали, что на похоронах на тебя набросился Сантини.

– Он был пьян. К тому же он прав. Я должна была оставить Эспозито в покое. – У Коломбы сжалось горло, и она сделала глоток из своей рюмки.

– У тебя были основания, чтобы привлечь его к расследованию.

Она чуть заметно кивнула:

– Я ему доверяла. Но относилась к нему погано. Наверняка он так и погиб с ненавистью ко мне.

– Все через это проходят, Коломба. Когда достигаешь дна, тебе становится все равно.

– Такова твоя жизненная философия?

Он на секунду поднял покрасневшие глаза:

– А что, у тебя есть получше?

– Пока нет. Ты с кем-то из них дружил?

Д’Аморе подлил себе ликера.

– Нет. Но это я послал их на смерть. – Он потеребил подвеску на запястье. – Я не должен был отдавать распоряжения в поле, ведь я больше не оперативник.

– Но ты был им.

– В этом мы с тобой похожи. Ты уже думала, чем займешься теперь, когда Бонаккорсо мертв?

Коломба покачала головой.

– Пустишься по следу короля монет?

Она взглянула на него:

– Визитов вежливости твоя работа не предусматривает?

Д’Аморе устало улыбнулся:

– Клянусь, меня никто к тебе не присылал. Могу я поволноваться за коллегу?

– Если тебя не волнуют все, кто погиб понапрасну…

Д’Аморе стиснул в руках рюмку:

– Ты ко мне несправедлива.

– Что бы вы ни утверждали в своих официальных заявлениях, ты прекрасно знаешь, как было дело: кто-то хотел убить Лео и благодаря автоцистерне Мантони ему это удалось. Жаль, вам не интересно выяснить, кто за всем этим стоял. А может, вы уже знаете и предпочитаете водить с ним дружбу.

– Я не могу дружить с человеком, который убил моих людей, – сказал Д’Аморе. – И мы не препятствуем в расследовании обычной магистратуре.

– Без помощи спецслужб они ничего не найдут, и тебе это известно.

– Очень жаль, но я ничего не могу поделать.

Коломба протянула ему рюмку:

– Плесни мне еще.

Ее глаза приобрели оливково-зеленый оттенок. Д’Аморе подался к ней, и Коломба склонила голову ему на плечо, с удовольствием ощутив, как ухо щекочет его дыхание. Но уже через мгновение она выпрямилась:

– Нет.

Д’Аморе отстранился:

– Извини, я не хотел ставить тебя в неловкое положение…

– И не поставил. Но за утешительным сексом ты обратился не по адресу.

Д’Аморе подхватил пиджак и плащ и поднялся:

– Мне лучше уйти. Не пропадай, ладно?

На сей раз в ответе не было никакой необходимости.

Д’Аморе улыбнулся ей и вышел. Только переодевшись в пижаму, Коломба заметила, что он оставил на кресле флеш-карту.

Коломба пробежала глазами файлы на флешке и ни черта не поняла. Натянув ботинки, она вышла из квартиры.

Было уже полвторого ночи, и перед подъездом стояло всего несколько машин. И только в одной сидели два человека. Несложно было догадаться, что это люди Д’Аморе, но, когда машина доехала вслед за ее такси до самого отеля «Имперо», Коломба убедилась в этом окончательно.

Ночной портье был новеньким, и, поскольку одета она была далеко не так элегантно, как обычные постояльцы гостиницы, ей пришлось представиться.

Через пару минут к ней подошел лысый накачанный мужчина в костюме и галстуке.

– Я провожу вас, госпожа Каселли, – сказал он.

– Простите, а вы кто? – изумилась Коломба.

– Я работаю на господина Торре. Прошу. – Мужчина проводил ее до двери люкса, постучал и открыл дверь собственным ключом.

Коломба не удивилась, что Данте не спит, но никак не ожидала, что у него будут гости. Двое таких же нарядных, как ее лысый провожатый, мужчин прочесывали номер с детекторами жучков. Разобраны были даже светильники.

Данте сидел на террасе. Глаза его блестели, словно он накачался наркотой. Вещи, которыми он загромоздил свою комнату в Портико, теперь захламляли весь балкон. Среди них была и кофемашина, к которой добавилась универсальная кофеварка «TopBrewer». Хотя окна были открыты, пахло табаком и кофе.

Данте помахал ей рукой.

– Не спится? – устало спросил он.

– Что-то вроде того. Кто эти люди?

– Частная охрана, – ответил он, закуривая.

Коломба уселась верхом на стул.

– Ты с ума сошел? – спросила она.

– Я тщательно выбрал итальянское агентство, которое никогда не работало с нашим правительством. Видишь? Ты мне не нужна. Можешь успокоиться и вернуться домой.

Коломба вздохнула:

– Данте, ты мне дорог. Ты мой лучший друг.

– Добро пожаловать во френдзону… Что тебе надо? Надоело распивать вонючий ликер у себя дома и решила заглянуть в бесплатный бар?

Коломба бросила ему флешку:

– Д’Аморе оставил мне вот это. Но цифры не по моей части.

– Третий! – позвал Данте. – Вы не могли бы подойти на секунду?

На террасу вышел один из хорошо одетых специалистов. Проверив флешку и, очевидно, не отыскав ни взрывчатки, ни вирусов, ни жучков, он наконец вернул ее Данте.

– Чисто, – сказал он. – Мы там уже закончили.

– Сколько жучков нашли?

– Всего два, господин Торре. Обыкновенная дребедень, которой пользуются госагенты.

– Меня недооценивают. Спасибо, завтра увидимся.

Третий и его коллега вышли из номера.

– Что это за имечко, Третий? – спросила Коломба.

– Я позаимствовал его из «Доктора Хауса». Как и он, я не хочу сближаться с людьми, которые могут погибнуть по моей вине.

– Почему ты решил, что тебе угрожает опасность?

– Я ничего не решал, – ответил Данте. – Но когда я найду короля или королеву мечей, для его убийства мне понадобятся охрана и поддержка. Если я буду действовать в рамках самозащиты, охранники смогут дать показания в мою пользу.

Коломба не могла поверить, что все это происходит наяву:

– Господи, Данте. Что ты вбил себе в голову?

Данте отхлебнул кофе.

– Ты хотела найти моего брата, а я хочу найти человека, который убил его и еще кучу людей.

– Ты готов рисковать жизнью, чтобы отомстить за убийцу?

– Один из нас, КоКа. – Он поднял флешку. – Так ты хочешь, чтобы я прочел материалы или нет?

Коломба кивнула:

– Прочти, пожалуйста.

Данте вставил флешку в ноутбук и просмотрел ее содержимое. Все записанные на ней файлы были в формате Excel.

– Это движение денежных средств, – выкурив две сигареты подряд, сказал он. – Доходы и расходы одной business industry из Белиза четырехлетней давности. Business industry – это компания-пустышка для перевода денег в налоговый рай.

– А это что значит? – спросила Коломба, показывая на выделенные ячейки.

– Это копия с оригинала. Наверное, твой дружок оставлял свои пометки. Кстати, ты с ним кувыркалась? От тебя пахнет его лосьоном после бритья.

– Если ты надеешься меня смутить, тебе это не удастся.

– Жаль, люблю смущать ищеек, – сказал Данте. – Ага, а вот и экспликация. Название «Маркопулон» тебе о чем-то говорит?

– Там находилась верфь Меласов.

– В Маркопулоне зарегистрирован один из самых активных контрагентов. С ним осуществлялись расчеты на сотни миллионов евро.

Коломба зевнула. Глаза у нее закрывались.

– За что?

– Не написано. Но на тот же счет поступали деньги от… – Данте осекся. Впервые с тех пор, как он открыл файл, что-то заинтересовало его по-настоящему. – «BlackMountain». И от «White Elephant»!

Эту компанию помнила и Коломба: она значилась в списке отдела по борьбе с терроризмом.

– Все транзакции проходили одним днем, – сказала она.

– Дай-ка мне кое-что проверить, – секунду поколебавшись, сказал Данте и начал быстро искать что-то в Гугле. Наконец он с удовлетворенным видом захлопнул крышку ноутбука.

– Ну? Я же знаю, тебе не терпится, – сказала Коломба.

Данте сцепил руки на затылке.

– Войну между Лео и королем монет развязал Отец.

До похищения Данте Коломба часто оставалась на ночь в его спальне для гостей с отдельной ванной. Рухнув в постель в одежде, она заметила, что в комнате все осталось по-прежнему, и немедленно заснула. На рассвете она встала, чтобы опустить жалюзи, и снова провалилась в сон.

Когда она наконец окончательно проснулась, Данте, словно Адам Ант[215], уже беседовал в гостиной с Третьим и лысым мужчиной, который накануне спустился в вестибюль, чтобы проводить ее в люкс.

– Извините, – сказала Коломба. – Я сварю себе кофе и оставлю вас в покое.

– Здравствуйте, госпожа Каселли, – почти хором сказали оба мужчины.

– Я спала в комнате для гостей.

– Очень познавательно, – сказал Третий.

Коломба почувствовала себя идиоткой. С какой стати она перед ними оправдывается? Данте сварил кофе и протянул ей чашку размером с ведро.

– Неужели нужно так часто прочесывать номер? – спросила она его.

– Нет, госпожа Каселли, мы должны только защитить от прослушивания один звонок, – ответил за него Третий и, достав из портфеля ноутбук, подсоединил его к мобильнику и внешней звуковой карте. – К сожалению, полностью зашифровать звонок невозможно, поскольку для этого обоим собеседникам необходимо пользоваться одинаковым программным обеспечением. Мы можем только перекрыть голос господина Торре с помощью низких частот. Всякий раз, как будет говорить господин Торре, перехватчики будут слышать помехи на линии.

– Вы бы лучше велели ему скачать «Signal». Это уж точно обошлось бы дешевле, – попыталась сострить Коломба.

Не теряя профессиональной серьезности, Третий покачал головой:

– Абонент находится в одиночной камере отделения для опасных преступников тюрьмы «Ребиббия».

У Коломбы перехватило дыхание.

– Вы хотите поговорить с Немцем?

Данте кивнул:

– Перед апелляцией он вправе созваниваться со своим адвокатом. – Он показал на подключенный к компьютеру мобильник. – За двадцать тысяч евро тот согласился одолжить мне свой телефон.

Все звонки заключенных из тюрьмы, кроме разговоров с адвокатами, прослушиваются и записываются. Однако случай Немца был исключительным.

Несмотря на солидный возраст – а ему было уже за семьдесят, – этот длинноволосый седой старик с бычьей шеей и перебитым носом, все тело которого покрывали шрамы от ножевых и огнестрельных ранений, был по-прежнему силен. В «Ребиббии» он отбывал пожизненный срок, поскольку являлся сообщником Отца.

С его ареста прошло больше трех лет, но следователям так и не удалось ничего о нем выяснить.

Как его звали на самом деле и действительно ли он был родом из Германии, оставалось загадкой. Сам Немец держал язык за зубами, а когда тюремный петух показался ему не в меру любопытным, запихнул ему в горло рукоять метлы.

Ровно в двенадцать тридцать дня двое агентов тюремной полиции выпустили Немца из камеры, обыскали, заковали в наручники и отвели в кабинку надсмотрщика, наблюдающего за одними из тюремных ворот. Каморку, похожую на будку сборщика дорожных пошлин, окружал кордон ОМГ – оперативно-мобильной группы тюремной полиции. Обычно звонки совершались в комнате для свиданий, но для Немца и здесь сделали исключение.

Диспетчер набрал номер адвоката.

Данте ответил на вызов, изображая неаполитанский акцент юриста, и его соединили с Немцем. Коломбе редко доводилось видеть, чтобы его так колотило от напряжения.

– Добрый день, господин Немец, – почти фальцетом сказал Данте.

На другом конце провода воцарилась тишина. Немец понимал, что, вопреки убеждению своих тюремщиков, говорить будет вовсе не с адвокатом, но не знал, чей голос услышит в трубке.

– Добрый день, господин адвокат, – наконец сказал он.

– Вы получили открытку?

– Да.

Данте кивнул Третьему, и тот включил низкочастотные шумы.

– С этого момента меня слышишь только ты, но твой голос шпионы по-прежнему слышат четко и ясно. Понятно?

– Да.

– Пожалуйся на качество связи.

– Я вас плохо слышу, господин адвокат, – сказал Немец.

– Через пару минут нас наверняка разъединят, так что давай не будем терять время. – Постепенно голос Данте зазвучал уверенней.

– Мне нечего вам сообщить, господин адвокат.

– Говорить буду я. А ты слушай.

– Как пожелаете, господин адвокат.

– Я видел счета и немного поболтал с Лео перед его смертью. Мне известно, что до падения Берлинской стены Отец работал с Белым.

Без малейших колебаний Немец ответил:

– Господин адвокат, я говорил вам это еще на последней нашей встрече: будьте осторожны.

Данте отлично помнил эту фразу и обстоятельства, в которых ее услышал. Незадолго до своего похищения он посетил Немца в «Ребиббии», надеясь получить от него сведения о Гильтине. Встреча была отнюдь не дружеской. При этом воспоминании Данте почувствовал, что за воротник ему стекает пот.

– Отец расплачивался с такими, как ты, через финансовую корпорацию «Black Mountain». И судя по движениям по его счету, он взаимовыгодно сотрудничал с некоторыми фирмами, которые сейчас заграбастал фонд «COW». Вот как я это вижу: Белый был пережитком холодной войны и верил в солдат, а Отец уподоблял себя Менгеле и верил в развитие науки. Отец решил потягаться с Белым за трон, но смерть положила его притязаниям конец. Если король монет и существовал, то им был именно он.

– Господин адвокат, я не понимаю, о чем вы. Это не мой профиль.

– Ты был всего лишь шестеркой. Главным козырем был Лео. Судя по всему, он в свое время успел повоевать и обзавестись изрядными связями. Он был наемником и одним из детей, которых Белый, вероятно, заделал, насилуя женщин-заключенных. Отец захватил его и превратил в управляемую ракету против Белого. Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему после Белого Лео не остановился.

– Вы у меня спрашиваете?

– Да. Какую бы роль ты ни играл, сейчас ты на скамье запасных. Отец, Лео, Гильтине и Белый мертвы, а новому поколению технократов, которое пытается смыть с «COW» позорное пятно в третьем тысячелетии, на тебя насрать. Разве ты не хочешь хоть отчасти с ними расквитаться? Используй меня. На кого работал Лео?

За его словами снова последовало долгое молчание. На сей раз от пота взмок не только Данте, но и все присутствующие в комнате.

– Ни на кого, – наконец сказал Немец. Его голос утратил какие-либо интонации и звучал подобно продвинутой навигационной системе.

– Тогда почему он продолжал сражаться?

– Из-за любви, – сказал Немец.

В люксе на верхнем этаже отеля «Имперо», казалось, резко похолодало.

– Вы закончили, господин адвокат? – спросил Немец.

– Нет, – стараясь стряхнуть с себя оцепенение, ответил Данте. – Лео тоже убили, и его убийце пришлось приложить для этого немало усилий. Что им двигало? Любовь к Белому или ненависть к Отцу и его созданиям?

– Второе. Будь у него возможность, он бы предал огню весь мир только из-за того, что он его растоптал.

– Кто?

Немец рассмеялся.

– Посмотри в зеркало, паренек, – сказал он и повесил трубку.

Опасаясь, что кто-то заявится к адвокату Немца с вопросами, Данте поручил Третьему немедленно вернуть ему мобильник. Коломба тем временем пыталась оправиться от вызванного голосом Немца потрясения. Казалось, он, непобедимый и бездушный, будто Терминатор, напал на нее только вчера.

– О какой открытке он говорил? – спросила она.

– О фотографии, которую дал мне Лео перед смертью. Я отправил ее Немцу от имени его адвоката.

Коломба закрыла глаза и посчитала до десяти:

– Зачем?

– Хотел убедиться, что снимок подлинный. В противном случае, услышав мой голос, он бы тут же бросил трубку.

– Если верить Немцу, Отец и Белый продолжали воевать даже после смерти. Настоящая файда[216].

– Да, через своих… свои создания. – Данте принюхался. – Пойду еще раз приму душ. От меня воняет страхом.

– Что он имел в виду, сказав, чтобы ты посмотрел в зеркало? Что этот тип похож на тебя или что все это твоя вина?

– Думаю, первое, – ответил Данте, уходя в свою комнату. – Как и я, король монет побывал в когтях Отца, но не упокоился в канистре с кислотой. И судя по его поступкам, с ним случилось примерно то же, что и со мной.

– Во сколько тебе обходится вся эта организация? – спросила Коломба, заваривая себе капучино и повысив голос, чтобы он слышал ее через стену.

– Тридцать тысяч в день, – прокричал Данте из ванной. – Дороже, чем импульсивный шопинг.

– Они в курсе, что у тебя нет ни гроша?

– Они пожелали получить оплату авансом. Двести тысяч. И еще двести тысяч депозита.

Коломба заметила, что случайно сварила кофе с миндальным молоком. Вылив все в мойку, она открыла «Редбул» без сахара.

– Как ты уговорил Аннибале тебя проспонсировать?

– Никак, – ответил он из душа. – Это мои деньги, плоды моего труда. Базовый тариф за вскрытие замков мертвецов.

Коломба вбежала в ванную и бросила в его силуэт за матовым стеклом душевой кабинки банку «Редбул». Стекло треснуло.

– Эй! – воскликнул Данте.

– Я тебя убью! – сказала она.

Данте выключил воду и, завернувшись в полотенце, быстро вышел из кабинки.

– За что? За то, что я присвоил денежки из теневого бюджета спецслужб? Денежки твоего дружка Лосьона Д’Аморе?

– Я просила тебя этого не делать.

– И я тебя слушал, пока не погиб мой брат. Затем я позвонил Сантьяго и назвал ему адрес и код. Карабинеры тогда в доме еще не побывали.

Сантьяго был бывшим барыгой и членом «Кукиллос» – банды выходцев из Латинской Америки. Ныне он распрощался с подельниками и теперь зарабатывал на жизнь, занимаясь хакерством в Глубокой сети. Данте доверял ему настолько же, насколько не доверяла Коломба.

– Сколько вы взяли?

– По шестьсот на брата. Это он вывел их из Италии. А у меня тоже теперь есть счет в Белизе. И на Каймановых островах. Хочешь сдать меня копам?

– Хватит нести ерунду. Но ты не сделаешь это без меня.

– Я думал, ты вышла из игры.

– Я не брошу тебя одного.

Данте повернулся к ней узкой спиной и включил триммер.

– Как хочешь.

– Но войсками буду управлять я. Скажи своим охранникам, что с этого момента я за старшую.

– Да ради бога. К твоему сведению, если, когда все закончится, мои счета не опустеют, то на эти деньги я уеду из страны. – В раковину упала прядь рыжих волос. – И уже не появлюсь, как по волшебству, в заброшенной клинике по соседству с твоим домом.

– Отлично, потому что ты тот еще подарок, – скрывая огорчение, сказала Коломба.

– Одевайся, к нам скоро придут гости.

Глава вторая1

Король монет научился играть в шахматы в возрасте десяти лет. Тогда у него не было ни шахматных фигур, ни даже бумаги, чтобы их нарисовать, а зачастую он и пальцем не мог пошевелить от боли. Однако разум его, казалось, питался этой болью и становился все сильнее. Пока его тело билось в судорогах и лихорадке, мысли оставались кристально ясными и под конец начали возносить его над миром плоти. В своих непрестанных мысленных партиях он превращался в фигуры, в каждой из которых видел будущее так отчетливо, словно их жизни разворачивались у него перед глазами. Он знал, когда будет съеден слон, а ферзь поставит мат, знал, когда ход, казавшийся незначительным при дебюте, окажется решающим для исхода игры.

С возрастом король монет понял, что весь мир – огромная шахматная доска, и хотя люди этого не видят, судьбы их предрешены. Они пребывают во власти примитивных стимулов – голода, похоти, страха, боли, – которые вызывают у них предсказуемую реакцию: трус всегда бежит от опасности, а влюбленный бросается в стремнину, чтобы спасти возлюбленную.

Почти без всяких предварительных сведений о пациенте король монет мог с достаточной точностью угадать, что тот ел на обед и какой журнал первым начнет листать в приемной. Знал он и как заставить человека свернуть с избранного пути и совершить нечто, чего тот прежде от себя не ожидал, не замечая, что его поступками руководят со стороны. Он выстраивал изощренные партии, в которых погибали десятки людей, так и не понявших почему. Сеял семена, дававшие ростки через много лет. А главное, не упускал миг, когда пешки начинали чуять незримую сущность, решающую их судьбы, и вовремя рассеивал их подозрения, как вихляющая задом ассистентка фокусника отвлекает взгляды подальше от места, где спрятана голубка.

И сейчас, стоя перед отелем Данте, он понимал, что пришло время для отвлекающего маневра.

Много дней люди Первого разъезжали по Италии, разыскивая выживших жертв Отца и убеждая их встретиться со своим спасителем. Согласились далеко не все – многие опасались, что подобное путешествие пробудит у них слишком тяжелые воспоминания, – но шестеро сказали «да». Лука Мауджери приехал в Рим со своим папой. Мальчик был охвачен радостным волнением, а Мауджери-старшему, одетому в слишком длинные брюки, казалось, было не по себе. Руджеро, на лице которого читались признаки синдрома алкогольного отравления плода, сопровождали оба родителя; ему было уже тринадцать, но, судя по поведению, ему можно было дать гораздо меньше. В свое время Отец, которому требовалось финансирование, продал видеозапись с мальчиком педофилу. Приехал и четырнадцатилетний эпилептик Луиджи: Отец заставил всех поверить, что он утонул в реке, а тело его унесло течением. Самым старшим был почти семнадцатилетний Чезаре – аутист с легкой умственной отсталостью, которого Лука называл ОГ; его сопровождал врач из флорентийской клиники, где он пребывал со времени своего освобождения. Мама и папа Фабио также не приехали, но у них было оправдание – Отец убил обоих, вызвав утечку газа. Как и Фабио, Бенедетто, явившемуся с головы до ног в джинсе, было двенадцать. Он был единственным из похищенных мальчиков, у кого врачи не обнаружили ни патологий, ни задержек в развитии. Родители детей озирались по сторонам, будто гадая, что они тут делают.

Во избежание слежки охранники провели гостей через кухню отеля и маленькими группками проводили на верхний этаж. В дверях люкса их встречала Коломба, исполняющая обязанности хозяйки, пока Данте собирался с духом, чтобы предстать перед толпой незнакомцев.

Поблагодарив новоприбывших за то, что они приняли приглашение, она усадила взрослых в гостиной. Дети тем временем свободно разгуливали по всему номеру: Лука принялся объяснять Чезаре принципы работы плазменного телевизора, и они, похоже, быстро нашли общий язык; Руджеро и Луиджи, которые, как и Данте, боялись замкнутых пространств, хотя и не так сильно, сразу вышли на террасу. Присматривали за мальчиками Первый и Четвертый, и, судя по тому, как улыбался им Первый, у него были и собственные дети.

– Данте хотел бы провести часок с ребятами, – сказала Коломба. – Он побеседует с ними на террасе, где мы приготовили кое-какие закуски. Но вас на время разговора я должна попросить остаться здесь, внутри. Из гостиной прекрасно видно террасу, там безопасно и есть… телохранители. Вы можете забрать детей когда угодно, но Данте хотел бы поговорить с ними наедине.

Врач и родители Бенедетто отказывались отпускать мальчиков, но Коломбе не составило труда их переубедить: все они знали, что, если бы не она и Данте, дети так и погибли бы в контейнерах. К тому же она была Венецианской Героиней, и даже самые несговорчивые в конце концов уступили.

Данте вышел из своей комнаты только после того, как детей и их сопровождающих вывели на террасу. Взгляд у него был такой, будто он боится подхватить вирус Эбола, но он сделал хорошую мину при плохой игре и даже не отстранился, когда Лука и Бенедетто его обняли.

Когда взрослые вернулись в гостиную, Коломба усадила мальчиков и раздала им оранжад и пирожные. Самым напуганным казался Бенедетто, но Луиджи не глядя взял его за руку, и тот немедленно успокоился.

– Хорошо, – сказал Данте, глядя на свои пальцы. – Дорогие дети, как вы знаете… эмм, мне тоже довелось пережить… то же приключение, что и вам. Злоключение. Я хотел сказать «заключение».

– Да, мы знаем, господин Торре, – сказал Бенедетто. – Человек из силосной башни.

– Силос! – закричал Луиджи.

Чезаре засмеялся.

– Можете звать меня Данте и обращаться ко мне на «ты», – продолжал он. – Мы связаны, потому что выжили… Ладно, это я уже говорил. В общем… – Данте взял со стола маленький бонго. – Я не стал хипстером, хотя вы, наверное, даже не знаете, что это такое, но так вы будете лучше меня слышать. – С полминуты он стучал в бонго.

Уже через две секунды мальчики растерянно затихли. Когда Данте остановился, все, кроме Руджеро, засмеялись, и тот не замедлил последовать примеру товарищей. Бенедетто даже захлопал в ладоши, и Данте с улыбкой поклонился, сорвав еще более восторженные рукоплескания.

– Можно узнать, что ты им сказал? – шепотом спросила Коломба.

– Что у Немца воняют ноги, – ответил он.

Немца конвоировали обратно в камеру, где он проводил двадцать три часа в сутки, после шестидесятиминутной прогулки по безлюдному двору. Кроме душевой, которую он тоже всегда посещал в одиночестве, он выходил только во двор. У него не было ни книг, ни газет, и телевизор, не считая утренних новостей, он не смотрел. По словам надзирателей, все остальное время он либо занимался гимнастикой, либо тупо смотрел в стену. Казалось, изоляция была ему совсем не в тягость.

Его единственным развлечением было чтение десятков писем, которые приходили ему еженедельно и, разумеется, подвергались тюремной цензуре. Его дело возбуждало большое любопытство… и не только. Писали режиссеры, желающие снять его биографию, писатели, желающие составить его мемуары, женщины и мужчины, желающие вступить с ним в брак, женщины и мужчины, желающие подвесить его за яйца за то, что он на службе у Верховного Гоблина сотворил с десятками детей.

Читая все, Немец никому не отвечал, но, в отличие от остальных писем, фотографию Отца и Белого в Берлине не выбросил. Чтобы выдать ее за старую открытку, Данте напечатал на обороте несколько строк и отправил ее с почты за пределами Рима с расплывчатым приветствием за подписью его адвоката.

Немец поднялся, чтобы сходить в туалет, и незаметно для камеры наблюдения взял фотографию с собой.

Ватерклозет и раковину отгораживала полутораметровая перегородка, обеспечивающая минимальное уединение, чтобы любые его действия не ускользали от внимания надзирателей. Немец сел на унитаз, положил открытку в маленькую раковину, закупорил слив и открыл кран.

Когда, выждав полчаса, он вернулся еще раз, вода в раковине стала слегка маслянистой, а размокшая фотография приклеилась ко дну.

Притворяясь, что умывает лицо, Немец склонился над раковиной.

– Молодец, мальчик, – пробормотал он и выпил грязную воду до последней капли.

Через час у покрывшегося потом Данте разболелась рука, но, яростно выстукивая на бонго Шифр, он сумел вовлечь в разговор каждого из мальчиков. К счастью, он выяснил, что ускорить процесс могут сокращения наподобие эсэмэс-аббревиатур.

Все дети, кроме Луки, провели в контейнерах от двух до четырех лет и настолько сжились с Шифром, что он превратился для них в старую дурную привычку, от которой невозможно избавиться. В то же время Данте понял, что Шифр по меньшей мере отчасти стал для них спасением. В те мрачные месяцы и годы их, как и его самого, накачивали психотропными препаратами, били током и подвергали невыносимым холоду и зною.

Их по несколько дней оставляли без пищи, вынуждали спать в вони собственных фекалий, а затем решать кроссворды и писать контрольные, награждая водой за каждый правильный ответ. Но благодаря Шифру после каждого «экзамена» и «процедуры» их утешали друзья, которым они могли поплакаться, выговориться, отвести душу.

А теперь с помощью того же Шифра Данте, постепенно переходя к словам, смог узнать от выживших истории, которые они так и не доверили ни родителям, ни врачам. Например, что Руджеро не сумел вести себя как «Сынок», за что был на семнадцать месяцев предоставлен самому себе: Немец и другие приспешники продолжали кормить его и поить, но Отец его бросил. Бенедетто взбунтовался, и его на много месяцев привязали к кровати. Нужду ему приходилось справлять в дыру в койке, которую Отец называл «кукушкой». А Чезаре подвергался депривации сна, пока у него в глазах все не побелело, то есть не почернело; следующим, что он увидел, было лицо полицейского, который открыл контейнер. Тогда он еще не знал, что потерял год жизни.

Данте слушал, пряча за фальшивой улыбкой тревогу, печаль и ужас, охватывающие его при каждом откровении, которое не становилось для него неожиданностью: казалось, ему пересказывают его собственную жизнь. Тайком от мальчиков он запивал бензодиазепин водкой, но, зная, что ему снова начнет сниться силосная башня, остался собранным, даже когда Чезаре рассказал, что лишение сна происходило посредством чередования оглушительных звуков и внезапных вспышек света.

– И никто из вас ничего не заметил? – спросил он остальных.

Лука и Бенедетто покачали головой.

– ОГ был заперт во втором контейнере, так? – спросил Данте.

– Да, – сказал Бенедетто, а Луиджи отстучал пальцем цифру «два».

– Когда ОГ – Чезаре – не стучал… ты был третьим, да?.. ваше общение прерывалось. Это как игра в испорченный телефон: если кого-то не хватает, сообщение обрывается.

Все кивнули.

– Но с ОГ этого не случилось, – сказал Данте.

Коломба, которой пришлось вернуться в номер, чтобы проведать взрослых, почувствовала, что атмосфера на террасе изменилась, подошла к Данте и попросила его закругляться, потому что родители уже начинали нервничать.

Данте кивнул:

– Отправь всех, кроме ОГ, домой. Найдите ему и его врачу комнату в «Имперо», а если врач заартачится, прикажи Первому дать ему денег с депозита.

– Тебе нравится быть богачом, но, если ты и дальше будешь сорить деньгами, долго это не продлится, – предупредила его Коломба.

– Плевать, – мрачно ответил он. – Сегодня я впервые получил доказательство того, что у Отца была и другая темница. И в этой темнице был заточен ОГ – Чезаре.

Разумеется, врач отказался остаться в гостинице со своим подопечным и даже пригрозил им судом по делам несовершеннолетних. Тогда Данте поднял сумму своего предложения до двадцати тысяч евро, и врач, разом завоевав всеобщее уважение, потребовал перевести их на счет клиники. Чтобы упростить работу телохранителям, их с Чезаре поселили в номере на двоих на том же этаже, что и люкс Данте.

Организуя их заселение, Коломба пообщалась с Третьим и выяснила, что тот – ее бывший сослуживец.

– Я работал в почтовой полиции с инспектором Ансельмо, – признался он. – Теперь он комиссар в Сеграте. Насколько я знаю, он помог вам выйти на Отца.

Коломба кивнула:

– Простите, что лезу не в свое дело, но, по-вашему, на свободе все еще разгуливает какой-то ублюдок вроде него?

– Возможно, что и кто похуже.

Когда все гости наконец покинули номер, Данте был выжат как лимон. Он смешивал себе коктейль в гигантском бокале, и тут зазвонил телефон Коломбы. Меньше всего она ожидала, что с ней свяжется Деметра.

– Что вам нужно? – спросила Коломба. Она слишком устала, чтобы с кем-либо любезничать.

– Мне ничего. Но Томми хочет попрощаться с тобой перед отъездом. Он мне, конечно, этого не сказал, но вполне ясно дал понять.

– Вы не хотели, чтобы я к нему приближалась…

– Если не хочешь приезжать, дело твое. С меня хватит вас, ищеек.

Деметра отключилась, и Коломба сразу же распорядилась подать ей машину. Уже через пять минут ее забрал с заднего двора бронированный «мерседес» с культуристкой и бородатым охранником в галстуке-бабочке. На небольшом расстоянии за ними следовал автомобиль сопровождения. Охранники, переговаривающиеся друг с другом по гарнитуре, походили на военных и, скорее всего, действительно служили, пока не поняли, что могут рисковать меньше, а зарабатывать гораздо больше.

Коломба не привыкла ездить на заднем сиденье и попросила бородача поменяться с ней местами.

– Вы вооружены? – спросила она культуристку за рулем, которую Данте называл Девятой.

– Да, госпожа Каселли, – ответила та.

– Что будете делать, если нас остановят мои бывшие сослуживцы?

Она прекрасно знала, что, согласно итальянскому законодательству, вооруженная личная охрана полагалась только блюстителям правопорядка. Без специальных полномочий, которых, естественно, никто не запрашивал, частные лица имели право охранять банки, здания или ценности, но не людей.

– Мы инкассаторы, – пояснила Девятая, – которым доверена перевозка ценного актива господина Торре.

Коломба наморщила лоб:

– Какого еще ценного актива?

Не отрывая взгляда от дороги, культуристка кивнула ей на бардачок. Внутри Коломба нашла одетую в платье из ламе Барби в оригинальной коробке.

– Вот это?.. – спросила она.

– Это розовая юбилейная Барби тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, – подал голос Бородач с заднего сиденья. – Коллекционная. Стоит около тысячи евро.

– То есть столько же, сколько мы платим за эту поездку в аэропорт, – ответила Коломба.

– Кукла подходит под определение ценного актива, – серьезно сказала Девятая. – Но если в нас будут стрелять, не беспокойтесь, мы и вас прикроем.

Деметра назначила ей встречу в зале ожидания «Алиталии» в первом терминале.

Убрав куклу в металлический кейс с изображением человечка, отбрасывающего на стену тень, Девятая подошла к Коломбе.

– Если хотите, чтобы мы проводили вас внутрь, вы должны взять ее с собой, – сказала она.

Коломба отказалась было, но вспомнила, что не вооружена: вряд ли король монет решился бы напасть на нее в аэропорту, но он мог подкупить какого-нибудь стюарда. Взяв кейс, она пошла вслед за Бородачом по запутанным коридорам аэропорта. Был вечер пятницы, и перед металлодетектором собралась очередь, – должно быть, по домам возвращались работающие в Риме иногородние пассажиры. На телеэкранах шел повтор репортажа о вчерашних похоронах.

В зал ожидания, находившийся рядом с зоной регистрации «Б», они вошли благодаря удостоверению Бородача, который выполнял подобные поручения не впервые.

Полный людей зал представлял собой нечто среднее между приемной популярного врача и английским пабом. На кожаных креслах в последнем ряду, рядом со старой картой полетов, сидели Деметра и Томми. Отреагировал на появление Коломбы только паренек: вырвав из гнезда плеера провод наушников, он резко вскочил и побежал ей навстречу, визжа, как летучая мышь, и расталкивая стоящих у него на пути пассажиров.

– Все хорошо, – сказала своему сопровождающему Коломба. – Это мой друг, – успела добавить она, а в следующую секунду Томми уже поднял ее над полом, заставив выронить кейс.

Неловко обняв его в ответ, она дала ему понять, что, если он не расслабит объятия, она задохнется. Волосы Томми стали короче, а на лице еще желтело несколько синяков: хотя в парке Коломба пыталась прикрыть парня от ударов своим телом, на них обрушился целый град камней.

– Ты едешь в прекрасную страну, – сказала она ему. – В Греции чудесное море. Ты умеешь плавать?

Обнимая ее за шею тяжелой рукой, Томми покачал головой.

– Может, как-нибудь я даже приеду тебя навестить, что скажешь? И расскажу тебе все, что узнаю о твоих родителях. Потому что я тебя не брошу, понятно? – срывающимся голосом сказала Коломба. – Сейчас попрошу твою тетю оставить мне ваш адрес. А ты пока побудь здесь с моим другом, ладно? С вот этим парнем в дурацком галстуке.

Взглянув на бабочку, как будто никогда не видел ничего подобного, Томми тут же попытался ее схватить. Телохранитель отскочил назад, и они взапуски понеслись по залу.

Деметра демонстративно продолжала читать журнал, пока Коломба не подошла к ней почти вплотную.

– Привет, бывшая ищейка, – с неохотой сказала она.

– Как прошел суд?

– Отлично, мои адвокаты все уладили. Скажи своему приятелю, что после того, что устроила полиция, делиться с ним деньгами я не собираюсь.

– Данте от тебя ничего не нужно, – ответила Коломба.

Деметра улыбнулась.

– Всем что-то нужно, – сказала она и вернулась к чтению греческой версии журнала «Чао».

Коломба грубо опустила журнал:

– Клянусь, если будешь плохо с ним обращаться, я до тебя доберусь.

– С чего бы мне с ним плохо обходиться? – Деметра улыбнулась. – Он ведь мой племянник.

– И ты купила ему билет в первый класс вместе с собой или посадишь его в багажный отсек?

– Пассажиры бизнес-класса рассчитывают на комфортный полет. Такому шумному парню прекрасно подойдет и эконом.

– Это он платит за поездку, – в ярости сказала Коломба.

– Платит мой брат. До встречи, бывшая ищейка.

Нервно сжав кулаки, Коломба вернулась к Томми, который торжествующе размахивал бабочкой.

– Готовы идти, госпожа Каселли? – потирая горло, спросил охранник.

– Еще нет.

Она забрала у Томми галстук-бабочку, растянула резинку и надела его парнишке на шею, как раз под нежный, как цыплячьи перышки, пух на затылке.

– На память обо мне, – сказала она.

Томми снова ее обнял.

– Я тебя люблю, – прошептал он ей на ухо.

Пока Коломба уезжала из аэропорта, ощущая пустоту в сердце размером с Грецию, Лупо сидел на кровати двухзвездочной гостиницы, забронированной для него министерством, в двух шагах от Дворца итальянской цивилизации, который называют Квадратным Колизеем.

В устланной зеленым ковролином комнате с пятнистыми от сырости обоями, окна которой выходили прямо на кухню отеля, вечно воняло жареным, но Лупо начало подташнивать еще прежде, чем он вошел: в ушах у него еще стояло глухое эхо голосов участников похоронной процессии.

Когда гостиничный телефон зазвонил и консьерж сообщил, что к нему пришли, он убирал в ножны парадную шпагу. Уверенный, что к нему заглянул какой-нибудь сослуживец, Лупо спустился в вестибюль, не надевая пиджака.

Но за стойкой маленького бара при входе, в наброшенном на плечи непромокаемом плаще, пил кофе Ди Марко. Гипс с него уже сняли, но на обоих его запястьях были эластичные повязки. Лупо посмотрел в окно: в припаркованном перед гостиницей синем автомобиле со включенной мигалкой сидели двое мужчин.

– Полковник… – почти вытянувшись по стойке смирно, сказал он.

– Фельдфебель, – отозвался Ди Марко. – Мы мельком виделись вчера на церемонии, но у нас не было времени побеседовать. Могу я предложить вам чего-нибудь выпить?

– Кофе, но позвольте мне вас угостить, я здесь до завтра.

– Прошу, – сказал Ди Марко, приглашая его сесть за один из уродливых пластмассовых столиков с липкой столешницей. – Я хотел познакомиться с вами поближе, потому что знаю, что вы внесли вклад в расследование дела Бонаккорсо.

– Он начал убивать на моей территории, так что у меня не было выбора.

– У вас не было выбора, потому что в ваших краях жила Коломба Каселли, – парировал Ди Марко.

Лупо заметил напечатанную на пакетике сахара карикатуру: пациент жалуется психологу, что боится показаться скучным, а тот украдкой дремлет в кресле. «И вы, доктор».

– К счастью, она не впутала вас в бойню в минеральном парке, – с лицемерной улыбкой продолжал Ди Марко.

– Я не считаю это удачей, – сказал Лупо. – Я предпочел бы там присутствовать. В этом заключался мой долг.

– А вы не задавались вопросом, почему Каселли от вас отделалась?

– Потому что ей нужно было подкрепление со стороны спецслужб.

– Или она просто не хотела, чтобы там находились вы.

Лупо пожал плечами:

– Нас нельзя назвать лучшими друзьями.

– Как вы думаете, чем она сейчас занята?

– Не знаю и знать не желаю, полковник.

Достав из внутреннего кармана плаща КПК, Ди Марко включил его и протянул Лупо:

– Посмотрите фотографии.

Озадаченный Лупо повиновался. На снимках какие-то мужчины в костюмах, у некоторых за ухом виднелись гарнитуры, входили и выходили из отеля «Имперо».

– Не похоже на охрану гостиницы.

Ди Марко кивнул:

– Это сотрудники частной охранной организации «Shadow». Все люди на фотографиях – бывшие полицейские. Их нанял господин Торре, но… если вы пролистаете следующие снимки, то увидите, что они также сотрудничают с Каселли.

Лупо положил руки на стол. Один ноготь был сломан, и ему отчаянно захотелось его погрызть.

– А при чем тут я?

– У меня возникли сомнения, что Каселли рассказала всю правду относительно произошедшего в минеральном парке.

Лупо промолчал. Ди Марко поднялся и положил на стол визитную карточку:

– На случай, если узнаете что-то новое. Думаю, что ефрейтор Мартина Кончо, как и мои погибшие в шахтах подчиненные, заслуживает, чтобы в этой страшной истории не осталось темных пятен. И чтобы все виновные были наказаны. Фельдфебель…

Лупо тоже встал и отдал полковнику честь. Тот, не оборачиваясь, вышел из бара и сел в ожидающий его автомобиль.

– Сукин сын, – пробормотал Лупо, но выбросить увиденные фотографии из головы было уже невозможно.

Когда Коломба вернулась в отель, Данте лежал на диване на террасе и курил.

– С Томми все хорошо? – спросил он, не отрывая взгляда от планшета.

Коломба оттеснила его и села, положив ноги ему на колени. Он ее не оттолкнул.

– Он сказал мне, что любит меня. Когда он не кричит, у него красивый голос – полудетский-полувзрослый. Мелодичный. Я чуть не расплакалась.

– В последнее время тебя просто завалили любовными признаниями, – сказал Данте, устраиваясь поудобнее, чтобы продолжить читать. – И твоя близость производит на меня определенное действие.

– Привыкай. Пока мы работаем вместе, я не могу ходить вокруг тебя на цыпочках. Видел бы ты, как довольна собой Деметра. Боже, как меня это бесит! Ее брат оставил сыну двадцать пять миллионов, а она спустит все на клинику пластической хирургии.

– Надо было сказать ей, что ее семья заработала эти миллионы, отмывая деньги Отца. Скорее всего, счетом, который мы видели, управлял либо ее брат, либо папаша.

– И ОБТ это известно. Оставив мне флешку, Д’Аморе ясно дал это понять.

– Чего он добивался? Хотел тебе помочь или заставить тебя выйти из игры?

Коломба пожала плечами. Она и сама этого не знала.

– Что ты затеял с Чезаре?

– Я проверяю всю собранную нами информацию. Как его похитили, мы не знаем. По словам его родителей, однажды ночью он ушел из дома – просто открыл дверь и исчез. Зато его медкарта представляет определенный интерес. Вот, почитай, – сказал Данте, протягивая ей айпад.

– Бла-бла-бла… Пребывание в условиях ужасающей антисанитарии, истощение и так далее и тому подобное… Келоидные рубцы на ступнях от повреждений, вероятно полученных при ходьбе по острой или абразивной поверхности.

– Из всех десяти детей такие шрамы только у него, – сказал Данте.

– Может, Отец проводил на нем очередной эксперимент?

– Или в другой темнице пол был не таким гладким, как в контейнерах. И если его не слишком хорошо лечили, что более чем вероятно, есть шанс, что под кожей у него остались посторонние частицы. Как в пятнышке чернил у тебя на руке.

Много лет назад Коломба укололась чернильной ручкой, и синяя точка превратилась в татуировку между большим и указательным пальцем ее правой руки.

– Нет и еще раз нет, – сказала она. – Я не позволю тебе кромсать мальчика.

– Думаешь, я на такое способен? Но…

– Никаких «но», – сказала Коломба, вставая. – Чезаре и так достаточно натерпелся. Может, в твоей больной руке тоже найдутся улики. Почему бы тебе не вскрыть ее?

Данте снял перчатку и раздвинул скрюченные мизинец и безымянный палец правой рукой. Между ними светлел круглый шрам размером с монетку.

– Диагностическая хирургия, – пояснил он. – Мне ввели эндоскоп, чтобы проверить, нет ли в руке чужеродных частиц, невидимых на рентгене. Было больно, но я был готов на все, чтобы вычислить Отца. А сейчас я готов пойти на все, чтобы больше узнать о короле монет.

Когда они изложили план Данте врачу и опекуну Чезаре, тот отнесся к его замыслу гораздо терпимее, чем Коломба.

– Келоиды, особенно на ступнях, – явление очень неприятное, – сказал он. – И когда Чезаре играет в футбол, они воспаляются. Я просил его родителей оплатить лазерное лечение, но они сказали, что в этом нет необходимости и со временем рубцы заживут.

– Вы можете дать разрешение на операцию? – спросила Коломба.

– Да, – ответил врач. – При условии, что я буду лично контролировать, какому лечению, где и как его подвергнут.

– Проходить все будет здесь. Если не возражаете, Данте уже снял всю спа-зону, которая сейчас закрыта для посетителей, и операцию можно будет провести на массажной кровати. Все будет простерилизовано, а вы, разумеется, будете присутствовать и, если посчитаете, что операция не удовлетворяет требованиям санитарии, сможете ее прервать.

Врач на мгновение задумался.

– Когда мы можем это сделать?

– Если вы согласны, то прямо сейчас, – ответила Коломба.

– Ничего себе. – Врач наклонился к ней. – Простите, но господин Торре, случайно, не Тони Старк[217] инкогнито?

Коломба вежливо улыбнулась – она не знала, кто такой Тони Старк, – и, попрощавшись, сообщила начальнику «Shadow», что можно приступать.

Когда она вернулась в люкс, на террасе вместе с Данте, пересчитывая освещенные окна зданий напротив, сидели Чезаре и Лука. Мауджери-старший неловко примостился на кушетке с чашечкой кофе в руке.

– Я сказал господину Мауджери, что Луке лучше остаться, чтобы поддержать своего друга, – сказал Данте. – А уехать он сможет завтра утром.

– Совершенно согласна, – поддержала его Коломба.

– Ладно, будь по-вашему, но я, честно говоря, не понимаю, что происходит, – недовольно сказал Мауджери. – Сначала вы заявляетесь ко мне домой, потом уговариваете нас приехать сюда, будто это вопрос жизни и смерти. Возможно, мне надо было послушать своего адвоката, – он виновато улыбнулся. – То есть против вас я ничего не имею, и вообще, я многим вам обязан, но я не хочу, чтобы вы впутывали моего сына в свои мудреные дела.

– Вам кажется мудреным, что ваш сын поддерживает друга? – с любопытством антрополога спросил Данте.

– Нет, – поторопился ответить Мауджери, – но я бы предпочел, чтобы Лука жил дальше и перестал ворошить прошлое.

Данте прищурился:

– То, что с ним случилось, не так уж просто забыть. И вы, на мой взгляд, волнуетесь куда больше сына. Что вас так беспокоит?

– Ничего! – Мауджери сидел как на иголках. – Я забочусь только о сыне.

– Господин Мауджери, вы ничего не хотите нам сообщить? – вмешалась Коломба.

– Черт, да вы и так уже все знаете! – Он встал. – Я хочу, чтобы завтра с утра нас с Лукой отвезли домой.

– Не вопрос, – сказала Коломба. Ей и самой хотелось, чтобы он поскорее перестал мешаться у них под ногами.

Нанятые Данте втридорога врачи установили свое оборудование и простерилизовали комнату, обсуждая предстоящую операцию с опекуном Чезаре, который одобрил каждый их шаг.

Данте присутствовать при хирургическом вмешательстве не пожелал, и наблюдать за процессом пришлось Коломбе. Так она впервые увидела покрытые наростами ступни мальчика.

Целый час, пока длилась операция, Лука не отпускал руки своего друга. Наконец ноги Чезаре слегка покраснели, и на кровати осталось несколько чешуек сухой кожи. Коломба попросила Третьего отвезти их в лабораторию на анализ.

– У него здесь что-то твердое, – внезапно сказала медсестра, втирая в ноги мальчика восстанавливающий крем.

Надев очки с увеличительными стеклами, дерматолог осмотрел место, которое показала ему медсестра.

– Чезаре, у тебя тут маленькая заноза, – сказал он. – Что скажешь, вытащим?

Тот заворочался в свете медицинских ламп, но Лука ему ободряюще улыбнулся. Точнее, улыбнулся он в пустоту – ребята никогда не смотрели друг другу в глаза. Извлечение прошло безболезненно, потому что длина занозы составляла всего несколько миллиметров, а сама она была тонкой, как игла маленького кактуса. Занозу отвезли на анализ вместе с остальными образцами.

К изумлению Коломбы, привыкшей к черепашьей скорости работы криминалистических лабораторий, результаты были готовы уже на рассвете. Когда она, в одной пижаме, притащилась в гостиную, Данте уже угощал всех дежурных охранников кофе. Не теряя времени, она налила себе двойную порцию и углубилась в чтение заключения, доставленного в плотном, запечатанном сургучом конверте с водяными знаками.

Согласно отчету, к которому прилагались увеличенные под микроскопом снимки, в чешуйках кожи Чезаре присутствовали главным образом частички пыли, зато в занозе были обнаружены следы формальдегида, фенола и волокон древесины.

– Бакелит, – сказал Данте.

– Разве из бакелита не делают телефоны? – широко зевая, спросила Коломба.

Она не могла поверить, что еще недавно решила завязать с охотой на короля монет. Теперь же она работала круглые сутки – еще больше, чем в мобильном подразделении.

– А также очки виртуальной реальности, штампы, игрушки, пуговицы и еще миллиард других вещей, – ответил Данте, безуспешно пытаясь принять позу лотоса на диване. – Проклятые суставы… – пробормотал он. – Там есть краситель?

– Следы темного пигмента, черного или коричневого, – прочла Коломба. – Помню, у оружия, которым я пользовалась в полицейской академии, были детали из коричневого бакелита. Это был настоящий антиквариат.

– ОГ! Черт! – закричал Данте и, извиваясь, как больной хореей, потянулся за ноутбуком. – Какой же я придурок! Идиот. Как я сразу не сообразил! – Он повернул к ней экран: на одной из страниц сайта warisboring.com была открыта фотография винтажного складного пистолета-пулемета. Пулемет назывался OG-43. – А ведь я знал, что это! Твою мать, я ведь изучал эти штуки! – Он показал на рукоять на перфорированном стволе. – Выглядит как дерево, но это бакелит. Бакелит! – снова закричал он и рухнул на кровать. – Господи… Почему мир так мал, что я все время возвращаюсь к отправной точке?

– Объясни, в чем дело, или я запру тебя в шкафу, – пригрозила ему Коломба.

Данте спрыгнул на пол и чуть не упал – ноги его были еще очень слабы.

– Пулемет OG-43 разработали для фашистов Республики Сало[218] после перемирия во Второй мировой, – сказал он. – Если помнишь, кое-кто из наших соотечественников предпочитал нацистов американцам.

– Продолжай… – начиная раздражаться, сказала Коломба.

– Эти пулеметы производили только на одном заводе. На одном, понимаешь? После освобождения завод «Armaguerra» превратили в обычную фабрику, а потом закрыли и ее, так что с шестидесятых цеха простаивали, покрываясь пылью. Сейчас он пришел в запустение, но четыре-пять лет назад там начались работы по очистке от асбеста.

– А ты-то откуда знаешь? – спросила Коломба, не понимая, что его так взбудоражило. – Ты что, изучал историю всех итальянских заводов?

Данте, подобно дервишу, кружившийся по комнате, остановился. Щеки его разрумянились, полы расстегнутого пиджака с галунами развевались.

– Знаю, потому что ездил мимо на велосипеде! КоКа, этот поганый завод находится в Кремоне. Темница Отца всегда была прямо у меня под носом.

Глава третья1

Каждый вечер агенты тюремной полиции стучали по перекладинам камер, чтобы убедиться, что заключенные их не подпилили. Камеру Немца они проверяли еще и по утрам, в начале смены, потому что этому здоровенному молчаливому ублюдку не доверял никто. По той же причине они заходили к нему не меньше чем вчетвером.

Надзиратели привыкли, что к их появлению он уже делает зарядку, но на сей раз, к своему удивлению, обнаружили, что он продолжает лежать в койке лицом к стене.

– Подъем, немчура, – сказал один из них. – Вставай, чтобы мы тебя видели.

Немец не отреагировал, и главный инспектор опасливо, словно перед ним был сам Бешеный Пес, киллер каморры, взял его за плечо и повернул к себе. Бьющееся в лихорадке тело Немца безвольно обмякло под его рукой: глаза его были широко распахнуты, кожа пожелтела и похолодела, а одеяло было залито рвотой.

Агент попытался привести его в чувство парой оплеух.

– Он умирает, – сказал он.

– Ну и пускай, – отозвался его сослуживец. – Этот подонок детей убивал.

– Не пори чушь! Нас за него так взгреют, что мало не покажется.

Немец оказался слишком тяжелым, чтобы его поднять, а сам он едва держался на ногах, поэтому они надели на него наручники и поволокли по коридорам. Когда они наконец добрались до лазарета, Немца снова стошнило желчью на койку, куда его пытались уложить. Дежурный врач осмотрел его глаза и прослушал сердце:

– Похоже на отравление. Вы не находили в его камере что-нибудь странное?

– Мы не проверяли, – ответил инспектор.

– Пошлите туда кого-нибудь, пожалуйста, как можно скорее, – попросил врач. – И доложите администрации. Его придется отвезти в больницу.

Инспектор, поморщившись, кивнул. Ничего хорошего подобное начало дня не предвещало.

Пока машину «скорой помощи» обыскивали перед воротами «Ребиббии», пожилой врач объяснял молодому стандартную процедуру:

– Если болен какой-нибудь похититель куриц, в «скорую» с ним садится надзиратель, а за ней следует машина сопровождения. Если преступник опасен, с ним едут два надзирателя и две машины сопровождения. Если он очень опасен, с ним едут четверо, а наш кортеж становится длиннее, чем у президента.

Когда из ворот наконец вывели Немца, в машину «скорой» сели пятеро агентов ОМГ, экипированных, будто для борьбы с уличными беспорядками, а автомобилей сопровождения им выделили целых шесть, включая бронированный фургон. Пациента пристегнули наручниками к каталке даже за ноги – таких предосторожностей старый врач еще не видел, тем более что заключенному было уже за семьдесят.

– Кто он такой? – спросил он у ближайшего агента. – Дракула?

– Почти, – сквозь зубы ответил тот, и «скорая помощь» направилась к больнице Сандро Пертини, где было крыло для заключенных с двадцатью спальными местами.

Несмотря на охрану и решетки, пациентам выделялись отдельные палаты, что для прибывших из «Ребиббии» было равноценно отдыху в пятизвездочном отеле… Однако меры безопасности там соблюдались строго, как в тюрьме.

Дорога до больницы занимала всего двадцать минут. Приблизительно на середине пути необходимо было пересечь Аньене – один из извилистых притоков Тибра. Проезжая по мосту, «скорая» вдруг выехала на встречную полосу и, пробив бетонный парапет, рухнула в бегущую среди деревьев пятью метрами ниже реку. Ударившись носом о каменистое дно, машина перевернулась набок.

Эскорт затормозил, и на мост со взведенными пистолетами высыпали агенты ОМГ. Внизу все оставалось неподвижным. Велев нескольким подчиненным перекрыть дорогу и держать на прицеле полузатонувшую «скорую помощь», начальник охраны взял с собой остальных агентов и спустился по крутому берегу, замусоренному осколками бутылок и целлофановыми пакетами, к реке. Выстроившись в цепочку, чтобы их не унесло течением, они с оружием над головой подошли к «скорой». Вся носовая часть машины оказалась под илистой водой, так что разглядеть водителя было невозможно. Начальник распахнул задние дверцы, и в кузов хлынул бурлящий поток. Поднявшийся на поверхность багровый пузырь лопнул, на мгновение ослепив брызгами мужчину.

Когда к начальнику охраны вернулось зрение, первым, что он увидел, была голова его сослуживца. В его глаза были вдавлены наручники.

Данте вглядывался в заднее стекло бронированного автомобиля, поглаживая зажим для галстука со «звездными войнами». Не считая зажима, оделся он вполне консервативно. Возвращаясь в Кремону, он словно всегда хотел показаться более нормальным. Или защититься.

Вдали от Кремоны ему удавалось не думать о своем фальшивом прошлом, но стоило ему туда приехать, как он вновь начинал чувствовать себя призраком среди людей.

После некоторой внутренней борьбы он все-таки позвонил Аннибале и сообщил, что едет в Кремону.

– Не знаю, в котором часу, но постараюсь ненадолго к тебе заехать.

– Насколько я понимаю, это не увеселительная поездка, – встревоженно сказал Аннибале.

– Нет, я все еще пытаюсь сорвать банк. И возможно, кое-что в Кремоне может мне помочь. Поставь в холодильник хорошее вино.

Дремавшая, прислонившись к стеклу, Коломба проснулась:

– Где мы?

– Недалеко от Кремоны. Ты ничего не пропустила.

Вокруг простирались пшеничные поля и полуразвалившиеся деревни Паданской низменности. Данте видел этот пейзаж в своих ночных кошмарах. Ему часто снилось, как Отец гонится за ним вдоль рельсов, а босой Данте, снова превратившийся в ребенка, безуспешно пытается сбежать.

– Может быть, Белый с Отцом не так уж и ошибались, – неожиданно сказала Коломба. – Возможно, их методы лечения и правда могли создавать людей с уникальным образом мыслей.

Данте фыркнул:

– Электрошок и изоляция приносят только вред.

– Тем не менее Лео удалось надуть органы по борьбе с терроризмом по всему миру, король монет манипулирует людьми, будто марионетками, а ты – один из умнейших людей, которых я когда-либо встречала…

– Возможно, мы родились гениями. Нам была уготована великая судьба, например изобрести водяной двигатель и телепортацию. Отец помешал нам точно так же, как помешал всем, чьи тела растворил в кислоте.

С места водителя к ним обернулся Первый:

– Мы приехали.

Охранники припарковали три своих автомобиля у круговой развязки возле бывшего военного завода. На голой земле за деревьями виднелись цеха с большими окнами и остроконечными крышами. Некоторые из них неплохо сохранились, но те, что находились в глубине необъятной территории фабрики, явно десятилетиями страдали от плохой погоды и актов вандализма. Данте заметил и нововведение: на протяжении нескольких сотен метров на одной из стен ограды установили солнечные панели. Согласно надписи на знаке, здесь вскоре планировалось начать строительство огромного дисконт-центра.

– Даже если здесь когда-то что и было, мы опоздали, – сказала Коломба, прижавшись лицом к перекладинам ворот.

– Я не рассчитываю найти бог знает что, – ответил Данте. – Но лет пять назад здесь держали Чезаре. А солнечные панели установили после того, как Отец умер, а Немец попал в тюрьму. – Он повернулся к Третьему и Четвертому. – Как там дрон?

– Две минуты, господин Торре.

– Дрон? – переспросила Коломба.

– Он включен в цену, – сказал Данте и закурил. Его фирменная ухмылка выглядела неискренней. – Если это тот самый завод, о котором говорил Лео, здесь прошла часть моей жизни.

– Надеешься, что, если попадешь внутрь, что-то вспомнишь?

– Наоборот, – отозвался он. – Мне и без того хватает поганых воспоминаний.

Пока мимо проносились машины, Третий и Четвертый готовили похожий на игрушку бесшумный военный дрон весом всего сто сорок граммов, оборудованный обычной и инфракрасной камерами. Легко управляя им с планшета, они заставили его пролететь над территорией завода, после чего Данте попросил их сосредоточиться на хуже всего сохранившихся постройках. У дрона был ограниченный запас хода – батарейки приходилось менять каждые пятнадцать минут, – но за час им удалось составить довольно сносную карту. Растянувшись на заднем сиденье автомобиля с ноутбуком на коленях и гарнитурой в ухе, Данте сравнил ее с официальной планировкой завода, найденной в Сети.

– Наверное, лучше проникнуть туда пешком, – сказала прислонившаяся к машине Коломба, оглядывая окрестности. Охранники, одетые в стиле «кэжуал», чтобы их не приняли за мормонов, притворялись проезжими зеваками. В автомобиле позади них сидели технические специалисты. – Все равно рано или поздно придется войти.

– Тут двадцать пять тысяч квадратных метров, – возразил Данте. – Если не знать, где искать, поиски займут целую жизнь.

– Может, тебе просто хочется поиграть с дроном?

– А что в этом плохого? – Данте включил микрофон. – Сделаем еще один круг над складом – это светлое здание с круглой крышей. Только на этот раз снимайте на тепловую камеру.

Третий и Четвертый снова запустили дрон, и на экране компьютера Данте появилось изображение нескольких разбросанных между зарослями розовых кругов, незаметных невооруженному взгляду. Рядом с одним из них лежала груда кирпичей.

– Как думаешь, что это? – спросил он просунувшую голову в автомобиль Коломбу.

– Понятия не имею, но они чуть теплее окружающей земли. Может, какие-то сточные отверстия. Они могли нагреться, если внутри собралась дождевая вода, которая испаряется под солнцем.

– На старых фотографиях никаких стоков нет, – ответил Данте. – Пошли внутрь.

Коломба покачала головой:

– Не хочу стать легкой мишенью для снайпера. Дождемся темноты.

Данте предложил скоротать время в баре, и они вместе с охранниками отправились на его поиски. Они уже нацелились на придорожный трактир, когда у Коломбы завибрировал телефон.

От потрясения пронзительный, прерывистый от рыданий голос Альберти так изменился, что она не сразу его узнала.

Когда он рассказал, что произошло, Коломбе пришлось сесть на ограду, чтобы перевести дыхание.

Д’Аморе приехал на место происшествия засветло.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал ему замначальника тюремной полиции, координирующий поиски.

– Хорошо, когда миру есть чем тебя удивить, правда? – рассеянно ответил тот.

– Не таким образом, господин Д’Аморе. Сюда. – Полицейский проводил его к берегу Аньене. «Скорую помощь» еще не вытащили из воды. С моторной лодки ее фотографировала пара криминалистов. – Трупы по-прежнему внутри, если хотите, можете взглянуть.

– Не хочу, но придется, – отозвался Д’Аморе.

Замначальника подозвал лодку, и вскоре обоих подвезли к открытым дверцам «скорой». Д’Аморе понял, что его провожатый не преувеличивал: каталка все еще находилась в кузове, но одна пара наручников, приковывавших к ней Немца, свисала с перекладины, а другая была вдавлена в глаза агента ОМГ, тело которого плавало на поверхности зловонной воды. Второму агенту свернули шею, третий был обезглавлен. Тела последнего агента и санитара переплелись, – должно быть, их отбросило друг к другу, когда «скорая помощь» летела с моста. Обоих застрелили.

– Немец сотворил все это в одиночку? – спросил Д’Аморе.

Замначальника кивнул:

– Он вскрыл наручники стальной пластинкой. Наверное, вытащил ее из ящика.

– И ваши сослуживцы этого не заметили?

– Думаю, сначала он открыл только одну пару наручников – ту, что загораживали кислородные баллоны. Ребята нервничали, и, хоть это и против правил, оружие их было заряжено.

– И, освободившись, он выхватил у кого-то из них пистолет, – сказал Д’Аморе, воспроизводя ход событий. – Застрелил вашего сослуживца и водителя. А пока «скорая помощь» падала, позаботился об остальных.

– Похоже, он силен как бык, хоть и выглядел полумертвым, – пробормотал замначальника.

Моторка отвезла их обратно на берег. Спрыгивая в грязь, Д’Аморе чуть не упал, но помог выйти из лодки своему сопровождающему.

– Чем он наелся?

– Каким-то ядом, вызывающим аритмию, диарею и геморрагию. Скорее всего, это мышьяк. – Достав мобильник, он показал Д’Аморе фотографию нескольких обрывков мокрой бумаги. – Это открытка. Немец порвал ее и смыл в унитаз, но мы нашли клочки в трубах. Мы считаем, что мышьяк содержала открытка, и пытаемся установить, кто ему ее прислал.

Мужское лицо, видневшееся на одном из вылинявших обрывков, было Д’Аморе уже знакомо.

– Очень хорошо, – устало сказал он заместителю начальника и пожал ему руку. – Держите меня в курсе.

– Разумеется, господин Д’Аморе.

Машина Д’Аморе была припаркована сразу за ограждающей место преступления лентой, и, садясь за руль, он достал из кармана телефон, чтобы связаться с Ди Марко. Не успел он опуститься на сиденье, как его левая нога взорвалась болью. Он опустил взгляд: из бедра его торчали ножницы.

Чья-то провонявшая болотом ладонь зажала ему рот.

– Надо поговорить, – произнес Немец.

– О боже, – прошептал Данте, когда Коломба рассказала ему о Немце.

– У нас есть охрана, нам ничего не угрожает, – попыталась успокоить его она.

– Не угрожает?! – Лицо Данте так посерело, что почти сливалось со стеной бара. – Даже прикованный к каталке, он прикончил шестерых! С чего ты взяла, что охрана сможет нас защитить?

Пока Данте не узнал, кем являлся Отец в действительности, он много лет верил, что его тюремщиком был Немец. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году он сквозь щель в силосной башне видел, как тот ведет по полю еще одного пленника. Ему так и не удалось узнать, кем был тот мальчик, но из всех узников того времени выжил только он. Правда, теперь он был убежден, что к той партии приложили руку король монет и Лео.

– Однажды мы уже его арестовали, – сказала Коломба.

Зажав уши руками, Данте принялся ходить по кругу. Пара посетителей, вышедших из бара покурить, с любопытством уставилась на него.

– А вдруг он специально позволил себя сцапать?

– Данте… успокойся.

– А вдруг он и есть король монет?

– За Немцем наблюдали круглосуточно, – ответила Коломба. – У него не было возможности разъезжать по стране и бросать в лесу тела своих жертв.

– Может, у него были сообщники. Какие-нибудь очередные легковерные марионетки. – Данте снял пиджак. Его рубашка насквозь промокла от пота. – По-твоему, он случайно сбежал именно сегодня?

– Откуда мне знать? – спросила Коломба и с тревогой ощутила, что у нее начинают сжиматься легкие.

– Все из-за того, что я ему позвонил, – продолжал Данте. – Он понял, что я уже близок к истине.

– Какое ему дело? Все давно мертвы.

– Кроме короля монет. КоКа, давай уедем. Бросим все.

Коломба обняла его и почувствовала, что его бьет дрожь.

– И что дальше? Будешь всю жизнь оглядываться через плечо? Немца поймают, выехать из Рима ему не удастся. Но то, чего мы сегодня не узнаем, будет мучить нас всегда. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Клянусь, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Данте опустил голову ей на плечо, а затем потянулся к ее губам. Время словно остановилось. Коломбе показалось, что он вот-вот поцелует ее, но за миллиметр от ее лица Данте отстранился.

– Ладно-ладно. Ты права.

Коломба встряхнулась.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – слегка смущенно спросила она.

Он кивнул:

– Да, пожалуйста. Только вынеси выпивку сюда, потому что я сейчас не в состоянии войти. – Опираясь на трость, он опустился на корточки. – Я побуду здесь с Третьим и Четвертым. Скажу всем, что мы выдвигаемся с заходом солнца.

К семи вечера территория бывшего военного завода погрузилась в сумрак. Фонари освещали лишь оборудованную солнечными панелями сторону ограды. Осмотрев замок на воротах, Данте вскрыл его так быстро, что Коломба не успела понять, что произошло.

– Первый! – позвала она. – Оставьте, пожалуйста, кого-нибудь последить за дорогой. Остальные пойдут с нами.

– Госпожа Каселли, это частная собственность, хоть и заброшенная. Мы не вправе там находиться, – с виноватой улыбкой ответил начальник «Shadow». – Если кто-то сообщит об этом в полицию, мы потеряем лицензию.

– А если с нами что-то случится внутри? – возразила Коломба.

– Прежде чем прийти вам на помощь, мы вызовем полицию. Наша деятельность строго регламентируется законом.

– Какая редкость! Законопослушный гражданин! – сказал Данте. – Правда, сейчас не лучшее время, чтобы ограничивать себя рамками закона.

– Какое у вас оружие? – спросила охранника Коломба.

Тот показал ей на «Глок-17» у себя за поясом:

– Я не могу вам его дать, госпожа Каселли.

– Зато я могу его украсть. Если нас найдут, я скажу, что сама его у вас стащила. Можете доложить на меня в полицию и сказать копам все, что душе вашей угодно. Пистолет мне, скорее всего, не понадобится – согласно съемкам с дрона, здесь никого нет, – но я не могу оставить Данте без защиты.

Не меньше десяти секунд Первый с непроницаемым видом смотрел на нее.

– Ладно, – наконец сказал он и незаметно передал ей «глок». – Я вам доверяю.

Улыбнувшись, Коломба осмотрела пистолет и убрала его в карман.

– Нам понадобятся фонарики.

– У нас есть кое-что получше, – сказал Первый.

Как выяснилось, в цену был включен не только дрон, но и новейшие приборы ночного видения. Объяснив, как с ними обращаться, Третий помог им закрепить очки на головах. На несколько секунд Данте, обожавший электронные игрушки, позабыл о страхе и принялся экспериментировать с увеличением.

– Бионические глаза! Круто!

Они вошли в ворота, а когда свет с шоссе закрыли деревья, включили приборы. Земля окрасилась в желтовато-зеленый. Шум проезжающих машин затих, и тишину нарушали только их шаги и дыхание. Держа перед собой трость, Данте раздвигал кустарник и отбрасывал с пути мусор.

– Все в порядке? – спросил по рации Первый.

– Мы в норме.

– Вы не придумали себе боевые клички? – шепотом спросила Коломба.

– Зачем? Тут нет никого, кроме нас. А связь зашифрована. Гаджеты у них покруче, чем у полицейских.

Кроны деревьев зашелестели от ветра. Данте подскочил, Коломба внутренне сжалась. Остановившись, они дождались, пока снова не наступит тишина.

– Сколько раз ты попадала в такие ситуации? – спросил Данте.

– Вообще-то, никогда. Я же не морпех.

Обойдя полуразрушенное офисное здание, которое сквозь очки виделось огромным и словно готовилось их раздавить, они оказались перед складом с круглой крышей.

– Здесь хранилось оружие, – сказал Данте. – Союзники не разбомбили завод, и производство продолжалось до самого конца. Одного из здешних рабочих убили двадцать пятого апреля, по окончании войны. Нацисты еще не знали, что проиграли, и, когда рабочий попытался им об этом рассказать, его попросту пристрелили. – Он сверился с одолженным у охранников планшетом. – Круги где-то здесь, но я их не вижу.

– Приборы ночного видения работают иначе, чем тепловые камеры. Да и температура вокруг стала более равномерной.

Увеличив мощность инфракрасного прожектора на лбу, Данте огляделся:

– Вон та груда кирпичей.

Эти кирпичи они уже видели с дрона. Осмотрев их и потрогав, Коломба ничего не нашла. Тогда она сняла с плеч тактический рюкзак и достала складную лопату.

– Что будем делать, если круги нам не помогут?

– Обыщем все, начиная с неотремонтированных цехов, – ответил Данте. – Как тебе копается?

– Грунт неподатливый. Можешь меня сменить.

– Не хотелось бы испачкать костюм.

– Похороню-ка я тебя здесь…

Когда яма достигла полуметровой глубины, лопата ударилась обо что-то твердое. Коломба села на корточки и начала копать руками. На сей раз Данте опустился на колени рядом с ней. В зеленоватом свете очков показалось нечто вроде отверстия бетонной трубы с прорезями по краям, закрытого крышкой размером с крупное блюдо.

– Я по-прежнему считаю, что это канализационный сток, – сказала Коломба, стряхивая с прорезей землю.

– Нет, это вентиляция, – возразил Данте.

– Вентиляция чего?

– Бомбоубежища. Я в этом не разбираюсь, но стиль похож на немецкий. В официальной планировке убежище отсутствует, потому что его расположение – военная тайна.

– Хочешь сказать, за все эти годы его так и не нашли?

– Кто-кто, а Отец точно знал, где оно. Надо поискать вход. – Данте улегся на груду кирпичей. – Но к сожалению, я не смогу составить тебе компанию.

Д’Аморе никогда еще не испытывал такой боли. Казалось, он горит и замерзает разом, но пламя и лед заменяли руки и ножницы Немца.

Неспособный пошевелиться, он неподвижно лежал на полу одной из усеивающих берега Аньене лачуг, куда затащил его Немец, проехав блокпост на его служебном автомобиле. Д’Аморе не открывал глаза, чтобы не видеть, что сделал с ним этот седой старик. Лишь однажды, бесконечно давно, он осмелился взглянуть на свою изуродованную Немцем руку. Перед ним словно оказался анатомический атлас: перевязанная шнурком из его собственного ботинка рука была вскрыта по всей длине. Артерия при этом оставалась невредимой. Прежде чем начать задавать вопросы, Немец точно так же обработал и вторую его руку, и Д’Аморе с готовностью выложил ему все, что знал. Так подробно он не отвечал даже на школьных экзаменах, ведь любое промедление повлекло бы за собой новый удар ножниц, новый оголенный нерв.

Пытка требует мастерства. Когда боль слишком сильна, человек готов наговорить что угодно, лишь бы прекратить свои мучения. Истина переплетается с выдумками, память разрушается, теряется представление о собственном «я». Но искусный пыточник знает, как удержать сознание истязуемого на грани, а Немец был настоящим виртуозом. К тому же он чуял малейший намек на ложь – это Д’Аморе понял, лишившись колена, из которого теперь торчала окровавленная кость.

Сейчас Немец переодевался в слишком тесную для него одежду, снятую с Д’Аморе перед пыткой. Д’Аморе осознал, что с истязаниями покончено, но уяснил себе и то, что эта хижина станет его могилой. И тогда…

– Ты знаешь, кого ищет Коломба? – спросил он.

Немец на него едва взглянул:

– Я знаю только, кем он был раньше.

Сознание покинуло Д’Аморе. Когда он пришел в себя, Немец уже надевал его ботинки.

– Зачем? – спросил он. – Зачем… – Не зная, как облечь свой вопрос в слова, он осекся.

Однако Немец, казалось, его понял:

– Знаешь, сколько на свете пород собак?

Д’Аморе покачал головой.

– Вот и я не знаю. Но их много. А когда-то порода была всего одна. Кто-то скрещивал собак, пока не вывел псов, маленьких, как крысы, и огромных, как кони. Но прежде чем появились новые породы, тысячи щенков родились уродами, тысячи сук погибли, потому что плоды выросли слишком большими. – Немец склонился над ним. – По-твоему, собакам это нравилось? Думаешь, они понимали, почему с ними все это происходит?

Д’Аморе снова покачал головой.

Немец поднял с пола ножницы.

– Видишь? И ты тоже не понимаешь.

– Но зачем творишь все это ты?

– Ради любви, – сказал Немец и перерезал ему горло.

Понадеявшись, что им поможет перспектива с высоты, Коломба попросила охранников поднять дрон, но отыскать вход в старое бомбоубежище так и не удалось. Она уже начала отчаиваться, когда ей пришло в голову, что существует еще один способ определить нужное место.

– Есть у вас что-то, производящее тепло и свет? – спросила она Первого, вернувшись к воротам.

– Типа фейерверка?

– Да, вроде того.

Первый задумался.

– Есть светошумовые гранаты. Конечно, не боевые, а пневматические, но эффект вас не разочарует.

– Возьму у вас парочку. Готовьтесь выпустить дрон, как только я скажу.

Схватив гранаты, Коломба бегом вернулась к Данте. С виду они ничем не отличались от боевых, хотя и изрядно уступали им в мощности.

– Хочешь поиграть с петардами? – спросила она.

Данте поднял на нее взгляд: слова были излишни.

– Тогда бери свою лопату и копай.

Коломба и Данте раскопали еще два воздуховода, прежде чем обнаружили тот, что не был засыпан землей. Разбив крышку, они заглянули внутрь: труба заканчивалась пустотой.

– Идеально, – сказала Коломба.

– Я понял, что ты хочешь сделать, – сообщил Данте. – Отличная идея, как будто я сам придумал.

– Может, и придумал бы, если бы не пялился без толку на звезды в страхе, что из темноты на тебя выпрыгнет Немец. – Коломба включила микрофон. – Выпускайте птичку, – велела она.

Через несколько секунд показался дрон, и Коломба приказала поднять его повыше, чтобы он запечатлел панораму округи. Сбросив в трубу первую гранату, она закрыла отверстие кирпичом. Раздался оглушительный взрыв, и дожидавшийся у ворот Первый сказал ей, что ему показалось, будто грохнула петарда. Коломба сбросила вниз вторую гранату, после чего Данте просмотрел на планшете сделанные в момент взрыва фотографии. Дрон заснял, как язык пламени движется в направлении склада и останавливается в паре метров от него, превращаясь в светящийся шар.

Они направились к увиденной на снимках точке. Данте ковылял, опираясь на трость.

– Не сомневаюсь, что нам снова придется копать. Десять тысяч евро тому, кто придет мне на помощь, – сказал он в микрофон.

– Мне жаль, босс, – ответил Первый. – Войти мы не можем. Но спасибо за предложение.

Когда они закончили копать – большую часть работы Коломбе пришлось взять на себя, – из-под земли показался заколоченный досками бетонный лаз. Коломба открыла его несколькими пинками. Отверстие под досками оказалось достаточно широким для человека, а среди паутины и корней виднелась четырех- или пятиметровая железная лестница, под которой поблескивала стоячая вода.

– Точно не хочешь спуститься? – спросила она Данте.

– Пока я в сознании, меня туда и под дулом пушки не загонишь, а без сознания я тебе не пригожусь. Но возьми с собой дрон, так я буду видеть, что происходит, и смогу указывать тебе, что делать.

– Бабушке своей будешь указывать.

Данте развел руками:

– К сожалению, я не знаю, кто она.

Держа дрон, словно камеру, Коломба осторожно спустилась на пару перекладин. Лестница казалась прочной и даже не поскрипывала.

– Я пошла. Если не вернусь, отправляй ныряльщиков, – сказала она.

Данте наклонился к ее лицу.

– Не хочу мучиться сожалениями, если ты вдруг не вернешься, – сказал он и поцеловал ее в губы.

Коломба этого не ожидала, но обхватила ладонями его голову, чтобы он не отстранился.

– Я не маленькая девочка. – Она привлекла его к себе и поцеловала с языком. – Это ничего не значит, ясно? Я в тебя не влюблена, и ты даже внешне не в моем вкусе. Но я люблю тебя и не хочу потерять, понял?

И она исчезла в темноте.

Коломба спускалась по ступеням с дроном под мышкой. Во рту она ощущала привкус табака и спиртного. Вкус Данте. Наломала ли она дров? Скорее всего, да, но сейчас ей было не до размышлений. Опуская ногу, она не почувствовала ничего, кроме пустоты: лестница закончилась. Сунув дрон в куртку, она схватилась за последнюю перекладину.

– Ничего не вижу, – сказал ей Данте.

– Не мешай, – ответила она.

Дотянувшись ногой до поверхности воды, она разжала руки и спрыгнула на пол. Доходившая до щиколоток вода тут же начала просачиваться ей в ботинки через отверстия для шнурков. Было холодно, но вполне терпимо. Что-то шевельнулось и метнулось прочь. Оставалось лишь надеяться, что не голодная крыса.

Рядом с лужей находилась железная дверь, показавшаяся Коломбе не такой старой, как все остальное. Дверь была заперта на висячий замок размером с кулак.

– Хочешь спуститься и открыть? – спросила она, поднеся дрон к замку.

– Если хочешь, могу тебя научить… – сказал Данте.

– Ладно, не важно.

Положив непромокаемый тактический рюкзак в воду, она достала молоток. Ударить по замку пришлось раз пятьдесят, но в конце концов он открылся.

– Вежливость все двери открывает… – заметил Данте.

Коломба распахнула дверь, и ее окутало облако вонючего дыма гранаты.

Перед ней простирался бетонный коридор, по обе стороны которого тянулись ряды дверей, похожих на ту, в которую она только что вошла, но без замков. Вода под ее шагами шла рябью, на поверхности кружилась гнилая листва и комья земли. Коломба словно попала на затонувший корабль, но эта мысль принесла с собой неприятные воспоминания, и она постаралась вернуться к действительности.

– Данте, ты тут? Видишь?

– Да, – чуть слышно ответил он. – Это камеры. Отец держал здесь людей.

Коломба пошла вперед.

– Не торопись с выводами. Может, это просто склад.

– Нет. Нет. Господи… Меня сейчас вырвет.

– Все в порядке, Данте. Пожалуйста, успокойся.

– Я был там, КоКа. Меня держали под землей…

– А теперь здесь я. И ты мне нужен. Возьми себя в руки, – с напускной строгостью сказала она.

Несколько секунд Данте молчал.

– Ладно, – наконец отозвался он. Голос его звучал уже тверже. – Ты права. Давай посмотрим, что внутри.

Коломба принялась открывать двери одну за другой. Они вели в глухие каморки размером два на три метра. Потолок был таким низким, что она почти задевала его головой. Первая комната была пуста, во второй стояла ржавая койка с дырой в середине. В третьей Коломба нашла старую табличку с едва различимой надписью: «OG-43 – СКЛАД».

– Чезаре, – сказал Данте. – Его держали здесь.

Из-за очков Коломбе не удавалось разглядеть помещение, но, приподняв их, она оказалась в кромешной темноте. Тогда она включила фонарик и посветила на стены. Все они были покрыты царапинами, без сомнения оставленными ногтями. Она представила, как из комнаты отчаянно пытается выбраться запертый ребенок. Представила Данте. Из наушника доносились странные всхлипы, и Коломба поняла, что он плачет.

– Держись, Данте.

– Да, да… Мы должны привезти Барт и понять, кто здесь находился.

– Как только выйдем отсюда, так и поступим, – пообещала она.

Последняя дверь была выкрашена облупившейся зеленой краской. За ней обнаружилось гинекологическое кресло с опорами для ног.

– Данте… Отец ведь никогда не похищал девочек, правда?

– Да.

– Странно.

Коломба обвела комнату фонариком и увидела старый архивный шкаф, такой же зеленый, как и дверь, но не настолько облезлый. В ящиках его было пусто, за исключением нескольких листов бумаги, похожих на медицинские заключения, написанные от руки. К сожалению, сырость размыла чернила. Положив их в рюкзак, Коломба направила луч фонаря на стоящий рядом умывальник. Над ним белело нацарапанное мелом на черной стене слово на русском языке.

«СКОПЦЫ».

– Ты знаешь, что это значит? Данте?

Голос его звучал сдавленно – он пытался сдержать слезы.

– Да-да. Знаю. Этот проклятый ублюдок. Чудовище…

Коломба выключила фонарь и, снова надев очки, направилась обратно к выходу.

– Он что, русский?

– Нет, это название российской христианской секты, действовавшей в восемнадцатом веке. Ее члены практиковали муки и умерщвление плоти. И верили, что их Богу угодны дары… Тот же дар приносили Господу психиатры с помощью чересчур буйных больных – и взрослых, и детей. Они называли это оскоплением.

– Что это такое? – спросила Коломба.

– КоКа, они их кастрировали. Теперь я понимаю, откуда в короле монет столько ненависти.

Допрыгнуть из лужи до лестницы оказалось гораздо сложнее, чем забраться в бомбоубежище. Когда Коломба наконец выкарабкалась наружу, Данте стоял на коленях прямо на земле. Лицо его промокло от слез.

Коломбу охватил гнев и в то же время странная печаль. Ее огорчало, что ее не было рядом, когда маленького Данте похитил маньяк, произвольно решавший, каким пыткам его подвергнуть. Она хотела бы держать его за руку, когда он вышел из силосной башни, когда его перебрасывали из одной клиники в другую, когда его судьбу доверили врачам, которые, возможно, в прошлом подвергали целые поколения пациентов тем же истязаниям, что и Отец: электрошоку, погружениям в ледяные ванны, связыванию… и, как выяснилось сейчас, кастрации. Она хотела бы быть с ним, когда Данте зажил собственной жизнью, пряча свою ранимость за цинизмом.

«Но я рядом сейчас, – подумала она. – Хотя и не так, как ему бы того хотелось».

– Мне жаль, – сказала она.

Данте поднял глаза:

– КоКа, это не только история Отца. Это история всего мира. Таких, как я, веками подвергали пыткам и похуже. И продолжают подвергать по сей день. – Он вытер лицо перепачканной в земле рукой. – Знаешь, один врач по имени Мониш[219] изобрел способ обуздывать пациентов поэффективнее, чем кастрация и электрошок: произведя трепанацию черепа, он вводил в лобную долю спирт, чтобы разрушить нервные клетки.

– Он орудовал в концентрационных лагерях? – чуть слышно спросила Коломба.

– Нет, в обыкновенных больницах. КоКа, ему вручили Нобелевскую премию по медицине. Нобелевскую премию. – Данте со вздохом оперся на трость и поднялся. – В долгосрочной перспективе одним из последствий кастрации является остеопороз. Надо попросить Барт, чтобы…

В гарнитуре раздался голос Первого:

– У нас проблема.

– Какая? – спросила Коломба.

– Дорога опустела. Боюсь, что нас берут в оцепление.

– О’кей, мы выходим.

Не успела Коломба договорить, как у нее в рюкзаке завибрировал мобильник. Ей удалось нашарить его только на десятом звонке: на экране высвечивался номер Лупо.

– Каселли, у вас две минуты, чтобы уйти.

– Откуда?

– Сами знаете.

Очевидно, начальник «Shadow» не ошибся насчет оцепления.

– Как вы, черт подери, нас нашли?

– У вас в машине жучок. Его установили на бензозаправке. Ди Марко вами недоволен.

– Не сомневаюсь. Но никаких законов мы не нарушили.

– Он докажет обратное. Д’Аморе исчез, а Немец в бегах, так что сейчас он в не лучшем расположении духа.

– А вы тут при чем?

– При моей профессии сложно не впутаться в интриги спецслужб. Меня уже предупреждал об этом один друг, но я только сейчас понял, насколько он прав. В минуту сомнения я ошибся и связался с военными. Уходите. Еще немного, и вы уже не успеете скрыться.

– Подождите… – Коломба перевела дыхание. – Под заводом старое бомбоубежище. Отец держал там детей. Не позвольте Ди Марко избавиться от улик. Многие семьи смогут наконец узнать о судьбе своих пропавших детей.

На другом конце провода повисла тишина.

– Сделаю все, что смогу. Обещаю, – наконец сказал Лупо.

– Спасибо. – Коломба разбила телефон о камень и выбросила гарнитуру.

– Бросай все, Данте.

– А как же охранники?

– Мы ничем не сможем им помочь. Не беспокойся, у них отличные адвокаты. Сможешь перелезть через ограду со стороны солнечных панелей?

– Нет… – ответил он.

– Ладно, тогда остается только ждать, пока нас арестуют.

Данте фыркнул.

До похищения Данте был гораздо более ловким, чем Коломба, но теперь ей пришлось подтолкнуть его снизу. Перелезая через ограду, он уронил трость и потратил на ее поиски целую вечность.

– Неужели нельзя купить новую? – спросила Коломба, когда они подходили к первой развилке, ведущей в город.

– Я же говорил, это классический Хэм Брукс.

– А я понятия не имею, что это значит. Она дорогая?

– Никогда не слышала о Бронзовом человеке?

Услышав приближающийся шум двигателей, они бросились в придорожные кусты. Мимо пронеслась колонна автомобилей, набитых агентами ОБТ. Вдали раздался шум сирен и отзвуки перебранки: охранников схватили.

Данте взял под воображаемый козырек:

– Прощайте. Для меня было честью служить родине вместе с вами.

– Скорее разорением. По крайней мере, их арест сэкономит тебе немного денег.

– К сожалению, нет. Депозит мне не вернут. Думаю, останется ровно столько, чтобы уехать подальше из этой страны. – Данте запыхался и замедлил шаг. – Меня достало жить среди шпионов и государственных тайн.

Коломба подтолкнула его вперед.

– И куда ты намылился?

– Я много хорошего слышал о Швеции.

– Там зверски холодно и говорят по-тарабарски.

– Я все равно не выхожу из дому.

В паре километров от территории завода Коломба позволила Данте сделать небольшой привал. Округу заволок густой туман.

– Итак, – сказала она, – мы в глухом захолустье, по уши в грязи, без мобильника и автомобиля, и при мне чужой пистолет. Есть предложения?

– Давай угоним машину, – с готовностью ответил Данте. – Я могу завести двигатель без ключа.

– Ничего получше тебе в голову не пришло?

– Кремона всего в шести километрах отсюда, – сказал Данте, указывая направление. – У меня есть кое-какая сменная одежда в доме Аннибале.

– Они и туда заявятся.

– Надеюсь, что не сразу. А нам надо только переодеться и одолжить машину. Правда, я пока не придумал, куда можно поехать.

– Разберемся по ходу дела, – сказала Коломба.

Дорога была долгой и тревожной, ведь за ними охотился король монет, а Немец разгуливал на свободе. К счастью, беглецов скрывал туман.

Аннибале жил в палаццо восемнадцатого века в историческом центре Кремоны, куда они добрались только к одиннадцати вечера. Данте трижды нажал на кнопку домофона.

– Это наш семейный звонок, – пояснил он.

Дверь открылась, и они вошли в просторную, как плац, главную гостиную. Данте с облегчением заметил, что все окна настежь распахнуты. Хотя в знакомых помещениях он страдал от клаустрофобии не так сильно, свежий воздух помогал ему расслабиться.

– Горничная, наверное, уже спит, – сказал он. – Папа, ты тут?

– Я наверху.

Как и в единственный раз, когда Коломба бывала в этом доме, облаченный в халат Аннибале Валле ожидал их, раскинувшись в кресле. Но на сей раз он был не один.

За стариком, положив руку ему на плечо, стоял Томми.

– Я уже думал, вы не приедете, – сказал он.

Коломба упала на колени. Легкие ее сжались с такой силой, что в секунду выдавили из себя весь воздух. Комната наполнилась тенями, и крики Данте походили на играющую на слишком высоких оборотах пластинку.

«Все было ошибкой», – не сомневаясь, что умирает, подумала она.

А главной ошибкой был Томми. Ее поразило даже не внезапное появление парня, а сам его облик. Мягкий взгляд и бессмысленное выражение лица исчезли без следа – теперь его суровые глаза сияли ненавистью и умом.

Данте снова закричал, Валле заерзал в кресле. Коломба рухнула набок. Вопящие с электрическим присвистом тени рвали ее в клочья. Томми рассмеялся. Никогда еще она не слышала ничего страшнее. Даже визг теней-убийц, постепенно высасывающих из нее жизнь, не казался ей настолько невыносимым. В засасывающем ее черном вакууме раздался хлопок пощечины, и по ее щеке разлилось тепло. Тени отпрянули, ускользая от взгляда. Пощечину ей дал Данте.

Коломба впилась зубами в пол и сломала резец. Настал ее черед кричать – боль поднялась по нервам и умопомрачительной вспышкой озарила мозг.

– Боже, – сказала она, садясь.

– Не совсем, – сказал Томми. – Но всякий создает Господа по своему образу и подобию. Я выбрал самого себя.

Коломба посмотрела на него. Неужели перед ней тот самый парнишка, которого она защищала?

– Это не ты, – глуповато сказала она.

– Скопцы, – произнес Данте.

Томми пожал плечами:

– Ты таки добрался до завода. Поздравляю.

– Значит, Отец и правда тебя похитил, – сказал Данте.

– Да, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Коломба чуть не начала снова задыхаться:

– Это невозможно… Ты был бы ровесником Данте…

– Евнухи, кастрированные в детстве, развиваются иначе, – сказал Данте, не отрывая взгляда от Аннибале. Того подтряхивало от рыданий. – У них не седеют волосы, не растет борода.

– Точно, – сказал Томми, усаживаясь на подлокотник кресла. Только сейчас Коломба заметила, что он держит у затылка Аннибале кухонный нож. – У тестостерона немало недостатков. Как правило, кастраты живут лет на десять дольше обычных мужчин. Но есть еще более значительное преимущество. – Он постучал себя по виску. – Нас ничто не отвлекает. Кстати, Коломбина, отдай-ка мне свой пистолет. Ты все равно не успеешь застрелить меня прежде, чем я перережу горло старику.

– Прошу тебя… – прошептал Данте. – Папа, не волнуйся.

Томми рассмеялся:

– Бедный малыш.

Коломба бросила Томми пистолет, и тот сунул его за пазуху.

– Выходит, Томми никогда не существовало?

– Он, разумеется, существовал, но был для своей матери тяжелой обузой. Она пыталась от него отделаться, но все плохо обернулось. Я о нем позаботился. Одним отсталым меньше.

– Это невозможно. ДНК…

– При врачебных осмотрах присутствовала Катерина. Как говорится, обыкновенная ловкость рук. От трупа я избавился, но образцы ДНК сохранил.

– Откуда ты это узнавал? – спросил Данте, глядя ему в глаза. – Как ты с ней познакомился, как узнал, что она хочет сбыть сына с рук?

Томми дал оплеуху Аннибале:

– Скажи ему.

– Нет… – всхлипнул тот.

Томми нацелил ему в левый глаз острие ножа:

– Говори.

– Прости… Прости… Но я просил тебя не впутываться в это расследование…

– Говори, старик, – повторил Томми.

Его тонкий голос не вязался со взрослой позой и угрожающим тоном. Коломба спрашивала себя, как она могла так ошибиться. Как могла ничего не замечать. Но Томми, вечно остававшийся толстым подростком, учился притворяться много лет.

– Я не знал… Не знал, что делать со своим мальчиком. С Данте. Но ходили слухи… – Валле замялся и взглянул на Томми. – Умоляю тебя…

– Умоляй, но продолжай. Не хочу опоздать на самолет.

– Ходили слухи, что… Один человек может его вылечить.

Данте так сильно стиснул трость, что она затрещала.

– Ты отдал своего сына Отцу?

Валле кивнул. Его била дрожь.

– Да ты хоть понимаешь, что ты натворил?..

– Теперь да. Теперь…

– Теперь уже поздно!

Коломба попыталась заставить себя успокоиться.

– И вы были не единственным, кто так поступил, – сказала она.

– Да. Когда Отцу урезали бюджет, он брался и за такую работенку. Желающих отделаться от своих детей, которые вовремя не научились говорить, всегда хватало. Мамочке Томми не повезло, потому что Немец облажался. Его задачей было убить мужа и увезти мальчика, но Томми убежал. Зато как она была довольна, когда появился я! Думала, мы вместе завоюем мир.

– Боже, – сказала Коломба. – Мауджери тоже сам отдал Луку Отцу?

– Нет, обо всем позаботилась его жена. И, как ни странно, несмотря на свой идиотизм, он об этом догадался. Но девяносто девять процентов людей – круглые идиоты. К счастью, есть и люди вроде меня и твоего друга. Люди с головой на плечах.

Данте рванулся вперед так быстро, что Коломба не успела понять, что происходит. Только что он казался совершенно раздавленным свалившимися на него откровениями, а в следующий миг уже резко выпрямился и бросился на Томми, причем не с одной, а с двумя тростями в руках. Только позже она сообразила, что одна из них была всего лишь футляром для клинка.

Данте успел ударить Томми по руке с ножом, но тот, мгновенно собравшись, без всяких усилий повалил его на пол и вырвал у него клинок – подобие меча с рукоятью трости.

– Миленько. Где купил?

– Иди на хер, – сказал Данте, пытаясь подняться.

Томми наставил на него пистолет Коломбы:

– Только попробуй дернуться, Коломбина. Я его тут же пристрелю. – Наступив на левую руку Данте, он насквозь проткнул его изуродованную ладонь мечом, который пригвоздил ее к паркету. Тот истошно закричал. Томми с неотрывным вниманием следил за его мучениями, но стоило Коломбе шевельнуться, как он погрозил ей пальцем:

– Я тебя вижу, Коломбина. Не мешай, я еще не договорил с… со своим братом. – Он склонился к Данте, который сжимал запястье своей больной руки, чтобы остановить кровотечение. – Ты ведь знаешь, зачем я здесь?

– «Посмотри в зеркало», – пробормотал Данте, вспомнив слова Немца.

Коломба поняла. Ее словно ударили хлыстом.

– Ты сын Валле. Ты настоящий Данте.

Аннибале высморкался в рукав.

– Да.

– Малыш, ты украл у меня даже имя, – сказал Томми и пнул Данте в лицо. Тот сплюнул кровь. – Я уже не могу вернуть его себе. Что ж, имя Томми Меласа послужит мне не хуже любого другого, пока я не получу все, что мне причитается. А там посмотрим.

Заметив, что Томми собирается нажать на спусковой крючок, Коломба поняла, что должна воспользоваться своим единственным крошечным шансом. Она молниеносно вскочила и прыгнула на Томми. Возможно, ей и удалось бы сбить его с ног, но, споткнувшись о подставленную Аннибале ногу, она снова упала на пол.

– Прости. Он мой сын, понимаешь?

– Пожалуй, мы с тобой поладим, – сказал Томми и выстрелил.

Плечо Коломбы взорвалось болью, и в глазах у нее помутилось. Оставляя за собой кровавый след, она, как улитка, поползла к Данте – к своему Данте. Казалось, их разделяли километры, и с каждой секундой расстояние все увеличивалось. Томми опять выстрелил, и на сей раз во рту у нее появился привкус крови. Но больно больше не было. Она прикоснулась к Данте кончиками пальцев, и он, повернув голову, тусклым взглядом посмотрел на нее.

– Мне жаль, – сказала ему Коломба. А может, только подумала.

Томми снова нажимал на спусковой крючок, когда по комнате пронесся вихрь белоснежных волос.

Теряющей сознание Коломбе показалось, что мир пустоты расчленяют вспышки стробоскопа. Томми взводит пистолет. Томми стреляет. Немец хватает его и вырывает оружие. Томми стискивает его в медвежьей хватке. Немец впивается ему в лицо зубами и откусывает кусок щеки. Томми открывает рот, чтобы закричать. Немец осыпает его градом тяжелых кулаков. Томми на коленях. Немец стреляет из пистолета Коломбы. Затылок Томми разлетается на куски. Немец снова стреляет. Валле без лица. Кресло опрокидывается. Немец стреляет снова. В горле Валле зияет дыра.

Темнота.

Немец склонился над Томми и плюнул ему в лицо.

– Зря ты не долечился, сосунок, – произнес он и проверил обойму: оставалось еще два патрона. Больше чем достаточно.

Когда он обернулся, чтобы добить Коломбу, Данте на полу не оказалось.

Залитый кровью, он стоял прямо перед ним. Его левая рука бессильно повисла, а в здоровой руке он сжимал клинок. Размахнувшись им, словно пикой, он ударил Немца в глаз.

– Зато я долечился, подонок, – сказал он и потерял сознание.

Всего через пару мгновений Немец был мертв. Когда он упал ничком, меч Хэма Брукса вышел через его затылок.

Взгляду вошедшего в дом Лупо предстали пять изувеченных трупов. Кровь стекала даже с люстры. Опомнившись от ужаса, он заметил, что два трупа еще дышат.

Эпилог

Настоящий Томми никогда не был ни толстым, ни высоким, и его явно не любили. Его истощенный труп со следами побоев нашли в Греции недалеко от гостиницы, где работала Тереза. Мать постоянно держала его взаперти и относилась к нему как к обузе, от которой невозможно избавиться. К ее облегчению, сын Аннибале Валле перерезал мальчику горло и закопал его тело.

Коломба долго еще терзалась вопросом, почему так и не увидела, кем являлся Томми на самом деле. Что застило ей глаза? Его актерский дар? Или ей так понравилось защищать его от жестокого мира, что она просто не хотела видеть его настоящее лицо? Вероятно, и то и другое.

Расследование продолжалось, но следствию уже удалось установить (или, скорее, ей удалось выяснить), что Томми вырвался из когтей Отца сразу после его смерти, когда рассыпалась вся организация этого чудовища. Благодаря найденным на заводе медицинским заключениям, не попавшим в измельчитель спецслужб благодаря Лупо, которого Ди Марко пинками отправил назад в Портико, в Италии были найдены еще четыре темницы и десятки трупов пропавших подростков. Кое-где нашли записи Шифра, но кто из узников его создал, оставалось загадкой. В одной из этих темниц была обнаружена открытая камера, куда немедленно направили криминалистов. Внутри нашли ДНК настоящего Данте, и эксперты сошлись во мнении, что образец совпадает с ДНК Томми, которому удалось сбежать после смерти Отца, когда Коломба убивала его сообщников. Тюрьма скрывалась глубоко в бетонном фундаменте здания, где Томми, скорее всего, еще не скоро бы нашли. Барт обследовала камеры круглыми сутками.

По всей вероятности, Томми находился в плену у Отца дольше остальных детей и успел научиться всему необходимому. Связи с миром наемников, благодаря которым он потопил «Шурмо» и похитил Данте, списки родителей, отдавших Отцу своих сыновей с проблемами в развитии в надежде, что тот исцелит их или заберет навсегда, заграничные счета… всем этим Томми воспользовался, чтобы уничтожить остатки королевства Отца и стать сказочно богатым человеком. Недоставало ему лишь собственного имени, под которым он мог бы жить открыто. По версии следователей, он собирался инсценировать чудесное «исцеление» от аутизма, симптомы которого он столь умело изображал, и зажить так, как он, по его мнению, заслуживал.

Как король.

Пять лет, проведенных на свободе, Томми скакал по Европе, будто гигантская вошь, высасывая кровь тех, кто попал в его список, и манипулируя ничего не подозревающими людьми, как марионетками. Помощники и коллаборационисты Отца и Немца были разорены и убиты, а Мелас, к несчастью для себя решивший, что он не только наследник человека, отмывавшего деньги Отца, но и родитель нежеланного ребенка, оказался чрезвычайно податлив – Томми умел запугивать людей и подчинять их своему влиянию. И в конце концов, как всегда, был стерт со страниц истории. Коломба начинала подумывать, что черной овцой в этой семье была вовсе не Деметра. После того как Томми в разыгранном припадке разгромил зал ожидания «Алиталии» и они пропустили самолет, женщину нашли в гостинице под глубоким наркозом.

Поправляясь от ран в военном госпитале в Челио, Коломба, превратившаяся из подследственной в свободную гражданку, прочла все выпуски «Дока Сэвиджа: человека из бронзы», которые смогла найти. Сэвидж, дебютировавший в американских комиксах в сороковых годах, был гениальным великаном, непревзойденным как в бою, так и в науке. Один из пяти его помощников – адвокат Теодор Марли Брукс по кличке Хэм – носил с собой одушевленную трость.

– Без них я бы просто умерла от скуки! – сказала Коломба, когда окрепла настолько, что сама вышла в сад, и Данте, целый месяц находившийся в бегах, пока его не оправдали, смог ее навестить.

Судя по всему, скрывался он на крыше дома Сантьяго. Он больше не выглядел болезненно худым и с отросшими волосами как никогда напоминал Дэвида Боуи. Рана на его больной руке зажила. Ладонь еще больше скрючилась, но в перчатке это было незаметно. Правда, вернуть себе душевное равновесие ему пока не удалось. Смерть Валле стала для Данте ударом. Вырастивший его человек готов был пожертвовать им ради убийцы только потому, что тот был его настоящим сыном: Томми поджидал Данте с Коломбой в Кремоне, поскольку Аннибале сообщил ему об их приезде.

– Кажется, придется в очередной раз пересмотреть свое прошлое, – сказал Данте, передавая ей термос с напитком, который называл лучшим кофе по-ирландски в мире: ирландский виски шестидесятилетней выдержки, смешанный с кофе «Кения кона» средней прожарки. – Если оно вообще у меня было.

После первого же глотка у Коломбы закружилась голова.

– Одно можно сказать точно: ты не Данте Торре.

– Как бы не так. Я это имя заслужил. – Он забрал у нее термос и сделал еще несколько глотков. – Я убил единственного человека, который знал, кто я.

– И который останется загадкой даже после смерти.

– У каждого доктора Франкенштейна есть свой верный Игорь[220], но, будем надеяться, что-нибудь всплывет… – Он посмотрел на свои руки, одну из которых обтягивала дорогая перчатка. – Не думал, что я на такое способен. Но похоже, в чрезвычайных обстоятельствах каждый готов пойти на убийство.

Будучи в розыске, Данте изучал найденные на заброшенном заводе бумаги. Заключения были написаны в месте с невинным названием «Голубая вилла», которое представляло собой нечто вроде детского концлагеря под началом психиатра, который так любил подключать клеммы с проводами к мошонкам сорванцов и наказывать их ударами тока, что заслужил прозвище Доктор Штекер. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, когда был принят закон Базальи[221], «Голубую виллу» закрыли, и Отец предложил свои услуги семьям, предпочитавших иметь сыновей, которых им не пришлось бы стыдиться. Родителей Чезаре посадили за решетку, и многих других ожидала та же судьба.

Когда соседка Ромеро вышла из комы, посадили и ее. Разумеется, Лео она никогда не видела: ее подкупил Томми, на полученные от которого деньги она купила куклу-пупса, принятую Коломбой за настоящего младенца. У девушки никогда не было сына, и она так дорожила своей игрушкой, что бросилась в огонь, чтобы ее спасти… и едва не сгорела сама.

– Просто невероятно, что Томми всех нас уделал, – сказала Коломба. – Не могу поверить, что, когда я была в квартире Ромеро, мне звонил он. Я была так уверена, что говорю с Лео!

– Я тоже отлично подражаю голосам. Я никогда не показывал тебе Микки-Мауса? – Данте с горечью улыбнулся. – КоКа, меня тоже обманули. Я разыскивал великого старика, предводителя наемников, а не собственную карикатуру. Тебе хотя бы есть чем оправдаться. Материнский инстинкт. Тикают биологические часы.

– Дурак! Но он и правда выглядел как подросток. И никто из врачей, которые его осматривали, ничего не заметил.

– У Томми был отличный протез. К тому же тщательному обследованию его никто не подвергал. Откуда им было знать, что искать? А когда директриса интерната стала слишком упорно настаивать на обследовании, он приказал ее убить. Кстати, я отправил Лупо бутылку виски. Он ее заслужил. Он единственный, кто ему не доверял.

– А я всегда его презирала, как и всех, кто подозревал Томми.

– Да, Томми тот еще ловкач. Такой здоровенный, а спрятался под самым нашим носом. Прямо как Лео. А сера на ботинках – это просто гениально. Он не сомневался, что ты ее заметишь.

Это Томми организовал переезд Меласов в Портико, чтобы быть поближе к Коломбе и заманить ее в ловушку. Даже когда его заперли в интернате, он с легкостью покидал его по ночам и проворачивал свои дела. В ночь, когда он убил Мартину, она, скорее всего, его узнала.

– Лука мне часто пишет, – сказала Коломба. – Говорит, что не зря доверился мне и рассказал о Шифре. Чезаре теперь чуть ли не живет у него.

– Возможно, Мауджери не такой мерзавец, как мы думали, – заметил Данте.

– По сравнению с остальными он почти святой. А Лука делает большие успехи. Свою болезнь он воспринимает как преимущество, а не как помеху. – Коломба вернула термос Данте. Тот задумчиво смотрел в никуда. – В чем дело?

Чтобы потянуть время, он начал медленно пить.

– Кажется, я понял, почему их так интересовали мальчики с расстройствами аутистического спектра, – сказал он и протянул ей вырезку из газеты.

В статье рассказывалось, что в компаниях Кремниевой долины работает намного больший процент взрослых с синдромом Аспергера, чем в среднем по стране.

– У них что, талант к разработке программного обеспечения? – спросила Коломба.

– Несомненно. Но по-моему, дело в другом, – сказал Данте. В твердом убеждении, что трость ему идет, он продолжал носить ее с собой, хотя уже в ней не нуждался, да и клинка в футляре больше не было. – Эволюция.

– Эволюция?

– Знаешь, почему многие страдают от повышенного давления? Потому что еще в доисторические времена люди с повышенным давлением, в отличие от тебя, спали чутко. И если на них нападали во сне, успевали спастись. Теперь эта способность стала ненужной, ну или почти не нужной, но многие ученые считают, что аутисты – люди будущего. Они лучше приспособлены к заваленному информацией миру, потому что достаточно сосредоточены, чтобы находить в нем сведения, которые им необходимы.

– А ты?

– Если кофе хорош, я тоже очень адаптивен. – Данте вздохнул. – Лео не был моим братом.

– Мы и раньше это знали.

– Нет… Он в это верил. Он правда верил, что делил со мной камеру. Но с ним жил Томми. Настоящий Данте.

– Ты уверен?

– Барт не нашла никаких признаков моего пребывания на заводе. Сейчас мы просматриваем архивы «Голубой виллы». Возможно, меня, как и многих других мальчишек, забрали оттуда, а потом… избавились от всех моих следов. Ну а пока… Я рад, что мы не родные и даже не приемные братья, но мне жаль, что он погиб.

– Ты шутишь?

– Нет. Он такая же жертва, как Гильтине и Томми. Как многие жертвы, они превратились в палачей, но Лео… – Данте покачал головой. – Он до последнего подчинялся приказам своих мясников. Фотография, которую он мне дал, предназначалась не только для меня.

– Он знал, что ты покажешь ее Немцу.

– Только Немец мог подтвердить, что она подлинная. Если знаешь, как человек рассуждает, можно предвидеть и как он поступит. – Данте сверился с карманными часами и поднялся. – Ладно, мне пора. Появились желающие купить дом Аннибале, а мне не терпится отделаться от всего, что после него осталось. Кроме этих часов, которые подходят к моей трости.

– Ты все еще думаешь уехать в Швецию?

– В Антарктиде тоже неплохо. Туристов там катают ледоколы. Я не умею плавать и боюсь глубины, но, думаю, смогу привыкнуть. Хочется для разнообразия увидеть что-то красивое.

Коломба на миг прикрыла веки:

– Спрашивай.

– Хочешь, чтобы я предложил тебе руку и сердце?

– Не будь идиотом.

Данте собрался с духом:

– Поедешь со мной?

Коломба улыбнулась.

Сандроне ДациериУбить Отца

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Ольге, которая выстояла

I. Ранее

Мир – круглая стена из серого бетона. В мире глухие и гулкие звуки. Мир – окружность вдвое шире распростертых рук. Первым, что мальчик выучил в этом круглом мире, были его новые имена. Имен у него два. Он предпочитает, чтобы его звали Сынком. Это имя он заслуживает, когда все делает правильно, когда слушается, когда мысли у него ясные и быстрые. В противном случае его имя – Скотина. Когда мальчика зовут Скотиной, его наказывают. Когда мальчика зовут Скотиной, он мерзнет и голодает. Когда мальчика зовут Скотиной, круглый мир воняет.

Если Сынок не хочет превратиться в Скотину, он должен беречь выданные ему вещи и всегда ставить их на место. Ведро, куда он справляет нужду, всегда должно быть привязано к перекладине, чтобы его можно было быстро опустошить. Кувшин для воды всегда должен стоять в центре стола. Постель всегда должна быть чистой и опрятной, с тщательно заправленным покрывалом. Поднос для еды всегда должен стоять рядом с люком.

Люк – центр круглого мира. Это капризное божество, мальчик страшится его и почитает. Люк может в любой момент распахнуться или оставаться запертым на протяжении нескольких дней. Люк может даровать пищу, чистую одежду и постельное белье, книги и карандаши или сурово покарать.

Ошибки всегда наказываются. За мелкие ошибки – голод. За более значительные – холод или невыносимая жара. Однажды стало так жарко, что он перестал потеть. Рухнул на бетон и подумал, что умирает. Его простили, обдав холодной водой. Он снова стал Сынком. Ему разрешили попить и выплеснуть зудящее мухами ведро. Наказывают в круглом мире сурово. Точно и неумолимо.

Мальчик верил в это, пока не обнаружил, что круглый мир несовершенен. В круглом мире есть трещина. Эта трещина длиной с его указательный палец открылась в стене как раз там, где в бетон вделана перекладина, на которой висит ведро.

Несколько недель мальчик не решался рассмотреть ее поближе. Он знал, что она есть, она давила на границы сознания и жгла огнем. Мальчик знал, что заглядывать в трещину Запрещено, потому что в круглом мире под запретом все, что не разрешается напрямую. Но как-то ночью мальчик не устоял. Впервые за долгое время – бесконечно однообразное время круглого мира – он нарушил правила. Осторожно, не торопясь, обдумывая каждое движение. Встал с постели и притворился, что упал.

Глупая Скотина. Негодная Скотина. Он притворился, будто опирается на стену, чтобы подняться, а сам всего на мгновение прижался левым глазом к трещине. Он не увидел ничего, кроме темноты, но еще много часов обливался потом от страха при мысли о непомерности собственного проступка. Много часов он ждал наказания и боли. Ждал холода и голода. Но ничего так и не последовало. Мальчик был потрясен. В эти часы неопределенности, превратившиеся в бессонную ночь и горячечный день, мальчик понял, что не за каждым его действием наблюдают. Не каждое действие взвешивают и оценивают. Не за каждое действие вознаграждают или карают. Он почувствовал себя одиноким и потерянным, как в самые первые дни в круглом мире, когда была еще сильна память о том, что было Раньше. Когда не было стен, а его звали по-другому, не Скотиной и не Сынком. Мальчик почувствовал, что все его убеждения рухнули, а потому осмелился взглянуть опять. На второй раз он прижался глазом к трещине почти на целую секунду. На третий раз – на один вздох. И увидел. Увидел зелень. Увидел синеву. Увидел похожее на свинку облако. Увидел красную крышу какого-то дома.

Сейчас мальчик стоит на цыпочках и, опираясь ладонями о холодный бетон, смотрит снова. Там, снаружи, светло, – конечно, это свет зари, думает мальчик. И там, снаружи, что-то движется. Темная фигура становится все больше и ближе. Внезапно мальчик понимает, что совершает самую страшную ошибку, самый непростительный проступок.

Мужчина, идущий по лужайке, – это Отец. Отец смотрит прямо на него. Будто услышав его мысли, Отец ускоряет шаг. Отец идет за ним.

И в руке у него нож.

II. Каменный круг1

Кошмар начался в начале сентября, в субботу, в пять часов пополудни, когда некий мужчина в шортах попытался, размахивая руками, остановить поток проезжающих машин. На голове у мужчины была повязана футболка, защищавшая от пекла, а на ногах болтались потрепанные шлепанцы.

Наблюдая за ним из автомобиля и одновременно сворачивая на обочину, пожилой патрульный причислил мужчину в шортах к «полоумным». После семнадцати лет службы и нескольких сотен не мытьем, так катаньем утихомиренных пьянчуг и прочих буйных граждан он наловчился в два счета распознавать полоумных. А у этого типа, вне всяких сомнений, поехала крыша.

Не успели двое полицейских выйти из автомобиля, как мужчина в шортах осел на дорогу и свернулся клубком, что-то невнятно бормоча. Он казался измотанным и, похоже, страдал от обезвоживания, поэтому молоденький патрульный, проигнорировав брезгливый взгляд напарника, дал ему попить, достав бутылку воды из кармана на дверце машины.

После этого слова мужчины в шортах наконец удалось разобрать.

– Я потерял жену, – повторял он. – И сына.

Мужчину звали Стефано Мауджери. Этим утром он с семьей отправился на пикник за несколько километров отсюда, в Пратони-дель-Виваро. После раннего обеда он задремал, убаюканный свежим ветерком. Когда он проснулся, оказалось, что жена и сын исчезли.

Три часа он бродил кругами, безуспешно разыскивая своих, и в итоге, совершенно потерявшись и едва не свалившись с солнечным ударом, оказался на обочине дороги. Пожилой полицейский, слегка сбитый с толку, спросил Мауджери, почему он просто не позвонил жене на мобильник, на что тот ответил, что звонил, пока его телефон окончательно не разрядился, но все время попадал на автоответчик.

Теперь пожилой полицейский смотрел на Мауджери уже с меньшим скептицизмом. На срочных вызовах ему не раз приходилось выслушивать истории про сбежавших с детьми под мышкой благоверных, вот только до сих пор еще ни одна дамочка не бросала супруга посреди поляны. По крайней мере, если оный супруг был жив.

Патрульные отвезли Мауджери обратно к площадке для пикника. Там никого не оказалось. Любители отдыха на природе разъехались по домам, и только принадлежащий Мауджери серый «фиат-браво» одиноко стоял невдалеке от разложенной на траве пурпурной скатерти с остатками еды и игрушкой из мультика «Бен Тен» – способным перевоплощаться во всевозможных космических монстров юным супергероем.

Этот Бен Тен на их месте превратился бы в гигантскую муху и пролетел над лугами в поисках пропавших, однако патрульным не оставалось ничего иного, как позвонить в участок и поднять тревогу, инициировав одну из самых масштабных поисковых операций в этой местности за последние годы.

Тогда-то в дело и вступила Коломба. Ее ждал первый после долгого перерыва рабочий день. И явно один из худших.

Поджарая, широкоплечая, скуластая Коломба, казавшаяся чуть старше своих тридцати двух лет из-за пролегших вокруг ее зеленых глаз преждевременных морщинок, неизменно притягивала внимание. Один ее любовник как-то заметил, что у нее лицо воительницы, способной скакать на коне без седла и срубать ятаганом головы врагов. Тогда она лишь рассмеялась и оседлала его самого, да так, что у него захватило дух. Однако сегодня, сидя на бортике ванны и не отрывая взгляда от зажатого в руке мобильника, на экране которого высвечивалось имя Альфредо Ровере, она чувствовала себя скорее жертвой, чем воительницей. Начальник мобильного отряда сыскной полиции Ровере, формально остававшийся ее наставником и руководителем, звонил вот уже в пятый раз за последние три минуты: она ни разу не взяла трубку.

До сих пор в накинутом после душа халате, Коломба уже безбожно опаздывала на ужин к друзьям, прийти на который согласилась после долгих колебаний. Выписавшись из больницы, она большую часть времени проводила в одиночестве. Из дому она выбиралась разве что утром, часто на рассвете, – переодевшись в спортивный костюм, она бегала по набережной Тибра, который протекал под окнами ее квартиры, расположенной в двух шагах от Ватикана.

На набережной приходилось всегда быть начеку: помимо выбоин в мостовой, она должна была огибать то собачье дерьмо, то крыс, молниеносно выскакивающих из куч гниющих отбросов, – однако Коломбу ничуть не раздражали ни крысы, ни выхлопные газы проносящихся над ее головой машин. Хоть туристам этого и не понять, она любила Рим именно за грязь и скверну. После пробежки Коломба иногда заходила за продуктами в мини-маркет на углу, который держали двое выходцев из Шри-Ланки, а по субботам даже добиралась до книжного киоска на площади Кавур, где набивала сумку подержанными книгами – классикой, детективами и любовными романами, которые читала на неделе. Почти ни одну из этих книг она не дочитывала до конца. Слишком запутанные сюжеты сбивали ее с толку, а слишком незамысловатые наводили сон. Ни на чем она не могла сосредоточиться по-настоящему. Временами ей казалось, что все попросту проходит мимо нее.

Не считая продавцов, Коломба могла за несколько дней не перекинуться словом ни с одной живой душой. Разумеется, она общалась с матерью, но ту достаточно было слушать, и за весь разговор не открыть рта. Изредка ей еще позванивали пара друзей и коллег. В редкие минуты самокопания Коломба понимала, что перегибает палку. От одиночества она не страдала, ей всегда было комфортно одной, но теперь она как будто стала безразлична ко всему миру. Она знала: проблема в том, что с ней случилось, во всем виновата Катастрофа, – но, как ни старалась, не могла пробиться сквозь невидимую пелену, отделяющую ее от остального человечества. В том числе и поэтому она заставила себя принять сегодняшнее приглашение, но в итоге у нее не было сил даже выбрать подходящую одежду, в то время как ее друзья допивали уже по третьему коктейлю.

Дождавшись, пока телефон замолчит, она снова взялась за расческу. В больнице ее очень коротко обстригли, но сейчас волосы отросли почти до обычной длины. Коломба успела заметить, что в волосах пробивается первая седина, когда зазвонил домофон. На несколько секунд она замерла с расческой в руке, надеясь, что ей послышалось, но тут звонок раздался снова. Она выглянула из окна: внизу стояла патрульная машина.

«Вот дерьмо!» – подумала она, схватила мобильник и перезвонила Ровере.

Шеф ответил после первого же гудка.

– За тобой приехали, – сообщил он вместо приветствия.

– Вижу, не слепая, – процедила Коломба.

– Я хотел тебя предупредить, но ты не брала трубку.

– В душе была. И вообще, я на ужин опаздываю. Так что извините, но придется вам отправить водителя туда, откуда он приехал.

– Даже не хочешь узнать, почему я за тобой послал?

– Нет.

– Я все равно скажу. Мне надо, чтобы ты прокатилась в Пратони-дель-Виваро.

– Что там стряслось?

– Не хочу портить сюрприз.

– Одного сюрприза с меня достаточно.

– Следующий будет поинтереснее.

Коломба фыркнула:

– Послушайте, может, вы забыли, но я в административном отпуске.

– Хоть раз за все это время я тебя о чем-то просил? – посерьезнел Ровере.

– Нет, ни разу, – признала она.

– Может, я пытался тебя заставить раньше времени вернуться, уговаривал остаться на службе?

– Нет.

– Значит, ты не можешь отказать мне в этой просьбе.

– Хрена с два не могу.

– Ты мне правда нужна, Коломба.

По его голосу понятно было, что так и есть. Несколько секунд она помолчала. Похоже, ее загнали в угол.

– Это действительно так необходимо? – наконец спросила она.

– Само собой.

– И вы не хотите рассказать, в чем дело.

– Не хочу влиять на твою точку зрения.

– Мило с вашей стороны.

– Так что? Да или нет?

«Это последний раз», – подумала Коломба.

– Ладно. Но скажите своему человеку, чтоб перестал названивать в домофон.

Ровере отключился. На пару мгновений Коломба замерла, уставившись на телефон, потом предупредила уже смирившегося с ее отсутствием приятеля, что не придет, выслушала его вялые протесты и натянула потертые джинсы и толстовку с «Angry Birds». В таком прикиде Коломбе и в голову не пришло бы явиться на службу. Поэтому она так и оделась.

Она схватила ключи с комода у входной двери и машинально проверила, пристегнута ли к ремню кобура. Пальцы ощутили только пустоту. Коломба сразу вспомнила, что со дня госпитализации ее табельный пистолет хранился в полицейской оружейной, и все-таки молодую женщину накрыло мерзкое чувство: словно споткнувшись о несуществующую ступеньку, она на миг перенеслась в прошлое, когда в последний раз потянулась за оружием, и это ощущение спровоцировало приступ паники.

Ее легкие тут же сжались, а по комнате замелькали стремительные тени. Неизменно оставаясь вне поля зрения, тени с визгом крались по стенам и половицам, а она не могла сфокусировать взгляд и лишь ловила их краем глаза. Коломба понимала, что тени ненастоящие, и все-таки чувствовала их каждой клеточкой тела. Ей стало страшно. От слепого, кромешного ужаса перехватило дыхание. Задыхаясь, она нащупала угол комода и с силой ударила по нему тыльной стороной ладони. Боль взорвалась в пальцах и ударом тока отдалась в руке, но растаяла слишком быстро. Она ударяла еще и еще, пока кожа на костяшке одного из пальцев не лопнула и разряд, подобно сердечному дефибриллятору, не запустил ее легкие. Коломба едва не захлебнулась воздухом. Наконец она начала дышать ровнее. Тени исчезли, ужас растаял ледяной испариной на затылке.

Она жива, жива. На протяжении следующих пяти минут она, опустившись на пол, твердила себе эти слова, пока они не обрели смысл.

Еще пять минут Коломба, не поднимаясь с коленей, восстанавливала дыхание. Последний приступ паники был у нее много дней назад – да нет, прошло уже несколько недель. Приступы начались сразу после выписки из больницы. Ее предупреждали, что такое может случиться – и частенько случалось с пережившими подобное, – однако, судя по рассказам, она ожидала скорее легкой трясучки и бессонницы. Но первый приступ походил на землетрясение и поразил ее до глубины души, а второй оказался еще сильнее. От нехватки кислорода она потеряла сознание и подумала, что умирает. Приступы повторялись все чаще, иногда до трех-четырех раз в день. Чтобы их спровоцировать, достаточно было всего лишь звука или, например, запаха дыма.

Психолог из больницы оставил ей свой номер на случай, если ей понадобится поддержка. Прямо-таки упрашивал к нему обратиться. Но Коломба не рассказала о приступах ни ему, ни кому-либо еще. Она пробила себе дорогу в мире мужчин, многие из которых предпочли бы, чтобы она приносила им кофе, а не раздавала распоряжения с пистолетом за пазухой, научившись скрывать свои слабости и переживания. И потом, в глубине души она верила, что получила по заслугам – в наказание за Катастрофу.

Заклеивая пластырем разбитую костяшку, Коломба хотела было снова набрать Ровере и послать его на хрен, но так и не решилась. Она постарается, чтобы их встреча была настолько короткой, насколько позволит элементарная вежливость, а потом вернется домой и отправит по почте заявление об отставке, которое давно ждет своего часа в ящике стола. А уж после решит, чем занять остаток жизни. Остается лишь надеяться, что она не станет, подобно некоторым вышедшим на пенсию коллегам, крутиться возле полицейского участка, лишь бы снова почувствовать себя в кругу семьи.

Бушующая на улице гроза словно сотрясала весь мир. Коломба накинула поверх толстовки ветровку и вышла из дому.

Ожидавший за рулем машины паренек выскочил под ливень, чтобы ее поприветствовать:

– Я агент Альберти Массимо, госпожа Каселли.

– Садись в машину, промокнешь, – сказала она, усаживаясь на пассажирское сиденье возле водителя.

На разыгравшуюся сцену с любопытством глазели из-под зонтов несколько соседей. Она переехала сюда недавно, и не все были в курсе ее профессии. А может, и никто, учитывая ее нелюдимость.

В автомобиле Коломба сразу почувствовала себя как дома: мелькающее отражение проблескового маячка на лобовом стекле, полицейская радиочастота и приклеенные к козырьку фотографии разыскиваемых преступников казались давно не виденными старыми знакомыми.

«Неужто ты и правда готова подать в отставку?» – спросила она саму себя. Нет, готова она не была. Но ничего другого не оставалось.

Альберти включил сирену и тронулся.

– Выруби, – фыркнула Коломба. – Мы не спешим.

– Мне приказано поторопиться, госпожа Каселли, – ответил Альберти, но послушно выключил сирену.

Это был светлокожий парнишка лет двадцати пяти с едва заметными веснушками. От него пахло лосьоном после бритья – аромат приятный, хоть и не слишком уместный в это время дня. Может, он таскал этот лосьон с собой и намазался специально, чтобы произвести на нее впечатление. Да и форма на нем была уж больно чистенькая и отутюженная.

– Ты новенький, что ли? – спросила она.

– Месяц назад закончил академию, госпожа Каселли, а до этого год прослужил в армии по контракту. Вообще-то, я из Неаполя.

– Поздновато ты начал.

– Если бы я провалил вступительный экзамен в прошлом году, то в этом уже не прошел бы по возрасту. Насилу успел.

– Ну, удачи тебе, – пробормотала она.

– Госпожа Каселли, можно вопрос?

– Давай.

– Как попасть в мобильный отряд?

Коломба скривилась. В мобильное спецподразделение мечтал попасть каждый второй патрульный.

– Во-первых, нужна рекомендация. Подаешь заявление начальству, проходишь обучение в криминальной полиции. Только если туда попадешь, заруби себе на носу, что там не так весело, как ты воображаешь. О нормальном рабочем графике можешь забыть.

– Позвольте спросить, а вам как удалось туда попасть?

– Сдала экзамен в Милане, два года прослужила в участке, потом перевелась в отдел по борьбе с наркотиками в Палермо. Четыре года назад, после назначения Ровере, меня тоже перевели в Рим в качестве замначальника.

– В убойный отдел?

– Послушай моего совета, не говори «убойный отдел», если не хочешь, чтобы все считали тебя пингвином. – «Пингвинами» называли желторотых новичков. – Ты кино насмотрелся. Мы – спецподразделение по расследованию убийств, о’кей?

– Простите, госпожа Каселли, – сказал Альберти. Когда он краснел, веснушки становились более заметными.

Коломба решила переключить его внимание.

– Как вышло, что ты разъезжаешь в одиночку? – спросила она.

– Обычно я патрулирую в паре с коллегой со стажем, но тут я добровольно вызвался участвовать в поисках. Это мы с напарником сегодня натолкнулись на Мауджери на провинциальной дороге.

– Просто представь, что я понятия не имею, о чем ты.

Альберти пояснил, в чем дело. Так Коломба узнала о мужчине в шортах и его исчезнувшем семействе.

– Вообще-то, в поисковой операции я не участвовал, а только съездил к ним на квартиру и подежурил возле дома, – закончил Альберти.

– Возле дома Мауджери?

– Да. Если жена и сбежала, то с собой она ничего не взяла.

– А соседи что говорят?

– Ничего толкового, госпожа Каселли, но болтовни я наслушался с три короба, – сказал Альберти и снова расплылся в улыбке. Он не пытался сохранить каменное выражение лица, как обычно делали пингвины, и это говорило в его пользу.

Коломба и сама невольно усмехнулась. После долгого перерыва соорудить на лице подобие улыбки стоило ей немалых усилий.

– Куда едем?

– Координационный центр поисковой операции находится на ипподроме в Виваро. Участвуем мы, карабинеры, пожарные и служба гражданской обороны. Ну и кучка добровольцев, которые в основном только путаются под ногами. Слухи уже поползли.

– Как обычно, – с досадой сказала Коломба.

– Была какая-то подвижка часа три назад. Я видел, как два «лендровера-дефендер» с несколькими полицейскими и магистратом направились в сторону Монте-Каво. Судья Де Анджелис, знаете такого?

– Да.

Судью она знала и была от него не в восторге. Франко Де Анджелис слишком уж обожал появляться на полосах газет. До пенсии ему оставалась всего пара лет. Поговаривали, будто он метит в Высший совет магистратуры и готов ради заветного назначения на все.

– Как далеко Монте-Каво от места пикника? – спросила она.

– Через лес километра два, а по дороге все десять. Хотите взглянуть на сводку? Распечатка в бардачке.

Помимо прочего, в документе были две взятые из «Фейсбука» фотографии пропавших. Лючия Балестри оказалась поблекшей тридцатидевятилетней женщиной с волнистыми черными волосами. Мальчишка был пухленький, в очках с толстенными стеклами. На снимке он сидел за школьной партой и не смотрел в объектив. Мальчику было шесть с половиной лет. Звали его Лука.

– Пешком до Монте-Каво – не ближний свет. Неужели их с матерью никто не видел?

– Насколько мне известно, нет.

Снова зарядил дождь, и движение тут же замедлилось, но с помощью мигалки они разверзли море машин, словно Моисей воды, и за полчаса добрались до съезда на Веллетри. На глаза Коломбе стали попадаться снующие туда-сюда полицейские автомобили и фургоны службы гражданской обороны, которые по приближении к ограде ипподрома слились в сплошной поток. Конный клуб представлял собой цепочку непритязательного вида одноэтажных построек, возведенных вдоль скаковой дорожки.

Машина с черепашьей скоростью тащилась по дороге, загроможденной служебными и гражданскими автомобилями, автобусами карабинеров, каретами «скорой помощи», автоцистернами пожарных и даже парочкой фургонов телевизионщиков со спутниковыми антеннами на крышах и полевой кухней, над которой поднимался густой столб дыма.

«Только тира да аттракционов не хватает», – подумала Коломба.

Альберти притормозил за каким-то трейлером.

– Приехали, госпожа Каселли, – сказал он. – Господин Ровере ждет вас в оперативном центре.

– Ты там уже побывал? – спросила она.

– Да.

– Проводи меня, так быстрее будет.

Оставив машину на ручнике, Альберти повел Коломбу между заброшенных с виду построек. Оттуда доносилось конское ржание, и ей оставалось лишь надеяться, что навстречу им не вылетит какая-нибудь обезумевшая от грозы лошадь. Они подошли к одному из строений, которое охраняли двое полицейских в форме. Те кивком поприветствовали Альберти и проигнорировали Коломбу, приняв ее за штатскую.

– Жди здесь, – сказала она и без стука распахнула дверь, на которой висела бумажка с надписью «ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИЦИЯ. БЕЗ ДОКЛАДА НЕ ВХОДИТЬ».

Она вошла в заставленное металлическими стеллажами помещение архива. За четырьмя необъятными конторками расположились полдюжины агентов в форме и в штатском, каждый из которых говорил по рации или по телефону. Над развернутой на столе картой склонился Альфредо Ровере – невысокий мужчина лет шестидесяти с аккуратно зачесанными назад редеющими седыми волосами. Она заметила, что его ботинки и брюки по колено забрызганы грязью.

Сидевший у входа полицейский поднял глаза и узнал Коломбу.

– Госпожа Каселли! – вскочив, воскликнул он.

Коломба не помнила его имени – только позывной «Арго-03», который он использовал на смене. Все тут же умолкли и уставились на нее.

Коломба через силу улыбнулась и взмахом руки показала им, чтобы возвращались к работе.

– Пожалуйста, не обращайте на меня внимание.

Арго пожал ей руку:

– Госпожа Каселли, как поживаете? Нам вас не хватало.

– А вот я по вас не скучала, – неловко пошутила она.

Арго снова взялся за телефон, и вскоре гомон возобновился. Из реплик полицейских она поняла, что вдоль дороги выставлены посты. Странно. Это не входит в стандартную процедуру при розыске пропавших.

Ровере подошел к Коломбе и, глядя ей в глаза, слегка сжал ее плечи. Его дыхание отдавало табаком.

– Отлично выглядишь, Коломба. Правда.

– Спасибо, – ответила она.

Ровере, в свою очередь, показался ей усталым и постаревшим. Под глазами у него набухли мешки, и ему явно не помешало бы побриться.

– Что происходит?

– Все-таки любопытно?

– Нисколько. Но раз уж я здесь…

– Скоро сама увидишь. – Он взял ее под руку и развернул к двери. – Надо найти машину.

– Моя осталась на въезде.

– Не пойдет, нужен джип.

Они вышли наружу, и прислонившийся к стене Альберти тут же вытянулся по стойке смирно.

– Ты еще здесь? – спросил Ровере.

– Это я попросила его подождать, – вмешалась Коломба. – Надеялась скоро вернуться домой.

– Умеешь водить внедорожник? – спросил паренька шеф.

– Да, господин Ровере.

– Тогда вернись ко въезду и раздобудь джип. Мы тут подождем.

Альберти поспешно повиновался. Стоя под запрещающим знаком, Ровере закурил сигарету.

– Едем в Монте-Каво? – спросила Коломба.

– Вот так и пытайся ничего не рассказывать тебе заранее. Вечно ты все разнюхаешь, – отозвался он.

– Вы думали, я не догадаюсь побеседовать с водителем?

– Было бы неплохо.

– Ну и что там такое?

– Хочу, чтоб ты увидела своими глазами.

Едва не столкнувшись с мотоциклом дорожной полиции, во двор задним ходом въехал «дефендер».

– Наконец-то. – Ровере подхватил Коломбу под руку и повел к машине.

Она нетерпеливо вырвалась:

– Мы что, куда-то опаздываем?

– Да, еще полчаса, а то и меньше, и нам будут весьма не рады.

– Почему это?

– Могу поспорить, ты и сама догадаешься.

Ровере открыл перед ней дверцу машины.

– Я всерьез подумываю вернуться домой, – не шелохнувшись, сказала Коломба. – С детства терпеть не могла загадок.

– Обманщица! Тогда бы ты выбрала другую профессию.

– Это я и собираюсь сделать.

– Значит, ты точно решила? – вздохнул он.

– Абсолютно.

– Ладно, потом обсудим. Садись давай.

Смирившись, Коломба уселась сзади.

– Умница, – сказал Ровере, забираясь на переднее сиденье.

Следуя указанием Ровере, Альберти вырулил с территории ипподрома на дорогу Виваро, меньше чем через пять километров свернул на улицу деи Лаги и наконец выехал на шоссе, ведущее к коммуне Рокка-ди-Папа. Промелькнули последние домишки и забегаловка, где под навесом на веранде, попивая кофе, курили полицейские. Все гражданские как сквозь землю провалились. На глаза попадались лишь люди в форме и военные автомобили. Проехав еще километр, они выехали на дорогу к Монте-Каво.

Наконец они остановились: вокруг не было ни души. Где-то в конце тропинки сквозь кроны погруженных в сумрак деревьев просвечивали лучи прожекторов.

– Дальше пойдем на своих двоих, для джипа здесь слишком узко, – сказал Ровере и достал из багажника два ручных фонарика.

– Мне что, искать спрятанные записки?

– Не отказался бы хоть изредка получать столь явные подсказки. – Он протянул ей фонарик.

– Какие еще подсказки?

– Имей терпение.

Они пошли по тропе меж деревьев, ветви которых сплелись в зеленый свод. Теперь, когда дождь перестал, наступила почти полная тишина, в воздухе веяло влажностью и гниющей листвой. Запах напомнил Коломбе, как в детстве они вместе с дядюшкой (ныне давно покойным) ходили по грибы. Ей так и не удалось припомнить, нашли ли они тогда хотя бы парочку.

И без того запыхавшийся от ходьбы Ровере снова закурил.

– Вот она, Священная дорога, – произнес он.

– Вы о чем? – спросила Коломба.

– Эта дорога когда-то вела к римскому храму. Видишь? Еще можно различить древнюю кладку. – Ровере навел фонарик на серые, стертые от времени базальтовые плиты. – Три часа назад одна из поисковых групп прошла по этой аллее до обзорной площадки.

– Какой обзорной площадки?

Ровере направил луч фонарика на темнеющие впереди деревья:

– Вон той.

Коломба, пригнувшись, пробралась сквозь заросли, и перед ней открылась просторная каменная терраса, огражденная железным парапетом. Десятью метрами ниже простиралась заросшая соснами и каменными дубами поляна. Между узкой дорожкой и деревьями были припаркованы два «дефендера» и полицейский фургон для перевозки технического оборудования. Снизу доносился приглушенный рокот дизельного генератора, от которого работали прожектора, и отзвуки голосов.

– Ребята заметили их по чистой случайности. – Ровере показал куда-то вниз, и она посветила за парапет.

На краю темноты мелькнул светлым бликом одинокий камень. Поначалу ей показалось, что за кустарник зацепился пластиковый пакет. Выхватив его из сумрака лучом фонарика, она поняла, что приняла за пакет пару свисающих с ветки и медленно покачивающихся на ветру бело-синих кроссовок. Даже на расстоянии видно было, что обувь детская, не больше двадцать восьмого или тридцатого размера.

– Значит, мальчик там упал? – спросила Коломба.

– Присмотрись получше.

Приглядевшись, она заметила, что кроссовки не просто зацепились, а привязаны за шнурки. Она обернулась и посмотрела на Ровере:

– Кто-то их сюда повесил.

– Именно. Поэтому группа спустилась. – Он указал на тропинку. – Можешь пройти здесь, только поосторожнее, спуск крутой. Один из ребят лодыжку подвернул.

Ровере пошел впереди, заинтригованная Коломба невольно двинулась следом. Кто повесил там кроссовки? И зачем?

Внезапный порыв ветра обдал ее водяными брызгами, и Коломба вздрогнула. Легкие сжались.

«Не хватит ли приступов на сегодня? – подумала она. – Вот вернешься домой и паникуй сколько хочешь. Можешь даже поплакать опять. Только, пожалуйста, не сейчас».

Она сама не знала, к кому обращается, и понимала только, что здешняя атмосфера начинает действовать ей на нервы. Ей захотелось как можно скорее уехать. Пройдя мимо деревьев, они оказались на заросшей чахлым кустарником и ежевикой крутой насыпи, размеченной полукругом из крупных камней. Возле одного камня собралось человек десять, включая Франко Де Анджелиса и замначальника Центрального следственного управления Марко Сантини. У подножия валуна что-то фотографировали два типа в белых комбинезонах. На груди у них красовалась эмблема отдела анализа тяжких преступлений, и Коломба разом все поняла. В глубине души она предчувствовала это с самого начала. Ведь поиск пропавших – не ее конек, она занимается расследованием убийств. Она подошла поближе. Валун отбрасывал темную заостренную тень на скорченную на земле фигурку.

«Только бы не ребенок», – мысленно взмолилась Коломба. Ее молитва была услышана.

Труп принадлежал женщине. Она была обезглавлена.

Тело лежало на животе: ноги скрещены, одна рука поджата под себя, другая обращена ладонью к небу. Шея оканчивалась зияющей бордовой раной. В свете прожекторов поблескивала влажной белизной обнаженная кость. На расстоянии метра лежала голова, обращенная лицом к телу.

Подняв взгляд от трупа, Коломба обнаружила, что остальные смотрят на нее.

Сантини, пятидесятилетний мужчина спортивного телосложения с тонкими усиками, был явно взбешен.

– А тебя кто сюда звал? – спросил он.

– Я, – ответил ему Ровере.

– И с какой стати, осмелюсь спросить?

– Для повышения квалификации.

Сантини воздел руки к небу и отошел прочь. Коломба пожала руку судье.

– Славно, славно, – рассеянно проговорил тот и почти тут же под благовидным предлогом удалился, утащив за собой Ровере.

Издалека Коломба видела, как они вполголоса о чем-то спорят.

Остальные – кое-кто ее узнал, а другие о ней только слышали – продолжали глазеть на нее, пока к ней на выручку не пришел, материализовавшись из сумрака, Марио Тирелли. Судмедэксперт был высоким сухопарым человеком в рыбацкой панаме. Он жевал лакричный корень. Тирелли неизменно имел при себе запас лакрицы в серебряном портсигаре, который был едва ли не старше его самого.

– Как ты? – сжав ее ладонь ледяными руками, спросил он. – Я страшно соскучился.

– И я по тебе, – откликнулась Коломба. – Я до сих пор в отпуске, так что не больно-то радуйся.

– Тогда что ты забыла здесь в такую погодку?

– Как видно, я позарез понадобилась Ровере. Лучше расскажи, что тут делают они.

– Ты про управление или про аналитиков?

– Да про всех. По идее, они должны заниматься организованной преступностью или серийными убийствами. А тут всего один труп.

– Строго говоря, если повелит начальство, они хоть пропавших кошек будут разыскивать.

– А Де Анджелис – закадычный дружок Сантини.

– И они охотно друг друга прикрывают. Видимо, криминалистам Сантини не доверяет, вот и приволок этих клоунов в белых комбинезонах. Если ему повезет, не придется ни с кем делить лавры.

– А если не повезет?

– Свалит все на вас.

– Вот же дерьмо сволочное!

– Сантини в своем репертуаре. А ты бы лучше отдыхала, чем в это дерьмо вляпываться.

– Да и ты тоже. Ты разве не вышел на пенсию?

– Я тут в качестве консультанта. Мне не по нраву сидеть дома и читать детективы, а кроссворды решать я не умею, – улыбнулся Тирелли. Он был бездетным вдовцом и предпочел бы умереть со скальпелем в руке. – Хочешь, расскажу про эту женщину, или так и будешь делать вид, что тебе все до лампочки?

– Выкладывай.

– Ее обезглавили холодным оружием с изогнутым клинком. Чтобы отделить голову от туловища, убийца нанес как минимум четыре-пять ударов между вторым и третьим шейным позвонком. Скорее всего, смертельным оказался уже первый удар, нанесенный под затылочную кость, когда женщина еще стояла.

– То есть ее ударили сзади.

– Судя по направлению удара, да. Она моментально потеряла сознание и через минуту умерла. Судя по степени трупного окоченения, убийство произошло сегодня после полудня, но из-за дождя время точно не определить. Я бы сказал, между тринадцатью и восемнадцатью часами. Вот увидишь, умники-аналитики назовут время смерти с точностью до секунды, – язвительно добавил он.

– Никаких следов борьбы, – сказала Коломба. – Она явно доверяла убийце, иначе успела бы хоть немного обернуться до убийства.

– Он напал неожиданно и окончательно обезглавил ее после того, как она упала на землю.

Воспользовавшись тем, что Сантини и прочие отошли от трупа, Коломба вернулась, чтобы повнимательней взглянуть на тело. Она осмотрела его машинально, почти не задумываясь, что делает. Тирелли последовал за ней.

– Одежду с нее не снимали и не одевали ее заново, – произнесла Коломба. – Признаки посмертного изнасилования отсутствуют.

– Согласен.

Она рассмотрела голову вблизи. Глаза повреждены не были.

– Никаких признаков проникновения в рот и уши.

– Слава тебе господи…

– Думаешь, мальчик все видел?

– Пока неизвестно. Его еще не нашли.

– Его похитил убийца?

– По всей вероятности.

Коломба покачала головой. Она терпеть не могла, когда в такие дела оказывались замешаны дети. Обернувшись, она снова взглянула на место преступления:

– С сексом это не связано. Над телом не надругались.

– По-твоему, обезглавливание надругательством не считается?

– Помимо этого, признаки насилия отсутствуют, на женщине ни царапины.

– Может, ему хватило и того, что он натворил, – сказал Тирелли.

Не успела Коломба ответить, как один из прочесывавших кусты экспертов крикнул из зарослей:

– Эй! Сюда!

Все, включая в очередной раз пошедшую на поводу у собственных рефлексов Коломбу, кинулись к нему. Эксперт поднял садовый нож, держа его за лезвие кончиками затянутых в перчатку пальцев. Сантини нагнулся и пригляделся:

– На лезвии небольшие сколы, возможно от контакта с костью.

– Тебя ждет большое будущее в качестве заточника, – произнесла Коломба.

На скулах Сантини выступили желваки.

– Ты еще здесь?

– Нет, у тебя галлюцинации.

– Главное, ничего не трогай. Меньше всего нам нужно, чтобы ты и здесь облажалась.

К лицу Коломбы прилила кровь. Сжав кулаки, она шагнула вперед:

– А ну-ка повтори, урод.

Обнаруживший нож эксперт примирительно вскинул руку:

– Ладно вам, завязывайте с этим детским садом.

– Да она же психопатка, не видишь, что ли? – сказал Сантини.

Тирелли положил ладонь Коломбе на плечо.

– Оно того не стоит, – прошептал он.

Коломба медленно выдохнула:

– Пошел на хрен, Сантини. Делай свою работу и представь, что меня здесь нет.

Сантини хотел было ответить колкостью, но ничего достойного ему на ум не пришло. Он кивнул на нож:

– Может, это оно?

– Может, – отозвался Тирелли.

Эксперт провел по клинку ватной палочкой. Хлопок окрасился в темно-синий: кровь. Он убрал нож в пакет и снабдил соответствующим ярлыком. Лаборатории еще предстояло сопоставить кровь с ДНК жертвы, однако, по мнению Коломбы, вероятность ошибки стремилась к нулю. Тирелли последовал за экспертом, а Сантини, которого позвал какой-то полицейский в форме, исчез где-то в направлении дороги. Коломба осталась стоять возле кустов в одиночестве. Пока она прикидывала, не стоит ли послать все к чертям собачьим и вернуться к машине, из-за деревьев раздался шорох и прожектор выхватил из темноты бледное, покрытое испариной лицо Альберти. Он вытирал рот бумажной салфеткой.

Коломба поняла, что его стошнило, и пожалела, что бросила парня одного.

– Все нормально?

– Да, госпожа Каселли, – кивнул он, но голос выдавал его с потрохами. – Мне надо было…

– Да уж, представляю. Не переживай, со всеми бывает. Впервые видишь труп?

– Нет, – покачал головой Альберти. – Но такого еще не видел… А вы долго привыкали?

Не успела Коломба ответить, как ее позвал Ровере:

– Пошли, а то пропустишь последний акт спектакля.

Коломба похлопала Альберти по плечу:

– Побудь здесь.

Она подошла к бывшему начальнику, стоящему возле одного из самых отдаленных от места преступления валунов. Тела отсюда было не видно.

– О чем это вы?

Собравшаяся около погибшей группа полицейских словно чего-то ждала, особенно нервно улыбавшийся в пустоту Де Анджелис.

– Сейчас появится муж, – сказал Ровере.

Пару секунд спустя они услышали, как заглушили мотор. Из-за деревьев показался Сантини. Его сопровождали двое агентов в форме и недоуменно оглядывающийся по сторонам мужчина в шортах и грязной футболке.

Стефано Мауджери. Судя по изнуренному виду, Мауджери не покидал зоны поисков с момента исчезновения жены.

– Зачем эти кретины его сюда притащили? – спросила она. – Опознать тело можно и в морге, когда его приведут в божеский вид.

– Его не на опознание привезли, – отозвался Ровере.

Сантини и двое полицейских подвели Мауджери к валуну. Коломба увидела, как тот нерешительно замялся и наконец застыл как вкопанный.

– Что там за камнем? – спросил он.

«Боже, ему ничего не сказали», – подумала Коломба.

Сантини попросил Мауджери пройти вперед, но мужчина уперся, как гонимое на бойню животное.

– Нет, никуда я не пойду, пока вы не скажете мне, что там. С места не сдвинусь. Я отказываюсь идти.

– Там ваша жена, господин Мауджери, – пристально глядя на мужчину, сказал Сантини.

Мауджери покачал головой, начиная понимать:

– Нет…

Как потерянный, он оглянулся по сторонам. И побежал вперед. Через несколько метров ему преградил путь кордон окруживших тело полицейских. Когда мужчина заплакал, Коломба отвернулась.

– Поехали отсюда, – сказал Ровере за несколько минут до одиннадцати.

К этому времени Мауджеро, поддерживая за плечи, увели, а тело его жены начали упаковывать в пластиковый мешок. Коломба, Ровере и Альберти в полном молчании вернулись к машине.

Наконец джип двинулся. Первой нарушила тишину Коломба.

– Это был грязный трюк, – пробормотала она.

– Но ты ведь понимаешь, зачем они так поступили? – спросил Ровере.

– Не надо быть гением, чтобы догадаться, – сказала Коломба. У нее разболелась голова. Вот уже несколько месяцев она не чувствовала себя такой усталой. – Надеялись выбить из него признание.

Ровере постучал по плечу Альберти:

– Останови здесь.

Они притормозили у кафе, которое проезжали по дороге к Монте-Каво. Под навесом остался только заносивший внутрь столики и стулья хозяин.

– Ты же не откажешься от кофе, Коломба? – спросил Ровере. – А может, хочешь перекусить?

– Против кофе не возражаю, – солгала она.

Чего ей по-настоящему хотелось, так это вернуться домой и обо всем забыть. Почитать брошенную раскрытой на журнальном столике книгу – старое издание романа Джованни Верги «Дон Джезуальдо» – и прикончить дожидавшуюся в холодильнике бутылку «примитиво». Заняться чем-то нормальным, от чего не разило бы кровью и грязью.

Хотя кафе уже закрывалось, хозяин впустил их внутрь. Старая закусочная с деревянными столами и скамейками пропахла хлоркой и прогорклым вином. Внутри оказалось холоднее, чем снаружи. Несмотря на то что стояло лишь начало сентября, Коломбе показалось, что лето кончилось давным-давно. И что они очутились вдали от Рима.

Они сели за столик у окна. Ровере заказал американо и рассеянно крутил чашку в руках, глядя куда-то сквозь Коломбу.

– С чего они взяли, что убийца – муж? – спросила она.

– Во-первых, с женой и ребенком Мауджери никто в Пратони не видел, – ответил Ровере. – Все опрошенные свидетельствуют, что видели только его одного.

– Отчаявшийся отец, разыскивающий жену и сына, – гораздо более запоминающееся зрелище, чем обыкновенная семья на пикнике.

– Верно. Однако на данный момент все показания указывают в одном направлении. – Ровере постучал по губам ручкой кофейной ложки. – Во-вторых, в багажнике машины обнаружена кровь.

– По словам Тирелли, женщину убили у валунов, – возразила Коломба. – Обычно Тирелли ерунды не болтает.

– Кровь принадлежит ребенку. Буквально пара плохо отмытых капель. Отец ничего объяснить не может.

– Что еще?

– Мауджери поколачивал жену. В местный полицейский участок трижды поступали жалобы соседей. Месяц назад она попала в больницу со сломанным носом. Сказала, что поскользнулась на кухне.

Голова у Коломбы буквально раскалывалась на части. Чем больше она вникала в эту историю, тем более измаранной себя ощущала.

– Все сходится. Тогда какого хрена я здесь делаю?

– Подумай хорошенько. Женщина не оказала никакого сопротивления.

Мысли ее чуть прояснились.

– Она знала, что муж склонен к агрессии. Но повернулась к нему спиной и даже не попыталась убежать… – На мгновение задумавшись, Коломба покачала головой. – Согласна, это странно, однако подозрений от него не отводит. Можно найти тысячу объяснений.

– Со сколькими убийцами, которых можно отнести к психопатам или социопатам, ты имела дело? – спросил Ровере.

– Была у меня парочка, – преуменьшила она.

– И сколько из тех, кто убил кого-то из родственников, в итоге признались?

– Кое-кто так и не раскололся, – сказала Коломба.

– Но как бы они все ни отрицали, что-то в их поведении подсказывало тебе, что они виновны, правда?

Она неохотно кивнула:

– Лгать не так-то просто. Но домыслы не слишком хорошо смотрятся в полицейских отчетах.

– Да и в суде тоже… И все-таки ведут они себя не совсем естественно. То ляпнут что-то некстати, то сострят, когда должны бы плакать. То плачут, когда должны бы разозлиться. Даже тех, кто вытеснил из памяти момент убийства, можно поймать на непоследовательности. – Он помолчал. – Заметила что-то подобное, когда Мауджери увидел труп жены?

Коломба помассировала виски. Что происходит?

– Нет. Но я же с ним не говорила. Только видела, как он катается в грязи.

– Я присутствовал при первом допросе, когда еще ничего было не известно. Он не лгал.

– Хорошо. Значит, он невиновен. Рано или поздно Сантини и Де Анджелис это поймут и найдут настоящего убийцу.

Ровере тоскливо воззрился на нее:

– А как же мальчик?

– Думаете, он еще жив? – спросила Коломба.

– Думаю, такую вероятность нельзя отметать. Если отец невиновен, значит ребенка похитили с места убийства. А крови в багажнике отца найдется и другое объяснение.

– Если только он не свалился в какой-нибудь овраг, пытаясь сбежать.

– Тогда мы бы его уже нашли. Далеко ли убежит ребенок босиком?

– Как бы там ни было, Сантини наверняка его разыскивает, – произнесла Коломба. – Он же не конченый тупица.

– У Сантини и Де Анджелиса уже есть удобная им версия событий. Будут они, по-твоему, брать в расчет обстоятельства, которые ей противоречат? Я имею в виду сейчас, а не через неделю и не через месяц.

– Вряд ли, – признала она.

– И что станется с мальчиком за это время?

– А вам-то что?

Ровере скривился:

– Я же не робот какой-то.

– Но и не вчера родились. – Коломба подалась к нему. – Вас поставили во главе спецподразделения, потому что вы не только отличный полицейский, но и умеете просчитывать ходы наперед. А совать нос в чужое расследование – плохой ход.

– А кто сказал, что я намерен совать туда свой нос? – спросил Ровере.

Коломба треснула ладонью по столу:

– Твою мать! Так это меня вы решили бросить на растерзание?

– Вот именно, – невозмутимо ответил Ровере.

В прошлом у Коломбы не раз случались размолвки с шефом. Как-то раз они настолько поцапались, что дело дошло до криков и хлопанья дверьми. Но никогда еще он так с ней не обходился.

– Напрасно вы затеяли эту поездку.

– Ты сама сказала, что планируешь подать в отставку, значит терять тебе нечего. Ты могла бы совершить доброе дело ради этого мальчишки.

Не в силах усидеть на месте, Коломба вскочила и отвернулась к окну. Прислонившийся к джипу Альберти зевал так широко, что, казалось, вот-вот свернет себе челюсть.

– Ты передо мной в долгу, Коломба, – добавил Ровере.

– Почему вы так настаиваете, чтобы за дело взялась именно я?

– Знаешь, кто возглавляет управление? – вздохнул Ровере.

– Скотти, если ничего не изменилось.

– В следующем году он выходит на пенсию. Знаешь, кто главный претендент на его место?

– Да мне по фигу.

– Сантини. А знаешь, кого прочили на эту должность до него?

Коломба повернулась и ошеломленно посмотрела на шефа:

– Вас?

– Меня. После того что с тобой случилось, Сантини меня слегка обошел. Ладно, если бы человек был стоящий. Но Сантини попросту не справится.

– А я, значит, должна ради вас подсидеть Сантини, – с отвращением произнесла Коломба. Казалось, Ровере преображается прямо на ее глазах. С этой стороны она еще никогда его не видела и даже представить не могла, что такое возможно. – Ради вашей карьеры.

– Если все пойдет хорошо, ты спасешь ребенка. Не забывай об этом.

– Если мальчик до сих пор жив и не погибнет, пока я его разыскиваю.

– В этом случае вина падет на того, кто запорол расследование.

– Де Анджелис будет в ярости, если я вмешаюсь.

– В иных обстоятельствах он мог бы добиться твоего отстранения или увольнения. Но в твоей ситуации ничего не сможет поделать, если только ты не нарушишь закон. В любом случае ты всегда можешь сказать, что вмешалась по собственной инициативе, потому что тебя задолбал Сантини, вот и все.

Коломба снова села и откинулась на спинку стула. Ее тошнило и от себя, и от начальника. Но в одном Ровере прав: она перед ним в долгу. В долгу, потому что он единственный, в чьих глазах она не увидела ни тени подозрения и недоверия после Катастрофы. Только скорбь.

– Я буду действовать как частное лицо? – спросила она.

– При необходимости можешь предъявить удостоверение. Только не привлекай к себе внимания: если что нужно, обращайся сразу ко мне.

– А если я что-то раскопаю?

– Я без лишнего шума передам информацию Де Анджелису.

– Стоит Де Анджелису заподозрить, что он поставил не на ту лошадку…

– И он ее тут же сменит, – продолжил за нее Ровере.

Коломба дотронулась до ноющего виска:

– Но ведь это невозможно. Одна я ничего не добьюсь.

Ровере поколебался, но Коломбе было ясно, что это всего лишь притворство. На самом деле у него был на все готов ответ.

«Неплохо он подготовился, чтобы использовать меня в своей проклятой войне», – подумала она.

– Есть один человек, который мог бы тебе помочь, – сказал Ровере. – Будь ты из тех полицейских, что дорожат своей карьерой, ты бы и близко к нему не подошла, да он, вероятно, тебя и не подпустил бы. Но в твоем случае…

– Кто это?

Ровере прикурил сигарету.

– Слышала о мальчике из силосной башни?

III. Ранее

Громче всех разговаривает молодая парочка в центре зала. К роскоши они не привыкли и решили поужинать здесь в честь первой годовщины свадьбы. Она поглядывает на другие столики, надеясь встретить какую-нибудь знаменитость, он старается не думать об астрономическом счете, который ему выставят. Он и раньше знал, что здесь дорого: ресторан находился на верхнем этаже бутика, в который они и соваться боялись (правда, она-то уже не раз в нем бывала – регулярно заходит, чтобы посмотреть на новые коллекции), а увидев цены в меню, пришел в ужас. И все-таки ему не хочется просить жену умерить аппетит, ведь она ждала этого вечера целую неделю и перемерила все свои купленные на распродажах вещи от «Zara», выбирая наряд.

Ему двадцать семь лет, ей двадцать девять.

В нескольких метрах от них в одиночестве ест суши-сет какой-то немец. Он читает американское издание «Собирателя костей»[222]и с легким неудовольствием отмечает про себя, что за последние годы совсем позабыл английский. Он с трудом продирается сквозь текст, хотя раньше уже читал этот роман на немецком. Он возглавляет компанию, производящую микрокомпоненты, и ему редко представляется случай попрактиковаться. Немец думает, что неплохо бы снова начать заниматься с репетитором, хотя одна мысль об этом нагоняет на него тоску. Он чувствует, что слишком стар, чтобы вновь сесть за парту, и подозревает, что память у него уже не та, что прежде. Он обожает суши и ужинает здесь раз в неделю, обычно в одиночестве.

Ему недавно исполнилось шестьдесят.

За большим круглым столом у окна, тщательно затененного белыми занавесками из органического хлопка, сидят диджей, его подруга, агент и владелец пригородной дискотеки. Они слушают официанта, который, прежде чем раскрыть перед ними меню, осведомляется, нет ли у них аллергии на какие-либо продукты. Диджей собирается сообщить: «У меня аллергия на сырую рыбу», не подозревая, что официант выслушивает эту шуточку почти ежедневно и уже не в силах заставить себя улыбнуться в ответ. Раньше диджей был солистом подростковой группы, одна из песен которой три года назад вошла в топ-десятку хит-парада. Около двухсот ночей в год он играет сеты в модных клубах. Диски больше не продаются, так что крутить пластинки – профессия будущего.

Девушка, держащая его за руку, на которой не меньше колец, чем в Лурде исцелений (все в имидже диджея немного чересчур, включая этническую татушку под затылком и обесцвеченную шевелюру), надеется, что на этот раз он останется на выходные или, может, попросит ее поехать с ним. Не то чтобы она была его девушкой – он звонит ей, только когда собирается провести ночь в городе, – но она знает, что они на одной волне. Чувствует каждой клеточкой тела. Сегодня днем, после того как они занялись сексом у него в номере, он распахнулся ей навстречу, как маленький ребенок, смеялся и шутил. Разве стал бы он так себя вести с какой-нибудь левой девицей? Он даже признался, что собирается вскоре сменить агента на более толкового и уравновешенного. Такие новости кому попало не доверяют, правда?

Тот самый агент вовсе не дурак и уже чует, чем дело пахнет. Мечтая о сигарете, он отчаянно пытается вспомнить название фильма, где Вуди Аллен играет импресарио, которого вечно кидают артисты. Вот уже около месяца диджей упрямо избегает обсуждать планы на будущее, а это, блин, явно тревожный звоночек. Придурок навострил лыжи, стоило ему добиться первых успехов. А ведь за этим стоит его труд, это он сделал тысячи звонков, настаивал и валялся в ногах, лишь бы выбить для диджея побольше эфирного времени. Кто добился для него приглашения на церемонию вручения наград Эм-ти-ви? Кто пристроил его на радио? Агент решил, что после шоу задаст диджею пару вопросов, хотя при мысли о том, что́ тот ему ответит, у него портится аппетит.

Владелец дискотеки не принимает особого участия в беседе, которая по большей части представляет собой монолог музыканта, рассуждающего о новых тенденциях в музыке, которые он предвосхитил, и лишь надеется, что ужин скоро закончится. Что до него, так он считает, что лучший альбом в истории – пластинка «Пинк Флойд» «The Dark Side of the Moon», а новомодные диджеи в подметки не годятся рокерам старой гвардии. Но такое ведь не брякнешь парню, которого уже нанял, заплатив ему две штуки евро черным налом, чтобы он обеспечил народ твоей дискотеке. Тем временем он улыбается девчонке и думает, что она горячая штучка, фигура как у модели, а мордочка наивная. Он так и видит, какие непристойности она могла бы вытворять с таким личиком. Когда диджей свалит, он позвонит ей и пригласит поработать промомоделью в своем клубе. «Это отличный шанс пробить себе дорогу в шоу-бизнесе. Только не говори, что никогда об этом не задумывалась. Поверь моему слову».

Диджею двадцать девять лет, агенту тридцать девять, владельцу дискотеки пятьдесят, девушке семнадцать, а официанту двадцать два.

За столиком у входа ожидает десерта пожилая пара: он заказал мороженое со вкусом зеленого чая, она – моти с начинкой из сои и пасты красных бобов, хотя к предыдущим блюдам едва притронулась. Они пришли в ресторан первыми, когда в зале было еще пусто и тихо. Муж не раз спрашивал, все ли в порядке, но она только улыбалась: «Все хорошо, просто у меня сегодня нет аппетита». Они живут вместе уже почти полвека. До пенсии он сделал недурную карьеру на госслужбе, пока она занималась воспитанием двух сыновей, которые теперь звонят им по крупным праздникам. За эти годы ей изредка приходилось мириться с его изменами, давно прекратившимися и полузабытыми, а ему – с ее периодическими нервными срывами, когда она не находила сил вылезти из постели и лежала с задернутыми шторами, избегая солнечного света. Со временем они так притерлись друг к другу, что все их разногласия сгладились, они слились воедино и очень зависели друг от друга. Поэтому сейчас она не находит слов, чтобы сказать ему, что результаты анализов оказались необнадеживающими: сомнений в том, что у нее опухоль молочной железы, не остается. Ее пугает не столько смерть, сколько то, что он останется в одиночестве. Она переживает, как он справится без нее.

Ему семьдесят два года. Ей шестьдесят пять.

Через два столика от них сидят четыре албанки и мужчина с греческим профилем. Девушки работают в модельном агентстве, а ему платят, чтобы он повсюду их сопровождал. Ужинать с ними перед важными дефиле входит в его профессиональные обязанности. Он присматривает за ними, помогает им, а главное – следит, чтобы они не наделали глупостей. Поэтому он купил им грамм кокаина, и теперь девочки еле дотрагиваются до еды. Сам он не любитель наркоты. Он не употребляет и, будь его воля, поставил бы всех барыг к стенке. Но он также знает, что запрещать девочкам нюхать бесполезно. Если он не купит им кокса, они достанут его у парней, которые с пакетиками наготове дежурят в своих «кайеннах» у дома, где живут модели. Запри девиц в комнате, так они вылезут через окно. Всегда рады потусоваться и нанюхаться. На кастинги притаскиваются с мешками под глазами и опухшими физиономиями. Кокс отбивает у них аппетит и страх, что они недостаточно красивы или хороши. Прежде чем распрощаться, он даст им еще грамм. Остается только надеяться, что на сегодня им хватит.

Разговор за столом не клеится: девушки едва способны связать два слова по-английски, зато хохочут без умолку. Они обсуждают между собой по-албански, не гей ли он, а может, хочет затащить одну из них в постель. На самом деле ни то ни другое. Он не гей, просто модели ему не нравятся. По его мнению, они шумные и глупые, он с трудом отличает их друг от друга. И они наводят на него тоску.

Ему тридцать пять, двум девушкам по девятнадцать, еще двум – восемнадцать и двадцать.

Метрдотель проводит в зал четверых японцев. Это представители одной из популярнейших на Западе сети магазинов по продаже мебели и предметов интерьера в азиатском стиле. Последние семь дней они занимались переговорами с местными оптовыми торговцами. Это была довольно унизительная для них неделя. Похоже, все, что интересует европейцев, – это стереотипы вроде белых татами, диванов-футонов из кедрового дерева и фонариков из рисовой бумаги.

Многие из оптовиков были неприятно удивлены тем, что их фирма не изготавливает декоративные катаны, а в Японии не осталось самураев. Самый молодой из четырех японцев обещает себе, что, как только сменит работу, разошлет всем клиентам фото своего дома, интерьер которого оформлен в западном стиле, за исключением подаренного родителями жены стола. У него даже «ПлейСтейшн» нет.

Завтра они летят обратно в Токио, и есть японскую еду в их планы не входило. Но директор магазина пригласил их на ужин, и отказать они не могли. Сами они предпочли бы местечко повеселее, где можно было бы расслабить узлы на галстуках и посмеяться за бокалом вина. Однако сложилось иначе, и им оставалось лишь смириться.

Японцам пятьдесят, сорок пять, сорок и тридцать шесть лет. Метрдотелю – пятьдесят пять.

Женщина, сидящая лицом к залу, не сводит глаз со входа. Когда кто-то проходит мимо, она поворачивает голову, чтобы ни на секунду не выпускать из виду дверь. С тех пор как она села, она не произнесла ни слова, не сделала ни глотка воды, не взглянула на список дежурных блюд. Она только смотрит, положив одну ладонь на колено, а другую – на скатерть. Когда официант спросил, готова ли она сделать заказ, она ответила, что кое-кого ждет, и на мгновение подняла взгляд на него. Официант не увидел в ее глазах собственного отражения. Они смотрели сквозь него, как будто его не существовало. Про себя он подумал, что не хотел бы оказаться на месте человека, опаздывающего к ней на встречу. Похоже, она не из тех, кто легко прощает.

Ей тридцать один год, официанту двадцать девять.

И пока женщина с холодными глазами вскакивает из-за стола, диджей готовится отмочить очередную шуточку, немец доходит до сотой страницы романа, молодая жена собирается заказать дегустационное меню из двадцати блюд, японские бизнесмены отказываются отведать саке, а одна из моделей встает, чтобы отойти в туалет и вынюхать последнюю дорожку…

Время замирает.

IV. Старые друзья1

Мужчина в кожаной куртке вернулся. Он, как обычно, нервно переминался с ноги на ногу на углу улицы Тибуртина Антика. Данте Торре наблюдал за ним со своей застекленной террасы на шестом этаже, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. Он знал, что мужчина в куртке прождет еще час, до половины первого, когда перед начальной школой начнут собираться матери, и тогда медленно, шаг за шагом, начнет отходить подальше. Когда двери школы распахнутся, он уже будет в двадцати метрах от толпы. На мгновение задержав взгляд на детях, сбегающих по лестнице в объятия родителей, которые за руку поведут их домой, мужчина в куртке исчезнет за древними стенами и покажется снова только два-три дня спустя, в тот же самый час. За время ожидания он успеет покурить по меньшей мере четыре раза, но, если к моменту открытия дверей у него в зубах будет дымиться сигарета, он тотчас же ее затушит.

Единственным, что изменилось за две недели, прошедшие с тех пор, как Данте заметил мужчину впервые, была его одежда. Если раньше он приходил в футболке, то потом переоделся в байкерскую косуху из кожзама с принтом в виде медвежьей морды на спине. Погуглив, Данте узнал, что это куртка дешевой китайской марки.

Данте долго разглядывал мужчину.

– Сколько еще ты будешь ждать? – тихо спросил он и повернулся в кровати лицом к мансардному окну: лужица воды на стекле над ним напоминала череп – два пузырька воздуха вместо глаз и легкая рябь посредине вместо носа.

Он поелозил на матрасе, пока на череп не наложилось отражение его лица. Очертания совпали идеально, но иллюзию тут же разбила упавшая с водосточного желоба дождевая капля. Данте вздрогнул и натянул одеяло до подбородка. Скоро придется включить пылящийся в углу небольшой каталитический обогреватель, без помощи которого поддерживать комфортную температуру на террасе, которую он застеклил и превратил в спальню и по совместительству кабинет, было невозможно. Остальные комнаты были выпотрошены без всякой оглядки на эстетические соображения. Часть стен он снес, а оконные проемы увеличил почти до панорамных. Царящий в квартире хаос скрывали от посторонних взглядов только полупрозрачные кремовые занавески.

К заваленному книгами, газетами и всевозможными папками столу в гостиной был кое-как прислонен велосипед. Столь же шаткие кипы бумаги, некоторые из которых рухнули, образовав завалы из фотографий и распечаток, загромождали пол. Убран и надраен до блеска был только расположенный в центральной комнате кухонный уголок. Стальные шкафчики, варочные панели, разделочный стол, а также десятки аккуратно расставленных электроприборов делали ее похожей на операционную. На микроволновке лежал ноутбук, подключенный к зарядке.

Помимо него у Данте на террасе имелся настольный компьютер с тридцатидюймовым экраном и второй ноутбук в гостевой, где никогда никто не спал, а на кровати лежал только голый матрас. Здесь он хранил свои «капсулы времени», захламившие комнату настолько, что невозможно было открыть окно. Данте перестал туда заходить. Он просто подтаскивал коробки к себе с помощью палки-съемника из тех, какими продавцы достают с верхних ярусов одежду, а потом, растянувшись на полу в ванной, проталкивал их обратно на место.

Его снова затрясло от холода.

Он часто размышлял, не переехать ли в теплые страны, где можно спать прямо под открытым небом. Разумеется, путешествовать он готов был исключительно морем. Он не мог и представить себя внутри непроницаемого металлического цилиндра самолета размером немногим больше летающего гроба. И в то же время понимал, что вдали от привычного мира зачахнет, как цветок в темноте.

Тем не менее ближе к зиме он всякий раз сожалел о своем решении остаться. Зимой закрывались веранды ресторанов, кинотеатры и концертные площадки под открытым небом, исчезали кабриолеты. Зимой все, что он любил, запиралось в герметичные коробки, куда он и ступить не мог без риска удушья. Мир становился душным и тесным.

Данте достал из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой, зажав ее в больной руке, после чего, приотворив окно, снова выглянул на улицу. Вместе с порывом пахнущего дождем ветра до него донесся шум дороги и соседского радио. Данте в последний раз взглянул на все так же стоящего на углу мужчину в куртке и пробежал глазами по крышам Сан-Лоренцо. Это был один из красивейших районов Рима, и гомон местных злачных заведений ничуть не раздражал Данте. Все равно он почти никогда не засыпал до рассвета, а шум жизни приводил его в хорошее расположение духа.

Человек в куртке отошел еще на шаг. Данте наконец выпростался из простыней и залез под душ. Двигался он легко, грациозно, бесшумно. Стройный, ростом почти метр девяносто, он походил на этрусскую статую. Данте накинул халат на мокрое тело и, сверяясь со внутренним термометром, принял утреннюю дозу таблеток и капель, а потом включил эспрессо-машину и мобильник. Ему тут же пришла эсэмэс. Сообщение от его адвоката Роберто Минутилло оказалось немногословным: «Пожалуйста, взгляни».

Данте вздохнул. Минутилло просил проконсультировать его по одному делу еще на прошлой неделе. Не в состоянии заставить себя с ним ознакомиться, Данте продержал адвоката в подвешенном состоянии целую неделю, прикидываясь перед самим собой, будто забыл о его просьбе. Но сегодня придется-таки взяться за дело. Продолжая тяжело вздыхать, он сел за компьютер, бегло пролистал присланные адвокатом документы, стараясь не умереть со скуки, и открыл приложенный видеофайл.

На экране появилась выдержанная в пастельных тонах комната, посреди которой стоял стол. На заднем плане угадывались цветные пластиковые кубики и плюшевый медвежонок. За столом сидела девочка лет шести в розовом клетчатом платье, напротив – улыбающаяся ей пятидесятилетняя женщина в очках. Девочка рисовала что-то оранжевым карандашом.

Еще одна женщина, лица которой в кадре было не видно, стояла позади девочки, положив ладони ей на плечи. Женщина в очках была психологом ювенального суда, а та, что стояла сзади, – матерью девочки. Данте промотал ролик, пропустив первые вопросы психолога и ответы девочки, и внимательно посмотрел все остальное. На минуте 4:06 он нажал на паузу, отмотал назад и переключился на полноэкранный режим.

Психолог с улыбкой наклонилась к продолжающей рисовать девочке:

– Мне ты можешь рассказать. Мне можно доверять.

Девочкин карандаш на миг замер над бумагой.

– Это был папа, – сказала она.

Нажав на пробел, Данте остановил видео, вернулся к метке 4:06 и переключил ролик на замедленное воспроизведение без звука. Теперь он сконцентрировался на руках матери. Ладони двигались, слегка сжимая плечи девочки. Данте свернул видео и несколько секунд смотрел на собственное отражение в экране монитора. Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот.

«Вот и все», – подумал он.

Могло быть и хуже. Он отправил эсэмэс Минутилло, подошел к кофемашине и засыпал порцию панамской арабики. Не успел он допить вторую чашку эспрессо, как зазвонил телефон.

– Привет, адвокат, – не глядя на дисплей, сказал в трубку Данте. Во рту ощущалось горько-сладкое с ноткой шоколада послевкусие.

– Ты, значит, всю неделю ломал голову, чтобы ответить словом «нет»? – спросил тот.

– Скажи своей клиентке, пусть поищет других желающих подпортить жизнь ее бывшему мужу. – Данте допил кофе. – Никто эту девочку не трогал.

– Уверен?

– Да.

Данте посмотрел на дорогу: мужчина в куртке почти исчез из поля его зрения. Еще двадцать минут – и он уйдет.

– Девочка утверждает, что отец ее растлил.

– Неужели необходимо это обсуждать? – спросил Данте.

– Да, пока ты меня не убедишь.

Данте фыркнул:

– Есть на теле девочки следы насилия?

– Нет. Но она дала подробные показания. Все, кто их слышал, убеждены, что она говорит правду.

Данте опустошил чашку и наполнил ее в третий раз. Кофеин помогал справиться с побочными эффектами бензодиазепинов.

– Она сама не понимает, что врет. Это не я тебе говорю. Это говорят де Янг, фон Клитцинг, Хаугор, Элтерман, Эренберг, Акерман, Кейн и Пиаже, – монотонно перечисляя фамилии, сказал он.

– Психологи и психиатры. Знаю-знаю. Их изучают на юридическом…

– Тогда тебе должно быть известно, что в возрасте дочки этой женщины, которая не является твоей клиенткой, дети умеют отличать правду от лжи только одним способом. Правда – это то, что одобряют родители. Ложь – то, что их расстраивает. Они способны вспомнить вещи, которых никогда не происходило, достаточно лишь правильно спросить. В восьмидесятые годы Стивен Дж. Чечи…

– Вот о нем я не слышал.

– Это еще один психолог из Корнеллского университета. Изучает достоверность показаний малолетних. В рамках своего эксперимента Чечи попросил группу детей постараться вспомнить тот самый случай, когда им прищемило палец мышеловкой. Ни с кем из детей подобного не случалось, но, когда их опрашивали в последующие недели, почти каждый не только это вспомнил, но и приукрасил. Из пальца пошла кровь, мышка убежала… Мне продолжать?

– Нет. То есть мать ее натаскала?

– Это видно по видео.

– В кадре только ее руки.

– Перед тем как девочка отвечает, что это был отец, мать сжимает ей плечи. Потом отпускает и поглаживает. Сначала давление, потом награда. Девочка понимает, что делает все правильно, и продолжает в том же духе. Психолога попросту облапошили. Или лучше сказать «навешали ей на уши безъяичную лапшу»? Ведь мать девочки – вегетарианка.

– Откуда ты знаешь, что мать – вегетарианка? – с искренним изумлением спросил Минутилло.

– На видео видно ее сумочку. Такие производит одна веганская компания, использующая экокожу вместо обычной. Cruelty free[223]. Если ты не в теме, как я, то, скорее всего, и не услышишь о подобных брендах.

– Ну, это уже домыслы.

– Девочка не употребляет в пищу мясо. Отец указал это в качестве основания для ходатайства об опеке, утверждая, что вегетарианская диета – издевательство над ребенком, хоть и очевидно, что это полный бред. Ты сам прислал это прошение вместе с остальными документами.

– И ты все их прочел?

– Я прочел вполне достаточно. Значит, все о’кей? Могу отправить тебе счет?

– За десять минут работы?

– Это будут самые дорогие минуты в твоей жизни.

В дверь позвонили. Данте попрощался с адвокатом, бесшумно подошел к входной двери и посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стояла женщина лет тридцати с серьезным выражением лица, одетая в обтягивающие джинсы и натянувшуюся на широких плечах пловчихи светлую куртку. Она казалась достаточно сильной, чтобы согнуть в дугу стальной прут. Данте вздрогнул. Ему было неизвестно, кто эта женщина, но в одном он был уверен точно: ее появление не сулит ничего хорошего.

Во избежание визитов незваных гостей Данте оформил квартиру на имя Минутилло и сообщал адрес только единицам избранных. Это решение ему пришлось принять после того, как отец одного пропавшего мальчика взялся с криком и слезами караулить его под окнами террасы его старой квартиры.

Женщина приложила зеленый глаз к глазку, и Данте понял, что она заметила за дверью его движущуюся тень.

– Господин Торре, – произнесла она, – я замначальника мобильного спецподразделения Каселли. Мне необходимо с вами поговорить.

Не будь она из полиции, ее голос с легкой хрипотцой показался бы Данте сексуальным. Он накинул дверную цепочку и опасливо приоткрыл дверь.

Коломба пристально посмотрела на него и сунула ему под нос удостоверение:

– Здравствуйте.

– Можно посмотреть поближе? – спросил Данте.

– Пожалуйста, – пожала плечами Коломба.

Данте взял корочку здоровой рукой и притворился, будто тщательно ее изучает. Он понятия не имел, как отличить фальшивые документы от настоящих, но интересовало его другое. Ему хотелось взглянуть на реакцию Коломбы. Та казалась невозмутимой. Скорее всего, она и правда та, за кого себя выдает. Данте вернул удостоверение.

– Я что-то натворил? – спросил он.

– Нет. Но я прошу вас уделить мне несколько минут.

– Зачем?

– Я предпочла бы обсудить это внутри, – терпеливо ответила Коломба.

– Но я же не обязан, верно? Я могу просто сказать «нет», и вы мне ничего не сделаете. Вы же не станете выбивать дверь.

– Конечно нет, – улыбнулась она. Данте поразило, как преобразилось ее лицо, с которого на миг слетела вся суровость. Даже если это и не искренняя улыбка, то все равно очень красивая. – Но на вашем месте я бы полюбопытствовала, чего я от вас хочу.

– Думаю, на моем месте вы вообще не открыли бы дверь, – сказал Данте.

Коломба напряглась, и Данте понял, что задел ее за живое. Он сделал это намеренно, но, как ни странно, почувствовал себя виноватым. Чтобы избавиться от этого ощущения, он спрятал больную руку в карман и пропустил ее в квартиру.

При виде хаоса в доме Коломба постаралась сохранить нейтральное выражение лица, однако ей это не удалось.

Петляя между книжными завалами, Данте направился в кухню.

– Сделать вам кофе? – спросил он.

– Спасибо, не откажусь.

Он указал ей на стол в гостиной:

– Освободите какой-нибудь стул и присаживайтесь. Какой кофе предпочитаете? Покрепче, помягче, душистый…

– Обычно я пью растворимый, так что любой сойдет.

– Притворюсь, что этого не слышал. – Чтобы загладить допущенную ранее грубость, Данте добавил в смесь горстку мягко обжаренных зерен кофе «копи-лювак». Его частично переваренные зерна собираются из экскрементов питающихся кофейными вишнями индонезийских мусангов[224]. Знатоки особенно ценят фруктовое послевкусие этого самого дорогого и редкого кофе и считают его лучшим на земле. Как и почти все прочие продукты, кофе доставлял ему на дом курьер. – Возможно, обычно вы пьете с сахаром, но сюда его можно не добавлять, – сказал он, закрывая крышку машины, которая начала перемалывать зерна.

– Господин Торре… – натянуто начала Коломба.

Данте оглянулся. Она продолжала стоять посреди комнаты, следя за каждым его движением, словно хищная птица за зверьком.

– Что-то не так? – спросил он.

Коломба кивнула. Во взгляде появилась жесткость, а глаза, как ему показалось, стали еще зеленее.

– Вы не могли бы вытащить левую руку из кармана? Пожалуйста!

– Простите?

– Я заметила, что, с тех пор как я вошла, вы все время держите руку в кармане. Даже когда она могла бы вам пригодиться. Например, чтобы открыть банку кофе.

Разумеется, так и было. Всякий раз, встречаясь с новыми людьми, Данте невольно прятал больную руку.

Судя по языку тела, Коломба чувствовала угрозу. Она инстинктивно сделала полшага вперед и слегка напрягла руки. Правой рукой она стиснула ручку сумки, как будто готовясь бросить ее ему в лицо.

– Пожалуйста, – повторила она.

– Как пожелаете. – Данте продемонстрировал ей больную руку. Она была сплошь покрыта шрамами. Подвижность сохранили только большой и указательный пальцы, в то время как остальные, необыкновенно маленькие и без ногтей, прижимались к ладони.

Коломба как-то видела похожую руку у бывшего уголовника, с которым произошел несчастный случай в промышленной прачечной.

– Прошу прощения, – сказала она, отведя взгляд. – Я сегодня что-то нервничаю с самого утра.

– Ничего страшного. – Данте, привыкший подмечать каждое еле уловимое движение собеседников, понимал, что нервозность Коломбы – вовсе не временное явление. С ней явно что-то случилось. Насилие, какое-нибудь происшествие на службе?

«Интересно», – подумал он и снова принялся возиться с чашками. Мокрый после душа, в чересчур просторном черном халате и с зачесанными назад светлыми волосами, он напомнил Коломбе Дэвида Боуи в старом фантастическом фильме.

По комнате распространился аромат кофе. Данте сел напротив нее и поставил на стол две дизайнерские чашки в современном стиле.

«Не хватало только разбить чашку, чтобы дополнить произведенное впечатление», – подумала Коломба, но все-таки сумела, не наделав новых бед, поднести кофе ко рту. У нее кружилась голова, и она чувствовала себя выставленной на обозрение. Отвратительное ощущение. За исключением последних двух дней, она избегала даже ближайших друзей, а теперь ей приходилось обмениваться любезностями в гостях у незнакомца.

– Замечательно, – похвалила она, хотя на ее вкус кофе был недостаточно крепким.

– Благодарю, – улыбнувшись уголком рта, отозвался Данте. – Я не стыжусь своей бедной руки. – В доказательство своих слов он поднял руку перед ее лицом: тыльную сторону ладони покрывала густая сеть рубцов. – Я прячу ее по привычке, чтобы избежать лишних вопросов. Хотя большинство людей слишком вежливы и воспитанны, чтобы их задавать. Или и без того знают, что со мной случилось, так что и спрашивать не приходится. – Он снова улыбнулся. – Вы относитесь к третьей категории. – Глаза Данте заблестели. – Что вам обо мне известно?

– Это допрос? Или любите поговорить на эту тему?

Данте улыбнулся, обнажив белоснежные зубы:

– Скажем так, это поможет нам сэкономить время.

Коломба решила, что после своей оплошности не имеет права спорить.

– Вы из Кремоны. Родились в семьдесят втором. В ноябре семьдесят восьмого, в возрасте шести лет, когда вы играли в одиночестве на стройке за вашим домом, вас похитил один или несколько неизвестных. Вы не могли воссоздать в памяти случившееся, и никто ничего не видел.

– В подвале нашего дома была дверь, ведущая к полю, где мы играли. Должно быть, по пути туда меня схватили и, вероятно, накачали наркотиками, – сказал Данте.

Коломба кивнула:

– Вас держали в заточении на протяжении одиннадцати лет, бо́льшую часть времени в бетонной силосной башне возле фермы в окрестностях Кремоны.

– Не бо́льшую часть времени. Всегда. Эта местность называется Аккуанегра-Кремонезе – прекрасное старинное название.

– Вы правы. В восемьдесят девятом вам удалось сбежать. Ваш похититель покончил с собой. Это был фермер по имени Антонио Бодини.

– Ферма принадлежала Бодини, и он действительно покончил с собой, вот только похитил меня не он. По крайней мере, он не был моим тюремщиком.

Коломба удивленно прищурилась:

– Не ожидала, что ошибусь в таком вопросе.

– Вы и не ошиблись. Ошиблось следствие. Я видел своего похитителя в лицо, и он нисколько не походил на Бодини.

– Почему вам не поверили?

– Потому что все улики указывали на Бодини, потому что он покончил с собой, потому что я был, скажем так… в тяжелом психическом состоянии.

– Но вы все еще убеждены, что правы.

– Да.

– Было проведено расследование, искали сообщников, – осторожно сказала Коломба.

– И никого не нашли. Знаю. Но продолжайте же ваш рассказ, я начал входить во вкус.

– Я уже почти закончила. Вы взяли девичью фамилию матери. Какое-то время путешествовали, вляпались в неприятности. Вас судили за драку, нарушение общественного порядка, хулиганство, нанесение телесных повреждений и незаконное ношение оружия.

– Это был всего лишь электрошокер, во многих странах он находится в свободной продаже.

– Только не у нас. В последние восемь лет вы поугомонились. С тех пор никаких нарушений за вами не числится. – Коломба посмотрела ему в глаза. – Достаточно?

Данте под впечатлением откинулся на спинку стула. Коломба ни разу не сверилась с записями. Неплохая память, достойная подготовка.

– Вы столько обо мне знаете, но ничего не знали о моей руке.

– Возможно, я чего-то не заметила.

– Такое невозможно не заметить. По крайней мере, этого не могли не заметить вы. В ваших документах об этом попросту ничего не сказано. – Данте растянул губы в ухмылке. – Видите ли, по руке меня мог бы узнать кто угодно, особенно в маленьком городке вроде Кремоны. Ювенальный суд предпочел не разглашать эту информацию. – Данте уставился на нее. – Сдается мне, что вы не запросили документы в прокуратуре. И это тоже весьма странно. Хотите знать почему?

Коломба нехотя кивнула:

– Да.

– Вы не при исполнении.

– С чего вы взяли?

– Вы не вооружены. Если бы вы прятали пистолет за спиной, я мог бы его не заметить, однако в случае предполагаемой опасности вооруженный и прошедший профессиональную подготовку человек обычно держит ведущую руку у кобуры. Вы же схватились за ручку сумки. Не говоря уже о том, что замначальника полиции всегда при оружии, если только он не на отдыхе и не в административном отпуске. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – покачала головой Коломба.

– Вы в административном отпуске, не полностью владеете информацией… Вы здесь по личным причинам?

Коломба попыталась сохранить непроницаемое лицо:

– Да.

– Лжете вы из рук вон плохо, значит вам слегка стыдно. Но не будем пока об этом. Что вам от меня нужно?

– В Пратони-дель-Виваро пропал ребенок.

– Женщина убита, муж за решеткой. Я смотрел новости. – Данте старался не показывать, что история задела его за живое. – Тот, кто вас сюда прислал, считает, что муж невиновен, хотя некто, имеющий отношение к расследованию, с ним не согласен. Скорее всего, магистрат. И поскольку отец не знает, где его сын, и речь вряд ли идет о похищении с целью выкупа, вы собираетесь попросить меня помочь вам в поисках ребенка.

Голова у Коломбы пошла кругом.

– Вы специализируетесь в области розыска пропавших.

– По вашему утверждению.

– Вы занимались как минимум двумя случаями похищений с целью выкупа, пятью случаями принуждения и бог знает сколько раз разыскивали сбежавших из дома детей. Все эти дела вы раскрыли. Иногда вы также беретесь за случаи жестокого обращения с детьми.

– Вы можете это доказать? – с безрадостной усмешкой спросил Данте.

– Конечно нет. Вы используете в качестве посредника юридическую фирму, которая, в свою очередь, привлекает частные детективные агентства либо прячется за адвокатской тайной. Тем не менее слухи о вас ходят, и до того, кто меня прислал, они дошли. Говорят, вы хороши в своем деле.

Данте покачал головой:

– Просто мне помогает собственный опыт.

– Опыт жертвы похищения?

– Видите ли, не считая редких встреч с моим похитителем, одиннадцать наиболее важных для человеческого развития лет я прожил в полной изоляции. Ни книг, ни телевизора, ни радио. Когда я попал на свободу, мир оказался для меня непостижим. Обыкновенное общение было мне чуждо, как вам, возможно, кажется чуждой жизнь муравейника.

– Мне очень жаль, – искренне произнесла Коломба.

– Спасибо, но не стоит меня жалеть. Начав изучать внешний мир, я осознал, что понимаю некоторые механизмы его устройства лучше тех, кто в нем вырос. Чтобы увидеть что-то по-настоящему, бывает необходимо взглянуть со стороны. Я был на это способен, хоть и не по собственной воле. Когда нужно, я умею взглянуть на ситуацию со стороны и сейчас. Если в привычках пропавшего что-то изменилось, я это замечаю и могу по расположению его личных вещей определить, что он любит и чего боится. А также не был ли кем-то или чем-то нарушен обычный распорядок его жизни.

– И, как в моем случае, считываете язык тела.

Данте кивнул:

– Мой похититель всегда носил перчатки и закрывал лицо. Приходилось по одной его позе угадывать, доволен ли он мной или вот-вот накажет. Правду ли он говорит, когда обещает мне еду и воду. Это пригодилось мне при поиске пропавших, о которых вы говорите. Кто-то всегда недоговаривал, и я это видел.

– Почему вы предпочитаете не появляться в суде?

– Вы видели этот дом?

– Вы не можете находиться в замкнутых помещениях, – утвердительно произнесла Коломба.

Данте кивнул:

– Вряд ли хоть один магистрат примет мои экспертные показания. Не говоря уже о том, что мне меньше всего хотелось бы снова оказаться в центре внимания.

– Я прошу лишь о частной консультации, – сказала Коломба. – Ваше имя не будет фигурировать в деле.

– Нет, госпожа Каселли. Я никогда не соглашаюсь на две вещи: работать над расследованием напрямую и сотрудничать с полицией. А вы просите меня сделать и то и другое. – Данте поднялся и протянул ей здоровую руку. – Приятно было с вами побеседовать. Приходите снова, и я опять угощу вас кофе.

Коломба не сдвинулась с места, и Данте слегка поморщился. Словно сквозь открывшуюся щель она на мгновение увидела его таким, как есть, – жертвой, которая перенесла невообразимое и мучительно воссоздавала свою жизнь из осколков.

«Я должна уйти, – сказала себе Коломба. – Так будет правильно».

Но уйти она не могла.

– Господин Торре, – произнесла она вслух, – разрешите и мне высказаться.

Данте неохотно сел.

– Прежде всего позвольте повторить, что мне действительно очень жаль, – продолжала она. – После всего, что вы выстрадали, вы заслуживаете, чтобы вас оставили в покое до конца дней.

– Сделайте одолжение, не жалейте меня. Терпеть этого не могу.

– Я просто хочу быть откровенной. Вся эта ситуация нравится мне не больше, чем вам. Я не привыкла вмешивать в расследования гражданских и не люблю закулисных интриг.

– Что-то непохоже.

– Раз уж об этом зашла речь, то я выпила ваш выжатый из беличьих задниц кофе только из вежливости. Да, я заметила название на упаковке. Хоть я всего лишь сотрудница полиции, но что такое «копи-лювак» – мне известно. И пока вы не объявили мне, каких деньжищ он стоит, скажу вам, что мне известно и это.

– Я не настолько дурно воспитан, – пробормотал он.

– А я не хрупкий цветочек: за тринадцать лет службы я навидалась и наглоталась такого дерьма, что вам и не снилось. Я не сказала всего, что о вас знаю. Я знаю и о том, что произошло с вашими родителями. Пока вы находились в розыске, ваш отец почти не вылезал из-за решетки. А мать покончила с собой, когда вам было сколько? Десять лет?

– Девять, – сухо произнес он.

– В то время моим сослуживцам не удалось ни найти вас, ни даже предположить, что вы все еще живы. На вашем месте я бы тоже обозлилась на полицейских, судей и весь мир. Мы бросили вас и обвинили во всем ваших родителей. Вам пришлось спасаться самому. – Коломба пристально посмотрела на него. – Но неужели вам хотелось бы, чтобы случившееся с вами повторилось с другой семьей?

– По-вашему, вы можете заявиться в мой дом и играть на моем чувстве вины?

– Прошу прощения и за это. Только ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

Данте посмотрел ей в глаза:

– Каждый день умирает около тридцати тысяч детей. Половина из них погибает от голода. Я не в ответе за все зло мира.

Коломба не сводила с него взгляда:

– Сын Мауджери не в Африке. Гораздо ближе.

– Вот и найдите его сами.

– Вы могли бы спасти этого ребенка. Вы же это понимаете?

Данте покачал головой:

– До вчерашнего дня вы даже не подозревали о моем существовании. Скажите мне, кто вас сюда прислал.

Коломба поняла, что, если она надеется чего-то добиться, придется говорить начистоту:

– Начальник спецподразделения Ровере.

– А как зовут придурка из магистрата?

– Де Анджелис.

Данте снова покачал головой:

– У вас и правда неприятности.

– Так вы нам поможете? – спросила Коломба.

Данте изучающе посмотрел на нее:

– Вы правда полагаете, что я могу что-то сделать для ребенка? Или просто хотите втянуть меня в склоки между вашим шефом и судебными инстанциями?

Коломба решила быть искренней до конца:

– Я могу лишь надеяться, что вы сможете вынуть кролика из шляпы, но мне слабо в это верится.

– Вы больше не верите в чудеса?

– Как и в Санта-Клауса, – ответила она, подумав о Катастрофе.

Данте медленно кивнул, словно прочитав ее мысли. В какой-то мере так оно и было. Сидящая перед ним решительная женщина явно скрывала какую-то глубокую боль. И дело было не в том, что Ровере использует ее в своих неблаговидных и противоречащих всем принятым процедурам целях и, очевидно, в случае чего готов ею пожертвовать, а в том, что она сама на это согласилась. Никто не рискнул бы профессиональным будущим во имя туманной возможности, в которую сам не верит, если он не убежден, что такого будущего у него нет. Коломба оказалась в положении заходящего в пике камикадзе, и перед этим обстоятельством Данте устоять не мог. Он любил драматические и героические порывы, даже самые глупые. А может быть, глупые порывы он любил еще больше.

– Будь по-вашему, – сказал он. – Я готов посмотреть бумаги, которые наверняка лежат у вас в сумочке, и сказать вам свое мнение.

– Спасибо.

– Не спешите благодарить. Сначала вам придется оказать мне услугу.

– Какую? – настороженно прищурилась Коломба.

Данте провел ее на балкон и указал на человека на дороге:

– Займитесь им.

Альберти, позевывая, стоял рядом с патрульной машиной, припаркованной в нескольких сотнях метров от дома Данте, возле Аврелианской стены. Коломба велела не ставить автомобиль поблизости, чтобы не привлекать лишнего внимания, и в глубине души Альберти был с нею вполне согласен. В отличие от сослуживцев, которым, похоже, было плевать, он болезненно осознавал, какое беспокойство вызывает у гражданских вид патрульной машины и полицейских в форме. Достаточно было зайти отлить в кафе, как это становилось очевидно.

«Народ нас недолюбливает, – говорил ему пожилой напарник. – Они вечно боятся, что мы их возьмем под арест, причем законопослушные трясутся больше всех. Мы их пугаем». Альберти тогда ответил, что это печально, на что коллега сказал, что он, как и все пингвины, ни черта не смыслит. «Стоит им перестать бояться – и тебе конец, болван, – добавил он. – На одного из наших приходится десять тысяч баранов». Баранами его пожилой партнер величал гражданских, которых по большей части ни во что не ставил.

Альберти спрашивал себя, не станет ли он сам таким же через несколько лет службы. Неужели однажды и он разучится общаться с кем-то, кроме полицейских, а может, даже женится на сослуживице? Он надеялся, что с ним такого не случится. У него были другие планы. По выходным он ночи напролет сидел за MIDI-клавиатурой, подключенной к компьютеру, на котором была установлена программа для создания музыки MusicMaker. Композиции, которые он сочинял и выкладывал на «Фейсбуке» под псевдонимом Руки Блу, набрали уже почти десять тысяч лайков. Денег они еще не приносили, но это лишь вопрос времени.

Пока он уже в который раз зевал, зазвонил его мобильник. На мелодии звонка стоял трек, который он назвал «Time». Звонила Коломба. Будучи официально в административном отпуске, использовать рацию она не могла.

– К вашим услугам, госпожа Каселли.

– Брось машину и иди на угол улицы Тибуртина Антика.

– Что-то случилось?

– Пока нет. Но не привлекай к себе внимания. Я повишу на линии.

Альберти направился, куда было приказано.

– Я на месте, – отчитался он.

По улице перед ним к зданию начальной школы одна за другой спешили мамочки.

– Видишь перед собой вазы с цветами? – спросила Коломба.

– Вижу.

Вазы украшали вход в бар, перед которым были выставлены два столика.

– Там должен стоять курящий мужик в красной куртке.

– Вижу.

Крупный мужчина лет пятидесяти смотрел в противоположную сторону от Альберти.

– Что я должен делать?

– Пригляди за ним, пока я не приду. Не хочу, чтобы он ушел, пока я спускаюсь по лестнице, о’кей?

– Простите, но что он натворил?

– Не задавай бесполезных вопросов, – отрезала Коломба и отключилась.

Альберти подумал, что, поскольку это он стоит в паре метров от мужчины в куртке, ему этот вопрос бесполезным не кажется. Чего ему ожидать? В тот же миг мужчина обернулся и заметил, как Альберти на него глазеет. Даже не скрывая нервозности, он быстрым шагом пошел прочь. Еще пара секунд – и он скроется на одной из боковых улочек.

Альберти пошел за ним.

– Прошу прощения! – крикнул он. – Эй!

Мужчина в куртке притворился, что не слышит. Альберти ускорил шаг и положил руку ему на плечо:

– Я с вами разговариваю.

Мужчина развернулся и с размаху засветил Альберти в лицо кулаком.

Перед глазами у него потемнело, ноги подкосились. Он упал на задницу, зажав нос, из которого, наполняя рот, хлестала кровь. Когда он снова открыл глаза, прямо перед ним материализовались армейские ботинки Коломбы.

– Жив?

– Да.

Коломба уже вовсю припустила за беглецом.

– Я позвоню в участок… – промямлил Альберти, пытаясь ухватиться за клумбу и подняться на ноги.

– Нет! Не смей ничего предпринимать! – крикнула Коломба и исчезла за углом.

Мужчина в куртке несся, как на роликах. Коломба заметила его уже на другом конце улицы. Он пролетел мимо овощного киоска, столкнувшись со старушкой, катившей тележку для покупок. Коломба все равно ускорилась, протискиваясь сквозь толпу пешеходов и расталкивая тех, кто не успевал уступить ей дорогу. Как давно она не гналась за кем-то по улице? Много лет, с тех пор как ее назначили помощником комиссара в отдел по борьбе с наркотиками, и подчиненные ей агенты не скрывали, что считают, будто выполнять приказы пингвина да вдобавок женщины – ниже их достоинства. После повышения она по большей части участвовала в облавах внутри зданий и вела наблюдение из автомобиля. В долгих засадах. И в четырех перестрелках, на память об одной из которых у нее остался шрам на ноге. Никаких уличных погонь. Теперь же она преследует какого-то типа, сама не зная почему.

Она чуть не сбила мальчишку-велосипедиста, который что-то прокричал ей вслед. Компания юных марокканцев рассеялась, почуяв незримую полицейскую форму. Беглец тем временем ухитрился оторваться от нее еще на пару метров.

Улица, по которой бежал человек в куртке, заканчивалась развилкой, и Коломба поняла, что единственный шанс его сцапать – это броситься ему наперерез через переулки и надеяться на удачу. Едва не врезавшись в гранитный столб, она наугад повернула направо, в сторону наземной железной дороги, ведущей к станции Термини и метро. На месте беглеца она предпочла бы это направление, а не вторую улочку, возвращавшую в тот же район.

Сзади просигналила какая-то машина, но Коломба продолжала без оглядки бежать по проезжей части. За пару метров до перекрестка она поняла, что интуиция ее не подвела: уверенный, что сбросил ее со следа, мужчина в куртке быстрым шагом направлялся ей навстречу. Он в упор не замечал Коломбу, пока она не двинула его плечом так сильно, что он отлетел к стене здания.

– Полиция, – выдохнула Коломба, заломив ему руку за спину. – Руки вверх! Прислоните их к стене!

Мужчина попытался врезать ей локтем. С трудом избежав удара в лицо, Коломба схватила его за локоть и запястье и попыталась выполнить рычаг локтя, но его рука оказалась настолько мускулистой, что это было не легче, чем сломать дубовую ветвь. Он снова попытался ударить ее, на этот раз в живот. Она отпрыгнула назад, схватила его за шею и несколько раз съездила правым коленом ему по яйцам и в солнечное сплетение.

Мужчина стряхнул ее с себя и сложился пополам.

– Долбаная шлюха… – промычал он между спазмами рвоты.

И тут Коломба допустила ошибку. Она расслабилась, уверенная, что его уделала, но у мужчины еще оставались силы, и он, внезапно рванувшись вперед, схватил ее за горло. Коломба почувствовала, как глотку сдавило и в легких не осталось воздуха. На периферии зрения немедленно взвились, предвещая приступ, гудящие тени.

«Только не сейчас!» Если она потеряет самообладание, ей конец. Она сконцентрировалась на боли в горле, ухватившись за нее, словно за ведущую из мрака нить Ариадны. Прошла всего пара секунд. Мужчина, выкрикивая оскорбления, сжимал ее горло. Коломба ударила его повыше кадыка кончиками четырех сжатых пальцев – в карате этот прием называется нукитэ.

Мужчина, охнув, упал на колени: пришел его черед задыхаться. Коломба перевернула его на живот и уселась ему на спину.

– Руки за голову! Руки за голову, я сказала! – осипшим голосом произнесла она.

– Я ничего не сделал! – прохрипел он.

– Руки за голову, твою мать!

Мужчина повиновался. Пока Коломба его обыскивала, он вдруг залился слезами.

– Я люблю его, люблю, – бормотал он.

– Заткнись, – сказала Коломба, понятия не имея, о чем речь.

Вокруг уже собралась дюжина высыпавших из близлежащих магазинов зевак. Коломба показала им удостоверение:

– Я из полиции, ясно? Совершаю арест.

– Что он натворил? – спросил парень в куфии.

– Руки распускал, такой ответ тебя устроит? – Парень продолжал глазеть на нее, и Коломба, оттянув воротник, продемонстрировала оставленные мужчиной в куртке ссадины и кровоподтеки. – Видишь?

Парень кивнул:

– Только позвольте ему встать, ладно? Вдруг он задохнется. Такое уже бывало.

– Слушай, у меня нет при себе наручников, так что лежать он будет до прибытия моих коллег. – Коломба порылась в кармане в поисках мобильника – его там не было.

«Дерьмо!» – подумала она.

– Кто-нибудь даст мне позвонить?

Коломба вернулась в квартиру Данте три часа спустя, взмыленная после прилива адреналина и раздраженная тем, что пришлось пудрить мозги коллегам из местного участка.

Дверь открылась, и перед ней предстал Данте в черных джинсах и рубашке из эластичной ткани того же цвета. В этом прикиде он казался еще более тощим, все ребра наперечет, и похожим на пришельца.

На диване с ледяным компрессом на лбу растянулся Альберти.

– Вы выглядите не слишком довольной, – сказал Данте, смешивая зерна для очередного кофе. Он достал их из трех разных упаковок и пересчитал, как аптекарь.

– Это не террорист из «Аль-Каиды».

– Я так и думал.

– А что он всего лишь разведенный отец, который хочет увидеть сына, вы не думали?

– Вот только ему нельзя было с ним видеться, так?

– Согласно постановлению суда, ему нельзя приближаться ни к сыну, ни к его матери.

– Думаю, он поколачивал его или ее. Радуйтесь, благодаря вам правосудие восторжествовало. – Данте включил кофемашину и сосредоточил все внимание на льющейся в чашку струе. Как только она наполнилась на треть, он остановил аппарат. – Чтобы вкус лучше раскрылся, этот кофе нужно пить по чуть-чуть, – пояснил он, втянул в себя аромат и отпил глоток. – Без неуравновешенного отца у ребенка будет гораздо больше шансов прожить нормальную жизнь.

– Если только мать не окажется еще хуже. И если ему не размозжит голову какой-нибудь случайный прохожий.

– Я не играю в Господа Бога. Я просто разбираюсь с собственными тараканами.

– Отправляя меня в уличную потасовку.

Данте ухмыльнулся:

– Вы отделались легче, чем ваш коллега.

– Эй, он меня врасплох застал, – голосом Дональда Дака прогнусавил Альберти.

– Конечно. – Данте зажег сигарету больной рукой. Два здоровых пальца сжимали зажигалку ловко, как щипцы. – Теперь уж я точно не могу вам отказать.

Коломба достала из сумки папку и протянула ему:

– Даже и не пытайтесь.

Данте сел за стол, открыл папку и принялся листать отчеты.

– Естественно. – Увидев, сколько бумаги было израсходовано понапрасну, он недовольно фыркнул. – Все еще пользуетесь бумагой? Вы же в курсе, что существуют флешки и интернет, правда?

– Хватит ворчать, – сказала Коломба, усаживаясь напротив него.

– Так и будете разглядывать меня все это время?

Коломба приложила палец к губам:

– Тсс. Читайте.

Данте с улыбкой на губах повиновался. В следующие двадцать минут единственными звуками в квартире были затрудненное дыхание Альберти и шелест переворачиваемых страниц. Данте лишь бегло просматривал некоторые из них и разделял на стопки.

Убедившись, что он действительно засел за чтение, Коломба принялась разглядывать гостиную. Кое-что произвело на нее немалое впечатление. Например, сложенные на телевизоре DVD. Сплошь всевозможные второсортные фильмы семидесятых. В свое время ей пришлось подрабатывать в видеопрокате, чтобы оплатить учебу, и она знала, что это барахло не стоит собственной пластиковой упаковки. Должно быть, он приложил немало усилий, чтобы раздобыть диски, потому что на одном из открытых футляров была наклеена этикетка с названием торговавшего по почте американского дистрибьютора. В дальнем углу стояла доставленная курьером приоткрытая коробка со старыми игрушками из киндер-сюрпризов. Коломба предположила, что Данте любит собирать всякий хлам, а может, использует его для какого-нибудь диковинного исследования.

Данте заговорил так внезапно, что она подпрыгнула от неожиданности.

– Предполагается, что это убийство в состоянии аффекта? – спросил он.

– Убийство было предумышленным. Он привел ее в уединенную местность.

– Это рациональный поступок. Но он ее обезглавил – это уже поступок безумца. Он не разрубил тело на куски, и это рационально. Также рационально избавиться от испачканной одежды и прикинуться, что не находит себе места от волнения. Но только кретин бросит оружие всего в паре метров от места убийства. Наш дорогой друг полон противоречий. Вы и сами об этом подумали, верно?

– Люди не всегда ведут себя рационально.

– Но и не впадают в состояние аффекта на периодической основе. Теперь о мальчике. Есть у вас что-то из школы? Тетрадки, рисунки?

– Нет.

– Знаете хотя бы, кто его педиатр?

– Знаю, что с ним связывались, чтобы осведомиться о состоянии здоровья мальчика.

– И?

– Никаких особых проблем у него не было.

Данте раздраженно хмыкнул:

– Серьезно? Взгляните сюда.

Он разложил на столе стопку распечатанных фотографий сына Мауджери. Это были разнообразные снимки ребенка с годовалого возраста и лет до шести. Последний из них, по всей видимости, был сделан в начальной школе.

– Ничего не замечаете? – спросил Данте.

Коломба открыла было рот, чтобы сказать «нет», как вдруг ее поразило, насколько серьезным казалось лицо мальчика на последнем снимке. Серьезным и собранным. Она переводила глаза с одной фотографии на другую, от новых к более старым. Мальчик словно постепенно разучился улыбаться. При сравнении первого снимка, на котором он, сияя от счастья, бежал в материнские объятия, и последнего, где он был серьезен и собран, преображение становилось очевидным.

– Он загрустил.

– Не просто загрустил, – сказал Данте. – Посмотрите на его позу. На предпоследнем снимке он как будто не замечает, что отец хочет его обнять.

– Может, это связано с обстановкой в семье. Может, на других фотографиях он выглядит повеселее.

– Нет. Закономерность слишком уж бросается в глаза. Полагаю, вам известна такая болезнь, как аутизм.

– Насколько я знаю, признаки расстройства проявляются в гораздо более юном возрасте.

– Не всегда. Бывает, что первые признаки синдрома Геллера можно заметить только к четырем, а то и к пяти годам.

– Думаете, у сына Мауджери синдром Геллера?

– Возможно. Мне нужно поговорить об этом с его отцом.

– Боюсь, это невозможно.

Данте откинулся на спинку стула:

– Как знаете. Это все, что я могу вам сказать. Кому прислать счет?

– Взгляните хотя бы на предварительную реконструкцию преступления, которую сделали мои коллеги. Там есть полные протоколы всех допросов.

– Я уже их прочел. Возможно, отец лжет, а может, и нет. – Он пожал плечами.

Коломба пристально посмотрела на него. Данте заметил, что, когда ее зеленые глаза становятся такими жесткими, выдержать их взгляд совсем непросто.

– Так прочтите еще раз.

– Что будет, если я не найду никаких зацепок?

– Тогда мне останется лишь надеяться, что моим коллегам повезет больше.

– Но не вам. Вы сдадитесь. Или как раз этого вы и хотите? Просто выйти из игры.

– Сейчас сдаюсь не я.

Данте смерил ее тяжелым взглядом. От него словно повеяло морозом. Коломба поежилась.

– Исходя из фотографий, мне больше нечего добавить, – раздраженно сказал он. – Чтобы что-то прояснилось, мне нужно побывать на месте преступления.

– Не проблема, – ответила Коломба.

– Ошибаетесь. – Данте оглянулся вокруг. – Я уже два месяца не выходил из квартиры. Наберитесь терпения, потому что это займет какое-то время.

– Я не спешу.

– И даже не волнуетесь, – с улыбкой заметил Данте.

– О чем?

– Видите ли, если отец невиновен, значит кто-то разыграл целый спектакль и инсценировал убийство в состоянии аффекта, чтобы подставить его и похитить ребенка. Но у него ничего не вышло, и знаете почему?

– Нет.

– Потому что у него чересчур твердая рука. Ему пришлось сделать несколько ударов, чтобы отделить голову от тела, но он ни разу не промахнулся мимо шеи. На лице женщины нет ни царапины. Рука убийцы ни разу не дрогнула. – Данте улыбнулся, и у Коломбы мороз пошел по коже. – Кто бы это ни был, он убивает не впервые.

Данте попросил Коломбу и Альберти выйти из здания первыми, а сам постарался набраться смелости перед спуском по лестнице. Его клаустрофобия не была постоянной. В самые благодатные моменты он мог заставить себя делать сложнейшие вещи – например, ненадолго зайти в супермаркет при условии, что в магазине будет достаточно окон и не слишком многолюдно. Но когда он уставал или находился в состоянии эмоционального истощения, выйти из дому становилось почти невозможно.

Его первый психиатр посоветовала ему оценить силу своих приступов по шкале от одного до десяти. Если при симптомах первой степени он мог делать почти что угодно, то при симптомах десятой его приходилось накачивать транквилизаторами, потому что он полностью терял самообладание.

Хотя он постарался не показывать этого Коломбе и ее бесполезному помощнику, сегодня симптомы Данте достигли критического порога – седьмой степени. Виноват был как необычный день, так и его собственное стремление произвести хорошее впечатление на эту печальную сотрудницу полиции. Поэтому спуск на шесть лестничных пролетов требовал от него максимального усилия воли. Шесть этажей без окон, с острыми углами и низкими потолками. И без того тесное пространство могут в любой момент заполонить соседи, тогда ему точно не хватит кислорода.

Он понимал, что, как и замкнутое здание или шкаф, лестница не представляет никакой реальной опасности, но его рассудок не мог справиться с дрожащим внутри его перепуганным зверьком. Бывало, он покрывался ледяной испариной, всего лишь услышав скрип лебедки, которая тащит кабину лифта: он представлял, что находится внутри и беспомощно бьет кулаками в стены.

Данте надел плащ и подходящие для блужданий по глинистой почве походные ботинки, вставил в уши наушники и включил на «айфоне» трек с симфонией океанских волн. Подстроив дыхание под их размеренный шум, он захлопнул за собой дверь и начал спускаться.

Первые два этажа все шло как по маслу. Он поспешно спускался, держась за перила, и море наводняло его слух и разум. Добравшись до третьего пролета, он совершил ошибку – поднял глаза. Лестничный пролет нависал так низко у него над головой, что, казалось, вот-вот его раздавит. Не меньше чем на минуту он застыл на ступеньке, а потом задрал голову и посмотрел вверх, на лестничный колодец. Сквозь слуховое окно виднелся кусочек неба. Данте продолжил спуск, не отрывая взгляда от окошка, а руку – от перил. На пятом пролете он с кем-то столкнулся, и сердце зашлось от ужаса. Он мельком опустил глаза: перед ним стояла соседка. Губы ее шевелились, но ему не удавалось расслышать ни слова. Первым его порывом было вернуться назад, домой, и запереться на замок. Но мысль о Коломбе снова толкнула его вперед. Он натянуто улыбнулся соседке и продолжил спускаться. Оставалось пройти всего один этаж, когда музыку прервал звонок телефона. Данте ответил, вцепившись в поручень.

– Как вы, господин Торре? – спросила Коломба.

– Хорошо, уже подхожу. Сколько времени прошло? – стараясь говорить нейтральным тоном, поинтересовался он.

– Сорок минут.

Данте казалось, что он спускался минут пять, не дольше. Или пять лет.

– Скоро буду, – сказал он и разъединился.

Еще этаж. Всего один этаж. Он набрал воздуха, словно собираясь нырнуть под воду, бросился бежать вниз по ступеням и, почти не осознавая, что делает, вышел из дому.

Он на улице. Набрав полные легкие воздуха, Данте подпрыгнул от счастья.

Прислонившаяся к капоту патрульной машины Коломба, скрестив руки, смотрела на него:

– Туго пришлось?

– Немного. Но свежий воздух так опьяняет… – Данте, как напружиненный, сделал еще несколько па на тротуаре.

– К психотерапевту походить не пробовали? – спросила Коломба.

– А вы? – отозвался Данте.

Коломба не ответила, но глаза ее стали еще темнее.

– Прошу, – холодно сказала она, открыв перед ним заднюю дверцу машины.

– Я сяду впереди. Мне плевать, если какие-то правила это запрещают. Пристегиваться я не буду, а окно не закрою, даже если польет дождь. Хорошо?

– А своей машины у вас нет? – спросила Коломба. – Может, в ней вам будет удобнее.

– Я вожу только летом. У моей машины нет крыши.

Поездка оказалась долгой. Стоило прибавить скорость, Данте начинал так сильно нервничать, что раз десять Альберти приходилось останавливаться, чтобы выпустить его подышать. Всякий раз Данте делал пару прыжков и отжиманий, а потом возвращался в автомобиль, уверяя, что больше это не повторится, но уже через несколько минут бледнел и принимался тревожно елозить на сиденье.

Наконец они добрались до ипподрома. Базу уже свернули, а запрудившие дорогу автомобили рассосались. По дорожке одиноко скакала пара лошадей. В наступившем неправдоподобном затишье Альберти удалось раздобыть еще один «дефендер». Они пересели в джип и двинулись к месту преступления.

Приободренный поездкой, Данте настоял на том, чтобы пройти по Священной дороге в одиночестве. Оставив Альберти охранять машину, Коломба держалась в десятке метров за Данте. Его переполняла энергия и завораживало все вокруг. Он поднимал с земли опавшие листья и камешки и часто сходил с тропинки, чтобы посмотреть вниз. Коломба тем временем позвонила Ровере, чтобы ввести его в курс дел.

– Я предупреждал, что придется нелегко, – сказал он.

– Но не сказали, что он полный псих. Вы бы видели его квартиру.

– И то, что он тебе сказал, тоже бред?

Коломба не ответила. Она пока сама не определилась.

– Есть новости о мальчике?

– Никаких. Связались с родными и друзьями – им ничего не известно. Но первые результаты анализов подтверждают версию Де Анджелиса. Найденная в багажнике кровь принадлежит ребенку, а нож точно взят из дома Мауджери. Он сам месяц назад купил его, чтобы подрезать дерево в саду, но, по его собственному утверждению, так ни разу им и не воспользовался.

– Не хватает только признания.

– Да, но ордер на арест уже получен.

– Неудивительно. Господин Ровере, мы даром теряем время. Все говорит против Мауджери. Придется вам найти другой предлог, чтобы избавиться от… – Коломба запнулась, едва не произнеся «Сантини». Никогда не знаешь, кто может слушать твои разговоры, будь то на законных основаниях или без таковых. – Сами знаете кого.

– А Торре что говорит?

– Он уже подозревает какой-то заговор.

– Вот видишь.

Данте подошел к обзорной площадке и, на миг опустив глаза за ограждение, пошатнулся. Не успей он схватиться за поручень – полетел бы головой вниз. Коломба поспешно бросила трубку и подбежала к нему:

– Голова закружилась?

Сидя на корточках спиной к перилам, Данте улыбнулся:

– Это так заметно?

– Нет, мне чутье подсказало.

– Сейчас пройдет. – Он сделал несколько глубоких вдохов. – Не ожидал, что здесь так высоко. Я был к этому не готов. Что сказал ваш начальник?

– Что орудие убийства купил сам муж.

– На ноже есть его отпечатки?

– Нет.

Опираясь на поручень, Данте поднялся.

– В таком случае наш убийца мог выкрасть его из дома Мауджери.

– Немного опрометчиво с его стороны, вам не кажется?

Он пожал плечами:

– Я же говорил. – Данте опасливо посмотрел за перила. – Он-то не из пугливых. Где кроссовки?

Коломба показала на кустарник. Теперь к одной из веток была привязана этикетка с номером.

Данте, не отпуская перил, посмотрел на кусты:

– Весьма живописно.

Он резко развернулся и пошел вниз по тропинке:

– Пойдемте, пока не стемнело.

Стараясь не отставать, Коломба последовала за ним. Данте быстро переступал с камня на камень.

– С чего бы хладнокровному, безжалостному убийце так злиться на семейство Мауджери? – крикнула она ему вслед.

– Вот этого я пока не знаю.

Данте остановился перед окружающими место преступления полицейскими барьерами. Подходы перегораживали две полицейские машины. Один из агентов отбросил сигарету и направился к ним. Пока Коломба вытаскивала удостоверение, Данте нетерпеливо пошел к поляне.

Офицер поздоровался, и Коломба вспомнила, что уже встречала его несколько лет назад.

– Это еще что за Волан де Морт? – спросил он, кивнув на Данте, который, стараясь не наступать на разметку экспертов, наворачивал круги вокруг валунов. Полы его черного кожаного плаща хлопали на ветру.

– Консультант, – расплывчато ответила она.

– Ну слава богу. Я уж думал, коллега.

Коломба подошла к Данте. Тот взбирался на дерево.

– Детство вспомнили? – спросила она и тут же прикусила язык. – Простите.

– Ничего. В моем детстве были и счастливые моменты. Например, когда Отец был доволен моим поведением, он давал мне горячую еду.

– Отец?

– Так он велел его называть. А поскольку вы так его и не вычислили… – Он подтянулся на руках и, поджав ноги, сел на ветку в двух метрах от земли, словно высматривающий добычу гигантский черный ворон.

– Видно вам оттуда что-то интересное? – спросила Коломба.

– Миниатюрный Стонхендж. Лучшего места для ритуального убийства не найти.

– Или для его инсценировки, – произнесла она.

– Как с языка сняли. Как считаете, убийца подвесил на ветку кроссовки до или после того, как убил мать ребенка?

– Маловероятно, что он сделал это до убийства, – ответила Коломба. – Тогда мать поняла бы, что что-то не так.

– То есть он прикончил человека и тут же занялся украшательством? Хладнокровие я еще могу понять, но это перебор.

– Если кроссовки повесил убийца – возможно, в качестве элемента инсценировки. Либо они могли слететь с мальчика по дороге, и кто-то повесил их на видное место в надежде, что хозяин их заметит.

– А на земле отпечатки остались?

– Почва размокла от дождя, да и людей прошлось немало. Если убийца или мальчик и оставил здесь свои следы, то нам уже их не найти.

– Значит, нам неизвестно, в каком направлении он ушел.

– Если это Мауджери, то он вернулся к месту пикника и притворился, будто разыскивает жену и сына.

– Разве мы не вычеркнули его из списка подозреваемых?

– Вы, может, и вычеркнули. Но не я. Пока у меня одни вопросы.

Данте на несколько секунд задумался.

– Вряд ли убийца ушел в том же направлении, откуда мы пришли. Слишком уж там многолюдно, а он, конечно, не стал бы рисковать, что его увидят.

– Значит, он привязал кроссовки к ветке и повернул назад?

Он покачал головой:

– Возможно. В таком случае его поступок приобретает еще большее значение, но я не понимаю почему. – Данте оглянулся по сторонам, указал Коломбе на тропинку и легко спрыгнул на землю. – Пойдемте, – бросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.

Поражаясь его энергии, Коломба пошла за ним. Дома у нее сложилось впечатление, что он без посторонней помощи и двух шагов ступить не может.

Вскоре они столкнулись с парой грибников с плетеными корзинками.

– Нашли что-то стоящее? – кивнул им Данте.

– Да ничего особенного, – откликнулся один из них.

– Обычно люди ходят за грибами как раз после дождя, – сказал Данте, когда грибники отошли подальше. – Кто-то из них мог столкнуться с убийцей.

– С показаниями никто пока не являлся.

– Потому что он позаботился о том, чтобы не бросаться в глаза. К тому же сомневаюсь, что ваши коллеги потрудились отыскать возможных свидетелей.

– Уж точно не после ареста Мауджери, – признала Коломба. – Но сейчас-то все в курсе о пропавшем ребенке, его фотографии буквально повсюду. Если бы какой-нибудь грибник видел, как мальчик идет в сопровождении какого-то человека, то обратился бы в полицию.

– Вряд ли он шел на своих двоих. – Данте показал на туриста, бредущего невдалеке с обнявшим его за шею полусонным ребенком на руках. – Вам видно лицо ребенка?

– Нет, – сказала Коломба.

– Шестилетние дети уже слишком большие, чтобы сидеть на руках, но особого внимания это бы не привлекло.

– Если, конечно, этот таинственный похититель и правда существует.

– А может, мальчик улетел на пони из мультфильма «Дружба – это чудо»? – Данте ускорил шаг и скрылся за деревьями, так что Коломбе пришлось со всех ног поспешить за ним.

У нее начало побаливать сшитое сухожилие, которое она несколько часов назад перенапрягла, преследуя человека в куртке.

Они вышли на площадь, посреди которой стояла окруженная огромными булыжниками голубая часовенка Богоматери.

– Если ваша гипотеза верна, похититель должен был припарковаться недалеко отсюда, – сказала Коломба. – Если он уехал до темноты, то мог никого и не встретить. Обычно туристы разъезжаются по домам на закате.

Она заметила, что Данте ее не слушает. Его глаза приковал к себе какой-то металлический предмет, свисающий со столба дорожного знака. Коломба подошла, чтобы взглянуть поближе. Это был круглый свисток с матовым металлическим покрытием на пеньковой нитке. Она потянулась к нему, но Данте схватил ее за запястье, сжав ей руку почти до боли. У него была ледяная хватка.

– Не трогайте, – сказал он.

Коломба резко высвободилась:

– А вас попрошу не трогать меня.

Она вдруг заметила землисто-серое лицо Данте.

– Что такое? – встревоженно спросила Коломба.

Когда после нескольких безуспешных попыток ему удалось заговорить, голос его был не громче шепота.

– Когда он меня похитил… Когда Отец меня похитил, со мной была одна вещь. Я нашел ее на лугу, где играл. Это был свисток бойскаута. – Данте перевел взгляд на Коломбу. Но он ее не видел. Он смотрел в пропасть бескрайнего древнего ужаса. – Вот этот, – добавил он, указывая на свисток пальцем.

Данте, обняв себя за колени, сидел на обочине. Он не сказал больше ни слова, не сделал ни единого движения.

Коломбе не хотелось бросать его в таком состоянии, но надо было позвонить Ровере. Она не желала, чтобы Данте слышал их разговор.

– Как вы, господин Торре? – спросила она.

Данте, не отвечая и не шевелясь, смотрел в пустоту.

– Господин Торре, мне придется на пару минут вас покинуть. Но я не смогу этого сделать, пока вы мне не скажете, что вы в порядке. – (Снова никакой реакции.) – Данте…

При звуке своего имени он вздрогнул.

– Умирать я не собираюсь, – без всякого выражения произнес он. – Делайте что должны.

Коломба отошла на несколько шагов и снова позвонила Ровере.

– Данте плохо, – сказала она. – Хотя он и раньше чувствовал себя неважно.

– Что случилось?

– Он увидел висящий на столбе свисток и утверждает, будто его туда повесил похититель сына Мауджери. И якобы это тот самый человек, что когда-то похитил его. Торре убежден, что его настоящий похититель все еще на свободе.

– Зачем похитителю оставлять там свисток?

Коломба не верила своим ушам. Судя по тону Ровере, он всерьез ломает голову над этим вопросом.

– Понятия не имею. Да и самому Торре, похоже, это невдомек. Короче, я отвезу его домой.

– То есть ты намерена проигнорировать его слова?

– Объясните мне, что еще, по-вашему, я должна сделать?

– Сообщить о находке тому, кто возглавляет расследование.

Коломба недоумевала. Уж не послышалось ли ей?

– Господин Ровере… Торре бредит! Из-за нас он оказался в обстоятельствах, напомнивших ему о его собственном прошлом, и окончательно помешался.

– Этот свисток может быть уликой в деле о похищении и убийстве, – упрямо сказал Ровере.

– Теперь и вы бредите.

«Неужто Ровере совсем рехнулся от желания насолить Сантини?» – подумала она.

– Да если я заявлюсь с этим к Де Анджелису, он рассмеется мне в лицо.

– Отвечать за это будет он, а не мы.

– Я выхожу из игры, господин Ровере, – ледяным тоном сказала Коломба.

– Твое право. Но подожди до вечера. А сейчас дождись, пока подъедет кто-то из наших. Де Анджелиса я сам предупрежу, – произнес Ровере и, не прощаясь, отключился.

«Пошел ты на хрен!» – подумала Коломба. Но на душе у нее остался мерзкий осадок.

Прошел час. Первым на место прибыл Сантини. За это время Данте едва выдавил из себя пару слов, но возвращаться домой наотрез отказался. Машину замначальника следственного управления сопровождал фургон с логотипом уголовно-аналитической службы. На место выехали те же два эксперта, которых Коломба видела накануне.

– И вот мы снова здесь, – проворчал тот, что постарше, выходя из фургона. – Я начинаю ненавидеть это местечко.

Сантини направился прямо к ним.

– И кто из вас затеял эту муру? – спросил он.

Скрывая неловкость, Коломба сделала бесстрастное лицо:

– Сам догадайся, гений.

– Ты мне за это заплатишь.

Она показала куда-то себе за спину:

– Вон тот столб. Почему бы тебе не запихнуть его себе в задницу?

Сантини махнул экспертам:

– Пошевеливайтесь.

Эксперты, на сей раз без белых комбинезонов, которые, очевидно, берегли для особых случаев, сфотографировали свисток, после чего сняли его со столба и положили в пакет для улик. Сантини как приклеенный держался возле Коломбы.

– Боишься, что я здесь еще что-нибудь развешу? – спросила она.

– Тебе повезет, если по возвращении из отпуска тебя посадят паспорта штамповать, поняла?

– Надо бы поучиться у тебя целовать задницы важным шишкам. Как твой романчик с Де Анджелисом? Носишь ему кофе в постель?

Сантини с ненавистью уставился на нее:

– Следи за языком.

– Слежу. Иначе у нас с тобой был бы другой разговор.

Коломба села рядом с Данте. Тем временем эксперты нанесли на столб дактилоскопический порошок и обнаружили на нем целый узор из отпечатков.

– Он вернулся, – тихо проговорил Данте. – После всех этих лет.

– Посмотрим, что скажут в лаборатории, – дипломатично отозвалась она.

– Я всегда знал, что он все еще на свободе.

Над ними нависла тень Сантини.

– Эксперты закончили, Каселли. Скажи своему дружку, что он должен поехать с нами. Магистрат вызывает его на пару слов.

– Нет, – не глядя на него, сказал Данте. – И можете говорить со мной напрямую, я не глухой и не слабоумный.

– Я знаю, кто вы, Торре, – сказал Сантини. – Есть у меня пара коллег, которым пришлось столкнуться с вашими так называемыми консультациями. Они вовсе не в восторге.

– Может, потому, что они некомпетентны?

Сантини наклонился к нему:

– Повторите, что вы только что сказали.

Коломба поднялась и встала между ними:

– Не быкуй.

– Отвали.

– Разве не видишь, что ему плохо?

– Да мне насрать.

– Правда? – Коломба шагнула вперед, и Сантини невольно попятился. – Похищение нанесло ему тяжелейшую травму. Он страдает от клаустрофобии и до сих пор находится на медикаментозном лечении. Если увезешь его против воли, попадешь под суд за принуждение и превышение полномочий.

– Ты сама его в это втянула, Каселли! – вне себя от ярости воскликнул Сантини.

Коломба почувствовала укол совести:

– Верно. Но с этого момента отвечать за его благополучие будешь ты.

Сантини сделал над собой усилие и попытался говорить рассудительно:

– Судья хочет с ним поговорить. Он что, в гости к нему должен прийти?

– Почему бы и нет?

– Потому что так не делается!

Один из экспертов положил руку ему на плечо:

– В километре отсюда есть придорожная закусочная с застекленной верандой. Может, согласитесь поехать туда, господин Торре?

Коломба склонилась над Данте:

– Если откажетесь, я сразу отвезу вас домой.

– Я должен ехать.

– Ничего вы не должны.

– Позвольте, пожалуйста, мне самому это решать.

– Ну так что? – спросил Сантини. – Едем в долбаную закусочную или как?

– Хорошо, – ответил Данте.

Пока Сантини звонил Де Анджелису, чтобы согласовать встречу, пожилой эксперт улыбнулся Данте.

– Он ведет себя так не потому, что плохой человек, – сказал он. – Просто он кусок дерьма.

– Вы двое знакомы? – спросила Коломба.

Данте покачал головой и, казалось, потерял интерес к разговору.

– Лично мы не встречались, но я знаю, кто он такой, – объяснил эксперт. – Помните случай с детским садом в Путиньяно?

– Конечно.

Этой случившейся вскоре после Катастрофы истории удалось просочиться даже сквозь обволакивавшее ее облако безразличия. Несмотря на то что Коломба тогда была в плохом, в очень плохом состоянии, ей казалось невероятным, что кто-то может в такое поверить. Все воспитатели детского сада обвинялись в фантастически изобретательных издевательствах над детьми на основании одних лишь голословных утверждений родителей. Тем не менее многие на эту чушь купились.

– Он как-то участвовал в расследовании?

– По легенде, да.

– О чем это вы?

– Короче, никто из наших его не видел, но поговаривали, что он консультировал адвокатов обвиняемых. Какие только слухи о нем не ходили… Чую, что все они правдивы? – Мужчина улыбнулся. – Он надрал задницы обвинителям.

– Никакого толку из этого не вышло, – загробным голосом произнес Данте.

– В возбуждении дела было отказано за неимением оснований, – возразила Коломба.

– Этим людям всем до одного пришлось уехать из города, – продолжал он. – Родители до сих пор уверены в их виновности. А дети уже не могут отличить действительность от вбитых им в головы больных фантазий. Они вырастут несчастными и искалеченными.

– Это точно, – кивнул эксперт.

Сантини сунул телефон в карман:

– Господин Де Анджелис встретится с вами в закусочной через час. Как по мне, это пустая трата времени.

Тем временем на площадь выехала полицейская машина. Сантини показал двум вышедшим из нее агентам на столб:

– Проследите, чтобы никто его не трогал и к нему не приближался, ясно? Если кто-то спросит почему, отвечайте, что таково распоряжение дорожной полиции.

– Дорожной полиции? – растерянно переспросил один из них.

– Ты глухой, что ли? – прорычал Сантини.

– Нет, господин начальник, – вздрогнув, ответил тот.

– Ты же подбросишь своего дружка? – спросил Сантини Коломбу, садясь в машину. – А то еще обвинишь нас потом, что мы с ним жестоко обращались.

– Осторожнее на дороге, – посоветовала она.

Когда Коломба, Данте и поминутно жалующийся на распухший нос Альберти подъехали к придорожной закусочной, у входа уже была выставлена охрана. Покупатели могли свободно входить и выходить, но доступ на просторную застекленную веранду забегаловки был закрыт. За время поездки чувство вины, испытываемое Коломбой, раздулось до абсурдных масштабов. Данте выставит себя на посмешище перед этими гиенами – Де Анджелисом и его прихвостнями. А все потому, что она не смогла сказать «нет» будущему бывшему шефу. Когда она услышала, как Данте звонит своему адвокату, у нее немного отлегло от сердца, – возможно, это и есть спасительное решение.

Данте смотрел на двери в закусочную, как висельник на петлю. Столбик его внутреннего термометра просто зашкаливал, а две таблетки ксанакса, принятые по дороге, вызвали лишь тошноту и головокружение. В голове у него вспыхивали мимолетные образы из прошлого. Отец, каменный мешок силосной башни, пробивающиеся сквозь трещины в бетоне полосы света. Наледь на серебрящемся в вышине окошке. Вонь собственных экскрементов. В ушах звенели слова, которые так любил повторять Отец: «Нигде ты не будешь в такой безопасности, как здесь».

Когда-то Данте в это верил. Временами он верил и сейчас.

– Еще немного – и на сегодня вы свободны, – сказала Коломба. – Как бы там ни было, мне очень жаль, что я втянула вас в это дерьмо. Правда.

– Вы ни во что меня не втягивали. Это все он.

– Отец?

– Да.

«Ну, замечательно», – подумала Коломба.

Навстречу им размашистой походкой вышел высокий сухопарый человек в твидовом пальто. Смуглый мужчина отдаленно напоминал молодого Джереми Айронса, разве что стрижка была покороче. Коломба сразу поняла, что это Минутилло.

Адвокат положил ладони на плечи своему клиенту:

– Ну как ты?

Данте не удостоил его ответом.

– Роберто, это Отец, – сказал он.

Адвокат обеспокоенно покачал головой:

– Уверен?

– Да, – ответил Данте.

– Тогда ты должен на это пойти. – Он пожал руку Коломбе. – Приятно познакомиться, Роберто Минутилло. Если в связи с этой историей у моего клиента возникнут какие-либо проблемы, отвечать придется вам.

– Могу я переговорить с вами наедине? Это займет всего минуту.

Минутилло вопросительно взглянул на Данте.

– Валяй, – сказал тот.

Они отошли на пару шагов.

– Заберите его отсюда! – с ходу выпалила Коломба.

– Не могу же я увезти его силой.

– Разве вы не слышали, что он сказал? Он думает, его похититель вернулся.

– Я научился уважать его убеждения, какими бы эксцентричными они ни казались.

– Эксцентричными? Да это полнейшее безумие.

– Правда? – поднял бровь Минутилло.

– Торре похитили тридцать пять лет назад. Невозможно, чтобы он узнал почерк своего похитителя по одной только старой игрушке, которую, уж конечно, не может так ясно помнить!

В течение нескольких секунд Минутилло пристально смотрел на нее, и собравшиеся вокруг его глаз морщинки слегка разгладились.

– Благодарю за ваше неравнодушие. Я правда его ценю. Но сейчас нам пора идти.

Не дожидаясь ответа, адвокат вернулся к клиенту и по-родственному взял его под руку. Коломба фыркнула.

«Ну и ладно», – подумала она. Так или иначе все скоро закончится.

Закусочная была оцеплена полицией, и Коломбе пришлось показать удостоверение, чтобы ее впустили вместе с остальными. Данте не сводил взгляда с улицы, пока они не подошли к столику у окна, за которым уже сидели Де Анджелис и Сантини. С ними был какой-то мужчина, которого Коломба никогда прежде не видела. На столе перед ним стоял ноутбук.

Она представила друг другу участников встречи. Сантини даже не взглянул в ее сторону, а Де Анджелис смерил ее настороженным взглядом. Тем не менее оба за руку поздоровались с адвокатом. В дальнем конце зала, возле кассы, стояли двое инспекторов следственного управления, которых Коломба накануне видела на месте преступления. Они, посмеиваясь, что-то вполголоса обсуждали. Стоило им заметить, что она на них смотрит, – и разговор резко оборвался.

Де Анджелис повернулся к Минутилло:

– В присутствии адвоката нет никакой необходимости.

– Таково наше решение, господин Де Анджелис. Тем не менее, если вы против, нам не хотелось бы тратить ваше время понапрасну. Можем назначить встречу позже, в более уместной обстановке.

– Все в порядке, господин Минутилло, – покачал головой Де Анджелис. – Пожалуйста, присаживайтесь. Прошу всех сесть.

Мужчина с ноутбуком, оказавшийся инспектором, которому было поручено вести запись разговора для протокола, зафиксировал паспортные данные собравшихся и включил цифровой диктофон. Де Анджелис огласил дату и время, поименно перечислил присутствующих и бросил на стол перед Данте цветную распечатку. Это была фотография свистка со штампом следственного управления. Коломба подумала, что сработали они быстро.

– Я показываю господину Торре фотографию свистка, обнаруженного возле парковки примерно в пятистах метрах от места убийства госпожи Балестри, – сказал он в диктофон. – Подтверждаете ли вы, что это тот самый найденный вами сегодня объект, который был приобщен к делу в качестве улики?

– Кажется, да.

– Вы заявили присутствующей здесь госпоже Каселли, что этот свисток связан с убийством госпожи Балестри и похищением маленького Луки Мауджери, верно?

– Он не совсем так выразился, – вмешалась Коломба.

Де Анджелис жестом призвал ее к молчанию:

– Госпожа Каселли, будьте так добры, отвечайте только на те вопросы, что адресованы вам.

«Гребаный придурок!» – подумала Коломба.

– Прошу прощения, – сказала она вслух.

Данте сочувственно поморщился:

– Госпожа Каселли права: я действительно выразился иначе. Боюсь, некоторое время я был не в состоянии говорить связно. Я имел в виду, что этот свисток – точно такой же, какой был у меня при себе, когда меня похитили. Его отобрал у меня похититель. Обнаружив такой свисток всего в нескольких шагах от места, где пропал ребенок того же возраста, в котором был я на момент похищения, я подумал, что это не может быть совпадением.

– Пожалуйста, поясните.

– Я считаю, что его оставил там мой похититель. Следовательно, я полагаю, что это мой свисток, который до сих пор оставался у него.

Де Анджелис и Сантини переглянулись.

– Человек, который вас похитил, мертв, господин Торре. – Де Анджелис отчетливо проговаривал каждое слово, как будто беседовал со слабоумным. – Его звали Бодини, и он застрелился у себя на ферме до приезда сил правопорядка.

– Меня похитил не Бодини. Бодини был просто полезным кретином, из которого сделали козла отпущения.

Де Анджелис постучал ручкой по кончику носа:

– Да. Мне известно, что вы всегда придерживались этой версии событий… Был ли свисток в перечне ваших личных вещей, составленном вашими родителями?

– Нет.

– Рассказывали ли вы о нем властям после того, как сбежали?

– Нет. Но я не сочиняю на ходу, если вы на это намекаете.

Де Анджелис с укором посмотрел на него:

– Господин Торре, намеки не входят в мои профессиональные обязанности. Я задаю вопросы, а вы, как свидетель, обязаны на них отвечать, хоть мы и находимся в несколько… неподобающей обстановке.

– Готовы ли результаты судебно-медицинской экспертизы? – спросил Минутилло.

– Поскольку времени прошло еще очень мало, у нас есть только предварительный отчет, – ответил Сантини. – Я получил всю информацию по телефону. Ни отпечатков, ни следов ДНК на свистке не найдено. По степени окисления сложно сказать, как долго он находился под открытым небом, особенно учитывая, что его изначальное состояние нам неизвестно. Тем не менее долго там провисеть свисток не мог. Он достаточно хорошо сохранился.

– Соответствует ли год производства словам моего клиента? – спросил Минутилло.

– Только в самом широком понимании. Эта модель производилась в Италии между тысяча девятьсот шестидесятым и семьдесят седьмым годом. Конкретный год установить невозможно.

Де Анджелис улыбнулся Данте. В его улыбке не было ни намека на сочувствие.

– Господин Торре, давайте допустим, что у вас был такой же свисток. – Он поднял руку, словно заранее предвидя возможные возражения. – Но сами посудите, велика ли вероятность, что это действительно ваш свисток, который повесил на столб некий загадочный неизвестный? Не кажется ли вам гораздо более правдоподобным, что эту вещицу потерял какой-нибудь турист или ребенок, которому это подарили родители? И что кто-то повесил туда свисток, чтобы его нашел владелец, как это часто делают с перчатками и ключами?

– Мне не нужно рассчитывать вероятности. Я и так знаю наверняка, – сказал Данте.

– Но мы-то – нет. К сожалению, вашу версию событий ничто не подтверждает.

– Вы ошибаетесь, – возразил Данте.

Улыбка Де Анджелиса заледенела.

– Так объясните же мне в чем.

– На свистке нет отпечатков. По-вашему, потерявший его мальчишка ни разу к нему не прикасался?

– Возможно, тот, кто его нашел, стер с него грязь.

– Так тщательно, что не осталось никаких следов? Даже органических, вроде слюны? Или вы считаете, что в него никогда не свистели? Знаете, в свистки обычно свистят, для того они и нужны.

Коломба почувствовала, что начинает восхищаться Данте. Зря она боялась, что он выставит себя дураком.

– Все смыл дождь, господин Торре, – сказал Де Анджелис.

Сантини положил локоть на стол и подался вперед.

– Или тот, кто повесил туда свисток, не хотел, чтобы мы его вычислили, – сказал он. – Потому что знал, что первым делом мы сверим найденные следы с его ДНК.

– Вы в чем-то обвиняете моего клиента? – спросил Минутилло. Если улыбка Де Анджелиса была ледяной, то взгляд адвоката стал испепеляющим.

– Мы просто беседуем, – сказал Де Анджелис.

– Прошу прощения, ваша честь. – Сантини взглянул на Коломбу. – Можете ли вы подтвердить, что, когда обыскивали местность, ни на секунду не теряли его из виду?

– Я ни хрена тебе говорить не обязана, Сантини.

– Она права, господин Де Анджелис, – снова вмешался Минутилло. – Если снятие показаний с моего клиента продолжится в подобной атмосфере, мы сейчас же уйдем.

– Ладно-ладно, давайте мы все успокоимся, – сказал Де Анджелис. – Но я вынужден повторить вопрос к госпоже Каселли.

– Чьи показания вас интересуют? Госпожи Каселли или моего клиента? – спросил Минутилло.

– Вашего клиента. Но если вы не возражаете, мне хотелось бы сэкономить время.

– Я возражаю.

– Простите, адвокат, я буду краткой. Это исключено, – вмешалась Коломба.

– Теперь вы довольны? – спросил Данте. – Или считаете, госпожа Каселли тоже лжет?

– Господин Торре, вы же понимаете, что, на посторонний взгляд, подобное совпадение может показаться крайне подозрительным?

– Никакое это не совпадение, – сказал Данте. – Он повесил там свисток специально.

– Он – это ваш похититель?

– Вот именно.

– Для чего же он это сделал? Чтобы оставить нам послание? Бросить вызов? Подписаться под преступлением?

Данте заколебался. У Коломбы сложилось отчетливое впечатление, что он недоговаривает.

– Я не знаю, что у него в голове. Не знал тридцать лет назад, не знаю и сегодня.

– А не мог ли ваш свисток остаться незамеченным? Провисеть там, пока не заржавеет? Попасть в мусорку?

– Не мне судить о его намерениях. Я… скажем так, необъективен. Все то время, что я провел в заточении, он приучал меня считать его богом. А пути Господни неисповедимы.

Де Анджелис и Сантини снова переглянулись.

– Хорошо, господин Торре… Благодарю вас. Я закончил, – сказал Де Анджелис.

До сих пор Данте говорил вполголоса и сидел почти неподвижно. Теперь же он резко подался вперед, и Де Анджелис отпрянул, прижавшись к спинке сиденья.

– Знаете, что теперь ждет этого ребенка? – спросил Данте. – Годы в заточении, если не вся жизнь. Психологическое насилие, физическое насилие. И возможно, убийство, если он окажется недостаточно понятливым или послушным.

Де Анджелис изучающе посмотрел на него:

– То есть ждет его то же, что произошло с вами, верно?

– Да. То же, что произошло со мной.

– Теперь вы понимаете, почему вас сложно назвать непредвзятым свидетелем?

– Вы хотите сказать, что мне нельзя доверять?

– Мне жаль.

Данте медленно кивнул:

– Я должен был попытаться. Могу я идти?

– Да, мы закончили, – сообщил Де Анджелис. – Когда показания распечатают, вам нужно будет подписать протокол.

– Дайте нам знать, мы подъедем, – сказал Минутилло, вместе с Данте поднимаясь из-за стола.

Коломба тоже встала.

– Не задержитесь на минутку, госпожа Каселли? – спросил Де Анджелис.

– Пожалуйста.

Минутилло и Данте вышли. Де Анджелис потер подбородок и бросил оценивающий взгляд на Сантини и инспектора:

– Мне нужно перекинуться парой слов с госпожой Каселли тет-а-тет.

Инспектор захлопнул ноутбук и поднялся. Сантини протянул руку Де Анджелису:

– Тогда я заскочу в участок и вернусь, если у вас нет других поручений.

– Нет, поезжай. Завтра тебе позвоню.

Сантини направился к выходу. Инспектор подошел к открытому окну и закурил.

– Вы же знаете, о чем я хочу спросить, верно? – произнес Де Анджелис, как только они остались наедине.

– Нет. Намекните.

– Что ж, если вам нравится все усложнять… Что вы делали на месте преступления, к расследованию которого не имеете никакого отношения?

– Мне хотелось, чтобы на него взглянул господин Торре, – безучастно ответила она.

– По какой причине?

– Он консультант, специализирующийся в области розыска пропавших.

– Он неуравновешенный тип, которому юридические конторы платят, чтобы он мутил воду, а они срубали бабла.

– Это ваше мнение, не мое.

– Является ли Мауджери или его супруга клиентом Торре?

– Нет.

Де Анджелис сомкнул кончики пальцев:

– Возможно, вам просто об этом неизвестно. И вся история со свистком – первый кирпичик в версии защиты.

– Я сама на него вышла. В настоящий момент Торре ни на кого не работает.

– На каких основаниях? Ведь вы не при исполнении.

– Я обратилась к нему в качестве частного лица. Я оказалась косвенно вовлечена в расследование и попыталась внести в него свой вклад…

Де Анджелис откинулся на стуле и воззрился на нее. Коломба не отводила взгляда.

– Вы не под присягой, но, учитывая занимаемый мной пост, я требую от вас правды. Вы лжете. Вас отправил Ровере. Оставаться в стороне для него невыносимо, что в очередной раз доказывает, как прав я был, что не привлек его к расследованию.

После того, на что шеф вынудил ее пойти, повесить всех собак на него было бы только справедливо, но Коломба была не из тех, кто готов, чуть что, переметнуться на сторону врага.

– Это не так, – твердо ответила она. – Я здесь по личной инициативе, ему ни о чем не известно.

– Я вам не верю, госпожа Каселли. Вы двое довольно близки, не так ли?

– Что значит «близки»?

Де Анджелис развел руками:

– Не поймите меня неправильно! Я лишь имел в виду, что Ровере много лет был вашим начальником. Он поддерживал вас во время выздоровления. Многое для вас сделал. Не отвернулся от вас после случившегося, как поступили бы многие на его месте.

Коломба вонзила ногти в ладони:

– Нам обязательно это обсуждать?

– Я лишь хотел объяснить, почему я вам не верю. Вы бы никогда не стали действовать у Ровере за спиной. А вот за спиной у меня или Сантини – пожалуйста. Разумеется, вы не признаетесь, ведь вы не хотите обмануть его доверие.

– Если вы все знаете, то к чему этот допрос?

– Мне хотелось дать вам шанс. Жаль, что вы им не воспользовались.

– Так я могу идти?

Де Анджелис опустил глаза на лежащие перед ним документы.

– Доброго вечера, госпожа Каселли.

Тем временем Данте отослал Минутилло на парковку, чтобы тот сделал пару звонков, а сам остановился невдалеке от входа, заявив, что ему нужно покурить. Ему хотелось попрощаться с Коломбой. Он с сожалением думал, что никогда больше не увидит эту зеленоглазую сотрудницу полиции. Во-первых, женщина была красивой и необыкновенной – а он давно уже не встречал красивых женщин, – а во-вторых, вскоре ему предстояло вновь остаться наедине со своими призраками. В этот момент из туалета, вытирая ладони о брюки, вышел Сантини. Он заметил, что Данте один, и в его глазах мелькнул хищнический огонек. Полицейский бегом преодолел разделяющие их несколько метров и схватил его за руку.

– Какого хрена?.. – выронив пачку сигарет, воскликнул Данте.

Сантини зажал ему рот и затолкнул в одну из кабинок. Это был крошечный, без единого окна, провонявший дерьмом нужник.

Сантини захлопнул дверь. Стало темно. В сером сумраке виднелся только его черный силуэт и мерцающие глаза. Густая темнота невыносимо давила Данте на виски. Сантини убрал руку от его рта, но он не закричал. Он не мог издать ни звука. Данте показалось, что стены смыкаются, и у него подкосились ноги. Он бы упал, но Сантини схватил его за воротник плаща:

– Боишься замкнутых пространств, да? Спорю, ты и темноты боишься. Наверное, ночничок в форме уточки держишь у кровати?

Данте не отвечал и старался лишь не потерять сознания. Прошлое ослепительно засверкало и громом отдавалось в его ушах. Голос Сантини звучал глухо, словно из-за бетонной стены.

«Из-за стены силосной башни».

– Пусти, – попытался сказать Данте, но язык прилип к гортани.

– Бояться надо меня. Будешь доставать нас россказнями про свисток или еще как-то полезешь в это дело – и я тебя закопаю. Зарою в землю с трубкой для дыхания, понял?

Но Данте не понимал ни слова. Все заглушал голос Отца. Голос возвещал Закон свой с вышины. Он говорил, что Данте снова ошибся, повторяя то, чему научил его Отец, и должен покарать себя. Должен взять розгу и бить себя по больной руке. Бить под счет Отца.

Данте попытался поднять невидимую розгу, но Сантини схватил его за руку:

– Не дергайся. Просто скажи, что понял. Говори!

Данте нашел во тьме башни окошко в настоящее и с трудом выкарабкался обратно в зловонный сортир, снова оказавшись лицом к лицу с полицейским. Но возвратилась лишь малая его часть, достаточная, чтобы пошевелить губами и сказать, что он все понял. Хоть и не знал что. Или забыл. Он почувствовал себя легким. Разреженным.

Сантини отпустил его, распахнул дверь и вышел. Поток света ударил Данте, как электрический разряд. Он упал на колени на мокрый кафель, поднялся на карачки и по нечистотам пополз к выходу.

На глазах у Коломбы Сантини сел в машину и, вспоров колесами гравий, унесся прочь. Она недоуменно замерла и тут же увидела, как из туалета выползает Данте.

Коломба опустилась на колени, чтобы приподнять ему голову. В тот же момент Минутилло оборвал телефонный разговор и, проклиная себя за неблагоразумие, побежал к ним.

– Как вы? Что произошло? – спросила она.

– Ничего. Оставьте меня, – пробормотал Данте.

– Слышали, что он сказал? Оставьте его в покое, – сказал из-за ее спины Минутилло, не слишком любезно оттолкнул ее в сторону и склонился над Данте. – Можешь держаться на ногах?

– Если поможешь.

Минутилло подхватил его под мышки и поднял. Брюки и плащ Данте насквозь промокли и пропитались нечистотами. Адвокат снял с себя пальто и завернул в него Данте:

– Сейчас отвезу тебя домой.

– Господин Торре, – сказала Коломба, – подождите секундочку.

Он поднял глаза.

– Я видела, как Сантини убегал. Он вам что-то сделал?

Данте покачал головой:

– Это не важно.

– Для меня важно.

– Пустые слова и никаких свидетелей. – Данте показал на закусочную, из которой в этот момент, притворяясь, будто их не видит, выходил Де Анджелис. – Сами видели их реакцию. Неужели вы думаете, мне кто-то поверит?

– Вам верю я.

– Во всем, кроме главного, насколько я могу судить.

Данте позволил адвокату увести себя прочь. Коломба пнула попавшийся под ноги камень, но легче ничуть не стало. Наконец в ней настолько вскипело бешенство, что она решила дать ему волю и запрыгнула в машину.

– Куда едем, госпожа Каселли? – встряхнулся Альберти.

– В центральный участок. И вруби долбаную сирену.

Альберти набрал скорость. Стоило ему замедлиться на перекрестке, как Коломба приказывала поддать газу.

Они добрались до улицы Сан-Витале, как раз когда автомобиль Сантини заезжал в ворота участка. Коломба выскочила из машины и сунула в лицо постовому удостоверение. Когда Сантини открыл дверцу, она уже стояла перед ним.

– Каселли? Какого хрена тебе надо?

Она пнула его в лицо. Получив по подбородку носком армейского ботинка, Сантини с искрами из глаз рухнул обратно на сиденье.

– Еще раз сунешься к Торре – и тебе не поздоровится, – сказала Коломба.

– Совсем сдурела? – заплетающимся языком произнес он и схватился за дверцу, пытаясь подняться. Но тело обмякло, как у нокаутированного боксера, и руки его не слушались.

– Ты меня слышал.

К ним подбежали двое агентов в форме, хотя все произошло так быстро, что никто не успел понять, что случилось. Коломба уже была на полдороге ко входу в участок. Сантини начал что-то вопить ей вслед, но она даже не замедлила шаг.

Минутилло отвез Данте домой и, чтобы тому было не так страшно подниматься по лестнице, проводил его до квартиры. На протяжении долгого подъема он говорил с Данте о пустяках, стараясь отвлечь его от мыслей о лесе и силосной башне. О произошедшем в туалете Данте рассказывать не желал, и адвокат понимал, что настаивать бесполезно.

По мере подъема настроение Данте постепенно улучшалось. К тому времени как они добрались до нужного этажа, к нему вроде бы вернулось обычное остроумие. Войдя в квартиру, адвокат был ошеломлен царившим там беспорядком. Конечно, это был рабочий беспорядок: в доме было довольно чисто, а между горами хлама были намеренно оставлены дорожки, – однако Данте явно слишком долго прожил затворником. Минутилло отметил про себя, что стоит почаще проверять, в каких условиях живет его друг, каким бы забавным и расслабленным тот ни казался по телефону.

– Не думаешь, что здесь пора прибраться? – спросил он.

– Допустимый уровень хаоса я еще не превысил. Видишь? До плиты мусор пока не доходит. – Данте закрылся в ванной, разделся и залез под душ.

Они продолжили беседовать через дверь.

– Сделай себе кофе, если хочешь, – сказал Данте.

– Не пью кофе после пяти. Куда делась твоя уборщица?

– Уволилась. Слишком ограниченная женщина.

– Сказал бы мне, я бы нашел новую.

– Не хотел выставлять тебя в дурном свете перед агентствами по найму. – Данте потер лицо. Он все еще чувствовал запах мочи, но ему могло и почудиться. Он выключил кран. – Уборщицы от меня уходят не впервые.

– Я всегда заранее предупреждаю, что ты эксцентрик…

– Тогда найди мне такую, чтобы не говорила по-итальянски. Хоть документы от нее прятать не придется…

– А как насчет той девушки, с которой ты встречался? Как там ее звали… – произнес адвокат, заранее предвидя ответ друга.

– Она тоже от меня ушла. И в агентстве по найму мне с этим не помогут.

– Какая жалость. Что случилось?

– Она оказалась очень ограниченной.

– Эту отговорку ты уже использовал.

– Правда? – Дверь ванной открылась, и переодевшийся в угольно-серый халат Данте закинул грязные вещи в переполненную корзину для белья. – Может, проще будет ее сжечь?

Он расположился на диване, закинув ноги на подлокотник. Вспомнив, что несколько часов назад в точно такой же позе возлежал Альберти, он снова сел прямо. Агент показался ему неудачником, и походить на него ему не хотелось.

Минутилло продолжал стоять.

– Я за тебя переживаю, – сказал он. – Из дому ты носу не кажешь, ни с кем не видишься. Теперь еще и это…

– Что «это»?

– Не притворяйся идиотом.

– Роберто… Я и раньше был уверен, что Отец еще жив. Теперь у меня появилось доказательство. Эта история для меня почти ничего не меняет.

– Она меняет очень многое.

– Я дожил до сегодняшнего дня и намерен жить и дальше. Да, время от времени меня будут тревожить мысли о судьбе мальчика, которому предстоит пройти через то же, что и мне… Но возможно, ему повезет больше.

– Почему бы тебе не сменить обстановку? Съезди куда-нибудь. Ты же не станешь возражать против поезда. Или могу найти тебе водителя.

Данте ухмыльнулся:

– Может, просто выставишь у моей двери вооруженную охрану?

Минутилло и глазом не моргнул:

– Могу устроить.

– Я уже не ребенок и к его типу жертв больше не отношусь.

– Мы не знаем, какой тип жертв он предпочитает.

– По всеобщему мнению, я был единственным, кого он похитил, и его больше нет в живых.

– Ты это мнение не разделяешь. Значит, не разделяю и я.

Данте отмахнулся:

– Ладно, тебе пора. Я собираюсь смешать психотропные препараты с алкоголем. И не могу сделать это у тебя на глазах.

– А что с копом, который на тебя напал?

– Ему все сойдет с рук. Как обычно, когда полицейские перегибают палку.

– Особенно если ты не удосуживаешься на них заявить.

– Рано или поздно я с ним расквитаюсь, просто не придумал пока, каким образом. Сам знаешь, память у меня хорошая.

Минутилло подобрал брошенное Данте на пол пальто.

– Я заметил распакованные коробки. Ты пополнил свою коллекцию?

– Это не коллекция, а дань уважения минувшим временам.

– Смотри, чтобы тебя под ней не завалило.

Стоило Данте услышать душераздирающий скрип спускающегося лифта, и с него разом слетело все напускное спокойствие. Он вскочил и выключил свет. Стеклянная стена заблестела, отбрасывая на пол затейливые арабески. За светом уличных фонарей угадывались очертания здания напротив. Дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, Данте почти наглухо задернул шторы и высунул голову в оставшуюся узкую щель. Сквозь отражение его лица виднелся лоскут квартала.

Где-то снаружи скрывается Отец.

Клетка стала просторной, как мир, но Данте так и остался его пленником.

В то время как Данте гасил свет, надеясь, что чудовище взглянет на него в ответ, Альберти высадил Коломбу возле дома ее матери. Коломба позвонила ей на обратном пути. В голосе матери звучала такая обида, что молодая женщина решила, не откладывая, заехать на еженедельный совместный ужин.

Альберти с видом побитой собаки открыл перед ней дверцу автомобиля.

– Завтра возьму больничный, госпожа Каселли. Чувствую себя совершенно разбитым.

– Предупреди начальство.

– Мое начальство – это вы.

– Стоит мне выйти из машины – и я тебе не указ.

«Не говоря уже о том, что я пнула коллегу в лицо», – мысленно добавила она.

– Передавай привет господину Ровере.

– Увидимся, госпожа Каселли, – сказал Альберти.

Коломба улыбнулась, и Альберти осознал, насколько она красива.

– Будь молодцом, – сказала она. – А то закончишь, как я.

Мать Коломбы жила в палаццо восемнадцатого века позади площади Оролоджио. Квартиру в историческом центре города ей завещал умерший десять лет тому назад муж, в свою очередь получивший ее в наследство от отца, – эта квартира была одним из немногих осколков былых времен, которые семья не успела растранжирить вместе с остатками благородства.

Лицо ее шестидесятилетней матери покрывал густой макияж, а зеленые, как у Коломбы, глаза подчеркивали голубые тени. Она появилась в дверном проеме, одетая в джинсы, белую рубашку поло и серьги, которые подарила ей на Новый год дочь. Расцеловав ее, мать первым делом показала ей на сережки:

– Видела, что я надела?

– Видела, спасибо.

– Что ж ты такая грязная… В полях, что ли, шныряла?

Коломба расшнуровала перепачканные армейские ботинки и сняла их вместе с влажными носками. Проигнорировав протянутые матерью тапочки, она прошлась по мраморному полу босиком. Ей это нравилось с самого детства.

– Да.

Лицо матери просветлело.

– Ты вышла на работу?

– Нет, мам. Я еще в отпуске.

Мать разочарованно скривилась и демонстративно взглянула на висящую у входа фотографию принимающей присягу Коломбы:

– Видишь хоть, какая ты тут симпатичная?

– Молодая и глупая.

– Не говори так, – возмущенно сказала мать и провела ее на кухню. Стол был накрыт на одного. – Я уже поела.

Коломба села.

– Слушай, раз уж ты приглашаешь на ужин, могла бы и поесть за компанию.

– Да я не голодная, весь день кусочничала. – Она поставила перед Коломбой бокал и налила ей вина из той же бутылки, которую открыла для нее неделю назад. – Я тебе кое-что взяла в закусочной, что у нас на первом этаже открылась. Просто вкуснятина. Бешеных денег стоит, зато и правда объедение.

– Спасибо.

Мать переложила ей на тарелку телятину из металлизированной упаковки. В чересчур водянистом соусе плавал одинокий каперс. Коломба ела в полной тишине. Мать, стоя, наблюдала за ней.

– Я тут подумала, ты вроде пошла на поправку. Похоже, ты в хорошей форме. И больше не хромаешь.

– Колено еще иногда побаливает, – сказала Коломба.

– Но видно же, что тебе лучше.

Коломба отложила вилку, едва удержавшись, чтобы не ударить ей об стол:

– И?

– Вот встретишь кого из сослуживцев, что они о тебе подумают?

– Что мне повезло. Мам, в жизни все не как в кино. Если есть вариант сачкануть, мои сослуживцы его не упустят.

– Что, все как один?

– Нет, не все. Но это работа, а не призвание. – Коломба вернулась к еде. «Если когда-то у меня и было призвание, то я его потеряла», – мысленно добавила она. – Причем большую часть времени работа муторная.

– Твоя работа не скучная.

– Если за интересную работу приходится расплачиваться неделями на больничной койке, да здравствует скука.

– Но ты можешь вернуться в строй когда захочешь, правда? – Мать произносила «вернуться в строй», как будто зачитывала реплику из полицейского сериала. – Тебе довольно сказать им, что хорошо себя чувствуешь.

– Все не так просто.

– Но ты могла бы, верно?

Коломба вздохнула:

– Да, могла бы. Но не собираюсь.

– И когда же ты думаешь вернуться в строй?

– Никогда. Я ухожу в отставку.

Коломба собиралась объявить о своем решении в более деликатной форме, но вышло иначе. Мать отвернулась к выключенной плите, на которой стояла замасленная упаковка из магазина.

– Ага.

Коломба знала, лучше вести себя как ни в чем не бывало, но тут же спросила:

– Что «ага», мама? Что ты, блин, хочешь сказать?

Мать обернулась и взглянула на Коломбу. На ее лице появилось разочарованное выражение, которое она приберегала для особых случаев. Как, например, когда в четырнадцать Коломба объявила, что больше не хочет заниматься плаванием, в шестнадцать – что бросает уроки фортепиано, а в двадцать два – что вместо защиты диссертации собирается сдавать экзамен на комиссара полиции.

– Дело твое, – сказала мать. – Если хочешь бросить на ветер все, чего добилась, я тебе помешать не могу. Хотя нам с твоим отцом пришлось пойти на немалые жертвы ради твоей учебы.

– Слушай, диплом я получила. И потом, ты даже не хотела, чтоб я сдавала вступительные в полицию. Ты тогда сказала: «Какой позор, будешь выписывать штрафы на парковке!»

– Зато потом я поняла, что эта работа тебе по душе. Я видела, что ты довольна!

– Да тебе просто вскружили голову мои фото в газете!

– А что в этом дурного?

– На этой работе я едва не погибла, мам. Это тебя правда не волнует?

Мать разразилась слезами:

– Как только у тебя язык повернулся?

Терпение Коломбы лопнуло. Она сунула тарелки в посудомойку, надела ботинки на босу ногу и, хлопнув дверью, вылетела из квартиры. Внутри все сжималось. Она пошла домой пешком, мечтая, чтобы к ней пристал какой-нибудь извращенец, на котором можно будет сорвать злость. Коломба специально выбирала самые темные переулки и с надеждой замедляла шаг, когда навстречу попадались существа мужского пола, но прохожие сторонились окружающей ее черной тучи. Добравшись до дому, она была уже настолько вне себя от ярости, что почти решилась постучаться к соседу снизу, который как-то вернул ей упавшие к нему на балкон с бельевой веревки стринги (на следующий же день она купила сушилку). «Готов поспорить, вы в них отлично смотритесь», – сказал он, окинув ее раздевающим взглядом. Тогда она вырвала трусики и отправила соседа восвояси, но теперь бы с радостью стерла похотливую улыбочку с его лица.

Однако на верхней ступеньке лестницы сидел Ровере.

Коломба не знала, на что решиться: то ли молча его обойти, то ли схватить за лодыжку и спустить с лестницы, то ли заорать ему в лицо. Выбрав четвертый вариант, она села с ним бок о бок.

– У Сантини гематома на подбородке, и он в бешенстве, – сказал Ровере.

– Пусть подаст на меня рапорт.

– Он будет выглядеть не лучшим образом, если узнают, что его побила женщина. Ему выгоднее спустить все на тормозах. – Ровере закурил. – Это он оставил тебе ссадины на шее?

Коломба потерла шею – она уж и забыла об этом.

– Нет. Тип, который шлялся под окнами у Торре.

– Похоже, ты взяла этого Торре под крылышко.

Коломба не ответила.

– Не забудьте потом забрать с собой окурок. Не хочу из-за вас ругаться с консьержкой, – сказала она вместо этого.

– Можем поговорить в квартире? – спросил Ровере.

– Нет.

– Как пожелаешь. – Он открыл стоявший перед ним на ступеньке дипломат и вытащил поясную кобуру и беретту, казавшуюся уменьшенной копией табельного пистолета. Модель «Px4 Compact». Десять патронов в магазине, еще один – в стволе. Подходит для скрытого ношения.

– Вы шутите, – сказала Коломба.

Ровере положил между ними пистолет, две коробки девятимиллиметровых патронов и обойму. А сверху – новенькое разрешение на ношение оружия. На нем было пятилетней давности фото Коломбы. То же фото она использовала, чтобы обновить удостоверение.

– Лицензия на оружие для самообороны, – пояснил Ровере. – Пистолет зарегистрирован на твое имя. Сама понимаешь, служебное оружие я не могу тебе вернуть, пока ты в отпуске.

– То есть до завтрашнего дня. Я принесу вам заявление об отставке.

– Ты не можешь сейчас все бросить.

Коломба саданула рукой по перилам. Удар гонгом прокатился по лестничному пролету.

– Если у нас и был шанс повлиять на следствие, то мы его прохлопали. Торре совсем свихнулся!

– А что, если он прав?

Коломба встала:

– Вы готовы за любую соломинку схватиться, лишь бы подсидеть Сантини. Извините, но я пас. Посидите, пока я вам вынесу долбаное заявление.

Ровере удержал ее за руку:

– Торре сказал правду насчет свистка.

– А вам откуда это знать?

Ровере снова открыл дипломат и вынул пластиковый файл с бумагами:

– Сегодня Торре обвинили в том, что он никогда не упоминал о свистке, и он это признал. В действительности же он не говорил о нем следователям, однако сказал одной журналистке. Вот, почитай. Его первое и единственное интервью.

Он передал Коломбе пластиковый файл, в котором находилась цветная ксерокопия статьи в еженедельнике «Оджи» за август девяносто первого года. Через два года после освобождения Данте. В статье было три его фотографии. Данте сидел на скамейке в парке, на много лет моложе и на несколько килограммов поупитаннее. Здоровой рукой он в напускной задумчивости подпирал подбородок с выпендрежной бородкой, а изуродованную опустил в карман. Данте казался мальчишкой, которой корчит из себя взрослого дядю. На нем были вельветовые брюки, каких сегодня днем с огнем не сыщешь.

Интервью едва затрагивало тему заточения Данте и было почти полностью посвящено его новой жизни. Отношения с отцом, долгожданное возвращение домой… Журналистка объясняла, что Данте назначил ей встречу в городском саду на площади Рома в Кремоне, поскольку старался как можно больше времени проводить под открытым небом. «Я слишком много лет провел взаперти», – сказал он. Коломба задумалась: возможно, это просто отговорка, и он уже тогда страдал от клаустрофобии, или же ее первые симптомы проявились позднее? Статья была приторной и насквозь фальшивой. Данте признавался, что хочет сдать вступительные экзамены в университет и кататься на велосипеде по набережным реки По, наслаждаясь обретенной свободой. «Мне бы хотелось окончить университет, поступить в полицейскую академию и не допустить, чтобы произошедшее со мной случилось с другими» – на этой фразе заканчивалось интервью под названием «Мальчик, на одиннадцать лет запертый в силосной башне, хочет стать полицейским». В статье был даже снимок башни. Коломба никогда раньше его не видела. Это была шестиметровая бетонная башня диаметром около четырех метров. Башня почернела от копоти – перед самоубийством Бодини поджег ферму, – и на мгновение Коломба представила, что сама заперта внутри.

Одну из реплик Данте Ровере выделил желтым маркером – это была единственная фраза, в которой Коломба заметила оттенок столь хорошо ей знакомой иронии. «Полиция обнаружила много моих школьных вещей. К сожалению, я потерял металлический свисток, который, как я верил, приносил мне удачу. Очевидно, на этот счет я ошибался».

Ровере ткнул пальцем в статью:

– Вряд ли господин Торре отпустил эту шуточку, чтобы использовать двадцать лет спустя.

– Это доказывает только, что он не врал о своем прошлом, и вовсе не значит, что он не ошибается насчет настоящего. Его похититель давным-давно мертв.

– Но что, если следствие ошиблось? Что, если все эти годы господин Торре пытался до нас достучаться, но никто ему не верил?

– А вам не кажется, что у нас нет мотива? – с притворной уверенностью спросила Коломба.

– Ты готова поклясться, что не он повесил туда свисток?

– Да.

Ровере взмахнул потухшим окурком.

– Взгляни на прикрепленную к статье распечатку.

Коломба сняла скрепку и достала фотографию площади возле шоссе.

– Что бы мы ни думали о людях из уголовно-аналитической службы, они догадались прочесать все идущие от места преступления дороги, – сказал Ровере. – А поскольку они увлекаются фотографией, сегодня утром они сделали также снимок столба, на котором вы нашли свисток.

– Ну вот и все. Это был не убийца в бегах, – заметила Коломба.

– Ты права, свисток появился позже. Но дождь не мог смыть с него следы ДНК, потому что сегодня было сухо.

Коломба с подозрением посмотрела на него:

– Вам известно многое из того, что говорил сегодня Де Анджелис. Сомневаюсь, что вам обмолвился об этом он сам или Сантини. Инспектор, который помогал снимать показания?

– Старый друг, – немного смущенно произнес Ровере. – Как бы то ни было, убийца вернулся, чтобы повесить свисток, уже после отъезда уголовно-аналитической службы.

– Он рисковал, что его увидят.

– Вероятно, у него была на то важная причина.

– Хотел оставить подпись?

– Да, причем он должен был знать, что вскоре там окажется единственный, кто может ее распознать.

– Но это же безумие, – пробормотала Коломба, похолодев. – Самое настоящее безумие.

– Разумеется. Возможно, это совпадение. Возможно, Торре окончательно лишился рассудка. Или…

– Или его похититель все еще находился поблизости, – пробормотала Коломба. – И он его узнал.

– Сама решай, во что верить.

Коломба схватила пистолет и побежала прочь.

Данте, выбрав идеальный наблюдательный пункт, уселся на пол спиной к входной двери. Отсюда видна была оставленная им щель между шторами в гостиной. Стоило повернуть голову, как ему открывался прекрасный обзор окружающих зданий. При этом сам он оставался в темноте, в тени стола, так что никто не мог увидеть его с улицы. Он все еще был в халате, ягодицы мерзли на холодном полу, но он слишком нервничал, чтобы одеться. При мысли о том, чтобы подняться и отвлечься от бдительного наблюдения, столбик его внутреннего термометра подскакивал до небес.

Дважды Данте переставал понимать, где находится. Однажды ему почудилось, что он все еще в силосной башне, а в другой раз – что он в клинике, где познакомился с Лодовикой.

Лодовика была его первой девушкой, которую он встретил через два с половиной года после освобождения. Она оказалась в клинике из-за амфетаминовой зависимости, а он последовал совету юриста отца после того, как потерял самообладание в людном месте. В клинике было смертельно скучно, да и сама Швейцария показалась ему кошмарной страной. Он не мог знать, что ему предстояло провести там следующие четыре года: у него не было возможности ни вернуться домой, ни подобрать для себя местечко получше.

Биологически Лодовика была на пару лет моложе его, однако жизнь знала несравнимо лучше. Дни, последовавшие за освобождением, Данте провел, изучая современный мир, но то, что для него оставалось абстракцией, ей довелось испытать на себе. Дочь дипломата, Лодовика еще до окончания средней школы не меньше десяти раз переезжала в новые города и страны. Всякий раз ей приходилось заново заводить друзей и осваиваться в новой обстановке. В четырнадцать лет она начала время от времени нюхать кокс, которым ее угощали приятели постарше, и почти каждый вечер напивалась. Оказалось, что bad girls гораздо чаще получают приглашения на вечеринки. В пятнадцать потеряла девственность с ровесником – сыном посла, который и научил ее готовить крэк: надо было всего лишь залить кокаин ацетоном для снятия лака и положить в морозилку. В шестнадцать попала в больницу, передознувшись метадоном. С тех пор ее регулярно то госпитализировали, то выписывали из клиник. Это был ее четвертый реабилитационный центр.

Они впервые занялись сексом в комнате отдыха, ключ от которой ей удалось раздобыть. После секса Лодовика погладила его больную руку и спросила, насиловал ли его Отец. Сама мысль показалась Данте настолько неслыханной, что он лишился дара речи. Между ним и Отцом не было и намека на подобное. Не сумев объяснить, какими были их отношения, как он любил своего похитителя вопреки всему, что тот совершил, Данте расплакался. Она положила его голову к себе на колени и убаюкивала его до рассвета.

Три месяца они были неразлейвода. Даже когда Лодовику выписали, она каждый день его навещала и несколько раз оставалась ночевать в его постели, прячась с головой под покрывало и смеясь как ненормальная, когда мимо проходил санитар. А потом ее отец получил новое назначение – правительство отправило его в какую-то африканскую страну, – и Лодовика улетела вместе с ним. В день ее отъезда с Данте случился столь тяжелый приступ, что он не смог выйти из комнаты и не приехал попрощаться. Психиатр диагностировала у него психотический срыв, вызванный утратой.

Сейчас Данте гадал, не убила ли Лодовику тяга к саморазрушению, или же она вышла замуж за какого-нибудь сынка дипломата. Он надеялся на второе, хоть и был бы в таком случае несколько разочарован.

Звонок в дверь оборвал его расплывчатые размышления. Данте замер. В дверь снова позвонили. С лестничной площадки донесся голос Коломбы:

– Господин Торре, это Каселли! Откройте, пожалуйста.

Он не пошевелился. Коломба снова нажала на звонок:

– Господин Торре, если вы в порядке и слышите меня, скажите что-нибудь.

Медленно, как сквозь патоку, Данте протянул руку и отодвинул задвижку замка. Сквозняк приотворил дверь.

Коломба слегка ее подтолкнула:

– Господин Торре?

За порогом стояла полная темнота. Не отрывая взгляда от дверного проема, Коломба машинально достала из кобуры новый пистолет и, взявшись за него обеими руками, вытянула перед собой; он казался непривычным, слишком легким. Указательным пальцем правой руки она сняла беретту с предохранителя, затем во избежание случайного выстрела вытянула палец вдоль ствола. Она толкнула дверь ногой. Дверь, натолкнувшись на какое-то препятствие, слегка приоткрылась.

Коломба давно была на взводе, и это стало последней каплей. Темнота мгновенно вскипела тенями, в ушах зазвенело от ей одной слышных криков и шипения. Ее затрясло, легкие сжались, как кулак, в голове билась единственная мысль: беги! Но она на нетвердых ногах вошла в квартиру и наставила дуло пистолета на съежившийся на полу комок, заблокировавший дверь. И только тогда поняла, что это завернувшийся в халат Данте.

Коломба почувствовала острую нехватку кислорода, ноги стали ватными. Она ударила в стену разбитыми костяшками пальцев, и электрический разряд, как всегда, разжал тиски паники. Глядя на гигантскую тень, которую отбрасывала ее стоящая против света с пистолетом в руках фигура, она вдохнула и закашлялась.

– Господин Торре, вы в порядке? – сдавленным голосом спросила она.

– Да, – не двинувшись с места, отозвался тот.

– Вы один?

– Да, только не стойте на свету. – Данте показал на окно. – Он там…

Коломба убрала пистолет в кобуру и на ощупь нашла выключатель галогенового освещения. Данте захлопал ресницами: поток света прогнал призраков прочь.

Коломба помогла ему подняться. Освещенная квартира казалась Данте поблекшим воспоминанием. Коломба щелкнула пальцами у него перед носом:

– Господин Торре, вы здесь?

– Да-да. – Данте присел на диван. Столбик его внутреннего термометра опустился до приемлемой отметки. – Почувствовал себя слегка потерянным.

– И часто с вами такое?

– В последнее время нет.

Коломба принесла Данте стакан воды, притащила из кухни стул и уселась на него верхом, опустив подбородок на ладони.

– Вы полагаете, что Отец за вами следит?

– Он оставил свисток для меня. Значит, ему известно, что я занимаюсь этим делом.

– Если вы так уверены, почему же ничего не сказали?

– Кому? Двум клоунам, что меня допрашивали?

– Мне.

Данте изобразил бледное подобие своей коронной иронической ухмылки:

– Я об этом не подумал.

– Вы хоть адвокату своему говорили?

– Он и без того слишком взволнован. – Данте опустошил стакан и поставил его на стопку журналов о путешествиях. – С чего это вы засомневались?

– Я видела отчет уголовно-аналитической службы. За пару часов до нашего приезда свистка там не было.

– И вы думаете, что это не просто совпадение.

– В возвращение вашего похитителя я не верю, господин Торре. Более того, у меня до сих пор нет никаких разумных оснований сомневаться в виновности Мауджери.

– Так почему вы здесь?

– Потому что я без всяких разумных оснований боюсь, что могу ошибаться. И если я ошибаюсь, вам угрожает опасность.

На губах Данте наконец заиграла его обычная улыбка.

– Спасибо, что пришли на помощь. Я знаю, вам это дорогого стоило.

– Мои расходы на бензин не так уж велики.

– Я не это имею в виду.

Коломба недоверчиво воззрилась на него:

– А что же?

– Вы страдаете от недуга, который, учитывая вашу работу, я бы определил как посттравматическое стрессовое расстройство. Приступы паники, чувство дезориентации… Когда вы вошли, я испугался, что вы выстрелите мне в лицо. Возможно, поэтому вы и не при исполнении.

– Вы были не в себе. Со мной все прекрасно.

– Вы сейчас потерли нос. Вы лжете.

– Прекратите.

– Почему? Носы – такая интересная тема. Вы знали, что длина большого пальца вашей руки и носа в точности совпадают?

Коломба подавила искушение немедленно это проверить.

– Ну ладно, можете вы сказать мне хоть что-то, что превратило бы мои опасения в обоснованные сомнения? Что-то, что я могла бы предъявить магистрату?

– Знаете, что Отец хотел дать мне понять этим свистком?

– Он мертв, Торре. Вот уже много лет.

– Он хотел сказать: «Держись подальше от моей территории». Именно так я и собираюсь поступить.

– Хоть это и смехотворно, но допустим, это Отец… Вы не можете знать, что у него на уме. Повторить вам, что вы говорили про неисповедимые пути?

– У вас есть другие предложения? – спросил Данте.

Коломба замялась. Она вот-вот впутается в дело, заниматься которым у нее не было ни малейшего желания. В то же время она понимала, что уже оказалась в него замешана.

– Я могу помочь вам в ваших изысканиях. Предоставить вам доступ ко всем документам, связанным с вашим делом и с делом Мауджери, – сказала она.

– И что я должен с ними сделать?

– Докажите свои слова. Докажите, что папаша не убил мальчика, что у преступления есть общие черты с вашим похищением. Я добьюсь, чтобы материал попал в нужные руки, у ребенка появится шанс на спасение, а вы будете в безопасности.

– А если у меня ничего не выйдет?

– Это будет означать, что ребенка убил Мауджери, а на вас никто не охотится. Вы вернетесь к своей жизни, ну а я – к своей.

Данте откинулся на спинку дивана.

– Что с вами произошло?

– Простите?

– Почему вы так переживаете за меня и за этого мальчика? Мы вам никто, но вы хотите нам помочь, хотя в этом нет ни капли смысла.

– Может, мне просто осточертело сидеть сложа руки.

Данте прищурился. На секунду в его глазах появился безжалостный, хищный блеск.

– А может, вы хотите искупить грехи. Грехи, которые не дают вам спать и камнем давят на сердце.

На этот раз на лице Коломбы не дернулся ни один мускул.

– Я прекрасно сплю.

– Вы просите меня о сотрудничестве и продолжаете лгать о своем состоянии. Думаете, это правильно?

Коломба невольно отвела глаза, и Данте понял, что ей стыдно. Когда-то такое случалось и с ним.

– Если вы действительно хотите помочь, я должен вам доверять, – продолжал он. – Мне нужна правда. Ваша правда. Иначе я просто раскопал бы вашу подноготную в интернете.

Коломба резко встала, и Данте с сожалением подумал, что она сейчас уйдет и он уже никогда ее не увидит. Однако она лишь устраивалась поудобнее. Она стянула ботинки и принялась растирать ледяные ступни. Данте гадал, куда подевались ее носки, ведь она не переодевалась с полудня.

– В интернете вы не найдете интересующих вас сведений. Мое имя нигде не упоминается. Полицейская тайна. – Она снова взглянула на него. – Вот как мы поступим, господин Торре. Если однажды я почувствую себя особенно непринужденно в вашей компании, а я не утверждаю, будто это когда-нибудь случится, или в один прекрасный день буду в очень уж хорошем настроении или, наоборот, в плохом, то расскажу вам всю историю. Ну а пока довольствуйтесь тем, что я умею справляться со своими приступами.

– Без помощи психотропных препаратов.

– Не люблю накачиваться всяким дерьмом. Но в каком бы состоянии я ни находилась, я никогда не применю оружие без реальной необходимости и никогда не подвергну вас опасности.

– Сколько раз вам приходилось стрелять в людей, КоКа?

– КоКа – идиотское прозвище. И я даже об этом не собираюсь вам рассказывать. Придется вам принять меня такой, как есть.

Данте посмотрел ей в глаза, которые теперь приобрели ореховый оттенок. Эти глаза заставили его сказать «да». Самый рациональный из людей – таким, по крайней мере, он привык себя считать – растаял от одного женского взгляда. Он поднялся:

– Сделаю вам кофе, перед тем как вы снова выйдете на холод.

Коломба встала:

– Я не намерена никуда уходить. Но кофе мне не помешает, потому что мне предстоит кое-какая работка. Собираюсь обыскать вашу квартиру.

Данте недоуменно моргнул:

– Похоже, я еще не пришел в себя. Мне послышалось, вы сказали «обыскать».

Коломба уже осматривалась по сторонам:

– Если за вами действительно следят, то не в бинокль. Или не только в бинокль. Поищу у вас микрофоны и скрытые камеры.

Данте нервно посмотрел на дом напротив, в окнах которого горел свет.

– Вы правда собираетесь рыться в моих вещах?

Коломба приподняла бровь:

– Если не хотите, чтобы я что-то видела, можете это спрятать.

– А-а? Нет… Вы меня не так поняли. Я не храню дома ничего незаконного, разве что кое-какие купленные через интернет лекарства. Я просто не хочу, чтобы вы перевернули вверх дном мой архив. – Данте запахнул халат, подошел к гостевой комнате и открыл дверь. – Вот, взгляните.

Коломба остановилась на пороге.

Комната периметром три на четыре метра была доверху забита коробками. К выходящему во внутренний двор окну вел узкий проход, над которым голо болталась на шнуре тусклая лампочка.

– Архив утраченного времени, – произнес Данте.

– Простите?

– Что вы помните о событиях, произошедших в восемьдесят четвертом году?

– Вот так с ходу? Ничего.

– Группа «Альфавиль» возглавила хит-парады с синглом «Forever Young». – Он, почти не сфальшивив, напел ей припев.

– О да.

– Вышел «Красный рассвет» Джона Милиуса. Отличная картина. А ремейк отвратительный.

Коломба смутно припоминала этот фильм:

– И?

– КоКа, я не знаю, что именно делает нас теми, кем мы являемся.

– Перестаньте звать меня КоКой.

– …Но отчасти это воспоминания. Даже те, что кажутся незначительными. – Данте открыл коробку возле входа и достал синюю игрушку. – Как, например, вот это.

Коломба мгновенно ее узнала:

– Это же Благоразумник из «Смурфов»!

– В киндер-сюрпризах была коллекция смурфиков. Если быть точным, в восемьдесят девятом. Вам родители их покупали?

– Да. Мы еще менялись повторками с одноклассниками.

– С тех пор как Отец меня похитил, он никогда не давал мне сладости. Только то, что считал здоровой пищей. Он никогда не разрешал мне слушать музыку, не показывал фильмы. Я узнал о существовании Благоразумника на «eBay», где заплатил за него сорок евро. – Он улыбнулся. – По мнению коллекционеров, я провернул выгодную сделку.

– Вы пытались наверстать все, что потеряли за годы в башне, – потрясенно сказала Коломба.

«Бедняга, – подумала она. – Даже стены тюрьмы строгого режима не могли бы настолько отрезать его от мира. То, что он оправился, пусть и не полностью, – настоящее чудо».

Данте кивнул:

– Началось с того, что я не понимал некоторых отсылок, которые делали мои ровесники. Они заговаривали о каком-нибудь фильме или начинали сходить с ума по какой-нибудь всем известной песенке, которую я впервые слышал.

– Вы собираете все?

– Нет. Только то, что связано с западной поп-культурой. Официальную историю можно изучить по книгам, но вам придется посмотреть телешоу и поиграть в игрушки, если вы хотите хоть немного в них разобраться. Если хотите что-то понимать в музыке, необходимо ее послушать. Хотя диски я не покупаю с тех пор, как появился «Spotify»[225].

– Половину из того, что вы находите, все давно позабыли.

– То есть думают, что позабыли. Сколько лет вы не вспоминали, как обменивались смурфиками в школе?

– Давненько.

– Но вы моментально их вспомнили. Ваше поведение, манера говорить, чувство юмора, механизм принятия решений – все это формируется под воздействием опыта. Без коробок утраченного времени я не смог бы выполнять свою работу. В прошлом году я нашел сбежавшую из дома девочку с биполярным расстройством, потому что понял, что подразумевала ее сестренка, когда сказала, что та «уехала со Скуби-Ду»[226].

– И что же?

– «Фольксваген-транспортер Т2». Ребята из корпорации «Тайна» разрисовали свой «фургончик тайн» цветами, потому что были хиппи. Вы знаете, что существует теория, согласно которой этот самый Скуби – всего лишь галлюцинация его закинувшихся ЛСД приятелей?

– Теории существуют обо всем на свете, – без всякого интереса сказала Коломба и показала на комнату. – Можно?

– Пожалуйста.

Пока Данте опасливо маячил на пороге, Коломба вошла и наугад открыла одну из коробок. Та была полна видеокассет. На первой из них была запись телепередачи.

– «Нон-стоп», – прочитала она.

– Это эстрадное шоу, которое шло с семьдесят седьмого по семьдесят девятый год. Старые фильмы время от времени крутят по телевизору, но передачи приходится доставать через телекомпании или коллекционеров.

– Груда барахла.

– В этом выпуске какой-то тип, одетый под моряка, запихивает в рот целые чашки.

Что-то полузабытое всплыло в памяти Коломбы.

– Джек Ла Кайен![227] Меня еще и в проекте не было, откуда я могу его помнить?

– Он стал частью коллективного сознания. Или, что более вероятно, вы видели отрывки из его номеров во время повторов передачи. Теперь видите, что я прав?

Коломба, скептически хмыкнув, закрыла коробку:

– Здесь вся ваша коллекция?

– Нет, здесь только то, что я еще не посмотрел. Полная коллекция в хранилище, которое я арендую на складе. Я плачу одному парню, чтоб раз в месяц стирал с нее пыль. Я завещаю ее созданному мною фонду.

«Они ее сожгут», – подумала Коломба.

– Тогда отсюда и начну, если вы не против, – сказала она. – Похоже, здесь придется попотеть. Обещаю, что поставлю все на место.

Данте кивнул:

– Но раз уж ты собралась копаться в моих вещах, давай, если не возражаешь, перейдем на «ты». Мне будет не столь неловко.

Она кивнула:

– Конечно не возражаю.

Данте протянул ей здоровую руку:

– Зови меня Данте.

– Коломба. – Она ее пожала.

– КоКа.

– Иди на хрен.

Он рассмеялся.

– Я заварю тебе хороший кофе.

Остаток ночи Коломба открывала всевозможные ящики и коробки, переставляла мебель, простукивала плитку и разбирала розетки и светильники. Хотя Данте звукоизолировал пол и стены, она старалась не шуметь, чтобы не разбудить соседей. Пару раз она пошатнулась от усталости, но это была далеко не первая ее бессонная ночь, а рыться в вещах Данте было куда интереснее, чем просиживать штаны в полицейском фургоне прослушки с наушниками на голове.

В архиве Данте оказалось множество сувениров из старых добрых времен. Она даже нашла флакон духов с ароматом пачули, какими пользовалась еще в старшей школе. Вдохнув запах, она изумилась, насколько изменились ее вкусы.

Первые пару часов Данте хвостом ходил за ней, превознося ту или иную вещицу или привлекая к ней внимание Коломбы. Казалось, для каждой безделушки у него наготове бездонный запас историй. Затем язык у него начал заплетаться, и вскоре Коломба нашла его спящим без задних ног в кровати на балконе. Она вздохнула с облегчением. За последние пару дней Данте успел пообщаться со столькими людьми, сколько не видел в предыдущие полгода. Немного покоя ему не помешает.

В семь утра Данте открыл глаза и увидел, как Коломба выходит из ванной с собранными на затылке мокрыми волосами и зажатой в ладонях бульонной чашкой. Футболка липла к ее влажной коже. Она закончила с обыском и приняла душ.

– Не хотела тебя будить, – сказала она.

Данте перекатился на край кровати, закутав обнаженное тело в одеяло. Он забыл, кто она такая, и на миг принял ее за свою бывшую.

– Что у тебя в чашке?

– Латте.

Данте содрогнулся:

– Какой сорт кофе ты использовала?

– Не знаю, взяла первый попавшийся.

– Какой попало кофе я в доме не держу, – пробормотал Данте.

– Прими душ, потом поговорим, – проворчала она.

– Да, госпожа. – Данте проскользнул в ванную и спустя полчаса вышел в черном костюме, рубашке и галстуке того же цвета. На его коже еще поблескивали капли воды.

Коломба дожидалась за кухонным столом, жуя ломоть черствого хлеба.

– Ты всегда одеваешься как могильщик? – мрачно спросила она.

– Скорее как Джонни Кэш[228].

– Кто-кто?

– Проехали. Ну так что?

– Пусто. Я даже телик разобрала. Возможно, твоя паранойя – всего лишь паранойя.

– Или он прослушивает меня с помощью лазера, который считывает вибрацию оконных стекол, – сказал Данте.

– Ты начитался всякой брехни. Как бы там ни было, здесь тебе оставаться нельзя.

Данте замер, не успев поднести чашку к губам:

– Ты шутишь?

– Скорее всего, никакие разгуливающие на свободе психопаты за тобой не следят и зла тебе не желают, но, если свисток действительно повесил похититель, ты для него – идеальная мишень. Консьержа у тебя в доме нет, спишь ты чуть ли не на улице, кто угодно может видеть тебя в окно…

– А может, просто вызовешь патрульную машину, пусть подежурит внизу? – предложил Данте, чувствуя, как поднимается столбик его термометра.

– У меня нет подобных полномочий.

– Разве я не свидетель?

– Данте, все, кто работает над этим делом, считают убийцей неуравновешенного мужа. И честно говоря, я и сама полагаю, что это самая правдоподобная версия.

– Но не самая предпочтительная.

– Ты правда предпочел бы, чтобы за убийством стоял серийный похититель?

– Если это Мауджери, то сына он уже убил. Но Отец оставит мальчика в живых, пока может скрывать его в надежном месте.

Оба варианта казались Коломбе одинаково безнадежными.

– Утром я позвонила Ровере. Он обеспечит нам все, о чем мы попросим, включая информацию о ходе расследования.

– Какой ему смысл рисковать карьерой? Помимо того, чтобы подпортить репутацию магистрату?

Коломба задумалась, потом покачала головой:

– Может, ему этого достаточно. Итак, куда переезжаем?

– Мы с тобой что, съезжаемся?

– У тебя нет ствола. У меня есть. Пока я не буду уверена, что все твои страхи – просто паранойя, я от тебя не отлипну. Поверь, меня это радует не больше, чем тебя.

– Пожалуй, есть одно местечко, где мы можем пожить, – с улыбкой сказал он. – Мне нужно сделать пару звонков.

– Кому это?

– Сюрприз.

– Всегда ненавидела сюрпризы.

– Я почему-то так и думал.

Данте отошел позвонить, а Коломба растянулась на кровати, чтобы немного вздремнуть. Тем временем на тротуаре под балконом остановился никем не замеченный мужчина в застегнутом до горла дождевике. В руке он держал пластиковый пакет с продуктами, необходимыми, чтобы обеспечить недельное сбалансированное питание шестилетнему ребенку. Ребенку, который отказывается от еды и во весь голос зовет родителей. Мужчина в дождевике знал, что скоро мальчик станет более сговорчивым. Так уж все устроено. Если только кое-кто не сунет нос в чужие дела и все не разрушит. Мужчина в дождевике поднял глаза на окна седьмого этажа. Происходящее сейчас в квартире Данте ему совсем не нравилось.

Придется принять меры.

V. Ранее

В глубине отделанной тисом и рисовой бумагой гардеробной лежит поддельный рюкзачок «Инвикта», в котором спрятана скороварка, содержащая около двух килограммов смеси гексагена, также называемого RDX, и полиизобутилена. Из этого чрезвычайно стабильного матово-белого состава, известного под аббревиатурой «С-4» и напоминающего консистенцией пластилин, можно лепить; его можно раздавить, намочить и даже поджечь, будучи относительно спокойным за собственную безопасность. Чего не следует делать, так это поджигать и сжимать его одновременно или нагревать до температуры двести пятьдесят градусов Цельсия. Это приведет к взрыву огромной силы. «С-4» – мощная взрывчатка, часто используемая военными. Во время войны во Вьетнаме солдаты поджигали ее, чтобы согреться. Или глотали, чтобы попасть в лазарет. Изготовить ее относительно просто даже в кустарной лаборатории, хотя сам процесс представляет некоторый риск. Поэтому пластид часто используется и террористами.

В 21:30 цифровой таймер, изначально являвшийся частью водонагревателя шведского производства, посылает электрический импульс от четырех пальчиковых батареек к маленькой стальной капсуле. Это детонатор, содержащий двадцать граммов черного пороха. Детонатор срабатывает, вызывая повышение температуры, необходимое, чтобы привести в действие бомбу. «С-4» взрывается и мгновенно распадается, выделяя газы, расширяющиеся со сверхзвуковой скоростью, а именно восемь тысяч пятьсот пятьдесят метров в секунду. Скороварка разлетается на куски, высвобождая раскаленную от скорости воздушную массу.

Куски скороварки, щепки гардеробной, цементная пыль и раскаленный воздух накрывают сидящую возле входа пожилую пару. Мужчину буквально подбрасывает в воздух. На миг он, коснувшись бедром стола, замирает в позе распятого, затем его конечности вырывает из суставов, а щепки, осколки и пыль пронзают его насквозь.

Ударная волна катится дальше и настигает его сидящую жену. Все еще погруженную в мрачные мысли женщину с поникшей головой скручивает в позу эмбриона. Ее как бы отбрасывает назад, но с каждым мигом ее тело теряет плотность. Оно, так сказать, превращается в крошево. Фрагменты ее тела, тела ее мужа, их столика, бокалов и бутылки шардоне, содержимое которой испаряется, приумножают облако осколков. Облако накрывает парочку, справляющую годовщину за столиком позади пожилых супругов.

Сперва волна ударяет жену. В ее левую глазницу вонзается десертная ложечка, а тело перелетает через стол и сшибает ее мужа, который начинает вместе со стулом соскальзывать назад с загорающимся меню в руке. Но пламя еще не успевает вспыхнуть, когда ударная волна и салат из осколков обрушиваются на директора фирмы по производству микрокомпонентов и на детективный роман, который он читал. Лучевая и плечевая кости пожилой женщины, подобно копью, протыкают ему череп и грудь. Он падает назад, задевая развороченным затылком ноги молодого мужа, чье тело продолжает лететь через зал.

Волна поглощает компанию японских бизнесменов и метрдотеля. Из-за встреченных на пути препятствий и сопротивления воздуха кинетическая энергия распределяется неровно, в связи с чем сила и направление удара оказываются неравномерными. Поэтому пятерых мужчин не просто подкидывает над землей, а разрывает одновременно в разные стороны, словно приговоренных к четвертованию с помощью лошадей. Трое японцев лишаются верхних конечностей. Плоть на спине четвертого расходится от лопаток до копчика, обнажая позвоночник. Частично защищенного телами четырех японцев, но более высокого, чем они, метрдотеля ударяет в затылок крупный, как кусок мыла, обломок бетона. Обломок проходит сквозь кости и мягкие ткани и вылетает изо рта. Метрдотель валится вперед, в то время как ударная волна, осколки и обломки достигают окон. Стекла разлетаются вдребезги. Часть взрывной энергии рассеивается наружу, но этого недостаточно. Осколки, обломки и раскаленная пыль продолжают нестись по залу.

Они превращают в решето официанта, дожидающегося, пока диджей отпустит очередную остроту. Они продырявливают ему спину, превращая в пюре сердце, легкие, печень и кишки, выходят насквозь, прошивают лицо агента, который до сих пор мучительно пытается вспомнить название фильма, и швыряют диджея и его влюбленную подружку о несущую колонну. Их все еще переплетенные руки отрывает от тел и отбрасывает в сторону четырех албанских моделей и их спутника. Вслед за тем моделей накрывает град бетонных глыб. Пылающий обломок гардероба около пятидесяти сантиметров длиной впивается в позвоночник одной из девушек чуть повыше тату с парой целующихся бабочек и выходит через пупок. Ударная волна сшибает группу, как кегли, и все пятеро, воспламенившись от трения, скользят по полу зала. Грудина парня ломается, прогибаясь внутрь, и расплющивает сердечную мышцу.

Пока голова диджея все больше запрокидывается назад, ломая шейные позвонки, тело молодого мужа вылетает из разбитого окна. Он начинает падать на дорогу в то же мгновение, когда одна из моделей – та, что собиралась отойти, чтобы снюхать очередную дорожку, – врезается в другую несущую колонну, размозжив кости таза. Тем временем столешницу стола, за которым сидели модели, подкидывает вверх. Она летит, как тридцатикилограммовая тарелка фрисби.

Ударные волны продолжают распространяться. Некоторые из них поражают зал ресторана, в то время как другие устремляются вниз по лестнице. Сжатый, свистящий, как поезд в тоннеле, воздух все больше накаляется. Он выдирает часть поручня перил, срывает со стен штукатурку и с грохотом врывается на нижний этаж. Барменшу сшибает на пол, с дрожащих, словно от землетрясения четвертой степени, стен валятся полки и бутылки, витрины со сладостями разбиваются, и на женщину опрокидывается кофемашина, ломая ей шесть ребер и позвонок. Взрывная волна достигает бутика. Потолочные перекрытия одного из туалетов обрушиваются, таща за собой электропроводку и вырубая электроэнергию на нижнем этаже. Падают манекены и комод. Витрины бара и бутика лопаются, осыпая стеклом припаркованные поблизости автомобили. На один из них – нелегально припаркованный «смарт» с включенной аварийкой, владелец которого пьет аперитив в двух шагах от машины, – приземляется молодой муж. Он врезается в крышу машины всей верхней частью тела. К моменту столкновения на его лице не остается почти ни следа от носа, губ и век.

Падает и превратившийся во фрисби стол. Описав дугу, тяжелая столешница уже через несколько метров теряет едва ли не весь первоначальный динамический импульс. Стоило ей слегка задеть одну из колонн или столкнуться с очередным вихрем горячего воздуха – и она отлетела бы в сторону, не принеся никакого вреда. Но сегодня не день чудес, и фрисби беспрепятственно описывает полную траекторию. Женщина с проницательным взглядом не успевает ее по-настоящему увидеть, но позже будет убеждена, что как минимум ощутила краем глаза тень несущегося на нее болида. Столешница приземляется прямо на женщину, опрокидывает ее на пол и вышибает из нее воздух и сознание.

Прошло три секунды с момента взрыва. Рев эхом отскакивает от фасадов домов и достигает площади. Голуби взмывают в воздух.

Потом раздаются крики.

VI. Домашние визиты1

Отель «Имперо» представлял собой сочетание современного псевдояпонского дизайна и экоархитектуры. В коридорах звенели декоративные водопады, а на крыше пятнадцатиэтажного дома росла трава. Под отель было перестроено конторское здание начала девятнадцатого века, расположенное в переулке поблизости от Корсо – главной торговой улицы Рима – и в двух шагах от Алтаря Мира. На краю внутреннего сада с претензией на японский стиль и дзен-буддистской тропинкой из белых камней была размещена застекленная веранда, где находился бар.

Коломба пересекла мраморный холл. В джинсах и с рюкзаком за плечами она чувствовала себя не в своей тарелке. Будучи при исполнении, она привыкла размахивать удостоверением, которое, как по волшебству, открывало перед ней все двери, но в качестве гражданского лица ощущала в обществе определенную неловкость. Нужно было слушать внимательнее, когда мать объясняла ей, как ведут себя воспитанные девушки.

– У вас должна быть забронирована комната на имя господина Торре, – сказала она портье за стойкой, в то время как мимо проплывал целый гарем девушек в чадре в сопровождении двух бородатых телохранителей.

Портье сверился с компьютером и расплылся в улыбке:

– Конечно, синьора. Управляющий сейчас же проводит вас в номер люкс.

Состроив невозмутимое лицо, Коломба подумала: «Люкс?!» Она начала было доставать документы, но портье только всплеснул руками:

– Что вы, ничего не нужно. Если вам угодно пока присесть…

– Я буду в саду.

– Прекрасно, синьора. Не желаете ли выпить?

– Нет, спасибо. Мне и так неплохо.

Слегка ошарашенная, она вышла в сад, где среди карликовых пальм и олеандров ее дожидался Данте. Он покуривал сигарету и изучающе разглядывал тюнингованную блондинку за соседним столиком. Чтобы справиться со стрессом от переезда, Данте под завязку накачался ксанаксом. Взгляд у него был довольно осовелый.

– Скажи-ка, сколько у тебя бабла? – спросила Коломба.

– Если ты возьмешь меня за лодыжки и перевернешь вверх тормашками, из моих карманов не вывалится ни гроша.

– Брехня. Без платиновой карты тебя здесь даже в мусорке порыться не пустили бы.

– Помнишь, я рассказывал про девушку, уехавшую на фургончике Скуби-Ду?

– От маразма не страдаю.

– Это дочь владельца отеля. Я согласился принять оплату бартером. Теперь стоит мне снять трубку – и меня ждет номер люкс, даже если отель переполнен. Бесплатно.

– На черта тебе это надо, если ты из дому не выходишь?

– Это производит впечатление на девушек.

– Типа блондинки, что сидит позади меня? Тут, кроме платиновой карты, тебе ничего не поможет.

– Дай помечтать.

Появился управляющий и едва не отвесил им земной поклон, двое носильщиков загрузили чемоданы Данте и рюкзак Коломбы на тележку для багажа и исчезли в направлении грузового лифта, а их самих проводили к красовавшейся посреди холла стеклянной кабине лифта, который должен был отвезти их на верхний этаж. Кабина была совершенно прозрачной и двигалась так плавно, что Данте, хоть и не скрывая некоторого беспокойства, решился в нее войти.

– Это мой первый лифт за десять лет, – радостно объявил он.

Воспользовавшись медленным подъемом, Коломба сверху оглядела охрану отеля. Она заметила в холле по меньшей мере четырех охранников в темных костюмах и с гарнитурой в ушах, широкоплечих, как бывшие военные. Учитывая ранг клиентуры, они должны действовать эффективно и замечать малейшие отклонения от нормы. Неспроста все они уставились на нее, как только она вошла. Не спрячь она пистолет в косметичку – для пиджака день был жарковат, – они бы точно его заметили.

Лифт остановился напротив двери в люкс, которую распахнул перед ними остановившийся на пороге управляющий.

– Господин Торре отлично знает нашу гостиницу, поэтому я избавлю вас от экскурсии. Если вам что-то понадобится, прошу вас, обращайтесь ко мне, – сказал он.

Коломба протянула было ему документы, но управляющий притворился, будто их не заметил, и с улыбкой вошел в лифт. Снова почувствовав себя не в своей тарелке, Коломба спрятала их в карман.

– Почему они не спрашивают у меня удостоверение личности? – спросила она Данте.

– Я уже зарегистрирован, а мои гости вправе рассчитывать на конфиденциальность. Это дополнительное преимущество.

– Это незаконно.

– Господи, какая же ты зануда!

– Когда в следующий раз его увидишь, объясни ему, что я не одна из твоих любовниц.

Номер состоял из двух спален, к каждой из которых примыкала сибаритская ванная комната, и просторной гостиной с камином, возле которого прибывшие через пять минут рабочие установили профессиональную кофемашину и электрическую кофемолку.

– Дай угадаю, – сказала Коломба. – Еще одно дополнительное преимущество.

– Точно.

– Может, тебе еще и спинку трут в душе?

– Только по особому запросу, – ухмыльнулся Данте.

Он выделил Коломбе спальню поменьше, которая была размером с половину ее квартиры, а сам обосновался в большой, объяснив, что в ней гораздо больше окон и есть терраса, джакузи и сауна.

– Там я и буду спать.

– А как же круглая кровать? – спросила Коломба, которая видела такие кровати только в кино.

– Она не для сна, – подмигнул он. – Если ты понимаешь, о чем я.

– Нет, не понимаю, – фыркнула Коломба и выглянула на террасу: та выходила во внутренний сад.

Других зданий поблизости не было. Конечно, на сто процентов она уверена не была, но, учитывая потребности Данте, выбор стоял между этим отелем и сном под открытым небом где-нибудь в полях.

– Задергивай шторы, когда ложишься спать, о’кей? – сказала она. – И не включай свет в спальне, иначе снаружи будет видно твою тень.

– Боишься, что меня пристрелит снайпер? – спросил он, неуверенный, будет ли уместно пошутить.

– Ничего я не боюсь, просто делай, как я сказала.

– Да, мама.

Коломба пошла к себе, чтобы распаковать вещи. Кровать в ее спальне была обычной прямоугольной формы, зато размера «кинг-сайз» и с пышным стеганым покрывалом. На одной стене висел плазменный телевизор, вдоль другой стояли сейф и книжные полки. Вот уже в сотый раз за день она спросила себя, был ли смысл перевозить неуравновешенного затворника из-за какой-то невнятной опасности, или ей просто передалась его паранойя. Она надеялась, что это выяснится до того, как она вляпается в еще большие неприятности. Положив в ящики гардероба смену одежды и оставив туфли в ванной, она вернулась в гостиную.

Данте заметил, что она снова повесила на пояс кобуру, но предпочел промолчать. Он вытаскивал из чемоданов пакетики с зерновым кофе, расставляя их в алфавитном порядке в барном шкафу за эспрессо-машиной. «Блю маунтин», выдержанный колумбийский, «мерида»… По комнате распространился аромат жареного кофе.

– Над нами прекрасный бассейн с подогревом и, представь себе, со стеклянной крышей. Можем поплавать там и выпить по аперитиву, – сказал он.

– У меня предложение получше. Возьмемся за работу.

Данте вздохнул:

– А ты не слишком-то любишь радости жизни.

Меньше чем через полчаса предупрежденный об их переезде Альберти уже выгружал в лобби две коробки документов. Коломба спустилась, чтобы их принять. Альберти был одет в штатское.

– Ты же на личной машине приехал?

– По правде сказать, у меня нет машины. Но я одолжил машину у друга.

– Молодец.

Его нос уже не казался таким распухшим, хотя и ясно было, что прежним ему не стать. Однако, по мнению Коломбы, выглядел Альберти не так уж плохо. Теперь он казался более взрослым. Агент помог ей дотащить коробки на этаж и с любопытством поглядел на дверь люкса:

– Госпожа Каселли, вы и правда здесь живете?

– Остановилась всего на несколько дней. И за номер не плачу, – ответила она, с садистским удовольствием захлопывая дверь у него перед носом.

– А вот и Санта! – воскликнул Данте при виде коробок. – Почему вы никогда не оцифровываете информацию?

– По делу Мауджери у нас почти все оцифровано, – сказала Коломба, открывая коробки. – Но твое дело еще по большей части на бумаге. На оцифровку старой фигни не хватает ресурсов.

– Я не «старая фигня», – возмутился он.

Коломба протянула ему несколько папок:

– Радуйся, что Ровере хоть это достал.

– С чего начнем? – раскрыв одну из папок, спросил Данте. Внутри оказался отчет одного из следователей по его делу.

– С тебя. О твоем деле я знаю меньше.

– Я сварю кофе.

В следующие двадцать четыре часа, проведенные за непрерывным просмотром и обсуждением документов, Коломба и Данте выпили немало кофе. Они заказывали еду в номер и прерывались, только чтобы поспать. Комната Данте, куда он строго-настрого запретил входить горничным, постепенно покрылась слоем документов и фотографий. Чтобы сменить диспозицию, Коломбе приходилось лавировать между стопками бумаг и пустыми чашками, но большую часть времени она, лежа на кушетке Ле Корбюзье[229], расспрашивала Данте о его истории. Впервые с момента освобождения он рассказывал обо всем в мельчайших деталях.

Данте держали в силосной башне на ферме отставного капрала Антонио Бодини, получившего ее в наследство от родителей. Силосов для хранения пшеницы у отца Бодини было два, но незадолго до смерти он продал большую часть земли – теперь ее обрабатывала сельскохозяйственная компания, – и с тех пор ни один из них не использовался, по крайней мере официально. В те одиннадцать лет, что Данте провел в заточении, Бодини жил обычной жизнью: работал в огороде, кормил кур и получал пенсию на почте. Местные знали его как человека молчаливого и застенчивого, слишком неотесанного, чтобы завести семью. Он мог перекинуться парой слов с местными, когда заходил за покупками, но даже в баре всегда пил в одиночку. Летними вечерами можно было видеть, как он сидит за столом перед своим домом, в майке и потертых спортивных штанах. Известие о том, кем он был на самом деле и что совершил, потрясло всю округу. С тех пор его называли не иначе как психом. Могилу Бодини дважды оскверняли. Наконец его останки выкопали, кремировали и перезахоронили в общей могиле. По мнению следователей и экспертов, мотивом похищения Данте послужило неудовлетворенное желание Бодини иметь семью, которое со временем свело его с ума.

– Проблема в том, что он – не Отец, – сказал Данте.

Коломба полистала документы:

– Единственные найденные отпечатки принадлежат ему, силосная башня находилась в его собственности, и больше никого с ним никогда не видели.

– Какой у меня акцент? – спросил Данте.

– Акцент? – Коломба задумалась. – Вроде североитальянский, но иногда ты и римские словечки употребляешь. Хотя акцент у тебя почти незаметный.

– Я говорил с северным акцентом, уже когда сбежал из башни. Разве что римских выражений не употреблял.

– И что?

– Бодини закончил лишь пять классов начальной школы и почти всегда изъяснялся на кремонском диалекте. Он бы не мог дать мне образование.

За время заточения похититель научил Данте читать, писать и считать с помощью старых учебников. Некоторые из них позже обнаружила полиция: как выяснилось, это были издания начала шестидесятых годов, скорее всего купленные на каком-нибудь книжном развале. У Отца было весьма странное понятие об образовании.

– Иногда он заставлял меня вызубривать наизусть длинные отрывки из книг, которые я и в глаза не видел, – рассказывал Данте. – Приносил вырванные страницы и оставлял у меня в башне на ночь. Если на следующий день я ошибался, он лишал меня пищи и воды или… – Он поднял больную руку.

Отец заставлял его бить по ней розгой или ножом. Эта часть тела предназначалась для телесных наказаний. Данте выучил назубок отрывки из важнейших итальянских поэтов и писателей до начала девятнадцатого века и до сих пор мог цитировать их по памяти. Ему так никогда и не выпало возможности полностью прочесть некоторые из этих текстов. Отец был одержим Кремоной. Данте пришлось изучить каждую улочку на карте города как свои пять пальцев, а в качестве одной из мнемонических игр Отец показывал ему фрагменты фотографий памятников и палаццо, чтобы тот их назвал. По мнению экспертов, обследовавших Данте после освобождения, единственной целью подобных упражнений была демонстрация власти.

– Может, Бодини был самоучкой, который скрывал свою эрудицию от мира.

– Так и твои коллеги говорили. Но это совершенно неправдоподобно.

– К тому же на книгах нашли только его отпечатки. А также его ДНК, – сказала Коломба, сверяясь с отчетом. – Тут написано, что в конце девяностых была проведена экспертиза образцов. Это ты ее запросил?

– Да. Во время моего освобождения такие методы еще не использовались. Экспертизу пришлось оплатить самому, но все равно ничего не вышло.

– И все-таки ты убежден, что Отец и Бодини – два разных человека.

– Бодини лишь сдавал ему игровую площадку. В этом я уверен. В том числе потому, что видел его в лицо, и это был не Бодини.

Коломба поудобнее устроилась на кушетке. К вечеру второго дня их изысканий ей не удалось найти ни подтверждений теории Данте, ни явных неувязок в его рассказе. Мыслил он вполне здраво и до мельчайших деталей помнил все, что с ним произошло. И не только. У него вообще была отличная память.

– Расскажи мне, – попросила она.

– Здесь все написано.

– Не все. Сам знаешь.

Данте с притворным безразличием пожал плечами:

– Как пожелаешь. В бетонной стене силосной башни была трещинка. Маленькая, скрытая чердаком, где я спал. Я подглядывал в нее, когда был уверен, что Отец не заметит, и даже тогда… – Он покачал головой. – Я всегда был убежден, что он за мной наблюдает.

– Что ты оттуда видел? – спросила Коломба.

– Часть поля и другую башню. Она была точно такой же, как моя, но я думал, что она пуста.

– Но, как ты заявил в своих показаниях, она не пустовала.

– К сожалению, мои слова не нашли подтверждения. Входные двери в башни находились с противоположных сторон. Выглядели башни обыкновенно, но Отец или Бодини их звукоизолировал. По крайней мере, мою: снаружи меня было не слышно, даже когда я стучал кулаками в стену. Стучать я перестал уже через неделю заключения.

– Значит, и ты, в свою очередь, не слышал, что происходит снаружи.

– Да, до меня мало что доносилось. Грохот проезжающих по местной дороге грузовиков, сирены «скорой помощи», гром… Иногда крики птиц. Зато внутри каждый звук отдавался гулом, взлетал до самой кровли и обрушивался мне на голову. – Данте поежился. – Знаешь, что самое невероятное?

Боясь, что ее голос дрогнет, Коломба молча покачала головой.

– Что я выжил. Мне самому это кажется невероятным. Черт, ко всему привыкаешь.

Данте вышел на балкон покурить. Весь пол уже был завален окурками. Когда десять минут спустя он вновь вошел в комнату, к нему, казалось, вернулось спокойствие.

– Думаю, во вторую башню Отец заходил через дверцу с противоположной стороны, по крайней мере с тех пор, как я начал подсматривать в щелку. Может быть, он делал это с наступлением темноты, потому что я никогда не видел, чтобы он приходил с обратной стороны. Только в последний день. Он держал за руку мальчика моего возраста.

Историю о мальчике Коломба уже знала. Это была самая противоречивая часть показаний, которые дал Данте сразу после освобождения. На бумаге они казались неправдоподобными, но теперь, когда она услышала их своими ушами со слов Данте, у нее сложилось иное впечатление.

– Тогда ты и увидел его лицо.

– Ему было между тридцатью и сорока. Короткие волосы, очень светлые голубые глаза. Впалые щеки. Я даже попытался нарисовать его портрет, но он вышел слишком неопределенным. Было темно. Я был взволнован.

Коломба взглянула на портрет: черты лица человека, которого видел Данте, были едва намечены. За исключением суровых глаз.

– Лик Господень… по твоим собственным словам.

– До того момента он всегда носил вязаную лыжную маску, пришитую к полувоенному кепи, и темные очки. – По словам Данте Торре, за время его заточения похититель сменил пять пар очков. Все одной и той же модели. – Ну а мальчик… Его я видел только мельком… Невозможно различить планету за блеском звезды… Мне он показался высоким и худым, худее Отца – тот был среднего телосложения. Мальчик был моего возраста. И волосы у него длинные, до плеч, как у меня. Но в одном я уверен. Он то ли смеялся, то ли плакал. Или и то и другое, потому что он как-то странно резко всхлипывал.

Коломба бросила взгляд и на портрет мальчика, который показался ей не менее расплывчатым. Это мог быть любой мальчишка того же возраста, что и Данте в то время.

– Возможно, это были туристы? Какой-нибудь мужчина мог приехать с сыном на пикник.

– О нет, – покачал головой Данте.

– И что случилось потом?

– Отец повел мальчика по полю. Они прошли мимо моей башни. Как я ни вглядывался в трещину, мне было мало что видно. Черт, щель была не шире сантиметра… И за секунду до того, как они исчезли из поля моего зрения, я увидел другую руку Отца – ту, что он прятал за спиной. В ней был зажат нож. Сейчас, когда я в этом кое-что смыслю, я думаю, что это был резак.

– Ты сказал, что уверен, что мальчика убили. Был ли ты тем или иным образом свидетелем убийства? Может, слышал крики?

– Нет. Знаю, не нашли ни трупа, ни следов крови, но я не сомневаюсь в том, что сделал с ним Отец.

– Должно быть, это стало для тебя шоком.

– Шок – слабо сказано. Впервые за одиннадцать лет я увидел Отца в лицо, увидел еще одно человеческое существо. Через несколько минут я снова увидел Отца. Он был один и направлялся к моей башне.

– И у него все еще был нож? – спросила Коломба.

– Да. Я услышал, как он открывает дверь. Он не ожидал, что я дам отпор. В последние годы я никогда не сопротивлялся. Но я ударил его отхожим ведром и сбежал. Я не слишком-то понимал, что делать.

– Что заставило тебя так поступить? Ты испугался?

Грустная улыбка Данте нисколько не походила на его обычную усмешку.

– Нет, – тихо сказал он. – Я сбежал, потому что он меня предал. Я думал, что был его единственным сыном.

Данте снова вышел покурить, и Коломбе захотелось к нему присоединиться, хотя в последний раз она курила еще на первом курсе. Она чувствовала себя так, будто в тяжелых сапогах прошлась по самым ранимым и сокровенным тайникам души Данте, которые он за много лет научился прятать от мира. За годы службы ей случалось допрашивать и выслушивать сотни жертв, подозреваемых и преступников, но редко когда их слова так брали ее за сердце. Возможно, дело было в том, что история Данте оказалась настолько необыкновенной, а может, он просто начал ей нравиться.

Вернувшись, Данте с наигранным безразличием продолжил рассказ:

– Я даже не обернулся, чтобы посмотреть, что с ним, просто кинулся бежать со всех ног и едва не сломал шею, пока спускался по лестнице. Я не знал, как это делается, – представлял себе только в теории. Как и многие вещи, которыми нельзя заняться в силосной башне.

– Например, покататься на велосипеде, – сказала Коломба, пытаясь разрядить обстановку.

– Например, покататься на велосипеде, – улыбнулся он. – Или даже просто побегать.

И все-таки каким-то образом ему это удалось, причем босиком: он успел добежать до дороги, где угодил под машину. К счастью, водитель поднял мальчика с земли и, не дожидаясь прибытия «скорой», отвез в больницу. Там Данте сумел рассказать, кто он, и добиться, чтобы ему поверили.

Когда полиция добралась до силосной башни, Бодини уже поджег ферму и обе башни, облив их керосином, и выстрелил себе в рот из военного пистолета. Каменные стены башен выстояли, хотя криминалистам пришлось немало потрудиться, чтобы добыть хоть какие-то оставшиеся после пожара улики, но ферма сгорела дотла. Ни следа другого человека, описанного Данте, и уж тем более мальчика, не нашли. Ни крови, ни трупа, ни одежды и личных вещей. Согласно рабочей гипотезе следствия, Данте все это попросту приснилось – нечто вроде проекции самого себя, – и его возражения не произвели на следователей ни малейшего впечатления.

– Если даже мальчик существовал, с чего ты взял, что он сидел в другой башне? – спросила Коломба. – Может, его на ферме держали.

– По двум причинам. Во-первых, он поджег и второй силос. Если он не превратил его в тюрьму, зачем бы ему это делать?

– Может, он использовал его в каких-то других целях. Не знаю, хранил там что-то. Или просто слетел с катушек.

– Возможно, но я не верю, что это сделал Бодини. Это дело рук Отца. Он убил сообщника, избавился от улик и испарился.

– А почему он не бросил труп второго мальчика?

– Наверное, это могло как-то вывести следствие на него… Я не помню лица мальчика, но помню походку. Он шел маленькими шажками, словно все вокруг его удивляло и пугало. Как будто он отвык находиться под открытым небом. После освобождения я и сам первое время ходил так же.

– Но не когда сбежал.

– Я помню только фары сбившей меня машины.

Коломба на несколько мгновений задумалась.

– Значит, мальчика держали в заточении приблизительно столько же, сколько и тебя.

– Мне показывали десятки фотографий, но опознать его мне так и не удалось. Тогда еще не было интернета, где можно было бы публиковать объявления о пропавших, а у прокуратуры не было единой базы данных. Вполне вероятно, многие заявления о пропаже затерялись. Какое-то время я пытался установить его личность, но потом сдался.

– Ну, это скорее наша вина, чем твоя, – признала Коломба, поглядывая на часы. Десять. Она уже изрядно проголодалась.

– Теперь ты знаешь все, что только можно знать, – сказал Данте.

– Ошибаешься. Я знаю только твою версию. Есть еще расследования и допросы, проведенные моими сослуживцами и судьями. Я их проглядела, но надо будет почитать внимательней.

– Я уже все прочел. Знаешь, что бросилось мне в глаза? – Данте встал и подошел к пластиковой доске, которую они повесили на стену. Доска уже была сплошь покрыта стикерами. Сняв один из них, он написал на нем борд-маркером: «НОЛЬ». – Все найденные ими улики указывали в одном направлении. Единственный похититель, а именно Бодини, никаких незнакомцев, никаких других мальчиков.

– Неужели за все время твоего заточения ферму ни разу не проверяли какие-нибудь власти? Не было ни санинспекций, ни проверок пожарной безопасности?..

– Были, и не раз, и инспекторов всегда встречал Бодини. Никому и в голову не приходило обыскивать башни, даже когда стало известно, что меня похитили. Единственные показания, не совпадающие с остальными, принадлежат типу, который жил в километре от фермы Бодини. По его словам, он частенько видел фары какой-то машины, останавливавшейся неподалеку от дома Бодини, но он всегда думал, что это просто влюбленные парочки, приезжающие пообжиматься.

– Может, так оно и было.

– Если ты в это веришь, мы даром теряем время.

– Данте, я же сказала. Я пытаюсь найти хоть одно доказательство, что между тобой и сыном Мауджери есть связь.

– Свисток.

– Кроме свистка. Мы это уже обсуждали. – Коломба открыла одну из папок, за чтением которой уснула накануне. Помимо прочего в ней был список, в некоторых случаях с детальным описанием, всех опрошенных после побега Данте или по тем или иным причинам подозреваемых в его похищении. – При поисках сообщника Бодини было опрошено тридцать человек.

– Твои коллеги вытянули из шляпы парочку растлителей и обыкновенных уголовников, но не нашли против них никаких улик.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Все они ни при чем. Отец держал меня в заточении на протяжении одиннадцати лет. Я видел его не реже чем раз в три дня. Все они за эти годы успели либо отсидеть срок, либо попасть в больницу, так что не могли бы навещать меня постоянно.

– И ты уверен, что Отец и Бодини не сменяли друг друга?

– Я был уверен в этом тогда и еще больше уверен сейчас. К тому же подозреваемые, которых мне показывали, не подходили по телосложению. Он старался изменять голос, говорил полушепотом, но телосложение не скроешь. Ты уже немного меня знаешь… Думаешь, мужчина и мальчик мне приснились?

– Не хочу тебе врать, Данте. Я не знаю.

Данте растянулся на полу.

– Если придется выбирать между добротой и честностью, всегда выбирай честность. Жалость мне не нужна.

– Хорошо, потому что многие считают, что я на нее не способна. Какие еще общие черты приходят тебе на ум?

– Возраст сына Мауджери.

– О’кей.

– Моего отца сделали козлом отпущения – точно так же, как и Мауджери.

– Но твоего отца не обвиняли в убийстве твоей матери. Она совершила самоубийство.

– Он убил ее холодным оружием, точно так же как и мальчика из второй башни.

– Членов семьи чаще всего убивают холодным оружием или тупыми предметами. Не у каждого итальянца дома хранится огнестрел.

– Не найдено никаких следов мальчика. Ни одного, – сказал Данте.

– Помимо крови в багажнике Мауджери.

– Которую оставил там Отец.

– Другими словами, этот Отец – настоящий ниндзя. Отвлекает от себя внимание, подставляет кого угодно, совершенно неуловим…

– Вот именно.

– Тогда какие у нас шансы против того, кто никогда не ошибается?

– Однажды он уже ошибся: мне удалось сбежать. – Данте зевнул и потянулся. – Я голоден, и меня все это достало. Как насчет в кои-то веки нормально поесть?

– Мне вечернее платье надеть?

– А оно у тебя есть?

– Ты правда хочешь, чтобы я ответила?

Ресторан оказался чересчур замкнутым по меркам Данте, так что они поужинали в баре при гостинице, где им выделили столик за ширмой. Коломбу смущали официанты в белых перчатках. Не то чтобы она всю жизнь питалась в дешевых забегаловках, но чтобы официант весь вечер маячил за твоей спиной!.. Она дважды пролила вино себе на руки, упрямо настаивая на том, чтобы налить его самостоятельно.

– Расслабься и наслаждайся жизнью, КоКа, – сказал ей Данте. Ради такого случая он переоделся в черный костюм от Джорджо Армани и антрацитовый галстук.

– Мне тут как-то не по себе.

– Представь, что ты на отдыхе.

– Тогда бы я не находилась здесь в твоей компании, – улыбнулась она.

– Ну спасибо. И все-таки это лучше, чем полицейская столовка.

– На работе я постоянно была в разъездах и ела где придется. Если вообще удавалось поесть.

На тарелке Данте были одни овощи.

– Ты вегетарианец?

Данте улыбнулся:

– Я слишком много лет провел в клетке, чтобы не испытывать ужас перед животноводческими фермами.

– Человек всегда ел мясо, не вижу проблемы, – сказала Коломба, насаживая на вилку очередной кусок говяжьего филе «а-ля Россини».

– И всегда угнетал ближнего своего. К счастью, интеллект позволяет нам принимать осознанные решения. К тому же таким образом я защищаю себя от рака кишечника.

– Но не от рака легких. Ты дымишь как паровоз.

– От чего-то же придется умирать.

– Почему ты так уверенно себя чувствуешь среди всей этой роскоши?

– Какое-то время я был довольно обеспечен, – ответил Данте. – Мой отец засудил всех, кого только мог, когда наконец смог доказать, что он меня не укокошил. Он выиграл все процессы, к тому же государство выплатило ему компенсацию за судебную ошибку и за все, что случилось с ним за решеткой.

– Он заболел?

– Его изнасиловали и пырнули ножом.

Коломба резко потеряла интерес к своему блюду.

– Вот дерьмо!

– Так в тюрьме поступают с растлителями малолетних. Он находился в корпусе усиленного режима, но, когда он направлялся на собеседование с комиссией по УДО, произошла какая-то накладка… Мой отец уверен, что все подстроил один из надзирателей, который его ненавидел, однако доказать это ему не удалось. Тем не менее он выжил.

– Сколько ему сейчас?

– В этом году будет семьдесят. Мы не слишком часто общаемся. После моего возвращения нам не удалось снова сблизиться. Мы так и остались друг для друга незнакомцами, хоть и стараемся поддерживать теплые отношения. Думаю, он винит меня за свою разрушенную жизнь. И по-своему он прав. – Данте отставил тарелку, и официант тут же поспешил ее убрать. Блюдо осталось почти нетронутым. – На совершеннолетие он подарил мне немного денег, пожалуй, главным образом для того, чтобы я не болтался под ногами. Какое-то время у меня была возможность не работать. Я путешествовал. В моменты, когда я не лечился в очередной клинике, мне хотелось наслаждаться жизнью.

– В таких же пятизвездочных отелях?

– Лучше. Во множестве просторных кают класса люкс на кораблях, ведь я скорее умру, чем сяду в самолет. – Данте улыбнулся. – Я никогда не умел быть бережливым. И когда деньги закончились, мне пришлось придумать себе работу.

– И работенку ты выбрал не из легких.

– У меня нет высшего образования, и я боюсь замкнутых пространств. Оставалось либо это, либо устроиться спасателем на пляже.

Официант спросил, не желают ли они кофе. Данте отказался за них обоих, и они вышли в сад, где разрешалось курить. Деревья подсвечивались невидимыми светильниками, а из динамиков доносилась тихая музыка. За столиками, на взгляд Коломбы, расположились по большей части иностранцы. Они сели в полускрытые кустами кресла. Данте заказал для них обоих свой любимый коктейль «московский мул»: водка, имбирный эль, лайм и ломтик огурца. Коктейли подали в медных кружках, полных колотого льда. В каждой кружке было по две соломинки. Коломба сделала всего один глоток. Напиток оказался с легкой кислинкой, но вполне освежающий.

– Так что, КоКа? – спросил Данте. – Сдаешься?

– Нет. Но хватит о прошлом. Перейдем к похищению Мауджери. Это свежий след, в отличие от твоего дела, которое можно отнести к разряду древней истории.

– Будем искать другие совпадения?

– Мне хватит всего одной зацепки, Данте. Что-то должно указывать на то, что Мауджери не убивал жену. В таком случае… Если убийца – твой старый похититель или его подражатель, я хоть буду знать, что мы все это не придумали. Естественно, если за это время ребенка найдут, мы спокойненько разъедемся по домам.

– Этого не произойдет, КоКа. – Данте осушил свою кружку и сунул свои соломинки в коктейль Коломбы. – Раз уж ты не допиваешь…

– Все новости насчет Мауджери мне будет тут же сообщать Ровере. И мы будем сопоставлять их с тем, что нам уже известно.

– А он что выгадает, рискуя карьерой? Кроме того, что выставит Де Анджелиса ослом?

– Понятия не имею.

Данте прикурил очередную сигарету.

– Я прочел протоколы первых допросов. В них нет ничего, что могло бы быть нам полезно, – сказал он. – Родных и друзей спрашивали только о том, не откровенничал ли с ними Мауджери и нет ли у них соображений, где может находиться ребенок.

– Представь, что это не Отец и не его подражатель. Что это нормальное похищение…

– Нормальное? – поднял бровь Данте.

– Одно из тех, которыми ты занимался в прошлом. Что бы ты предпринял?

– Я бы поискал ответ на вопрос, который не могу выбросить из головы с тех пор, как побывал в Пратони.

– Какой же?

– Почему жена Мауджери поднялась на Монте-Каво с сыном? Она пришла добровольно, никто не тащил ее силой. Похититель назначил ей встречу, на которую она явилась без мобильника, дождавшись, пока муж уснет. Почему? Что заставило ее прийти?

– Шантаж? Угрозы физической расправы?

– Или любовник, предложивший ей сбежать от агрессивного мужа. Или друг, которому она плакалась на судьбу. С кем-то же она должна была делиться самым сокровенным. Хотя бы тайком.

– Ты читал список опрошенных. Кто это мог быть?

Данте потушил сигарету и взмахом руки попросил официанта принести ему еще один коктейль.

– Сестры всегда все знают.

Следующим утром, после согласования с Ровере, Коломба позвонила Джулии Балестри. Она постаралась создать впечатление, будто имеет прямое отношение к следствию, при этом не ляпнув лишнего, чтобы не провоцировать Де Анджелиса.

– Я занимаюсь делом вашей сестры. Есть пара вопросов, которые вы могли бы помочь мне прояснить, – сказала она.

– Есть какие-то новости?

– К сожалению, нет. Когда вам будет удобно встретиться?

– Приходите до обеда, если не возражаете.

– Благодарю вас. – Коломба положила трубку, посочувствовав женщине: судя по ее голосу, ничего, кроме плохих новостей, та не ожидала.

За дверью она нашла стопку газет, половину из которых она успела прочитать, слушая при этом радио, прежде чем из своей комнаты, кутаясь в угольно-черный халат, появился смертельно бледный Данте.

– Сколько можно шуметь? Ночь на дворе, – проворчал он.

– Уже десять утра. Пора вставать.

Данте осуждающе взглянул на ее чашку латте:

– Ты знала, что кофе с молоком образует в желудке неусваиваемую субстанцию из казеина белка?

– Именно это мне и хотелось услышать… Я позвонила Балестри.

– Кому?

– Сестре убитой.

– А.

– Она нас ждет.

Прежде чем ответить, Данте проскользнул к эспрессо-машине.

– Она ждет тебя. Не я работаю ищейкой. Без обид.

– Я и буду вынюхивать. А ты постоишь рядом, посмотришь и будешь давать умные советы.

Данте начал делать сразу два эспрессо.

– КоКа… это не мой конек. Я не особо лажу с людьми.

– Зато отлично умеешь за ними наблюдать.

– Только на расстоянии. Мне некомфортно, когда они начинают проявлять эмоции.

– Бедняжка.

– Ты не можешь меня заставить.

Коломба улыбнулась и промолчала. Данте пошел одеваться.

Через час Коломба уже стояла на пороге Джулии Балестри.

– Замначальника мобильного спецподразделения Каселли. Я звонила вам утром.

Балестри – пухлая тридцатишестилетняя женщина с дредами – кивнула. На ней был домашний костюм и тапки без задников.

– Проходите.

– Вы не могли бы спуститься, чтобы господин Торре тоже мог с вами побеседовать?

– А почему он не хочет подняться ко мне?

– Долгая история. Будьте так добры.

– Ладно.

Балестри пошла переобуться.

Коломба оглядела кое-как меблированную квартиру. Повсюду были разбросаны игрушки маленького мальчика. Перед дверью в ванную валялись мужские шлепанцы с тропическим узором.

«Счастливая семейка», – подумала она.

– Давайте по-быстрому, мне через час сына из школы забирать, – словно прочитав ее мысли, сказала Балестри, успевшая надеть лимонно-желтый кардиган.

– Сколько лет вашему сыну? – спросила Коломба и тут же прикусила язык: ее это не касается.

– Семь с половиной, на год старше Луки. – Она встревоженно взглянула на Коломбу. – Неужели совсем никаких новостей?

– Боюсь, что нет.

Женщина безуспешно попыталась понять что-то по лицу Коломбы.

– Скажите прямо, он мертв?

– Госпожа Балестри… мы действительно не знаем. Давайте надеяться на лучшее.

– Но разве он может быть еще жив? Если некому его покормить…

– Возможно, кто-то заботится о нем.

– Какой-нибудь дружок этого сукина сына Мауджери?

Коломба не ответила. У подъезда, прислонившись к стене, мрачно курил Данте.

При виде его с сигаретой во рту Джулии тоже отчаянно захотелось покурить. Она бросила еще во время беременности, но теперь сигареты ей буквально снились ночами.

– Это господин Торре, – представила его Коломба.

– Мои соболезнования, – пробормотал тот, не глядя на Джулию.

Она заметила, что на левую руку Данте надета плотная черная перчатка.

– О чем вы хотите спросить? Я уже рассказала все, что знаю.

– Есть некоторые личные детали, о которых нам необходимо знать.

– О моей сестре? Что, например?

– Например, был ли у нее любовник, – снова пробормотал Данте.

Джулию накрыло волной гнева.

– Что вы себе позволяете?

– Данте, какого хрена! – взорвалась Коломба.

– Ты сама хотела, чтобы я пошел с тобой.

Она закатила глаза:

– Госпожа Балестри, простите моего коллегу за бестактность, но… Мне нужно, чтобы вы ответили.

Джулия скрестила руки:

– Сестра никогда не изменяла мужу, одному Господу известно почему. Вы в курсе, что он руки распускал?

– Да, – сказала Коломба. – Поэтому мы и подумали, что, возможно…

– Вы ошиблись.

– Почему она от него не ушла?

– Она его любила. Любила этого маньяка. Она всегда говорила, что, если он хоть пальцем тронет сына, она сразу его бросит, но так и не ушла… Он не дал ей такого шанса, – поправилась она.

– Вы знали, что ребенок болен? – спросил Данте.

На этот раз Джулия не рассердилась:

– Откуда вам это известно?

– Я видел фотографии.

– Вы правы, в последнее время он грустил и перестал разговаривать. Когда я с ним сидела, он был как будто на другой планете.

– Особенно в последний год, верно? – спросил Данте.

Джулия снова пристально поглядела на него, подумав, что перед ней самый странный полицейский на свете.

– Да.

– А ваша сестра это замечала? – спросила Коломба.

– Она-то – да. – Джулия с отвращением покачала головой. – А вот муженек ее считал, что их сын – воплощение нормальности. Слышать ничего не желал.

– Она когда-нибудь обращалась к специалисту?

– Нет. Стефано не хотел…

Однако Данте заметил, что говорит она без особой уверенности.

– Могла она сделать это втайне от него?

– Вряд ли. Но один врач хотел его посмотреть.

– Его педиатр? – с заблестевшими глазами спросил Данте. Он так подобрался, что Коломбе показалось, будто воздух над его головой потрескивает.

– Нет. Новый врач. Сестра позвонила ему, чтобы назначить время приема.

– Когда это было?

– Около двух недель назад.

– Где она с ним познакомилась?

– В какой-то местной поликлинике. Что-то связанное со школой.

Данте взглянул на Коломбу. Та снова взяла слово:

– Вы не знаете, они в итоге встретились?

– Нет. Не знаю, – прошептала она. – Я забыла спросить. – По правой щеке Джулии покатилась слеза. Она смахнула ее рукавом. – Всегда думаешь, что в твоем распоряжении все время мира. Как в той песне… – Ее губы затряслись, и по лицу побежали слезы. – Простите. – Женщина отвернулась и отошла на несколько шагов.

– Она плачет, – вполголоса сообщил Данте Коломбе.

– Вообще-то, у нее сестру убили… Такая реакция не редкость.

– Поэтому подобными вещами обычно занимается мой адвокат.

Джулия громко высморкалась и с красными глазами снова подошла к ним:

– Так что вы говорили?

– Вы, случайно, не помните, как звали врача? Может, ваша сестра где-то записала его номер? – спросила Коломба.

– Знаю только, что он звонил ей на мобильный. Она тогда заглянула ко мне на чашечку кофе в обеденный перерыв. А вскоре мне пора было открывать магазин. Почему вы думаете, что это важно?

– Мы пока не знаем, важно ли это, – поспешно сказала Коломба.

– Думаете, у зятя был сообщник? Или это был не он?

– Мы должны рассмотреть все возможности. Помимо этого врача, ваша сестра в последнее время с кем-то встречалась? Были у нее какие-то новые знакомые? Или новые друзья у мальчика? – спросила она.

– Если и были, мне о них ничего не известно. И как я уже сказала вашим коллегам, никаких угроз она не получала и никогда не замечала, чтобы кто-то отирался возле ее дома. И я тоже. – Она повернулась к Коломбе и посмотрела ей в глаза. – Единственную опасность, которая ей угрожала, она сама впустила в свой дом.

– Спасибо вам за помощь, госпожа Балестри.

Джулия шагнула вперед и горящими глазами уставилась на Коломбу:

– Этот сукин сын так просто не отделается, поняли?

– Подумайте о племяннике. Его благополучие важнее всего, – не отводя взгляда, сказала Коломба.

– Мой племянник мертв, – сказала Джулия, развернулась и убежала в дом.

Тяжело вздохнув, Коломба прислонилась к стене рядом с Данте.

– Это всегда так жестко? – спросил он.

– Бывает и хуже. Что скажешь?

– Что больше с тобой не пойду, даже если ты наденешь на меня наручники.

– А кроме этого?

– Она винит себя за то, что не защитила сестру от зятя, пока было еще не поздно. Она была бы рада, если бы нашелся другой убийца, тогда ее совесть будет чиста. Но она в это не верит.

– Сказки она бы нам рассказывать не стала, – скорчила гримаску Коломба.

– Нет. Вот и первая зацепка, КоКа.

– Как же.

– То есть мы вообще ничего не предпримем?

– Не представляешь, как бы я этого хотела. Ладно, прыгай в машину.

Коломба арендовала минивэн с панорамной крышей, надеясь, что Данте так будет удобнее и ей не придется вести со скоростью два километра в час. Она ошибалась. Зато в автомобиле была установлена современная система громкой связи, позволяющая говорить по телефону, не отрывая рук от руля.

Воспользовавшись случаем, она позвонила директору школы, в которую ходил сын Мауджери. Тот нисколько не удивился ее звонку: за последние дни его уже много раз допрашивали, и Коломбе не пришлось даже изобретать благовидный предлог – достаточно было просто назвать свою должность.

Директор помнил медосмотр мальчика. Это была обыкновенная диспансеризация в местной поликлинике.

– Вес, рост, обхват груди… Никаких прививок, – сказал он.

– Связывались ли врачи с семьями после осмотра? – спросила Коломба.

– Понятия не имею.

– А психологическое обследование детей тоже проводилось? – поинтересовался Данте, наклонившись к микрофону, встроенному в зеркало заднего вида.

– Конечно нет. Многие семьи до сих пор считают, будто психологи лечат только сумасшедших.

– Вы не могли бы дать мне номер поликлиники? – спросила Коломба.

– Минутку, сейчас найду.

Номер нашелся, но толку от него оказалось немного. Главврач отказался отвечать на какие-либо вопросы, сославшись на врачебную тайну.

Коломба могла бы поднажать, назвав свою должность, но боялась, что доктор потребует официальный запрос или подаст жалобу в прокуратуру и у них будут серьезные неприятности. Поэтому она решила попросить помощи у Тирелли. У того было столько связей в римской полиции, что он мог бы все разузнать с помощью пары звонков.

В шесть часов вечера Тирелли встретился с ними в баре при гостинице.

– А ты неплохо устроилась, – сказал он, садясь за столик, на котором стоял серебряный чайник для Коломбы и «московский мул» для Данте.

Коломба показала на Данте:

– Он платит. Знакомься, Данте Торре.

– Значит, зарплата у вас повыше моей, – заметил Тирелли, пожимая ему руку.

– Я гость отеля. Мы с одним из владельцев старые друзья, – сказал Данте.

Коломба взяла с трехъярусной этажерки печенье и откусила кусочек.

– Данте вернул ему сумасшедшую дочурку.

– Никакая она не сумасшедшая, – раздраженно возразил тот. – И вообще, это не слишком корректный термин.

– Ладно, у нее биполярное расстройство, – протянула она.

– Мои поздравления. – Возможно, виной тому была странность ситуации, но Тирелли вел себя еще более натянуто, чем обычно, и сидел прямо, словно палку проглотил. – Позвольте спросить, где вы ее нашли?

– В квартире у дружка-наркомана, где она успела подхватить чесотку и соскучиться по дому.

– В противном случае вы бы ее там и оставили?

Данте пожал плечами: он терпеть не мог обсуждать свою работу с посторонними.

– Я уважаю свободу других людей. Даже если у них биполярное расстройство. Сами понимаете, по какой причине. А почему вас это так интересует?

Торелли улыбнулся, продемонстрировав желтые от лакрицы зубы:

– Потому что я наслышан о вас, господин Торре. И я спрашиваю себя, зачем вы впутали в этот идиотизм Каселли.

– Это я его впутала, – вмешалась Коломба.

– Святые слова, – сказал Данте.

– Но ради бога, объясни мне зачем! На дело Мауджери бросили полпрокуратуры, а ты еще числишься в отпуске. Думаешь, все они ошибаются и ребенок еще жив?

– Я пока ничего не думаю. Поэтому мы и взялись за расследование.

– Ровере в курсе?

– С каких пор тебя заботят правила?

– Я забочусь о тебе. И о твоей карьере. После всего, что с тобой случилось… – Он замялся.

– Прости за такие слова, но то, что со мной случилось и случится в будущем, касается только меня.

– Тем не менее ты вмешиваешь в свои дела меня. И если я тебе помогу, то буду отвечать наравне с вами.

– Можешь отказаться. Только не надо меня поучать.

Официантка спросила, не желает ли Тирелли что-то заказать. Он взял бокал белого вина, который ему принесли вместе с огромным блюдцем разноцветных крекеров. Не говоря ни слова, Тирелли отпил из бокала.

– Ну что? – не выдержала Коломба. – Поможешь или как?

– Помогу… Но это в последний раз, если ты не дашь мне веских обоснований.

– Будь у меня обоснования, я бы тебе их дала. Ну так что?

– Я тут пообщался с коллегой из Главного управления здравоохранения. Никто из врачей, обследовавших школьников, не должен был впоследствии связываться с их родителями, – сообщил Тирелли. – Более того, у них даже не было доступа к контактным данным. По крайней мере теоретически, потому что они могли спросить номер телефона родителей во время осмотра. А что, кто-то связывался с Мауджери?

– Хватит вопросов, – сказала Коломба. – Ты узнал, кто осматривал ребенка?

Несколько секунд Тирелли вглядывался в ее лицо, потом передал ей свернутый в четыре раза листок бумаги.

– Девочка, не заставляй меня переживать, хорошо? – сказал он, вставая, и взглянул на Данте. – А вы не позволяйте ей наделать глупостей.

Данте лишь шумно втянул в себя коктейль.

Как только Тирелли отошел, он выхватил у Коломбы бумажку:

– Зацепка поползла.

Коломба встала:

– Не будем тянуть время.

Врача, чье имя написал на листке Тирелли, звали Марко Де Микеле, и он работал терапевтом в приемном отделении больницы Сант-Андреа на улице Кассия в районе Гроттаросса.

Уже издалека Данте понял, что Де Микеле – не Отец. Слишком молодой, около сорока. Возможно, сообщник?

Когда врач вышел с ними покурить, Данте следил за каждым его движением. Спешка, усталость, скука. Линия его плеч не выдавала признаков вины или страха, разве что самый минимум, который чувствует каждый при встрече с полицией.

Де Микеле сказал, что не помнит ни одного из детей, которых обследовал в рамках диспансеризации школьников.

– Если только это не мальчик с тяжелым случаем pectus excavatum.

– «Грудь сапожника», – пояснил Данте. – Деформация грудной клетки, прозванная так, потому что сапожники работали, прижимая башмак к груди.

Коломба фыркнула. Временами Данте напоминал ходячую Википедию.

– Я говорила о Луке Мауджери, – резко сказала она.

– Что-то знакомое… – Де Микеле широко распахнул глаза. – Это, случайно, не тот мальчик, которого убил отец?

Его удивление показалось Данте вполне убедительным, и он украдкой взглянул на Коломбу. Та кивнула, потому что и сама подумала о том же.

– Нет, тезка, – солгала она. – Детей осматривал один врач или несколько?

– Мы работали втроем, но каждый принимал по одному пациенту. Детям выдавался номерок очереди, как на почте.

– За детьми кто-то приглядывал, пока они ожидали своей очереди? Может, врачи или медсестры? – спросил Данте.

– Нет. Медсестры разве что открывали перед ними дверь. – Он смущенно дотронулся до виска. – С мальчиком что-то случилось? Кто-то к нему приставал или…

– Его мать получала непристойные звонки, – поспешно сказал Данте.

Де Микеле улыбнулся:

– Я гей. Но, предваряя ваш вопрос, отцу мальчика я тоже не названивал.

Встав в жуткую пробку на Римской кольцевой дороге, Коломба пожалела, что у них нет мигалки.

– Похоже, мы зашли в тупик, – сказала она.

– Он не звонил, но звонил кто-то другой, кому было известно об осмотре.

– Да таких тысяч сто.

– Хочешь бросить этот след?

– Нет. Посмотрим детализацию телефонных разговоров Лючии Балестри. Может, так нам удастся понять, кто это был. – Ровере предоставил им распечатку вызовов Балестри вместе с остальными документами. – Он точно не имеет судимостей и был не слишком настойчив, иначе бы коллеги обратили на его звонки внимание.

– Если кто-то вообще потрудился это проверить.

– Какую-то минимальную работу они должны были проделать, иначе судья бы вздрючил их еще на предварительном слушании. – Забыв, что автомобиль не служебный, Коломба вдавила педаль газа в пол, заходя на обгон, и безбожно превысила скорость.

Данте обеими руками схватился за сиденье.

– Так судья не Де Анджелис?

– Он государственный обвинитель. Как вышло, что такой всезнайка, как ты, ни хрена не знает об уголовном судопроизводстве?

– Просто это скучно. Для таких вещей у меня есть адвокат. Осторожно, ты превышаешь скорость.

– Хочешь выписать мне штраф?

– Нет, но я не хочу, чтобы меня вырвало в арендованном автомобиле. Мы оставили данные моей кредитной карты.

Коломба обогнала грузовик, царапнув его боковым зеркалом.

Данте опустил стекло и набрал в легкие воздуха:

– Тебе никогда не говорили, что ты водишь, как пьяница?

– Могу тебя высадить. Возьмешь такси.

Данте всерьез задумался над этой возможностью.

– Мы движемся в верном направлении.

– Тебе просто хочется, чтобы оно было верным.

– Нет. Я не ошибаюсь. Не могу объяснить почему, знаю лишь, что меня это пугает.

За всю поездку Данте не произнес больше ни слова, а за ужином практически ничего не съел, отрешенно глядя в пустоту. Он даже отказался воспользоваться лифтом, и Коломба вместе с ним поднялась на десять этажей по лестнице. Он шел медленно, с потухшим взглядом, а добравшись до номера, тут же ушел в свою комнату.

Коломба скинула туфли, последовала за ним и села на краешек кушетки.

– Не помнишь, какой-нибудь врач звонил твоей семье перед твоим похищением?

– То есть теперь ты веришь, что похищения связаны?

– Нет, но я сказала, что проверю все. Именно это я и хочу сделать.

– Ни один посторонний перед моим исчезновением с родителями не связывался. По крайней мере, в то время они ничего такого не припоминали.

– Дай мне распечатку звонков Балестри, – сказала Коломба.

Данте порылся под кроватью и бросил ей пачку скрепленных страниц. Коломба раздраженно поджала губы. Ей оставалось только мечтать о подобной суперспособности: вечно он отыскивает все с первого раза.

Данте снова уселся посреди кровати в позе факира.

– Некоторые свидетели утверждали, что в дни перед моим исчезновением видели перед нашим домом незнакомую машину, но ее так и не идентифицировали. Не исключено, что все это выдумки.

– А что ваш семейный врач? – не поднимая глаз, спросила она.

– Умер. Но в мое время принято было обращаться в школьную амбулаторию. Тогда активно боролись с рахитом и вшами.

– Ты что, рос на пиратском корабле?

– Просто в глубокой глуши. Как вышло, что твои коллеги не проверили номера?

– Они сосредоточились на событиях, происходивших в день убийства, а также на повторных звонках в предыдущие дни или в необычное время. Все входящие вызовы они проверить не удосужились. Представляешь, сколько времени бы на это ушло?

– Особенно если, по-твоему, это не стоит хлопот.

Коломба обвела один из номеров в распечатке:

– Есть звонок со стационарного римского номера, который впервые появляется в тот день, о котором говорила сестра убитой, – в пятницу.

– В котором часу?

– В полтретьего дня. Как раз когда Балестри должна была открывать магазин.

– Посмотри, были ли еще звонки с этого номера.

Коломба полистала детализацию, читая только последнюю цифру в каждом столбце, чтобы работать быстрее. Пятничный номер заканчивался на девятку, и всякий раз при виде девятки Коломба останавливалась, чтобы сверить телефон. Если бы информация была в цифровом формате, она могла бы отфильтровать телефон автоматически, но Ровере удалось достать только бумажную копию.

– Номер появляется снова в следующий понедельник. На этот раз в исходящих звонках.

– Больше ничего?

– Нет.

– Слишком мало повторений, чтобы броситься в глаза твоим обычно глазастым коллегам.

– Вот именно. – Коломба взяла ноутбук и проверила номер по телефонному справочнику. – В справочнике телефон не указан.

– Это он, – сказал Данте.

– Ты бы не слишком заводился, сейчас масса телефонов не числятся в справочниках.

Данте вышел на террасу и закурил. Коломба позвонила Ровере и попросила пробить номер по базе.

Ответ пришел уже через несколько минут, однако все оказалось сложнее, чем она думала. Она помахала Данте, который устроился в плетеном кресле, поджав колени под подбородок. Тот приоткрыл французское окно.

– Кто это?

– Скайп, – ответила Коломба. – Оформляешь подписку и получаешь местный номер для звонков.

– Но те, кто звонит тебе, об этом не знают. – Данте закурил очередную сигарету. – Отец в курсе, что Лючия Балестри волнуется из-за симптомов аутизма у Луки. Он связывается с ней и предлагает помощь. Они где-то встречаются, и он убеждает ее никому ни о чем не рассказывать и не пользоваться телефоном.

– Или кто-то просто решил сэкономить на телефонных счетах.

– Врач, который звонит из клиники? Верится с трудом. Представь на секунду, что кто-то… Я не говорю Отец… собирается похитить Луку Мауджери. Притвориться врачом – это неплохая стратегия.

Коломба неохотно согласилась.

– Муж Лючии Балестри был агрессивным мужчиной, который не желал и слушать о том, что сын болен, – сказала она. – Может, она и сама предложила встретиться в уединенном месте. Но как ей удалось уйти, чтобы муж этого не заметил?

– Что показали результаты химико-токсикологического анализа Мауджери?

– Алкоголь и психотропные вещества. Но он регулярно принимал успокоительные от стресса.

– Может, она бросила парочку таблеток ему в пиво.

Коломба была настроена скептически:

– Но откуда похититель мог узнать столько всего о сыне Мауджери?

– Выбрав жертву, он начал собирать информацию. Следил за ними. У него было два месяца с момента медосмотра.

– Пока единственное, что у нас есть, – это странный телефонный номер. Возможно, стоит на него позвонить.

Данте покачал головой:

– Я сделал это пять минут назад. Номера не существует.

– В следующий раз предупреждай. Это не стандартная процедура.

– Я был уверен, что Отец его отключил.

– Зря ты так на нем зациклился.

– Думаешь, это совпадение?

Коломба пожала плечами:

– Знаешь, чему тебя учат в первую очередь, когда начинаешь заниматься расследованиями? Не зацикливаться на одной версии. Потому что, если слишком в нее поверишь, начнешь притягивать за уши.

Данте прикурил новую сигарету от окурка предыдущей.

– Мне уже об этом говорили, когда я сбежал из силосной башни.

– Ты же знаешь, я не то имела в виду. Раз уж мы заговорили о гипотезах, по-твоему, похититель встретил мальчика в поликлинике?

– Поскольку я не верю, что ребенка похитил не Отец, я бы ответил отрицательно.

– Сделав это в толпе народа, он бы почти не рисковал. Он мог притвориться любящим дедушкой.

– Нет, – сухо сказал Данте. – Он преспокойно прожил двадцать пять лет после моего побега. Ему бы это не удалось, если бы он не был осторожен до одержимости. А он, уж поверь мне, одержим.

Коломба покачала головой. Ее всегда задевало, что Данте с такой уверенностью говорил об Отце.

– Я бы все-таки взглянула на записи камер наблюдения в поликлинике.

Едва не выронив сигарету, Данте развернулся к ней:

– Что ты сказала?

– В подобных учреждениях обычно устанавливают камеры видеонаблюдения, – пояснила Коломба. – Я могу попросить Ровере достать нам записи.

Данте отбросил горящую сигарету, вбежал в номер и схватил Коломбу за плечи.

– Надо найти способ проникнуть в поликлинику, – сказал он.

Она сбросила его руки, ошарашенная его горячностью.

– Завтра утром попробую снова поговорить с главврачом…

– Нет. Сейчас, – перебил Данте. – Завтра утром может быть слишком поздно.

– Посмотри на часы. Клиника закрыта.

– Так заставь их открыть, КоКа. Это важно.

– Не хочешь объяснить, что происходит?

Данте объяснил. Коломба схватила телефон.

Поликлиника, где проходил диспансеризацию сын Мауджери, оказалась уродливым прямоугольным зданием из серого бетона, расположенным на перекрестке улицы Номентана и Восточной объездной дороги. Разбросанные по фасадам без всякой видимой системы пузыри и выступы делали его похожим на детский кубик, по ошибке угодивший в печку. Когда около полуночи Данте и Коломба подъехали к зданию, возле входа уже стояла патрульная машина Альберти с включенной мигалкой. Он вышел из автомобиля им навстречу в сопровождении своего пожилого коллеги. Его напарник был настолько толстым, что на нем едва не лопалась форма, к тому же он насквозь провонял застарелым потом: Коломбе стало ясно, к какому типу полицейских его отнести, еще прежде, чем она пожала ему руку. Толстяк улыбнулся и как ни в чем не бывало уставился на ее грудь.

– Где врач? – спросила Коломба.

Альберти указал на Де Микеле, который со слегка раздраженным видом стоял неподалеку от машины.

Она подошла к нему и пожала ему руку:

– Спасибо, что приехали.

– Ваш коллега сказал, это очень важно. Полагаю, мальчик, о котором вы спрашивали, не просто тезка убитого. Это тот самый ребенок.

– Мы пока не считаем, что он мертв.

– А я тут при чем?

– Вы? Ни при чем.

В этот момент ночной сторож вышел, чтобы открыть им двери. Коломба подошла к автомобилю и постучала по стеклу. Данте так и остался в машине, распластавшись по сиденью.

– Не хватает только тебя, – сказала она ему.

– Давай в другой раз.

– Завтра половина администрации поликлиники будет обрывать телефон Ровере, чтобы на нас пожаловаться. В ближайшее тысячелетие мы сюда и шагу ступить не сможем.

– По-настоящему я тебе там не нужен.

– Выходи. Не вынуждай меня применять насилие.

Данте вздохнул.

– Только давай побыстрее, – сказал он.

Прежде чем выйти из гостиницы, он принял коктейль из пилюль и капель, который вырубил бы и лошадь, но адреналин все еще нейтрализовывал воздействие лекарств. Столбик его внутреннего термометра достиг десятки, если не выше: еще чуть-чуть – и у него повалит пар из ушей. Коломба взяла его под руку и повела ко входу. Сторож открыл дверь и включил свет. В фойе одна за другой зажглись флюоресцентные лампы.

Де Микеле вгляделся в бледное лицо Данте:

– С вами все в порядке?

– Нет. Покажите мне дорогу, – сдавленно проговорил тот.

– Какую еще дорогу?

– Которой шли дети и их родители.

На миг Де Микеле замер в замешательстве, а потом провел их в фойе антресольного этажа. В глубине темнели приемные окна и окно справочной службы. Коломбе вспомнился сериал «Ходячие мертвецы», где выжившие во время зомби-апокалипсиса ютились в заброшенных общественных зданиях. По работе она часто попадала в странные, а иногда и опасные места, но это обладало совершенно особым жутким обаянием.

– Вход здесь, – сказал Де Микеле. – Подняться на второй этаж можно на лифте или по лестнице.

– По лестнице, – пробормотал Данте.

Фойе напоминало ему серую душную пещеру. Стараясь размеренно дышать, он вперед всех почти бегом поднялся по ступенькам.

– Куда дальше? – надсадно дыша, спросил он.

Коридор оказался кишкой с единственным окном. К стеклу жалась чернильная ночь.

– У вашего коллеги затрудненное дыхание, – сказал Коломбе Де Микеле.

– Это потому, что он очень доволен. Что дальше? – спросила она.

Де Микеле показал на две двери в противоположных концах коридора, на стенах которого были развешены детские рисунки жучков и цветочков.

– Здесь у нас детское отделение, а там кабинеты. – Он открыл одну из дверей, за которой оказалась квадратная комната с еще одной дверью и расставленными вдоль стен стульями. – Тут дети с родителями ожидают вызова.

– В каком кабинете вы вели прием? – еле слышно спросил Данте.

– Мм… Вот в этом. – Он показал на центральный кабинет.

Данте пустился бежать. Он ворвался в первую дверь, пролетел приемную и, распахнув белую дверь, вломился в кабинет. Оказавшись в темной коробке, Данте покрылся ледяным потом и застыл без движения, пока остальные, догнав его, не включили свет. Обстановка состояла из железного стола, двух поставленных друг против друга стульев, кушетки и ширмы, за которой раздевались пациенты. За дверью находился тесный туалет. Данте открыл английское окно и полной грудью вдохнул влажный воздух. Тут же взвыла сигнализация.

– Черт! – сказала Коломба.

Рация Альберти запищала. Его вызывал пожилой напарник:

– Эй, умники, вы периметральную сигнализацию запустили.

Коломба вырвала рацию у Альберти:

– Скажите, чтобы сторож ее отключил.

– Он не может, сигнализация управляется из диспетчерской.

– Так позвоните в диспетчерскую. Сейчас же.

– Слушаюсь.

Сирена завывала еще около минуты. Все это время Данте прижимал ладони к ушам, что напоминало «Крик» Мунка. Как только сигнализация замолчала, он снова принялся обыскивать комнату. Сев за стол, он поискал позицию, с которой мог бы видеть и стул для пациентов, и кушетку.

«С высоты, – подумал Данте. Запрокинув голову, он увидел решетку вентиляционного отверстия. – Как банально…»

Он кивнул на решетку Коломбе:

– Снимите ее.

– Ты уверен?

Данте не ответил и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

– Он всегда такой? – спросил Де Микеле.

– Только в лучшие дни, – ответила Коломба.

Даже подняв руки, она не доставала до решетки. Пододвинув стол, она встала на сиденье. Теперь решетка оказалась на уровне ее лица, но за ней виднелась только тьма. Решетку удерживали четыре шурупа-звездочки.

– Госпожа Каселли, вам помочь? – спросил Альберти.

– У тебя в кармане отвертка не завалялась?

– Нет.

– А у меня да, – сказал Де Микеле. – Я был бойскаутом. «Будь готов!» – Он бросил ей швейцарский ножик. – Но что вы надеетесь найти?

Коломба выбрала нож с плоским концом.

– Надеюсь, что ничего.

Но внутри что-то было. Коломба поняла это, открутив первый же шуруп. Он поддался слишком легко – кто-то недавно уже снимал решетку. Она отвернула третий шуруп и крутанула ее, используя четвертый в качестве оси. Бинго!

К стенке вентиляционной шахты была скотчем прикреплена видеокамера.

Когда Коломба вышла с двумя пластиковыми стаканчиками кофе в руках, Данте уже выкурил последнюю сигарету из пачки.

– На нижнем этаже работает кофейный автомат, – сказала она, протягивая ему стаканчик.

– Пытаешься меня отравить?

– Куча народу его пьет, никто еще коньки не отбросил.

– Куча народу пьет воду из Ганга.

– Только не начинай. – Коломба перелила содержимое второго стаканчика в первый и осушила его в один глоток. – Главное, чтобы бодрил.

К ним подошел полицейский инспектор Дино Ансельмо, в компетенцию которой входила, помимо прочего, борьба с виртуальными преступлениями. Ансельмо было около тридцати, но в своих очках в черной оправе он походил скорее на студента, не сдавшего сессию. Сюда его направил Ровере, и он привез с собой пару подчиненных и ордер на обыск.

– Мы нашли отпечатки, – сказал Ансельмо. – С самой камеры они были стерты, зато остались на кассете плюс есть еще частичный отпечаток на стене. – Он продемонстрировал им КПК: терминал был соединен с автоматизированной системой идентификации отпечатков пальцев. – Нам повезло.

– Он есть в базе? – уточнила Коломба.

– Пятнадцать лет назад он был арестован за нанесение телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах, – ответил Ансельмо. – Также обвинялся в участии в подпольных азартных играх. Никаких сексуальных преступлений. Зато шпионит он, как профи: камера снабжена датчиком движения. Когда в кабинете никого не было, она переключалась на режим ожидания.

– Сколько ему лет? – спросила Коломба.

– Пятьдесят, – сверившись с экраном, сказал Ансельмо и передал ей терминал.

Коломба увидела мужчину с козлиной бородкой и коротко подстриженными волосами с проседью. Сабино Монтанари, рожден и проживает в Риме. В разводе, детей нет.

– Он здесь работает, так? – спросил Данте.

– Да, служителем, – ответил Ансельмо. – Из вас бы вышел неплохой коп.

– Я завербуюсь, только если война начнется.

Ансельмо озадаченно моргнул и предпочел с этого момента обращаться к Коломбе:

– Я доложил в магистрат и получил ордер на досудебное задержание. Я упомянул об анонимной наводке и позабочусь, чтобы так все и выглядело.

– Спасибо, – сказала Коломба. Она знала, чем рискует Ансельмо, покрывая ее.

Данте потянул ее за руку и отвел в сторонку.

– Я и не думала, что ты такой патриот, – заметила она.

Данте непонимающе посмотрел на нее:

– Патриот?

– Ты сказал, что завербуешься в случае войны.

– Только потому, что на войне гибнет больше мирного населения, чем солдат, ты не знала? Я должен с ним поговорить.

– С кем?

– С Монтанари.

– И думать забудь. Его задержит полиция и допросит судья.

– Это с его помощью Отец добрался до Луки Мауджери.

– Даже если обнаружится связь между камерой и похищением, Монтанари мог провернуть все это в одиночку.

– Если это он и ему нужен был Лука, то почему он не демонтировал камеру?

– Может, просто не успел.

– Она была включена?

– Да.

– Батарейка не продержалась бы четыре дня. Веришь ты в Отца или нет, но Монтанари – сообщник похитителя. И если ты позволишь, чтобы он попал в шестеренки машины правосудия, мы окажемся в пролете. Мне придется дожидаться, пока его выпустят, чтобы с ним поговорить.

Коломба закатила глаза и вернулась к Ансельмо:

– Что сказал Ровере?

– Только попросил тебе помочь здесь.

– Вот и помоги. Позволь мне поучаствовать в аресте.

Ансельмо покачал головой:

– Ты в административном отпуске.

«И мне даже известно почему», – мысленно добавил он.

Коломба не была намерена сдаваться:

– Для Монтанари я буду всего лишь одной из полицейских, что задают ему вопросы. Ему и в голову не придет рассказывать, что я там была, если кто-то его об этом не спросит. И какого хрена кто-то станет спрашивать? Давай же, не заставляй меня упрашивать.

Ансельмо показал на стоящего в нескольких шагах от них Данте:

– А с ним что?

– Он посидит в машине.

– И ты тоже, пока мы не наденем на него браслеты, хорошо? Потому что, если он вооружен и пристрелит тебя, мне придется избавляться от твоего трупа.

– О’кей, – согласилась Коломба.

Ее лицо оставалось совершенно непроницаемым, но Данте даже на расстоянии понял, что она лжет.

Монтанари жил на улице Салария и на звонок не отвечал. Альберти и его пожилой напарник выломали замок с помощью небольшого тарана и отошли, пропустив вперед Ансельмо и Коломбу, которые держали пистолеты наготове.

За дверью Ансельмо сразу же остановился, направил пистолет в центр комнаты и закричал:

– Это полиция! Выходите с поднятыми руками!

Всякий раз, произнося эту фразочку, он казался себе героем второразрядного боевика, но так и не нашел ей столь же действенной замены. К счастью, учитывая особенности его работы, такая необходимость возникала редко, а из пистолета он стрелял только на полигоне. Зато Коломба, похоже, даже бутылки дома открывала пистолетом. Ансельмо слышал, что с ней произошло, и поражался ее напористости. Пожалуй, напор ей не мешало бы поубавить. Стоило им подъехать к дому, как она выскочила из машины, бросив ее посреди улицы, и принялась звонить в домофоны соседей, чтобы ей открыли.

Ансельмо подбежал к ней:

– Ты забыла, о чем мы договорились?

Коломба и ухом не повела. Из домофона донесся женский голос, и Коломба тут же ответила:

– Я случайно захлопнула за собой дверь снаружи. Вы не могли бы меня впустить?

– Каселли, да ты меня вообще слышишь? – чувствуя себя одураченным, спросил Ансельмо.

Дверь в подъезд открылась, и Коломба влетела внутрь, притормозив только для того, чтобы заглянуть в почтовые ящики. Двое других полицейских растерянно посмотрели на него.

– Она не должна была идти с нами, – сказал один из них.

– Так, может, ты ее переубедишь? – парировал Ансельмо.

– Ну уж нет. – Полицейский пошел на попятную.

Вслед за Коломбой в квартиру Монтанари вошли двое сослуживцев Ансельмо, а последними – Альберти и его напарник.

– Его здесь нет, – сказала Коломба, пряча пистолет в кобуру.

Ансельмо, проверивший даже туалет, также убрал табельное оружие.

– Нужно запросить ордер на обыск, – сказал он.

– Думаешь, он что-то почуял? – спросил один из полицейских. – Сейчас два часа ночи.

– Возможно, Монтанари видел нас в поликлинике, – ответил Ансельмо.

Коломба начала бродить по квартире, оглядываясь по сторонам:

– Похоже, вещички он не собирал. – Она взглянула на единственный в квартире шкаф, ветхий и закрытый на ключ. – Перчатки у вас найдутся?

Ансельмо возвел очи горе:

– Каселли, учитывая, что здесь и духу твоего быть не должно, ты не слишком церемонишься.

– Перчатки, – повторила она.

Один из сослуживцев Ансельмо протянул ей коробку с одноразовыми перчатками. Коломба натянула перчатки и, открыв шкаф, внимательно оглядела содержимое. С виду никаких значительных пустот между стопками одежды не было. Когда кто-то поспешно собирает вещи перед побегом, он обычно оставляет после себя заметный хаос: здесь же шкаф, как и остальной дом, был практически в порядке.

– Смотрите, – сказал один из коллег Ансельмо.

Он открыл дверь кладовой: за ней скрывался раскладной письменный столик, на котором лежал ноутбук. Компьютер был подключен к MiniDV-плееру, который читал диски вроде тех, что использовались в конфискованной ими видеокамере.

– Если он и сбежал, то домой перед побегом не заходил, – сказала Коломба. – Иначе взял бы с собой компьютер. – Она подошла и открыла ноутбук, на экране которого появилась заставка «Windows».

– Не будем терять время, – сказал Ансельмо. – Я отвезу все в лабораторию. Потом, если хочешь, расскажу тебе о результатах.

– Как насчет следственного осмотра? – спросила Коломба. – Все равно придется подождать здесь на случай возвращения Монтанари.

– Я собирался оставить здесь патрульную машину, – ответил Ансельмо и все-таки быстро просмотрел содержимое жесткого диска. – У него есть программа для редактирования видео, но ни одного видеоролика. Должно быть, он хранит их в облаке. Или на съемном носителе. Но если видео проходили через компьютер, мы найдем их следы.

– Сможешь проверить прямо здесь? – спросила Коломба.

– Нет. Сначала необходимо сделать полную резервную копию системы и записать копию содержимого всего, что сейчас записано на ноутбуке. И потом, я не специалист. Такие вещи лучше оставить экспертам.

Коломба уставилась на него:

– Разве ты не хакер или что-то типа того?

– С чего ты взяла?

– Ты же из почтовой полиции[230], вы не вылезаете из-за компьютеров.

– А ты из отдела убийств и проводишь кучу времени с трупами. Ты патологоанатом?

– Прекрасный аргумент. – Коломба закрыла крышку ноутбука и выключила его из розетки.

– Если ты вздумала забрать его с собой, мне придется пристегнуть тебя наручниками к батарее, – сказал Ансельмо.

– Я только хочу спуститься с ним вниз.

Они забрались в минивэн Коломбы. Данте и она устроились позади, а Ансельмо развернулся, глядя на них из-за спинки переднего сиденья.

Данте начал открывать и закрывать папки при помощи трекпада.

– Что ты делаешь? – устав следить за беглыми движениями его пальцев, спросила Коломба.

– Ищу журнал событий, чтобы понять, какие программы использовались в последнее время.

– Это я и сам мог бы сделать, – проворчал Ансельмо, пытаясь сверху заглянуть в экран.

– Как только закончу, можете играть сколько влезет, – снизошел Данте.

– Хочу посмотреть, что он сможет выяснить, – сказала Коломба.

– Он хакер? – издевательски спросил Ансельмо.

– Нет, но это он обнаружил камеру.

– Но мы же не пытались ее искать, – оправдался Ансельмо.

– То-то и оно… – ухмыльнулся Данте. – О’кей. Монтанари выходил в интернет через «Тор».

– Это еще что? – спросила Коломба. Пользоваться компьютером она умела, но технические моменты оставались для нее темным лесом.

– Программа для обеспечения анонимности трафика, – ответил Ансельмо.

– Браво, – сказал Данте. – Причем с ее помощью можно заходить на сайты, которые иначе не найдешь.

– Даркнет, – сказала она.

– Я тебя умоляю… Этот термин используют только журналисты…

Ансельмо кивнул:

– Получив доступ к анонимным сайтам, можно купить в Сети товары, незаконные почти во всех странах мира. Оружие, наркотики…

– Детскую порнографию, – продолжила за него Коломба.

– Именно, хотя большинство пользователей используют «Тор» только для скачивания пиратских фильмов, – уточнил Данте. – Мы не знаем, к каким серверам подключался Монтанари и где хранил свое барахло. Но… посмотрим… у него есть электронный кошелек. Он получил перевод от некоего Маркуса Уэлби, американца, с виртуальной кредитной карты, эмитированной на Каймановых островах. Десять тысяч евро. Уже кое-что. Остальные транзакции я не смогу увидеть без его пароля.

– Думаешь, этот Уэлби существует? – спросила Коломба.

– Используя свое настоящее имя, можно было бы и обычной кредиткой воспользоваться, – ответил Данте. – Это псевдоним одного из его покупателей.

– По-твоему, он продавал записи с камеры? – спросила Коломба.

– А что еще он мог с ними делать?

– Может, ему нравилось смотреть, – сказал Ансельмо.

– В его квартире были фотографии детей? Даже самые невинные? На стенах, на холодильнике? – поинтересовался Данте.

– Нет, – ответил Ансельмо.

– Игрушки, одежда, детские комиксы?

Коломба покачала головой.

– Зато у него установлены целых четыре приложения для онлайн-казино. Он игроман и нуждается в деньгах.

– Что еще? – спросила Коломба.

– У него только один профиль в скайпе. Но он ни разу за последние шесть месяцев в него не заходил. И подписки на местные номера у него нет.

– С чего вы решили, что она у него будет? – спросил Ансельмо.

Данте и Коломба молча переглянулись.

– Однако он использовал чат-программу, – сказал Данте.

– Можешь посмотреть, что он писал?

– Нет. Он стер переписку. Последний, с кем он сегодня общался, – некий Зардоз. И у меня есть IP-адрес, с которого он подключался.

Он показал Коломбе ряд цифр, представляющий собой данные сервера человека, выходившего на связь с Монтанари, и вбил их в браузер на своем «айфоне», чтобы проверить происхождение.

– Это сервер «Тор», – произнес Данте через несколько секунд. Говорил он с усилием, словно его отвлекла какая-то неожиданная мысль.

Коломба обратилась к Ансельмо:

– Можно как-то установить личность этого Зардоза?

– Нет, «Тор»-сервер удаляет логи подключения, – ответил тот. – Но возможно, Монтанари знает, кто он. Скоро мы его поймаем, и он сам нам все расскажет.

– Могу я поговорить с тобой наедине? – обратился Данте к Коломбе.

Она взглянула на Ансельмо.

– Могу выйти, если надо, но компьютер я заберу с собой, – обиженно заявил тот.

Данте, не глядя, передал ему ноутбук:

– Прошу.

Ансельмо молча взял компьютер и вышел из машины.

– В чем дело? – спросила Коломба, когда они остались вдвоем.

– Видела фильм «Зардоз»? – спросил Данте.

– Впервые слышу.

– Это научно-фантастический фильм семидесятых годов с Шоном Коннери.

– Он красавчик.

– Ему уже за восемьдесят…

– Все равно красавчик. И?..

– Это фильм про общество будущего, подчиненное лжебогу по имени Зардоз. Это сокращение от Волшебника из страны Оз – Wizard of Oz. Зардоз предстает перед людьми в образе огромной маски с громовым голосом, но на самом деле это что-то типа летательного аппарата.

– А нам до этого что?

– Зардоз требует от подданных определенного подношения. Пшеницы. В начале фильма рабы наполняют летающую маску пшеницей. Маска – не что иное, как летающая силосная башня. КоКа, Зардоз и есть Отец. И Монтанари выведет нас на него.

Сабино Монтанари сидел в своем «фиате-стило» с метановым двигателем, припаркованным у опорной колонны Восточной объездной дороги, напротив лестницы, ведущей к станции Тибуртина. Еще два года назад он разъезжал на «мерседесе», но постепенно проиграл его буквально по частям, как и квартиру, которую купил, когда фортуна ему еще улыбалась. Теперь он ютился в арендованной однушке в двух часах езды от поликлиники. Каждое утро у него уходило два гребаных часа жизни только на то, чтобы добраться до работы, и еще час вечером, чтобы вернуться домой. Он думал об этом постоянно. Каждый день. Мечтал, что однажды поднимет достаточно бабла, чтобы бросить постоянную работу, но карта все не шла.

Вот он и затеял всю эту историю с видео, хоть самого его и воротило от таких мерзостей. Видеокамера, которую он установил в гинекологическом отделении, периодически снимала пикантные сценки… но педиатрическое отделение? Полное дерьмо. Только вот записи с раздвигающими ножки бабами ничего не стоят. Пытаешься их продать – и находишь максимум кого-то, кто хочет поменяться видео. Но дети…

Дети – настоящая золотая жила.

По большей части дети даже не раздевались, и педиатры осматривали их миндалины. Всего несколько раз они снимали футболки и еще реже приспускали штанишки, чтобы врач мог осмотреть их промежность. Эти записи он продавал по сто евро за минуту, и после просмотра бесплатного превью всегда находились желающие их купить. А потом появился Зардоз. Его учетная запись представляла собой присвоенный системой номер, и Монтанари не знал его настоящего имени. В системе отражалось лишь, что Зардоз пользовался сервером больше года и без проблем совершал покупки у других до сих пор активных вендоров. Благодаря этой немаловажной информации Монтанари мог быть относительно уверен, что не связался с каким-нибудь провокатором из почтовой полиции. Зардоз купил пару минут, а потом сделал ему фантастически выгодное предложение: целое видео за фиксированную сумму в десять тысяч евро. Монтанари знал, что сайт посещают и толстосумы, но мало кто закупается у единственного вендора: клиенты предпочитают разнообразие. Зардоз же хотел купить даже мертвые кадры вроде тех, где мамаши здороваются с врачами. Монтанари до последнего был настроен скептически – а потом на его электронный кошелек поступили деньги.

«Обдрочись хоть до смерти», – мысленно пожелал он покупателю, закачивая файл, но Зардоз вскоре объявился снова. И снова. В общей сложности Монтанари срубил с него тридцать тысяч евро, половину из которых за месяц спустил за зеленым столом в подсобке мясной лавки. Если бы не это, Монтанари и не подумал бы согласиться, когда Зардоз попросил о личной встрече. Это противоречило всем законам выживания, о чем знал любой из тех, кто обтяпывал делишки в Сети. Монтанари продавал записи через защищенное соединение с удаленного сервера. Стоило раз научиться, и это было легче легкого. Ему все растолковал обобравший его как липку в покер паренек, который толкал в интернете амфетамины. Он сказал, что даже не знает, кто его клиенты. Парень принимал заказ, дожидался поступления денег и, как только они оказывались на его счете, отправлял товар с курьером, указывая в качестве обратного адреса несуществующую фирму. Безопасное соединение можно арендовать за гроши, опять же онлайн. Достаточно подключиться к анонимному прокси-серверу. Даже если тебя пасет почтовая полиция, дальше анонимайзера тебя не отследят. Ты превращаешься в невидимку.

С другой стороны, встречаться с клиентами лично – все равно что играть в рулетку. Если выпадет неверный номер, попадешь в лапы полиции. Но запрос Зардоза был вполне типичным для подобных покупателей: ему нужен был эксклюзивный контент. Для этого он собирался предоставить, помимо денег, новенькую запечатанную видеокамеру. Монтанари попросил оставить ее в каком-нибудь укромном местечке, но покупатель отказался. Слишком дорогостоящее оборудование, слишком велики риски, если его обнаружит кто-то посторонний. Они должны встретиться. Монтанари подумывал отказаться, но мысль о деньгах, которые посулил ему Зардоз на этот раз – еще сорок штук разом, – заставила его отбросить осторожность. А если педофил окажется полицейским… так при себе у него ничего нет, весь товар он хранит онлайн на анонимном виртуальном диске. Если даже его повяжут, никаких доказательств не найдут.

Зардоз назначил встречу на час ночи. Ждать оставалось еще десять минут, и Монтанари начинал клевать носом. Позевывая, он заметил в зеркало заднего вида, что к машине кто-то идет. Издалека лица высокого, облаченного в застегнутый до горла элегантный плащ мужчины было не разглядеть. Когда тот постучал в стекло затянутым в перчатку кулаком, Монтанари понял, что это Зардоз. Он опустил стекло.

– Да? – неопределенно сказал он. Описание собственной внешности он тоже дал намеренно неопределенное. Точно они определились только с местом встречи.

– Думаю, я тот, кого вы ждете, – произнес человек в плаще.

– Возможно, – ответил Монтанари.

– Зардоз. Впустите меня и обсудим финансовую сторону.

Монтанари колебался. Голос Зардоза был вежливым и холодным. Он ожидал-то увидеть какого-нибудь потливого маньяка.

Он разблокировал двери. Когда Зардоз сел в машину, Монтанари увидел, что он старик.

«Престарелый богатенький извращенец», – подумал он.

Старик в упор посмотрел на него. В свете уличного фонаря его глаза отсвечивали голубовато-синим.

– Очень любезно с вашей стороны встретиться со мной так быстро, – сказал он.

– Я согласился не из любезности, а за деньги.

– Полагаю, при себе у вас нет ничего компрометирующего.

– За идиота меня держите?

– Нет. Разумеется, нет.

– Где камера? Она такая маленькая, что помещается в кармане?

– Боюсь, это был лишь предлог для встречи, – ответил старик и так быстро взмахнул рукой, что Монтанари едва уловил движение.

В горле резко похолодело. Холод мгновенно превратился в лед, затем в обжигающую боль.

Монтанари попытался что-то сказать, но рот наполнился кровью. Он больше не мог дышать. Старик убрал какой-то блестящий предмет в карман плаща, забрызганного кровью. Его кровью.

Зардоз наклонился к Монтанари, расстегнул ему ширинку и достал член. Монтанари попытался оттолкнуть его, но руки не слушались.

Старик посмотрел на него:

– Не беспокойтесь, я не намерен вас домогаться. Это только для того, кто вас найдет, понимаете?

Но Монтанари уже не понимал ничего – сознание ускользало вместе с хлещущей из перерезанного горла кровью. Последней его мыслью было, что на следующий день он пропустит игру. А ведь ему наверняка бы выпал удачный расклад, пиковый флеш-рояль. Черная масть наводнила его глаза и разум.

Старик достал из кармана пластиковый пакетик, вытащил грязную бумажную салфетку и волос и оставил их на сиденье. Затем он открыл конвертик с презервативом, насколько возможно, натянул его на член Монтанари, сразу же снял и положил в пакет. Покончив с этим, он быстрым шагом пошел прочь.

Снаружи казалось, что прислонившийся головой к стеклу Монтанари мирно спит.

Обыск закончился, и Коломба почувствовала, что недосып начинает брать свое. Она поднялась в квартиру и присоединилась к Ансельмо.

– Нарыли что-нибудь стоящее? – спросила она.

Ансельмо покачал головой:

– Да и Монтанари не заявлялся. Мы объявили его в розыск, но сигналов пока не поступало.

Коломба внимательно оглядела перевернутую вверх дном квартиру:

– Судя по этой душегубке, деньжат, чтобы сбежать за границу, у него недостаточно.

– Если только у него не было сбережений.

– Я скорее склоняюсь к версии Данте, что он просаживал все в карты.

Ансельмо смущенно почесал щеку:

– Извини за такой вопрос, Каселли. А все-таки, кто он вообще такой?

– Долгая история. Которую у меня нет никакого желания тебе рассказывать.

– Как мило, – сказал Ансельмо. – Напомни мне, чтоб я и впредь оказывал тебе услуги.

Коломба сжала его плечо:

– Прости. Когда все закончится, ставлю выпивку.

– Ловлю на слове, – улыбнулся Ансельмо.

– Только не воображай себе невесть что.

В этот момент в комнату вбежал один из людей Ансельмо.

– Что случилось? – спросил тот.

– Монтанари нашли у станции Тибуртина. Мертвым.

Коломба с размаху ударила кулаком в стену:

– Черт! Только не это!

– Что такое, Каселли? – нервно спросил Ансельмо.

Коломба потрясла пальцем у него перед носом:

– Нас с Данте тут не было, ясно?

– Могла бы и не говорить. Я и так по уши в дерьме.

Она выбежала из дома и заставила Данте сесть в автомобиль, прежде чем объяснила ему, что случилось.

– Что делать будем? – озабоченно спросил он.

Коломба вдавила педаль в пол, и машина сорвалась с места.

– Едем туда.

– Может, не обязательно смотреть на труп?

– Хочешь, здесь тебя высажу.

– Нет-нет. Поехали.

Остаток пути Коломба молчала, и Данте погрузился в столь мрачные мысли, что его внутренний термометр начал закипать. Он проглотил таблетку ксанакса, которая начала действовать, когда они подъехали.

Участок возле колонны объездной дороги был перекрыт. Машины перенаправляли двое сотрудников дорожной полиции. Коломба, почти не притормозив, сунула им под нос удостоверение, припарковалась недалеко от оцепленной зоны и, не дожидаясь Данте, выскочила из автомобиля. Он на ватных ногах поплелся за ней. Несмотря на поздний час, вокруг колонны уже собралась кучка зевак, старающихся заглянуть за полицейское заграждение. Среди них была парочка фотографов из новостных агентств, которые непрерывно щелкали камерами в ожидании разрешения подойти поближе. Полицейские в форме разговаривали по рации и телефонам, а санитары «скорой помощи» перешучивались, дожидаясь, когда можно будет загрузить труп.

Данте подумал, что таким был мир Коломбы до того, что она называла Катастрофой, и спросил себя, скучает ли она по прежней жизни. Для него этот мир был похож на странный сон. В свете прожекторов цвета становились плоскими и все казалось нереальным. Конус света был направлен на блестящий автомобиль Монтанари. От него исходил легкий пар. Еще на расстоянии десяти метров Данте различил за окном водителя что-то темное и понял, что это голова покойника. Раньше он видел покойников только на фотографиях. Он еще больше замедлил шаг.

Возле машины Монтанари стояли двое криминалистов и главный инспектор Инфанти из мобильного спецподразделения. На протяжении трех лет Инфанти был не только заместителем, но и другом Коломбы, но, как и многие другие сослуживцы, не видел ее с тех пор, как она выписалась из больницы. Ему пришлось довольствоваться периодическими новостями от Ровере – шеф был единственным, на чьи звонки она несколько раз ответила. Поэтому, увидев, как Коломба бежит в его направлении, он подумал, что это ему мерещится от усталости. По-настоящему он узнал ее только тогда, когда она остановилась в миллиметре от неприкосновенной зоны поиска улик и отпихнула его, чтобы заглянуть внутрь автомобиля.

– Что тебе известно? – спросила его она.

Инфанти опомнился от удивления:

– Коломба… ты что, вышла на службу?

Она нехотя отвела глаза от машины и взглянула на него:

– Нет.

Инфанти в замешательстве покачал головой. Коломба похудела, но была в хорошей форме. Выглядела она как обычно и больше не походила на бледную тень, которую он видел в больничной палате. Инфанти хотел было ее обнять, но она была напряжена, как струна, и он предпочел сохранять дистанцию.

– Ты меня напугала.

– Прости. Ну а теперь рассказывай.

– Мы только что получили разрешение на вывоз тела. Он умер от потери крови. Кто-то перерезал ему сонную артерию очень острым лезвием.

– Скальпель? – все больше напрягаясь, предположила Коломба.

– Не исключено. У этого типа член торчал из штанов, на нем обнаружены следы чего-то вроде спермицида. В автомобиле найдены женский волос, упаковка от презерватива и измазанная помадой салфетка. – Он показал на дорогу. – Монтанари припарковался здесь с проституткой, та начала делать ему минет, потом они поцапались из-за денег, и она перерезала ему глотку. А может, она с самого начала планировала его укокошить, поди знай.

– Поразительно, что все это с ним приключилось именно сегодня ночью… – сказал наконец подошедший к ним Данте.

Инфанти удивленно посмотрел на него.

– Он с тобой? – спросил он Коломбу.

– Да. Говоришь, вы нашли упаковку от презерватива? – спросила Коломба.

– Да.

– А сама резинка где?

– Ее мы не обнаружили. Может, проститутка унесла. Чтоб не оставлять следов ДНК.

– По-вашему, шлюшка унесла презерватив, но оставила грязную салфетку? – вмешался Данте. – Немного странно, вам не кажется?

– Могу я узнать, кто вы, блин, такой? – спросил Инфанти.

Данте кивнул на Коломбу:

– Ее друг.

К ним подъехала гражданская машина с мигалкой на крыше. Из нее вышел Ровере.

– Шеф приехал, – сказал Инфанти.

И в этот самый неподходящий момент у Коломбы случился приступ. Колоссальным напряжением воли она кое-как сдерживалась во время поездки, но, увидев Ровере, сломалась.

Мир вокруг исказился, и пара гранитных рук сдавила ей грудь. Она оттолкнула сослуживца и, задыхаясь, бросилась в крохотный темный переулок. Тени поднялись с асфальта и напали на нее, уши взрывались от пронзительных криков. Коломба ударилась лицом о стену и сползла на землю. Дыхание вернулось вместе с надрывными рыданиями. Не в состоянии взять себя в руки, она стояла на коленях на тротуаре, завывая, как побитая собака.

– Господи! – всхлипывала она. – О господи!

Данте прав. Во мраке действительно хоронится безжалостный похититель. Он действительно существует. Все остальное можно было списать на совпадение, на самовнушение одержимого своим похитителем Данте, на последствия страха, который она испытывала за него, когда вбежала в его дом с пистолетом наготове. Все, но не смерть Монтанари. Назвать ее совпадением не повернется язык даже у самого тупого копа. А она не идиотка, хоть сейчас предпочла бы ею быть. Они подобрались к настоящему похитителю, скрывающемуся за созданной им невероятной дымовой завесой, а тот расправился с единственным, кто мог бы вывести их на него. Они раздразнили чудовище, заставили его сеять кровь и смерть. Ей все еще не хватало воздуха. Она закусила губу и почувствовала привкус крови. Сплюнув, она снова начала дышать.

«Зардоз, – подумала она. – Зардоз».

В круг уличного фонаря упала чья-то тень, и Коломба чуть снова не начала задыхаться, прежде чем поняла, что это всего лишь встревоженно склонившийся над ней Ровере.

– Коломба? Тебе плохо?

Шеф хотел помочь ей подняться, но она, проигнорировав протянутую руку, села, прислонившись к стене.

– Черт, это вы во всем виноваты, – всхлипнула она.

– Ты о чем?

Коломба подняла пыльное, залитое слезами лицо и посмотрела на него:

– Вы позволили мне заниматься расследованием! Неофициально, тайком, лишь бы подложить свинью Сантини! И вот результат!

Ровере снова наклонился к ней:

– Уверена, что это убийство связано с похищением Мауджери?

Коломба вытерла глаза.

– Да, блин, уверена. Но доказать ничего не могу! Если бы мы взяли Монтанари живым, мы могли бы допросить его, доложить обо всем магистрату. А теперь у нас вообще ни хрена нет!

– Видеокамера…

– Камера засняла несколько сотен детей! И только одного из них похитили. Если я заявлюсь с этим к магистрату, Де Анджелис обойдется со мной еще хуже, чем с Данте. И я этого не вынесу! – Она сорвалась на крик.

– Если ты уже подобралась к нему так близко, то сможешь подобраться еще ближе, – отеческим тоном сказал Ровере. – У тебя получается, Коломба! Разве сама не понимаешь?

– А если мы его спугнем и он убьет мальчика? Об этом вы подумали?

– Придется рискнуть…

Коломба оттолкнула протянутую им руку:

– Да идите вы на хрен!

– Коломба…

– Слышали, что она сказала? – спросил появившийся в конце улицы Данте. Его стоящая против света фигура отбрасывала на асфальт очень длинную тень. Он сжимал кулаки, чтобы придать себе смелости и не сбежать.

Ровере резко выпрямился и повернулся к нему:

– Господин Торре, мы с вами до сих пор незнакомы. Я Ровере.

Данте сделал шаг назад:

– Я знаю, кто вы.

– Коломбе нехорошо. Вы не могли бы оставить нас на пару минут…

Голос Ровере звучал сочувственно и рассудительно, и Данте снова почувствовал желание уйти. Но он не мог оставить Коломбу.

– Давайте так. Уйдете отсюда вы.

– Господин Торре… возможно, вы неверно интерпретировали происходящее…

– Нет, я так не думаю. – Он обошел Ровере и помог Коломбе подняться. – Как ты? Уже получше?

Она даже не пыталась притворяться:

– Почти.

Он протянул ей салфетку:

– У тебя губа кровоточит.

Коломба промокнула рот:

– Пустяки.

– Дыши размеренно. Если что, у меня с собой целая аптека.

– Не хочу я твои долбаные пилюли.

Данте повернулся к Ровере:

– Почему вы выбрали Коломбу? Почему отправили ко мне именно ее?

– Потому что я ей доверяю.

Данте покачал головой.

– Брехло, – пробормотал он.

– Вы меня не знаете, Торре.

– Но я знаю таких, как вы.

– Пошли, – сказала Коломба и медленно направилась к машине.

Ровере пошел было следом, но Данте отрицательно покачал головой:

– На вас приглашение не распространяется.

– Нам нужно поговорить о том, что произошло, – возразил Ровере.

– Не сейчас, – сказал Данте. – Мы вам позвоним.

Когда он подошел к автомобилю, Коломба уже сидела на месте водителя.

– Уверена, что в состоянии вести машину? – спросил он.

– Хочешь сесть за руль?

– Можем вызвать такси.

– Даже не думай.

– Ладно, только не слишком разгоняйся. Я тоже не очень хорошо себя чувствую.

– Я не хочу сразу возвращаться в отель. Мне нужно подышать свежим воздухом, – сказала она, заводя машину.

– Стоит открыть окно в твоей комнате – и дыши сколько хочешь.

– Поехали лучше в Трастевере.

– Поверь мне, тебе нужно отдохнуть.

– Нет.

Данте смотрел в окно, пока Коломба не припарковалась у здания Министерства образования. В это время туристов здесь было всего ничего, не считая громогласно хохочущей компании поддатых англичан.

– Я тебя подожду в автомобиле, – сказал Данте. – Оставь окно открытым.

– Да ладно тебе, вылезай. Прогуляемся. Или у тебя еще и фобия на прогулки?

– Очень мило, – проворчал он, но из машины все-таки вышел.

Они пошли по бульвару. Бары и сувенирные лавки уже закрылись. Остались лишь двое торговавших розами пакистанцев, которые прошли за ними несколько шагов, и псевдоирландский паб. Лето кончилось, а вместе с ним исчез и лоточник, продававший граттачекку – сладкий коктейль из ледяной стружки, который можно найти только в столице.

Коломба рада была снова оказаться в столь хорошо знакомом ей уголке города, вдали от запаха крови и смерти. Раньше она частенько приходила сюда с друзьями и коллегами. Праздники она всегда отмечала в облюбованном театральными актерами ресторанчике на улице Дженсола, напротив острова Тиберина.

– Я родилась неподалеку отсюда, – сказала Коломба. – Когда я сюда прихожу, то чувствую себя как дома.

– Интересно, – пробормотал он.

– А где хорошо тебе?

– Дома. Куда я не могу пойти.

– А еще где?

– В баре «Марани» недалеко от моей квартиры. У них есть огражденная веранда.

– Ладно, забудь. – Коломба оглянулась по сторонам.

– Что-то я проголодался. Вернемся в гостиницу? Здесь все закрыто.

– Я знаю одно местечко, – вдруг загорелась она и подвела его к опущенным рольставням какой-то булочной. – Бывал тут когда-нибудь?

– Хлеб мне доставляют на дом.

– Это «Форно Ла Ренелла» – одна из лучших булочных в Риме.

– Я из Кремоны. К тому же она все равно закрыта.

– Скажи, что хочешь.

– Берлинский пончик с конфитюром, но только не жаренный на сале. Даже два. У меня жор из-за таблеток.

– Подожди здесь.

Коломба свернула за угол и постучала в приоткрытую стеклянную дверь, из-за которой доносился чудесный аромат свежеиспеченного хлеба. Сквозь проем виднелись ломящиеся полки. Булочник, которого Коломба видела впервые в жизни, открыл ей дверь, и она заказала пончики для Данте и фокаччу для себя. Мужчина вручил ей горячую выпечку, и они с Данте, уминая на ходу, пошли обратно к машине. Данте обжегся с первого же укуса:

– Ай!

– Не набрасывайся так на еду, – с набитым ртом сказала Коломба.

– Если ты никогда не ощущала в своем пищеводе обжигающий конфитюр, то ты ничего не знаешь о жизни. Ты приходила сюда в детстве?

– Не в детстве. Когда работала в ночную смену.

– Копы и проститутки, – сказал Данте.

– И наркоманы.

Проглотив последний кусочек, Данте накинулся на второй пончик.

– Теперь-то ты убедилась? – выдавил он с набитым ртом.

– Что кто-то похитил сына Мауджери? Да.

– Не просто кто-то.

Коломба наелась до отвала. Она расправилась с последним куском фокаччи, завернутой в промасленную салфетку.

– Если ты хочешь услышать, что я уверена, будто за псевдонимом Зардоз скрывается Отец, то, боюсь, этого я сказать не могу. Тема с пшеницей в фильме – интересное совпадение, но… мне этого мало, точно так же как было мало одного свистка.

– Сомневайся на здоровье. Работать со скептиком полезно, чтобы сохранять непредвзятость. – Он выбросил бумажный пакет и вымыл руки под струей уличного питьевого фонтанчика. – Даже если этот скептик – настоящая заноза в заднице.

Последовав его примеру, Коломба плеснула ледяной водой себе в лицо и на несколько секунд прогнала сон.

– Если мы вообще продолжим работать над этим делом… – сказала она.

– Разве у нас есть выбор?

– Да. Можем предоставить Ровере разбираться самому. У него есть целая команда. Вот и пускай спустит своих ищеек на Зардоза, кем бы он ни был. Или убедит заняться этим следственное управление.

– Думаешь, они тебе поверят?

– Ровере уже убежден. Де Анджелис спишет все на совпадение, потребует дополнительных расследований, доказательств… А Зардоз тем временем может решить, что ему теперь не до ребенка. И убить его. – Коломба взяла его под руку и снова пошла в сторону министерства. Данте удивился и обрадовался этому неожиданному проявлению теплоты. – Если уже не решил.

– Значит, ты хочешь продолжать.

– Разумнее всего было бы отстраниться, но… – Она покачала головой.

– Ты не можешь.

– Да. Не могу.

– Из-за груза, который носишь на сердце.

– Возможно.

Он посмотрел на нее:

– Теперь тебе достаточно грустно, чтобы рассказать об этом?

– Надо было спросить пять минут назад. После фокаччи мне стало гораздо лучше.

– Упустил случай.

Следующие несколько минут они шли в тишине.

– Знаю, после убийства мне не следовало бы вмешивать тебя в это дело, – сказала Коломба.

– И разумнее всего для меня было бы выпутаться из этого, – ухмыльнулся Данте. – Однако мой главный принцип – жить без оглядки на здравый смысл.

– Как думаешь, сколько у нас времени?

Данте задумался.

– Каждый раз, как Отец что-то предпринимает, вероятность, что мы его поймаем, растет. Тем более сейчас, когда мы подозреваем, что он еще в деле. Он стар. Он будет удерживать мальчика до последнего.

– Тем лучше для нас.

Данте скривился.

– Что такое? – спросила Коломба. – Ты не согласен?

– Согласен. Но если он тоже сознает, что сын Мауджери будет его последней жертвой… Он не станет спокойно дожидаться, пока мы его сцапаем. И я боюсь того, на что он способен.

Человек, называвший себя Зардозом, вернулся в дом, где никто не знал, чем он занимается на самом деле. Уходя, он положил на ручку с внутренней стороны входной двери стопку разложенных в строго определенном порядке монет. Он осторожно приоткрыл дверь и протянул руку, чтобы снять их, пока они не упали. Удостоверившись, что монеты лежат в прежнем порядке, он вошел в квартиру. Система была простой и эффективной. Домушника она бы, конечно, не остановила, но он опасался не столько домушников, сколько незваных гостей и шпионов.

Не то чтобы он верил, что кто-то его подозревает, ведь он провел много месяцев, выстраивая новую серую и неприметную личность. Он снял плащ и вымыл руки. Скальпель, которым он зарезал Монтанари, покоился на дне Тибра, сломанный пополам. Он бросил перчатки и презерватив в емкость с отбеливателем. Приготовил чай, потом вошел в кабинет.

Комнатка площадью два на три метра с закрытыми жалюзи окнами была облицована звукоизоляционными панелями. В центре стоял маленький столик с компьютером и стул. Никакой другой мебели помимо комода. Ни картин, ни ковра. Ни единой безделушки. Компьютер с микрофоном и наушниками был подключен к интернету через соседский Wi-Fi, к которому он подобрал пароль. Прижав большой палец к датчику, он разблокировал экран и подсоединился к отдаленному серверу, где хранил свои данные и программы, которые использовал для работы. Выпущенный им в Сеть вирус уже сделал свое дело, стерев все компрометирующие материалы с виртуального жесткого диска Монтанари, и перешел к атаке сайта, на котором Монтанари проворачивал сделки. Он давно заразил их смертоносной программой, которую мог в любой момент запустить, просто спустив курок, что и сделал, прежде чем пойти убивать. Однако компьютер Монтанари был отключен от Сети. Скорее всего, это сделали полицейские.

На несколько мгновений он задумался. Что они могли найти? Уж точно не имя человека, скрывавшегося под ником Зардоз, и не материал, который он приобрел. Эта информация исчезла навсегда. В любом случае он уже подчистил все следы Зардоза в Сети. Эта его личность перестала существовать и лишилась какой-либо истории, пока под его атакой сгорали дотла целые сайты так называемого даркнета. Но тот факт, что компьютер Монтанари так быстро отключили, означает, что полиция уже напала на его след. Экс-Зардоз был слишком осторожен, чтобы пренебречь столь тревожным сигналом. Чьи-то глаза смотрят в верном направлении и из проблемы превращаются в серьезную угрозу.

Пока светлело рассветное небо, Зардоз тщательно планировал следующее убийство.

Вернувшись в номер, Коломба рухнула на кровать, сняв только армейские ботинки. Данте сделал себе зеленый кофе и принялся ждать. Наблюдая с балкона, как зажигаются городские окна, он курил одну сигарету за другой и набрасывал заметки. Звонок портье раздался в шесть утра, когда уже рассвело; спустившись, он обнаружил, что Сантьяго развалился на одном из диванчиков в лобби, закинув ноги в золотых кедах на стеклянный журнальный столик.

Сантьяго был южноамериканским пареньком с кровожадными татуировками, которые расползлись от шеи до запястий. Те же картинки украшали его куртку. Все это была символика кукиллос – одной из банд латиносов, боровшихся за контроль над римскими улицами. Помимо самих латиносов, банду эту знали разве что копы. Он обнимал за талию чрезвычайно юную девицу с дредами на голове, в настолько тесных джинсах, что они казались вытатуированными на ее коже: Данте оставалось лишь надеяться, что она совершеннолетняя.

– Вот и я! – закричал при виде его Сантьяго. Он встал, чтобы обнять его и расцеловать в щеки.

– Как ты? – спросил Данте, садясь на диванчик напротив него.

– Всегда на гребне волны. Ты ж меня знаешь.

Сантьяго был римлянином во втором поколении, родился и вырос в городе, но для понта имитировал колумбийский акцент. Он снова обнял девушку:

– Это Луна.

Данте послал ей воздушный поцелуй. Луна захихикала.

– Какой у тебя номер комнаты? – спросил Сантьяго.

– «Ф», – слегка поколебавшись, ответил Данте.

Сантьяго приподнял бровь:

– «Ф»?

– Люксам присваивают буквы, а не числа. Но я не думаю, что это хорошая идея.

Проигнорировав его слова, Сантьяго опять приобнял Луну:

– Слышала? «Ф». А теперь дуй в бар. – Он указал на стойку в дальнем конце лобби, где дожидался конца смены сонный официант. – Выпей чего-нибудь. Пускай запишут на счет моего приятеля. – Дождавшись, пока Луна, покачиваясь в туфлях на пробковой танкетке, отойдет подальше, он повернулся к Данте. – Чё, испугался, что я ее к тебе в комнату отправлю?

– Признаю, такое подозрение у меня промелькнуло.

– Луна сегодня не работает: она со мной, потому что я ей приглянулся.

– Естественно, – кивнул Данте.

– Чем помочь, hermano?[231]

– Надо пробить одного типа под ником Зардоз. Он покупает детское порно.

– Кроме ника, ничего о нем не знаешь?

Данте передал ему листок бумаги, который исписал за время ожидания:

– Здесь сайты, которые он использовал, и имя человека, с которым он вел дела. Я также записал тебе адрес его электронной почты.

– А этот мужик?

– Умер. Я составил список сайтов, которые он, возможно, взломал. Проверь, так ли это. Только поосторожнее, им занимается полиция.

Сантьяго сунул листок в карман куртки:

– Я так сработаю, что копы и глазом моргнуть не успеют.

– Все равно будь осторожен.

– Ты же знаешь, что это тебе дорого обойдется?

– Сколько?

– Четыре штуки.

– Две. Потом посмотрим в зависимости от того, что накопаешь. Как тебе заплатить?

Сантьяго назвал номер перуанской карты предоплаты. Данте пообещал перевести деньги в тот же день. Сантьяго кивнул:

– Только сначала я хочу кое-что знать, hermano.

– Разве у нас не было правила «никаких вопросов»?

– Если ты спишь с ищейкой, правила не применяются.

Данте вздохнул. Он должен был догадаться, что Сантьяго постарается все о нем разнюхать.

– Я с ней не сплю. Мы просто живем в одном номере. И она не при исполнении.

– Да, но она все-таки коп.

– Это проблема?

– Нет. Делай что хочешь. Ты мой друг, но ты не один из нас.

Данте кивнул.

– И все-таки я хочу знать, почему ты попросил меня, а не ее.

– Ты сам сказал, что сработаешь быстрее.

– Только из-за этого?

– И я не доверяю ее каналам.

Сантьяго рассмеялся:

– Правильно. Никогда не доверяй копам.

– Ей я доверяю, так и знай.

– Так ты ей обо мне расскажешь?

– Да. Но не волнуйся, последствий не будет.

«По крайней мере, для тебя», – мысленно добавил он.

Сантьяго поднялся и кивком подозвал подружку. Та отставила коктейль с зонтиком и поспешила к нему.

– Я никогда не волнуюсь, пусть слабаки волнуются, – сказал он.

– Везет тебе.

– Скоро тебе напишу.

– Как скоро?

– Не знаю, hermano. Через пару дней.

– Сантьяго… мне нужно срочно. Пожалуйста.

Сантьяго вгляделся в напряженное лицо Данте и кивнул:

– Посмотрю, что можно сделать.

Они снова обнялись, и Сантьяго ушел под ручку с Луной. Они казались парочкой влюбленных.

Данте притащился в номер до смерти усталым и заснул, не раздеваясь. Проспал он всего три часа, потому что Сантьяго и правда сразу взялся за работу и отправил первые результаты на сервер, который в таких случаях использовал Данте. Когда тот увидел, что именно прислал Сантьяго, спать ему решительно расхотелось.

Коломба проснулась в два часа дня и долго нежилась в душе, обдумывая события предыдущей ночи: Зардоза, смерть Монтанари, даже долгую прогулку с Данте. Гуляя с ним по ночным улочкам Трастевере, она почувствовала себя необычайно уютно. Вот уже много месяцев ей не было так комфортно рядом с другим человеческим существом. Уж не начинает ли она к нему привязываться? Мысль об этом вызывала у нее беспокойство. Она не готова к отношениям. Только не после Катастрофы. И потом, когда все закончится, они, скорее всего, больше не увидятся.

Завернувшись в белоснежный халат с логотипом отеля, она вышла в гостиную. Перед кофемашиной высилась гора из шести грязных чашек. Должно быть, Данте давно встал и, судя по доносящейся из его комнаты индийской музыке, уже принялся за какую-то работу. За компьютером он любил фоном слушать болливудские напевы по «Spotify», хотя Коломба не могла бы отличить одну песню от другой.

Она сделала себе капучино и постучала в его дверь с чашкой в руке.

Стоило открыть дверь, как ее тут же окутала вонь сигаретного дыма. Данте во вчерашней одежде сидел на кровати с ноутбуком. Дым стоял настолько густой, что разглядеть что-либо было нелегко. Дымовой датчик был заклеен скотчем. При виде ее Данте выключил музыку.

Коломба распахнула французское окно, предусмотрительно оставив шторы задернутыми:

– Задохнуться хочешь?

– Ты сама сказала, чтобы я закрывался на ночь.

– Уже не ночь. – Коломба оценила количество окурков в стакане на столике, потом устало повернулась к нему и верно рассудила, что он, должно быть, почти не спал. – Ты что, в сне не нуждаешься?

– Знавал я парня, который никогда не спал, – сказал Данте.

– И что с ним стало?

– Убили выстрелом в голову. Теперь он спит даже слишком крепко. – Он улыбнулся, но Коломба чувствовала, что он весь на нервах.

– Что случилось? – спросила она, садясь на край кровати.

Данте выудил из пачки последнюю сигарету и, проигнорировав неодобрительный взгляд Коломбы, закурил.

– Я раздобыл кое-какую информацию. Полезную.

– Какую?

– О Зардозе. Я передал все, что о нем знал, знакомому и попросил его покопаться в Сети.

Коломбе вдруг захотелось схватить Данте, запихнуть его в сундук и оставить там брыкаться.

– И кто такой этот твой знакомый?

– Зовут Сантьяго Гуртадо.

– Надеюсь, он не из кукиллос?

Данте кивнул.

– Ты хоть понимаешь, что это за люди?

– КоКа, сейчас это не важно.

– Черта с два! Пару лет назад мы арестовали этого Гуртадо с четырьмя дружками за то, что они пырнули одного типа ножом. Все сошло ему с рук только потому, что трое свидетелей заявили, будто в это время он нюхал кокс на дискотеке.

– Точно.

– И такому типу ты передаешь конфиденциальную информацию о расследовании убийства и похищения?

– По-своему он человек слова.

– Слово уличного подонка дорогого стоит, – с сарказмом сказала Коломба. – Как ты вообще умудрился с ним познакомиться?

– Можем пропустить эту часть?

– Нет. Не можем.

Данте пожал плечами: ему не хотелось препираться, и Коломба снова поняла, что мысли его витают где-то далеко.

– Как хочешь. Адвокатом Сантьяго был Минутилло. Я помог им отыскать свидетелей, о которых ты упоминала.

Коломба закипела от возмущения:

– Так это из-за тебя?!

– Строго говоря, Сантьяго уже не кукилло. После случившегося он больше не торгует наркотой.

Коломба скрестила руки:

– Это меня так утешает… Нет, извини. Не хочу больше тебя перебивать. Продолжай.

– Он всегда неплохо разбирался в компьютерах, а тут открыл в себе талант с их помощью влезать туда, где люди прячут информацию, которую хотят уберечь от посторонних глаз. Теперь у него новый бизнес.

– Из барыг в хакеры. Ты понимаешь, что мы можем сесть уже за то, что пользуемся его услугами?

– Лука Мауджери попал в лапы чудовища. Об этом ты не забыла?

– Почтовая полиция… – неуверенно начала Коломба.

– Ты шутишь?

– Что он раскопал на Зардоза? – резко спросила она.

– Он заметает следы. Все сайты, которые использовал Монтанари, обрушены.

– Обрушены?

– Жесткие диски сервера стерты. Сантьяго не оставляет надежды что-то найти, но это займет время.

– Это все?

– Нет. Он узнал, что около двух месяцев назад Зардоз проник на сервер поликлиники. Всего через несколько дней после диспансеризации сына Мауджери.

– Это что, так просто?

Данте пожал плечами:

– Используй ты те же средства, чтобы взломать сервер клиники, у тебя тоже получилось бы.

– Почему? Что он использовал?

– Вредоносное ПО – шпионскую программу, которая устанавливается на сервер и передает данные удаленно, позволяя тому, кто ее установил, узнать пароли системы и тому подобное. Сантьяго утверждает, что точно такой же вирус китайцы использовали, чтобы взломать сервер «Apple».

– Сомневаюсь, что Зардоз – китаец.

– Подобное ПО легко можно скачать в Сети. Надо только знать, где искать. Зардоз в этом весьма подкован. Он профессионал. Или на него работает профи, как Сантьяго на меня. Кстати, Сантьяго и сам использовал похожее ПО.

Коломба на несколько секунд задумалась.

– Значит, Зардоз недостаточно доверял Монтанари, чтобы запросить у него информацию о мальчике. Он позаботился обо всем самостоятельно.

– Но информации в медкарте мальчика оказалось недостаточно, чтобы его идентифицировать.

– Откуда ты знаешь?

– Я позвонил главврачу. После случившегося он готов сотрудничать. Я запросил у него файлы.

– Ты что, выдал себя за полицейского?

– Не напрямую.

Коломба устало прикрыла веки:

– Мы все глубже увязаем в дерьме.

– В медкартах, которые прислал мне главврач, были имена всех детей, прошедших диспансеризацию в клинике в рамках школьной программы, но там не было ни фотографий, ни описания внешности, ни указания даты и времени осмотра. А детей было больше трехсот.

– Как же Зардоз нашел того самого?

– Так же, как и я. Отсеял девочек и тех мальчиков, на картах которых стояли подписи отцов.

– Потому что Луку привела в поликлинику мать. Он видел это на видеозаписи, – сказала Коломба.

– Вот именно. Оставалось двадцать имен. Он отсеял всех, кого осматривала женщина-врач.

– Потому что врача он также видел на записи…

– Осталось еще четырнадцать. Я обзвонил их утром, пока ты спала.

– И?

– Четырем из них звонил Зардоз.

Сердце Коломбы екнуло.

– Господи Исусе… – прошептала она.

Данте потушил сигарету и поставил стакан с окурками на прикроватный столик.

– Два звонка продолжались совсем недолго, потому что сразу стало ясно, что произошло недоразумение. Еще с одной матерью он говорил подольше, потому что та разволновалась.

– Зардоз искал конкретного мальчика. Другие его не интересовали.

– Да. Аутичного сына одинокой женщины. Которая пойдет ради него на все.

– Как он представился?

– Как некий доктор Зедда из службы здравоохранения. – Данте покачал головой. – Я проверил, врач с таким именем у них не работает. Но можно было и не проверять. Зед – один из героев фильма, человек за летающей маской.

– Зед, Зедда, – проговорила Коломба.

– Именно. Доктор Зедда сказал, что врач из поликлиники якобы обсуждал с ним наблюдавшиеся у мальчика тревожные симптомы. Затем он начал расспрашивать мать, не бывает ли ее сын рассеянным, погруженным в себя, грустным и так далее. Когда мать растерялась, он осведомился о внешности ребенка и извинился, что перепутал медкарты. Зато четвертая мать так перепугалась, что на все его вопросы ответила положительно. Зедда назначил ей встречу на станции Термини, притворившись, будто будет проезжать Рим по пути на конференцию. Она ждала его на платформе, но он так и не появился – понял, что она не та, кто ему нужен.

– Черт, почти попался, – сказала Коломба, но, судя по взволнованному лицу Данте, он еще не закончил. – Или не почти? – шепотом спросила она.

– Мать говорит, что, уходя, почувствовала, что на нее кто-то смотрит, и… Возможно, она ошибается, но… – Данте ухмыльнулся. – Возможно, она его видела.

Четвертую мать звали Кьяра Пачифичи. Она пила горячий шоколад в «Кастрони» – одном из популярнейших заведений фешенебельного Рима. У ее ног умирал от жары сенбернар. Еще человек сто теснились среди холодильников и стеллажей с лакомствами по цене ювелирных украшений. Коломба показала ей удостоверение и попросила пересесть за один из столиков на веранде соседнего бара, подальше от толпы.

– Не думала, что все настолько серьезно, – нервно произнесла женщина.

– Не волнуйтесь, госпожа Пачифичи, это обыкновенная проверка, – солгала Коломба.

– Но вы приехали специально, чтобы со мной поговорить… Скажите правду, кто мне звонил?

Данте неуклюже попытался уклониться от вопроса.

– Так называемый сталкер, – сказал он. – Он притворяется врачом, чтобы заманить женщин на встречу, и пристает к ним.

– Боже… Но что, если он снова объявится? Вдруг он захочет мне навредить…

Коломба схватила плечо Данте, чтобы он замолчал.

– Вы не так поняли, госпожа Пачифичи, – сказала она. – Мужчина, которого мы разыскиваем, не представляет опасности. Он не агрессивен. Он…

– Эксгибиционист, – закончил за нее Данте.

– Он что, показывает всем свою штуковину? – спросила женщина.

– Вот именно, показывает свою штуковину.

– Какая гадость, – слегка расслабившись, сказала женщина. – К счастью, мне он ее не показывал.

– Но показывал многим другим женщинам, и мы его разыскиваем, – объяснила Коломба. – Он больной, а не преступник.

– Чем я могу вам помочь?

– Вы сказали, что, возможно, видели его.

– Не уверена, что это был он. Он стоял неподалеку от меня. Если бы я сама кого-то ждала, я бы встала именно там, если вы понимаете, о чем я. Но… может быть, он просто… смотрел на меня. Одним словом, у меня ведь не слишком отталкивающая внешность.

Данте не понимал намека, пока Коломба не пнула его по лодыжке. Тогда он расплылся в самой фальшивой улыбке, которую она когда-либо видела.

– Что вы, госпожа Пачифичи, совсем наоборот.

– Но на случай, если это был он, нам бы очень помогло, если бы вы его описали, – сказала Коломба.

– Я не слишком хорошо его запомнила.

– Тем не менее он произвел на вас впечатление, – настойчиво произнес Данте, начиная терять терпение. – Иначе вы бы мне о нем не рассказали. – Здоровой рукой он достал из кармана записную книжку и карандаш с серебряным зажимом. – Если вы его опишете, я попробую его нарисовать.

– Что-то типа фоторобота?

– Точно. Портреты подозреваемых – некоторым образом моя специальность. Но чтобы его нарисовать, мне придется это снять, – сказал он, подняв больную руку в черной перчатке. – Со мной произошел несчастный случай, так что зрелище не из приятных.

– Не волнуйтесь, меня нелегко напугать, – сказала женщина, но, когда Данте обнажил руку, изменилась в лице. – Бедняга. Болит?

– Только когда играю на фортепиано… Попробуем? Начнем с телосложения.

– Здоровый такой.

– Здоровый?

– Не очень высокий, но сложен как дальнобойщик.

– Широкоплечий? – спросила Коломба.

– И с небольшим животиком.

– Возраст? – спросил Данте.

– Я бы сказала, лет шестьдесят. Может, чуть старше. На нем был пиджак и галстук, а в руке чемоданчик. Портфель.

– Глаза?

– Голубые. Очень светлые.

Здоровая рука Данте дернулась так сильно, что он выронил карандаш. Он замер, глядя в пустоту.

Незаметно для женщины Коломба сжала его ногу под столом.

– Мы такие неотесанные, Данте. Даже не предложили госпоже Пачифичи выпить. Почему бы нам не взять ей что-нибудь освежающее?

– Не отказалась бы от колы, – сказала та.

– Мы мигом, – отозвалась Коломба, еще сильнее сжав бедро Данте.

Он очнулся и поднялся вместе с Коломбой, которая, напустив на себя любезный вид, поддерживала его под руку.

– Внутрь не пойдем, – еле слышно проговорила она, когда они отошли на пару шагов. – Слишком много народу.

Она потащила его за угол. Данте забила нервная дрожь. Он прислонился к стене. Коломба взяла его за здоровую руку:

– Все хорошо. Данте…

Голос Коломбы доносился из бесконечной дали, ее лицо исчезло, и между ними выросла серая стена. Стена силосной башни. Трещина. Отец, глядящий на него с лужайки с ножом в руке.

– Это он, КоКа, – сказал Данте так тихо, что сам не слышал собственного голоса.

Коломба бережно взяла его за подбородок, вынуждая посмотреть на нее:

– Будь со мной, Данте.

Он все еще дрожал. Лоб взмок от пота.

– Ты можешь, Данте. Оставайся со мной, – повторила Коломба.

Данте на миг прикрыл веки, потом снова открыл глаза и вернулся в реальность.

– Я здесь, – с пересохшим горлом произнес он.

– Молодец. Хочешь, я разгоню всех посетителей кафе, чтобы ты мог зайти и умыться?

– Ты это умеешь, – слабо улыбнулся он.

– Я еще не то могу.

Данте согнулся, держась за живот и медленно дыша:

– Спасибо. Лучше возвращайся к ней, я сейчас успокоюсь и поищу официанта, о’кей?

– Могу я на тебя положиться?

– Иди спокойно.

Коломба вернулась за столик, а Данте продолжил размеренно дышать, чувствуя себя все лучше. Отец больше не абстрактная сущность, не призрак, незримо парящий вокруг него. Он простой смертный из плоти и крови, который дышит, говорит по телефону, носит галстук. Он человек.

Он может ошибаться.

Данте встал, нашел официанта и заказал напитки, а затем вернулся за столик и в следующие полчаса рисовал, следуя указаниям женщины. Коломба поражалась выверенности его движений – так рисовали преступников полицейские портретисты до появления графических программ. И его умению отстраняться от процесса: Данте не добавлял деталей, не приукрашивал, не добавлял ничего от себя. Когда рисунок был готов, человек, смотревший на нее с листа бумаги, обрел конкретность реальности: мужчина за шестьдесят с мощной шеей, брылями, впалыми щеками, носом с горбинкой и жестким выражением лица. Коротко стриженные седые волосы поредели на лбу, который пересекали три глубокие, как шрамы, морщины. Данте нарисовал даже руки, которые женщина хорошо запомнила: сильные, с выступающими на тыльной стороне ладони венами и длинными большими пальцами с квадратными ногтями. Руки крестьянина, рабочего – уж точно не утонченного интеллектуала, каким его считал Данте. Руки человека, способного отрубить голову или перерезать глотку.

Когда Данте закончил, Коломба поблагодарила женщину и попрощалась, пообещав держать ее в курсе событий. Она настоятельно попросила никому не рассказывать о расследовании. Казалось, мать все поняла, но Коломба была уверена: стоит ей добраться до дому, она обзвонит всех своих подружек.

Дождавшись, пока Пачифичи уйдет, Коломба заказала кофе со льдом для себя и стопку водки для Данте, который не доверял качеству местных коктейлей.

– Знаешь, почему эта курица еще жива? – спросил Данте. – Потому что Отец не знает, что она его видела. Иначе у нас было бы уже три трупа. Если, конечно, он не прикончил еще кого-то и нам об этом просто неизвестно.

Коломба не могла оторвать глаз от портрета.

– Не такая уж она и курица, если действительно его узнала, – сказала она. – Но возможно, этот мужик просто ждал поезда, а мы уже построили вокруг него целую историю.

Данте извлек из кармана сложенный листок бумаги. Это был сделанный кремонской полицией портрет человека, которого он видел сквозь трещину в башне. Он положил его возле портрета человека со станции. Сходство было столь велико, что у Коломбы перехватило дыхание. Тот же овал лица, те же маленькие уши, а главное, те же глаза. Хотя остальное было не прорисовано, а время наложило на старый портрет свой отпечаток, его едва намеченные линии идеально совпадали с новыми. Это был тот же человек, постаревший на двадцать пять лет. Данте был прав с самого начала.

Через час Коломба припарковала машину на проспекте Мартина Лютера Кинга, напротив одного из входов на виллу Дориа-Памфили[232], и заглушила двигатель.

– Сможешь посидеть один минут десять? – спросила она Данте.

Тот растянулся почти во весь рост, до предела опустив спинку сиденья. На глаза он положил галстук, чтобы защититься от света, и впечатление производил скорее комическое, чем трогательное.

– Иди, – сказал он.

– Не объедайся таблетками.

Он показал ей язык, на котором лежала двухцветная капсула:

– Поздно.

Коломба захлопнула за собой дверцу, вошла в парк и полной грудью вдохнула запах свежескошенной травы. В детстве она приходила сюда, чтобы покормить черствым хлебом нутрий. Грызуны напоминали толстых крыс, но она их нисколько не боялась. Она читала, что теперь их переместили в другую часть парка. Это ее немного расстраивало. Она добралась до пересекавшего один из прудов моста Понте-Нанни одновременно с группой бегунов с айподами в ушах. Посреди моста, повесив голову, курил прислонившийся к ограждению Ровере. Он казался еще более постаревшим и разбитым, чем когда она увидела его в Пратони. Заметив Коломбу, он с напряженной улыбкой помахал ей рукой. Коломба подошла к нему, предусмотрительно встав с наветренной стороны от его сигареты.

– Спасибо, что позвонила, – сказал Ровере. – После вчерашнего я боялся, что ты на меня злишься.

– Так и есть. Я злюсь, что вы впутали меня в это дерьмо. Но не могу продолжать расследование в одиночку. Тем более сейчас. – Она протянула ему портрет. Глаза Ровере округлились. На мгновение Коломбе показалось, что он испуган. – Вы его знаете? – спросила она.

– Нет… Просто ты застала меня врасплох. Кто это? – спросил он, не поднимая глаз от листка бумаги.

– Человек, похитивший сына Мауджери. Это он держал в заточении Данте Торре.

Ровере лихорадочно уставился на нее:

– Ты уверена?

– Да. Он использовал Монтанари, чтобы найти жертву, а потом от него избавился. Его ник в Сети – Зардоз. Он мастер исчезновений и разгуливал на свободе тридцать пять лет, творя бог знает что. Перед побегом Данте видел, как он убил какого-то мальчишку.

– Помню, – пробормотал Ровере. – Но это так и не было доказано.

– Либо наши коллеги, расследовавшие это дело, были кончеными идиотами, либо Зардоз, Отец, или как вы хотите его называть, действительно гениально прячет трупы.

Ровере оправился от удивления:

– Похититель детей не может быть гением. Это душевнобольной.

– Если и так, то это самый здоровый больной, о котором я когда-либо слышала. Он знает, чего хочет, и берет это.

– Расчетливый серийный убийца, – сказал Ровере. – Он такой не первый.

– Расчетливый до такой степени, что мы и в учебниках о подобном не читали. Он использует сообщников, выдает себя за врача, ориентируется в интернете как профессионал, осуществляет инсценировки на местах преступлений… И все для того, чтобы поиграть с детьми в свои садистские игры и убить их, как только они станут слишком взрослыми. – Коломба покачала головой. – Все не слишком сходится, но лучшего объяснения у меня нет.

– Кто его видел? – спросил Ровере.

– Одна из мамаш, с которыми он связывался в поисках сына Мауджери.

– Он знает, что его заметили?

– К счастью, нет. Что будем делать?

Ровере сложил листок и убрал в карман пиджака:

– Я пробью портрет по базе и гляну, что из этого выйдет. А вы с господином Торре пока ничего не предпринимайте.

– Что, простите? – спросила Коломба.

– До сих пор мы опирались исключительно на теории, но теперь точно знаем, что на свободе разгуливает убийца. Я не хочу подвергать тебя опасности.

– Ловить убийц – моя работа.

– Это было твоей работой.

Коломба не верила своим ушам:

– Вы точно тот же человек, который убеждал меня не сдаваться, пока я подыхала на тротуаре? Что с вами стряслось?

– Ничего. Я просто за тебя волнуюсь. Позволь мне заняться розыском самому.

– Мы должны опросить остальных матерей, Мауджери, соседей, туристов, отдыхавших в Пратони… – настаивала Коломба.

– Я об этом позабочусь. А ты пока будь хорошей девочкой, ладно?

Коломба в приступе бешенства ударила ладонью по ограждению:

– Поверить не могу! Вы втягиваете меня в эту историю, а как только в ней забрезжил хоть какой-то смысл, требуете, чтобы я держалась подальше!

– Коломба, проблема не только в твоей личной безопасности. Сегодня меня о тебе спрашивал начальник полиции. Де Анджелис уже прожужжал ему все уши, и он пытался выяснить, что мы с тобой замышляем. Да и ребята из почтовой полиции интересуются, что тебе такого известно, чего не знают они.

– Какое мне дело до почтовых и начальника полиции! У нас появился шанс его поймать!

– Только если мы не будем действовать опрометчиво. Передохни пару дней. Это не просьба, а приказ.

Несколько секунд Коломба, ничего не говоря, смотрела на него, потом развернулась и, оттолкнув попавшегося ей навстречу бегуна, размашистыми шагами пошла прочь.

Когда она вернулась к машине, Данте уже разлегся на капоте.

– Хочешь ехать снаружи, ради бога, – проворчала она.

– Я только хотел посмотреть на небо. – Он спрыгнул на асфальт и снова стал обычным Данте. – Что говорит твой гениальный шеф?

– Ничего полезного.

– Я уже говорил, что он мне не нравится?

– Ты ясно дал это понять. Поехали в отель.

– Не сейчас. Звонил Сантьяго, – похоже, он нашел в Сети что-то интересное. Не знаю что, мы не хотели обсуждать это по телефону. Готова к экскурсии на дно жизни?

Коломба вспомнила разговор с Ровере и его совет ничего не предпринимать.

– Жду не дождусь, – сказала она.

Все еще на взводе, Коломба приехала в район Тор-Белла-Монака, где жил Сантьяго. Это была одна из римских окраин с наиболее высоким уровнем преступности. Среди пятнадцатиэтажных многоквартирных домов, отведенных под муниципальное жилье для бедных и связанных внутренними лабиринтами улиц и тоннелей, открыли для себя новое поле деятельности мафиози. Облавы и задержания, в которых участвовала в этом районе Коломба, неизменно заканчивались воплями местных жителей, градом летящих из окон бутылок и камней и горящими шинами. Если коп совал нос в Торбеллу, как называли это сомнительное местечко обитатели, он оказывался в тылу врага. Коломба знала, что многие из местных вовсе не злодеи. Пожилые и безработные жильцы были до смерти запуганы наглыми преступниками-соседями и попросту не имели возможности переехать. Но это не мешало Коломбе ненавидеть Торбеллу: она знала, что из любой двери может высунуться дуло пистолета и проделать дыру в ее голове.

Данте показал ей на группу из четырех расположенных в форме буквы «С» шестиэтажных зданий с грязно-серыми стенами и покореженными оконными рамами. Те из почтовых ящиков, что не почернели от взрывов петард, были разукрашены из баллончиков, а звонки были вырваны из стен. Перед домами располагалась поросшая чахлым кустарником и заваленная мусором лужайка, где играли в войнушку, швыряясь друг в друга землей, еще более чумазые дети.

Дома объединял общий внутренний двор, и Коломба подъехала к одному из въездов. Машине тут же перегородили дорогу трое мальчишек на мотороллерах. Они были без шлемов. Самому старшему, марокканцу, было не больше четырнадцати лет.

Он постучал в стекло со стороны Коломбы.

– Вы к кому? – спросил он.

– Не твое дело, щенок, – отрезала Коломба.

– К Сантьяго, – почти одновременно с ней произнес высунувшийся из окна Данте.

– Как тебя зовут? – спросил мальчишка.

– Данте.

Марокканец махнул одному из своих приятелей, такому низенькому, что на стоящем мотороллере он еле доставал до земли.

– Иди позови его.

Самый маленький мальчик нажал на газ и исчез во внутреннем дворике. Остальные отъехали на пару метров от автомобиля, все также загораживая дорогу, и закурили.

– Так и живут, – заметил Данте.

– Будь моя воля, я бы без лишних разговоров бросила родителей этих мальчишек за решетку, – выпалила Коломба.

– Они, вероятно, уже там, – сказал Данте.

Через несколько минут из подвала появился Сантьяго в сопровождении двух парнишек, от силы лет восемнадцати. Эти выходцы из Южной Америки, в отличие от Сантьяго, который, за исключением кожаной куртки и цветных кедов, одевался вполне непримечательно, были одеты в мешковатые спортивные штаны, футболки с кровожадными надписями и перевернутые козырьками назад кепки. К собственному удивлению, одного из них Коломба узнала. Его звали Хорхе Перес, и два года назад, когда он был еще несовершеннолетним, она арестовала его за оскорбление действием.

Сантьяго дружелюбно похлопал марокканца по спине и вместе с прочими стражами отправил прочь. Хорхе разразился ругательствами на испанском.

– Эта телка из полиции, – сказал он Сантьяго и сделал в сторону Коломбы быстрый жест, на языке улиц означающий немую угрозу смерти.

Она показала ему средний палец, но правой рукой незаметно вынула из кобуры пистолет и положила к себе на колени.

– Видел, что она вытворяет? – вскинулся Хорхе.

Сантьяго и глазом не моргнул.

– Зачем ты ее притащил? – спросил он Данте. – Сказал же, приходи один.

– Потому что в одиночку он никуда не ходит, – ответила Коломба.

– Я не с тобой разговариваю, – сказал Сантьяго.

Данте вышел из машины, и Коломба почувствовала, что ее легкие начинают сжиматься. Будь хоть один из троих вооружен, он мог бы принять жест Данте за агрессию и пристрелить его. Но Сантьяго стоял спокойно, и двое его дружков не сдвинулись с места.

– Я говорил тебе, что доверяю ей. Мы в этом деле вместе.

Сантьяго посмотрел на Хорхе:

– Cómo es que la conoces?[233]

– Me ha enviado a la cárcel[234], – повторив свой угрожающий жест, сказал тот.

Сантьяго снова повернулся к Данте:

– Нет.

– Ты уже выполнил свою часть сделки. Всерьез собираешься отказаться от денег?

– Деньги я делаю на раз-два, – прищелкнув пальцами, сказал Сантьяго.

– Хочешь потерять такого друга, как я? Я уже когда-то был тебе полезен. И могу оказаться полезен снова.

Сантьяго нерешительно поглядел на носки кедов.

– Ручаешься за нее?

– Конечно.

– Если она хочет зайти, мы должны ее обыскать, – сказал Хорхе.

Коломба убрала пистолет обратно за пояс и вышла из машины:

– Только попробуй, мелкий ублюдок.

– С пушкой она не войдет, – заявил Сантьяго. – В этом я тебе навстречу не пойду, Данте.

– Твои люди вооружены.

– Они не копы.

Данте взглянул на Коломбу:

– Мне придется попросить тебя им довериться.

– С пушкой нельзя, потому что я коп?

– В точку.

Коломба медленно опустила руку, кончиками пальцев взяла пистолет за рукоять и сунула его за пояс Данте.

– Но он-то не коп, верно?

– Он нет, – рассмеялся Сантьяго.

Хорхе попытался было возражать, но Сантьяго угомонил его пинком под зад:

– Cállate antes de que yo me enojo[235].

Данте взглянул на узкий коридор под зданием и почувствовал, что начинает задыхаться.

– А здесь не можем поговорить? Там немного тесновато.

– Не психуй. Я твои вкусы знаю, – сказал Сантьяго. – Мы поднимемся наверх.

– Наверх?

Сантьяго показал на крышу:

– Мой офис там.

Они направились ко входу. Данте пошел плечом к плечу с Коломбой.

– Мне как-то не по себе с пистолетом за пазухой, – сказал он.

– Заткнись. И держись ко мне поближе. Будешь моей ходячей кобурой.

Лифты в доме не работали – порвались подъемные канаты. Подниматься пришлось по ветхой железной пожарной лестнице, идущей вдоль внутреннего фасада главного здания.

Для Данте и такой подъем оказался задачей не из легких. Он замирал при каждом скрипе, а их было немало. В конце концов он зажмурился, и на время подъема Коломбе пришлось выступить в роли собаки-поводыря. Стараясь не привлекать лишнего внимания, она осматривалась по сторонам. Здание напоминало настоящий форт, который сторожили часовые, – за всеми подступами к нему наблюдали стоящие у окон или сидящие на мопедах пацаны и даже маленькие дети. Помимо этого, караульные были расставлены в каждом пролете пожарной лестницы. На одном из них даже ширялся какой-то торчок. Остальные не обратили на него никакого внимания, и Коломба последовала их примеру, хотя ей отчаянно хотелось запросить подкрепление.

– Уже пришли? – слабым голосом спросил Данте.

– Да, можешь открывать глаза, – сказала Коломба. – Ты даже не представляешь, какое зрелище упустил.

Они вышли на крышу, которая изначально предназначалась для того, чтобы жители дома могли позагорать или развесить постиранное белье. Сантьяго со своей бандой превратили ее в гостиную под открытым небом, затащив туда полдюжины продавленных диванов, столько же пластиковых столиков и холодильник, кабель которого исчезал где-то на внутренней лестнице. Возле одного из диванов даже стоял водяной кальян больше метра в высоту. От него отходили четыре трубки с резиновыми мундштуками. Бетонный пол был усеян бычками, пустыми бутылками и птичьим пометом, однако один угол был вылизан до блеска. Там, под пластиковым навесом, защищавшим крышу от дождя, находилась небольшая электронная лаборатория: два новеньких настольных компьютера, тридцатидюймовый экран и оптический привод, подключенные к спутниковой антенне.

Проследив взгляд Коломбы, Сантьяго похлопал по тарелке:

– Подсоединяемся напрямую через спутник. Пинг высоковат, зато никто о нас не пронюхает.

Коломба кивнула, пораженная резким контрастом между повадками Сантьяго и его явными техническими способностями.

Данте пришел в себя после подъема.

– Что ты такого интересного нашел? – спросил он Сантьяго.

Тот показал на своих дружков:

– Твой приятель Зардоз неплохо потрудился, я никогда не видел, чтобы кто-то за ночь снес столько сайтов. Но пару промахов он допустил. Он использовал и другой сайт для своих делишек. Его он тоже положил, но с меньшей аккуратностью.

– Это я его нарыл, – сказал Хорхе, раскуривая косяк. – Он заходил туда пять месяцев назад.

– Вы говорите еще об одном сайте даркнета? – спросила Коломба, заставив всех присутствующих содрогнуться.

– Ты бы пореже телик смотрела, – произнес второй дружок Сантьяго, который до этого момента не вымолвил ни слова. На тыльных сторонах его ладоней была вытатуирована надпись: «Зеркальные очки»[236].

– Короче, это очередная торговая площадка. Никаких электронных кошельков типа «PayPal» и прочей фигни, только биткойны, – добавил Сантьяго.

– Электронная валюта, – сказала Коломба.

Все снова скривились.

– Ладно, все правильно, – снизошел Хорхе.

– И что же он купил за биткойны пять месяцев назад? – встревоженно спросила Коломба. – Какие-то еще видеоролики?

– Прикол в том, что он не покупал, а продавал, – ответил Хорхе.

– Причем за montón de dinero[237]. Двадцать штук евро, – сказал Сантьяго. – Может, он и еще что толкал, этого мы узнать не можем. Бах! – и все испарилось.

– Что он продавал? – спросил Данте.

– Со снесенного сайта ничего уже не разузнаешь. Но мы отследили покупателя. Это французский maricón[238]. Я нашел его виртуальный жесткий диск. Дерьма по колено. Дети и животные, lo entiendes?[239]

– Нельзя оставлять его на свободе, – с остекленевшим взглядом сказал Данте.

– Не моя проблема. Это не наша работа.

– Я доплачу, – настаивал Данте. – Поимейте его.

Сантьяго взглянул на своего немногословного приятеля:

– Можно устроить. Отправим анонимное мыло в полицию его страны со ссылкой на его жесткий диск. Тем более то, что он купил у Зардоза, я уже оттуда удалил.

– Оно у вас здесь? – спросила Коломба.

– Поэтому мы вас сюда и привели, – сказал Сантьяго.

Данте провел языком по пересохшим губам:

– Насколько все плохо?

– Не слишком. Просто… extraño[240].

– Я могу одна посмотреть, если ты не хочешь, – предложила Коломба.

Данте покачал головой:

– Нет, все нормально. Посмотрим вместе.

Сантьяго уселся за консоль, а его дружки развалились на диване. Когда он оказывался за компьютером, менялись даже его движения. Они становились почти бережными.

– Con mucho gusto[241].

Он защелкал клавиатурой, и на экране появилась шкала воспроизведения видео. Сначала видно было лишь вскипающий еще более темными пятнами черный экран, потом картинка окрасилась зеленым: оператор включил камеру ночного видения. Установленный на высоте объектив сфокусировался на пареньке, почти ребенке, который мылся с помощью тряпки. Паренек окунал ее в стоящее на деревянном табурете ведро с водой и обтирал ей тело. Мылся он тщательно, проводя тряпкой даже по гениталиям и между ягодицами. Должно быть, это и возбудило покупателя. Когда он проводил тряпкой по горлу, Коломба заметила, что у мальчика закрыты глаза. У него было овальное лицо с безвольным подбородком и волнистые черные волосы.

– Обстановка комнаты замылена. Мы попытались почистить, но ничего не вышло, – сказал Сантьяго. – Зардоз хорошенько потрудился.

Коломба кивнула. Теперь понятно, почему мальчик как будто стоит в размытом круге.

– Каждый сантиметр дважды. Каждый сантиметр, – пробормотал Данте. – Каждый сантиметр дважды.

Оторвав глаза от экрана, Коломба увидела, что Данте, как в трансе, повторяет каждое движение мальчишки, проводя здоровой рукой по шее и лицу.

– Каждый сантиметр дважды, – снова повторил он. Его глаза были прикованы к монитору.

– Выключай, – приказала Коломба Сантьяго, оттащила Данте к дивану и силой заставила сесть. – У вас тут есть что-нибудь выпить?

Данте больше не шевелился, но все так же смотрел в пустоту.

Сантьяго достал бутылку виски и приложил к губам Данте:

– Глотай.

Данте выпил, закашлялся, потом сделал глоток побольше.

– Полегче, ты и так уйму колес принял, – сказала Коломба. – Как ты?

Столбик его термометра упал на пару делений, и он наконец смог говорить.

– Он застал меня врасплох, – пробормотал он.

– Мальчик в кадре? Ты и похуже видел.

– Но я впервые вижу такого, как я. – Он вытер полные слез глаза. – Впервые вижу пленника.

Сантьяго скопировал видео и сделал несколько цветных распечаток. Взамен Данте сел за компьютер и перевел на его заграничный счет заоблачную, по мнению Коломбы, сумму. Количество преступлений, на которые она шла только ради этого расследования, постоянно росло, но она начала отдавать себе отчет, что ее это больше не волнует. Она была не из тех, кто фанатично следует правилам, но в отличие от многих сослуживцев никогда раньше не переходила грань между нарушением процедур и уголовным преступлением, сколь бы тонкой та ни была. Останавливал ее не страх последствий, а уважение к тому, что олицетворяла собой висящая в ее шкафу форма, – к границе между мировым добром и размывающим его океаном хаоса. Однако, по мере того как она все глубже увязала в этой истории, правила значили для нее меньше и меньше. Она хотела одного – добраться до Отца. Остальное отошло на второй план. Сейчас, после того как она посмотрела видео, ее переполняла раскаленная добела ярость, и Коломбе не терпелось дать ей волю.

Спускались они без сопровождающих: Сантьяго и его приятели остались на крыше нюхать кокс. Прежде чем вернуться к машине, Данте заставил ее прогуляться по заросшему полю. Никто к ним не приближался и тем более не пытался напасть, однако Коломба ощущала, что из каждого освещенного окна за ними следят чьи-то глаза.

Данте молча выкурил пару сигарет.

– Ты не можешь быть уверенным, что он пленник, – сказала Коломба, когда ей показалось, что он уже в состоянии отвечать.

– То, как он мылся… Так же Отец учил мыться меня. Те же движения. Я до сих пор иногда повторяю их под душем. Только вот в башне вода была в дефиците.

– Если у Отца уже есть пленник, зачем он похитил сына Мауджери?

– Одного ему мало. Мне никогда не верили, но одновременно со мной в заточении у Отца был другой мальчик. А теперь еще один мальчик оказался в его руках наряду с Лукой.

– Не называй его по имени.

Данте отмахнулся от ее слов светящейся дугой горящей сигареты:

– Перестань. На то, чем он занимается, Отцу нужны деньги. Лучший способ их достать – продавать видео старым извращенцам. Они не проболтаются, а если даже заговорят, никто не сможет выйти ни на него, ни на жертву. Мальчик с видео может находиться в любом уголке планеты. Только мы знаем, что он итальянец.

– Думаем, что знаем. Возможно, Отец прокатился за границу.

– Я же сказал: он слишком стар, чтобы отказываться от своих привычек. Это видно по похищению Луки. Если бы он хотел поехать в Таиланд, он бы это уже сделал. И даже немного бы на этом сэкономил.

Коломба задумалась:

– Он продал ролик пять месяцев назад, сразу перед тем как заняться сыном Мауджери.

– Средства на новую операцию, – с грустью заметил Данте.

Коломба села на бетонный блок размером с колесоотбойную тумбу и отогнала назойливого комара.

– Это может быть кто угодно.

– Видеоролику, который раздобыл Сантьяго, пять месяцев. Как думаешь, сколько лет мальчишке?

Коломба включила фонарик на мобильном и взглянула на одну из распечаток:

– Лет семь. Но, учитывая условия его содержания, он может быть и старше.

В потемках запрыгала алая точка: Данте кивал с сигаретой во рту.

– Согласен с тобой. Лет семь-восемь. Не больше. Если он был похищен в шесть лет, то к моменту съемки провел в заточении уже один или два года.

– Значит, похитили его между две тысячи одиннадцатым и тринадцатым годом, если мы исходим из верных предпосылок. Можем проверить пропавших детей.

– Бесполезно, – сказал Данте.

– Откуда ты знаешь?

Данте фыркнул:

– Это моя специализация, помнишь? В те три года пропало около ста пятидесяти несовершеннолетних, но маленьких детей среди них было очень мало, и все помнят их по именам. В большинстве случаев выяснялось, что один из родителей вывез ребенка за границу.

– Так, может, это один из них?

– Возраст и лицо не совпадают. Как бы они за это время ни изменились.

– Ты видел все фотографии?

– Естественно.

– Есть еще иностранцы, – сказала Коломба. – Кто знает, сколько иммигрантов прибывают в Италию из восточных стран. Родители продают детей для попрошайничества, временами перевозят из страны в страну, разлучают братьев и сестер. Отец мог собирать целые стаи маленьких побирушек.

– И во многих случаях никто бы не заявил в полицию.

– Они нам не доверяют. Боятся, что сами загремят за решетку.

– Может, они и правы, – с сарказмом сказал Данте. – Как бы то ни было, такие дети Отца не интересуют. Если он так старался, чтобы похитить Луку, возможно, уличных мальчишек он считает второсортным товаром.

Со стороны дома донесся звон разбитого стекла и мужские голоса, переругивающиеся на арабском.

«Завтра прочитаю об этом в газете», – с горечью подумала Коломба.

– Значит, это ребенок, о чьем похищении никто не подозревает? – спросила она чуть позже. – Как такое возможно?

– Вспомни, что случилось со мной.

– Все считали тебя погибшим.

– Умница.

– По-твоему, с мальчиком на видео произошло то же самое?

– Почему нет? Если мы ничего не найдем, рано или поздно Луку тоже объявят мертвым. Решат, что его убил и закопал в лесу Стефано Мауджери.

Всего несколько дней назад Коломба просто отмахнулась бы от столь невероятной гипотезы. Сейчас она допускала, что все так и было. В конце концов, почему бы и нет? Если кто-то настолько безумен, чтобы похищать одного ребенка за другим, у него должна быть столь же безумная стратегия выживания.

– Ребенок, которого все считают погибшим, но чей труп так и не нашли… Не помню ни одного такого случая в последнее время.

– Не обязательно убийство. Это мог быть несчастный случай. Подходит даже свалившаяся в реку машина.

– Таких случаев множество, – сказала Коломба.

– До девяносто четвертого года в дорожных авариях погибало около ста детей в год; сейчас, возможно, чуть меньше, учитывая, что теперь по закону они должны быть пристегнуты и сидеть в детских креслах, но надежной статистики не существует.

– Потому что, если бы существовала, ты бы о ней знал, верно?

– Извини, что я хорошо делаю свою работу… Дети тонут в море, срываются в какие-нибудь долбаные расщелины в горах. Но в большинстве случаев тела находят.

– Придется запросить сведения у дорожной и лесной полиции… Это большой труд.

– У вас что, нет единой базы данных?

– У нас база убийств и то лишь недавно появилась.

Данте фыркнул:

– Удивительно, как вам вообще удается кого-то арестовать. Может, обратишься к Ровере?

– Нет. Он решил, что теперь может обойтись без нашей помощи.

Данте замер, не успев поднести зажигалку к очередной сигарете:

– И когда ты собиралась мне об этом сообщить?

– А что, для тебя это что-то меняет? – рявкнула Коломба, чувствуя, что ее поймали с поличным.

– Я ему не доверяю. Тем более сейчас, когда он отстранил нас от расследования.

– Он говорит, что переживает за меня.

– Брехня. Ты ему небезразлична, но ты не главная его забота. У него есть другие мотивы, только я пока их не понимаю. Поэтому и волнуюсь.

«Я начинаю рассуждать, как ты», – подумала Коломба, но промолчала. Вместо этого она пожала плечами, хоть Данте ее и не видел.

– Но он не единственный, к кому я могу обратиться. Вернемся в город. Сегодня я собираюсь выпить столько твоих коктейлей, что забуду, как меня зовут.

По большому счету, источник у Коломбы был один – инспектор Кармине Инфанти. Голос Каселли в телефонной трубке обрадовал его еще меньше, чем ее появление возле автомобиля с трупом Монтанари. Он, конечно, мог бы отказаться ей помочь, но слишком привык подчиняться Коломбе и до сих пор ее уважал. Повесив трубку, он тут же принялся просить об одолжениях и раздавать обещания направо и налево. Неожиданная помощь пришла со стороны Национальной службы наблюдения за безопасностью дорожного движения, которая недавно провела детальное исследование смертей несовершеннолетних за последние пять лет, а также от занявшего высокий государственный пост старого друга из карабинеров.

На то, чтобы собрать достаточное количество данных, у него ушел целый день. Вопреки собственным заверениям, Коломба в этот день почти не пила, а Данте курил одну сигарету за другой, созерцая потолок собственной спальни, к которому приклеил сделанные с видео распечатки. Из его комнаты гремела настолько оглушительная музыка, что администрация отеля впервые решилась сделать ему замечание.

Говорили они мало – каждый по-своему размышлял над тем, что им стало известно. Единственной новостью для Коломбы стал звонок от сотрудника отдела кадров полиции, который попросил ее приехать как можно скорее. Несмотря на всю его любезность, Коломба не сомневалась, что это первый шаг к ее окончательному увольнению. Возможно, последней каплей стало то, что она врезала Сантини по морде, а может, Ансельмо проболтался о ее присутствии при обыске в поликлинике. Так или иначе, информация об ее внеурочной деятельности рано или поздно начала бы всплывать. Она спрашивала себя, уж не является ли это прямой инициативой начальника полиции, как боялся Ровере. Чтобы немного развеяться и успокоить нервы, она взяла с Данте обещание не выходить из номера, а сама вернулась к себе в квартиру, чтобы взять смену одежды и разобрать почту. При виде брошенной на подлокотнике кресла книги ее сердце тоскливо заныло. Она сама не знала, то ли скучает по прошлой жизни, то ли сожалеет о месяцах, проведенных в затворничестве, в то время как чудовище скашивало детей одного за другим. Чтобы отделаться от неприятного чувства, она переоделась в спортивный костюм и кроссовки и пробежалась по набережной – на этот раз на закате, – вместе с потом избавляясь от стресса и ночных кошмаров. Вернувшись домой, она увидела на мобильнике пропущенный звонок от Инфанти, перезвонила ему, и они договорились встретиться после второй смены.

В восемь вечера она зашла за Данте и, несмотря на его протесты, поволокла его за собой в бар «Момарт» в районе Номентана, где была отличная веранда для курящих, так что Данте не пришлось дожидаться в машине.

Инфанти был уже на месте. На столе перед ним стояла бутылка пива. Он поднялся, чтобы их поприветствовать.

– Мы с вами уже встречались, – сказал он Данте.

– Ну что, нашли презерватив? – съязвил тот.

– Вам известно, что такое досудебная тайна?

– Значит, не нашли, – ухмыльнулся Данте.

Они сели за столик, и Данте заказал свой обычный «московский мул», а Коломба попросила минералки. Во время пробежки она почувствовала, что потеряла форму, и решила, что пора вести более здоровый образ жизни. В последнее время она совсем распустилась. Стоял теплый вечер, и Данте в который раз подумал, что римский климат – одна из немногих причин, по которым он до сих пор здесь живет.

Пока Данте с маниакальной доскональностью описывал официантке состав любимого коктейля, Коломба и Инфанти перекинулись парой вежливых фразочек о пустяках. Затем она как бы невзначай осведомилась, как дела у Ровере.

– Я его в последнее время вижу редко, – осторожно ответил Инфанти. – Но он кажется каким-то увядшим.

– В смысле?

– Зарос щетиной, одежда мятая. Помнишь, каким он был первое время после смерти жены?

– Не слишком хорошо. Почти все это время я провела в больнице. Но я понимаю, о чем ты.

– Вчера он весь день просидел в кабинете и даже на звонки не отвечал. Сегодня не явился на встречу с начальником полиции… Тот взорвался, потому что Ровере избегал его всю неделю. Пожалуй, ему не помешает отпуск.

Коломба задумалась. Если Инфанти говорит правду, то Ровере не виделся с начальником полиции уже несколько дней. А значит, решение отстранить ее от расследования принадлежит не кому иному, как ему, что в очередной раз подтверждает подозрения Данте.

– Ровере вдовец? – спросил Данте.

Инфанти кивнул:

– Вот уже год. Его жена Елена умерла после долгой и мучительной болезни.

– Детей у него нет? – поинтересовался Данте.

– Нет.

Чтобы сменить тему, Инфанти открыл портфель и достал ноутбук. Ему не хотелось перетирать кости шефу перед посторонним, который к тому же проявлял к беседе нездоровый интерес.

– У меня есть то, что тебе нужно, Коломба.

– Ты все нашел?

– Все несчастные случаи и убийства несовершеннолетних. Что до убийств, то я уверен, что здесь все. Их около сорока.

– Сорок три, – поправил Данте.

Инфанти кивнул:

– Да, точно. Браво! – Он открыл ноутбук, который со свистом включился. – Что до несчастных случаев, то вряд ли удалось собрать абсолютно все. Но я сделал что мог.

– В отчетах описано состояние трупов?

– Не всегда, но, повторюсь…

– Ты сделал все, что мог, – закончила за него Коломба. – Знаю, спасибо.

Инфанти вставил в порт столь разбитую флешку, что ее пришлось обмотать скотчем, чтобы она не развалилась.

– Я все перевел в формат «Эксель». Здесь триста двенадцать отчетов, – сказал он, ткнув пальцем в экран. – Я сделаю тебе копию.

Данте заглянул ему через плечо.

– Здесь нет фотографий, – промямлил он, зажав между зубами соломинку от коктейля.

– Вам нужны фотографии трупов? – раздраженно переспросил Инфанти. Он из последних сил старался терпеть Данте, но удавалось ему не слишком хорошо.

– Фотографии жертв до того, как они стали трупами.

– Их нет ни в нашей базе, ни в базах других правоохранительных органов. Максимум, что можно сделать, – это запросить в дорожной полиции снимки с мест аварий.

– Придется попросить фотографии у родственников погибших, – сказал Данте.

– Вы что, шутите? – опешил Инфанти.

– Да, такое уж у меня извращенное чувство юмора.

Инспектор повернулся к Коломбе:

– Можешь объяснить, зачем вам фотографии погибших детей?

Она смущенно пожала плечами:

– Хотим кое-что проверить.

– Что?

– Не спрашивай.

– Я не могу не спрашивать! Если хоть один из тех, кому вы звоните, пожалуется, всплывет и то, что я тебе помогаю. Скажи, во что ты меня впутываешь.

– Не могу, – вздохнула Коломба.

Инфанти недовольно поморщился. Он согласился помочь начальнице, с которой проработал три года и которую знал как необычайно одаренного и решительного профессионала. Но сидящая перед ним женщина была лишь ее бледным подобием. Она казалась печальной и выбитой из колеи. Словно что-то грызло ее изнутри. Он понял, что допустил ошибку:

– Прости, Коломба, но я передумал.

Данте резко подался вперед и вырвал флешку из порта. Компьютер негодующе пискнул.

– Слишком поздно.

Инфанти в ярости схватил его за руку и притянул к себе:

– Что ты себе позволяешь, кусок дерьма?

Данте продолжал молча сжимать в кулаке свою добычу. Насилие было настолько ему чуждо, что в ответ на агрессию альфа-самцов или тех, кто мнил себя таковым, он обыкновенно попросту замыкался в себе. Однако в прошлом ему случалось два-три раза выйти из себя, и заканчивалось все проблемами с законом.

– Отдай, – все сильнее сжимая его руку, сказал Инфанти.

Данте продолжал пассивно сопротивляться, не глядя ему в глаза. Ему становилось все больше не по себе.

– Отпусти его, Кармине, – сказала Коломба. – Не веди себя как придурок.

– Скажи ему, пусть вернет флешку.

– Отпустите его, инспектор. – Ее тон напомнил Инфанти прежнюю Коломбу и заставил его мгновенно отпустить Данте и виновато опустить взгляд.

– Все из-за того мальчишки из Пратони, верно? Ты на нем совсем помешалась.

– Не твое собачье дело.

Данте подвернул рукав, чтобы рассмотреть красные следы на коже.

– У меня синяки останутся, – со своим обычным юмором пожаловался он.

Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Инфанти обвиняюще показал на Данте:

– Это он впутал тебя в эту хрень? Что он вдолбил тебе в голову?

– Никто ничего мне в голову не вдолбил.

– Тогда чего ты лезешь в чужое расследование? Причем без разрешения магистрата?

– Говори потише. На нас смотрят, – сказала Коломба.

Так и было. За соседними столиками сидели в основном студенты, многие из которых уже глазели на них, решив, что стали свидетелями семейной свары или сцены: он, она и ее любовник. По мнению зевак, ни один из мужчин не был достоин Коломбы. Один явно с придурью и тощий как скелет, второй курносый коротышка. Атлетически сложенная женщина за их столиком вправе была надеяться на лучшее, и многие из присутствующих мужчин были готовы предложить ей собственную кандидатуру.

– Скажи, что ты надеешься разузнать в одиночку с этим юродивым? – слегка потише продолжил Инфанти.

– Эй! – возмутился Данте.

– Ты становишься нелюбезным, Кармине. Я расплачусь по счету.

– Еще не хватало! – сердито сказал он, бросив на стол купюру в десять евро, и поднялся. – Я дождаться не мог, когда ты вернешься на службу. И никогда не хотел верить в то, что говорили остальные.

Коломба прищурилась, и Инфанти в очередной раз понял, что не может выдержать взгляд ее зеленых глаз, которые при его вспышке гнева потемнели, превратившись в изумруды.

– Почему? Что они говорили?

– Не важно.

– Что они говорили, инспектор?

Инфанти на долю секунды замялся.

– Что ты оставила свою голову в Париже. И к сожалению, сейчас я понял, что это правда.

«Париж? – подумал Данте. – Это там с ней случилось то, что случилось?» Он начал перебирать в памяти все, что произошло по ту сторону Альп за последнее время.

– Можешь идти, – ледяным голосом произнесла Коломба.

– Мне страшно жаль, что все так обернулось, – сказал Инфанти на прощание, убирая компьютер в портфель. – Но возможно, тебе действительно лучше подыскать другую работу.

– Вот урод! – сказал Данте после его ухода. А сам все думал: «Париж… Париж…»

Коломба покачала головой:

– Нет. На его месте я бы вела себя так же. Скоро меня призовут к ответу за мои действия. У нас не так уж много времени.

– Ясно, – рассеянно сказал Данте.

Поняв, чем заняты его мысли, Коломба поморщилась:

– Ну что, догадался?

– О чем? – растерянно моргнул он.

– Я так и вижу, как у тебя в голове крутятся шестеренки.

Данте попытался изобразить свою фирменную ухмылку, но безуспешно, потому что в этот момент ему пришла идея:

– Давно ты не работаешь?

– Считая больницу, выздоровление и отпуск? Почти девять месяцев. – Коломба подозвала официанта и попросила принести ей пива.

Данте похолодел. В его памяти пронеслись кадры разрушений, которые навязчиво крутили во всех новостях год назад.

– Не знал, что там были и итальянские полицейские, – пробормотал он.

– Только один. Это была я… – Теперь ее глаза стали темными, как глубокое море. – Следствие меня оправдало, но я-то знаю. Девять погибших, семнадцать раненых. Все это – по моей вине.

Хотя теперь Данте и понял, что за груз Коломба носит на сердце, он отчаянно хотел услышать обо всем от нее самой. Однако пришлось дождаться возвращения в гостиницу – ей не хотелось ничего рассказывать в толпе.

Они устроились на балконе, где Данте мог курить, и в целях безопасности опустили солнцезащитную маркизу и выключили свет. Полутьму рассеивал лишь проникающий между стойками перил свет установленных во внутреннем дворике фонарей, и Коломба могла не волноваться, что Данте прочтет на ее лице какие-либо эмоции.

– Год назад к нам поступила наводка, – начала она. – Согласно полученной нами информации, во Франции скрывался убийца по имени Эмилио Белломо.

– Знаю такого. О нем много говорили.

– Дай мне рассказать по-своему, мне и без того тяжело.

– Извини.

– Белломо признали виновным в двух убийствах, нескольких ограблениях и заказных покушениях.

– Мастер на все руки.

– Ради денег он был готов на все. Три года он находился в бегах. Последнюю наводку о его местонахождении мы получили за семь месяцев до этого. Он тогда выпрыгнул из машины прямо перед блокпостом карабинеров и сбежал на своих двоих. Карабинеры открыли огонь, но ему удалось скрыться. Предполагалось, что его ранили, однако ни в одной больнице он не объявлялся, а значит, либо подлатал себя самостоятельно, либо нашел сочувствующего врача. Поскольку первое убийство он совершил в Риме, преимущественное право расследования было у нашей прокуратуры. Мы узнали, где он, так как раскололся один из его старых сообщников Фабрицио Пинна. Белломо перекантовался у Пинны, пока зализывал раны после перестрелки с карабинерами, он достаточно доверял ему, чтобы сказать, что собирается в Париж к любовнице.

– Как ее звали, никак не вспомню.

– Каролина Вонг, француженка с китайскими корнями. Пинна знал только имя, но мы ее нашли, хоть и пришлось действовать осторожно, чтобы Белломо ничего не заподозрил и снова не ушел. Он уже не раз продемонстрировал нам свою ловкость.

– Как вышло, что Пинна его сдал?

– Сразу после отъезда Белломо у него диагностировали рак в терминальной стадии. Мы с Ровере решили, что он хочет очистить совесть. Хотя потом… – Коломба покачала головой. – Ладно, обо всем по порядку. Короче, Ровере поручил мне заниматься координацией операции с французами. К тому же я знала одного местного полицейского, мы познакомились на одном из многих шенгенских координационных совещаний. Плюс я немного говорю по-французски. Мы установили слежку за квартирой Вонг и находившимся над дорогим бутиком роскошным японским рестораном, где та работала гардеробщицей.

– За тем самым рестораном.

– Да, за тем самым. Операцию проводили местные, я находилась там исключительно в качестве наблюдателя. Лишь из вежливости мне позволили оставить при себе оружие, я должна была арестовать Белломо, но после двух дней напрасной слежки, поскольку кто-то из команды должен был всегда находиться в ресторане под видом клиента, туда пошла я. Такое вот везение. Сижу я за столиком, притворяюсь, что ем, и тут заходит Белломо, видит меня и узнает. – Коломба обессиленно покачала головой. – Остальное ты знаешь.

– Белломо взорвал бомбу.

На мгновение Коломба вернулась в объятый дымом и пламенем ресторан.

– Да, – тихо сказала она. – Это была настоящая бойня. Он сдал бомбу в гардероб. Его девушке хотелось ему угодить. Не знаю, злиться на нее или пожалеть.

– Пожалеть, ведь она погибла. Как Белломо тебя узнал? Вы уже когда-то встречались?

– Ни разу. Тут два варианта. Либо у него был исключительный нюх на копов, а от такого, как он, ничего иного ждать не приходится, либо он был в курсе, как я выгляжу, со слов Пинны. Я точно знаю, что он меня узнал. И судя по тому, что произошло потом, предупредил его Пинна.

– Пинна вас предал?

– В день взрыва он повесился. В предсмертной записке он попросил прощения за всю заваруху, что устроил, и написал, что передумал и предупредил Белломо «по старой дружбе». По всей вероятности, через Каролину Вонг.

– А почему Белломо просто не сбежал?

– Возможно, устал скрываться. А может, хотел, чтобы его запомнили как кусок дерьма. И он подготовился ко встрече с нами. – Коломба глубоко вздохнула. Легкие начинали болеть. – Знаешь, я видела, как он нажимает на детонатор. Он посмотрел мне прямо в лицо и полез в карман. Я попыталась достать пистолет… Но не успела. Небо перевернулось.

После взрыва Коломба очнулась со звоном в ушах и с пульсирующей от боли головой. Она ничего не помнила о последней минуте… Что она сделала? Что случилось?

Свет был отключен. Постепенно глаза Коломбы привыкли к почти полной темноте, и она различила в дыму зияющие на месте окон дыры. Один из углов ресторана облизывало пламя. В сюрреалистическом фосфоресцирующем сумраке она заметила одну из моделей, что сидели перед взрывом за центральным столиком. Девушка лежала в шаге от нее. Ее платье было изорвано в клочья, а изо рта лилась, собираясь в черную лужицу, кровь. Всюду были обломки, пыль, пламя и клубы дыма.

«Бомба, – подумала Коломба. – Это была бомба…»

Гарнитуру она потеряла, но, даже будь на ней наушник, от него не было бы никакой пользы, потому что взрыв повредил ей слух. Коломба выбралась из-под заслонившего ее от взрывной волны стола, подползла к модели и слегка потрясла ее за плечи. Голова девушки болталась, как кукольная. В иных обстоятельствах Коломба немедленно поняла бы, что к чему, но ее рассудок помутился. Она была в шоковом состоянии. При падении она получила сильнейшую черепно-мозговую травму, у нее было сломано два ребра, повреждено колено и вывихнуто плечо. Однако в тот момент боли она не чувствовала – только невыносимую усталость. Ей никак не удавалось сконцентрироваться на том, что ее окружало. Она путано подумала, что девушка ранена и нуждается в немедленной помощи. На Коломбе не было ботинок. В одних носках она поднялась на ноги и тут же порезала ступни об осколки стекол и обожглась о раскаленные обломки, но не почувствовала и этого. Она как можно осторожнее подняла модель на руки и шагнула в завесу дыма. Ее шатало, и она не понимала, куда идет. Коломба направлялась к вырисовывающимся во мгле окнам, но то и дело спотыкалась о завалы и обломки мебели, рискуя уронить девушку или упасть самой. В какой-то момент она наступила на что-то мягкое и почувствовала, как оно шевельнулось. Она наклонилась и увидела высовывающуюся из-под рухнувшего стеллажа с бутылками руку.

Коломба так и не узнала, чья это была рука. Ей показалось, что рука мужская, но в тусклом свете разглядеть что-то было почти невозможно. Кто бы это ни был, возможно, он погиб из-за того, что она не остановилась, чтобы помочь. Однако, сколько бы крови ни было на ее совести, за эту смерть она себя простила. В те минуты она думала только о девушке, которую несла на руках, а часто и не думала вовсе. Она пошла дальше, и путь, казалось, простирался до бесконечности, поскольку все это время она бродила кругами. К ней понемногу возвращался слух. Сквозь оглушительный звон в ушах доносился треск пожирающего шторы огня, шум рушащихся с потолка кусков штукатурки. И слабые, отчаянные крики тех, кто был погребен под завалами или слишком тяжело ранен, чтобы двигаться.

«Я скоро вернусь за вами!» – крикнула она. А может, только подумала, что крикнула. Горло жгло от дыма и пыли. «Клянусь, что вернусь». Но в то же мгновение Коломба различила очертания ведущей к выходу двери и двинулась к ней. Сквозняк рассеивал дым, и с каждым шагом воздух становился немного чище. На лестничной площадке, где когда-то находилась небольшая стойка администратора, горела чудом уцелевшая аварийная лампочка, зеленый глаз которой указывал путь к спасению. На первых ступеньках лестницы лежало безногое тело официанта.

В своем бреду Коломба подумала: «Боже, как повезло нам с этой девушкой. Мы были на волосок от гибели. На волосок».

Ей не удалось бы спуститься по лестнице, не уронив свой груз, но в этот момент из темноты появилась горстка людей. Официанты, одетые в черное продавцы из бутика, случайные прохожие, – вместо того чтобы бежать, они попытались оказать хоть какую-то помощь пострадавшим. Все они бросились к ней, все рыдали и кричали, все хотели вырвать девушку из ее объятий и говорили ей: «Присядь, успокойся, иди сюда». Отталкивая их, она кричала: «Позаботьтесь об остальных! Помогите остальным!» Или думала, что кричит.

Очнулась она в парижской больнице Святой Анны. Сквозь пелену транквилизаторов врач с печальным лицом объяснил ей, что девушка, которую она вынесла из ресторана, обнюхавшаяся кокаином албанская модель, умерла на месте, когда стол – тот самый стол, что спас жизнь Коломбе, – размозжил ей череп. Но Коломба приняла новость почти равнодушно. У нее больше не было внутренностей. Под тонким слоем кожи осталась лишь пустота. И если бы она не утратила способность удивляться, тот факт, что пустота продолжала дышать и сохранила облик человеческого существа, показался бы ей невероятным. За первую неделю она не сказала почти ни слова – ни сослуживцам, ни матери, ни приносившим «глубокие соболезнования» представителям всевозможных организаций, ни этому ничтожеству, который до тех пор был ее парнем, а в следующие пару месяцев поспешно слился, не вынеся новую, больную и страдающую Коломбу.

Общение с ними вынудило бы ее снова почувствовать себя человеческим существом, а этого Коломба не могла допустить. Ей хотелось превратиться в стену, в простыню, в один из стоящих в вазе цветов, посланных начальником полиции «с бесконечным сочувствием и пожеланием скорейшего выздоровления». В обыденный предмет, который ничего не чувствует, в вещь среди вещей. Сделать это ей не удавалось, но она предпринимала попытку за попыткой, убивая время, пока оперировали сухожилие и плечо и пытались заставить ее поесть. Она начала принимать пищу лишь тогда, когда врачи уже решились было перевести ее на принудительное кормление. Не встряхнули ее даже посещения Ровере, который просто сидел возле нее, который сказал, что она ни в чем не виновата, и повторял ей это день за днем, когда начались приступы паники, кошмары и допросы управления внутренних расследований. А ведь Ровере страдал не меньше, а то и больше ее, ведь он недавно потерял жену – беда не приходит одна, – и мучился чувством вины за то, что едва не обрек Коломбу на смерть, отправив ее на это задание.

– В итоге комиссия меня оправдала. Но я с готовностью приняла бы обвинительный приговор. Я считала и продолжаю считать, что совершила страшную ошибку, – закончила Коломба.

Данте едва осмеливался дышать в непроглядной тьме, что его окружала, – и в той, что была вызвана ее рассказом.

– КоКа… но почему ты винишь во всем себя? Что ты могла поделать?

– Задержать его прежде, чем он войдет в ресторан.

– Но ты увидела его только в последнюю секунду.

– Я – да. Но коллеги заметили его еще на улице. Они видели, как он входит в бутик. А я велела им подождать. Сказала, что теперь он у нас в руках, что он точно поднимется повидаться со своей девушкой. Что я пригляжу за ним и не дам ему уйти. Все выходы были под наблюдением, бежать ему было некуда, мы могли действовать без спешки. Строго говоря, не я отвечала за операцию, но французские коллеги последовали моему совету. В отчете они написали, что, цитирую, «полагались на мой опыт и знание предмета». Это был величайший провал французской – а может быть, и европейской – полиции за последние полвека. Никто не хотел брать на себя ответственность за подобное фиаско. Подал в отставку префект, едва не сняли шефа французской полиции, посольства разругались в пух и прах. С тех пор у нас не слишком теплые отношения с французами.

– Уверен, у тебя были веские причины так поступить. Я знаю, как ты рассуждаешь.

– Я знала таких, как Белломо. Я боялась, что он вооружен и откроет перестрелку в людном месте. Боялась, что пострадают люди. Но сделала только хуже.

– Поняв, что его вот-вот схватят, он бы в любом случае нажал на детонатор.

– Таково было и заключение комиссии, которая добилась, чтобы мое имя не трепали в газетах, а саму меня не вышибли из полиции. И я все время себе это повторяю. Но факт остается фактом: я приняла неверное решение. Поэтому я больше не могу делать свою работу. Не из-за приступов паники. С ними я могла бы справиться. Но я больше не могу полагаться на себя и собственное суждение.

Данте пододвинулся поближе к ней. Теперь их разделяла всего пара сантиметров. В темноте вырисовывался лишь ее невесомый силуэт. Он испытывал мучительное, почти непреодолимое желание ее обнять. Боже, как давно он не обнимал женщину! Как ему хотелось прижать к себе такую хрупкую в этот момент слабости Коломбу… Едва успев об этом подумать, Данте удивился самому себе и замер, уже потянувшись было, чтобы взять ее за руку. Не стоит, конечно, не стоит. Он снова откинулся на кушетке.

– КоКа, утешитель из меня не слишком хороший. Я так долго жалел себя, что, когда больно другим, единственная моя стратегия – дождаться, когда их боль пройдет. Но могу сказать тебе одно. Я убежден, что, если бы ты вела мое дело, когда я был заключен в силосной башне, ты бы меня нашла.

Коломба фыркнула:

– А у тебя неплохо получается.

– Правда? Я просто сказал, что думаю. Спать хочешь?

– Нет. – Коломба поднялась и, хрустнув позвонками, потянулась. После дневной пробежки мышцы приятно онемели, и она снова подумала, что пора вернуться в режим тренировок. – Не уверена, что мне удалось бы тебя найти, но мальчика с видео я хочу освободить, пока он не стал таким, как ты. Одного Данте Торре миру вполне достаточно.

К рассвету составленный Инфанти список сократился до тридцати, а к десяти утра – до шести детей. Остальных они вычеркнули, поскольку их трупы были с уверенностью опознаны либо не подходили по возрасту и полу. Прежде всего они исключили жертв убийств. По большей части это были новорожденные и грудные дети. Шесть оставшихся детей представляли собой воплощение жестокости судьбы. Одного мальчика унесло потоком во время наводнения – его так и не нашли, – другой сгорел в родительском доме, третий погиб при сходе лавины, четвертый и пятый разбились в авариях по вине тупоголовых лихачей: их тела были настолько изуродованы, что опознать их не смогли даже родные. Самой страшной и гротескной оказалась смерть шестого ребенка. Минивэн с шестью пассажирами, направлявшимися в паломничество к храму в провинции Мачерата, слетел с обрыва и взорвался. Все находившиеся в машине погибли. Тела были до неузнаваемости обезображены аварией и взрывом бензобака, что в жизни бывает столь же редко, сколь часто случается в кино. Этот допотопный, лишенный современных систем безопасности минивэн, принадлежавший приходу, пожалуй, вообще не должен был выезжать на дорогу.

Когда в списке осталось шесть имен, Коломба, осушив целый кофейник несмешанной арабики из Санто-Доминго, взяла на себя самую тяжелую задачу – связаться с семьями. Данте самоустранился. Как бы ему ни нравилось врать и притворяться по телефону, но человеческого горя он не выносил, особенно острой боли утраты сына или внука. При личном общении способность наблюдать за выражением лиц и языком тела позволяла ему отстраниться от ситуации, но, говоря по телефону, он не мог не распознать в голосах собеседников тысячу оттенков страдания, и это страдание откликалось в нем. И хотя у большинства людей для подобных случаев обычно заготовлен набор готовых фраз, Данте в этом смысле был настоящим социальным аутистом и скорее бередил раны, чем утешал.

Коломба понимала, что задача будет не из легких, но все прошло еще болезненнее, чем она ожидала. Ее звонок разбудил кошмары и вызвал слезы, проклятия и, по крайней мере в одном случае, горестные стоны. Тем не менее Коломбе оставалось лишь стоять на своем.

– Вы не могли бы прислать нам фотографию? Лучше всего по электронной почте, но факс тоже подойдет.

Она рассказывала сказки о статистических исследованиях полиции, о сборе данных, которые могут спасти жизни, и лгала лишь отчасти. В довершение всего только двое из опрошенных имели доступ к интернету или компьютеру, и Коломбе пришлось уговаривать остальных обратиться в интернет-кафе или в местный сувенирный магазин и отправить снимки как можно скорее. Каким-то чудом ни один родственник не отказался, и через пару часов у нее были фотографии всех шести детей.

Тем временем Данте, натянувший на глаза черную маску, спал плохо. Его мозг не переставал работать, и сон его постоянно прерывался. В своем тревожном забытьи он словно пытался собрать пазл из кусочков, которые отказывались совпадать. Среди этих кусочков был и Отец, и загадочный мальчик, и еще более загадочное поведение Ровере. Он не знал, как они связаны, но чувствовал, что его боль и побуждения – важная нить клубка, который он пытается распутать. Мысли его были сумбурными, что свойственно тем, кто ночами лежит с закрытыми глазами, напрасно призывая сон. Однако Данте снова и снова воскрешал в памяти уже известные ему детали, словно разгадывая головоломку: необходимо было частично заштриховать абстрактную фигуру, чтобы взгляду открылись скрытые очертания знакомых предметов.

Резкий поток света вырвал его из полудремы. Коломба грубовато сорвала с Данте маску и устало посмотрела на него:

– Они у меня. Есть одна идея.

– Фотографии детей? – с пересохшим горлом переспросил он, на ощупь отыскивая пачку сигарет.

– Да. Они в компьютере. Ты готов или еще время потянем? – с сарказмом спросила она.

– Одну минуту, я только умоюсь.

Ночью Данте рухнул в кровать, не раздеваясь. Теперь он снял рубашку, плеснул себе в лицо холодной водой из-под крана, принял всевозможные капли и пилюли, чтобы хоть немного приглушить мучащую его тревогу, и вышел в гостиную с полотенцем на плечах.

Коломба впервые видела его с обнаженным торсом. Он был тощим как щепка и снова напомнил ей Дэвида Боуи в старом фантастическом фильме. Однако, вопреки вредным привычкам Данте, его худощавость не казалась болезненной и больше походила на худобу слишком быстро вытянувшегося подростка. Если бы не несколько седых волосков в его отросшей за последние два дня, когда он перестал бриться, щетине, он выглядел бы моложе своих лет.

– Закончил? – спросила она.

– Почти. Извини, но мне нужен кофеин.

– Что ты, не торопись…

– Не язви, это займет всего минуту. Хочешь кофе?

Коломба хотела, но из чувства противоречия отказалась. Размеренными движениями травника Данте приготовил один из своих блендов и, не дожидаясь, пока кофе остынет, выпил две чашки подряд.

– Я готов, – сказал он наконец. – Где они?

– Здесь. – Коломба развернула к нему экран компьютера.

Пока Данте умывался, она сделала из шести снимков коллаж. Фотографии, пришедшие на гостиничный факс, отсканировали для нее на стойке регистрации. В отличие от остальных, они были черно-белыми. Шесть фотографий мальчиков от пяти до шести лет, каждый из которых улыбался. Увидев их снова, Коломба впервые поняла, что, если тот, кого они ищут, среди этих детей, ему повезло больше остальных. Его похитил и держит в заточении безумец, но, в отличие от остальных, он все еще жив.

Секунд десять Данте, скрестив руки, смотрел на коллаж и наконец уверенно показал на одну из фотографий.

– Вот этот, – сказал он.

Коломба резко, со свистом, выдохнула:

– Мне тоже он показался самым похожим, но на сто процентов я не уверена. Не можешь быть уверенным и ты. Дети быстро растут и меняются.

– Я уверен на все сто, – настаивал Данте. – Что с ним случилось?

– Это мальчик из минивэна. Руджеро Палладино.

– Черт!

На миг до Данте как будто докатилось эхо его почти сна, и одна бойня наложилась на другую. Но Коломбе он ничего не сказал – в том числе потому, что не смог бы передать свои ощущения словами.

– Шесть трупов, и все, чтобы похитить его.

– Скажи, почему ты так уверен?

– Ничего не замечаешь? Кое-что отличает его от остальных детей.

Коломба вспомнила фотографии сына Мауджери и точный диагноз, поставленный ему Данте. Однако здесь был всего один снимок, к тому же мальчик позировал. Затем она заметила глаза:

– Слегка похож на азиата.

– Верно. Маленькие, близко посаженные глаза. А как тебе подбородок?

Коломба вздохнула. Когда Данте начинал строить из себя профессора за кафедрой, он становился невыносим. Но она ему подыграла:

– Слабовыраженный. Как у мальчика с видео, но тот стоял в другой позе, поэтому судить сложно.

– Так называемый скошенный подбородок. Но он пошел не в отца и не в мать. Это лицевая дисморфология, вызванная гипоплазией нижней челюсти. Характерный признак ФАС.

– Чего, прости?

– Фетального алкогольного синдрома. Алкогольного синдрома плода, – сказал он, как будто растолковывая ей очевидную истину. – Его дура-мать пила во время беременности. Плод не способен блокировать продукты распада этанола, проникающие через плаценту…

– Да, это я знаю. Я женщина детородного возраста.

Данте обратил на ее слова не больше внимания, чем на жужжание мухи.

– …и вызывающие отклонения в развитии.

– Насколько серьезные?

– Существуют различные степени выраженности синдрома в зависимости от количества употреблявшегося матерью алкоголя и сроков беременности – пила она в первом триместре или даже позже. Речь может идти как об отклонениях в психическом развитии, так и о серьезных физических дефектах. Поскольку на видео проблем с двигательным аппаратом не заметно, я бы сказал, что у мальчика нарушение умственного развития. Одному Богу известно, как он переносит заточение. – Данте взглянул на Коломбу. – Поэтому я уверен, что Руджеро – тот самый ребенок. У него замедленная обучаемость и умственная отсталость, как и у Луки, хоть и другого свойства. Похоже, Отец предпочитает самых обделенных судьбой детей.

В нормальных условиях они могли бы преодолеть расстояние от Рима до Фано немногим больше чем за два часа. Однако, поскольку Данте зациклился на скоростных ограничениях и то и дело требовал, чтобы его выпустили подышать свежим воздухом, поездку в его компании никак нельзя было назвать нормальной. Коломба смирилась с тем, что ехать придется вдвое дольше, а доберутся они только поздно ночью. Она пообещала себе, что в следующий раз бросит ему в кофе все содержимое одного из его контрабандных пузырьков с лекарствами. Но когда в ней поднималось раздражение, вызванное в том числе недостатком сна, Коломбе достаточно было пробормотать два волшебных слова – «обделенные судьбой», – чтобы немедленно утихомирить своего невыносимого пассажира.

– Это решение он принял недавно, – произнес он, когда слышать про обделенных судьбой ему до смерти надоело.

Они только что свернули с шоссе на провинциальную дорогу. Было уже темно, и на дороге попадались исключительно фермерские пикапы.

– Ты говорил, что он не меняет подхода. Что он всегда действует одинаково.

– Он не меняет метод, о’кей? Кто сказал, что он не может изменить выбор жертвы?

– Это всегда шестилетние дети.

– Да, только раньше он не отыскивал самых обделенных судьбой.

Она искоса посмотрела на него:

– Ты уверен?

– Я уже в детском саду был способным ребенком. Когда Отец меня похитил, я немного умел читать. И даже писать все буквы алфавита. Никакого отставания в развитии у меня не было.

– Ну, раз ты так говоришь.

Данте откинул голову назад:

– Почему бы тебе не позвонить моему отцу и не спросить его? И с ровесниками я отлично находил общий язык.

– Значит, ты очень изменился.

– Иди ты знаешь куда. – Он опустил спинку сиденья и притворился, что засыпает.

Она похлопала его по плечу:

– Не слишком-то расслабляйся. Мы приехали.

Впереди, за оградой из колючей проволоки, увенчанной табличкой «ВОЕННАЯ ЗОНА», располагалась казарма карабинеров, куда Коломба позвонила по дороге, разыскивая подписавшего отчет об аварии старшину. Если бы они приехали пораньше, то могли бы встретиться с ним в одном из местных баров, но теперь он уже заступил на ночную смену. Коломба остановила машину на первом попавшемся парковочном месте, и Данте, если это вообще возможно, еще привольнее разлегся на сиденье.

– Я внутрь не пойду.

– Не волнуйся. Мне и без тебя будет нелегко объяснить свой интерес. Если ты заявишься туда вместе со мной, мы только вызовем лишние вопросы. Кстати говоря… – Она сняла с пояса кобуру с пистолетом и положила под сиденье Данте. – Присмотри за этим.

Он резко сел:

– Может, хватит бросать его повсюду, как детскую игрушку? Однажды ты меня случайно пристрелишь.

– Или не случайно. – Она изобразила неплохую имитацию ухмылки Данте и вышла из машины.

В действительности настроение ее было отнюдь не безмятежным. Стоит старшине заметить в ее рассказе нестыковки, и он начнет юлить: когда надо, карабинеры умеют напустить туману, как никто другой. В том числе и поэтому она оставила пистолет в машине. Карабинер тут же заметит, что это не табельное оружие.

Коломба позвонила в звонок и представилась постовому на входе. Сделав под козырек, тот разблокировал автоматическую дверь. Стены маленькой казармы, возле которых стояли четыре пластиковых стула для посетителей, нуждались в покраске. В столь поздний час в помещении находился только ефрейтор, прихлебывающий кофе из пластикового стаканчика. Вспыхнувшее было в его глазах любопытство тут же погасло при виде золотого жетона, который Коломба пристегнула к поясу удостоверением внутрь. Всякий раз, оказываясь в полицейских участках или казармах, где ее не знали, она инстинктивно «светила жетоном». Это было быстрее, чем каждый раз представляться, и отваживало любопытных. Не всегда, но по крайней мере часто.

Шестидесятилетний старшина Колантуоно мог похвастать усами, достойными календарной обложки, и характерным палермским акцентом. Не выказывая ни малейшей подозрительности, он без околичностей рассказал ей все, что ему было известно о несчастном случае с минивэном. Коломба вечно недооценивала эффект, оказываемый ею на мужчин – как штатских, так и при погонах, – и частенько забывала, что расстегнутая верхняя пуговица на блузке производит не меньшее впечатление, чем полицейское удостоверение.

Так что старшина проглотил ее путаные объяснения о дополнительном расследовании, инициированном по заявлению какого-то истца, и, угостив ее кофе, отведав которого Данте скривился бы от отвращения, рассказал все, что знал. Первыми на месте аварии оказались дорожные патрульные из Мачераты, однако уведомлением семей и проведением опознаний тел занималась его казарма и он лично. Минивэн, зарегистрированный на имя священника прихода Святого Илариона, вылетел с провинциальной дороги 362 на крутом повороте.

– В этом месте дороги есть отвесный обрыв в несколько десятков метров, с которого сорвался автомобиль, после того как водитель потерял управление. Клянусь вам, госпожа Каселли, такого месива я в жизни не видал.

– Водитель вел слишком быстро? – спросила Коломба.

– Согласно заключению автотехнической экспертизы, у машины отказали тормоза. Добавлю, что со священником я был знаком лично и он медленно ездил даже на велосипеде, что уж и говорить об извилистой дороге.

– В каком состоянии были тела?

– Послушайте, госпожа Каселли, я не пытаюсь произвести впечатление, но вам случалось передержать на гриле сосиски? Вот как они выглядели. Если не знать, что они были Господними созданиями, можно было и перепутать.

– Однако родные их опознали?

– Да, и это было несложно. Пожалуй, я малость сгустил краски. – Старшина открыл окно и достал сигарету. – Вы не против?

– Пожалуйста.

– Проклятая привычка. Все никак не брошу. Стоит завязать, как набираю два килограмма и начинаю опять. А килограммы остаются. Так что я говорил?

– Вы рассказывали об опознании.

– Ах да. Так вот, некоторые части тел трупов остались нетронутыми. Лица приходского священника и учительницы не были изуродованы до неузнаваемости. Второго священника опознали по одежде. Один из детишек – как вспомню, сердце разрывается – буквально сложился пополам и заслонил себя спереди. – Зажженная сигарета старшины прочертила в воздухе неопределенную дугу от его головы до живота.

– У вас отличная память.

– Говорю вам, я ничего подобного отроду не видел. А уж я, к слову сказать, жутких аварий вдоволь нагляделся.

– Детей в машине было двое.

– Да. Калачиком свернулся сын учительницы. А второй, сын Палладино, обуглился до костей. Его только по цепочке и опознали. Да еще по кошельку.

– Его тело получило самые серьезные ожоги.

– Раз уж вы упомянули, пожалуй, что так. Он с рождения был невезучий. У мамы его проблемы были… Представляете, когда она узнала, что в положении, сразу легла в больницу, чтобы бросить пить. И вот такого ребеночка родила. Мне ее муж рассказывал, господин Палладино. Он муниципальный служащий. До сих пор на призрака похож.

– Проводилась ли ДНК-экспертиза тел?

– Нет, чего ради? Тут не ошибешься.

Коломба поднялась и протянула старшине руку:

– Благодарю вас, что согласились побеседовать.

– Уже уходите? – улыбнулся тот. – Какая жалость.

– Возможно, я еще вернусь, если у меня возникнут дополнительные вопросы.

– Надеюсь. Если позволите, в наших краях таких очаровательных женщин, как вы, редко встретишь. Да и у вас в Риме тоже.

– Спасибо.

Провожая ее к выходу, старшина Колантуоно добавил:

– Ужасная авария, прямо-таки насмешка судьбы. Всего лишь ехали в храм, чтобы помолиться, и поглядите, какой подарок уготовил им добрый Боженька. Но кому ведомы помыслы Господни?

– Никому, – кивнула Коломба, которая перестала задаваться вопросом о Господних путях еще в воскресной школе.

– С другой стороны, могло быть и хуже. Мог погибнуть и еще один человек.

Коломба застыла:

– Еще один?

Коломба вернулась к автомобилю. Данте вышел покурить. Он предложил ей дольку приобретенного им в табачной лавке по соседству батончика «тоблерон».

– Нет, спасибо, – отказалась Коломба. – Я знаю, как они все провернули.

– Как сымитировали несчастный случай? – с полуслова сообразил Данте.

– Да. – Они сели в машину, чтобы поговорить подальше от лишних ушей. – Автомобилист, обогнавший минивэн перед аварией, заявил, что видел его на обочине. Водитель, опустив стекло, говорил с каким-то мужчиной. Он это запомнил, потому что узнал сидящего за рулем приходского священника.

– А мужчину, который с ним говорил, он видел? – спросил Данте.

– Лица он не разглядел и внешность мужчины не описывал. Сказал, что подумал, будто мужчина голосует на дороге. Свет фар всего на секунду выхватил его из темноты.

– Это был Отец. Он убил их на месте и похитил ребенка.

– Или усыпил их и столкнул фургон в пропасть. Но тут что-то не сходится, Данте. В одиночку провернуть такое почти невозможно.

– Автомобилист видел только его.

– У него когда-то уже был сообщник – Бодини. Возможно, кто-то помогает ему и сейчас. Помощник прятался на обочине. Или, скорее, в машине неподалеку. Там лежал и труп на замену.

– Где они взяли тело?

– Надеюсь, украли из какого-нибудь морга; может, подкупили врача. Но боюсь, что…

– Это его очередная жертва. Может, непослушный пленник… Еще совсем малыш. – Казалось, Данте вот-вот взорвется. – Нужно провести эксгумацию тела мальчика, – возбужденно сказал он. – Необходимо установить, кто он.

– Для этого потребуется распоряжение магистрата. А у нас нет ничего, кроме гипотез. Чтобы картинка сложилась, придется найти Отца. Тому мальчику торопиться уже некуда. Как и его родителям. Если все так, как мы думаем, они давно считают его мертвым.

– Господи! – пробормотал Данте, потом на всякий случай сунул в рот какую-то таблетку и, не запивая водой, проглотил. – Все эти годы он продолжал похищать и убивать.

– Мы не можем быть в этом уверены. Возможно, он только недавно взялся за старое.

– Я уверен на все сто. Он никогда не останавливался. И не остановится, пока ты не всадишь пулю ему в лоб. Кстати, забери свой пистолет.

Она снова заткнула оружие за пояс.

– Я не мстительница, творящая самосуд под покровом ночи, Данте. Я из полиции. И хочу видеть его за решеткой.

– А я – нет. Я хочу видеть его мертвым. Он не должен дышать с нами одним воздухом.

Коломба заметила, что его трясет.

– Обещаю, он тебя больше не тронет, – сказала она.

– Я не могу… – начал он, запнулся и продолжил уже более твердым голосом: – Я до сих пор не могу держать себя в руках, когда чувствую, что он где-то поблизости. Когда-то я думал, что рано или поздно этому научусь.

– Ты прекрасно справляешься. Мне на твоем месте тоже было бы страшно. После всего, что он с тобой сотворил.

– Неужели он тебя не пугает?

– Нет, он вызывает у меня только ярость. И… не знаю… Возможно, лучше сказать ошеломление. Просто невероятно, как земля носит подобного монстра. Он словно сказочный злой гоблин или Фредди Крюгер. Но я больше не собираюсь притворяться, что в него не верю. Он существует, он все еще на свободе, и мы должны найти способ убедить в его существовании остальных. – Коломба завела автомобиль. – Пора навестить семью Палладино. Даже не думай отсидеться в машине. Мне пригодится твое мнение.

– Даже если я нагрублю матери?

– Только попробуй, и я тебя в багажнике запру.

– Не посмеешь.

– Хочешь проверить?

Однако, как оказалось, в столь крайних мерах не было никакой необходимости. Они застали семейство Палладино за скудным ужином. Перед лицом царящей в доме скорби воинственный пыл Данте изрядно поугас. Супругов словно поразил злой недуг из тех, что медленно пожирают жертву изнутри, не убивая до конца. Насколько было известно Коломбе и Данте, отцу мальчика было сорок, а матери тридцать пять, но выглядели они почти стариками: у него были глубокие морщины, залысины и впалые щеки, а ее преждевременно поседевшие волосы спадали на лоб беспорядочными прядями. Коломба подумала, что эта женщина так и не перестала винить себя в гибели сына и отказалась от какого бы то ни было ухода за собственным телом – даже от легкого макияжа и периодических визитов к парикмахеру. Глаза мужа глубоко запали. Коломба никогда не сталкивалась с такими серийными похитителями, как Отец, однако, расследуя убийства, повидала немало подобных семей: родных жертв, родных убийц, да и самих убийц тоже. Последние, вынужденные отвечать за последствия собственных действий, начинали понимать, что разрушили две жизни: жизнь жертвы и свою собственную, которая теперь будет ограничена периметром тюремной камеры. Утрата наложила отпечаток и на домик Палладино: повсюду были развешены фотографии сына, а одну из стен гостиной целиком занимало подобие алтаря с распятиями и иконами Богоматери.

Не в состоянии вынести их горя, Данте, как всегда, постарался отстраниться и, пока Коломба беседовала с родителями мальчика, сосредоточенно анализировал каждое их движение со своего укромного местечка у большого центрального окна комнаты, в которое заглядывал серп луны. Очевидно, они нисколько не сомневались в печальной участи сына и ежедневно корили себя за то, что отпустили его одного в поездку, затеянную приходским священником, которого они считали ответственным за случившееся.

– Он был слишком стар, чтобы садиться за руль, – произнес мужчина. – Да еще на такой допотопной колымаге. Мне надо было отвезти сына на своей машине, раз уж ему так хотелось посмотреть на этот долбаный храм.

– Карло… – вполголоса пристыдила его женщина.

Муж посмотрел на нее с жалостью, к которой не примешивалось ни капли любви.

– Она до сих пор верит в Бога, – сказал он Коломбе и Данте. – В отличие от меня. А вы бы не утратили веру после всего, что произошло? Но объясните, зачем вы приехали?

Коломба выдала им слегка видоизмененную версию истории, которую она рассказала старшине. Согласно этой версии, новое расследование проводилось с целью определить, не было ли у аварии свидетелей, оставивших пострадавших в опасности. Коломба дала понять, что при выявлении каких-либо новых обстоятельств об этом сразу же сообщат Палладино. Данте она представила в качестве специалиста по подобным случаям.

– Даже если бы кто-то остановился, чтобы помочь, что бы это изменило? – спросил муж. – Мой сын умер мгновенно.

– Это заключение аутопсии? – впервые открыв рот, спросил Данте.

– Мы не дали разрешение на вскрытие, – ответила мать. – Он и без того был изувечен. Они провели аутопсию тела дона Паоло, который был за рулем. Хотели проверить, не случился ли у него приступ.

– И?.. – спросила Коломба.

– С ним все было в порядке, – пожала плечами мать.

Коломба подумала, что случай словно специально играл на руку Отцу, способствуя благополучному осуществлению его планов, в то время как не веривший в совпадения Данте видел в этом дополнительный уровень сложности, но не понимал, в чем тут дело. Как Отец ухитрился столь надежно замести следы? Как избавился от всех улик?

Поскольку лед был сломан, Коломба решилась перейти к вопросам, имеющим весьма отдаленное отношение к обстоятельствам аварии. Данте заверил ее, что супруги ничего не заподозрят, но могут разозлиться, что их вынуждают заново переживать случившееся. Однако в них, казалось, угасла и способность к гневу. Даже в богохульствах мужа не чувствовалось ни силы, ни убежденности.

– Поездку организовал церковный приход?

– Нет, – впервые ответила мать. – Это была личная инициатива дона Паоло. Сам он постоянно ездил туда молиться, ну и нас звал с собой. А как-то спросил, не отпустим ли мы с ним Руджеро. И мы согласились. С радостью согласились…

– Когда он сообщил вам о поездке? – спросил Данте.

– Какая разница? – отозвался муж.

– Боюсь, начальство станет задавать вопросы, на которые я не смогу ответить. Я не хотел бы, чтобы снова пришлось вас беспокоить, – сказал Данте.

– Он позвонил за неделю до поездки, – сообщила мать.

На этот раз Коломба и Данте подумали об одном: преступникам явно не хватило бы недели на организацию похищения, а значит, они заранее готовились воспользоваться удобным случаем. Отец следил за домом Палладино. Но как он выбрал жертву?

– Кто-то еще, помимо погибших, участвовал в организации поездки? – спросила Коломба.

– Не думаю, – сказал отец.

– Никто не связывался с вами в дни перед поездкой? Может быть, врач? Новый педиатр? – осведомился Данте.

На этот раз родители мальчика не могли не изумиться столь странному вопросу.

– Врач? С чего бы с нами стал связываться какой-то врач?

– Я имел в виду одного из лечащих врачей мальчика. Ведь у него были особые потребности, – добавил Данте, пристально глядя на мать.

Женщина опустила голову. Щеки ее горели, как от пощечины.

– А, так вы все знаете, – пробормотала она.

– Да. – Несмотря на то что она отвела взгляд, Данте не отрывал от нее глаз.

– Я сразу бросила, как только узнала, что жду ребенка, – принялась оправдываться мать.

– Этих людей не это интересует, – не сдерживая гнева, сказал муж. – К тому же бросила ты не так уж и сразу.

– Но почти. Почти! – повторяла мать, взглядом ища у гостей сочувствия.

Ее переживания оставили Данте безучастным, однако Коломба с бесконечной жалостью улыбнулась женщине.

– Расскажите нам о докторе, пожалуйста, – пытаясь сменить тему, попросила она.

– У Руджеро был педиатр. А еще он ходил в «Серебряный компас».

– Что это? – спросила Коломба.

– Это был центр поддержки для проблемных детей.

– Почему вы говорите в прошедшем времени? – спросил Данте. Его внутренние маячки предупреждающе замигали.

Как выяснилось, отделения этого центра когда-то действовали по всей Италии, однако вскоре после смерти мальчика организация закрылась из-за недостатка финансирования.

Задав еще несколько вопросов, которые ни к чему не привели, Коломба и Данте направились к выходу.

Во дворе Коломба прошептала:

– Думаешь, он нашел этого ребенка через «Серебряный компас»?

– Не исключено, что не только его. Нам нужен список пациентов, – рассеянно ответил Данте.

И дело было не только в том, что ему хотелось насладиться долгожданным свежим воздухом – в доме ему пришлось нелегко, хотя столбик его термометра и не поднимался выше отметки «опасность», – просто его голова была занята мрачными мыслями, которые он не мог отогнать. Линии, соединяющие все интересующие его события, тесно переплелись, но в то же время оставались спутанными и прерывистыми. По мере того как расследование продвигалось вперед, он вместо ответов находил лишь новые и новые вопросы, ответить на которые становилось все сложнее. Представляя себе Отца, затаившегося во мраке, как тигр перед прыжком, он ничуть не удивлялся, что полиция до сих пор не села ему на хвост. Прежде всего, никто, кроме Данте, не верил в его существование, и потом, он настолько же восхищался интеллектом своего похитителя, насколько презирал умственные способности сил правопорядка. Однако сейчас, узнав, что все эти годы Отец не переставал действовать и беспощадно убивать, он не мог не спрашивать себя, как тому удалось столь безупречно заметать следы. Ведь столько всего могло пойти не так – например, отчаявшиеся родители могли потребовать ДНК-экспертизы сына… Как же вышло, что для Отца все складывалось настолько удачно? Пусть обстоятельства и не привели к его поимке, но на него могла бы пасть хотя бы тень подозрения, которая затруднила бы его «работу». Данте, которого судьба никогда не баловала, в удачу не верил. И тем более не мог поверить, что на удачу полагается Отец. Следовательно, Отец должен был разработать сложный, изощренный план выживания, постигнуть который Данте пока был не способен. Не давала ему покоя и другая загадка: как случилось, что при первом же промахе Отца полиция обратилась именно к Данте, который был его жертвой? Совпадение было слишком маловероятным, чтобы в него поверить. Однако и в этом случае ему удалось лишь определить проблему, но найти ее решение он не мог. Не мог до тех самых пор, пока не попрощался с проводившей их до двери матерью мальчика и взгляд его не упал на нечто вроде маленького памятника, украшающего вход в дом. На мраморном пьедестале около метра в высоту стояла пара покрытых бронзой детских ботинок. Несколько кусочков пазла встали на место в его мозгу с таким громким щелчком, что Данте показалось, будто его услышала вся округа. Показав на памятник трясущейся рукой, он спросил у женщины, что это, хотя не сомневался, что ответ ему уже известен.

– После аварии, в которой погиб Руджеро, кто-то оставил возле нашего дома его ботинки. Наверное, их нашли на дороге и принесли сюда. Муж сделал из них памятник. Сначала мы хотели установить его на кладбище, но… он так и остался тут.

Данте словно охватила лихорадка. Он тяжело дышал, а его еще недавно бледные щеки залил нездоровый румянец.

– Все хорошо? – встревоженно спросила Коломба.

Неопределенно взмахнув рукой и предоставив ей интерпретировать это как угодно, он бросился вслед за матерью ребенка, которая уже прощалась и даже начала было закрывать за ними дверь.

Коломба услышала, как он говорит:

– Простите, еще кое-что…

Здоровой рукой он достал из кармана мобильник и показал женщине, а потом и ее мужу что-то на экране. Коломба понятия не имела, что он мог им показать, и не слышала их ответа, однако, когда супруги кивнули, Данте завелся еще больше.

Выйдя из дома, он преобразился. Первое решение мучившей его загадки обожгло его, как оргазм.

– Данте, в чем дело? – спросила Коломба. – Я уже вся издергалась, а мне за руль садиться. Ты же не любишь, когда я вожу в таком состоянии.

Фирменная усмешка Данте превратилась в лучезарную улыбку олимпийского чемпиона.

– С тобой когда-нибудь случалось сатори?

– Что-что?

– Просветление.

– Насчет Отца?

– Только отчасти. Я понял, почему мы с тобой занимаемся этим делом. Не знаю, куда это нас приведет, но часть паутины я с мозга стряхнул. – Он взглянул на Коломбу, и его улыбка погасла. – Только вот, боюсь, то, что я понял, тебе не понравится.

– Да мне ничего в этой истории не нравится. Ну так что?

– Ровере, – сказал Данте. – Я знаю, что́ он скрывает.

«Чем ты готов пожертвовать?» Ровере весь день не мог выбросить из памяти слова этой песни. Они застряли у него в голове еще утром, когда мелодия заиграла на стоящем на ночном столике старомодном радиобудильнике, который он ни за что не согласился бы сменить на новый. Прежде чем заработать, будильник издавал нарастающее жужжание, словно старый ламповый телевизор. Обычно Ровере выключал его прежде, чем тот успевал зазвонить, но на этот раз позволил будильнику надрываться. Он был слишком изнурен, чтобы пошевелиться. Голос певца его почти удивил. Он казался, а может, и был совсем молодым. Елена бы его узнала, она старалась быть в курсе всего, что нравится молодежи. Будучи преподавательницей лицея, она считала, что, для того чтобы понимать учеников, должна свободно ориентироваться в их мире. Все они пришли на ее похороны, и, хотя они казались грустными, как будто потеряли родственницу, он, к собственному удивлению, спрашивал себя, не притворяются ли они, чтобы потом было что рассказать друзьям или чтобы удачно получиться на сделанных на телефон фотографиях.

«Чем ты готов пожертвовать?» Ровере не знал, кто исполнял песню, и забыл остальные слова, но ответ на этот вопрос был ему известен.

Всем. Вот его ответ. Он готов пожертвовать всем, чтобы положить конец собственной одержимости.

Служебный автомобиль высадил его возле дома, и Ровере, рассеянно помахав водителю, направился к двери.

Несмотря на то что его родители были ярыми католиками, самого Ровере никогда не покидали сомнения – те же вечные сомнения и жажда истины немало поспособствовали его полицейской карьере. Но разве может рациональная мысль объять непостижимое, познать трансцендентное? К безусловной вере Ровере оказался не способен, но в то же время был слишком привязан к традициям, чтобы решительно отвергнуть идею Бога. На протяжении всей жизни он продолжал колебаться. Он не посещал мессу, но не считал себя атеистом и тем более агностиком. Господь, вероятно, существует, но Он столь далек от мира и людей, что между верой и безверием нет никакой разницы. Однако, когда заболела Елена, он снова начал молиться самозабвенно, как в глубоком детстве. Он не готов был отказаться даже от малейшего шанса в надежде на чудо. Со свойственным ему упорством и методичностью, Ровере без устали читал молитвы-прошения и ходатайственные молитвы. Даже после смерти Елены молитвы даровали утешение в мучительные часы, когда одиночество свинцовой плитой ложилось ему на плечи.

В последнюю неделю он снова перестал молиться и знал, что на сей раз это навсегда. Если когда-то на него и были обращены очи Господни, то теперь Всевышний, конечно, отвернул от него свой взор, разгневавшись на его глупость и заблуждения. Ровере жил лишь надеждой, что ему удастся хотя бы частично все исправить. Но чтобы искупить вину, он должен еще глубже опуститься в пропасть.

Он непрестанно задавался единственным вопросом: «Какова кара за предательство, за ложь, за обман?»

Ответ был неизменным: он должен отказаться от всего. В конце концов он за все заплатит. Но Ровере ни о чем не жалел, пусть даже извлеченные им фрагменты истины лишь приумножили груз на его сердце.

Остановившись на пороге, он закурил сигарету. Проникающий сквозь матовые стекла с цветочным узором свет отбрасывал на фасад соседнего здания его темную тень. Ровере изумленно затаил дыхание. Он вдруг показался себе бесплотным, бестелесным. Он принимал пищу только для того, чтобы не валиться с ног, и тщетно пытался разобраться с текущими делами. Эту войну он проигрывал. Он превратился в лицедея, который играет самого себя, пытаясь заполнить оставшееся от него же пустое место.

«Чем ты готов пожертвовать?»

Поначалу сомнение было ничтожно мало. Он мог удерживать его на задворках разума, полного боли за Елену. Сомнение прокрадывалось в затаенные уголки сознания и тихонько шевелилось у него внутри, но он мог не придавать ему значения – или хотя бы притвориться, что не придает. Но стоило боли утраты самую малость притупиться, как червь сделался сильнее, начал обвивать и глодать его нутро. Когда он стал его неразлучным спутником? Должно быть, после того, как он навестил Коломбу в парижской больнице и увидел печать смерти на ее лице. Тогда он впервые почувствовал, что, возможно, у его сомнений есть основания и что ему не обрести душевного спокойствия, пока он не выяснит правду. И что же он нашел за дымом и зеркалами, за ширмами и игрой вееров? Только поглотившую его пропасть.

«Чем ты готов пожертвовать?»

«Разве мне есть что терять? Я обнажен до костей».

В последний раз затянувшись, он открыл дверь. Протянувшиеся из тьмы руки тотчас же схватили его и бросили об стену. Ровере не привык к насилию. Карьера штабного начальника всегда уберегала его от уличных беспорядков, опасных арестов, пинков и кулаков. Но он все-таки сделал слабую попытку попасть локтем в лицо находившемуся сзади нападающему. Мысленно он проклинал собственную глупость. Он должен был знать, что однажды это случится, что рано или поздно чудовище, скрывающееся под именем Отца, поймет, насколько он опасен. Нападающий болезненной хваткой схватил его за локоть и снова с силой ударил о бетон.

– Стоять, мать вашу! – произнес женский голос.

Ровере немедленно перестал сопротивляться.

– Коломба! – воскликнул он.

Это действительно была она. Коломба была разъярена и измотана. Всю дорогу из Фано она вжимала педаль газа в пол вопреки жалобам Данте, который кричал, пока не выбился из сил. Его даже несколько раз стошнило в окно. С каждым километром этой кошмарной поездки ее гнев только нарастал, пока не превратился в жажду крови. Никогда еще ее так не использовали, не предавали.

– Еще раз повысите голос – и я вам зубы выбью! Руки к стене! – прорычала она.

– Коломба, я не понимаю, что происходит, – уже спокойнее произнес Ровере.

Коломба ударила шефа под левое колено, чтобы заставить его раздвинуть ноги.

– К стене! Не двигайтесь. – Она начала его обыскивать.

– Ты же знаешь, я не вооружен.

– Я думала, что многое знаю.

Краем глаза Ровере увидел, как в дом заходит Данте. Он казался еще бледнее обычного, но, возможно, дело было в падающем с лестничной площадки свете. Данте остался стоять в дверях, как будто в доме таилась какая-то неведомая опасность.

– Господин Торре, может, хотя бы вы изволите объяснить мне…

Коломба словно с цепи сорвалась. Схватив Ровере за ворот плаща, она начала яростно его трясти, раз за разом ударяя грудью об стену.

– Хватит! Хватит лжи и отговорок! Скажите наконец правду, черт вас возьми!

– Вы знали об Отце. Знали с самого начала, – сказал Данте.

Ровере вздохнул. Он одновременно гордился Коломбой, которой покровительствовал, и был напуган ее реакцией.

– Нет, я не знал!

– Черт, я сказала – хватит! – закричала Коломба.

– Я говорю правду. Я всего лишь… – он запнулся, – боялся. Подозревал. Считал, что попросту сошел с ума, раз мне приходят подобные мысли.

– И решили использовать нас, чтобы развеять сомнения, – сказала Коломба. Она из последних сил старалась держать себя в руках, но чувствовала, что вот-вот взорвется.

– Как вы поняли? – спросил Ровере.

– Я пытался разобраться, – сказал Данте. – Разобраться в том, как вышло, что я стал заниматься расследованием. И если это не было чистым совпадением, значит вы вовлекли меня в дело с помощью КоКи и намеренно умолчали о многом из того, что вам было известно. – Данте помолчал. У него было немало причин, чтобы чувствовать себя полным идиотом. – Но я не понимал, как такое возможно. Вы вызвали КоКу сразу после обнаружения трупа в Пратони. Как вы могли так быстро обо всем догадаться? Неужели вы были сообщником Отца? Будь это так, все сошло бы шито-крыто. Вы знали жертву? Исключено. Вы не узнали бы в похищении почерк Отца, если бы не были единственным, кто осведомлен о некой детали, которая для остальных не имела ни малейшего значения. А потом я понял: ботинки. Отец оставляет ботинки своих жертв на виду. Это послание. Я прав?

– Да.

– Вы знаете, что оно означает?

– Нет.

– Но вы знали о нем еще до того, как приехали в Пратони. Вы общались с семьей Палладино? – спросил Данте.

– Да, – признал Ровере. Он словно говорил с самим собой.

Коломба в полном изнеможении отпустила его и сделала шаг назад. Все. Это. Правда.

Почувствовав, что его больше не держат, Ровере повернулся и расправил пиджак:

– Мне жаль, Коломба. Я собирался тебе рассказать, только ждал подходящего момента.

Коломба молчала. Ей было так противно, что она не могла даже взглянуть на шефа.

– Как вы вышли на Палладино? – снова спросил Данте.

– Этого я не могу вам рассказать. Пока не могу. Скажу лишь, что вместе вам удалось совершить настоящее чудо.

– Чудо… – будто в трансе, повторила Коломба.

– Это важнейшее расследование в твоей жизни, Коломба. Ты единственная, на кого я мог положиться, – сказал Ровере, надеясь, что его слова звучат убедительно. – А он… – Ровере показал на Данте. – Он единственный, кто мог задать тебе правильное направление.

– Вам повезло, что я ненавижу насилие. И что у меня конфисковали кастет, – сказал Данте.

– Я хочу знать все, – решительно произнесла Коломба.

– Не сейчас. Прошу тебя, доверься мне. Подожди еще немного. Всего несколько дней. Я постараюсь уберечь тебя от всего, что произойдет. – Ровере направился к лестнице.

Захваченная врасплох, Коломба догнала его лишь через несколько секунд:

– Куда это вы собрались, черт возьми?

– Домой. Каждые полчаса здесь проезжает патрульная машина. Я предпочел бы, чтобы нас не видели вместе.

Он начал было снова подниматься по ступеням, но на этот раз Коломба резко схватила его за предплечье. Она с трудом превозмогала чувство отстраненности, которое почти превращало ее в соляной столп.

– Либо вы рассказываете все, что знаете, либо я звоню Де Анджелису – и вы разбираетесь с ним. – Она достала телефон и продемонстрировала ему дисплей, на котором уже высвечивался номер магистрата.

– Он все замнет, – сказал Ровере. – Я еще не знаю, враг он нам или обыкновенный карьерист, но тебе не стоит ему доверять.

Коломба приложила палец к кнопке звонка:

– Последний шанс.

Ровере стало ясно, что она не отступит. Связывавшие их когда-то уважение и привязанность таяли с каждой секундой, с каждым произнесенным словом. Ровере с болью в сердце подумал, что, как бы он ни старался, былой близости уже не вернуть.

– Обещай, что без моего разрешения никому и словом не обмолвишься о том, что я скажу.

– Не дождетесь. Это мне решать.

Ровере снова понял, что ему не остается ничего иного, как покориться.

– Будь по-твоему. – Он знаком пригласил ее следовать за ним, и они вместе поднялись на площадку антресольного этажа. – Поговорим у меня.

Коломба обернулась. Данте все так же мрачно стоял, прислонившись к застекленной двери.

– Что ты будешь делать?

Он оглядел подъезд, покусывая надетую на больную руку перчатку. Теперь, когда таймер выключил верхнее освещение, холл казался еще менее гостеприимным. Но его все-таки очень интересовало, что скажет Ровере.

– Дай мне минутку, чтобы перевести дух. Без меня не начинайте.

– Тогда пошевеливайся, – бросила ему Коломба, догоняя Ровере. Тот уже поворачивал в замке ключ.

– Я предпочел бы, чтобы господин Торре при нашем разговоре не присутствовал, – сказал он.

– Ваши предпочтения меня больше не волнуют. Давайте же проходите, – приказала Коломба.

Ровере распахнул дверь. В темноте квартиры блеснула электрическая искра. Почти белоснежный, ослепительно-яркий проблеск призраком отпечатался на сетчатке. Вспышка была последним, что увидела Коломба перед взрывом.

Взрыв отбросил Данте на тротуар. Придя в себя от кратковременной контузии, он обнаружил, что усыпан осколками стекла, однако на нем самом не было ни царапины. Дом погрузился во тьму. Четыре нижних этажа остались без оконных стекол. Из некоторых проемов валил густой жирный дым.

«Бомба, – ошеломленно подумал он, пытаясь подняться на ноги. – Это была бомба».

Выла и пищала сигнализация припаркованных автомобилей. Из окна соседнего дома что-то неразборчиво кричал мужчина. Данте осторожно оперся больной рукой на покрытый осколками тротуар, но, не подхвати его прохожий, он поскользнулся бы и упал.

– Вы в порядке? – спросил мужчина.

Данте не обратил на вопрос никакого внимания. Вокруг собралось человек десять. Все щелкали камерами мобильников и куда-то звонили. Он протиснулся к входной двери. Подъезд заволокло дымом. Ничего было не разглядеть.

«КоКа внутри», – все еще не оправившись от шока, подумал он.

Из-за завесы дыма показалась заходящаяся от кашля пожилая пара в пижамах.

Данте преградил им дорогу.

– На лестнице находилась женщина. Высокая, темноволосая. Видели ее? – невнятно от волнения проговорил он.

Мужчина прочистил горло.

– Слишком темно! – сказал он. – И все в дыму…

Из подъезда вышли женщина в халате и мужчина в костюме и галстуке, с виду только вернувшийся домой из офиса. Он спокойно говорил по телефону. Коломба не появлялась. Данте подумал, что, пока он как идиот торчит на тротуаре, она умирает там, в пожаре, среди дымящихся обломков. Он должен спасти ее сейчас же, – возможно, еще не поздно. Внутренний голос, нашептывающий ему дурные новости, говорил, что он опоздал, что, судя по вылетевшим от взрыва стеклам, эпицентр пришелся на нижние этажи, где как раз находилась она. Визгливый от страха голосок уверял, что в пыли и дыму он найдет лишь разметанные ошметки тела. Он больше никогда ее не увидит.

Приказав голосу заткнуться, Данте закрыл глаза. Подумал о солнечных пляжах, о ясных небесах. Представил, что летит, как планер; бежит по ночной лужайке. Попробовал вернуться в ту пору, когда, лежа в постели, в полудреме смотрел на звезду из окна балкона. Прошло не меньше минуты, пожилая пара, поддерживая друг друга, вышла на улицу. Коломба все не появлялась.

Столбик его термометра упал вместе с замедлившимся пульсом.

«Я смогу», – сказал он себе, пытаясь заглушить убеждающий его в обратном голосок, который твердил, что это безумие.

Он снял галстук, не открывая глаз, спустил молнию на брюках и помочился на него, даже не подумав отойти подальше от толпы. Зеваки с отвращением отпрянули. Кто-то громко возмутился.

«Да идите вы на хрен!» – подумал он, прижал к носу и ко рту мокрый галстук, включил фонарик на телефоне и вошел в подъезд.

В первую секунду тьма показалась ему кромешной. Потом дым рассеялся, и луч его фонарика выхватил из мрака подножие с виду невредимой лестницы. Похоже, взрыв не повредил несущей структуры здания, но сверху падали куски штукатурки и капли расплавленного пластика электропроводки.

– Назад! – прокричал ему кто-то снаружи.

От лихорадочной решимости Данте уже ничего не осталось. Он собирался было повернуть назад, когда увидел, как на лестничной площадке в конце первого пролета едва заметно шевелится светлое пятно. Рядом зиял пузырящийся пурпурными языками пламени и клубами ядовитого дыма провал, на месте которого еще недавно располагалась квартира Ровере. Этого оказалось достаточно, и Данте рванулся к лестнице, светя себе под ноги, чтобы не споткнуться об обломки. Лестница уцелела до второго этажа. Перед самой площадкой не хватало ступеньки, и Данте перепрыгнул брешь, неуклюже приземлившись на груду обломков. Восстановив равновесие, он понял, что белое пятно – всего лишь пластиковый плафон, покачивающийся от сквозняка.

«Проклятие! – подумал он. – Я так больше не могу. Это слишком».

Но не успел он развернуться, чтобы спуститься обратно, как заметил скорчившуюся у стены коридора темную фигурку. Свет его фонарика упал на полупогребенное под кусками отвалившейся штукатурки лицо Коломбы. Она была усыпана мерцающей в отблесках пожара белой пылью.

Данте склонился над Коломбой и позвал ее по имени. Ее лицо было залито кровью, и, прежде чем заметить, что кровь идет из раны у нее на лбу, Данте успел вообразить самое худшее. К счастью, рана оказалась неглубокой.

– КоКа! – закричал он. Ресницы Коломбы шевельнулись. – КоКа, ты меня слышишь?

Их накрыло волной дыма, и Данте, несмотря на повязку, едва не выкашлял все легкие. Когда облако рассеялось, в коридоре обозначился еще один источник света. Высокий, толстый парень в шортах одной рукой прижимал к лицу влажный платок, а другой направлял на них луч походного фонаря. Сам он предусмотрительно держался на расстоянии.

– Как вы? – перекрикивая треск огня, спросил он.

– Помоги вынести ее наружу, – ответил сквозь повязку Данте.

– Нельзя самим ее трогать, нужно дождаться «скорой». Так всегда говорят, – отозвался парень.

– Мы не можем бросить ее здесь, – настаивал Данте. – Здание может обрушиться.

– Так, может, нам свалить отсюда, пока не поздно? – заметил парень.

– Я без нее никуда не пойду, – сказал Данте.

По лестнице в одних пижамах сбежали отец, мать и трое сыновей. Мужчина освещал дорогу факелом из горящих газет.

«Вот идиот! – подумал Данте. – Прямо после взрыва».

Пока семья проходила мимо, между Данте и парнем рухнул огромный кусок штукатурки. Молодой человек испуганно отступил назад.

– Постой, не уходи. – Данте снова склонился над Коломбой. Она открыла глаза. – Ты меня слышишь?

– Да… – слабо ответила она.

– Пошевели ногами. Пошевели ногами!

– Что?

– Ногами пошевели! Надо проверить, не поврежден ли позвоночник.

Сжав кулаки, она слабо шевельнула одной, а затем и второй ногой.

– Как она? – спросил парень.

– Сможет идти, если ты мне поможешь, – сказал Данте, всей душой надеясь, что не ошибается. Но необходимо было как можно скорее вывести отсюда Коломбу. И выбраться самому.

Их окутал очередной вырвавшийся из квартиры клуб дыма. Запахло горящей бумагой и древесиной: огонь добрался до книжных шкафов в гостиной.

Парень наконец решился подойти и помог Данте поднять Коломбу.

Стоило ей встать, как ее стошнило пылью и кровью.

– Ровере, – пробормотала она. Она держалась на ногах, но казалась слабой и потерянной.

«Пускай себе горит», – подумал Данте. Но тут же понял, что, как бы он ни мечтал снова очутиться на свежем воздухе, узнать, что известно Ровере, ему хотелось еще больше.

– Сможешь сам ее отсюда вывести? – спросил он парня и удивился, что все еще способен говорить.

– Наверное.

– Выведи ее на улицу и дождись «скорой». Не оставляй ее, пока «скорая» не приедет, иначе, клянусь, я тебя найду!

Под свирепым взглядом Данте парень кивнул:

– Не беспокойся.

– Осторожно на верхней ступеньке.

Данте неохотно отошел от Коломбы и парня и приблизился ко входу в объятую пламенем квартиру. Взрыв снес несущую стену и вырвал из бетона арматуру. Все было завалено обломками. Потолок разнесло ударной волной, и пол верхней квартиры обрушился. Большая часть дыма устремлялась в дыру в потолке и выбитые стекла третьего этажа. Только благодаря этому Коломба не задохнулась, а Данте до сих пор играл в разведчика. В кровь выбросило столько адреналина, что сердце оглушительно стучало у него в ушах. Он просунул голову в огромную дыру. В глубине коридора пылало пламя. Жар был настолько невыносимым, что нечего было и думать подойти поближе. Упавший сверху мраморный стол едва не пробил перекрытия и в этой квартире. От прочей мебели остались лишь постепенно воспламеняющиеся щепки.

Нигде не было ни следа Ровере. Данте снова обвел фонариком квартиру и понял, что больше не может здесь находиться. Кошмар бил по нему, словно молот мясника. Он представлял, как его придавит рухнувшая стена, завалит обломками, под которыми он будет биться, пока не задохнется. Все это он не просто воображал, а испытывал, как наяву. Необходимо выбраться отсюда сейчас же, пока столбик его термометра не поднялся до максимальной отметки, запустив сигнал тревоги, пока он еще не совсем потерял голову от ужаса. Данте в последний раз огляделся, и ему показалось, что вырванная из петель дверь квартиры слегка шевельнулась. Только благодаря тому, что она была бронированной, Коломбе удалось выжить. Теперь же почти невредимая дверь стояла на ребре в коридоре на груде развалин, среди которых Данте вдруг узнал человеческую голову – покрытую копотью голову Ровере. При взрыве дверь приземлилась прямо на него и придавила к полу ниже талии. Свободной рукой Ровере пытался дотронуться до лица.

Данте встал на колени и попытался стереть пыль с его глаз и губ:

– Это я, Торре. Держитесь.

Ровере открыл рот, безуспешно пытаясь что-то сказать, и Данте увидел, что у него выбиты все зубы. Рот превратился в сгусток крови, пыли и раскрошенных костей. Преодолевая отвращение, он сунул палец ему в рот и прочистил полость, чтобы облегчить ему дыхание. По подбородку Ровере потекла струйка густой, почти черной крови, но он открыл глаза и судорожно сжал больную руку Данте.

– Потерпите немного, – сказал тот. – Кажется, я уже слышу сирены. «Скорая» вот-вот подъедет. – Внезапно ему стало плевать на тайны этого человека. Хотелось только одного – выбраться наружу.

Хватка стала еще сильнее. Ровере было страшно, страшнее, чем ему самому. Страшно, что его бросят одного в этом инферно пламени и смерти.

Данте на миг прикрыл глаза.

«Голубые небеса, моря, луга, просторы вселенной».

– Ладно, я вас не оставлю. Попробую снять с вас эту штуку. – Он положил телефон таким образом, чтобы фонарик освещал его и Ровере. – Отпустите меня на секунду. Клянусь, я никуда не денусь, – задыхаясь, сказал он и бережно высвободил ладонь.

Взявшись за ребро двери обеими руками, он попытался ее поднять, но она не подалась ни на миллиметр. Он мог бы столкнуть ее, если бы нашел рычаг, но для начала необходимо было оценить состояние Ровере.

Данте наклонился к нему и с ужасом выдохнул. Искореженный угол бронированной двери превратился в зубчатое треугольное лезвие, насквозь проткнувшее грудину Ровере. Пройдя сквозь позвоночник, острие пригвоздило его к полу. Широкая лужа крови стекала сквозь щель между мраморными плитами пола, алой моросью падая на нижний этаж.

Данте снова встал на колени и заглянул в полные отчаяния глаза Ровере. Он попытался сказать что-то обнадеживающее и понял, что не может. Никто не заслуживает того, чтобы услышать ложь вместо последнего «прости».

Данте погладил его лоб.

– Вы не жилец, – тихо сказал он. В лихорадочно горящих глазах Ровере мелькнуло понимание. – Мне жаль. Что бы вы ни натворили, как бы ни были виноваты передо мной и Коломбой, считайте, что мы вас простили. О’кей?

Ровере что-то пробормотал, но Данте пропустил его слова мимо ушей. Он перенесся в пространство сна, и все вокруг казалось настолько нереальным, что ему вдруг стало на удивление спокойно. Возможно, он и сам погиб и просто этого не знает.

Он сел, скрестив ноги, и бережно положил голову Ровере себе на колени:

– Больно?

Ровере отрицательно повел глазами.

– Значит, все пройдет легко. Тебе предстоит грандиозное, важнейшее путешествие. Единственное путешествие, которое действительно что-то значит. Поверь, оно будет прекрасно. Скоро ты узнаешь обо всем на свете. Не будет больше ни загадок, ни теней, ни страхов.

Дыхание Ровере замедлилось.

– Путешествие начинается. Представь, что садишься в огромный, прозрачный, как воздух, самолет, – продолжал Данте. – Видишь? Он уже на взлетной полосе. Его подбрасывает на ветру, ему не терпится подняться и улететь. На борту уже полно народу, и все ждут тебя одного. Времени здесь не существует, и ты можешь встретить всех, кого так давно хотел увидеть. Всех друзей и близких, всех тех, кого ты, казалось, навсегда потерял. Только глянь, сколько их… Ты и не знал, что их так много, правда? – (Ровере слабо улыбнулся и закрыл глаза.) – Подожди, не садись на первое же свободное место. Столько людей хотят тебя поприветствовать. Твои родители. Видишь, какие они нарядные? – Данте проглотил ком в горле. – Здесь и твоя жена. Посмотри, какая она красавица, как рада тебя видеть! Как долго она тебя ждала! Ты чувствуешь ее объятия?

Дыхание Ровере стало неровным.

– Теперь вы можете отправляться. Самое прекрасное, что все то, что ты когда-то считал важным, не стоит и минуты этого путешествия…

Данте замолчал, потому что Ровере перестал дышать. В этот момент к дому подъехала первая бригада «скорой помощи».

Данте поспешил обыскать тело, пока врачи шли к лестнице. Он раз за разом прокручивал в памяти последнюю фразу, сорвавшуюся с окровавленных губ Ровере: «Он не один».

Он не один.

VII. Ранее

Он кусает трясущую его руку. Это безотчетная реакция, он еще полусонный. И даже пытается схватить ее, еще не помня, где находится. Потом вспоминает, чертыхается и открывает глаза. Стоящий возле его койки в одних трусах Гомик с воплями трясет раненой рукой. Говорит, просто хотел оказать ему услугу. Пекся о том, как бы его не наказали. Фабрицио рад, что это он. Будь на его месте кто из других – например, Деревенщина или Тухлоногий, – они бы дали сдачи. Фабрицио пришлось бы отбиваться, и, может, не только кулаками. Под матрасом Фабрицио прячет нож и набитый монетами носок. Носок пошел в ход уже на вторую ночь. Нож он только показал, чтобы остальные знали, что к нему лучше не лезть. Правда, нож тут есть почти у каждой собаки. А у Тухлоногого даже кастет припрятан. Говорит, что сделал его там, где был раньше, потому что там его в цех упекли. Фабрицио не верит: Тухлоногий ни хрена не умеет. Видать, стащил у какого-нибудь другого говнюка или купил.

Зато у Гомика дать сдачи кишка тонка. То пытается со всеми закорешиться, то ноет и визжит во все горло. Как, например, когда те двое залезли к нему в койку ночью. Вопил, пока ему глотку подушкой не заткнули. Что с ним сделали, Фабрицио не знает и знать не хочет. Но на следующий день те двое лыбились во все хари, а Гомик сказался больным. Надо бы его домой отправить за негодностью. Но по ходу кого-то он крепко достал, вот и расплачивается теперь.

Фабрицио обводит взглядом казарменную спальню. Остальные уже вытянулись по стойке смирно посреди комнаты, кто во что горазд. Кажись, он пропустил ночную побудку.

Он отталкивает Гомика и встает в один ряд с остальными. Холод адский, ноги зараз в сосульки превращаются. Сколько, на хрен, времени? Настенные часы показывают три ночи. Немудрено, что он не проснулся. Это не побудка, скорее хрень вроде ночных учений, бег по пересеченной местности по уши в грязи.

Но куда там! Сержант-калабриец, ростом метр с кепкой, с глазенками, похожими на дохлых мух, на ломаном итальянском объясняет, что для доставки груза требуется шесть человек. А поскольку работенка дерьмовая, выберет он тех, кто больше всех бесил его в последние несколько дней. И выбирает типа, который здесь без году неделю и, может, раза два всего рот открыл, Тухлоногого, двух пацанов, которых называют Близнецами, потому что они все время вместе, вечно укуренного Фармацевта и, ясное дело, самого Фабрицио.

Назвав его имя, сержант улыбается своей ублюдской улыбочкой и пялится ему прямо в глаза. Фабрицио так и подмывает вцепиться ему в горло. Но он сдерживается, ведь за такие выкрутасы он и угодил в военную тюрьму Пескьера. Другой сержант, другая ублюдская улыбочка. Тот отчитал его за грязные ботинки. А они даже и грязными не были. Он просто забыл нанести зубной щеткой крем для обуви на швы. Правило было настолько тупым, что Фабрицио и в башке-то удержать его не мог. Другой сержант с другой ублюдской улыбочкой вставил ему по первое число. Сказал, что не пустит в отгул ни вечером, ни в выходные. И что он еще легко отделался, потому что сержант его, захребетника, раскусил. Тогда Фабрицио снял правый ботинок и бил сержанта по физиономии, пока тот не свалился на землю. А когда он свалился, Фабрицио сказал ему, что он тоже легко отделался, потому что он тоже его раскусил.

И ясное дело, за ним пришли. И ясное дело, следующие полтора года он только и делал, что проклинал свой дерьмовый гонор да старался, чтобы его не излупцевала до смерти охрана и не сожрала заживо мошкара. Правду люди говорили, что военная тюрьма еще паршивее обыкновенной, а самая паскудная казарма лучшей тюрьме сто очков вперед даст.

Так что на этот раз Фабрицио берет себя в руки. Он все так же стоит навытяжку и даже рявкает что-то вроде «так точно», что в его устах кажется почти шуткой. Да сержант и не слушает особо.

Счастливчики расходятся по койкам, а шестерым избранным дается десять минут на сборы. Во дворе уже стоит брезентовый фургон. Когда они, смирившись, что их среди ночи повезут черт знает куда, запрыгивают в кузов, их ждет приятный сюрприз: ящик с ликером. «Кто-то, видать, забыл», – думает Фабрицио, а Фармацевт заявляет, что его приберегли специально для них. Они выдувают пол-ящика, пока фургон трясется на кочках проселочных дорог, все больше отдаляясь от Меццаноне-ди-Дзербио. Меццаноне – богом забытое захолустье, где для таких отбросов, как они, построили военную тюрьму, в казарме которой были расквартированы всего полсотни солдат вместе с офицером и двумя младшими офицерами.

Они заняты выпивкой, и поездка занимает от силы полчаса. Все уже под мухой, кроме Тухлоногого, который, как всегда, жалуется на ботинки и мозоли. Говорит, что после дембеля не сможет ходить и найдет адвоката, чтобы выбить компенсацию. Как будто хоть один адвокат станет слушать такого недоумка, как он. Не хватило мозгов откосить от армии, так сиди и не высовывайся. Особенно если облажался и угодил в штрафные бараки.

Грузовик останавливается, и сержант кричит им, чтобы вылезали. Перед ними крытый листовым железом бетонный ангар метров двадцати в длину. Ангар стоит посреди огороженного участка, а участок – посреди глухомани. Всюду потемки да деревья. Фабрицио думает, что это военный склад, хотя, помимо таблички, ничто не указывает ни на казарму, ни на подразделение. Возле припаркованного у склада самосвала с гражданскими номерами стоят четверо солдат в камуфляже. Фабрицио пытается определить, из какой они роты, но на их форме нет никаких знаков различия. Исключение составляет только погоняющий остальных резкими жестами человек с нашивками старшего капрала. Бугаем его не назвать, Фабрицио сразу соображает, что от этого капрала лучше держаться подальше. Его вроде нимб окружает, как святого. Только вот нимб у него черный, как смола.

Сержант садится в грузовик и, ни хрена не сказав, уезжает. Они вшестером изумленно переглядываются: что за хрень? Один из солдат в хаки в двух словах и без намека на улыбку объясняет, что они должны разобрать склад. За его содержимым будут приезжать грузовики. Все, что от них требуется, – это загружать их и управиться до рассвета.

Солдаты без знаков различия заканчивают загружать в самосвал металлические цистерны для керосина. С виду цистерны полные и тяжелые, но солдаты работают руками, без погрузчика. Фабрицио надеется, что их груз не будет настолько тяжелым, иначе он сбежит, и пускай капрал с лицом убийцы катится ко всем чертям. Ему везет: на складе их ждут всего несколько сотен заклеенных упаковочной лентой мусорных мешков да старая офисная мебель. Похоже, все это барахло запихнули на склад в спешке, покидав как попало.

Солдат без знаков различия объясняет, где найти упаковочную ленту, чтобы завязать рваные мешки, и разрешает им курить и даже выпивать – он заметил, что Близнецы тайком передают друг другу бутылку. Главное, чтобы работа не стояла. Никому и в голову не приходит перечить. Все кивают. И тут Фабрицио, которого с самого начала мучило смутное воспоминание, понимает, где видел солдата без знаков различия раньше. Это его земляк. Он не сразу его узнал, потому что не видел со времен воскресной школы. Когда-то они вместе гоняли мяч и обменивались грязными комиксами. Эмилио, его зовут Эмилио. Когда остальные принимаются за работу, Фабрицио подходит и представляется. Они хлопают друг друга по спине, но на вопросы о своей роте и об этом месте Эмилио не отвечает. Только советует пошевеливаться, потому что старший капрал шутить не любит. Похоже, у самого Эмилио тоже поджилки трясутся от капрала с жестокими глазами, потому что, как только тот входит на склад, он сразу замолкает.

Фабрицио тоже как ни в чем не бывало наклоняется над одним из ближайших мешков. Он мягкий и легкий и, должно быть, набит тряпками.

А потом один из мешков лопается, и Фабрицио видит его содержимое.

Оно будет сниться ему всю жизнь.

VIII. Иди по компасу1

На место приехали все. Пожарные, несколько машин «скорой помощи», саперы и инженерные войска. Патрульные и бронированные автомобили, подъемные краны, автолестницы. Мэр и префект, начальник полиции с заместителем, председатель палаты депутатов с горсткой народных избранников. Журналисты и фотографы, толпы зевак, передвижные студии крупнейших национальных сетей, Национальное агентство объединенной печати, японское телевидение и корреспондент Си-эн-эн. Главный инспектор Инфанти, инспектор Ансельмо из почтовой полиции, не находившиеся на вызовах руководители мобильного спецподразделения и все бывшие сослуживцы Коломбы.

Самой ей не довелось увидеть ни их, ни приезда Сантини и Де Анджелиса: ее уже отвезли в больницу с сотрясением мозга и бесчисленными ссадинами и ушибами. На протяжении следующих нескольких часов она позволяла вертеть себя, как куклу, и лишь урывками осознавала, где находится. Ей то и дело начинало казаться, будто она вернулась в день Катастрофы. Тот же белый шум в ушах, привкус пепла и извести во рту, запах гари.

Тем временем Данте был задержан сотрудниками следственного управления и доставлен в центральный полицейский участок. Несмотря на его отчаянные протесты, его приковали наручниками к стулу и заперли в кабинете с единственным конвойным, который пропускал все его требования перевести его на открытый воздух мимо ушей. Измотанному после недавнего нахождения в горящем здании, Данте сразу же стало дурно. Он до посинения кричал и топал ногами. Охранник отвесил ему оплеуху, и он, сломав стул, рухнул на пол, но тут же вскочил и принялся размахивать пристегнутым к запястью сломанным подлокотником, не подпуская конвойного ни на шаг. Трое вбежавших в кабинет полицейских бросились на него и повалили на пол. Задыхающийся Данте потерял сознание.

Очнулся он уже пристегнутым к перилам балкона. Заперших его агентов в форме вовсю распекал Сантини. Во рту у Данте пересохло, сконцентрироваться не удавалось, и только боль в желудке вернула его в реальность. Простирающаяся под балконом улица Сан-Витале была перекрыта патрульными машинами и полицейскими барьерами.

– Меня удерживают против воли и подвергают пыткам! – во все горло закричал он. – Свяжитесь с моим адвокатом! Его зовут Роберто Минутилло, найдите его контакты в интернете!

Сантини в один прыжок подскочил к нему:

– Захлопните пасть, или я распоряжусь, чтобы вас перевели внутрь. И позабочусь, чтобы окон там не было.

– А если я коньки отброшу? Избавитесь от моего трупа?

Сантини склонился над ним:

– Убит функционер полиции. Думаете, кого-то волнует, что с вами станется?

– Я там был, вы не забыли?

– Поэтому вы и здесь. – Сантини подкатил к нему стул на колесиках. За французскими окнами тут же столпились, наблюдая за происходящим, полдюжины агентов в форме и штатском. – Позвольте прояснить ситуацию. Произошел взрыв бомбы. Кое-кто уже призывает ввести военное положение. Поговаривают о возрождении «Красных бригад»[242]. Наш долг – разобраться, что произошло на самом деле. И с теми, кто отказывается сотрудничать, мы церемониться не намерены.

– Никто еще не задал мне ни единого вопроса.

– Это сделаю я. От имени уполномоченного магистрата.

– Дайте угадаю, это Де Анджелис?

– Вас это не касается. Вы встретитесь с ним позже для составления протокола.

– Это если я буду хорошим мальчиком. А иначе вы сбросите меня с балкона.

Сантини сжал челюсти:

– Зачем вы пытаетесь вывести меня из себя?

Данте подумал, что Сантини действительно едва сдерживает ярость. Неужели он его изобьет? Вряд ли. Как бы Сантини этого ни хотелось, к полиции сейчас приковано внимание всей страны. Подозревай он, что Данте замешан во взрыве, и его бы это не остановило. Но в данный момент Сантини не знает, что и думать. Он сутулился под грузом случившегося, постоянно дотрагивался до лица и незаметно облизывал губы. Каждое его движение выдавало смятение и страх. Сколько бы он ни надсаживал глотку, было ясно, что он не понимает, что происходит. Или же – еще одна гипотеза – прекрасно знает, что происходит, но не знает, что предпринять. И эта гипотеза тревожила Данте гораздо больше.

До сих пор Данте считал Сантини безмозглой скотиной, клоуном, способным лишь на то, чтобы сеять неразбериху и топтать улики плоскими ножищами. Но последние слова Ровере подразумевали, что Отец действовал не в одиночку, и Данте не верил, что он имел в виду каких-нибудь используемых от случая к случаю шестерок вроде Бодини. Не таких сообщников опасался начальник спецподразделения. Так кто же помогает Отцу? Неужели сотрудник следственного управления? Тот же, кого должна была остерегаться Коломба?

Данте чувствовал, что истина едва ли не на расстоянии вытянутой руки, но все еще слишком далека. Необходимо отсюда выбраться, и, если Сантини действительно заодно с Отцом, единственный способ покинуть это место – притвориться кретином. Все это он успел обдумать за пару секунд, пока Сантини сверлил его подозрительным взглядом.

«Не забывай, что он коп и привык ко лжи», – сказал себе Данте. И если он замешан в этом деле, значит он не такой болван, каким кажется.

– Спрашивайте о чем угодно, – изображая покорность, опустил глаза Данте. – Только, пожалуйста, сначала скажите мне, как себя чувствует госпожа Каселли.

– Новостей из больницы у меня нет, но, похоже, ее жизнь вне опасности, – все так же пристально глядя на него, сказал Сантини. – У вас близкие отношения?

– Нет.

– А кажется, что да.

– Вы это хотели узнать? Близки ли мы? – выйдя из роли, спросил Данте.

– В том числе.

– Нет, мы не близки. Мы тесно общались только в последнюю неделю.

– Однако же вы вместе живете в гостинице.

Черт, им это известно.

– Мы не живем вместе. Это я там живу, – ответил Данте. – Она несколько раз ко мне приходила. Если не верите, спросите портье.

– В данный момент меня это не интересует. Что вы делали в доме господина Ровере во время взрыва?

– Я вошел в здание уже после взрыва.

Сантини придвинулся еще ближе:

– После? Хотите, чтобы я поверил, будто вы вошли в здание после взрыва? Да вы даже в обыкновенной комнате посидеть не можете, а тут нырнули в пламя, как пожарный?

Данте поджал ноги, притворяясь напуганным. Необходимо, чтобы Сантини верил, что держит ситуацию под контролем.

– Я был в шоке, – промямлил он.

– Не слышу! – рявкнул Сантини.

– Я был в шоке. Сам толком не помню, что делал.

Сантини удовлетворенно кивнул, как хозяин, чей пес по команде перевернулся кверху пузом.

– Почему вы там находились?

– Я сопровождал госпожу Каселли на встречу с господином Ровере, – уже громче сказал Данте наигранно дрожащим голосом.

– Что послужило поводом для этой встречи?

За годы службы Сантини провел тысячи допросов, и Данте не мог лгать напрямую. Придется ограничиться недомолвками и сообщать ему лишь то, что Сантини уже и так угадал.

– Похищение Луки Мауджери.

Сантини кивнул:

– Значит, госпожа Каселли все еще интересовалась этим делом?

– Да.

– По какой причине?

Лгать было бесполезно.

– По просьбе господина Ровере. Он сомневался, что вы ведете расследование в правильном направлении.

– Мы – это следственное управление?

– Да. И магистрат. Ровере называл магистрата кретином.

Последняя фраза была откровенной ложью, однако Данте решил, что Сантини ее проглотит. Такой, как Ровере, вполне мог сказать нечто подобное, чтобы усыпить подозрения Данте. И скрыть свои истинные намерения.

«Он не один».

Сантини скривил рот:

– Давайте исключим это из протокола. Не будем выставлять погибших в дурном свете.

– Как скажете.

– Это господин Ровере попросил вас о консультации? – В устах Сантини слово «консультация» прозвучало как оскорбление.

– Да.

– И что вы хотели сказать Ровере вчера вечером?

– Что нам нужно больше времени.

– Это Ровере просил вас проверить списки погибших в последние годы детей?

Недолго же Инфанти держал язык за зубами. Коломбе следует получше выбирать друзей.

– Нет, это была моя идея. Я искал совпадения со случившемся в Пратони.

Сантини прищурился. Искренний интерес или страх? И если страх, то боится ли он выставить себя дураком или чего-то иного?

«Он не один».

– И вы их нашли?

Следующий ход должен быть безошибочным. И Данте решил возмутиться.

– Мне нужно больше времени, черт возьми! – сказал он. – Между собой могут быть связаны тысячи дел! – Он намеренно преувеличивал.

Сантини не сдержал улыбки. Насмешка или облегчение? Данте ненавидел неопределенность.

– Тысячи?

Данте продолжал сгущать краски:

– Отец орудовал в тени больше тридцати лет! Вы хоть понимаете, сколько детей могло попасть к нему в лапы? – Он почти не искажал правду, однако преподнес ее таким образом, что любой счел бы его попросту буйнопомешанным.

– Отец – это ваш похититель, верно? Он что, вернулся с того света?

Данте решил, что пора дать ему отпор. Если идти у него на поводу, Сантини может что-то заподозрить.

– Вы надо мной издеваетесь?

– Конечно нет, – еще шире улыбнулся Сантини. – И доказывает все свисток, найденный вами в километре от места преступления. Верно?

– Раз вы так ставите вопрос…

– Верно?

– Да, – смиренно сказал Данте.

Донесшееся изнутри недоверчивое восклицание прозвучало для Данте словно аплодисменты за разыгранное им представление.

– И Каселли вам верит?

Берегись!

– Мне почти удалось ее убедить, – сказал он так, что понять его можно было ровно наоборот.

– «Почти». Я вас понял. Возможно, помимо свистка, вам также удалось предоставить ей иные доказательства? – с нажимом на последнее слово спросил Сантини.

– Я их искал. Говорю же, мне нужно время!

Сантини внимательно посмотрел на него. Данте знал: чутье подсказывает полицейскому, что он лжет, однако вне зависимости от того, связан ли он с Отцом, Данте говорил как раз то, что он хотел услышать.

– Значит, вы утверждаете, что никогда не бывали в квартире Ровере? – спросил Сантини.

– Вот именно, не бывал.

– У нас есть способ проверить, говорите ли вы правду, Торре.

– С чего мне врать? Вы что, решили, что это я бомбу подложил?

– Так кто, по-вашему, это сделал?

Данте задержал дыхание. Вот он, решающий момент.

– Отец. Человек, который меня похитил.

На этот раз зароптали все. Сантини обернулся, чтобы утихомирить коллег, но Данте видел, что тот купается во внимании. Публику он просто обожал.

– Уж не обнаружили ли вы очередной свисток? – спросил Сантини.

– Свисток был всего один.

– Ах да, как же я запамятовал. Это был ваш свисток. И с чего бы вашему похитителю убивать господина Ровере?

Когда-то двадцатилетний Данте поставил все деньги, предназначенные для оплаты гостиницы, в рулетку на террасе казино в Бадгастайне. Авантюрная ставка: все на красное. Сейчас ситуация повторялась.

– Потому что он меня боится. Он знал, что рано или поздно Ровере мне поверит.

Тогда в Австрии Данте пришлось бросить чемодан с одеждой в гостинице и сбежать среди ночи, чтобы не платить по счету. На этот раз все обернулось куда лучше. Плечи Сантини на пару миллиметров опустились, и Данте понял, что победил.

– Ясно.

Задав еще пару рутинных вопросов – видел ли он кого-то, слышал ли что-то, – Сантини поднялся. В качестве вишенки на торте Данте протянул больную руку и ухватил его за пиджак. Инспектор резко, с отвращением вывернулся, но Данте притворился, будто ничего не заметил.

– Вы же мне верите, правда? – с жаром спросил Данте. – Вы разыщете Отца?

Сантини отвернулся и подозвал одного из агентов в форме. Когда тот высунул голову на балкон, Данте узнал Альберти и едва удержался, чтобы ему не подмигнуть.

– Принесите ему воды и что-нибудь перекусить. Пусть видит, что мы не звери, – сказал Сантини и вышел.

Альберти подошел к нему.

– Чего бы вам хотелось? Может быть, кофе, господин Торре? – заботливо спросил он.

Лицо Данте преобразилось.

– Даже не думай. Чай сойдет. И бога ради, раздобудь курево. Подыхаю без никотина.

Пораженный его внезапной трансформацией – всего минуту назад Данте казался раздавленным и изнуренным, – Альберти принес ему чашку остывшего чая, пачку печенья из снекового автомата и одну сигарету без фильтра.

Часом позже, когда с Данте уже сняли наручники, приехал Минутилло.

Адвокат потребовал, чтобы ему позволили побеседовать с клиентом наедине, и закрыл балконную дверь перед носом у полицейских.

– Ну как ты? – спросил он, как только они остались вдвоем.

– Догадайся. – Опасаясь, что их подслушивают, Данте понизил голос: – Сантини убедился, что я не представляю для него опасности. Пока.

– С чего это ты должен представлять для него опасность?

– Не исключено, что он во все это замешан.

– Хочешь сказать, он заодно с Отцом?

– Ровере был убежден, что Отцу кто-то помогает. Он прямо сказал, чтобы мы не доверяли Де Анджелису. – Он закурил принесенную адвокатом сигарету.

– Но зачем ему или Сантини помогать убийце?

– Понятия не имею. – Данте выпустил колечко дыма. – Задай ты этот вопрос еще шесть часов назад, я бы сказал, что все это чепуха. Но после бомбы…

– Возможно, это никак не связано.

– Ну да, а я сам себя похитил.

– Не стоит отбрасывать такую возможность.

Данте покачал головой:

– Ты избавился от вещей в моем гостиничном номере?

– Конечно. Поэтому я и приехал так поздно. Как только я услышал о твоем задержании, сразу побежал туда. И, скажу я тебе, успел как раз вовремя. Выходя из отеля, я видел, как туда входят люди, похожие на агентов в штатском.

– Скорее всего, это следственное управление. Кто тебе сообщил?

– У меня есть друзья в полиции. Как и у тебя. У нас побольше друзей, чем у Сантини.

Данте ухмыльнулся.

– Это не сложно. Я собираюсь выкинуть отвратительный фортель. Заранее извиняюсь, но тебе придется мне подыграть, – сказал он и уже в полный голос добавил: – Мне нехорошо. Я… – Он выпучил глаза и наклонился вперед. Секунда – и его стошнило прямо на ботинки Минутилло чаем и печеньем. А также синим пластиковым прямоугольником, который и послужил причиной его желудочных спазмов. Это была флешка.

– Господи! – театрально вскакивая, вскричал Минутилло.

– Прости! Постой, я помогу! – воскликнул Данте, неуклюже притворяясь, будто хочет вытереть ботинки адвоката бумажной салфеткой. Он ловко завернул в нее флешку и свернул в комок.

– Не нужно, я сам. – Минутилло забрал у Данте салфетку, нагнулся, чтобы почистить себе обувь, и шепнул ему на ухо: – Что на ней записано?

– Я нашел ее в пиджаке Ровере. Надеюсь, там что-то полезное. Иначе он оставил бы ее в своем кабинете, рядом с компьютером.

– Понял, – пробормотал Минутилло. Тон его был отнюдь не довольным. – Пойду ополоснусь в туалете, – в полный голос добавил он.

Данте пристально посмотрел на адвоката:

– Отличная идея.

Даже не пытаясь прятать грязную скомканную салфетку в своей руке, Минутилло пошел прочь. Как и предполагал Данте, никому и в голову не пришло ее развернуть.

В то время как Данте дожидался, пока его выпустят из участка – желательно до того, как кто-нибудь заметит противоречия в его показаниях, – а Минутилло направлялся в свою контору с чувством, что в кармане у него не флешка, а ручная граната, день Коломбы, накачанной транквилизаторами и обезболивающими, проходил в больничной палате на третьем этаже. Сильнодействующая смесь лекарств предотвращала возможную истерику, притупляла воспоминания и заставляла время бежать быстрее. В четыре пополудни медсестра отключила капельницу, и на пороге тут же показалась знакомая фигура с цветами. Де Анджелис. Он только что дал интервью прессе, позируя фотографам с букетом в руках. Журналистам он объяснил, что это визит вежливости к храброй сослуживице. Коломба отвернула лицо к окну. Оттуда виднелись деревья больничного парка. Без лекарств ее голова начинала пульсировать.

Де Анджелис бросил цветы на стол, придвинул к ее койке стул и сел.

– Как вы себя чувствуете, госпожа Каселли? – спросил он.

– Не ваше дело, – тихо ответила Коломба. Горло было обожжено раскаленным дымом. – К тому же я сильно сомневаюсь, что вас это интересует.

– Я знаю, что вы были очень привязаны к господину Ровере, – спокойно сказал судья. – Представляю, как вы потрясены. Я хочу сказать, что мне тоже очень жаль. Мне не раз представлялся случай оценить его способности. Он был отличным полицейским. – Коломба не сказала ни слова, даже не пошевелилась. Де Анджелис невозмутимо продолжал: – И мне жаль, что приходится беспокоить вас в такую минуту. Но необходимо, чтобы мы с вами как можно скорее пришли к взаимопониманию.

Коломба молчала.

– Наша последняя встреча прошла не слишком удачно, – снова заговорил Де Анджелис. – Однако это не значит, что мы не найдем общего языка. Вполне возможно, мы окажемся друг другу полезны.

– Чего вы хотите?

– Только найти убийцу Ровере.

Коломба резко повернулась, и перед ее глазами заплясали звездочки.

– Думаете, я этого не хочу?

– Поэтому я здесь. Нам уже известно, что вы, если можно так выразиться, «подпольно» работали, – по его лицу пробежала улыбка, – над делом о похищении Луки Мауджери. Причем ваша версия событий немало отличалась от принятой в моем офисе.

– А если и так, то что?

– Это факт, а не наше предположение, – посуровев, сказал судья. – И если раньше мы могли счесть это простительным грешком и вы отделались бы легкой взбучкой, то теперь все изменилось, госпожа Каселли. Я должен знать, связана ли, по вашему мнению, смерть господина Ровере с вашим расследованием.

Слова Де Анджелиса звучали вполне разумно, и Коломба, и без того застигнутая в момент слабости, почувствовала, что ее воля вот-вот даст сбой. Но Ровере не доверял Де Анджелису, и это недоверие было его последней волей.

– Не знаю, – ответила она. – Откуда мне знать?

– Не шутите со мной, госпожа Каселли. Если вы натолкнулись на какое-то доказательство, подтверждающее, скажем так, альтернативную версию похищения Луки Мауджери, это могло послужить достаточной причиной, чтобы неуравновешенный убийца и похититель попытался покончить с расследованием. Особенно если господин Ровере ваше расследование поддерживал. А то и вовсе стоял за вашими начинаниями.

– Вы говорите об Отце?

– Я говорю о чем угодно, что помогло бы мне привлечь виновных к ответственности. Вы в курсе, что, помимо Ровере, погибло шесть человек? Еще двое тяжело ранены.

– Сомневаюсь, что вы мне поверите.

– Так давайте проверим. Что же до вашего личного положения, то, хоть вы и несколько вышли за рамки закона, я объявлю, что сам санкционировал ваше расследование.

«Уже готов сделать из Сантини козла отпущения, – подумала Коломба. – За две недели в тюрьме Мауджери так и не признался. Никаких новых улик против него не обнаружено. Де Анджелис начинает бояться, что допустил ошибку». Будь она в этом уверена, она бы обо всем рассказала, но в очередной раз не могла не разделять подозрений Ровере.

– Я ничего не нашла.

– Понимаю. А для чего вам понадобились данные, которые вы запросили у инспектора Инфанти?

Не зная, что подобного мнения придерживался и Данте, Коломба подумала, что ей следует быть поразборчивее в выборе друзей.

– Господин Торре хотел проверить похожие случаи. К сожалению, никаких совпадений он не нашел.

– Если он ничего не нашел, то зачем вы встречались с Ровере?

– Визит вежливости.

Де Анджелис снял тяжелые очки в черной оправе, протер линзы галстуком и снова надел.

– То есть у вас вообще нет подозреваемых? Даже самых маловероятных? Я говорю не только о похитителе, известном как Отец. Возможно, господин Ровере о чем-то упоминал.

– Он не ждал, что его убьют. Это я вам гарантирую. – Пряча слезы, Коломба снова отвернулась к окну.

Де Анджелис взял ее за подбородок и повернул ее лицо к себе:

– Я пришел, чтобы предложить вам дружбу. Прошу вас, примите ее.

Коломба в упор посмотрела на судью. Ее глаза с контрастирующей с покрасневшими роговицами зеленой радужкой казались глазами инопланетянки. За затемненными, как матовые зеркала, стеклами очков Де Анджелиса невозможно было прочесть его мысли.

– Никогда больше ко мне не прикасайтесь, – сказала она. – Или я за себя не отвечаю.

Магистрат отдернул руку:

– И…

– Больше мне сказать нечего.

Де Анджелис встал:

– Вы сделали свой выбор, Каселли.

Выходя, он якобы случайно задел столик. Цветы рассыпались по полу.

Визит Де Анджелиса словно прорвал плотину. В следующие два часа Коломбе не удалось остаться в одиночестве ни на минуту. Сначала явилась ее ожидающая утешений мать, потом пара друзей, с которыми она не общалась с тех пор, как продинамила их ради поездки в Пратони, где был найден труп Лючии Балестри. Когда они спросили, не нужно ли ей что-нибудь, она попросила, чтобы они заскочили к ней и привезли из ее квартиры смену одежды, поскольку ее мать объявила, что слишком расстроена, чтобы куда-то ехать.

Друзья пообещали вернуться наутро и взяли с нее обещание никогда больше не исчезать. Затем ее навестили несколько сослуживцев из спецподразделения, которых до глубины души поразил ее бледный и разбитый вид. Покидая больницу, они говорили, что Коломба выглядела совсем как в тот раз. Подразумевалась, конечно, Катастрофа. Тот факт, что ей удалось выжить после двух взрывов, казался им весьма странным совпадением. «А что, если это не совпадение…» – рискнул заметить один из полицейских, и все тут же смущенно умолкли. Они и не догадывались, что в этот момент Де Анджелис, не стесняясь в выражениях, говорил то же самое Сантини, измотанному после тяжелого дня допросов и обысков.

Навестил Коломбу и Альберти, который явно чувствовал себя не в своей тарелке в качестве посетителя больницы. Агент успел переодеться в штатское и в джинсах и толстовке от Аберкромби еще больше напоминал студента-переростка. Коломба была рада его видеть, хотя этот проходной двор ее уже изрядно утомил.

Альберти протянул ей небольшой сверток. Внутри оказался МР3-плеер, не слишком новой, но вполне современной модели.

– Ты с ума сошел, я не могу принять такой подарок, – сказала она. – Я ведь знаю, сколько ты зарабатываешь.

Альберти зарделся:

– На самом деле это конфискат, к тому же китайский хлам, которому два евро красная цена. Сам подарок внутри.

Коломба удивленно посмотрела на плеер. Она еще не отошла от сотрясения мозга и транквилизаторов. Сфокусироваться на разговоре было нелегко.

– И что там?

– Музыка. Моего сочинения. Эмоциональная электроника. Не знаю, слышали ли вы о Николасе Джааре…[243] Его музыка меня вдохновляет.

Коломба понятия не имела, о чем он толкует.

– Я вроде как застряла на «Ред Хот Чили Пепперс», но спасибо. Не знала, что ты композитор.

– Пока это всего лишь хобби. Если вам мои композиции не понравятся, просто сотрите их и запишите что-то свое. – Он нерешительно помедлил. – Я сегодня видел господина Торре.

Улыбка тут же слетела с лица Коломбы. Она схватила агента за руку:

– Как он?

Альберти понизил голос:

– Говорит, что квартиру взорвал его похититель. Что он похитил тысячу детей. Прошу прощения, мне показалось, что он несколько не в себе.

– Кто его допрашивал?

– Сантини. Но он ему не поверил. Честно говоря, версия господина Торре и правда звучала не слишком убедительно.

– Данте как-то обосновал свои утверждения?

– В том-то и дело, что никоим образом. Сантини просто рассмеялся ему в лицо. А мне стало его жаль.

Не в силах справиться с эмоциями, Коломба на секунду прикрыла веки. Данте не побоялся выставить себя на посмешище и не раскололся на допросе. Он тоже им не доверяет.

– Где он сейчас?

– Пока еще в полиции, хотя его адвокат весь участок на уши поднял. Думаю, магистраты скоро его отпустят. У них ведь нет оснований его задерживать, правда?

Альберти почти умоляюще посмотрел на нее.

– Скрывать ему нечего, – сказала Коломба.

– Я в этом и не сомневался, госпожа Каселли. Мне он нравится, хоть характер у него и несносный. Ему тяжело пришлось в жизни.

– Что известно о взрыве?

– Ждем заключения криминалистов.

– Возможно, свидетели видели, как кто-то входил в дом? Неужели вообще никаких улик не обнаружили?

– Госпожа Каселли… если что-то и всплывет, я узнаю об этом последним. Я всего лишь пингвин-патрульный.

Коломба поняла, что он прав.

– Если что услышишь, пожалуйста, дай мне знать.

– Конечно. Ну ладно, я пойду. Вам нужен отдых.

– Спасибо.

Однако Коломбе было не до сна. Стоило закрыть глаза, как она вновь видела разрастающуюся огненную вспышку в квартире Ровере и слышала треск пламени, охватившего парижский ресторан. Она внезапно переносилась на десять месяцев назад, и в голове ее кружились шепчущие тени. Раза три она забывалась сном и снова просыпалась, а потом наконец сдалась и убедила врача больше не давать ей транквилизаторы. В капельнице, поставленной ей перед ужином, были только антибиотики и анальгетики, снимавшие головную боль. Достаточно, чтобы можно было размышлять. Как она ни подавляла мысли о гибели Ровере, горе всплывало на поверхность сознания. Коломба все еще не могла поверить, что навсегда его потеряла. Ей вспоминались первые дни в Палермо. Ровере был тогда одним из немногих функционеров, лично участвовавших в операциях вместе с рядовыми полицейскими. Будучи заместителем комиссара, она просила о переводе в уголовный розыск, но, когда Ровере перевели в отдел по борьбе с наркотиками, он забрал ее с собой. Он посчитал, что женщина лучше справится с работой под прикрытием. И оказался прав. На протяжении двух лет Коломба изображала то клиентку барыг, то наркоманку, то наркоторговку, и никто ни разу не заподозрил, что она из полиции. Когда ее лицо слишком примелькалось, ее перевели в отдел по борьбе с уличной преступностью – она стала первой женщиной, регулярно работавшей с Соколами. Однако Ровере и на расстоянии продолжал следить за ее карьерой и не однажды вставал на ее защиту, когда функционеры-женоненавистники пытались принизить ее заслуги.

Отец Коломбы умер от инфаркта, когда она была еще совсем девчонкой. Ее всегда тянуло к сильным мужчинам, которые в какой-то степени заменяли ей отца. И хотя она часто разочаровывалась, например, в очередном бойфренде, оказавшемся неспособным поддержать Коломбу во время внезапных поворотов карьеры, Ровере не подводил ее ни разу. Он всегда был готов подставить ей плечо. Пусть и на некоторой дистанции – их отношения не подразумевали проявлений нежности или общения вне работы, за исключением нескольких ужинов, когда Елена еще хорошо себя чувствовала, – но он постоянно был рядом. А потом предал ее. Или все началось с нее самой?

С особой ясностью мысли, вызванной подскочившей температурой, Коломба спрашивала себя, не она ли первой отдалилась от Ровере, когда приняла решение выйти в отставку, так и не рассказав ему правду о своем состоянии. О страхах, о приступах паники. Но разве это оправдывает Ровере, который использовал ее как пешку в игре против Отца?

Нет. Что-то иное должно было пересилить привязанность Ровере к Коломбе, в которой она не сомневалась, и неизменную лояльность к подчиненным, которая всегда была даже сильнее, чем его преданность руководству. Конечно, им не могли двигать жажда власти и желание занять пост Сантини в следственном управлении. Теперь Коломба четко видела, что он лгал ей, чтобы она перестала доискиваться до его истинных мотивов. Ровере готов был предстать в ее глазах жалким, завистливым карьеристом, лишь бы задействовать ее в расследовании. Если бы он не погиб, Коломба вышла бы из игры, но теперь знала, что ее долг – исполнить его последнюю волю, как бы тяжело это ни оказалось.

Пока она размышляла, что предпринять дальше, последние лучи заходящего солнца, проникавшие в окно, загородил силуэт мужчины в халате: на нее с нежностью смотрел Тирелли.

– Марио!.. Почему ты в белом халате?

Тирелли улыбнулся, убирая в карман портсигар с лакрицей.

– Я ведь врач, забыла? – Он подошел поближе, чтобы ее осмотреть. – Дай-ка взглянуть, как ты. Зрачки нормальные… Посмотри на потолок… Теперь направо…

Коломба неловко заерзала в постели:

– Ты собираешься устроить мне медосмотр?..

– А в чем проблема?

– Обычно твои пациенты мертвы.

– Это не единственная моя специальность, девочка моя. Но признаюсь, хладные тела – мой конек. – Он погрустнел. – Меня попросили произвести аутопсию Ровере, но… Я предпочел, чтобы этим занялись мои ассистенты.

На глаза Коломбе навернулись вот уже несколько часов сдерживаемые слезы.

– Как он умер?

– Геморрагия, вызванная разрывом верхней брыжеечной артерии. Осколок металла буквально прошил его насквозь.

Коломба высморкалась в бумажную салфетку.

– Он страдал?

– Не слишком. Только не думай, что я просто пытаюсь тебя утешить. У него был серьезно поврежден спинной мозг, ниже грудины он ничего не чувствовал. К тому же умер он не в одиночестве.

– Кто с ним был?

– Твой друг. Господин Торре. Он остался с Ровере. Когда врачи поднялись в квартиру, Торре держал его голову на коленях.

Коломба не верила своим ушам:

– Данте вошел в здание?

– Да. Ты что, совсем ничего не помнишь?

– Ничего. Но Данте боится замкнутых пространств, что и говорить о горящем здании… Как ему это удалось?

Тирелли погладил ее по щеке:

– Должно быть, у него была веская причина. Это он позаботился, чтобы тебя вынесли из здания.

– Боже… – Она все еще не могла поверить в услышанное. – Марио, ты должен мне помочь.

Тирелли опустился на тот же стул, с которого несколькими часами ранее вещал Де Анджелис.

– В чем же?

– Данте был прав. Похищение сына Мауджери – дело рук Отца. И думаю, это он подложил бомбу в квартиру Ровере.

– Коломба, тебе нужно передохнуть…

– Нет-нет. Я не спятила. – Коломба приподнялась и села, стараясь не походить на бредящую психопатку. – Мы вели собственное расследование. И нашли совпадения с другими делами. Ровере знал, что Отец продолжает действовать. Поэтому он и добился того, чтобы я подключила к расследованию Данте.

Тирелли внимательно посмотрел на нее:

– Ты уверена в том, что говоришь?

– Перед смертью Ровере все подтвердил. Он знал что-то, что не успел нам рассказать, поэтому его и убили.

Тирелли снова принялся жевать лакричный корень.

– Признаюсь, ты меня удивила. А с Де Анджелисом ты это обсуждала?

– Нет. Ровере ему не доверял. Не доверяю и я. Будь у меня неоспоримые доказательства, я бы раструбила о них хоть на весь свет. Но у меня их нет. Есть лишь предположения. Я знаю, что они верны, но… мне нужно их доказать. – Коломба сделала глоток воды, чтобы успокоить саднящее горло. – Представляешь, что будет, если я заявлюсь со своими россказнями к начальнику полиции? Он и без того считает, что Катастрофа в Париже произошла по моей вине. Но если бы я могла представить ему железобетонные доказательства…

– Коломба, что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Слышал когда-нибудь о «Серебряном компасе»?

– Нет.

– Это организация, которая работала с проблемными детьми. – Она рассказала ему о семействе Палладино и об их с Данте догадках.

– Думаешь, Отец выбрал ребенка через эту организацию? – наконец спросил Тирелли.

– Возможно. Не исключено, что не его одного.

– Но мальчик, пропавший в Пратони, «Компас» не посещал…

– Организация закрылась, и Отцу пришлось искать новый способ выбора жертв.

– Если предположить, что связь действительно существует.

– Поэтому я тебе об этом и рассказываю. Ты знаешь кучу людей – врачей, добровольцев… Можешь узнать, кто управлял «Компасом»? Довольно будет, если ты найдешь кого-то, кого я смогу расспросить.

Тирелли тяжело, со скрипом в коленях, поднялся.

– Помнишь старый сериал «Куинси»? – спросил он.

Коломба отрицательно покачала головой.

– Там патологоанатом ловит убийц. Подобный сюжет всегда казался мне нелепым. Я исследую человеческие внутренности, а не темные переулки.

– Ты единственный, к кому я могу обратиться.

Он кивнул:

– Знаю, поэтому и не отказываю. Так и быть, сделаю пару звонков.

– Спасибо.

Тирелли повернулся, чтобы уйти. Коломба снова подозвала его к себе:

– Марио… говори только с теми, кому доверяешь, и рассказывай как можно меньше. Будь осторожен.

Патологоанатом улыбнулся.

– Конечно буду. Я дорожу своей старой шкурой, – сказал он.

Коломба проводила его взглядом. Она знала, на что способен Отец, поэтому на сердце было тревожно.

У человека, которого Коломба и Данте называли Отцом, было единственное жизненное кредо – держаться в тени. Покупки он делал только в крупных супермаркетах и универмагах, которые чередовал, чтобы не запомниться кассирам. Носил исключительно дешевые, однако всегда чистые и выглаженные костюмы, чтобы не привлекать лишних взглядов. Избегал ярких цветов, броских узоров. Предпочитал серый и коричневый цвета – черный казался ему крайностью. Ездил на подержанном универсале, жил в однушке, вместо спортзала упражнялся со снарядами, которые хранил в чулане и доставал по утрам. Не открывал банковских счетов на собственное имя, никогда не обедал в ресторанах, не посещал театры и кино. Дважды в месяц позволял себе проститутку, которую специально выбирал на улице среди не говорящих по-итальянски иностранок. Платил, сколько просили, и ни с одной не встречался больше раза. Помимо этого, единственными его развлечениями были телевидение и книги по военной истории. Он не пил и не курил. Он был самодостаточен, и его жизнь наполняла работа. Друзей у него не было, и лишь единицы знакомых знали его настоящее имя и действительный род занятий.

Один из таких знакомых сейчас сидел перед ним на автозаправке на восьмом километре Большой кольцевой дороги, в углу стоянки, где не было камер наблюдения. Годы его не красят, подумал он. Жировые складки на боках и обвисшие грудные мышцы говорили о недостатке физической нагрузки, лопнувшие капилляры на носу – о пристрастии к выпивке. Вдобавок ко всему он скалил зубы и без умолку молол языком, пытаясь освежить в памяти события давних лет, о которых благоразумно забыл. Глядя на него, человек, которого Данте и Коломба называли Отцом или Зардозом, подумывал отказаться от начального плана. Поболтать с этим типом как ни в чем не бывало, попрощаться, а потом проследить за ним до дому и убить. Этот распущенный, безвольный пьяница не умеет держать язык за зубами и представляет собой только угрозу. Однако еще большая угроза нависла теперь над его работой, и он понимал, что не может отступиться от задуманного. Разумеется, от старого знакомого придется избавиться, но позже, когда он сделает свое дело. А пока, чтобы минимизировать риски, ему нужен партнер. Временный партнер.

Получив предложение работы, человек, которого он не видел более двадцати лет, довольно кивнул. Стоило перейти к денежному вопросу – и его удовольствие сменилось воодушевлением, хотя спустить заработанное ему было не суждено. После бесполезной болтовни, шуточек и похлопываний по спине он наконец задал единственный вопрос, который имел значение. Когда и где?

– Сегодня ночью, – ответил человек, которого знали под именем Отец. – В больнице.

И передал ему шприц.

Минутилло удалось добиться, чтобы Данте отпустили, только в семь вечера. Когда он спускался по ступеням участка, адвокату пришлось поддерживать его под руку. Данте больше суток не спал, ел только печенье из автомата и страдал от синдрома отмены, поскольку у него не было ни лекарств, ни кофеина. Если после первого допроса он и был еще способен ясно мыслить, то все случившееся после того, как магистрат из команды Де Анджелиса снял с него показания, помнил лишь урывками – до тех самых пор, пока на балконе, где его держали, к счастью уже без наручников, не показался адвокат.

Как и после встречи с Де Анджелисом в придорожной забегаловке, Минутилло отвез Данте домой и дождался, пока тот примет душ и выпьет лошадиную дозу таблеток и ведро кофе. Помимо прочего, Данте тайком от друга принял две таблетки риталина – лекарства, которое в США прописывали в качестве седативного средства для гиперактивных детей. Эффект, оказываемый им на взрослых, был прямо противоположным. По мере того как кофеин и пилюли начали действовать, мысли Данте перестали путаться, и Минутилло даже удалось заставить его съесть соевый гамбургер и пачку крекеров. Однако, поев, Данте тут же заметил, что что-то не так: в квартире царил непривычный беспорядок. Стопки книг были рассыпаны по полу, коробки с едой расставлены не по цветам, посылки вскрыты. От компьютера остался один монитор, а шкафы были распахнуты, так что виднелось все содержимое. Оглядевшись, Данте впервые обратил внимание, что его одежда тоже свалена как попало, поэтому ему и пришлось рыться в куче тряпок на дне гардероба в поисках сменного костюма. И если бы он не действовал на автопилоте, то сразу бы это заметил.

– Что случилось? – с опаской спросил он, предчувствуя, что ответ ему не понравится.

– В квартире прошел обыск, – сказал адвокат.

Данте выронил столовые приборы:

– Черт!

– Не беспокойся, я позабочусь, чтобы тебе все вернули.

– Что все? Что они забрали?

Минутилло смущенно замялся:

– Данте…

Но тот, не дослушав, уже бросился в гостевую. Коробки, еще недавно загромождавшие комнату до самого потолка, исчезли. На полу лежали только футляр от видеокассеты со вторым сезоном «Рыцарей дорог» и горстка телефонных карточек. Данте нагнулся и подобрал их: карточки были винтажными. Вероятно, полицейские открыли коробки и свалили все как попало.

– Мне очень жаль, – произнес за его спиной Минутилло.

Данте стиснул карточки, порезавшись о жесткий пластик.

– Проклятие! Твою мать! – закричал он. – Два года работы псу под хвост! Исследования, сортировка!

– Тебе все вернут.

– Грязным, перемешанным! Дерьмо! – Данте швырнул карточки об стену, схватился за каркас кровати, которая в последние годы была покрыта его коллекцией, и потряс ее над полом, подняв облако пыли и ругаясь на трех языках.

Минутилло молча дожидался, пока он выпустит пар. Его друг уже был так измотан, что ждать ему пришлось недолго. Вскоре несчастный Данте в расстроенных чувствах рухнул на каркас кровати. Глаза его блестели. Ему хотелось плакать.

– Я присутствовал при обыске, – успокоительно сказал Минутилло. – И, как мог, минимизировал ущерб.

– Теперь понятно, почему кофе был такой паршивый. Они перемешали зерна. Придется разбирать их одно за другим. Или выбросить к чертовой матери.

– Можешь назвать это блендом Де Анджелиса, – попытался разрядить обстановку Минутилло.

– Так это его приказ? – Данте предупреждающе поднял руку. – Можешь не отвечать. Я и так чувствую себя идиотом. Можно было не спрашивать. Это очевидно. Я в списке подозреваемых?

– Пока нет. Но уже того, что ты оказался на месте взрыва, прокуратуре достаточно, чтобы вывернуть тебя наизнанку, как носок.

– Они и квартиру КоКи обыскали?

– Да. А саму ее от греха подальше отстранили. Что совершенно бессмысленно, поскольку она и так в административном отпуске. Говорят, пока она была под транквилизаторами, у нее конфисковали пистолет и полицейское удостоверение.

– Де Анджелис сводит с ней счеты за то, что она вмешалась в расследование по делу Мауджери, – мрачно произнес Данте.

– Если я что-либо смыслю в подобных вопросах, это только начало. Любую вашу оплошность он обернет против вас. И…

Данте уныло развел руками:

– И что? Давай же, не томи. Хуже быть уже не может…

– От некоего лица в прокуратуре журналисты узнают, что ты «лицо, располагающее информацией относительно расследуемых вопросов», или подозреваемый. Твое имя попадет в газеты.

– И всплывет старая история.

– Да.

Данте обхватил голову руками:

– Вот дерьмо!

– Я найду место, где ты сможешь остановиться.

– Ты знаешь, во сколько мне обошлась перепланировка квартиры под мои нужды? – все еще не до конца осознавая тяжесть своего положения, спросил Данте.

– Знаю, – улыбнулся Минутилло. – Я же судился с архитектором.

– Потому что он оказался халтурщиком. Теперь квартиру придется продать. Кто ее купит в таком виде? Эксгибиционист? Порнозвезда, которая хочет, чтобы ее обнаженными прелестями любовался каждый прохожий?

– Когда все уляжется… – начал было Минутилло.

– Ничего не уляжется, – перебил Данте. – Даже если Отец, Де Анджелис и все его дружки исчезнут, как по мановению волшебной палочки, сюда выстроится целая процессия из тех, кто ищет пропавшую родню. «Прошу, помогите нам», – пародируя отчаяние, прогнусавил он. – Плавали, знаем.

Минутилло не спорил. Он прекрасно понимал, что Данте прав. Так действительно уже было не раз.

– Давай не будем усугублять. Сейчас главное – не провоцировать Де Анджелиса. Иначе он может еще больше усложнить тебе жизнь.

Данте опустил глаза, внимательно разглядывая носки ботинок.

– Что было на флешке Ровере?

– Мне не удалось ее открыть. Флешка запаролена, и я предпочел не вводить пароль наугад.

– Она у тебя с собой? Дай, пожалуйста.

Минутилло провел рукой по подстриженным ежиком волосам.

– Ты слышал, что я только что сказал? Понимаешь, чем рискуешь?

– Может, если я суну голову в песок, Де Анджелис и оставит меня в покое, но как быть с Отцом?

– Лично тебя он до сих пор не трогал.

– Верно. Он всего лишь прикончил – сколько человек?.. – потому что мы напали на его след. Думаешь, он теперь так просто все оставит? – Данте покачал головой. – Я уже близко, Роберто. Слишком поздно сдаваться.

Минутилло вздохнул:

– Как думаешь, что на флешке?

– Ты знаешь кого-то, кто бы настолько заморочился, чтобы запаролить флешку?

– Никого.

– Значит, что бы там ни было, это что-то важное.

Несколько секунд Минутилло молча смотрел на друга.

– Я за тебя волнуюсь, Данте, – сказал он. – Волнуюсь, как никогда.

Данте улыбнулся и притворно зевнул:

– Не переживай. Я слишком устал, чтобы впутываться в неприятности. Думаю, сейчас мне не помешает хорошенько выспаться.

Минутилло попрощался. Услышав шум его отъезжающего автомобиля, Данте спрятал флешку в конверт и положил его в карман, после чего наспех накинул металлизированную серую парку, в которой едва не тонул, и вышел из квартиры. В сравнении с недавними приключениями спуск по лестнице показался ему приятной прогулкой. А может, он просто удачно смешал таблетки. Спустился он всего за десять минут. На улице Данте настороженно огляделся. Ему никогда в жизни не доводилось уходить от слежки, но он не сомневался, что, если бы за ним был хвост, он бы его заметил. Вдоволь попетляв по улочкам Сан-Лоренцо, которые уже начинали заполняться детворой, он понял, что все спокойно.

Первым пунктом его маршрута стал расположенный в начале улицы Волши бар «Марани». Владельцы прекрасно знали Данте и любили – он был единственным посетителем, который сидел на заднем дворе даже под зимним дождем. Данте оставил им конверт, предупредив, что кто-нибудь заберет его до закрытия, и пешком дошел до телефонного автомата на улице Бокканегра. Двадцатиминутная прогулка пошла ему на пользу: он окончательно стряхнул с мозга паутину. Он позвонил Сантьяго, сообщил, где забрать конверт, объяснил, что делать, и попросил поторопиться. Да, он заплатит, обнадежил его Данте, но только по завершении работы.

Повесив трубку, он понял, что возвращаться домой и ложиться спать ему не хочется. Риталин, который поначалу разогнал сон, теперь горел у него внутри, как бензин. Мозг работал на полных оборотах, без остановки выстраивая гипотезы и сценарии, в центре которых неизменно оказывался Ровере. Разрешив загадку собственного вовлечения в дело Мауджери, Данте выдвинул новый вопрос: когда этим делом начал заниматься Ровере? А главное, почему?

То немногое, что он знал от Коломбы о Ровере и его предыдущих расследованиях, никоим образом не связывало его с Отцом. И потом, он производил впечатление основательного, рассудительного полицейского, который взвешивал каждый свой шаг и на службе, и в личной жизни. Начальник спецподразделения уж точно не был столь безрассуден, чтобы совать нос в чужое расследование забавы ради.

Данте надеялся, что на его вопросы хотя бы частично ответит содержимое флешки, которая вскоре окажется в ловких руках Сантьяго. Но ему не терпелось узнать все как можно скорее, и обратиться он мог только к одному человеку. Дождавшись, пока какой-то марокканец закончит ворковать с далекой невестой, он сделал еще один звонок. На этот раз он позвонил женщине, которая много лет разыскивала сестру, чьи останки Данте в конце концов нашел под полом в доме ее свекра. Женщина до сих пор была ему благодарна. По стечению обстоятельств она как раз работала в больнице, где лежала Коломба. Женщина назвала ему номер палаты, правда сейчас была не ее смена. Данте попросил ее описать план отделения и понял, что справится и без посторонней помощи. Его неугомонный мозг буквально кипел, так что ему и в голову не пришло дожидаться утра. Он вызвал такси и, опустив все окна, доехал до больницы. Попросив высадить его в нескольких метрах от здания, он перелез через забор и оказался в саду. Он на ходу считал окна третьего этажа. В голове вертелся план больницы: стоило закрыть глаза – и перед ним появлялась ее трехмерная модель. Данте остановился под сенью кипариса. Палата находилась на третьем этаже – прямо над ним. Он взобрался на дерево, как по лестнице. Лазил он всегда довольно ловко. Хотя у него была всего одна здоровая рука, по ветвям он карабкался не хуже обезьяны. К тому же его худощавое телосложение облегчало задачу. Одна из верхних ветвей была достаточно толстой, чтобы выдержать его вес, и находилась как раз на уровне окна. Оседлав ветку, Данте понял, что до карниза ему не допрыгнуть. Зато теперь он видел освещенную тусклым ночником койку Коломбы и ее лицо среди подушек.

Обдумывая, не стоит ли слезть и бросить камешек в ее окно, он заметил, что в палате кто-то движется. Силуэт незнакомца едва угадывался на границе отбрасываемой уличным фонарем полосы света, но Данте сразу понял, что тот задумал недоброе. На мужчине был больничный халат, но держался он совсем не так, как врачи и санитары. Тем, кто привык иметь дело с чужими страданиями, обычно свойственны скупые, почти резкие движения. Кем бы ни был этот тип, он нервничал, словно знал, что не имеет права находиться в палате.

Мужчина шагнул к постели – теперь Данте видел его руки. Он сжимал у горла ворот халата. Универсальный жест тревоги и самозащиты. Незнакомец двигался крадучись, как будто готовился приступить к выполнению сложной и опасной задачи. Нельзя просто ждать у моря погоды. Надо поднять тревогу, разбудить Коломбу, а если потребуется, поднять на ноги всю больницу! Но не успел Данте на что-то решиться, как из темноты среди деревьев донесся шепот, обжегший его, подобно кнуту. Данте немедленно затрясло. Этот шепот будил в нем самые страшные, самые непреодолимые кошмары, рвущие нутро и леденящие кровь.

Он вцепился в ветку, словно какая-то сила арканом тянула его к земле.

«Не смотри, – приказал он себе. – Не смотри вниз».

Но шепот впивался в кровь, подавляя волю. Данте медленно опустил глаза к пролегшей между двумя фонарями полосе тьмы, откуда доносился голос. К стене больницы прислонился человек. Руки его были расслабленно опущены. В темноте мерцали почти белые, словно пустые, глазницы. Эти глаза Данте видел всего однажды, но так и не смог забыть.

Мужчина велел ему спуститься. Сказал, что он глупая Скотина и должен понести наказание.

Это был Отец.

В палате Коломбы мужчина в халате сделал еще шаг к койке, проклиная себя за то, что собирается сотворить. Не то чтобы его мучила совесть, просто он думал, что дни крови и риска для него давно остались позади. Но Немцу не отказывал никто – особенно когда тот глядел на тебя оценивающе, будто собираясь перерезать тебе глотку. Он совершил огромную ошибку. Надо было отключить телефон сразу же, как из трубки донесся незабываемый голос из далекого прошлого.

Но откуда ему было знать, что Немец до сих пор не покончил с их старыми делишками? По правде говоря, он не сомневался, что тот давно сыграл в ящик. Однако вопреки седине и морщинистой шее, это был все тот же опасный сукин сын. Самый опасный из всех.

Немец… Человек в халате раз за разом мысленно повторял это слово, пытаясь еще немного потянуть время. Настоящего имени Немца он никогда не знал. «Никаких имен. Никаких записок. Никакой болтовни». Эти правила Немец установил еще в их золотые денечки, хотя к самому нему они не применялись. Уж он-то всегда знал все и обо всех.

Мужчина вытер взмокший лоб рукавом. Он уже в который раз подумывал послать все к чертям и уйти. Но даже если ему удастся сбежать и на какое-то время сбросить Немца с хвоста, он знал, что ждет его потом: голод. Ни тебе ежемесячного чека, ни прикрытой задницы. Он столько лет плевал в потолок, что снова искать работу ему не улыбалось. Совсем не улыбалось. Лучше уж по-быстрому выполнить приказ Немца и вернуться к легкой жизни.

Человек в халате сделал еще один шаг к Коломбе. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он отлично ее видел: девушка дышала тихо, но с присвистом, как будто у нее заложен нос.

«Интересно, чем она ухитрилась так насолить Немцу», – подумал он. Самого Немца он об этом не спросил. Не спросил даже о том, почему она должна умереть.

Резиновые перчатки притупляли чувствительность, и мужчине пришлось изрядно покопаться в кармане, прежде чем он нащупал шприц. Пятисантиметровый шприц заканчивался толстой ветеринарной иглой. Такая игла прочнее обычных и вряд ли сломается в самый неподходящий момент. Немец приказал ему воткнуть шприц в трубку капельницы, чтобы не оставлять следов на теле. Работенка не бей лежачего, Немец и сам бы с ней запросто справился. Вот только женщина знала его в лицо и перепугалась бы, увидев в своей палате. В таких делах не обойтись без тишины и анонимности.

Мужчина вошел в больницу, притворившись, будто навещает родственника, закрылся в туалете бара на нижнем этаже и дождался наступления ночи. Ему было известно и то, что туалеты убирают только по утрам, и то, что в нужном ему отделении всего две ночные сиделки, а единственный врач дежурит в приемном покое. Дождавшись полуночи, он надел белый халат и поднялся по лестнице. Мужчина придерживался заранее намеченного маршрута и прятался, завидев кого-то из медперсонала. Проникнуть в больницу оказалось нетрудно, а выйти будет и того проще. Ну а если кто-то все-таки его заметит… Что ж, сцапать себя он не позволит. Это не предусмотрено инструкцией.

Мужчина в халате вгляделся в лицо Коломбы, удостоверился, что та не проснулась, и потянулся через койку к трубке капельницы, стоящей с противоположной стороны постели.

В этот момент за его спиной раздался звон разбитого стекла. Его сердце подскочило к горлу. Он резко обернулся и увидел, что кто-то разбил окно палаты, бросив в него ботинок, который теперь медленно вертелся на полу.

– Что случилось? – чуть слышно пробормотала Коломба.

«Черт, проснулась», – подумал человек в халате.

– Нужно поменять капельницу, – с улыбкой сказал он, пытаясь сойти за медбрата. – Спите.

Коломба наморщила нос. От мужчины несло алкоголем, и ни на кого из санитаров, давно пожелавших ей доброй ночи, он не походил. Тут она увидела разбитое окно и растерянно приподнялась на локте:

– Погодите-ка…

– Не шевелитесь, пожалуйста. – Мужчина в белом халате положил одну руку ей на плечо, чтобы не дать ей встать, а другой снова потянулся к капельнице.

С Коломбы мгновенно слетели остатки сна. Всем телом ощутив, что что-то не так, она оттолкнула от себя незнакомца:

– Не прикасайтесь ко мне.

Вместо ответа мужчина внезапно с такой силой схватил ее свободной рукой за горло, что легкие Коломбы резко сжались. По комнате закружились тени, и в ушах зазвучали крики и стоны. Мужчина, не ослабляя хватки, опрокинул ее на койку и прижал коленом к постели, одновременно нащупывая трубку левой рукой. На грани обморока Коломба нацелилась в лицо нападающему сжатыми пальцами правой руки. Ей повезло: она попала ему в глаз и почувствовала, как ноготь ее указательного пальца вонзился в веко. Мужчина хрюкнул и, на миг отпустив ее шею, закрыл руками лицо. Коломба тут же попыталась закричать, но с губ не сорвалось ни звука.

Мужчина ударил ее кулаком в лицо, и она, перекатившись через койку, рухнула на пол, потащив за собой стойку капельницы. Она сильно ударилась головой, и резкая боль разогнала метавшиеся по палате тени. Коломба набрала в легкие воздуха и снова попыталась закричать, но гортань закрылась, как капкан. Нападающий, из левого глаза которого лилась кровь, пинком в ребра бросил ее об стену и попытался вонзить ей в шею иглу. К этому моменту мужчине было уже плевать на инструкции. Ему просто хотелось ее прикончить.

Собрав последние силы, Коломба ударила его по яйцам подъемом ноги. Мужчина застонал и, задыхаясь, упал на свободную койку. Слишком слабая, чтобы подняться, она на четвереньках поползла к двери. Дотянувшись до дверной ручки, она потянула ее, но дверь не подавалась. Когда она заметила, что нападающий заблокировал дверь деревянным клином, было уже слишком поздно – мужчина схватил ее сзади и швырнул об стену. Мгновение Коломба видела только пронизанную серебряными звездами черноту. Боль в голове была невыносимой.

Почти ослепнув от застилающей глаза крови, мужчина в белом халате снова попытался воткнуть в нее шприц. Когда иглу отделяла от ее груди всего пара сантиметров, Коломба отчаянно блокировала удар обеими руками. Мокрое от пота лицо склонившегося над ней мужчины побагровело от напряжения. Он отдувался, как кузнечный мех; из приоткрытого рта вырывалось прерывистое зловонное дыхание.

– Долбаная шлюха! – пробормотал он. – Я тебе покажу, сучка!

Коломба резко дернула его руку книзу. Шприц описал дугу и воткнулся в плоть над коленом нападающего. Она вдавила поршень ударом ладони. Мужчина распахнул рот, чтобы закричать, но не успел издать ни звука. Вены на его шее и лице вздулись и налились кровью. Мужчина рухнул набок. Его невредимый глаз остекленел, изо рта пошла пена. Каким бы ни было содержимое шприца, эффект был мгновенным. В горле у мужчины заклокотало. Несколько секунд он корчился, как уж на сковородке, а потом замер. Коломба прижала палец к его шее: пульса не было. Мужчина был мертв.

В этот момент в дверь постучали.

Стоящая в коридоре медсестра дергала за дверную ручку и пыталась докричаться до Коломбы. Коломба не откликалась. Она пыталась отдышаться и не могла отвести глаз от лежащего перед ней трупа.

«Я его убила», – подумала она.

На миг ее захлестнуло обжигающее осознание того, что она оборвала чужую жизнь. Жестокая внутренняя дрожь, казалось, вот-вот вдребезги разобьет ее тело. Кем бы ни был этот человек, она лишила его всего. Будущего и прошлого, надежд и страхов. Одним движением она превратила его из живого существа в вещь. Перед ее глазами снова возникли погибшие в Катастрофе, агонизирующий на тротуаре грабитель, застреленный ею в первый год службы в Палермо, и, наконец, первый виденный ею труп – распростертый на изгаженном матрасе, с облепленным мухами лицом наркоман, чье тело она обнаружила в его квартире спустя неделю после смерти. Ощутив бремя всех этих смертей, накрывшее ее, словно бетонный плащ, Коломба снова начала задыхаться. Она вонзила ногти в ладони.

«Не сейчас, – сказала она себе. – Не из-за этого сукина сына, который хотел тебя прикончить».

В дверь продолжали колотить. К голосу медсестры присоединился голос мужчины.

– Кажется, пациентка упала с кровати, – сказала медсестра.

– Проблема не в замке, – ответил мужчина. – Что-то блокирует саму дверь.

Стараясь двигаться как можно тише, Коломба поднялась на ноги. Что ей делать? Логичнее всего было бы открыть дверь и вызвать коллег, но, если она станет утверждать, что Отец подослал к ней убийцу, никто ей не поверит. Она только впустую потратит драгоценные минуты, часы. Если Отец и оставил какие-то следы, за это время он их заметет.

– Пойду поищу какой-нибудь рычаг, чтобы взломать дверь, – сказал мужчина.

Коломба провела рукой по лицу. Действуя в одиночку, она подвергнет себя неимоверному риску. Прежде всего, она рискует попасть под следствие за убийство, ведь жертва нападения не сбегает, бросая на полу своей палаты труп. Если она так поступит, то неизбежно навлечет на себя подозрение. Разозлившись на саму себя, Коломба покачала головой. Не время думать о последствиях. Она в долгу перед Ровере и перед похищенными Отцом детьми.

Коломба огляделась в поисках способа выбраться. При виде выбитого стекла она вспомнила, как ее своевременно разбудил брошенный в окно ботинок. Этот ботинок она не могла не узнать: криперы «Доктор Мартенс» на пятисантиметровой платформе носил только один ее знакомый.

Она выглянула в разбитое окно, ожидая увидеть Данте на лужайке. К ее изумлению, он сидел, вцепившись в ветку дерева прямо перед ней. Уличный фонарь отбрасывал свет на его смертельно перепуганное лицо.

– Данте! – напрягая севший голос, позвала она.

Даже не поведя взглядом в ее сторону, Данте продолжал сжимать ветку руками и ногами и, казалось, не помнил, где находится.

Из коридора снова донесся мужской голос.

– Попробую вот этим, – сказал мужчина. Что-то металлическое тут же с шумом поддело дверной косяк. – Удалось вам достучаться до пациентки?

– Она не откликается. Не то чтобы она была в тяжелом состоянии. Надеюсь, она не ударилась головой.

– Постараюсь сработать побыстрее.

– Вот дерьмо! – пробормотала Коломба.

Схватив мертвеца за воротник, она затащила его в туалет. Хотя он был костлявым и ниже ее ростом, волочь его оказалось настолько тяжело, что она чуть не потеряла сознание. Коломба закрыла дверь, подбежала к кровати, подняла стойку капельницы и снова прикрепила пластырем катетер к руке. Потом она задернула шторы и ударом ноги затолкнула ботинок Данте под кровать. Пол был все еще усеян осколками стекла, но тут она мало что могла сделать. Она только передвинула стол в центр комнаты, поставила перед дверью стул и отбросила деревянный клин.

Дверь с металлическим лязгом распахнулась. У самого порога, загораживая медсестре и служителю проход, сидела Коломба.

– Так это вы заперли дверь? – удивленно спросил мужчина с огромной отверткой в руке.

– Нет, – пробормотала Коломба. – Ее заклинило. Я пыталась вам сказать, но у меня пропал голос.

– У вас все в порядке? – спросила медсестра.

– Да.

Служитель собрал инструменты и с озадаченным видом пошел прочь.

Медсестра пристально смотрела на Коломбу, не зная, как поступить. Будь это обычная пациентка, она бы велела ей возвращаться в постель, но человек из полиции – особый случай. Всей больнице известно было, кто она такая, и о ней ходили тревожные слухи. Во-первых, поговаривали, что она не в своем уме. И что даже собственные коллеги в чем-то ее подозревают. Достаточно было поглядеть, как они входят и выходят из палаты: у них на лбу все было написано. Непонятно, почему у двери не выставили охранника, как в кино.

– Вам нужно вернуться в постель, – стараясь звучать как можно внушительней, сказала она. – Позвольте вам помочь.

– Я лучше посижу, – не сводя с нее глаз, прошептала Коломба.

Медсестра прочитала в ее взгляде глухую угрозу, хотя на самом деле Коломба смотрела на нее с мольбой.

«Прошу тебя, уходи».

– У вас точно все хорошо?

– Да, насколько это вообще возможно в моем состоянии, – прошептала Коломба. – Пожалуйста, дайте мне побыть одной.

Медсестра попятилась. До сих пор пациенты на нее не нападали, но кое с кем из коллег подобное случалось. Один даже заразился гепатитом, после того как его укусил пьяница в белой горячке. Нет уж, спасибо.

– Я попрошу врача к вам зайти, – сказала она.

– В этом нет никакой необходимости, – ответила Коломба.

– Посмотрим, – пробормотала медсестра, отворачиваясь, и почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

Подождав несколько секунд, Коломба вскочила на ноги и чуть не упала. Голова как будто превратилась в тыкву. Она снова заперла дверь, подперла ее клином и вернулась в туалет. Тело находилось там же, где она его оставила. Под ним расползалась огромная лужа мочи.

«Только этого не хватало», – подумала Коломба, наклоняясь, чтобы обыскать карманы мужчины. Она нашла бумажник, связку ключей, дистанционный ключ от автомобиля «опель» и магнитную карту. Мобильника при нем не оказалось. Коломба повертела карточку в руках. Насколько она знала, во многих больницах персоналу выдавались магнитные пропуска, однако на них должны быть напечатаны имя и фотография владельца. На этой же карте не было ни того ни другого.

Это была фальшивка – дубликат, с помощью которого незнакомец проник в отделение, чтобы ее убить. В бумажнике лежали деньги, кредитка и с виду настоящие водительские права на имя некоего Лучано Феррари пятьдесят восьмого года рождения, проживающего в Риме по адресу: улица Помпео Магно, дом один. Коломба убрала права обратно в бумажник и снова положила его в карман мужчины, а остальное спрятала в рукав пижамы. Она подошла к металлическому шкафчику для личных вещей: одежды там больше не было. Вспомнив, что отдала ее друзьям, когда те пришли ее проведать, она тихонько выругалась.

Коломба взяла свой мобильник и надела ботинки. Стоило ей нагнуться, чтобы завязать шнурки, и в глазах потемнело. Она чуть не потеряла сознания. Она снова вонзила ногти в ладони и немного пришла в себя. Оглянувшись на окно – Данте до сих пор сидел на дереве, – она выбила из-под двери клин и выглянула из палаты: коридор был пуст. Внезапно вспомнив о ботинке, она вернулась за ним, вышла в коридор и незамеченной добралась до лестницы. Спускаться было тяжело. Головная боль стала настолько сильной, что ее затошнило. Наконец она спустилась на нижний этаж, и перед ней оказался ведущий к регистратуре коридор, отделенный от лестницы двумя дезактивированными стеклянными автоматическими дверьми, и аварийный выход. Она направилась было к нему, но тут же поняла, что сигнализация перебудит всю больницу.

Пролетом ниже находилась железная дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Дверь была заперта, но на косяке был установлен считыватель магнитных карт. Коломба поднесла к нему найденный пропуск. Дверь разблокировалась, и она попала в освещенный тусклыми оранжевыми лампами служебный коридор. Разноцветные пластиковые стрелки указывали дорогу к раздевалкам, подсобке и прачечной. Коломба пошла по коридору, надеясь, что одна из дверей выведет ее наружу. Наконец она нашла крытый гараж, через который ей удалось выйти в прибольничный парк. Площадка возле двери была усыпана окурками.

Дрожа от холода в своей фланелевой пижаме, она пошла вдоль здания, пытаясь сообразить, где ее палата. Заняло это целую вечность, но в конце концов она увидела собственное разбитое окно, за которым под порывами ветра колыхался край шторы. Она подняла глаза на Данте, который все еще цеплялся за ветку дерева. Она безуспешно попыталась привлечь его внимание и, поняв, что ничего не выйдет, бросила ботинок.

Коломба целилась по руке, но попала ему в висок. От боли и испуга Данте едва не рухнул на землю вниз головой. Ботинок весил почти полкилограмма, так что удар получился неслабым. Зато ей удалось вывести его из транса.

– КоКа? – пробормотал он, словно очнувшись ото сна.

– Слезай быстрее, – прошептала она.

Несколько секунд Данте не шевелился, потом с отрешенным взглядом соскользнул на землю.

– Ты жива, – сказал он.

Коломба подняла с земли ботинок и протянула ему.

– Да, отчасти благодаря тебе. Потом обсудим. Дай мне свою куртку.

Данте, как лунатик, снял с себя парку и остался в черной водолазке. Куртка оказалась узковата ей в плечах, зато доходила до самых коленей. Если бы не пижамные штаны с поросятами, она бы выглядела вполне прилично.

– Я его видел, КоКа, – сонным голосом произнес Данте.

– Кого, мужика в моей палате?

– Нет. Я видел Отца.

– Вечно ты видишь его в самый неподходящий момент, – сказала она. – Давай пошли отсюда.

Данте схватил ее за руку:

– Постой, КоКа, ты не понимаешь. Отец был здесь. Он со мной говорил.

– И как он выглядел?

Данте растерянно моргнул:

– Я не слишком хорошо помню.

– О’кей, потом расскажешь. А теперь нам пора сваливать.

До выхода они добрались через приемный покой. Воспользовавшись пропуском, они открыли заднюю дверь, прошли мимо по горло занятых врачей и санитаров, которые их едва заметили, миновали очередь из двух десятков ожидающих осмотра пациентов и выбрались на улицу через главный вход. Приходилось спешить: пока Коломба тащила Данте из парка, в ее палате зажегся свет, и стало ясно, что не пройдет и десяти минут, как больницу наводнят полицейские. По дороге Данте наскоро рассказал ей, как увидел Отца.

– Поэтому ты бросил в окно ботинок?

– Я не мог пошевелиться, – сказал он. – Не мог закричать.

– Уверен, что это действительно был Отец? – спросила Коломба и потянула его на первую поперечную улицу, подальше от дорожных камер.

– Да.

– Потому что, если бы это была галлюцинация, ты бы понял, да? – скептически спросила она.

– Я всегда знаю, когда схожу с ума. – Теперь, когда Данте снова начинал соображать, его походка стала более плавной. Прошлое казалось ему месивом разрозненных, дырявых картинок.

– Значит, он ушел раньше нас?

– Возможно, он еще в больнице. – Данте остановился. – Мы должны найти его, КоКа.

– Нас остановят еще на входе.

– Почему? Что случилось с типом в твоей палате? – В голосе Данте звучало подозрение.

– Подожди. – Заметив фары приближающейся патрульной машины, Коломба потянула его в темноту.

Патруль проехал мимо.

– Ты что, его убила? – не отставал Данте.

Коломба молча вздохнула.

– О черт! Я надеялся, что обойдется без крови. Но это была законная самозащита. Я буду свидетельствовать в твою пользу.

– Сам знаешь, чего стоят твои показания… Надо найти машину. Не можем же мы разгуливать по городу пешком.

– Так давай позаимствуем машину у него. Ты же захватила его ключ, верно? Дай посмотреть.

– Откуда ты знаешь, что я его взяла?

– Если бы ты не решила разузнать об этом типе, нам не пришлось бы удирать. Ты бы осталась, чтобы ответить на вопросы полиции.

– Иногда ты меня просто бесишь. – Коломба бросила ему ключ.

– Похоже, это «опель-агила», – сказал Данте и огляделся. – Возле входа он бы не припарковался, но и бросать машину слишком далеко тоже бы не рискнул. У него тоже могла возникнуть необходимость побыстрее смотать удочки. – Открыв на мобильнике карту, он изучил огибающую вход в приемный покой главную дорогу и ответвляющиеся от нее боковые улочки. Он отбраковал расположенные слишком близко к больнице и односторонние проулки и улицу возле светофора, и подходящих улиц осталось всего две. Он показал на них Коломбе:

– Давай разделимся. Первый, кто найдет машину, свистнет.

– Хрен тебе. Одного я тебя не отпущу. Идем вместе.

На поиски темно-красного «опеля» ушло пять минут. Под вой приближающейся сирены Коломба села за руль, а Данте лег на заднее сиденье.

– Тебя не напрягает водить краденую машину? Потому что он, скорее всего, ее угнал.

– Если сам он на ней ездил, значит это достаточно безопасно. – Коломба завела автомобиль и поехала прочь.

Улица Помпео Магно находилась в районе Прати. Если все пойдет хорошо, через двадцать минут они будут на месте. Однако она боялась вломиться не в ту квартиру и решила позвонить Альберти. Судя по голосу, он был удивлен ее звонку. Может, даже больше чем удивлен, учитывая, что стояла глубокая ночь. К счастью, он перевел телефон на вибрацию, поскольку сочинял музыку в наушниках.

– Госпожа Каселли… вы послушали мои композиции? – с ходу спросил Альберти.

У Коломбы не повернулся язык сказать, что его грошовый плеер остался в палате вместе с трупом.

– Пока нет. Извини, мне нужна услуга. Можешь пробить одно имя?

– Сейчас не моя смена, госпожа Каселли.

– Но у тебя же должен быть друг на дежурстве, правда? Позвони ему и спроси.

– Хорошо. Говорите.

– Лучано Феррари. Насколько мне известно, родился в Риме в пятьдесят восьмом. Проверь, есть ли у него судимости, найди его адрес и перезвони мне. Если спросят, почему он тебя интересует, скажешь, что он тебе машину поцарапал.

– Госпожа Каселли, мне не следовало бы…

Но Коломба уже повесила трубку, потому что на ожидании висел вызов от Инфанти. Данте пришлось зажмуриться, чтобы не видеть, как она ведет одной рукой; знай он, в каком она состоянии, он бы выпрыгнул из окна. Теперь вдобавок к головной боли и тошноте в поле ее зрения то и дело взрывались яркие, как бенгальские огни, вспышки, и Коломба с трудом фокусировалась на дороге.

В ухо ей загремел голос Инфанти.

– Где ты находишься, мать твою? – заорал он.

– Тебе уже доложили? – спросила Коломба.

– Еще бы мне не доложили! Половина участка в больнице, а ты исчезла!

– Я не могла там оставаться.

– Ты не могла там оставаться? Что за хрень ты несешь? Что это за тип в сортире?

– Не знаю, – соврала она. – Но он пытался меня убить.

– И что случилось потом?

– Произошел несчастный случай.

– Какой к черту несчастный случай! Ты сбежала с места убийства! Немедленно возвращайся.

– В больнице небезопасно. Я приеду сразу в участок.

– Сейчас же, Коломба, или тебя ждут большие проблемы.

– Только вот заеду еще в одно место.

– Коломба!..

Она нажала на отбой.

– Вынь из телефона батарейку, – пробормотал Данте. – Иначе они отследят твое местоположение.

– Они не станут сразу же за мной охотиться. У нас есть еще несколько часов.

– А потом что?

Коломба пролетела на красный свет.

– Сдамся с повинной.

– И что скажешь?

– Что запаниковала и сбежала.

– Тебе никто не поверит.

– Но у них не будет оснований для задержания.

– А если тебя все равно задержат? Де Анджелису нельзя доверять.

– Тогда продолжишь расследование самостоятельно. Пока не найдешь неоспоримое доказательство, что твое похищение и исчезновение Мауджери связаны. До тех пор я не расколюсь, даже если мне пожизненное влепят.

– Один я не справлюсь… – захныкал Данте. – Не вешай на меня такую ответственность.

– Ты вынес меня из горящего здания. Ты справишься гораздо лучше, чем думаешь. Кстати, спасибо. И спасибо за ботинок. Я тебе дважды обязана.

Данте выпрямился на сиденье и заговорил ей на ухо:

– КоКа, Отец знает, что мы вот-вот на него выйдем. Иначе он бы не подставился, чтобы избавиться от тебя. Раньше он никогда не действовал в открытую. Это на него не похоже.

На мгновение Коломба вновь увидела в паре сантиметров от своего лица перекошенную от ярости морду Феррари. Легкие снова начали сжиматься.

– И что ты предлагаешь?

– У нас мало времени. Скоро он исчезнет, избавившись от всех следов. А под следами я имею в виду Луку и других детей. Если мне придется действовать в одиночку, я могу опоздать.

– Разве у нас есть выбор?

– Не сдавайся в полицию. Продолжай работать над делом вместе со мной.

– Меня будут искать. Долго я все равно не протяну. – Коломба припарковалась возле закрытой палатки флориста, под окнами выкрашенного в розовый цвет дома.

Данте увидел на фасаде табличку с номером один. Они на месте.

– Ты можешь протянуть столько, сколько потребуется. Я помогу тебе спрятаться. Я знаю людей, которые могут достать тебе документы…

Коломба глубоко вздохнула:

– Данте, я не могу. С тех пор как мы начали работать вместе, я наделала немало глупостей, но я все еще сотрудница полиции. Есть грань, переступать которую я не хочу и не могу. – Она открыла дверцу машины. – Ладно, пошли.

Данте посмотрел на фасад дома и покачал головой:

– Извини. Я не могу.

– Именно сейчас?

– На меня находит, КоКа. Сама знаешь. Но я могу помочь тебе отсюда.

– Как?

Он достал смартфон:

– Видеозвонок. Скайп.

Поняв, что настаивать бесполезно, Коломба осторожно вышла из машины.

– Не оставайся в автомобиле. Если он в розыске, тебя не должны найти в машине. Но прежде чем выйти, сотри отпечатки.

– О’кей, – кивнул Данте.

Коломба направилась к зданию. И тут же остановилась. Ее мучил вопрос, который она до сих пор не осмеливалась задать. Но больше откладывать она не могла.

– Он страдал?

Данте понял, что Коломба говорит о Ровере.

– Еще как! По крайней мере выше талии, потому что ниже…

Коломба подняла руку. Зря она спросила. Данте был не из тех, кто умеет подсластить пилюлю.

– Хватит, спасибо. И включи свой долбаный телефон, – сказала она и открыла дверь в подъезд ключами мертвеца.

Дом, где жил Феррари, оказался престижным палаццо: старомодная комнатка консьержа с эркерным окном, почтовые ящики из темного дерева, полы из цветного мрамора и витающий в воздухе неопределенный аромат лимонного освежителя. Обстановка подходила скорее для нотариальной конторы, чем для жилища убийцы. Потому что, вне зависимости от наличия судимостей, Феррари был убийцей – в этом Коломба нисколько не сомневалась. Для новичка он казался чересчур решительным, а его движения – слишком выверенными. По крайней мере, до тех пор, пока Коломба не начала защищаться. И потом, Отец, конечно, не отправил бы к ней первого встречного. Но что их связывало? Почему Феррари связался с безумным серийным похитителем? Она вспомнила слова Ровере о том, что Отец работает не один. Вот она и получила этому доказательство.

Не успела она снова включить телефон, как он тут же завибрировал от сообщений и уведомлений о пропущенных звонках. Ее разыскивала половина римской полиции, и это более чем что-либо еще позволило ей оценить серьезность собственного положения. Даже в минуты чернейшего отчаяния она не могла вообразить, что однажды на нее станут охотиться собственные коллеги. И вот она здесь, готовая осуществить взлом и проникновение, после того как совершила убийство, хоть и непреднамеренное (но было ли оно действительно непреднамеренным? Разве она не намеренно нажала на поршень шприца?). Подобный способ распрощаться со старой жизнью был куда более радикальным и жестоким, чем уход в отставку.

Коломба ощутила сильнейшее иррациональное желание перезвонить разыскивающим ее коллегам, которые за последние одиннадцать лет стали ее подлинной семьей, и попросить, чтобы они приехали и арестовали ее. Преодолеть соблазн помогли мысли о Ровере, который, успев предупредить ее об опасности, взлетел на воздух в собственном доме. Сейчас на чью-либо помощь нечего и рассчитывать. Чтобы избежать искушения, она очистила журнал звонков и перевела телефон на беззвучный режим. На экране тут же засветилась голубая иконка Скайпа. Она надела наушник и ответила на звонок.

На экране появилось освещенное зловещими голубыми отблесками лицо Данте.

– Ты внутри? – спросил он.

– Еще нет, – прошептала Коломба. – Ищу нужную дверь.

На дверях значились только номера квартир, и ей пришлось разглядывать каждую замочную скважину при свете телефонного фонарика, проверяя, не подойдут ли к ней ключи. Проклиная всеобщую одержимость приватностью, она прочесывала этаж за этажом. Каждый лестничный пролет давался все тяжелее. Ноги подкашивались от утомления, и несколько раз ей пришлось опереться о стену.

– Спроси у консьержа, – предложил Данте.

– Отличная шутка, браво.

Нужную дверь она нашла на четвертом этаже. Возле звонка была только табличка с номером девять, но замок явно подходил к ключу.

– Вот она, – сказала она и поднесла телефон к двери, чтобы показать ее Данте.

Тот уставился в объектив:

– А вдруг кто-то дома?

– Он холост.

– Может, его девушка в кровати дожидается.

– У таких, как он, девушек не бывает. Если что, скажу, что Феррари дал мне ключи, чтобы я принесла ему смену одежды. – Она вставила ключ в замок. – Меня больше волнует, не стоит ли у него сигнализация.

– Не беспокойся. Те, кому есть что скрывать, охранную сигнализацию не устанавливают, – заметил Данте. – Если она сработает, пока тебя нет дома, по возвращении можно обнаружить полную квартиру полицейских.

– Точно. – Коломба повернула ключ, быстро зашла и закрыла за собой бронированную дверь.

Темная квартира пропахла сигарами и отвратным сладковатым запашком, который показался ей смутно знакомым. Что-то органическое, животное… Внезапно она поняла, что знает ответ.

«Собака!»

В этот самый момент из темноты донесся звук скребущих по полу когтей и глухое утробное рычание. Она отшатнулась как раз вовремя: долю секунды спустя мимо пронеслась темная масса и, в ярости перебирая лапами, врезалась в бронированную дверь. Коломба вслепую нащупала выключатель и зажгла свет. На нее с рычанием смотрел мускулистый доберман.

– КоКа, что случилось? – прокричал ей в ухо Данте.

Коломбе было не до ответа: она прикидывала расстояние. В полицейской академии в Остии ее и других комиссаров обучал кинолог. Инструктор показал им видеоролик, где немецкая овчарка набрасывается на манекен, дал некоторые базовые указания – не смотреть зверю в глаза, не бежать, не показывать страха – и объяснил, как в случае необходимости защититься от собаки. Но никакие симуляционные тренировки не учили обороняться от добермана в узком коридоре, когда под рукой нет оружия и нельзя поднимать шум.

Пес опустил уши, отрывисто залаял и бросился на Коломбу, нацелив клыки ей в горло. Она инстинктивно загородилась левой рукой, и доберман вцепился ей в предплечье. Зубы прорвали куртку и вонзились в плоть. Вместо того чтобы попытаться высвободиться, она протолкнула руку еще глубже в собачью пасть, блокируя челюсти и не позволяя псу сжать их с максимальной силой. Она упала на колени, и на миг ее глаза оказались вровень с бешеными глазами зверя. Взгляд, словно говоривший: «Я знаю, что ты сделала», превращал пса в воплощение возмездия. Вопреки охватившему ее ужасу Коломба продолжала вдавливать предплечье в пасть добермана. Клыки вонзились еще глубже. Из разорванной руки полилась на пол перемешанная с собачьей слюной кровь. Не давая псу вырваться и вцепиться в другой незащищенный участок ее тела, она обхватила его голову свободной рукой и притянула к себе. Доберман попытался вывернуться, но только напрасно царапал лапами скользкий мраморный пол. Коломба продолжала проталкивать руку ему в горло. Это было не легче, чем пытаться удержать распираемый давлением шланг или натянутую стальную пружину, но она почувствовала, что пес давится мясом, которое пытается проглотить, и понемногу выбивается из сил.

С натугой, от которой ее голова едва не взорвалась, Коломба опрокинула собаку на бок и принялась колотить ее локтем по ребрам, целясь туда, где, как она полагала, находилось сердце. Пес исступленно вырывался, но она только крепче схватила его за шею и продолжала бить по ребрам. Нанеся пятый отчаянный удар, Коломба почувствовала, как что-то сломалось, но не сразу поняла, был ли это ее локоть или кость животного. Доберман выпучил глаза, в которых читалась уже не ярость, а ужас и дикая боль. Коломба била его по ребрам, пока не ощутила, что локоть погружается в плоть беспрепятственно, как в масло.

– Сдохни, сдохни! – простонала она. – Пожалуйста, умри ты, наконец!

Пес срыгнул и испражнился, но Коломба не разжимала хватку, пока его лапы не перестали дергаться, а потом упала на ягодицы, держась за разорванную руку. Глаза зверя остекленели. Под его тушей, там, где сломанные ребра проткнули внутренности, расползалась кровавая лужа.

Прежде чем Коломбе удалось встать, она дважды поскользнулась в болоте крови и дерьма. Истекающая кровью рука пульсировала в такт раскалывающейся голове, а бок ныл после недавнего пинка Феррари. Она нашла в ванной полотенце, чтобы остановить кровь.

Парка Данте не помешала доберману прокусить ей предплечье до кости. Обрабатывая рану перекисью водорода, Коломба заплакала от боли. Полуослепнув от слез, она, как могла, очистила руку и перевязала чистым полотенцем.

«Какой кошмар… Что я творю…»

Нелегко будет оправдаться на допросе, но сейчас это не важно. В настоящий момент продержаться на ногах еще хотя бы час казалось ей настолько титаническим подвигом, что возможность допроса виделась смутной и отдаленной. Она, шатаясь, вернулась в коридор и подняла лежащий на краю кровавой лужи телефон. Чья это была кровь – ее или добермана, – Коломба не знала. Глаза невольно возвращались к собачьей туше, словно та может в любой момент вскочить и вцепиться в ее тело. Сил защищаться у нее больше не осталось, и сейчас она просто позволила бы разорвать себя на куски.

На экране беззвучно шевелил губами взволнованный Данте, а поверх его лица высвечивался десяток новых сообщений и пропущенных звонков. Она удалила их и надела наушник.

– Я уже собирался подниматься, – с облегчением проговорил Данте.

– Сигнализация у него все-таки была, – слабым голосом сказала Коломба. – Четвероногая.

– Я видел. Бедный пес.

– Какой там, на хрен, бедный пес! Лучше бы помог мне, чем строить из себя защитника животных, а то я уже ничего не соображаю.

– Включи свет и покажи мне комнаты.

Коломба обошла квартиру, держа перед собой мобильник, как экзорцист распятие. Площадь квартиры составляла около двухсот квадратных метров. Пол был покрыт паркетом и мраморными плитами, а классическая мебель выполнена из красного дерева и стекла. У Феррари было три спальни, лишь одна из которых имела обжитой вид, просторная гостиная с гигантским телевизором в серебристом корпусе и с кожаными диванами и небольшой спортзал, превращенный хозяином в чулан.

Коломба перерыла ящики шкафов и комодов. С каждой минутой боль в голове и руке становилась все мучительней. Несколько раз глаза застилало мутной пеленой, так что ей приходилось прерываться, чтобы умыться ледяной водой. Из зеркала на нее смотрело лицо призрака.

Ей не удалось найти ничего хоть сколько-нибудь компрометирующего, ничего, что хотя бы отдаленным образом связывало Феррари с детьми или насилием, – разве что развешенные повсюду армейские фотографии да обширную коллекцию мушкетов и сабель времен Гарибальди и Первой мировой войны, выставленную на виду в гостиной.

– Ну и что ты обо всем этом скажешь? – спросила Коломба.

– Скажу, что квартира сдавалась или продавалась вместе с мебелью. Старая обстановка не сочетается с его вкусом в одежде, да и с прочей мебелью тоже. Красный холодильник, телевизор как из сериала «Звездный путь»… Деньги есть, а вот со вкусом беда. А еще… дай-ка взглянуть на библиотеку…

Коломба поднесла телефон к стоящей возле кухни этажерке, на полках которой умещались немногие принадлежавшие Феррари книги. Все это были тома по истории, многие из которых были посвящены теме фашизма.

– Теперь, если не сложно, покажи кровать.

Коломба, успевшая привыкнуть к специфическим манерам Данте, послушно отправилась в спальню. Двуспальная кровать была идеально заправлена.

– Заметила, как она застелена? Много ты знаешь мужчин, которые умеют так хорошо убрать кровать? – спросил Данте.

– Я и женщин-то таких мало знаю, но, может, к нему уборщица приходила.

– Нет. В раковине с утра стоит грязная чашка из-под кофе. Он заправил постель самостоятельно. Знаешь, кто по утрам машинально приводит кровать в идеальный порядок?

– Помешанные невротики вроде тебя.

– Те, кто долгое время провел в учреждениях, где наказывают за неубранную постель.

– Например, в тюрьме?

– Нет. Скорее в интернате либо в армии. Видела фото у входа, где Феррари прыгает с парашютом?

– Да. Но самолет гражданский.

– И все-таки снимок наводит на мысль, что Феррари – бывший военный.

– Если бы он служил, об этом стало бы известно Альберти. А он на этот счет ничего не говорил.

– Может, он просто забыл тебе сказать.

При обыске Коломба нашла мобильник Феррари, который она сразу положила в карман, стопку счетов и официальный, с виду нераспечатанный конверт из фонда «Блэкмаунтин Италия». Она достала оттуда выписку по счету и продемонстрировала ее Данте:

– Понимаешь что-нибудь в финансах?

– Немного. У твоего приятеля был вклад с ежемесячными выплатами.

– То есть…

– То есть каждый месяц он получал около шести тысяч евро чистыми. Значит, он вложил кучу денег в ценные бумаги. Когда-то мой отец открыл подобный вклад на мое имя, но я почти сразу промотал капитал.

– Выходит, Феррари жил на ренту?

– Похоже на то. Ты нашла какие-нибудь его фотографии помимо той, что висит в коридоре?

– Есть еще парочка на кухне. На них он со своей собакой.

– А старых снимков нет? Таких, чтобы указывали на его прошлое?

Коломба уселась на кровать, смяв безупречные складки покрывала. Податливая мягкость постели манила, как пение сирен. На несколько секунд она задремала с открытыми глазами. Голос Данте вырвал ее из дремоты:

– Коломба, ты еще там?

– Да, извини… Что ты говорил?

– Если он и правда с ностальгией вспоминал военную службу, у него должно было что-то остаться на память об армейских временах.

– Может, он и не служил никогда. Может, он был просто одержимым, который в армии и дня не провел. Типа маньяков, что ездят в лагеря по выживанию.

– Такие поддерживают себя в форме. А этот превратил спортзал в кладовку.

– Или он попросту хранил самые дорогие сердцу сувениры в другом месте.

– Можешь снова поискать в шкафах?

– Данте, еще немного – и за мной сюда явится полиция. Я взяла его мобильник. Возможно, он нам пригодится. Но я не хочу, чтобы меня здесь нашли.

– Еще разок, пожалуйста.

Коломба тяжело поднялась. Внутренний голос упрашивал ее остановиться и прилечь на притягательную, уютную кровать. И на тот факт, что кровать принадлежит мертвецу, голосу было наплевать. Она снова принялась обыскивать квартиру: проверила ящики на наличие второго дна, заглянула под шкафы, перевернула картины.

– Ничего. Теперь мне действительно пора идти. Я на пределе, и проблема не только в нехватке времени.

– О’кей, – разочарованно сказал Данте.

Коломба вернулась в спальню за счетами и квитанциями. Не успела она выйти, как Данте завопил:

– Поворачивай назад!.. Какой же я идиот…

– Что ты увидел? – спросила Коломба. Она снова начала терять голос.

– Взгляни на снимок на стене. Тот, что в серебряной рамке…

– И?

– Качество печати гораздо ниже, чем у остальных фотографий. Снимок как будто вырезан из старого военного журнала. Тем не менее Феррари повесил его напротив кровати, чтобы постоянно иметь перед глазами.

– Может, эта фотография что-то для него значила…

– Возможно. Но ты все-таки проверь ее на всякий случай.

– Уже проверила.

– Это последнее, о чем я тебя прошу.

Коломба развернулась и прикоснулась к багету. Эту рамку она уже переворачивала и никаких тайников на обратной стороне не нашла. На свету было видно, что внутри находится только снимок танка времен Второй мировой. Несмотря на состояние полного изнеможения, Коломба не могла не согласиться с Данте: кое-как вырезанная из журнала фотография никак не вписывалась в обстановку квартиры. Внутренний голос, настаивавший, чтобы она немедленно уснула, вернулся, но Коломба сказала ему: «Скоро», сняла рамку со стены и снова осмотрела на свету.

– Ничего, – подтвердила она, но, еще не успев договорить, поняла, что ошибается: центр фотографии казался более плотным.

К обратной стороне вырезки был приклеен кусочек картона, за которым был спрятан тонкий квадратик размером десять на десять сантиметров.

«Халтуришь, красавица, – сказал голос, требовавший, чтобы она выспалась. – Говорил же, что тебе пора прилечь».

Коломба завернула рамку в край покрывала и разбила ее об угол ночного столика. Достав из-под треснувшего стекла вырезку, она отцепила картонку, и на прикроватный коврик соскользнул старый поляроидный снимок.

Коломба подняла фотографию: на ней были изображены пятеро мужчин в камуфляжной форме. Трое из них сидели на платформе бортового грузовика, а двое позировали стоя. Одним из сидящих был не кто иной, как Феррари, – хотя на снимке он был на тридцать лет моложе, не узнать его было невозможно. Рядом с ним стоял тип, как две капли воды похожий на нарисованный Данте портрет Отца. Солдаты показывали фотографу знак виктории. На шее у каждого, словно какая-то шутка для посвященных, болтались привязанные за шнурки армейские ботинки.

– Ты был прав, Данте, – прошептала Коломба. – Ты не поверишь, что я сейчас…

Она запнулась. Дыхание перехватило. Один из стоящих мужчин был ей знаком. На снимке он был совсем молодым, но она узнала его улыбку, взгляд. Перед ней словно разверзлась темная бездна.

– Что ты нашла? – Прислонившийся к лотку цветочника Данте уткнулся в «айфон», безуспешно пытаясь разглядеть что-то среди мелькающих на экране пятен.

Коломба не отвечала. Камера телефона была направлена ей под ноги. Пока она, бормоча молитвы и проклятия, спускалась по лестнице, на дисплее Данте отображались лишь перемежающиеся полосы света и темноты. Наконец Коломба неверными шагами вышла из подъезда. Он побежал ей навстречу и невольно вздрогнул при виде ее перекошенного лица и рваной раны на руке, из которой капала кровь. Коломба тяжело дышала и прятала глаза.

– КоКа… что такое? Что ты увидела? – взволнованно спросил он.

Она без единого слова протянула ему фотографию и, как будто забыв, где находится, тяжело опустилась на бордюр. Данте взял снимок и увидел лицо человека, которого называл Отцом. На несколько мгновений он словно утонул в глазах, которые, казалось, смотрели сквозь ацетатную пленку прямо на него. На сей раз на мужчине была камуфляжная форма, однако у него не было никаких сомнений: именно этот человек шел к нему ночью восемьдесят девятого года с ножом в руке. На миг Данте вернулся в прошлое и снова превратился в растущего в нечеловеческих условиях мальчишку. Потом он ощутил слабое пожатие руки Коломбы и очнулся.

– Не он… Не он… – пробормотала она и закрыла глаза.

Данте пробежал глазами по лицам солдат. В желторотом парнишке он узнал Феррари, но остальных никогда прежде не видел… или нет?

В лице человека, стоящего возле Феррари, было что-то знакомое. Уж не о нем ли говорит Коломба? Данте постарался представить его постаревшим, лысеющим, обрюзгшим, с седеющей бородкой… и его бросило в дрожь. Очередные недостающие кусочки пазла сложились в единую картину. В объектив лениво улыбался Эмилио Белломо. Убийца, взорвавший парижский ресторан.

Девочка трех-четырех лет, в одних трусиках, смотрела на нее и сосала огромный спиральный леденец.

– Estás despierta?[244] – спросила она.

– Что ты сказала? – ошарашенно переспросила Коломба.

Девочка, не отвечая, бросилась прочь с криком:

– Mamá! La policía está despierta![245]

«Из полиции?» – все еще плохо соображая, подумала Коломба. Она лежала в незнакомой кровати в незнакомой комнате, провонявшей жареной едой. Из-за стены доносились вопли на испанском и итальянском языке и автоматные очереди включенной на полную громкость видеоигры.

Коломба чувствовала себя отдохнувшей, но оправилась еще не до конца. Голова больше не трещала, но левая рука еще болела, хоть и поменьше, чем раньше. Немного чесалась залепленная чистой марлей рана от укуса, а по правой руке от локтя до предплечья растеклась лиловая гематома. Стоило ей пошевелиться, как вернулась ноющая боль в ушибленных ребрах. Но, судя по всему, кости были целы. Она смутно помнила, как потеряла сознание и упала на тротуар, и еще более смутно – как металась в горячечном сне, ненадолго просыпаясь то при дневном свете, то в темноте. В мимолетные моменты бодрствования кто-то давал ей попить и помогал помочиться в пластиковое судно. Это была темнокожая женщина, но ее лицо представало в памяти Коломбы расплывчатым, как давний сон.

Она попыталась подняться, но, как только спустила ноги с кровати, перед глазами все закружилось. Так и оставшись сидеть, она огляделась по сторонам. Тесная комнатка, заставленная коробками с одеждой в чехлах, тускло освещалась выходящим на закатное небо окном со сломанными жалюзи. На стене напротив Коломбы висели огромное распятие и пластиковый бюст Богоматери, увешанный гирляндами из искусственных цветов. Хотя она еще не совсем пришла в себя, но была твердо уверена, что видит это место впервые в жизни.

В дверь, куда убежала девочка, вошла латиноамериканка с густыми кудрявыми волосами и огромными, позвякивающими при каждом шаге серьгами в ушах. Коломба мысленно дала ей лет сорок. На женщине была коротенькая футболка, оставляющая открытым пупок, и джинсы в облипку. Она села рядом с Коломбой и взяла ее за руку.

– Dónde vas?[246] – сказала она. – Тебе нельзя вставать!

Вблизи Коломба заметила, что из-за густого макияжа и помятого лица накинула женщине лишние пятнадцать лет.

– Где я? – спросила она, мягко высвободив ладонь.

– У меня дома. Меня зовут Айлен.

– Так это ты за мной ухаживала? – Коломба показала на надетую на ней ночнушку с сердечками. – Ты меня переодела?

– Я и мама. И сестры. Ты долго спала.

– Сколько?

– Три дня.

Коломба прикрыла веки.

– Вот дерьмо, – пробормотала она. Коллеги, наверное, уже решили, что она пропала без вести. – Где мои вещи?

Испуганная резким тоном Коломбы, Айлен перестала улыбаться и отстранилась.

– No sé[247], – отозвалась она.

– Ты хотя бы знаешь, где Данте? Это он меня сюда привез.

– El gringo loco? Сумасшедший гринго?

– Он самый.

– С моим братом. En el techo.

– Извини, я тебя не понимаю.

– На крыше.

Коломба вспомнила, что techo по-испански означает «крыша», и тут же поняла, где находится.

– Твоего брата, случаем, не Сантьяго зовут? – мрачно спросила она.

– Да, синьора.

Вне себя от ярости, Коломба встала и, проигнорировав возражения девушки, быстрым шагом вышла из комнаты. Украшенный огромным постером Че Гевары коридор привел ее в тесную гостиную, где играл в «Плейстейшн-4» Хорхе Перес. Подключенный к приставке телевизор показался Коломбе на удивление знакомым. Пара детей в шортах и майках зачарованно следили за игрой и болели за Хорхе.

– Явилась, puta[248], – издевательски ухмыльнулся парень.

– Puta, puta! – со смехом подхватили дети.

– Я покажу тебе, кто тут puta! – рявкнула Коломба, схватив Переса за горло здоровой рукой. – И кончай болтать по-испански! Я прекрасно знаю, что ты родился на римской окраине.

– Какого черта тебе надо?..

– Мне нужен Сантьяго. И мои ботинки.

Пять минут спустя Коломба вышла на крышу в армейских ботинках и накинутом на плечи одеяле. Беседовавший с Сантьяго Данте вскочил с продавленного дивана и радостно побежал ей навстречу.

– КоКа! Как ты? – воскликнул он. На нем была парка с рваным левым рукавом и выцветшими пятнами в местах, где он пытался отстирать кровь.

Она его оттолкнула:

– Охренеть как хорошо. Какого черта я здесь делаю?

Данте казался смущенным:

– Я сейчас все объясню.

– Нечего объяснять. Ты должен был просто вызвать «скорую» и передать меня врачам. Или позвонить Кармине в участок! Уж точно не прятать меня в этом свинарнике!

– Тебя бы арестовали.

– Это была законная самооборона!

– Скажи ей, Данте! – прокричал сзади Сантьяго. – Si no rompe las bolas todo el día.

– Думаешь, я сейчас выкручиваю тебе яйца? – припомнив полузабытые испанские ругательства, заорала Коломба и с радостью отметила, что к ней вернулся голос. – Да я их сейчас в яичницу размажу!

Сантьяго показал ей средний палец.

– КоКа… положение осложнилось… – начал Данте.

– Еще бы! Я скрылась с места преступления и исчезла! Найди мне телефон или попутку до участка!

– Проблема не в Феррари, – перебил ее Данте. – То есть не только в нем.

Коломба поежилась и закуталась в одеяло:

– Тогда в чем же?

Данте вздохнул:

– КоКа, присядь.

– Да что такое ты, блин, хочешь сказать?

– Пожалуйста. Присядь. Иначе я тебе ничего не скажу.

Коломба подумывала, не схватить ли и его за горло, как Хорхе, но при виде искренне встревоженного лица Данте поняла, что дела и правда плохи. Она устроилась в обитом кожзамом кресле около компьютеров.

– Ну?

– Тебя разыскивают в связи с убийством Ровере.

Сердце Коломбы замерло.

– Что ты сказал? – выдохнула она.

– В твоей квартире нашли следы взрывчатки «С-четыре».

Сердце заколотилось как бешеное. Коломбе пришлось дважды сглотнуть, прежде чем она снова смогла говорить.

– Кто тебе сообщил?

– Роберто.

– Минутилло? Твой адвокат?

– Да. Когда ты вырубилась, я не знал, что делать, и позвонил ему. Он передал мне последние слухи из прокуратуры. К счастью, у него там связи.

В голове у Коломбы все перемешалось.

– Не могут же они всерьез поверить в подобное… – промямлила она. Мямлить ей довелось впервые в жизни.

– Де Анджелису не терпится отправить тебя за решетку и выбросить ключи. А меня посадить в камеру по соседству. Не удивлюсь, если он тебя и подставил. А не он, так Сантини.

Коломба обессиленно откинулась на спинку кресла.

– И ты додумался притащить меня сюда? – Она красноречивым жестом обвела террасу.

– Ничего лучше я не придумал. И заодно избавился от всех твоих следов. Машина Феррари спрессована в уплотнителе мусора до размеров спичечного коробка. А ребята Сантьяго отмыли с хлоркой всю его квартиру.

– Так вот откуда здесь этот телевизор!

Данте изобразил смущение:

– Так и знал, что заметишь. Но мы могли и не заморачиваться. Неизвестно как, но через два часа в квартире случился пожар. Кто-то волновался почище нашего.

– Отец.

– Верно. Я же говорил – он чувствует, что время поджимает. Боюсь даже думать, каким будет его следующий шаг.

Голова у Коломбы шла кругом. Она оказалась вырванной из привычной среды, из своего мира. И теперь ничего не понимала.

– Почему Сантьяго согласился тебе помочь? – спросила она.

– Надеется, что в будущем я тоже окажу ему услугу. Ну и ради денег, конечно. – Данте скривился. – Мои сбережения подошли к концу. Если мы выберемся из этой истории живыми, придется найти способ быстро подзаработать.

– Они и тебя обвиняют? – спросила Коломба.

Данте запустил больную руку в карман и достал газетную полосу. На изуродованной руке не было перчатки, а значит, он чувствовал себя гораздо более непринужденно, чем Коломба. В правом нижнем углу первой полосы газеты «Ла Реппублика» красовались старая фотография Коломбы и более недавний снимок Данте. Заголовок гласил: «ЗАГАДОЧНАЯ ПАРОЧКА ВСЕ ЕЩЕ В БЕГАХ: от парижской бойни до подозрительной смерти в римской больнице – что связывает бывшую сотрудницу полиции и мальчика из силосной башни?»

– Они выволокли на свет божий все: и Париж, и бойню, и твою роль в этой истории… И мою жизнь. Нам с тобой перемыли все косточки. Меня окрестили сумасшедшим, да и про тебя говорят, что ты, по всей вероятности, тоже двинулась рассудком. И затаила зло на Ровере из-за того, что он отстранил тебя от дел после Парижа.

– Никто меня не отстранял! Я сама…

– Я это знаю. Но они-то нет. И если ты попытаешься рассказать, что тебе известно, это покажется бредом сумасшедшей. Роберто говорит, что меня разыскивают только как «лицо, располагающее информацией», но, если я явлюсь в полицию, меня уже вряд ли оттуда выпустят. Поэтому я решил составить тебе компанию. Буду скрываться вместе с тобой. – Данте пододвинул к себе табурет и сел.

– Представляю, что думает моя мать… – пробормотала Коломба.

– Она пришла на телешоу и записала обращение, в котором просит тебя сдаться с повинной. Мне она показалась, как тебе сказать… весьма мелодраматичной.

Коломба закрыла глаза. Все еще хуже, чем она могла представить. Она почувствовала, что проваливается в кресло, и постаралась не шевелиться, боясь, что полетит вниз, этаж за этажом, низвергнется в центр земли, в царство проклятых. И громче всех проклятых над ней посмеется Белломо.

Она распахнула глаза:

– Фотография! Где она?

Данте достал снимок из парки и протянул ей.

Коломба помахала им в воздухе:

– Белломо и Феррари знакомы! Им придется разобраться, что связывало этих людей.

– Даже если и так, что нового они найдут? Подноготную Белломо они уже изучили вдоль и поперек и никакой связи с Отцом не обнаружили. С чего ты взяла, что с Феррари будет иначе? Для твоих сослуживцев Отца не существует. Скорее всего, они скажут, что мужчина на фото просто похож на Белломо. Если бы ты не знала того, что знаешь, ты сама бы поверила?

Губы Коломбы горько скривились.

– Легче поверить, что мы с тобой – новые Бонни и Клайд.

– Бонни и Клайд не подкладывали бомбы, и их слава была изрядно раздута. – Данте, проявив немалую ловкость, зажег сигарету больной рукой. – Как бы там ни было, теперь понятно, почему Ровере впутал нас в расследование. Он начал разыскивать Отца сразу после парижского взрыва и смерти жены. Он не стал бы этого делать, если бы не знал, что преступления связаны.

– Если бы он обладал полезной информацией, то все равно взялся бы за это дело из чувства долга.

– В одиночку? Втайне от коллег? – Данте снова покачал головой. – Чувство долга не объясняет его поведения. Ровере мучила совесть.

– Хорошая версия. Только бездоказательная, – сказала Коломба.

– Ошибаешься. – На губах Данте заиграла саркастическая усмешка, и Коломба поняла, как сильно по ней скучала. – Потому что нашему Сантьяго удалось открыть флешку Ровере.

Вниманию уважаемых господ министра внутренних дел, начальника полиции, префекта.

Прежде всего мне бы хотелось попросить прощения за неординарный характер настоящей служебной записки, составленной мной в последние несколько дней. Данный документ стоил мне долгих размышлений и личных переживаний, однако в моем распоряжении оказалась информация, требующая чрезвычайных мер для сохранения общественного порядка и защиты благополучия граждан. Применить подобные меры способно лишь высшее руководство нашей страны. Я целиком и полностью осознаю, что действия, предпринятые мною в последние несколько месяцев, заслуживают дисциплинарного взыскания, но пойти на них меня вынудили исключительные обстоятельства. Я постараюсь быть как можно более доходчивым и кратким, несмотря на то что, вопреки моим усилиям, многие из фактов, которые я намерен изложить, все еще остаются неполными и невыясненными.

Вопрос, которому я прошу вас уделить внимание, попал в сферу моих интересов в конце прошлого года во время розыска беглого убийцы ЭМИЛИО БЕЛЛОМО, печально известного нашему отделу, во-первых, в связи с убийством его сожительницы РОССЕЛЛЫ КАЛАБРО и, во-вторых, в связи с серией преступлений, описанных в приложении. В ходе расследования мои сотрудники вошли в контакт с другом и соучастником Белломо, неким ФАБРИЦИО ПИННОЙ, ранее судимым за хищение, кражу со взломом и ограбление, в то время больным раком легких в терминальной стадии. На допросе, осуществленном господином магистратом и моими подчиненными, Пинна отрицал, что владеет информацией, полезной для целей расследования, однако впоследствии обратился ко мне в частном порядке в медицинском учреждении, где он проходил химиотерапию, как и моя жена, которую я туда сопровождал. Возможно, почувствовав, что нас сближают обстоятельства, Пинна извинился за беспокойство и объяснил мне, что желает снять с плеч тяжелый груз, прежде чем его болезнь придет к неизбежному печальному завершению, при условии, что именно я сниму с него этот груз и не скажу об этом никому ни слова. Он утверждал, и я не имел оснований сомневаться в его словах, что решил признаться во всем мне, поскольку был убежден, что я «честный полицейский», способный с пониманием отнестись к состоянию его здоровья.

Он с легкостью заручился моим обещанием хранить молчание – обещанием, которое, заверяю вас, я не имел никаких намерений сдержать, – после чего я с разрешения господина магистрата несколько раз встретился с Пинной, и тот постепенно рассказал мне о характере своих взаимоотношений с Белломо, завязавшихся, по его словам, в декабре 1989 года.

В тот период Пинна служил в так называемом штрафном батальоне, поскольку во время прохождения службы по призыву нанес тяжкие телесные повреждения вышестоящему офицеру. Пинна был приговорен к двум годам военной тюрьмы, после чего переведен в казарму в окрестностях атомной электростанции в Каорсо.

Поздней декабрьской ночью – точной даты он не помнил – Пинну и еще пятерых приписанных к тому же батальону солдат без предварительного предупреждения разбудили и перевезли на грузовике в сельскую местность на границе с провинцией Кремона. Пинне и остальным солдатам, одному из которых Пинна дал кличку Тухлоногий, было поручено разобрать находящийся, по словам того же Пинны, «у черта на рогах» военный склад, где, помимо армейской мебели, хранились также коробки с одеждой и медицинским оборудованием, книги и провиант. Содержимое склада было предписано сжечь на близлежащем поле, а огнестойкие материалы разобрать на мелкие части и закопать. Никаких объяснений им предоставлено не было, но Пинна заметил, что все действия управлялись и координировались одетыми в камуфляжные костюмы без знаков различия солдатами из другой части, которые, насколько он мог судить, не впервые принимали участие в подобной операции. Среди солдат без знаков различий был Эмилио Белломо, земляк Пинны из провинции Латина, с которым он был знаком с детства. Белломо и Пинна обменялись всего несколькими фразами, из которых Пинна заключил, что Белломо и прежде выезжал на похожие задания. Беседа была недолгой, поскольку Белломо признался Пинне, что боится своего капрала по прозвищу Немец, который, по его словам, был человеком опасным и скорым на расправу. Этот Немец присутствовал при очистке склада и, согласно утверждению Пинны, не любил болтовни. Пинна описал Немца как блондина среднего роста и мощного телосложения с бычьей шеей и необычайно светлыми голубыми глазами.

По словам Пинны, они с Белломо потеряли друг друга из виду во время дальнейшей службы, но год спустя, после демобилизации, вновь встретились в родном городе. Белломо явно не нуждался в деньгах, он вел едва ли не роскошный образ жизни. Он неоднократно проявлял к Пинне щедрость и дружеское расположение, однако избегал разговоров об армейских временах. По словам Пинны, у него сложилось впечатление, что Белломо стыдится или волнуется из-за чего-то, что произошло с ним в тот период.

Единственное, в чем Белломо признался после настойчивых расспросов Пинны, – это то, что причина его тревоги была связана с «маленьким мальчиком», причем Пинна изначально подозревал его в педерастии, хотя в тот период сексуальная жизнь Белломо не выходила за рамки нормы – он находился в постоянных романтических отношениях с Калабро, которая позже стала его первой жертвой. Впоследствии Белломо, находившийся в бегах после убийства Калабро, остался без средств к существованию и вступил в преступный сговор с Пинной. Совместно они совершили кражу со взломом и серию вооруженных ограблений, что в 1999 году привело к аресту и последующему тюремному заключению Пинны. В течение этого периода, по собственному утверждению Пинны, всякие контакты с Белломо прервались. Он знал лишь, что Белломо все еще скрывается от сил правопорядка и, по мнению нескольких общих знакомых, возможно, находится за рубежом.

В 2010 году Пинна, будучи уже болен, вышел из тюрьмы, устроился разнорабочим в строительную фирму и, по его словам, разорвал все связи с криминальным миром. К его великому удивлению, в начале 2013 года Белломо неожиданно нанес ночной визит к нему домой. Белломо, раненный в перестрелке, произошедшей в окрестностях Латины во время проверки на дороге, небезосновательно полагал, что на него объявлена облава, и попросил Пинну об убежище. Он сообщил Пинне о своем намерении пешком пересечь французскую границу и укрыться в квартире своей любовницы, некой Каролины Вонг, франко-китайского происхождения, которая работала гардеробщицей в модном парижском ресторане. Помимо этого, как утверждал Пинна, Белломо также признался, что совершил огромную ошибку, когда в своем отчаянном положении согласился на предложение «поработать», сделанное ему бывшим армейским начальником – ранее упомянутым Немцем. В последующие дни, когда Пинна ухаживал за выздоравливающим после ранения Белломо, тот постепенно выложил ему некоторые подробности. По его словам, «работа», деталей которой Белломо не раскрывал, проходила в административной области Марке, неподалеку от города Фано, и он согласился на нее, чтобы получить сумму денег, достаточную, чтобы он смог начать новую жизнь. Он добавил также, что терзается угрызениями совести из-за того, что совершил, поскольку, как он выразился, в дело снова был «замешан маленький мальчик». После недельного пребывания в доме Пинны Белломо, рана которого зажила, отправился во Францию, предварительно сообщив Пинне, каким образом тот может в случае необходимости с ним связаться. Поскольку Пинна никогда, даже во время тюремного заключения, не обманывал его доверия, Белломо считал его верным и надежным человеком.

Должен сказать, что показания Пинны, приведенные мною здесь в сокращенной форме и хронологическом порядке, в действительности были даны мне на протяжении нескольких встреч, проходивших в моей квартире, в квартире Пинны и в больнице. Его рассказ о вышеупомянутых событиях был путаным и часто прерывался приступами гнева, рыданий и полной афазии. В одну из наиболее эмоциональных минут Пинна поведал мне, что сотрудничает и беседует исключительно со мной, поскольку не доверяет ни магистрату, ни моим сослуживцам. С течением лет он убедил себя, что действительной целью задания, порученного ему в декабре 1989 года и связанного с подкреплением части, к которой принадлежал Белломо, было сокрытие серьезной аварии на атомной станции в Каорсо, которую власти утаили от общественности.

Пинна считал, что людей, подвергнувшихся радиационному облучению, тайно лечили в ангаре, который ему было поручено разобрать, и что упомянутый Белломо во время их первой встречи мальчик не являлся жертвой противоестественной похоти последнего, как он полагал изначально, а погиб от лучевой болезни. В качестве подтверждения правдивости своих слов он передал мне жестяной свисток, оставленный у него Белломо перед побегом во Францию. По мнению Пинны, свисток принадлежал тому самому ребенку, и Белломо берег его как трагическое воспоминание о событиях того времени. Пинна не сомневался, что его болезнь также является последствием радиации, воздействию которой он подвергся ночью 1989 года, поскольку на нем не было защитного костюма.

Как вы можете заключить из настоящего отчета, история Пинны выглядела просто маниакальным бредом. Тем не менее, ожидая от него получения сведений, необходимых для поимки Белломо, я посчитал своим долгом провести дополнительные изыскания. Как я и предполагал, выяснилось, что на АЭС в Каорсо не происходило никаких серьезных аварий, за исключением случившейся в 1985 году незначительной утечки радиоактивной пыли, воздействию которой подверглись несколько сотрудников станции без всяких негативных последствий для здоровья. Если бы в последующие годы имели место другие инциденты, то информация о них, несомненно, стала бы достоянием общественности, поскольку в те времена так называемые антиядерщики тщательно следили за деятельностью всех атомных электростанций, что подтверждает тот факт, что ранее упомянутая утечка получила широкую огласку в прессе и даже послужила предметом парламентского расследования.

Что же касается военной службы Белломо, полученные мною данные не совпадали с рассказом Пинны. Запросив сведения в Министерстве обороны, я получил в ответ краткую записку, согласно которой Белломо был признан непригодным к несению службы. По этой причине, а также из опасения, что показания Пинны будут сочтены полностью недостоверными, я совершил недопустимый проступок, доложив господину магистрату лишь о последней части моих разговоров с Пинной, касавшейся адреса местонахождения Белломо в Париже, поскольку посчитал эти данные достаточно надежными. После этого я начал совместную с французскими силами правопорядка операцию, которая должна была привести к его аресту. Ввиду щекотливого характера дела, а также для того, чтобы защитить свой отдел в случае, если показания Пинны о Белломо окажутся плодом его фантазии, я доверил эту задачу моей самой способной сотруднице и заместителю Коломбе Каселли.

Однако вскоре моя уверенность в верности собственных суждений относительно соотношения фантазий и реальности в рассказанной мне Пинной истории была подорвана двумя печальными событиями. Первым из них был страшный исход операции по поимке Белломо, приведшей к кровопролитию, напоминать о котором излишне. Вторым стала смерть Пинны, который лишил себя жизни, повесившись в своем доме в тот же день, когда попытка ареста Белломо окончилась столь трагическим провалом.

В эти черные дни, ставшие для меня еще более злополучными в связи с кончиной моей жены, пока я с величайшей скорбью координировал работу собственного подразделения, во мне впервые зародился червь сомнения. Сколько бы я ни гнал его от себя, он лишь все больше точил мне душу. Надуманную гипотезу о мнимой утечке радиации я решительно отвергал, но начал задаваться вопросом: что, если воинская часть без знаков различия, в которой якобы служил Белломо, действительно существовала? В отличие от прочих небылиц Пинны, рассказ о встрече с Белломо был ярким и подробным, и все его детали казались совершенно разумными и связными. Но если это было так, следовательно, министерство скрывало правду в государственных интересах, которые, как ни грустно это признавать, до сих пор вынуждают его частично покрывать деятельность органов, занимающихся борьбой с терроризмом. Я спрашивал себя, не лежит ли на мне ответственность за произошедшее, ведь я, что называется, открыл ящик Пандоры, выпустив на свет божий военную тайну, которая успешно скрывалась многие годы и, возможно, была связана с операциями спецслужб по борьбе с последними из диверсантов, развернувших в семидесятые годы подрывную деятельность вокруг АЭС в Каорсо.

Мне казалось вполне вероятным, что ночная разгрузка склада, в которой участвовали Пинна и Белломо, объяснялась ликвидацией базы слежения и прослушивания, справедливо осуществляемой под покровом тайны. В свою очередь, неоднократно упоминавшийся мальчик, ставший жертвой этой деятельности, мог пострадать в результате сокрытия солдатами какого-либо инцидента, произошедшего во время службы воинской части, который солдаты могли утаить в том числе от вышестоящих офицеров.

Если дело обстояло именно так, то, сколь бы немыслимым это ни казалось, взрыв в парижском ресторане и гибель Пинны, которые я прежде считал независимыми происшествиями, могли объясняться не неуравновешенностью отдельных личностей, а отвлекающими маневрами, осуществленными бывшими солдатами части без опознавательных знаков с целью не допустить того, чтобы всплыла правда о событиях многолетней давности. Знаю, из этих строк может сложиться впечатление, будто мне передалось помешательство Пинны, однако я чувствовал себя в ответе за все эти смерти и ради успокоения собственной совести нуждался в том, чтобы узнать, насколько правдивыми были его слова.

По этой причине в последующие недели я стал лихорадочно искать подтверждение рассказанной мне Пинной истории, которую я поначалу отмел как недостоверную. Я начал свои изыскания с недавних событий, а именно с «работы», которую, согласно Пинне, Белломо выполнял в начале 2013 года и во время которой пострадал еще один мальчик.

Мое внимание привлекла печальная история ужасной аварии, случившейся во время паломничества к обители Блаженного Риццерио, расположенной в местечке Кода ди Муччиа в провинции Мачерата. В январе 2013 года, во время праздника Богоявления, минивэн, направлявшийся к вышеупомянутой святыне, вылетел с дороги и сорвался с обрыва. Водитель потерял управление транспортным средством из-за неисправности, предположительно вызванной износом и нерегулярным техническим обслуживанием автомобиля. В минивэне находились четверо взрослых – двое священнослужителей, водитель и учительница – и двое детей шести и восьми лет из прихода Святого Иллариона в Фано. Все они погибли на месте. Последствия аварии, усугубленные редчайшим случаем самовозгорания двигателя, были настолько разрушительными, что реставрация разорванных останков оказалась практически невозможной. Меня поразило, что, если верить Пинне, по времени и месту авария совпадала с «работой» Белломо, которая вызвала у него упомянутые мною выше угрызения совести. Что, если Белломо намеренно повредил машину, чтобы спровоцировать очередное бессмысленное кровопролитие? Но зачем? Неужели и это объяснялось покрывательством давней деятельности его воинской части? Возможно, кто-то из находившихся в машине должен был замолчать навсегда? Я всецело осознаю и не устаю повторять, что подобные мысли отдавали безумием, но я не мог выбросить их из головы.

Воспользовавшись свободным временем и отгулами, которых у меня накопилось в изобилии, я отправился на место аварии и обратился в местную полицию за информацией о предыдущих расследованиях. Я узнал, что проведенная экспертиза не выявила никаких признаков того, что кто-то повредил автомобиль – что легко мог сделать опытный механик вроде Белломо, – однако все, кто принимал участие в следствии, в один голос утверждали, что совпадение, которое привело к гибели всех пассажиров машины, было почти невероятным. По сути дела, водитель потерял управление именно на самом опасном участке трассы, где находился самый отвесный обрыв, а бурные волны разлившейся реки еще больше разбросали и изуродовали останки погибших. Я не только не был удовлетворен итогами своих изысканий, но и все больше мучился подозрением, что так называемое совпадение могло оказаться результатом продуманной стратегии. Я решил встретиться с семьями погибших, надеясь обнаружить какую-либо связь между ними и загадочной воинской частью без знаков различия. Избавлю вас от рассказа о том, сколь безмерную жалость вызвали у меня страдания этих семей, потерявших близких. Их невосполнимое чувство утраты и вины еще больше разожгло во мне жажду узнать скрытую правду.

Единственную, если можно так выразиться, странную деталь, всплывшую в результате этого личного расследования, поведали мне родители одного из погибших детей, которые заявили, что после аварии нашли на пороге своего дома ботинки сына. Это обстоятельство так и осталось необъясненным. Всего несколько месяцев спустя данная деталь помогла мне осознать, что мои подозрения, возможно, небезосновательны, однако из Фано я не увез ничего, кроме сомнений, совпадений… И беспокойства, которое никак не мог усмирить. В то время как следствие приписало парижский взрыв отчаянной выходке Белломо, я продолжал искать что-то, что могло бы опровергнуть или подтвердить мои гипотезы. В частности, я начал копаться в прошлом Белломо и Пинны в поисках доказательств, что той декабрьской ночью 1989 года что-то действительно произошло. Расследуя случившееся в то время, я наткнулся на нашумевшее в минувшие годы дело так называемого мальчика из силосной башни. Тогда-то я и

На этом файл Ровере обрывался. Но прочитанного оказалось достаточно, чтобы вернуть Коломбе прежнего Ровере. Шефа, на чью помощь и поддержку она всегда могла рассчитывать. Честного человека, который был не способен смотреть на беззакония сквозь пальцы. Ровере хранил все в тайне, защищая общественные институты, в которые верил, и поплатился за это собственной жизнью.

Первым, что увидела Коломба, подняв глаза от бумаг, была ухмылка Данте, которой, однако, явно недоставало обычной жизнерадостности. Солнце уже село, и терраса была освещена лишь несколькими светильниками из «Икеа» на солнечных батареях и угольками сигарет Данте и Сантьяго. Последний сидел за компьютером и что-то печатал на клавиатуре, вполголоса переговариваясь с Хорхе и татуированным парнем.

– Как писал Паоло Пола, «кто за родину погиб, тот жил, и этого довольно», – как будто угадав ее мысли, произнес Данте.

– Помолчи, – оборвала его она.

– Думаю, тебе понадобится время, чтобы переварить всю эту информацию. Я размышляю об этом вот уже три дня и до сих пор не до конца разобрался. Жаль, твой шеф сразу не рассказал нам, что ему известно, – с сарказмом добавил он. – Может, тогда мы уже продвинулись бы далеко вперед.

– Он не хотел… – начала было Коломба и умолкла на полуслове.

– Знаю-знаю, – раздраженно продолжал Данте. – Он решил, будто наткнулся на одну из тысяч итальянских тайн, и боялся развязать скандал. Жаль только, что мальчиком, о котором говорил Белломо, был некто иной, как я. Или убитый на моих глазах ребенок.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

– Конечно могу. Посмотри на даты. Декабрь восемьдесят девятого. Тогда я и сбежал из башни. А отряд Отца замел все следы. Но Ровере боялся скандала. Боялся замарать достопочтенные институты. – Данте поднялся и прислонился спиной к ограждению крыши. Его фигура обрисовалась черной тенью в контражуре отражаемых облаками белых городских огней. – Но он ошибался. Прошло двадцать пять лет. Кого волнуют сломанные какими-то военными операциями судьбы парочки детей? Они бы попросту похоронили концы в воду.

– Меня. И многих других людей, которые исполняют свой долг, невзирая на лица и чины, – жестко сказала она. Прочитанное обжигало ее изнутри. – Или по-твоему, все мы подкуплены или повязаны?

– Нет. Но ваши возможности уступают возможностям более могущественной организации.

– И что же это за организация? – спросила Коломба.

– Я не знаю. Но очевидно, что не обошлось без военных. Фотография, рассказ Пинны… Да и Бодини – самоубийца, которого обвинили в моем похищении, – тоже служил.

– Ты действительно считаешь, что мы имеем дело с армией? – ошеломленно спросила Коломба.

– Сейчас нет. Когда Отцу понадобилось тебя убить, ему пришлось обратиться к старому дружку. Будь к его услугам армия или спецслужбы, он выбрал бы кого-то помоложе и потолковей: уж там-то всегда много пушечного мяса, рвущегося на амбразуру. Не говоря уже о том, что они могли забрать тебя из больницы, предъявив какие-нибудь казенные бумажки, и сидеть бы тебе сейчас в Гуантанамо. – Он помолчал. – Другое дело, в восьмидесятые годы… Что скажешь?

– Не знаю, что и думать.

– Вот и я не знаю. Зачем они меня похитили? В личных целях или по поручению какой-то организации? Зачем похитили того, другого мальчика, а потом сына Палладино и Луку?.. Знаешь, что поражает меня больше всего? – Данте, ссутулившись, отвернулся и посмотрел во двор. – Всю жизнь я считал себя жертвой маньяка. Пусть гениального, но безумца. А теперь вдруг узнаю, что за моим похищением стоял целый батальон. Возможно, у них даже был рациональный мотив. Мотив, представляешь? Меня выдерживали, как кусок мяса в холодильнике мясника.

Коломба встала и подошла к Данте. И вдруг, дивясь самой себе, обхватила его рукой за плечи. Прикосновение показалось ей неожиданно приятным. Когда она в последний раз кого-то обнимала?

– Пинна считал, что существует какой-то ядерный заговор, – попробовала пошутить она. – Может, тебя хотели использовать в качестве подопытного кролика?

– Я не радиоактивен. И на мне не испытывали ни оружия, ни смертельных бактерий, – с натянутой улыбкой ответил Данте. – Не считая руки и истощения, врачи не нашли у меня никаких проблем со здоровьем. К тому же Отец не стал бы даром терять время, обучая меня читать и писать.

– Какая-то вендетта?

– С какой стати? У моего родного отца отвратительный характер, но с моим исчезновением его жизнь тоже пошла под откос. Он не был связан ни с криминалом, ни с армией. Если уж на то пошло, он вообще не служил из-за шумов в сердце.

– Какими бы мотивами ни руководствовался Отец, когда мы его поймаем, то заставим все выложить, даже если придется выбить из него признание. Это я тебе обещаю, – с напускной уверенностью сказала Коломба.

Данте пожал плечами, стараясь как можно меньше шевелиться. Ему не хотелось, чтобы Коломба отстранилась.

– Какова вероятность, что мы его поймаем?

– А сам как думаешь?

– Не знаю. Но у нас еще есть козыри в рукаве. Позволь, я расскажу тебе, чем занимался, пока ты спала.

К разочарованию Данте, Коломба отошла и снова села в кресло.

– Я тебя слушаю.

Данте опять в картинной позе прислонился к парапету.

– Итак, забраковав версию Пинны о ядерном заговоре, я подумал, что пятеро мужчин с фотографии орудовали именно в окрестностях Каорсо, поскольку из-за угроз терактов, которых так и не произошло, зона находилась под строжайшим военным контролем. Никаких иностранцев, подъездные пути под наблюдением, камеры на дорогах. Зато всякий, на ком была форма, обладал полной свободой передвижения.

– А Отец возглавлял целый небольшой отряд. Если, конечно, он и есть тот самый Немец, – сказала Коломба.

– Готов поклясться, что немецкого акцента у него не было. Но это, безусловно, он. Из-за него Ровере и понял, что вся эта история ему не приснилась. Помнишь, когда он попросил тебя прекратить расследование?

– Когда я показала ему портрет, сделанный по описаниям «ошибочной» мамаши, – сказала Коломба, вспомнив, как странно повел себя тогда Ровере и как резко изменилось его настроение.

– По всей вероятности, хоть портрет и был нарисован много лет спустя, он совпадал с описанием, которое дал ему Пинна. У Ровере не осталось никаких сомнений, что все связано. Ты принесла ему в зубах нужное ему доказательство. Теперь можно было отправить тебя назад в конуру. Он понял, что Белломо и Отец связаны. А значит, у парижского взрыва могло быть другое объяснение. – Он помолчал. – И теперь, когда Отец взорвал самого Ровере, мы приходим к выводу, что бойня в Париже – тоже его рук дело. Он не доверял Белломо и хотел заткнуть ему рот.

– Ты уверен?

– Да. Все эти месяцы ты мучилась напрасно, КоКа. Даже если бы ты пристрелила Белломо, как только его увидела, ничего бы не изменилось. Отец был где-то рядом. И это он нажал на детонатор.

– Но фрагменты детонатора нашли на теле Белломо… – У Коломбы перехватило дыхание.

– Как мы уже поняли, он не работает в одиночку. Возможно, у него есть дружки и в Париже.

– Боже! – пробормотала Коломба и закрыла лицо руками.

Данте молча смотрел на нее, но подойти не осмеливался. В конце концов он, проклиная себя за трусость, снял с себя парку и накинул ей на плечи. Она улыбнулась:

– Пора уже наконец мне ее подарить.

– Только если ты перестанешь скармливать ее собакам.

Коломба заметила за воротом его рубашки пластырь:

– Что с тобой приключилось?

– Поскользнулся, пока загрузил тебя в авто, – ответил Данте. Судя по выражению его лица, ему явно не хотелось говорить на эту тему.

Коломба чувствовала, что он лжет, но допытываться не стала. Она запахнула на себе парку.

– Должно быть, Феррари Отец доверял еще меньше, чем Белломо. Неспроста он так поздно к нему обратился.

– Учитывая то, как он проявил себя в ближнем бою, я бы сказал, что Отец был прав, – ухмыльнулся Данте. – Я проверил мобильник, который ты забрала из квартиры Феррари. Многие номера не представляют для нас никакого интереса, а некоторые еще предстоит проверить. Зато один из них точно ведет к Отцу. Он звонил Феррари по скайпу, как и матери Луки, но на этот раз использовал другой номер.

– Нам и без того было ясно, что они сообщники, – заметила Коломба.

– Это точно. – Он достал из кармана брюк фотографию и показал ей на двух безымянных солдат. – Вернемся к нашему таинственному отряду в форме. Похоже, этих двоих Отец посчитал еще менее надежными. Либо они вообще вышли из игры. Умерли или эмигрировали с мешком шальных деньжат под мышкой.

– Думаешь, они получали регулярные выплаты, как Феррари? – спросила Коломба.

– Или как Белломо, который все свои деньги спустил. Если верить Пинне, до убийства сожительницы он жил на широкую ногу. А потом оказался на мели. Должно быть, соглашение включало в себя пункт о примерном поведении.

– И кто же этот пункт туда включил?

– Возможно, сам Отец. – Данте скривил рот. – Не нравится мне мысль, что он у них не главный. Тем не менее в какой-то момент деньги, видимо, закончились и у Отца.

– Видеоролики… – проговорила Коломба.

– Именно. Продолжай он получать финансирование, ему не пришлось бы торговать записями с сыном Палладино. Следовательно, сейчас он работает в одиночку. Но у него есть прикрытие, пособники, сообщники. Вполне возможно, что некто, помогавший ему много лет назад или даже отдававший ему приказы, все еще находится у власти и выгораживает его до сих пор. Особенно если на месте преступления подвешена пара ботинок. Думаю, это что-то вроде условного сигнала: «Не лезьте, это наших рук дело». И дружки его покрывают. Забывают провести аутопсию сына Палладино, спешат арестовать отца Луки…

– А ведь мы считали, что таким же сигналом, только предназначенным тебе, был свисток, – сказала Коломба.

– Однако сейчас нам известно, что свисток подвесил Ровере, чтобы привлечь к делу меня. Так же он поступил и с тобой. Не правда ли, удивительно, что при себе у него оказалась та самая вырезка из журнала, благодаря которой ты поверила во всю эту историю? Позволь заметить, что он и правда хитрый сукин сын. Должно быть, с ним было интересно работать.

– Всегда. Все равно что играть в высшей лиге, – ответила Коломба. Ее одолевали бесчисленные воспоминания. – Ты попросил своего приятеля Сантьяго раскопать что-то про «Блэкмаунтин»? Может, всплывет имя еще кого-то из бенефициаров.

– Попросил. Но это невозможно. Это международная финансовая корпорация с головным офисом в Портленде. Ее серверы совершенно неприступны. К тому же у фонда миллионы вкладчиков по всему миру. Его представители входят в совет директоров бог знает скольких банков и предприятий. Возьми любую компанию – оружейную, табачную, фармацевтическую или аэрокосмическую, – и ты найдешь среди ее владельцев «Блэкмаунтин». Он протянул щупальца даже в некоммерческие и благотворительные организации, включая «Спасем людей». – Данте порылся в пачке в поисках сигареты и обнаружил, что она пуста. Разочарованно прищелкнув языком, он подбежал к Сантьяго, а вернулся уже с дымящейся сигаретой в зубах и еще одной – про запас – за ухом. – Неизвестно, получал ли кто-то еще из отряда Отца выплаты от того же холдинга. Даже если и так, это все равно что пользоваться банковскими услугами. Есть лишь одно обстоятельство, которое, возможно, имеет значение. И то не факт.

– Какое?

– Одним из международных спонсоров «Серебряного компаса» – центра поддержки, в который ходил сын Палладино, – был фонд «Спасите людей». Два года назад фонд прервал финансирование.

– Это может оказаться чистой случайностью… – начала Коломба. – Мы даже не знаем, имел ли «Серебряный компас» какое-либо отношение ко всей этой истории.

– Но если имел, значит деятельность Отца поддерживали международные финансовые организации.

– Какую деятельность? Похищения детей?

– Мы имеем дело с чем-то колоссальным, КоКа, – почти неслышно произнес Данте. – Настолько колоссальным, что нам сложно объять это взглядом. Поэтому нам нужно вернуться к истокам. В восьмидесятые годы. К рассказу Пинны.

Коломба недовольно поморщилась:

– Если бы я еще была при исполнении, то могла бы запросить информацию в Министерстве обороны.

– К счастью, об этом уже позаботился Ровере. Министерство не предоставило ему сведений о Белломо, зато сообщило, где служил Пинна. Его батальон был расквартирован в казарме, находившейся в ведении генерала Аннони, которая, по сути, представляла собой бывший склад боеприпасов и функционировала только с восемьдесят первого по девяностый год, то есть в период, когда работала АЭС в Каорсо. Набирали туда в основном солдат с криминальным прошлым или дисциплинарными проблемами. За девять лет через батальон прошло около тысячи призывников. Одновременно с Пинной – около восьмидесяти.

– У нас есть список имен?

– Семьдесят из восьмидесяти солдат еще живы и проживают во всех концах Италии. Но прежде чем наведаться к каждому из них, я бы хотел проверить одну гипотезу.

– Какую?

– По словам Пинны, вместе с ним разгружал склад некто по прозвищу Тухлоногий. Полагаю, если из пяти солдат, что были с ним в эту ночь, Пинна запомнил именно его, то наверняка был с ним накоротке.

– Возможно.

– В личном деле Пинны, записанном на флешке Ровере, был рапорт о драке, произошедшей в период, когда он еще проходил службу. Пинна ввязался в потасовку в баре недалеко от родного городка. Согласно протоколу, с ним был некий Аугусто Ноггини, двадцати лет. Ноггини, ноги, Тухлоногий…

– Ты притягиваешь за уши, – заметила Коломба.

– Может, и так, но с кого-то же нужно начать. А Ноггини может оказаться идеальным кандидатом. Давай к нему заглянем. Он живет в Кремоне, – с мрачным блеском в глазах добавил Данте. – Отличный случай навестить родные места.

Коломба покачала головой:

– Данте, мы в розыске. Мы не можем как ни в чем не бывало разъезжать по стране.

– Сантьяго сведет нас с парнем, который достанет нам машину.

– А может, и липовые документы, – не скрывая раздражения, сказала она.

– Это бы заняло слишком много времени. Но мой родной отец позаботится, чтобы нам было где остановиться.

– Если полиция разыскивает тебя, то и его держит под колпаком.

– Но я знаю, где он бывает и как его найти. Не считая тебя, он единственный, кому я могу доверять.

– Не знаю, Данте…

– У тебя есть другие варианты? Предпочитаешь отсиживаться здесь, пока нас не арестуют, или самим сдаться в полицию и надеяться, что кто-то нам поверит?

Коломба молчала не меньше минуты. Как бы они ни поступили, будущее виделось ей в исключительно мрачных тонах. Она с болью понимала, что катится по наклонной. Начав с административных нарушений, она превратилась в беглую преступницу и вот уже готова, усугубив свою вину, опуститься на самое дно.

Она вздохнула:

– Мне нужно покрасить волосы. Найти во что переодеться…

– Все необходимое есть у сестер Сантьяго. Если хочешь, они тебе хоть накладные ногти приклеят. Я что-нибудь придумаю.

– Когда хочешь ехать?

– Завтра утром. Ночью соберемся и двинем на рассвете.

– Лучше в час пик. Чтобы не привлекать лишнего внимания.

– Точно. – Данте потушил последнюю сигарету. – Если будешь спускаться, принеси мне сигареты на обратном пути, ладно? Там валяется несколько пачек.

– А сам ты не пойдешь?

Он покачал головой:

– Слишком уж там людно. У меня здесь есть спальный мешок и диван. А на чердаке даже имеется туалет.

– Да ты неплохо устроился.

– Ужасно скучаю по своему балкону, – меланхолично признался Данте. – Очень-очень.

Коломба вернулась в хаос квартиры Сантьяго, где теперь собрались еще три девицы, от тринадцати до шестнадцати лет, со своей мамашей – крашенной в блондинку толстухой, которая подозрительно уставилась на нее.

Разобравшись, чего от нее добивается Коломба, Айлен вручила ей бутылку пергидроля и предложила на выбор красную и голубую краску для волос. Скрывая отвращение, Коломба взяла у нее флакон с махагоновой краской и заверила девушку, что в помощи не нуждается. В юности она несколько раз красила волосы и не сомневалась, что справится с этой задачей самостоятельно. Пообещав, что раздобудет ей одежду и приготовит поесть, Айлен оставила ее в одиночестве. Коломба тут же почувствовала, что умирает от голода. Она закрылась в ванной, насколько позволяла выбитая дверь, и стянула с себя ночнушку. Она с жалостью оглядела себя в зеркало: все тело было в синяках, а под глазами пролегли темные круги. Вылитая наркоманка. Вытащив из ванны огромный таз с грязной одеждой, Коломба включила воду, чтобы помыть голову. Тем временем царящий в квартире гам стал еще громче. Из-за двери доносились хохот, крики и трели мобильных телефонов. Она прислушалась: на одном из мобильников стоял такой же рингтон, как у нее, а ведь она в свое время специально установила как можно менее заезженную мелодию. Коломба невольно повернулась к двери и выглянула в проем между косяком и створкой: в коридоре болтала по телефону одна из девчонок. Встретившись с ней взглядом, девочка с виноватым видом скользнула прочь. Девочкин мобильник как две капли воды походил на ее собственный.

«Не может быть», – встревоженно подумала Коломба. До сих пор она была убеждена, что заодно с машиной Феррари Данте избавился и от ее телефона. Но ей и в голову не пришло его об этом спросить.

Она снова надела ночнушку и отправилась на поиски девочки. Та сидела на кровати в главной спальне и вполголоса трепалась по мобильнику. Даже вблизи он ничем не отличался от телефона Коломбы. При виде ее девчонка спрятала трубку за спиной.

– Чего тебе? – буркнула она.

– Ты где это взяла? – спросила Коломба.

– Это мое.

Коломба протянула руку:

– А ну-ка покажи.

Девочка испуганно сжалась:

– На моем деньги закончились… Клянусь, я всего два раза позвонила.

– Дай сюда! – рявкнула она.

Девочка бросила телефон на кровать и выбежала из комнаты. Коломба поспешно схватила его и вынула батарейку. Но она знала, что опоздала.

Она бегом выскочила из спальни и едва не столкнулась со спустившимся с крыши Сантьяго.

– Нам с Данте нужно уходить. Сейчас же! – сказала она ему.

Сантьяго скривился:

– Слишком поздно.

В этот момент всеобщую какофонию перекрыл вой сирен.

Оставшись на крыше в одиночестве, Данте растянулся на диване и накрылся паркой, которую перед уходом вернула ему Коломба. Пить паршивый кофе, приготовленный матерью Сантьяго, он отказался наотрез, и теперь его ломало от нехватки кофеина. Болела голова. Он закурил, стараясь справиться с волнением.

«Кремона. Кре-мо-на».

Он повертел название в голове: город, где он родился, был сплошным сгустком ностальгии и сожалений, но перспектива туда вернуться будила в нем самые горькие воспоминания. А ведь этот расположившийся в самом сердце Паданской низменности городок с семьюдесятью тысячами жителей считался одним из самых мирных уголков страны и в представлении итальянцев был неразрывно связан с традициями, историей, нугой и скрипками Страдивари. «Не говоря уже о башне Торраццо – самой высокой кирпичной колокольне в Италии», – мысленно добавил Данте, подражая интонациям кинохроникеров военного времени. Сам он никогда на нее не поднимался и сомневался, что поднимется на этот раз. Или когда-нибудь в будущем.

«Кремона».

Многие годы Данте верил, что Отец все еще скрывается на одной из ее древних пыльных улочек. Теперь же выяснилось, что городок был лишь одним из этапов карьеры похитителя и убийцы. Но, даже понимая, что Кремона представляет для него не больше опасности, чем любой другой город в мире, Данте все равно боялся возвращаться. Он со вздохом выбрал таблетку из своих изрядно поистощившихся припасов и запил ее водкой из припрятанной им под диваном бутылки. Оставалось лишь надеяться, что их совокупное воздействие понизит температуру его внутреннего термометра, которая уже достигла опасной близости к тревожной отметке. Ему почти показалось, будто он слышит сигнал тревоги, когда он вдруг понял, что звон стоит не только в его ушах.

«Полицейские сирены!»

Данте распахнул глаза. В этот момент на крышу по пожарной лестнице взбежала Коломба, за которой следовали Сантьяго и Хорхе. Она была в одной ночной рубашке и в ботинках, но под мышкой несла что-то вроде мешка с одеждой.

– Нас нашли, – сказала она. Пояснять, кто их нашел, было излишне.

Данте вскочил:

– Как им это удалось?

– Сестрица Сантьяго болтала по моему мобильнику. Похоже, незаурядный интеллект у них в крови.

– Следи за языком, puta, – огрызнулся Сантьяго.

– А то что? – сквозь зубы поинтересовалась Коломба.

Данте схватил обоих за руки и встал между ними, словно разнимая маленьких детей.

– Как нам отсюда выбраться?

– Да никак, – не спуская глаз с Коломбы, ответил Сантьяго. – Пацаны говорят, что копы оцепили здание.

– И конечно, поставили блокпосты на всех ведущих сюда дорогах, – сказала Коломба. – По крайней мере, я бы на их месте так и поступила. Хотя нет. Я бы установила наружное наблюдение за домом и дождалась, пока выйдет подозреваемый. Или пока хотя бы рассветет. Похоже, им уж очень невтерпеж до меня добраться, – с горечью добавила она.

– Мне жаль, compadre[249]. – Сантьяго похлопал Данте по спине. – Ты, надеюсь, не забыл наш уговор? Скажешь, что я тут ни при чем.

– Да, конечно, – машинально отозвался Данте.

Сантьяго отошел, чтобы помочь Хорхе разобрать компьютерную станцию.

– Сколько у нас времени до того, как они появятся? – спросил Данте.

– На крыше? Может, полчаса, если никто им не подскажет. Они отследили меня по мобильнику, но про Сантьяго ничего не знают. Иначе провели бы точечный рейд, вместо того чтобы приезжать всей оравой. Им придется прочесать все квартиры.

– Тогда накинь еще несколько минут: это будет не так-то просто, – сказал Данте.

Он не ошибся. В этот момент десятью этажами ниже дорогу спецназовцам в защитном снаряжении перегородила высыпавшая на лестницу и в подъезд ревущая толпа разъяренных жильцов. Между ними до хрипоты надсаживал голос инспектор Инфанти.

– Прошу вас! Не препятствуйте работе полиции. Мы разыскиваем лицо, не являющееся жильцом вашего дома! Вы здесь совершенно ни при чем! – надрывался он, думая о том, что всего несколько месяцев назад разыскиваемая была его непосредственной начальницей.

Он все еще не мог поверить, что она действительно виновна в том, в чем ее обвиняют. Коломба, безусловно, не в своем уме, но не до такой же степени, чтобы подложить бомбу в квартиру Ровере. Нет, это решительно невозможно. А что до доказательств, то наверняка облажался кто-то из криминалистов. Такое уже бывало. Только вот его мнения никто не спрашивал, и большинство коллег были гораздо менее уверены в ее невиновности.

Отделившаяся от толпы крупная женщина ударила по сковороде ложкой, пытаясь утихомирить соседей. На женщине был пышный парик и платье в вертикальною полоску, в котором она была похожа на бочку.

– Кого вы ищете? – с сильным южным акцентом спросила она.

– Синьора, это не ваша проблема. Позвольте нам делать нашу работу.

– Вы свои розыски у нас дома проводите, значит и проблема наша. Вы чего себе вообразили? Думаете, мы вот так запросто пустим вас внутрь?

– Мы лишь ищем подозреваемого. Ни у кого из вас проблем не будет.

Из-за поворота лестницы высунулась какая-то старуха.

– Брехун! – закричала она. – Вечно вы так говорите! Когда вы сына моего увели, тоже говорили, что это обычная проверка!

– Синьора… клянусь вам, это правда, – сказал Инфанти.

Ситуация явно накалялась, и он начинал жалеть, что попросту не сказался больным. Тем более что судьей, выписавшим ордер на арест, был Де Анджелис. Этот ученый осел.

В этот момент ученый осел, прислонившийся к припаркованной через дорогу машине без опознавательных знаков, опасливо наблюдал за освещенной фарами стайкой мальчишек, которые таращились на него из-за ряда бронированных автомобилей. Он с некоторым беспокойством отметил, что, хотя с виду им было от силы лет двенадцать, каждый из них выглядел так, будто вот-вот выхватит из-за пазухи пушку. В паре метров от него что-то бормотал в рацию Сантини.

– Какого хрена там происходит? – спросил его Де Анджелис.

Отряд спецназовцев, который, по его расчетам, давно должен был начать обыскивать квартиры, застрял на подходах к зданию, откуда то и дело раздавались крики и ругательства.

Сантини отодвинул от уха рацию.

– Проблема с жильцами, – сказал он. – Непростой райончик.

– Да и мы не из простых. Встряхни их как следует.

– Каселли никуда не денется. Подождем, пока все устаканится.

– Хрена с два!

– Вы уверены, судья?

– Хватит вопросов. Пошевеливайся, – раздраженно сказал Де Анджелис.

– Да, господин магистрат.

Сантини протолкнулся сквозь толпу спецназовцев и подошел к Инфанти, который тщетно пытался миром уладить конфликт с жильцами.

– Почему остановились? – спросил он.

– Сами видите, господин Сантини, – сказал взмокший от волнения Инфанти. – Боятся, что мы арестуем одного из местных.

– Всего одного? Так они ни черта не поняли. Сейчас я им все хорошенько растолкую. – Забрав у одного из агентов небольшой мегафон, который при включении издал пронзительный свист, он выступил на пару шагов вперед. – Так! – прокричал он в микрофон. Его искаженный, как у робота, голос эхом разнесся до верхних этажей. – Либо вы СЕЙЧАС ЖЕ убираетесь с дороги, либо мы забираем вас всех за сопротивление властям и воспрепятствование силам правопорядка. Ясно? НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙДИТЕСЬ! – Сантини опустил мегафон, и на секунду в подъезде воцарилась гробовая тишина. Затем с лестницы полетел ночной светильник, разлетевшийся на куски в миллиметре от его ботинок. – Кто это сделал? – забыв про мегафон, с побагровевшим лицом заорал Сантини. – Какой дебил это сделал?

– Мама твоя, – закричал кто-то с высоты двух этажей.

В подъезде захохотали.

Не сумев разглядеть наглеца, Сантини снова подошел к Инфанти.

– Берите дом штурмом, – приказал он.

– Но мы попадем в газеты, – возразил тот.

– Тем лучше. Пора преподать им урок.

Отцепив от пояса шлем, Инфанти надел его на голову. Ему не приходилось носить защитный шлем со времен генуэзского саммита «Большой восьмерки». Тот раз ничем хорошим не закончился. Он дал сигнал к штурму.

Отзвуки отдаленных криков достигли крыши здания.

– Спрячься. Они не знают, что ты со мной, – сказала стоящая возле дивана Данте Коломба. – Если тебе повезет, то, схватив меня, полиция больше не станет тратить здесь время.

– И что потом?

– Продолжишь расследование.

Данте покачал головой:

– Не пойдет, КоКа.

– Кажется, мы это уже обсуждали.

– Но я не согласился тогда и тем более не соглашусь сейчас.

Данте отошел от Коломбы и направился к Сантьяго и Хорхе, которые вместе со своим татуированным приятелем уже успели разобрать оборудование и теперь запихивали его в два огромных рюкзака.

– Выведи ее отсюда, – прошептал он на ухо Сантьяго.

Тот со злостью швырнул об пол отвертку, с помощью которой демонтировал спутниковую антенну.

– Как у тебя наглости хватает о таком просить? No es suficiente el caos que ha causado?[250] – Сантьяго показал на разобранный компьютер. – Mira![251] Моя студия уничтожена. Это был мой хлеб! E ho la policía en mi casa![252]

– Ты знал, чем рискуешь. Постарайся понять: всем будет лучше, если ее не схватят. Тебе в том числе.

Сантьяго продолжил сборы:

– Без шансов.

– Если шансов нет, зачем вы прячете по рюкзакам компьютеры? Куда вы их понесете?

– Не твое дело.

Данте развернул Сантьяго лицом к себе:

– Ты не можешь допустить, чтобы ее арестовали.

– Данте, если я объясню ей, как отсюда смыться, она разболтает всем своим дружкам-копам! И мне придется искать себе другой дом. Entiendes?[253]

– Обещаю, она никому не расскажет, – прекрасно понимая, что это ложь, сказал Данте. В таких вопросах Коломба была непреклонна.

Сантьяго собрался было что-то возразить, но его аргументы так и остались невысказанными.

– Вертолет! В укрытие! – закричала Коломба.

Данте поднял глаза над крышами. С небес на дорогу падал столб света, неуклонно приближающийся к дому под нарастающий шум лопастей. В пылу спора он этого даже не заметил.

Коломба вклинилась между ними.

– Он что, прямо на крышу приземлится? – встревоженно спросил Сантьяго.

– Нет. Будет кружить над зданием, чтобы под покровом ночи никому не удалось уйти. Но если они нас заметят, то сразу отправят сюда полицию.

Татуированный указал на низкий навес на дальнем краю крыши:

– Сюда!

Под навесом, достигающим около трех метров в длину, ютился десяток прямоугольных горшков с землей, где не было ни единого ростка. Это были остатки предпринятого Хорхе несколькими месяцами ранее эксперимента по домашнему выращиванию марихуаны. Возможно, удручающие результаты объяснялись тем, что он посчитал, что листовое железо послужит не худшей кровлей, чем традиционная полиэтиленовая пленка. Татуированный и Сантьяго схватили рюкзаки и вместе с остальными бросились под навес. Они сидели на корточках около горшков, в то время как по крыше под все более оглушительный шум винтов шарил луч света.

Данте не мог поверить в реальность происходящего, и, судя по лицу Коломбы, она думала о том же.

– Сантьяго! – воскликнул он, перекрикивая гул вертолета. – Пора решать! Говори, как нам отсюда выбраться!

– Разве это возможно? – спросила Коломба. – Как?

Сантьяго молчал. Рискуя, что его заметят с вертолета, Данте вскочил с места и сел на корточки прямо перед ним.

– Сантьяго, ты же понял, чем мы с Коломбой занимались.

– Мне плевать.

– Если бы тебе было плевать, ты бы не стал нам помогать. Я платил тебе недостаточно, чтобы ты брал на себя такие риски. Ты знаешь, за кем мы охотимся. Знаешь, что он творит с детьми. А я знаю тебя. У нас с тобой немало разногласий, но в одном мы сходимся: дети неприкосновенны.

– Los niños son bendecidos por Díos[254], – неохотно сказал Сантьяго.

– Если КоКу арестуют, никто не поможет похищенным детям. Таким, как я. Ты знаешь мою историю. Эти дети – ровесники твоей самой младшей сестры. Они растут, как звери в клетках.

– А она их найдет? – недоверчиво отозвался Сантьяго.

– Да. Знаю, что найдет. И я ей помогу.

– И chico[255] с видео?

– Да, и его тоже. И если мы освободим детей, в этом будет и твоя заслуга.

– Да чего ты их слушаешь! – сказал Хорхе. – Они что угодно наплетут, лишь бы спасти свои задницы.

Сантьяго недружелюбно посмотрел на него.

– Я его знаю, – сказал он, показывая на Данте. – Он не врет.

– А баба? – спросил татуированный.

– Она больше не работает в полиции. Она в бегах. Y no me gusta enviar a la gente a la cárcel[256].

– Так как нам отсюда выйти? – спросил Данте.

– Через подвалы, – сказал Сантьяго. – Они сообщаются между собой. И наш дом, и соседний, и тот, что после него.

– Полиция окружила квартал, – возразил Данте.

– Но парк-то не оцепила, – заметил Сантьяго и махнул рукой в направлении простирающихся неподалеку садов Тре-Лаги, где находился полузапущенный муниципальный парк. – Через третий дом можно попасть прямо туда.

– В парке мы будем достаточно далеко от твоих сослуживцев? – спросил Данте Коломбу.

– Если поторопимся – возможно, – ответила она. – Но потом нам понадобится машина.

– Устроишь, Сантьяго? – спросил Данте.

– No crees que estás exagerando?[257] – вмешался Хорхе. – Теперь мы должны твоей подружке еще и тачку подогнать?

– Я у тебя ничего не просила, – сказала Коломба.

– А я просил, – сказал Данте. – Нет смысла бежать в парк, чтобы нас там арестовали. К тому же они мигом сообразят, как мы туда попали.

Сантьяго фыркнул и взглянул на татуированного:

– Набери Энрико и скажи, чтобы оставил на обочине чистую тачку с ключами в зажигании.

– Я смотрю, ты эту шлюху обслуживаешь по первому разряду, – в ярости сказал Хорхе. – Я тебя не понимаю.

– Поэтому главный тут я, – отбрил его Сантьяго. – Tiene usted algun problema conmigo? У тебя какие-то проблемы? – резко спросил он.

– Нет, – поспешно сказал Хорхе.

– Но мы не можем спуститься в подвал, – сказал Данте. – На лестнице полиция.

– Мы попадем туда через дом напротив. Я знаю, как это сделать. – Сантьяго махнул Хорхе и татуированному. – Я покажу дорогу Данте и его подруге. Вы двое берите las mochilas[258] и дуйте за нами.

Пока татуированный звонил Энрико, Коломба наблюдала за траекторией вертолета. Он описывал широкую восьмерку над тремя сообщающимися зданиями и близлежащими улицами. Если они пересекут крышу, когда вертушка будет в дальнем конце петли, то смогут спуститься незамеченными. Хотя на входе в следующее здание их наверняка засекут. И тогда придется удирать что есть мочи.

– Говори, когда бежать, – заметив, что Коломба рассчитывает время, сказал Сантьяго.

Рев вертолета стал тише, и крыша погрузилась в полутьму.

– Еще пару секунд. – Коломба мысленно отсчитывала мгновения. – Сейчас!

Все пятеро во главе с Сантьяго пустились бежать. Первый отрезок пути оказался сравнительно простым. Крышу дома соединяла с крытым переходом между двумя зданиями железная служебная лестница. Благодаря цилиндрическим перекладинам сорваться с нее было нелегко, и они спустились без происшествий. Коломба пропустила Данте вперед, чтобы иметь возможность за ним приглядывать. Тот ловко скользил вниз по лестнице, в то время как сама она из-за мешка с одеждой могла держаться за перекладины только одной рукой. Сложнее всего пришлось Хорхе и татуированному, которые были вынуждены снять с плеч рюкзаки и удерживать их на голове, чтобы не застрять между лестницей и ограждением.

Добравшись до крыши перехода, они, прижимаясь к стене, дождались, пока над ними не пролетит вертолет, и перебежали в дальний конец, где находилась покрытая матерными надписями ржавая дверь не выше метра в высоту. Снизу доносился писк раций и голоса полицейских. Отдаленных криков больше слышно не было, а значит, спецназовцам удалось расчистить вход в здание.

Дверь была заперта на висячий замок. Сантьяго повернул в скважине ключ и распахнул перед ними дверь:

– Мы на месте.

Коломба сунула голову внутрь. Внутри стояла непроглядная темнота. Позаимствовав у Данте зажигалку, она осветила шахту: к стенам крепились тяговые канаты лифта, а пятью-шестью метрами ниже виднелась крыша кабины. Добраться до нее можно было только по узкой неогражденной лестнице.

– Лифт работает? – понизив голос, спросила она, чтобы ее не услышали снизу. – Не хочу, чтобы меня расплющило, как блин.

– Он никогда не работал, – ответил татуированный. – Достаточно спуститься на крышу лифта – и ты в подвалах.

– Я пойду первым, – сказал Сантьяго.

Он развернулся к ним спиной, нащупал перекладины лестницы и сразу же исчез из виду.

– Данте, ты следующий, – сказала Коломба.

Данте, как завороженный, во все глаза смотрел в глубину шахты. Он едва дышал: перед ним разверзлась необъятная голодная пасть, готовая засосать его темная пропасть. Она неодолимо влекла его к себе, и ему пришлось напрячь каждую мышцу тела, чтобы побороть тягу и не упасть в бездну. Он не мог даже оторвать от нее взгляд. Слово «страх» не передавало и малой части того, что он испытывал. Так приговоренные к казни смотрели на лезвие гильотины. Воплотившаяся в паре метров от него неотвратимость смерти была столь осязаемой, что к ней, казалось, можно было прикоснуться.

– Не могу, – пробормотал он. – Одно дело подвалы, но это… Нет, не могу.

– Данте, у нас нет выбора.

Он покачал головой и с трудом перевел глаза на нее:

– КоКа, я действительно не могу. Мне жаль. Иди без меня.

– Ты мне нужен.

Данте обливался потом.

– Ты сказала, что если мы разделимся…

– Что если мы разделимся, ты и один справишься. А я – нет. Без тебя я не найду Отца.

– Для твоих коллег я всего лишь свидетель, КоКа. Они меня отпустят… Я присоединюсь к тебе, где бы ты ни была. – От волнения он глотал слова. – Мы разработаем шифр для связи… Это несложно. Они не знают, что мы общаемся.

– Данте… это невозможно.

– Прошу тебя… Коломба…

Коломба взглянула на Хорхе:

– Давайте ваши рюкзаки.

– Зачем?

– Затем, что их понесу я. Ну же!

То ли из-за ее тона, то ли из-за самой ситуации, но оба парня без препирательств повиновались. Крикнув Сантьяго, чтобы ловил мешок с одеждой, она сбросила его в шахту и накинула по рюкзаку на каждое плечо. Оба они весили не меньше чем по пятнадцать килограммов. Груз тянул ее назад, и она почувствовала, что теряет равновесие. Если бы лестница была маршевой, спуститься по ней было бы непросто.

– Что теперь? – спросил татуированный.

– Присмотрите за ним. – Она кивнула на Данте. – Я отнесу рюкзаки и вернусь. Мы вместе спустим его вниз.

– КоКа… ты не можешь так со мной поступить, – промямлил Данте.

– Мне жаль, – пряча глаза, сказала Коломба. – Ну! Вы же не хотите, чтобы нас здесь обнаружили? Приближается вертолет!

Данте попытался было упираться, но татуированный молниеносно очутился у него за спиной и зажал ему рот, чтобы он не кричал. Бросив уничтожающий взгляд на Коломбу, Хорхе поспешно схватил его за руки. Глядя, как Данте извивается, пытаясь вырваться, Коломба почувствовала, что у нее сжалось сердце.

«У нас нет выбора», – мысленно повторила она и, как могла быстро, слезла по лестнице, рискуя сорваться и сломать шею. На полпути у нее соскользнула рука: не разбилась она лишь потому, что успела схватиться за один из покрытых смазкой канатов лифта.

С крыши кабины вскинулся луч желтоватого света – Сантьяго включил карманный фонарик.

– Где остальные? – спросил он, как только она спрыгнула с лестницы рядом с ним.

– Держат Данте. Сейчас я поднимусь за ним.

– Здесь для него не место.

– Сама знаю.

Избавившись от тяжелых рюкзаков, Коломба без труда поднялась наверх и тихонько постучала в дверцу, чтобы привлечь к себе внимание. Кукиллос протолкнули в шахту голову Данте. Затем показалась верхняя часть его туловища. Он попытался закричать, но Коломба закрыла ему рот рукой.

– Прошу тебя, не кричи. Я помогу, – сказала она ему на ухо.

Данте фыркнул и помотал головой.

Коломба продолжала зажимать ему рот.

– Ты привел меня сюда, а я выведу тебя отсюда, – сказала она, добавив про себя: «По крайней мере, попытаюсь».

Коломба велела парням столкнуть его вниз, и судорожно хватающийся за нее Данте вдруг навалился на нее всем весом. Теперь обе ее руки оказались заняты: одной она держалась за перекладины, а другой удерживала Данте. Но он так и не закричал. Отворачивая лицо и тяжело дыша, он молча обвивал ее за шею. Коломба подумала, что если они все вчетвером не упадут, то план вполне может сработать. В ту же секунду их ослепил блик установленного на вертолете прожектора.

Их заметили.

О подозрительных передвижениях на крыше галереи было немедленно доложено в диспетчерскую, а оттуда в свою очередь на позывной «Сиена-один», принадлежащий Марко Сантини. Или «сукиному сыну», как величали его между собой сотрудники спецподразделения, которым осточертело его вмешательство в работу их отдела. К этому времени забастовка была подавлена. Немалую часть местных жителей под конвоем согнали во двор или растолкали в наручниках по бронированным фургонам. На их черепах темнели свежие ссадины и порезы. Не обошлось и без переломов. Спецназовцы уже обыскивали квартиры на четвертом этаже, но Сантини, получив доклад из диспетчерской, перенаправил весь отряд, за исключением нескольких караульных, в соседнее здание. Насколько он понимал, Коломба пыталась осуществить побег прямо у них над головой.

В действительности к этому моменту беглецы были уже под землей. Поспешно спустившись в шахту лифта, они, не сбавляя скорости, добежали до подвала. Все это время Коломба заботливо обнимала Данте за плечи и что-то подбадривающе шептала ему на ухо. Тот, как оглушенный, шел за остальными. Его сознание обратилось внутрь себя, замкнулось в светлом и безопасном пристанище где-то в глубине мозга. Данте видел цветы и бабочек, фейерверки и звезды. Внешний мир он воспринимал лишь настолько, насколько это было необходимо, чтобы передвигать ноги.

Сантьяго провел их через огромный захламленный подвал, затем через соединяющий два дома подземный переход и, наконец, через подвал соседнего здания. Они старались бежать совершенно бесшумно и прислушивались к каждому шороху. Время от времени во тьме раздавался доносящийся с улицы писк раций. В какой-то момент они чуть не столкнулись с бегущей навстречу группой спецназовцев. С годами подвалы превратились в бесформенное скопление комнат, где господствовал закон джунглей. Некоторые из них служили свалкой мусора и рухляди; другие, со снесенными перегородками, использовались в качестве кабаков, гостевых, кладовых и бункеров, о содержимом которых было не известно никому, кроме их самозваных хозяев.

На перекрестке двух коридоров имелась даже площадка для барбекю. Здесь расположилась равнодушная к влажности и царящему наверху хаосу перуанская семейка, которая готовила цыпленка на гриле под решеткой парковки. Коридор периодически перегораживали то бронированные двери, то возведенные из подручных средств баррикады, но первые Сантьяго всякий раз отпирал одним из собственных ключей, а вторые знал, как обойти.

Наконец они оказались перед подвальной дверью, запертой на такой же висячий замок, как и дверца в лифтовую шахту. Когда Сантьяго открыл ее, они попали на какой-то склад, загроможденный побитой сантехникой.

– Отсюда можно попасть в парк? – озадаченно спросила Коломба.

– Exactamente[259]. Но расслабляться рано. Самое сложное впереди, – сказал Сантьяго и направил луч фонарика на заставленный банками с краской стеллаж. – Отодвиньте его, – приказал он.

Хорхе и татуированный сдвинули этажерку, открыв метровую брешь в стене, и вернулись в коридор, чтобы постоять на стреме.

Коломба взглянула на Данте, но тот никак не реагировал на происходящее и, казалось, не понимал, что происходит.

«Вот и отлично», – подумала она. В одиночку она бы его не удержала.

– Это вы стену раскурочили? – спросила Коломба.

– Два месяца жилы рвали, – с гордостью сказал Сантьяго.

По его словам, всего в нескольких метрах от подвала находился дренажный тоннель, направляющий ливневый сток из парка в проходящий под домом канализационный коллектор. Кукиллос проделали туда лаз, который использовали в качестве запасного выхода на случай облавы. Бывало, что в дождливую погоду тоннель почти доверху заполнялся водой, и пройти становилось невозможно, однако в последние дни было сухо, и они могли без проблем попасть в парк.

– Так вот как ты улизнул, когда я искала тебя два года назад, – сказала Коломба.

– Я был невиновен, как и ты, – засмеялся он.

Татуированный бегом вернулся на склад:

– Копы уже рядом! Я слышал шаги и треск раций.

– Вам пора. – Сантьяго передал ей фонарик и похлопал Данте по спине.

Тот снова остался безучастным и, когда Коломба подтолкнула его вперед, равнодушно залез в тесный, воняющий выгребной ямой тоннель. Она влезла в него вслед за Данте, потом обернулась и посмотрела на Сантьяго.

– Спасибо, – выдавила она.

– О, какие изысканные манеры! – засмеялся он и задвинул брешь стеллажом.

Трое кукиллос выбежали со склада, заперли дверь на замок и разделились, чтобы спрятать в подвалах рюкзаки. На полпути к выходу Сантьяго столкнулся лицом к лицу с Сантини и группой спецназовцев и понял, что попал. Как и всех остальных, кого полиция обнаруживала в подвалах, его прижали к стене и без лишних церемоний заковали в наручники.

– Где она? – спросил Сантини, сунув ему под нос фотографию Коломбы.

– Впервые вижу, – с развязной улыбочкой ответил Сантьяго.

Сантини приказал своим людям прочесать подвалы вдоль и поперек и, если потребуется, снести все стены. Сантьяго обмяк в руках тащивших его куда-то полицейских. Прежде чем его запихнули в битком набитый фургон, он успел подумать об этом gringo loco – чокнутом гринго, который хотел спасти детей, и о его подружке с пронизывающим взглядом.

– Mucha suerte y adelante, compinches![260] Удачи! – прошептал он. Впервые в жизни он переживал за чужие шкуры.

В это время Коломба и Данте ползли по тоннелю. Точнее, по нему ползла Коломба, которой то и дело приходилось подталкивать Данте вперед. Он же двигался вслепую, не открывая глаз, постоянно останавливался и то и дело падал лицом в грязь. Минут через десять земляные стены сменились бетонными, и Коломба поняла, что они добрались до коллектора. Теперь можно было ползти на четвереньках. Постепенно воздух становился свежее и холоднее. Однако за поворотом оказался почти наглухо перекрывающий тоннель бетонный уступ. Пространство между уступом и сводом коллектора было перегорожено прочным с виду куском листового металла.

Коломба с беспомощном ужасом подумала, что Сантьяго ее обманул. Они замурованы с обеих сторон и, как крысы, подохнут в канализации. Легкие сжались от паники, и перед глазами в свете фонаря затрепетали тени.

– Только не сейчас, – пробормотала она и, уперевшись в стену, изо всех сил толкнула заграждение.

Лист металла с оглушительным грохотом выпал наружу, и тоннель залил поток льющегося с высоты тусклого света. Коломба помогла Данте забраться в проделанную ей щель, пропихнула туда мешок с одеждой, наконец забралась сама – и тут же упала на дно сухого дренажного тоннеля, который представлял собой проведенную прямо под открытым небом бетонную траншею, почти скрытую корнями и ветвями деревьев.

Она выключила фонарь, чтобы их не заметили. Когда ее глаза привыкли к темноте, она различила за кронами деревьев очертания домов, из которых они сбежали. Над зданиями слепнем кружил вертолет.

Данте, с ног до головы перепачканный пылью и землей, лежал, зарывшись лицом в ворох листвы, и тяжело дышал через рот. Его лицо и руки были покрыты длинными черными полосами канатной смазки. Коломба потрясла его за плечи и заметила, что его глаза понемногу оживают.

– Все получилось, – сказала она ему. – Мы выбрались.

Сначала Данте казался безразличным, но ему придали бодрости свежий воздух и свет луны.

– Куда? – слабым голосом спросил он.

– Потом объясню. Сможешь встать?

Данте не пошевелился. Тогда она взяла его за плечи, поставила на ноги и подтолкнула вдоль канала, по сторонам которого росли деревья. Мешали идти то ветви, то попадающиеся на дне камни. Траншею покрывали трещины, и временами идти приходилось прямо через лужи. В этот час в парке не было ни души. Впереди показался огороженный из-за ремонтных работ искусственный водоем.

Наконец они подошли к забору из проволочной сетки, отделяющему парк от дороги. Убедившись, что их не поджидают полицейские автомобили, Коломба облегченно вздохнула и не без удивления отметила, как быстро привыкла считать врагами людей, которые еще недавно были ее верными товарищами.

– Подожди здесь, – сказала она Данте, спряталась в кустах и переоделась из превратившейся в половую тряпку ночнушки в вещи, которые ей выдала сестра Сантьяго: джинсы, явно поддельную футболку с логотипом «Джорджо Армани» и свитер.

Ей немного полегчало, но она бы с радостью отдала литр крови за возможность принять душ: она измазалась в грязи до кончиков волос.

За время ее отсутствия Данте даже не пошевелился. Он следил глазами за вертолетом, который описывал все более широкие круги над районом.

«Кто-то сообразил, что мы улизнули», – подумала Коломба. Если полицейским хватит машин, они скоро перекроют дороги.

– Сможешь перелезть через забор? – спросила она Данте.

Он кивнул. Однако в этом не оказалось никакой необходимости: металлическая сетка была рваной, и они без особого труда пролезли сквозь прореху в заборе.

Всего несколькими метрами далее на повороте возле входа в парк стоял серый «опель-корса» с ключами в зажигании. Хотя машина не была перевязана подарочным бантом, было очевидно, что это дань щедрости Сантьяго.

«Следующий случай проявить щедрость будет у него еще нескоро», – подумала Коломба. Учитывая предыдущие приводы, на сей раз Сантьяго попадет за решетку – по крайней мере, до тех пор, пока она не докажет свою невиновность.

Она уложила Данте на заднее сиденье и села за руль. Тяжесть собственного положения обрушилась на нее костедробильной свинцовой лавиной. Нет смысла себя обманывать: ее невиновность не будет доказана никогда. Дети останутся в лапах Отца, который будет истязать их до тех пор, пока они не станут слишком взрослыми. Она едва не расплакалась, с силой сжала руль и постаралась хоть немного взять себя в руки. Не время распускать нюни. Если она оступится, никто не поможет ей подняться.

– Когда выезжаем? – пробормотал с заднего сиденья Данте, как будто услышав ее мысли.

Коломба украдкой вытерла слезы рукавом.

– Сейчас, – глухо ответила она и завела мотор.

Когда Сантини и Инфанти обнаружили за стеллажом тоннель, Данте и Коломба были уже далеко.

Путешествие Данте и Коломбы было долгим и изнурительным. Шоссе и скоростные объездные трассы были для них недоступны из-за видеокамер и патрулей, и Коломбе пришлось добираться до ведущей из Рима на север улицы Аурелия по государственной автостраде. Стоило ей почуять, что впереди блокпост, как она уверенно сворачивала на проселки. В два часа ночи, когда машин стало так мало, что их «опель» стал бросаться в глаза, они припарковались на грунтовой дороге за деревьями и дождались рассвета. Поспать им удалось лишь урывками – оба были слишком напряжены. Все их разговоры вертелись вокруг Отца и похищенных им за эти годы детей. Они непрестанно обсуждали, зачем и с какой целью он похищал мальчиков, и раз за разом возвращались все к тем же гипотезам.

Данте уже немного оправился, но по-прежнему был замкнутым и угрюмым. Положение беглеца, вынужденного отсиживаться в провонявшей потом и канализацией машине, действовало ему на нервы. Он нуждался в душе, горячем кофе, постели и безопасном убежище. Ему до сих пор не удалось вернуть себе чувство реальности. Временами она ускользала, как песок сквозь пальцы, и он переносился в самые тревожные моменты прошлого. Его мучил похожий на галлюцинацию кошмар: автомобильное сиденье превращалось в кресло кинотеатра, на экране которого разворачивалась компиляция всей его трагической и жалкой жизни. Спася Коломбу из горящего здания, он почувствовал себя почти героем, но последние события отбросили его к привычной беспомощности. Он был лишен самых элементарных способностей к выживанию и чувствовал себя комфортно только внутри собственной головы.

На рассвете Данте и Коломба, полумертвые от холода и усталости, снова двинулись в путь по наиболее загруженной дороге, где не было камер и их сложнее было заметить. Они знали, что рассчитывают на случайность: побегу мог положить конец любой патрульный с хорошей памятью на лица или не в меру любопытный прохожий.

Они заправились на старой бензоколонке, где не было системы видеонаблюдения. В туалете Коломба покрасила волосы и вернулась в машину с завернутой в пластиковый пакет головой. Проехав еще сто километров, она смыла краску на другой видавшей виды заправке. К этому времени скальп чесался настолько невыносимо, что она готова была отрезать себе голову. Зато краска принялась, и ее волосы приобрели оттенок красного дерева. В купленных в табачной лавке полосатых солнечных очках под зебру и одежде кричащих цветов она мало напоминала свою фотографию, распространяемую следственным управлением. Данте, в свою очередь, наголо побрился электробритвой и приобрел на придорожной барахолке необъятных размеров прикид. За последние дни он еще больше похудел и осунулся. В новой одежде он был похож на беженца, зато, когда прятал больную руку в карман – специальная перчатка потерялась во время побега, – никто бы не узнал в нем бывшего мальчика из башни, чье лицо не сходило с газетных полос. Они перекусили в пригородном баре, хозяева которого были китайцами, а значит, по мнению Коломбы, не совались в чужие дела. Они пересчитали оставшиеся у них деньги и постарались прикинуть, сколько на них удастся протянуть.

Прежде чем выехать из Рима, они сняли с карты Данте все доступные средства, но теперь расплачиваться ею было нельзя, чтобы не навести на свой след полицию. Если в Кремоне они не найдут ожидаемой помощи, им не на что будет даже поесть. По крайней мере Коломбе, потому что у Данте окончательно пропал аппетит. С начала поездки он съел всего пару яблок и стебель сельдерея, и Коломба со страхом замечала в нем признаки истощения.

В одиннадцать утра они наконец въехали в регион Эмилия-Романья. По мере приближения к Кремоне Данте становился все более дерганым и боязливым. Он без остановки тараторил о каких-то пустяках и грыз ногти, чего Коломба никогда раньше за ним не замечала. Стараясь его успокоить, она попросила Данте рассказать о приятных воспоминаниях, связанных у него с родным городком, но оказалось, что их у него не было. Он мало что помнил о жизни до похищения. Когда же он попытался разузнать о ней, выяснилось, что его детство поглотило пламя.

Данте лежал на полностью опущенной спинке сиденья. В лицо ему бил задувающий в открытое окно ветер.

– Когда моя мать покончила с собой, – произнес он, – отец напился вдрызг и поджег дом. Не знаю, сделал ли он это намеренно, или пожар вспыхнул в результате несчастного случая. Дом потушили, он впервые оказался за решеткой, ну а из семейных вещей почти ничего не уцелело. По крайней мере, все, что принадлежало мне, сгорело дотла. Единственные сохранившиеся фотографии ты видела в материалах прокуратуры.

Хорошо это или плохо, но о пребывании в Кремоне после заточения в силосной башне Данте тоже мог рассказать немногое. Он прожил там всего два года, пока сдавал экзамены на аттестат об окончании средней школы. Его душевное состояние неуклонно ухудшалось, и в конце концов отец Данте отправил его в психиатрическую клинику.

– Швейцарская психушка – не слишком-то оригинальный выбор. – Данте приподнял спинку сиденья и закурил. – Только не думай, будто это был какой-нибудь концлагерь. Для этого клиника была слишком дорогостоящей. Отцу пришлось отстегнуть немалый кусок полученной от государства компенсации, чтобы меня туда отправить. Прежде всего это была контролируемая среда, где таблетки сыпались как из рога изобилия, а пациентов по сто раз на дню загоняли на обязательные сеансы всевозможной психотерапии. Сегодня ее назвали бы реабилитационным центром.

– Сколько ты там пробыл?

– Четыре года.

– Вот дерьмо!

– Через год мне разрешили путешествовать. Меня стали отпускать в организованные туры – сначала с сопровождающим, а потом и одного. Когда я начинал сходить с ума или плохо себя чувствовал, поблажки отменялись. Понимаешь, я всегда был под колпаком и постоянно то попадал в клинику, то снова из нее выписывался. Но через четыре года мне удалось добиться, чтобы суд признал меня дееспособным, и я с ними распрощался.

– Тогда-то ты и отправился в те самые роскошные путешествия, о которых рассказывал?

– Именно. Хотя путешествовал я не так много, как хотелось бы. Самолет для меня табу, а кое-куда ни сушей, ни морем не попадешь. Но с тех пор как я вернулся в Италию, я никогда не бывал в Кремоне.

– Ни разу?

– При одной мысли об этом у меня наступало обострение. Как и сейчас. Хотя после всего, что я пережил за последние дни, я сильно сомневаюсь, что мне может стать еще хуже.

– Сколько ты уже не видел отца?

– Мы вместе ужинали в прошлом году. На нейтральной территории, во Флоренции. Он все время ворчал, а потом у него начались колики. Незабываемый вечер.

– Может, стоит придумать другой план?

– Других вариантов у нас нет. В Кремоне сложно спрятаться без помощи местных. В этих краях он единственный, кто может согласиться мне помочь.

Они добрались до Кремоны в четыре часа дня, проехав по железному мосту через реку По, соединяющему Эмилия-Романью с Ломбардией. Внизу виднелись воды почти разлившейся реки и каноэ с двумя гребцами. На первой развязке, украшенной металлической абстрактной скульптурой скрипки, Данте попросил Коломбу свернуть на дорогу, спускающуюся к реке, и объяснил, как проехать по набережной. Справа от них бежала По, слева мелькали ворота платных пляжей. Погода была ясной, но сырой и прохладной: пешеходы и велосипедисты попадались лишь изредка, и все они были пожилыми.

Они остановились в нескольких метрах от низкого красного домика с засаженным пальмами просторным патио, где была возведена выкрашенная в голубую краску пляжная забегаловка, или чирингито. Вывеска гласила: «ДРУЗЬЯ РЕКИ». В патио не было ни души, но за окнами угадывались кое-какие признаки жизни.

– Приехали, – сказал Данте. – В этом клубе мой родной отец каждый божий день играет в шашки.

Коломба заглушила мотор. Данте нахлобучил на голову купленную по дороге бейсболку с Микки-Маусом и сунул больную руку в карман.

– Ты точно в состоянии зайти внутрь? – спросила Коломба.

Данте замер, придерживая здоровой рукой дверцу машины.

– Я уже два часа себя на это настраиваю. К тому же, сама видишь, там полно окон, – сказал он, но его голос выдавал волнение.

– Если что, сразу беги на улицу, и попробуем в другой раз.

Данте грустно кивнул:

– Хорошо.

Он вышел из машины и, размеренно дыша, медленно побрел к зданию. Он старался вообразить, что перед ним всего лишь голливудский картонный фасад, за которым не скрывается ничего, кроме открытого пространства.

«Ну же, – уламывал он себя. – Ты пережил подвалы. И шахту лифта. Что тебе стоит просто войти внутрь?»

Но он не мог заставить себя на это решиться. Казалось, тело стало одновременно хрупким и отяжелевшим. На ступенях он остановился и закурил.

Коломба с щемящим сердцем следила за передвижениями Данте. Он так медленно плелся посреди дороги, что она за него испугалась. Она почти ждала, что из-за угла выскочит Отец и заберет его навсегда. Но ничего не случилось. Данте докурил и почти бегом скрылся внутри.

Коломба терпеливо прождала пару минут, потом – уже с некоторым нетерпением – еще две минуты. Из машины не было видно, что происходит в клубе. Если Данте нарвался на неприятности или кто-то вызвал полицию, она узнает об этом только по приближающимся мигалкам. Но если она выйдет из машины, чтобы посмотреть, что происходит, ее могут узнать. Какое-то время она мучительно размышляла, как поступить, а потом импульсивно распахнула дверцу машины и, опустив голову, подошла к окну дома.

Она приставила ладони к глазам и заглянула внутрь. Клуб оказался непритязательным местечком в морском стиле. На стенах были развешены муляжи рыб и рыбацкие сети, перемежаемые неизбежными фотографиями второразрядных знаменитостей. В зале с десяток посетителей играли в карты и шашки. Всем было хорошо за шестьдесят. Наклонив голову, Коломба наконец заметила Данте: тот сидел за одним из столиков, беседуя с каким-то сухопарым стариком в шерстяной шапке и очках, в дужке которых неуклюже маскировался слуховой аппарат. Похоже, это и есть его родной отец. Не ясно только, почему Данте продолжает сидеть с ним в клубе, вместо того чтобы сразу же выйти и их познакомить.

Один из карточных игроков, сидящий за спиной у Данте, поднял глаза, заметил ее за стеклом и приветливо помахал рукой. Коломба отшатнулась и прислонилась к колонне патио. За оградой струилась По. Река выглядела коварной, полной водоворотов и скрытых течений. Казалось, она жаждет затянуть тебя под воду и больше не выпускать.

«Прямо как история, в которую мы вляпались», – с горечью подумала она.

Вид на реку загородил остановившийся перед ней пикап. Из него вышел необъятных размеров старик, который, по прикидке Коломбы, весил не меньше двухсот килограммов. Старик медленно тащил себя вперед, опираясь на две трости. Коломба опустила голову, чтобы не показывать лица, но ей показалось, что в его свиных глазках вспыхнул интерес. Вместо того чтобы подняться по ступеням, он тяжело поплелся к ней.

Всем весом опираясь на костыли, которые, казалось, вот-вот переломятся, толстяк остановился прямо перед ней. Вблизи он выглядел еще более грузным. Его нос был обезображен багровым родимым пятном.

– Мы с вами, часом, нигде не встречались? – хриплым баритоном спросил он.

Коломба попыталась улыбнуться:

– Нет, не думаю. Я не местная.

– Я и не говорил, что вы местная. Я только сказал, что я вас уже где-то видел.

На этот раз Коломба жестко посмотрела ему в глаза:

– Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Ее слова не произвели на мужчину никакого впечатления. Он только свирепо улыбнулся и наставил огромный, как сосиска, указательный палец ей в лицо.

– Вы та женщина из полиции! – воскликнул он. – Которая со взрыва. Вашу фотографию показывали по телевизору.

– Вы ошибаетесь.

– Я никогда не ошибаюсь. Что вы здесь делаете?

Коломба была бы не прочь хорошенько ему врезать и сделать ноги. Но Данте был до сих пор внутри, и бросить его она не могла. Поняв, что ничего иного не остается, она оттолкнула толстяка и вбежала в клуб.

При виде ее Данте тут же вскочил.

– Что случилось? – спросил он.

– Какой-то тип меня узнал. Нам надо сейчас же уходить. – Она наклонилась к изумленно глазеющему на нее старику. – Прошу прощения. Данте свяжется с вами позже. Пожалуйста, не говорите никому, что мы здесь были.

Старик все так же ошарашенно таращился на нее.

– Не понимаю, – промямлил он.

Коломба потащила Данте к выходу:

– Ты что, не мог сразу выйти с ним на улицу?

– С какой стати? Он же не мой отец.

– Тогда кто?

Очевидно, толстяк, когда хотел, умел двигаться вполне проворно, потому что, когда они были уже почти на пороге, дверной проем загородила его тучная, монументальная фигура. Он потряс костылем перед лицом Коломбы.

– У вас дурные манеры! – проревел он. – Я с вами разговаривал!

Коломба приготовилась сшибить его на землю ударом плеча, но Данте, угадав ее намерения, придержал ее больной рукой.

– Вот мой отец, – сказал он, указав на преградившего выход человека. – Вижу, вы уже познакомились.

Родным отцом Данте был семидесятилетний Аннибале Валле, страдавший от эмфиземы и больного сердца. Он залез в свой пикап, а Данте и Коломба, бдительно озираясь, поехали вслед за ним на машине Сантьяго. Судя по всему, хвоста за ними не было. Дороги были почти пусты, и, если бы за ними следили, они бы это заметили.

Коломба не могла отойти от потрясения всю поездку. Не то чтобы она ждала, что отец и сын будут похожи как две капли воды, но того, что отцом Данте окажется орк в три раза выше его, она никак не могла предвидеть. Единственными их общими чертами был цвет глаз и непоколебимая уверенность в собственной правоте.

Они держались за пикапом Валле, пока не очутились в квартале Боскетто перед односемейным домиком, который отличался от остальных выходящих на улицу домишек разве что цветом гаражной двери. Крошечный огороженный садик, пышно засаженный цикламенами, охраняла целая армия садовых гномов. Коломба поставила машину в гараж и накрыла брезентом. Валле припарковался позади них.

Валле попросил их подождать несколько минут, пока он поговорит с хозяйкой, после чего увешанная браслетами и цепочками женщина лет шестидесяти с крашеными волосами провела их в меблированную, как швейцарское шале из рекламы, гостиную. Над газовым камином висел написанный маслом двойной портрет хозяйки в юности и мужчины в охотничьем костюме. Ванда немедленно заключила в объятия Данте, который робко жался к окну, стараясь не показывать, насколько ему неловко находиться в этом чужом месте. Он чувствовал, что ему здесь рады, поэтому и сумел заставить себя войти, но температура его внутреннего термометра держалась на высокой отметке.

– Вот ты какой, сын Аннибале, – проворковала женщина с таким сильным диалектальным акцентом, что Коломбе стоило немалого труда разобрать ее слова. – Дай-ка тебя хорошенько разглядеть.

– Здравствуйте, синьора, – смущаясь, ответил напряженный, как струна, Данте.

– Обращайся ко мне на «ты». Не представляешь, как давно я мечтала с тобой познакомиться. – Она погладила его по щеке, и Данте склонил голову набок, как домашний кот.

Коломба подумала, что в жизни Данте, должно быть, было слишком мало ласки и тепла.

– Синьора… – начала она.

Женщина повернулась к ней. Тени на ее веках были того же оттенка голубого, что и висячие серьги.

– Зовите меня Ванда.

– Ванда, господин Валле ввел вас в курс дела?

– Да. Сказал, нельзя никому рассказывать, что вы здесь.

– Мы постараемся не слишком злоупотреблять вашим гостеприимством, – продолжала Коломба. – Но вы должны понимать, что, если нас обнаружат, у вас будут большие неприятности из-за того, что вы нам помогали.

– Но вы ведь ни в чем не виноваты, правда? – спросила Ванда.

– Правда. Мы не сделали ничего плохого. Но это ничего не меняет. Вас обвинят в укрывательстве разыскиваемой за убийство беглой преступницы.

Ванда криво улыбнулась:

– Хотите меня напугать?

– Нет. Я лишь хочу, чтобы вы понимали, чем рискуете.

Ванда оглянулась на Валле, который расселся в кресле со стаканом виски в руке.

– За вас поручился Аннибале.

– Только за сына! – проворчал он. – Девицу из полиции я знать не знаю. Но в данный момент они, как я погляжу, неразлейвода.

Ванда вздохнула:

– Значит, придется принять обоих.

– Спасибо, Ванда, – с искренней признательностью сказала Коломба. Еще недавно она бы посчитала эту женщину преступницей за помощь беглецам, скрывающимся от служителей закона.

– Я покажу вам, где ванная. Вы, наверное, хотите освежиться.

Первой отправившаяся в ванную Коломба надела полиэтиленовую шапочку, чтобы не намочить свежеокрашенных волос, и стояла под душем, пока не сморщились подушечки пальцев. Выданные ей Вандой чистое белье и футболка отлично сели, и, выйдя из ванной, Коломба чувствовала себя почти по-человечески.

Данте с недовольным лицом сидел в гостиной с Валле. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что они поругались. Должно быть, поэтому Ванда и удалилась в кухню.

– Ты мне хоть немного горячей воды оставила? – спросил Данте.

– Да, иди давай.

Он так опасливо выскользнул из гостиной, словно в каждом углу мог поджидать неприятный сюрприз. Несколько секунд Коломба и Валле в полном молчании смотрели друг на друга.

– Это вы вбили ему в голову эту чепуху? – внезапно спросил из глубины кресла Валле.

– Какую чепуху?

– Что он должен поймать своего похитителя, учинить самосуд!

Коломба подтянула к себе стул и села на него верхом напротив Валле.

– Учинять самосуд никто не собирается. Единственное, о чем я его прошу, – это помочь мне спасти детей. Уж и не знаю, кто кого убедил. Это была командная игра.

– Если Данте сдаст вас полиции, у него больше не будет никаких проблем, – сказал Валле.

– И вы постарались уговорить его это сделать?

– А сами как думаете?

– Думаю, если Данте вас послушает, это разрешит его проблемы с полицией. Но только с полицией.

– А кто еще может устроить ему проблемы?

Коломба прищурила блеснувшие кобальтово-зеленым глаза:

– Вы знаете кто.

Валле сделал глоток виски.

– Вы спите вместе?

Коломба почувствовала, что краснеет, и еще больше разозлилась:

– Если бы и так, вас это не касается.

– То есть спите.

– То есть не лезьте в чужие дела.

– Он мой сын. И мои дела.

– Он способен сам о себе позаботиться.

– Правда? – фыркнул Валле. – Пожалуй, вы единственная в мире, кто так считает. И та дурь, которой он по вашей милости мается, только усугубит его состояние. Если он не загремит за решетку вместе с вами.

Коломба изучающе посмотрела на него, но его толстое лицо было непроницаемым. Он напоминал то ли жирного шелудивого кота, то ли потрепанного Будду.

– Вас действительно не волнует, что тот, кто истязал вашего сына, все еще на свободе?

– Даже если бы это было правдой…

– Это правда, – холодно сказала Коломба.

– Не думаю, что сыну следует его разыскивать. Возможно, для Данте будет лучше, если он обо всем этом забудет и уедет как можно дальше отсюда. А вы могли бы поехать с ним.

– Звучит скорее как предложение, чем как предположение.

Валле залпом осушил стакан и подлил себе виски из стоящей на стеклянном столике бутылки.

– Я богат, госпожа Каселли. Часть полученных от государства денег я подарил сыну, а остальные вовремя вложил в ценные бумаги, и мне повезло. За исключением скромной суммы, достаточной, чтобы протянуть немногие оставшиеся мне годы, я готов предложить вам все, что у меня есть. Купите билеты в любой конец земли. Черт, да купите хоть гребаный остров! Вы из полиции и наверняка найдете способ выехать из страны.

– Так вот какого будущего вы желаете для сына. Хотите, чтобы он всю жизнь провел в бегах?

Валле осушил второй стакан и налил себе третий.

– Много лет назад мне уже пришлось оплакивать его смерть. Я не хочу, чтобы это повторилось.

– В данный момент другие родители точно так же оплакивают детей, которых считают погибшими.

– Это не мои дети. Их судьба меня не волнует.

– Полагаю, то же предложение вы сделали и Данте. Что он вам ответил?

– Сказал, чтоб я пошел повесился. И знаете, что я ему ответил? Что я бы так и поступил, если бы знал, что это сделает его счастливым.

– Вот и я говорю вам то же самое. Только ни одна веревка вас не выдержит.

Неожиданно Валле зашелся хохотом, перешедшим в приступ кашля.

– Пораскиньте мозгами, – выговорил он, придя в себя, и вытер лицо платком. – Когда вас арестуют, будет слишком поздно.

Из кухни вышла Ванда:

– Аннибале говорит, что Данте не ест мяса. Но вы-то едите, Коломба?

Она встала:

– К сожалению, нам некогда. Нам нужно повидаться с одним человеком, и чем скорее, тем лучше. У вас есть интернет или карта города? Мне нужно сориентироваться.

– Карта есть, – сказала Ванда. – Сейчас принесу.

В этот момент из ванной босиком вышел Данте. На нем была чистая футболка с логотипом охотничьего клуба, свисающая с его плеч, как цирковой шатер.

– Одевайся, нам пора ехать, – сказала Коломба.

– Так я и думал. – Он взглянул на отца, который сидел без движения, угрюмо опустив подбородок. – Нам бы пригодился твой пикап, – сказал он ему.

– А если я тебе его не дам? Силой заберешь у меня ключи?

– Папа…

Валле бросил ему ключи и повернулся к Ванде:

– Дай ему свой сотовый.

– Я не могу… – начал Данте.

– Все ты можешь. Ванда им никогда не пользуется. Уж я-то по крайней мере ни разу ей на него не звонил. Если он прослушивается, значит копы вдруг превратились в гениев. А я в этом изрядно сомневаюсь.

Коломба кивнула, и Данте положил телефон в карман.

– Эта история плохо кончится, Данте, – снова сказал Валле.

– Вопрос только для кого, – сказала Коломба.

Де Анджелис подверг Сантьяго допросу дважды – в ночь ареста и на следующий вечер. Арестованный не ответил ни на один вопрос, и магистрат с трудом сдерживал бешенство. Вернувшись в свой кабинет в прокуратуре, он бесновался целых пять минут, пока в дверь не постучал Сантини, которого сопровождал неизвестный ему мужчина.

– Явился, гений, – с сарказмом сказал Де Анджелис. – Новости есть?

– Никаких, господин магистрат, – отозвался Сантини.

– Если бы вы провели операцию как надо, нам не пришлось бы сейчас играть в кошки-мышки. – Затем он словно вдруг вспомнил о явившемся вместе с Сантини человеке.

Мужчина лет шестидесяти, с рыжеватыми усами, тронутыми сединой, и такими же волосами, терпеливо дожидался, пока на него обратят внимание.

– Де Анджелис, – протянул ему руку судья.

– Маурицио Курчо, – представился тот.

– Прошу прощения, я полагал, что вы знакомы, – вмешался Сантини. – Господин Курчо – новый начальник спецподразделения. Он возглавлял уголовный розыск в Реджо-ди-Калабрии.

– Поздравляю с повышением, – сказал Де Анджелис. – Жаль, что вы получили его в столь прискорбных обстоятельствах.

Курчо сел. Он был спокойным человеком, который осторожно выбирал слова:

– Поэтому я и позволил себе вас побеспокоить, чтобы осведомиться о ходе расследования.

Де Анджелис взглянул на Сантини. Тот прочистил горло.

– Через два часа после побега Каселли из дома на улице Реденторе, что в районе Тор-Белла-Монака, Торре снял в банкомате наличные, из чего можно заключить, что обоих укрывал у себя ранее судимый Сантьяго Гуртадо, – сказал Сантини. – По нашему мнению, наличные понадобились им на побег.

– Если не ошибаюсь, Гуртадо – член какой-то латиноамериканской группировки? – спросил Курчо.

– Да, – ответил Сантини. – Он якшался с кукиллос, но сейчас действует в одиночку.

– Но почему этот человек помог Каселли? Сложно представить, что их объединяют общие интересы.

– Это нам неизвестно, – резко оборвал его Де Анджелис. – Это сообщит нам сама Каселли, когда мы ее поймаем.

– Неясен также – по крайней мере, из тех материалов, с которыми ознакомился я, – характер ее взаимоотношений с Торре.

Сантини и Де Анджелис переглянулись.

– Насколько мы знаем, Каселли вовлекла Торре в несанкционированное расследование похищения Луки Мауджери.

– Отец ребенка все еще под арестом? – спросил Курчо.

– Да, – ответил Де Анджелис. – Потому что мы все еще считаем его виновным.

– Однако Каселли с вами не согласна.

– Откровенно говоря, разобраться в том, что на уме у Каселли, весьма нелегко.

Курчо пригладил усы. Эта его привычка почему-то действовала Де Анджелису на нервы.

– Если у вас больше нет вопросов… – сказал судья. – У меня был тяжелый день, и уже время ужина.

– Я задавался вопросом, почему вы столь уверены в виновности госпожи Каселли.

– Вы забываете о найденных в ее квартире следах взрывчатки, – сказал Де Анджелис.

– Я прекрасно об этом помню, и разумного объяснения у меня нет. Тем не менее я в замешательстве. До парижского кровопролития она была на хорошем счету. С чего бы ей внезапно превращаться в террористку?

Де Анджелис откинулся на спинку кресла и, прищурившись, посмотрел на него:

– Вы читали заключение психиатра, наблюдавшего ее в больнице?

Курчо кивнул:

– Да. Учитывая обстоятельства, посттравматическое стрессовое расстройство – достаточно обычная реакция.

– Вы в курсе, что после выписки она перестала посещать психотерапевта?

– Такое случается.

– Когда человек в ее состоянии остается без медицинского наблюдения… Кто знает, что творится у нее в голове. – Де Анджелис постучал по виску.

– После выздоровления Каселли я встречался с ней дважды, – сказал Сантини. – В первый раз она под надуманным предлогом нанесла мне устное оскорбление. Во второй – без всякого повода меня ударила. Я написал рапорт об этом инциденте.

– По моему мнению, – продолжал Де Анджелис, – вместо того чтобы отправлять Каселли в административный отпуск, ее следовало попросту уволить. Как ни грустно об этом говорить, но частичная ответственность за случившееся лежит на самом Ровере. Это он ее выгораживал.

– Безусловно, – сказал Курчо, но Де Анджелису стало ясно, что подразумевает он прямо противоположное. – А как вписывается в вашу версию человек, пытавшийся убить Каселли? Некий Феррари.

Де Анджелис приподнял бровь:

– Об этом мнимом покушении сообщила по телефону одному из коллег она сама. Мы не знаем, что произошло на самом деле.

– Сложно себе представить, что Каселли заманила Феррари в больницу, чтобы ввести ему смертельный яд.

– Согласно криминалистам, это был не обычный яд, а раствор панкурония и хлорида калия. Эти вещества вызывают паралич и немедленную остановку сердца, – объяснил Сантини. – И их очень просто раздобыть в больнице.

– А как Каселли собиралась избавиться от трупа? – преувеличенно любезным тоном осведомился Курчо. – Или, по вашему мнению, она изначально намеревалась сбежать?

Де Анджелис, скрывая раздражение, поправил запонки на рубашке.

– Нам пока не удалось восстановить полную картину событий, – сказал он. – Возможно, ей пришлось избавиться от Феррари, чтобы он не сдал ее полиции.

– Мы считаем, что Феррари был ее сообщником в организации взрыва, – вмешался Сантини. – Ранее он не привлекался, но никому не известно, чем он зарабатывал на жизнь. Постоянной работы он не имел, а родители его были бедны как церковные мыши. Поэтому мы проверяем его на наличие связей с криминальным миром.

– Известно ли вам, что Феррари был связан с Белломо? – спросил Курчо.

Де Анджелис и Сантини уставились на него.

– Согласно отчету карабинеров, сделанному в октябре девяносто восьмого года, – продолжал Курчо, – Белломо скрылся от преследования на машине, зарегистрированной на имя Феррари. На допросе Феррари заявил, что машину у него угнали, и впоследствии был полностью оправдан.

– Ты об этом знал? – спросил Де Анджелис, прожигая Сантини глазами.

– Впервые слышу, – отозвался тот.

– Я и сам только-только получил отчет карабинеров, – с извиняющейся улыбкой сказал Курчо, – и еще не успел передать его в следственное управление. Конечно, это может быть совпадением, но, возможно, Белломо и Феррари общались.

– С какой целью? – спросил Де Анджелис.

– Не знаю, – откровенно признал Курчо. – В этом деле многое не сходится. На мой взгляд, в вашей версии есть нестыковки.

Де Анджелис уперся в него тяжелым взглядом:

– Жаль, что приходится вам об этом напоминать, но в настоящем случае ваш взгляд не является ключевым. Надеюсь, мы друг друга поняли.

– Разумеется, господин магистрат. – Курчо встал и пожал руку Де Анджелису. – Спасибо, что уделили мне время.

Обменявшись рукопожатием с Сантини, Курчо вышел из кабинета.

– Чую, этот хмырь изрядно попортит нам жизнь, – произнес Де Анджелис. – Изрядно попортит.

– Да он просто пускает пыль в глаза. У вас есть для меня поручения?

Де Анджелис кивнул:

– Проверь друзей и родных Торре. Если Коломба с ним, возможно, он помогает ей скрываться. Они же оба двинутые. Два сапога пара.

Сантини кивнул:

– А как там Гуртадо? Удалось из него что-то вытащить на допросе?

Де Анджелис покачал головой:

– Молчит как рыба. Частично – благодаря советам своего засранца-адвоката. Который – вот так совпадение! – также является адвокатом Торре.

– Минутилло, – сказал Сантини. – А что другие дружки Гуртадо?

– К сожалению, судья, ведущий предварительное расследование, признал аресты незаконными за недостатком убедительных доказательств преступления, – ответил Де Анджелис.

– Ему еще требуются доказательства, когда речь идет о такой шпане? – спросил Сантини.

– Вот именно, – сказал Де Анджелис. – Мне пришлось распорядиться, чтобы их освободили.

Одним из освобожденных был Хорхе, который в этот момент как на крыльях парил, мчась по улицам Рима. Хоть он и не оказал сопротивления, когда его скрутили в подвале, но не поставил бы и гроша на то, что так легко отделается после суматохи в Торбелле. Он провел за решеткой всего одну ночь и успел попрощаться с Сантьяго, который уже смирился с мыслью, что застрял там надолго. Когда Хорхе позвонил с почти разряженного мобильника Аните, та залилась слезами. Она-то уже собирала ему передачку с чистым бельем.

– Говорил же, я всегда выхожу сухим из воды, – похвалился собственной удачливостью Хорхе.

– Ты же домой идешь, правда? Я так хочу тебя увидеть, – сказала она.

И он заверил ее, что скоро будет. В конце концов, он все-таки ее любил. Да и где бы он нашел другую такую подружку? Анита не пилила его, когда он шатался где-то ночи напролет и притаскивал домой дружков, типа пацанов из банды, которые оставляли после себя свинарник. Да что там, она его даже не ревновала: главное, чтобы он не мутил с другими девчонками у нее на глазах.

Хорхе и его девушка жили в одной из трехсот квартир грязно-розового муниципального дома в квартале Сан-Базилио, похожего на гигантскую уродливую подкову. Это была настоящая помойка с загаженными лестницами и спозаранку орущими младенцами – из-за бумажных стен был слышен каждый чих соседей, – зато там можно было жить на халяву. Когда-то в квартире жила бабушка Хорхе, а после ее смерти туда заселился он. И хотя администрация то и дело угрожала ему выселением, Хорхе знал, что опасаться ему нечего. За квартиры не платило полдома, не говоря уже о жителях зданий по соседству. Не может же муниципалитет выбросить их всех на улицу.

Он открыл дверь своими ключами и ожидал, что Анита с объятиями кинется ему навстречу, однако этого не случилось.

– Венди, я дома! – зловеще воскликнул Хорхе, подражая герою Джека Николсона из «Сияния». На такие шутки он был мастак.

Но она снова не откликнулась.

– Анита? – позвал он.

Может, она вышла за продуктами? Или в душе моется. Открывая дверь в ванную, он заметил на полу в коридоре небольшое, почти идеально круглое красное пятнышко. Он стер его пальцем – пятнышко оказалось клейким на ощупь.

Кровь. Свежая, не успевшая свернуться капля крови. Невдалеке алела еще одна. И еще, и еще. Видать, Анита порезала палец. Странно только, что она сразу не побежала в ванную за пластырем, потому что красный пунктир вел прямо в спальню. Одна из капель темнела у самых его ног, как будто Анита порезалась на пороге.

Слегка встревоженный, Хорхе снова позвал ее и вошел в комнату.

Анита валялась на полу, как тюк с тряпьем. Под ней расползалась огромная лужа крови. Хорхе мгновенно понял, что в ее теле не осталось ни капли. На кровати, протирая салфеткой лезвие ножа, сидел пожилой мужчина с такими светлыми голубыми глазами, что они казались прозрачными.

– Нам с тобой нужно поболтать, – сказал человек, которого Данте называл Отцом.

Хорхе попытался закричать, но не смог издать ни звука.

Аугусто Ноггини, старый армейский товарищ Пинны, жил неподалеку от собора. Коломба припарковала пикап Валле поблизости от пешеходной зоны возле баптистерия, прямо напротив сторожащих вход каменных львов. Данте разглядывал их, напрасно пытаясь вспомнить, как видел их в детстве. Окружающие постройки не будили ни единого воспоминания, помимо смазанных вспышек памяти, относящихся к периоду после освобождения. Неужели он никогда не забирался верхом на этих львов? Не ходил к мессе в местный собор? Данте не имел ни малейшего понятия. Кремона казалась совершенно чужой, хотя то немногое, что он успел увидеть, ему вполне понравилось – в особенности центр города, сохранивший на себе отпечаток древнеримской архитектуры.

– Кто ему позвонит? – вырвал его из раздумий вопрос Коломбы.

– Он скорее станет слушать женщину, чем мужчину, – сказал Данте. – Особенно если у этой женщины красивый голос.

– Так у меня красивый голос?

– Только когда ты не говоришь приказным тоном.

– Зато ты лучше умеешь врать. Звони ты.

– Есть советы и напутствия?

– Не спугни его. И найди предлог для встречи.

– О’кей.

Данте набрал на мобильнике Ванды номер Ноггини и включил громкую связь.

– Тухлоногий? – дождавшись, пока мужчина снимет трубку, спросил он.

Коломба подпрыгнула: она никак не ожидала, что Данте попрет напролом.

Ноггини на секунду заколебался.

– Да. Кто это? – осторожно спросил он.

– Меня зовут Данте Пинна. Я сын Фабрицио Пинны.

Коломба снова вздрогнула и попыталась выхватить у Данте телефон, но тот отдернул руку и повернулся к ней спиной.

– О! Жаль, что так вышло с вашим папой. Мои соболезнования. Как я могу…

– Я бы хотел встретиться, – перебил Данте. – Мне срочно нужно с вами поговорить. Могу я заскочить к вам домой через десять минут? Я с подругой.

– Простите, но я сейчас ужинаю с семьей. Я не могу…

– Будет лучше, если вы освободитесь.

– Это почему же?

– Иначе я позвоню в полицию, и тогда вам придется объяснить, почему вы не сообщили, что мой отец связывался с вами перед самоубийством.

Коломба закрыла глаза. Секунд десять Ноггини молча дышал в трубку.

– Так вы просто хотите меня увидеть? – наконец спросил он.

Данте победно вскинул кулак:

– И поговорить. Скажем, это займет около часа вашего времени. Так я заеду?

– Нет, я сам к вам подъеду. Скажите куда.

– Ко входу в баптистерий. Это всего в двадцати метрах от вашего дома. Я на пикапе.

– Хорошо. До скорого.

Данте с триумфальной ухмылкой повесил трубку и закурил сигарету, чтобы отпраздновать успех.

Коломба опустила стекло: теперь, когда ей наконец удалось принять душ, ее снова начал раздражать запах дыма.

– Как ты узнал, что Пинна с ним связывался?

– Если ты не слышал о человеке четверть века, то не отреагируешь с такой готовностью, когда тебе назовут его имя. Он же явно вспоминал Пинну, и, судя по его тону, с немалой тревогой. Значит, Ноггини общался с ним перед тем, как Отец его повесил, и боялся, что рано или поздно с него за это спросят.

– Он мог прочитать о нем в газете.

– Он и на кличку свою слишком быстро отозвался. Тут я пошел ва-банк, но, если бы он не вспомнил собственное прозвище, можно было бы не терять на него время.

Данте показал ей на переходящего улицу мужчину лет сорока пяти в стеганой твидовой куртке. В Кремоне было гораздо холоднее, чем в Риме, особенно по вечерам, когда воздух становился сырым и промозглым.

– Ты знаешь его в лицо? – спросила Коломба.

– Нет, но ты только взгляни на его обувь. Такие перфорированные ботинки носят больные гипергидрозом. Неспроста его звали Тухлоногим.

Мужчина направился к пикапу, и Коломба поняла, что Данте попал в яблочко. Она вышла из машины и протянула ему руку.

– Господин Ноггини? Приятно познакомиться. Садитесь, пожалуйста, – сказала она и открыла перед ним заднюю дверцу.

– Может быть, лучше посидим в баре? – спросил он, указывая на кафе-мороженое на углу. – Там почти пусто.

– Здесь нам будет удобнее. Прошу.

Ноггини пожал плечами и сел в машину. Коломба расположилась рядом с ним. Данте остался впереди, но развернулся на сиденье, чтобы иметь возможность поучаствовать в разговоре.

– Вы, должно быть, Пинна, – сказал мужчина.

– Вы на удивление проницательны. Но все, что нужно, вы можете обсудить с моей подругой, – отозвался Данте.

– Клянусь, я понятия не имею, что происходит.

Данте ухмыльнулся:

– Это называется беседа.

– Господин Ноггини, почему Пинна с вами связался? – спросила Коломба.

Ноггини повернулся к ней:

– Если позволите говорить откровенно, у него было неладно с головой.

– Продолжайте, – подбодрила его Коломба.

– Фабрицио помешался на радиации. Утверждал, будто заболел раком из-за военной службы. Просил, чтоб я связался с нашими бывшими сослуживцами из Аннони и узнал, кто еще заболел. Но к тому времени я давно потерял их из виду. Впрочем, как и его самого. Когда он позвонил, я порядком удивился. – Он помолчал. – Стоит ли говорить, как я был удивлен, когда прочитал в газетах, что он отсидел в тюрьме и водил дружбу со взорвавшим парижский ресторан террористом.

– Белломо.

Ноггини кивнул:

– Да. Когда-то мы с Фабрицио были те еще дебоширы. Все мы были немного бешеными, иначе нас бы не отправили в Аннони. Но потом я изменился. Остепенился, завел семью. А он так и остался прежним.

– Это точно, – сказала Коломба, взглянув на Данте.

Тот незаметно кивнул: Ноггини говорил правду.

– Что еще он вам сказал? – настойчиво спросила Коломба.

– Спрашивал, помню ли я один давний ночной наряд. Он был уверен, что именно там и заразился.

– И вы его помнили, – утвердительно произнес Данте.

Ноггини снова кивнул:

– Да. Это было одно из тех странных армейских поручений, которые запоминаются на всю жизнь. Но домыслы про радиацию – просто чепуха. Я сотрудник муниципальной администрации и занимаюсь общественными зелеными насаждениями. Никакой утечки радиации в Каорсо никогда не было. Радиоактивные отходы представляют опасность несколько миллионов лет, но сейчас все они утилизируются во Франции. Также есть само ядро, которое…

– Расскажите об этом наряде, – перебила Коломба.

– Простите, но вы, случайно, не из полиции? – спросил Ноггини. – У меня складывается впечатление, что вы меня допрашиваете.

– Я тоже похож на полицейского? – спросил Данте.

– Нет, вы не похожи.

– Ну слава богу.

Мужчина улыбнулся:

– Так вот. Точной даты не помню, но было это в декабре, перед рождественскими праздниками. Сержант поднимает всех с коек и отправляет нас шестерых в ночной наряд. Нас грузят в фургон и увозят за несколько километров от казармы. Несусветная глушь, холод собачий. Там находится армейский склад, и нам приказывают избавиться от всего, что хранится внутри.

– И что же там хранилось?

– Мебель, медикаменты, книги, но в основном мешки с одеждой.

Данте напрягся:

– Мешки с одеждой?

– Да. В мешках были ношеные вещи. Гражданские, не военные. Было противно к ним прикасаться, потому что они были грязными и все провоняли. Но бо́льшая часть одежды была в мешках, и мы всю ее сожгли. Помню, Пинна при виде одежды буквально остолбенел.

– Почему? – снова спросил Данте, сверля его глазами.

Ноггини замялся:

– Столько лет прошло.

– Попытайтесь вспомнить, – гипнотизируя его взглядом, как удав кролика, сказал Данте.

– Он потом говорил, что для взрослых вещи были слишком маленькие. Что одежда была детская, мальчиковая.

Коломба и Данте молчали.

Ноггини смущенно продолжил:

– Но скорее всего, он ошибался. Бо́льшую часть мешков мы так завязанными и сожгли. И потом, откуда в армии дети? – Данте и Коломба продолжали молчать, и Ноггини испугался, что ляпнул лишнего. – По телефону Фабрицио сказал, что считает, будто одежда принадлежала облученным детям. А склад служил чем-то вроде секретного госпиталя, поскольку военные скрывали утечку радиации. Но как я вам уже говорил, это бред…

Опомнившись, Коломба достала из кармана поляроидный снимок:

– По словам Пинны, помимо вас, там были и солдаты из другого отряда. В камуфляже без знаков различия. Это они?

Ноггини взглянул на фотографию.

– У меня не слишком хорошая память на лица… Помню, в то время солдаты из другого отряда меня немало напугали, а теперь кажутся обыкновенными малолетними пацанами. Кроме него, – добавил он, показав на Немца. – Он пугает меня и сейчас. По-моему, это был их командир, но я не уверен. Простите. – Он вернул снимок Коломбе.

– Что еще вам запомнилось?

– То, что я сказал Фабрицио. Я видел, как солдаты из другой части загружают грузовик цистернами с керосином. Фабрицио спросил, уверен ли я, что это был керосин, и я сказал «нет». – Он посмотрел на Коломбу, потом на Данте. – Все носился со своей ядерной теорией.

– Он считал, что в цистернах могли находиться ядерные отходы? – спросила Коломба.

– Вот именно, но я сказал, что тогда мы все бы заразились, а это не так.

– Почему? – спросил Данте.

– Потому что я знаю, где они захоронены.

– Откуда вам это известно, господин Ноггини? – спросила Коломба.

Ноггини прислонился к дверце машины. Все это время ему приходилось поворачиваться, чтобы взглянуть женщине в лицо, и у него начинала побаливать шея. Однако, несмотря на ее дурацкий цвет волос, ему было на что посмотреть.

– Как я говорил, я работаю в муниципалитете. Мне довелось составлять список местных гравийных карьеров. В Кремоне добывают гравий и субстрат. Но надо сказать, что бо́льшая часть карьеров уже много лет закрыта. Некоторые из них превратили в свалки для утилизации асбеста или попросту забросили.

– Спасибо за разъяснения, – нетерпеливо сказала Коломба. – Вернемся к цистернам.

– Я слышал, как солдат из другой части говорил с водителем грузовика. Он велел ему ехать к карьеру Комелло, что на реке Адда, между Пьяченцей и Кремоной. Карьер уже тогда был закрыт.

– Это был один из карьеров, что вошли в ваш список? – спросил Данте.

– Я вспомнил об этом только после разговора с Фабрицио. Сами знаете, как бывает: вроде бы напрочь о чем-то забыл, и вдруг оно всплывает в памяти… Я сверился с документами. В восемьдесят девятом вышло постановление превратить карьер в свалку для утилизации промышленных отходов. Тогда это еще не запрещалось законом.

– Но этого так и не произошло, – сказал Данте.

– Да. Его превратили в зону реинтродукции дикой природы. – Мобильный Ноггини завибрировал. Он взглянул на экран, но на звонок не ответил. – Жена уже волнуется. Мне и правда пора возвращаться.

– Оставьте нам, пожалуйста, адрес карьера.

Ноггини поспешно назвал им адрес и вышел из машины.

Коломба пересела за руль, включила навигатор и завела автомобиль.

– Не так-то просто будет отыскать на свалке цистерны двадцать пять лет спустя, – сказала она Данте, который сидел с таким видом, будто его мозг вращается на максимальных оборотах.

– Ты разве не слышала, что сказал Тухлоногий? Карьер так и не превратили в свалку.

– Но цистерны наверняка не лежат на виду. Иначе кто-то бы их убрал. Например, те же, кто их там и бросил.

– Уверен, есть способ их найти. Разве у полиции нет георадаров?..

– Есть. Мы используем их при поиске захороненных тел. Только вот мы с тобой не полицейские.

«Больше не полицейские», – мысленно добавила Коломба.

– Но радар-то мы можем купить. Или металлоискатель, как у охотников за сокровищами. У отца есть деньги, можно нанять хоть целую сотню человек, чтобы они нам помогли…

– Пока сами мы гнием за решеткой.

– Тогда это уже будет не важно.

– Думаешь, найдя цистерны, мы получим ответы на все наши вопросы?

– Не на все. Но по крайней мере на один.

– На какой же?

Данте молча показал ей на дорожный знак, установленный на провинциальной дороге сразу за небольшим скоплением домов. Надпись гласила: «БЫВШИЙ КАРЬЕР КОМЕЛЛО – ЗЕЛЕНЫЙ ОАЗИС». Стрелка указывала в направлении едва различимой в темноте грунтовой дороги. Коломба свернула на грунтовку. Ей то и дело приходилось притормаживать на ухабах. Когда дорога оборвалась, они вышли из машины и пошли пешком, освещая путь найденным в пикапе электрическим фонарем. Карьер они нашли без особых усилий: не заметить его было невозможно. Теперь им стало ясно, что представляла собой «зона реинтродукции дикой природы», о которой говорил Ноггини.

Залежи гравия располагаются вблизи грунтовых вод, и по окончании добычи – особенно если она велась на слишком большой глубине, а площадка карьера не была запечатана – воды начинают подниматься.

Тайны, упрятанные в цистерны Отцом и его людьми, были погребены под миллионами литров воды. Карьер превратился в озеро.

Кабинет на шестом этаже здания на улице Сан-Витале пропах застарелым табачным дымом и кожей старого красного дивана, стоящего у стены. Прислушиваясь к дорожному гулу, проникающему сквозь закрытое окно, Курчо подумал, что у всякого города свой голос. Бывало, по утрам он, полупроснувшись, не мог вспомнить, где находится, и, лежа с закрытыми глазами, пытался угадать это по шуму. У каждого города свой свет, свои неповторимые закаты и рассветы.

Было десять вечера, и Курчо, не спавший больше двадцати часов, отчаянно боролся со сном. Его нисколько не радовала мысль о том, что по выходе из участка его ждет убогая каморка, где ему придется жить до тех пор, пока не будет готова квартира, выделенная министерством. Тогда к нему сможет переехать жена и перевезти вещи. Чтобы открыть все коробки, уйдут месяцы, и еще больше – чтобы понять, что из вещей потерялось по пути. Некоторые коробки стояли не разобранными еще с прошлого переезда, когда его перевели из Палермо в Реджо-ди-Калабрию. В чем он нисколько не сомневался, так это в том, что придется снова купить забытый им на ночном столике недочитанный роман Коэльо, – одному Господу известно, сколько раз он заново брался за него с первой страницы, но книжица неизменно навевала на него сон.

Он скомкал пустой пакет из-под леденцов, попытался нащупать под столом мусорное ведро и тут же вспомнил, что его там нет. Поскольку кабинет Ровере должны были освободить от его личных вещей только после официальной церемонии похорон, назначенных на будущее воскресенье, временный офис Курчо наскоро устроили в конференц-зале отдела по борьбе с преступностью. Нового начальника спецподразделения это вполне устраивало: ему не слишком хотелось сидеть в еще теплом кресле погибшего коллеги, хотя прежде с ним такое уже случалось.

В дверь постучали. На пороге показался молоденький агент со светлой кожей, покрытой редкими веснушками, и огромной начинающей бледнеть гематомой на носу.

– Агент Альберти Массимо, господин начальник, – вытянулся по стойке смирно молодой человек.

– Садись. – Курчо указал на стул. – Хочу задать тебе несколько вопросов.

Альберти нерешительно замешкался, а потом, волнуясь, сел.

– Простите… Я что-то не так сделал? – встревоженно спросил он.

– Это я и хочу понять, – ответил Курчо. – Согласно распечатке вызовов, госпожа Каселли звонила тебе в ночь, когда сбежала из больницы.

Альберти покраснел до корней волос:

– Господин начальник… я не знал, что она сделала.

– Если бы кто-то считал иначе, ты бы уже был под арестом, – сурово сказал Курчо. – Чего она хотела?

Альберти просунул палец за воротник, как будто он сдавливал ему шею.

– Чтобы я пробил по базе одно имя. – Он понизил голос. – Ее интересовал Лучано Феррари. Но почему – она не объяснила. Я ведь не знал, что он… – Альберти запнулся.

– Умер. Да уж. Тебе всего лишь хотелось оказать услугу коллеге, занимающей более высокую должность, хоть она и не находилась при исполнении.

– Да, господин Курчо.

– Ты знаешь, что мог за свою услужливость угодить под суд? А главное, за то, что не доложил о случившемся руководству. Ты можешь погубить едва начатую карьеру.

Альберти опустил взгляд.

– Знаю, господин начальник, – пробормотал он.

– Что после этого сказала или сделала Каселли?

– Она больше со мной не связывалась. Мне сказали, Феррари пытался ее убить.

Курчо покачал головой:

– Текущие расследования, в которых ты не задействован лично, обсуждению не подлежат. Почему она попросила об услуге именно тебя? Ведь было множество коллег, к которым она могла обратиться.

– Она не сказала, господин начальник…

– А сам как считаешь?

Альберти снова покраснел:

– Думаю, что… госпожа Каселли не слишком близко общалась с сослуживцами. А меня она считала… как бы безобидным.

Курчо оценивающе поглядел на Альберти: парень совсем не глуп. Его взгляд смягчился, а на губах даже появилась легкая улыбка.

– Когда ты с ней познакомился? – уже не столь сурово спросил он.

– Мне приказали отвезти ее в Пратони-дель-Виваро в день, когда там был похищен мальчик, Лука Мауджери.

– Кто приказал?

Альберти назвал имя своего непосредственного начальника и рассказал, что добровольно вызвался участвовать в поисках Луки и его матери, когда те еще считались пропавшими. По его мнению, приказ исходил от Ровере, потому что он отвез Коломбу прямо к нему.

Курчо пригладил усы.

– А потом ты отвез ее домой?

– Не сразу. – Поняв, что сам он Курчо не интересует, Альберти немного расслабился. Он снял фуражку и положил ее на колени. – Сначала я отвез госпожу Каселли и господина Ровере в местный ресторанчик, где они о чем-то беседовали.

– О чем?

– Я не присутствовал при разговоре, но похоже было, что он взволновал госпожу Каселли. На следующий день господин Ровере уже напрямую приказал мне подвезти ее домой к господину Данте Торре, после чего я снова отвез их обоих в Пратони, а потом на встречу с судьей Де Анджелисом.

– В прокуратуру?

– Нет, в придорожную забегаловку. Господин Торре страдает от клаустрофобии. Надо видеть его квартиру…

– Какова была цель этой встречи? – уже не скрывая интереса, осведомился Курчо.

– Мне об этом не сообщили. Должно быть, они обсуждали похищение. После этого я сначала отвез госпожу Каселли сюда… – Он смущенно замялся.

– Лучше, если ты сразу расскажешь мне все без утаек.

– Госпожа Каселли поспорила с господином Сантини. Думаю, что… дело дошло до рукоприкладства.

– То есть поспорили они после встречи в забегаловке?

– Господину Торре стало плохо. Думаю, что… госпожа Каселли винила в этом господина Сантини.

Курчо откинулся в кресле:

– Затем ты отвез ее домой.

– Да. И больше я ее не видел. Только вот навестил в больнице. – Альберти снова замялся. – Господин начальник…

– Слушаю.

– Она не убивала господина Ровере, – опустив глаза, сказал он. – Не знаю, почему она сбежала. Не знаю, почему Феррари пытался ее убить, но… она невиновна.

Курчо вздохнул:

– Можешь идти.

Альберти вскочил, надел фуражку и отдал честь. На пороге он едва не столкнулся с собиравшимся постучать в дверь Инфанти, держащим в руке пару листов бумаги. Тот был при галстуке, но без форменного пиджака.

– Господин Курчо, разрешите побеспокоить.

Курчо попытался вспомнить его имя:

– Входите, Инфанти.

– Позвольте… – Инфанти положил на стол Курчо распечатку отчета. – Моденские карабинеры получили наводку от уличного торговца. По его словам, он узнал в паре, покупавшей еду недалеко от его лотка, госпожу Каселли и Данте Торре. У госпожи Каселли были красные волосы, но в остальном описание совпадает.

Инфанти упоминал о Каселли с явным почтением, и от Курчо это не ускользнуло.

«Вот и еще один полицейский, который не верит в ее виновность», – подумал он.

– Вы уже передали эту информацию в следственное управление?

– Пока нет. Хотел сначала доложить вам.

– Оставь мне отчет, я обо всем позабочусь.

– Слушаюсь, господин начальник.

Не меньше минуты Курчо, подперев подбородок руками, задумчиво смотрел на документ. Пожалуй, вернуться в арендованные апартаменты он всегда успеет.

Согласно этикету полицейской иерархии нижестоящий сотрудник всегда сам являлся в кабинет вышестоящего, но на этот раз Курчо решил отступить от правил.

Он вышел в коридор и спустился по лестнице. В столь поздний час в участке было малолюдно, и его почти никто не поприветствовал: многие агенты еще не знали, кто он такой.

На нижнем этаже Курчо последовал указателям с надписью «Следственное управление», постучал в третью дверь – единственную, за матовым стеклом которой еще брезжил свет, – и, не дожидаясь приглашения, вошел. Сантини поднял глаза от компьютера и, узнав его, удивленно поднял брови:

– Господин Курчо! – Он поднялся и пожал ему руку. – Похоже, ваш первый день на службе все никак не подойдет к концу.

– Не представляю, что будет завтра.

– У вас какие-то проблемы? – спросил Сантини.

– Всего лишь хотел занести вам отчет карабинеров из Модены, – сказал Курчо, протянув ему бумаги. – Там видели Каселли и Торре.

– Спасибо. Не стоило вам беспокоиться. – Удивление Сантини сменилось настороженностью. Он понимал, что это не настоящая причина визита.

– Захотелось размять ноги, – сказал Курчо.

Сантини пробежал глазами отчет:

– Это подтверждает наши догадки. Торре помогает Каселли. Модена находится по дороге в Кремону, где проживает семья Торре.

Не проявляя никакого интереса к словам Сантини, Курчо сел и принялся рассеянно поигрывать ручкой.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросил Сантини.

Курчо улыбнулся.

– Как вам понравился Неаполь? – как бы из праздного любопытства спросил он.

Застигнутый врасплох, Сантини в свою очередь снова сел за стол.

– Простите?

– Как вам понравился Неаполь? Ведь вы же там служили?

– В Скампии шли разборки мафиози. Настоящая бойня.

– Пару лет назад мне довелось поработать с одним судьей из вашей команды. – Он назвал имя судьи, и Сантини понимающе кивнул. – Так вот, он отзывался о вас с большим уважением. Говорил, что вы отлично сработали.

– Приятно слышать… – Сантини скривился. – Господин Курчо, что вы хотите мне сказать?

Начальник спецподразделения улыбнулся:

– У нас с вами есть кое-что общее. Во-первых, оба мы носим усы, хотя мои, разумеется, красивей. Во-вторых, мы оба отличные полицейские.

– Я стараюсь, как могу.

– Правда?

Сантини раздраженно развел руками:

– Могу я спросить, на что вы намекаете?

– Думаю, вы и сами знаете.

– Не я возглавляю следствие по делу Каселли, – сказал Сантини. – Я лишь выполняю приказы магистрата.

– Вы пляшете под чужую дудку, – впервые посуровев, сказал Курчо. – Вот только дудочник заведет вас в тупик. Госпожа Каселли невиновна.

– И вам хватило одного дня, чтобы это понять?

– Каселли работала под началом господина Ровере. Она вмешалась в расследование в Пратони не по собственной прихоти. И если Ровере дал ей подобное поручение, а она его приняла, значит они друг другу доверяли.

– Возможно. Также возможно, что, выполняя это поручение, она попросту сошла с ума.

– Или же их вмешательство пришлось кому-то не по нраву. Поэтому и погиб Ровере.

– Скажите это Де Анджелису, – отчетливо проговорил Сантини.

– Я говорю это вам. Потому что вы мой коллега. И я знаю, что вы мне верите, несмотря на все ваше уважение к Де Анджелису и личную неприязнь к госпоже Каселли.

Сантини стоило большого труда не потерять самообладания.

– Благодарю за ценные указания, – сквозь зубы процедил он. – Я их обязательно обдумаю. Могу я еще чем-то быть вам полезен?

Курчо поднялся:

– Нет, ничем. Спасибо за беседу. Подумайте. Мне не хотелось бы видеть, как это дело утянет вас на дно. Способных коллег нечасто встретишь. К тому же усатых.

Он вышел из кабинета. Сантини несколько секунд смотрел на дверь, а потом разломил ручку, с которой играл Курчо, напополам и швырнул ее в мусорное ведро.

– Да пошел ты на хрен! – тихо сказал он. Но впервые с начала всей этой истории у него возникло неприятное предчувствие, взбирающееся по позвоночнику ледяной сороконожкой. Он встряхнулся и занялся подготовкой поездки в Кремону.

Коломба проснулась на рассвете. Она давно отвыкла спать рядом с другим человеком и, хотя Данте свернулся клубком на узком диванчике у окна, всю ночь ощущала его присутствие и спала лишь урывками. Ей снился Отец, парижский взрыв, сослуживцы, берущие ее под арест, снова Отец и силосная башня. В восемь утра ей надоело вертеться, и она встала. Данте спал, приоткрыв рот и тихонько похрапывая. Он лежал лицом к пропускающему свет окну с поднятыми рольставнями. Из соображений скромности он облачился в спортивный костюм покойного мужа Ванды, которой был ему одновременно короток и слишком широк.

Коломба переоделась в ванной, а выйдя на кухню, нашла на столе записку от Ванды. Та предупреждала, что вернется к обеду: они с Валле уехали за покупками по просьбе Данте, который накануне вечером, по возвращении из поездки в карьер, составил список необходимых приобретений. Коломба понятия не имела, каким образом он убедил их снова им помочь, но ему это удалось.

Позавтракала она в полном одиночестве. Перекусив черствыми сухариками с медом и выпив целый кувшин кофе, она принялась, как львица в клетке, мерить нервными шагами дом. В жилище Ванды обнаружилось едва ли не полное собрание книг из серии «Избранные романы „Ридерс дайджест“ и несметные скопища всевозможных безделушек и резных статуэток, большинство из которых изображало диких животных. Коломба подумала, что они, должно быть, остались ей в наследство от мужа-охотника или были подарены Валле. Кругом виднелись следы его присутствия: мужские очки, пара шлепанцев, достаточно большой, чтобы вместить его телеса, домашний халат и собирающая пыль стопка выпусков экономической газеты не слишком органично сочетались с сокращенными изданиями знаменитых романов.

Наконец из гостевой спальни появился бледный как полотно Данте, до сих пор щеголяющий в своем нелепом спортивном костюме. Вид у него был такой, словно он не проснулся после безмятежного сна, а восстал из могилы.

– Я так больше не могу, – сказал он. – Есть в этом доме кофе?

– Да. Но не такой, какой ты любишь, – с натянутой улыбкой сказала Коломба.

– Не важно. Я готов пойти на жертвы. В тюрьме будет даже хуже, а меня уже ломает похлеще, чем наркомана…

– Я сделаю тебе кофе, а ты пока иди умываться, – сказала Коломба и вскочила.

Данте озадаченно посмотрел на нее:

– Все нормально?

– Просто надоело сидеть без дела.

– Ты нервничаешь.

– Конечно нервничаю. А ты нет?

– Нет, у Ванды есть куча ксанакса. Или, лучше сказать, была.

Пока Данте сидел за поздним завтраком, во дворе послышался шум грузовика. Подав Данте знак молчать, Коломба опасливо выглянула из-за штор. Возле дома остановился бортовой грузовик, на платформе которого была установлена огромная электрическая лебедка, каких не встретишь даже на тягачах. Трос, в свою очередь, был тоньше и заканчивался двумя крюками, крепившимися к прочным с виду цепям.

– Все в порядке? – спросил Данте, застывший, не успев поднести ко рту печенье.

– Похоже, доставка приехала, – сказала Коломба. – Но я не вижу, кто за рулем.

Дверца с пассажирской стороны распахнулась, и на подножке грузовика показалась Ванда. Она явно не решалась спрыгнуть вниз из высокой кабины. Водитель – марокканец лет пятидесяти в сером костюме и красном галстуке – подбежал к женщине и помог ей спуститься.

– Посмотри, – сказала Коломба. – С Вандой приехал какой-то хмырь.

Отложив печенье, Данте, словно изображающий воришку мим, с преувеличенной осторожностью подкрался к окну и выглянул из-за шторы. Увидев марокканца, он улыбнулся:

– Это Андреа, правая рука отца. Его мальчик на побегушках и, пожалуй, единственный друг.

– Ты ему доверяешь?

– Да, но я не знаю, что ему известно. Лучше, если ты показываться не будешь.

– О’кей, – сказала Коломба и спряталась в комнате Ванды.

Она оставила дверь приоткрытой, чтобы иметь возможность наблюдать за входом. В комнате витал аромат одеколона «Колониали». Тут и там на виду лежали предметы мужской одежды, а к борту кровати был прислонен кислородный баллон с маской, необходимый Валле, чтобы не задохнуться во сне.

Ванда и Андреа вошли в дом. Данте был искренне рад видеть мужчину и заключил его в объятия.

– Ты нагулял жирок, – сказал Андреа. – Еще немного – и станешь похож на папашу.

– А тебе только того и надо. Будешь тиранить нас обоих.

Андреа коротко рассмеялся и тут же посерьезнел:

– Я пригнал лучший грузовик, который только можно было достать на стройке. У лебедки двадцатипятиметровый трос. Ребята говорят, он выдерживает пару тонн, но сам я не проверял.

– Пожалуй, это как раз то, что нам нужно.

Ванда что-то неслышно сказала Андреа. Должно быть, предложила ему выпить или перекусить.

Тот вежливо отказался.

– Мне пора возвращаться на работу. Но сначала надо разгрузить остальное барахло. – Он нерешительно повернулся к Данте. – Твой отец просил передать, что предложение еще в силе, – с некоторым смущением сказал он.

– С чего он взял, что за пару часов я могу передумать?

– Он знает, что ты парень непостоянный.

– Похоже, в последнее время я изменился… – с ноткой грусти сказал Данте. – Я бы помог тебе с разгрузкой, но не хочу показываться на улице.

– Понятно. – Андреа поднял руки в знак капитуляции. – Ну тогда я пошел.

Он открыл входную дверь, и Коломба отодвинулась, чтобы ее не было заметно. Она задела коленом стопку сложенных у стены журналов об интерьере, и они соскользнули на пол. Нагнувшись, чтобы их подобрать, она увидела среди журналов старый фотоальбом с переложенными пергаментом листами. Чувствуя, что сует нос в чужие дела, Коломба все-таки не удержалась и с любопытством его раскрыла: как она и думала, первая фотография запечатлела венчающуюся пару, одетую по моде семидесятых годов. Женщина нисколько не походила на Ванду, но ее жених… В разодетом в узкий пиджак мужчине, который серьезно глядел на священника, она узнала Аннибале Валле. Только вот парень у алтаря был моложе на сорок лет и стройнее минимум на сотню килограммов. Значит, брюнетка в белом платье – мать Данте.

Пока Андреа, перешучиваясь с Данте, разгружал грузовик, устроившаяся на краю кровати Коломба листала семейный альбом Валле. На паре черно-белых фотографий был изображен курортный городок – то ли Римини, то ли Риччоне. Женщины были поголовно облачены в закрытые купальники, а Валле играл в пляжный теннис. Еще через три снимка на балконе, с округлившимся животом, курила мать Данте. Уже на следующей фотографии на одеяле лежал голенький полугодовалый Данте. Коломбе не терпелось ее ему показать, хотя его реакции она немного побаивалась. Силосная башня начисто стерла его память о родне и друзьях, и их фотографии – например, та, где близкие аплодируют его первым попыткам ползти, – могут стать для него потрясением. Данте уверен, что все его снимки и детские вещи уничтожены при пожаре. На деле же кое-что уцелело, но отец забыл ему это показать.

«Он не забыл, – тут же подумала Коломба. – Он не захотел».

Так вот почему альбом был втиснут в стопку журналов в единственной комнате, куда Коломба, будучи гостьей, не должна была заходить. Похоже, Валле наскоро припрятал его, когда вошел в дом, чтобы сообщить Ванде об их приезде.

Коломба снова принялась внимательно листать альбом с первых страниц и вдруг поняла, что так смутило ее с самого начала. Похолодев, она начала с растущим смятением быстро перелистывать страницы. И тут раздался стук каблуков направляющейся в спальню Ванды. Она поспешно положила альбом на место.

«Неподходящий момент, – подумала она. – Не сейчас».

Когда Ванда открыла дверь, Коломба стояла у окна, а стопка журналов была аккуратно сложена на прежнем месте.

– Можете спускаться, Коломба.

– Спасибо.

– Андреа ждет меня внизу, чтобы подбросить до дома Аннибале. Он считает, мне лучше здесь не оставаться.

– Я тоже так думаю, – согласилась Коломба.

Ванда замялась:

– Сегодня к нему приезжали из полиции. Расспрашивали о Данте. Но на этот раз все прошло совсем не так, как раньше. Они вели себя очень агрессивно. Думаете, они подозревают, что Аннибале вам помогает?

Коломба пожала плечами:

– Понятия не имею. Но одно я знаю наверняка: если мы здесь останемся, они об этом узнают. Сегодня последний день. Обещаю.

– Я немного напугана, – пролепетала Ванда. – Сначала все казалось игрой, но сейчас…

– Знаю. Мы с Данте будем настаивать на том, что вам было неизвестно о нашем пребывании в Кремоне. Это самое малое, что мы можем сделать. Когда полиция нас найдет, никто уже не станет тратить на вас время.

– Вы так говорите, будто не сомневаетесь, что вас арестуют.

– Потому что так и есть. – Она пожала Ванде руку. – Спасибо за все.

Дождавшись отъезда Ванды, Коломба вернулась в гостиную. Данте сидел на диване и разглядывал три коробки с логотипом фирмы спортивного снаряжения, стоящие на ковре посреди комнаты.

– Папаша на Рождество приходил, – сказал он.

– Давай без этого. Отцов с меня на сегодня достаточно, – с деланой беззаботностью сказала Коломба. И снова подумала: «Не сейчас».

Она попросила Данте ей помочь, и они вместе открыли коробки, бережно разложив на ковре их содержимое: зимний десятимиллиметровый гидрокостюм с капюшоном, налобный осветитель, пятнадцатилитровый акваланг и переносной магнитометр для поиска металлов.

– Ты точно умеешь им пользоваться? – спросил Данте.

– Я его уже три года в руках не держала, но думаю, что еще не забыла, как это делается, – ответила она. – А может, сам хочешь попробовать?

– Да я умру, не успев даже ноги промочить.

– Значит, будешь управлять лебедкой. – Коломба изучающе оглядела наручный подводный компьютер. Наворотов у него было явно побольше, чем у привычного глубиномера: у этого была даже функция расчета остатка воздуха в баллоне в зависимости от глубины и времени всплытия. Она решила, что прочтет инструкцию от корки до корки. Сегодня ночью от компьютера будет зависеть ее жизнь.

Сегодня ночью она опустится в затопленный карьер.

К восьми вечера в клубе «Друзья реки» начинала собираться гораздо более молодая и пестрая публика, чем днем. Некоторые пары ужинали здесь регулярно, даже в будни, в то время как пожилые завсегдатаи в это время расходились по домам. После ужина кое-кто из них – по крайней мере, те, кому здоровье позволяло ездить на велосипеде, – снова заглядывали сюда на рюмочку амаро.

Шахматные доски исчезли, а столы были накрыты красно-белыми клетчатыми скатертями, подобранными самим владельцем заведения, поскольку они напоминали о тавернах былых времен. В воздухе начал распространяться аромат пассерованного лука, к которому вот-вот должен был присоединиться запах подрумянивающихся на сковородах лягушачьих лапок – фирменного блюда «Друзей реки». Повар, который как раз писал на грифельной доске блюда, вошедшие в вечернее меню, был первым, кто заметил синие огни мигалки на крыше припаркованной перед входом «альфа-ромео». Из автомобиля вышли двое мужчин в штатском. Один из них был атлетического телосложения, с изможденным лицом и седеющими усами, а другой маленький и лысый. Оба вошли в ресторан и направились прямиком к барной стойке. Повар решил, что их появление не сулит ничего хорошего, а один из престарелых любителей шашек поморщился, почуяв в них копов. Клуб «Друзья реки» открылся еще в начале двадцатого века, хотя с тех пор многое здесь изменилось. Вплоть до шестидесятых годов он был излюбленным местом так называемой «лиджеры» – давным-давно вымершей ломбардской преступной группировки, не применявшей оружия. Неизвестно, сколько старых мафиози еще оставалось в живых, однако те, кто протянул до наших дней, были верны привычке собираться в старом притоне.

Полицейский с седеющими усами показал владельцу удостоверение на имя заместителя начальника следственного управления Марко Сантини.

– Добрый вечер, – сказал он. – Мы ищем двух человек.

Лысый достал из кармана две фотографии: на одной была привлекательная женщина, а на другой – худощавый мужчина с выразительным взглядом рок-певца.

Хозяин покачал головой:

– Боюсь, мы таких не видели. Уверены, что они сюда заходили?

Сантини ткнул пальцем в снимок мужчины:

– Это сын Аннибале Валле. Вы ведь знаете, о ком я?

Хозяин встревоженно вскинулся:

– Аннибале я прекрасно знаю, но с сыном он никогда не приходил. Это, часом, не тот…

– Он самый, – отрезал Сантини.

– В газетах он выглядел по-другому. А Аннибале вы не спрашивали?

Сантини уставился на хозяина так, словно тот ляпнул несусветную глупость. В этот момент к барной стойке подошел старикашка не выше полутора метров ростом. Он протянул через стойку пустой бокал, показывая, что хочет добавки. На нем были огромные очки и столь же огромные наушники слухового аппарата, исчезающие в пучках торчащих из ушных раковин волос.

– Подождите минутку, – сказал ему хозяин и повернулся к полицейским. – Могу я еще чем-то быть вам полезен?

Сантини покачал головой и хотел было забрать снимки, но старичок накрыл их рукой и неразборчиво промямлил что-то на диалекте.

Сантини взглянул на лысого:

– Ты что-то понял?

Его сослуживец кивнул. Он родился в Брешии, и местный диалект походил на его родное наречие.

– Говорит, он его видел.

– Торре? Когда? – спросил Сантини.

Из стариковского лепета полицейский разобрал, что накануне днем Торре подсел к нему за столик и болтал с ним, пока за ним не пришла женщина с красными волосами. Парочка ушла вместе с местным завсегдатаем – толстяком, у которого водились деньжата.

Сантини посмотрел на хозяина. Тот казался смущенным:

– Клянусь вам, я их не заметил. Я даже не видел, чтобы Аннибале сюда входил.

– Значит, толстяк – это Аннибале Валле, верно? – спросил Сантини.

– Да, тощим его не назовешь, – спохватившись, что наговорил лишнего, ответил хозяин.

Сантини, не слушая, отмахнулся от его возражений и попросил коллегу записать номер удостоверения личности старика. Они обратились как раз по адресу, но опоздали на двадцать четыре часа. Скоро со всей этой историей будет покончено, и ему больше не придется разыскивать беглых психов и детей. Боже, дети… Они уже снятся ему по ночам.

После ухода полицейских старик забрал наполненный стакан и вернулся к прерванной партии в шашки. Его столь же дряхлый противник скрестил на груди татуированные синими чернилами руки и с презрением уставился на него. Вопреки всем уговорам старика в очках, он наотрез отказался продолжить игру.

Коломба стояла на платформе грузовика. С помощью Данте, которая была по большей части символической, она подключила баллон с воздухом к компенсатору плавучести, после чего застегнула на талии грузовой ремень и сунула за него молоточек с приплюснутым наконечником, какие используют ловцы мидий, и водонепроницаемый фонарик. Гидрокостюм пришелся ей точно впору, а вот неопреновые носки для ласт оказались малы на полразмера. Придется потерпеть. Она закрепила на лбу осветитель и убедилась, что он работает: луч света прорезал тьму на полсотни метров.

– Для битвы с Чужим ты во всеоружии, – сказал Данте.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – ответила она и пососала загубник, чтобы проверить приток кислорода. Втягивать воздух было тяжеловато, и она расслабила клапан регулятора.

– Не забудь открыть баллон.

– Совет эксперта. Помоги спуститься.

Данте спрыгнул с платформы и, обхватив ее за талию, ссадил на землю. На несколько мгновений они почти слились в объятии, и неожиданно для самого себя он не удержался и обнял ее по-настоящему.

– Будь осторожна под водой, – прошептал он, положив подбородок ей на плечо.

Несколько секунд Коломба обнимала его в ответ, а потом мягко отстранилась.

– Все не так опасно, как ты думаешь.

– А вдруг у тебя случится приступ? – спросил он.

Коломба вздохнула: она предпочитала об этом не думать.

– Надеюсь, этого не произойдет.

Ныряя с аквалангом, главное – контролировать дыхание.

– Если хочешь, у меня есть пара таблеток ксанакса…

– Будет только хуже: надо сохранять ясную голову.

Данте осветил путь своим фонарем, и они подошли к кромке воды. Ночью озеро казалось черным, как деготь. Берег был погружен в темноту. По дороге в карьер им встретилось несколько машин – парочки приезжали сюда, чтобы заняться любовью под сенью деревьев, – но никто не обратил на них никакого внимания. Коломба вгляделась в озерные воды. Гидрокостюм немного убережет ее от холода, но температура воды на глубине, должно быть, составляет градусов двенадцать, а то и меньше. Она бы предпочла костюм сухого типа. В свое время она получила сертификат продвинутого дайвера и знала, как погружаться в сухом гидрокостюме. Но перед покупкой такие костюмы нужно мерить. К тому же продаются они далеко не везде.

– Согласно старой карте, – сказал Данте, направив фонарик на землю, – здесь проходила дорога к карьеру. Значит, можно предположить, что отряд Отца подъехал на самосвале сюда.

– И цистерны должны быть под водой поблизости отсюда, – добавила Коломба. – Но все зависит от того, как они туда их сбросили. И потом, за столько лет их могло снести подводным течением.

Озеро было необъятным: его длина составляла четыреста пятьдесят метров, а максимальная ширина – около двухсот. Под водой скрывалось множество гротов и расщелин. В темноте и без посторонней помощи обследовать их все Коломбе не удастся. Оставалось лишь положиться на удачу, которая до сих пор ей не слишком благоволила.

– Будем надеяться, что эта штука и правда работает так, как обещает рекламная брошюра, – сказал Данте, протягивая ей магнитометр.

Он был похож на тридцатисантиметровую торпеду с ручкой сверху и кружком светодиодов на конце. Коломба нажала на выключатель, и устройство зажужжало и завибрировало, а лампочки замигали сначала красным, а потом зеленым. Опробовав магнитометр в гостях у Ванды, она без труда нашла в стене металлический водопровод, но понятия не имела, как прибор поведет себя под водой. Данте установил его на среднюю чувствительность, чтобы он не реагировал на каждую монетку.

Коломба перебросила его из одной руки в другую и надула компенсатор плавучести таким образом, чтобы он поддерживал ее на поверхности, пока она отплывет на несколько метров от берега. Стенки карьера были отвесными, но зазубренными и, скорее всего, достаточно острыми, чтобы о них оцарапаться.

У Данте в кармане тихонько зазвонил мобильник Ванды.

– Почему ты его не выключил? – спросила Коломба.

– На всякий случай, – сказал он.

Данте взял трубку, и Коломба сразу поняла, что что-то не так. Его освещенное подсветкой дисплея лицо, казалось, еще больше побледнело.

– Ясно. Хорошо. Спасибо. Удачи. – Он нажал на отбой, достал из телефона батарейку и снова убрал его в карман.

– Что такое? – спросила Коломба.

– Это была Ванда. Она звонила из ванной с домашнего телефона. К папе домой заявились полицейские. Ванда говорит, им известно, что мы с ним встречались.

– Не стоило ей тебе звонить, – отозвалась Коломба. – Звонок отследят.

– Как скоро они будут здесь? – спросил Данте.

– В низшей точке глубина карьера составляет двадцать метров. С этим баллоном я смогу пробыть на такой глубине около часа, – ответила Коломба. – Думаю, мы уложимся до их приезда. Даже успеем убраться отсюда. Если, конечно, кремонские полицейские не проявляют больше прыти, чем все остальные.

– Тогда лучше поспешить.

Коломба соскользнула в озеро. Постепенно вода начала просачиваться в гидрокостюм, нагреваясь от тепла ее тела. Она сделала несколько гребков брассом, а потом приняла вертикальное положение; открыв клапан, сдула компенсатор и тут же направилась вглубь.

Она погружалась постепенно и каждые три метра останавливалась, чтобы компенсировать изменение плавучести, зажимала ноздри и выдыхала через нос. В луче осветителя вода, мерцающая зелеными и фиолетовыми отблесками, оказалась гораздо прозрачней, чем она предполагала, глядя с берега на затянутую ряской и усеянную гниющими ветвями поверхность. Она даже заметила пару переливчатых щук, которые при ее приближении стрелами умчались прочь, и огромного метрового карпа. Находясь в положении нейтральной плавучести на десятиметровой, согласно показаниям компьютера, глубине, Коломба на мгновение забыла, зачем погружается на дно, и просто наслаждалась открывшимся ей фантастическим зрелищем. Затем она стравила еще немного воздуха из компенсатора и продолжила погружение. На этот раз замедлилась она, только когда до дна оставался всего метр. Она снова поменяла трим, чтобы не задеть ластами илистое дно и не замутить воду, температура которой резко упала, но пока оставалась терпимой. Она повращала головой, осветив сначала покрытую моллюсками и крохотными мидиями стенку карьера, до которой было рукой подать, а потом исчезающую в темноте середину озера.

На миг почувствовав себя маленькой и потерянной, Коломба подумала, что ни за что не успеет вовремя найти то, что ищет. Если цистерны вообще здесь. Так или иначе, она включила магнитометр, направила его на дно и, загребая ластами, поплыла прочь от стены карьера.

Датчик почти сразу замигал красным, и у Коломбы зашлось сердце. Она потянулась к находке, но рука нащупала только заросшую мидиями и водорослями якорную цепь.

«С чего ты взяла, что тебе сразу повезет?» – подумала она и продолжила поиски. Теперь она поплыла по спирали. Датчик снова и снова загорался красным, но обнаруживала она лишь всевозможный металлический хлам, даже отдаленно не напоминающий то, что она искала: обломок мопеда, канистру бензина, консервные банки, в которых хранилась то ли еда, то ли наживка, еще какие-то цепи и металлические тросы, кирка без черенка и даже телевизор. Удивительно, что кто-то не поленился притащить сюда телик только для того, чтобы сбросить в воду. Хотя у идиотов всегда свободного времени навалом.

Через двадцать минут бесплодных поисков она сверилась с наручным компьютером: воздуха хватит еще на тридцать шесть минут. Минимум пять из них уйдет на всплытие, если она не хочет заработать эмболию, хоть на такой глубине это и маловероятно. Придется найти более эффективную систему, и как можно скорее.

Она попыталась вспомнить карту карьера, которую они с Данте загрузили на мобильник Ванды, – к счастью, им удалось выйти с него в интернет, хотя и с позорно низкой скоростью. Насчет подъездной дороги Данте не ошибался, но, возможно, Отец и его приспешники не остановили самосвал у въезда в карьер. Учитывая, что до сих пор поиски Коломбы ни к чему не привели, скорее всего, так и было. Но почему они сразу не сбросили цистерны в карьер? Зачем даром терять время и рисковать, что грузовик забуксует? Все стало ясно, когда луч осветителя выхватил из мрака стенку карьера, противоположную той, где она погружалась. На стене был выступ. Подплыв поближе, она обнаружила, что на протяжении десяти метров склон был не отвесным, а пологим.

Приятели Отца наверняка повели себя так же, как поступили бы на их месте любые солдаты в мире – будь то со знаками различия или без таковых. Должно быть, вместо того чтобы тащить цистерны вниз, они во избежание лишней возни скатили их вниз по склону до самого дна карьера, которое, очевидно, уже тогда было илистым или даже на несколько метров заполненным водой. Она всей душой надеялась, что так все и произошло.

Коломба снова начала искать у подножия склона. Плавала она медленно, маленькими кругами. Магнитометр замигал всего однажды, в пяти метрах от стенки. Коломба дотронулась до дна и нащупала под илом что-то твердое и плотное. Она достала из-за ремня молоток и принялась соскабливать глинистый слой. Вода помутнела, и поднявшиеся песчинки поглощали свет. Однако Коломба продолжала копать, и наконец молоток ударил о какую-то упругую поверхность.

Она убрала его за пояс, начала копать руками и ощутила ладонями какой-то округлый предмет. Наконец из ила показался верхний край двухсотлитровой пластиковой цистерны со стальными клепками. На обыкновенную цистерну для бензина она была не похожа, но, заметив возле нее еще пару бочек, Коломба поняла: она нашла, что искала. Она достала из-за ремня фонарик, включила его и, направив луч кверху, воткнула в дно, чтобы пометить нужное место, после чего быстро переплыла на другой конец озера, слегка поддула компенсатор и начала всплывать. Она сделала всего две компрессионные остановки, но малейшее промедление заставляло ее кипеть от нетерпения. Поднимаясь к поверхности, она почувствовала острую боль в верхней зубной дуге. Похоже, в зубах образовались микротрещины, в которые попал воздух. Расширяясь, воздушные пузырьки невыносимо давили на корни. Несомненно, сказывались последствия одного из двух пережитых ею взрывов.

Она вынырнула на поверхность в паре метров от места погружения. Заметив луч осветителя, Данте бросился ей навстречу и сам чуть не очутился в воде.

– КоКа! Ты вернулась!

Коломба вытащила загубник и набрала полные легкие свежего воздуха. Боль в зубах была такой сильной, что она едва могла говорить, но, к счастью, стремительно отступала.

– Да. Перегони грузовик на другой берег.

Данте понимающе посмотрел на нее.

– Неужели ты их нашла? – не осмеливаясь поверить в такую удачу, прошептал он.

– Да. Они странные, но зацепить их будет легче. Сумеешь отогнать грузовик?

– Конечно! Даже если мне его вручную толкать придется.

– Я подожду тебя на дальнем берегу.

Коломба переплыла озеро и остановилась там, где, по ее расчетам, находилась стенка карьера. Она сверилась с компьютером: на двадцатиметровой глубине можно провести еще пятнадцать минут. Главное – не накосячить с тросами.

В темноте показался свет фар, и она помахала руками, чтобы показать Данте, где остановить и развернуть грузовик. Берег был завален упавшими деревьями: их бросили гнить, чтобы сохранить экосистему. Развернуться здесь было непросто, но в конце концов Данте это удалось. Он поставил грузовик, задние колеса которого почти касались воды, на ручник, выпрыгнул из кабины, откинул задний борт и забрался на платформу.

Несколько минут он при свете фонаря возился с лебедкой, а потом раздался шум мотора, и трос начал раскручиваться. Когда он размотался на несколько метров, Данте спрыгнул на землю, подобрал крюки и, пробежавшись по слякоти, передал их Коломбе.

– Что теперь? – спросил он.

– Размотай трос до конца. Скорее всего, он длиннее, чем нужно, но это не важно. Я подплыву с ним к цистернам и постараюсь не запутать.

– А как я узнаю, что ты подцепила цистерну?

– Я подергаю за трос. Надеюсь, ты сообразишь, что к чему, – сказала Коломба. – Только не забывай, что на это уйдет не меньше нескольких минут. Если почувствуешь рывки троса еще до того, как его размотаешь, значит я просто пытаюсь его распутать. Если ничего не выйдет, я всплыву, но надеюсь, этого не случится, потому что воздух в баллоне подходит к концу.

– Хорошо.

Коломба снова надела загубник, развернулась и зашагала по мелководью к середине водоема, с усилием таща за собой конец троса. С таким грузом она пойдет ко дну гораздо быстрее. Придется лихорадочно компенсировать, иначе уши попросту взорвутся от давления.

Данте взобрался на платформу и опять завел лебедку. Глядя, как луч осветителя Коломбы исчезает под водой, он подумал, что отдал бы все на свете ради того, чтобы быть с ней рядом и самому удостовериться, что самый сложный этап работы пройдет как по маслу. Если подумать, для него эта работа началась еще двадцать пять лет назад, когда он сбежал из башни и впервые рассказал людям свою историю, надеясь, что кто-то ему поверит.

Трос размотался до последнего витка, и барабан автоматически затормозился. Прошло уже четыре минуты, и Данте, мысленно отсчитывая секунды, ждал сигнала. Еще через две минуты он вроде бы ощутил какую-то вибрацию и приложил ухо к тросу. Вибрация возобновилась. Рывки повторялись через равные промежутки времени. Данте понял, что это и есть долгожданный сигнал: Коломба прицепила цистерну на крюки. Он снова подошел к пульту управления, но не успел начать наматывать трос, как услышал за грузовиком шорох и хлюпанье погружаемых в слякоть ботинок. Данте резко обернулся, и у него перехватило дыхание. У кромки воды в лунных отблесках стоял Отец, наблюдая за ним своими страшными глазами.

Коломба ударила молотком по прицепленному к цистерне тросу и попробовала приподнять ее самостоятельно: цистерна почти не сдвинулась с места. Трос все еще не шевелился, и она пожалела, что не попросила помощника Валле купить пару подводных раций. К сожалению, раньше ей никогда не приходилось поднимать грузы из воды, и эта мысль пришла ей в голову только после погружения. Она взглянула на компьютер: воздуха осталось только на шесть минут. Пора всплывать.

Коломба убрала молоток за пояс и надула компенсатор. Зубная боль возобновилась уже на середине подъема и не прекращалась до конца фазы декомпрессии. Вынырнув из воды, она тотчас же сорвала загубник и собралась было прокричать: «Шевелись, болван!» – но замерла на полуслове. Данте стоял на коленях в грязи, закрыв ладонями лицо, и стонал. Стоящий позади него крупный мужчина нацелил ему в затылок пистолет с абсурдно длинным стволом. «Глушитель», – сообразила она. Мужчина перевел взгляд на нее. Луч осветителя отразился ледяным бликом в его глазах, и Коломба его узнала.

– Выключай, – приказал мужчина, которого Данте звал Отцом, а Пинна – Немцем. Его бесстрастный голос был не громче шепота, но Коломба слышала его, несмотря на разделяющее их расстояние в несколько метров. – Немедленно выключай, или я выстрелю ему в голову.

– Сейчас выключу, – выдохнула Коломба. – Только не трогай его. – Она поднесла правую руку к осветителю и нажала на выключатель.

Берег погрузился в темноту, но она понимала, что поверхность озера у нее за спиной отражает лунный свет и мужчина отлично ее видит. Скорее всего, сейчас он уже наводит на нее прицел. Ее легкие резко сжались, и мрак замерцал еще более темными тенями. Коломба больше не отличала реальных очертаний от порождений собственного воображения. Она инстинктивно подалась назад, потеряла равновесие под тяжестью акваланга и опрокинулась навзничь. Удар отдался в голове ослепительной вспышкой боли. Легкие снова открылись, и она, отчаянно кашляя, втянула ртом воздух и воду.

– Вставай, – снова сказал Немец. – Вставай, или я буду стрелять.

– Я… я пытаюсь, – пробормотала Коломба. – Я просто упала.

– Меня это не волнует. У тебя две секунды, чтобы встать. Пошевеливайся.

Коломба дважды поскользнулась на склизком илистом дне. Наконец она, не переставая кашлять, поднялась на четвереньки.

– Мне нужно… Нужно снять баллон, иначе ничего не выйдет, – взмолилась она.

– Поторапливайся.

Коломба торопливо сбросила компенсатор со всем прочим снаряжением. Избавившись от лишнего груза, она все-таки смогла встать на ноги. Теперь, когда глаза немного привыкли к темноте, она увидела, что пистолет Немца все еще нацелен в голову Данте. Тот все так же беспомощно закрывал руками лицо и заходился протяжными, жалобными всхлипами.

– Не трогай его, – повторила Коломба. – Ты и без того причинил ему достаточно зла.

– Но он ведь жив, разве нет?

– Это не твоя заслуга.

Немец тихонько рассмеялся. Его смех звучал еще страшнее шепота.

– Ты правда думаешь, что это случайность? Ну-ну. Подойди ко мне.

– И что потом?

– Иди сюда. Хватит болтовни.

Коломба знала: он выстрелит, как только она выйдет из воды. Не хочет рисковать, что ее тело упадет в воду и затонет. К тому же его может отнести течением. Немцу нужно, чтобы она исчезла бесследно. Вместе с грузовиком и Данте.

Коломба сделала пару шагов вперед. Теперь вода доходила ей до колен.

– Чего ты хочешь? – спросила она.

– Только чтобы ты подошла поближе. – Было темно, но Коломба увидела, как Немец поднимает руку и наводит на нее ствол. – Вперед. Еще шажок, – сказал он.

Теперь ствол пистолета находился вровень с ее лицом. На миг Коломба почти решилась нырнуть в воду и уплыть. Но она понимала, что не успеет. Смерть придет быстро и почти безболезненно. Один выстрел – и все будет кончено. Она ничего не почувствует. А главное, ей не придется видеть, как умрет Данте. Это было бы слишком ужасно. Она не воображала себя героиней. Одному Богу известно, сколько страха ей довелось испытать за всю жизнь. Но сейчас, когда Данте так отчаянно рыдал, она готова была на все, чтобы утешить его или спасти ему жизнь – продлить ее хотя бы на секунду, которая уйдет у Немца на то, чтобы ее пристрелить.

Она подняла ногу: всего шаг – и она будет на берегу. Показавшийся из воды ласт взметнул на поверхность ил и засохшие стебли камышей. В этот момент Коломба подмечала все до мельчайших деталей. Каждая подробность была словно высечена из хрусталя: шелест деревьев, плеск воды, резко оборвавшийся жалобный плач Данте… Внезапно он поднял голову и повернулся к человеку, которого звал Отцом:

– Ты не он, сукин сын! Ты не он! – Данте с криком бросился на него и вцепился в держащую пистолет руку.

Немец нажал на курок. Раздался хлопок глушителя, и пуля отрикошетила от воды в двух шагах от Коломбы. Но она уже сорвалась с места. Она побежала настолько быстро, насколько это возможно с ластами на ногах, и кинулась на Немца: тот отбросил Данте ударом кулака и уже наводил пистолет на нее.

Пытаться схватить его за вооруженную руку было бы ошибкой, и вместо этого она толкнула его в грудь и ударила лбом в лицо. Казалось, она врезалась в ствол дерева. Немец даже не пошатнулся. Он тут же саданул ей коленом в живот и врезал по виску рукояткой пистолета. Не будь на ней капюшона, он бы вырубил ее с одного удара, но рукоятка соскользнула по резине. Коломба упала на траву и откатилась в сторону. Немец дважды спустил курок, и столько же раз комья земли разлетелись у самой ее головы. Между тем Данте пришел в себя и до крови вонзил зубы в икру мужчины. На этот раз Немец охнул от боли. Он направил пистолет на Данте, но не успел нажать на курок. Подползая к нему, Коломба вынула из-за пояса молоток для мидий. Не вставая с колен, она изо всех сил огрела Немца по левой ступне, так что наконечник проткнул ботинок и раздробил кости, а потом снова вскинула молоток и опустила на его запястье. Немец выронил пистолет. Коломба даже не попыталась схватить оружие. Она без остановки колотила Немца в живот, в лицо и по коленям. Данте держал его сзади, пытаясь опрокинуть на землю. Наконец им удалось его повалить. Пока Данте удерживал мужчину за ноги, Коломба вдавила его лицом в мокрый ил, заставляя вдыхать грязь. Дрожа от адреналина и ярости, она занесла молоток над его затылком. Опомнившись лишь за секунду до удара, она успела отдернуть руку в сторону, и молоток разорвал Немцу щеку. Из раны взметнулись брызги крови и осколки зубов. Немец закричал с набитым грязью ртом и заметался, как раненый медведь. Коломба снова обеими руками вдавила его голову в ил и не отпускала, пока он не перестал шевелиться.

Наконец она перевернула его и стерла с его лица грязь, чтобы ничто не мешало ему дышать. Она включила налобный фонарь и направила луч на обезображенное лицо мужчины. Она была потрясена: вблизи он оказался седым, морщинистым стариком.

Данте отполз в сторону и снова закрыл руками лицо. Коломба склонилась над ним, не отрывая глаз от Немца:

– Как ты?

– Кажется, я умираю.

Коломба обняла его за плечи:

– Ничего ты не умираешь. Ты отлично справился.

– Я не могу, КоКа. Это слишком. Это слишком.

Коломба сжала его в объятиях:

– Данте, ты мне еще нужен. Пожалуйста, не бросай меня одну.

Несколько секунд Данте молчал: он пытался восстановить дыхание.

– Что я должен сделать?

– Помоги его связать. Пока он не очнулся. Иначе мне придется снова его ударить, и на этот раз я его убью.

Данте посмотрел на нее. Его глаза наполнились слезами.

– Разве это так плохо?

– Да. Очень плохо.

Данте вытер глаза, и Коломба помогла ему подняться.

– Справишься? – спросила она.

– Никогда еще мне не было так плохо.

– Да ты везунчик. Посмотри, не завалялось ли в грузовике какой-нибудь веревки.

Данте, с трудом переставляя ноги, поплелся к грузовику, а Коломба ощупала себя, чтобы убедиться, что все цело. Вроде бы обошлось без переломов, хотя все тело невыносимо ныло. Но она была так счастлива, что человек, преследовавший Данте в ночных кошмарах, наконец пойман и обезоружен, что почти не обращала внимания на боль. Не спуская с Немца глаз, она нагнулась за упавшим пистолетом. Пушка застряла в иле стволом вниз. Это был «Глок-19» с пластиковой рамкой. Коломба сняла глушитель – она не умела с ним целиться – и навела пистолет на своего пленника, веки которого только-только начали шевелиться.

– Кто ты? – спросила она.

Мужчина не отвечал. Он лежал молча, обратив к небу залитое кровью лицо, и хрипло дышал.

Данте вернулся с двумя рулонами клейкой ленты.

– Вот это должно подойти, – уже чуть более твердым голосом объявил он.

– Свяжи ему сначала ноги, потом руки, – распорядилась Коломба.

– О’кей.

– Только не вставай на моей линии огня, хорошо?

– Ясно.

Данте подошел к Немцу и принялся стягивать его щиколотки скотчем. Вблизи он заметил, что молоток Коломбы пробил тому ступню насквозь. В окровавленной ране поблескивали осколки костей. Данте отвел глаза, боясь, что его стошнит. Ему казалось невероятным, что этот человек не кричит от боли.

– Почему ты сказал, что он не Отец? – спросила Коломба.

– Потому что это не он. Он ходит не как Отец, и у него совсем другие повадки. Тогда возле больницы я этого не заметил, но сейчас вижу совершенно точно.

Голова у Коломбы пошла кругом.

– Хочешь сказать, мы преследовали не того человека? Разве не его ты видел в щель силосной башни?

– Его.

– Ничего не понимаю.

Стянув Немцу щиколотки, Данте скрестил руки мужчины у него на груди. Немец не сопротивлялся и продолжал лежать, глядя на небо. Опасаясь, что мужчина внезапно кинется на него, Данте поспешно начал обматывать ему запястья.

Поняв, что его тревожит, Коломба подошла к ним и прижала дуло пистолета ко лбу пленника.

– Будь паинькой, – сказала она.

Немец как будто ее и не слышал.

– Я сказал, что он не Отец. Он тот самый человек, которого я видел той ночью. Но это не он приходил ко мне в капюшоне и темных очках, чтобы со мной позаниматься. Этот ниже ростом и уж точно более крепкого телосложения. Увидев его сквозь в щель в стене, я принял его за Отца. Неудивительно, что я ошибся, ведь он был первым человеком, чье лицо я увидел за одиннадцать лет в заточении. – Данте закончил и поднялся, чтобы полюбоваться результатом своих трудов. – Он не заботился о пленниках вроде меня. Теперь мне ясно, что у него была другая работа.

Коломба всмотрелась в невыразительное лицо Немца:

– Киллер. Так, значит, все твои рыдания были для показухи?

– Ну, скажем, только начиная с определенного момента. Пока он считал меня совершенно беспомощным, ему незачем было терять на меня время. – Он повернулся к Коломбе. – Что мы теперь будем с ним делать?

– С ним – ничего. Давно пора вытащить цистерну.

Данте кивнул:

– А мы точно сможем ее вытащить, если ты не будешь следить за тросом?

– У нас нет выбора. В баллоне не осталось воздуха, да и потом, я все равно не в состоянии погружаться. Остается лишь надеяться, что трос ни за что не зацепится.

– Тогда ладно. Пойду заведу лебедку.

Не успел Данте взобраться на платформу грузовика, как ночную тьму прорезали лучи фонарей. Кто-то закричал, и по карьеру разнесся пронзительный визг полицейской сирены.

Они слишком долго провозились с Немцем: полиция уже приехала.

Коломбу и Данте, трясущихся от холода и забрызганных грязью и кровью, обыскали и сковали наручниками за спиной. Тем временем со стороны петляющей среди деревьев дороги на берег высыпали полчища кремонских и миланских полицейских, а патрульные автомобили встали полукругом, чтобы осветить фарами место событий.

Когда местность была оцеплена, Сантини распорядился оказать первую помощь лежащему на земле связанному мужчине и вызвать «скорую».

Коломба с досадой думала о том, что они почти успели вытащить со дна цистерну. Не хватило всего десяти минут, а может, и того меньше. Столько трудов – и все ради того, чтобы сойти с дистанции на финишной прямой. Она потупилась скорее от тяжести поражения, чем от стыда, что ее арестовали. Данте замкнулся в себе. Он мог думать лишь о том, что его бросят в темную камеру и он никогда больше не увидит неба.

Сантини, держа руки в карманах, подошел к ним. Ему так и не пришлось доставать табельный пистолет. Вид у него был почти такой же изможденный, как у Коломбы и Данте.

– Каселли, кто этот полумертвый здоровяк?

Коломба с напускным спокойствием подняла лицо:

– Его называют Немцем. Он работает на Отца.

– Опять этот Отец… Каселли, завязывай. Никто не поверит, что ты такая же чокнутая, как твой дружок.

– Тогда что, по-твоему, он тут забыл?

– Не знаю. Но я понял, что меня это не волнует. Я свое дело сделал.

Коломба сжала стучащие от холода зубы:

– Как у тебя все просто.

– Тебе и самой надо было бросить это дело. Причем давным-давно. – Один из агентов передал Сантини упакованный в прозрачный пластиковый пакет «глок». – Твоя пушка? – спросил он Коломбу.

– Нет, его, – ответила Коломба. – И он в нас из нее стрелял. Сделай тест на следы пороха, и сам убедишься.

Сантини повернулся к Немцу. Полицейские уже перебинтовали ему раны, но из стопы сквозь марлю сочилась кровь.

– Слышали, что они сказали? Вы действительно пытались их убить?

– Я не знаю, кто эти люди, – прошептал Немец. – Они на меня напали.

Сантини запросил удостоверение личности мужчины. «Пьеро Фрабетти», – прочитал он.

– И что же вы здесь делали, господин Фрабетти?

– Гулял.

– Посреди ночи?

– Прошу вас… Мне плохо. Вы не могли бы меня освободить, пожалуйста? – Он был все еще по рукам и ногам связан скотчем.

– Может быть, позже, – сказал Сантини. – Где долбаная «скорая»? – прокричал он.

– Уже едут, будут через десять минут, – отозвался сопровождающий его инспектор следственного управления – тот самый, что говорил на северном диалекте. – На дороге неподалеку произошла жуткая авария, и все машины «скорой» сейчас заняты там.

– Долбаное захолустье! – пробормотал Сантини. – Увезите Каселли и ее дружка. Прямо в Рим, ясно?

– Понял. А с ним что? – спросил тот, показывая на Немца.

– Передай его нашим кремонским коллегам. Пусть разбираются.

Инспектор отдал распоряжения подчиненным. Коломбу трясло от холода и злости.

– Сантини… в озере доказательство наших слов! – закричала она. – Просто поднимите его лебедкой! К тросу привязана цистерна.

– А в цистерне Отец? – рассмеялся Сантини.

– Это займет всего пять гребаных минут…

– Лишних пять минут. Чао, Каселли.

Он отвернулся от арестованных, подошел к кромке воды и закурил. У него болел желудок, и хотелось ему одного – хорошенько выспаться. Но сначала ополоснуться в душе, а еще раньше – опрокинуть стаканчик чего-нибудь покрепче. А может, и больше, чем стаканчик.

– Неужели они просто бросят все здесь? – растерянно спросил Данте, пока агенты подталкивали их к припаркованным у деревьев полицейским машинам.

– Они оставят здесь постовых и дождутся приезда кремонского магистрата, – объяснила Коломба. – А тот уже распорядится вытащить цистерну. Может быть.

– И что с ней сделают?

– Отвезут в криминалистическую лабораторию и откроют.

– Она исчезнет при перевозке, – заметил Данте. – Или в лаборатории. И пройдет слишком много времени. Мы должны вытащить ее сейчас, КоКа. Прежде чем Отец поймет, что должен избавиться от улик. То есть от детей…

– Данте… мы сделали все, что могли…

Данте взволнованно оглянулся по сторонам. Его взгляд остановился на Сантини. Как он ухитрился его не заметить?

– У нас есть еще один шанс, – кивнув на Сантини, сказал он.

– Вы двое, хватит болтать, – приказал один из конвойных.

– Захлопни варежку, пингвин, – сказала Коломба. Ее голос прозвучал так властно, что полицейский замолчал. – Сантини – шестерка Де Анджелиса, – сказала она Данте.

– Но не Отца, – с нажимом сказал Данте.

– Почему ты так думаешь?

– Посмотри на него. Ссутулился, руки в карманах. Будь он доволен тем, что происходит, он бы колотил себя в грудь, как горилла. Но на нем лица нет. Он знает, что что-то не так. – Данте повысил голос: – Ведь вы это поняли, правда, Сантини? Что-то не так. Вы гадаете, не водят ли вас за нос?

Сантини не обернулся, но Коломба увидела, как напряглась его спина. Агенты, удерживающие Данте, снова подтолкнули его к деревьям. Он начал упираться, и к ним подбежал третий полицейский, чтобы помочь сослуживцам оттащить его к машине.

– Может, вы даже не любите детей! – снова закричал Данте. – Но однажды вы узнаете, что Лука Мауджери и Руджеро Палладино погибли в клетке, и больше не сможете спать по ночам! Они погибнут по вашей вине! Потому что у вас кишка тонка жить по совести!

Сантини, напряженно скривившись, развернулся к нему:

– Кто такой Руджеро Палладино?

Конвойные остановились, чтобы дать ему поговорить с задержанными.

– Еще один мальчик, которого похитил Отец, – ответил Данте. – Такой же, как я. А помогал ему вот этот связанный нами человек. И хотя у меня нет доказательств, я верю, что есть и другие дети, которых мы должны спасти.

– Ваш похититель двадцать пять лет как мертв, Торре. Вы бредите, – сказал Сантини.

Но Коломба снова почувствовала, что в его словах нет прежней непоколебимой убежденности. Данте прав: у Сантини сдают нервы.

– Тогда почему Немец пытался нас убить?

– Мне неизвестно, что здесь произошло.

Данте улыбнулся:

– Однако вам, как минимум, известно, что Немец опасен, иначе вы бы развязали ему руки. А если мы правы насчет него, то, возможно, не ошибаемся и насчет детей. Это вас и беспокоит.

– Меня беспокоит только, как бы поскорей покончить со всем этим дерьмом, – сказал Сантини. Но тон его до неузнаваемости изменился.

– Так что вам мешает? Покончите с ним наилучшим образом. Распорядитесь вытащить и открыть цистерну.

До сих пор Коломба молчала, чтобы не влезать в их разговор, но больше сдерживаться она не могла:

– Я знаю, каково жить с чувством вины, Сантини. И я от всей души надеюсь, что с тобой этого не случится. Гибель детей ты никогда себе не простишь.

Сантини открыл было рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал. Внезапно он словно увидел себя глазами своих людей. Увидел полицейского средних лет в слишком легком для такой холодной ночи плаще. Младшие по званию побаиваются его из-за вспышек ярости, а старшие попросту сторонятся. Никто из них ему не доверяет. А ведь они правы. Самый худший коп – тот, кому стало на все плевать. Плевать, кого арестовывать, плевать, кого отправлять за решетку, плевать, виновен ли задержанный. Плевать, что кто-то может пострадать или погибнуть. Главное – закрыть дело и не нажить геморроя. Как любила повторять его матушка, нужно уметь «плыть по течению». Он с детства мечтал стать полицейским и представлял, как сослуживцы аплодируют очередному его героическому подвигу, а он купается в лучах заслуженной славы – точь-в-точь как в кино. Но постепенно этот герой исчез. Его место занял хмурый, заурядный функционер, который всегда держит нос по ветру и знает, кому польстить, а кого осудить. Но сейчас, понял Сантини, ему стало плевать и на карьеру. Он чувствовал себя старым и измотанным. У него не осталось ни надежд, ни идеалов.

– Ты хоть знаешь, о чем просишь? – спросил он.

– Да. Я прошу тебя поступить правильно. Ты давненько не поступал по совести, правда? – спросила Коломба.

Сантини на мгновение прикрыл веки, а потом повернулся к обыскивающим грузовик полицейским:

– Кто-нибудь из вас умеет пользоваться долбаной лебедкой?

Инспектор с севера взял Сантини за рукав:

– Можно вас на секунду?

Сантини высвободил руку:

– Нет, нельзя. Ну так что? Кто-нибудь мне ответит или мне самому все сделать?

– Я умею. У меня отец на стройке работал, – сказал один из агентов, обыскивающих грузовик.

– Только подробностей твоей биографии мне не хватало… Запусти лебедку и вытащи то, что прицеплено к тросу.

– Слушаюсь, – сказал агент.

– А с ними что делать, господин Сантини? – спросил конвойный, сопровождающий Коломбу.

– Пусть подождут.

Агент, вызвавшийся достать цистерну, взобрался на платформу и завел лебедку. Трос натянулся и приподнялся над водой. Какое-то время мотор крутился вхолостую, и Коломба забеспокоилась, что он заглохнет. Наконец трос начал медленно наматываться на барабан, подтаскивая груз к поверхности. Полицейский за пультом и правда знал свое дело: всякий раз, чувствуя, что мотор вот-вот полетит, он замедлял обороты. Остальные агенты встали полукругом возле грузовика, вполголоса переговариваясь и наблюдая за работой. Им не терпелось увидеть, что вытянет лебедка. Метров десять троса намоталось на барабан, и он снова застыл.

– Похоже, зацепился, – закричал полицейский, управляющий лебедкой.

Сантини с безысходностью покачал головой.

– Надевайте перчатки! – закричал он.

– Что? – переспросил инспектор с севера.

– Надевайте перчатки и вытягивайте чертов трос, да побыстрее. К вам это не относится, – добавил он, обращаясь к конвойным.

– Мы не сбежим, Сантини, – сказала Коломба.

– Не хочу рисковать. Что бы ни оказалось в твоей цистерне, а в Рим я тебя доставлю, даже если придется волочь тебя туда пешком.

Выстроившиеся вдоль троса агенты тянули и тащили, пока цистерна с рывком не отцепилась. Полицейские отпустили трос. Кто-то удовлетворенно захлопал в ладоши.

«А вот и мои долгожданные аплодисменты», – почти забавляясь, подумал Сантини.

Послышался всплеск, и стоящий ближе всех к озеру агент присвистнул.

– Что-то поднимается! – взволнованно крикнул он.

Полицейский на платформе замедлил мотор лебедки. Покрытая илом и водорослями цистерна плавно выкатилась из воды на траву и остановилась в паре метров от берега. Лебедка затихла, и двое агентов, перепачкав форму, отцепили крюки.

– Есть у вас что-то, чем можно ее открыть? – спросил Сантини.

– Есть гидравлические ножницы, – ответила Коломба. – Они в грузовике.

Сантини распорядился принести ножницы, и агент, управлявший лебедкой, стащил их с платформы и по траве приволок к цистерне. Они напоминали огромные плоскогубцы со встроенным насосом. После аварий спасатели прорезают такими инструментами металл автомобилей, чтобы вытащить застрявших пассажиров.

Тем временем на грунтовой дороге наконец показалась машина «скорой помощи». Двое санитаров в светоотражающих жилетах достали из кузова складные носилки. Инспектор из Брешии подвел их к Немцу. Мужчину быстро осмотрели и погрузили на носилки. Данте не мог оторвать от Немца глаз. Даже сейчас, когда он знал, кто он такой или, по крайней мере, кем он не является, этот человек завораживал его, будто воплощенный кошмар, – завораживал больше, чем наконец вытащенная из воды пластиковая цистерна. Санитары разрезали скальпелем скотч, и инспектор на всякий случай пристегнул Немца наручниками к носилкам за запястье и щиколотку. Что-то в этом раненом старике вызывало у северянина тревогу, да и санитары чувствовали то же самое. Будь на его месте любой другой пострадавший, они ни за что бы не позволили так с ним обращаться. Когда инспектор приподнял штанину Немца, Данте заметил на его икре маленькую татуировку – выцветшую с годами голубую птичку, отдаленно напоминающую логотип «Твиттера».

Данте замер, словно укушенный ядовитым насекомым: папула раздувалась на глазах, превращаясь в болезненный нарыв. И все это происходило только у него в голове.

– Не может быть, – пробормотал он. Но все сходилось. Картинка складывалась воедино.

«Боже… Возможно, это и есть разгадка», – подумал он.

Тем временем полицейский с гидравлическими ножницами подошел к цистерне. Он включил насос и опробовал зажим. Ножницы с пыхтением смыкались и размыкались, как клешни роботов в старых фантастических фильмах.

Сантини подошел к цистерне и направил на нее луч фонаря. Еще не поздно отмотать назад, подумал он. Можно одним пинком зашвырнуть ее обратно в воду.

– Так я начинаю? – робко уточнил агент.

Сантини кивнул:

– Да. И поосторожней с содержимым.

– Ну вот и все, Данте, – сказала Коломба.

Но он ее не слышал. Он стоял на коленях в грязи. Его била дрожь.

– Данте? – Коломба рванулась к нему, но конвойный удержал ее за локоть. – Пусти! Не видишь, ему плохо!

Однако Данте не было плохо. Когда он поднял лицо, Коломба увидела, что он задыхается от смеха. Нет, не от смеха – от истерического, неудержимого хохота.

– Боже, Коломба! Голубая птичка, восемьдесят девятый год, понимаешь? Все сходится!

– Что сходится? Да отпусти ты! – прошипела она агенту.

– Городская легенда. Я был пленником легенды. То есть не так. Я был не пленником. Я был артишоком.

– Данте, ты бредишь.

– Нет… – И он снова засмеялся.

Коломба начала было его расспрашивать, но ее голос заглушил шум вскрывающих цистерну гидравлических плоскогубцев. В верхней части бочонка открылся длинный разрез, и в воздухе распространилась невыносимая вонь гнилых яиц. Полицейский с отвращением отшатнулся, но инструмента не выпустил. Он в последний раз повернул плоскогубцы, и зловонное содержимое цистерны выплеснулось на траву. Залитая густой светло-коричневой жидкостью почва пошла пузырями.

– Это еще что за дерьмо? – закрыв нос платком, спросил Сантини и тут же замолчал: посреди смердящей лужи белел фрагмент человеческой челюстной кости.

Полицейские дайверы за один день подняли на сушу все девятнадцать покоившихся на дне озера цистерн. Согласно экспертизе, проведенной кремонскими криминалистами совместно с коллегами из миланской ЛАБАНОФ – лаборатории криминалистической антропологии и одонтологии, – бочки содержали растворенные в серной кислоте человеческие останки. Однако до получения результатов тестов ДНК установить точное количество убитых было невозможно. Под воздействием кислоты от тел почти ничего не осталось: по большей части уцелели зубы, а также фрагменты более крупных костей, почечные камни, эндопротезы и следы жира. Возраст жертв варьировался от семнадцати до шестидесяти лет; все они были убиты и расчленены не менее двадцати лет назад.

Тем временем Сантини был вынужден отказаться от плана отвезти задержанных обратно в Рим: после чудовищной находки их показания потребовались начальнице кремонской прокуратуры Анджеле Спинелли. Эту энергичную шестидесятилетнюю женщину со вспыльчивым характером осведомил о положении дел позвонивший ей Курчо, который знал Спинелли еще с тех пор, когда оба были молоды и черноволосы. Де Анджелис рвал и метал, но его требования ни к чему не привели: Коломба и Данте так и остались под стражей местной полиции, поскольку в любой момент могли понадобиться ломбардским следователям. Точнее, под стражей осталась Коломба, потому что стоило Данте ступить на порог полиции, как с ним случился припадок: он бился головой о стену и даже расколотил оконные стекла, так что, хотя, по мнению Коломбы, Данте по меньшей мере отчасти притворялся, выглядела его истерика довольно убедительно. Его накачали успокоительным и положили в неврологическое отделение местной больницы. Врачи объявили, что он не в состоянии подвергаться допросу и должен оставаться под амбулаторным наблюдением.

Таким образом, отвечать на вопросы следователей пришлось Коломбе, которая изо всех сил пыталась заставить Спинелли и ее подчиненных поверить в ее версию происхождения трупов. Поначалу казалось, что у нее ничего не выйдет. Рассказ о военных, которые в незапамятные времена похищали детей и были замешаны в парижском взрыве и смерти Ровере, вызвал немалое замешательство, не говоря уже о том, что саму Коломбу считали опасной психопаткой и террористкой. Краткие перерывы между допросами она проводила в камере особого режима, размышляя, что хотел сказать Данте, если, конечно, его болтовня об артишоках и голубых птицах вообще что-то значит. Даже знай она ответ на этот вопрос, не факт, что полиция ей поверит. Учитывая свойственную Данте манеру мыслить, это маловероятно. Тем не менее если ее положение оставалось неизменным, то положение Немца стремительно ухудшалось.

Почти сразу выяснилось, что его документы были поддельными. К тому же на руках Немца обнаружили следы пороха, и найденный на одной из гильз смазанный отпечаток также принадлежал ему. Это доказывало, что он заряжал «глок» сам, а не просто случайно его нашел, хотя в подобную отговорку и без того невозможно было поверить. Немец отказался сообщить свое настоящее имя или предоставить какие-либо объяснения полиции. Он упрямо молчал – сначала в больнице, а потом в тюремном лазарете. Его отпечатки отсутствовали в базе, фотографий не было в картотеке, а в полицию не явился ни один его родственник, и, хотя Немец смутно походил на хранившийся в судебных архивах портрет, сделанный Данте после освобождения, следователи уже почти смирились с тем, что он так и останется господином Никто.

Вскоре стало ясно: обвинить его можно было не только в том, что он прервал погружение Коломбы. На его одежде были найдены следы ДНК парня и девушки, обнаруженных в своей римской квартире с перерезанным горлом. Это были Хорхе и его подруга. Так Немец превратился в подозреваемого в убийстве, задержание переросло в арест, а папка с делом еще больше распухла. Не повезло и Коломбе: ее перевели в местный дом предварительного заключения, вопреки протестам требовавшего ее освобождения Минутилло, который специально прилетел из Рима. Ее заперли в крыле строгого режима вместе с педофилами и коррумпированными полицейскими, где она тут же по приезде заснула, не обращая на сомнительную компанию ни малейшего внимания. Пока она спала, римское спецподразделение вычислило анонимную квартиру Немца и обнаружило там шесть поддельных паспортов разных стран, выписанных на различные имена. Одно из этих имен привело полицию в гараж в районе Тибуртина, набитый коробками с немаркированными фармацевтическими препаратами в некоммерческой упаковке. Где их достал Немец и для чего они ему понадобились? Когда его спросили об этом на допросе, он продолжил молча смотреть в потолок.

Через четыре дня после находки цистерн, когда газеты начали задаваться вопросом, является ли загадочная госпожа Каселли убийцей-психопаткой или оклеветанной героиней, надзиратели разбудили Коломбу на рассвете и поспешно отвели в комнату для допросов. Там ее уже ждала Спинелли.

Несмотря на ранний час и усталость, Коломба, как обычно, проявляла должное уважение к следователям.

– К вашим услугам, госпожа Спинелли, – сказала она.

Посетительница провела по лбу тыльной стороной ладони. Она тоже выглядела усталой и встревоженной.

– Я пришла, чтобы попросить вас о сотрудничестве, но сразу оговорюсь: никакой сделки мы вам не предлагаем. В этом смысле у меня связаны руки.

Коломба ничего не поняла, но все равно кивнула:

– Скажите, что вам нужно.

– Шесть часов назад римское спецподразделение получило наводку. Объявился человек, утверждающий, что занимался оформлением сделки по покупке недвижимого имущества от имени задержанного подозреваемого, известного нам как Немец. Предваряя ваш вопрос, скажу, что и на этот раз имя тоже оказалось вымышленным.

– О каком имуществе идет речь? – спросила Коломба.

– Немец купил ферму неподалеку от Западной объездной дороги Рима. Офицеры спецподразделения обнаружили там десять грузовых контейнеров. В контейнеры были врезаны небольшие люки… – Спинелли замялась. – А люки были заминированы.

Коломба содрогнулась от ужаса.

– Заминированы?

– Взрывчаткой «С-четыре» с самодельными, но чрезвычайно надежными детонаторами. Стоит кому-то попробовать взломать люки или открыть их каким-либо, кроме единственно верного, способом, и все десять контейнеров взлетят на воздух.

Коломба вскочила и схватила Спинелли за руку:

– Скажите мне, они внутри?

Та не отстранилась и успокаивающе кивнула наблюдающему за беседой агенту.

– Мы… не знаем этого наверняка.

Коломба рухнула обратно на стул:

– Дети…

– Возможно… – сказала Спинелли. – Нам бы хотелось, чтобы вы приехали на ферму и поделились располагаемой вами информацией со спасательной командой. Саперы закончат работу через шесть часов. К этому моменту вас уже доставят на место – разумеется, под конвоем. Если, конечно, вы дадите свое согласие.

Сердце Коломбы наполнилось надеждой. Она гнала ее от себя, чтобы не сглазить, но та разгоралась снова и снова. Коломба не могла не думать о детях: они все еще живы!

– Я поеду, конечно поеду… Все, что вы скажете. Но… вам нужна не я, а Данте.

– Это он попросил, чтобы вы приехали, госпожа Каселли, – с полуулыбкой сказала Спинелли. – Он согласился нам помочь, но одним из условий его согласия было ваше присутствие. Помимо прочего.

Прочее включало в себя неаполитанскую кофеварку, походную плитку и упаковку свежемолотой моноарабики из кремонского кафе «Торрефационе Виттория», где, как говорили, подавали лучший кофе в округе. Когда конвой провел Коломбу в его палату, Данте, развалившись в постели, с блаженным видом допивал десятую чашку любимого напитка. Ее руки были скованы наручниками, а за каждым его движением следил санитар. Они не обнялись, но радостно улыбнулись друг другу. Коломба поняла, что он вне себя от нетерпения.

– Слышала, КоКа? Их нашли!

– Это еще не точно, – сказала Коломба.

Данте фыркнул:

– Точно. Доверься мне.

– Только когда ты объяснишь мне, при чем здесь голубая птица.

Он ухмыльнулся:

– Всему свое время. Не хочу говорить об этом, пока не соберусь с мыслями. К тому же мне нужно дочитать занудный документ на английском, который принес мне утром Роберто.

– На английском?

– Да. Согласен, он больно уж распространился. Я бы давно закончил, если бы мне разрешили пользоваться интернетом.

– Забудь об этом, – сказал санитар.

– Вот видишь! Как они повезут нас в Рим? На бронированной машине?

– На вертолете.

Улыбка сползла с лица Данте.

– Ни в коем случае.

– Это воздушная «скорая помощь». Ты проспишь весь полет. Тебе здесь дадут транквилизаторы. Проснешься уже на свежем воздухе. Рядом со мной.

Данте заерзал в постели:

– Мне уже не хватает воздуха.

– Во время полета его будет больше чем достаточно, – сухо сказала Коломба. – Не забывай, ради чего мы все это затеяли.

Еще с минуту Данте, покрывшись испариной, ворочался в кровати.

– О’кей. Но пусть мне дадут транквилизаторы прямо сейчас, иначе я никуда не полечу.

– Без проблем, – сказал санитар. – Если это заткнет тебя хоть на минуту. Пойду врача позову.

Данте усыпили, положили на носилки и погрузили в вертолет. Вместе с ним на борт взошли Коломба, Спинелли и трое агентов кремонского спецподразделения. Коломбе показалось, что полет длится целую вечность, но не прошло и двух часов, как за иллюминатором они увидели римскую объездную дорогу. Наконец она увидела ветхую постройку, вокруг которой темнели полускрытые деревьями коричневые прямоугольники грузовых контейнеров. Ровно в десять утра вертолет приземлился, и Данте разбудили инъекцией стимулятора. Вскочив, как пружина, он, прямо в халате и шлепанцах, ринулся к оцепившему здание кордону. Не успел Данте добежать до полицейских, как догнавшие его конвойные защелкнули на нем наручники и вместе с Коломбой препроводили к руководителю операции, которым оказался не кто иной, как вечно помятый Курчо.

– Господин Торре, наконец-то мы встретились. Госпожа Спинелли… – Они пожали друг другу руки, и Курчо посмотрел Коломбе в глаза. – Госпожа Каселли, рад с вами познакомиться, хотя вы, возможно, предпочли бы находиться в любом другом месте.

– Я ни за что на свете не хотела бы оказаться сейчас где-то еще, – ответила она. – Насколько мне известно, вы приняли мое дело близко к сердцу. Я хотела вас поблагодарить.

Он покачал головой:

– Подождите, посмотрим сначала, чем все закончится. Вы еще считаетесь задержанной. Госпожа Спинелли, неужели нельзя обойтись без наручников?

– Боюсь, что нет.

Курчо пожал плечами и обратился к Данте:

– Что вы можете нам сказать?

Данте огляделся: покрытые ржавчиной и граффити контейнеры, больше напоминающие старый металлолом, были расставлены полукругом на расстоянии около шести метров друг от друга. Данте подумал, что эти ящики еще меньше его силосной башни. Еще теснее. Ему стало тяжело дышать, но, к счастью, седативы еще действовали.

– Вы уже их открыли? – спросил он.

– Пока нет. Ждали, пока саперы еще раз все осмотрят.

– С младшими детьми хлопот не будет, – сказал Данте. – А вот более взрослых придется немедленно накачать успокоительными.

– Почему?

– Они выросли в этих коробках. И усвоили правила. Ни при каких обстоятельствах нельзя выходить. Нельзя даже думать о том, чтобы выйти наружу. Угостите их шоколадками. Это награда.

– Награда? – переспросил Курчо.

– За то, что мы были паиньками, – пояснил Данте.

– Ясно, – сдерживая дрожь, сказал Курчо.

– И привезите сюда родителей Руджеро Палладино. И отца Луки Мауджери. Их дети тоже внутри.

– Мы не можем быть в этом уверены, – вмешалась Спинелли. – А Стефано Мауджери под стражей. Потребуется разрешение надзорного прокурора.

– Тогда пошлите за его свояченицей Джулией Балестри. – Он по памяти продиктовал Курчо адрес и номер телефона.

– Если вы ошибаетесь, эта поездка станет для них очень жестоким испытанием, – сказал тот.

– Я никогда не ошибаюсь. Спросите у своей коллеги.

Коллегой была Коломба.

– Он часто ошибается, – улыбнулась она. – Но на этот раз он прав.

Курчо кивнул и передал листок с данными побагровевшему при виде Коломбы инспектору Инфанти. Та притворилась, что его не замечает, и он поспешно ретировался.

Спустя полчаса в первый контейнер был проведен оптоволоконный кабель. На мониторе появилось изображение крошечной темницы, оборудованной химическим туалетом. Лицом к стене, сжав руки за спиной, стоял чумазый длинноволосый подросток. Его колотила нервная дрожь.

«Он похож на наказанного школьника», – подумала Коломба.

Данте порекомендовал, чтобы к нему впустили только одного человека – в штатском и без оружия. После того как один из саперов взломал люк, в контейнер вошел санитар, выбранный за свою безобидную внешность и степень по психологии. Пленник, притворяясь, будто ничего не замечает, сверлил глазами стену. По совету Данте санитар назвал мальчика Сынком и положил руку ему на плечо. Тот завизжал, сорвался с места и кругами носился по контейнеру, пока его не удалось поймать и усыпить. По состоянию мальчика спасательной команде стало ясно, что его уже несколько дней не кормили и не поили.

Как и предсказывал Данте, маленькие дети реагировали на прибытие спасателей гораздо спокойнее, насколько позволяли особенности их недугов. У троих детей и двоих подростков наблюдались явные симптомы различных форм аутизма.

Четвертый подросток встретил освободителя, размахивая самодельной дубинкой, но стоило Данте прокричать: «Прекрати, Скотина!» – как мальчик выронил деревяшку и, спрятав лицо в ладони, рухнул на колени.

Данте мысленно попросил у ребенка прощения за свой грязный прием и расплакался. Прослезилась и спасательная команда, и многие из телезрителей, которые тем вечером увидели съемки, сделанные с близлежащего поля каким-то видеолюбителем.

В девятом контейнере был заключен Руджеро Палладино. Вышедшие из полицейского вертолета родители успели обнять его, прежде чем подействовало снотворное. Последним спасенным оказался пухленький, до странности спокойный мальчик в склеенных скотчем очках – Лука Мауджери. Увидев Луку, его тетя Джулия потеряла сознание и была поручена заботам врачей.

– Все кончено, – сказала Коломба Данте. Даже наручники не помешали ей его обнять.

Она не могла знать, как сильно ошибается.

Коломбу отвезли обратно в кремонский дом предварительного заключения, а Данте – в больницу, но теперь их положение изменилось. Коломба заметила, что многие агенты снова начали уважительно называть ее на «вы», а под окнами палаты Данте, по мере того как новость о его участии в освобождении пленников начала распространяться, собиралось все больше фанатов и зевак. Предложи кто-то вручить ему Нобелевскую премию или причислить его к лику святых, инициатива, вероятно, вызвала бы волну народной поддержки. Спасение детей также сказалось на судьбах Стефано Мауджери, которого освободили немедленно после того, как его сын был найден живым, и судьи Де Анджелиса, в срочном порядке отстраненного Высшим советом магистратуры от всякого участия в расследовании убийства в Пратони. За двадцать четыре часа Де Анджелис успел созвать две пресс-конференции: на первой он выразил возмущение решением Совета, а на второй – объявил, что увольняется из магистратуры и намерен посвятить себя частной практике. Обе конференции прошли почти незамеченными.

Следствие по делу Коломбы и Данте было передано прокуратуре Кремоны, которая тут же отпустила Данте и уже начала подготовку к освобождению Коломбы, когда спустя семь дней после открытия цистерн невдалеке от римской фермы, где хранились контейнеры, был найден арсенал Немца. Помимо всевозможных пистолетов и винтовок, были обнаружены десять килограммов «С-4» с той же химической подписью, что и взрывчатка, использованная для подрыва дома Ровере, а также план его квартиры.

Если бы во главе расследования все еще стоял Де Анджелис, он бы наверняка стал утверждать, что Немец и Коломба были сообщниками, а возможно, и любовниками, но, к счастью, ситуация изменилась. Утром восьмого дня Коломбу освободили, однако надышаться свежим воздухом она не успела: ее тотчас же отвезли на брифинг, который должен был проходить на залитой солнцем террасе прокуратуры. Когда туда с самоуверенным видом явился главный докладчик – облаченный в безупречный черный костюм Данте, Коломба поняла, что присутствующих ждет незабываемое представление.

Данте замер в паре метров от стола, убедился, что безраздельно завладел всеобщим вниманием, улыбнулся, закурил и, всякий раз заново представляясь, пожал руки собравшимся. За столом сидели Курчо, Спинелли с секретарем, отвечавшая за экспертизу костей криминалист-археолог из лаборатории ЛАБАНОФ и коротко стриженный, прилизанный бородач лет шестидесяти, в котором Коломба тут же признала карабинера. Это был Ди Марко, полковник спецслужбы АВИБ – Агентства внутренней информации и безопасности.

Данте с ехидной улыбкой пожал ему руку.

– Вижу, вас все-таки уговорили к нам присоединиться, – сказал он.

– Я только надеюсь, что это не станет пустой тратой времени, – мрачно ответил полковник.

– Как раз потерять время даром вы и надеетесь, – заметил Данте, сел во главе стола и подтолкнул в середину стопку принесенных с собой папок. – Это небольшая сводка, которую я набросал за последние несколько дней, – исключительно в качестве памятки. Внутри вы также найдете краткую библиографию по основным затронутым темам.

Каждый взял себе по папке: внутри было около двадцати скрепленных степлером печатных страниц. Коломба их уже читала – Минутилло занес ей распечатку еще перед освобождением. Если бы не события, которые ей довелось пережить в последние недели, она бы посчитала сводку Данте полной чепухой. Но сейчас его доводы казались ей совершенно обоснованными.

Полковник АВИБ опустил глаза на первую страницу и побледнел. Заголовок гласил: «ПРОЕКТ „СИНЯЯ ПТИЦА“».

– Напоминаю всем, что сегодняшний брифинг носит неофициальный характер. Его цель – позволить господину Торре изложить свою версию событий, которые являются предметом расследования кремонской прокуратуры, – начала Спинелли. – Вы не могли бы вкратце обрисовать вашу версию, господин Торре?

– В двух словах? – улыбнулся Торре. – Государственные интересы.

– Пожалуй, в таком случае нам понадобятся более детальные разъяснения, – озадаченно произнесла Спинелли.

– Начнем с установленных фактов. Их сводку вы найдете на второй странице, – преувеличенно жеманным тоном начал Данте. Будь у него на носу пенсне, он бы с легкостью сошел за профессора былых времен. Послышался шелест страниц. – В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Комиссия Чёрча сената США установила, что в период с пятидесятого и как минимум по семьдесят третий год ЦРУ при участии ФБР провело серию экспериментов по управлению поведением и воздействию на личность посредством таких психотропных препаратов, как ЛСД и барбитураты, физического насилия, принуждения и сенсорной депривации. Заявленной целью было создание «идеальных шпионов», которые повиновались бы приказам даже против собственной воли и могли бы, не сломавшись, выдержать любой допрос. Нужно понимать: Штаты боялись, что Советский Союз их опередит, – с иронией добавил он. – Шпионов они надеялись использовать против Кастро, вместе со взрывающимися сигарами.

– «Маньчжурский кандидат», – сказала Роберта, представительница лаборатории ЛАБАНОФ.

Курчо удивленно посмотрел на нее:

– Вы об этом слышали?

– Об этом даже кино сняли, – с улыбкой ответила она.

– И не одно, – сказал Данте. – Но тем, кто серьезно изучал этот вопрос, известно, что заявленная цель была только прикрытием. Никакая постгипнотическая суггестия не способна превратить человека в робота, заставив его убивать против собственной воли. К тому же услуги киллера обойдутся много дешевле. Правительству и его приспешникам куда больше пригодилась бы способность ломать или менять личность противника, а то и стирать из его памяти нежелательные воспоминания.

– На ком проводились эти эксперименты? – с любопытством спросил Курчо.

– Прежде всего на тысячах американских солдат, каждый из которых, согласно уставу, считался «добровольцем». На заключенных, пациентах больниц и психиатрических клиник, а также произвольно отобранных гражданах, которые даже не подозревали о своем участии в экспериментах. В архивах зафиксировано множество случаев суицида, аутоагрессии, психогенного психоза и вспышек ярости – в особенности среди подопытных, которым без их ведома давали ЛСД. Известен случай, когда всех посетителей публичного дома накачали наркотиками и подвергли жестоким допросам: экспериментаторы не сомневались, что те не осмелятся отстаивать свои права в суде. А однажды в метро было распылено вещество, вызывающее транзисторный психоз.

– Это не доказано, – сказал Ди Марко.

Данте ухмыльнулся:

– Верно. В том числе потому, что в семьдесят третьем году директор ЦРУ Ричард Хелмс распорядился уничтожить бо́льшую часть связанных с проектом документов. Уцелевшие бумаги были намеренно подшиты не в те папки, что чрезвычайно усложнило работу следствия. Тем не менее в распоряжении конгресса США находится по меньшей мере двадцать тысяч страниц документов, которые в настоящее время рассекречены и доступны любому гражданину благодаря Закону о свободе информации.

– Могу я спросить, какое отношение все это имеет к нашему расследованию? – спросила Спинелли.

– Прошу прощения, но я постепенно к этому веду, – ответил Данте. – Как бы там ни было, проект ученых из ЦРУ изначально назывался «Блюбёрд», или «Синяя птица», в честь символа Нью-Йорка – синешейки. Однако в пятьдесят первом году проект был переименован в «Артишок», потому что пласты разума подопытных срывались слой за слоем, как лепестки артишока.

– Миленькая аналогия, – пробормотал Курчо.

– Затем проекту опять дано было новое, более нейтральное название – «МК Ультра». Думаю, вы знаете, что означает «ультра», полковник.

Ди Марко еле заметно кивнул:

– Еще со времен Второй мировой это слово значит максимальную степень секретности.

– Комиссия Чёрча установила, что под эгидой «МК Ультра» существовало еще сто пятьдесят подпроектов, каждый из которых получал отдельное финансирование.

– Уточните, так сказать, для протокола: привело ли все это расточительство к каким-то успехам? – спросила Спинелли.

– Согласно утверждениям ЦРУ, нет. Однако, по мнению некоторых ученых, среди которых Наоми Кляйн, результаты, полученные в ходе экспериментов «МК Ультра», легли в основу современных методов пыток, используемых спецслужбами по всему миру.

– Господин Торре, – отозвалась Спинелли, – то, что вы рассказываете, без сомнения, очень захватывающе и хорошо задокументировано. Однако мы говорим о событиях далекого прошлого, происходивших в другом государстве.

– Проект был закрыт в семьдесят четвертом году, – заметил полковник.

– В Соединенных Штатах – возможно, – сказал Данте. – В остальном мире… точно не известно. Все сведения о международных подпроектах уничтожены.

– О международных подпроектах? – переспросил Курчо.

Данте кивнул:

– После разоблачений, сделанных комиссией Чёрча, конгресс США запретил эксперименты над американцами. Однако об иностранных гражданах в новом законе упоминаний не было. Множество экспериментов проводилось за границей, и, хотя единственные уцелевшие документальные подтверждения этому касаются подпроектов во Франции и в Канаде, можно с уверенностью сказать, что они действовали по всей Европе. Зарубежный филиал проекта назывался «МК Дельта». – Данте улыбнулся. – Простите, у военных не очень с фантазией.

– Особенно когда им приходится выслушивать сказки, – сказал Ди Марко. – Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

– Все, что я сказал, задокументировано.

– Однако ваши попытки связать «МК Ультра» с собственным похищением – чистые домыслы. – Ди Марко оглядел присутствующих, и Коломба с откровенной неприязнью уставилась на него. – Неужели кто-то действительно верит, будто за произошедшее с господином Торре ответственно ЦРУ?

Собравшиеся молчали.

Данте прищурился:

– Вы помните, что это было за время, полковник? Западные разведслужбы боялись, что в Италии произойдет коммунистический переворот, и были готовы на все, чтобы этому помешать.

– Это были отчаянные времена, – признал Ди Марко.

– А отчаянные времена требуют отчаянных мер, не так ли?

– Однако ничего из того, что вы говорите, не было предметом какого-либо судебного расследования, – вмешался Курчо. – Иначе мы бы об этом узнали. Как узнали о других преступлениях пошедших вразнос спецслужб.

– Вы и правда верите, что мы все знаем? – спросил Данте. – Речь идет лишь о маленьком контролируемом эксперименте, за безопасность которого отвечали всего несколько человек, которые, как, например, Феррари и Белломо, были тщательно отобраны Немцем из рядов итальянской армии. В эксперименте было задействовано всего двадцать подопытных. Этих детей и взрослых держали в одиночном заключении, пытали и накачивали психотропными веществами Немец вместе с руководителем проекта – ученым, называвшим себя Отцом. Один из них отвечал за безопасность и, возможно, являлся бывшим сотрудником спецслужб, а другой – так сказать, за научную составляющую и был гражданским лицом.

– Не существует никаких документальных подтверждений того, что Белломо и остальные когда-либо служили в армии, – сказала Спинелли.

– Это естественно, если верхушка армии или, что более вероятно, кто-то, принадлежащий к армейской элите, не желает, чтобы такие подтверждения нашлись. Если отряд Немца и правда не был связан с армией, то как вы объясните предсмертное признание Пинны?

– Как бред, – ответил Ди Марко.

Данте ухмыльнулся:

– Начинаю понимать, почему вас сюда отправили.

– Думайте что хотите.

– Как тогда вы объясните цистерны? Кто сбросил их в карьер?

Ди Марко не ответил, и Данте воспользовался наступившим молчанием, чтобы оглядеть свою публику. Интерес во взглядах собравшихся мешался с недоумением. Вырисовывающаяся перед ними картина событий была столь ужасна, что никому не хотелось в нее верить. Им было гораздо легче списать все смерти на серийного убийцу-одиночку, чем смириться с мыслью о том, что их родная страна поражена гнилью и целая могущественная клика держит в заключении и убивает ни в чем не повинных людей. Люди, сидящие с ним за одним столом, не отличались наивностью. Каждый из них повидал на работе достаточно, чтобы разувериться в человечестве. Но версия Данте могла завести слишком далеко: поверив в нее, они бы утратили доверие и к соратникам, и к руководству.

– Господин Торре, – через несколько мгновений сказала Спинелли, – выдвинутая вами гипотеза, бесспорно, весьма впечатляет, но это не больше чем просто гипотеза.

– Я полагал, что как раз этим и занимаются следователи – выдвигают гипотезы и стараются их доказать.

– Почему бы вам еще инопланетян сюда не впутать? – осведомился Ди Марко.

– Забавно, что вы упомянули об инопланетянах, – сказал Данте. – Видите ли, после того как стало известно о существовании проекта «МК Ультра», в Америке разразилась настоящая эпидемия: люди по всей стране клялись, будто в детстве были похищены военными, но вспомнили об этом только много лет спустя. В интернете полно посвященных этой теме сайтов, достаточно вбить в поисковике «МК Ультра дети» или «МК Ультра похищение». Многие утверждают, что знаменитые похищения инопланетянами – лишь прикрытие для экспериментов «МК Ультра». Лично я всегда верил, что это городская легенда. Теперь же я нахожу во всем этом пугающие совпадения с моей собственной историей. – Он взглянул на представительницу ЛАБАНОФ. – Вы нашли подтверждения моей версии в останках этих бедняг?

Роберта вздрогнула от неожиданности:

– Откуда вы знаете?

– Я заметил, как вы изменились в лице, когда я заговорил о психотропных веществах.

Женщина посмотрела на Спинелли. Та кивнула.

– Нам еще предстоит большая работа, но во фрагменте бедра обнаружен хорошо сохранившийся костный мозг. А как вы знаете, в костном мозгу можно найти следы веществ, присутствовавших в крови на момент смерти.

– Продолжайте, – сказала Спинелли.

– Мы считаем, что жертве регулярно делали инъекции вещества, схожего по составу с пропранололом. Это успокоительное было разработано еще в пятидесятые, но недавно выяснилось, что оно может вызывать селективную амнезию.

– И не только. – Глаза Данте заблестели. – Пропранолол может использоваться для постгипнотического внушения и преодоления внутренних запретов. Это одно из веществ, которые изучали ученые из ЦРУ, пытаясь создать пресловутую сыворотку правды.

– Но это может быть и совпадением, – сказал Курчо.

– Что-то слишком много совпадений, не находите? Конечно, если бы Немец во всем признался или один из других солдат с фотографии рассказал, что ему известно, наша задача стала бы гораздо легче.

– Их личности установлены? – спросила Коломба.

– Мы нашли только одного. Того, что стоит рядом с Белломо, – ответил Курчо. – Мы подняли досье знакомых Белломо и Феррари. Похоже, это инструктор по прыжкам с парашютом, погибший в результате несчастного случая шесть лет назад.

– Остаются еще двое, – сказала Коломба. – Включая того, кто сделал снимок.

– И мы ищем их, госпожа Каселли, – ответил Курчо. – Так же как ищем другие связи с Немцем.

– Вам все еще неизвестно, кто он такой? – спросила Роберта.

– К сожалению, нет, – ответила Спинелли. – Но того, что мы о нем знаем, достаточно, чтобы связать его как минимум с похищениями и с убийством матери Луки Мауджери. Господин Торре, если то, что вы говорите, правда, почему в какой-то момент отряд Немца убил всех подопытных?

– Потому что времена изменились и итальянская программа «МК Ультра» была закрыта, – ответил Данте.

– Если она вообще существовала, – сказал Ди Марко.

– Ваши комментарии, как всегда, не обманывают ожиданий, – ухмыльнулся Данте. – В восемьдесят девятом году пала Берлинская стена, и угроза советского вторжения стала гораздо менее правдоподобной. Обосновать выделение средств на поддержание проекта стало сложнее, и Немцу было поручено зачистить проект. И через несколько недель именно так он и поступил. – Данте закурил пятую с начала брифинга сигарету. – Девятнадцать подопытных кроликов упокоились в цистернах на дне озера. А двадцатый сейчас перед вами. Членов бригады, занимавшейся слежкой за испытуемыми и похищениями, с щедрой пенсией отправили на покой. Оборудование и медикаменты были уничтожены и сожжены. Мы больше ничего бы о них не услышали, если бы Отец четыре года назад, судя по времени первого похищения нового сезона, не решил продолжить начатое. И вполне вероятно, что в каких-нибудь других контейнерах томятся пленники, о которых нам неизвестно.

– Ранее вы сказали, что угроза коммунистического вторжения отошла в прошлое, – сказал Курчо. – Тогда почему была возобновлена программа «МК Ультра»?

– Не думаю, что она была возобновлена, – ответил Данте. – Я склонен полагать, что Отец нашел нового заказчика. Теперь он работает на частную компанию.

Данте прикурил шестую сигарету от окурка предыдущей.

– Думаю, в последующие годы Отец продолжил изучать результаты своих так называемых исследований и пришел к выводу – неизвестно, насколько справедливому, – что одному из его подопытных, от которых впоследствии пришлось избавиться, действительно помогли инъекции экспериментальных препаратов. Я ошибаюсь или в наши дни пропранолол испытывается в качестве возможного лекарства от предположительно неизлечимой болезни? – спросил он Роберту.

– Да, от аутизма, – встряхнулась представительница ЛАБАНОФ. – Хотя аутизм не болезнь. Более правильно считать его совокупностью личностных расстройств.

– Верно, вы правы, – с извиняющейся улыбкой признал Данте. – Не знаю, действительно ли кто-то из испытуемых страдал аутизмом и действительно ли состояние его улучшилось, прежде чем его убили и растворили в кислоте, или Отец – просто безумец. Знаю лишь, что он возобновил эксперименты над пленниками, тщательно отбирая жертвы.

– Простите, выходит, все они были больны даже до похищения? – спросил Курчо.

– В настоящий момент установлены личности лишь пятерых детей. Все они страдали той или иной формой аутизма или когнитивных расстройств, – ответила Спинелли.

– Ясно, что выбор Отца пал на них неслучайно, – заметил Данте.

– Неужели он творил все это только для того, чтобы найти лекарство? – поинтересовался Курчо.

– Только? Не говоря о том, что, возможно, он считает это делом всей жизни, знаете ли вы, сколько бы стоило действенное лекарство от аутизма на рынке? – спросил Данте.

– Миллиарды, – сказала Роберта. – Только в Европе не меньше пяти миллионов аутистов: это огромный рынок. Но как я уже говорила, это синдром, а не болезнь. Пациенты с расстройствами аутистического спектра нуждаются в логопедической терапии и специальном образовании, а не в уколах. В некоторых случаях используются психотропные препараты, но исключительно для смягчения острых состояний.

– А как насчет теории, согласно которой аутизм вызывает вакцинация? – спросил Курчо.

– Чепуха, – нервно ответила Роберта.

– Я верю, что у Отца был спонсор, заинтересованный в том, чтобы эксперименты продолжались. Этот спонсор предоставил ему доступ к идеальной площадке для выбора жертв – центру «Серебряный компас», – но два года назад устал бросать деньги на ветер и захлопнул кошелек. Поэтому «Компас» закрылся, и, чтобы достать деньги, Отцу пришлось торговать детской порнографией.

– И кто же этот таинственный спонсор? – поинтересовался Курчо.

– Найдите того, кто поставлял ему медикаменты, и получите ответ.

– Но если он всерьез уверен, что может найти лекарство, – вмешалась Спинелли, – почему он просто не запросил грант на проведение исследований?

– Потому что никто бы не одобрил его методы лечения. К тому же он не мог рассказать, с чего начинал. А также потому, что он хотел изолировать подопытных так же, как поступал всегда, но в обычных условиях это невозможно. – Данте покачал головой. – Мы с госпожой Каселли всегда задавались вопросом, почему Отец не похищал уличных или брошенных детей. Зачем так рисковать, зачем совершать убийства и инсценировать аварии? С точки зрения медицинских исследований ответ очевиден: ему нужно было знать о подопытных все, включая возможные генетические отклонения. Он должен был знать, кем были их родители, как они жили, какие лекарства принимали…

– Лабораторные условия, – сказала Роберта.

– Именно. – Данте взглянул на Спинелли. – Простите, если я для разнообразия сменю роль и тоже кое о чем вас спрошу… Вы не могли бы мне сказать, были ли проведены анализы медикаментов, найденных в подвале Немца?

Спинелли кивнула:

– В настоящий момент совпадений с составом лекарств, имеющихся в продаже, не выявлено.

– Возможно, они пока не в продаже.

– Господин Торре, вы решительно исключаете возможность, что Немец действовал в одиночку? – спросил Курчо. – Во время расследования не было обнаружено никаких доказательств существования Отца. Вполне вероятно, что Немец и сам разбирается в медицине.

Данте покачал головой.

– Знаю, вы предпочли бы считать, что его никогда не существовало, но Отец все еще на свободе, – ответил он. – Он лишился своих людей, лишился Немца, который убивал по его приказу, лишился финансирования. Но за ниточки дергал именно Отец, и он смертельно опасен. Мы должны остановить его, если не хотим, чтобы история повторилась в другом месте и с новыми подопытными кроликами.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– Вы закончили? – грубо спросил Ди Марко. – Если да, то мне пора возвращаться к серьезной работе.

– Закончил, – сказал Данте. – Спасибо за ваш ценный вклад.

Спинелли пожала руку полковнику:

– Спасибо, что приняли участие.

– Это был мой долг, синьора. – Ди Марко встал и вышел, не прощаясь.

Остальные неуверенно и слегка смущенно переглянулись. Данте мысленно вздохнул. Он надеялся, что его увенчают лаврами, но, к сожалению, его красноречивое выступление привело к весьма посредственным результатам. В глубине души ничего иного он и не ожидал. Он посадил семя, и, возможно, однажды оно даст росток. В следующий раз все эти магистраты и полицейские уже не отмахнутся от очередной незначительной зацепки или случайного совпадения, пожав плечами. Есть шанс, что они по меньшей мере задумаются.

Данте закурил и почувствовал, что ему срочно необходима чашка хорошего кофе и такая огромная кружка «московского мула», чтобы в ней можно было плавать. Он попрощался с участниками брифинга и поблагодарил их за похвалу – в особенности эксперта из ЛАБАНОФ, которая оставила ему свой номер телефона. Тем временем Коломба как будто ушла в себя. Она угрюмо стояла в стороне, и он не мог этого не заметить. А ведь приехала она в хорошем настроении. Да и во время его доклада все было нормально. Что же случилось? Данте шагнул было к ней, но его опередил Курчо.

Полицейский взял Коломбу под локоть и подвел к перилам. Она взглянула на него, на губах ее мелькнула улыбка, и он тотчас же выпустил ее руку.

– Сегодня я услышал много интересного, хотя и не знаю, насколько все это может помочь нам в расследовании. А что скажете вы?

– Скажу, что верю в версию Данте, – мрачно ответила Коломба.

Курчо пригладил усы:

– Хотя доказательств у вас нет.

– Доказательства мы выудили со дна озера. Как бы то ни было, спасибо за все.

Он улыбнулся:

– На ферме вы меня уже поблагодарили, но если хотите рассчитаться… Почему бы вам не заскочить ко мне в офис на днях? Поговорим о вашем будущем.

– В полиции? – изумленно спросила Коломба.

– Прежде всего необходимо, чтобы уладились ваши проблемы с законом, но я уверен, что закончится все хорошо. Так почему бы не подумать о вашей карьере заблаговременно?

Она покачала головой:

– Дайте мне еще несколько дней.

– Хорошо. Через несколько минут за мной приедет водитель, и я вернусь в Рим. Не желаете присоединиться? Если угодно, господина Торре я тоже приглашаю.

– У меня еще осталось здесь одно дело. Я должна… кое с кем встретиться. – Взглянув через плечо полицейского, Коломба заметила, что Данте направляется к ним. Ее охватила паника. – Простите, мне пора идти.

Она развернулась и почти бегом покинула террасу. Обиженный Данте остался стоять с открытым ртом. Стыдно вот так его бросать, но он слишком легко читает ее мысли. Пришлось бы ему врать, а из этого точно ничего бы не вышло. Лучше сбежать, а потом извиниться.

На улице похолодало, и огоньки витрин напоминали, что скоро Рождество. Коломба дошла по проспекту до исторического центра Кремоны. Пришлось заглянуть в три аптеки, прежде чем она нашла то, что искала. Наконец она оказалась перед бронзовой дверью ограды, отделяющей от пешеходной улочки двор палаццо восемнадцатого века с аккуратно уложенной брусчаткой. Коломба позвонила в звонок, и горничная провела ее на второй этаж через гостиную с камином и длинный, заставленный книжными шкафами коридор.

Аннибале Валле ждал ее, расположившись в огромном кресле. Одет он был в домашний халат, который легко мог заменить парус какой-нибудь бригантине. Он попивал коньяк из бокала, казавшегося наперстком в его руке.

– Что вам надо? – вздохнул Валле. Комнату освещал только небольшой светильник, стоявший на столике возле него. На лице толстяка лежали длинные тени.

«Он на него не похож, – подумала Коломба. – Нисколько не похож. Как я могла этого не замечать?»

– Разве вы не рады, что нас с Данте освободили?

Он сделал глоток коньяка.

– Сегодня утром я позвонил ему, чтобы поздравить. Даже пригласил его на обед, но… Похоже, мой дом ему не слишком по вкусу. Мне и самому он не нравится. Это всего лишь выгодная инвестиция. Данте его унаследует.

Коломба развернула стоящий перед Валле стул и села на него верхом.

– Завтра мы возвращаемся в Рим.

– Хорошо, – сказал он.

– Но сначала мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали. – Коломба вытащила из кармана аптечный набор для сбора ДНК-материала. Разорвав запечатанный конверт, она вытащила пробирку и достала из нее стерильную ватную палочку. – Возьмите это в рот.

Валле прищурился:

– Нет.

– Это не больно. Я только соберу немного вашей слюны.

– Нет. И вы не можете меня заставить.

– Я могу сделать у вас забор слюны насильно.

– Вы готовы избить старого инвалида?

– Я готова избить вас.

Валле вздохнул:

– Как вы поняли?

«Так это правда», – подумала Коломба. Растаяла последняя капля надежды на ошибку.

– Я нашла семейный альбом, который вы спрятали у Ванды. Тот самый, который вы якобы сожгли.

Валле грустно улыбнулся, и по его лицу побежали складки морщин.

– Я так и не решился его уничтожить. Ведь, кроме этих фотографий, у меня ничего не осталось на память.

– На память о Данте.

– Да. – Он сделал еще глоток коньяка. – Я смирился с тем, что навсегда его потерял. В тюрьме… мне стало плевать даже на то, что мне никто не верит. И вдруг является мой адвокат и сообщает, что Данте нашелся. Что он сбежал от похитителя, который держал его в силосной башне все эти годы. Что ему не терпится меня увидеть. И я поверил в чудо.

«Я тоже поверила, – подумала Коломба. – Все мы поверили».

– Мне выдали приличный костюм и мигом покончили со всеми проволочками, лишь бы я мог поскорее выйти на свободу, – продолжал Валле. – По тюрьме уже поползли слухи. Заключенные впервые смотрели на меня без презрения. Я больше не был… педофилом, убийцей детей. Меня угостили шоколадом, сигаретами… Я почувствовал… – Он покачал головой. – Да что там, словами этого не передать. В больницу меня отвезли без наручников, на гражданской машине. Я понимал, что он вырос, изменился. Одиннадцать лет прошло. Я знал его ребенком, а теперь должен был встретить совсем взрослого парнишку. Но все это не имело никакого значения. – Он откашлялся. – Я верил в чудо, пока не увидел его. Мальчик закричал: «Папочка!» – и чуть не задушил меня в объятиях. Но я знал.

– Вы знали, что это не он, – выдохнула Коломба.

– Да. Это был не Данте. Не мой сын.

Валле подлил себе коньяка. Он показал Коломбе на бутылку, но та холодно покачала головой:

– Продолжайте.

– Если вы настаиваете. – Валле облизнул губы. – Парнишка без продыху болтал о том, что делал Данте, когда был маленький. И ни в чем не ошибался. Вот только это был не он.

– Но вы промолчали.

– А как бы вы поступили на моем месте?

– Сказала бы правду.

– Для чего? Чтобы вернуться за решетку? Я был невиновен! Я защищал парнишку! Дал ему крышу над головой! Любил его… – Приступ кашля помешал ему договорить. – Пытался полюбить… – наконец тихо добавил он.

– Вы его отослали.

Валле пожал плечами:

– Он начал замечать, что его воспоминания не всегда соответствуют реальности. И от этих несоответствий его состояние ухудшалось. Рано или поздно он бы понял, что что-то не так.

– И разрушил бы вашу жизнь, – с презрением сказала Коломба.

– Прежде всего он бы разрушил свою собственную жизнь. Он бы внезапно узнал, что он… ничто.

Коломба с вожделением посмотрела на бутылку. Теперь она жалела, что отказалась от коньяка. Но лучше выпить яду, чем прикоснуться к чему-либо в этом доме.

– Он гораздо больше, чем ничто, – пробормотала она.

– Возможно, сейчас это и так. Во многом благодаря мне, – сказал Валле.

– Неужели ни у кого не возникло ни малейших сомнений, что Данте – ваш сын?

– Нет. Все купились – и судьи, и копы. Имя Данте было в предсмертной записке Бодини. А тестов ДНК тогда еще не проводили. Кажется, целый век прошел… – Валле уставился на Коломбу. – Я мог бы выдать вас двоих полиции еще до того, как вы добрались до озера. Мог бы вас остановить.

– Почему же вы этого не сделали?

– Я устал бояться, что кто-то узнает правду. Вы понятия не имеете, каково жить с подобной тайной.

– Я вам нисколько не сочувствую, – сурово сказала Коломба.

– Нет, конечно нет. – Валле покрутил бокал в ладонях. – Вы ангел мщения, явившийся исправить все ошибки. Что такого подозрительного вы увидели в альбоме?

– Снимки на море, – ответила Коломба. – На них виден обнаженный торс вашего сына. У него на груди такое же родимое пятно, как у вас на лице. У Данте, которого знаю я, такого пятна нет.

Валле кивнул:

– Молодчина. Может, вам удалось понять, зачем с ним такое сотворили? Зачем его заставили поверить, будто он мой сын? Я так никогда этого и не понял. Сколько ни пытался. Во всем мире нет достаточно веской причины.

«Одна есть. Кто-то хотел доказать, что это возможно, – подумала Коломба. – С помощью наркотиков и пыток. Успешный эксперимент».

Но сказала только:

– Меня не интересует, понимаете вы или нет. По-своему вы были сообщником. – Она снова достала ватную палочку. – А теперь положите тупфер в рот и покончим с этим.

Валле взял палочку:

– И что потом?

– Вашу ДНК сопоставят с человеческими останками из озера. Чтобы проверить, не был ли один из убитых вашим настоящим сыном. – Коломба подошла к Валле и приблизила лицо вплотную к его лицу. Ее глаза приобрели оттенок штормового моря. – Молитесь, чтобы нашлось совпадение. Иначе вы снова станете единственным виновным.

Валле еще немного поколебался, а потом быстро сунул палочку в рот.

– Достаточно. – Коломба забрала ее и положила в пробирку.

– Вы расскажете обо всем Данте? – спросил Валле.

– Нет, вы сами ему расскажете.

Валле схватился за подлокотники:

– Вы сумасшедшая. Я не могу этого сделать.

– Данте вас любит бог знает почему. Если он узнает обо всем от вас, ему будет не так больно. Так или иначе, выбора я вам не предлагаю. – Коломба встала. – Шевелите задницей.

Валле был не в состоянии проделать весь путь пешком и отказывался садиться за руль. Коломбе пришлось вызвать такси, чтобы проехать несколько сотен метров до дизайн-отеля «Дели Артисти», где Данте забронировал два номера. Коломба уже заезжала туда утром перед брифингом, чтобы принять душ и переодеться в вещи, которые привез из ее римской квартиры Минутилло. В тюрьме приходилось довольствоваться тем, что было надето на ней во время ареста, и купленным в тюремном ларьке бельем.

Данте открыл дверь номера и собрался было выговорить Коломбе за то, что та столь внезапно исчезла после брифинга, но, увидев Валле, совершенно об этом позабыл.

– Папа! Что-то случилось?

– Вам двоим нужно поговорить, – сказала Коломба.

– О чем? – спросил Данте.

Коломба не ответила.

– Позвони потом, если захочешь, ладно? – предложила она.

И она с деланым спокойствием ушла к себе, но, войдя в номер, схватила подушку и, прижав ее к лицу, закричала от досады. Ей захотелось что-нибудь сломать или побежать что есть мочи. Пришлось обойтись тремя сериями отжиманий от пола и упражнений на пресс. Мокрая от пота, она прыгнула в постель и принялась, попивая из бутылки пиво, щелкать каналами. Есть не хотелось. Она насчитала минимум четыре ток-шоу для домохозяек, обсасывающих тему пленников из контейнеров. Ведущие призывали откликнуться родственников детей, чьи личности еще не удалось установить. Коломба спрашивала себя: что, если родители кого-то из мальчиков попросту притворяются, будто их не узнали? Ведь иначе им придется забрать детей обратно домой вместе со всем их багажом проблем и неурядиц. Возможно, она осудила Валле слишком сурово, но сейчас она переживала только за Данте. Как он это примет? То есть насколько плохо он это примет? Ясно, что никто не может шутя выслушать известие о том, что все его прошлое – ложь, сконструированная шпионами и безумными врачами. Может быть, надо было остаться с ними, а не бросать их разбираться наедине. Но как бы инфантильно ни вел себя временами Данте, он уже не ребенок. Он вправе поговорить с человеком, которого считает отцом, с глазу на глаз и не нуждается в том, чтобы она держала его за ручку. Коломба боялась его унизить. Потом она принесет ему выпить, и Данте, если захочет, сможет выплакаться на ее плече. А сейчас придется предоставить его самому себе.

Около получаса она, не включая мозг, вполглаза смотрела бессмысленные телепередачи. Наконец в конце коридора хлопнула дверь. Решив, что тяжелый разговор окончен, она торопливо сунула ноги в туфли, подбежала к двери Данте и постучала.

– Все хорошо? – спросила она. – Ну же, впусти меня, давай поговорим.

Дверь распахнулась, и Коломба ахнула от удивления. На липком от кофе и пепла полу, безуспешно пытаясь подняться, барахтался Валле. Данте оттолкнул его и выскочил из номера.

Данте быстрыми шагами удалялся от центра.

«Дверь в подвал, – думал он. – Эта проклятая дверь».

Он шел куда глаза глядят и вскоре оказался на усаженном деревьями бульваре, ведущем на окраину, к железному мосту через реку По. Эту дорогу он знал как свои пять пальцев. Они с папой десятки раз прогуливались по ней до укрытого сенью платанов киоска. Отец покупал себе газету, а ему – пакетик с карточками футболистов.

Только вот, очевидно, все это неправда.

«Дверь в подвал, господи Исусе!» – снова подумал он.

Ребенком Данте всегда останавливался поглазеть на один из домов на бульваре. Это был необыкновенный дом, похожий то ли на замок, то ли на минарет, и на фасаде его красовался огромный железный паук. Он думал, что там наверняка живет колдун или какое-нибудь чудище. Дом пугал его и притягивал.

Хотя нет, на самом деле всего этого никогда не было.

Когда здесь еще не было велополосы, он, бывало, ездил по этой дороге на велосипеде. Он вспомнил, как впервые проехался без боковых колес и идущая вслед за ним мама захлопала в ладоши.

Но и это была лишь иллюзия. Как и все остальное, что, как ему казалось, он делал или видел до силосной башни.

И все-таки ощущение свободы от первой настоящей поездки на велосипеде казалось совершенно реальным. Он чувствовал эту свободу всем телом. Возможно, это действительно произошло, но в другом городе, в другом мире. И женщина, которая поддерживала его седло и называла его «молодцом», существовала на самом деле. Возможно, это и была его настоящая мать, которую Отец по кусочкам стер из его памяти. Теперь Данте не помнил даже ее лица.

Возможно, фальшивка все: не только детство, но и воспоминания о силосной башне. Он никогда оттуда не сбегал, а все еще сидит внутри. И память о пережитом – всего лишь игра его фантазии.

«Возможно, я мертв».

При этой мысли ему показалось, что окружающий мир расползается на ниточки и рвется, а его собственное тело становится бесплотным. Данте не мог больше идти и, обессилев, прислонился к решетчатой ограде. Он прижался спиной к прутьям: прутья были настоящими, он ощущал их сквозь ткань плаща. Ухватившись за это чувство, он позволил ему заструиться под кожей. Наконец он понял, что снова может шевелить руками, сунул их в карманы в поисках сигарет и закурил.

«Я должен был догадаться, – подумал он. – По двери в подвал».

Сейчас, и только сейчас он начал осознавать, что дверь была первым признаком, что с его воспоминаниями что-то не так, первой трещинкой в искусственном прошлом. Умственным эквивалентом спуска по несуществующей ступеньке.

Вернувшись в дом, где он якобы вырос, с только что выпущенным из тюрьмы человеком, которого считал родным отцом, Данте был убежден, что в кухне должна быть дверь, за которой скрывалась ведущая вниз, в погреб, каменная лестница. Он даже помнил цвет этой двери – красный. Выцветший, облупившийся красный, сквозь который проглядывала голая древесина. Зимой из-под двери ужасно сквозило, и щель приходилось затыкать собирающим пыль рулоном ткани, зато летом можно было с удовольствием растянуться на полу и подставить лицо свежему ветерку.

Только никакой двери не было и быть не могло: его так называемый отец жил на четвертом этаже многоквартирного дома. Если бы на кухне и была красная дверь, то вести она могла разве что в соседскую ванную. Но всякий раз, как Данте входил на кухню, он все равно чувствовал, что дверь существует. Он ощущал ее у себя за спиной: дверь словно постоянно находилась чуточку за периферией зрения и, когда он оборачивался, кто-то всегда ее сдвигал.

Теперь, хорошенько подумав, Данте понимал, что дверь была лишь первым из множества тревожных звоночков. Дворик казался слишком тесным, а стены детской были неправильного цвета. Он помнил обои в синюю полоску, из-за которых его спальня походила на огромный тент, но по возвращении оказалось, что стены выкрашены в белый. По словам его мнимого отца, детская была белой всегда. Сколько звоночков он оставил без внимания… Как он мог не понять, что ему слишком легко удалось сбежать? Борясь с Немцем на берегу озера Комелло, он заметил, что, несмотря на зрелый возраст, тот чудовищно силен. Даже вдвоем с Коломбой им едва удалось повалить его на землю. Двадцатью пятью годами ранее у худенького, недоедающего мальчишки ни за что не получилось бы застать его врасплох и сбежать. Немец позволил ему уйти – вот единственное объяснение. Данте привык считать побег самым героическим моментом в своей жизни, но и он оказался ложью.

Отец и его отряд предусмотрели все: мнимый побег, мнимое самоубийство Бодини, пожар. Данте был живым доказательством того, что их система работала. Они хотели, чтобы подопытный кролик попал во внешний мир, – как иначе было испытать его в полевых условиях? Он уже побрел было по бульвару, но теперь снова замер как громом пораженный. Озарение казалось слишком страшным, чтобы быть правдой.

«Другой мальчик», – подумал он. Тот самый, которого Данте видел перед тем, как Немец его убил. Кем был этот паренек, если не тем, чье место он занял? Это и был настоящий Данте Валле, который никогда бы не превратился в Данте Торре. Он никогда бы не стал играть в блек-джек в Дубае, не отведал бы коктейль «беллини» в венецианском «Гарри-баре» и не попробовал бы копи-лювак, посчитав его доказательством существования Бога. Описывая мальчика из второй башни, Данте описывал самого себя. Его так и не нашли, потому что никто не верил, что он пропал.

Заметив проезжающее мимо такси с включенной шашкой, он неожиданно для себя остановил его взмахом руки. Когда он назвал таксисту адрес, тот недовольно поморщился, не желая ехать в такую даль, но все-таки согласился.

Данте плюхнулся на заднее сиденье и прислонился щекой к окну. Мимо пролетал смазанный пейзаж, разглядеть который он даже не пытался. Они свернули с бульвара и выехали на дорогу, проходящую через разбросанные между Кремоной и Мантуей поселки. Вскоре сплошные стены палаццо уступили место разрозненным группкам приземистых домишек, кофейням «Мокарабия» и «Сегафредо» и церквям с примыкающими к ним игровыми полями. Все это сменилось одинокими виллами и сельской местностью. Когда начало смеркаться, показались первые фермы, первые белые металлические силосные башни, первые поля, уставленные стогами сена. Когда машина достигла съезда на дорогу к Аккуанегра-Кремонезе, Данте дал подробные указания таксисту. Он прекрасно знал маршрут. Поначалу он возвращался сюда сотни раз, как ревностный паломник, но вот уже более двадцати лет он здесь не бывал. Эти воспоминания, относящиеся к периоду после побега или, скорее, освобождения, принадлежали ему самому.

На закате Данте попросил водителя остановить такси на обочине грунтовой дороги, которая вела к развалинам фермы с заколоченными окнами и заросшей мхом кровельной черепицей.

– Вы точно хотите выйти здесь? – спросил таксист.

– Да. Как раз сюда мне и нужно, – расплачиваясь, ответил Данте.

– Если захотите вернуться, здесь такси нет.

– Зато есть поезд, – сказал Данте. – По крайней мере, в мои времена был.

– Не знаю, ходит ли он до сих пор. В любом случае город в той стороне. – Мужчина указал дорогу. – Далековато на своих двоих.

– Я люблю гулять пешком.

Данте со сжимающимся сердцем вышел из машины и направился к ферме, позади которой садилось огромное раздутое солнце. Стены были покрыты граффити и тэгами местных банд, неприличными надписями и гимнами Марко Пантани – погибшему в цвете лет местному велогонщику. Воняло ирригационной канавой и гниющей листвой. Запах ничуть не изменился.

«Я вернулся домой, – подумал он. – В единственный дом, который у меня когда-либо был».

Но возможно, это не дом. Это лоно, породившее его на свет после одиннадцати лет гестации. Прежде была только пустота.

Данте подошел к забору и прислонил глаз к трещине в закрытой на цепь деревянной калитке. Сквозь щель виднелся какой-то старый хлам, рухлядь, очередные граффити и карабкающиеся по стенам лозы. С левой стороны испещренных черными мазками пожара каменных руин зиял проем, в котором раньше находилась дверь в дом Бодини. Справа когда-то располагалась комната его матери, где после ее смерти никто не жил. Бодини вышиб себе мозги здесь, на нижнем этаже. Хлев отсюда видно не было. Данте помнил доносившееся из-за стен башни мычание и блеяние телят.

Обойдя ферму, он оказался на просторной, как футбольное поле, бетонной платформе, пошедшей трещинами от влажности и лет. Когда-то здесь высились силосные башни, в которых жили он и его матрица, его близнец. Пятнадцать лет назад новый мэр распорядился их снести: местные устали от нашествия мальчишек, рассказывавших о ферме леденящие кровь страшилки. Согласно их россказням, если в полнолуние произнести имя ребенка из башни, очевидцам являлся его призрак – что-то вроде Кэндимэна из долины По. Узнав о разрушении башен, Данте, не возвращавшийся сюда с тех пор, как покинул Кремону, целый день пытался разобраться в собственных эмоциях. Он чувствовал, что над ним совершено насилие, хотя и не смог бы объяснить почему.

На сером бетоне платформы темнели почти черные пятна – следы круглых оснований башен. Данте подошел к месту, где раньше находилась его башня, и снова ощутил гнет его стен, увидел свою кровать, отхожее ведро. Память безошибочно подсказывала, где все стояло. Он опустился на корточки в том месте, где когда-то читал принесенные Отцом отрывки и учил уроки. Внезапно послышался шум двигателя, и Данте заметил, что к платформе подъезжает белый фургон. Он подумал, что это, должно быть, какой-то местный фермер или сторож, нанятый муниципалитетом, чтобы разгонять любителей чернухи, которые до сих пор приезжали сюда ночью в поисках даровых острых ощущений.

Данте поднял здоровую руку в знак приветствия.

– Не беспокойтесь, я уже ухожу, – сказал он.

Человек за рулем не пошевелился. Уже почти стемнело, и Данте не видел за стеклом его лица.

Но неподвижность мужчины вызывала у него тревогу. Он снова помахал:

– Уже ухожу! Я ничего не сломал.

Данте спустился с платформы с дальней от фургона стороны. Он решил, что пойдет в обход, через заросли высокой травы, а потом выйдет на тропинку, ведущую к дороге. Перемазаться он нисколько не боялся.

Фургон коротко просигналил, и ему показалось, что мужчина за рулем ему помахал.

Данте не отреагировал, но водитель снова нажал на гудок. Теперь он ясно видел, что тот ему машет. Похоже, мужчина за рулем подзывает его к себе. Данте с опаской, подволакивая ноги, подошел к фургону. Стекло со стороны водителя начало опускаться.

Увидев, кто сидит за рулем, Данте попытался сбежать, но не успел.

Поначалу Коломба совсем не волновалась. Ну или почти не волновалась. Связаться с Данте она не могла, поскольку они оба выбросили мобильники, еще когда скрывались от полиции, и этот факт ее здорово нервировал. Приходилось каждые десять минут заглядывать в номер Данте, чтобы проверить, не вернулся ли он в гостиницу. Ближе к вечеру она позвонила Минутилло, но оказалось, что Данте не звонил и ему. Наконец она оставила на его двери записку, в которой предупредила, что ужинает в остерии «Ла Биссола» с Робертой из ЛАБАНОФ, и объяснила, как туда добраться.

Коломба приехала в ресторан в восемь вечера. В остерии, расположенной возле романской церкви, подавали отличную паэлью, совершенно не похожую на блюда местной кухни. Однако она едва дотронулась до еды – слишком беспокоилась из-за Данте и причины, которая привела ее на эту встречу. Она собиралась передать Роберте образец ДНК Валле и рассказать обо всем, что узнала. Хотелось бы, конечно, заблаговременно предупредить об этом Данте, но такая возможность ей не представилась, и она заранее чувствовала себя виноватой. К тому же она опасалась, что Роберта примет ее за сумасшедшую. К счастью, та отреагировала вполне нормально и после секундного замешательства сказала, что верит ей, пообещала передать образец коллегам-биологам и гарантировала максимальную конфиденциальность. По крайней мере, до получения результатов, о которых она обязана сообщить Спинелли.

– Ты уверена, что не ошибаешься насчет господина Валле? – спросила Роберта. Когда Коломба позвонила ей, чтобы назначить встречу, а та пригласила ее на ужин, они перешли на «ты».

– Абсолютно, – ответила Коломба. – Он это признал. По-моему, ему давно хотелось обо всем рассказать.

Роберта насадила на вилку кусочек курицы и медленно его прожевала.

– Мне довелось поработать над многими чудовищными делами, да и тебе, думаю, тоже. Но эта история затмила их все. Как поживает господин Торре?

– Не слишком хорошо.

– Я бы удивилась, если бы было иначе. Если увидишь его, передай, что я ему очень сочувствую.

Коломба улыбнулась:

– Он не любит, когда его жалеют.

– Но я его нисколько не жалею, совсем наоборот. У него потрясающая манера мыслить, и, хоть он и худой как палка, мне он кажется очень привлекательным, – откровенно признала Роберта. – Кстати, думаю, ты вправе знать, что госпожа Спинелли запросила разрешение на повторную экспертизу тел погибших во время парижского взрыва.

При упоминании Катастрофы Коломба, как всегда, почувствовала спазм в легких.

– Прокуратура возобновляет дело?

– Спинелли пытается, но это непросто. Насколько я поняла, помимо ваших с господином Торре показаний, нет никаких объективных доказательств существования помогавшего Немцу отряда, будь то в восьмидесятые или сегодня. Все связи, так сказать… теоретические. Думаешь, американские спецслужбы согласятся сотрудничать?

– Нет, – мрачно ответила Коломба. – Как и итальянские. Сама видела, как взвился этот клоун во время брифинга.

– Я не слишком удивилась, – сказала Роберта. – Они всегда так делают.

– Тебе уже приходилось иметь с ними дело?

– Меня как-то попросили провести экспертизу тел подозреваемых в терроризме, – пояснила Роберта. – И мне так и не удалось вытащить из спецслужб хоть какие-то сведения. Коммуникация осуществляется только в одном направлении. В конце концов, это ведь секретные службы.

– Точно. Обструкционизм – их конек, – заметила Коломба. – Девятнадцать погибших и десять похищенных, не считая парижских жертв и убийств, совершенных Отцом и Немцем в Риме за последние дни, но все держат рот на замке.

Роберта поднесла к губам бокал сангрии:

– Я сегодня видела полицейского, который тебя арестовал.

– Сантини? – изумилась Коломба. – Он что, в Кремоне?

– Да, я видела, как он заселялся в отель «Ибис». Я тоже там остановилась. Обычно я езжу в командировки из Милана одним днем, но завтра с утра у меня встреча с криминалистическим отделом, и я предпочитаю хорошенько выспаться.

– И что он тут забыл?

– Мне он об этом не доложил. – Роберта заговорщицки улыбнулась. – Кажется, Спинелли взялась за него не на шутку. Добраться до Де Анджелиса ей не удалось, но у Сантини нет таких влиятельных покровителей.

– Для человека, который вечно торчит в лаборатории, ты неплохо осведомлена, – заметила Коломба.

– Вообще-то, здесь я не слишком много времени провожу в лаборатории, – улыбнулась Роберта. – Приходится целые дни просиживать в суде на встречах с местными прокурорами и экспертами. Признаюсь, от этих встреч я устаю гораздо больше.

К столику подошел хозяин и осведомился, не желают ли они чего-нибудь еще. Женщины заказали кофе и попросили счет.

– Как продвигается идентификация тел? – поинтересовалась Коломба.

Роберта бросила взгляд на соседний столик, чтобы удостовериться, что никто не слышит, как она говорит о трупах: тема могла любому подпортить аппетит.

– Мы составили список имен пропавших, совпадающих по возрасту с людьми, чьи останки обнаружены в цистернах, – наконец сказала она. – Теперь мы постараемся связаться с родственниками и взять у них образцы ДНК для сравнения. Правда, я пока не знаю, сколько из найденных останков сохранились достаточно хорошо, чтобы быть нам полезными. Кстати, мне нужен также образец ДНК господина Торре, чтобы сопоставить данные.

Коломба кивнула:

– Было бы прекрасно узнать, кто он на самом деле.

– Не слишком обольщайся. Прошло много времени. Как и для этих бедняг, что кончили на дне озера. Нам повезет, если удастся установить личности хотя бы двух или трех погибших.

– Не слишком ли ты усугубляешь?

– В холодильниках ЛАБАНОФ лежит почти сотня безымянных трупов, хотя их останки предоставляют гораздо больше материала для анализа, чем осколок зуба, растворенный в серной кислоте. – Роберта улыбнулась. – Кое-кто из коллег назвал бы меня безнадежной оптимисткой.

Когда в десять вечера Коломба вернулась в гостиницу, в лобби ее поджидала кучка фотографов и журналистов: по городу уже разлетелся слух о том, где остановились двое новоявленных героев. Ее ослепили вспышки камер, а главное, она не привыкла быть в центре внимания, и внезапная популярность отнюдь не пришлась ей по душе. Отказавшись отвечать на вопросы репортеров, она взбежала по лестнице и обнаружила, что с двери Данте исчезла записка. Облегченно вздохнув, она постучала, но ей так никто и не ответил.

Коломба снова спустилась и под вспышки парочки запоздавших папарацци подбежала к стойке ресепшен. Портье встретил ее извиняющейся улыбкой:

– Мы пытались их прогнать, синьора, но они все приходят и приходят.

– Я здесь не из-за этого, – резко оборвала его она. – Мой друг, Данте Торре. Можете вы мне сказать, он в номере или снова ушел?

Портье сверился с компьютером:

– Боюсь, он покинул гостиницу.

Коломба не сразу поняла:

– Простите?

– Он расплатился по счету и уехал.

– И не просил ничего мне передать?

– Нет.

Она покачала головой:

– Быть не может. Это на него не похоже.

Как бы Данте ни расстроился, он бы ее так не бросил.

– С кем он говорил?

– С управляющей. Позвать ее?

– Да, спасибо.

Портье исчез в задней комнате. Один из фотографов тут же подскочил к Коломбе и молниеносно защелкал старой зеркалкой.

Она свирепо уставилась на него:

– Вы начинаете всерьез действовать мне на нервы.

– Я просто делаю свою работу, синьора. – Фотограф попятился, не переставая снимать. – А лобби гостиницы – это общественное место.

– Но мое лицо, блин, не общественная собственность.

– Очень жаль. Вы красивая женщина.

Коломба почувствовала искушение схватить мужчину за воротник и хорошенько отделать. К счастью, в этот момент ее позвала управляющая – строгая с виду женщина лет сорока.

– Госпожа Каселли… какие-то проблемы?

– Да. Вы видели, как уезжал господин Торре? Он показался вам… – Коломба замялась в поисках подходящего слова, – нормальным? – беспомощно заключила она, осознавая, что в отношении Данте понятие нормальности неприменимо.

– Простите, но я действительно не могу вам помочь. Персонал гостиницы не вправе нарушать неприкосновенность частной жизни… Постарайтесь понять.

– Но вам ведь известно, кто мы такие, верно? И почему мы в Кремоне? – спросила Коломба.

Управляющая вздохнула:

– Да, синьора.

– Так не заливайте мне про неприкосновенность частной жизни. Видели вы его или нет?

– Нет. Он расплатился по телефону, предоставив номер своей кредитной карты. Это было около девяти вечера.

– А как же его вещи?

– Он распорядился, чтобы их доставили в его римскую квартиру, и даже заплатил за пересылку.

– Не может быть, – сказала Коломба. Ее сердце бешено заколотилось, и в груди сжалось от тревоги. Она с трудом сохраняла ровное дыхание.

Управляющая встревоженно вгляделась в ее лицо:

– Синьора… уверяю вас, все так и было.

– И вы уверены, что звонил именно он?

Управляющая заколебалась:

– Наверное. Мы никогда прежде с ним не беседовали.

Коломба бегом вернулась к себе в номер и достала из кармана свернутый листок бумаги, заменявший ей записную книжку на случай чрезвычайных обстоятельств. Она собралась было набрать номер Спинелли, но в последний момент остановилась. Пришлось бы объяснить, что перед уходом Данте поссорился с Валле, и начальница прокуратуры вряд ли разделила бы ее тревогу. В конце концов, Данте не малолетний и не считается подвергающимся опасности свидетелем – он уже рассказал все, что знал, и к идентификации кого-либо из виновных его показания не привели. Даже если Спинелли согласится отправить на его поиски карабинеров, Коломбе придется отсиживаться в гостинице и дожидаться новостей, не зная, ищут Данте или нет и если да, то как продвигаются поиски. И потом, о разыскных действиях узнает Отец. В этом она не сомневалась.

Коломба положила трубку стоящего на прикроватном столике телефона. Нужно найти другой способ, и в данный момент в ее голове вырисовывалась единственная альтернатива.

«Надо быть сумасшедшей, чтобы даже рассматривать такую возможность», – подумала она. Но не попытаться было нельзя.

Коломба узнала у портье адрес отеля «Ибис», расположенного в двадцати минутах ходьбы от ее гостиницы, и уже через пятнадцать минут была на месте. Она притворилась, что ее ждут, и заставила администратора назвать ей номер комнаты.

Заросший щетиной Сантини открыл дверь в одной майке. От него несло потом. Когда Коломба сказала ему, чего хочет, он впервые за долгое время от души расхохотался. Однако, отсмеявшись, позволил ей войти.

Тем временем к Данте медленно возвращалось сознание. Последним, что он помнил, было опускающееся оконное стекло фургона. Потом наступила темнота. Та же удушающая темнота со вкусом ткани и запахом его дыхания сдавливала ему виски и сейчас. Наконец кто-то сорвал с его лица капюшон, и Данте увидел, где находится.

Он закричал.

Сантини выслушал рассказ Коломбы, сидя на односпальной кровати и допивая купленную в гостиничном баре бутылку пива. Комната насквозь провоняла табачным дымом, хотя полицейский из следственного управления оставил приоткрытым окно.

– Возможно, твой дружок и правда вернулся домой, – наконец произнес он.

Коломба раздраженно покачала головой:

– Я в это не верю.

– Потому что он с тобой не попрощался?

– Если бы он был настолько потрясен, что сбежал, забыв о хороших манерах, то и за комнату забыл бы заплатить, – стараясь сохранять спокойствие, сказала Коломба. – Он старомоден и наверняка заплатил бы и за мое проживание, потому что оба номера бронировал он.

– Ну, это еще неизвестно. Люди не всегда поступают предсказуемо, особенно в состоянии стресса.

– Я уже видела его и расстроенным, и потрясенным и знаю, чего ждать. Нет, звонил кто-то другой. Кто-то выдал себя за него.

– Немец за решеткой и больше не представляет никакой опасности.

Коломба покачала головой:

– Нет, опасен Отец. А он все еще на свободе.

– Покажи мне хоть одно доказательство, что он существует.

– Я знаю только, что Данте в это верил и что он был прав с самого начала, еще с тех пор, как в Пратони пропал Лука Мауджери. И если бы ты его послушал, – распалившись, добавила она, – то не выставил бы себя таким идиотом.

Сантини откинулся на подушку:

– Умеешь ты просить об услугах, Каселли.

Коломба подтянула к себе единственный в комнате стул и уселась на него верхом.

– Я не прошу тебя об услуге.

– Вот как?

– Я прошу тебя поступить правильно.

Сантини фыркнул:

– Не смеши меня.

– Но это действительно правильно. И даже если ты мне не веришь, это все равно лучше, чем надираться здесь, оплакивая свои беды.

Сантини закрыл глаза.

«Что со мной не так? Почему в последнее время из всех возможных решений я всегда выбираю самое глупое?»

– Я сделаю пару звонков, и посмотрим, что из этого выйдет, – сказал он.

Ему снова захотелось рассмеяться.

Звонков пришлось сделать побольше, но отыскать следы Данте в таком маленьком городке, как Кремона, оказалось легче, чем они думали, в том числе благодаря содействию пары подчиненных Сантини, который едва ли не ноги об них вытирал. Быстро вычеркнув поезда, автобусы и автопрокаты заодно с больницами, моргом и другими гостиницами, они нашли таксиста, чью машину Данте поймал на бульваре. Тот сообщил им по телефону, что высадил его у старой фермы.

Около полуночи Коломба и Сантини подъехали к ферме на его служебной машине, осмотрели ее при свете фонарика и, обойдя развалины, оказались перед бетонной платформой.

– Это здесь его держали? – спросил Сантини.

– Да, – ответила Коломба. – Хотя башен больше нет. Но зачем он сюда приехал?

– Ностальгическое путешествие. – Сантини огляделся по сторонам: единственным источником света был их фонарь. – Здесь его нет. А такси без мобильника не вызовешь. Значит, он ушел пешком.

Коломба жестом показала, чтобы Сантини осветил окрестности.

– Или кто-то его забрал. Здесь недавно проезжал автомобиль, – сказала она, глядя на оставшиеся в мягкой земле колеи шин.

– Автофургон, – уточнил Сантини. Он знал, о чем говорит. – Но это мог быть какой-нибудь фермер, живущий неподалеку.

– Посвети сюда, – сказала Коломба, указывая на бетонную платформу.

Сантини направил луч фонаря вниз: на бортике платформы виднелось несколько темных полос.

– Засохшая грязь. Кто-то вытер здесь ноги.

– Не кто-то, а Данте. И он не вытирал ноги. Иди сюда.

Подойдя поближе, Сантини увидел, что это не просто темные полосы: кто-то носком ботинка вычертил на платформе буквы и цифры. «ЕН29».

– Это часть автомобильных номеров, – сказала Коломба. – Все еще веришь в совпадения?

Сантини со вздохом достал телефон.

Пока Сантини связывался со своим отделом, Данте снова очнулся в тюрьме и на этот раз не сразу провалился в забытье.

«Меня чем-то накачали, – понял он. Мысли ползли, как улитки. – Лошадиной дозой транквилизаторов».

Шея ныла, – должно быть, ему сделали укол в яремную вену.

Что бы ему ни вкололи, лекарство действовало. Оно не только отупляло. Благодаря ему Данте почти мог вытерпеть нахождение в тесном прямоугольном замкнутом пространстве площадью шесть на три метра, все проемы которого были намертво заколочены. Помещение озарял тусклый зеленый свет стоящего в углу детского ночника. Изолированные стены были покрыты вагонкой. Осмотревшись, он увидел пластиковую столешницу с раковиной, кухонные шкафчики, стол, стул и двухъярусную кровать. Данте лежал на нижней койке. Его шею обхватывал предназначенный для крупных собак ошейник с висячим замком, от которого тянулся приваренный к изголовью кровати металлический трос. Он подергал за трос онемевшими от транквилизаторов руками, но кольцо не подалось, а кровать оказалась привинченной к полу.

Пытаясь определить длину поводка, Данте резко дернулся, и ошейник на миг сдавил ему горло. Хотя рванулся он не так уж и сильно, но успел почувствовать, что задыхается, и прилив адреналина разогнал медикаментозный туман. Данте показалось, что стены тисками надвинулись на него и вот-вот раздавят. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но закричать так и не смог. Он снова начал терять сознание, и в голове промелькнула последняя ясная мысль. Мысль о Коломбе.

Она все знает, в этом он не сомневался. Она придет за ним. Вопрос лишь в том, успеет ли она его спасти.

– Это не автомобильные номера, – сказал Сантини Коломбе.

Они все еще находились на ферме, дрожа от промозглого холода. Ни у одного фургона нет номеров, которые бы начинались или кончались этими знаками, объяснил он. Такие номера есть только у легковых машин, а их полным-полно.

– Или Торре ошибся, – сказал Сантини, – или ошибаемся мы. Откуда нам знать, может, вечером кто-то играл в грязи в морской бой.

Коломба покачала головой:

– Нет. Это был Данте. Он пытался навести нас на след.

Сантини закурил.

– Не слишком ли ты уверена?

– Говорю тебе, я знаю, как он рассуждает.

Но вправду ли она так хорошо его знает? Ей оставалось лишь надеяться на свою правоту, ведь номера – единственная ниточка, связывающая ее с Данте.

– Можешь позвонить в дорожную полицию?

– Здесь нет камер.

– Но может быть, фургон выехал на шоссе. Мы знаем примерное время и часть номерных знаков. Этого больше чем достаточно. Им стоит всего лишь проверить по базе.

Коломба говорила о системе «Сэйфти тьютор», которая регистрировала номера транспортных средств, проходивших через ворота трасс, и отправляла их в центр обработки информации в Сеттебаньи, где они анализировались, чтобы выявить возможные превышения скорости. Полиция могла получить доступ к данным системы, однако требований на розыск беглых преступников и угнанных машин было так много, что без срочного официального запроса или хороших связей получить быстрый ответ было невозможно. К счастью, связи у Сантини имелись.

Они дожидались ответа в придорожном баре при табачной лавке, которая обслуживала дальнобойщиков, а потому не закрывалась допоздна. В два часа ночи телефон Сантини зазвонил. Когда он повесил трубку, Коломба заметила, что от усталого, безразличного выражения, не сходившего с его лица в последние несколько часов, не осталось и следа.

– О’кей.

– О’кей – что?

– О’кей, ты была права.

Коломба мгновенно опустила черствую бриошь, которую пыталась в себя запихнуть, обратно на блюдце.

– Они нашли номера?

– Да. На белом фургоне «фиат-дукато». Но согласно единой европейской базе данных «Еукарис», эти номера принадлежат списанному «Фиату-пятьсот».

– Значит, номера краденые. Где камеры засекли фургон?

– В окрестностях Болоньи, во Флоренции, а потом в Риме. Два часа назад фургон съехал с шоссе на улицу Салария, и мы его потеряли.

– Данте привезли обратно в Рим. Отец там, – пробормотала Коломба.

– Каселли, нам нужно поднять тревогу.

– Нет, – решительно сказала она. – Отец сразу узнает.

– Как?

Коломба покачала головой:

– Он убил Ровере, потому что понял, что тот у него на хвосте. И послал Немца к Хорхе, как только парень вышел из тюрьмы. Отец получает сведения из первых рук.

– Думаешь, он один из нас?

– Или дает на лапу кому-то вроде тебя. До недавних пор я даже думала, что как раз тебе он и приплачивает. Ну или Де Анджелису. – Коломба закусила губу. – А то и обоим.

– Мне-то уж точно никто не отстегивает. Да и насчет Де Анджелиса можешь не беспокоиться, тем более что он подал в отставку.

– Уверен?

– Слушай, я не один день с ним проработал. Ради карьеры Де Анджелис готов на все, и он никогда не отказывал в услугах тем, кто мог быть ему полезен. Но он не убийца. И даже не сообщник убийцы. – Сантини пожал плечами. – Допустим, Де Анджелис сливал информацию Отцу, не зная, кто он такой на самом деле. Но сейчас у него при всем желании ничего не выйдет. Коллеги стараются держаться от него подальше. Так что будь спокойна.

Коломба молча покачала головой, и Сантини понял, что она на грани. Тут-то и надо бы все бросить, но он снова упустил момент.

– Послушай, Каселли, – рассудительным тоном начал он. – Мы можем связаться с полицией, но шуму не поднимать. Просто сообщим им об угоне фургона. Как бы хорошо ни был осведомлен Отец, он не может знать все. Информация пойдет напрямую в мой отдел.

– Ты так доверяешь своим сослуживцам? – со злостью спросила она.

– Тебя послушать, так я вообще никому не должен доверять. Возможно, ты и права. Но вдвоем мы ничего не добьемся.

Коломба снова на несколько мгновений прикусила губу.

– Сколько ты добирался до Кремоны?

– Четыре часа. Со включенной сиреной.

– Посмотрим, удастся ли нам вернуться быстрее. – Она встала. – Объяви фургон в розыск. Мы возвращаемся в Рим.

Третье, а быть может, и четвертое – память путалась – пробуждение Данте было чудовищным. Если раньше его накачивали лошадиными дозами транквилизаторов, то сейчас ему как будто сделали химическую лоботомию. Его безудержно трясло, а в голове проносилась карусель сливающихся и накладывающихся друг на друга кадров. Образы из прошлого и ночных кошмаров казались одинаково реальными. Данте низвергался в ад, томился в башне, бежал от незримого врага, лежал в больничной смирительной кровати, метался по объятой пламенем крытой террасе собственной квартиры.

Он был мертв.

«Нет, – подумал он. – Я еще жив. Я еще нужен ему живым».

Он попытался сесть, и шею снова сжал тугой ошейник, однако нового приступа паники у Данте не случилось. Тиски ошейника даже помогли ему вернуться к реальности и напомнили, где он находится: он пленник, он заживо погребен в тесной конуре. Наркотик, путающий мысли, на этот раз сработал: Данте не потерял сознания и не закричал.

Сдерживая судороги, он спустил ноги с кровати. Пока он был в отключке, кто-то снял с него ботинки, и через носки ощущался холод пола. Пол походил на пластиковый, а под ним, судя по звуку, была пустота. Где бы его ни держали, это явно не квартира, – возможно, очередной контейнер. Здоровой рукой он ухватился за замок ошейника. Увидеть его Данте не мог, но узнал на ощупь: это был «Мастер лок» с кодом из сорока цифр. Шестьдесят четыре тысячи возможных комбинаций. Если вводить по одной комбинации каждые двадцать секунд, на то, чтобы перепробовать их все, уйдет больше трехсот часов. Что-то подсказывало ему, что трехсот часов у него нет. А возможно, нет и тридцати. Когда-то он знал один прием, позволяющий подобрать код быстрее. Нужно лишь отыскать его в выгребной яме, в которую превратился мозг.

Понемногу к горлу поднялась невыносимая тошнота, и Данте понял, что больше не может сдерживать рвоту. Он поискал глазами, куда можно опорожнить желудок, и увидел…

«Железное ведро. Точь-в-точь как в башне. Я вернулся назад».

Данте подтащил к себе ведро, и его вырвало желчью. На долгую минуту сознание затуманилось.

Придя в себя, он понял, что, свернувшись калачиком, лежит на кровати. Во рту ощущался мерзкий кислый привкус. Он постарался убедить себя, что башни больше не существует, а он провел на свободе двадцать пять лет, но знал, что лжет самому себе. Заточение никогда не прерывалось. Оно лишь временно расширилось, включив в себя целый мир, а теперь снова сжалось до размеров тюремной камеры. В этот момент часть стены распахнулась, и Данте осознал, что все это время смотрел на тщательно замаскированную дверь. Он наконец понял, где находится: его держали то ли в большом трейлере, то ли в доме на колесах. Под ноги падал янтарный свет уличного фонаря.

«Не смотри наружу, – сказал ему голосок маленького Данте. – Это против правил. Тебя накажут».

Мучительно захотелось зажмуриться, но он усилием воли держал глаза открытыми. За дверью виднелся утрамбованный двор и что-то вроде алюминиевых крыш. Проход загораживал мужчина лет шестидесяти. Данте уже его видел: это был водитель фургона, тот самый, что схватил его на ферме и сделал ему первый укол. Он уже тогда его узнал, хотя на фотографии, найденной Коломбой в доме Феррари, тот был гораздо моложе. Это был один из солдат Немца – это он показывал камере большой палец, сидя на платформе грузовика, с висящими на шее армейскими ботинками.

Мужчина тотчас же отошел, и в дверном проеме появилась другая фигура – долговязый мужчина в рабочем комбинезоне, толстых перчатках и подшлемнике. Его глаза закрывали зеркальные очки.

Прошло много лет, и его тело сильно изменилось. Он похудел и уже не так уверенно двигался. Но, войдя внутрь и дождавшись, пока помощник закроет за ним дверь, мужчина склонил голову набок, как будто желая посмотреть на него с другого ракурса. И по этому движению Данте окончательно убедился, что не ошибается.

На этот раз перед ним действительно Отец.

Плохие новости пришли, когда они проехали Флоренцию. Сантини дремал, повиснув на ремне безопасности, а Коломба вела машину, подставляя лицо врывающемуся в приоткрытое окно ветру. Мобильник Сантини зазвонил, и он, еще не открыв глаза, схватил телефон.

– Да, – пробормотал полицейский. – Они проверили?.. – добавил он, немного проснувшись. – Нет, забудьте. – Он повесил трубку.

– Фургон? – спросила Коломба. Поясница и внутренности ныли от напряжения.

– Да. – Сантини потер глаза. – Его нашли возле Итальянского форума[261]. Пустым. Они сменили автомобиль, но нам неизвестно, на чем они уехали, потому что там нет камер слежения. Сомневаюсь, что это случайность.

Коломба ударила кулаком по рулю:

– Черт!

– Можно отправить туда криминалистов. Возможно, они что-то найдут, – сказал Сантини.

– Тогда Отец отец точно обо всем узнает. К тому же это займет слишком много времени.

– Каселли, других вариантов у нас нет.

Коломба глубоко вздохнула:

– Слушай, Отец провернул трюк в гостинице, чтобы выиграть время. Он должен думать, что мы еще далеко позади, иначе Данте покойник.

– И для чего ему понадобилось время? – спросил Сантини.

– Я не знаю. Но Данте это ничего хорошего не сулит, – дрогнувшим голосом ответила она. – Если мы разошлем ориентировку, Отец поймет, что обстоятельства против него. Он чудище из страшных сказок, черный человек, который крадет детей. К нам поступят тысячи наводок, и одна из них может оказаться точной. Поэтому он исчезнет, но прежде избавится от Данте. Мы должны держаться в тени, пока совсем не отчаемся.

– Каселли, я уже отчаялся, – сказал Сантини. Судя по его виду, так и было. Чувство безнадежности усугубляла накопившаяся усталость. – Я не впервые расследую похищение и успел кое-чему научиться: поиск заложника – не минутное дело. Без команды нам не обойтись.

– Команда – это мы.

Сантини покачал головой:

– Нас двоих недостаточно.

– У нас есть мозги. Мы знаем об Отце все. Единственное, что нам нужно, – это понять, чем он занимается сейчас. – Коломба схватила бутылку воды, выпила последний глоток и бросила ее на заднее сиденье. – Начнем с похищения. Как он узнал, где найти Данте?

Сантини закурил, и Коломбе пришлось смириться: по этому поводу они поцапались, едва выехали с фермы.

– Отец следил за ним с того момента, как он вышел из отеля, – ответил Сантини. – Или даже с момента, когда он выписался из больницы.

– Данте убежден, что он наблюдал за ним и раньше.

– С каких пор?

– С тех пор, как он сбежал из башни.

– Не знаю, так ли это, но он точно не сбежал, – сказал Сантини. – Ему позволили уйти.

Коломба удивленно покосилась на него и снова перевела глаза на дорогу:

– Почему?

Сантини опустил стекло, чтобы стряхнуть пепел, и вызвал крошечный вихрь.

– Разве можно угрохать столько труда, чтобы создать что-то типа клона другого человека, и даже не взглянуть, как тот себя поведет на свободе? Они устроили ему «дорожные испытания».

– Согласно Данте, они прикрыли проект, – сказала Коломба. Доводы Сантини показались ей неубедительными.

– И Торре по чистой случайности оказался единственным, кому удалось спастись?

Коломба поняла, что он прав. Раньше ей это и в голову не приходило, – услышав версию Данте, она, не раздумывая, в нее поверила.

– Если Отец и правда за ним наблюдал, то как, по-твоему, он мог это делать?

– Да как обычно. Жучки в квартире… Слежка за домом, – ответил Сантини. – И потом, раз уж речь о медицинском эксперименте, Отец наверняка имел доступ к его медкарте и результатам анализов. Как иначе он бы мог отслеживать его состояние?

Внезапно Коломбу осенило, и машину слегка повело на скорости сто восемьдесят километров в час.

– Клиника!..

– Какая еще клиника?

– У меня в жакете листок бумаги с номерами телефонов, – не отвечая, сказала Коломба. – Набери номер Валле и поставь на громкую связь.

– В следующий раз поведу я. Надоело заменять тебе секретаря, – проворчал Сантини, но сделал, как было сказано.

Из динамика донесся сиплый голос Валле.

– Кто это, что случилось? – прохрипел он.

– Это Каселли.

– Что случилось? Что-то с Данте? У него проблемы?

«Он действительно за него переживает или придуривается?» – спросила себя Коломба.

– Нет, все нормально. Но я должна задать вам вопрос. Вы помните швейцарскую клинику, куда отправляли Данте?

Валле закашлялся:

– Помню, конечно.

– Как она называлась?

– А у него вы не можете спросить?

– Как, на хрен, она называлась? – рявкнула Коломба.

Сантини подпрыгнул.

– «Эйхе». Она называлась «Эйхе». – Валле проговорил название по буквам. – Она находилась в Эрленбахе, недалеко от Цюриха. На озере.

Коломба знаком показала Сантини, чтобы тот все записал. Он вытащил из кармана пиджака ручку и записал название на найденном в бардачке счете за электричество.

– Почему туда?

– Что?

– Почему вы отправили Данте именно туда? Как вы ее нашли? – снова рявкнула Коломба.

– Мне ее посоветовали.

– Кто?

– Не помню.

– Как можно не помнить такую важную вещь? – Будь он рядом, она бы его придушила.

Дыхание Валле стало еще более затрудненным.

– Кто-то из больницы. Господи, двадцать пять лет прошло!

– Кто?

– Да не помню я! Может, скажете, наконец, зачем…

Коломба вырубила громкую связь, ударив ладонью по рулю.

– Почему ты так зациклилась на клинике? – спросил Сантини.

– По двум причинам, – ответила Коломба и сверилась с навигатором: до Рима оставалось еще по меньшей мере полчаса. Она обогнала грузовик, водитель которого, заметив мигалку, съехал на обочину, чтобы дать ей дорогу. Поскольку пробок не было, сирену включать не пришлось. – Во-первых, Отец – врач или ученый со связями в медицинских кругах. Он торгует наркотиками и когда-то отвечал за медицинские процедуры, проводившиеся в рамках итальянского подпроекта «МК Ультра».

– Эта история мне кажется не слишком правдоподобной, Каселли.

– Придется тебе в нее поверить, потому что другой у нас сейчас нет. Во-вторых, после освобождения Данте пять лет провел в этой самой «Эйхе». Если Отец хотел быть в курсе его состояния, он должен был находиться в клинике. Еще неизвестно; может, он сам и добился, чтобы Данте туда отправили, с помощью какого-нибудь сообщника.

– Думаешь, Отец был одним из докторов?

– Надеюсь. Может, он и не был его лечащим врачом, ведь Данте мог его узнать, но я не удивлюсь, если он сидел в соседнем кабинете. Или время от времени прогуливался по клинике, пользуясь расположением коллег.

– Ты сама-то понимаешь, что гадаешь на кофейной гуще?

– Можешь предложить что-то получше?

Сантини на несколько секунд задумался.

– Нет. Но даже если ты права, «Эйхе» – швейцарская клиника. Чтобы получить список персонала, работавшего там двадцать лет назад, нужен международный судебный запрос. И потом, даже если мы заполучим этот список, вряд ли возле должности одного из врачей будет стоять пометка «похититель».

– Отец – итальянец. Данте сказал, что у него не было никаких особенностей произношения. А немецкий акцент трудно не заметить. За одиннадцать лет у него бы проскочило хоть одно словечко на родном языке. И поверь, Данте бы это запомнил.

Сантини пожал плечами:

– Вряд ли в больнице было много итальянцев. Мы могли бы легко их проверить, но, так или иначе, списка у нас нет.

– Зайди на сайт «Эйхе».

Сантини уткнулся в смартфон. Пока он искал нужную клинику, Коломба отчаянно копалась в памяти. Она чувствовала, что упускает что-то важное. Что-то, что сказал ей Данте… Черт, она устала как собака. Мозг отказывался соображать.

– Такой клиники нет, – сказал Сантини. – Может, мы не расслышали название? Постой-ка… Есть страничка на немецком… – Он посмотрел на нее. – Не поверишь, но я говорю по-немецки.

– Не поверишь, но мне по фигу. Что там написано?

– Клиника закрылась десять лет назад. Зато не нужно искать судебного магистрата, который согласился бы подать запрос.

При словах «судебный магистрат» у Коломбы случилось сатори.

– Данте пришлось доказывать свою дееспособность в суде, – торжествующе сказала она. – Он наверняка предоставил медицинское заключение из клиники.

– Если так, оно должно было быть приобщено к протоколу, – заметил Сантини. – Если на заключении стоит имя врача, мы сможем пробить его по базе. Но если это швейцарец, без содействия их полиции или Европола не обойтись.

– Давай пока раздобудем решение суда.

Сантини посмотрел на часы:

– Сейчас пять утра, суд еще не работает.

– В маленьких городках все проще. На листочке записан номер мобильника Спинелли. Позвони ей.

Сантини заартачился. Спинелли смешала его с грязью, к тому же он не верил, что она их послушает. В конце концов он набрал номер Спинелли. Он едва мог поверить своим ушам, когда Коломба принялась ее умасливать и упрашивать помочь им в обход всех существующих процедур, за исключением одной: долг обязывал Спинелли сделать все возможное, чтобы спасти человеческую жизнь.

Через двадцать минут изумленный секретарь Кремонского суда был разбужен телефонным звонком. К счастью, у него были запасные ключи от архива.

Несколько секунд Отец молча смотрел на Данте, а потом подошел к столу и сел на единственный стул. Данте снова забила дрожь, и он обхватил колени левой рукой. Здоровая ладонь судорожно сжимала замок.

– Привет, Сынок, – сказал Отец. – Рад видеть тебя снова.

Его голос изменился. Стал мягче, слабее. Речь стала менее разборчивой, как у стариков, которых мучают проблемы с зубами. По голосу Данте не узнал бы человека, державшего его в заточении. И все-таки в его речи было что-то неуловимо знакомое.

– Хватит… нести… ерунду, – пробормотал он. Его трясло. – Ты не мой отец.

– Я тебя вырастил. Сделал тебя тем, кто ты есть. Разве это не отцовская задача?

Не переставая дрожать, Данте покачал головой. Внутренний термометр подскочил, но благодаря циркулирующим в крови препаратам душа кое-как держалась в теле.

– Ты всего лишь… больной монстр. И превратил в монстра… меня. Тебе давным-давно пора сдохнуть.

Отец не сводил с него глаз:

– Ты стал сильнее. Но ты всегда был сильным. Я видел, как взрослые люди за несколько месяцев ломались и превращались в ничто. Переставали реагировать, бороться и пассивно дожидались смерти. Но только не ты. Ты прошел курс лечения до конца.

– Ты их… убил, – сказал Данте. Его не оставляло странное ощущение, что он уже слышал этот голос прежде. Перед ним, несомненно, сидел Отец, но его образ сливался с чьей-то другой знакомой фигурой. – Ты похоронил их… на дне озера.

– Поверь, это не доставило мне никакого удовольствия, – произнес Отец. – Но другого выхода не было. Если хочешь творить историю, нужно быть готовым идти на жертвы – маленькие и большие.

– А дети, которых ты… запер в контейнерах… их ты тоже решил принести в жертву?

Отец покачал головой:

– Данте, Данте… как же ты не понимаешь? Я был их единственной надеждой на исцеление. Вы с Коломбой даже не представляете, что натворили. Мне придется начинать все с нуля в другой стране. И я молюсь, что Господь позволит мне прожить достаточно долго, чтобы увидеть плоды своих трудов.

«Коломба? Почему он называет ее по имени?» Данте снова порылся в памяти, но воспоминания были обрывочными и размытыми.

– А я молюсь, чтобы ты поскорее сдох.

– Меня будут помнить, Данте. Меня запомнят как первопроходца. Мне все простится. Ты должен знать: я ничего не делал для себя. Никогда не искал славы. Мои труды – дар человечеству.

Данте был слишком обессилен, чтобы спорить.

– Зачем… – Он запнулся. Судороги мешали говорить. – Зачем я здесь? Чего ты хочешь?

– Я скучал по тебе, Данте. Хотел побеседовать с тобой. Сделать тебе подарок.

– Мне… мне ничего от тебя не нужно.

Отец наклонился к нему.

– Неужели тебе не интересно, кем ты был до тех пор, пока я не подарил тебе новую жизнь? – спросил он.

Данте показалось, что под лыжной маской тот улыбается.

Ровно в шесть часов утра владелец бара и табачной лавки «Голд», расположенных на римском проспекте Франчия, поднял ставни. Перед входом стояла пара изможденных, опасных с виду людей. Особенно его перепугал хищный блеск в зеленых глазах женщины. Он принял их за грабителей и решил было не отпирать, однако усатый мужчина прижал к стеклу полицейское удостоверение.

– Шевели задницей, – сказал он.

Бармен с улыбкой открыл дверь:

– Простите, просто меня уже дважды грабили.

– Приму это за комплимент, – хмыкнул Сантини.

Коломба показала на приклеенную к стеклу бумажку с надписью «Факс и ксерокс».

– Факс работает?

– Да, конечно, – отозвался бармен.

– Давай номер.

Бармен послушно назвал номер и занялся приготовлением их заказа: две чашки двойного эспрессо и тост. Коломба тем временем снова позвонила Спинелли и дала ей номер факса, чтобы секретарь мог отправить им нужные документы.

– Я завожу дело об исчезновении господина Торре, – сказала судья.

– Прошу вас, дайте мне время.

– Я обязана открыть дело. Но думаю, никто меня не осудит, если я сделаю это в рабочее время. Скажем, в полдесятого.

Коломба поняла, что это последний срок:

– Спасибо. Надеюсь, времени мне хватит.

– Не благодарите, – сказала Спинелли, прежде чем повесить трубку. – Скорее всего, мы обе наживем серьезные неприятности.

Коломба вернула мобильник Сантини. Ее нисколько не волновало, что с ней произойдет после того, как она найдет Данте. А уж если она его не найдет, ей тем более плевать на все на свете. Сантини начал с набитым ртом писать эсэмэс.

– Мне стоит волноваться? – прищурилась Коломба.

Сантини проглотил тост.

– О чем? Об этом? – Он развернул к ней экран и показал текст сообщения: «Не успею тебя забрать, Стеллина. Работаю. Попроси за меня прощения у мамы. Целую, папа».

– У тебя есть дочь? – изумленно спросила Коломба.

– Совместная опека, – пояснил он. – А что? Думаешь, такие, как я, не должны размножаться?

Она пожала плечами:

– Я думала, ты только работаешь, валяешься на диване и лижешь задницы начальства.

Он стиснул телефон:

– Жду не дождусь, когда с этой историей будет покончено. Глаза бы мои тебя не видели.

Бармен облокотился на стойку:

– Извините… Тут какой-то факс пошел. Кажется, для вас.

Коломба и Сантини наперегонки подбежали к стоящему на полке табачного стеллажа аппарату: каждому хотелось первым схватить вылезающий из факса листок. Коломба победила со значительным отрывом, но на бумаге был только герб суда. Она скомкала листок и бросила его в корзину.

– Если вам что-то понадобится, позовите меня, – испуганно сказал бармен.

– Да-да, иди, – грубовато отозвался Сантини.

Вторую страницу Коломба снова выбросила в мусор:

– Надеюсь, они не отправляют нам полный текст решения суда…

– Когда у нас будут имена, я сообщу их в свой отдел. Согласна? – спросил Сантини.

Коломба кивнула:

– Я тут подумала, что их можно сопоставить со списком сотрудников «Серебряного компаса». Это центр поддержки для проблемных детей, куда ходили Руджеро Палладино и половина других детей из контейнеров.

Сантини взглянул на очередной выползающий из факса лист и положил его на полку. На нем стояли имена судьи и судебного секретаря, составившего протокол. Эти сведения могли им пригодиться.

– Я знаю, что Спинелли уже прорабатывала это место, но пока без особых результатов. Большинство сотрудников были бескорыстными добровольцами. Это займет немало времени.

Сантини вскользь пробежал глазами следующую страницу. Обыкновенное крючкотворство законников: «вышеупомянутый», «нижеподписавшийся» и тому подобное. Он отправил листок в корзину.

Факс на какое-то время затих, после чего из него вылез лист, на котором не было машинописного текста суда. В правом верхнем углу был изображен стилизованный дуб – логотип клиники, – а под ним стояла надпись «EICHE KLINIK».

– Наконец-то, – сказала Коломба.

Это было заключение лечащего врача Данте, подтверждающее его полное выздоровление. К счастью, оно было переведено на итальянский. В конце пятистраничного документа стояла подпись доктора Майи Хаттер.

– Женщина! – разочарованно заметила Коломба. Хотя она и понимала, что Отец слишком осторожен, чтобы подставляться, но все-таки надеялась попасть в яблочко с первого раза.

– Возможно, у нее низкий голос.

– Данте бы на такое не купился, – отозвалась Коломба, которая и сама несколько секунд рассматривала ту же возможность.

– Я все-таки распоряжусь, чтобы ее нашли, – сказал Сантини, достав мобильник.

Однако документ пришел еще не полностью. Из устройства выползла еще одна страница с логотипом клиники. Заголовок гласил: «WISSENSCHAFTLICHE AUSSCHUSS».

– Что это значит? – спросила Коломба.

– Мм… – не отводя телефон от уха, ответил Сантини. – Погоди-ка… Wissenschaft значит «наука»… «научный комитет»! – наконец воскликнул он и вернулся к разговору с подчиненным, который что-то усталым голосом отвечал.

Факс снова тихо запищал и выключился. Коломба достала из лотка последний листок. На нем был список членов научного комитета. Дочитав его до середины, она почувствовала, что кровь отхлынула от ее сердца и сковала ноги. Она пошатнулась и оперлась о витрину.

Сантини прикрыл микрофон ладонью:

– Каселли, тебе плохо?

Она, онемев от потрясения, покачала головой и ткнула пальцем в список. Прочитав имя, Сантини, не прощаясь с собеседником, бросил трубку.

Отец вернулся в трейлер, и на этот раз в руках у него был крупный сверток. Положив свою ношу на стол, он остался молча стоять на ногах. Сообщив Данте, какой подарок его ждет, он сразу же ушел, чтобы тот успел вволю раздразнить свое любопытство.

Данте сел на кровати, прислонившись затылком к стене. Трясло уже не так сильно, но он чувствовал непреодолимую слабость во всем теле. Было тяжело дышать, а сердце колотилось как бешеное.

– Ты принес мне другой подарок? – с трудом выговорил он.

– Не совсем. Можно сказать, что это подарок для меня, – ответил Отец.

Он открыл сверток и достал картонную папку, жгут, пузырек с перекисью водорода и шприц, а затем сорвал с тюка ткань и бросил ее на пол. Под ней оказалась старая стопорезка – что-то вроде ятагана с деревянной рукоятью, прикрепленного к стальному основанию. Такие резаки раньше использовались в типографиях для разрезания бумаги на листы определенного формата с целью укладки в стопы.

При виде остро заточенного лезвия Данте вздрогнул:

– Для тебя?

– Небольшая демонстрация. Доказательство, что ты именно таков, каким я тебя считаю.

Он пододвинул стол так близко к кровати Данте, что ножки почти касались его тела, а затем подтащил к себе стул и сел. Теперь их разделяло меньше метра – длина металлического троса. Отец все рассчитал: Данте не сможет броситься на него, но дотянется до стола. И до стопорезки.

– И что же я должен тебе продемонстрировать?

– Свою силу воли, – ответил Отец. – Твердость духа. – Он взял со стола картонную папку. – Здесь все, что мне было известно о тебе на тот момент, когда ты был избран. Все, что я узнал от твоих родителей: где ты жил, в какой детский сад ходил… Все, что только можно знать о четырехлетнем ребенке.

– Мне было шесть, когда ты меня похитил, – возразил Данте.

Внутри нарастало мучительное желание кричать и рыдать, рвать и метать. Данте постарался взять себя в руки и сконцентрировался на профиле человека в лыжной маске, его шее и форме головы. Он не ошибается. Он знает, кто это такой. Знание придавало ему силы бороться с Отцом и мыслями о нем. Он никогда еще не был так силен. Отец – больше не безымянный призрак, не ускользающая тень прошлого.

– Боюсь, что нет. Если быть точным, тебе было четыре с половиной, – сказал Отец. – Ты почти совсем забыл свои первые дни в башне. Это было необходимо, чтобы в твоей истории не было противоречий, понимаешь? Мы с тобой провели вместе почти тринадцать лет, а не одиннадцать, как ты думал. Как я заставил тебя верить, – с ноткой удовлетворения добавил он.

– Тринадцать лет, – пробормотал Данте.

– Но быть может, узнав, кто ты на самом деле, ты вспомнишь и об этом. Кто знает? Мне и самому любопытно это выяснить. Но сначала… – Отец показал на стопорезку. – Сначала ты должен пройти испытание. Последнее, самое сложное испытание. Ты должен пожертвовать частью себя.

Желудок Данте сжался.

– Говори прямо.

– Мне нужна твоя больная рука.

От потрясения Данте окаменел.

– Ты сумасшедший, – через несколько мгновений прошептал он.

– У истины есть цена, Данте, – сказал Отец. – Ты всегда это знал. И я прошу не слишком высокую цену. Без руки, но со своим настоящим именем ты почувствуешь себя гораздо более целым, чем сейчас.

– Нет.

– Не бойся. Я помогу тебе все сделать правильно.

– Я не боюсь. Просто не хочу доставлять тебе такое удовольствие.

Отец серьезно кивнул:

– Выбор за тобой. Но я дам тебе еще минуту на то, чтобы принять решение. По истечении этих шестидесяти секунд я выйду отсюда и больше не вернусь. Ты упустишь последнюю возможность узнать то, чего всю жизнь был лишен, – свое настоящее имя. – Он подался поближе к нему, не забывая при этом держаться на безопасном расстоянии. – Неужели ты готов от этого отказаться? – Как бы Отец ни старался казаться бесстрастным, Данте различал в его голосе нотки удовольствия и удовлетворения.

– Наслаждаешься моментом? – спросил он.

– Я лишь делаю то, что необходимо.

Данте покачал головой:

– Ты притворяешься ученым. Возможно, когда-то ты действительно им был. Но сейчас ты лишь садист, одержимый властью. Страдания жертв тебя возбуждают. Ты ими упиваешься. И хочешь использовать меня в последний раз.

– Осталось еще двадцать секунд. – Отец прикоснулся ко лбу одетым в перчатку указательным пальцем. – Хронометр у меня вот здесь.

– Неужели ты и правда не осознаешь, что ты такое? Или ты лжешь даже самому себе?

– Десять. – Отец, забыв про подшлемник, попытался вытереть губы. – Обещаю, ты ничего не почувствуешь. Ну, почти ничего. Я помогу тебе попасть в сустав. – Он показал на шприц. – Введешь себе анестетик. А потом я тебя подлатаю. Совсем как раньше, когда ты резал себя в башне. Помнишь?

– Возможно, ты даже веришь в свою правоту.

Отец вскочил.

– Время истекло. Я ждал от тебя большего, – сказал он и направился к двери.

Данте не мог дать ему уйти.

– О’кей, – сказал он.

Отец замер:

– Да? Уверен?

Данте еще больше побледнел:

– Будь по-твоему. Больная рука напоминает о тебе. По крайней мере, я от нее избавлюсь.

Отец снова попытался вытереть губы. Его рука едва заметно дрожала.

– Молодец… Молодец.

Он снова сел за стол и протянул Данте жгут:

– Наложи его под локоть.

Данте снял пиджак.

– Ты наблюдал за мной все эти годы?

– Я не упускал тебя из виду, – ответил Отец. Он сбрызнул лезвие перекисью водорода и протер его тряпкой.

– Я всегда это знал, – сказал Данте.

– Знаю.

– И я всегда знал, что ты снова заберешь меня. Это был всего лишь вопрос времени. – Данте начал расстегивать рубашку.

– Поторапливайся, – приказал Отец, поглаживая лезвие защищенными толстыми перчатками пальцами.

Данте снял рубашку.

– Я подумывал даже вживить себе чип геолокации, но таких микросхем, которые можно было бы вшить под кожу, не существует, это все пустая болтовня. Чтобы его можно было отследить со спутника, чип должен быть размером с сигаретную пачку, и пришлось бы постоянно менять батарейки.

– Это я тоже знаю, – нетерпеливо сказал Отец.

– Я понял, что, если это случится, мне придется справляться самому. Если я снова окажусь в заточении, мне нужно уметь открывать любой замок. Я изучал замки годами. – Он взглянул на Отца. – И навесные в том числе, – добавил он.

Данте схватился за ошейник, сбросил его на пол и, перевернув стол, бросился вперед. Стопорезка рухнула на ноги Отца, и тот закричал от боли.

Данте, в свою очередь, упал на него и сжал его шею, хотя к рукам еще не полностью вернулась чувствительность.

– Если использовать точки запирания, количество возможных комбинаций уменьшается до восьмидесяти. Ты и это знал? До восьмидесяти. Это занимает полчаса. Такой замок я могу взломать даже с закрытыми глазами. – Он изо всех своих немногих сил сдавил шею мужчины.

Отец заметался, пытаясь вцепиться в него, но перчатки скользили по телу Данте.

– Нет, об этом ты не знал, верно? Ты знаешь не все. Ты всего лишь маленький человек за большой маской. Прямо как твой любимый волшебник страны Оз.

Дверь распахнулась, и в трейлер, размахивая дубинкой, вбежал человек, похитивший Данте на ферме. Данте отпустил Отца, схватил картонную папку и открыл обложку: внутри были только пустые страницы. Он выронил их за секунду до того, как палка ударила его по виску. Данте рухнул на пол. Его несколько раз пнули по ребрам. Что-то хрустнуло. Он отчаянно пытался оставаться в сознании.

Из бесконечной дали донесся голос Отца.

– Не убивай его! – кричал он. – И не дай ему потерять сознание!

Мужчина с дубинкой бросил Данте на кровать. Придерживая его коленом, он достал из кармана горсть пластиковых стяжек, которые нельзя снять, не разрезав. Такие наручники использует полиция во время уличных беспорядков. Мужчина заломил руки Данте за спину и связал ему запястья и ноги стяжками так туго, что перекрыл циркуляцию крови.

Затем он снова надел на него ошейник. Со связанными руками Данте уже не мог дотянуться до замка.

Отец тяжело поднялся. У него болели ноги.

– Даже не знаю, гордиться тобой или оскорбиться этой выходкой. Пожалуй, и то и другое.

– Лжец, – пробормотал Данте. – Обманщик. Дерьмо. Трус.

– Нет. Я сказал тебе правду. Я никогда не знал, кто ты такой.

Данте ухмыльнулся:

– Спасибо.

– За что?

– Я был одержим тобой всю жизнь. Кажется, я даже по-своему любил тебя, несмотря на все, что ты со мной сделал. Но сейчас я вижу тебя таким, каков ты есть. Чары разрушены. Ты меня освободил. Сколько бы ты ни держал меня взаперти, я свободнее, чем когда-либо прежде.

Отца передернуло от гнева. Он повернулся к человеку с дубинкой.

– Пригони бульдозер, – приказал он.

– И оставить вас здесь одного? – спросил мужчина. Данте впервые слышал, как он говорит.

– Теперь он не способен мне навредить.

Мужчина вышел.

Данте мог думать лишь об одном: «Бульдозер? Что они хотят со мной сделать?»

– Ты же понимаешь, что я не могу оставить тебя в живых, верно? – спросил Отец. – Но я тебя не брошу. Я буду с тобой до конца. – Он показал на потолок. – Здесь установлена веб-камера. Я буду за тобой наблюдать. Это тоже принесет пользу.

– Какую пользу?

– Я смогу лицезреть, как ведет себя больной клаустрофобией, когда его погребают заживо. До сих пор оставалось лишь полагаться на воображение, но ни один ученый еще не наблюдал за этим в режиме реального времени.

Данте попытался что-то сказать, но горло сомкнулось. Он задергался на кровати, стремясь вывернуться из стяжек, но они только глубже впились в кожу. Запястья начали кровоточить.

– Прощай, Сынок, – сказал Отец, открывая дверь.

– Я знаю, кто ты! – закричал Данте. – Я знаю, кто ты! Я тебя узнал! Ты приходил ко мне в гостиницу!

Отец остановился.

– Мне так хотелось посмотреть на тебя вблизи, – признал он и снял подшлемник. – Полюбоваться на свое творение.

Под маской скрывалось заостренное лицо патологоанатома Марио Тирелли.

Коломба сполоснула лицо ледяной водой в туалете бара. У нее только что случился небольшой приступ. На миг она перестала дышать, и ей пришлось с силой ударить кулаком по прилавку, содрав в кровь костяшки. Она продолжала бить по стойке, наслаждаясь болью, пока Сантини не схватил ее за руки. Сантини. Он поступал правильно, в то время как ее собственный разум помутился.

«Тирелли».

Она не могла в это поверить, но знала, что ошибки быть не может. Она вспомнила, как в Пратони Тирелли притворился, будто не обратил внимания, что удары убийцы были слишком точны и хладнокровны, чтобы их мог нанести находившийся в состоянии аффекта муж. А ведь от него никогда не укрывалась ни одна мельчайшая деталь.

«Потому что он знал, что это дело рук Немца».

Лежа в больнице, она сама попросила его проверить «Серебряный компас». Попросила тайно, потому что ему доверяла.

«А он решил, что пора от меня избавиться. Решил в этот самый момент».

Знал он и о том, что они с Данте вышли на детскую поликлинику. Поэтому и приказал убить Монтанари. Как раз его Коломба и просила узнать имя врача. Как он, должно быть, посмеялся.

Да и имена, которые он использовал… Тирелли обожал старые фильмы и телесериалы. Зардоз… Коломба вспомнила, что Маркус Уэлби, на чье имя была оформлена виртуальная кредитка, был врачом – главным героем старого сериала, который смотрела ее мать, когда она была еще девчонкой. Он одурачил всех, и прежде всего – ее саму.

Она и была его осведомительницей, его главным кротом.

«Идиотка. Если что-то произойдет с Данте, виновата будешь ты».

Коломба закрыла кран с такой силой, что погнула пластиковую трубу, затем вытерла лицо и вышла из туалета.

Дожидавшийся у двери Сантини вместе с ней вышел на улицу. Теперь в баре были и другие посетители – по большей части строители и работяги.

– Ты нашел номер? – спросила Коломба.

– Вот он. – Сантини протянул ей телефон с уже набранным номером.

На пятом гудке раздался сонный голос Ансельмо из почтовой полиции. Когда Коломба представилась, он на несколько секунд потерял дар речи. Что ей сказать? Поздравить с освобождением? Или послать куда подальше – ведь по ее милости в его отношении завели внутреннее расследование?

Но Коломба его опередила:

– Мне нужна твоя помощь.

– Издеваешься? Да ты хоть знаешь, в какие неприятности меня…

– Отец похитил Данте, – перебила она. – Считая тебя, об этом знают всего трое. Если поползут слухи, он покойник.

– Но почему?

– Потому что Отец – Тирелли.

– Судмедэксперт? Ты что, спятила?

Коломба кивнула Сантини, и тот забрал у нее трубку.

– Говорит замначальника следственного управления Сантини. Мы с вами знакомы.

– Да… Господин Сантини, что происходит?

– Каселли вам все объяснила. Либо вы соглашаетесь нам помочь, либо кладете трубку и забываете о нашем разговоре.

Коломба снова взяла мобильник:

– Ты мне нужен. Не хочу нарваться на сообщника или приятеля Тирелли. Я знаю, что ты чист, поняла это еще в поликлинике. Если, конечно, ты не гениальный актер, но я готова рискнуть.

– Каселли, ты должна сообщить о нем в полицию, – ошеломленно сказал Ансельмо.

Коломба сжала челюсти:

– Проснись! Ты что, действительно не понимаешь, почему я не могу этого сделать? Да Тирелли знает всех на свете! С ним работала половина итальянских копов. Он уважаемый профессионал. Стоит ему прослышать, что мы знаем, кто он на самом деле, и он избавится от Данте раз и навсегда.

– Ну а я-то что могу поделать?

– Отследи его мобильники. Раздобудь распечатки звонков.

Ансельмо понял, что на этот раз вляпался по-крупному. Если он откажется, то рискует, что по его вине погибнет человек. Если согласится, его может ждать еще одно внутреннее расследование и отстранение. Но хуже всего будет, если он откажется и промолчит, а становиться стукачом ему нисколько не хотелось.

– Назови мне номера, – вздохнул он.

Пока они дожидались результатов, Сантини закурил. Коломба с застывшим взглядом смотрела в пустоту.

– Ты бы могла на него подумать? – спросил Сантини.

– Нет. До сих пор поверить не могу.

– Может, есть шанс, что мы ошибаемся?

– Нет. Черт! Ни одного.

Через десять минут телефон зазвонил. У Ансельмо были плохие новости.

– Тирелли отключил свои мобильники еще вчера. Согласно данным спутника, они у него дома. Я попытался дозвониться ему на домашний.

– С ума сошел?

– Я бы придумал какой-нибудь предлог. В конце концов, я с ним работаю. Работал… Но никто не отвечает. Похоже, его нет дома.

– Он бросил мобильники, – в ярости сказала Коломба. – Он все еще с Данте.

– Я отправил тебе распечатки, – сказал Ансельмо. – Может, найдешь в них что-то полезное. Я подожду дома, хорошо?

В этот момент в дверях показался бармен с пачкой бумаги в руке:

– Это для вас.

Коломба вырвала у него факс и, разделив листы с Сантини, наскоро проглядела страницы. Это были распечатки таблицы «Эксель», содержавшей, помимо номеров исходящих и входящих вызовов, имена абонентов и местоположение вышек сотовой связи, в радиусе действия которых находился каждый из телефонов в момент звонка. Они начали читать с конца, потом сначала и за несколько минут поняли, что зашли в тупик. Тирелли звонил почти исключительно по работе – коллегам и друзьям, с которыми оба они были знакомы, – а также живущей в Милане сестре, в рестораны и диспетчерские такси. Ни один из вызовов не вызывал подозрений, или же подозрительными могли оказаться они все. Но быстро проверить это было невозможно. А в последние двадцать четыре часа не было зарегистрировано ничего. Ни единого звонка. Коломба в приступе ярости швырнула распечатки на тротуар:

– Дерьмо! Мы впустую теряем время!

– Мы еще можем его найти, – сказал Сантини. – Нужно лишь перестать действовать в одиночку. За десять минут мы можем поднять на уши половину римских полицейских.

– И один из них позвонит Тирелли! Мы оба это понимаем.

Сантини взял ее за локоть:

– Это наш единственный шанс. В данных обстоятельствах я намерен позвонить в полицию, хочешь ты этого или нет.

Она высвободила руку, но прежней запальчивости уже не чувствовала.

«Я ничем не лучше его, – подумала она. – Данте рискует жизнью в том числе по моей вине».

– Не может быть, чтобы он ни разу не ошибся, – пробормотала она.

– Его ошибка в том, что он больной на всю голову. Но если ему столько лет удавалось оставаться вне всяких подозрений, на это должна быть веская причина. Скорее всего, он за всю жизнь не сделал ни единого непредусмотрительного звонка.

– Как бы не так! – сказала Коломба. – Ведь это Тирелли обзванивал матерей, представляясь доктором Зеддой. Для грязной работенки у него был Немец, но у того слишком уж узнаваемый голос. Должно быть, повреждены связки… Он может говорить только шепотом.

– Может, у Тирелли есть еще один телефон?

– Нет, он звонил по скайпу.

Подумав об одном и том же, Сантини с Коломбой уставились друг на друга.

– Вот дерьмо! – в один голос сказали они.

Снаружи раздался оглушительный рокот бульдозера. Первый толчок сбросил Данте на пол, и ошейник едва его не задушил. Он поднялся на колени, прижавшись лбом к пропахшему его едким потом матрасу. Следующий толчок был не таким резким, но более продолжительным.

«Они меня раздавят», – обезумев от ужаса, подумал Данте. Он попытался перетереть пластиковые наручники об изголовье кровати, но перекладина была слишком гладкой, а пластик – слишком прочным: добился он лишь того, что из запястий еще сильнее пошла кровь. Но он продолжал тереть стяжку о кровать, крича и проклиная человека, наблюдающего за ним через веб-камеру. Рациональная часть мозга призывала его молчать, чтобы не доставлять еще больше удовольствия Отцу, но животное в нем выло и рвалось на свободу.

Еще один толчок – но трейлер снова остался невредимым. Однако он закачался на колесах, заскрипел. Его медленно подталкивал ковш бульдозера.

«Куда? Куда?» – раздался в его голове вопль Скотины.

Он понял это, когда трейлер накренился в сторону стены, к которой он был прикован. Мир с треском и скрипом наклонился на сорок пять градусов, и Данте, перекатившись через матрас, ударился головой о верхнюю койку. Стол съехал по полу, а из распахнувшихся дверок кухонного шкафа, стоящего у противоположной стены, выпал, разорвавшись при ударе об пол, мусорный мешок. Выскочившая из мусора крыса с писком кругами заметалась по помещению. Трейлер еще больше накренился, и Данте расшиб лоб об изголовье кровати. Из пореза полилась кровь. Шкаф рухнул и развалился, а одна из закрывающих окна досок оторвалась. На мгновение Данте увидел сквозь кровавую пелену полосу утреннего света, и в его мозгу вспыхнула мимолетная абсурдная надежда.

«Я еще могу выбраться, только бы добраться до окна, – подумал он. – Я могу спастись».

А затем бульдозер снова пошел на таран. Трейлер рухнул вниз и после длившегося долю секунды падения приземлился. Окошко зачернила капканом взметнувшаяся снизу тень, а пол снова принял почти горизонтальное положение. Они сбросили трейлер в яму, во тьму. В последний миг просветления Данте успел понадеяться, что смерть будет быстрой.

Идея, пришедшая Коломбе и Сантини, была простой. Чтобы зайти в скайп, Отец поневоле должен был воспользоваться компьютером, и они вспомнили, что, когда Тирелли выезжал на место преступления, в портфеле у него всегда был ноутбук. И Коломба, и Сантини видели его десятки раз. Ноутбук подключался к интернету через USB-модем. Ансельмо идентифицировал его и попытался отследить, – к сожалению, модем также был выключен. Однако это еще не значило, что компьютер не подключен к Сети. Возможно, Отец подключился к интернету через кабель или Wi-Fi. Некоторые компьютеры снабжены встроенным GPS-модулем на случай кражи, и, зная код доступа, можно определить их местонахождение. Однако Ансельмо кода не знал и сильно сомневался, что Тирелли активировал GPS-приемник.

«Облако», – подумал он и подключился к серверу Института судебной медицины. На этом сервере хранилась общая папка, куда Тирелли загружал файлы с заключениями. Она автоматически обновлялась всякий раз, как его компьютер выходил в интернет. Папка была обновлена двадцать минут назад. Сидящий за своим компьютером в одних трусах Ансельмо дал себе пять и задумался, откуда Тирелли мог без собственного ведома подключиться к интернету.

Коломба и Сантини вернулись в машину, готовые сорваться с места, как только получат ответ.

– Даже если мы узнаем, где ноутбук, – сказал Сантини, – это еще не значит, что Тирелли находится там же. А даже если и так, это не значит, что Торре с ним.

– Знаю. У нас всего одна попытка. Если облажаемся, поступим по-твоему, – ответила Коломба.

– Если облажаемся, может оказаться слишком поздно. Уверена, что хочешь взять на себя такую ответственность?

Коломба покачала головой:

– Нет.

– Но все-таки готова рискнуть.

– Да.

– Не хотел бы я быть на твоем месте, – сказал Сантини.

Через две минуты позвонил Ансельмо: ноутбук Тирелли был подключен к беспроводной Сети долгосрочной стоянки для трейлеров и домов на колесах.

Улица Понтина представляла собой региональную магистраль, ведущую из римского EUR, квартала Всемирной выставки, в городок Террачина. Стоянка располагалась на улице Понтина недалеко от Большой кольцевой дороги. Небольшой паркинг площадью пять гектаров был почти сплошь покрыт металлическими навесами, под которыми длинными упорядоченными рядами стояли транспортные средства. Над проходной, ворота которой открывались автоматически, когда сторож вводил код на пульте управления, висела табличка, сообщавшая, что в связи с текущими ремонтными работами рабочие часы парковки, обычно открытой с семи до двадцати четырех часов, временно сокращены, а ставить и забирать транспортные средства можно только с десяти до восемнадцати часов. «Просим прощения за доставленные неудобства». Возможно, из-за этого большая часть мест оставалась незанятой. А может, клиентов отпугивал запущенный вид парковки. В невидимой с дороги отгороженной зоне стоянки бульдозер забрасывал песком глубокую яму. Неподалеку от него, возле груды мешков с цементом, крутилась бетономешалка.

К семи часам утра по прилегающей к стоянке дороге уже двигался сплошной поток машин, в то время как пешеходов было почти не видно. Сидящий в будке у въезда охранник – нелюдимый пятидесятилетний румын, который к тому же плохо говорил по-итальянски, – то и дело отвлекался от экрана, подключенного к двум смотрящим на дорогу камерам, на идущий по телевизору старый фильм. Охранника звали Петру, но из-за ушей-пельменей, оставшихся ему на память о не слишком блестящей боксерской карьере, все называли его Лопоухим. Ему было приказано никого не впускать и не совать нос в то, чем занимается хозяин на другой стороне парковки. Может, это незаконная стройка. Или захоронение токсичных отходов. Явно какие-то грязные делишки, но Петру все это не волновало. Ему платили, чтобы он не волновался.

Интерком зазвонил. Взглянув на экран, Петру увидел усатого мужчину и длинноволосую женщину. Они снова нажали на звонок. Петру подъехал на стуле к окну и высунул голову наружу.

– Закрыто! – прокричал он.

Парочка словно и не услышала. Мужик снова позвонил. Петру вздохнул и, поеживаясь от утренней прохлады, вышел из будки, в которой жужжал включенный на полную мощность обогреватель.

– Мы закрыты до десяти. Табличку видели? – сказал он, подойдя к воротам.

Женщина просунула руки между перекладинами и притянула его к воротам. Петру больно ушиб нос, сломанный в последнем профессиональном бою. Тогда пацан на десять лет моложе его расквасил ему клюв и едва не вдавил его Петру в лоб. Мужчина достал пистолет и нацелил ему в лицо. В другой руке он держал полицейское удостоверение.

– Открывай, – приказала женщина.

Отец находился в одном из брошенных трейлеров в двадцати метрах от ямы. Когда клиент оставлял на стоянке машину – обычно довольно дешевую – и исчезал, сотрудники приводили ее в порядок и пытались продать, но самую ржавую и убитую рухлядь попросту перепарковывали на окраину стоянки, которую называли между собой «кладбищем слонов». В одном из таких старых драндулетов и находился сейчас Отец. По трейлеру все еще было заметно, что когда-то он принадлежал семье с детьми: стены пестрели детскими наклейками, а в углу собирала пыль деревянная колыбель. На кухонной мойке стоял подключенный к Wi-Fi ноутбук.

У Отца болели ноги, но он стоял неподвижно и в полной тишине, не двигая ни единым мускулом, наблюдал за агонией Данте. Умение наблюдать было незаменимым навыком в его работе, и за годы непрерывных экспериментов он овладел этим искусством в совершенстве. Собственный образ представлялся ему неусыпным глазом, способным проникнуть в каждую тайну живых и мертвецов. На другой работе, которая была ему необходима в качестве прикрытия, он применял лишь малую долю своего таланта. Даже этих крупиц было достаточно, чтобы возвыситься над средним уровнем халатных, ненаблюдательных, слепых к важнейшим деталям коллег. Фиктивная работа приносила ему умиротворение. Исследуемый материал был безучастным, не дергался и не бунтовал. Когда Отец вставлял термометр в анальное отверстие трупа или доставал из грудной клетки сердце, ему не приходилось подавлять чужую волю. Битва состоялась где-то еще, и на столе для вскрытия лежали останки проигравшего. Изучая причины смерти, Отец исследовал следы оборвавшейся жизни. Распознавал проявления привычек, пищевых предпочтений, пороков и тайных грешков. Вдыхал запахи тел, поглаживал их обнаженной ладонью. Украдкой целовал, чтобы ощутить на вкус. Но и этого было недостаточно, чтобы разогнать последние тени и узнать абсолютно все. Каждый раз, когда приходилось зашивать труп и передавать его в морг, Отец чувствовал себя так, словно откладывает захватывающую книгу, не прочитав и страницы.

Но чувства его обострялись и он молодел душой, лишь когда возвращался к своей подлинной жизни. Потому что тайны живого, активного разума отличались от загадок, скрываемых разлагающимся куском плоти, как небо от земли. Работа с живым материалом предполагала постоянную неопределенность и борьбу с непредвиденными обстоятельствами. Здесь избитых дорог не существовало. Подопытные бунтовали или учились его любить, умирали или пытались убить его. По крайней мере, поначалу – пока он еще не придал им окончательную, им одним установленную форму.

Данте обвинял его в том, что он наслаждается властью, но нет ничего дальше от истины. Он всего лишь художник, влюбленный в собственный труд, ведь на высшем уровне и искусство, и наука равно стремятся к прекрасному. К абсолюту.

Отец немного увеличил яркость экрана. И веб-камера, и светильник на батарейках все еще работали, но свет был более тусклым, чем ему бы хотелось. Сейчас лицо Данте частично оставалось в тени, и Отцу не удавалось с точностью различить его выражение. Виден был лишь распахнутый рот, ловящий воздух, которого уже начинало не хватать.

Когда ковш бульдозера сбросил на трейлер первую порцию песка, Данте начал биться затылком о стену. Должно быть, он надеялся потерять сознание. Но вскоре силы его покинули. Если не считать судорог в ногах, он почти перестал шевелиться. И все-таки сознания он не лишился, и его глаза были открыты. Отца удручало, что он не может в них заглянуть.

Он оторвал взгляд от экрана и выглянул в окно. В десятке метров от него застыл на краю ямы бульдозер. Водитель смотрел на него в ожидании дальнейших указаний. Водителя звали Маноло, и он был с Отцом с самого начала. Маноло не был одним из выродков Немца – его он выбрал лично. И хотя он скопил достаточно денег, чтобы жить припеваючи, но унаследованную от родителей стоянку так и не продал.

Вздохнув, Отец подумал, что пора попрощаться с последним пережитком самого плодотворного и удивительного периода в своей жизни. Он помахал водителю рукой и подал ему знак зарывать яму.

Сантини пристегнул Петру наручниками к письменному столу. Коломба наклонилась к охраннику:

– Где Тирелли?

– Кто? – спросил Петру.

– Старый. Худой. Длинные волосы.

– Не знаю такого, – ответил Петру.

В этот момент издалека донесся шум набирающего обороты двигателя бульдозера. Петру невольно взглянул в этом направлении.

– Он там, – сказала Коломба и пошла к двери.

Сантини двинулся было за ней, но Петру застал его врасплох. До сих пор он не оказывал им никакого сопротивления, а теперь вдруг выпрямился во весь свой почти двухметровый рост и разломал стол. Начав оборачиваться, Сантини увидел, что охранник размахивается полуметровым деревянным обломком, свисающим с его наручника. Он отшатнулся, избежав удара в лицо, но острие вонзилось ему в бедро и почти проткнуло его насквозь. Сантини схватился за ногу и, крича от боли, упал на пол. Он был не в состоянии даже выхватить оружие.

Петру поступил, не подумав. Он всего лишь хотел сбежать. Сейчас, когда он ранил полицейского, ему еще сильнее хотелось убраться отсюда подальше. Если его арестуют, поблажек больше не будет. Из тюрьмы он уже не выйдет. Умрет за решеткой, как умер его братец. Потрясая огромными кулаками, он нагнул голову и понесся прямо на стоящую у двери Коломбу. Та отклонилась в сторону и врезала Петру в лицо стулом на колесиках, на котором он просидел всю ночь. Одна из ножек стула ударила его прямо в кадык. Разом побагровев от нехватки воздуха, румын схватился за горло и рухнул на колени.

Коломба пнула его в лицо. Петру поднял руки. Она напоследок наподдала ему в глаз, подбежала к Сантини и достала у него из кармана ключи от наручников. К этому времени Сантини уже снял ремень и, ни на секунду не переставая материться, туго затянул его над раной, чтобы остановить обильно льющуюся кровь.

Коломба открыла свободный наручник Петру и на этот раз пристегнула его к железной трубе, дергая охранника за руку, пока тот не подполз достаточно близко.

– Только попробуй шелохнуться, и, клянусь, я тебя прикончу.

Петру опустил распухшее лицо и остался сидеть на полу.

Коломба повернулась к Сантини.

– Умираешь? – спросила она.

– Вроде нет.

– Оставлю тебя с ним. Позвони остальным, о’кей?

Она вынула пистолет Сантини из кобуры и выбежала из будки.

Сантини медленно дышал, изо всех сил стараясь не отключиться.

Коломба решительно двинулась на шум бульдозера, отдающийся гулом среди металлических навесов. Обойдя последний ряд припаркованных машин, она попала на участок стоянки, больше похожий на автосвалку. Все было загромождено остовами домов на колесах и ржавых трейлеров, сломанными складными стульями и столами для пикника, скелетами зонтов, спутанными кабелями и обугленными досками. Свалка граничила с заросшим пожелтевшей травой и чахлым кустарником полем. Возле забора, отделяющего парковку от другого невозделанного поля, она заметила бульдозер, бросающий песок в яму, похожую на длинную канаву.

Или на могилу.

Коломба наставила пистолет на водителя.

– Стой! – закричала она.

Она все еще была по меньшей мере в пяти метрах от него.

Водитель нырнул на пол кабины. Дверца бульдозера приоткрылась, и из нее высунулось дуло автомата. Она отпрыгнула за расписанный цветочками дом на колесах за пару секунд до первой очереди. Это был автомат Калашникова. До сих пор Коломба видела АК только в комнате хранения оружия – никто еще не пытался расстрелять ее из автомата.

Пули снесли угол трейлера, как картонку, и Коломба пригнулась к земле. В обычных обстоятельствах она бы дождалась прибытия подкрепления, но сейчас ждать не могла. Ей необходимо было знать, что с Данте. Она дернула за ручку трейлера, и дверь с легкостью подалась.

Коломба забралась внутрь, понадеявшись, что отсюда ей будет удобнее взять водителя на прицел и захватить его врасплох, – и тут же поняла, что совершила ошибку, уловив краем глаза движение у себя за спиной. Едва она развернулась, Тирелли размахнулся ноутбуком, держа его обеими руками, как бейсбольную биту, и ударил ее в лицо.

Она выронила пистолет. Во рту что-то сломалось. Она ослепла, оглохла и перестала дышать. Легкие превратились в сдутые мешки.

– Клянусь, я не хотел, чтобы так вышло, Коломба, – вновь занося над ее головой компьютер, сказал Тирелли. – Ты всегда мне нравилась.

В последний момент Коломба отдернула голову, и компьютер разлетелся об пол. Движение оказалось таким болезненным, что к ней вернулась способность дышать. Она схватила Тирелли за запястье. Тот потерял равновесие и подался вперед. Коломба рванула его тонкую, хрупкую руку на себя, и патологоанатом навалился на нее, будто упав в ее объятия. Он пытался бороться, но по сравнению с Коломбой был слаб как котенок. Не сводя с него залитых кровью глаз, она сжала его в своей хватке.

– Где Данте? – с трудом шевеля губами, прошептала она. В челюсти что-то хрустело, как разбитое стекло.

– Ты опоздала, Коломба.

Она опрокинула его на пол. Тирелли был легким, как пробковое дерево. Она села на него сверху, и смешанная со слюной кровь из ее разбитых губ закапала ему на лицо.

– Где?

– В яме.

Коломба вскочила и подобрала пистолет. В глазах двоилось.

– Вставай, – невнятно проговорила она.

Тирелли поднялся. Она зашла ему за спину и обхватила левой рукой его шею.

– Пошел, – сказала она.

– Что ты задумала? – спросил Тирелли.

Коломба сжала ему горло, и он замолчал. Она заставила его выйти из трейлера на парковку. Мужчина из бульдозера увидел их и, как она и надеялась, не стал стрелять.

– Скажи ему, чтобы бросил оружие, – приказала Коломба. Она бы и сама приказала мужчине сдаться, но каждое произнесенное слово приносило мучительную боль.

– Он меня не послушает. Выживание превыше всего, Коломба.

– Говори.

Тирелли повиновался. Водитель бульдозера поднялся на ноги, не выпуская автомата, однако в них он уже не целился.

– Я ухожу, – крикнул он.

– Нет, – пробормотала Коломба.

– Она говорит нет, Маноло, – прокричал Тирелли.

– Я должен убраться отсюда! Не хочу больше участвовать в этом дерьме.

– Нет, – снова выдохнула Коломба.

– Коломба, ты ведешь себя безрассудно, – сказал Тирелли.

– Нет, – повторила она.

Мужчина из бульдозера, казалось, понял. Он резко вскинул автомат. Коломба взвела пистолет за спиной Тирелли. Оба открыли стрельбу почти одновременно. Половина выстрелов Коломбы попала в цель. Водитель сорвался с бульдозера, ударившись о гусеницу.

Две пули Маноло прошили грудь Тирелли насквозь и впились Коломбе в левый бок.

Ее словно пронзили ледяные иглы. Тело Тирелли выскользнуло из ее хватки, но ей удалось удержаться на ногах. Она опустила глаза: патологоанатом лежал на земле с разорванной грудиной. Хлещущая из ран кровь собиралась под ним в большую лужу. Он то надсадно дышал, то переставал дышать совсем.

Отец знал, что умирает. Кто-то поднимет его с земли и препарирует на стальном столе. Исследует его тело так же, как он изучал сотни мужчин и женщин, жизни некоторых из них оборвал он сам.

Но ведь они не поймут, с последней искрой сознания подумал Отец. Не поймут, кем он был и чего достиг. Никто не поймет его мечту.

Последним, что Отец увидел перед смертью, был нестерпимый взгляд зеленых глаз.

Коломба, шатаясь, отошла от трупа Отца. Путь казался бесконечным. В какой-то момент она выронила пистолет и чуть не упала сама.

Добравшись до края ямы, она поняла, что в ней зарыт целый трейлер. На поверхности виднелась лишь часть искореженной, проломленной крыши. Сквозь пробоину ей удалось различить только груду песка. Если Данте внутри, он мертв. Иначе быть просто не может.

Коломба спрыгнула на крышу. Край ямы был выше трейлера меньше чем на метр, но от натуги она чуть не потеряла сознание.

Застрявшие в боку пули отчасти заменяли ей гемостатические пробки, но были не способны полностью остановить кровотечение. Боль в лице становилась невыносимой. Коломба спустилась в пролом и, соскользнув с кучи песка, приземлилась в дальнем углу трейлера – только этот угол не был засыпан до самой крыши. Песчинки забивались в глаза и горло. Она закашлялась и заплакала от боли. Заплакала взахлеб, навзрыд, забывая, где находится. Наконец ей удалось поднять голову: в тусклом зеленоватом свете ночника виднелась фигура человека. Из-под песка выступали только грудь и голова.

Данте, шею которого туго обхватывал собачий ошейник, отчаянно тянулся к ней, безуспешно пытаясь пробиться сквозь песок. Ему не удавалось сдвинуться ни на сантиметр.

– КоКа, – загробным голосом произнес он, – я знал, что ты придешь.

Коломба молча подползла к нему и сжала его в объятиях. Так они и лежали до прибытия подкрепления.

Эпилог

Прошло два месяца, прежде чем Коломба и Данте оправились от ранений и заключения. Все эти два месяца расследование по делу Отца, известного под именем Марио Тирелли, продолжалось, однако многие вопросы так и остались без ответов. Кем бы ни были его спонсоры и покровители, их имена канули в небытие вместе с ним: он не доверился ни бумаге, ни единой живой душе. Предполагаемые связи Отца с ЦРУ или итальянской армией категорически отрицались, и единственным событием, идущим вразрез с этой версией, стало самоубийство отставного генерала, который вышиб себе мозги из коллекционного пистолета времен Второй мировой войны. Согласно личному делу генерала, когда-то он командовал казармой, где, прежде чем оставить армию, служил Бодини, много лет считавшийся единственным виновным в похищении Данте.

Были и другие самоубийства. Глава фонда, управлявшего «Серебряным компасом», зарезал жену и отравился газом. Вопреки тому, что некоторые газеты трубили о двойном убийстве, следствие отнесло преступление к категории убийства-самоубийства.

Несколько недель спустя в казарму карабинеров по собственной воле явился человек, утверждающий, что это он снял фотографию отряда Немца. Мужчина боялся, что его жизни угрожает опасность. Никаких доказательств своих слов он не предоставил. Он заявил, что в отряд его завербовал лично Немец, настоящее имя которого было ему неизвестно, и что он не совершал ничего предосудительного, а только обеспечивал заключенных пищей. Единственной пользой, которую принес мужчина следствию, было объяснение повязанных вокруг шеи ботинок.

– Такое у нас было прозвище: Два Ботинка, – сказал он Спинелли на допросе. – Потому что мы играли за обе стороны, так сказать: одной ногой за Италию, а другой – за Америку, сечете? Правило было такое: если мы делали что-то, что могло привлечь внимание властей, надо было привязать на этом месте ботинки, чтобы те, кому надо, все поняли и нас прикрыли.

Являлись ли показания мужчины правдой, или же он был одним из многих впечатлительных граждан, чья фантазия разыгралась от повсеместных новостей об этом громком деле, не установлено до сих пор. Покопавшись в его прошлом, следователи выяснили, что он был досрочно уволен из армии по причине наркотической зависимости. Сам же мужчина утверждал, что это был лишь предлог, выдуманный для отвода глаз.

Немец оставался в тюрьме и по-прежнему не раскрывал рта. Установить его личность так и не удалось. С теми немногими, кто явился его опознать, он имел дело под одним из вымышленных имен. Поскольку оставалась неизвестной даже национальность Немца, в его камеру приносили книги и газеты на различных европейских языках, а он, казалось, читал и понимал их с одинаковой легкостью.

Тем временем американская фармацевтическая компания была обвинена в поставках экспериментальных лекарств Тирелли. В свою защиту глава корпорации заявил, что препараты были украдены, а о краже было своевременно доложено властям. Генеральный директор, подозревавший, что за хищением стоял промышленный шпионаж, с прискорбием узнал, в каких целях были использованы лекарства. В пятидесятые годы основатель фирмы был одним из химиков, принимавших участие в проекте «Синяя птица», однако этот факт оставалось лишь списать на неудачное совпадение.

Коломба и Данте больше не теряли друг друга из виду. Спокойствие вернулось к нему прежде, чем у нее срослась челюсть, и он уговорил ее провести канун Рождества вместе. Они отправились в одно из его любимых местечек в Италии – расположенный в провинции Сондрио термальный спа-отель «Баньи Веккьи», куда Данте обычно приезжал на курс массажа.

Гостиничный номер с застекленными стенами выходил на открытый термальный бассейн, в который Коломба и Данте с удовольствием погрузились двадцать третьего декабря, наслаждаясь заснеженным пейзажем и контрастом между ледяным ветром и обжигающе горячей водой.

Шрамы Коломбы почти исчезли, но плававшим возле пары гостям и без того было на что посмотреть, и следы от пуль, остановившихся в миллиметре от ее почки, их ничуть не интересовали.

Данте лежал на воде, ощущая во рту послевкусие зеленого кофе. Этим кофе, который он считал непревзойденным средством детоксикации, Данте набил весь чемодан.

– Есть новости от Сантини?

Коломба вытащила голову из-под струи кипящей воды, льющейся с бортика бассейна:

– Он вернулся на службу. Говорит, что еще хромает. Надеется, что в следующую тысячу лет ни меня, ни тебя не увидит.

– Будешь с ним созваниваться, передай, что это взаимно. – Он по-детски пустил изо рта фонтанчик воды. – А что решила ты? Готова снова надеть форму?

– Пока не знаю. Курчо, похоже, хороший мужик, но… – Она покачала головой. – В общем, я еще подумаю. Больничный кончится только через несколько дней.

– А я решил сохранить свое имя.

– Вот и отлично, – улыбнулась Коломба.

Среди человеческих останков, найденных в цистернах, было обнаружено совпадение с ДНК Аннибале Валле. Находка положила начало судебному кошмару, хитросплетения которого пытался распутать Минутилло: требовалось решение суда, чтобы Данте – живой Данте – мог использовать фамилию матери, которая, как оказалось, не была ему родной. В конце концов Валле предложил его усыновить, и Данте согласился. Адвокат уже готовил необходимые документы.

– Если бы пришлось сменить имя, я бы выбрал имя Леоне. Как тебе? Или Леонидас.

– А почему не Рэмбо?

Данте ухмыльнулся:

– Или можно поступить, как Принц, и вообще обойтись без имени. Назваться в честь символа.

– Например, кофейным зернышком.

– Вроде того. Но я понял, что привык к имени Данте. – Он подплыл к гидромассажным струям и подставил им спину. – К тому же мое настоящее имя… Каковы шансы, что однажды я его узнаю?

– Шансов больше, чем выбраться из ямы живым, – заметила Коломба.

Данте обрызгал ее водой:

– Ненавижу тебя, когда ты такая оптимистка.

Она схватилась за бортик и подтянула себя наверх. Данте старательно отводил глаза, в отличие от половины мужчин в бассейне.

– Пойду приму душ, – сказала Коломба. – Увидимся за ужином.

– О’кей.

Данте снова откинулся назад и лежал на воде, пока не услышал, как звонит его новый мобильник. Он подплыл к краю бассейна и, не вылезая из воды, достал из кармана брошенного на бортике халата телефон. На экране высвечивалась надпись: «Неизвестный номер».

Данте замер в нерешительности. После освобождения он получил сотни звонков: кто-то просил его разыскать пропавших родственников, кто-то поздравлял со спасением, а кому-то хотелось осыпать его оскорблениями по им одним известным причинам. Поэтому Данте сменил номер, который теперь знали только его близкие друзья. Всем им было известно, что на звонки с неизвестных номеров он не отвечает. Но он был на отдыхе и в самом радужном настроении. Он принял звонок и спросил, кто говорит.

Ему ответил мужской голос без выраженного регионального произношения:

– Это ты тот, кто называет себя Данте Торре?

– Кто говорит? – повторил Данте.

Мужчина на другом конце провода, казалось, замялся.

– Мне не следовало звонить, и ты даже не должен был узнать о моем существовании, – наконец произнес он. – Но я не удержался. Не мог не позвонить, когда узнал о тебе. О том, что с тобой произошло. Я только хотел сказать, что рад, что у тебя все хорошо. Я был потрясен, узнав, что ты еще жив.

Сначала Данте принял мужчину за одного из названивавших ему психов. Кто знает, как этому ненормальному удалось раздобыть его номер. Но голос незнакомца звучал так искренне, что он не смог повесить трубку.

– А почему это тебя так волнует? – спросил Данте.

Мужчина опять замялся и наконец тихо, словно боясь, что его услышат, ответил:

– Потому что я твой брат.

В трубке раздались короткие гудки.

Я поменял некоторые аббревиатуры, соответствующие наименованиям подразделений итальянской полиции и сил правопорядка, чтобы иметь больше свободы при описании их взаимодействия и сфер компетенции, и допустил некоторые вольности со штабами, казармами, адресами и тому подобными деталями.

Еще больше вольностей я допустил в отношении географии и топографии Рима и Кремоны. Дом, где живет Сантьяго, не существует, как не существует и Комелло, хотя описанное место напоминает виденный и изученный мной водоем неподалеку. Плоскогорье Пратони-дель-Виваро также было приспособлено для моих нужд. В других случаях я лишь поменял названия – упомянутые мной места реальны и узнаваемы.

О проекте «МК Ультра» написано множество книг, в числе которых «ЦРУ и контроль над Разумом. Тайная история науки управления поведением человека. В поисках „маньчжурского кандидата“» Джона Маркса и «Массовый контроль: конструирование человеческого сознания» Джима Кита. Также на эту тему существует масса информации в Сети. Разумеется, некоторые утверждают, что все это чепуха. Судите сами. В любом случае «итальянский филиал» экспериментов ЦРУ – чистая спекуляция с моей стороны. Сложно сказать, насколько моя выдумка правдоподобна, учитывая, что семьдесят процентов официальных документов, касающихся проекта «МК Ультра», было намеренно уничтожено во время Уотергейтского дела, а замалчивание тайн является давней итальянской традицией. Я хочу поблагодарить своего издателя Карло Караббу и агента Лауру Гранди за участие в завершающих этапах написания романа: если бы не они, эта книга не увидела бы свет. Благодарю Джулию Икино за то, что она первой прочла роман, Эмануэлу Кокко – за проверку фактов, Лючию Троизи – за то, что объяснила мне, как погружаться в гидрокостюме, Дино Аббрешию – за советы по поводу трейлеров, главного редактора отдела художественной литературы издательства «Мондадори» Фиболу Рибони и редактора Паолу Джеревини – за бережную заботу о тексте, Пьеро Фрабетти – за ценные указания, арт-директора Джакомо Каллу и его команду – за чудесную обложку и, наконец, Сабрину Аннони за то, что настойчиво меня поощряла.

Сандроне ДациериЗло, которое творят люди

Моей сестре Стефании, которая всегда принимала меня таким, как есть

Переживает нас

То зло, что мы свершили, а добро

Нередко погребают с пеплом нашим.

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь[262]

Рейд. Наши дни1

Когда началось чистилище, Амала сидела в автобусе, выезжавшем из Кремоны. За окном домишки из одного-двух этажей, стоявшие тесными группами, чередовались с полями кукурузы, разросшейся больше обычного из-за сильной жары, что продолжалась весь сентябрь. В автобусе держалась духота, хотя большинство набившихся в него школьников мало-помалу сошли на предыдущих остановках.

Провинциальная дорога пролегала еще через пару селений – каждое меньше предыдущего и дальше от своих собратьев – и после нескольких полей приводила в Читта-дель-Фьюме, который, вопреки названию[263], представлял собой средневековый поселок с тремя сотнями жителей, состоящий из зданий красного кирпича и сообщающихся дворов. Семья Амалы (чье имя произносилось с ударением на вторую «а»), однако, предпочла еще более уединенный особняк, расположенный в роще в километре от центра. Амале совершенно не нравилось жить в деревне, и она досадовала из-за того, что не могла объяснить это друзьям. Если она жаловалась, что нашла в шкафу дохлую мышь или что в сливе одного из туалетов застряла лягушка, – причем не один, а несколько раз! – ее считали избалованной.

Когда у тебя знаменитые родители – хотя, если честно, ее предки не такие уж и знаменитые, – все думают, будто они еще и богаты. На самом деле ее мать за последние пять лет не выпустила ни одной книги, а отец-архитектор терял один заказ за другим, потому что строил из себя художника, что Амале казалось ужасно кринжовым для пятидесятилетнего мужчины.

Амала сошла на единственной поселковой остановке, перепрыгнув через выбоину. Небо, пересекаемое светлыми облаками, постоянно меняло цвет. К счастью, облака были сухими – в дождливую погоду ее дом становился холодным и сырым. В тридцатые годы, когда особняк спроектировал архитектор, которого отец Амалы с гордостью величал еретиком, еще не было ясно, как работает термоизоляция. Вдобавок форма здания, по ее мнению, была настолько нелепой, что вместо виллы Кавальканте, как его переименовал отец, все называли дом «Утюгом».

С Måneskin[264] в наушниках Амала миновала колоннаду небольшой площади, пересекла каменный мостик и вышла на проселок, ведущий к ее дому. По длинному пути к «Утюгу» вела еще и асфальтированная дорога, но в хорошую погоду Амала никогда ею не пользовалась.

Свежий ветерок отдавал пшеницей и ромашками, а еще какой-то дикой ядовитой черникой, которая воняла ногами. Прямо на перекрестке с грунтовкой, прислонившись к задней двери чистенького белого фургона, стоял какой-то тип и курил мятую сигарету. Он был высоким и толстым, с седыми волосами, завязанными на затылке, в темных очках и медицинской маске. Амала наугад дала ему лет шестьдесят с небольшим, хотя сказать наверняка было невозможно.

Она ухватилась за фонарный столб и, сделав полупируэт, благоразумно перепрыгнула на другую сторону дороги. Во время этого маневра она на мгновение взглянула мужчине прямо в лицо, и ее поразила восковая бледность той его части, которая оставалась неприкрытой.

Ускорив шаг, чтобы побыстрее пройти мимо, она направилась по тропинке между свежескошенными полями люцерны с последними рулонами сена, готовыми к сбору. Посторонившись, чтобы пропустить шумную и очень медленную механическую борону, она воспользовалась случаем и бросила взгляд на перекресток: фургон исчез, мужчина тоже. Испытав иррациональное облегчение, Амала сделала музыку погромче и прошла несколько сот метров до участка своей семьи, видневшегося за кипарисами.

Участок площадью около десяти гектаров был обнесен стеной и живой изгородью из бирючины; на его задней стороне, обращенной к сельской местности, находилась электрическая калитка. Амала достала из рюкзака связку ключей, но когда вставила ключ от калитки в замочную скважину, тот застрял на середине. Ключ не входил до конца и не вытаскивался, и после нескольких попыток она нажала на кнопку видеодомофона. Огоньки камеры не зажглись.

В августе из-за постоянно работающих кондиционеров электричество несколько раз отключалось, и Амала подумала, что случился один из таких сбоев. Она выключила музыку на мобильнике и поискала номер матери, надеясь, что творческий транс не помешает той взять трубку.

В этот момент на нее упала тень, и Амала поняла, что уже не одна.

Сандей потребовался час, чтобы заметить, что Амала слишком долго не возвращается. Обычно она прибегала домой голодная как волк, но случалось и так, что она останавливалась поболтать с друзьями и теряла счет времени. Сандей послала ей сообщение, а затем вернулась к написанию статьи, понимая, что не следовало соглашаться на этот заказ. Предстояло дать рецензию для New Yorker на роман, который ей не понравился, однако по личной причине она не хотела разносить произведение в пух и прах, хотя и превозносить тоже не собиралась. Среди постоянных читателей журнала, помимо костяка из стареющих ньюйоркцев, принадлежащих к высшему обществу, были все самые влиятельные критики и множество коллег, которые не простили бы ей плохого стиля – особенно после пары лет пандемии, отрезавших ее от Соединенных Штатов и от reading[265].

К тому времени, когда она снова подняла взгляд от экрана компьютера, прошло еще сорок пять минут. Дочь так и не ответила на сообщение. Сандей попыталась позвонить ей, но услышала только механический голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Страха она не почувствовала, по крайней мере не сразу, – только знакомый спазм в животе, который испытывала каждый раз, когда понимала, что кровь от ее крови больше не ее придаток, а мыслящее существо, путешествующее по миру, – впрочем, как и она сама. Уроженка народа йоруба, двадцать лет назад она вышла замуж за Танкреда в Нью-Йорке, куда иммигрировала ее семья; за годы брака они так и не стали по-настоящему близки.

Те же проселки, по которым она совершенно спокойно ходила даже в темноте, становились опасными и зловещими, если она представляла там дочь. Когда в возрасте десяти месяцев Амала впервые пошла, Сандей пронзило болезненное осознание, что дом представляет собой смертельную ловушку. Малышка могла упасть с лестницы и сломать спину, утонуть в ванне, получить удар током. И по мере того как девочка становилась старше, опасности возрастали пропорционально ее независимости. Каждый шаг, который дочь делала прочь от нее, от ее бдительного взгляда мамы-тигрицы, мамы-ястреба, был шагом к возможным несчастьям, возникавшим в воображении Сандей в мельчайших подробностях. Ей хотелось сгладить мир для своей дочери, сделать его мягким, розовым, пахнущим сладкой ватой и безвредным. Но это было выше ее сил, и она научилась сдерживать свои тревоги. Сейчас ее сдержанность лишь слегка поколебалась: Амала наверняка задержалась где-нибудь, развлекаясь в свое удовольствие.

Сандей обулась, вышла в сад и, обогнув дом, оказалась на заднем дворе. Как она ни вглядывалась в даль, приближающейся фигуры дочери не было заметно. Тревога нарастала, и на этот раз женщину почти затошнило. Не оставляя попыток дозвониться до Амалы, она села в двухместный электромобиль, который они использовали для коротких поездок, и направилась к автобусной остановке. Как раз подъезжал очередной автобус, и Сандей остановилась, чтобы понаблюдать. «Вот увидишь, Амала в нем, – убеждала она себя. – Вот увидишь, она выйдет, как только…»

Автобус снова тронулся. Никто не вышел.

Ладони Сандей вспотели, живот свело до боли. Cо скоростью пешехода она доползла до дома через центр Читта-дель-Фьюме, затем развернулась и поехала по проселку, подпрыгивая на каждой выбоине. Машина не слишком подходила для такой дороги, но Сандей это не волновало. Припарковавшись у ограды, она вышла, намереваясь продолжить поиски пешком. Тогда-то ее взгляд и уловил связку ключей Амалы, свисающую из замка калитки.

Амала медленно приходила в сознание. Тело ощущалось как резиновое, сквозь веки виднелись облака света, но она поняла, что лежит на твердом полу, чьи выступы впивались ей в спину. Она попыталась пошевелиться, и все снова расплылось. Цвет накатывал волнами. Вспомнилось, как однажды она попробовала кетамин и чуть не упала в обморок. Прежде чем ноги налились тяжестью, она испытала похожее ощущение, но в тысячу раз менее интенсивное. И менее приятное. Сейчас она чувствовала себя расслабленной и умиротворенной.

Когда цветной прибой в очередной раз отступил, пол завибрировал и затрясся, и Амала услышала глухой шум, напоминающий…

Двигатель.

Она уснула в автобусе? Нет, она вышла и…

Амала снова отключилась, а затем очнулась, услышав пластиковое шуршание. Звук послышался снова: снаружи кто-то отрывал мокрый клейкий пластик. Она сообразила, что лежит в кузове некоего фургона, покрытого изоляционной пленкой. Вокруг царила полная темнота.

Ей кое-как удалось собраться с мыслями, которые тем не менее очень медленно ворочались в голове. Она не боялась, и ей было слишком удобно, чтобы попытаться встать. Ни одна кровать, на которой она когда-либо спала, не была такой мягкой.

Но я не должна здесь находиться.

Руки двигались словно чужие, но она пошарила по себе в поисках мобильника и не нашла его. Не оказалось его и рядом. Разочарование слегка ее встряхнуло.

Его забрал тот мужчина.

Какой мужчина? Смутно привиделось белое лицо в темных очках и одной из этих голубых масок. Где она его встречала?

«Он стоял рядом со своим фургоном», – вспомнила Амала. Но она видела его и позже.

Она входила в дом, и…

Появился он. Приблизился к ней…

Как она ни старалась, больше ничего вспомнить не могла. А теперь она лежит в каком-то фургоне.

В его фургоне.

В белом фургоне.

Он похитил меня.

Теперь, когда ей удалось довести цепочку рассуждений до конца, казалось невероятным, что она не подумала об этом раньше. Маленький прилив адреналина пробил брешь в облаке блаженства, и та, быстро расширившись, показала Амале, что находилось за его пределами.

Меня похитили.

От смеси тревоги и волнения у нее перехватило дыхание и в голове еще больше прояснилось. Что бы ни дал ей тот мужчина, действие препарата ослабевало. Она пленница – и должна сбежать, пока он не вернулся.

Затем ее обожгла мысль: вдруг тот тип что-то с ней сделал, пока она спала? Что-то мерзкое. Она нащупала под джинсами свои трусики. Похоже, все в порядке.

«Не бойся, – сказал он тогда, надвигаясь на нее. – Не кричи».

Остатки розового облака рассеялись, и ее сердце заколотилось как бешеное.

Пальцами, которые начали слушаться, она снова порылась в карманах. Мужчина забрал ее мобильник, но оставил ключ от велосипеда с брелоком-фонариком, которым она пользовалась, когда отстегивала цепь по вечерам. Она попробовала его, и слабый зеленоватый лучик показался очень ярким после долгих минут – или часов? – в полной темноте.

Фургон был пуст, его стены покрывала пленка из ПВХ, приклеенная скотчем. Сменив позу, Амала направила луч вниз. Задняя дверь тоже была обтянута пленкой, виднелась только металлическая ручка. Эта ручка находилась всего в метре с небольшим от ног, но поиски брелока лишили Амалу сил.

Отчаянно вцепившись в пленку, она встала на четвереньки и поползла к двери. Вся в поту, она наткнулась на дверь и схватилась за ручку, но рука соскользнула, и ноготь на указательном пальце сорвался. Амалу пронзила боль, но она сдержала крик. Подождав, пока пульсация в пальце не станет почти терпимой, она снова схватилась за ручку другой рукой. И начала поднимать ее, но ручка внезапно заклинилась и выскользнула.

Кто-то открывал дверь с другой стороны.

В панике Амала шарахнулась назад, развернувшись на корточках, выронила фонарик и свернулась калачиком на полу. Фургон слегка накренился в ту сторону, откуда блеснул свет, проникший в кузов, когда темная фигура входила и снова запирала дверь, превращаясь в тень среди теней.

– Кто ты такой?.. – пробормотала Амала. – Что ты хочешь со мной сделать?..

Темная фигура стала плотью и дыханием. Прижала ее к полу.

– Тсс.

Никто толком не знает, как отреагирует в опасной ситуации, если уже не испытал себя десятки раз. Амале не раз случалось кричать героям телесериалов, которые застывали перед лицом опасности, чтобы они бежали или защищались: «Беги, тупица!», «Дай ему по яйцам!». Однако сама она понятия не имела, как бороться с насилием, ни разу даже не таскала за волосы одноклассниц и не прошла ни один из курсов самообороны, которые до посинения предлагала ей мать. Так что она без рассуждений принялась молотить похитителя руками со скрюченными пальцами и совершенно случайно попала по уху мужчины. Тот, вскрикнув от боли, снова придавил ее своим весом.

– Прекрати, – снова сказал он голосом, до странности высоким для такого верзилы.

Его ручища обхватила ее лицо. Амала попыталась укусить ее, но в шею что-то кольнуло, и она снова потеряла сознание.

Через три часа после исчезновения Амалы Сандей и ее муж Танкред, поспешно вернувшийся домой, подали заявление о пропаже дочери местным карабинерам. Амала была несовершеннолетней, показания родителей казались заслуживающими доверия; заявление приняли и срочно направили в прокуратуру, которая, в свою очередь, разослала ориентировку широкому кругу лиц, от карабинеров и добровольцев Красного Креста до телефонной службы доверия для подростков и армии.

К ужину около сотни человек уже прочесывали окрестности Читта-дель-Фьюме, а оперативная группа опрашивала учителей и друзей девушки. Всю ночь в гостиной виллы не прекращался поток посетителей, от знакомых до полицейских, мобильники безостановочно звонили, а над местностью на малой высоте кружил вертолет, но бесполезно – Амалы не было и следа. О новости трубили все ведущие агентства, поскольку Сандей и Танкред были известны во всем мире. От интервью они отказались, но Сандей согласилась записать обращение для завтрашней новостной программы. «Пожалуйста, если у кого-то есть сведения о моей дочери…» и так далее.

В полночь на своей «тесле» приехала Франческа Кавальканте.

Эта элегантная женщина лет шестидесяти, с шеей а-ля Модильяни, была сестрой Танкреда и семейным юристом. Последние несколько часов она провела за телефонными переговорами со всеми своими знакомыми из разных прокуратур, настойчиво подгоняя поиски. Когда она раздражалась, в ее голосе проявлялся британский акцент: до прошлого года она работала и жила в Лондоне.

Дорогу к вилле перегораживали полицейские автомобили и фургоны телевизионщиков, и Франческа в объезд добралась до задней калитки, в которую несколькими часами ранее должна была войти Амала. Сейчас калитку фотографировала группа мужчин в белых комбинезонах. Это зрелище, сделавшее все слишком реальным, стало для Франчески ударом под дых.

Поперек пешеходной дорожки была натянута двухцветная лента, которая продолжалась до двери веранды, входила в дом, а затем поднималась в комнату Амалы. Франческа припарковалась там, куда ей показал карабинер, вошла через кухню и, услышав голоса, достигла гостиной. Обняв невестку, издерганную и заторможенную от лоразепама, она вышла на подъездную дорожку.

– Окружной прокурор уже прибыл?

– Да, это Клаудио. Он ждет нас там.

Клаудио Металли, старый друг семьи и однокурсник Франчески, был действительно лучшим из всех, на кого они могли рассчитывать. Высокий и лысеющий, в галстуке от Marinella, он сидел за столом из тикового дерева в зале, занимавшем почти весь первый этаж. При появлении бывшей однокурсницы он встал, чтобы ее обнять.

– Привет, Франческа.

– Спасибо, что так быстро приехал.

– Само собой.

Франческа села рядом с невесткой.

– Итак, – начал Металли, – сразу оговорюсь: если бы мы не были знакомы всю жизнь, я не рискнул бы сказать вам ни слова. Но я знаю, что вы ни о чем не проговоритесь, потому что понимаете: это поставило бы под угрозу расследование.

– Ну же, Клаудио… не тяни… пожалуйста, – попросил Танкред.

– Так или иначе… мы восстановили передвижения Амалы. Продавец из газетного киоска на площади видел, как в 13:45 она вышла из автобуса, приехавшего из Кремоны. Он твердо в этом уверен. По его словам, за мостом, который сейчас осматривают криминалисты, она свернула на проселок. Он также сказал, что в это время на перекрестке был припаркован белый тентованный фургон «дукато». За рулем находился высокий мужчина, которого он никогда раньше не видел. Другие свидетели подтвердили, что через несколько минут фургон уехал.

На мгновение воцарилась тишина, пока остальные переваривали новость.

– Я так и знал… так и знал, что ее похитили, – пробормотал Танкред.

– Подожди, подожди, – тут же остановил его прокурор. – Мы выясняем, кто этот человек, и разыскиваем фургон, но на данный момент это может оказаться простым совпадением.

– У нас есть описание? – спросила Франческа.

– К сожалению, довольно общее. Высокий, грузный, седые волосы, собранные на затылке, немного похож на старого хиппи. Тот факт, что никто из тех, кто видел этого человека, не узнал его, возбудил внимание мобильного подразделения, ведь вы тут все немного знаете друг друга, по крайней мере в лицо.

– Возможно, он попал на записи наших камер, – предположила Сандей.

– Мы уже проверили. Камеру на калитке вывели из строя. Остальные ничего не записали.

Франческа поняла, что похититель действовал не спонтанно: он знал распорядок дня и маршрут ее племянницы.

– Сумасшедший, – чуть не плача, прошептала Сандей. – Бог знает, куда он увез ее…

– В настоящий момент его мотивы нам неизвестны, – продолжал Клаудио. – Возможно, вскоре он свяжется с вами, чтобы потребовать выкуп. Или он может оказаться помешанным, который думает, что она его дочь…

Наиболее вероятную версию Металли опустил, но Сандей это не обмануло.

– Или он sex offender[266]. Маньяк, который хочет… изнасиловать мою дочь, – сказала она и разрыдалась.

– Сандей, мы найдем его. Если твою дочь действительно похитил этот человек, мы скоро его найдем.

– Может быть, недостаточно скоро, – всхлипнула Сандей.

Амала не знала, как долго ворочалась в забытье, но, внезапно открыв глаза, обнаружила, что лежит на кровати в маленькой комнатке, полностью выкрашенной в белый цвет. Глаза почти слезились от резкого света. На нее поверх маски смотрел лысый мужчина.

– Как ты? – спросил он. – Не тошнит?

Амала попыталась пошевелиться, но не смогла – запуталась в простынях.

– Что… – хрипло выговорила она. Горло было словно картонное. – Где…

Она в больнице? Что с ней случилось?

Врач потрепал ее по щеке:

– Знаю, ты чувствуешь себя странно. Но не беспокойся, это нормально. Это предварительная анестезия.

Анестезия?

– Я ранена?

– Просто рутинная операция.

– Операция?

Врач встал и подкатил к ней тележку из супермаркета с примотанным скотчем баллоном. На враче был халат, изорванный практически в клочья и зашитый неровными швами.

Но в какую больницу я попала?

Палата тоже была слишком маленькой, едва ли больше чулана, а светильник, висящий над головой, представлял собой голую лампочку, закрепленную скотчем. Амала снова попыталась пошевелиться и на этот раз поняла, что ей мешают не простыни: что-то сковывало ее запястья и щиколотки.

Врач взял резиновую маску, соединенную с баллоном гофрированной трубкой.

– Вдохни поглубже, и ничего не почувствуешь, – велел он, снова повернувшись к ней.

– Нет… подождите.

– Ну же, будь умницей, – сказал врач, улыбаясь под маской.

Амала заметила на его левом плече кровавое пятно. Кровь капала из его уха, заклеенного большим квадратным пластырем. Он проследил за ее взглядом.

– У тебя красивые ноготки. Пожалуй, придется их подстричь. К счастью, на мне были резиновая маска и парик.

Амала все вспомнила. Автобус. Фургон. Белое лицо. Калитку.

– Это ты… – проговорила она. – Это ты…

В панике она попыталась высвободиться, но мужчина крепко удерживал ее и надел на нее липкую вонючую маску. Она отчаянно задерживала дыхание, дрожа от напряжения, пока ей не пришлось вдохнуть газ.

Мужчина подождал, пока девушка глубоко заснет, затем расстегнул фиксирующие ремни, перевернул ее на бок и разрезал рубашку на ее спине, обнажив лопатки. Нарисовал фломастером круг рядом с левой ключицей, взял трепан[267] и приступил к работе.

Франческа проводила Металли до машины, чтобы поговорить с ним наедине.

– Когда пропадают девушки ее возраста, это почти всегда оказывается сексуальным преступлением, – сказала она.

Металли взял ее под руку. Хотя уже перевалило за полночь, воздух еще оставался теплым.

– Незачем предполагать худшее. Кроме того, преступления на сексуальной почве, о которых ты говоришь, почти всегда совершают знакомые жертв. Мы опрашиваем всех ее друзей и учителей. Если кто-то из них причастен, мы скоро это выясним. Но раз уж мы беседуем не для протокола: ты не думаешь, что Амала могла втайне от родителей встречаться со взрослым мужчиной?

– Невозможно.

– Если ты понимаешь, что творится в голове у подростков, поговори с моей дочерью, потому что для меня это непостижимо.

– Я не знаю, что творится в голове у Амалы, но знаю ее саму. Если бы у нее возникла проблема со взрослым, она бы рассказала.

Клаудио поцеловал ее в щеку.

– Вот увидишь, все будет хорошо, – сказал он, садясь в машину. – Отдохни немного, тебе это нужно.

Франческа промолчала. Когда она вернулась в дом, Сандей лежала на диване в гостиной, прикрыв глаза рукой, а Танкред сидел в кресле, уставившись в никуда. Франческа заварила травяной чай, неловко передвигаясь на малознакомой кухне. Отнеся чайник в гостиную, она заодно убрала кое-какой мусор.

– Утром придет горничная?

– Я велела ей остаться дома, – ответила Сандей с закрытыми глазами. – И садовнику тоже.

– Ты же не думаешь, что они замешаны…

– Нет. Они с нами уже десять лет, и я им доверяю. Но не хочу, чтобы в доме сейчас находились посторонние. Приходится заставлять себя быть любезной, хотя на самом деле хочется только кричать.

Сандей сделала вид, что выпила немного чая, а затем ушла в спальню.

– Она винит себя за то, что не забрала Амалу с остановки, – произнес Танкред.

– Да уж, представляю.

– Писала очередную паршивую статью.

– Не злись на нее, она не виновата.

Танкред вздохнул:

– Я в ужасе, Фран. Не могу отделаться от мысли, что этот подонок сейчас вытворяет с ней черт знает что…

– Нужно дождаться требования о выкупе.

Он покачал головой:

– Пойдем в кабинет, выпьем чего-нибудь покрепче.

Франческа последовала за ним в кабинет, который представлял собой шестиугольную комнату со стенами, обшитыми светлым деревом. На длинных столах лежали плоттерные распечатки с чертежами кушетки в форме морской звезды. В заоконной тьме светящиеся фонари поисковых отрядов порхали по полям, как светлячки. Танкред достал из мини-бара бутылку джина, щедро плеснул себе в стакан и сел в эргономичное кресло.

– Есть что-то, чего я не знаю? – спросила Франческа, видя его нерешительность.

– Я не верю, что ее похитили из-за денег, – вздохнул он.

– Почему?

– Потому что у меня их нет. Почти все мои клиенты были русскими, а из-за того, что творится на Украине, я больше не могу с ними работать. Все активы одного из этих олигархов заморозили прежде, чем он мне заплатил. Бред…

– Прости, Тан, но ты же работаешь всю жизнь. Неужели у тебя совсем нет сбережений?

– Этот дом – черная дыра для денег. К тому же, когда дела шли хорошо, мы особо не экономили. Путешествия, лошадь, то да се… Понимаешь? Возможно, кто-то действительно затаил на меня злобу и хочет причинить боль, но, если и так, деньги его точно не интересуют, либо он не профессионал и не знает, с кем имеет дело. Или же этот человек зол на тебя.

– На меня?

– Ты крупный юрист. Детей у тебя нет, мы – твоя единственная родня. Возможно, кто-то мстит тебе за то, что ты захватила его компанию по поручению какого-нибудь эмира.

– Я работаю с бизнесменами, а не с мафией.

– Можно подумать, есть большая разница…

Франческа не желала начинать этот вечный спор. Кроме того, ей ужасно хотелось спать.

– Можно я займу комнату для гостей?

– Конечно. Сам-то я вряд ли смогу заснуть.

Не удалось это и ей. Франческа дожидалась рассвета с широко раскрытыми глазами, вздрагивая от каждого шороха и каждого проблескового маячка, отражающегося в окне. В любой момент мог явиться какой-нибудь карабинер с фуражкой в руке и сообщить, что тело ее племянницы найдено в канаве или в багажнике чьей-то машины. «К сожалению, мы прибыли слишком поздно…»

На рассвете она оставила попытки уснуть, приняла душ, поздоровалась с братом, которого нашла там же, где и оставила, только более пьяным, и отправилась в свою контору в Кремоне.

Контора располагалась в палаццо в историческом центре, позади Баптистерия, – пятьсот квадратных метров, отреставрированных в восемнадцатом веке, с фресками, лепниной, барельефами, картинами, гротескными орнаментами и тридцатью сотрудниками. Единственным помещением, не принадлежащим семье Кавальканте, был элегантный ресторанчик в бывшей конюшне: в обеденный перерыв он заполнялся клиентами и юристами, которые приходили туда через внутренний сад под ее окном. Кабинет Франчески находился в бывшей хозяйской спальне с громадным мраморным камином, который ее отец разжигал на Рождество, а она велела замуровать. Остальная обстановка полностью изменилась, и на месте портрета ее прадеда на охоте теперь висела картина де Кирико[268].

Мало-помалу контора наполнялась строгими костюмами и приветствиями: новость об Амале распространилась, и на Франческу посыпались сочувственные визиты служащих и юристов, которых она принимала с деланым удовольствием. Единственным среди них, кого Франческа хотела видеть, был Самуэле – стажер, к которому она уже некоторое время приглядывалась.

– Я слышал, что…

– Спасибо, – перебила она. – Хоть ты меня пощади.

– Да, конечно. Вас все просят к телефону, особенно журналисты.

– Ты ведь знаешь, куда их послать?

– Конечно, госпожа адвокатесса, но, возможно, пора подготовить заявление для прессы.

Самуэле, полный молодой человек в круглых очках, отличался рассудительностью, которая позволяла ему оставаться в здравом уме на протяжении полутора лет стажировки.

Франческа фыркнула:

– Напиши его, а я потом поправлю. И я уже говорила: не называй меня адвокатессой. Знаю, что сейчас это политкорректно, но я из старой гвардии.

– Простите, но, если я не буду так обращаться к остальным дамам, они задушат меня, госпожа адвокат. Ну что ж, я пошел готовить заявление.

– Подожди. Мне нужно еще кое-что – поиск в архиве.

Самуэле снял очки и начал протирать их амарантовой тряпочкой. Франческа уже замечала, что он делал это, когда нервничал.

– Слушаю вас.

– Это крайне маловероятно, но может статься, что Амала стала жертвой человека, который держит зло на нашу семью. Мне нужен список процессов, в которых участвовал папа, по делам о похищениях, нападениях и изнасилованиях. Меня интересуют только те из них, клиенты или обвиняемые по которым еще живы и на свободе.

– Возможно, я не найду этого в подшивках.

– У тебя есть книга контактов конторы, воспользуйся ею. Когда закончим, создашь папку и отправишь по электронной почте окружному прокурору Металли. Его ты тоже найдешь в книге.

– Да, госпожа адвокат.

– И попроси, чтобы мне принесли чая. Только не из пакетика.

Чай прибыл через пять минут, а первые доклады – через час. Общая папка Франчески начала заполняться процессами, о которых она никогда не слышала, и людьми, которых она не знала. Она просматривала их, отгоняя взбудораженных коллег и секретарей с задачами, о которых она забыла, но ничего не бросалось в глаза – ничего, что выглядело бы особенно подозрительно. Споры из-за гонораров и громкие поражения в суде – да, но не попадалось никого, кто действительно мог бы похитить юную девочку. Франческа с сожалением осознавала, что в последние два года перед смертью отец проигрывал процесс за процессом – его уже подтачивала болезнь.

Когда Самуэле вернулся, его рубашка была покрыта пылью.

– К сожалению, групонов нет в цифровом архиве.

– Что такое групоны?

– Бесплатная юридическая помощь и официальная защита. Здесь это так называют; я думал, вы знаете.

Франческа не знала; она еще не полностью вникла в обычаи конторы.

– В мое время папа натаскивал на таких судах стажеров, – сообщила она. – Мои процессы можешь пропустить, все они по делам мелких карманников. Кроме…

Если бы Франческа не сидела, она рухнула бы на пол. Она была близка к обмороку, по шее и спине стекал ледяной пот. Не обращая внимания на Самуэле, она встала и спустилась в подвал по старой лестнице за приемной.

Окунь. Как она могла забыть?

Длинный каменный туннель использовался совместно с рестораном, который хранил там продукты, тогда как часть подвала, оставшаяся конторе, была разделена на клетушки, закрытые решеткой и полные коробок с документами и старой мебели. Папки с безвозмездными процессами были разбросаны по коридору, где их оставил Самуэле. Франческа поспешно схватила те из них, на которых стояло ее имя, и вернулась в кабинет с пятью килограммами пыльных и выцветших листов – некоторые из них были напечатаны еще на машинке.

Стажер все еще находился там.

– Все хорошо, госпожа адвокат?

– Все замечательно. Пожалуйста, закончи то, о чем я тебя попросила, – ответила она и секунду спустя забыла о Самуэле.

Окунь.

В голове пролетали образы прошлого, вновь всплывали старые чувства. Дело, которое отец подбросил ей, как резиновую кость собаке, но к которому Франческа подошла всерьез. За три года Окунь похитил и убил трех ровесниц Амалы и сбросил их трупы в реки в окрестностях Кремоны. В убийствах обвинили молодого человека, Джузеппе Контини, и она безуспешно защищала его в суде. Контини приговорили к пожизненному заключению – Окунь попался в сети…

Чай остыл и стал горьким, но она все равно выпила его, листая старые бумаги. Никакой связи не было и быть не могло. Однако Франческа знала одну вещь, которая мучила ее годами и заставила разлюбить избранную работу, а также побудила покинуть страну, чтобы сбежать от чувства бессилия, охватившего ее после приговора, который, как она знала, был глубоко ошибочным.

Контини был невиновен. Окунь остался на свободе.

Букалон. Тридцать два года назад

Последнюю жертву Окуня обнаружили в водах реки По, у крайней опоры моста между Ломбардией и Эмилией-Романьей, через год после исчезновения. Лайкровые легинсы частично защитили плоть на ее ногах, но остальное было съедено рыбами, раздроблено камнями и рассеяно течением.

Согласно заключению судмедэкспертов, семнадцатилетняя Кристина Мадзини погибла сразу после исчезновения с радаров – возможно, в тот же день. Два месяца спустя было дано разрешение на захоронение, и старший суперинтендант Итала Карузо впервые услышала об убийце, который задушил и сбросил в реку трех девушек.

Через неделю после похорон Мадзини Итале позвонил магистрат Франческо Нитти, который вел дело и первым выдвинул версию о существовании серийного убийцы: Нитти пригласил ее выпить кофе после ужина у него дома.

Тридцатилетняя Итала обладала минимальным ростом и максимальным – а может, и слегка чрезмерным – весом для сотрудницы полиции. Круглое лицо, часто краснеющие щеки, хмурая улыбка и черное каре делали ее похожей на одну из домохозяек из рекламы бульонных кубиков, которых обычно запечатлевают в фартуке в цветочек и с половником в руке. Но когда она направлялась к элегантному палаццо в двух шагах от театра Понкьелли – «маленькому Ла Скала», – лицо ее выглядело гораздо менее жизнерадостным и напоминало скорее бультерьера. Она сердилась из-за того, что пришлось в последнюю минуту изменить планы и оставить сына с домработницей, вместо того чтобы сводить его в кинотеатр «Падус» на «Большой бой Астерикса». Но прежде всего она чувствовала беспокойство. С тех пор как Италу перевели в Кремону, она встречалась с Нитти всего пару раз, и в предстоящей «неформальной» беседе наверняка крылись какие-то подводные камни, которые она в данный момент не могла распознать.

Нитти, облаченный в дымчато-серый свитер с высоким горлом, открыл ей дверь. Выглядел он примерно на шестьдесят, и его лицо напоминало чернослив.

– Моей жены нет дома – так нам будет спокойнее, – сказал он, провожая ее в гостиную.

Окно выходило на освещенную колокольню Торраццо, и Итала полюбовалась ею несколько секунд с легкой завистью.

– Принести вам что-нибудь выпить? – спросил Нитти. – Ликер, бокал вина?

– Я еще не ела, но все равно спасибо.

– Хотите, я посмотрю, не оставила ли жена что-нибудь в холодильнике? Не ожидал, что вы придете на пустой желудок…

– Не беспокойтесь, все в порядке. Могу я закурить?

– Конечно. – Он указал на напольную пепельницу из хромированного металла.

Итала подтянула ее к себе и закурила «МС»[269]. Магистрат, обрезав сигару «монтекристо», зажег ее длинной деревянной спичкой.

– Я слышал о вас много хорошего, суперинтендант.

– И что же?

– Говорят, вы большая ловкачка и делаете все возможное, чтобы это скрыть. – Нитти выдохнул дым. – Точно ничего не хотите? Даже содовой?

– Точно.

Нитти выбрал из комода-бара бутылку мандаринетто, налил себе на два пальца и снова примостился на край кресла.

– Позвольте, я перейду прямо к делу. Что вы знаете о Букалоне?

Итала снова удивилась – не только потому, что он спрашивал о самом важном расследовании в этой области за последние годы, но и потому, что он употребил кремонское название рыбы, в честь которой получил прозвище убийца.

– То же, что и все. Я никогда не вникала.

– Давайте я расскажу вам о его жертвах. Семнадцатилетняя Карла Бономи жила в Эзине, что в провинции Брешиа, и работала официанткой в семейной пиццерии «Якорь». Каждый день в девять утра она открывала заведение. Но однажды утром, три года назад, когда приехали ее родственники, рольставня все еще была опущена, а велосипед девушки был прислонен к стене. На протяжении года они не получали от нее никаких вестей, а потом…

– Потом нашли труп, – произнесла Итала, закуривая еще одну «МС». Она надеялась, что Нитти не затянет свое повествование слишком надолго.

– Да, в ручье в паре километров от ее дома, – подтвердил Нитти. – А примерно через год пропала Женевьева Рейтано. Тот же возраст, жила в Изола-Доварезе… Знаете, где это?

Итала кивнула. Это был небольшой островок на реке Ольо.

– Женевьева училась на секретаря при церкви Санта-Мария дельи Анджели в Кремоне. Она происходила из очень бедной и достойной семьи, и, к сожалению, это обернулось проблемой. – Нитти встал, чтобы налить себе еще мандаринетто. – Родственники не сообщили о случившемся, будучи уверены, что девушка сбежала из дома из-за их финансовых обстоятельств. Только через пару месяцев они поговорили об этом со священником, который убедил их обратиться к карабинерам, но к тому времени восстановить ее передвижения оказалось очень сложно. И когда ее несчастные останки нашли в шлюзе По, смерть сочли несчастным случаем.

– Но это было не так, – не выдержав его слащавого тона, встряла в паузу Итала. – Третью девушку нашли пару месяцев назад у опоры моста Понте ди Ферро. Кристине Мадзини тоже было семнадцать лет. Я присутствовала на ее похоронах.

– Никто не заподозрил, что это убийства, и мне пришлось распорядиться, чтобы все аутопсии были проведены повторно, – продолжал Нитти, раздраженный тем, что его перебили, – и изучить передвижения жертв. Благодаря этому я обнаружил связь между тремя девушками и человеком, которого я арестовал. Как вы, возможно, знаете, это Джузеппе Контини, заправщик с несколькими судимостями. Несмотря на разницу в возрасте, он состоял в отношениях с третьей жертвой, его заправка находилась по дороге в школу второй жертвы, и он посещал пиццерию первой жертвы. А если не было четвертой, так это потому, что мы вовремя его остановили.

– Разве его только что не выпустили? – изумилась Итала.

– Судья по предварительному расследованию посчитал, что у нас недостаточно оснований, чтобы отправить его на скамью подсудимых. – Голос Нитти сочился сарказмом и раздражением. – По мнению моего глубокоуважаемого коллеги, обвинению не хватает вещественных доказательств и свидетельств очевидцев. До сих пор карабинеры оказывали мне всяческое содействие, но дело явно зашло в тупик, и я не могу просить у них большего. Понимаете теперь, почему я пригласил вас?

– Откровенно говоря, нет.

– Я бы хотел, чтобы этим занялись вы.

– Господин Нитти, кажется, вы меня с кем-то путаете.

– Я прекрасно знаю, кто передо мной, – возразил магистрат, снова зажигая сигару. – Вас ведь называют Королевой, верно?

– Это всего лишь прозвище.

– Которым вы обязаны вашему умению улаживать дела – даже такие, которые находятся, как бы сказать… на грани закона, если не далеко за его пределами.

– Я не знаю, о чем вы говорите, господин Нитти. Кроме того, я при всем желании не могу вам помочь. Я не служу в судебной полиции, и вам следовало бы поговорить с моим начальством.

– Я прошу вас не подключиться к расследованию, а найти улики против Контини. Способ я оставляю на ваше усмотрение.

– Мое усмотрение говорит мне, чтобы я встала и попрощалась. Именно это я и собираюсь сделать.

Нитти фыркнул:

– Суперинтендант, до настоящего момента меня не заботило, чем вы занимаетесь на службе или вне ее, но у меня уйдет две секунды, чтобы завести против вас дело. Взяточничество, сбыт краденого, хищение государственного имущества, растраты… Я буду перетряхивать вашу жизнь, пока что-нибудь не найду, а мы оба знаем, что мне есть что искать.

Взгляд Италы стал каменным. Лицом она больше не напоминала домохозяйку из рекламы.

– Почему вы не задействуете мобильное подразделение или Центральную оперативную службу?

– Потому что это политически неразумно. – Теперь, раскрыв карты, Нитти стал менее напряженным и откинулся на спинку большого кожаного кресла. – Это было бы равносильно выражению недоверия карабинерам, а я не желаю настраивать их против себя.

– Стало быть, вы предпочитаете шантажировать меня.

– Я вас не шантажирую. Скажем, я использую неблаговидное средство, чтобы исправить нечто еще более неблаговидное.

– Вы имеете в виду свою карьеру?

Нитти с ненавистью уставился на нее:

– Моя карьера в полном порядке. Я иду с вами на компромисс, потому что хочу добиться справедливости для этих трех девушек.

– Ваша карьера далеко не в порядке, господин Нитти. Вам осталось два года до пенсии, а вы застряли в провинциальном городишке, где никогда ни черта не происходит. Разумеется, помимо Окуня. Ваше дело уже в руках генерального прокурора, и ваш единственный шанс не быть оттертым в сторону – это Контини.

– Вы во всем видите дурное, потому что сами прогнили насквозь, но ваши взгляды на мир меня не интересуют. Да или нет?

Итала выругала себя за несдержанность. Это не игра «Кто кого перекричит».

На сей раз она действительно встала:

– Мне нужно подумать. Я не хочу попасть под следствие, пытаясь избежать другого. А пока пришлите мне все материалы о Контини, которыми вы располагаете.

– Хорошо. Но не раздумывайте слишком долго. Вы уже не в Биелле, где делали все, что хотели. – Нитти нехорошо улыбнулся. – Это мой город.

Биелла – город с населением чуть менее пятидесяти тысяч жителей на непередаваемо холодном и закрытом севере – стала первым назначением Италы после конкурса в полиции. Там говорили на непонятном для нее диалекте, а она, Итала, была для всех землепашкой, которая подалась в полицию только для того, чтобы получать жалованье и оставить позади прошлое. Ее и остальной мир словно разделяло стекло, и общение с коллегами складывалось не лучшим образом. Друзей она не завела, оказавшись неспособной разбить лед или смеяться над шутками остальных, как и целовать задницы важным шишкам.

Тем не менее она училась, отчаянно стараясь разобраться, как все устроено. А поскольку все принимали ее замкнутость за глупость, старшие открыто говорили при ней о вещах, которые им не следовало говорить или делать. Вскоре Итала поняла, что половина ее сослуживцев преступают черту дозволенного. Одни брали взятки, другие трахали задержанных проституток в обмен на свободу, третьи воровали наркотики со склада вещдоков или подрабатывали вышибалами в клубах, когда должны были находиться на дежурстве.

При этом никто даже не соблюдал осторожность. Старший агент каждый год менял машины, предпочитая спортивные, а домой к заместителю инспектора доставляли целые окорока и ящики вина. Итала поняла, что прибыла аккурат перед тем, как все взлетит на воздух, но это походило на наблюдение за лавиной в замедленной съемке – способа остановить ее просто не существовало. Однажды ночью карабинеры задержали агента предпенсионного возраста со ста граммами кокаина в багажнике.

Итала, которая как раз находилась на дежурстве, слушала обеспокоенную болтовню сослуживцев и всерьез подумывала сказаться больной, когда начальник под каким-то предлогом забрал ее прокатиться на его машине в два часа пополудни. День выдался тусклым, и, против обыкновения, прохожие встречались редко, отчего город выглядел полупустым.

Они остановились у фонтана-бочонка, по дороге к пастбищам, и вышли покурить. Ее шефа, невысокого мужчину с редкими и, как это было принято, зачесанными назад волосами, звали Серджо Мацца, и он был на пятнадцать лет старше ее.

– Как давно ты в деле? – спросил он. – Не будем ходить вокруг да около, это останется между нами.

Итала не ожидала такой прелюдии: Мацца не только отлично знал, что вот-вот должно было произойти, но и считал само собой разумеющимся, что это известно и ей.

– Я только что приехала, я чиста, – ответила она, оправившись от удивления. – Вы действительно думаете, что остальные вовлекли бы и меня?

– Вряд ли. Поэтому мы здесь. Знаешь, что сейчас случится?

– Будет расследование…

– Ты чиста, я чист, но мы все равно окажемся запятнанными. Мне, может, и удастся дотянуть до пенсии в каком-нибудь захудалом кабинетике, а вот ты едва ли удержишься на службе.

– Я не думала, что…

– Что? – раздраженно спросил Мацца.

– Ничего. Ясно, что так и произойдет.

– И возможно, кто-то упомянет твое имя только для того, чтобы добиться смягчения приговора. Такое случается, к тому же тебя нельзя назвать всеобщей любимицей. Однако…

Итала уцепилась за это «однако»:

– Однако что?

– Ты их всех знаешь, верно? И знаешь, кто чем занимался.

– Да.

Мацца удовлетворенно кивнул:

– Так я и думал. Рот на замке, а ухо востро. Умница. А теперь поехали ко мне и вместе составим список.

– Виновных?

– Нет, тех, кем можно пожертвовать.

– Простите?

По пути к нему домой Мацца изложил ей правила.

– Старики неприкосновенны, – объяснил он. – Они сделают все, чтобы нам помешать. И новички вроде тебя тоже.

– Почему?

– Потому что они еще не знают, как себя вести, хотя я вижу, что ты быстро учишься. Выбирать нужно тех, кто накопил достаточно средств и чьи семьи смогут продержаться до тех пор, пока они не найдут новую работу, чтобы уволенные не отчаивались. Вот как мы поступим: я разоблачу их публично, а ты с глазу на глаз скажешь им, что я сделаю все возможное, чтобы помочь им до, во время и после суда.

– Но как вы собираетесь их убедить?

– Нам не придется никого убеждать. Ты побеседуешь с парой стариков, которых мы не станем трогать, и они обо всем позаботятся. Они должны понять, что это лучше, чем если на них укажет арестованный сослуживец. И никогда не ссылайся на меня. Они решат, что ты говоришь от моего имени, но не сообщай этого напрямую, иначе они попытаются использовать эту информацию в своих интересах.

Мацца оказался прав во всем. Встречаясь с пожилыми агентами, Итала пережила не самые приятные минуты, но в конце концов, как и ожидалось, они приняли предложенную стратегию. Принесенные в жертву сдались с повинной, признавшись в ряде мелких преступлений и изображая полное содействие. Единственным, кто попал за решетку, был агент, задержанный с кокаином, да и то всего на пару лет – пятую часть срока, к которому приговорили бы любого другого в его обстоятельствах. Остальные отделались увольнением.

Итала же научилась работать по-новому.

Мацца стал комиссаром полиции Фоджи, и когда по пути домой Итала позвонила ему из телефонной будки через рабочий коммутатор, он ответил с не связанного с ним добавочного номера. Они не слышали друг друга с прошлого Рождества, когда обменялись традиционными поздравлениями. Итала рассказала ему, что встречалась с окружным прокурором Нитти, но не сказала почему. Ей не хотелось обсуждать это по телефону.

– Я с ним не знаком, – сказал Мацца. – Что он за человек?

– Конченая сволочь. Угрожает подвести меня под следствие, если я кое в чем ему не помогу.

– А почему ты не хочешь ему помочь?

– Потому что это немного выходит за рамки, которые я для себя установила.

– Мы служим закону, – сказал Мацца. – Я разузнаю, не смогу ли помочь тебе выкрутиться, но все же будет лучше, если ты ему уступишь. А что касается рамок, ты слишком строга к себе. Тебе под силу любая задача, которую ты перед собой поставишь. Как поживает Чезарино?

Итала вежливо ответила, подождала, пока он даст отбой, а затем вытерла руки салфеткой, потому что кто-то прилепил к трубке жвачку. Она не слишком рассчитывала на Маццу, но ей было приятно его услышать.

Домой она вернулась в двенадцатом часу ночи. В Кремоне арендная плата была низкой, и она нашла хорошую квартиру с кухней в двух шагах от заброшенного и полуразрушенного, но все еще впечатляющего бывшего монастыря Тела Христова. Помимо двух спален, в ней была кухонька с балконом и гостиная. Итала сняла квартиру уже обставленной, до нее там жил пожилой мужчина, о чем легко можно было догадаться по мебели орехового цвета. Единственное, что она сделала, – это сняла гравюру с изображением старика, пьющего пиво, и заменила стульчак унитаза.

Анна, домработница, обнаружилась в столовой: сидя за столом, она читала какую-то книгу по саморазвитию и одновременно слушала на малой громкости первый канал радио. Это была миниатюрная крашеная блондинка, которая жила этажом выше с мужем и детьми. Она загнула уголок страницы и осведомилась:

– Неужели так сложно предупредить, что опоздаете?

– Прости, у меня непредсказуемая работа.

Итала подняла крышку сковороды на плите. Оссобуко[270] с горошком. Блюдо уже остыло, и жир свернулся в белые комочки. В животе у нее заурчало. Она взяла пальцами несколько горошин и положила их в рот.

Анна выхватила у нее сковороду:

– Я разогрею! Не обязательно свинячить.

– Сделай мне с ним пару сэндвичей, чтобы я поела за работой.

– Вы собираетесь еще работать?

– Меня это тоже не радует.

Анна снизошла к ее просьбе и протянула ей завернутые в салфетку сэндвичи.

– Кость я туда не клала, – проворчала она. – А то вы бы и ее съели…

– Спасибо.

Домработница сняла фартук и направилась к двери.

– Чезаре спит, зайдите поцеловать его на ночь, он дожидался вас целый день.

– Я и так бы это сделала.

– Ну-ну… – коротко отозвалась Анна, прежде чем уйти.

Прихватив сэндвичи и полупустую бутылку красного вина, Итала отнесла их в спальню. Помимо двуспальной кровати, смятой только с одной стороны, обстановку составляли кресло с откидной спинкой и бронированный оружейный шкафчик. Итала убрала пистолет и переоделась во фланелевую пижаму.

Ее сын спал в комнате напротив при свете маленького ночника, включенного в розетку. Ему было семь лет, но из-за крошечного роста он выглядел еще младше. Белоснежная кожа мальчика выделялась в темноте, светлые волосы были взъерошены. Он был похож на ангелочка, и Италу захлестнула волна любви к этому хрупкому человечку. Она легла рядом и обняла его, не разбудив. Вдохнула его вкусный запах и, как всегда, вгляделась в его лицо, выискивая признаки перемены, которая, как она боялась, рано или поздно наступит.

«Чепуха, у тебя просто разыгралась паранойя, – сказала она себе. – Твой сын совершенно нормален». И все же эта мысль занозой засела под кожей, причиняя боль при каждом прикосновении. «С тобой такого не случится», – мысленно обратилась она к сыну, одарив его еще одним легким поцелуем. Мальчик, всхрапнув, заворочался, но не проснулся.

Итала вернулась в свою комнату, глотнула красного из горлышка и начала листать досье, которое прислал Нитти. Как она и предполагала, он приукрасил свою следственную версию. Контини работал на заправке возле школы второй жертвы, Санта-Мария дельи Анджели, но никто не засвидетельствовал, что видел, как Женевьева останавливалась там, чтобы заправить мопед. Контини видели в пиццерии первой жертвы, Карлы, но идентификация выглядела сомнительной. Другое дело – связь с Кристиной, третьей жертвой, которой Итала уделила особое внимание. Она была дочерью двух офисных сотрудников, и друзья и родственники единодушно считали ее порядочной, прилежной и очень набожной девочкой. После окончания занятий в лицее в Кремоне она каждый день посещала мессу и состояла в ультракатолической организации, где все девушки давали обет целомудрия до замужества.

Однако карабинеры, которые при желании знали свое дело, разыскали парня Кристины, о котором не знала ее семья. Им оказался двадцатичетырехлетний заправщик Джузеппе Контини – девушка познакомилась с ним в заведении, которое посещала днем по субботам и воскресеньям.

В день исчезновения Кристины их видели вместе. Один из свидетелей заявил, что «они, похоже, поругались», но Контини отрицал знакомство с девушкой. Это все, что имелось против него, несмотря на то что карабинеры вывернули его наизнанку, словно кальсоны. Нитти даже просил высшее командование привлечь к делу больше людей, но это не помогло. Итале предстояло найти улики и нанести решающий удар.

Она проглотила кусок жирного хлеба, оставшийся на подушке, и, как всякий раз, когда собиралась совершить какую-нибудь гнусность, вспомнила дона Альфио, священника из ее детства, с его проповедями о всемогущем и всевидящем Господе. Во время проповедей дон Альфио срывался на крик, и его было слышно даже с паперти. Он багровел от напряжения, еще больше повышая голос, когда выкрикивал такие слова, как «блуд» и «прелюбодеяние», уставившись на прихожанок, которые в его глазах являлись сплошь отпетыми греховодницами. Итала боялась его. Она боялась, что он появится среди ночи, чтобы затащить ее в ад и покарать за грехи, о которых она даже не подозревала. Дон Альфио давным-давно умер, но Итала часто слышала в голове его голос, осуждающий ее поведение как непристойное или аморальное. И в этот момент ей показалось, что рука старого священника уже нащупывает ее щиколотку, готовая увлечь ее, Италу, в преисподнюю.

Тревога не покидала ее до следующего дня, когда она повезла Чезаре в школу. Погода резко изменилась, и на землю обрушился ледяной ливень, будто стояла не осень, а конец зимы. Когда под градом капель они пересекали мост через По, Итала сбавила скорость, чтобы посмотреть на реку. Вода поднялась и покрыла гектары деревьев и лугов. Тело Кристины нашли под третьим столбом слева, рядом с которым находилась первая секция нового железнодорожного виадука. Участок оставался огороженным в течение месяца, прежде чем строители подали запрос о возобновлении работ. Если там и было что-то, что могло дать какие-то ответы, теперь это место покрывали песок и бетон.

Итала направилась в Кастельветро, где Чезаре жил с ее свекровью Мариэллой. Эта коммуна находилась в шести с лишним километрах от Кремоны, на таком же расстоянии от границы региона, и в ней росли такие же деревья и стояли такие же низкие дома тех же цветов, но в то же время все было иначе. Здесь ели другие блюда, говорили с более резким акцентом, который действовал Итале на нервы, и местные, как правило, в большей степени проявляли экспансивность. Итала предпочитала высокомерие кремонцев, их тихое пьянство.

Чезаре проснулся, только когда школа оказалась в двух минутах езды.

– Мама, ты злишься? – робко спросил он.

– Ну что ты, я никогда не злюсь.

– Кроме как на бабушку.

Итала не стала озвучивать того, что думала.

– У бабушки специфический характер.

– Она говорит, что стала нервной с тех пор, как умер папа. Потому что он был ее единственным сыном.

Итала воспользовалась красным светофором, чтобы взглянуть на сына, и натянуто улыбнулась:

– Это огорчает не только ее.

– Ты никогда об этом не говоришь.

– Мне так легче. Это большое несчастье.

Чезаре пожал плечами:

– Почему мне нельзя жить с тобой?

У Италы сжалось сердце.

– Ты же знаешь, что мама постоянно работает. А бабушка может за тобой присмотреть.

– А почему ты не можешь жить с нами?

– Мы это уже обсуждали, помнишь? – Итала попыталась сменить тему. – Как бы то ни было, я просто задумалась.

– О чем?

– О работе. У меня есть обязанности, которые мне не очень нравятся. Там, где я родилась, говорят: «Дятел долбит в голове». Знаешь такую птицу, которая клюет стволы деревьев?

– Понятно, – ответил Чезаре. – У меня тоже так бывает.

– Тебя что-то беспокоит?

Чезаре покачал головой.

– Как по-твоему, я смогу стать полицейским, когда вырасту?

– Разве ты не хотел стать врачом? – удивилась Итала.

– Полицейским врачом?

– Чече, ты не расстроишься, если я кое-что тебе скажу?

– Не знаю.

– Я очень надеюсь, что ты передумаешь.

– Почему?

– Солнышко, существуют профессии получше. У моих родителей не было денег, чтобы дать мне образование, но ты можешь стать тем, кем захочешь. Не спеши с выбором.

Итала высадила его перед школой, и Чезаре обнял ее так, будто был уверен, что никогда больше ее не увидит. Она резко тронула машину с места, чтобы избавиться от гнева и печали, которые испытывала всякий раз, когда приходилось расставаться с сыном. Чтобы прогнать невеселые мысли, она остановилась у первого же таксофона и позвонила в штаб карабинеров, прежде чем вернуться в Кремону и показаться на службе.

Итала подписала пару рапортов, полюбезничала с комиссаром, который всегда относился к ней так, будто поражался, почему он видит ее без метлы в руке («Не была бы хоть такой страхолюдиной…» – однажды сказал он о ней), а затем ее отвел в сторонку Отто. Это был один из ее самых доверенных людей. Звали его не Отто, но он носил это прозвище из-за длинных закрученных усов, как у персонажа комиксов, который, как и он, ностальгировал по Муссолини.

– Слышала про бронефургон?

– Нет. Я была занята. Какой фургон?

– Инкассаторский. Его заблокировали перед Болоньей – подожгли ряд машин, а потом напали с автоматами Калашникова и ручными гранатами и увезли семьсот миллионов наличными и золотом.

– Ничего себе.

– Охота за сокровищами уже началась. Посмотрим, не найдется ли трепач, который что-то знает. Хотелось бы приехать первым.

– Делай что должен. Но не мешай никому.

Он достал из ящика пистолет и сунул в кобуру.

– Только плохим парням, – отозвался Отто. Он работал в паспортном отделе, но его трудно было застать на месте.

В полдень Итала встретилась с лейтенантом карабинеров Массимо Бьянки в «Харчевне», куда сама его пригласила. «Харчевня» представляла собой закусочную под одним из пролетов Понте ди Ферро, где продавались мясные шашлыки и сардельки на гриле и можно было посидеть под широким навесом, чтобы защититься от дождя, который уже стих до редкой мороси. Итала заказала два сэндвича, а Бьянки – шашлык на пластиковой тарелке. Они сели за один из перфорированных металлических столиков, которые уже начинали заполняться рабочими и домохозяйками. На фоне бетонной набережной виднелась полоска реки По, а над их головой нависал мост.

Итала надкусила первый сэндвич, перемазавшись в жире, а Бьянки напряженно ковырял свое блюдо ножом и вилкой. Даже сейчас, в рубашке и светлом пиджаке, он казался одетым в мундир. Официантка бросила на него заинтересованный взгляд, но лейтенант, сосредоточенный на том, чтобы не испачкаться, не обратил на нее внимания.

– А тебе не кажется, что ты писаешь мимо горшка? – спросил он, после того как Итала все ему рассказала.

– Как раз этого я и пытаюсь избежать, – ответила она. – Поэтому и плачу за твой обед.

– Какая щедрость… – Бьянки отхлебнул «Перони» так, будто это был уксус. – В следующий раз место выбираю я.

– Обычно женщины выбирают, а мужчины платят. Почему у нас выходит наоборот?

– Потому что обычно мне не нужно платить.

– Но ты все равно это делаешь, чтобы избежать осложнений.

– Кто тебе сказал эту хрень?

– Опыт, – улыбнулась Итала. – Связаны ли с Контини чьи-то интересы, о которых мне следует знать? Что-нибудь могло замедлить расследование? Какие-то личные одолжения?

Бьянки покачал головой:

– Я ни о чем таком не знаю.

– Значит, Контини – не ваш осведомитель и вы не прикрываете ему задницу?

– Точно.

– Жаль, – вздохнула Итала. – Это было бы хорошим предлогом, чтобы отвертеться.

– Насколько я понял, ты не можешь этого сделать.

– Похоже на то.

Бьянки кивнул, снимая с шампура остатки шашлыка. Обычно Итала с подозрением относилась к людям, которые слишком манерничают за столом, – это означало, что они выросли в обеспеченных семьях, где, в отличие от ее семьи, дети не дрались за кусок хлеба.

– Тебя интересует что-то еще? – осведомился он.

– У вас были другие подозреваемые, кроме Контини?

– Нет. И если бы он не спал с последней жертвой, его давно бы оправдали.

– Вот как! По-твоему, он невиновен?

Бьянки поднял бровь:

– Не берусь гадать.

– Да ладно…

– Шансов поровну. Пятьдесят на пятьдесят.

Итала удивленно взглянула на него:

– Серьезно? Он заявил, что не знаком с Мадзини, а сам крутил с ней шашни.

– Потому что он идиот и обделался от страха. Но если мы арестуем всех идиотов, мир превратится в пустыню.

– Он встречался с девушкой в день ее исчезновения.

– Да. Этот тупица солгал и об этом… Но люди видели, как она ушла на своих ногах.

– Возможно, они договорились встретиться позже.

– Так считает твой дружок-магистрат, – улыбнулся Бьянки.

– А что насчет остальных двух девушек?

– Чистые домыслы. Не было даже подозрений на убийства, пока Нитти не решил, что все они – жертвы Контини.

– А ты в это не веришь? – полюбопытствовала Итала. – Тот же возраст, все найдены по прошествии времени в реке или рядом с ней…

– Если постараться, сходство можно найти между чем угодно. Но если это правда, то Контини – гений, потому что мы ничего не нашли.

В это время управляющий закусочной увеличил громкость на маленьком радиоприемнике, висящем над стойкой и подключенном к примитивной стереосистеме, и принялся подпевать романтической песне, несмотря на шутливые протесты посетителей.

– Такое возможно, – заметила Итала. – На пятьдесят процентов это возможно даже для тебя.

– Есть гораздо более стоящая версия. Мадзини была красивой девушкой, обладавшей, прошу прощения, такими же большими сиськами, как у тебя, но, еще раз извиняюсь, определенно более упругими.

– Да пошел ты.

– По дороге домой она повстречала какого-нибудь маньяка, который изнасиловал ее, убил и похоронил где-нибудь поблизости. Проще некуда.

– По словам судмедэксперта, ее не похоронили. В лучшем случае спрятали у реки.

– Не имеет значения.

– А как насчет двух других?

– Несчастный случай, самоубийство… другие маньяки…

– Тебя послушать, так в Кремоне маньяков больше, чем жителей.

Бьянки вытер губы салфеткой.

– Наверное, что-то в воздухе.

Прикончив пиво, они подошли к своим машинам, припаркованным на асфальтированном островке. Небо прояснилось, и Итала прислонилась к дверце, чувствуя ветер, несущий вонь дохлой рыбы. Ей пришло в голову, что одна из этих рыб вполне могла съесть кусочек Кристины или съесть рыбу, которая съела кусок девушки. Возможно, она и сама только что съела свинину, а та, еще будучи живой свиньей, съела рыбу, которая ела девушку.

Бьянки открыл свою «альфетту»[271].

– Если что-нибудь нароешь, держи меня в курсе.

– Я же сказала, что не хочу проблем с вашими.

– Что бы ты ни задумала, берегись адвоката Контини. Неизвестно, каким образом, но ему достался бесплатный защитник из крутой юридической конторы Кавальканте.

– Разве Кавальканте – не название улицы?

– Да, причем не одной, а целых трех. И все названы в честь их предков. Чистая голубая кровь.

– Удача на моей стороне, – буркнула Итала.

Моторчик Италы, двигавший ее по жизни, был дизельным, и заводилась она медленно, зато уж когда заводилась, остановить ее не представлялось возможным. За следующие несколько дней она перелопатила все документы по делу Контини, но так и не отыскала лазейки, в которую можно было бы пролезть. Иногда Бьянки присылал ей пакеты с конфиденциальными материалами, однако Итала только даром потратила на них время. Заново опросить свидетелей она не могла, и, судя по тому, что она прочитала, в этом не было реальной необходимости. Особенно для старых случаев. В прошлом на Контини доносили в связи с хранением наркотиков, и его содержали под стражей до суда за драку при отягчающих обстоятельствах, но за ним не числилось никаких развратных действий или насилия по отношению к женщинам.

Родня и друзья защищали Контини и, судя по показаниям, были уверены в его невиновности, несмотря на обвинения в соучастии. Родители были обычными людьми: отец работал почтальоном, мать – воспитательницей в детском саду; замужняя сестра жила на Сицилии, а обширная родня – в Кремоне и окрестностях, и ни у кого не было судимостей, кроме как за пьяные дебоши.

Итала сварила себе кофе, и когда открыла кладовку, запах оттуда напомнил ей о Бьянки и его сандаловом лосьоне после бритья.

Да, он чопорный, но не дурак и далеко не урод. «К сожалению, его идеал женщины весит вдвое меньше, а ростом вдвое выше меня, – с легкой досадой подумала она. – Для Бьянки я могу представлять интерес разве что в качестве партнерши для скорого секса на крайний случай, которая все еще сидит у костра, когда остальные уже развлекаются». Поскольку Отто и остальные нашли парня, который знал парня, который знал парня, который, возможно, имел отношение к ограблению инкассаторского фургона, но был слишком крупной шишкой в местной банде, Итала дала ему наводку в благодарность за помощь.

Бьянки отличился, арестовав банду и вернув груз банкнот и золота, из которого не пропало ни одной булавки. В качестве утешительного приза он прислал ей два ящика шампанского Moёt & Chandon, которыми Итала любезно проставилась в среду вечером, когда встречалась с другими сослуживцами с глубокого севера. Обычно они собирались в гостях у одного из них, в двухквартирном домике недалеко от города, но в тот вечер он был на дежурстве, и сборище состоялось в пиццерии, принадлежащей жене Отто и закрытой по такому случаю для посетителей. Отто выступал в роли гостеприимного хозяина за стойкой, целясь в коллег пробкой, когда открывал шампанское, пока около пятнадцати агентов всевозможных возрастов и званий, все в штатском, рассказывали друг другу преувеличенные анекдоты и делились неправдоподобными историями о своих подвигах.

Поев и, главное, выпив с остальными, Итала села рядом с теплой печью для пиццы, потому что почти каждый хотел перекинуться с ней словечком наедине или передать конверт. И она принимала их самих и их дары.

Она была Королевой.

Воспользовавшись случаем, она поговорила о Контини с инспектором мобильного подразделения Пьяченцы, который участвовал в части расследования.

– Мне он показался недоразвитым, постоянно себе противоречил, но так ни в чем и не признался. А мы не то чтобы с ним миндальничали.

– Как по-твоему, да или нет?

– Скажем так: Мадзини – скорее всего, да, а двух других – скорее всего, нет. Вряд ли его осудят, но он в любом случае плохо кончит.

Итала с любопытством посмотрела на своего грузного коллегу, чье лицо казалось слишком маленьким для его головы:

– Хочешь сказать?..

Инспектор пожал плечами:

– Его участь предрешена. Все знают, кто он, и многие считают его виновным в убийстве несовершеннолетней. Либо кто-нибудь надерет ему задницу, либо он сойдет с ума. Спорим на что хочешь, Ита. Кстати… не завалялся ли у вас, случаем, телевизор? Мне нужен подарок для дочки.

Она указала на нужного коллегу, с которым инспектор вышел на стоянку, а затем пригласила на завтрашний вечер четверых своих самых верных людей и пошла спать, прихватив с собой полупустую бутылку на случай бессонницы.

На следующее утро она едва успела войти в участок, как ей с маниакальной пунктуальностью позвонил Нитти. Голос магистрата звенел от негодования. Почему она не давала о себе знать?

– Мне требовалось как следует все обдумать, – ответила Итала.

– Надеюсь, вы успели подумать, потому что время истекло.

Итала взглянула на фотографию своего сына в возрасте трех лет, стоящую на столе. Внезапно ей почудилась в его взгляде тень жестокости.

– Давайте увидимся.

Они встретились в баре при здании суда, защищенном от гомона десятков людей, что толпились там между слушаниями. Вероятно желая ее впечатлить, Нитти прибыл в мантии. Итале он напомнил ворона.

– Вы знаете, что, когда поезд уходит, его уже нельзя остановить? – сразу же спросила она.

Нитти замер:

– О каком поезде идет речь?

– О том, который я выберу, чтобы решить вашу проблему.

– Без моего ведома?

Итала посмотрела ему в глаза:

– Вы действительно хотите знать, что я собираюсь предпринять?

– Нет-нет. – Нитти отвел взгляд. – Возможно, вы и правы. Точнее, определенно правы. Мне будет достаточно результатов.

– Мне нужно пятьдесят миллионов.

– Вы в своем уме?

– Не могу же я все сделать в одиночку. Не беспокойтесь, о вас никто не узнает. И наоборот.

– На сей раз уже вы меня шантажируете.

– Если хотите, еще не поздно дать отбой.

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать, – сдался Нитти. – Итак, на чем мы порешили?

– Как будете готовы, пришлите деньги мне в участок «Пони-экспрессом». После этого я сделаю все необходимое.

Когда Итала вернулась в участок, дятел яростно долбил в ее голове. Среди множества фотографий Джузеппе Контини, которые она видела, ей запомнилась та, что была сделана после его ареста. Этот широкоплечий красавец запросто нашел бы другую девушку, если бы Кристине вздумалось его бросить. Но если он маньяк-убийца, применять к нему подобные доводы нет смысла. Пятьдесят шансов из ста, что он невиновен. Пятьдесят шансов из ста, что она совершит колоссальную подлость.

Пятьдесят на пятьдесят.

Первым в тот вечер прибыл Амато. Три года назад Итала познакомилась с ним на стоянке на дороге Милан – Пьяченца, где на закате нашла потрепанную фуру, две полицейские машины и три патрульных мотоцикла, чьи экипажи спорили, разбившись на группки. Водитель фуры сидел на стальной подножке кабины и курил в наручниках на запястьях.

При виде Италы агент, который срочно ее вызвал, возвел руки к небесам:

– Спасибо, Господи, что послал нам Королеву, чтобы мы, возможно, смогли разъехаться по домам.

Все оглянулись, чтобы посмотреть на нее, кроме одного полицейского, повернувшегося к ней спиной.

Остальные наперебой объяснили ей, что в фуре двести коробок контрафактной одежды от Armani и Gucci и что они сошлись на трети груза, и все было бы хорошо, если бы не заартачился пингвин[272].

– Мне ведь не каждый раз, когда вы спорите, приходится приезжать и играть роль миротворца, – заметила Итала. – Вас пятеро против одного, вам этого мало?

– Да мы пробовали договориться, но ты будешь убедительнее. Ну и само собой, бери что хочешь.

Итала прожгла говорившего взглядом.

– Я не люблю подделки. Это он доставляет проблемы? – спросила она, кивнув на широкоплечего парня, стоявшего спиной.

– Точно.

Итала раздавила окурок о подошву и подошла к нему. Пингвин выглядел лет на двадцать, расплющенный нос придавал ему вид персонажа французского нуара.

– Как насчет того, чтобы поговорить в твоей машине? – спросила она.

– Слушай, я не знаю, кто ты такая, черт возьми, но мне сказать нечего.

– Я суперинтендант Карузо, – ответила Итала, посуровев. – Полезай в машину.

Пингвин обмер:

– Есть, госпожа Карузо.

Итала подождала, пока парень сядет на водительское сиденье и закроет дверцу, а затем влепила ему увесистую оплеуху, от которой голова у него дернулась набок.

– Это за то, что ты проявил неуважение ко мне на глазах у остальных. Никогда так не поступай, особенно по отношению к коллеге, которая приехала, чтобы вытащить тебя из неприятностей.

– У меня будут неприятности?

– Помолчи. – Итале это все уже осточертело. – Как давно ты служишь?

– Полгода.

– И до сих пор не понял, как все устроено?

– Я просто хочу добиться соблюдения закона.

– По-твоему, ты сможешь сделать это в одиночку? – спросила она его, словно школьника.

– Нет.

– Тогда прекрати выкручивать яйца своим коллегам. Потому что ты добьешься только того, что останешься один, как собака. И в конце концов сдашься.

– Это аморально.

– Слушай, придурок. У любого мелкого мафиозо в кармане больше денег, чем мы видим за год. Любой барыга зарабатывает нашу зарплату за день.

– И что?

– А то, что надо устранить соблазны, потому что, к твоему сведению, твои коллеги – тоже люди и им нужно погашать кредиты, вносить алименты или оплачивать школу для детей.

– А принимать краденое – значит противостоять соблазнам?

– Альтернативные варианты гораздо хуже.

– Кроме того, чтобы оставаться честными.

Итала вздохнула:

– Cпроси себя, стоят ли две коробки с контрафактной одеждой твоего будущего. – Она предложила ему сигарету, и они опустили стекла, чтобы не задохнуться. Время криков и оплеух прошло. – Как тебя зовут?

– Даниэле… Агент Даниэле Амато.

– Хочешь уйти из семьи?

– Нет, – ответил Амато, смирившись.

– Молодец. Если не хочешь сделать подарок своей девушке, это не проблема. Просто прикрой своих, и увидишь, что, когда придет твой черед, они сделают то же самое для тебя.

– Такого никогда не случится, – заявил Амато.

Разумеется, он ошибался. Через шесть месяцев он перевелся в Кремону, чтобы быть поближе к ней, и начал покупать спортивные автомобили. Теперь он стал одним из самых доверенных лиц Италы, и ей удалось сделать его помощником начальника и определить в мобильное подразделение.

Сразу же после Амато на встречу прибыл Отто, все еще хмурый из-за истории с инкассаторским фургоном, раскрытой карабинерами, а затем братья Вероника – похожие как две капли воды блондин и брюнет из отдела по борьбе с организованной преступностью.

Итала усадила их в столовой, поставив им бутылку граппы «Либарна», которую купила только потому, что ей понравилась форма бутылки.

– Не шумите, а то соседи взбесятся, – велела она.

– В чем дело, Ита? – спросил Отто, приправляя щедрую порцию спиртного зернышком кофе.

– Помните некую Мадзини?

– А как же? – отозвался Отто. – Ее при мне доставали.

– По – опасная река, – заметил Амато.

– Ее прикончила не По, а тот заправщик, – сказал Вероника-брюнет. – И двух других тоже.

– Ему нравились маленькие девочки, точнее, одна, – согласился Амато. – Но, помимо этого…

– Мне этого достаточно, – заявил Отто. – А вам нет?

– Ладно, давайте теперь рыться у людей в нижнем белье, – недовольно пробурчал Вероника-блондин.

– Cыграем в игру. Кто считает его виновным – поднимите руки, – предложила Итала.

Вероника-брюнет и Отто подняли руки. Снова пятьдесят на пятьдесят, и она разрывалась пополам.

– Хорошо. Мы должны отправить его за решетку.

Амато озадаченно посмотрел на нее:

– Разве этим не занимаются карабинеры?

– Ама… По-твоему, мы сейчас в участке? – спросил Отто.

– Значит, это неофициально?

Итала покачала головой:

– Если бы что-то было, карабинеры бы это нашли.

– Значит, нам нужно найти то, чего нет? – уточнил Вероника-блондин.

– Похоже, что именно так, – сказал Отто, потирая торчащие усы.

Итала не удивилась, что он понял. Отто находился в игре дольше всех, и его уже ничто не изумляло.

Амато поднял руку. Ему это не нравилось, но его преданность Итале была сильнее щепетильности.

– А если он ни при чем?

– Это решать судье, – отрезала Итала. – Мы ограничимся тем, что отправим его под суд.

– Но у нас есть какие-то причины? – осведомился Отто. – Или мы идем на это просто так, шутки ради?

– Десять миллионов на брата. Итак, у кого-нибудь есть идеи, как это провернуть?

Итала надеялась, что никто не откроет рта. Возможно, Нитти ничего и не сделает. Все, что у него может быть против нее, – это слухи да чертово прозвище Королева, которое звучит слишком по-мафиозному для сотрудницы полиции. Сотрясение воздуха. Она может опустошить свои сейфы и гараж от добра, которое не решилась обналичить. Конечно, слухи будут иметь неприятные последствия, и ей придется бороться зубами и когтями, чтобы защитить свое теплое местечко. Но по крайней мере…

Ее размышления прервал Вероника-блондин:

– Пожалуй, я кое-что придумал.

Контини больше не работал заправщиком. После ареста его уволили, и он устроился грузчиком в сельскохозяйственную компанию. Итала хотела встретиться с ним, ей нужно было посмотреть ему в глаза. Она знала, что его смена длится до девяти вечера, и дождалась, пока начнет смеркаться, прежде чем подъехать к большому складу, куда прибывали грузовики с зерном.

Тяжелые ворота были открыты, и Итала двинулась к зоне разгрузки, где около десятка грузчиков сменяли друг друга. Контини управлял вилочным погрузчиком, укладывающим на поддоны пластиковые мешки с удобрениями. По сравнению с опознавательными снимками он изменился – начал лысеть с висков и поправился на тридцать килограммов. Работа на рампе наградила его мускулистыми руками и широкими плечами, натягивающими комбинезон, да и вечерние попойки сделали свое дело. Но больше всего поражало то, как изменилось его лицо. Преждевременные морщины изогнули его губы вниз, а глаза Контини щурил, будто отовсюду ждал неприятностей.

У него был вид человека, попавшего в тюрьму по сфабрикованным обвинениям. Такие, как он, никому не доверяют, потому что их могут продать за пачку сигарет. Они принимают душ только после того, как остальные вернутся в камеры, а во время тюремных прогулок они вынуждены оставаться в углах двора, не реагируя на оскорбления и плевки. Они находятся в тюрьме внутри тюрьмы, куда не суются даже надзиратели.

Итала машинально направилась к нему, словно влекомая какой-то неодолимой силой. Сунула в рот сигарету и зажала дрожащими губами.

– Простите, – не своим голосом произнесла она. – Огоньку не найдется?

Контини достал из кармана пачку, вытащил из нее зажигалку «Бик» и постучал по ней. На Итале он задержал внимание всего на мгновение, и уже когда зажигал ей сигарету, его совершенно равнодушный взгляд скользнул прочь.

– Спасибо, – сказала Итала, затягиваясь.

Пятьдесят на пятьдесят.

Ей не удавалось изменить эту вероятность даже сейчас, когда поезд ушел.

Итала сделала вид, что оглядывается по сторонам, а затем отвернулась и направилась прочь. Когда она уже находилась почти за пределами слышимости, коллеги парня начали его подкалывать.

– Посади свою подружку на диету, а то как бы кровать не сломалась, – сказал один из них.

Контини послал его куда подальше и вернулся к работе. Итала покраснела от стыда и гнева.

Снаружи ее дожидался Отто в машине, позаимствованной со стоянки конфискованных автомобилей.

– Ну что?

Итала взяла себя в руки.

– Мы сделаем это, – ответила она, садясь в машину. – Где эта дрянь?

Отто протянул ей темный пластиковый пакетик.

Контини переехал в Сан-Преденго, поселок под Кремоной с единственной длинной улицей, тянущейся от гольф-клуба «Торраццо» до соседнего поселка Боффалора, – четыре километра сельскохозяйственных и промышленных складов, перемежающихся преимущественно нежилыми фермами. Среди зелени прятались и виллы, но жилище Контини представляло собой двухэтажный дом с желтыми стенами и крышей виноградного цвета, в котором проживали четыре семьи, связанные между собой родством.

– Он живет один на первом этаже, – сказал Отто. – Выигрышное сочетание для верного успеха.

Вечер дышал прохладой, наступило время ужина, и никто из соседей не стоял на балконах; в окнах виднелись отсветы включенных телевизоров.

Отто не только занимался паспортами, но и славился золотыми руками. Не случайно именно он был замочником участка, полицейским, отвечающим за открытие замков, когда двери было невозможно выломать тараном – или нежелательно, как сейчас.

Залаяла собака, и по спине Италы побежали мурашки. Отто невозмутимо стоял на коленях перед дверью квартиры, выходящей во внутренний дворик, чертыхаясь вполголоса всякий раз, когда проволока выскальзывала из замка. Взлом занял две минуты, которые показались Итале вечностью, и когда Отто закончил, она готова была расцеловать его от облегчения. Они уже успели надеть перчатки, а едва переступив через порог, натянули бахилы, сделанные из продуктовых пакетов. Включать свет они не стали, освещая себе путь фонариком, заклеенным скотчем. В квартире царил беспорядок, воняло грязной одеждой и капустой.

– Сразу видно, что не хватает женской руки, – прошептал Отто. – Подмести не хочешь?

– Заткнись на секунду.

Итала огляделась и увидела небольшой кухонный балкон. Герань в Кремоне традиционно являлась непременным дополнением к окнам, но Контини, похоже, не обладал талантом цветовода.

– Да, моя Королева. – Отто положил фонарик на пол и заглянул под кухонные шкафы. – Может, сюда прилепим?

– Слишком просто.

Рядом с балконными перилами, между вениками и стиральной машиной, Итала заметила длинный цветочный горшок из серого бетона. Земля была перемешана со старыми окурками и фантиками, не хватало только чего-то живого.

– Здесь в самый раз, – решила она. – Помоги мне, чтобы я тут все не перепачкала.

Они раскопали землю, разделяя слои и укладывая их обратно более или менее таким же образом, а затем Итала вытащила из черного пластикового пакетика маленький сверток ткани и сунула его в ямку.

Это были женские трусики.

По пути домой машину полупьяного и полунакуренного Контини остановили патрульные в штатском. Двое агентов, блондин и брюнет, до странности похожие друг на друга, нашли у него в кармане пять граммов гашиша и объяснили, что, согласно новому закону о наркотиках, они обязаны задержать его по подозрению в сбыте и обыскать его дом. Контини ехал за ними как лунатик. Полицейские не выключали сирену до самого его балкона, перебудив всех соседей.

Это было похоже на один из кошмаров, в которых сдаешь школьные экзамены голым, только в тысячу раз хуже. Все его родственники, половина из которых не разговаривала с ним после ареста, столпились во дворе, чтобы посмотреть, как разбирают его квартиру. Полицейские демонстрировали публике вещи, словно на аукционе: порнокассеты, комиксы, опиумная трубка, которой он никогда не пользовался, окурки косяков и даже вырезки из газет, в которых писали о его деле. При этом они во весь голос комментировали каждую находку, чтобы те, кто стоял снаружи, не пропустили ни малейшего шага.

Через некоторое время один из полицейских сунул руку в старый горшок на балконе:

– Ай-ай-ай. Что у нас здесь?

– Похоже на женские трусики, – отозвался второй.

В трусики был завернут старый выкидной нож.

– Ай-ай-ай, – повторил первый. – Похоже, у лезвия незаконная длина… А что это за пятна?

– Похоже на кровь, – ответил второй.

Контини разом протрезвел. «Они знали», – подумал он.

– Это не мое! – закричал он. – Вы мне подложили!

Темноволосый полицейский толкнул его к стене, до крови разбив ему верхнюю губу.

– У нас полно свидетелей, – сказал он. – На этот раз не выкрутишься, грязный убийца.

Той же ночью Контини оказался в тюрьме, а годом позже предстал перед судом. Несмотря на усилия защищавшей его юридической конторы, ему быстро вынесли приговор.

В тот день Итала взяла отгул и отправилась выпить в «Харчевню». Закусочная была закрыта, но скамейки по-прежнему находились там, прикованные к бетонной набережной цепями и колышками. Она открыла принесенную из дома бутылку вина, протолкнув пробку внутрь, и отхлебнула из горлышка. Вино казалось безвкусным. Парня посадили, хотя не появилось ни одной новой улики, кроме тех, которые подбросила она.

Пара трусиков, которые использовались собаками для поисков, старый складной нож, изъятый у сутенера, со следами крови, взятой на анализ перед погребением тела Кристины. Адвокат отправила их в Швейцарию для проверки ДНК, будучи уверена, что столкнулась с подлогом. Так оно и было, но подлог был качественный, и Контини получил пожизненное заключение за тройное предумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Однако процентная вероятность в голове у Италы не изменилась, и дятел продолжал давать о себе знать.

Пятьдесят на пятьдесят.

Итала сотворила чудо для магистрата Нитти. Теперь же, добравшись до середины бутылки, она попросила у Провидения еще об одном чуде – на сей раз для самой себя. Пусть случится что угодно, что позволило бы ей избавиться от этой одержимости и помогло бы понять, совершила ли она правосудие посредством зла или, как выражался дон Альфио, навеки погубила свою душу, подставив невиновного и позволив убийце разгуливать на свободе. Чуда не произошло, но постепенно Итала перестала об этом думать, потому что так устроен мир.

Но потом Контини убили.

Берлога. Наши дни7

Четвертое пробуждение Амалы стало самым тяжелым. Голова раскалывалась, мысли путались, но она помнила все. На сей раз она очнулась не в подобии больничной палаты, а в гораздо более просторном помещении, в полутьме, воняющей сыростью. Кровать теперь была шире и мягче, – впрочем, кровать оказалась просто матрасом, лежащим на бетонном полу. И ее одежда исчезла. На ней было что-то вроде халата, закрытого спереди, а под ним – ничего.

Рутинная операция.

Амала в панике ощупала себя и, не найдя ни ран, ни чего-либо еще, вскочила с матраса. Что-то резко удержало ее за левую руку, причинив жгучую боль, похожую на ожог. Это был металлический трос толщиной с ее мизинец: он прошел у нее под мышкой, содрав кожу и плоть. Закапала кровь.

Все еще крича от боли, Амала отчаянно попыталась вырвать его, и на этот раз почувствовала ужасную боль в верхней части спины, такую сильную, что она чуть не потеряла сознание. Она упала обратно на матрас и попыталась дотянуться рукой до тупой пульсации, которую ощущала в области левой лопатки. Именно туда, под клубок марли и скотча, уходил трос. Под марлей, где исчезал трос, к коже были приклеены какие-то шарики. Она приподняла скотч, чувствуя, как что-то отрывается, и, посмотрев на свои пальцы, обнаружила, что они мокрые от крови.

Борясь с рвотными позывами, Амала еще раз попыталась просунуть пальцы под повязку и наконец нащупала один из шариков. Она попробовала вынуть его, и боль снова обострилась – странная, пульсирующая, распространяющаяся по всей руке. Попытавшись просунуть под него один из уцелевших ногтей, она обнаружила, что никакого «под» не существует, потому что это не шарик, а что-то металлическое, вставленное внутрь ее. Винт.

Трос был ввинчен в ее плоть.

Пока Амала открывала для себя реальность своей тюрьмы, Джерри оставлял сумки и готовился к выходу. У него были светлые волосы до плеч и хипстерская борода, делавшие его похожим на атлетичного косплеера Иисуса.

Он был одет в футболку, плотно облегающую грудь и бицепсы; еще на нем были чистые, но поношенные хлопковые джинсы и такие же старые трекинговые ботинки.

В кармане у него лежал паспорт на имя Гершома Перетца, жителя Тель-Авива, и свидетельства о вакцинации собак. Их у него было пять – три метиса среднего размера, волкодав и самка золотистого ретривера, – и никого из них нельзя было назвать выставочным животным. У самки отсутствовало ухо, у одного из метисов – левая передняя лапа, у остальных имелись всевозможные шрамы и обрубленные хвосты. Выгуляв собак в саду, Джерри погрузил их в «вольво икс-си 90», арендованный в аэропорту. Жилище, которое он снял через сайт Airbnb, представляло собой двухэтажное здание в пригороде Милана. Это был типичный дом умершего родственника, обставленный мебелью, слишком уродливой даже для блошиного рынка, но Джерри был человеком со скромными потребностями. Владелец согласился отменить бронирование и взять деньги по-черному, чтобы по возвращении на родину его арендатору не пришлось оформлять многочисленные – и несуществующие – израильские документы.

Перед отъездом он прихватил большую отвертку с деревянной рукояткой и сунул ее в задний карман джинсов.

Он поехал в Милан, в район Маджолина, где припарковался, а затем добрался до здания в десяти минутах ходьбы, на входной двери которого была установлена камера наблюдения. В семь часов утра, в рассветных сумерках, на улице встречались только мусоровозы и редкие любители ранней пробежки. Он обмотал пальцы скотчем, отключил отверткой электрическое соединение камеры, затем открыл дверь кусочком проволоки и пешком поднялся на третий этаж. За закрытыми дверями начинался шум пробуждающейся жизни: плач детей, телевизоры стариков, которые просыпались рано, чтобы ничего не делать; однако в интересующей его квартире было тихо. Он отпер замок проволокой, снял цепочку и, разувшись, чтобы не шуметь, вошел в полутемное помещение. Затем проверил комнаты: в первой – спящая женщина, во второй, через коридор, – старик на кровати с откидным изголовьем.

Мужчина спал, его живот под одеялом был раздут от асцита, конечности походили на четыре палки. В комнате, провонявшей лекарствами и алкогольными парами, слышалось только его сиплое дыхание; рассветное солнце, проникающее сквозь жалюзи, отбрасывало его тень на стену с маленьким алтарем падре Пио[273].

Джерри задумался, брызнет ли из старика жидкость, если проколоть ему живот, но проверять не стал. Вместо этого он сунул в рот старику свой носок и крепко удерживал его, пока тот просыпался.

– Если издашь хоть звук, я выколю тебе глаза, – прошептал он, пригрозив ему отверткой. – Потом скормлю их твоим внукам и сделаю то же самое с ними. Я знаю, где они живут и в какую школу ходят. Кивни, если понял.

Старик, обливаясь кислым потом, кивнул, и Джерри отпустил его.

– Что тебе нужно? – хрипло спросил лежащий.

– Поговорить о твоих грехах. Помнишь Окуня?

– Не знаю… да. Сколько времени…

– Много. Ты думал, что тебе все сошло с рук, не так ли?

– Не понимаю, о чем…

Джерри ткнул отверткой ему в ноздрю:

– Хочешь третью дырку в носу? Я знаю, что ты и твои друзья провернули много лет назад, так что не отпирайся. Мне нужны имена.

Джерри узнал все, что ему требовалось. В половине седьмого утра улица внизу начала оживать, откуда-то доносился аромат кофе: время в его распоряжении подходило к концу.

Он оглядел комнату.

– Ты плохо ходишь, тебе будет трудно дойти до окна, – произнес он.

– У меня рак печени… Он сожрал меня…

Но Джерри его больше не слушал, сосредоточенно роясь в лекарствах на тумбочке.

– Никакого снотворного?

– Нет. Но я тебе все рассказал… Чего еще ты хочешь?

– Вставай.

При помощи Джерри старик повиновался, ища глазами путь к спасению и силясь втиснуть распухшие ноги в тапки.

– Тсс, – велел Джерри. – Не станем будить даму, ладно?

Старик кивнул, из его глаз и носа потекло. Джерри подвел его к двери квартиры и, подхватив свои ботинки, вывел на лестничную площадку.

Мужчина попытался позвать на помощь, но Джерри вовремя зажал ему рот, оцарапав его губы скотчем.

– Лестница – это великая классика, – прошептал он и толкнул его.

Старик упал спиной на ступеньки, ударившись о площадку со шлепком мусорного мешка. На втором этаже открылась дверь, и громкий голос, перекрывающий звук телевизора, поинтересовался, не ушибся ли кто.

– Судья Нитти? – спросил старческий голос.

Несмотря на множественные переломы, Нитти был еще жив. Джерри склонился над ним, придерживая свои длинные волосы, чтобы не испачкаться.

– Травмы, соответствующие падению, – шепнул он на ухо старику и размозжил ему череп о край ступеньки.

Мать Джузеппе Контини по-прежнему жила в старом кондоминиуме на улице Сан-Преденго, который Франческа видела тридцать лет назад, хотя и не помнила его таким убогим. Теперь дом почти полностью населяли пакистанцы, работающие на близлежащих животноводческих фермах.

Ей открыла сиделка-румынка и провела ее в комнату Сильваны. Женщина сидела в кресле с откидной спинкой под большим черным распятием на стене, из ее носа тянулись кислородные трубки. Помимо кресла, здесь стояли больничная койка и стойка для капельницы, а в воздухе висел невыносимый запах болезни и дезинфицирующих средств. В свои восемьдесят два года Сильвана весила почти девяносто килограммов, и Франческа едва узнала в ее огромном теле черты женщины, с которой познакомилась несколько десятилетий назад.

– Меня удар хватил, когда вы позвонили, – сказала старуха. Голос у нее был сильный, но хриплый и задыхающийся. – Сколько мы уже не виделись?

– С самых похорон вашего сына. Много воды утекло. Как вы?

– Как старая развалина. Зато вы все такая же. Садитесь куда-нибудь.

Сиделка взяла с кресла журнал и ушла на кухню. Франческа села, с отвращением ощущая телесное тепло своей предшественницы.

– Спасибо, что согласились меня принять.

– У меня не так уж много дел. О чем вы хотели поговорить?

Франческа с облегчением поняла, что Сильвана не связала ее фамилию с похищенной девушкой, о которой трубили во всех газетах и выпусках новостей.

– Я недавно вернулась из-за границы и начала обращаться мыслями ко всем делам, которые вела до отъезда… И мне вспомнился суд над вашим сыном. Я пришла, чтобы попросить прощения.

Сильвана закряхтела:

– За что? Вы не виноваты.

Франческа вздохнула; в этот момент все казалось ей нереальным.

– Процесс должен был вести мой отец, а я была всего лишь стажеркой. Но отец оказался очень занят. В газетах уже несколько месяцев писали, что ваш сын – Окунь, судьи проявили предвзятость, присяжные – еще больше, и меня просто размазали в зале суда. Возможно, отец и сумел бы добиться оправдания Джузеппе, но мне это не удалось. И меня всегда мучили сомнения, не был ли ваш сын невиновен, не вынесли ли ему несправедливый приговор.

В действительности Франческа ощущала не сомнения, а уверенность. Но в разговоре с матерью Контини она надеялась ухватиться за что-то, что подтвердило бы ее неправоту.

– Мой сын был невиновен. С ним омерзительно обошлись.

– Если это так и мы сумеем доказать его невиновность, то сможем очистить его имя, – солгала Франческа.

– Не знаю, что и сказать… Я уже даже не уверена, имеет ли это для меня значение. Скоро я встречусь с ним на небесах.

– Есть ли у вас какие-то доказательства, которые мы еще не представили в суде? Или хотя бы подозрения?

– Если бы они у меня были, я бы уже отнесла их этому подонку-судье, который приговорил его к смерти. Просто чтобы посмотреть, какая у него станет физиономия.

– Синьора Сильвана, я знаю, что вы честная женщина, но, как и любая мать на вашем месте, наверняка попытались бы помочь Джузеппе, даже если бы он был виновен, – сказала Франческа, хотя думала как раз наоборот. – Я хочу обелить его память ради собственной совести, даже если вы не согласитесь, но, если у вас есть какие-то сомнения, если вы видели что-то странное, скажите мне. Рано или поздно это все равно всплывет.

– Я никогда не сомневалась в своем сыне. – Старуха зашлась в приступе кашля и отпила воды из стакана, в котором плавала засохшая долька лимона. – Я знаю, что он был невезучим, но отнюдь не убийцей.

– Почему вы в этом так уверены?

– Он жил подо мной, и я видела его с девушками. Он никогда даже не повышал на них голоса и уж тем более не поднимал руку. Его интересовало в них только одно, а в остальном он держался сам по себе. Знаете, сколько их тут появлялось?

– И вы ни разу не видели здесь остальных двух жертв?

– Нет, он даже не знал, кто они такие. – Сильвана вытерла лоб рукавом халата.

К сожалению, Франческа ей верила.

– Я покинула Италию сразу после смерти вашего сына. Проводились ли дальнейшие расследования в отношении жертв?

– Вряд ли.

– И вас больше никто не допрашивал? Возможно, в связи с убийствами других девушек?

– Нет. Мой сын мертв, убийца мертв, никто не жаждал возвращаться к этой истории.

– Ваш сын никогда не говорил вам, что кого-то подозревает?

– Могу сказать вам только одно. Сын был убежден, что Кристину убил кто-то из ее круга. Об остальных девушках он ничего не знал.

– Из какого круга?

– Не знаю. Других друзей Кристины. Все они из обеспеченных семей.

– Джузеппе когда-нибудь говорил об этом на допросах?

– Возможно. Он рассказал мне о своем предположении позже, когда я навещала его в тюрьме. Я точно помню, но не знаю, правда ли это. Хотя он казался убежденным.

– В то время друзьям Кристины не могло быть больше двадцати лет.

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, – сказала Сильвана, как будто впервые это осознав. – Потому что в противном случае этот ублюдок еще жив.

Джерри выгулял собак, успокоил взволнованно скулящую Алеф, а затем поехал в Читта-дель-Фьюме и припарковался на главной площади.

Стая принялась носиться вокруг, увлеченная новыми запахами, – по крайней мере четверо из пяти, потому что волкодав Мем потерял обоняние вместе с носом. Джерри повел собак по тому же проселку через поля, где шла Амала. Тропа долго тянулась вдоль асфальтированной дороги и, прежде чем привести к ее особняку, пересекала два дома и гараж для тракторов, где стоял сейчас полицейский автомобиль. Таких машин сновало здесь немало, не считая блокпостов на провинциальной дороге.

По пятам преследуемый Мемом, Джерри взобрался на стену из кубических тюков сена третьего скоса. Отсюда открывался широкий обзор местности. Пара фермеров на тракторе собирала последние тюки, а по встречной стороне, метра на четыре ниже, шел транспорт, в основном грузовики и фургоны. Посередине росли ели и тополя. Джерри спрыгнул на землю, стремясь застать волкодава врасплох, но тот немедленно последовал за ним. Пару минут они поборолись, катаясь по траве, а затем Джерри поднялся.

– Теперь оставайтесь в машине, мне нужен покой, – сказал он на иврите. – Сидите и ждите.

Стая успокоилась. Джерри пересек рощицу, вскарабкался по насыпи на обочину шоссе и снова огляделся. Слева – последний перекресток перед поселком, в сотне метров справа – поворот без отбойника, скрытый деревьями. Идеальное место, чтобы оставить фургон с открытой дверцей, выйти, похитить Амалу и уехать. С дороги никто бы ничего не увидел.

Джерри направился осматривать поляну. Двигаясь кругами, он блуждал взглядом по шевелящейся листве, деревьям и травинкам, пока не почувствовал зуд на затылке, точнее, в затылке. Этот зуд появлялся, когда он подсознательно замечал что-то, но не мог сосредоточиться.

Он еще раз прошел последние несколько метров, но безрезультатно. Зная, что, упорствуя, ничего не добьется, он вернулся к машине за специально привезенной сумкой, которую называл своей косметичкой. Затем выпустил собак и, запершись в автомобиле, достал из сумки квадратное зеркало размером с книгу, мешочек с песком и Зогар[274].

Джерри высыпал на зеркальце песок, который собрал в кратере Рамон[275], когда был еще мальчишкой, хотя тогда еще и не осознавал, что это за место. Сотни миллионов лет назад пустыня Негев была океаном, и к каменистому песку примешивались фрагменты аммонитов, придававшие ему блестящий и переливающийся серый цвет.

Наугад полистав трактаты Зогара, Джерри остановился на одной из страниц и начал монотонно, вполголоса читать. Он старался вникать не в смысл текста, а только в звучание и форму букв. Две из них замерцали собственным светом. Он погрузился в сияние, глубоко дыша, полностью расслабившись и постепенно отключаясь от внешних звуков. Затем стер из восприятия сиденье, на котором сидел, салон автомобиля и весь остальной мир.

Частота его дыхания и пульса стали такими же, как у крепко спящего человека, и через несколько минут глаза под его веками задвигались. Джерри нырнул в контролируемое, осознанное сновидение.

Каждому из нас случалось находиться во сне и при этом понимать, что мы спим. Обычно мы просыпаемся, но иногда зависаем на грани реального мира, управляя сном, подобно кинорежиссерам. Джерри же вошел туда, как пилигрим в поисках ответов.

Во сне стояла глубокая ночь, а сам он стал ребенком, но роща была той же самой, которую он осмотрел несколько минут назад. Он босиком шел к припаркованному белому фургону, который трясся на подвеске, как будто внутри двигалось что-то или кто-то очень большой и тяжелый.

Ребенок из сна испугался и попытался повернуть назад, но взрослый Джерри взял управление на себя и подтолкнул его вперед. Они вместе шли босиком по сухой траве к фургону, который, будто радиоактивный, сиял собственным светом. Звуки, доносившиеся изнутри, стали настолько громкими, что заглушали все остальное. Всякий раз, когда существо в грузовом отсеке двигалось, оно словно ударяло молотком по листовому металлу, а между ударами слышалось глухое жужжание, похожее на гул динамо-машины.

Джерри заставил маленького себя взяться за ручку двери и открыть ее. Его сердце заколотилось, дыхание стало прерывистым.

Распахнув дверцу, он увидел свою мать.

Мама сидела на полу фургона, уронив голову в ладони. Она казалась измученной.

– Мама? – окликнул ее маленький Джерри.

Она подняла на него взгляд. У нее было лицо насекомого.

Ужасающее зрелище выбросило Джерри из сна, заставив открыть глаза и снова воспринять мир – салон автомобиля, бегающих собак, ветер, щебет птиц. Он насквозь промок от пота.

Как и все сны, осознанные сновидения быстро исчезали, однако Джерри помнил достаточно. Мать, фургон, гигантское насекомое. Подсознание пыталось что-то ему сообщить, но в мозгу ничего не щелкнуло.

Во сне он начертил на песке две буквы. Тав и Мем.

Вместе они читались как МЕТ, и его зацепило это слово, написанное на лбу голема: мертв.

Амала не могла пошевелиться несколько часов. В теле засел кусок железа, похититель разрезал ее плоть и засунул ей внутрь эту кошмарную штуковину. Наверняка инфекция уже отравляет ее кровь, но что будет, если она пошевелится? Возможно, железка врежется еще глубже и Амала навсегда останется калекой или умрет от потери крови. Но за последний час желание опорожнить мочевой пузырь стало неотложным. Живот болел, а сжатые бедра сводило судорогой от напряжения. Она должна была это сделать, но сначала ей требовалось подняться с этим тросом внутри. И она не могла больше ждать.

Она осторожно села и попыталась понять, где находится. Под штукатуркой стен проступала сетка старой кирпичной кладки, потолок был сводчатым, белый пол представлял собой всего лишь слой краски на бетоне. Единственный свет падал сверху, где ряд вентиляционных отверстий пропускал солнечные лучи.

Она находилась под землей, то ли в подвале, то ли в фундаменте старого здания.

Превозмогая отвращение, она осторожно, чтобы не потянуть за имплант, размотала трос. Он оказался около трех метров в длину, толщиной с ее мизинец и заканчивался массивным кольцом, надетым на металлический прут, приваренный горизонтально к стене за ее головой. Она попыталась потянуть, и кольцо легко скользнуло по пруту, издав металлический скрежет. Амала испуганно замерла, на мгновение забыв о лопающемся мочевом пузыре. А вдруг этот не хочет, чтобы она двигалась? Она не видела его, но не сомневалась, что он вернется. Вдруг он убьет ее за то, что она вышла из комнаты? Или имплантирует ей еще один стальной трос?

Невыносимое желание пописать вернулось. Она должна была это сделать, хотя бы у стены. Она снова встала, держа трос в правой руке. Он был легким, и стоя она могла передвигать его без скрежета.

Она сделала три шага, преодолев изгиб стены, и обнаружила, что сразу за поворотом прут раздваивается и от каждой развилки отходят все новые прутья, раздваивающиеся через каждые пару метров. Благодаря развилкам горизонтальные, вертикальные и наклонные прутья образовывали сложный лабиринт. И на каждой развилке необходимо было вручную разблокировать кольцо и сдвинуть его в одном из множества возможных направлений. Вдобавок требовалось выбрать правильный путь, иначе окажешься на пруте, что неожиданно заканчивался металлическим стопором, преодолеть который невозможно. С Амалой это случалось много раз, и она продвигалась крайне медленно. Избрав верное направление, она вышла из маленького подвала, в котором была заперта, и очутилась в подвале побольше, где, слава богу, стоял ржавый металлический указатель со стрелкой и надписью «Туалет». Подвал, где она очнулась, был абсолютно голым, но во втором помещении, огромном, как баскетбольная площадка, стены были обклеены рекламными плакатами с изображениями термальных бассейнов и саун, которых Амала никогда раньше не видела. Прутья, которых стало уже около двадцати, разбегались веером, закрепленные над плакатами, а значит, находились там уже долгое время.

Названия товаров были оторваны или перекрыты нанесенными из баллончика надписями – «Бассейн», «Гидромассажная ванна», – а изображения изуродованы плесенью и пузырями. Расплывшееся лицо доброй массажистки стекало на ее униформу цвета мочи, вода в бассейне бурлила нечистотами, а парочка, наслаждающаяся напитками в ванне, слилась воедино и походила на двухголового монстра.

Амала разрыдалась – все это казалось слишком ужасным, чтобы быть правдой, – но, готовая обмочиться, продолжала тащить кольцо по направляющим, останавливаясь через каждые два-три шага, двигаясь по стрелке в сторону третьего подвала. Несколько раз она выбрала не ту направляющую и снова расплакалась от отчаяния.

Наконец она оказалась в третьем подвале, таком же просторном, как и второй. На рекламных плакатах изображалась большая кухня с видом на сад, где покрытые плесенью матери толкали коляски, полные слякоти. Одну из стен почти целиком занимала большая плита с шестью конфорками и надписью «Распродажа».

Единственным реальным предметом был один из тех высоких красных пластиковых туалетов, которые устанавливают на стройках и рядом с теми местами, где проходят фестивальные концерты. Слезы застилали глаза, но с небольшим усилием Амале удалось подойти. Когда она приоткрыла дверцу, у самых ее ног пробежали несколько тараканов. Что она найдет внутри?

Она брезгливо подтолкнула дверь локтем и, к своему удивлению, оказалась перед турецким унитазом[276]. Обычно в подобных кабинках ставят биотуалеты, но эта представляла собой всего лишь пустую оболочку без дна и крыши, привинченную к полу и потолку, чтобы создать иллюзию уединения. С потолка свисал резиновый шланг, из которого стекала в сток вода. Амала наконец сделала то, что собиралась, – моча отдавала дезинфектантом, – а затем попила из шланга. Вода оказалась ледяной и железистой, как из горного родника. В воздухе, проникающем через вентиляционные отверстия, пахло деревьями. И такие деревья не росли возле ее дома.

Теперь ею овладел голод, и, пробираясь обратно через «кухню» и «спа» своей скрежещущей походкой, Амала задавалась вопросом, получит ли каким-то образом еду. Или ей суждено умереть здесь, на цепи, как собаке?

Слишком измученная, чтобы плакать, изнывающая от раны, она решила вернуться и повалиться на матрас.

Но когда она добралась до первого подвала, ее уже ждал похититель.

Джерри вернулся, чтобы еще раз осмотреть рощицу, пытаясь вспомнить ощущение, испытанное во сне. Слово «мертв» могло означать как сухостой, так и труп, однако, увидев у основания каменного дерева горстку пчел, он понял, что настоящий смысл подсказки был другим. Насекомые погибли всего несколько часов назад, потому что их еще не съели грызуны и птицы, но их позы не были скрюченными, как при использовании пиретроидных инсектицидов.

Потом он заметил несколько еще живых пчел, нервно летающих вокруг ветки метрах в трех над землей, где, вероятно, находились соты. Видимо, эта пчелиная колония покинула чью-то пасеку, устремившись вслед за новой королевой.

Джерри снял ботинки, чтобы ноги не соскальзывали с гладкого ствола, и взобрался на дерево. В дупле, привлекшем его внимание, обнаружилось довольно большое гнездо с комком мертвых пчел, перекрывающим один из доступов к сотам. Выжившие разбирали его, расчленяя мандибулами трупики товарок. Джерри отодвинул комок насекомых веточкой и сбросил в траву, распугав маленький рой. Мимо проезжала на велосипеде девушка с окрашенными в шатуш волосами и беспроводными наушниками в ушах, и Джерри поспешно спрыгнул на землю.

– Простите, не раздавите их, пожалуйста.

Девушка выключила музыку.

– Вы кто, викинг?

– Нет, я просто провожу кое-какие изыскания.

– Ищете пропавшую девушку?

– Нет. Я занимаюсь насекомыми. Вы не против?

– Это пчелы? – спросила велосипедистка, показывая на комок насекомых. – Если они погибли, то из-за антенн 5G, которые еще и сбивают ориентацию у птиц.

Джерри склонился над комком и коснулся его прутиком.

– Я думаю, это была война.

– Между пчелами?

– С их врагами. Пчелы редко проявляют агрессию, но иногда просто вынуждены защищаться. – Джерри начал с ювелирной аккуратностью разбирать ком пальцами. – И когда враг захватывает соты, рабочим пчелам приходится принимать крайние меры, чтобы от него избавиться. Они покрывают его, образуя нечто вроде шара. Затем начинают так быстро махать крыльями, что воздух разогревается. И незваный гость изжаривается. К сожалению, вместе с ним погибают и доблестные пчелы, но главное, что выживает королева.

Разобрав клубок маленьких тел, Джерри добрался до центра шара. Пчелы в нем были такими хрупкими, что рассыпались в пыль от одного прикосновения. Это были героини, сражавшиеся на передовой, а под ними скрывался враг – огромная деформированная оса.

Похититель Амалы был одет уже не в медицинский халат, а в рабочий комбинезон, делавший его еще толще, надвинутую до бровей кепку и бессменную хирургическую маску.

Мужчина жестом предложил ей сесть – жест задумывался как добрый, но Амала могла думать только о том, что эта рука разрезала ей спину и проникла внутрь ее. Паника подтолкнула ее к попытке сбежать. Деваться было некуда, но этот факт словно вылетел у нее из головы. Через пару метров трос остановил ее, рванув за лопатку с такой силой, что она согнулась пополам от боли.

Мужчина подбежал к ней:

– Какого черта ты вытворяешь? Я только что наложил тебе швы! Хочешь, чтобы я сделал тебе еще одну операцию?

– Нет, нет… Пожалуйста! – крикнула она сквозь слезы и еще туже свернулась в комок.

– Твоих криков не услышит никто, кроме меня, а меня они бесят. Чем быстрее ты привыкнешь к своему положению, тем лучше для тебя.

– Ты вживил мне в спину трос!

– Вот и не забывай об этом в следующий раз. А сейчас ложись спать.

Амала отползла от него настолько далеко, насколько позволял трос.

– Я хочу домой! Отпусти меня!

Мужчина без всяких усилий поднял ее и отнес на матрас.

– Это мне решать, когда ты уйдешь, а случится это исключительно в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу, поняла? Отвечай.

– Поняла, – пробормотала Амала, давясь слезами.

– Я не собираюсь тебя насиловать и не стану применять силу, если ты меня не вынудишь. Я буду кормить тебя и поить, ты можешь передвигаться, насколько позволяет привязь, но не пытайся заходить дальше.

– Где мы? – прошептала Амала.

– Не задавай таких вопросов. – Он указал на сумку в изножье матраса, которой она раньше не заметила. – Здесь чистое белье, сменная медицинская сорочка, полотенце, мыло… и прокладки. Если понадобится что-то еще, просто скажи, но не трать мое время на капризы. – Он поднял коробочку с лекарством. – Антибиотики. Принимай по одной таблетке дважды в день. Вода в туалете пригодна для питья, а там, в ящике, – он кивнул в сторону того, что служил тумбочкой, – есть еще белье, пластиковые стаканчики и столовые приборы. А также антисептическая мазь и ибупрофен. И влажные салфетки.

Он бросил ей пакет, который девушка инстинктивно поймала на лету. Рана на ключице сразу же дала о себе знать.

– Больно!

– Постепенно это пройдет, если сделаешь так, как я сказал. Все поняла?

Амала кивнула, не зная, как реагировать на отстраненное поведение своего похитителя. Она постоянно ожидала, что он вот-вот разразится хохотом, как Джокер, и набросится на нее, однако он продолжал казаться рациональным человеком. Но это не могло быть правдой после того, что он с ней сделал. Амала не имела возможности прочитать выражение его лица, скрытого под маской. Но она видела его глаза, усталые, как у столетнего старика. Не жестокие, а отстраненные.

– Кто ты такой? – спросила она.

– Можешь называть меня Орестом. Надеюсь, ты не доставишь мне хлопот.

Джерри положил осу в пустую упаковку из-под бумажных салфеток. Продолжив прочесывать поляну, он нашел двух других в еще худшем состоянии – одна была почти расплющена, – а также свежую отметину на стволе дерева, похожую на след от удара брызговика. Затем он прошелся до тропы, но не обнаружил больше ничего интересного.

Он вернулся в машину и направился обратно в Милан, сделав по пути пару звонков. Следуя указаниям, полученным во время последнего, он припарковался перед старым зданием в квартале Изола.

Оставив собак в машине с опущенными стеклами и надев кипу, он позвонил в дверь, выходящую во двор. Вывеска на итальянском, английском и иврите гласила: «Ювелирная мастерская». Ему открыл молодой человек с пейсами, одетый в рабочий фартук поверх белого халата.

– Шалом алейхем. Я Джерри.

– Шалом. Благословен Господь, который благополучно привел тебя ко мне.

Молодой человек впустил его, и Джерри, коснувшись мезузы[277] на дверном косяке, благочестиво поцеловал пальцы.

Мастерской руководило хасидское семейство израильского происхождения – десяток молодых людей и их родители, которые, в свою очередь, являлись братьями и сыновьями главы семьи. Джерри поприветствовал их всех и обменялся благословениями, прежде чем выпить кофе с патриархом в его маленьком кабинете.

– Ты праведный человек, Джерри? – спросил старик. – Ты выполняешь свой долг перед Господом и своей семьей?

– Да, ребе, с благословения Господа, пусть Он всегда направляет меня, – кивнул Джерри.

– У тебя есть дети?

– Пятеро. Я благословлен двумя сыновьями.

Патриарх налил ему еще чашку кофе по-турецки.

– Значит, ты трудился во славу Божию и народа Израилева. Чем мы можем тебе помочь?

Джерри положил на кофейный столик трех ос в пластиковом пакете и объяснил, что ему нужно. Патриарх, не поведя и бровью, поручил его заботам парня, открывшего ему дверь, которого звали Иммануил.

– Отец сказал тебе, что у нас нет ветеринарных инструментов? – спросил тот, изучая насекомых под ювелирной лупой. – Анализы, которые мы можем провести, поверхностны по сравнению с тестами в специализированной лаборатории. Основы химии и физики, благословен Бог, ведущий нас.

– Даст Бог, этого окажется достаточно, да будет благословенно имя Его. Как долго это займет?

– Недолго, можешь подождать здесь. Хочешь чего-нибудь выпить или поесть?

– Нет, благодарю.

Через час Иммануил подошел к автомобилю и постучал в окно, разбудив Джерри, уснувшего на сиденье среди собак. Джерри вышел из «вольво» и потянулся.

Иммануил отскочил.

– Ты привез собак, – констатировал он.

Правоверные считали их нечистыми животными, и многие израильтяне старой закалки их не любили. «Хороших собак не бывает», – говорили они.

– Я ценю, что ты не впустил их. – Тон Иммануила был учтивым, как у мажордома из старого фильма, хотя служил он и не Джерри. – Инфракрасная спектрофотометрия выявила на осах следы химических веществ. На всех трех присутствуют два элемента: акриловый клей и эластомеры поливинилхлорида. Иначе говоря, ПВХ. В данном случае – НПВХ. Знаешь, что из него производят?

– Контейнеры и покрытия.

– Верно.

– Что это за акрил?

– Медленнотвердеющий, подходящий для поляризационных материалов, таких как стекло и металл.

– Репозиционируемый… – произнес Джерри. Кое-что пришло ему в голову. – Какого цвета?

– Белого. Тебя интересует здоровье насекомых? Я проконсультировался со свояченицей, она энтомолог, да хранит ее Бог.

– Расскажи.

– Прежде всего осы не местные. Это азиатские шершни-мандарины. Иногда они попадают в Европу на грузовом транспорте, но не выживают подолгу в естественной среде. Однако мы полагаем, что они размножились тут, поскольку заразились «черной болезнью», вирусом, который обычно поражает пчел и вызывает пороки развития у личинок. Вероятно, колония адаптировалась к неидеальным условиям – пище с низким содержанием витаминов и слишком высоким или низким температурам.

– Закрытое помещение?

– Да, но это всё, что сообщила мне свояченица. Больше она ничего не смогла сказать.

Джерри знал лишь то, что помещение должно быть достаточно большим, чтобы держать в нем девушку, но об этом он предпочел умолчать.

Амала чувствовала себя обессиленной. В животе было пусто, потому что она не притронулась к еде, которую Орест принес на картонном подносе. Отварной рис, яблоко и стакан молока все еще стояли рядом с матрасом. Она не хотела к ним прикасаться, но запах проникал в ноздри, и ее желудок болел от голода едва ли не сильнее, чем лопатка.

Она снова посмотрела на поднос. Откуда ей знать, что еда не отравлена? Это казалось бессмысленным, но кто знает, как рассуждают такие, как он?

Амала потянулась к одноразовой пластиковой тарелке и с воплем отдернула руку, заметив ползающую по рису бескрылую осу. Затем смахнула насекомое и быстро, не чувствуя вкуса, очистила всю тарелку. В животе забурлило, и она упала на матрас, с головой накрывшись одеялом. Марлевая повязка вокруг крюка насквозь пропиталась гноем и кровью. Амала отхлебнула воды из бумажного стаканчика, запивая лекарство. Таблетка оставила отвратительный привкус на языке.

Она закрыла глаза и попыталась прислушаться к звукам снаружи. Из вентиляционных отверстий доносились только щебет птиц и трескотня насекомых. Не слышалось даже шума телевизора. Ни шагов, ни кашля, ни машин. Возможно, этот подвал находится где-то в сельской местности. Но в деревне в это время полно тракторов и пахнет навозом, а она ничего такого не чувствовала.

Амала с усилием поднялась. Ей хотелось исследовать каждый сантиметр своей тюрьмы, пока этот маньяк позволяет ей свободно передвигаться. Надежда, какой бы смутной она ни была, заключалась в том, чтобы найти путь побега или то, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия.

Когда Амала зашагала вперед, светодиодные ленты, приклеенные к потолку, зажглись, и плесень на стенах замерцала, делая деформированные лица на плакатах еще более чудовищными. Один из путей, которые Амала попробовала, привел ее к потайной двери между плакатами спа-салона – именно ею пользовался Орест. Она знала, что он там, хотя вдоль косяка виднелась только узкая полоска света. Эта дверь была ее спасением, но, даже если ей удастся отпереть замок, она найдет по ту сторону своего тюремщика.

Вдобавок Амала не сомневалась, что в стены встроены скрытые камеры. В этот момент он наверняка наблюдает за ней или записывает ее на пленку, чтобы спокойно просмотреть на досуге.

А туалет? Она добралась до кабинки в третьей комнате, повозилась с дверью, чтобы закрыть ее, несмотря на трос, затем ощупала стены и потолок. Никаких замаскированных объективов.

Она помылась под струйкой воды, стараясь не намочить повязку на лопатке и не наступить на вездесущих умирающих ос, выползающих из ниоткуда, а потом вытерлась одноразовым бумажным полотенцем. Зная, что, пока она находится здесь, Орест не может ее видеть, Амала почувствовала себя немного спокойнее. Это был ее крошечный уголок свободы. Для нее кабинка с турецким унитазом представляла собой что-то вроде знакомой фигуры. В детстве, видя унылые пластиковые параллелепипеды на отцовских стройплощадках, она любила представлять, что это роботы.

Обычно подобные туалеты устанавливают в местах без водопровода, тогда как здесь он явно имелся, но как насчет стока? Чтобы сливать воду, недостаточно проделать дыру в полу, тем более в подвале. Должно быть, туалет установили на уже существующий сток – возможно, на водосточную трубу.

Амала взобралась на унитаз и покачалась из стороны в сторону, чтобы проверить, сдвинется ли он с места.

Один из краев керамической чаши приподнялся на пару сантиметров.

По пути в Читта-дель-Фьюме Джерри купил три разные дорожные карты на разных заправках и пачку рулонов скотча.

– Что, навигатор сломался? – спросил последний продавец, с радостью сбывая с рук товар, собиравший пыль годами.

– На ней сложно писать. Дадите еще фломастеры? Да, и эти печенья для собак, – сказал Джерри.

– Вы откуда будете? Немец?

– Яволь!

Он направился к въезду в центр города и, раздав собакам лакомства, развернул карты на капоте машины.

Периметр Читта-дель-Фьюме составлял примерно четыре квадратных километра, и с его территории можно было выехать в четырех направлениях: на юг – в Кремону, на запад – в Милан, на север – в Бергамо и Брешию. Государственная дорога, по которой можно было добраться до шоссе, также пересекала многочисленные проселки, проходящие полями и лесными массивами и прерываемые железнодорожными путями и мостами, пролегающими через Ольо незадолго до ее впадения в По.

Джерри объехал окрестности поселка, используя маленькую площадь в качестве эпицентра. Он проверил все маршруты, которые могла одолеть его машина, останавливаясь каждый раз, когда встречал камеру на заправке, светофоре или железнодорожном переезде, и отмечая их красными точками. Таким образом он выделил участок карты – около тридцати квадратных километров.

Внутри помещались редкие дома, поля, леса, промышленные здания и многочисленные покинутые территории, в том числе большая заброшенная сыроварня и множество развалившихся ферм. Когда в этих краях кто-то умирал, дома оставались пустовать, а окна заколачивались или зарастали паутиной.

Джерри выпил кофе в придорожном баре, напоил собак водой, а затем сосредоточился на таких местах, где можно спрятать фургон, прежде чем наткнуться на камеру.

На пятом часу поисков он обнаружил первые следы проезда фургона на территории заброшенного и полуразрушенного завода. К зданию вела каменная дорога в километре от места похищения, пересекающая почти полностью упавшее ограждение. Крыша здания все еще оставалась неповрежденной и поддерживалась бетонными балками, но три из четырех стен превратились в груды камней, тут и там покрытых граффити. Поблизости не было ни одного дома, а те, что подальше, прятались за деревьями. В траве, колыхаясь на ветру, поблескивало что-то белое.

Джерри вышел из машины, чтобы посмотреть на виниловую обертку. Он подобрал ее и развернул: это был всего лишь обрывок большого листа, белого с одной стороны и липкого с другой. Когда Иммануил рассказал о репозиционируемом ПВХ, Джерри представил себе метод, который похититель Амалы использовал, чтобы избежать обнаружения, и задумался, не являлся ли этот белый ПВХ частью автомобильной пленки – покрытием, предназначенным для маскировки повреждений кузова или для изменения цвета и моментального возврата к исходному. Легкодоступный продукт, возможно немного сложный в нанесении, но, безусловно, быстро удаляемый.

Похититель был помешанным, но действовал с военной предусмотрительностью и намеренно показал белый фургон, чтобы затем выехать на государственную дорогу в другом цвете – не на другом автомобиле, который уже был бы найден, а просто в фургоне, который выглядел иначе. Он сэкономил время и избавил себя от необходимости добыть еще одну машину.

Джерри вернулся в машину и помахал виниловым обрывком перед сонными собаками, которые продемонстрировали равнодушие к его находке:

– Что скажете, это тот самый?

Ответа он не получил. Заин, трехлапый метис, неуверенно лизнул ему руку.

Вернувшись в «убежище», как он окрестил свой арендованный домик, Джерри принял душ и переоделся, затем покормил собак и вымыл в ванне пса, извалявшегося в коровьем дерьме. Затем вернулся к ювелирам и оставил им на экспертизу обрывок ПВХ.

Позже он открыл на айпаде свою записную книжку, спрятанную в программе, похожей на игровое приложение. В ней находились досье примерно пятидесяти человек, и Джерри поискал совпадения с именами, которые назвал ему Нитти. Совпадение нашлось одно – шестидесятилетний мужчина, в настоящее время занимающий должность начальника уголовной полиции Монцы.

Джерри мало что знал о нем, кроме того, что трижды в неделю он ходит на массаж в медицинский салон из-за проблем с позвоночником, вызванных давним несчастным случаем. Он ездил с водителем, по совместительству телохранителем, который дожидался его у выхода, и жил со своей семьей. Сегодня был день массажа, и Джерри тронулся в путь, приехав как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот вылезает из автомобиля и входит в салон. Здесь было слишком много людей, чтобы последовать за ним, а улица изобиловала камерами. «Жаль, не получится его допросить», – подумал Джерри, обматывая пальцы скотчем.

Он сел в машину, уехал из Сан-Джерардо и кружил по улицам, пока его взгляд не засек мотоцикл с мощным двигателем – владелец в этот момент как раз припарковывал своего железного коня. Оставив машину на расстоянии километра, Джерри вернулся, взломал багажный кофр байка и надел шлем, который нашел внутри, затем открыл замок на цепи и завел двигатель ножиком в тот момент, когда владелец вышел из магазина и безуспешно попытался его догнать.

Кружным путем он вернулся на улицу салона, где подождал ровно пять минут, прежде чем вышел его человек. Когда водитель вылез из автомобиля, чтобы открыть ему дверцу, Джерри прибавил скорость и вылетел на тротуар, а в нескольких метрах от мужчины повернул и позволил мотоциклу упасть, откатившись в сторону перед столкновением.

Болид попал в мужчину и сорвал дверцу автомобиля, зацепившую водителя. Оба упали, и первый превратился в кровавое месиво. Джерри поднялся и, специально для прохожих крикнув: «О боже!» и «Я не хотел!», подбежал к двоим, лежащим на дороге.

Его человек еще дышал, и Джерри сбежал, пройдясь по его голове, которая, как он почувствовал, раскололась под подошвами армейских ботинок. Так после тридцати пяти лет почетной карьеры погиб Даниэле Амато.

Франческа оказалась в машине, даже не осознавая, что села в нее, и ехала по провинциальной дороге, ощущая себя старухой. Руки у нее дрожали, мысли путались, еще более путаные воспоминания всплывали, чередуясь со вспышками необычайной ясности.

В паре километров от съезда на Кремону она остановилась на стоянке на шоссе, бессмысленно глядя на поток машин.

«Что, если это правда?» – в сотый раз спросила она себя.

Рациональная часть ее сознания отказывалась в это верить. Франческа не верила ни в призраков, ни, как поется в той песне Ника Кейва, в божественную «интервенцию»[278]. И все же…

Она вылезла из «теслы», и ветер привел ее в себя. Вероятность, что похищение Амалы каким-то образом связано с Контини, составляла один на миллиард. Но она не могла позволить себе отбросить эту единственную возможность спасти племянницу.

По обочине медленно проехал патрульный автомобиль, и один из полицейских уставился на нее в окно. «Они спрашивают себя, кто эта чокнутая, болтающая сама с собой», – подумала Франческа. И они были правы, потому что ее связь с реальностью ускользала. Она усилием воли вернула ясность мышления, с тоской подумала, что раньше могла бы зажечь сигарету, и вернулась в контору.

Хотя мысли ее блуждали далеко, Франческа до вечера проводила встречи со старшими сотрудниками. Все они были превосходными юристами, которые предпочли остаться под ее руководством, но еще не прониклись к ней тем доверием, с каким относились к ее отцу. Самуэле вошел в кабинет начальницы, когда остальные выходили. Кавальканте уже разговаривала по телефону с братом, который кричал в трубку, что эти недоумки-карабинеры ведут поиски через задницу и что он… и так далее.

– Держись, Тан, – сказала она наконец и со вздохом завершила звонок. – Черт…

– Если хотите, я вернусь завтра… – смущенно произнес Самуэле.

– Не надо… Тебя покусали, когда ты входил? – спросила Франческа.

– Нет, но, думаю, они с удовольствием покусали бы вас. Если встреча длится меньше двух часов, они чувствуют, что ими пренебрегают. Так говорил ваш отец.

Франческа невольно улыбнулась:

– За словом он в карман не лез… Ты закончил с папками?

– Нет. К сожалению, мне не хватает контактных данных некоторых бывших клиентов. Но я уже неплохо продвинулся.

– Хорошо, прервись пока. Сначала мне понадобится новое исследование, чуть посложнее.

Самуэле протер линзы очков амарантовой тряпочкой.

– Простите, госпожа адвокат, но я веду два процесса и чудовищно отстаю. – Он снова надел очки, как раз вовремя, чтобы увидеть выражение ее лица. – Понял, вас это не интересует. Но остальные мои повелители придут в ярость.

– Я потом с ними поговорю… Послушай… – Франческа с трудом заставила себя вслух заговорить о том, что казалось ей больными фантазиями. – Мне нужно, чтобы ты провел небольшое исследование в отношении пропавших девушек – несовершеннолетних девушек от шестнадцати до семнадцати лет, которые, возможно, были убиты, но чьи смерти никто не расследовал или расследовали плохо. Ограничься теми, которые пропали между Ломбардией и Эмилией-Романьей, особенно если несколько месяцев спустя их обнаружили в реках.

– За какой период? – в замешательстве спросил Самуэле.

– За последние тридцать лет.

– Госпожа адвокат… простите, уж не ищете ли вы связь между вашей племянницей и печально известным Речным монстром?

Франческа несколько мгновений молчала.

– Что ты об этом знаешь?

– Контини – наша местная гордость, а вы защищали его, я видел в групонах. А ваша племянница – ровесница жертв заправщика… Простите, зря я это сказал.

– Действительно зря. – Франческа холодно посмотрела на него. – Если не хочешь, чтобы твоя стажировка закончилась, ни с кем не обсуждай эту историю.

– Послушайте, я не трепло, – встревоженно сказал Самуэле. – Значит, это правда? Вы ищете нового Окуня?

– Не факт, что нового. Возможно, Контини не был убийцей…

– Если не ошибаюсь, на него указывали физические улики. Нижнее белье жертвы и окровавленный нож…

– Перечитав досье, я задаюсь вопросом, как вообще были приняты эти улики. Нашли их случайно при обыске по подозрению в хранении наркотиков, и никто так и не провел анализ земли из горшка, где они были спрятаны. К тому же Кристину, девушку Контини, задушили, как и остальных жертв. При чем здесь нож?

– Может, он взял немного крови в качестве сувенира. Иногда серийные убийцы так поступают.

– Так делал Декстер[279]. Я тоже смотрю «Нетфликс».

Самуэле покраснел:

– Но почему его приговорили, если не было высокой степени вероятности вины?

– Контини был наркоманом, встречался с несовершеннолетней и никому не нравился. Он был из тех, кто может убить кого-то в драке – возможно, даже девушку, но не трех. Три – это патология.

– Многие социопаты хорошо это скрывают. Они не испытывают тех же чувств, что и все, но имитируют их, чтобы манипулировать людьми.

– Я была молода и глупа, но не настолько, – покачала головой Франческа.

– Вы могли бы поговорить об этом с окружным прокурором Металли…

– Сначала я должна понять, реальна ли такая возможность. Плевать, что обо мне подумают, но я не хочу, чтобы следствие теряло время на мои фантазии. У меня нет никаких доказательств, что Контини действительно был невиновен, а настоящий монстр до сих пор остается на свободе. Поэтому я и прошу тебя немного покопаться в данных. Ты хорош в исследованиях, все здесь говорят мне, что тебе больше нравится работать в бэк-офисе, чем ходить в зал суда.

– Да, это правда, я люблю собирать из кусочков единую картину. Но вы ведь понимаете, что в Италии каждый день пропадают тридцать пять несовершеннолетних…

– И что находят только одного из трех, – продолжила за него Франческа. – Но все-таки ты можешь это сделать. Свяжись с межведомственным центром обработки данных, козырни названием конторы и запроси актуальные данные.

– Если таковые существуют.

– Что ты имеешь в виду?

– Ввод данных зависит от усмотрения отдельных агентов, и не каждый хочет возиться, особенно если пропавшие – наркоманки, иммигрантки или родом из бедных семей. И даже когда расследование открывают, если что-нибудь быстро не всплывает, оно закрывается, и собранные данные ложатся под сукно.

– Система такая, какая она есть, ты привыкнешь.

Джерри вернулся в «убежище», бросил ботинки и одежду в ведро с хлоркой, принял душ, переоделся и, на этот раз прихватив с собой всю свою стаю, снова отправился к ювелирам.

– Мы не можем с уверенностью сказать, тот ли это кусок ПВХ, но состав совпадает с найденным на осах, да будет благословенно имя Божье за помощь, которую Всевышний оказал нам, – сообщил Иммануил.

– А вы знаете, какое транспортное средство было им обклеено?

– Модель – нет, но я нашел следы красной краски для грузовых автомобилей. Точное название – «Красная эмаль 169».

– Кто знает, для скольких машин ее использовали…

– Только для грузовиков «фиат» двухтысячного года выпуска. Они меняются каждый год.

– Мне этого достаточно, – сказал Джерри.

Джерри заглянул поужинать на веранду трактира, пока стая паслась во дворике, за исключением Алеф, не отходившей от него ни на шаг. Он перекусил сэндвичем, который показался ему весьма сомнительным, и пивом, затем взял айпад и поискал веб-камеры в северном направлении. Таковых нашлись две: в мебельном магазине и в школе дизайна.

Он запустил запись первой – архив за последний месяц, – и в 15:35, согласно тайм-коду, на ней показался красный фургон. Ни водителя, ни номерного знака не было видно.

Однако вторая веб-камера, расположенная в трех километрах к северу, никакого фургона не показала. Джерри проверил маршрут автовоза, который на первой записи проехал почти одновременно с «красной эмалью», и увидел, как он своевременно появился снова десять минут спустя. Он собрал стаю, раздал печенья и ласки, затем двинулся в том же направлении в поисках дорог, на которые мог свернуть похититель Амалы.

Он обнаружил виадук, стройплощадку и несколько проселков через поля, а затем перегороженная дорога вызвала у него сильный зуд в затылке. Вот он, его знак. Ее закрывал шлагбаум с табличкой «Частная собственность», оба ржавые и пыльные, но навесной замок, запиравший шлагбаум, валялся посреди грунтовки.

Джерри оставил «вольво» и, сопровождаемый стаей, направился по тропинке через кукурузное поле. Оранжевое небо рассеивало бледный свет, отбрасывающий мимолетные тени среди готовых к уборке початков, но собаки не бросались на них. Они поняли, что время для игр миновало, еще раньше, чем их хозяин.

Джерри подошел к старому кладбищу, где уже стемнело, и увидел у входа троих мужчин прежде, чем они заметили его. Он спрятался в поле, и стая припала к земле рядом с ним. Мужчинам было лет по тридцать, все трое спортивного телосложения и в пиджаках.

– …сюда? – спросил один, отмахиваясь от полчищ комаров.

– Охраны здесь нет, – ответил другой. – По субботам приходит сторож, чтобы совершить обход, а по воскресеньям – день посещений. В остальное время здесь безлюдно.

Троица открыла калитку и вошла на кладбище, их голоса стихли.

Джерри приказал собакам оставаться на месте и приблизился, спрятавшись за статуей архангела Гавриила. Выглянув между мраморных крыльев, он увидел «красную эмаль», припаркованную среди кипарисов. Необычное укрытие, безопасное для того, чтобы перенести девушку из одного транспортного средства в другое, но обреченное вскоре быть обнаруженным. Похититель Амалы не собирался больше использовать фургон.

Джерри переместился за гранитное надгробие супружеской пары с крестообразным отверстием на уровне его ушей.

– …пригонят грузовик с лебедкой, и мы его погрузим, – говорил один из мужчин.

– Не лучше ли сделать все здесь? – спросил другой.

– Все-таки это кладбище, хотя и закрытое. Время от времени кто-нибудь приходит прибраться, и мы не знаем когда. Оставайся и жди, ладно? Если возникнут проблемы, звони.

– Конечно…

– Значит, договорились. Мы уезжаем сопровождать грузовик.

– Если найдете табачную лавку, купите мне пачку «Кэмела».

Двое качков сели в мощный автомобиль и уехали. Третий сунул в рот сигарету, роясь в карманах в поисках зажигалки. Джерри взял его шею в захват сзади и упал вместе с ним.

Мужчина попытался дотянуться до пистолета в кобуре на поясе, но его движения были слабыми и неловкими. Он потерял сознание.

Джерри вывернул его карманы. Он нашел удостоверение частного охранного агентства «Цапля», разрешение на ношение оружия, швейцарский ножик, бумажник с сотней евро и мелочью и пачку пластиковых стяжек. Джерри забрал сотенную купюру и нож и, связав ему запястья и щиколотки стяжками, сказал ему на ухо:

– Я знаю, кто ты. Бросай эту работу, иначе я приду за тобой и убью тебя и твою семью. Не пытайся на меня посмотреть и не шевелись, пока я не уйду.

Мужчина перестал брыкаться. Джерри взял его мобильник, чтобы воспользоваться им в качестве фонарика.

Замок водительской дверцы «красной эмали» был взломан, следы взлома имелись и на ключе зажигания. Фонарик осветил выдраенную приборную панель, пустой бардачок, начищенный руль. В кабине все еще стояла вонь отбеливателя.

Он открыл двигательный отсек, и, когда поднял капот, в воздух поднялась туча ос. Ко внутренней стороне капота было прикреплено маленькое сероватое гнездо неправильной формы, похожее на шляпку гигантского гриба. Сбив его камнем, Джерри вытащил липкий от масла корпус фильтра. Он вернулся к связанному мужчине, разрезал стяжки на его запястьях, снял с него пиджак, чтобы завернуть фильтр, а затем связал его снова. Тот не оказал никакого сопротивления.

Он попробовал загрузочную дверь, и она легко отперлась. В памяти всплыл обрывок осознанного сна; сцена была настолько похожей, что он не удивился бы, обнаружив, что там заперта женщина-насекомое. Но внутри было пусто и чисто.

В свете фонарика виднелись матовые следы на внутренних лонжеронах. Призраки длинных полосок скотча. «Пластиковые листы, – подумал он. – Отбеливатель. Никаких органических следов».

Джерри медленно повел лучом, обнаруживая целую вселенную царапин, покрывающих все внутренние стены фургона, защищенные пластиковыми листами. Он тщательно осматривал кузов, освещая бесчисленные отметины, оставленные на стенах, когда почувствовал привычный зуд в затылке.

«Что это?»

Он сел на пол, внимательно водя фонариком от стены к стене и стараясь освободить разум. «Ты ничего не ищешь, – сказал он себе. – Оставайся открытым». Однако на этот раз трюк не сработал – досадно, но он не хотел портить момент.

Джерри вернулся к связанному мужчине, помог ему подняться и заставил вприпрыжку проскакать на безопасное расстояние. Потом взял одну из пластиковых бутылок, из которых старухи поливают цветы на могилах, забрался под фургон, открепил топливопровод и наполнил ее бензином, оставив его стекать в лужу на траве. Затем облил из бутылки грузовой отсек и, бросив туда пару охапок хвороста, поджег их зажигалкой.

Огонь тут же занялся, и Джерри еще несколько мгновений постоял, любуясь языками пламени, облизывающими и чернящими кузов. Зуд стал очень сильным. Он вернулся, чтобы взглянуть сквозь пламя, и наконец ясно увидел то, что заметил инстинктивно. Черный дым оставлял копоть на листовом металле, подчеркивая каждую отметину и царапину. На секунду, прежде чем дым превратился в непроницаемое облако, на нижнем краю одной из внутренних стен проявилась выявленная пеплом надпись, криво начерченная чем-то острым.

Это были инициалы: СВ.

Вместе с ужином – супом, плавлеными сырками и крекерами – Амала получила несколько старых детских книг, о которых никогда не слышала, но которые немного ее утешали. Без Интернета, телевизора и мобильника ей нужно было чем-то заполнить огромные отрезки времени в этом подвале, особенно теперь, когда парализующий ужас слегка отступил. Своими твердыми обложками и суперобложками с примитивными иллюстрациями эти издания походили на книги с уличных развалов. Одна называлась «Шиворот-навыворот»[280] и рассказывала о мужчине, поменявшемся телами со своим сыном, другая – «Застенчивая Виолетта»[281]. Обе были настолько зачитанными, что страницы покрылись пятнами или истерлись, а то и вовсе отсутствовали, а устаревший язык авторов немного навевал скуку, но когда Амале удавалось пробежать глазами две страницы подряд, она на краткие мгновения забывала, где находится. Однако разбирать буквы и слова под тусклыми светодиодными полосами было тяжело, и, когда свет из вентиляционных отверстий померк, она прекратила чтение.

Отложив «Виолетту», она снова задумалась о стоке уборной и о том, что может скрываться под полом. Если это канализационный коллектор или сток под открытым небом, она могла бы через него выбраться наружу. Оставалась проблема с тросом, но, если найти что-нибудь твердое и острое, например край железной трубы, его можно было бы постепенно отпилить.

Амала дотронулась до крюка в своей лопатке: марля вокруг него снова промокла, и, понюхав пальцы, она почувствовала неприятный запах.

«Если я как можно скорее его не отцеплю, то умру от заражения крови».

Завернувшись в одеяло, она дотащилась до уборной по самому длинному пути, который оставлял ей дополнительные полметра свободы на привязи, и, запершись в кабинке, снова покачалась на турецком унитазе, пытаясь поднять его как можно выше. Когда ей это удалось, она воткнула кусочек картонного подноса в зазор, чтобы он не закрылся. Те же манипуляции она повторила с краю унитаза, пока зазор не стал достаточно большим, чтобы просунуть пальцы и рвануть изо всех сил. Керамическая чаша накренилась градусов на двадцать, а затем застопорилась. Амала заглянула под нее, но ничего не смогла увидеть, и, вместо того чтобы поднимать унитаз, она попыталась повернуть его, используя сточную трубу в качестве оси. Преуспев, она поставила край унитаза на пол, а потом свернулась калачиком, упираясь ногами в гибкую пластиковую стену кабинки, и просунула внутрь руки до самых костяшек. Пальцы погрузились в густой, липкий слой грязи и нечистот, от которого исходила ужасная вонь.

Накатил приступ тошноты, но она подавила его и погрузила в эту гадость руки по запястья, коснувшись железной трубы.

Что-то поползло по ее руке, и она стряхнула это и смыла гадость под струей воды. В стоке с жужжанием исчезла трехкрылая, безногая оса.

Амала размяла ноющие мышцы и снова свернулась калачиком, до предела натянув трос и чувствуя, как винты трутся о ее кости. Сточная труба исчезала в бетонной плите, но, пошарив под турецким унитазом, она обнаружила отверстие размером с кулак, за которым, похоже, была пустота. Температура там была холоднее, и ей показалось, что она ощутила на коже дуновение ветра.

Вряд ли за преградой находилось открытое пространство, но возможно, там есть какое-то соединение. Орест или его работники сдвинули плиту, чтобы установить туалет, закрыв предыдущее отверстие, но справились с задачей неидеально. Требовалось что-нибудь, чтобы сломать плиту. Амала нащупала трещину в бетоне шириной с ее ладонь, но, потянув, добилась только легкого подрагивания. Отломив достаточно большой кусок, она могла бы защититься им от маньяка, даже если бы ей не удалось каким-то образом выбраться через отверстие. «Намажь меня мазью», – попросит она, а когда он подойдет поближе, она резко развернется и ударит его по голове. Оставалась проблема, как сбежать. Если она не придумает, как отцепить трос, то умрет от голода рядом с трупом своего тюремщика.

Ей вспомнились выпуски «Еженедельных головоломок» с незаконченными кроссвордами, которые отец вечно бросал в туалетах дома (мама разгадывала только кроссворды в The New York Times). Иногда там печатали карикатуры с бородатыми узниками, подвешенными к стенам средневековой темницы среди скелетов. Теперь они уже не казались такими забавными.

Когда она сменила позу, чтобы дать отдых мышцам ног, привязь провисла и зацепилась за зазор под унитазом. Амала начала доставать ее, чтобы та не защемилась, но на середине жеста остановилась и подползла по полу на животе поближе к дыре: изгиб привязи опускался в сток. Амала сложила из него своего рода петлю и закрепила за бетонный выступ. Чтобы трос не дернул за лопатку, она обернула его вокруг руки, а затем уперлась ногами и потянула. Сначала ничего не происходило, потом что-то хрустнуло, и кусок бетона отвалился, высвободив трос. Амала упала навзничь, ударившись раной, и до крови прикусила губу, чтобы не закричать, но хотя она снова пролезла рукой в отверстие, ухватить камень так и не смогла. Она услышала, как он отскочил от металлической трубы, а затем шумно покатился, как будто упав на наклонную металлическую поверхность.

Испугавшись, что эти звуки могли донестись до Ореста, она поднялась на колени и поскорее поставила чашу унитаза на место. Прежде чем она успела ее задвинуть, из дыры под ней раздался душераздирающий крик.

Охота. Наши дни20

После очередной отвратительной ночи в доме Танкреда Франческа ворвалась в контору невыспавшейся и во вчерашней одежде: если бы она заехала к себе в квартиру, у нее не хватило бы сил выйти оттуда. В ее отдельном туалете на работе имелся маленький гардероб как раз для таких чрезвычайных случаев, и она собиралась переодеться там.

Франческа зигзагами пронеслась между столами в open space[282], кивая в ответ каждому, кто хотел с ней поговорить, и направилась прямо к столу Самуэле, который с обведенными усталостью глазами стучал по клавиатуре.

– Ты что, спал здесь? – удивилась она.

– Доброе утро, госпожа адвокат. Нет, я всю ночь работал у себя дома.

– Чем вызван такой похоронный тон? Ты что-то нашел или не нашел ничего?

– К сожалению, первое.

Желудок Франчески сжался.

– Зайди ко мне минут через десять.

Когда Самуэле явился в кабинет, она уже переоделась в чистое и сидела за письменным столом, добавляя в чай капельку коньяка. Кипа документов, ожидающих ее рассмотрения, настолько выросла, что отбрасывала тень.

– Хочешь? – спросила Франческа, покачивая бутылкой.

– Рановато для меня.

– В обычных обстоятельствах и для меня тоже, но, знаешь ли, у меня был дерьмовый день. Очень долгий дерьмовый день, хотя еще всего десять утра.

– Есть новости о вашей племяннице?

– Нет. Итак, я слушаю. Кто эта жертва?

– Возможная жертва.

– Возможная жертва. Ясно, продолжай!

– Ее зовут – или звали – София Вулло. На момент исчезновения ей было семнадцать лет.

– Когда она пропала?

– Чуть больше года назад. Но странность в том, что это случилось ровно через тридцать три года после похищения Кристины Мадзини, которую тогда считали третьей жертвой Контини.

– Девушки пропадают почти каждый день.

– Вулло – особый случай. Она жила в Понте-дель-Олио, в провинции Пьяченца.

– Я знаю, где это. Я здесь родилась.

«…А переродилась в Англии», – всегда добавляла она, рассказывая о себе лондонским друзьям. Теперь она начала задаваться вопросом, было ли это когда-нибудь правдой.

– Простите. – Самуэле потянулся к очкам, но одернул себя. – Не знаю, что случилось с ее родителями, но жила она в приюте для несовершеннолетних. И училась в одной школе с вашей племянницей.

На этот раз Франческа слегка вздрогнула.

– И ты говоришь мне это в последнюю очередь?

– Вы приводите меня в замешательство. По сути, как и вся эта история.

– Как ты узнал, что они вместе учились?

– Помните, старшеклассники из школы Амалы приходили на экскурсию к нам в контору? Вы тогда как раз вернулись в Италию.

– Сколько там было ребят, человек сто?

– Чуть меньше. Среди них была и София.

– И ты запомнил ее? Ты, случайно, не андроид?

– Нет, но меня посадили проверять пропуска. И эта девушка особо подчеркнула, что она тезка Софи Лорен. «Только я красивее», – заявила она. В общем, она мне запомнилась.

– Если бы такие замечания о несовершеннолетней девочке отпускал кто-то другой, я бы забеспокоилась. Но ты – это ты.

– Вы ведь в курсе, что я гей? – ответил Самуэле, покраснев. – Да и вообще с тех пор я ни разу о ней не думал, пока не наткнулся на ее имя в архиве.

– У тебя хорошая память.

– Вы сообщите об этом окружному прокурору Металли?

Франческа понюхала остатки чая и пришла к выводу, что, приправленный алкоголем, он ей не нравится.

– Мне все еще кажется, что этого маловато, чтобы его убедить.

– Вы могли бы попытаться…

– Если ты уверен, я позвоню ему. Я знаю, что ты не станешь меня обманывать: ты уверен, Самуэле? – Парень не ответил, и Франческа устало кивнула. – Вот видишь. Найди мне приют, где жила эта бедняжка.

Джерри проснулся еще до рассвета, и собаки вскочили вместе с ним, за исключением Заина, трехлапого метиса, который лениво наблюдал за хозяином с кровати. Взгляд у пса был немного мутным.

Джерри принял душ под струей воды, которая скорее капала, чем текла, и надел старый мятый халат, найденный в доме. Потом позавтракал вместе со стаей – воздушный рис для всех, кофе американо только для него – и полистал новости на айпаде. Наконец проверил, не пропадали ли в окрестностях девушки, чьи инициалы совпадали с инициалами, обнаруженными им в фургоне. Вскоре он наткнулся на имя семнадцатилетней девушки, пропавшей немногим больше года назад: София Вулло.

Заина вырвало воздушным рисом. Джерри вытер лужу, погрузил стаю в машину, надел кипу и нанес очередной визит ювелирам. Иммануил, похоже, не удивился при виде него, но утратил самообладание, когда Джерри положил на верстак фильтр.

– Я благословляю твое присутствие, брат, но рядом есть автосервис.

– Да благословит Господь тебя и твою семью, но мне нужны вы. Мне необходимо узнать, что внутри: частицы, семена, земля… И если получится, также датирование находок.

– Какое датирование? Радиоуглеродное?

– Геологическая эпоха меня не интересует – только очередность попадания в фильтр.

Иммануил натянул перчатки и повертел коробку в руках.

– Если фильтр внутри такой, как я полагаю, то он состоит из слоев волокна с электростатическим зарядом. Когда один слой переполняется, новые осадки оседают поверх него и так далее.

– Значит, в центре находятся самые старые.

– К сожалению, это зависит также от размеров частиц, потому что самые мелкие обычно повторяют контуры волокон, а крупные остаются на поверхности. Если Господь мне поможет, возможно, я смогу дать тебе какие-то существенные сведения, но не слишком на это рассчитывай.

– Да направит Бог твои руки.

– Тебе нужно что-то еще?

– Как добраться до Понте-дель-Олио?

Путь оказался недальним. Приют для несовершеннолетних, где жила София Вулло, походил на одну из тех пригородных вилл, которые строят как по шаблону – с крыльцом, небольшим садиком и ярко-красной крышей. Впрочем, это здание в три раза превышало размер подобной виллы и обладало налетом госучреждения, гасившим всю радость.

Собрав волосы на затылке и расчесав бороду, Джерри гулял перед входом с Алеф на поводке, пока ему не удалось завязать разговор с одной из воспитанниц. Несмотря на слегка бродяжническую внешность, он был привлекательным мужчиной, и его стиль в духе «Into the Wild»[283] производил впечатление, особенно на юных девушек – в данном случае на изящную семнадцатилетнюю брюнетку по имени Патриция, с большими глазами, подведенными карандашом, и следами прыщей, замазанными тональным кремом. Джерри повел ее угоститься пиццей в закусочную неподалеку от приюта, усадив под зонт с рекламой мороженого и представившись журналистом израильского общественного телеканала «Кан».

– Я ищу интересные сюжеты, – сказал он. – По справедливой цене.

– А твои представительские расходы включают напитки? – спросила Патриция.

– Be my guest[284].

– Тогда я возьму спритц[285].

Джерри заказал себе пива. Пицца, жирная и поэтому аппетитная, прибыла сразу после напитков. Половину съела Алеф.

– Какие сюжеты тебя интересуют? – спросила Патриция, потягивая через соломинку коктейль.

– Например, история Софии Вулло.

Она окинула его не по годам взрослым взглядом:

– А ты точно журналист? Потому что я не знаю, кому может быть не наплевать на Софию.

Джерри положил под салфетницу четыре купюры по пятьдесят евро.

– Мне. Что тебе известно о ее побеге?

Девушка уставилась на деньги:

– Я могу их взять?

– Если ответишь.

– София сбежала в прошлом году. Она уже не раз удирала, но раньше никогда не пропадала надолго.

– Куда, по-твоему, она отправилась?

– Мне она ничего не говорила. Может, пришлет мне открытку, чтобы я к ней приехала. Как в «Побеге из Шоушенка»[286].

– Она забрала с собой свои вещи?

– Только то, что было у нее в сумочке. Но тут нет ничего странного. Когда ты сбегаешь, твое барахло убирают на чердак, а когда возвращаешься – отдают обратно. Лично я думаю, что она вернется, когда ей исполнится восемнадцать, чтобы ее не могли здесь удержать. Я имею в виду, не то чтобы нас привязывали к кровати, но мы все находимся здесь по предписанию какого-нибудь судьи… и случается всякая фигня.

Джерри бросил Алеф последний кусок пиццы.

– Расскажи, как это случилось.

– Да особо и рассказывать нечего. Она ушла и не вернулась.

– В котором часу?

– Разве ж я помню…

Джерри забрал деньги и сунул обратно в карман.

– Если ты ничего не знаешь, ты мне не нужна. Считай, что я просто угостил тебя обедом.

– Черт, да погоди ты. Об этом никто не должен узнать, и, если что, я ничего тебе не говорила.

– Я уже забыл, кто ты такая. – Джерри снова выложил деньги на стол.

– Ночью можно выйти, не потревожив сигнализацию. Когда меняют код, кому-нибудь из нас всегда удается его заполучить.

– И София это сделала.

– Да, и улизнула около полуночи.

– У нее было назначено свидание?

Патриция смущенно поерзала на стуле, затем отошла, чтобы попросить у официанта сигарету, и снова села.

– Слушай, большинству наших семей на нас наплевать, а без денег живется несладко. Каждая крутится как может. София встречалась со взрослыми мужчинами, которые дарили ей подарки.

– Ты видела, с кем она встречалась в последний раз?

– Нет.

Джерри подозвал официанта.

– Где обычно знакомилась твоя подруга? – осведомился он у девушки.

– В диско-баре. – Патриция назвала адрес недалеко от города. – До десяти вечера там ходит автобус, потом надо ловить попутку. София никогда не возвращалась пешком.

Подошел хозяин закусочной:

– Хотите десерт перед уходом? Кофе?

– Нет, – ответила Патриция.

– У вас есть целые торты? – спросил Джерри.

– Есть охлажденный торт-безе.

– Дайте два и счет, пожалуйста.

Оба торта прибыли в пакете, который Джерри отдал девушке:

– Угости подружек.

Патриция встала с тортами в руке, но осталась топтаться на месте.

– София умерла, да? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Из-за тебя.

Джерри улыбнулся:

– Береги себя, Патриция. Мир кусается. Но если что-то понадобится, позвони по этому номеру. – Он дал ей одну из своих визитных карточек, распечатанных в автомате в аэропорту. На визитке значился только номер телефона с кодом Тель-Авива, зарегистрированный на фирму-пустышку.

Патриция положила ее в карман и ушла изрядно погрустневшей. Джерри проводил ее взглядом до входа в приют. Тогда-то он и заметил высокую худую женщину с короткими седыми волосами, вошедшую за ней, и удивился впервые с момента прибытия в Италию.

Франческа проследовала за директрисой по коридору верхнего этажа приюта в архив на чердаке. Здесь было очень душно, и она сразу же сняла плащ. Директриса, психолог лет пятидесяти с накрашенными белым лаком ногтями, включила свет:

– Вот, госпожа адвокат, здесь вещи наших девочек.

Чердак был набит коробками, одеждой и предметами обстановки, покрытыми слоем пыли.

– Если бы я знала, что вы приедете, то велела бы прибраться, – сказала директриса, сдувая пыль с глобуса.

Почтительность, с которой она обращалась к Франческе, относилась к названию ее конторы, но явно не к ней самой. Директриса несколько раз повторила, что знала ее отца, члена того же «Ротари-клуба»[287], которому Франческа предложила ее порекомендовать. Однако сначала она почувствовала себя обязанной поговорить об Амале, о том, как она тревожится и как, несмотря ни на что, вынуждена продолжать свою работу. А работа ее в данном случае заключалась в том, чтобы по поручению клиента навести справки о Софии. Этот человек был ее двоюродным дедом, но, поскольку жил за границей, узнал о существовании девушки лишь недавно. Франческа понятия не имела, есть ли у Софии живые родственники, и рисковала оскандалиться, но директриса и бровью не повела: из уст адвоката Кавальканте она поверила бы во что угодно.

Директриса не сообщила ничего интересного. Она была уверена, что София сбежала добровольно, и не любила сплетен, но, по крайней мере, разрешила Франческе порыться в вещах при условии, что это останется между ними.

– Когда закончите, закройте, пожалуйста, за собой дверь, – попросила директриса. – Замок запирается автоматически. К сожалению, я не могу с вами остаться. Загляните ко мне перед уходом, обменяемся номерами.

– Непременно! Спасибо, – ответила Франческа, не имея к этому ни малейшего намерения.

Она осталась одна перед коробками. Снизу доносились голоса и запахи готовящейся еды, бледный дневной свет отражался в большом зеркале, помеченном именем оставившей его девушки, которая наверняка была еще жива, тогда как она, Франческа, если ее рассуждения верны, собиралась рыться в имуществе убитой. Закатывая рукава блузки, она испытывала страх, как будто оскверняла могилу. Ничего достойного внимания не нашлось – ни тайного дневника, ни какой-нибудь вещицы, которая связала бы Софию с девушками из рек. Только дешевая одежда да косметика, купленная на распродажах, – если не считать клатча, который явно стоил не меньше тысячи евро, и пары туфель от Louboutin.

Где София взяла на них деньги?

Франческа закрыла коробки и ушла, стараясь не попасться на глаза директрисе.

Разблокировав дверцы машины с помощью айфона, она почувствовала, как ее ноги коснулось что-то мокрое. Обернувшись, она увидела, что ее обнюхивает огромный белый пес без одного уха. Позади зверюги стоял молодой кареглазый мужчина спортивного телосложения. Бородатый и загорелый, он словно сошел с рекламы хипстерского магазина.

– Госпожа Кавальканте, меня зовут Джерри.

Франческа отошла подальше от Алеф.

– Держите его покрепче, пожалуйста.

– Ее. Это девочка, и она не способна на агрессию.

Джерри знаком приказал собаке отойти.

– Не имеет значения. Вы журналист или полицейский?

– Ни то ни другое. Я турист в отпуске, но хочу помочь вам найти племянницу.

Франческа взглянула на него с подозрением:

– Слушайте, благодарю за предложение. Но этим занимаются правоохранительные органы.

– Они ее не найдут. К тому же поискам мешают другие люди, я пока не знаю почему.

– Понятно, еще раз спасибо. – Франческа развернулась, чтобы сесть в машину, убежденная, что столкнулась с мифоманом.

– Правоохранительные органы не верят в монстров, особенно если они считаются мертвыми, подобно Речному монстру. К сожалению, погибший бедолага не имел никакого отношения к убийствам, но, полагаю, вам это уже известно, ведь вы были его адвокатом.

При этих словах Франческа оцепенела:

– Кто вы такой?

– Тот, кто разбирается в таких вещах. Я связался бы с вами раньше, если бы знал, что вам хватит ума раскопать историю Софии Вулло.

Франческа медленно обернулась, едва сдерживаясь, чтобы не броситься наутек:

– Откуда вы узнали о Софии?

– Я знаю только то, что ее инициалы вырезаны на стене фургона, в котором похитили вашу племянницу.

– Фургон еще не нашли… – ошеломленно произнесла Франческа.

– Он находится на кладбище неподалеку от Читта-дель-Фьюме. Вероятно, сегодня ночью полиция его обнаружит, но только благодаря тому, что я оставил заметный указатель.

– И вы отыскали его в одиночку во время прогулки по сельской местности?

– Нет, я нашел ос и последовал за ними.

Франческа рывком распахнула дверцу, села в машину и заперлась, а затем на два пальца опустила стекло.

– Я вызываю карабинеров, – сказала она, показывая ему мобильник. – Даже не пытайтесь сбежать. Объясняться будете в участке.

– Сколько лет вы дали бы мне, госпожа адвокат?

Франческа непонимающе посмотрела на него.

– Это простой вопрос. Сколько мне лет?

– Около сорока.

– Вам не кажется, что я слишком молод, чтобы быть вашим монстром?

– Но не для того, чтобы быть его сообщником.

– Такие, как ваш монстр, все делают сами. К тому же если вы заявите на меня в полицию, то упустите шанс, который я вам предлагаю. Я нужен вам, чтобы найти вашу племянницу, а до конца моего отпуска осталась всего неделя. Если меня арестуют, это может стать проблемой. Подумайте хорошенько и оставьте сообщение на автоответчике. – Он бросил ей в окно свою визитку и направился прочь.

Франческа в замешательстве взяла визитку, резко тронула машину, ошиблась дорогой и увидела, как Джерри садится в семейный автомобиль, полный собак. Она не знала, заметил ли он ее, но на всякий случай тут же развернулась. Однако сначала запомнила номерной знак.

В вентиляционных шахтах завывал ветер, и Амала дрожала от холода и страха, закутавшись в одеяло.

Действительно ли она слышала крик? Или это была игра ветра, воды в трубах? Под полом скрывается что-то опасное? Или где-то заключен еще один пленник? Если бы это был сообщник Ореста, он бы донес на нее, а значит, если там кто-то есть, то он такой же пленник, как и она сама. И она должна с ним связаться.

У Амалы не было ни ручек, ни карандашей, зато благодаря старым книгам, оставленным Орестом, бумаги имелось предостаточно. Задумчиво листая иллюстрированную книгу «Сто один далматинец»[288], она остановила взгляд на крупных буквах, удобных для тех, кто учится читать, и ей вспомнились анонимные письма из фильмов с посланиями, составленными из вырезанных букв.

Заслоняя своим телом то, что делает, она вырвала страницу из «Тигров Малайзии»[289], проделала то же самое со страницей из «Далматинцев» и терпеливо выдрала из нее ногтями и зубами гласные и согласные, которые затем наклеила на предыдущую, использовав одну из своих самых липких мазей. За час работы у нее получилась фраза:

Можно было бы справиться и получше, но, по крайней мере, послание было понятным. Она разорвала одну из своих рубашек, вытащила из нее нейлоновую нить длиной больше трех метров, добавила к ней еще одну такой же длины и связала их между собой рыбацким узлом, который видела в кино. Она знала, что дно не так уж далеко, но понятия не имела, насколько далеко находится ее товарищ по несчастью, если он вообще существует.

Привязав к одному концу нити записку, она отправилась в туалет. Первым делом она промыла рану, как делала по нескольку раз в день, и поменяла повязку. Боль стала меньше, но запах оставался таким же мерзким, и кожа вокруг почти онемела. Она подняла унитаз, отломила с помощью привязи кусочек бетона, обернула его запиской и опустила в дыру. Но попытка потерпела неудачу, как и следующие десять: сверток останавливался не дальше чем в полуметре. Уже готовая сдаться, она снова пустила сверток вниз – и наконец услышала, как он отскочил от трубы и покатился где-то далеко.

Не решаясь больше ждать, Амала положила конец нити на бетонный край, а затем прижала унитазом, надеясь, что он не упадет: ничего лучшего она сделать не могла.

Внезапно что-то страшно рвануло ее за трос. Ослепленная болью, она рухнула на пол, ударившись головой о пластиковую дверь.

– Амала! Что ты там делаешь? – крикнул снаружи Орест.

Он толкал дверь, пытаясь войти, но Амала подпирала ее своим телом.

– Я в порядке.

– Сейчас же открывай!

– Минутку, сейчас выйду!

Орест просунул пальцы в щель двери и начал тянуть ее в направлении, противоположном тому, в котором она открывалась. Амала заметила, что турецкий унитаз поставлен не совсем ровно. Она изогнулась, чтобы подтолкнуть его ногами, и он со скрипом встал на место.

Дверь распахнулась не с той стороны, и Орест, с подозрением прищурившись, просунул голову в кабинку.

– Что ты делала? Почему ты на полу? – рассерженно спросил он.

– Я упала из-за тебя. Ты больно дернул меня за трос.

– Я споткнулся о привязь. Давай вставай.

«Врешь, – подумала Амала. – Ты сделал это специально».

Боль немного утихла, и она осторожно поднялась на ноги.

– Ничего страшного.

– Почему ты так долго сидела в туалете?

– У меня болит живот.

– Не принимай лекарства на пустой желудок, хорошо?

– Ладно…

– Но что это был за странный шум, когда я вошел? – спросил Орест.

Его тон оставался легким, но Амала почувствовала себя в ловушке. Она постаралась, чтобы ее голос звучал нормально.

– Ты сломал дверь, вот и все.

После минутного размышления, которое показалось ей бесконечным, Орест повернулся к ней спиной:

– Пойдем на матрас, мне нужно поменять тебе повязку.

– Я это уже сделала.

– Тогда сделаем это еще раз.

Он пошел впереди, замедляя шаг, когда она отставала, перемещая кольцо троса между направляющими.

– Орест… я не понимаю, зачем ты меня похитил. – (Они прошли под влюбленной парочкой, покрытой плесенью.) – Когда я разговариваю с тобой, я вижу, что ты нормальный человек, а не какой-нибудь садист, который наслаждается… – От страха к горлу подступила кислота, и Амала не смогла продолжить.

– Думаешь, ты умнее меня? – покачал головой Орест.

– Нет!

– Ты начиталась детективов и вообразила, что, если подружишься со своим похитителем, он разжалобится и тебя отпустит? Этого не произойдет. Если ты смиришься, все будет проще. Прекрати задавать вопросы и ложись.

Они подошли к матрасу, и Амала, замирая от страха, повиновалась.

– Я не хотела тебя обидеть. Не делай мне больно.

– Я просто тебя лечу. – Орест расстегнул первые пуговицы ее рубашки, открывая повязку на спине.

Он бережно отлепил пластырь: в его прикосновениях не было ни намека на похоть, но каждый раз, когда он трогал ее, у Амалы от ужаса сжимался живот.

– Есть небольшая инфекция. Ты наносила антисептическую мазь?

– Да. Но мне трудно туда дотянуться.

– Дай мне тюбик и перекись водорода.

Она подчинилась. Орест прочистил рану и намазал ее мазью.

Амала едва стерпела.

– Раз уж я все равно не могу сбежать, может быть, хотя бы скажешь мне, зачем ты меня похитил? Ты сказал, что не изнасилуешь меня и не хочешь причинить мне боль. Тогда зачем я тебе? – спросила она.

Орест тяжело вздохнул:

– Ты никогда не угомонишься, не так ли?

– А что бы ты сам делал на моем месте?

– Ты здесь, потому что нужна мне для важной цели. Больше я ничего не могу тебе сказать, это поставило бы под угрозу результаты.

– Какие результаты? Ты проводишь эксперимент?

– Нет. Я совершаю дело, которому посвятил бóльшую часть жизни. И хватит вопросов. Единственное, что должно иметь для тебя значение, – это то, что в один прекрасный день я отстегну цепь и ты сможешь идти куда захочешь. А теперь побудь паинькой, пока я занят, – ответил Орест и ушел.

Через несколько секунд послышался звук закрывающейся потайной двери в спа-салон. «Он сумасшедший, его нельзя урезонить», – сказала себе Амала. Но он начал ей отвечать, а это хороший знак. И возможно, если на другой стороне дыры действительно кто-то есть, это тоже может оказаться хорошим знаком. Хоть какая-то надежда выжить. Если Орест не убил того, другого, то не убьет и ее. Просто запрёт в канализации.

Франческа подстерегла Металли в спортивном комплексе Пьяченцы, где тот дважды в неделю играл в падел[290]. Увидев ее на маленькой трибуне с синими сиденьями, он, похоже, не обрадовался и начал играть паршиво. Наконец он извинился перед тренером и, потный, с полотенцем на шее, сел рядом с ней.

– Мы созванивались вчера вечером, – раздраженно сказал он с легкой одышкой. – Ты прекрасно знаешь, что, если появятся какие-то новости по делу, я сразу тебе сообщу.

Франческа до последнего не знала, что скажет. Она выбрала самый благоразумный путь:

– Я хотела сказать, что мне стало известно кое-что странное, но не знаю, имеет ли это значение. Амала ходила в одну школу с девушкой по имени София Вулло.

– Это имя мне ни о чем не говорит. Возможно, мы еще не опросили ее?

– Дело в том, что около года назад она исчезла. София – сирота, и до сих пор считалось, что она просто сбежала из приюта для несовершеннолетних. Но я невольно задумалась… – Франческа изобразила нерешительность.

– По-твоему, исчезновения девушек связаны между собой.

– Если ее похитил маньяк… Возможно, у него были и другие жертвы.

– Я на девяносто девять процентов уверен, что это совпадение, но ты правильно сделала, что сообщила мне, и я немедленно распоряжусь провести проверку. Мне не на чем записать имя девушки, можешь прислать мне его по WhatsApp? Мой мобильник остался в сумке.

Франческа сделала то, о чем попросил окружной прокурор.

– Я собрала о ней кое-какие сведения – попрошу, чтобы мой сотрудник прислал их тебе по электронной почте.

– Даже так? Хорошо, это может ускорить процесс. Я дам тебе знать, как только что-нибудь выясню. А теперь мне нужно в душ.

– Слышала, вы нашли на кладбище фургон похитителя, – как бы невзначай обронила она.

Клаудио напряженно застыл:

– Кто тебе сказал?

– Я знаю многих людей.

– Мы не уверены, что это тот самый фургон, иначе я бы тебе сообщил. Не знаю даже, удастся ли нам в этом убедиться. Его уничтожил огонь.

– Огонь?

– Похоже, твои знакомые не так уж хорошо осведомлены… Да, прошлым вечером кто-то поджег его, и нам доложили о нем пожарные. Довольно странно, тебе не кажется?

Франческа кивнула, боясь, что ее подведет голос.

– Если его поджег похититель, то почему не сделал этого сразу? Ему было рискованно возвращаться к фургону, который разыскивают все органы правопорядка, – продолжал Металли.

– По-твоему, фургон поджег кто-то другой?

– Но кто? Случайный вандал?

«Или загадочный турист, возникший из ниоткуда», – подумала Франческа.

Вернувшись в контору и разогнав навязчивых подчиненных, Франческа поискала номер машины Джерри в базе автоинспекции. Выяснилось, что она принадлежит миланской прокатной компании. Двум помощникам Франчески пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти достаточно высокопоставленного сотрудника, который назвал бы им имя клиента. В конце концов оказалось, что это некий Гершом Перетц, житель Тель-Авива, получивший въездную визу на следующий день после похищения Амалы. Израильтянин, который интересуется Окунем? С какой целью? После долгих размышлений Франческа впервые за много месяцев позвонила бывшему мужу. Он был не юристом, а чиновником британского министерства иностранных дел и имел связи по всему миру. Когда она рассказала о случившемся, Энтони рассердился, что она не сообщила ему раньше.

– Мы никогда не были особенно близки, но какое-то время я был ее дядей. Скажи, чем я могу тебе помочь.

– Мне нужна информация об одном человеке.

– О ком?

– Он израильский турист. Похоже, прибыл в Италию недавно, но…

– Подожди. Запиши этот мейл. – Он продиктовал ей незнакомый электронный адрес. – Напиши сюда, но не отправляй письмо со своего подключения или со своей почты. Если придется, заведи новую.

– Тони, ты, как обычно, драматизируешь.

– Сделай, как я сказал.

Энтони повесил трубку. Франческа сделала так, как он просил, и бывший муж ответил таким же образом, назначив ей видеозвонок на девять вечера и посоветовав не звонить из конторы. Чувствуя себя немного глупо, Франческа отправилась в ближайший торговый центр, села на одну из скамеек в ресторанном дворике и подключилась с айпада к бесплатной сети Wi-Fi продавца тако. Этажом выше находились входы в многозальный кинотеатр, но там не наблюдалось особого оживления, если не считать нескольких компаний подростков. Франческа некстати подумала, что целую вечность не была ни в кино, ни в театре – в том числе потому, что не знала, с кем пойти. Возможно, пора скачать «Тиндер».

Она вставила в уши эйрподы и позвонила по скайпу, используя новую учетную запись, которую дал ей Тони. Связь оказалась нестабильной, а изображение шло пикселями, но Тони казался таким же, как прежде. Коротышка с закрученными усами и далеко не Адонис, он напоминал скорее хозяина трактира. Вдобавок он почти всегда носил темный жилет поверх белой рубашки, что только усиливало вышеупомянутое сходство с трактирщиком. И все же он был одним из самых умных мужчин, которых она знала. Да, изменник, но какая светлая голова! Она так и не смогла возненавидеть его от всей души.

– Я очень, очень сожалею по поводу Амалы, – сказал он по-английски. – Тебе надо было позвонить мне раньше.

– А что бы ты сделал?

– По крайней мере, я бы знал. И уведомил бы своих друзей в Риме. – Тони знал всех, особенно тех, кто имел значение.

– Рим во всех смыслах очень далек от Кремоны. Здесь все устроено иначе.

– Где ты?

– В облаке вони от жареной еды. Тебе не кажется, что все эти предосторожности слегка чрезмерны?

– Ты спрашивала меня об израильском гражданине, а у этого народа есть веские причины оберегать неприкосновенность своей частной жизни. К счастью, Аарон понял, что речь идет о важном и щекотливом вопросе, и помог мне.

– Аарон? – Франческа помнила его: этот старик с толстым пузом и пристрастием к выпивке пару раз бывал у них в гостях. – Разве он не агроном?

– Так он говорит, и на этом я бы остановился.

– Ладно, спасибо и прости. Продолжай.

– У твоего друга нет ни судимостей, ни приводов…

– Но?

– Он бывший военный. Вышел в отставку в звании seren, то есть капитана.

– Ты уверен? Мне он не показался похожим на солдата.

– Аарон не вдавался в подробности, но, по его словам, он служил в спецслужбах. Спецназовцы не всегда похожи на солдат.

– Может, он сейчас работает под прикрытием?

Как и Аарон, судя по всему.

Энтони покачал головой:

– Этот вопрос отвечает сам на себя. Если он под прикрытием, у меня нет способа это выяснить. Но если он действительно вышел в отставку, то, возможно, перешел в частный сектор. Существуют агентства, такие как Gs1 и Group 5, которые предлагают ряд услуг по защите и сбору информации. Там всегда ищут бывших военных.

– На одного из этих он тоже не похож…

– Он просил у тебя денег?

– Нет.

– Может, его нанял твой брат?

– Нет, он бы мне сказал… И потом, разве он стал бы связываться с израильтянином? Сандей обеими руками за Палестину.

– Как и все итальянцы…

– Что за люди эти спецназовцы?

Энтони поразмыслил.

– Они могут быть безжалостными животными и ярыми националистами, но никогда не действуют из чистого садизма, сексуальных побуждений или приверженности религиозному фундаментализму. Тех, кто проявляет подобные склонности, тотчас же отсеивают. Впрочем, нет никакой гарантии, что такие пристрастия не могут появиться у этих людей после увольнения. Он как-то угрожал тебе?

– Напрямую – нет. Но вел себя жутковато.

Тони пригладил усы. Франческа терпеть не могла эту его привычку.

– Позвони в полицию.

– Амала пропала два дня назад. Похититель до сих пор не связался с нами и не потребовал выкупа.

Два парня уселись на соседнюю скамейку и начали целоваться. Франческа понизила голос:

– Знаешь, каковы шансы, что она еще жива? Я стараюсь об этом не думать, но их очень мало. Допустим, он действительно способен ее найти или что-то знает…

Энтони остался при своем, но спорить не стал.

– Пожалуйста, будь осторожна. Если этот Перетц служил в спецподразделениях, то видел и творил ужасные зверства. Не шути с ним.

– Я и не собиралась. Спасибо, Тони, правда.

– Она и моя племянница тоже. Я сейчас же позвоню твоему брату. Ну а в остальном ты как?

– В каком еще «остальном»? – Франческа закрыла ноутбук, и наушники автоматически подключились к телефону.

После секундного колебания она набрала номер с визитки, которую дал ей Джерри.

Джерри получил уведомление о голосовом сообщении по электронной почте, когда находился за рулем «вольво»: он вез Заина на анализы в ветеринарную клинику. Во время визита он открыл на айпаде фальшивую игру и проверил, до кого из людей, названных Нитти, можно добраться за пару часов. Нашелся недавно вышедший на пенсию мужчина, который жил с женой в Кодоньо, городке между Миланом и Кремоной. Джерри вычеркнул из списка в своем планшете имя: Оскар Донати. Времени на подготовку у него не было, но он что-нибудь придумает, а если поторопится, то успеет и заскочить в диско-бар, где подцепляла клиентов София Вулло. Он угнал машину и, добравшись до жилища пенсионера, обнаружил, что судьба ему благоволит. Нужный ему мужчина направлялся домой с пакетом покупок. У него была вывихнутая челюсть и большой шрам на щеке.

Притворившись, что просто проходит мимо него, в таком месте, где нет уличных камер, Джерри разрезал его пакет швейцарским ножом, украденным у сотрудника «Цапли». По тротуару покатились яблоки и помидоры.

– Позвольте, я помогу, – сказал он и наклонился одновременно с мужчиной, чтобы поднять недозрелый помидор «бычье сердце».

Когда другие прохожие отошли, Джерри показал ему нож:

– Привет, Оскар. Будешь кричать – перережу тебе глотку.

Взгляд пенсионера заметался, и Джерри для убедительности прижал острие ножа к его здоровой щеке.

– Что вам нужно? – невнятно пробормотал старик, двигая лишь одним уголком рта. – У меня мало денег.

– Хочу, чтобы ты со мной прокатился.

– Нет!

– Твоя жена сейчас дома. Ты же не хочешь, чтобы я причинил ей боль?

Мужчина прочел что-то в глазах Джерри и, когда тот назвал его по имени и фамилии, без возражений последовал за ним в машину.

Джерри вывез его в поле, допросил, а затем вздернул на дереве на собственном ремне.

– Самоубийство на почве депрессии, – провозгласил он.

Франческа получила сообщение Джерри, едва вернувшись в свою квартиру в двух шагах от конторы. Помещение пахло новизной, а книги все еще лежали в коробках, хотя она переехала туда несколько месяцев назад, после того как некоторое время пожила в гостевых апартаментах конторы. Франческа все еще не чувствовала себя в Кремоне как дома, ей не хватало городских очертаний Лондона и своей бурной жизни. Она подумывала подыскать жилье в Милане, но мысль о том, чтобы каждый день проезжать девяносто километров до работы, заставила ее отступиться. Надо было сделать то, чего так и не сделал ее отец, – перевести все в столицу, и делу конец. Однако многие старшие сотрудники были привязаны к Городу нуги[291] намного больше ее.

В сообщении Джерри содержался миланский адрес, и, преодолев эти пресловутые девяносто километров в «тесле», а также немного покрутившись по городу, Франческа обнаружила, что по адресу находится ветеринарная клиника, закрытая и погруженная во тьму. Она нерешительно позвонила в ночной звонок, и дверь мгновенно открыла женщина в белом халате с пышной прической в стиле афро.

– Адвокат Кавальканте?

– Да. Мне вроде как назначена встреча.

– Сейчас позову доктора Джерри.

«Доктор Джерри?» Франческа все больше недоумевала.

Медсестра скрылась в полутемном коридоре, из которого тотчас же появился Джерри, также облаченный в белый халат. Волосы его были собраны под медицинской шапочкой, а борода скрывалась под маской, закрепленной пластырем. На руке красовался большой свежий синяк.

– Зачем вы подожгли фургон? – спросила Франческа, не дав ему открыть рта.

– Затем, что есть и другие люди, интересующиеся вашим монстром, и они собирались его увезти. Они не полицейские.

– Откуда вам это известно?

– Я видел документы одного из них и узнал, что он работает в частном охранном агентстве «Цапля». Они подрядчики транснациональной корпорации. В Италии они официально занимаются только наблюдением, но за границей также действуют в горячих точках.

– И работают на монстра?

– Мне это кажется маловероятным; скорее всего, у них другие интересы. Но спрашивать их было бы бесполезно: рядовые оперативники никогда ничего не знают.

Из коридора выглянула медсестра:

– Все готово.

– Спасибо. Пойдемте, моему пациенту уже дали наркоз, мы можем продолжить разговор там.

Франческе пришлось последовать за ним в комнатку с большим окном в стиле nursery[292] с рядом желтых пластиковых стульев. За стеклом вместо кроваток для новорожденных находился операционный стол, на котором лежал черно-белый пес без одной лапы. Он дышал через трубку, прикрепленную к морде, и медсестра связывала его так, чтобы был виден живот.

– Что мы здесь делаем?

– Заину нездоровилось, и анализы указывают на наличие опухоли в селезенке, – ответил Джерри. – Присаживайтесь. Это ненадолго.

Он исчез в коридоре и появился по ту сторону стекла в новой стерильной маске, закрывающей лицо, и защитных очках. Погладив пса, он ощупал ему брюхо.

– Главврач подозревает ангиосаркому и настаивает на удалении селезенки. Однако я сперва хотел бы рассмотреть ее вблизи. – Его приглушенный голос доносился из маленького динамика со стороны Франчески.

– Значит, после выхода в отставку вы выучились на ветеринара, капитан Гершом Перетц?

– Капитан? Ух ты, – восхитилась медсестра.

– Уже навели обо мне справки? Браво.

– Это единственное, что мне известно. Так вы ветеринар?

– Всего лишь знаток в этой области.

– Вы шутите?

– Нет. В армии у нас было множество собак для поиска бомб и снайперов. Они часто получали ранения, и я оказывал им первую помощь. Постепенно я научился всему необходимому. С котом я бы не знал, с чего начать, – признался Джерри. И обратился к медсестре: – Антисептик и скальпель, пожалуйста.

Женщина обработала живот пса раствором из прозрачного пузырька и подала Джерри скальпель. Тот еще несколько секунд рассматривал пса, а затем быстрым уверенным жестом произвел разрез от подгрудья, остановившись за несколько сантиметров до лобковых костей. Сразу же потекла кровь. Медсестра привела в действие отсос.

– Ретрактор, пожалуйста. Как дела в зрительном зале? – спросил Джерри.

Франческа завороженно наблюдала за происходящим.

– Я видела зрелища и похуже. Да и вы, полагаю, тоже. Чем вы занимались в армии, помимо лечения собак?

– Маршировал, носил ранец…

– Вы первый ко мне обратились, и я хочу понять, можно ли вам доверять. Так что не стройте из себя идиота.

– Я состоял в подразделении, чьего номера не могу вам сообщить, занимавшемся, в общих чертах, рекогносцировкой территорий, которых я не могу назвать, и освобождением безымянных заложников.

Джерри ввел расширитель в разрез, раздвинул его края, открыв внутренности, и погрузил внутрь руки.

– Метастазы на окружающих органах отсутствуют. Теперь посмотрим на селезенку. – Он бережно достал ее обеими руками. – Очаг локализован и ограничен. Приступим к тонкой работе. Рассасывающуюся нить, пожалуйста.

– Доктор, вы произведете частичную резекцию? – спросила медсестра.

– Верно.

– Он не доктор, а военный, – заметила Франческа.

– Бывший, – подчеркнул Джерри.

– Пока он платит, он может быть кем хочет, – весело отозвалась медсестра. – К тому же он справляется намного лучше, чем многие врачи с дипломами.

– Вы уже не солдат, но и не ветеринар. Чем же вы занимаетесь теперь? – спросила Франческа.

– Я в отпуске.

– А до отпуска?

– Всем по чуть-чуть.

– Что заставило вас заняться тем, что произошло с моей племянницей?

– Не люблю, когда обижают маленьких девочек.

– И из-за этого вы прибыли из Израиля.

– Верно.

В этот момент Заин дернул лапами, и Франческа вздрогнула.

– Не беспокойтесь, он спит, – успокоил ее Джерри. – Это всего лишь непроизвольный рефлекс.

Джерри извлек кусочек окровавленной плоти и положил в металлический лоток.

– Потребуется гистологическое исследование, – обратился он к помощнице. – Судя по форме, опухоль доброкачественная. Зажим.

Медсестра протянула ему что-то вроде степлера, которым Джерри скрепил рану.

– А потом отправитесь на поиски Джека-потрошителя? – поинтересовалась Франческа.

– Его уже поймал Шерлок Холмс. – Джерри отложил окровавленный «степлер». – Йод и бинты, пожалуйста, мы закончили. Затем стерильную клетку и капельницу с солевым раствором.

Джерри исчез, и Франческа приблизила лицо к стеклу, чтобы получше рассмотреть пса, гадая: может быть, он потерял лапу, подорвавшись на мине?

Джерри снова появился, уже в штатском, сопровождаемый той же вчерашней белой сукой по кличке Алеф и еще тремя псами разных пород, покрытыми отметинами и шрамами.

– Полагаю, это тоже подопытные в ваших экспериментах, – сказала Франческа. – Мне стоило бы позвонить в Национальную организацию по защите животных.

– Разве похоже, что они меня боятся?

– Я не понимаю по-собачьи. Может быть, облизывание яичек – признак нервозности.

– Для мужчин – возможно.

– Если я правильно понимаю, вы желаете, чтобы я наняла вас для поисков Амалы?

– Нет, в отпуске я не принимаю гонораров. Пойдемте чего-нибудь перекусим.

Он отвел ее в заведение, принадлежащее тунисской семье, в двух шагах от клиники, где, несмотря на прохладные вечера, кальяны все еще стояли на столиках на веранде. Мебель представляла собой сочетание пластика и Ближнего Востока, пахло чесноком и прогорклым пивом. Джерри выбрал столик подальше от окна и заказал по-арабски мятный чай, хумус и бабагануш[293]. Волосы он распустил по плечам и выглядел так, будто сошел со страниц Библии «нью-эйдж» для собачьих фундаменталистов.

– Странное место для израильтянина, – заметила Франческа.

В этом ночном кафе, грязноватом и безлюдном, ей сделалось не по себе. Стая устроилась под столом, и волкодав Мем положил морду на ее туфли, словно на подушку. Она не решалась пошевелиться от страха, что он укусит ее или оближет.

– Мы не в Восточном Иерусалиме, и я говорю без акцента, – пожал плечами Джерри.

– Не знаю, как вы выкраивали время, чтобы отстреливать людей, между вивисекцией собак и изучением языков.

Хозяин заведения принес им серебряный чайник и два стеклянных стаканчика. Джерри наполнил их, не пролив ни капли, и Франческе представилось, как его сильные руки хватают ее за горло, прежде чем она успеет закричать.

– Я не собираюсь причинять вам вред, госпожа адвокат, – сказал Джерри, почувствовав ее нервозность. – Как и вашей племяннице. Напротив, я хотел бы вернуть ее домой целой и невредимой.

– Что заставляет вас думать, что вы на это способны?

– Мой опыт.

– Последние тридцать лет я курировала переговоры между коммерческими компаниями и не раз сталкивалась с аферистами, – сказала Франческа. – Мне сложно судить, к какой категории относитесь вы. Но я знаю, что вы опасный человек.

Джерри улыбнулся уголком рта:

– Я прибыл в Италию, чтобы разыскать серийного убийцу. Не будь я опасен, то был бы идиотом. Но для вас я не представляю никакой угрозы. Даю вам слово.

Франческа утомленно подперла щеку рукой:

– Я вас не знаю, и мне неизвестно, чего стоит ваше слово.

– Я слишком уважаю себя, чтобы им разбрасываться. Однако, как я уже сказал, мое время не безгранично. Я прилетел всего на неделю. Осталось шесть дней.

– Если вы считаете, что вам будет полезна моя помощь, почему сразу не связались со мной?

– Потому что не знал, на чьей вы стороне. Тридцать лет назад вы допустили, чтобы невиновному человеку вынесли обвинительный приговор. Вы могли сделать это намеренно. Однако, судя по тому, как вы разыскиваете племянницу, вы чисты.

– Вы ставите меня в тупик, и я не могу вам доверять.

Джерри щелкнул пальцами, и собаки вскочили.

– Вы устали?

Франческа, как никогда мечтавшая прилечь, покачала головой:

– Я же не девяностолетняя старуха.

– Тогда я вам кое-что покажу.

Диско-бар Понте-дель-Олио представлял собой бетонный барак в конце стоянки и делил помещение с оптовым мебельным магазином, который, согласно вывеске, был закрыт в связи с ликвидацией. На площадке, освещенной двумя энергосберегающими фонарями, стояли несколько автомобилей и множество мопедов, а десятки подростков в татуировках и пирсингах передавали друг другу бутылки пива и косяки. Парни в большинстве своем были одеты в комбинезоны без рукавов и носили на шее поясные сумки, а девушки щеголяли в откровенных платьях. Стекла дрожали от басов песни в стиле трэп[294].

Джерри проснулся, когда Франческа припарковала «теслу»: едва пристегнув ремень безопасности и назвав адрес, он заснул как убитый. К ее облегчению, своих псов он оставил в ветеринарной клинике.

– По словам подруги Софии, она периодически продавала себя взрослым мужчинам, с которыми знакомилась в этом клубе.

Франческе вспомнились предметы роскоши среди вещей Софии.

– Думаете, здесь она познакомилась и с похитителем?

– Я в этом уверен. Давайте зайдем, и я покажу вам почему.

– А на словах рассказать не можете?

– Ну раз уж мы здесь…

Франческа смирилась. Когда они проходили мимо компании парней, кто-то пошутил насчет «старухи в поисках крепкого хрена». Франческа притворилась, что не слышала, но Джерри, любезно улыбаясь, обернулся к ней.

– Непохоже, чтобы сюда захаживала возрастная публика! – крикнула она, перекрывая грохот музыки. – Возможно, ее подруга соврала.

– Недавно у бара сменились владельцы. – Джерри придержал перед ней дверь, и Франческа, надев медицинскую маску, переступила порог. – Но название и большинство персонала остались прежними.

На крошечном танцполе и между расставленными по периметру столиками теснились подростки. Парень с татуированным лицом наполовину по-итальянски, наполовину по-английски пел трэп под записанную мрачную минусовку, повествуя об убийствах, изнасилованиях и тюрьме. Пломбы в зубах у Франчески завибрировали от басов.

Не успели Франческа и Джерри сеть на липкий диван, как началась драка. Огромные вышибалы, обвешанные золотыми цепями еще огромнее, с привычным скучающим видом вывели дерущихся на улицу. Парочка в темном углу начала заниматься сексом. Франческа расстроилась. Так вот чем живут современные подростки? Публичными перепихонами и насилием?

– В Израиле тоже процветают подобные заведения? – спросила она.

Глаза Джерри сверкали в лучах стробоскопа.

– Понятия не имею, я не увлекаюсь ночной жизнью. Выпить не желаете?

– Нет, спасибо, не хочу подхватить какую-нибудь заразу, не говоря уже про отит.

Компания подростков плюхнулась на диван напротив, закинув ноги на их стол и опрокинув стоявшие на нем пустые бутылки. Взрыв хохота. Франческа узнала в них парней, которые ее оскорбили.

– Днем я между делом заехал сюда поболтать с официантами.

– Они вспомнили Софию?

– Только то, что она здесь тусовалась и считалась местной звездой. Ее видели с мужчинами среднего возраста.

Парни снова толкнули столик, и Франческа едва успела убрать ноги, чтобы не получить ушиб.

– А похитителя они видели?

– Нет.

– И что же? Почему вы так уверены?

Джерри подал знак сутулому официанту лет шестидесяти с гноящимися глазами, который лавировал между столами, собирая пустые стаканы и бутылки. Тот жестом попросил их подождать и, поставив поднос на стойку, подошел к ним. Его белый пиджак выглядел таким же потрепанным, как и он сам.

– Вам что-нибудь принести?

Джерри протянул ему пятидесятиевровую купюру, и официант с ловкостью карточного фокусника спрятал ее в нагрудный карман.

– Можете повторить моей подруге то же, что рассказали мне?

– Про девушку?

– Да.

– Бедняжка около года подрабатывала у нас младшей официанткой. Но это было так давно, что ее уже никто не помнит.

Официант, шаркая, удалился, и Франческа повернулась к Джерри:

– О ком это он?

– О Кристине Мадзини, третьей жертве Окуня. Она работала здесь тридцать лет назад, когда этот клуб еще был караоке-баром. А год назад, в тот же день, что и Кристина, отсюда исчезла София Вулло. По-вашему, это совпадение?

– Не знаю… – пробормотала Франческа. – Но неужели он до сих пор, спустя тридцать лет, продолжает убивать?

– Я полагаю, что ваш монстр оставил свою подпись.

Франческа, потеряв дар речи, смотрела в пустоту, думая о том, что сообщил ей Джерри.

На ее голову обрушился дождь из рома с колой, выплюнутый через соломинку одним из парней за соседним столиком: на его шее были вытатуированы пауки, сияющие фосфоресцирующим фиолетовым светом.

– Чего уставилась, тетя? – крикнул он, поймав ее взгляд. – Хочешь меня?

– Нам лучше уйти, – сказала Франческа.

Однако Джерри уже не сидел рядом, а будто по волшебству материализовался перед соседним столом. Парень с пауками на шее попытался ударить его бутылкой, но Джерри схватил его за вооруженную руку и сжал ее, ломая стекло и пальцы. Парень завопил, и завязалась беспорядочная потасовка, в которой Джерри, казалось, едва двигался, а парни отлетали от него, словно отброшенные центрифугой. Затем он снова возник рядом с Франческой, вытирая рукавом брызги крови с бороды.

– Идемте, пока не подоспели вышибалы.

– Вы сломали ему руку, – выдохнула она.

– Всего несколько пальцев.

Они вышли, плывя против волн подростков.

– Эти хулиганы – всего лишь дети. А вы взрослый человек. Неужели нельзя было обойтись без драки?

– Я бы только затянул канитель, и нас не отпустили бы с миром. Размахивая кулаками, они помечают территорию.

– Вы, видимо, хотели показать мне, какой вы крутой, избив парня, который меня оскорбил. Смею вас заверить, что не нуждаюсь в вашей защите.

Джерри рассмеялся:

– Мне хотя бы удалось убедить вас, что ваш монстр до сих пор на свободе?

– Не совсем. Но даже если и так, почему я должна позволить вам мутить воду и запутывать расследование?

– Потому что вы не можете мне помешать.

– Я могла бы заявить на вас в полицию за поджог фургона.

– Без единого свидетеля? Вы бы заставили меня потерять время, но не более того. Таким образом, у вас остается два варианта: либо уйдите и забудьте о моем существовании, либо помогите найти похитителя вашей племянницы. – Он взглянул на Франческу, откинув с глаз челку.

– Вы очень уверены в себе. Не знаю, откуда у вас такая самонадеянность.

– Во мне говорит опыт, тот самый, который подсказывает, что мне понадобится логистическая поддержка. Мне, иностранцу, приходится вышибать двери, которые вы могли бы открыть одним звонком. Я в любом случае до него доберусь, но для Амалы может оказаться слишком поздно.

– Ваши действия могут привести к катастрофе.

– Я позабочусь, чтобы этого не случилось. – Джерри ухмыльнулся. – Ну же, прыгайте на борт и исправляйте свою карму. Не нужно на меня так смотреть, евреи тоже в нее верят, и буддизм тут ни при чем. Мы называем это middah kneged middah, мера за меру. Делаешь добро – получаешь добро, делаешь зло – получаешь зло.

– Моя карма меня вполне устраивает.

– Вы допустили, чтобы невиновного человека приговорили к пожизненному заключению.

– Я была неопытной стажеркой и сделала все возможное, чтобы его оправдали.

– Но все это время вы знали, что настоящий убийца остался на свободе. Иначе с чего бы вы вспомнили о нем, как только пропала ваша племянница? Ударим по рукам, и перестаньте оттягивать неизбежное.

Франческа вздохнула, поняв, что возмездие все-таки ее настигло. Ей повезло, у нее было тридцать лет благодати. Она хлопнула Джерри по ладони: как ни странно, его кожа была липкой от клея.

Амале не спалось. Ее немного лихорадило, но прежде всего она думала о послании, которое оставила в туалете. Что, если его найдет Орест? Возможно, он не слишком удивится или накажет ее, вживив ей в спину еще один трос. Амала знала, что возвращаться в уборную рискованно, тем более ночью, но ее не покидали мысли о том, кто может оказаться по ту сторону дыры. Она встала. Когда она направилась в центр подвала, светодиодные полосы тускло засветились. Датчик движения отключал их сразу же после того, как она проходила. Похоже, маньяк экономил на счетах.

Амала протиснулась в кабинку и приподняла турецкий унитаз ровно настолько, чтобы вытянуть конец нейлоновой нити, который каким-то чудом до сих пор оставался на месте. А вот камень, судя по весу, выпал. Закончив вытягивать нить, она почувствовала сильную вонь канализации и увидела, что записка все еще привязана к ее концу, хотя и покрыта густым слоем нечистот.

Узел был другим, а на бумаге остались грязные отпечатки пальцев. Запах был невыносимым, но Амала слишком волновалась, чтобы откладывать чтение на потом. Развернув свою записку, она увидела, что большая часть букв отклеилась, а на бумаге нечистотами выведены два слова:

Сожженный. Тридцать лет назад

Итала узнала о смерти Контини, когда ела пончик в пляжном кафе в Риччоне. В десять утра здесь уже было полно купальщиков, которые селились в прибрежных пансионах, пользуясь выгодными ценами низкого сезона. Старшеклассники вернулись в город к началу занятий, и остались в основном старики и дети, которые начинали вопить уже с раннего утра.

Итала выросла в приморском городке, но море так и не полюбила. Плавала она плохо, а от соли чесалась, словно ее одолевали блохи. На ней был слитный купальник, слишком тесный в бедрах, таких же красных, как и остальные открытые участки кожи – особенно спина, по которой от шеи до ягодиц расползлась солнечная эритема, напоминающая карту Сардинии. За одним из столиков сидел Чезаре, которого она привезла с собой на эти дни отдыха. Через пару дней он приобрел загар карамельного оттенка. Не обращая внимания на измятый комикс о Микки-Маусе, притащенный с собой, он бросал голубям кусочки булки.

Итала как раз заказала еще один кофе со льдом, когда динамики, установленные под перголой, прервали летний шлягер, который крутили по десять раз на дню, и мужской голос с тяжелым романьольским акцентом произнес ее имя: «Инспектор Итала Карузо, повторяю, инспектор Итала Карузо, вас просят к телефону». Он произнес это тем же тоном, каким обычно объявлял о потерявшихся детях.

– Мама, это же ты! – взволнованно воскликнул Чезаре.

Итале не осталось ничего иного, как под всеобщими взглядами подойти к стойке.

Она представилась, и управляющий посмотрел на нее со смесью недоверия и страха:

– Вы из полиции?

– Нет, – ответила Итала.

– Они сказали «инспектор».

– Я школьный инспектор, проверяю кухню.

Мужчина расплылся в улыбке.

– А я-то думал… – с облегчением произнес он. – Я переведу звонок в кабинку. Но не задерживайтесь там надолго, а то она у нас одна.

– Не беспокойтесь.

Итала втиснулась в очень тесную и душную кабинку, где воняло чужими кремами.

– Итала Карузо слушает.

– Привет, босс, – сказал Амато. – Как водичка?

– Бульон. Обязательно было говорить «инспектор»?

– Иначе тебя не позвали бы. Послушай, Контини погиб.

Руки Италы покрылись мурашками.

– Как это произошло?

– Пожар на зоне.

– Черт, – обронила Итала через мгновение, не зная, что чувствовать.

– Да, и еще кое-что. Не знаю, есть ли здесь какая-то связь, но тебя искал префект Бари. Я дал ему номер твоей гостиницы.

– Исусе… На черта мне ехать в отпуск, если меня все и здесь достают?

– Может, он просто хочет поздороваться.

«Ну да, как же», – подумала Итала, вешая трубку.

Увидев, как она выходит из кабинки, покрытая бисеринками пота, Чезаре вскочил:

– Пошли купаться?

– Пошли.

Она взяла сетчатую сумку и отвела сына по горячему песку к зонтику, который они забронировали на все пятнадцать дней. Чезаре даже не остановился и продолжал бежать, пока вода не достигла его живота. Итала понаблюдала за ним, чтобы убедиться, что он не зайдет слишком глубоко, затем закурила «МС», взяла «Еженедельные головоломки» и попыталась закончить кроссворд, но ее мысли блуждали далеко.

В течение прошедших двух лет Итала старалась как можно меньше думать о Контини, и, к счастью, происходило немало событий, которые ее занимали. Ее назначили заместителем инспектора и перевели в полицейское управление Пьяченцы на должность начальницы административной полиции. Через несколько месяцев за ней последовали Амато и Отто. Однако время от времени дятел возвращался, и она не раз ловила себя на том, что просматривает старые бумаги все с теми же сомнениями по поводу того, что она сделала с Контини. И теперь, когда он погиб, она не знала, сможет ли положить конец беспокойству в своей душе. То, что ее искал Мацца, похоже, означало обратное.

Дважды подряд написав «черт» вместо «чадо», Итала отложила «Еженедельные головоломки» и поискала взглядом Чезаре. Она увидела его в центре кучки кричащих детей примерно его возраста.

Со сжавшимся сердцем она подбежала к ним:

– Эй, эй! Что вы делаете?

Чезаре стоял со сжатыми кулаками и красным лицом напротив остальных, а ребенок, его сверстник, заходился в отчаянных рыданиях. Чезаре не ответил и не пошевелился, а плачущий ребенок сквозь слезы и сопли пожаловался:

– Он меня ударил!

Итала наспех окинула мальчика оценивающим взглядом: никаких видимых травм, кроме отпечатка пятерни на щеке. Она немного успокоилась.

– Попроси прощения, – велела она сыну.

Тот продолжал стоять неподвижно, как разъяренное изваяние. «Дурная кровь, – подумала Итала. – Дурная кровь».

– Живее, а то получишь, – добавила она.

Чезаре наконец вышел из ступора и, пробормотав сквозь зубы что-то похожее на «извини», побежал к пляжному зонту. Тем временем подоспела группа родителей, которых Итале пришлось успокоить, прежде чем под всеобщими взглядами вернуться к сыну. «Завтра лучше переехать», – подумала она. Жаль, что за зонт уплачено еще на неделю. Когда она подошла, Чезаре понуро играл со стеклянной бутылкой из-под колы, найденной на линии прибоя и отшлифованной волнами, которые стерли надписи. Без единого слова он наполнял ее песком и машинально высыпал его.

Уже миновал полдень, и солнце припекало даже под зонтом. Итала собрала вещи и отвела сына на несколько сот метров от кафе, стараясь по возможности держаться в тени. К жирному и масляному защитному лосьону, пахнущему кокосом, прилипал раскаленный песок. На набережной находился ресторан, в этот час еще полупустой, и Итале удалось занять столик внутри, обдуваемый кондиционером.

– Хочешь фритто мисто?[295] – спросила она.

– Я не голодный.

– Полпорции и немного картошки фри?

– Может быть…

Итала сделала заказ у официанта, добавив к нему колу и полбутылки холодного белого вина, и в ожидании принялась опустошать хлебную корзинку.

– Я правда похож на негра? – вдруг спросил Чезаре.

– Нет, с чего ты взял? – изумленно отозвалась она.

– Так сказал тот.

Итала начала понимать, и ей это не слишком понравилось.

– И ты не придумал ничего лучше, чем отвесить ему оплеуху?

– Я сказал ему, чтобы заткнулся, но он продолжал обзываться.

– Он имел в виду, что ты очень загорел… Это комплимент.

– «Негр» – не комплимент.

– Негры бывают хорошими и красивыми. Например, Эдди Мёрфи. Помнишь, как он смешил тебя в фильме, который мы вместе смотрели?

– Он мне разонравился. Все негры грязные и воруют. Их место в Африке.

– Кто тебя этому научил?

Прибыла еда, и фритто мисто было словно утоплено в моторном масле. Итала повторила вопрос, и Чезаре наконец ответил, макая ломтик картошки в майонез:

– Бабушка.

– Бабушка…

– Она даже показала мне газету, где всё объясняют. Там и фотографии были.

– Послушай, бабушка может думать что угодно, но ты не должен поддаваться ее влиянию.

Чезаре пожал плечами.

– Я встречала много плохих людей. Белых, желтых, бедных и богатых. – «И уйму коллег», – мысленно добавила Итала. – Не важно, где ты родился, главное, кто ты такой. В любом случае бить нельзя никого и никогда. Даже если тебя обижают. Если кого-нибудь побьешь, можешь попасть в неприятности.

– Ты работаешь в полиции, так что я ничем не рискую.

– Чезаре, все не так устроено.

– Бабушка говорит, ты можешь делать все, что пожелаешь, и тебя никто не тронет.

– Это не так, не верь в такие вещи. Мы все можем попасть в неприятности, каждый из нас.

Чезаре взглянул на нее с сомнением и не сказал ни слова до конца обеда. Итала опустошила графин белого вина, которое тут же отдало в ноги.

Они возвращались в пансион: Чезаре поиграет с другими детьми в настольный футбол или в пинг-понг, а она пока вздремнет. Однако, когда до входа оставалось всего несколько метров, Итала увидела два припаркованных «альфа-ромео» с мигалками на крышах. Полиция. Она не знала, зачем они здесь, но нисколько не сомневалась, что они ищут ее.

При виде мигалок Чезаре растерял всю самоуверенность и начал волочить ноги, как теленок, которого тащат на убой.

– Мама, чего им тут надо?

– А сам ты как думаешь?

– Эти, на пляже… они ведь не заявили на меня в полицию? – спросил он чуть слышно.

Итала позволила сыну несколько секунд помучиться, а затем строго посмотрела на него:

– Видишь, что бывает, когда плохо себя ведешь? В следующий раз думай головой. Сейчас все обошлось.

– Меня не посадят в тюрьму?

– Нет. – Итала увидела, как открылась дверь одной из машин и оттуда вышел мужчина в коричневом костюме с редкими крашеными волосами, зачесанными назад. Это был Мацца. Узнав ее, он помахал ей рукой. – Иди поиграй, увидимся позже.

Чезаре побежал к пансиону «Градиска», делая широкий крюк, чтобы не приближаться к полицейским автомобилям.

– Как жизнь, Итала? Отлично выглядишь, – сказал Мацца, протягивая потную ладонь.

– Здравствуйте…

– Я услышал, что ты в здешних краях. Давненько не виделись.

– Да, давненько. Я только что узнала, что вы искали меня. Собиралась позвонить… Вы специально приехали?

– Да нет. Я возвращался со встречи, и мне было по пути. Может, посидим там, где никого нет? – Мацца показал на веранду бара, закрытого на послеобеденный перерыв.

– Я только переоденусь и вернусь.

– Давай без формальностей. Мы же на море, – хохотнул Мацца.

– Я – да. Десять минут. – Итале не хотелось сидеть перед ним в сарафане.

Она собиралась попросить, чтобы полицейские переставили машины – впереди была еще неделя отпуска, – но поняла, что уже слишком поздно. Постояльцы их видели, и приятная анонимность полетела к чертям: сначала на пляже с колонками, а теперь и в гостинице. Ладно, лучше убраться отсюда.

Итала поднялась в номер, наскоро сполоснулась под душем, повесила купальник сушиться и, натянув платье с принтом из пальм и ананасов, вернулась в вестибюль. Хозяйка пансиона, стоявшая за стойкой регистрации, сразу же прервала разговор с одним из официантов.

– Вам помочь? – спросила она с деланым спокойствием.

– Да, к сожалению, мне придется уехать раньше времени. Я сегодня же освобожу номер.

На лице женщины отразилось облегчение.

– Дайте проверить… – Она полистала регистрационную книгу. – У вас оплачено еще за семь дней. К сожалению, если вы уедете, мы не сможем вернуть вам деньги…

Итала достала из соломенной сумки удостоверение и шлепнула им по стойке:

– Даже если речь идет о служебной необходимости? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

Взгляд хозяйки заметался между Италой и удостоверением.

– Пожалуй, мы сможем сделать исключение…

– Спасибо. Загляну к вам перед отъездом. И распорядитесь, пожалуйста, чтобы на веранду принесли пару бутылок холодной минералки без газа.

– Да, синьора.

Когда Итала вышла, Мацца вытирал лоб бумажной салфеткой. Ей подумалось, что выглядит он так же, как в те времена, когда она была новичком, – шикарно и загадочно. Понять, насколько серьезна ситуация, было невозможно.

– Тихое местечко, – заметил он. – Всегда здесь отдыхаешь?

– Нет, это первый раз.

– Мне бы тоже хотелось немного отдохнуть на море. Но с охраной это курам на смех. Поэтому, когда я хочу позагорать, я выхожу на балкон. Правда, не на тот, что с видом на море, а на тот, что выходит во двор, из соображений безопасности.

– Как поживают дети?

– Превосходно, они с матерью в горах. Когда-нибудь я к ним присоединюсь, но с этой новой должностью… забот у меня по горло.

Хозяйка пансиона вынесла две покрытые конденсатом бутылки San Pellegrino и два стакана и без единого слова удалилась. Наступила минута неловкого молчания, в продолжение которой Итала молилась, чтобы бывший шеф перешел к делу. Должно быть, он угадал ее мысли, потому что перестал оглядываться по сторонам.

– Слышала о смерти Джузеппе Контини? – спросил он.

– Я узнала об этом два часа назад. – С одной стороны, Итала даже не слишком удивилась – в чем же еще могло заключаться дело, как не в этом? С другой стороны, ее озадачивало, что Мацца потрудился приехать, чтобы сказать ей об этом лично. – Мне сообщили, что он сгорел заживо.

– Это еще не официально. И потребуется время, прежде чем станет официальным. Коллеги из тюремной полиции порядком напортачили, – сказал Мацца. – Что тебе рассказали?

– Только это. Что вас беспокоит?

Мацца вытер лоб.

– Итала, мне известно, как закрываются дела. И я знаю, какую роль сыграла ты.

– Вы сами советовали мне оказать услугу магистрату… – проговорила Итала, чувствуя, что краснеет… а такое случалось не часто. Она провела стаканом по щекам.

– Но я же не знал, что речь идет о подобных вещах. Знаешь, что произойдет, если все всплывет?

– Катастрофа. Но этого не случится. Не через меня.

– А что, если кто-то возобновит дело Контини? Оно ведь еще не дошло до Кассационного суда.

– Никто ничего не найдет. Свидетелей нет.

– А твои ребята?

– У меня все схвачено. Но чего вы боитесь? – спросила Итала, которая уже пришла в себя и начала раздражаться.

– Итала… если начнут расследование в отношении тебя и докопаются до Биеллы… Мы с тобой предприняли некие действия на грани закона, чтобы уладить ситуацию.

– Если я впуталась в историю с Контини, то именно для того, чтобы это не всплыло. Или вы боитесь, что Нитти нарушит слово? Раз уж мы говорим о нем, бессмысленно делать вид, что вы об этом не знаете.

Мацца со вздохом налил им обоим по стакану воды.

– Он был бы идиотом. Все, что ему нужно сделать, – это отрицать свою осведомленность, чтобы выйти сухим из воды. И ты не сможешь доказать, что действовала с ним в сговоре.

– Конечно нет. До суда мы встречались всего однажды. Если бы я не отправилась на встречу с микрофоном, – в шутку сказала Итала. Никогда в жизни она не сделала бы ничего подобного.

– Тебе бы понадобилась машина времени. Я буду держать ухо востро на случай, если заварится что-то странное. Хотя ты и успокоила меня, но я предпочитаю держаться начеку. И тебе желательно делать то же самое, по крайней мере, до тех пор, пока мы не убедимся, что все в порядке.

Мацца продолжал говорить, но Итала перестала его слушать и сосредоточилась на музыке карусели, которую доносил ветер. Когда она была маленькой девочкой, луна-парк приезжал в ее город на праздник святого покровителя, и для карусели использовали настоящих лошадей – пони, привязанных к своеобразному жернову. В отличие от своих братьев, Итала никогда на ней не каталась, потому что эти пони приводили ее в ужас – покрытые собственными фекалиями и облепленные мухами, вынужденные ходить кругами, пока их не продадут на убой.

Она спрашивала себя, не ждет ли и ее та же судьба.

В предыдущие два часа до встречи с Маццей Итала не тревожилась о том, что смерть Контини может создать ей неприятности. Даже если нож, который она подбросила ему, отправят на повторную экспертизу, никто не сможет определить, как он попал в его дом. Однако Мацца примчался через минуту после того, как услышал новость, и это вызывало беспокойство. О чем он умалчивает?

Поэтому отпуску пришел конец.

Мариэлле, свекрови, пришлось не по вкусу ее преждевременное возвращение. Итала забронировала для нее и сына другую гостиницу, лучше той, где они размещались до сих пор, но свекровь явно осталась недовольна ею, как и тем фактом, что их поселили в номере для некурящих.

– Ты будешь жить с Чезаре. Хочешь, чтобы он дышал твоими вонючими сигаретами?

Мариэлла презрительно улыбнулась, не вынимая окурка, зажатого в углу рта:

– Продолжай сдувать с него пылинки, и из него вырастет женоподобный гомик.

– Мне плевать на твое мнение, не кури ему в лицо. И прекрати забивать ему голову чушью. На днях он ударил мальчика за то, что тот сказал что-то про его загар.

Мариэлла приподняла бровь:

– Дети всегда между собой дерутся, так они растут.

– Только не мой сын!

– Не забывай, что он твой сын только до тех пор, пока я это позволяю!

Итала увидела, как медленно душит ее. Представила, как лицо Мариэллы становится того же цвета, что и крашеные волосы, а глаза лопаются: хлоп-хлоп.

Но она этого не сделала, и обе они знали, что она не сделает этого никогда. Свекровь повернулась к ней спиной и начала срывать с кровати белье.

– Его только что поменяли, – устало сказала Итала.

– Не хочу спать среди чужих волос.

– Оно чистое!

– Знаю я, как стирают белье в гостиницах.

– Разумеется, ты у нас все знаешь…

Мариэлла искоса глянула на нее, затем достала из чемодана белье, привезенное из дома.

– Не все, но достаточно. Оставь мне денег перед отъездом.

– Я уже давала тебе деньги.

– Здесь жизнь дороже.

Итала достала из кармана свернутую пачку купюр с портретом Караваджо, отсчитала двадцать и положила на тумбочку.

– Постарайся потратить что-нибудь на Чезаре.

– Нечего кочевряжиться, я-то знаю, как ты их заработала.

Хлоп-хлоп...

Итала вышла, так громко хлопнув дверью, что из соседних номеров высунулись постояльцы. Затем попрощалась с сыном, который остался равнодушным к ее объятиям.

– Ты вечно обещаешь, что мы побудем вместе, а потом уезжаешь.

– Ты же видел, что меня искали по делу. Мне тоже не хочется уезжать, но это правда необходимо. Всего на несколько дней.

– Все равно я буду с бабушкой.

Итала села в машину, чувствуя ком в горле, и единым духом доехала до дома в Пьяченце. Двигатель всю дорогу повторял ей, что она хреновая мать.

Вечером Амато приехал к ней с неведомо откуда взявшейся бутылкой Johnnie Walker с синей этикеткой, каких Итала никогда раньше не видела.

– Меня не было всего дней десять, а кажется, будто я вообще не уезжала, – заметила она.

– Надо уметь отключаться.

Амато налил ей стакан, прежде чем выпить самому. Итала не отличала одно спиртное от другого, но сделала вид, что оценила хваленый виски с синей этикеткой.

– По-твоему, это я не отключаюсь? Ты сам разыскал меня.

– Я же не ожидал, что ты немедленно рванешь сюда.

– Ты не виноват, так уж я устроена. У тебя есть надежные знакомые в кремонской тюремной полиции? – спросила Итала, подогрев мозги алкоголем.

– Ну, есть один… – без особой радости ответил Амато. – А что?

– А то, что мне нужна информация из первых рук.

– Хм… Зачем?

– Только чтобы закрыть эту историю у себя в голове. Хочу перестать о ней думать.

Вскоре Амато откланялся, оставив Италу мучиться изжогой. Чтобы справиться с ней, она намазала себе крекеры паштетом из тунца – другой еды в доме не было.

Новая квартира, побольше предыдущей, находилась в старинном четырехэтажном палаццо за площадью Кавалли, украшенной конными статуями отца и сына Фарнезе. Итала с первого взгляда влюбилась в этот дом, особенно в гостиную с большой люстрой с хрустальными подвесками, навевавшую мысли о балах герцогинь. При открытых, как сейчас, окнах подвески с приятным звяканьем покачивались от сквозняка, отбрасывая блики на стены.

Итала устроилась на кожаном диване в гостиной и включила телевизор. Там показывали «Молодого Франкенштейна»[296], но, хотя это был один из любимых фильмов Италы, она ни разу не засмеялась, потому что на лицо Джина Уайлдера накладывалось потное лицо Маццы.

Она уснула на диване под бормотание парня, который продавал по телевизору дешевую бижутерию. А когда проснулась на рассвете, спину ломило, а во рту ощущался мерзкий привкус тунца. Приняв душ с гелем для загорелой кожи, она отправилась в участок, чтобы поздороваться с начальством, а затем в отделение административной полиции, которое занимало обособленный двухэтажный корпус с собственным входом и двадцатью сотрудниками, состоящими из агентов и гражданских служащих.

Оно полностью находилось под руководством Италы, и начальники других отделов входили в здание только для того, чтобы попросить ее об одолжении. Ее кабинет находился в верхнем этаже, и, чтобы попасть туда, требовалось пройти через дежурку, а прежде всего – миновать столы Отто и Амато, которые составляли непреодолимую преграду даже для комиссара. Ключи от ее кабинета имелись только у Амато да у нее самой, что позволяло безопасно хранить там добро, которое еще предстояло поделить или продать. Однако самые ценные вещи были заперты в сейфе, который официально предназначался исключительно для хранения табельного пистолета и конфиденциальных документов.

Несмотря на то что Итала отсутствовала всего десять дней, в комнате некуда было ступить от накопившихся коробок. Единственным свободным местом оставался письменный стол. Помимо телефона, на нем находились только ежедневник формата А3 и бронзовая статуэтка в виде шахматной фигуры, на которую ее подчиненные приклеили полицейскую фуражку. Королева.

Раздав кое-какие вещи и подписав пару документов, Итала встретилась в конференц-зале с Оскаром Донати, заместителем начальника тюремной полиции. Донати, мужчина лет пятидесяти с боксерским носом, оказался таким же толстым, как и большинство сотрудников в его отделе.

– Я пригласила тебя, чтобы сделать подарок твоим парням. Вы всегда на передовой, но вас слегка задвигают в сторону, верно? – начала Итала.

– У нас свой мир, госпожа инспектор, – ответил Донати.

– Который я очень уважаю. Я распорядилась, чтобы для тебя подготовили четыре коробки «Мальборо». Они американские, в табачной лавке таких не найти.

– Спасибо, парни оценят. И я тоже. Но в этом не было необходимости. Чем могу служить?

– Расскажи мне о Контини, – прямо сказала Итала. Время любезностей миновало.

– Можно спросить, в связи с чем?

– Контини умер, прежде чем его дело дошло до Кассационного суда. Судить его заново невозможно.

– Погашенное преступление.

– Точно. Но я знала одну из девушек-жертв и хочу убедиться, что для ее семьи ад окончен. Во время своего заключения Контини встречался с кем-то, помимо родственников? Может быть, попадалось что-то странное в переписке?

– Нет, тем более что писал он только своему адвокату. И посещала его только мать. Этот кусок дерьма вызывал отвращение даже у собственной родни. По крайней мере, насколько мне известно. Возможно, начальница знает больше.

– Я хотела избежать официальных запросов.

– Что ж, если у Контини и был сообщник, то он не связывался с ним.

– Возможно, он с кем-то особенно подружился в тюрьме?

– Он не успевал выйти из лазарета, как кто-то снова его туда отправлял. Я бы сказал, нет.

– Почему его не поместили в одиночку?

– Об этом вам лучше спросить начальницу…

– Ладно, ответственность лежит на ней. И все же почему?

Заместитель начальника тюремной полиции вспомнил, кто перед ним.

– Контини не был ни гомиком, ни педофилом, и мы не были обязаны это делать.

– Он убил трех девушек, а это похуже педофилии.

– Он еще ожидал окончательного приговора. Дальше он стал бы чужой проблемой, а у нас находился временно.

– Расскажи, как он погиб. Правильно ли я понимаю, что это случилось во время бунта заключенных?

Донати закурил «национале» без фильтра. Эти сигареты продавались только в тюремных киосках, и в остальной Италии их почти невозможно было найти из-за очень низкой цены.

– Заключенные отказались от прогулки в знак протеста против плохого питания, а после, пообщавшись, отказались расходиться по камерам. Начальница приказала не вмешиваться, пока они не начнут поджигать матрасы. Знаете, как дымит эта дрянь? Сплошь поролон, если его поджечь, он прилипает повсюду, а если его вдохнуть – отравишься.

– Я в курсе, – ответила Итала, закуривая «МС».

– Потом мы вошли при поддержке коллег из мобильной оперативной группы. Первая камера была пуста, и мы погасили все огнетушителями, а во второй содержался Контини. Он лежал на полу, обгоревший как головешка.

– Почему он не вышел?

– Этого мы не знаем. Никто из заключенных ничего не видел.

Итала пристально посмотрела на него.

– Возможно, кто-то запер броню, – предположил Донати.

Так называли металлическую дверь с единственным маленьким окошком, закрывающую решетчатую дверь.

– Или еще раньше разбил ему башку, – продолжал он. – Мы находились снаружи и не видели, что там происходит. Так или иначе, в отделении Контини не было никого, кто бы мог быть его сообщником, госпожа инспектор. Мы всех их хорошо знаем, эти парни скорее отрежут себе яйца, чем прикоснутся к маленькой девочке.

– В таком случае он должен был попросить о переводе, – заметила Итала.

Донати улыбнулся, сверкнув золотыми зубами:

– Вероятно, он подавал запрос и бумаги потерялись. Что вы хотите от меня услышать? Некоторые рождаются неудачниками.

Итала отпустила Донати с его коробками. Контини умер страшной смертью, уполномоченный по правам заключенных заявит протест, и тюремная полиция, как и начальница, получит разнос. Однако возобновление расследования в отношении девушек казалось крайне маловероятным.

И все же Мацца беспокоился.

В обед Итале позвонил Ренато Фаваро, репортер местной газеты «Свобода», с которым она познакомилась вскоре после своего перевода в Пьяченцу.

– Почему ты вернулась в город и ничего мне не сказала? – весело спросил он.

– Я приехала только вчера вечером. Но ты-то об этом как узнал? – отозвалась Итала, впервые за весь день улыбнувшись.

– Я всегда хожу в редакцию мимо твоего дома, а тут увидел твою машину и в ней – пляжную сумку. Не хватало только совочка и ведерка.

– Я что, забыла сумку в машине?

– Если ты сама не знаешь…

– Сырой купальник будет вонять подвалом. Спасибо, что сказал.

– Какие у тебя планы на вечер?

У Италы не имелось никаких определенных планов, поэтому она сходила за покупками и сделала эпиляцию. В десять, после закрытия редакции, прибыл Ренато. Они занимались сексом и ели замороженную пиццу Buitoni, которую Итала заранее поставила в духовку.

Ренато был пятидесятилетним мужчиной с седыми волосами до ушей и черными, словно татуировки, кругами под глазами. У него были жена и взрослые дети, и когда он не приходил к Итале, то до рассвета играл в карты или выпивал в местных кабаках. Ренато вечно выглядел помятым и вонял табаком, но нравился Итале, несмотря на разницу в возрасте.

– Значит, ты работаешь даже в отпуске? – осведомился он, оторвав кусок пиццы и запив его бокалом принесенного с собой ламбруско. – Ты полная противоположность мне. Я нахожусь в отпуске, даже когда работаю.

– Ты называешь это работой? Писать по одной статье в месяц?

– Но я пишу великолепно. – Ренато, в одних трусах, принял позу поэта-классика посреди гостиной. – Моя криминальная хроника настолько чернушная, что поглощает свет. – Он взял еще один кусок пиццы, еще один стакан и закурил очередную сигарету в мундштуке.

Итала понятия не имела, как ему удалось сделать все это одновременно.

– Ты когда-нибудь слышал о префекте Мацце? – спросила она. Раньше она никогда не впутывала его в свои дела, и теперь делать это было немного стыдно.

– Того, что из Бари? Да, конечно. А что?

– Я какое-то время служила под его началом. Просто интересно, что он задумал.

– Вы с ним друзья?

– Не сказала бы.

Ламбруско закончилось, и Ренато открыл еще одну бутылку, вышибив пробку с облаком красных брызг.

– Как по мне, он тот еще ловкач. Ты служила в Биелле, когда он устроил грандиозную чистку кадров?

– Я тогда только начинала.

– По слухам, Мацца был самым продажным из всех, но прикрыл свою задницу. Ты знаешь что-нибудь еще? Я не могу использовать тебя только ради твоего тела.

– Дурак, – сказала Итала после того, как ее сердце пропустило удар. – И как он это сделал?

– Возможно, при поддержке друзей. – Ренато положил окурок в грязную тарелку и вставил в мундштук новую сигарету. В день он выкуривал по шестьдесят сигарет, и это чувствовалось. – Допустим, магистрат, ведущий расследование в отношении одного из твоих коллег, уже знает, что его ждут неприятности. Вы, ребята, всегда друг за друга горой.

– Если только не подставляем друг друга, – невесело усмехнулась Итала.

– Ну, это ваши внутренние разборки. Вдобавок Мацца всегда увлекался политикой и умел поставить на правильную лошадку. Мне достоверно известно, что он водит дружбу с двумя действующими министрами из этого цирка, который мы называем правительством. И надеется, что вскоре сделает такую же карьеру.

Итала удивилась. Мацца ни разу об этом не упоминал.

– Каким образом?

– Он вошел в круг Джусто Марии Феррари.

– Напомни, кто это такой…

– Промышленник с кучей бабла. Он производит очки и тоже хочет иметь вес в правительстве.

– Теперь вспомнила. У него есть салоны в Кремоне.

– А еще в Пьяченце и по всей Италии. – Ренато плюхнулся на диван, чудом не опрокинув полную пепельницу, прижатую к груди. – Бывая в Кремоне, он устраивает отличные вечеринки, я и сам пару раз на них ходил – по работе, ясное дело, я не часто вращаюсь среди бомонда. Однажды видел там твоего Маццу.

– Давно? – спросила Итала, почувствовав запах жареного.

– Незадолго до твоего приезда в Пьяченцу.

– Просто ради интереса… Феррари знает кого-то еще из кремонских магистратов?

– Всех, – ответил Ренато. – Какой судья откажется от канапе с икрой?

Итала скрыла свое беспокойство от Ренато, но дятел снова застучал. «Допустим, – говорил он ей, – Нитти и Мацца сидели за одним столом, обсуждали свои проблемы и решили протянуть друг другу руку помощи. Угадай, кого они назначили крайней?»

Итала пыталась заставить чертова дятла замолчать, но на следующий вечер состоялась встреча сослуживцев в кремонской пиццерии жены Отто – именно это место постепенно стало средоточием их неофициальных сборищ. Темой дня предсказуемо стал Контини. Помимо пиццы с моцареллой, подавалась «пицца Контини фламбе», и весь вечер звучали анекдоты и истории о монстре и его девушках. Так Итала узнала, что перед судом над Речным монстром Нитти разругался с мобильным подразделением Бергамо по причинам, связанным с расследованием. Раньше она обо всем этом не слышала и, поскольку все еще находилась на отдыхе – офигительный отпуск, ничего не скажешь, – на следующий день отправилась в Бергамо на своем грязном «фиате-уно» в компании своего дятла.

Реку По Итала пересекла по государственной дороге, ведущей в объезд Кремоны. Подсознательно она старалась избегать мест, где раньше жила, как будто боялась увидеть их снова. Ей вспомнилось шоу Адриано Челентано, которое она смотрела сто лет назад, где певец встретил самого себя, оставшегося в старом доме своего детства и не добившегося успехов своего двойника. И несмотря на это, более счастливого. Итала не верила, что была бы счастливее, если бы осталась в тех краях, где прошли ее юные годы, но порой задавалась вопросом, что стало с родней и знакомыми, от которых она отвернулась: она горячо надеялась, что все они мертвы.

В Бергамо Италу принял инспектор мобильного подразделения Якопо Басси, один из помилованных Биеллы, и отвел в общий зал выпить кофе из автомата.

– Нам здесь не помешал бы кто-то вроде тебя, – сказал он. – Королева, которая держит парней в узде.

Итала сохранила невозмутимый вид. Все считали, что ей нравится это прозвище, но она его не выносила. Как бы то ни было, Басси оказался отличным источником информации.

– История короткая и грустная, хотя и не для меня, – сообщил он, когда они вернулись в его кабинет. – Наш бывший шеф был убежден, что между девушками из Кремоны и погибшей в наших краях существует связь. Прокуратура Бергамо дала ему от ворот поворот, отобрала у него расследование и передала карабинерам. Тогда шеф обратился прямиком в Кремону, и полетели клочки по закоулочкам.

– Да уж, представляю. И чем кончилось?

– Карабинеры арестовали за убийство отца девушки, а моему шефу и половине отделения дали пинка под зад.

– Значит, его версия – чушь, – с облегчением заметила Итала.

– Думаю, да, учитывая, чем все закончилось. Но чтобы ты знала, отца девушки в итоге отпустили. Недостаточно улик, не на чем строить обвинение, – мол, переделывайте все заново.

– Да, такое и я проходила…

– Небось тысячу раз?

– Как звали девушку?

– Мария Локателли. Когда она пропала из дома, ей было четырнадцать лет, а спустя некоторое время ее полуразложившийся труп нашли в реке с признаками удушения. – Басси предложил Итале сигарету, и они использовали пустые стаканчики из-под кофе в качестве пепельницы. – Она жила в Конке, в долине Вал-Серина. В тех краях необыкновенная мука для поленты.

– Без обид, но в моих краях мы затыкаем ею дырки в стенах… Когда это случилось?

– Шесть лет назад. В последний раз девушку видели утром, когда она ехала на велосипеде в продуктовый магазин. Велосипед потом нашли в кювете.

– И никто не видел, как ее похитили?

– Нет. В такую рань на дорогах почти пусто, не ездят даже сельхозмашины и грузовики.

– В таком случае почему обвинили отца? Как его зовут, кстати?

– Санте. На мой взгляд, его приплели за неимением лучших подозреваемых. По версии магистрата, дочь он убил дома, но контрэкспертиза защиты разнесла эту гипотезу в пух и прах. В доме не обнаружили никаких следов борьбы, а на трупе – никаких улик, указывающих на причастность отца.

– Что он за человек?

– Помнишь «Отца-хозяина»?[297]

Итала помнить не могла, потому что не читала книгу и не видела фильм.

– Этот Локателли – невежественный чурбан-крестьянин, жестокий пропойца. Его жена потеряла второго ребенка из-за побоев. А после ее смерти он переключился на дочь.

– В каком смысле переключился? – спросила Итала, чувствуя, что покрывается гусиной кожей.

– Если хочешь моего мнения, он насиловал ее, но это так и осталось недоказанным. Во всяком случае, он обращался с ней как с рабыней. – Басси заметил, что Итала поморщилась. – В чем дело?

– Скажем, я рисковала закончить тем же.

– Как тебе удалось этого избежать?

– Я осталась вдовой. Когда именно произошло похищение?

– Знаю только, что в мае.

– Приятно было поболтать, – коротко попрощалась Итала.

Заскочив домой за кое-какими вещами, она поискала на карте Конку.

Итала знала о Контини далеко не все, но одно ей было известно точно: шесть лет назад в мае он сидел в тюрьме за драку при отягчающих обстоятельствах. Поэтому Нитти и не повесил на него в придачу убийство Марии Локателли.

Она поехала по провинциальной дороге, которая почти всегда вела в гору, а по сторонам проносились кукурузные поля и ряды виноградников. Двигаясь вдоль реки Серио, Итала миновала десятки деревушек, названия которых были написаны краской из баллончика на невразумительном полунемецком диалекте. Конка находилась на высоте восьмисот метров над уровнем моря и представляла собой небольшую разрозненную группу старых домов, спиралью поднимавшихся по улочкам до деревенской площади с церковью и табачной лавкой, где в этот час сидели только старики в панамах, защищающих от бледного солнца. Стояла полная тишина, в воздухе пахло навозом.

Итала вылезла из машины и подошла, чтобы завязать разговор. Это легко удалось: глядя на Италу, никто не заподозрил бы, что она не простая домохозяйка. История Локателли вышла наружу, смазанная проставленным «Кампари» и размякшей картошкой. Бармен поучаствовал в беседе, рассказав ей, что Локателли-отец – чудовище, а Мария была хорошей девочкой, глуповатой и очень религиозной: за пределами дома ее видели только в молельне.

Церковь находилась в двух шагах, и Итала постучала в дом священника, подготовив историю, которая показалась ей подходящей. Дон Луиджи, высокий мужчина с кустистыми бровями, открыл дверь в застегнутой на все пуговицы сутане. Итала словно увидела перед собой дона Альфио времен своей юности, только руки у дона Луиджи были другие – изящные, в отличие от мозолистых лапищ, тяжесть которых она не раз ощущала на себе в детстве.

– Здравствуйте, ваше преподобие, вы не могли бы уделить мне десять минут?

– Мы знакомы?

– Нет, но… так сразу и не объяснишь. Можно? – спросила она, указывая внутрь дома.

– Да, пожалуйста. Проходите.

Они сели в кухоньке, облицованной плиткой в цветочек, и священник поставил перед ней кувшин воды.

– Судя по акценту, вы не из местных.

– Угадали. – Итала представилась вымышленным южным именем. – Боюсь показаться старомодной, но я познакомилась с одним человеком…

– Вы хотите выйти за него замуж?

– Нет… просто хочу понять, стоит ли ему доверять.

– Синьора, не знаю, подходящий ли я человек, чтобы…

– Его зовут Санте Локателли.

Священник распахнул глаза:

– Вот как!

– Мне кажется, что он порядочный мужчина, но мы познакомились совсем недавно, и о нем ходят ужасные слухи.

– Господи, что вы хотите от меня услышать? Санте…

– Говорят, будто он спал со своей дочерью.

Священника прошиб пот.

– Нет, это неправда. Послушайте, синьора, я могу сказать лишь, что он из тех, кто любит распускать руки.

– Даже с дочерью?

– Нет, дочь он и пальцем не трогал. Я хорошо знал бедняжку Марию. Она была сущим ангелом, и даже такое чудовище, как он… – Дон Луиджи осекся, как будто только сейчас понял, какие сомнения не дают ей покоя. – Я не верю, что он ее убил. И судьи тоже не верят, иначе его бы не отпустили. Что же до остального, синьора, вы должны решать сами.

– Может, хотя бы расскажете о его дочке? Сам он молчит, а я не знаю, как спросить.

Итала на автопилоте выслушала всю прелюдию о том, какой набожной была покойница, а затем постаралась направить священника в более полезное русло. Она уцепилась за выражение «бедная девочка».

– Мария уже не была ребенком, возможно, даже встречалась с парнем… – забросила крючок она.

– Что вы, ничего подобного она и в мыслях не держала.

– Кое-кто из нынешних четырнадцатилетних даже с животом ходит…

– Думаете, я не знаю? К кому, по-вашему, они прибегают плакаться? Но Мария была не из таких. Кроме того… – Дон Луиджи открыл окно и указал на горные склоны. – Вы когда-нибудь бывали дома у Санте?

– Нет. Мы встречаемся в гостинице.

– Прошу вас, избавьте меня от подробностей.

– Простите.

Священник указал на долину:

– Видите ту группу ферм за мостом? Одна из них принадлежит Локателли. В деревню оттуда ведет единственная дорога, а у нас меньше двух тысяч жителей. Все друг с другом знакомы. Если бы у бедняжки Марии появился ухажер, мы узнали бы об этом. И отец тоже, а значит, парню не поздоровилось бы. – Он в упор посмотрел на Италу. – Это не секрет. То же самое я сказал магистрату на опросе.

– Но кто же, если не Санте, убил эту бедняжку?

– Наверное, кто-то заезжий. Но я уверен, что Мария ничем его не спровоцировала. Есть девушки, у которых на лице написано, что они плохо кончат, но Мария… Она была немного отсталой, если вы понимаете, о чем я.

– Недоразвитой?

– Скорее, невинной. Она была еще совсем ребенком. Знаете, каким был ее самый серьезный проступок? – На глазах священника выступили слезы.

– Нет.

– Она присоединилась к скаутам без разрешения Санте. У них штаб в молельне.

Упоминание о скаутах пробудило в Итале воспоминание, которое ей не удалось определить. Она отогнала его.

– Ну что ж, главное, что ее убил не Санте.

– Да простит меня Господь за то, что я сейчас скажу. – Священник понизил голос, словно действительно боялся, что его услышат на небесах. – Я мог бы поверить, что Санте избил ее до смерти в пьяном угаре. Ведь если вы еще не заметили, он пропойца. Но чтобы он задушил ее, спрятал тело, притворялся перед всеми, изображал горе… Нет. В это я не верю.

– А что говорила о нем сама Мария?

– Она любила его и терпела его грубость. Оглядываясь назад, я понимаю, что следовало посоветовать ей, чтобы сбежала из дома. Вдали отсюда с ней ничего бы не случилось.

Не желая возвращаться в бар на площади, Итала нашла гастроном и проглотила два куска фокаччи с вареной ветчиной и майонезом. Перекус она запила фантой, сидя на скамейке с видом на долину и ферму Локателли на заднем плане и пытаясь прогнать мрачные мысли. Затем стряхнула с себя крошки и пешком спустилась по серпантину. Ферма представляла собой двухэтажную лачугу, выстроенную отчасти из камня, отчасти из кирпича, с длинной покосившейся террасой, которая также служила навесом.

Человек, который не мог быть никем иным, кроме Санте Локателли, перетаскивал дрова из большой груды в сарай, крытый зеленым шифером. Делал он это при помощи тачки и, опустошая ее, каждый раз разражался ругательствами. Это был огромный мужчина с широкими плечами и мощными, как бревна, бедрами. Длинная борода и грязные волосы выглядели слегка запущенными, – впрочем, возможно, они были такими всегда.

– Господин Локателли! – окликнула его Итала.

– Я занят, – покачал головой мужчина.

– У меня к вам личный разговор.

– Я занят.

Итала подождала, пока он опустошит тачку, затем уселась на нее, оставив его с охапкой дров.

– Смотрите не опрокиньте.

– Какой вы любезный… Я прошу всего десять минут.

С этого расстояния Итала почувствовала алкогольные пары в дыхании мужчины и едкую вонь его пота.

– Можно узнать, кто ты, черт тебя подери, такая?

Итала не ответила.

– Ты из полиции.

– Я бы хотела, чтобы вы побеседовали со мной о вашей дочери.

– С какой стати?

– Потому что в противном случае я вернусь в сопровождении коллег.

– Предъяви удостоверение.

Итала приподняла фуфайку, показывая пистолет.

– Вы такие уже видели, верно?

Локателли с оглушительным грохотом швырнул дрова о стену сарая.

– Почему бы вам не отвалить от меня к чертям?

Благодушие исчезло с лица Италы.

– Санте, мне нужно задать тебе всего несколько вопросов. Сейчас мы с тобой зайдем в дом, ты сваришь мне кофе, мы спокойно его выпьем, десять минут поболтаем, а потом я уйду, и ты больше меня не увидишь.

– Я пью кофе в таверне.

– Тогда я сама его сварю, идет?

Чурбан смирился. Его дом оказался похож на свалку: мусор, грязная одежда, объедки, запах тухлятины, пустые бутылки. Итала не без труда отыскала заплесневелый кофейник, прогорклый кофе и покрытые налетом стаканы.

– Полагаю, уксуса у тебя нет? – спросила она.

Локателли не ответил и уселся за стол, расстегивая рубашку. Он был волосатым, как медведь, с грудью штангиста. Итала обошлась мылом, чтобы оттереть стаканы, вытряхнула кофе со дна банки и, прежде чем его заварить, вскипятила кофейник с водой и солью.

– Почему ты не наймешь домработницу, чтобы помогала тебе убираться?

– Ко мне никто не пойдет. Боятся.

Кофе поднялся, его аромат отдавал жареным. Итала отнесла его к столу.

– Это лучшее, что я могу сделать. Почему тебя боятся?

Локателли смотрел на дымящиеся стаканы так, будто не знал, что это такое.

– Потому что я умею за себя постоять.

– Что за ерунда…

– И потому что думают, будто это сделал я. Будто я спал с собственной дочерью, как животное. Судья тоже так думал. Назвал меня извращенцем. А как по мне, больной – это он, а не я.

Итала тщетно пыталась отыскать на его лице признаки стыда или чувства вины.

– Давай пей свой кофе, – только и сказала она.

Локателли отхлебнул глоток.

– Кофе всегда готовила Мария. Делала мне завтрак, прежде чем я уходил в поля.

– А теперь ты туда не ходишь?

– Я сдал все в аренду. Мне на них плевать, но надо чем-то пробавляться.

– У тебя есть предположения, кто мог убить Марию?

– Если бы я знал, он был бы уже мертв. И я вернулся бы в тюрьму с высоко поднятой головой.

– Возможно, твоя дочь тайком с кем-нибудь встречалась.

– Проклятая землепашка! Она была еще целка, слышишь?! Мне так врач сказал! – взревел мужчина.

«Целка? О боже, он имеет в виду „девственница“», – подумала Итала.

– Ты не хуже меня знаешь, что есть способы остаться девственницей, даже если у тебя есть парень.

Санте, казалось, готов был наброситься на нее, но вместо этого схватил с комода одну из фотографий в рамках и сунул ей под нос:

– Вот, гляди! По-твоему, она похожа на шлюху? А ее подружки?

На фотографии Мария обнималась с темнокожей девушкой в скаутской форме, и ускользающее воспоминание вернулось, вихрем закружившись в голове Италы. Не связано ли оно каким-то образом с Кремоной?

– Видишь теперь, что она ангел? – снова закричал отец. – Мою дочь убил какой-то выродок, а не ревнивый парень.

– Ты прав. Она состояла в скаутах?

Санте слегка успокоился и снова сел.

– Нет, я этого не хотел. Мне это всегда казалось тупой хренью. Даже священник приходил…

– Дон Альфио?

– Дон Луиджи. Другого я не знаю.

– Да, он, – подтвердила Итала, слыша, как в ее голове рассмеялся дон Альфио: «Ты все еще думаешь обо мне после стольких лет».

– Я ему сказал, что скауты – это дети в идиотской одежде…

– Под руководством идиотов в детской одежде.

Локателли чуть заметно улыбнулся и закурил сигарету без фильтра. Итала тоже приняла одну, хотя и не любила такой крепкий табак.

– Он просил, чтобы я отпустил Марию в летний лагерь, просто чтобы попробовать.

– И ты согласился?

– Мария умерла до начала каникул.

С одышкой поднимаясь по серпантину, Итала заметила, что за ней, медленно сокращая расстояние, следуют двое мужчин. Она села на отбойник и подождала их, уверенная, что они явились по ее душу, и почти столь же уверенная, что они коллеги. Так и оказалось: еще прежде, чем открыть рот, они помахали у нее перед носом «корочками».

– Карабинеры. Пожалуйте ваши документы, – сказал один из них; второй держал в руке пистолет стволом вниз.

Итала уже приготовила удостоверение.

– Убери пушку, мы одна семья.

Карабинер замер от удивления и передал ее удостоверение напарнику.

– Простите, госпожа инспектор, вы здесь по службе?

– Нет. Я собираюсь по грибы, – ответила Итала.

– Позвольте спросить, с какой целью вы встречались с синьором Локателли?

– Спрашивала дорогу к живописному маршруту.

– Целый час?

– Он угостил меня кофе. Да что с вами такое? Почему вы за ним следите?

– Вас это не касается.

Итала вырвала у него свое удостоверение и дождалась, пока оба карабинера уберутся подальше.

Но какого черта… Она не ожидала, что Локателли оставят под колпаком после освобождения. А она-то еще изворачивалась, не называя своего настоящего имени… До центра деревушки Итала добралась вся в поту. На стенде перед входом в церковь лежали листовки со скаутской лилией[298] и парой контактных номеров телефона. Прихватив одну из листовок, она села в машину и отправилась на поиски места для ночлега. Можно было бы вернуться в Пьяченцу, но ей казалось, что пребывание в этих краях поможет ей привести мысли в порядок. Дятел работал сверхурочно.

Она нашла мотель для парочек под Бергамо – группу бунгало, скромно прикрытых деревьями, с дымовыми трубами металлургических заводов на горизонте. Управляющие подобными заведениями восприимчивы к взяткам и угрозам. Она показала администратору удостоверение вместе с купюрой в пятьдесят тысяч лир.

– Я здесь инкогнито, меня не нужно регистрировать, – сказала она, не слишком солгав.

Карабинеры дважды в день заезжали в мотель за данными постояльцев, и после того, что случилось у дома Локателли, ей совершенно не хотелось, чтобы они объявились на ее пороге среди ночи.

Администратор, не поднимая глаз, одним движением выхватил из ее рук деньги и вручил ей ключ. Итала припарковала машину рядом с бунгало и завалилась на кровать в бюстгальтере и трусах, стараясь не смотреть на себя в зеркало на потолке. Помимо сумки с одеждой, она привезла с собой новинку этого года, которая, если можно так выразиться, попала к ней в руки незадолго до отпуска, – ноутбук. Черная пластиковая штуковина от IBM с механической клавиатурой печатала белым шрифтом на черном фоне, к чему требовалось привыкнуть.

Компьютеры начали появляться даже на столах в полицейском участке, но до сих пор Итала не удостаивала их и взглядом. В юности она училась машинописи и, когда надо было на скорую руку подготовить отчет, печатала очень быстро и точно, даже в трех экземплярах и с двойной копиркой. Но ноутбук привлек ее возможностью записать все на дискету, не заполняя его файлами. Итала включила его и, пока по экрану бежали фразы на английском, сходила в душ. Вернувшись, запустила текстовый редактор и, используя мини-бар как опорную поверхность, набросала заметки за день, собираясь с мыслями.

Если Мария – очередная жертва монстра, у нее должно быть что-то общее с другими. Но что? Остальные три жертвы жили в окрестностях Кремоны и учились в других школах, а Мария, по всеобщему утверждению, никогда не покидала Конку. Вдобавок ни Локателли, ни дон Луиджи, ни другие жители деревни ни разу не упомянули о девушках из реки, хотя наверняка сделали бы это, будь Мария знакома хоть с одной из них. Что маловероятно из-за разницы в возрасте, особенно с Мадзини – единственной, с кем Итала соприкасалась лично, пусть даже только на похоронах. В этот момент вспыхнуло воспоминание о похоронной процессии Кристины Мадзини. Итале было поручено следить за общественным порядком, и ей показалось, что в тот день она видела в конце процессии группу скаутов. Она выдумала это или они действительно были там?

– Я заканчиваю статью, – объявил Ренато, когда ее соединили с ним через коммутатор газеты: он работал в ночную смену.

– Брехун. В это время ты только приходишь в редакцию.

– Это вчерашняя статья.

– Скорее, с прошлой недели… Слушай, мне нужна твоя энциклопедическая память. Помнишь некую Мадзини, девушку из Кремоны, которую убили три года назад? Одну из жертв Речного монстра?

– Да. Хотя ею занимался не я.

– Как думаешь, где-то можно достать фотографии с ее похорон? Там были все сливки общества.

– Мм. А тот факт, что Контини только что умер, как-то связан с твоим интересом?

– Да брось…

Ренато был слишком умен, чтобы настаивать. И настаивать он не стал.

– Ладно. Конечно можно. Кажется, даже у нас в архиве. Что тебе нужно?

– Посмотри, не участвовали ли в процессии скауты. По-моему, да, но я не уверена.

– Я перезвоню тебе на этот номер.

Тем временем Итала позвонила на стойку регистрации мотеля и спросила, нет ли у них чего-нибудь поесть. Мысль о том, чтобы снова одеться и отправиться на поиски пиццерии, ее не привлекала.

– Послушайте, у нас не слишком большой выбор еды, – ответили ей.

– Полагаю, сюда приезжают не ради кухни.

– Ну, у нас есть булочки и чай.

– Сойдет.

В булочках пряталась начинка из абрикосового джема, который прилипал к зубам, и Итала ограничилась тремя. Затем она позвонила по номерам, найденным на стенде перед церковью. По первому ответил молодой голос, и она представилась вымышленным именем.

– Я хотела узнать для своей дочки, как все устроено у скаутов. Она хотела бы приехать, но я не уверена… Чем вы вообще занимаетесь?

Парень перечислил прелести скаутизма, которые Итала выслушала, подстригая ногти на ногах, и остановила его, когда он дошел до так называемых вылазок.

– Для этого нужно разрешение родителей, верно? Девочка ведь не может поехать одна?

– Нет, синьора. При вступлении мы запрашиваем предварительное разрешение на воскресные походы. Отдельное разрешение нужно только для походов с ночевкой. Почти как в школе.

– А куда вы ходите в походы? Прости, что спрашиваю, я просто пытаюсь разобраться.

– Чаще всего – в лес Конки, а иногда – в Бергамо или в Кремону.

– Даже в Кремону?

– Там прекрасный гребной клуб, он же спортивный комплекс. «Энрико Тоти».

Итала вспомнила, что тысячу раз проезжала мимо: спорткомплекс находился в паре сотен метров от моста Понте ди Ферро, где нашли тело Мадзини. Всего таких клубов было четыре или пять, и, чтобы записаться в каждый, требовалось ждать своей очереди. Насколько она знала, «Тоти» был самым дорогим.

– Ох, да это невесть сколько стоит… – протянула она, пытаясь представить, каким образом Контини мог незаметно улизнуть из тюрьмы в гребной клуб, убить Марию и вернуться в камеру.

– Нет-нет. Фонд, который владеет клубом, предложил всем скаутам из Ломбардии бесплатное членство.

Итала поблагодарила его, затем позвонила в гостиницу, где жили Чезаре и Мариэлла, но, хотя время приближалось к десяти вечера, администратор сообщил, что в номере никто не отвечает. Ее беспокоила растущая подавленность Чезаре. В последний год он все больше замыкался в себе, а добиться содействия от Мариэллы было невозможно. По-своему, очень по-своему, она любила внука, но вела себя так, будто это она его мать, чем регулярно выводила Италу из себя. Бездушная, жадная стерва.

Она уснула с мыслями о свекрови, и в два часа ночи, когда перезвонил Ренато, у нее едва не случился удар.

– Ты правильно помнишь, – зевая, сказал Ренато.

– Значит, Кристина состояла в скаутах?

– Если быть точным, в отряде «Фиалки». Ее даже хоронили в скаутском галстуке.

– Черт.

– Почему?

– Потому что я этого не знала.

– Я заодно проверил и других двух девочек, это оказалось несложно, потому что их папки хранятся вместе.

– Они тоже были скаутами? – разом проснувшись, спросила Итала.

– Нет. Если ты ищешь таинственную связь между Контини и Баден-Пауэллом[299], то идешь по ложному следу.

Итала дала отбой. «Проклятые скауты», – подумала она, прежде чем снова провалиться в сон.

Наутро Итала все-таки дозвонилась до сына, который на протяжении всего разговора шумно чавкал жвачкой ей на ухо, и покинула мотель одновременно с парой проституток со смазанным макияжем. Она добралась до провинциального штаба скаутов – здания, которое, похоже, находилось в аварийном состоянии, – и, продолжая выдавать себя за озабоченную мать, раздобыла брошюры и распечатки о прошлых мероприятиях, в том числе книжечку «Десять лет скаутизма», где на любительских фотографиях были запечатлены съезды отрядов из разных регионов Италии.

Она села в баре, чтобы сделать заметки в ноутбуке, поедая пасту в форме поленты – местные просто одержимы этой кашей, – но, к счастью, сладкую и вкусную.

– Эй, землепашка, ты не у себя дома, – проворчал хозяин, когда она подключила компьютер к розетке.

Итала показала ему удостоверение, заставив его попятиться с поднятыми руками, а затем начала листать скаутские материалы, балансируя между скукой и нежностью. Возможно, Чезаре не помешало бы поучаствовать в их мероприятиях: он завел бы побольше друзей, выработал бы здоровую привычку к походам и жизни на свежем воздухе, чего недоставало в его воспитании. К тому же эти бесплатные гребные клубы…

Уже шесть лет назад скауты Конки совершали прогулки вдоль По с другими ломбардскими отрядами и не меньше трех раз ездили в Кремону в год исчезновения Марии. Как раз в тот период Мария мечтала вступить в скауты, – может быть, она тайком отправилась на их вылазку и встретила человека, который впоследствии ее убил. И даже если Мария и Мадзини никогда не встречались из-за возраста, они как минимум однажды бывали в одних и тех же местах. Однако все вылазки совершались по субботам и воскресеньям, когда отец Марии не работал. Возможно, она что-нибудь ему соврала.

Итала подумала о Санте, стойком и трагичном в своем одиночестве, и, несмотря на то что говорили о нем и его склонности распускать руки, поняла, что он ей совсем не неприятен. Было бы жаль узнать, что это он убил свою дочь.

Ранее она заметила неподалеку отделение SIP[300] и воспользовалась им, выбрав одну из десяти стоящих в ряд кабинок с перфорированной обивкой, управляемых диспетчером. В углу имелся даже терминал Videotel[301], на который никто не обращал внимания. Итала пару раз попробовала поискать через него какую-то полезную информацию, терпеливо дожидаясь, пока экран заполнят строки цветного текста, но нашла только расписание поездов и рекламу секса по телефону.

Она позвонила домой Локателли, который ответил только после того, как связь дважды прервалась на одиннадцатом гудке.

– Не знаю, кто ты, но ты меня уже задолбал! – выпалил он.

– Я та самая землепашка, которая сварила тебе кофе. Есть чем записать?

– Землепашка… – Локателли не сразу понял. – А, так это ты…

– Есть чем записать? Да или нет? – перебила она.

– Да-да. Но что…

Итала продиктовала ему номер, полученный от диспетчера SIP.

– Спроси Паскуале.

– Что, прямо сейчас?

– Нет, сначала выйди из дома и поищи какой-нибудь бар, – ответила Итала и повесила трубку.

Любой, кто слушал этот разговор, понял бы, что она хитрит, но, если повезет, ее не смогут отследить и услышать остальное. И она легко сможет все отрицать.

Итала села в маленькое кресло в зале ожидания, листая старый комикс о Микки-Маусе с вырванными страницами. В воздухе висела жара, хотя и не настолько сильная, как в кабинках, где через несколько минут становилось тяжело дышать. Немногие присутствующие обмахивались журналами и выходили из кабинок в насквозь мокрых рубашках.

Локателли перезвонил через двадцать минут.

– Господин Паскуале, третья кабинка, – произнесла диспетчер и изумилась, увидев, как Итала бежит к трубке.

– Если ты перезваниваешь из дома, мы в той же точке, что и раньше, – сказала Итала. Она слышала далекое эхо своего голоса, связь прерывалась помехами.

– Я звоню из сарая. У меня радиотелефон. Мои звонки до сих пор прослушивают?

– Да. В том числе и по радиотелефону, если он зарегистрирован на тебя.

– Я не идиот. Если я не хочу, чтобы твои коллеги знали о моих делах, то, ясное дело, не стану светить свое имя.

– Я задам тебе несколько простых вопросов, но тебе придется напрячь память. Где ты был… – Итала назвала ему даты поездок, которые отметила.

– На работе, потом дома. Как и в любой день. Но прошло шесть лет, и я уже не помню.

– Даже по субботам и воскресеньям?

– Нет, по воскресеньям я обычно дома.

– Я просила тебя напрячь память, а не сыграть в угадайку… – фыркнула Итала. – И ты никогда не уезжал? Ни разу?

– Я был с дочерью.

– Даже в деловые поездки? Уверен?

Санте несколько секунд поразмыслил.

– Я ездил на сельскохозяйственные выставки, но вечером всегда возвращался, хотя и поздно. В каких числах, точно не вспомню. На допросах меня об этом не спрашивали.

– На какие выставки? – Итала воспользовалась белой задней обложкой «Микки-Мауса», чтобы записать то, что ей диктовал Локателли.

Во время прощания телефон Локателли зашипел. Когда она просила его держать язык за зубами, связь оборвалась.

Итала вышла глотнуть свежего воздуха и утереть пот. На улице висела тяжелая духота. Когда она вернулась внутрь, сотрудница взглянула на нее с любопытством:

– У вас сломался домашний телефон?

– Да, перегрелся.

Она вернулась в кабинку, позвонила в справочную и выяснила номера телефонов организаторов выставок, которые перечислил Локателли. Поскольку SIP также предоставляла услугу факсимильной связи, она дала этот номер, чтобы ей отправили всю необходимую информацию.

В четыре часа пополудни, после перерыва на тарелку казончелли – странных равиоли, приправленных сливочным маслом и шалфеем, – и туалет, Итала потратила сумму, равную годовым счетам за коммуналку, чтобы получить полкило факсов с неразборчивыми датами всевозможных сельскохозяйственных мероприятий.

Вернувшись наконец в Пьяченцу с грузом информации – вероятно, бесполезной, – она провела вечер в текстовом редакторе, делая заметки и рисуя схемы, полные стрелочек, в блокноте.

Как выяснилось, Локателли не меньше двух раз уезжал полюбоваться на коров и семена в выходные, совпадавшие с большими слетами ломбардских скаутов, в которых, по всей вероятности, участвовал и отряд Конки. Значит, гипотетически его дочь могла без его ведома улизнуть вместе с ними. А в поездке она, опять же гипотетически, могла встретить человека, который похитил и убил ее и, возможно, юную «разведчицу» Кристину Мадзини.

Вечером позвонил Мацца. Итала, не ожидавшая, что он объявится так скоро, дала ему номер закусочной под ее домом, а затем спустилась, чтобы поужинать сэндвичем с тунцом и козьим сыром, а также пивом Adelscott со вкусом виски, которое всегда хотела попробовать, однако обнаружила, что оно ей не нравится. Хозяин, привыкший к ее ночным посещениям, принес ей беспроводной телефон.

– Куда я тебе звоню? – спросил Мацца.

– В мой кабинет вне кабинета. Полагаю, вы предпочитаете, чтобы наш разговор остался между нами.

– Да… Итала, я просто хотел узнать… все ли в порядке.

Итала поняла, что кто-то доложил ему о ее поездке в Конку. Это ее встревожило: история оказалась масштабнее, чем она себе представляла, и Мацца явно был замешан в ней по уши.

– Все в порядке, я немного прокатилась, чтобы проверить, не всплыла ли старая история, но, как выяснилось, никто о ней не вспоминает, – солгала она.

– Рад это слышать. Тогда я бы посоветовал тебе больше не высовываться. Похоже, расследование обстоятельств смерти сама-знаешь-кого идет в правильном направлении.

– И все-таки эта старая история, о которой вам, разумеется, неизвестно, меня немного обеспокоила.

Мацца выдержал красноречивую паузу.

– Разве ты только что не сказала, что никто о ней не думает?

– Но о ней думаю я. Возможно, два года назад я приняла необдуманное решение.

– Не могу с тобой согласиться.

– А что, если река принесет нам очередной подарочек?

Несколько секунд Мацца тяжело дышал, и Итала задумалась, пытается ли он успокоить свой гнев или нервозность.

– Этого не случится. Уверяю, этого не случится.

– Вы уверены?

– Поверь мне, Итала. Это дело прошлое.

Итала повесила трубку и выпила «Корону» с лимоном, чтобы смыть предыдущее пиво, но во рту остался неприятный привкус – скорее психологический, чем физический. Она знала, что кто угодно может предать даже лучшего друга по самым разным причинам – хороший повод всегда найдется, – но не ожидала, что Мацца поступит так с ней. И все же он втянул ее во все это дерьмо. Она представила, как он сговаривается с Нитти на вечеринке у Феррари. Нитти получит славное завершение карьеры, а Мацца – бесславное завершение расследования против него. Под следствием находится не она, Итала, а этот подонок, который использовал ее, как грошовую шлюху.

Вернувшись к себе, Итала сложила бумаги в полиэтиленовый пакет из супермаркета, но, вместо того чтобы выбросить, заперла все в сейфе. Она думала о Марии, спустившейся с гор, чтобы побыть с подругами, которые распевали какие-нибудь скаутские песни во время поездки на поезде или на машине. В одной из брошюр, которыми она разжилась, содержались тексты нескольких таких песен: «У деревушки, такой спокойной, лев сегодня спит… У деревушки, где все умолкли, лев сегодня спит…»

Впрочем, возможно, для Марии, уже почти пятнадцатилетней, эта песня была слишком детской. Возможно, в поездке она обжималась с мальчиком, который ей нравился, но которому так и не удалось дойти с ней до конца.

Итала легла спать с сумбуром в голове, а встала еще более уставшей. К своему удивлению, она обнаружила, что уже настало воскресенье: она потеряла счет дням. На следующий день, когда у Чезаре снова начнется учеба, ее отпуск, каким бы паршивым он ни был, закончится.

Она вернулась в Риччоне, чтобы забрать сына и свекровь, хотя последнюю охотно закопала бы на пляже. Мариэллу она усадила на заднее сиденье, где та принялась жаловаться при каждой выбоине и каждом порыве ветра, пока Итала пыталась безобидно поболтать с Чезаре, чья кожа приобрела цвет угля, а волосы выгорели до такой степени, что стали напоминать хрусталь.

Разговор не складывался, потому что Чезаре с бóльшим интересом играл в «Супермарио» на «Геймбое», с отчаянной скоростью разряжая батарейки. Только когда Мариэлла задремала, Итала настояла, чтобы он все-таки с ней поговорил.

– Неужели эта игра настолько увлекательна?

– Я хочу собрать все монетки, чтобы получить бонус.

– Зачем?

– Чтобы победить Рикардо, он тоже в нее играет. Мы созванивались на каникулах.

– А на что вы поспорили?

– Ни на что… – уклончиво ответил Чезаре.

– Правда?

– Ладно, тот, кто проиграет, должен прийти на уроки в трусах.

Итала вздрогнула:

– Только посмей, и я тебе такое устрою – мало не покажется!

– Если я проиграю и не сделаю этого, меня будут считать трусом.

– Скажи Рикардо, что я тебе запретила. Иначе я заберу у тебя эту штуковину, и ты ее больше не увидишь.

Чезаре замкнулся в упрямом молчании.

– Тебе не понять, потому что ты женщина, – сказал он наконец.

– Я твоя мать и все понимаю.

– Да-да… Как скажешь.

Сын ускользал от нее, словно кусок мыла.

– Слушай, а хочешь стать бойскаутом? По-моему, у них есть штаб рядом с домом бабушки.

– Нет, спасибо.

– Что, даже не попробуешь? У них полно ребят твоего возраста.

– Нет.

– Почему?

– Там одни гомики.

– Что за ерунда! Кто тебе такое сказал?

– Бабушка.

– Они ведь не все гомосексуалы…

– Сначала, может, и нет, но потом их учат сосать писюны.

«Дурная кровь, – в ужасе подумала Итала. – Дурная кровь». Сгоряча она залепила ему пощечину и не своим голосом закричала:

– Чтобы я больше такого не слышала! В кого ты превратился? В малолетнего преступника! Хочешь попасть в исправительную колонию?

Чезаре потерял свою крутость и разрыдался. Мариэлла проснулась и, естественно, заступилась за внука. В конце концов они с Чезаре поменялись местами, и остаток пути прошел в ледяном молчании. На подъезде к Кастельветро Мариэлла серьезным тоном спросила:

– У тебя стресс? Проблемы на работе? А может, на обеих работах?

– Нет. И это не твоего ума дело.

– Как раз таки моего. Если денег начнет не хватать по той причине, что ты вляпалась в неприятности, это станет проблемой. Ты знаешь, что я не смогу заниматься им в одиночку.

– Мы это уже обсуждали. Он может жить со мной.

Свекровь покачала головой:

– Мальчик должен идти по пути истинному.

– Он даже не знает, где его дом. Это ты называешь истинным путем? Слышала, как он разговаривает?

– Если хочешь, чтобы тебя уважали, иначе нельзя. Хочешь сделать из него жертву?

– Я просто хочу, чтобы он вырос хорошим человеком.

В голос Мариэллы вернулся сарказм.

– Как его мать? – спросила она с наигранным смешком.

– Уж точно не как бабушка. Что хорошего ты сделала в жизни? Кроме того, что вымогаешь у меня деньги.

– Я держу тебя в узде, вот что я делаю. Прежде чем ехать домой, заглянем в супермаркет. Мне нужны кое-какие продукты. Само собой, платишь ты.

В следующие два дня Итала не глядя подписала сотню отчетов; постепенно она перестала изводить себя мыслями о Мацце и Марии и почувствовала себя достаточно спокойно, чтобы принять агента Бруни, недавно переведенного под ее начало, который совершил свой первый проступок.

Бруни, тридцатипятилетнего мужчину со сплющенным носом и козлиной бородкой, уже дважды отстраняли и столько же раз разжаловали. Чудо, что он все еще носил форму.

– Сколько времени ты уже числишься в отделе? – спросила его Итала, прекрасно зная ответ.

– Примерно два месяца, госпожа инспектор.

– Тогда почему мне говорят, что ты не желаешь работать? Что ты бездельник?

– Это неправда, просто я еще осваиваюсь. Я немного медленно набираю обороты…

Итала научилась обращаться с такими полицейскими еще во время своего первого назначения, поэтому посмотрела на него без всякого выражения.

– Ты уже чересчур освоился, если требуешь деньги со своего сослуживца из другого отдела. За то, чтобы в ускоренном порядке оформить ему разрешение на ношение оружия.

– Да это ведь не для него, а для его друга.

– Сейчас же иди и верни их ему. Скажи, что пошутил, или еще что-нибудь в этом роде.

Бруни оторопел:

– Госпожа инспектор, я не понимаю… Здесь все подхалтуривают, а мне нельзя?

– Все подхалтуривают? Что это значит?

– Издеваетесь? У вас весь кабинет завален коробками с барахлом, – едва ли не с возмущением ответил Бруни.

– Барахлом? Ты имеешь в виду посылки, которые мы готовим для сирот?

– Да, как же.

– Твои обвинения очень серьезны. Ты должен написать рапорт и донести на меня комиссару.

На лице ее подчиненного впервые отразилось беспокойство.

– Послушайте, я говорил это не потому, что хочу быть стукачом. Я не хочу, чтобы коллеги плевали мне в лицо.

– Ты подошел к этому очень близко.

– Честное слово, мне не нужны неприятности, это вы…

– Мне ничего не известно о черных деньгах, – все тем же ровным тоном перебила Итала, – но если бы они действительно крутились в моем отделе, то, вероятно, оседали бы в карманах у тех, кто усвоил три главных правила. Знаешь, что это за правила?

Бруни покачал головой.

– Первое правило этих толковых полицейских, если таковые существуют: служба – это святое. Они не бездельничают, не опаздывают, не пренебрегают своими обязанностями. Второе правило: участок – это храм. Они не притрагиваются ни к чему, что попадает сюда через главный вход, будь это хоть золотые дублоны, не вымогают деньги у сослуживцев. Третье правило: эти гипотетические полицейские делают деньги подальше отсюда. Вне участка, вне службы, вне дежурства. И держат рот на замке.

Бруни покраснел – вероятно, впервые со времен начальной школы:

– Ясно, госпожа инспектор.

– Ты образумишься или мне похлопотать, чтобы тебя в очередной раз перевели? Если, конечно, тебя захочет взять кто-либо, кроме меня.

– Я бы хотел остаться здесь.

– Молодец. Даю тебе месяц, чтобы стать тем полицейским, который мне нужен. Через месяц снова поговорим. Дальнейшее будет зависеть от тебя.

Сразу после ухода Бруни в кабинет протиснулся Отто:

– Ваше величество, вы довели его до слез?

– Настолько далеко я не зашла, но держи его под крылом. Если увидишь, что он слишком форсит, мы его прогоним. Мне не нужен еще один прохвост вроде тебя.

– Слышала про Контини?

«Опять?» – подумала Итала.

– Что?

– Прокуратура выступила с заявлением. Они говорят – с известной долей осторожности, конечно, – что склоняются к версии о самоубийстве.

– Да ведь еще и недели не прошло!

– Новые методы.

«Старые системы», – подумала Итала. Если им – Мацце, Нитти и бог знает кому еще – удалось прекратить расследование, то замять смерть заключенного для них пустяк.

– Если бы такое стряслось у нас, даже сама Мадонна не помогла бы нам, – продолжил Отто. – Но кто тронет тюремщиков…

– Ладно, мне надо работать, – буркнула Итала. – Пойди и займись чем-нибудь полезным.

Отто отдал римский салют и, смеясь, удалился. Итала уставилась в стену. Господи, ей не хотелось думать об этой истории, но от каждой чуши, которую она слышала, кровь леденела у нее в жилах. Они – Нитти, Мацца, вся эта шатия – замяли смерть Контини, но почему? Чтобы о нем перестали говорить? Или потому, что были к ней каким-то образом причастны? Судя по бурной реакции Маццы, который примчался к ней сам не свой, для него гибель Контини стала неожиданностью.

Итала закурила, спрашивая себя, как бы заполучить протоколы карабинеров шестилетней давности.

Все друзья Марии Локателли, опрошенные в ходе расследования относительно ее исчезновения, были ее ровесниками, никому и в голову не приходило заподозрить кого-либо из них в ее убийстве. Более того, большинство ребят даже не вызвали на повторный опрос после того, как нашелся труп. Протоколы их показаний, стоившие Итале двух коробок виски с синей этикеткой, не содержали ничего существенного, однако никто и не искал информацию, нужную ей. Скорее всего, свидетели по-прежнему проживали по старым адресам, но ей не хотелось снова показываться в Конке.

Впрочем, одна из них, Нина Какая-то-там, к тому времени уже бросила учебу и работала кассиршей в табачной лавке в трех километрах от деревни – слишком близко, по мнению Италы. На всякий случай она «одолжила» гражданский автомобиль, официально находившийся на техобслуживании, и отправилась туда на следующее утро.

Когда она приехала, перед лавкой тянулся длинный ряд припаркованных грузовиков, но женщина за кассой выглядела слишком старой, чтобы быть одноклассницей Марии. Прежде чем Итала успела приступить к расспросам, из подсобки вынырнула девушка лет двадцати в голубой форме и вылила в канализацию ведро мыльной воды. В ее чертах смутно угадывалась одна из девочек с фотографии.

– Нина? – окликнула ее Итала.

– Да? – обернулась девушка.

– Можем поговорить минут десять? Я родственница Марии Локателли.

Нина поставила ведро и вытерла со лба пот.

– Приятно познакомиться, синьора, но я работаю.

– Всего десять минут. Я приехала издалека.

– Кем вы ей приходились? Я никогда вас не видела.

– Троюродной сестрой. Ну же, десять минут. Если нужно, я закажу что-нибудь в баре.

Нина неохотно кивнула:

– Не надо. Я только предупрежу хозяина.

Через две минуты девушка вернулась, на ходу стягивая с себя резиновые перчатки. Итала, казалось, ясно увидела, какой она станет с годами – состарившейся в облупившихся стенах бара, измученной детьми и мужчинами.

Они сели на парапет и закурили.

– Я собираюсь поговорить с магистратом, который занимается расследованием убийства Марии, – сказала Итала. – Такое впечатление, что они там вообще перестали что-то делать.

– Со мной никто не связывался. Шесть лет назад меня допросили – и все. Как вас зовут?

– Роза.

– Мария никогда про вас не упоминала.

– Можешь спросить Санте.

Нина поморщилась:

– Боже упаси. Я его боюсь.

– Думаешь, это он ее убил?

Она пожала плечами:

– Не хочу плохо говорить о вашем родственнике.

– Не беспокойся.

– Если не он, то не знаю, на кого и думать. Черт, у Марии была такая добрая душа.

– Возможно, кто-то, с кем она тайком встречалась?

– Имеете в виду парня? Да подите вы!

– Разве у тебя в ее возрасте не было парня?

– Да, этот мерзкий ублюдок… – ответила Нина с ностальгической улыбкой. – Но она была монашкой. Даже не знала, что такое поцелуй с языком. Мария была просто помешана на скаутизме. Я какое-то время тоже, но потом мне надоело.

– Может, скаут…

– Во-первых, наш отряд почти полностью состоял из девочек, а во-вторых, когда она пропала, ребята были в школе. Карабинеры опросили их тогда же, когда и меня.

– Возможно, скаут из другого города.

– Они сюда не приезжают… Хотя, вообще-то, я мало знаю о том, чем занималась Мария после средних классов. Я устроилась на работу, а она по вечерам сидела дома…

Итала поняла, что девушка рассказала все, что знала.

– С кем она общалась?

Нина на несколько секунд задумалась, вертя в пальцах окурок.

– По-моему, единственная, с кем она продолжала видеться, – это Джада. Они обе были вроде как неудачницами в отряде. И хорошо ладили, хотя Джада младше Марии на несколько лет. Но когда они вместе играли, разница в возрасте не бросалась в глаза.

– Джада тоже монашка?

– Нет, она черная.

Итала вспомнила темнокожую девочку в скаутской форме, которую видела на фотографии. В протоколах ее имя не фигурировало.

– Говоришь, они поддерживали связь?

– Они были лучшими подругами. – Нина подумала и с горечью добавила: – Но может, Джада вовсе не была неудачницей, потому что поступила в университет. В отличие от меня, она не закончила тем, что драит унитазы.

Факультет агрономии Кремоны находился в квартале Порта-По рядом с карамельной фабрикой «Россана», в старом здании с колоннами и портиком, похожем в представлении Италы на Белый дом, только немного более ветхом.

В обеденный перерыв студенты и студентки отправились по местным барам, но Итала не увидела среди них никого похожего на ту, кого искала.

Она вошла в холл. Как в Кремоне, так и в Пьяченце Итала и ее команда имели знакомых во всех институтах и университетах, поскольку это позволяло сэкономить уйму времени на проверках по борьбе с терроризмом и наркотиками. Если у тебя возникают сомнения, ты идешь к этим знакомым, и они рассказывают тебе подноготную всех студентов.

На факультете агрономии был вахтер предпенсионного возраста, которого все звали Медведем, потому что он с трудом передвигался от ожирения. Медведь проверил для нее расписание первокурсников и сказал, что у Джады после обеда пройдет подготовительная лекция, так что Итала решила дождаться ее в машине. Она не узнала бы девушку, если бы та не была единственной чернокожей из вошедших: Джада, одетая в короткую юбку и топ, в который Итала не смогла бы втиснуться, даже если бы разрубила себя пополам вдоль, была на голову выше ее.

Итала вышла из машины, окликнула девушку и быстро показала ей удостоверение.

– Я знаю, что через десять минут у тебя лекция, но, если поторопимся, ты как раз успеешь к началу.

– Что случилось? – в ужасе спросила Джада.

– Ничего. Я по поводу Марии Локателли.

Ужас в глазах Джады сменился изумлением.

– И вы обращаетесь ко мне сейчас? Через шесть лет?

– Я хотела только уточнить кое-что относительно твоих показаний. Это не займет много времени.

– Каких показаний?

Итала опешила:

– У тебя не брали показания?

– Когда полицейские пришли в школу в поисках друзей Марии, на меня даже не посмотрели. Я заставила родителей позвонить в участок, но им сказали, что в моих показаниях нет необходимости.

Несколько студенток прошли мимо, махая Джаде, но та не ответила на приветствие.

– Знаете, что я думаю? – спросила она, нервно ломая руки. – По-моему, я не понравилась вашим сослуживцам, потому что я черная.

– Но теперь здесь я. Ты можешь сообщить что-то полезное?

Джада пожала плечами:

– Нет, вряд ли. Но я была ее единственной настоящей подругой. Остальные девочки относились к Марии как к умственно отсталой.

– Это ты привела ее к скаутам?

– Да, но потом вмешался ее урод-отец… и его выпустили из тюрьмы… – Она фыркнула. – Слушайте, у вас не найдется покурить? Сама я не могу покупать сигареты, иначе папа меня убьет. О боже… я не в том смысле…

Итала с улыбкой протянула ей «МС» и тоже закурила.

– Разве ты не совершеннолетняя?

– Да, мне восемнадцать. Я рано пошла в школу, поэтому уже учусь в университете. Знаете, я родилась в ноябре. Но для них я навсегда останусь ребенком.

Они отошли к урне, чтобы стряхнуть пепел.

– Помнишь что-нибудь о тех годах, когда ты состояла в скаутской организации?

– Я все еще принадлежу к ним. В основном провожу мероприятия с детьми. Но мне некогда быть вожатой.

– Ясно. Сейчас я задам тебе очень важный вопрос, и ты должна ответить честно. Ради твоей подруги.

– Чтобы найти убийцу?

– Да… Мария когда-нибудь ездила с вами тайком в Кремону?

На секунду воцарилась тишина, во время которой Итала молила небеса, чтобы ее выстрел не попал в цель. Чтобы Джада понятия не имела, о чем она говорит, чтобы никто не прикрывал дочку Санте Локателли и чтобы бедняжка так и не осуществила свою мечту отправиться в поездку с друзьями. Тогда Итала смогла бы уйти с легким сердцем и забыть эту поганую историю, которая наполняла ее голову образами плавающих трупов. Но Джада расплакалась, и Итала поняла, что ей не светит такая удача.

Итала усадила Джаду в свою машину.

– Только чтобы не устраивать зрелище для посторонних глаз, – пояснила она девушке, – давай посидим в салоне. Мы никуда не поедем.

«Черт, я попала в точку, – подумала Итала. – Боже святый, я нашла связь между жертвами». Все время эта связь находилась под самым носом у ее коллег и магистратов. Даже Басси и тот о ней не упомянул. Недостаточно надежная свидетельница, – возможно, она тогда плохо говорила по-итальянски… Так или иначе, это ничего бы не изменило.

– Так вот почему Мария умерла? Потому что ее отец узнал, что она ездила с нами? – сквозь слезы спросила Джада.

– Нет, вовсе нет, – ответила Итала. – И отец не убивал ее. Когда состоялась эта поездка?

– Точно не помню. Было воскресенье, незадолго до того, как Мария пропала. Ей оставалось всего ничего до выпускного. Вы знаете, что она ни разу в жизни не видела бассейна?

– Вы ездили в гребной клуб «Тоти»?

– Да.

– Значит, ты сказала вожатым, что у Марии есть разрешение отца, верно?

– Я подделала подпись на разрешении, потому что она… – Джада покачала головой. – Она была на это не способна.

– Ты не замечала, не приближался ли к Марии в поездке кто-то странный? Ты понимаешь, о чем я.

– Нет.

– Уверена?

– Да. Я много раз вспоминала тот день. Если бы я что-то видела, то не успокоилась бы, пока меня не выслушают. Но ничего такого не было. Все равно следовало рассказать?

– Ты рассказываешь сейчас. Сколько вас было на той вылазке?

– Из Конки? Человек двадцать.

– Не помнишь, кто из взрослых вас сопровождал? Или встретил вас в Кремоне?

У Джады перехватило дыхание.

– Думаете, ее убил кто-то из них?

– Нет-нет. Не беспокойся. Нам лишь нужно, чтобы они рассказали о том, что видели.

– В «Тоти» всегда полно народу, но скауты держатся особняком.

– А кто приехал с вами? Родители, наставники?

– Помню только дона Луиджи. Я не помню, кто был из лидеров.

– Лидеров?

– Это ребята, которые, пройдя путь скаутов, отучились на лидеров. Так их называют. Им всем больше восемнадцати.

– Ты могла бы узнать?

– Могу заглянуть в летную тетрадь за тот год.

– Что это?

Джада пожала плечами:

– Своего рода дневник для «божьих коровок», детей до одиннадцати лет. У малышей он называется «охотничья тетрадь», потому что они «волчата».

– Ясно.

– Но многие из нас продолжают вести его, даже когда становятся разведчиками или роверами. Он служит для размышлений, молитв, обсуждения с другими. Мой дневник лежит в моем шкафчике в штабе. Мы все их там держим.

– Шкафчики закрываются на ключ?

– Нет. Никто не читает чужие тетради без разрешения. Это табу, скаутская тема, со стороны сложно понять. – Джада взглянула на часы. – Я пропустила полчаса лекции, можно я пойду?

– Конечно. Увидимся здесь завтра, ладно? Расскажешь мне, что нашла. Или нужно ли тебе больше времени. Полезным может оказаться все.

Джада кивнула.

– И помалкивай об этом, – попросила Итала. – Мне нужно выслушать свидетелей, прежде чем они поговорят между собой.

«Или решат дать деру», – мысленно добавила она.

Итала прибыла в участок в конце смены, но перед ее дверью все еще стояла очередь. Она делегировала встречи своей команде, делая вид, что не слышит протестов, и закрылась в кабинете, чтобы поесть печенья. Секретарша вошла без стука. Это была пятидесятилетняя гражданская служащая по имени Грация, которая походила на полицейского больше, чем многие из тех, кто носит форму. Она особенно прониклась к Итале симпатией с тех пор, как та подарила ей кухонный комбайн.

– Тебя вызывают зануды, – сказала она.

Итала потянулась в кресле.

– Какие из них?

– Отдел кадров. Может, тебя хотят повысить.

Итала рассмеялась, надела форменный жакет и перешла из корпуса в гораздо большее здание – центр всей деятельности уголовной полиции, где также ведется прием населения. Отделом кадров заведовал заместитель комиссара Эспозито, сухопарый дылда, который покосился на нее из-под своих очков Ray-Ban. Итала знала о нем только то, что он внук полицейского, сын полицейского и отец полицейского, и представляла все его семейство с такими же сволочными лицами. Она остановилась на пороге.

– Вызывали, господин заместитель комиссара? – спросила она, вытянувшись по стойке смирно.

– Карузо… Какая честь! Проходи, присаживайся.

– Есть, господин заместитель комиссара. – Итала повиновалась. – Вы хотели меня видеть?

– Должно быть, вышло какое-то недоразумение, – с сарказмом ответил заместитель комиссара. – Я тебя видеть не хотел, но, к сожалению, ты здесь, и мне придется терпеть тебя до тех пор, пока, даст Бог, кто-нибудь тебя не прищучит.

– Я не понимаю вас. Мои аттестации никогда не опускались ниже отличных.

– Кто знает почему, кто знает, кому ты лизала задницу.

– Мы закончили с прелюдией? А то уже начинаем походить на жениха и невесту.

– Какой ужас! – Эспозито подтолкнул к ней билетик с зубцовкой. На прямоугольнике величиной с билет в кино значилось число 14 в маленькой стилизованной короне. – Что скажешь на это?

– Похоже на клочок бумаги.

– Это купон так называемой Королевской лотереи. – Эспозито забрал его и вслух зачитал надпись на обороте. – «Разыгрываются продовольственные товары, табачные изделия и предметы фирменной одежды». Что скажешь?

– Почему я должна что-то говорить?

– Это азартная игра, в которой разыгрываются призы сомнительного происхождения, причем проходит она в нашем участке. Сейчас же закрой ее, ясно? Здесь тебе не Калабрия[302].

– Сначала я должна выяснить, кто ее открыл.

– Потому что ты тут ни при чем, верно? Королевская лотерея. А кто у нас Королева?

– Комиссар?

Эспозито тяжело вздохнул:

– Прикрой эту лавочку.

– Есть, господин заместитель комиссара. Я могу идти?

– Еще нет. То, что я тебе сейчас скажу, не официально, так что ты можешь, как всегда, на это наплевать. Не лезь в дела карабинеров, какими бы они ни были и какими бы мотивами ты ни руководствовалась.

Итала ожидала этого, и ее лицо осталось непроницаемым.

– Есть, господин заместитель комиссара.

– Можешь идти, инспектор. И когда будешь выходить, оставь дверь открытой, чтобы проветрить.

Уходя, Итала пыталась сдержаться, но из-за сильного нервного напряжения все же отреагировала:

– Вы действительно верите, что я до сих пор здесь только потому, что лижу кому-то задницу?

– А почему же еще?

– Потому что без таких, как я, здесь все полетит к чертям.

– Может, оно бы и к лучшему. Мы могли бы подняться из руин.

Итала хлопнула за собой дверью и до самого вечера носилась по коридорам как яростный вихрь, костеря всех, кто попадался на пути, за идиотскую идею устроить лотерею ее имени, жалуясь на завалы вещей в ее кабинете и на Отто, который распевал «Черную мордашку»[303].

– Нам отозвать билеты? – спросил тот.

– Нет, дубина. Но смотрите, кому продаете! Билет не сам прилетел на стол к этому мудаку. И в следующий раз напечатайте еще и мою фотографию, а то мне мало трахают мозги!

К счастью для ее подчиненных, заглянул Ренато, чтобы позвать Италу в кино и на пиццу. А поскольку фильмов, которые нравились бы им обоим, не оказалось, он буквально силком затащил ее на танцы в ночной клуб. Он выбрал довольно элегантное заведение для публики за сорок, с просторной барной зоной, которая пользовалась гораздо большим интересом у посетителей, чем танцпол. Ренато танцевал с сигаретой во рту и руками в карманах, едва передвигая ноги. Итала знала только пару движений, от которых груди не подпрыгивали бы до шеи, но усердно повторяла их, пока через двадцать минут ее блузка не промокла от пота.

Вскоре оба без сил рухнули на один из диванчиков, отдуваясь, как победители марафона. Ренато знал всех официантов, и выпивка прибыла еще прежде, чем они сделали заказ. После нескольких порций джин-тоника и мохито не по сезону Итала наконец почувствовала себя в гармонии с миром.

– А ты популярен. Ты водил сюда жену? – спросила она.

– Нет, – ответил Ренато, жуя оливку. – Я нашел это место уже после того, как мы перестали спать вместе. Почему ты спрашиваешь?

– Из любопытства.

– Обычно ты не заговариваешь о ней. Точно так же, как мы не обсуждаем твоего мужа.

– Он умер. Если хочешь, скажу тебе, где его могила.

– Вот видишь… Это вовсе не так приятно, как предвещал этот вечер.

– Мы с тобой никогда по-настоящему не разговариваем.

Ренато насмешливо посмотрел на нее из-под дымчатых очков:

– Да ты набралась.

– Воспользуйся этим.

– Здесь?

– Не в этом смысле, придурок. Спрашивай о чем угодно, и завтра я ничего не вспомню.

– С какой стати?

– Потому что ты никогда этого не делал.

Ренато покачал головой, затем заговорил без своего обычного ироничного тона:

– Итала, я не испытываю любопытства в твоем отношении. Ты мне нравишься, с тобой весело, и мне этого достаточно.

Но Итала не разжимала хватку, – впрочем, хватка эта была милой и пропитанной алкоголем.

– Ладно, тогда я сама кое о чем тебя спрошу. По-твоему, я хороший человек?

– Сперва объясни, что это значит.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Скажем так: ты хороший человек, который совершает плохие поступки.

Несмотря на опьянение, Итала огорчилась.

– Тебе-то откуда знать?

– Я криминальный репортер и вижу все признаки. Но, как я уже сказал, мне наплевать.

– Только плохие поступки? – спросила она.

– Вряд ли у тебя остается время на что-то еще, помимо общения со мной, – ответил Ренато. На танцполе заиграла «Европа» Сантаны. – Это самый заунывный медляк в истории. Пойдем?

– У меня кружится голова, я лучше посижу. А ты иди.

– Если хочешь, вернемся домой.

– В дом женщины, которая совершает плохие поступки?

Ренато наконец заметил, что она вот-вот расплачется, и подсел поближе. Итала положила голову ему на плечо, и он погладил ее волосы.

– Ита, ты для меня особенный человек, но даже ты – как и я, и остальные тоже – делаешь все необходимое, чтобы удержаться на плаву.

– А если бы я захотела в кои-то веки совершить доброе дело?

– Я бы посоветовал тебе этого не делать.

– Почему?

– Добрые дела – не твоя стезя. Ты можешь пострадать.

После бурной ночи голова Италы, казалось, хотела оторваться от шеи, и, пожалуй, это было бы к лучшему. Она смутно помнила остаток вечера и то, как Ренато проснулся на рассвете, чтобы обойти полицейские участки. Казалось, он никогда не спал. А вот она спала отвратительно: дятел не давал ей покоя даже во снах, которых она не помнила, кроме одного: дон Альфио читал ей проповедь, гуляя по воде.

Она позвонила в участок, чтобы взять отгул, и приготовила себе кофе, лихорадочно перебирая в памяти собранные сведения и ища какую-нибудь лазейку, за которую можно было бы ухватиться. Хорошо, Кристина и Мария могут быть связаны через скаутов, и, возможно, к обеду она узнает об этом больше, но остальные две девушки все еще не вписывались в картину. Карла, Женевьева и Кристина были связаны с Контини – по крайней мере, согласно версии, сфабрикованной Нитти. Во всем еще предстояло разобраться, и в данный момент ей не хотелось об этом думать, потому что ее тошнило от тревоги.

Итала заблаговременно отправилась в Кремону и впервые в жизни заглянула в центральную библиотеку. После получасовых блужданий по детскому отделу до нее дошло, что зал периодики находится в другом корпусе. Там она уселась за один из читальных аппаратов, похожих на огромные стереоскопы View-Master, и поискала мелкие упоминания в прессе о Карле и Женевьеве – все то, что не попало в сводки, которые она уже изучила, и то, что за редкими исключениями осталось за пределами протоколов. Начала она с Женевьевы; уже зная по памяти важнейшие даты ее истории, Итала уверенно переходила от одних выпусков газет к другим, быстро прокручивая пленку.

Годы сжимались, как в документалках, где цветы прорастают из семян и увядают на протяжении считаных секунд. Надежды, закончившиеся ничем, расследования с явными пробелами, чья несостоятельность была очевидна даже из статей. Затем она натолкнулась на фотографию Женевьевы в купальнике.

Снимок был вполне невинным, но сильно отличался от всех, которые она видела до сих пор. Согласно статье, девушка была чемпионкой провинции по гребле среди юниоров. Историю Женевьевы газета нарекла «трогательной»: девочка из бедной семьи, она начала тренироваться благодаря спонсорству какого-то благотворительного фонда и не раз участвовала в провинциальных соревнованиях – соревнованиях, которые зачастую проводились на По. Итала вспомнила, что летом, обедая по воскресеньям в «Харчевне», видела проплывающие по реке гребные лодки. Из динамиков даже доносился голос, объявлявший результаты, но настолько искаженный, что невозможно было разобрать ни слова. Их окружали густые деревья, защищающие приватность самого большого и шикарного из местных гребных клубов – «Тоти».

Итала ничего не смыслила в регатах, но даже она знала, что гонки начинаются с пристани того самого клуба, который бесплатно пускает скаутов поплавать в бассейне. Участники соревнований наверняка свободно входили внутрь, даже не будучи его членами, хотя бы для того, чтобы воспользоваться раздевалками. А если так, то Женевьева была в том же месте, где до нее побывали Мария и Кристина со скаутами.

Итала вышла покурить, чтобы успокоиться, и по счастливой случайности решила включить рацию, которую держала в машине. Если она не находилась при исполнении, то вполне могла бы и не носить с собой это устройство, но когда Итала отсутствовала дома, парни могли связаться с ней только таким способом. Едва она назвала код, диспетчер велел ей перейти на частный канал. Вызов перенаправили на коммутатор, и Грация ответила со своего внутреннего номера.

– Привет, Итала, тебя вызывают в школу твоего сына, – сразу сказала она.

На долю секунды в мозгу Италы воцарилась тишина. Из головы вылетело все, кроме Чезаре.

– Боже! С ним что-то случилось?

– Нет, он в порядке. Но он повздорил с другим мальчиком, и тот пострадал.

Итала вздохнула с облегчением:

– Хорошо. Будем надеяться, что это не серьезно.

Грация промолчала.

– Это серьезно? – уточнила Итала.

– Боюсь, что да. Твой сын сейчас с соцработниками. Я разыскиваю тебя с самого утра, потому что они хотели побеседовать и с тобой.

– Куда его забрали?

– Он еще в школе. Как и твоя свекровь.

Итала завершила вызов и помчалась в школу, поставив на крышу мигалку, чтобы не тормозить на перекрестках и светофорах. Впрочем, она могла бы и не торопиться, поскольку к моменту ее приезда соцработники уже уехали, оставив номер телефона для связи в рабочие часы. Чезаре сидел на скамейке в коридоре и играл в «Геймбой», а Мариэлла бесилась, как гиена.

– Иди поговори с директрисой! – завопила она при виде Италы. – Скажи ей, что она не имеет права третировать твоего сына!

– Сначала я поговорю с ним, – отозвалась Итала, оттолкнув свекровь. – Чече, что случилось?

– Мы поругались, – пожал плечами Чезаре.

– Кто «мы»?

– Я и Рикардо, – ответил он, продолжая играть.

Итала вырвала у него из рук «Геймбой», и Чезаре сердито уставился на нее.

– Ты побил своего друга?

– Он мне больше не друг.

– Ты его побил? Да или нет?

– Не знаю. Немножко.

– За что? Из тебя каждое слово клещами вытаскивать?

– Слушай, ты идешь разбираться с этой сукой или нет? – вмешалась Мариэлла. – Ты в курсе, что она собирается отстранить его от уроков?

Итала едва не влепила ей пощечину.

– Чече, я жду ответа. Он сказал тебе что-то обидное?

Чезаре снова пожал плечами:

– Он был доволен как слон, что получил хорошую оценку по математике. Я сказал ему, что это тупо, а он продолжал смеяться, как будто это лучшее, что могло случиться на свете. Я разозлился.

Итале не хватило духу продолжать расспросы – не из-за того, что сказал сын, а из-за его откровенного безразличия. «Я не допущу, чтобы ты стал таким же, как твой отец», – подумала она.

– Отведи его домой, – сказала она Мариэлле. – Где эта директриса?

В разговоре хуже всего было то, что директриса все время старалась проявлять любезность, хотя то, что она говорила, звучало ужасно. Как выяснилось, замечательный сын Италы без всяких видимых причин набросился на своего товарища и, прежде чем учительница успела вмешаться, несколько раз ударил его фломастером в лицо. Мальчик рисковал потерять левый глаз.

– У Чече сейчас трудный период, – попыталась оправдать его Итала. – С детьми такое бывает.

– Синьора… Ваш сын уже не малыш. И подобные вспышки ярости случаются у него не впервые.

– Я не знала.

– Ваша свекровь ничего вам не рассказывала?

– Нет.

– Даже о том, что мы уже отстраняли его за злую шутку над учительницей?

– Какую шутку?

– Он положил какашки в карманы ее пальто.

Итала с трудом сдержалась, чтобы не закатить сцену в стиле Санте Локателли и не заорать, что ее сын – невинный ангелочек.

– Мне жаль, что он так плохо себя вел, но вот увидите – с сегодняшнего дня он станет как шелковый.

– На этот раз мы не уверены, что Чезаре стоит допускать к урокам. Его нужно показать детскому психологу. Об этом вы должны будете договориться с соцработником.

– Черт, он всего лишь ребенок! – рявкнула Итала. – Следите за тем, как вы сами с ним себя ведете!

– Синьора, не нужно так горячиться, – слегка испуганно сказала директриса. – Мы заботимся о благе вашего сына. Как бы то ни было, меня ждут дела…

Внезапно Итала вспомнила о встрече с Джадой, на которую уже страшно опоздала. Она села в машину и на полной скорости понеслась к факультету агрономии в надежде, что девушка ее дождется. Однако той уже не оказалось на месте. Итала решила позвонить ей во время ужина, а пока вернулась в зал периодики кремонской библиотеки, где оставалась до закрытия. Сосредоточившись на первой жертве, Карле, она искала связь с греблей, плаванием или хотя бы рекой По, но ничего не нашла. Девушка жила в провинции Брешиа и, возможно, в свободное от работы в пиццерии время предпочитала горные походы.

Впрочем, ее мать родилась в Кремоне, а дед был отставным флотским унтер-офицером… Итала знала, что звания и звездочки на погонах открывают все двери – даже в гребные клубы и с внуками на буксире.

В семь вечера Итала позвонила из таксофона во внутреннем дворике в справочную и узнала домашний номер Джады. Трубку взяла мать, и Итала, постаравшись омолодить свой голос, выдала себя за ее однокурсницу.

– Нет, она еще не вернулась. Послушай, если ее увидишь, скажи, чтобы немедленно позвонила! – с сильным бергамским акцентом сказала мать.

– А в котором часу она должна была вернуться?

– В два! Я вне себя от злости!

Итала до темноты слонялась по центру Кремоны, обошла скверы вокруг пьяцца Рома, а затем заглянула в галерею и аркаду, полные молодежи, распивающей пиво и светящиеся коктейли. Через час она не выдержала и снова позвонила Джаде. На сей раз на звонок ответил растерянный и взволнованный отец:

– Джада никогда так сильно не задерживалась. Если ты вдруг что-то знаешь…

Итала почувствовала себя как оглушенный боксер. Войдя в один из баров, где девушки в рваных джинсах вихляли бедрами под танцевальный хит «Jump Around» на взрывной громкости, она заказала граппу, чтобы взбодриться и унять дрожь в руках.

Затем она вернулась в Пьяченцу и ломиком разобрала пару метров паркета в спальне, открыв полость, забитую свернутыми пачками купюр, замотанных в пленку, и драгоценностей, которые она ни разу не носила. Там же лежала папка со свидетельствами о праве собственности на две квартиры в Риме, выданными на имя ее сына, распорядительницей которых являлась она, пистолет «вальтер П38» со сточенным серийным номером и запасная обойма. Разорвав и спалив в унитазе все бумаги, Итала переложила остальное в огромный чемодан, в том числе дискеты со своими заметками о монстре. Спустив тяжеленный чемодан на два лестничных пролета и вытащив его на улицу, она едва не столкнулась с Амато, который выходил из полицейского автомобиля, припаркованного бок о бок с ее машиной.

– Черт… ты сматываешься, – чуть слышно сказал он.

– Не говори глупостей, я просто навожу порядок. – Итала открыла багажник. – Помоги.

Амато погрузил чемодан в ее машину.

– Значит, всему конец?

– Чему «всему»?

– Ты ведь знаешь, я ради тебя готов хоть в огонь. Но у тебя что-то на уме. Ты волнуешься. Обычно это быстро проходит, однако в последние несколько дней ты сама не своя.

Итала вздохнула:

– Окунь жив и на свободе. Он похитил еще одну девушку.

– Кого?

– Долго объяснять. Сейчас я занята, но я в этом уверена.

– Ты не можешь этого знать.

– Но я знаю. Вчера я разговаривала с ней, и, вероятно, кто-то меня видел.

– Ты должна рассказать остальным.

– Ничего я не должна, – раздраженно отрезала Итала. – Я ценю твое мнение, но не воображай, будто можешь повлиять на мои решения, ладно?

– Да, Королева, – ответил Амато, но не своим обычным тоном; его слова прозвучали почти как насмешка. – И каково же твое решение?

– Пока что – не высовываться.

Итала оставила его на тротуаре и снова отправилась в Кремону. Остановившись перед въездом в город рядом с указателем, она закопала «вальтер» у обочины и положила сверху камень. «На всякий случай», – подумала она. Затем опять выехала на дорогу, добралась до дома, где жила раньше, и позвонила по домофону своей бывшей домработнице Анне.

Они давно не виделись, и Итала застала Анну за ужином – они с мужем ели тортеллини в бульоне. От запаха пищи Италу затошнило.

– Простите за беспокойство, мне нужно минутку поговорить с Анной.

– Не хотите остаться на ужин? – предложил муж.

– Нет-нет… Прости, Анна. – Итала вытащила ее из столовой в коридор и закрыла дверь. – Мне нужно, чтобы ты несколько дней подержала у себя этот чемодан.

Анна с подозрением посмотрела на него:

– Что там?

– Одежда. Никто не придет его искать, но, если что, сообщи, что я сказала тебе именно так. – Она показала ей замки на крючках. – Он заперт на ключ.

– Да его открыть – раз плюнуть…

– Но ты этого не сделаешь. – Итала, не слушая возражений, вложила ей в руку десять купюр по пятьдесят лир. – Считай это работой.

Анна все еще сомневалась, но доверяла Итале, и к тому же ей нужны были деньги.

– Как долго мне его хранить?

– Максимум месяц. Если я за ним не вернусь… – Итала вздохнула, – отнеси его моей свекрови. Ты же помнишь, где она живет?

– Да, в Кастельветро. Но вы меня тревожите.

– Тебе не о чем волноваться, – солгала Итала.

Вернувшись в Пьяченцу, она попыталась заснуть в своей перевернутой вверх дном спальне, но не смогла.

Отправившись в гостиную, она включила телевизор на канале, транслирующем гадания на картах Таро, просто чтобы заглушить неотвязный стук дятла. Итала двигалась машинально; связь между ней и Джадой казалась такой очевидной, что она задавалась вопросом, почему карабинеры еще не пришли ее арестовать. Впрочем, рациональная часть ума подсказывала, что это не так. Не факт, что исчезновение девушки вообще станут расследовать. Джада – совершеннолетняя, а значит, прежде чем кто-то убедится, что она не сбежала с бойфрендом, пройдет много дней, и даже после этого они не станут расшибаться в лепешку, чтобы ее найти. Пока не всплывет ее труп, она будет всего лишь сноской в служебных записях.

К тому моменту студенты, которые видели, как Итала разговаривает с Джадой перед входом на факультет, разнюхивает информацию в Конке или выдает себя за родственницу другой пропавшей, уже о ней забудут. Оставался отчет карабинеров, которые остановили ее после визита к Санте, но ни один магистрат не станет ее разыскивать. Единственной, кто мог бы подвести ее под монастырь, была Джада, однако через считаные дни она будет мертва. Монстр недолго продержит ее где-нибудь, одному Господу известно зачем, а потом задушит, сломав ей шею, и сбросит в воду – вероятно, в один из скрытых растительностью потоков, что лениво текут среди полей, пока не впадают в реку. Труп поплывет по течению, рыбы съедят глаза и другие мягкие ткани, камни раздробят кости, а вода мацерирует[304] кожу. Все улики, указывающие на монстра, будут уничтожены. И поскольку монстр мертв, никто его не заподозрит. Джада станет лишь первой жертвой его новой серии убийств, которая будет продолжаться, пока кто-то не свяжет факты воедино. А до тех пор она, Итала, и монстр могут спать спокойно.

Почему же тогда ей страшно закрыть глаза? Чего она боится – кошмаров или нечистой совести?

Гадалка перевернула карту Шута, что показалось Итале уместным.

Она оделась и поехала в Конку.

Полет. Наши дни31

Франческа уснула в доме брата в два часа ночи; в ушах у нее еще звучали басы диско-бара «Санта-Мария» и слова Джерри. От ее присутствия здесь не было никакого толку, но она надеялась, что так ее родственники будут чувствовать себя менее одинокими. Они попросили друзей и знакомых держаться подальше, потому что у карабинеров уже было достаточно дел и толпы посторонних только усложнили бы полицейским работу. Но она, Франческа, была частью семьи.

Через час ее разбудили крики Танкреда. Ничего не соображая, она выскочила из комнаты и обнаружила брата в конце коридора, в ванной при главной спальне. Он согнулся над Сандей, лежащей в пустой ванне из черного мрамора и завернутой в пропитанное кровью полотенце. «Вот он и убил ее», – подумала Франческа. Теперь эти двое крайне редко разговаривали друг с другом и почти постоянно ссорились.

– Тан! – закричала она. – Отпусти ее!

Танкред продолжал сжимать жену в объятиях.

– Вызывай «скорую», черт бы все побрал! Она перерезала себе вены!

Тут Франческа заметила на полу безопасную бритву. Сандей сломала ее, чтобы воспользоваться лезвиями.

– Скорее! – поторопил ее брат.

Вместо того чтобы искать телефон, Франческа открыла окно, выходящее в сад. На нем был старый рычажный замок – Танкред оставил «Утюг» таким, каким он задумывался в тридцатые годы. Франческа высунулась наружу. Куда запропастились эти проклятые полицейские?

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!

Наконец появились два карабинера с автоматами.

– Моя невестка ранена! – обратилась она к ним. – Ей нужна медицинская помощь!

Военные, схватившись за рации, бросились в дом, и Франческа бегом вернулась в ванную. Танкред по-прежнему прижимал полотенце к запястьям жены.

– Сандей, ты можешь говорить? – спросила Франческа, проверяя пульс на ее шее; сердцебиение было медленным и слабым.

Сколько крови… Брызги на стенах, лужа на полу. Даже по ее пижаме расплылось большое пятно. Франческа чувствовала влагу на коже. Карабинеры поднялись и на несколько секунд застыли как вкопанные, затем один из них помог Танкреду зажимать раны.

К счастью, через несколько минут прибыли медики и увезли Сандей в больницу Кремоны, подключив к капельнице с физраствором; Франческа и Танкред наспех оделись, чтобы последовать за ней. «Тесла» Франчески еще заряжалась, поэтому Танкред повез их на своей машине, бормоча оскорбления в адрес других водителей, которые ехали слишком медленно. Он злился на весь мир, но прежде всего на жену.

– Мы разыскиваем нашу дочь, а она устраивает этот цирк! – выкрикнул он, давя на гудок.

– Тан, что ты такое несешь?

– Если бы она и впрямь хотела покончить с собой, то порезала бы запястья вдоль. Но нет, она нанесла только два поперечных порезика. Бедняжке не хватает внимания… Боже упаси, чтобы дочь оказалась на первом месте.

– Твоей жене так же плохо, как и тебе! – взорвалась Франческа. – А ты без конца обвиняешь ее, что она не забрала Амалу с остановки!

– А что, забрала, что ли? – рявкнул Танкред.

– Это могло случиться в любой другой день! – сказала Франческа, понимая, что это не так, если для похитителя действительно важны даты.

Брат продолжал бубнить, злясь на весь мир.

– …Я с утра до вечера разъезжаю по клиентам, а она сидит за компьютером и ноет, что не может выдавить из себя ни одной гребаной строчки. Нет бы сделать что-то полезное.

– Тан, ты ведешь себя как последняя сволочь, – сказала Франческа. – Мне жаль говорить тебе это, тем более сейчас. Ты даже немного жалок.

– Не всем же быть такими идеальными, как ты. Но где, черт возьми, ты была, когда папа начал впадать в слабоумие? Я заботился о нем, а ты в лучшем случае прилетала на Рождество.

– Тан, ты же знаешь, моя жизнь проходила в Лондоне… – возразила Франческа.

– Да, пока ты не вернулась, чтобы заграбастать контору.

Франческа не верила своим ушам.

– Я не заграбастала контору. Я единственный юрист, оставшийся в семье.

Танкред замкнулся в угрюмом молчании, и оставшийся путь до больницы они проделали в тишине.

Сандей перелили плазму крови и сразу объявили вне опасности, но она избежала смерти буквально на волосок: еще до прибытия медиков с капельницей у нее случился гиповолемический шок. Франческа оставила брата в палате с врачом, убеждая себя, что Танкред наговорил ей гадостей только от горя и тревоги, но зная, что это не так. С тех пор как похитили Амалу, вся ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Она заехала к себе, чтобы принять душ, и, закутавшись в халат, уснула в кресле.

Ее разбудила домработница.

– Синьора! Я так волнуюсь за вашу племянницу, – сказала она со слезами на глазах.

Франческа, слишком обессиленная, чтобы утешать женщину, попросила приготовить ей плотный протеиновый завтрак, надеясь взбодриться.

Когда она одевалась, позвонили из конторы. Администраторша сообщила, что в приемной спит какой-то тип со сворой собак. На бродягу он не похож, но…

– Мне вызвать полицию?

– Не беспокойся, – ответила Франческа. – У нас назначена встреча.

Она повесила трубку и поспешно закончила одеваться, размышляя об этом мужчине, появившемся из ниоткуда, бывшем военном, который выглядел как фотомодель и знал то, чего ему не следовало знать. «Да еще это его хладнокровие…» – подумала она. Нет, он был не флегматичен, а эмоционально отстранен, как будто ему наплевать, что он делает – разрезает пса на операционном столе или ломает руку парню. Возможно, это оказывалось преимуществом в тяжелые времена, но Франческу от его невозмутимости бросало в дрожь. Позавтракав, она отправилась в контору и разбудила Джерри пинком туфли по ботинку.

– С добрым утром. Будьте любезны, в будущем ждите меня в моем кабинете. Не хочу, чтобы клиенты подумали, будто здесь живет какой-то гламурный панк.

– Кто-кто? – переспросил он, потягиваясь.

– Не важно. Собак можете оставить во дворе. Проводите его, пожалуйста, – велела она одному из сотрудников и подошла к столу Самуэле. – Пойдем, я должна тебе кое-кого представить.

– С удовольствием, если вы имеете в виду того красавчика с собаками.

– Его зовут Гершом Перетц или просто Джерри. Он израильский военный. Возможно, отставной.

– Он наш клиент?

– Нет. Когда я ездила в приют Софии Вулло, он предложил мне помощь, а потом свозил на увлекательную ночную экскурсию. – Франческа вкратце рассказала о том, что случилось в диско-баре «Санта-Мария». – Не знаю, что им движет, помимо охотничьего инстинкта. Но я решила, что мне это безразлично, если он может помочь.

– А вдруг он аферист?

– Он не просил ни гроша. Ну что, согласен с ним потолковать?

Самуэле выпрямился и сдвинул очки на нос, пытаясь изобразить решимость, что, впрочем, не особенно получилось, так как он продолжал говорить шепотом.

– Я знаю, что это будет стоить мне стажировки, но я отказываюсь.

– Ночью моя невестка перерезала себе вены, и мы чудом успели ее спасти, – сказала Франческа. – Обычно я не обсуждаю свою личную жизнь с коллегами, но хочу прояснить тебе ситуацию. Положение усугубляется с каждой минутой, и мне нужна вся возможная помощь. Однако, если ты хочешь умыть руки, я пойму, и это не отразится на твоей работе.

– Нет… – неуверенно промямлил Самуэле. – Я не хочу умыть руки, но…

– Хорошо. Пошли.

Джерри снова уснул в кабинете Франчески, но открыл глаза, когда они вошли.

– Вы страдаете нарколепсией? – спросила она.

– Я научился спать урывками. Это ваш доверенный человек?

– У нее не было особого выбора, – ответил Самуэле. – И по правде сказать, у меня тоже.

– Познакомьтесь с адвокатом Самуэле Оттино. Самуэле, это капитан Перетц, – сказала Франческа.

– Я в отставке, и зови меня Джерри. Мне хотелось бы кое-что систематизировать. У вас, случайно, не найдется маркерной доски?

Самуэле принес пластиковую доску и стирающиеся фломастеры, и Джерри четким почерком набросал список.

– Начнем с девушек, похищенных тридцать лет назад.

Мария Локателли – 30 мая

Карла Бономи – 2 июля

Женевьева Рейтано – 7 августа

Кристина Мадзини – 3 сентября

Джада Вольтолини – 26 сентября

– Напротив имен – даты похищений, – пояснил он, закончив.

– Простите, Джерри, но я не понимаю, что все это значит, – озадаченно сказала Франческа. – Кто такие эти Локателли и Вольтолини?

– Четырнадцатилетнюю Марию Локателли похитили, задушили и бросили в реку за год до Бономи. Джада Вольтолини исчезла вскоре после гибели Контини. Обе жили в деревне под названием Конка, в провинции Бергамо.

– Вы нашли еще трех девушек. А как насчет предыдущих? – спросила Франческа.

– К сожалению, мне было некогда углубляться в поиски. Серийные убийцы не останавливаются, пока их кто-нибудь не остановит. Кто-то, вернувшийся из-за границы или вышедший из тюрьмы… Однако перед вами не простые совпадения.

– Но с чего вы взяли, что эти девушки – жертвы Окуня?

– Способ убийства – обеих задушили. Возраст, обнаружение трупов в реках Ломбардии. Сомневаюсь, что в здешних краях одновременно орудовали два маньяка.

Самуэле сверился с подготовленной им базой данных с именами пропавших без вести:

– Марии Локателли здесь нет.

– Ее почти сразу нашли мертвой и никогда не объявляли пропавшей, – объяснил Джерри. – В убийстве обвинили отца, но до суда так и не дошло.

– А со второй что? – спросила Франческа.

– Нашли мертвой через неделю после исчезновения, – ответил Самуэле, вбив имя Вольтолини в поисковик. – Ей было восемнадцать. Монстр предпочитает девочек помладше, капитан.

– Джада была лучшей подругой Марии и собиралась дать показания в связи с ее исчезновением. Она нетипичная жертва вашего монстра и, вероятно, была убита им с целью самозащиты. Но думаю, вы уже обратили внимание на дату ее похищения.

– Та же, что и у Амалы, – проговорила Франческа.

Франческа отказывалась в это верить. Чем больше набиралось совпадений, тем отчаяннее она пыталась от них отмахнуться.

– Девушки пропадают каждый день, это ничего не доказывает.

– Джаду Вольтолини в детстве удочерили. Она была единственной чернокожей среди жертв. Не похоже на случайность, не правда ли?

Самуэле и Франческа переглянулись.

– А остальные? – спросил он.

Джерри приписал к списку еще пять имен.

Мария Локателли – 30 мая – Федерика Неджани

Карла Бономи – 2 июля – Аделаида Дука

Женевьева Рейтано – 7 августа – Вивиана Стратта

Кристина Мадзини – 3 сентября – София Вулло

Джада Вольтолини – 26 сентября – Амала Кавальканте

– Эти девочки действительно пропали, – подтвердил Самуэле, заглянув в базу данных. – Но никто никогда не говорил о похищениях.

– Неджани, как и Марии Локателли, было четырнадцать лет, и она тоже отставала в развитии, а Дука, как и Карла, работала официанткой в пиццерии. Стратта, как и Женевьева Рейтано, занималась греблей. Кристина и София ходили в один и тот же диско-бар. Джада, как и Амала, была черной. Это не совпадения, а закономерность.

– Как вам удалось добыть всю эту информацию, находясь в Израиле? – спросила Франческа, чувствуя, как ее напускная недоверчивость улетучивается.

– Вооружившись терпением. Кроме того, я слушал журналистов, которые занимались Окунем. Теперь, когда я прибыл в Италию, мне хотелось бы разузнать о пропавших побольше, но у нас нет времени. Предлагаю сосредоточиться на Марии и Джаде.

– Думаете, это может оказаться полезным? – спросила Франческа.

– Мария и Джада – аномалия в паттерне, обе родом из одной деревни, чего раньше никогда не случалось. К тому же они – первая и последняя жертвы тридцатилетней давности. Помимо них, мне не удалось найти других соответствий модусу Окуня, пока я не двинулся назад от момента похищения вашей племянницы. Но я нашел всего четыре.

Самуэле это показалось неубедительным.

– Адвокат Кавальканте рассказала мне, что, по мнению Контини, Кристину убил кто-то из ее друзей. Даже если предположить, что она встречалась с мужчинами постарше, сколько им могло быть лет? Двадцать? Двадцать два? – возразил он. – Получается, что когда он убил Марию, то был еще несовершеннолетним. Разве не странно?

– Сложно, но не странно, – ответил Джерри. – Социопаты и антисоциальные личности проявляют первые симптомы в детстве, а в подростковом возрасте уже обращаются к насилию.

– Вы еще и психиатр? – спросила Франческа.

– Знаток в этой области.

– Вы знаток в любой области…

– У меня было много времени на чтение, и это весьма полезно в моей сфере деятельности. Но если мы не ошибаемся насчет возраста Окуня и в момент убийства Марии он действительно был еще подростком, то она, скорее всего, стала его первой жертвой. И это убийство было импульсивным, – сказал Джерри. – До тех пор он сдерживал свои наклонности, но перед Марией не устоял. Он не искал ее, она сама подвернулась ему под руку.

– Но трупы, если можно так выразиться, нынешних девушек пока не найдены. Возможно, они еще живы… – вмешался Самуэле.

– Согласно заключениям судмедэкспертов, в прошлом он подолгу держал их в чистом помещении, кормил, не насиловал и не пытал, – сказала Франческа, сглотнув комок в горле. – Мы можем лишь надеяться, что так же он обходится и с Амалой.

– Единственное, что мы сейчас знаем о нем наверняка, – это что у него довольно серьезная проблема с нашествием насекомых, если, конечно, он по каким-то причинам не разводит ос. Но осы были и в фургоне, и на месте похищения Амалы, – заметил Джерри.

– Вы не знаете, играли ли осы какую-то роль в прошлом? – спросил Самуэле.

– Нет. Но у меня нет оригинальных протоколов вскрытий. Если на телах жертв и имелись следы осиных укусов, тем более полученных post mortem, то эта информация никогда не разглашалась.

– Я тоже впервые слышу об осах, – сказала Франческа. – Но меня больше интересует то, что вы сказали о Марии. По-вашему, она была первой жертвой.

– Да, – ответил Джерри. – Поэтому я хочу съездить в Конку. Если Мария – первая жертва, а Джада, тоже жившая в Конке, дружила с ней, то обе были знакомы с убийцей.

За потайной дверью спа-салона находилось царство ржавчины и пыли, принадлежащее Оресту. За чуланом, переоборудованным под операционную, располагалась большая комната, полная ржавых стиральных машин и сушилок с отложенным запуском восьмидесятых годов. Орест включил светодиодные полосы, прибитые к потолку, осветив гирлянды дохлых мух, увязших в паутине, неподвижных зеленых клопов на стене, умирающих тараканов на полу. Время от времени он прибирался, но навести здесь порядок было невозможно, к тому же по большому счету это не имело смысла. Орест проводил здесь всего несколько дней в году, и распыления инсектицида было достаточно, чтобы избавиться от большинства вредителей.

Светильники работали от литий-ионного аккумулятора размером с чемодан, который заряжался от солнечной панели, скрытой среди деревьев и замаскированной зеленой сеткой. Здесь находилось его маленькое царство, автономное и невидимое, – царство, о котором не знал никто, кроме него, спрятанное в складках мира.

Вопреки подозрениям Амалы видеокамеры в этой тюрьме отсутствовали – энергопотребление было бы слишком высоким. Поэтому Орест и проделал всюду отверстия. Замаскированные буквами и лицами моделей на плакатах, развешанных на стенах, отверстия окружали все пространство, где была заключена Амала, и с другой стороны выходили в ящики, похожие на первые фотоаппараты, с черным полотном, не пропускающим свет, когда Орест их открывал. Он поднял одно из них, чтобы заглянуть внутрь: Амала сидела на матрасе, массируя лопатку.

Орест надеялся, что осложнений не возникнет, однако, хотя он использовал лучшую хирургическую сталь и титановые винты, рана воспалилась. Оставалось недолго, иначе он провел бы еще одну операцию, но сейчас это было бессмысленно. Девушка будет достаточно здорова для его целей.

Орест опустил шторку. Как и всегда, когда приходилось покидать убежище, он боялся, что в его отсутствие что-то случится. Но новость по радио ударила его, подобно электрическому разряду. Он оставлял приемник на низкой громкости на всю ночь, и шепот радио проникал в его сны, только если передавали нечто способное его заинтересовать. На этот раз так и случилось. Он должен выйти. Должен увидеть все своими глазами.

Орест надел куртку, вышел и сел в свой «эйпкар-150»[305], спрятанный среди деревьев. Ездить на нем по шоссе было нельзя, но этот скутер обладал надежностью и сливался с тысячами других местных автомобилей всевозможных мощностей и цветов. Других транспортных средств у Ореста не имелось. Если он нуждался в автомобиле для чего-то особенного, то брал его напрокат.

Дорога до старого кладбища заняла час. Перед входом был припаркован патрульный автомобиль, и Орест проехал до ближайшей рощи, где достал из-под сиденья охотничий бинокль, чтобы заглянуть за ворота. Хотя он и не разглядел точное место, где оставил фургон, было ясно: пожар, опаливший ограду, начался именно оттуда. Трава и кустарник обуглились, пара статуй покрылись копотью. «Полиция не сжигает улики», – подумал Орест. Это послание для него.

Оно значило: Берегись, я иду.

Оно значило: Так сгоришь и ты.

Реальность взорвалась, небеса превратились в экран, на который проецировалась жизнь Ореста, одно мучительное мгновение за другим. С высоты посыпались осы, и Орест с воплем провалился в свой личный ад.

Брату Джады принадлежало сельскохозяйственное предприятие неподалеку от Конки, в долине Вал-Серина. Франческа и Джерри отправились туда на «вольво», поскольку Франческа не испытывала ни малейшего желания возить в своей «тесле» стаю собак. Перед тем как они загрузились в машину, Самуэле незаметно сфотографировал Джерри и одного из его псов, на чьем единственном ухе красовалось странное клеймо. Оно могло оказаться как кличкой, так и идентификационным номером, но походило на иврит, и Самуэле понятия не имел, что оно означает. Однако он знал, у кого навести справки.

Джерри вручил Франческе мягкую сумку с металлизированной подкладкой, похожую на чехол для компьютера.

– Положите сюда свой мобильник и другие электронные устройства. Сумка изолирует радиоволны.

Франческа повиновалась.

– Вам не кажется, что это чересчур?

– Я пока не знаю, кто ваш монстр, но предпочитаю не оставлять следов, которые сможет перехватить специалист.

– Он не мой монстр.

– Это чтобы отличить его от других… Вы, итальянцы, даете серийным убийцам очень банальные прозвища: Флорентийский монстр, Монстр из Фолиньо[306], Речной монстр… – Они сели в машину, и Джерри, мягко тронув ее с места, продолжил движение на крейсерской скорости. – Дорогу знаете?

– Без помощи «Гугла» – нет.

– У меня есть карта, но вам придется побыть штурманом. – Он протянул ей еще запечатанную карту.

– Неужели вы не выучили ее наизусть? – с иронией спросила Франческа.

– Не хотел засорять память.

Франческа повозилась с целлофановой пленкой.

– Монстра прозвали Окунем, или, на кремонском диалекте, Букалоном. Это зубастая рыба с большой пастью, – пояснила она.

– Вероятно, форелевый окунь.

– А, так вы еще и ихтиолог?

– Просто немного изучал водных обитателей. Что ж, будем называть его Окунем. Что скажете брату Джады?

– Пока не решила. Что-нибудь посоветуете?

Джерри откинул челку.

– Надавите на эмоции. Мол, вы чувствуете близость к людям, чей родственник пропал без вести. Скажите что-нибудь вроде: «Нет ничего ужаснее, чем пребывать в неизвестности о судьбе наших близких».

Франческа покосилась на него с отвращением:

– Можете мне поверить, это действительно ужасно.

– Значит, это сработает. Куда мне ехать?

Франческа развернула карту и принялась неуверенно подсказывать направление, пока они не оказались среди лесов и возделанных полей, где уже пробивались зеленые ростки кукурузы. Джерри вел машину очень спокойно, не превышая скорости и останавливаясь на желтых светофорах. Несколько раз он сворачивал не туда и возвращался обратно. Хотя Франческа этого и не замечала, из Кремоны за ними, сменяя друг друга, следовали мотоцикл и два автомобиля, и Джерри хотел убедиться, что они доберутся до места назначения вместе с ним.

Повернув к въезду на предприятие Вольтолини, он увидел в зеркало заднего вида, как преследователи проехали мимо по главной дороге. Они проверят обе стороны дороги, чтобы быть уверенными, что не потеряют Франческу со спутником, когда те будут возвращаться. Разумеется, при условии, что Джерри им это позволит, а это не входило в его намерения.

Когда они вылезли из машины, им навстречу вышел Паоло Вольтолини. Брат Джады разменял пятый десяток; этот лысый мужчина, обладавший мускулистым телосложением и выдубленной солнцем кожей, напоминал ковбоя. Когда они шли к офисам по лабиринту бетонных складов и стальных силосных башен, он указал на окрестные поля.

– Это не та кукуруза, которая растет у вас, – с сильным северным акцентом сообщил он. – Она называется «крестоносец». В семнадцатом веке мы были первыми в долине, кто начал ее выращивать, а затем она выродилась. Мы проделали огромную работу, чтобы восстановить сорт.

В его голосе звучала гордость. Всюду висели сухие початки, и Паоло взял один из них. Зерновки были более янтарными и заостренными, чем у классической кукурузы.

– Теперь это превосходный продукт… Вы любите поленту, госпожа адвокат? – осведомился он.

– Да, время от времени… – ответила Франческа.

– В таком случае я подарю вам мешок муки. Напомните потом. И вам тоже, синьор… – Он вопросительно взглянул на Джерри.

– Джерри. Благодарю. Полента – мое любимое итальянское блюдо.

– Потому что вы араб, верно? Я понял по акценту.

– Салам алейкум.

Офис представлял собой квадратный сборный дом, охраняемый цепными овчарками, которые зашлись неистовым лаем, когда Франческа и двое мужчин проходили мимо со стаей. Собаки Джерри держались вокруг него, и ни одна из них даже ухом не повела в сторону цепной охраны.

– Вы хорошо их выдрессировали, – заметил Вольтолини. – Хотя, судя по их шрамам, они учились на собственном горьком опыте.

– Эти раны нанесли им не собаки, – произнес Джерри.

Он наклонился к истекающей слюной маремма-абруццкой овчарке, рвущейся с цепи.

– Осторожно, укусит! – встревоженно предостерег Паоло.

Франческа уже видела своего спутника с растерзанным лицом, но овчарка тут же перестала рычать, и Джерри погладил ее по голове, заставив радостно завилять обрубком хвоста.

– Я оставлю вас двоих поговорить, ладно? Если синьор Вольтолини не возражает, я устрою себе небольшой обзорный тур.

– Конечно, пожалуйста, – ответил Паоло, который немного огорчился, увидев, что его чемпиона так легко приручить. И обратился к Франческе: – Ваш друг – своеобразный человек.

– Никогда не замечала… – отозвалась она.

Вольтолини провел ее в свой кабинет, обставленный старой фермерской мебелью. На стенах висели фотографии кукурузных полей, портрет папы Иоанна, старинное ярмо и маленький алтарь с фотографией Джады и электрической свечой. Девушка так походила на Амалу, что у Франчески сжалось сердце. Вольтолини объяснил, что Джаду удочерили в двухлетнем возрасте, но она так и не смогла вписаться в окружение из-за цвета своей кожи. Когда она пропала, злые языки даже утверждали, будто она сбежала с каким-нибудь марокканцем.

– Мы, ее семья, не сомневались, что с ней что-то случилось, но она была совершеннолетней, и карабинеры ограничились рассылкой ориентировки.

– И как вы поступили?

– Сели в машину и поехали в Кремону, затем на вокзал… Наматывали круги по окрестностям, пока через несколько дней после наводнения не обнаружилось ее тело. – Вольтолини повертел в пальцах ручку с эмблемой агросеменной компании. – Послушайте, по правде говоря, когда мне позвонили из вашей конторы, я ничего не знал, но потом поискал ваше имя в Интернете и прочел о вашей племяннице. Я хотел сказать вам, что мне очень жаль.

– Спасибо.

– Но мне хотелось бы знать, какое отношение это имеет к моей сестре.

Франческа вспомнила слова Джерри.

– Я общалась с людьми, пережившими опыт, подобный моему. Чтобы… не знаю… как-то уложить все это в голове. Мы до сих пор не получили об Амале никаких вестей, а ведь нет ничего хуже ожидания, – слегка стыдясь, ответила она.

– В нашем случае ожидание длилось десять дней, которые показались нам вечностью. И к сожалению, закончилось оно плохо. – Он улыбнулся. – Но я уверен, что вам и вашей семье повезет больше.

– Надеюсь, что так и произойдет. Еще раз спасибо.

– Не благодарите. Можете спрашивать о чем пожелаете. Я к вашим услугам.

Пока Франческа слушала откровения Вольтолини, Джерри, принюхиваясь, пересек просторный двор. Сквозь пыльный душок зерна пробивался аромат дикорастущего тимьяна и едва уловимые запахи хвои и стоячей воды, доносившиеся с гор, чьи склоны виднелись за плоскими крышами. Его поразило, как сильно меняется итальянский пейзаж всего за несколько километров. Он этого не помнил.

Он притворился, что его заинтересовала погрузка и разгрузка мешков на конвейере, а затем приблизился к одной из стальных силосных башен на краю участка. Миновав двоих работников, заменяющих дырявую сетку ограждения, он ловко поднырнул под предохранительные обручи внешней лестницы силоса. Мем попытался удержать его, вцепившись в его штанину, но Джерри быстро высвободился и взобрался по перекладинам. Силос, разогретый солнцем, отражающимся от оцинкованной стальной стены, составлял в высоту около десяти метров. Лестница проходила по скатной крыше и достигала горизонтальной воронки, соединенной с трубами, по которым кукуруза ссыпалась в погрузочный бункер. Джерри подошел к ней и высунулся, чтобы окинуть взглядом дорогу, которая просматривалась оттуда целиком. Преследовавший их мотоцикл был припаркован на травянистой обочине одного из перекрестков. Водитель стоял рядом со шлемом в руке.

Спустившись на землю, Джерри очутился лицом к лицу с двумя работниками, дожидавшимися его рядом со стаей. Старший иронически захлопал в ладоши:

– Ну молодец. У кого были бы проблемы, если бы ты сломал шею, а?

– Я друг Паоло Вольтолини. Он дал мне разрешение. У вас есть скотч?

Скотч нашелся. Джерри велел собакам оставаться на месте, затем двинулся в сторону офисов, повернул к противоположному краю участка и с помощью груды мешков и ветки дерева перелез через ограду.

Поля были только что политы, и Джерри не рискнул идти через них. Обойдя предприятие по периметру, он вышел на тропинку, утрамбованную тракторами. Донимаемый оводами и весь покрытый землей и грязью, он поднялся на высоту дороги.

Остановившись на обочине, он обмотал руки скотчем, затем под прикрытием кустов ежевики и сплошного потока грузовиков над головой приблизился к мотоциклисту. Джерри никогда раньше не видел этого человека, но мотоциклист мог бы сойти за родственника того наемника, которого он нейтрализовал на кладбище: тот же возраст – около тридцати, – мощные плечи и коротко остриженная борода. Дождавшись подходящего интервала между проезжающими грузовиками, Джерри выпрыгнул из своего укрытия. Мотоциклист увидел его, но Джерри обрушил на него регбийный удар плечом, прежде чем тот успел среагировать. Мужчина был крупнее Джерри, но потерял равновесие и, сцепившись с ним, навзничь упал в кювет.

При падении Джерри выхватил его шлем. Он подмял мужчину под себя и бил шлемом в лицо, пока тот не перестал брыкаться, а затем перевернул на бок, чтобы он не задохнулся, и быстро обыскал. При нем не оказалось ни оружия, ни даже удостоверения «Цапли», поэтому Джерри ограничился тем, что забрал его водительские права.

– У меня собирается целая коллекция ваших документов, – заметил он.

– Ублюдок, я заявлю на тебя в полицию за нападение, – проговорил мотоциклист, сплюнув кровь.

– Твоему шефу это не понравится.

Наемник продолжал отплевываться грязью и кровью.

– Я не знаю, о чем, черт возьми, ты говоришь.

– Ничего. Ты оперативник низкого уровня и не знаешь ни хрена по определению. – Джерри поудобнее устроился на его спине. – Передай это сообщение тому, кто выше тебя по рангу: я хочу встретиться с вашим клиентом. Может быть, мы придем к соглашению о ненападении, может быть, и нет, но попытаться стоит. А пока советую тебе сменить работу.

– Ты не с тем связался, урод.

Джерри ударил его кулаком по затылку:

– Я знаю, как тебя зовут. Если еще раз сядешь мне на хвост, я отрублю тебе обе руки, и тебе придется держаться за руль зубами. – Он сунул ему в карман визитку. – Звонок примет автоответчик, и ваш клиент сможет назначить мне встречу, где и когда захочет. Но ты больше не попадайся мне.

Он отпустил мотоциклиста, и тот, наполовину ослепленный кровью, поднялся на колени:

– Скотина. Клянусь, ты мне еще заплатишь.

– А ты упрямый.

Джерри, подтолкнув мотоцикл ботинком, опрокинул его в кювет на ноги мотоциклисту. Мужчина потерял сознание, услышав треск своих ломающихся костей.

После того как Амала забрала записку, ей наконец удалось уснуть. Однако ночью у нее подскочила температура, и она проснулась настолько мокрой, что повязка отклеилась от раны. Марля воняла и была испачкана гноем. Пока она спала, Орест оставил ей молоко и печенье на обычном картонном подносе, и Амала заставила себя поесть. Плохо, что она не заметила его прихода: нужно оставаться начеку, даже если она чувствует себя так, будто ее побили палками.

Не беги.

Определенно, это было не то послание, которое она ожидала найти. Сначала крик, потом угроза. Да еще эта вонь…

Потайная дверь скрипнула, и через несколько секунд появился Орест. Он казался возбужденным или воодушевленным, хотя Амала не могла угадать выражение его лица, скрытого неизменной маской. От него воняло потом.

– Как ты? – рассеянно спросил он. – Поспала? Поела?

– Да. Но спина не заживает.

– Наберись терпения. Хочешь, я посмотрю?

Его голос звучал гораздо мягче, чем обычно, как будто он был чем-то доволен.

– Нет-нет. Спасибо.

Вопреки ее ожиданиям Орест не стал настаивать, а прислонился к одному из бетонных столбов, уставившись в пустоту.

Амала улыбнулась, подавляя гнев:

– Прости, если я вчера тебя разозлила.

– Все еще пытаешься втереться ко мне в друзья? – Орест снова заговорил своим привычным тоном.

– Нет. Я поняла, что мы никогда не подружимся, верно?

– Верно.

– Для тебя я всего лишь средство для чего-то еще.

– Верно.

– Значит, ты не сердишься, не ненавидишь меня и все такое.

– Снова верно. Три из трех.

– Раз ты потом меня отпустишь, мне незачем пытаться сбежать, рискуя тебя разозлить.

– И?

– Тогда, я думаю, ты мог бы отцепить трос. Клянусь, я не сбегу.

Орест улыбнулся под грязной маской:

– А ты настоящая хитрюга. Хотел бы я тебе верить. Как насчет курятины на ужин? С гарниром из картошки. Жареной, но не во фритюре. Ты еще не до конца поправилась.

К горлу Амалы подкатил комок отчаяния.

– Но почему именно я? Ты ведь не случайно меня выбрал?

– Да. Ты идеальная приманка.

Франческа нашла Джерри на краю рампы склада, с шишкой на лбу и в грязной одежде. Как всегда, его окружали собаки.

– Вы извалялись в поле? – спросила она.

– Всего лишь прогулялся.

В багажнике у Джерри хранилась сменная одежда, практически неотличимая от той, в которой он ходил раньше: вылинявшие джинсы, потрепанная футболка. У него было прекрасное телосложение, кожу отмечали несколько шрамов.

– Ни одной татуировки вашей огневой группы? – поинтересовалась Франческа.

– Татуировки – особая примета, что при моей работе крайне нежелательно. Что рассказал Вольтолини?

– О Марии Локателли – почти ничего. Вольтолини был с ней знаком. По его словам, она была правильной девочкой, не слишком смышленой и очень религиозной. Я не спрашивала его напрямую, но он никогда не связывал смерть Марии с исчезновением своей сестры. Однако расследование гибели Джады фактически и не начиналось. Следователи решили, что с ней произошел несчастный случай во время наводнения, и посчитали излишним выяснять, где она находилась перед смертью. Из нового я узнала от него лишь то, что в день исчезновения Джаду видели перед входом на факультет агрономии. Она выглядела нервной, а на обратный поезд до Бергамо так и не села.

– У нее был парень?

– По словам ее брата, нет. В последний раз она встречалась с мальчиком еще в школе.

Джерри бросил грязную одежду в багажник.

– Вы взяли у него номер этого типа?

– Естественно.

– Вы великолепная помощница.

– Я никогда не могу понять, говорите ли вы всерьез.

Джорджо Печис назначил им встречу через час, потому что работал в муниципалитете и должен был закончить смену. Он ждал под часами на площади с видом на реку. Это был пятидесятилетний мужчина среднего роста в бежевом костюме.

– Вот он, наш человек, – сказал Джерри. – Только он не наш.

– Вы так полагаете из-за телосложения?

– Это по всему видно. Он и мухи не обидит.

Джерри прорвал оборону этого человека, как папиросную бумагу, приняв личность журналиста израильского телеканала. Через минуту они уже стали закадычными друзьями, а через пять едва ли не братались кровью. Они даже поспорили за честь оплатить спритц, и догадаться, что Джерри ломает комедию, было невозможно.

Они втроем отправились поговорить в бар со столиками, расставленными на обрыве над рекой.

– Мы были вместе два года, с девятого по одиннадцатый класс, – рассказал Джорджо, когда официант поставил перед ними коктейли и мисочку чипсов. – Не говорите моей жене, но Джада была моей самой красивой девушкой. И я был у нее первым.

– В чем же состоял секрет твоей неотразимости? – с заговорщицкой улыбкой спросил Джерри.

– В отсутствии конкуренции. – рассмеялся Джорджо; Джерри сделал то же самое, и Франческа вздрогнула. – Парни, может, и не прочь были к ней подкатить, но стеснялись показываться с ней на люди. Потому что она была черной. А для меня это не имело значения.

– Почему же вы тогда расстались?

– Она узнала, что я завел другую. В общем, мы же были детьми – такое случается. Но, Джерри, разве мы не должны вести запись?

– Я должен приехать с камерами, но сперва мне нужно решить, как выстроить интервью. Это всего лишь предварительная встреча. Верно, Франческа?

– Верно, – поспешно подтвердила она. – Вы с ней продолжали общаться?

– Нет, но несколько раз случайно сталкивались на улице и болтали. Мы остались если не друзьями, то в хороших отношениях.

– Она с кем-то встречалась? – спросила Франческа.

– Не знаю, чем она занималась в Кремоне, но я ни с кем ее не видел. Джада всегда была довольно замкнутой, с головой уходила в книжки и комиксы. В детстве она дружила с девочкой по имени Мария. Потом надолго увлеклась скаутингом и состояла в скаутах до самой смерти.

– Мне говорили, что перед смертью она на несколько дней исчезла. С кем она могла их провести?

– Это настоящая загадка, потому что никто из ее знакомых не знает, куда она тогда уехала. Лично я думаю, что Джада собиралась сбежать из дома. Она была здесь единственной черной, знаешь, как это тяжело? Это и сейчас так, но представь, каково было тридцать лет назад.

– А эта Мария, о которой ты упомянул… У тебя есть ее адрес? – осведомился Джерри со своим обычным беззастенчивым выражением лица.

– К сожалению, она умерла. Ее убил маньяк, которого так и не поймали.

– Серьезно?

– Пойдемте, я покажу вам, где это случилось, отсюда недалеко. Может, вы и там захотите поснимать.

Они последовали за ним в верхнюю часть деревни, где бетонная эстакада пересекала ручей, который протекал в узком каменистом ущелье, покрытом растительностью, десятью метрами ниже. Отдельные заводи были затянуты ряской.

– Марию нашли в одной из этих заводей, – сказал Джорджо, указывая пальцем. – Дно здесь илистое и похоже на зыбучий песок; возможно, тот, кто сбросил ее туда, надеялся, что тело затонет. Раньше тут был старый мост с низкими перилами, и сбросить с него человека ничего не стоило.

– Значит, убийцу так и не нашли? – спросил Джерри.

– Говорили, что ее убил отец, но это чушь. Никто из нас, ребят, в это не верил. Но в мои времена взрослые ничего не понимали.

– А что думали вы, ребята? – спросила Франческа.

– У каждого была своя теория, в том числе о монстрах и серийных убийцах. О том, что происходит в Конке, ходило много слухов, почти все ложные, но, когда мы выезжали из деревни, кто-нибудь всегда издевался над нами и обзывал маньяками. – Джорджо указал за другую часть моста. – Мария и ее отец жили вон в том доме. Рядом находилась ферма моих родителей, которые в те времена были еще живы. Наводнение снесло все, и им пришлось отстраиваться заново.

– А что сталось с отцом Марии?

– Считается, что он пропал без вести при наводнении. Но, как по мне, его тоже убили.

– Почему вы так думаете? – спросила Франческа.

– Потому что все его ненавидели. После того как пропала Джада, толпа местных заявилась к нему домой в полном убеждении, что это тоже его рук дело. К счастью, прежде чем его успели линчевать, вмешалась какая-то женщина из полиции.

Алеф завыла. Франческа обернулась на Джерри и увидела, что тот впился в Джорджо прожигающим взглядом.

– Что за женщина? – спросил Джерри.

– Не знаю. Меня там не было. Но все говорили, что она была южанкой. А самое странное, что после этого ее тоже никто не видел.

Как только Джорджо исчерпал свою полезность, Джерри самоустранился из беседы с той же скоростью, с какой набился ему в друзья.

Франческа обнаружила, что он изучает пластиковый стенд, висящий у входа в церковь.

– Следующая остановка, – сказал он, указывая на одно из объявлений.

Скауты Конки собирались в семь часов вечера каждые два дня, и сегодня намечалось очередное собрание.

Франческа увидела, как Джерри снова преобразился, и ее, как и прежде, заворожила его непринужденность. Из израильского журналиста он перевоплотился в автора подкаста, посвященного католическому меньшинству Иерусалима. Ошеломленный его пылким рассказом сначала о Риме, а затем о латинском патриархате, дон Филиппо – тучный, поминутно краснеющий сорокалетний священник – поручил свору псов заботам дюжины подростков и ответил на вопросы Джерри о повзрослевших скаутах, которые продолжали посещать приход. Узнав, что Джерри собирается снимать для подкаста сюжет о трагически погибшей примерной девочке из Конки, имевшей дальнюю родню в Израиле, он согласился созвать их на срочную встречу. Помимо прочего, он был страстным любителем детективов.

Вместе со священником и пятью бывшими скаутами они устроились за уличными столиками табачной лавки поблизости от церкви. Франческа смущенно наблюдала, как Джерри задает вопросы о вещах, которые уже знает, и притворяется, будто делает записи в блокноте.

– Неужели, когда синьорина Джада пропала, вам не пришло в голову, что кто-то мог ей навредить? Возможно, даже один из вас? – спросил он, когда они достаточно разогрелись.

Все покачали головой.

– Во-первых, никто из нас на такое не способен, а во-вторых, мы все были дома с родителями, – ответил Этторе, усатый пятидесятилетний учитель начальных классов. – Мы столько об этом говорили, что точно уверены.

– У вас нет предположений, где она была до того, как упала в реку? Может, с кем-то из одноклассников?

Владелец магазина хозтоваров Анджело, бывший лидер скаутов, покачал головой:

– Никто из тех, с кем мы говорили, ничего об этом не знал. Парня у нее не было, и она никогда не уезжала из дома. Поэтому мы все были уверены, что кто-то причинил ей зло.

– Локателли.

– Нет. Не он, а кто-то посторонний.

– Значит, ее ни с кем не видели и в ту ночь, когда она пропала, не случилось ничего странного?

Все пятеро обменялись взглядами. Слово взяла Нина, единственная присутствующая женщина. Она была владелицей табачной лавки, где они сидели.

– Мы не знаем, сделала ли это Джада, но примерно в то же время кто-то проник в штаб и украл все летные и охотничьи тетради за восемьдесят шестой год. Если мне не изменяет память, сначала исчезла тетрадь Джады, а потом и остальные.

Франческа и Джерри переглянулись: это был год смерти Марии.

Когда пришла пора прощаться, Джерри снова ускользнул, предоставив Франческе благодарить всех за помощь. Последним ушел Анджело, пятидесятилетний лысеющий толстяк.

– Вижу, вы тоже заметили совпадение, – сказал он напоследок.

– Какое?

– Восемьдесят шестой год. Мы все думаем одинаково, хотя остальным и не хватает смелости сказать это вслух. Сначала Мария, потом Джада. Мы уверены, что их убил один и тот же человек.

– Но зачем ему было красть тетради?

– Чтобы оставить свою «подпись». Кто знает, как он развлекался за нашей спиной.

На смотровой площадке на фоне заката Джерри заканчивал телефонный разговор на иврите; там его и нашла Франческа. Попрощавшись с неким Иммануилом, он вернул мобильник прохожему и подбежал к ней, ведя за собой стаю.

– Срочный звонок? – спросила Франческа.

– Я отдал на экспертизу фильтр фургона, в котором похитили Амалу, и мне сообщили результаты…

– Простите, фильтр фургона?

– Да, я вытащил его, перед тем как сжечь фургон. И правильно сделал, – по крайней мере, он не сгорел вместе со всем остальным.

– Когда же вы собирались мне об этом сообщить?

– Я говорю вам сейчас.

– Если вы хотите, чтобы мы и дальше ладили, прошу вас делиться со мной всей информацией, которая касается похищения моей племянницы. Кому вы отдали фильтр?

– В лабораторию моих знакомых. Во время военной службы я завел некоторые контакты, а теми, которых мне не хватало, обзавелся перед отъездом в Италию.

– Вы точно не из «Моссада»?

– Не обязательно служить в «Моссаде», чтобы иметь связи. Знаете, что такое Asphodelus albus?

– Белый асфоделус… Кажется, какое-то растение.

– Верно. В фильтре нашли следы Asphodelus albus, произрастающего только в Южных Альпах. Иначе говоря, в здешних краях. Кроме того, в фильтре обнаружили Veratrum nigrum[307], болотное растение, итальянское название которого я забыл, и кукурузу так называемого древнего сорта, который они не смогли идентифицировать, но мы можем себе представить.

– Зубовидная… – Франческа побледнела, когда поняла, что это значит. – Постойте, постойте… Он мог просто угнать фургон где-то поблизости…

– Вы можете выяснить это через своих знакомых, и я прошу вас сделать это.

– По-вашему, Амала находится в этих краях? – спросила Франческа. От волнения у нее перехватило дыхание.

– «Эти края» охватывают территорию площадью тридцать пять квадратных километров, на которой проживают сто тысяч человек.

– Полицейские могли бы обыскать местность.

– Они не могут изолировать всю долину. Вдобавок, даже если им хватит сотрудников и ваша племянница действительно окажется здесь, монстр может убить ее, прежде чем его схватят.

– Когда я думаю, что она совсем рядом…

– Франческа, мы должны действовать наверняка. Это единственный путь. Вернемся к фильтру: в нем обнаружены также фрагменты ос, все тех же шершней-мандаринов, которых я уже находил ранее. Это единственное, чего не должно быть в здешних краях. В итальянском климате они не выживают подолгу, но развелись в убежище монстра. Хотел бы я знать, почему он их не истребил…

– Потому что он псих! – Франческа изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Возможно, он не только имеет поблизости убежище, но и живет. Если он убил Марию, когда был подростком, то, возможно, даже родился здесь.

– Нет. Когда мы сюда приехали, я надеялся, что он из местных, но теперь понял, что это не так.

– На каких основаниях?

– Никто из тех, с кем мы говорили, не упоминал ни о каком странном или чудаковатом пареньке. В деревнях все суют нос в чужие дела и навешивают друг на друга ярлыки. Хорошие, плохие, чокнутые…

– Вы говорите по собственному опыту?

Джерри странно посмотрел на нее, и Франческа спросила себя, уж не попало ли ее предположение в цель. Возможно, его и самого когда-то считали деревенским сумасшедшим.

– Мы мало что знаем об Окуне наверняка, – наконец сказал он, оставив ее вопрос без ответа. – Во-первых, он мужчина. Во-вторых, он страдает от расстройства личности, которое вызывает у него агрессию по отношению к девушкам. Даже если он старался держать себя в руках, в подростковом возрасте у него, без сомнения, случались эпизоды агрессии или неадекватного поведения. Даже у самых приспособленных психопатов уходят годы, чтобы научиться подражать окружающим. Такой человек должен был стать главным подозреваемым в убийстве Марии, однако единственным претендентом на роль злодея оказался Локателли.

Они направились к машине.

– А вдруг девочку убил он? – спросила Франческа. – Может быть, он воспользовался наводнением, чтобы замести следы.

– Когда погибли вторая и третья жертвы Окуня, он находился в тюрьме по обвинению в убийстве дочери. К тому же после его исчезновения полицейские безрезультатно пытались разыскать его в связи с неуплатой налогов.

Франческа остановилась, вынуждая спутника сделать то же самое.

– Мне кажется странным, что вам удалось раздобыть все эти сведения за несколько дней, которые прошли после похищения Амалы.

– Я такого не говорил.

– Как давно вы занимаетесь Окунем?

– Я узнал о его существовании два года назад.

– А почему вы не пытались найти его раньше?

– Я не был уверен, что он еще жив. Единственный способ узнать это наверняка – дождаться, пока он похитит очередную девушку. – Джерри сочувственно улыбнулся. – Мне жаль, что ею оказалась ваша племянница.

Все утро Амала листала на матрасе новые старые книги, оставленные ей Орестом. Но не читала, а украдкой отрывала клочки страниц. В одной рассказывалось о безупречном камердинере Дживсе[308], другая – сборник рассказов Герберта Уэллса: это был единственный автор, о котором она слышала, то ли в школе, то ли в соцсетях. Сборник был обернут в картонную защитную обложку, а внутри стояла полустертая печать какой-то организации с символом, похожим на трилистник.

Ее мысли снова обратились к девушке из уборной. Или это мужчина? Амала была уверена, что это такая же пленница, как и она сама, но не знала, похищает ли Орест взрослых. Возможно, возраст для него не имеет значения. Однако, кто бы это ни был, он уже не мог даже говорить; кто знает, что Орест с ним – или с ней – сделал. И в любом случае в записке мог заключаться другой смысл, а не тот, о котором она сперва подумала. Возможно, записка означала «Не беги, потому что я тебя поймаю», или «Не беги, потому что Орест – хороший человек», или «Не беги этим путем, потому что здесь высокая вода и ты утонешь». Нужно в этом разобраться. Амала составила новое послание, используя более быструю систему. Вместо того чтобы вырывать и приклеивать отдельные буквы, она подыскала подходящие слова. Результат получился понятным, хотя и немного нелепым:

Амала взяла антисептическую мазь, смену белья и чистые повязки и потащилась в туалет, изучая каждый сантиметр пути. Сквозь вентиляционные отверстия проникали косые лучи солнца, что позволяло до мелочей рассмотреть стены, особенно надписи, которые проступили под плакатами. Там, где они отходили от стен, просматривалось множество слоев – плакаты были наклеены один поверх другого. «Скольких девушек он здесь держал?» – подумала она.

Направляющие были сплошь исцарапаны, а это означало, что кто-то уже проходил здесь до нее, но скрытых надписей она не нашла.

Амала заперлась в туалете и промывала рану водой, пока зубы не застучали от холода. Когда она вытерлась, бумажное полотенце окрасилось в бледно-розовый цвет. Боль стала не такой острой, как вначале, но на ощупь плоть вокруг раны казалась более дряблой, а при надавливании на кожу пальцы не встречали сопротивления, как будто под ней ничего не было. «Я гнию изнутри, как червивое яблоко», – подумала Амала.

Резкое зловоние собачьего корма, оставленного на солнце, исходило теперь не только от ее лопатки, но и от белья, даже от дыхания. Нанеся мазь, она нагнулась и закрепила марлю пластырем над грудью. Затем опустилась на колени и повернула чашу унитаза – действие, которое теперь удавалось ей легко.

Она вытащила из трусов новую нейлоновую нить, оторванную от рубашки, привязала к ней записку и кусок хозяйственного мыла и бросила вниз. Трех попыток хватило, чтобы попасть в нечто, что Амала представляла себе как пандус, и звук исчез вдалеке. Она придавила нить краем чаши, а затем вернулась на свою подстилку, нарочно забыв полотенце, чтобы иметь предлог вернуться.

Амала буквально считала минуты, делая вид, что читает «Дэви Крокетта» – историю мужика, который ненавидел мексиканцев. Через час, вернувшись за нитью, она опять обнаружила, что мыло исчезло, а записка снова появилась.

На этот раз вонючей грязью было написано только одно слово:

– Какого черта… – растерянно пробормотала Амала.

Она выбросила записку в канализацию, вымыла руки от грязи и вышла. Другая пленница – или пленник, – наверное, голодала или хотела произвести обмен. Каковы бы ни были ее мотивы, Амала впервые испытала возбуждение. Она установила контакт; здесь заключен еще кто-то, кроме нее. Кто-то голодный и вонючий, чья тюрьма, похоже, еще хуже – по крайней мере, на данный момент. Возможно, когда-нибудь Орест поместит их вместе или заставит драться друг с другом до последней капли крови.

Вернувшись на матрас и дождавшись заката, Амала собрала под одеялом кекс и два плавленых сырка, стараясь не думать о том, кем может оказаться человек по ту сторону дыры. Соблюдая осторожность, чтобы не попасть в объективы скрытых камер, она засунула все в один из шерстяных гольфов, выданных ей Орестом, затем зашила его нейлоновой ниткой и щепкой, в последний момент вспомнив, что надо положить туда еще один чистый лист бумаги.

Вернувшись в туалет, она проделала обычные маневры. Носок и сам по себе был тяжелым, но не издавал шума, когда она опускала его, и Амала приклеила к нему пластырем кусочек бетона. Попыток понадобилось две. Слишком часто уходить и возвращаться было нельзя, она и так много времени провела в кабинке. Поэтому она решила подождать, держа в руке конец нити. Если незнакомка действительно проголодалась, ждать придется недолго.

Через двадцать минут, когда Амала уже подумывала сдаться, она почувствовала, как нить задрожала. После этого она выждала еще пять минут, а затем достала ее. Носок исчез, и снова осталась только вырванная из книги страница, плотно свернутая и покрытая нечистотами цвета рвоты.

Амала быстро схватила ее и почувствовала, как внутри что-то вибрирует, словно микроскопический электромоторчик. Она развернула сверток с особой осторожностью, но этого оказалось недостаточно – как только она подняла краешек, в нее полетел жужжащий снаряд и ужалил в лицо.

Амала не смогла сдержать крика. Никогда, даже после операции на спине, она не испытывала такой боли. Насекомое укусило ее чуть пониже правого глаза, и ядовитое жжение начало распространяться по всему лицу. Она поскорее включила ледяную воду и подставила лицо под струю. Только тогда она осмелилась прикоснуться к себе и почувствовала, что щека распухла, увеличившись в два раза, и отек добрался до самого уха.

Внезапно пластиковая дверь слетела с петель, и Орест схватил ее и выволок из кабинки.

– Что случилось, что ты натворила? – спросил он с раздражением и беспокойством.

– Меня что-то укусило!

– Дай посмотреть. – Орест взял ее за лицо, стараясь не касаться больного места. – Тебе трудно дышать?

– Нет.

– Хорошо, анафилактического шока нет. – Он смочил полотенце Амалы холодной водой. – Вот, прижми к щеке. Сейчас принесу антигистаминную мазь.

Амала повиновалась, усевшись спиной к стене кабинки. «Вот ведь стерва, – подумала она. – А я-то еще покормила ее». Вонючая, мокрая записка все еще оставалась у нее в кулаке, и Амала снова бросила на нее взгляд, надеясь увидеть ответ, которого раньше не заметила, но его не было.

Через несколько минут, когда Орест вернулся с лекарством, Амала уже оправилась достаточно, чтобы нанести мазь самостоятельно. Руки Ореста были черными от грязи, и она не хотела, чтобы он ее трогал.

– Что это было за насекомое?

– Я не видела. Но по-моему, я его прихлопнула.

Орест пошел поискать его в туалете и вернулся, держа за крыло осу длиной с мизинец.

– Они издают громкий шум, когда летают. Откуда она прилетела?

– Я ее не слышала. Она была уже внутри. Ты не можешь что-нибудь распылить?

– От других насекомых я избавляюсь, но не от ос. Они полезны.

– Для чего?

– У них две важные функции. Во-первых, они прекрасные уборщики. Их личинки питаются мясом, и осы убивают других насекомых, чтобы их выкормить. И если ты уронишь с бутерброда ломтик ветчины, они подберут и его.

– А во-вторых?

– Они психопомпы. Знаешь, что это значит?

– Нет.

– Они сопровождают души умерших в загробный мир. Будь к ним поласковее, потому что однажды они заберут и тебя.

На обратном пути за руль села Франческа. Джерри, как обычно, уснул, оставив ее наедине со своими мыслями. Уже много дней она не высыпалась и по прибытии чувствовала себя разбитой.

– Приехали. – Она толкнула Джерри локтем.

Он выпрямился, моментально проснувшись:

– Отлично, тогда увидимся завтра.

– Чего ради? Мы знаем только место, где Окунь не родился.

– Зато мы убедились, что не ошибались насчет связи между Марией и Джадой. Их убил один и тот же человек. Раньше это была всего лишь догадка.

– И чем это нам поможет?

– Нужно выяснить, с кем они обе были знакомы.

– Что, по-вашему, содержалось в тех тетрадях?

– Возможно, ничего, и он просто хотел поразвлечься, а может быть, там значилось его имя. Имя, которое узнала Джада.

Уже во второй раз за последние несколько дней Франческе отчаянно захотелось закурить. А ведь она не курила десять лет.

– Раньше я думала, что Окунь знал Джаду лично.

– Почему?

– Окунь подвез ее из Кремоны. Она не поехала на поезде и ждала кого-то возле университета. Может, одного из сокурсников.

– Возможно.

– Я могла бы достать список студентов за тот год. Мой отец дружил с ректором.

– Хорошая идея.

– Великий охотник на людей до нее не додумался?

– Я не детектив, а всего лишь охотник.

– А Амала тем временем… – Франческа покачала головой. – Ладно, не важно. Нет смысла это обсуждать.

– Вы должны сохранять спокойствие. Отдохните сегодня вечером.

Франческа с удовольствием последовала бы этому совету, но совершила ошибку, позвонив Танкреду, чтобы узнать, как чувствует себя Сандей, и брат уговорил ее привезти ему чистую одежду. Он сидел с ней весь день, он нуждался в отдыхе. Франческа забрала свой автомобиль с зарядной станции конторы и отправилась в больницу.

Благодаря хлопотам психиатра невестке удалось избежать перевода в психиатрическое отделение. Сандей осталась в платной палате, похожей на номер четырехзвездочного отеля. Единственное неудобство заключалось в том, что ей приходилось держать дверь открытой, как и всем потенциальным самоубийцам. Таково было значение аббревиатуры «ТС», которая фигурировала в ее медкарте и предписывала персоналу быть особенно внимательными.

Франческа застала ее за столом в гостиной. На неудавшейся самоубийце был спортивный костюм поверх запятнанной едой футболки, и оба запястья перетягивали бинтовые повязки. Сандей почти не ответила на объятия, не взглянула на букет, принесенный Франческой, и та отдала цветы санитару, чтобы он куда-нибудь их поставил. В палате уже стояло много букетов, присланных в основном коллегами-писателями, когда новость распространилась в редакционных чатах. Франческа положила белье в комод.

– Как долго тебе придется здесь оставаться? – спросила она.

– Две недели. Потому что я сумасшедшая и за мной надо следить, – ответила Сандей по-английски, не глядя на нее.

– Сан, ты не сумасшедшая. Ты переживаешь ужасную ситуацию. Не знаю, как бы я отреагировала на твоем месте, – сказала Франческа со своим британским акцентом.

– Ты бы приняла верное решение. Ты ведь всегда права, да? А вот я вечно ошибаюсь.

– Ты ни в чем не ошиблась, кроме того, что не обратилась за помощью, когда тебе было плохо, – возразила Франческа; от невестки исходила такая враждебность, что ей стало неловко.

– Я не заслуживаю помощи. По моей вине погибла моя дочь. Я не смогла ее защитить.

Франческа взяла ее холодную влажную ладонь:

– Амала не погибла, и ты ни в чем не виновата.

В Сандей вдруг вспыхнула энергия, и она вырвала руку.

– Чушь! Я ее мать, я чувствую, что она умерла. Если бы у тебя был ребенок, ты понимала бы, что это значит, и не пыталась бы меня утешить.

– Сандей… Амала жива и нуждается в тебе.

– Прекрати-и-и. – Сандей слабо ударила ладонью по столу. – Пожалуйста, прекрати.

– Я знаю, что она жива, Санни. Я знаю, – импульсивно сказала Франческа.

Что-то в ее тоне заставило Сандей прислушаться.

– Ты не можешь знать.

– Сан, я тоже провожу расследование.

– Что ты говоришь?! – перебила Сандей. – Что ты такое говоришь?!

«Да, что ты говоришь? – спросила себя Франческа. Ее уши горели. – Хочешь рассказать о Букалоне женщине, которая уже пыталась покончить с собой?» Она попыталась поправиться:

– Я имею в виду, что контролирую… работу полиции.

На столе стоял поднос с завтраком. Сандей столкнула его, вдребезги разбив молочник. Прибежал санитар; Франческа убедила его, что споткнулась, и помогла ему прибраться. Сандей тем временем добрела до койки.

– Иди к черту, – сказала она. – Я всегда знала, что я тебе не нравлюсь, но не ожидала, что ты заявишься сюда, чтобы передо мной покрасоваться.

– Сан, я просто пытаюсь помочь!

– А кто тебя просил? Она моя дочь!

– Сандей, ты неправильно поняла, но это моя вина. Считай, что я ничего тебе не говорила. Прости.

– К черту твои извинения! Мне жаль, что ты была слишком занята, разъезжая по всему свету в бизнес-классе, чтобы завести собственного ребенка, но, будь любезна, не лезь в мою жизнь.

Раздраженная и придавленная чувством вины, Франческа вышла из палаты. К ней, прихрамывая, приблизился солидный мужчина лет шестидесяти в темном костюме:

– Адвокат Кавальканте, могу я украсть у вас пять минут?

– Вы насчет моей племянницы? – спросила Франческа, непроизвольно понизив голос. Она не хотела еще одной истерики со стороны невестки.

– Нет-нет, прошу прощения, если вы неправильно поняли. Я желаю вам всего наилучшего. Моя фамилия Бенедетти, я руководитель частного охранного агентства «Цапля» в Милане. – Он показал ей удостоверение, выполненное по образцу ФБР.

Франческа насторожилась, вспомнив, что Джерри предупреждал о людях, которые хотели угнать с кладбища фургон.

– Вы дожидались меня здесь весь вечер?

– Нет, сначала я заехал к вам в контору, затем домой. Этот визит в больницу был последней попыткой встретиться с вами, и при неудаче я сделал бы еще один круг.

– Рада, что избавила вас от лишних хлопот. – Франческа не верила ни единому слову.

– Могу я проводить вас к машине?

«Черта с два я с тобой пойду», – подумала она.

– Давайте пройдем в приемный покой. Итак, о чем речь?

– О господине Гершоме Перетце.

Франческа села на один из неудобных стульчиков, привинченных к полу:

– Говорите.

– Вы его знаете?

– Я вас слушаю.

Бенедетти улыбнулся, показывая белоснежные вставные зубы:

– Адвокаты всегда остаются адвокатами. Несколько часов назад на мужчину, возвращавшегося домой с работы, напали и избили. У него несколько переломов. Это случилось в провинции Бергамо. Описание нападавшего, предоставленное потерпевшим, совпадает с приметами гражданина Израиля, прибывшего в нашу страну четыре дня назад.

– Простите, но разве разведслужба сменила название? Откуда вам это известно?

– Мы не ночные сторожа, госпожа адвокат. Мотоциклист предоставил описание, и мы его проверили. Кроме того, он упомянул, что незадолго до нападения видел вас вместе.

– Но что спровоцировало это нападение?

– Судя по поведению господина Перетца, он был убежден, что за ним следят. Не удивлюсь, если у него проблемы с головой. Как бы то ни было, мы хотим лишь встретиться с ним и прояснить ситуацию.

– Господин Бенедетти, я не знаю, как вам помочь. А сейчас мне пора.

– Значит, вы его не знаете?

– До свидания.

Бенедетти достал из кармана распечатанную фотографию и показал ей:

– Возможно, он представился другим именем.

На сей раз Франческа с трудом сохранила бесстрастное выражение лица.

– Это Перетц?

– Да.

Франческа глубоко вздохнула:

– Нет, я его не знаю.

И это было правдой. Она никогда раньше не видела мужчину на фотографии.

Джерри вернулся в «убежище». Позаботившись о собаках и проверив состояние Заина, он взял один из своих одноразовых мобильников, сел в ветхую, выцветшую на солнце качалку во дворе и позвонил Старику.

– Ты и впрямь приехал, – прохрипел тот.

– Скажи мне, что я не сотворил глупость.

– Ты не сотворил глупость. Сделай одолжение, перейди к конкретике.

– Мы оказались правы насчет Конки. Окунь действительно родом из этой деревни, но мне пока не удалось подобраться к нему достаточно близко. И мне на хвост сели какие-то наемники.

– Что за наемники?

– Охранное агентство, которое по каким-то причинам его покрывает. Это непредвиденное осложнение, отныне мне придется импровизировать.

Джерри услышал, как Старик закурил сигарету.

– Я слежу за новостями, Джерри. Я читал о Нитти и остальных.

– Чего ты от меня ждал, Старик? Я ведь не детектив.

– Знаю. Ты монстр.

Бивак. Наши дни42

Амала увидела, как тюрьму окрасил рассвет. Впервые с тех пор, как ее похитили, она не разрабатывала планы побега и невозможной мести. Она обессилела – не от мучительной раны на спине и не от боли и отека из-за осиного укуса, которые ослабли за ночь, а от пережитого предательства. Сначала Амала видела в стоке путь к бегству, затем – способ связаться с товарищем по несчастью, и в мгновение ока все надежды рухнули.

Дверь спа скрипнула, и через несколько секунд появился Орест с обычным подносом с завтраком. На этот раз рядом с латте лежала целая пачка печенья «Орео».

– Кажется, твое лицо выглядит лучше.

Она взяла латте.

– Более-менее.

Кофе был едва теплым и без пены, но годился под печенье.

– Нравятся?

– Это мои любимые. – Амала поймала себя на том, что чуть не улыбнулась. Она притворяется довольной или начинает привыкать к ситуации? То, что ей приходилось притворяться перед Орестом, чтобы не вызвать подозрений, еще больше все запутывало и усложняло. – И все-таки я предпочитаю есть их у себя дома.

– Хочешь вечером колы или фанты?

– Предпочитаю джин-тоник.

– Не шути так. Ты еще маленькая.

Амала оперлась на локоть, чтобы получше его видеть.

– Ну и что? Все равно я не доживу до совершеннолетия.

– Не капризничай.

– Скольким девушкам ты это говорил?

– Ни одной.

Так кто же ненавидит меня по ту сторону стены, чертов мерзавец?

– Ты никогда не сажал на привязь других девушек или парней?

– Нет. Ты единственная.

– Что ты имеешь в виду?

– Я с первого взгляда понял, что ты – та самая. – Орест бросил на нее взгляд поверх маски, и Амала поняла, что лучше помолчать. – Вечером устроим барбекю, – добавил он.

– Что, прямо здесь?

– Вентиляционные отверстия – отличные дымоходы. Туда, где ты спишь, не дойдет запах.

– А без этого никак?

– Люблю беседовать у огня. Кроме того, сегодняшний вечер будет особенным. Ну что, кола или фанта?

Без четверти семь утра мобильник Самуэле, лежащий на краю татами, завибрировал. По WhatsApp звонил Моше из Иерусалима, его бывший одноклассник и хороший друг, который недавно переехал на землю отцов. Самуэле откашлялся, чтобы прочистить горло.

– Кого я слышу!

– Я тебя разбудил? – спросил Моше.

– Нет, я давно встал. – Если ему звонили ни свет ни заря, Самуэле всегда притворялся, что не спал, поскольку, когда он объяснял, что много работает по ночам и поздно встает, люди, похоже, ему не верили. – Подожди, пока я выйду, а то Альфредо спит. Или прикидывается.

– Я не прикидываюсь, – пробормотал его бойфренд, засунув голову под подушку. – Кончай шуметь.

Самуэле поцеловал его в макушку и вышел в столовую, где открыл ноутбук и банку «нутеллы». Затем зачерпнул пасту ложкой.

– Ну что, разузнал что-нибудь о моем иероглифе?

– К твоему сведению, это не иероглиф, а обыкновенный серийный номер. Он был на ухе у собаки?

– Точно. Я оказываю услугу начальству.

– А Альфредо в курсе?

– Моя начальница – женщина.

– Тогда ладно. Поцелуй его от меня и не изменяй ему с каким-нибудь жеребцом.

– Я верен, как какаду.

– В общем, на ухе было написано «27 А», а потом, маленькими буквами, – «ИГФ».

– И ты это гуглил?

– Я только что вернулся с вечеринки, где мой знакомый… Не хочу хвастаться, но он светило медицинского факультета Тель-Авива…

– Конечно, ты не хвастаешься… – поддразнил его Самуэле: это была их старая шутка.

– По его словам, аббревиатура означает «Институт Г. Фойерштейна». А теперь насчет номера. Мой друг…

– Великое светило…

– …говорит, что этого пса обучали помогать людям с ограниченными возможностями.

Самуэле задумчиво положил в рот еще ложку пасты. «Неполную», – подумал он в свое оправдание.

– Например, приносить телефон или катать инвалидное кресло?

– Ни хрена ты не понял. Собак обучают успокаивать таких людей при приближении срыва и звать на помощь, если они становятся агрессивными…

– Не понимаю. О каких инвалидах ты говоришь?

– О наихудших. Институт Г. Фойерштейна – новая тюремная психиатрическая больница строгого режима в Израиле. Туда попадают только убийцы.

Самуэле предупредил в конторе, что опоздает, и никто не возразил ему ни словом – печальный признак его нового положения. Всего несколько дней на подхвате у Кавальканте, и он попал в категорию людей, которым коллеги желают опалы и которых подозревают в стукачестве и подхалимстве. Его даже удалили из общей группы в WhatsApp.

Мало того, его доминус больше с ним не разговаривал. Самуэле божился ему, что эта работа с Франческой – официально архивное исследование – будет временной, но тот убедил себя, что Самуэле просто пытается увильнуть от своих обязанностей. А у пожилых коллег, которых коробила открытая гомосексуальность Самуэле, появился лишний предлог его избегать. Проблема любой замкнутой среды, где все друг друга знают, заключается в том, что в ней всегда воцаряется гнетущая атмосфера паранойи.

Самуэле добрался до Милана на скутере – три четверти часа пути без единой пробки – и в одном из разноцветных домов на виа Линкольн, миланском Ноттинг-Хилле, встретился с психиатром Джойей Леви.

Это была элегантная женщина лет пятидесяти, которая провела его в такой удобный кабинет, что Самуэле захотелось растянуться на обтянутой телячьей кожей кушетке. Между университетом и стажировкой он прошел курс психоанализа и сохранил о нем хорошие воспоминания.

Вместо этого он сел в кресло, и Джойя села напротив.

– По словам Моше, вам нужна информация об Институте Г. Фойерштейна.

– Да, насколько я знаю, вы единственная итальянка, которая там работала.

– Почему вас интересует этот институт?

– Я пытаюсь выяснить, является ли некий человек тем, за кого себя выдает. Больше я ничего не могу сообщить из-за моего обязательства соблюдать конфиденциальность.

– Которое не сильно отличается от моего. Я не могу обсуждать пациентов.

– Не беспокойтесь, меня интересуют только общие сведения. Этот ваш институт – какая-то тюремная психушка, правильно?

Леви приподняла бровь:

– Неправильно. Мне не нравится слово «психушка». Институт Фойерштейна – клиника психического здоровья, в которой есть изолированное отделение для приговоренных заключенных с психическими расстройствами под управлением министерства юстиции. По сути, специализированных лечебниц для заключенных не существует, и их помещают везде, где только можно.

– Правда ли, что туда попадают самые опасные психопаты?

Психиатр снова подняла бровь:

– Смотря что вы понимаете под словом «опасный». Невменяемые люди могут представлять опасность для окружающих, но в первую очередь они опасны для самих себя. Я не знала криминального прошлого всех пациентов и занималась в том числе теми из них, кто не находился в заключении. Но никто из заключенных пациентов не совершал мелких преступлений. Большинство из них были убийцами или насильниками.

– Вы не знаете, лечились ли там военные или отставные военные?

– В Израиле всеобщая воинская повинность, поэтому почти все пациенты – бывшие военные. Тех, кто состоял на действительной службе, наблюдали военные психиатры. Их было около десятка, и они содержались в изоляции от других пациентов, поскольку служили в спецподразделениях и владели секретной информацией. По крайней мере, так мне объяснили. В клинике было два корпуса.

– Значит, вы никого из них не знали?

– Нет. У нас не было возможности встретиться даже случайно.

– Среди ваших пациентов был некий Гершом Перетц?

– Даже если бы я его лечила, то была бы не вправе вам об этом сказать, но я никогда не слышала этого имени. Впрочем, если он военный, в этом нет ничего удивительного.

Самуэле испытал легкое разочарование.

– Проводили ли с военными канистерапию?

– Вам рассказал о ней Моше? – Леви широко распахнула глаза.

Самуэле кивнул.

– Учитывая, чем все закончилось, это довольно щекотливый вопрос, – сказала Леви. – Протокол канистерапии разработан Центром психического здоровья в Тель-Авиве, и она показала хорошие результаты. Собак обучают распознавать признаки психотического обострения, прежде чем пациент сорвется. К примеру, собаки не допускают, чтобы пациенты причинили себе вред, успокаивают их, когда у них случаются вспышки гнева, утешают, когда они впадают в депрессию. Но канистерапию никогда не применяли в отношении заключенных.

– А сами вы ею занимались?

– Я составляла списки пациентов, которые, по моему мнению, были способны установить эмоциональную связь с животными. Всего в терапии участвовали тридцать собак. И за исключением пары случаев, лечение пошло всем на пользу. На протяжении терапии больным даже разрешили держать питомцев в палатах. И в итоге это обернулось проблемой.

– В каком смысле?

– Однажды вечером в тюремном корпусе произошел бунт. К тому времени, когда вмешалась охрана, десять человек получили ранения, а почти всех собак жестоко, чудовищно убили. Из тридцати собак выжили всего шесть или семь, но все они серьезно пострадали.

Самуэле вспомнились шрамы и увечья собак, которых возил с собой Джерри, и у него сжалось сердце.

– Наверное, вам было тяжело присутствовать при подобном зрелище.

– Очень. Но врачебный долг для меня превыше всего.

– Я и не думал подвергать сомнению ваш профессионализм… – слегка смущенно ответил Самуэле. – Вы знаете, что стало с выжившими собаками?

– Вы за них беспокоитесь? – улыбнулась Леви. – Я знаю только, что их отправили на лечение в ветеринарную клинику. Прошло уже два года, им наверняка нашли новых хозяев. К сожалению, программу прикрыли.

– Пожалуй, это к лучшему, учитывая, как с ними обошлись. Я имею в виду, при всем уважении к вашим пациентам…

– Мои пациенты не имели к этому отношения. В закрытое отделение также попадали на временное содержание обыкновенные уголовники, которые притворялись больными, чтобы избежать тюрьмы. Двое из них обвинялись в изнасиловании и убийстве, и они устроили эту бойню, чтобы убедить судей в своей невменяемости.

– Им это удалось?

– Нет. Они содержались в изоляции, но кто-то сумел обойти охрану и проникнуть в их камеры. Он убил обоих голыми руками.

Франческа выслушала, как продвигается расследование исчезновения Амалы, стараясь сдержать раздражение. Вернувшись к себе домой, она заснула как убитая, но ее последняя мысль перед сном и первая мысль утром были о Джерри – или как там, черт возьми, его звали, потому что на фотографии, которую оставил ей тот тип в больнице, был изображен другой человек.

Да, он был похож на Джерри, но недостаточно, и Франческа была уверена, что не ошиблась. Она обладала хорошей памятью на лица, натренированной на сотнях деловых переговоров, где консультанты договаривающихся сторон менялись со скоростью света.

По возвращении в Читта-дель-Фьюме она выслушала полковника карабинеров, которого прислал в особняк ее брата окружной прокурор Металли. Вытирая с усов кофе бумажной салфеткой, этот дедуля в мундире сообщил, что сожженный фургон похитителя обнаружили на маленьком кладбище. Франческа даже не попыталась притвориться удивленной.

– Вы установили, кому он принадлежит? – спросила она.

– Да, госпожа адвокат. Владелец – коммивояжер из пригорода Милана. Он заявил об угоне больше года назад.

– Простите, но чем он торгует?

– Тканями. Думаете, это может оказаться важным?

– Нет, это не важно, – вмешался Танкред. – Значит, похититель все спланировал еще в прошлом году?

– Возможно, он угнал фургон для других целей.

Франческа дослушала сводку, в которой, к сожалению, не оказалось никаких значительных новостей, и сбежала сразу же после карабинера. Гоня машину на превышенной скорости, она думала о том, что ей делать с Джерри. Он лгал ей, мог навредить ей и ее коллегам или помешать расследованию, но в то же время явно знал что-то полезное и был заинтересован в поимке Окуня. И после печальной встречи с карабинером, который пересказал им новости двухдневной давности, она еще больше разуверилась, что официальные поиски увенчаются успехом.

Несмотря на то что невестка обращалась с ней как с назойливой посторонней, а брат считал оппортунисткой, она не могла не переживать за Амалу. В последние годы они с племянницей так редко виделись, что при каждой встрече Франческа едва ее узнавала. В мгновение ока Амала превратилась из малышки в женщину, и Франческа отдавала себе отчет, что ничего о ней не знает. Она не знала ни ее музыкальных вкусов, ни кто ее любимый актер, участвует ли Амала в забастовках против глобального потепления, или ей на это наплевать. И это тоже тяготило. С тех пор как Франческа вернулась в Италию, ее не покидало чувство вины. И злость в кои-то веки заставила ее почувствовать себя лучше.

Когда Самуэле попытался перехватить ее перед входом в кабинет, она чуть его не затоптала.

– Подождите, госпожа адвокат. В вашем кабинете дожидается Джерри.

– Вот именно.

– Возможно, у меня есть новости о нем.

Франческа на мгновение закрыла глаза: что на этот раз?

Самуэле в подробностях передал ей свои разговоры с Моше и Джойей Леви, подсыпав соли на ее раны.

– Но имя Перетца не упоминалось, – сбивчиво закончил парень.

– Странно… Спасибо, сейчас я с ним поговорю. Оставайся здесь, в приемной. Если я позову на помощь, вызывай службу быстрого реагирования, но только если я позову на помощь.

Франческа вошла, хлопнув дверью, в результате чего собаки посыпались с тела Джерри.

– Добрый день. Вы уже нашли списки студентов факультета агрономии? – спросил он.

– Я их даже не искала. – Она сунула ему под нос фотографию, оставленную руководителем «Цапли». – Знаете, кто это?

Джерри взглянул на снимок:

– Быстро они сработали. «Цапля», верно?

– Они утверждают, что, пока я беседовала с братом Джады, вы в приступе паранойи до полусмерти избили какого-то мотоциклиста. Поэтому вы и перепачкались в грязи. Это правда?

– Да.

– И ваша фамилия не Перетц.

– Я никогда и не говорил, что моя фамилия – Перетц. Вы сами себя в этом убедили, и я не стал выводить вас из заблуждения. Я представился как Джерри.

– Каково же ваше настоящее имя?

Джерри улыбнулся:

– Это военная тайна.

– Подделка документов – уголовное преступление. Я могу вызвать полицию, и вас арестуют.

– Я думал, вы хотите найти племянницу.

Франческа села на угол стола, подальше от него.

– На ухе одного из ваших псов выжжено клеймо с аббревиатурой тюремной психиатрической клиники Г. Фойерштейна. Я так и не получила никаких объективных подтверждений вашим россказням. Вы избиваете людей, сжигаете улики, рассказываете невероятные истории о своих источниках, называете себя знатоком всего на свете, путешествуете с фальшивыми документами… – Франческа поискала слова. – Я не собираюсь следовать за вами вслепую. Вы израильский разведчик или кто?

– Опять вы за свое?

– Тогда объясните, откуда вы взяли всю эту информацию о Джаде и Марии, которую выудили из ниоткуда.

– Кое-кто помог мне ее собрать. Этот человек прекрасно осведомлен обо всем, что связано с Окунем.

– Кто он?

– Мой старый друг… Но позвольте напомнить вам, что вокруг вашей конторы вертятся наемники «Цапли».

– Они проследили за вами сюда?

– Не за мной, а за вами. Вероятно, вас держали под наблюдением с тех пор, как пропала ваша племянница. Кто-то не желает, чтобы история Окуня всплыла наружу. Кто-то достаточно богатый и могущественный, чтобы безнаказанно преступить границы закона. Вероятно, они хотят взять меня, поскольку знают, что без меня вы ни до чего не докопаетесь.

Франческа покачала головой:

– У вас мания преследования.

– Посмотрите в окно. Вы увидите два автомобиля, припаркованные по сторонам дороги. В каждом сидят по четыре человека. Странновато, не так ли? Рано или поздно они вломятся сюда.

Франческа выглянула в окно, увидела автомобили, и это взбесило ее еще больше. Она схватила с книжной полки статуэтку Джакометти[309] и замахнулась на Джерри:

– Я проломлю тебе башку! Кто ты, черт возьми, такой? Говори!

Он и бровью не повел.

Дверь распахнулась, и в кабинет, сжимая в руке мобильник, вбежал Самуэле в сопровождении пары сотрудников.

– Отпустите ее! Полиция уже в пути! – воскликнул он и остолбенел, увидев, что ситуация прямо противоположна той, которую он себе вообразил.

– Никакой полиции! – крикнула Франческа, не сводя глаз с Джерри. – Ты что, стоял за дверью?

– Вроде того…

– Я ценю твою самоотверженность, но не веди себя нелепо. Найди в конторе кого-нибудь, кто знает декана факультета агрономии, и от моего имени попроси его об услуге.

– Что? – Самуэле выглядел ошарашенным.

– Потом попроси перевести звонок на меня. И побыстрее, пожалуйста. Хотя постой.

Самуэле, уже повернувшийся, чтобы уйти, остановился.

– У нас ведь есть охранная сигнализация? – уточнила Франческа.

– Да, она подключена к системам наблюдения.

– Вруби ее, а когда позвонят, скажи, что видел, как через ограду перелезает какой-то мужчина и что тебе нужно, чтобы они проверили двор.

– Я видел?

– Говори поубедительнее и заставь их обойти подвалы. Мне нужно, чтобы они мгновенно приехали и остались на час.

Самуэле вышел, и Франческа уставилась на Джерри, который разлегся на ковре, положив голову на живот Мему.

– Наши охранники – не подрядчики вроде наемников «Цапли», но я надеюсь, что при виде их эти люди передумают сюда заявляться. Почему вы не хотите, чтобы я навела справки о студентах?

– Я никогда не говорил ничего подобного.

– Вот именно. Вы кажетесь незаинтересованным. И это наводит на подозрения.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь.

– Посмотрим. Где находится ваш информатор? В Израиле?

– Нет, в Милане, но какая разница?

Через несколько минут ее внутренний телефон зазвонил. Франческа ответила декану и попросила предоставить ей список однокурсников Джады. Тем временем две машины, похожие на полицейские, припарковались перед входом, и секретарь повела четырех охранников в псевдополицейской форме и с пистолетами на боку на бесполезный обход.

Файл пришел на электронную почту Франчески. Она сохранила его на две флешки, одну из которых отдала Самуэле, а другую убрала в карман.

– Что вы задумали? – поинтересовался Джерри.

– Если ваш друг – специалист по Окуню, пусть поможет нам изучить файл. Если вы его выдумали, я вызову полицию. А если со мной что-нибудь случится, имейте в виду, что копия списка останется у Самуэле.

– Вы действительно уверены, что в нем обнаружится что-то важное?

– Все больше и больше. Вы не настолько невозмутимы, как воображаете: когда что-то идет не так, вы начинаете нервничать. Как, например, сейчас.

– Ладно, я представлю вас моему другу.

– Госпожа адвокат, можно вас на секунду? – вмешался Самуэле.

– Я уже знаю, что ты хочешь сказать. По-твоему, я совершаю глупость.

– Грубо говоря – да.

– Если бы Джерри, или кто он там, хотел мне навредить, он бы уже это сделал. Возможностей было предостаточно. Но если я не свяжусь с тобой до вечера, позвони Металли и расскажи ему все. А пока знакомься со списком и жди меня. Я прислала копию на твою почту, – ответила Франческа. И обратилась к Джерри: – Полагаю, они за нами проследят.

– Они попытаются, но у них ничего не получится. – Джерри дружески сжал плечо Самуэле. – Сэмми, у тебя есть водительские права?

Орест наблюдал за Амалой. Она лежала на матрасе, рассерженная и отчаявшаяся, но пыталась держать себя в руках и продолжала мыслить рационально – несмотря на страх, ей хотелось все понимать и знать.

Девушка была настолько похожа на нее, что Орест несколько раз едва не назвал Амалу ее именем. Он старался погасить искры нежности, которую к ней испытывал, но, обрабатывая ее рану, снова превращался в мальчишку на пляже в Риччоне с солнцезащитным кремом в руке и эрекцией в шортах, боящегося, что она заметит его неловкое положение, пока он намазывает ее содержимым тюбика.

– Прекрати, – вполголоса сказал себе Орест.

Он надел шляпу пчеловода с сеткой и защитные перчатки. За неделю работы он снес киркой одну из стен. Это было необходимо, чтобы попасть в бывшую большую кладовую, потому что другой вход в нее обрушился. Помещение почти целиком занимала огромная холодильная камера, еще старее, чем все остальные вещи. Она была достаточно большой, чтобы вмещать говяжьи туши, колбасы и сыры, хотя теперь служила лишь хранилищем отходов. Орест включил ее, опустив рубильник.

Старые компрессоры запустились с глубокой вибрацией и начали подавать в медные трубы фреон, понижая температуру. Орест редко включал ее, потому что камера истощала почти всю энергию аккумуляторов, но ему приходилось это делать, чтобы безопасно ее открыть. В ожидании, пока стрелка опустится, Орест снова стал наблюдать за Амалой через отверстия, бесшумно обходя вокруг нее по туннелю, с двух сторон окружающему подвал.

Он принесет ей еще книг и, может быть, что-нибудь из сладкого, чтобы скрасить ей время. Орест открыл одну из коробок и выбрал несколько, затем вернулся проверить термометр: стрелка достигла нуля, и он потянул за ручку.

Энергосберегающий светильник, загорающийся при открытии, выхватил из темноты нечто похожее на огромную бугристую массу папье-маше, заполняющую все пространство. Волнообразно застывшие папье-маше и воск. Требовалось подойти поближе, чтобы понять, что эта масса состоит из осиных гнезд. Полукруглые или слоистые, как древесные грибы, они напластовывались и сплющивали друг друга, образуя цельную поверхность. По ней слабо ползали сотни ос, заторможенных холодом. Это были бесплодные рабочие самки – последняя линия обороны. Их жужжание звучало тихо и прерывисто, как у дрели с разряжающимися батарейками.

В этой роящейся массе было единственное высокое и узкое отверстие, превращающееся в темную жужжащую кишку. Орест протиснулся внутрь, сбросив на пол десятки насекомых, слишком слабых, чтобы напасть на него. Он включал компрессор только тогда, когда нужно было войти в камеру и проводить с ними манипуляции, потому что от холода они становились вялыми.

Орест взялся за одно из гнезд облаченными в перчатки руками и оторвал его от остальных. На пол упал маленький гейзер червей. Он оторвал еще одно, которое оказалось полным тараканов. Третье, гибкое, как картон, но твердое, как обожженная глина, было подходящим. Орест раздавил его сапогом, и из десятков шестиугольных сот вырвались сотни ос. Несмотря на холод, некоторые из них набросились на червей.

Он запустил руку во фрагменты и нащупал королеву. Она была на пару сантиметров длиннее остальных, и ее брюшко разбухло от яиц. Он бережно положил королеву в картонную коробку с волокнами древесной массы, водой и кубиками сахара. Иногда королева выживала и, прежде чем умереть, основывала еще одну колонию. Не часто, но такое случалось. Остальных насекомых он побросал в красный термоконтейнер для пикника от Coca-Cola, температура в котором тоже была ниже нуля.

Наполнив контейнер доверху, Орест закрыл крышку и вышел из камеры. Он выключил компрессор и отнес контейнер с осами на верстак, установленный в старой прачечной. На столешнице лежала доска ПВХ размером метр на два, состоящая из двух уложенных внахлест слоев ламинированного пластика, а чуть поодаль – прокладки из прессованного картона. При свете в пластике виднелись сотни отверстий. Орест проделал их с помощью ювелирной фрезы с шарообразным вольфрамовым наконечником. Он разделил два листа, лишь наложенные один на другой, – позже он склеит их вместе, – затем взял горстку заторможенных от мороза насекомых. Он отделил самцов от самок, бросив последних в таз. В конце концов таз заполнился рабочими осами, а пол – мертвыми самцами.

Он схватил первую же осу, которая попыталась выбраться из таза, и оторвал ей крылья. Насекомое, корчась, зажужжало от боли. До того как Орест начал препарировать ос, он не знал, что они могут жужжать даже без крыльев. От боли что-то в их груди издавало жужжание, резкое и пронзительное. Прежде чем понять ценность этих насекомых, Орест ненавидел их и боялся, а теперь поставил себе на службу. Он погрузил брюшко насекомого в клей по стебелек, затем прижал его к одному из сделанных им отверстий и удерживал до тех пор, пока клей не схватился. Оса зажужжала еще пронзительнее, трепеща единственной частью тела, которой еще могла шевелить, хотя и была намертво вклеена в одно из отверстий ПВХ, – своим жалом.

Франческа и Джерри сели в «теслу» и поехали на подземную парковку того самого торгового центра с Wi-Fi. Там их ждал недовольный Самуэле в арендованном минивэне.

Самуэле вылез из минивэна, протянул ключ Джерри, и тот надел ему на голову снятую с себя панаму, украденную у одного из юристов конторы.

Франческа, в свою очередь, сменила жакет на темно-синюю куртку, которую держала в маленьком гардеробе на работе.

– Повесьте ее на подголовник пассажирского сиденья.

– Она будет вашим дублером?

– Если так, то вы будете безымянным господином…

Франческа легла на заднее сиденье минивэна, и Джерри, опустив солнцезащитную шторку, направил автомобиль к выездной рампе. Однако на последней развилке он свернул не в ту сторону. Сквозь прозрачную крышу Франческа увидела на потолке рампы запрещающий знак.

– Вы едете по встречке, – заметила она.

– Знаю. – Джерри остановился на площадке прямо перед шлагбаумом. Въезжающая машина чуть не врезалась в них; Джерри вынудил взбешенного водителя дать задний ход, затем обогнул его и выехал на дорогу. – Они наверняка ждут нас у выезда, а я не хочу, чтобы они нас рассмотрели.

– Штраф будете платить вы.

Они завернули в сквер на пьяцца Рома в центре Кремоны за сворой, оставленной под присмотром молодой юристки, которая была сама не своя от страха опоздать к клиенту.

– Кто этот человек, к которому мы едем?

– Тот, кто знает меня лучше всех на свете. Вы сможете расспросить его, о чем пожелаете.

– И он ответит правдиво?

– Вы сами поймете, что иначе и быть не может.

Ориентируясь по указателям, Джерри подъехал к элегантной малоэтажке между театром Арчимбольди и кладбищем Греко, окруженной ухоженным маленьким парком. Он позвонил в видеодомофон с полдюжины раз, прежде чем ему ответили.

– Кто там, на хрен? – просипел старческий голос.

– Джерри и Франческа.

– Какой еще Джерри?

– Шалом, старый зануда.

Дверь разблокировалась.

– Шестой этаж.

– Вы не предупредили его? – спросила Франческа.

– Он знал, что не сегодня завтра я к нему загляну.

В отличие от Франчески, Джерри решил подняться пешком, потому что Мем ненавидел лифты. Стая выиграла с преимуществом в два пролета и бросилась прямо в открытую дверь, по инерции заскользив по мраморному полу. Хриплый голос внутри квартиры разразился залпом ругательств. Прежде чем войти, Франческа дождалась Джерри. Хозяин оказался нервным сухопарым стариком с выкрашенными в неправдоподобно черный цвет усами и волосами, одетым в майку и семейные трусы.

– Если они где-нибудь нагадят, убирать будете сами. Домработница уже ушла домой.

– Не беспокойся, они воспитанные, – отозвался Джерри.

Старик подошел поближе и изучающе уставился на него глазами, мутными от катаракты:

– Значит, это действительно ты.

– Обнимемся?

– Нет. – Старик отошел на несколько шагов. – А вы кто такая? У вас знакомое лицо.

– Меня зовут Франческа Кавальканте, я адвокат.

– Джерри и вас вовлек в свою охоту. За вашей племянницей.

– Если не возражаете, у меня к вам много вопросов.

– Насчет Джерри?

– В основном – да.

– Не уверен, что вам понравятся ответы, Франческа. Меня зовут Ренато Фаваро, проходите, я открою бутылку.

Буфет. Тридцать лет назад

В четыре часа утра Итала припарковалась у того же мотеля, где ночевала на прошлой неделе. Приехав в Конку, она обнаружила, что ферму Локателли окружила кучка недоумков, намеренных линчевать его за похищение Джады, и посчитала за лучшее на время увезти оттуда Санте. К счастью, в мотеле дежурил уже знакомый ей понимающий администратор, хотя теперь ей предстояло уломать Локателли, который, пока она договаривалась, упрямо оставался в машине.

– Я не собираюсь уезжать из дома. Плевать, что думают эти идиоты. Я скорее удавлюсь.

– Слушай, упрямая твоя башка, – сказала Итала. – Ты никому не нравишься, и только что пропала девушка. Они придут снова и обольют тебя бензином, пока ты будешь спать, а если ты разобьешь кому-нибудь голову, тебя отправят прямиком за решетку.

Локателли выругался.

– Я не видел Джаду с тех пор, как умерла Мария. Я даже не знаю, как она теперь выглядит.

– Я верю тебе, иначе бросила бы тебя на растерзание толпы.

Чтобы отвадить разгоряченных мстителей, Итале пришлось пустить в ход весь свой репертуар, от увещеваний до оскорблений; при этом ей помогал пятнадцатилетний верзила в очках, который, похоже, был единственным, кто обладал хоть каплей здравого смысла. Санте сказал ей, что это скаут из молельни по фамилии Дзеннаро.

– Ты выйдешь или нет? Я уже вся в мыле; хочешь, чтобы я отмотала еще сотню километров?

– Я никогда не бывал в таких местах, – пробормотал Локателли и с опаской уставился на вывеску мотеля. – Сюда ходят проститутки.

– Зато здесь очень спокойно.

– Жена надрала бы мне задницу, если бы застала в таком вертепе.

– Спокойной ночи, никому не звони, я сама тебе позвоню.

Санте вылез из машины и, выпрямившись во все свои метр девяносто, вытащил из багажника чемодан.

Итала уехала с полуулыбкой. Локателли по-прежнему нравился ей, и она до сих пор не понимала почему. Отправившись домой, она проспала не больше пяти часов, а утром, заказав две двойные порции кофе в баре, обзвонила всех Дзеннаро из телефонной книги Конки. Таковых оказалось двое, и они были родственниками. Мать того самого Микеле Дзеннаро сказала ей, что он вернется в три. Итала представилась матерью другого мальчика, который ходил в молельню.

– Мой сын хочет устроить небольшую вечеринку… Можно я перезвоню, когда он придет домой? Спасибо.

Она заехала в участок, где безуспешно поискала новости о Джаде, затем, притворяясь спокойной, потрепалась с Отто. Амато работал на выезде, и Итала собиралась поговорить с ним, как только он вернется, но не смогла, потому что он убежал сразу после совещания руководителей отделов, в то время как секретарша Грация напомнила ей о встрече с соцработником.

Это оказалась женщина ее возраста, которую Итала мысленно прозвала Мышью из-за цвета одежды и того, как она пряталась за столом, заставленным игрушками из «киндер-сюрпризов».

– Разве вас не известили, что вам уже не нужно приезжать? – спросила Мышь.

– Мне никто ничего не говорил. – Итала села, и Мышь беспокойно дернулась. – А поскольку в школе мне сказали, что сына не допустят к урокам, пока я не покажу его врачу… Вы этим занимаетесь или нет?

– Не совсем, но такой необходимости больше нет, если только этого не потребует новая школа.

– Какая еще новая школа?

Мышь раз десять моргнула.

– Вы что, не разговариваете со свекровью?

Итала вышла из офиса разъяренной и потрясенной. Хорошо еще, что она договорилась о встрече с семейством Дзеннаро, иначе она закатила бы скандал Мариэлле. В дороге ее то и дело охватывало желание изменить маршрут и отправиться в Кастельветро, но она боролась с ним, на чем свет стоит проклиная эту суку, которой ей приходилось оставлять сына. «Но уже ненадолго».

Крики помогли, и, добравшись до Конки, Итала снова могла казаться спокойной, хотя ее голос и охрип. Она позвонила из телефона-автомата, и ей ответил юношеский голос.

– Да, синьора, это я.

– Послушай, я не хотела тревожить твою мать, но я та самая вчерашняя сотрудница полиции. Из-за истории с Джадой мне нужно поговорить с ее друзьями… Но если твоя мама дома, мне придется сказать ей, что вчера ты рисковал быть избитым… Возможно, лучше будет, если ты скажешь, что тебе нужно выйти по делам.

– Нет, боже упаси. Родители вернутся после пяти… Если хотите, заходите…

Через десять минут Итала позвонила в его домофон, и они расположились в комнате парня. Стул был всего один, поэтому Микеле сел на кровать. Всюду лежали книги, толстые, как кирпичи.

– Есть новости о Джаде? – робко спросил Микеле.

– Буду с тобой откровенна, – ответила Итала. – Джаду не ищет никто, кроме ее родителей. Она совершеннолетняя, и подать заявление о ее пропаже можно будет только по истечении сорока восьми часов. Возможно, она уехала по собственной воле.

– Нет-нет, – покачал головой парень. – Она бы никогда так не поступила.

– Таков закон, и, пока его не изменят, официально никто ничего не сможет поделать. Но я в отпуске, переживаю за нее и опрашиваю всех, кого могу. Если узнает мое начальство, мне грозит взыскание, поэтому, будь добр, не рассказывай об этом.

– Понял. Тогда спасибо за то, что вы делаете.

– Мне неприятно сидеть сложа руки… Ты поступил очень храбро, когда защитил господина Локателли вчера вечером.

Микеле явно не ожидал такой похвалы.

– Но… мне это кажется нормальным… Я имею в виду, мы же не в Средневековье.

– Как ты узнал, что они придут к нему?

– Все об этом знали. Они весь день обсуждали это на площади.

– Все знали, и ты единственный, кто его защитил. Сколько тебе лет?

– Почти семнадцать.

– Совсем молодой. Что заставило тебя выступить миротворцем?

– Я не верю, что Санте убил Марию.

– Многие с тобой не согласны.

– Я дружил с Марией и знаю, что это неправда. Отец любил ее и очень опекал.

– Она была намного старше тебя. Когда ты с ней познакомился?

– В детстве мы всегда играли вместе. Она была старше, но только по возрасту. А по уму я в какой-то момент стал взрослее.

– У тебя есть предположения, кто ее убил?

– Кто-то посторонний.

– Так говорят все. Но часто убийцами оказываются близкие соседи.

– Может быть… И все-таки это не ее отец.

– А с Джадой ты общаешься?

Микеле покраснел:

– Она тоже старше меня. Для нее я молокосос.

Итале редко доводилось видеть настолько явные случаи безнадежной влюбленности.

– Значит, ты никогда с ней даже не разговаривал?

– Почему же, много раз. После смерти Марии она часто приходила к нам в гости со своими родителями. А потом работала в молельне. Кем-то вроде няни. Сейчас перестала, потому что учится в университете. Жаль, потому что у нее здорово получалось. Но она тоже считала, что это не Санте. И даже расстроилась, когда его арестовали.

– А что ты помнишь о том, что произошло?

– Мало что, в основном атмосферу в деревне. Когда ее убили… на нас как будто пало проклятие. – Микеле откинулся на кровать, но тут же снова сел, вспомнив, что не один. – Нездешние ребята, с которыми я раньше тусовался на площади, перестали приезжать, а мы, местные, боялись, что случится еще что-нибудь. И вот оно случилось.

– По-твоему, кто-то сделал с Джадой что-то плохое?

– Я думаю, что… – Микеле покраснел и осекся. – Не важно. Это ерунда.

– Позволь, я сама это решу.

– Я думаю, что их обеих убил один и тот же человек.

– Шесть лет прошло.

– Вчера вечером Джада попросила дона Луиджи открыть ей штаб. Она сказала, что забыла что-то, когда в последний раз там была.

– К сожалению, мы не можем знать, что она там делала… – произнесла Итала, надеясь на обратное.

– Я знаю. Я спрашивал. Она рылась в охотничьих и летных тетрадях. Знаете, что это?

– Смутно, – солгала Итала. – Что-то вроде детских дневников.

– Джада забрала свою тетрадь за тот год, когда убили Марию. Я не верю, что это совпадение. Думаю, ей что-то пришло в голову. А теперь она исчезла…

– Ты никому об этом не рассказывал?

– Нет. Но слухи… По-вашему, это возможно?

– Нет, я уверена, что твоя подруга вернется живой и здоровой, – ответила Итала, немного ненавидя себя. – Но кто его знает.

– Наверное, я мог бы обратиться к карабинерам…

– К ним пришлось бы идти твоей матери, ты ведь несовершеннолетний. К тому же мне вообще не следует находиться здесь… Это должно остаться нашим секретом.

– Как мне связаться с вами, если я еще что-нибудь узнаю?

Итала оставила ему свой прямой номер и направилась к машине, размышляя, правильно ли поступила. Парень показался ей рассудительным, к тому же явно обладал лучшими сыскными способностями, чем она, но, возможно, ей следовало жестче настоять на том, чтобы он ничего не предпринимал. Она не хотела еще одного бремени на своей совести.

Проезжая мимо церкви, Итала заметила, что на паперти собирается группа подростков в форме скаутов, и вышла из машины, ища глазами самого старшего. Это был светловолосый мальчик, почти такой же высокий, как Микеле, с женоподобной внешностью и прозрачной кожей. Он сказал ей, что его зовут Анджело.

Анджело объяснил, что они организуют факельное шествие, чтобы Джада вернулась домой. Ему настолько хотелось посплетничать, что Итале даже не нужно было доставать удостоверение, хотя и пришлось притвориться, будто она ничего об этом не знает.

– Как вышло, что никто из вас не видел ее перед исчезновением? – спросила она. – Разве вы не дружили с ней?

– Я столкнулся с ней, когда она возвращалась домой из университета, но она не остановилась поболтать. «Привет-привет» – и пошла. Но мне она показалась обеспокоенной.

– А ты не знаешь, был ли у нее парень? Может, она сбежала с ним?

Анджело пожал плечами:

– В Кремоне – возможно. Но точно не здесь.

Итала заметила, что несколько человек, с которыми она круто обошлась прошлой ночью перед домом Локателли, подходят, чтобы присоединиться к шествию, и поскорее вернулась в машину.

Как только она направилась к дому Мариэллы, чувство вины за Джаду оттеснила вернувшаяся ярость, которая не покидала ее, пока Итала не подошла к входной двери. Она нажала на звонок, и ей открыл Чезаре.

– Мама? Что случилось?

– Ничего, мне нужно поговорить с бабушкой. А ты пока посиди в своей комнате.

– Почему?

– Потому что я так сказала, Чече. Марш!

Чезаре бросил на нее один из тех взглядов, которые Итала научилась ненавидеть, как будто ему было стыдно за нее, но ушел в свою комнату и хлопнул дверью. На этот звук на пороге кухни появилась свекровь.

Итала втолкнула ее внутрь. Мариэлла налетела на стол и, потеряв равновесие, упала на пол.

– Что ты творишь, оторва? – завизжала она. – Хочешь и меня убить?

Итала превратилась в динамо-машину ярости.

– Ты никуда не заберешь моего сына, – сквозь зубы процедила она, глядя на нее сверху. – Завтра же пойдешь в школу и заберешь заявление о переводе.

– Нет.

– Это решать мне, а не тебе.

Мариэлла поднялась на ноги, опершись о стол:

– Ты не знаешь, что для него лучше. Ты только испортишь его.

– Я его мать, стерва!

– После того, что ты сделала, у тебя нет на него никаких прав. Мне нужно переехать, а стало быть, и он переедет со мной.

– Тебе нужно переехать?

– Я встретила мужчину, мы собираемся жить вместе.

Итала уставилась на нее, безуспешно пытаясь представить, что кто-то может считать эту каргу милой и привлекательной.

– Поезжай куда угодно, но без него. Он останется со мной.

– Закон на моей стороне, я его опекунша! Ты можешь только его навещать.

– Наплевать. Делай так, как я говорю.

– Чтобы он кончил, как ты? Чтобы стал преступником в погонах, который только и умеет, что причинять вред другим?

В глазах у Италы потемнело. Она схватила Мариэллу за горло и с силой приложила о стену:

– Хочешь увидеть, какой вред я причиню тебе? Хочешь увидеть?

Свекровь вырывалась, пытаясь кусаться и царапаться, но Итала еще сильнее сжала ее горло:

– Хочешь увидеть, что я сейчас…

Вдруг Итала осеклась и вскрикнула: что-то больно вонзилось ей в спину.

Она обернулась и увидела Чезаре с большой кухонной вилкой в руке. Он указал вилкой на нее:

– Отпусти бабушку!

Итала почувствовала, что по спине стекает кровь.

– Солнышко, положи эту штуку.

Чезаре снова попытался ее ударить, но она вырвала у него вилку:

– Прекрати!

Чезаре кинулся к подставке для ножей, но Итала удержала его в объятиях.

– Ты не должен делать маме больно.

– А ты оставь бабушку в покое.

– Мы просто разговаривали.

– Неправда! Ты злая!

Она развернула его, чтобы посмотреть ему в лицо:

– Бабушка хочет увезти тебя от меня.

– Ну и что? Тебя все равно никогда нет рядом.

– Но ведь нам с тобой придется видеться гораздо реже…

– Какая разница? Мне пофиг.

– Чече, я знаю, что это не так. Я знаю, что ты любишь маму…

Краем глаза Итала заметила рядом с собой движение и в последний момент шагнула в сторону: Мариэлла замахнулась на нее чугунным отбивным молотком с рукояткой и головкой размером с котлету. Итала наотмашь ударила ее по лицу и сразу же пожалела об этом. Свекровь снова упала на пол: кровь хлестала у нее из носа, а молоток расколол кафельную плитку. Бах. Чезаре со слезами бросился к ней:

– Бабушка! Бабушка!

Мариэлла стиснула его в объятиях:

– Не бойся, я с тобой…

Итала увидела себя со стороны и почувствовала отвращение. Она сбежала.

Дома Итала обработала спину. Изогнувшись перед зеркалом, она увидела у нижней части позвоночника две колотые ранки, как будто ее укусил карликовый вампир. Но их нанес ее сын. Как он может так ненавидеть ее, когда она готова за него умереть, даже, если понадобится, позволила бы разорвать себя на куски?

Рука, державшая перекись водорода, дрогнула, и Итала рухнула на колени на коврик в ванной, сотрясаясь от рыданий. Она все сделала неправильно, и ее жизнь – плохая шутка, насмешка. Она притворяется матерью так же, как притворяется служительницей закона, но все видят, что она всего лишь обманщица. Итала плакала, пока не начала задыхаться, плакала до рвоты, затем встала, опустошенная, легкая, словно от нее осталась только оболочка.

Она позвонила лейтенанту Бьянки и встретилась с ним в «Харчевне» в Кремоне. В этот вечер посетителей было мало, но все сгрудились под навесом, потому что собирался дождь, и запах сарделек тяжело висел в воздухе. Массимо, одетый в штатское, с мрачным лицом курил у стойки. Поймав его взгляд, Итала сделала ему знак выйти, и они отошли к пролету моста.

– Ты поправился, – сказала она, – брак идет тебе на пользу. Как поживает сын?

– Не знаю. Ест, какает. А твой?

– Ненавидит меня.

– Да ладно… Слушай, я навел справки о той девушке из провинции Бергамо, Джаде Вольтолини. По словам коллег, она, скорее всего, сбежала из дома.

– Нет. Ее кто-то похитил.

– Если ты уверена, скажи мне, кто это сделал, и я отличусь перед парнями.

– Речной монстр.

– Еще один?

– Нет, все тот же. Контини был невиновен, я его подставила.

Бьянки уронил пепел на рубашку и, выругавшись, отряхнулся.

– Итала, заткнись, иначе, Богом клянусь, я сброшу тебя в воду.

Итала обозвала себя идиоткой. «Кто знает, тот делает, кто делает, тот знает», – подумала она по-калабрийски. Не следовало говорить вслух о том, что Бьянки уже понял.

– Ладно, хорошо, забудь о трех девушках из реки. Допустим, есть другой маньяк, который убивает девочек. Одну звали Мария Локателли, а другая, Джада Вольтолини, вчера пропала. Скажи своим, чтобы поискали взаимосвязь. Они дружили.

– Это я могу сделать, если не помешает другим расследованиям. Не заставляй меня проверять, пожалуйста.

– Отец Марии – главный подозреваемый в ее убийстве. Твои сослуживцы ведут за ним наблюдение…

– Ясно, тогда забудь.

Итала упала духом:

– Массимо, твою мать! Речь идет о маленьких девочках. Будешь сложа руки дожидаться очередного трупа?

– А по-твоему, я должен пойти к начальству и сказать: «Я тут узнал, что девушку, которая считается сбежавшей из дома, на самом деле похитил маньяк, который считается мертвым»?

– Ты можешь найти способ.

– Даже если бы я убедил кого-то из своих, их схватили бы за горло магистраты.

Над головой вспыхнул фейерверк, за которым последовала еще серия разноцветных салютов, чьи взрывы эхом отражались от воды. Несколько прохожих с дороги и посетителей «Харчевни», с шампурами и пивом в руках, подошли посмотреть.

– Сегодня что, какой-то праздник? – спросила Итала.

– Нет, но «Тоти» празднует пятидесятилетие. Они всегда показушничают.

– Это в «Тоти»… монстр находит девочек. Тех двух, о которых я тебе сказала, и других, о которых мы знаем.

– А ты дай объявление по громкоговорителям: потерялся маньяк, если кто-то его видел…

– Тебе действительно наплевать? – перебила она. – Ведь у тебя и самого теперь есть сын.

– Боже святый, Итала! – взорвался Бьянки. – Оставь эту чушь тем, кто не знает, как все устроено.

– А как все устроено? Объясни мне, потому что я уже не понимаю!

– Не нужно наступать на мозоли тем, кто может растоптать тебя, пока не поймешь, что сама можешь растоптать их. Все остальное – самоубийство.

– Я не могу делать вид, что ничего не происходит.

Бьянки проводил взглядом стайку подростков, направляющихся в гребной клуб.

– Единственное, что я могу сделать, – это попросить коллег, чтобы не трогали тебя, если попадешься им на глаза. Удачи.

– Твои коллеги уже однажды засекли меня в Конке. И знаешь что? На следующий день мне позвонил Мацца.

– Кто-то из наших сливает твоему бывшему шефу информацию. Буду благодарен, если узнаешь кто.

– Не знаю, каким образом, но, по-моему, Мацца тоже в этом замешан.

Бьянки закурил еще одну сигарету, и Итала последовала его примеру.

– Мацца слишком осторожен, чтобы снюхаться с убийцей.

– Против него велось расследование, которое обратилось в ничто.

– И ты думаешь, что это Нитти его задвинул? В то время Нитти нечем было обмениваться с прокуратурой Биеллы. Он был магистратом в шаге от выхода на пенсию в городке с населением шестьдесят тысяч человек. Теперь, когда он попал в Конституционный суд, у него, может, и есть какая-то власть, но во времена Контини я бы не сделал на него ставку.

– Тогда, возможно, это у Маццы имелось что-то стоящее.

– В таком случае зачем ему Нитти? Он пошел бы напрямую к магистрату, в чьих руках находилось его дело. Можно тебе кое-что сказать, Итала? Сыщица из тебя никудышная.

– Тоже мне открытие.

– И потом, Мацца рисковал предстать перед судом за растрату. Покрывать убийцу – совершенно другой уровень.

– Снова верно, – слегка пристыженно признала Итала.

– Повторюсь, это не твоя работа, лучше всего просто не лезь в это дело. Я говорю это ради тебя. Не хочу носить тебе апельсины в тюрьму. Или цветы на могилу. Я привык, что ты рядом и задалбываешь меня.

На этом они попрощались.

Итала со странным сожалением подождала, пока задние фары автомобиля Бьянки исчезнут в темноте, а затем последовала за потоком зрителей по набережной к гребному клубу Энрико Тоти. С баржи, пришвартованной к его пристани, доносилась музыка в стиле диско. Большинство танцующих были старше сорока и хорошо одеты. По случаю мероприятия ворота были широко открыты. Итала вошла, и никто ее ни о чем не спросил.

«Тоти», выстроенный вокруг здания, похожего на гигантский корабль моряка Попая, оказался намного больше, чем выглядел снаружи. Кругом – теннисные корты, подсвеченные бассейны, ангары для лодок и детские площадки, в центре – около пятидесяти круглых столиков, обслуживаемых официантами. Итала попросила у одного из них выпить, и тот направил ее в бар на верхнем этаже «корабля» – бетонный цилиндр, изображающий дымовую трубу.

Поднявшись по наружной металлической лестнице, она оказалась в большом зале в стиле английского клуба, увешанном фотографиями и наградами. Его члены, расположившись на диванах, наблюдали за шоу через стеклянную стену с видом на пристань. Пол дрожал от музыки, доносившейся с баржи.

Еще не определившись, что она здесь делает, Итала села за совершенно пустую стойку.

– Что мне для вас приготовить, прекрасная дама? – спросил бармен.

– Крысиный яд.

– Этого я не умею, но могу смешать коктейль «Голубой ангел», который вознесет вас прямо в рай.

– Тогда дайте большой, спасибо.

Бармен отошел за бутылками, и Итала оказалась перед одной из многочисленных фотографий гребцов. На стенах сменяли друг друга поколения спортсменов, от черно-белых до цветных, от тщедушных мальчиков до накачанных. Девочки, тоже разделенные в хронологическом порядке, занимали другую стену. Итала встала, чтобы поискать Женевьеву, и нашла ее на том же снимке, который она вырезала из газеты. Мария на фотографиях, само собой, отсутствовала. Как и Джада, она побывала здесь всего однажды.

Прибыл стакан со сверкающе-синим напитком, сладким и очень крепким.

– Нравится? – спросил бармен.

– Очень вкусно. – Итала указала на стены. – А где снимки за этот год?

– Их нет. – Лицо бармена приняло до смешного горестное выражение. – Я вынужден с прискорбием сообщить вам, что с прошлого года команды больше не существует. Теперь наши чемпионы гребут под другими цветами.

– Как же так?

– Решение членов клуба, – ответил бармен, заговорщицки понизив голос. – Думаю, дело в деньгах. – Он для наглядности потер большим и указательным пальцем друг о друга.

– Какая жалость… Когда это было решено?

– Три года назад.

Италу пробрала дрожь, и дятел мучил ее до самого дома. В конце концов она решила позвонить Отто в пиццерию, где он по вечерам помогал жене.

– Куда ты запропастилась? Заблудилась, что ли? – спросил Отто с хмельным хохотком.

На заднем фоне слышался мужской смех, и некоторые голоса показались ей знакомыми.

– А где я должна быть? Вот черт… Сегодня же день сходки!

– Да, нам тебя не хватает, Королева. Я много о чем должен тебе рассказать.

– Скоро поговорим, но в ближайшие несколько дней на меня не рассчитывайте. Мне нужно уладить кое-какие проблемы. Ты ведь у нас разбираешься во всех видах спорта, верно?

– Более-менее.

– Как насчет юниорской гребли?

– Не ожидай от меня слишком многого. Погоди, спрошу у парней.

Итала услышала, как он отложил трубку, и до нее донеслись искаженные отзвуки голосов.

– Тот новенький, агент Бруни, – сказал Отто через минуту.

– Вы пригласили его?

– Он взялся за ум.

Итала не верила, что это возможно за такое короткое время, но не стала спорить.

– Дай мне его.

В трубке зашуршало.

– Добрый вечер, госпожа инспектор. Чем могу помочь?

– Что ты знаешь о соревнованиях по гребле среди юниоров до девятнадцати лет?

– Италия очень сильна в этом спорте, особенно Ломбардия.

– А Кремона?

– Кремона – колыбель чемпионов.

Бруни объяснил, что ведущие клубы, расположенные в окрестностях Понте-ди-Ферро, завоевывали медали еще с шестидесятых годов: «Балдезио», «Флора», «Биссолати», «Тоти»…

– Хотя Энрико Тоти и распустил команду. Главный спонсор ушел, когда его сын покинул команду юниоров.

– Кто он?

Бруни ответил.

Добыча. Наши дни48

Вместе с бутылкой бароло[310] появилось непомерное количество еды, которая нашлась у Ренато в холодильнике, – в основном колбасы и сыры, которые он поставил на стол на террасе под большим зонтом: стояла жара, не очень характерная для конца сентября.

Франческа наконец поняла, кем является хозяин дома, потому что на стенах висели таблички со всевозможными литературными премиями и журналистскими наградами. Откупоривая вино, Ренато заметил ее взгляд. Он все еще был в майке и трусах и, похоже, не собирался переодеваться.

– Если хотите, подарю вам одну. Из них получаются отличные подставки для стаканов.

– Я читала несколько ваших романов, – ошеломленно сказала Франческа. – Вот уж не подумала бы, что Джерри знаком со знаменитым писателем.

– Романы – это долгосрочные проекты, а ни тем ни другим я больше не занимаюсь, – ответил Ренато. – Я всего лишь журналист, хотя и не заглядывал в редакцию уже лет десять.

– Есть лед? – спросил Джерри.

– Для бароло? Такие, как ты, должны иметь утонченный вкус и питаться человечиной, а не вести себя как дикари.

Франческе становилось все больше не по себе при виде этого спектакля.

– Прежде чем говорить о Джерри, я бы хотела, чтобы вы взглянули на один файл.

– Зачем?

– Возможно, одно из имен покажется вам знакомым. По словам Джерри, тридцать лет назад вы занимались Речным монстром.

– Занимался, но определенно меньше, чем он.

– Пойду распечатаю. – Джерри забрал флешку и исчез в квартире.

– Раз уж мы с вами наедине, позвольте дать вам совет, – сказал Ренато. – Уходите отсюда, садитесь на первый же самолет и забудьте о существовании Джерри.

– Почему?

– Потому что вы рискуете своей репутацией и жизнью.

– На кону жизнь моей племянницы.

Джерри вернулся, и Франческа замерла.

– Мне нужна миска, чтобы напоить собак.

– Поищи под мойкой, – ответил Ренато.

Джерри вышел.

– Как его зовут на самом деле? – спросила Франческа. – Кто он такой? Почему его интересует Окунь?

– Не знаю. Мы впервые встречаемся лично. – Ренато вставил сигарету в мундштук и закурил. – Два года назад моему агенту позвонили из Израиля. Некий юрист искал меня от имени своего клиента, который хотел побеседовать со мной по видеосвязи. Из соображений безопасности я должен был скачать программу, разработанную армией. Когда я ответил, что без помощника не сумею даже включить компьютер, мне на помощь прислали какого-то типа из консульства, который ни слова не говорил по-итальянски.

– Вам объяснили, о чем пойдет речь?

– Куда там! Я просто предположил, что этот клиент – большая шишка. Но когда я впервые увидел его по видеосвязи, это был… ну… он.

– И кем он представился?

– Попросил называть его Джерри. Он никогда не называл своего полного имени, а когда я спрашивал, где он находится, отвечал, что это военная тайна.

– Почему вы вообще его выслушали?

– Из любопытства. Израильтянин, который в совершенстве владеет итальянским и хочет узнать о серии преступлений тридцатилетней давности. Вдобавок он был любезен, увлекался нуаром и фотографами тридцатых годов и к тому же прекрасно играл в шахматы. Большинство из тех, с кем мне нравилось проводить время, умерли либо впали в маразм, и, признаюсь, меня привлекла прелесть новизны. У нас вошло в привычку созваниваться раз в неделю. Мы говорили не только об Окуне, но и на самые разные темы. Он большой знаток научной литературы, эксперт по ближневосточной политике. Я привязался к нему и его обществу.

– Однако…

– Примерно через полгода Джерри сообщил мне, что все, что я знаю об Окуне, – чушь собачья, и рассказал альтернативную версию событий. Он сказал, что Контини подставили и что Окунь – другой человек, которого покрывают в верхах. А еще что Речной монстр до сих пор жив и продолжает убивать, хотя и перестал сбрасывать трупы в реки.

– И вы ему поверили?

– Не сразу. Это звучало как одна из фантастических теорий «Кьюанона»[311] о власть имущих и рептилоидах. Вдобавок дело касалось моей старой подруги. – Ренато покачал головой. – Тогда Джерри предложил мне побиться об заклад. Если за год ничего не произойдет, Джерри назовет мне свое настоящее имя и расскажет о своем прошлом. Как вы понимаете, именно это и заинтриговало меня больше всего. Если же прав окажется он, то я помогу ему найти Окуня.

– А он объяснил, почему им интересуется?

– По этому поводу Джерри так и не сказал ничего убедительного. Казалось, он считал это само собой разумеющимся. Я должен был собирать имена пропавших девушек и передавать ему, чтобы он нашел нужную. Мой помощник посылал их адвокату Джерри обычной почтой. Но в случае крайней необходимости мне нужно было позвонить по номеру в Тель-Авиве.

– С автоответчиком.

– Именно. Не знаю, как он ухитрялся его прослушивать в тюрьме. Он дал мне номер украдкой, с помощью шахматных ходов. Тут-то я и понял, что он не охраняемая важная шишка, а заключенный.

– Прямо Джеймс Бонд, – поморщилась Франческа. – И когда похитили Амалу, вы позвонили ему.

– Через считаные часы Джерри прислал мне сообщение из самолета, вылетающего в Италию. – Ренато поднялся, чтобы достать из шкафа бутылку бренди. – И тут до меня дошло, что, по сути, я ничего о нем не знаю. Если он сидел в тюрьме или психушке, то каким образом ему удалось так быстро добраться сюда? И откуда у него информация об Итале?

– Итале?

Ренато кивнул:

– Подруга, о которой я говорил. Итала Карузо. Она служила в полиции.

– Как она связана с Окунем?

– Это она упрятала его за решетку.

Франческа постаралась запомнить имя.

– Почему я ни разу не видела ее в файлах? Она работала в отделе убийств?

– Она была сотрудницей административной полиции и по большей части перебирала бумажки. По крайней мере, днем. Но не все, что она делала, было законным. Она помогла подвести Контини под суд – сфабриковала улики, которые послужили доказательством его виновности.

– Чертов нож! – воскликнула Франческа. – Я знала, что он не имеет никакого отношения к убийству путем удушения. Это она его подложила!

– Видите ли… Контини приговорили не по ее вине, все было предрешено с самого начала.

Когда Ренато отошел по нужде, Франческа отнесла тарелки на кухню и воспользовалась возможностью позвонить Самуэле, стараясь, чтобы ее не услышали: оттуда она не могла видеть Ренато, но из комнаты, где, вероятно, находился кабинет, доносился звук работающего принтера.

– Госпожа адвокат, насколько я должен волноваться по шкале от одного до десяти? – спросил Самуэле. – Вас тут все ищут…

– Пусть ищут. Сейчас мне нужно еще кое-что. Запиши имя…

– Я все еще проверяю фамилии из списка, и мне хватит их на целую жизнь.

– Прервись на секунду и запиши имя. Итала Карузо.

– Кто это?

– Сотрудница полиции. Когда арестовали Контини, она служила в Кремоне.

– Но при чем здесь Джерри?

– Надеюсь, ты сможешь это выяснить. – Франческа услышала легкие шаги в коридоре. – А сейчас мне пора.

Это оказалась всего лишь Алеф, пришедшая попить. Франческа попыталась погладить ее, но собака убежала в кабинет. Франческа отправилась следом за ней.

– На каком вы этапе? – спросила она, входя.

В комнате никого не было; листы, вышедшие из принтера, слетели на пол. Франческа подобрала их, затем обыскала весь дом. Собаки остались, но Джерри исчез.

Похороны почетного судьи Франческо Нитти проходили в тот же день в базилике Святого Амвросия в Милане, где он прожил последние годы жизни. Поговаривали, будто судья покончил с собой, сбросившись в лестничную шахту, поскольку не вынес тяжелой болезни, но священник не желал этого слышать. Среди сотни присутствующих были два отставных полицейских по фамилии Вероника, теперь еще более похожие, потому что оба поседели, и депутат Серджо Мацца. Мацце перевалило за семьдесят пять, но выглядел он на десять лет моложе и щедро раздавал всем приветствия и объятия. Он прибыл на похороны человека, которого видел всего несколько раз в жизни, скорее с целью разведать обстановку, чем почтить усопшего. Уже много лет он так не нервничал, хотя и знал, что его тревожность безосновательна.

Покончил ли с собой этот болван или упал, не имело большого значения, однако то, что это произошло незадолго до трагической аварии, стоившей жизни заместителю комиссара Амато и начальнику тюремной полиции Донати, выглядело странным. Началась заупокойная месса, и Мацца машинально повторял молитвы и жесты в ритме с остальными, но продолжал задаваться вопросом, как получилось, что прошлое вот так неожиданно полыхнуло. Время, которое он оставил позади, вернулось и заплясало перед его глазами. Не то чтобы он действительно забыл о случившемся, просто перестал об этом думать. Оно уже не тревожило его мысли, чем бы он ни занимался, как это происходило в первые годы. Оно больше не будило его по ночам, не заставляло дрожать, когда он встречал кого-то, кто знал об этой истории, пусть даже частично, и Мацца перестал ждать, что архангел Михаил покарает его своим пламенным мечом. Теперь же он был вынужден вспомнить старые имена, старые лица. Италу.

Да, понял он, мысли об Итале все еще отзывались болью – небольшой, которую был способен испытывать человек, всю свою жизнь совершавший циничные, а порой, что уж говорить, даже жестокие поступки. Но ее, Италу, он любил.

По окончании мессы, когда Мацца поблагодарил священника и попрощался с родственниками усопшего, которых не знал, охрана отвезла его в гостиницу Maison Italienne[312] в квартале Брера, где он собирался передохнуть перед ужином с несколькими членами партии. Мацца уже не находился на передовой, но его мнение все еще имело вес при принятии стратегических решений, и чтобы сохранить этот вес, нужно было заставлять его почувствовать.

Maison Italienne, типичный бутик-отель, состоял всего из полусотни номеров без показной роскоши, которая, однако, ненавязчиво присутствовала в каждой детали, от произведений современного искусства до тихих общих помещений, уединенности и единственного входа. Ужин должен был состояться в отдельном кабинете рядом с рестораном, как и всегда, когда Мацца приезжал из Рима, потому что он считал важным заставить проехаться и других. И потом, там знали его вкусы, которые сам Мацца уже начал забывать.

Телохранители проверили полулюкс, где ему предстояло поселиться, после чего один из них обосновался в соседнем номере, а двое других заняли позиции в вестибюле и коридоре. Мацца снял ботинки, галстук и пиджак и зашел в туалет.

Внутри его ждал Джерри.

Войдя в Maison, Джерри подумал, что привычки часто оказываются губительными. Привычка быть неприкосновенным притупляет бдительность. Человек начинает потакать своим слабостям, например спать и есть в излюбленных местах, и если в вашем распоряжении есть два года, как у Джерри со стариком, который знал полмира – только половину, потому что другая половина была мертва, – рано или поздно вы об этом узнаете. Если бы в адрес Маццы поступали прямые угрозы, охрана заставила бы его сменить место, однако у доброго старого депутата не было врагов, тем более среди членов преступных группировок – так что какой смысл?

Единственный вход представлял собой относительную проблему, потому что окна либо открывались, либо разбивались, но Джерри не мог позволить себе оставить следы проникновения. Поэтому он забронировал номер на всю неделю, зарегистрировавшись под именем Рика Кавальеро за час до того, как Мацца вернулся с похорон, и вошел в номер, отведенный телохранителям, соседний с номером их подопечного, с небольшим общим балконом, выходящим во внутренний двор и разделенным стеклянной перегородкой. Когда Мацца прибыл в гостиницу, телохранители первыми вошли в номер, чтобы его проверить. Джерри дождался, пока они выйдут, и перелез через балкон. Если бы охрана держалась настороже, ему бы это не удалось, но все расслабились.

Да, рано или поздно привычки убивают, это точно.

Закрыв дверь ванной комнаты, Джерри накинул полотенце на лицо Маццы, включил душ и сунул его под струю. Застигнутый врасплох, Мацца не сопротивлялся. Но когда полотенце пропиталось водой, он начал задыхаться и задергался, колотя пятками по коврику. Шум, который он производил, был слишком слабым: телохранитель в коридоре мог услышать только крик. Джерри удерживал его в таком положении несколько секунд, затем снял полотенце, оставив депутата под ледяной водой. Мацца видел только его руки, обернутые скотчем, от которого отскакивали капли воды.

– Можешь покричать секунду, прежде чем я раздавлю тебе кадык, – произнес Джерри. – Секунды слишком мало, чтобы оповестить твою охрану, и ты будешь уже мертв. Я просто хочу задать тебе несколько вопросов, а потом уйду. Хорошо?

– Хорошо, – пробормотал Мацца, дрожа в насквозь промокшей рубашке.

Джерри сел на табурет.

– Меня интересует Окунь.

– Ты здесь из-за него?

Джерри снова накрыл ему лицо и на несколько секунд включил ледяную воду. Когда он освободил его, Мацца плакал.

– Пожалуйста…

– Я спрашиваю, ты отвечаешь.

– Да, прости…

– Я расскажу тебе то, что понял на данный момент, так беседа пойдет быстрее. Нитти посадил Контини, во-первых, чтобы спасти свою карьеру, а во-вторых – чтобы оказать услугу тебе. Пока правильно?

– Да, – ответил Мацца, и одного этого слова хватило, чтобы вызвать у него кислородное голодание.

– Но что двигало тобой?

– Против меня велось расследование…

– Однако Нитти был недостаточно влиятелен, чтобы его остановить, поэтому ты бы к нему не обратился. Значит, ты, в свою очередь, оказывал услугу кому-то другому, достаточно могущественному, чтобы уладить твои проблемы. Кому? Очевидно, не Окуню. Если бы ты был настолько глуп, чтобы спутаться с серийным убийцей, то не стал бы крупным политиком. Итак, кто же хотел прикрыть монстра?

Мацца был человеком, привыкшим лгать и искажать реальность в свою пользу. Но только не в этот момент. Джерри сломал его.

– Его отец, – ответил он.

Младшенький. Тридцать лет назад

За несколько коротких часов сна Итале приснились десятки версий вечеринки с канапе с икрой, но, проснувшись, она вспомнила только ту, которая, как она теперь знала, была правдой. На этот раз Нитти и Мацца не случайно оказывались на одной вечеринке – все подстроил хозяин. Промышленник Джусто Мария Феррари. Феррари – покровитель Маццы. Феррари, который, как она выяснила благодаря Бруни, спонсировал гребную команду «Тоти». Команду, чьим капитаном был его сын.

Итала связалась с отделом кадров и предупредила, что на пару дней возьмет отгул. Затем из таксофона позвонила Дзеннаро, который еще не ушел в школу.

– Знаете, я как раз собирался вам позвонить… Я узнал кое-что о Джаде. Утром перед исчезновением она дожидалась кого-то перед входом на факультет…

«Да кто ты такой, сын Баретты?»[313] – подумала Итала.

– Слушай, мне нужно попросить тебя об услуге, – перебила она. – Я подумала, что нам не помешает почитать тетради других скаутов за тот год, когда погибла Мария. Возможно, мы сможем выяснить, не видели ли чего-то остальные.

– Я скажу дону Луиджи…

– Только если доверяешь ему на сто процентов. Он был бы не первым грязным священником.

– А как мне тогда это сделать?

– Можешь взять их, никого не спрашивая?

Дзеннаро имел возможность это сделать и нехотя согласился. Они договорились встретиться после уроков в кондитерской возле школы.

Итала, по обыкновению, заказала кофе и десерт в форме поленты, с которым разделалась еще до прихода Дзеннаро. Ему она предложила сок, и парень достал из рюкзака пеструю стопку тетрадей и ежедневников.

– Кто-нибудь видел, как ты их брал? – осведомилась она.

– Нет. Дон Луиджи был в церкви, и я незаметно взял ключи из ризницы. Потом я вернул их на место, но все равно чувствую себя вором.

– У тебя благие цели.

– Знаю. Что мы ищем в тетрадях?

– Ты – ничего, потому что мне нужно вернуться на работу и я возьму их с собой.

– А что, если их хватятся?

– Я скоро их верну.

Парень остался недоволен.

– Вы сообщите мне, если что-нибудь найдете?

– В первую очередь, – снова солгала Итала.

Проводив парня на улицу, она села в машину и отогнала ее к въезду в деревню, где опустила спинку сиденья и погрузилась в мысли десятка детей.

Собираясь прочесть тетради, она удивлялась тому, как они написаны, – дневники напоминали школьные сочинения на всевозможные скаутские и религиозные темы.

Заработав несварение от переизбытка религии и засушенных цветов, приклеенных скотчем, Итала перешла к датам двух скаутских мероприятий, совпадающим с деловыми поездками Санте Локателли. И сразу же обнаружила упоминание Марии в связи со вторым из них, произошедшим за месяц до ее смерти. Автор тетради написал, что ему показалось несправедливым, что человек, который не состоит в скаутах, участвует в их мероприятиях, и дон Луиджи надрал ему уши: «Всегда нужно помогать тем, кому повезло меньше» и так далее. Итала переходила от одной тетради к другой, и ей удалось восстановить события того воскресенья. Рано утром десять скаутов и трое взрослых сели в микроавтобус, посетили мессу в Кремоне, позанимались и поиграли в Боско-экс-Пармиджано, а затем поели упакованные обеды в «Тоти», наблюдая за тренировкой юношеской команды по гребле. В роли гида выступил Пьеро Феррари. Листая тетради, Итала узнала, что посещение тренировки юных спортсменов всем очень понравилось, особенно девушкам-скаутам постарше. Мария наверняка познакомилась с Феррари-младшим, а Женевьева занималась греблей, так что вполне могла оказаться его соседкой по раздевалке; что же до остальных жертв, Итала могла только предполагать, что с ними произошло примерно то же самое. Со всеми, кроме Джады. Джада исчезла, прежде чем выложить ей эту старую историю, и Итала не знала, почему так произошло. Она говорила себе, что просто хочет понимать, чем рискует, но это было не совсем так.

Итала попыталась разузнать что-нибудь о Феррари-младшем, но нашла лишь несколько расплывчатых новостей в библиотечных газетах. Два года назад Пьеро Феррари уехал учиться за границу, бросив политехнический факультет, который располагался в том же здании в Кремоне, что и факультет агрономии: неожиданное решение, как и сам отъезд, состоявшийся как раз тогда, когда она отправляла за решетку Контини. Где его заперли? В психушке? Но если так, то как ему удалось похитить Джаду?

Ночью Итала накачалась вином, чтобы уснуть, и ей приснился кошмар. Чезаре возглавлял группу скаутов, в которую входила и она. На ней были короткие шортики, врезающиеся в бедра, а тяжелый рюкзак мешал идти в ногу с остальными. Спускаясь по горной тропе, она видела, как ее сын и другие дети исчезают вдали, и их смех становился все тише.

Проснувшись, она посмотрелась в зеркало и едва себя узнала: под глазами залегли темные круги и новые морщины. Итала испугалась, что все то, что она держит в себе, разорвет ее изнутри.

Поэтому она вернулась к Локателли.

Шел сильный дождь, и к тому времени, как Санте открыл ей дверь бунгало, Итала промокла с головы до ног. Лило как из ведра, и уже начались оползни и обвалы. Пересекая Понте-ди-Ферро, она видела По так близко, что казалось, река вот-вот затопит дорогу. Мысы, служившие дамбами, ушли под воду до самых верхушек деревьев.

Итала вбежала в комнату, дрожа:

– У тебя есть полотенце?

Локателли принес.

– Если хочешь, здесь есть штуковина для сушки бигуди. Но она прикреплена к стене.

– Фен? Ты не знаешь, как называется фен?

– Женские штучки. – Локателли бросил ей еще одно полотенце. – Никогда не видел, чтобы так лило. Реки наполнились до краев.

– Слушай, мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Садись, это сложная тема.

Он занял единственный стул.

– Хоть какое-то разнообразие.

– Слышал когда-нибудь о Речном монстре? – спросила она.

– А как же. Разве он не умер?

– И да и нет. Тот, кто умер, был невиновен. Я считаю, что истинный монстр до сих пор жив и что он сын очень богатого промышленника.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Я и так знаю, что это дерьмовый мир.

– Потому что я уверена, что это он убил твою дочь, познакомившись с ней в кремонском спортивном клубе.

На шее Локателли четко обозначились вены.

– Мария никогда не бывала в Кремоне.

– Когда ты был на сельскохозяйственной выставке, она однажды ездила туда со скаутами. Джада собиралась рассказать мне об этом перед тем, как исчезла…

Закончить Итале не удалось. Локателли опрокинул стул и лампу и подскочил к ней.

– Где он? Говори, где этот выродок! – заорал он в сантиметре от ее лица.

Итала, не дрогнув, выдержала его взгляд.

– Берегись, я тебе устрою! – снова начал он.

– Санте, я единственный человек в мире на твоей стороне. А ты единственный, с кем я могу поговорить о… об этом. Но если ты не успокоишься, я пошлю тебя на хрен и обойдусь своими силами.

Локателли пнул кровать, и та ударилась о стену.

– Мне нужно выпить.

– С этим тоже притормози. Впрочем, глоток спиртного тебе, пожалуй, не помешает.

Как и всегда, ассортимент в баре не отличался разнообразием, но им удалось заказать в бунгало полбутылки фернета[314], которым приправляли кофе. Санте взял стакан из-под зубной щетки и налил себе половину, после чего Итала отобрала у него ликер.

– Феррари-младший якобы уехал учиться за границу, когда его отец продал гребную команду. Я проверила, он даже загранпаспорт не обновлял. А его удостоверение личности просрочено.

– Может, ему выправили поддельные документы.

– А дальше? Отпустили в надежде, что он никого больше не прикончит? Ясно, что его отец хочет избежать скандала, иначе сдал бы его в полицию.

– Пойдем к этому подонку и послушаем, что он скажет.

– У него есть охрана. Нас даже не подпустят к нему.

– Давай хотя бы попробуем.

– Слушай, упрямец. Я не хочу обвинять невиновного человека. – «Снова», – мысленно добавила Итала. – Если мы выясним, где Феррари-младший, то поймем, действительно ли он убийца. При условии, что он вообще находится в Италии.

Локателли прикончил свой стакан и рыгнул.

– Может, ему купили особняк у моря. Можно как-то проверить недвижимость этого Феррари?

– По кадастру – да, но дом может быть зарегистрирован на имя жены или снят в аренду…

– А посмотреть его счета? Если он покрывает сына, то наверняка потратил кучу денег.

– Необходимо судебное постановление.

– А если проверить, как он платит налоги? – спросил Локателли, еще раз рыгнув.

Нет, для этого постановления не требовалось.

Итала вернулась в Пьяченцу и еще до истечения двухдневного отгула заглянула в участок, где почувствовала на себе всеобщие взгляды. Проблем и предложений было меньше, чем обычно, а ее кабинет опустел от коробок, как будто остальные уже не считали его безопасным.

«Не проблема», – подумала Итала. Если эта история закончится, все вернется на круги своя. Так она убеждала себя, но видела впереди только тьму и не могла представить себе никакого «потом».

Подкупить какого-нибудь финансиста, чтобы получить информацию о Феррари, оказалось нелегко: через их руки проходили деньги всех и каждого, и, если бы они захотели подзаработать, у них не возникло бы никаких трудностей.

Но существовали и те, кто предпочитал не рисковать и отсиживал достаточный стаж, чтобы устроиться налоговым консультантом и зарабатывать в десятки раз больше, чем получали нижние чины. Однако один из них любил нюхнуть; Итала достала из сейфа пакетик с двадцатью граммами кокаина, изъятыми при облаве, и обменяла его в арестованном гараже на две коробки документов.

В коробках содержались налоги всех членов семейства Феррари за последние три года, финансовая отчетность его компаний и счета-фактуры. А поскольку кокаин сделал источника Италы веселым и разговорчивым, тот в подробностях объяснил ей, как их читать. Итала поняла эту муру только наполовину, понадеявшись, что как-нибудь разберется. На обратном пути она заехала к своему врачу, чтобы тот выписал ей больничный на пятнадцать дней, затем отправила листок временной нетрудоспособности в отдел кадров и вернулась к Локателли, купив по дороге еды и вина.

Итала опустошила коробки, покрыв бумагами стол и полы.

– Что нам делать с этим добром? – спросила она.

– По-твоему, Феррари – мафиозо?

– Нет, вряд ли.

– Тогда вот как я это вижу, – заявил Локателли. – История с его ублюдком-сыном свалилась на него как снег на голову. В какой-то момент он узнал, что его младшенький убивает девушек. Феррари этого не предвидел. Может, он скопил деньжат, уклоняясь от налогов, и надавал взяток, чтобы построить свои паршивые виллы, но к такой чрезвычайной ситуации был не готов. Он наверняка намухлевал с цифрами.

– Я даже не знаю, с чего начать поиски.

– Посмотри, продавали ли они что-то крупное. Акции, дома… А потом поглядим, не делали ли они странных покупок.

После получасовых поисков у Италы разболелась голова, но Локателли надел очки для чтения, которые казались смехотворно маленькими на его огромном лице, и до глубокой ночи с видимым удовольствием продолжал перебирать бумаги, делая пометки корявым почерком.

– Возможно, Феррари и в самом деле отправил сына за границу, – сказала Итала ему на прощание, перед тем как уйти спать.

– Я в это не верю, – отозвался Локателли. – Если у тебя проблемный ребенок, ты постараешься держать его рядом. Как я сделал с Марией.

Итала заняла соседнюю комнату. Она спала очень мало и проснулась на рассвете, охваченная тревогой. У нее было такое ощущение, будто она едет в машине без тормозов, несущейся под откос, и может лишь слегка регулировать направление, но не остановиться. А машина разгоняется все быстрее и быстрее. Когда она одевалась, в дверь постучал взбудораженный Локателли.

– Ты принес мне кофе?

– Нет, но, кажется, я кое-что раскопал. Не знаю, это же ты у нас из полиции. – Он помахал у нее перед носом балансовым отчетом. – Ночью я перечитал некоторые документы. И смотри, что нашел.

– Кофе…

– Иисус, Мария и Иосиф! Посмотри, а потом я тебе хоть десять чашек принесу.

– Расскажи на словах.

– В восемьдесят девятом году семья Феррари продает дом в Курмайёре, купленный годом ранее, потеряв треть стоимости. Так?

– Так.

– В том же году Феррари с женой основали небольшую компанию по недвижимости. Компания покупает земельный участок и гостиницу. С восемьдесят девятого года доход гостиницы становится нулевым. Инвестиции в капитальный ремонт отсутствуют, персонал уволен, прибыли нет. Для чего Феррари ее купил?

– А ты хорошо разбираешься в бухгалтерии…

Локателли рассмеялся:

– Все принимают меня за дуболома, но я всегда сам вел свои счета и проверял поставщиков. Вдобавок я знаю, что это за гостиница. Она называется «Квисисана»[315] и находится в двадцати километрах по прямой от Конки, среди лесов на хребте долины Вал-Серина. Туда ведет только одна дорога. Года четыре или пять назад она закрылась, потому что хозяин проиграл все семейные деньги. Давай я ему позвоню?

– Ты его знаешь?

– Да, я постоянно видел его на рынке. Он закупался оптом для гостиницы. Я придумаю какой-нибудь предлог.

– Давай. А я пока приготовлю завтрак.

Завтрак был рабочий, с кофе и булочкой из автомата. Поглощая их, Итала позвонила в участок. Амато тут же забрал у Отто трубку:

– Куда ты пропала?

– В разъездах.

– Слушай, мне нужно кое о чем поговорить с тобой лично, – тихо сказал он. – Это срочно.

– Срочно-срочно?

– Да. Давай где-нибудь встретимся вечером.

Итала забеспокоилась:

– Так сразу?..

– Да… Поверь, так будет лучше.

– В баре?

– Нет… Погоди. Знаешь парк Треббии?[316] По дороге к Агуццафаме есть агротуристический комплекс. Его хозяин – мой приятель.

Итала выглянула в окно. Дождь зарядил еще сильнее.

– Не хочу промокнуть до нитки.

– Внутри сухо. Давай же, Королева. Ты меня знаешь, я не стал бы дергать тебя по пустякам.

– Во сколько ты заканчиваешь?

– В семь. Встретимся в восемь?

– Ладно.

– Отлично. Спасибо, Королева.

Амато дал отбой, а Итала продолжала держать трубку в руке. Что еще, черт возьми, происходит?

Она постучала в дверь Локателли, и тот открыл ей с горящими глазами.

– Я только что разговаривал с тем типом из гостиницы. Переговоры вел лично Джусто Мария Феррари, он приезжал два-три раза и даже брал с собой жену. Потом перекрыл дорогу, ведущую к гостинице, и понаставил всюду заборы. Но, по словам хозяина, никаких работ не проводил. Только привез несколько грузовиков барахла.

– Он видел, поселился ли там кто-нибудь?

– Нет, потому что теперь охрана и близко не подпускает даже его. Едем?

– Дождемся темноты. И сначала мне нужно съездить в Пьяченцу. Если освобожусь пораньше, позвоню тебе и поедем вечером, а если нет – то завтра.

Локателли напрягся:

– Уж не хочешь ли ты поехать туда одна?

– Я вовлекла тебя в это не для того, чтобы потом вешать лапшу тебе на уши.

Локателли скривил рот:

– Как скажешь. Слушай, мне надо забрать машину. Когда ты меня увезла, я оставил ее возле дома. Я бы заодно захватил оттуда кое-что из вещей, если ты меня подбросишь.

– Я оставлю тебя и уеду, ладно? Но постарайся, чтобы тебя не видели.

Так они и поступили, и Итала высадила задумчивого Санте сразу за каменным мостом через реку Конку, которая уже настолько вздулась, что омывала верхушки столбов. Итала, из-за дождя вынужденная вести машину со скоростью пешехода, вернулась домой и переоделась. В ожидании условленного часа она снова заложила дыру в полу досками, которые заметно растрескались и скрипели под ногами, поэтому она накрыла их ковром из гостиной.

Ей вспомнилось, как маленький Чезаре играл на этом ковре в машинки, и к ее горлу подкатил комок. Колотые раны на спине уже не болели, но ярость, которую излил на нее сын, жгла огнем. «Не думай сейчас об этом, – сказала она себе. – Разберись с этой поганой историей. Потом все уладишь».

В половине восьмого Итала снова села в машину. Ливень усилился. Хотя она и не принадлежала к числу велосипедистов, парк был ей более или менее знаком. Когда она приехала, во тьме и непогоде, вокруг не было ни души. Агротуристический комплекс тоже выглядел пустым: темные окна, засохшие цветы на карнизах, вывеска «Продается». Разве хозяин не приятель Амато? Почему же тогда ее коллега не знал, что тот прикрыл лавочку? Впрочем, калитка была открыта. Итала припарковала машину снаружи и вошла, стараясь не поскользнуться в грязи.

– Амато, где ты, черт тебя дери? – крикнула она.

– Сюда! – отозвался он из темноты.

Итала обогнула здание. Большой навес из вьющихся растений, защищавший столики, пока заведение работало, теперь наполовину обвалился и провис над штабелем пластиковых ящиков, переполненных дождевой водой. Амато курил, дожидаясь ее. Он был не один. С ним стояли трое незнакомых ей типов и Донати из тюремной полиции.

– Что, черт возьми, происходит?

– Королева… – начал Амато.

Донати толкнул его:

– Теперь это наше дело.

Итала повернулась, чтобы убежать, но поскользнулась в грязи. Она упала ничком, и первый удар ногой пришелся ей прямо в живот.

Она не потеряла сознания, но, когда Донати и остальные погрузили ее в машину, уже ничего не понимала от боли. Промокшую от воды и грязи, ее впихнули между задним и передними сиденьями автомобиля Донати. Двое из тех, кто ее избивал, крепко удерживали ее, придавив ногами.

Донати завел машину и двинулся прочь от агротуристического комплекса. Итала перевела дыхание.

– Оскар, куда ты, мать твою, меня везешь? – с трудом выговорила она.

– На фотосессию. – Мужчина, сидящий на пассажирском сиденье, помахал перед ее лицом поляроидом. – Чтобы, когда мы тебя отпустим, ты держала рот на замке.

– Но сначала заставим тебя хорошенько его открыть, – добавил один из тех, кто придавливал ее ногами. – Посмотрим, сколько членов в тебя влезет.

Все четверо рассмеялись, а затем принялись перечислять, что еще они с ней сделают.

– Только попробуйте, и я вам яйца оторву! – закричала она, вырываясь.

Первый ударил ее каблуком ботинка прямо в ухо. В голове у Италы помутилось.

– Завязывай. Ты никуда от нас не денешься.

– Послушай, Королева, мне жаль так с тобой обращаться, – весело сказал Донати. – Но ты сама нарывалась.

– Я ничего вам не сделала!

– Слишком много вопросов о Контини и Монстре. Мы под следствием, и достаточно полуслова, чтобы подвести нас под монастырь. – Донати свернул на проселок, ведущий в окутанную мраком рощу на окраине парка. – Но когда по рукам пойдут твои фотографии с мохнаткой наружу, ты превратишься из королевы в потаскуху. А кто слушает шлюх?

– Клянусь, я вас всех переубиваю! Я не стану на вас заявлять, а просто пущу вам пулю в рот, проклятые подонки! – закричала она.

Ее снова пнули, и машина остановилась в полной темноте. Четверо агентов открыли дверцы. Итала вырывалась, кусалась и брыкалась, но они подняли ее и потащили к какому-то пню, светя себе фонариками. Ее подтолкнули под колени, затем один из четверых достал из кармана наручники и, защелкнув одно из колец на ее запястье, попытался пристегнуть второе к сучку, похожему на проколотое ухо. Она нужна была им такой: коленопреклоненной и беззащитной. Итала сопротивлялась:

– Гребаные импотенты, свиньи!

– Прекрати, стерва, – сказал тот, кто ее держал, безуспешно пытаясь застегнуть второй наручник. И обратился к остальным: – Помогите мне, иначе я его сломаю.

Итала укусила его до крови.

– Сука! – взвыл агент, замахиваясь на нее фонариком.

Но тут послышался глухой удар, и фонарь отлетел во тьму, на мгновение осветив его лицо. Глаза его закатились, и он рухнул на землю. Появился пятый мужчина, вдвое крупнее остальных. Раздавая удары тяжелой веткой, он сбивал агентов тюремной полиции с ног, точно кегли.

Локателли.

Донати полез за пистолетом. Итала со всей силой отчаяния кинулась на него и всадила ему в лицо открытый наручник, проткнув щеку. Донати отпихнул ее, чем подложил себе свинью: второй наручник все еще был застегнут на запястье Италы, и она не преминула дернуть металлическое кольцо всем весом. Наручник впился в плоть Донати, воткнулся в нёбо и вывихнул ему челюсть.

Донати выплюнул струю крови и рухнул без сознания. Локателли тем временем добивал тех двоих, что еще оставались на ногах. Один достал пистолет, и Локателли пинком вышиб оружие из его руки. Второй бросился на могучего фермера, и оба кубарем покатились по траве.

– Ни с места, или я буду стрелять, – произнесла Итала, поднимая пистолет Донати.

– Пристрели этого хрена, – сказал тот, кто все еще стоял, нагибаясь за упавшей в траву пушкой.

Последний раз Итала стреляла на стрельбище миллион лет назад и не доверяла своей меткости в дождливой темноте. На ощупь сняв предохранитель, она подбежала к агенту и врезала ему пистолетом по лицу, разбив нос, а затем наставила дуло ему в лоб.

– Никому не двигаться, иначе пожалеете. Стоять! – крикнула она.

Локателли отпустил агента, которого душил. Тот поднял руки.

– Встаньте рядом с Донати. Шагом марш!

Донати поднялся на колени, держась руками за лицо и слабо постанывая. Итала подобрала один из фонариков и направила луч на него: сквозь его разорванную левую щеку поблескивали окровавленные зубы.

Локателли привалился к дереву, переводя дух.

– Где-то здесь должен быть фотоаппарат, – сказала ему Итала; у Локателли была разбита губа, но не более того: по сравнению с остальными он вышел из драки практически невредимым. – Возьми его.

– Зачем?

– Просто возьми, и все.

Локателли посветил вокруг одним из фонариков и нашел поляроид.

– Умеешь им пользоваться?

– Невелика наука. Если он работает под водой.

– А ты не позволяй ему промокнуть. – Итала повернулась к четверым агентам. – Доставайте члены. Донати, тебя это не касается.

– Ты рехнулась? – спросил тот, кому досталось веткой по голове.

– Итала… Что за паскудство? – прошептал Локателли.

– Вы четверо подонков, и я вам не доверяю. Члены наружу!

– Но что…

– Мне стыдно делать такое, – снова возразил Локателли.

– Иначе придется их убить и закопать.

Он покачал головой, затем подошел к агенту, который подавал голос, и так сильно двинул ему коленом между ног, что Итала даже поневоле испытала некоторое сочувствие. Мужчина, крича от боли, скорчился в позе эмбриона. Остальные двое подчинились.

– Теперь возьмите друг друга за члены. Мой друг сделает вам красивые фотографии. Если еще раз ко мне полезете, я разошлю их во все тюрьмы Италии. Знаете, как посмеются заключенные?

– Да я лучше сдохну, – заявил один из оставшихся стоять.

Локателли ударом в печень повалил его на землю.

Больше протестов не последовало.

Итала разобрала пистолеты агентов и раскидала детали среди деревьев, чтобы заставить их потерять немного времени, после чего достала свое оружие из их машины, а ключи зажигания бросила в темноту.

Свою машину Локателли спрятал за поворотом. Когда они добрались туда, адреналин в Итале уже схлынул и дышать стало больно. Одна ее щека была вдвое больше другой, глаз заплыл.

Локателли завел двигатель и направил автомобиль к главной дороге.

– Кто они?

– Тюремная полиция.

– Выходит, я накостылял полицейским. Вот дерьмо.

– Ты вбил себе в голову, что я пытаюсь от тебя отделаться?

– Я был уверен: ты заметишь, что я за тобой увязался.

– Да что ты…

– Ладно, я был не прав. Но тебе грех жаловаться. Что они хотели с тобой сделать?

– Ничего такого, что не случалось со мной раньше. Не имеет значения, дай мне сигарету, и поехали искать открытую аптеку.

– А потом?

– Отправимся в гостиницу и поищем там младшенького.

– Ты не в том состоянии.

– Сама знаю, но завтра может оказаться слишком поздно. Возможно, страх сойти за гомиков заставит их молчать, но это не точно. Они могут предупредить Феррари или заявить на нас. В любом случае, думаю, это последняя ночь, которая у нас есть. Прости, что впутала тебя, я не хотела доставлять тебе неприятности.

– Если мне придется вернуться за решетку, я вернусь с гордо поднятой головой. Ладно, поехали.

– Но нам понадобится другая машина, не моя и не твоя. На случай, если на нас дадут ориентировку.

– Давай угоним.

– А ты умеешь?

– В общих чертах, но не на сто процентов.

– А я на ноль процентов. И машину придется найти в пустынном переулке, потому что незамеченными мы не останемся. Ты высокий как каланча, меня превратили в котлету, и мы оба грязные как свиньи.

– И что ты предлагаешь?

– Возможно, я знаю, кто сможет мне ее одолжить.

Дзеннаро спустился с зонтом как раз в тот момент, когда вспышка молнии озарила, будто в негативе, всю Пьяцца-дель-Оролоджо.

– Близко ударило! – крикнул Микеле. Затем он заметил пластыри на лице Италы и ее грязную одежду. – Госпожа инспектор… Вы в порядке?

– Просто поскользнулась, ничего серьезного.

Он отвел ее под балкон, прикрывая зонтом, но из-за сильного ветра оба все равно промокли.

– Послушайте, я хотел сказать, что поговорил с несколькими однокурсниками Джады. По их словам, она звонила кому-то из таксофона, перед тем как исчезла.

«А меня не было в участке, и я не ответила на звонок», – подумала Итала.

– Микеле, мне нужна машина твоей матери или отца. Это важно.

Сверкнула очередная молния, и тень парня стала еще выше и длиннее.

– Хотите, чтобы я попросил машину у мамы?

– А ты не мог бы просто взять ключи?

– Тайком? Мать меня убьет.

– Микеле… я не стала бы к тебе обращаться, если бы это не было так важно. Возможно, я знаю, где Джада.

– Где?

– Я пока не уверена, но знаю, что, если не поеду туда сейчас, потом может оказаться слишком поздно.

– Кто ее похитил?

– Я сейчас не могу тебе сказать.

– Тогда я не дам вам ключи. Вы обещали держать меня в курсе, а сами все скрываете.

– Ладно, но, если кому-нибудь расскажешь, тебя примут за идиота. Слышал когда-нибудь об Окуне?

Парень замер:

– Нет-нет. Это невозможно. Я и сам на него думал, Окунь нападал на девушек, но он ведь умер.

– Может быть, и нет. Возможно, тот, кто умер, не имел ко всему этому отношения. Это всего лишь предположение, – поспешно добавила Итала, – я не могу распускать слухи о человеке, который может оказаться невиновным. Но я клянусь, что вернусь сюда и все тебе расскажу. Сделай это ради Джады, ведь я единственная, кто ее ищет.

Парень опустил голову:

– Я… люблю ее. Если с ней что-то случится…

– Прошу тебя, иди, – как можно мягче поторопила его Итала.

Дзеннаро уступил: поднявшись в квартиру, он вернулся с ключами и повел Италу со спутником к машине – десятилетней «джульетте»[317] с лысой резиной.

Дороги превратились в речные потоки, и на первом же повороте Локателли едва не вылетел в кювет. Видимость была почти нулевой, по лобовому стеклу хлестал дождь.

– Еще немного, и нам понадобится лодка. Хорошо хоть, что ехать недалеко, – сказал он.

На пути встречалось мало машин, некоторые из них застряли под затопленными виадуками, и мимо один за другим проезжали спасательные эвакуаторы.

– Ты когда-нибудь держал в руках пистолет? – спросила Итала.

– У отца была парочка стволов, и в детстве он водил меня пострелять.

– Ну и семейка…

– У меня была хорошая семья. Насчет твоей не знаю. В твоих краях одни полицейские и преступники.

– Зато в твоих не брезгуют инцестом. Помнишь, как пользоваться пистолетом?

– Знаю, что нужно жать на спусковой крючок, а не бить людей стволом по лицу.

– Да пошел ты. – Как ни странно, несмотря на ситуацию и боль во всем теле, Итала засмеялась.

– Веселишься?

– Нисколько… Мне никогда в жизни не было так плохо. Причем не только из-за этой истории. На днях сын ударил меня в спину вилкой.

– А мужа у тебя нет?

– Был. Так вот, я не чувствовала себя настолько паршиво с тех пор, как он в последний раз меня лапал.

– А что случилось потом?

– Потом он умер. Сворачивай на Кремону.

– Едем длинной дорогой?

– Хочу кое-что тебе дать.

Они подъехали к въезду в Кремону, где Итала нашла «Вальтер П38», который закопала рядом с указателем. Локателли осмотрел пистолет, и по тому, как он управлялся с ним, Итала поняла, что он владеет оружием лучше, чем она. Продырявив подкладку, он сунул пистолет в карман куртки.

– Сойдет, – сказал он.

– Этому трюку тебя тоже отец научил?

– Я видел его в кино. Не боишься, что я воспользуюсь им во вред?

– Боюсь. Но еще больше боюсь, что с тобой что-нибудь случится.

Дождь продолжался вплоть до долины Вал-Серина, и поворот на деревню Конка, рядом с которой находилась гостиница, контролировался службой гражданской обороны, перекрывшей проезд.

– Ручей вышел из берегов, и дорогу размыло, – сообщил мужчина в оранжевой штормовке.

Итала показала ему удостоверение:

– Мы находимся здесь по служебной необходимости.

– Как, и вы тоже? В деревне что-то стряслось? – Он присмотрелся к ее лицу. – Вы попали в аварию?

– Нет, я всегда такая. Найдется лишняя пара штормовок?

– Я не могу их раздавать.

– Запишите мою фамилию и, если я их не верну, можете на меня заявить.

Мужчина сдался, выдал им две упакованные штормовки, а затем отодвинул барьер и пропустил их.

По склону водопадом лилась вода, и на полпути двигатель заглох. Итала и Локателли оттолкали машину на обочину и дальше отправились пешком, ориентируясь по вспышкам молний и далеким огням. Несмотря на штормовки, они промокли и замерзли, а на ровной местности часто приходилось вброд преодолевать большие лужи. Ситуацию усложнял нарастающий ветер. В деревню и обратно следовали только внедорожники пожарных и Красного Креста, да и тех было всего три.

Перед деревней, когда они вышли на проселок, ведущий к гостинице, положение стало еще хуже. Там они обнаружили синий «фольксваген-коррадо» без водителя. Автомобиль был припаркован лучше, чем их позаимствованная «джульетта», и владелец явно рассчитывал забрать его по возвращении.

«Вы тоже», – сказал тот человек из службы гражданской обороны. Теперь Итала поняла, о ком он говорил: «фольксваген» был последним приобретением Амато.

– Чертов подонок! – пробормотала она онемевшими от холода губами.

– Кто? – крикнул Локателли, перекрывая грохот грозы.

– Перед тем как ты приехал, в агротуристическом комплексе был также один из моих людей. Я думала, что либо его втянули насильно, либо он обосрался. Однако он приехал сюда.

– Один из твоих… ты имеешь в виду, полицейский?

– По крайней мере, я считала его таковым. Боже правый, я всегда хорошо к нему относилась.

– Вот и славно. Если он явился сюда, значит мы в нужном месте.

От ярости Итала об этом не подумала.

– Долго еще идти?

– Максимум километр. За поворотом мы должны увидеть новую ограду.

Итала даже не попыталась что-то рассмотреть, потому что глаза заливал дождь. Опустив голову, она продолжала шагать по грязи, пока Локателли не удержал ее и не оттолкнул за деревья на обочине.

Проезд перекрывал автоматический шлагбаум со знаком «Частная собственность», и на дорогу была нацелена камера наблюдения. Пришлось обойти ограждение сквозь заросли ежевики, и вскоре Итала со спутником оказались перед новенькими воротами – единственным проемом в глухом двухметровом ограждении вокруг гостиничного парка. Доступ контролировали еще две камеры, а поверх ограды тянулась колючая проволока и зацементированные осколки бутылок. Гостиница пряталась за деревьями, но в темноте угадывались огни.

– Перелезем? – с одышкой спросил Локателли.

– Я не смогу, и так еле стою на ногах.

Между порывами ветра послышалось электрическое жужжание. Ворота разблокировались и начали открываться, разгребая скопившуюся грязь; к выходу направились два человека под зонтом. Одним был мужчина лет шестидесяти, другим – Амато.

– Попробуем?

– Тот, что справа, – сослуживец, о котором я говорила, и он вооружен. Будь осторожен.

– Давай, пока еще кто-нибудь не пришел, – отозвался Локателли и спрятал пистолет в рукав штормовки.

Ворота уже открылись наполовину. Итала и Локателли приблизились к ним, опустив голову. Они перехватили Амато и его спутника, когда те находились еще в паре метров от выхода. Итала схватила незнакомца за воротник и потащила к деревьям, тыча ему в лицо пистолетом.

Локателли проделал то же самое с Амато, для начала нанеся ему сокрушительный удар головой.

Они оттащили обоих за кусты боярышника. Незнакомец был вне себя от ужаса.

– Я ни при чем. На помощь! – Его голос скрадывала плотная стена дождя.

Итала пристегнула его наручниками к дереву, а затем повернулась к Амато, которого Локателли удерживал, прижав колено к его спине.

– Итала… какого черта ты творишь?

– Просто объясни мне почему.

– Итала…

– Говори, иначе, клянусь Богом, я выстрелю тебе в рот.

– Потому что ты собиралась все нам испортить! Если бы та девушка дала показания, нам всем пришел бы конец!

Итала хотела спросить, о какой девушке он говорит, но тут вспомнила последнее, что сказал Дзеннаро: Джада звонила кому-то из таксофона возле факультета. Она, Итала, дала ей свой прямой номер, но на месте ее не оказалось. В порыве ярости она схватила Амато за волосы и подняла его лицо:

– Ты ответил на ее звонок! Ты сказал ей, что говоришь от моего имени, и вы встретились, так?

Амато не ответил, и она ткнула его лицом в грязь.

– Вы встретились?!

– Да, черт возьми. Она рассказала мне о Пьеро, сыне Феррари. Что однажды днем она видела, как он разговаривал с Марией, и что она вспомнила, что Мария была в него влюблена… Она не знала, он ли ее убил, но я…

– Ты продал ее. Ты позвонил Феррари.

– Нет, я позвонил комиссару Мацце. Ты рассказывала мне о нем, и я знал, что он даст мне правильный совет.

– И что он тебе сказал?

– Встретиться с девушкой и привезти ее сюда.

Амато, отплевываясь от грязи, объяснил, что никогда не встречался с сыном Феррари и не знает, находится ли он в этой гостинице. Но Феррари попросил связываться с ним через его доверенное лицо, а не по телефону, и Амато приехал рассказать ему, что произошло с Италой. Доверенным лицом оказался человек, которого они схватили вместе с ним. Судя по документам, он был психиатром. Пока Амато говорил, часть шиферной кровли гостиницы оторвалась и, пролетев над верхушками деревьев, рухнула в паре метров от них.

– Пошли отсюда, пока все не рухнуло, – сказал Локателли.

Итала пристегнула Амато наручниками к психиатру, сожалея, что некогда его допросить. Она посмотрела на тонущего в грязи Амато:

– Они хотели меня изнасиловать, и ты бы это допустил.

– Только понарошку… Они не пошли бы до конца.

Итале хотелось сказать ему что-то такое, чтобы выразить свое презрение, но ничего не приходило в голову, и она оставила его под дождем.

Они продолжили путь по дорожке, вьющейся между деревьями, которая уже превратилась в канал со струящейся водой. По ветру летели ветки и мокрый мусор, Италу со спутником едва не задел еще один кусок шифера. За завесой дождя показалась гостиница – большое двухэтажное здание восемнадцатого века, отреставрированное с помощью кирпича и бетона. Двое охранников в форме шарили по сторонам лучами фонариков, разыскивая то ли их, то ли доверенное лицо Феррари.

Прятаться было некуда, и Итала решительно направилась к ним.

– Я из службы гражданской обороны! – крикнула она, приближаясь в сопровождении Локателли.

– Вам сюда нельзя, – сказал один из охранников, направив луч фонаря ей в лицо.

– Я делаю свою работу!

– Синьора, я понимаю, но вы должны покинуть территорию. Прошу вас.

Другой вынул из-за пояса рацию.

– Нашли, они из гражданской обороны, мы провожаем их на выход.

Локателли вырвал у него рацию и швырнул ему в лицо, и в то же время Итала вынула пистолет и наставила его на второго охранника. Тот поднял руки:

– Я просто здесь работаю. Не надо.

Они забрали кольты сорок пятого калибра, которые охранники носили за поясом. Сунув их в карман, Локателли подтолкнул обоих вперед.

– Входим. Без глупостей, если не хотите получить пулю в спину, – велела Итала, думая, что, вероятно, не попала бы в них даже с такого расстояния.

Стойка регистрации в маленьком вестибюле была заставлена мониторами камер. Двое других охранников, находившихся за стойкой, видели, как они вошли вместе с их коллегами. Впервые за несколько часов Итала не чувствовала, как на нее падает дождь, – и это было чудесно, – но не остановилась, чтобы насладиться этим ощущением. Она показала пистолет из-за спины охранника, идущего впереди нее, а второго Локателли схватил за шею.

– Давайте, покажите, есть ли у вас яйца! Я прикончу вас как собак! – крикнула она.

Охранники подняли руки.

– Здесь нечего воровать, – сказал один из них.

– По-твоему, я похож на грабителя? – заорал Локателли, шагнув к нему вплотную. Часть его лица, не скрытая капюшоном, побагровела от ярости и возбуждения.

Троих охранников они заперли в подсобке за стойкой, а четвертого, получившего рацией по лицу, оставили сидеть на полу в вестибюле.

– Сколько вас еще? – спросила его Итала. – Если соврешь, я вернусь сюда и прострелю тебе колено.

– Этажом ниже дежурит один коллега.

– Что находится этажом ниже?

– Постоялец. Не знаю, кто он, я новенький.

– Когда у вас пересменка?

– В шесть утра.

Было два часа ночи, времени хватало на все, хотя ветер только что повалил дерево на улице; сработала сигнализация фургона. За грохотом последовала серия ударов потише, раздавшаяся позади Италы. Локателли оторвал от стены деревянную панель и, будто кувалдой, крушил ею электронное оборудование, разбивая экраны и разрывая кабели распределительного щита.

На шум прибежала женщина в белом халате, примерно ровесница Италы, но шире в талии. При виде них она бросилась прочь. Итала попыталась прыгнуть на нее, упала, но сумела схватить ее за щиколотку, после чего уселась на нее сверху.

– Пусти! Пусти! – завопила женщина.

– Тихо. Кто ты такая?

– Я здесь работаю. На помощь!

Итала дала ей пощечину:

– Хватит! Кем ты работаешь?

– Я санитарка.

– Почему на тебе белый халат?

– Так распорядился врач.

– Отведи нас к парню внизу.

– Что вы хотите с ним сделать?

– Тебя это не касается.

Итала рывком подняла ее на ноги. В этот момент свет в вестибюле погас, сменившись тусклыми желтыми аварийными лампами.

– Твоих рук дело? – спросила она у Локателли.

– Нет, но получилось даже удачно.

Ветка разбила окно на верху лестницы, ведущей на второй этаж, и по ступеням побежала вода.

Итала подтолкнула санитарку в спину:

– Пошевеливайся! Веди нас.

– Я хочу уйти. Здесь все обрушится!

– Уйдешь, когда уйдем мы. Вперед. Не испытывай мое терпение.

Женщина провела их через огромную кухню и столовую, продуваемую ветром из разбитого окна. Тарелки и стаканы, расставленные к завтраку, смело со столов, а перегородочные двери в стиле салуна яростно хлопали о стены.

Поэтому они и не услышали приближения последнего охранника.

Охранники связывались между собой по рации, и затянувшаяся тишина насторожила последнего из них, дежурившего на нижнем этаже. Выглянув из коридора, ведущего в номера, он увидел странную процессию во главе с санитаркой, которую держала под прицелом парочка в штормовках. Агентство щедро платило охраннику за работу в этой призрачной гостинице, где проживал только один постоялец. Помимо этого, ему приплачивали за молчание о том, кем является этот единственный постоялец и насколько он не в своем уме. Это не означало, что он готов был умереть за свою работу; в обычных обстоятельствах, столкнувшись с вооруженными людьми, он вызвал бы подмогу, а сам спрятался бы в своем углу. Но при таком наводнении полиция не приехала бы, и он не знал, как отреагируют злоумышленники, если его обнаружат. Поэтому охранник вытащил табельное оружие и прицелился в того, что покрупнее, в надежде, что надетый на нем бронежилет защитит его от ответных пуль.

Он выстрелил, и шум почти полностью заглушили гром и ветер. Мужчина в дождевике сложился пополам и упал на пол, а тот, что поменьше, пригнувшись, бросился к стрелявшему. Охранник выпустил весь магазин в его сторону и, когда тот был уже в двух метрах, начал отчаянно искать в подсумке запасные патроны. «Барабанные пистолеты никогда не заклинивает, – сказал он себе. – Если шести выстрелов недостаточно, бесполезно иметь вдвое больше». Но в данный момент хватило бы и одного, ведь перезаряжать барабанный пистолет довольно сложно. Охранник откинул барабан и выбросил еще горячие гильзы, но, прежде чем он успел вставить новые патроны, злоумышленник пониже прыгнул на него. Только когда дуло пистолета вдавилось в его бедро, он понял, что это женщина.

Итала выстрелила, и пуля насквозь прошила ногу охранника, обжигая его горящим порохом. Тот с воплем упал на пол, зажимая рану. Когда Итала отступила назад, чтобы выбросить гильзу, затвор укусил ее между большим и указательным пальцем, причинив адскую боль. Она перехватила пистолет другой рукой и вернулась к Локателли. Голова трещала.

– Как ты? Дай посмотреть.

– Хренов шериф… – отозвался он.

Итала распахнула его дождевик и задрала фуфайку. Пуля прошла навылет в области почки, и Санте истекал кровью спереди и сзади. Итала подбежала к скатерти, валяющейся на полу, и, подхватив ее, перевязала, словно широким бинтом, пулевые отверстия.

– Надо отвезти тебя в больницу.

Локателли стиснул ее плечо:

– Не дергайся. Я не уеду ни с чем.

– Проклятье, тебе жить надоело?

– Мы в любом случае уже покойники. Сделай так, чтобы все это было не зря.

Итала оставила его и кинулась в том направлении, откуда появился охранник. Когда она пробегала мимо, у нее возникло искушение выстрелить в него еще раз. Если «завтра» не существует, все теряет смысл, верно? Правила и рассуждения сходят в могилу вместе с тобой.

И все же он страж порядка – такой могла бы стать и она, если бы не поумнела: погребенной бумажками в каком-нибудь кабинете или отсиживающей изнурительные дежурства там, где ничего не происходит. За исключением единственного раза, когда что-то случается…

Итала выбрала лестницу, ведущую вниз. Вспышки молний рождали здесь лишь едва заметные блики, а вода, стекающая по стенам, взорвала почти все аварийные лампы. Итала вернулась, вытащила у охранника из-за пояса фонарик и снова спустилась, держа его в окровавленной руке.

Перед ней оказалась железная дверь, увенчанная высеченной в мраморе надписью: «Гидротерапия». Дверь была заперта на засов. Итала отодвинула его и вошла в помещение, где раньше располагался спа-салон гостиницы. В нем были две каменные ванны и двадцатипятиметровый бассейн, с краю которого стояли байдарка и каноэ. Возможно, поднялся уровень грунтовых вод или внутрь проник дождь, но ванны переливались через край, и каменный пол был уже на полметра затоплен водой, на поверхности которой плавала одежда и книги. Вода достигла и второго помещения, которое еще несколько часов назад, вероятно, представляло собой странные, роскошно обставленные апартаменты. Здесь было больше света, проникавшего сквозь щели в потолке, когда вспыхивало небо.

Пьеро Феррари сидел в кожаном кресле в библиотеке, стенами которой служили стеллажи, набитые книгами. Равнодушный к воде, залившей его кеды и пропитавшей тренировочные штаны, он листал спортивный журнал. Пьеро прибавил в весе по сравнению с фотографиями, которые Итала видела в зале периодики, а кожа его отливала бледностью. Когда она направила на него фонарик, он заслонил глаза ладонью:

– Меня это раздражает.

– Где Джада?

– Кто ты такая?

Итала вскинула пистолет, чтобы Пьеро хорошенько его рассмотрел.

– Где девушка?

– Ушла.

– Куда?

Пьеро снова уткнулся в свой журнал.

– Не знаю. Мы поговорили, и она ушла.

Держа его под прицелом, Итала попятилась к двери в другую комнату, где находилась спальня. Вода уже доходила ей почти до колен, и над головой послышалось жужжание. Краем глаза она увидела клубящийся осиный рой. Прямо позади нее плавали соты, видимо сбитые порывом ветра. Итала обошла их и обернулась, только когда ударилась обо что-то спиной. Это была двуспальная кровать со скомканным одеялом и перепачканной кровью простыней.

Итала сунула фонарик под мышку и сдернула одеяло. На кровати лежала обнаженная Джада: лицо вздулось, капилляры в открытых глазах лопнули, на шее фиолетовые пятна. В ее рот и нос заползали осы. Итала машинально протянула руку, чтобы прогнать их.

А потом Пьеро всадил нож ей в спину.

Стая. Наши дни51

– Я не знал, чем все обернется, – прошептал Мацца.

Он снова попытался сесть, но Джерри толкнул обратно его на пол. Голова депутата теперь лежала на душевом поддоне, а тело скрючилось на коврике, таком же мокром, как и его одежда.

– Мне было очень жаль Италу, я не несу ответственности за то, что случилось с ней и этими девочками. Я пытался уладить ситуацию как мог.

– Что произошло с сыном Феррари?

– Он тоже погиб. Несчастный случай в горах Южной Америки.

– Ты видел его труп?

– Нет. Но я бы знал, если бы он был еще жив. Не знаю, почему ты зациклился на этой старой истории, но Окунь давным-давно в могиле.

– По-твоему, это тебя оправдывает?

– А как бы ты поступил на моем месте?

– Я не могу поставить себя на место таких людей, как ты. Вы слишком нормальны.

– Можно я встану?

– Я помогу тебе.

Старик протянул ему руку:

– У меня больная спина… Осторожно, пожалуйста.

– Конечно.

Джерри взял его за плечи, нагнул вперед, а затем резко, с силой встряхнул. Шея Маццы была расслаблена, и голова его мотнулась, растягивая связки между затылком и позвоночником. Будь он моложе, мышцы умерили бы повреждения, но Мацца был пожилым и, получив сильную хлыстовую травму, потерял сознание. Джерри отпустил его, и тот упал назад, ударившись затылком о водосток. Осторожно, чтобы не сдвинуть его с места, Джерри направил ему в лицо струю душа. Не приходя в сознание, Мацца кашлянул. Джерри крепко удерживал его голову, чтобы не оставлять следов. Через минуту горло депутата наполнилось кровью, и Мацца забулькал, как засорившаяся раковина. Джерри поднялся и разложил коврики и полотенца таким образом, чтобы их расположение указывало на случайное падение. Коврик был противоскользящим, и Джерри наполнил его мылом, превратив в смертельную ловушку, затем закатал штанины и надел халат старика. Заметит ли кто-то его отсутствие? Возможно, но не сразу.

Джерри учитывал возможность того, что один из криминалистов или особенно внимательный судмедэксперт может обнаружить кое-какие несоответствия, но на это потребовались бы недели, как и на то, чтобы заподозрить некоего Рика Кавальеро, мексиканца, который забронировал и оплатил номер, а затем растворился в воздухе.

Если, конечно, его не схватят на выходе. Это была «последняя миля», момент, когда риск возрастал до максимума, и Джерри ощутил приятное возбуждение, которое испытывал только в таких случаях. Мальчишкой он никогда не мог им насытиться, поэтому частенько попадал в неприятности.

Мацца содрогнулся в последний раз. Джерри продолжал смотреть на него, снимая с пальцев скотч. Без него он чувствовал себя голым и грязным, но другого выбора не было. Он подошел к двери, ведущей из номера. В прошлом Джерри резко распахнул бы дверь, положившись на удачу, но нынешний, более зрелый Джерри приоткрыл ее ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. Охранник смотрел в его сторону, но почти сразу отвернулся, чтобы высунуться с лестницы, возможно услышав, как кто-то поднимается. Когда он снова повернулся, Джерри был уже в другом конце коридора, который оканчивался лестницей, ведущей в спа-салон. Лицо его скрывал капюшон халата. Он беспрепятственно спустился, миновал второго охранника, вошел в спа-зону, где оставил халат, и поднялся на лифте в вестибюль. Никто его не остановил.

Листы, вышедшие из принтера, упали на пол. Франческа собрала их и сложила по номерам страниц, прежде чем вернуться к Ренато.

– Где Джерри? Где он?

– Не знаю. Я понятия не имел, что он собирается смыться. Как я уже говорил, час назад мы впервые встретились вживую.

– Он оставил даже собак…

– Возможно, таким образом он хотел поощрить нас к знакомству. Это вполне в его духе.

– Он оставил собак… Вам не кажется это странным?

– Я даже не знал, что он собачник. Хотите дослушать мой рассказ об Итале или предпочитаете обменяться догадками относительно Джерри?

Франческа передвинула стул: заходящее солнце било в глаза.

– Что произошло с этой вашей подругой?

– Утонула при бергамском наводнении в девяносто втором. Тогда немало людей погибло. Ее нашли через несколько дней.

К тому времени Франческа уже жила в Англии, но слышала об этом, потому что Кремону тоже частично затопило.

– Я тогда посчитал это несчастным случаем, – продолжал Ренато. – Хотя у меня и имелись кое-какие сомнения. Учитывая образ жизни Италы, я подозревал, что кто-то свел с ней счеты. Но вскрытие ничего не выявило, а об Окуне у меня и мысли не возникло. Я не знал, что она им занимается.

– Но она уже закончила им заниматься, не так ли? Контини был уже мертв.

– Итала разыскивала истинного Речного монстра; она поняла, что отправила за решетку невиновного.

– Это ваше предположение?

– Нет, такова версия Джерри. Но я в нее верю. – Ренато налил себе бренди.

– И ее смерть ни у кого не вызвала подозрений?

– Полагаю, никто не был заинтересован в тщательном расследовании, но это действительно всего лишь мое предположение. После смерти Италы о ней и ее муже поползли слухи. Оказывается, он якшался с преступной группировкой в своем городке, но был пешкой и не состоял в ней.

– Он тоже умер?

– Его раздавил собственный грузовик, который был плохо припаркован. Но Окунь здесь ни при чем. В то время Итале было двадцать три года, и она ждала ребенка.

– Молода, чтобы остаться вдовой.

– Как и для того, чтобы в шестнадцать выйти замуж за сорокалетнего. Брак был реабилитирующим[318], и она не имела выбора.

У Франчески сжалось сердце.

– Ей пришлось выйти замуж за своего насильника?

– Такова была традиция. Слухи, ходившие об Итале, напугали министерство. Никаких государственных похорон с пушечными залпами и прочей ерундой. – Ренато указал на страницу из газеты, висящую в серебряной рамке на стене. – Пришлось прижать к стене главного редактора, чтобы опубликовать достойный некролог, который, однако, мне не удалось поместить на первую полосу.

– У Карузо была тяжелая жизнь, и по-человечески мне ее жаль, но ваш главный редактор был прав. Она являлась коррумпированным полицейским, хотя вы так и не сказали мне, кто, по вашему мнению, ее подкупил.

– Государственный обвинитель. Не знаю откуда, но Джерри знал об этом еще до приезда сюда.

– Судья Нитти? Этот болван? – Франческа не верила своим ушам. – Он еще жив? Вы говорили с ним?

– Джерри попросил меня этого не делать.

– Простите, какой пароль у вашего компьютера?

– Не помню. Почему бы вам просто не уйти? Джерри не станет вас искать.

Франческа вернулась в кабинет, нашла пароль, приклеенный под клавиатурой, разблокировала компьютер и поискала в Интернете имя Нитти. Оказалось, что три дня назад он умер, упав с лестницы. Сегодня состоялись его похороны.

Ренато последовал за ней в кабинет.

– Нашли что-то интересное?

– Нитти погиб сразу после того, как Джерри прилетел из Израиля.

– Бытовой несчастный случай.

– Черта с два. Джерри убил его, и вы об этом знали.

– Я имел в виду такую возможность. Сегодня я впервые встретил его лично, но я понимал, на что он способен.

– Если я начну искать, найду ли я и других людей, связанных с Окунем, которые умерли странной смертью в последние дни?

– Джерри никогда мне ничего не говорил. Но я думаю, что их еще двое: бывший сослуживец Италы и человек, служивший в тюремной полиции, когда Контини сгорел заживо. Полагаю, все они были замешаны.

Франческу охватило ощущение нереальности происходящего. Не может быть, чтобы она позволила такому человеку, убийце, вовлечь ее в свою игру. Однако она знала, что Джерри опасен, с первого дня их знакомства. И оставалась с ним только из чувства вины, которое ему удалось пробудить. Но почему Джерри позволил ей встретиться с Ренато, если существовал риск, что она все узнает? «Возможно, для него это уже не имеет значения; возможно, я следующая». Вдруг ее осенило: «Или же он хотел, чтобы я приехала сюда».

– Вы даже не взглянули на списки, которые я принесла.

Ренато пожал плечами:

– Те же списки лежат в ящике стола, за которым вы сидите. Джерри попросил меня раздобыть их месяцев шесть-семь назад, когда мы занялись Джадой.

– Он вел себя так, будто не хотел, чтобы я их прочла… – Франческа осеклась, начиная понимать, как Джерри ею манипулировал. – Он хотел, чтобы я впустую потратила на них время… И чтобы я пришла к вам. Он делал вид, что не хочет, чтобы мы с вами познакомились, однако все было с точностью до наоборот. Но почему?

– Сегодня что-то случилось?

– Сегодня я хотела сдать его в полицию.

– И он не хотел, чтобы это произошло.

– Вы его покрываете! Вы должны были заявить на него.

– На каких основаниях? Для всех это несчастные случаи или самоубийства.

– Вы не сделали этого, потому что согласны с ним! Потому что считаете, что то, что он делает, справедливо!

– Fiat iustitia et pereat mundus[319]. Эта шайка ублюдков годами безнаказанно покрывала серийного убийцу. Более того, покойники, за исключением тюремщика, сделали блестящую карьеру. Если бы существовал другой способ покарать их за содеянное, я бы согласился с вами. Не то чтобы Джерри спрашивал мое мнение.

– Вы несете такую же ответственность, как и он. Если не юридически, то морально.

– Попаду ли я в ад? Вероятно. Но я всегда считал, что рай – скучное место.

Франческа вскочила:

– Я не могу этого принять, даже ради моей племянницы.

– А ведь я советовал вам бежать…

В этот момент послышался звук открываемой двери и радостный лай.

– Теперь уже слишком поздно, – добавил Ренато.

Джерри вошел в кабинет с сэндвичем в руке:

– Ну как, подружились?

Он благоухал гелем для душа и выглядел таким спокойным, будто отлучался только на прогулку. Но Франческа в это не верила.

– Джерри… – начала она. – Мне нужно в контору. Давайте встретимся позже, чтобы…

– Чтобы меня арестовали. Вы узнали о Нитти и остальных. – Он сел на пуфик; собаки прыгали вокруг него.

– Значит, их действительно убили вы?

– Да. Получение информации имеет свою цену.

– А теперь убьете и меня?

– Зачем? Ваше дело – правое.

– Но я знаю, что вы совершили.

– Знать и доказать – не одно и то же; вы ведь юрист, не мне вам об этом говорить. И, по совести, вы все равно не смогли бы меня остановить. Если бы я допросил их и оставил в живых, это создало бы проблемы.

Его тон был таким, словно он рассказывал об обычном дне в офисе. И возможно, именно это заставило Франческу уступить.

– Ладно. Меня это не касается. Я не собираюсь заявлять на вас в полицию. Отпустите меня.

– Вы вызвали бы полицию, едва повернув за угол. Я позволю вам это сделать, но сначала мы должны закончить начатое.

– Я не могу. Я злюсь, меня тошнит от всего этого, и я боюсь вас.

Джерри разорвал сэндвич пополам, прежде чем откусить.

– Я дал вам слово, что ничего вам не сделаю. Не то чтобы я никогда не причинял вреда другим людям. Но я никогда вам не лгал, потому что не лгу тем, кого уважаю.

– Но вы обманом заставили меня приехать сюда. И вы прекрасно притворялись.

– Я думал, что легко смогу отделаться от вас, чтобы поехать на похороны Нитти, но после того, как «Цапля» раскрыла мое прикрытие, мне пришлось импровизировать.

Франческу охватило тревожное ощущение, затмившее даже страх.

– Джерри, вы способны испытывать раскаяние?

– Не совсем.

– Любовь, сопереживание…

– Я не лишен чувств, но они устроены иначе, чем ваши. Мне потребовалось много лет, чтобы осознать, что кто-то чувствует нечто еще, помимо гнева и скуки. Но даже сегодня для меня это все равно что слушать кого-то по радио сквозь сильные помехи. Иногда передача не проходит, иногда проходит с большим опозданием, а иногда я выключаю радио. Однако я научился притворяться, это помогает другим людям чувствовать себя спокойнее.

– Вы психопат.

– Это всего лишь ярлык. К психопатам относят самых разных людей, большинство из которых никогда не причиняли никому вреда и не желают этого делать.

– В отличие от вас.

– Я не получаю удовольствия от насилия. Это всего лишь средство. Я не навешиваю на себя ярлыки. Я – это я.

– Я не хочу иметь с вами ничего общего.

– Мы заключили договор: если вы хотите, чтобы я выполнил свою часть, вы должны выполнить свою – открыть двери, которые я не могу вышибить.

– Вы убиваете людей! Возможно, пока вас тут не было, вы убили кого-то еще! Это так, верно? Кого?

– С сенатором Маццей произошел несчастный случай в душе.

Франческа сжала кулаки, чтобы не закричать.

– Я не знаю, кто это!

– Бывший шеф Италы. Сенатор, – пояснил Ренато. До этого момента он молча наблюдал за их разговором. – Тебе нравится убивать стариков, – обратился он к Джерри. – Когда ты сбросишь с балкона меня, Ганнибал?

– Не хочу пачкать тротуар.

– Вы оба – чудовища, – потрясенно сказала Франческа. – Я ухожу.

Джерри проглотил последний кусочек сэндвича.

– Не принимайте поспешных решений. Я знаю, кто Окунь.

Франческа оцепенела:

– Я вам не верю…

– Я уже сказал, что не лгу людям, которых уважаю. Умалчиваю и увиливаю – да, но не лгу.

Франческа боролась с побуждением поверить ему. Она уже знала, что Джерри необычайно хорошо умеет притворяться.

– Это парадокс: если вы меня не уважаете, а у меня нет оснований в это верить, то можете солгать мне и сказать обратное.

– Будь это так, я бы сейчас с вами не разговаривал.

– Вы убиваете всех, кого не уважаете?

– Только тех, кто встает у меня на пути.

– Кто Окунь?

– Я расскажу вам все подробности, но взамен вы должны выполнить маленькую задачу.

– Какую задачу?

– Это легкая задача, и она будет последней. Потом вы сможете сообщить обо мне в полицию и облегчить совесть, а я вернусь туда, откуда приехал.

– Какую задачу?

– Вы должны добиться приема у одного из богатейших людей Италии.

Орест не ошибся насчет огня: вентиляционные отверстия оказались хорошей заменой дымоходу, и дым выходил наружу, хотя запах, как и музыка, заполнял весь подвал. Сам же Орест расхаживал туда-сюда, принося обломки старой мебели в качестве растопки и мясо для барбекю. На закате он объявился с гигантским старым кассетным магнитофоном со множеством кнопок и лампочек, который на низкой громкости играл столь же старую итальянскую музыку. Амала узнала лишь песню «El Diablo» группы Litfiba, да и то лишь потому, что слышала ее на «Ютюбе». Для Амалы Орест установил столик рядом с направляющими на главной стене, чтобы ей было удобнее передвигаться. Затем поставил перед ней миску, накрытую салфеткой.

– Хочешь приготовить шашлык?

Амала подняла салфетку: миска была полна окровавленных кусочков мяса и ломтиков бекона. Она представила, как бросает их в дыру под унитазом, и существо по ту сторону ест их сырыми.

– Что мне нужно делать?

– Нанизывай мясо поочередно с беконом. Соль, перец и розмарин лежат в другой миске. Я принесу тебе шпажки.

Он вручил ей полдюжины палочек полуметровой длины, слишком тонких, чтобы использовать их в качестве оружия. Они не годились бы даже на то, чтобы проткнуть кусочки мяса, если бы Орест предварительно их не продырявил.

Амала начала насаживать на шпажки мясо, вытирая пальцы о рубашку, когда они становились слишком скользкими.

– Почему ты решил устроить барбекю? – спросила она.

– Мне всегда нравилось беседовать у огня. Разве ты никогда не делала так с друзьями на пляже?

– Там, где стоит наш дом, запрещено жечь костры. Мы светим себе мобильниками.

– Кто это «мы»?

– Другие, у кого там есть дома. Мы знаем друг друга с детства, но видимся только летом. – Амала подняла пару неровных шпажек. – Так сойдет?

– Идеально. – Орест поставил на раскаленные угли металлическую решетку. – Скоро можно начинать жарить. Тебе кто-нибудь нравился в этой компании?

– Почему ты спрашиваешь?

«Грязный маньяк», – мысленно добавила она.

– Уж точно не для того, чтобы возбудиться. У тебя очень извращенное воображение для девочки твоего возраста.

Амала заволновалась. Ее тюремщик открылся, а она рисковала в очередной раз его рассердить.

– Был один…

– И ты ему призналась?

– Нет. У него была другая.

– Красавчики всегда выбирают стерв, верно?

– Да.

Орест рассмеялся. Смех его звучал вполне нормально. Если бы не ситуация, Орест мог бы показаться просто сварливым и злобным дядькой, а не буйным сумасшедшим.

– Верно и обратное. Пить хочешь? Я схожу за напитками.

– Я предпочитаю колу. Если есть без сахара…

– Нет.

Орест исчез, а через пару минут вернулся со старым термоконтейнером для пикника, на котором стояло название напитка. Он открыл его, вытащил пластиковую бутылку и, открутив крышку, протянул ей. Кола оказалась заледеневшей и оцарапала ей горло. Орест взял себе тоник и положил шпажки на решетку. Они зашипели.

– Когда разводил костры, мне нравилась одна девушка, – сказал он. – Но я стеснялся, и мне так и не хватило смелости ей признаться.

– Даже потом?

– Да. Я не успел.

– Что случилось?

– Она умерла. Но это неподходящая тема для веселого ужина.

– А о чем же ты хочешь поговорить?

– Можем устроить философскую дискуссию о Зле. Ты веришь в Зло?

– В Зло из Библии?

Орест перевернул шпажки.

– Из Библии, Корана, Талмуда. Во всех священных книгах говорится о Зле. Все они описывают его как силу, которой необходимо противостоять, чтобы она не осквернила тебя.

– Не знаю, верю ли я в Зло в этом смысле.

– Поверь, Амала, оно существует. Все нормальные люди – это сочетание Добра и Зла, ангелов и чертей. Но есть и ненормальные люди, которые рождаются с пустотой внутри. Там, где у нас лучшие чувства – любовь, страсть к музыке, нежность… у них нет ничего. Как будто Господь забыл кусочек. У них ничего нет, и они ничего не чувствуют. Они испытывают удовольствие, только когда совершают плохие поступки, когда заставляют других страдать. Так они заполняют пустоту, понимаешь? Но чем больше они заполняют себя Злом, тем больше становится пустота и тем больше изуверств они творят.

Орест принес три шпажки к столу. Амала накинулась на одну из них, чувствуя волчий голод. Шашлык обжег ей рот.

– Вкуснятина, – проговорила она, усмехаясь. – Уж не о себе ли ты говоришь?

– Очень остроумно, Амала. – Орест подвинул свой стул ближе к ней. – Нет, я нормальный человек. Просто немного умнее среднего – так мне говорили в школе. Немного белого и немного черного, как все.

– Мне ты не кажешься нормальным, – произнесла Амала с набитым ртом. Ей стало так весело, что она заговорила свободно. – Нормальные люди не похищают девушек.

– Если только у них нет причины.

– Какой?

– Научиться.

Амала пожала здоровым плечом:

– Как скажешь… – Ее это не особенно волновало. Возможно, дело было в пастельном свете или в цветных облаках, плывущих по комнате. «Ты уже видела эти облака, – напомнила та ее часть, которая еще оставалась начеку. – В фургоне. Когда он похитил тебя». Эта мысль немного ее встряхнула. – Ты подмешал мне наркотик?

– Я не хотел, чтобы ты волновалась. Тебе ведь спокойно, верно?

В горле все еще было сухо, и Амала потянулась к бутылке колы. Но искра разума подсказала ей не пить.

– Кола или фанта, – прошептала она.

– На всякий случай я подмешал его в оба напитка, но не в тоник, – сказал он, отсалютовав ей банкой. – Прости, но я не могу рисковать, что в последний момент ты сорвешь мои планы.

– В последний момент… – Амала забыла, что хотела сказать. – Я не единственная, да? Здесь есть еще одна девушка.

– Призрак? – рассмеялся Орест.

– Она говорит мне ужасные вещи, – промямлила Амала. – Она говорит со мной из… из туалета.

– Здесь нет других девушек. Только ты. Но они здесь были. Мне пришлось это сделать, чтобы научиться.

– Чему? – спросила она; ее веки уже закрывались.

– Амала, я нормальный человек. Рациональный. Мне нужно было понять, что значит быть одним из них, из этих пустых людей. Понять, чего они хотят, как рассуждают, что ими движет. Мне пришлось совершать очень плохие поступки, но это было необходимо.

Орест взял с решетки металлическую лопатку и подошел к стене у стола. Там не было направляющих, только изображение духовки размером вчетверо больше обычной. Он воткнул лопатку между двумя плакатами и поднял один из них, почти полностью оторвав его от стены. Стену под ним покрывала штукатурка, к которой были приклеены какие-то куски бумаги.

Амала прищурилась, чтобы их рассмотреть, но в глазах двоилось, и зрение застилали вспыхивающие облака. Она встала, шатаясь, подошла поближе, насколько позволял трос, и сумела сфокусировать взгляд. Куски бумаги оказались вырезками из газет, и на каждой были фотографии разных девушек. «Пропала», – гласили заголовки. «Пропала». «Пропала».

– Ты не первая, кого я сюда привез, – сказал Орест из-за ее спины. – Но ты станешь последней.

Особняк Джусто Марии Феррари был построен в шестнадцатом веке на окраине Милана в качестве усадьбы знатного помещика. Подковообразный участок площадью две тысячи квадратных метров, когда-то открытый полям, теперь был обнесен глухой оградой, полностью скрывающей его от посторонних глаз. Въезд на частную дорогу контролировали два полицейских автомобиля: одному из самых богатых людей Италии требовалась особая защита. Франческу остановили, заставили припарковаться на стоянке в километре от ворот, пройти через рамку металлодетектора и предъявить документы; ее «теслу» обыскали на предмет оружия и взрывчатки, а ее саму посадили в электромобиль типа гольф-кара. Охранник, сидевший за рулем, провез ее через ворота и четыре гектара парка, где, подобно муравьям, кишели другие охранники. Она не удивилась, увидев на их форме логотип «Цапли». Все сходилось, – по крайней мере, на этот счет Джерри не солгал.

Чтобы добиться встречи, Франческе пришлось обзвонить уйму секретарей и помощников, но имя ее отца все еще имело вес. Когда ее наконец соединили с Феррари, она откровенно сказала, что хочет поговорить об Окуне, и он сразу же согласился ее принять.

Джерри рассказал Франческе, что Окунь – сын сенатора Феррари, добавив подробности, которые, похоже, были известны ему не со слов Маццы: Джерри разузнал что-то еще раньше, до своего прибытия в Италию и даже до похищения Амалы. А теперь дал Франческе ключ к освобождению девушки.

Водитель высадил ее у входа, где еще одна группа охраны, на этот раз сплошь состоящая из женщин, провела Франческу в комнатку, где ее попросили раздеться. Всю ее одежду проверили, а ей сделали УЗИ с помощью портативного аппарата, чтобы убедиться, что она не пронесет что-нибудь во влагалище или прямой кишке, – лучше, чем телесный досмотр, но Франческа все равно почувствовала себя оскверненной и потрясенной.

Феррари принял ее в своем величественном кабинете с большими эркерами, стенами, увешанными классическими полотнами, и сводом, украшенным фреской с репродукцией «Похищения Ганимеда»[320]. В свои восемьдесят лет сенатор выглядел загорелым и подтянутым. Одетый в голубой костюм и шейный платок от Hermès, он сидел за столом и не встал, когда Франческа вошла. Навстречу ей шагнул Бенедетти, руководитель «Цапли».

– Мы надеялись, что с вами прибудет господин Перетц.

– Понятия не имею, о ком вы говорите.

– Давай же, усади ее, – нетерпеливо произнес Феррари. – Плевать на ее телохранителя.

Франческа села на оттоманку. Он уставился на нее гноящимися глазами:

– Я знал вашего отца. Достойный, несгибаемый человек. Вы пошли в него?

– Я здесь для того, чтобы поговорить не о своей семье, а о вашей. Если хотите, можете отпустить своего холуя.

– Госпожа адвокат… – вмешался Бенедетти.

– Извините, но я хочу поговорить с вашим начальником.

– Бенедетти может остаться. Ему все известно.

– Если это так, то он ваш соучастник. Я знаю, что тридцать лет назад ваш сын совершил серию убийств. Вопреки тому, во что вы заставили всех поверить, Окунем был не Контини, а ваш сын. Мне не удалось добиться освобождения Контини, потому что вы подкупили Маццу. Я знаю, что Мацца привлек Нитти, а тот в свою очередь – полицейских, которые сделали всю грязную работу.

– У вас богатое воображение.

– А вы преступник. По вашей милости ваш сын всегда выходил сухим из воды. А теперь к нему в лапы попала моя племянница. Больше меня ничего не волнует, делайте что хотите: заставьте его сознаться, отвезите в полицейский участок, сбросьте со скалы. Я приехала не спорить с вами, а поставить вам ультиматум. Ваш сын похитил мою племянницу. Я требую, чтобы ее немедленно вернули мне живой и здоровой, иначе я передам все, что мне известно, в прокуратуру.

– Мой сын умер, сумасшедшая фанатичка! – взорвался Феррари.

– Ваш сын – маньяк-убийца!

– Прошу вас… Давайте постараемся не горячиться, – снова встрял Бенедетти.

– Чем вы можете подтвердить ваши слова? Какие у вас доказательства? – прохрипел Феррари.

– Будь у меня доказательства, я бы уже обратилась в полицию! Но неужели вы думаете, что я не найду их теперь, когда знаю, что искать? Последние годы жизни вы проведете за решеткой!

– Госпожа адвокат, успокойтесь, пожалуйста, – сказал Бенедетти. – Сын сенатора пропал в Венесуэле много лет назад. У нас есть все подтверждающие документы. Мы с радостью покажем их вам.

– Пьеро Феррари – Окунь, вы инсценировали его смерть и упрятали его в какую-то лечебницу. Но очевидно, он покинул ее слишком рано.

Феррари глубоко откинулся в кресле, почти скрывшись за столом. Все умолкли; из парка доносилось гудение электромобиля, а из коридора – шаги.

– Что ж, – сказал наконец хозяин дома, обращаясь к Бенедетти. – Мы вынуждены прибегнуть ко второму варианту.

Франческа напряглась еще больше:

– Если вы намерены от меня избавиться, позвольте напомнить, что Перетцу все известно. И не ему одному.

– Вы уверены, сенатор? – спросил Бенедетти, пропустив ее слова мимо ушей.

– Эта истеричка хочет превратить в ад последние годы моей жизни. Ее обыскали? – отозвался Феррари.

– Да.

– Диктофоны, жучки и прочее?

Бенедетти кивнул.

– Пусть подписывает.

Бенедетти высунулся за дверь и кого-то позвал.

– Принеси мне, пожалуйста, документы.

Через несколько минут вошла секретарша с папкой. Бенедетти взял лист бумаги и положил на столик рядом с Франческой.

– С сегодняшнего дня вы мой адвокат, – сказал Феррари. – Я консультируюсь с вами по вопросу, который может быть или не быть уголовным. Что бы я ни рассказал вам, эти сведения будут охраняться адвокатской тайной.

– Я отказываюсь принимать вас в качестве клиента.

– В таком случае выход вон там. Отправляйтесь на поиски доказательств, а затем найдите магистрата, которого они заинтересуют.

Франческа взяла бумагу. Это был стандартный документ об оказании юридической помощи, в который уже были внесены ее данные. Она поставила подпись.

– Я дам отвод, как только выйду отсюда.

– Но все сказанное останется профессиональной тайной, иначе я лишу вас всего, что у вас есть. Думаю, я ясно выразился. Бен, включи видео.

– Какое видео? – спросила Франческа.

– Съемки камеры наблюдения за день, когда моего сына Пьеро убили.

Подняв Амалу с пола и снова усадив на стул, Орест снял с огня последние шпажки и отнес к столу. Затем сдвинул маску и начал есть.

– Не знаю, слышишь ли ты меня, Амала, – сказал он, жуя. – Но то, что ты увидела, не должно тебя пугать. Ты не такая, как они. И я никогда не относился к ним так, как к тебе. Они были всего лишь расходными материалами для экспериментов.

Он достал из термоконтейнера еще один тоник и открыл его. Шипение на мгновение привело Амалу в чувство, и она шевельнула губами, словно пытаясь что-то сказать.

– Есть такая поговорка: хочешь узнать человека, пройди милю в его ботинках. Остальные девушки были этими ботинками. Другого пути не было. Ты можешь считать, что это ужасно, порой я и сам так думал. Но теперь я знаю, как он мыслит, чего хочет, в чем состоит удовольствие от того, что он делает. Удовольствие, которое приносит полная власть над другим человеком или… возможность погасить его жизнь, как свечу. Это лишает тебя рассудка – как голод, только в твоей голове. Чтобы ненадолго насытиться, нужно погасить жизнь. Теперь я умею думать, как он, знаю, чего он хочет, к чему стремится, что его интригует. И знаю, как заманить его в западню. Все стало таким ясным, таким простым…

Закончив трапезу и вытершись бумажной салфеткой, Орест проверил состояние Амалы: она не совсем спала, скорее находилась в состоянии тяжелого наркотического опьянения. Он исчез за дверью спа-салона и вернулся с креслом-каталкой, в котором перевозил ее после похищения. Он положил Амалу в кресло и отвез в первый подвал, следуя кратчайшим путем. Направляющие заканчивались на середине стены, где двухметровая женщина с половником в руке, рябая от плесени, скрывала секрет. Орест отклеил ее от стены, и за ней обнаружилась деревянная дверь. Она была просто вставлена в стену и не имела петель. Орест вынул дверь, используя в качестве рычага все ту же лопатку. В открывшемся проеме стало видно, что на самом деле направляющие не заканчивались, а тянулись вдоль трехметрового коридора, упирающегося в бронированную дверь с ручкой «антипаника». Орест выкатил кресло-каталку в начало коридора, бережно положил Амалу на пол, а затем использовал кресло, чтобы добраться до бронированной двери.

Распахнув дверь в ночь, он доехал в том же кресле-каталке до своего укрытия за спа-салоном, взял охотничье ружье, когда-то принадлежавшее его отцу, а затем вернулся в начало коридора. Амала свернулась калачиком и время от времени похрапывала.

Орест стал ждать своего врага.

Грязь. Тридцать лет назад

Зловонная вода.

Прикроватный коврик под Италой покачивался бахромой, подобно водорослям, плавая среди обломков, принесенных дождем, а над ней грохотал апокалипсис. Окна превратились в гигантские краны, из которых сквозь решетки стекали мутные потоки, соединяющиеся с водой, уже затопившей термальные ванны.

Итала не могла пошевелиться. Она была пригвождена ножом, который Пьеро Феррари воткнул ей в спину. Штормовка и куртка отчасти защитили ее, и лезвие не проникло глубоко, но удерживало ее под водой.

Итала не успела набрать воздуха, и только инстинкт и шок от ледяной воды не позволяли ей сделать гибельный глоток, но она знала, что долго не выдержит. Утопление – ужасная смерть. Сначала ты изо всех сил стараешься не вдохнуть, хотя твоя нервная система посылает легким все более отчаянные сигналы. В крови повышаются углекислый газ и молочная кислота, и ты отравляешь сам себя. Тебе необходим кислород.

Затем наступает спазм, непроизвольный вдох. Легкие наполняются жидкостью, ты кашляешь и снова вдыхаешь, твои движения становятся судорожными и неконтролируемыми. Ты захлебываешься и горишь, секунду за секундой чувствуя, что умираешь.

Итала сопротивлялась почти минуту, пока Пьеро пинал ее в лицо и старался глубже вогнать нож. Он безуспешно попытался высвободить лезвие, затем снова на него налег.

Итала сумела зацепиться ступней за одну из ножек кровати, на которой лежало тело Джады, и потянулась в сторону от Пьеро, который тоже упал в воду, стараясь не выпустить нож. Итала перевернулась в тот самый момент, когда спазм заставил ее сделать вдох. Воздух. Благословенный воздух, воняющий гнилью.

Со сводчатого потолка над ней падали куски штукатурки и бетона, подталкиваемые водой, затопившей верхний этаж. И из каждой прорехи хлестали струи.

Пьеро прыгнул на нее сверху, пытаясь задушить. Итала снова перевернулась, подмяв его под себя. Он был гораздо сильнее, но ее мокрая штормовка стала скользкой, и ему не удавалось ее удержать. Она укусила его за нос, разорвав зубами ноздри.

Глаза Пьеро потрясенно расширились, и он глотнул воды. Итала снова укусила его и выплюнула еще кусочек плоти. Он оттолкнул ее, и они посмотрели друг на друга, по пояс в воде.

– Гребаная шлюха! – крикнул Пьеро. Его нос превратился в кровавое месиво, голос звучал как нелепое бормотание.

Какой-то предмет, проплывающий мимо, задел Италу по руке, и она инстинктивно схватила его. Это была пластиковая рукоятка ножа. Лезвие было сломано, остался лишь обломок длиной в пару сантиметров. Пьеро заметил это, развернулся и, барахтаясь, бросился в другую комнату. Итала попыталась схватить его свободной рукой, но пальцы соскользнули с края его штанины, и когда парень вырвался, его треники съехали до середины бедра. Пьеро снова кинулся прочь, стараясь удержать штаны и выкрикивая оскорбления в ее адрес, заглушаемые завываниями ветра. Итала снова попыталась удержать его, и на этот раз ей удалось повалить парня ничком. Она подняла его голову и приставила к горлу обломок лезвия:

– Почему, черт возьми?! Почему ты убил этих девушек?

– Потому что мне это нравится, уродливая корова!

Он толкнул ее локтем и попал как раз туда, куда ее уже пинали несколько часов назад. Предпоследнее ребро сломалось, и Итала взвыла от боли, выронив нож. Пьеро не остановился, чтобы подобрать его, и бросился дальше, придерживая рукой штаны. Он взбежал по ступенькам в другую комнату, где вода доходила ему еще только до щиколотки. Итала, задыхаясь, на четвереньках поползла за ним. Ее тело отказывалось подчиняться: обезболивающие и адреналин мало чем могли помочь в таких условиях. Сквозь слезы боли она смотрела на окружающий хаос: мебель и предметы обихода плавали, подталкиваемые струями из окон, разбитый телевизор лежал в опрокинутом кресле, десятки книг покачивались на воде, как плоскодонки. Итала пробиралась через все эти препятствия, в то время как на другой стороне подвала Пьеро уже поднялся по лестнице и добрался до входной двери, хлопающей от потока, что низвергался из ресторана.

Итала поняла, что не сможет догнать его прежде, чем он уйдет, и начала осыпать его оскорблениями на чистом диалекте, который не использовала с тех пор, как покинула родную деревню. Пьеро распахнул дверь, и на него навалился Локателли. В свете молний покрывающая мужчину кровь казалась черной, лицо выглядело мертвым. Пьеро вскочил первым, но Локателли и не попытался подняться. Он встал на колени, одной рукой держась за живот, а другой сжимая револьвер. Он произвел три выстрела, которые прошили Пьеро грудь и живот, точно ряд пуговиц.

Итала увидела, как парень рухнул в воду, затем побрела к Локателли. Несмотря на потерю крови, тот находился в сознании, но не мог встать. Мужчина ухватился за перила, и Итала помогла ему сесть на ступеньку.

– Скажи мне, что это он, – прошептал Локателли. – Скажи мне, что это Окунь, а не какой-то другой ублюдок.

– Да. Это он. Ты поймал его. Дай мне пистолет.

Он протянул ей оружие, скользкое от крови. Итала взяла его и спустилась на две ступеньки, чтобы посмотреть на Пьеро, окатываемого потоками воды. Он был еще жив. Итала приставила дуло пистолета к тому, что осталось от его носа, и с закрытыми глазами всадила в него последние три пули, прикрыв рукой лицо от брызг крови и осколков костей. Затем бросила пистолет и вернулась к Локателли.

– Он был еще жив? – спросил тот.

– Не знаю, но мне показалось правильным разделить ответственность.

– Ты хотела свою долю славы. – Локателли рассмеялся, брызжа кровью.

– Пошел ты. Давай выбираться отсюда.

Они кое-как вскарабкались по лестнице, поддерживая друг друга. Раненого охранника в коридоре уже не было. Локателли видел, как он, опираясь о стены, направлялся к выходу. За прошедшие минуты столовую заполонили грязь и обломки, упавшие в окна, перекрыв доступ в коридор.

Там была металлическая дверь – вероятно, служебный вход на кухню, – но она оказалась то ли чем-то заблокирована снаружи, то ли заперта. С той стороны вода не проникала, – возможно, там уже все было погребено под лавиной грязи. Из последних сил Итала попыталась взломать дверь, но та не подалась ни на миллиметр. Она вернулась в разгромленную столовую. Локателли поставил стол и два стула и сел. Итала пожалела, что не прихватила с собой поляроид, чтобы сфотографировать его сидящим посреди разрухи, по икры в грязи.

– Как у нас дела? – спросил он.

– Надо дождаться спасателей. Когда прекратится этот ад?

– Если так и дальше пойдет, все рухнет. Реки разлились, мы здесь прямо под водотоком, – покачал головой Локателли.

– Можем попробовать вернуться вниз и поискать другой выход.

Локателли снова покачал головой:

– Итала, я уже не встану. Если найдешь мне бутылку, я скоротаю время.

Итала вернулась, заглянула в кладовку и достала три еще холодные «Вдовы Клико» и два бокала. Когда она снова вошла в столовую, грязевая лавина уже продвинулась на метр, и прямо на ее глазах одна из люстр упала от очередного толчка.

– Синьор заказывал шампанское?

– Напиток для девчонок.

– Радуйся и этому. – Итала откупорила бутылку тремя пальцами, которые все еще работали, и налила им обоим шампанского. – Будем здоровы.

– Будем. Разве ты не собираешься искать выход?

– Я тоже больше не встану. Если я туда спущусь, то утону.

– Если бы у меня дома был ребенок, как у тебя, я бы попробовал. Налей еще.

Она снова наполнила его бокал.

– У меня его нет. Я всегда думала, что оставила его со свекровью, потому что она вынудила меня, однако правда в том, что я люблю его, но недостаточно. Я не хотела его, как не хотела и его отца. Я всегда воспринимала воспитание сына как обязанность, хотя это должно было приносить удовольствие и радость. Ты любил проводить время с дочерью?

– Она была ангелом небесным. По-твоему, Господь позволит мне увидеть ее, прежде чем отправит меня в ад?

– Надеюсь.

С новым толчком оползень заполнил комнату на три четверти. Они оттащили стол поближе к кухне и снова сели на бархатные стулья, пропитанные их кровью. Итала слишком устала, чтобы бояться, и быстро начала пьянеть. Помогая друг другу, они открыли еще одну бутылку. Локателли выпил и рыгнул.

– А кого хотела бы увидеть ты, прежде чем угодить в преисподнюю вместе со мной?

– Моего мужа.

– Почему его? Ведь он тебе даже не нравился.

– Я хотела бы сказать ему, что ему не удалось меня сломать. Ни ему, ни ему подобным. Что я сама построила свою жизнь и даже сделала что-то хорошее. Не так много, но кое-что. – Итала вздохнула, затем сказала то, чего не говорила ни одной живой душе: – И что, если бы я могла, я убила бы его еще раз. По крайней мере, никто не сможет отнять у меня ад. – У нее вырвался смешок, больше похожий на кашель.

Смех Локателли походил на свист сдувающегося воздушного шара. Он налил себе выпить, потом бутылка выпала у него из рук, и он как будто заснул.

Итала взяла его ледяную ладонь.

– Прощай, – прошептала она.

Потолочные балки обрушились под многотонным весом грязи.

Волк. Наши дни57

Старое черно-белое видео запечатлело две фигуры в дождевиках, снятые сверху. Две фигуры тащили охранника в форме и размахивали оружием. Короткая суматоха, затем один из них прыгнул за стойку, и экран стал белым.

Бенедетти выключил все и снова зажег верхний свет.

– Это единственные имеющиеся у нас кадры нападения на гостиницу, где жил и лечился Пьеро Феррари. Мужчина и женщина. Женщина – инспектор Итала Карузо, мужчина – Санте Локателли, отец Марии Локателли. Разлив рек вызвал лавину, которая смела гостиницу и унесла тела. Пьеро Феррари обнаружили мертвым через три дня: ему трижды выстрелили в грудь и живот и еще трижды – в упор в голову. Труп Карузо нашли через две недели. Тело Локателли осталось ненайденным, и никто так и не заявил о его исчезновении.

– Почему я должна вам верить?

Феррари, сидевший к ним спиной на протяжении всего видео, повернул кресло к Франческе:

– Что еще вам нужно? Вскрытие? Его уже провели. Разумеется, имя Пьеро в заключении не значится. Но мы можем показать вам документы. Бен, у нас есть копия?

– Да, сенатор.

– Где тело вашего сына?

– В семейном мавзолее, в склепе его матери, – ответил Феррари. – Там же, где однажды похоронят и меня.

Этот человек привык лгать, но сейчас выглядел слишком спокойным. Франческа почувствовала, как ее уверенность испаряется.

– Вы могли бы сделать все иначе, сенатор.

– Нет. Прошлого не изменишь. Мой сын мертв. Он был болен и творил ужасные вещи, но он был моим сыном, – продолжал Феррари. – Я хотел защитить его и защитить от него других, но не смог. К счастью, его братья и сестры нормальны.

– Как вы узнали? – спросила Франческа.

– Странные отлучки, странное поведение, странные высказывания… Ходили странные слухи, поговаривали, что ему нравятся девочки-подростки. Мой помощник проследил за ним, когда он избавлялся от трупа своей четвертой жертвы, Кристины Мадзини. Затем он рассказал нам обо всех остальных. После этого мы с женой купили гостиницу, и я запер его от мира.

– Но всегда существовал риск, что следствие выйдет на него, и вы добились, чтобы осудили Контини.

– Это вы так говорите. Я знаю только, что Карузо и Локателли убили моего сына.

– Не понимаю, как вы узнали ее по этому видео…

– Я видел ее очень близко, – сказал Бенедетти. Он закатал правую штанину, показывая протез. – В тот вечер я находился на дежурстве, и она выстрелила мне в ногу.

– Но вы ничего никому не рассказали.

– Сенатор Феррари предложил мне альтернативу. Откровенно говоря, поскольку мальчик был мертв, я не видел смысла создавать ему проблемы. Если угодно, у меня есть еще рентгеновский снимок.

Франческа покачала головой. Она не могла в это поверить, и все же…

– Если мою племянницу похитил не ваш сын, зачем вы хотели избавиться от фургона?

– У нас есть отпечатки пропавших людей, которые работали в гостинице, и мы секвенировали ДНК родственников жертв Пьеро, – ответил Бенедетти. – Мы хотели убедиться, что никто из них не причастен, после чего собирались устроить так, чтобы фургон нашла полиция. Мы желаем, чтобы ваша племянница вернулась домой, но мы должны защитить нашу тайну.

Она ошеломленно кивнула.

– Можно мне чего-нибудь горячего? Может быть, чая?

Тут же прибыл фарфоровый сервиз с пакетиками нескольких видов чая «Фошон» и печеньем, которое выглядело домашним. Феррари и Бенедетти совещались друг с другом вполголоса, но Франческа не услышала бы их, даже если бы они кричали. Если Окунь действительно мертв, похитителю Амалы все же многое о нем известно: возраст жертв, даты похищений, расследование Карузо… все это не может быть совпадением. Или может? Что, если все они ей лгут?

– Мы закончили? – спросил Феррари.

Франческа глубоко вздохнула:

– И последнее: я считаю, что ваша жизнь в опасности.

Бенедетти провел Франческу в гостиную в стиле Людовика XVI, в которой пахло затхлостью. Он выслушал ее рассказ об убийствах Джерри скептически, но оценил тот факт, что она сообщила, где его найти.

– Если что-нибудь понадобится, просто постучите и попросите.

– Я хочу только одного – вернуться домой.

– Мы предпочитаем, чтобы вы оставались здесь до тех пор, пока мы не убедимся, что ваш человек обезврежен. Вы уверены, что он находится по названному вами адресу?

Франческа кивнула.

– Учтите, пожалуйста, что с ним находится пожилой человек.

– Не беспокойтесь. Мы просто задержим его и передадим полиции. Процедура нестандартная, но на это закроют глаза.

– А что будет потом?

– Его вышлют из страны. Если его заподозрят в чем-либо, помимо подделки документов, то его положение может усугубиться. Особенно если его ДНК совпадет с найденной на месте какого-то преступления.

– Джерри знает о Феррари и его сыне. Он полагает, что Окунь жив, но все остальное ему известно.

– Без вас ему никто не поверит. В крайнем случае мы отправим его на принудительное лечение. Тяжелое лечение.

Бенедетти вышел и запер дверь на ключ. Франческа обессиленно опустилась на диван у столика с книгами по искусству. Сверху лежала папка на резинке с неразборчивой выцветшей надписью. Открыв ее, Франческа обнаружила фотографии и заключение о вскрытии. Лицо покойника, снятое крупным планом, весьма напоминало Пьеро Феррари, чьи снимки она видела в Интернете. Разумеется, все могло оказаться искусной инсценировкой, но она в это не верила. Она была раздавлена стыдом за свою ошибку, за то, что доверилась безумцу, который в очередной раз ее обманул. А вдобавок за то, что унизилась до сговора с Феррари. Но что еще ей оставалось? Позволить, чтобы Джерри убил ее племянницу и одному Богу известно, скольких еще людей? Ей стало совершенно ясно, что он представляет угрозу для всех.

Франческа убрала документы. И, подкошенная усталостью, задремала.

Минут через двадцать ее разбудил шум открывающейся двери. Вошел короткостриженый усатый охранник в темном костюме, с бутылкой воды на серебряном подносе.

– Унесите, мне ничего от вас не нужно, – сказала Франческа и отвернулась.

– «Прежде нежели пропоет петух, отречешься от Меня трижды», – произнес он.

Франческа похолодела.

Голос принадлежал Джерри.

Самуэле пристегнул скутер к воротам полицейского участка Кремоны и показал охраннику документы. Тот внимательно их изучил, хотя и знал его в лицо.

– Главный инспектор на месте? – спросил Самуэле.

– В оперативном зале. Дорогу вы уже знаете. – Охранник открыл бронированную дверь и даже улыбнулся.

В первые несколько раз, когда Самуэле заходил сюда, ему подмигивали и толкали его локтями, но теперь ситуация улучшилась. В полиции по-прежнему царила гомофобия, но появилась и ассоциация гомосексуальных полицейских, хотя многие пожилые сотрудники не могли с этим смириться.

В операционном зале распределялись звонки граждан и патрульных и просматривались записи уличных камер. Сейчас, глубокой ночью, в здании находилось только трое дежурных: два агента и гражданский служащий.

Его парень Альфредо стоял скрестив руки, и Самуэле невольно залюбовался, как круто он смотрится в форме. Поскольку Альфредо переодевался в участке, Самуэле редко доводилось видеть его таким.

– Что-то случилось? – с удивлением спросил Альфредо при виде его.

– Нет-нет. Однако…

Альфредо понял на лету.

– Я приготовлю себе кофе, потом сменю одного из вас, если вы захотите сделать то же самое. Сообщите мне, если произойдет что-то срочное.

– Есть, господин инспектор, – отозвались полицейские.

В кабинете Альфредо стояла кофемашина «Неспрессо», и они вошли внутрь, оставив дверь приоткрытой. Поначалу Самуэле думал, что это нужно для того, чтобы не допустить слухов о страстных сношениях на столе, но позже узнал, что требование относится ко всем агентам. По словам комиссара Бруни, прозрачность была необходима во избежание недоразумений и клеветы.

Альфредо приготовил кофе только для себя, не предложив его Самуэле, потому что знал: для того кофеин после определенного часа означал бессонную ночь.

– Выкладывай, любимый, скоро мне придется вернуться туда.

– Можешь помочь мне разузнать об одной сотруднице полиции, некой Итале Карузо? Она вроде бы служила в Кремоне больше тридцати лет назад. Не знаю, жива она или мертва.

Альфредо указал на компьютер:

– Я мог бы это выяснить, но нужна веская причина. Существует такое понятие, как неприкосновенность частной жизни, и, пробивая имена через систему, необходимо указывать основания запроса. Особенно если речь идет о коллеге.

– Неужели нельзя сделать исключение?

– Я должен знать зачем.

– Обычно я не втягиваю тебя в свою работу…

– Неправда, переходи к делу.

– Ладно… Кавальканте, моя начальница…

– Я знаю, кто она, давай дальше…

– Ищет свою похищенную племянницу.

– Каким образом?

– С помощью израильтянина, сбежавшего из больницы для психически больных преступников. Она убеждена, что девочку похитил Окунь, а он поддакивает ей.

– Окунь?

– Маньяк, который убивал девушек тридцать лет назад. Он давным-давно мертв. Сразу видно, что ты из Палермо. Это прозвище, на самом деле его звали Контини, и он умер в тюрьме. Но моя начальница вбила себе в голову, что он был невиновен, а настоящий монстр все еще на свободе.

– Вроде бы твоя начальница – крайне серьезная и рассудительная женщина?

– Видимо, она сама не своя из-за этой истории с племянницей. Она такое вытворяет… Сегодня велела мне вызвать охранную службу, потому что собиралась сбежать с израильтянином и хотела отвлечь внимание.

– Чье внимание? – спросил сбитый с толку Альфредо.

– Насколько я понял, израильтянин убедил ее, что за ней следят.

Они все еще стояли перед полкой с кофемашиной. Альфредо знаком пригласил Самуэле сесть рядом с ним за стол, и от этих уверенных жестов и профессионального взгляда глаза у того превратились в сердечки.

– Хочешь сделать заявление? Этот израильтянин явно пользуется нестабильным психическим состоянием твоей начальницы. Доказать это будет непросто, но, если ты напишешь заявление, я, по крайней мере, смогу запросить о нем информацию и доложить магистрату.

– Но это еще не значит, что моя начальница ошибается. То есть я уже и сам не знаю. Во всей этой истории полно странностей. Я не уверен, но, по-моему, израильтянин пользуется фальшивыми документами.

– Это уголовное преступление. Отлично. Расскажи мне все, а завтра я сообщу о нем магистрату, который занимается Амалой.

– Я предпочел бы избежать всей этой свистопляски…

– Милый, твой парень – полицейский, свистопляска входит в пакет. А пока скажи мне, как зовут израильтянина.

Без бороды Джерри не казался старше – скорее, более бывалым и… военным. Франческа легко могла представить его в каске, с маскировочной краской на лице. Со слегка жестокой улыбкой, ранее скрытой волосами, он утратил хипстерский вид и стал выглядеть саркастичным. Франческа вскочила в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия, но Джерри успел избавиться от подноса, прыгнул на нее и закрыл ей рот рукой. Ее лицо оцарапало что-то жесткое – пальцы Джерри были обернуты скотчем телесного цвета.

– Слушайте, – прошептал он, – я дам вам возможность сбежать, но сначала вы должны поехать со мной. – Он убрал руку от ее рта. – Не кричите, иначе мне придется оглушить вас ударом по голове.

Франческа ахнула:

– Джерри, Джерри, послушайте. Мы ошиблись. Окунь мертв, я в этом уверена. Феррари показал мне видеозапись…

– Знаю, я все слышал.

– То, что вы себе навоображали, – плод вашей больной фантазии. Вам удалось втянуть и меня, и я не виню вас, но, прошу, остановитесь. Пожалуйста, хватит смертей.

– Наемники «Цапли» сейчас едут домой к Ренато, где не найдут ни меня, ни его. Вам придется несладко, когда они об этом узнают.

– А вы хотите меня убить.

– Вы находитесь одна в этой элегантной гостиной, и я мог бы сломать вам шею и уложить в красивой позе на диван. Вместо этого я разговариваю с вами, рискуя, что меня обнаружат.

Франческа разрывалась пополам. Джерри действительно может убить ее на месте, если она откажется. И в то же время это путь к побегу. Если она останется, с ней и в самом деле может случиться что-то страшное. Феррари подумает, что она солгала умышленно. Возможно, на психиатрическое лечение отправят и ее.

– Нас задержат на выходе.

– Половина «Цапли» уехала меня искать, другая половина охраняет Феррари. В том-то и проблема с крепостями: их единственная цель – защищать короля. Наденьте маску. Некоторые сотрудники носят их, но не охранники. Мне пришлось сбрить бороду.

Франческа машинально, словно во сне, последовала за ним. Они направились в сторону, противоположную кабинету, и миновали пару охранников. Джерри показал им удостоверение, висящее у него на шее, с фотографией усатого типа, совершенно не похожего на него, но охранники едва взглянули. Выйдя из особняка с черного хода, они сели в электромобиль. Джерри двинулся в гущу парка, освещенного только фарами. Франческа попыталась спрыгнуть на лужайку, но он помешал ей.

– Прошу вас, не делайте глупостей. Вы сможете уйти, когда мы выберемся отсюда.

– Если вы не собираетесь меня убивать, то зачем пришли за мной?

– Это я втянул вас в эту передрягу и отправил сюда, а я не люблю оставаться в долгу.

– Но ведь я пыталась сдать вас полиции!

– Днем попасть в особняк невозможно, а по ночам Феррари теперь живет уединенной жизнью, и всё тут запирают. С вашей помощью я хотел создать нештатную ситуацию, чтобы проникнуть сюда и спокойно его допросить. Я был уверен, что он солжет вам, но события приняли неожиданный оборот. Мои планы изменились.

– Каковы же были ваши планы?

– Спрятаться где-нибудь, подождать, пока бдительность охраны ослабнет, и допросить Феррари. Теперь я понимаю, что в этом нет необходимости.

– Возможно, они солгали мне. Я думаю, что это правда, но…

– Это правда. Дожидаясь, пока вас отвезут в безопасное место, я допросил кладбищенских сторожей. Один из них знал о сыне и признался, что закопал его кости.

Они достигли гаража, затем въехали во внутренний двор и наконец добрались до ворот в живой изгороди.

– Как вам удается так хорошо здесь ориентироваться?

– Мацца обзавелся парой осведомителей из числа сотрудников, которые снабжали его информацией о лидере партии. Я заставил его назвать мне их имена и связался с ними, пока брился.

– Они еще живы?

– Живы и с небольшим кошельком в криптовалюте, как и частные могильщики, которых я оставил связанными в мавзолее с трусами во рту.

Джерри поприветствовал «коллегу», и тот разблокировал ворота. Они выехали на одну из дорожек, ведущих к стоянке.

– Вы заранее знали, что Феррари-младший мертв?

– Нет, это стало приятным сюрпризом.

– Я бы не назвала его приятным. Вы в очередной раз мной манипулировали. Вы использовали меня.

– Вы боялись меня, и вас одолевало искушение меня выдать. Я предпочел использовать это ваше побуждение в своих целях.

У въезда на стоянку они бросили электромобиль между асфальтом и газоном. Джерри подождал, пока Франческа откроет «теслу», и устроился на пассажирском сиденье.

– Я оставил свою машину у ветеринарной клиники.

– Ладно.

С помощью бейджа Джерри открыл шлагбаум, и они выехали на шоссе по дороге, освещенной ярко, как взлетно-посадочная полоса.

– Если Амалу похитил не Окунь, то кто?

– Понятия не имею. Но рано или поздно его поймают.

Франческе послышалась в его голосе фальшивая нота.

– Что значит «рано или поздно»?

– Серийный убийца, орудующий тридцать лет, – это нечто исключительное. Подражателя такого невезучего подонка, как Пьетро Феррари, быстро арестуют. Это уже чудо, что ему удалось беспрепятственно похитить пять девушек.

«Газель» карабинеров мигнула им фарами, и Франческа свернула на провинциальную дорогу.

– Значит, вы умываете руки?

– Я приехал за Окунем. Он мертв. Моя работа окончена, мое прикрытие сорвано, мое лицо знакомо слишком многим. Я возвращаюсь домой.

По пути в ветеринарную клинику Франческа все ждала, что Джерри сделает или скажет что-нибудь противоречащее этому утверждению. Это просто трюк, один из многих приемов, которые он использовал на ней… Но ничего не произошло. Джерри, как обычно, сразу уснул, и ей пришло в голову, что она могла бы вытолкнуть его на дорогу. Но он не убил Феррари, пошел на риск, чтобы увезти ее, и она так и не решилась на такой крайний шаг.

– Вон моя машина, можете остановиться на обочине, – сказал Джерри, резко проснувшись.

Франческа так и сделала. Стая, уже сидящая в машине, встрепенулась.

– Вы оставили их здесь на весь вечер?

– Нет, их привез Ренато. Он все еще водит, хотя пора бы перестать. Я предупредил его, что не смогу за ними заехать.

Джерри вылез и открыл дверцу «вольво». Собаки радостно выпрыгнули, чтобы поприветствовать его и помочиться. Франческа осталась за рулем, ожидая следующего хода Джерри, но его так и не последовало.

Джерри постучал ей в окно, заставив ее вздрогнуть.

– Мне было интересно с вами познакомиться. Пришлю вам открытку из Израиля, чтобы вы знали, что у меня все хорошо.

– Вы серьезно. Вы действительно уезжаете.

– Hineni – «вот я», – сказал Авраам, когда к нему воззвал Господь.

Франческе вспомнились давние уроки с монахинями.

– Вы мстите мне за предательство, – в ярости сказала она. – Вы не убьете меня, но отыграетесь на моей племяннице.

Джерри озадаченно взглянул на нее:

– Мы с вами в расчете. Не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Не знаю! Вы нужны мне, чтобы найти Амалу, но вы убийца, и я боюсь, что вы убьете и меня. Когда я сдала вас Феррари и его приспешникам, то думала, что поступаю правильно, но теперь уже не знаю… Пожалуйста, помогите мне…

Джерри покачал головой:

– Работа вслепую вредна для моего здоровья. Вдобавок я уже спалил личность Гершома. Держите, я забрал его для вас у входа, но, если вас не затруднит, не включайте сразу. – Он вернул ей мобильник. – Сенатор забудет о вас, но вы восстановили против себя Бенедетти. Этот негодяй найдет способ свести с вами счеты. Смените номер, обратитесь к услугам компании, занимающейся шифрованием, наймите в контору специалиста по информационной безопасности, а еще лучше – серьезное охранное агентство…

– А Амала?

– Скорее всего, она уже мертва. Окунь какое-то время продержал бы ее в живых, но подражатель – другое дело. Ни одну из девушек, пропавших в последние несколько лет, не нашли, если их вообще похитил один и тот же человек.

– Неужели вам совсем их не жаль?

– Я устроен иначе, Франческа.

– Пошел ты к черту. – Франческа завела «теслу» и тронулась.

Мобильник, который она снова включила, запищал от десятка сообщений. Она пролистала их на дисплее машины, но взгляд застилали слезы. Франческа плакала не только из-за Амалы, но и потому, что почувствовала, как на нее обрушивается жестокое одиночество. Она отступала побежденной, беспомощной, и не было никого, кому она могла бы все рассказать. Она остановилась на обочине, чтобы не попасть в аварию, и высморкалась, просматривая сообщения в надежде найти хорошие новости, но все они исходили от Самуэле, писавшего об Итале Карузо, которая ее больше не волновала. Он прислал даже черно-белую фотографию ее мужа, полумафиозо, который вынудил ее к браку, заделав ей сына.

«Кто знает, что с ним стало после смерти матери», – подумала Франческа. Затем еще раз взглянула на фотографию мужчины, обозвала себя идиоткой и резко развернула автомобиль. Джерри как раз отъезжал в своем «вольво», и Франческа припарковалась перед ним.

Джерри высунул голову из окна:

– Вы очень упрямая.

– Я хочу сказать вам только одно: вы такой же, как ваш отец.

На заднем сиденье завыла Алеф. Лицо Джерри осталось невозмутимым.

– Видите? Когда работа окончена, нам требуется сменить обстановку.

– Вы прилетели в Италию не для того, чтобы разыскать Окуня. Вы прилетели, чтобы отомстить за свою мать. Вы убили судью, который ее во все это впутал, начальника, который ее не защитил, подчиненного, который, возможно…

– Который ее продал, и агента тюремной полиции, который хотел ее изнасиловать. И рассказал мне последние подробности.

– Ладно, этой гнусной детали я не знала. Но вы использовали меня в своих целях, так же как Феррари и все остальные использовали Италу. Вы играли на моем страхе за племянницу, на моем чувстве вины за Контини, на любви, которую Ренато испытывал к вашей матери. Если вы сейчас отступитесь, то вы ничем не лучше Феррари.

– Я не обязан никому ничего доказывать.

Франческа попыталась вслепую попасть в цель:

– Вы должны доказать самому себе, что вы не такой, как ваш отец. Я знаю, что он был за человек.

Джерри открыл дверцу и очень медленно вышел, встав почти вплотную к Франческе. Не говоря ни слова, он принялся разминать пальцы.

– Пытаетесь залезть мне в голову? Имейте в виду, это не самое приятное место.

Франческа осознала, что в прошлом, чувствуя со стороны Джерри угрозу, она ошибалась. Только в этот момент она поняла, каким он становится, когда собирается кого-то убить. Мужчина, стоящий перед ней, перестал видеть в ней человека. Этот мужчина не удостоил бы и взглядом ее труп, кроме как для того, чтобы стереть свои отпечатки или избавиться от него.

– Если вопреки вашему мнению моя племянница еще жива, то сейчас она находится в намного худшем месте. И я искренне надеюсь, что вы пошли в мать, а не в отца.

Джерри покачал головой, и Франческа почувствовала, что опасность миновала.

– Единственная разница между мной и им состоит в том, что я действую осознанно, – произнес он. – Я установил себе определенные правила, и собаки… помогают мне от них не отклоняться. Они очень восприимчивы к моему настроению.

– Так вот почему вы оставляете их дома, когда собираетесь сделать что-то плохое?

– Они бы не поняли, что это необходимо. Я не хочу их тревожить.

– Вы принимали участие в экспериментальной канистерапии в Институте Фойерштейна? Самуэле мне все рассказал.

– Да. Собаки изменили меня. Как ни странно, с ними я что-то чувствую… если не любовь, то нечто очень близкое к ней. Я неожиданно понял это три года назад.

– Как это случилось?

– Я убил двоих заключенных. И понял, что сделал это ради них, ради собак. Впервые в жизни я совершил что-то ради кого-то, кроме себя.

Ответ. Тридцать лет назад

Чезаре сквозь слезы смотрел, как гроб матери закапывают на кремонском кладбище. Слезы были ему в новинку: до восьми лет он только выл и краснел от ярости, но глаза оставались сухими. Его сопровождали бабушка и ее жених в кипе, а чуть поодаль, кто в форме, кто в штатском, стояла группа криминальных друзей его матери.

Чезаре всегда удивлялся, что никто не понимает, кто они на самом деле. Они носили золотые часы и разъезжали на спортивных машинах, а на первое причастие подарили ему конверт с двумя миллионами – больше, чем получают школьные учителя. Он знал это, потому что спрашивал. В отличие от своих ровесников, он был любопытен и хотел знать все на свете, даже если не мог этого понять.

Для Чезаре мир был запутанным местом, но некоторые вещи, которые другим, даже взрослым, казались непостижимыми, были ему совершенно ясны. Анна, женщина, которая сидела с ним в Кремоне, когда его мать была слишком занята своими делами, шепнула что-то на ухо его бабушке и подошла, чтобы обнять его. Чезаре притворился, что ему приятны ее объятия.

– Мне очень жаль насчет твоей мамы, – сказала Анна. – Но по крайней мере, она все уладила, прежде чем уйти к ангелам. Она будто это предвидела.

Чезаре расплакался еще сильнее, понимая, что именно такого поведения от него ждут. Анна поцеловала его в лоб.

– Теперь она смотрит на тебя с небес, – добавила она.

Чезаре подумал, что мать не смотрела на него, даже когда была жива, и уж подавно не смотрит на него с небес, потому что попала в ад, как и все продажные полицейские, торговцы наркотиками и те, кто лезет детям в трусы. Бабушка была категорична в этом вопросе, а она никогда не ошибалась.

Именно бабушка объяснила ему, что нужно подражать остальным, если не хочешь, чтобы тебя считали идиотом, и научила смеяться. В первом классе, когда его товарищи смеялись, Чезаре злился, потому что не понимал, что происходит. Но бабушка сказала, что понимать тут нечего: это просто способ шуметь, который нравится детям. Как собачий лай. «Если не будешь смеяться с остальными, они подумают, что ты идиот. Тебя выгонят из стаи».

Это объяснение принесло ему облегчение. Все просто: он идиот и должен скрываться. С того момента Чезаре перестал раздавать одноклассникам щипки и оплеухи. Он смеялся вместе со всеми. Ха-ха-ха. Смотрите, я такой же, как вы.

Приятели никогда не заглядывали к нему после школы, и он проводил вечера в одиночестве. На лужайке за домом в Кастельветро находилась свалка, и он часто притаскивал оттуда какую-нибудь рухлядь – старый радиоприемник, сломанный миксер – и пытался починить ее или проводил эксперименты, разбрасывая детали по всей квартире.

Однажды Чезаре залил в телевизор отработанное масло и поджег его во дворе, чтобы посмотреть, взорвется ли электронно-лучевая трубка, и соседи нажаловались бабушке, но та, оставшись с ним наедине, только посмеялась над этими шмаками, не умеющими развлекаться. Он тоже смеялся: ха-ха-ха.

«Шмак» – новое слово, которое бабушка подхватила у своего жениха. Оно означало «тупица», и Чезаре понял, что так называют таких, как он, но не умеющих скрываться. Чтобы избавиться от зловещей угрозы, которая, казалось, исходила от этого слова, Чезаре повторял его даже при учителях. Он выдумал, что по-голландски это означает «спасибо», и они верили, пока не посмотрели в словаре. «По-твоему, это смешно?» – спросили его педагоги. Чезаре ответил «да», хотя и не был в этом уверен.

Ха-ха-ха.

Бабушкин жених вернулся домой вместе с ними. Чезаре ушел к себе в комнату, чтобы посмотреть телевизор, который продажные полицейские подарили ему на день рождения, но через пару минут жених явился и туда.

– Как дела? – спросил он со своим странным акцентом. – Можно с тобой поговорить?

Чезаре знал, что если ответить «нет», то он обидится.

– Да.

– Мы с твоей бабушкой знакомы уже почти год и поняли, что хотим провести остаток жизни вместе. Она ведь тебе уже говорила?

Бабушка никогда не говорила об этом человеке, но Чезаре кивнул.

– Я хотел сказать тебе, что мы с твоей бабушкой решили пожениться.

– Хорошо.

Жених сделал то же, что и все взрослые, когда им неловко: начал слишком много двигаться. Чезаре похрустел позвонками и костяшками пальцев, подражая ему.

– Но буду с тобой откровенен: мы не купаемся в золоте, – добавил мужчина.

– Золото твердое. Может быть, в расплавленном золоте.

– К сожалению, твоя бедная мама оставила нам только долги, а нам нужно позаботиться о тебе. Мы решили перебраться ко мне на родину, в Израиль. – Жених показал ему эту страну в атласе.

– А я тоже поеду?

– Конечно! Как ты мог подумать, что мы тебя бросим?

Чезаре снова похрустел пальцами.

– Мама не любила меня.

– Но мы тебя очень любим! Значит, ты не против? Ты рад?

На этот вопрос тоже существовал только один ответ.

– Да.

Но жених еще не закончил. Он заключил Чезаре в объятия:

– Я не такой, как твоя бедная мама, я люблю тебя. И надеюсь, что ты тоже немного меня любишь.

Чезаре хрустнул шеей. Жених напрасно ждал, что он что-то скажет: мальчику нужно было подумать.

Раздумья Чезаре продолжались почти год после путешествия, которое показалось ему бесконечным, пока он пытался приспособиться к миру, словно сошедшему со страниц приключенческого комикса, где люди в белом ходили по улицам с автоматами, говорили на непонятных языках и готовили странные блюда. То и дело звучали сирены и падали ракеты.

Однажды ночью Чезаре украл все деньги, которые нашел в доме, собрал рюкзак, облил шторы бабушкиным пятновыводителем и поджег. Затем убежал.

Чезаре было одиннадцать лет. Таков был его ответ.

Обещание. Наши дни62

Джерри отвез Франческу в свое убежище, арендованное еще на несколько дней. Им требовалось где-то переночевать, и он был вполне уверен, что этой ночью наемники из «Цапли» их не найдут. Если кого-то и следовало опасаться, то только полицейских. Металли отправил Франческе несколько эсэмэсок, после чего прислал голосовое сообщение, в котором требовал, чтобы она немедленно с ним встретилась и привезла с собой Джерри. Интерпол проводит проверку и так далее. В его тоне сквозили нотки раздражения и тревоги, и Франческа поняла, что он вот-вот вынесет постановление об их задержании.

Франческа никак не ожидала, что убежище окажется ветхим двухэтажным домом, который выглядел так, будто его обставили мебелью с блошиного рынка. Пока собаки ходили кругом и обнюхивали комнаты, Джерри показал ей двуспальную кровать в спальне наверху с постельным бельем, испещренным отпечатками лап.

– Есть только это. Не подумай, что я к тебе подкатываю. Я посплю на диване внизу. – По пути в убежище они незаметно перешли на «ты».

– Я знаю, что ты ко мне не подкатываешь, но с твоей стороны очень любезно допустить такую возможность. Если ты не против, я лягу на диване.

– При чем здесь любезность? Ты привлекательная женщина.

– Я на двадцать лет старше тебя. Настрой радио в своей голове получше.

– Тебе не хватает уверенности в себе.

Франческа, сгорая от смущения, сбежала на первый этаж. Хотя она и не поверила ему, но в глубине души была польщена. Она легла на диван, весь сгорбленный, но достаточно широкий, чтобы удобно устроиться, закутавшись в одеяла. Она задумалась, сколько пар занимались любовью на этом диване, и тут же упрекнула себя за такие легкомысленные рассуждения – ведь ее племянница все еще находилась в лапах у монстра.

«А где сейчас ты сама? Каким бы любезным ни казался Джерри, он убивает людей с такой же легкостью, как комаров». Франческа вернулась к размышлениям о том, как можно заниматься любовью на диване, – эта мысль была приятнее, – снова отругала себя и провалилась в сон, в котором смешались образы парочек, занимающихся любовью, и серийных убийц.

Джерри подождал, пока ее дыхание станет ровным, затем прихватил «косметичку» и через люк в потолке вылез на крышу.

Луна освещала лежащий внизу двор и выхватывала из темноты очертания соседних домов. Джерри сел рядом с дымовой трубой. Из «косметички» он достал светящуюся доску на батарейках, заменяющую зеркало, мешочек с песком и Зогар.

Джерри немного почитал, затем закрыл глаза и мысленно повторил фразу, отрешаясь от ночного холода, крыши под собой и остального мира.

Он погрузился в осознанное сновидение. Во сне царила глубокая ночь, и Джерри снова был ребенком. Он босиком подошел к приоткрытой двери в кухню, из которой падала полоска света. Заглянул в щелку.

Мать разогревала что-то на плите.

«Она никогда не готовила, не умела», – подумал он.

Эти воспоминания были бесполезны, и взрослый Джерри, вселившийся в тело Джерри-ребенка, мягко отогнал их, чтобы продолжить смотреть.

– Мама? – произнес во сне маленький Джерри.

Она обернулась:

– Солнышко, я тебя разбудила! – Она подбежала, чтобы его обнять. Мама была ледяной, и холод пробирал его до костей сквозь фланелевую пижаму. – Ты проголодался? Хочешь пить?

– Нет. – Отвечая, Джерри уже не знал, вспоминает он или выдумывает.

Холод усилился, мать словно превратилась в ледяную статую. Ее объятия не успокаивали, а вызывали дрожь.

– Мама, мне холодно, – услышал он себя со стороны.

Мать не отпускала его.

– Это была моя вина, – сказала она. Даже голос ее стал ледяным. Холод обжигал ему уши, проникал в горло. – Не все они, только…

Голос перешел в жужжание, хватка становилась все крепче. Маленький Джерри поднял взгляд и увидел, что голова матери превратилась в голову насекомого. Мощные мандибулы сомкнулись на его ухе и оторвали его.

Джерри вышел из осознанного сновидения с грязной бранью, которая шокировала бы тех, кто обучил его глубокой медитации.

В песке на светящейся доске, уже начинающей отражать рассвет, была выведена перевернутая буква «Нун». Как и все еврейские буквы, она имела много значений; перевернутая, она встречалась в священных текстах и по некоторым толкованиям обозначала отказ от разума во имя веры. А также – «идти собственным путем».

Джерри вздохнул и спустился на первый этаж. Франческа спала на диване, а сверху на ней разлегся Заин. Заин чуял страх, – возможно, Франческе приснился кошмар. Джерри заварил в кастрюльке кофе, стараясь не шуметь, но Франческа все равно проснулась.

– Почти готово, – сказал он ей.

– Почему ты такой пыльный?

– Я медитировал на крыше.

– Ты медитируешь?

– Когда мне нужно прояснить мысли, а это случается часто.

Джерри пересказал ей свой сон. Франческа выслушала его в недоумении.

– Ты веришь в вещие сны?

– В этом отношении я агностик, но уверен, что этот сон не из вещих. Просто подсознание хочет мне что-то сказать.

– У тебя очень запутанное подсознание. – Она потянулась, ощутив боль в пояснице. – Ты что, варишь кофе в кастрюле?

– Да. Кажется, у вас это называется «кофе по-турецки».

Напиток, который он налил Франческе в стакан, оказался густым, как патока, и горьким, как яд.

– И как ты истолковываешь этот сон?

– В нем повторяется то, о чем я и сам думал. А именно – что осы важны и что… – Джерри вспомнил еще один обрывок сна, – что Джада может быть нашим ключом. Она единственная афроитальянка, помимо твоей племянницы… Правильно говорить «афроитальянка»?

– Чаще говорят «итальянка во втором поколении». Но продолжай.

– Кроме того, Джада – последняя жертва настоящего Окуня.

– Но Окунь никогда не был связан с осами. Почему ты считаешь, что они важны?

– Потому что в дикой природе шершни-мандарины не выжили бы в течение целого сезона в климате Северной Италии. Однако, судя по частицам, которые Иммануил нашел в фильтре фургона, похититель Амалы держит их где-то в округе по меньшей мере год. И они размножаются. Обычно, если заражение насекомыми усугубляется до такой степени, что они гнездятся под капотом, люди от них как-то избавляются, – объяснил Джерри.

– Верно… хотя мы не знаем, как он рассуждает. Но мы всегда думали, что он похитил Амалу, чтобы расквитаться со мной, а не из подражания Окуню.

– Окуню этот мотив подходил. Он мог хотеть наказать тебя за то, что ты спасала козла отпущения, или посмеяться над системой правосудия. Но подражатель должен действовать из других соображений. Настоящий Окунь никогда к тебе не приближался. Не обижайся, но в книгах о Речном монстре ты всего лишь сноска.

– Нужно выяснить, откуда он узнал о Джаде и Марии, учитывая, что он не настоящий Окунь, а они обе не попали в официальный список жертв. Один из людей Феррари?

– Которые подставили Контини, чтобы замять скандал в семье Феррари? Их мало, они очень преданны, и если бы один из них проявил странную склонность к убийствам, остальные это заметили бы, – возразил Джерри.

– И все-таки что-то здесь не сходится. Феррари утверждает, что, когда Джаду похитили, он уже посадил сына под замок.

– По словам Донати, ее забрал Амато, бывший подчиненный моей матери, но Донати не знал куда. Мы можем только предполагать, что он отвез ее в гостиницу Феррари. В чем дело?

– Мне не по себе, когда ты говоришь о людях, которых убил, – ответила Франческа.

– Понимаю, это может вызывать тревогу.

– Это все твой тон. Быть таким расслабленным ненормально.

– Если хочешь, могу изобразить эмоции. Ты знаешь, где находилась гостиница Феррари?

– Провожая меня в гостиную, Бенедетти назвал ее «Квисисана», и насколько я поняла, она где-то в Бергамо.

– Я проведу кое-какие поиски в айпаде, а у тебя есть время собраться, если хочешь. Возьми с собой все свои вещи, потому что сюда мы больше не вернемся. У людей из «Цапли» много связей, оставаться здесь еще на одну ночь слишком рискованно.

Франческа помылась в раковине, потому что ей не хотелось пользоваться ржавым душем Джерри. Дом был довольно чистым, но в полуразрушенном состоянии: заплесневелые стены, неровные полы, сквозняки, накипь. Две комнаты из четырех были загромождены старым пыльным барахлом. Когда она вернулась на кухню, Джерри собирал сумку.

– Можно тебя кое о чем спросить? Почему ты называешь себя Джерри?

– В Тель-Авиве никто не выговаривал «Чезаре», ближе всего было «Джерри». Но это прозвище, а свое настоящее имя я принял после бар-мицвы.

– И как же тебя зовут?

– Не скажу.

– Получается, ты действительно израильский иудей.

– Я не ортодоксален, но в данный момент иудаизм – единственная религия, которая представляет для меня интерес. А Израиль – единственная страна, к которой я чувствую привязанность. От Италии у меня остались только неприятные воспоминания.

Их прервал шум двигателя, и Франческа подбежала к окну. Во двор въезжал минивэн «фольксваген».

– Кто-то приехал, – сказала она.

– Это наше новое средство передвижения. На этот раз не на наше имя.

– Быстро ты подсуетился… Для сбежавшего заключенного у тебя много друзей.

– С чего ты взяла, что я сбежал?

– Ты связывался с Ренато из закрытого учреждения.

– В закрытом учреждении можно находиться по тысяче причин, – ответил Джерри.

Вытянуть из него еще хоть слово по этому поводу Франческе не удалось.

Солнце, бьющее в глаза, вывело Амалу из полукоматозного состояния. В конце коридора виднелось голубое небо. Она спит? Сырой ветер, развевающий и треплющий ее волосы, казался настоящим. Но где я? Камни стены, у которой она спала, оставили синяк на ее руке; они выглядели точно как те, что в подвале, а значит, здание, видимо, было тем же самым: пользуясь бессознательным состоянием Амалы, Орест отнес ее к выходу.

Амала с усилием встала и, пошатываясь, поплелась к источнику света, но через несколько шагов ее остановило кольцо привязи. Здесь была только одна направляющая, и на середине коридора она оканчивалась металлическим навесным замком, большим, как из «Игры престолов»[321], лишая возможности пройти дальше. Сразу после этого пол превращался в гладкую поверхность из ПВХ, которая выглядела новой и продолжалась до самого выхода.

В противоположном конце коридора была только глухая стена: неужели это всего лишь длинный узкий склад? Подойдя поближе, Амала поняла, что на самом деле стена представляет собой металлическую плиту, расписанную под кирпичную кладку, похожую на ту, что была у настоящей стены. Очередная потайная дверь.

Амала попыталась толкнуть дверь, но та не поддалась. Еще слишком слабая от наркотиков, чтобы попробовать ее выбить, она вернулась туда же, где очнулась, и села спиной к стене. Орест зачем-то унес ее носки и обувь, но температура соответствовала поздней весне, хотя уже стоял октябрь, а запах полей и пение птиц были так прекрасны, что на несколько минут Амала забыла о своем положении. Она легла ногами к двери и оттопырила пальцы, наслаждаясь обдувающим их ветром. Затем в памяти вспыхнула коллекция вырезок под плакатами, тех самых, с фотографиями девушек, и она вспомнила, что сказал ей Орест.

«Ты станешь последней».

Коммерческий минивэн «фольксваген» был потрепанным, но достаточно просторным, чтобы вместить стаю. Из любопытства Франческа заглянула в техпаспорт и узнала, что минивэн зарегистрирован на транспортную компанию, о которой она никогда не слышала, а имя водителя – Марио Росси.

Франческа охотно пустила бы за руль Джерри, потому что не привыкла к такому типу транспортных средств, но, если бы их остановил дорожный патруль, Джерри не смог бы предъявить права на имя Перетца – существовал риск, что Металли объявил его в розыск.

– Не вздумай, как обычно, засыпать, – сказала она. – Мне нужно о многом поговорить с тобой по дороге.

Джерри выпрямился на сиденье, опустил стекло и высунул из окна локоть. Солнце резко освещало его. Усы он сбрил, и с обнажившейся губой, вечно изогнутой в саркастической усмешке, его лицо снова изменилось.

– Хочешь учинить мне допрос с пристрастием по поводу моего прошлого? Я не настроен на откровения.

– Меня интересует только то, что касается Окуня. Откуда ты получил всю информацию, которая была у тебя до приезда в Италию?

– От матери.

– Она рассказывала тебе об этом, когда ты был маленьким?

– В некотором смысле. Перед тем как отправиться на охоту за Окунем, мама оставила мне наследство и передала его в чемодане своей домработнице Анне, которая жила с ней в одном доме в Кремоне. Внутри были драгоценности, свидетельства о праве собственности на две квартиры в Риме и несколько миллионов наличными.

– Доходы от ее преступлений.

– Несомненно. Помимо прочего, она положила в чемодан три трехдюймовые дискеты со всеми своими заметками, написанными к тому дню. Мама была очень осторожна и не называла никаких имен, но я сразу понял, что она сделала, хотя мне и пришлось прояснять ее путь сначала у Ренато, а потом у тебя. Моя мать пошла иным путем, чем мы, и выяснила, что Окунь выбирал жертв среди девушек, которые посещали гребной клуб «Тоти». Но подробностей не было, а клуб уже много лет как закрылся. Тупик.

– Я помню «Тоти». Но почему ты не навел справки раньше?

– Потому что я узнал о своем наследстве только два года назад. Перед нашим отъездом в Израиль Анна передала чемодан моей бабушке, и та не сказала мне ни слова. До конца жизни она жаловалась на безденежье. И до последнего доила своего мужа.

– Она не отдала тебе даже дискеты?

– Нет. Когда она умерла, ее муж нашел их и принес мне. Это случилось два года назад, но, думаю, он знал обо всем и раньше. Он был очень стар и таким образом хотел попросить прощения перед Богом.

– Мне жаль, что тебе не повезло с семьей.

Джерри пожал плечами:

– Подростком я ушел из дома и оборвал с ними связь. Я начал понимать, что бабушка не тот человек, каким я ее считал, и увидел свою жизнь в другом свете. Но я и подумать не мог, что она еще и обокрала меня. Не то чтобы меня заботили деньги…

– Я поняла это по тому, как ты живешь.

– Почему? Как я живу?

– Скажем так – аскетично.

– Не всегда. Но когда они мне нужны, я знаю, как их получить. Знаешь такую поговорку: рано или поздно Бог разлучает дураков с их деньгами? Достаточно просто быть рядом, когда это произойдет.

– Ты еще и экономист?

– Знаток в этой области.

– Так я и думала.

Следуя карте, они преодолели несколько крутых поворотов и прибыли в отель Relais & Châteaux[322] под названием «Эвкалипты», с термальным бассейном и рестораном, упомянутым в рейтинге Gambero Rosso[323]. Каменное здание, увитое плющом, окружал обширный сад, украшенный скульптурами современного искусства. В этот сезон постояльцев было немного, и все эти немногие оказались пожилыми людьми, которые наслаждались утренним солнцем, сидя за завтраком или лежа в шезлонгах.

– Не думаю, что это подходящее место для похитителя Амалы, – заметила Франческа.

Джерри, которому она все же уступила руль, припарковался между белыми разграничительными полосами на стоянке для постояльцев.

– Я на это и не надеялся. Пойдем посмотрим.

Франческа удержала его за руку:

– Никакого насилия.

Джерри иронически улыбнулся и открыл для нее дверцу.

Молодой носильщик в форме подошел и спросил, есть ли у них багаж. Джерри дал ему четыре купюры по пятьдесят евро.

– Вещи мы привезем позже, но сначала нам с женой хотелось бы прогуляться, потому что в будущем мы хотели бы здесь остановиться.

При слове «жена» Франческа вздрогнула. Между тем Джерри непринужденно осведомился у парня:

– Вы не могли бы нас провести?

Носильщик едва не запрыгал от радости и провел им полную экскурсию по всем помещениям общего пользования, ресторану, коридорам с номерами и даже одному из люксов, а затем отвел их в спа-центр, где группа семидесятилетних толстяков в банных халатах прохаживалась по дорожкам Кнейпа[324]. Они вернулись на улицу, и Джерри выпустил собак. Несмотря на елизаветинский воротник[325], Заин тут же принялся кататься по траве.

– Когда вы открылись? – спросил Джерри у носильщика, после того как они с Франческой устроились за одним из столиков. – Все выглядит совсем новым.

– Три года назад.

– Раньше здесь была другая администрация?

– Нет, раньше здесь были одни руины. А еще раньше – развалины не знаю чего. – Парень понизил голос. – Оказывается, при раскопках обнаружилась уйма костей. Но если вам интересно, у нас есть фотографии реконструкции. Вы найдете их в вестибюле.

– Спасибо. Теперь мы можем что-нибудь заказать.

– Я позову официанта, – сказал носильщик.

Джерри заказал сэндвич с тунцом, а Франческа – еще кофе. Она не ужинала, но ее желудок был сжат и вряд ли принял бы еду.

– Я хотела спросить тебя, каково находиться там, где погибла твоя мать, но, похоже, это не отбило у тебя аппетита.

– Правило войны: ешь, когда можешь. А кости принадлежат не ей, ведь ее нашли в реке.

– Кстати, о войне… ты действительно, помимо прочего, служил в армии? Или всю жизнь был мошенником?

Джерри вздохнул, и на несколько секунд его взгляд стал отрешенным.

– Да. И если я не попал в беду, когда был еще молод и глуп, так это благодаря армии.

– Но?..

– К нам это не имеет отношения.

Франческа кивнула. Впервые она почувствовала, что Джерри действительно по-своему ей открылся.

– Думаешь, он приезжал сюда за сувенирами в память о своем вдохновителе?

– Возможно. Когда, по-твоему, он начал похищать девушек?

– Мы знаем только о последних пяти…

– Пока мы думали, что имеем дело с Окунем, это не могло не быть продолжением. Серийные убийцы не останавливаются по своей воле. Но если это подражатель, то он убил первую девушку пять лет назад.

– Может быть, пять лет назад он просто начал подражать Окуню.

– Не исключено, – ответил Джерри. – Но это ни к чему нас не ведет, и мне это кажется неверным. Я вижу прогресс, нам нужно понять, что именно послужило ему триггером пять лет назад.

Принесли их заказ, и Джерри положил картофель фри в сэндвич, прежде чем его съесть.

– Ты точно итальянец? – спросила Франческа.

– По словам моей бабушки, я калабриец, мы высшая раса. – Он с хрустом откусил сэндвич. – Но на мою бабушку нельзя было положиться.

– Значит, нам нужно найти связь между тем, что случилось пять лет назад, и осами. Похоже на игру в угадайку.

– Если хочешь, я усложню тебе задачу. Что так покорило подражателя, что он захотел имитировать Окуня? Что такого значительного сделал этот маньяк?

– Он убил пять девушек… У нас в Италии было не так уж много серийных убийц.

– И еще меньше подражателей. Но если они появляются, то только когда первоначальный убийца совершает нечто эпическое, что попадает в газеты по всему миру. Зодиак, Джек-потрошитель, Флорентийский монстр. Окунь не мог вдохновить серьезного социопата. – Джерри порвал недоеденный сэндвич на кусочки и бросил собачьей своре. Заин поймал свой кусок воротником. – Пойдем посмотрим снимки реконструкции?

За плексигласом при входе висел десяток обрамленных фотографий: раскопки развалин, извлечение обломков мебели, работы по укреплению грунта и, наконец, закладка нового фундамента. При виде проекта у Франчески возникло чувство дежавю, и она поняла почему, когда заметила логотип студии, курировавшей работы: это была студия ее брата.

Танкред только что вернулся в Читта-дель-Фьюме из больницы, где Сандей, уже пришедшую в себя, еще на несколько дней оставили выздоравливать, когда к воротам подъехали Франческа и Джерри. «Газель» карабинеров все еще дежурила, но журналисты исчезли: спустя почти неделю новость устарела, и интерес публики переключился на другие трагедии.

– Тебя искал Металли, – с вежливым недоумением сообщил Танкред сестре. – Не знаю зачем. По его словам, с тобой невозможно связаться по телефону.

– К сожалению, я уронила мобильник, но днем обязательно ему перезвоню, – ответила Франческа. – Это господин Росси. Он хотел с тобой познакомиться.

– Марио Росси, – представился Джерри. Он выбрал имя водителя минивэна, несмотря на возражения Франчески, которой это казалось насмешкой. Из своего багажа он достал галстук и очки без диоптрий в тяжелой оправе, в которых выглядел другим человеком. Даже его голос стал слегка жалобным. – Сочувствую вам в это тяжелое время. Позволите войти?

– Конечно.

Танкред провел их в гостиную. На столе все еще стояли грязные тарелки, оставшиеся с предыдущего вечера. Общая атмосфера заброшенности была под стать самому Танкреду, помятому и источающему алкогольные пары.

– Господин Росси работал со мной в Лондоне. Он частный детектив, – добавила Франческа, заканчивая ложь. – Он предложил нам свою помощь в поисках Амалы.

– Только в том, в чем смогу пригодиться, – сказал Джерри. – Я знаю, что карабинеры прекрасно справляются, но иногда бывает полезен взгляд со стороны.

– Если бы карабинеры прекрасно справлялись, моя дочь была бы сейчас здесь. Вы когда-нибудь расследовали похищения?

– Да. В одних случаях я занимался выкупом, в других – освобождением заложников. Но я бы хотел отметить, что нахожусь здесь исключительно в качестве бесплатного консультанта. – Он сдвинул очки на нос. – Для начала могу сказать, что похищение вашей дочери аномально.

Танкред повернулся к сестре:

– Видишь? Он тоже говорит, что происходит что-то странное. А твой дружок-прокурор отказывается в это верить, все повторяет, что поиски продолжаются. Он единственный, кто не называет меня слабоумным…

«Только потому, что водит тебя за нос», – подумала Франческа. Джерри вертел в пальцах ручку, расточал улыбки и бессовестно заискивал перед Танкредом.

– Господин Росси – необыкновенный человек.

– Какие странности вы заметили? – спросил Танкред.

– Вашу дочь похитили не с целью изнасилования, – ответил Джерри. – Большинство подобных преступлений совершаются под влиянием импульса, а похититель вашей дочери подготовился заранее. Требование выкупа вам не поступало, и мне не кажется, что кто-то хочет свести счеты с вашей семьей. В противном случае вам подложили бы взрывное устройство под автомобиль.

– Согласен, – сказал Танкред.

– Но если этот человек подготовился, то, несомненно, следил за вашей дочерью на протяжении долгого времени, изучил ваше жилище и привычки. Силы правопорядка прочесали места, где любила бывать ваша дочь и ее знакомые. На этот счет мне нечего сказать, но я узнал, что коммивояжер, у которого угнали фургон, использованный для похищения вашей дочери, часто колесил по провинции Бергамо. Я задумался, не может ли это иметь какое-то значение. Ваша дочь часто посещала эти края?

– Понятия не имею, – покачал головой Танкред.

– А вы сами?

– В последнее время – нет.

– Однако в прошлом вы провели в этой местности важную работу. Я навел справки. – Джерри с улыбкой извлек из кармана блокнот, которого Франческа никогда раньше не видела, и полистал. – Минутку, я только найду нужную страницу… А, вот она. Отель «Эвкалипты». Это ведь вы занимались его реконструкцией?

Танкред одобрительно поморщился:

– А вы знаете свое дело. Да, я создал проект и следил за работами, но они завершились до локдауна. Разве это может быть важным?

– Не знаю, но это один из тех моментов, которые следствие до сих пор упускало из виду. Что вы помните об этой, надо сказать, замечательной работе?

– Что она была очень сложной… Раньше там находилась другая гостиница, уничтоженная лет тридцать назад и полностью заброшенная, территорию требовалось рекультивировать…

Продолжая болтать, они поднялись на верхний этаж. Сам того не замечая, Танкред утратил обиженный и жалобный тон, которым говорил последние несколько дней. Актерское мастерство Джерри было бы достойно аплодисментов, если бы не вызывало страх. Франческа не решалась вставить ни слова, чтобы не нарушить идиллию.

Танкред заглянул в большой шкаф, служивший ему архивом, и разложил на столе с подсветкой проект гостиницы, не переставая рассказывать Джерри о своих архитектурных решениях.

– Работы превратились в кошмар, потому что огромный кусок скалы размером с фуру оторвался от массива и раскололся при падении, разметав грязь и обломки. Он рухнул прямо на гостиницу, частично уничтожил ее, а остальное засыпал.

– Не опасно ли было там работать? – спросил Джерри.

– Укреплением грунта занималась специализированная фирма совместно со службой гражданской обороны. Чего они только не раскопали: автомобили, человеческие кости… – Танкред снова порылся в шкафу, неразборчиво жалуясь на беспорядок. Он достал огромный фотоальбом и начал его листать. – Я люблю снимать на поляроид. Вот фотографии «Эвкалиптов» в начале работ.

Он повернул альбом к ним. На одном из снимков девочка лет двенадцати сидела на покореженном автомобиле между двумя сотрудниками муниципальной полиции. Амала.

– Видите, какой милашкой она была в детстве? Сейчас она стала настоящей красавицей, но раньше была ангелочком…

– Почему ее окружают полицейские? – спросил Джерри.

– Итальянская бюрократия. Автомобили лежали погребенными под землей тридцать лет, но, когда мы их достали, полиция уведомила владельцев на случай, если те захотят забрать свою собственность. – Танкред утер слезу. – Кто-нибудь хочет аперитив?

Франческа покачала головой, а Джерри согласился:

– Выпью с вами за компанию, но только капельку. У вас есть джин?

– Есть ли у меня джин?! Сейчас я угощу вас выдержанным «Киото». – Танкред направился к мини-бару в другом конце кабинета.

– Как ты узнал, что джин – любимый напиток моего брата? – тихо спросила Франческа.

– По его дыханию.

Танкред вернулся с белой керамической бутылкой и парой холодных рюмок. Он налил им обоим.

– Кампай[326].

– Кампай, – повторил Джерри, сделав глоток из своей рюмки. – Великолепно. Но мне, похоже, такое не по карману…

– Иногда нужно позволять себе маленькие сумасбродства.

Танкред вытащил из альбома еще одну фотографию. Ее снял кто-то другой, потому что сам Танкред находился в кадре, притворяясь, что готовит что-то в большой сковороде на керосиновой плитке.

– Грязь послужила затычкой, так что кухня была как новенькая, хотя в метре от входной двери ничего не осталось. Сохранились даже несколько люксов.

– А что стало с вещами? – спросил Джерри.

– Все попало в хранилище муниципалитета, даже холодильная камера размером с эту комнату. Я подумывал купить ее и превратить в уличный кабинет, но, думаю, Сандей не согласилась бы.

– Вы не могли бы узнать, где сейчас эти вещи? Мне бы хотелось их осмотреть.

– Вы действительно уверены, что это как-то связано?..

– Все, что до сих пор оставалось без внимания, может оказаться важным.

– Я сделаю пару звонков.

– Можно мы пока посмотрим спальню Амалы?

– Конечно. Покажи ему комнату, Фран. Чуть позже я к вам присоединюсь.

Франческа, которая все это время молчала, погрузившись в размышления, провела Джерри на верхний этаж, где в ручке «Утюга» располагались телевизионный зал, маленькая библиотека и, в самом конце, угловая спальня Амалы с несколькими окнами, выходящими на парк и поля. Мебель была очень простой, почти вся из «Икеи», – Франческа помнила, как несколько лет назад ее выбирала сама Амала.

– Карабинеры уже обыскали весь особняк.

– Но они не знали, что искать.

– А ты знаешь?

Джерри ответил не сразу. Он открыл гардероб и начал перетряхивать одежду.

– Пока нет. Но по крайней мере, мы знаем, что он похитил Амалу не из-за тебя. Возможно, он приехал на стройплощадку за каким-нибудь сувениром и случайно столкнулся с ней.

У Франчески на мгновение закружилась голова.

– Ты уверен?

– Нет, но когда была снята фотография твоей племянницы, которую мы только что видели?

– Лет пять-шесть назад. – Франческа поняла. – По-твоему, это то самое событие, которое ты искал, которое послужило ему триггером?

– Возможно.

– Но почему он не похитил ее сразу? Она не подходила ему по возрасту?

– В том числе. Но если Амала спровоцировала что-то в его голове, причина может быть только одна. Это значит, что Джада, последняя из погибших девушек, была для него важна. Он был с ней знаком.

– И сам хотел ее убить? Но его кто-то опередил?

На лице Джерри снова появилось выражение, которое заставило выть Алеф, в данный момент дожидающуюся его в минивэне с остальной сворой.

– В чем дело? – спросила Франческа.

– Видишь, что твоя голова полна неточной информации? Тебе не удается выдвигать верные версии. Послушай… на какую публику играет подражатель?

– На всех, кто знает Окуня.

– Окунь – второразрядный серийный убийца, а значит, его знают в лучшем случае в Кремоне. Где шумиха на первых полосах газет, трубящих о возвращении Окуня? Ее нет. Значит, им движет не эксбиционистский нарциссизм. Существует лишь один человек, который, как уверен подражатель, поймет, что он делает: девушек, включая тех, о которых никому не должно быть известно, похищают в определенном порядке, причем совпадают как названия мест, так и даты.

– На ум приходит только Окунь. Но он мертв.

– Возможно, похититель твоей племянницы этого не знает.

Амала корчилась от боли в лопатке, жажды и желания сходить в туалет. В этом коридоре туалета не было.

Орест не показывался, он бросил ее, но Амала уже не могла держать себя в руках и начала выкрикивать его имя. На стене шевельнулась тень, силуэт обрисовался и тут же исчез. Амала огляделась. Коридор был пуст, и тень, казалось, отбрасывалась откуда-то слева. Потом из-за кирпичной стены послышался шепот.

– Прекрати, – произнес голос Ореста в миллиметре от ее уха.

– Я больше не могу. Мне нужно попить, и я сейчас описаюсь.

– Подойди к навесному замку и не оборачивайся. Не хочу, чтобы ты видела, откуда я вхожу.

– Но то, что написано в тех газетных вырезках под плакатами, – правда?

– Подойди к замку.

Амала повиновалась, насколько позволял трос. Через несколько секунд тени снова шевельнулись, и, обернувшись, она обнаружила, что в коридоре появились ведро и пластиковая бутылка воды.

– Где ты? – спросила она.

Ответа не последовало. Амала присела над ведром и сделала то, что должна была сделать, закрываясь от глаз Ореста рубашкой. От ее мочи пахло дезинфицирующим средством, как и в первый день.

Постепенно Амала приходила в себя. Воспоминания о вчерашнем вечере становились все ярче.

– Что мы здесь делаем?..

– Кое-кого ждем.

У Амалы замерло сердце.

– Кого?

– Я рассказывал тебе о людях, полных Зла. Мы ждем одного из них. Я хочу, чтобы в первую очередь он увидел тебя.

– Он знает это место?

– Нет, но все равно его найдет.

– А кто он такой?

– Убийца.

– Как и ты. Я видела фотографии девушек.

Голос Ореста стал резким.

– Я лучше его. Я разумный человек, а он одержимый убийца. Но я знаю, чего он хочет, что приносит ему наслаждение. – Его голос зазвучал отрешенно. – Ему нужна полная власть над жизнью и смертью. Его терзает неутолимая жажда, он может лишь ненадолго ее облегчить. Он вынужден убивать снова и снова. Но такие, как он, всегда сохраняют бдительность, и я помахал у него перед носом соблазнительной приманкой. Если ты еще не поняла, это ты.

– И ты хочешь посмотреть, как он убьет меня.

– Нет-нет. Я спасу тебя. На этот раз у меня получится. На этот раз умрет он.

Пару минут Франческа прокручивала в уме версию Джерри.

– Кое-что все-таки не сходится, – сказала она наконец. – Если подражатель не знает, что Окунь мертв, то не знает и того, что он погиб в «Квисисане». И не мог встретить там мою племянницу.

– Возможно, он выяснил, что там умерла Джада.

– Но каким образом? Этого не знал даже ты, хотя изучал всё два года. Даже если он был знаком с Джадой, то не мог находиться с ней, когда она погибла, если не был одним из охранников или санитаров.

– Это не они. Тот, кого мы ищем, начал убивать пять лет назад. Тогда он и узнал правду. Или то, что принимает за правду. А именно – что Джада умерла, а Окунь жив.

– Кто-то из подрядчиков?

– Возможно… Мы можем предпринять еще кое-что. Но нам понадобится помощь твоего друга-магистрата.

– Ты спятил.

– Ты знаешь кого-то еще, кто может быстро порыться в старых полицейских протоколах?

Никого другого Франческа не знала. Она на пару минут ушла в гостиную, чтобы побыть одна и воспользоваться стационарным телефоном. На звонки с неизвестных номеров прокурор никогда не отвечал.

– Наконец-то! – взорвался в ее ухе голос Металли, когда она представилась. – Я разыскиваю тебя со вчерашнего вечера. Что это за номер? Швейцарский?

Франческа морально подготовилась к звонку, но испытывала тревогу.

– Извини, я сломала мобильник. Что-то случилось?

– Я получил наводку о гражданине Израиля, с которым ты будто бы водишь знакомство. Некий Гершом Перетц. Я связался с израильским посольством, и мне сообщили, что он еще в Италии, но его нет по адресу, указанному в визе. Поскольку я за тебя волнуюсь, считай это звонком вежливости. Что ты затеяла? Наняла детектива?

– Консультанта. И при условии, что он не совершает ничего противозаконного, я в своем праве.

– Ты знаешь этого человека? Доверяешь ему?

– Клаудио, я волнуюсь за племянницу, но из ума пока не выжила. Я знаю, что делаю.

– Мне доложили, что твой детектив упоминал Окуня. Франческа, Окунь мертв, ты не должна…

– Я знаю, что он мертв и похоронен. И ни я, ни господин Перетц не мешаем тебе работать. Или ты злишься, потому что я, по-твоему, тебе не доверяю?

– Это не личная проблема. Я хочу встретиться с этим твоим консультантом. Позвони ему и скажи, чтобы приехал ко мне в офис.

– Сейчас это невозможно, но как только, так сразу.

Металли чертыхнулся по-неаполитански.

– Я приказал выяснить его подноготную. Клянусь, если всплывет хоть малейшее правонарушение, я объявлю его в розыск. И если ты не сообщишь мне, где его найти, обвиню тебя в сообщничестве.

– Ладно, Клаудио, но мне нужна услуга.

– Фра, ты что, издеваешься?

Франческа проверила, не находится ли брат в пределах слышимости, но тот объяснял Джерри, из какого материала сделан пол.

– Клаудио, ты один из немногих друзей, которые остались у меня в Италии. Но речь идет об Амале, и мне не до щепетильности. Мне это необходимо.

– Какая услуга тебе нужна?

– Протокол муниципалитета Конки пятилетней давности. Об извлечении нескольких автомобилей, уничтоженных наводнением.

– Зачем?

– Хочу узнать, кому они принадлежали.

– Зачем?

Франческа ограничилась полуправдой:

– Потому что пять лет назад мой брат там работал и приезжал туда с Амалой.

– Черт возьми, какое отношение это имеет к похищению?

– Не знаю, но пытаюсь понять. Для тебя это проблема? Если бы ты потрудился раздобыть тот же список, то, возможно, нашел бы в нем что-то полезное.

– Франческа, позволь нам делать нашу работу.

– Я отстану от тебя, когда Амала вернется домой.

– После этого ничего у меня не проси, – ледяным голосом процедил Металли. – Я переключу тебя на судебную полицию, поговори с ними сама, скажи, что я дал добро.

В трубке заиграла мелодия ожидания.

Джорджо Печиса, клерка из отдела регистрационного учета в местечке с тысячей жителей, знали все, кому приходилось регистрировать ребенка (немногим) или переделывать удостоверение личности (большинству). Обращаясь к проституткам, он всегда выбирал девушек из другой провинции, а когда воровал, избегал делать это в окрестностях.

Воровство… Джорджо считал это слово слишком громким для того, что он делал, – преступлений без жертв. Поскольку с терминала он видел все смерти в провинции, то отмечал загородные дома, которые могли остаться пустыми, и наведывался туда по ночам. Прелесть фермерских домов и коттеджей в том, что ближайший сосед, по крайней мере в долине, всегда находится в нескольких сотнях метров и можно без проблем взломать дверь или окно. В домах стариков, умерших в одиночестве, ценные вещи встречались редко, хотя иногда он находил за кафельной плиткой или в матрасе денежную заначку и почти всегда – модернариат[327] для продажи на eBay или качественный телевизор. А еще – многие предметы религиозного искусства, возможно переходившие из рук в руки между родственниками, которые не знали их ценности. А вот он, Джорджо, понимал в этом толк.

Он начал еще мальчишкой, когда после наводнения присоединился к команде добровольцев, которая разгребала грязь, смывшую пол-Конки. Выкапывая входную дверь засыпанного и непригодного для проживания дома, Джорджо решил, что никому не будет вреда, если он прогуляется по комнатам и набьет карманы.

«Квисисана» тоже была разрушена грязью, но находилась далеко от деревни и осталась заброшенной. По иронии судьбы пять лет назад все, что там было, практически доставили к нему на дом. Как один из четырех советников Конки, Джорджо имел полномочия управлять муниципальными складами – двумя помещениями, где до тех пор хранилось только имущество, выставленное на судебные торги (что происходило редко), и предметы, потерянные туристами. А когда «Квисисану» реконструировали и превратили в шикарный отель, все находки, имеющие минимальную ценность, были взяты на хранение, пока не выяснится, кому они принадлежат.

Он уже собирался арендовать склад за счет муниципалитета, когда один знакомый вдруг объявился с предложением купить все скопом. Джорджо согласился, выручил кругленькую сумму, и за пять лет никто ни о чем его не спросил.

Спокойная жизнь продолжалась вплоть до этого утра, когда важный кремонский архитектор позвонил, чтобы осведомиться о судьбе этой груды рухляди. Джорджо отговорился бюрократическими процедурами и, не зная, перезвонит ли архитектор еще раз, на всякий случай озаботился прикрытием для своего маленького бизнеса.

Джорджо давно не видел своего покупателя, потому что в последние годы тот появлялся все реже и реже. Он пробил его имя через регистрационный терминал: клиент был еще жив и проживал в том же месте неподалеку от Конки. По словам знакомого, он купил все эти находки, чтобы открыть заведение в стиле ар-деко, но, насколько было известно Джорджо, так и не привел свой замысел в исполнение. Когда Медвежью тропу закрыли, семья клиента осталась на мели. Тот всегда перебивался случайными заработками и уж точно не скопил деньжат на открытие собственного заведения. Стало быть, по меньшей мере часть барахла наверняка до сих пор остается у него. Убедившись в этом, он, Джорджо, сможет сказать кремонскому архитектору, что добро находится там, и выйдет сухим из воды.

Он попытался дозвониться покупателю домой, но никто не взял трубку. Джорджо провел бейджем на выходе из муниципалитета, чтобы отправиться на его поиски, но обнаружил, что к двери его машины прислонился мужчина лет шестидесяти в костюме и галстуке.

– Извините, мне нужно сесть, – сказал Джорджо.

Незнакомец показал официального вида удостоверение, и анус Джорджо сжался.

– Моя фамилия Бенедетти, – представился мужчина. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Джерри и Франческа изучали на айпаде, подключенном к Интернету через новую сим-карту, имена владельцев автомобилей, извлеченных из-под развалин «Квисисаны». Их прислал в эсэмэс очень любезный инспектор судебной полиции, который сразу понял, что нужно Франческе, и пожелал ей удачи в поисках племянницы. Помимо прочего, в списке оказался автомобиль, зарегистрированный на имя некоего Амато – на тот момент восьмидесятилетнего деда-полицейского, которого Джерри несколько дней назад убил на мотоцикле. Версия, что Амато отвез Джаду в гостиницу «Квисисана», подтвердилась. Добрая половина остальных машин принадлежала частному охранному агентству, которое впоследствии получило название «Цапля». Лишь один автомобиль был зарегистрирован на жителя Конки, который умер задолго до начала работ.

Когда Джерри просматривал некрологи в поисках остальных членов его семьи, подоспел Танкред.

– По поводу сохранившейся обстановки гостиницы я позвонил в муниципалитет Конки, но, насколько я понял, никто толком не знает, куда она делась, – раздраженно сообщил он. – Как бы то ни было, я жду новостей. Если, конечно, этот гарант пошевелится; судя по голосу, он не слишком доволен своей работой.

– Спасибо, – сказал Джерри.

– Это я должен вас благодарить. Могу ли я сделать что-то еще?

– Можно на несколько часов доверить вам моих собак? Мы с Франческой собираемся посмотреть на «Эвкалипты», мы там никогда не были.

Франческа вздрогнула, но кивнула.

– Это поисковые собаки? – спросил Танкред.

– Нет, обыкновенные. Можете оставить их в саду, они не побеспокоят вас.

– Они очень воспитанные, – подтвердила Франческа, стараясь не думать о том, в каких случаях Джерри расставался со своей сворой.

– Без проблем, – сказал Танкред. – Хотите, я съезжу с вами? Я знаком с директором.

– Было бы замечательно, но вам лучше остаться здесь. Когда похищают члена семьи, кто-то всегда должен оставаться дома, – ответил Джерри, глядя ему в глаза. – Понимаю, нет ничего тяжелее ожидания.

Несмотря на ситуацию, Франческе захотелось дать ему пинка под зад.

Когда они снова сели в минивэн и двинулись в направлении Конки, она так ему и сказала.

– Обязательно было так лебезить перед моим братом?

– Я всего лишь бармен, выбор коктейлей тебе лучше обсудить с самим клиентом.

– Думаешь, моему брату нравится, когда ему лижут задницу?

– Я не думаю. Я знаю.

Франческа заметила, что Джерри достает из сумки новый мобильник.

– Кому ты хочешь позвонить?

– Дону Филиппо, любителю детективов.

– Не забудь, что ты представился ему католическим журналистом.

– Хвала Иисусу…

Минуты две Джерри объяснял священнику, что хочет поделиться с ним некими очень закрытыми сведениями, но сомневается, стоит ли это делать, и это его мучит. Через две минуты дон Филиппо уже умолял Джерри исповедоваться ему.

– Речь идет по-прежнему о Марии; один из свидетелей умер, мне необходимо выяснить, кто его ближайшие родственники… Фамилия его семьи – Дзеннаро. Я продиктую вам по слогам.

Амала слышала, как за стеной расхаживает Орест. Теперь, когда солнце переместилось, она почти видела его. Местами то, что она принимала за цементный раствор между кирпичами, оказалось чем-то вроде папье-маше, которое светлело, когда с другой стороны на него падал свет. Когда Орест двигался, мнимый раствор менял цвет, обрисовывая его силуэт грубыми и неравномерными пятнами, похожими на пиксели в старых компьютерных играх. Вероятно, таким был и весь остальной подвал, хотя Амала никогда этого не замечала. После того как Орест рассказал ей эту ужасную историю, она уже не могла ни о чем спрашивать и каждые пять минут вскакивала от тревоги.

Когда она вернулась на свое место, ведро уже исчезло, а на его месте лежала пачка «Орео». Амала не ощущала голода, но взяла парочку печений и машинально их пожевала.

– Твои любимые, – сказал Орест из-за стены.

– Тебе-то какая разница? Ты монстр.

– Ты знаешь этимологию слова «монстр»?

– Оно означает «чудо», но я употребила его не в этом смысле.

– Чудеса – это еще и предостережение со стороны богов. Они служат для того, чтобы указать людям верный путь. Не удивляйся, я тоже учился в школе. Я даже поступил в литературный университет, но потом у моей семьи возникли проблемы, и пришлось продолжать обучение самостоятельно. Я самоучка.

– А что, если твой друг не приедет? Что ты будешь делать?

– Я уже говорил, что он мне не друг. Если бы ненависть могла убивать, он бы уже сдох. Поэтому я и велел тебе называть меня Орестом. Орест – воплощение мести из древнегреческой трагедии и появился, чтобы убить свою мать.

– Ты хочешь убить свою мать?

– Не будь дурочкой. Мой враг – хищник, который убивает девушек вроде тебя.

– Та девушка, о которой ты вчера рассказывал… Это он убил ее?

– Да.

– Почему ты не пошел в полицию?

– Я пошел туда, но я был всего лишь мальчишкой. Они притворились, что не верят мне, хотя знали, что все это правда. Амала, они все заодно.

– Кто «все»?

– Полицейские, важные шишки… – Тон Ореста поднялся на октаву, словно он освобождался от чего-то, что долгое время тяготило его, не давая покоя. – Они знают, что вокруг есть хищники, но делают вид, что ничего не происходит. Это политический заговор, способ всех нас контролировать. Хищники держат нас в узде. Всякий раз, когда я слушаю новости, из дома пропадает очередная девушка. Это они их похищают.

– Хищники.

– Их тысячи, но я мог сосредоточиться только на одном. Возможно, я стану образцом для других. Было бы здорово. Надеюсь, кто-то последует моему примеру, хотя это и трудный путь. С тобой начинают происходить страшные вещи, и в итоге ты умираешь. Как Джада.

– Она была твоей подругой? – спросила Амала, заразившись его безумием.

– Тридцать лет назад ее убили. Труп нашли в реке и сказали, что она утонула. Но это неправда, ее убил он.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел ее. Я дружил с сыном могильщика, и он впустил меня в комнату, где ее готовили к похоронам. Ее тело вскрыли, а затем зашили. Но у нее больше не было лица. Его обглодали осы. Насекомых нашли даже в ее горле.

Орест собирался что-то добавить, но снаружи донесся настойчивый автомобильный гудок.

По словам дона Филиппо, единственным Дзеннаро, все еще живущим в Конке, был Микеле. Его родители умерли: отец – от инфаркта сразу после краха семейного дела, мать – от рака. Микеле нечасто показывался в деревне и никогда – в церкви. Он жил на Пьяцца-дель-Оролоджо, где они встретились с Джорджо, другом Джады, во время своего первого приезда в Конку.

– Он немного нелюдимый, – сказал дон Филиппо. – Но в его жизни случилось много несчастий. Родители, разорение…

– Кем он работает?

– Кажется, сезонником… Его зовут, когда нужна помощь при сборе урожая. Он со всеми немного знаком.

На домофоне трехэтажного здания, где жил Дзеннаро, была указана его фамилия. Франческа позвонила, но никто не ответил. Когда она вернулась к Джерри, тот обматывал пальцы скотчем.

– Что это значит? – спросила она.

– Перчатки могут порваться, – ответил Джерри, затем навалился на дверь, постепенно увеличивая напор, пока все его тело не задрожало от напряжения.

Замок со щелчком открылся. Они подождали минуту, чтобы посмотреть, не спустится ли кто-то на шум. Этого не произошло. Они вошли как раз вовремя, чтобы не попасться на глаза проходившей мимо компании ребятни с мячом.

Бронированная дверь квартиры на третьем этаже, которую они узнали по табличке над звонком, представляла собой более сложную задачу.

– Тихо ее не взломаешь, – заметил Джерри. – К счастью, на каждом этаже тут всего по одной квартире. Сейчас приду.

Джерри сходил в минивэн и вернулся с пантографным домкратом, после чего исчез еще на пару минут и объявился со старыми кирпичами. Он положил кирпичи на косяк двери, затем принес еще несколько, пока не осталось минимальное пространство, где он мог вертикально установить домкрат, примерно на высоте замка.

– Посторожи, чтобы никто не пришел, – сказал он.

Франческа встала на лестнице, задаваясь вопросом, что она сделает, если кто-нибудь придет. Джерри начал вращать рычаг домкрата.

– Сломается либо он, либо стена, – сообщил он.

Оба сломались одновременно с немалым шумом, хотя и не таким громким, как опасалась Франческа. Косяк был полностью сорван, и дверь болталась только на петлях. Джерри приоткрыл ее достаточно, чтобы в проем можно было пройти.

– После тебя.

Франческа протиснулась внутрь. Джерри последовал за ней, затащив в квартиру домкрат, прежде чем снова притворить дверь. Он почувствовал привычный зуд в затылке. На первый взгляд дверь могла показаться закрытой.

– Давай поторопимся, – сказал он, включив свет, потому что в помещении царила полная темнота.

«Только бы не найти здесь тело Амалы», – мысленно взмолилась Франческа. Тела в квартире не оказалось – лишь грандиозные завалы всякого барахла, заполонившего все комнаты, кроме небольших свободных пятачков, где стояли раскладной диван, холодильник и телевизор. Воняло затхлостью, но не тухлятиной.

– Как называется мания собирательства?

– Диспозофобия. Это вид навязчивого поведения.

– Но мы еще не знаем, действительно ли он подражатель. Хоть что-нибудь здесь на это указывает?

Джерри не ответил. Он замер, глядя на маленький вотивный алтарь, висящий в шкафу, похоже сколоченном из оливкового дерева. В отверстии для свечи лежали сухие трупики дюжины ос.

– Черт, – сказал Джерри.

Затем он увидел, что верхняя часть тела белой пластиковой Богородицы обернута куском газеты, так что лицо, изображенное в газете, совпадало с лицом фигурки. Это было лицо Италы Карузо.

Джорджо снова надавил на гудок.

– Его там нет, – сказал он. – Иначе он бы уже открыл.

– Посмотрим, – с деланым спокойствием отозвался Бенедетти.

То, что он делал, могло навлечь недовольство сенатора Феррари, но он не мог так просто этого оставить. Когда они узнали о похищении Амалы Кавальканте, Феррари забеспокоился. «Это может быть связано с той старой историей, – сказал он тогда. – Кто-то о ней знает». Так что, хотя сам Бенедетти и считал это очень маловероятным, он позаботился о том, чтобы получать информацию о происходящем из первых рук, прослушивая звонки Кавальканте. Это было нетрудно, учитывая, что в данном вопросе «Цапля» сотрудничала с полицией. Теоретически операторы «Цапли» не могли напрямую прослушивать разговоры, которые попросту записывались на зашифрованные жесткие диски или перенаправлялись в полицию в режиме реального времени, но это было возможно, и в тот раз – далеко не впервые, поскольку Феррари имел многочисленные интересы, – они слушали все, что говорилось, в режиме реального времени. И хотя после встречи с этой сукой Кавальканте сенатор потребовал прекратить слежку, Бенедетти продолжал ее в одиночку. Он не мог смириться с тем, что Кавальканте выставила его на посмешище, отправив его и его людей в дом известного журналиста, пусть и на пенсии, который заявил на них в полицию за вторжение, несмотря на все оправдания, которые ему пришлось сочинить. На Амалу Бенедетти было наплевать, но он надеялся услышать что-нибудь компрометирующее об этой суке или ее семье, чтобы передать это прессе или своим друзьям в полиции. Вместо этого Бенедетти прослушал странный звонок от архитектора Кавальканте в муниципалитет Конки, а затем – столь же странный звонок этой суки магистрату. Что они ищут? Все, что могло повредить «Цапле» и семье Феррари в связи с Пьеро, было оперативно зачищено тридцать лет назад, когда он, Бенедетти, еще лежал в больнице под капельницей с кровью, но они, разумеется, не позаботились избавиться от автомобилей персонала и старой мебели. Что, если это была ошибка?

За забором из колючей проволоки простиралась заросшая лужайка, доходящая до старого здания, выстроенного в стиле рационализма фашистских времен, со множеством выбитых окон. А с другой стороны располагалась роща. Здание выглядело заброшенным, на траве тут и там громоздились груды ржавых обломков.

– Вернемся в другой раз?

– Нет. Если не хочешь, чтобы я заявил на тебя в полицию, мы войдем прямо сейчас.

Бенедетти уже сказал Джорджо, что знает, кто обчистил разрушенную гостиницу, и что до сих пор его это не волновало.

– Почему именно сегодня?

– Не твое дело.

– Если хотите перелезть, валяйте. Я подожду здесь.

– Твой друг меня не знает. Лучше, если мы войдем вместе.

Ворота были заперты на цепь и старый навесной замок, который Бенедетти сбил камнем.

– Теперь Микеле взбесится, – сказал Джорджо. – Нельзя же взламывать человеку дверь.

– Зато можно заявить на него в полицию за скупку краденого. А на тебя – за воровство.

– Ясно, – развел руками Джорджо. – Ворота были уже открыты.

Несмотря на скрежет металла, на огороженном участке не наблюдалось никакого движения. Они вошли пешком и направились к зданию по асфальтированной дорожке, сквозь которую прорастали корни и сорняки.

Главный вход был перегорожен. В щели в заколоченных окнах виднелись просторные внутренние помещения, до потолка заваленные мебелью и мусором.

Бенедетти уже собирался сдаться, когда услышал крик о помощи.

Франческа и Джерри быстро удалились из квартиры, не обернувшись на голос пожилой женщины, спрашивающей, кто они такие.

Подъехав к въезду в деревню, они припарковались на обочине. Джерри вертел в руках прихваченный с собой алтарь.

– Кумиром Дзеннаро был не Окунь, а моя мать, – сказал он. – Он считает себя не серийным убийцей, а вершителем правосудия.

– Зачем в таком случае он похищает девушек?

– Из-за Окуня. Представь, что ты серийный убийца и кто-то начал тебе подражать. Как бы ты поступила?

– Ты мне скажи, ведь тебе лучше знать.

– Допустим, я попытался бы выяснить, кто он. На случай, если он представляет для меня опасность.

– Но ты не знал бы, где его найти.

– Разве что похититель оставил мне подсказки, указывающие путь. А поскольку я серийный убийца с тридцатилетним стажем, у меня высокий интеллект и только я один могу понять послание.

– А что дальше?

– Я нахожу своего почитателя, и он убивает меня.

– Прямо-таки торжество правосудия, – съязвила Франческа.

– Будь любезна, позвони своему брату и дай мне трубку. Воспользуйся чистой симкой.

Франческа выполнила просьбу.

– Можно задать вам вопрос, с которым к вам наверняка уже неоднократно обращались? – спросил Джерри у Танкреда, снова перевоплощаясь в кроткого и дотошного Росси. – Вы не замечали среди вещей Амалы такое, чего не видели раньше?

– Грамм травы. Когда она вернется, выслушает от нас с матерью пару ласковых. Но если не считать этого…

– Возможно, ваша жена…

– Она сказала бы мне. Амала уронила рюкзак, когда ее похитили, но карабинеры уже его обыскали. Забрали даже ее связку ключей, оставшуюся в замке калитки.

– Карабинеры сделали фотографии связки, прежде чем вытащить ее из замка? – спросил Джерри.

– Не только они, но и какой-то долбаный папарацци, – ответил Танкред. – Тот снимок напечатали в паре газет, видимо посчитав очень драматичным.

– Спасибо, господин Кавальканте, будем на связи. – Джерри дал отбой и взял айпад.

– Ничего не хочешь объяснить? – спросила Франческа.

– Связка ключей висела на самом виду. Если бы я хотел оставить последнее послание, то оставил бы его именно там – разумеется, позаботившись, чтобы его мог понять только адресат.

– Что это за послание?

– Место встречи.

– Не хватает даты.

– Отнюдь. Сегодня годовщина наводнения. Первого октября, ровно тридцать лет назад, погибла моя мать, и если Джада еще находилась в руках Окуня, то в тот же день погибла и она. Кроме того, сегодня последний день и для твоей племянницы.

– Боже…

– Это хорошая новость. Наводнение снесло «Квисисану» ночью. Значит, Амала еще жива. – Джерри нашел фотографию ключей сначала в интернет-газете, а затем и в соцсетях. – Ничего странного не замечаешь?

В связке было три ключа и десяток брелоков, почти все в форме животных.

– Честно говоря, нет, – ответила Франческа. – Ничего, что было бы не в ее характере. А что ты хочешь сказать?

– Похоже, все эти вещицы можно купить в магазине безделушек… Пластик…

– Кроме зеленого мишки… по-моему, он стеклянный. – Франческа вздрогнула и вырвала у Джерри планшет. – Впрочем, возможно, это и не стекло… Какой-то зеленый камень.

– Жадеит[328]. – Джерри добавил что-то на иврите, похожее на ругательство. – Медведь?

Поискав в Интернете слово «медведь» вместе с «Конкой» и «наводнением», они нашли в паре километров от деревни Медвежью тропу. Google предупреждал, что находившийся там мебельный рынок закрылся навсегда. Им не потребовалось много времени, чтобы узнать, что это был бизнес семьи Дзеннаро.

Амала кричала, пока не сорвала горло.

– Помогите! Я здесь!

– Достаточно, – прошептал Орест из-за стены. – Теперь посиди смирно.

Амала свернулась клубком у стены, все еще не зная, что и думать. Рассказ Ореста не мог быть правдой. И все же… На голубом фоне обрисовался силуэт. Вошел мужчина в костюме и галстуке, с пистолетом в руке.

– Кто ты такая? – спросил мужчина, опасливо подойдя. – Господи, ты же Амала Кавальканте? Не бойся, я вытащу тебя отсюда.

Свободной рукой он потянулся к мобильнику, но в этот момент секция стены за Амалой открылась, повернувшись на невидимых петлях. Из проема выпрыгнул Орест, сжимая в руках ружье с обрезанными стволами.

– Окунь!.. – взревел он и дважды нажал на спусковой крючок.

Оглушительно грянул выстрел, и пули попали в незнакомца. Выглядело это совсем не как в кино: мужчина не отлетел назад, не сполз по стене. Он удержался на ногах, из разорванной на груди рубашки лилась кровь. Орест снова выстрелил, и на этот раз мужчина упал навзничь. Его правая нога оторвалась и вывалилась из штанины – это был протез. Распростертый на полу мужчина корчился, словно его било током, и кричал.

Амала заткнула уши. Орест подошел к лежащему мужчине, который еще двигался, истекая кровью из десятков ран. Он перезарядил ружье, выбросив стреляные гильзы и достав из кармана другие патроны. Оставаясь у начала гладкого пола, он прицелился мужчине в голову:

– Это за Джаду.

Амала закрыла глаза.

Орест произвел четвертый выстрел, затем направился к Амале. Кровь убитого забрызгала ему лицо и стекала по щекам, но это доставляло ему удовольствие, словно второе крещение. Он склонился над Амалой и отвел ее ладони от ушей.

– Мы свободны, он мертв. Окунь мертв. Понимаешь? – Орест смеялся и плакал одновременно. – Жертвы, которые я принес… которые я заставил принести тебя… все они были не зря.

– А это кто? – чуть слышно спросила Амала.

Орест обернулся. В конце коридора появился еще один мужчина. Вид у него был испуганный.

– Микеле, что за хрень ты натворил!

– Джорджо?

– Он… вроде как полицейский… был полицейским… Черт, ты его убил… – Не говоря больше ни слова, он развернулся и бросился бежать.

Микеле погнался за ним другим путем, идущим за фальшивой стеной, перезаряжая ружье. Амалу вырвало водой, и она с трудом поднялась на ноги: бежать надо сейчас, пока Орест не видит. Она подошла к навесному замку и со всей силой отчаяния начала бить по нему камнями, но безуспешно. Снаружи, с близкого расстояния, донеслось еще два выстрела. Амала вернулась и попыталась протиснуться в проем, из которого выскочил Орест, – нет, это не настоящее имя, на самом деле его зовут Микеле, так его назвал тот, другой, – но привязь была слишком короткой. Ей удалось лишь разглядеть по ту сторону огромную комнату размером с футбольное поле, битком набитую рухлядью, тряпьем и черными мешками.

– Оттуда нет выхода, – произнес голос Ореста.

Он снова появился, прижимая к себе ружье. Маски на нем уже не было, и Амала увидела ошеломленное лицо мужчины возраста ее отца.

– Тебе туда. – Он указал ей за спину и, повозившись с замком, снял его. – Иди. – Торжество в его голосе сменилось растерянностью.

– Ты уверен? Можно?

Орест прислонил ружье к стене и посторонился:

– Иди.

Амала медленно двинулась к нему:

– Ты… и его тоже убил?

– Да.

– Значит, их было двое?

Орест покачал головой:

– Это невозможно. Что-то пошло не так, Амала. Что-то случилось.

Амала сделала еще пару шагов. Кольцо сошло с направляющих, и трос упал на пол, дернув ее за лопатку, но она этого почти не почувствовала. Сделав еще один пробный шаг, она оказалась там, где начинался гладкий пол. Снизу снова послышалось глухое жужжание.

– Давай, беги, – снова сказал Орест.

Возможно, если бы Орест не употребил это слово, Амала так бы и поступила. Но ей вспомнилось первое послание, полученное через канализацию. Сейчас оно обрело новый смысл.

«Не беги».

Амала опустилась на колени, чтобы поближе рассмотреть гладкую поверхность. Она увидела дырочки, пронизанные чем-то вроде блестящих ворсинок, затем руку убитого мужчины, лежащую на пластике. Рука распухла и была покрыта маленькими волдырями. Там, где его кровь испачкала пластик, образовывались пузырьки, и жужжание стало неровным.

«Почему не побег?» – спросила она девушку по другую сторону. И та послала ей…

Осу.

– В последний раз повторяю: иди. – Голос Ореста слегка задрожал.

– Сначала отдай мне мои ботинки, – сказала Амала.

– Я их выбросил.

– Там что-то есть, да? Внизу, под полом? – Она заглянула ему в глаза и не увидела ничего, кроме смятения.

– Не говори ерунды.

– Это ловушка для Окуня или для меня? А может, для нас обоих?

Орест нагнулся, чтобы ее поднять. Амала, не думая о том, что делает, вскочила и оттолкнула его. Орест упал навзничь и взвыл от боли, проломив задом гладкую поверхность.

Амала увидела внизу десятки черных тел, вибрирующих и жалящих. Она побежала в другую сторону, держа трос в руке, чтобы он ни за что не зацепился. Пол склада был завален камнями и досками, и подошвы ее ног начали кровоточить. Добравшись до какой-то запертой двери, она принялась колотить в нее, зовя на помощь, но с другой стороны никто не отозвался.

В дверях появился Орест: руки его опухли от осиных укусов, ружье болталось.

– Стой, проклятая стерва! Стой, или убью!

Амала кинулась к груде мебели, но наступила на доску, и ее ступню пронзил гвоздь. Ей удалось освободить ногу, но Орест догнал ее и схватил.

– Кто тебе сказал? Как ты узнала? Тебе сказал Окунь, верно? Ты дурачила меня с самого начала. Ты с ним сговорилась!

– Я не знаю, кто он!

– Теперь я понимаю, что ты – не конец пути, а всего лишь очередной этап, очередное испытание. Каким же я был простаком!

– Прошу тебя!

– Знаешь, почему мне нравятся осы? Раньше я ненавидел их, но потом понял, что они – часть игры. Хищники убивают, а они уносят души. Но иногда они делают все сами.

Орест потащил ее за собой, словно куклу, через пыльный склад к стертой каменной лестнице, спускающейся во тьму.

– Пожалуйста, отпусти меня!

– Молчи, шпионка! Сейчас я покажу тебе, какая участь постигла других сучек вроде тебя.

Он толкнул ее за разрушенную стену, и Амала оказалась перед огромной холодильной камерой. Здесь стояла ужасающая вонь: смесь экскрементов и дохлых крыс, тот же запах, что доносился из-под унитаза, но в сотню раз сильнее. Включенная камера гудела.

Удерживая Амалу за привязь, Орест открыл большую толстую дверь, и от вони, усилившейся еще в тысячу раз, у нее перехватило горло.

Внутри Амала увидела нагромождение сот, ползающих ос и что-то вроде манекенов, истощенных и покрытых осиными выделениями, застывшими, как янтарь. Это были трупы, обглоданные до скелетов.

– Вот куда попадают девушки, которые мне больше не нужны.

Орест втолкнул Амалу в камеру. Она ударилась спиной об одно из гнезд, и гнездо сломалось, извергая червей. Она попыталась вырваться, но Орест сжал ее горло, перекрывая кислород.

– Я помещу тебя туда же, куда и остальных. Если не скажешь, где Окунь, осы съедят тебя заживо.

– Я не знаю! Не знаю, кто он!

Он снова толкнул ее, и треснуло еще одно гнездо, на этот раз исторгнув ос, которые поползли по ее шее.

– Говори!

– Хорошо. Хорошо. Он здесь, снаружи! Поджидает тебя!

Амала сказала это наобум, руководствуясь неожиданным инстинктом самосохранения, но Орест на мгновение засомневался, прежде чем швырнуть ее на очередное нагромождение сот и насекомых. На этот раз он отпустил ее, и Амала упала на пол. Что-то хрустнуло, и на нее скатился череп, покрытый чем-то вроде картона. Она отпихнула его и попыталась подняться, но Орест прижал ее ногой к полу. Она почувствовала под спиной ползание, затем начались укусы – один, два, десять. Спина запылала.

– Скажи мне, где он, черт возьми! – крикнул Орест.

Среди гнезд произошло еще одно маленькое землетрясение, а затем из темноты между ними высунулась костлявая, покрытая нечистотами рука и схватила Ореста за лицо.

Франческа и Джерри прибыли на бывший мебельный рынок в сумерках. Издалека они заметили старую мигающую неоновую вывеску гостиницы, прислоненную к забору: «Квисисана». Приблизившись, они услышали гудение электрогенератора, к которому она была подключена.

– Он позаботился, чтобы Окунь не заблудился, – сказал Джерри, почесав в затылке.

– Боже, мы и в самом деле в нужном месте, – отозвалась Франческа.

Джерри затормозил, увидев перед воротами припаркованную машину. Выйдя из автомобиля, они приблизились к ней. Лобовое стекло чужой машины было разбито, на водительском сиденье, продолжая сжимать в руке ключ, сидел мужчина с изрешеченным дробью лицом. Франческа отвела глаза:

– Надо вызвать полицию.

– Позже, – ответил Джерри и повернул труп, чтобы увидеть его лицо. – Это Джорджо. Не судьба ему дать интервью швейцарскому телевидению.

– Что он тут забыл?

– Это уже не имеет значения. Оставайся здесь. Я не вооружен и, возможно, не смогу выйти и защитить тебя.

Франческе хотелось бы это сделать, но она покачала головой:

– Нет.

– Как хочешь. Но держись у меня за спиной.

Они вошли в ворота, и Франческа последовала за Джерри по тропинке между деревьев. Это место выглядело абсурдно: свалка под открытым небом в захолустье перед призрачным зданием. На ржавых металлических рекламных щитах все еще красовались старые выцветшие плакаты с домохозяйками и молодыми людьми. «Медвежья тропа – это удобно» – гласил один из них. Вокруг громоздилась пыльная мебель, импортированная с Востока.

– Вот так и появились шершни-мандарины, – сказал Джерри. Затем отошел от главного входа. – Кто-то недавно здесь проходил. Видно следы, – прошептал он, указывая на торец здания, за которым начиналась роща.

Франческа ничего не увидела, но последовала за Джерри к боковому входу, ведущему в длинный коридор со странной стеной посередине. Поперек коридора лежал еще один изувеченный труп. И оторванная нога. Франческа отвела взгляд:

– Боже…

Джерри посмотрел на мертвеца:

– Это Бенедетти.

– Что он здесь делал?

Джерри присел рядом с ним, держась подальше от разлома в полу, где копошились умирающие насекомые.

– Осторожно, чтобы не ужалили.

– Я не сойду с места.

Джерри нашел рядом с трупом пистолет Бенедетти и протянул Франческе.

– Но я не умею… – произнесла она.

– Целься, затем стреляй. Учти, что на нем нет предохранителя.

Франческа взяла пистолет.

– Где Амала? – спросила она, дрожа как лист.

– Не здесь. – Джерри показал туда, где стена изгибалась под углом девяносто градусов. Вернее, это была даже не стена, а крашеная деревянная перегородка, закрывающая вход в большое помещение. – Там.

После мгновения ужаса Орест вырвался из хватки когтистой руки, затем схватил ее и потянул. Среди гнезд снова произошло маленькое землетрясение, и он вытащил на свет скелетообразное существо, покрытое нечистотами. Это была девушка, – впрочем, сейчас от нее остались кожа да кости. Она издала гортанный крик – Амала узнала его, потому что уже слышала из канализации. Девушка попыталась укусить Ореста, но ей не хватало сил, и ему без труда удалось высвободиться. Вероятно, он убил бы ее на месте, если бы Амала, воспользовавшись моментом, не бросилась к выходу.

Когда Орест обернулся, Амала уже закрывала дверь, привалившись к ней спиной, но, прежде чем она успела ее закрыть, Орест уцепился за конец троса, оставшийся внутри. Он дернул за привязь, и Амалу ослепила боль, еще мучительнее, чем та, что причиняли укусы по всему телу. Она уперлась пяткой в дверь и намотала трос на ручку. Чем сильнее Орест тянул, тем сильнее она налегала на дверь, не давая ему выйти. Амала превратилась в комок нервов, перестала даже чувствовать свое тело, и страшная боль, которую она испытывала, могла быть чьей-то еще. Орест тянул, дверь оставалась закрытой, но трос скользил по ручке, раздирая рану. По спине Амалы лилась кровь, кости трещали, и в конце концов что-то внутри ее сломалось.

Еще один рывок, и титановые винты выскользнули из кости, которая не успела срастись за несколько дней плена, вместе с кусками плоти. Амала в изнеможении упала на пол. Она была свободна, но не могла пошевелиться, под ней растекалась лужа крови, а со свисающего троса, обвитого вокруг дверной ручки, срывались алые капли.

Орест перезарядил ружье и произвел первый выстрел. Картечь пробила листовой металл на высоте ручки, образовав большое коническое отверстие в центре двери. Орест просунул в него ружье и направил на Амалу.

Когда прозвучал выстрел, Амала почувствовала, что ее тащат прочь. «Вот так ты и умрешь», – подумала она. Но это оказалось не иллюзией: кто-то действительно оттащил ее с линии огня и прикрыл своим телом. Из плеча и шеи ее спасителя текла кровь.

Орест открыл дверь с ружьем в руке и прицелился в него.

– Окунь!.. – закричал он.

Мужчина откатился в сторону, и Амала поняла, что спит, потому что за ним стояла ее тетя с пистолетом в руке и что-то кричала.

Моя тетя.

С пистолетом.

Тетя Франческа открыла огонь. Пули рикошетили повсюду, отскакивая от стен и камеры, но одна попала Оресту в лицо, оторвав ему ухо. Он вскинул ружье, направив стволы на ее тетю. Тетя Франческа кричала от страха, Орест – от ярости, Амала – от ужаса. Незнакомец, залитый кровью, приподнялся и схватил его за ноги.

Оба повалились на пол, и Орест сунул пальцы в рану на шее противника. Незнакомец вскрикнул от боли, но вырвал у Ореста ружье и двинул его прикладом в лицо.

Орест отполз назад.

– Окунь… – пробормотал он.

– Ты и в самом деле шмак, – произнес незнакомец, прицеливаясь в него из ружья.

Но тетя Франческа воскликнула:

– Остановись, не надо!

– Там внутри девушка… пожалуйста… – едва слышно проговорила Амала.

Незнакомец взглянул на нее и показался ей красивым, как солнце.

– Она жива?

– Не знаю.

Джерри еще раз ударил Ореста прикладом в лицо и открыл камеру. Из проема вырвался целый осиный рой, но он пробежал прямо сквозь них и через несколько секунд вышел, неся на руках девушку. Джерри бережно положил ее на пол – живой скелет, облепленный засохшими экскрементами.

– Привет, София. Сейчас мы отвезем тебя домой, – сказал он.

Затем сгреб Ореста в охапку, швырнул его в камеру и запер дверь.

Тетя Франческа подбежала, чтобы обнять Амалу, и та наконец потеряла сознание.

Отъезд. Наши дни78

Франческа вызвала полицию, и Джерри задержали, поскольку из Израиля пришло известие о том, что его документы фальшивые. Наутро после обнаружения ее племянницы у Франчески с Металли состоялась очень напряженная встреча, но в глубине души магистрат радовался, что Амала жива – как и София Вулло, которая, однако, находилась в критическом состоянии. На ней Микеле Дзеннаро почти год проверял свою власть, крепление привязи к лодыжке, что закончилось некрозом, и действие осиного пути. Полагая, что она умерла от анафилактического шока, Дзеннаро бросил ее в холодильную камеру среди отбросов. В листовом металле камеры имелось отверстие, куда стекала вода из канализации, что позволило Софии не умереть от жажды. Чем она питалась, еще предстояло выяснить следствию, но все немногочисленные возможности выглядели тошнотворно. Франческа договорилась, чтобы ее перевели в хорошую частную клинику, заплатив за лечение из собственного кармана.

Амале сделали операцию на ключице и заменили имплантом кость, разрушенную переломом и инфекцией. Было ясно, что она никогда уже не сможет играть в теннис и у нее останется неприятный шрам, но в остальном серьезных проблем со здоровьем девушка избежала. Она ничего не помнила о последнем дне заключения и изумлялась интересу своей тети, с которой никогда особо не общалась, но которая теперь навещала ее каждый день. В больнице Сандей с руганью накинулась на Франческу, обвиняя ее, что та утаивала информацию о ее дочери и подвергала опасности ее жизнь.

– И ты связалась с этим наемником! – вопила она. – С этим израильским солдатом, убийцей!

«Нападок невестки не выдержала бы ни одна святая», – подумала Франческа.

Микеле Дзеннаро вызволили из холодильной камеры в критическом состоянии из-за сотен осиных укусов, но он не умер. На предварительном допросе он отказался отвечать на вопросы и потребовал внести в протокол, что, по его мнению, магистрат, полиция и вся семья Кавальканте состоят в великом заговоре с целью скрыть существование хищников. Металли назначил психиатрическое освидетельствование, надеясь, что Дзеннаро признают вменяемым, чтобы приговорить его к пожизненному заключению. Он воочию видел несчастную Софию Вулло и не сомневался, что она до конца жизни будет являться ему в кошмарах.

Джерри поместили в гражданскую больницу, где он оправился от ранений под полицейской стражей.

Через два дня Франческа посетила Джерри в тюремном лазарете. Они разговаривали за ширмой, которая предназначалась для того, чтобы в некотором роде защищать конфиденциальность беседы между адвокатом и клиентом. Его туловище и шея были забинтованы, и он выглядел немного бледным и похудевшим, но в остальном таким же расслабленным, как обычно.

– Как ты?

– Хорошо, спасибо. Здесь недурно кормят. – Джерри поднял книгу, которую читал, оказавшуюся учебником по геологии. – А когда читаешь, тебе везде хорошо.

– Хочешь стать еще и знатоком камней?

– Учитывая, что я не смог отличить жадеит от пластика… Мне принес его Ренато.

– Знаю, он поделился со мной, что ты рассказал ему о… Чезаре.

– Я проиграл пари, а я плачу по своим долгам. Он прослезился.

– А ты?

– Я притворился, что тронут, чтобы его не расстраивать. Мне он нравится.

– Ты знал его в детстве?

– Видел на маминых похоронах. Как поживает стая?

Франческа отвезла собак все в ту же ветеринарную клинику. Медсестра с радостью взяла их на попечение.

– Хорошо. Скучаешь по ним?

– Они помогают мне понять себя. Почему ты не заявила на меня в полицию за убийства?

– Осторожно, здесь могут быть микрофоны… Это незаконно, но…

– Их нет.

– Ты уверен?

Джерри поднял бровь.

– Ладно. – Франческа села в изножье койки. – Я думала об этом. Знаю, ты спас мою племянницу, но я считаю хладнокровные убийства непростительными. Однако я знаю и то, кого ты убил. И ты не виноват, что родился психопатом, ведь твой отец был отнюдь не святым.

– А моя мать задавила его грузовиком.

– В общем, я оставляю все на твоей совести. В том числе Феррари.

– Феррари?

– Вчера он скоропостижно скончался от инсульта. Я знаю, что его тоже убил ты, хотя и не понимаю, каким образом. Ты что-то нахимичил с его лекарствами?

– Хорошая версия.

Франческа поняла, что настаивать на ответе бесполезно, да и по большому счету ее это не особенно волновало.

– Не жалеешь, что оставил в живых Дзеннаро?

– Нет. Я знаю разницу между душевнобольными и извращенцами. И потом, мне любопытно, что из него вытащат психиатры.

– Человек, превратившийся в убийцу, за которым охотится. Интересный феномен.

– И предостережение всем, кто хочет проникнуть в разум убийц. Там не самое приятное место.

– Ты уже говорил мне это… о самом себе.

Джерри не возразил, продолжая улыбаться.

Франческа сняла с блузки пушинку.

– Послушай… Израиль потребовал твоей экстрадиции из-за истории с поддельными документами. Поскольку тебя так или иначе собирались депортировать, суд не станет возражать. Но если ты объявишь, кто ты на самом деле, они не смогут этого сделать. Ты ведь так и не отказался от итальянского гражданства, и мы можем это использовать.

– Нет, меня все устраивает.

– Точно?

– Да. Я уже сказал, кто я.

– Джерри.

– Джерри. Скоро я уеду, но, если что-то понадобится, звони. У тебя есть моя визитка.

Франческа, в свою очередь, улыбнулась, чувствуя необъяснимый прилив нежности к этому убийце – одно из многих противоречий.

– Не обижайся, Джерри, но я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

Франческа не могла знать, что этот ее визит станет последним, иначе, возможно, сказала бы ему что-то большее или даже совершенно иное. В тот же вечер она впервые после возвращения в Италию пригласила к ужину гостей – Металли и Самуэле с Альфредо, который на этот раз явился без формы. Франческа познакомилась с ним во время ареста Дзеннаро, потому что Альфредо руководил действиями полиции и обыском бывшего мебельного рынка. Будучи единственной, кто не понес ни пулевых, ни каких-либо еще ранений, она была вынуждена оставаться там до глубокой ночи и тысячу раз объяснять, что произошло, умалчивая обо всем, что случилось до последнего дня.

Между ней и Альфредо чувствовалась легкая натянутость: Франческе было неловко, потому что она знала, что это Альфредо доложил о ней Металли, а ему – потому что Франческа была начальницей его парня. Ужин принес примирение с магистратом, и Франческа даже открыла несколько коробок с посудой и столовыми приборами, которые оставались запечатанными с ее прибытия в Италию.

Примерно в то время, когда они перешли к кофе, агенты тюремной полиции перевезли Джерри из лазарета в аэропорт Пратика-ди-Маре, откуда американский военный самолет без опознавательных знаков доставил его в Тель-Авив. Здесь Джерри приняли под конвой полицейские в штатском, погрузили в автомобиль с затемненными окнами и отвезли в Институт Г. Фойерштейна, где их сменил военный отряд. Джерри снова обыскали и конвоировали в палату, похожую на маленькую квартирку с решетками на окнах и постоянно включенными камерами даже в туалете.

Стоило Джерри войти, как на него напала мохнатая стая, прибывшая за несколько часов до него, и три собаки средних размеров, не покидавшие тюрьмы. Не в силах пошевелитьcя, Джерри опустился на большой полусдутый пуф, пока собаки прыгали от радости.

Несмотря на постоянную смену конвойных, с самого отбытия из Италии от Джерри не отходил один и тот же пожилой чиновник. За все это время они не обменялись ни словом, но, оставшись наедине, сочли момент подходящим.

– Как прошел отпуск? – спросил чиновник.

– Напряженно и интересно, – ответил Джерри, отплевываясь от шерсти. – Как твоя жена?

– Восстанавливается после операции. Спасибо, что спросил.

Джерри одарил его улыбкой Чарльза Мэнсона[329]:

– Скучал по мне?

– Только не я. Отдохни как следует, потому что через несколько дней ты вернешься в строй. У нас есть проблема, которую ты можешь решить.

– А если я откажусь?

– О следующем отпуске можешь забыть. – Чиновник вышел и запер дверь камеры. – До скорого.

Джерри вздохнул и позволил собакам погрести его под собой.

Благодарности

В написании этого романа мне помогала замечательная команда поддержки. Прежде всего хочу поблагодарить мою жену Ольгу. Как я люблю повторять, Ольга прекрасно обошлась бы без меня, тогда как я без нее давным-давно бы умер. Затем – Джулию, Пьеро, Стефанию, Вирджинио, Тамару и весь остальной клан.

Благодарю Данте Карамеллино за советы, Луиджи Патти – за подбадривание, мою помощницу Валентину Мисгур – за первые вычитки, моего терпеливого агента Лауру Гранди, моего коллегу и друга Карло Караббу и всех в Harper Collins: незаменимого Оскара Аличикко, редактора этого романа, с которым мы увлеченно распотрошили каждую строчку, Веронику Димарио – за заботу о тексте, профессора Паоло Лукку – за помощь с еврейским языком и иудейской религией и художественного редактора Рикардо Фальчинелли – за обложку.

В вопросах ветеринарной медицины я полагался главным образом на «Атлас методов общей хирургии собак и кошек» Марка М. Смита и Дона Р. Уолдрона, а во всем, что касается ос, – прежде всего на «Пособие по прикладной энтомологии» Альдо Поллини.

В обоих случаях я допустил кое-какие вольности, как и в отношении ломбардской топографии. Ни Конки, ни Читта-дель-Фьюме не существует, как не было и описанного мной пожара в тюрьме Кремоны, тогда как наводнение вдохновлено разливом Танаро[330] в 1994 году. Другие книги, которые оказались мне полезны, – это «Паранойя» Дэвида Дж. Лапорта и «Энциклопедия еврейских мифов, магии и мистицизма» Джеффри У. Денниса. Названия глав соответствуют некоторым из наиболее известных скаутских терминов. Мне не пришлось их изучать, потому что я состоял в бойскаутах в Кремоне, и это был познавательный и увлекательный опыт.

Однако самое большое спасибо я, как всегда, хочу сказать вам, мои читатели. И вы, раз уж дочитали до конца, заслужили маленький бонус.

Переверните страницу, и приятного вам чтения.

С. Д. Меццанотте, Пергола, август 2022 г.

Прощание. Тридцать лет назад

Лейтенант карабинеров Массимо Бьянки дожидался на обочине провинциальной дороги в Пьяченцу, куря одну сигарету за другой и гася окурки в пепельнице автомобиля. Еще недавно он просто выбросил бы мусор в окно, но супружеская жизнь его изменила. Бьянки стал больше спать – когда позволял сын, – старался следить за языком и частенько возвращался домой к ужину, вместо того чтобы до двух часов ночи торчать в казарме. Мало-помалу его когти и клыки пообтесались, и он смирился со своим преображением. Конкуренция стала менее интересной, а борьба – более утомительной.

В нескольких метрах перед ним остановился «фиат-фиорино» и помигал фарами. Бьянки подошел к открытому окну со стороны водителя. Парочку, сидящую в фургончике, будто соскребли с асфальта после лобового столкновения с грузовиком и склеили соплями – особенно мужчину, казавшегося еще более огромным из-за гипсового корсета и рассеянно оглядывающегося по сторонам. Итала была сплошь покрыта бинтами и пластырями, но пребывала в здравом уме. Как она рассказала Бьянки, когда крыша «Квисисаны» обвалилась, они выбрались из гостиницы до прибытия спасателей.

– Да вы прямо-таки воплощение здоровья, – заметил Бьянки.

– Это потому, что мы призраки, – отозвалась Итала.

Локателли хмыкнул.

Бьянки протянул ей папку с новыми паспортами для обоих и новым водительским удостоверением для нее. Документы были выписаны на чужие имена.

– Не знаю, надолго ли они сгодятся, но пока что можете быть спокойны.

– Надеюсь, к тому времени мы раздобудем другие. Спасибо за все, что ты сделал с моим трупом, – ответила Итала. – Кем она была?

– Бродяжкой, умершей от цирроза. Вылитая ты.

– Да иди ты на хрен.

– Тело никто не затребует. Стало быть, все бросаешь и уезжаешь с этим чурбаном?

– Я ничего не бросаю, потому что мне больше нечего бросать.

– У тебя вроде как есть сын.

– Был, но эти отношения не сложились ни для меня, ни для него. Я стану думать о нем каждый день, но это к лучшему… А вот тебя мне будет не хватать.

Бьянки задержал дыхание, чтобы не прослезиться.

– Зато ты разделалась с этим мерзавцем. Ты молодец, хотя никто об этом никогда не узнает.

Итала кивнула:

– Того-то мне и надо. Пусть мое имя забудут вместе с именем Окуня. Хочу, чтобы эта история закончилась навсегда. – Она пожала ему руку. – Возможно, однажды я вернусь тебя повидать.

– Не вернешься.

В кои-то веки Бьянки оказался прав.

Жоэль ДиккерПравда о деле Гарри Квеберта

Моим родителям

Исчезновение(суббота, 30 августа 1975 года)

— Единый диспетчерский центр полиции. Что случилось?

— Алло! Меня зовут Дебора Купер, я живу на Сайд-Криклейн. По-моему, я только что видела, как какой-то мужчина гонится в лесу за девушкой.

— Опишите точно, что произошло.

— Я не знаю! Я стояла у окна, смотрела в сторону леса и увидела там эту девушку, она бежала между деревьями… И ее преследовал мужчина… По-моему, она пыталась от него спастись.

— Где они сейчас?

— Я… Я их больше не вижу. Они в лесу.

— Немедленно высылаю к вам группу, мэм.

Именно с этого звонка начались события, всколыхнувшие весь город Аврора, что в штате Нью-Гэмпшир. В тот день бесследно исчезла Нола Келлерган, местная девушка пятнадцати лет. И больше ее никто никогда не видел.

ПрологОктябрь 2008 года(спустя 33 года после исчезновения)

О книге говорили все. Я больше не мог спокойно бродить по улицам Нью-Йорка, я больше не мог совершать обычную пробежку по аллеям Центрального парка — гуляющие встречали меня возгласами: «Э, да это Гольдман! Тот самый писатель!» Бывало, кто-нибудь даже пробегал несколько шагов, чтобы догнать меня и задать терзавшие его вопросы: «Так это правда, то, про что написано в вашей книжке? Гарри Квеберт действительно это сделал?» В моем любимом кафе в Уэст-Виллидж некоторые посетители, недолго думая, усаживались за мой столик и заводили разговор: «Я сейчас читаю вашу книгу, мистер Гольдман, буквально не могу оторваться! Первая тоже была хороша, но эта! Вам правда отвалили миллион долларов, чтобы вы ее написали? А лет вам сколько? Только что исполнилось тридцать? Тридцать лет! И у вас уже такая куча деньжищ!» Даже привратник в моем доме, чье продвижение к концу книги я наблюдал каждый раз, когда он открывал мне двери, наконец, закончив чтение, надолго зажал меня у лифта, чтобы излить душу: «Так вот что случилось с Нолой Келлерган? Какой кошмар! Но как же человек может до такого докатиться, а, мистер Гольдман? Как такое может быть?»

Весь Нью-Йорк гонялся за моей книгой; она вышла всего две недели назад и уже обещала стать лидером продаж года на всем американском континенте. Всем хотелось знать, что произошло в Авроре в 1975 году. Об этом говорили везде: на телевидении, на радио, в газетах. Мне только что исполнилось тридцать, и эта книга, всего лишь вторая в моей карьере, сделала из меня самого популярного писателя Америки.

Громкое дело, которое взбудоражило всю страну и из которого я почерпнул сюжет для своего рассказа, случилось несколькими месяцами раньше, в начале лета, когда были обнаружены останки девушки, исчезнувшей тридцать три года назад. Так было положено начало событиям в Нью-Гэмпшире, о которых здесь пойдет речь. И не будь их, о существовании городка Аврора в остальной Америке наверняка никто бы и не подозревал.

Часть перваяБолезнь писателейСтрах чистого листа(за 8 месяцев до выхода книги)

31. В глубинах памяти

— Самое главное, Маркус, это первая глава. Если она читателям не понравится, остальное они читать не будут. С чего вы думаете начать свою книгу?

— Не знаю, Гарри. Думаете, у меня когда-нибудь получится?

— Что?

— Написать книгу.

— Я в этом уверен.

В начале 2008 года, то есть примерно через полтора года после того, как благодаря своему первому роману я сделался новым идолом американской литературы, на меня напал жестокий страх чистого листа — похоже, довольно обычный синдром среди писателей, переживших внезапный и громкий успех. Болезнь проявилась не сразу, она угнездилась во мне постепенно. Такое ощущение, что она поразила мозг и он постепенно оцепенел. На первые симптомы я не обращал внимания: я говорил себе, что вдохновение вернется завтра или послезавтра, а может, послепослезавтра. Но шли дни, недели, месяцы, а вдохновение не возвращалось.

Мое нисхождение в ад поделилось на три этапа. Первым, без которого никаких головокружительных падений просто не может быть, стал стремительный взлет: первый роман, распроданный в количестве двух миллионов экземпляров, возвел меня в ранг популярного писателя. Стояла осень 2006 года, и за несколько недель мое имя превратилось в Имя: я был везде — на телевидении, в газетах, на обложках журналов. Мое лицо глядело с гигантских рекламных плакатов на каждой станции метро. Самые суровые критики крупнейших ежедневных газет Восточного побережья в один голос утверждали, что молодой Маркус Гольдман обещает стать великим писателем.

Одна-единственная книга — и передо мной уже открыты врата новой жизни: жизни юных звезд-миллионеров. Я съехал из дома своих родителей в Монтклере, штат Нью-Джерси, и обосновался в дорогой квартире в Гринвич-Виллидж, я сменил свой весьма потрепанный «форд» на новенький черный «рейнджровер» с тонированными стеклами, я сделался завсегдатаем фешенебельных ресторанов, я прибегнул к услугам литературного агента, который ведал моим времяпрепровождением и приходил в мой новый дом смотреть бейсбол на гигантской плазменной панели. Я снял офис в двух шагах от Центрального парка, где слегка влюбленная секретарша по имени Дениза разбирала мою почту, варила мне кофе и сортировала мои важные бумаги.

Первые полгода после выхода книги я лишь наслаждался своим новым приятным существованием. По утрам я заходил в офис, при случае просматривал статьи о себе и читал десятки писем от поклонников, которые приходили ежедневно и которые Дениза затем убирала в большие папки. Потом, довольный собой, я решал, что поработал достаточно, и шел бродить по улицам Манхэттена, провожаемый шушуканьем прохожих. Остаток дня я пользовался новыми правами, приобретенными вместе с известностью: правом покупать все, что захочется, правом на VIP-ложу в Мэдисон-сквер-гарден на матчах «Рейнджеров», правом шагать по красным дорожкам вместе с музыкальными звездами, чьи диски я собирал в ранней юности, правом появляться в свете вместе с Лидией Глур, героиней последнего телесериала, которую буквально рвали на части. Я был знаменитый писатель; мне казалось, что это самая прекрасная профессия. Уверенный, что успех будет длиться вечно, я не придал значения первым предупреждениям своего агента и издателя, которые торопили меня и усаживали за работу — писать новый роман.

За следующие полгода я обнаружил, что ветер изменился: писем от поклонников приходило все меньше, а на улице ко мне подходили все реже. Вскоре те из прохожих, кто меня еще узнавал, стали задавать один и тот же вопрос: «А о чем будет ваша следующая книга, мистер Гольдман? И когда она выйдет?» Я понял, что пора браться за дело, и взялся за дело: записал на листочках некоторые идеи и набросал на компьютере несколько синопсисов. Но ничего хорошего не вышло. Тогда я стал придумывать другие идеи и набросал новые синопсисы. С тем же успехом. В конце концов я купил новый компьютер — в надежде приобрести в комплекте отличные идеи и отменные синопсисы. Все напрасно. Потом я попытался сменить метод: призвав на помощь Денизу, я до глубокой ночи диктовал ей опорные фразы, остроумные шутки и великолепные подступы к роману. Но наутро шутки казались мне плоскими, фразы — банальными, а пресловутые подступы — перекрытыми. Я вступал во второй этап своей болезни.

Осенью 2007-го исполнился год с момента выхода моей первой книги, а я не написал еще ни единой строчки. Когда письма в папках иссякли, в общественных местах меня перестали узнавать, а из больших книжных магазинов на Бродвее исчезли афиши с моим лицом, я понял, что слава мимолетна. Что эта вечно голодная горгона быстро покидает тех, кто ее не кормит: популярные политики, старлетка из последнего реалити-шоу и нашумевшая рок-группа забрали себе внимание, предназначавшееся мне. А ведь после выхода моей книги прошел всего год, всего лишь годик, до смешного короткий в моих глазах, но с точки зрения человечества равнозначный вечности. За этот самый год в одной только Америке родился миллион детей, еще миллион человек умерли, добрых тысяч десять были застрелены, полмиллиона пристрастились к наркотикам, еще миллион стали миллионерами, семнадцать миллионов сменили мобильный телефон, пятьдесят тысяч погибли в автокатастрофах, а еще два миллиона при тех же обстоятельствах получили более или менее серьезные травмы. А я написал всего одну книгу.

«Шмид и Хансон», влиятельное нью-йоркское издательство, заплатившее мне кругленькую сумму за право напечатать мою книгу и возлагавшее на меня большие надежды, наседало на моего агента Дугласа Кларена, а тот, в свою очередь, теребил меня. Он говорил, что время поджимает, что мне непременно надо представить новую рукопись, а я, пытаясь его успокоить, чтобы успокоить самого себя, уверял, что мой второй роман движется полным ходом и ему не о чем волноваться. Но я часами просиживал взаперти в кабинете и так и не написал ни строчки: вдохновение внезапно ушло и больше не возвращалось. А по вечерам, лежа без сна в постели, я представлял себе, что скоро, еще до своего тридцатого дня рождения, великий Маркус Гольдман перестанет существовать. Эта мысль навела на меня такой ужас, что я решил слегка встряхнуться и уехать в отпуск: провести месяц на вилле в Майами, так сказать, ради новых впечатлений — и в тайной уверенности, что, расслабившись под пальмами, полностью восстановлю контроль над своим творческим гением. Но Флорида, естественно, оказалась всего лишь пышной попыткой бегства, а эту тягостную ситуацию за две тысячи лет до меня уже опробовал на себе философ Сенека: куда бы вы ни бежали, ваши проблемы залезают к вам в багаж и следуют за вами повсюду. Вот так сразу по приезде в Майами меня догнал у выхода из аэропорта симпатичный носильщик-кубинец и спросил:

— Вы мистер Гольдман?

— Да.

— Тогда это ваше.

И протянул мне пакет с пачкой бумаги.

— Это мои чистые листы?

— Да, мистер Гольдман. Вы же не можете без них ехать.

Так что месяц во Флориде я провел в одиночестве, запершись в люксе со своими демонами, раздосадованный и жалкий. Мой компьютер был включен день и ночь, но документ, озаглавленный «новый роман.doc», оставался безнадежно пустым. То, что я подцепил болезнь, весьма распространенную в творческой среде, я понял однажды вечером, предложив коктейль «Маргарита» пианисту в гостиничном баре. Пересев за стойку, он поведал мне, что за всю жизнь написал одну-единственную песню, но эта песня оказалась оглушительным суперхитом. Он имел такой успех, что так и не смог написать ничего другого и теперь, несчастный, без гроша в кармане, зарабатывал на хлеб, наигрывая для гостиничных постояльцев чужие хиты. «Я тогда мотался в адские туры по самым большим залам страны, — говорил он, держа меня за отворот рубашки. — Десять тысяч человек орали мое имя, одни телки падали в обморок, другие швыряли мне на сцену трусики. Это было нечто». И, слизав, как собачка, соль с края стакана, добавил: «Клянусь, это правда». И что хуже всего — я знал, что это правда.

Третий этап моих бедствий начался сразу после возвращения в Нью-Йорк. По дороге из Майами я прочел в самолете статью о некоем молодом писателе, только что выпустившем роман, который критика превозносила до небес, а по прибытии в аэропорт Ла-Гуардиа я увидел в зале получения багажа его лицо, смотревшее на меня с огромных плакатов. Жизнь издевалась надо мной: меня не только забыли, но, что еще хуже, заменили другим. Дуглас, встречавший меня в аэропорту, был вне себя: «Шмид и Хансон», потеряв терпение, требует доказательств того, что роман продвигается и вскоре я смогу принести им законченную новую рукопись.

— Дело дрянь, — сказал он мне в машине, пока мы ехали в Манхэттен. — Ну скажи мне, что во Флориде ты набрался сил и твоя книжка почти готова! Еще этот тип, про которого все говорят… Его книга будет иметь большой успех на Рождество. А ты, Маркус? Что у тебя есть на Рождество?

— Я сейчас за нее засяду! — в панике вскричал я. — Я успею! Устроим большую рекламную кампанию, и все получится! Людям понравилась первая книга, понравится и вторая!

— Марк, ты не понимаешь: все это можно было бы сделать еще несколько месяцев назад. В том и состояла стратегия: оседлать волну успеха, накормить публику, дать ей то, чего она хочет. Публика хотела Маркуса Гольдмана, но поскольку Маркус Гольдман тихо слинял во Флориду, читатели пошли и купили книжку кого-то другого. Ты экономику учил хоть немножко, Марк? Книги стали взаимозаменяемым продуктом: люди хотят, чтобы роман им нравился, они хотят расслабиться и развлечься. Если этого не дашь им ты, значит, даст твой сосед, а ты отправишься прямиком в корзину.

Перепуганный пророчествами Дугласа, я засел за работу как одержимый: я начинал писать в шесть утра и заканчивал не раньше девяти-десяти вечера. Целыми днями я сидел в кабинете, писал без передышки, набрасывал слова, начинал фразы, придумывал все новые идеи романа. Но, к величайшему моему разочарованию, ничего стоящего не получалось. Со своей стороны, Дениза целыми днями беспокоилась о моем состоянии. Делать ей больше было нечего, диктовки кончились, почту разбирать было не нужно, кофе варить не нужно, и она вышагивала взад-вперед по коридору. А когда силы ее иссякали, начинала барабанить в дверь.

— Маркус, умоляю, откройте! — стенала она. — Выйдите из кабинета, погуляйте в парке! Вы же сегодня ничего не ели!

В ответ я орал:

— Не хочу есть! Не хочу есть! Нет книжки — нет еды!

Она почти рыдала.

— Не говорите таких ужасов, Маркус! Я сбегаю в закусочную на углу, принесу вам сэндвичи с ростбифом, ваши любимые. Я мигом! Я мигом!

Я слышал, как она хватает сумку, бежит к входной двери и устремляется вниз по лестнице, как будто ее поспешность может что-то изменить в моем положении. Ибо я наконец постиг размеры поразившего меня бедствия: когда я был никем, написать книгу казалось мне делом очень легким, но теперь, когда я достиг вершины, теперь, когда нужно взвалить на плечи свой талант и повторить изнурительный поход за успехом, то есть написать хороший роман, я чувствовал, что больше на это не способен. Меня убивал страх чистого листа, и помочь мне не мог никто: все, с кем я говорил, твердили, что это совершеннейшие пустяки, самое обычное дело, и если я не напишу свою книгу сегодня, то конечно же напишу завтра. Два дня я пытался работать в моей прежней комнате в Монтклере, у родителей, той самой, где нашел вдохновение для первого романа. Но эта попытка закончилась самым жалким провалом, которому отчасти, возможно, поспособствовала моя мать, в частности потому, что она оба дня просидела рядом со мной, вглядываясь в экран моего ноутбука и повторяя: «Очень хорошо, Марки».

— Мама, я не написал ни строчки, — в конце концов произнес я.

— Но я же чувствую, что это будет очень хорошо.

— Мама, пожалуйста, дай мне побыть одному…

— Почему одному? У тебя живот болит? Тебе нужно попукать? Ты можешь пукать при мне, дорогой. Я твоя мать.

— Нет, мама, мне не нужно попукать.

— Так ты голоден? Хочешь оладушек? Или вафель? Чего-нибудь солененького? А может, яишенку?

— Нет, я не голоден.

— Тогда почему ты хочешь, чтобы я ушла? Или ты пытаешься сказать, что тебе мешает присутствие женщины, которая дала тебе жизнь?

— Нет, ты мне не мешаешь, но…

— Но что?

— Ничего, мама.

— Тебе нужна подружка, Марки. Думаешь, я не знаю, что ты разошелся с этой телеактрисой? Как бишь ее там?

— Лидия Глур. В любом случае мы по-настоящему и не были вместе, мама. Я хочу сказать: это точно была история просто так.

— История просто так, история просто так! Вот что нынешние молодые-то делают: заводят истории просто так, а в пятьдесят лет остаются с лысиной и без семьи!

— При чем тут лысина, мама?

— Ни при чем. Но, по-твоему, это нормально, если я узнаю́, что ты живешь с этой девицей, из журнала? Какой сын так обращается с матерью, а? Вообрази себе, как раз накануне твоего отъезда во Флориду прихожу я к Шнайгетцу — парикмахеру, не мяснику, — а там все на меня как-то странно смотрят. Я спрашиваю, в чем дело, и тут миссис Берг, сидя под сушкой, показывает мне журнал, который она читает, а там твое фото вместе с этой Лидией Глур, на улице, а в заголовке статьи написано, что вы расстались. Вся парикмахерская знала, что вы разошлись, а я даже не знала, что ты встречаешься с этой девицей! Конечно, мне не хотелось выглядеть круглой дурой: я сказала, что она очаровательная женщина и часто приходила к нам на обед.

— Мама, я тебе ничего не говорил, потому что это было несерьезно. Понимаешь, она не та.

— Но у тебя вечно не те! Тебе не попадается никто приличный, Марки! Вот в чем проблема. Думаешь, эти телеактрисы умеют вести хозяйство? Представь, вчера я встретила в супермаркете миссис Эмерсон: ее дочь тоже не замужем. Она тебе отлично подойдет. К тому же у нее прекрасные зубы. Хочешь, я им скажу, чтобы они к нам зашли?

— Нет, мама. Я пытаюсь работать.

В этот момент в дверь позвонили.

— Думаю, это они, — сказала моя мать.

— То есть какие такие они?

— Миссис Эмерсон с дочерью. Я их позвала на чай в четыре часа. Сейчас ровно четыре. Хорошая женщина — это женщина, которая приходит вовремя. Не правда ли, она тебе уже нравится?

— Ты пригласила их на чай? Гони их вон, мама! Я не хочу их видеть! Мне книгу надо писать, черт возьми! Я здесь не затем, чтобы чаи распивать, я должен написать роман!

— О, Марки, но тебе правда нужна подружка. Подружка, с которой ты обручишься и на которой ты женишься. Ты слишком много думаешь о книгах и слишком мало о женитьбе…

Никто не понимал всей серьезности положения: новая книга была мне абсолютно необходима, хотя бы для того, чтобы соблюсти условия договора с издательством. В январе 2008 года Рой Барнаски, всесильный директор издательства «Шмид и Хансон», пригласил меня в свой кабинет на 51-м этаже башни на Лексингтон-авеню, чтобы по всей строгости призвать к порядку. «Ну, Гольдман, и когда я получу вашу новую рукопись? — рявкнул он. — Мы заключили договор на пять книг: пора браться за дело, да поживее! Нужен результат, нужны цифры! Вы не укладываетесь в сроки! Вы вообще ни во что не укладываетесь! Видели того типа, что выпустил свою книжку перед Рождеством? Теперь публика читает его, а не вас! Его агент говорит, что у него почти готов следующий роман. А вы? Из-за вас мы теряем деньги! Так что встряхнитесь и выправляйте ситуацию. Нанесите решительный удар, напишите мне хорошую книжку и спасите свою шкуру. Даю вам полгода, последний срок — июнь». Полгода на книгу, когда я почти полтора года в ступоре. Это было невозможно. Хуже того, Барнаски, назначив свой срок, не поставил меня в известность о последствиях, которые меня ждут, если я не выполню обязательства. Эту миссию взял на себя Дуглас две недели спустя, во время энного по счету разговора у меня дома. «Надо писать, старина, нельзя больше отлынивать, — сказал он. — Ты подписался на пять книг! На пять! Барнаски в бешенстве, он больше не хочет ждать… Он мне сказал, что дал тебе сроку до июня. А знаешь, что будет, если ты сядешь в лужу? Они расторгнут договор, подадут на тебя в суд и пустят по миру. Они отнимут у тебя все бабло, и прости-прощай твоя красивая жизнь, твоя красивая квартира, твои понтовые штиблеты, твоя большая тачка: у тебя не останется ни гроша. Они тебя зарежут». Ну вот, год назад меня считали новой звездой в литературе этой страны, а теперь я стал великим разочарованием, главным лохом североамериканского книгоиздания. Урок номер два: слава не только мимолетна, слава чревата последствиями. Вечером, на следующий день после предостережений Дугласа, я снял трубку и набрал номер телефона единственного человека, который, как мне казалось, мог меня выручить: Гарри Квеберта, моего бывшего университетского преподавателя, а главное, одного из самых читаемых и почитаемых писателей Америки, с которым мы близко сошлись лет десять назад, когда я был его студентом в Университете Берроуза, в Массачусетсе.

К тому времени я не видел его больше года и почти столько же не говорил с ним по телефону. Я позвонил ему домой, в Аврору, штат Нью-Гэмпшир. Услышав мой голос, он насмешливо произнес:

— О, Маркус! Неужто это вы мне звоните? Невероятно. С тех пор как вы стали звездой, вы не подаете признаков жизни. Я пытался вам звонить с месяц назад, но попал на вашу секретаршу, которая заявила, что вас ни для кого нет.

Я ответил без обиняков:

— Гарри, дело плохо. По-моему, я больше не писатель.

Он сразу посерьезнел:

— Что за вздор вы несете, Маркус?

— Я не знаю, что писать, мне конец. Чистый лист. И так месяцами. Может, даже уже целый год.

Он расхохотался — тепло, успокаивающе.

— Ступор в мозгах, Маркус, вот это что такое! Все эти чистые листы — такая же глупость, как сексуальные неудачи, когда нужен результат: это паника гения, та самая, из-за которой ваш маленький дружок повисает тряпочкой, когда вы собрались покувыркаться с поклонницей и думаете только о том, как бы довести ее до оргазма, измеримого по шкале Рихтера. Забудьте о гениальности, просто складывайте вместе слова. Гениальность придет сама собой.

— Вы думаете?

— Уверен. Только надо слегка отвлечься от светских раутов и тарталеток. Писать — дело серьезное. Мне казалось, я вам это внушил.

— Но я работаю как проклятый! Только этим и занимаюсь! И все равно ничего не получается.

— Значит, обстановка неподходящая. Нью-Йорк — это очень мило, но там чересчур шумно. Почему бы вам не приехать сюда, ко мне, как во времена, когда вы у меня учились?

Уехать из Нью-Йорка, переменить обстановку. Никогда еще призыв удалиться в изгнание не казался мне таким разумным. Отправиться за вдохновением для новой книги в американскую глушь, к своему старому учителю: это было как раз то, что нужно. Так что неделю спустя, в середине февраля 2008 года, я перебрался в Аврору, штат Нью-Гэмпшир. Это случилось за несколько месяцев до тех драматических событий, о которых я собираюсь вам рассказать.

* * *

Пока летом 2008 года не разразился скандал, всколыхнувший всю Америку, про Аврору вообще никто не слышал. Это городок на берегу океана, в пятнадцати минутах езды от границы Массачусетса. На главной улице находится кинотеатр — репертуар которого перманентно отстает от остальной страны, — несколько магазинов, почта, полицейский участок и горстка ресторанов, в частности «Кларкс», историческая городская забегаловка, diner. Кругом — мирные кварталы дощатых крашеных домов с приветливыми полотняными маркизами, шиферными крышами и садиками с безупречно ухоженными газонами. Это Америка в Америке, где никто не запирает дверь на ключ; одно из тех местечек, что существуют только в Новой Англии, настолько спокойное, словно все беды обходят его стороной.

Я хорошо знал Аврору, потому что часто приезжал навестить Гарри, пока был его студентом. Он жил за городом, возле федерального шоссе номер 1, на выезде в сторону Мэна, в роскошном доме из камня и сосны, на берегу залива, обозначенного на картах как Гусиная бухта. То был настоящий дом писателя, высящийся над океаном, с террасой для погожих дней, откуда лестница вела прямо на пляж. Вокруг царил покой дикой природы: прибрежный лесок, груды валунов и гигантских камней, влажные заросли папоротника и мхов, несколько прогулочных тропинок вдоль песчаного берега. Если забыть, что находишься всего в нескольких милях от цивилизации, временами можно почувствовать себя на краю света. И легко было представить себе, как старый писатель, сидя на террасе, создает свои шедевры, черпая вдохновение в приливах и закатах.

10 февраля 2008 года я покинул Нью-Йорк на пике кризиса чистого листа. Страна уже бурлила в преддверии президентских выборов: несколькими днями раньше, в «Супервторник» (который в виде исключения пришелся на февраль, а не на март, что предвещало необычный год), мандат от республиканцев получил сенатор Маккейн, тогда как у демократов еще продолжались ожесточенные бои между Хилари Клинтон и Бараком Обамой. Я домчался на машине до Авроры без единой остановки. Зима была снежная, и в проносившихся за окном пейзажах преобладал белый цвет. Я любил Нью-Гэмпшир: любил его спокойствие, его бескрайние леса, его заросшие кувшинками пруды, где летом можно купаться, а зимой кататься на коньках, любил думать о том, что здесь не платят ни подоходного налога, ни налога с продаж. Я считал его либертарианским штатом, а его девиз «Жить свободным или умереть», выбитый на номерах машин, обгонявших меня на шоссе, прекрасно выражал то могучее чувство свободы, какое охватывало меня в каждый мой приезд в Аврору. Помню, впрочем, что в тот холодный, туманный вечер, приехав к Гарри, я сразу ощутил внутренний покой. Он ждал меня на крыльце, укутанный в огромную зимнюю куртку. Я вышел из машины, он пошел навстречу, положил руки мне на плечи и улыбнулся широкой ободряющей улыбкой:

— Что с вами, Маркус?

— Не знаю, Гарри…

— Ну ладно, ладно. Вы всегда были слишком впечатлительным юношей.

Прежде чем я разложил свои вещи, мы посидели в гостиной и поговорили. Он сварил кофе. В очаге потрескивал огонь; в доме было тепло и уютно, а снаружи, за огромным панорамным окном, ледяной ветер трепал океан и мокрый снег падал на скалы.

— Я и забыл, до чего здесь красиво, — прошептал я.

Он кивнул:

— Вот увидите, мой милый Маркус, я вами займусь. Вы нам снесете не роман, а бомбу! Не переживайте, все хорошие писатели проходят через подобные трудности.

Он выглядел все таким же безмятежным и уверенным, каким я его знал всегда. Казалось, этот человек не ведал сомнений: харизматичный, знающий себе цену, он одним своим присутствием естественно подчинял себе окружающих. Ему шел шестьдесят седьмой год, он был статен, с безупречно пышной седой шевелюрой, широкими плечами и мощным торсом — свидетельством длительных занятий боксом. Он был боксер; именно на почве этого вида спорта, которым я сам усердно занимался, между нами и зародилась симпатия в Университете Берроуза.

С Гарри меня связывали очень глубокие связи, о которых я расскажу чуть ниже. Он вошел в мою жизнь в 1998 году, когда я поступил в Университет Берроуза, в Массачусетсе. В то время ему было пятьдесят семь, и он уже лет пятнадцать благоденствовал на кафедре литературы этого скромного провинциального университета с его мирной атмосферой и симпатичными, вежливыми студентами. Прежде я, как и все, знал по имени Гарри-Квеберта-Великого-Писателя; в Берроузе я встретил Просто-Гарри, того, кто, несмотря на разницу в возрасте, вскоре станет одним из ближайших моих друзей и научит меня, как стать писателем. Сам он получил признание в середине 70-х, когда вторая его книга, «Истоки зла», распроданная тиражом пятнадцать миллионов экземпляров, принесла ему National Literary Award и National Book Award, две самые престижные литературные премии страны. С тех пор он регулярно печатался и вел весьма популярную ежемесячную колонку в Boston Globe. То был один из великих представителей американской интеллигенции; он выступал с многочисленными лекциями, его часто звали на главные культурные мероприятия, к его мнению по политическим вопросам прислушивались. Его очень уважали, он был гордостью страны, тем лучшим, что могла породить Америка. Приехав к нему на несколько недель, я надеялся, что он сумеет вновь превратить меня в писателя, научит, как преодолеть пропасть чистого листа. Приходилось, однако, признать, что Гарри хотя и считал мое положение безусловно затруднительным, но отнюдь не видел в нем ничего ненормального. «У всех писателей иногда случаются осечки, это часть профессиональных рисков, — объяснил он. — Принимайтесь за работу, все само рассосется, вот увидите». Он устроил меня в своем кабинете на первом этаже, том самом, где написал все свои книги, в том числе «Истоки зла». Я сидел там часами, тоже пытался писать, но в основном смотрел как завороженный на океан и снег за окном. Он приносил мне кофе или чего-нибудь поесть и, глядя на мою унылую физиономию, пытался поднять мне настроение. Наконец однажды утром он сказал:

— Не сидите с таким видом, Маркус, можно подумать, вы умираете.

— Вроде того…

— Знаете, волнуйтесь из-за судеб мира, из-за войны в Ираке, но уж не из-за каких-то несчастных книжек… Вам еще рановато. Честное слово, вы меня огорчаете: развели канитель, а всего-то не можете собраться и написать три строчки. Взгляните на вещи здраво: вы написали потрясающую книгу, стали богатым и знаменитым, а вторая книга слегка застряла у вас в голове. Ничего странного или тревожного в этой ситуации нет…

— А вы?.. У вас никогда не бывало такой проблемы?

Он звонко расхохотался.

— Страх чистого листа? Вы шутите? Мой бедный друг, бывало, и куда чаще, чем вы можете себе представить!

— Мой издатель говорит, что если я сейчас не напишу новую книгу, мне конец.

— А вы знаете, кто такой издатель? Писатель-неудачник с богатеньким папашей, на чьи деньги он может присваивать себе чужие таланты. Вот увидите, Маркус, все очень скоро образуется. Перед вами чертовски завидная карьера. Первая ваша книга была замечательная, а вторая будет еще лучше. Не берите в голову, я помогу вам снова обрести вдохновение.

Не могу сказать, что поездка в Аврору вернула мне вдохновение, но она, безусловно, пошла мне на пользу. И Гарри тоже: он жил холостяком, без особых развлечений, и, я это знал, нередко чувствовал себя одиноким. То были счастливые дни. Кстати, последние наши счастливые дни, проведенные вместе. Мы подолгу бродили вдоль океана, слушали великую оперную классику, бегали на лыжах, вкушали от местных культурных радостей и совершали вылазки в окрестные супермаркеты в поисках маленьких коктейльных сосисок, доход от которых шел в пользу ветеранов американской армии. Гарри их обожал и считал, что они сами по себе — достаточное оправдание военного вторжения в Ирак. Еще мы часто ходили обедать в «Кларкс», вечерами напролет пили там кофе и рассуждали о жизни, как во времена, когда я был его студентом. В Авроре все знали и уважали Гарри, а с недавнего времени знали и меня тоже. Ближе всего я сошелся с хозяйкой «Кларкса» Дженни Доун и с Эрни Пинкасом, местным библиотекарем-волонтером, добрым приятелем Гарри, иногда заезжавшим под вечер в Гусиную бухту выпить виски. Сам я каждое утро ходил в библиотеку читать New York Times. В первый же день я заметил, что Эрни Пинкас выставил на рекламной стойке экземпляр моей книги, причем на самом видном месте. Он гордо указал на него со словами:

— Видишь, Маркус, твоя книжка на первом месте. Самая спрашиваемая книга, уже год. Когда следующая?

— Честно говоря, мне трудновато ее начать. Потому-то я и здесь.

— Не волнуйся. Уверен, ты найдешь гениальную идею. Что-нибудь захватывающее.

— Например?

— Откуда я знаю, это ты писатель. Но надо найти тему, которая бы увлекла толпы.

Последние тридцать лет Гарри всегда сидел в «Кларксе» за одним и тем же столиком, номер 17; Дженни привинтила к нему металлическую табличку с надписью:

За этим столиком летом 1975 годаписатель Гарри Квеберт сочинилсвой знаменитый роман «Истоки зла».

Я знал эту табличку всегда, но никогда толком не обращал на нее внимания. И только в этот приезд стал проявлять к ней пристальный интерес, подолгу рассматривать ее. Вскоре эти слова, выгравированные на металле, превратились для меня в наваждение: сидя за этим жалким деревянным столом, липким от грязи и кленового сиропа, в этой забегаловке в маленьком городишке в Нью-Гэмпшире, Гарри написал свой колоссальный шедевр, превративший его в легенду литературы. Откуда к нему пришло вдохновение подобной силы? Мне тоже хотелось усесться за этот стол и писать и пережить приступ гениальности. Впрочем, я просидел за ним два вечера кряду, с бумагой и ручками, но безрезультатно. В конце концов я спросил у Дженни:

— И что, он садился за этот стол и писал?

Она кивнула:

— Целый день, Маркус. Целый день, как отдать. Без остановки. Я прекрасно помню, это было летом 1975-го.

— А сколько лет ему было в 1975-м?

— Как тебе. Около тридцати. Может, на пару лет побольше.

Я чувствовал, как во мне закипает что-то вроде ярости: я тоже хотел создать шедевр, я тоже хотел написать книгу, которая станет образцом для всех. Гарри это понял, когда почти через месяц моего пребывания в Авроре обнаружил, что я по-прежнему не написал ни строчки. Случилось это в начале марта в кабинете его дома в Гусиной бухте, где я ожидал Божественного Откровения и куда он, опоясанный женским фартуком, принес мне свежеиспеченные оладьи.

— Движется? — спросил он.

— Пишу нечто сногсшибательное, — ответил я, протянув ему пачку бумаги, которую три месяца назад передал мне носильщик-кубинец.

Поставив поднос, он жадно всмотрелся в них — и понял, что это всего лишь чистые листы.

— Вы ничего не написали? За три недели, что вы здесь живете, вы ничего не написали?

Я взорвался:

— Да, ничего! Ничего! Ничего стоящего! Одни идеи для скверного романа!

— Бог ты мой, Маркус, а что же вы хотите написать, разве не роман?

Я не думал ни секунды:

— Шедевр! Я хочу написать шедевр!

— Шедевр?

— Да. Я хочу написать великий роман, с великими идеями! Я хочу написать книгу, которая оставит след в умах.

Гарри с минуту смотрел на меня, а потом расхохотался:

— Маркус, ваше запредельное тщеславие мне осточертело. Вы будете очень большим писателем, я это знаю, я в этом уверен с тех пор, как познакомился с вами. Но, если хотите знать, ваша проблема в том, что вы слишком спешите! Вам лет сколько?

— Тридцать.

— Тридцать лет, а вы уже хотите быть Солом Беллоу и Артуром Миллером в одном флаконе? Слава придет, не торопитесь. Мне вот шестьдесят семь, и я в ужасе: время, знаете ли, летит быстро, и с каждым прошедшим годом их остается все меньше, и ни одного не вернешь. Вы что думаете, Маркус? Что возьмете и родите вторую книжку просто так? Карьера строится постепенно, старина. А чтобы написать великий роман, великих идей не нужно: просто будьте самим собой, и все у вас получится, тут я спокоен. Я двадцать пять лет преподаю литературу, целых двадцать пять лет, и человека более талантливого до сих пор не встречал.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности, это чистая правда. Только нечего тут лить крокодиловы слезы, что вы еще до сих пор не нобелевский лауреат, черт возьми… Тридцать лет… Фу-ты ну-ты, и тоже туда же, великие романы… Нобелевской премии по кретинизму — вот чего вы заслуживаете.

— Но как у вас получилось, Гарри? Ваша книга 1976 года, «Истоки зла», — это же шедевр! А это была всего лишь вторая ваша книга… Что вы такое сделали? Как пишут шедевры?

Он грустно улыбнулся:

— Маркус, шедевры не пишутся. Они существуют сами по себе. И потом, знаете, для многих я так в итоге и остался автором одной-единственной книги… В смысле, что ни одна из следующих не имела такого же успеха. Когда говорят обо мне, сразу вспоминают «Истоки зла», и почти всегда только их. А это грустно; думаю, если бы мне в тридцать лет сказали, что я достиг вершины своей карьеры, я бы точно утопился в океане. Не надо слишком спешить.

— Вы сожалеете об этой книге?

— Может быть… Немного… Не знаю… Не люблю сожалений: они означают, что мы не принимаем себя такими, какими мы были.

— Ну а мне что теперь делать?

— То, что у вас всегда выходило лучше всего — писать. И если позволите, Маркус, я дам вам совет: не делайте, как я. Знаете, мы с вами невероятно похожи, так вот заклинаю вас: не повторяйте моих ошибок.

— Каких ошибок?

— Я тоже, когда приехал сюда летом семьдесят пятого, непременно хотел написать великий роман, я был одержим этой идеей и желанием стать великим писателем.

— И вы им стали…

— Вы не понимаете; конечно, сегодня я, как вы говорите, великий писатель, но в этом громадном доме я живу один. Моя жизнь пуста, Маркус. Не делайте, как я… Не давайте тщеславию вас пожрать. Иначе ваше сердце будет одиноким, а перо печальным. Почему у вас нет подружки?

— У меня нет подружки, потому что мне никто не нравится по-настоящему.

— А по-моему, дело в том, что вы и трахаетесь, как пишете: либо восторг и экстаз, либо ничего. Найдите себе кого-нибудь достойного и дайте ей шанс. И с книгой так же: дайте шанс себе самому. Дайте шанс своей жизни! Знаете, какое мое главное занятие? Кормить чаек. Видели, у меня на кухне стоит железная коробка с надписью «На память о Рокленде, Мэн»? Я туда складываю засохший хлеб и кидаю его чайкам. Вы не должны все время писать…

Несмотря на советы, которыми пытался меня снабдить Гарри, я был весь поглощен мыслью о том, каким образом он в моем возрасте пережил ту вспышку, то гениальное озарение, что позволило ему написать «Истоки зла». Вопрос этот неотступно преследовал меня, а поскольку Гарри отдал мне свой кабинет, я позволил себе слегка там порыться. Мне и в голову не могло прийти, что я найду. Все началось с того, что в поисках ручки я открыл один из ящиков стола и обнаружил тетрадь и несколько отдельных листков с записями — черновики Гарри. Я пришел в необычайное возбуждение: мне неожиданно представлялся случай понять, как Гарри работал, много ли зачеркиваний было в его тетрадях, или его гений изливался сам собой. Не довольствуясь находкой, я стал обшаривать его библиотеку в поисках других тетрадей. Для полной свободы действий приходилось дожидаться, чтобы Гарри отлучился из дому; между тем по четвергам он преподавал в Берроузе, уезжал рано утром и возвращался обычно совсем поздно. Вот так под вечер четверга 6 марта 2008 года и произошло событие, которое я решил немедленно забыть: я обнаружил, что Гарри в возрасте тридцати четырех лет состоял в любовной связи с пятнадцатилетней девочкой. Дело было в 1975 году.

Я проник в его тайну, исступленно и бесцеремонно роясь на полках в его кабинете; за книгами мне попалась большая деревянная лакированная шкатулка с крышкой на шарнирах. Предвкушая крупную добычу, быть может рукопись «Истоков зла», я схватил шкатулку, но, к великому моему смятению, внутри оказалась не рукопись, а всего лишь несколько фотографий и вырезок из газет. На фото был запечатлен Гарри в молодости, в расцвете своих тридцати лет, изящный, гордый, а рядом с ним — юная девушка. Там было четыре или пять снимков, она присутствовала на всех. На одном из фото Гарри на пляже, с обнаженным торсом, загорелый, мускулистый, прижимал к себе улыбающуюся девушку, с солнечными очками в длинных светлых волосах, а она целовала его в щеку. На обороте значилось: «Мы с Нолой, Мартас-Винъярд, конец июля 1975 года». С головой уйдя в свое открытие, я не заметил, что Гарри гораздо раньше обычного вернулся из университета; не услышал ни скрипа покрышек его «шевроле-корвета» на гравийной дорожке Гусиной бухты, ни его голоса, когда он вошел в дом. Я ничего не слышал, потому что нашел в шкатулке, под фотографиями, письмо без даты. На красивом листочке детским почерком было написано:

Не волнуйтесь, Гарри, не волнуйтесь из-за меня, я найду способ приехать туда к Вам. Ждите меня в номере 8, мне нравится эта цифра, она моя любимая. Ждите меня в этом номере в семь вечера. Потом мы уедем отсюда навсегда.

Я Вас так люблю.

Нежно-нежно.

Нола.

Кто же такая была эта Нола? С бьющимся сердцем я стал просматривать газетные вырезки: во всех статьях говорилось о загадочном исчезновении некоей Нолы Келлерган, имевшем место августовским вечером 1975 года; Нола с газетных снимков была та же, что на фото Гарри. Именно в эту минуту Гарри толкнул ногой дверь и вошел в кабинет, неся поднос с кофейными чашками и тарелкой печенья; обнаружив, что я сижу на ковре, а передо мной рассыпано содержимое его тайной шкатулки, он выронил поднос из рук.

— Но… что это вы делаете? — вскричал он. — Вы… Маркус, вы шарите у меня в кабинете? Я вас приглашаю к себе, а вы роетесь в моих вещах? И это называется друг?

Я промямлил какие-то невнятные объяснения:

— Я не нарочно, Гарри. Я ее случайно нашел, эту шкатулку. Я не должен был ее открывать… Мне так неловко…

— Да уж, не должны были, это точно! По какому праву! По какому праву, черт вас раздери?

Он выхватил фотографии у меня из рук, торопливо собрал все статьи и, засунув все вперемешку обратно в шкатулку, унес ее в свою комнату и заперся на ключ. Я никогда не видел его в таком состоянии, непонятно было, что это — паника или ярость. Стоя под дверью, я рассыпался в извинениях, говорил, что не хотел его задеть, что нашел шкатулку случайно, но ничто не помогало. Он вышел лишь через два часа и, спустившись прямиком в гостиную, налил себе подряд несколько стаканов виски. Когда мне показалось, что он немного успокоился, я присоединился к нему.

— Гарри… Кто эта девушка? — тихо спросил я.

Он опустил глаза:

— Нола.

— Кто такая Нола?

— Не спрашивайте, кто такая Нола. Пожалуйста.

— Гарри, кто такая Нола? — повторил я.

Он опустил голову:

— Я любил ее, Маркус. Я так ее любил.

— Почему вы мне никогда о ней не рассказывали?

— Это сложно…

— Для друзей нет ничего сложного.

Гарри пожал плечами:

— Раз уж вы нашли эти фото, я вам скажу, так и быть… В 1975-м, приехав в Аврору, я влюбился в эту девушку; ей было всего пятнадцать. Ее звали Нола, и она стала женщиной моей жизни.

Мы немного помолчали, а потом я с замиранием сердца спросил:

— Что случилось с Нолой?

— Скверная история, Маркус. Она пропала. Однажды вечером, в конце августа семьдесят пятого, она исчезла; до этого местная жительница видела ее всю в крови. Вы же открыли шкатулку, вы наверняка видели все эти статьи. Ее так и не нашли, никто не знает, что с ней случилось.

— Какой ужас, — вздохнул я.

Он надолго повесил голову.

— Знаете, — наконец сказал он, — Нола изменила всю мою жизнь. И мне было бы совершенно наплевать, стану ли я великим Гарри Квебертом, гениальным писателем. Мне было бы совершенно наплевать на славу, на деньги, на мою великую судьбу, если бы я смог сохранить Нолу. Ничто из того, что я совершил после, не наполнило мою жизнь таким смыслом, как лето, проведенное с ней.

За все время нашего знакомства я впервые видел Гарри в подобном волнении. Он с минуту смотрел на меня, потом добавил:

— Маркус, об этой истории не знала ни одна живая душа. Теперь знаете вы, первый. И вы должны хранить тайну.

— Конечно.

— Обещайте мне!

— Обещаю, Гарри. Это будет наша тайна.

— Если кто-нибудь в Авроре узнает, что у меня был роман с Нолой Келлерган, это может меня погубить…

— Можете положиться на меня, Гарри.

Вот и все, что я узнал о Ноле Келлерган. Мы ни разу больше не заговаривали ни о ней, ни о шкатулке, и я решил навсегда похоронить этот эпизод в недрах своей памяти, нимало не подозревая, что через несколько месяцев силой обстоятельств призрак Нолы вновь возникнет в нашей жизни.

Я вернулся в Нью-Йорк в конце марта; полтора месяца, проведенных в Авроре, так и не сумели дать начало моему будущему великому роману. До срока, поставленного Барнаски, оставалось три месяца, и я знал, что спасти карьеру мне не удастся. Я покрыл себя позором, моя звезда закатилась, я был самым несчастным и самым бесплодным из ведущих нью-йоркских писателей. Недели шли за неделями; большую часть времени я усердно готовился к моменту краха. Нашел новое место Денизе, связался с адвокатами, которые могли быть мне полезны на случай, если издательство решит потащить меня в суд, и составил список самых дорогих мне предметов, чтобы спрятать их у родителей, прежде чем в мою дверь постучат судебные исполнители. С началом рокового месяца июня, месяца моей казни, я принялся считать дни, оставшиеся до моей литературной смерти: вот еще тридцать деньков, а потом вызов в кабинет Барнаски — и расправа. Обратный отсчет начался. Мне и в голову не приходило, что одно драматическое событие вскоре изменит весь расклад.

30. Великолепный

— Вторая глава очень важна, Маркус. Она должна быть резкой, ударной.

— Как что, Гарри?

— Как в боксе. Вы правша, но в боевой стойке левый кулак у вас всегда впереди: первым прямым ударом вы оглушаете противника, а затем мощным ударом правой укладываете его на месте. Вот такая и должна быть ваша вторая глава: прямой удар в челюсть читателю.

Это случилось 12 июня 2008 года. Все утро я сидел дома, читал в гостиной. На улице было жарко, но сыро: уже третий день в Нью-Йорке моросил противный теплый дождик. Около часа дня зазвонил телефон. Я снял трубку, но сперва мне показалось, что на проводе никого нет. Потом до меня донеслись сдавленные рыдания.

— Алло! Алло! Кто это? — спросил я.

— Она… она умерла.

Голос был едва слышен, но я узнал его сразу.

— Гарри? Гарри, это вы?

— Она умерла, Маркус.

— Умерла? Кто умерла?

— Нола.

— Что? То есть как?

— Она умерла, и все из-за меня. Маркус… Что я наделал… Боже, что я наделал?!

Он плакал.

— Гарри, о чем вы? Что вы хотите сказать?

Короткие гудки. Я сразу перезвонил ему домой — никто не отвечал. На мобильный — безуспешно. Я звонил снова и снова, оставил несколько сообщений на автоответчике. Ничего. Я очень беспокоился. В тот момент я еще не знал, что Гарри звонил из Главного управления полиции штата, из Конкорда. Я не понимал, что происходит, пока около четырех мне не позвонил Дуглас.

— Твою мать, Марк, ты в курсе? — не своим голосом заорал он.

— В курсе чего?

— Да включи ты телевизор, блин! Тут про Гарри Квеберта! Это Квеберт!

— Квеберт? Что Квеберт?

— Черт, включай телевизор!

Я немедленно переключился на новостной канал. И в полном изумлении увидел на экране изображение дома в Гусиной бухте и услышал пояснения диктора:

Здесь, в своем доме в Авроре, штат Нью-Гэмпшир, сегодня был задержан писатель Гарри Квеберт, во владениях которого полиция обнаружила человеческие останки. По предварительным данным, речь может идти о теле Нолы Келлерган, местной девушки, ушедшей из дому в августе 1975 года, в возрасте пятнадцати лет; о дальнейшей ее судьбе до сих пор ничего не было известно…

Все закружилось вокруг меня; в полном одурении я рухнул на тахту, не слыша ничего, ни телевизора, ни Дугласа, вопившего в трубку: «Маркус? Ты здесь? Алло! Он убил девчонку? Он убил девчонку?» У меня в голове все смешалось, как в дурном сне.

Так, вместе со всей потрясенной Америкой, я узнал, что произошло несколькими часами раньше. Ранним утром по вызову Гарри в Гусиную бухту приехала некая фирма по озеленению, чтобы устроить возле дома цветники с гортензиями. Перекапывая землю, садовники нашли на метровой глубине человеческие кости и немедленно известили полицию. Вскоре на свет был извлечен скелет целиком, и Гарри арестовали.

На телевидении все развивалось очень быстро. Прямые включения из Авроры, с места преступления, чередовались с кадрами из Конкорда, столицы Нью-Гэмпшира, расположенной в шестидесяти милях к северо-востоку: здесь, в камере предварительного заключения уголовной полиции штата, теперь содержался Гарри. Примчавшиеся на место бригады журналистов уже пристально следили за ходом расследования. Судя по всему, вместе с телом была обнаружена улика, позволяющая всерьез предполагать, что речь идет об останках Нолы Келлерган. Ответственный полицейский чин уже успел заявить, что если информация подтвердится, на Гарри Квеберта падет подозрение в убийстве некоей Деборы Купер, последнего человека, видевшего Нолу 30 августа 1975 года; в тот же день после звонка в полицию она была найдена мертвой. От всего этого голова шла кругом. Слух разбухал, разрастался по экспоненте; благодаря телевидению, радио, интернету, социальным сетям информация в реальном времени разлеталась по всей стране: Гарри Квеберт, шестидесяти семи лет, один из величайших писателей второй половины века, оказался гнусным убийцей маленькой девочки.

Я долго не мог осознать, что происходит, наверно, несколько часов. В восемь вечера, когда встревоженный Дуглас заявился ко мне домой убедиться, что со мной все в порядке, я по-прежнему не сомневался, что это какая-то ошибка.

— Да как же они могут обвинять его в двойном убийстве, если даже не доказано, что тело действительно этой самой Нолы!

— Так или иначе, у него в саду был закопан труп.

— Тогда почему он велел копать в том самом месте, где якобы зарыл тело? Это же бессмыслица! Я должен туда поехать.

— Куда туда?

— В Нью-Гэмпшир. Я должен поехать и защитить Гарри.

Ответ Дугласа был исполнен того весьма прозаического здравого смысла, какой отличает уроженцев Среднего Запада:

— Даже не думай, Марк. Нечего тебе туда ездить. Не лезь в это говно.

— Гарри мне звонил…

— Когда? Сегодня?

— Около часу дня. По-моему, он воспользовался правом на один звонок. Я должен поехать и поддержать его! Это очень важно.

— Важно? Важно — это твоя вторая книжка. Надеюсь, ты не навешал мне лапши на уши и к концу месяца у тебя в самом деле будет рукопись. Барнаски уже готов с тобой порвать. Ты вообще понимаешь, что теперь будет с Гарри? Не лезь в это говно, Марк, ты слишком молод! Не гробь свою карьеру.

Я не ответил. По телевизору помощник прокурора штата давал пресс-конференцию целой толпе журналистов. Он перечислил предъявленные Гарри обвинения: умышленное похищение и двойное умышленное убийство. Гарри официально обвинили в смерти Деборы Купер и Нолы Келлерган. По совокупности преступлений за похищение и оба убийства ему грозила смертная казнь.

Но это было лишь начало падения Гарри. На следующий день всю страну облетели кадры предварительных слушаний по его делу. Все видели, как под прицелом десятков телекамер и в слепящем шквале фотовспышек двое полицейских ввели его, в наручниках, в зал суда. Выглядел он изможденным: мрачный, небритый, всклокоченный, с опухшими глазами и в расстегнутой рубашке. Рядом с ним был Бенджамин Рот, его адвокат. Рота, известного в Конкорде юриста, в прошлом часто консультировавшего Гарри, я немного знал, поскольку несколько раз пересекался с ним в Гусиной бухте.

Благодаря волшебству телевидения вся Америка в прямом эфире следила за этими слушаниями. Гарри утверждал, что не виновен в преступлениях, в которых его обвиняют; судья вынес решение о его предварительном заключении под стражу в мужскую тюрьму штата Нью-Гэмпшир. Но настоящая буря еще не грянула: в тот момент я по простоте душевной еще надеялся на скорое окончание дела, однако через час после окончания слушаний мне позвонил Бенджамин Рот.

— Ваш номер мне дал Гарри, — сказал он. — Он очень просил вам позвонить, он хочет сказать, что невиновен и никого не убивал.

— Я знаю, что он невиновен! — ответил я. — Я в этом не сомневаюсь. Как он?

— Плохо, как вы можете догадаться. Копы на него надавили, он признался, что у него был роман с Нолой тем летом, когда она пропала.

— Про Нолу я был в курсе. Но все остальное?

Рот замялся:

— Он все отрицает. Но…

Он замолчал.

— Но что? — встревожился я.

— Маркус, не скрою, будет трудно. У них туз.

— Что вы хотите сказать, какой такой туз? Говорите же, черт возьми! Я должен знать!

— Это должно остаться между нами. Никто не должен знать.

— Я никому не скажу. Вы можете мне верить.

— Вместе с останками девчонки следователи обнаружили рукопись «Истоков зла».

— Что?

— Что слышали: рукопись этой гребаной книжки была похоронена вместе с ней. Гарри вляпался по уши.

— Он это как-то объяснил?

— Да. Он говорит, что написал эту книгу для нее. Что она вечно рылась в его вещах и иногда брала отдельные листы почитать. Говорит, что за несколько дней до исчезновения унесла всю рукопись.

— Что? — вскричал я. — Он написал эту книжку для нее?

— Да. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы это просочилось. Сами понимаете, какой выйдет скандал, если СМИ узнают, что одна из самых продаваемых книг в Америке за последние полвека — не просто рассказ об истории любви, как все думали, а плод подпольной любовной связи тридцатичетырехлетнего мужика и пятнадцатилетней девочки…

— Как вы думаете, его нельзя выпустить под поручительство?

— Под поручительство? Вы не поняли, насколько все серьезно, Маркус: когда за преступление полагается смертная казнь, под поручительство не выпускают. Гарри грозит смертельный укол. Дней через десять он предстанет перед Большим жюри, которое примет решение о привлечении к ответственности и о рассмотрении дела в суде. Обычно это простая формальность, процесс, безусловно, будет. Через полгода, может, через год.

— А до тех пор?

— Он должен сидеть в тюрьме.

— Но если он невиновен?

— Таков закон. Повторяю: положение очень серьезное. Его обвиняют в убийстве двух человек.

Я рухнул на тахту. Мне надо было поговорить с Гарри.

— Скажите ему, чтобы он мне позвонил! — воззвал я к Роту. — Это очень важно!

— Я оставлю ему сообщение…

— Скажите, что мне обязательно надо с ним поговорить и что я жду его звонка!

Повесив трубку, я тут же достал с книжной полки «Истоки зла» с дарственной надписью учителя на титульном листе:

Маркусу, самому блестящему моему ученику, с самыми дружескими чувствами.

Г. Л. Квеберт, май 1999 г.

Я вновь погрузился в чтение книги, которую не открывал уже много лет. Это был роман о любви, повествование в нем чередовалось с эпистолярными фрагментами; история мужчины и женщины, которые любят друг друга, но не имеют права друг друга любить. Значит, он написал ее для этой загадочной девушки, о которой я пока ничего не знал. Глубокой ночью, дочитав книгу до конца, я надолго задумался о ее названии. И в первый раз спросил себя, что оно значит: почему «Истоки зла»? Какое зло имел в виду Гарри?

* * *

Прошло три дня; результаты анализа ДНК и слепок зубов подтвердили: скелет, найденный в Гусиной бухте, действительно принадлежит Ноле Келлерган. Изучение останков позволило установить, что речь идет о ребенке приблизительно пятнадцати лет; таким образом, смерть Нолы примерно совпадала с моментом ее исчезновения. А главное, трещина в затылочной кости позволяла даже по прошествии более чем тридцати лет с уверенностью утверждать, что жертва умерла как минимум от одного нанесенного ей удара: Нола Келлерган была забита до смерти.

Никаких вестей от Гарри не было. Я пытался связаться с ним через полицию штата, через тюрьму и снова через Рота, но безуспешно. Я ходил кругами по квартире, меня терзали тысячи вопросов, мне не давал покоя его загадочный звонок. В воскресенье вечером я не выдержал: мне ничего не оставалось, как поехать в Нью-Гэмпшир и посмотреть, что там происходит.

Ранним утром в понедельник, 16 июня 2008 года, я запихнул чемоданы в багажник своего «рейнджровера» и выехал из Манхэттена по Франклин-Рузвельт-драйв, идущей вдоль Ист-Ривер. Мимо меня проплывал Нью-Йорк — Бронкс, Гарлем; наконец я свернул на шоссе I-95 и поехал на север. И только когда забрался достаточно далеко в глубь штата Нью-Йорк, чтобы уже никто не смог убедить меня отступиться и благоразумно вернуться домой, предупредил родителей, что еду в Нью-Гэмпшир. Мать заявила, что я сошел с ума:

— Что ты творишь, Марки? Ты собрался защищать этого варвара и преступника?

— Он не преступник, мама. Он мой друг.

— Хорошенькое дело, твои друзья — преступники! Папа тут рядом, он говорит, что ты убегаешь из Нью-Йорка из-за книжных дел.

— Я не убегаю.

— Значит, ты убегаешь из-за женщины?

— Я же сказал: я не убегаю. У меня сейчас нет подружки.

— Когда наконец у тебя будет подружка? Я все думаю об этой Наталье, которую ты к нам приводил в прошлом году. Очень симпатичная шикса. Почему бы тебе ей не позвонить?

— Ты ее терпеть не могла.

— А почему ты больше не пишешь книжек? Когда ты был великим писателем, тебя все любили.

— Я и сейчас писатель.

— Возвращайся домой. Я тебе сделаю отличных хот-догов и горячий яблочный пирог с шариком ванильного мороженого, чтобы ты его на нем растопил.

— Мама, мне тридцать лет, я сам себе могу наделать хот-догов, если захочу.

— Представляешь, твоему отцу больше нельзя хот-догов. Так доктор сказал. (Я услышал, как отец в глубине комнаты заныл, что иногда все-таки можно, а мать несколько раз повторила: «Все, с хот-догами и всей этой дрянью покончено. Доктор сказал, что ты все себе засорил!») Марки, дорогой! Папа говорит, тебе надо написать книгу о Квеберте. Тогда ты сможешь начать все заново. Раз все вокруг говорят про Квеберта, все будут говорить про твою книгу. Почему ты больше не приходишь к нам обедать, Марки? Ты так давно у нас не был. Ням-ням, славный яблочный пирог!

Я почти проехал Коннектикут, когда мне в голову пришла не лучшая мысль выключить на время CD с оперой и послушать новости по радио; оказалось, что из-за утечки информации в полиции СМИ узнали о рукописи «Истоков зла», найденной вместе с останками Нолы Келлерган, и о признании Гарри в том, что связь с ней стала для него источником вдохновения. За утро эта новая сенсация уже успела облететь всю страну. На АЗС сразу за Нью-Хейвеном я, залив полный бак, обнаружил, что заправщик прилип к экрану телевизора, где снова и снова повторяли это сообщение. Я уселся с ним рядом и попросил прибавить звук; взглянув на мое убитое лицо, он спросил:

— Вы чего, не в курсе? Все уж сколько часов только об этом и твердят. Вы-то где были? На Марсе?

— В машине.

— Ха, у вас что, радио нет?

— Я слушал оперу. Хотел развеяться.

Он с минуту разглядывал меня.

— Я вас вроде знаю, нет?

— Нет.

— А по-моему, знаю…

— У меня очень заурядное лицо.

— Нет, я вас точно где-то видел… Вы с телевидения, ага? Актер?

— Нет.

— А чем занимаетесь?

— Я писатель.

— Ах вот оно что! Тут в прошлом году ваша книжка продавалась. И личность ваша на обложке была, прекрасно помню!

Он запетлял между стеллажами в поисках книги, которой там, естественно, больше не было. Наконец он откопал одну на складе и с торжествующим видом вернулся к стойке:

— Вот, это же вы! Глядите, ваша книга. И имя ваше написано, Маркус Гольдман.

— Пускай так.

— Ну? Что новенького, мистер Гольдман?

— Честно говоря, ничего особенного.

— А куда путь держите, позвольте спросить?

— В Нью-Гэмпшир.

— Шикарное местечко. Особенно летом. Вы туда зачем? На рыбалку?

— Да.

— А кого словить хотите? Там кое-где такие черные окуни водятся — охренеть.

— Да, похоже, словлю одну мороку. Я к другу, у него неприятности. Очень крупные неприятности.

— Э, да уж небось не такие крупные, как у Гарри Квеберта!

Он расхохотался, с жаром пожал мне руку — потому что «нечасто тут встретишь знаменитостей» — и угостил кофе на дорожку.

В общественном мнении царило смятение: мало того что наличие рукописи среди останков Нолы означало окончательный приговор Гарри; в первую очередь глубочайшую неловкость вызвало известие о том, что книга родилась из любовной связи с девочкой пятнадцати лет. И как теперь к этой книге относиться? Неужели вся Америка, возведя Гарри в разряд литературных звезд, оказала поддержку маньяку? В общей атмосфере скандала журналисты, со своей стороны, выдвигали разные гипотезы о том, что могло заставить Гарри убить Нолу Келлерган. Может, она угрожала разоблачить их связь? Или хотела порвать с ним и он потерял голову? Все эти вопросы помимо воли теснились в моем мозгу все время, пока я ехал в Нью-Гэмпшир. Я изо всех сил пытался отвлечься, выключал радио и пускал оперу, но любая мелодия наводила меня на мысли о Гарри, а едва я вспоминал Гарри, я вспоминал и девочку, тридцать лет пролежавшую под землей рядом с домом, где, как мне всегда казалось, я провел прекраснейшие годы своей жизни.

Пять часов спустя я наконец добрался до Гусиной бухты. Ехал я туда, не задумываясь, почему, собственно, туда, а не в Конкорд встретиться с Гарри и Ротом? На обочине шоссе 1 стояли в ряд фургоны спутникового телевидения, а у съезда на гравийную дорожку, ведущую к дому, толклись журналисты, ожидая прямого включения на своих каналах. Не успел я свернуть, как все они ринулись к моей машине и окружили ее, перекрыв проезд, чтобы посмотреть, кто приехал. Один из них, узнав меня, завопил: «Э, да это тот писатель, это Маркус Гольдман!» Весь рой возбудился еще больше, в стекла машины влипли объективы телекамер и фотоаппаратов, репортеры, перекрикивая друг друга, засыпали меня ворохом вопросов: «Считаете ли вы, что Гарри Квеберт убил эту девушку?», «Знали ли вы, что он написал „Истоки зла“ для нее?», «Следует ли изъять эту книгу из продажи?». Я не желал делать никаких заявлений, не опускал стекол и не снимал темных очков. Местным полицейским, регулировавшим потоки журналистов и зевак, удалось расчистить мне путь, и я скрылся за кустами ежевики и огромными соснами, что обрамляли дорожку. Кто-то из журналистов кричал мне вслед: «Мистер Гольдман, зачем вы приехали в Аврору? Что вы делаете в доме Гарри Квеберта? Мистер Гольдман, почему вы здесь?»

Почему я здесь? Потому что это Гарри. Потому что он, наверное, мой лучший друг. Как ни странно — я сам осознал это только сейчас, — Гарри был самым моим дорогим другом. В школьные и университетские годы у меня не получалось заводить близких друзей из числа сверстников, друзей на всю жизнь. В моей жизни был один Гарри, и, удивительное дело, меня нисколько не волновало, виновен он в том, в чем его обвиняют, или нет: ответ на этот вопрос никак не затрагивал тех глубоких дружеских чувств, какие я к нему питал. Странное ощущение: думаю, я предпочел бы ненавидеть его, плюнуть ему в лицо вместе со всей страной; так было бы проще. Но это дело существовало отдельно от моих чувств. В крайнем случае я попросту говорил себе: он человек, а у каждого человека есть свой демон. У всех есть свои демоны. Вопрос только в том, до каких пределов с ними можно мириться.

Я поставил машину на гравийной парковке, рядом с крыльцом. Его красный «корвет» был на месте, перед маленькой пристройкой, служившей гаражом, как всегда. Как будто хозяин дома и все хорошо. Я хотел войти в дом, но он оказался заперт. В первый раз на моей памяти эта дверь не открылась передо мной. Я обошел дом; мне не встретилось ни одного полицейского, но весь участок за домом был обнесен заградительными лентами. Я всмотрелся в обширное огороженное пространство, протянувшееся до самой опушки леса. Издалека угадывались очертания зияющего кратера, свидетельство усердных полицейских раскопок, а прямо рядом с ним засыхали всеми забытые гортензии.

Наверно, я проторчал так битый час, потому что вскоре сзади послышался звук подъезжающей машины. Из Конкорда приехал Рот: увидел меня по телевидению и сразу примчался сюда. Первыми его словами было:

— Явились все-таки?

— Да. А почему такой вопрос?

— Гарри сказал, что вы приедете. Сказал, что вы чертовски упрямый осел и скоро явитесь сюда, будете совать нос в его дело.

— Гарри хорошо меня знает.

Рот порылся в кармане пиджака и извлек оттуда клочок бумаги:

— Это от него.

Я развернул листок. Это была записка.

Дорогой мой Маркус!

Если Вы читаете эти строки, значит, Вы приехали в Нью-Гэмпшир узнать, как дела у старого друга.

Вы храбрый малый; никогда в этом не сомневался. Клянусь, я не виновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Тем не менее, думаю, мне придется некоторое время просидеть в тюрьме, а у Вас есть чем заняться, кроме как мной. Займитесь своей карьерой, займитесь романом, который Вам надо к концу месяца сдать издателю. Ваша карьера для меня важнее. Не тратьте на меня время.

Ваш Гарри.

P. S. Если Вам вдруг все-таки захочется немножко пожить в Нью-Гэмпшире или время от времени наезжать сюда, то Вы знаете: Гусиная бухта Ваш дом. Можете жить здесь, сколько хотите. Прошу Вас только об одном одолжении: кормите чаек. Кладите хлеб на террасу. Кормите чаек, это важно.

— Поддержите его, — сказал Рот. — Вы нужны Квеберту.

Я кивнул.

— Как для него все складывается?

— Плохо. Видели новости? Про книжку всем все известно. Это катастрофа. Чем больше я узнаю, тем чаще задаюсь вопросом, как мне его защищать.

— Откуда утечка?

— По моим представлениям, прямо из кабинета прокурора. Они хотят еще сильнее надавить на Гарри, облить его грязью в глазах общественного мнения. Им нужно чистосердечное признание, они знают, что в деле тридцатилетней давности признание — штука первостатейная.

— Когда я могу с ним встретиться?

— Уже завтра утром. Тюрьма штата находится на выезде из Конкорда. Где вы остановитесь?

— Здесь, если можно.

Он поморщился:

— Сомневаюсь. Полиция обыскала дом. Это место преступления.

— Разве место преступления не там, где яма? — спросил я.

Рот обследовал входную дверь, потом быстро обошел дом и, улыбаясь, вернулся ко мне.

— Из вас бы вышел неплохой адвокат, Гольдман. Дом не опечатан.

— Значит, я имею право здесь поселиться?

— Значит, вам не запрещено здесь поселиться.

— Я, кажется, не совсем понял.

— В этом прелесть американского права, Гольдман: если закона нет, вы его сами придумываете. А если к вам посмеют прикопаться, идите в суд, он признает вашу правоту и вынесет решение имени вас: Гольдман против штата Нью-Гэмпшир. Знаете, почему в этой стране вам сразу после ареста обязаны зачитать ваши права? Потому что в шестидесятых годах некий Эрнесто Миранда был осужден за изнасилование на основании собственных показаний. Так вот его адвокат, представьте, решил, что это несправедливо, ибо милейший Миранда в школе не засиделся и не знал, что Билль о правах позволяет ему не свидетельствовать против себя. Этот самый адвокат поднял шум, обратился в верховный суд, и все такое — и, представьте себе, выиграл, козел! Признания недействительны, решение «Миранда против штата Аризона» увенчано лаврами, и теперь любой коп, засадивший вас за решетку, должен бубнить: «Вы имеете право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, ваш адвокат может присутствовать при допросе, если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством». Короче, всем этим дурацким ля-ля тополя, какое все время слышишь в кино, мы обязаны другу Эрнесто! Мораль: правосудие в Америке, Гольдман, — это коллективная работа, в ней может участвовать каждый. Так что забирайте себе это местечко, ничто вам не мешает, а если полиция обнаглеет и начнет цепляться, грозите судом, возмещением громадного ущерба и убытков. Они этого пугаются. Зато вот ключей от дома у меня нет.

Я достал из кармана связку:

— Гарри мне дал в свое время.

— Гольдман, да вы волшебник! Только заклинаю, не заходите за полицейские ограждения: у нас будут проблемы.

— Договорились. Кстати, Бенджамин, обыск дома что-нибудь дал?

— Ничего. Полиция ничего не нашла. Потому-то его и не опечатали.

Рот уехал, а я вошел в огромный пустой дом. Запер дверь изнутри и направился прямиком в кабинет, на поиски пресловутой шкатулки. Но ее там больше не было. Куда Гарри мог ее деть? Мне непременно хотелось ее добыть, я обшарил все книжные полки в кабинете и в гостиной, но тщетно. Тогда я решил тщательно осмотреть каждую комнату, поискать хоть какую-нибудь мелочь, которая помогла бы понять, что произошло здесь в 1975 году. Неужели в одной из этих комнат была убита Нола Келлерган?

В конце концов я нашел несколько альбомов с фотографиями, которые прежде никогда не видел или не замечал. Открыв наугад один из них, я обнаружил наши с Гарри снимки времен университета. В аудиториях, в зале для бокса, в университетском парке, в кафешке, где мы часто встречались. Там были даже фото с моего вручения диплома. В другом альбоме хранились вырезки из газет и журналов, посвященные мне и моей книге. Отдельные фрагменты были подчеркнуты или обведены красным карандашом; только теперь я понял, что Гарри всегда самым пристальным образом следил за моей жизнью и благоговейно хранил все свидетельства, имевшие ко мне хотя бы отдаленное отношение. Я нашел даже вырезку из газеты Монтклера полуторагодичной давности с описанием церемонии, устроенной в мою честь в Фелтоновской школе. Где он раздобыл эту статью? Я прекрасно помнил тот день. Незадолго до Рождества 2006 года продажи моего первого романа превысили миллион экземпляров, и директор школы, где я получил среднее образование, воодушевившись моим бурным успехом, решил воздать мне должное.

Помпезное чествование состоялось субботним вечером в актовом зале школы, куда собрали избранных учеников, выпускников и нескольких местных журналистов. Весь этот бомонд теснился на раскладных стульях перед огромным занавесом; после торжественной речи директора занавес упал, открыв большой стеклянный шкаф с надписью: «В честь Маркуса П. Гольдмана по прозвищу Великолепный, учившегося в этой школе в 1994–1998 гг.» За стеклом красовался экземпляр моего романа, мои старые табели с оценками, несколько фотографий, моя майка игрока в лакросс и майка команды бегунов.

Я перечитал статью с улыбкой. Мое пребывание в Фелтоне, маленьком, очень спокойном учебном заведении в северной части Монтклера, настолько врезалось в память однокашникам и учителям, что они прозвали меня Великолепным. Но в тот декабрьский день 2006 года никто из аплодировавших витрине моей славы не знал, что признанной звездой Фелтона на четыре долгих прекрасных года я стал лишь благодаря череде сперва случайных, а затем умело подстроенных недоразумений.

Эпопея Великолепного началась одновременно с первым учебным годом: мне предстояло выбрать вид спорта, которым я стану заниматься. Я решил, что это будет либо футбол, либо баскетбол, но число мест в обеих командах было ограниченно, а я, на свою беду, в день записи явился в нужный кабинет слишком поздно.

— Я уже закрылась, — заявила мне толстая дама, отвечавшая за регистрацию. — Приходите на следующий год.

— Мэм, пожалуйста, — взмолился я, — мне обязательно надо записаться на какой-нибудь вид спорта, а то меня выгонят.

— Фамилия? — вздохнула она.

— Гольдман. Маркус Гольдман.

— Какой вид?

— Футбол. Или баскет.

— Мест нет. Остались команды либо акробатического танца, либо лакросса.

Лакросс или акробатический танец. Хрен редьки не слаще. Я знал, что если попаду в танцевальную команду, надо мной будут смеяться, и выбрал лакросс. Но в Фелтоне уже лет двадцать не было хорошей команды по лакроссу, никто из учеников не хотел туда идти, и теперь она состояла из тех, кого выгнали отовсюду или кто опоздал на запись. Так я оказался в ущербной, никчемной и неумелой команде, которой, однако, предстояло покрыть меня славой. В надежде перейти со временем в футбол я решил добиваться спортивных достижений, чтобы меня заметили, и тренировался с таким невиданным усердием, что через две недели наш тренер усмотрел во мне звезду, которую ждал всегда. Меня немедленно сделали капитаном и без каких-либо особых усилий с моей стороны сочли лучшим игроком в лакросс за всю историю школы. Я легко побил рекорд по голам двадцатилетней давности — совершенно убогий — и за подобную доблесть попал на школьную Доску почета, чего еще ни разу не случалось с первогодком. Это, разумеется, впечатлило однокашников и привлекло ко мне внимание учителей. Из этого опыта я вынес одно: чтобы стать великолепным, достаточно пускать пыль в глаза другим; в конечном счете все дело в штукарстве.

Я быстро втянулся в игру. Естественно, вопрос об уходе из команды по лакроссу для меня больше не стоял: отныне мной владела одна-единственная мысль — во что бы то ни стало быть лучшим, любой ценой обратить на себя внимание. Был, к примеру, общий конкурс личных научных проектов, в нем победила сверходаренная мелкая стерва по имени Салли, а я оказался на шестнадцатом месте. Во время вручения премии в актовом зале я ухитрился взять слово и сочинил историю о том, как все выходные напролет добровольно занимался с умственно отсталыми детьми, что сильно помешало моей работе над проектом; а в конце произнес со слезами на глазах: «Мне безразличны любые первые премии, если я могу принести крупицу счастья моим маленьким трисомным[331] друзьям». Все были явно взволнованы; я сумел затмить Салли в глазах учителей, товарищей и самой Салли, у которой оказался братик с тяжелой инвалидностью (этого я не знал) и которая отказалась от премии, потребовав, чтобы ее вручили мне. После этого эпизода мое имя появилось на Доске почета — которую я, вполне сознавая свое самозванство, называл про себя «Доской бесчестья», — в рубриках «спорт», «наука» и «приз лучшему товарищу». Но остановиться я не мог, я был как одержимый. Неделю спустя я побил рекорд продажи билетов вещевой лотереи, купив их сам у себя на деньги, накопленные за два последних лета, когда убирал лужайки вокруг городского бассейна. Большего и не требовалось: вскоре вся школа стала говорить, что Маркус Гольдман — человек высшей пробы. В итоге ученики и учителя наградили меня прозвищем Великолепный, словно заводским клеймом, гарантией абсолютного успеха, а моя скромная слава прокатилась по всему нашему кварталу в Монтклере, преисполнив родителей невероятной гордости.

Заработанная таким сомнительным способом репутация побудила меня заняться благородным искусством бокса. Я всегда питал слабость к боксу и всегда был неплохим бойцом, но, тайно отправляясь на тренировки в один бруклинский клуб, в часе езды на поезде, где меня никто не знал, где не существовало Великолепного, я искал другого: права быть уязвимым, права уступить победу более сильному, права потерять лицо. Это был единственный способ сбежать подальше от созданного мною пугала совершенства — в зале для бокса Великолепный мог потерпеть поражение, мог быть плохим. Здесь мог существовать Маркус. Ибо мало-помалу моя навязчивая идея стать абсолютным номером один превзошла все мыслимые пределы: чем больше я выигрывал, тем больше боялся проиграть.

На третьем году моего обучения директору из-за сокращения бюджета пришлось распустить команду по лакроссу: она обходилась школе слишком дорого, а не приносила почти ничего. И значит, мне, к великому моему горю, нужно было выбирать новый вид спорта; конечно, футбольная и баскетбольная команды строили мне глазки, но я знал, что, попав в одну из них, столкнусь с куда более одаренными и целеустремленными игроками, чем мои товарищи по лакроссу. Я рисковал оказаться на вторых ролях, снова стать никем или, хуже того, оскандалиться: что будут говорить, если Маркус Гольдман по прозвищу Великолепный, бывший капитан команды по лакроссу, побивший рекорд по числу забитых мячей за двадцать лет, вдруг окажется мазилой на футбольном поле? Две недели я жил в тоске и тревоге — пока не услышал о всеми забытой команде по бегу, состоявшей из двух коротконогих толстяков и одного тощего задохлика. Оказалось к тому же, что это единственный вид спорта, в котором Фелтон никогда не состязался с другими школами: здесь я мог быть уверен, что мне не придется тягаться ни с кем, кто мог бы представлять для меня опасность. В общем, я с большим облегчением и без колебаний записался в фелтоновскую команду по бегу и на первой же тренировке, под влюбленными взорами директора и нескольких девиц из группы поддержки, побил рекорд скорости моих незлобивых товарищей.

И все бы прекрасно обошлось, если бы не директор, которому пришла в голову несуразная мысль устроить большие соревнования по бегу между учебными заведениями округа, дабы поправить положение школы: прельстившись моими результатами, он не сомневался, что Великолепный играючи одержит победу. При этом известии меня охватила паника; я без устали тренировался целый месяц, но знал, что против бегунов из других школ, поднаторевших в соревнованиях, у меня нет никаких шансов. Я был лишь картонным фасадом; меня поднимут на смех, и в придачу на своей же территории.

В день забега болеть за меня собрался весь Фелтон да еще половина нашего квартала. Прозвучал стартовый выстрел — и, как я и боялся, меня немедленно обогнали все остальные бегуны. Настал решающий момент; на кону стояла моя репутация. Забег был на шесть миль, двадцать пять кругов по стадиону. Двадцать пять унижений. Я финиширую последним, поверженный и обесчещенный. Победитель, быть может, обойдет меня на целый круг. Надо было любой ценой спасать Великолепного. Я собрал все силы, всю свою энергию и, выдав в отчаянном порыве безумный спринт, под восторженные вопли толпы возглавил забег. Теперь, пока я был первым, пора было воплощать разработанный мной иезуитский план: чувствуя, что силы мои на исходе, я сделал вид, будто споткнулся, и полетел на землю — со всеми положенными кульбитами, воплями на публику и криками толпы; в итоге это стоило мне сломанной ноги, что, конечно, предусмотрено не было, зато спасло величие моего имени — ценой операции и двухнедельного лежания в больнице. А на следующей неделе после происшествия школьная газета писала обо мне:

Во время этого легендарного забега Маркус Гольдман по прозвищу Великолепный, далеко оторвавшийся от соперников и готовый одержать сокрушительную победу, пал жертвой дурного качества беговой дорожки: он неудачно упал и сломал ногу.

Таков был конец моей карьеры бегуна и спортсмена вообще: по причине тяжелой травмы меня освободили от занятий спортом до самого окончания школы. За свою самоотверженность и героизм я был удостоен таблички с моим именем в витрине почета, где уже красовалась моя майка бегуна. А директор, кляня дурное качество спортивных сооружений Фелтона, затеял дорогостоящие работы по замене всего покрытия беговой дорожки на стадионе; средства он черпал из бюджета внеклассной работы, и ученики всех классов на весь следующий год лишились каких-либо мероприятий.

По окончании школы мне, со всем моим ворохом отличных оценок, грамот и рекомендаций, предстоял роковой выбор: выбор университета. И когда однажды вечером, лежа на кровати в своей комнате, я разложил перед собой три пригласительных письма — одно из Гарварда, другое из Йеля, а третье из Берроуза, маленького, никому не ведомого университета в Массачусетсе, сомнений у меня не было: я хочу в Берроуз. В крупном университете мне грозила опасность потерять ярлык Великолепного. Отправиться в Гарвард или Йель значило задрать планку слишком высоко: у меня не было ни малейшего желания сталкиваться с неугомонной элитой, явившейся со всех концов страны и готовой поселиться на всех досках почета. Доски почета Берроуза представлялись мне куда более доступными. Великолепному вовсе не хотелось осрамиться. Великолепный желал остаться Великолепным. Берроуз подходил для этого идеально: скромный кампус, где я, бесспорно, буду блистать. Мне не составило труда убедить родителей, что факультет литературы в Берроузе во всех отношениях лучше, чем в Гарварде и Йеле, — и осенью 1998 года я перебрался из Монтклера в маленький промышленный городок в Массачусетсе, где мне предстояло встретиться с Гарри Квебертом.

Под вечер, когда я все еще сидел на террасе, разглядывая альбомы с фотографиями и погружаясь в воспоминания, мне позвонил ошарашенный Дуглас:

— Маркус, дьявол тебя раздери! В голове не укладывается! Ты уехал в Нью-Гэмпшир и даже меня не предупредил! Мне звонят журналисты, спрашивают, что ты там делаешь, а я не в курсе. Пришлось включить телевизор, чтобы что-то узнать. Возвращайся в Нью-Йорк. Вернись, пока не поздно. Эта история — совершенно не твоего ума дело! Прямо завтра на рассвете выбирайся из этой дыры и возвращайся в Нью-Йорк. У Квеберта отличный адвокат. Пускай он делает свою работу, а ты займись своей книгой. Тебе через две недели рукопись сдавать Барнаски!

— Гарри нужно, чтобы рядом был друг, — ответил я.

Повисла пауза, а потом Дуглас прошептал — так, словно только сейчас осознал то, чего не мог понять долгие месяцы:

— У тебя нет книги, да? Две недели до срока, а ты, блин, не удосужился написать эту долбаную книгу! Так, Марк? Ты собрался другу помогать или ты из Нью-Йорка сбежал?

— Заткнись, Дуг.

Снова повисла долгая пауза.

— Марк, скажи, что у тебя есть идея. Скажи мне, что у тебя есть план и есть веская причина отправиться в Нью-Гэмпшир.

— Веская причина? А дружба — этого мало?

— Да блин, чем ты ему таким обязан, этому Гарри, чтобы туда ехать?

— Всем, абсолютно всем.

— То есть как это — всем?

— Дуглас, это сложно.

— Черт, Маркус, что ты хочешь сказать?

— Дуг, в моей жизни был эпизод, о котором я никогда тебе не рассказывал… После школьных лет я бы точно пошел по дурной дорожке. А потом я встретил Гарри… В каком-то смысле он спас мне жизнь. Я перед ним в долгу… Без него я бы никогда не стал писателем, тем, кем я стал. Это случилось в Берроузе, штат Массачусетс, в 1998 году. Я обязан ему всем.

29. Можно ли влюбиться в пятнадцатилетнюю девочку?

— Мне бы хотелось научить вас писать, Маркус, не затем, чтобы вы просто умели писать, но чтобы вы стали писателем. Потому что писать книги — это пустяки: писать все умеют, но не все при этом писатели.

— А как человек узнает, что он писатель, Гарри?

— Никто не знает, что он писатель. Ему об этом говорят другие.

Все, кто помнит Нолу, скажут, что она была чудесная девушка. Из тех, что надолго врезаются в память: нежная и предупредительная, лучезарная и одаренная во всем. В ней, казалось, обитала та упоительная радость жизни, какая способна озарить самый хмурый дождливый день. По субботам она подрабатывала официанткой в «Кларксе»; кружила между столиками в порхающем облаке светлых вьющихся волос. Всегда находила приветливое словечко для каждого клиента. Посетители не сводили с нее глаз. Нола — это был целый мир.

Единственная дочь Дэвида и Луизы Келлерган, южан-евангелистов, родилась 12 апреля 1960 года в Джексоне, штат Алабама, откуда были родом ее родители. Семейство Келлерган обосновалось в Авроре осенью 1969 года: отец Нолы получил место пастора в приходе Сент-Джеймс, главной общине Авроры, в то время весьма многочисленной и постоянно пополнявшейся. Церковь Сент-Джеймс, внушительное дощатое здание, стояла у южного въезда в город; сейчас от нее ничего не осталось: общине Авроры пришлось слиться с общиной Монберри из-за финансовых трудностей и малого числа прихожан. Теперь на этом месте ресторан «Макдоналдс». С самого приезда Келлерганы поселились на Террас-авеню, 245, в симпатичном одноэтажном доме, принадлежащем приходу: скорее всего, именно через окно своей комнаты шесть лет спустя, 30 августа 1975 года, Нола ушла и растворилась в пространстве.

Всеми этими описаниями встретили меня завсегдатаи «Кларкса», куда я отправился наутро после приезда в Аврору. Проснулся я внезапно, на рассвете, от мучительно неприятного чувства, что на самом деле сам не знаю, зачем я здесь. Совершив пробежку по пляжу, я покормил чаек — и тут же спросил себя, вправду ли добрался до самого Нью-Гэмпшира только ради того, чтобы побросать хлеба морским птицам. Встретиться в Конкорде с Бенджамином Ротом, чтобы навестить Гарри, я должен был только в одиннадцать; оставаться одному не хотелось, и я решил пока сходить в «Кларкс» поесть оладий. Когда я в студенческие годы гостил у Гарри, он имел обыкновение таскать меня туда на рассвете. Будил еще до зари — безжалостно тряс со словами, что пора надевать спортивный костюм. Потом мы спускались на берег океана пробежаться и позаниматься боксом. Если он слегка уставал, то начинал изображать тренера: останавливался, якобы затем, чтобы поправлять мои удары и стойки, но я знал, что главным образом ему просто надо отдышаться. Так, за упражнениями и пробежками, мы одолевали по пляжу несколько миль, отделявших Гусиную бухту от Авроры. Затем поднимались по скалам Гранд-Бич и шли по спящему городу. На главной улице, погруженной в темноту, издалека виднелся яркий свет, лившийся из витрины забегаловки — единственного заведения, открытого в такую рань. Внутри царил полный покой; редкие посетители, дальнобойщики и коммивояжеры, молча поглощали свой завтрак. Где-то в глубине говорило радио, неизменно включенное на новостном канале, но звук был слишком тихий, и слова диктора не всегда можно было разобрать. Если утро выдавалось жарким, под потолком с металлическим скрежетом крутился вентилятор, и вокруг ламп плясали пылинки. Мы усаживались за столик номер 17, и Дженни сразу приносила нам кофе. Мне она всегда улыбалась нежно, почти по-матерински. Говорила: «Бедный Маркус, он тебя заставляет вставать ни свет ни заря, да? Вечно он так, сколько его знаю». И мы смеялись.

Но сегодня, 17 июня 2008 года, несмотря на ранний час, в «Кларксе» уже царило необычайное оживление. Все только и говорили, что об этом деле, и едва я успел войти, как меня обступили знакомые из числа завсегдатаев: все хотели знать, правда ли это, была ли у Гарри связь с Нолой и убил ли он ее и Дебору Купер. Я уклонился от ответа и уселся за 17-й столик, он оставался свободным. И обнаружил, что таблички в честь Гарри больше нет: только две дырочки от шурупов в деревянной столешнице да выцветший лак на месте металлической пластины.

Дженни принесла мне кофе и приветливо поздоровалась. Вид у нее был грустный.

— Ты переехал к Гарри? — спросила она.

— Конечно. Ты сняла табличку?

— Да.

— Почему?

— Он написал книгу для этой девчонки, Маркус. Для пятнадцатилетней девчонки. Я не могу оставить табличку. Это не любовь, это мерзость.

— Думаю, все не так просто, — ответил я.

— А я думаю, что нечего тебе лезть в это дело, Маркус. Лучше бы ты вернулся в Нью-Йорк, подальше от всего этого.

Я заказал ей оладьи и сосиски. На столе валялся заляпанный жиром номер Aurora Star. На первой странице поместили громадную фотографию Гарри времен его славы: представительный вид, глубокий, уверенный в себе взгляд. А сразу под ней — снимок из Дворца правосудия в Конкорде: Гарри входит в зал заседаний, в наручниках, опустившийся, осунувшийся, с всклокоченными волосами и перевернутым лицом. Овальные портреты Нолы и Деборы Купер. И заголовок: «Что совершил Гарри Квеберт?»

Вскоре после меня пришел Эрни Пинкас и сел ко мне за столик с чашкой кофе.

— Видел тебя по телевизору вчера вечером, — сказал он. — Ты перебрался сюда?

— Да, наверно.

— Чего ради?

— Сам не знаю. Ради Гарри.

— Он ведь невиновен, да? Не могу поверить, чтобы он такое сотворил… Нелепость какая-то.

— Я уже ничего не знаю, Эрни.

По моей просьбе Эрни рассказал, как несколько дней назад полиция обнаружила останки Нолы, зарытые в Гусиной бухте на метровой глубине. В тот четверг жителей Авроры взбудоражили сирены полицейских машин, съехавшихся со всего округа: тут были и машины дорожной полиции, и авто уголовной полиции без опознавательных знаков, и даже передвижная лаборатория.

— Когда выяснилось, что это, вероятно, останки Нолы Келлерган, все были просто в шоке! — объяснял Пинкас. — Никто не мог поверить, что все это время она была прямо тут, у нас на глазах. Я имею в виду, сколько раз я приходил к Гарри, на эту самую террасу, выпить стаканчик виски… Чуть ли не рядом с ней… Скажи, Маркус, он правда написал ту книгу для нее? Не могу поверить, что у них был роман… А ты что-нибудь про это знал?

Вместо ответа я стал изо всех сил размешивать кофе, устроив в чашке водоворот, и сказал только:

— Тут сам черт ногу сломит, Эрни.

Немного погодя к нашему столику подсел Тревис Доун, шеф полиции Авроры и в придачу муж Дженни. Он был из числа самых давних моих здешних знакомых: седеющий шестидесятилетний добряк, этакий беззлобный деревенский коп, которого уже давно никто не боится.

— Мне очень жаль, сынок, — произнес он, поздоровавшись.

— Жаль чего?

— Да я об этой истории, что свалилась тебе на голову. Вы очень близки с Гарри, я знаю. Нелегко тебе, должно быть.

Тревис оказался первым человеком, который подумал и о моих чувствах. Кивнув, я спросил:

— Почему за все время, что я здесь бываю, я ни разу не слышал о Ноле Келлерган?

— Потому что, пока не нашли ее тело в Гусиной бухте, это была старая история. О таких историях вспоминать не любят.

— Тревис, что произошло 30 августа 1975 года? И что случилось с этой Деборой Купер?

— Скверное дело, Маркус. Очень скверное. И я оказался на первых ролях, потому что в тот день было мое дежурство. Я тогда был простым полицейским. Именно я принял тот звонок… Дебора Купер, симпатичная старушка, после смерти мужа жила одна в уединенном домике на опушке леса Сайд-Крик. Знаешь, где Сайд-Крик? Это там, где начинается тот большущий лес, в двух милях за Гусиной бухтой. Прекрасно помню мамашу Купер: она постоянно звонила. Особенно по ночам, говорила, что вокруг дома какой-то подозрительный шум. Страшно ей было в своей здоровой хибаре у самого леса, вот и хотела, чтобы кто-нибудь ее время от времени развлек. Всякий раз извинялась за беспокойство и угощала полицейских, которые к ней ездили, пирожками и кофе. А назавтра приходила в участок и приносила какой-нибудь гостинец. Я же говорю, милейшая старушка. Таким всегда хочется оказать услугу. Короче, этого самого 30 августа 1975 года мамаша Купер набирает телефон экстренного вызова и говорит, что видела девушку в лесу, а за ней гнался мужчина. Ну и я сразу отправился к ней. Она позвонила днем, в первый раз такое. Когда я приехал, она меня ждала у дома и сказала: «Тревис, может, вы решите, что я спятила, но на сей раз я правда видела что-то странное». Я осмотрел опушку леса, там, где она видела девушку, и нашел лоскут красной ткани. Я сразу решил, что дело серьезное, и предупредил шефа Пратта, тогдашнего шефа полиции Авроры. Он был в отпуске, но немедленно приехал. Лес-то громадный, второй человек не помешает. Вошли мы в лес, прошагали добрую милю и нашли следы крови, светлые волосы и еще обрывки красной ткани. Но задаваться вопросами оказалось некогда, потому что в эту минуту со стороны дома Деборы Купер донесся выстрел… Мы бросились туда — и нашли мамашу Купер на кухне, в луже крови. Потом мы узнали, что она еще раз звонила в полицию, сообщить, что девочка, которую видела незадолго до того, укрылась у нее.

— Девочка вернулась в дом?

— Да. Пока мы ходили по лесу, она прибежала, вся в крови, ей нужна была помощь. Но мы уже никого в доме не застали, кроме трупа мамаши Купер. Свихнуться можно.

— А девушка, это была Нола? — спросил я.

— Да. Мы это быстро поняли. Во-первых, чуть позже позвонил ее отец и сказал, что она пропала. А во-вторых, Дебора Купер сама назвала ее имя.

— И что потом?

— После второго звонка мамаши Купер сюда выехала полиция округа. Подъезжая к опушке леса Сайд-Крик, помощник шерифа заметил черный «шевроле-монте-карло», на большой скорости удалявшийся на север. Была организована погоня, но машину так и не задержали, несмотря на полицейские кордоны. Следующие недели мы искали Нолу, весь округ перевернули. Кто же мог подумать, что она в Гусиной бухте, у Гарри Квеберта? По всем признакам, она должна была быть где-то в этом лесу. Устраивали облаву за облавой, но так и не нашли ни машину, ни девочку. Если б могли, всю страну бы прочесали, но спустя три недели поиски пришлось прекратить, хоть и скрепя сердце: большие шишки в полиции штата заявили, что они обходятся слишком дорого, а уверенности, что будет толк, никакой.

— Вы кого-то подозревали тогда?

Он на секунду замялся, потом сказал:

— Официально это не говорилось, но… думали на Гарри. И причины у нас были. Я хочу сказать: он приезжает в Аврору, а через три месяца исчезает малышка Келлерган. Странное совпадение, нет? А главное, какая у него была тогда машина? Черный «шевроле-монте-карло». Но улик против него не хватало. По сути, эта рукопись — то самое доказательство, какое мы искали тридцать три года назад.

— Не думаю. Это не Гарри. И потом, зачем ему оставлять такую улику против себя вместе с телом? И зачем он послал садовников рыть землю именно там, где закопал труп? Это же ни в какие ворота не лезет.

Тревис пожал плечами:

— Поверь моему опыту старого копа: никогда не знаешь, на что способны люди. И особенно те, кого вроде бы хорошо знаешь.

С этими словами он поднялся и сердечно попрощался со мной: «Если я могу что-то для тебя сделать, скажи, не стесняйся». Пинкас, не проронивший ни звука за все время нашего разговора, недоверчиво произнес: «Надо же… Понятия не имел, что полиция подозревала Гарри…» Я ничего не ответил. Оторвал первую страницу газеты, сунул в карман и, хотя было еще рано, поехал в Конкорд.

* * *

Мужская тюрьма штата Нью-Гэмпшир расположена по адресу Норт-Стейт-стрит, 281, на севере Конкорда. Чтобы попасть туда из Авроры, нужно свернуть с шоссе 93 за торговым центром «Капитолий», потом, на углу «Холидей-Инн», на Норт-стрит, и ехать прямо минут десять. За кладбищем Блоссом-Хилл и озерцом в форме подковы возле реки дорога идет вдоль решетчатой ограды с колючей проволокой, не оставляющей сомнений в том, куда ты попал; чуть подальше висит указатель с названием тюрьмы, а за ним видны угрюмые строения из красного кирпича, обнесенные толстой стеной, и решетки главного входа. Напротив, на другой стороне улицы — дилерский центр по продаже автомобилей.

Рот ждал меня на парковке, курил дешевую сигару. Вид у него был безмятежный. Вместо приветствия он снисходительно похлопал меня по плечу, словно мы были старые друзья.

— Первый раз в тюрьме? — спросил он.

— Да.

— Постарайтесь расслабиться.

— А кто вам сказал, что я напряжен?

Он заметил стайку журналистов, поджидавших поблизости:

— Они повсюду. Главное, не реагируйте на их приставания. Это гиены, Гольдман. Они не отвяжутся, пока вы им не швырнете чего-нибудь жареного. Будьте непреклонны и храните молчание. Малейшее ваше дурно истолкованное слово может обернуться против нас и угробить мою стратегию защиты.

— И какова ваша стратегия?

Он взглянул на меня очень серьезно:

— Все отрицать.

— Все отрицать?

— Да, все. Их связь, похищение, оба убийства. Будем доказывать в суде его невиновность, я добьюсь оправдания Гарри и очень рассчитываю потребовать возмещения миллионных убытков и ущерба от штата Нью-Гэмпшир.

— А куда вы денете рукопись, найденную полицией вместе с телом? И признания Гарри, что у него была связь с Нолой?

— Рукопись ничего не доказывает! Написать не значит убить. И потом, Гарри все объяснил, и вполне вразумительно: Нола перед тем, как исчезнуть, унесла рукопись. Что до их интрижки, это просто увлечение. Ничего особо дурного. Ничего противозаконного. Прокурор ничего доказать не сможет, вот увидите.

— Я говорил с шефом полиции Авроры, Тревисом Доуном. Он утверждает, что Гарри в свое время был под подозрением.

— Хрень собачья! — Рот легко срывался на грубость, если ему противоречили.

— Судя по всему, подозреваемый водил черный «шевроле-монте-карло». По словам Тревиса, именно эта модель была тогда у Гарри.

— Хрень в квадрате! — взорвался Рот. — Но знать полезно. Хорошо поработали, Гольдман, мне такие сведения нужны. Между прочим, раз вы знакомы со всеми олухами, что живут в Авроре, порасспрашивайте-ка их, надо бы заранее знать, какими байками они собираются кормить присяжных, если их позовут свидетелями на процесс. И попробуйте выяснить, кто из них пьет горькую или бьет жену: свидетель, который пьет или бьет жену, считается не заслуживающим доверия.

— Довольно гнусные методы, вам не кажется?

— На войне как на войне, Гольдман. Буш соврал всему народу, чтобы напасть на Ирак, но это было необходимо: гляньте, Саддам получил под зад, иракцев освободили, и с тех пор мир чувствует себя намного лучше.

— Большинство американцев выступали против этой войны. Это была катастрофа.

На его лице отразилось разочарование.

— О нет! Вот так я и думал…

— Что?

— Вы будете голосовать за демократов, Гольдман?

— Естественно, я буду голосовать за демократов.

— Вот увидите, они навесят на богатеев вроде вас изумительные налоги. И тут уж поздно будет плакать. Чтобы управлять Америкой, надо иметь яйца. А у слонов яйца больше, чем у ослов, ничего не поделаешь, это генетика.

— Очень поучительно, Рот. Так или иначе, демократы уже выиграли президентскую гонку. Ваша расчудесная война оказалась достаточно непопулярной, чтобы перевесить чашу весов.

Он улыбнулся — лукаво, почти недоверчиво:

— Только не говорите мне, что вы в это верите! Женщина и черномазый, Гольдман! Женщина и черномазый! Ну вы же умный мальчик, будьте хоть немного серьезнее: кто же выберет женщину или черномазого главой страны? Напишите про это книжку. Дивный научно-фантастический роман. Что дальше-то будет? Пуэрториканка-лесбиянка или индейский вождь?

После обычных формальностей я попросил Рота ненадолго оставить нас с Гарри наедине в зале свиданий. Он сидел за пластиковым столом, осунувшийся, в арестантской робе. Когда я вошел в комнату, его лицо просветлело. Он встал, мы крепко обнялись, а потом уселись по разные стороны стола и замолчали. Наконец он произнес:

— Мне страшно, Маркус.

— Мы вытащим вас отсюда, Гарри.

— Знаете, у меня в камере телевизор. Я вижу и слышу все, что обо мне говорят. Моя песенка спета. Моей карьере конец. Жизни конец. И это только начало: по-моему, я падаю.

— Никогда не надо бояться падать, Гарри.

Он грустно улыбнулся уголком рта:

— Спасибо, что пришли.

— Мы же друзья. Я поселился в Гусиной бухте, покормил чаек.

— Знаете, если вам хочется вернуться в Нью-Йорк, я прекрасно пойму.

— Никуда я не уеду. Рот — странная птица, но, похоже, свое дело знает: он говорит, что вас оправдают. Я останусь здесь, буду вам помогать. Сделаю все, что нужно, чтобы докопаться до истины, и смою пятно с вашей чести.

— А ваш новый роман? Ведь издатель ждет его к концу месяца, разве нет?

Я опустил голову:

— Нет никакого романа. У меня больше нет идей.

— То есть как это — нет идей?

Я не ответил и, чтобы сменить тему, вытащил из кармана газетный лист, который несколькими часами раньше захватил в «Кларксе».

— Гарри, мне надо понять. Мне надо знать правду. У меня из головы не выходит ваш тогдашний звонок. Вы спрашивали себя, что сделали с Нолой…

— Я просто разволновался, Маркус. Меня только что задержали, у меня было право на один звонок, а единственным человеком, кого мне хотелось известить, были вы. Известить не о том, что меня арестовали, а о том, что она умерла. Потому что только вы знали про Нолу и мне хотелось с кем-то разделить мою печаль… Все эти годы я надеялся, что она жива, что она где-то есть. Но она умерла, навсегда… Она умерла, и я чувствовал себя за это ответственным, по самым разным причинам. Наверно, потому, что не сумел ее защитить. Но я ни разу не причинил ей зла, клянусь, я не виновен в том, в чем меня обвиняют.

— Я вам верю. Что вы сказали полиции?

— Правду. Что я невиновен. Зачем бы мне сажать цветы прямо на этом месте, а? Это же полный абсурд! Еще я сказал, что не знаю, как там оказалась эта рукопись, но что они должны знать: я написал этот роман для Нолы и о Ноле до ее исчезновения. Что мы с Нолой любили друг друга. Что летом, перед ее исчезновением, у нас был роман и я написал о нем книгу; у меня тогда было два экземпляра — оригинал, рукописный, и машинописная копия. Нолу очень интересовало то, что я делаю, она даже помогала мне переписывать набело. А машинописный вариант у меня однажды пропал. В конце августа, как раз перед тем, как пропала Нола… Я думал, она взяла его почитать, она иногда так делала. Читала мои тексты, а потом высказывала свое мнение. Разрешения она не спрашивала… Но на сей раз мне так и не удалось ее спросить, взяла она рукопись или нет, потому что она сама исчезла. У меня остался экземпляр, написанный от руки. Это были «Истоки зла», несколько месяцев спустя роман, как вы знаете, вышел и имел успех.

— Значит, вы действительно написали эту книгу для Нолы?

— Да. Я видел по телевизору, что ее собираются изъять из продажи.

— Но что было между вами и Нолой?

— Любовь, Маркус. Я безумно в нее влюбился. Думаю, это меня и погубило.

— Что еще есть у полиции против вас?

— Понятия не имею.

— А шкатулка? Где ваша пресловутая шкатулка с письмом и фотографиями? Дома у вас я ее не нашел.

Он не успел ответить: дверь комнаты открылась, и он сделал мне знак молчать. Это был Рот. Пока он усаживался с нами за стол, Гарри незаметно взял блокнот, лежавший передо мной, и черкнул в нем несколько слов, которые в тот момент я прочесть не мог.

Рот начал с долгих рассуждений о ходе дела и процедурных тонкостях. Завершив наконец свой получасовой монолог, он спросил у Гарри:

— Нет ли каких-то подробностей, о которых вы мне не рассказали? Я должен знать все, это очень важно.

Помолчав, Гарри пристально посмотрел на нас и сказал:

— Действительно, есть одна вещь, о которой вам надо знать. По поводу 30 августа 1975 года. В тот вечер, в тот ужасный вечер, когда Нола пропала, она должна была прийти ко мне…

— Прийти к вам? — переспросил Рот.

— В полиции меня спросили, что я делал вечером 30 августа 1975 года, и я сказал, что меня не было в городе. Я солгал. Это единственный момент, когда я сказал неправду. В ту ночь я находился поблизости от Авроры, в номере мотеля, что стоит на шоссе 1, в направлении Мэна. Мотель «Морской берег». Он и сейчас там стоит. Я сидел на кровати в номере восемь и ждал, надушенный как подросток, с охапкой голубых гортензий, ее любимых цветов. У нас было назначено свидание в семь вечера, и я помню, как я ждал, а она не приходила. В девять она опаздывала уже на два часа. А она никогда не опаздывала. Никогда. Я положил гортензии в умывальник, чтобы не завяли, включил радио, чтобы отвлечься. Ночь была душная, грозовая, мне было жарко, я задыхался в своем костюме. Я вынул из кармана записку и перечитал ее раз десять, быть может, сто. Записку, которую она написала мне за пару дней до того, несколько слов любви, которые я никогда не смогу забыть:

Не волнуйтесь, Гарри, не волнуйтесь из-за меня, я найду способ добраться туда к Вам. Ждите меня в номере 8, мне нравится эта цифра, она моя любимая. Ждите меня в этом номере в семь вечера. Потом мы уедем отсюда навсегда.

Я Вас так люблю.

Нежно-нежно.

Нола.

Помню, как диктор по радио объявил, что время двадцать два часа. Двадцать два часа, а Нолы все нет. В конце концов я растянулся на кровати и уснул, прямо в одежде. Когда я открыл глаза, было уже утро. Радио по-прежнему говорило, шел семичасовой выпуск новостей:

Все силы полиции подняты по тревоге в районе Авроры после исчезновения накануне вечером, около девятнадцати часов, Нолы Келлерган, пятнадцати лет. Полиция разыскивает всех, кто располагает какими-либо сведениями… В момент исчезновения Нола Келлерган была одета в красное платье…

Я в панике скатился с кровати. Поскорее выбросил цветы и немедленно выехал в Аврору, весь растерзанный, с всклокоченными волосами. Номер был оплачен заранее.

Я никогда не видел столько полиции в Авроре. Машины со всех округов. Шоссе было перегорожено кордоном, проверяли все автомобили, въезжающие или выезжающие из города. Я увидел шефа полиции, Гэрета Пратта, с карабином в руке:

— Шеф, я только что услышал по радио…

— Дрянь дело, дрянь, — ответил он.

— Что произошло?

— Никто не знает. Нола Келлерган ушла из дому и пропала. Ее видели вчера вечером недалеко от Сайд-Крик-лейн, и с тех пор о ней ни слуху ни духу. Весь район оцеплен, лес прочесывают.

По радио без конца передавали ее приметы:

Девушка, белая, рост 5 футов 2 дюйма, вес сто фунтов, волосы длинные, светлые, глаза зеленые, одета в красное платье. На шее золотая цепочка с надписью «Нола».

Красное платье, красное платье, красное платье, повторяло радио. Красное платье было мое любимое. Она надела его для меня. Вот. Вот что я делал ночью 30 августа 1975 года.

Мы с Ротом сидели в полном замешательстве.

— Вы должны были бежать? — переспросил я. — В тот день, когда она пропала, вы должны были бежать вместе?

— Да.

— Так вот почему вы сказали, что это ваша вина, тогда, когда мне звонили? У вас было назначено свидание, она пошла на него и пропала…

Он понуро опустил голову:

— По-моему, если бы не это свидание, она, возможно, была бы жива…

Когда мы вышли из зала, Рот сказал, что эта история с подготовкой к побегу — полная катастрофа, она ни в коем случае не должна просочиться наружу. Если обвинение о ней узнает, Гарри крышка. Мы распрощались на стоянке, и только сев в машину, я открыл свой блокнот и прочел, что написал Гарри:

Маркус, у меня на письменном столе стоит фарфоровый горшок. На самом дне Вы найдете ключ. Это ключ от моей раздевалки в фитнес-клубе Монберри. Шкафчик 201. Все там. Сожгите все. Я в опасности.

Монберри, соседний с Авророй городок, находился милях в десяти в глубь штата. Я заехал в Гусиную бухту, нашел в горшке ключ, спрятанный под скрепками, и тем же вечером отправился туда. В Монберри оказался только один фитнес-клуб — современное, сияющее стеклами здание на главной улице города. В раздевалке никого не было. Я нашел шкафчик 201, ключ подошел. Внутри лежал тренировочный костюм, протеиновые батончики, перчатки для гантелей и та самая деревянная шкатулка, которую я несколько месяцев назад нашел в кабинете Гарри. Все было на месте: фотографии, статьи, записка от Нолы. Еще я обнаружил стопку пожелтевших листов бумаги, скрепленных вместе. Обложка была пустая, без заглавия. Я заглянул дальше: текст был написан от руки, и по первым же строчкам я понял, что передо мной рукопись «Истоков зла». Рукопись, которую я так долго искал несколько месяцев назад, покоилась в раздевалке фитнес-клуба. Я сел на скамейку и, дрожа от восторга, стал просматривать страницу за страницей: почерк был идеальный, никаких помарок. Вошли какие-то люди, стали переодеваться, но я даже не обратил на них внимания, не в силах оторваться от текста. Мне так хотелось создать шедевр, а Гарри его создал. Сел за столик в кафе и написал эти абсолютно гениальные слова, эти несравненные фразы, тщательно скрывая за ними историю своей любви к Ноле Келлерган.

Возвратившись в Гусиную бухту, я все сделал так, как велел Гарри. Разжег камин в гостиной и бросил туда все содержимое шкатулки: письмо, фотографии, вырезки из газет и, наконец, рукопись. Он написал: «Я в опасности». Но какую опасность он имел в виду? Огонь вспыхнул с новой силой: письмо Нолы рассыпалось в пепел, фотографии сначала расплавились посередине, а потом исчезли совсем. Рукопись занялась буйным оранжевым пламенем, и ее страницы превратились в груды шлака. Я сидел у камина и смотрел, как исчезает история любви Гарри и Нолы.

Вторник, 3 июня 1975 года

В этот день стояла скверная погода. Вечерело, и пляж был безлюдным. Ни разу с момента приезда в Аврору он не видел такого черного, грозного неба. Ветер терзал океан, вздымавшийся пеной и гневом: собирался дождь. Именно ненастье и выгнало его из дому. Он спустился по деревянной лестнице, ведущей от террасы на пляж, и уселся на песок, положив блокнот на колени. Ручка свободно скользила по бумаге: надвигавшаяся буря несла ему вдохновение, в нем рождались идеи большого романа. За последние недели у него появилось несколько хороших идей для новой книги, но ни одна не воплотилась: не получалось то начало, то конец.

С неба упали первые капли. Сперва редкие, а потом вдруг хлынул ливень. Он хотел было уйти, укрыться от дождя, — но тут увидел ее. Она шла босиком по кромке океана, неся сандалии в руке, и танцевала под дождем, играя с волнами. В изумлении и восторге он застыл на месте: она огибала пенистые языки волн, стараясь не замочить подол платья. На миг зазевалась, вода дошла ей до лодыжек; от неожиданности она рассмеялась. Зашла еще чуть-чуть поглубже, кружась, отдаваясь серой безбрежности океана. Словно весь мир принадлежал ей одной. Желтая заколка в форме цветов не давала светлым развевающимся волосам спадать на лицо. С неба низвергались потоки воды.

Она заметила его присутствие метрах в десяти и остановилась как вкопанная; смущенно воскликнула:

— Простите… Я вас не видела.

Он почувствовал, как забилось его сердце.

— Только не извиняйтесь, — ответил он. — Продолжайте. Пожалуйста, продолжайте! В первый раз вижу, чтобы человек так наслаждался дождем.

Она сияла.

— Вы тоже его любите? — спросила она восторженно.

— Что именно?

— Дождь.

— Нет… Я… Честно говоря, я его ненавижу.

Она улыбнулась чудесной улыбкой:

— Как можно ненавидеть дождь? Никогда не видела ничего красивее. Смотрите! Смотрите!

Он поднял голову — вода заструилась по его лицу. Он взглянул на миллионы линий, расчертивших пейзаж, и закружился на месте. Она тоже. Они смеялись, они промокли насквозь. Наконец они укрылись под навесом террасы. Он достал из кармана подмокшую в этом потопе пачку сигарет и закурил.

— Можно одну? — спросила она.

Он протянул ей пачку, она взяла сигарету. Он был покорён.

— Вы писатель, верно?

— Да.

— Из Нью-Йорка…

— Да.

— Я хотела вас спросить: почему вы переехали из Нью-Йорка в эту глухомань?

Он улыбнулся:

— Захотелось сменить обстановку.

— А мне так хочется в Нью-Йорк! Я бы ходила по нему часами, посмотрела бы все спектакли на Бродвее. Представляла бы себя звездой. Звездой в Нью-Йорке…

— Простите, мы знакомы? — прервал ее Гарри.

Она снова засмеялась своим изумительным смехом:

— Нет. Но все знают, кто вы такой. Вы писатель. Добро пожаловать в Аврору. Меня зовут Нола. Нола Келлерган.

— Гарри Квеберт.

— Я знаю. Вас все знают, я же сказала.

Он протянул ей руку, но она оперлась о его плечо и, встав на цыпочки, поцеловала в щеку.

— Мне надо идти. Вы никому не скажете, что я курю?

— Нет, обещаю.

— До свидания, мистер Писатель. Надеюсь, мы еще увидимся.

И она исчезла в струях дождя.

Он был потрясен. Кто эта девушка? Сердце его колотилось. Он стоял на террасе, долго, неподвижно, пока не стало смеркаться. Он не замечал ни ночи, ни дождя. Он спрашивал себя, сколько ей может быть лет. Слишком юная, он это знал. Но она пленила его. Она зажгла огонь в его сердце.

* * *

Звонок Дугласа вернул меня к реальности. Прошло два часа, вечерело. В камине не осталось ничего, только тлели угли.

— Все только о тебе и говорят, — сказал Дуглас. — Никто не понимает, зачем ты сидишь в Нью-Гэмпшире… Все говорят, что ты делаешь самую большую глупость в своей жизни.

— Все знают, что мы с Гарри друзья. Я не могу сидеть сложа руки.

— Но, Марк, тут другое дело. Все эти истории с убийствами, с этой книжкой. По-моему, ты не понимаешь масштабы скандала. Барнаски в бешенстве, подозревает, что тебе нечего ему предъявить, что у тебя нет нового романа. Говорит, что ты просто залег на дно в этом Нью-Гэмпшире. И ведь он прав… Сегодня семнадцатое июня, Марк. Через тринадцать дней истекает срок. Через тринадцать дней тебе конец.

— Блин, ты думаешь, я не знаю? Ты за этим звонишь? Напомнить, в каком я положении?

— Нет, я звоню, потому что, по-моему, у меня идея.

— Идея? Я тебя слушаю.

— Напиши книгу о деле Гарри Квеберта.

— Что? Нет, исключено, я не собираюсь делать себе имя на костях Гарри.

— Что значит на костях? Ты сказал, что хочешь его защищать. Докажи, что он невиновен, и напиши обо всем этом книгу. Представляешь, какой будет успех?

— За десять-то дней?

— Я поговорил с Барнаски, чтобы его успокоить…

— Что? Ты…

— Марк, выслушай сначала, а потом вставай на дыбы. Барнаски считает, что это золотое дно! Говорит, что Маркус Гольдман, который пишет о деле Гарри Квеберта, — это пахнет цифрами с семью нулями! Это может стать книгой года. Он готов перезаключить договор. Предлагает все начать с чистого листа: новый договор, который аннулирует предыдущий, и к тому же аванс в полмиллиона долларов. Понимаешь, что это значит?

Понятно, что это значило: написать такую книгу — это снова сделать себе имя. Верный бестселлер, гарантия успеха и куча денег в придачу.

— Зачем Барнаски такое для меня делать?

— Он не для тебя это делает, а для себя. Марк, ты не понимаешь, об этом деле здесь говорят все. Подобная книга — это сенсация века!

— По-моему, у меня не получится. Я разучился писать. И даже не знаю, умел ли когда-нибудь. А вести расследование… На то есть полиция. Я не знаю, как ведут расследование.

Но Дуглас настаивал:

— Марк, такой шанс бывает раз в жизни.

— Я подумаю.

— Если ты говоришь, что подумаешь, значит, думать ты не будешь.

На этой фразе мы оба рассмеялись: он неплохо меня знал.

— Дуг… Как ты думаешь, можно влюбиться в пятнадцатилетнюю девочку?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Я ни в чем не уверен.

— А что такое любовь?

— Марк, помилуй, мне только философских разговоров сейчас не хватало…

— Но он ее любил, Дуглас! Гарри безумно влюбился в эту девочку. Он мне сегодня в тюрьме рассказывал: он сидел на пляже, перед домом, увидел ее и влюбился. Почему в нее, а не в кого-то другого?

— Марк, я не знаю. Но мне интересно знать, что тебя так связывает с Квебертом.

— Великолепный, — ответил я.

— Кто?

— Великолепный. Молодой человек, которому не удавалось двигаться по жизни. Пока он не встретил Гарри. Это Гарри научил меня, как стать писателем. Это он научил меня, как важно уметь падать.

— Что ты несешь, Марк? Ты что, пьян? Ты писатель, потому что у тебя талант.

— Нет, именно что нет. Писателем не рождаются, писателем становятся.

— И это случилось в Берроузе в 1998-м?

— Да. Он передал мне все, что знал сам… Я всем ему обязан.

— Расскажи, если хочешь?

— Ладно.

В тот вечер я рассказал Дугласу историю, связывавшую меня с Гарри. Повесив трубку, я спустился на пляж; хотелось свежего воздуха. В сумерках угадывались тяжелые тучи, плотно закрывшие небо: было душно, надвигалась гроза. Внезапно поднялся ветер, и верхушки деревьев заплясали в бешеном танце; сама природа словно возвещала конец великого Гарри Квеберта.

Домой я вернулся совсем поздно. А подойдя к входной двери, обнаружил записку, оставленную кем-то в мое отсутствие. Простой конверт, без адреса; внутри лежал листок с одной фразой, напечатанной на компьютере:

Возвращайся домой, Гольдман.

28. Как важно уметь падать(Университет Берроуза, Массачусетс, 1998–2002)

— Гарри, если бы из всех ваших уроков надо было оставить только один, который это будет?

— А вы как думаете?

— Для меня это будет как важно уметь падать.

— Согласен. Жизнь — это долгое падение, Маркус. Главное — уметь падать.

1998 год был не только годом великих ледяных ливней, которые парализовали север Соединенных Штатов и часть Канады и оставили миллионы несчастных на много дней без света, но и годом моей встречи с Гарри. В ту осень, окончив Фелтон, я прибыл в кампус Берроуза, пеструю смесь сборных домиков и викторианских построек в окружении обширных, великолепно ухоженных газонов. Меня поселили в симпатичной комнате в восточном крыле дортуаров; соседом моим оказался милый очкарик из Айдахо по имени Джаред, тщедушный и чернокожий, который вырос под родительским крылышком и теперь, явно перепуганный внезапно обретенной свободой, все время спрашивал, имеет ли он право. «Я имею право выйти купить себе колы? Я имею право вернуться в кампус после десяти часов вечера? Я имею право хранить в комнате продукты? Я имею право не ходить на лекцию, если заболел?» Я отвечал, что с тех пор, как приняли 13-ю поправку и отменили рабство, он имеет право делать все, что хочет, и он сиял от счастья.

У Джареда были две мании: повторять пройденное и звонить матери, чтобы сказать, что у него все хорошо. У меня была только одна: стать знаменитым писателем. Я все время писал рассказы для университетского журнала, но там их печатали через раз и на самых последних страницах — вкладках с рекламой никому не интересных местных предприятий: «Типография Лукаса», «Форстер, вывоз мусора», «Парикмахерская Франсуа» или какой-нибудь магазин «Цветы Джулии Ху». Такое положение дел казалось мне совершенно возмутительным и несправедливым. По правде говоря, в университете мне пришлось столкнуться с весьма суровым соперником в лице Доминика Рейнхарца, студента-третьекурсника, обладавшего исключительным писательским талантом: по сравнению с ним я выглядел бледно. В журнале ему всегда отводили почетное место, и после выхода каждого номера я обнаруживал в библиотеке восторженные комментарии студентов по его поводу. Единственным моим верным почитателем был Джаред: он жадно читал мои рассказы, едва они вылезали из принтера, а затем перечитывал еще раз, уже в журнале. Я всегда дарил ему экземпляр, но он непременно шел в редакцию журнала и платил за него положенные два доллара, достававшиеся ему тяжким трудом: по выходным он работал в университете уборщиком. По-моему, его восхищение мною не знало границ. Он нередко говорил: «Ты же такой крутой, Маркус… Что ты торчишь в этом заштатном Берроузе, а?» Однажды вечером, теплым бабьим летом, мы пошли поваляться на газоне кампуса, попить пива и посмотреть на звезды. Джаред для начала спросил, имеем ли мы право распивать пиво в пределах кампуса, потом — имеем ли мы право лежать на газоне ночью, а потом заметил падающую звезду и закричал:

— Загадывай желание, Маркус! Загадывай желание!

— Я загадал, чтобы мы с тобой достигли в жизни успеха, — сказал я. — Ты чем хочешь заняться в жизни, Джаред?

— Я бы хотел стать просто приличным человеком, Марк. А ты?

— А я хочу стать величайшим писателем. Чтобы везде продавались миллионы и миллионы моих книжек.

Он смотрел на меня во все глаза: я видел, как его белки сверкают в темноте, словно две луны.

— У тебя точно получится, Марк. Ты такой крутой чувак!

А я сказал себе, что падающая звезда — это звезда, которая могла быть прекрасной, но побоялась светить и сбежала куда подальше. Вроде меня.

По четвергам мы с Джаредом непременно шли на лекцию главной университетской знаменитости — писателя Гарри Квеберта. Он производил сильное впечатление: личность харизматическая, незаурядный педагог, обожаемый студентами и уважаемый коллегами. Именно он делал погоду в Берроузе; к его мнению прислушивались не только потому, что он был Гарри Квеберт, ТОТ САМЫЙ Гарри Квеберт, лучшее перо Америки, но и потому, что он внушал почтение своей статной фигурой, врожденным изяществом, теплым и в то же время звучным голосом. Когда он шел по коридорам университета или по аллеям кампуса, все оборачивались, чтобы поздороваться с ним. Он пользовался огромной популярностью: все без исключения студенты были благодарны ему за то, что он отдает свое время такому маленькому университету, — ведь ему достаточно позвонить, и его возьмут на любую престижнейшую кафедру страны. К тому же он единственный из преподавателей читал свои лекции в большой поточной аудитории, где обычно проходили церемонии вручения дипломов и театральные спектакли.

1998 год был еще и годом дела Левински. Годом президентского минета, когда вся Америка с ужасом обнаружила, что разврат проник на высшие этажи власти, и видела, как наш респектабельный президент Клинтон вынужден каяться перед всей нацией из-за того, что услужливая стажерка полизала ему причиндалы. Как и положено клубничке, дело было у всех на устах: в университетском городке только об этом и говорили, и все мы с напускным сочувствием задавались вопросом, что же теперь будет с нашим славным президентом.

Однажды в четверг, в конце октября, Гарри Квеберт начал свою лекцию так:

— Дамы и господа, всех нас очень волнует то, что сейчас происходит в Вашингтоне, верно? Дело Левински… Представьте себе, за всю историю Соединенных Штатов Америки со времен Джорджа Вашингтона отмечены лишь две причины для досрочного прекращения президентских полномочий: либо какая-нибудь выдающаяся мерзость, как у Ричарда Никсона, либо смерть. До сих пор девять президентов досрочно покинули свой пост по одной из этих двух причин: Никсон подал в отставку, а остальные восемь умерли, причем половина из них были убиты. Но теперь к этому списку может добавиться третья причина — фелляция. Оральный секс, минет, отсос. И все спрашивают себя, может ли наш могучий президент оставаться нашим могучим президентом со спущенными штанами. Вот что страстно интересует Америку: истории про секс, истории про мораль. Америка — это пиписькин рай. Вот увидите, пройдет несколько лет, и никто не вспомнит, что Клинтон поднял нашу развалившуюся экономику, грамотно управлялся с республиканским большинством в сенате или заставил Рабина и Арафата пожать друг другу руки. Зато все будут помнить про дело Левински, ибо минеты, дамы и господа, навсегда врезаются в память. Ну да, наш президент любит, чтобы ему время от времени откачивали шишку. И что? Он безусловно не одинок. Кто из вас тоже это любит?

Гарри замолчал и обвел глазами аудиторию. Повисла долгая пауза: большинство студентов созерцали свои ботинки. Джаред, сидевший рядом со мной, даже зажмурился, чтобы не встретиться с ним глазами. А я — я поднял руку. Я сидел в задних рядах, и Гарри, указывая на меня пальцем, провозгласил:

— Встаньте, мой юный друг. Встаньте, чтобы все вас видели, и поделитесь с нами своими мыслями.

Я встал на стул и гордо выпрямился.

— Я очень люблю минеты, профессор. Мое имя Маркус Гольдман, и мне нравится, когда меня сосут. Как нашему славному президенту.

Гарри сдвинул на кончик носа очки для чтения и взглянул на меня с интересом. Позже он признавался: «Когда я увидел вас в тот день, Маркус, увидел гордого, крепкого юношу, стоящего на стуле, я подумал: черт, какой крутой чувак». Но тогда он просто спросил:

— Скажите, молодой человек: вы любите давать сосать мальчикам или девочкам?

— Девочкам, профессор Квеберт. Я примерный гетеросексуал и примерный американец. Благослови Бог нашего президента, секс и Америку!

Ошарашенная аудитория разразилась хохотом и аплодисментами. Гарри был в восторге. Он заявил, обращаясь к моим товарищам:

— Видите, теперь уже никто не будет относиться к бедному мальчику по-прежнему. Все станут говорить: а, это тот поганец, который любит сосалки. Плевать на его таланты, плевать на его достоинства, он так навсегда и останется мистером Минетом. (Он снова повернулся ко мне.) А теперь, мистер Минет, не сообщите ли вы нам, почему вы пустились в подобные признания, когда у ваших товарищей хватило такта промолчать?

— Потому, профессор Квеберт, что в пиписькином раю секс может вас погубить, а может и вознести на вершину. А теперь, когда все взоры прикованы ко мне, я имею счастье вам сообщить, что пишу отличные рассказы и что их печатают в университетском журнале, номера которого можно будет купить всего за пять долларов по окончании лекции у выхода из аудитории.

После лекции Гарри подошел ко мне. Студенты расхватали весь мой запас экземпляров журнала; он купил последний.

— Сколько вы продали? — спросил он.

— Все, что было, пятьдесят экземпляров. И мне заказали еще сотню, с предоплатой. Я платил за них по два доллара, а перепродал по пять. То есть заработал четыреста пятьдесят долларов. Не говоря уж о том, что один из членов редколлегии журнала только что предложил мне стать его главным редактором. Он говорит, что я сделал журналу невероятную рекламу и что он в жизни не видел ничего подобного. Ах да, чуть не забыл: добрый десяток девиц оставили мне свой номер телефона. Вы правы, мы живем в пиписькином раю. И каждому из нас остается только с умом этим пользоваться.

Он улыбнулся и протянул мне руку:

— Гарри Квеберт.

— Я знаю, кто вы. А я Маркус Гольдман. Я мечтаю стать великим писателем, как вы. Надеюсь, мой рассказ вам понравится.

Мы обменялись крепким рукопожатием, и он сказал:

— Дорогой Маркус, вы, без сомнения, далеко пойдете.

Честно говоря, в тот день я пошел не слишком далеко: меня вызвал в свой кабинет декан, Дастин Пергол; он был вне себя от гнева.

— Молодой человек, — сердито спросил он своим гнусавым голосом, вцепившись в подлокотники кресла. — Правда ли, что вы сегодня перед всей аудиторией позволили себе высказывания порнографического характера?

— Порнографического? Нет.

— Не вы ли в присутствии трехсот своих товарищей превозносили оральный секс?

— Да, действительно. Я говорил о минете.

Он воздел глаза к небу.

— Мистер Гольдман, признаете ли вы, что употребили в одной фразе слова «Бог», «благословлять», «секс», «гетеросексуал», «гомосексуалист» и «Америка»?

— Не помню дословно, но да, что-то такое было.

Он спросил — медленно, членораздельно, пытаясь сохранять спокойствие:

— Мистер Гольдман, не могли бы вы объяснить, в какой непристойной фразе могут содержаться сразу все эти слова?

— О, не волнуйтесь, господин декан, никаких непристойностей там не было. Просто благословение — Бога, Америки и секса во всех его проявлениях. Спереди, сзади, слева, справа и во всех направлениях, если вы понимаете, что я имею в виду. Видите ли, мы, американцы, обожаем благословлять, такой уж мы народ. Культура такая. Всякий раз, как мы довольны, мы благословляем.

Он снова воздел очи горе.

— Правда ли, что затем вы самовольно торговали университетским журналом у выхода из аудитории?

— Совершенно верно, господин декан. Но к этому меня вынудили чрезвычайные обстоятельства, я вам с удовольствием все объясню. Видите ли, я много работаю, пишу рассказы для журнала, но редакция печатает их на худших страницах. Так что мне нужна была небольшая реклама, иначе меня никто не читает. Зачем писать, если никто тебя не читает?

— Это рассказ порнографического характера?

— Нет, господин декан.

— Я бы хотел взглянуть.

— Пожалуйста. Пять долларов номер.

Пергол взорвался:

— Мистер Гольдман! Вы, кажется, не понимаете всей серьезности положения! Ваши слова оскорбили всех! Мне поступили жалобы от студентов! Ситуация крайне неприятная — для вас, для меня, для всех. Вы якобы заявили (он взглянул на лежавший перед ним листок): «Я люблю минеты… Я примерный гетеросексуал и примерный американец. Благослови Бог нашего президента, секс и Америку». Это что за клоунада, черт побери?

— Это всего лишь правда, господин декан: я примерный гетеросексуал и примерный американец.

— Я не желаю ничего знать! Ваша сексуальная ориентация никого не интересует, мистер Гольдман! А мерзости, которые вы творите у себя между ног, ваших товарищей нисколько не касаются!

— Но я всего лишь отвечал на вопросы профессора Квеберта.

От этой фразы Пергол потерял дар речи.

— Что… Что вы такое говорите? Вопросы профессора Квеберта?

— Да, он спросил, кто любит давать сосать, а поскольку я поднял руку, потому что, по-моему, невежливо не отвечать, когда тебе задают вопрос, он спросил, предпочитаю ли я давать сосать мальчикам или девочкам. Вот и все.

— Профессор Квеберт спросил, предпочитаете ли вы давать…

— Именно так. Понимаете, господин декан, во всем виноват президент Клинтон. Все хотят делать то же, что делает президент.

Пергол встал и, порывшись среди подвесных папок, достал какое-то дело. Потом сел обратно за стол и посмотрел мне прямо в глаза.

— Кто вы такой, мистер Гольдман? Расскажите немного о себе. Интересно знать, откуда вы взялись.

Я рассказал, что родился в Монтклере, штат Нью-Джерси; мать — продавщица в универмаге, отец — инженер. Средний класс, хорошая американская семья. Единственный сын. Безоблачное детство и отрочество, несмотря на уровень интеллекта выше среднего. Фелтоновская школа. Великолепный. Болельщик «Джайентс». Брекеты в четырнадцать лет. Каникулы у тетки в Огайо, бабушка с дедушкой во Флориде — из-за солнца и апельсинов. Все более чем нормально: никаких аллергий, никаких особенных болезней. В возрасте восьми лет — пищевое отравление цыпленком в летнем лагере скаутов. Любит собак, не любит кошек. Занятия спортом: лакросс, бег, бокс. Цель жизни — стать знаменитым писателем. Не курит, потому что от этого бывает рак легких и скверный запах по утрам. Пьет в меру. Любимое блюдо — стейк и макароны с сыром. Эпизодически потреблял морепродукты, преимущественно в ресторане «Джоз Стоун Крэб», во Флориде, хотя мама говорит, что это приносит несчастье по причине нашей религиозной принадлежности.

Пергол выслушал мою биографию не моргнув глазом и, когда я умолк, сказал:

— Мистер Гольдман, может, хватит уже байки травить? Я ознакомился с вашим делом. Я кое-кому позвонил, говорил с директором вашей школы. Он сказал, что вы были незаурядным учеником и могли бы записаться в лучшие университеты. Так скажите мне: что вы здесь делаете?

— Простите, господин декан?

— Мистер Гольдман, кто же предпочтет Берроуз Гарварду или Йелю?

Триумф в поточной аудитории полностью перевернул мою жизнь, хоть и едва не стоил мне места в Берроузе. Пергол, завершая нашу беседу, сказал, что ему надо подумать над моей дальнейшей участью, и в конечном итоге дело обошлось без последствий. Только годы спустя я узнал: Пергол, полагая, что студент, однажды создавший проблему, будет создавать их всегда, хотел меня отчислить, и в Берроузе я смог остаться лишь по настоянию Гарри.

На следующий день после этого достопамятного эпизода мне единогласно вручили бразды правления университетским журналом, дабы я придал ему новую динамику. Как истинно Великолепный, я решил, что новую динамику ему можно придать, прекратив печатать тексты Рейнхарца и украшая обложку каждого номера самим собой. Потом, в понедельник, я случайно встретил Гарри в зале для бокса, который прилежно посещал с самого приезда. Зато его я там видел в первый раз. Обычно народу в зале почти не было: в Берроузе боксировать не любили. Кроме меня, регулярно туда ходил только Джаред, которого мне удалось уговорить проводить со мной несколько раундов каждый второй понедельник — мне нужен был партнер, желательно очень слабый, чтобы быть уверенным в победе. Так что два раза в месяц я делал из него котлету, и не без удовольствия: приятно было снова и снова чувствовать себя Великолепным.

В тот понедельник, когда в зале появился Гарри, я отрабатывал перед зеркалом боевую стойку. В спортивном костюме он выглядел не менее элегантно, чем в своих двубортных пиджаках. Входя, он издали поздоровался со мной и сказал только: «Не знал, что вы тоже любите бокс, мистер Гольдман»; потом стал работать с мешком в углу зала. У него был отличный удар, двигался он проворно и стремительно. Мне страшно хотелось с ним поговорить, рассказать, как после лекции меня вызывал Пергол, поболтать о минетах и свободе слова, сказать, что я теперь главный редактор университетского журнала и как я им восхищаюсь. Но я был слишком взволнован и не решился к нему подойти.

В следующий понедельник он снова пришел и присутствовал при традиционном избиении Джареда. Стоя у края ринга, он с интересом наблюдал, как я безжалостно и по всем правилам лупцую товарища, а после боя сказал, что я неплохой боксер, что самому ему хочется снова серьезно заняться спортом, дабы не потерять форму, и что мои советы приветствуются. Ему было за пятьдесят, но под широкой майкой угадывалось крепкое, сильное тело; он умело бил по груше, имел хорошую устойчивость, сохранил стойку, все рефлексы и чуть замедленную, но уверенную работу ног. Я предложил ему для начала немного потренироваться с мешком, и за этим занятием мы провели весь вечер.

Он приходил и через понедельник, и потом. А я стал в каком-то смысле его личным тренером. Вот так, на тренировках, мы с Гарри и начали сближаться. Нередко после занятий мы садились рядом на деревянную скамейку в раздевалке, обсохнуть и немного поболтать. Несколько недель спустя настал момент, которого я боялся: Гарри захотелось подняться на ринг и провести со мной три раунда. Естественно, я не осмелился его бить, зато он с удовольствием отвесил мне несколько весьма увесистых ударов в челюсть и несколько раз послал в нокдаун. Он смеялся, говорил, что не делал этого много лет и уже забыл, как это здорово. Разделав меня буквально под орех и обозвав хлюпиком, он предложил пойти поужинать. Я повел его в студенческую столовку на оживленной улице Берроуза, и мы, поглощая сочащиеся жиром гамбургеры, поговорили о книгах и писательском ремесле.

— Вы хороший студент, — сказал он, — знаете, что к чему.

— Спасибо. Вы прочли мой рассказ?

— Пока нет.

— Мне бы очень хотелось знать, что вы о нем думаете.

— Ладно, друг, если это доставит вам удовольствие, обещаю, что погляжу и скажу свое мнение.

— Только без всяких поблажек.

— Договорились.

Он назвал меня «друг», и я был вне себя от восторга. В тот же вечер я позвонил родителям и сообщил, что всего через несколько месяцев после поступления в университет уже ужинаю с великим Гарри Квебертом. Моя мать чуть не сошла с ума от счастья и обзвонила половину Нью-Джерси, хвастаясь, что ее чудо-Маркус, Маркус Великолепный, уже вращается в высших литературных кругах. Маркус скоро станет великим писателем, это уж будьте благонадежны.

Ужин после бокса вскоре стал частью нашего понедельничного вечернего ритуала, помешать которому не могли никакие обстоятельства. Я, как никогда, чувствовал себя Великолепным: ведь я состоял в особых отношениях с Гарри Квебертом, и отныне по четвергам, когда я брал слово на его лекциях, он называл меня «Маркус», тогда как остальным студентам приходилось довольствоваться заурядным «мистер» или «мисс».

Спустя несколько месяцев — должно быть, в январе или феврале, вскоре после рождественских каникул, — во время очередного понедельничного ужина я снова пристал к Гарри с вопросом, как ему понравился мой рассказ: до сих пор он так ни разу о нем и не заговорил. Поколебавшись, он спросил:

— Вы действительно хотите знать, Маркус?

— Непременно. И критикуйте, пожалуйста. Я здесь, чтобы учиться.

— Вы хорошо пишете. У вас огромный талант.

Я покраснел от удовольствия и в нетерпении воскликнул:

— А еще?

— Вы, бесспорно, очень одаренный человек.

Я был на седьмом небе.

— Но мне надо что-то улучшить, как вы считаете?

— О, безусловно. Знаете, у вас большой потенциал, но, по сути, все, что я прочел, — плохо. Очень плохо, если честно. Вообще никуда не годится. Кстати, это относится и ко всем остальным текстам, которые я видел в университетском журнале. Вырубать деревья ради того, чтобы печатать такую пачкотню, — преступление. На всех скверных писак в этой стране лесов не напасешься. Надо сделать над собой усилие.

Кровь застыла у меня в жилах. Меня словно огрели дубиной по голове. Выходило так, что Гарри Квеберт, первостатейный писатель, — еще и первостатейная сволочь.

— Вы всегда такой? — резко спросил я.

Он усмехнулся, глядя на меня с вальяжным видом и явно наслаждаясь моментом:

— Какой такой?

— Несносный.

Он расхохотался:

— Слушайте, Маркус, я ведь точно знаю, что вы такое: первачок с претензиями, полагающий, будто Монтклер — это центр мироздания. Вроде как европейцы в Средние века, покуда не сели на корабль и не обнаружили, что большинство цивилизаций по ту сторону океана куда более развиты, чем их собственная, — что они и пытались скрыть, устраивая побоище за побоищем. Я что хочу сказать, Маркус: вы потрясающий парень, но если не будете шевелить задницей, то, скорее всего, погаснете. У вас хорошие тексты. Но переделывать надо все: стиль, фразы, понятия, идеи. Вам надо взглянуть на себя со стороны и гораздо больше трудиться. Ваша проблема в том, что вы очень мало работаете. Довольствуетесь тем, что есть, лепите слова одно к другому без особого разбора, и это чувствуется. Думаете, вы гений, а? Ошибаетесь. Ваша работа — халтура, а значит, никуда не годится. Все надо делать заново. Понимаете?

— Не совсем…

Я просто кипел от гнева: да как он смеет, будь он хоть сто раз Квеберт? Как он смеет так обращаться с человеком, получившим прозвище Великолепный? А Гарри продолжал:

— Приведу очень простой пример. Вы хороший боксер. Это факт. Вы умеете драться. Но смотрите сами: вы меряетесь силами с одним этим несчастным заморышем и лупите его почем зря с таким самодовольным видом, что меня тошнит. Деретесь только с ним, потому что уверены в своем превосходстве. А значит, вы слабак, Маркус. Жалкий трус. Дристун. Ничтожество, барахло, фуфло, дешевка. Только и можете, что пускать пыль в глаза. И что всего хуже, вас это абсолютно устраивает. Померяйтесь силами с настоящим противником! Наберитесь храбрости! Бокс никогда не врет, ринг — лучший способ узнать, кто чего стоит: либо ты отметелишь, либо тебя отметелят, но обмануть нельзя, ни себя, ни других. А вы так и норовите улизнуть. Знаете, кто вы? Вы самозванец. Знаете, почему журнал печатал ваши рассказы в самом конце? Потому что они плохие. Вот и все. А почему рассказы Рейнхарца были в таком почете? Потому что они отличные. Это могло вызвать у вас желание превзойти самого себя, трудиться с утра до ночи и написать потрясающий текст, но ведь куда как проще совершить небольшой государственный переворот, убрать Рейнхарца и печататься самому, вместо того чтобы себя изменить. Дайте-ка угадаю, Маркус, вы ведь всю жизнь вели себя так? Или я не прав?

Вне себя от бешенства, я воскликнул:

— Ничего вы не знаете, Гарри! В школе меня очень ценили! Я был Великолепным!

— Да посмотрите вы на себя, Маркус, вы же не умеете падать! Боитесь падать! И по этой самой причине, если так пойдет и дальше, вы скоро превратитесь в никому не интересную пустышку. Как можно жить, если не умеешь падать? Черт возьми, взгляните на себя и ответьте честно самому себе, какого хрена вы торчите в Берроузе! Я читал ваше дело! Говорил с Перголом! Еще чуть-чуть — и он вышвырнул бы вас за дверь, гениальный мальчик! Вы могли учиться в Гарварде, в Йеле, во всей Лиге ядовитого плюща,[332] если б захотели, так нет же, вам надо было забраться сюда, потому что Господь наш Иисус дал вам такие малюсенькие яйца, что вам слабó мериться силами с настоящими соперниками. Я и в Фелтон звонил, говорил с бедным директором, совершеннейшим простофилей, он мне рассказывал о Великолепном и чуть не плакал от умиления. Вы знали, когда ехали сюда, Маркус, что здесь вы будете тем непобедимым персонажем, которого состряпали на пустом месте и который на самом деле бессилен перед настоящей жизнью. Вы заранее знали, что здесь вам не грозит опасность упасть. Думаю, это и есть ваша проблема: вы еще не поняли, как важно уметь падать. И если вы не опомнитесь, то пропадете, именно из-за этого.

С этими словами он написал на салфетке какой-то адрес в Лоуэлле, Массачусетс, в часе езды отсюда, и сказал, что это боксерский клуб, где каждый четверг вечером устраивают бои для всех. После чего удалился, предоставив мне оплатить счет.

В понедельник Квеберта в зале для бокса не оказалось, и через понедельник тоже. В аудитории он называл меня «мистер» и держался высокомерно. В конце концов я решил подойти к нему после лекции.

— Вы больше не ходите на бокс?

— Маркус, я вас очень люблю, но я уже вам сказал: по-моему, вы просто мелкий нытик с претензиями, а у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на вас. Вам не место в Берроузе, и мне в вашем обществе делать нечего.

В следующий четверг я взял у Джареда машину и, кипя от бешенства, отправился в указанный Гарри клуб. Это оказался огромный сарай в промышленной зоне. Жуткое место, набитое людьми и провонявшее потом и кровью. На центральном ринге бушевал на редкость свирепый бой; множество зрителей, столпившихся у самых канатов, издавали зверские вопли. Мне было страшно, хотелось сбежать, признать себя побежденным, но я не успел: передо мной нарисовался громадный негр — как я потом узнал, владелец зала: «Боксировать пришел, whitey?» Я ответил «да», и он послал меня переодеваться. Спустя четверть часа я стоял на ринге напротив него: бой, два раунда.

Никогда в жизни не забуду, как он мордовал меня в тот вечер; я думал, что умру. Меня буквально размазали под дикое улюлюканье зала, в восторге следившего, как милый желторотый студентик из Монтклера огребает по морде. Несмотря на свое состояние, я почел делом чести продержаться до конца основного времени — вопрос самолюбия, — и, дождавшись финального гонга, рухнул на землю: нокаут. Когда я снова открыл глаза, совершенно оглоушенный, но, благодарение богу, живой, надо мной склонился Гарри с мокрой губкой в руке.

— Гарри? Что вы здесь делаете?

Он бережно промокнул мне лицо. Он улыбался.

— Милый мой Маркус, у вас просто железные яйца: этот тип фунтов на шестьдесят тяжелее вас… Это был великолепный бой. Я очень вами горжусь…

Я попытался было встать, но он не позволил:

— Ну-ка, не прыгайте, по-моему, у вас сломан нос. Вы отличный парень, Маркус. Я догадывался, но вы мне доказали. Приняв этот бой, вы доказали, что я не зря возлагаю на вас надежды со дня нашей первой встречи. Вы показали, что способны преодолеть и превзойти самого себя. Теперь мы можем стать друзьями. Я хотел сказать вам вот что: вы самый незаурядный человек, который встретился мне за последние годы, и, вне всякого сомнения, станете великим писателем. Я вам помогу.

* * *

В общем, настоящая наша дружба началась после достопамятного мордобоя в Лоуэлле; Гарри Квеберт, в дневное время профессор литературы, стал для меня просто Гарри, партнером по боксу по понедельникам, другом и наставником в те выходные, когда он по вечерам учил меня, как стать писателем. Последнее происходило, как правило, по субботам. Мы встречались в кафешке неподалеку от кампуса и располагались за большим столом, где можно было разложить книги и исписанные листы. Он перечитывал мои тексты и давал советы, заставлял вновь и вновь начинать сначала, заново обдумывать фразы.

— Текст хорошим не бывает, — говорил он. — Просто есть момент, когда он не так плох, как раньше.

В промежутке между нашими встречами я часами просиживал в комнате, раз за разом перерабатывая свои тексты. Я, всегда порхавший по жизни в свое удовольствие, всегда умевший всех обмануть, налетел на преграду — но на какую преграду! На Гарри Квеберта собственной персоной, первого и единственного человека, сумевшего столкнуть меня с самим собой.

Гарри не только учил меня писать — он научил меня восприимчивости. Он водил меня в театр, на выставки, в кино. И еще в бостонский Симфони-Холл; говорил, что от хорошего оперного пения может расплакаться. Он считал, что мы с ним очень похожи, и нередко рассказывал о своей прошлой писательской жизни. Писательство, по его словам, изменило всю его жизнь, и случилось это в середине семидесятых. Помню, однажды мы с ним отправились в Тинейдридж послушать хор пенсионеров, и он поделился со мной очень давними воспоминаниями. Он родился в 1941 году в Бентоне, в Нью-Джерси; мать — секретарша, отец — врач, других детей в семье не было. Думаю, детство у него было совершенно безоблачное, и о юных его годах рассказывать особенно нечего. На мой взгляд, история его жизни началась в конце шестидесятых, когда он, окончив филологический факультет Нью-Йоркского университета, нашел место учителя литературы в Куинсе. Но скоро почувствовал, что в школьном классе ему тесно; в нем всегда жила одна-единственная мечта — писать. В 1972 году вышел его первый роман, на который он возлагал большие надежды, но который имел успех в очень узких кругах. Тогда он решил перейти на новый этап. «Однажды, — вспоминал он, — я решился: сказал себе, что пора написать сногсшибательную книжку, забрал из банка все свои сбережения и стал искать дом на побережье, чтобы несколько месяцев пожить спокойно и поработать без помех. Дом я нашел, в Авроре, и сразу понял: это то, что надо. В конце мая 1975 года я уехал из Нью-Йорка и перебрался в Нью-Гэмпшир, да здесь и остался. Потому что в то лето я написал книгу, открывшую передо мной врата славы: да-да, Маркус, в тот год, в Авроре, я написал „Истоки зла“. На гонорар за книгу я выкупил дом и до сих пор в нем живу. Вот увидите, это потрясающее место, приезжайте ко мне при случае…»

Первый раз я приехал в Аврору на рождественских каникулах, в начале января 2000 года. К тому моменту мы с Гарри были знакомы около полутора лет. Помню, я привез бутылку вина для него и цветы для его жены. При виде громадного букета Гарри как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Цветы? Это уже интересно, Маркус. Вы собрались признаваться мне в любви?

— Это для вашей жены.

— Моей жены? Но я не женат.

Только тогда я понял, что во время наших встреч мы ни разу не говорили о его личной жизни: миссис Гарри Квеберт не существовало. Родных Гарри Квеберта тоже. Был только сам Квеберт. Один. Квеберт, подыхавший со скуки настолько, что подружился с одним из своих студентов. Понял я это прежде всего по холодильнику. Сразу после моего приезда мы расположились в великолепной гостиной, стены которой были сплошь покрыты деревянными панелями и книжными полками, и Гарри спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить.

— Лимонаду?

— С удовольствием.

— Там в холодильнике стоит кувшинчик, специально для вас. Налейте себе и принесите мне тоже большой стакан, спасибо.

Я пошел на кухню и, открыв холодильник, обнаружил, что он пуст: внутри был один несчастный кувшин с лимонадом — тщательно приготовленным, со льдом в форме звездочек, лимонной цедрой и листиками мяты. Холодильник одинокого человека.

— Гарри, у вас в холодильнике ничего нет, — сказал я, вернувшись в гостиную.

— О, сейчас схожу в магазин. Простите, я не привык принимать гостей.

— Вы один здесь живете?

— Естественно. С кем же мне тут жить?

— Я имею в виду, у вас нет семьи?

— Нет.

— Ни жены, ни детей?

— Никого.

— И подружки?

Он грустно улыбнулся:

— И подружки нет. Никого.

В тот первый приезд в Аврору я осознал, что сложившийся у меня образ Гарри односторонен: его громадный дом на побережье океана был абсолютно пустым. Гарри Л. Квеберт, звезда американской литературы, почтенный, обожаемый студентами профессор, обаятельный, харизматичный, элегантный, спортивный, неприкасаемый, возвращаясь к себе, в маленький городок Нью-Гэмпшира, становился просто Гарри. Зажатым, иногда чуть грустным мужчиной, любящим долгие прогулки по пляжу, прямо у себя под домом, и считавшим своим священным долгом кормить чаек сухим хлебом, который он хранил в жестяной коробке с выбитой на ней надписью «На память о Рокленде, Мэн». И я спрашивал себя, что же могло случиться в жизни этого мужчины, если таков ее конец.

Меня бы не так волновало одиночество Гарри, если бы наша дружба не породила неизбежные слухи. Остальные студенты, заметив, что у меня с Гарри особые отношения, намекали, что мы с ним голубые. В конце концов мне надоели подковырки товарищей, и в одно субботнее утро я спросил его напрямую:

— Гарри, почему вы всегда один?

Он опустил голову; глаза его заблестели.

— Вы пытаетесь завести разговор о любви, Маркус, но любовь — сложная штука. Очень сложная. Самое потрясающее и одновременно худшее, что может с вами случиться. Когда-нибудь вы сами поймете. Любовь может сделать вам очень больно. Из-за этого не надо бояться падать, и тем более влюбляться, потому что любовь — это прекрасно, но, как все прекрасное, она ослепляет, и у вас болят глаза. Вот почему потом часто плачут.

С того дня я стал регулярно навещать Гарри в Авроре. Иногда приезжал из Берроуза на день, иногда оставался ночевать. Гарри учил меня, как стать писателем, а я, как мог, старался скрасить его одиночество. Все последующие годы, пока продолжалась моя учеба в университете, я видел в Берроузе Гарри Квеберта, писателя-звезду, и общался в Авроре с просто-Гарри, одиноким мужчиной.

Летом 2002-го, отучившись четыре года в Берроузе, я получил свой диплом по литературе. После церемонии вручения дипломов в поточной аудитории, где я произнес положенную речь лучшего в выпуске, а мои родители и друзья, приехавшие из Монтклера, с волнением убедились, что я по-прежнему Великолепный, мы с Гарри прошлись по кампусу. Мы бродили под высокими платанами и случайно оказались у зала для бокса. Погода была замечательная, сияло солнце. Мы совершили последнее паломничество к рингам и мешкам.

— Вот здесь все и началось, — произнес Гарри. — Что вы будете теперь делать?

— Вернусь в Нью-Йорк. Напишу книгу. Стану писателем. Таким, как вы учили. Напишу великий роман.

Он улыбнулся:

— Великий роман? Погодите, Маркус, у вас вся жизнь впереди. Вы будете иногда сюда заезжать, да?

— Конечно.

— В Авроре для вас всегда найдется место.

— Я знаю, Гарри. Спасибо.

Он посмотрел на меня и положил руки мне на плечи.

— Годы прошли с момента нашей встречи. Вы очень изменились; стали мужчиной. Мне не терпится прочесть ваш первый роман.

Мы долго смотрели друг другу в глаза, а потом он спросил:

— Если честно, Маркус, почему вы хотите писать?

— Понятия не имею.

— Это не ответ. Почему вы пишете?

— Потому что у меня это в крови… Потому что, когда я утром просыпаюсь, это первое, о чем я думаю. Больше я ничего не могу сказать. А вы, Гарри, почему вы стали писателем?

— Потому что это придало смысл моей жизни. Если вы еще не заметили, жизнь вообще-то — штука бессмысленная. Разве что вы сами постараетесь вложить в нее смысл и будете биться что есть мочи каждый день, чтобы достичь этой цели. Вы талантливы, Маркус; придайте смысл вашей жизни, и пусть ветер победы овевает ваше имя. Быть писателем — значит быть живым.

— А если не получится?

— Получится. Будет трудно, но у вас получится. В тот день, когда это придаст смысл вашей жизни, вы станете настоящим писателем. А пока главное — не бойтесь падать.

Роман, написанный мною за два следующих года, вознес меня на вершину. Сразу несколько издательств предложили купить у меня рукопись, и в итоге в 2005 году я подписал договор на кругленькую сумму с престижным нью-йоркским издательством «Шмид и Хансон», глава которого, Рой Барнаски, как дальновидный бизнесмен заставил меня подписать общий договор на пять произведений. Осенью 2006-го роман вышел в свет и имел громадный успех. Великолепный из Фелтона стал знаменитым писателем, и в жизни моей произошел переворот: мне было двадцать восемь, а я уже был богат, известен и талантлив. Мне и в голову не приходило, что урок Гарри только начинается.

27. Там, где сажали гортензии

— Гарри, я как-то не уверен в том, что пишу. Не знаю, хорошо ли выходит. Стоит ли того, чтобы…

— Надевайте шорты, Маркус, и идите побегайте.

— Сейчас? Там же льет как из ведра.

— Избавьте меня от своих стенаний, маленький нытик. От дождя еще никто не умер. Если вам не хватает смелости пробежаться под дождем, вам не хватит смелости написать книгу.

— Еще один ваш пресловутый совет?

— Да. Причем этот совет годится для всех персонажей, что живут внутри вас: и для мужчины, и для боксера, и для писателя. Если в один прекрасный день вы усомнитесь в том, что делаете, — ступайте бегать. И бегайте, пока ноги держат: вот тогда почувствуете, как в вас пробуждается бешеная воля к победе. Знаете, Маркус, я ведь тоже ненавидел дождь, пока…

— И что вас заставило передумать?

— Не что, а кто.

— Кто?

— Вперед. Сейчас же бегать. И не возвращайтесь, пока семь потов не сойдет.

— Как я могу чему-то научиться, если вы мне никогда ничего не рассказываете?

— Вы задаете слишком много вопросов, Маркус. Удачной пробежки.

Это был здоровенный тип не самого приятного вида: афроамериканец, ручищи как кувалды, под слишком тесным блейзером угадывалось массивное, коренастое тело. В нашу первую встречу он наставил на меня револьвер. Между прочим, я первый раз видел, чтобы кто-то угрожал мне оружием. Он возник в моей жизни в среду 18 июня 2008 года, когда я всерьез принялся за расследование убийства Нолы Келлерган и Деборы Купер. Я жил в Гусиной бухте почти двое суток и в то утро решил, что пора вплотную познакомиться с ямой, зияющей в двадцати метрах от дома; до сих пор я довольствовался тем, что созерцал ее издали. Приподняв заградительные ленты, я пролез под ними и стал рассматривать хорошо знакомую местность. Границы Гусиной бухты обозначались пляжем и прибрежным лесом: ни заборов, ни табличек, запрещающих вторгаться в частные владения. Сюда любой мог зайти и выйти, и встретить людей, гуляющих по пляжу или по окрестным рощам, было делом вполне обычным. Яма находилась на лужайке прямо над океаном, между террасой и лесом. Я подошел к ней; тысячи вопросов роились у меня в голове, и в частности — сколько часов я просидел на этой террасе, в кабинете Гарри, когда рядом под землей покоилось тело девочки. Я сделал несколько фото и даже видео на мобильник, пытаясь представить себе разложившийся труп, представший взорам полиции. Целиком поглощенный местом преступления, я не заметил опасности у себя за спиной, и только повернувшись, чтобы снять террасу, увидел, что в нескольких метрах стоит человек и целится в меня из револьвера. Я завопил:

— Не стреляйте! О боже, не стреляйте! Я Маркус Гольдман! Писатель!

Он немедленно опустил оружие.

— Так это вы Маркус Гольдман?

Он сунул пистолет в кобуру на поясе, и я заметил у него бейджик:

— А вы коп?

— Сержант Перри Гэхаловуд. Уголовная полиция штата. Что это вы тут торчите? Это место преступления.

— И часто вы так, пугачом своим, в людей метите? А если б я был из федеральной полиции? Хороши бы вы тогда были, ха! Вылетели бы со службы как миленький!

Он расхохотался:

— Вы? Коп? Я за вами уж десять минут наблюдаю, как вы тут на цыпочках ходите, чтобы мокасины не испачкать. И федералы, когда ствол видят, не голосят, а выхватывают свой и палят во все, что движется.

— Я думал, вы бандит.

— Потому что я черный?

— Нет, потому что вид у вас бандитский. Это на вас индейский галстук?

— Да.

— Давно вышел из моды.

— Может, все-таки скажете, какого черта вы здесь делаете?

— Я здесь живу.

— То есть как это — вы здесь живете?

— Я друг Гарри Квеберта. Он просил меня приглядеть за домом, пока его нет.

— Вы что, совсем спятили? Гарри Квеберт обвиняется в двойном убийстве, в доме прошел обыск и доступ туда закрыт! Поедемте-ка со мной, старина.

— Вы не опечатали дом.

Он на минуту задумался:

— Никак не думал, что его займет какой-то писателишка.

— Надо было думать. Хотя полицейскому это, конечно, сложно.

— И все-таки я вас арестую.

— Нет такого закона! — воскликнул я. — Печатей нет, запрета нет! Я остаюсь здесь. А иначе я вас потащу в суд и вчиню иск за то, что вы угрожали мне своей пушкой. И потребую возмещения миллионных убытков и морального ущерба. Я все снял на камеру.

— Рот подучил, да? — вздохнул Гэхаловуд.

— Да.

— Пффф! Экий черт. Родную мать пошлет на электрический стул, лишь бы снять обвинение со своего клиента.

— Дыра в законе, сержант. Дыра в законе. Надеюсь, вы на меня не в претензии.

— В претензии. Но дом нас все равно больше не интересует. А вот заходить за полицейские ограждения я вам запрещаю. Вы читать умеете? Там написано: место преступления, за заграждения не заходить.

Слегка воспрянув духом, я отряхнул рубашку, сделал несколько шагов к яме и очень серьезно пояснил:

— Представьте себе, сержант, я тоже веду расследование. Лучше скажите, что вам известно об этом деле.

Он опять прыснул:

— Нет, я, наверно, сплю! Вы? Ведете расследование? Вот это новости. Между прочим, с вас пятнадцать долларов.

— Пятнадцать долларов? Это за что же?

— Это я заплатил за вашу книжку. В прошлом году читал. Очень плохая книжка. В жизни ничего хуже не читал. Так что верните деньги.

Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Идите к черту, сержант.

А поскольку я по-прежнему двигался к яме, не глядя под ноги, то и свалился в нее. И опять завопил, потому что оказался в могиле Нолы.

— Нет, вы совершенно невозможны! — воскликнул Гэхаловуд, стоя на куче земли.

Он протянул мне руку и помог вылезти. Мы пошли посидеть на террасе, и я отдал ему деньги. У меня была только пятидесятидолларовая купюра.

— Сдача есть? — спросил я.

— Нет.

— Оставьте себе.

— Спасибо, писатель.

— Я больше не писатель.

Как я быстро понял, сержант Гэхаловуд был человек сварливый и в придачу упрямый как осел. Однако после моих настойчивых просьб он все же рассказал, что в тот день, когда обнаружили тело, был на постоянном дежурстве и оказался у ямы в числе первых.

— Там были человеческие останки и кожаная сумка. На сумке внутри было выбито имя: «Нола Келлерган». Я открыл ее, там была рукопись, в довольно приличном состоянии. Я так думаю, бумага сохранилась из-за кожи.

— Как вы узнали, что это рукопись Гарри Квеберта?

— Тогда я этого не знал. Я ему показал ее на допросе, и он ее сразу опознал. Потом я, естественно, сравнил текст. Он слово в слово совпадает с той его книжкой, «Истоки зла», которая вышла в семьдесят шестом, меньше чем через год после трагедии. Забавное совпадение, да?

— То, что он написал книгу о Ноле, еще не доказывает, что он ее убил. Он говорит, что рукопись пропала и что Нола иногда забирала ее.

— Труп девочки нашли в его саду. И при ней рукопись его книжки. Докажите мне, что он невиновен, писатель, может, я тогда передумаю.

— Мне бы хотелось взглянуть на рукопись.

— Невозможно. Это улика.

— Но я тоже веду расследование, я же сказал.

— Ваше расследование меня не волнует, писатель. Вы получите доступ к делу, как только Квеберт предстанет перед Большим жюри.

Я решил показать, что тоже не дилетант и кое-что знаю о деле:

— Я говорил с Тревисом Доуном, нынешним шефом полиции Авроры. Судя по всему, в момент исчезновения Нолы они напали на след: черный «шевроле-монте-карло».

— Я в курсе, — отмахнулся Гэхаловуд. — И угадайте, Шерлок Холмс: у кого был черный «шевроле-монте-карло»? У Гарри Квеберта.

— Откуда вы знаете про «шевроле»?

— Читал тогдашний отчет.

Немного подумав, я спросил:

— Минуточку, сержант. Если вы такой умный, объясните, зачем Гарри велел сажать цветы именно там, где якобы похоронил Нолу?

— Думал, что садовники не будут копать так глубоко.

— Это бессмыслица, вы сами понимаете. Гарри не убивал Нолу Келлерган.

— С чего это вы так уверены?

— Он любил ее.

— Все они так на суде говорят: «Я слишком ее любил, вот и убил». Когда любят, не убивают.

С этими словами Гэхаловуд поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен.

— Уже уходите, сержант? Но наше расследование только начинается.

— Наше? Вы хотите сказать — мое.

— Когда снова увидимся?

— Никогда, писатель. Никогда.

И он ушел, не попрощавшись.

Этот самый Гэхаловуд не принимал меня всерьез, зато с Тревисом Доуном все было совершенно иначе: чуть позже я зашел к нему в полицейский участок Авроры, отнес обнаруженное накануне вечером анонимное послание.

— Я к тебе: вот, нашел это в Гусиной бухте, — сказал я, положив бумажку ему на стол.

Он прочел.

— «Возвращайся домой, Гольдман»? И когда это случилось?

— Вчера вечером. Пошел прогуляться по пляжу, а когда вернулся, письмо торчало из проема входной двери.

— И ты, конечно, ничего не видел…

— Ничего.

— Первый раз такое?

— Да. Вообще-то я здесь всего два дня…

— Я зарегистрирую жалобу и заведу дело. Тебе надо быть осторожным, Маркус.

— Ты прямо как моя мать.

— Да нет, я серьезно. Не стоит недооценивать эмоциональное воздействие этой истории. Я оставлю у себя письмо?

— Бери.

— Спасибо. А что еще я могу для тебя сделать? Ты же, наверно, не только для того пришел, чтобы рассказать мне про эту бумажку.

— Ты не мог бы съездить со мной в Сайд-Крик, если у тебя есть время? Хочется увидеть место, где все произошло.

Тревис не только согласился отвезти меня в Сайд-Крик, он еще и совершил со мной путешествие в прошлое тридцатитрехлетней давности. Мы ехали на патрульной машине тем же путем, что и он сам после первого звонка Деборы Купер. После Авроры мы двинулись по шоссе 1 в сторону Мэна, миновали Гусиную бухту и через несколько миль оказались на опушке леса Сайд-Крик, на пересечении с Сайд-Крик-лейн — дорогой, в конце которой жила Дебора Купер. Тревис свернул, и мы подъехали к симпатичному дощатому дому, обращенному фасадом к океану и окруженному лесом. Место было восхитительное, но совершенно глухое.

— Ничего с тех пор не изменилось, — сказал Тревис, пока мы обходили дом. — Разве что покрашен заново, чуть светлее, чем раньше. А все остальное в точности как тогда.

— Кто здесь теперь живет?

— Пара из Бостона, только в летние месяцы. Приезжают в июле, уезжают в конце августа. В остальное время — никто.

Он показал мне заднюю калитку напротив кухни и пояснил:

— Когда я последний раз видел Дебору Купер живой, она стояла у этой калитки. Как раз тогда подъехал шеф Пратт, велел ей спокойно сидеть дома и не волноваться, и мы с ним пошли обшаривать лес. Кому же могло прийти в голову, что через двадцать минут ее убьют выстрелом в грудь.

Тревис, продолжая рассказ, направился к лесу. Я понял, что он нашел тропинку, по которой они с шефом Праттом шли тридцать три года тому назад.

— А что сталось с шефом Праттом? — спросил я, шагая за ним следом.

— Ушел в отставку. Живет по-прежнему в Авроре, на Маунтин-драйв. Наверняка ты его видел. Коренастый такой, вечно в брюках для гольфа.

Мы все дальше углублялись в лес. Чуть пониже сквозь ряды деревьев и буйную зелень виднелся пляж. Прошло добрых четверть часа, и Тревис вдруг резко остановился у трех прямых как свечи сосен.

— Это было здесь.

— Что здесь?

— Здесь мы нашли всю эту кровь, клочья светлых волос, кусок красной ткани. Ужас. Я это место никогда не забуду: мха на камнях прибавилось, деревья выросли, но для меня все осталось как раньше.

— И что вы стали делать?

— Мы поняли, что происходит что-то серьезное, но времени уже не было — раздался тот самый выстрел. С ума сойти, мы же никого не видели… То есть я хочу сказать, мы наверняка в какой-то момент прошли мимо девочки или ее убийцы… Не знаю, как мы их пропустили… Думаю, они прятались в кустах и он зажимал ей рот рукой. Лес огромный, тут легко остаться незамеченным. По-моему, в какой-то момент убийца зазевался, и она этим воспользовалась, вырвалась из его рук и добежала до дома, пытаясь спастись. Он вошел за ней в дом и избавился от мамаши Купер.

— Значит, услышав выстрел, вы сразу побежали к дому…

— Да.

Мы пошли обратно и вернулись к дому миссис Купер.

— Все произошло на кухне, — сказал Тревис. — Нола бежит из леса, зовет на помощь; мамаша Купер впускает ее и идет в гостиную позвонить в полицию и сообщить, что девочка у нее. Я знаю, что телефон в гостиной: я сам полчаса назад звонил по нему шефу Пратту. Пока ее нет, преступник проникает на кухню и хватает Нолу, но в этот момент входит Купер, и он ее убивает. А потом тащит Нолу в свою машину.

— Где была машина?

— На шоссе номер один, там, где оно идет вдоль этого чертова леса. Пойдем, я тебе покажу.

Тревис снова повел меня от дома в лес, но уже в совсем другом направлении; он уверенно шагал среди деревьев, и скоро мы вышли на шоссе 1.

— Черный «шевроле» стоял здесь. В то время обочины шоссе не были расчищены так, как сейчас, и его скрывали кусты.

— А откуда известно, что он пошел именно сюда?

— По следам крови, они вели от дома до этого места.

— И что машина?

— Испарилась. Я тебе говорил, помощник шерифа ехал на подмогу по этой дороге и случайно ее заметил. Организовали погоню, перекрыли весь район, но он от нас ушел.

— Как же убийце удалось выскользнуть из сети?

— Хотел бы я знать; надо сказать, я уже тридцать три года не перестаю задавать себе вопросы по поводу этого дела. Знаешь, я каждый день, когда сажусь в полицейскую машину, спрашиваю себя, что было бы, если бы мы нагнали этот долбаный «шевроле». А вдруг малышку удалось бы спасти…

— То есть ты думаешь, она была в машине?

— Сейчас, когда ее тело нашли в двух милях отсюда, я в этом уверен.

— И ты думаешь, за рулем этого черного «шевроле» был Гарри, да?

Он пожал плечами:

— Скажем так, в свете последний событий я не вижу, кто еще это мог бы быть.

Бывший шеф полиции Гэрет Пратт, к которому я отправился в тот же день, явно разделял мнение своего тогдашнего подчиненного относительно виновности Гарри. Он встретил меня на открытой террасе, в брюках для гольфа. Его жена Эми принесла нам выпить, а потом сделала вид, будто занимается с цветочными вазонами, чтобы послушать наш разговор; впрочем, она этого и не скрывала, отпуская комментарии к словам мужа.

— Я вас раньше видел или нет? — спросил Пратт.

— Это тот милый молодой человек, который написал ту книгу, — подсказала жена.

— Вы не тот парень, который написал книгу? — переспросил он.

— Он самый. И не только.

— Гэрет, я же тебе только что сказала, — оборвала его Эми.

— Дорогая, не мешай нам, пожалуйста, люди приходят ко мне, благодарю покорно. Итак, мистер Гольдман, чем обязан счастью вас видеть?

— Честно говоря, я пытаюсь сам себе ответить на несколько вопросов в связи с убийством Нолы Келлерган. Я говорил с Тревисом Доуном, и он сказал, что вы уже тогда подозревали Гарри.

— Это верно.

— А на каком основании?

— Нас насторожили некоторые моменты. Особенно то, чем обернулась погоня: ясно было, что убийца свой, местный. Чтобы вот так взять да исчезнуть, когда вся полиция штата стояла на ушах, надо было знать район как свои пять пальцев. И потом, этот черный «монте-карло». Как вы догадываетесь, мы составили список всех владельцев этой модели в нашем районе: у них у всех было алиби, кроме Квеберта.

— И тем не менее вы в итоге не пошли по этому следу…

— Нет, потому что, кроме этой истории с машиной, нам на самом деле нечего было ему предъявить. Да и из списка подозреваемых мы его очень быстро вычеркнули. То, что тело этой несчастной девочки нашли в его саду, доказывает, что мы поторопились. С ума сойти, ведь он мне всегда был страшно симпатичен… Может, потому я и судил предвзято. Он всегда был такой обаятельный, приветливый, все ему верили… Я вот хочу спросить, мистер Гольдман. Как я понял, вы хорошо его знаете; и вот теперь, когда известно про девочку в саду, вам не приходят на ум какие-нибудь его слова или поступки, которые могли вызвать у вас хотя бы тень подозрения?

— Нет, шеф. Ничего, насколько я помню.

Вернувшись в Гусиную бухту, я увидел за лентами ограждения саженцы гортензии, засыхавшие корнями вверх на краю ямы. Я пошел в маленькую пристройку, служившую гаражом, и извлек оттуда лопату. Потом проник в запретную зону, вскопал квадратный участок мягкой земли прямо над океаном и посадил цветы.

30 августа 2002 года

— Гарри?

Было шесть часов утра. Он сидел на террасе Гусиной бухты с чашкой кофе в руках. Он обернулся:

— Маркус? Вы весь потный… Только не говорите, что вы уже пробежались?

— Пробежался. Все восемь миль.

— Когда же вы встали?

— Рано. Помните, два года назад, когда я только начал сюда ездить, вы меня будили до зари? У меня теперь привычка. Встаю на заре, чтобы весь мир был мой. А вы что делаете на улице?

— Смотрю, Маркус.

— И куда вы смотрите?

— Видите вон ту лужайку прямо над пляжем, среди сосен? Я давно хочу что-нибудь из нее сделать. Это единственный ровный участок в моих владениях, там можно разбить маленький садик. Хочу соорудить красивый уголок — две скамейки, железный стол, а вокруг гортензии. Много гортензий.

— Почему именно гортензии?

— Я знал одного человека, который их любил. Мне хочется устроить цветники с гортензиями, чтобы помнить о ней всегда.

— Вы любили этого человека?

— Да.

— У вас грустный вид, Гарри.

— Не обращайте внимания.

— Гарри, почему вы никогда не рассказываете о своей любви?

— Потому что сказать нечего. Лучше посмотрите, посмотрите хорошенько! Или нет — лучше закройте глаза! Да, зажмурьтесь, и покрепче, чтобы никакой свет не проникал. Видите? Вот дорожка, она выложена плиткой и ведет от террасы к гортензиям. И две скамеечки, с них виден и океан, и роскошные цветы. Что может быть лучше, чем смотреть на океан и гортензии? Там есть даже прудик, а посередине — фонтан в виде статуи. Если прудик получится достаточно большой, я туда пущу разноцветных японских карпов.

— Рыб? Они там получаса не проживут, их сожрут чайки.

Он улыбнулся:

— Чайки тут имеют право делать что хотят, Маркус. Но вы правы: карпов я в пруд пускать не буду. И идите, ради бога, примите горячий душ, пока вы не умерли или не подхватили еще какую-нибудь гадость; а то ваши родители решат, что я о вас совсем не забочусь. А я пойду приготовлю завтрак. Маркус…

— Да, Гарри?

— Если бы у меня был сын…

— Я знаю, Гарри. Знаю.

* * *

В четверг 19 июня 2008 года я с утра отправился в мотель «Морской берег». Найти его оказалось очень легко: проехав по шоссе 1 четыре мили на север от Сайд-Крик-лейн, невозможно было не заметить огромный деревянный щит с надписью:

Мотель и ресторанМорской берегПостроен в 1960 г.

Место, где Гарри ждал Нолу, существовало по-прежнему; я наверняка сотни раз проезжал мимо, но никогда не обращал на него внимания — да и какое мне было до него дело вплоть до сегодняшнего дня? Это было деревянное строение с красной крышей, окруженное кустами роз; прямо за ним начинался лес. Двери всех номеров на первом этаже выходили прямо на парковку; на второй этаж вела наружная лестница.

По словам администратора, мотель с момента постройки нисколько не изменился, разве что номера сделали более современными, а к основному зданию пристроили ресторан. В качестве доказательства он вытащил памятный альбом к сорокалетию мотеля и продемонстрировал мне фотографии того времени.

— Почему вас так интересует это место? — в конце концов спросил он.

— Потому что я ищу одно очень важное свидетельство, — ответил я.

— Слушаю вас.

— Мне нужно узнать, находился ли кто-нибудь здесь в восьмом номере в ночь с субботы 30 августа на воскресенье 31 августа 1975 года.

Он захохотал:

— Семьдесят пятого года? Это вы серьезно? С тех пор как ввели компьютерную регистрацию, в базе сохраняются данные максимум за последние два года. Если хотите, я могу вам сказать, кто здесь ночевал 30 августа 2006-го. Ну, то есть чисто теоретически, потому что я, естественно, не имею права раскрывать эту информацию.

— Значит, узнать никак нельзя?

— Кроме базы, мы храним только адреса электронной почты нашей рассылки. Не хотите получать нашу рассылку?

— Нет, спасибо. Но мне бы хотелось посмотреть на восьмой номер, если можно.

— Просто так смотреть нельзя. Но номер свободен. Хотите снять его на ночь? Сто долларов.

— У вас на рекламном щите написано, что все номера по семьдесят пять. Знаете что, я вам сейчас дам двадцать долларов, вы мне покажете номер, и все будут довольны.

— Да вы крутой! Ладно, так и быть.

Восьмой номер находился на втором этаже. Самый что ни на есть обычный номер: кровать, мини-бар, телевизор, маленький письменный стол и ванная.

— Почему вас так интересует этот номер? — спросил администратор.

— Трудно объяснить. Один мой друг говорит, что ночевал здесь тридцать лет назад. Если это правда, значит, он не виновен в том, в чем его обвиняют.

— А в чем его обвиняют?

Я не ответил и задал еще один вопрос:

— Почему ваш мотель называется «Морской берег»? Отсюда и моря-то не видно.

— Не видно, но через лес идет тропинка на пляж. Это написано в проспекте. Но клиентам на это плевать: те, кто у нас останавливается, на пляж не ходят.

— Вы хотите сказать, что можно, к примеру, идти вдоль моря от Авроры, пересечь лес и попасть к вам?

— Теоретически, да.

Остаток дня я провел в городской библиотеке — рылся в архивах, пытаясь восстановить события прошлого. В этом деле мне очень помог Эрни Пинкас, не жалевший времени, чтобы облегчить мои разыскания.

Судя по тогдашним газетам, в день исчезновения Нолы никто не заметил ничего странного: ни убегающей девочки, ни какого-нибудь человека, слонявшегося у ее дома. Все считали ее исчезновение большой загадкой, которую убийство Деборы Купер только усугубляло. Однако некоторые свидетели — в основном соседи — указывали, что в тот день из дома семейства Келлерган доносились крики и шум; другие, впрочем, объясняли, что шум — это музыка, которую его преподобие, по своему обыкновению, включил на полную громкость. По сведениям Aurora Star, Келлерган-отец любил мастерить у себя в гараже и за работой всегда слушал музыку. Звук он прибавлял, чтобы заглушить грохот инструментов: он полагал, что хорошая музыка, пусть даже слишком громкая, все равно лучше, чем стук молотка. Но если его дочь звала на помощь, он вполне мог не услышать. Пинкас сказал, что отец Келлерган не может себе простить, что включил музыку так громко; с тех пор он живет затворником в их доме на Террас-авеню и все время крутит этот самый диск так, что можно оглохнуть, как будто себе в наказание. Из всей семьи в живых остался он один. Мать Нолы, Луиза, давно умерла. По словам Пинкаса, когда стало известно, что откопали тело малышки Нолы, дом старого Дэвида Келлергана осадили журналисты.

— Это была невероятно грустная сцена. Он произнес что-то вроде: «Значит, она умерла… Я все это время копил деньги, чтобы она могла поступить в университет». И представь, на следующий день у его дверей выстроилось пять фальшивых Нол. За баблом. У бедняги от этого совсем крыша съехала. В дикие времена мы живем, Маркус, честное слово: столько дерьма у людей в душах. Я так думаю.

— А отец часто так делал, музыку ставил на полную мощность? — спросил я.

— Да, все время. Кстати, о Гарри… Знаешь, я тут вчера встретил в городе мамашу Куинн…

— Мамашу Куинн?

— Ну да, это прежняя владелица «Кларкса». Она тут всем направо и налево говорит, что всегда знала, что Гарри имел виды на Нолу… Якобы у нее тогда было неопровержимое доказательство.

— Что за доказательство?

— Понятия не имею. От Гарри есть какие-нибудь новости?

— Я к нему завтра поеду.

— Передавай от меня привет.

— Навести его, если хочешь… Ему будет приятно.

— Не уверен, что мне сильно хочется.

Я знал, что семидесятипятилетний пенсионер Пинкас, который всю жизнь работал на текстильной фабрике в Конкорде, нигде не учился и очень жалел, что может утолить свою страсть к книгам не иначе как в должности библиотекаря на общественных началах, был навеки благодарен Гарри за то, что тот разрешил ему посещать вольнослушателем лекции по литературе в Университете Берроуза. Поэтому я всегда считал его одним из самых верных друзей Гарри; и вот теперь даже он предпочитает держаться от него подальше.

— Знаешь, — сказал он, — Нола была такая необыкновенная девочка, кроткая, всегда приветливая. Ее здесь все любили! Она нам всем была как дочка. Так как же Гарри мог… Я хочу сказать, даже если он ее не убивал, он написал ей эту книгу! Блин, ей пятнадцать лет было! Девочка совсем! И так ее любить, чтобы книгу ей написать? Я со своей женой пятьдесят лет прожил, и мне ни разу не захотелось написать ей книгу.

— Но эта книга — шедевр.

— Эта книга — дьявол! Извращение! Кстати, я выбросил все экземпляры, какие тут были. Люди слишком потрясены.

Я вздохнул, но промолчал. Не хотелось с ним спорить. Только спросил:

— Эрни, можно мне пришлют посылку сюда, на адрес библиотеки?

— Посылку? Конечно. А почему?

— Я попросил домработницу взять у меня дома одну важную вещь и послать мне через FedEx. Но пусть лучше ее доставят сюда: я не так часто бываю в Гусиной бухте, и там почтовый ящик забит всякой дрянью, я в него даже не заглядываю… Здесь я, по крайней мере, буду уверен, что она дойдет.

Почтовый ящик в Гусиной бухте весьма точно отражал нынешнюю репутацию Гарри: вся Америка, прежде преклонявшаяся перед ним, теперь его освистывала и заваливала оскорбительными письмами. Разгорался крупнейший скандал в истории книгоиздания: «Истоки зла» отныне были изъяты из книжных магазинов и из школьной программы, Boston Globe в одностороннем порядке прекратила сотрудничество с ним, а что до административного совета Университета Берроуза, то он решил немедленно уволить Гарри с должности. Все газеты без стеснения изображали его сексуальным маньяком; все споры, все разговоры вертелись вокруг него. Рой Барнаски, учуяв, что дело пахнет колоссальной выгодой, и не желая ее упустить, непременно хотел выпустить об этом книгу. И поскольку Дуглас убедить меня так и не смог, он в конце концов позвонил мне лично, дабы прочесть небольшую лекцию о рыночной экономике.

— Публика жаждет, требует такую книгу, — заявил он. — Вот послушайте, у нашей высотки внизу даже собрались фанаты и скандируют ваше имя.

Он включил громкую связь, сделал знак ассистенткам, и те заорали что было мочи: «Гольд-ман! Гольд-ман! Гольд-ман!»

— Это не фанаты, Рой, это ваши ассистентки. Добрый день, Мариза.

— Здравствуйте, Маркус, — ответила Мариза.

Барнаски снова взял трубку:

— В общем, только подумайте, Гольдман: к осени выпускаем книгу. Верный успех! Полтора месяца, чтобы написать книжку — как вам, нормально?

— Полтора месяца? У меня на первую книгу ушло два года. Да и не понимаю, о чем тут рассказывать, никто пока не знает, что произошло.

— Слушайте, я могу вам для скорости выделить писателей-призраков.[333] И потом, не надо никакой высокой литературы: люди прежде всего хотят знать, что Квеберт сделал с девочкой. Просто опишите факты и добавьте саспенса, грязи и немного секса, само собой.

— Секса?

— Да прекратите вы, Гольдман, не мне вас учить ремеслу: кто станет покупать книгу без непристойных сцен между стариком и семилетней девочкой? Люди же этого хотят. Даже если книжка плохая, она будет продаваться тоннами. Важно-то это, разве нет?

— Гарри было тридцать четыре, а Ноле пятнадцать!

— Не цепляйтесь к мелочам… Сделаете книгу — я аннулирую предыдущий договор и в придачу выдам вам аванс в полмиллиона долларов в благодарность за сотрудничество.

Я наотрез отказался, и Барнаски вышел из себя:

— Что ж, раз вам угодно поиграть в плохих парней, пожалуйста: рукопись должна быть у меня на столе ровно через одиннадцать дней, иначе я вас засужу и разорю!

Он швырнул трубку. Чуть позже, когда я зашел в супермаркет на главной улице, мне позвонил Дуглас, явно с подачи самого Барнаски, и опять попытался меня уговорить:

— Марк, сейчас не время капризничать. Ты забыл, что Барнаски держит тебя за яйца? Твой предыдущий договор пока в силе, и единственный способ его аннулировать — принять предложение. И потом, эта книжка прославит тебя до небес. Ты еще скажи, что аванс в полмиллиона — худшее, что может случиться в жизни!

— Барнаски хочет, чтобы я сочинил какой-то памфлет! Это не обсуждается. Мне не нужна такая книга, я не хочу писать халтуру за несколько недель. Хорошая книга требует времени.

— Но сейчас все так делают, чтобы нагнать тираж! Писатели-мечтатели, которые ждут у моря погоды, чтобы их осенило, никому не нужны! С ними покончено! От твоей книги еще нет ни строчки, а ее уже рвут из рук, потому все хотят всё знать. И немедленно. Просвет на рынке скоро кончится: осенью президентские выборы, кандидаты точно выпустят по книжке, и они займут все медийное пространство. Ты не поверишь, все уже говорят о книге Барака Обамы!

Я и так уже ничему не верил. Оплатил покупки и вернулся к припаркованной на улице машине. А на ней обнаружил подсунутый под «дворник» листок бумаги. Опять то же самое послание:

Возвращайся домой, Гольдман.

Я огляделся: никого. Только несколько человек за столиками на соседней террасе да покупатели, выходящие из супермаркета. Кто-то меня преследовал. Кто-то очень не хотел, чтобы я расследовал смерть Нолы Келлерган.

На следующий день после этого нового происшествия, в пятницу 20 июня, я снова отправился к Гарри в тюрьму. Но сначала заехал в библиотеку, куда только что доставили мою посылку.

— Что там такое? — полюбопытствовал Пинкас в надежде, что я открою ее при нем.

— Нужный мне инструмент.

— Инструмент для чего?

— Для работы. Спасибо, что получил, Эрни.

— Погоди, хочешь кофе? Я как раз сварил. Хочешь ножницы, вскрыть посылку?

— Спасибо, Эрни. Кофе с удовольствием выпью, но в следующий раз. Мне пора.

Добравшись до Конкорда, я решил завернуть в Главное управление полиции штата — повидать сержанта Гэхаловуда и поделиться с ним теми гипотезами, которые возникли у меня после нашей короткой встречи.

Главное полицейское управление штата Нью-Гэмпшир, большое красное кирпичное здание, где находились офисы уголовного отдела, располагалось на Хейзен-драйв, 33, в центре Конкорда. Был почти час дня; мне сообщили, что Гэхаловуд ушел на обед, и попросили подождать в коридоре, у стола, где стоял кофейный автомат и лежали журналы. Явился он через час, все с тем же сердитым выражением на лице.

— Это вы? — рассвирепел он при виде меня. — Меня зовут, мне говорят: «Перри, пошевеливайся, там какой-то тип тебя уже час ждет», я бросаю обед, бегу посмотреть, что случилось, может, это важно, а тут на тебе — писатель!

— Не сердитесь… Я тут подумал, что мы исходили из неверных данных и что, может быть…

— Я вас ненавижу, писатель, зарубите себе на носу. Моя жена прочитала вашу книжку и считает вас красавцем и умником. Ваша физиономия на задней стороне обложки несколько месяцев красовалась на ее ночном столике. Вы жили в нашей спальне! Вы с нами спали! С нами ужинали! Вы в отпуск ездили вместе с нами! Ванну принимали с моей женой! Все ее подружки из-за вас хихикали! Вы мне всю жизнь отравили!

— Вы женаты, сержант? С ума сойти, вы такой противный, я бы поклялся, что вы холостяк.

Он яростно втянул голову в свой двойной подбородок и рявкнул:

— Ради всего святого, что вам надо?

— Понять.

— Ничего себе заявки!

— Я знаю.

— Может, все-таки пусть полиция разберется?

— Мне нужна информация, сержант. Люблю все знать, болезнь у меня такая. Тревожное расстройство, мне надо все держать под контролем.

— Ну так и держите под контролем самого себя!

— Мы можем пройти в ваш кабинет?

— Нет.

— Скажите точно: Нола действительно умерла в пятнадцать лет?

— Да. Анализ костей подтвердил.

— Значит, похищение и убийство произошло одновременно?

— Да.

— Но эта сумка… Почему ее закопали с сумкой?

— Понятия не имею.

— А если у нее была сумка, мы можем считать, что она сбежала из дому?

— Если вы к побегу готовитесь, вы же, наверно, одежду в сумку положите?

— Верно.

— А там была только эта книжка.

— Один — ноль в вашу пользу, — сказал я. — Потрясен вашей проницательностью. Но эта сумка…

Он не дал мне договорить:

— Черт меня дернул сказать вам тогда про эту сумку. Сам не знаю, что на меня нашло…

— Я тем более.

— Жалость, наверно. Да, точно: мне вас стало жалко — вид потерянный, ботинки все в грязи.

— Спасибо. А можно еще вопрос: что вы можете сказать о вскрытии? Кстати, про скелет говорят «вскрытие»?

— А я откуда знаю?

— Или более подходящим термином будет «судебно-медицинская экспертиза»?

— Плевать я хотел на термины. Я вам одно могу сказать: ей раскроили череп! Раскроили! Бац! Бац!

Он замахал руками, изображая удары битой, и я спросил:

— Значит, ее убили битой?

— Да понятия не имею, зануда несчастный!

— Женщина? Мужчина?

— Чего?

— Могла ли женщина нанести такие удары? Почему обязательно мужчина?

— Потому что тогда был свидетель, Дебора Купер, она своими глазами видела и однозначно опознала мужчину. Ладно, писатель, разговор окончен. Вы меня слишком бесите.

— А вы сами что думаете про это дело?

Он вытащил из бумажника семейную фотографию.

— У меня две дочки, писатель. Четырнадцать лет и семнадцать. И я не представляю, как бы я пережил то, что пережил отец Келлерган. Я хочу правды. Хочу правосудия. Правосудие — это не просто сумма фактов, это работа, куда более сложная. Так что я буду продолжать расследование. И если обнаружу доказательство невиновности Квеберта, поверьте, он будет на свободе. Но если он виновен, тут уж будьте уверены: я не позволю Роту вешать лапшу на уши жюри, он большой мастак освобождать преступников. Это уж совсем никакое не правосудие.

Философия Гэхаловуда с его повадками разъяренного бизона мне определенно нравилась.

— В сущности, вы отличный парень, сержант. Давайте я угощу вас пончиками и мы еще побалакаем?

— Я не хочу пончиков, я хочу, чтобы вы убрались отсюда. Мне работать надо.

— Но вы должны мне объяснить, как ведут расследование. Я не умею. Что мне надо делать?

— До свидания, писатель. Насмотрелся я на вас, на всю неделю хватит. А может, и на всю жизнь.

Он не принимал меня всерьез; я был разочарован и не стал настаивать. Протянул ему руку на прощание, он чуть не раздробил мне пальцы своей лапищей, и я ушел. Но уже на улице, на парковке, услышал его оклик: «Писатель!» Я обернулся: его грузная туша рысью двигалась ко мне.

— Писатель, — произнес он, запыхавшись. — Хорошего копа интересует не убийца… А жертва. Вы должны думать о жертве. Начинать надо сначала, с того, что было до убийства. А не с конца. Вы сосредоточились на убийстве и идете по ложному пути. Вам надо задаться вопросом, кто была жертва… Спросите себя, кто такая Нола Келлерган…

— А Дебора Купер?

— Если хотите знать мое мнение, все завязано на Нолу. Дебора Купер — просто побочная жертва. Ищите, кто такая была Нола, и найдете ее убийцу, а заодно и убийцу мамаши Купер.

Кто такая Нола Келлерган? Направляясь в тюрьму штата, я очень рассчитывал задать этот вопрос Гарри. Выглядел он скверно. Судя по всему, его очень волновало содержимое шкафчика в фитнес-клубе.

— Вы все нашли? — спросил он, не успев даже поздороваться.

— Да.

— И все сожгли?

— Да.

— Рукопись тоже?

— Рукопись тоже.

— Почему вы меня не известили, что все сделали? Я чуть не умер от беспокойства! И где вы были эти два дня?

— Занимался расследованием. Гарри, почему шкатулка была в раздевалке фитнес-клуба?

— Знаю, вам это покажется странным… После вашего приезда в Аврору, тогда, в марте, я испугался, как бы шкатулку не нашел кто-нибудь другой. Подумал, что на нее может наткнуться кто угодно: какой-нибудь бесцеремонный посетитель, домработница. И рассудил, что лучше будет спрятать мои воспоминания в другом месте.

— Вы их спрятали? Но это доказывает вашу вину. А рукопись… Это были «Истоки зла»?

— Да. Самый первый вариант.

— Я узнал текст. Заглавия на обложке не было…

— Заглавие появилось уже потом.

— Вы хотите сказать — после исчезновения Нолы?

— Да. Но давайте не будем говорить об этой рукописи, Маркус. Она проклята, она навлекла на меня одно только зло, и вот тому свидетельство: Нола умерла, а я в тюрьме.

С минуту мы молча смотрели друг на друга. Я положил на стол пластиковый пакет с содержимым моей посылки.

— Что это? — спросил Гарри.

Вместо ответа я вытащил мини-дисковый плеер с подключенным микрофоном для записи. И поставил перед Гарри.

— Черт подери, Маркус, вы что творите? Только не говорите, что вы сохранили эту адскую машинку…

— Конечно, Гарри. Я ее хранил как зеницу ока.

— Ради бога, уберите это!

— Не кипятитесь, Гарри…

— Но какого дьявола вы собираетесь делать с этой штукой?

— Я хочу, чтобы вы мне рассказали о Ноле, об Авроре, обо всем. О лете семьдесят пятого года, о вашей книге. Мне надо знать. Должна же где-то обретаться правда.

Он грустно улыбнулся. Я включил запись, и он начал говорить. Чудная была сцена: в тюремной комнате для свиданий с пластиковыми столами, где мужья встречались с женами, а отцы с детьми, я встречался с моим старым учителем, и он рассказывал мне свою историю.

В тот вечер я поужинал рано, на обратном пути в Аврору. Мне не хотелось сразу возвращаться в Гусиную бухту, сидеть одному в громадном доме, и после ужина я просто поехал вдоль побережья. Солнце клонилось к закату, океан искрился; все было великолепно. Я миновал мотель «Морской берег», лес Сайд-Крик, Сайд-Крик-лейн, Гусиную бухту, проехал через Аврору и добрался до пляжа Гранд-Бич. Подошел к воде, а потом уселся на камни, полюбоваться рождением ночи. Вдалеке в зеркале волн плясали огни Авроры; до меня доносились резкие крики чаек, гудели туманные горны маяков, в окрестных кустах пели соловьи. Я включил плеер, и в темноте зазвучал голос Гарри:

Знаете пляж Гранд-Бич, Маркус? Первый пляж Авроры, если ехать из Массачусетса. Иногда я отправляюсь туда на закате и смотрю на огни города. И думаю обо всем, что там произошло за последние тридцать лет. На этом пляже я остановился, когда впервые приехал в Аврору. Это было 20 мая 1975 года. Мне было тридцать четыре. Я приехал из Нью-Йорка, намереваясь взять судьбу в свои руки: бросил все, оставил место учителя литературы, собрал все свои сбережения и решил попробовать себя в роли писателя: найти уединенное место в Новой Англии и написать роман, о котором мечтал.

Сначала я хотел снять дом в Мэне, но один агент по недвижимости из Бостона убедил меня остановить выбор на Авроре. Он рассказал мне про дом, о котором можно только мечтать и который в точности отвечал тому, что я искал, — про Гусиную бухту. Едва подъехав к дому, я в тот же миг в него влюбился. Это было то, что нужно: убежище, покойное, первозданное, и притом не совсем недоступное, всего в нескольких милях от Авроры. Город мне тоже очень нравился. Тихо, мирно, дети беззаботно играют на улицах, уровень преступности нулевой; уголок с почтовой открытки. Дом был мне не по карману, но агентство недвижимости согласилось разбить платеж на два раза, и я рассчитал: если тратить не слишком много, я смогу свести концы с концами. И потом, у меня было предчувствие, что я делаю правильный выбор. И я не ошибся, ведь это решение изменило всю мою жизнь: книга, которую я написал в то лето, принесла мне богатство и славу.

По-моему, в Авроре мне больше всего нравилось то, что я быстро оказался на особом положении: в Нью-Йорке я был всего лишь учитель литературы плюс безымянный писатель, а в Авроре — Гарри Квеберт, писатель из Нью-Йорка, который приехал писать свой новый роман. Знаете, Маркус, эта ваша школьная история с Великолепным, когда вы, ради того чтобы блистать, всеми правдами и неправдами уклонялись от сравнения с другими, — ведь это в точности то же самое, что случилось здесь со мной. Я был молод, уверен в себе, элегантен, привлекателен, атлетически сложен, образован, и к тому же обосновался в великолепном поместье, в Гусиной бухте.

Жители города хоть и не знали меня по имени, судили о моих успехах по тому, как я держался и в каком доме я жил. Этого было достаточно: все поголовно вообразили, что я — нью-йоркская звезда, и я вдруг разом стал знаменитостью. В Нью-Йорке меня не ценили как писателя, зато сразу оценили в Авроре. Я отдал в городскую библиотеку несколько экземпляров своей первой книги, которые взял с собой, и, представьте себе, эта жалкая куча бумаги, от которой в Нью-Йорке воротили нос, здесь, в Авроре, всех привела в восторг. Это было в 1975 году, задолго до интернета и всяких высоких технологий, в малюсеньком городке штата Нью-Гэмпшир, искавшем смысла в своем существовании и получившем в моем лице звезду местного масштаба, о которой всегда мечтал.

* * *

В Гусиную бухту я вернулся около одиннадцати вечера. Свернув на гравийную дорожку, которая вела к дому, я вдруг увидел в свете фар человека в маске, пустившегося бежать в лес. Я резко затормозил и с криком выскочил из машины, собираясь погнаться за незваным гостем. И тут мой взгляд упал на яркий свет рядом с домом: там что-то горело. Я подбежал посмотреть, в чем дело: «корвет» Гарри был охвачен пламенем. Огонь уже бушевал, к небу поднимался столб едкого дыма. Я звал на помощь, но звать было некого. Кругом был только лес. Стекла «корвета» лопнули от жара, металл начал плавиться, и языки пламени, разгоревшегося с удвоенной силой, лизнули стены гаража. Я ничего не мог поделать. Усадьба была обречена.

26. Н-О-Л-А(Аврора, Нью-Гэмпшир, суббота, 14 июня 1975 года)

— Писатели, Маркус, потому такие уязвимые, что способны испытывать два вида любовных страданий, то есть вдвое больше, чем все нормальные люди: горести любви и горести книги. Писать книгу — все равно что кого-нибудь любить: это может быть очень мучительно.

Служебная инструкцияВниманию персонала!

Как вы все могли заметить, Гарри Квеберт уже неделю каждое утро завтракает в нашем заведении. Мистер Квеберт — крупный нью-йоркский писатель, ему следует уделять особое внимание. Все его потребности удовлетворять предельно ненавязчиво. Ни в коем случае не беспокоить.

Столик номер 17 впредь до новых указаний зарезервирован за ним. Он должен быть всегда свободен для него.

Тамара Куинн

Все перевесила бутылка с кленовым сиропом. Едва она ее поставила на поднос, как он покачнулся; пытаясь его подхватить, она сама потеряла равновесие, и поднос вместе с ней с оглушительным грохотом полетел на пол.

Гарри перевесился через стойку:

— Нола? Все в порядке?

Она встала, слегка оглоушенная:

— Да-да, я…

С минуту оба созерцали масштабы бедствия — и расхохотались.

— Не смейтесь, Гарри, — в конце концов ласково упрекнула его Нола. — Если миссис Куинн узнает, что я опять уронила поднос, мне влетит.

Он обогнул стойку и, сидя на корточках, стал помогать ей собирать осколки стакана, валявшиеся в месиве из горчицы, майонеза, кетчупа, кленового сиропа, масла, соли и сахара.

— Что за черт, — поинтересовался он, — кто-нибудь может мне объяснить, почему в последнюю неделю, стоит здесь что-нибудь заказать, как мне непременно приносят все приправы зараз?

— Это из-за инструкции, — объяснила Нола.

— Инструкции?

Она указала глазами на прилепленный за стойкой листок; Гарри встал, взял его в руки и стал читать вслух.

— Гарри, нет! Что вы делаете? Вы с ума сошли! Если миссис Куинн узнает…

— Не волнуйся, никого же нет.

Было семь часов утра; в «Кларксе» было еще безлюдно.

— Это что еще за инструкция?

— Миссис Куинн дала указания.

— Кому?

— Всему персоналу.

Их разговор прервало появление первых посетителей; Гарри немедленно вернулся за свой стол, а Нола поспешила приступить к своим обязанностям.

— Сию минуту принесу вам другие тосты, мистер Квеберт, — торжественно провозгласила она и исчезла на кухне.

За маятниковыми дверьми она секунду постояла в задумчивости и улыбнулась сама себе: она любила его. С той первой встречи на пляже, две недели назад, с того самого чудесного дождливого дня, когда она случайно пошла прогуляться возле Гусиной бухты, она любила его. Она это знала. Чувство было не похоже ни на что другое, оно не обманывало: она ощущала себя другой, более счастливой; дни казались ей прекраснее. А главное, когда он был здесь, сердце у нее билось чаще.

После сцены на пляже они пересекались дважды: у супермаркета на главной улице, а потом в «Кларксе», где она по субботам работала официанткой. И при каждой встрече между ними происходило что-то особенное. С тех пор он взял привычку каждый день приходить в «Кларкс», чтобы писать; в связи с чем Тамара Куинн, владелица заведения, тремя днями раньше, под вечер, устроила срочное собрание своих «девочек» — так она называла официанток — и огласила им пресловутую служебную инструкцию.

— Девочки, — объявила она подчиненным, выстроив их, как на параде, — за последнюю неделю вы все, конечно, отметили, что великий нью-йоркский писатель Гарри Квеберт ходит сюда каждый день; следовательно, у нас он нашел все приметы утонченности и качества, присущие лучшим заведениям Восточного побережья. «Кларкс» — заведение высокого уровня; мы обязаны оправдывать ожидания самых требовательных клиентов. И поскольку кое у кого из вас мозги с горошину, я написала служебную инструкцию, чтобы вы помнили, как следует обслуживать мистера Квеберта. Вы должны читать ее, перечитывать, вызубрить наизусть! Я вас буду спрашивать, причем без предупреждения. Она будет висеть на кухне и за стойкой.

Затем Тамара Куинн отчеканила свои указания: главное — не беспокоить мистера Квеберта, ему нужно собраться с мыслями. Прилагать все усилия, чтобы он чувствовал себя как дома. Статистика его предыдущих посещений «Кларкса» показывает, что он заказывает только черный кофе: как только он придет, подавать ему кофе и ничего больше. Если ему еще что-то понадобится, если мистер Квеберт голоден, он попросит сам. Не докучать ему, не предлагать дополнительных блюд, как другим клиентам. Если он закажет еду, сразу приносить ему все приправы, чтобы ему не приходилось требовать их отдельно: горчицу, кетчуп, майонез, перец, соль, масло, сахар и кленовый сироп. Великие писатели не обязаны отвлекаться на приправы: их ум должен быть свободен, чтобы спокойно творить. Быть может, книга, которую он пишет, те записи, что он делает, часами не двигаясь с места, — начало гениального шедевра и скоро о «Кларксе» заговорят по всей стране. В мечтах Тамара Куинн уже видела, как книга по праву прославит ее ресторан: тогда у нее будут деньги и она откроет второе заведение в Конкорде, а потом в Бостоне, Нью-Йорке и во всех больших городах на побережье, вплоть до самой Флориды.

Минди, одной из официанток, потребовались дополнительные объяснения:

— Но, миссис Куинн, откуда нам знать, что мистер Квеберт ничего не хочет, один черный кофе?

— Это знаю я. И точка. В лучших ресторанах важным клиентам нет нужды делать заказ: персонал знает их привычки. Мы — лучший ресторан?

— Да, миссис Куинн, — хором ответили официантки.

— Да, мама, — выкрикнула Дженни, потому что она была ее дочь.

— Больше не называй меня здесь «мама», — приказала Тамара. — Слишком отдает деревенским трактиром.

— Как же мне тогда тебя называть? — спросила Дженни.

— Никак не называть, выслушиваешь мои распоряжения и подобострастно киваешь в знак согласия. И не надо ничего говорить. Понятно?

Дженни тряхнула головой.

— Понятно или непонятно? — повторила мать.

— Ну да, мама, я поняла. Это я киваю…

— А, прекрасно, дорогая. Вот видишь, как быстро ты все схватываешь. Ну, девочки, я хочу посмотреть на ваш подобострастный вид… Так… Отлично… А теперь киваем. Так… Да… Сверху вниз… Очень хорошо, прямо как в «Шато Мармон».

Не одну Тамару Куинн так взбудоражило присутствие в Авроре Гарри: весь город так и бурлил. Некоторые говорили, что в Нью-Йорке он величайшая знаменитость, другие это подтверждали, чтобы не прослыть невеждами. Правда, Эрни Пинкас, у которого в городской библиотеке было несколько экземпляров первого романа Квеберта, заявлял, что первый раз слышит о таком писателе, но, в сущности, кого могло интересовать мнение фабричного рабочего, ничего не понимавшего в нью-йоркском высшем свете? А главное, все сходились на том, что кто попало не поселился бы в роскошном доме в Гусиной бухте, где жильцов не было уже много лет.

Второй повод для волнений касался девушек на выданье, а порой и их родителей: Гарри Квеберт был не женат. Его сердце было свободно, а известность, ум, состояние и весьма привлекательная внешность превращали его в завидного жениха. В «Кларксе» весь персонал скоро понял, что Дженни Куинн, двадцатичетырехлетняя блондинка, красивая и чувственная, бывшая заводила чирлидеров в школе Авроры, без ума от Гарри. Дженни обслуживала посетителей по будням; она единственная открыто нарушала инструкцию: шутила с Гарри, все время заговаривала с ним, отрывала его от работы и никогда не приносила все приправы сразу. На выходных Дженни не работала; по субботам приходила Нола.

Из задумчивости Нолу вывел повар, нажавший на служебный звонок: тосты Гарри были готовы. Она поставила тарелку на поднос, поправила золотистую заколку в волосах и толкнула дверь кухни, гордая собой. Уже две недели она была влюблена.

Она принесла Гарри заказ. Народу в «Кларксе» постепенно прибавлялось.

— Приятного аппетита, мистер Квеберт.

— Зови меня Гарри…

— Только не здесь, — прошептала она, — миссис Куинн это не понравится.

— Ее же нет. Никто не узнает.

Она указала глазами на других клиентов и направилась к их столику.

Он проглотил кусочек тоста и нацарапал несколько строк на листке. Написал дату: суббота, 14 июня 1975 года. Он марал бумагу, сам не вполне понимая, что пишет; за три недели, что он прожил здесь, ему так и не удалось начать свой роман. Ни одна из идей, приходивших ему на ум, так ни во что и не вылилась, и чем больше он старался, тем хуже у него получалось. Ему казалось, что он медленно тонет, он чувствовал, что подхватил самую страшную чуму, какая только может поразить людей его сорта, — страх чистого листа. С каждым днем он все больше впадал в панику и даже усомнился в правильности своего замысла: он потратил все сбережения, чтобы снять до сентября этот внушительный дом на морском берегу, настоящий писательский дом, дом его мечты, но какой смысл разыгрывать из себя писателя, если не знаешь, о чем писать? Заключая договор аренды, он считал свой план непогрешимым: задумать чертовски хороший роман и к сентябрю написать достаточно много, чтобы предложить первые главы ведущим нью-йоркским издательствам, которые придут в восторг и будут драться за авторские права. Ему дадут приличный аванс, и он, обеспечив себе будущее, закончит книгу и станет звездой, как всегда и мечтал. Но теперь все его замыслы шли прахом: он до сих пор не написал ни строчки. Такими темпами ему придется осенью вернуться в Нью-Йорк без денег и без книги, умолять директора школы снова взять его на работу и навсегда забыть о славе. А если будет нужно, найти еще и место ночного сторожа, чтобы отложить хоть немного денег.

Он взглянул на Нолу, что-то обсуждавшую с другими клиентами. Она сияла. Он услышал ее смех и написал:

Нола. Нола. Нола. Нола. Нола.

Н-О-Л-А. Н-О-Л-А.

Н-О-Л-А. Эти четыре буквы перевернули его мир. Нола, маленькая женщина, вскружившая ему голову, едва он ее увидел. Н-О-Л-А. Через два дня после встречи на пляже он столкнулся с ней у супермаркета; они вместе дошли по главной улице до пристани для яхт.

— Все говорят, что вы приехали в Аврору писать книгу, — сказала она.

— Это правда.

Она пришла в восторг:

— О, Гарри, это потрясающе! Я первый раз встречаю настоящего писателя! Мне столько всего хочется у вас спросить…

— Например?

— Как люди пишут?

— Это получается само собой. В голове вертятся разные мысли, а потом превращаются во фразы и выплескиваются на бумагу.

— Как, наверно, здорово быть писателем!

Он посмотрел на нее — и просто-напросто влюбился до безумия.

Н-О-Л-А. Она сказала, что работает в «Кларксе» по субботам, и в следующую субботу он с раннего утра уже был там. Весь день он сидел и смотрел на нее, любуясь каждым ее движением. Потом он вспомнил, что ей всего пятнадцать, и ему стало стыдно: если кто-нибудь в этом городе догадается, какие чувства он питает к маленькой официантке из «Кларкса», у него будут неприятности. Его могут даже посадить в тюрьму. Тогда, чтобы не вызывать подозрений, он стал приходить завтракать в «Кларксе» каждый день. Уже больше недели он изображал из себя завсегдатая, делал вид, что ежедневно приходит работать, просто так, независимо ни от чего: никто не должен был знать, что по субботам его сердце бьется чаще. И каждый день, сидя за рабочим столом, на террасе Гусиной бухты, и в «Кларксе», он писал лишь одно: ее имя. Н-О-Л-А. Целыми страницами — лишь бы называть ее по имени, любоваться ею, описывать ее. Страницами, которые он потом рвал и сжигал в железной корзине для бумаг. Если кто-нибудь найдет эти страницы, ему конец.

Около полудня, в самый разгар ланча, Нолу подменила Минди: это было необычно. Нола вежливо подошла попрощаться к Гарри; с ней был мужчина — как догадался Гарри, ее отец, преподобный Дэвид Келлерган. Он появился чуть раньше и выпил у стойки стакан молока с гранатовым сиропом.

— До свидания, мистер Квеберт, — сказала Нола. — На сегодня я закончила. Я только хотела представить вам моего отца, преподобного Келлергана.

Гарри встал, и мужчины дружески пожали друг другу руки.

— Значит, вы и есть знаменитый писатель, — улыбнулся Келлерган.

— А вы — тот самый преподобный Келлерган, о котором здесь так много говорят.

Дэвид Келлерган поднял брови:

— Не обращайте внимания на все эти разговоры. Люди всегда преувеличивают.

Нола вытащила из кармана афишку и протянула Гарри:

— Сегодня в школе концерт по случаю окончания учебного года, мистер Квеберт. Я из-за этого сегодня должна уйти пораньше. В пять часов вечера. Вы придете?

— Нола, — ласково укорил ее отец, — оставь в покое бедного мистера Квеберта. Ну что ему делать на школьном представлении?

— Это будет очень красиво! — восторженно возразила она.

Гарри поблагодарил Нолу за приглашение и попрощался.

Смотрел через витрину ей вслед, пока она не скрылась за углом, а потом вернулся в Гусиную бухту и снова погрузился в свои наброски.

Два часа дня. Н-О-Л-А. Он просидел за письменным столом два часа, но не написал ни строчки, не в силах оторвать взгляд от циферблата наручных часов. Ему нельзя идти в школу — это под запретом. Но, несмотря на все стены и тюрьмы, он все равно хотел быть с ней: его тело томилось в Гусиной бухте, но дух танцевал на пляже с Нолой. Три часа. Четыре. Он вцепился в ручку, чтобы не встать из-за стола. Ей пятнадцать лет, его любовь под запретом. Н-О-Л-А.

Без десяти пять Гарри в элегантном темном костюме вошел в актовый зал школы. В зале яблоку негде было упасть; на концерт собрался весь город. Пробираясь вперед по рядам, он не мог отделаться от ощущения, что люди за спиной перешептываются, что родители учеников, встречаясь с ним глазами, говорят: «А я знаю, почему ты здесь». Ему стало страшно неловко, он уселся в первое попавшееся кресло и сполз пониже, чтобы никто его не видел.

Началось представление; он выслушал скверный хор. За ним последовали духовой ансамбль без драйва, звездные танцовщицы без блеска, бездушная игра в четыре руки и безголосые певцы. Потом свет погас; прожектор очертил на темной сцене яркий круг. И вышла она, в голубом платье с блестками, сверкавшем тысячью искр. Н-О-Л-А. Зал затих; она уселась на высокий стул, поправила заколку и придвинула стоявший перед ней микрофон. Потом послала слушателям сияющую улыбку, подхватила гитару и вдруг запела Can’t Help Falling in Love with You в собственной аранжировке.

Публика сидела разинув рот; и Гарри в эту минуту понял, что судьба, направив его в Аврору, вела его к Ноле Келлерган, самой необыкновенной девушке, какую он когда-либо встречал и какой не встретит больше никогда. Быть может, его удел не в том, чтобы быть писателем, а в том, чтобы быть любимым этой потрясающей юной женщиной; какая судьба может быть прекраснее? Он был настолько потрясен, что в конце представления, пока все хлопали, встал со стула и ушел. Поскорей вернулся в Гусиную бухту, уселся на террасе и, огромными глотками прихлебывая виски, принялся исступленно писать: Н-О-Л-А, Н-О-Л-А, Н-О-Л-А. Он не знал, что делать. Уехать из Авроры? Но куда? Обратно в нью-йоркский хаос? Он снял этот дом на четыре месяца и половину уже заплатил. Он приехал писать книгу, и он должен ее написать. Он должен собраться и вести себя как писатель.

Когда от письма у него заболела рука, а от виски голова пошла кругом, он спустился на пляж и, привалившись в унынии к высокой скале, стал созерцать горизонт. Внезапно за его спиной послышались шаги.

— Гарри? Гарри, что случилось?

Это была Нола, в своем голубом платье. Она бросилась к нему и упала на колени в песок.

— Боже мой, Гарри! Вам плохо?

— Что… Что ты здесь делаешь? — вместо ответа спросил он.

— Я ждала вас после концерта. Я видела, как вы встали и ушли, когда все хлопали, и не могла вас найти. Я беспокоилась… Почему вы так быстро ушли?

— Тебе нельзя здесь оставаться, Нола.

— Почему?

— Потому что я напился. То есть я хочу сказать, я немного пьян. Теперь жалею, если бы я знал, что ты придешь, я бы не пил.

— Почему вы напились, Гарри? Вы такой грустный…

— Мне одиноко. Мне до ужаса одиноко.

Она прижалась к нему и посмотрела ему прямо в глаза пронзительным, сияющим взглядом.

— Ну Гарри, вокруг вас столько людей!

— Меня убивает одиночество, Нола.

— Тогда я составлю вам компанию.

— Тебе нельзя…

— А мне хочется. Если только я вам не мешаю.

— Ты мне никогда не мешаешь.

— Гарри, почему все писатели такие одинокие? Хемингуэй, Мелвилл… Это же самые одинокие люди на свете!

— Не знаю, то ли все писатели одинокие, то ли они от одиночества и пишут…

— А почему все писатели кончают жизнь самоубийством?

— Самоубийством кончают не все писатели. Только те, чьи книги никто не читает.

— Я прочитала вашу книгу. Взяла в городской библиотеке и прочитала за одну ночь! Мне так понравилось! Вы очень большой писатель, Гарри! Гарри… сегодня вечером я пела для вас. Эту песню я пела для вас!

Он улыбнулся и посмотрел на нее. Она с бесконечной нежностью провела рукой по его волосам и повторила:

— Вы очень большой писатель, Гарри. Вы не должны чувствовать себя одиноким. Я здесь, с вами.

25. О Ноле

— Гарри, а как, в сущности, стать писателем?

— Никогда не отступать. Знаете, Маркус, свобода, жажда свободы — это война с самим собой. Мы живем в обществе смиренных офисных служащих, и чтобы вытащить себя из этого болота, надо сражаться одновременно и с собой, и со всем миром. Свобода — это ежеминутная борьба, которую мы почти не осознаем. Я никогда не покорюсь.

Маленькие города американской глубинки имеют тот недостаток, что в них есть только бригады пожарных-волонтеров, куда менее расторопных, чем профессионалы. Поэтому вечером 20 июня 2008 года, когда я смотрел, как пламя, вырвавшись из «корвета», охватывает пристройку, служившую гаражом, между моим звонком в спасательные службы и их появлением в Гусиной бухте прошло довольно много времени. Дом уцелел чудом — хотя, по мнению командира пожарных Авроры, чудом было прежде всего то, что гараж находился в отдельной постройке, и это позволило быстро локализовать огонь.

Пока в Гусиной бухте суетились полицейские и пожарные, приехал Тревис Доун, которого тоже подняли по тревоге.

— Маркус, ты не ранен? — спросил он, бросившись ко мне.

— Нет, со мной все в порядке, разве что дом едва не сгорел…

— Что произошло?

— Я возвращался с пляжа Гранд-Бич и, свернув на дорожку, увидел фигуру человека, он убегал в лес. А потом это пламя…

— Ты успел опознать этого человека?

— Нет. Все случилось так быстро…

Внезапно нас позвал полицейский, прибывший на место одновременно с пожарной командой. Осматривая окрестности дома, он обнаружил письмо, засунутое в дверной проем. Листок с надписью:

Возвращайся домой, Гольдман.

— Черт! Вчера я получил такое же.

— Такое же? И где оно было? — спросил Тревис.

— На моей машине. Я зашел минут на десять в магазин, а когда вернулся, у меня под «дворник» было засунуто это самое послание.

— Думаешь, кто-то тебя преследует?

— Я… Я понятия не имею. До сих пор не обращал на это внимания. Но что это все значит?

— Этот пожар здорово похож на предупреждение, Маркус.

— Предупреждение? Кому бы и зачем меня предупреждать?

— Похоже, кому-то не нравится твое присутствие в Авроре. Всем известно, что ты задаешь много вопросов…

— Ну и что? Кто-то боится, что я могу что-то раскопать про Нолу?

— Возможно. Во всяком случае, мне это не нравится. Дело пахнет жареным. Я здесь на ночь оставлю патруль, так надежнее.

— Не надо никакого патруля. Если этот тип меня ищет, пусть приходит: я его встречу.

— Спокойно, Маркус. Хочешь ты или нет, этой ночью тут будет дежурить патруль. Если я прав и это предупреждение, значит, скоро последуют и другие действия. Надо быть очень осторожным.

Назавтра я с раннего утра отправился в тюрьму рассказать Гарри об этом происшествии.

— «Возвращайся домой, Гольдман»? — переспросил он, когда я упомянул о письме.

— Именно так. Напечатано на компьютере.

— Что сделала полиция?

— Приехал Тревис Доун. Забрал письмо, сказал, что отдаст его на анализ. Думает, что это предупреждение. Возможно, кому-то не хочется, чтобы я дальше копался в этом деле. Кому-то, кто видит в вас идеального виновника и не желает, чтобы я совал свой нос, куда не надо.

— Может, тому, кто убил Нолу и Дебору Купер?

— Например.

Вид у Гарри был серьезный.

— Рот сказал, что в ближайший вторник я предстану перед Большим жюри. Горсткой добропорядочных граждан, которые рассмотрят мое дело и решат, насколько обоснованны обвинения. Судя по всему, Большое жюри всегда на стороне прокурора… Это какой-то кошмар, Маркус, каждый день мне кажется, что я увязаю все больше. Теряю почву под ногами. Сперва меня забирают, и я говорю себе, что это ошибка, через пару часов все выяснится, а потом я оказываюсь здесь, под арестом, вплоть до самого процесса, который когда еще будет, и мне грозит смертная казнь. Смертная казнь, Маркус! Я все время об этом думаю. Мне страшно.

Я и сам видел, что Гарри хиреет. Он сидел в тюрьме чуть больше недели, и было ясно, что ему не продержаться и месяца.

— Мы скоро вытащим вас отсюда, Гарри. Мы раскроем это убийство. Рот — прекрасный адвокат, не теряйте надежды. Может, продолжите вашу историю? Расскажите мне про Нолу, с того места, где мы остановились. Что было после?

— После чего?

— После сцены на пляже. Когда в ту субботу, после школьного концерта, Нола пришла к вам и сказала, что вы не должны чувствовать себя одиноким.

С этими словами я поставил на стол плеер и включил его. Гарри слабо улыбнулся:

— Вы хороший парень, Маркус. Ведь это и было важнее всего: Нола приходит на пляж и говорит, чтобы я не чувствовал себя одиноким, что она здесь ради меня… По сути, я всегда был человек довольно одинокий, а тут вдруг стало иначе. С Нолой я чувствовал себя как бы частью целого, того целого, какое мы составляли вместе. Когда ее не было рядом, во мне образовывалась пустота, я никогда прежде не испытывал такого ощущения нехватки: как будто с тех пор, как она вошла в мою жизнь, все мое мироздание без нее вращалось вкривь и вкось. Я знал, что в ней мое счастье, но понимал и то, что у нас с ней все будет невероятно сложно. Впрочем, первым моим побуждением было подавить свои чувства: мы не могли быть вместе. В ту субботу мы еще немного постояли на пляже, а потом я сказал, что уже поздно, что ей надо домой, пока родители не стали волноваться, и она послушалась. Она ушла, она шла по пляжу, а я смотрел ей вслед в надежде, что она обернется, хоть один разок, и помашет мне рукой. Н-О-Л-А. Но мне любой ценой нужно было выкинуть ее из головы… Так что всю следующую неделю я, чтобы забыть Нолу, старался сблизиться с Дженни, той самой Дженни, которая теперь хозяйка «Кларкса».

— Погодите… Вы хотите сказать, что Дженни, о которой вы сейчас рассказываете, Дженни семьдесят пятого года, официантка в «Кларксе», — это Дженни Доун, жена Тревиса, которая теперь владеет «Кларксом»?

— Она самая. Только на тридцать лет старше. В те времена она была очень красивая. Впрочем, она и сейчас красива. Знаете, она могла бы стать актрисой, попытать счастья в Голливуде. Она часто об этом говорила. Уехать из Авроры и зажить полной жизнью в Калифорнии. Но она так ничего и не сделала: осталась здесь, получила от матери ресторан и в итоге будет всю жизнь продавать гамбургеры. Сама виновата: мы сами выбираем себе жизнь, Маркус. Уж я-то знаю…

— Почему вы так говорите?

— Не важно… Я отвлекаюсь и теряю нить рассказа. Я говорил о Дженни. В общем, Дженни было двадцать четыре, и она была очень красивая: королева красоты в школе, чувственная блондинка, от которой любой мужчина потеряет голову. Впрочем, на Дженни тогда все заглядывались. Я целыми днями сидел в «Кларксе», в ее обществе. Мне в «Кларксе» открыли счет, и я все туда записывал. Я совершенно не считал, сколько тратил, притом что я вбухал все свои сбережения в аренду дома и мой бюджет был весьма ограничен.

Среда, 18 июня 1975 года

С тех пор как в Аврору приехал Гарри, Дженни Куинн по утрам приводила себя в порядок на целый час дольше. Она влюбилась в него с первого дня, с той минуты, как его увидела. Никогда прежде она не испытывала подобных чувств: он был мужчиной ее жизни, она это знала. Он был тем, кого она ждала всегда. Каждый раз, увидев его, она представляла себе их совместную жизнь: пышную свадьбу, жизнь в Нью-Йорке. Гусиная бухта будет их летней виллой, здесь он сможет в тишине и покое править рукописи, а она — навещать родителей. Он увезет ее далеко-далеко от Авроры; ей больше не нужно будет отчищать заляпанные жиром столы и туалеты в этом занюханном ресторане. Она сделает карьеру на Бродвее, отправится сниматься в Калифорнию. Об их семье напишут в газетах.

Она ничего не придумывала, это не была игра воображения: между ней и Гарри явно что-то намечалось. Он любил ее, он тоже ее любил, это точно. Иначе с чего бы ему каждый день приходить в «Кларкс»? Каждый день! А их разговоры у стойки! Ей так нравилось, когда он присаживался напротив нее, чтобы немного поболтать. Он нисколько не походил на мужчин, которых она встречала прежде, он был куда умнее, утонченнее. Ее мать, Тамара Куинн, дала строгие указания всему персоналу «Кларкса», в частности, запретила с ним разговаривать и его отвлекать, и, случалось, бранила ее дома за неподобающее поведение. Но мать ничего не понимала, не понимала, что Гарри настолько любит ее, что пишет о ней книгу.

Про книгу она заподозрила несколько дней назад, а сегодня утром убедилась. Гарри появился в «Кларксе» на рассвете, около половины седьмого утра, сразу после открытия. Он редко приходил так рано; обычно в это время здесь бывали одни только дальнобойщики и коммивояжеры. Едва усевшись за свой обычный столик, он принялся писать, неистово, без остановки, почти лежа на бумаге, словно боялся, как бы кто-нибудь не увидел, что он пишет. Иногда останавливался и подолгу смотрел на нее; она делала вид, будто ничего не замечает, но знала, что он не сводит с нее глаз. Сперва она не сообразила, почему он так пристально на нее смотрит. А около полудня поняла: он пишет книгу о ней. Да, она, Дженни Куинн, — главная героиня нового шедевра Гарри Квеберта. Вот почему он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его листки. Едва осознав это, она пришла в невероятное волнение. И поскольку настало время ланча, воспользовалась случаем, чтобы принести ему меню и немного поболтать.

Все утро он писал четыре буквы ее имени: Н-О-Л-А. Ее образ не выходил у него из головы, ее лицо занимало все его мысли. Иногда он закрывал глаза, чтобы представить ее себе, потом, словно пытаясь излечиться, старался смотреть на Дженни, в надежде, что забудет ее. Дженни красавица, почему бы ему ее не полюбить?

Около полудня, увидев, что Дженни направляется к нему с меню и чашкой кофе, он прикрыл исписанную страницу чистым листом — как всегда, когда кто-нибудь к нему приближался.

— Пора вам что-нибудь поесть, Гарри, — велела она чересчур заботливым тоном. — Вы за целый день маковой росинки не проглотили, только добрых полтора литра кофе. У вас будет изжога на голодный желудок.

Он постарался вежливо улыбнуться и как-нибудь завязать разговор. На лбу у него выступили капли пота, и он быстро вытер его тыльной стороной руки.

— Вам жарко, Гарри. Вы слишком много работаете!

— Возможно.

— У вас вдохновение?

— Да. В последнее время дело, можно сказать, идет неплохо.

— Вы все утро не поднимали головы.

— В самом деле.

Дженни улыбнулась заговорщицкой улыбкой, давая понять, что ей все известно про книгу.

— Гарри… Я знаю, это нескромно, но… Можно мне почитать? Хотя бы несколько страниц? Мне так интересно посмотреть, что вы пишете. Это, наверно, чудесно.

— У меня еще не совсем готово…

— Наверняка это уже потрясающе.

— Попозже посмотрим.

Она снова улыбнулась:

— Позвольте принести вам лимонаду немного освежиться. Хотите что-нибудь съесть?

— Я возьму яичницу с беконом.

Дженни немедленно исчезла на кухне и заорала повару: «Яичницу с беконом для вел-ликого пис-сателя!» Мать, видевшая, что она болтает в зале, призвала ее к порядку:

— Дженни, прекрати надоедать мистеру Квеберту!

— Надоедать? Мама, ты промахнулась: я его вдохновляю!

Тамара Куинн с сомнением посмотрела на дочь. Ее Дженни — милая девушка, но уж очень наивная.

— Кто тебе вбил в голову такую чепуху?

— Гарри в меня влюблен, мама, я знаю. И по-моему, я на первых ролях в его книге. Да, мама, твоя дочь не будет всю жизнь подавать бекон и кофе. Твоя дочь выйдет в люди!

— Да что ты такое городишь?

— Между Гарри и мной скоро все будет официально, — слегка преувеличила Дженни, чтобы мать уяснила как следует.

И, торжествуя, состроила лукавую гримаску и удалилась в зал походкой королевы.

Тамара Куинн не смогла удержаться от довольной улыбки: если дочери удастся подцепить Квеберта, о «Кларксе» заговорят по всей стране. Может, и свадьбу сыграют здесь, кто знает: она найдет слова, чтобы убедить Гарри. Оцепленный квартал, большие белые шатры на улице, тщательно отобранная публика; половина нью-йоркского бомонда, десятки журналистов освещают событие, бесконечные вспышки камер… Этого человека послало само небо.

В тот день Гарри покинул «Кларкс» в четыре часа, торопливо, словно припозднился. Сел в машину, припаркованную перед закусочной, и быстро уехал. Он не хотел опоздать, не хотел ее упустить. Вскоре после его ухода на том же месте остановился полицейский автомобиль. Полицейский Тревис Доун, нервно вцепившись в руль, украдкой заглянул через витрину в ресторан. Решив, что народу еще слишком много, он не решился войти внутрь. Воспользовавшись передышкой, он стал повторять заготовленную фразу. Уж одну фразу-то он мог сказать; не нужно так робеть. Одну несчастную фразу, всего с десяток слов. Глядя на себя в зеркало заднего вида, он произнес: «Живет, Пренни. Я подумал, может, нам в субкино сходить в боту…» Он чертыхнулся: совсем не та фраза! Одна какая-то фраза, всего ничего, а он никак не может запомнить. Развернув клочок бумаги, он перечитал записанные слова:

Привет, Дженни! Я подумал, если ты свободна в субботу вечером, мы можем сходить в кино в Монберри.

Ничего ведь сложного: ему надо войти в «Кларкс», улыбнуться, сесть за стойку и спросить кофе. Пока она будет наливать ему чашку, надо произнести эту фразу. Он пригладил волосы и сделал вид, будто занят и говорит по радиосвязи — на случай, если кто-нибудь его увидит. Прошло десять минут; четверо клиентов вместе вышли из «Кларкса». Путь был свободен. Сердце у него колотилось: он чувствовал, как оно отдается в груди, в руках, в голове, казалось, пульсировали даже кончики пальцев. Он вышел из машины, сжимая в кулаке бумажку. Он любил ее. Он любил ее еще в школе. Она была самой восхитительной женщиной, какую он когда-либо встречал. Из-за нее он и остался в Авроре: в полицейской академии отмечали его способности, советовали не оставаться в местной полиции, а метить выше. Говорили про полицию штата и даже федеральную. Какой-то тип приезжал из Вашингтона и сказал ему: «Парень, нечего тебе делать в глухой дыре. Идет набор в ФБР. ФБР — это все-таки не шутки». ФБР. Ему предлагали ФБР. Может, он бы даже попросился в престижнейшую секретную службу, ведающую охраной президента и первых лиц страны. Но была на свете эта девушка, официантка в закусочной «Кларкс», в Авроре, девушка, которую он всегда любил и которая, как он надеялся, однажды обратит на него внимание, — Дженни Куинн. Поэтому он попросил направить его в полицию Авроры. Без Дженни его жизнь не имела смысла. У дверей ресторана он остановился, набрал в легкие воздуха и шагнул внутрь.

Она думала о Гарри, машинально вытирая уже сухие чашки. В последнее время он всегда исчезал около четырех; она спрашивала себя, куда он так регулярно ходит. Может, на свидание? С кем? Какой-то посетитель, усевшись за стойку, вывел ее из задумчивости:

— Здравствуй, Дженни.

Это был Тревис, ее симпатичный школьный приятель, а теперь полицейский.

— Привет, Тревис. Налить тебе кофе?

— С удовольствием.

Он на миг прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться: надо было произнести фразу. Она поставила перед ним чашку и налила кофе. Момент настал.

— Дженни… Я хотел тебе сказать…

— Да?

Она устремила на него взгляд своих больших светлых глаз, и он растерялся вконец. Что там дальше во фразе? Кино.

— Кино, — выговорил он.

— Что — кино?

— Я… В Манчестере было ограбление в кино.

— Неужели? Ограбили кино? Какая странная история.

— В почтовом отделении Манчестера, я хотел сказать.

Какого дьявола он говорит про это ограбление? Кино!

Он должен говорить про кино!

— Так на почте или в кино? — спросила Дженни.

Кино. Кино. Кино. Кино. Говорить про кино! Его сердце готово было лопнуть. Он решился:

— Дженни… Я хотел… В общем, я подумал, что, может… В общем, если ты хочешь…

В эту минуту Тамара из кухни позвала дочь, и Дженни пришлось прервать его рацеи:

— Прости, Тревис, мне надо идти. Мама сегодня в кошмарном настроении.

И девушка скрылась за маятниковыми дверьми, не дав молодому полицейскому закончить фразу. Он вздохнул и прошептал: «Я подумал, если ты свободна в субботу вечером, мы можем сходить в кино в Монберри». Потом оставил пять долларов за пятидесятицентовый кофе, который даже не выпил, и, печальный, разочарованный, вышел из «Кларкса».

* * *

— Куда вы ходили каждый день в четыре часа, Гарри? — спросил я.

Он ответил не сразу. Он смотрел в окно, и мне показалось, что на лице его улыбка счастья. В конце концов он произнес:

— Мне так нужно было ее видеть…

— Нолу, да?

— Да. Знаете, Дженни была потрясающая девушка, но она была не Нола. Быть с Нолой значило жить настоящей жизнью. Иначе не скажешь. Каждая секунда, проведенная с ней, была секундой жизни во всей ее полноте. По-моему, вот это и есть любовь. Ее смех, Маркус, этот смех звучит во мне уже тридцать три года. Этот ее невероятный взгляд, ее глаза, искрящиеся жизнью, — они всегда здесь, передо мной… И все ее жесты, ее манера поправлять волосы, покусывать губы. Я всегда слышу в себе ее голос, иногда она как будто рядом со мной. Когда я иду в центр города, к пристани или в супермаркет, я снова вижу, как она говорит со мной о жизни и о книгах. Тогда, в июне 1975-го, мне казалось, что она всегда была частью моей жизни, хотя вошла она в нее меньше месяца назад. И когда ее не было со мной, мне казалось, что все утратило смысл: день, когда я не видел Нолу, был потерянным днем. Мне так нужно было ее видеть, что я не мог ждать очередной субботы. Тогда я стал поджидать ее у выхода из школы. Вот что я делал, когда уходил из «Кларкса» в четыре часа. Я садился в машину и ехал к школе. Вставал на парковку для учителей, прямо перед главным входом, и, прячась в машине, ждал, когда она выйдет. Едва она появлялась, я чувствовал себя настолько полным жизни, настолько сильным… Мне хватало счастья мельком ее увидеть: я смотрел на нее, пока она не садилась в школьный автобус, а потом еще ждал, когда автобус исчезнет вдали. Может, я был безумен, Маркус?

— Нет, Гарри, не думаю.

— Я знаю одно: Нола жила во мне. Буквально. Потом снова настала суббота, и та суббота была замечательным днем. Стояла прекрасная погода, весь народ отправился на пляж: в «Кларксе» было безлюдно, и мы вели с Нолой долгие разговоры. По ее словам, она много думала обо мне, о моей книге, и что то́, что я сейчас пишу, будет, несомненно, великим шедевром. В конце ее рабочего дня, около шести, я предложил подвезти ее на машине. Я высадил ее за квартал до дома, в пустынной аллее, подальше от чужих взглядов. Она спросила, не хочу ли я немного пройтись, но я объяснил, что это сложно, если кто-нибудь увидит нас вдвоем на прогулке, в городе пойдут сплетни. Помню, она сказала: «Гулять — это не преступление, Гарри…» — «Я знаю, Нола. Но думаю, у людей возникнут вопросы». Она поморщилась.

«Мне так нравится быть с вами, Гарри. Вы удивительный человек. Как было бы хорошо, если бы мы могли побыть немного вместе и нам не надо было прятаться».

Суббота, 28 июня 1975 года

Час дня. Дженни Куинн хлопотала за стойкой «Кларкса». Каждый раз, как открывалась дверь ресторана, она подскакивала, надеясь, что это он. Но его не было. Она нервничала и очень злилась. Дверь хлопнула еще раз, и опять это был не Гарри. Это была ее мать, Тамара; вид дочери удивил ее: на ней был восхитительный кремовый костюм, который она обычно надевала только по торжественным случаям.

— Дорогая, ты почему это так одета? — спросила Тамара. — Где твой передник?

— Может, я больше не хочу носить твои уродские передники! Имею я право хоть иногда побыть красивой или нет? Думаешь, мне нравится целыми днями подавать стейки?

В глазах ее стояли слезы.

— Да что происходит, в конце концов?

— А то, что сегодня суббота и я не должна работать! Я никогда не работаю по выходным!

— Но ты же сама потребовала поставить тебя вместо Нолы, когда она попросила на сегодня отгул.

— Да. Наверно. Сама не знаю. Ой, мама, я такая несчастная!

Дженни, вертевшая в руках бутылку кетчупа, по неловкости уронила ее на пол: бутылка разбилась, и белые чистенькие тенниски покрылись красными брызгами. Она разрыдалась.

— Дорогая, ну что с тобой? — заволновалась мать.

— Я жду Гарри, мама! Он всегда приходит по субботам… Так почему его сегодня нет? Мама, я такая дура! Как я могла подумать, что он меня любит? Такой мужчина, как Гарри, никогда не захочет иметь дело с простой подавальщицей гамбургеров вроде меня! Я просто идиотка!

— Ну-ну, не надо так говорить! — Тамара обняла ее, утешая. — Ступай повеселись, бери свой выходной. Я тебя подменю. Я не хочу, чтобы ты плакала. Ты чудесная девушка, и я уверена, что Гарри в тебя влюблен.

— Тогда почему его нет?

Мамаша Куинн на секунду задумалась:

— А он знал, что ты сегодня работаешь? Ты же никогда не работаешь по субботам, с чего ему приходить, если тебя нет? Знаешь, что я думаю, дорогая: Гарри, наверно, очень несчастен в субботу, потому что в этот день он тебя не видит.

Лицо Дженни прояснилось.

— О, мама, как я сама об этом не подумала!

— Тебе бы стоило съездить к нему домой. Я уверена, он будет счастлив тебя видеть.

Дженни вспыхнула от радости. Какую отличную мысль подала ей мать! Поехать к Гарри в Гусиную бухту, устроить ему хороший пикник: бедняга, должно быть, работает как проклятый и наверняка забыл пообедать. И она кинулась на кухню за едой.

В эти самые минуты в городке Рокленд, штат Мэн, в ста двадцати милях от Авроры, Гарри и Нола устроили пикник на берегу океана. Нола бросала куски хлеба огромным чайкам, издававшим хриплые крики.

— Обожаю чаек! — воскликнула она. — Это мои самые любимые птицы. Наверно, потому, что я люблю океан, а где чайки, там и океан. Правда: ведь даже если горизонт скрыт за деревьями, чайки в небе нам напоминают, что океан совсем рядом. Вы напишете о чайках в своей книге, Гарри?

— Если хочешь. Я вставлю в эту книгу все, что ты хочешь.

— А о чем она?

— Мне бы хотелось тебе сказать, но не могу.

— Это история любви?

— В каком-то смысле.

Он смотрел на нее с улыбкой. В руках у него была тетрадь, и он попробовал зарисовать карандашом эту сцену.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Набросок.

— Вы еще и рисуете? Нет, вы точно одарены во всем. Покажите, я хочу посмотреть!

Она подошла к нему и, увидев рисунок, пришла в восторг:

— Как красиво, Гарри! Вы такой талантливый!

В порыве нежности она прижалась к нему, но он оттолкнул ее, почти рефлекторно, и огляделся вокруг, словно желая убедиться, что их никто не видел.

— Зачем вы так? — рассердилась Нола. — Вы меня стыдитесь?

— Нола, тебе пятнадцать лет… А мне тридцать четыре. Люди не поймут.

— Люди — идиоты!

Он засмеялся и несколькими штрихами набросал ее гневную физиономию. Она снова прильнула к нему, и он сдался. Вместе они смотрели, как чайки дерутся из-за кусков хлеба.

Они решились на эту поездку несколько дней назад. Он поджидал ее неподалеку от дома, после школы. Возле остановки школьного автобуса. Увидев его, она удивилась и страшно обрадовалась:

— Гарри? Что вы тут делаете?

— Честное слово, сам не знаю. Но я хотел тебя увидеть. Я… Знаешь, Нола, я тут поразмыслил над твоей идеей…

— Побыть только вдвоем, без никого?

— Да. Я подумал, что мы можем куда-нибудь съездить на этих выходных. Недалеко. В Рокленд, например. Туда, где нас никто не знает. Чтобы чувствовать себя свободнее. Если ты хочешь, конечно.

— О, Гарри, это было бы потрясающе! Только надо ехать в субботу, мне нельзя пропускать воскресную службу.

— Значит, в субботу. Ты сможешь освободиться?

— Конечно! Отпрошусь у миссис Куинн. И придумаю, что сказать родителям. Не беспокойтесь.

Она придумает, что сказать родителям. Когда она произнесла эту фразу, он спросил себя, с чего ему вздумалось втюриться в девочку-подростка. И сейчас, на пляже в Рокленде, он думал о них.

— О чем вы думаете, Гарри? — спросила Нола, по-прежнему прижимаясь к нему.

— О том, что́ мы с тобой делаем.

— А что плохого в том, что мы делаем?

— Ты сама прекрасно знаешь. А может, не знаешь. Что ты сказала родителям?

— Они думают, что я с подругой, Нэнси Хаттауэй, и что мы рано утром поехали целый день кататься на лодке отца Тедди Бапста, ее дружка.

— А где Нэнси?

— Катается на лодке с Тедди. Вдвоем. Она сказала, что я с ними, чтобы родители Тедди отпустили их поплавать одних.

— Значит, ее мать думает, что она с тобой, а твоя — что ты с Нэнси, и если они друг другу позвонят, все подтвердится.

— Вот именно. План беспроигрышный. Мне надо вернуться к восьми вечера, мы успеем потанцевать? Мне так хочется, чтобы мы вместе потанцевали.

Когда Дженни приехала в Гусиную бухту, было три часа дня. Ставя машину перед домом, она обнаружила, что черного «шевроле» на месте нет. Наверно, Гарри уехал. Она все-таки позвонила в дверь: как и следовало ожидать, никто не ответил. Она обошла дом проверить, может, он на террасе, но и там никого не было. В конце концов она решила войти. Вероятно, Гарри поехал проветриться. Он много работал в последние дни, ему надо сделать перерыв. Конечно, он будет очень счастлив, когда, вернувшись, обнаружит на столе отличную закуску: сэндвичи с говядиной, яйца, сыр, овощи кусочками с соусом на травах, ее фирменным, кусок торта и сочные фрукты.

Дженни первый раз видела дом изнутри. И нашла, что все здесь великолепно. Просторно, отделано со вкусом; выступающие балки на потолке, большие книжные шкафы вдоль стен, лакированный паркет и огромные окна во всю стену с панорамным видом на океан. Помимо своей воли она представила, как живет здесь вместе с Гарри: летом они будут завтракать на террасе, зимой запрутся в тепле, у камина в гостиной, и он станет читать ей отрывки из своего нового романа. Зачем ехать в Нью-Йорк? Они и здесь будут так счастливы вместе. Им ничего не будет нужно, кроме них самих. Она разложила еду на столе в столовой, расставила посуду, которую нашла в буфете, и, закончив, села в кресло и стала ждать. Пусть ему будет сюрприз.

Она ждала час. Куда он мог деться? Ей стало скучно, и она решила заглянуть в другие комнаты. Первая дверь вела в кабинет на первом этаже. Там было тесновато, но все удобно обустроено: шкаф, секретер эбенового дерева, книжные полки на стене и широкий деревянный пюпитр, заваленный бумагой и ручками. Так вот где Гарри работает. Она подошла к пюпитру, просто так, взглянуть одним глазком. Она не хотела тайком читать, не хотела обмануть его доверие, ей просто хотелось увидеть, что он целыми днями пишет о ней. Уверенная в своем праве, она взяла из стопки верхнюю страницу и с бьющимся сердцем прочла. Первые строчки зачеркнуты и замазаны черным фломастером, так что ничего нельзя разобрать. Но ниже написано вполне четко:

Я хожу в «Кларкс», только чтобы видеть ее. Я хожу туда, только чтобы быть рядом с ней. Она — все, о чем я всегда мечтал. Она живет во мне. Я одержим. Я не имею права. Мне нельзя. Мне нельзя туда ходить, нельзя даже оставаться в этом злосчастном городе: я должен уехать, бежать, никогда не возвращаться. Я не имею права ее любить, это запрещено. Может, я сошел с ума?

Сияя от счастья, Дженни расцеловала листок и прижала его к груди. Потом закружилась и громко воскликнула: «Гарри, любимый, вы не сошли с ума! Я тоже люблю вас, и вы имеете на меня все права на свете! Не убегайте, мой милый! Я вас так люблю!» В восторге от своего открытия, она поскорей положила листок обратно на пюпитр, чтобы ее не застигли, и сразу вернулась в гостиную. Улеглась на тахту, подняла юбку так, чтобы были видны ляжки, и расстегнула пуговицы, обнажив грудь. Никто никогда не писал ей ничего более прекрасного. Как только он вернется, она отдастся ему. Подарит ему свою девственность.

В эту самую минуту Дэвид Келлерган зашел в «Кларкс», уселся за стойку и заказал, как всегда, большой стакан теплого молока с гранатовым сиропом.

— Вашей дочери сегодня нет, преподобный отец, — сказала Тамара, наливая ему молоко. — Она отпросилась.

— Я знаю, миссис Куинн. Она на море, с друзьями. Уехала на рассвете. Я предлагал ее отвезти, но она отказалась, велела мне отдыхать, оставаться в постели. Такая милая девочка.

— Вы совершенно правы, преподобный. Я ею очень довольна.

Дэвид Келлерган улыбнулся; Тамара на минуту задержала взгляд на низеньком жизнерадостном человечке с добрым лицом и в круглых очках. Лет пятидесяти, худой, с виду скорее хрупкий, он, однако, излучал огромную силу. Говорил всегда спокойно и взвешенно, никогда не повышал голос. Она очень уважала его, впрочем, как и все жители города. Ей нравились его проповеди, несмотря на рубленый выговор южанина. Дочь была похожа на него: нежная, вежливая, услужливая, приветливая. Хорошие люди были Дэвид и Нола Келлерган; настоящие американцы и настоящие христиане. Их очень любили в Авроре.

— Сколько вы уже у нас живете, преподобный отец? — спросила Тамара Куинн. — У меня такое впечатление, что вы здесь были всегда.

— Скоро шесть лет, миссис Куинн. Шесть прекрасных лет.

Преподобный обвел взглядом зал и, как завсегдатай, сразу заметил, что столик номер 17 не занят.

— Смотри-ка, писателя нет? Это нечасто случается, верно?

— Сегодня нет. Знаете, он такой приятный человек.

— Мне он тоже очень симпатичен. Я его здесь и встретил. Он любезно согласился прийти в школу на концерт по случаю окончания учебного года. Мне бы хотелось, чтобы он стал членом нашего прихода. Нам нужны известные личности, чтобы расшевелить этот город.

Тут Тамара вспомнила о дочери и, не удержавшись, с легкой улыбкой поделилась великой новостью:

— Только никому не говорите, преподобный: между ним и моей Дженни что-то намечается.

Дэвид Келлерган улыбнулся и отхлебнул большой глоток молока с гранатовым сиропом.

В Рокленде шесть часов. На террасе кафе Гарри и Нола, одурев от солнца, потягивали фруктовый сок. Нола просила, чтобы Гарри рассказал ей о своей нью-йоркской жизни. Ей хотелось знать все:

— Расскажите мне обо всем, расскажите, что значит быть там звездой.

Он знал, что она представляет себе жизнь, полную коктейлей и пирожных, но что он мог ей сказать? Что он совершенно не тот, кем его вообразили в Авроре? Что в Нью-Йорке он никому не известен? Что первая его книга прошла незамеченной, а сам он до сих пор был ничем не примечательным школьным учителем? Что у него больше почти нет денег, потому что все сбережения он угрохал на аренду Гусиной бухты? Что у него не получается ничего написать? Что он самозванец? Что гордый Гарри Квеберт, известный писатель, живущий в роскошном доме на морском берегу и целыми днями пишущий в кафе, просуществует всего одно лето? По сути, он не мог сказать ей правду: это почти наверняка значило бы ее потерять. И он решил выдумывать, играть до конца роль своей жизни — роль одаренного, уважаемого художника, уставшего от красных дорожек и нью-йоркской суеты и приехавшего в маленький городок Нью-Гэмпшира, чтобы дать необходимую передышку своему гению.

— Вам так повезло, Гарри, — восхищенно воскликнула она, выслушав его рассказ. — У вас такая увлекательная жизнь! Иногда мне хочется взлететь и оказаться далеко отсюда, далеко от Авроры. Знаете, я здесь задыхаюсь. Мои родители — тяжелые люди. Отец хороший, но он церковник, у него свои заморочки. А мать, она так сурова со мной! Можно подумать, она никогда не была молодой. Да еще этот храм по воскресеньям, он мне до чертиков надоел! Не знаю, верю ли я в Бога. А вы верите в Бога, Гарри? Если да, тогда я тоже буду верить.

— Не знаю, Нола. Теперь уже не знаю.

— Мать говорит, мы обязаны верить в Бога, иначе он нас жестоко накажет. Иногда я говорю себе, что, если сомневаешься, лучше честно признаться.

— Вообще-то, — заметил Гарри, — единственный, кто знает, существует Бог или нет, — это сам Бог.

Она рассмеялась. Простодушным, невинным смехом. Потом взяла его за руку и спросила:

— А человек имеет право не любить свою мать?

— Думаю, да. Любовь — это не обязанность.

— Но это есть в десяти заповедях. Возлюби своих родителей. Четвертая или пятая, уже не помню. Между тем первая заповедь — это верить в Бога. Значит, если я не верю в Бога, я не обязана любить свою мать, правда? Она такая суровая. Иногда запирает меня в комнате, говорит, что я распутная. Я не распутная, мне просто хочется быть свободной. Хочется иметь право немножко помечтать. Боже мой, уже шесть часов! Как бы я хотела, чтобы время остановилось. Пора возвращаться, а мы даже не успели потанцевать.

— Мы еще потанцуем, Нола. Мы потанцуем. У нас вся жизнь впереди.

В восемь часов Дженни внезапно проснулась. Ожидая на тахте, она задремала. А теперь солнце уже клонилось к закату, наступил вечер. Она валялась на диване, тяжело дыша, из угла рта свесилась ниточка слюны. Она натянула трусики, спрятала груди, поскорей собрала свою провизию и, сгорая со стыда, уехала из Гусиной бухты.

Несколько минут спустя они приехали в Аврору. Гарри затормозил на маленькой припортовой улочке, чтобы Нола встретилась со своей подругой Нэнси и они вернулись домой вместе. Они немного посидели в машине. Улица была пустынна, день угасал. Нола вытащила из сумки сверток.

— Что это? — спросил Гарри.

— Откройте. Это вам подарок. Я нашла его в том магазинчике в центре города, там, где мы пили сок. Это на память, чтобы вы никогда не забывали этот чудесный день.

Он развернул бумагу. Внутри была голубая железная коробка с надписью: «На память о Рокленде. Мэн».

— Это чтобы складывать туда засохший хлеб, — объяснила Нола. — Чтобы вы дома кормили чаек. Надо кормить чаек, это важно.

— Спасибо. Обещаю, что всегда буду кормить чаек.

— А теперь скажите мне что-нибудь ласковое, милый Гарри. Скажите, что я ваша милая Нола.

— Милая Нола…

Она улыбнулась и потянулась к его лицу, поцеловать. Внезапно он отпрянул.

— Нола, — резко сказал он, — это невозможно.

— А? Но почему?

— Мы с тобой — это слишком сложно.

— Что тут слишком сложного?

— Все, Нола, все. Теперь иди, тебе надо встретиться с подругой, уже поздно. Я… я думаю, нам лучше больше не видеться.

Он поспешно вышел из машины, чтобы открыть ей дверцу. Пусть она побыстрее уходит; так трудно было не сказать ей, как он ее любит.

* * *

— Значит, та коробка с хлебом у вас на кухне — это память о дне, проведенном в Рокленде? — спросил я.

— Ну да, Маркус. Я кормлю чаек, потому что меня просила Нола.

— А что было после Рокленда?

— Это был такой чудесный день, что я испугался. Все было чудесно, но слишком сложно. Тогда я решил, что должен оставить Нолу и переключиться на другую девушку. На девушку, которую я имел право любить. Догадались, на кого?

— На Дженни.

— В яблочко.

— И что?

— Расскажу в другой раз, Маркус. Мы долго разговаривали, я устал.

— Конечно, понимаю.

Я выключил плеер.

24. День независимости

— Встаньте в боевую стойку, Маркус.

— В боевую стойку?

— Да. Ну, давайте! Поднимите кулаки, правильно поставьте ноги, готовьтесь к бою. Что вы чувствуете?

— Я… Я чувствую, что готов на все.

— Прекрасно. Видите ли, писательство очень похоже на бокс. Встаешь в боевую стойку, решаешься ввязаться в схватку, поднимаешь кулаки и бросаешься на противника. С книгой все примерно так же. Книга — это бой.

— Прекращай свое расследование, Маркус.

Это были первые слова, сказанные мне Дженни, когда я зашел в «Кларкс» повидаться с ней и поговорить об ее отношениях с Гарри в 1975 году.

О пожаре рассказывали по местному телевидению, и новость постепенно распространялась.

— Почему я должен его прекращать?

— Потому что я очень волнуюсь за тебя. Не нравятся мне такие истории… — В ее голосе звучала материнская нежность. — Начинается с пожара, а кончается неизвестно чем.

— Я не уеду из этого города, пока не пойму, что тут произошло тридцать три года назад.

— Ты невозможен, Маркус! Настоящий упрямый осел, точно как Гарри!

— По-моему, это комплимент.

Она улыбнулась:

— Ну ладно, чем я могу тебе помочь?

— Мне хочется немного поговорить. Можем пойти пройтись, если хочешь.

Она оставила «Кларкс» на одну из официанток, мы спустились к пристани и сели на лавочку, лицом к океану. Я всматривался в эту женщину, которой, по моим подсчетам, было пятьдесят семь, потрепанную жизнью, исхудавшую, с заострившимися чертами лица и запавшими глазами, и пытался представить ее такой, какой ее описывал Гарри: красивой пышной блондинкой, королевой красоты в школьные годы. Внезапно она спросила:

— Маркус… Каково это?

— Что именно?

— Слава.

— Это больно. Приятно, но зачастую больно.

— Я помню, когда ты был студентом, вы с Гарри приходили в «Кларкс» работать над твоими текстами. Он заставлял тебя пахать как лошадь. Вы часами сидели за столом, перечитывали, черкали, начинали заново. Я помню, как ты приезжал сюда. Вас с Гарри встречали на пробежке, еще до зари, с этой его железной дисциплиной. Знаешь, когда ты был здесь, он весь светился. Он был непохож на себя. И все знали, что ты скоро приедешь, потому что он всем об этом говорил за много дней. Все время повторял: «Я вам говорил, что на будущей неделе ко мне приедет Маркус? До чего он все-таки необыкновенный парень. Он далеко пойдет, я знаю». Твои приезды, твое присутствие меняло его жизнь. Ведь никто не обольщался: мы все знали, как Гарри одиноко в его огромном доме. В тот день, когда ты ворвался в его существование, все изменилось. Он возродился. Словно старый холостяк наконец-то почувствовал себя любимым. Когда ты бывал здесь, ему становилось гораздо, несравненно лучше. После каждого твоего отъезда он нам проходу не давал: Маркус то, Маркус сё. Он так гордился тобой. Гордился, как отец сыном. Ты и заменял ему сына, которого у него не было. Он все время говорил о тебе; ты никогда не покидал Аврору, Маркус. А потом, в один прекрасный день, он увидел тебя в газете. Феномен Маркуса Гольдмана. Родился великий писатель. Гарри скупил все газеты в супермаркете, угощал всех шампанским в «Кларксе». Выпьем за Маркуса, гип-гип-ура! Тебя показывали по телевизору, тебя крутили по радио, вся эта долбаная страна говорила только о тебе и твоей книжке. Он накупил десятки экземпляров и раздавал их везде, где только мог. А мы спрашивали, как у тебя дела, когда мы снова тебя увидим. И он отвечал, что дела наверняка идут отлично, но что от тебя почти нет вестей. Что ты, наверно, очень занят. Ты сразу перестал ему звонить, Маркус. Ты был очень занят — занят своей важной персоной, ты раздавал интервью газетам и красовался в телевизоре, а его бросил. Больше ты сюда не приезжал. Он так гордился тобой, так надеялся получить от тебя весточку, но ее не было. Ты добился успеха, ты прославился, и он тебе больше был не нужен.

— Неправда! — воскликнул я. — Да, у меня от успеха голова шла кругом, но я думал о нем. Каждый день. Просто у меня не было ни секунды свободной.

— Даже не было ни секунды ему позвонить?

— Но я же ему позвонил!

— Ну да, ты ему позвонил — когда сидел в дерьме по уши. Ведь мистер Великий Писатель, распродав черт-те сколько миллионов книжек, сдрейфил и не знал, что теперь ему писать. Это мы тоже все узнали из первых рук, так что я в курсе. Гарри сидел за стойкой в «Кларксе» сам не свой: от тебя был звонок, ты весь в депрессии, у тебя нет идей, и издатель заберет у тебя все твои драгоценные бабки. И тогда ты вдруг снова приезжаешь в Аврору, как побитый пес, а Гарри разбивается в лепешку, чтобы поднять твой моральный дух. Бедный несчастный писатель, что бы тебе такое написать? И тут две недели назад случается чудо: разражается скандал, и кто сюда едет? Любезный Маркус. Какого черта ты приперся в Аврору, Маркус? Вдохновения искать для новой книги?

— Почему ты так думаешь?

— Догадалась.

Я немного помолчал, приходя в себя. Потом ответил:

— Издатель предложил мне написать книгу. Но я не буду этого делать.

— Да ровно наоборот: ты не можешь ее не написать, Марк! Потому что книга, быть может, единственный способ доказать Америке, что Гарри не чудовище. Он не виноват, я точно знаю. Нутром чувствую. Ты не можешь бросить его, у него никого нет, кроме тебя. Ты знаменит, люди тебя послушают. Ты должен написать книгу о Гарри, о тех годах, что вы провели вместе. Рассказать, какой он необыкновенный человек.

— Ты его любишь, да? — прошептал я.

Она опустила глаза:

— По-моему, я не знаю, что такое любить.

— А по-моему, наоборот, знаешь. Достаточно послушать, как ты о нем говоришь, хоть и пытаешься изо всех сил его ненавидеть.

Она печально улыбнулась и сказала со слезами в голосе:

— Вот уже больше тридцати лет я все время думаю о нем. Что он всегда один, а я так хотела сделать его счастливым. А я — посмотри на меня, Маркус… Я мечтала стать звездой кино, а стала звездой фритюра. Не та у меня жизнь, какой я хотела.

Я почувствовал, что она готова к откровенному разговору, и попросил:

— Дженни, расскажи мне о Ноле. Пожалуйста…

Она снова грустно улыбнулась:

— Она была очень милая девушка. Моя мать очень ее любила, говорила о ней много хорошего, и меня это бесило. Потому что до Нолы красавицей-принцессой в этом городе была я. И смотрели все только на меня. Когда она здесь появилась, ей было девять лет. И тогда, естественно, всем было на нее плевать. А потом в одно прекрасное лето, как часто бывает с девочками-подростками, те же самые все вдруг заметили, что малышка Нола превратилась в красивую юную женщину с восхитительными ножками, пышной грудью и ангельским личиком. И что эта новая Нола в купальнике весьма желанна.

— Ты к ней ревновала?

Она на секунду задумалась:

— А, ладно, сейчас уже могу тебе сказать, все равно не имеет значения: да, немного ревновала. Мужчины на нее заглядывались, женщина это всегда заметит.

— Но ей было всего пятнадцать…

— Она не выглядела девочкой, уж поверь. Это была женщина. И красивая женщина.

— Ты догадывалась про нее и Гарри?

— У меня и в мыслях не было! Здесь никто не мог себе такое представить. Ни с Гарри, ни с кем. Да, она была очень красивая девушка. Но ей было пятнадцать, и все это знали. И она была дочь преподобного Келлергана.

— Значит, вы не соперничали из-за Гарри?

— Боже мой, нет!

— А у тебя был с Гарри роман?

— Так, чуть-чуть. Пару раз встречались. Он здесь пользовался большим успехом у женщин. Я имею в виду, когда нью-йоркская знаменитость селится в такой дыре…

— Дженни, у меня к тебе вопрос, который, возможно, тебя удивит… Ты знала, что, когда Гарри приехал сюда, он был никто? Просто обыкновенный школьный учитель, который потратил все свои сбережения на то, чтобы снять дом в Гусиной бухте.

— Что? Но ведь он уже был писателем…

— Он выпустил один роман, но за собственный счет, и никакого успеха он не имел. Думаю, с его известностью получилось недоразумение, и он на нем сыграл, чтобы быть в Авроре тем, кем ему хотелось быть в Нью-Йорке. А поскольку потом он написал «Истоки зла» и прославился, иллюзия оказалась полной.

Она невесело рассмеялась:

— Ну и ну! Я не знала. Чертов Гарри… Помню наше первое с ним настоящее свидание. Я так волновалась в тот день. Даже дату помню, потому что был праздник. Четвертое июля 1975 года.

Я быстро прикинул в уме: 4 июля, то есть через несколько дней после поездки в Рокленд. Как раз тогда, когда Гарри решил выбросить Нолу из головы. Я попросил Дженни продолжать:

— Расскажи мне об этом Четвертом июля.

Она прикрыла глаза, как будто снова оказалась в прошлом.

— Это был прекрасный день. Гарри тогда пришел в «Кларкс» и предложил съездить вместе в Конкорд, посмотреть фейерверк. Сказал, что заедет за мной домой в шесть часов. В принципе моя смена кончалась в полседьмого, но я сказала, что мне очень удобно. А мама отпустила меня пораньше, чтобы я привела себя в порядок.

Пятница, 4 июля 1975 года

В доме семейства Куинн на Норфолк-авеню царила величайшая суматоха. Без четверти шесть, а Дженни была еще не готова. Она как фурия носилась вверх-вниз по лестнице в нижнем белье и с разными платьями в руках.

— Мама, а вот это, как ты думаешь? — спросила она, в седьмой раз появляясь в гостиной, где сидела мать.

— Нет, это не годится, — вынесла приговор Тамара, — у тебя в нем толстая попа. Ты же не хочешь, чтобы Гарри Квеберт подумал, что ты обжора? Примерь другое.

Дженни помчалась обратно наверх, в свою комнату, всхлипывая, что она уродина, что ей нечего надеть и что она так и останется одна до конца жизни.

Тамара сильно нервничала: ее дочь должна быть на высоте. Гарри Квеберт — это вам не молодые люди из Авроры, у нее нет права на ошибку. Как только дочь сообщила о вечернем свидании, она в приказном порядке выпроводила ее из «Кларкса»; время было полуденное, в ресторане яблоку негде упасть, но ее Дженни ни секунды лишней не должна была провести среди запахов горелого сала, иначе они могли въесться в ее кожу и волосы. Ради Гарри она должна быть самим совершенством. Тамара отправила ее в парикмахерскую и сделать маникюр, а сама вычистила дом сверху донизу и приготовила изысканный (в ее представлении) аперитив, на случай, если Гарри Квеберт захочет заодно перекусить. Ее Дженни не ошиблась: Гарри за ней ухаживал. Страшно взволнованная, она неотвязно думала о свадьбе — дочь наконец будет пристроена. Хлопнула входная дверь: ее муж, Роберт Куинн, инженер на перчаточной фабрике в Конкорде, вернулся домой. От ужаса у нее глаза полезли на лоб.

Роберт сразу заметил, что на первом этаже чистота и порядок. У входа красивый букет ирисов, всюду салфетки, которых он прежде никогда не видел.

— Что это тут творится, Котеночек? — спросил он, входя в гостиную, где был накрыт столик со сладкими и солеными птифурами, бутылкой шампанского и фужерами.

— О, Бобби, мой Боббо, — отозвалась Тамара, изо всех сил сдерживая раздражение, — ты очень не вовремя, мне не нужно, чтобы ты тут путался под ногами. Я же оставляла сообщение на фабрике.

— Мне не передали. А что ты хотела?

— Чтобы ты ни в коем случае не возвращался домой раньше семи.

— А-а. Это почему?

— Потому что, представь себе, Гарри Квеберт пригласил Дженни съездить с ним вечером в Конкорд посмотреть фейерверк.

— Кто такой Гарри Квеберт?

— Ох, Боббо! Надо же все-таки хоть немножко быть в курсе светской жизни. Это великий писатель, он приехал в конце мая.

— А-а. Но почему мне нельзя домой?

— «А-а»? Вы только послушайте, он говорит «а-а». Великий писатель ухаживает за нашей дочерью, а ты говоришь «а-а». Так вот: я не хотела, чтобы ты возвращался, потому что ты не умеешь вести утонченный разговор. Гарри Квеберт, представь себе, не кто-нибудь: он поселился в Гусиной бухте.

— В Гусиной бухте? Ни фига себе.

— Для тебя это, может, и большие деньги, но для такого, как он, снять дом вроде Гусиной бухты все равно что в воду плюнуть. Он же в Нью-Йорке звезда!

— В воду плюнуть? Не знал такого выражения.

— Ох, Боббо, ты вообще ничего не знаешь.

Роберт недовольно поморщился и подошел к шведскому столу, приготовленному женой.

— Только ничего не трогай, Боббо!

— Это что еще за штуки?

— Это не штуки. Это изысканный аперитив. Это высший шик.

— Но ты говорила, нас на вечер звали соседи есть гамбургеры! Мы всегда ходим к соседям есть гамбургеры Четвертого июля!

— Мы и пойдем. Но позже! И не вздумай рассказывать Гарри Квеберту, что мы едим гамбургеры, как простые люди!

— Но мы и есть простые люди. Я люблю гамбургеры. Ты сама в своем ресторане торгуешь гамбургерами.

— Ты вообще ничего не понимаешь, Боббо! Это совсем другое. А у меня, между прочим, большие планы.

— Я не знал. Ты мне ничего не говорила.

— Я не все тебе говорю.

— Почему ты мне не все говоришь? Я тебе все говорю. Вот, кстати, у меня после обеда все время живот болел. Жуткие газы. Мне даже пришлось запереться в кабинете и встать на четвереньки, чтобы попукать, так было больно. Вот видишь, я тебе все говорю.

— Прекрати, Боббо! Ты меня смущаешь!

Снова появилась Дженни, уже с другим платьем.

— Слишком парадное! — рявкнула Тамара. — Надо что-то шикарное, но на каждый день!

Роберт Куинн, воспользовавшись тем, что жена отвлеклась, уселся в свое любимое кресло и налил себе виски.

— Кто тебе разрешил садиться! — закричала Тамара. — Ты все перепачкаешь! Знаешь, сколько времени я тут все драила? Иди лучше переодеваться, живо.

— Переодеваться?

— Надень костюм, нельзя же встречать Гарри Квеберта распустехой!

— Ты достала шампанское, которое мы хранили для торжественных случаев?

— Это и есть торжественный случай! Ты что, не хочешь, чтобы наша дочь удачно вышла замуж? Чем цепляться по пустякам, иди быстро переоденься. Он скоро придет.

Тамара препроводила мужа к лестнице, чтобы он точно не отвертелся. В это время сверху спустилась Дженни, в слезах, трусиках и без лифчика, и заявила, всхлипывая, что все отменит, потому что она так больше не может. Роберт, пользуясь случаем, тоже заныл, что хочет читать газету, а не вести великие дискуссии с великим писателем, что он все равно не читает книжек, потому что они нагоняют на него сон, и он не знает, о чем с ним говорить. Было без десяти шесть: десять минут до свидания. Все трое стояли в прихожей и спорили, и тут раздался звонок в дверь. У Тамары чуть не случился сердечный приступ. Он здесь. Великий писатель пришел пораньше.

В дверь позвонили. Гарри пошел открывать. На нем был льняной костюм и летняя шляпа: он собирался ехать за Дженни. За дверью стояла Нола.

— Нола? Что ты тут делаешь?

— Вообще-то говорят «здравствуй». Воспитанные люди, когда встречаются, говорят друг другу «здравствуй», а не «что ты тут делаешь?».

Он улыбнулся:

— Здравствуй, Нола. Прости, я просто не ожидал тебя увидеть.

— Что происходит, Гарри? С тех пор как мы съездили в Рокленд, от вас ни слуху ни духу. Целую неделю никаких вестей! Я дурно себя вела? Или вам было неприятно? О, Гарри, мне так понравился этот наш день в Рокленде! Это было волшебно!

— Я совершенно не сержусь, Нола. И мне тоже очень понравился наш день в Рокленде.

— Тогда почему вы не подавали признаков жизни?

— Из-за книги. У меня было много работы.

— Как бы я хотела каждый день быть с вами, Гарри. Всю жизнь.

— Ты ангел, Нола.

— Теперь мы это можем. Я больше не хожу в школу.

— Почему не ходишь в школу?

— Занятия кончились, Гарри. У меня каникулы. Вы не знали?

— Нет.

На ее лице заиграла радость.

— Это было бы потрясающе, правда? Я подумала и решила, что могла бы заботиться о вас, прямо здесь. Вам лучше работать дома, а не в этой суете, в «Кларксе». Вы могли бы писать на террасе. По-моему, океан такой прекрасный, он бы вас вдохновлял, я уверена! А я бы следила, чтобы вам было хорошо и удобно. Я буду хорошо заботиться о вас, от всей души, обещаю, я сделаю вас счастливым! Гарри, пожалуйста, позвольте мне сделать вас счастливым.

Он заметил, что она принесла с собой корзинку.

— Это для пикника, — пояснила она. — Для нас, на вечер. У меня даже бутылка вина есть. Я подумала, мы могли бы устроить пикник на пляже, это так романтично.

Он не хотел романтичных пикников, не хотел быть с ней рядом, не хотел ее: он должен был ее забыть. Он уже жалел об этой субботе в Рокленде: увез пятнадцатилетнюю девочку в другой штат без ведома родителей! Если бы их остановила полиция, все могли бы подумать, что он ее похитил. Эта девочка его погубит, она должна исчезнуть из его жизни.

— Не могу, Нола, — только и сказал он.

Она очень расстроилась:

— Почему?

Он должен ей сказать, что у него свидание с другой. Ей будет тяжело это слышать, но она должна понять, что их любовь невозможна. И все же он не решился и снова солгал:

— Мне надо ехать в Конкорд, повидаться с издателем, он там будет на празднике в честь Четвертого июля. Будет ужасно скучно. Я бы предпочел остаться с тобой.

— Можно я поеду с вами?

— Нет. То есть тебе там будет скучно.

— Вы очень красивый в этой рубашке, Гарри.

— Спасибо.

— Гарри… Я влюблена в вас. С того самого дня, когда шел дождь и я увидела вас на пляже, я безумно в вас влюблена. Я бы хотела быть с вами до конца жизни!

— Перестань, Нола. Не говори так.

— Почему? Ведь это правда! Я дня не могу прожить, если я не рядом с вами! Когда я вас вижу, жизнь кажется мне прекраснее! А вы меня ненавидите, да?

— Да нет же! Конечно нет!

— Я знаю, что вы меня считаете уродиной. И что в Рокленде вам, конечно, было со мной скучно. Потому-то вы и не подавали о себе вестей. Вы думаете, что я маленькая, глупая и скучная уродка.

— Не говори глупостей. Ладно, пойдем, я отвезу тебя домой.

— Скажите мне «милая Нола»… Скажите еще раз.

— Не могу, Нола.

— Пожалуйста!

— Не могу. Эти слова говорить нельзя!

— Но почему? Боже мой, почему? Почему нам нельзя любить, если мы любим друг друга?

— Пойдем, Нола, — повторил он. — Я отвезу тебя домой.

— Но, Гарри, зачем жить, если мы не имеем права любить?

Он ничего не ответил и повел ее к черному «шевроле».

Она плакала.

Звонил не Гарри Квеберт, а Эми Пратт, жена шефа полиции Авроры. Она была устроительницей летнего бала, одного из главных событий в жизни города; в этом году бал должен был состояться 19 июля, и сейчас она обходила соседей. Услышав звонок, Тамара выпроводила мужа и полуголую дочь наверх — и, открыв, с облегчением обнаружила за дверью не именитого гостя, а Эми Пратт с лотерейными билетами для бала. В этом году разыгрывалась неделя отдыха в великолепном отеле на острове Мартас-Винъярд, в Массачусетсе, где проводили отпуск многие звезды. Когда Тамара узнала, какой будет первый приз, у нее заблестели глаза; она купила две пачки билетов и, хотя приличия требовали предложить гостье (которую она к тому же очень уважала) оранжаду, без сожалений выставила ее за дверь: было без пяти шесть. Дженни успела успокоиться и спустилась вниз в зеленом летнем платьице, которое ей очень шло; за ней появился отец в костюме-тройке.

— Это был не Гарри, а Эми Пратт, — насмешливо объявила Тамара. — Я прекрасно знала, что это не он. Видели бы вы себя, улепетывали как зайцы! Ха! Я-то знала, что это не он, потому что он человек высокого полета, а люди высокого полета раньше времени не приходят. Это еще невежливее, чем опаздывать. Имей в виду, Боббо, а то ты вечно боишься опоздать на свои встречи.

Часы в гостиной пробили шесть раз, и все семейство Куинн выстроилось у входной двери.

— Главное, ведите себя естественно! — взмолилась Дженни.

— Мы очень естественны, — отозвалась мать. — Правда, Боббо, мы естественны?

— Конечно, Котеночек. Только у меня, по-моему, опять газы: я себя чувствую как скороварка, которая сейчас взорвется.

Несколько минут спустя Гарри звонил в дверь дома Куиннов. Он высадил Нолу на какой-то улице недалеко от дома, чтобы их не увидели вместе. Он оставил ее в слезах.

* * *

Дженни рассказала мне про вечер 4 июля, для нее это были чудесные минуты. Она с волнением описывала ярмарку, их совместный ужин, фейерверк над Конкордом.

По тому, как она говорила о Гарри, я понял, что всю свою жизнь она по-прежнему любила его и что за нынешней ее неприязнью кроется прежде всего боль: ведь он бросил ее ради Нолы, маленькой субботней подавальщицы, той, для которой он написал шедевр. Прежде чем мы расстались, я задал ей еще один вопрос:

— Дженни, кто, по-твоему, мог бы больше всего рассказать мне о Ноле?

— О Ноле? Ее отец, конечно.

Ее отец. Конечно.

23. Те, кто близко ее знал

— А персонажи? С кого вы пишете своих персонажей?

— С кого угодно. С друга, с домработницы, с клерка в окошке банка. Но вот что важно: не сами эти люди служат для вас источником вдохновения, а их поступки. Их действия наводят вас на мысли о том, как мог бы себя вести кто-нибудь из персонажей вашего романа. Когда писатели говорят, что никогда не описывают реальных людей, они лгут, но они правы: это позволяет им избежать больших неприятностей.

— Как так?

— Писатели, Маркус, имеют то преимущество, что могут сводить счеты с себе подобными посредством книжки. Единственное правило — не называть их по имени. Никаких имен собственных: это прямой путь к судебным искам и прочим мукам. Какой там у нас следующий номер в списке?

— Двадцать третий.

— Значит, вот вам двадцать третье правило: пишите только вымышленные истории. Все прочее принесет одни неприятности.

В воскресенье 22 июня 2008 года я впервые увидел преподобного отца Келлергана. Стоял один из тех сереньких летних дней, какие бывают только в Новой Англии: от океана поднимался такой плотный туман, что его клочья висели на вершинах деревьев и на крышах. Дом семейства Келлерган находился на Террас-авеню, 245, в самом центре красивого жилого квартала. Судя по всему, со времени их приезда в Аврору он совсем не изменился. Та же краска на стенах, те же кусты кругом. Недавно посаженные розы разрослись и превратились в цветники, а вишню перед домом, засохшую десять лет назад, заменили точно таким же деревом.

Со стороны дома доносилась оглушительная музыка. Я несколько раз позвонил в дверь, но никто не ответил. В конце концов какой-то прохожий крикнул мне: «Если вы к отцу Келлергану, звонить бесполезно. Он в гараже». Я постучал в дверь гаража: в самом деле, музыка звучала оттуда. Я стучал долго; наконец дверь открылась, и передо мной оказался маленький, худенький старичок, седой и весь белесый, в рабочей блузе и защитных очках. Дэвид Келлерган, восемьдесят пять лет.

— Вы по какому делу? — любезно прокричал он, громкость музыки была почти нестерпимой.

Мне пришлось сложить руки рупором, чтобы он меня услышал:

— Меня зовут Маркус Гольдман. Вы меня не знаете, но я расследую гибель Нолы.

— Вы из полиции?

— Нет, я писатель. Вы не могли бы выключить музыку или немного уменьшить звук?

— Это невозможно. Я никогда не приглушаю музыку. Но, если хотите, мы можем пройти в гостиную.

Он впустил меня в гараж; все помещение было переоборудовано под мастерскую, в центре которой гордо высилась коллекционная модель «харлея-дэвидсона». Из старенького проигрывателя в углу, подключенного к стереоколонкам, гремел классический джаз.

Я готовился к дурному приему. Я думал, что после осады журналистов отцу Келлергану хочется хоть немного покоя; но он, напротив, держался очень приветливо. Хотя я часто бывал в Авроре, но никогда прежде его не видел. Он явно не знал о моих связях с Гарри, и я предусмотрительно о них не упоминал. Он приготовил нам два стакана чаю со льдом, и мы расположились в гостиной. Он не стал отвинчивать защитные очки, словно готовясь в любой момент вернуться к своему мотоциклу; из гаража по-прежнему неслась оглушительная музыка. Я попытался себе представить, как выглядел этот человек тридцать три года тому назад, когда он был энергичным пастором прихода Сент-Джеймс.

— Что привело вас сюда, мистер Гольдман? — спросил он, с любопытством разглядывая меня. — Книга?

— Сам не знаю, преподобный отец. Главное, я хочу узнать, что случилось с Нолой.

— Не называйте меня преподобным, я больше не пастор.

— Соболезную, мистер Келлерган, у вас такое горе.

Он улыбнулся — на удивление тепло:

— Спасибо. Вы первый человек, который принес мне соболезнования, мистер Гольдман. Последние две недели весь город говорит о моей дочери; все набрасываются на газеты, чтобы узнать последние подробности, но никто не пришел и не спросил, каково мне. Ко мне в дверь звонят либо журналисты, либо соседи, которые жалуются на шум. Имеет право скорбящий отец слушать музыку или нет?

— Безусловно.

— Так значит, вы пишете книгу?

— Я уже не уверен, что способен писать. Хорошо писать, это так трудно. Издатель предложил мне написать книгу об этом деле. Он говорит, это даст новый толчок моей карьере. Вы не будете против книги о Ноле?

Он пожал плечами:

— Нет. Если это поможет родителям быть осмотрительнее. Знаете, в тот день, когда моя дочь исчезла, она была в своей комнате. А я работал в гараже, под музыку. Я ничего не слышал. Когда я решил зайти к ней, ее в доме уже не было. Окно в ее комнате было открыто. Она будто испарилась. Я не сумел присмотреть за дочерью. Напишите книгу для родителей, мистер Гольдман. Родители должны очень следить за своими детьми.

— Что вы делали в тот день в гараже?

— Чинил мотоцикл. Тот самый «харлей», который вы видели.

— Отличная машина.

— Спасибо. Я как раз тогда притащил его от одного кузовщика из Монберри. Он говорил, что больше из него выжать нечего, и отдал его мне за символические пять долларов. Вот чем я занимался, когда пропала моя дочь: возился с этим проклятым мотоциклом.

— Вы живете один?

— Да. Жена давно умерла…

Он встал и принес альбом с фотографиями. Показал мне Нолу в детстве и свою жену Луизу. Вид у них был счастливый. Меня удивило, с какой легкостью он доверился мне, в сущности, незнакомому человеку. Думаю, ему просто хотелось погрузиться в воспоминания о дочери. Он рассказал, что они приехали в Аврору осенью 1969 года, из Джексона, штат Алабама. Несмотря на то что тамошнее братство переживало расцвет, зов моря оказался сильнее: община Авроры искала нового священника, и он согласился. Главной причиной переезда в Нью-Гэмпшир стало желание найти спокойное место, чтобы растить Нолу. В те годы страна пылала изнутри — политические распри, сегрегация, война во Вьетнаме. После событий 1967 года — расовых бунтов в Сан-Квентине, массовых беспорядков в черных кварталах Ньюарка и Детройта — они стали подыскивать убежище, надежно защищенное от всех этих волнений. И когда их маленькая машинка, пыхтя под тяжестью фургончика, дотащилась до больших, усеянных кувшинками прудов Монберри и стала спускаться к Авроре и вдали показался чудесный, спокойный городок, Дэвид Келлерган поздравил себя с удачным выбором. Мог ли он вообразить, что именно здесь шесть лет спустя исчезнет его дочь?

— Я проезжал мимо вашего бывшего прихода, — сказал я. — Он превратился в «Макдоналдс».

— Весь мир постепенно превращается в «Макдоналдс», мистер Гольдман.

— Но что случилось с приходом?

— Несколько лет дела шли отлично. А потом пропала моя Нола, и все изменилось. Вернее, изменилось одно: я перестал верить в Бога. Если бы Бог существовал на самом деле, дети бы не пропадали. Я стал вести себя черт знает как, но никто не осмеливался выставить меня за дверь. Понемногу община распалась. Пятнадцать лет назад приход в Авроре по финансовым причинам объединился с приходом в Монберри. Здание церкви они продали. Теперь верующие по воскресеньям отправляются в Монберри. После исчезновения Нолы я так и не смог вернуться к своим обязанностям, хотя официально уволился только шесть лет спустя. Приход по-прежнему платит мне содержание. И дом мне уступили за какие-то крохи.

Затем Дэвид Келлерган рассказал, как счастливо и беззаботно они жили в Авроре. По его словам, это были лучшие годы в его жизни. Он вспоминал, как летними вечерами разрешал Ноле попозже лечь спать и она сидела под маркизой и читала; ему хотелось, чтобы лето не кончалось никогда. Еще он рассказал, что дочь откладывала деньги, которые по субботам зарабатывала в «Кларксе»: говорила, что уедет на них в Калифорнию и станет актрисой. А он был так горд, когда приходил в «Кларкс» и слышал, как ее хвалят клиенты, как ею довольна мамаша Куинн. Еще долго после ее исчезновения он спрашивал себя, не уехала ли она в Калифорнию.

— Почему «уехала»? — спросил я. — Вы хотите сказать, сбежала?

— Сбежала? С чего бы ей сбегать? — возмутился он.

— А Гарри Квеберт? Вы хорошо его знаете?

— Нет. Едва знакомы. Пару раз его встречал.

— Едва знакомы? — изумился я. — Но вы тридцать лет живете в одном городе.

— Я не со всеми знаком, мистер Гольдман. Да и живу я затворником, знаете ли. Неужели это все правда? Про Гарри Квеберта и Нолу? И что он написал эту книгу для нее? Что значит эта книга, мистер Гольдман?

— Буду с вами откровенен: думаю, ваша дочь любила Гарри, и притом взаимно. В книге рассказывается о невозможной любви между двоими, принадлежащими к разным классам общества.

— Я знаю, — воскликнул он. — Я знаю! Так что же, выходит, Квеберт, чтобы придать себе весу, заменил «извращение» на «классы общества» и продал миллионы экземпляров своей книжки? Книжки, в которой рассказаны непристойные истории о моей дочери, о моей малышке Ноле, и которую вся Америка читала и превозносила тридцать лет!

Преподобный Келлерган вспылил; последние слова он произнес с такой яростью, какую я никак не ожидал встретить в этом хрупком с виду человеке. С минуту он молча ходил взад-вперед по комнате, словно пытаясь выпустить гнев. На заднем плане по-прежнему истошно орала музыка. Я сказал:

— Гарри Квеберт не убивал Нолу.

— Как вы можете быть уверены?

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, мистер Келлерган. Поэтому-то жизнь иногда такая сложная.

Он поморщился:

— Что вы хотите узнать, мистер Гольдман? Если вы здесь, значит, у вас есть ко мне вопросы?

— Я пытаюсь понять, что могло произойти. В тот вечер, когда пропала ваша дочь, вы ничего не слышали?

— Ничего.

— Кто-то из соседей тогда утверждал, что слышал крики.

— Крики? Не было никаких криков. В этом доме никогда никто не кричал. Да и с чего бы кому-то кричать? В тот день после обеда я работал в гараже. Когда пробило семь, я начал готовить ужин. Я пошел позвать ее, чтобы она мне помогла, но в комнате ее не было. Сначала я подумал, что она, наверно, пошла пройтись, хотя это было не в ее привычках. Я немного подождал, но потом начал волноваться и решил обойти квартал. Не успел я пройти и сотни метров, как наткнулся на целую толпу: сбежались все соседи, говорили, что в Сайд-Крик видели окровавленную молодую женщину, что со всего округа прибывают полицейские машины и оцепляют окрестности. Я кинулся в первый же дом, позвонить в полицию, сказать, что это может быть Нола… Ее комната была на первом этаже, мистер Гольдман. Тридцать с лишним лет я спрашивал себя, что случилось с моей дочерью. И еще говорил себе, что если бы у меня были другие дети, я бы их отправил спать на чердак. Но других детей у меня нет.

— Тем летом, когда она исчезла, вы не замечали ничего странного в ее поведении?

— Нет. Теперь уже не знаю. Не думаю. Я сам себе часто задаю этот вопрос и не могу на него ответить.

Тем не менее он вспомнил, что в то лето, в самом начале каникул, Нола иногда казалась очень грустной, но он списал это на переходный возраст. Потом я попросил разрешения посмотреть комнату его дочери; он проводил меня, словно хранитель музея, и строго велел ничего не трогать. После исчезновения Нолы он оставил ее комнату такой, какая она была. Все было на месте: кровать, этажерка с куклами, маленький книжный шкаф, парта с разбросанными ручками, длинной железной линейкой и пожелтевшими листками бумаги. Бумага была почтовая, та самая, на которой она написала записку Гарри. Отец заметил, что меня она заинтересовала:

— Она покупала эту бумагу в канцелярском магазине в Монберри. Она ее обожала, всегда носила с собой, писала на ней заметки, записки. Эта бумага была она сама. У нее всегда было несколько блоков в запасе.

Еще в углу комнаты стоял портативный «ремингтон».

— Это была ее машинка? — спросил я.

— Моя. Но она тоже ею пользовалась. В то лето, когда она исчезла, она брала ее очень часто. Говорила, что ей надо напечатать важные документы. Довольно часто она даже уносила ее из дому. Я предлагал ее подвезти, но она всегда отказывалась. Уходила пешком, волоча ее за ручку.

— Значит, в комнате с тех пор ничего не изменилось?

— Все было ровно так же. Эту самую пустую комнату я увидел, когда пошел ее звать. Окно было распахнуто настежь, и занавески покачивались от легкого ветерка.

— Думаете, в тот вечер кто-то проник в комнату и увел ее силой?

— Не могу вам сказать. Я ничего не слышал. Но, как видите, никаких следов борьбы нет.

— Полиция обнаружила при ней сумку. На сумке, внутри, было выбито ее имя.

— Да, меня даже просили ее опознать. Это был мой подарок на день рождения, на ее пятнадцать лет. Она увидела эту сумку в Монберри, когда мы с ней ездили туда вместе. До сих пор помню тот магазинчик на главной улице. Назавтра я туда съездил и купил ее. И отдал шорнику, выбить внутри ее имя.

Я попытался предложить гипотезу:

— Но если это ее сумка, значит, она взяла ее с собой. Если она взяла ее с собой, значит, она куда-то отправлялась, верно? Мистер Келлерган, я знаю, это трудно себе представить, но вы не думаете, что Нола могла убежать из дому?

— Не знаю, мистер Гольдман. В полиции мне уже задавали этот вопрос, и тогда, тридцать лет назад, и сейчас, тому несколько дней. Но отсюда ничего не пропало. Ни одежда, ни деньги, ничего. Взгляните, вот ее копилка, на этажерке, она полная. — Он взял с верхней полки банку из-под печенья. — Смотрите, там сто двадцать долларов! Сто двадцать долларов! Почему она их оставила, если хотела сбежать? Полиция говорит, у нее в сумке была эта проклятая книжка. Это правда?

— Правда.

Те же вопросы по-прежнему пульсировали в моем мозгу: почему Нола скрылась, не взяв ни одежды, ни денег? Почему она взяла только рукопись?

Пластинка в гараже отыграла последний трек, и отец бросился туда, поставить ее сначала. Мне не хотелось больше ему мешать; я распрощался и ушел, сфотографировав по дороге «харлей-дэвидсон».

Вернувшись в Гусиную бухту, я пошел на пляж, позаниматься боксом. К величайшему моему удивлению, вскоре меня там нашел сержант Гэхаловуд. Он подошел со стороны дома, но поскольку уши у меня были заткнуты наушниками, заметил я его, только когда он похлопал меня по плечу.

— Вы в хорошей форме, — заметил он, разглядывая мой торс и вытирая о штаны мокрую от моего пота руку.

— Стараюсь, — ответил я и, вынув из кармана плеер, выключил его.

— Мини-дисковый? — продолжал он своим неприятным тоном. — А известно ли вам, что Apple произвел революцию в мире и музыку в почти неограниченном количестве теперь можно хранить на портативном жестком диске под названием iPod?

— Я не слушаю музыку, сержант.

— Что же вы тогда слушаете, когда занимаетесь спортом?

— Не важно. Скажите лучше, чему я обязан честью вашего посещения. Да к тому же в воскресенье.

— Мне позвонил бывший шеф полиции Авроры Пратт, рассказал о пожаре в пятницу вечером. Он встревожен, и, должен признаться, не напрасно: я тоже не люблю, когда дела принимают подобный оборот.

— Вы что, хотите сказать, что вы беспокоитесь за мою безопасность?

— Ни в коем разе. Я просто не хочу, чтобы все пошло вразнос. Всем известно, что преступления против детей вызывают сильнейшее брожение среди населения. Могу вас уверить: всякий раз, как про убитую девочку говорят по телевизору, целые толпы вполне цивилизованных отцов семейства готовы оторвать Квеберту яйца.

— Да, но тут-то целились в меня.

— Вот потому я и здесь. Почему вы не сказали, что получили анонимное письмо?

— Потому что вы меня вышвырнули из кабинета.

— Что верно, то верно.

— Угостить вас пивом, сержант?

Чуть поколебавшись, он согласился. Мы поднялись в дом, я принес две бутылки, и мы выпили их на террасе. Я рассказал, как накануне вечером, возвращаясь с Гранд-Бич, наткнулся на поджигателя.

— Описать я его не могу. Он был в маске. Я видел только силуэт. И опять то же самое послание: «Гольдман, возвращайся домой». Уже третье.

— Да, Пратт мне говорил. Кому известно, что вы ведете собственное расследование?

— Всем. То есть я хочу сказать, я целыми днями задаю вопросы всем, кто мне попадается. Кому угодно. Кто-то не хочет, чтобы я копался в этой истории, как вы считаете?

— Кто-то не хочет, чтобы вы докопались до правды о Ноле. Кстати, как двигается ваше расследование?

— Мое расследование? Теперь оно вас интересует?

— Возможно. Скажем так: с тех пор как вам угрожают, чтобы заставить вас молчать, ваши акции резко подскочили.

— Я говорил с отцом Келлерганом. Славный старик. Он показал мне комнату Нолы. Вы ее тоже видели, я так подозреваю…

— Да.

— Но если это побег, как вы объясните, что она ничего с собой не взяла? Ни одежды, ни денег, вообще ничего.

— Просто это был не побег, — отозвался Гэхаловуд.

— А если это похищение, тогда почему нет никаких следов борьбы? И почему она взяла эту сумку с рукописью?

— Она могла знать убийцу, вот и все. Быть может, она даже состояла с ним в связи. Тогда ему достаточно было просто подойти к окну, — возможно, он иногда так делал, — и убедить ее пойти с ним. Может, просто немного пройтись.

— Вы имеете в виду Гарри.

— Да.

— И что дальше? Она берет рукопись и вылезает в окно?

— Кто вам сказал, что она взяла с собой эту рукопись? Кто вам сказал, что она вообще хоть раз держала эту рукопись в руках? Это слова Квеберта, это он так объясняет, откуда его рукопись взялась рядом с трупом Нолы.

На миг у меня мелькнула мысль рассказать то, что́ я знал про Гарри и Нолу, — что они должны были встретиться в мотеле «Морской берег» и бежать. Но я предпочел промолчать, чтобы не навредить Гарри. И только спросил:

— Какова же ваша гипотеза?

— Квеберт убил девчушку и закопал рукопись вместе с ней. Может быть, совесть замучила. Книга была об их любви, и их любовь ее убила.

— С чего вы взяли?

— На рукописи есть надпись.

— Надпись? Какая надпись?

— Этого я сказать не могу. Тайна следствия.

— Слушайте, кончайте вы эти глупости, сержант! Вы сказали либо слишком много, либо слишком мало: нечего прятаться за тайну следствия каждый раз, как вам это удобно.

Он покорно вздохнул.

— Там написано: «Прощай, милая Нола».

Я потерял дар речи. «Милая Нола». Эти самые слова Нола просила Гарри сказать ей в Рокленде. Я попытался взять себя в руки и спросил:

— Что вы собираетесь делать с этой надписью?

— Отдадим на графологическую экспертизу. В надежде, что это что-нибудь даст.

Я был совершенно потрясен его признанием. «Милая Нола». Именно эти слова произнес сам Гарри, именно эти слова я записал на плеер.

Вечер я провел в размышлениях, не зная, что делать. Ровно в девять позвонила мама. Судя по всему, о пожаре рассказали по телевизору.

— Боже мой, Марки, ты что, умереть собрался из-за этого преступного дьявола?

— Успокойся, мама. Спокойнее.

— У нас только о тебе и говорят, и не то чтобы очень тепло, ты понимаешь, о чем я. Все соседи в недоумении… Спрашивают, почему ты упрямишься и сидишь с этим Гарри.

— Не будь Гарри, я бы никогда не стал Великим Гольдманом, мама.

— Ты прав, без этого типа ты бы стал Величайшим Гольдманом. Ты так изменился с тех пор, как стал ездить к этому типу, в университете. Ты же Великолепный, Марки. Помнишь? Даже несчастная миссис Ланг, кассирша в супермаркете, и та до сих пор меня спрашивает: «Как поживает Великолепный?»

— Мама… Не было никогда никакого Великолепного.

— Никакого Великолепного? Не было Великолепного? — Она позвала отца. — Нельсон, подойди-ка сюда! Марки говорит, что никогда не был Великолепным! — Я услышал, как отец пробормотал что-то невнятное. — Вот видишь, и папа тоже говорит: в школе ты был Великолепным. Я вчера встретила твоего бывшего директора… Он сказал, что у него о тебе такие воспоминания… Я думала, он сейчас расплачется, так он расчувствовался. А потом он сказал: «Ах, миссис Гольдман, прямо не знаю, куда это сейчас занесло вашего сына». Видишь, как все грустно: даже твой бывший директор в недоумении. А о нас ты подумал? Почему ты мчишься к какому-то старому профессору, вместо того чтобы искать себе жену? Тебе тридцать лет, а у тебя еще нет жены! Ты хочешь, чтобы мы умерли, так и не увидев, как ты женишься?

— Мама, тебе пятьдесят два года. Какое-то время еще есть.

— Прекрати придираться! Кто тебя научил придираться, а? Это все твой проклятый Квеберт. Почему ты не хочешь привести нам красавицу-жену? А? А? Теперь ты молчишь?

— Мама, в последнее время я не встречал никого, кто бы мне понравился. Я занят: книга, турне, будущая книга…

— Одни отговорки! А новая твоя книга? Она будет о чем? О всяких извращениях? Я тебя не узнаю, Марки… Марки, дорогой, послушай, мне надо тебя спросить: ты влюблен в этого Гарри? Ты с ним занимаешься гомосексуализмом?

— Нет! Вовсе нет!

Я услышал, как она сказала отцу: «Он говорит нет. Значит да». Потом она спросила шепотом:

— У тебя болезнь? Мамочка будет любить тебя, даже если ты болен.

— Что? Какая еще болезнь?

— Какая бывает у мужчин, когда у них аллергия на женщин.

— Ты хочешь сказать, не гомосексуалист ли я? Нет! И даже если б это было так, не вижу в этом ничего плохого. Но я люблю женщин, мама.

— Женщин? Как это так — женщин? Довольно с тебя одной, люби ее и женись! Женщин! Ты что хочешь сказать, что ты не способен хранить верность? Ты сексуальный маньяк, Марки? Может, тебе надо сходить к врачу-психиатру, чтобы он тебя полечил?

В конце концов я с досады бросил трубку. Мне было очень одиноко. Я уселся за письменный стол Гарри, включил плеер и стал снова слушать его голос. Мне необходимо было какое-то новое звено, осязаемое доказательство, меняющее ход расследования, что-то, что могло бы пролить свет на одуряющий пазл, который я пытался сложить и который до сих пор ограничивался тремя элементами: Гарри, рукописью и погибшей девочкой. Я размышлял — и вдруг во мне проснулось странное, давно забытое ощущение: мне хотелось писать. Писать о том, чем я живу и что чувствую. Вскоре моя голова уже лопалась от идей — это было уже не желание, а потребность писать. Такого не случалось со мной уже полтора года. Словно внезапно проснувшийся вулкан готовился к извержению. Я кинулся к ноутбуку и, на минуту задумавшись над тем, как начать эту историю, стал печатать первые строки своей будущей книги:

Весной 2008 года, примерно через год после того, как я стал новой звездой американской литературы, произошло событие, которое я решил похоронить в глубинах памяти: оказалось, что мой университетский профессор, шестидесятисемилетний Гарри Квеберт, один из самых известных писателей в стране, в возрасте тридцати четырех лет состоял в любовной связи с пятнадцатилетней девочкой. Это было летом 1975 года.

* * *

Во вторник 24 июня 2008 года Большое жюри присяжных подтвердило обоснованность обвинений, выдвинутых прокуратурой; отныне Гарри официально вменялось в вину похищение и двойное умышленное убийство. Когда Рот позвонил мне и сообщил о решении жюри, я взорвался:

— Вы, кажется, изучали право, можете вы мне объяснить, на основании чего они несут эту ахинею?

Ответ был прост: на основании материалов следствия. После предъявления обвинения мы как представители защиты могли получить к ним доступ. Все утро мы с Ротом провели за изучением документов; атмосфера была натянутая, прежде всего потому, что он, перелистывая страницы, все время повторял:

— О-ля-ля, это нехорошо. Даже совсем нехорошо.

— Раз нехорошо, значит, это вы должны быть хороши, нет? — возражал я.

Он озадаченно поднимал брови, и я все меньше верил в его адвокатские способности.

В деле присутствовали фотографии, показания очевидцев, отчеты, акты экспертиз, протоколы допросов. Некоторые снимки относились к 1975 году: фото дома Деборы Купер, ее тела, лежащего на кухонном полу в луже крови, и наконец того места в лесу, где были обнаружены следы крови, клочья волос и обрывки платья. Затем мы перенеслись во времени на тридцать три года вперед и оказались в Гусиной бухте: на дне ямы, выкопанной полицией, виднелся скелет в позе зародыша. Местами на костях еще висели куски плоти, на черепе сохранились редкие обрывки волос; на скелете было наполовину истлевшее платье, а рядом лежала пресловутая кожаная сумка. Меня чуть не вырвало.

— Это Нола?

— Она самая, — ответил Рот. — А в сумке была рукопись Квеберта. Одна рукопись, и все. Прокурор говорит, что если девочка убегает из дому, она не уходит без ничего.

Акт вскрытия зафиксировал глубокий перелом на уровне черепа. Нола получила удар невероятной силы: затылочная кость была раздроблена. Судебный медик полагал, что убийца использовал очень тяжелую палку или аналогичный предмет, например биту или дубинку.

Потом мы ознакомились с показаниями садовников, Гарри, и особенно с теми, на которых стояла подпись Тамары Куинн: согласно ее заявлению, записанному сержантом Гэхаловудом, она еще тогда знала, что Гарри увлечен Нолой, и у нее было доказательство, но впоследствии оно куда-то делось, и потому ей никто не верил.

— Ее свидетельство заслуживает доверия? — спросил я.

— В глазах жюри — да, — подтвердил Рот. — И противопоставить нам нечего: Гарри сам признал на допросе, что состоял в связи с Нолой.

— Ну ладно, есть в этом деле хоть что-то, что его не обличает?

На сей счет у Рота была одна идея: он порылся в документах и протянул мне толстую пачку бумаги, перетянутую скотчем.

— Это копия пресловутой рукописи, — пояснил он.

Первая страница была без заглавия; название явно появилось у Гарри позже. Но посреди страницы были разборчиво написаны от руки, синими чернилами, три слова:

Прощай, милая Нола.

Рот пустился в долгие объяснения. Он считал, что, используя рукопись как главную улику против Гарри, прокуратура совершает грубую ошибку: назначена графологическая экспертиза, и как только станут известны ее результаты — он был уверен, что они покажут невиновность Гарри, — все дело рассыплется как карточный домик.

— Это центральный пункт моей защиты, — заявил он победным тоном. — Если чуть-чуть повезет, даже не понадобится доводить дело до суда.

— Но что будет, если установят, что это почерк Гарри?

Рот в изумлении уставился на меня:

— Это с какой же радости?

— Я вам должен сообщить важную вещь: Гарри мне рассказал, что однажды ездил с Нолой на денек в Рокленд, и она попросила называть ее «милая Нола».

Рот смертельно побледнел: «Вы же понимаете, что если так или иначе эти слова написал он…» — и, даже не закончив фразу, собрал свои вещи и потащил меня в тюрьму. Он был вне себя.

Едва оказавшись в комнате для свиданий, Рот заорал, размахивая рукописью перед носом Гарри:

— Она велела называть ее «милая Нола»?

— Да, — Гарри опустил голову.

— А вы видите, что тут написано? На первой странице вашей гребаной рукописи! Вы когда собирались мне об этом сказать, вашу мамашу?

— Уверяю вас, это не мой почерк. Я ее не убивал! Я не убивал Нолу! Это вы знаете или нет, бог ты мой? Вы же знаете, что не я убийца Нолы!

Рот немного успокоился и сел.

— Мы знаем, Гарри. Но все эти совпадения настораживают. Побег, эта надпись… А я должен защищать вашу задницу перед жюри из добропорядочных граждан, которые жаждут приговорить вас к смерти еще до начала процесса.

Гарри выглядел очень скверно. Он встал и начал ходить взад-вперед по тесному помещению с бетонными стенами.

— Вся страна ополчилась на меня. Скоро весь мир будет требовать мою шкуру. Если еще не требует… Люди говорят обо мне слова, смысла которых сами не понимают: педофил, извращенец, полоумный. Они поливают грязью мое имя и жгут мои книги. Но вы должны знать, повторяю в последний раз: я не маньяк. Нола — единственная женщина, которую я любил в своей жизни, и, на мою беду, ей было всего пятнадцать лет. Любовь рассудку не подчиняется, черт возьми!

— Но речь о пятнадцатилетней девочке! — взвился Рот.

Гарри с досадой повернулся ко мне:

— Вы тоже так думаете, Маркус?

— Гарри, меня смущает, что вы никогда мне об этом не говорили… Мы друзья уже десять лет, и за это время вы ни разу не упомянули Нолу. Я думал, мы с вами близкие люди.

— Но, боже милосердный, что я должен был вам сказать? «Ах, дорогой Маркус, право, я никогда вам не говорил, но в семьдесят пятом году, приехав в Аврору, я влюбился в девушку пятнадцати лет от роду, в девочку, которая перевернула мою жизнь, а спустя три месяца, в один летний вечер, исчезла, и я так после этого и не оправился…»?

Он пнул пластиковый стул и запустил им в стену.

— Гарри, — сказал Рот. — Если эти слова написали не вы — а я вам верю, — то кто бы это мог быть? У вас нет предположений?

— Нет.

— Кто знал про вас с Нолой? Тамара Куинн утверждает, что всегда это подозревала.

— Не знаю я! Может, Нола рассказала о нас кому-нибудь из подруг…

— Но вы не исключаете возможности, что кто-то был в курсе? — настаивал Рот.

Повисла пауза. У Гарри был такой грустный и подавленный вид, что у меня разрывалось сердце.

— Ну, — Рот изо всех сил старался заставить его говорить, — я же чувствую, что вы о чем-то умалчиваете. Как мне вас защищать, если вы скрываете какие-то сведения?

— Были… Были анонимные письма.

— Какие анонимные письма?

— Сразу после исчезновения Нолы я стал получать анонимные письма. Каждый раз, возвращаясь из какой-нибудь отлучки, я находил их в дверном проеме. Тогда я страшно перепугался. Это означало, что кто-то шпионит за мной, подстерегает, когда меня нет дома. В какой-то момент мне стало так страшно, что, получив очередное письмо, я звонил в полицию. Говорил, что кто-то бродит вокруг моего дома, приезжал патруль, и это меня успокаивало. Естественно, я не мог назвать истинную причину моей тревоги.

— Но кто мог слать вам эти письма? — спросил Рот. — Кто знал про вас с Нолой?

— Не имею ни малейшего понятия. Во всяком случае, это продолжалось полгода. А потом прекратилось.

— Вы их сохранили?

— Да. Они дома. Между страницами большой энциклопедии, в моем кабинете. Думаю, полиция их не нашла, потому что никто меня про них не спрашивал.

Вернувшись в Гусиную бухту, я немедленно снял с полки энциклопедию, о которой он говорил, и нашел спрятанный между страницами крафтовый конверт с десятком листков. Письма на пожелтевшей бумаге. На каждом листке были напечатаны на машинке одни и те же слова.

Я знаю, что ты сделал с этой девочкой 15 лет.

И скоро весь город узнает.

Кто-то знал о Гарри и Ноле. И этот кто-то тридцать три года молчал.

* * *

В следующие два дня я постарался расспросить всех, кто так или иначе мог знать Нолу. Эрни Пинкас снова оказал неоценимую помощь в моих разысканиях: откопав в архивах библиотеки альбом выпускников средней школы Авроры за 1975 год, он с помощью интернета составил список нынешних адресов большинства одноклассников Нолы, до сих пор проживающих в этом районе. К несчастью, плоды моих усилий оказались ничтожны: всем этим людям было сейчас под пятьдесят, но я не мог добиться от них ничего, кроме детских воспоминаний, не представлявших особого интереса для расследования. Вплоть до той минуты, когда я вдруг понял, что одно из имен в списке мне знакомо: Нэнси Хаттауэй. Та, кто, по словам Гарри, обеспечивала Ноле алиби во время их поездки в Рокленд.

По сведениям Пинкаса, Нэнси Хаттауэй держала магазин рукоделия в промышленном комплексе на выезде из города в сторону Массачусетса. Я отправился туда первый раз в четверг, 26 июня 2008 года. Красивый магазинчик с яркой витриной, зажатый между закусочной и скобяной лавкой. Внутри я обнаружил даму лет пятидесяти; в ее коротко стриженных волосах пробивалась седина. Они сидела за столом, в очках для чтения, и приветливо поздоровалась со мной. Я спросил:

— Простите, вы Нэнси Хаттауэй?

— Я самая, — ответила она, поднимаясь из-за стола. — Мы знакомы? Я вас, кажется, где-то видела.

— Меня зовут Маркус Гольдман. Я…

— Писатель, — перебила она. — Теперь вспоминаю. Говорят, вы задаете много вопросов о Ноле.

Вид у нее был настороженный. Впрочем, она тут же добавила:

— Думаю, вас вряд ли интересует рукоделие.

— Вы правы. И меня действительно интересует смерть Нолы Келлерган.

— А при чем здесь я?

— Если не ошибаюсь, вы очень близко знали Нолу. Когда вам было пятнадцать лет.

— Кто вам это сказал?

— Гарри Квеберт.

Она встала и решительным шагом направилась к двери. Я подумал было, что она меня выгонит, но она повесила на витрину табличку «Закрыто» и задвинула щеколду. Потом обернулась ко мне и спросила:

— Вы какой кофе любите, мистер Гольдман?

Мы просидели в служебном помещении больше часа. Она была та самая Нэнси, подруга Нолы, о которой говорил Гарри. Она никогда не была замужем и сохранила девичью фамилию.

— Вы никогда не уезжали из Авроры? — спросил я.

— Никогда. Я слишком привязалась к этому городу. Как вы меня нашли?

— По интернету. Интернет творит чудеса.

Она кивнула:

— Ну так что же вы, собственно, хотите узнать, мистер Гольдман?

— Зовите меня Маркус. Мне надо, чтобы кто-нибудь рассказал мне о Ноле.

Она улыбнулась:

— Мы с Нолой учились в одном классе; подружились сразу, как она переехала в Аврору. Мы жили почти рядом, на Террас-авеню, и она часто приходила ко мне. Она говорила, что ей нравится бывать у меня дома, потому что у нас нормальная семья.

— Нормальная? Что вы имеете в виду?

— Думаю, вы встречались с отцом Келлерганом…

— Да.

— Он очень жесткий человек. Удивительно, что Нола была его дочь — умненькая, нежная, приветливая, улыбчивая.

— Странно, что вы так отзываетесь о преподобном Келлергане, мисс Хаттауэй. Я встречался с ним несколько дней назад, и он показался мне человеком скорее мягким.

— Он может производить такое впечатление. Во всяком случае на людях. Вроде бы в Алабаме он творил чудеса, и его позвали на выручку, потому что приход Сент-Джеймс приходил в запустение. И действительно, не успел он его возглавить, как по воскресеньям в храме стало полно народу. Но в остальном… трудно сказать, что на самом деле творилось дома у Келлерганов.

— Что вы хотите сказать?

— Нолу били.

— Что?

Сцена, о которой мне поведала Нэнси Хаттауэй, произошла, по моим подсчетам, в понедельник, 7 июля 1975 года, то есть в период, когда Гарри оттолкнул от себя Нолу.

Понедельник, 7 июля 1975 года

Наступили каникулы. Погода стояла совершенно восхитительная, и Нэнси зашла к Ноле позвать ее на пляж. Когда они шли по Террас-авеню, Нола вдруг спросила:

— Скажи, Нэнси, как ты считаешь, я гадкая девочка?

— Гадкая девочка? Нет! Какой ужас! Почему ты спрашиваешь?

— Потому что дома мне говорят, что я гадкая девочка.

— Что? Почему тебе так говорят?

— Не важно. Где будем купаться?

— На Гранд-Бич. Скажи мне, Нола, почему тебе такое говорят?

— Может, это и правда. Наверно, это из-за того случая в Алабаме.

— В Алабаме? А что там случилось?

— Не имеет значения.

— Ты какая-то грустная, Нола.

— Мне грустно.

— Грустно? Но ведь каникулы! Как можно грустить, когда каникулы?

— Это сложно, Нэнси.

— У тебя неприятности? Если у тебя неприятности, скажи!

— Я влюблена в человека, который меня не любит.

— В кого?

— Не хочется о нем говорить.

— Это Коди, тот старшеклассник, который за тобой увивался? Я так и думала, что он тебе нравится! И как оно, встречаться со старшеклассником? Но ведь он дурак, нет? Он же круглый дурак! Знаешь, он только потому классный, что в баскетбольной команде. Это с ним ты ездила в субботу?

— Нет.

— Тогда кто же? Ну пожалуйста, скажи. Вы уже переспали? Ты уже спала с парнем?

— Нет! Ты что, спятила? Я себя храню для мужчины моей жизни.

— Но с кем ты была в субботу?

— С одним человеком, постарше. Но это не важно. Он все равно никогда меня не полюбит. Меня никто никогда не полюбит.

Они пришли на Гранд-Бич. Пляж был не очень красивый, но всегда безлюдный. А главное, после отлива, когда океан отступал на три метра, во впадинах огромных скал оставались естественные бассейны, нагретые солнцем. Они любили в них понежиться: вода там была куда теплее, чем в океане. Поскольку на пляже никого не было, они не прятались, надевая купальники, и Нэнси заметила синяки у Нолы на груди.

— Нола! Какой ужас! Что это у тебя?

Нола прикрыла руками грудь:

— Не смотри!

— Но я видела! У тебя рубцы…

— Пустяки.

— Нет, не пустяки! Что это?

— Меня мама побила в субботу.

— Что? Не говори глупости…

— Нет, это правда! Это она мне говорит, что я гадкая девочка.

— Да что ты такое несешь!

— Это правда! Почему мне никто не верит!

Нэнси не рискнула больше задавать вопросы и сменила тему. Искупавшись, они пошли к ней домой. Нэнси взяла в ванной у матери целебный бальзам и намазала истерзанную грудь подруги.

— Нола, про твою мать… — сказала она, — по-моему, тебе надо с кем-то поговорить. В школе, например, с миссис Сэндерс, медсестрой…

— Забудь, Нэнси. Пожалуйста…

* * *

Вспоминая свое последнее лето с Нолой, Нэнси прослезилась.

— А что произошло в Алабаме? — спросил я.

— Понятия не имею. Так никогда и не узнала. Нола мне не сказала.

— Это как-то связано с их отъездом?

— Не знаю. Мне бы очень хотелось вам помочь, но я правда не знаю.

— А эти любовные огорчения… Вы знаете, кто это был?

— Нет.

Я догадывался, что это связано с Гарри, но мне нужно было убедиться, что это знает она.

— Но вы же были в курсе, что она с кем-то встречается. Если не ошибаюсь, как раз тогда вы обеспечивали друг другу алиби, чтобы встречаться с мальчиками.

Она усмехнулась:

— Я вижу, вы неплохо информированы… Сначала мы сговаривались, чтобы съездить на денек в Конкорд. Съездить в Конкорд — для нас это было целое приключение, мы всегда находили чем там заняться. Чувствовали себя взрослыми дамами. А потом уже мне надо было покататься одной на лодке с моим тогдашним дружком, а ей… Знаете, я уже тогда догадывалась, что она встречается с мужчиной старше ее. Она несколько раз обмолвилась.

— То есть вы знали про нее и Гарри Квеберта…

У нее вырвалось:

— О боже, нет!

— Как нет? Вы только что сказали, что Нола встречалась с мужчиной старше ее.

Повисла томительная пауза. Я понял, что Нэнси что-то знает, но не хочет говорить.

— Кто был этот человек? — спросил я. — Это не Гарри Квеберт, да? Мисс Хаттауэй, я понимаю, вы меня не знаете, а я вваливаюсь к вам и заставляю ворошить воспоминания. Если бы у меня было больше времени, я бы вел себя иначе. Но времени нет совсем: Гарри Квеберт гниет в тюрьме, а я убежден, что он не убивал Нолу. Поэтому, если вы знаете что-то, что может мне помочь, вы должны мне сказать.

— Про Гарри я ничего не знала. Нола ни разу мне не говорила. Я обо всем узнала по телевизору десять дней назад, как и все… Но она упоминала одного человека. Да, я знала, что у нее была связь с мужчиной сильно старше ее. Но это не Гарри Квеберт.

Я не верил своим ушам:

— Но когда это было?

— Я уже не помню всех подробностей, слишком много времени прошло, но могу вам точно сказать: летом семьдесят пятого, тем летом, когда сюда приехал Гарри, у Нолы были отношения с мужчиной лет сорока.

— Лет сорока? А имени его вы не помните?

— Ну уж его забыть трудно. Это Элайджа Стерн, наверно, один из самых богатых людей в Нью-Гэмпшире.

— Элайджа Стерн?

— Да. Она говорила, что он заставлял ее раздеваться, подчиняться ему, позволять делать, что ему хочется. Она должна была ездить к нему в Конкорд. Стерн присылал своего подручного, такого странного типа, его звали Лютер Калеб. Он приезжал за ней в Аврору и отвозил к Стерну. Я это знаю, потому что видела своими глазами.

22. Полицейское расследование

— Гарри, а откуда знать, что у тебя всегда будут силы писать книги?

— У кого-то силы есть, у кого-то нет. У вас будут, Маркус. Будут, я знаю.

— Почему вы так уверены?

— Потому что в вас это сидит. Вроде болезни. Болезнь писателей, Маркус, это не когда больше не можешь писать, а когда больше не хочешь писать, но остановиться уже не можешь.

Из «Дела Гарри Квеберта»

Пятница, 27 июня 2008 года. Половина восьмого утра. Я жду сержанта Перри Гэхаловуда. Это дело началось дней десять назад, но мне кажется, что прошли уже месяцы. По-моему, городок Аврора таит в себе странные вещи, люди на самом деле знают куда больше, чем говорят. Остается выяснить, почему все молчат… Вчера вечером я снова нашел такое же письмо: «Гольдман, возвращайся домой». Кто-то играет на моих нервах.

Интересно, что скажет Гэхаловуд про мое открытие с Элайджей Стерном. Я справился о нем в интернете: последний наследник финансовой империи, успешно ею управляет. Родился в 1933 году в Конкорде, живет там же. Сейчас ему семьдесят пять лет.

Я писал эти строки в Конкорде, поджидая Гэхаловуда за столом в коридоре Главного управления полиции штата. От этого занятия меня внезапно оторвал густой бас сержанта:

— Писатель? Что это вы тут делаете?

— Я обнаружил поразительные вещи, сержант. Мне надо вам о них рассказать.

Он открыл дверь своего кабинета, поставил стакан с кофе на журнальный столик, бросил пиджак на стул и поднял жалюзи. Потом произнес, по-прежнему занимаясь своими делами:

— Знаете что, могли бы и позвонить. Культурные люди сначала звонят. Мы бы договорились о встрече, и вы явились бы тогда, когда удобно нам обоим. Все-таки так полагается.

Я выпалил одним духом:

— У Нолы был любовник, некий Элайджа Стерн. Гарри во времена своей связи с Нолой получал анонимные письма, значит, кто-то был в курсе.

Он в изумлении уставился на меня:

— Вы откуда это выкопали, черт возьми?

— Я же сказал, я веду собственное расследование.

К нему немедленно вернулась вся его сварливость.

— Вы мне осточертели, писатель. Вы мне все следствие засрали.

— Вы не в духе, сержант?

— Да, не в духе. Потому что на дворе семь утра, а вы уже машете руками у меня в кабинете.

Я спросил, нет ли здесь чего-нибудь, на чем писать. Он покорно вздохнул и провел меня в смежную комнату. На стене висел пробковый щит с приколотыми фотографиями Сайд-Крик и Авроры. Он указал мне на белую доску рядом со щитом и дал фломастер:

— Валяйте, я вас слушаю.

Я написал на доске имя Нолы и соединил его стрелками с именами тех, кто был замешан в этом деле. Первым шел Элайджа Стерн, за ним Нэнси Хаттауэй.

— А если Нола Келлерган не была примерной девочкой, какой ее все изображают? — начал я. — Мы знаем, что у нее была связь с Гарри. Теперь я знаю, что в тот же период у нее была еще одна связь, с мужчиной по имени Элайджа Стерн.

— Элайджа Стерн, бизнесмен?

— Он самый.

— Кто вам сказал такую чепуху?

— Тогдашняя лучшая подруга Нолы. Нэнси Хаттауэй.

— Как вы ее нашли?

— Выпускной альбом средней школы Авроры за 1975 год.

— Ладно. И что вы мне хотите сказать, писатель?

— Что Нола была несчастная девочка. В начале лета семьдесят пятого ее отношения с Гарри осложняются: он ее отталкивает, она подавлена. Мать лупит ее почем зря. Сержант, чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что ее исчезновение — результат странных событий, происшедших тем летом, вопреки тому, в чем нас все пытаются убедить.

— Продолжайте.

— Так вот, я убежден, что про Гарри с Нолой было известно другим людям. Может быть, этой Нэнси Хаттауэй, но тут я не уверен: она говорит, что вообще ничего не знала, и, похоже, не лжет. Во всяком случае, кто-то писал Гарри анонимные письма…

— В связи с Нолой?

— Да. Посмотрите, я их нашел у него дома, — сказал я, протянув ему одно из писем, которое захватил с собой.

— У него дома? Мы же там проводили обыск.

— Ну и что? Но это значит, что кто-то с самого начала был в курсе.

Он прочел вслух:

— «Я знаю, что ты сделал с этой девочкой 15 лет. И скоро весь город узнает». Когда Квеберт получил эти письма?

— Сразу после исчезновения Нолы.

— У него нет никаких соображений по поводу того, кто мог их писать?

— К сожалению, никаких.

Я повернулся к пробковому щиту с приколотыми фотографиями и пометками:

— Это ваше расследование, сержант?

— Именно. А теперь давайте-ка начнем сначала. Нола Келлерган исчезает вечером 30 августа 1975 года. В отчете полиции Авроры сказано, что установить, идет ли речь о похищении или неудачном побеге, не представляется возможным: ни следов борьбы, ни свидетелей. Тем не менее сейчас мы всерьез склоняемся к версии похищения. Прежде всего потому, что она не взяла с собой ни вещей, ни денег.

— Думаю, она сбежала, — сказал я.

— Ну хорошо. Будем исходить из этой гипотезы, — согласился Гэхаловуд. — Она вылезает из окна своей комнаты и бежит. Куда?

Пора было выкладывать все, что я знаю:

— Она шла к Гарри.

— Думаете?

— Знаю. Он мне сам сказал. Я вам до сих пор не рассказывал, потому что боялся его скомпрометировать, но, по-моему, пришло время раскрыть карты: в тот вечер, когда Нола пропала, она должна была встретиться с Гарри в мотеле на шоссе 1. Они собирались бежать вместе.

— Бежать? Как? Почему? Куда?

— Этого я не знаю. Но очень рассчитываю выяснить. Во всяком случае, в тот пресловутый вечер Гарри ждал Нолу в номере мотеля. Она оставила ему записку, что придет. Он прождал ее всю ночь, но она так и не пришла.

— Что за мотель? И где записка?

— В мотеле «Морской берег». В нескольких милях к северу от Сайд-Крик. Я туда заезжал, мотель по-прежнему там. А записка… Я ее сжег. Чтобы обезопасить Гарри…

— Сожгли? Вы в своем уме, писатель? Что на вас нашло? Хотите, чтобы вас посадили за уничтожение улик?

— Я зря это сделал. Мне очень жаль, сержант.

Гэхаловуд, все еще чертыхаясь, схватил карту окрестностей Авроры и развернул на столе. Показал мне центр города, отметил шоссе 1, которое шло вдоль берега, Гусиную бухту и лес Сайд-Крик. Потом стал размышлять вслух:

— Если бы я был девочкой и собирался сбежать, чтобы никто не видел, я бы пошел к ближайшему пляжу и двигался вдоль моря, пока не смогу выйти на шоссе 1. То есть либо у Гусиной бухты, либо у…

— Сайд-Крик, — подсказал я. — От моря к мотелю ведет тропинка через лес.

— Ого! — воскликнул Гэхаловуд. — Значит, можно без особых натяжек считать, что девочка сбежала из дома. Террас-авеню тут… а ближайший пляж… Гранд-Бич! Значит, она проходит пляж и идет вдоль океана до леса. Но что могло случиться в этом проклятом лесу?

— Можно предположить, что в лесу она наткнулась на какого-нибудь негодяя. Он пытается ее изнасиловать, потом хватает толстую ветку и убивает ее.

— Можно, писатель, но вы упускаете деталь, вызывающую целую кучу вопросов: рукопись. И эту надпись от руки, «Прощай, милая Нола». Ведь это значит, что тот, кто убил и похоронил Нолу, знал ее и питал к ней нежные чувства. И если предположить, что это не Гарри, то как вы объясните, откуда у нее взялась рукопись?

— Рукопись была у Нолы с собой. Это точно. Хоть она и убегает, но вещи брать с собой не может: это привлекло бы внимание, особенно если в момент ухода ее застигнут родители. А потом, ей ничего и не нужно: она думает, что Гарри богат, что они купят все необходимое для их новой жизни. Так что ей с собой взять? Единственную незаменимую вещь: рукопись книги, которую написал Гарри и которую она унесла почитать, как часто делала. Она знает, что Гарри дорожит этой рукописью. Она кладет ее в сумку и убегает из дому.

С минуту Гэхаловуд обдумывал мою теорию.

— Значит, по-вашему, убийца закопал сумку и рукопись вместе с ней, чтобы избавиться от улик.

— Точно.

— Но это не объясняет, откуда взялись слова любви прямо на тексте.

— Хороший вопрос, — согласился я. — Возможно, это доказывает, что убийца Нолы ее любил. Может, стоит рассмотреть версию убийства на почве страсти, в припадке безумия? А опомнившись, убийца сделал эту надпись, чтобы могила не оставалась безымянной. Может, кто-то любил Нолу и не вынес ее связи с Гарри? Он знал о побеге и, не сумев ее отговорить, предпочел ее убить, лишь бы не потерять. Вполне убедительная гипотеза, разве нет?

— Убедительная, писатель. Но, как вы и сказали, это всего лишь гипотеза, и теперь надо ее проверить. Как и все прочие. Добро пожаловать в тяжкую и кропотливую работу копа.

— Что вы предлагаете, сержант?

— Мы назначили графологическую экспертизу по делу Квеберта, но результаты будут чуть позже, придется подождать. Остается выяснить еще один момент: почему Нолу похоронили в Гусиной бухте? Это же рядом с Сайд-Крик: зачем затевать возню с перевозом тела ради того, чтобы закопать его в паре миль оттуда?

— Нет тела — нет убийства, — предположил я.

— Вот и я так думаю. Возможно, убийца понял, что окружен полицией. И ему пришлось довольствоваться ближайшими окрестностями.

Мы оба перевели взгляд на белую доску с моим списком имен:

— Все эти люди так или иначе связаны с Нолой или с делом, — сказал я. — Можно даже считать, что это список подозреваемых.

— Для начала это список-заморочка, — рассудил Гэхаловуд.

Я пропустил мимо ушей его инсинуации и попытался сократить список:

— Нэнси в семьдесят пятом году было всего пятнадцать, и никаких мотивов. Думаю, ее можно вычеркнуть. Тамара Куинн твердит всем и каждому, что знала про Гарри и Нолу… она могла быть автором анонимных писем Гарри.

— Вот с женщинами я не знаю, — перебил Гэхаловуд. — Чтобы так проломить череп, надо обладать огромной силой. Я все-таки думаю, это скорее мужчина. Тем более что Дебора Купер ясно видела мужчину, который преследовал Нолу.

— А родители, Келлерганы? Мать избивала дочь…

— Избивать свою дочь не похвально, но вряд ли похоже на тот зверский удар, какой получила Нола.

— Я читал в интернете, что при пропаже детей преступник часто оказывался членом семьи или родственником.

Гэхаловуд закатил глаза:

— А я читал в интернете, что вы великий писатель. Как видите, интернет вечно врет.

— Не будем забывать про Элайджу Стерна. По-моему, его надо допросить, и как можно скорее. Нэнси Хаттауэй говорит, что он присылал за Нолой своего шофера, Лютера Калеба, и тот отвозил ее в его особняк в Конкорде.

— Потише, писатель. Элайджа Стерн — влиятельный человек из богатейшей семьи. Он очень силен. Из тех, к кому прокурор без веских улик вязаться не будет. Что у вас против него, кроме вашей свидетельницы, которая в те времена была еще девчонкой? Сегодня ее показания ничего не стоят. Нужны веские факты, доказательства. Я перерыл все отчеты полиции Авроры: там нет ни слова ни о Гарри, ни о Стерне, ни об этом Лютере Калебе.

— Мне Нэнси Хаттауэй показалась человеком, заслуживающим доверия…

— Не спорю, просто я не вполне доверяю воспоминаниям, которые всплывают через тридцать лет, писатель. Я попытаюсь разобраться в этой истории, но чтобы всерьез заняться Стерном, мне нужны доказательства. Я не собираюсь рисковать своей задницей, вызывая на допрос человека, который играет в гольф с губернатором, и не имея при этом что ему предъявить.

— Ко всему прочему, Келлерганы переехали из Алабамы в Аврору по какой-то вполне конкретной причине, но о ней никто ничего не знает. Отец говорит, они искали более здоровое место, но Нэнси Хаттауэй сообщила, что Нола упоминала некое событие, которое случилось, когда она с семьей жила в Джексоне.

— Гм. В общем, надо во всем этом покопаться, писатель.

* * *

Я решил не говорить Гарри про Элайджу Стерна, пока у меня не будет более весомых доказательств. Зато я позвонил с этой новостью Роту: мне казалось, что подобное обстоятельство может сыграть решающую роль в защите Гарри.

— У Нолы Келлерган была связь с Элайджей Стерном? — поперхнулся он.

— Именно так. Сведения из надежного источника.

— Отличная работа, Маркус. Вызовем Стерна в зал суда, предъявим ему обвинение и перевернем ситуацию. Представляете, какие рожи будут у присяжных, когда Стерн, поклявшись на Библии, начнет делиться с ними пикантными подробностями своих утех с малюткой Келлерган?

— Пожалуйста, ничего не говорите Гарри. До тех пор, пока я не разузнаю о Стерне поподробнее.

В тот же день после обеда я отправился в тюрьму; Гарри подтвердил слова Нэнси Хаттауэй.

— Нэнси Хаттауэй говорила про побои, которые терпела Нола.

— Ох, Маркус, эти побои, это ужасная история…

— Еще она сказала, что в начале лета Нола была очень печальная и задумчивая.

Гарри грустно кивнул:

— Когда я попытался оттолкнуть Нолу, я сделал ее очень несчастной, и это привело к страшным бедам. В те выходные после Дня независимости и нашей с Дженни поездки в Конкорд я был совершенно оглушен своим чувством к Ноле. Мне надо было в обязательном порядке отдалиться от нее. Поэтому в субботу, 5 июля, я решил не ходить в «Кларкс».

И пока я записывал рассказ Гарри о катастрофических выходных 5 и 6 июля 1975 года, мне стало ясно, что «Истоки зла» — это подробное описание его романа с Нолой, с отрывками из их подлинной переписки. Значит, Гарри никогда ничего не скрывал: он с самого начала признался всей Америке в их невозможной любви. В конце концов я даже перебил его:

— Гарри, но ведь все это есть в вашей книге!

— Все, Маркус, все. Но никто никогда не пытался понять. Все писали всякие умные анализы текста, говорили про аллегории, символы и фигуры стиля, а я даже смысла их не понимаю. Тогда как все, что я сделал, — это написал книгу о Ноле и о себе.

Суббота, 5 июля 1975 года

Четыре часа утра. На улицах города не было ни души, только его шаги гулко отдавались в тишине. Он думал только о ней. С тех пор как он решил больше с ней не встречаться, у него пропал сон. Он внезапно просыпался до рассвета и больше не мог уснуть. Тогда он натягивал спортивный костюм и отправлялся бегать. Бежал по пляжу, гонялся за чайками, подражал их полету и мчался дальше, к Авроре. Добрых пять миль между нею и Гусиной бухтой он проносился стрелой. Обычно он пересекал город из конца в конец и делал вид, будто убегает в Массачусетс, а потом садился на Гранд-Бич и смотрел на восход солнца. Но в то утро, оказавшись в квартале Террас-авеню, он остановился отдышаться и немного прошелся между рядами домов, обливаясь потом; в висках стучала кровь.

Он миновал дом семейства Куинн. Вчерашний вечер с Дженни точно был самым скучным в его жизни. Дженни — потрясающая девушка, но с ней он не мог ни смеяться, ни мечтать. Мечтать он мог только с Нолой. Он пошел дальше, вниз по улице, и оказался перед запретным домом — домом Келлерганов, там, где накануне высадил плачущую Нолу. Он изо всех сил напускал на себя холодность, чтобы она поняла, но она не поняла ничего. Спросила: «Почему вы так поступаете со мной, Гарри? Почему вы такой злой?» Он думал о ней весь вечер. Во время ужина в Конкорде даже отлучился на минуту, чтобы позвонить из телефонной кабины. Попросил телефонистку соединить его с Келлерганами из Авроры, Нью-Гэмпшир, и, едва услышав звонок, повесил трубку. Когда он вернулся к столу, Дженни спросила, все ли с ним в порядке.

Застыв на тротуаре, он всматривался в окна, пытаясь угадать, в какой комнате она спит. Н-О-Л-А. Милая Нола. Он стоял долго. Вдруг ему послышался какой-то шум; он хотел отойти подальше, но налетел на железные мусорные баки, и они со страшным грохотом опрокинулись. В доме зажегся свет, и Гарри бросился бежать со всех ног; вернувшись в Гусиную бухту, он уселся за письменный стол и попытался писать. Начало июля, а он до сих пор так и не начал свой великий роман. Что с ним будет? Придется вернуться к своей горемычной жизни. Он никогда не станет писателем. Он вообще никем не станет. Первый раз в жизни ему пришла мысль о самоубийстве. Около семи утра он уснул прямо за столом, уткнувшись в свои перечерканные, разорванные черновики.

В половине первого в служебном туалете «Кларкса» Нола плеснула в лицо водой, чтобы не так заметны были ее покрасневшие глаза. Она проплакала все утро. Сегодня суббота, а Гарри нет. Он больше не хочет ее видеть. Субботы в «Кларксе» — это были их свидания; и вот он впервые не пришел. Проснувшись, она была еще полна надежды: он придет, попросит прощения за то, что был такой злой, и она его, конечно, простит. Мысль, что она снова его увидит, привела ее в хорошее настроение; собираясь на работу, она даже чуть-чуть нарумянилась, чтобы ему понравиться. Но за завтраком мать обрушилась на нее с суровыми упреками:

— Нола, я хочу знать, что ты от меня скрываешь.

— Я ничего не скрываю, мама.

— Не лги матери! Думаешь, я ничего не замечаю? Дурочкой меня считаешь?

— О нет, мама! Я ничего такого не думаю!

— Думаешь, я не вижу, что тебя вечно нет дома, что ты вся из себя веселая, что ты красишься?

— Мама, я ничего дурного не делаю. Честное слово.

— Думаешь, я не знаю, что ты ездила в Конкорд с этой маленькой распутницей Нэнси Хаттауэй? Ты гадкая девочка, Нола! Мне за тебя стыдно!

Преподобный Келлерган вышел из кухни, направился в гараж и запер дверь. Как всегда во время ссор: он не желал ничего знать. И включил свой проигрыватель, чтобы не слышать ударов.

— Мама, честное слово, я не делаю ничего дурного, — повторила Нола.

Луиза Келлерган оглядела дочь со смесью брезгливости и презрения. Потом усмехнулась:

— Ничего дурного? Ты знаешь, почему мы уехали из Алабамы… Знаешь почему, да? Или хочешь, чтобы я тебе память освежила? Ну-ка иди сюда!

Она схватила Нолу за руку и потащила в ее комнату. Заставила раздеться и смотрела, как та дрожит от страха в нижнем белье.

— Ты почему носишь лифчик?

— Потому что у меня грудь, мама.

— У тебя не должно быть груди! Ты еще слишком маленькая! Сними лифчик и подойди сюда!

Нола сняла лифчик и, голая, приблизилась к матери. Та взяла с ее парты железную линейку и, оглядев дочь с головы до ног, замахнулась и ударила линейкой по ее соскам. Била с силой, долго, и когда та корчилась от боли, приказывала ей стоять смирно, а то получит еще. Избивая дочь, Луиза повторяла: «Нельзя лгать матери. Нельзя быть гадкой девочкой, понятно? Хватит считать меня дурой!» Из гаража доносился джаз, звучавший на полную мощность.

У Нолы хватило сил пойти в «Кларкс» только потому, что она знала: там будет Гарри. Он единственный давал ей силы жить, и она хотела жить для него. Но он не пришел. В расстройстве и смятении она все утро проплакала, спрятавшись в туалете. Поднимала блузу, смотрела в зеркало на свои истерзанные груди: они были все в синяках. И она говорила себе, что мать права: она гадкая уродина, потому-то Гарри и не хочет больше ее видеть.

Внезапно в дверь постучали. Это была Дженни:

— Нола, ты что там делаешь? В ресторане битком! Иди к клиентам!

Нола в панике открыла дверь: наверно, Дженни вызвали другие официантки и нажаловались, что она просидела все утро в туалете. Но Дженни зашла в «Кларкс» случайно. Вернее, в надежде застать Гарри. А войдя, обнаружила, что обслуживание застопорилось.

— Ты плакала? — спросила Дженни, увидев несчастное лицо Нолы.

— Я… Я плохо себя чувствую.

— Умойся и выходи в зал. Я тебе помогу, пока наплыв. На кухне паника.

После полудня, когда в ресторане вновь воцарился покой, Дженни налила Ноле лимонаду, чтобы ее утешить.

— Выпей, — ласково сказала она, — тебе станет лучше.

— Спасибо. Ты скажешь своей маме, что я сегодня плохо работала?

— Не волнуйся, не скажу. У всех бывают минуты уныния. Что у тебя случилось?

— Несчастная любовь.

Дженни улыбнулась:

— Да ладно, ты еще такая юная! Как-нибудь встретишь хорошего человека.

— Не знаю…

— Ну-ну, перестань. Улыбайся жизни! Вот увидишь, все придет. Представь, совсем недавно я была в таком же положении, как и ты. Чувствовала себя несчастной и одинокой. А потом в город приехал Гарри…

— Гарри? Гарри Квеберт?

— Да! Он такой замечательный! Послушай… Все еще неофициально, я не должна тебе говорить, но мы же все-таки подружки, правда? И я так счастлива, что могу кому-то сказать: Гарри меня любит. Он любит меня! Он пишет про меня тексты о любви. Вчера вечером он возил меня в Конкорд на праздник в честь Дня независимости. Это было так романтично!

— Вчера вечером? Разве он там был не со своим издателем?

— Говорю тебе, он был со мной! Мы смотрели фейерверк над рекой, это было чудесно!

— Значит, Гарри и ты… Вы… Вы вместе?

— Да! О, Нола, ведь ты рада за меня, да? Только никому не говори. Не хочу, чтобы все знали. Ты же знаешь, каковы люди: сразу начинают завидовать.

Нола почувствовала, как у нее сжалось сердце; ей вдруг стало так больно, что захотелось умереть: значит, Гарри любит другую. Любит эту Дженни Куинн. Все кончено, он больше ее не хочет. Он даже нашел, кем ее заменить. Голова у нее шла кругом.

В шесть часов, закончив смену, она ненадолго зашла домой, а потом отправилась в Гусиную бухту. Машины Гарри на месте не было. Куда он мог уехать? С Дженни? От одной этой мысли ей стало еще больнее; она изо всех сил сдерживала слезы. Поднялась на несколько ступенек, ведущих под маркизу, вынула из кармана конверт и засунула в дверной проем. В конверте лежали две фотографии, сделанные в Рокленде: на одной — стая чаек на берегу моря, на другой — они вдвоем во время их пикника. И еще там было короткое письмо, несколько строк, написанных на ее любимой бумаге:

Милый Гарри!

Я знаю, что Вы меня не любите. Но я Вас буду любить всегда. Посылаю Вам фото птиц, которых Вы так хорошо рисуете, и наше фото, чтобы Вы никогда меня не забывали.

Я знаю, что Вы не хотите меня видеть. Но хотя бы напишите. Просто один раз. Просто несколько слов, чтобы у меня осталась память о Вас.

Я Вас никогда не забуду. Вы самый необыкновенный человек, какого я встречала в жизни.

Я люблю Вас навеки.

Она со всех ног бросилась прочь. Спустилась на пляж, сняла сандалии и побежала по воде, как бежала в тот день, когда встретила его.

Из романа Гарри Л. Квеберта «Истоки зла»

Письма начались после того, как она оставила ему записку на дверях дома. Любовное письмо, чтобы сказать все, что чувствует к нему.

Мой милый!

Я знаю, что Вы меня не любите. Но я Вас буду любить всегда.

Посылаю Вам фото птиц, которых Вы так хорошо рисуете, и наше фото, чтобы Вы никогда меня не забывали.

Я Вас никогда не забуду. Вы самый необыкновенный человек, какого я встречала в жизни.

Я люблю Вас навеки.

Он ответил несколько дней спустя, когда набрался смелости ей написать. Писать — это был пустяк. Писать ей — целая эпопея.

Моя милая!

Как Вы можете говорить, что я не люблю Вас? Вот Вам слова любви, вечные слова, они идут из самых глубин моего сердца. Слова, чтобы сказать, что я думаю о Вас каждое утро, когда просыпаюсь, и каждый вечер, когда ложусь спать. Ваше лицо запечатлелось во мне, когда я закрываю глаза, то вижу Вас перед собой.

Еще сегодня я стоял на заре перед Вашим домом. Должен признаться: я делаю это часто. Я искал Ваше окно, света нигде не было. Я представлял себе Вас, спящую как ангел. Потом я видел Вас и любовался Вами, Вашим красивым платьем с цветами, оно Вам так идет. Вы казались немного грустной. Зачем Вы грустите? Скажите мне, и я стану грустить вместе с Вами.

P. S. Пишите мне по почте, так надежнее.

Я так Вас люблю. Каждый день, каждую ночь.

Мой милый!

Пишу сразу, как прочла Ваше письмо. На самом деле я прочла его десять раз, а может быть, сто! Вы так прекрасно пишете. Каждое Ваше слово — чудо. Вы такой талантливый. Почему Вы не хотите прийти ко мне? Зачем Вы скрываетесь? Почему не хотите говорить со мной? Зачем приходите ко мне под окно, но не ко мне?

Покажитесь, умоляю Вас. Я грущу с тех пор, как Вы больше не говорите со мной.

Напишите скорее. Жду Ваших писем с нетерпением.

Они знали, что отныне писать — значит любить, потому что им не дано быть вместе. Они станут целовать бумагу, как жаждали целовать друг друга, они станут ждать почты, как ждали бы друг друга на перроне вокзала.

Иногда он прятался на углу ее улицы, так, чтобы никто не видел, и ждал, когда пройдет почтальон. Он смотрел, как она выбегает из дома и бросается к почтовому ящику, забрать драгоценное письмо. Она жила только ради этих слов любви. Чудесная и трагичная сцена: любовь была их величайшим и недосягаемым богатством.

Моя милая, моя ненаглядная!

Я не могу показаться Вам: это принесет нам слишком много зла. Мы из разных миров, люди не поймут.

Как я страдаю из-за своего происхождения! Почему нужно жить по чужим обычаям? Почему мы не можем просто любить, невзирая на все различия? Таков современный мир: мир, где двое любят друг друга и не могут держаться за руки. Таков современный мир: он полон законов, полон правил, но это черные правила, они замыкают и грязнят сердца людей.

А наши сердца чисты, их нельзя замкнуть.

Я люблю Вас бесконечной, вечной любовью. С самого первого дня.

Любовь моя!

Спасибо за последнее письмо. Пишите, не переставайте, это так прекрасно.

Моя мать спрашивает, кто мне столько пишет. Хочет знать, почему я все время сую нос в почтовый ящик. Чтобы ее успокоить, я говорю, что это подруга, которую я встретила в лагере прошлым летом. Я не люблю лгать, но так проще. Я знаю, Вы правы, мы не можем ничего сказать: люди причинят Вам зло. Пусть даже мне так больно слать Вам письма по почте, когда мы совсем рядом.

21. О том, как трудно любить

— Знаете, Маркус, каков единственный способ понять, насколько вы любите человека?

— Нет.

— Потерять его.

По дороге в Монберри есть небольшое озерцо, известное во всей округе; в жаркие дни его осаждают семьи и дети из летних лагерей. Люди стекаются с самого утра: берега покрываются пляжными подстилками и зонтиками, под которыми млеют родители, покуда их дети шумно плещутся в зеленой тепловатой воде с пятнами пены там, куда течение сносит мусор от пикников. С тех пор как какой-то ребенок напоролся на использованный шприц, брошенный на берегу, — это было два года назад, — городские власти Монберри постарались благоустроить территорию вокруг озера. Появились столы для пикников и барбекю, чтобы больше никто не жег костры, превращавшие газон в лунный пейзаж, значительно увеличилось количество урн, были установлены сборные туалеты, расширена и забетонирована парковка рядом с берегом, а с июня по август бригада уборщиков ежедневно чистила пляж от мусора, презервативов и собачьих какашек.

В тот день, когда я, собирая материал для книги, приехал на озеро, дети поймали лягушку — наверно, последнего обитателя этого водоема — и тянули ее за задние ноги, пытаясь их оторвать.

Эрни Пинкас сказал, что это озеро — отличная иллюстрация человеческого упадка, поразившего Америку и весь остальной мир. Тридцать три года назад туда мало кто ходил. Добраться до него было трудно: надо было, оставив машину на обочине шоссе, пересечь лесок, а потом еще добрых полмили пробираться среди высокой травы и кустов шиповника. Но результат стоил затраченных усилий — взгляду открывалось великолепное озеро, сплошь покрытое розовыми кувшинками, в обрамлении огромных плакучих ив. В прозрачной воде мелькали стайки золотистых окуньков; их подстерегали серебристые цапли, неподвижно застывшие в тростнике. Был даже кусочек пляжа с серым песком.

На это озеро и приехал Гарри, скрываясь от Нолы. Именно здесь он находился в субботу, 5 июля, когда она оставила первое свое письмо в дверях его дома.

Суббота, 5 июля 1975 года

Он подъехал к озеру около полудня. Эрни Пинкас уже поджидал его, растянувшись на берегу.

— Приехали все-таки? — усмехнулся Пинкас. — Прямо удивительно видеть вас не в «Кларксе».

Гарри улыбнулся:

— Вы мне столько рассказывали про это озеро, что я не мог не приехать.

— Красиво, а?

— Потрясающе.

— Вот она, Новая Англия, Гарри. Заповедный рай, и как раз это мне и нравится. В остальных местах они вечно что-то строят и бетонируют. А здесь другое дело: могу поспорить, что через тридцать лет этот уголок останется таким же, каким и был.

Искупавшись, они уселись обсыхать на солнце и заговорили о литературе.

— Кстати о книжках, как подвигается ваш роман? — спросил Пинкас.

— Пфф, — только и ответил Гарри.

— Не стройте такую мину, я уверен, что это очень здорово.

— Нет, по-моему, все очень плохо.

— Дайте почитать, я вам скажу объективное мнение, обещаю. Что вам не нравится?

— Все. У меня нет вдохновения. Не знаю, как начать. По-моему, я сам не знаю, о чем пишу.

— А сюжет какой?

— История любви.

— А, про любовь… — вздохнул Пинкас. — Вы влюблены?

— Да.

— Хорошее начало. Скажите, Гарри, вы не слишком скучаете по жизни в большом городе?

— Нет. Мне здесь хорошо. Мне нужен был покой.

— А чем вы, собственно, занимаетесь в Нью-Йорке?

— Я… Я писатель.

— Гарри… — Пинкас на миг запнулся. — Не обижайтесь, но я говорил с одним своим другом, он живет в Нью-Йорке…

— И что?

— Он сказал, что первый раз о вас слышит.

— Не все же меня знают… Знаете, сколько народу живет в Нью-Йорке?

Пинкас улыбнулся, показывая, что говорит без задней мысли:

— По-моему, вас никто не знает, Гарри. Я связался с издательством, выпустившим вашу книгу… Хотел заказать еще экземпляры… Я не знал, что это за издатель, думал, это я невежда… Пока не обнаружил, что это типография в Бруклине… Я им звонил, Гарри… Вы напечатали книгу за свой счет…

Гарри, покраснев, опустил голову.

— Значит, вы все знаете, — прошептал он.

— Что я такого знаю?

— Что я самозванец.

Пинкас дружески положил руку ему на плечо.

— Самозванец? Еще чего! Не говорите глупости! Я читал вашу книжку, мне очень понравилось! Потому и хотел заказать еще. Великолепная книга, Гарри! Разве обязательно быть знаменитым, чтобы быть хорошим писателем? У вас огромный талант, я уверен, что скоро вы будете известны всем. Кто знает, может, та книга, которую вы пишете, будет шедевром.

— А если не получится?

— У вас получится. Я знаю.

— Спасибо, Эрни.

— Не благодарите, это чистая правда. И не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Это останется между нами.

Воскресенье, 6 июля 1975 года

Ровно в три часа дня Тамара Куинн водворила мужа на крыльцо — в костюме, с бокалом шампанского в руке и с сигарой во рту.

— Только не двигайся! — строго приказала она.

— Но у меня рубашка колется, Котеночек.

— Замолчи, Боббо! Это очень дорогие рубашки, а дорогие вещи не колются.

Котеночек купила новые рубашки в одном из центральных магазинов Конкорда.

— Почему мне больше нельзя надевать мои другие рубашки?

— Я же тебе сказала: я не хочу, чтобы ты надевал свое старое мерзкое тряпье, когда к нам придет великий писатель!

— И мне не нравится вкус сигары…

— Другой стороной, бестолочь! Ты ее не тем концом в рот сунул. Не видишь, что ли, у головки кольцо?

— Я думал, это колпачок.

— Ты совсем ничего не смыслишь в шикоте?

— В шикоте?

— Это все то, что высший шик.

— Не знал, что так говорят, — шикота.

— Да потому что ты ничего не знаешь, бедный мой Боббо. Гарри должен появиться через пятнадцать минут, постарайся быть на высоте. И произвести на него впечатление.

— И что мне делать?

— Кури сигару с задумчивым видом. Как крупный делец. А когда он заговорит с тобой, отвечай с видом превосходства.

— А это как — с видом превосходства?

— Отличный вопрос. Раз уж ты глуп и вообще ничего не знаешь, надо вести себя уклончиво и отвечать вопросом на вопрос. Если он тебя спросит: «Вы были за или против войны во Вьетнаме?» — отвечай: «Раз вы задаете такой вопрос, значит, у вас есть на этот счет четкое мнение?» И тут — оп! — наливаешь ему шампанского. Это называется «отвлечь внимание».

— Хорошо, Котеночек.

— Не подведи меня.

— Хорошо, Котеночек.

Тамара пошла обратно в дом, и раздосадованный Роберт уселся в плетеное кресло. Ему был противен этот Гарри Квеберт, этот якобы несравненный писатель, который, по всему судя, был прежде всего несравненным кривлякой. И ему противно было смотреть на жену, устраивающую вокруг него брачные танцы. Он слушался только потому, что она обещала: сегодня вечером он сможет быть ее Робертом-Поросеночком и даже спать в ее комнате — у супругов Куинн были разные спальни. Обычно она раз в три-четыре месяца соглашалась на половой акт, чаще всего после долгих слезных уговоров, но права спать с ней он был лишен уже давно.

В доме, на втором этаже, Дженни кончила наряжаться: на ней было длинное, широкое вечернее платье с пышными плечиками и фальшивое ожерелье; на пальцах несколько лишних колец, на губах слишком много помады. Тамара поправила дочери платье и улыбнулась:

— Ты великолепна, дорогая. У этого Квеберта просто крыша слетит, когда он тебя увидит!

— Спасибо, мама. А не чересчур?

— Чересчур? Нет, в самый раз.

— Но мы всего лишь идем в кино!

— А потом? А если потом будет шикарный ужин? Об этом ты подумала?

— В Авроре нет шикарных ресторанов.

— А вдруг Гарри заказал для своей невесты столик в роскошном ресторане в Конкорде?

— Мама, мы еще не помолвлены.

— О, дорогая, это дело ближайшего времени, я уверена. Вы уже целовались?

— Нет еще.

— Во всяком случае, если он захочет тебя потискать, ради бога, не упрямься!

— Хорошо, мама.

— И какая чудная мысль ему пришла — пригласить тебя в кино!

— На самом деле это я его пригласила. Набралась духу, позвонила ему и сказала: «Милый Гарри, вы слишком много работаете! Давайте сегодня вечером сходим в кино».

— И он согласился…

— Сразу! Без всяких колебаний!

— Вот видишь, как будто он сам это придумал.

— Мне всегда так неловко его беспокоить, когда он пишет… Потому что он пишет обо мне. Я знаю, я видела кусочек. Он там говорит, что ходит в «Кларкс», только чтобы видеть меня.

— О, милая! Это так волнительно.

Тамара схватила коробочку румян и размалевала дочери лицо, погрузившись в мечты. Он пишет книгу о ней: значит, скоро в Нью-Йорке все узнают про «Кларкс» и про Дженни. Наверно, и фильм будет. Какая чудесная перспектива! Этого Квеберта сам Бог послал: были они хорошими, добрыми христианами, вот и награда. Она быстро раскинула мозгами: в ближайшее воскресенье непременно нужно закатить обед под открытым небом, чтобы все стало официально. Времени мало, но ничего не поделаешь, еще через неделю, в субботу, будет уже летний бал, и весь потрясенный город станет завистливо взирать на Дженни под ручку с великим писателем. Значит, ее, Тамары, подруги должны увидеть дочь и Гарри вместе до бала, чтобы слух успел облететь всю Аврору, тогда на балу они будут гвоздем вечера. Ах, какое счастье! Она так волновалась за дочь: ведь та в итоге могла выскочить за какого-нибудь проезжего дальнобойщика. Или хуже — за социалиста. Или еще хуже — за негра. От этой мысли ее бросило в дрожь — ее Дженни и ужасный негр! Вдруг она встревожилась: многие великие писатели были евреи. А вдруг Квеберт — еврей? Какой кошмар! Может, даже еврей-социалист! Как жалко, что у евреев белая кожа, их так просто не опознаешь. Негры, по крайней мере, честны, они черные, чтобы всем было ясно видно. А евреи — притворщики. Она почувствовала боль в животе, у нее свело желудок. После дела Розенбергов она ужасно боялась евреев. Они же передали Советам атомную бомбу! Как узнать, не еврей ли Квеберт? Внезапно ее осенило. Она взглянула на часы: как раз успеет до его прихода. И бросилась в магазин.

В двадцать минут четвертого перед домом Куиннов остановился черный «шевроле-монте-карло», и Роберт Куинн с удивлением увидел, как из него выходит Гарри Квеберт: ему самому особенно нравилась эта модель. Еще он отметил, что великий писатель был совсем не при параде. Тем не менее он обратился к нему с напыщенным приветствием и немедленно предложил выпить истинной шикоты, как и учила жена:

— Шампанского? — проревел он.

— Э-э, честно говоря, я не большой любитель шампанского, — отозвался Гарри. — Может, просто пива, если у вас есть…

— Ну конечно! — вдруг совершенно по-свойски возликовал Роберт.

Вот в пиве он знал толк. У него даже была книга обо всех сортах пива, какие варят в Америке. Он поспешил к холодильнику взять две холодные бутылки, а по пути объявил дамам на втором этаже, что не-такой-уж-великий Гарри Квеберт прибыл. Мужчины уселись под маркизой, закатав рукава рубашек, чокнулись бутылками и заговорили о машинах.

— Почему у вас «монте-карло»? — спросил Роберт. — То есть я хочу сказать, при вашем-то положении вы могли выбрать какую угодно модель, а взяли «монте-карло»…

— Она спортивная и в то же время практичная. И потом, мне нравится ее дизайн.

— Мне тоже! В прошлом году я чуть не сломался и не купил!

— Почему же не купили?

— Жена не захотела.

— Надо было сперва купить, а потом уже спрашивать ее мнение.

Роберт расхохотался; этот Квеберт, оказывается, совсем простой, приветливый, а главное, очень симпатичный. В эту минуту на крыльцо выкатилась Тамара, неся в руках то, за чем она бегала в супермаркет: блюдо с нарезанным салом и колбасами. «Добрый день, мистер Квеберт! — заголосила она. — Добро пожаловать! Хотите свининки?» Гарри поздоровался и взял ветчины. При виде гостя, жующего ветчину, ее охватило сладостное чувство облегчения. Идеальный мужчина — и не негр, и не еврей.

Придя в себя, она обнаружила, что Роберт снял галстук и что мужчины пьют пиво прямо из бутылки.

— Чем это вы занимаетесь? Вы не пьете шампанское? А ты, Роберт, почему такой расхристанный?

— Мне жарко! — жалобно отозвался Боббо.

— А я больше люблю пиво, — объяснил Гарри.

И тут вышла Дженни в своем вечернем платье — чересчур нарядная, но обворожительная.

В это самое время в доме на Террас-авеню, 245, преподобный Келлерган, войдя в комнату дочери, застал ее в слезах.

— Что случилось, моя милая?

— О, папа, мне так грустно…

— Почему?

— Из-за мамы…

— Не говори так…

Нола сидела на полу с заплаканными глазами. Преподобному стало ее очень жаль.

— А давай пойдем в кино? — предложил он, чтобы ее утешить. — Ты, я и огромный пакет попкорна! Сеанс в четыре, мы еще успеем.

— Моя Дженни — особенная девочка, — говорила Тамара, пока Роберт, пользуясь тем, что жена отвернулась, напихивался колбасой. — Представляете, она уже в десять лет побеждала на всех местных конкурсах красоты. Дженни, милая, ты помнишь?

— Да, мама, — вздохнула Дженни. Ей было очень неловко.

— А давайте посмотрим старые альбомы с фотографиями? — предложил Роберт с набитым ртом, вспомнив пьесу, которую его когда-то заставила выучить жена.

— О да! Альбомы! — воодушевилась Тамара.

Она немедленно притащила целую кучу альбомов, отражающих первые двадцать четыре года существования Дженни на свете. И, переворачивая страницы, все время восклицала: «А кто эта чудесная девушка?» — «Это Дженни!» — отвечали они с Робертом хором.

Когда с фотографиями было покончено, Тамара приказала мужу наполнить бокалы шампанским и решилась наконец заговорить о приеме, который рассчитывала устроить в ближайшее воскресенье.

— Если вы не заняты, мистер Квеберт, приходите к нам на обед в будущее воскресенье.

— С удовольствием.

— Не волнуйтесь, ничего особо мудреного не будет. То есть, в смысле, я знаю, что вы приехали сюда отдохнуть от нью-йоркской светской суеты. Будет просто деревенский обед с приличными людьми.

Без десяти четыре, когда Нола с отцом входили в кино, перед входом остановился черный «шевроле-монте-карло».

— Иди займи места, а я займусь попкорном, — предложил дочери Дэвид Келлерган.

Нола вошла в зал в ту самую минуту, когда Гарри и Дженни оказались в вестибюле кинотеатра.

— Иди займи места, а я на минутку забегу в туалет, — предложила Дженни.

Гарри вошел в зал и, пробираясь сквозь толпу зрителей, нос к носу столкнулся с Нолой.

Увидев ее, он почувствовал, что сердце выпрыгивает из груди. Ему так ее не хватало.

Увидев его, она почувствовала, что сердце выпрыгивает из груди. Ей надо было с ним поговорить: если он с этой Дженни, пусть скажет. Она хотела услышать это от него.

— Гарри, я…

— Нола…

В этот момент из толпы вынырнула Дженни, и Нола, поняв, что она пришла с Гарри, метнулась прочь из зала.

— С тобой все в порядке, Гарри? — спросила Дженни. Она не успела заметить Нолу. — Ты какой-то странный.

— Да… Я… я сейчас приду. Займи нам места, я куплю попкорна.

— Да! Попкорна! Попроси, чтобы положили побольше масла.

Гарри толкнул двери зала и увидел, как Нола, пробежав через вестибюль, поднимается на галерею второго этажа, закрытую для публики. Он кинулся за ней, перескакивая через две ступеньки.

На втором этаже было безлюдно; он нагнал ее, схватил за руку и прижал к стене.

— Пустите меня, — сказала она, — пустите, или я закричу!

— Нола! Нола, не сердись на меня.

— Почему вы меня избегаете? Почему больше не приходите в «Кларкс»?

— Прости…

— Я для вас не красивая, поэтому, да? Почему вы мне не сказали, что помолвлены с Дженни Куинн?

— Что? Ни с кем я не помолвлен. Кто тебе такое сказал?

Она широко, с огромным облегчением улыбнулась:

— То есть вы с Дженни не вместе.

— Нет! Говорю тебе — нет.

— Значит, вы не считаете меня уродиной?

— Уродиной? Что ты, Нола, ты такая красивая.

— Правда? Мне было так грустно… Я думала, я вам не нравлюсь. Мне даже хотелось выброситься в окно.

— Не надо говорить такие вещи.

— Тогда скажите еще раз, что я красивая…

— По-моему, ты очень красивая. Прости, что огорчил тебя.

Она опять улыбнулась. Вся эта история — просто недоразумение! Он любит ее. Они любят друг друга! Она прошептала:

— Забудем об этом. Обнимите меня покрепче… Вы такой замечательный, такой красивый, такой изящный.

— Не могу, Нола.

— Почему? Если бы вы на самом деле считали меня красивой, вы бы меня не отталкивали!

— Я считаю тебя очень красивой. Но ты еще девочка.

— Я не девочка!

— Нола… Нам с тобой нельзя быть вместе.

— Почему вы так жестоки со мной? Не хочу с вами больше разговаривать, никогда!

— Нола, я…

— Уходите сейчас же! Уходите, не говорите со мной. Не говорите больше со мной, а то я всем скажу, что вы извращенец. Идите к своей миленькой! Это она мне сказала, что вы вместе. Я все знаю! Я все знаю, Гарри, и я вас ненавижу! Уйдите! Уйдите!

Она оттолкнула его, скатилась по ступенькам и выбежала из кинотеатра. Гарри понуро поплелся в зал. В дверях он столкнулся с отцом Келлерганом.

— Добрый день, Гарри.

— Преподобный отец!

— Я ищу свою дочь, вы ее не видели? Я ей поручил занять нам места, а она как в воду канула.

— Я… По-моему, она только что ушла.

— Ушла? То есть как? Ведь фильм сейчас начнется.

После кино они съездили в Монберри, поесть пиццы. На обратном пути в Аврору Дженни сияла: какой чудесный вечер! Ей хотелось проводить с этим человеком каждый вечер, всю жизнь.

— Гарри, не отвози меня сразу домой, — попросила она. — Все было так прекрасно… Мне не хочется, чтобы этот вечер кончался. Мы можем пойти на пляж.

— На пляж? Почему на пляж?

— Потому что это так романтично! Остановись у Гранд-Бич, там никогда никого не бывает. Мы сможем флиртовать, как студенты, лежа на капоте. Смотреть на звезды и наслаждаться темнотой. Пожалуйста…

Он хотел отказаться, но она настаивала. Тогда он предложил не пляж, а лес: пляж был местом Нолы. Он остановился у Сайд-Крик-лейн и едва успел выключить мотор, как Дженни набросилась на него и, не спрашивая позволения, изо всех сил поцеловала в губы. Она держала его голову и душила своим языком. Ее руки шарили по его телу, она отвратительно постанывала. В салоне машины было тесно; она залезла на него верхом, и он чувствовал, как ее твердые соски упираются ему в грудь. Она была восхитительная женщина, из нее вышла бы идеальная жена, она только этого и хотела. Он без колебаний женился бы на ней хоть завтра: такая женщина, как Дженни, — мечта многих мужчин. Но в его сердце не оставалось места, его целиком занимали четыре буквы: Н-О-Л-А.

— Гарри, — сказала Дженни, — ты тот мужчина, какого я ждала всю жизнь.

— Спасибо.

— Тебе хорошо со мной?

Он не ответил, только ласково отстранил ее:

— Нам пора возвращаться, Дженни. Я и не видел, что уже так поздно.

Машина тронулась с места и покатила к Авроре.

Он высадил ее у дома, не заметив, что она плачет. Почему он не ответил? Он ее не любит? Почему ей так одиноко? Ведь ей так немного нужно: все, о чем она мечтает, — это чтобы нашелся славный мужчина, который бы любил ее и защищал, дарил время от времени цветы и водил ужинать. Пусть даже хот-догами, если он небогат. Просто ради удовольствия сходить куда-нибудь вместе. В сущности, какое ей дело до Голливуда, если найдется человек, которого она любит и который любит ее. Стоя под маркизой, она смотрела вслед черному «шевроле», пока он не скрылся в темноте, а потом разрыдалась, закрыв лицо руками, чтобы не услышали родители. Особенно мать, ей не хотелось перед ней отчитываться. Она не пойдет домой, пока на втором этаже не погаснет свет. Вдруг до ее слуха донесся рокот мотора; она подняла голову в надежде, что это вернулся Гарри, что сейчас он обнимет ее и утешит. Но нет: перед домом остановилась полицейская машина. Она узнала Тревиса Доуна — он патрулировал улицы и случайно оказался у дома Куиннов.

— Дженни? Все в порядке? — спросил он из открытого окна машины.

Она пожала плечами. Он заглушил мотор и открыл дверцу, но перед тем, как выйти из автомобиля, развернул клочок бумаги, который бережно хранил в кармане, и быстро перечитал то, что было на нем написано:

Я: Привет, Дженни, как дела?

Она: Привет, Тревис! Что новенького?

Я: Я тут случайно мимо проходил.Ты великолепна. Ты все хорошеешь.Ты хорошо выглядишь. Я тут подумал: у тебя есть кавалер для летнего бала? А то мы могли бы пойти вместе.

— ИМПРОВИЗИРОВАТЬ —

предложить ей прогуляться и/или молочный коктейль.

Он поднялся к ней на крыльцо и сел рядом.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Ничего, — отозвалась Дженни, вытирая глаза.

— Нет, не ничего. Ты же плачешь, я вижу.

— Меня обидел один человек.

— Что? Кто? Скажи мне кто! Мне ты все можешь сказать… Я с ним разделаюсь, вот увидишь!

Она грустно улыбнулась и положила голову ему на плечо:

— Это не важно. Но спасибо, Тревис, ты классный парень. Хорошо, что ты здесь.

Он набрался смелости и ободряюще обнял ее за плечи.

— Знаешь, — продолжала Дженни, — я получила письмо от Эмили Каннингем, той, что училась с нами в школе. Она теперь живет в Нью-Йорке. Нашла хорошую работу, беременна первым ребенком. Иногда я вдруг понимаю, что все отсюда уехали. Все, кроме меня. И тебя. А собственно, почему мы остались в Авроре, Тревис?

— Не знаю. Это смотря кто…

— Ну а ты, например, ты почему остался?

— Я хотел остаться рядом с человеком, которого очень люблю.

— А с кем? Я ее знаю?

— Ну да, конечно. Знаешь, Дженни, я хотел… Я хотел тебя спросить… В общем, если ты… По поводу…

Он сжал в кармане листок и попытался успокоиться: надо предложить ей быть его партнершей на балу. Дело нехитрое. Но в этот миг входная дверь с грохотом отворилась. На пороге стояла Тамара в халате и в бигуди.

— Дженни, дорогая? Что это ты сидишь под дверью? Мне показалось, я слышала голоса… А, это наш славный Тревис. Как дела, мой мальчик?

— Добрый вечер, миссис Куинн.

— Дженни, ты как раз вовремя. Пойдем, помоги мне, ладно? Мне надо снять эти штуки с головы, а твой отец совершенно беспомощен. Можно подумать, у него руки из задницы растут.

Дженни встала и помахала Тревису рукой на прощание. Дверь за ней закрылась, а он еще долго сидел один на крыльце.

Той же ночью Нола вылезла в окно своей комнаты и побежала к Гарри. Ей надо было его видеть, надо было выяснить, почему он больше не хочет ее знать. Почему даже не ответил на ее письмо? Ей потребовалось добрых полчаса, чтобы дойти до Гусиной бухты. На террасе горел свет: Гарри, сидя за большим деревянным столом, смотрел на океан. Она окликнула его, и он подскочил от неожиданности.

— Нола, черт возьми! Как ты меня напугала!

— Значит, вот что я вам внушаю? Страх?

— Ты прекрасно знаешь, что это неправда… Что ты здесь делаешь?

Она расплакалась:

— Понятия не имею… Я вас так люблю. Я никогда ничего такого не чувствовала…

— Ты убежала из дому?

— Да. Я люблю вас, Гарри. Слышите? Я вас люблю, как никогда никого не любила и никогда больше не буду любить.

— Не говори так, Нола…

— Почему?

У него сводило живот. Листок, который лежал перед ним и который он прятал, был первой главой его романа. У него наконец получилось начать. Это была книга о ней. Он писал ей книгу. Он любил ее так, что писал ей книгу. Но не осмелился ей сказать. Он слишком боялся того, что могло случиться, если он будет ее любить.

— Я не могу любить тебя, — сказал он с напускным безразличием.

Слезы полились у нее из глаз.

— Вы лжете! Вы негодяй, и вы лжете! Зачем тогда Рокленд? Зачем тогда все?

Он заставил себя быть злым.

— Это была ошибка.

— Нет! Нет! Я думала, что вы и я — это что-то особенное! Это из-за Дженни? Вы ее любите, да? Что такое в ней есть, чего нет у меня, а?

Гарри, не в силах вымолвить ни слова, смотрел, как Нола, вся в слезах, стремглав убегает в ночь.

* * *

— Это была ужасная ночь, — рассказывал мне Гарри в зале для свиданий тюрьмы штата. — Мы с Нолой — это было что-то очень сильное. Невероятно сильное, понимаете? Полнейшее безумие! Любовь, какая бывает раз в жизни! Я до сих пор вижу, как она убегала в ту ночь по пляжу. И себя, не знающего, что делать: бежать за ней? Оставаться дома, но уйти в подполье? Или набраться мужества и уехать из города? Все следующие дни я проводил на озере в Монберри, просто чтобы не оставаться в Гусиной бухте, чтобы она не могла ко мне прийти. А моя книга, та самая, ради которой я приехал в Аврору, ради которой пожертвовал всеми своими сбережениями, — она не двигалась. Или дальше не двигалась. Я написал первые страницы, но теперь меня снова заклинило. Это была книга о Ноле, но как ее писать без Нолы? Как писать историю любви, обреченной заранее? Я часами просиживал перед своими листками, часами, и писал несколько слов, пару строчек. Плохих строчек, пошлых и банальных. Плачевное состояние, когда начинаешь ненавидеть любые печатные тексты, потому что все они в тысячу раз лучше, чем можешь написать ты сам, и даже меню в ресторане кажется гениальным: «Бифштекс на косточке: 8 долларов» — только подумать, какое мастерство! Это был совершеннейший ужас, Маркус; я был несчастен, и Нола тоже была несчастна, из-за меня. Почти всю неделю я, как мог, избегал ее. И все же она несколько раз приходила в Гусиную бухту, по вечерам. Приносила полевые цветы, собирала их для меня. Стучалась в дверь, умоляла: «Гарри, милый Гарри, я не могу без вас. Впустите меня, пожалуйста. Дайте мне хотя бы поговорить с вами». А я таился, не подавал признаков жизни. Слышал, как она бьется о дверь, и снова стучит, и плачет. И сидел по другую сторону, не шевелясь. Ждал. Иногда она оставалась у входа больше часа. Потом я слышал, как она кладет цветы у двери и уходит. Я бросался к окну кухни и смотрел, как она удаляется по гравийной дорожке. Мне хотелось вырвать у себя сердце, так я ее любил. Но ей было пятнадцать. Той, кого я любил до безумия, было пятнадцать лет! Тогда я выходил, подбирал цветы и ставил в вазу в гостиной. Все букеты, что она приносила. И часами смотрел на эти цветы. Мне было так одиноко и так грустно. А потом, в следующее воскресенье, 13 июля 1975 года, случилось нечто ужасное.

Воскресенье, 13 июля 1975 года

Перед домом номер 245 по Террас-авеню собралась плотная толпа. Новость уже облетела весь город. Исходила она от шефа Пратта, вернее, от его жены Эми: мужа срочно вызвали к Келлерганам. Эми Пратт тут же сообщила об этом соседке, та позвонила своей подруге, а та предупредила сестру, дети которой, оседлав велосипеды, помчались звонить в двери своим приятелям: случилось что-то серьезное. У дома Келлерганов стояли две полицейские машины и скорая помощь; Тревис Доун удерживал любопытных на тротуаре. Из гаража неслась оглушительная музыка.

Гарри узнал обо всем от Эрни Пинкаса, ровно в десять утра. Тот долго барабанил в дверь и, увидев Гарри в халате, с всклокоченными волосами, понял, что разбудил его.

— Я подумал, что вам точно никто не скажет, вот и пришел, — сказал он.

— О чем не скажет?

— Это Нола.

— Что — Нола?

— Она пыталась наложить на себя руки. Пыталась покончить с собой.

20. Обед в саду у Куиннов

— Гарри, в том, что вы мне рассказываете, есть какой-нибудь порядок?

— Ну конечно.

— А какой?

— Ну вот вы меня сейчас спросили… На самом деле, может, и никакого.

— Гарри! Это важно! Если вы мне не поможете, у меня ничего не получится!

— Ну какая разница, какой у меня порядок. В конечном итоге важно, какой порядок у вас. Так на каком мы остановились? На девятнадцатом?

— На двадцатом.

— Тогда номер двадцать: победа в вас самом, Маркус.

Вам остается только ее выпустить.

Рой Барнаски позвонил мне с утра в субботу, 28 июня.

— Дорогой Гольдман, известно ли вам, какое число у нас в понедельник?

— Тридцатое июня.

— Тридцатое июня. Неужели? С ума сойти, как быстро летит время. Il tempo è passato, Гольдман. И что у нас будет в понедельник тридцатого июня?

— Национальный день крем-соды, — ответил я. — Только что читал про это статью.

— Тридцатого июня истекает ваш срок, Гольдман! Вот что будет в понедельник. Я только что говорил с вашим агентом Дугласом Клареном. Он вне себя. Говорит, что перестал вам звонить, потому что вы неуправляемы. «Гольдман — это бешеная лошадь» — вот что он мне сказал. Вам пытаются протянуть руку помощи, найти какой-то выход, а вы, вы предпочитаете мчаться куда глаза глядят и врезаться в стену.

— Руку помощи? Вам надо, чтобы я придумал какую-то порнографию про Нолу Келлерган.

— Не надо красивых слов, Маркус. Я хочу развлекать публику. Чтобы ей захотелось покупать книги. Люди все меньше покупают книги — разве что всякие жуткие истории, в которых находят свои собственные низменные позывы.

— Я не собираюсь писать макулатуру, только чтобы спасти свою карьеру.

— Ну как хотите. Значит, вот что будет тридцатого июня: Мариза, моя секретарша, вы ее прекрасно знаете, в десять тридцать придет ко мне в кабинет на совещание. В десять тридцать по понедельникам мы обсуждаем выполнение основных договоров, истекших за неделю. Она скажет: «Маркус Гольдман должен был до сегодняшнего дня представить рукопись. Мы ничего не получили». Я с важным видом кивну, скорее всего, подожду до конца дня, до последней минуты откладывая ужасный долг, а около половины восьмого с глубоким сожалением позвоню Ричардсону, зав. юридическим отделом, и поставлю его в известность о сложившейся ситуации. Скажу, что мы немедленно вчиняем вам иск за неисполнение условий договора и требуем возмещения ущерба в сумме десять миллионов долларов.

— Десять миллионов? Это смешно, Барнаски.

— Вы правы. Пятнадцать миллионов.

— Вы кретин, Барнаски.

— Вот тут-то вы и ошибаетесь, Гольдман: это вы кретин! Хотите играть в большой песочнице, но не хотите соблюдать правила. Хотите играть в НХЛ, но не желаете участвовать в матчах плей-офф, а так дела не делаются. И знаете что? Из денег от вашего процесса я отвалю жирный кусок какому-нибудь молодому писателю с непомерными амбициями, чтобы он всем рассказал историю про Маркуса Гольдмана или про то, как некто многообещающий, но полный высоких чувств, поломал себе карьеру и будущее. И он явится к вам брать интервью в жалкую хижину во Флориде, где вы будете жить в полном одиночестве, накачиваясь виски с десяти утра, чтобы забыть прошлое. До скорого, Гольдман. Встретимся в суде.

Он повесил трубку.

Вскоре после этого поучительного звонка я отправился обедать в «Кларкс» и неожиданно застал там все семейство Куинн в издании 2008 года. Тамара за стойкой отчитывала дочь — это у нее не так и то не эдак. Роберт, притаившись в углу на банкетке, поедал яичницу-болтунью и читал спортивную вкладку Concord Herald. Я уселся рядом с Тамарой, раскрыл первую попавшуюся газету и, сделав вид, будто углубился в чтение, стал слушать, как она фыркает и жалуется: на кухне грязь, официантки как сонные мухи, кофе холодный, бутылки с кленовым сиропом липкие, сахарницы пустые, столы заляпаны жиром, в помещении слишком жарко, тосты дрянные, она бы и цента за блюдо не заплатила, два доллара за кофе — это грабеж, и вообще она бы сроду не передала ей ресторан, если б знала, что она превратит его во второсортную забегаловку, ведь у нее у самой были такие планы на это заведение, и, кстати, в ее время люди со всего штата съезжались отведать ее гамбургеров и говорили, что они лучшие в округе. Заметив, что я прислушиваюсь, она смерила меня презрительным взглядом и грозно спросила:

— Эй, вы там, юноша! Вы зачем подслушиваете?

Я обернулся к ней, изобразив на лице святую невинность:

— Я? Я вас вовсе не слушаю, что вы.

— Как же не слушаете, коли отвечаете! Вы откуда свалились?

— Из Нью-Йорка.

Слово «Нью-Йорк» подействовало на нее как успокоительное: она немедленно смягчилась и спросила умильным тоном:

— И что же такой приятный молодой человек из Нью-Йорка поделывает в Авроре?

— Пишу книгу.

Она тут же помрачнела и снова разоралась:

— Книгу? Так вы писатель? Ненавижу писателей! Все вы бездельники и никчемные вруны. На что вы живете? На пособие? Это ресторан моей дочери, и предупреждаю, она вас в долг кормить не будет! Так что если нечем заплатить, убирайтесь. Убирайтесь, пока я не вызвала копов! У меня зять — шеф полиции.

Дженни за стойкой досадливо поморщилась:

— Ма, это Маркус Гольдман. Он известный писатель.

Мамаша Куинн поперхнулась кофе:

— Силы небесные, так вы тот мелкий засранец, что цеплялся за юбку Квеберта?

— Да, если угодно.

— Как вы, однако, возмужали… Стали даже ничего. Хотите знать, что я думаю про Квеберта?

— Нет, спасибо.

— А я все-таки скажу: я думаю, что он прожженный сукин кот и поделом ему кончить на электрическом стуле!

— Ма! — взмолилась Дженни.

— Это правда!

— Ма, хватит!

— Заткнись, дочка. Сейчас я говорю. Запомните, мистер писатель хренов. Если у вас есть хоть на грамм честности, напишите правду о Гарри Квеберте: он последняя тварь, извращенец, подонок и убийца. Он убил малышку Нолу, мамашу Купер и в каком-то смысле еще и мою Дженни.

Дженни выбежала на кухню. По-моему, она плакала. Восседая на барном табурете, прямая как палка, яростно сверкая глазами и тыча пальцем в воздух, Тамара Куинн поведала мне о причинах своего гнева и о том, как Гарри Квеберт опозорил ее имя. Рассказанный ею случай имел место в воскресенье, 13 июля 1975 года, в день, который призван был навсегда остаться в памяти семейства Куинн: именно тогда, ровно в полдень (как значилось на приглашениях, разосланных десятку гостей), на свежепостриженном газоне их сада был устроен званый обед.

13 июля 1975 года

Большое событие Тамара Куинн обставила с большим размахом: в саду натянут тент, на столе белая скатерть и серебро, «шведский стол» доставлен от кулинара из Конкорда — рыбная закуска, холодное мясо, блюда с морепродуктами и салат оливье. Подавать прохладительные напитки и итальянское вино пригласили официанта с рекомендациями. Все должно было быть идеально. Этот обед станет важнейшим светским раутом: Дженни готовилась официально представить своего нового кавалера нескольким выдающимся представителям высшего общества Авроры.

Было без десяти двенадцать. Тамара с гордостью обозревала убранство сада: все готово. Еду она достанет в последнюю минуту, а то слишком жарко. Ах, как все будут наслаждаться морскими гребешками, петушками и хвостами лобстеров, внимая блестящей беседе Гарри Квеберта, под ручку с ее Дженни, ослепительно прекрасной. Сцена обещала быть грандиозной, и Тамара, представив ее, даже вздрогнула от удовольствия. Она еще полюбовалась на свои приготовления и в последний раз повторила рассадку гостей, которую записала на листочке и старалась выучить наизусть. Все было идеально. Теперь не хватало только приглашенных.

Таковых было восемь — четверо ее подруг с мужьями. Тамара долго размышляла, сколько человек позвать. Непростой выбор: если гостей будет слишком мало, все могут подумать, что ее прием не удался, а если слишком много — изысканный сельский обед мог легко превратиться в ярмарочное гулянье. В конце концов она решила остановиться на тех, кто наверняка распустит по городу самые невероятные слухи, тех, благодаря кому все скоро станут говорить, что с тех пор, как Тамара Куинн заполучила в будущие зятья звезду американской литературы, она устраивает шикарные приемы для избранных. В общем, она пригласила Эми Пратт, потому что та была устроительницей летнего бала, Беллу Карлтон, считавшую себя законодательницей мод, потому что ее муж каждый год менял машину, Синди Тирстен, возглавлявшую множество женских клубов, и Донну Митчелл, болтливую стерву, вечно хвастающую успехами своих детей. Тамара готовилась всем им утереть нос. К тому же все они, получив приглашение, перезвонили ей с вопросом, по какому случаю праздник, а она, чтобы подержать их в напряжении, ловко уклонялась от ответа: «Мне надо сообщить вам важную новость». Ей не терпелось поглядеть на их физиономии, когда они узнают, что ее Дженни и великий Квеберт вместе на всю жизнь. Скоро все заговорят о семье Куинн, все станут им завидовать.

Тамара была слишком поглощена своим приемом и потому оказалась в числе тех немногих жителей города, кто не толокся в этот час перед домом Келлерганов. Новость она узнала рано утром, как и все, и сперва испугалась за свой прием: Нола пыталась покончить с собой. Но, слава богу, девочка позорно погорела со своим суицидом, и она поняла, что ей вдвойне повезло: во-первых, потому, что если бы Нола умерла, пришлось бы отменять обед — праздновать что-то в подобных обстоятельствах было бы неприлично. А во-вторых, сегодня, по счастью, было воскресенье, а не суббота: ведь если бы Нола попыталась убить себя в субботу, ей пришлось бы искать замену в «Кларксе», а это сложно. Нет, Нола решительно молодец — сделала свое дело в воскресенье, да к тому же еще и неудачно.

Убедившись, что в саду полный порядок, Тамара пошла посмотреть, что творится в доме. Дженни она нашла на своем посту, при входе, готовую встречать гостей. Зато беднягу Боббо пришлось отчитать по всей строгости: он был при рубашке и галстуке, но до сих пор без штанов, потому что по воскресеньям ему разрешалось сидеть на веранде с газетой в трусах, и ему нравилось, когда в трусы задувает ветерок, освежая его телеса, особенно волосатые части, ведь это так приятно.

— Что это ты тут растелешился! — пристыдила его жена. — Интересно, когда великий Гарри Квеберт станет нашим зятем, ты так и будешь разгуливать в подштанниках?

— Знаешь, — возразил Боббо, — по-моему, он совсем не такой, как мы думаем. В сущности, он очень простой парень. Любит моторы, пиво похолоднее… Думаю, он не обидится, что я по-воскресному. Впрочем, я у него спрошу…

— Ничего ты у него не спросишь! И только посмей брякнуть за обедом какую-нибудь глупость! Чтобы я тебя вообще не слышала! Ах, бедный мой Боббо, было б можно, я бы тебе рот зашила, чтобы ты молчал: ты его как откроешь, так несешь ахинею. Отныне по воскресеньям чтобы был в рубашке и брюках. И точка. Нечего шляться по дому без порток. Мы теперь очень важные люди.

Произнося свою тираду, она заметила, что перед мужем на журнальном столике лежит открытка и он нацарапал на ней несколько строк.

— Это еще что такое? — рявкнула она.

— Не важно.

— Покажи!

— Нет! — заартачился Боббо, схватив открытку.

— Боббо, дай посмотреть!

— Это личное письмо.

— О, мистер теперь пишет личные письма! Покажи, я сказала! Кто главный в этом доме, я или хрен собачий?

Она выхватила у мужа из рук открытку, которую он пытался спрятать под газету. На открытке был щенок. Она насмешливо прочла вслух:

Дорогая наша Нола!

Желаем тебе побыстрей выздороветь и надеемся очень скоро увидеть тебя в «Кларксе».

Вот конфеты, чтобы твоя жизнь была послаще.

Любящая тебя

семья Куинн.

— Это что за убожество? — воскликнула Тамара.

— Открытка для Нолы. Я схожу куплю сладостей и приложу к ней. Ноле будет приятно, тебе не кажется?

— Ты просто смешон, Боббо! Эта открытка с собачкой смешна, твой текст смешон! «Надеемся очень скоро увидеть тебя в „Кларксе“»? Она пыталась покончить с собой, а ты считаешь, ей хочется вернуться и подавать кофе? А конфеты? Что она делать-то будет с твоими конфетами?

— Съест их, по-моему, ей это доставит удовольствие. Вот видишь, ты все изгадила. Потому и показывать тебе не хотел.

— Ой, Боббо, хватит хныкать, — сердито отмахнулась Тамара и разорвала открытку на четыре части. — Я пошлю ей цветы, шикарные цветы из дорогого магазина в Монберри, а не твои конфеты из супермаркета. И сама напишу, на белой открытке и красивым почерком: «Скорейшего выздоровления. От семьи Куинн и Гарри Квеберта». А теперь надень штаны, сейчас гости придут.

Донна Митчелл с мужем позвонили в дверь ровно в полдень, сразу за ними явились Эми и шеф Пратт. Тамара велела официанту подать приветственный коктейль, и они выпили его в саду. Шеф Пратт рассказал, как его поднял с постели телефонный звонок:

— Малютка Келлерган пыталась проглотить целую кучу таблеток. По-моему, она хватала все, что попадалось под руку, в том числе какое-то количество снотворного. Но ничего особо серьезного. Ее отвезли в больницу в Монберри и промыли желудок. Нашел ее преподобный, в ванной. Уверяет, что у нее была температура и она приняла не то лекарство. Ну а мне-то что… Главное, что с девочкой все в порядке.

— Хорошо еще, это случилось утром, а не в полдень, — сказала Тамара. — Жалко, если бы вы не смогли прийти.

— Ну так что такого важного ты хочешь нам сообщить? — не утерпела Донна.

Тамара с широкой улыбкой ответила, что хотела бы подождать, пока не соберутся все гости. Вскоре пришла чета Тирстенов, а в двадцать минут первого — супруги Карлтон, оправдываясь, что задержались из-за проблемы с новой машиной. Теперь все были в сборе. Все, кроме Гарри Квеберта. Тамара предложила выпить еще по коктейлю.

— А кого мы ждем? — спросила Донна.

— Увидите, — отозвалась Тамара.

Дженни улыбнулась: это будет чудесный день.

В двенадцать сорок Гарри по-прежнему не было. Подали третий приветственный коктейль. Без двух минут час — четвертый.

— Еще один коктейль? — застонала Эми Пратт.

— Потому что я всех вас очень приветствую! — провозгласила Тамара, которую начинало всерьез тревожить опоздание звездного гостя.

Солнце палило вовсю. Все слегка осоловели. «Я хочу есть», — высказался наконец Боббо и схлопотал увесистый подзатыльник. Четверть второго, а Гарри по-прежнему не появлялся. Тамара почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

* * *

— Мы ждали-ждали, — говорила Тамара за стойкой «Кларкса». — Господи, сколько мы ждали! Да еще жара адская. Со всех пот катился в три ручья…

— В жизни так пить не хотел, — гаркнул Роберт, пытаясь включиться в разговор.

— Закрой рот, ты! По-моему, меня спрашивают, а не тебя. Великих писателей, вроде мистера Гольдмана, такие ослы, как ты, не интересуют.

Она швырнула в него вилкой, а потом снова повернулась ко мне:

— Короче, мы прождали до половины второго.

* * *

Тамара до последнего надеялась, что у него сломалась машина; а может, он даже попал в аварию? Что угодно, только бы он ее не продинамил. Сославшись на дела на кухне, она несколько раз уходила в дом позвонить в Гусиную бухту, но там телефон не отвечал. Тогда она послушала новости по радио, но никаких крупных аварий не упоминали и ни один знаменитый писатель в тот день в Нью-Гэмпшире не умирал. Дважды перед домом раздавался шум машины, и каждый раз сердце у нее подскакивало: это он! Но нет, это были всего лишь идиоты соседи.

Гости едва держались на ногах; изнемогая от жары, они в конце концов сбились под тент, в тенек. Они расселись по своим местам и томились в мертвой тишине. Наконец Донна нарушила молчание: «Надеюсь, это очень важная новость». — «Если я выпью еще один коктейль, меня, по-моему, вырвет», — заявила Эми. Тамара, не выдержав, попросила официанта расставить блюда и предложила гостям угощаться.

В два часа дня обед был в полном разгаре, а никаких вестей от Гарри по-прежнему не поступало. Дженни, вся сжавшись, не могла проглотить ни кусочка и только старалась не разрыдаться на виду у всех. Тамару трясло от злости: он опаздывал на два часа, значит, уже не придет. Как он посмел так с ней обойтись? Хорош джентльмен! И в довершение всего Донна снова стала приставать к ней с расспросами, какую же великую новость она для них припасла. Тамара молчала. Тогда несчастный Боббо, пытаясь спасти положение и женину честь, торжественно воздвигся на стул, поднял свой стакан и гордо объявил гостям: «Дорогие друзья, мы хотели вам сообщить, что у нас новый телевизор». Повисла долгая недоуменная пауза. Тамара, не в силах перенести подобного издевательства, тоже встала и заявила: «У Роберта рак. Он скоро умрет». Гости немедленно разволновались, и сам Боббо тоже: он никак не подозревал, что умирает, и спрашивал себя, когда же доктор успел позвонить им домой и почему жена ничего ему не сказала. И Роберт вдруг заплакал, потому что скоро лишится жизни. Лишится всего — своей семьи, своей дочери, своего городка. И все окружили его, клятвенно обещая, что станут навещать его в больнице до последней минуты и никогда его не забудут.

Гарри не поехал на обед к Тамаре Куинн, потому что находился у постели Нолы. Как только Пинкас сообщил ему новость, он отправился в больницу в Монберри, куда ее отвезли. Несколько часов он просидел на стоянке, не выходя из машины и не зная, что делать. Он чувствовал себя виноватым — ведь умереть она решила из-за него. От этой мысли ему самому захотелось покончить с собой. Он перестал сдерживать свои чувства и только теперь начал понимать, насколько сильно его влечет к ней. И проклинал любовь; пока она была здесь, совсем рядом, он мог себя убедить, что между ними нет ничего серьезного и что он должен вычеркнуть ее из своей жизни, но теперь, когда он едва ее не потерял, представить себе жизнь без нее стало невозможно. Нола, милая Нола. Н-О-Л-А. Он так ее любил.

Когда он наконец решился войти в больницу, было пять часов вечера. Он надеялся, что никого не встретит, но в центральном вестибюле столкнулся с заплаканным Дэвидом Келлерганом.

— Преподобный отец… Я узнал про Нолу. Право, мне очень жаль.

— Спасибо, что пришли выразить свое участие, Гарри. Вам, конечно, скажут, что Нола пыталась покончить с собой, но это жалкая ложь. У нее болела голова, и она приняла не то лекарство. Как все дети, она часто бывает рассеянна.

— Конечно, — согласился Гарри. — Эти лекарства — такая гадость. В какой палате лежит Нола? Я хотел зайти ее проведать.

— Очень любезно с вашей стороны, но, знаете, ее лучше сейчас не навещать. Ей нельзя утомляться, вы же понимаете.

Однако у преподобного Келлергана была с собой записная книжка, где посетители могли оставить запись. Гарри написал: «Скорого выздоровления. Г. Л. Квеберт», сделал вид, что уходит, и затаился в своем «шевроле». Прождав еще час, он наконец увидел, как преподобный Келлерган идет по парковке к своей машине; тогда он тайком вернулся в главный корпус больницы и спросил номер палаты Нолы. 26-я палата, второй этаж. Он постучал. Сердце у него колотилось. Никто не ответил. Он тихонько приоткрыл дверь: Нола сидела на краю кровати, одна. Она повернула голову и увидела его; глаза ее на миг вспыхнули радостью, но она сразу погрустнела.

— Оставьте меня, Гарри… Оставьте, или я позову медсестер.

— Нола, я не могу тебя оставить…

— Вы были такой злой, Гарри. Я не хочу вас видеть. Мне неприятно вас видеть. Из-за вас мне захотелось умереть.

— Прости меня, Нола…

— Прощу, только если вы хотите быть со мной. Если нет, оставьте меня в покое.

Она посмотрела ему прямо в глаза; вид у него был печальный и виноватый, и она не удержалась и улыбнулась ему:

— Милый Гарри, не смотрите на меня, как побитый пес. Обещаете никогда больше не быть злым?

— Обещаю.

— Просите прощения за все те дни, когда бросали меня одну под вашей дверью и ни разу мне не открыли.

— Я прошу прощения, Нола.

— Вы плохо просите прощения. Встаньте на колени. На колени и просите прощения.

Он больше не раздумывал: встал на колени и положил голову на ее голые коленки. Она наклонилась и погладила его по лицу.

— Встаньте, Гарри. Идите ко мне, мой милый. Я люблю вас. Люблю с того самого дня, когда первый раз увидела. Я хочу быть вашей навсегда.

В то время как Гарри и Нола вновь обретали друг друга в маленькой больничной палате, в Авроре давно закончился обед в саду и Дженни, запершись у себя в комнате, изливала в слезах свое унижение и печаль. Роберт пошел было ее утешать, но она не открыла дверь. Тамара же, одержимая праведным гневом, понеслась к Гарри требовать объяснений. Она всего минут на десять разминулась с нежданным гостем, позвонившим в дверь. Роберт открыл: на пороге стоял Тревис Доун в парадной форме; зажмурившись и протягивая ему охапку роз, он единым духом выпалил:

— Дженни-хочешь-пойти-со-мной-на-летний-бал-пожалуйста-спасибо.

Роберт расхохотался:

— Здравствуй, Тревис, ты, наверно, хочешь поговорить с Дженни?

Тревис вытаращил глаза и сдавленно вскрикнул:

— Мистер Куинн? Я… Я прошу прощения. Какой же я болван! Просто я хотел… В общем, вы не против, чтобы ваша дочь пошла со мной на летний бал? Если она согласна, конечно. Ну, может, у нее уже кто-то есть. Ее уже кто-то звал, да? Я и не сомневался. Что же я за дурак такой…

Роберт дружески похлопал его по плечу:

— Ну-ну, мой мальчик, ты как раз вовремя. Входи.

Он отвел молодого полицейского на кухню и достал из холодильника бутылку пива.

— Спасибо, — сказал Тревис, кладя цветы на кухонный стол.

— Нет, это я себе. А тебе надо чего-нибудь покрепче.

Роберт подхватил бутылку виски, положил в стакан льда и налил двойную порцию:

— Ну-ка давай выпей, и залпом.

Тревис выпил.

— Мой мальчик, у тебя какой-то очень нервный вид. Расслабься. Девушки не любят нервных парней. Поверь, я кое-что в этом смыслю.

— Но я же совсем не робкий, а когда вижу Дженни, меня как заклинивает. Не знаю, что такое…

— Это любовь, сынок.

— Вы думаете?

— Точно.

— Правда, ваша дочь, она потрясающая, мистер Куинн. Такая нежная и умная, а уж красивая! Не знаю, стоит ли вам говорить, но я иногда проезжаю мимо «Кларкса», только чтобы увидеть ее сквозь витрину. Смотрю на нее… Смотрю на нее и чувствую, как сердце выскакивает из груди, я как будто задыхаюсь в своем мундире. Это любовь, да?

— Точно.

— Знаете, в такой момент мне хочется выйти из машины, зайти в «Кларкс» и спросить ее, как дела и не хочет ли она, случайно, сходить в кино после смены. Но у меня никогда не хватает смелости. Это тоже любовь?

— Э нет, вот это уже глупость. Так и упускают любимых девушек. Не робей, мой мальчик. Ты молодой, красивый, все при тебе.

— Так что же мне делать, мистер Куинн?

Роберт налил ему еще виски.

— Хорошо бы сейчас послать к тебе Дженни, но у нее был тяжелый день. Если хочешь совета, выпей и иди домой, сними свой мундир и надень просто рубашку. Потом звонишь сюда и предлагаешь Дженни где-нибудь поужинать. Говоришь, что хочешь съездить в Монберри съесть гамбургер. Там есть один ресторан, он ей страшно нравится, я тебе дам адрес. Будет очень кстати, вот увидишь. А вечером, когда вы оба расслабитесь, предложишь ей прогуляться. Сядете на скамейку, будете смотреть на звезды. Покажешь ей созвездия…

— Созвездия? — в отчаянии перебил Тревис. — Но я ни одного не знаю!

— Хватит того, что ты ей покажешь Большую Медведицу.

— Большую Медведицу? Я не найду Большую Медведицу! Черт, я пропал!

— Да ладно, покажи ей любую светящуюся точку в небе и назови как придется. Женщины считают, что если парень знает астрономию, это очень романтично. Только постарайся не перепутать падающую звезду с самолетом. А потом спросишь, не хочет ли она быть твоей партнершей на летнем балу.

— Думаете, она согласится?

— Уверен.

— Спасибо, мистер Куинн! Спасибо огромное!

Отправив Тревиса домой, Роберт уговорил Дженни выйти из комнаты. Они сидели на кухне и ели мороженое.

— С кем же я теперь пойду на бал, папа? — спросила несчастная Дженни. — Я останусь одна, и все будут надо мной смеяться.

— Ну что за ужасы ты говоришь? Наверняка целая куча парней мечтают пойти туда с тобой.

Дженни проглотила огромную ложку мороженого.

— Интересно знать кто, — вздохнула она с набитым ртом. — Я вот, например, ни одного не знаю!

В эту минуту зазвонил телефон. Роберт попросил Дженни подойти и услышал: «А, привет, Тревис! Да? Да, с удовольствием. Через полчаса? Отлично. До скорого». Она повесила трубку и помчалась к отцу — рассказать, что звонил ее друг Тревис и предложил ей съездить поужинать в Монберри. Роберт постарался изобразить удивление:

— Вот видишь, я же говорил, что ты не пойдешь на бал в одиночестве.

В эту самую минуту Тамара в Гусиной бухте рыскала по пустому дому. Она долго и безуспешно колотила в дверь: что ж, если Гарри от нее прячется, она его найдет. Но в доме никого не было, и она решила произвести небольшой осмотр. Начала с гостиной, потом добралась до комнат и, наконец, до кабинета Гарри. Стала рыться в бумагах, разбросанных на письменном столе, и вдруг нашла исписанный им листок:

Моя Нола, милая Нола, Нола, моя любовь, что ты наделала? Зачем хотела умереть? Из-за меня? Я люблю тебя, люблю больше всего на свете. Не покидай меня. Если ты умрешь, я умру. Все, что мне нужно в жизни, Нола, это ты. Четыре буквы: Н-О-Л-А.

И Тамара в смятении сунула листок в карман, полная решимости уничтожить Гарри Квеберта.

19. «Дело Гарри Квеберта»

— Писатели, которые пишут ночами, накачиваясь кофе, и курят самокрутки, — это миф, Маркус. Вам нужна дисциплина, в точности как в боксерских тренировках. Нужно соблюдать распорядок, повторять упражнения — не сбивайтесь с ритма, будьте упорны и соблюдайте безупречный порядок в делах. Вот три головы Цербера, которые защитят вас от злейшего врага писателей.

— А кто этот враг?

— Сроки договора. Знаете, что означает срок?

— Нет.

— Это значит, что ваш мозг, своенравный по определению, должен выдавать продукцию за время, установленное не вами. Как будто вы курьер и ваш хозяин требует от вас прибыть в такое-то место точно в назначенный час: разбирайтесь как хотите, не важно, застряли вы в пробке или вам прокололи покрышку. Опоздать нельзя, иначе вам конец. Ровно то же самое со сроками, которые назначит вам издатель. Издатель для вас — и жена, и хозяин: без него вы никто, но все равно его ненавидите. Главное, Маркус, соблюдайте сроки. Но если можете позволить себе такую роскошь, срывайте их. Это куда как увлекательнее.

Тамара Куинн сама призналась мне, что украла у Гарри листок, на следующий день после нашей беседы в «Кларксе». Меня заинтриговал ее рассказ, и я решился сходить к ней домой и порасспрашивать еще. Она приняла меня в гостиной, страшно возбужденная тем, что привлекла мое внимание. Я упомянул ее заявление полиции двухнедельной давности и спросил, откуда она узнала об отношениях Гарри и Нолы. Тогда-то она и поведала о своем визите в Гусиную бухту в воскресенье вечером, после обеда в саду.

— Эта записка, что я нашла у него на столе, это была такая мерзость! Гадости про малышку Нолу!

По тому, как она говорила, я понял: ей ни разу не приходила в голову мысль, что у Гарри с Нолой мог быть роман.

— Вы никогда не допускали, что они могли любить друг друга? — спросил я.

— Любить друг друга? Ну знаете, не говорите глупости. Квеберт — явный извращенец, вот и все. Даже на секунду не могу себе представить, чтобы Нола могла отвечать на его приставания. Один Бог знает, сколько ей пришлось от него вытерпеть… Бедная девочка.

— А потом? Что вы сделали с листком?

— Унесла с собой.

— С какой целью?

— Навредить Квеберту. Я хотела посадить его в тюрьму.

— Вы кому-нибудь говорили про этот листок?

— Конечно!

— Кому?

— Шефу Пратту. Через пару дней после того, как его нашла.

— Только ему?

— Многим говорила, после того как Нола пропала. Полиция должна была знать, что Квеберт — это след.

— Значит, если я правильно понимаю, вы узнаёте, что Гарри Квеберт влюблен в Нолу, и никому не говорите до того самого момента, когда девочка исчезает, то есть два месяца спустя?

— Да, так.

— Миссис Куинн, — сказал я. — Насколько я вас знаю, мне непонятно, почему вы сразу не воспользовались своим открытием, чтобы навредить Гарри, ведь он, в конце концов, скверно обошелся с вами, не пришел на ваш обед… Я имею в виду, не в обиду вам будь сказано, что в вашем характере было бы скорее развесить этот листок по всему городу или разбросать по почтовым ящикам соседей.

Она опустила глаза:

— Значит, вы не понимаете? Мне было так стыдно. Так стыдно! Гарри Квеберт, великий писатель из Нью-Йорка, отверг мою дочь ради пятнадцатилетней девочки. Мою дочь! Каково мне было, как вы думаете? Такое унижение! Такое унижение! Я пустила слух, что у Дженни с Гарри все прочно, так представьте, что бы люди сказали… А потом, Дженни была так влюблена. Она бы умерла, если б узнала. Вот я и решила все держать при себе. Надо было видеть мою Дженни в тот вечер, когда был летний бал, на следующей неделе. Такая грустная, хоть и под ручку с Тревисом.

— А что шеф Пратт? Что он вам ответил, когда вы ему рассказали?

— Что он проведет расследование. Я ему еще раз говорила, когда малышка исчезла, и он сказал, что это может быть уликой. Беда в том, что за это время листок пропал.

— То есть как это — пропал?

— Я его хранила в сейфе «Кларкса». Открыть его могла только я. А потом в один прекрасный день, в самом начале августа семьдесят пятого, листок загадочным образом исчез. А нет листка — нет и улик против Гарри.

— Кто мог его взять?

— Понятия не имею! До сих пор ломаю голову. Огромный литой сейф, ключ был у меня одной. Там хранилась вся бухгалтерская отчетность «Кларкса», зарплата и немного наличности для заказов. Однажды утром я обнаружила, что листка там больше нет. И никаких следов взлома. Все на месте, кроме этого проклятого клочка бумаги. Как такое могло случиться, ума не приложу.

Я записал ее слова: история становилась все интереснее. И задал еще один вопрос:

— Между нами, миссис Куинн, что вы почувствовали, когда узнали о чувствах Гарри к Ноле?

— Злость, отвращение.

— Вам не приходило в голову попытаться отомстить Гарри, посылая ему анонимные письма?

— Анонимные письма? Разве я похожа на человека, способного на такую гадость?

Я не стал настаивать и продолжал расспросы:

— Как вы думаете, у Нолы могла быть связь еще с кем-то из мужчин в Авроре?

Она чуть не поперхнулась холодным чаем.

— Вот уж это вообще не по делу! Во-об-ще! Она была милая девочка, такая славная, всегда готовая услужить, работящая, умница. Что вы тут сочиняете какие-то неуместные постельные истории?

— Я только спросил, просто так. Вы знаете такого человека — Элайджу Стерна?

— Конечно, — ответила она так, будто это само собой разумеется. И добавила: — Он был владельцем до Гарри.

— Владельцем чего?

— Дома, естественно, Гусиной бухты. Дом принадлежал Элайдже Стерну, и раньше он регулярно туда наведывался. По-моему, это было родовое поместье. Было время, когда его часто можно было встретить в Авроре. Потом он унаследовал отцовское дело, ему стало некогда приезжать, и он стал сдавать Гусиную бухту в аренду и в конце концов продал дом Гарри.

Я не верил своим ушам:

— Гусиная бухта принадлежала Элайдже Стерну?

— Ну да. Что это с вами, юноша из Нью-Йорка? Вы аж побледнели…

* * *

В понедельник 30 июня 2008 года, в десять тридцать утра, в Нью-Йорке, на 51-м этаже небоскреба издательства «Шмид и Хансон» на Лексингтон-авеню, Рой Барнаски начал еженедельное совещание со своей секретаршей Маризой.

— Маркус Гольдман должен был до сегодняшнего дня прислать вам рукопись, — напомнила Мариза.

— Думаю, вы ничего от него не получали…

— Ничего, мистер Барнаски.

— Я так и подозревал, я с ним говорил в субботу. Экий упрямец. Все насмарку.

— Что мне делать?

— Поставьте в известность Ричардсона. Скажите, что мы подаем судебный иск.

В эту минуту в дверь постучали: ассистентка Маризы позволила себе прервать совещание. В руках у нее был листок бумаги.

— Я знаю, что у вас совещание, мистер Барнаски, — извинилась она, — но вам только что пришел мейл, и, по-моему, это очень важно.

— От кого еще? — раздраженно спросил Барнаски.

— От Маркуса Гольдмана.

— От Гольдмана? Давайте сюда немедленно!

От: m.goldman@nobooks.com

Дата: понедельник 30 июня 2008 г., 10:24

Дорогой Рой!

Эта книга — не халтура с целью привлечь публику, пользуясь всеобщим ажиотажем.

Эта книга — не потому, что Вы ее требуете.

Эта книга — не затем, чтобы спасти мою шкуру.

Эта книга — потому что я писатель. Эта книга повествует о чем-то реальном. Эта книга — история человека, которому я обязан всем.

Во вложении Вы найдете ее первые страницы.

Если Вам понравится — позвоните.

Если не понравится, свяжитесь прямо с Ричардсоном, и до встречи в суде.

Удачного совещания с Маризой, передайте ей от меня дружеский привет.

Маркус Гольдман.

— Вы распечатали вложение?

— Нет, мистер Барнаски.

— Идите распечатайте немедленно!

— Да, мистер Барнаски.

Маркус Гольдман

Дело Гарри Квеберта^{(рабочее название)}

Я сделал это открытие мартовским днем, когда гостил у него в Авроре, штат Нью-Гэмпшир. Просматривая его библиотеку, я наткнулся на письмо и несколько фотографий. Тогда мне и в голову не пришло, что я стою на пороге одного из самых крупных скандалов 2008 года.

[…]

На след Элайджи Стерна меня навела бывшая одноклассница Нолы, некая Нэнси Хаттауэй, по-прежнему живущая в Авроре. По ее словам, Нола в то лето призналась ей, что состоит в любовной связи с бизнесменом из Конкорда Элайджей Стерном. Он посылал за ней в Аврору своего шофера, некоего Лютера Калеба, и тот отвозил ее к нему.

Никаких сведений о Лютере Калебе у меня нет. Что же до Стерна, то сержант Гэхаловуд пока отказывается вызывать его на допрос. Он считает, что на данном этапе вовлекать его в расследование нет никаких оснований. Поэтому я собираюсь нанести ему небольшой визит сам. В интернете я выяснил, что он учился в Гарварде и по-прежнему состоит в обществах выпускников университета. Страстно увлекается искусством, считается известным меценатом. Человек, судя по всему, порядочный во всех отношениях. Особенно странное совпадение: Гусиная бухта, дом, где живет Гарри, раньше принадлежал ему.

Эти два абзаца, написанные утром 30 июня 2008 года, были первым упоминанием об Элайдже Стерне в моей книге. Я добавил их к тексту, сохранил документ и отправил его Рою Барнаски. А потом сразу отправился в Конкорд, полный решимости встретиться со Стерном и понять, что связывало его с Нолой. Я был в пути около получаса, когда у меня зазвонил телефон.

— Алло?

— Маркус? Это Рой Барнаски.

— Рой! Надо же! Вы получили мой мейл?

— Гольдман, ваша книжка — это что-то потрясающее! Мы ее берем!

— Правда?

— Железно! Мне понравилось! Мне понравилось, черт подери! Безумно хочется узнать, чем все кончится.

— Мне самому интересно это узнать.

— Слушайте, Гольдман, вы пишете книгу, и мы аннулируем предыдущий договор.

— Я сделаю эту книгу, но по-своему. Я не желаю больше слушать ваши гнусные советы. Никаких ваших подсказок и никакой цензуры.

— Делайте все, что угодно, Гольдман. У меня только одно условие: книга должна выйти осенью. С тех пор как Обама стал кандидатом от демократов, его автобиография разлетается как горячие пирожки. То есть книгу об этом деле надо выпускать быстро, пока нас всех не захлестнуло безумие президентских выборов. Ваша рукопись нужна мне в конце августа.

— В конце августа? Но остается меньше двух месяцев.

— Совершенно верно.

— Это очень мало.

— Разбирайтесь как знаете. Я хочу сделать вас осенью гвоздем сезона. Квеберт знает?

— Нет. Пока нет.

— Сообщите ему, как друг советую. И держите меня в курсе своих достижений.

Я собирался нажать на отбой, но он вдруг спросил:

— Минутку, Гольдман!

— Да?

— Почему вы передумали?

— Мне угрожали. Несколько раз. Похоже, кто-то очень не хочет, чтобы я докопался до правды. И я подумал, что, возможно, эта правда заслуживает книги. Ради Гарри, ради Нолы. Это ведь тоже входит в ремесло писателя, разве нет?

Но Барнаски меня уже не слушал: он уцепился за слово «угрожали».

— Угрожали? Это же потрясающе! Это нам даст бешеную рекламу! Только представьте, если на вас будет покушение, можете смело приписывать лишний ноль к объему продаж. А если вас убьют — то целых два!

— При условии, что я умру после того, как закончу книгу.

— Само собой. Вы где? Связь плохая.

— На шоссе. Еду к Элайдже Стерну.

— Так вы действительно считаете, что он замешан в этой истории?

— Как раз хочу выяснить.

— Вы абсолютно безбашенный, Гольдман. Вот это мне в вас и нравится.

Элайджа Стерн обитал в усадьбе на холмах Конкорда. Ворота оказались открыты, и я въехал в его владения на машине. Мощеная дорога вела к богатому каменному дому, обрамленному живописными цветниками; перед домом, на площадке, украшенной фонтаном в виде бронзового льва, шофер в мундире начищал заднее сиденье роскошного седана.

Я бросил машину посреди площадки, издали помахал шоферу, как хорошему знакомому, и лихо устремился к парадной двери. На мой звонок открыла горничная. Я назвался и сказал, что хочу видеть мистера Стерна.

— Вам назначено?

— Нет.

— В таком случае это невозможно. Без предварительной договоренности мистер Стерн не принимает. Кто вас сюда впустил?

— Ворота были открыты. Как можно договориться о встрече с вашим хозяином?

— Мистер Стерн сам назначает встречи.

— Позвольте увидеться с ним на несколько минут. Это ненадолго.

— Это невозможно.

— Скажите ему, что я от Нолы Келлерган. Думаю, это имя ему знакомо.

Горничная ушла, оставив меня под дверью, но быстро вернулась.

— Мистер Стерн вас примет, — сказала она. — Вы, должно быть, действительно важное лицо.

Она провела меня в кабинет на первом этаже, обитый деревом и гобеленами; в кабинете, в кресле, сидел весьма изысканно одетый человек, смеривший меня суровым взглядом. Это и был Элайджа Стерн.

— Мое имя Маркус Гольдман, — сказал я. — Спасибо, что приняли меня.

— Гольдман, писатель?

— Да.

— Чему я обязан вашим внезапным визитом?

— Я расследую дело Келлерган.

— Не знал, что существует дело Келлерган.

— В нем есть, скажем так, непроясненные тайны.

— Разве это не дело полиции?

— Я друг Гарри Квеберта.

— И при чем здесь я?

— Мне сказали, что вы когда-то жили в Авроре. Что Гусиная бухта, дом, где сейчас живет Гарри Квеберт, раньше принадлежал вам. Я хотел убедиться, что это правда.

Он знаком предложил мне сесть.

— Ваши сведения точны, — произнес он. — Я продал ему дом в 1976 году, сразу после того, как он прославился.

— Значит, вы знакомы с Гарри Квебертом?

— Очень мало. Встречался несколько раз, когда он только поселился в Авроре. С тех пор мы не общались.

— Могу я узнать, что вас связывает с Авророй?

Его взгляд стал тяжелым.

— Это допрос, мистер Гольдман?

— Ни в коем случае. Мне просто стало любопытно, почему такой человек, как вы, имел дом в таком маленьком городке, как Аврора.

— Такой человек, как я? Вы хотите сказать — очень богатый?

— Да. По сравнению с другими городами на побережье в Авроре нет ничего особо привлекательного.

— Этот дом построил мой отец. Он искал место на берегу океана, но поблизости от Конкорда. И потом, Аврора — красивый город. К тому же находится между Конкордом и Бостоном. В детстве я не раз прекрасно проводил там лето.

— Почему вы его продали?

— Когда умер отец, я унаследовал массу всего. У меня уже не было времени всем этим пользоваться, и я перестал приезжать в Гусиную бухту. Тогда я решил сдавать дом в аренду; так было почти десять лет. Но арендаторов было мало, и дом слишком часто пустовал. Поэтому, когда Гарри Квеберт предложил купить его у меня, я сразу согласился. Впрочем, продал я его по сходной цене, не ради денег: я был счастлив, что дом будет жить. Вообще я всегда очень любил Аврору. Часто останавливался там во времена, когда у меня было много дел в Бостоне. К тому же я долгое время финансировал их летний бал. А в «Кларксе» подают лучшие гамбургеры во всем округе. По крайней мере, тогда подавали.

— А Нола Келлерган? Вы ее знали?

— Смутно. Скажем так, о ней узнали во всем штате, когда она исчезла. Ужасная история, а теперь вот ее тело находят в Гусиной бухте… Да еще эта книжка, которую написал для нее Квеберт… Это просто мерзость. Жалею ли я, что продал ему Гусиную бухту? Да, безусловно. Но откуда же я мог знать?

— Но ведь когда Нола исчезла, Гусиная бухта еще фактически принадлежала вам…

— На что это вы намекаете? Что я причастен к ее смерти? Знаете, последние десять дней я все время задаюсь вопросом, не выкупил ли Гарри Квеберт дом только затем, чтобы никто не обнаружил тело, зарытое в саду.

Стерн сказал, что Нолу знал смутно; стоит ли ему сообщать, что у меня есть свидетель, утверждающий, что они состояли в любовной связи? Я решил пока придержать этот козырь, но, чтобы слегка его подколоть, упомянул имя Калеба.

— А Лютер Калеб? — спросил я.

— Что Лютер Калеб?

— Вы знаете некоего Лютера Калеба?

— Коли вы спрашиваете, значит, должны знать, что он много лет был моим личным шофером. Что за игры, мистер Гольдман?

— Есть свидетель, видевший, как Нола в лето перед своим исчезновением неоднократно садилась в его машину.

Он угрожающе наставил на меня палец:

— Не будите мертвых, мистер Гольдман. Лютер был человек достойный, храбрый, честный. Я никому не позволю чернить его имя, когда его нет и он не может себя защитить.

— Он умер?

— Да. Давно. Вам, конечно, скажут, что он часто бывал в Авроре, и это правда: он ухаживал за домом в те времена, когда я его сдавал. Следил, чтобы дом был в хорошем состоянии. Это был благородный человек, и я не потерплю, чтобы вы в моем присутствии оскорбляли его память. Еще какие-нибудь сопляки из Авроры будут уверять, что он был странный: да, правда, он отличался от большинства смертных. Во всех отношениях. Он был очень некрасив: лицо страшно обезображено, челюсти смыкались плохо, поэтому говорил он неразборчиво. Но сердце у него было доброе, а чувства сильные и глубокие.

— А вы не думаете, что он мог быть причастен к исчезновению Нолы?

— Нет. Категорически нет. Я думаю, что виновен Гарри Квеберт. Он, по-моему, сейчас в тюрьме…

— Я не уверен в его виновности. Потому-то я и приехал к вам.

— Ну как же, девочку нашли в его саду, а рядом с телом рукопись его книги. Книги, которую он написал для нее… Чего вам еще нужно?

— Написать книгу не значит убить, мистер Стерн.

— Похоже, ваше расследование чертовски буксует, если вам приходится являться сюда и расспрашивать о моем прошлом и об этом Лютере. Разговор окончен, мистер Гольдман.

Он позвал горничную и велел ей меня проводить.

Я покидал кабинет Стерна с неприятным ощущением, что наша встреча ничего не дала. Я жалел, что не могу предъявить ему обвинения Нэнси Хаттауэй, но мне не хватало улик. Гэхаловуд предупреждал: одних ее показаний будет недостаточно, она скажет одно, а Стерн другое. Мне нужно было конкретное доказательство. И тут мне пришло в голову, что хорошо бы слегка прогуляться по этому дому.

Оказавшись в огромном вестибюле, я спросил горничную, нельзя ли перед отъездом зайти в туалет. Она проводила меня к туалету для гостей на первом этаже и, как и требует скромность, сказала, что подождет у выхода из дома. Как только она скрылась из глаз, я кинулся по коридору осматривать то крыло здания, в котором находился. Я не знал, что именно ищу, но знал, что делать это надо быстро. Это был единственный шанс найти какое-то звено, связующее Стерна с Нолой. С бьющимся сердцем я открывал наугад какие-то двери, молясь, чтобы в комнатах никого не оказалось. Но везде было пусто; передо мной была только анфилада богато убранных гостиных. Огромные окна выходили на великолепный парк. Прислушиваясь к малейшему шуму, я продолжал обыск. Толкнул еще одну дверь и оказался в маленьком кабинете. Заскочил внутрь и стал открывать шкафы: внутри были папки, горы документов. Те, что я успел пробежать, не представляли для меня интереса. Я что-то искал — но что? Что в этом доме, тридцать лет спустя, могло вдруг попасться мне на глаза? Время поджимало: если я не вернусь через пару минут, горничная пойдет в туалет меня искать. В конце концов я попал еще в один коридор, с одной-единственной дверью. На всякий случай я открыл и ее: она вела на просторную веранду, укрытую от нескромных взглядов целыми джунглями плюща. Там стояло несколько мольбертов с неоконченными полотнами, на столе были разбросаны кисти. Мастерская художника. На стене была развешана серия картин, весьма удачных. Одна из них привлекла мое внимание: я сразу узнал висячий мост по дороге к Авроре, на берегу моря. Тогда я понял, что на всех картинах изображена Аврора. Гранд-Бич, главная улица, даже «Кларкс». Сходство было поразительное. Везде стояла подпись «Л. К.» и даты — не позднее 1975 года. И тут я заметил еще одну, бóльшую по размеру картину, висящую в углу; перед ней было расположено кресло, и только у нее имелась подсветка. Это был портрет юной женщины. Видна была только верхняя часть ее груди, но становилось ясно, что она обнажена. Я подошел поближе; лицо на портрете показалось мне знакомым. А еще через мгновение я вдруг с изумлением понял — это портрет Нолы. Это была она, вне всякого сомнения. Я сделал несколько фото на мобильный телефон и немедленно выскочил из комнаты. Горничная топталась у входа. Я вежливо попрощался с ней и поскорей унес ноги, дрожа и обливаясь потом.

* * *

Спустя полчаса после своего открытия я влетел в кабинет Гэхаловуда в Главном управлении полиции штата. Он, естественно, пришел в ярость: ведь я ездил к Стерну, не переговорив предварительно с ним.

— Вы невыносимы, писатель! Просто невыносимы!

— Я всего лишь нанес ему визит, — возразил я. — Позвонил в дверь, попросил меня принять, он меня принял. Не вижу здесь ничего дурного.

— Я же вам сказал: подождите!

— Чего подождать, сержант? Вашего высочайшего благословения? Или чтобы улики свалились с неба? Вы тут стенали, что не хотите с ним связываться, ну а я стал действовать. Вы стенаете, а я действую! И смотрите, что я у него нашел!

Я показал ему фото на телефоне.

— Картина? — презрительно протянул Гэхаловуд.

— Посмотрите хорошенько.

— О боже… Это вроде бы…

— Нола! У Элайджи Стерна висит портрет Нолы Келлерган.

Я переслал фото Гэхаловуду по электронной почте, и он их распечатал в большом формате.

— Это Нола, она самая, — подтвердил он, сравнив их с фотографиями, хранящимися в деле.

Качество изображения было неважное, но сомнений не оставалось.

— Значит, связь между Стерном и Нолой действительно существует, — сказал я. — Нэнси Хаттауэй утверждает, что Нола поддерживала отношения со Стерном, а теперь я нахожу портрет Нолы у него в мастерской. Да, я вам не все сказал: до 1976 года дом Гарри принадлежал Элайдже Стерну. Когда Нола исчезла, фактическим владельцем Гусиной бухты был Стерн. Чудные совпадения, правда? Короче, требуйте ордер и вызывайте мотоциклистов: пора произвести у Стерна обыск по всей форме и посадить его под замок.

— Ордер на обыск? Вы совсем сбрендили, бедный мой друг! На основании чего? Ваших фото? Они незаконны! Эти улики ничего не стоят: вы обшаривали дом без разрешения. Я бессилен. Чтобы приняться за Стерна, нужно что-то другое, а он тем временем, конечно, избавится от картины.

— Но ведь он не знает, что я ее видел. Я заговорил с ним о Лютере Калебе, и он стал нервничать. Что до Нолы, то он заявил, что знает ее очень смутно, а у самого висит ее портрет в полуголом виде. Не знаю, кто написал эту картину, но в мастерской висят и другие, за подписью «Л. К.». Может, Лютер Калеб?

— Не нравится мне вся эта история, писатель. Если я возьмусь за Стерна и сяду в лужу, мне конец.

— Знаю, сержант.

— Поговорите о Стерне с Гарри. Попробуйте что-нибудь выяснить. А я покопаюсь в биографии этого Лютера Калеба. Нам нужны надежные факты.

В машине, по пути из Главного управления полиции в тюрьму, я услышал по радио, что все книги Гарри почти во всех штатах изъяты из школьной программы. Это был конец: меньше чем за две недели Гарри потерял все. Отныне он запрещенный писатель, профессор без места, человек, которого ненавидит вся страна. Чем бы ни завершилось следствие и судебный процесс, его имя запятнано навсегда; теперь его творчество навеки связано с шумихой вокруг лета с Нолой, и ни один устроитель культурных торжеств, безусловно, не осмелится больше включить Гарри в программу, во избежание скандала. Это был моральный электрический стул. Хуже всего, что Гарри совершенно ясно понимал ситуацию; войдя в зал для свиданий, он первым делом спросил:

— А если меня убьют?

— Никто вас не убьет, Гарри.

— Но разве я еще не умер?

— Нет. Вы не умерли! Вы великий Гарри Квеберт! Как важно уметь падать — помните? Главное не падение, потому что падение неизбежно, главное уметь подняться. И мы поднимемся.

— Вы классный парень, Маркус. Но шоры дружбы не дают вам увидеть правду. В сущности, вопрос не в том, убил ли я Нолу, или Дебору Купер, или хоть президента Кеннеди. Вопрос в том, что у меня была связь с этой девочкой, и это непростительно. А эта книжка? Черт меня дернул написать эту книжку!

Я повторил:

— Мы поднимемся, вот увидите. Помните, как мне надавали по морде в Лоуэлле, в том сарае, где был подпольный боксерский зал? Я никогда в жизни так удачно не поднимался.

Он натужно улыбнулся и спросил:

— А вы как? Новые угрозы были?

— Скажем так, возвращаясь в Гусиную бухту, я всякий раз задаюсь вопросом, что меня там ждет.

— Разыщите того, кто это делает, Маркус. Разыщите и врежьте от души. Мне невыносима мысль, что кто-то вам угрожает.

— Не берите в голову.

— А ваше расследование?

— Продвигается потихоньку… Гарри, я начал писать книгу.

— Это замечательно!

— Это книга о вас. Я рассказываю о нас, о Берроузе. И о вашей истории с Нолой. Это книга о любви. Я верю в вашу историю любви.

— Прекрасная дань ее памяти.

— Значит, вы меня благословляете?

— Ну конечно, Маркус. Знаете, вы были, наверно, одним из самых близких моих друзей. Вы блестящий писатель. Мне очень лестно, что я стану героем вашей новой книги.

— Почему вы говорите в прошедшем времени? Почему говорите, что я был одним из ваших ближайших друзей? Мы же по-прежнему друзья, нет?

Он грустно посмотрел на меня:

— Просто так.

Я схватил его за плечи:

— Мы всегда будем друзьями, Гарри! Я вас никогда не брошу. И эта книга — свидетельство моей нерушимой дружбы.

— Спасибо, Маркус. Я тронут. Но дружба не должна быть движущей силой этой книги.

— Это почему?

— Помните наш разговор в тот день, когда вы получали диплом в Берроузе?

— Да, мы с вами долго бродили по кампусу. Дошли до зала для бокса. Вы спросили, что я теперь намерен делать, я ответил, что собираюсь писать книгу. Тогда вы меня спросили, почему я пишу. Я сказал, что пишу, потому что мне это нравится, а вы ответили…

— Да-да, что я ответил?

— Что жизнь — штука бессмысленная. И что писать — значит придать жизни смысл.

— Вот именно, Маркус. Как раз эту ошибку вы и совершили несколько месяцев назад, когда Барнаски стал требовать от вас рукопись. Вы стали писать, потому что надо было сдать книгу, а не затем, чтобы придать смысл своей жизни. Делать что-то только потому, что надо, всегда бессмысленно: ничего удивительного, что вы не сумели выжать из себя ни строчки. Писательский дар не потому дар, что вы правильно пишете, а потому, что вы способны придать вашей жизни смысл. Каждый день одни люди рождаются, другие умирают. Каждый день толпы безымянных служащих приходят в огромные серые небоскребы. Но есть и писатели. Писатели, по-моему, живут более насыщенной жизнью, чем все прочие люди. Не пишите во имя нашей дружбы, Маркус. Пишите потому, что для вас это единственный способ превратить ту мелкую, ничтожную штуку, какую называют «жизнь», в ценный и благодарный опыт.

Я долго смотрел на него. Мне казалось, что я сижу на последнем уроке Учителя. Это было невыносимое чувство. Потом он сказал:

— Она любила оперу, Маркус. Вставьте это в книгу. Ее любимая была «Мадам Баттерфляй». Она говорила, что самые прекрасные оперы — это грустные истории любви.

— Кто? Нола?

— Да. Эта пятнадцатилетняя девчушка до смерти любила оперу. После покушения на самоубийство ее отправили дней на десять в Шарлотс-Хилл, это такой санаторий. Сейчас сказали бы — психиатрическая клиника. Я ее тайком навещал. Приносил ей пластинки с операми, и мы их ставили на маленьком переносном проигрывателе. Она была взволнована до слез, говорила, что если не станет актрисой в Голливуде, то будет петь на Бродвее. А я ей говорил, что она будет величайшей певицей в истории Америки. Знаете, Маркус, я думаю, что Нола Келлерган могла покорить всю страну…

— Как вы думаете, ее родители не могли с ней разделаться? — спросил я.

— Нет, по-моему, это маловероятно. Да еще эта рукопись и надпись на ней… Во всяком случае, я плохо себе представляю Дэвида Келлергана в роли убийцы собственной дочери.

— Но ведь были эти побои…

— Побои… Это была странная история…

— А Алабама? Нола вам не рассказывала об Алабаме?

— Алабама? Да, Келлерганы приехали из Алабамы.

— Нет, я про другое, Гарри. По-моему, в Алабаме произошло некое событие, и оно, вероятно, как-то связано с их отъездом. Но я не знаю, что именно… И непонятно, у кого можно узнать.

— Бедный мой Маркус, у меня такое впечатление, что чем дальше вы копаете это дело, тем больше в нем загадок…

— Это не просто впечатление, Гарри. Кстати, я обнаружил, что Тамара Куинн знала про вас с Нолой. Она сама мне сказала. В тот день, когда Нола пыталась покончить с собой, она, разозлившись, отправилась к вам, потому что вы ее кинули, не пришли на ее обед в саду. Но вас не было дома, и она рылась в вашем кабинете. Она нашла страницу, которую вы написали про Нолу.

— Вот вы сейчас сказали, и я вспомнил, что действительно одного листка не хватало. Я его долго искал, но так и не нашел. Думал, что посеял, хотя тогда меня это сильно удивило, я всегда был очень аккуратен. Что она с ним сделала?

— Говорит, что потеряла…

— Анонимные письма — это она?

— Сомневаюсь. Ей даже в голову не приходило, что между Нолой и вами что-то есть. Она думала, что это просто ваши фантазмы. К слову, шеф Пратт вас допрашивал, когда расследовал исчезновение Нолы?

— Шеф Пратт? Нет, ни разу.

Это было странно: почему Пратт не стал задавать Гарри вопросов в рамках расследования, если, по словам Тамары Куинн, она поставила его в известность о том, что узнала? Затем я отважился назвать имя Стерна — конечно, не упоминая ни Нолы, ни портрета.

— Стерн? — переспросил Гарри. — Да, я с ним знаком. Он был владельцем Гусиной бухты. Я у него выкупил дом после успеха «Истоков зла».

— Вы хорошо его знаете?

— Не сказал бы, что хорошо. Встречались пару раз тем летом семьдесят пятого. Первый раз — на летнем балу: мы сидели за одним столом. Симпатичный человек. Потом мы виделись еще. Он был великодушен, верил в меня. Он глубоко порядочный человек, много сделал для культуры.

— Когда вы его видели последний раз?

— Последний раз? Наверно, по поводу продажи дома. В конце семьдесят шестого. А с чего это вдруг вы о нем заговорили?

— Просто так. Скажите, Гарри, вы упомянули летний бал: это тот, на который Тамара Куинн надеялась отправить свою дочь вместе с вами?

— Тот самый. В конце концов я пошел один. Какой вечер… Вообразите, я выиграл главный приз в лотерею: недельный отдых на Мартас-Винъярде.

— И вы туда ездили?

— Разумеется.

В тот вечер, вернувшись в Гусиную бухту, я обнаружил мейл от Роя Барнаски: он делал мне предложение, от которого не откажется ни один писатель.

От: r.barnaski@schmidandhanson.com

Дата: понедельник 30 июня 2008 г., 19:54

Дорогой Маркус!

Мне нравится Ваша книга. В продолжение нашего утреннего созвона посылаю во вложении проект договора, от которого Вы, думаю, не откажетесь.

Шлите мне продолжение Вашей книги как можно скорее. Я уже говорил, что намерен выпустить ее осенью. Думаю, она будет иметь огромный успех. В сущности, я в этом уверен. Warner Bros уже выразила заинтересованность в ее экранизации. Права на фильм, разумеется, будут обговариваться отдельно.

Во вложении был проект договора, по которому мне предлагался аванс в миллион долларов.

Ночью я долго не мог уснуть: в голове теснилось множество разных мыслей. Ровно в половине одиннадцатого мне позвонила мать. В трубке слышался шум, и говорила она шепотом.

— Мама?

— Марки! Марки, ты никогда не угадаешь, с кем я сейчас.

— С папой?

— Да. Да нет! Представляешь, мы с твоим отцом решили провести вечер в Нью-Йорке и пошли ужинать к этому итальянцу, возле Коламбус-сёркл. И, думаешь, с кем мы столкнулись у входа? С Денизой! Твоей секретаршей!

— Ну и что?

— Не прикидывайся простачком! Думаешь, я не знаю, что ты с ней сделал? Она мне все рассказала! Все!

— Что она такого рассказала?

— Что ты ее выставил за дверь!

— Мама, я не выставлял ее за дверь. Я подыскал ей хорошую работу в издательстве «Шмид и Хансон». Мне больше нечего было ей предложить, ни книг, ни планов, ничего! Надо было хоть немного позаботиться о ее будущем или нет? Я нашел ей отличное место в отделе маркетинга.

— О, Марки, мы упали друг другу в объятия. Она говорит, что скучает по тебе.

— Мама, ради бога!

Она еще понизила голос. Я с трудом ее слышал.

— Марки, я что подумала…

— Что?

— Ты знаешь великого Джека Лондона?

— Писателя? Да. И какая связь?

— Я вчера вечером видела про него документальный фильм. Какое счастье, что я посмотрела эту передачу, просто подарок небес! Представляешь, он женился на секретарше! На своей секретарше! И кого я сегодня встречаю? Твою секретаршу! Это знак, Марки! Она вполне ничего, а главное, битком набита эстрогенами! Уж я-то знаю, женщины это чувствуют. Она фертильна, послушна, она тебе каждые девять месяцев будет рожать по младенцу! Я ее научу, как воспитывать детей, и они будут совсем такие, как я хочу! Чудесно, правда?

— Даже не думай. Она мне не нравится, она сильно старше меня, и вообще у нее уже есть друг. И потом, на секретаршах не женятся.

— Но если великий Джек Лондон женился, значит, это разрешается! Да, при ней какой-то тип, но такой тюфяк! От него разит одеколоном из супермаркета. А ты великий писатель, Марки! Ты Великолепный!

— Великолепного побил Маркус Гольдман, мама. И только тогда я смог начать жить.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, мама. Но дай, пожалуйста, Денизе спокойно поужинать.

Через час заехал полицейский патруль, убедиться, что все в порядке. Двое молодых сотрудников, моего возраста, очень симпатичные. Я напоил их кофе, и они сказали, что побудут немного перед домом. Ночь стояла теплая, и в открытое окно я слышал, как они болтают и шутят, курят, сидя на капоте машины. И я вдруг почувствовал себя страшно одиноким и отрезанным от мира. Мне только что предложили огромные деньги за книгу, которая неизбежно снова меня прославит, я жил так, как миллионы американцев могут только мечтать, но мне не хватало одного: настоящей жизни. До сих пор я занимался тем, что тешил свои амбиции, теперь пытался этим амбициям соответствовать, а когда же, если подумать, я соберусь жить, просто жить? На своей страничке в Фейсбуке я просмотрел список своих виртуальных друзей; их были тысячи, и ни одного я не мог позвать выпить пива. Я хотел компанию добрых приятелей, чтобы смотреть с ними чемпионат по хоккею и ходить в походы на выходных; я хотел невесту, милую и нежную, с которой можно посмеяться и немного помечтать. Я больше не хотел быть один.

Сидя в кабинете Гарри, я долго рассматривал фотографии картины, которые увеличил Гэхаловуд. Кто этот художник? Калеб? Стерн? В любом случае портрет был прекрасный. Я включил свой плеер и еще раз прослушал сегодняшний разговор с Гарри.

— Спасибо, Маркус. Я тронут. Но дружба не должна быть движущей силой этой книги.

— Это почему?

— Помните наш разговор в тот день, когда вы получали диплом в Берроузе?

— Да-да, что я ответил?

— Что жизнь — штука бессмысленная. И что писать — значит придать жизни смысл.

Следуя совету Гарри, я сел за компьютер и стал писать дальше.

Гусиная бухта, полночь. В открытое окно кабинета залетает легкий ветерок с океана. Приятно пахнет отпуском. Снаружи все залито ярким лунным светом.

Расследование продвигается. Или, по крайней мере, мы с сержантом Гэхаловудом понемногу осознаем масштаб этого дела. Думаю, в нем скрыто нечто гораздо большее, чем история запретной любви или гнусное происшествие, когда сбежавшая из дома девочка летним вечером стала жертвой какого-то бродяги. Слишком много вопросов остаются нерешенными:

В 1969 году семейство Келлерган покидает Джексон, штат Алабама, притом что Дэвид, отец Нолы, возглавляет процветающий приход. Почему?

Летом 1975 года Нола переживает роман с Гарри Квебертом, вдохновляя его на написание «Истоков зла». Но в то же время Нола состоит в связи с Элайджей Стерном, позируя обнаженной для его картины. Кто же она на самом деле? Своего рода муза?

Какова роль Лютера Калеба, который, по словам Нэнси Хаттауэй, приезжал за Нолой в Аврору и отвозил ее в Конкорд?

Кто, кроме Тамары Куинн, знал про Нолу и Гарри? Кто мог слать Гарри анонимные письма?

Почему шеф полиции Пратт, расследуя ее исчезновение, не допрашивает Гарри после разоблачений Тамары Куинн? Допрашивал ли он Стерна?

Кто, черт возьми, убил Дебору Купер и Нолу Келлерган?

И что за неуловимая тень хочет помешать мне рассказать эту историю?

Из романа Гарри Л. Квеберта «Истоки зла»

Трагедия произошла в воскресенье. Она была несчастна и попыталась умереть.

Ее сердце больше не в силах было биться, если билось не для него. Он был нужен ей, чтобы жить. И, поняв это, он каждый день приходил в больницу и украдкой смотрел на нее. Как такой красивой девушке захотелось себя убить? Он проклинал себя. Как будто это он причинил ей боль.

Каждый день он тайком садился на скамейку в парке, окружавшем больницу, и ждал, когда она выйдет погреться на солнце. Он смотрел на нее, живую. Это было так важно — жить. А потом, пока ее не было в палате, шел и клал ей под подушку письмо.

Моя милая, драгоценная!

Вы не должны умирать, никогда. Вы ангел. Ангелы никогда не умирают.

Видите, я всегда рядом. Не плачьте, умоляю Вас. Мне невыносима мысль, что Вам грустно.

Целую Вас, пусть Вам станет легче.

Любовь моя!

Какая нежданная радость — ложась спать, найти Вашу записку! Пишу Вам тайком: по вечерам нам не разрешают не спать после отбоя, а медсестры — настоящие мегеры. Но я не могла устоять: едва прочитав Ваше письмо, я должна была Вам ответить. Просто чтобы сказать, как я Вас люблю.

Я мечтаю танцевать с Вами. Уверена, Вы танцуете, как никто другой. Мне бы хотелось попросить Вас сводить меня на летний бал, но Вы не захотите, я знаю. Вы скажете, что если нас увидят вместе, мы пропали. В любом случае, думаю, я до тех пор еще не выйду отсюда. Но зачем жить, если нельзя любить? Этот вопрос я задала себе, когда сделала то, что сделала.

Я Ваша навеки.

Мой чудный ангел!

Мы потанцуем. Я Вам обещаю. Настанет день, когда любовь победит и мы сможем любить друг друга открыто. И мы будем танцевать, танцевать на пляжах. На пляже, как в первый день. Вы такая красивая, когда Вы на пляже.

Выздоравливайте скорей! Однажды мы будем танцевать на пляжах.

Любовь моя!

Танцевать на пляжах. Я только об этом и мечтаю.

Скажите мне, что однажды поведете меня танцевать на пляжах, вдвоем, только Вы и я…

18. Мартас-Винъярд(Массачусетс, конец июля 1975 года)

— В нашем обществе, Маркус, больше всего ценят людей, которые строят мосты, небоскребы или империи. Но на самом деле больше всего достойны восхищения те, кому удается построить любовь. Потому что нет задачи более великой и более трудной.

Она танцевала на пляже. Играла с волнами, бегала по песку; ее волосы развевались по ветру, она смеялась, она так радовалась жизни. Гарри полюбовался ею с террасы отеля и снова уткнулся в листки, покрывавшие весь стол. Он писал быстро и хорошо. С тех пор как они приехали сюда, он написал уже несколько десятков страниц, он двигался вперед в бешеном темпе. Благодаря ей. Нола, милая Нола, его жизнь, его вдохновение. Н-О-Л-А. Он наконец писал свой великий роман. Роман о любви.

— Гарри, — крикнула она, — сделайте перерыв! Идите купаться!

Он отложил работу, поднялся в их номер, сложил исписанные листы в портфель и надел плавки. Потом спустился к ней на пляж, и они пошли вдоль океана, подальше от отеля, от террасы, от прочих постояльцев и купальщиков. Обогнули гряду скал и оказались в уединенной бухточке, скрытой от чужих взглядов. Здесь они могли любить друг друга.

— Обнимите меня, милый Гарри, — сказала она.

Он обхватил ее руками, и она повисла у него на шее, прижалась к нему изо всех сил. Они нырнули в океан, весело плескались и брызгались, а потом улеглись на белые гостиничные полотенца, обсохнуть на солнце. Она положила голову ему на грудь:

— Я люблю вас, Гарри… Люблю, как никогда никого не любила.

Они улыбнулись друг другу.

— Это лучший отпуск в моей жизни, — сказал Гарри.

Нола просияла:

— Давайте сфотографируемся! Сфотографируемся, и тогда мы никогда не забудем! Вы взяли фотоаппарат?

Он вынул из сумки аппарат и дал ей. Она прильнула к нему и, держа корпус на вытянутой руке и направив объектив на них, сделала снимок. Перед тем как нажать на спуск, она повернула голову и крепко поцеловала его в щеку. Они засмеялись.

— По-моему, очень хорошее будет фото, — сказала она. — Главное, храните его всю жизнь.

— Всю жизнь. Это фото всегда будет со мной.

Они были здесь пятый день.

Двумя неделями раньше

Настала суббота, 19 июля, день традиционного летнего бала. Уже третий год подряд бал проводился не в Авроре, а в кантри-клубе Монберри — единственном месте, достойном принимать подобное мероприятие, по мнению Эми Пратт, которая с тех пор, как взяла бразды правления в свои руки, старалась превратить бал в великосветский вечер. Она отвергла школьный физкультурный зал Авроры, заменила «шведский стол» ужином за столиками, постановила, что мужчины обязаны быть при галстуке, и учредила между ужином и танцами лотерею, дабы оживить атмосферу.

Поэтому весь месяц перед балом Эми Пратт вышагивала по городу, распродавая втридорога свои лотерейные билеты, и все их покупали, опасаясь, что иначе на вечере им достанется плохое место. Злые языки поговаривали, что доходы от продажи (весьма обильные) шли прямиком ей в карман, но утверждать это открыто никто не смел: портить с ней отношения не стоило. Говорили, что в каком-то году она намеренно забыла отвести место за столом женщине, с которой поссорилась. И когда начался ужин, несчастная так и осталась стоять посреди зала.

Гарри сначала решил не ходить на бал. Правда, за несколько недель до того он купил себе место, но теперь у него не было настроения выбираться из дому: Нола по-прежнему лежала в больнице, и он был несчастен. Ему хотелось побыть одному. Но прямо в субботу утром в его дверь забарабанила Эми Пратт: она уже давно не видела его в городе, он больше не сидел в «Кларксе», и ей хотелось убедиться, что он ее не подведет. Ему непременно надо быть на балу, она уже всем сказала, что он будет. Первый раз на ее вечере присутствует звезда из Нью-Йорка, и кто знает, может, на будущий год Гарри вернется и привезет с собой все сливки шоу-бизнеса. А через несколько лет «весь Голливуд» и «весь Бродвей» прикатят в Нью-Гэмпшир на одну из главных светских вечеринок Восточного побережья, в которую превратится бал. «Гарри, вы сегодня вечером придете? Вы будете, да?» — стенала и молила она, вертясь под дверью, и он в конце концов согласился, главным образом потому, что не умел отказывать; ей даже удалось всучить ему лотерейных билетов на пятьдесят долларов.

Днем он съездил в больницу повидать Нолу. По дороге купил в магазине в Монберри еще несколько оперных пластинок. Он не мог устоять, знал, что музыка для нее — огромное счастье. Но он слишком много тратил, он больше не мог себе это позволить. Он боялся представить себе состояние своего банковского счета, не хотел даже выяснять, сколько там осталось. Его сбережения обращались в дым, если так пойдет дальше, скоро нечем будет заплатить за дом до конца лета.

В больнице они погуляли по парку, и в укромной рощице Нола прильнула к нему.

— Гарри, я хочу уехать…

— Врачи говорят, что тебя выпишут через несколько дней.

— Вы не поняли: я хочу уехать из Авроры. С вами. Здесь мы никогда не будем счастливы.

Он ответил:

— Однажды.

— Что — однажды?

— Однажды мы уедем.

Она просияла:

— Правда? Гарри, правда? Вы увезете меня далеко?

— Очень далеко. И мы будем счастливы.

— Да! Очень счастливы!

Она крепко прижала его к себе. Каждый раз, когда она приближалась к нему, по его телу пробегала сладкая дрожь.

— Сегодня вечером бал, — сказала она.

— Да.

— Вы пойдете?

— Понятия не имею. Я обещал Эми Пратт, что приду, но настроения нет.

— О, сходите, пожалуйста! Я мечтаю туда пойти. Всегда мечтала, чтобы кто-нибудь меня сводил на этот бал. Но я никогда не пойду… Мама не хочет.

— Что мне там делать, одному?

— Вы будете не один, Гарри. Я тоже там буду, у вас в голове. Мы будем танцевать вместе! Что бы ни случилось, я всегда буду у вас в голове!

При этих словах он рассердился:

— Это как это — что бы ни случилось? Это что значит, а?

— Ничего, Гарри, милый Гарри, не сердитесь. Я просто хотела сказать, что всегда буду любить вас.

Из любви к Ноле он все-таки пошел на бал, один и скрепя сердце. Приехав туда, он немедленно пожалел о своем решении: в толпе ему было не по себе. Пытаясь казаться уверенным, он засел в баре и выпил несколько мартини, глядя, как постепенно прибывают гости. Зал быстро заполнялся людьми, гул голосов становился все громче. Ему упорно казалось, что все взоры прикованы к нему, как будто все знают, что он любит девочку пятнадцати лет. Чувствуя, что не выдерживает, он пошел в туалет, сполоснул лицо, потом заперся в кабинке и уселся на унитаз, глубоко дыша, чтобы прийти в себя. Надо сохранять спокойствие. Про них с Нолой никто знать не может. Они всегда были очень осторожны и предельно сдержанны. Нет никаких причин волноваться. Главное — вести себя естественно. В конце концов ему удалось себя уговорить, и он почувствовал, как внутри все разжалось. Он открыл дверь кабинки — и в тот же миг ему в глаза бросилась надпись на зеркале, сделанная губной помадой:

Ёбарь малолетки

Его охватила паника. Кто здесь? Он позвал, огляделся вокруг, толкнулся во все кабинки: никого. В туалете было пусто. Он поспешно схватил полотенце, намочил его и стер надпись, превратив ее в длинную жирную красную полосу на зеркале. И в страхе, что его застигнут, выбежал из туалета и вернулся в зал, как будто ничего не случилось — весь разбитый, с комком в горле; на лбу его выступили капли пота, кровь стучала в висках. Кто знал о них с Нолой?

В зале как раз начинался ужин, гости рассаживались за столики. Ему казалось, что он сходит с ума. Кто-то положил руку ему на плечо; он так и подскочил. Это была Эми Пратт. С него градом лился пот.

— Гарри, с вами все в порядке? — спросила она.

— Да-да… Просто немного жарко.

— Ваше место за почетным столом. Идемте, это вон там.

Она подвела его к большому, украшенному цветами столу, где уже сидел мужчина лет сорока с выражением смертельной скуки на лице.

— Гарри Квеберт, — торжественно провозгласила Эми Пратт, — позвольте вам представить Элайджу Стерна, щедрого покровителя нашего бала. Только благодаря ему билеты так дешевы. А еще он владелец дома в Гусиной бухте, где вы живете.

Элайджа Стерн с улыбкой протянул Гарри руку. Гарри рассмеялся:

— Так вы мой хозяин, мистер Стерн?

— Зовите меня Элайджа. Приятно познакомиться.

После основного блюда мужчины вышли покурить и немного пройтись по газону кантри-клуба.

— Вам нравится дом? — спросил Стерн.

— Невероятно. Он великолепен.

Попыхивая сигаретой, Стерн начал с чувством рассказывать, что Гусиная бухта долгие годы была их семейным загородным домом: отец построил его, потому что мать страдала жестокими мигренями, и, по словам врача, ей полезен был морской воздух.

— Когда отцу показали этот участок на берегу океана, он влюбился в него с первого взгляда. Тут же его купил и начал строить дом. Он сам рисовал чертежи. Я обожал это место. Мы столько раз прекрасно проводили здесь лето… Но прошло время, отец умер, мать переехала в Калифорнию, и Гусиная бухта опустела. Я люблю этот дом, даже подновил его несколько лет назад. Но я не женат, детей у меня нет, и мне больше не представлялось случая им пользоваться; да и в любом случае он для меня слишком велик. Тогда я поручил агентству по недвижимости сдавать его. Мне невыносима была мысль, что он необитаем и заброшен. И я рад, что в нем живет такой человек, как вы.

Стерн пояснил, что ребенком первый раз сходил в Авроре на бал, пережил первую любовь и что теперь раз в год непременно приезжает сюда, на этот самый бал, в память о детстве.

Они закурили еще по сигарете и присели на минуту на каменную скамью.

— Так над чем вы сейчас работаете, Гарри?

— Пишу роман о любви… Вернее, пытаюсь. Знаете, тут все думают, что я великий писатель, но это какое-то недоразумение.

Гарри понимал, что Стерна так просто не обманешь. Тот ответил только:

— Здешние люди очень впечатлительны. Взять хотя бы этот бал: в какую тоску он превратился… Значит, роман о любви?

— Да.

— Много написали?

— Нет, только начал. Честно говоря, у меня не получается писать.

— Да, для писателя это беда. Неприятности?

— Если угодно.

— Вы влюблены?

— Почему вы спрашиваете?

— Из любопытства. Мне стало интересно, надо ли быть влюбленным, чтобы писать романы о любви. Как бы то ни было, я преклоняюсь перед писателями. Может, потому, что сам хотел бы быть писателем. Или вообще художником, в широком смысле. Я безумно люблю живопись. Но к несчастью, у меня нет никаких способностей к искусству. Как называется ваш роман?

— Пока не знаю.

— А какого рода история любви?

— История запретной любви.

— Похоже, это действительно очень интересно, — воодушевился Стерн. — Надо нам при случае встретиться еще.

В половине десятого, после десерта, Эми Пратт объявила, что начинается тираж лотереи; ведущим, как и каждый год, был ее супруг. Едва не заглатывая микрофон, шеф Пратт тащил номера. Призы были в основном дешевые, предоставленные местными торговыми фирмами, но розыгрыш первого приза вызвал большой переполох: речь шла о недельной путевке в роскошный отель на Мартас-Винъярде, на два лица, все включено.

— Минуточку внимания, пожалуйста! — орал шеф. — Первый приз достается… Внимание… Номеру 1385!

На миг настала тишина; потом Гарри, внезапно осознав, что это один из его билетов, в полном изумлении поднялся с места. Его немедленно наградили громом аплодисментов; гости обступили его, поздравления сыпались со всех сторон. До самого конца вечера все смотрели только на него: он был центром мироздания. Но он не смотрел ни на кого, ведь центр его мироздания спал в маленькой больничной палате, в пятнадцати милях отсюда.

Покидая бал около двух часов ночи, Гарри столкнулся с Элайджей Стерном; тот тоже уходил.

— Главный приз в лотерее, — улыбнулся Стерн. — Вы, прямо скажем, везунчик.

— Да… И ведь кому сказать, чуть было не отказался покупать билеты.

— Может, подвезти вас домой? — спросил Стерн.

— Спасибо, Элайджа, я на машине.

Они вместе дошли до парковки. Черный седан ожидал Стерна, перед ним стоял какой-то мужчина и курил сигарету. Указывая на него, Стерн произнес:

— Гарри, хочу вам представить свое доверенное лицо. Он просто великолепный. К тому же, если вы не против, я пришлю его в Гусиную бухту, чтобы он занялся розами. Их скоро надо подрезать, а он очень одаренный садовник, в отличие от неумех, которых присылает агентство недвижимости и которые в прошлом году загубили мне все цветы.

— Ну конечно. Вы у себя дома, Элайджа.

Подойдя поближе, Гарри заметил, что вид у мужчины устрашающий: крепкое, мускулистое тело и скособоченное, изрубцованное лицо. Они обменялись рукопожатием.

— Я Гарри Квеберт.

— Добрый вефер, мифтер Квеберт, — ответил мужчина; говорил он с мучительным трудом и очень неразборчиво. — Меня фовут Лютер Калеб.

На следующий день после бала вся Аврора пребывала в возбуждении: с кем Гарри Квеберт поедет на Мартас-Винъярд? Здесь его никогда не видели с женщиной. Может, у него подруга в Нью-Йорке? Кинозвезда? Или он возьмет с собой какую-нибудь девушку из Авроры? Может, он уже успел завоевать чье-то сердце, ведь он такой скрытный? И будут ли об этом писать журналы про звезд?

Единственным человеком, которого не волновало это путешествие, был сам Гарри. С утра в понедельник, 21 июля, он сидел дома и погибал от беспокойства: кто знал о них с Нолой? Кто выследил его даже в туалете? Кто осмелился испачкать зеркало гнусной надписью? Причем помадой: то есть почти наверняка женщина. Но кто? Чтобы немного отвлечься, он уселся за стол и решил навести порядок в своих бумагах: тогда-то он и обнаружил, что одного листка не хватает. Той страницы, что он написал про Нолу в день ее попытки самоубийства. Он прекрасно помнил, что оставил его здесь. За последнюю неделю на столе скопилась целая россыпь черновиков, но он всегда нумеровал их в строго хронологическом порядке, чтобы потом можно было разобрать. И вот теперь, разобрав, убедился, что одного нет. Это была важная страница, он ее хорошо помнил. Он еще дважды разложил бумаги, вытряхнул портфель: никаких следов. Это было невозможно. Он всегда тщательно проверял, не оставил ли чего-нибудь на столе в «Кларксе». В Гусиной бухте он работал только в кабинете, а если вдруг садился писать на террасе, потом все относил на стол. Листок не мог затеряться, но тогда где же он? Перерыв весь дом и ничего не найдя, он подумал: а не заходил ли кто к нему в поисках компромата? Может, тот же человек, который на балу оставил надпись на зеркале в туалете? При этой мысли у него до тошноты свело живот.

В тот же день Нолу выписали. Не успев вернуться в Аврору, она сразу бросилась к Гарри. В Гусиную бухту она пришла под вечер: он сидел на пляже с жестяной коробкой в руках. Заметив его, она кинулась к нему в объятия; он подхватил ее и стал крутить.

— Гарри, милый Гарри! Быть здесь с вами — как мне этого не хватало!

Он обнял ее изо всех сил.

— Нола! Милая Нола…

— Как вы, Гарри? Нэнси сказала, что вы выиграли главный приз в лотерею?

— Да! Представляешь?

— Путевка на двоих на Мартас-Винъярд! И на когда?

— С открытой датой. Когда захочу, надо просто позвонить в отель и забронировать номер.

— Возьмете меня с собой? О, Гарри, возьмите меня, там мы можем быть счастливы и не надо будет прятаться!

Он не ответил. Они немного прошлись вдоль моря, глядя, как волны завершают на песке свой бег.

— Откуда идут волны? — спросила Нола.

— Издалека. Они идут издалека, чтобы увидеть берег великой Америки и умереть.

Он пристально посмотрел на Нолу и вдруг в порыве ярости обхватил ладонями ее лицо:

— Черт тебя дери, Нола! Почему ты хотела умереть?

— Дело не в том, что хочется умереть, — ответила Нола, — а в том, что не хочется жить.

— Но ты помнишь тот день, на пляже, после концерта? Ты тогда сказала, чтобы я не волновался, потому что ты со мной! Как ты можешь быть со мной, если убьешь себя?

— Я знаю, Гарри. Простите. Я прошу у вас прощения.

И она встала перед ним на колени, прося прощения, — на том самом пляже, где они встретились и полюбили друг друга с первого взгляда. Попросила снова:

— Возьмите меня с собой, Гарри. Возьмите меня на Мартас-Винъярд. Возьмите меня с собой, и будем любить друг друга навек.

Он обещал, на радостях, в минутном восторге. Но чуть позже, глядя, как она уходит домой по дороге из Гусиной бухты, он подумал, что не может ее взять. Это невозможно. Кто-то про них уже знал; если они уедут вместе, узнает весь город. Верная тюрьма. Он не мог взять ее с собой, и если она снова попросит, он отложит запретную поездку. Отложит навек.

Назавтра он впервые за долгое время вернулся в «Кларкс». Как всегда, клиентов обслуживала Дженни. Увидев входящего Гарри, она вспыхнула от радости: он вернулся! Из-за бала? Может, он приревновал ее к Тревису? Может, он хочет позвать ее на Мартас-Винъярд? Если он поедет без нее, значит, он ее не любит. Ей настолько не давал покоя этот вопрос, что она задала его Гарри, не успев даже принять заказ:

— С кем ты поедешь на Мартас-Винъярд, Гарри?

— Не имею понятия. Наверно, ни с кем. Может, просто постараюсь написать побольше.

Она состроила гримаску:

— В такое чудное путешествие, и одному? Пустая трата времени.

Втайне она надеялась, что он ответит: «Ты права, Дженни, любовь моя, поедем вместе, будем целоваться на закате солнца». Но он сказал только: «Кофе, пожалуйста». И Дженни, рабыня, подчинилась. В этот момент из кабинета в глубине зала появилась Тамара Куинн; она сводила баланс. Увидев Гарри за обычным его столом, она ринулась к нему и, не здороваясь, заявила с горечью и злобой:

— Я свожу баланс. Мы вас больше не обслуживаем в кредит, мистер Квеберт.

— Понимаю, — произнес Гарри, желая избежать скандала. — Мне очень жаль, что я не воспользовался вашим приглашением в прошлое воскресенье… Я…

— Ваши извинения меня не интересуют. Я получила ваши цветы и выбросила их в корзину. Прошу погасить задолженность до конца недели.

— Разумеется. Дайте мне счет, я заплачу без промедления.

Она принесла ему развернутый счет, и он чуть не задохнулся: оказалось, что он должен больше пятисот долларов. Он тратил, не считая: 500 долларов на еду и питье, 500 долларов на ветер, просто чтобы побыть с Нолой. Вдобавок на следующее утро пришло письмо из агентства недвижимости. Он уже оплатил половину своего пребывания в Гусиной бухте, то есть до конца июля. В письме сообщалось, что за пользование до сентября ему осталось уплатить еще тысячу долларов и что, согласно договоренности, данная сумма будет списана с его счета. Но у него не было этой тысячи долларов. У него вообще почти не было денег. Из-за долга в «Кларксе» он остался без гроша. Ему больше нечем было платить за аренду такого дома. Он больше не мог здесь оставаться. Что делать? Звонить Элайдже Стерну и объяснять ситуацию? А зачем? Он так и не написал великий роман, на который рассчитывал, он просто-напросто самозванец.

Немного подумав, он позвонил в отель на Мартас-Винъярд. Вот как он поступит: он откажется от этого дома. Раз и навсегда прекратит этот маскарад. Он уедет на неделю с Нолой, последний раз даст волю своей любви, а потом исчезнет. Ресепшн отеля сообщил, что остался один свободный номер на неделю с 28 июля по 3 августа. Так он и сделает: будет любить Нолу последний раз, а потом навсегда покинет этот город.

Забронировав номер, он позвонил в агентство недвижимости. Объяснил, что письмо получил, но по несчастному стечению обстоятельств больше не в состоянии платить за Гусиную бухту. Попросил расторгнуть договор аренды с 1 августа и, ссылаясь на целесообразность, убедил служащего оставить дом в его распоряжении до понедельника 4 августа: в этот день он сам, по дороге в Нью-Йорк, завезет ключи в бостонский филиал агентства. Он говорил по телефону, почти рыдая: вот и кончалась история якобы великого писателя Гарри Квеберта, мечтавшего о величайшем шедевре и неспособного написать пары строк. В полуобморочном состоянии он произнес: «Прекрасно. Значит, я завезу ключи от Гусиной бухты в ваше агентство в понедельник, 4 августа, по дороге в Нью-Йорк», — и повесил трубку. И вздрогнул, услышав за спиной сдавленный голос: «Гарри, вы уезжаете?» Это была Нола. Она вошла в дом, не постучав, и слышала разговор. На глазах у нее стояли слезы. Она повторила:

— Вы уезжаете, Гарри? Что происходит?

— Нола… У меня неприятности.

Она подбежала к нему.

— Неприятности? Какие неприятности? Вы не можете уехать! Гарри, вы не можете уехать! Если вы уедете, я умру!

— Нет! Никогда не говори так!

Она упала на колени.

— Не уезжайте, Гарри! Небом заклинаю! Я без вас ничто!

Он опустился на пол рядом с ней.

— Нола… Мне надо тебе сказать… Я врал, врал с самого начала. Я не знаменитый писатель… Я все наврал! Про себя, про свою карьеру! У меня больше нет денег! Ничего нет! У меня нет средств оставаться в этом доме. Я не могу оставаться в Авроре.

— Мы найдем выход! Вы станете очень знаменитым писателем, я нисколько не сомневаюсь. Вы заработаете много денег! Ваша первая книга великолепна, а та, которую вы сейчас так усердно пишете, будет иметь огромный успех, я уверена! Я никогда не ошибаюсь!

— Нола, эта книга — сплошной ужас. Одни ужасные слова.

— Что за ужасные слова?

— Слова о тебе, которые я не должен был писать. Но я писал, потому что так чувствую.

— А что вы чувствуете, Гарри?

— Любовь. Столько любви!

— Ну так сделайте из этих слов красивые слова! За работу! Пишите прекрасные слова!

Она взяла его за руку, она усадила его на террасе. Она принесла его листки, его тетради, его ручки. Она сварила кофе, поставила пластинку с оперой и открыла окна в гостиной, чтобы ему было слышно. Она знала, что музыка помогает ему сосредоточиться. Он послушно собрался с мыслями и начал все сначала; он стал писать роман о любви, как если бы у них с Нолой все было возможно. Он писал добрых два часа, слова приходили сами, фразы изливались на бумагу потоком, красиво, естественно, перо так и носилось по бумаге. Первый раз за все время, проведенное здесь, ему казалось, что у него в самом деле рождается роман.

Подняв глаза от исписанных листов, он увидел, что Нола уснула, сидя в плетеном кресле поодаль, чтобы не мешать ему. Солнце ослепительно сияло, было очень жарко. И внезапно роман, Нола, дом на берегу океана — все это показалось ему чудесным, и сама жизнь показалась ему чудесной. Он даже подумал, что в отъезде из Авроры нет ничего страшного: он допишет роман в Нью-Йорке, станет крупным писателем и будет ждать Нолу. В сущности, уехать — еще не значит ее потерять. Может, и наоборот. Она окончит школу и сможет отправиться в Нью-Йорк, в университет. И они будут вместе. А до тех пор станут переписываться, встречаться на каникулах. Годы пролетят быстро, и скоро их любовь перестанет быть запретной. Он ласково разбудил Нолу. Она улыбнулась, потягиваясь:

— Хорошо писалось?

— Очень.

— Прекрасно! Можно я почитаю?

— Скоро дам. Обещаю.

Над водой пронеслась стая чаек.

— Вставьте чаек! Вставьте в ваш роман чаек!

— Они будут на каждой странице, Нола. А что, если нам съездить на несколько дней на этот самый Мартас-Винъярд? Там есть свободный номер на следующей неделе.

Она просияла:

— Да! Поедем! Поедем вместе!

— А что ты скажешь родителям?

— Не беспокойтесь, милый Гарри. Родителями я сама займусь. А вы пишите ваш шедевр и любите меня. Значит, вы остаетесь?

— Нет, Нола. Я должен уехать в конце месяца, потому что больше не могу платить за дом.

— В конце месяца? Но это значит вот-вот!

— Я знаю.

У нее на глаза навернулись слезы.

— Не уезжайте, Гарри!

— Нью-Йорк недалеко. Ты будешь ко мне приезжать. Мы станем переписываться. Созваниваться. И почему бы тебе не приехать туда в университет? Ты мне говорила, что мечтаешь увидеть Нью-Йорк.

— Университет? Но это еще через три года! Три года без вас! Я не могу, Гарри! Я не выдержу!

— Не волнуйся, это не так долго. Когда любишь, время летит быстро.

— Не бросайте меня, Гарри. Я не хочу, чтобы Мартас-Винъярд стал нашим прощальным путешествием.

— Нола, у меня больше нет денег. Я не могу больше здесь оставаться.

— Нет, Гарри, сжальтесь надо мной. Мы найдем выход. Вы меня любите?

— Да.

— А если мы любим друг друга, мы найдем выход. Когда люди любят, они всегда находят выход, чтобы любить и дальше. По крайней мере, обещайте подумать.

— Обещаю.

Они уехали неделю спустя, в понедельник, 28 июля 1975 года, на заре, больше ни разу не заговорив об этой поездке, ставшей для Гарри неизбежностью. Он злился на себя за свое тщеславие и мечты о славе: что за наивность, решил написать великий роман за пару летних месяцев!

Они встретились в четыре утра на парковке у пристани для яхт. Аврора спала. Было еще темно. Они быстро докатили до Бостона. Позавтракали. И почти без остановок доехали до Фалмута, а там сели на паром. На остров Мартас-Винъярд они попали поздним вечером. И с тех пор жили, как в сказке, в роскошном отеле на берегу океана. Купались, гуляли, ужинали вдвоем в огромном гостиничном ресторане, и никто на них не смотрел, никто не задавал вопросов. На Мартас-Винъярде они могли жить.

* * *

Они были здесь уже четыре дня. Растянувшись на горячем песке в своей бухточке, вдали от чужих глаз, они думали только о себе, о том, какое счастье быть вместе. Она возилась с фотоаппаратом, а он думал о своей книге.

Она сказала Гарри, что родители считают, будто она поехала к подруге. Но она его обманула. На самом деле она сбежала из дома без предупреждения: придумать отговорку для недельного отсутствия было бы слишком сложно. Поэтому она уехала, никому ничего не сказав. На рассвете вылезла из комнаты через окно. И теперь, пока они с Гарри валялись на пляже, преподобный Келлерган не находил себе места от беспокойства. В понедельник утром он обнаружил, что комната пуста. Он не стал заявлять в полицию. Сперва попытка самоубийства, теперь бегство: если он заявит в полицию, узнает весь город. Он дал себе неделю, чтобы найти ее. Семь дней, за которые Господь сотворил мир. Целыми днями не вылезая из машины, он колесил по всей округе, разыскивая дочь. Он боялся худшего. Через неделю он обратится к властям.

Гарри ни о чем не подозревал. Он был ослеплен любовью. Так же как в утро их отъезда на Мартас-Винъярд, когда Нола пришла к нему на парковку, он не заметил притаившуюся в темноте фигуру, наблюдавшую за ними.

Они вернулись в Аврору под вечер воскресенья, 3 августа 1975 года. На границе между Массачусетсом и Нью-Гэмпширом Нола расплакалась. Она говорила Гарри, что не может без него жить, что он не имеет права уезжать, что такая любовь, как у них, бывает только раз в жизни, и много чего еще. Умоляла: «Не покидайте меня, Гарри. Не бросайте меня здесь». Говорила, что он очень много написал за последние дни и теперь может не бояться утратить вдохновение. Заклинала: «Я буду заботиться о вас, вам останется только писать. Вы пишете потрясающий роман, вы не имеете права все испортить». И она была права: она была его музой, его вдохновением, только благодаря ей он внезапно смог писать так хорошо и так быстро. Но было слишком поздно; у него не осталось денег заплатить за дом. Он должен был уехать.

Он высадил Нолу за несколько кварталов от дома, и они поцеловались в последний раз. Ее щеки были мокры от слез, она вцепилась в него, пытаясь его удержать:

— Скажите, что завтра утром вы по-прежнему будете здесь!

— Нола, я…

— Я принесу вам горячие булочки, я сварю кофе. Я буду делать все. Я буду вашей женой, а вы — великим писателем. Скажите, что вы будете здесь…

— Я буду здесь.

Она просияла:

— Правда?

— Я буду здесь. Обещаю.

— Обещать мало, Гарри. Поклянитесь, поклянитесь нашей любовью, что вы меня не бросите.

— Клянусь, Нола.

Он солгал, потому что это было слишком тяжело. Как только она исчезла за углом, он помчался в Гусиную бухту. Надо было действовать быстро: вдруг она вернется позже и застанет его приготовления к бегству. Уже сегодня вечером он будет в Бостоне. Дома он поскорей собрал вещи, сунул чемоданы в багажник и покидал все, что надо было еще взять с собой, на заднее сиденье. Потом закрыл ставни, выключил газ, электричество и воду. Он убегал, убегал от любви.

Ему захотелось оставить ей записку. Он нацарапал пару строк: «Милая Нола, мне пришлось уехать. Я тебе напишу. Люблю тебя навсегда» — в спешке, на клочке бумаги, запихнул его в дверь и сразу вытащил, боясь, что его найдет кто-нибудь другой. Никаких записок, так надежнее. Он запер дверь на ключ, сел в машину и нажал на газ. Он мчался на полной скорости. Прощай, Гусиная бухта, прощай, Нью-Гэмпшир, прощай, Нола.

Все было кончено.

17. Попытка бегства

— Вы должны готовиться к своим текстам, как к боксерскому поединку, Маркус: несколько дней надо тренироваться процентов на семьдесят от максимума, чтобы в вас вскипела и забурлила ярость, которую вы выплеснете только в вечер боя.

— Что это значит?

— То, что, когда вам приходит идея, надо не превращать ее в ту же секунду в один из своих нечитабельных рассказов и печатать на первой странице журнала, который сами же и возглавляете, а хранить поглубже в себе, чтобы она созрела. Вы должны не давать ей выхода, позволить ей разрастаться внутри вас, пока не почувствуете, что время пришло. Это у нас будет номер… До какого мы добрались?

— До восемнадцатого.

— Нет, до семнадцатого.

— Зачем спрашивать, если сами знаете?

— Чтобы проверить, следите вы или нет.

— Значит, семнадцатый, Гарри… Превращать идеи…

— …в озарения.

Во вторник, 1 июля 2008 года, в зале для свиданий тюрьмы штата Нью-Гэмпшир я затаив дыхание слушал рассказ Гарри о том, как вечером 3 августа 1975-го, когда он готов был покинуть Аврору и на полной скорости вылетел на шоссе 1, какая-то встречная машина вдруг развернулась и погналась за ним.

Воскресенье, 3 августа 1975 года, вечер

Сперва он решил было, что это полиция, но у машины не было ни мигалки, ни сирены. Она мчалась за ним по пятам и сигналила, непонятно почему. Он вдруг испугался вооруженного ограбления, попытался еще прибавить скорость, но преследователь сумел его обогнать и прижать к обочине, встав поперек дороги. Гарри выскочил на шоссе, готовый драться, но из машины вышел человек — и он узнал Лютера Калеба, шофера Стерна.

— Вы что, совсем охренели? — заорал Гарри.

— Профу профения, мифтер Квеберт. Я не хотел ваф напугать. Это мифтер Фтерн, он непременно хофет ваф видеть. Я ваф уве нефколько дней иффу.

— И что от меня надо мистеру Стерну?

Гарри весь дрожал, от избытка адреналина сердце выпрыгивало из груди.

— Я не внаю, мифтер Квеберт, — ответил Лютер. — Но он фкавал, это офень вавно. Он вдет ваф у фебя.

Гарри неохотно уступил настояниям Лютера и согласился ехать за ним в Конкорд. Спускалась ночь. Они добрались до громадного поместья Стерна, и Калеб, не говоря ни слова, провел Гарри в дом, на просторную террасу. Элайджа Стерн в легком халате сидел за столом и пил лимонад. Увидев входящего Гарри, он немедленно встал и двинулся ему навстречу с явным облечением на лице:

— Черт возьми, дорогой Гарри, я уж думал, что вас никогда не найдут! Спасибо, что пришли сюда в столь поздний час. Я вам звонил, я вам письмо написал. Каждый день посылал за вами Лютера. И ни слуху ни духу! Куда вы подевались?

— Меня не было в городе. А что за срочность?

— Я все знаю! Все! И вы хотели скрыть от меня правду?

Гарри похолодел: Стерн знал про Нолу.

— О чем вы говорите? — пробормотал он, чтобы потянуть время.

— О Гусиной бухте, о доме, черт вас раздери! Почему вы мне не сказали, что чуть не вернули дом из-за денег? Мне сообщили из бостонского агентства. Они сказали, что вы с ними договорились завтра привезти ключи, вот почему все так срочно! Мне совершенно необходимо было с вами поговорить! Мне ужасно жаль, что вы собрались уезжать! Мне не нужны деньги от аренды дома и хочется поддержать ваши писательские планы. Я хочу, чтобы вы оставались в Гусиной бухте столько, сколько вам нужно, чтобы закончить роман, как вы к этому отнесетесь? Вы сказали, что это место вас вдохновляет, так зачем уезжать? С агентством я уже все уладил. Я очень ценю искусство и культуру; если вам хорошо в этом доме, поживите еще несколько месяцев! Я буду гордиться, что помог в создании великого романа. Не отказывайтесь, среди моих знакомых не так уж много писателей… Я действительно считаю своим долгом вам помочь.

Гарри с облегченным вздохом рухнул на стул. Он немедленно принял предложение Элайджи Стерна. Это была неслыханная удача: пожить еще несколько месяцев в Гусиной бухте и, черпая в Ноле вдохновение, закончить свой великий роман. Если не швыряться деньгами и не надо будет платить за дом, ему вполне хватит на жизнь. Он еще немного посидел со Стерном на террасе, поговорил с ним о литературе, только чтобы не показаться невежливым своему благодетелю: единственным его желанием было поскорей вернуться в Аврору, увидеть Нолу и сообщить ей, что он нашел выход. Потом ему пришло в голову, что она, быть может, уже побывала в Гусиной бухте, без предупреждения. Вдруг она обнаружила запертую дверь? Вдруг она поняла, что он удрал, что готов был бросить ее? Внутри у него все сжалось, и как только позволили приличия, он ушел и помчался на всех парах в Гусиную бухту. Поскорей отпер дом, открыл ставни, включил воду, газ и электричество, разложил свои вещи по местам и уничтожил все следы своей попытки бегства. Пусть Нола никогда не узнает. Нола, его муза. Без нее он ничего не мог.

* * *

— Ну вот, — подытожил Гарри, — вот так я смог остаться в Гусиной бухте и продолжать писать. Собственно, в следующие недели я только этим и занимался: писал. Писал как одержимый, лихорадочно, не зная дня и ночи, голода и жажды. Писал без остановки, писал до рези в глазах, до боли в руке, в голове, везде. Писал до тошноты. И все это время Нола заботилась обо мне. Она приходила ухаживать за мной, кормила меня, укладывала спать, водила на прогулку, когда видела, что я выдыхаюсь. Скромная, незримая, вездесущая: благодаря ей все было возможно. А главное, она перепечатывала написанное на машинке, маленьком портативном «ремингтоне». И нередко уносила с собой кусок рукописи почитать. Без спросу. А на следующий день комментировала. Обычно она осыпала меня похвалами, говорила, что текст потрясающий, что она никогда не читала таких прекрасных слов; ее большие влюбленные глаза придавали мне невероятную веру в себя.

— А что вы ей сказали про дом? — спросил я.

— Что я люблю ее больше всего на свете, что я хотел остаться рядом с ней и сумел договориться с банкиром о продлении аренды. Эту книгу я смог написать благодаря ей, Маркус. Я больше не ходил в «Кларкс», почти не бывал в городе. Она опекала меня, она занималась всем. Даже говорила, что я не могу сам ходить за покупками, потому что не знаю, что мне нужно, и мы ездили за продуктами вместе, в отдаленные супермаркеты, где мы могли быть спокойны. Когда она обнаруживала, что я пропустил обед или ужинал шоколадными батончиками, то очень сердилась. Как она чудесно сердилась… И как бы я хотел, чтобы она так нежно сердилась всегда, в моем творчестве, в моей жизни…

— Значит, вы действительно написали «Истоки зла» за несколько недель?

— Да. Меня охватила какая-то творческая лихорадка; больше она не повторялась никогда. Из-за любви ли она вспыхнула? Вне всякого сомнения. По-моему, когда Нола исчезла, частица моего таланта исчезла вместе с ней. Понимаете теперь, почему я вас уговариваю не волноваться, когда у вас проблемы с вдохновением?

Охранник объявил, что время посещения истекает, и велел заканчивать.

— Значит, вы говорите, что Нола уносила рукопись с собой? — быстро переспросил я, чтобы не потерять нить разговора.

— Она уносила то, что перепечатала. Читала и высказывала свое мнение. Маркус, этот август семьдесят пятого — это был рай. Я был так счастлив! Мы были так счастливы… Но меня все равно преследовала мысль, что кто-то про нас знает. Кто-то, способный измазать зеркало всякой дрянью. Этот самый кто-то мог следить за нами из леса и все видеть. От этой мысли мне становилось дурно.

— Вы из-за этого решили уехать? Вы же договорились уехать вместе вечером тридцатого августа — почему?

— А это, Маркус, из-за одной ужасной истории. Вы записываете?

— Да.

— Я вам сейчас расскажу очень важную вещь. Чтобы вы поняли. Но я не хочу, чтобы это пошло дальше.

— Не беспокойтесь.

— Знаете, эта наша неделя на Мартас-Винъярде… На самом деле Нола не говорила родителям, что она у подруги, она просто сбежала. Уехала, никому ничего не сказав. Когда я снова ее увидел, на следующий день после возвращения, она была ужасно грустная. Она сказала, что мать избила ее. У нее все тело было в синяках. Она плакала. В тот день она мне рассказала, что мать наказывает ее за любой пустяк. Что она ее бьет железной линейкой, а еще проделывает с ней ту мерзость, какую они творят в Гуантанамо, как бы топит: наливает таз, хватает дочь за волосы и сует головой в воду. Говорит, для того, чтобы ее освободить.

— Освободить?

— Освободить от зла. Что-то вроде крещения, я так думаю. Иисус в Иордане или что-то вроде. Я сначала не мог поверить, но доказательства были налицо. Тогда я спросил: «Кто же с тобой так обращается?» — «Мама». — «А отец почему не вмешивается?» — «Папа запирается в гараже и слушает музыку, очень громко. Он всегда так делает, когда мама меня наказывает. Не хочет слышать». Нола не могла больше, Маркус. Она больше не могла. Я хотел разобраться с этой историей, повидаться с Келлерганами. Это надо было прекратить. Но Нола умоляла меня ничего не делать, говорила, что у нее будут страшные неприятности, что родители точно увезут ее из города и мы больше никогда не увидимся. Но так продолжаться не могло. И вот ближе к концу августа, числа двадцатого, мы решили, что надо уехать. Быстро. И тайно, конечно. Мы назначили отъезд на тридцатое августа. Хотели доехать до Канады, пересечь границу в Вермонте. И отправиться, например, в Британскую Колумбию, поселиться в бревенчатой хижине. Прекрасная жизнь на берегу озера. И никто бы никогда не узнал.

— Так вот почему вы оба решили бежать?

— Ну да.

— Но почему вы хотите, чтобы я никому не говорил?

— Это только начало истории, Маркус. Потому что потом я обнаружил ужасную вещь насчет матери Нолы…

В эту минуту нас прервал охранник. Время истекло.

— Мы поговорим об этом в следующий раз, Маркус, — сказал Гарри, поднимаясь со стула. — А пока, главное, держите это при себе.

— Обещаю, Гарри. Скажите только одно: что бы вы сделали с книгой, если бы сбежали?

— Ну, стал бы писателем в изгнании. Или вообще не стал бы писателем. В тот момент это было не важно. Важна была только Нола. Нола была для меня всем миром. Остальное не имело значения.

Я был ошеломлен. Значит, вот какой безумный план задумал Гарри тридцать лет назад: сбежать в Канаду с девочкой, в которую он влюбился до потери памяти. Уехать с Нолой, жить в уединении на берегу озера; он и не подозревал, что в ночь побега Нола исчезнет и будет убита, а книга, которую он написал за рекордный срок и от которой готов был отказаться, станет одним из величайших бестселлеров второй половины века.

Когда мы встретились с Нэнси Хаттауэй во второй раз, она рассказала, как ей самой представляется поездка на Мартас-Винъярд. По ее словам, когда Нола вернулась из клиники, они всю следующую неделю каждый день ходили купаться на Гранд-Бич, а после Нола несколько раз оставалась у них ужинать. Но уже в следующий понедельник, когда Нэнси позвонила в дверь дома № 245 по Террас-авеню, чтобы снова пойти с Нолой на пляж, она в ответ услышала, что Нола тяжело больна и не встает с постели.

— Всю неделю одна и та же песня: «Нола очень больна, ее нельзя навещать». Даже мою мать не впустили в дом, когда она забеспокоилась и пошла узнать, как дела. Я с ума сходила, я знала, что-то там затевается. И тут я поняла: Нола пропала.

— Почему вы так подумали? Она могла быть больна, прикована к постели…

— Моя мать тогда подметила одну вещь: музыки больше не было. Всю неделю там ни разу не играла музыка.

Я решил сыграть в адвоката дьявола:

— Но если она была больна, может, музыку выключили, чтобы ее не беспокоить?

— Музыки не было впервые за очень долгое время. Совершенно необычная вещь. Тогда я решила сама все разузнать, и когда услышала в энный раз, что Нола болеет и не встает с постели, тайком пробралась за дом и заглянула через окно в комнату Нолы. Комната была пуста, постель не разобрана. Нолы там не было, это точно. А потом, в воскресенье вечером, опять заиграла музыка. Снова из гаража неслась эта проклятая музыка, а на следующий день появилась Нола. И вы будете говорить, что это совпадение? Она пришла ко мне под вечер, и мы отправились в большой сквер на главной улице. И там уж я из нее все вытянула. Особенно из-за синяков на спине: я отвела ее за кусты, заставила поднять платье и увидела, что ее били смертным боем. Я не отставала, пока она не призналась, что сбежала из дома на целую неделю. Она уезжала с мужчиной, с мужчиной старше ее. Со Стерном, это точно. Она сказала, что это было чудесно и ради этого стоило вынести порку, которую ей задали дома, когда она вернулась.

Я не стал уточнять, что Нола провела неделю на Мартас-Винъярде с Гарри, а не с Элайджей Стерном. Впрочем, про отношения Нолы с последним Нэнси знала не так уж много.

— Думаю, со Стерном, это какая-то грязная история, — продолжала она. — Особенно сейчас, когда я вспоминаю задним числом. Лютер Калеб приезжал за ней в Аврору на машине, на синем «мустанге». Я знаю, что он возил ее к Стерну. Это все делалось, конечно, тайком, но однажды я наблюдала эту сцену своими глазами. Нола тогда сказала: «Главное, не говори никому и никогда! Поклянись нашей дружбой. Иначе неприятности будут у нас обеих». Я спросила: «Нола, чего ради ты ездишь к этому старикашке?» И она ответила: «Ради любви».

— Но когда все это началось? — спросил я.

— Не могу вам сказать. Узнала я об этом летом, но не помню когда. В то лето столько всего случилось. Вполне возможно, что эта история тянулась уже давно, может даже несколько лет, кто знает.

— Но в итоге вы кому-то рассказывали об этом или нет? Когда Нола пропала.

— Ну естественно! Я говорила шефу Пратту. Я сказала ему все, что знала, все, что сейчас сказала вам. Он ответил, чтобы я не волновалась и что он вытащит все это дело на свет божий.

— Вы готовы повторить все это в суде?

— Конечно, если понадобится.

Мне очень хотелось еще раз побеседовать с отцом Келлерганом в присутствии Гэхаловуда. Я позвонил сержанту и изложил ему свою идею.

— Вместе допросить отца Келлергана? По-моему, у вас есть какая-то задняя мысль.

— И да и нет. Хочу поговорить с ним о новых данных в расследовании: о связях его дочери и о побоях, которые ей наносили.

— Вы чего от меня хотите? Чтобы я заявился к отцу и спросил, не потаскуха ли, случаем, его дочь?

— Послушайте, сержант, вы же знаете, мы вытаскиваем на свет важные вещи. За одну неделю все, в чем вы были уверены, развеялось как дым. Вы мне можете сейчас сказать, кто такая на самом деле была Нола Келлерган?

— Ладно, писатель, уговорили. Завтра приеду в Аврору. В «Кларксе», знаете такой?

— Конечно. А почему туда?

— Встречаемся там в десять утра. Я вам все объясню.

На следующее утро я приехал в «Кларкс» раньше назначенного часа, чтобы немного поговорить о прошлом с Дженни. Я упомянул летний бал 1975 года, и она рассказала, что это был один из худших балов в ее жизни, ведь она рассчитывала пойти туда вместе с Гарри. Самым ужасным был момент, когда Гарри выиграл в лотерею главный приз. Втайне она надеялась, что станет его счастливой избранницей, что в одно прекрасное утро Гарри заедет за ней и подарит ей неделю любви в лучах солнца.

— Я надеялась, я так надеялась, что он выберет меня. Я ждала его каждый день. А потом, в самом конце июля, он вдруг исчез на неделю, и я поняла, что он, наверно, уехал на Мартас-Винъярд без меня. Только не знаю с кем…

Чтобы не добивать ее, я солгал:

— Один. Он поехал один.

Она улыбнулась, с явным облегчением. Потом сказала:

— С тех пор как я узнала про Гарри и Нолу, про то, что он написал ей эту книгу, я больше не чувствую себя женщиной. Почему он выбрал ее?

— Такие вещи рассудку не поддаются. Ты никогда не догадывалась о них с Нолой?

— Про Гарри с Нолой? Да кому же такое могло прийти в голову?

— Твоей матери, разве нет? Она утверждает, что с самого начала знала. Она тебе раньше ничего не говорила?

— Она ничего не говорила про их отношения. Но когда Нола пропала, она в самом деле говорила, что подозревает Гарри. Помню, как-то в воскресенье Тревис — он тогда за мной ухаживал — пришел к нам на ланч, и мама все время твердила: «Я уверена, что Гарри причастен к исчезновению малышки!» Тревис отвечал: «Нужны доказательства, миссис Куинн, иначе это одни домыслы». А мама опять повторяла: «У меня было доказательство. Неопровержимое. Но я его потеряла». Я никогда в это не верила. Просто мама на него страшно злилась из-за своего обеда в саду.

Гэхаловуд явился в «Кларкс» ровно в десять.

— Похоже, вы попали в точку, писатель, — сказал он, умещаясь за стойку рядом со мной.

— С чего вы взяли?

— Я тут кое-что разыскал про этого Лютера Калеба. Это было нелегко, но вот что я нашел: родился в 1940 году в Портленде, штат Мэн. Не знаю, как он попал сюда, но в начале семидесятых он состоял на учете в полиции Конкорда, Монберри и Авроры за предосудительное поведение с женщинами. Он шатался по улицам и приставал к женщинам. Сохранилась даже жалоба на него от некоей Дженни Куинн, в замужестве Доун. Она хозяйка этого заведения. Заявление о сексуальных домогательствах, от августа 1975 года. Вот потому-то я и хотел, чтобы мы встретились здесь.

— Дженни заявила в полицию на Лютера Калеба?

— Вы с ней знакомы?

— Конечно.

— Пригласите ее сюда, хорошо?

Я велел кому-то из официантов сходить за Дженни: она была на кухне. Гэхаловуд представился и попросил рассказать о Лютере. Она пожала плечами:

— Знаете, мне особо нечего сказать. Он был милый парень. Очень добрый, несмотря на свою внешность. Время от времени заходил сюда, в «Кларкс», и я ему давала кофе и сэндвич. И денег никогда с него не брала, с бедолаги. Мне было больно на него смотреть.

— Тем не менее вы подали жалобу на него, — сказал Гэхаловуд.

Она удивилась:

— Вижу, вы хорошо осведомлены, сержант. Это давнее дело, очень давнее. Мне Тревис велел подать заявление. Он тогда говорил, что Лютер опасен и надо держаться от него подальше.

— Почему опасен?

— В то лето он все время шатался в Авроре. И иногда вел себя со мной агрессивно.

— Из-за чего Лютер Калеб вел себя грубо?

— Грубо — это слишком сильно сказано. Скорее агрессивно. Он настаивал… Не знаю, может, вам это покажется смешным…

— Расскажите нам все, миссис Доун. Нам важна каждая деталь.

Я ободряюще кивнул Дженни: говори.

— Он настаивал, чтобы я ему позировала.

— Он хотел вас рисовать?

— Да. Говорил, что я красивая женщина, что он считает меня потрясающей и хочет только одного — иметь возможность меня рисовать.

— Что с ним сталось? — спросил я.

— Однажды он перестал появляться, — ответила Дженни. — Говорят, разбился на машине. Спросите Тревиса, он наверняка должен знать.

Гэхаловуд подтвердил, что Лютер Калеб погиб в автокатастрофе. 26 сентября 1975 года, то есть почти через месяц после исчезновения Нолы, его перевернутую машину нашли у подножия скалы возле Сагамора, в Массачусетсе, примерно в двухстах милях от Авроры. Кроме того, Лютер учился в школе живописи в Портленде, и, считал Гэхаловуд, есть серьезные основания полагать, что именно он написал портрет Нолы.

— Похоже, этот Лютер — довольно странный тип, — сказал он. — Может, он пытался приняться за Нолу? Может, это он затащил ее в лес Сайд-Крик? Убил ее в припадке буйства, избавился от тела и сбежал в Массачусетс. А потом, замученный угрызениями совести, зная, что его ищут, бросился на машине со скалы. У него в Портленде есть сестра. Я пытался ей дозвониться, но безуспешно. Попробую еще раз с ней связаться.

— Почему же полиция не привлекла его в те годы?

— Чтобы привлечь Калеба, его надо было считать одним из подозреваемых. Но в тогдашнем деле не было никаких фактов, указывающих на него.

Тут я спросил:

— Может, все-таки допросить Стерна? Официально. Или даже обыскать его дом?

Гэхаловуд состроил несчастную физиономию:

— У него огромная власть. Пока мы остались с носом. И покуда у нас не будет ничего более весомого, прокурор не пошевелится. Нужны более осязаемые факты. Доказательства, писатель, нам нужны доказательства.

— Есть портрет.

— Портрет — доказательство, добытое незаконным путем, сколько можно вам повторять? Лучше скажите, что вы собираетесь делать у отца Келлергана?

— Мне надо прояснить некоторые вещи. Чем больше я узнаю о нем и его жене, тем больше вопросов у меня возникает.

Я рассказал о поездке Гарри и Нолы на Мартас-Винъярд, о материнских побоях, о том, как отец прятался в гараже. Мне казалось, что Нола окутана плотным покровом тайны: девочка была одновременно и светлая, ясная, и потухшая, все считали, что она сияет, а она все-таки пыталась покончить с собой. Мы позавтракали и пустились в путь, в гости к Дэвиду Келлергану.

Дверь дома на Террас-авеню оказалась открыта, но преподобного не было; музыка в гараже не играла. Мы подождали на крыльце. Он прибыл через полчаса на трескучем мотоцикле — том самом «харлее-дэвидсоне», который чинил на протяжении последних тридцати трех лет. Шлема на нем не было, из ушей торчали наушники от плеера. Он поздоровался с нами, перекрикивая громкую музыку, и в конце концов выключил плеер и включил проигрыватель в гараже; оглушительные звуки разнеслись по всему дому.

— Ко мне уже не раз приходила полиция, — объяснил он. — Из-за громкой музыки. Все соседи жалуются. Шеф Тревис Доун лично явился уговаривать меня отказаться от музыки. Я ему ответил: «Что вы от меня хотите, эта музыка — моя кара». Тогда он пошел и купил мне этот плеер и диск той пластинки, что я все время слушаю. Сказал, что так я могу сколько угодно портить себе барабанные перепонки, не портя полиции статистику бесконечными звонками от соседей.

— А мотоцикл? — спросил я.

— Я его доделал. Красавец, правда?

Теперь он знал, что случилось с его дочерью, и смог наконец починить мотоцикл, которым занимался с того вечера, когда она исчезла.

Дэвид Келлерган усадил нас на кухне и угостил чаем со льдом.

— Когда вы мне вернете тело дочери, сержант? — спросил он Гэхаловуда. — Надо ее теперь похоронить.

— Скоро, мистер Келлерган. Я знаю, что вам нелегко.

Преподобный повертел в пальцах стакан.

— Она любила холодный чай, — произнес он. — Летними вечерами мы часто брали большую бутылку и шли на пляж, смотрели, как солнце спускается в океан и чайки танцуют в небе. Она любила чаек. Она так их любила… Вы знали?

Я кивнул. А потом сказал:

— Мистер Келлерган, в деле есть темные пятна. Поэтому мы с сержантом Гэхаловудом и пришли к вам.

— Темные пятна? Представляю… Мою дочь убили и закопали в саду. Вы нашли что-то новое?

— Мистер Келлерган, вы знаете человека по имени Элайджа Стерн? — спросил Гэхаловуд.

— Лично не знаком. Несколько раз видел его в Авроре. Но это было давно. Очень богатый человек.

— А его мальчика на побегушках? Некоего Лютера Калеба?

— Лютер Калеб… Имя мне ничего не говорит. Но знаете, я мог забыть. Прошло время, устроило свою большую стирку… А почему вы спрашиваете?

— Все указывает на то, что Нола была связана с этими двумя людьми.

— Связана? — повторил Дэвид Келлерган, отнюдь не страдавший тупоумием. — Что означает «связана» на вашем полицейском дипломатическом языке?

— Мы полагаем, что Нола состояла в связи с мистером Стерном. Сожалею, что приходится быть с вами столь прямолинейным.

Преподобный побагровел:

— Нола? Вы на что это намекаете? Что моя дочь была шлюхой? Моя дочь стала жертвой этого подонка Гарри Квеберта, известного педофила, который скоро окончит свои дни в коридоре смерти! Занимайтесь им, сержант, нечего являться сюда и поливать грязью мертвых! Разговор окончен. До свидания, господа.

Гэхаловуд покорно поднялся, но я хотел все же прояснить некоторые моменты:

— Ваша жена била ее, да?

— Простите? — поперхнулся Келлерган.

— Ваша жена избивала Нолу. Это правда?

— Да вы с ума сошли!

Я перебил его:

— В конце июля 1975 года Нола убежала из дома. Она сбежала и вы никому ничего не сказали, верно? Почему? Вам было стыдно? Почему вы не обратились в полицию, когда она сбежала из дома в конце июля семьдесят пятого?

Он начал было объяснять:

— Она должна была скоро вернуться… И она действительно через неделю была дома!

— Через неделю! Вы ждали целую неделю! Зато в тот вечер, когда она пропала, вы позвонили в полицию всего через час после того, как обнаружили, что ее нет. Почему?

Преподобный сорвался на крик:

— Да потому что в тот вечер я пошел на улицу ее искать и услышал, что на Сайд-Крик-лейн видели окровавленную девочку, и у меня это сразу связалось! Вообще, что вы от меня хотите, Гольдман? У меня больше нет семьи, нет ничего! Зачем вы бередите мои раны? Убирайтесь отсюда немедленно! Убирайтесь!

Но я не испугался:

— Что случилось в Алабаме, мистер Келлерган? Почему вы переехали в Аврору? И что происходило здесь летом семьдесят пятого года? Отвечайте! Отвечайте, черт возьми! Это ваш долг перед дочерью!

Келлерган вскочил и как полоумный бросился на меня, схватил меня за шиворот с такой силой, какую я никак не мог в нем предположить, и с криком: «Вон из моего дома!» — отшвырнул назад. Я бы, наверно, упал, если бы Гэхаловуд не подхватил меня и не вытащил за дверь.

— Вы что, совсем спятили, писатель? — обрушился он на меня по пути к машине. — Или вы клинический идиот? Хотите, чтобы все свидетели ополчились на вас?

— Тут не все ясно, согласитесь…

— Чего тут неясного? Его дочь обозвали потаскухой, он разозлился, вообще-то это нормально, нет? Между прочим, он вам чуть не навалял. Крепкий старикан. Кто бы мог подумать.

— Сожалею, сержант. Не знаю, что на меня нашло.

— Что это за история с Алабамой?

— Я вам говорил: Келлерганы уехали из Алабамы и поселились здесь. И я убежден, что на то была веская причина.

— Я наведу справки. Если обещаете впредь вести себя прилично.

— У нас получается, сержант, а? Я хочу сказать: с Гарри ведь снимут обвинение?

Гэхаловуд пристально посмотрел на меня:

— Мне одно мешает, писатель, — это вы. У меня работа. Расследую два убийства. А у вас, по-моему, навязчивая идея — снять с Квеберта обвинение в убийстве Нолы; вам как будто хочется заявить на всю страну: вот видите, он невиновен, какие могут быть претензии к честному писателю? Но претензии-то, Гольдман, еще и в том, что он втюрился в девочку пятнадцати лет!

— А то я не знаю! Я все время об этом думаю, представьте себе!

— Тогда почему вы никогда об этом не говорите?

— Я приехал сюда сразу, как разразился скандал. Не раздумывая. Думал я прежде всего о друге, о своем старом брате Гарри. В принципе, я мог бы побыть тут два-три дня для очистки совести и живенько вернуться в Нью-Йорк?

— Тогда почему вы еще тут и мозолите мне глаза?

— Потому что Гарри Квеберт — мой единственный друг. Мне тридцать лет, и у меня есть только он. Он всему меня научил, последние десять лет он был моим единственным братом по разуму. Кроме него, у меня никого нет.

Наверно, в этот момент Гэхаловуд меня пожалел, потому что вдруг пригласил к себе домой на ужин.

— Приходите сегодня вечером, писатель. Разберемся с расследованием, перекусим чего-нибудь. С женой познакомитесь. — И, словно чтобы не умереть от избытка вежливости, добавил самым неприятным своим тоном: — Вообще-то довольна будет в основном жена. Она уж сколько времени мне плешь проедает, чтобы я вас домой позвал. Мечтает с вами познакомиться. Странные у нее мечты.

* * *

Семья Гэхаловуда жила в уютном маленьком домике в жилом квартале на востоке Конкорда. Хелен, жена сержанта, была полной противоположностью мужу: изящная, очень приятная женщина. Встретила она меня очень приветливо:

— Мне так понравилась ваша книга, — сказала она. — Значит, вы в самом деле ведете расследование вместе с Перри?

Ее супруг пробурчал, что никакого расследования я не веду, что главный он, а меня просто небо послало портить ему жизнь. Появились две дочки, весьма обаятельные девочки-подростки, вежливо поздоровались со мной и скрылись в своей комнате. Я сказал Гэхаловуду:

— В сущности, в этом доме я не нравлюсь только вам.

Он улыбнулся:

— Заткнитесь, писатель. Заткнитесь и пошли на воздух, выпьем пивка холодного. Такая чудная погода.

Мы с ним долго сидели на террасе, удобно устроившись в плетеных креслах и подливая себе пиво из пластмассового кувшина. Гэхаловуд был в костюме, но надел поношенные тапочки. Вечер выдался очень жаркий, было слышно, как на улице играют дети. В воздухе приятно пахло летом.

— У вас в самом деле замечательная семья, — сказал я.

— Спасибо. А вы как? Жена есть? Дети?

— Нет, никого.

— Собака?

— Нет.

— Даже собаки нет? Вам, наверно, действительно чертовски одиноко, писатель… Дайте угадаю: у вас квартира гораздо больше, чем вам нужно, в модном квартале Нью-Йорка. Огромная пустая квартира.

Я даже не пытался возражать.

— Раньше мой агент приходил ко мне смотреть бейсбол, — сказал я. — Мы с ним делали начос с сыром. Было славно. Но со всей этой историей не знаю, захочет ли мой агент снова ко мне прийти. От него уже две недели никаких вестей.

— Что, писатель, поджилки трясутся?

— Да. Но что хуже всего, я не знаю, чего боюсь. Я сейчас пишу книжку об этом деле. Должен получить за нее как минимум миллион долларов. Она будет нарасхват, это точно. Но в душе я несчастлив. Что мне делать, как вы думаете?

Он взглянул на меня с удивлением:

— Вы просите совета у человека, зарабатывающего пятьдесят тысяч долларов в год?

— Ага.

— Не знаю, что вам сказать, писатель.

— Если бы я был вашим сыном, что бы вы посоветовали?

— Вы? Моим сыном? Меня сейчас стошнит. Сходите к психоаналитику, писатель. Знаете, у меня уже есть сын. Моложе вас, ему двадцать…

— Я не знал.

Он порылся в кармане и вытащил маленькое фото, наклеенное на картонку, чтобы не помялось. На ней был молодой человек в парадном мундире морского пехотинца.

— Ваш сын военный?

— Второй пехотный дивизион. Его послали в Ирак. Помню день, когда он поступил на службу. Тут на парковке торгового центра был передвижной призывной пункт. Для него все было очевидно. Он пришел домой и сказал мне, что его выбор сделан: он бросает университет и отправляется воевать. Из-за одиннадцатого сентября. У него эти кадры не выходили из головы. Я тогда вытащил карту мира и говорю: «Ирак — это где?» А он ответил: «Ирак — это там, где надо быть». Как вы думаете, Маркус (он первый раз назвал меня по имени), он был прав или нет?

— Понятия не имею.

— Вот и я тоже. Я знаю одно: жизнь — это череда выборов, с которыми потом приходится мириться.

Это был прекрасный вечер. Я уже давно не чувствовал себя окруженным таким теплом и заботой. После ужина я ненадолго остался один на террасе: Гэхаловуд помогал жене убирать со стола. Спустилась ночь, небо было чернильно-черное. Я отыскал мерцающий контур Большой Медведицы. Кругом царил покой. Слышалось только мирное стрекотание сверчков. Когда Гэхаловуд вернулся, мы подвели итоги расследования. Я рассказал, как Стерн позволил Гарри бесплатно жить в Гусиной бухте.

— Тот самый Стерн, у которого была связь с Нолой? — уточнил он. — Все это очень странно.

— Вы же сами видите, сержант. И я вам точно говорю: еще тогда кто-то знал про Гарри и Нолу. Гарри мне рассказывал, что в тот вечер, когда был городской бал, он обнаружил на зеркале в туалете надпись: его обозвали «ёбарем малолетки». Кстати, а что слышно про надпись на рукописи? Когда будут результаты графологической экспертизы?

— Теоретически, на той неделе.

— Значит, скоро все узнаем.

— Я досконально изучил полицейский отчет об исчезновении Нолы, — помолчав, сказал Гэхаловуд. — Тот, что составлен бывшим шефом Праттом. И там ни разу не упомянуты ни Стерн, ни Гарри.

— Странно, потому что Нэнси Хаттауэй и Тамара Куинн утверждают, что, когда Нола пропала, они обе сообщили Пратту о своих подозрениях относительно Стерна и Гарри.

— Но отчет подписал сам шеф Пратт. Он знал и ничего не предпринял?

— И что все это может значить? — спросил я.

Гэхаловуд помрачнел:

— Что у него тоже могла быть связь с Нолой Келлерган.

— У него тоже? Вы думаете, что… Боже милосердый… Шеф Пратт и Нола?

— Завтра утром первое, что мы сделаем, писатель, это поедем к нему и спросим.

* * *

Наутро в четверг, 3 июля 2008 года, Гэхаловуд заехал за мной в Гусиную бухту, и мы отправились к шефу Пратту домой, на Маунтин-драйв. Дверь нам открыл сам Пратт. Сперва он увидел только меня и приветливо произнес:

— Мистер Гольдман, каким попутным ветром вас занесло? В городе говорят, вы ведете собственные разыскания…

Я услышал, как Эми спросила, кто пришел, и Пратт ответил: «Это писатель Гольдман». Потом он заметил Гэхаловуда и обронил:

— А, так это официальный визит…

Гэхаловуд кивнул.

— Всего несколько вопросов, шеф, — пояснил он. — Расследование застопорилось, и нам недостает некоторых сведений. Уверен, вы понимаете.

Мы расположились в гостиной. Эми Пратт зашла поздороваться. Муж велел ей не болтать языком, а поболтаться в саду; она без лишних слов нацепила шляпу и пошла возиться со своими гардениями. Сценка показалась бы мне смешной, если бы в гостиной Праттов не повисла вдруг необъяснимая напряженность.

Я предоставил вести допрос Гэхаловуду. Он был очень хороший коп и, несмотря на затаенную агрессивность, большой знаток человеческой психологии. Для начала он задал несколько ничего не значащих вопросов; потом попросил Пратта коротко напомнить цепь событий, приведших к исчезновению Нолы Келлерган. Но Пратт скоро потерял терпение и заявил, что уже писал отчет о результатах расследования в 1975 году и нам остается только его прочесть. И вот тут Гэхаловуд перешел в наступление:

— Ну, честно говоря, я читал ваш отчет, и он меня не убедил. Я знаю, к примеру, что Тамара Куинн говорила вам, что знает про Гарри и Нолу, и тем не менее в деле об этом ни разу не упоминается.

Пратт не дал сбить себя с толку:

— Да, мамаша Куинн ко мне приходила. Сказала, что ей все известно, сказала, что Гарри бредит Нолой. Но у нее не было доказательств, и у меня тоже.

— Неправда, — перебил я. — Она показывала вам страницу, написанную рукой Гарри и ясно изобличавшую его.

— Показывала, один раз. А потом эта страница исчезла! У нее ничего не было! И что мне было делать?

— А Элайджа Стерн? — спросил Гэхаловуд, сделав вид, что сменил гнев на милость. — Что вы знаете о Стерне?

— Стерн? — повторил Пратт. — Элайджа Стерн? А он какое отношение имеет к этой истории?

Гэхаловуд одержал верх. Он заговорил, очень спокойно, но его тон не оставлял места никаким уверткам:

— Прекратите этот цирк, Пратт, мне все известно. Я знаю, что вы вели следствие не так, как обязаны были вести. Я знаю, что после исчезновения девочки Тамара Куинн делилась с вами своими подозрениями насчет Квеберта и что Нэнси Хаттауэй сообщала вам о сексуальных отношениях Нолы с Элайджей Стерном. Вы должны были задержать Квеберта и Стерна, вы должны были, по крайней мере, их допросить, произвести обыск у них дома и внести все это в отчет. Самая обычная процедура. Но вы этого не сделали! Почему? Почему, а? В конце концов, у вас на руках была убитая женщина и пропавшая девочка!

Я почувствовал, что Пратт растерялся. Пытаясь вновь обрести уверенность, он повысил голос:

— Я неделями прочесывал всю округу! — рявкнул он. — Даже в отпуске! Я из кожи вон лез, чтобы найти девочку! И нечего оскорблять меня в собственном доме и ставить под сомнение мою работу! Копы с копами так не поступают!

— Вы перевернули всю землю и обыскали дно морское, — возразил Гэхаловуд, — но вы знали, что есть люди, которых надо допросить, и не допросили! Почему, черт возьми? Знали за собой вину? Какую?

Повисла долгая пауза. Я смотрел на Гэхаловуда: он выглядел очень внушительно. Он смотрел на Пратта в упор, спокойно и грозно.

— Какую вину вы знали за собой? — повторил он. — Говорите! Ради бога, говорите! Что произошло с девочкой?

Пратт отвел глаза. Он встал и отошел к окну, избегая наших взглядов. С минуту он смотрел на улицу, на жену, очищавшую гардении от сухих листьев.

— Это было в самом начале августа, — еле слышно заговорил он. — В самом начале августа этого гребаного 1975 года. Хотите верьте, хотите нет, но однажды под вечер малышка пришла ко мне в кабинет, в полицейский участок. Я услышал, как в дверь кто-то постучал, и не успел ответить, как вошла Нола Келлерган. Я сидел за столом, читал какое-то дело и никак не ожидал ее увидеть. Я поздоровался, спросил, что случилось. У нее был очень странный вид. Ни слова не говоря, она закрыла дверь, повернула ключ в замочной скважине, потом пристально посмотрела на меня и подошла. Подошла к столу, и тут…

Пратт замолчал. Он был явно взволнован и не находил слов. Гэхаловуд оставался совершенно бесстрастным; он сухо спросил:

— И тут что, шеф Пратт?

— Хотите верьте, сержант, хотите нет. Она залезла под стол. Она… Она расстегнула мне штаны, взяла мой пенис и положила себе в рот.

Я так и подскочил:

— Это еще что такое?

— Это правда. Она меня сосала, и я ей позволил. Она сказала: «Не сдерживайтесь, шеф». И когда я кончил, она произнесла, вытирая рот: «Теперь вы преступник».

Мы сидели в полном изумлении: так вот почему Пратт не допрашивал ни Стерна, ни Гарри. Потому что он сам был непосредственно замешан в этом деле, ровно в том же качестве, что и они.

Пратт облегчил свою совесть и теперь ощущал потребность выговориться. По его словам, позже был еще один минет. Но если в первый раз по инициативе Нолы, то во второй он заставил ее повторить. Он рассказал, что однажды патрулировал район в одиночку и встретил Нолу. Она пешком возвращалась с пляжа, недалеко от Гусиной бухты. Она несла пишущую машинку. Он предложил ее подвезти, но поехал не к Авроре, а к лесу Сайд-Крик:

— За несколько недель до ее исчезновения я был с ней в Сайд-Крик. Я остановился на опушке леса, там никогда никто не ходит. И я взял ее руку, положил на свой член и попросил сделать еще раз то, что она делала. Я расстегнул штаны, нагнул ей голову и попросил меня сосать… Не знаю, что на меня нашло. Я тридцать лет не могу отделаться от этого воспоминания! Я больше не могу! Арестуйте меня, сержант. Я хочу, чтобы меня допросили, чтобы меня судили, чтобы меня простили. Прости меня, Нола! Прости!

Увидев мужа, выходящего из дома в наручниках, Эми Пратт подняла такой крик, что переполошила всех соседей. Любопытные высыпали на свои лужайки посмотреть, что происходит; какая-то женщина звала мужа, чтобы он не пропустил такое зрелище: «Полиция арестовала Гэрета Пратта!»

Гэхаловуд усадил Пратта к себе в машину и, включив сирену, отбыл в Конкорд. Я остался во дворе у Праттов. Эми плакала, стоя на коленях у своих гардений, а к Маунтин-драйв сбегались соседи, и соседи соседей, и вся улица, и весь квартал; вскоре у дома собралось полгорода.

Вконец оглушенный услышанным, я уселся на пожарную колонку и позвонил Роту, сообщить о сложившейся ситуации. У меня не хватало мужества встретиться с Гарри: мне не хотелось первым сообщать ему такую новость. За меня это очень скоро сделало телевидение. Великая шумиха в СМИ вспыхнула в считаные часы: все каналы передали, что Гэрет Пратт, бывший шеф полиции Авроры, только что признался в совершении актов сексуального характера с Нолой Келлерган, став тем самым еще одним потенциальным подозреваемым в этом деле. Гарри позвонил мне по тюремному телефону уже к вечеру; он плакал. Просил меня приехать. Он не мог поверить, что все это правда.

В зале для свиданий я рассказал ему, что произошло с шефом Праттом. Он был потрясен до глубины души, глаза у него все время были на мокром месте. В конце концов я сказал:

— Это еще не все… Мне кажется, вам пора узнать…

— Узнать что? Вы меня пугаете, Маркус.

— Я на днях спрашивал вас про Стерна; так вот, я к нему ездил.

— И?..

— Я нашел у него портрет Нолы.

— Портрет? Какой портрет?

— У Стерна дома висит портрет обнаженной Нолы.

Я захватил с собой увеличенное фото и показал ему.

— Это она! — закричал Гарри. — Это Нола! Это Нола! Что все это значит? Что это за мерзость?

Охранник призвал его к порядку.

— Гарри, — произнес я, — постарайтесь успокоиться.

— Но Стерн какое отношение имеет ко всей этой истории?

— Не знаю… Нола никогда о нем не говорила?

— Никогда! Никогда!

— Гарри, насколько мне известно, Нола состояла в связи с Элайджей Стерном. В то самое лето 1975 года.

— Что? Что? Что все это значит, Маркус?

— По-моему… В общем, насколько я понимаю… Гарри, вам надо свыкнуться с мыслью, что, возможно, вы были не единственным мужчиной в жизни Нолы.

Он словно обезумел. Вскочил с места и запустил пластиковым стулом в стену с криком:

— Нет! Это невозможно! Невозможно! Она любила меня! Слышите! Меня она любила!

К нему ринулась охрана, его скрутили и увели. До меня донесся его вопль: «Зачем вы это делаете, Маркус? Зачем вы все поганите? Будьте вы прокляты! Вы, Пратт и Стерн!»

После этой сцены я и принялся писать историю Нолы Келлерган, пятнадцатилетней девочки, вскружившей голову целому американскому городку.

16. «Истоки зла»(Аврора, Нью-Гэмпшир, 11–20 августа 1975 года)

— Гарри, сколько нужно времени, чтобы написать книгу?

— Это зависит.

— Зависит от чего?

— От всего.

11 августа 1975 года

— Гарри! Милый Гарри!

Она бегом влетела в дом с рукописью в руках. Было раннее утро, еще не пробило девяти. Гарри сидел в кабинете, перебирая ворох бумаг. Она заглянула в дверь и помахала портфелем с драгоценным текстом.

— Где она была? — раздраженно спросил Гарри. — Где, черт возьми, была эта проклятая рукопись?

— Гарри, простите. Милый Гарри… Не сердитесь на меня. Я ее вчера вечером взяла, вы спали, и я ее забрала домой, почитать… Не надо было, наверно… Но это так прекрасно! Просто невероятно! Так прекрасно!

Она с улыбкой протянула ему стопку страниц.

— Так что? Тебе понравилось?

— Понравилось? — воскликнула она. — Вы спрашиваете, понравилось ли мне? Не то слово! Я в восторге! Это самое прекрасное, что мне когда-либо приходилось читать! Вы необыкновенный писатель! Это будет величайшая книга! Вы скоро станете знаменитым, Гарри. Слышите? Знаменитым!

И с этими словами она стала танцевать; она танцевала в коридоре, протанцевала в гостиную, дотанцевала до террасы. Она танцевала от счастья, она была так счастлива! Она прибрала стол на террасе. Вытерла росу, расстелила скатерть и приготовила рабочее место — принесла его ручки, тетради, черновики и тщательно отобранные на пляже камни вместо пресс-папье. Потом принесла кофе, вафли, печенье и фрукты, положила на стул подушку, чтобы ему было удобнее. Она старалась, чтобы все было в полном порядке, чтобы он мог работать в наилучших условиях. Устроив его за столом, она хлопотала по дому. Убирала, готовила еду — занималась всем, чтобы он мог полностью сосредоточиться на книге. Писать и ни о чем больше не думать. По мере того как росла стопка исписанных листов, она перечитывала их, иногда делала исправления, а потом перепечатывала набело на своем «ремингтоне»; она трудилась страстно и преданно, как самая верная секретарша. И только переделав все дела, позволяла себе сесть неподалеку от Гарри — не слишком близко, чтобы не мешать, — и смотрела, как он пишет. Она была счастлива. Она была женой писателя.

В тот день она ушла вскоре после полудня. Как всегда, оставляя его одного, дала ему указания:

— Я вам приготовила сэндвичи. Они на кухне. В холодильнике есть холодный чай. Главное, ешьте как следует. И передохните немножко. Иначе у вас потом будет болеть голова. Вы же знаете, милый Гарри, что бывает, когда вы слишком много работаете: у вас случаются эти ужасные мигрени, из-за которых вы становитесь таким раздражительным.

Она обняла его.

— Ты придешь попозже? — спросил Гарри.

— Нет, Гарри. Я занята.

— Чем занята? И почему ты так рано уходишь?

— Занята, и все. Женщина должна оставаться загадкой. Это я в одном журнале прочитала.

Он улыбнулся:

— Нола…

— Да?

— Спасибо.

— За что, Гарри?

— За все. Я… Я наконец пишу книгу. И у меня получается только благодаря тебе.

— Милый Гарри, но я только этим и хочу заниматься в жизни: заботиться о вас, быть всегда рядом с вами, помогать вам писать книги, создать с вами семью! Только представьте, как мы будем счастливы все вместе! Сколько детей вы хотите, Гарри?

— По крайней мере, троих!

— Да! И даже четверых! Двух мальчиков и двух девочек, чтобы не было лишних споров. Я хочу стать миссис Гарри Квеберт! И гордиться своим мужем больше всех на свете!

Она ушла. Добралась по дороге из Гусиной бухты до шоссе 1. И снова не заметила тени, притаившейся в зарослях и следившей за ней.

Ей понадобилось полчаса, чтобы дойти пешком до Авроры. Она проделывала этот путь дважды в день. В городе она свернула на главную улицу и дошла до сквера, где они договорились встретиться с Нэнси Хаттауэй.

— Почему в сквере, а не на пляже? — заныла Нэнси, увидев ее. — Так жарко!

— У меня сегодня вечером свидание…

— Что? Нет, только не говори, что ты опять едешь к Стерну!

— Не произноси его имени!

— Ты опять попросила меня прийти, чтобы у тебя было алиби?

— Ну пожалуйста, прикрой меня…

— Да я тебя все время прикрываю!

— Ну еще раз. Только один разик. Пожалуйста.

— Не езди туда! — взмолилась Нэнси. — Не езди к этому типу, пора это прекратить! Мне за тебя страшно. Что вы там делаете вместе? Сексом занимаетесь, а? Это так?

Нола ответила, ласково и успокаивающе:

— Не волнуйся, Нэнси. Главное, не волнуйся. Ты меня прикроешь, да? Обещай, что прикроешь. Ты же знаешь, что бывает, когда выясняется, что я вру. Ты же знаешь, что со мной дома сделают…

Нэнси покорно вздохнула:

— Хорошо. Буду сидеть здесь, пока ты не вернешься. Только не позже половины седьмого, а то мама ругаться будет.

— Договорились. А если тебя спросят, что мы делали, ты что скажешь?

— Мы сидели здесь и болтали всю вторую половину дня, — протараторила Нэнси кукольным голосом. И жалобно воскликнула: — Но мне надоело из-за тебя врать! Зачем ты это делаешь? А?

— Потому что я люблю его! Я так его люблю! Я для него готова на все!

— Бррр, противно. Даже думать об этом не хочу.

Синий «мустанг» вывернул на улицу, примыкающую к скверу, и остановился на обочине. Нола заметила его.

— Вот он, — сказала она. — Я побежала. Пока, Нэнси. Спасибо, ты настоящий друг.

Она быстро подошла к машине и села в нее. «Здравствуй, Лютер», — сказала она шоферу, устраиваясь на заднем сиденье. Машина тут же тронулась с места и скрылась из глаз. Никто, кроме Нэнси, не видел этой странной сцены.

Через час «мустанг» въехал во двор поместья Элайджи Стерна в Конкорде. Лютер провел девушку в дом. Теперь она знала, как пройти в комнату.

— Раздевайся, — ласково велел Лютер. — Я пойду скажу мистеру Стерну, что ты приехала.

12 августа 1975 года

Каждое утро с тех пор, как они вернулись с Мартас-Винъярда, с тех пор, как к нему вернулось вдохновение, Гарри вставал на рассвете и перед тем, как сесть за работу, отправлялся бегать.

Каждое утро он добегал до Авроры. И теперь, как и каждое утро, он остановился у пристани для яхт, чтобы проделать серию отжиманий. Еще не было шести часов. Город спал. Он обошел «Кларкс» стороной: ресторан как раз должен был открыться, и ему не хотелось столкнуться с Дженни. Она замечательная девушка, она не заслужила такого обращения с его стороны. С минуту он постоял, любуясь океаном, залитым невероятными красками рассвета. И вздрогнул, услышав, как его окликнули по имени:

— Гарри? Так это правда? Ты встаешь так рано, чтобы побегать?

Он обернулся: это была Дженни в форменном платье «Кларкса». Она подошла к нему и неловко попыталась его обнять.

— Просто я люблю смотреть, как встает солнце, — ответил он.

Она улыбнулась. Она подумала, что если он приходит сюда, значит, все-таки немножко ее любит.

— Хочешь зайти в «Кларкс» выпить кофе? — предложила она.

— Спасибо, не хочется сбиваться с ритма…

Она ничем не выдала своего разочарования.

— Хотя бы присядем на минутку.

— Не хочу надолго останавливаться.

Она погрустнела:

— Но ты в последние дни совсем пропал! В «Кларкс» больше не приходишь…

— Извини. Увлекся своей книгой.

— Но не только же книги есть в жизни! Заходи иногда меня проведать, ты мне доставишь удовольствие. Мама на тебя ругаться не будет, обещаю. Она не должна была заставлять тебя платить весь долг сразу.

— Ничего страшного.

— Мне пора на работу, мы в шесть открываем. Ты уверен, что не хочешь кофе?

— Уверен, спасибо.

— Может, зайдешь попозже?

— Нет, не думаю.

— Если ты бываешь здесь каждое утро, я могу ждать тебя у пристани… Ну, если ты хочешь. Просто чтобы поздороваться.

— Не стоит.

— Ладно. Во всяком случае, я сегодня работаю до пяти. Если хочешь, приходи писать… Я тебе мешать не буду. Обещаю. Надеюсь, ты не рассердился, что я пошла на бал с Тревисом… Знаешь, я его не люблю. Он просто друг. Я… Я хотела сказать тебе, Гарри: я люблю тебя. Люблю, как никогда никого не любила.

— Не говори так, Дженни…

Часы на городской ратуше пробили шесть: она опаздывала. Она поцеловала его в щеку и убежала. Не надо было говорить, что она его любит; она уже злилась на себя. Какая дура! Поднимаясь по улице к «Кларксу», она обернулась, чтобы помахать ему рукой, но его уже не было. Она подумала, что если он все же зайдет в «Кларкс», значит, он ее хоть чуть-чуть любит, значит, еще не все потеряно. Она прибавила шаг, но в конце подъема из-за живой изгороди вдруг вынырнула широкая скрюченная тень и загородила ей дорогу. От неожиданности Дженни вскрикнула. Но сразу узнала Лютера:

— Лютер! Ты меня напугал!

В свете фонаря возникло перекошенное лицо и могучее туловище.

— Фто… Фто ему от тебя надо?

— Ничего, Лютер…

Он схватил ее за руку и сильно сдавил.

— Не… не… не фмейфя надо мной! Фто ему от тебя надо?

— Он просто друг! Пусти меня, Лютер! Мне больно, черт возьми! Пусти, или я всем расскажу!

Он разжал пальцы и спросил:

— Ты подумала про мое предловение?

— Ответ: нет, Лютер! Я не хочу, чтобы ты меня рисовал! А теперь дай мне пройти! А то я скажу, что ты тут бродишь, и у тебя будут проблемы.

Лютер без лишних слов бросился бежать и растворился в утренней заре, как обезумевший зверь. Ей было страшно, она заплакала. Поскорей дошла до ресторана и перед входом вытерла глаза: мать была уже на месте, и ей не хотелось, чтобы та заметила слезы.

Гарри побежал назад через весь город к шоссе 1 и Гусиной бухте. Он думал о Дженни. Не надо было подавать ей ложных надежд. Он очень досадовал на себя из-за этой девушки. На перекрестке с шоссе 1 у него подкосились ноги; мышцы остыли, пока он стоял у пристани, он чувствовал, как их начинает сводить. Он был один на обочине пустынного шоссе и уже жалел, что убежал так далеко от дома, не представляя, как теперь добраться до Гусиной бухты. В эту минуту рядом с ним непонятно откуда возник синий «мустанг». Водитель опустил стекло, и Гарри узнал Лютера Калеба.

— Нувна помофь?

— Слишком далеко забежал… Похоже, я что-то себе повредил.

— Фадитефь. Я ваф подвеву.

— Повезло мне, что я вас встретил, — сказал Гарри, устраиваясь на переднем сиденье. — Что вы делаете в Авроре в такую рань?

Калеб не ответил; он отвез своего пассажира в Гусиную бухту, не обменявшись с ним больше ни словом. Высадив Гарри, «мустанг» покатил назад, но направился не в Конкорд, а свернул налево, к Авроре, и заехал на узкую тупиковую лесную тропу. Укрыв машину за соснами, Калеб проворно пробрался сквозь ряды деревьев и спрятался в зарослях неподалеку от дома Гарри. Было четверть седьмого утра. Он уселся, привалившись к стволу, и стал ждать.

Около девяти часов Нола пришла в Гусиную бухту ухаживать за своим возлюбленным.

13 августа 1975 года

— Понимаете, доктор Эшкрофт, я всегда так делаю, а потом на себя злюсь.

— Как это происходит?

— Не знаю. Это как будто само из меня вырывается, против моей воли. Ну просто тянет меня, и я не могу устоять. Но мне от этого плохо. Мне так плохо! Но устоять не могу.

Доктор Эшкрофт внимательно посмотрел на Тамару Куинн и спросил:

— Вы способны сказать людям, как вы к ним относитесь?

— Я… Нет. Никогда не говорю.

— Почему?

— Потому что они и так знают.

— Вы уверены?

— Ну конечно!

— Откуда же им знать, если вы никогда не говорите?

Она пожала плечами:

— Не знаю, доктор…

— Ваши домашние знают, что вы ко мне ходите?

— Нет. Нет! Я… Это их не касается.

Он кивнул:

— Знаете, миссис Куинн, вам надо записывать свои ощущения. Это успокаивает. Иногда.

— Я и записываю, я все записываю. С тех пор как мы с вами это обсудили, я все пишу в тетрадь и храню ее как зеницу ока.

— Вам это помогает?

— Не знаю. Да, немного. По-моему.

— Мы поговорим об этом на будущей неделе. Время истекло.

Тамара Куинн встала, попрощалась за руку с врачом и покинула кабинет.

14 августа 1975 года

Было около одиннадцати. С самого утра Нола на террасе в Гусиной бухте прилежно перепечатывала на «ремингтоне» рукописные страницы, а Гарри, сидя напротив, работал, писал дальше. «Хорошо! — восторгалась Нола с каждым следующим словом. — Правда очень хорошо!» Гарри улыбался ей вместо ответа, чувствуя, как его переполняет неиссякающее вдохновение.

Стояла жара. Нола, заметив, что Гарри нечего попить, на минутку отлучилась с террасы и пошла на кухню приготовить холодный чай. Едва она скрылась в доме, как на террасу с улицы вошел гость — Элайджа Стерн.

— Гарри Квеберт, вы слишком усердно работаете! — громовым голосом произнес Стерн. Гарри, не слышавший, как он вошел, так и подскочил и немедленно впал в страшную панику: никто не должен был увидеть здесь Нолу.

— Элайджа Стерн! — завопил он изо всех сил, чтобы Нола услышала и не выходила из дома.

— Гарри Квеберт! — еще громче повторил Стерн, недоумевая, зачем Гарри так кричит. — Я звонил в дверь, но никто не ответил. Но я видел вашу машину, подумал, что вы, наверно, на террасе, и позволил себе обойти дом.

— И правильно сделали! — проорал Гарри.

Стерн заметил листки и «ремингтон» по другую сторону стола.

— Вы одновременно и пишете, и печатаете? — с любопытством спросил он.

— Да. Я… Я работаю над несколькими фрагментами сразу.

Стерн рухнул на стул. Он обливался потом.

— Несколько страниц сразу? Вы гениальный писатель, Гарри. Вообразите, я был в этих краях и решил заскочить в Аврору. Какой чудесный город! Машину я оставил на главной улице и пошел прогуляться. И ноги сами принесли меня сюда. Привычка, наверно.

— Элайджа, этот дом… Он просто невероятный. Сказочное место.

— Я очень рад, что вы тут остались.

— Спасибо вам за щедрость. Я вам очень обязан.

— Только не надо благодарностей, ничем вы мне не обязаны.

— Однажды у меня появятся деньги, и я куплю этот дом.

— Тем лучше, Гарри, тем лучше. Я буду счастлив, если дом с вами оживет. Простите, ради бога, с меня льет ручьями, и я умираю от жажды.

Гарри нервно поглядывал в сторону кухни, надеясь, что Нола слышала их и не появится. Нужно было как можно скорее найти способ избавиться от Стерна.

— К несчастью, мне нечего вам предложить, кроме воды…

Стерн засмеялся:

— Не беспокойтесь, друг мой… Я так и думал, что у вас дома шаром покати. Это-то меня и тревожит: писать — дело хорошее, только смотрите не зачахните! Вам давно пора жениться, чтобы кто-то был рядом и о вас заботился. Знаете что, отвезите меня в город, приглашаю вас позавтракать, заодно и поболтаем немножко, если, конечно, вы не против.

— С удовольствием! — облегченно воскликнул Гарри. — Непременно! С огромным удовольствием. Пойду возьму ключи от машины.

Он вошел в дом. И, проходя мимо кухни, обнаружил Нолу, спрятавшуюся под стол. Она послала ему чудесную заговорщицкую улыбку и приложила палец к губам. Он улыбнулся в ответ и вернулся на террасу к Стерну.

Они уселись в «шевроле» и поехали в «Кларкс». Устроились на террасе, заказали яичницу, тосты и оладьи. У Дженни при виде Гарри заблестели глаза. Он так давно не приходил!

— С ума сойти, — сказал Стерн. — Я правда решил немного пройтись, и вдруг оказался в Гусиной бухте. Словно провалился в пейзаж.

— Между Авророй и Гусиной бухтой невероятно красивое побережье, — ответил Гарри. — Не устаю любоваться.

— Вы там часто гуляете?

— Почти каждое утро. Я занимаюсь бегом. Отличный способ начать день. Встаю на заре, бегу, а солнце встает. Потрясающее ощущение.

— Да вы атлет, дорогой мой. Мне бы вашу дисциплину.

— Насчет атлета не знаю. Позавчера, например, когда я собирался возвращаться из Авроры в Гусиную бухту, у меня случились ужасные судороги. С места двинуться не мог. По счастью, встретил вашего шофера, и он любезно довез меня до дому.

Стерн натянуто улыбнулся.

— Лютер позавчера утром был здесь? — спросил он.

Разговор прервала Дженни: она принесла им еще кофе и тут же исчезла.

— Да, — ответил Гарри. — Я сам удивился, увидев его в Авроре в такую рань. Он живет где-то поблизости?

Стерн попытался уклониться от ответа.

— Нет, в моем поместье. У меня есть пристройка для служащих. Но он любит эти места. Надо сказать, что Аврора в рассветных лучах — это потрясающе.

— Вы мне, кажется, говорили, что он будет заниматься розами в Гусиной бухте? Просто я его ни разу не видел…

— Но кусты все такие же красивые, верно? Значит, он работает незаметно.

— Но я очень часто бываю дома… Почти все время.

— Лютер — человек очень скромный.

— Я все думаю: что с ним случилось? Он так странно говорит…

— Несчастный случай. Это старая история. Знаете, он очень достойный человек… Выглядит иногда жутковато, но душа у него прекрасная.

— Не сомневаюсь.

Дженни снова подошла подлить кофе, но они еще не притронулись к чашкам. Она поправила салфетницу, наполнила солонку и поменяла бутылку с кетчупом. Улыбнулась Стерну, помахала Гарри и исчезла на кухне.

— Как ваша книга? Продвигается? — спросил Стерн.

— Двигается, и очень быстро. Еще раз спасибо, что позволили мне остаться. У меня просто прилив вдохновения.

— Прилив вдохновения у вас в основном из-за этой девушки, — улыбнулся Стерн.

— Простите? — поперхнулся Гарри.

— Я большой мастер угадывать такие вещи. Вы с ней спите, да?

— Я… Простите?

— Да не делайте вы такое лицо, друг мой. Что же тут плохого? Дженни, официантка, — вы с ней спите, правда ведь? Потому что, судя по ее поведению с тех пор, как мы пришли, один из нас двоих с ней точно спит. И я знаю, что не я. Следовательно, вы! Ха-ха! Одобряю. Красивая девица. Вот видите, какой я проницательный.

Квеберт с облечением выдавил из себя смешок.

— Мы с Дженни не вместе, — сказал он. — Просто слегка флиртовали, скажем так. Она милая девушка, но, честно говоря, мне с ней немного скучно… Мне бы хотелось найти кого-то, в кого бы я очень сильно влюбился. Особенную… Не такую, как все…

— Ба, я за вас спокоен. В конце концов вы найдете свою редкую жемчужину, ту, с которой будете счастливы.

Пока Гарри и Стерн завтракали, Нола под палящим солнцем возвращалась домой по шоссе 1, волоча свою пишущую машинку. Сзади подъехала машина и остановилась рядом с ней. За рулем полицейского автомобиля сидел шеф Пратт.

— Куда это ты с пишущей машинкой? — заинтересовался он.

— Иду домой, шеф.

— Пешком? Откуда тебя черт несет? Ладно, не важно: садись, я тебя подвезу.

— Спасибо, шеф Пратт, но я лучше пойду.

— Не смеши меня. Жара такая, что сдохнуть можно.

— Нет, шеф, спасибо.

В голосе Пратта вдруг прорезалась агрессия.

— Почему ты не хочешь, чтобы я тебя подвез? Садись, говорю! Садись!

В конце концов Нола согласилась, и Пратт усадил ее на сиденье для пассажира, рядом с собой. Но к городу не поехал. Машина развернулась и двинулась в обратном направлении.

— Куда мы едем, шеф? Аврора в другой стороне.

— Не волнуйся, моя маленькая. Просто хочу тебе показать что-то красивое. Ты ведь не боишься, а? Хочу показать тебе лес, очень красивое место. Хочешь посмотреть красивое место, правда? Красивые места все любят.

Больше Нола не произнесла ни слова. Машина доехала до леса Сайд-Крик, свернула на просеку и остановилась за деревьями. И тогда шеф расстегнул ремень, потом ширинку и, нагнув голову Нолы, приказал ей сделать то, что она так хорошо делала у него в кабинете.

15 августа 1975 года

В восемь утра Луиза Келлерган вошла в комнату дочери. Нола ждала ее, сидя на кровати в нижнем белье. День настал. Она знала. Луиза смотрела на нее с улыбкой, полной нежности.

— Ты знаешь, почему я это делаю, Нола…

— Да, мама.

— Это ради твоего же блага. Чтобы ты попала в рай. Ведь ты хочешь быть ангелом, правда?

— Я не уверена, что хочу быть ангелом, мама.

— Ну-ну, не говори глупости. Идем, дорогая.

Нола встала и послушно пошла за матерью в ванную. Все было готово: на полу стоял большой таз, полный воды. Нола посмотрела на мать: та была красавица, с чудными светлыми вьющимися волосами. Все говорили, что они очень похожи.

— Я тебя люблю, мама, — сказала Нола.

— Я тоже тебя люблю, моя милая.

— Мне жаль, что я гадкая девочка.

— Ты не гадкая девочка.

Нола встала на колени перед тазом; мать схватила ее за волосы и погрузила ее голову в воду. Сосчитала до двадцати, медленно и строго, потом вынула голову Нолы из ледяной воды, и девочка испустила панический крик. «Ну-ну, доченька, это епитимья, — сказала Луиза. — Еще, еще». И немедленно снова сунула ее головой в ледяную воду.

Преподобный, запершись в гараже, слушал музыку.

Рассказ поверг его в ужас.

— Мать тебя топит? — потрясенно повторил Гарри.

Был полдень. Нола только что пришла в Гусиную бухту. Она проплакала все утро, и как ни старалась, подходя к дому, высушить свои покрасневшие глаза, Гарри сразу заметил, что дело неладно.

— Она меня сует головой в таз, — пояснила Нола. — А вода ледяная! Сует меня туда головой и держит. Мне каждый раз кажется, что я умираю… Я больше не могу, Гарри. Помогите…

Она прижалась к нему. Гарри предложил спуститься на пляж; на пляже ей всегда становилось веселее. Он захватил с собой жестяную коробку «На память о Рокленде, Мэн», и они пошли вдоль скал, кидая хлеб чайкам, а потом уселись на песок любоваться горизонтом.

— Я хочу уехать, Гарри! — воскликнула Нола. — Хочу, чтобы вы увезли меня отсюда подальше!

— Уехать?

— Вы и я, далеко-далеко. Вы говорили, что однажды мы уедем. Я хочу найти убежище от мира. Разве вам не хочется быть со мной вдали от всего мира? Давайте уедем, умоляю. Уедем прямо в конце этого страшного месяца. Скажем, числа тридцатого, у нас тогда как раз останется две недели на сборы.

— Тридцатого? Ты хочешь, чтобы мы с тобой тридцатого августа уехали из города? Но это же безумие!

— Безумие? Безумие, Гарри, это жить в этом жалком городишке! Безумие — это любить друг друга так, как любим мы, и не иметь на это права! Безумие — это когда нам приходится прятаться, словно мы какие-то странные звери! Я больше не могу, Гарри! Я уеду. В ночь на тридцатое августа меня больше не будет в этом городе. Не могу больше здесь оставаться. Уедемте со мной, умоляю. Не оставляйте меня одну.

— А если нас арестуют?

— Кто нас арестует? Через пару часов мы уже будем в Канаде. И за что нас арестовывать? Уехать не преступление. Уехать значит быть свободным человеком, а кто может помешать нам быть свободными? Свобода — это основа Америки! Так написано в нашей конституции. Решено, Гарри, я уезжаю, уезжаю через две недели. В ночь на тридцатое августа я уеду из этого ужасного города. Вы со мной?

Он ответил, не раздумывая:

— Да! Конечно! Я не могу представить себе жизни без тебя. Тридцатого августа мы уедем вместе.

— О, милый Гарри, я так счастлива! А как же ваша книга?

— Моя книга почти закончена.

— Почти закончена? Потрясающе! Вы так быстро ее написали!

— Книга теперь не имеет значения. Если я убегу с тобой, то писателем, наверно, быть уже не смогу. Ну и ладно, не важно! Важна только ты! Важны только мы! Важно только быть счастливыми!

— Ну конечно, вы все равно будете писателем! Мы пошлем рукопись в Нью-Йорк по почте! Мне так нравится ваш новый роман! Это, наверно, самый прекрасный роман, какой мне доводилось читать. Вы станете очень большим писателем! Я в вас верю! Так тридцатого? Через две недели? Через две недели мы сбежим, вы и я! За два часа доберемся до Канады. Мы будем так счастливы, вот увидите! Любовь, Гарри, любовь — единственная вещь, способная сделать жизнь по-настоящему прекрасной. Все остальное лишнее.

18 августа 1975 года

Сидя за рулем патрульной машины, он смотрел на нее через витрину «Кларкса». Со дня бала они почти не разговаривали; она держала его на расстоянии, и ему было грустно. С недавнего времени у нее был особенно несчастный вид. Он спрашивал себя, не связано ли это как-то с ее холодностью, и вдруг вспомнил, как застал ее в слезах на крыльце и как она сказала, что ее обидел один человек. Обидел. Что она имела в виду? Может, у нее неприятности? Или еще хуже — ее избили? Кто? Что происходит? Он решил собраться с духом и поговорить с ней. Как обычно, он дождался, пока ресторан почти опустеет, и только тогда осмелился войти. Дженни убирала один из столиков.

— Привет, Дженни, — произнес он с бьющимся сердцем.

— Привет, Тревис.

— Как дела?

— Нормально.

— Мы не так уж часто виделись после бала, — сказал он.

— У меня тут много работы.

— Я хотел тебе сказать, я был очень рад быть твоим кавалером.

— Спасибо.

Лицо у нее было озабоченное.

— Дженни, ты в последнее время как будто отдалилась от меня.

— Нет, Тревис… Я… Это не имеет к тебе никакого отношения.

Она думала о Гарри; она думала о нем день и ночь. Почему он ее отвергает? Зашел сюда несколько дней назад с Элайджей Стерном и хоть бы словом с ней перемолвился. Она прекрасно видела, что они даже посмеивались над ней.

— Дженни, если у тебя неприятности, ты можешь мне все сказать, ты же знаешь.

— Знаю. Ты такой хороший, Тревис. А теперь мне надо закончить уборку.

Она направилась на кухню со стопкой тарелок в руках.

— Подожди, — сказал Тревис.

Он поймал ее за запястье, пытаясь задержать. Прикосновение было легким, но Дженни вскрикнула от боли, выронила тарелки, и осколки разлетелись по полу. Тревис задел огромный синяк, который остался у нее на правой руке после разговора с Лютером и который она старалась спрятать под длинным рукавом, несмотря на жару.

— Прости, пожалуйста, я такой неловкий, — извинился Тревис, бросившись собирать осколки.

— Ты не виноват.

Он прошел за ней на кухню и вооружился щеткой, чтобы подмести в зале. Когда он вернулся, она мыла руки, засучив рукава, и он заметил синие разводы у нее на запястье.

— Что это такое? — спросил он.

— Ничего, стукнулась на днях об дверь.

— Стукнулась? Не рассказывай мне сказки! — взорвался Тревис. — Тебя избили, точно! Кто это сделал?

— Не важно.

— Нет, важно, очень важно! Я хочу знать, кто тебя так обидел, я требую! Скажи, я не уйду, пока не узнаю.

— Это… Это Лютер Калеб сделал. Шофер Стерна. Он… Это было на днях, утром, он рассердился. Схватил меня за руку, больно. Но знаешь, он не нарочно. Просто силу не рассчитал.

— Дженни, это серьезно! Очень серьезно! Если он здесь покажется, немедленно сообщи мне!

20 августа 1975 года

Она шла по дороге к Гусиной бухте и пела. Ее переполняло радостное чувство: через десять дней они вместе уедут отсюда. Через десять дней она наконец начнет жить по-настоящему. Она считала ночи, оставшиеся до великого дня: уже так скоро! Завидев дом в конце гравийной дорожки, она ускорила шаг, спеша вновь увидеть Гарри. Она не заметила человека, притаившегося в зарослях и следившего за ней. Она вошла в дом через парадную дверь, без звонка, как обычно в последнее время.

— Милый Гарри! — крикнула она, давая знать, что пришла.

Никакого ответа. Дом, казалось, был пуст. Она крикнула еще раз. Тишина. Она заглянула в столовую и гостиную, но его там не было. В кабинете тоже. И на террасе. Тогда она спустилась по лестнице на пляж и громко позвала его. Может, он пошел купаться? Он так делал, когда уставал от работы. Но на пляже тоже никого не было. Она запаниковала: куда он мог деться? Вернулась в дом, снова позвала. Никого. Обошла весь первый этаж, поднялась на второй. Открыла дверь спальни и обнаружила, что он сидит на кровати и читает пачку каких-то листков.

— Гарри? Вы здесь? А я уже десять минут вас везде ищу…

Он вздрогнул:

— Прости, Нола, зачитался и не слышал…

Он встал, сложил в стопку страницы, которые держал в руках, и убрал в ящик комода.

Она улыбнулась:

— Что это вы читали такое увлекательное, что даже не слышали, как я воплю на весь дом?

— Ничего особенного.

— Это продолжение романа? Покажите мне!

— Ничего особенного, покажу при случае.

Она лукаво посмотрела на него:

— Вы уверены, что все в порядке, Гарри?

Он засмеялся:

— Все отлично, Нола.

Они спустились на пляж. Ей хотелось посмотреть на чаек. Она раскинула руки, словно крылья, и стала бегать широкими кругами.

— Мне хочется летать, Гарри! Всего десять дней! Через десять дней мы улетим! Уедем навсегда из этого проклятого города!

Они думали, что они на пляже одни. Ни Гарри, ни Нола не подозревали, что из леса над скалами за ними следит Лютер Калеб. Он подождал, пока они вернутся в дом, и только тогда вышел из своего убежища и бегом помчался к «мустангу», стоявшему на параллельной просеке. Приехав в Аврору, он припарковался перед «Кларксом» и бросился внутрь: ему непременно надо было поговорить с Дженни. Надо, чтобы кто-нибудь знал. У него было нехорошее предчувствие. Но Дженни вовсе не хотела его видеть.

— Лютер? Тебе не надо сюда приходить, — сказала она, когда он появился у стойки.

— Венни… Профти меня ва то утро. Я не долвен был так хватать тебя ва руку.

— У меня синяк остался…

— Профти, повалуйфта.

— А теперь ты должен уйти.

— Нет, подовди…

— Я заявила в полицию на тебя, Лютер.

Гигант помрачнел.

— Ты ваявила на меня в полифию?

— Да. Ты меня так напугал в то утро…

— Но мне надо тебе фкавать фто-то вавное.

— Нет ничего важного, Лютер. Уходи…

— Это по поводу Гарри Квеберта…

— Гарри?

— Да, фкави, фто ты думаефь о Гарри Квеберте…

— Почему ты о нем заговорил?

— Ты ему верифь?

— Верю? Да, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Мне надо тебе фто-то фкавать…

— Что-то мне сказать? И что же?

Лютер собирался ответить, но тут на площади перед «Кларксом» появилась полицейская машина.

— Это Тревис! — закричала Дженни. — Беги, Лютер, беги! Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

Лютер бросился наутек. Дженни видела, как он прыгнул в машину и рванул с места. Через несколько секунд в ресторан влетел Тревис Доун.

— Уж не Лютера ли Калеба я сейчас видел? — спросил он.

— Его, — ответила Дженни. — Но он ничего от меня не хотел. Он милый парень, жаль, что я подала жалобу.

— Я же тебя просил меня известить! Никто не имеет права поднимать на тебя руку! Никто!

Тревис кинулся обратно к машине. Дженни выскочила на улицу и остановила его на тротуаре:

— Умоляю, Тревис, оставь его в покое! Пожалуйста. По-моему, он теперь осознал.

Тревис посмотрел на нее и вдруг все понял. Так вот почему она так отдалилась от него в последнее время.

— Нет, Дженни… Только не говори мне, что…

— Что что?

— Ты втюрилась в этого полоумного?

— А? Да что ты городишь!

— Черт! Каким же я был идиотом!

— Нет, Тревис, что ты такое несешь…

Но он уже не слушал. Сел в машину и погнал как сумасшедший с включенными маячками и ревущей сиреной.

На шоссе 1, перед Сайд-Крик-лейн, Лютер заметил в зеркало заднего вида, что за ним гонится полиция. Он затормозил на обочине. Ему стало страшно. Тревис в бешенстве выскочил из машины. В его голове мелькали тысячи мыслей. Как Дженни могла увлечься этим чудовищем? Как она могла предпочесть ему Лютера? Он делал для нее все, он остался в Авроре, чтобы быть с ней рядом, а она не с ним, а с этим типом! Он приказал Лютеру выйти из машины и смерил его взглядом с головы до ног:

— Ты, урод недоделанный, ты пристаешь к Дженни?

— Нет, Тревиф. Клянуфь, это не то, фто ты думаефь.

— Я видел синяки у нее на руке!

— Я не раффитал силу. Мне правда офень валь. Я не хофу неприятнофтей.

— Неприятностей не хочешь? Да от тебя все неприятности! Ты ее трахаешь, а?

— Фто?

— Вы с Дженни трахаетесь?

— Нет! Нет!

— Я… Я делаю все, чтобы она была счастлива, а трахаешь ее ты? Да черт возьми, куда катится мир!

— Тревиф… Это фовфем не то, фто ты думаефь.

— Заткни глотку! — заорал Тревис, схватил Лютера за шиворот и швырнул на землю.

Он не совсем понимал, что ему делать. Он подумал о Дженни, отвергавшей его, почувствовал себя униженным и жалким. Но в нем поднимался гнев: хватит, сколько можно вытирать об него ноги, пора показать, что он мужчина! И тогда он отстегнул с пояса дубинку, яростно замахнулся и принялся зверски избивать Лютера.

15. Перед бурей

— И как вам понравилось?

— Неплохо. Но по-моему, вы придаете слишком большое значение словам.

— Словам? Но ведь слова имеют значение, когда пишешь, разве нет?

— И да, и нет. Смысл слова важнее, чем само слово.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, слово — это просто слово, и все слова принадлежат всем. Достаточно открыть словарь и выбрать какое-нибудь одно. И вот тут начинается самое интересное: способны ли вы придать этому слову совершенно особый смысл?

— Это как?

— Выберите слово и повторяйте его в своей книге по любому поводу. Возьмем наугад какое-нибудь слово, например, «чайка». Люди станут о вас говорить: «Знаешь, Гольдман — это тот тип, что пишет про чаек». А потом настанет момент, когда эти самые люди, увидев чаек, вдруг подумают о вас. Они посмотрят на этих крикливых птичек и скажут себе: «Интересно, что такого Гольдман в них нашел». И вскоре чайки у них станут связываться с Гольдманом. Каждый раз, увидев чаек, они будут думать о вашей книге и вообще о вашем творчестве. Будут воспринимать этих птиц уже иначе. Только в этот момент вы поймете, что пишете что-то стоящее. Слова принадлежат всем до тех пор, пока вы не докажете, что способны присвоить их себе. Этим и определяется писатель. Вот увидите, Маркус, некоторые станут вас уверять, будто книга — это отношения со словами. Неправда: на самом деле это отношения с людьми.

Понедельник, 7 июля 2008 года,

Бостон, штат Массачусетс

Через четыре дня после ареста шефа Пратта я встретился с Роем Барнаски в Бостоне, в отдельном кабинете отеля «Плаза», для подписания издательского договора на сумму один миллион долларов за книгу о деле Гарри Квеберта. Присутствовал и Дуглас, явно обрадованный тем, что ситуация благополучно разрешилась.

— Возвращаемся на круги своя, — сказал Барнаски. — Великий Гольдман сел наконец за работу. Бурные продолжительные аплодисменты!

Вместо ответа я просто вынул из портфеля стопку страниц и протянул ему. Он широко улыбнулся:

— Так вот, значит, ваши пресловутые первые пятьдесят страниц…

— Да.

— Мне нужно время, чтобы взглянуть, вы позволите?

— Пожалуйста.

Мы с Дугласом вышли из комнаты, чтобы не мешать ему читать, спустились в бар отеля и спросили темного бочкового пива.

— Как дела, Марк? — спросил Дуглас.

— Ничего. Последние четыре дня были совершенно сумасшедшие…

Он подхватил, кивнув:

— Да вся эта история совершенно сумасшедшая! Ты даже не представляешь, какой успех будет иметь твоя книжка. Барнаски знает, потому и предлагает тебе такие бабки. Миллион долларов — ничто по сравнению с тем, что он слупит сам. Ты бы видел, в Нью-Йорке только и разговоров, что об этом деле. Киностудии уже заговорили про фильм, все издательства жаждут выпустить книжки про Квеберта. Но все знают, что настоящую книгу можешь сделать только ты. Ты единственный, кто знает Гарри, единственный, кто знает Аврору изнутри. Барнаски хочет всех опередить и присвоить эту историю: он говорит, если мы сумеем первыми выпустить книгу, Нола Келлерган станет фирменным знаком издательства «Шмид и Хансон».

— А ты что обо всем этом думаешь? — спросил я.

— Что это редкая писательская удача. И хороший повод дать отпор тем, кто поливает грязью Гарри. Ты ведь с самого начала собирался его защищать, верно?

Я кивнул. И взглянул наверх, туда, где Барнаски знакомился с фрагментом моего повествования, весьма обогатившегося благодаря событиям последних дней.

3 июля 2008 года,

за четыре дня до подписания договора

С момента ареста шефа Пратта прошло несколько часов. Я возвращался в Гусиную бухту из тюрьмы штата, где Гарри, потеряв самообладание, едва не запустил мне стулом в физиономию, когда я рассказал ему о том, что у Элайджи Стерна висит портрет Нолы. Припарковавшись перед домом, я вышел из машины и сразу же заметил клочок бумаги, торчащий из дверного проема. Еще одно письмо. И на сей раз тон его был иным.

Последнее предупреждение, Гольдман.

Я не придал ему значения: первое предупреждение или последнее, что это меняет? Швырнул письмо в корзинку для мусора на кухне и включил телевизор. По всем каналам говорили об аресте Пратта; кто-то даже ставил под сомнение результаты расследования, которое он в свое время самолично возглавлял, и все задавались вопросом, не вел ли бывший шеф полиции розыски намеренно небрежно.

Вечерело. Ночь обещала быть теплой и прекрасной; таким летним вечером подобает наслаждаться вместе с друзьями, кидая на гриль огромные стейки и попивая пиво. Друзей у меня не было, но я решил, что стейки и пиво имеются. Открыл холодильник, но он оказался пуст: я забыл купить еды. Забыл о себе. И тут я осознал, что у меня холодильник Гарри — холодильник одинокого человека. Я заказал по телефону пиццу и съел ее на террасе. У меня есть, по крайней мере, терраса и океан; для отличного вечера не хватало только барбекю, друзей и подружки. В эту минуту раздался телефонный звонок. Звонил один из немногих моих друзей, который, однако, уже довольно долго не давал о себе знать: Дуглас.

— Марк, что новенького?

— Что новенького? От тебя уже две недели ни слуху ни духу! Ты куда провалился? Ты мой агент или хрен собачий?

— Знаю, Марк. Прости. Просто положение было сложное. Я имею в виду, у тебя и у меня. Но если ты по-прежнему хочешь видеть меня своим агентом, почту за честь продолжить сотрудничество.

— Естественно. Только при одном условии: ты по-прежнему будешь приходить ко мне смотреть чемпионат по бейсболу.

Он засмеялся:

— Заметано. С тебя пиво, с меня — сырные начос.

— Барнаски мне предложил нехилый договор, — сказал я.

— Знаю. Он мне говорил. Ты согласен?

— Кажется, да.

— Барнаски в страшном возбуждении. Хочет тебя видеть как можно скорее.

— Зачем ему меня видеть?

— Договор подписать.

— Уже?

— Да. По-моему, он хочет убедиться, что ты действительно начал работать. Сроки сжатые, писать придется быстро. Он просто с ума сходит: надо успеть до предвыборной кампании. Ты готов?

— Как пойдет. Я пишу. Но не понимаю, что делать: рассказать все, что знаю? Рассказать, что Гарри собирался сбежать с малолеткой? Вся эта история, Дуг, абсолютный бред. Ты даже не представляешь.

— Рассказывай правду, Марк. Просто расскажи правду про Нолу Келлерган.

— А если эта правда навредит Гарри?

— Говорить правду — твой писательский долг. Даже если это неприятная правда. Это я как друг советую.

— А как агент что посоветуешь?

— Главное, прикрывай свою задницу: постарайся в итоге не повесить на себя столько судебных исков, сколько есть жителей в Нью-Гэмпшире. Вот ты, к примеру, пишешь, что родители били девочку?

— Да. Мать била.

— Напиши просто, что Нола была «несчастная девочка и с ней плохо обращались». Все поймут, что это родители обращались с ней плохо, но открыто это сказано не будет… Тогда никто не подаст на тебя в суд.

— Но мать в этой истории играет очень важную роль.

— Как агент советую, Марк: чтобы обвинять людей, тебе нужны железобетонные доказательства, иначе тебя затаскают по судам. По-моему, ты уже достаточно геморроя нажил за последние месяцы. Найди надежного свидетеля, пусть он подтвердит, что мать была последняя дрянь и избивала девчонку почем зря, а не найдешь, пиши «несчастная девочка». Кому надо, чтобы какой-нибудь судья приостановил продажу книги из-за проблем с диффамацией. Зато про Пратта теперь все известно, можешь подбавить грязи. Это хорошо продается.

Барнаски предлагал встретиться в понедельник, 7 июля, в Бостоне. Город этот имел то преимущество, что находился в часе лета от Нью-Йорка и в двух часах на машине от Авроры; я согласился. У меня оставалось четыре дня, чтобы писать не покладая рук и представить ему несколько глав.

— Если что-то понадобится, звони, — сказал мне Дуглас на прощание.

— Позвоню, спасибо. Дуг, погоди…

— Да?

— Помнишь, как ты делал «мохито»?

Я услышал, как он улыбнулся.

— Отлично помню.

— Хорошее было время, правда?

— Время всегда хорошее, Марк. У нас у всех потрясающая жизнь, хоть и бывают в ней иногда минуты потяжелее.

1 декабря 2006 года, Нью-Йорк

— Дуг, можешь сделать еще «мохито»?

Дуглас, повязанный фартуком с голой женщиной, колдовал за стойкой у меня на кухне; при моих словах он испустил волчий рык, подхватил бутылку рома и опрокинул ее в шейкер с колотым льдом.

Дело было спустя три месяца после выхода моей первой книги; я пребывал в зените славы. За три недели, что прошли с моего переезда на новую квартиру в Гринвич-Виллидж, я уже пятый раз устраивал у себя вечеринку. В гостиной толпились десятки людей, я знал из них от силы четверть, и мне это страшно нравилось. Дуглас отвечал за орошение гостей «мохито», а я — «белым русским», который всегда считал единственным более или менее сносным коктейлем.

— Какой вечер! — сказал Дуглас. — Это там ваш привратник пляшет в гостиной?

— Ага. Я его пригласил.

— Ешкин кот, и Лидия Глур здесь! Нет, ты представляешь? Лидия Глур в твоей квартире!

— Кто такая Лидия Глур?

— О господи, Марк, знать надо такие вещи! Она сейчас первая актриса. Играет в этом, в сериале, который все смотрят… Ну то есть все, кроме тебя. Как ты умудрился ее к себе затащить?

— Понятия не имею. Люди звонят в дверь, я им открываю. Mi casa es tu casa![334]

Я вернулся в гостиную, груженный птифурами и шейкерами. Потом увидел, как падает снег за окном, и мне вдруг захотелось подышать воздухом. В одной рубашке я вышел на балкон. Морозило. Я окинул взглядом необъятный Нью-Йорк, простиравшийся передо мной, тысячи огоньков, сиявших, насколько хватало глаз, и крикнул что было сил: «Я Маркус Гольдман!» В эту минуту за моей спиной раздался голос:

— Маркус Гольдман, у тебя телефон звонит, — сказала красивая блондинка моих лет; видел я ее первый раз в жизни, но ее лицо показалось мне смутно знакомым.

— Я тебя где-то видел, нет? — спросил я.

— По телевизору, наверно.

— Ты Лидия Глур…

— Да.

— Черт, здорово!

Я попросил ее никуда не уходить и подождать меня на балконе и бросился к телефону.

— Алло?

— Маркус? Это Гарри.

— Гарри! Как я рад вас слышать! Как вы?

— Неплохо. Просто захотелось пожелать вам доброго вечера. У вас, кажется, шумно… Гостей принимаете? Я, наверно, не вовремя…

— Так, небольшой праздник. В моей новой квартире.

— Вы уехали из Монтклера?

— Да, купил квартиру в Гринвич-Виллидж. Я теперь живу в Нью-Йорке! Вы непременно должны приехать посмотреть, тут такой вид, что дух захватывает.

— Не сомневаюсь. Во всяком случае, вы, похоже, не скучаете, я за вас рад. У вас, наверно, много друзей…

— Куча! И это еще не все: сейчас одна актриса немыслимой красоты ждет меня на балконе, представляете? Ха, даже не верится! Жизнь такая прекрасная штука, Гарри, такая прекрасная! А вы? Что вы делаете сегодня вечером?

— Я… У меня небольшая вечеринка. Друзья, стейки и пиво — что еще человеку надо? Мы веселимся, не хватает только вас. Но я слышу, звонят в дверь, Маркус. Еще гости подошли. Придется вас покинуть и идти открывать. Не знаю, как мы поместимся в доме, а ведь он бог знает какой громадный!

— Удачного вам вечера, Гарри, хорошо повеселиться! Я обязательно перезвоню.

Я вернулся на балкон; с того вечера я начал встречаться с Лидией Глур, которую моя мать будет называть «телеактриса». А в Гусиной бухте Гарри открыл дверь разносчику пиццы. Забрал свой заказ и уселся ужинать перед телевизором.

Я перезвонил Гарри после этого вечера, как и обещал. Но между двумя звонками прошел год. Дело было в феврале 2008-го.

— Алло?

— Гарри, это Маркус.

— О, Маркус! Неужто это вы? Невероятно. С тех пор как вы стали звездой, вы не подаете признаков жизни. Я пытался вам звонить с месяц назад, но попал на вашу секретаршу, которая заявила, что вас ни для кого нет.

Я ответил без обиняков:

— Гарри, дело плохо. По-моему, я больше не писатель.

Он сразу посерьезнел:

— Что за вздор вы несете, Маркус?

— Я не знаю, что писать, мне конец. Чистый лист. И так месяцами. Может, даже год.

Он расхохотался — тепло, успокаивающе.

— Вы думаете?

— Но я работаю как проклятый! Только этим и занимаюсь! И все равно ничего не получается.

4–6 июля 2008 года

За дни, предшествующие нашей бостонской встрече с Барнаски, расследование ощутимо продвинулось вперед.

Во-первых, шефа Пратта обвинили в действиях сексуального характера в отношении несовершеннолетней, не достигшей шестнадцати лет, и на следующий день после ареста выпустили на свободу под поручительство. Он на время поселился в мотеле в Монберри, а Эми Пратт уехала из города к сестре в другой штат. На допросе в полиции штата Пратт подтвердил, что не только Тамара Куинн показывала ему найденную у Гарри запись относительно Нолы, но и Нэнси Хаттауэй делилась с ним тем, что ей было известно об Элайдже Стерне. Но Пратт сознательно пренебрег обоими свидетельствами, поскольку боялся, что Нола проговорилась кому-то из них об эпизоде в машине, и не хотел, допрашивая их, поставить себя под удар. Однако он поклялся, что не имеет никакого отношения к гибели Нолы и Деборы Купер и безупречно руководил поисками.

На основании этих заявлений Гэхаловуд сумел убедить прокуратуру выдать ордер на обыск в доме Элайджи Стерна. Обыск состоялся утром в пятницу, 4 июля, в День независимости. Портрет Нолы был обнаружен в мастерской и конфискован. Элайджу Стерна доставили в полицию штата и допросили, но обвинение ему предъявлено не было. Однако этот новый поворот событий возбудил еще большее любопытство в обществе: мало того, что по делу о смерти малышки Келлерган арестованы знаменитый писатель Гарри Квеберт и бывший шеф полиции Гэрет Пратт, в нем оказался замешан еще и самый богатый человек Нью-Гэмпшира.

Гэхаловуд во всех подробностях рассказал мне о допросе Стерна. «Поразительный тип. Абсолютное спокойствие. Даже велел своей армии адвокатов подождать за дверью. Такой внушительный, взгляд стальной, мне даже стало не по себе в его присутствии, а уж я на таких делах собаку съел. Я показал ему картину, и он подтвердил, что это действительно Нола».

— Почему у вас дома висит эта картина? — спросил Гэхаловуд.

Стерн ответил таким тоном, словно это само собой разумеется:

— Потому что она моя. Разве в этом штате есть закон, запрещающий вешать на стену картины?

— Нет. Но это портрет девочки, которую убили.

— А если бы у меня был портрет Джона Леннона, которого тоже убили, это бы имело какое-то значение?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, мистер Стерн. Откуда взялась эта картина?

— Ее написал один из моих тогдашних служащих. Лютер Калеб.

— Почему он написал этот портрет?

— Потому что любил рисовать.

— Когда была написана картина?

— Летом семьдесят пятого. В июле или августе, если мне не изменяет память.

— То есть непосредственно перед исчезновением девочки.

— Да.

— Как она была написана?

— Кистью, я так полагаю.

— Прекратите валять дурака. Откуда он знал Нолу?

— В Авроре все знали Нолу. Она пробудила в нем вдохновение, и он написал ее портрет.

— А вас не смущало, что у вас дома висит портрет пропавшей девочки?

— Нет. Это прекрасная картина. Это называется «искусство». А истинное искусство тревожит. Искусство, которое нравится всем, — это результат вырождения нашего мира, испорченного политкорректностью.

— Вы сознаете, что, владея картиной с обнаженной девочкой пятнадцати лет, можете заработать неприятности, мистер Стерн?

— Обнаженной? У нее не видны ни груди, ни половые органы.

— Но ведь она явно обнажена.

— Вы готовы отстаивать свою точку зрения в суде, сержант? Ведь вы проиграете, и знаете это не хуже меня.

— Я только хочу выяснить, почему Лютер Калеб рисовал Нолу Келлерган.

— Я уже сказал: он любил рисовать.

— Вы знали Нолу Келлерган?

— Немного. Как все в Авроре.

— Только немного?

— Только немного.

— Вы лжете, мистер Стерн. У меня есть свидетели, утверждающие, что вы состояли с ней в связи. Что ее привозили к вам домой.

Стерн расхохотался:

— И вы можете доказать свои слова? Сомневаюсь, потому что это ложь. Я ни разу не притронулся к девочке. Слушайте, сержант, мне вас жаль: ваше расследование явно топчется на месте, и вам стоит большого труда формулировать вопросы. Так и быть, я вам помогу. Нола Келлерган сама пришла ко мне. В один прекрасный день она пришла ко мне домой и сказала, что ей нужны деньги. И согласилась позировать для картины.

— Вы платили ей за то, что она позировала?

— Да. Лютер был очень одаренный художник. Безумно талантливый! Он уже писал для меня превосходные картины — виды Нью-Гэмпшира, сцены из повседневной жизни нашей прекрасной Америки, и я страшно загорелся. На мой взгляд, Лютер мог стать одним из величайших художников столетия, и я подумал, что, рисуя эту потрясающую девушку, он сможет создать нечто грандиозное. И вот вам доказательство: если я сейчас, на волне скандала вокруг этого дела, задумаю продать картину, то, вне всякого сомнения, выручу за нее один-два миллиона долларов. Много вы знаете художников, которые продаются за два миллиона долларов?

После этих объяснений Стерн, решительно заявив, что потерял уже достаточно времени и допрос окончен, удалился в сопровождении толпы адвокатов, а у онемевшего Гэхаловуда к расследованию добавилась еще одна загадка.

— Вы что-нибудь понимаете, писатель? — спросил меня Гэхаловуд, закончив рассказ о допросе Стерна. — В один прекрасный день девочка является к Стерну и предлагает за бабки позировать для картины. Вы можете в такое поверить?

— Безумие какое-то. Зачем ей нужны были деньги? На побег?

— Возможно. Но она даже сбережения свои с собой не взяла. В ее комнате осталась коробка из-под печенья со ста двадцатью долларами.

— А что вы сделали с картиной? — спросил я.

— Пока оставили у себя. Улика.

— Какая улика, если обвинение Стерну не предъявлено?

— Против Лютера Калеба.

— Так вы его всерьез подозреваете?

— Понятия не имею, писатель. Стерн занимался живописью, Пратт занимался фелляциями, но какие у них мотивы убивать Нолу?

— Боялись, что она проговорится? — предположил я. — Может, она пригрозила все рассказать и один из них в приступе паники ударил ее так, что она умерла, а потом закопал в лесу?

— Но откуда тогда надпись на рукописи? «Прощай, милая Нола» значит, что этот человек любил девочку. А единственным человеком, который ее любил, был Квеберт. Мы все время возвращаемся к Квеберту. А если Квеберт узнал про Пратта и Стерна, слетел с катушек и убил Нолу? Вся эта история вполне может быть убийством из ревности. Кстати, это была ваша гипотеза.

— Чтобы Гарри совершил убийство из ревности? Нет, это полная бессмыслица. Когда наконец будут результаты этой долбаной графологической экспертизы?

— Скоро. На днях, насколько я знаю. Маркус, я должен вам сказать: прокуратура собирается предложить Гарри сделку со следствием. С него снимают похищение, а он признается в убийстве на почве ревности. Двадцать лет тюрьмы. Будет примерно себя вести — просидит пятнадцать. Без смертной казни.

— Сделку? Почему сделку? Гарри ни в чем не виноват.

Я чувствовал, что мы что-то упускаем из виду, какую-то деталь, которая объясняет все. Но, перебирая в памяти последние дни жизни Нолы, не мог найти за весь август 1975 года ни одного значительного события, вплоть до пресловутого вечера 30-го числа. По правде говоря, когда я беседовал с Дженни Доун, Тамарой Куинн и еще несколькими жителями Авроры, мне показалось, что эти три недели были для Нолы счастливыми. Гарри рассказывал, как ее топили, Пратт — как принуждал ее к минету, Нэнси говорила об отвратительных встречах с Лютером Калебом, но Дженни и Тамара утверждали совсем иное: по их словам, никак нельзя было предположить, что Нолу били или что она была несчастна. Тамара Куинн даже вспомнила, что попросила Нолу вернуться на работу в «Кларкс» с началом учебного года и та согласилась. Я так удивился, что дважды ее переспросил. Зачем Нола предпринимала шаги, чтобы снова занять место официантки, если собиралась сбежать? А Роберт Куинн сказал, что встречал ее иногда с пишущей машинкой, но шагала она легко и весело распевала. Судя по всему, Аврора в августе 1975 года была прямо-таки раем на земле. И я задумался, а действительно ли Нола собиралась покинуть город. Во мне зародилось страшное сомнение: почему я так уверен, что Гарри говорит правду? Откуда я знаю, что Нола в самом деле просила его уехать с ней? А если это уловка, чтобы снять с себя обвинение в убийстве? А если Гэхаловуд с самого начала был прав?

С Гарри я снова встретился под вечер 5 июля в тюрьме. Выглядел он ужасно. Весь серый, с прошлого раза на лбу появились новые морщины.

— Прокурор хочет предложить вам сделку, — сказал я.

— Знаю. Рот мне уже говорил. Убийство из ревности. Через пятнадцать лет я смогу выйти на свободу.

Судя по его интонации, он был готов рассмотреть это предложение.

— Только не говорите, что согласитесь, — рассердился я.

— Не знаю, Маркус. Так я смогу избежать смертной казни.

— Избежать смертной казни? Это что значит? Что вы виновны?

— Нет! Но все улики против меня! И у меня нет ни малейшего желания играть в покер с присяжными, которые меня уже один раз обвинили. Пятнадцать лет тюрьмы все-таки лучше, чем пожизненное или камера смертника.

— Гарри, я последний раз вас спрашиваю: это вы убили Нолу?

— Да боже мой, нет, конечно! Сколько раз вам говорить!

— Значит, мы это докажем!

Я вытащил свой плеер и поставил его на стол.

— Помилуйте, Маркус. Опять эта машина!

— Мне надо понять, что произошло.

— Я не хочу, чтобы вы записывали. Пожалуйста.

— Отлично. Тогда я буду записывать от руки.

Я вытащил тетрадь и ручку.

— Мне бы хотелось еще поговорить о вашем побеге тридцатого августа семьдесят пятого. Насколько я понимаю, к тому моменту, как вы с Нолой решили уехать, ваша книга была почти готова…

— Я ее закончил за несколько дней до отъезда. Я писал быстро, очень быстро. Как в трансе. Все было так необычно: Нола все время рядом, перечитывает, правит, печатает. Может, я вам покажусь сентиментальным, но это было волшебно. Книга была закончена двадцать седьмого августа. Я точно помню, потому что в тот день я последний раз видел Нолу. Мы договорились, что мне надо уехать из города за два-три дня до нее, чтобы не вызвать подозрений. Так что двадцать седьмое августа было последним днем, который мы провели вместе. Я написал роман за месяц. С ума сойти! Я так гордился собой. Помню, как на террасе, на столе, высились две рукописи: одна написанная от руки, оригинальная, а другая — плод титанических трудов Нолы — перепечатанная на машинке. Мы прошлись по пляжу, тому, где три месяца назад встретились в первый раз. Шли долго. Нола взяла меня за руку и сказала: «Встреча с вами изменила мою жизнь, Гарри. Мы будем так счастливы вместе, вот увидите». Мы еще погуляли. Наш план был разработан во всех деталях: я должен был уехать из Авроры на следующее утро, но предварительно показаться в «Кларксе», дать всем знать, что у меня срочные дела в Бостоне и меня неделю-другую не будет в городе. Потом мне надо было два дня прожить в Бостоне и сохранить гостиничные счета, чтобы все сходилось, если мной вдруг заинтересуется полиция. Потом, тридцатого августа, я должен был поехать и снять номер в мотеле «Морской берег», на шоссе 1. Нола просила снять номер восемь, она любила восьмерку. Я спросил, как она доберется до мотеля, он все-таки в нескольких милях от Авроры, и она ответила, чтобы я не беспокоился, она ходит быстро и знает короткую дорогу по пляжу. Она придет ко мне в номер под вечер, в семь часов. Мы сразу же уедем, доберемся до Канады и поищем укромное место, снимем маленькую квартирку. Через несколько дней я должен был как ни в чем не бывало вернуться в Аврору. Нолу наверняка будет искать полиция, но я должен сохранять спокойствие, а если меня спросят, отвечать, что был в Бостоне, и показать гостиничные счета. Потом мне предстояло неделю пожить в Авроре, чтобы не возникало подозрений, а она спокойно будет ждать меня в нашей квартире. После чего я должен был вернуть дом в Гусиной бухте и навсегда покинуть Аврору, объяснив всем, что мой роман закончен и теперь мне надо заняться его публикацией. Я бы вернулся к Ноле, отослал рукопись по почте в нью-йоркские издательства, а потом катался бы из нашего канадского убежища в Нью-Йорк и обратно, пока книга не выйдет в свет.

— Но что собиралась делать Нола?

— Мы бы достали ей фальшивые документы, она окончила бы школу, потом университет. Мы бы дождались, пока ей исполнится восемнадцать, и она стала бы миссис Гарри Квеберт.

— Фальшивые документы? Но это полное безумие!

— Знаю. Это было полное безумие. Полнейшее безумие!

— А что было потом?

— В тот день, двадцать седьмого августа, на пляже, мы еще несколько раз повторили план, а потом вернулись домой. Сели на старую тахту в гостиной — она еще не была старой, это потом она стала старой, потому что я так и не смог с ней расстаться, — и тогда состоялся наш последний разговор. Вот ее последние слова, Маркус, вот они, я их никогда не забуду. Она сказала: «Мы будем очень-очень счастливы, Гарри. Я стану вашей женой. Вы будете величайшим писателем. И профессором в университете. Я всегда мечтала выйти замуж за университетского профессора. Рядом с вами я буду счастливейшей из женщин. И у нас будет большой солнечно-рыжий пес, лабрадор, мы назовем его Шторм. Дождитесь меня, прошу вас, дождитесь меня». И я ответил: «Если понадобится, Нола, я буду ждать тебя всю жизнь». Это были ее последние слова, Маркус. А потом я уснул, а когда проснулся, солнце уже садилось и Нола ушла. Океан утопал в розовом свете, над ним с криком летали стаи чаек. Эти чертовы чайки, которых она так любила. На столе на террасе лежала только одна рукопись, та, что у меня сохранилась, оригинал. А рядом с ней — записка, та самая, что вы нашли в шкатулке, я ее помню наизусть: «Не волнуйтесь, Гарри, не волнуйтесь из-за меня, я найду способ добраться туда к Вам. Ждите меня в номере 8, мне нравится эта цифра, она моя любимая. Ждите меня в этом номере в семь вечера. Потом мы уедем отсюда навсегда». Я не стал искать рукопись: я понял, что она унесла ее с собой, чтобы перечитать еще раз. А может, чтобы быть уверенной, что я приеду тридцатого в мотель. Она унесла эту чертову рукопись, Маркус, она так иногда делала. А я на следующий день уехал из города. Как мы и договаривались. Зашел в «Кларкс» выпить кофе, нарочно, чтобы все меня видели, и сказать, что меня какое-то время не будет. Как всегда по утрам, там была Дженни, и я ей сказал, что у меня дела в Бостоне, что моя книга почти закончена и у меня важные встречи. И я уехал. Я уехал, и мне ни на миг не пришло в голову, что я никогда больше не увижу Нолу.

Я отложил ручку. Гарри плакал.

7 июля 2008 года

В Бостоне, в отдельном кабинете отеля «Плаза», Барнаски полчаса просматривал те полсотни страниц, что я ему принес. Потом он позвал нас.

— Ну как? — спросил я, входя в комнату.

Его глаза сияли.

— Это просто гениально, Гольдман! Гениально! Я знал, что мне нужны именно вы!

— Имейте в виду, пока это только мои заметки. Там есть вещи не для печати.

— Ну конечно, Гольдман. Конечно. Вы в любом случае будете читать корректуру.

Он велел принести шампанского, разложил на столе экземпляры договора и коротко напомнил его содержание:

— Срок представления рукописи — конец августа. К этому времени будут готовы суперобложки. Корректура и верстка — в течение двух недель, печать в сентябре. Выход книги предполагается в последнюю неделю сентября. Самое позднее. Отличный тайминг! Прямо перед президентскими выборами и примерно к началу процесса над Квебертом! Феноменальный маркетинговый ход, дорогой мой Гольдман! Гип-гип-ура!

— А если расследование к тому времени не будет завершено? — спросил я. — Как мне тогда закончить книгу?

Барнаски уже знал ответ, обоснованный его юридической службой:

— Если следствие завершится, тогда это документальная повесть. Если нет, конец останется открытым или вы сами его придумаете, и тогда это роман. С юридической точки зрения это безупречно, а читателям без разницы. И даже лучше, если следствие не закончится: всегда можно сделать второй том. Какая удача!

Он бросил на меня многозначительный взгляд; официант принес шампанское, и он пожелал открыть его сам. Я подписал договор, пробка хлопнула, все кругом оказалось залито шампанским, он налил два бокала и протянул один Дугласу, а другой мне.

— А вы не пьете? — спросил я.

Он с отвращением поморщился и вытер руки о диванную подушку.

— Терпеть его не могу. Шампанское — это просто для шоу. А шоу, Гольдман, — это девяносто процентов интереса людей к нашей продукции!

И он пошел звонить в Warner Bros, договариваться о правах на экранизацию.

В тот же вечер, когда я ехал обратно в Аврору, мне позвонил Рот. Он был вне себя от возбуждения.

— Гольдман, результаты пришли!

— Какие результаты?

— Почерк! Почерк не Гарри! Это не он написал ту фразу на рукописи!

Я вскрикнул от радости:

— И что конкретно это значит?

— Не знаю пока. Но если это не его почерк, следовательно, на момент убийства Нолы рукописи у него действительно не было. А рукопись — одна из главных улик, на ней держится обвинение. Судья уже назначил новую явку в суд на одиннадцать утра в этот четверг, десятого июля. Что так быстро вызвали — это наверняка хорошая новость для Гарри!

Я был очень взволнован: скоро Гарри будет на свободе! Значит, он невиновен, он с самого начала говорил правду. Я с нетерпением ждал четверга. Но накануне, в среду, 9 июля, произошла катастрофа. Около пяти вечера я сидел в кабинете Гарри в Гусиной бухте и перечитывал свои заметки. И тут мне на мобильный позвонил Барнаски. Голос у него дрожал.

— Маркус, у меня ужасные новости, — заявил он без предисловий.

— В чем дело?

— Произошла кража…

— Какая такая кража?

— Ваши записи… Те, что вы привезли мне в Бостон.

— Что? Как это возможно?

— Они лежали у меня в ящике стола. Вчера утром их там не оказалось… Я сначала подумал, что это Мариза наводила порядок и убрала их в сейф, она иногда так делает. Я ее спросил, но она говорит, что ничего не трогала. Я вчера весь день их искал, но так и не нашел.

У меня заколотилось сердце. Я предчувствовал бурю.

— Но почему вы решили, что их украли?

Повисла долгая пауза. Потом он ответил:

— Мне после обеда беспрерывно звонят, отовсюду — из Globe, USA Today, New York Times… Кто-то передал копии ваших записок всей американской прессе, и она готова их обнародовать. Маркус, вполне вероятно, что завтра вся страна узнает содержание вашей книжки.

Часть втораяВыздоровление писателейКнига пишется

14. Что случилось 30 августа 1975 года

— Видите ли, Маркус, наше общество так устроено, что все время приходится выбирать между разумом и страстью. Разум еще никогда никому не пригодился, а страсть нередко разрушительна. Так что мне будет трудно вам помочь.

— Зачем вы мне это говорите, Гарри?

— Просто так. Жизнь — это сплошное надувательство.

— Вы будете доедать картошку?

— Нет. Угощайтесь, если хотите.

— Спасибо, Гарри.

— Вам совсем неинтересно, что я говорю?

— Почему, даже очень. Я вас внимательно слушаю. Пункт четырнадцать: жизнь — сплошное надувательство.

— О боже, Маркус, вы вообще ничего не поняли. У меня иногда такое впечатление, что я говорю с дебилом.

16 часов

День был замечательный. В такие субботы Аврора, залитая уходящим летним солнцем, погружалась в мир и покой. В центре города люди спокойно гуляли по городу, разглядывали витрины, наслаждаясь последними погожими деньками. Улицы жилых кварталов вместо машин заполонили дети, гоняющие на велосипедах и роликах, а их родители, сидя в тени на крыльце, попивали лимонад и просматривали газеты.

За последний час Тревис Доун, объезжавший город на патрульной машине, уже третий раз оказывался в квартале Террас-авеню, перед домом Куиннов. Вечер был на редкость спокойный, ни единого вызова. От нечего делать он немного подежурил на шоссе, но мысли его витали далеко: он не мог думать ни о чем, кроме Дженни. Она сидела здесь, под маркизой, вместе с отцом. Оба весь вечер решали кроссворды, а Тамара Куинн в преддверии осени подрезала цветы. Подъезжая к ее дому, Тревис притормаживал, тащился еле-еле, в надежде, что она его заметит, повернет голову, и увидит его, и дружески помашет ему рукой, а он тогда на минутку остановится и поздоровается с ней из окна машины. Может, она даже угостит его холодным чаем и они немножко поболтают. Но она не повернула головы и не заметила его. Они с отцом смеялись, вид у нее был счастливый. Он проехал мимо и остановился через несколько десятков метров, вне ее поля зрения. Посмотрел на букет на переднем сиденье и взял в руки бумажку, лежавшую рядом с цветами. На бумажке было записано, что он хотел ей сказать:

Здравствуй, Дженни. Какой чудесный день. Я подумал, если ты вечером свободна, может, нам прогуляться по пляжу? Или, может, сходим в кино? У них там в Монберри новые фильмы. (Вручить цветы.)

Предложить ей прогуляться или сходить в кино. Это нетрудно. Но он так и не осмелился выйти из машины. Поскорей нажал на газ и поехал патрулировать дальше, по тому же маршруту, чтобы через двадцать минут снова оказаться перед домом Куиннов. Цветы он убрал под сиденье, чтобы никто не заметил. Это был шиповник, он собирал его возле Монберри, на берегу небольшого озера, о котором ему рассказал Эрни Пинкас. На первый взгляд эти розы не так красивы, как садовые, но краски у них гораздо ярче. Ему часто хотелось отвезти туда Дженни. Он даже придумал целый план: завязать ей глаза, подвести к розовым кустам и только тогда снять повязку, чтобы тысячи красок вспыхнули перед ней как фейерверк. А потом они бы устроили пикник на берегу озера. Но ему никак не хватало смелости ей это предложить. Теперь он ехал по Террас-авеню, мимо дома Келлерганов, не обращая на него никакого внимания. Его мысли витали далеко.

Несмотря на прекрасную погоду, преподобный после обеда заперся в сарае и возился со старым «харлеем-дэвидсоном», который надеялся в один прекрасный день вернуть к жизни. Согласно отчету полиции Авроры, он выходил из мастерской только на кухню, чтобы попить, и каждый раз видел Нолу: она спокойно читала в гостиной.

17 часов 30 минут

Вечерело, и улицы в центре города постепенно пустели; в жилых кварталах дети расходились по домам, ужинать, и под козырьками на крыльце оставались лишь пустые кресла и разбросанные газеты.

Шеф полиции Гэрет Пратт, находившийся в отпуске, и его жена Эми вернулись домой: весь день их не было в городе, они ездили к друзьям. В те же минуты семейство Хаттауэй — Нэнси, двое ее братьев и родители — вошли в свой дом на Террас-авеню: после обеда они были на пляже Гранд-Бич. В полицейском отчете сказано, что миссис Хаттауэй, мать Нэнси, упомянула очень громкую музыку, доносившуюся от Келлерганов.

В нескольких милях оттуда Гарри подъехал к мотелю «Морской берег». Снял номер 8, записавшись под чужим именем, и расплатился наличными, чтобы не показывать удостоверение личности. По дороге он купил цветы. И заправил полный бак. Все было готово. Оставалось всего полтора часа. Даже чуть меньше. Как только придет Нола, они отпразднуют свою встречу и сразу уедут. В девять вечера они будут в Канаде. Им будет очень хорошо вместе. Она больше никогда не будет несчастна.

18 часов

Дебора Купер, шестидесяти одного года, жившая после смерти мужа одна в уединенном доме на опушке леса Сайд-Крик, подошла к кухонному столу и стала готовить яблочный пирог. Почистив и нарезав яблоки, она бросила несколько кусочков за окно, для енотов, и стала ждать, когда они появятся. И тут ей показалось, что кто-то бежит среди деревьев. Присмотревшись, она успела ясно разглядеть девушку в красном платье, за которой гнался мужчина; потом оба скрылись в лесу. Она бросилась в гостиную, к телефону, позвонить в полицию. В полицейском отчете указано, что звонок поступил в восемнадцать часов двадцать одну минуту. Длительность — двадцать семь секунд. Расшифровка записи гласит:

— Единый диспетчерский центр полиции. Что случилось?

— Опишите точно, что произошло.

— Где они сейчас?

— Я… Я их больше не вижу. Они в лесу.

— Немедленно высылаю к вам группу, мэм.

— Спасибо, приезжайте быстрее!

Повесив трубку, Дебора Купер немедленно вернулась на кухню, к окну. Но ничего больше не увидела. Она подумала, что, возможно, у нее пошаливает зрение, но на всякий случай пусть лучше полиция осмотрит окрестности. И вышла на улицу встречать патрульных.

В отчете говорится, что диспетчерский центр передал информацию в полицейский участок Авроры, где в тот день на службе был только один сотрудник, Тревис Доун. Он прибыл на Сайд-Крик-лейн приблизительно через четыре минуты после звонка.

Попросив в двух словах описать ситуацию, полицейский Доун приступил к первичному осмотру леса. Углубившись в заросли на несколько десятков метров, он обнаружил лоскут красной материи. Сочтя, что дело, возможно, серьезное, он решил немедленно связаться с шефом Праттом, хотя тот находился в отпуске. Он позвонил Пратту домой из гостиной Деборы Купер. Было восемнадцать часов сорок пять минут.

19 часов

Шеф Пратт решил, что дело, видимо, серьезное; стоит выехать на место и лично оценить ситуацию. Тревис Доун никогда не стал бы беспокоить его дома, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее.

Прибыв на Сайд-Крик-лейн, он посоветовал Деборе Купер запереться дома и вместе с Тревисом Доуном отправился прочесывать лес. Они пошли по тропинке вдоль берега океана, в том направлении, куда, по-видимому, бежала девушка. Согласно отчету полиции, примерно через милю полицейские обнаружили в относительно редком лесу недалеко от океана следы крови и светлые волосы. Было девятнадцать часов тридцать минут.

Вероятнее всего, Дебора Купер осталась стоять у окна на кухне, чтобы проследить за полицейскими. Прошло уже какое-то время с тех пор, как они скрылись за деревьями. Вдруг она увидела, что из леса выбежала девушка в разорванном платье, с залитым кровью лицом: она звала на помощь и бросилась к дому. Перепуганная Дебора Купер открыла дверь кухни, впустила ее и кинулась в гостиную снова звонить в полицию.

В полицейском отчете указано, что второй звонок от Деборы Купер поступил в единый диспетчерский центр в девятнадцать часов тридцать три минуты и длился чуть более сорока секунд. Расшифровка записи разговора:

— Единый диспетчерский центр полиции. Что случилось?

— Алло? (Испуганный голос.) Это Дебора Купер, я… я только что звонила по поводу… по поводу девушки, за которой гонятся в лесу, так вот она здесь! Она у меня на кухне!

— Успокойтесь, мэм. Что произошло?

— Я не знаю! Она прибежала из леса. В лесу сейчас двое полицейских, но, по-моему, они ее не видели! Я ее впустила к себе на кухню. Я… По-моему, это дочка пастора… Та девочка, что работает в «Кларксе»… По-моему, это она…

— Ваш адрес?

— Дебора Купер, Сайд-Крик-лейн, Аврора. Я вам уже звонила! Девочка здесь, понимаете? У нее все лицо в крови! Приезжайте быстрее!

— Не уходите из дома. Немедленно высылаю еще наряд.

Доун и Пратт изучали следы крови, когда со стороны дома раздался звук выстрела. Не теряя ни секунды, они бегом помчались обратно с револьверами наготове.

В ту же минуту диспетчер, не сумев связаться по радио с автомобилями Доуна и шефа Пратта и сочтя положение серьезным, решил срочно оповестить офис шерифа и полицию штата и выслать на Сайд-Крик-лейн все имеющиеся в наличии силы.

19 часов 45 минут

Тревис Доун и шеф Пратт, задыхаясь, вбежали в дом через заднюю дверь, со стороны кухни. Здесь они и нашли мертвую Дебору Купер: та лежала на плиточном полу в луже крови, со следами пулевого ранения в области сердца. Быстро осмотрев первый этаж и никого не обнаружив, шеф Пратт кинулся к машине, чтобы связаться с диспетчерским центром и попросить подкрепления. В расшифровке записи значится:

— Это шеф Пратт, полиция Авроры. Прошу срочно выслать дополнительные силы на Сайд-Крик-лейн, на пересечении с шоссе 1. У нас труп женщины с огнестрельным ранением и, судя по всему, потерявшаяся девочка.

— Шеф Пратт, семь минут назад нам уже поступил звонок с просьбой о помощи от миссис Деборы Купер, с Сайд-Крик-лейн, она сообщила, что девочка укрылась в ее доме. Эти два дела связаны?

— Что? Убитая и есть Дебора Купер. И в доме больше никого нет. Высылайте все свободные силы! Тут черт знает что за херня творится!

— Наряды уже в пути. Высылаю подкрепление.

Еще до окончания разговора Пратт услышал сирену: прибыло подкрепление. Он едва успел ознакомить Тревиса с ситуацией и попросить его заново обыскать дом, как вдруг затрещало радио: на шоссе 1, в нескольких сотнях метров от них, одна из машин службы шерифа начала преследование подозрительного автомобиля, который засекли на опушке леса. Помощник шерифа Пол Саммонд, одним из первых прибывший на место происшествия, случайно заметил черный «шевроле-монте-карло» с нечитаемыми номерами, выехавший из подлеска и мчавшийся на полной скорости, несмотря на приказ остановиться. Автомобиль двигался на север.

Шеф Пратт прыгнул в машину и поспешил на подмогу Саммонду. Он выехал на параллельную просеку, чтобы оказаться на шоссе 1 раньше беглеца и перекрыть ему дорогу. Вылетев на шоссе в трех милях от Сайд-Крик-лейн, он чуть-чуть разминулся с черным «шевроле».

Машины неслись на бешеной скорости. «Шевроле» по-прежнему направлялся на север по шоссе 1. Шеф Пратт вызвал по радио все наличные силы, чтобы выставили кордоны, и попросил прислать вертолет. Вскоре «шевроле», совершив головокружительный вираж, свернул на проселочную дорогу, затем на другую. Он мчался как сумасшедший, полицейским машинам стоило большого труда держаться за ним. Пратт орал по радио, что они его упускают.

Погоня продолжалась по узким проселкам; водитель «шевроле», судя по всему, точно знал, куда направляется, и понемногу расстояние между ним и полицейскими увеличивалось. На одном из перекрестков «шевроле» едва не врезался во встречную машину, и та затормозила посреди шоссе. Пратт сумел объехать препятствие по обочине, но Саммонду, следовавшему за ним по пятам, не удалось избежать столкновения, к счастью несерьезного. Теперь Пратт в одиночку гнался за «шевроле» и, как мог, руководил остальными. На миг он потерял машину из виду, потом заметил ее на дороге в Монберри и наконец отстал окончательно. Встретив двигавшиеся навстречу патрули, он понял, что подозрительная машина от них ускользнула. Он немедленно потребовал перекрыть все дороги, обыскать весь район и прислать полицию штата. Тревис Доун, на Сайд-Крик-лейн, решительно утверждал, что ни в доме, ни в ближайших окрестностях не обнаружено никаких следов девушки в красном платье.

20 часов

Преподобный Дэвид Келлерган в страхе набрал номер экстренной помощи и сообщил, что пропала его дочь Нола, пятнадцати лет. Первым в дом № 245 по Террас-авеню явился помощник шерифа, а сразу вслед за ним — Тревис Доун. В двадцать часов пятнадцать минут приехал и шеф Пратт. Разговор Деборы Купер с диспетчерским центром полиции не оставлял сомнений: на Сайд-Крик-лейн видели именно Нолу Келлерган.

В двадцать часов сорок пять минут шеф Пратт вновь объявил общую тревогу, подтвердив информацию об исчезновении Нолы Келлерган, пятнадцати лет, последнее местонахождение — Сайд-Крик-лейн, час назад. Он попросил распространить по всем каналам: объявлена в розыск девушка, белая, рост 5 футов 2 дюйма, вес сто фунтов, волосы длинные, светлые, глаза зеленые, одета в красное платье, на шее золотая цепочка с надписью «Нола».

Со всего округа прибывали дополнительные подразделения. Полиция приступила к тщательному обследованию леса и пляжа в надежде обнаружить Нолу Келлерган до наступления ночи; одновременно патрульные машины прочесывали район в поисках черного «шевроле», след которого на тот момент был утерян.

21 час

В двадцать один час на Сайд-Крик-лейн прибыли подразделения полиции штата под командованием капитана Нила Родика. Сотрудники экспертного отдела устремились в дом Деборы Купер и в лес, где были найдены следы крови. Мощные прожектора освещали местность; были обнаружены вырванные пряди светлых волос, осколки зубов и обрывки красной ткани.

Родик и Пратт, издали наблюдая за этой сценой, обсудили ситуацию.

— Похоже, тут была настоящая мясорубка, — произнес Пратт.

Родик, кивнув, спросил:

— Вы полагаете, она все еще в лесу?

— Либо ее увезли на этой машине, либо она в лесу. Пляж уже прочесали, никаких следов.

Родик на минуту задумался.

— Что же могло произойти? Ее похитили? Или она лежит где-то в лесу?

— Ничего не понимаю, — вздохнул Пратт. — Все, чего я хочу, это чтобы девочка нашлась живая, и побыстрее.

— Знаю, шеф. Но она потеряла много крови. Если она еще жива и лежит в лесу, то ей не позавидуешь. Как еще ей хватило сил добежать до этого дома! Сила отчаяния, наверно.

— Наверно.

— Про машину ничего нового? — спросил Родик.

— Ничего. Загадка какая-то. И ведь кордоны абсолютно везде, на всех возможных направлениях.

Когда полицейские обнаружили следы крови, ведущие от дома Деборы Купер к тому месту, где был замечен черный «шевроле», Родик помрачнел.

— Боюсь накаркать, — произнес он, — но либо она куда-то уползла и умерла, либо оказалась в багажнике этой машины.

В двадцать один час сорок пять минут, когда от солнца остался лишь зыбкий ореол над линией горизонта, Родик предложил Пратту на ночь приостановить поиски.

— Приостановить поиски? — возразил Пратт. — Даже не думайте. Представьте, что она где-то здесь, еще живая, ждет помощи. Нельзя же, в конце концов, бросить девочку в лесу! Парни будут здесь всю ночь, если надо, и если она здесь, они ее найдут.

Родик по опыту знал, что местная полиция зачастую наивна, и его работа отчасти состояла в том, чтобы возвращать ее руководство к реальности.

— Шеф Пратт, вы должны отложить поиски. Лес громадный, уже темно, ничего не видно. Искать ночью бесполезно. В лучшем случае вы исчерпаете все силы, а назавтра все придется начинать сначала. В худшем — потеряете в этом гигантском лесу копов, и потом придется искать еще и их. У вас и так забот хватает.

— Но ее надо найти!

— Поверьте моему опыту: от того, что вы проведете ночь на улице, ничего не изменится. Если девочка жива, пусть и ранена, то завтра мы ее найдем.

Обитатели Авроры между тем пребывали в страшном волнении. У дома Келлерганов толпились сотни зевак, и заградительные ленты едва сдерживали их напор. Все желали знать, что случилось. Вернувшийся шеф Пратт вынужден был подтвердить ходившие в толпе слухи: Дебора Купер убита, Нола пропала. Послышались крики ужаса; матери подхватили детей, увели их по домам и забаррикадировались, отцы вытащили старые ружья и сорганизовались в отряды народной дружины, чтобы следить за порядком в кварталах. Перед шефом Праттом встала еще более сложная задача: нельзя было допустить, чтобы в городе началась паника. По улицам безостановочно сновали патрули, успокаивая население, а сотрудники полиции штата обходили дома на Террас-авеню и опрашивали соседей.

23 часа

Шеф Пратт и капитан Родик сидели в зале заседаний полиции Авроры и обсуждали положение. Первичное расследование показало, что в комнате Нолы нет никаких следов взлома или борьбы. Только окно широко открыто.

— Девочка взяла свои вещи? — спросил Родик.

— Нет. Не взяла ни вещей, ни денег. Ее копилка на месте, там сто двадцать долларов.

— Похоже на похищение.

— И никто из соседей ничего не заметил.

— Ничего удивительного. Кто-то, наверно, убедил девочку пойти с ним.

— Через окно?

— Возможно. Или не через окно. Август на дворе, у всех окна открыты. Может, она пошла прогуляться и налетела на какого-то негодяя.

— Вроде бы один свидетель, некто Грегори Старк, заявил, что около пяти вечера выгуливал собаку и слышал крики у Келлерганов. Но это не точно.

— Как это — не точно? — удивился Родик.

— Он говорит, у Келлерганов играла музыка. Очень громко.

Родик чертыхнулся:

— Ничего нет, ни следа, ни единой зацепки. Просто призрак какой-то. Мелькнула на мгновение перепуганная девочка, вся в крови, зовущая на помощь.

— Что еще нужно сделать, как вы считаете? — спросил Пратт.

— На сегодня вы сделали все, что могли. Пора сосредоточиться на дальнейших действиях. Отправьте всех отдыхать, но оставьте кордоны на дорогах. Подготовьте план осмотра леса, поиски должны возобновиться на рассвете. Руководить ими можете только вы, вы знаете этот лес как свои пять пальцев. Разошлите информацию всем отделам полиции, постарайтесь сообщить как можно больше подробностей о Ноле. Какое-нибудь украшение, внешние особенности, по которым ее могут опознать. Я передам эти сведения в ФБР, полиции соседних штатов и пограничникам. Вызову на завтра вертолет и кинологов. А еще поспите немножко, если сможете. И молитесь. Я люблю свою работу, но похищения детей — это выше моих сил.

Всю ночь город не мог успокоиться: по улицам сновали полицейские машины, вокруг Террас-авеню толклись зеваки. Кто-то хотел отправиться в лес. Кто-то приходил в полицейский участок и изъявлял желание участвовать в розысках. Жителей охватила паника.

Воскресенье, 31 августа 1975 года

На город обрушился ледяной ливень, с океана наползал плотный туман. В пять часов утра возле дома Деборы Купер шеф Пратт и капитан Родик, стоя под громадным, наспех натянутым тентом, давали указания первым группам полицейских и добровольцев. На карте лес был разбит на сектора, каждый сектор закреплялся за определенной группой. Утром ожидали прибытия кинологов и лесников, это позволяло расширить пространство поисков. От вертолета пока отказались из-за плохой видимости.

В семь часов утра в номере 8 мотеля «Морской берег» вдруг проснулся Гарри, он уснул одетый. Радио по-прежнему играло, передавали новости:

Нола! Они уснули и забыли уехать. Он соскочил с кровати и позвал ее. На долю секунды ему показалось, что она в номере, с ним. Потом вспомнил, что она не пришла. Почему она его бросила? Почему ее нет? По радио говорили, что она пропала, значит, из дома убежала, как и договаривались. Но почему без него? Ей что-то помешало? Может, она укрылась в Гусиной бухте? Побег оборачивался катастрофой.

Еще не осознав всей серьезности ситуации, он выбросил цветы и поскорей покинул номер, даже не успев причесаться и заново повязать галстук. Побросал чемоданы в машину и пулей помчался в Гусиную бухту. Не проехав и двух миль, он увидел внушительный полицейский кордон. Шеф Гэрет Пратт, с карабином в руках, проверял ход операции. Все были взвинчены до предела. Он узнал автомобиль Гарри в веренице стоявших машин и подошел.

— Шеф, я только что услышал по радио про Нолу, — сказал Гарри, опустив стекло. — Что случилось?

— Дрянь дело, дрянь, — ответил тот.

— Но что произошло?

— Никто не знает: она ушла из дома и пропала. Ее видели вчера вечером недалеко от Сайд-Крик-лейн, и с тех пор о ней ни слуху ни духу. Весь район оцеплен, лес прочесывают.

Сердце у Гарри остановилось. Сайд-Крик-лейн — это по дороге к мотелю. Может, она шла к нему и упала, поранилась? Или ее заметили на Сайд-Крик-лейн и она испугалась, что полиция явится в мотель и застукает их вместе? Тогда где она спряталась?

Шеф заметил, что вид у Гарри встрепанный, а багажник полон.

— Возвращаетесь из путешествия? — спросил он.

Гарри решил, что надо следовать легенде, которую они придумали с Нолой.

— Я был в Бостоне. По поводу своей книги.

— В Бостоне? — удивился Пратт. — Но вы едете с севера…

— Ну да, — пробормотал Гарри. — Я заскочил в Конкорд.

Взгляд у шефа стал недоверчивым. Гарри сидел за рулем черного «шевроле-монте-карло». Шеф приказал ему выключить мотор.

— Какие-то проблемы? — спросил Гарри.

— Мы разыскиваем машину, такую же, как ваша, она может быть замешана в этом деле.

— «Монте-карло»?

— Да.

Двое полицейских обыскали машину. Они не нашли ничего подозрительного, и шеф Пратт разрешил Гарри ехать. Только сказал мимоходом: «Я бы вас попросил не выезжать за пределы округа. Простая предосторожность конечно же». По радио без конца передавали приметы Нолы:

В Гусиной бухте ее не было. Ни на пляже, ни на террасе, ни в доме. Нигде. Он звал ее — плевать, если кто-то услышит. Обезумев, метался по пляжу. Искал письмо, записку. Ничего. Его охватила паника. Зачем же она убежала из дому, если не пришла к нему?

Не зная, что делать, он отправился в «Кларкс». Там он узнал, что Дебора Купер видела окровавленную Нолу, а затем была убита. Он не мог поверить. Что произошло? Зачем он согласился, чтобы она добиралась к нему сама? Им надо было встретиться в Авроре. Он дошел до дома Келлерганов, окруженного полицейскими машинами, и ввязался в разговоры зевак, пытаясь что-нибудь понять. Ближе к полудню, вернувшись в Гусиную бухту, он уселся на террасе с биноклем и хлебом для чаек. И стал ждать. Она просто заблудилась, она скоро придет. Конечно, она придет. В бинокль он осмотрел пляж. И стал ждать дальше. Пока не опустилась ночь.

13. Буря

— Книги, дорогой мой Маркус, опасны тем, что вы можете потерять над ними контроль. Выпустить книгу означает, что то, что вы писали в полном одиночестве, вдруг ускользает у вас из рук и растворяется в публичном пространстве. Это очень опасный момент: вы все время должны владеть ситуацией. Утратить контроль над собственной книгой — это катастрофа.

Из центральных газет Восточного побережья 10 июля 2008 годаМаркус Гольдман готов приподнять завесу над делом Гарри Квеберта

В последнее время в литературных сферах разнесся слух, что Маркус Гольдман готовит книгу о Гарри Квеберте. Слух подтвердился благодаря утечке нескольких страниц из книги, оказавшихся вчера утром в распоряжении журналистов. Книга повествует о скрупулезном расследовании, которое предпринял Маркус Гольдман, дабы пролить свет на события лета 1975 года, повлекшие за собой убийство пятнадцатилетней Нолы Келлерган: тело девочки, пропавшей 30 августа 1975 года, было обнаружено в саду Гарри Квеберта, неподалеку от Авроры, 12 июня 2008 г.

Права на издание были приобретены за миллион долларов крупным нью-йоркским издательством «Шмид и Хансон». Его генеральный директор Рой Барнаски отказался от комментариев, однако сообщил, что выход книги под названием «Дело Гарри Квеберта» планируется ближайшей осенью.

New York Times

Разоблачения Маркуса ГольдманаВзгляд изнутри

[…] М. Гольдман, близкий друг Гарри Квеберта, учившийся у него в университете, повествует о недавних событиях в Авроре. Свой рассказ он начинает с того момента, как обнаружил связь Квеберта с юной Нолой Келлерган, которой в то время было пятнадцать лет:

«Весной 2008 года, примерно через год после того, как я стал новой звездой американской литературы, произошло событие, которое я решил похоронить в глубинах памяти: оказалось, что мой университетский профессор, шестидесятисемилетний Гарри Квеберт, один из самых известных писателей в стране, в возрасте тридцати четырех лет состоял в любовной связи с пятнадцатилетней девочкой. Это было летом 1975 года».

Concord Herald

Сенсация от Маркуса Гольдмана

[…] Гольдмана в его расследовании на каждом шагу ждали открытия. Он, в частности, пишет, что Нола Келлерган была испорченной девочкой, что дома ее били и пытали, постоянно истязали и имитировали утопление. Дружба и близость с Гарри Квебертом давали ей неведомую прежде уверенность и позволяли мечтать о лучшей жизни.

Washington Post

Скандальная жизнь юной Нолы Келлерган

Маркус Гольдман вскрывает факты, прежде неизвестные прессе.

Нола Келлерган, как выяснилось, была сексуальной игрушкой Э. С., всесильного дельца из Конкорда, который посылал за ней подручного, словно за свежей говядиной. Полуженщина-полуребенок, она была объектом фантазмов многих мужчин Авроры и стала добычей шефа местной полиции, который принуждал ее к оральному сексу. Тот же шеф полиции впоследствии вел расследование ее исчезновения.

Boston Globe

Я утратил контроль над книгой, которой еще даже не существовало.

С раннего утра в четверг, 10 июля, пресса запестрела зазывными заголовками — все газеты поместили на первой странице обрывки моих записей, не заканчивая фразы, вырывая их из контекста. Мои гипотезы превратились в гнусные утверждения, мои предположения — в достоверные факты, а мои рассуждения — в отвратительные оценочные суждения. Мою работу раскроили на части, идеи выпотрошили, мысли изнасиловали. Гольдман, выздоравливающий писатель, с трудом пытающийся вновь найти путь к книгам, был убит.

Аврора просыпалась, а проснувшись, приходила в смятение: потрясенные жители читали и перечитывали газетные статьи. Телефон в доме разрывался, особо недовольные звонили в дверь и требовали объяснений. У меня был выбор: смело выйти к людям или спрятаться. Я решил выйти. Ровно в десять часов я проглотил два двойных виски и отправился в «Кларкс».

Входя в стеклянную дверь ресторана, я почувствовал, как взгляды завсегдатаев вонзились в меня словно кинжалы. С колотящимся сердцем я уселся за столик № 17, и ко мне в бешенстве подлетела Дженни — сказать, что такого подонка, как я, свет не видывал. Я думал, она запустит кофейником мне в физиономию.

— Это что же, — разразилась она, — ты сюда явился просто бабла срубить на наших костях? Всякие мерзости про нас писать?

В глазах у нее стояли слезы. Я попытался понизить градус:

— Дженни, ты же знаешь, что это неправда. Эти отрывки не предназначались для печати.

— Но ты в самом деле написал этот ужас?

— Эти фразы вырваны из контекста, потому они и омерзительны…

— Но эти слова написал ты?

— Да. Но…

— Никаких «но», Маркус!

— Я никому не хотел причинить зла, уверяю тебя…

— Зла ты не хотел причинить? Хочешь, зачитаю тебе твой шедевр? (Она развернула газету.) Вот, смотри, что написано: «Дженни, официантка в „Кларксе“, с самого первого дня влюбилась в Гарри…» Это ты обо мне такое пишешь? Подавальщица, неряха обслуга, у которой на Гарри слюнки текут?

— Ты же знаешь, что это неправда…

— Но, блин, так написано! Так написано в газетах по всей этой долбаной стране! И это все прочтут! Мои друзья, моя семья, мой муж!

Дженни орала. Посетители молча наблюдали за сценой. Ради общего спокойствия я решил удалиться и направился в библиотеку в надежде найти в лице Эрни Пинкаса союзника, способного понять катастрофические последствия перевранных слов. Но и он не горел желанием меня видеть.

— О, великий Гольдман явился, — произнес он. — Ищешь, каких бы еще гадостей написать про этот город?

— Я в ужасе от этой утечки, Эрни.

— В ужасе? Кончай комедию ломать. О твоей книжке говорят все. Газеты, интернет, телевидение только о тебе и говорят! Ты должен быть счастлив. Во всяком случае, надеюсь, ты сумел выжать все, что можно, из тех сведений, какие я тебе накопал. Маркус Гольдман, всемогущий бог Авроры, этот самый Маркус является сюда и говорит: «Мне надо знать то, мне надо знать это». И даже спасибо не скажет, как будто так и надо, как будто я на побегушках у величайшего писателя Маркуса Гольдмана. Знаешь, чем я занимался на этих выходных? Мне семьдесят пять лет, а я, чтобы свести концы с концами, через воскресенье подрабатываю в супермаркете в Монберри! Собираю тележки на парковке и везу их ко входу в магазин. Да, я ничем не прославился, я не звезда вроде тебя, но имею я право на капельку уважения или нет?

— Мне очень жаль.

— Жаль? Да ничего тебе не жаль! Ты не знал, потому что тебе это неинтересно, Марк. Тебе никто не интересен в Авроре. Все, что тебе нужно, — это слава. Но у славы есть и оборотная сторона!

— Мне честно очень жаль, Эрни. Пойдем пообедаем вместе, если хочешь.

— Не хочу я обедать! Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое! Мне надо книги расставлять. Книги — это важно. А ты — никто.

Ошеломленный, испуганный, я забился в свою нору в Гусиной бухте. Маркус Гольдман, приемный сын Авроры, сам того не желая, предал свою семью. Я позвонил Дугласу и попросил опубликовать опровержение.

— Опровержение чего? Газеты просто напечатали то, что ты написал. Да и вообще, книжка через два месяца выйдет.

— Газеты все извратили! Там ничто не соответствует моей книге!

— Да ладно тебе, Марк, не парься. Тебе надо сосредоточиться на тексте, вот это и впрямь важно. У тебя мало времени. Ты помнишь, что мы три дня назад встречались в Бостоне и ты подписал договор на миллион долларов и должен меньше чем за два месяца написать книгу?

— Помню! Знаю! Но это не значит, что я должен писать макулатуру!

— Книга, написанная за несколько недель, — это книга, написанная за несколько недель…

— За это время Гарри успел написать «Истоки зла».

— Гарри — это Гарри… Ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Нет, не понимаю.

— Он очень большой писатель.

— Спасибо! Огромное спасибо! А я, значит?..

— Ты же знаешь, я не то хотел сказать… Ты писатель, скажем так… современный. Тебя любят, потому что ты молодой и динамичный… И продвинутый. Ты продвинутый писатель, вот. От тебя не ждут, чтобы ты получил Пулитцеровскую премию, людям нравятся твои книги, потому что они в тренде, потому что они их развлекают, и это тоже очень здорово.

— Ты что, правда так обо мне думаешь? Что я «развлекательный» писатель?

— Не передергивай, Марк. Но ты же понимаешь, что публика запала на тебя, потому что ты… Красавчик.

— Красавчик? Еще того лучше!

— Марк, в конце-то концов, ты же понимаешь, о чем я! Ты несешь определенный образ. И я уже сказал, ты в тренде. Тебя все обожают. Ты и хороший друг, и загадочный любовник, и идеальный зять… И потому «Делу Гарри Квеберта» обеспечен невероятный успех. С ума сойти, книжки еще нет, а ее уже с руками рвут! Сколько работаю, никогда ничего подобного не видел.

— «Делу Гарри Квеберта»?

— Это же название книги.

— Какое еще название книги?

— Ты сам так написал.

— Это же было рабочее название! Я там в заглавии уточнил: «рабочее название». Ра-бо-чее. Если ты не знаешь, это прилагательное означает «неокончательное».

— Барнаски тебе не сказал? Отдел маркетинга решил, что это идеальное название. Они вчера обсуждали. Срочно собрались из-за утечки. Рассудили, что раз так, то надо использовать утечку как инструмент маркетинга, и сегодня с утра запустили рекламную кампанию книги. Я думал, ты знаешь. Посмотри на сайте.

— Ты думал, что я знаю? Дуг, мать твою! Ты мой агент! Ты должен не думать, а действовать! Ты должен убедиться, что я в курсе всего, что происходит вокруг моей книжки, дьявол тебя раздери!

Я в бешенстве швырнул трубку и ринулся к компьютеру. Вся главная страница сайта издательства «Шмид и Хансон» была посвящена моей книге. Там красовалось мое большое цветное фото, черно-белые картинки Авроры и следующий текст:

Дело Гарри КвебертаРоман Маркуса Гольдманаоб исчезновении Нолы Келлерган.УЖЕ ЭТОЙ ОСЕНЬЮ!ЗАКАЖИТЕ ПРЯМО СЕЙЧАС!

В тот же день, в тринадцать часов, должны были состояться судебные слушания, назначенные прокуратурой по результатам графологической экспертизы. Журналисты осаждали ступени здания суда в Конкорде, комментаторы телеканалов, которые вели прямую трансляцию, излагали от себя откровения, вычитанные в газетах. Говорили о возможном прекращении судебного преследования; выходил смачный скандал.

За час до начала заседания я позвонил Роту и сказал, что в суд не приеду.

— Прячетесь, Маркус? — рассердился он. — Знаете, нечего из себя красну девицу строить: эта книга — божий дар для всех. С Гарри снимут обвинение, вы обеспечите карьеру себе, а заодно подтолкнете как следует и мою: я буду уже не просто Рот из Конкорда, а тот самый Рот, о котором говорится в вашем бестселлере! Так что книга будет весьма кстати. Особенно для вас, на самом-то деле. Вы что, за два года так ничего и не написали?

— Заткнитесь, Рот! Вы не знаете, о чем говорите!

— А вы, Гольдман, прекратите этот цирк! Ваша книжка произведет фурор, и вы это прекрасно знаете. Вы собираетесь объяснить всей стране, что Гарри извращенец. У вас пропало вдохновение, вы не знали, о чем писать, и теперь вот пишете книгу, заранее обреченную на успех.

— Эти страницы не предназначались для печати.

— Но эти страницы написали вы. Не беспокойтесь, я очень надеюсь сегодня вытащить Гарри из тюрьмы. Скорее всего, благодаря вам. Подозреваю, что судья читает газеты, а значит, мне не составит труда его убедить, что Нола была общая подстилка.

— Не делайте этого, Рот! — закричал я.

— Это почему же?

— Потому что она такой не была. И он любил ее! Он ее любил!

Но он уже повесил трубку. Чуть позже я увидел его на экране своего телевизора: он победоносно шагал по ступеням Дворца правосудия с улыбкой до ушей. Журналисты тянули к нему микрофоны, спрашивали, правда ли то, что пишут в газетах: Нола Келлерган в самом деле развлекалась со всеми мужчинами в городе? Расследование опять начинается с нуля? И он радостно отвечал «да» на все вопросы.

На этих слушаниях Гарри освободили. Длились они от силы двадцать минут, и по мере того, как судья перечислял доказательства, дело сдувалось словно воздушный шарик. Главная улика — рукопись — утратила всякую убедительность, как только было доказано, что слова «Прощай, милая Нола» написаны не рукой Гарри. Все прочие факты разлетелись как пушинки: обвинения Тамары Куинн не были подкреплены никакими вещественными доказательствами, черный «шевроле-монте-карло» тогда даже не рассматривался как улика. Расследование на глазах превращалось в какое-то громадное недоразумение, и судья вынес решение: в связи со вновь открывшимися обстоятельствами выпустить Гарри Квеберта на свободу под залог в 500 тысяч долларов. Это открывало путь к полному оправданию.

Сенсационный поворот событий вызвал повальную истерию среди журналистов. Теперь многие задавались вопросом, не намеревался ли прокурор, арестовав Гарри и бросив его на съедение общественному мнению, сделать себе эпохальную рекламу. Затем толпа, собравшаяся перед Дворцом правосудия, наблюдала выход сторон: первым появился ликующий Рот и объявил, что уже завтра — когда будет внесена сумма залога — Гарри станет свободным человеком; за ним возник прокурор и попытался — не слишком убедительно — объяснить логику своих аргументов.

Устав созерцать большой парад правосудия на маленьком экране, я отправился бегать. Мне нужна была длинная дистанция, нужно было проверить свое тело. Почувствовать себя живым. Я добежал до озерца в Монберри, загаженного детьми и их родителями. На обратном пути, почти у самой Гусиной бухты, меня обогнала пожарная машина, потом другая, а за ней полиция. Только тогда я заметил едкий густой дым, поднимавшийся над соснами, и сразу понял: дом горит. Поджигатель привел свои угрозы в исполнение.

Я побежал так, как не бегал никогда в жизни, я мчался спасать писательский дом, который так любил. Пожарные уже работали, но фасад пожирали гигантские языки пламени. Горело все. В нескольких десятках метров, на обочине дороги, стоял полицейский и внимательно изучал капот моей машины, на котором красной краской было написано: «Гори, Гольдман. Гори».

* * *

В десять утра следующего дня пожарище еще дымилось. Большая часть дома была разрушена. По развалинам ходили эксперты полиции штата, пожарная команда проверяла, нет ли опасности повторного возгорания. Судя по силе пламени, на крыльцо плеснули бензином или аналогичной горючей жидкостью. Пламя занялось немедленно. Гостиная и терраса выгорели полностью, кухня тоже. Первый этаж почти не затронуло, но дым и особенно вода из пожарных шлангов нанесли и там непоправимый ущерб.

Я чувствовал себя как во сне. Сидел на траве в спортивном костюме и смотрел на руины. Я просидел так всю ночь. У моих ног стояла сумка, извлеченная пожарными из моей комнаты; в ней была кое-какая одежда и мой компьютер.

Я услышал, как подъехала машина; по толпе зевак за моей спиной прокатился гул. Это был Гарри. Его только что освободили. Я известил Рота и знал, что тот сообщил ему о пожаре. Он молча подошел ко мне, сел на траву и сказал только:

— Что на вас нашло, Маркус?

— Не знаю, что вам сказать, Гарри.

— Вот и не говорите ничего. Смотрите, что вы наделали. Какие уж тут слова…

— Гарри, я…

Он заметил надпись на капоте моего «рейнджровера».

— Ваша машина цела?

— Цела.

— Тем лучше. Потому что сейчас вы сядете в нее и уберетесь отсюда к чертовой матери.

— Гарри…

— Она любила меня, Маркус! Она меня любила! И я любил ее так, как никогда потом никого не любил. Что вам вздумалось писать эти гадости, а? Знаете, в чем ваша проблема? Вас никогда никто не любил! Никогда! Вы хотите писать романы о любви, но ничего в любви не понимаете! А теперь уезжайте. До свидания.

— У меня и в мыслях не было описывать Нолу так, как утверждает пресса. Они извратили мои слова, Гарри!

— Но какого рожна вы позволили Барнаски разослать эту дрянь во все газеты?

— Это была кража!

Он цинично хохотнул:

— Кража? Только не говорите, будто вы настолько наивны, что верите той лапше, которую вам навешивает на уши Барнаски! Могу вас уверить: он сам скопировал ваши гребаные записки и разослал их по всей стране.

— Что? Но…

Он оборвал меня:

— Маркус. По-моему, лучше бы я вас никогда не встречал. Уезжайте немедленно. Вы в моих частных владениях, и больше вы здесь не желанный гость.

Повисла долгая пауза. Пожарные и полицейские смотрели на нас. Я подхватил свою сумку, сел в машину и уехал. И немедленно позвонил Барнаски.

— Рад вас слышать, Гольдман, — отозвался он. — Я только что узнал про дом Квеберта. Сейчас во всех новостях говорят. Хорошо, что вы не пострадали. Не могу долго говорить, у меня встреча с руководством Warner Bros: сценаристы уже в очередь выстроились, хотят писать по вашим первым страницам. Они в восторге. Думаю, можно будет продать им права за кругленькую сумму.

Я перебил его:

— Рой, книги не будет.

— Что за ерунду вы говорите?

— Это вы, да? Это вы послали мои записи в газеты! Вы все угробили!

— Вы прямо флюгер, Гольдман. Хуже того: вы корчите из себя примадонну, и это мне совершенно не нравится! Устраиваете представление, играете в детектива, а потом на вас нападает блажь, и все, приехали. Знаете, давайте я спишу это все на то, что вы провели кошмарную ночь, и забуду про этот звонок. Не будет книги… нет, за кого вы себя принимаете, Гольдман?

— За настоящего писателя. Писать — значит быть свободным.

Он делано засмеялся:

— Кто вам вбил в голову эту чушь? Вы раб своей карьеры, своих идей, своего успеха. Вы раб своего положения. Писать — значит быть зависимым. От тех, кто вас читает — или не читает. Свобода — бред собачий! Никто не свободен. Часть вашей свободы в моих руках, а часть моей — в руках акционеров компании. Так жизнь устроена, Гольдман. Никто не свободен. Будь люди свободны, они были бы счастливы. Много вы знаете по-настоящему счастливых людей? — Я промолчал, и он заговорил снова. — Знаете, свобода — любопытное понятие. Я знавал одного человечка, он был трейдером на Уолл-стрит, эдакий золотой мальчик, набит деньгами, все ему само в руки плывет. И вот в один прекрасный день ему захотелось стать свободным. Увидел по телевизору репортаж про Аляску и загорелся. Решил, что теперь будет охотником, свободным и счастливым, будет жить на природе. Все бросил и уехал на юг Аляски, прямо к Врангелю. И представьте себе, этот тип, успешный во всем, добился успеха и тут: стал действительно свободным человеком. Никаких привязанностей, ни семьи, ни дома — только собаки и палатка. Вот он был единственным свободным человеком из всех, кого я знал.

— Был?

— Был. Малый был очень-очень свободным три месяца, с июня по октябрь. А потом пришла зима, и он замерз, а перед тем с горя сожрал всех собак. Никто не свободен, Гольдман, даже охотники на Аляске. И тем более в Америке, где примерные американцы зависят от системы, эскимосы — от правительственной помощи и алкоголя, а индейцы хоть и свободны, но загнаны в зоопарки для людей под названием «резервации» и обречены танцевать свой вечный жалкий танец вызывания дождя для туристов. Никто не свободен, мой мальчик. Мы пленники других и самих себя.

Пока Барнаски разглагольствовал, я вдруг услышал позади сирену: за мной гналась полицейская машина без опознавательных знаков. Я дал отбой и затормозил на обочине: наверно, меня остановили за то, что я говорил по мобильнику за рулем. Но из машины вышел сержант Гэхаловуд. Он подошел к моему окну и произнес:

— Только не говорите, что возвращаетесь в Нью-Йорк, писатель.

— Почему вы так решили?

— Вы двигались в этом направлении, скажем так.

— Я не думал, куда ехал.

— Гм. Инстинкт самосохранения?

— Точнее не скажешь. Как вы меня нашли?

— Если вы заметили, ваше имя написано красной краской на капоте. Сейчас не время возвращаться домой, писатель.

— Дом Гарри сгорел.

— Знаю. Потому я и здесь. Вы не можете вернуться в Нью-Йорк.

— Почему?

— Потому что вы храбрый парень, писатель. Сколько работаю, редко когда вижу такое упорство.

— Они разворовали мою книгу.

— Да вы же ее еще не написали, книгу-то! Ваша судьба в ваших руках. Вы еще все можете сделать! У вас талант, вы творец — так садитесь за работу и напишите шедевр! Вы боец, писатель. Вы боец, и вы должны написать книгу. Вам есть что сказать, и много! А к тому же, позволю себе заметить, меня вы тоже утопили в дерьме по уши. Прокурор на скамье подсудимых, а с ним и я. Это же я ему сказал, что надо побыстрее арестовать Гарри. Думал, что неожиданный арест спустя тридцать три года собьет с него спесь. И лоханулся, как новичок. А потом явились вы, со своими лакированными штиблетами ценой в мою месячную зарплату. Я не собираюсь тут устраивать вам любовную сцену на обочине, но… Не уезжайте. Надо дожать это расследование.

— Мне негде спать. Дом сгорел…

— Вы, кажется, только что положили в карман миллион долларов. Так в газете написано. Так снимите себе номер в какой-нибудь гостинице в Конкорде. Завтракать я буду за ваш счет. Есть хочу до смерти. В путь, писатель. Нас ждут великие дела.

* * *

За всю следующую неделю я ни разу не появлялся в Авроре. Снял одноместный номер в отеле «Риджентс» в центре Конкорда и целыми днями занимался расследованием и своей книгой. О том, как дела у Гарри, я узнал только через Рота: тот сообщил мне, что он живет в восьмом номере мотеля «Морской берег». По словам Рота, Гарри больше не желал меня видеть, потому что я вывалял в грязи имя Нолы.

— А вообще-то, с чего вы вздумали трезвонить во всех газетах, что Нола была мелкая потаскушка-неудачница?

Я попытался защищаться:

— Да ничего я не трезвонил! Я написал несколько страниц и дал этому кретину Рою Барнаски, он желал убедиться, что работа не стоит на месте. А он разослал их во все газеты и делает вид, будто их украли.

— Ну, поверю вам на слово…

— Но это правда, черт возьми!

— В любом случае снимаю шляпу. Даже я не придумал бы ничего лучше.

— Что вы хотите сказать?

— Превратить жертву в преступника — офигенный способ развалить обвинение.

— Гарри освободили на основании графологической экспертизы. Вы это знаете лучше, чем я.

— Ба, Маркус, я вам уже сказал: судьи всего лишь люди. Утром за кофе они первым делом читают газету.

Рот был существо весьма приземленное, но, в общем, симпатичное. Он все-таки попытался меня успокоить, объяснив, что Гарри наверняка слишком потрясен утратой Гусиной бухты, и как только полиция поймает поджигателя, он будет чувствовать себя гораздо лучше. На данный момент у следствия появилась важная улика: на следующий день после пожара полиция, тщательно обыскав окрестности дома, обнаружила на пляже спрятанную в зарослях канистру из-под бензина, а на ней — отпечатки пальцев. К несчастью, отпечатки эти не значились в полицейской базе данных, и Гэхаловуд считал, что без дополнительной информации вычислить преступника будет нелегко. Возможно, речь идет о самом что ни на есть добропорядочном гражданине, никогда не бывавшем под судом и ни в чем не замеченном. Однако, по его мнению, круг подозреваемых можно сузить: скорее всего, это кто-то местный, из Авроры; совершив свое злодеяние средь бела дня, он поспешил избавиться от громоздкой улики, чтобы его не узнали случайные прохожие.

У меня оставалось полтора месяца, чтобы переломить ход событий и превратить мою книгу в хорошую книгу. Пора было сражаться и сделать из себя такого писателя, каким я хотел стать. По утрам я погружался в книгу, а после обеда работал над делом вместе с Гэхаловудом, который превратил мой номер в филиал своего кабинета и заставлял посыльных из отеля таскать с места на место папки с показаниями, отчетами, газетными вырезками, фотографиями и архивами.

Мы начали расследование с самого начала: перечитали полицейские отчеты, изучили показания всех тогдашних свидетелей. Мы начертили карту Авроры и окрестностей и промерили все расстояния: от дома Келлерганов до Гусиной бухты, от Гусиной бухты до Сайд-Крик-лейн. Гэхаловуд выехал на место и проверил, сколько времени нужно, чтобы преодолеть эти расстояния пешком и на машине; проверил даже, когда на место прибыла местная полиция: оказалось, очень быстро.

— К работе шефа Пратта не подкопаешься, — сказал он. — Розыски велись очень профессионально.

— Касательно Гарри, — напомнил я. — Известно, что фраза на рукописи написана не его рукой. Но почему тогда Нолу закопали в Гусиной бухте?

— Чтобы никто не помешал, наверно, — предположил Гэхаловуд. — Вы же мне рассказывали, что Гарри говорил всем и каждому, что его какое-то время не будет в Авроре.

— Точно. Значит, по-вашему, убийца знал, что Гарри нет дома?

— Возможно. Но согласитесь, довольно-таки удивительно, что Гарри, вернувшись, не заметил разрытой земли вблизи от дома.

— Он же был как невменяемый, — сказал я. — Встревоженный, опустошенный. Он все время ждал Нолу. Одного этого более чем достаточно, чтобы не заметить клочок вскопанной земли, тем более в Гусиной бухте: там стоит дождику покапать, как все кругом в сплошной грязи.

— Ладно, на худой конец сойдет. Значит, убийца знает, что здесь ему никто не помешает. А если вдруг найдут труп, то на кого падет подозрение?

— На Гарри.

— Браво, писатель!

— Да, но откуда эта фраза? — спросил я. — Почему кто-то написал «Прощай, милая Нола»?

— А вот это вопрос на миллион долларов. То есть прежде всего для вас, позволю себе заметить.

Главная наша проблема заключалась в том, что следы расходились во все стороны. Многие важные вопросы так и остались без ответа, и Гэхаловуд написал их на больших листах бумаги.

Элайджа Стерн

Почему он платит Ноле за то, чтобы ее рисовали?

Был ли мотив ее убить?

Лютер Калеб

Почему он рисует Нолу? Почему он шатается по Авроре?

Был ли мотив убить Нолу?

Дэвид и Луиза Келлерган

Слишком сильно избили дочь?

Почему скрывают попытку самоубийства Нолы и ее бегство на Мартас-Винъярд?

Гарри Квеберт

Виновен?

Шеф полиции Гэрет Пратт

Почему Нола вступила с ним в связь?

Мотив: она угрожала все рассказать?

Тамара Куинн утверждает, что украденный у Гарри листок исчез.

Кто украл его из сейфа «Кларкса»?

Кто писал Гарри анонимные письма?

Кто тридцать три года знает и молчит?

Кто поджег Гусиную бухту?

Кто не заинтересован в завершении расследования?

Вечером Гэхаловуд прикнопил эти плакатики на стену моего номера и испустил тяжкий, горестный вздох.

— Чем дальше в лес, тем больше дров, — сказал он. — По-моему, есть какое-то главное звено, связующее этих людей и эти события. И это ключ к расследованию! Если мы найдем связь, преступник будет у нас в руках.

Он рухнул в кресло. Было семь часов, и у него не оставалось сил думать. А я в последние дни в это время всегда уезжал продолжать однажды начатое дело — заниматься боксом. Я нашел зал в пятнадцати минутах на машине и решил торжественно вернуться на ринг. С момента моего переезда в «Риджентс» я ездил туда каждый вечер; клуб мне порекомендовал швейцар отеля, он сам там занимался.

— И куда это вы намылились? — спросил Гэхаловуд.

— Боксировать. Не хотите присоединиться?

— Ну уж нет.

Я побросал вещи в сумку и попрощался.

— Сидите, сколько хотите, сержант. Только дверь за собой захлопните, когда будете уходить.

— О, не волнуйтесь, я велел сделать себе ключ от номера. Вы в самом деле едете заниматься боксом?

— Ну да.

Он заколебался. Уже переступив порог номера, я услышал, что он меня зовет:

— Подождите, писатель, я все-таки с вами.

— С чего это вы передумали?

— Уж больно хочется вас отдубасить. Почему вы так любите бокс, писатель?

— Долгая история, сержант.

В четверг, 17 июля, мы отправились навестить капитана Нила Родика, который вместе с Праттом руководил операцией в 1975 году. Теперь ему было восемьдесят пять, он передвигался в инвалидной коляске и обитал в доме для престарелых на берегу океана. И до сих пор сохранил в памяти страшные поиски Нолы. Он сказал, что это самое невероятное дело в его жизни.

— С этой пропавшей девочкой было какое-то полнейшее безумие! — воскликнул он. — Одна женщина видела, как она вышла из лесу, вся в крови. И за то время, пока она вызывала полицию, девочка как в воду канула. На мой взгляд, самое странное в этой истории — музыка, которую ставил отец Келлерган. Мне это с самого начала не давало покоя. И потом, я все время спрашивал себя, как это он мог не заметить, что его дочь похитили?

— Значит, вы считаете, это было похищение? — спросил Гэхаловуд.

— Трудно сказать. Нет доказательств. Могла девочка просто пойти погулять, а ее подобрал какой-то маньяк на грузовичке? Да, конечно.

— А вы, случайно, не помните, какая погода была во время поисков?

— Метеоусловия были отвратительные, дождь, сильный туман. А почему вы задали этот вопрос?

— Хочу понять, мог ли Гарри Квеберт не заметить, что кто-то копался у него в саду.

— Вовсе не исключено. Участок громадный. У вас есть сад, сержант?

— Есть.

— Большой?

— Маленький.

— Как вы думаете, если кто-нибудь в ваше отсутствие выроет в саду небольшую ямку, вы можете ее не заметить?

— Да, действительно могу.

На обратном пути в Конкорд Гэхаловуд спросил, что я обо всем этом думаю.

— По-моему, рукопись доказывает, что Нолу не похитили прямо из дома, — ответил я. — Она ушла к Гарри. Они должны были встретиться в этом мотеле, она потихоньку выбралась из дома, взяв с собой единственную важную вещь — книгу Гарри, которая была у нее. И по пути ее похитили.

Гэхаловуд сдержанно улыбнулся:

— Кажется, мне начинает нравиться эта мысль. Она убегает из дома: это объясняет, почему никто ничего не слышал. Идет по шоссе 1, направляясь в мотель «Морской берег». И в этот момент ее похищают. Или ее по дороге подбирает кто-то, кому она доверяет. Убийца написал «милая Нола». Он ее знал. Он предлагает ее подвезти. А потом начинает ее лапать. Возможно, останавливается на обочине и запускает руку ей под юбку. Она сопротивляется, он ее бьет, говорит, чтоб сидела тихо. Но он не заблокировал дверцы, и ей удается сбежать. Она хочет спрятаться в лесу, но кто живет возле шоссе 1 и леса Сайд-Крик?

— Дебора Купер.

— Точно! Преступник преследует Нолу, бросив машину на обочине. Дебора Купер видит их и вызывает полицию. В это время преступник настигает Нолу в том месте, где была обнаружена кровь и волосы; она защищается, он ее избивает. Возможно, насилует. Но тут появляется полиция: полицейский Доун и шеф Пратт начинают обыскивать лес и постепенно подходят все ближе. Тогда он увлекает Нолу подальше в лес, но ей удается вырваться, добежать до дома Деборы Купер и укрыться там. Доун и Пратт продолжают поиски в лесу. Они уже достаточно далеко, чтобы что-нибудь заметить. Дебора Купер впускает Нолу на кухню и бежит в гостиную звонить в полицию. Когда она возвращается, преступник уже здесь: он проник в дом, чтобы завладеть Нолой. Он убивает Купер выстрелом в сердце и забирает Нолу. Тащит ее к своей машине, бросает в багажник. Она, возможно, еще жива, но, скорее всего, без сознания — потеряла слишком много крови. Тут на пути попадается машина помощника шерифа. Начинается погоня. Ему удается уйти от полиции, и он прячется в Гусиной бухте. Он знает, что дом пуст и никто ему не помешает. Полиция ищет его дальше, на дороге в Монберри. Он оставляет машину с Нолой в Гусиной бухте; может быть, даже прячет ее в гараже. Потом спускается на пляж и пешком идет назад в Аврору. Да, я уверен, что наш клиент живет в Авроре: он знает все дороги, знает лес, знает, что Гарри нет в городе. Он знает все. Он незаметно возвращается домой, принимает душ, переодевается, а когда у дома Келлерганов появляется полиция, потому что преподобный заявил об исчезновении дочери, присоединяется к толпе зевак на Террас-авеню. Вот почему убийцу так и не нашли: пока все искали его в окрестностях Авроры, он был в самом городе, среди всей этой суеты.

— Черт, — отозвался я. — Так он был там?

— Да. По-моему, все это время он просто был там, а поздно ночью вернулся в Гусиную бухту по пляжу. Думаю, к этому времени Нола уже умерла. Тогда он хоронит ее на участке, на опушке леса, там, где никто не заметит свежевскопанной земли. Потом забирает свою машину и какое-то время предусмотрительно держит у себя в гараже, чтобы не вызвать подозрений. Идеальное преступление.

Я был ошеломлен.

— И что это говорит о подозреваемом?

— Мужчина, один. Тот, чьи действия ни у кого не вызывали вопросов, у кого никто не спрашивал, отчего он держит машину в гараже и никуда не ездит. Тот, у кого был черный «шевроле-монте-карло».

— Значит, надо узнать, у кого в Авроре в то время был черный «шевроле», и мы его найдем! — обрадовался я.

Но Гэхаловуд немедленно охладил мой пыл:

— Пратт уже тогда об этом подумал. Пратт обо всем подумал. В его отчете имеется список всех владельцев «шевроле» в Авроре и ее окрестностях. Он обошел всех, и у всех было прочное алиби. У всех, кроме одного — Гарри.

Опять Гарри. Мы все время возвращались к Гарри. Сколько бы дополнительных критериев для розыска убийцы мы ни намечали, он подпадал подо все.

— А Лютер Калеб? — с надеждой в голосе спросил я. — Какая у него была машина?

Гэхаловуд понурил голову:

— Синий «мустанг».

Я вздохнул:

— Ну так что, сержант? Что, по-вашему, нам теперь делать?

— У Калеба есть сестра, и мы ее до сих пор не допрашивали. По-моему, пора ее навестить. Это единственный след, который мы пока всерьез не разрабатывали.

В тот вечер, после бокса, я собрался с духом и поехал в мотель «Морской берег». Время было около половины десятого. Гарри сидел на пластмассовом стуле перед номером 8, наслаждаясь теплым вечером и попивая газировку из банки. Увидев меня, он ничего не сказал; первый раз в жизни мне было неловко в его присутствии.

— Мне нужно было вас повидать, Гарри. Сказать, как я сожалею, что все так вышло…

Он жестом пригласил меня сесть на стул рядом.

— Газировки хотите? — спросил он.

— С удовольствием.

— Автомат в конце коридора.

Я улыбнулся и сходил за колой-лайт. Вернувшись, я заметил:

— То же самое вы мне сказали, когда я первый раз приехал в Гусиную бухту. Я тогда был на втором курсе. Вы приготовили лимонад, спросили, хочу ли я, я ответил «да», и вы меня послали за ним в холодильник.

— Хорошие были времена.

— Да.

— Что изменилось, Маркус?

— Ничего. Все и ничего. Мы все изменились, мир изменился. Всемирный торговый центр рухнул, Америка отправилась воевать… Но я смотрю на вас теми же глазами, что и прежде. Вы по-прежнему мой учитель. Вы по-прежнему Гарри.

— Изменилось другое, Маркус. Бой учителя с учеником.

— Мы не ведем бой.

— Нет, ведем. Я научил вас писать книги, и поглядите, что делают ваши книги: они причиняют мне зло.

— Меньше всего я хотел причинить вам зло, Гарри. Мы найдем того, кто поджег Гусиную бухту, обещаю.

— Но разве это вернет мне тридцать лет воспоминаний, которые я потерял? Вся моя жизнь пошла прахом! Зачем вы написали эти мерзости про Нолу?

Я не ответил. Какое-то время мы сидели молча. Настенные лампы светили слабо, но он заметил у меня на руках ранки от частых ударов по боксерскому мешку.

— Ваши руки, — сказал он. — Вы опять занялись боксом?

— Ага.

— Вы неправильно бьете. У вас всегда была эта ошибка. Удар хороший, но первая фаланга среднего пальца слишком выдается вперед и при ударе скользит.

— Пойдемте побоксируем, — предложил я.

— Пошли, если хотите.

Мы пошли на парковку. Там не было ни души. Мы разделись до пояса. Он очень исхудал. Оглядев меня, он заметил:

— Какой вы красавец, Маркус. Давайте уже женитесь, черт возьми! Начинайте жить!

— Мне надо закончить расследование.

— К дьяволу ваше расследование!

Мы встали друг напротив друга и обменялись скупыми ударами; один бил, другой должен был держать боевую стойку и защищаться. Гарри бил здорово.

— Вы не хотите знать, кто убил Нолу? — спросил я.

Он застыл на месте:

— А вы знаете?

— Пока нет. Но что-то проясняется. Завтра мы с сержантом Гэхаловудом поедем к сестре Лютера Калеба. В Портленд. И надо допросить кое-кого в Авроре.

Он вздохнул:

— Аврора… После выхода из тюрьмы я ни с кем не встречался. Постоял тогда у сгоревшего дома. Пожарный сказал, что я могу войти внутрь, я забрал кое-что из вещей и пешком пришел сюда. С тех пор не двигаюсь с места. Рот занимается страховками и всем прочим. Я не могу больше появляться в Авроре. Не могу посмотреть в лицо этим людям и сказать, что любил Нолу и написал для нее книгу. Я сам себе в лицо посмотреть не могу. Рот говорит, ваша книга будет называться «Дело Гарри Квеберта».

— Это правда. В этой книге говорится, что ваша книга прекрасна. Я люблю «Истоки зла»! После этой книги я и решил стать писателем.

— Не говорите так, Маркус!

— Но это правда! Это, наверно, самая прекрасная книга, какую я когда-либо читал. Вы мой любимый писатель!

— Ради бога, замолчите!

— Я хочу написать книгу в защиту вашей, Гарри. Когда я узнал, что вы написали ее для Нолы, я был в шоке, это верно. А потом я ее перечитал. Это замечательная книга! Вы же там говорите все! Особенно в конце. Описываете печаль, которая будет снедать вас всю жизнь. Я не позволю людям поливать грязью эту книгу, потому что эта книга создала меня самого. Знаете, вот эта сцена с лимонадом, когда я первый раз был у вас в гостях: я тогда открыл холодильник, ваш пустой холодильник, и понял, насколько вы одиноки. И еще в тот день я понял: «Истоки зла» — это книга об одиночестве. Вы так потрясающе описали одиночество! Вы грандиозный писатель!

— Маркус, перестаньте!

— А какой прекрасный конец у этой книги! Вы отказываетесь от Нолы: она исчезла навсегда, вы это знаете, и все же, несмотря ни на что, ждете ее… Теперь, когда я по-настоящему понял вашу книгу, у меня только один вопрос — про название. Почему вы дали такой прекрасной книге такое мрачное название?

— Это сложно, Маркус.

— Но я и пришел, чтобы понять…

— Это слишком сложно…

Мы смотрели друг другу в лицо, стоя в боевой стойке, словно два бойца. В конце концов он произнес:

— Не знаю, сумею ли я вас простить, Маркус…

— Простить меня? Но я отстрою Гусиную бухту заново! Я все оплачу! На деньги за книгу мы вам отстроим дом! Вы не можете вот так взять и уничтожить нашу дружбу!

Он заплакал.

— Вы не понимаете, Маркус. Дело не в вас! Вы ни в чем не виноваты, и тем не менее я не могу вас простить.

— Простить за что?

— Я не могу вам сказать. Вы не поймете…

— Гарри, в конце-то концов! К чему все эти загадки? Что происходит, дьявол вас возьми?

Он вытер слезы тыльной стороной руки.

— Помните мой совет? Когда вы были моим студентом, я вам однажды сказал: никогда не пишите книгу, если не знаете, какой у нее будет конец.

— Да, прекрасно помню. И всегда буду помнить.

— И какой конец у вашей книги?

— Очень хороший конец.

— Но ведь в конце она умирает!

— Нет, книга не кончается со смертью героини. Потом происходят разные хорошие вещи.

— Это какие же?

— Человек, который ждал ее тридцать лет, начинает жить заново.

Из романа Гарри Л. Квеберта «Истоки зла»^{(последняя страница)}

Он понял, что ничто никогда не сбудется, что все их надежды напрасны, и написал ей в последний раз. Письма любви кончились, настала пора письма печали. Приходилось смириться. Отныне он будет только ждать. Всю жизнь он будет ждать ее. Но он прекрасно знал, что она больше не вернется. Знал, что больше ее не увидит, не встретит, не услышит.

Он понял, что ничто никогда не сбудется, и написал ей в последний раз.

Моя милая!

Это мое последнее письмо. Мои последние слова. Я пишу, чтобы сказать Вам «прощайте».

С сегодняшнего дня «мы» перестанет существовать. Влюбленные расстаются и не встречаются вновь; так кончаются все истории любви.

Милая моя, мне будет Вас не хватать. Мне будет так Вас не хватать.

Мои глаза плачут. Во мне все горит.

Мы не увидимся больше никогда; мне будет так Вас не хватать.

Надеюсь, Вы будете счастливы.

Я говорю себе, что Вы и я — это был сон, а теперь пора просыпаться.

Мне будет не хватать Вас всю жизнь.

Прощайте. Я люблю Вас так, как больше не буду любить никогда.

12. Человек, который писал картины

— Научитесь любить свои поражения, Маркус, ведь именно они выкуют вас. Только поражения дадут вам в полной мере почувствовать вкус победы.

В день, когда мы приехали в Портленд к сестре Лютера Силле Калеб-Митчелл, стояла прекрасная солнечная погода. Это было 18 июля 2008 года. Семейство Митчелл обитало в прелестном доме неподалеку от холма, на котором располагался центр города. Силла приняла нас на кухне; к нашему приезду на столе уже дымились две одинаковые чашки кофе, а неподалеку лежала стопка семейных альбомов.

Гэхаловуд дозвонился ей накануне. По дороге из Конкорда в Портленд он мне рассказал, что, когда она взяла трубку, ему показалось, что она ждала его звонка.

— Я представился, сказал, что я из полиции, расследую убийство Деборы Купер и Нолы Келлерган и что мне надо встретиться с ней и задать несколько вопросов. Обычно, как только люди слышат слова «полиция штата», они начинают волноваться, спрашивают, что происходит и какое они к этому имеют отношение. А Силла Митчелл только и ответила: «Приезжайте завтра в любое время, я буду дома. Нам нужно поговорить, это важно».

На кухне она сидела напротив нас. Красивая женщина лет пятидесяти, мать двоих детей, прекрасно выглядит и держится необычайно изящно. Ее муж тоже присутствовал при разговоре, но стоял поодаль, словно боялся показаться навязчивым.

— Так что, все это правда? — поинтересовалась она.

— Что именно? — спросил Гэхаловуд.

— То, что я читала в газетах… Все эти жуткие вещи про убитую девочку из Авроры.

— Да. Пресса немного все исказила, но факты именно таковы. Миссис Митчелл, вы, кажется, не удивились моему вчерашнему звонку…

Она погрустнела.

— Я уже говорила вам вчера по телефону: имена в газете не названы, но я поняла, что Э. С. — это Элайджа Стерн. А его шофер — это Лютер. (Она достала вырезку из газеты и прочитала вслух, словно хотела понять то, что ей непонятно.) «Э. С., один из богатейших людей Нью-Гэмпшира, посылал своего шофера в центр города за Нолой, и тот отвозил ее к нему домой, в Конкорд. Спустя тридцать три года одна из подруг Нолы, в то время еще девочка, расскажет, что однажды присутствовала при встрече с этим шофером и что Нола уезжала с ним как на смертную казнь. Юная свидетельница опишет шофера как страшного человека с могучим торсом и изуродованным лицом». Судя по описанию, это мог быть только мой брат.

Она замолчала и подняла на нас взгляд. Она ждала ответа, и Гэхаловуд выложил карты на стол:

— Мы нашли дома у Элайджи Стерна портрет Нолы Келлерган, в более или менее обнаженном виде. Стерн утверждает, что его написал ваш брат. Судя по всему, Нола согласилась ему позировать за деньги. Лютер отправлялся за ней в Аврору и отвозил в Конкорд, к Стерну. Что там происходило, точно неизвестно, но так или иначе Лютер написал ее портрет.

— Он много рисовал! — воскликнула Силла. — Он был очень талантливый, он мог бы сделать прекрасную карьеру. А вы… вы подозреваете его в убийстве этой девочки?

— Скажем так, он входит в список подозреваемых, — ответил Гэхаловуд.

По щеке Силлы скатилась слеза.

— Знаете, сержант, я вспоминаю день, когда он умер. Это было в пятницу, в конце сентября. Я только что отметила день рождения, двадцать один год. Нам позвонили из полиции и сообщили, что Лютер погиб в автокатастрофе. Я хорошо помню, как зазвонил телефон и мать взяла трубку. Рядом были мы с отцом. Мама ответила и шепнула нам: «Это полиция». Внимательно выслушала и сказала: «О’кей». Никогда не забуду эту минуту. На другом конце провода полицейский сообщил ей о смерти сына. Сказал что-то вроде: «На меня возложена тяжкая обязанность сообщить вам, что ваш сын погиб в автомобильной катастрофе», а она отвечает: «О’кей». Потом вешает трубку, смотрит на нас и говорит: «Он умер».

— Как это произошло? — спросил Гэхаловуд.

— Он упал с тридцатиметровой высоты, с прибрежных скал в Сагаморе, в Массачусетсе. Говорят, он был пьян. Дорога там извилистая и ночью нет освещения.

— Сколько ему было лет?

— Тридцать… Ему было тридцать лет. Мой брат был хороший человек, но… Знаете, я рада, что вы приехали. По-моему, я должна вам рассказать одну вещь, которую надо было рассказать тридцать три года назад.

И Силла срывающимся голосом поведала нам сцену, случившуюся примерно за три недели до несчастного случая. Это было 30 августа 1975 года.

30 августа 1975 года, Портленд, Мэн

В тот вечер вся семья собиралась пойти поужинать в «Подкову», любимый ресторан Силлы, чтобы отметить ее двадцать первый день рождения. Она родилась 1 сентября. Отец, Джей Калеб, решил сделать ей сюрприз и забронировал отдельный зал на втором этаже; он пригласил всех ее друзей и нескольких родственников, всего человек тридцать, включая Лютера.

Калебы — Джей, Силла и ее мать Надя — пришли в ресторан к шести часам вечера. Все гости уже ждали Силлу в зале и, когда она появилась, весело поздравили ее. Праздник начался — музыка, шампанское. Лютер еще не приехал. Отец сначала думал, что его что-то задержало по дороге. Но в половине восьмого, когда подали ужин, сына по-прежнему не было. Привычки опаздывать он не имел, и Джей забеспокоился. Он попытался позвонить Лютеру домой, в его комнату в пристройке у Стерна, но там никто не брал трубку.

Лютер пропустил ужин, пирог, танцы. В час ночи Калебы вернулись домой, молчаливые и встревоженные. Лютер ни за что на свете не пропустил бы день рождения сестры. Дома Джей машинально включил в гостиной радио. В новостях сообщали о масштабной полицейской операции в Авроре: пропала девочка пятнадцати лет. Название «Аврора» было им хорошо знакомо. Лютер говорил, что часто ездит в Аврору ухаживать за розами, поскольку у Элайджи Стерна там роскошный дом на берегу океана. Джей Калеб подумал, что это совпадение. Он внимательно прослушал остальные новости, потом новости еще нескольких радиостанций, чтобы узнать, не было ли в округе дорожных происшествий; но нигде ни о каких ДТП не упоминали. Охваченный тревогой, он долго не спал этой ночью, не зная, что ему делать — звонить в полицию, ждать дома или ехать в Конкорд. В конце концов он уснул на кушетке в гостиной.

На следующий день, ранним утром, по-прежнему пребывая в неизвестности, он позвонил Элайдже Стерну и спросил, не видел ли он его сына. «Лютера? — ответил Стерн. — Его нет. Он взял отпуск. Разве он вам ничего не сказал?» Вся эта история выглядела очень странно. Почему Лютер куда-то уехал, не предупредив их? Джей Калеб, в смятении, не в силах больше ждать, решил отправиться на поиски сына.

* * *

Вспоминая этот эпизод, Силла Митчелл задрожала. Она резко встала со стула и сварила еще кофе.

— В тот день, — продолжала она, — отец поехал в Конкорд, мать осталась дома на случай, если вдруг появится Лютер, а я пошла гулять с подругами. Домой я вернулась поздно. Родители разговаривали в гостиной, и я услышала, как отец сказал: «По-моему, Лютер сделал огромную глупость». Я спросила, что происходит, и он велел мне не говорить никому, что Лютер исчез, особенно полиции. Сказал, что сам его найдет. Он тщетно искал его больше трех недель. До самой катастрофы.

Она подавила рыдания.

— Что же случилось, миссис Митчелл? — мягко спросил Гэхаловуд. — Почему ваш отец считал, что Лютер сделал глупость? Почему он не хотел привлекать полицию?

— Это сложно объяснить, сержант. Все так сложно…

Она раскрыла альбомы с фотографиями и стала рассказывать о семье: о Джее, их любящем отце, о Наде, матери, бывшей Мисс штата Мэн, привившей детям вкус к прекрасному. Лютер был старшим из детей, на девять лет старше ее. Оба они родились в Портленде.

Она показала нам детские фотографии. Родительский дом, отдых в Колорадо, гигантский склад отцовского предприятия, из которого они с Лютером летом почти не вылезали. На нескольких фото семья была запечатлена в Йосемитском парке в 1963 году. Лютеру восемнадцать лет, это красивый, стройный, изящный юноша. Потом нам попалась фотография, датированная осенью 1974 года: двадцатилетие Силлы. Родители постарели. Джею, гордому отцу семейства, уже шестьдесят, у него отросло брюшко. На лице матери появились морщины, против которых она бессильна. Лютеру под тридцать: его лицо изуродовано.

Силла долго смотрела на эту фотографию.

— До этого мы были прекрасной семьей, — произнесла она. — До этого мы были счастливы.

— До чего? — спросил Гэхаловуд.

Она взглянула на него так, словно ответ разумелся сам собой.

— До того, как на него напали.

— Напали? — повторил Гэхаловуд. — Я не в курсе.

Силла положила рядом две фотографии брата.

— Это произошло осенью, после нашего отпуска в Йосемити. Посмотрите на это фото… Посмотрите, какой он был красивый. Знаете, Лютер был особенный. Он любил искусство, у него был настоящий художественный дар. Он окончил школу, его только что приняли в академию изящных искусств в Портленде. Все говорили, что он может стать очень большим художником, что у него талант. Он был счастливый мальчик. Но тогда как раз начиналась война во Вьетнаме, и ему надо было идти в армию. Его только что призвали. Он говорил, что, когда вернется, станет заниматься искусством и женится. У него уже была невеста. Ее звали Элеонора Смит. Девушка из его школы. Я вам говорю, он был счастливый мальчик. Вплоть до этого вечера в сентябре шестьдесят четвертого.

— Что произошло в тот вечер?

— Вы когда-нибудь слышали о банде филдголов,[335] сержант?

— Банде филдголов? Нет, никогда.

— Это прозвище, которое полиция дала группе подонков, орудовавших в то время в нашем районе.

Сентябрь 1964 года

Было около десяти часов вечера. Лютер провел вечер у Элеоноры и возвращался к родителям пешком. Завтра он должен был отправиться на сборный пункт. Они с Элеонорой только что решили, что, как только он вернется, они поженятся: поклялись друг другу хранить верность и в первый раз занимались любовью на узенькой детской кровати Элеоноры, пока ее мать на кухне пекла им печенье.

Лютер ушел не сразу, он еще несколько раз возвращался к дому Смитов. В свете фонарей он видел Элеонору — она, плача, стояла на крыльце и махала ему рукой. Теперь он шел по Линкольн-роуд. Улица в этот час была безлюдна и плохо освещена, зато вела к его дому кратчайшим путем. Идти оставалось три мили. Его обогнала машина, и лучи фар выхватили большой отрезок улицы впереди. Немного погодя сзади появилась вторая машина, ехавшая на большой скорости. Из ее окна раздались вопли: пассажиры, явно на взводе, решили его попугать. Лютер не реагировал, и машина, проехав несколько десятков метров, резко затормозила посреди дороги. Он продолжал идти — что ему еще оставалось делать? Он поравнялся с машиной, и тот, что был за рулем, спросил его:

— Эй ты! Местный?

— Да, — ответил Лютер, и ему плеснули пивом в лицо.

— Баран деревенский! — заорал тот, что был за рулем. — Мэн — родина баранов!

Пассажиры радостно взвыли. Всего их было четверо, но Лютер в темноте не мог разглядеть их лица. Он догадывался, что они молоды, лет двадцать пять — тридцать, пьяны и очень агрессивны. Ему стало страшно, и он с колотящимся сердцем пошел дальше. Он не любил драки, не хотел ввязываться в историю.

— Эй! — опять окликнул его тот, что за рулем. — Куда это ты намылился, барашек?

Лютер не ответил и ускорил шаг.

— А ну вернись! Иди сюда, мы тебе покажем, как учат мелких говнюков вроде тебя!

Лютер услышал, как открылись дверцы машины и тот, что был за рулем, крикнул: «Господа, охота на барана открыта! Кто поймает, тому сто долларов!» Он бросился бежать со всех ног в надежде, что проедет еще какая-нибудь машина. Но спасти его было некому. Один из преследователей догнал его и, повалив на землю, заорал остальным: «Есть! Поймал! Сто долларов мои!» Все накинулись на Лютера и стали его избивать. И когда он уже не мог подняться, один из нападавших крикнул: «Кто хочет сыграть в футбол? Предлагаю парочку филдголов!» Все завопили от восторга и начали по очереди наносить ему чудовищные удары ногой в лицо, словно посылая мяч в ворота. Закончив свою серию филдголов, они бросили его без сознания на обочине. Через сорок минут его обнаружил какой-то мотоциклист и вызвал скорую помощь.

* * *

— Несколько дней Лютер находился в коме, — объясняла Силла. — А когда очнулся, у него на лице не было ни одной целой кости. Ему делали пластические операции, но так и не смогли вернуть прежнюю внешность. Два месяца он пролежал в больнице и вышел, обреченный жить с изуродованным лицом и затрудненной речью. О Вьетнаме, конечно, можно было забыть, но ведь и обо всем остальном тоже. Он целыми днями сидел дома в прострации, он больше не рисовал, не строил никаких планов. Через полгода Элеонора расторгла помолвку. И даже уехала из Портленда. Кто ее осудит? Ей было восемнадцать лет, она вовсе не хотела всю жизнь возиться с Лютером, который превратился в бледную тень самого себя и погряз в своем несчастье. Он стал совсем другим человеком.

— А преступники? — спросил Гэхаловуд.

— Их так и не нашли. Эта шайка уже не первый раз орудовала в наших краях. И всякий раз они всласть упражнялись в своих «филдголах». Но случай с Лютером оказался самым ужасным: они чудом его не убили. Об этом писали все газеты, полиция сбилась с ног. Но больше о них никто никогда не слышал. Наверно, испугались, что их поймают.

— Что было потом с вашим братом?

— Следующие два года Лютер не делал ничего, только слонялся целыми днями по дому. Как привидение. Отец допоздна засиживался на своем складе, мать старалась как можно чаще уходить по делам. Это были невыносимые два года. А потом, в 1966 году, вдруг кто-то позвонил в дверь.

1966

Он отпер не сразу: для него невыносима была мысль, что его увидят. Но, кроме него, дома никого не было, вдруг что-то важное? Он открыл. Перед ним стоял мужчина лет тридцати, очень элегантный.

— Привет, — сказал мужчина. — Прости, что приходится ломиться в дверь, но у меня машина сломалась. Метров пятьдесят отсюда. Ты, случайно, в механике не разбираешься?

— Фмотря фто у ваф, — ответил Лютер.

— Ничего серьезного, просто колесо село. Но никак не могу справиться с домкратом.

Лютер согласился пойти посмотреть. Машина, роскошное купе, стояла на обочине неподалеку. Правое переднее колесо напоролось на гвоздь. Плохо смазанный домкрат заело, но Лютер все-таки одолел его и поменял колесо.

— Что ж, впечатляет, — сказал мужчина. — Повезло мне, что я тебя встретил. Ты чем занимаешься? Механик?

— Нифем. Раньфе рифовал. Но потом был неффафтный флуфай.

— А чем на жизнь зарабатываешь?

— Я не варабатываю на вивнь.

Мужчина пристально посмотрел на него и протянул ему руку:

— Меня зовут Элайджа Стерн. Спасибо, я тебе по гроб жизни обязан.

— Лютер Калеб.

— Приятно познакомиться, Лютер.

С минуту они разглядывали друг друга. В конце концов Стерн задал вопрос, мучивший его с тех пор, как Лютер открыл дверь:

— Что случилось с твоим лицом?

— Вам приходилось флыфать о банде филдголов?

— Нет.

— Они нападали на людей профто ради вабавы. И били по голове как по мяфу.

— Какой ужас… Сочувствую.

Лютер обреченно пожал плечами.

— А ты не сдавайся! — дружески сказал Стерн. — Если жизнь тебя бьет под дых, дай ей сдачи! Как ты посмотришь на то, чтобы получить работу? Я ищу человека, чтобы занимался моими машинами и был моим шофером. Ты мне очень нравишься. Если соблазнишься, я тебя беру.

Через неделю Лютер переехал в Конкорд, в пристройку для служащих в огромном фамильном поместье Стерна.

* * *

Силла считала, что встреча со Стерном была невероятной удачей для брата.

— Благодаря Стерну Лют снова стал человеком. У него появилась работа, деньги. Его жизнь понемногу опять обретала смысл. А главное, он снова начал рисовать. Они со Стерном прекрасно ладили: он был не только его шофером, но и доверенным лицом, я бы даже сказала, почти другом. Стерн недавно принял дела от отца; он жил в громадном доме, слишком большом для него одного. По-моему, он был рад обществу Лютера. Они сильно привязались друг к другу. Лют оставался у него на службе все следующие девять лет. До самой своей смерти.

— Миссис Митчелл, — спросил Гэхаловуд, — а какие отношения были с братом у вас?

Она улыбнулась:

— Он был совсем непохож на других. Такой добрый, нежный! Любил цветы, любил искусство. Он не должен был умереть, как обыкновенный шофер лимузина! Поймите меня правильно, я ничего не имею против шоферов, но Лют — это было что-то особенное! По воскресеньям он часто приезжал домой обедать. Появлялся утром, проводил с нами весь день и вечером возвращался в Конкорд. Я так любила эти воскресенья, особенно когда он принимался рисовать в своей бывшей комнате: он устроил там мастерскую. У него был огромный талант. Как только он начинал рисовать, он излучал неописуемую красоту. Я садилась на стул у него за спиной и смотрела. Смотрела, как из хаотичных поначалу мазков проступают реалистичные, невероятные по силе сцены. Сперва казалось, что он малюет неизвестно что, а потом вдруг среди пятен и линий возникал образ, и каждая черточка обретала смысл. Это был совершенно неповторимый момент. Я ему говорила, что он должен продолжать занятия живописью, подумать все же о школе изящных искусств, выставлять свои работы. Но он не хотел — из-за своего лица, из-за своей дикции. Из-за всего. До нападения он говорил, что рисует, потому что иначе не может. А когда в итоге оправился, говорил, что рисует, чтобы не было так одиноко.

— Можно взглянуть на его картины? — попросил Гэхаловуд.

— Да, конечно. Отец собрал что-то вроде коллекции — все картины, какие остались в Портленде, и те, что он забрал у Стерна, из комнаты Лютера, после его гибели. Он говорил, что однажды их можно будет отдать в музей, что они могут иметь успех. Но до тех пор просто сгрузил их в ящики, на память; потом родители умерли, и теперь я храню их у себя.

Силла отвела нас в подвал; в одном из помещений громоздилась целая гора больших деревянных ящиков. Из них торчали несколько больших картин, среди рам грудой лежали наброски и рисунки. Их было на удивление много.

— Тут такой беспорядок, — извиняющимся тоном произнесла она. — Просто ворох воспоминаний. У меня рука не поднялась что-то выбрасывать.

Перебирая картины, Гэхаловуд вытащил полотно с портретом юной белокурой женщины.

— Это Элеонора, — пояснила Силла. — Эти картины написаны еще до нападения. Он любил ее рисовать. Говорил, что может рисовать ее всю жизнь.

Элеонора была молодая красивая блондинка. Любопытная деталь: она невероятно походила на Нолу. В ящиках нашлось много других женских портретов; все женщины были белокурые, все картины датированы годами после нападения.

— Кто эти женщины на картинах? — спросил Гэхаловуд.

— Не знаю, — ответила Силла. — Наверно, просто плод воображения Лютера.

Именно в этот момент мы наткнулись на серию набросков углем. На одном из них я узнал зал «Кларкса»; за стойкой стояла красивая, но грустная женщина. Сходство с Дженни было разительным, но я подумал, что это совпадение — пока, перевернув рисунок, не обнаружил на оборотной стороне подпись: «Дженни Куинн, 1974 г.» Я спросил:

— Откуда у вашего брата эта навязчивая идея — рисовать одних блондинок?

— Не знаю, — ответила Силла. — Правда не знаю…

Тогда Гэхаловуд, ласково и в то же время серьезно глядя на нее, произнес:

— Миссис Митчелл, настало время рассказать, почему вечером 31 августа 1975 года ваш отец сказал, что Лютер «сделал глупость».

Она кивнула.

31 августа 1975 года

В девять утра, повесив трубку после разговора с Элайджей Стерном, Джей Калеб понял, что дело неладно. Стерн сказал, что Лютер взял отпуск на неопределенный срок. «Вы ищете Лютера? — удивился Стерн. — Но его нет. Я думал, вы знаете». — «Его нет? А где же он? Вчера мы его ждали на дне рождения сестры, но он не пришел. Я очень волнуюсь. А что конкретно он вам сказал?» — «Он сказал, что, вероятно, не будет больше у меня работать. Это было в пятницу». — «Не будет больше работать у вас? Но почему?» — «Не знаю. Я думал, вы знаете».

Не успев положить трубку, Джей снова взял ее в руки, чтобы позвонить в полицию. Но почему-то не стал этого делать. У него было странное предчувствие. В кабинет влетела Надя, его жена:

— Что сказал Стерн?

— Что Лютер в пятницу уволился.

— Уволился? То есть как это — уволился?

Джей вздохнул: бессонная ночь измотала его.

— Понятия не имею, — ответил он. — Вообще не понимаю, что происходит. Совсем… Я должен его разыскать.

— Но где его искать?

Он пожал плечами: он не имел об этом ни малейшего представления.

— Оставайся здесь, — велел он Наде. — Вдруг он появится. Я буду тебе звонить каждый час и сообщать, как дела.

Он схватил ключи от своего пикапа и пустился в дорогу, толком не зная, откуда начать поиски. В конце концов решил доехать до Конкорда. Город он знал плохо и колесил по нему наугад. Несколько раз миновал один и тот же полицейский пост, хотел было остановиться и попросить помощи, но что-то его удерживало. В итоге он отправился к Элайдже Стерну. Тот куда-то отлучился; один из служителей провел его в комнату сына. Джей надеялся, что Лютер оставил записку, но ничего не нашел. В комнате царил порядок: ни письма, ни каких-то иных признаков, указывающих на отъезд.

— Лютер вам что-нибудь говорил? — спросил Джей у стоявшего рядом служителя.

— Нет. Меня два дня не было, но мне сказали, что Лютер какое-то время работать не будет.

— Какое-то время? Так он взял отпуск или уволился?

— Не могу вам сказать.

Вся эта путаница была очень странной. Джей убедился, что произошло нечто серьезное, иначе его сын не растворился бы вот так, ни слова не сказав. Он покинул поместье Стерна и вернулся в город. Остановился у ресторана, чтобы позвонить жене и наскоро проглотить сэндвич. Надя сказала, что от Лютера по-прежнему никаких вестей. За завтраком он просмотрел газеты: везде только и писали, что о происшествии в Авроре.

— Что это за история с пропавшей девочкой? — спросил он у хозяина.

— Скверное дело… Это случилось в городишке в часе езды отсюда: убили какую-то бедную женщину и похитили пятнадцатилетнюю девочку. Вся полиция штата ее ищет…

— А как доехать до Авроры?

— Едете по сто первому на восток. Доезжаете до океана, дальше по шоссе 1, на юг, и вы на месте.

Движимый смутным предчувствием, Джей Калеб направился в Аврору. На шоссе 1 его дважды останавливали полицейские кордоны. Проезжая мимо густого леса Сайд-Крик, он воочию оценил масштабы поисковой операции: десятки машин скорой помощи, всюду полицейские с собаками. Добравшись до центра города, он затормозил у ресторанчика на центральной улице, сразу за пристанью для яхт. Ресторан был набит битком. Он вошел и сел у стойки. Очаровательная молодая блондинка налила ему кофе. На какую-то долю секунды ему показалось, что он ее знает, хотя раньше никогда здесь не был. Он присмотрелся, она ему улыбнулась, потом он увидел на бейджике ее имя — Дженни. И внезапно понял: женщина на рисунке Лютера, на том наброске углем, который ему особенно нравился, — это она! Он прекрасно помнил подпись на обороте: «Дженни Куинн, 1974 г.»

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — обратилась к нему Дженни. — У вас растерянный вид.

— Я… Это такой кошмар, то, что здесь произошло…

— И не говорите… До сих пор никто не знает, что случилось с девочкой. Она такая молоденькая! Всего пятнадцать лет. Я ее хорошо знаю, она здесь работает по субботам. Ее зовут Нола Келлерган.

— Как… Как вы сказали? — заикаясь, проговорил Джей, надеясь, что не расслышал.

— Нола. Нола Келлерган.

Услышав это имя, он пошатнулся. Его тошнило. Надо убираться отсюда. И подальше. Он оставил на стойке десять долларов и быстро ушел.

Когда он вернулся домой, Надя в ту же секунду заметила, что муж не в себе. Она бросилась к нему и почти рухнула в его объятия.

— Боже, Джей, что происходит?

— Три недели назад мы с Лютером ходили на рыбалку, помнишь?

— Ну да, и наловили совершенно несъедобных окуней. Но почему ты спрашиваешь?

Джей рассказал жене, что происходило в тот день — в воскресенье, 10 августа 1975 года. Лютер приехал в Портленд накануне вечером: они договорились с раннего утра отправиться на озеро ловить рыбу. Погода стояла прекрасная, клевало хорошо, они выбрали тихий уголок, и им никто не мешал. Потягивая пиво, они разговорились о жизни.

— Папа, мне надо тебе фкавать, — произнес Лютер. — Я вфтретил необыкновенную венфину.

— Правда?

— Фефтное флово. Она не такая, как вфе. Она вафтавила битьфя мое фердфе, и внаефь, она меня любит. Она фама фкавала. Однавды я тебя ф ней повнакомлю. Уверен, она тебе офень понравитфя.

Джей улыбнулся:

— А имя у этой женщины есть?

— Нола, папа. Ее вовут Нола Келлерган.

И вот, вспоминая этот день, Джей Калеб и сказал жене:

— Нола Келлерган — имя девочки, которую похитили в Авроре. По-моему, Лютер сделал огромную глупость.

В эту минуту в дом вошла Силла и услышала слова отца.

— Что это значит? — закричала она. — Что Лютер натворил?

Отец объяснил ей ситуацию и строго-настрого приказал никому не говорить об этой истории. Никто не должен был связать имя Лютера с Нолой. Всю следующую неделю он почти не бывал дома, искал сына: изъездил весь Мэн, потом все побережье от Канады до Массачусетса. Забирался в самые глухие уголки, на озера, в шалаши, которые сын так любил. Говорил себе, что он, быть может, забился туда, напуганный, затравленный, как дикий зверь, всей местной полицией. Но нигде не нашел никаких следов Лютера. Каждый вечер он ждал, прислушивался к малейшему шуму. И когда из полиции позвонили и сообщили о его смерти, он чуть ли не вздохнул с облегчением. И велел Наде и Силле больше никогда не заговаривать об этой истории, чтобы память о сыне оставалась незапятнанной.

* * *

Силла закончила свой рассказ, и Гэхаловуд спросил:

— Вы хотите сказать, что, по-вашему, ваш брат имел отношение к похищению Нолы?

— Он странно вел себя с женщинами, скажем так… Любил их рисовать. Особенно блондинок. Я знаю, что иногда он рисовал их в общественных местах, тайком. Никогда не понимала, что ему в них так нравилось… Да, думаю, у него могло что-то произойти с этой девушкой. Отец думал, что Лютер сорвался, что она ему отказала и он ее убил. Когда позвонили из полиции и сказали, что он погиб, отец долго плакал. И я слышала, как он говорил сквозь слезы: «Даже лучше, что он умер… Если бы его нашел я, то, наверное, сам бы убил. Чтобы он не окончил жизнь на электрическом стуле».

Гэхаловуд склонил голову. Потом быстро осмотрел вещи Лютера и вытащил записную книжку.

— Это почерк вашего брата?

— Да, тут пометки, как подрезать розы… Он, помимо прочего, ухаживал за розами у Стерна. Не знаю, зачем я ее сохранила.

— Можно я возьму?

— Возьмете? Да, конечно. Только, боюсь, эти записи вряд ли представляют интерес для вашего расследования. Я их просматривала: это просто руководство по уходу за цветами.

Гэхаловуд кивнул:

— Видите ли, мне нужно сделать экспертизу почерка вашего брата.

11. В ожидании Нолы

— Бейте по этому мешку, Маркус. Бейте так, словно от этого зависит ваша жизнь. Вы должны боксировать так, как вы пишете, и писать так, как боксируете; вы должны выкладываться целиком, потому что каждый матч и каждая книга могут оказаться последними.

Лето 2008 года выдалось в Америке очень спокойным. Бои вокруг списка кандидатов в президенты завершились в конце июня, когда после праймериз в Монтане демократы выдвинули Барака Обаму; республиканцы же проголосовали за Джона Маккейна еще в феврале. Теперь пришло время собирать сторонников: ближайшие важные события ожидались только с конца августа, когда на съездах двух ведущих и старейших партий страны будут официально утверждены их претенденты на Белый дом.

В этот период затишья перед электоральной бурей, которая будет бушевать до Election Day, Дня выборов 4 ноября, вся пресса накинулась на дело Гарри Квеберта, породив небывалое волнение в обществе. Оно разделилось на «квебертистов» и «антиквебертистов», появились сторонники теории заговоров и те, кто считал освобождение под залог результатом денежной сделки с отцом Келлерганом. В придачу с тех пор, как мои записи попали в газеты, моя книга была у всех на устах; все только и говорили, что о «новом Гольдмане, который выйдет осенью». Элайджа Стерн, хоть его имя и не было прямо упомянуто в записях, подал иск о диффамации, чтобы помешать публикации. Дэвид Келлерган, со своей стороны, яростно отбивался от обвинений в дурном обращении с дочерью и также выразил намерение обратиться в суд. Среди всей этой шумихи радостно потирали руки два человека: Барнаски и Рот.

Рой Барнаски развернул полки́ своих нью-йоркских адвокатов даже в Нью-Гэмпшире, дабы пресечь любые юридические неувязки, способные задержать выход книги, и теперь ликовал: утечка (организованная им самим, в этом уже не оставалось сомнений) позволила ему занять все медийное пространство и обеспечивала неслыханные продажи. Он считал, что его методы не хуже и не лучше любых других, что мир книг уже не благородное издательское искусство, а капиталистическое безумие XXI века, что отныне книгу надо писать, чтобы она продавалась, а чтобы продать книгу, о ней должны говорить, а чтобы о ней говорили, надо силой отвоевать себе некое пространство, иначе его займут другие. Глотай, или тебя проглотят.

Что же касается процесса, то почти ни у кого не оставалось сомнений: уголовное дело скоро развалится. Бенджамин Рот имел все шансы стать адвокатом года и обрести всенародную известность. Он направо и налево раздавал интервью и целыми днями торчал в телестудиях и на местном радио. Не важно где, лишь бы о нем говорили. «Представляете, я теперь могу требовать тысячу долларов за час, — сказал он мне. — Всякий раз, как меня печатают в газете, мой почасовой тариф для будущих клиентов возрастает еще на десять долларов. Не важно, что вы там, в прессе, говорите, важно, что вы там есть. Люди помнят, что видели ваше фото в New York Times, а не то, что вы наплели». Рот всю жизнь ждал, когда на него свалится дело века; наконец он его нашел. И теперь в лучах софитов скармливал журналистам все, что те хотели услышать: рассказывал про шефа Пратта, про Элайджу Стерна, постоянно твердил, что Нола была девушка сомнительная, скорее всего манипуляторша, и что в конечном счете истинная жертва — это Гарри. Для пущего возбуждения аудитории он стал даже выдумывать какие-то подробности, намекая, что пол-Авроры состояло с Нолой в интимных отношениях, так что мне пришлось ему звонить и расставлять точки над «i»:

— Кончайте свои порнографические байки, Бенджамин. Хватит всех поливать грязью.

— Послушайте, Маркус, моя задача не столько в том, чтобы отмыть честь Гарри, сколько в том, чтобы показать, сколько грязи и мерзости пятнает честь других. Если суд все-таки состоится, я вызову свидетелем Пратта, приглашу Стерна, заставлю прийти всех мужчин Авроры, чтобы они прямо в зале, публично, каялись в своих плотских грехах с малышкой Келлерган. И докажу, что бедняга Гарри виноват лишь в том, что, подобно многим до него, дал себя соблазнить развратной девице.

— Да что вы такое несете? — возмутился я. — Ничего подобного и в помине не было!

— Ну-ну, друг мой, давайте называть кошку кошкой. Эта девчонка была потаскухой.

— Вы невыносимы, — сказал я.

— Я невыносим? Я всего лишь повторяю то, что сказано в вашей книжке, разве нет?

— Именно что нет, и вы это прекрасно знаете! В Ноле не было ничего развязного, ничего вызывающего. Ее роман с Гарри — это история любви!

— Любовь, любовь, куда ни плюнь, везде любовь! Любовь — ничто, Гольдман! Любовь — это увертка, которую придумали мужчины, чтобы самим не стирать носки!

Пресса во всем обвиняла прокуратуру; атмосфера в коридорах уголовной полиции штата накалялась: по слухам, губернатор во время трехсторонней встречи лично потребовал от следствия как можно скорее завершить дело. Рассказ Силлы Митчелл внес в расследование Гэхаловуда некоторую ясность; все факты указывали на Лютера, и сержант очень рассчитывал, что графологическая экспертиза записной книжки подтвердит его догадки. А пока ему нужно было узнать о Лютере побольше, особенно о его похождениях в Авроре. Поэтому в воскресенье, 20 июля, мы встретились с Тревисом Доуном, чтобы он рассказал нам все, что знает по этому поводу.

Поскольку я еще не был морально готов снова появляться в центре Авроры, Тревис согласился приехать к нам в придорожный ресторан невдалеке от Монберри. Я не ждал теплой встречи после всего, что написал про Дженни, но он держался со мной очень любезно.

— Прости за эту утечку, мне очень жаль, — сказал я. — Это были личные заметки, они не предназначались для чужих глаз.

— Мне не за что на тебя сердиться, Марк…

— Есть за что…

— Ты всего лишь сказал правду. Я прекрасно знаю, что Дженни была без ума от Квеберта… Я же видел, как она на него тогда смотрела… Наоборот, я думаю, твое расследование, Марк, вполне убедительно… По крайней мере, это тому подтверждение. Кстати о расследовании: какие новости?

Ответил ему Гэхаловуд:

— Новости такие, что у нас очень серьезные подозрения насчет Лютера Калеба.

— Лютера Калеба… А, этого психа? Значит, эта история с картиной — правда?

— Да. Судя по всему, девочка регулярно ездила домой к Стерну. Вы были в курсе относительно шефа Пратта и Нолы?

— В смысле, всей этой гадости? Нет! Я, когда узнал, ушам своим не поверил. Знаете, он, может, и оступился, но он всегда был отличный коп. В газетах пишут, что его следственные действия могут оказаться под вопросом, так вот я в этом сомневаюсь.

— Что вы думаете о подозрениях насчет Стерна и Квеберта?

— Что они беспочвенны. Тамара Куинн заявляет, что еще тогда говорила нам про Квеберта. По-моему, надо немного иначе взглянуть на ситуацию: она утверждала, что все знает, но она ничего не знала! Она ничем не могла подтвердить свои слова. Все, что она могла сказать, это что у нее было вполне конкретное доказательство, но она его загадочным образом потеряла. Как ей верить? Вы же сами знаете, сержант, насколько надо быть осторожным с голословными обвинениями. Против Квеберта у нас был только один факт: черный «шевроле-монте-карло». Мягко говоря, маловато.

— Одна подруга Нолы утверждает, что рассказывала Пратту о том, что творится у Стерна.

— Пратт мне ни разу не говорил.

— Ну и как тут не подумать, что он вел расследование спустя рукава? — возразил Гэхаловуд.

— Не надо мне приписывать того, чего я не говорил, сержант.

— А что вы можете сказать о Лютере Калебе?

— Лютер был странный тип. Он приставал к женщинам. Я даже заставил Дженни подать на него жалобу после того, как он повел себя с ней агрессивно.

— Он у вас никогда не был под подозрением?

— По-настоящему нет. Мы внесли его имя в список и проверили, какая у него машина: синий «мустанг», насколько я помню. Да и вообще, вряд ли это он.

— Почему?

— Незадолго до исчезновения Нолы я постарался, чтобы больше его в Авроре не видели.

— То есть?

Тревис вдруг смутился.

— Ну, в общем… Я его увидел в «Кларксе», дело было в середине августа, как раз после того, как я убедил Дженни на него заявить… Он с ней грубо обошелся, у нее на руке остался жуткий синяк. То есть дело было уже все-таки серьезное. Он заметил, что я подъезжаю, и удрал. Я за ним, догнал его на шоссе 1. И там… Я… Знаете, Аврора мирный городок, я не хотел, чтобы он тут шастал…

— Что вы сделали?

— Вздул его как следует. Невелика заслуга, конечно. И…

— Что «и», шеф Доун?

— Я ему ствол приставил к причинному месту. Задал ему трепку, и когда он валялся скрюченный на земле, прижал его хорошенько, вытащил кольт, загнал в барабан одну пулю и сунул пушку ему в ширинку. Сказал ему, чтобы он больше не попадался мне на глаза. Он скулил. Скулил, что больше его здесь не будет, умолял отпустить. Так не положено себя вести, я знаю, но я хотел быть уверен, что ноги его больше не будет в Авроре.

— И вы думаете, он послушался?

— Само собой.

— То есть вы последний, кто его видел в Авроре?

— Ну да. Я дал ориентировку коллегам, с описанием машины. Он больше ни разу не показывался. Через месяц стало известно, что он погиб в Массачусетсе.

— Что с ним случилось?

— Не вписался в поворот, по-моему. Больше толком ничего не знаю. Честно говоря, не слишком интересовался. У меня в тот момент были дела поважнее.

Когда мы вышли из ресторана, Гэхаловуд сказал мне:

— По-моему, эта тачка — ключ к разгадке. Надо узнать, кто мог водить черный «шевроле-монте-карло». Вернее, вопрос надо ставить иначе: мог ли Лютер Калеб 30 августа 1975 года быть за рулем черного «шевроле-монте-карло»?

Назавтра я снова приехал в Гусиную бухту — в первый раз после пожара. Входить в дом запрещалось, на уровне крыльца висели заградительные ленты, но я все же пробрался внутрь. Все было разорено. На кухне я нашел коробку «На память о Рокленде, Мэн», она сохранилась. Я высыпал из нее сухой хлеб и сложил туда несколько уцелевших вещиц, которые подобрал в комнатах. В гостиной мне попался маленький фотоальбом, каким-то чудом избежавший пламени. Я вышел с ним на улицу, сел напротив дома под высокой березой и стал смотреть фотографии. В эту минуту ко мне подошел Эрни Пинкас.

— Я увидел у въезда твою машину, — просто сказал он и уселся рядом со мной. Потом спросил, указывая на альбом: — Это фото Гарри?

— Да. В доме нашел.

Мы помолчали. Я переворачивал страницы. Снимки относились, по-видимому, к началу 1980-х годов. На нескольких присутствовал желтый лабрадор.

— Это чей пес? — спросил я.

— Гарри.

— Не знал, что у него была собака.

— Его звали Шторм. Лет двенадцать — тринадцать у него прожил.

Шторм. Кажется, я уже слышал эту кличку, только не помнил где.

— Маркус, — снова заговорил Пинкас. — Прости, если обидел тебя на днях. Я не хотел.

— Ничего.

— Нет, чего. Я не знал, что тебе угрожали. Это из-за твоей книги?

— Наверно.

— Но кто это сделал? — возмущенно спросил он, указывая на сгоревший дом.

— Непонятно. Полиция говорит, использовалась горючая жидкость вроде бензина. На пляже нашли пустую канистру, но чьи на ней отпечатки пальцев — неизвестно.

— Значит, тебе угрожали, а ты остался?

— Да.

— Почему?

— А почему я должен уезжать? Потому что страшно? Ну так страху поддаваться нельзя.

Пинкас сказал, что я большой человек и что ему тоже хотелось бы достичь чего-то в жизни. Жена всегда в него верила. Она умерла несколько лет назад, от опухоли. И на смертном одре сказала ему — так, словно он был подающий надежды юноша: «Эрни, ты совершишь в жизни что-то великое. Я в тебя верю». — «Я уже слишком стар… Моя жизнь позади». — «Эрни, поздно никогда не бывает. Пока ты не умер, у тебя вся жизнь впереди». Но все, что сумел сделать Эрни после смерти жены, это получить работу в супермаркете Монберри, чтобы оплатить счета за химиотерапию и содержать в порядке надгробный памятник.

— Я собираю тележки, Маркус. Хожу по парковке, ловлю брошенные, одинокие тележки, забираю их с собой, утешаю и ставлю к их приятельницам на тележную стоянку, для следующих покупателей. Тележки никогда не бывают одиноки. Ну или совсем недолго. Потому что во всех супермаркетах мира есть какой-нибудь Эрни, который приходит за ними и возвращает их в семью. Но кто потом придет за самим Эрни и вернет его в семью, а? Почему для тележек в супермаркете делают больше, чем для людей?

— Да, ты прав. Что я могу для тебя сделать?

— Мне хочется быть среди тех, кого ты будешь благодарить в своей книжке. На последней странице, писатели часто так делают. Чтобы там было мое имя. Первым номером и крупными буквами. Ведь я тебе все-таки немного помог искать сведения. Как ты думаешь, это возможно? Моя жена гордилась бы мной. Ее муженек приложил руку к огромному успеху Маркуса Гольдмана, новой литературной звезды.

— Конечно, — сказал я. — Обязательно сделаю.

— Я буду читать ей твою книгу, Марк. Каждый день я буду садиться рядом с ней и читать ей твою книгу.

— Нашу книгу, Эрни. Нашу.

Внезапно мы услышали за спиной шаги. Это была Дженни.

— Я увидела у въезда твою машину, — сказала она.

Мы с Эрни улыбнулись ее словам. Я встал, и Дженни по-матерински меня обняла. Потом взглянула на дом и заплакала.

В тот же день на обратном пути в Конкорд я заехал к Гарри в мотель «Морской берег». Он стоял у дверей своего номера, голый по пояс, и отрабатывал боксерские удары. Он сильно изменился. Увидев меня, предложил:

— Пошли боксировать, Маркус.

— Мне надо с вами поговорить.

— Вот за боксом и поговорим.

Я протянул ему коробку «На память о Рокленде, Мэн», найденную в развалинах его дома:

— Возвращаю вам вот это. Я заезжал в Гусиную бухту. В доме полно ваших вещей… Почему бы вам их не забрать?

— А зачем мне что-то там забирать?

— На память, например…

Он поморщился:

— От воспоминаний одна печаль, Маркус. Вот я увидел эту коробку, и мне уже хочется плакать!

Он взял коробку в руки и прижал к груди.

— Когда она пропала, — произнес он, — я не участвовал в поисках… Знаете, чем я занимался?

— Нет…

— Я ждал, Маркус. Я ее ждал. Если бы я искал, это бы значило, что ее здесь больше нет. Поэтому я ждал, я был уверен, что она ко мне вернется. Не сомневался, что в один прекрасный день она придет. И хотел, чтобы в этот день она мною гордилась. Я тридцать три года готовился к ее возвращению. Тридцать три года! Я каждый день покупал цветы и шоколад, для нее. Я знал, что кроме нее никого не буду любить; любовь, Маркус, бывает только раз в жизни! Если вы мне не верите, значит, вы еще не любили. Вечерами я сидел на тахте и поджидал ее, говорил себе, что она появится неожиданно, как всегда. Когда я ездил с лекциями по стране, то всегда оставлял на двери записку: «Читаю лекцию в Сиэтле. Буду в ближайший вторник». На случай, если она вернется в эти дни. И никогда не запирал дверь. Никогда! За все тридцать три года я ни разу не закрыл дверь на ключ. Мне говорили, что я ненормальный, что однажды я вернусь и обнаружу, что дом обокрали — но в Авроре, штат Нью-Гэмпшир, никто ни у кого не ворует. Знаете, почему я целые годы провел в разъездах, почему принимал любые приглашения читать лекции? Потому что думал, что, быть может, найду ее. Я изъездил всю страну вдоль и поперек, от мегаполисов до самых захолустных городишек, я следил, чтобы о моем приезде сообщала вся местная пресса, и, бывало, платил за рекламные площади из своего кармана, и все ради чего? Ради нее, чтобы мы могли встретиться. И на каждой лекции я вглядывался в аудиторию, искал белокурых женщин ее возраста, искал похожие черты. Каждый раз я говорил себе: может, она окажется здесь. А после лекции отвечал на каждую просьбу, все думал, а вдруг она ко мне подойдет. Я годами высматривал ее среди слушателей, отыскивал глазами сперва девушек пятнадцати лет, потом шестнадцати, двадцати, двадцати пяти! Я потому и остался в Авроре, Маркус, что ждал Нолу. И вот полтора месяца назад ее нашли мертвой. Похороненной в моем саду! Я все это время ждал, а она была здесь, совсем рядом! Там, где я всегда хотел посадить для нее гортензии! С того дня как ее нашли, у меня сердце разрывается, Маркус! Потому что я потерял любовь всей моей жизни, потому что если бы я не назначил ей встречу в этом проклятом мотеле, она, быть может, была бы жива! Так что не надо являться ко мне с воспоминаниями и рвать мне душу. Хватит, умоляю вас, довольно.

Он направился к лестнице.

— Куда вы, Гарри?

— Заниматься боксом. Бокс — это все, что у меня осталось.

Он спустился на парковку и стал исполнять воинственные па под встревоженными взглядами посетителей соседнего ресторана. Я догнал его; он встал в боевую стойку и попытался проделать серию прямых ударов, но даже боксировал теперь как-то иначе.

— А на самом деле, зачем вы пришли? — спросил он между двумя атаками правой.

— Зачем? Да чтобы с вами повидаться…

— А почему вам так хочется со мной повидаться?

— Ну потому что мы друзья!

— Маркус, вы никак не хотите понять одну простую вещь: мы больше не можем быть друзьями.

— Что вы такое говорите, Гарри?

— Правду. Я люблю вас как сына. И всегда буду любить. Но впредь мы не сможем быть друзьями.

— Почему? Из-за дома? Я же сказал, я за все заплачу! Я заплачу!

— Опять вы не понимаете, Маркус. Это не из-за дома.

Я на секунду зазевался, и он нанес мне сразу несколько ударов прямо в правое плечо.

— Держите защиту, Маркус! Будь это голова, я бы вас убил!

— Да плевать мне на защиту! Я хочу знать! Я хочу понять, что означает ваша игра в загадки!

— Это не игра. Вот когда поймете, тогда и раскроете это дело.

Я застыл на месте:

— О господи, вы о чем говорите? Вы что-то от меня скрываете, да? Вы сказали мне не всю правду?

— Я все вам сказал, Маркус. Правда у вас в руках.

— Ничего не понимаю.

— Знаю. Но когда поймете, все будет иначе. В вашей жизни наступил переломный этап.

В досаде я сел прямо на бетон. Он заорал, что сейчас не время сидеть:

— Вставайте, вставайте! Мы занимаемся благородным искусством бокса!

Но мне уже было ни к чему его благородное искусство бокса.

— Для меня бокс имеет смысл только в связи с вами, Гарри! Помните чемпионат по боксу 2002 года?

— Конечно помню… Как я могу забыть?

— Так почему мы больше не будем друзьями?

— Из-за книг. Книги нас свели, а теперь они нас разлучают. Это было предрешено.

— Предрешено? Как так?

— Все упирается в книги… Маркус, я знал, что этот момент настанет, с того самого дня, как увидел вас.

— Да какой момент?

— Это из-за книги, которую вы пишете.

— Из-за моей книги? Но я брошу ее, если хотите! Вы хотите, чтобы я все отменил? Да ради бога, я все отменю! Уже отменил! Не будет книги! Ничего не будет!

— К сожалению, это ничего не даст. Все равно будет если не эта книга, так другая.

— Гарри, о чем вы говорите? Я вообще ничего не понимаю.

— Вы напишете эту книгу, Маркус, и это будет замечательная книга. Главное, не поймите меня превратно: я очень за вас рад. Но теперь нам пришла пора расстаться. Один писатель уходит, другой рождается. Вы пришли мне на смену, Маркус. Вы скоро станете величайшим писателем. Вам заплатили за права миллион долларов! Миллион долларов! Вы будете великим человеком, Маркус. Я всегда это знал.

— Господи боже мой, да что вы хотите сказать?

— Маркус, ключ к разгадке в книгах. Он у вас перед глазами. Приглядитесь, приглядитесь хорошенько! Видите, где мы с вами сейчас?

— Мы с вами сейчас на парковке мотеля!

— Нет! Нет, Маркус! Мы у истоков зла! И я уже тридцать лет со страхом жду этой минуты.

Зал для бокса в кампусе Берроуза,

февраль 2002 года

— Вы неправильно бьете, Маркус. Удар хороший, но первая фаланга среднего пальца слишком выдается вперед и при ударе скользит.

— Когда я в перчатках, я ее не чувствую.

— Вы должны уметь боксировать без перчаток. Перчатки нужны только для того, чтобы не убить противника. Сами поймете, если ударите не по мешку, а по чему-нибудь другому.

— Гарри… Как по-вашему, почему я всегда боксирую в одиночку?

— Спросите у себя.

— По-моему, потому, что я боюсь. Боюсь проиграть.

— Но когда вы отправились в этот зал в Лоуэлле, по моему совету, и тот громадный негр размазал вас в лепешку, что вы тогда почувствовали?

— Гордость. Задним числом я почувствовал гордость. На следующий день я оглядел синяки у себя на теле, и они мне понравились: я одолел себя, я осмелился! Я осмелился драться!

— То есть вы считали, что победили…

— По сути — да. Пускай формально я бой проиграл, но мне казалось, что в тот день я победил.

— Вот и весь ответ. Не важно, проиграл ты или победил, Маркус. Важно, какой путь ты прошел от гонга первого раунда до гонга финального. Результат матча — это же просто информация для зрителей. Кто вправе сказать, что вы проиграли, если вы сами считаете, что выиграли? Жизнь, Маркус, она как бег: всегда найдутся те, кто бегает быстрее или медленнее вас. В конечном итоге важно, сколько сил вы вложили в то, чтобы пройти свой путь.

— Гарри, я тут видел объявление в вестибюле…

— Университетский чемпионат по боксу?

— Да… Там будут все крупные университеты… Гарвард, Йель… Я… Я тоже хочу участвовать.

— Тогда я вам помогу.

— Правда?

— Ну конечно. Вы всегда можете рассчитывать на меня, Маркус. Помните это. Мы с вами команда. На всю жизнь.

10. Поиски пропавшей девочки(Аврора, Нью-Гэмпшир, 1–18 сентября 1975 года)

— Гарри, как передать чувства, которые сам никогда не испытывал?

— Вот в этом и состоит писательский труд. Если вы пишете, значит, вы способны чувствовать сильнее других и передавать эти чувства. Писать — это позволить читателям увидеть то, что они не всегда могут увидеть сами. Если бы истории о сиротах рассказывали одни сироты, это был бы тупик. Это бы означало, что вы не можете писать ни о матери, ни об отце, ни о собаке, ни о летчике, ни о русской революции, потому что вы — не мать, не отец, не собака, не летчик и не видели русской революции своими глазами. Вы всего лишь Маркус Гольдман. Если бы каждый писатель должен был писать только о самом себе, литература была бы страшно убогой и утратила бы весь свой смысл. Мы вправе писать обо всем, Маркус, обо всем, что нас волнует. И никто не может судить нас за это. Мы писатели, потому что умеем делать по-другому то, что умеют делать все вокруг — писать. В этом вся хитрость.

Всем то и дело казалось, что они видели Нолу. В универсаме в соседнем городе, на автобусной остановке, у стойки ресторана. Через неделю после ее исчезновения, пока еще шли розыски, полиции пришлось иметь дело с множеством ошибочных свидетельств. В округе Кордридж прервали киносеанс: кому-то из зрителей показалось, что он узнал Нолу Келлерган в третьем ряду. В окрестностях Манчестера доставили в комиссариат для проверки какого-то отца семейства, провожавшего на ярмарку дочь — белокурую девочку пятнадцати лет.

Несмотря на все усилия, розыски не приносили результатов. К ним привлекли всех окрестных жителей: это позволило охватить соседние с Авророй районы, но ни к чему не привело. Прибывшие на помощь специалисты из ФБР, исходя из опыта и статистики, указывали места, которые следовало обшарить в первую очередь: реки и ручьи, опушки леса возле парковок, свалки, где гнили тошнотворные отбросы. Дело представлялось им настолько сложным, что они даже прибегли к помощи экстрасенса, работавшего по двум убийствам в Орегоне, — но на сей раз и он оказался бессилен.

Вся Аврора бурлила, ее заполонили толпы зевак и журналистов. В полицейском участке на главной улице кипела бурная деятельность: координировали поиски, сводили и сортировали информацию. Телефон раскалился от бесконечных звонков, зачастую по пустякам, и каждый звонок требовал тщательной и долгой проверки. Какие-то зацепки были обнаружены в Вермонте и Массачусетсе, туда отправили группы кинологов, но безрезультатно. Пресс-конференции, которые дважды в день давали шеф Пратт и капитан Родик перед входом в участок, все больше напоминали признание в собственном бессилии.

Аврора находилась под усиленным, хотя и негласным наблюдением: федералы, смешавшись с толпой журналистов, прибывших со всего штата для освещения событий, пристально следили за домом Келлерганов и поставили их телефон на прослушку. Если девочку похитили, преступник скоро проявится. Позвонит или, может, по своей природной испорченности, присоединится к потоку любопытных, несущих к дому номер 245 по Террас-авеню записки со словами поддержки. Если же дело не в выкупе и здесь, как опасаются некоторые, орудовал маньяк, его следовало обезвредить как можно быстрее, пока он снова не принялся за свое.

Люди сплотились: мужчины, не считаясь со временем, обшаривали каждый метр лесов и полей, осматривали берега речек и ручьев. Роберт Куинн взял два отгула, чтобы участвовать в розысках. Эрни Пинкас отпрашивался с работы на час раньше и присоединялся к поисковым командам, работавшим во второй половине дня и до самой ночи. Тамара Куинн, Эми Пратт и другие добровольные помощницы готовили на кухне «Кларкса» еду для волонтеров. Все их разговоры были только о расследовании:

— Я кое-что знаю! — твердила Тамара Куинн. — У меня есть очень ценные сведения!

— Что ты знаешь? Что? Расскажи! — вскрикивали слушательницы, намазывая маслом хлеб для сэндвичей.

— Не могу… Это слишком серьезно.

И каждая начинала рассказывать, что давно подозревала — в доме 245 по Террас-авеню творится что-то непонятное, ничего удивительного, что все так плохо кончилось. Миссис Филипс, чей сын учился в одном классе с Нолой, рассказала, что вроде бы однажды на перемене кто-то из учеников шутки ради задрал Ноле блузку и все увидели, что у девочки на теле рубцы. Миссис Хаттауэй поведала, что ее дочь Нэнси была близкой подругой Нолы и что летом произошло сразу несколько странных вещей, а главное, Нола вдруг словно пропала на целую неделю, а домой к Келлерганам никого не пускали.

— А эта музыка! — добавила миссис Хаттауэй. — Каждый день приходилось слушать эту ужасную музыку из гаража, и я все думала, почему, черт возьми, ему непременно надо оглушить весь квартал. Наверное, следовало пожаловаться на шум, но я не решилась. Говорила себе, что он все-таки пастор…

Понедельник, 8 сентября 1975 года

Было около полудня.

Гарри сидел в Гусиной бухте и ждал. В голове неотступно вертелись одни и те же вопросы: что произошло? Что с ней случилось? Он уже неделю не выходил из дому и ждал. Спал на кушетке в гостиной, просыпаясь от малейшего шума. Ничего не ел. Ему казалось, что он сходит с ума. Куда девалась Нола? Почему полиция ничего не может найти? Чем больше он думал, тем чаще ему приходила в голову мысль: а вдруг Нола хотела замести следы? Вдруг она инсценировала нападение? Измазала томатным соком лицо и кричала, чтобы все считали, будто ее похитили, а сама, пока полиция ищет ее вокруг Авроры, уже успела уехать очень далеко, добраться до канадской глубинки. Возможно даже, скоро все решат, что она умерла, и перестанут ее искать. Неужели Нола подготовила весь этот спектакль, чтобы их навсегда оставили в покое? Но если это так, почему она не пришла в мотель? Слишком быстро появилась полиция? Ей пришлось прятаться в лесу? И что же произошло у Деборы Купер? Связаны эти два дела или это простое совпадение? Но если Нолу не похитили, почему она не дает о себе знать? Почему она не укрылась здесь, в Гусиной бухте? Он пытался размышлять здраво: где она может быть? Где-нибудь в таком месте, о котором знают только они двое. На Мартас-Винъярде? Слишком далеко. Жестяная коробка на кухне напомнила ему вылазку в Мэн в самом начале их отношений. Может, она спряталась в Рокленде? При этой мысли он вскочил, схватил ключи от машины и кинулся на улицу. И в дверях нос к носу столкнулся с Дженни, как раз собиравшейся нажать кнопку звонка. Она пришла узнать, все ли в порядке — он уже несколько дней не появлялся, она забеспокоилась. Увидев его, она ужаснулась: выглядит скверно, исхудал. Он был в том же костюме, что и в «Кларксе» неделю назад.

— Гарри, что с тобой? — спросила она.

— Я жду.

— Чего ты ждешь?

— Нолу.

Она не поняла:

— Да, это кошмарная история! В городе все просто убиты. Целая неделя прошла — и ничего. Никаких следов. Гарри… Ты плохо выглядишь, на тебя смотреть страшно. Когда ты последний раз ел? Сейчас я тебе налью ванну и приготовлю чего-нибудь перекусить.

У него не было времени возиться с Дженни. Ему надо было найти, где прячется Нола. Отстранив ее, резко, даже грубовато, он спустился по деревянным ступенькам на покрытую гравием парковку и сел в машину.

— Я ничего не хочу, — бросил он из окна. — Я очень занят, не надо мне мешать.

— Но чем ты занят? — грустно спросила Дженни.

— Я жду.

Он нажал на газ и скрылся за соснами. Она села на ступеньки крыльца и заплакала. Чем сильнее она любила его, тем мучительнее становилась эта любовь.

В эту же минуту Тревис Доун, со своим шиповником в руках, вошел в «Кларкс». Он уже несколько дней не видел ее — с самого исчезновения Нолы. Все утро он провел в лесу, с поисковыми группами, а потом, сев в патрульную машину, увидел под сиденьем цветы. Лепестки уже местами пожухли и нелепо свернулись, но ему вдруг захотелось отнести их Дженни. Немедленно. Как будто жизнь слишком коротка. Он отлучился на минутку, только чтобы заехать в «Кларкс», но ее не было на месте.

Он уселся за стойку, и к нему сразу подошла Тамара Куинн: теперь она кидалась к каждому полицейскому мундиру.

— Как продвигаются поиски? — спросила она тоном встревоженной мамаши.

— Ничего не нашли, миссис Куинн. Совсем ничего.

Вздохнув, она вгляделась в усталое лицо молодого полицейского:

— Ты обедал, сынок?

— Э-э… Нет, миссис Куинн. Вообще-то я хотел повидать Дженни.

— Она отлучилась ненадолго.

Она налила ему стакан холодного чая и положила перед ним бумажную салфетку и приборы. Потом заметила цветы и спросила:

— Это ей?

— Да, миссис Куинн. Я хотел убедиться, что с ней все в порядке. Все эти истории за последние дни…

— Она скоро должна прийти. Я ее просила вернуться к началу обеда, но, конечно, она опаздывает. Совсем голову потеряла из-за этого типа…

— Это из-за кого? — спросил Тревис, чувствуя, как у него вдруг сжалось сердце.

— Из-за Гарри Квеберта.

— Гарри Квеберта?

— Она к нему пошла, я уверена. Не понимаю, зачем она так жаждет понравиться этому негодяю… В общем, короче, не надо было мне это тебе говорить. Сегодня блюдо дня — треска с жареной картошкой…

— Отлично, миссис Куинн. Спасибо.

Она дружески положила руку ему на плечо:

— Ты хороший парень, Тревис. Я была бы рада, если бы Дженни нашла себе человека вроде тебя.

Она удалилась на кухню, а Тревис отхлебнул холодного чая. Ему было грустно.

Дженни появилась через несколько минут; она подкрасилась на бегу, чтобы никто не заметил ее заплаканных глаз. Она прошла за стойку, повязала передник — и только тут заметила Тревиса. Он улыбнулся и протянул ей увядший букет:

— Прости, они с виду не очень-то… но я уже несколько дней собираюсь их тебе подарить. Для меня это важно.

— Спасибо, Тревис.

— Это шиповник, дикие розы. Я знаю одно местечко возле Монберри, там их очень-очень много. Я тебя туда свожу, если хочешь. Дженни, все в порядке? Ты такая бледная…

— Все нормально…

— Ты расстроена из-за этой жуткой истории, да? Тебе страшно? Не волнуйся, сейчас везде полно полиции. И потом, я уверен, что Нола найдется.

— Мне не страшно. Не в этом дело.

— А в чем?

— Да так, пустое.

— Ты из-за Гарри Квеберта? Твоя мать говорит, он тебе очень нравится.

— Возможно. Не имеет значения, Тревис, не обращай внимания. Мне… Мне надо на кухню. Я опоздала, и мама опять мне закатит истерику.

Дженни скрылась за дверью и налетела прямо на мать. Тамара накладывала еду на тарелки:

— Опять ты опаздываешь, Дженни! Народу полно, а я тут мечусь одна!

— Прости, ма.

Тамара протянула ей тарелку с треской и жареной картошкой:

— Ну-ка отнеси Тревису.

— Да, ма.

— Он, знаешь ли, симпатичный парень.

— Знаю…

— Пригласишь его к нам на обед в воскресенье.

— К нам? На обед? Нет, мама, не хочу. Он мне совсем не нравится. К тому же он начнет питать пустые надежды, это будет нехорошо с моей стороны.

— Не спорь! Небось ты так не ломалась, когда перед балом осталась одна, а он тебя пригласил. Ты ему очень нравишься, это видно, и из него выйдет вполне хороший муж. Забудь ты к черту этого Квеберта! Не будет тебе Квеберта, никогда! Заруби себе это на носу! Квеберт — непорядочный человек! А тебе пора найти мужчину, и радуйся, что за тобой ухаживает красивый парень, хоть ты целыми днями в фартуке!

— Мама!

— «Мама! Мама!» — передразнила ее Тамара глупым писклявым голосом хнычущего ребенка. — Может, хватит нюни распускать? Тебе скоро двадцать пять лет! Старой девой хочешь остаться? Все твои одноклассницы уже замужем! А ты? А? Ты была королевой школы, так что случилось-то, Господи Иисусе! Ох, как ты меня разочаровываешь, дочка. Мама очень разочарована. В воскресенье мы будем обедать с Тревисом, и точка. Отнесешь ему заказ и пригласишь, живо! А потом возьмешь тряпку и протрешь столы у стены, они все заляпаны. Будешь знать, как вечно опаздывать.

Среда, 10 сентября 1975 года

— Понимаете, доктор, этот симпатичный полицейский за ней увивается. Я сказала ей пригласить его на обед в воскресенье. Она не хотела, но я ее заставила.

— Зачем вы ее заставили, миссис Куинн?

Тамара пожала плечами и, снова рухнув головой на диванный валик, на минуту задумалась.

— Затем, что… Затем, что я не хочу, чтобы она в итоге осталась одна.

— То есть вы боитесь, что ваша дочь будет одинокой до конца жизни.

— Да! Именно так! До конца жизни!

— А вы сами боитесь одиночества?

— Боюсь.

— Что вы себе представляете, думая об одиночестве?

— Одиночество — это смерть.

— Вы боитесь умереть?

— Смерть вызывает у меня ужас, доктор.

Воскресенье, 14 сентября 1975 года

За столом у Куиннов на Тревиса обрушился целый град вопросов. Тамара желала знать все о зашедшем в тупик расследовании. Роберт хотел было поделиться некоторыми любопытными наблюдениями, но стоило ему открыть рот, как жена осаживала его: «Помолчи, Боббо. Это вредно для твоего рака». Дженни сидела с несчастным видом и почти не притрагивалась к еде. Только ее мать болтала без умолку. Наконец, когда пришло время подавать яблочный пирог, она набралась храбрости и спросила:

— Так что, Тревис, у вас есть список подозреваемых?

— Вообще-то нет. Надо сказать, мы сейчас немножко запутались. Сумасшедший дом какой-то, ни единой зацепки.

— А Гарри Квеберта подозреваете?

— Мама! — возмутилась Дженни.

— Что «мама»? Уж и спросить нельзя в этом доме? Я про него заговорила не просто так, у меня более чем веские причины: он извращенец, Тревис. Извращенец! И я вовсе не удивлюсь, если он окажется замешан в исчезновении девочки.

— То, что вы утверждаете, очень серьезно, миссис Куинн, — ответил Тревис. — Такие вещи нельзя говорить, не имея доказательств.

— Но у меня оно было! — взревела она в бешенстве. — Было! Представь себе, у меня был листок, написанный его рукой, самый настоящий компромат, он лежал у меня в сейфе, в ресторане! Ключ от сейфа есть только у меня! А знаешь, где я держу ключ? Он у меня на шее висит! Я его никогда не снимаю! Никогда! И вот на днях я хотела взять эту чертову бумажку и отдать шефу Пратту, а она пропала! Ее нет в сейфе! Как такое может быть? Ничего не понимаю. Колдовство какое-то!

— Может, ты его просто не туда положила? — предположила Дженни.

— Придержи свой язык, дочь. Я все-таки еще не сошла с ума! Боббо, я сошла с ума?

Роберт неопределенно кивнул, чем привел жену в еще большую ярость.

— Боббо, ты почему не отвечаешь, когда я тебя спрашиваю?

— Потому что у меня рак, — наконец отозвался он.

— Ну, значит, не получишь пирога. Доктор же сказал: десерты для тебя — верная смерть.

— Я не слышал, чтобы доктор такое говорил! — возразил Роберт.

— Вот видишь, ты уже оглох от своего рака. Не пройдет и двух месяцев, как ты отправишься к ангелам, бедный мой Боббо.

Тревис, чтобы разрядить ситуацию, попытался продолжить разговор:

— В любом случае, если доказательств у вас нет, это неубедительно, — подытожил он. — Полицейское расследование — штука точная и научная. Я в этом кое-что понимаю, я был лучшим в выпуске в полицейской академии.

От одной мысли о том, что бумажка, способная погубить Гарри, куда-то сгинула, Тамара выходила из себя. Чтобы успокоиться, она схватила лопатку для пирога и решительно раскромсала его на куски. Боббо всхлипывал: ему вовсе не хотелось умирать.

Среда, 17 сентября 1975 года

Отыскать листок стало для Тамары Куинн навязчивой идеей. За два дня она перерыла весь дом, свою машину и даже гараж, куда вообще никогда не заходила. Все напрасно. В то утро, когда первая смена в «Кларксе» начала разносить завтрак, она закрылась у себя в кабинете и вывалила содержимое сейфа на пол: к сейфу ни у кого нет доступа, страничка не могла исчезнуть, это невозможно. Она должна быть здесь. Тамара заново пересмотрела бумаги — листка не было; раздосадованная, она сложила все на место. В эту минуту Дженни постучала в дверь и, просунув голову в дверной проем, обнаружила мать, по пояс погруженную в огромную стальную пасть.

— Ма, что ты делаешь?

— Я занята.

— Ох, ма, только не говори, что ты опять ищешь эту чертову бумажку!

— Не лезь не в свое дело! Сколько времени?

Дженни посмотрела на часы:

— Почти половина девятого.

— Черт, черт, черт! Я опаздываю.

— Куда опаздываешь?

— У меня встреча.

— Встреча? Но нам же сегодня утром напитки принимать. Ты уже и в прошлую среду…

— Ты вроде бы уже большая девочка? — сухо перебила ее мать. — Обе руки у тебя на месте, где склад, ты знаешь. Чтобы поставить ящики с колой один на другой, гарвардов кончать не надо: уверена, ты прекрасно справишься. И не вздумай строить глазки экспедитору, чтобы он это сделал за тебя! Пора засучить рукава и работать!

И Тамара, не удостоив дочь даже взглядом, взяла ключи от машины и удалилась. Спустя полчаса к служебному входу «Кларкса» подъехал внушительный грузовик, и водитель выставил у двери тяжелый поддон с ящиками колы.

— Вам помочь? — спросил он Дженни, когда она подписала накладную.

— Нет. Моя мать хочет, чтобы я все сделала сама.

— Ну как хотите. Хорошего вам дня.

Грузовик уехал, и Дженни стала поднимать по одному тяжелые ящики и таскать их на склад. Ей хотелось плакать. В этот момент мимо проезжал Тревис на патрульной машине. Заметив ее, он тут же затормозил и вышел из автомобиля.

— Пособить? — предложил он.

Она пожала плечами и ответила, не останавливаясь:

— Да ладно. У тебя наверняка своих дел хватает.

Он подхватил другой ящик и попытался завязать разговор:

— Говорят, рецепт кока-колы — большая тайна, он хранится в сейфе в Атланте.

— Не знала.

Он зашел вместе с Дженни на склад, и они поставили два принесенных ящика друг на друга. Она молчала, и он решил продолжать:

— Вроде бы еще кола поднимает боевой дух. Со времен Второй мировой ее специально поставляют нашим солдатам, которые служат за границей. Это я прочитал в одной книжке про кока-колу. Вообще-то я ее просто так читал, я и более серьезные книжки читаю.

Они снова вышли на парковку. Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Тревис…

— Да, Дженни?

— Обними меня. Обними меня покрепче! Мне так одиноко! Я такая несчастная! Мне кажется, у меня даже сердце замерзло.

Он обнял ее и изо всех сил прижал к себе.

— А теперь еще дочь задает мне вопросы, доктор. Только что спросила меня, куда это я езжу по средам.

— Что вы ей ответили?

— Чтобы не совала свой нос, куда не просят, и приняла ящики с колой! Какое ей дело, куда я езжу!

— По вашему голосу я чувствую, что вы сердитесь.

— Да! Да! Конечно сержусь, доктор Эшкрофт!

— На кого вы сердитесь?

— Ну… на… на себя!

— Почему?

— Потому что я на нее накричала. Знаете, доктор, вот заводишь детей и хочешь, чтобы они были самые счастливые на свете. А потом жизнь встает нам поперек дороги!

— Что вы имеете в виду?

— Она вечно просит у меня совета, во всем! Вечно цепляется за мою юбку, вечно спрашивает: «Ма, а как это делают? Ма, а куда это убрать? Ма то, ма сё! Ма! Ма! Ма!» Но я же не всегда буду при ней! Однажды я уже не смогу с ней нянчиться, понимаете! И у меня от одной этой мысли вот тут все сводит, в животе! Желудок узлом завязывается как будто! Просто физически больно, я есть не могу!

— Вы хотите сказать, что у вас бывают тревожные состояния, миссис Куинн?

— Да! Да! Еще какие тревожные! Ужасно тревожные! Стараешься все делать хорошо, давать детям самое лучшее! А что станется с нашими детьми, когда нас не будет? Что они будут делать, а? И как быть уверенным, что с ними ничего не случится? Вот как с этой девочкой, доктор Эшкрофт! С этой бедняжкой Нолой! Что с ней случилось? Где она может быть?

* * *

Где же она могла быть? В Рокленде ее не было. Ни на пляже, ни в ресторанах, ни в том магазинчике. Нигде. Он позвонил в отель на Мартас-Винъярде, узнать, не видел ли кто из персонала белокурой девушки, но на ресепшне его приняли за сумасшедшего. И тогда он стал ждать, каждый день и каждую ночь.

Он ждал весь понедельник.

Он ждал весь вторник.

Он ждал всю среду.

Он ждал весь четверг.

Он ждал всю пятницу.

Он ждал всю субботу.

Он ждал все воскресенье.

Ждал истово, с надеждой: она вернется. И они уедут вместе. Они будут счастливы. Она была единственным человеком, который придал его жизни смысл. Гори огнем все — книги, дома, музыка, люди, — все не важно, лишь бы она была с ним. Он любил ее, любил, а это значит, что он не страшился ни смерти, ни беды, пока она рядом. И потому он ждал. А когда спускалась ночь, клялся звездам, что будет ждать ее всегда.

Но если Гарри отказывался терять надежду, то капитану Родику оставалось лишь констатировать, что, несмотря на все привлеченные средства, полицейская операция провалилась. За две с лишним недели все было перевернуто вверх дном, и все впустую. На совещании с федералами и шефом Праттом Родик подвел горький итог:

— Собаки ничего не находят, люди тоже. По-моему, мы ее не отыщем.

— Согласен с вами, — кивнул ответственный чин из ФБР. — Обычно в таких случаях жертву либо находят сразу, живую или мертвую, либо поступает требование выкупа. Если же ни того ни другого нет, дело попадает в груду таких же нераскрытых дел о пропаже людей: они год за годом громоздятся у нас на письменных столах. Только за последнюю неделю ФБР получило пять сообщений о пропаже детей по стране. Мы просто не успеваем со всем как следует разобраться.

— Но что же такое могло случиться с этой девочкой? — спросил Пратт, не желавший смириться и опустить руки. — Сбежала?

— Сбежала? Нет. Почему же тогда ее видели напуганную и всю в крови?

Родик пожал плечами, а чин из ФБР предложил сходить выпить пива.

Назавтра, 18 сентября, шеф Пратт и капитан Родик провели под вечер последнюю пресс-конференцию, в ходе которой объявили, что поиски пропавшей Нолы Келлерган прекращаются. Дело остается в ведении уголовной полиции штата. За две недели никаких следов Нолы Келлерган обнаружено не было: ни единого факта, ни единой зацепки.

Добровольцы под руководством шефа Пратта еще несколько недель продолжали розыски повсюду, до самых границ штата. Тщетно. Нола Келлерган словно испарилась.

9. Черный «монте-карло»

— Слова — это здорово, Маркус. Но не пишите для того, чтобы вас прочли: пишите, чтобы вас услышали.

Книга моя продвигалась. Часы, проведенные за письменным столом, постепенно обрастали бумажной плотью, и во мне возрождалось неописуемое, казалось бы навсегда забытое чувство. Я словно наполнялся наконец жизненной силой, из-за нехватки которой все во мне прежде функционировало неправильно; мне словно кто-то нажал на кнопку в мозгу и внезапно включил его. Как будто я вновь вернулся к жизни. Я чувствовал себя писателем.

День у меня начинался еще до рассвета: я отправлялся бегать, пересекал Конкорд из конца в конец со своим мини-дисковым плеером в ушах. Потом, вернувшись в отель, заказывал целый литр кофе и садился за работу. Я снова мог рассчитывать на помощь Денизы: я позвал ее обратно из «Шмида и Хансона», и она согласилась вернуться на службу в мой офис на Пятой авеню. Я посылал ей написанное по электронной почте, а она вносила правку. Закончив очередную главу, я отправлял ее Дугласу, чтобы узнать его мнение. Забавно было наблюдать, сколько сил он вкладывает в эту книгу; я знал, что он не отходит от компьютера в ожидании следующей главы. И при каждом удобном случае он напоминал мне о неумолимо приближавшихся сроках, повторяя: «Если мы не закончим вовремя, нам крышка!» Он говорил «нам», хотя фактически ничем в этой ситуации не рисковал, просто был так же заинтересован в успехе, как и я.

Думаю, Дуглас испытывал сильное давление со стороны Барнаски и пытался меня от него уберечь: Барнаски боялся, что я не уложусь в срок без посторонней помощи. Он мне уже несколько раз звонил, дабы сказать это лично.

— Вам надо взять «негров», иначе вы ни за что не справитесь. У меня на это есть целые команды, вы набрасываете в общих чертах, а они пишут.

— Никогда, — ответил я. — Эту книгу пишу я, я за нее отвечаю. И никто это за меня не сделает.

— Ох, Гольдман, как вы надоели со своей моралью и честностью. Сейчас все пишут книги чужими руками. Вот Н., например, никогда не отказывается от «негров».

— Н. пишет книги не сам?

Он издал свой характерный дурацкий смешок.

— Ну конечно же нет! Как вы хотите, чтобы он выдерживал такой ритм? Читатели не хотят знать, как Н. пишет книги и вообще кто их пишет. Все, чего они хотят, — это каждый год в начале лета уйти в отпуск с новой книжкой Н. И мы им ее даем. Это называется коммерческий подход.

— Это называется обман публики, — отозвался я.

— Обман публики… Пфф, Гольдман, вы просто непревзойденный мастер высокой трагедии.

Я дал ему понять, что никто, кроме меня, писать книгу не будет, об этом не может быть и речи; он потерял терпение и сорвался на грубость:

— Гольдман, по-моему, я вам отвалил за эту гребаную книжку миллион долларов, и вы могли бы быть посговорчивее. Я сказал, что вам нужны мои негры, значит, они будут работать, мать вашу!

— Успокойтесь, Рой, книгу вы получите в срок. При условии, что прекратите отрывать меня от работы бесконечными звонками.

Тут Барнаски начал просто ругаться как извозчик:

— Черт вас раздери, Гольдман, вы сознаете, надеюсь, что с этой книгой я поставил на карту свои яйца! Свои яйца! На карту! Я вложился на куеву хучу бабла и рискую репутацией одного из крупнейших издательств страны. Так что если дело не выгорит, если книжки не будет из-за ваших капризов или еще какого говна и я пойду ко дну, вас я тоже утоплю, имейте в виду! И так, чтоб не выплыли!

— Я учту, Рой. Буду иметь в виду.

Барнаски, помимо чисто человеческих недостатков, обладал врожденным даром маркетинга: рекламная кампания — в виде громадных плакатов на стенах Нью-Йорка — только стартовала, а моя книга уже сейчас была книгой года. Вскоре после пожара в Гусиной бухте он выступил с громким заявлением: «Где-то в Америке скрывается писатель, который хочет выяснить правду о том, что же произошло в 1975 году в Авроре. Но это неудобная правда, и кто-то готов на все, чтобы заставить его замолчать». На следующий день New York Times поместила статью под заголовком: «Кто охотится за Маркусом Гольдманом?» Естественно, моя мать ее прочла и тут же мне позвонила:

— О боже, Марки, где ты?

— В Конкорде, в отеле «Риджентс». Номер люкс 208.

— Замолчи сейчас же! — закричала она. — Я не хочу знать!

— Но, мама, ты же сама…

— Если ты мне скажешь, я не удержусь и скажу мяснику, а он своему приказчику, а тот скажет своей матери, а она кузина консьержа Фелтоновской школы и уж точно ему скажет, а этот паразит пойдет и расскажет директору, а тот все разболтает в учительской, и скоро весь Монтклер будет знать, что мой сын сейчас в 208-м люксе отеля «Риджентс» в Конкорде и тот-кто-охотится-за-тобой придет и зарежет тебя во сне. А кстати, почему номер люкс? У тебя подружка? Ты собираешься жениться?

И я услышал, как она кричит отцу: «Нельсон, подойди к телефону! Марки собрался жениться!»

— Мама, я не собираюсь жениться. Я один в номере.

Гэхаловуд, сидевший в моей комнате и поглощавший весьма плотный завтрак, не нашел ничего лучшего, как крикнуть: «Эй! Я тоже здесь!»

— Кто это? — тут же заинтересовалась мать.

— Никто.

— Не говори, что никто! Я слышала мужской голос. Маркус, я должна тебе задать крайне важный медицинский вопрос, и ты честно ответишь той, что носила тебя в животе целых девять месяцев: в твоей комнате прячется мужчина, гомосексуалист?

— Нет, мама. Это сержант Гэхаловуд, он полицейский. Он вместе со мной ведет расследование, а заодно старается, чтобы мои счета за обслуживание не похудели.

— Он голый?

— Что? Ну конечно нет! Это полицейский, мама! Мы вместе работаем.

— Полицейский… Я, знаешь ли, не вчера на свет родилась: бывает такая музыка, когда мужчины хором поют, бывает байкер, весь в коже, и водопроводчик бывает, и индеец, и полицейский…

— Мама, он самый настоящий полицейский.

— Марки, заклинаю нашими предками, бежавшими от погромов, если ты любишь мамочку, прогони из своей комнаты этого голого мужчину.

— Мама, я никого прогонять не буду.

— О, Марки, зачем ты мне звонишь и меня расстраиваешь?

— Это ты звонишь, мама.

— Потому что мы с твоим отцом боимся этого сумасшедшего преступника, который тебя преследует.

— Никто меня не преследует. Газеты преувеличивают.

— Я каждое утро и каждый вечер заглядываю в почтовый ящик.

— Зачем?

— Зачем? Зачем? И он еще меня спрашивает зачем! Из-за бомбы!

— Вряд ли кто-нибудь подложит вам бомбу, мама.

— Нас взорвут! Мы умрем! И так и не порадуемся внукам. Ты доволен собой? На днях, вообрази себе, за отцом до самого дома ехала огромная черная машина. Папа вбежал внутрь, а машина встала на улице, прямо рядом.

— Вы вызвали полицию?

— Ну разумеется. Приехали две машины, с сиренами.

— И?..

— Это были соседи. Эти негодяи купили новую машину! Даже не предупредив нас! Новую машину, тц-тц-тц! Все говорят, что скоро будет страшный экономический кризис, а они покупают новую машину! Разве это не подозрительно, а? Думаю, муж занимается наркоторговлей или чем-то в этом роде.

— Мама, ну что за глупости ты говоришь?

— Я знаю, что говорю! И не разговаривай так со своей бедной матерью, которая с минуты на минуту может погибнуть от бомбы! Как твоя книга?

— Двигается, и быстро. Через месяц должен закончить.

— А чем она кончается? Может, тот, кто убил девочку, и тебя хочет убить.

— Вот это моя единственная проблема: я до сих пор не знаю, чем кончается эта книга.

Под вечер понедельника, 21 июля, когда я писал главу, где Нола и Гарри решают вместе уехать в Канаду, ко мне в номер влетел Гэхаловуд. Он был невероятно возбужден и первым делом схватил бутылку пива из мини-бара.

— Я был у Элайджи Стерна, — сообщил он.

— У Стерна? Без меня?

— Не забывайте, что Стерн подал в суд на вашу книгу. Короче, сейчас расскажу…

Гэхаловуд объяснил, что появился у Стерна без предупреждения, чтобы визит не выглядел официальным, и встретил его адвокат Стерна, Бо Силфорд, бостонский гений защиты. Он был в спортивном костюме, весь потный, и сказал: «Дайте мне пять минут, сержант. Быстренько приму душ и буду в вашем распоряжении».

— Приму душ? — переспросил я.

— Вот именно, писатель, я же и говорю: этот Силфорд разгуливал в вестибюле полуголый. Я подождал в маленькой гостиной, потом он вернулся, уже в костюме, а с ним Стерн, и Стерн сказал: «Ну вот, сержант, вы познакомились с моим партнером».

— С его партнером? Вы хотите сказать, что Стерн…

— Гомосексуалист. А следовательно, он, скорее всего, никогда не испытывал ни малейшего влечения к Ноле Келлерган.

— И что все это значит? — спросил я.

— Я ему задал тот же вопрос. Он был вполне открыт для разговора.

Стерн сказал, что очень раздражен моей книгой, что я сам не знаю, что пишу. И тут Гэхаловуд перехватил мяч и предложил Стерну прояснить некоторые пункты расследования.

— Мистер Стерн, — сказал он, — в свете того, что мне стало известно о ваших… сексуальных предпочтениях, можете ли вы сказать, какого рода отношения связывали вас с Нолой?

Стерн и бровью не повел:

— Я же вам говорил с самого начала. Чисто рабочие отношения.

— Рабочие отношения?

— Это когда кто-то для вас что-то делает, а вы ему платите, сержант. В данном случае она позировала.

— То есть Нола Келлерган в самом деле приезжала сюда позировать вам?

— Да. Только не мне.

— Не вам? А кому же?

— Лютеру Калебу.

— Лютеру? Зачем?

— Ради его удовольствия.

Сцена, о которой рассказал Стерн, происходила вечером, в июле 1975 года. Стерн не помнил точной даты, но дело было в конце месяца. Сопоставляя числа, я установил, что это случилось перед самой поездкой на Мартас-Винъярд.

Конкорд. Конец июля 1975 года

Было уже поздно. В доме находились только Стерн и Лютер: они сидели на террасе и играли в шахматы. Когда в дверь вдруг позвонили, оба удивились, кто мог прийти в такой час. Лютер пошел открывать и вернулся на террасу, ведя за собой очаровательную белокурую девушку с покрасневшими от слез глазами. Нолу.

— Добрый вечер, мистер Стерн, — робко сказала она. — Извините, пожалуйста, что я пришла без предупреждения. Меня зовут Нола Келлерган, я дочь пастора из Авроры.

— Из Авроры? Ты доехала сюда из Авроры? — спросил он. — Как же ты добралась?

— Автостопом, мистер Стерн. Мне непременно надо с вами поговорить.

— Мы знакомы?

— Нет. Но у меня к вам просьба огромной важности.

Стерн окинул взглядом юную маленькую женщину с лучистыми, но грустными глазами, явившуюся к нему поздним вечером с «просьбой огромной важности». Он усадил ее в удобное кресло, а Калеб принес ей стакан лимонаду и печенье.

— Я тебя слушаю, — сказал он, когда она залпом выпила лимонад; сцена начинала его почти забавлять. — Что же такое важное ты хотела у меня попросить?

— Еще раз простите, пожалуйста, мистер Стерн, что беспокою вас в такое время. Но у меня чрезвычайные обстоятельства. Пожалуйста, никому не говорите. Я пришла, чтобы… Чтобы попросить вас взять меня на работу.

— Взять тебя на работу? Но в качестве кого?

— Кого хотите. Я буду делать все, что угодно.

— Тебя? На работу? — Стерн никак не мог понять. — Но зачем? Тебе нужны деньги, девочка?

— Взамен я хочу, чтобы вы разрешили Гарри Квеберту остаться в Гусиной бухте.

— Гарри Квеберт уезжает из Гусиной бухты?

— У него нет средств, чтобы там оставаться. Он уже связался с агентством, которое сдает дом. Он не может заплатить за август. Но ему надо остаться! Потому что у него книга, он только что начал писать, и я чувствую, это будет потрясающая книга! Если он уедет, он никогда ее не допишет! С его карьерой будет покончено! И потом, есть мы! Я люблю его, мистер Стерн. Люблю так, как никого никогда не полюблю! Я знаю, вам это покажется смешным, вы думаете, что мне всего пятнадцать и я ничего не знаю о жизни. Может быть, я ничего не знаю о жизни, мистер Стерн, но я знаю свое сердце! Без Гарри я ничто.

Она умоляюще сложила руки, и Стерн спросил:

— Чего же ты ждешь от меня?

— У меня нет денег. Иначе я бы заплатила за аренду дома, чтобы Гарри мог остаться. Но вы можете нанять меня! Я буду служить у вас и стану работать столько, сколько нужно, чтобы хватило на оплату аренды еще на несколько месяцев.

— У меня дома хватает работников.

— Я могу делать все, что вы захотите. Все! Или тогда позвольте мне платить за аренду понемногу: у меня уже есть сто двадцать долларов! — Она вынула из кармана банкноты. — Это все мои сбережения! По субботам я работаю в «Кларксе», я буду работать, пока все вам не выплачу!

— Сколько ты зарабатываешь?

— Три доллара в час! Плюс чаевые! — гордо ответила она.

Стерн улыбнулся, растроганный ее просьбой. Он смотрел на Нолу с нежностью: в сущности, ему не нужны были деньги от аренды Гусиной бухты, он прекрасно мог позволить Гарри пользоваться домом несколько лишних месяцев. Но в эту минуту Лютер сказал, что хочет поговорить с ним наедине. Они вышли в соседнюю комнату.

— Эли, — сказал Лютер, — я хофу ее рифовать. Повалуйфта… Повалуйфта…

— Нет, Лютер. Только не это… Не сейчас…

— Я тебя умоляю… Повволь мне ее рифовать… Я уве так давно…

— Но почему? Почему ее?

— Потому фто она мне напоминает Элеонору.

— Опять Элеонора? Довольно! Пора это прекратить!

Сначала Стерн отказался. Но Лютер так долго упрашивал, что он наконец сдался. Они вернулись к Ноле, которая потихоньку клевала печенье из тарелки.

— Нола, я подумал, — сказал он. — Я готов позволить Гарри Квеберту пользоваться домом столько, сколько он захочет.

Она порывисто бросилась ему на шею:

— Спасибо! Спасибо, мистер Стерн!

— Погоди, есть одно условие…

— Ну конечно! Все, что хотите! Вы так добры, мистер Стерн.

— Ты будешь позировать. Для картины. Рисовать будет Лютер. Ты разденешься, и он будет писать тебя обнаженной.

Она остолбенела:

— Обнаженной? Вы хотите, чтобы я разделась догола?

— Да. Но только чтобы позировать. К тебе никто не притронется.

— Но… это же так стыдно — быть голой… Я хочу сказать… — Она начала всхлипывать. — Я думала, я могу вам оказывать какие-то мелкие услуги: работать в саду или составить каталог вашей библиотеки. Я не думала, что мне надо будет… Я о таком не думала.

Она утерла слезы. Стерн смотрел на эту бедную, нежную юную женщину, которую он принуждал позировать обнаженной. Ему хотелось обнять ее, успокоить, но он не мог давать волю чувствам.

— Такова моя цена, — сухо произнес он. — Ты позируешь голой, и Квеберт сохраняет за собой дом.

Она кивнула:

— Я буду, мистер Стерн. Сделаю все, что вы захотите. Я теперь ваша.

* * *

Спустя тридцать три года после этой сцены Стерн, одолеваемый угрызениями совести, словно во искупление своего греха, провел Гэхаловуда на ту террасу, где когда-то потребовал от Нолы, чтобы она ради спасения великой любви своей жизни разделась догола перед его шофером.

— Вот так, — проговорил он, — вот так Нола вошла в мою жизнь. Наутро после ее прихода я попытался связаться с Квебертом и сказать ему, что он может остаться в Гусиной бухте, но ему невозможно было дозвониться. На целую неделю он как сквозь землю провалился. Я даже послал Лютера покараулить его у дома. В конце концов он сумел его перехватить, когда тот уже собирался уезжать из Авроры.

Потом Гэхаловуд спросил:

— Но неужели вас не удивила просьба Нолы? И тот факт, что девочка пятнадцати лет состоит в любовной связи с мужчиной за тридцать и просит вас сделать ему одолжение?

— Знаете, сержант, она так прекрасно говорила о любви… Так прекрасно… Я бы никогда не смог найти такие слова. И потом, сам я любил мужчин. Вы знаете, как в те времена относились к гомосексуализму? Да впрочем, и сейчас… Недаром же я по-прежнему прячусь. Настолько, что когда этот Гольдман описывает меня старым садистом, намекая, что я надругался над Нолой, я боюсь что-то сказать. Посылаю адвокатов, затеваю суды, пытаюсь добиться, чтобы книгу запретили. А ведь мне довольно заявить всей Америке, что я иной ориентации. Но наши сограждане столь высоконравственны, а мне нельзя пятнать репутацию.

Гэхаловуд перевел разговор на другую тему:

— А как все происходило с Нолой?

— Лютер ездил за ней в Аврору. Я сказал, что ничего не хочу об этом знать. Велел ему брать свою личную машину, синий «мустанг», а не черный служебный «линкольн». Как только я видел, что он отправился в Аврору, я отсылал всю прислугу. Не хотел, чтобы хоть кто-то оставался в доме. Мне было очень стыдно. Поэтому же я не хотел, чтобы все происходило на веранде, которая обычно служила Лютеру мастерской: боялся, а вдруг кто-то заметит. Так что он устраивал Нолу в маленькой гостиной рядом с моим кабинетом. Я приходил поздороваться с ней, когда она появлялась, и попрощаться, когда уезжала. Я поставил Лютеру такое условие: мне хотелось убедиться, что все хорошо. Ну или не слишком плохо. Помню, первый раз она сидела на тахте, накрытой белой простыней. Уже обнаженная, дрожащая, смущенная, испуганная. Я пожал ей руку: она была ледяная. Я никогда не оставался в комнате, но всегда был поблизости, хотел быть уверенным, что он не сделает ей ничего плохого. Потом даже спрятал в комнате переговорное устройство. Включал его и мог слышать все, что происходит.

— И что вы слышали?

— Ничего. Лютер не произносил ни слова. Он и вообще-то был молчалив, из-за своих переломанных челюстей. Он писал ее, вот и все.

— То есть он к ней не притрагивался?

— Никогда! Я же вам говорю, я бы не потерпел.

— Сколько раз приезжала Нола?

— Не помню. Наверно, раз десять.

— И сколько картин он написал?

— Одну.

— Ту, что мы конфисковали?

— Да.

Значит, Гарри смог остаться в Авроре только благодаря Ноле. Но почему у Лютера Калеба возникла потребность ее написать? И почему Стерн, который, по его словам, готов был позволить Гарри жить в его доме безвозмездно, вдруг уступил просьбам Калеба и заставил Нолу позировать обнаженной? На эти вопросы Гэхаловуд ответить не мог.

— Я его спрашивал, — объяснил он. — Я ему сказал: «Мистер Стерн, я по-прежнему не могу понять одну вещь: почему Лютер хотел рисовать Нолу? Вы только что сказали, что это доставляло ему удовольствие: вы имеете в виду сексуальное удовольствие? Еще вы упомянули Элеонору — это его бывшая подружка?» Но он не захотел говорить на эту тему. Сказал, что это сложная история, что я знаю все, что мне нужно, а остальное — дело прошлое. И закончил беседу. Я был у него неофициально, я не мог заставить его отвечать.

— Дженни рассказывала, что Лютер хотел писать и ее тоже, — напомнил я.

— Ну и что это такое? Он что, был маньяк с кистью?

— Понятия не имею, сержант. Думаете, Стерн согласился на просьбу Калеба, потому что тот ему нравился?

— Мне это приходило в голову, и я спросил Стерна. Задал ему вопрос, было ли у него что-то с Калебом. Он очень спокойно ответил, что абсолютно ничего. «Я весьма верный партнер мистера Силфорда, с самого начала семидесятых, — сказал он. — К Лютеру Калебу я никогда не испытывал ничего, кроме жалости, поэтому и взял его на службу. Бедняга жил в Портленде, его жестоко избили и изувечили. Он был хорошим механиком, а мне как раз нужен был шофер и человек, который бы занимался моими автомобилями. Между нами быстро возникли дружеские отношения. Знаете, он был отличный парень. Можно сказать, мы были друзьями». Видите ли, писатель, что меня смущает, так это именно их отношения, которые он назвал дружескими. Но у меня такое впечатление, что там что-то большее. Но не в сексуальном плане: я уверен, что Стерн не лжет и действительно не испытывал влечения к Калебу. Нет, это, по-моему, какие-то более… нездоровые узы. Мне так показалось, когда Стерн рассказывал, как он уступил Калебу и потребовал от Нолы позировать голой. Ему это было противно, и все-таки он это сделал: Калеб словно имел над ним какую-то власть. Кстати, от Силфорда это тоже не ускользнуло. До тех пор он не проронил ни слова, только слушал, но когда Стерн описывал, как зашел поздороваться с перепуганной обнаженной девочкой, он произнес: «Эли, как это? Как? Что это за история? Почему ты мне никогда не говорил?»

— А про исчезновение Лютера вы со Стерном говорили? — спросил я.

— Спокойно, писатель, самое вкусное я приберег под конец. Силфорд, сам того не желая, надавил на него. Он был совершенно ошарашен и на время утратил адвокатские рефлексы. Он начал вопить: «Но, Эли, объясни, в конце концов! Почему ты мне ничего не сказал? Почему ты молчал столько лет?» Этот самый Эли, как вы можете понять, перетрусил: «Да, я молчал, я молчал, но я не забыл! Я тридцать три года хранил эту картину! Каждый день я заходил в мастерскую, садился на кушетку и смотрел на нее. Выдерживал ее взгляд, ее присутствие. А она, этот призрак, в упор смотрела на меня! Это была моя кара!»

Гэхаловуд, естественно, спросил Стерна, о какой каре идет речь.

— Кара за то, что я тоже ее немножко убил! — воскликнул Стерн. — Думаю, что когда я позволил Лютеру писать ее обнаженной, я пробудил в нем страшных демонов… Я… я сказал малышке, что она должна позировать Лютеру обнаженной, и тем самым как бы соединил их. Наверное, я косвенно виноват в ее смерти!

— Что же произошло, мистер Стерн?

Стерн сначала молчал, маялся, явно не мог понять, стоит ли говорить то, что ему известно. Потом наконец решился:

— Я скоро понял, что Лютер без ума от Нолы и хочет понять, почему Нола без ума от Гарри. Он просто свихнулся на этом. И настолько помешался на Квеберте, что стал прятаться в лесу возле Гусиной бухты и шпионить за ним. Я видел, что он все чаще ездит в Аврору, знал, что иногда он проводит там целые дни. Мне казалось, что ситуация выходит из-под контроля, и однажды я поехал за ним. И нашел его машину в лесу, около Гусиной бухты. Я поставил свою подальше от чужих глаз и осмотрел лес. Тогда-то я его и увидел: он прятался в зарослях и следил за домом. Меня он не заметил. Я не стал показываться ему на глаза, но мне хотелось его как следует проучить, чтобы он почувствовал себя на волосок от гибели. Я решил, что заявлюсь в Гусиную бухту, как будто мне вдруг вздумалось неожиданно навестить Гарри. Я вышел на шоссе 1 и как ни в чем не бывало пошел по дороге к Гусиной бухте. Направился прямо на террасу, наделал шуму. Заорал: «Добрый день! Добрый день, Гарри!» — так чтобы Лютер точно меня услышал. Гарри, наверно, принял меня за полоумного, впрочем, помню, он тоже орал как сто чертей. Я сказал, что оставил свою машину в Авроре, и предложил ему отвезти меня в город и там вместе пообедать. К счастью, он согласился, и мы уехали. Я подумал, что так у Лютера будет время убраться и он отделается испугом. Мы отправились обедать в «Кларкс». Там Гарри Квеберт мне рассказал, что двумя днями раньше Лютер на рассвете подвез его из Авроры в Гусиную бухту: у него свело ногу во время бега. Гарри спросил, что делает Лютер в Авроре в такую рань. Я перевел разговор на другое, но очень встревожился: пора было это прекращать. В тот же день вечером я приказал Лютеру больше не появляться в Авроре, иначе у него будут неприятности. Но он все равно продолжал. Тогда, через неделю или две, я сказал, что больше не хочу, чтобы он рисовал Нолу. Мы сильно повздорили. Это было в пятницу, двадцать девятого августа семьдесят пятого года. Он заявил, что больше не может у меня работать, и ушел, хлопнув дверью. Я подумал, что он так поступил сгоряча и вернется. Назавтра, в тот самый день тридцатого августа, я уехал рано, у меня было несколько личных встреч, но, вернувшись к вечеру, обнаружил, что Лютера по-прежнему нет, и у меня возникло странное предчувствие. Я отправился его искать. Поехал в Аврору, примерно часов в восемь, и по дороге меня обогнала колонна полицейских машин. Оказалось, что в городе царит невероятное волнение: люди говорили, что Нола пропала. Я спросил адрес Келлерганов, хотя вполне мог просто последовать за любопытными и машинами скорой помощи, которые потоком стекались к их дому. Немного постоял там, в толпе зевак, все еще не веря; смотрел на дом, где жила эта милая девочка, маленький, спокойный, белый дощатый дом с качелями, повешенными на толстой вишне. В Конкорд я вернулся, когда было уже темно, и зашел в комнату Лютера, посмотреть, нет ли его, но, конечно, никого не было. И на меня смотрел портрет Нолы. Он был закончен, портрет был закончен. Я забрал его, повесил в мастерской. С тех пор он там и висел. Я прождал Лютера всю ночь — напрасно. Назавтра позвонил его отец: он тоже его искал. Я сказал, что его сын два дня назад уехал, ничего не уточняя. Впрочем, я вообще никому ничего не говорил. Я замолчал. Потому что если бы я сказал, что Лютер виновен в похищении Нолы Келлерган, это бы значило, что я сам как будто отчасти виновен. Я караулил Лютера три недели; каждый день ездил его искать. Пока его отец не сообщил, что он погиб в автокатастрофе.

— Вы хотите сказать, что, по-вашему, это Лютер Калеб убил Нолу? — спросил Гэхаловуд.

Стерн кивнул:

— Да, сержант. Я уже тридцать три года живу с этой мыслью.

Выслушав рассказ Гэхаловуда о разговоре со Стерном, я сперва потерял дар речи. Потом взял еще пару бутылок пива из мини-бара и включил плеер.

— Вы должны это все повторить, сержант. Мне надо вас записать, для книги.

Он охотно согласился:

— Ради бога, писатель.

Я нажал на кнопку. В эту минуту у Гэхаловуда зазвонил телефон. Он сказал «алло», и плеер зафиксировал его слова: «Вы уверены? Вы все проверили? Что? Что? О господи, офигеть!» Он попросил у меня клочок бумаги и ручку, записал то, что ему сообщили, и повесил трубку. Потом как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Это стажер нашей бригады… Я просил его найти отчет об автокатастрофе с Лютером Калебом.

— И?..

— Согласно тогдашнему отчету, Лютер Калеб был обнаружен в черном «шевроле-монте-карло», числившемся за компанией Стерна.

Пятница, 26 сентября 1975 года

День был пасмурный. Солнце встало несколько часов назад, но свет был тусклый, рассеянный. Всюду стелились плотные полосы тумана: так часто бывает сырой осенью в Новой Англии. В восемь часов утра Джордж Тент, ловец омаров, вместе с сыном вышел на своей лодке из маленького порта Сагамор, что в Массачусетсе. Его участок ловли располагался в основном вдоль побережья, но он принадлежал к числу тех редких представителей этой профессии, кто ставил ловушки в узких заливах, забракованных другими ловцами: те считали их труднодоступными и слишком зависящими от прихотей приливов, чтобы приносить серьезный доход. Как раз в один из таких заливов, где стояли две ловушки, и направился Джордж Тент. Когда он разворачивал лодку в бухте Сансет — так называлась эта лагуна меж отвесных скал, — его сына вдруг ослепила вспышка света. Луч солнца, пробившись сквозь облака, отразился от какого-то предмета. Это длилось всего долю секунды, но вспышка была достаточно сильной, и юноша, заинтересовавшись, достал бинокль и стал осматривать скалы.

— Что случилось? — спросил отец.

— Там, на берегу, что-то есть. Не знаю что, но я видел, как что-то вспыхнуло, и сильно.

Прикинув уровень океана относительно скал, Тент решил, что глубина позволяет приблизиться к берегу, и очень медленно двинулся вдоль откоса.

— Ты можешь сказать, что это было? — с любопытством спросил он сына.

— Отблеск, это точно. Но от чего-то необычного, вроде металла или стекла.

Они проплыли чуть дальше и, огибая утес, внезапно обнаружили то, что так ярко сверкнуло. «Вашу мамашу!» — ругнулся Тент-отец и с вытаращенными глазами кинулся к бортовому радио, вызывать береговые службы охраны.

В тот же день, в восемь сорок семь утра, в полицию Сагамора от береговой охраны поступил сигнал о несчастном случае со смертельным исходом: какая-то машина сорвалась с дороги, идущей вдоль бухты Сансет, и разбилась на скалах. На место выехал полицейский Даррен Венслоу. Он прекрасно знал этот участок: узкое шоссе вдоль головокружительного обрыва, с которого открывался великолепный вид. В самой высокой точке даже была устроена парковка, чтобы туристы могли полюбоваться панорамой. Это был чудесный уголок, но полицейский Венслоу всегда считал его опасным, поскольку там отсутствовали защитные ограждения. Он несколько раз обращался к городским властям с соответствующим запросом, поскольку летними вечерами на парковке всегда бывало много народу, — но безуспешно. Разве что поставили предупреждающий знак.

Подъезжая к парковке, Венслоу заметил пикап лесничества — значит, несчастный случай произошел здесь. Он немедленно выключил сирену и затормозил. Двое лесников наблюдали за тем, что происходило внизу: судно береговой охраны выдвигало телескопическую стрелу погрузчика.

— Они говорят, там машина, — сказал один из лесников Венслоу, — только вот ни черта не видно.

Полицейский подошел к краю обрыва: склон был почти отвесный, каменистый, поросший ежевикой и высокой травой. Действительно, увидеть что-либо было невозможно.

— Говорите, машина прямо под нами? — спросил он.

— Так сказали по экстренной связи. Судя по тому, где стоит судно, думаю, машина была на парковке и по какой-то причине свалилась со склона. Об одном молюсь, лишь бы это не подростки… Приехали целоваться среди ночи и не поставили машину на ручной тормоз.

— О господи, — прошептал Венслоу. — Я тоже очень надеюсь, что это не дети.

Он осмотрел часть парковки, примыкающую к обрыву. Между битумом и началом склона шла длинная полоса земли. Он поискал следы — вырванную траву, поломанную ежевику в том месте, где машина покатилась с обрыва.

— По-вашему, машина не остановилась? — спросил он лесника.

— Наверняка. Уж сколько твердят, что надо поставить ограждение. Говорю же, детишки. Точно детишки. Выпили лишнего и не затормозили. Потому что если не залить зенки, надо очень постараться, чтобы не затормозить у конца парковки.

Катер завершил операцию и отошел от скалы. Трое мужчин увидели автомобиль, болтавшийся на стреле. Венслоу вернулся к своей машине и связался по радио с береговой охраной.

— Машина какая? — спросил он.

— «Шевроле-монте-карло», — ответили ему. — Черный.

— Черный «шевроле-монте-карло»? Подтвердите, это черный «шевроле-монте-карло»?

— Подтверждаю. Номера нью-гэмпширские. Там внутри мертвяк. Малоприятное зрелище.

* * *

Мы тащились на одышливом служебном «крайслере» Гэхаловуда уже два часа. Дело было во вторник, 22 июля 2008 года.

— Хотите, я сяду за руль, сержант?

— Только не это.

— Вы слишком медленно едете.

— Я осторожно еду.

— Это не машина, сержант, а консервная банка.

— Это автомобиль полиции штата. Имейте уважение.

— Значит, это консервная банка штата. Может, музыку включим?

— Даже не мечтайте, писатель. Мы не подружки на прогулке, у нас расследование.

— Знаете, пожалуй, я напишу в своей книге, что вы водите, как старикашка.

— Включайте музыку, писатель. И как можно громче. Чтобы я больше вас не слышал, пока мы не приедем.

Я засмеялся:

— Ладно, напомните, кто такой этот тип. Даррен…

— …Венслоу. Служил в полиции Сагамора. Его вызвали, когда рыбаки нашли разбитую машину Лютера.

— Черный «шевроле-монте-карло».

— Именно.

— С ума сойти! Почему же никто не увидел связи?

— Откуда я знаю, писатель. Вот это-то и надо вытащить на свет божий.

— А что теперь делает Венслоу?

— Вышел на пенсию несколько лет назад. Теперь вместе с двоюродным братом держит гараж. Вы что, записываете?

— Да. Что вам Венслоу сказал вчера по телефону?

— Ничего особенного. Кажется, удивился моему звонку. Сказал, что днем его можно найти в гараже.

— А почему вы его по телефону не спросили?

— Ничего нет лучше разговора лицом к лицу, писатель. Телефон — штука безликая. Телефон — это для слабаков вроде вас.

Гараж находился на въезде в Сагамор. Мы нашли Венслоу, уткнувшегося носом в мотор старого «бьюика». Он выгнал своего кузена из кабинета, пригласил туда нас, снял со стульев разложенные папки с отчетностью, чтобы мы могли сесть, долго мыл руки над раковиной, а потом сварил нам кофе.

— Ну? — спросил он, наливая чашки. — Что такого стряслось, что ко мне явилась полиция штата Нью-Гэмпшир?

— Я вам уже вчера говорил, — ответил Гэхаловуд, — мы расследуем обстоятельства смерти Нолы Келлерган. И нас, в частности, интересует автокатастрофа, случившаяся на вашем участке 26 сентября 1975 года.

— Черный «монте-карло», да?

— Совершенно верно. Откуда вы знаете?

— Вы расследуете дело Келлерган. А я сам тогда думал, что тут есть какая-то связь.

— Правда?

— Ну да. К слову сказать, потому я про это и помню. То есть я имею в виду, что со временем какие-то события забываются, а какие-то врезаются в память. Этот случай был из тех, что не забудешь.

— Почему?

— Знаете, когда вы коп в маленьком городке, дорожные происшествия — чуть ли не самые важные дела, с которыми приходится разбираться. То есть я хочу сказать, за все время работы трупы я видел только в ДТП. Но тут было другое дело: в предыдущие недели нас всех подняли по тревоге из-за похищения в Нью-Гэмпшире. Все усиленно искали черный «шевроле-монте-карло», нам велели смотреть в оба. Помню, в те недели я во время патрулирования только и делал, что вылавливал «шевроле» всех цветов, похожие на эту модель, и проверял их. Я считал, что черную машину можно без труда перекрасить. Короче, я вплотную занимался этим, как, впрочем, и все копы в округе: мы хотели во что бы то ни стало найти эту девочку. И вот наконец однажды утром, когда я был на дежурстве, береговая охрана сообщает, что они поднимают машину у подножия скал в бухте Сансет. И угадайте, какой марки машину…

— Черный «монте-карло».

— В яблочко. С нью-гэмпширскими номерами. И трупом внутри. До сих пор помню, как осматривал эту тачку: она при падении разбилась в лепешку, а от парня внутри осталась каша. Мы нашли при нем документы: Лютер Калеб. Отлично помню. Машина числилась за крупной фирмой из Конкорда, «Стерн Лимитед». Мы обшарили каждый ее сантиметр — ничего особенного. Надо сказать, водичка там здорово все попортила. Но мы все-таки нашли осколки бутылок из-под алкоголя, они разлетелись вдребезги. В багажнике только сумка с какой-то одеждой.

— Вещи?

— Да, вещи. И прямо скажем, немного.

— И что вы сделали потом? — спросил Гэхаловуд.

— Что положено, то и сделал: стал наводить справки. Выяснять, кто такой этот тип, что он здесь делал и когда свалился вниз. Искал все про Калеба, и угадайте, что нашел.

— Жалобу в полицию Авроры на сексуальные домогательства, — с легкой иронией ответствовал Гэхаловуд.

— Точно! Черт, откуда вы знаете?

— Знаю.

— В тот момент я подумал, что это уже не простое совпадение. Сперва я выяснил, не заявлял ли кто-то об его исчезновении. Я имею в виду, по опыту работы с ДТП, всегда находятся родные, которые беспокоятся. Это, кстати, часто позволяет опознать погибших. Но и тут ничего, никаких сигналов. Странно, да? Я сразу позвонил в компанию «Стерн Лимитед», чтобы все разузнать. Сказал, что я обнаружил одну из их машин, и тут меня вдруг попросили подождать: поиграла музыка, недолго, и оказалось, что меня соединили с мистером Элайджей Стерном. Наследником рода Стернов. Собственной персоной. Я ему объяснил ситуацию, спросил, не пропадала ли у них одна из машин, и он заявил, что нет, не пропадала. Я ему рассказал про черный «шевроле», и он объяснил, что на этой машине обычно ездил его шофер в нерабочее время. Тогда я спросил, когда он последний раз видел своего шофера, и он сказал, что тот в отпуске. Я спросил: «Как давно он находится в отпуске?» — «Несколько недель». — «А где он проводит отпуск?» На это он мне сказал, что понятия не имеет. Все это мне показалось ужасно странным.

— И как вы поступили? — поинтересовался Гэхаловуд.

— Я решил, что нам попался главный подозреваемый. И немедленно позвонил шефу полиции Авроры.

— Вы звонили шефу Пратту?

— Шеф Пратт. Да, вот как его звали. Я сообщил ему о своей находке. Ведь он руководил расследованием похищения.

— И что он?

— Он приехал в тот же день. Поблагодарил меня, внимательно изучил дело. Он был такой симпатичный. Осмотрел машину и сказал, что, к сожалению, машина не похожа на ту модель, за которой он гнался, и что он сейчас уже сомневается, видел ли «шевроле-монте-карло» или скорее «шевроле-нова», они почти не отличаются; собирался перепроверить у помощника шерифа. Еще добавил, что уже имел в виду этого Калеба, но есть много доказательств его невиновности, так что эта версия отпадает. Он попросил меня все-таки послать ему рапорт, я послал.

— То есть вы известили Пратта, а он не стал проверять вашу версию?

— Так и было. Я же говорю, он меня заверил, что я ошибаюсь. Он не сомневался, а расследование возглавлял все-таки он. Он знал, что делает. Раз он сказал, что это просто ДТП, я так и написал в отчете.

— Вам это не показалось странным?

— Тогда — нет. Я сказал себе, что чересчур увлекся и поторопился. Но не подумайте, я свою работу на том не закончил: отправил труп на медэкспертизу, прежде всего чтобы понять, что могло произойти, не связана ли авария с употреблением алкоголя, ведь мы нашли бутылки. Но из-за страшного удара, а потом еще из-за морской воды тело практически не сохранилось, и утверждать что-то наверняка было невозможно. Я же говорю, от парня осталось мокрое место. Все, что мог сказать судмедэксперт, это что тело, скорее всего, лежало там уже несколько недель. И пролежало бы еще бог знает сколько, если бы тот рыбак не заметил отблеск машины. Ну а потом тело вернули семье, на том все и кончилось. Я же говорю, по всем признакам это была обычная автокатастрофа. Но конечно, сейчас, когда я столько всего узнал, особенно про Пратта и девочку, я уже ни в чем не уверен.

В этой сцене, как ее описал Даррен Венслоу, и впрямь было много непонятного. После разговора с ним мы с Гэхаловудом пошли перекусить на набережную Сагамора. Крохотный порт, к нему прилепился магазинчик и лоток с открытками. Чудная погода, яркие краски, необъятный океан. Вокруг тут и там, иногда у самой воды, разбросаны прелестные разноцветные дома с ухоженными садиками. Мы взяли стейков и пива в маленьком ресторане с террасой на сваях, нависающей над океаном. Гэхаловуд жевал с задумчивым видом.

— Над чем мозгуете? — спросил я.

— Над тем, что все факты указывают на Лютера. Он уехал с вещами… То есть задумал бежать и, возможно, увезти с собой Нолу. Но план сорвался: Нола вырвалась, ему пришлось убить мамашу Купер, а потом он слишком сильно ударил Нолу.

— Думаете, это он?

— По-моему, да. Но тут не все ясно… Не понимаю, почему Стерн ничего нам не сказал про черный «шевроле». Все-таки важная деталь. Лютер исчезает вместе с машиной, записанной за его фирмой, а его это не беспокоит? И какого черта Пратт не стал ничего больше про него выяснять?

— Думаете, Пратт как-то причастен к исчезновению Нолы?

— Скажем так: неплохо было бы к нему поехать и спросить, почему он отказался от версии с Калебом, несмотря на отчет Венслоу. Сами посудите, ему подносят на блюдечке подозреваемого в черном «шевроле-монте-карло», а он решает, что никакой связи нет. Весьма странно, вы не находите? И если он в самом деле не был уверен в марке машины, считал, что это скорее «нова», чем «монте-карло», он должен был внести это в отчет. Но в отчете говорится только о «монте-карло»…

В тот же день после обеда мы отправились в Монберри, в маленький мотель, где поселился шеф Пратт. Это было одноэтажное здание с десятком выстроенных в ряд номеров и местом для парковки перед каждой дверью. С виду мотель казался почти безлюдным, машин стояло всего две, причем одна — перед номером Пратта, вероятно, его собственная. Гэхаловуд постучал в дверь. Никакого ответа. Он забарабанил сильнее — с тем уже успехом. Мимо проходила горничная, и Гэхаловуд попросил ее открыть дверь генеральным ключом.

— Это невозможно, — ответила она.

— Как это невозможно? — вскинулся Гэхаловуд, указывая на свой нагрудный знак.

— Я сегодня уже несколько раз приходила убрать номер, — объяснила она. — Думала, может, клиент вышел, а я не видела, но у него ключ торчит в замке, изнутри. Открыть невозможно. Значит, он здесь. Разве что вышел и дверь захлопнул вместе с ключом, так бывает, когда клиент спешит. Но его машина на месте.

Гэхаловуд помрачнел. Он колотил в дверь, требовал немедленно открыть. Пытался заглянуть в окно, но через задернутые занавески ничего не было видно. Тогда он решил вышибить дверь. После третьего удара ногой замок поддался.

Шеф Пратт лежал на ковре в луже крови.

8. Анонимщик

— Выигрывает тот, кто рискует, Маркус. Каждый раз, когда перед вами встанет трудный выбор, вспоминайте этот девиз. Кто не рискует, не выигрывает.

Из «Дела Гарри Квеберта»

Во вторник, 22 июля 2008 года, настал черед городка Монберри испытать волнение, пережитое Авророй несколько недель назад, когда было обнаружено тело Нолы. Полицейские патрули со всего округа стекались к мотелю неподалеку от промышленной зоны. Среди зевак ходили слухи, что произошло убийство, а убитый — бывший шеф полиции Авроры.

Сержант Гэхаловуд с невозмутимым видом стоял у дверей номера. Несколько экспертов работали на месте преступления; он не вмешивался, только смотрел. Я спрашивал себя, что происходит в данный момент у него в голове. Наконец он обернулся, заметил, что я наблюдаю за ним, сидя на капоте полицейской машины, и с видом разъяренного бизона двинулся ко мне:

— Какого черта вы тут возитесь со своим плеером, писатель?

— Надиктовываю сцену для книги.

— А вам известно, что вы сидите на капоте полицейской машины?

* * *

— Какого черта вы тут возитесь со своим плеером, писатель?

— Надиктовываю сцену для книги.

— А вам известно, что вы сидите на капоте полицейской машины?

— О, простите, сержант. Какие новости?

— Ну-ка выключите плеер.

Я повиновался.

— По предварительным результатам следствия, Пратту нанесены удары по голове, — сказал Гэхаловуд. — Один или несколько. Тяжелым предметом.

— Как Ноле?

— Да, примерно так же. Смерть наступила больше двенадцати часов назад. Иначе говоря, сегодня ночью. Думаю, он знал убийцу. Вероятно, он ему открыл, может, ждал его. Ударили его в заднюю часть черепа, то есть он, скорее всего, повернулся спиной — явно не остерегаясь, — и его гость воспользовался этим и нанес смертельный удар. Предмета, которым его стукнули, мы не нашли. Наверняка убийца унес его с собой. Похоже на железный прут или что-то в этом роде. Это значит, что мы имеем не ссору, которая переросла в драку, а преднамеренное убийство. Кто-то пришел сюда специально, чтобы убить Пратта.

— Свидетели есть?

— Ни единого. В мотеле почти пусто. Никто ничего не видел и не слышал. Ресепшн закрывается в семь вечера. С десяти вечера до семи утра работает ночной сторож, но он сидит, уткнувшись в телевизор. Нам ничего сказать не мог. Камер наблюдения, конечно, тоже нет.

— Кто, по-вашему, мог это сделать? — спросил я. — Тот же, кто поджег Гусиную бухту?

— Возможно. Во всяком случае, это, вероятно, кто-то, кого Пратт покрывал и кто испугался, что он заговорит. Возможно, Пратт все это время знал, кто убил Нолу. И его убрали, чтобы он не заговорил.

— И у вас уже есть гипотеза, сержант, да?

— Ну, какое есть связующее звено между всеми этими элементами — Гусиной бухтой, черным «шевроле»… Кроме Гарри Квеберта…

— Элайджа Стерн?

— Элайджа Стерн. Я уже какое-то время думаю в этом направлении и подумал снова, глядя на труп Пратта. Не знаю, убил ли Элайджа Стерн Нолу, но в любом случае мне все время приходит в голову, не покрывал ли он Калеба все тридцать лет. Этот загадочный отпуск, пропавшая машина, о которой он никому ничего не сказал…

— И что вы надумали, сержант?

— Что преступник — Калеб и что Стерн замешан в этой истории. Думаю, что Калеб после того, как его обнаружили в черном «шевроле» на Сайд-Крик-лейн и ему удалось уйти от Пратта во время погони, укрылся в Гусиной бухте. Весь район был оцеплен, он знал, что шансов сбежать у него нет, зато там его никто искать не будет. Никто, кроме… Стерна. Вполне возможно, что 30 августа 1975 года Стерн действительно весь день потратил на всякие «личные встречи», как он мне и сказал. Но к вечеру, вернувшись домой и обнаружив, что Лютер так и не вернулся, хуже того, что он уехал на одной из служебных машин, не такой заметной, как его синий «мустанг», разве мог он сидеть сложа руки? По логике вещей, он должен был отправиться на поиски Лютера, чтобы не дать ему сделать какую-нибудь глупость. Думаю, так он и поступил. Но когда он приехал в Аврору, было уже поздно: всюду полиция, трагедия, которой он страшился, совершилась. Он должен был любой ценой найти Калеба, и куда он первым делом поехал, писатель?

— В Гусиную бухту.

— Вот именно. Это его дом, он знал, что Лютер там чувствует себя в безопасности. Пожалуй, у него и дубликат ключей мог быть. Короче, Стерн хочет посмотреть, что происходит в Гусиной бухте, и находит там Лютера.

30 августа 1975 года по версии Гэхаловуда

Стерн нашел «шевроле» у дверей гаража; Лютер склонился над багажником.

— Лютер! — заорал Стерн, выходя из машины. — Что ты натворил?

Лютер был до смерти перепуган.

— Мы… Мы поввдорили… Я не хотел вделать ей больно.

Стерн подошел к машине и обнаружил в багажнике скрюченную, неподвижную Нолу с кожаной сумкой через плечо.

— Но… Ты же ее убил…

Стерна вырвало.

— Инафе она бы пофла в полифию…

— Лютер! Что ты наделал? Что ты наделал?

— Свалься, помоги мне. Эли, помоги.

— Тебе надо бежать, Лютер. Если тебя арестуют, попадешь на электрический стул.

— Нет! Повалей меня! Только не это! Не это! — в панике закричал Лютер.

И тут Стерн заметил у него за поясом рукоять пистолета.

— Лют! Что… Что это такое?

— Фтаруха… Фтаруха все видела.

— Какая еще старуха?

— В доме, там…

— О господи, тебя кто-то видел?

— Эли, мы ф Нолой поффорилифь… Она не хотела флуфатьфя. Мне прифлофь вделать ей больно. Но она вырвалафь, побевала, вбевала в этот дом… Я тове вофел, я думал, там никого нет. Но налетел на эту фтаруху… Мне прифлофь ее убить…

— Что? Что? Ты что такое говоришь?

— Эли, умоляю, помоги!

Нужно было избавиться от тела. Стерн, не теряя ни секунды, взял в гараже лопату и поскорей пошел рыть яму. Место он выбрал над пляжем, где почва была рыхлой и где никто, а главное, Квеберт, не заметит вскопанной земли. Он быстро вырыл неглубокую могилу и крикнул Калебу, чтобы тот принес тело, но не увидел его. Он нашел его у машины: тот, стоя на коленях, уткнулся в пачку бумаги.

— Лютер? Ты чем тут занимаешься, черт тебя дери?

Лютер плакал.

— Это книга Квеберта… Нола мне про нее говорила… Он напифал для нее книгу… Это так прекрафно.

— Неси ее туда, я вырыл яму.

— Подовди!

— Что?

— Я хофу ей фкавать, фто я ее люблю.

— А?

— Дай мне напифать пару флов. Вфего пару флов. Дай мне руфку. Потом мы ее похороним, а потом я иффезну навфегда.

Стерн чертыхнулся, но вынул из кармана куртки ручку и протянул ее Калебу, а тот написал на обложке рукописи: «Прощай, милая Нола». Потом он благоговейно убрал книгу в сумку, по-прежнему висевшую на шее Нолы, отнес ее к яме и сбросил в могилу. Затем они оба засыпали ее и разровняли землю, насыпав сверху сосновых иголок, веточек и мха, чтобы все выглядело как обычно.

* * *

— А что было потом? — спросил я.

— А потом, — ответил Гэхаловуд, — Стерн ищет способ защитить Лютера. И выходит на Пратта.

— На Пратта?

— Да. Думаю, Стерн знал, что Пратт сделал с Нолой. Известно, что Калеб бродил вокруг Гусиной бухты, что он шпионил за Гарри и Нолой. Он мог видеть, как Пратт подобрал Нолу на обочине и заставил ее сделать минет… И мог рассказать Стерну. Так что в тот вечер Стерн оставляет Лютера в Гусиной бухте, а сам едет к Пратту в полицейский участок, попозже, часов, наверно, в одиннадцать, когда прекращаются поиски. Он хочет остаться с Праттом наедине и шантажирует его: требует дать Лютеру уехать, пропустить его через кордоны, а в обмен обещает молчать про Нолу. И Пратт соглашается: иначе как Калеб мог бы свободно добраться аж до Массачусетса? Но Калеб чувствует, что он загнан в угол. Ему некуда ехать, он пропал. Он покупает виски, пьет. Хочет со всем покончить. И сигает со скал в бухте Сансет. Через несколько недель машину находят, и Пратт приезжает в Сагамор, чтобы замять дело. Выводит Калеба из круга подозреваемых.

— Но зачем отводить подозрения от Калеба, если того нет в живых?

— Затем, что есть Стерн. И Стерн знает. Снимая вину с Калеба, Пратт защищал себя.

— То есть Пратт и Стерн с самого начала знали правду?

— Да. Они похоронили эту историю в недрах своей памяти. Они больше ни разу не встречались. Стерн избавился от дома, сбагрив его Гарри, и больше не показывал носа в Аврору. И тридцать лет все считали, что это дело никогда не будет раскрыто.

— Пока не обнаружили останки Нолы.

— И пока некий упертый писатель не стал копать эту историю. Писатель, которого всеми силами старались остановить, чтобы он не узнал правду.

— Значит, Пратт и Стерн хотели замять дело, — заметил я. — Но кто тогда убил Пратта? Стерн? Увидел, что Пратт готов расколоться и рассказать правду?

— А вот это еще предстоит выяснить. Но пока ни слова об этом, писатель, — велел Гэхаловуд. — Не пишите пока ничего на эту тему, я не желаю новых утечек в газеты. Я собираюсь досконально изучить биографию Стерна. Эту версию проверить нелегко. Но в любом случае у всех версий есть общее звено — Лютер Калеб. И если это и впрямь он убил Нолу Келлерган, у нас будет тому подтверждение…

— Результаты графологической экспертизы… — продолжил я.

— Совершенно верно.

— Последний вопрос, сержант: почему Стерн старался всеми способами выгородить Калеба?

— Хотел бы я знать, писатель.

Расследование убийства Пратта обещало быть сложным: полиция не располагала никакими достоверными данными и не могла выработать ни единой версии. Через неделю после его смерти состоялось захоронение останков Нолы, которые в конечном итоге вернули отцу. Это было в среду, 30 июля 2008 года. Церемония прошла на кладбище Авроры после обеда, под неожиданным моросящим дождем и при небольшом стечении народа. Я на нее не поехал. Дэвид Келлерган подкатил на своем мотоцикле прямо к могиле, и никто не осмелился сделать ему замечание. В ушах у него по-прежнему были наушники, и, как мне рассказали, произнес он всего одну фразу: «Зачем же ее выкопали, если опять закапывают?» Он не проронил ни слезинки.

На похороны я не поехал потому, что в это самое время решил сделать более важное дело: отправился к Гарри, чтобы поддержать его. Он сидел на парковке под теплым дождем, голый по пояс.

— Идите под крышу, Гарри, — сказал я.

— Они ее хоронят, да?

— Да.

— Они ее хоронят, а меня там нет.

— Так лучше… Лучше, чтобы вас там не было… Из-за всей этой истории.

— Да наплевать мне на то, «что люди скажут»! Они хоронят Нолу, а меня там нет, я не могу попрощаться с ней, увидеть ее в последний раз. Побыть с ней. Я тридцать три года мечтал увидеть ее, пусть в последний раз. Знаете, где мне бы хотелось быть?

— На похоронах?

— Нет. В писательском раю.

Он улегся на бетон и больше не двигался. Я лег рядом. Нас поливало дождем.

— Маркус, мне кажется, лучше бы я умер.

— Я знаю.

— Откуда вы знаете?

— Друзья чувствуют такие вещи.

Мы помолчали, довольно долго. Потом я добавил:

— На днях вы сказали, что мы больше не можем быть друзьями.

— Это правда. Мы постепенно прощаемся, Маркус. Это как если бы вы знали, что я скоро умру и у вас осталось несколько недель, чтобы с этим смириться. Это рак дружбы.

Он закрыл глаза и сложил руки на груди крестом. Я тоже. И мы еще долго лежали так на бетонной парковке.

В тот же день, под вечер, я из мотеля отправился в «Кларкс», попробовать поговорить с кем-нибудь, кто был на погребении Нолы. В ресторане было пусто: единственный официант вяло протирал стойку, но из последних сил все же нажал на ручку автомата и налил мне пива. И тут я заметил Роберта Куинна, который, забившись в угол зала и поклевывая орешки, решал кроссворды в старых газетах, валявшихся на столах. Он скрывался от жены. Я подошел к нему, предложил угостить его пивом, он согласился и подвинулся на скамейке, освобождая мне место. Жест был трогательный: я мог усесться напротив него на любой из полусотни свободных стульев, но он подвинулся, чтобы я сел с ним рядом, на одну скамейку.

— Вы были на похоронах Нолы? — спросил я.

— Был.

— И как все прошло?

— Скверно. Как и вся эта история. Журналистов больше, чем близких.

Мы немного помолчали, потом он спросил, чтобы поддержать разговор:

— Как продвигается ваша книга?

— Ничего, спасибо. Но вот вчера я ее перечитывал и понял, что надо прояснить некоторые темные места. В частности, в отношении вашей жены. Она уверяет, что в ее распоряжении был компрометирующий текст, написанный рукой Гарри Квеберта, и что он загадочным образом исчез. Вы, случайно, не знаете, куда делся этот листок?

Прежде чем ответить, он отхлебнул изрядный глоток пива и даже успел проглотить несколько орешков.

— Сгорел, — наконец произнес он. — Этот несчастный листок сгорел.

— А? Откуда вы знаете? — в изумлении спросил я.

— Оттуда, что это я его сжег.

— Что? Почему? А главное, почему вы никогда об этом не говорили?

Он пожал плечами с философским видом:

— Потому что меня никогда не спрашивали. Вот уже тридцать три года моя жена все твердит об этом листке. Надрывается, вопит, орет: «Но он был тут! В сейфе! Тут! Тут!» И хоть бы раз сказала: «Роберт, дорогой, ты, случайно, не видел этот листок?» Она никогда не спрашивала, вот я и не отвечал.

Я постарался, как мог, скрыть свое удивление, чтобы он не замолчал:

— Но как? Что произошло?

— Все началось в одно прекрасное воскресенье, после полудня: жена устроила дурацкий обед в саду в честь Квеберта, а Квеберт не пришел. Она в полном бешенстве решила поехать к нему. Я прекрасно помню тот день, это было воскресенье, 13 июля 1975 года. Тот самый день, когда бедняжка Нола пыталась покончить с собой.

Воскресенье, 13 июля 1975 года

— Роберт! Роооооберт!

Тамара влетела в дом, как фурия, размахивая какой-то бумажкой. Промчалась по комнатам первого этажа и обнаружила мужа, читающего газету в гостиной.

— Роберт, чтоб тебя разорвало! Почему ты не откликаешься, когда тебя зовут? Ты оглох? Смотри! Смотри, какой ужас! Прочти, какая мерзость!

Она протянула ему украденный у Гарри листок, и он прочел:

— Где ты это нашла? — спросил Роберт.

— Ха! У этого недоноска Гарри Квеберта!

— Ты украла это у него дома?

— Ничего я не украла! Я воспользовалась! Я так и знала! Он мерзкий извращенец, у него стоит на пятнадцатилетнюю девчушку! Меня тошнит! Меня сейчас вырвет! Слышишь, Боббо, меня вырвет! Гарри Квеберт влюбился в девочку! Это незаконно! Он просто свинья! Свинья! Подумать только, он торчал в «Кларксе», только чтобы таращиться на нее, да! Он ходит в мой ресторан таращиться на груди несовершеннолетней!

Роберт несколько раз перечитал текст. Сомнений не было: это были слова любви, написанные Гарри. Слова любви к пятнадцатилетней девочке.

— Что ты с этим будешь делать? — спросил он супругу.

— Понятия не имею.

— Заявишь в полицию?

— В полицию? Нет, мой Боббо. Не сейчас. Не хочу, чтобы все знали, что этот преступник Квеберт предпочитает какую-то соплячку нашей чудесной Дженни. А кстати, где она? У себя в комнате?

— Представь себе, не успела ты уйти, как явился этот молодой полицейский, Тревис Доун, пригласить ее на летний бал. Они уехали ужинать в Монберри. Так что Дженни нашла себе другого кавалера для бала, может, это некрасиво, но…

— Некрасиво, некрасиво! Это ты некрасивый, бедный Боббо! Так, а теперь катись отсюда! Мне надо где-то спрятать этот листок, и никто не должен знать где.

Боббо покорно встал и пошел дочитывать газету на крыльцо. Но читать не смог: мысли его крутились вокруг открытия, сделанного женой. Гарри, великий писатель, писал слова любви к девочке, вдвое моложе его. К милой малышке Ноле. Очень неприятно. Может, надо предупредить Нолу? Сказать ей, что у Гарри странные наклонности, что он даже может быть опасен? Или заявить в полицию, чтобы его осмотрел врач и назначил лечение?

Через неделю после этой сцены состоялся летний бал. Роберт с Тамарой сидели в углу зала и потягивали безалкогольный коктейль, когда среди гостей вдруг появился Гарри Квеберт. «Смотри, Боббо, — прошипела Тамара, — вот он, извращенец!» Они какое-то время следили за ним; Тамара продолжала извергать проклятия — вполголоса, чтобы слышал только Роберт.

— Что ты будешь делать с этим листком? — наконец спросил Роберт.

— Не знаю. Но что точно, так это что я для начала заставлю его заплатить все, что он мне должен. У него долга больше чем на пятьсот долларов!

Гарри, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке; он выпил в баре для храбрости и направился в сторону туалета.

— Гляди, в сортир идет, — сказала Тамара. — Гляди, Боббо, гляди! Знаешь, что он сейчас будет делать?

— По-большому сходит?

— Да нет же, будет начищать свою палку, воображая себе эту девочку!

— Что-о?

— Умолкни, Боббо, ты трещишь без умолку, не хочу больше тебя слушать. И сиди здесь, ясно?

— Куда ты?

— Сиди и не двигайся. И полюбуйся на мою работу.

Тамара поставила стакан на высокий столик и тайком прокралась в туалет, куда только что зашел Гарри Квеберт. Через несколько секунд она вышла оттуда и поспешно вернулась к мужу.

— Что ты там делала? — спросил Роберт.

— Помолчи, я тебе сказала! — рявкнула на него жена, вновь беря в руки стакан. — Помолчи, а то нас застукают!

Эми Пратт объявила начало ужина, и приглашенные начали медленно стекаться к столикам. В эту минуту из туалета вышел Гарри — перепуганный, потный — и смешался с толпой гостей.

— Смотри, удирает как заяц, — прошептала Тамара. — Ишь как испугался.

— Но что ты сделала-то? — опять спросил Роберт.

Тамара улыбнулась, незаметно вертя в руке тюбик губной помады, которым только что писала на зеркале в туалете. Она ответила только:

— Скажем так, оставила ему небольшое послание, он его долго будет помнить.

* * *

Сидя в углу зала в «Кларксе», я в изумлении слушал рассказ Роберта Куинна.

— Значит, надпись на зеркале — дело рук вашей жены?

— Да. Гарри Квеберт превратился у нее в навязчивую идею. Она только и говорила, что про этот листок, заявляла, что разделается с Гарри всерьез. Говорила, что скоро все газеты выйдут с заголовками: «Великий писатель — великий извращенец». В итоге она поговорила с шефом Праттом. Недели через две после бала. Все ему рассказала.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

Он ответил не сразу:

— Знаю, потому что… мне Нола сказала.

Вторник, 5 августа 1975 года

Роберт вернулся с перчаточной фабрики в шесть часов вечера. Как обычно, поставил свой старенький «крайслер» на аллее, а потом, выключив мотор, поправил шляпу перед зеркальцем заднего вида и изобразил взгляд, как у актера Роберта Стэка по телевизору, когда его герой, Элиот Несс, собирается задать хорошую взбучку членам воровской шайки. Он часто медлил перед тем, как выйти из машины: возвращение домой его уже давно не вдохновляло. Иногда он делал крюк, чтобы оттянуть этот момент; иногда останавливался у торговца мороженым. Когда он наконец выбрался из кабины, ему показалось, что из-за кустов его кто-то позвал. Он обернулся, с минуту оглядывался вокруг и наконец заметил Нолу, прятавшуюся в рододендронах.

— Нола? — удивился Роберт. — Здравствуй, малыш, как дела?

Она прошептала:

— Мне надо с вами поговорить, мистер Куинн. Это очень важно.

— Так заходи, приготовлю тебе лимонаду похолоднее, — предложил он, все так же громко и отчетливо.

Она сделала ему знак говорить потише.

— Нет, нам нужно спокойное место. Можно мы сядем в вашу машину и немного проедемся? По дороге в Монберри есть ларек с хот-догами, там нас никто не потревожит.

Роберту эта просьба показалась очень странной, но он согласился. Посадил Нолу в машину, и они направились в Монберри. Проехав несколько миль, они остановились перед дощатым ларьком, где торговали снеками навынос. Роберт взял Ноле картошку фри и газировку, а себе хот-дог и безалкогольное пиво. Они уселись за одним из столиков, расставленных на траве.

— Ну, малыш? — спросил Роберт, поглощая свой хот-дог. — Что такого случилось важного, что ты даже не можешь зайти в дом выпить лимонаду?

— Мне нужна ваша помощь, мистер Куинн. Я знаю, вам это покажется странным, но… Сегодня в «Кларксе» произошла одна вещь, и вы единственный человек, который может мне помочь.

И Нола рассказала о сцене, при которой случайно присутствовала примерно два часа назад. Она зашла к миссис Куинн в «Кларкс» за деньгами — платой за субботние смены, отработанные до попытки самоубийства. Миссис Куинн сама велела ей зайти, когда ей удобно. Было ровно четыре часа дня, в ресторане находились лишь несколько молчаливых посетителей и Дженни, которая убирала посуду и сказала, что мать в своем кабинете, не сочтя нужным уточнить, что та не одна. «Кабинетом» называлось место, где Тамара Куинн держала бухгалтерскую отчетность, хранила в сейфе рецепты блюд дня, бранилась по телефону с опаздывавшими поставщиками или просто закрывалась под каким-нибудь предлогом, чтобы все оставили ее в покое. Это была тесная каморка, на вечно закрытой двери которой висела табличка «Вход воспрещен». Попасть туда можно было по коридору, расположенному за подсобным помещением и ведущему к служебному туалету.

Нола подошла к двери и уже собиралась постучать, как до нее донеслись голоса. В комнате у Тамары кто-то был. Голос был мужской. Она навострила уши и услышала обрывок разговора.

— Он же преступник, понимаете? — говорила Тамара. — Может быть, сексуальный маньяк! Вы должны что-то сделать.

— А вы уверены, что это написано Гарри Квебертом?

Нола узнала голос шефа Пратта.

— А то как же! — ответила Тамара. — Его собственной рукой. Гарри Квеберт имеет виды на малышку Келлерган и пишет про нее порнографические мерзости. Вы должны что-то предпринять.

— Ладно. Хорошо, что вы мне сказали. Но вы незаконно проникли к нему в дом и украли эту бумажку. На данный момент я ничего сделать не могу.

— Ничего не можете? Что ж теперь, дожидаться, пока этот придурок что-нибудь с ней сделает? Тогда вы раскачаетесь?

— Я ничего подобного не говорил, — уточнил шеф Пратт. — Я буду приглядывать за Квебертом. А пока храните этот листок в надежном месте. Я его взять не могу, у меня могут быть неприятности.

— Он у меня лежит в сейфе, — сказала Тамара. — К нему ни у кого нет доступа, он будет в целости и сохранности. Прошу вас, шеф, сделайте что-нибудь. Этот Квеберт — подонок и преступник! Преступник! Преступник!

— Не переживайте, миссис Куинн, сами увидите, как тут у нас обходятся с подобными типами.

Нола услышала за дверью шаги и опрометью бросилась прочь из ресторана.

Рассказ Нолы потряс Роберта. Он подумал: бедная девочка, какой, наверно, для нее шок — узнать, что Гарри пишет про нее всякие неприличные гадости. Ей надо с кем-то поделиться, и она выбрала его; он должен быть на высоте положения, объяснить ей ситуацию, сказать, что вообще все мужчины с приветом, и Гарри Квеберт в частности, что ей прежде всего надо держаться от него подальше, а если она боится, как бы он с ней чего-нибудь не сделал, то предупредить полицию. А кстати, может, уже сделал? Может, она хочет признаться, что он надругался над ней? Сумеет ли он, Роберт, выдержать такое признание, ведь жена говорит, что он не способен даже стол к ужину правильно накрыть? Жуя кусок хот-дога, он обдумывал, какие слова можно сказать ей в утешение, но не успел даже рта раскрыть, как она вдруг заявила:

— Мистер Куинн, вы должны помочь мне достать эту бумажку.

Роберт чуть не подавился сосиской.

* * *

— В общем, вряд ли тут надо долго растолковывать, мистер Гольдман, — говорил мне Роберт в углу зала в «Кларксе». — Я все мог себе представить, только не это: она хотела, чтобы я добыл этот чертов листок. Выпьем еще пива?

— С удовольствием. Того же. Скажите, мистер Куинн, вы не против, если я запишу ваш рассказ на диктофон?

— Запишете? Ради бога. Хоть раз кому-то интересно, что я говорю.

Роберт подозвал официанта и заказал еще две кружки пива; я вытащил свой плеер и включил его.

— Итак, вы сидите у ларька с хот-догами, и она просит вас помочь, — напомнил я.

— Ну да. Моя жена явно была готова на все, чтобы уничтожить Гарри Квеберта. А Нола была готова на все, чтобы его от нее защитить. А я в себя прийти не мог, такой у нас с ней получался разговор. Тогда-то я и узнал, что у Нолы с Гарри действительно любовь. Помню, она глядела на меня, самоуверенная, со сверкающими глазами, а я ей сказал: «Что? То есть как это — достать эту бумажку?» Она ответила: «Я люблю его. Я не хочу, чтобы у него были неприятности. Он написал эти слова потому, что я хотела покончить с собой. Это моя вина, я не должна была пытаться себя убить. Я люблю его, он — все, что у меня есть, все, о чем я только могла мечтать». И у нас завязался разговор о любви. «То есть ты хочешь сказать, что у вас с Гарри Квебертом…» — «Мы любим друг друга!» — «Любите? Да что ты мне тут рассказываешь! Ты не можешь его любить!» — «Почему?» — «Потому что он для тебя слишком стар». — «Возраст не имеет значения!» — «Еще как имеет!» — «Значит, не должен иметь!» — «Ну уж нет, девушкам в твои годы вовсе ни к чему иметь дело с мужчиной его возраста». — «Я люблю его!» — «Не говори ерунды и ешь свою картошку!» — «Но, мистер Куинн, если я его потеряю, я потеряю все!» Я не верил своим глазам, мистер Гольдман: эта девочка была безумно влюблена в Гарри. И чувств, какие она испытывала, я сам никогда не знал или не помнил, чтобы я когда-нибудь питал такие чувства к своей жене. И в эту минуту, благодаря этой девочке пятнадцати лет, я понял, что, наверно, так и не узнал любви. Что многие люди точно никогда не знали любви. Что они, по сути, довольствовались хорошими отношениями, прятались в убожестве своей комфортной жизни и проходили мимо невероятных, волшебных ощущений, которыми, быть может, только и оправдано наше существование на земле. У меня есть племянник, он из Бостона, работает в банке: денег у него куры не клюют, женат, трое детей, чудесная жена и красивая тачка. Не жизнь, а сказка, чего там. И вот однажды он приходит домой и говорит жене, что уходит, что он нашел любовь — студентку из Гарварда, которая ему в дочери годится, познакомился с ней на какой-то лекции. Все говорят, что он сбрендил, пытается найти с этой девушкой вторую молодость, а я вот думаю, он просто встретил любовь. Люди считают, что любят друг друга, ну и женятся. А потом, в один прекрасный день, сами того не желая и не сознавая, открывают для себя любовь. И это как удар под дых. Как будто водород взаимодействует с воздухом — невероятный, ослепительный взрыв, который сметает все. Тридцать лет несчастливого брака разом разлетаются, словно вдруг закипел и взорвался гигантский отстойник и всех вокруг забрызгал. Все эти кризисы сорокалетних, седина в бороду — бес в ребро, это просто люди, которые слишком поздно понимают значение любви, и от этого у них вся жизнь идет под откос.

— Так что вы сделали? — спросил я.

— Для Нолы? Я отказался. Сказал, что не желаю ввязываться в эту историю и что в любом случае не могу выполнить ее просьбу. Что листок лежит в сейфе, а единственный ключ, которым он открывается, висит днем и ночью на шее жены. Гиблое дело. Она умоляла, говорила, что, если листок попадет в руки полиции, у Гарри будут серьезные проблемы, его карьера рухнет, его, возможно, посадят в тюрьму, а ведь он ничего плохого не сделал. До сих пор помню ее горящие глаза, выражение лица, жесты… в ней было какое-то великолепное исступление. Помню, она сказала: «Они все испортят, мистер Куинн! Люди в этом городе совершенно ненормальные! Мне это напоминает одну пьесу Артура Миллера, про салемских ведьм. Вы читали Миллера?» В глазах у нее стояли слезы, как маленькие жемчужинки, вот-вот прольются и покатятся по щекам. Я читал Миллера. Я помнил, какой поднялся шум, когда была премьера на Бродвее. Как раз незадолго до казни супругов Розенберг. Была пятница, как сейчас помню. Меня потом сколько дней трясло, ведь у Розенбергов были дети чуть постарше Дженни, и я все думал, а что бы с ней было, если бы меня тоже казнили. И так радовался, что я не коммунист…

— А почему Нола пришла именно к вам?

— Наверно, воображала, что у меня есть доступ к сейфу. Ничего подобного. Я же говорю, ключ был только у жены, и ни у кого другого. Она его повесила на цепочку и хранила как зеницу ока, у себя между грудей. А мне уже давно к ее грудям был путь заказан.

— И что дальше?

— Нола мне польстила. Сказала: «Вы такой ловкий, изобретательный, вы сумеете его достать!» В общем, я в конце концов согласился. Сказал, что попробую.

— Почему? — спросил я.

— Почему? Да из-за любви! Я же уже сказал, ей было всего пятнадцать, а она мне говорила о вещах, которых я не знал и, наверно, никогда не узнаю. Пусть даже от этой истории с Гарри меня, честно говоря, тошнило. Я это сделал не ради него, а ради нее. И еще я ее спросил, что она намерена делать с шефом Праттом. Улика не улика, а шеф Пратт все равно теперь в курсе. Она взглянула мне прямо в глаза и сказала: «Я не дам ему навредить. Я сделаю из него преступника». Тогда я не очень понял. Ну а потом, когда Пратта несколько недель назад арестовали, до меня дошло, что там, наверно, происходили странные вещи.

Среда, 6 августа 1975 года

На следующий день оба, не сговариваясь, начали действовать. Около пяти часов вечера Роберт Куинн зашел в аптеку в Конкорде и купил снотворное. В те же минуты Нола в полицейском участке Авроры стояла на коленях под столом у шефа Пратта и пыталась защитить Гарри, превращая Пратта в преступника, увлекая его в спираль падения длиною в тридцать лет.

В ту ночь Тамара спала как убитая. После ужина на нее навалилась такая усталость, что она улеглась, даже не успев смыть макияж. Всей тяжестью рухнула на постель и погрузилась в глубокий сон. Все получилось так быстро, что на какую-то долю секунды Роберт испугался, что подмешал в стакан с водой слишком сильную дозу и убил ее, но, заслышав мощный, как из пушки, ритмичный храп, сразу успокоился. Он подождал до часу ночи: нужно было убедиться, что Дженни спит и что в городе его никто не увидит. Когда настало время действовать, он первым делом бесцеремонно потряс жену, проверяя, отключилась ли она окончательно, — никакой реакции. Он обрадовался и впервые в жизни почувствовал себя сильным — развалившийся на кровати дракон больше не страшен. Он расстегнул цепочку у нее на шее и снял ключ. Победа! Заодно вволю пощупал ее груди и с сожалением понял, что ничего не испытывает.

Он неслышно вышел из дома. Чтобы не наделать шума и не вызвать подозрений, взял велосипед дочери. Крутя педали в темноте, с ключами от «Кларкса» и сейфа в кармане, он ощущал, как его переполняет возбуждение: запретный плод сладок. Он уже не знал, делает ли это ради Нолы или чтобы отомстить жене. И, мчась на велосипеде по улицам, он вдруг почувствовал себя таким свободным, что решил развестись. Дженни уже взрослая, у него нет никаких причин оставаться с женой. Сколько можно терпеть эту фурию, он имеет право начать новую жизнь. Он намеренно сделал несколько кругов, чтобы продлить пьянящее ощущение. Потом выехал на главную улицу и пошел пешком, чтобы осмотреться. Город мирно спал. Нигде ни огонька, ни звука. Прислонив велосипед к стене, он открыл дверь «Кларкса» и нырнул внутрь, ориентируясь в свете уличных фонарей, проникавшем сквозь витрины. Добрался до кабинета. Кабинета, куда ему категорически запрещалось входить без специального разрешения жены. Теперь он был здесь хозяином, он вторгся в него, попирал его ногами, как завоеванную территорию. Он зажег фонарик, который принес с собой, и для начала стал изучать этажерки и ящики: долгие годы он мечтал обшарить это место, понять, что жена может здесь прятать. Вытащил несколько папок, просмотрел — и внезапно осознал, что ищет письма от любовников. Он давно задавался вопросом, не изменяет ли ему жена. Наверно, изменяет: не может же она довольствоваться им одним? Но в папках были только накладные и бухгалтерские отчеты. Тогда он перешел к сейфу — стальному, внушительному, с метр высотой, покоившемуся на деревянной подставке. Он вставил ключ в скважину, повернул и вздрогнул от громкого щелчка: механизм сработал. Он потянул на себя массивную дверцу и посветил фонариком внутрь. В сейфе было четыре полки. Первый раз в жизни он видел его открытым и задрожал от возбуждения.

На первой полке оказались банковские документы, последний бухгалтерский отчет, счета и зарплатные ведомости.

На второй он нашел жестяную коробку с кассовой наличностью «Кларкса» и еще одну, где хранились деньги, чтобы расплачиваться с поставщиками.

На третьей полке лежала деревяшка, похожая на медведя. Он улыбнулся: это был его первый подарок Тамаре, на первом их настоящем свидании. Он тщательно готовился к этому моменту, несколько недель набирал сверхурочные на автозаправке, где работал после учебы, потому что хотел сводить свою Тами в одно из лучших в округе заведений — французский ресторан «У Жан-Клода», там подавали совершенно невероятные блюда из раков. Он изучил все меню, посчитал, во сколько обойдется ужин, если она закажет самые дорогие блюда, экономил, пока не скопил нужную сумму, и наконец пригласил ее. В тот памятный вечер он зашел за ней к ее родителям, и она, узнав, куда они едут, умоляла не разоряться ради нее. «О, Роберт, любимый, ты так мил. Но это чересчур, правда чересчур», — сказала она. Она сказала «любимый». И чтобы убедить его отказаться от своих планов, предложила сходить в маленький итальянский ресторан в Конкорде: она уже давно хотела туда попасть. Они ели спагетти, пили кьянти и домашнюю граппу, а потом, слегка пьяные, отправились на ближайшую ярмарку. На обратном пути они остановились на берегу океана и стали ждать рассвета. Он нашел на пляже деревяшку, похожую на медведя, и подарил ей с первыми лучами солнца. А она прижалась к нему и сказала, что всегда будет ее хранить, и первый раз поцеловала его.

Исследуя дальше содержимое сейфа, растроганный Роберт нашел рядом с деревяшкой пачку собственных фотографий разных лет. На обороте каждого фото, даже на совсем недавних, Тамара сделала пометы. Последняя относилась к апрелю месяцу, когда они ездили смотреть автогонки: Роберт, глядя в бинокль, комментировал заезды. И Тамара написала на обороте: «Мой Роберт, по-прежнему страстно любит жизнь. Я буду любить его до последнего вздоха».

Кроме фото, там были всякие вещицы на память об их совместной жизни: приглашения на свадьбу, на празднование рождения Дженни, отпускные фотографии, разные пустяки, которые, как он считал, давно уже полетели в мусорную корзину. Его подарки — дешевая брошка, ручка-сувенир и еще то самое серпентиновое пресс-папье, что он купил во время отпуска в Канаде: за каждый из них он удостоился выволочки: «Ну Боббо! И что, по-твоему, я должна делать с этой ерундой?» И вот оказалось, что она все их благоговейно хранит в сейфе. Роберту пришло в голову, что жена прячет в сейфе свое сердце, и он задумался почему.

На четвертой полке лежала толстая тетрадь в кожаной обложке. Он открыл ее: это был дневник Тамары. Его жена вела дневник. А он и не знал. Раскрыв наугад тетрадь, он прочел при свете фонарика:

1 января 1975 года

Праздновали Новый год у Ричардсонов.

Оценка вечера: 5 из 10. Еда сносная, а Ричардсоны — очень скучные люди. Никогда раньше не замечала. По-моему, Новый год — хороший способ узнать, кто из ваших друзей скучный, а кто нет. Боббо скоро заметил, что я скучаю, и захотел меня развлечь. Он кривлялся, рассказывал анекдоты, изображал, что его краб разговаривает. Ричардсоны хохотали. Пол Ричардсон даже встал и записал один его анекдот. Сказал, чтобы не забыть. А я только и сумела, что его отругать. На обратном пути, в машине, наговорила ему всяких ужасных вещей. «Твои пошлые анекдоты никому не смешны. Ты жалок. Кто тебя просил строить из себя шута, а? Ты все-таки инженер на крупной фабрике или кто? Поговори о работе, покажи, что ты серьезный, значительный человек. Ты же не в цирке, черт возьми!» Он ответил, что Пол смеялся его шуткам, а я велела ему замолчать, сказала, что не хочу его слушать.

Не знаю, почему я такая злая. Я так его люблю. Он такой добрый, внимательный. Не знаю, почему я с ним плохо обращаюсь. Потом злюсь на себя, ненавижу себя и оттого веду себя еще хуже.

Сегодня, в первый день нового года, я принимаю решение измениться. Вообще-то я каждый год себе это обещаю и никогда не исполняю. Несколько месяцев назад я начала ходить к доктору Эшкрофту из Конкорда. Это он посоветовал мне вести дневник. Он меня принимает раз в неделю. Я никому не говорю. Мне будет очень стыдно, если кто-то узнает, что я хожу к психиатру. Люди скажут, что я сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я страдаю, я болею. Болею, только не знаю чем. Доктор Эшкрофт говорит, что у меня склонность разрушать все, от чего мне хорошо. Это называется аутодеструкция. Он говорит, что я боюсь смерти и что это может быть как-то связано. Я не знаю. Я только знаю, что мне плохо. И что я люблю моего Роберта. Я люблю только его. Что бы я без него делала?

Роберт закрыл тетрадь. Он плакал. Его жена написала то, что никак не могла ему сказать. Она любит его. Действительно любит. Любит только его. Он никогда не читал таких прекрасных слов. Вытерев глаза, чтобы не закапать страницы, он почитал еще; бедная Тамара, милая Тами, она страдала молча. Почему она не сказала ему про доктора Эшкрофта? Если ей плохо, значит, он будет страдать вместе с ней, для того он на ней и женился. Посветив фонариком на последнюю полку, он заметил листок Гарри, и это разом вернуло его к реальности. Он вспомнил, зачем пришел; вспомнил, что жена валяется на кровати, наглотавшись снотворного, и что он должен избавиться от этой бумажки. Он вдруг рассердился на себя за то, что сделал, и чуть не отказался от своего намерения, но тут ему пришло в голову, что если он уничтожит листок, жена, возможно, будет меньше думать о Гарри Квеберте и больше — о нем. Он для нее важнее, она его любит. Так она написала. Именно поэтому он в конце концов взял листок и в ночной тишине покинул «Кларкс», предварительно убедившись, что не оставил никаких следов. Поехал на своем велосипеде обратно и на тихой улочке поджег текст Гарри Квеберта зажигалкой. Он смотрел, как бумага горит, чернеет, корчится в сперва золотистом, а затем голубом пламени и мало-помалу исчезает. Вскоре от нее ничего не осталось. Он вернулся домой, надел ключ на шею жены, лег рядом с ней и крепко ее обнял.

Через два дня Тамара обнаружила, что листка на месте нет. Она чуть не сошла с ума: ведь она точно положила его в сейф, а теперь его там не было. Открыть сейф никто не мог, ключ всегда был у нее, и признаков взлома нет. Неужели она потеряла его в кабинете? Или машинально убрала не туда? Она часами рылась в комнате, вытряхивала ящики и наполняла их снова, перебирала бумаги и убирала обратно, но все впустую: несчастный клочок бумаги таинственным образом исчез.

* * *

Роберт Куинн рассказал, что, когда несколько недель спустя Нола пропала, его жена чуть не заболела.

— Она твердила, что если бы у нее был этот листок, полиция могла бы заняться Гарри Квебертом. А шеф Пратт ей сказал, что без этой бумажки ничего не может сделать. Она была в истерике. По сто раз на дню говорила: «Это Квеберт! Это Квеберт! Я знаю, и ты знаешь, мы все знаем! Ты же тоже видел эту записку, правда?»

— А почему вы не рассказали полиции о том, что вам известно? — спросил я. — Почему не сказали, что Нола приходила к вам, говорила с вами о Гарри? Это был бы след, разве не так?

— Я хотел. Меня это все очень волновало. Вы не могли бы выключить свой микрофон, мистер Гольдман?

— Конечно.

Я выключил плеер и убрал его в сумку. Он продолжал:

— Когда Нола пропала, я очень злился на себя. Жалел, что сжег эту бумажку, которая была ниточкой к Гарри. Говорил себе, что благодаря этой улике полиция могла бы обратить на него внимание, допросить, выяснить все, как положено. И если ему не в чем себя упрекнуть, то и бояться ему нечего. В конце концов, невинным людям нечего беспокоиться, правда ведь? В общем, короче, я на себя сердился. И тогда я стал писать анонимные письма и вешать ему на дверь, когда знал, что его нет дома.

— Что? Так анонимные письма — это вы?

— Это я. Я напечатал их целую стопку на пишущей машинке своей секретарши, на перчаточной фабрике в Конкорде. «Я знаю, что ты сделал с этой девочкой 15 лет. И скоро весь город узнает». Письма я хранил в машине, в бардачке. И каждый раз, встретив Гарри в городе, мчался в Гусиную бухту и оставлял письмо.

— Но зачем?

— Для очистки совести. Жена без конца повторяла, что виновен он, и я думал, что это вполне возможно. И что если я буду его изводить и пугать, он в конце концов выдаст себя. Это продолжалось несколько месяцев. А потом я бросил.

— А что вас заставило бросить?

— Его печаль. После того как она пропала, он был такой грустный… Просто другой человек. Я сказал себе, что это не может быть он. Ну и перестал.

Я сидел в полном изумлении. И на всякий случай спросил:

— Скажите, мистер Куинн, это, случайно, не вы подожгли Гусиную бухту?

Он улыбнулся: мой вопрос его почти позабавил.

— Нет. Вы классный парень, мистер Гольдман, я бы вам такого не сделал. Не знаю, кто тот больной на голову, кто это сотворил.

Мы допили пиво.

— Значит, вы в итоге не развелись, — заметил я. — А с вашей женой все уладилось? Я имею в виду, после того как вы нашли в сейфе все эти сувениры и ее дневник?

— Все стало только хуже, мистер Гольдман. Она по-прежнему все время меня шпыняла и ни разу не сказала, что меня любит. Ни разу. За те месяцы, а потом и годы, что прошли с тех пор, я часто одурял ее снотворным, чтобы читать и перечитывать ее дневник и оплакивать наши воспоминания в надежде, что однажды все образуется. Надеяться, что однажды все образуется, — наверно, это и есть любовь.

Я кивнул в знак согласия:

— Наверно.

В своем номере я с удвоенной силой принялся за книгу. Я описал, как пятнадцатилетняя Нола Келлерган сделала все, чтобы защитить Гарри. Как она подставляла и компрометировала себя, чтобы он мог оставаться в Гусиной бухте и писать, чтобы его никто не беспокоил. Как она постепенно стала музой и хранительницей его шедевра. Как ей удалось создать вокруг него своего рода защитный колпак, чтобы он мог сосредоточиться на работе и произвести на свет лучшее творение своей жизни. И пока я писал, я ловил себя на мысли, что Нола Келлерган была той исключительной женщиной, о какой, безусловно, мечтают все писатели на свете. Однажды под вечер мне из Нью-Йорка позвонила Дениза, с редкостной старательностью и самоотдачей правившая мой текст; она сказала:

— Маркус, по-моему, я плачу.

— Это почему? — удивился я.

— Из-за этой девочки, из-за Нолы. По-моему, я ее тоже люблю.

Я улыбнулся и ответил:

— По-моему, ее все любили, Дениза. Все на свете.

А потом, через два дня, то есть 3 августа, раздался звонок от Гэхаловуда. Он был в крайнем возбуждении.

— Писатель! — завопил он. — У меня результаты экспертизы! Черт подери, вы не поверите своим ушам! Почерк на рукописи — это Лютер Калеб! Никаких сомнений. Мы нашли убийцу, Маркус. Мы его нашли!

7. После Нолы

— Берегите любовь, Маркус. Пусть она будет вашей самой прекрасной победой, вашим единственным устремлением. Когда уходят люди, после них приходят другие. После книг будут другие книги. После славы — другая слава. После денег — еще деньги. Но после любви, Маркус, после любви остается только соль высохших слез.

Жизнь после Нолы была уже не жизнь. Все говорили, что после ее исчезновения всю Аврору долгие месяцы неотступно преследовал страх; город медленно погружался в депрессию.

Стояла осень, деревья запестрели красками. Но дети больше не валялись в громадных кучах палых листьев, окаймлявших аллеи: встревоженные родители неусыпно следили за ними. Теперь они провожали отпрысков до школьного автобуса, а ко времени его возвращения выходили на улицу. С половины четвертого матери выстраивались в ряд на тротуаре, перед своим домом: живая изгородь на пустынных проспектах, бесстрастные часовые, поджидавшие появления своего потомства.

Детям запретили выходить из дому без взрослых. Ушли в прошлое благословенные времена, когда улицы были заполнены весело орущей детворой. Никто не играл в хоккей на роликах у гаражей, никто не скакал через веревочку и по гигантским классикам, нарисованным мелом на асфальте главной улицы, тротуар перед кондитерской семьи Хендорф, где меньше чем за пять центов можно было купить целую пригоршню конфет, не был заставлен велосипедами. На улицы опустилась тревожная тишина: Аврора превращалась в город-призрак.

Дома запирали на ключ, а с наступлением ночи отцы и мужья, организовавшие народную дружину, шагали по улицам, защищая свой квартал и свои семьи. Большинство вооружались дубинами, некоторые брали охотничьи ружья. Они говорили, что в случае чего будут стрелять без колебаний.

Доверия не осталось. Приезжих, коммивояжеров и дальнобойщиков, встречали в штыки и не оставляли без присмотра. И что всего хуже, жители перестали доверять друг другу. Соседи, дружившие четверть века, теперь друг за другом шпионили. И каждый задавался вопросом, что делал другой под вечер 30 августа 1975 года.

По городу без конца кружили машины местной полиции и полиции округа; отсутствие полиции беспокоило, ее избыток внушал страх. И когда вполне узнаваемый черный «форд» без опознавательных знаков, принадлежащий полиции штата, стоял перед домом 245 по Террас-авеню, все волновались, не привез ли капитан Родик какие-нибудь новости. Дом Келлерганов стоял с задернутыми шторами, целыми днями, затем неделями, месяцами. Поскольку Дэвид Келлерган больше не совершал богослужений, из Манчестера в срочном порядке был направлен новый пастор, дабы службы в соборе Сент-Джеймс не прекращались.

А потом были октябрьские туманы. Всю округу затянуло плотной серой и влажной пеленой; вскоре начались холодные дожди. Гарри сидел один в Гусиной бухте и постепенно хирел. Уже два месяца он нигде не появлялся. На целый день запирался в кабинете и стучал на пишущей машинке, не отрываясь от стопки рукописных страниц — перечитывал их и прилежно перепечатывал. Он вставал рано и приводил себя в порядок: тщательно брился, изысканно одевался, хотя знал, что не выйдет из дому и никого не увидит. Потом садился за стол и принимался за работу, изредка прерываясь лишь для того, чтобы наполнить кофейник; все остальное время он переписывал, перечитывал, правил, рвал написанное и начинал все сначала.

Его одиночество нарушала только Дженни. Каждый день, закончив смену, она приходила его проведать — тревожилась, что он угасает. Обычно она появлялась около шести часов и, пройдя несколько шагов от машины до крыльца, успевала промокнуть насквозь. В руках у нее была корзина, полная снеди из «Кларкса»: сэндвичи с курицей, яйца под майонезом, макароны с сыром и со сливками, горячие, дымящиеся, в металлическом сотейнике, пирожки, припрятанные от посетителей, чтобы ему точно досталось. Она звонила в дверь.

Он подскакивал на стуле и мчался к двери. Нола! Милая Нола! Она стояла здесь, перед ним, сияющая, восхитительная. Они бросались друг другу в объятия, он поднимал ее, кружил по прихожей, по всему миру, и они целовались. Нола! Нола! Нола! Они целовались еще и танцевали. Стояло прекрасное лето, небо ослепительно переливалось закатными красками, над их головой кружили стаи чаек, певших, как соловьи, она улыбалась, смеялась, ее лицо лучилось солнцем. Она была здесь, он мог прижать ее к себе, коснуться ее кожи, гладить ее по лицу, вдыхать ее запах, перебирать ее волосы. Она была здесь, она была жива. Они оба были живы. «Ну где ты была? — спрашивал он, беря ее за руки. — Я тебя ждал! Мне было так страшно! Все говорят, что с тобой случилось что-то плохое! Говорят, что мамаша Купер видела тебя, окровавленную, возле Сайд-Крик! Всюду была полиция! Они прочесывали лес! Я думал, с тобой произошло несчастье, я с ума сходил, не зная, что с тобой!» Она крепко его обнимала, повисала у него на шее и успокаивала: «Не волнуйтесь, милый Гарри! Со мной ничего не случилось, я здесь. Я здесь! Мы вместе, вместе навсегда! Вы поели? Вы, наверно, голодный! Вы ели?»

— Ты поел? Гарри? Гарри! С тобой все в порядке? — спрашивала Дженни изможденного живого мертвеца, открывшего ей дверь.

Ее голос возвращал его к реальности. На улице было темно и холодно, по крыше грохотал проливной дождь. Скоро зима. Чайки давно улетели.

— Дженни? — растерянно говорил он. — Это ты?

— Да, я. Я принесла тебе поесть, Гарри. Ты должен питаться, ты нездоров. Совсем нездоров.

Он смотрел на нее, мокрую, дрожащую. Впускал ее в дом. Она задерживалась ненадолго. Только ставила корзину на кухне и забирала вчерашние блюда. Обнаружив, что они почти не тронуты, ласково выговаривала ему:

— Гарри, надо есть.

— Я иногда забываю, — отвечал он.

— Ну как же можно забывать поесть?

— Это из-за книги… Я пишу, погружаюсь в нее и забываю обо всем остальном.

— Это, наверно, прекрасная книга, — говорила она.

— Да, прекрасная книга.

Она не понимала, как можно доводить себя до такого состояния из-за книги. Каждый раз она надеялась, что он попросит ее остаться и поужинать с ним. Она всегда брала с собой еду на двоих, но он ничего не замечал. Она стояла пару минут между кухней и столовой, не зная, что сказать. Он каждый раз готов был предложить ей посидеть немного у него — и каждый раз отказывался от своего намерения, потому что не хотел внушать ей ложные надежды. Он знал, что больше никогда никого не полюбит. Когда молчание становилось тягостным, он говорил «спасибо» и направлялся к входной двери, показывая ей, что пора уходить.

Она возвращалась домой, расстроенная, встревоженная. Отец готовил ей горячий шоколад, бросал туда маршмеллоу и затапливал камин в гостиной. Они садились на тахту, лицом к очагу, и она рассказывала отцу, как томится Гарри.

— Почему он такой грустный? — спрашивала она. — Он же прямо умирает.

— Не знаю, — отвечал Роберт Куинн.

Он боялся выходить на улицу. В те немногие разы, когда он покидал Гусиную бухту, он непременно находил по возвращении эти ужасные письма. Кто-то следил за ним. Кто-то желал ему зла. Кто-то поджидал, когда его не будет дома, и засовывал в дверь маленький почтовый конверт. А внутри были одни и те же слова:

Я знаю, что ты сделал с этой девочкой 15 лет.

И скоро весь город узнает.

Кто? Кто мог иметь на него зуб? Кто знал про них с Нолой и теперь хотел его погубить? Он буквально заболевал от этого; найдя очередное письмо, он чувствовал, что его лихорадит. Болела голова, теснило в груди. Иногда случались приступы тошноты, мучила бессонница. Он боялся, как бы его не обвинили в том, что он сделал с Нолой что-то нехорошее. Как доказать, что он ни в чем не виноват? Он принимался воображать самое худшее: жуткий блок для особо опасных преступников в федеральной тюрьме, куда его посадят пожизненно; а быть может, его ждет электрический стул или газовая камера. Мало-помалу он начал бояться полицейских: один вид мундира или полицейской машины повергал его в страшную нервозность. Однажды, выходя из супермаркета, он заметил на парковке патруль полиции штата; полицейский в автомобиле смотрел на него. Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, он с покупками в руках поскорей направился к своей машине. И вдруг услышал, что его окликают. Полицейский. Он сделал вид, что не слышит. За его спиной хлопнула дверца: полицейский вышел из машины. Он явственно различал его шаги, позвякивание пояса с наручниками, пистолетом, дубинкой. Покидав покупки в багажник, он уже собрался уехать как можно быстрее. Он дрожал, обливался потом, почти ничего не видел от страха. Главное — спокойствие, сказал он себе, сяду в машину и исчезну. В Гусиную бухту не вернусь. Но он не успел: тяжелая рука легла ему на плечо.

Он никогда не дрался, он не знал, как драться. Что делать? Оттолкнуть его, вскочить в машину и удрать? Ударить его? Завладеть его оружием и убить? Он резко обернулся, готовый ко всему. Полицейский протягивал ему двадцатидолларовую банкноту:

— У вас из кармана выпало, мистер. Я вас звал, но вы не слышали. С вами все в порядке? Вы белый как полотно…

— Все в порядке, — ответил Гарри, — все нормально… Я… Я был… Я задумался, и… В общем, спасибо. Мне… Мне надо ехать.

Полицейский приветливо махнул ему рукой и вернулся в свою машину; Гарри трясло.

После этой сцены он записался на бокс и стал усердно заниматься. Потом решил, что ему надо с кем-то поговорить. Навел справки и связался с доктором Роджером Эшкрофтом из Конкорда, — судя по всему, это был один из лучших психиатров округа. Они договорились о еженедельном сеансе по средам, с 10.40 до 11.30 утра. Он не говорил с доктором Эшкрофтом о письмах, но говорил о Ноле. Не упоминая ее. Но он впервые смог кому-то рассказать о Ноле, и ему стало гораздо легче. Эшкрофт, восседая в мягком кресле, внимательно слушал его, а когда переходил к толкованиям, постукивал пальцами по подлокотнику.

— По-моему, я вижу мертвых, — пояснил Гарри.

— Значит, ваша подруга умерла? — спросил Эшкрофт.

— Не знаю… Вот от этого я и схожу с ума.

— Не думаю, что вы сумасшедший, мистер Квеберт.

— Иногда я выхожу на пляж и кричу ее имя. А когда больше нет сил кричать, сажусь на песок и плачу.

— По-моему, так у вас выражается скорбь. Ваше сознание, рациональное, здравое, борется с тем началом внутри вас, которое отказывается принять неприемлемое с его точки зрения. Когда действительность слишком невыносима, мы пытаемся ее обойти. Если хотите, пропишу вам релаксанты, они помогут вам расслабиться.

— Нет, только не это. Мне надо сосредоточиться на своей книге.

— Расскажите мне о своей книге, мистер Квеберт.

— Это история волшебной любви.

— И о чем эта история?

— О запретной любви.

— Это история о вас и вашей подруге?

— Да. Я ненавижу книги.

— Почему?

— Они причиняют мне боль.

— Время истекло. Мы поговорим об этом на следующей неделе.

— Отлично. Спасибо, доктор.

Однажды в приемной он столкнулся с Тамарой Куинн, выходившей из кабинета.

* * *

Рукопись была закончена в середине ноября, после полудня; погода стояла такая пасмурная, что непонятно было, день на дворе или ночь. Он сложил толстую пачку страниц и внимательно перечитал название, написанное заглавными буквами на обложке:

Гарри Л. КвебертИСТОКИ ЗЛА^роман

Внезапно ему захотелось кому-нибудь рассказать об этом, и он тут же отправился в «Кларкс», к Дженни.

— Я закончил книгу, — сообщил он ей радостно. — Я приехал в Аврору, чтобы написать книгу, и вот. Она готова. Готова. Готова!

— Потрясающе! — ответила Дженни. — Это великая книга, я уверена. Что ты теперь будешь делать?

— Поеду в Нью-Йорк на какое-то время. Предложу ее издателям.

Он послал экземпляры рукописи в пять крупных нью-йоркских издательств. Не прошло и месяца, как все пять издательств связались с ним, сочтя, что имеют дело с шедевром, и стали набавлять цену. Начиналась новая жизнь. Гарри нанял адвоката и литературного агента. В конечном счете за несколько дней до Рождества он подписал с одним из издателей невероятный договор на 100 000 долларов. Он был на пути к славе.

Он вернулся в Гусиную бухту 23 декабря, за рулем роскошного новенького «крайслера». Он непременно должен был встретить Рождество в Авроре. В дверях торчало анонимное письмо, явно не первый день. Последнее. Больше он их не получал.

Назавтра он занялся подготовкой к праздничному ужину: зажарил громадную индейку, потушил фасоль в масле, приготовил картошку фри и испек торт с шоколадом и сливками. На проигрывателе стояла пластинка «Мадам Баттерфляй». Он накрыл стол на двоих возле елки. Он не заметил, что через заиндевевшее окно за ним наблюдает Роберт Куинн; в тот день Роберт поклялся себе прекратить историю с письмами.

Поужинав, Гарри извинился перед пустой тарелкой напротив и, скрывшись на миг в кабинете, вернулся с большой коробкой в руках.

— Это мне? — воскликнула Нола.

— Его нелегко было найти, но всякое бывает, — ответил Гарри, поставив коробку на пол.

Нола опустилась на колени перед подарком. «Что это? Что это такое?» — повторяла она, поднимая незавязанные клапаны крышки. Оттуда высунулась мордочка, а потом и маленькая желтая голова. «Щенок! Это щенок! Песик цвета солнца! О, Гарри, милый Гарри! Спасибо! Спасибо!» Она вытащила собаку из коробки и взяла на руки. Это был лабрадор, месяцев двух с половиной от роду. «Тебя будут звать Шторм! — объяснила она собаке. — Шторм! Шторм! Я всю жизнь мечтала о такой собаке, как ты!»

Она поставила собаку на пол. Щенок, тявкая, принялся изучать свой новый дом, а она кинулась Гарри на шею.

— Спасибо, Гарри, я с вами так счастлива. Но мне так стыдно, у меня нет для вас подарка.

— Мой подарок — это твое счастье, Нола.

Он крепко обнял ее, но ему показалось, что она ускользает, и вскоре он перестал ее чувствовать, перестал видеть. Он звал ее, но она уже не откликалась. Он стоял один посреди комнаты, обхватив себя руками. Щенок вылез из коробки у его ног и играл со шнурками его ботинок.

* * *

«Истоки зла» вышли в свет в июне 1976 года и имели огромный успех. Критики наперебой расхваливали книгу; необыкновенный Гарри Квеберт, тридцати пяти лет, считался отныне величайшим писателем своего поколения.

За две недели до выхода книги издатель Гарри, понимая, какую бурю восторгов она вызовет, лично приехал за ним в Аврору:

— Как это, Квеберт, мне говорят, вы не хотите ехать в Нью-Йорк?

— Я не могу уехать, — ответил Гарри. — Я жду одного человека.

— Ждете одного человека? Да что вы мне рассказываете! Вас хочет видеть вся Америка. Вы станете звездой огромной величины.

— Я не могу уехать, у меня собака.

— Ну и что, мы возьмем ее с собой. Мы будем ее холить и лелеять, вот увидите: у нее будет няня, свой повар, ее будут выгуливать и вычесывать. В общем, складывайте чемодан — и вперед к славе, друг мой!

И Гарри уехал из Авроры в многомесячное турне по всей стране. Скоро все только и говорили, что о нем и его потрясающем романе. Дженни, где бы она ни была, на кухне в «Кларксе» или в своей спальне, следила за новостями по радио и телевидению. Она покупала все газеты, печатавшие статьи о нем, и благоговейно их хранила. Увидев в магазине его книгу, она каждый раз покупала ее. У нее было больше десятка экземпляров. И все она прочла. Она часто спрашивала себя, не вернется ли он за ней. Когда приходил почтальон, она ловила себя на том, что ждет письма. Когда звонил телефон, надеялась, что это он.

Она ждала все лето. Когда на дороге ей попадалась машина, похожая на машину Гарри, ее сердце билось чаще.

Она ждала осенью. Когда двери «Кларкса» открывались, ей казалось, что это он, что он вернулся за ней. Он был любовью всей ее жизни. Она ждала и, чтобы отвлечься, перебирала в памяти те благословенные дни, когда он приходил работать в «Кларксе», за столиком номер 17. Здесь, рядом с ней, он написал шедевр, который она читала каждый вечер. Если бы он по-прежнему жил в Авроре, он мог бы приходить сюда каждый день: она осталась бы официанткой — просто ради удовольствия быть подле него. И не важно, что она до конца своей жизни так и будет подавать гамбургеры, ведь она будет подле него. Она сохранит этот столик за ним, навсегда. И, невзирая на негодование матери, она на свои деньги заказала металлическую пластину и привинтила ее к столику номер 17. На пластине было выгравировано:

За этим столиком летом 1975 годаписатель Гарри Квеберт сочинилсвой знаменитый роман «Истоки зла».

13 октября 1976 года она отпраздновала свой двадцать шестой день рождения. Гарри был в Филадельфии, она прочитала об этом в газете. С момента отъезда он ни разу не давал о себе знать. В тот вечер в гостиной их дома, в присутствии родителей, Тревис Доун, который уже год каждое воскресенье приходил к ним обедать, попросил ее руки. И Дженни, утратившая надежду, дала согласие.

Июль 1985 года

Прошло десять лет. Время изгладило из памяти призрак Нолы и ее похищение. На улицах Авроры жизнь давно вступила в свои права: снова ребятишки на роликах шумно играли в хоккей, снова везде прыгали через веревочку, снова на тротуарах появились огромные классики. А на главной улице перед кондитерской семейства Хендорф, где горсть конфет стоила уже почти доллар, снова громоздились велосипеды.

В середине июля, поздним утром, Гарри сидел на террасе Гусиной бухты, наслаждаясь теплом и прекрасной погодой, и правил страницы своего нового романа; у его ног спал пес Шторм. Стая чаек пронеслась над домом. Он проследил за ними взглядом, они сели на пляже. Он тут же встал и пошел на кухню за сухим хлебом, который хранился в жестяной коробке с надписью «На память о Рокленде, Мэн»; потом спустился на пляж и стал кидать хлеб чайкам. Старый, больной артрозом Шторм ковылял за ним по пятам. Он уселся на камни поглядеть на птиц, и пес сел рядом с ним. Он долго гладил его. «Бедный мой старый Шторм, — говорил он псу, — трудно тебе ходить, да? Просто ты уже совсем не молод… Помню тот день, когда я тебя купил, прямо перед Рождеством семьдесят пятого… Ты был крохотный комочек шерсти, в два моих кулака, не больше».

Внезапно он услышал, что его кто-то окликнул.

— Гарри?

На террасе кто-то стоял и звал его. Гарри прищурился и узнал Эрика Рендалла, ректора Университета Берроуза в Массачусетсе. Они познакомились на одной его лекции год назад, понравились друг другу и с тех пор регулярно общались.

— Эрик? Это вы? — откликнулся Гарри.

— Он самый.

— Подождите, сейчас поднимусь.

Пару секунд спустя Гарри с тяжело тащившимся следом лабрадором поднялся к Рендаллу на террасу.

— Я пытался вам дозвониться, — извинился ректор за неожиданный визит.

— Я часто не подхожу к телефону, — улыбнулся Гарри.

— Это ваш новый роман? — спросил Рендалл, разглядывая разбросанные на столе листы бумаги.

— Да, осенью должен выйти. Два года над ним работаю… Мне надо еще раз прочесть корректуру, но, знаете, по-моему, я никогда не смогу написать ничего лучше «Истоков зла».

Рендалл бросил на Гарри сочувственный взгляд:

— В сущности, все писатели пишут за всю жизнь одну-единственную книгу.

Гарри кивнул и предложил гостю кофе. Потом они уселись за стол, и тогда Рендалл сказал:

— Гарри, я позволил себе явиться, потому что, насколько мне помнится, вы говорили, что хотите преподавать в университете. Так вот, на факультете литературы в Берроузе освобождается место. Я знаю, мы не Гарвард, но мы достойный университет. Если место вас интересует, оно ваше.

Гарри повернулся к собаке цвета солнца и потрепал ее по загривку.

— Слышишь, Шторм, — прошептал он на ухо псу. — Я скоро буду профессором в университете.

6. Принцип Барнаски

— Видите ли, Маркус, слова — это замечательно, но порой они напрасны, одних слов мало. Бывают моменты, когда некоторые не желают вас слушать.

— И что тогда делать?

— Хватайте их за шкирку и жмите локтем на горло. Как можно сильнее.

— Зачем?

— Чтобы их задушить. Когда слова бессильны, бейте кулаком.

В начале августа 2008 года прокуратура штата Нью-Гэмпшир представила судье, ведущему дело, новое заключение, где говорилось, что в свете вновь открывшихся в ходе расследования обстоятельств убийцей Деборы Купер и Нолы Келлерган является Лютер Калеб; он похитил девушку, забил ее насмерть и похоронил в Гусиной бухте. На основании этого заключения судья вызвал Гарри на срочное заседание, где с него были окончательно сняты все обвинения. Этот поворот событий придал делу привкус большого летнего сериала: Гарри Квеберт, звезда, становится жертвой своего прошлого и попадает в опалу, ему грозит смертная казнь, его карьера разрушена, но в конечном итоге он оказывается невиновен.

Лютера Калеба накрыло волной мрачной посмертной славы, его жизнь была выставлена на всеобщее обозрение во всех газетах, а его имя причислено к пантеону величайших преступников в истории Америки. Вскоре все внимание общества переключилось на него. Газетчики копались в его жизни, иллюстрированные еженедельники в красках расписывали его прошлое — беззаботные годы в Портленде, талант живописца, бандитское нападение, все, что он выстрадал, — и во множестве публиковали фотографии, купленные у близких. Особенно впечатлила публику потребность писать обнаженных женщин, и журналисты обращались за разъяснениями к психиатрам: насколько известна подобная патология? Возможно ли было, исходя из нее, предвидеть столь трагическое развитие событий? Из-за утечки в полиции в прессу попали фотографии портрета, найденного у Элайджи Стерна, и это дало пищу для самых невероятных домыслов: все задавались вопросом, почему Стерн, влиятельный и уважаемый человек, допускал сеансы живописи, на которых позировала обнаженная пятнадцатилетняя девочка?

Некоторые обратили осуждающие взоры на прокурора штата, считая, что он действовал необдуманно и поторопился посадить Квеберта. Были и такие, кто полагал, что, подписав пресловутое заключение, он поставил крест на своей дальнейшей карьере. Прокурора отчасти спас Гэхаловуд. Как руководитель полицейского расследования, он взял всю ответственность на себя: созвав пресс-конференцию, заявил, что это он арестовал Гарри Квеберта, но он же и выпустил его на свободу, и это не парадокс и не провал, а, напротив, свидетельство исправного функционирования правосудия. «Мы никого не посадили по ошибке, — сказал он многочисленным журналистам. — У нас были подозрения, мы их рассеяли. В обоих случаях мы действовали последовательно. В этом и состоит работа полиции». И, объясняя, почему потребовалось столько лет, чтобы установить личность преступника, сослался на свою теорию концентрических кругов: Нола была центральным элементом, вокруг которого вращалось множество других. Чтобы найти убийцу, их требовалось отсекать по одному. Но вся эта работа могла быть проделана лишь благодаря тому, что было обнаружено тело. «Вы утверждаете, что на раскрытие этого убийства ушло тридцать три года, — напомнил он собравшимся, — но в действительности нам понадобилось всего два месяца. Все остальное время ничего не происходило: нет трупа — нет убийства. Только пропавшая без вести девочка».

Хуже всего понимал сложившуюся ситуацию Бенджамин Рот. Однажды под вечер я случайно столкнулся с ним в отделе косметики одного из крупных торговых центров Конкорда, и он сказал мне:

— С ума спятить, я тут вчера ездил к Гарри в его мотель: можно подумать, он вовсе не рад, что с него сняли обвинение.

— Он просто грустит, — объяснил я.

— Грустит? Выиграл дело — и грустит?

— Грустит потому, что Нола умерла.

— Да она уж тридцать лет как умерла.

— А теперь умерла по-настоящему.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, Гольдман.

— Меня это не удивляет.

— В общем, короче, я к нему заехал сказать, чтобы он распорядился насчет дома: у меня были люди из страховой компании, они всем займутся, но ему надо связаться с архитектором и решить, чего он хочет. У него был такой вид, как будто ему вообще пофиг. Все, что он соизволил мне сказать, это: «Отвезите меня туда». Ну мы поехали. Там еще куча всякого хлама в этом доме, вы в курсе? Он все там бросил — мебель, какие-то уцелевшие вещи. Говорит, ему больше ничего не нужно. Мы там больше часа проторчали. За этот час я угробил ботинки за шестьсот долларов. Я ему показывал, что он может забрать, особенно из старинной мебели. Предлагал ему снести одну стену, чтобы расширить гостиную, и еще напомнил, что он может подать в суд на штат за моральный ущерб, нанесенный судебным делом, и что с них можно слупить кругленькую сумму. А он даже не отреагировал. Я ему предложил связаться со службой перевозки, вывезти все, что уцелело, и сложить пока на мебельном складе, я говорил, что ему повезло, потому что до сих пор обходилось без дождя и без воров, а он ответил: не стоит. И даже добавил, что не важно, если его обворуют, по крайней мере, мебель кому-то пригодится. Вы что-нибудь понимаете, а, Гольдман?

— Понимаю. Дом ему больше не нужен.

— Не нужен? Это почему, интересно?

— Потому что больше некого ждать.

— Ждать? Кого ждать-то?

— Нолу.

— Да Нола же умерла!

— Вот именно.

Рот пожал плечами:

— В сущности, я с самого начала был прав. Эта маленькая Келлерган была шлюхой. Подстилкой всему городу, а Гарри просто остался в дураках: вляпался, романтик недоделанный, со своими нежностями, писал ей любовные записочки и даже целую книжку накатал.

Он сально хихикнул.

Это было уже слишком. Одной рукой я схватил его за ворот рубашки и прижал к стене, а локтем другой уперся ему в горло. Осколки склянок с духами разлетелись по полу.

— Нола изменила жизнь Гарри! — заорал я. — Она пожертвовала собой ради него! Я вам запрещаю твердить всем и каждому, что она была шлюхой!

Он попытался вырваться, но ничего не мог сделать; я слышал, как он задыхается и сипит. Нас окружили люди, сбежались охранники, и я его отпустил. Он был весь красный как помидор, в расхристанной рубашке.

— Вы… вы… Вы ненормальный, Гольдман! — прохрипел он. — Вы полоумный! Как Квеберт! Я ведь и пожаловаться могу, знаете ли!

— Делайте что хотите, Рот!

Он в бешенстве удалился и, отойдя на безопасное расстояние, крикнул:

— Это вы сказали, что она шлюха, Гольдман! Это было в ваших записях, что, нет? Это все из-за вас!

Своей книгой я как раз и хотел исправить катастрофическое зло, причиненное публикацией моих записок. До ее официального выхода в свет оставалось полтора месяца, Рой Барнаски был взвинчен до предела и звонил мне по нескольку раз на дню, чтобы поделиться своим возбуждением.

— Все идеально! — восклицал он во время одного из наших разговоров. — Тайминг идеальный! Это прокурорское заключение подоспело так вовремя, вся эта суматоха — невероятная удача, потому что через три месяца президентские выборы, и всем уже будет наплевать и на вашу книгу, и на эту историю. Знаете, информация — это безграничный поток в ограниченном пространстве. Масса информации возрастает по экспоненте, но время, которое человек ей уделяет, весьма невелико, и растянуть его нельзя. Большинство смертных посвящают новостям, ну, от силы час в день. По утрам минут двадцать — бесплатная газета в метро, полчаса — интернет в офисе, и минут пятнадцать CNN перед сном. А материала, чтобы заполнить этот отрезок времени, бесконечно много! В мире происходит куча всякой дряни, но о ней не говорят, потому что нет времени. Понимаете, нельзя говорить одновременно про Нолу Келлерган и про Судан, времени нет. Внимание ограничено пятнадцатью минутами CNN по вечерам. Потом люди хотят смотреть сериал. Жизнь — это вопрос приоритетов.

— Вы циник, Рой, — отозвался я.

— Нет, о господи, нет! Перестаньте обвинять меня во всех пороках! Просто я реалист. А вы — мягкий и трепетный любитель бабочек, мечтатель, кочующий по полям и лугам в поисках вдохновения. Вы можете написать мне шедевр про Судан, но я его не напечатаю. Потому что людям на этот Судан наплевать! Им на-пле-вать! Ну да, вы можете считать меня мерзавцем, но я только реагирую на спрос. Насчет Судана все умывают руки, и все. Сегодня все и всюду говорят про Гарри Квеберта и Нолу Келлерган, и надо ловить момент: через пару месяцев будут говорить про нового президента, и ваша книга перестанет существовать. Но мы продадим ее столько, что вы вполне сможете жить припеваючи в новом доме на Багамах.

Возразить было нечего: Барнаски обладал настоящим даром заполнять медийное пространство. Все уже говорили о книге, и чем больше было разговоров, тем сильнее он подогревал их рекламными кампаниями. «Дело Гарри Квеберта», книга на миллион долларов, — так ее представляли в прессе. И я понял, что астрономическая сумма, которую он мне предложил и по поводу которой шумела пресса, была на самом деле инвестицией в рекламу: вместо того чтобы тратить эти деньги на промоакции и афиши, он с их помощью разжигал всеобщее любопытство. Впрочем, когда я задал ему этот вопрос, он не стал отнекиваться и изложил мне свою теорию на этот счет: по его мнению, распространение интернета и социальных сетей коренным образом изменило правила торговли.

— Представьте себе, Маркус, сколько стоит один рекламный щит в нью-йоркском метро. Целое состояние. Люди платят кучу денег за афишу, срок жизни которой весьма ограничен и которую увидит весьма ограниченное количество людей: ведь нужно, чтобы все эти люди оказались в Нью-Йорке и сели в метро на этой самой остановке на этой самой линии в определенное время. А теперь достаточно лишь так или иначе вызвать интерес, создать, так сказать, шумиху, buzz, чтобы о вас заговорили, а дальше можно положиться на людей, которые расскажут о вас в социальных сетях, — и вы получаете в свое распоряжение безграничное и бесплатное рекламное пространство. Люди по всему миру, сами того не подозревая, обеспечивают вам рекламу в мировом масштабе. Правда, невероятно? Пользователи Фейсбука — просто те же люди-бутерброды, только работают бесплатно. Глупо было бы их не использовать.

— Вы это и сделали, да?

— Всучив вам миллион долларов? Ну да. Заплатите человеку за книжку столько, сколько платят игрокам НБА или в НХЛ, и можете быть уверены, что о нем заговорят все.

В Нью-Йорке, в офисе «Шмида и Хансона», напряжение достигло предела. На издание и продвижение книги были брошены целые армии сотрудников. Мне прислали через FedEx аппарат для конференц-связи, позволявший прямо из номера гостиницы участвовать во всяческих совещаниях, имевших место на Манхэттене. Совещания с маркетологами, занимавшимися рекламой книги, совещания с художниками, готовившими обложку, совещания с юристами, изучавшими все правовые аспекты издания, и, наконец, совещания с группой писателей-«негров», которую Барнаски использовал для некоторых знаменитых сочинителей и которую всеми силами старался всучить мне.

Телефонное совещание № 2. С «неграми»

— Книга должна быть закончена в ближайшие три недели, Маркус, — в десятый раз повторил Барнаски. — Потом у нас будет десять дней на корректуру и неделя на печать. То есть к середине сентября мы наводним тиражами всю страну. Вы успеете?

— Да, Рой.

— Если надо, мы приедем в ту же секунду, — заорал из глубины кабинета глава группы «негров» по имени Френсис Ланкастер. — Сядем на ближайший самолет до Конкорда и с завтрашнего дня будем вам помогать.

До меня донеслись крики остальных — да, завтра они уже будут здесь, это будет шикарно.

— Шикарно будет, если вы мне дадите спокойно работать, — ответил я. — С книгой я сам управлюсь.

— Но они очень хороши, — настаивал Барнаски, — вы сами не заметите разницы!

— Да, вы не заметите разницы, — повторил Френсис. — Вот вы хотите работать, а вдруг не успеете?

— Не волнуйтесь, я уложусь.

Телефонное совещание № 4. С маркетологами

— Мистер Гольдман, — сказала мне Сандра из группы маркетинга, — нам нужны будут ваши фото, как вы пишете книгу, фото с Гарри и фото Авроры. А еще ваши заметки о том, как вы писали книгу.

— Да, все ваши заметки! — уточнил Барнаски.

— Ладно… Хорошо… Зачем? — спросил я.

— Мы хотим издать книгу про вашу книгу, — объяснила Сандра. — Вроде бортового журнала, с большим количеством иллюстраций. Это будет иметь сумасшедший успех, все, кто купит вашу книгу, захотят иметь и дневник книги, и наоборот. Вот увидите.

Я вздохнул:

— Вам не кажется, что мне сейчас есть чем заняться поважнее, чем делать книгу о книге, которая еще даже не закончена?

— Еще не закончена? — истерически взвыл Барнаски. — Немедленно отправляю к вам «негров»!

— Никого не отправляйте! Дайте мне спокойно дописать книжку, ради бога!

Телефонное совещание № 6. С «неграми»

— Мы написали, что Калеб плакал, когда хоронил девочку, — заявил мне Френсис Ланкастер.

— То есть как это — мы написали?

— Ну да, он хоронит девчушку и плачет. Слезы текут в могилу. Там появляется пятнышко грязи. Красивая сцена, вот увидите.

— Да черт возьми! Я что, просил вас писать красивую сцену про Калеба, который хоронит Нолу?

— Ну… Нет… Но мистер Барнаски сказал…

— Барнаски? Алло, Рой, вы здесь? Алло! Алло!

— Э-э… Да, Маркус, я тут…

— Это что еще такое?

— Не нервничайте, Маркус. Я не желаю рисковать: а вдруг книга не будет закончена вовремя? Вот я их и просил слегка забежать вперед, на случай если вдруг. Предосторожность, ничего больше. Если вам не понравится их текст, мы его не используем. Но представьте, вдруг вы не допишете в срок! Это будет наш спасательный круг!

Телефонное совещание № 10. С юристами

— Здравствуйте, мистер Гольдман, это Ричардсон из правового отдела. Мы тут все изучили, ответ положительный: вы можете называть в книге имена реальных людей — Стерна, Пратта, Калеба. Все, о чем вы пишете, есть в заключении прокурора, а он перепечатан в СМИ. Железная отмазка, мы ничем не рискуем. Нет ни домыслов, ни диффамации, только факты.

— Они говорят, вы можете добавить постельные сцены и оргии — в виде фантазмов или снов, — добавил Барнаски. — Да, Ричардсон?

— Совершенно верно. Я вам, впрочем, уже говорил. Ваш герой может видеть во сне, что он вступает в половые отношения, это дает возможность добавить в книгу секса, не рискуя судебным преследованием.

— Да, побольше секса, Маркус, — подхватил Барнаски. — Френсис мне на днях говорил, что ваша книга очень хороша, но, к сожалению, в ней слегка не хватает перца. Ей тогда было пятнадцать, а Квеберту тридцать с лишним! Добавьте остроты! Сделайте погорячее! Caliente, как говорят в Мексике.

— Да вы совсем с ума спятили, Рой! — закричал я.

— И все-то вы портите, Гольдман, — вздохнул Барнаски. — Ну кому интересны истории про недотрогу?

Телефонное совещание № 12. С Роем Барнаски

— Алло, Рой?

— Какой такой Рой?

— Мама?

— Марки?

— Мама?

— Марки? Это ты? Кто это — Рой?

— Блин, я ошибся номером.

— Ошибся номером? Он звонит матери, говорит «блин» и «я ошибся номером»?

— Мама, я не то хотел сказать. Просто мне надо было позвонить Рою Барнаски, а я машинально набрал ваш номер. Я сейчас ничего не соображаю.

— Он звонит матери, потому что ничего не соображает… Еще того лучше. Даешь ему жизнь, а что получаешь взамен? Ничего.

— Прости, мам. Поцелуй от меня папу. Я перезвоню.

— Подожди!

— Что?

— У тебя, значит, не найдется минутки для твоей бедной матери? Твоя мать, которая сделала тебя таким красавцем и великим писателем, не заслужила, чтобы ты уделил ей пару секунд своего времени? Помнишь такого мальчика, Джереми Джонсона?

— Джереми? Да, мы вместе учились в школе. Почему ты спрашиваешь?

— У него умерла мать. Помнишь? Как ты думаешь, хотелось бы ему снять трубку и позвонить дорогой мамочке, которая теперь на небесах, с ангелами? Но на небесах не бывает телефона, Марки, а вот в Монтклере он есть! Попытайся иногда вспоминать об этом.

— Джереми Джонсон? Да не умерла у него мать! Это он так всем говорил, потому что у нее был такой темный пух на щеках, на бороду здорово похоже, и все ребята над ним издевались. Вот он и говорил, что мать у него умерла, а эта женщина — его няня.

— Что? Та бородатая нянька у Джонсонов — это была его мать?

— Да, мама.

Я услышал, как мать завозилась и стала звать отца. «Нельсон, иди-ка скорее сюда! Тут таки одна штука, тебе обязательно надо знать: бородатая женщина у Джонсонов была мамаша! Как это „ты знал“? А почему ты мне ничего не сказал?»

— Мама, все, я вешаю трубку. У меня телефонная встреча.

— Это что такое — телефонная встреча?

— Это когда встречаются и говорят по телефону.

— А почему мы никогда не встречаемся по телефону?

— Телефонная встреча — это по работе, мама.

— Кто этот Рой, дорогой? Это тот самый голый мужчина, который прячется в твоем номере? Ты можешь мне все сказать, я готова выслушать все. Зачем ты встречаешься по телефону с этим грязным мужчиной?

— Рой — это мой издатель, мама. Ты его знаешь, ты его видела в Нью-Йорке.

— Ты знаешь, Марки, я говорила о твоих сексуальных проблемах с раввином. Он говорит…

— Мама, хватит. Я вешаю трубку. Поцелуй папу.

Телефонное совещание № 13. С художниками

Чтобы выбрать обложку для моей книги, был устроен мозговой штурм.

— Может, дать вашу фотографию? — предложил Стивен, начальник отдела.

— Или фото Нолы, — высказался кто-то еще.

— А фото Калеба не пойдет, а? — пробурчал третий художник себе под нос.

— А если поставить фото леса? — добавил один из ассистентов.

— Да, что-нибудь мрачное, тревожное, это, наверно, неплохо, — произнес Барнаски.

— Может, что-нибудь простое и скромное? — в конце концов предложил я. — Вид Авроры, а на переднем плане, как в театре теней, два расплывчатых силуэта, как будто Гарри и Нола, идут рядом по шоссе 1.

— Осторожней с простотой, — сказал Стивен. — Простота наводит скуку. А скучное не продается.

Телефонное совещание № 21. С юристами, художниками и маркетологами

Я услышал голос Ричардсона из правового отдела:

— Хотите пончиков?

— А? Я? Нет, — ответил я.

— Это он не вам, — сказал Стивен, художник. — Он Сандре из маркетинга.

Барнаски взвился:

— Может, прекратите там жевать и влезать в обсуждение со своими чашечками горячего кофе и пирожками? Мы тут чаи гоняем или бестселлеры делаем?

* * *

Книга моя двигалась полным ходом, зато расследование убийства Пратта топталось на месте. Гэхаловуд привлек нескольких следователей из уголовной полиции, но и они ничего не могли сделать. Никаких зацепок, ни единой рабочей версии. У нас с ним на эту тему состоялся долгий разговор в одном баре для дальнобойщиков на выезде из города, куда Гэхаловуд заезжал иногда отдохнуть от всего мира и поиграть в бильярд.

— Это моя берлога, — сказал он, протягивая мне кий, чтобы начать партию. — Я сюда часто хожу в последнее время.

— Нелегко пришлось, а?

— Теперь-то уже порядок. По крайней мере, закрыли дело Келлерган, это важно. Хоть дерьма вывалилось больше, чем я думал. Хуже всего прокурору, конечно. Потому что прокурор выборный.

— А у вас как?

— Губернатор доволен, шеф полиции доволен, в общем, все довольны. К тому же наверху подумывают создать отдел нераскрытых дел; хотят, чтобы я перешел туда.

— Нераскрытых дел? Но ведь когда не имеешь ни преступника, ни жертвы, какое это может дать удовлетворение? По сути, это всего лишь история мертвецов.

— Это история живых. Если говорить о Ноле Келлерган, то отец вправе знать, что случилось с его дочерью, а Квеберта чуть напрасно не осудили. Правосудие должно иметь возможность закончить работу, пусть даже долгие годы спустя после преступления.

— А Калеб? — спросил я.

— По-моему, этот тип просто слетел с катушек. Знаете, в такого рода случаях мы либо имеем дело с серийным убийцей — но за два года до и после похищения Нолы в округе не происходило больше ничего подобного, — либо речь идет о временной потере рассудка.

Я кивнул.

— Единственное, что меня бесит, это Пратт, — сказал Гэхаловуд. — Кто его убил? И почему? В этом уравнении есть какое-то неизвестное, и боюсь, мы его так и не решим.

— Вы по-прежнему думаете на Стерна?

— У меня только подозрения, ничего больше. Я уже излагал вам свою теорию: в его отношениях с Лютером далеко не все ясно. Что их связывало? И почему Стерн не сказал, что у него пропала машина? В самом деле что-то странное. Мог он быть косвенно во всем этом замешан? Вполне возможно.

— Вы ему не задавали этот вопрос? — спросил я.

— Задавал. Он меня принял, дважды, очень любезно. Сказал, что ему стало легче с тех пор, как он рассказал про эту историю с портретом. Еще сказал, что разрешал Лютеру иногда брать этот черный «шевроле-монте-карло» в частном порядке, потому его синий «мустанг» барахлил. Не знаю, правда ли это, но объяснение вполне правдоподобное. Все абсолютно правдоподобно. Я уже дней десять копаюсь в биографии Стерна, но ничего не могу найти. С Силлой Митчелл я тоже говорил, спросил ее, куда делся «мустанг» ее брата, она сказала, что не имеет понятия. Тачка исчезла. У меня ничего нет против Стерна, никаких указаний на то, что он как-то причастен к этому делу.

— Почему такой человек, как Стерн, позволял собой командовать собственному шоферу? Потакал его прихотям, давал машину… Чего-то я тут не понимаю.

— Я тоже, писатель. Я тоже.

Я поставил шары на бильярдный стол.

— Через две недели я должен закончить книгу, — сказал я.

— Уже? Быстро написали.

— Не так уж быстро. Вы небось считаете, что эта книжка сляпана за два месяца, а на самом деле у меня на нее ушло два года.

Он улыбнулся.

* * *

В конце августа 2008 года я дописал «Дело Гарри Квеберта», книгу, которую спустя два месяца ждал совершенно невероятный успех. Я даже позволил себе роскошь закончить ее чуть-чуть раньше срока.

Пора было возвращаться в Нью-Йорк: Барнаски готовился запускать масштабную рекламную кампанию — фотосессии, встречи с журналистами. По случайному совпадению я уехал из Конкорда в предпоследний день августа. По дороге я заскочил в Аврору, повидать Гарри в его мотеле. Он, как обычно, сидел перед дверью номера.

— Я возвращаюсь в Нью-Йорк, — сказал я.

— Значит, прощайте…

— Не прощайте, а до свидания. Я скоро вернусь. Я восстановлю ваше доброе имя, Гарри. Дайте мне несколько месяцев, и вы снова станете самым уважаемым писателем в стране.

— Зачем вы это делаете, Маркус?

— Затем, что вы меня сделали тем, что я есть.

— И что? Вы считаете, что как бы в долгу передо мной? Я сделал из вас писателя, но поскольку в глазах общественного мнения я, похоже, уже перестал им быть, вы теперь пытаетесь вернуть мне то, что я вам дал?

— Нет, я вас защищаю потому, что всегда верил в вас. Всегда.

Я протянул ему толстый пакет.

— Что это? — спросил он.

— Моя книга.

— Я не буду читать.

— Я хочу вашего согласия на ее публикацию. Эта книга — ваша.

— Нет, Маркус. Она ваша. В этом-то и загвоздка.

— Какая загвоздка?

— Думаю, это замечательная книга.

— Так в чем же загвоздка?

— Это сложно, Маркус. Однажды вы поймете.

— Да боже мой, что я пойму? Скажите, наконец! Скажите!

— Однажды вы поймете, Маркус.

Повисла долгая пауза.

— Что вы теперь будете делать? — в конце концов спросил я.

— Я здесь не останусь.

— Здесь — это где? В мотеле, в Нью-Гэмпшире, в Америке?

— Я хочу попасть в рай писателей.

— В рай писателей? Это что?

— Рай писателей — это место, где вы можете переписать свою жизнь так, как хотели бы ее прожить. Потому что сила писателей в том, Маркус, что они решают, какой будет конец у книги. В их власти оставить в живых или убить, в их власти изменить все. У писателей в пальцах сила, о которой они зачастую даже не подозревают. Им достаточно закрыть глаза, и жизнь двинется вспять. Маркус, что бы произошло 30 августа 1975 года, если бы…?

— Прошлое нельзя изменить, Гарри. Не думайте об этом.

— Как я могу не думать?

Я положил рукопись на стул рядом с ним и сделал вид, что ухожу.

— О чем говорится в вашей книге? — спросил он.

— Это история мужчины, полюбившего очень юную девушку. Она мечтала об их прекрасном будущем. Хотела, чтобы они жили вместе, чтобы он стал великим писателем и университетским профессором, чтобы у них был пес цвета солнца. Но однажды эта девушка пропала. Ее так и не нашли. А мужчина сидел дома и ждал. Он стал великим писателем, он стал профессором в университете, у него был пес цвета солнца. Он все сделал так, как она просила, и он ждал ее. Он никого больше не полюбил. Он был верен и ждал, что она вернется. Но она так и не вернулась.

— Потому что умерла!

— Да. Но теперь мужчина может ее оплакать и проститься с ней.

— Нет, слишком поздно! Ему теперь уже шестьдесят семь лет!

— Никогда не поздно полюбить снова.

Я дружески махнул ему рукой:

— До свидания, Гарри. Как приеду в Нью-Йорк, сразу позвоню.

— Не звоните. Так будет лучше.

Я спустился по наружной лестнице, ведущей на парковку, и уже собирался сесть в машину, как услышал, что он кричит мне с балюстрады второго этажа:

— Маркус, какое сегодня число?

— Тридцатое августа, Гарри.

— А который час?

— Почти одиннадцать.

— Еще больше восьми часов, Маркус!

— Восьми часов до чего?

— До семи вечера.

Я, не сразу сообразив, спросил:

— А что будет в семь вечера?

— Мы с ней встретимся, вы прекрасно знаете. Она придет. Смотрите, Маркус! Смотрите, где мы! Мы в раю писателей. Стоит только написать — и все изменится!

30 августа 1975 года в раю писателей

Она решила идти не по шоссе 1, а по берегу океана. Так безопаснее. Сжимая в руках рукопись, она бежала по гальке и по песку. Она дошла почти до Гусиной бухты. Еще две-три мили, и она доберется до мотеля. Она взглянула на часы: начало седьмого. Минут через сорок пять она будет на месте. В семь вечера, как договорились. Она двинулась дальше и на подступах к Сайд-Крик-лейн решила, что пора выбираться по кромке леса на шоссе 1. Она вскарабкалась по уступам скал к лесу, потом осторожно пробралась между деревьями, стараясь не поцарапаться и не порвать в зарослях красивое красное платье. Вдали сквозь листву виднелся дом: на кухне какая-то женщина готовила яблочный пирог.

Она вышла на шоссе 1. Прямо перед тем, как она выбралась из леса, по шоссе промчалась машина. Лютер Калеб возвращался в Конкорд. Она прошагала еще две мили и вскоре оказалась у мотеля. Было ровно семь часов. Она миновала парковку; перед ней была наружная лестница. Восьмой номер на втором этаже. Она взбежала наверх через две ступеньки и постучала в дверь.

В дверь постучали. Он вскочил с кровати, на которой сидел, поджидая ее, и кинулся открывать.

— Гарри! Милый Гарри! — закричала Нола, увидев его в дверях.

Она кинулась к нему на шею и осыпала поцелуями. Он поднял ее.

— Нола… ты здесь. Ты пришла! Ты пришла!

Она удивленно посмотрела на него:

— Ну конечно, я пришла, что за вопрос.

— Я, наверно, задремал, мне приснился кошмарный сон… Я сидел здесь, в номере, и ждал тебя. Я тебя ждал, а ты все не приходила. И я ждал, и ждал, и ждал. А ты так и не пришла.

Она прижалась к нему:

— Какой ужасный сон, Гарри! Я теперь здесь! Я здесь, навсегда!

Они долго стояли обнявшись. Потом он вручил ей цветы, мокнувшие в раковине.

— Ты ничего с собой не взяла? — спросил Гарри, заметив, что она пришла без вещей.

— Ничего. Чтобы никто не заметил. Мы купим все необходимое по дороге. Но я принесла рукопись.

— Я ее где только не искал!

— Я ее унесла с собой. Я прочла… Мне так понравилось, Гарри. Это шедевр!

Они снова обнялись, и она сказала:

— Уедем! Уедем поскорей! Уедем прямо сейчас.

— Прямо сейчас?

— Да, я хочу быть далеко-далеко отсюда. Сжальтесь, Гарри, я не хочу рисковать, а вдруг нас найдут? Уедем прямо сейчас.

Это было 30 августа 1975 года. Вечерело. Две тени выскользнули из мотеля, быстро спустились по лестнице, ведущей на парковку, и сели в черный «шевроле-монте-карло». Машина тронулась и покатила на север по шоссе 1. Она мчалась на большой скорости, постепенно сливаясь с горизонтом. Вскоре уже виднелись лишь ее очертания: она превратилась в черное пятнышко, потом в крошечную точку. Еще мгновение вдали мелькал еле заметный огонек от фар, а потом она скрылась из глаз.

Они ехали навстречу жизни.

Часть третьяРай писателейКнига вышла

5. Девочка, которая потрясла Америку

— Новая книга, Маркус, — это начало новой жизни. А еще это время величайшего альтруизма: вы дарите частицу себя любому, кто попросит. Кто-то будет в восторге, кто-то начнет плеваться. Для кого-то вы станете великим, для кого-то — презренным. Кто-то будет завидовать, кому-то будет интересно. Вы пишете не для них, Маркус. Вы пишете для тех, кто благодаря Маркусу Гольдману хорошо проведет время, отвлечется от серых будней. Вы скажете, что этого мало, но и это уже неплохо. Есть писатели, которые хотят изменить мир. Но кому под силу изменить мир?

Сразу по выходе «Дело Гарри Квеберта» возглавило рейтинги продаж по всей стране и обещало стать самой продаваемой книгой года на американском континенте. О ней говорили везде: по телевидению, по радио, во всех газетах. Критики, дождавшись своего часа, расточали хвалы в мой адрес. Говорили, что мой новый роман — великий роман.

После выхода книги я немедленно отправился в марафонское рекламное турне, пролетев всего за две недели всю страну вдоль и поперек: выборы президента обязывали. Барнаски считал, что это предельное временнóе окно, имеющееся в нашем распоряжении, — потом все взоры устремятся на Вашингтон, на выборы 4 ноября. По возвращении в Нью-Йорк я еще какое-то время в бешеном ритме мотался по телестудиям, отвечая на повальный спрос, докатившийся в итоге до дома моих родителей, которым без конца звонили в дверь то любопытные, то журналисты. Чтобы дать им немного передохнуть, я подарил им кемпинг-кар, на котором они собрались осуществить свою давнишнюю мечту: добраться до Чикаго, а затем по шоссе 66 в Калифорнию.

После одной статьи в New York Times Нолу стали называть «девочка, которая потрясла Америку». Во всех читательских письмах, которые я получал, сквозило то же чувство: все были взволнованы историей несчастной, замученной девочки, которая, встретив Гарри Квеберта, вновь научилась улыбаться, которая в свои пятнадцать лет боролась за него и помогла ему написать «Истоки зла». Некоторые литературоведы, впрочем, утверждали, что верное прочтение его книги возможно только в свете моей, и предлагали новый подход, в рамках которого Нола символизировала уже не невозможную любовь, но всевластие чувства. Тем самым «Истоки зла», четыре месяца назад изъятые почти из всех книжных магазинов страны, вновь поступили в продажу. Маркетологи Барнаски готовились выпустить к Рождеству ограниченным тиражом набор в подарочном футляре: «Истоки зла», «Дело Гарри Квеберта» и анализ текста, принадлежащий перу некоего Френсиса Ланкастера.

От Гарри не было никаких вестей с тех пор, как мы распрощались в мотеле «Морской берег». Я без конца пытался связаться с ним, но его мобильный был отключен, а когда я звонил в мотель и просил связать меня с номером 8, в трубке раздавались длинные гудки. Я вообще не имел известий из Авроры, что, возможно, было и к лучшему: мне совершенно не хотелось знать, как там восприняли мою книгу. Все, что мне было известно благодаря юридической службе издательства «Шмид и Хансон», это что Элайджа Стерн изо всех сил пытался привлечь их к суду за диффамацию, особенно за те фрагменты книги, где я задавался вопросом, почему он не только согласился на просьбу Лютера и разрешил ему писать Нолу обнаженной, но и не заявил в полицию о пропаже черного «монте-карло». Я звонил ему перед выходом книги, чтобы услышать его версию событий, но он не удостоил меня ответом.

Начиная с середины октября, в точности как предсказывал Барнаски, все медийное пространство оказалось занято президентскими выборами. Бесконечные приглашения как отрезало, и я вздохнул с облегчением. Позади были два тяжелых года, мой первый успех, страх чистого листа, наконец, вторая книга. Теперь напряжение спало, мозги у меня расслабились, и я ощущал реальную потребность поехать в отпуск. Ехать одному мне не хотелось, к тому же я собирался отблагодарить Дугласа за поддержку, и потому купил два билета на Багамы: мне со школьных времен не случалось отдыхать с приятелями. Я хотел сделать ему сюрприз, когда он вечером придет ко мне смотреть спортивный канал. Но, к моему великому изумлению, он отказался от приглашения.

— Это было бы здорово, — сказал он, — но я как раз в это время собирался свозить Келли на Карибы.

— Келли? Ты по-прежнему с ней?

— Ну да, конечно. Ты не знал? Мы собираемся пожениться. Как раз там и попрошу ее руки.

— О, круто! Ужасно рад за вас обоих. Мои поздравления.

Вид у меня, наверно, был довольно грустный, потому что он сказал:

— Марк, у тебя есть все, что только можно пожелать. Пора уже кого-нибудь найти.

Я кивнул:

— Просто… Я уже сто лет на свиданки не ходил.

Он улыбнулся:

— Об этом не беспокойся.

Этот-то разговор и стал предысторией вечера среды 23 октября 2008 года, вечера, когда все вдруг резко изменилось.

Дуглас устроил мне свидание с Лидией Глур: от ее агента он узнал, что она по-прежнему ко мне неравнодушна. Он убедил меня ей позвонить, и мы договорились встретиться в одном баре в Сохо. Ровно в семь вечера Дуглас зашел ко мне оказать моральную поддержку.

— Ты еще не готов, — констатировал он, когда я, голый по пояс, открыл ему дверь.

— Вот, не могу рубашку выбрать, — ответил я, помахав перед ним двумя вешалками.

— Надень синюю, будет отлично.

— Ты уверен, что мне стоит встречаться с Лидией, Дуг?

— Ты же не жениться идешь, Марк. Ты просто выпьешь по рюмочке с красивой девушкой, которая тебе нравится и которой нравишься ты. Вы сами поймете, есть между вами что-то или нет.

— А после рюмочки что делать будем?

— Я заказал столик в шикарном итальянском ресторане, как раз недалеко от бара. Я тебе пришлю эсэмэску с адресом.

— Что бы я без тебя делал, Дуг?

— А зачем еще нужны друзья, а?

В эту секунду у меня зазвонил мобильный. Я бы, наверно, не ответил, если бы не увидел на дисплее, что звонит Гэхаловуд.

— Алло, сержант? Страшно рад вас слышать.

Голос у него был расстроенный.

— Добрый вечер, писатель, простите, что отрываю…

— Ни от чего вы меня не отрываете.

Казалось, он очень раздражен.

— Писатель, — сказал он, — по-моему, у нас огромнейшая проблема.

— Что случилось?

— Это по поводу матери Нолы Келлерган. Вы еще в своей книге пишете, что она избивала дочь.

— Ну да, Луиза Келлерган. А что с ней?

— У вас интернет есть? Я вам сейчас пришлю мейл.

Не прерывая разговора, я пошел в гостиную, включил компьютер и зашел в свой почтовый ящик. Гэхаловуд прислал мне фотографию.

— Это что? — спросил я. — Вы меня начинаете беспокоить.

— Откройте картинку. Помните, вы мне говорили про Алабаму?

— Ну да, конечно помню. Оттуда приехали Келлерганы.

— Мы облажались, Маркус. Мы совершенно забыли разобраться с Алабамой. И ведь вы мне говорили!

— Что я вам говорил?

— Что надо выяснить, что произошло в Алабаме.

Я кликнул на картинку. На фото было кладбище и надгробие со следующей надписью:

Луиза Келлерган1930–1969Наша возлюбленная супруга и мать

Я был в полной растерянности.

— Господи! — выдохнул я. — Что это значит?

— Это значит, что мать Нолы умерла в 1969 году, то есть за шесть лет до того, как пропала ее дочь!

— Кто вам прислал это фото?

— Один журналист из Конкорда. Уже завтра это будет на первых полосах газет, писатель, и вы знаете, как бывает в таких случаях: не пройдет и трех часов, как вся страна решит, что и ваша книга, и расследование не стоят выеденного яйца.

В тот вечер ужин с Лидией Глур не состоялся. Дуглас вытащил Барнаски с какой-то деловой встречи, Барнаски вытащил Ричардсона-из-правового-отдела из дома, и мы имели до крайности бурное кризисное совещание в конференц-зале «Шмида и Хансона». Снимок на самом деле попал в Concord Herald из какой-то местной газеты Джексона. Барнаски два часа пытался уговорить главного редактора Concord Herald не ставить его на первую полосу завтрашнего номера, но не преуспел.

— Вы себе представляете, что скажут люди, когда узнают, что ваша книжка — куча вранья! — орал он на меня. — Черт побери, Гольдман, вы что, не проверяли источники?

— Не понимаю, это какой-то бред! Гарри мне говорил про мать! И часто говорил. Ничего не понимаю. Мать била Нолу! Он мне так сказал! Рассказывал, что избивала и топила.

— А что Квеберт теперь говорит?

— Недоступен. Я ему раз десять пытался звонить сегодня вечером. От него вообще уже два месяца никаких вестей.

— Звоните еще! Выкручивайтесь, как хотите! Поговорите с кем-нибудь, кто может вам ответить! Найдите объяснение, которое я завтра утром могу выдать журналистам, когда они на меня насядут.

В десять вечера я в конце концов позвонил Эрни Пинкасу.

— Да с чего ты взял, что ее мать была жива? — спросил он.

Я обомлел. И глупо ответил:

— Мне никто не сказал, что она умерла!

— Но тебе никто не говорил, что она жива!

— Говорил! Гарри говорил.

— Значит, он тебя подставил. Отец Келлерган переехал в Аврору один, с дочкой. Матери там не было.

— Вообще ничего не понимаю! Я сейчас с ума сойду. И кто я теперь после этого?

— Дерьмовый писатель, Маркус. Одно могу сказать: здесь у нас обиду проглотили с трудом. Целый месяц мы только и смотрели, как ты щеголяешь в телевизоре и во всех газетах. И все сказали, что ты несешь невесть что.

— Почему меня никто не предупредил?

— А о чем тебя предупреждать? Спросить, не сядешь ли ты, случайно, в лужу, написав про мать, которая к тому времени уже давно умерла?

— От чего она умерла? — спросил я.

— Понятия не имею.

— А как же музыка? И побои? У меня есть свидетели, они подтвердят.

— Свидетели чего? Что преподобный включал транзистор на всю катушку, чтобы преспокойно лупцевать дочь? Да, мы все это подозревали. Но ты в своей книжке пишешь, что отец Келлерган прятался в гараже, пока мамаша колотила девчонку. А проблема в том, что мамаши сроду не было в Авроре, потому что она умерла еще до переезда. Так как можно верить всему остальному, что ты говоришь в книжке? И еще ты мне сказал, что включишь мое имя в список тех, кого благодаришь…

— Я же включил!

— Ты написал в перечне других имен «Э. Пинкас, Аврора». А я хотел, чтобы мое имя было крупными буквами. Я хотел, чтобы обо мне говорили.

— Что? Но…

Он бросил трубку. Барнаски смотрел на меня злобно. И сказал, угрожающе тыча в меня пальцем:

— Гольдман, завтра вы первым же рейсом летите в Конкорд и улаживаете всю эту хрень.

— Рой, если я появлюсь в Авроре, они меня линчуют.

Он деланно засмеялся и ответил:

— Скажите спасибо, если просто линчуют.

* * *

Неужели девочка, которая потрясла Америку, родилась в больном воображении писателя, из-за недостатка вдохновения? Как можно было так грубо упустить такую важную деталь? Информация Concord Herald была растиражирована всеми средствами массовой информации; правда о деле Гарри Квеберта оказалась под сомнением.

В пятницу, 24 октября, я с утра сел на рейс до Манчестера. Прилетев сразу после полудня, я взял напрокат машину в аэропорту и поехал прямо в Конкорд, в Главное управление полиции, где меня ждал Гэхаловуд. Он рассказал, что́ сумел выяснить по поводу прошлой жизни семьи Келлерган в Алабаме.

— Дэвид и Луиза Келлерган женятся в 1955 году Он — уже священник тамошнего цветущего прихода, и жена помогает делать его еще лучше. В 1960 году рождается Нола. Затем несколько лет ничего интересного. Но однажды летней ночью 1969 года в его доме случается пожар. Девочку в последний момент удалось спасти, а мать погибла. Через несколько недель пастор покидает Джексон.

— Через несколько недель? — удивился я.

— Да. И они едут в Аврору.

— Почему же тогда Гарри мне сказал, что Нолу избивала мать?

— Видимо, это был отец.

— Нет-нет! — воскликнул я. — Гарри говорил именно про мать! Это была мать! У меня и записи есть!

— Тогда давайте послушаем ваши записи, — предложил Гэхаловуд.

Мини-диски были у меня с собой. Я разложил их на столе у Гэхаловуда и попытался сориентироваться по наклейкам на конвертах. Я рассортировал их довольно строго, по людям и по датам, но нужная запись почему-то никак не попадалась. Тогда, вытряхнув всю сумку, я наконец нашел завалявшийся последний диск, без даты. И сразу вставил его в плеер.

— Странно, — сказал я, — почему я не поставил дату на диске?

Я включил аппарат. Мой голос произнес, что сегодня вторник, 1 июля 2008 года. Я записывал Гарри в тюремном зале для свиданий.

— Вы из-за этого решили уехать? Вы же договорились уехать вместе вечером тридцатого августа — почему?

— А это, Маркус, из-за одной ужасной истории. Вы записываете?

— Да.

— Я вам сейчас расскажу очень важную вещь. Чтобы вы поняли. Но я не хочу, чтобы это пошло дальше.

— Не беспокойтесь.

— Освободить?

— Так вот почему вы оба решили бежать?

— Ну да.

— Но почему вы хотите, чтобы я никому не говорил?

— Это только начало истории, Маркус. Потому что потом я обнаружил ужасную вещь насчет матери Нолы… (Звонок.) Голос охранника: время истекло.

— И что же он обнаружил насчет матери Нолы? — нетерпеливо спросил Гэхаловуд.

— Не помню, что было дальше, — ответил я, лихорадочно роясь в других дисках.

Вдруг я застыл, побледнев, и воскликнул:

— Нет, это невероятно!

— Что, писатель?

— Это была последняя запись Гарри! Вот почему на диске нет даты! Я совершенно забыл. Мы так и не закончили этот разговор! Потому что дальше выяснилось про Пратта, потом Гарри не хотел, чтобы я записывал на плеер, и я делал записи в блокноте. А потом была эта утечка из издательства, и Гарри на меня рассердился. Как я мог быть таким дураком?

— Нам обязательно надо поговорить с Гарри, — заявил Гэхаловуд, хватая пальто. — Мы должны знать, что он обнаружил про Луизу Келлерган.

И мы отправились в мотель «Морской берег».

К нашему удивлению, дверь номера 8 нам открыл не Гарри, а какая-то высокая блондинка. Мы спустились к администратору, и он нам попросту сказал:

— В последнее время тут не было никакого Гарри Квеберта.

— Это невозможно, — возразил я. — Он тут жил несколько месяцев.

Администратор по просьбе Гэхаловуда просмотрел журнал записей за последние полгода. И решительно повторил:

— Нет Гарри Квеберта.

— Этого не может быть, — вспылил я. — Я его сам здесь видел! Высокий мужчина, седой, встрепанный.

— А, этот! Да, был такой человек, часто болтался на парковке. Но номер он здесь не снимал.

— У него был восьмой номер! — взорвался я. — Я знаю, я не раз видел, как он сидит перед дверью.

— Да, он сидел под дверью. Я его очень просил уйти, но он каждый раз совал мне стодолларовую бумажку! За такие деньги он мог сидеть, сколько хочет. Он говорил, что с этим местом у него связаны приятные воспоминания.

— А когда вы его видели в последний раз? — спросил Гэхаловуд.

— Ну как… Да уже несколько недель назад. Точно помню, что перед тем, как уехать, он сунул мне еще сотню за то, что если кто-нибудь позвонит и спросит восьмой номер, чтобы я сделал вид, будто переключаю вызов, а телефон бы продолжал звонить просто так. Он вроде бы куда-то торопился. Это было сразу после ссоры…

— Ссоры? — рявкнул Гэхаловуд. — Какой ссоры? Что еще за ссора?

— Да тут ваш приятель повздорил с одним типом. Приехал маленький старичок на машине, специально, чтобы ему закатить сцену. Сердитый такой. Крики начались, все такое. Я уж хотел вмешаться, но старичок в итоге сел в машину и уехал. Вот после этого ваш приятель и решил тоже уехать. Я бы его в любом случае выставил, не люблю, когда скандалят. Клиенты жалуются, а я потом выволочку получай.

— А из-за чего была ссора?

— Из-за какого-то письма. По-моему. Старик кричал вашему приятелю: «Это были вы!»

— Письма? Какого письма?

— А я-то откуда знаю?

— И что потом?

— Старик уехал, а ваш приятель смылся.

— Вы сможете его опознать?

— Старика? Да нет, вряд ли. А вы спросите у своих коллег. Потому что этот псих ненормальный еще раз вернулся. И я вам скажу, по-моему, он хотел вашего приятеля прикончить. Я много расследований видел, все время сериалы по телику смотрю. Приятель ваш уже смотал удочки, но я почувствовал, что дело нечисто. И даже копов вызвал. Две машины дорожной полиции приехали, очень быстро, проверили его, ну и отпустили. Сказали, что все в порядке.

Гэхаловуд тут же позвонил в Главное управление полиции и попросил выяснить личность человека, которого недавно проверяла дорожная полиция в мотеле «Морской берег».

— Перезвонят, как только получат информацию, — сказал он мне, нажимая на отбой.

Я ничего не понимал. Провел рукой по волосам и сказал:

— Это бред! Это какой-то бред!

Администратор вдруг странно посмотрел на меня и спросил:

— Вы мистер Гольдман?

— Да, а что?

— А то, что ваш приятель оставил мне для вас конверт. Сказал, что придет молодой парень, будет его искать и наверняка скажет: «Это бред! Это бред!» И сказал, что когда парень придет, чтобы я ему отдал вот это.

Он протянул мне крафтовый конвертик, в котором лежал ключ.

— Ключ? — спросил Гэхаловуд. — А больше ничего?

— Ничего.

— А от чего этот ключ?

Я внимательно осмотрел ключ, его форму. И вдруг вспомнил:

— Шкафчик в фитнес-клубе Монберри!

Через двадцать минут мы были уже в раздевалке фитнес-клуба. В шкафчике номер 201 лежала переплетенная стопка бумаги и письмо, написанное от руки.

Дорогой Маркус!

Если Вы читаете эти строки, значит, вокруг Вашей книжки поднялся дикий скандал и Вам нужны ответы.

Это может быть Вам интересно. Эта книга и есть правда.

Гарри.

Стопка бумаги оказалась не очень толстой, напечатанной на пишущей машинке рукописью, озаглавленной

Гарри Л. КвебертЧАЙКИ АВРОРЫ^роман

— И что это значит? — спросил Гэхаловуд.

— Понятия не имею. Похоже, неопубликованный роман Гарри.

— Бумага старая, — произнес Гэхаловуд, внимательно разглядывая страницы.

Я быстро пролистал текст.

— Нола часто говорила о чайках, — сказал я. — Гарри сказал, она любила чаек. Тут должна быть какая-то связь.

— Но почему он пишет, что это и есть правда? Может, это текст о том, что произошло в семьдесят пятом?

— Не знаю.

Мы решили отложить чтение на потом и отправиться в Аврору. Мой приезд не остался незамеченным. Прохожие набрасывались на меня и всячески выражали мне свое презрение. У дверей «Кларкса» Дженни, взбешенная тем, как я описал ее мать, и не желавшая верить, что ее отец писал анонимные письма, публично осыпала меня оскорблениями.

Единственным человеком, удостоившим нас беседы, оказалась Нэнси Хаттауэй, и мы отправились к ней в магазин.

— Не понимаю, — сказала мне Нэнси. — Я вам о матери Нолы ничего не говорила.

— Но вы же мне говорили, что видели синяки. И еще рассказывали, как вас пытались убедить, что Нола больна, когда она на неделю сбежала из дома.

— Там был только отец. Это он не пускал меня в дом, когда Нола в том самом июле на неделю как сквозь землю провалилась. Про мать я вам ни разу не говорила.

— Вы мне рассказывали, что ее били железной линейкой по груди. Помните?

— Что били, да. Но я не говорила, что била мать.

— Я записал ваши слова! Это было двадцать шестого июня. У меня с собой запись, смотрите, вот дата.

Я включил плеер:

— Он может производить такое впечатление. Во всяком случае, на людях. Вроде бы в Алабаме он творил чудеса, и его позвали на выручку, потому что приход Сент-Джеймс приходил в запустение. И действительно, не успел он его возглавить, как по воскресеньям в храме стало полно народу. Но в остальном… трудно сказать, что на самом деле творилось дома у Келлерганов.

— Что вы хотите сказать?

— Нолу били.

— Что?

— Да, ее жестоко избивали. Помню одну ужасную сцену, мистер Гольдман. В начале лета. Я тогда первый раз заметила синяки на теле Нолы. Мы пошли купаться на Гранд-Бич. Нола казалось грустной, я думала, из-за мальчика. Был один парень, Коди, старшеклассник, он за ней увивался. А потом она призналась, что дома к ней придираются, говорят, что она гадкая девочка. Я спросила почему, и она упомянула какой-то случай в Алабаме, но больше ничего рассказывать не захотела. А потом, на пляже, когда она разделась, я увидела у нее на груди страшные синяки и рубцы. Я тут же спросила, что это за ужас, и, представьте, она ответила: «Это мама, она меня в субботу побила, железной линейкой». Я, конечно, не поверила своим ушам, думала, что чего-то не поняла. Но она повторила: «Это правда. Это она мне говорит, что я гадкая девочка». У Нолы был такой расстроенный вид, что я не стала настаивать. После пляжа мы пошли к нам домой, и я намазала ей грудь бальзамом. Я сказала, что ей надо с кем-то поговорить о своей матери, например, с медсестрой в школе, миссис Сэндерс. Но Нола сказала, что больше не хочет говорить на эту тему.

— Вот! — воскликнул я, поставив плеер на паузу. — Вот видите, вы говорите о матери.

— Нет, — возразила Нэнси. — Я только удивилась, что Нола упомянула мать. Я просто хотела объяснить, что у Келлерганов творилось что-то странное. Я ни секунды не сомневалась, что вы знаете, что ее нет в живых.

— Но я же ничего не знал! То есть я знал, что мать умерла, но я думал, она умерла после того, как пропала дочь. Помню, Дэвид Келлерган, когда я к нему пришел в первый раз, даже показал мне фото жены. Я еще удивился, что он так любезно меня принял. Помню, я ему сказал что-то вроде: «А ваша жена?» А он ответил: «Давно умерла».

— Да, вот теперь, когда я послушала запись, я понимаю, что могла ввести вас в заблуждение. Это ужасное недоразумение, мистер Гольдман. Мне очень жаль.

Я снова включил плеер:

— …с медсестрой в школе, миссис Сэндерс. Но Нола сказала, что больше не хочет говорить на эту тему.

— А что произошло в Алабаме? — спросил я.

— Понятия не имею. Так никогда и не узнала. Нола мне не сказала.

— Это как-то связано с их отъездом?

— Не знаю. Мне бы очень хотелось вам помочь, но я правда не знаю.

— Это я виноват, мисс Хаттауэй, — произнес я. — Перескочил на Алабаму…

— Значит, если ее били, это был отец? — спросил Гэхаловуд.

Нэнси на секунду задумалась, как будто немного растерялась. Потом наконец ответила:

— Да. Или нет. Даже не знаю. Синяки у нее были. Когда я ее спрашивала, в чем дело, она говорила, что дома ее наказывают.

— За что наказывают?

— Она больше ничего не говорила. Но и не говорила, что это отец ее бьет. По сути, никто ничего не знает. Моя мать тоже однажды видела следы побоев, на пляже. И еще эта музыка оглушительная, которую он регулярно включал. Люди подозревали, что отец Келлерган лупит дочь, но никто не осмеливался ничего сказать. Все-таки он был наш пастор.

Выйдя из магазина после разговора с Нэнси Хаттауэй, мы с Гэхаловудом долго сидели на ближайшей лавочке и молчали. Я был в отчаянии.

— Долбаное недоразумение! — в конце концов воскликнул я. — Все из-за какого-то долбаного недоразумения! Ну как я мог так опростоволоситься?

Гэхаловуд попытался меня подбодрить:

— Спокойствие, писатель, не судите себя строго. Мы все оплошали. Слишком увлеклись расследованием и не заметили очевидного. Все мы задним умом крепки, с кем не бывает.

В эту минуту у него зазвонил телефон. Он ответил. Перезванивали из Главного управления полиции штата.

— Они выяснили, как звали того типа из мотеля, — шепнул он, слушая сообщение диспетчера.

На его лице вдруг отразилось изумление. Он отодвинул от уха телефон и сказал:

— Это был Дэвид Келлерган.

Из дома номер 245 по Террас-авеню по-прежнему неслась музыка: преподобный Келлерган был у себя.

— Обязательно надо выяснить, чего он хотел от Гарри, — сказал Гэхаловуд, выходя из машины. — Но Христом Богом молю, писатель, разговор буду вести я!

В ходе проверки у мотеля «Морской берег» дорожная полиция обнаружила в машине Дэвида Келлергана охотничье ружье. Но это их не встревожило: на оружие было разрешение. Он объяснил, что едет в тир и хотел остановиться купить себе кофе в ресторане мотеля. Полицейским не к чему было придраться, и они его отпустили.

— Выпотрошите его, сержант, — попросил я, пока мы шли по мощеной аллее к дому. — Очень хочется знать, что это за история с письмом… Ведь Келлерган меня заверял, что едва знаком с Гарри. Думаете, соврал?

— Вот это мы сейчас и выясним, писатель.

Думаю, отец Келлерган видел, что мы приехали, потому что мы еще не успели позвонить, как он открыл дверь. В руках он держал ружье. Он был вне себя, и, судя по виду, ему страстно хотелось меня пристрелить. «Вы измазали грязью память моей жены и дочери! — заорал он. — Говнюк! Последний сукин сын!» Гэхаловуд попытался его утихомирить, попросил убрать ружье и объяснил, что мы пришли как раз затем, чтобы понять, что же случилось с Нолой. На крики и шум сбежались любопытные, поглядеть, в чем дело. Вскоре дом был окружен кольцом зевак; Келлерган продолжал голосить, а Гэхаловуд делал мне знаки, предлагая медленно отступать назад. Под завывание сирен подъехали две патрульные машины полиции Авроры. Из одной из них вышел Тревис Доун, явно не горевший желанием меня видеть. Мне он сказал: «Думаешь, ты еще не совсем обосрал наш город, еще надо?» — потом спросил Гэхаловуда, по какой такой причине полиция штата является в Аврору без предупреждения. Я понимал, что времени у нас в обрез, и крикнул Дэвиду Келлергану:

— Ответьте: вы включали музыку фоном и старались от души, да?

Он опять вскинул ружье:

— Я никогда не поднимал на нее руку! Ее никогда никто не бил! Вы мразь, Гольдман! Я адвоката найму, я вас засужу!

— Ах так? Почему же до сих пор не засудили? А? Почему вы еще не в суде? Может, вам не хочется, чтобы копались в вашем прошлом? Что случилось в Алабаме?

Он плюнул в мою сторону.

— Таким, как вы, не понять, Гольдман!

— Что произошло между вами и Гарри Квебертом в мотеле «Морской берег»? Что вы от нас скрываете?

Тут Тревис тоже начал орать, угрожая Гэхаловуду нажаловаться начальству, и нам пришлось уехать.

По дороге в Конкорд мы долго молчали. Наконец Гэхаловуд сказал:

— Что мы упустили, писатель? Что такое было на виду, а мы не увидели?

— Теперь мы знаем, что Гарри что-то знал про мать Нолы и не сказал мне.

— И можно предположить, что отец Келлерган знает, что Гарри знает. Но что же он знает, черт возьми!

— Сержант, вам не кажется, что отец Келлерган может быть замешан в этом деле?

* * *

Газеты ликовали:

Новый поворот в деле Гарри Квеберта: нестыковки, обнаруженные в романе Маркуса Гольдмана, ставят под вопрос правдивость его книги, расхваленной критиками и преподнесенной североамериканским издательским магнатом Роем Барнаски как рассказ о подлинных событиях, которые привели к гибели пятнадцатилетней Нолы Келлерган в 1975 году.

Я не мог вернуться в Нью-Йорк до тех пор, пока не проясню это дело, и укрылся в своем номере в отеле «Риджентс», в Конкорде. Свои координаты я сообщил только Денизе, чтобы она держала меня в курсе событий в Нью-Йорке и новостей относительно призрака матери Нолы Келлерган.

В тот вечер Гэхаловуд пригласил меня к себе домой. Обе его дочки активно участвовали в предвыборной кампании Обамы и развлекали нас за ужином. Они дали мне наклейки на машину. Потом я на кухне помогал Хелен мыть посуду, и она сказала, что я неважно выгляжу.

— Не понимаю, что я такое сделал, — объяснил я. — Как я мог так подставиться?

— Наверняка была веская причина, Маркус. Знаете, Перри очень в вас верит. Он говорит, вы исключительный человек. Я его уже тридцать лет знаю, он ни разу ни о ком такого не говорил. Уверена, вы ничего не сделали с бухты-барахты и всему этому делу есть какое-то разумное объяснение.

Той ночью мы с Гэхаловудом долго сидели, запершись в его кабинете, и изучали рукопись, которую оставил мне Гарри. Так я познакомился с неизданной книгой «Чайки Авроры», великолепным романом, в котором Гарри рассказал о своих отношениях с Нолой. Роман был не датирован, но мне показалось, что он написан после «Истоков зла». Потому что в «Истоках» он описывал невозможную любовь, без каких-то конкретных подробностей, а здесь рассказывал, как Нола пробудила в нем вдохновение, как она всегда верила в него и подбадривала, как она сделала его тем, кто он есть, великим писателем. Но в конце романа Нола не умирает: герой, которого зовут Гарри, через несколько месяцев после выхода книги, разбогатев и достигнув славы, исчезает и едет в Канаду, где в красивом домике на берегу озера его ждет Нола.

В два часа ночи Гэхаловуд сварил нам кофе и спросил:

— Ну и что он нам пытается сказать своей книжкой?

— Он воображает, какой была бы его жизнь, если бы Нола не умерла, — ответил я. — Эта книга — рай писателей.

— Рай писателей? Это что такое?

— Это когда писательский дар оборачивается против вас. Вы уже не понимаете, существуют ли персонажи только в вашем воображении или живут реальной жизнью.

— И что это нам дает?

— Не знаю. Вообще не знаю. Книга прекрасная, а он ее так и не напечатал. Зачем надо было хранить ее в шкафчике?

Гэхаловуд пожал плечами.

— Может, он не осмелился ее публиковать, потому что там говорится о пропавшей девочке, — предположил он.

— Может. Но в «Истоках зла» он тоже писал про Нолу, и это ему не помешало предлагать их издателям. И почему он пишет: «эта книга и есть правда»? Какая правда? О Ноле? Что он хочет сказать? Что Нола вовсе не умирала и живет в деревянной хижине?

— Полнейшая бессмыслица, — отрезал Гэхаловуд. — Все анализы абсолютно точно подтвердили: найденный скелет — ее.

— Тогда что?

— То, что мы с вами топчемся на месте, писатель.

Наутро мне позвонила Дениза и сказала, что в «Шмид и Хансон» обратилась какая-то женщина и ее направили к ней.

— Она хотела поговорить с вами, — пояснила Дениза. — Сказала, что это важно.

— Важно? А по поводу чего?

— Она говорит, что училась в школе вместе с Нолой Келлерган, в Авроре. И что Нола рассказывала ей про свою мать.

Кембридж, Массачусетс,

суббота, 25 октября 2008 года

Она числилась в альбоме выпускников 1975 года под именем Стефани Хендорф; там нашлись две ее фотографии, прямо перед фото Нолы. Она была одной из тех, чьих следов Эрни Пинкасу найти не удалось. Выйдя замуж за выходца из Польши, она сменила фамилию, теперь ее звали Стефани Ларжиняк, и жила она в богатом доме в Кембридже, роскошном пригороде Бостона. Там мы с Гэхаловудом с ней и встретились. Ей было сорок восемь лет — столько же, сколько сейчас было бы Ноле. Красивая женщина, второй раз замужем, мать троих детей; раньше она преподавала историю искусств в Гарварде, теперь занималась собственной картинной галереей. Она выросла в Авроре, училась в одном классе с Нолой, Нэнси Хаттауэй и еще несколькими людьми, с которыми я разговаривал по ходу своего расследования. Я слушал, как она вспоминает прошлое, и мне пришло в голову, что она спаслась. Что была Нола, и ее убили в пятнадцать лет, и была Стефани, и ей было даровано право жить, открыть картинную галерею и выйти замуж, даже дважды.

На журнальном столике в гостиной она разложила несколько юношеских фотографий.

— Я с самого начала слежу за этим делом, — пояснила она. — Я помню день, когда Нола пропала, помню все — как, наверное, все девушки моего возраста, которые тогда жили в Авроре. Так что когда нашли ее тело и арестовали Гарри Квеберта, я, естественно, почувствовала, что это меня прямо касается. Ну и история… Мне очень понравилась ваша книга, мистер Гольдман. Вы так хорошо описали Нолу. Благодаря вам я как будто снова с ней встретилась. Правда, что будут снимать фильм?

— Warner Bros хочет купить права, — ответил я.

Она показала нам фотографии: день рождения, на котором среди гостей была и Нола. 1973 год.

— Мы с Нолой были подругами, — продолжала она. — Она была прелестная девочка. Ее все в Авроре любили. Наверно, потому, что людей умиляла картина ее жизни с отцом: милый вдовец-пастор и его преданная дочь, всегда улыбаются, никогда не жалуются. Помню, когда я капризничала, мать, бывало, говорила мне: «Бери пример с Нолы! У нее, бедняжки, Господь Бог прибрал мать, а она всегда вежливая, благодарная».

— Дьявол, ну как же я не понял, что ее мать давно умерла? И вы говорите, что вам понравилась книга? Вам бы спросить себя, что за дешевый писателишка ее написал!

— Да нет, почему? Как раз наоборот! Я даже подумала, что это у вас намеренно. Потому что я сама столкнулась с этим у Нолы.

— Как это — вы с этим столкнулись?

— Однажды случилась очень странная вещь. После этого я отдалилась от Нолы.

Март 1973 года

Семейство Хендорф держало кондитерскую на главной улице. Иногда после школы Стефани приводила туда Нолу и они тайком объедались конфетами в подсобке. Так было и в тот вечер: спрятавшись за мешками с мукой, они лакомились фруктами в желе, пока не заболел живот, и смеялись, прикрывая рот рукой, чтобы их не заметили. И вдруг Стефани поняла, что с Нолой что-то не так. Взгляд у нее изменился, она больше не слушала.

— Нол, что с тобой? — спросила она.

Молчание. Стефани повторила вопрос, и Нола наконец произнесла:

— Я… мне… мне надо домой.

— Уже? Почему?

— Мама хочет, чтобы я шла домой.

Стефани не поверила своим ушам:

— А? Твоя мама?

Нола в панике вскочила на ноги и повторила:

— Мне надо идти!

— Но… Нола! Твоя мама умерла!

Нола кинулась к выходу; Стефани пыталась удержать ее за руку, та развернулась и вцепилась ей в платье.

— Моя мама! — в ужасе выкрикнула она. — Ты не представляешь, что она со мной сделает! Когда я гадкая, меня наказывают!

И бегом бросилась прочь.

Озадаченная Стефани еще посидела в подсобке, а вечером дома рассказала обо всем матери. Но миссис Хендорф ей не поверила. Она нежно погладила ее по голове:

— Не знаю, что ты такое сочиняешь, моя дорогая. Ладно, хватит глупостей, иди мыть руки. Папа пришел с работы и хочет есть, мы садимся за стол.

Назавтра в школе Нола казалась вполне спокойной и сделала вид, будто ничего не случилось. Стефани не осмелилась заговорить про вчерашнее. Наконец, дней через десять, она решила поделиться своим потрясением с самим отцом Келлерганом и пришла к нему в кабинет при церкви. Он, как обычно, принял ее очень ласково, угостил сиропом и стал внимательно слушать, полагая, что она хочет поговорить с ним как со священником. Но когда она рассказала о том, что видела, он ей тоже не поверил.

— Ты, наверно, что-то недослышала, — сказал он.

— Я знаю, это выглядит бредом, преподобный отец. И все-таки это правда.

— Ну это же бессмыслица. С чего бы Ноле говорить такую ерунду? Ты разве не знаешь, что ее мать умерла? Тебе очень хочется нас всех расстроить, да?

— Нет, но…

Дэвид Келлерган хотел свернуть разговор, но Стефани настаивала. И вдруг его лицо изменилось, она никогда его таким не видела: в первый раз приветливый священник сделался мрачным, почти страшным.

— Я не желаю больше слушать про эту историю! — отрезал он. — И попробуй только расскажи кому-нибудь еще! Я пойду к твоим родителям и скажу им, что ты лгунья! И еще скажу, что ты воровала в храме. Что ты у меня украла пятьдесят долларов. Ты же не хочешь, чтобы у тебя были большие неприятности? Тогда будь послушной девочкой.

* * *

Прервав свой рассказ, Стефани с минуту перебирала фотографии. Потом она повернулась ко мне:

— В общем, я никому ничего не сказала. Но я не забыла эту сцену. С годами я убедила себя, что недослышала, недопоняла и что ничего такого не было. И вот выходит ваша книга, и я снова вижу как живую эту жестокую мать. Не могу передать, как это на меня подействовало; у вас невероятный талант, мистер Гольдман. Несколько дней назад все газеты стали твердить, что вы городите бог знает что, и я решила, что мне необходимо с вами связаться. Потому что я знаю: вы говорите правду.

— Какую правду? — воскликнул я. — Мать умерла сто лет назад.

— Я знаю. Но я знаю и то, что вы правы.

— Вы думаете, Нолу бил отец?

— Во всяком случае, так поговаривали. В школе замечали, что у нее на теле синяки. Но кто посмел бы сказать хоть слово против нашего преподобного? В семьдесят пятом году в Авроре никто не вмешивался в чужие дела. И потом, время было другое. Мы все порой получали оплеухи.

— А вам больше ничего не приходит на ум? — спросил я. — В связи с Нолой или с книгой?

Она задумалась:

— Нет. Разве что довольно… забавно выяснить после стольких лет, что Нола была влюблена не в кого-нибудь, а в Гарри Квеберта.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, я была такая наивная… После сцены в подсобке я уже меньше общалась с Нолой. Но в то лето, когда она пропала, я ее встречала очень часто. В это самое лето семьдесят пятого я много работала в магазине родителей, а он тогда был как раз напротив почты. И представьте, мне все время попадалась Нола. Она ходила отправлять письма. Я знала, потому что она ходила мимо магазина и я ее спрашивала. И однажды она все-таки проболталась. Сказала, что безумно влюблена в одного человека и они переписываются. Но ни за что не хотела сказать, кто это. Я думала, это Коди, парень из предвыпускного, он играл в баскетбольной команде. Мне никак не удавалось подсмотреть, кому адресованы письма, но на одном я все-таки увидела кусочек адреса. Он жил в Авроре. И я спрашивала себя, что за удовольствие писать из Авроры человеку, который живет в Авроре.

Когда мы вышли от Стефани Ларжиняк, Гэхаловуд уставился на меня огромными недоумевающими глазами и спросил:

— Да что такое происходит, писатель?

— Я у вас хотел спросить, сержант. И что, по-вашему, нам теперь делать?

— То, что мы должны были сделать уже давно: ехать в Джексон, штат Алабама. Вы уже сто лет назад задали хороший вопрос: что произошло в Алабаме?

4. Sweet home Alabama<a l:href="#id20250713104555_336">[336]</a>

— Под конец книги, Маркус, приберегите для читателя какой-нибудь неожиданный поворот, в последний момент.

— Зачем?

— Зачем? Затем, что читателя надо держать в напряжении до самой развязки. Это как в картах: всегда надо иметь в запасе козыри.

Джексон, Алабама, 28 октября 2008 года

И мы полетели в Алабаму.

В аэропорту Джексона нас встретил молодой сотрудник полиции штата Филип Томас, с которым Гэхаловуд связался несколько дней назад. Он стоял в зале прибытия, надвинув шляпу на глаза, в мундире, прямой как палка. Почтительно поздоровавшись с Гэхаловудом, он посмотрел на меня и слегка приподнял шляпу:

— Я не мог вас где-то видеть? — спросил он. — По телевизору?

— Возможно, — ответил я.

— Я вам помогу, — вмешался Гэхаловуд. — Это про его книжку все говорят. Бойтесь его, он способен заварить такую кашу, что мало не покажется.

— Значит, семейство Келлерган — то самое, о котором говорится в вашей книге? — Томас с трудом скрывал удивление.

— Точно, — опять ответил за меня Гэхаловуд. — Держитесь подальше от этого типа, молодой человек. Как мне спокойно жилось, пока я его не встретил!

Полицейский Томас весьма ответственно подошел к своему заданию. По просьбе Гэхаловуда он подготовил нам небольшое досье на Келлерганов, и мы просмотрели его в ресторане неподалеку от аэропорта.

— Дэвид Келлерган родился в Монтгомери в 1923 году, — объяснял Томас. — Учился богословию, стал пастором и приехал в Джексон, служил в приходе Маунт-Плезнт. В 1955 году женился на Луизе Бонвиль. Их дом находился в спокойном квартале на севере города. В 1960 году Луиза Келлерган родила дочь, Нолу. Больше ничего интересного. Мирное, верующее алабамское семейство. До той ужасной трагедии в 1969 году.

— Трагедии? — переспросил Гэхаловуд.

— Там случился пожар. Однажды ночью дом сгорел. Луиза Келлерган во время пожара погибла.

В досье Томаса имелись ксерокопии газетных статей того времени.

Пожар со смертельным исходом на Лауэр-стрит

Вчера вечером в доме на Лауэр-стрит произошел пожар. Погибла женщина. По мнению пожарных, причиной возгорания могла быть непогашенная свеча. Дом полностью разрушен. Жертва — супруга местного священника.

В полицейском рапорте значилось, что 30 августа 1969 года, около часа ночи, пока Дэвид Келлерган находился у постели умирающего прихожанина, в доме, где спали Луиза и Нола, случился пожар. Возвращаясь к себе, преподобный заметил столб дыма. Он бросился внутрь: второй этаж был охвачен пламенем, тем не менее ему удалось добраться до комнаты дочери. Он нашел ее в постели, в полубессознательном состоянии. Он вынес ее в сад и хотел вернуться за женой, но огонь уже распространился на лестницы. На крики сбежались соседи, однако и они оказались бессильны. К приезду пожарных горел уже весь второй этаж, пламя рвалось из окон и пожирало крышу. Луиза Келлерган была найдена мертвой: задохнулась в дыму. Полиция пришла к выводу, что, скорее всего, пожар начался из-за непотушенной свечи, от которой загорелись занавески; затем пламя быстро охватило дощатый дом. Кроме того, преподобный Келлерган в своих показаниях уточнил, что его супруга перед сном часто зажигала на комоде ароматическую свечу.

— Дата! — вскричал я, читая рапорт. — Взгляните на дату пожара, сержант!

— О господи, 30 августа 1969 года!

— Полицейский, который занимался расследованием, долгое время подозревал отца, — сказал Томас.

— Откуда вы знаете?

— Я с ним разговаривал. Его зовут Эдвард Горовиц. Он сейчас на пенсии. Целыми днями чинит свою лодку перед домом.

— Можно с ним повидаться? — спросил Гэхаловуд.

— Я уже договорился о встрече. Он нас ждет в три часа.

Инспектор в отставке Горовиц стоял перед домом и невозмутимо полировал корпус деревянной лодки. Погода стояла ненастная, и он открыл дверь гаража, чтобы при случае укрыться там. Он предложил нам взять себе пива из початого ящика, стоявшего на земле, и разговаривал, не отрываясь от работы, но всем видом показывая, что весь внимание. О пожаре в доме Келлерганов он рассказал примерно то же, что мы уже знали из рапорта полиции, почти ничего не прибавив.

— Вообще-то странная история с этим пожаром, — заключил он.

— Почему странная? — спросил я.

— Мы все долго думали, что это Дэвид Келлерган поджег дом и убил жену. Его версия событий ничем не подтверждается: прямо чудо, вернулся как раз вовремя, чтобы спасти дочь, и слишком поздно, чтобы спасти жену. Напрашивалась мысль, что он сам поджег дом. А главное, через несколько недель он смылся из города. Дом горит, жена гибнет, а он удирает. Что-то там было нечисто, но никаких улик против него так и не нашли.

— Тот же сценарий, что и с пропажей его дочери, — отметил Гэхаловуд. — В 1975 году Нола исчезает, растворяется в пейзаже, скорее всего, ее убили, но утверждать наверняка ничего нельзя, доказательств нет.

— Что вам пришло в голову, сержант? — спросил я. — Что преподобный убил жену, а потом и дочь? Думаете, с преступником вышла ошибка?

— Катастрофа, если так, — поперхнулся Гэхаловуд. — Кого мы можем поспрашивать, мистер Горовиц?

— Трудно сказать. Можете сходить в церковь Маунт-Плезнт. Там, наверно, есть списки прихожан, кто-то знал преподобного Келлергана. Но прошло почти сорок лет… Вы потратите бездну времени.

— Времени у нас в обрез, — чертыхнулся Гэхаловуд.

— Дэвид Келлерган, как я знаю, был весьма близок к местной секте пятидесятников, — продолжал Горовиц. — Полоумные фанатики, живут общиной на ферме в часе езды отсюда. Преподобный после пожара жил у них. Это я точно знаю, я нему туда ездил, когда мне надо было с ним поговорить по ходу расследования. Он там оставался до самого отъезда. Спросите пастора Льюиса, если он по-прежнему там. Он у них вроде гуру.

Пастор Льюис, о котором говорил Горовиц, возглавлял общину Новой Церкви Спасителя. Мы отправились туда на следующее утро. Полицейский Томас заехал за нами в «Холидей Инн» на обочине шоссе, где мы сняли два номера — один оплачивал штат Нью-Гэмпшир, другой я сам, — и отвез в огромное поместье, большую часть которого занимали возделанные поля. Плутая на дороге, обсаженной кукурузой, мы встретили какого-то человека на тракторе, и он проводил нас к группке домов и показал, где живет пастор.

Нас приветливо встретила милая толстая женщина, провела в кабинет, а через несколько минут появился и сам Льюис. Я знал, что ему около восьмидесяти, но выглядел он лет на двадцать моложе. На вид вполне симпатичный, ничего общего с тем, как его описывал Горовиц.

— Полиция? — спросил он, здороваясь с нами по очереди.

— Полиция штатов Нью-Гэмпшир и Алабама, — пояснил Гэхаловуд. — Расследуем смерть Нолы Келлерган.

— У меня такое впечатление, что в последнее время только об этом и говорят.

Пожимая мне руку, он на миг вгляделся в мое лицо и спросил:

— Вы, случайно, не…

— Он самый, — раздраженно ответил Гэхаловуд.

— Итак… Чем могу быть полезен?

Гэхаловуд начал допрос:

— Пастор Льюис, если не ошибаюсь, вы знали Нолу Келлерган.

— Да. Говоря по правде, я хорошо знал ее родителей. Очаровательные люди. Очень были близки к нашей общине.

— Что такое ваша община?

— Мы одно из течений пятидесятничества, сержант. Ничего больше. У нас христианские идеалы, мы все их разделяем. Да, знаю, кто-то говорит, что мы секта. К нам дважды в год наведываются социальные службы, проверяют, ходят ли наши дети в школу, хорошо ли питаются, не обижают ли их. Иногда смотрят, нет ли у нас оружия и не расисты ли мы. До смешного доходит. Все наши дети ходят в муниципальную школу, я сроду не держал в руках карабина и активно участвую в предвыборной кампании Барака Обамы. Так что же вы хотите знать?

— Что произошло в 1969 году, — сказал Гэхаловуд.

— «Аполлон-11» прилунился, — ответил Льюис. — Главная победа Америки над советским врагом.

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Пожар у Келлерганов. Что произошло на самом деле? Что случилось с Луизой Келлерган?

Я до сих пор не произнес ни слова, однако Льюис, глядя на меня в упор, обратился именно ко мне:

— Я вас часто видел по телевизору в последнее время, мистер Гольдман. Думаю, вы хороший писатель, но как вы могли не навести справки о Луизе? Ведь вы поэтому здесь, я так подозреваю, да? Ваша книга не выдерживает критики, и, говоря по-простому, на борту паника, верно? Чего вы здесь ищете? Оправдания вашей лжи?

— Правды, — сказал я.

Он грустно улыбнулся:

— Правды? Но какой правды, мистер Гольдман? Божественной или человеческой?

— Вашей. Какова ваша правда о смерти Луизы Келлерган? Убил ли Дэвид Келлерган свою жену?

Пастор Льюис встал с кресла и закрыл дверь в кабинет: прежде она оставалась полуоткрытой. Затем подошел к окну и стал смотреть на улицу. Эта сцена сразу напомнила мне наш визит к шефу Пратту. Гэхаловуд знаком дал мне понять, что теперь будет говорить он.

— Дэвид был такой хороший человек, — наконец прошептал Льюис.

— Был? — резко переспросил Гэхаловуд.

— Мы с ним не виделись тридцать девять лет.

— Он бил дочь?

— Нет! Нет. Это был человек чистый сердцем. По-настоящему верующий. Когда он приехал в Маунт-Плезнт, скамьи в церкви стояли пустые. Через полгода по воскресеньям на утренней службе яблоку было негде упасть. Он бы никогда не причинил ни малейшего зла ни жене, ни дочери.

— Так кто же они были? — тихо спросил Гэхаловуд. — Кто такие были Келлерганы?

Пастор Льюис позвал жену. Попросил чаю с медом на всех. Потом снова сел в кресло и обвел нас взглядом. В глазах его была нежность, в голосе звучала теплота:

— Закройте глаза, господа. Закройте глаза. А теперь мы в Джексоне, штат Алабама; идет 1953-й год.

Джексон, Алабама, январь 1953 года

Это была история из тех, что так любят в Америке. В январский день 1953 года молодой священник из Монтгомери вошел в обшарпанный храм Маунт-Плезнт, в центре Джексона. Стояла отвратительная погода: с неба хлестали потоки дождя, неистовые порывы ветра продували улицы насквозь. Раскачивались деревья, в воздухе носились газеты, разлетевшиеся из рук уличного торговца, который прятался за шторой какой-то витрины, а прохожие двигались короткими перебежками, от укрытия к укрытию.

Священник толкнул дверь церкви, тут же захлопнувшуюся от ветра; внутри было темно, мрачно и холодно. Он медленно пошел вдоль рядов скамей. Прохудившаяся крыша не защищала от дождя, по полу растекались лужи. Было безлюдно, ни единого верующего, храм выглядел почти заброшенным. Вместо свечей — несколько оплывших огарков. Он приблизился к алтарю и, заметив кафедру, поставил было ногу на первую ступеньку деревянной лестницы, чтобы подняться на нее, как вдруг из пустоты прозвучал голос:

— Не делайте этого!

Он вздрогнул, обернулся и увидел низенького круглого человечка, вынырнувшего из потемок.

— Не делайте этого! — повторил тот. — Лестница трухлявая, того и гляди сломаете шею. Вы преподобный Келлерган?

— Да, — смущенно ответил Дэвид.

— Добро пожаловать в наш приход, преподобный. Я пастор Джереми Льюис, руковожу общиной Новой Церкви Спасителя. После отъезда вашего предшественника меня попросили присматривать за этой конгрегацией. Теперь она ваша.

Мужчины обменялись теплым рукопожатием. Дэвида Келлергана била дрожь.

— Вы дрожите? — заметил Льюис. — Да вы продрогли до костей! Пойдемте, там на углу кафе. Выпьем грогу и поговорим.

Так состоялось знакомство Джереми Льюиса и Дэвида Келлергана. Они переждали ненастье в ближайшем кафе.

— Мне говорили, что в Маунт-Плезнт дела плохи, — слегка растерянно улыбнулся Дэвид Келлерган, — но такого я, надо сказать, не ожидал.

— Да. Не буду скрывать, вы принимаете приход в плачевном состоянии. Прихожане в церковь не ходят, пожертвований не делают. Здание в развалинах. Тут работать и работать. Надеюсь, вас это не пугает.

— Я и не такого не испугаюсь, преподобный Льюис, вот увидите.

Льюис улыбнулся. Он уже подпал под обаяние сильной, харизматичной личности своего молодого собеседника.

— Вы женаты? — спросил он его.

— Нет, преподобный. Пока холостяк.

Новый священник Келлерган потратил полгода на то, чтобы обойти каждый дом, представиться прихожанам и убедить их в воскресенье вернуться на скамьи Маунт-Плезнт. Потом достал денег на новую крышу для храма и, поскольку в Корее он не служил, внес свою лепту в войну, развернув программу реадаптации для ветеранов. Затем силами добровольцев был отремонтирован прилегающий к храму приходской зал. Мало-помалу жизнь в общине вновь забурлила, храм Маунт-Плезнт обрел былое величие, а Дэвида Келлергана стали считать восходящей звездой Джексона. Именитые прихожане видели его политиком. Говорили, что он мог бы возглавить муниципалитет. А потом, возможно, претендовать на место в Конгрессе. И даже стать сенатором. У него для этого были все данные.

Однажды вечером, в конце 1953 года, Дэвид Келлерган ужинал в маленьком ресторанчике возле храма. Он сидел за стойкой, как обычно. Вдруг сидевшая рядом с ним молодая женщина, которую он сперва не заметил, повернула голову и, узнав его, улыбнулась.

— Добрый вечер, преподобный отец, — сказала она.

Он несколько принужденно улыбнулся в ответ:

— Простите, мисс, мы знакомы?

Она рассмеялась, и ее светлые локоны рассыпались по плечам.

— Я ваша прихожанка. Меня зовут Луиза. Луиза Бонвиль.

Смутившись, что не узнал ее, он покраснел, и она расхохоталась еще громче. Он закурил, пытаясь взять себя в руки.

— Можно сигарету? — попросила она.

Он протянул ей пачку.

— Вы никому не скажете, что я курю, преподобный отец, а? — сказала Луиза.

Он улыбнулся:

— Договорились.

Луиза была дочерью одного видного деятеля из их прихода. Они с Дэвидом стали встречаться и вскоре полюбили друг друга. Все в городе говорили, что они великолепная, цветущая пара. Летом 1955 года они поженились. Оба так и излучали счастье. Они хотели иметь много детей, по крайней мере шестерых, трех мальчиков и трех девочек, веселых, смешливых ребятишек, которые бы вдохнули жизнь в дом на Лауэр-стрит, куда недавно переехала чета Келлерганов. Но Луизе никак не удавалось забеременеть. Она советовалась с несколькими специалистами, но ничего не помогало. И вот наконец летом 1959 года врач объявил ей радостную новость: она была беременна.

12 апреля 1960 года в центральной больнице Джексона Луиза Келлерган произвела на свет своего первого и единственного ребенка.

— Девочка, — объявил врач Дэвиду Келлергану, беспокойно ходившему взад-вперед по коридору.

— Девочка! — воскликнул преподобный Келлерган, сияя от счастья.

Он поспешил к жене, прижимавшей к груди новорожденную. Он обнял ее и взглянул на младенца. Глаза девочки были еще закрыты; волосы обещали быть светлыми, в мать.

— Давай назовем ее Нола? — предложила Луиза.

Преподобный решил, что это очень красивое имя, и согласился.

— Добро пожаловать на белый свет, Нола, — сказал он дочери.

Все следующие годы семью Келлерган приводили в пример по любому поводу. Добрый отец, нежная мать, чудесная девочка. Дэвид Келлерган не жалел себя: он был полон замыслов и проектов, и жена поддерживала его во всем. Летом они по воскресеньям часто ездили на пикник в общину Новой Церкви Спасителя: Дэвид Келлерган сохранял тесные дружеские связи с пастором Льюисом, с которым встретился в ненастный день почти десять лет назад. Все, кто ходил к ним в гости в то время, восхищались семейным счастьем Келлерганов.

* * *

— Я никогда не видел настолько счастливых людей, — сказал пастор Льюис. — Дэвид и Луиза невероятно любили друг друга. Просто потрясающе. Они словно были созданы Творцом друг для друга. Родителями они были великолепными. И Нола была необыкновенная девочка, живая, очаровательная. Увидев эту семью, хотелось самому вступить в брак, она вселяла неиссякаемую веру в будущее рода человеческого. Такое прекрасное зрелище. Особенно в этой гнусной Алабаме шестидесятых с ее расистскими установками.

— Но все рухнуло, — произнес Гэхаловуд.

— Да.

— Каким образом?

Повисло молчание. Пастор Льюис изменился в лице. Он снова встал и прошелся по комнате, не в силах усидеть на месте.

— Зачем ворошить все это? — спросил он. — Столько лет прошло…

— Преподобный Льюис, что произошло в 1969 году?

Пастор обернулся к большому кресту, который висел на стене. И сказал:

— Мы изгоняли из нее дьявола. Но все обернулось не очень хорошо.

— Что? — выдохнул Гэхаловуд. — Вы о чем говорите?

— О девочке… О Ноле. Мы изгоняли нечистого. Это было просто ужасно. Думаю, нечистый очень глубоко в нее проник.

— Вы что имеете в виду?

— Пожар… Пожар тогда, ночью. В ту ночь все происходило не совсем так, как Дэвид Келлерган рассказал полиции. Он действительно был у умирающей прихожанки. И когда вернулся, около часу ночи, обнаружил, что дом горит. Но… Как вам сказать… Все произошло не так, как Дэвид Келлерган сказал полиции.

30 августа 1969 года

Джереми Льюис крепко спал и не услышал, как позвонили в дверь. Открыла его жена, Матильда, и немедленно разбудила его. Было четыре утра. «Джереми, проснись! — говорила она со слезами на глазах. — Беда!.. Преподобный Келлерган здесь… Пожар! Луиза… Луиза погибла!»

Льюис слетел с кровати. Келлерган сидел в гостиной, обезумевший, заплаканный, страшный. Дочь была рядом. Матильда увела Нолу и уложила ее спать в комнате для гостей.

— Боже! Дэвид, что случилось? — спросил Льюис.

— Пожар… Дом сгорел. Луиза погибла. Погибла!

У Дэвида Келлергана больше не было сил сдерживаться, он дал волю слезам. Его тело сотрясала дрожь. Льюис налил ему большой стакан виски.

— А Нола? С ней все в порядке? — спросил он.

— Хвала Господу, да. Врачи ее осмотрели. Никаких травм.

Льюис смотрел на него со слезами на глазах:

— Боже… Дэвид, какая трагедия! Какая трагедия! — Он ободряюще положил руки на плечи друга.

— Я не понимаю, что случилось, Джереми. Я был у умирающей прихожанки. Когда вернулся, дом горел. Пламя было уже огромное.

— Это вы вынесли Нолу?

— Джереми… Мне надо вам что-то сказать.

— Что? Говорите без утайки, я в полном вашем распоряжении!

— Джереми… Когда я подошел к дому, все было в огне… Горел весь второй этаж! Я хотел подняться за женой, но лестница уже загорелась! Я ничего не смог сделать! Ничего!

— Господи… А как же Нола?

Дэвида Келлергана чуть не вырвало.

— Я сказал полиции, что поднялся наверх, вытащил Нолу, но не смог вернуться за женой…

— Это неправда?

— Да, Джереми. Когда я пришел, дом пылал. А Нола… Нола сидела на крыльце и пела.

Наутро Дэвид Келлерган пошел к дочери в гостевую комнату. Он решил объяснить ей, что ее мать умерла.

— Милая, ты помнишь, что было вчера? Огонь, помнишь?

— Да.

— Случилась очень серьезная вещь. Очень серьезная и очень печальная, ты будешь сильно грустить. Когда вспыхнул огонь, мама была в своей комнате, и она не сумела убежать.

— Да, я знаю. Мама умерла, — объяснила Нола. — Она была гадкая. И я подожгла ее комнату.

— А? Что ты такое говоришь?

— Я зашла к ней в комнату, она спала. Я решила, что у нее очень гадкий вид. Гадкая мама! Гадкая! Я хотела, чтобы она умерла. Тогда я взяла спички на комоде и подожгла занавески.

Отец попросил ее повторить, что она сказала, и Нола улыбнулась. И повторила. В эту минуту Дэвид Келлерган услышал, как скрипнула половица, и обернулся. Пастор Льюис зашел посмотреть, как чувствует себя девочка, и слышал их разговор.

Они заперлись в кабинете.

— Это Нола подожгла дом? Нола убила свою мать? — Льюис не мог опомниться.

— Тсс! Не так громко, Джереми! Она… она… говорит, что подожгла дом, но, боже, это не может быть правдой!

— Нола одержима дьяволом? — спросил Льюис.

— Дьяволом? Нет, нет! Нам с Луизой случалось замечать, что она иногда ведет себя странно, но она ничего плохого не делала.

— Нола убила свою мать, Дэвид. Вы отдаете себе отчет в том, насколько это серьезно?

Дэвида Келлергана сотрясала дрожь. Он плакал, голова у него шла кругом, мысли разбегались. Его тошнило. Джереми Льюис подставил ему корзину для бумаг.

— Только не говорите ничего полиции, Джереми, умоляю!

— Но это крайне серьезно, Дэвид!

— Не говорите ничего! Небом заклинаю, молчите! Если полиция узнает, Нола попадет в исправительный дом или не знаю куда еще. Ей всего девять лет…

— Тогда надо ее лечить, — сказал Льюис. — В Нолу вселился нечистый, его надо изгнать.

— Нет, Джереми! Только не это!

— Надо изгнать дьявола, Дэвид. Это единственный способ избавить ее от Зла.

* * *

— Я изгонял из нее нечистого, — объяснял пастор Льюис. — Мы несколько дней пытались изгнать дьявола из ее тела.

— Что за бред? — пробормотал я.

— Знаете что! — возмутился Льюис. — Откуда такое недоверие? Нола была не Нола: сам Дьявол завладел ее телом!

— Что вы с ней делали? — рявкнул Гэхаловуд.

— Обычно достаточно молитв, сержант!

— Дайте-ка угадаю: на сей раз их оказалось мало!

— Дьявол был силен! Тогда, чтобы справиться с ним, мы окунули ее головой в чан со святой водой.

— Утопление, — сказал я.

— Но и это не помогло. Тогда, чтобы одолеть Дьявола и заставить его выйти из тела Нолы, мы ее били.

— Вы избивали девочку? — взорвался Гэхаловуд.

— Не девочку — Нечистого!

— Вы ненормальный, Льюис!

— Мы должны были ее освободить! И думали, что нам это удалось. Но у Нолы началось что-то вроде припадков. Они с отцом какое-то время жили здесь, и девочка стала неуправляемой. Она стала видеть мать.

— Вы хотите сказать, что у Нолы были галлюцинации? — спросил Гэхаловуд.

— Хуже. У нее развилось что-то вроде раздвоения личности. Временами она становилась собственной матерью и наказывала себя за то, что сделала. Однажды я обнаружил ее в ванной, она кричала. Она налила ванну и, крепко схватив себя за волосы, с силой окунала голову в ледяную воду. Так больше продолжаться не могло. Тогда Дэвид решил уехать. Как можно дальше. Он сказал, что ему надо покинуть Джексон, покинуть Алабаму, что от перемены обстановки Нола со временем наверняка выздоровеет. Как раз в то время мне сказали, что приход Авроры ищет нового священника; он не колебался ни секунды. Вот так он и уехал, нашел убежище на другом конце страны, в Нью-Гэмпшире.

3. Election Day<a l:href="#id20250713104555_337">[337]</a>

— Время от времени на вашем веку будут происходить великие события. Упоминайте их в книгах, Маркус. Ведь если вдруг окажется, что книги плохи, у них будет, по крайней мере, одно достоинство — в них запечатлится несколько страниц Истории.

Барак Обама избран 44-м президентом Соединенных Штатов

Кандидат от Демократической партии Барак Обама в ходе президентских выборов одержал победу над республиканцем Маккейном и стал 44-м президентом Соединенных Штатов. Штат Нью-Гэмпшир, где в 2004 году победил Джордж У. Буш, вновь перешел в стан демократов […]

Concord Herald, 5 ноября 2008 г.

5 ноября 2008 года

На следующий день после выборов Нью-Йорк веселился. Люди на улицах до поздней ночи праздновали победу демократов, словно изгоняя бесов двух последних президентских сроков. Я же, со своей стороны, участвовал в народном ликовании лишь посредством телевизора в кабинете, где безвылазно сидел уже трое суток.

В то утро Дениза явилась в офис в пуловере с Обамой, с чашкой с Обамой, бейджем с Обамой и пакетом наклеек с Обамой.

— О, Маркус, вы уже здесь, — сказала она в дверях, увидев, что везде горит свет. — Вы были на улице вчера вечером? Какая победа! Я вам принесла наклейки на машину.

С этими словами она положила вещи на стол, включила кофеварку, отключила автоответчик и вошла в мой кабинет. Обнаружив, во что превратилась комната, она вытаращила глаза:

— О господи, Маркус, что тут произошло?

Я сидел в кресле и созерцал стену, которую ночью увешивал своими заметками и схемами расследования, снова и снова слушая записи Гарри, Нэнси Хаттауэй, Роберта Куинна.

— Чего-то я в этом деле не понимаю, — отозвался я. — И это меня сводит с ума.

— Вы здесь просидели всю ночь?

— Да.

— Ох, Маркус, а я-то думала, вы на улице, отвлеклись немного. Вы уже так давно не отдыхали. Это ваш роман вам жизни не дает?

— Мне жизни не дает то, что я выяснил на прошлой неделе.

— А что вы выяснили?

— Вот именно, что точно не знаю. Что делать, если вдруг понимаешь, что человек, которым всегда восхищался, с которого брал пример, тебя предал и тебе солгал?

Она на секунду задумалась:

— Со мной такое было. С первым мужем. Я его застала в постели со своей лучшей подругой.

— И что вы сделали?

— Ничего. Ничего не сказала. Ничего не сделала. Это было в Хэмптонсе, в отеле на берегу океана, мы туда поехали на выходные с моей подругой и ее мужем. В субботу под вечер я пошла прогуляться по берегу океана. Одна, потому что мой муж сказал, что устал. Я вернулась гораздо раньше, чем собиралась. В конце концов, гулять одной — удовольствие небольшое. Пошла обратно в номер, открыла дверь магнитным ключом, и тут я их и увидела, в постели. Он распластался на ней, на моей лучшей подруге. Эти магнитные ключи такие классные, можно входить совершенно бесшумно. Они меня не видели и не слышали. Я какое-то время смотрела на них, смотрела, как мой муж дергается во все стороны, а она поскуливает, как собачонка, потом так же бесшумно вышла из номера, проблевалась в туалете на ресепшне и отправилась гулять дальше. Я вернулась через час: мой муж сидел в баре отеля вместе с мужем моей лучшей подруги, пил джин и смеялся. Я ничего не сказала. Мы поужинали все вместе. Я сделала вид, что ничего не случилось. Вечером он повалился спать как убитый, сказал, что обессилел от безделья. Я ничего не сказала. Я молчала полгода.

— Но в итоге подали на развод…

— Нет. Он меня бросил, ушел к ней.

— Вы жалеете, что сами не сделали ничего?

— Все время. Каждый день.

— Значит, мне надо действовать. Вы это хотите сказать?

— Да. Действуйте, Маркус. Не будьте обманутой мокрой курицей вроде меня.

Я улыбнулся:

— Вы кто угодно, только не курица, Дениза.

— Маркус, что произошло на прошлой неделе? Что вы выяснили?

Пятью днями ранее

31 октября профессор Гидеон Алканор, один из ведущих специалистов по детской психиатрии Восточного побережья и хороший знакомый Гэхаловуда, подтвердил то, в чем уже не оставалось сомнений: у Нолы было серьезное психотическое расстройство.

На следующий день после возвращения из Джексона мы с Гэхаловудом поехали на машине в Бостон; Алканор принял нас в своем кабинете в Бостонском детском госпитале. Он считал, что на основе данных, которые ему предварительно переслали, можно диагностировать детский психоз.

— В общих чертах, что это значит? — нетерпеливо спросил Гэхаловуд.

Алканор снял очки и долго протирал их, словно обдумывая то, что хотел сказать. Наконец он повернулся ко мне:

— Это значит, что, по-моему, вы правы, мистер Гольдман. Я прочел вашу книгу пару недель назад. В свете того, что вы описываете, и тех данных, что прислал мне Перри, я бы сказал, что Нола иногда теряла связь с реальностью. Вероятно, в момент одного из таких припадков она и подожгла комнату матери. Той ночью, 30 августа 1969 года, у Нолы возникли искаженные отношения с реальностью: она хочет убить мать, но понятие «убить» в данный конкретный момент для нее ничего не значит. Она совершает поступок, смысл которого не осознает. На эту первичную травму впоследствии накладывается эпизод с изгнанием дьявола, память о котором вполне могла спровоцировать раздвоение личности, временные «переключения», когда Нола вдруг превращалась в свою мать, которую сама же и убила. И тут все усложняется: теряя связь с реальностью, Нола целиком оказывается во власти воспоминания о матери и о своем страшном поступке.

С минуту я пытался осмыслить услышанное:

— То есть вы хотите сказать…

Алканор кивнул, не дав мне закончить фразу:

— На стадии декомпенсации Нола избивала себя сама.

— Но что могло вызывать эти припадки? — спросил Гэхаловуд.

— Вероятно, значительные эмоциональные перепады — стрессовые ситуации, глубокая печаль. То, что вы описываете в своей книге, мистер Гольдман: встреча с Гарри Квебертом, в которого она безумно влюбилась, потом его отказ, из-за которого она даже пыталась покончить с собой. Картина, я бы сказал, почти «классическая». Когда эмоции зашкаливают, наступает декомпенсация. А когда наступает декомпенсация, Нола видит мать, которая наказывает ее за то, что она с ней сделала.

Все эти годы Нола и ее мать составляли единое целое. Нам нужно было получить подтверждение у Келлергана, и в субботу, 1 ноября 2008 года, мы отправились на Террас-авеню целой делегацией: Гэхаловуд, я и Тревис Доун; последнего мы поставили в известность о том, что узнали в Алабаме, и Гэхаловуд попросил его пойти с нами, чтобы подбодрить Дэвида Келлергана.

Открыв дверь и увидев нас, тот с порога заявил:

— Мне нечего вам сказать. Ни вам, ни кому-то еще.

— Зато мне надо вам что-то сказать, — спокойно объяснил Гэхаловуд. — Я знаю, что произошло в Алабаме в августе 1969 года. Я знаю про пожар, я знаю все.

— Ничего вы не знаете.

— Выслушай их, — сказал Тревис. — И впусти нас, Дэвид. Разговаривать лучше внутри.

Дэвид Келлерган наконец уступил; он впустил нас в дом и провел на кухню. Налил себе чашку кофе, не предложив нам, и сел за стол. Гэхаловуд и Тревис уселись напротив, а я остался стоять в некотором отдалении.

— Ну так что? — спросил Келлерган.

— Я ездил в Джексон, — ответил Гэхаловуд. — Я говорил с пастором Джереми Льюисом. Я знаю, что сделала Нола.

— Замолчите!

— Она страдала детским психозом. У нее случались приступы шизофрении. 30 августа 1969 года она подожгла комнату матери.

— Нет! — выкрикнул Дэвид Келлерган. — Вы лжете!

— В ту ночь вы обнаружили Нолу на крыльце, она пела. В конце концов вы поняли, что произошло. И вы изгоняли из нее дьявола. Думая, что это пойдет ей на пользу. Но последствия были катастрофическими. У нее начались припадки раздвоения личности, во время которых она пыталась наказать себя сама. Тогда вы уехали подальше от Алабамы, на другой конец страны, в надежде оставить призраков позади, но призрак жены преследовал вас, потому что она по-прежнему жила в голове Нолы.

По щеке Келлергана скатилась слеза.

— У нее иногда случались припадки, — всхлипнул он. — Я не мог ничего сделать. Она сама себя избивала. Она была и дочь и мать одновременно. Она себя била, а потом сама себя умоляла прекратить.

— И тогда вы включали музыку и закрывались в гараже, потому что это было невыносимо.

— Да! Да! Невыносимо! Я не знал, что делать. Моя дочь, моя милая дочь, она была так больна…

Он зарыдал. Тревис смотрел на него, в ужасе от услышанного.

— Почему вы ее не лечили? — спросил Гэхаловуд.

— Я боялся, что ее у меня отберут. Что ее посадят в сумасшедший дом! И потом, со временем приступы становились все реже. Несколько лет мне даже казалось, что пожар постепенно изгладился из ее памяти, я даже думал иногда, что эти сцены прекратятся совсем. Ей становилось все лучше. До лета 1975 года. Внезапно у нее опять начались сильнейшие приступы, не знаю почему.

— Из-за Гарри, — сказал Гэхаловуд. — Встреча с Гарри была для нее слишком сильным эмоциональным потрясением.

— Это было страшное лето, — отозвался отец Келлерган. — Я чувствовал, когда приближались приступы. Я почти мог их предсказывать. Это было ужасно. Она била себя линейкой по пальцам и по груди. Она наливала полный чан воды и совала туда голову, умоляя мать перестать. А мать ее собственным голосом поносила ее почем зря.

— Вы сами когда-нибудь ее так топили?

— Джереми Льюис клялся, что только это и поможет! Мне говорили, что он считает себя экзорцистом, но мы с ним никогда это не обсуждали. А потом вдруг он мне заявляет, что в тело Нолы вселился нечистый и его надо изгнать. Я согласился, только чтобы он не выдал Нолу полиции. Джереми был совершенно ненормальный, но что еще я мог сделать? У меня не было выбора… В этой стране детей сажают в тюрьму!

— А побеги? — спросил Гэхаловуд.

— Она однажды убежала из дома. На целую неделю. Помню, это было в самом конце июля 1975 года. Что мне было делать? Звонить в полицию? И что им сказать? Что моя дочь сходит с ума? Я решил, что подожду до конца недели, а потом подниму тревогу. Я всю неделю ее искал, днем и ночью. А потом она вернулась.

— А что произошло тридцатого августа?

— У нее был сильнейший приступ. Я никогда ее не видел в таком состоянии. Я пытался ее успокоить, но ничего не помогало. Тогда я ушел в гараж, чинить этот проклятый мотоцикл. Включил музыку на полную мощность. Я там прятался почти до самого вечера. Что было дальше, вы знаете: когда я пошел к ней, ее уже не было… Я вышел было на улицу, решил обойти квартал, и тут услышал разговоры, что неподалеку от леса Сайд-Крик видели окровавленную девушку. Мне стало страшно.

— Что вы подумали?

— Честно говоря, сперва я подумал, что Нола убежала из дома и что она в крови от того, что сама с собой сотворила. Что Дебора Купер, вероятно, видела Нолу в самый разгар приступа. В конце концов, это было тридцатое августа, день, когда сгорел наш дом в Джексоне.

— У нее бывали раньше сильные приступы в этот день?

— Нет.

— Тогда что же могло вызвать такой припадок?

Дэвид Келлерган ответил не сразу. Тревис Доун понял, что надо ему помочь.

— Дэвид, если тебе что-то известно, ты должен нам сказать. Ради Нолы.

— Когда я в тот день вошел к ней в комнату, а ее там не оказалось, я нашел у нее на кровати распечатанный конверт. Адресованный ей. В нем лежало письмо. Думаю, это письмо и вызвало приступ. Там говорилось о разрыве.

— Письмо? Но ты никогда не говорил ни про какое письмо! — воскликнул Тревис.

— Потому что, судя по почерку, письмо писал человек явно не того возраста, чтобы иметь роман с моей дочерью. Как я мог об этом сказать? Чтобы весь город считал Нолу потаскухой? В тот момент я был уверен, что полиция найдет ее и приведет домой. И уж тогда я бы ее стал лечить по-настоящему! Всерьез!

— И кто написал это письмо про разрыв? — спросил Гэхаловуд.

— Гарри Квеберт.

Мы все трое потеряли дар речи. Келлерган поднялся, вышел на минуту и вернулся с картонной коробкой, полной писем.

— Я их нашел после того, как она пропала, они были спрятаны в ее комнате, за отошедшей от стены доской. Нола переписывалась с Гарри Квебертом.

Гэхаловуд взял наугад одно из писем и быстро пробежал глазами.

— Почему вы решили, что это Гарри Квеберт? — поинтересовался он. — Они же без подписи…

— Потому что… Потому что это те самые тексты, которые приводятся в его книге.

Я порылся в коробке: в самом деле, в ней лежала переписка из «Истоков зла», по крайней мере те письма, что получала Нола. Там было все: письма о любви, о будущем, письма в Шарлотс-Хилл. Я узнавал четкий, изысканный почерк рукописи и почти испугался — фразы совпадали слово в слово.

— Вот то последнее письмо, — сказал Келлерган, протягивая Гэхаловуду конверт.

Он прочел, потом передал мне.

Моя милая!

Это мое последнее письмо. Мои последние слова. Я пишу, чтобы сказать Вам «прощайте».

Милая моя, мне будет Вас не хватать. Мне будет так Вас не хватать.

Мои глаза плачут. Во мне все горит.

Мы не увидимся больше никогда; мне будет так Вас не хватать.

Надеюсь, Вы будете счастливы.

Я говорю себе, что Вы и я — это был сон, а теперь пора просыпаться.

Мне будет не хватать Вас всю жизнь.

Прощайте. Я люблю Вас так, как больше не буду любить никогда.

— То же самое, что на последней странице «Истоков зла», — пояснил Келлерган.

Я кивнул. Я узнал текст. Я был оглушен.

— Давно вы знаете, что Гарри и Нола состояли в переписке? — спросил Гэхаловуд.

— До меня дошло всего несколько недель назад. Мне в супермаркете попались «Истоки зла». Их только что снова пустили в продажу. Не знаю почему, но я их купил. Мне надо было прочесть эту книгу, чтобы попытаться понять. И у меня очень быстро возникло ощущение, что некоторые фразы я уже где-то видел. Память — страшная штука. А потом, подумав, я все понял: это были письма, которые я нашел в комнате Нолы. Я к ним не притрагивался тридцать лет, но где-то в памяти они у меня отложились. Я их перечитал, и тут мне все стало ясно… Из-за этого мерзкого письма, сержант, моя дочь сошла с ума от горя. Может, Лютер Калеб и убил Нолу, но в моих глазах Квеберт виновен не меньше: не случись этого припадка, она, быть может, не убежала бы из дома и не встретила Калеба.

— Вот почему вы приезжали к Гарри в мотель… — заключил Гэхаловуд.

— Да! Я тридцать три года задавался вопросом, кто написал эти чертовы письма. А ответ, оказывается, с самого начала лежал во всех библиотеках Америки. Я поехал в мотель «Морской берег», мы поругались. Я был в таком бешенстве, что поехал домой за ружьем, но когда вернулся, он уже исчез. Думаю, я бы его убил. Знал, что она нездорова, и довел ее до предела!

Я изумился:

— Знал? Что вы имеете в виду?

— Он все знал про Нолу! Все! — закричал Дэвид Келлерган.

— Вы хотите сказать, ему было известно, что у Нолы бывают приступы психоза?

— Да! Я знал, что Нола иногда ходит к нему с пишущей машинкой. Обо всем остальном, естественно, не подозревал. Я считал, что знакомство с писателем ей даже на пользу. Дело было на каникулах, все-таки занятие. Пока этот несчастный писатель не пришел со мной ругаться, потому что считал, что моя жена ее бьет.

— Гарри приходил к вам в то лето?

— Да. В середине августа. Незадолго до того, как она пропала.

15 августа 1975 года

День клонился к вечеру. Из окна своего кабинета преподобный Келлерган увидел, как на приходской парковке остановился черный «шевроле». Из него вышел Гарри Квеберт и быстрым шагом направился к главному входу. Интересно, зачем он понадобился Гарри? Ведь тот за все время, что жил в Авроре, ни разу не появлялся в храме. Он услышал, как хлопнула дверь, в коридоре раздались шаги, и спустя несколько секунд Гарри появился на пороге его кабинета.

— Добрый день, Гарри, — сказал он. — Какой приятный сюрприз.

— Здравствуйте, преподобный отец. Я вас не отрываю?

— Ни в коей мере. Входите, пожалуйста.

Гарри вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Все хорошо? — спросил преподобный Келлерган. — У вас какой-то странный вид.

— Я хотел поговорить с вами о Ноле…

— А, очень кстати: я хотел вас поблагодарить. Я знаю, что она иногда ходит к вам и возвращается всегда очень радостная. Надеюсь, она вам не докучает… Благодаря вам у нее есть занятие на каникулах.

Гарри сидел с непроницаемым лицом.

— Она приходила сегодня утром, — сказал он. — В слезах. Она все мне рассказала про вашу жену…

Преподобный побледнел.

— Про… мою жену? Что она вам сказала?

— Что она ее бьет! Что она сует ее головой в таз с ледяной водой!

— Гарри, я…

— Довольно, преподобный отец. Я все знаю.

— Гарри, все гораздо сложнее… Я…

— Сложнее? Вы хотите меня убедить, что у вас есть причины для подобного обращения? Да? Я вызываю полицию, преподобный отец. Я всех на ноги подниму.

— Нет, Гарри… Только не это…

— Ну уж нет, сейчас же еду туда. Вы что думаете? Что я не осмелюсь вас выдать, потому что вы священник? Да вы никто! Вы не человек, если позволяете жене избивать дочь.

— Гарри… Прошу, выслушайте меня. Думаю, произошло ужасное недоразумение и нам надо поговорить спокойно.

* * *

— Не знаю, что Нола наговорила Гарри, — продолжал преподобный. — Не он один подозревал, что у нас не все ладно, но до тех пор я имел дело только с друзьями Нолы, с детьми, и мне нетрудно было уйти от ответа. Тут было иначе. Так что мне пришлось признаться, что мать Нолы существует только у нее в голове. Я умолял его никому не говорить, но он начал лезть, куда не просят, учить меня, что делать с моей собственной дочерью. Он хотел, чтобы я обратился к врачам! Я его послал куда подальше… А потом, две недели спустя, она пропала.

— И вы тридцать лет избегали Гарри, — произнес я, — потому что только вы двое знали тайну Нолы.

— Поймите, это был мой единственный ребенок! Мне хотелось, чтобы все помнили о ней только хорошее, а не считали ее сумасшедшей. Да она сумасшедшей и не была! Просто не совсем здоровая! И потом, если бы полиция узнала правду о ее припадках, они бы не стали ее так искать. Сказали бы, что она полоумная, вот и сбежала!

Гэхаловуд повернулся ко мне:

— И что все это значит, писатель?

— Что Гарри нам солгал: он не ждал ее в мотеле. Он хотел порвать. И с самого начала знал, что порвет с Нолой. Он не собирался бежать с ней. Тридцатого августа она получила последнее письмо от Гарри, где говорилось, что он уехал без нее.

От отца Келлергана мы с Гэхаловудом сразу поехали в Главное управление полиции штата, чтобы сравнить письмо с последней страницей рукописи, найденной вместе с Нолой: они совпадали.

— Он все предусмотрел! — воскликнул я. — Он знал, что бросит ее. С самого начала знал.

Гэхаловуд кивнул:

— Когда она предлагала ему бежать, он знал, что не уедет вместе с ней. Не хотел он вешать себе на шею пятнадцатилетнюю девочку.

— Но она же читала рукопись! — заметил я.

— Конечно, но она считала, что это просто роман. Не знала, что это в точности их история и что конец уже написан: Гарри она не нужна. Стефани Ларжиняк говорила, что они переписывались и что Нола поджидала почтальона. В субботу утром, в день побега, в день, когда, как ей казалось, она уедет искать счастья с мужчиной своей жизни, она в последний раз проверяет почтовый ящик. Хочет убедиться, что не забыла там какое-нибудь компрометирующее письмо с важными сведениями про их побег. А находит вот эту записку от него, где говорится, что между ними все кончено.

Гэхаловуд внимательно рассмотрел конверт, в котором лежало последнее письмо.

— Адрес на конверте есть, но письмо не запечатано, и марки нет, — сказал он. — Его положили прямо в ящик.

— Вы хотите сказать, Гарри положил?

— Да. Наверное, ночью, перед тем как уехать подальше. Вероятно, он сделал это в последнюю минуту, в ночь с пятницы на субботу. Чтобы она поняла, что никакой встречи в мотеле не будет. В субботу, найдя записку, она впадает в исступление, происходит декомпенсация, у нее ужасный припадок, она истязает себя. Перепуганный отец Келлерган в очередной раз прячется в гараже. Придя в себя, Нола понимает связь между письмом и романом. Она хочет объяснений. Берет рукопись и отправляется в мотель. Она надеется, что это неправда, что Гарри будет там. Но по дороге встречает Лютера. И дело кончается плохо.

— Но зачем тогда Гарри возвращался в Аврору на следующий день после того, как она пропала?

— Он узнал, что Нола исчезла. Он оставил ей письмо; ему страшно. Он, конечно, тревожится за нее, вероятно, чувствует себя виноватым, но главное, по-моему, боится, что кому-нибудь попадет в руки письмо или рукопись и у него будут неприятности. Он предпочитает находиться в Авроре и следить за развитием событий, а может, даже выкрасть какие-нибудь компрометирующие его улики.

Надо было срочно найти Гарри. Я обязательно должен был с ним поговорить. Зачем он мне сказал, что ждал Нолу, если написал ей прощальное письмо? Гэхаловуд начал поиск по операциям с кредитными картами и телефонным звонкам. Но следов его кредитки нигде не обнаружилось, телефон был выключен. В базе данных таможенных постов мы обнаружили, что он миновал пост Дерби-Лайн в Вермонте и въехал в Канаду.

— Он пересек канадскую границу, — сказал Гэхаловуд. — Почему в Канаду?

— Он считает, что это рай писателей, — ответил я. — В рукописи, которую он мне оставил, в «Чайках Авроры», он в конце селится там с Нолой.

— Да, но не забывайте, что в этой книге он не рассказывает правду. Нола умерла, и более того, он, похоже, и не собирался с ней бежать. И тем не менее оставляет вам эту рукопись, где они с Нолой встречаются в Канаде. Так где же правда?

— Ничего не понимаю! — чертыхнулся я. — Какого дьявола он сбежал?

— Такого, что он что-то скрывает. Но мы не знаем, что именно.

Тогда мы еще не знали, что нас подстерегают новые неожиданности. Вскоре двум важным событиям суждено было дать ответ на наши вопросы.

В тот же вечер я сказал Гэхаловуду, что назавтра улетаю в Нью-Йорк.

— То есть как это — улетаете в Нью-Йорк? Вы совсем спятили, писатель, нам осталось чуть-чуть! Дайте сюда удостоверение личности, я его конфискую.

Я засмеялся:

— Я вас не бросаю, сержант. Просто пора.

— Чего пора?

— Голосовать. У Америки назначено свидание с Историей.

* * *

В полдень того самого 5 ноября 2008 года, пока Нью-Йорк продолжал праздновать пришествие Обамы, я обедал в «Пьере» с Барнаски. Победа демократов привела его в хорошее расположение духа.

— Люблю черных! — заявил он. — Люблю красивых черных! Если вас пригласят в Белый дом, возьмите меня с собой! Ладно, что такого важного вы хотели мне сообщить?

Я рассказал, что выяснил относительно Нолы и ее диагноза. Он просиял:

— Значит, в ваших сценах с жестоким обращением матери это сама Нола себя истязала?

— Да.

— Потрясающе! — заорал он на весь ресторан. — Это настоящее открытие! Читатель сам сходит с ума, потому что персонаж матери существует, хотя в реальности ее нет. Вы гений, Гольдман! Гений!

— Нет, я попросту сел в лужу. Позволил Гарри меня одурачить.

— Гарри был в курсе?

— Да. А теперь куда-то сгинул.

— Как так?

— Его никто не может найти. Вроде бы он пересек канадскую границу. Оставил мне какое-то загадочное послание и неизданную рукопись про Нолу.

— Права у вас?

— Что, простите?

— У кого права на неизданную рукопись, у вас? Я покупаю!

— Да черт возьми, Рой! Об этом не может быть и речи!

— О, простите. Я просто спросил.

— Что-то тут не так. Чего-то я недопонял. Вся эта история с детским психозом, пропавший Гарри. В пазле недостает какой-то детали, но ума не приложу какой.

— Вы большой паникер, Маркус, а паника — дело бессмысленное, уж поверьте. Сходите к доктору Фрейду и попросите прописать вам успокоительное. А я, со своей стороны, свяжусь с прессой, подготовим коммюнике относительно болезни девочки, убедим всех, что все было известно с самого начала, а в книге это такой сюрприз, прием: показать, что правда не всегда там, где ее ищут, и не стоит полагаться на первые впечатления. Над теми, кто вас громил, будут смеяться, и все убедятся, что вы — великий первопроходец. Заодно про вашу книжку снова заговорят, и мы продадим еще вагон и маленькую тележку. Потому что после такого финта даже те, кто вовсе не собирался ее покупать, не устоят и купят из любопытства — узнать, как вы изобразили мать. Гольдман, вы действительно гений, обед за мой счет.

Я поморщился:

— Я не уверен, Рой. Мне бы надо еще покопаться, нужно время.

— Да вы вечно ни в чем не уверены, старина! Нет у нас времени «копаться», как вы выразились. Вы поэт, вы думаете, что утекающее время имеет смысл, но утекающее время — это либо деньги, которые зарабатываешь, либо деньги, которые теряешь. И я пламенный сторонник первого варианта. Однако со вчерашнего дня, если вы в курсе, у нас новый президент, красивый, черный и страшно популярный. По моим расчетам, его будут подавать нам под разными соусами еще как минимум неделю. В эту неделю ни для кого, кроме него, места не останется. Значит, сейчас бесполезно связываться с прессой, нам в лучшем случае достанется пара строк среди новостей о задавленных собачках. То есть с прессой я свяжусь через неделю, эта неделя у вас есть. Естественно, если вдруг шайка южан в остроконечных колпаках не ухлопает нашего нового президента; тогда мы не попадем на первую полосу еще целый месяц. Да, примерно месяц. А это катастрофа: сами подумайте, через месяц начнутся предрождественские хлопоты, и до наших историй никому не будет дела. В общем, через неделю запускаем историю про детский психоз. Приложения в газетах и все такое. Будь у меня побольше времени, срочно издал бы брошюрку для родителей. Что-нибудь вроде: «Распознать детский психоз, или Как не допустить, чтобы ваш ребенок стал Нолой Келлерган и сжег вас заживо во сне». Какой был бы бум! Но, короче, времени у нас нет.

У меня оставалась всего неделя, прежде чем Барнаски вывалит все. Неделя, чтобы разобраться, чего же я не понял. Прошло четыре дня; четыре совершенно пустых дня. Я без конца звонил Гэхаловуду, но он с места так и не сдвинулся. Расследование буксовало, он ничего не мог сделать. А потом, в ночь на пятый день, произошло событие, полностью изменившее ход расследования. Дело было 10 ноября, в первом часу ночи. На шоссе Монберри — Аврора патрульный дорожной полиции Дин Форсайт начал преследование машины, проехавшей на красный свет и превысившей скорость. Дело бы ограничилось протоколом, если бы полицейский не обратил внимание на поведение водителя: тот был крайне возбужден и обильно потел.

— Откуда едете? — спросил Форсайт.

— Из Монберри.

— Что вы там делали?

— Я… был у друзей.

— Их имена?

Неуверенные ответы и страх, мелькавший в глазах водителя, еще больше разожгли любопытство полицейского Форсайта. Он посветил фонариком нарушителю в лицо и заметил у того на щеке царапину.

— Что у вас с лицом?

— А, это ветка, она была низко, я не заметил.

Полицейского ответ не убедил.

— Почему вы превысили скорость?

— Я… Извините, сожалею. Я спешил. Вы правы, не надо было…

— Вы пьяны?

— Нет.

Проверка на алкоголь показала, что мужчина действительно трезв. Машина была в порядке; посветив фонариком внутрь, полицейский не заметил никаких упаковок из-под лекарств, которые обычно разбросаны на заднем сиденье у токсикоманов. И все же что-то было не так: он интуитивно чувствовал, что человек одновременно и слишком возбужден, и чересчур спокоен, и решил разобраться с ним подробнее. Вдруг он заметил то, на что раньше не обратил внимания: руки у водителя были испачканы, ботинки в грязи, а брюки промокли.

— Выйдите из машины, — приказал Форсайт.

— Зачем? А? А? — забормотал водитель.

— Выполняйте распоряжение и выходите из машины.

Водитель мешкал, и раздраженный Форсайт решил выволочь его силой и задержать за неповиновение полиции. Он отвез его в окружное полицейское управление, сам сделал положенные фотографии и провел электронную дактилоскопию. Информация, которую вывел на экран компьютер, на миг привела его в замешательство. Потом, хотя было уже полвторого ночи, он схватился за телефон, решив, что обнаружил нечто такое, ради чего можно поднять с постели сержанта Перри Гэхаловуда из уголовной полиции штата.

Спустя три часа, примерно в половине пятого утра, меня, в свою очередь, разбудил телефонный звонок.

— Писатель? Гэхаловуд у телефона. Вы где?

— Сержант? — отозвался я, с трудом ворочая языком. — Я у себя в кровати, в Нью-Йорке, где мне еще быть?

— Птичка поймана, — произнес он.

— Простите?

— Тот, кто поджег дом Гарри… Мы его сегодня ночью задержали.

— Что?

— Вы сидите?

— Даже лежу.

— Тем лучше. Потому что я вас сейчас огорошу.

2. Конец игры

— Иногда вы будете приходить в отчаяние, Маркус. Это нормально. Я вам говорил, что писать — это как боксировать, но это еще и как бегать. Потому-то я вас все время и гоню на улицу: если у вас хватает душевных сил выдерживать долгие пробежки под дождем и в холод, если у вас хватает сил идти до конца, выкладываться по полной, во всю мочь, всем сердцем, и достигать цели, тогда вы сможете писать. Никогда не позволяйте усталости и страху одолеть вас. Наоборот, пользуйтесь ими, чтобы двигаться вперед.

В то же утро, совершенно оглушенный тем, что сообщил мне Гэхаловуд, я вылетел в Манчестер. Приземлился в час дня и уже в половине второго был в Главном управлении полиции штата. Гэхаловуд вышел на проходную меня встретить.

— Роберт Куинн! — воскликнул я, увидев его, словно все еще не мог поверить. — Так это Роберт Куинн поджег дом? И он же оставлял мне записки?

— Да, писатель. Отпечатки пальцев на канистре с бензином были его.

— Но зачем?

— Если б я знал. Он рта не раскрыл. Отказывается говорить.

Гэхаловуд отвел меня к себе в кабинет и угостил кофе. По его словам, уголовная полиция с самого раннего утра обыскала дом Куиннов.

— И что нашли? — спросил я.

— Ничего, — отозвался Гэхаловуд. — Вообще ничего.

— А его жена что говорит?

— Вот с ней странно: мы прибыли в половине восьмого, но ее невозможно было добудиться. Спала как сурок, даже не заметила, что мужа нет.

— Он ее усыпляет.

— Как так — усыпляет?

— Роберт Куинн дает жене снотворное, когда хочет, чтобы его оставили в покое. Скорее всего, так было и этой ночью. Чтобы она ничего не заподозрила. Но что она могла заподозрить? Куда он отправился среди ночи? И почему был весь в грязи? Что-то закапывал?

— Вот это-то и загадка… Без его признания мне особо нечего ему припаять.

— Но есть же канистра из-под бензина.

— Его адвокат уже заявляет, что Роберт подобрал ее на пляже и что он там часто гуляет. Увидел, что на земле валяется канистра, подобрал и забросил в кусты, чтобы не мозолила глаза другим гуляющим. Нам нужно побольше доказательств, иначе адвокат нас обыграет на раз.

— А кто у него адвокат?

— Вы не поверите.

— Скажите уж.

— Бенджамин Рот.

Я вздохнул:

— Так что, вы думаете, это Роберт Куинн убил Нолу Келлерган?

— Не исключено, скажем так.

— Дайте мне с ним поговорить.

— И речи быть не может.

В этот момент в кабинет без стука вошел какой-то человек, и Гэхаловуд тут же вытянулся по стойке «смирно». Это был Лансдейн, шеф полиции штата. Вид у него был недовольный.

— Я все утро убил на разговоры с губернатором, журналистами и этим чертовым адвокатом, Ротом.

— С журналистами? По поводу чего?

— По поводу того типа, что вы сегодня ночью задержали.

— Да, шеф. Думаю, у нас появился важный след.

Шеф дружески положил руку на плечо Гэхаловуду:

— Перри… Пора заканчивать.

— То есть как?

— Это какая-то бесконечная история. Серьезно, Перри: вы меняете обвиняемых как перчатки. Рот обещает поднять скандал. Губернатор хочет, чтобы все это прекратилось. Пора закрывать дело.

— Но, шеф, у нас новые данные! Смерть матери Нолы, задержан Роберт Куинн. Мы вот-вот что-то найдем!

— Сперва Квеберт, потом Калеб, теперь отец, или этот Куинн, или Стерн, или сам Господь Бог! Что у нас есть против отца? Ничего. Против Стерна? Ничего. Против Роберта Куинна? Опять ничего.

— Есть же эта чертова канистра…

— Рот говорит, что легко убедит судью в невиновности Куинна. Вы хотите предъявить ему обвинение?

— Разумеется.

— Вы проиграете, Перри. В очередной раз проиграете. Вы отличный коп, Перри. Наверно, лучший. Но иногда надо уметь отступить.

— Но, шеф…

— Не ломайте себе карьеру, Перри… Я не стану забирать у вас дело прямо сейчас, не хочу оскорблять вас. Даю вам двадцать четыре часа, по дружбе. Завтра в пять вечера вы явитесь ко мне в кабинет и официально заявите, что закрываете дело Келлерган. У вас есть сутки. Вы скажете коллегам, что предпочитаете отступиться, дабы сохранить лицо. А потом берите семью и поезжайте куда-нибудь на уикенд, отдохните, вы это заслужили.

— Шеф, я…

— Надо уметь отступать, Перри. До завтра.

Лансдейн вышел из кабинета, и Гэхаловуд рухнул в кресло. И тут, в довершение всего, мне на мобильный позвонил Рой Барнаски.

— Привет, Гольдман, — жизнерадостно заявил он. — Неделя истекает завтра, как вам известно.

— Какая неделя, Рой?

— Неделя. Я вам дал неделю, прежде чем мы представим прессе последние события вокруг Нолы Келлерган. Вы не забыли? Кажется, вы ничего нового не выяснили.

— Послушайте, Рой, мы напали на след. Может быть, лучше отложить вашу пресс-конференцию.

— О-ля-ля… Следы, следы, вечно у вас следы, Гольдман… Просто цирк какой-то! Ладно, хватит, пора кончать. Я созвал прессу на завтра, на пять вечера. Очень рассчитываю на ваше присутствие.

— Не могу. Я в Нью-Гэмпшире.

— Что? Гольдман, вы гвоздь программы! Вы мне нужны!

— Простите, Рой.

Я нажал на отбой.

— Это кто? — спросил Гэхаловуд.

— Барнаски, мой издатель. Хочет завтра в конце дня собрать прессу для большого слива: расскажет про болезнь Нолы и про то, как гениальна моя книга, потому что в ней отразилось раздвоение личности у пятнадцатилетней девочки.

— Ясно. В общем, завтра под конец дня мы, похоже, официально все просрем.

У Гэхаловуда оставались последние сутки, и он не собирался сидеть сложа руки. Он предложил съездить в Аврору и допросить Тамару и Дженни, выяснить побольше о Роберте.

По дороге он позвонил Тревису и предупредил о нашем приезде. Мы нашли его перед домом Куиннов. Он был в полном смятении.

— Так на канистре в самом деле отпечатки Роберта? — спросил он.

— Да, — ответил Гэхаловуд.

— Черт, поверить не могу! Но зачем он это сделал?

— Не знаю…

— Думаете… Думаете, он замешан в убийстве Нолы?

— Сейчас уже ничего нельзя исключать. Как там Дженни и Тамара?

— Плохо. Очень плохо! Они в шоке. И я тоже. Это кошмар! Просто кошмар!

Он с убитым видом уселся на капот своей машины.

— В чем дело? — спросил Гэхаловуд, почувствовав неладное.

— Сержант, я с утра все время об этом думаю… Мне столько всего вспомнилось из-за этой истории…

— И что вам вспомнилось?

— Роберт Куинн очень интересовался расследованием. Я в то время часто виделся с Дженни, по воскресеньям ходил к Куиннам обедать. Он все время говорил со мной о расследовании.

— Я думал, это его жена только о нем и говорила?

— За столом да. Но стоило мне прийти, как отец угощал меня пивом на террасе и без конца расспрашивал. Кого мы подозреваем? Напали ли на след? А после обеда шел меня провожать до машины, и мы опять разговаривали. Я просто не знал, как от него отделаться.

— Вы хотите сказать, что…

— Я ничего не хочу сказать. Но…

— Но что?

Он порылся в кармане пиджака и вытащил фотографию:

— Вот что я нашел сегодня утром в семейном альбоме, Дженни хранит его у нас дома.

На фото Роберт Куинн стоял рядом с черным «шевроле-монте-карло» перед входом в «Кларкс». На обороте была надпись: «Аврора, август 1975 г.»

— Что это значит? — спросил Гэхаловуд.

— Я задал Дженни тот же вопрос. Она сказала, что тем летом ее отец хотел купить новую машину, но никак не мог выбрать модель. Он обратился к местным дилерам с просьбой о тест-драйве и несколько выходных подряд имел возможность тестировать разные модели.

— В том числе и черный «монте-карло»?

— В том числе и черный «монте-карло», — подтвердил Тревис.

— Вы хотите сказать, что в день исчезновения Нолы за рулем этой машины мог быть Роберт Куинн?

— Да.

Гэхаловуд пригладил волосы и попросил разрешения забрать фото.

— Тревис, — сказал я, — нам надо поговорить с Тамарой и Дженни. Они дома?

— Да, конечно. Заходите, они в гостиной.

Тамара и Дженни без сил распростерлись на кушетке. Мы больше часа пытались их разговорить, но они были в таком состоянии, что никак не могли собраться с мыслями. Наконец Тамара, рыдая, сумела рассказать, что произошло вчера вечером. Они с Робертом рано поужинали, потом смотрели телевизор.

— Вы не заметили ничего странного в поведении мужа? — спросил Гэхаловуд.

— Нет… Хотя да, он хотел, чтобы я непременно выпила чашку чаю. Я отказывалась, а он все твердил: «Пей, Котеночек, пей. Это мочегонный настой, тебе полезно». Ну я в итоге и выпила его чертов настой. И заснула прямо здесь, на кушетке.

— В котором часу?

— Кажется, было около одиннадцати.

— А потом?

— А потом провал, черная дыра. Я спала как убитая. Когда я проснулась, было полвосьмого утра. Я так и лежала на кушетке, а в дверь стучали полицейские.

— Миссис Куинн, верно ли, что ваш муж собирался покупать «шевроле-монте-карло»?

— Я… Я уже не помню… Да… Может быть… но… вы думаете, он обидел девочку? Думаете, это он?

Она бросилась в туалет, ее рвало.

Все эти разговоры ни к чему не вели. Мы уехали, так и не узнав ничего нового. Время работало против нас. В машине я предложил Гэхаловуду предъявить Роберту неопровержимую улику — фото черного «монте-карло».

— Бесполезно, — ответил он. — Рот знает, что Лансдейн сдался, и, скорее всего, посоветовал Куинну тянуть время. Куинн не заговорит. И мы останемся с носом. Завтра в пять часов дело будет закрыто, а ваш приятель Барнаски исполнит свой номер перед телекамерами всей страны. Роберта Куинна освободят, а над нами станет потешаться вся Америка.

— Разве что…

— Разве что случится чудо, писатель. Разве что мы поймем, чем занимался вчера вечером Куинн и куда это он так спешил. Его жена говорит, что уснула в одиннадцать. Задержали его около полуночи. Значит, прошел час. Мы, по крайней мере, знаем, что он был где-то в окрестностях города. Но где?

Гэхаловуд считал, что нам остается одно: отправиться туда, где задержали Роберта Куинна, и попытаться выяснить, откуда и куда он ехал. Он даже позволил себе роскошь вытащить на место полицейского Форсайта, у которого был выходной. Мы встретились с ним через час, на выезде из Авроры, и он проводил нас до нужного места по дороге в Монберри.

— Вот здесь, — сказал он.

Дорога шла среди зарослей, совершенно прямо. Нам это ничего не давало.

— Расскажите подробно, что произошло? — попросил Гэхаловуд.

— Я ехал со стороны Монберри. Самое обычное патрулирование. И вдруг прямо у меня перед носом выскочила эта машина.

— Как это — выскочила?

— На перекрестке, метрах в пятистах-шестистах отсюда.

— На каком перекрестке?

— Не могу сказать, что там за дорога, но перекресток есть, это точно, и там светофор. Я знаю, что там светофор, потому что он единственный на этом участке шоссе.

— Вон тот, да? — спросил Гэхаловуд, глядя вдаль.

— Вон тот, — подтвердил Форсайт.

И вдруг меня словно ударило током.

— Это дорога к озеру! — воскликнул я.

— К какому озеру? — выдохнул Гэхаловуд.

— Там шоссе пересекается с дорогой, которая ведет на озеро Монберри.

Мы дошли до перекрестка, двинулись по дороге к озеру и метров через сто попали на парковку. Берега, размытые недавними осенними ливнями, выглядели жалко. Кругом была сплошная грязь.

Вторник, 11 ноября 2008 года, 8 часов утра

Колонна полицейских автомобилей встала на парковке у озера. Мы с Гэхаловудом немного посидели в его машине. Увидев фургон полицейских-водолазов, я спросил:

— Вы уверены, что поступаете правильно, сержант?

— Нет. Но у нас нет выбора.

Это была наша последняя карта; конец игры. Роберт Куинн, несомненно, побывал здесь. Увязая в грязи, добрался до кромки воды и что-то выбросил в озеро. Во всяком случае, так мы предполагали.

Мы вышли из машины и подошли к водолазам, которые готовились к погружению. Командир дал им несколько указаний, потом переговорил с Гэхаловудом.

— Что мы ищем, сержант? — спросил он.

— Все. Все, что угодно. Документы, оружие. Понятия не имею. Что-то, что связано с делом Нолы Келлерган.

— А вам известно, что это озеро — помойная яма? Хотелось бы поточнее…

— Думаю, ваши парни сообразят. Но я пока не знаю, что это такое.

— А на какой глубине, по-вашему?

— У самого берега. Скажем так, на расстоянии броска с кромки воды. По-моему, скорее на той стороне озера. Подозреваемый был весь в грязи и с царапиной на лице, по-видимому, напоролся на низкую ветку. Он точно хотел спрятать вещь там, где ни у кого не будет охоты искать. Поэтому, думаю, он пошел на противоположный берег, там сплошной подлесок и заросли ежевики.

Поиски начались. Мы встали у воды, недалеко от парковки, и наблюдали, как водолазы исчезают под водой. Было очень холодно. Прошел час; ничего не происходило. Мы держались поблизости от командира водолазов, прислушиваясь к редким сообщениям по радиосвязи.

В половине десятого Гэхаловуду позвонил Лансдейн и устроил ему разнос. Он так кричал, что даже мне было слышно:

— Скажите, что это неправда, Перри!

— Что неправда, шеф?

— Вы вызвали водолазов?

— Да, шеф.

— Вы с ума сошли! Вы сами себе вырыли яму! Я могу вас отстранить от должности за такие вещи. Я назначил на пять часов пресс-конференцию. Вы там будете. И сами объявите о прекращении дела. Сами будете разбираться с журналистами. Я больше не желаю прикрывать вашу задницу, Перри! С меня довольно!

— Хорошо, мистер Лансдейн.

Он повесил трубку. Мы замолчали.

Прошел еще час; поиски по-прежнему ничего не принесли. Мы с Гэхаловудом, невзирая на холод, не покидали свой наблюдательный пункт. Наконец я сказал:

— Сержант, а если…

— Заткнитесь, писатель. Пожалуйста. Помолчите. Не желаю слушать ни ваших вопросов, ни ваших сомнений.

Мы подождали еще. Вдруг рация командира водолазов застрекотала как-то по-новому. Что-то случилось. Водолазы выходили на поверхность; на той стороне царило большое оживление, все устремились к берегу.

— Что там происходит? — спросил Гэхаловуд.

— Они нашли! Нашли!

— Что нашли-то?

Метрах в десяти от берега водолазы обнаружили в тине кольт 38-го калибра и золотую цепочку с надписью «Нола».

В полдень того же дня я, сидя за зеркальным стеклом в Главном управлении полиции штата, слушал признательные показания Роберта Куинна, которому Гэхаловуд предъявил револьвер и цепочку, найденные в озере.

— Вы этим занимались прошлой ночью? — почти ласково спросил он. — Избавлялись от улик?

— Как… как вы нашли?

— Игра окончена, мистер Куинн. Для вас игра окончена. Черный «монте-карло» — это были вы, а? Авто от дилера, нигде не числится. И никто бы до вас не добрался, не приди вам в голову дурацкая мысль с ним фотографироваться.

— Я… Я…

— Зачем, а? Зачем вы убили девочку? И эту бедную женщину?

— Не знаю. Как будто это был не я. По сути, все случайно получилось.

— Как все произошло?

— Нола шла по обочине шоссе, я предложил ее подвезти. Она согласилась, села в машину… А потом… В общем, мне было одиноко. Я хотел погладить ее по голове… Она убежала в лес. Мне надо было ее догнать, попросить, чтобы она никому не говорила. А потом она вбежала к Деборе Купер. И мне пришлось… Иначе бы она ей все рассказала. Это… Это было помутнение!

Он потерял сознание.

После допроса Гэхаловуд позвонил Тревису и сообщил, что Роберт Куинн подписал чистосердечное признание.

— В пять часов будет пресс-конференция, — сказал он. — Мне не хотелось, чтобы вы обо всем узнали по телевизору.

— Спасибо, сержант. Я… Что мне сказать жене?

— Не имею понятия. Но предупредите ее быстрей. Новость произведет эффект разорвавшейся бомбы.

— Сейчас скажу.

— Шеф Доун, вы не могли бы приехать в Конкорд кое-что прояснить по поводу Роберта Куинна? Не хочу мучить вашу жену или свекровь.

— Конечно. Я сейчас на службе, должен выехать на ДТП. И мне надо поговорить с Дженни. Лучше я приеду к вечеру или завтра.

— Спокойно приезжайте завтра. Сейчас уже торопиться некуда.

Гэхаловуд нажал на отбой. Вид у него был безмятежный.

— И что теперь? — спросил я.

— А теперь предлагаю перекусить. По-моему, мы с вами заслужили.

Мы пообедали в кафетерии Главного управления. Гэхаловуд сидел с задумчивым видом, не притрагиваясь к еде. Дело он положил рядом на стол и последние четверть часа разглядывал фото Роберта с черным «монте-карло».

— Что-то не так, сержант?

— Все так. Просто мне непонятно, зачем Куинн взял с собой револьвер… Говорит, что встретил девочку случайно, просто ехал мимо на машине. Но либо он все заранее продумал, и машину, и ствол, либо действительно наткнулся на нее случайно, и тогда мне неясно, почему у него с собой было оружие и откуда он его взял.

— Думаете, он все обдумал заранее, но не во всем признался?

— Возможно.

Он по-прежнему держал в руках фотографию. Поднес ее поближе к глазам, чтобы рассмотреть во всех подробностях. И вдруг что-то заметил. Его взгляд сразу изменился.

— Что случилось, сержант? — спросил я.

— Газета…

Я встал и, обойдя стол, тоже взглянул на фото. Он ткнул пальцем в стойку с газетами на заднем плане, рядом со входом в «Кларкс». Присмотревшись, там можно было прочесть заголовок на первой полосе:

Никсон уходит в отставку.

— Ричард Никсон ушел в отставку в августе 1974 года! — закричал Гэхаловуд. — Фото не могло быть сделано в августе семьдесят пятого!

— Но кто тогда приписал фальшивую дату на обороте?

— Не знаю. Но это значит, что Роберт Куинн врет. Он никого не убивал!

Гэхаловуд пулей вылетел из кафетерия и через две ступеньки помчался вверх по главной лестнице. Я бежал за ним по коридорам до самого тюремного отсека. Он потребовал немедленно провести его к Роберту Куинну.

— Кого вы покрываете? — заорал он, увидев Роберта за решеткой камеры. — Вы не тестировали никакого черного «монте-карло» в августе семьдесят пятого! Вы кого-то покрываете, и я хочу знать кого! Жену? Дочь?

Роберт, подавленный, сидел на стеганой банкетке. Он прошептал, не поднимая головы:

— Дженни. Дженни я покрываю.

— Дженни? — изумленно переспросил Гэхаловуд. — Так это ваша дочь…

Он вытащил телефон и набрал номер.

— Кому вы звоните? — спросил я.

— Тревису Доуну Чтобы он не предупреждал жену. Если она узнает, что отец во всем признался, то испугается и удерет.

Мобильный Тревиса не отвечал. Тогда Гэхаловуд позвонил в полицейский участок Авроры, чтобы связаться с ним по радио.

— Сержант Гэхаловуд, полиция штата Нью-Гэмпшир, — сказал он дежурному. — Мне нужно срочно поговорить с шефом Доуном.

— С шефом Доуном? Позвоните ему на мобильный. У него сегодня выходной.

— То есть как? Я ему недавно звонил, он сказал, что занят на ДТП.

— Не может быть, сержант. Говорю вам, у него сегодня выходной.

Гэхаловуд, побледнев, повесил трубку и немедленно объявил общую тревогу.

* * *

Через несколько часов Тревиса и Дженни Доун задержали в аэропорту Бостон-Логан, при посадке в самолет на Каракас.

Поздней ночью мы с Гэхаловудом вышли из Главного управления полиции. Толпившиеся у выхода из здания журналисты тут же набросились на нас; мы молча пробрались через толпу и сели в машину Гэхаловуда. Он молча тронул с места. Я спросил:

— Куда мы едем, сержант?

— Не знаю.

— А что делают копы в таких случаях?

— Идут выпить. А писатели?

— Идут выпить.

Он отвез нас в свой бар на окраине Конкорда. Мы уселись за стойку и заказали по двойному виски. На экране телевизора за нашими спинами бегущей строкой шли новости:

Сотрудник полиции Авроры признался в убийстве Нолы Келлерган.

1. Правда о деле Гарри Квеберта

— Последняя глава, Маркус, всегда должна быть лучшей во всей книге.

Нью-Йорк, четверг, 18 декабря 2008 года

Спустя месяц после того, как открылась правда

В тот день я видел его последний раз.

Было девять часов вечера. Когда он позвонил в дверь, я сидел дома и слушал свои мини-диски. Я открыл; мы долго молча смотрели друг на друга. Наконец он произнес:

— Добрый вечер, Маркус.

Я ответил, замявшись:

— Я уж думал, вы умерли.

Он кивнул:

— Теперь я всего лишь призрак.

— Хотите кофе?

— Хочу, с удовольствием. Вы один?

— Да.

— Пора вам перестать быть одному.

— Входите, Гарри.

Я пошел на кухню ставить кофе. Он ждал в гостиной, явно нервничал, перебирал фотографии, стоявшие у меня на книжных полках. Когда я вернулся с кофейником и чашками, он разглядывал одну из них: наше с ним фото, в день, когда я получал диплом в Берроузе.

— Первый раз прихожу к вам домой, — произнес он.

— Гостевая комната для вас готова. Уже несколько недель как.

— Вы знали, что я приду, да?

— Да.

— Вы хорошо меня знаете, Маркус.

— Друзья знают такие вещи.

Он грустно улыбнулся:

— Спасибо за гостеприимство, Маркус, но я не останусь.

— Тогда зачем вы пришли?

— Попрощаться.

Я постарался скрыть растерянность и разлил кофе по чашкам.

— Если вы меня покинете, у меня больше не останется друзей, — сказал я.

— Не говорите так. Я вас любил даже не как друга, а как сына.

— Я вас любил как отца, Гарри.

— Несмотря на правду?

— Правда никак не влияет на то, что испытываешь к другому человеку. Это и есть великая драма чувств.

— Вы правы, Маркус. Значит, вы все знаете, да?

— Да.

— Как вы узнали?

— Понял наконец.

— Только вы могли меня разоблачить.

— Значит, об этом вы говорили тогда на парковке, в мотеле? Поэтому сказали, что между нами никогда ничего не будет по-прежнему? Вы понимали, что я все выясню.

— Да.

— Как вы дошли до такого, Гарри?

— Сам не знаю…

— У меня есть видеозаписи допросов Тревиса и Дженни Доун. Хотите посмотреть?

— Да. Давайте.

Он сел на кушетку. Я вставил DVD в плеер и включил его. На экране телевизора появилась Дженни. Ее снимали крупным планом в зале Главного управления полиции штата Нью-Гэмпшир. Она плакала.

Из показаний Дженни Э. Доун

Сержант П. Гэхаловуд. Миссис Доун, как давно вы обо всем знали?

Дженни Доун(рыдая). Я… Я ни о чем не догадывалась. Никогда! Вплоть до того дня, когда обнаружили тело Нолы в Гусиной бухте. Тогда весь город был взбудоражен. В «Кларксе» яблоку негде было упасть: посетители, журналисты приходили, задавали вопросы. Просто ад. В конце концов мне стало плохо, и я вернулась домой раньше обычного, хотела отдохнуть. Перед домом стояла машина, я ее раньше не видела. Я вошла и услышала голоса. Узнала голос шефа Пратта. Он спорил с Тревисом. Они меня не слышали.

12 июня 2008 года

— Спокойно, Тревис! — рявкнул Пратт. — Вот увидишь, никто ничего не поймет.

— Ну почему ты так уверен?

— Все ляжет на Квеберта! Тело нашли рядом с его домом! Все улики против него!

— Черт, а если его оправдают?

— Не оправдают. И больше ни слова об этой истории, ясно?

Дженни услышала звук шагов и спряталась в гостиной. Она видела, как Пратт вышел из дома. Как только раздался звук отъезжающей машины, она бросилась на кухню: муж сидел сам не свой.

— Что происходит, Тревис? Я слышала ваш разговор! Что ты от меня скрываешь? Что ты мне не сказал про Нолу Келлерган?

Дженни Доун. И тогда Тревис мне все рассказал. Показал цепочку; он сохранил ее на память, чтобы всегда помнить, что он наделал. Я забрала цепочку, сказала, что все устрою. Я хотела защитить мужа, защитить свою семью. Я всегда была одинока, сержант. Детей у меня нет. Все, что у меня есть, это Тревис. Я боялась его потерять… Я очень надеялась, что дело быстро закроют и во всем обвинят Гарри… Но тут появился Маркус Гольдман и стал ворошить прошлое. Он был уверен, что Гарри невиновен. Он был прав, но я не могла сидеть сложа руки и ждать, пока он выяснит правду. Тогда я решила писать ему записки… Подожгла эту проклятую тачку, «корвет». Но он плевал на мои предупреждения! Тогда я решила поджечь его дом.

Из показаний Роберта Куинна

Сержант П. Гэхаловуд. Зачем вы это сделали?

Роберт Куинн. Ради дочери. Когда нашли тело Нолы и весь город бурлил, она, по-моему, очень волновалась. Я видел, что она очень озабочена, ведет себя как-то странно. Без всякой причины уходит из «Кларкса». В тот день, когда в газетах напечатали заметки Гольдмана, она пришла в страшную ярость. Она меня просто пугала. Я выходил из служебного туалета и увидел, как она потихоньку вышла через заднюю дверь. Я решил за ней проследить.

Четверг, 10 июля 2008 года

Она остановилась на просеке и быстро вышла из машины; в руках у нее была канистра с бензином и баллончик краски. Она предусмотрительно надела садовые перчатки, чтобы не оставлять отпечатки пальцев. Он с трудом поспевал за ней и сильно отстал. Когда он вышел на опушку, она уже написала свою угрозу на «рейнджровере» и теперь поливала бензином крыльцо.

— Дженни! Остановись! — закричал отец.

Она поскорей чиркнула спичкой и бросила ее на землю. Входная дверь занялась сразу. Пламя оказалось настолько сильным, что ей пришлось отступить на несколько метров, закрывая руками лицо. Отец схватил ее за плечи:

— Дженни! Ты сошла с ума!

— Тебе не понять, папа! Что ты здесь делаешь! Уходи! Уходи!

Он вырвал у нее из рук канистру.

— Беги! — приказал он. — Беги, пока тебя не поймали!

Она скрылась в лесу и села в машину. Ему надо было избавиться от канистры, но мысли от страха путались. В конце концов он кинулся к пляжу и спрятал ее в зарослях.

Из показаний Дженни Э. Доун

Сержант П. Гэхаловуд. Что было потом?

Дженни Доун. Я умоляла отца не лезть в это дело. Я не хотела, чтобы он оказался в нем замешан.

Сержант П. Гэхаловуд. Но он уже был замешан. И что вы делали дальше?

Дженни Доун. После того как шеф Пратт признался, что заставил Нолу делать ему минет, весь удар пришелся на него. И если сперва он был уверен, что все обойдется, то тут почти сломался. Он собирался все рассказать. От него надо было избавиться. И забрать у него револьвер.

Сержант П. Гэхаловуд. Он сохранил оружие…

Дженни Доун. Да. Это был его служебный револьвер. Он всю жизнь был при нем…

Из показаний Тревиса С. Доуна

Тревис Доун. Того, что я сделал, я себе никогда не прощу, сержант. Я уже тридцать три года все время об этом думаю. Меня это преследует тридцать три года.

Сержант П. Гэхаловуд. Одного не понимаю, как это вы, полицейский, сохранили цепочку, такую важную улику.

Тревис Доун. Я не мог от нее избавиться. Эта цепочка была моим наказанием. Памятью о прошлом. Не проходило дня, чтобы я, запершись где-нибудь, не рассматривал эту цепочку. И потом, я ничем не рисковал: кто ее найдет?

Сержант П. Гэхаловуд. Ну а что Пратт?

Тревис Доун. Он бы вот-вот заговорил. После того, как вы выяснили про них с Нолой, он был в ужасе. Однажды он мне позвонил, хотел меня видеть. Мы встретились на пляже. Он сказал, что хочет во всем признаться и заключить сделку со следствием; что я должен сделать то же самое, потому что правда все равно рано или поздно откроется. В тот же вечер я приехал к нему в мотель. Попытался вразумить. Но он отказался. Показал мне свой старый кольт 38-го калибра, он его хранил в ящике прикроватной тумбочки, и заявил, что прямо завтра отнесет его вам. Он собирался заговорить, сержант. Тогда я подождал, чтобы он повернулся ко мне спиной, и убил его дубинкой. Взял кольт и удрал.

Сержант П. Гэхаловуд. Дубинкой? Как Нолу?

Тревис Доун. Ну да.

Сержант П. Гэхаловуд. То же орудие убийства?

Тревис Доун. Да.

Сержант П. Гэхаловуд. Где она?

Тревис Доун. Это служебная дубинка. Мы еще тогда с шефом Праттом решили: он сказал, что лучший способ спрятать орудие преступления — это оставить его у всех на виду. Кольт и дубинка были у нас на поясе, когда мы искали Нолу.

Сержант П. Гэхаловуд. Тогда почему вы в конце концов избавились от кольта? И каким образом кольт и цепочка оказались у Роберта Куинна?

Тревис Доун. Дженни на меня давила. И я уступил. После убийства Пратта она перестала спать. Она была на пределе. Сказала, что нельзя больше держать их в доме, что если полиция, расследуя убийство Пратта, доберется до нас, то нам крышка. В итоге она меня убедила. Я хотел выбросить их в открытое море, туда, где их никто не найдет. Но Дженни перепугалась и опередила меня, ничего мне не сказав. Попросила отца это сделать.

Сержант П. Гэхаловуд. Почему отца?

Тревис Доун. Думаю, она мне не совсем доверяла. Я за тридцать три года не смог избавиться от цепочки, и она боялась, что я опять не сумею. Она всегда верила отцу и во всем полагалась на него, считала, что только он может ей помочь. И потом, он настолько вне подозрений… Милый Роберт Куинн.

9 ноября 2008 года

Дженни пулей влетела к родителям. Она знала, что матери нет дома. Отца она нашла в гостиной.

— Папа! — закричала она. — Папа, мне нужна твоя помощь!

— Дженни, что случилось?

— Не задавай вопросов. Мне нужно, чтобы ты выбросил вот это.

Она протянула ему пластиковый пакет.

— Что это?

— Не спрашивай. Не открывай. Это очень важно. Только ты можешь мне помочь. Мне надо, чтобы ты это зашвырнул куда-нибудь, где никто не станет искать.

— У тебя неприятности?

— Да. Похоже на то.

— Хорошо, дорогая. Успокойся. Я сделаю все, чтобы тебя защитить.

— Главное, не открывай пакет, папа. Просто избавься от него навсегда.

Но едва дочь ушла, Роберт открыл пакет. Увидев его содержимое, он, испугавшись, что его дочь убийца, решил в ту же ночь выбросить все в озеро возле Монберри.

Из показаний Тревиса С. Доуна

Тревис Доун. Узнав, что папашу Куинна задержали, я понял, что нам крышка. Что надо действовать. Я решил свалить вину на него. Хотя бы на время. Я знал, что он станет покрывать дочь и день-два продержится. За это время мы с Дженни уже были бы в какой-нибудь стране, которая не экстрадирует преступников. Я стал искать улики против Роберта. Порылся в семейных альбомах, которые хранились у Дженни, в надежде найти фото Роберта и Нолы и написать на обороте что-нибудь компрометирующее. И тут мне попался этот его снимок с черным «монте-карло». Невероятное совпадение! Я ручкой написал дату, август 1975 года, и принес его вам.

Сержант П. Гэхаловуд. Шеф Доун, пора рассказать, что на самом деле произошло 30 августа 1975 года…

* * *

— Маркус, выключите! — закричал Гарри. — Выключите, умоляю! Я не могу больше это слушать.

Я немедленно выключил телевизор. Гарри плакал. Он поднялся с кушетки и стал смотреть в окно. За стеклом большими хлопьями шел снег. Залитый светом город был великолепен.

— Простите, Гарри.

— Какое потрясающее место Нью-Йорк, — пробормотал он. — Я часто думаю, как бы сложилась жизнь, если бы я остался здесь и не поехал летом 1975 года в Аврору.

— Вы бы так и не узнали, что такое любовь, — сказал я.

Он смотрел в ночь.

— Как вы поняли, Маркус?

— Что понял? Что не вы написали «Истоки зла»? Вскоре после ареста Тревиса Доуна. Вся пресса стала писать про это дело, и через несколько дней мне позвонил Элайджа Стерн. Он непременно хотел со мной повидаться.

Пятница, 14 ноября 2008 года

Поместье Элайджи Стерна под Конкордом,

Нью-Гэмпшир

— Спасибо, что приехали, мистер Гольдман.

Элайджа Стерн принял меня в своем кабинете.

— Ваш звонок меня удивил, мистер Стерн. Я думал, вы меня недолюбливаете.

— Вы очень одаренный молодой человек. То, что пишут в газетах про Тревиса Доуна, — это правда?

— Да, мистер Стерн.

— Какая мерзость…

Я сказал, кивнув:

— С Калебом я сел в лужу по всем статьям. Очень сожалею.

— Да не сели вы в лужу. Насколько я понял, полиции в итоге удалось завершить расследование только благодаря вашему упорству. Этот полицейский, он только про вас и говорит… Как его, Перри Гэхаловуд, по-моему.

— Я просил издателя изъять из продажи «Дело Гарри Квеберта».

— Рад слышать. Напишете исправленный вариант?

— Наверно. Не знаю еще, в какой форме, но справедливость будет восстановлена. Я бился за доброе имя Квеберта. Буду биться за доброе имя Калеба.

Он улыбнулся:

— Вот именно, мистер Гольдман. Как раз поэтому я и хотел с вами встретиться. Мне надо рассказать вам правду. И вы поймете, почему я нисколько не осуждаю вас за то, что вы сколько-то месяцев считали преступником Лютера: я сам тридцать три года пребывал в полнейшей уверенности, что это Лютер убил Нолу Келлерган.

— Правда?

— Я был абсолютно в этом убежден. Аб-со-лют-но.

— Почему вы не сообщили полиции?

— Не хотел убивать Лютера во второй раз.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, мистер Стерн.

— Лютер был одержим Нолой. Он все время был в Авроре и наблюдал за ней…

— Я знаю. Знаю, что вы его застали в Гусиной бухте. Вы говорили сержанту Гэхаловуду.

— Просто я думаю, вы недооцениваете степень одержимости Лютера. Тогда, в августе семьдесят пятого, он целыми днями прятался в лесу у Гусиной бухты и следил за Гарри и Нолой — на террасе, на пляже, всюду. Всюду! Он совершенно сошел с ума, он знал про них все! Все! И все время говорил мне об этом. День за днем рассказывал, что они делали, что друг другу говорили. Рассказал мне всю их историю: что они встретились на пляже, что они работали над книгой, что они на целую неделю уезжали вместе. Он знал все! И я понемногу понял, что их история стала как бы его историей, его любовь воплощалась в жизнь через них. Любовь, которая была ему недоступна из-за отталкивающей внешности, он переживал как бы по доверенности. Доходило до того, что я его целыми днями не видел! Приходилось самому садиться за руль, чтобы ехать на всякие встречи!

— Простите, я вас перебью, мистер Стерн… Но чего-то я тут не понимаю: почему вы не уволили Лютера? То есть я хочу сказать, это же бессмыслица: такое впечатление, что вами командовал ваш же служащий. То требовал возможности рисовать Нолу, то вообще вас бросал и целыми днями пропадал в Авроре. Простите за вопрос, но что между вами было? Вы были…

— Любовниками? Нет.

— Тогда откуда такие странные отношения? Вы человек влиятельный, не из тех, кто позволяет сесть себе на шею. А тут вдруг…

— Потому что я был в долгу перед ним. Я… Я… Вы сейчас поймете. В общем, Лютер был одержим Гарри и Нолой, и ситуация постепенно ухудшалась. Однажды он вернулся весь в синяках. Сказал, что один коп из Авроры избил его за то, что он бродит по округе, а одна официантка из «Кларкса» даже подала на него жалобу. Вся эта история грозила обернуться катастрофой. Я сказал, что не желаю, чтобы он появлялся в Авроре, сказал, чтобы он взял отпуск и уехал на какое-то время к родителям в Мэн или куда угодно. Что я оплачу все расходы…

— Но он отказался, — закончил я.

— Не только отказался, а еще и попросил дать ему машину, потому что, видите ли, его синий «мустанг» теперь слишком бросается в глаза. Я, естественно, не согласился, сказал, что с меня довольно. И тут он закричал: «Ты не понимаешь, Эли! Они скоро уедут! Через десять дней они уедут вместе, и навсегда! Навсегда! Они так решили на пляже! Они решили уехать тридцатого! Тридцатого числа они исчезнут навсегда. Я просто хочу попрощаться с Нолой, это наши с ней последние дни. Ты не можешь лишить меня ее, ведь я уже знаю, что она для меня потеряна». Я был непреклонен. Не спускал с него глаз. А потом было это долбаное двадцать девятое августа. В тот день я искал Лютера всюду. Он как сквозь землю провалился. Хотя его «мустанг» стоял на обычном месте. В конце концов один из слуг проговорился, что Лютер уехал на одной из моих машин, на черном «монте-карло». Лютер сказал, что я ему разрешил, а поскольку все знали, что я ему все позволяю, ни у кого не возникло вопросов. Я чуть с ума не сошел. Немедленно обыскал его комнату. Нашел этот портрет Нолы, от которого меня чуть не стошнило, а потом в коробке под кроватью обнаружил эти письма… Письма, которые он украл… Переписку Гарри с Нолой. Наверно, выудил из почтовых ящиков. Я ждал его весь день, и когда он под вечер вернулся, у нас вышла ужасная стычка…

Стерн замолчал, глядя в пустоту.

— Что между вами произошло? — спросил я.

— Я… Я хотел, чтобы он прекратил туда ездить, понимаете! Я хотел, чтобы это наваждение с Нолой кончилось! Он ничего не хотел слушать! Ничего! Говорил, что у них с Нолой все прочно, как никогда! Что никто не помешает им быть вместе. Я слетел с катушек. Мы сцепились, и я его ударил. Схватил за шиворот, наорал на него и ударил. Обозвал его бараном. Он упал на пол, потрогал окровавленный нос. Я окаменел от ужаса. И тогда он сказал… Сказал…

У Стерна перехватило дыхание. Он скривился.

— Что он вам сказал, мистер Стерн? — спросил я, чтобы он не сбился.

— Он сказал: «Так это был ты!» Он заорал: «Это был ты! Ты!» Я оцепенел. Пока я приходил в себя, он выбежал из комнаты, заскочил к себе забрать какие-то вещи и уехал на «шевроле». Он… Он узнал меня по голосу.

Теперь Стерн плакал, в ярости сжимая кулаки.

— Узнал по голосу? — переспросил я. — В каком смысле?

— Ну… В общем, было время, когда я встречался со старыми приятелями по Гарварду. Этакое идиотское братство. На выходные мы ездили в Мэн: два дня в шикарных отелях, пили, ели омаров. Нам нравилось задираться, нравилось лупить каких-нибудь бедолаг. Мы говорили, что парни из Мэна — бараны, а наша земная миссия — делать из них отбивную. Нам еще тридцати не было, мы были богатенькие сынки с претензиями. Слегка расисты, несчастные и буйные. Мы придумали такую игру, филдгол, били по голове наших жертв, как по футбольному мячу. Однажды, в 1964 году, мы оказались возле Портленда, страшно взвинченные и сильно поддатые. Нам попался по дороге один парень. За рулем был я… Я затормозил и предложил поразвлечься…

— Это вы напали на Калеба?

Его прорвало:

— Да! Да! Никогда себе этого не прощу! Наутро мы проснулись в своем шикарном номере отеля люкс, в адском похмелье. Во всех газетах писали о нападении: парень был в коме. За нами охотилась полиция; нас окрестили «бандой филдголов». Мы решили больше об этом не заикаться, похоронить эту историю в своей памяти. Но меня она все время преследовала: шли дни, месяцы, а я только о ней и думал. Я был просто болен, жить не мог. Стал наезжать в Портленд, узнавал, как дела у мальчика, которого мы изувечили. Так прошло два года, и однажды, не в силах все это терпеть, я решил дать ему работу и возможность нормально жить. Сделал вид, что мне надо поменять колесо, попросил его помочь и нанял его шофером. Я давал ему все, что он хотел… Устроил ему мастерскую на веранде, чтобы он рисовал, дал ему денег, подарил машину, но чувство вины все равно не проходило. Мне хотелось делать для него все больше и больше! Я сломал ему карьеру художника, и вот я стал финансировать всякие выставки, часто позволял ему рисовать днями напролет. А потом он стал говорить, что ему одиноко, что он никому не нужен. Говорил, что женщин ему остается только рисовать. Он хотел писать белокурых женщин, говорил, что ему это напоминает бывшую невесту. Тогда я нанял целую толпу белокурых проституток, чтобы они ему позировали. Но однажды в Авроре он встретил Нолу. И влюбился. Сказал, что после той его невесты в первый раз полюбил снова. А потом приехал Гарри, гениальный писатель и красавчик. Такой, каким хотел бы быть сам Лютер. И Нола влюбилась в Гарри. Тогда Лютер решил, что он тоже хочет быть Гарри… И что мне было делать? Я украл у него жизнь, я взял у него все. Как я мог не позволить ему любить?

— Значит, это все для того, чтобы избавиться от чувства вины?

— Называйте как хотите.

— А двадцать девятого августа… что было дальше?

— Когда Лютер понял, что это я… он собрал вещи и уехал на черном «шевроле». Я сразу поехал за ним. Хотел объясниться. Хотел, чтобы он меня простил. Но он пропал. Я искал его весь день и часть ночи. Тщетно. Я так на себя злился. Надеялся, что он сам вернется. Но назавтра под вечер по радио объявили об исчезновении Нолы Келлерган. Подозреваемый был за рулем черного «шевроле»… Ну, вам мне нечего растолковывать. Я решил никому ничего не говорить, чтобы никто не подумал на Лютера. И еще, может, потому, что, по сути, я был виновен не меньше, чем Лютер. Потому-то я и не стерпел, когда явились вы и стали все это ворошить. А в итоге благодаря вам я вдруг узнаю, что Лютер не убивал Нолу. Как будто выяснилось, что и я сам ее не убивал. Вы сняли камень с моей совести, мистер Гольдман.

— А «мустанг»?

— Он в моем гараже, под брезентом. Тридцать три года я его прячу у себя в гараже.

— А письма?

— Их я тоже сохранил.

— Я бы хотел на них взглянуть, если можно.

Стерн снял со стены картину; за ней была дверца маленького сейфа. Он открыл ее и вынул коробку из-под обуви, полную писем. Вот так я познакомился со всей перепиской Гарри и Нолы, той, по которой были написаны «Истоки зла». Я сразу узнал первое письмо — то самое, с которого начиналась книга. Письмо от 5 июля 1975 года, полное грусти письмо, написанное Нолой, когда Гарри ее отверг и она узнала, что он провел вечер 4 июля с Дженни Доун. В тот день она засунула в дверной проем конверт с письмом и двумя фотографиями из Рокленда. На одной была стая чаек на морском берегу, на другой — они оба, вместе, на пикнике.

— Черт, как это все попало к Лютеру? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Стерн. — Но меня бы не удивило, если бы он проник к Гарри.

Я задумался: конечно, он спокойно мог стащить письма за те несколько дней, пока Гарри не было в Авроре. Но почему Гарри никогда мне не говорил, что письма пропали? Я попросил разрешения взять коробку с собой, и Стерн согласился. Меня одолевали тяжкие сомнения.

* * *

Гарри стоял лицом к Нью-Йорку, слушая мой рассказ, и молча плакал.

— Когда я увидел письма, у меня в голове все смешалось, — продолжал я. — Я стал думать про вашу книгу, ту, что вы мне оставили в раздевалке фитнес-клуба, «Чайки Авроры». И вдруг до меня дошло, чего я раньше не понимал: в «Истоках зла» нет чаек. Как я мог столько времени не замечать: ни единой чайки! А ведь вы клялись вставить чаек! И вот тогда я понял, что «Истоки зла» написали не вы. Книга, которую вы писали летом 1975 года, — «Чайки Авроры». Эту книгу вы написали, эту книгу Нола перепечатала на машинке. А подтверждение я получил, попросив Гэхаловуда сравнить почерк писем, которые получала Нола, и надписи на рукописи, найденной вместе с ее телом. Он мне сказал, что результаты совпадают, и я понял, что, когда вы просили сжечь вашу пресловутую рукопись, ту, что написана от руки, вы меня попросту использовали, на все сто. Почерк был не ваш… Книгу, которая сделала вас великим писателем, написали не вы! Вы ее украли у Лютера!

— Замолчите, Маркус!

— Что, я не прав? Вы украли книгу! Есть ли более страшное преступление для писателя? «Истоки зла» — вот почему вы ее так назвали! А я-то все не мог понять, почему у такой прекрасной истории такое мрачное заглавие! Но заглавие относилось не к книге, оно относилось к вам. К тому же вы всегда мне говорили: книга связана не со словами, книга связана с людьми. Эта книга — исток зла, которое с тех пор подтачивало вас, зла самозванства, угрызений совести!

— Хватит, Маркус, довольно! Замолчите!

Он плакал.

— Однажды Нола оставила у вашей двери конверт, — продолжал я. — Это было 5 июля 1975 года. В конверте были фотографии чаек и письмо на ее любимой бумаге; она писала о Рокленде и о том, что никогда вас не забудет. Вы в то время старались с ней не видеться. Но письмо до вас так и не дошло, потому что Лютер следил за домом и забрал его, как только Нола убежала. Вот так, с этого самого дня, он стал переписываться с Нолой. Он ответил на письмо от вашего имени. Она отвечала, думая, что пишет вам, но он перехватывал почту из вашего почтового ящика. И писал ей в ответ, выдавая себя за вас. Вот почему он бродил вокруг вашего дома. Нола считала, что переписывается с вами, и эта переписка с Калебом превратилась в «Истоки зла». Но Гарри! Как вы могли…

— Я был в панике, Маркус! В то лето мне было так тяжело писать. Я думал, у меня никогда не получится. Я писал эту книгу, «Чайки Авроры», но мне казалось, что это очень плохо. Нола говорила, что она в восторге, но я никак не мог успокоиться. Приходил в страшную ярость. Она перепечатывала рукописные страницы на машинке, я перечитывал и рвал. Она умоляла меня прекратить, говорила: «Не делайте этого, вы блестяще пишете. Пожалуйста, прошу, закончите ее. Милый Гарри, если вы не закончите, я не перенесу!» Но я ей не верил. Мне казалось, что я никогда не стану писателем. А потом, в один прекрасный день, в дверь позвонил Лютер Калеб. Сказал, что ему не к кому обратиться, поэтому пришел ко мне: он написал книгу и не знает, стоит ли показывать ее издателям. Понимаете, Маркус, он думал, что я крупный писатель из Нью-Йорка и смогу ему помочь.

20 августа 1975 года

— Лютер?

Гарри, стоя на пороге, не скрывал удивления.

— Здра… Здрафтвуйте, Гарри.

Повисло неловкое молчание.

— Я могу чем-то вам помочь, Лютер?

— Я прифел к вам лифно. За фоветом.

— За советом? Я вас слушаю. Заходите.

— Фпафибо.

Они уселись в гостиной. Лютер волновался. В руках у него был толстый конверт, он прижимал его к груди.

— Ну, Лютер, что случилось?

— Я… Я напифал книгу. Книгу о любви.

— Правда?

— Да. И я не внаю, хорофа ли она. То ефть я хофу фкавать, как увнать, фтоит ли пефатать книгу?

— Не знаю. Если вы считаете, что старались изо всех сил… Текст у вас с собой?

— Да, но он напифан от руки, — извинился Лютер. — Я только фто обнарувил. У меня ефть отпефатанный вариант, но я, выходя ив дома, ввял не тот конверт. Мовет, мне ва ним вернутьфя и вайти поповве?

— Не надо, покажите, как есть.

— Профто я…

— Ну-ну, не стесняйтесь. Уверен, вы пишете разборчиво.

Лютер протянул ему конверт. Гарри вынул исписанные листы и, пробежав глазами несколько страниц, поразился идеальному почерку.

— Это ваш почерк?

— Да.

— Черт, у вас… у вас просто невероятный почерк. Как у вас так получается?

— Не внаю. Такой у меня поферк.

— Оставьте мне на время, если вы не против. Я прочту и честно скажу, что я об этом думаю.

— Правда?

— Ну конечно.

Лютер охотно согласился и ушел. Но не уехал из Гусиной бухты, а спрятался в зарослях и, как обычно, стал ждать Нолу. Вскоре появилась и она — счастливая, радуясь скорому отъезду. Она не заметила фигуры, притаившейся в зарослях и следившей за ней. Она вошла в дом через парадную дверь, без звонка, как обычно в последнее время.

— Милый Гарри! — крикнула она, давая знать, что пришла.

Никакого ответа. Дом, казалось, был пуст. Она позвала еще раз. Тишина. Она заглянула в столовую и гостиную, но его там не было. В кабинете тоже. И на террасе. Тогда она спустилась по лестнице на пляж и громко позвала его. Может, он пошел купаться? Он так делал, когда уставал от работы. Но на пляже тоже никого не было. Она запаниковала: куда он мог деться? Вернулась в дом, снова позвала. Никого. Обошла весь первый этаж, поднялась на второй. Открыла дверь спальни и обнаружила, что он сидит на кровати и читает пачку каких-то листков.

— Гарри? Вы здесь? А я уже десять минут вас везде ищу…

Он вздрогнул:

— Прости, Нола, зачитался и не слышал…

Он встал, сложил в стопку страницы, которые держал в руках, и убрал их в ящик комода.

Она улыбнулась:

— Что это вы читали такое увлекательное, что даже не слышали, как я воплю на весь дом?

— Ничего особенного.

— Это продолжение романа? Покажите мне!

— Ничего особенного, покажу при случае.

Она лукаво посмотрела на него:

— Вы уверены, что все в порядке, Гарри?

Он засмеялся:

— Все отлично, Нола.

Они спустились на пляж. Ей хотелось посмотреть на чаек. Она раскинула руки, словно крылья, и стала бегать широкими кругами:

— Мне хочется летать, Гарри! Всего десять дней! Через десять дней мы улетим! Уедем навсегда из этого несчастного города!

— Лютер? Тебе не надо сюда приходить, — сказала она, когда он появился у стойки.

— Венни… Профти меня ва то утро. Я не долвен был так хватать тебя ва руку.

— У меня синяк остался…

— Профти, повалуйфта.

— А теперь ты должен уйти.

— Нет, подовди…

— Я заявила в полицию на тебя, Лютер.

Гигант помрачнел:

— Ты ваявила на меня в полифию?

— Да. Ты меня так напугал в то утро…

— Но мне надо тебе фкавать фто-то вавное.

— Нет ничего важного, Лютер. Уходи…

— Это по поводу Гарри Квеберта…

— Гарри?

— Да, фкави, фто ты думаефь о Гарри Квеберте…

— Почему ты о нем заговорил?

— Ты ему верифь?

— Верю? Да, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Мне надо тебе фто-то фкавать…

— Что-то мне сказать? И что же?

Лютер собирался ответить, но тут на площади перед «Кларксом» появилась полицейская машина.

— Это Тревис! — закричала Дженни. — Беги, Лютер, беги! Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

* * *

— Все очень просто, — сказал Гарри. — Это была самая прекрасная книга, какую мне доводилось читать. И я даже не знал, что она про Нолу! Ее имя нигде не упомянуто. Это была история невероятной любви. С тех пор я Калеба не видел. У меня не было случая вернуть ему текст. Потому что случилось то, о чем вы знаете. Месяц спустя я услышал, что Лютер Калеб разбился на машине. А у меня осталась рукопись настоящего шедевра, это я понимал. Тогда я решил его присвоить. Вот так вся моя карьера, вся моя жизнь оказалась построена на лжи. Разве я мог представить, что книга будет иметь такой успех? Этот успех мучил меня всю жизнь! Всю жизнь! И вот тридцать три года спустя полиция находит Нолу и эту рукопись у меня в саду. В моем саду! И я в тот момент настолько боялся все потерять, что сказал, будто написал эту книгу для нее.

— Из боязни все потерять? Вы предпочли, чтобы вас обвинили в убийстве, только чтоб никто не узнал правды про эту рукопись?

— Да! Да! Вся моя жизнь — это ложь, Маркус!

— Значит, Нола не уносила эту рукопись. Вы так сказали, чтобы никому не пришло в голову усомниться в вашем авторстве.

— Да. Но откуда тогда взялся экземпляр, который был у нее с собой?

— Лютер положил его ей в почтовый ящик, — ответил я.

— В почтовый ящик?

— Лютер знал, что вы с Нолой собираетесь бежать, он слышал ваш разговор на пляже. Знал, что Нола уедет без него, и так и закончил свою историю — отъездом героини. Он написал ей последнее письмо, где желает ей жить счастливо. И включил это письмо в рукопись, которую потом принес вам. Лютер знал все. Но в день отъезда, скорее всего, в ночь с двадцать девятого на тридцатое, у него возникла потребность замкнуть кольцо: закончить историю с Нолой так же, как кончается рукопись. И тогда он кладет в почтовый ящик Келлерганов последнее письмо. Вернее, последний конверт. Прощальное письмо и рукопись своей книги, чтобы она знала, как он ее любит. И, зная, что больше он ее не увидит, пишет на обложке: «Прощай, милая Нола». Наверняка он ждал до утра, хотел убедиться, что почту из ящика вынет именно Нола. Как обычно. Но Нола, обнаружив письмо и рукопись, подумала, что ей написали вы. И решила, что вы не придете. Она сорвалась. Обезумела.

Гарри сполз по стене, держась руками за сердце:

— Расскажите, Маркус! Расскажите мне вы. Я хочу, чтобы это были ваши слова! Вы всегда подбираете слова так точно! Расскажите, что случилось тогда, 30 августа 1975 года.

30 августа 1975 года

В тот день, в конце августа, в Авроре была убита пятнадцатилетняя девочка. Ее звали Нола Келлерган. Все, с кем вам доведется говорить, в один голос будут описывать ее жизнерадостной мечтательницей.

Причины ее гибели трудно свести к событиям 30 августа 1975 года. На самом деле все начинается гораздо раньше, возможно, за годы до этого. В 1960-е, когда родители не замечали, что в их ребенке угнездилась болезнь. Возможно, той ночью 1964 года, когда банда пьяных подонков изуродовала юношу, а потом одного из них замучила совесть, и он, пытаясь ее облегчить, тайком сблизился со своей жертвой. Или в ту ночь 1969 года, когда отец решил не выдавать тайну дочери. А может, все начинается июньским днем 1975 года, когда Гарри Квеберт встретил Нолу и они полюбили друг друга.

Это история о родителях, которые не желали знать правду о своем ребенке.

Это история о богатом наследнике, который в молодости был негодяем, разрушил мечты одного юноши и с тех пор был одержим угрызениями совести.

Это история о человеке, который мечтал стать великим писателем и которого постепенно подтачивало собственное честолюбие.

На рассвете 30 августа 1975 года перед домом 245 по Террас-авеню остановилась машина. Лютер Калеб приехал попрощаться с Нолой. Он был в смятении. Он уже не понимал, любили они друг друга или ему это только приснилось; не знал, действительно ли они писали друг другу все эти письма. Но он знал, что Нола и Гарри решили сегодня сбежать. Он тоже хотел уехать из Нью-Гэмпшира, сбежать подальше, подальше от Стерна. Мысли его путались: человек, вернувший ему вкус к жизни, оказался тем же, кто эту самую жизнь ему поломал. Это был кошмарный сон. Но теперь ему было важно одно: завершить историю любви. Он должен был передать Ноле последнее письмо. Он написал его почти три недели назад, в тот день, когда услышал, как Гарри и Нола говорят об отъезде. Он поскорей закончил книгу и даже отдал оригинал рукописи Гарри Квеберту: ему хотелось знать, имеет ли смысл ее публиковать. Но теперь ничего не имело смысла. Он даже решил не забирать назад текст. У него оставалась машинописная копия, он красиво переплел ее, для Нолы. В тот день, в субботу, тридцатого августа, он положил в почтовый ящик Келлерганов свое последнее письмо и рукопись — чтобы Нола не забывала его. Какое название дать этой книге? Он не знал. Книги никогда не будет, к чему ей заглавие? Он лишь написал на обложке, желая ей счастливого пути: «Прощай, милая Нола».

Припарковавшись на улице, он ждал восхода солнца. Ждал, когда она выйдет. Он просто хотел убедиться, что книгу найдет она, а не кто-то другой. С тех пор как они стали переписываться, почту всегда вынимала она. Он ждал; старался, как мог, не попасться никому на глаза: никто не должен его увидеть, особенно эта скотина Тревис Доун, иначе он ему устроит веселье. Хватит с него побоев, на всю жизнь натерпелся.

В одиннадцать она наконец вышла из дому. Как всегда, огляделась по сторонам. Она так и светилась счастьем. На ней было восхитительное красное платье. Она кинулась к почтовому ящику, улыбнулась, увидев письмо и пакет. Поскорей прочитала письмо и вдруг зашаталась. И в слезах убежала в дом. Они не уедут вместе, Гарри не будет ждать ее в мотеле. Его последнее письмо было прощальным.

Она укрылась в своей комнате и в горе упала на кровать. Почему? Почему он ее отвергает? Зачем он уверял ее, что они всегда будут любить друг друга? Она пролистала рукопись: что это за книга, ведь он никогда о ней не говорил? Слезы капали на бумагу, оставляя пятна. Это были их письма, в книге были все их письма, и последнее тоже, им книга и кончалась: он с самого начала ей лгал. Он не собирался бежать с ней. Она так плакала, что у нее заболела голова. Ей было так плохо, что хотелось умереть.

Дверь тихонько открылась. Отец услышал, что она плачет.

— Что случилось, моя дорогая?

— Ничего, папа.

— Не говори «ничего», я прекрасно вижу: что-то случилось…

— Папа! Мне так грустно! Так грустно!

Она бросилась преподобному на шею.

— Не подходи к ней! — вдруг крикнула Луиза Келлерган. — Она недостойна любви! Не подходи к ней, Дэвид, слышишь?

— Перестань, Нола… Не начинай опять!

— Замолчи, Дэвид! Ты жалок! Ты не способен действовать! Теперь мне придется закончить работу самой!

— Нола! Небом тебя заклинаю! Успокойся! Успокойся! Я тебе больше не позволю себя обижать.

— Оставь нас, Дэвид! — взорвалась Луиза, резко оттолкнув мужа.

Он бессильно отступил в коридор.

— Поди сюда, Нола! — кричала мать. — Поди сюда! Вот я тебе покажу!

Дверь закрылась. Преподобный Келлерган окаменел. Он мог только слышать через стену, что происходило внутри.

— Мама, пожалей меня! Перестань! Хватит!

— Нет уж, получай! Вот что делают с девочками, которые убили свою мать.

Преподобный бросился в гараж и включил проигрыватель на полную громкость.

Весь день в доме и вокруг гремела музыка. Прохожие неодобрительно поглядывали на окна. Некоторые обменивались понимающими взглядами: все знали, что происходит в доме Келлерганов, когда там звучит музыка.

Лютер не тронулся с места. Сидя за рулем «шевроле», незаметного среди машин, рядами выстроившихся вдоль тротуаров, он не сводил глаз с дома. Почему она плачет? Ей не понравилось письмо? А книга? Она ей тоже не понравилась? Почему слезы? Ведь он так старался. Он написал ей книгу о любви, от любви не надо плакать.

Он ждал до шести часов. Он не знал, то ли ему ждать, пока она выйдет снова, то ли позвонить в дверь. Он хотел ее видеть, сказать ей, что не надо плакать. И тут увидел, как она появилась в саду — вылезла через окно. Оглядела улицу, проверяя, не видел ли ее кто, и, таясь, пошла по тротуару. Через плечо у нее висела кожаная сумка. Потом она побежала. Лютер включил мотор.

Рядом с ней остановился черный «шевроле».

— Лютер? — удивилась Нола.

— Не плафь… Я профто прифел тебе фкавать, фто не надо плакать.

— О, Лютер, случилась такая грустная вещь… Увези меня! Увези!

— Куда ты идефь?

— Подальше от всех.

Не дожидаясь ответа Лютера, она уселась на переднее сиденье.

— Вези меня, мой славный Лютер! Мне надо попасть в мотель «Морской берег». Не может быть, что он меня не любит! Мы любим друг друга так, как никто никогда не любил!

Лютер повиновался. Ни он, ни Нола не заметили, что на перекрестке появилась патрульная машина. Тревис Доун в очередной раз проезжал мимо дома Куиннов, выжидая, пока Дженни останется одна, чтобы подарить ей шиповник, который он нарвал. В недоумении он смотрел, как Нола садится в какую-то незнакомую машину. За рулем был Лютер, он его узнал. Тревис пропустил «шевроле» вперед и немного погодя двинулся за ним: нельзя было упускать его из виду, но и садиться на хвост не стоило. Ему очень хотелось выяснить, почему Лютер все время торчит в Авроре. Следит за Дженни? Зачем он куда-то увозит Нолу? Задумал какое-то преступление? По пути он взялся было за микрофон радиосвязи — вызвать подкрепление, чтобы точно задержать Лютера, если тот будет сопротивляться. Но сразу спохватился: ему не хотелось связываться с коллегами. Он хотел все уладить по-своему. Аврора — город спокойный, пусть таким и остается, уж он постарается. Он проучит Лютера так, чтобы на всю жизнь запомнил. Чтобы больше ноги его здесь не было. И он снова подумал: как Дженни могла влюбиться в это чудище?

— Так это ты писал письма? — возмутилась Нола, выслушав объяснения Калеба.

— Да…

Она вытерла слезы тыльной стороной руки.

— Лютер, ты с ума сошел! Нельзя воровать у людей почту! То, что ты сделал, это дурно!

Он пристыженно повесил голову:

— Профти… Мне было так одиноко…

Она дружески положила руку на его могучее плечо.

— Ладно, Лютер, это не страшно! Ведь это значит, что Гарри меня ждет! Он ждет меня! Мы уедем вместе!

От этой мысли они просияла.

— Тебе повевло, Нола. Вы любите друг друга… Вначит, вы никогда не будете одиноки.

Теперь они двигались по шоссе 1. Проехали поворот на Гусиную бухту.

— Прощай, Гусиная бухта! — воскликнула счастливая Нола. — Ты — единственное место здесь, которое я буду вспоминать с радостью!

Она засмеялась. Просто так, без причины. И Лютер засмеялся тоже. Они с Нолой расставались, но расставались по-доброму. Вдруг они услышали позади вой полицейской сирены. Они подъезжали к лесу, а именно здесь Тревис решил перехватить Калеба и задать ему урок. В лесу их никто не увидит.

— Это Тревиф! — закричал Лютер. — Ефли он наф поймает, нам конеф.

Его страх сразу передался Ноле.

— Только не полиция! О, Лютер, умоляю, сделай что-нибудь!

«Шевроле» прибавил скорость. Мотор у него был мощный. Тревис выругался и через громкоговоритель приказал Лютеру остановиться и прижаться к обочине.

— Не останавливайся! — умоляла Нола. — Быстрей! Быстрей!

Лютер до предела выжал педаль газа. Расстояние между «шевроле» и машиной Тревиса увеличилось. За Гусиной бухтой шоссе начинало петлять, и Лютер, пользуясь этим, оторвался еще немного. Звук сирены стал слабее.

— Он вывовет подкрепление, — сказал Лютер.

— Если он нас поймает, я никогда не уеду с Гарри!

— Тогда мы убевим в леф. Леф огромный, наф там никто не найдет. Ты доберефьфя до мотеля. Ефли меня фхватят, Нола, я нифего не фкаву. Я не фкаву, фто ты была фо мной. И ты фмовефь убевать с Гарри.

— О, Лютер…

— Обефай, фто будефь хранить мою книгу! Обефай хранить ее на память обо мне!

— Обещаю!

С этими словами Лютер резко крутанул руль, и машина, въехав в кусты на опушке леса, остановилась за густыми зарослями ежевики. Они поспешно выбрались из нее.

— Беги! — крикнул Лютер Ноле. — Беги!

Они побежали через колючую чащу. Она порвала платье, расцарапала лицо.

Тревис выругался. Черного «шевроле» больше не было видно. Он прибавил скорость и не заметил черного кузова, скрытого за кустами. Он поехал дальше по шоссе 1.

Они бежали по лесу. Нола впереди, Лютер за ней: при своем росте он с трудом уворачивался от низких веток.

— Беги, Нола! Не офтанавливайфя! — закричал Лютер.

Они не заметили, как оказались у опушки, неподалеку от Сайд-Крик-лейн.

Дебора Купер смотрела в лес из окна своей кухни. Вдруг ей почудилось какое-то движение. Приглядевшись, она увидела девушку, бежавшую со всех ног; ее преследовал мужчина. Она бросилась к телефону и набрала номер полиции.

Не успел Тревис остановиться на обочине шоссе, как ему позвонили из диспетчерского центра: неподалеку от Сайд-Крик-лейн была замечена девушка, которую явно преследовал мужчина. Полицейский подтвердил получение ориентировки, немедленно развернулся и, включив маячки и сирену, двинулся в сторону Сайд-Крик-лейн. Проехав с полмили, он заметил в лесу какой-то отблеск: ветровое стекло! В зарослях стоял черный «шевроле». Затормозив, он подошел к машине, держа наготове револьвер: никого. Он немедленно вскочил в свой автомобиль и помчался к Деборе Купер.

Они остановились недалеко от пляжа и перевели дух.

— Думаешь, получилось? — спросила Лютера Нола.

Тот прислушался: все было тихо.

— Надо немновко подовдать вдефь, — сказал он. — В лефу мы в бевопафнофти.

Сердце у Нолы колотилось. Она думала о Гарри. Думала о матери. Она скучала по матери.

— Девушка в красном платье, — объясняла Дебора полицейскому Доуну. — Она бежала в сторону пляжа. За ней по пятам гнался мужчина. Я его плохо разглядела, но скорее высокий, крепкий.

— Это они, — сказал он. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

Тревис позвонил домой шефу Пратту:

— Шеф, простите, что мешаю вам отдыхать, но тут такое странное дело. Я застал в Авроре Лютера Калеба…

— Опять?

— Да. К тому же на сей раз он посадил к себе в машину Нолу Келлерган. Я пытался его перехватить, но он от меня ушел. Убежал в лес вместе с Нолой. По-моему, он приставал к ней, шеф. Лес густой, и один я не справлюсь.

— Черт, правильно, что позвонил! Выезжаю.

— Мы поедем в Канаду. Люблю Канаду. Мы будем жить в красивом доме на берегу озера. Мы будем так счастливы!

Лютер сидел на поваленном дереве и, улыбаясь, слушал мечтания Нолы.

— Фудефный план, — сказал он.

— Да. Сколько на твоих?

— Пофти бев фетверти фемь.

— Тогда мне пора двигаться. Я должна прийти в семь часов в номер восемь. В любом случае нам больше ничего не грозит.

Но в этот миг послышался шум, а потом и голоса.

— Полиция! — перепугалась Нола.

Шеф Пратт и Тревис прочесывали лес; они шли по краю, вдоль пляжа. Шагали по чаще с дубинками в руках.

— Уходи, Нола, — сказал Лютер. — Уходи, а я офтануфь вдефь.

— Нет! Я тебя не брошу!

— Ферт, да иди ве! Иди! Ты уфпеефь дойти до мотеля. Гарри будет там! Уеввайте быфтрей! Как мовно быфтрей. Уеввайте и будьте фафтливы.

— Лютер, я…

— Профай, Нола. Будь фафтлива. Люби мою книгу так, как мне бы хотелофь, фтобы ты любила меня.

Она плакала. Помахала ему рукой и скрылась за деревьями.

Полицейские быстро приближались. Метров через сто они заметили его.

— Это Лютер! — заорал Тревис. — Это он!

Он по-прежнему сидел на поваленном дереве. Он не двинулся с места. Тревис бросился к нему, схватил за шиворот, встряхнул.

— Где девочка? — рявкнул он.

— Какая девофка? — спросил Лютер.

Он пытался рассчитать в уме, сколько времени понадобится Ноле, чтобы добраться до мотеля.

— Где Нола? Что ты с ней сделал? — повторил Тревис.

Лютер молчал, и тогда шеф Пратт, подойдя сзади, схватил его за ногу и страшным ударом дубинки раздробил ему колено.

Нола услышала крик. Она вздрогнула и застыла как вкопанная. Они нашли Лютера, они его бьют. Она колебалась лишь какую-то долю секунды: надо вернуться, показаться полицейским. Из-за нее Лютеру достанется, это несправедливо. Она хотела повернуть назад, но вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Она повернула голову и отшатнулась:

— Мама?

Лютер лежал на земле с перебитыми ногами и стонал. Тревис и Пратт поочередно лупили его ногами и дубинками.

— Что ты сделал с Нолой? — вопил Тревис. — Обидел ее? А? Ты, мразь полоумная, обязательно надо было ее обидеть!

Лютер истошно кричал, умоляя полицейских перестать.

— Мама?

Луиза Келлерган ласково улыбнулась дочери.

— Что ты здесь делаешь, милая? — спросила она.

— Я убежала из дому.

— Почему?

— Потому что я хочу к Гарри. Я так его люблю!

— Ты не должна бросать отца одного. Отцу будет очень плохо без тебя. Ты не можешь вот так взять и уйти…

— Мама… Прости за то, что я с тобой сделала.

— Прощаю, моя милая. Но теперь ты должна перестать себя мучить.

— Хорошо.

— Обещаешь мне?

— Обещаю, мама. А что мне делать сейчас?

— Возвращайся к отцу. Ты ему нужна.

— А Гарри? Я не могу его потерять.

— Ты его не потеряешь. Он тебя подождет.

— Правда?

— Правда. Он будет ждать тебя всю жизнь.

До Нолы снова донеслись вопли. Лютер! Она кинулась назад, к дереву. Она кричала, кричала изо всех сил, чтобы прекратить побои. Она вынырнула из зарослей. Лютер лежал на земле. Мертвый. Шеф Пратт и полицейский Доун растерянно стояли на телом. Все вокруг было залито кровью.

— Что вы наделали? — вскрикнула Нола.

— Нола? — произнес Пратт. — Но…

— Вы убили Лютера!

Она набросилась на шефа Пратта, он отшвырнул ее пощечиной. Из носа у нее потекла кровь. Она дрожала от ужаса.

— Прости, Нола, я не хотел, — пробормотал Пратт.

Она попятилась:

— Вы… Вы убили Лютера!

— Нола, подожди!

Она бросилась бежать со всех ног. Тревис пытался поймать ее за волосы и вырвал целую горсть белокурых прядей.

— Черт, лови ее! — заорал Тревису Пратт. — Лови!

Она промчалась сквозь заросли, расцарапав щеки, и выбежала на опушку. Дом. Дом! Она бросилась к двери на кухню. Нос у нее все еще кровоточил, лицо было измазано кровью. Дебора Купер в страхе открыла дверь и впустила ее.

— Помогите! — простонала Нола. — Вызовите скорую.

Дебора снова кинулась к телефону, предупредить полицию.

Нола почувствовала, как чья-то сильная рука зажала ей рот. Тревис рывком поднял ее и понес. Она отбивалась, но он держал ее крепко. Но выйти из дому не успел: Дебора Купер вернулась в гостиную. У нее вырвался крик ужаса.

— Не волнуйтесь, — буркнул Тревис. — Я из полиции. Все хорошо.

— Помогите! — закричала Нола, пытаясь вырваться. — Они убили человека! Эти полицейские совершили убийство! Там в лесу покойник!

Неизвестно, сколько длилось следующее мгновение. Дебора Купер и Тревис молча смотрели друг на друга: она не осмеливалась броситься к телефону, он не осмеливался уйти. А потом раздался выстрел, и Дебора Купер упала. Шеф Пратт застрелил ее из служебного револьвера.

— Вы с ума сошли! — завопил Тревис. — Спятили совсем! Зачем вы это сделали?

— У нас нет выбора, Тревис. Ты знаешь, что нас ждет, если старуха проболтается…

Тревиса била дрожь.

— Что нам теперь делать? — спросил молодой полицейский.

— Понятия не имею.

Ужас и отчаяние придали Ноле сил, и она, пользуясь минутной нерешительностью Тревиса, вырвалась из его рук. Прежде чем Пратт успел опомниться, она бросилась прочь из дома через кухонную дверь. Оступилась на лестнице, упала, сразу вскочила, но могучая рука Пратта уже держала ее за волосы. Вскрикнув, она дотянулась до его руки и укусила. Шеф выпустил волосы, но убежать она не успела: Тревис ударил ее дубинкой. Удар пришелся на заднюю часть черепа. Она рухнула на пол. Он в страхе попятился. Все вокруг было залито кровью. Она была мертва.

Тревис склонился над телом. Его тошнило. Пратта била дрожь. Из леса доносилось пение птиц.

— Что мы наделали, шеф? — растерянно пробормотал Тревис.

— Спокойно. Спокойно. Сейчас не время впадать в панику.

— Да, шеф.

— Надо избавиться от Калеба и Нолы. Это, как ты понимаешь, электрический стул.

— Да, шеф. А Купер?

— Скажем, что это убийство. Вооруженное ограбление со смертельным исходом. Будешь делать все, как я скажу.

Тревис плакал.

— Да, шеф. Я все сделаю.

— Ты говорил, что видел машину Калеба у шоссе 1.

— Да. Ключи в замке зажигания.

— Отлично. Отнесем тела в машину. И ты от них избавишься, ясно?

— Ясно.

— Как только ты уедешь, я вызову подкрепление, чтобы нас не заподозрили. Но действовать надо быстро! Когда они подъедут, ты будешь уже далеко. В суматохе никто не заметит, что тебя нет.

— Да… Но по-моему, мамаша Купер еще раз звонила в полицию.

— Блин! Надо пошевеливаться!

Они оттащили тела Лютера и Нолы в «шевроле». Потом Пратт бегом помчался через лес к полицейским машинам. Он схватил бортовое радио и сообщил в диспетчерский центр, что обнаружил мертвую Дебору Купер с пулевым ранением.

Тревис сел за руль «шевроле». Выезжая из зарослей, он наткнулся на патрульную машину помощника шерифа, которого вызвали на подмогу после второго звонка Деборы Купер.

Пратт как раз звонил в центр, когда невдалеке взвыла полицейская сирена. По радио объявили, что машина помощника шерифа преследует на шоссе 1 черный «шевроле-монте-карло», обнаруженный на подъезде к Сайд-Крик-лейн. Шеф Пратт объявил, что немедленно выезжает на помощь. Он включил сирену и двинулся по параллельной просеке. Выезжая на шоссе 1, он едва не столкнулся с Тревисом. Они переглянулись: оба были в панике.

В ходе преследования Тревису удалось подстроить так, что машину помощника шерифа занесло. Он снова выехал на шоссе 1, двинулся на юг и повернул к Гусиной бухте. Пратт следовал за ним по пятам, изображая погоню. По радио он давал неверные координаты, сообщая, что направляется к Монберри. Выключив сирену, он тоже свернул на дорогу к Гусиной бухте и перед домом Гарри нагнал Тревиса. Испуганные, взмыленные, они оба вышли из машины.

— Ты что, спятил, здесь останавливаться? — сказал Пратт.

— Квеберта нет дома, — ответил Тревис. — Он на время уехал из города, я знаю, он сказал Дженни, а она сказала мне.

— Я просил перекрыть все дороги. Так надо.

— Блин! Блин! — заныл Тревис. — Мне крышка! Что будем делать?

Пратт огляделся и заметил пустой гараж.

— Ставь сюда машину, запирай ворота и быстро возвращайся по пляжу на Сайд-Крик-лейн. Сделаешь вид, что обыскивал дом Купер. Я продолжу погоню. Сегодня ночью избавимся от тел. У тебя есть пиджак в машине?

— Есть.

— Надень. Ты весь в крови.

Через четверть часа Пратт возле Монберри встретился с патрулями, прибывшими на подмогу, а Тревис в пиджаке вместе с коллегами, съехавшимися со всего штата, ограждал территорию на Сайд-Крик-лейн, где было найдено тело Деборы Купер.

Глубокой ночью Тревис и Пратт вернулись в Гусиную бухту. Нолу они похоронили в двадцати метрах от дома. Пратт вместе с капитаном Родиком из полиции штата уже очертил район поисков и знал, что Гусиная бухта в него не входит. Здесь никто не станет ее искать. Через плечо у Нолы по-прежнему висела сумка, и они закопали ее вместе с ней, даже не взглянув на содержимое.

Забросав яму землей, Тревис снова сел в черный «шевроле» и скрылся на шоссе 1. Труп Лютера лежал в багажнике. Он добрался до Массачусетса. По дороге ему попались два полицейских кордона.

— Предъявите документы на машину, — оба раза нервничали копы, увидев «шевроле».

И оба раза Тревис показывал им свой жетон.

— Полиция Авроры, парни. Я как раз напал на след.

Полицейские почтительно приветствовали коллегу и желали ему удачи.

Он доехал до Сагамора, маленького приморского городка. Эти места он прекрасно знал. Свернул на дорогу, идущую вдоль океана, над скалами бухты Сансет. Там была пустынная парковка. Днем с нее открывался восхитительный вид; ему часто хотелось свозить туда Дженни в романтическое путешествие. Он остановил машину, перетащил Лютера на водительское место, влил ему в рот дешевого виски. Потом поставил коробку передач на нейтралку и подтолкнул машину: она тихо покатилась по травянистому склону, а потом, перевалившись через скалистый обрыв, с металлическим грохотом рухнула в пропасть.

Он вернулся на дорогу и прошел несколько сотен метров. На обочине его ждал автомобиль. Он влез на переднее сиденье, потный, весь в крови.

— Готово, — сказал он Пратту, который сидел за рулем.

Шеф нажал на газ.

— Больше ни слова о том, что случилось, Тревис. А когда они найдут машину, надо будет замять дело. Для нас единственный способ выкрутиться — это не иметь преступника. Ясно?

Тревис кивнул. Сунув руку в карман, он сжал в кулаке цепочку, которую тайком сорвал с шеи Нолы, когда хоронил ее. Красивую золотую цепочку с надписью «Нола».

* * *

Гарри опять рухнул на кушетку.

— Значит, они убили Нолу, Лютера и Дебору Купер.

— Да. И все подстроили так, чтобы дело никогда не раскрыли. Гарри, вы знали, что у Нолы бывали психотические припадки, да? И говорили об этом с преподобным Келлерганом…

— Про историю с пожаром я не знал. Но что Нола нездорова, выяснилось, когда я пошел к Келлерганам ругаться по поводу того, как они с ней обращаются. Я обещал Ноле не ходить к ее родителям, но не мог же я сидеть сложа руки, понимаете? И тут я понял, что ее «родители» — это один преподобный, который вот уже девять лет как вдовец и совершенно не справляется с ситуацией. Он… он не хотел смотреть правде в глаза. Я понял, что должен увезти Нолу подальше от Авроры и вылечить ее.

— Значит, вы хотели бежать, чтобы ее вылечить…

— Для меня это стало главной причиной. Мы бы нашли хороших врачей, она бы выздоровела! Она была потрясающая девушка, Маркус! Она бы сделала из меня великого писателя, а я бы избавил ее от дурных мыслей! Она вдохновляла меня, направляла! Она всю жизнь направляла меня! Вы же сами знаете, правда? Лучше, чем кто-либо!

— Да, Гарри. Но почему вы мне ничего не сказали?

— Я хотел! И я бы сказал, если бы не эти утечки в связи с вашей книгой. Я решил, что вы злоупотребили моим доверием. Я злился на вас. Я даже, помнится, хотел, чтобы ваша книга провалилась: я знал, что после прокола с матерью вас перестанут воспринимать всерьез. Да, я хотел, чтобы вторая ваша книга обернулась провалом. Как и моя, вообще говоря.

Мы помолчали.

— Мне очень жаль, Маркус. Жаль всего. Вы, наверно, так во мне разочаровались…

— Нет.

— Разочаровались, я знаю. Вы на меня возлагали столько надежд. А я всю свою жизнь построил на лжи!

— Я всегда восхищался вами таким, какой вы есть, Гарри. А написали вы эту книгу или нет — какая разница! Вы человек, который многому научил меня в жизни. А этого никто не отнимет.

— Нет, Маркус. Вы никогда не сможете относиться ко мне как раньше! И сами это знаете. Я всего лишь один большой обман! Я самозванец! Потому-то я и говорил, что мы больше не сможем быть друзьями: все кончено. Все кончено, Маркус. Вы становитесь великолепным писателем, а я больше никто. Вы — настоящий писатель, а я им никогда не был. Вы боролись за свою книгу, боролись за то, чтобы вновь обрести вдохновение, вы преодолели препятствие! А я, оказавшись в такой же ситуации, предал.

— Гарри, я…

— Такова жизнь, Маркус. И вы знаете, что я прав. Вы теперь не сможете смотреть мне в глаза. А я, глядя на вас, никогда не смогу избавиться от жгучей, разрушительной зависти, потому что вы победили там, где я потерпел поражение.

Он прижал меня к себе.

— Гарри, — прошептал я. — Я не хочу вас терять.

— Вы прекрасно справитесь, Маркус. Вы стали отличным парнем. И отличным писателем. Вы прекрасно разберетесь сами! Я знаю. Теперь наши пути расходятся навсегда. Это называется судьба. Мне не судьба была стать великим писателем. Я все-таки попытался ее переломить: украл книгу, тридцать лет лгал. Но судьбу не обманешь, в конце концов она всегда восторжествует.

— Гарри…

— А вам, Маркус, с самого начала было суждено стать писателем. Это ваша судьба, и я всегда это знал. И всегда знал, что когда-нибудь настанет момент, который мы переживаем сейчас.

— Вы всегда будете моим другом, Гарри.

— Маркус, допишите свою книгу. Закончите эту книгу обо мне! Теперь вы все знаете, расскажите всем правду. Правда всех нас освободит. Напишите правду о деле Гарри Квеберта. Избавьте меня от зла, которое мучит меня уже тридцать лет. Это последняя моя просьба.

— Но как? Я же не могу отменить прошлое.

— Да, но вы можете изменить настоящее. Это во власти писателей. Рай писателей, помните? Я знаю, у вас получится.

— Гарри, я вырос только благодаря вам! Вы сделали меня тем, кто я есть!

— Это иллюзия, Маркус, я ничего не сделал. Вы выросли сами, вы смогли.

— Нет! Неправда! Я следовал вашим советам! Следовал тридцати одному вашему совету! Только так я написал свою первую книгу! И следующую! И все остальное! Тридцать один ваш совет, Гарри! Помните?

Он печально улыбнулся:

— Еще бы я не помнил, Маркус.

Берроуз, Рождество 1999 года

— С Рождеством, Маркус!

— Подарок? Спасибо, Гарри. А что это?

— Откройте. Это мини-дисковый плеер. Вроде бы последнее слово техники. Вы тут все время записываете, что я говорю, а потом теряете свои записи, и мне приходится повторять. Я решил, что так вы сможете все записывать на плеер.

— Отлично. Давайте.

— Что давать?

— Дайте мне первый совет. Я буду тщательно записывать все ваши советы.

— Ладно. И какие вам дать советы?

— Не знаю… советы для писателей. И для боксеров. И вообще для людей.

— Всё сразу? Ну хорошо. И сколько вам нужно советов?

— По крайней мере сто!

— Сто? Нет уж, мне надо что-то придержать для себя, чтобы было чему вас учить потом.

— Вам всегда будет чему меня научить. Вы же великий Гарри Квеберт.

— Я вам дам тридцать один совет. Буду давать их в ближайшие годы. А не все сразу.

— Почему тридцать один?

— Потому что тридцать один год — важный возраст. В десять лет вы формируетесь как ребенок. В двадцать — как взрослый. В тридцать вы станете мужчиной, или не станете. Тридцать один год означает, что вы перешли черту. Каким вы будете в тридцать один год, как вы думаете?

— Таким же, как вы.

— Ну не надо говорить глупости. Лучше включайте плеер и записывайте. Я вам буду давать советы в обратном порядке. Совет номер тридцать один. Это будет совет про книги. Ну вот, номер тридцать один: самое главное, Маркус, это первая глава. Если она читателям не понравится, остальное они читать не будут. С чего вы думаете начать свою книгу?

— Не знаю, Гарри. Думаете, у меня когда-нибудь получится?

— Что?

— Написать книгу.

— Я в этом уверен.

* * *

Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся:

— Вам скоро исполнится тридцать один год, Маркус. И смотрите, у вас получилось: вы стали великолепным, великолепным человеком. Стать Великолепным — это ерунда, а вот стать великолепным человеком — это результат вашей долгой и славной борьбы с самим собой. Я вами очень горжусь.

Он надел куртку и повязал шарф.

— Куда вы, Гарри?

— Теперь мне надо идти.

— Не уходите! Останьтесь!

— Не могу…

— Останьтесь, Гарри! Побудьте со мной еще немного!

— Не могу.

— Я не могу вас потерять!

— До свидания, Маркус. Встреча с вами была самой прекрасной встречей в моей жизни.

— Куда вы?

— Мне нужно где-то ждать Нолу.

Он еще раз крепко обнял меня:

— Найдите любовь, Маркус. Любовь наполняет жизнь смыслом. Когда любишь, становишься сильнее! Выше. Идешь дальше.

— Гарри! Не бросайте меня!

— До свидания, Маркус.

Он ушел. Он оставил дверь открытой, и я долго ее не закрывал. Потому что тогда я в последний раз видел своего учителя и друга Гарри Квеберта.

Май 2002 года, финал университетского чемпионата по боксу

— Готовы, Маркус? Через три минуты выходим на ринг.

— Гарри, мне страшно.

— Я и не сомневался. Тем лучше: когда не страшно, ни за что не победить. Помните, боксировать — это как писать книгу… Не забыли? Глава первая, глава вторая…

— Да. Раз — наносишь удары. Два — укладываешь на месте…

— Отлично, чемпион. Ну, готов? Ха, мы в финале чемпионата, Маркус! Мы вышли в финал! Кому сказать, ведь совсем недавно вы дрались только с боксерскими мешками, а теперь вы в финале чемпионата! Слышите, диктор объявляет: «Маркус Гольдман, тренер — Гарри Квеберт, Университет Берроуза». Это мы! Вперед!

— Подождите, Гарри.

— Да?

— У меня для вас подарок.

— Подарок? Вы уверены, что сейчас удачный момент для подарков?

— Совершенно уверен. Я хочу, чтобы вы его получили до поединка. Он у меня в сумке, возьмите. Я не могу вручить его сам, я в перчатках.

— Диск?

— Да, это сборник! Я собрал все ваши тридцать один совет, все самое важное. Про бокс, про жизнь, про книги.

— Спасибо, Маркус. Я очень тронут. Готовы драться?

— Более чем…

— Ну тогда пошли.

— Подождите, у меня еще один вопрос…

— Маркус! Нам пора!

— Но это важно! Я еще раз прослушал все наши записи, но не нашел ответа.

— Ладно, давайте спрашивайте. Я слушаю.

— Гарри, как узнать, что книга закончена?

— Книги — они как жизнь, Маркус. На самом деле они никогда не кончаются.

ЭпилогОктябрь 2009 года(спустя год после выхода книги)

— О хорошей книге, Маркус, судят не только по ее последним словам, а еще и по воздействию всех предыдущих слов, вместе взятых. Примерно полсекунды после того, как читатель прочел вашу книгу до конца, до самого последнего слова, он должен оставаться во власти сильного чувства; на какой-то миг он должен забыть обо всем, кроме того, что только что прочел, смотреть на обложку и улыбаться с легкой грустью, потому что ему будет не хватать ваших героев. Хорошая книга, Маркус, — это книга, прочитав которую, люди жалеют, что она кончилась.

Пляж в Гусиной бухте, 17 октября 2009 года

— Ходят слухи, вы новую книжку написали, писатель.

— Это правда.

Мы сидели с Гэхаловудом у океана и пили пиво.

— Новый огромный успех невероятного Маркуса Гольдмана! — воскликнул Гэхаловуд. — И про что она?

— Надеюсь, вы прочтете. Тем более вы там тоже есть.

— Правда? Можно взглянуть?

— Даже не мечтайте, сержант.

— В любом случае, если книжка плохая, вернете мне деньги.

— Гольдман больше не возвращает деньги, сержант.

Он засмеялся:

— Скажите, писатель, кто вас надоумил восстановить этот дом и превратить его в дом творчества для молодых писателей?

— Просто в голову пришло.

— «Писательский дом имени Гарри Квеберта». Звучит шикарно, я считаю. Вообще вы, писатели, такой народ, как сыр в масле катаетесь. Приезжать сюда, глядеть на океан, писать книжки — я бы от такой работенки не отказался… Видели статью в сегодняшней New York Times?

— Нет.

Он вынул из кармана газетную страницу, развернул и прочел:

«Чайки Авроры», новый роман, который нельзя не прочесть. Лютер Калеб, ошибочно обвиненный в убийстве Нолы Келлерган, был прежде всего гениальным писателем, чей талант до сих пор оставался в безвестности. Издательство «Шмид и Хансон» воздает ему должное, публикуя посмертно его блистательный роман об отношениях Нолы Келлерган и Гарри Квеберта. В этом великолепном произведении повествуется о том, как связь с Нолой Келлерган вдохновила Гарри Квеберта на написание «Истоков зла».

Он сложил газету и расхохотался.

— Вы чего, сержант? — спросил я.

— Ничего. Вы просто гений, Гольдман! Просто гений!

— Не только полиция умеет воздавать по заслугам, сержант.

Мы допили пиво.

— Завтра я возвращаюсь в Нью-Йорк, — сказал я.

Он повесил голову:

— Заезжайте сюда к нам иногда. Просто повидаться. Вообще-то это доставит радость прежде всего моей жене.

— С удовольствием.

— Да, вы так и не сказали, а как называется ваша новая книжка?

— «Правда о деле Гарри Квеберта».

Лицо у него стало задумчивым. Мы пошли назад к машинам. Небо стремительно прочертила стая чаек. Мы проводили их взглядом, потом Гэхаловуд задал еще один вопрос:

— Чем теперь займетесь, писатель?

— Однажды Гарри сказал: «Придайте своей жизни смысл. Жизни придают смысл две вещи: книги и любовь». Книги я нашел. Благодаря Гарри я нашел книги. Теперь буду искать любовь.

* * *Университет Берроузавыражает благодарностьМаркусу П. Гольдману,победителю университетского чемпионатапо боксу 2002 года,и его тренеруГарри Л. Квеберту

Жоэль ДиккерКнига Балтиморов

Его памяти

Пролог

воскресенье, 24 октября 2004 года

(за месяц до Драмы)

Завтра моего кузена Вуди посадят в тюрьму. Ближайшие пять лет своей жизни он проведет там.

Весь день мы сидим в доме моего дяди Сола, где когда-то были так счастливы. С нами Гиллель и Александра, и на несколько часов мы вновь — великолепная четверка былых времен. В тот момент мне и в голову не приходит, что будет значить этот день в жизни каждого из нас.

Два дня спустя мне звонит дядя Сол.

— Маркус? Это дядя Сол.

— Здравствуй, дядя Сол. Как ты…

Он не дает мне договорить:

— Маркус, слушай меня внимательно. Немедленно приезжай в Балтимор. Не надо задавать вопросы. Случилось нечто серьезное.

В трубке гудки. Сперва я думаю, что разговор прервался, и сразу перезваниваю; он не отвечает. Звоню еще и еще, в конце концов он берет трубку и произносит только:

— Приезжай в Балтимор.

И снова гудки.

Если вам попадется эта книга, прочитайте ее, пожалуйста.

Я хочу, чтобы кто-нибудь знал историю Гольдманов-из-Балтимора.

Часть перваяКнига об утраченной юности(1989–1997)

1

Я — писатель.

Так меня называют все. Друзья, родители, родственники и даже незнакомые люди; меня узнают в общественных местах и спрашивают: «Вы, случайно, не тот писатель, который?..» Я писатель, и этим все сказано.

Люди думают, что, раз вы писатель, значит, жизнь у вас безмятежная. На днях один мой друг жаловался, что ему далеко ездить на работу, и заявил: «Тебе-то что, ты утром встал, сел за стол и пиши себе. Вот и все». Я промолчал; тяжко сознавать, насколько твой труд выглядит для всех полнейшим бездельем. Люди думают, что вы прохлаждаетесь, а вы пашете как проклятый, именно когда ничего не делаете.

Писать книгу — это как открыть летний лагерь. В вашу одинокую мирную жизнь вдруг без предупреждения врывается целая толпа шумных персонажей и переворачивает все вверх дном. Приезжают поутру, вываливаются из большого автобуса, возбужденно галдят, готовясь сыграть свои роли. И никуда вы не денетесь: придется о них заботиться, кормить их, расселять по комнатам. Вы в ответе за все. Ведь вы же писатель.

Эта история началась в феврале 2012 года; я собрался писать новый роман и уехал из Нью-Йорка в свой новый дом в Бока-Ратоне, во Флориде. Купил я его три месяца назад — продал права на экранизацию своей последней книги — и теперь отправился туда в первый раз, не считая коротких набегов в декабре и январе, когда завозили мебель. Дом был просторный, весь в панорамных окнах, и стоял у озера, вокруг которого любили гулять местные жители. В этом зеленом, очень тихом районе обитали в основном состоятельные пенсионеры, и я среди них выглядел белой вороной. Я был вдвое моложе, но место понравилось мне именно своим абсолютным покоем. Как раз такое мне и было нужно, чтобы писать.

В отличие от предыдущих кратких наездов, теперь я никуда не спешил и отправился во Флориду на машине. Путь в тысячу двести миль нисколько меня не пугал: в последние годы я часто катался из Нью-Йорка проведать дядю, Сола Гольдмана, который после Драмы, постигшей его семью, поселился в пригороде Майами. Дорогу я знал как свои пять пальцев.

Выехав из запорошенного снегом Нью-Йорка, где термометр показывал минус десять, я через два дня очутился в теплых зимних тропиках Бока-Ратона. Когда вдоль залитого солнцем шоссе замелькали привычные пальмы, я невольно вспомнил дядю Сола. Мне его страшно не хватало. Осознал я это, когда чуть не проскочил поворот на Бока-Ратон: мне хотелось ехать дальше, повидаться с ним в Майами. Мне даже подумалось, что в предыдущие разы я приезжал, наверно, не столько ради мебели, сколько затем, чтобы заново освоиться во Флориде. Без него она была совсем другой.

Моим ближайшим соседом в Бока-Ратоне оказался симпатичный семидесятилетний старичок, Леонард Горовиц, бывшее светило конституционного права в Гарварде; он проводил во Флориде каждую зиму и, чтобы чем-то себя занять после смерти жены, писал книгу, но никак не мог ее начать. Познакомились мы в тот день, когда я купил дом. Он явился ко мне с целой упаковкой пивных банок и поздравил с приездом; мы сразу нашли общий язык. С тех пор это вошло у него в привычку, он наведывался каждый раз, когда я приезжал. Мы быстро подружились.

Он ценил мое общество и, по-моему, был рад, что я поживу здесь некоторое время. Я сказал, что собираюсь писать очередной роман, и он тут же заговорил про свой. Он вкладывал в него всю душу, но сюжет никак не хотел сдвигаться с мертвой точки. Он повсюду таскал с собой большую тетрадь на пружине, на обложке которой начертал фломастером «Тетрадь № 1», как бы давая понять, что есть и другие. Он вечно сидел, уткнувшись в нее носом — прямо с утра, на террасе своего дома или за кухонным столом; иногда я заставал его за тем же занятием где-нибудь в кафе в центре города. А он, наоборот, видел, что я гуляю, купаюсь в озере, отправляюсь на пляж или на пробежку. По вечерам он звонил в дверь, приносил свежее пиво. Мы пили его у меня на террасе, на фоне чудесного озера и розовеющих в закатном солнце пальм, играли в шахматы и слушали музыку. Сделав ход и не сводя глаз с шахматной доски, он всегда задавал мне один и тот же вопрос:

— Ну что, Маркус, как ваша книжка?

— Движется, Лео, движется.

Так прошло две недели, но однажды вечером, нацелившись съесть мою ладью, он вдруг убрал руку и произнес с неожиданной досадой:

— Вы зачем сюда приехали, разве не роман писать?

— Да, писать, а что?

— А то, что вы ни черта не делаете, и меня это бесит.

— С чего вы взяли, что я ничего не делаю?

— Что я, не вижу? Вы целыми днями мечтаете, занимаетесь спортом да любуетесь облаками. Мне семьдесят восемь лет, это я должен почивать от трудов праведных, а вы должны вкалывать!

— Что вас бесит-то, Лео? Моя книга или ваша собственная?

Я попал в точку. Он смягчился:

— Просто хочу понять, как у вас так получается. У меня роман не идет. Вот мне и любопытно, как вы работаете.

— Сажусь вот тут, на террасе, и думаю. Это нелегкий труд, поверьте. А вы пишете, чтобы чем-то голову занять. Совсем другое дело.

Он двинул вперед слона и объявил мне шах.

— Вы не могли бы подсказать мне хороший сюжет для романа?

— Это невозможно.

— Почему?

— Вы должны его сами придумать.

— По крайней мере, не пишите ничего про Бока-Ратон, очень вас прошу. Не хватало еще, чтобы все ваши читатели приперлись сюда поглазеть на ваш дом.

Я улыбнулся:

— Не надо искать сюжет, Лео. Он сам появится. Сюжет — это какое-нибудь событие, и оно может случиться в любую минуту.

Мог ли я вообразить, что ровно в тот момент, когда я произносил эти слова, все так и произойдет? Я заметил на берегу озера силуэт собаки. Рыщет взад-вперед, уткнувшись носом в траву; мускулистая, но поджарая, с острыми ушами. Гуляющих поблизости не наблюдалось.

— А пес вроде сам по себе бегает, — сказал я.

Горовиц поднял голову, взглянул на собаку и отрезал:

— У нас тут нет бродячих собак.

— Я не сказал, что собака бродячая. Я сказал, что она гуляет сама по себе.

Собак я безумно люблю. Я встал, сложил руки рупором и свистнул, подзывая пса. Пес навострил уши. Я свистнул еще раз, и он побежал к нам.

— С ума сошли, — проворчал Лео, — кто вам сказал, что собака не бешеная? Ваш ход.

— Никто, — ответил я, рассеянно двигая ладью.

Горовиц в наказание за нахальство съел у меня ферзя.

Пес подбежал к террасе. Я сел перед ним на корточки. Кобель, довольно крупный, темного окраса, с черной полумаской и длинными тюленьими усами. Прижался ко мне головой, я его погладил. С виду очень ласковый. Я сразу почувствовал, что между нами возникает связь, что-то вроде любви с первого взгляда; собачники меня поймут. Ни ошейника, ни каких-либо опознавательных знаков.

— Вы раньше видели эту собаку? — спросил я Лео.

— Ни разу.

Пес обнюхал террасу, развернулся и, презрев мои попытки его удержать, скрылся за пальмами и кустарником.

— Похоже, знает, куда идти, — заметил Горовиц. — Наверняка собака кого-то из соседей.

Вечер стоял очень душный. Когда Лео уходил, на небе даже в темноте виднелись свинцовые тучи. Вскоре надвинулась сильнейшая гроза, за озером сверкали ослепительные сполохи, а потом небо разверзлось и пролилось стеной воды. Около полуночи я читал в гостиной и вдруг услышал тявканье со стороны террасы. Пошел взглянуть, в чем дело, и через стеклянную дверь увидел того самого пса — шерсть намокла, вид жалкий. Я открыл, он тут же проскользнул в дом и с умоляющим видом уставился на меня.

— Ладно, оставайся, — разрешил я.

Поставил ему вместо мисок две кастрюли с едой и водой, уселся рядом, вытер его банным полотенцем, и мы стали смотреть, как по окнам струятся потоки дождя.

Ночь он провел у меня. Наутро, проснувшись, я обнаружил, что он мирно спит на кафельном полу кухни. Я соорудил поводок из веревки — просто так, на всякий случай, он и без него послушно ходил за мной по пятам, — и мы отправились искать его хозяина.

Лео пил кофе на крыльце, под навесом; перед ним лежала «Тетрадь № 1», открытая на безнадежно чистой странице.

— Вы что там чикаетесь с этим псом, Маркус? — спросил он, увидев, что я сажаю собаку в багажник.

— Он ночью явился ко мне на террасу. Я его впустил, в такую-то грозу. По-моему, он потерялся.

— И куда вы направляетесь?

— Повешу объявление у супермаркета.

— Вам лишь бы не работать, честное слово.

— Я как раз работаю.

— Смотрите не перетрудитесь, старина.

— Постараюсь.

Повесив объявление в двух ближайших супермаркетах, я решил прогуляться с псом по главной улице Бока-Ратона в надежде, что кто-нибудь его узнает. Тщетно. В конце концов я зашел в полицейский участок, оттуда меня отправили к ветеринару. Иногда у собак есть чипы, по ним можно найти владельца. У пса чипа не было, ветеринар ничем не мог помочь. Предложил мне отдать собаку в приют, я отказался и пошел домой в сопровождении своего нового товарища; тот, надо сказать, несмотря на внушительные размеры, вел себя на редкость спокойно и послушно.

Лео сидел у себя на крыльце и ждал, когда я вернусь. Завидев меня, бросился навстречу, размахивая какими-то распечатками. Недавно он открыл для себя волшебный поисковик Google и целыми днями вбивал в него все вопросы, какие в голову взбредут. На него, университетского деятеля, большую часть жизни просидевшего в библиотеках в поисках нужных ссылок, магия поисковых алгоритмов действовала особенно сильно.

— Я тут провел небольшое расследование, — заявил он таким тоном, словно раскрыл дело Кеннеди, и протянул мне с десяток страниц; скоро придется помогать ему сменить картридж в принтере.

— И что выяснили, профессор Горовиц?

— Собаки всегда находят дорогу домой. Некоторые пробегают тысячи миль, чтобы вернуться.

— Что вы мне посоветуете?

Лео напустил на себя вид старого мудреца:

— Вместо того чтобы таскать пса за собой, ступайте за ним. Он знает, куда идти, а вы нет.

Сосед был прав. Я решил спустить пса с веревочного поводка, пусть бежит, куда хочет. Он рысью двинулся вперед, сперва вдоль озера, потом по пешеходной дорожке. Мы пересекли поле для гольфа и оказались в другом, незнакомом мне жилом квартале на берегу узкого морского залива. Пес потрусил по дороге, потом дважды свернул направо и в конце концов остановился у ворот, за которыми виднелся великолепный дом. Тут он сел и гавкнул. Я позвонил в домофон. Мне ответил женский голос, я сказал, что нашел их собаку, и ворота открылись. Пес, явно радуясь возвращению, побежал к дому.

Я вошел следом. На крыльце появилась женщина, и пес в порыве счастья запрыгал вокруг нее. Я слышал, как она назвала его по имени — Дюк. Пока они ласкали друг друга, я подошел поближе. Она подняла голову, и я остолбенел.

— Александра? — еле выговорил я.

— Маркус?

Она тоже не верила своим глазам.

Семь с лишним лет прошло после Драмы, разлучившей нас, и вот мы встретились. Она широко раскрыла глаза и вдруг воскликнула:

— Маркус, это ты?!

Я стоял как громом пораженный.

Она подбежала ко мне:

— Маркус!

В порыве неподдельной нежности она обхватила ладонями мое лицо. Словно тоже не верила своим глазам и хотела убедиться, что это не сон. Я по-прежнему не мог выдавить из себя ни слова.

— Маркус, — сказала она, — даже не верится, что это ты.

* * *

Вы наверняка слышали — если, конечно, живете не в пещере — об Александре Невилл, самой известной нынешней певице и музыкантше. В последние годы она стала кумиром, которого давно ждала вся страна; она вывела из застоя музыкальный бизнес. Три ее альбома разошлись тиражом в двадцать миллионов экземпляров; она второй год подряд входила в список наиболее влиятельных персон по версии журнала «Тайм», а ее личное состояние оценивалось в 150 миллионов долларов. Публика ее обожала, критики ею восторгались. Ее любили и подростки, и глубокие старики. Ее любили все; по-моему, вся Америка только и делала, что неистово скандировала четыре любимых слога. А-лек-сан-дра.

Жила она с хоккеистом Кевином Лежандром, выходцем из Канады, который в этот момент как раз возник у нее за спиной.

— Вы нашли Дюка! Мы его со вчерашнего дня ищем! Алекс так волновалась. Спасибо вам!

Он протянул мне руку. Я увидел, как вздулся его бицепс, когда он сдавил мне пальцы. Кевина я знал только по таблоидам, наперебой обсуждавшим его отношения с Александрой. Он был вызывающе красив, еще лучше, чем на фотографиях. На миг он с любопытством вгляделся в мое лицо и спросил:

— Я вас где-то видел, нет?

— Меня зовут Маркус. Маркус Гольдман.

— Писатель, верно?

— Он самый.

— Читал вашу последнюю книжку. Александра посоветовала, ей очень нравится то, что вы пишете.

Происходило что-то невероятное. Я снова встретил Александру, в доме ее жениха. Кевин ничего не понял и предложил мне у них поужинать; я охотно согласился.

Мы пожарили громадные стейки на гигантском барбекю, стоявшем на террасе. За последними переменами в карьере Кевина я не уследил: думал, он по-прежнему защитник «Нэшвилл Предаторз», а оказывается, за время летних трансферов его продали во «Флорида Пантерз». Дом принадлежал ему. Он теперь жил в Бока-Ратоне, а Александра в перерыве между записями нового альбома приехала с ним повидаться.

Только под конец ужина Кевин наконец догадался, что мы с Александрой хорошо знакомы.

— Ты из Нью-Йорка? — спросил он.

— Да. Живу я там.

— А что тебя привело во Флориду?

— Я привык сюда заезжать в последние годы. У меня дядя жил в Коконат-Гроув, я его часто навещал. Недавно купил дом в Бока-Ратоне, неподалеку отсюда. Хотелось найти спокойное место, чтобы писать.

— Как поживает твой дядя? — спросила Александра. — Не знала, что он уехал из Балтимора.

Я уклонился от ответа и сказал только:

— Он уехал из Балтимора после Драмы.

Кевин, сам того не заметив, наставил на нас вилку:

— Мне кажется, или вы в самом деле знакомы?

— Я несколько лет жила в Балтиморе, — отозвалась Александра.

— И моя родня тоже жила в Балтиморе, — подхватил я. — Как раз дядя с женой и мои двоюродные братья. Они жили в одном районе с семьей Александры.

Александра почла за лучшее не развивать эту тему, и мы заговорили о другом. После ужина она предложила отвезти меня домой, раз я пришел пешком.

В машине, наедине с ней, я ясно ощутил повисшее в воздухе напряжение. И в конце концов произнес:

— С ума сойти, надо же было твоему псу забежать ко мне…

— Он часто убегает.

Мне некстати пришло в голову пошутить:

— Наверно, ему не нравится Кевин.

— Не начинай, Маркус, — жестко отрезала она.

— Не надо так, Алекс…

— Как — так?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я.

Она резко затормозила посреди дороги и посмотрела мне прямо в глаза:

— Почему ты так со мной поступил, Маркус?

Я с трудом выдержал ее взгляд.

— Ты меня бросил!

— Прости. У меня были причины.

— Причины? Не было у тебя никаких причин все угрохать!

— Александра, но они… Они умерли!

— И что? Я, что ли, виновата?

— Нет, — ответил я. — Прости. Прости за все.

Повисло гнетущее молчание. После я лишь подсказывал ей дорогу к дому. Когда мы приехали, она сказала:

— Спасибо за Дюка.

— Я бы с радостью повидал тебя снова.

— По-моему, лучше оставить все как есть. Не приходи больше, Маркус.

— К Кевину?

— В мою жизнь. Не приходи больше в мою жизнь, пожалуйста.

Она уехала.

Домой не хотелось совсем. Ключи от моей машины лежали в кармане, и я решил прокатиться. Свернул на Майами, недолго думая, проехал город насквозь, к тихому району Коконат-Гроув, и припарковался у дядиного дома. Погода стояла теплая, я вышел из машины и, прислонившись к капоту, долго смотрел на дом. Мне казалось, что дядя здесь, что я ощущаю его присутствие. Мне хотелось увидеть его снова, а для этого был лишь один способ. Написать о нем.

* * *

Сол Гольдман был братом моего отца. До Драмы, до событий, о которых я собираюсь вам рассказать, он был, по словам моих дедушки и бабушки, «очень большой человек». Возглавлял одно из крупнейших адвокатских бюро в Балтиморе и благодаря своему опыту вел самые громкие дела по всему Мэриленду. Дело Доминика Пернелла — это он. Дело «Город Балтимор против Морриса» — тоже он. Дело о незаконных сделках «Санридж» — тоже он. В Балтиморе его знали все. О нем писали в газетах, его показывали по телевизору, и я помню, какое впечатление на меня это в свое время производило. Женился он на своей юношеской любви, на той, что стала для меня тетей Анитой, самой красивой женщиной и самой ласковой матерью, на мой тогдашний детский взгляд. Она была ведущим врачом-онкологом в знаменитой местной клинике, госпитале Джона Хопкинса. С их чудесным сыном Гиллелем, добрым и необычайно умным мальчиком, почти моим ровесником, мы относились друг к другу как братья.

С ними я провел лучшие дни своей юности, и еще долго при одном упоминании их имени преисполнялся живейшей гордости и счастья. Тогда они казались мне лучше всех семей, лучше всех людей, каких я только встречал: самые счастливые, самые удачливые, самые целеустремленные, самые уважаемые. Долгие годы жизнь подтверждала мою правоту. Они были другой породы. Меня завораживала легкость, с какой они шли по жизни, ослепляло их сияние, покорял их достаток. Я восхищался их манерой держаться, их вещами, их положением в обществе. Их громадным домом, их шикарными машинами, их летней виллой в Хэмптонах,[338] их квартирой в Майами, тем, что каждый год в марте они ездят кататься на лыжах в Уистлер, в Британскую Колумбию. Их простотой, их счастьем. Их радушным отношением ко мне. Их великолепным превосходством, за которое их нельзя было не любить. Они не внушали зависти — несравненным не завидуют. Любимчики богов. Я долго верил, что с ними никогда ничего не случится. Я долго верил, что они будут жить вечно.

2

Назавтра после своей нечаянной встречи с Александрой я целый день просидел взаперти в кабинете. Разве что на рассвете, по холодку, вышел пробежаться вдоль озера.

Мне пришло в голову записать основные вехи истории Гольдманов-из-Балтимора, хоть я пока и не знал, что буду со своими заметками делать. Для начала нарисовал генеалогическое древо нашего рода, потом понял, что оно требует некоторых пояснений, особенно по части родителей Вуди. Древо быстро превратилось в целый лес комментариев на полях, и я решил для ясности переписать его на карточки. Передо мной лежала фотография, которую два года назад обнаружил дядя Сол. На фото был я, семнадцатью годами младше, а вокруг — трое самых моих любимых людей: обожаемые кузены, Гиллель и Вуди, и Александра. Она послала снимок каждому из нас, написав на обороте:

я люблю вас, гольдманы.

В то время ей было семнадцать, моим кузенам и мне — всего по пятнадцать. В ней уже было все, за что ее полюбят миллионы людей, но для нас она не стала яблоком раздора. Глядя на фото, я погружался в перипетии нашей далекой юности, когда я еще не потерял кузенов, не превратился в надежду американской литературы, а главное, когда Александра Невилл еще не сделалась нынешней эстрадной суперзвездой. Когда вся Америка еще не влюбилась в нее, в ее песни, когда каждый ее новый альбом еще не приводил в неистовство миллионы фанатов. Когда она еще не ездила в турне, еще не стала долгожданным кумиром Америки.

Под вечер Лео, верный своим привычкам, позвонил ко мне в дверь.

— С вами все в порядке, Маркус? Вас со вчерашнего дня не видно. Нашли хозяина собаки?

— Да. Это новый бойфренд девушки, которую я любил долгие годы.

Он страшно удивился:

— До чего тесен мир. Как ее зовут?

— Вы не поверите. Александра Невилл.

— Певица?

— Она самая.

— Вы ее знаете?

Я сходил за фотографией и протянул ему.

— Это Александра? — спросил Лео, ткнув пальцем в фото.

— Да. В те времена, когда мы были счастливыми юнцами.

— А мальчики кто?

— Мои кузены из Балтимора и я.

— И что с ними теперь?

— Это долгая история…

В тот вечер мы с Лео играли в шахматы допоздна. Я был рад, что он меня отвлек, позволил несколько часов думать не об Александре, а о чем-то другом. Встреча с ней перевернула мне всю душу. За все эти годы я так и не смог ее забыть.

На следующий день я не удержался и снова поехал к дому Кевина Лежандра. Не знаю, на что я надеялся. Наверно, встретить ее. Поговорить с ней еще. Но она рассердится, что я опять приехал. Я сидел в машине на дороге, что шла параллельно их участку, и вдруг заметил какое-то шевеление в живой изгороди. Пригляделся из любопытства и вдруг увидел, как из кустов вылезает тот самый славный Дюк. Я вышел из машины и тихонько позвал его. Он прекрасно меня помнил и подбежал приласкаться. Мне пришла в голову идиотская, но неотвязная мысль: а не попробовать ли снова завязать отношения с Александрой с помощью Дюка? Я открыл багажник, и он послушно в него запрыгнул. Он мне доверял. Я поскорей вернулся к себе. Дом был ему знаком. Я уселся за письменный стол, он улегся рядом и так и лежал, пока я заново погружался в историю Гольдманов-из-Балтимора.

* * *

Имя «Гольдманы-из-Балтимора» было парным к нашему, моему и моих родителей, — «Гольдманы-из-Монклера»: мы жили в Монклере, штат Нью-Джерси. Со временем длинные названия сократились, они стали Балтиморами, а мы Монклерами. Имена эти придумали бабушка и дедушка Гольдманы: чтобы не путаться в разговоре, они для удобства поделили наши семьи на две географических единицы. Тем самым, когда мы все, к примеру, собирались у них во Флориде на Рождество и Новый год, они могли сказать: «Балтиморы приедут в субботу, а Монклеры в воскресенье». Поначалу это были всего лишь ласковые обозначения, но в итоге они превратились в способ выразить превосходство Гольдманов-из-Балтимора даже внутри собственного клана. Факты говорили сами за себя. Балтиморы — это адвокат и врач, а их сын учится в лучшей частной школе города. Что же до Монклеров, то мой отец был инженером, мать работала продавщицей в местном филиале нью-йоркского бренда люксовой верхней одежды, а я честно учился в муниципальной школе.

Интонация, с какой старшие Гольдманы произносили эти семейные словечки, вобрала в себя все высокие чувства, которые они питали к племени Балтиморов: слово «Балтимор» перекатывалось у них на языке золотым шариком, тогда как слово «Монклер», казалось, было начертано слизью улитки. Все хвалы доставались Балтиморам, вся хула — Монклерам. Если не работал телевизор, значит, это я сбил настройки, а если хлеб оказался черствым, то только потому, что его купил мой отец. Булочки, привезенные дядей Солом, всегда были отменного качества, а телевизор снова работал, потому что его наверняка починил Гиллель. Даже в одних и тех же ситуациях они обходились с нами по-разному. Если кто-то из нас опаздывал к ужину, то про Балтиморов бабушка с дедушкой говорили, что бедняги наверняка застряли в пробке. Но если задерживались Монклеры, они тут же начинали сетовать на наши якобы вечные опоздания. Что бы ни случилось, Балтимор был средоточием всего прекрасного, а Монклер — всегдашним «могло-бы-быть-и-получше». Самая изысканная икра из Монклера не стоила и ложки гнилой капусты из Балтимора. А когда мы все вместе ходили в ресторан или бродили по торговым центрам, бабушка, встретив знакомых, представляла нас так: «Это мой сын Сол, он известный адвокат. Его жена, Анита, ведущий врач у Джона Хопкинса, и их сын Гиллель, юный гений». В ответ каждый из Балтиморов получал рукопожатие и почтительный поклон. Затем бабушка продолжала свое соло и неопределенно тыкала пальцем в меня и моих родителей: «А это мой младший сын с семейством». И мы удостаивались кивка, примерно такого, каким благодарят шофера или домработницу.

Единственное, в чем Гольдманы-из-Балтимора и Гольдманы-из-Монклера времен моего детства были равны, — это в количестве: обе наши семьи состояли из трех членов. Но если по официальным бумагам Гольдманов-из-Балтимора числилось трое, то люди, близко их знавшие, сказали бы, что их четверо. Ибо моему кузену Гиллелю, с которым я до тех пор делил все минусы положения единственного ребенка, вскоре повезло — жизнь подарила ему брата. После событий, о которых я чуть ниже расскажу подробнее, он стал всегда и везде появляться с другом, которого, если его не знать, можно было счесть воображаемым. Вудро Финн, или Вуди, как мы его называли, был красивее, выше и сильнее его, заботлив, способен на все и всегда оказывался рядом, если в нем появлялась нужда.

Вуди вскоре занял в семье Гольдманов-из-Балтимора особое место, стал одновременно и одним из них, и одним из нас, племянником, кузеном, сыном и братом. Его наличие среди них было настолько самоочевидным, что — высший знак его принадлежности к Гольдманам! — если он вдруг отсутствовал на каком-нибудь семейном сборище, все немедленно начинали спрашивать, где он, и беспокоиться, отчего он не пришел. Его присутствие считалось не только законным, но необходимым для того, чтобы вся семья была в сборе. Спросите любого, кто знал Гольдманов-из-Балтимора в те времена, и он, не задумываясь, назовет среди них Вуди. Так что они и в этом нас обошли: если раньше в матче Монклер — Балтимор была ничья 3:3, то отныне они вели в счете — 4:3.

Вуди, Гиллель и я были самыми верными друзьями на свете. С Вуди я провел лучшие годы у Балтиморов, благословенное время с 1990-го по 1998-й, послужившее, однако, фоном, на котором сложились все предпосылки Драмы. С десяти до восемнадцати лет мы трое были неразлучны, образуя триединое братское целое, триаду или троицу, и гордо именовали ее «Банда Гольдманов». Редкие братья так любят друг друга, как любили мы: мы скрепили наш союз самыми торжественными обетами, смешали кровь, поклялись друг другу в верности и обещали любить друг друга вечно. Несмотря на все, что случится потом, я всегда буду вспоминать эти годы как нечто невероятное: эпопею о трех счастливых подростках в благословенной богами Америке.

Ездить в Балтимор, быть с ними — в этом я видел смысл жизни. Только с ними я по-настоящему чувствовал себя самим собой. Спасибо родителям, разрешавшим мне в том возрасте, когда мало кто из детей путешествует в одиночку, проводить в Балтиморе все длинные выходные и видеться с теми, кого я так любил. Для меня это стало началом новой жизни, вехами которой служило расписание школьных каникул, выходных и праздников в честь героев Америки. Приближение Veteran’s Day, Martin Luther King Day или President’s Day[339] преисполняло меня неистовой радости. Я не мог усидеть на месте от возбуждения. Слава солдатам, павшим за родину, слава доктору Мартину Лютеру Кингу-младшему за то, что был таким хорошим человеком, слава нашим честным и доблестным президентам, добавившим нам выходной в каждый третий понедельник февраля!

Чтобы выгадать лишний день, я уговорил родителей отпускать меня сразу после школы. Когда уроки наконец кончались, я пулей мчался домой собираться. Сложив сумку, ждал, когда мать придет с работы и отвезет меня в Ньюарк на вокзал. Садился в кресло у входной двери, в ботинках и в куртке, топоча ногами от нетерпения. Обычно я бывал готов раньше времени, а она запаздывала. От нечего делать я разглядывал фотографии обеих семей, лежавшие рядом на тумбочке. Наша казалась мне пошлой и бесцветной, их — восхитительной. Между тем жил я в Монклере, красивом пригороде Нью-Джерси, и жил прекрасно, спокойно и счастливо, ни в чем не зная нужды. Но наши машины в моих глазах выглядели не такими сверкающими, разговоры — не такими интересными, солнце у нас — не таким ярким, а воздух — не таким чистым.

Потом раздавался гудок маминой машины. Я вылетал на улицу и садился в ее старенькую «хонду-cивик». Она красила ногти, или пила кофе из картонного стаканчика, или жевала сэндвич, или заполняла налоговую декларацию. Иногда все одновременно. Она всегда была элегантна, хорошо одета. Красивое лицо, красивый макияж. Но, возвращаясь с работы, она не снимала с пиджака бейдж со своим именем и надписью под ним: «К вашим услугам», которая казалась мне страшно унизительной. Балтиморов обслуживали, а мы были обслугой.

Я ругал мать за опоздание, она просила прощения. Я не прощал, и она ласково гладила меня по голове. Целовала меня, оставляя на щеке следы помады, и сразу стирала их любящей рукой. Потом отвозила меня на вокзал, и я садился на вечерний поезд до Балтимора. По пути она говорила, что любит меня и уже по мне скучает. Перед посадкой в вагон протягивала мне бумажный пакет с сэндвичами, купленными вместе с ее кофе, и просила обещать быть «вежливым и умным мальчиком». Прижимала меня к себе, совала мне в карман двадцатидолларовую бумажку и говорила: «Я тебя люблю, котик». Целовала в обе щеки, иногда по три-четыре раза — говорила, что одного раза мало, хотя, по мне, и он был лишний. Сегодня, вспоминая об этом, я злюсь на себя за то, что не давал целовать себя по десять раз при каждом отъезде. Даже за то, что слишком часто уезжал от нее. Злюсь, что редко вспоминал, как уязвимы наши матери, редко повторял себе: люби мать свою.

Неполных два часа — и поезд подходил к центральному вокзалу Балтимора. Наконец начинался переход в другую семью. Я сбрасывал с себя слишком тесный костюм Монклера и облачался в тогу Балтимора. На перроне, в сумерках, меня ждала она. Прекрасная как королева, ослепительная и изящная как богиня, та, чей образ порой постыдно смущал мои юношеские сны, — тетя Анита. Я бежал к ней, я обхватывал ее руками. Я и сейчас чувствую ее руку на своей голове, тепло ее тела. Слышу ее голос: «Марки, дорогой, как же я рада тебя видеть». Не знаю отчего, но чаще всего встречать меня приезжала именно она, одна. Наверно, потому, что дядя Сол допоздна работал у себя в конторе, а таскать с собой Гиллеля и Вуди ей не очень хотелось. К встрече с ней я готовился, как к свиданию: за несколько минут до прибытия поезда приводил в порядок одежду, причесывался, глядя в оконное стекло, а когда поезд наконец останавливался, выходил из вагона с бьющимся сердцем. Я изменял матери с другой.

Тетя Анита открывала дверцу черного BMW, стоившего, наверно, годовую зарплату обоих моих родителей. Я садился в него: это была первая стадия моего преображения. Отвергнув фиговую «хонду», я всем сердцем поклонялся огромной, кричаще роскошной и современной машине, на которой мы катили из центра города к их дому в фешенебельном районе Оук-Парк. Оук-Парк был миром в себе — широченные тротуары, ряды громадных деревьев вдоль улиц. Дома один больше другого, ворота сверху донизу изукрашены арабесками, а заборы немыслимой высоты. Здешние прохожие казались мне самыми красивыми, их собаки — самыми ухоженными, а воскресные бегуны — самыми спортивными. В нашем квартале в Монклере я видел только гостеприимные дома и сады без всяких оград; в Оук-Парке они по большей части были обнесены стенами и живыми изгородями. По тихим улицам, охраняя покой жителей, разъезжали машины частной охраны с оранжевыми мигалками и надписью «Патруль Оук-Парка» на кузове.

Поездка по Оук-Парку с тетей Анитой запускала вторую фазу моего преображения — во мне просыпалось чувство превосходства. Все казалось само собой разумеющимся: и машина, и район, и мое здесь присутствие. Патрульные Оук-Парка при встрече обычно приветствовали жителей коротким взмахом руки, и жители отвечали тем же. Простой жест, подтверждающий, что все в порядке, племя богачей может гулять спокойно. Первый же встречный патруль подавал нам знак, Анита отвечала, и я спешил тоже помахать рукой. Ведь теперь я был одним из них. Подъехав к дому, тетя Анита дважды сигналила, возвещая о нашем прибытии, и нажимала кнопку на пульте. Стальные челюсти ворот раздвигались, и машина въезжала в аллею, ведущую к четырехместному гаражу. Я едва успевал выйти, как входная дверь с радостным грохотом распахивалась — и они скатывались по ступенькам и с восторженными криками бежали ко мне, Вуди и Гиллель, братья, которых так и не подарила мне жизнь. Каждый раз я входил к ним в дом с восторгом: все вокруг было прекрасным, роскошным, громадным. Их гараж, размером с нашу гостиную. Их кухня, размером с наш дом. Их ванные, размером с наши спальни, и их бесчисленные спальни, где могли бы разместиться несколько поколений семьи.

Каждый мой приезд оказывался лучше предыдущего, я еще больше восхищался дядей и тетей, а главное, абсолютной спаянностью Банды, состоящей из Гиллеля, Вуди и меня. Мы были словно одной плотью и кровью. Нам нравились одни и те же виды спорта, одни и те же актеры, одни и те же фильмы и одни те же девочки, причем не по уговору, а потому, что каждый из нас был продолжением другого. Мы бросали вызов природе и науке: наши генеалогические древа ветвились на разных стволах, но спирали ДНК свивались одинаково. Иногда мы навещали отца тети Аниты: он жил в доме престарелых — в «Мертвом доме», как мы его называли, — и я помню, как его беспамятные друзья, впавшие в легкий старческий маразм, вечно нас путали и спрашивали, кто такой Вуди. Тыкали на него скрюченными пальцами и раз за разом задавали один и тот же нескромный вопрос: «А этот, он Гольдман-из-Балтимора или Гольдман-из-Монклера?» А тетя Анита поясняла полным нежности голосом: «Это Вудро, друг Гилла. Тот самый мальчик, которого мы взяли к себе. Он такой славный». Прежде чем произнести эти слова, она всегда проверяла, нет ли в комнате Вуди, чтобы его не задеть, хотя уже по ее голосу становилось ясно, что она готова любить его, как собственного сына. У нас с Вуди и Гиллелем был другой, как нам казалось, более близкий к реальности ответ на этот вопрос. И когда зимними днями мы шли по коридорам, вдыхая странные старческие запахи, а сморщенные руки хватали нас за одежду, требуя представиться и восполнить неизбежные провалы в больных мозгах, мы говорили: «Я — один из трех кузенов Гольдманов».

* * *

Под вечер меня оторвал от воспоминаний сосед, Лео Горовиц. Не видев меня целый день, он забеспокоился и пришел удостовериться, что все в порядке.

— Все хорошо, Лео, — заверил я его с порога.

Ему, видно, показалось странным, что я не зову его в дом, и он заподозрил неладное.

— Вы уверены? — настойчиво переспросил он с любопытством в голосе.

— Совершенно. Ничего особенного, просто я работаю.

Вдруг он увидел за моей спиной Дюка: пес проснулся и решил посмотреть, что происходит. Лео вытаращил глаза:

— Маркус, откуда у вас этот пес?

Я смущенно потупился:

— Я его одолжил.

— Вы его — что?

Я знаком пригласил его войти и быстро закрыл дверь. Никто не должен был видеть собаку у меня дома.

— Мне хотелось повидаться с Александрой, — объяснил я. — Я увидел, как пес вылез за ограду, и решил забрать его к себе, днем подержать тут, а вечером привезти обратно и сказать, что он сам ко мне пришел.

— Вы с ума сбрендили, мой бедный друг. Это же кража, самая настоящая.

— Это заем, я не собираюсь оставлять его себе. Он мне нужен всего на несколько часов.

Лео направился на кухню, взял себе без спросу бутылку воды из холодильника и уселся у барной стойки. Он был в восторге: какой богатый событиями день! И предложил мне с сияющим видом:

— А не поиграть ли нам в шахматы для начала? Чтобы вы расслабились.

— Нет, Лео, я правда сейчас занят.

Он помрачнел и снова заговорил о собаке, шумно лакавшей воду из кастрюли на полу.

— Ну так объясните мне, Маркус, зачем вам пес?

— Чтобы у меня был предлог еще раз повидаться с Александрой.

— Это-то я понял. Но зачем вам предлог? Вы что, не можете зайти к ней просто так, поздороваться, как цивилизованный человек, а не воровать ее собаку?

— Она просила больше не появляться.

— Почему она с вами так?

— Потому что я ее бросил. Восемь лет назад.

— Черт. В самом деле, не слишком любезно с вашей стороны. Вы ее разлюбили?

— Наоборот.

— Но вы же ее бросили.

— Да.

— Тогда почему?

— Из-за Драмы.

— Какой такой Драмы?

— Это долгая история.

Балтимор, 1990-е годы

Счастье от встречи с Гольдманами-из-Балтимора омрачалось только дважды в год, когда обе наши семьи собирались вместе: на День благодарения у Балтиморов и на зимних каникулах, которые мы проводили у дедушки с бабушкой во Флориде, в Майами. По мне, так эти семейные встречи больше походили на футбольный матч. На одной половине поля Монклеры, на другой Балтиморы, а в центре арбитры, старшие Гольдманы, подсчитывают очки.

День благодарения был у Балтиморов ежегодным священным обрядом. Вся семья собиралась в их необъятном роскошном доме в Оук-Парке, и все проходило идеально, от начала до конца. Я, к своей величайшей радости, спал в комнате Гиллеля, а Вуди, чтобы не разлучаться с нами даже во сне, перетаскивал к нам свой матрас из соседней спальни. Мои родители занимали одну из гостевых комнат с ванной, а бабушка с дедушкой — другую.

Встречал бабушку с дедушкой в аэропорту дядя Сол, и первые полчаса после их приезда в Балтимор разговор вертелся вокруг того, какая у него удобная машина.

— Это надо видеть! — восклицала бабушка. — Просто потрясающе! Есть куда деть ноги, бывает же такое! Помню, когда я села в твою машину, Натан [мой отец], я себе сказала: все, это в первый и последний раз! А грязно-то как, господи! Неужто так трудно пройтись пылесосом? А вот у Сола она как новенькая. Кожа на сиденьях в идеальном состоянии, чувствуется, что за ней ухаживают.

Когда тема автомобиля иссякала, она начинала восторгаться домом. Ходила по коридорам, будто в первый раз, и восхищалась изяществом отделки, дивной мебелью, теплыми полами, чистотой, цветами и ароматическими свечами в комнатах.

За праздничным обедом она без устали расхваливала блюда. Каждый глоток сопровождался экстатическими звуками. Обед и в самом деле бывал роскошный: суп из китайской тыквы, мягчайшая жареная индейка в кленовом сиропе под перечным соусом, макароны с сыром, пирог с тыквой, воздушное картофельное пюре, тающий во рту мангольд, нежная фасоль. Десерты тоже не отставали: шоколадный мусс, сырный пирог, яблочный пирог с нежной хрустящей корочкой, ореховый торт. После обеда и кофе дядя Сол ставил на стол бутылки с крепкими напитками; в то время их названия мне ничего не говорили, но я помню, что дедушка брал эти бутылки так, словно в них было волшебное зелье, и дивился этикетке, или возрасту, или цвету, а бабушка, завершая свою оду обеду, а заодно и дому и вообще их жизни, исполняла финальный аккорд (всегда один и тот же): «Сол, Анита, Гиллель и Вуди, дорогие мои, спасибо, это было божественно».

Мне очень хотелось, чтобы они с дедушкой приехали пожить в Монклер; мы бы им показали, на что способны. Однажды, когда мне было лет десять от роду, я даже ее спросил:

— Бабушка, а вы с дедушкой когда-нибудь приедете ночевать к нам в Монклер?

Но она ответила:

— Знаешь, дорогой, мы больше не можем к вам приезжать. У вас слишком тесно и неудобно.

Второе ежегодное общее собрание Гольдманов имело место на Новый год и проходило в Майами. Пока нам не исполнилось тринадцать лет, старшие Гольдманы жили в просторной квартире, где вполне могли разместиться обе наши семьи, и мы проводили неделю вместе, не расставаясь ни на миг. Каникулы во Флориде давали мне лишний повод убедиться, с каким безграничным восхищением относились дедушка с бабушкой к Балтиморам, к этим бесподобным марсианам, не имеющим, по сути, ничего общего с остальным семейством. Родственные связи между дедом и моим отцом были мне очевидны. Помимо внешнего сходства, они имели одни и те же причуды, оба страдали склонностью к спастическому запору и вели на эту тему нескончаемые беседы. Дедушка очень любил поговорить про спастический запор. В моей памяти он остался ласковым, рассеянным, нежным, а главное, мающимся животом. Облегчаться он уходил так, словно надолго уезжал. Стоя с газетой под мышкой, извещал всех: «Иду в туалет». На прощание целовал бабушку в губы, а она говорила: «До скорого, дорогой».

Дедушка боялся, что пресловутый спастический запор, недуг Гольдманов-не-из-Балтимора, в один прекрасный день поразит и меня. Он брал с меня обещание есть побольше овощей, богатых растительными волокнами, и никогда не сдерживаться, если нужно «сходить по-большому». По утрам Вуди с Гиллелем объедались сладкими хлопьями, а меня дедушка заставлял давиться отрубями All-Bran. Есть их приходилось только мне: видимо, у Балтиморов были по сравнению с нами дополнительные ферменты. Дедушка пугал меня грядущими проблемами с пищеварением, которые я непременно унаследую от отца: «Бедный Маркус, у твоего отца такой же запор, как у меня. И ты никуда не денешься, вот увидишь. Главное, ешь побольше волокон, малыш. Чтобы пищеварение было в порядке, надо начинать прямо сейчас». Пока я поглощал свои отруби, он стоял за спиной, сочувственно положив мне руку на плечо. Поскольку волокнами я объедался в товарных количествах, то, естественно, подолгу сидел в туалете, а когда выходил, меня всякий раз встречал дедушкин взгляд, словно говоривший: «Так и есть, мой мальчик. Все пропало». Вся эта история с запором действовала на меня довольно сильно. Я постоянно рылся в медицинских словарях в городской библиотеке и со страхом поджидал первых симптомов болезни. И говорил себе, что если их нет, значит, я, наверно, другой — другой, как Балтиморы. Ведь дедушка с бабушкой ссылались на отца, но, по сути, тем самым отдавали должное дяде Солу. А я был сыном первого, но нередко жалел, что не второго.

Наблюдая за Монклерами и Балтиморами, я четко видел пропасть, разделявшую две мои жизни: официальную жизнь Гольдмана-из-Монклера и тайную — Гольдмана-из-Балтимора. От своего второго имени, Philip, я оставлял первую букву и писал на школьных тетрадях и домашних работах Marcus P. Goldman. Потом добавлял к букве Р еще кружочек — Marcus B. Goldman. Я и был этим Р, порой превращавшимся в B. А жизнь, словно доказывая мою правоту, играла со мной странные шутки; бывая в Балтиморе один, я чувствовал себя одним из них. Когда мы с Гиллелем и Вуди шагали по кварталу, патрульные здоровались с нами и называли по именам. Но когда мы приезжали в Балтимор с родителями на День благодарения и наша старая машина, на бампере которой крупными буквами было написано, что мы не из династии здешних Гольдманов, оказывалась на улицах Оук-Парка, меня, помню, пронзал острый стыд. Если нам попадался патруль, я приветствовал его тайным знаком посвященных, и ничего не понимавшая мать корила меня: «Марки, может, хватит валять дурака и делать глупые знаки охраннику?»

Самое ужасное начиналось, если в Оук-Парке нам случалось заблудиться: улицы здесь шли по кругу, и их легко было перепутать. Мать нервничала, отец останавливался посреди перекрестка, и они начинали спорить, куда ехать, пока не появлялся патруль — взглянуть, что тут делает обтерханная, а значит, подозрительная тачка. Отец объяснял, зачем мы приехали, а я делал знак тайного братства, чтобы охранник не подумал, будто между двумя этими чужаками и мной существует хоть какая-то родственная связь. Иногда патрульный просто показывал нам дорогу, но порой, не доверяя, сопровождал нас до дома Гольдманов, дабы удостовериться в наших благих намерениях. Мы подъезжали, и дядя Сол немедленно выходил навстречу.

— Добрый вечер, мистер Гольдман, — говорил охранник, — извините за беспокойство, я просто хотел убедиться, что вы действительно ожидаете этих людей.

— Спасибо, Мэтт (или любое другое имя, значившееся на бейдже; дядя всегда звал людей по именам на бейдже — в ресторане, в кино, при въезде на платную магистраль). Да, все верно, спасибо, все в порядке.

Он говорил «все в порядке». Он не говорил: «Мэтт, невежа неотесанный, да как ты мог заподозрить мою кровь, плоть от моей плоти, моего дорогого брата?» Царь посадил бы на кол стража, посмевшего так обойтись с его родней. Но в Оук-Парке дядя Сол благодарил Мэтта: так хвалят доброго сторожевого пса за то, что залаял — дабы быть уверенным, что он будет лаять и впредь. И когда патрульный отъезжал, мать говорила: «Да-да, вот так, убирайтесь, а то вы не видите, что мы не бандиты», а отец умолял ее замолчать и не высовываться. Мы были здесь всего лишь гостями.

Во владениях Балтиморов существовало одно место, не зараженное Монклерами, — вилла в Хэмптонах, куда моим родителям хватило такта не приехать ни разу, по крайней мере при мне. Для тех, кто не знает, во что превратились Хэмптоны с 1980-х годов, скажу, что этот мирный, скромный уголок на берегу океана, в окрестностях Нью-Йорка, сделался одним из самых шикарных курортов Восточного побережья. Так что дом в Хэмптонах пережил несколько жизней, и дядя Сол любил рассказывать, как все над ним смеялись, когда он за копейки купил деревянную халупу в Ист-Хэмптоне, и говорили, что худшего применения своим деньгам он найти не мог. Дело было до бума на Уолл-стрит в 1980-х годах, возвестившего начало золотого века для поколения трейдеров: новые богачи приступом брали Хэмптоны, местечко внезапно обуржуазилось, и цена недвижимости выросла на порядки.

Я тогда был еще маленький и ничего не помнил, но мне рассказывали, что по мере того, как дядя Сол выигрывал один судебный процесс за другим, дом постепенно хорошел — вплоть до того момента, когда его срыли и расчистили место под новую великолепную виллу, уютную и чарующую. Просторную, светлую, изящно обвитую плющом, с террасой, выходившей на задний двор и окруженной кустами синих и белых гортензий, с бассейном и беседкой, покрытой кирказоном, под сенью которого мы обычно обедали.

Хэмптоны были третьей — после Балтимора и Майами — точкой ежегодного географического треугольника Банды Гольдманов. Каждый год родители разрешали мне пожить там в июле. Здесь, в летнем доме дяди и тети, я, в компании Вуди и Гиллеля, провел самые счастливые летние каникулы в своей жизни. И именно здесь были посеяны семена Драмы, которая случится с ними в будущем. Но все равно от этих каникул во мне осталась память об абсолютном счастье. Я помню эти летние благословенные дни, похожие друг на друга, отдающие бессмертием. Что мы там делали? Наслаждались своей победоносной юностью. Покоряли океан. Охотились на девочек, как на бабочек. Ловили рыбу. Искали скалы и прыгали с них в море, меряясь силами с жизнью.

Больше всего нам нравились владения прелестной пары — Джейн и Сета Кларков; они были довольно пожилые, бездетные и очень богатые (по-моему, ему принадлежал какой-то инвестиционный фонд в Нью-Йорке). Со временем дядя Сол и тетя Анита сдружились с ними. Их вилла носила название «Рай на Земле» и располагалась в миле от дома Балтиморов. Это было сказочное место: мне помнится зелень парка, иудины деревья, купы роз и каскад фонтана. Над частным песчаным пляжем за домом имелся бассейн. Кларки позволяли нам приходить когда угодно, и мы без конца торчали у них, плескались в бассейне или плавали в океане. Там был даже маленький катер у деревянного причала, мы время от времени брали его и курсировали по бухте. В благодарность мы часто оказывали Кларкам мелкие услуги, главным образом работали в саду; в этой области мы были мастерами — я скоро объясню почему.

В Хэмптонах мы теряли счет дням. Быть может, это меня и обмануло — это ощущение, что все будет длиться вечно. И что мы будем вечно. Как будто в этом зачарованном месте, на этих улицах, в этих домах люди неподвластны времени и его разрушениям.

Я помню стол на террасе, где дядя Сол устраивал свой, как он говорил, «кабинет». Прямо у бассейна. После завтрака он раскладывал там свои папки, тянул туда телефон и работал по крайней мере до обеда. Не раскрывая профессиональных секретов, он рассказывал нам о делах, которые вел. Я слушал его объяснения развесив уши. Мы спрашивали, как он собирается выиграть процесс, и он отвечал:

— Выиграю, потому что так надо. Гольдманы никогда не проигрывают.

А потом спрашивал нас, что бы мы делали на его месте, и мы, все трое, воображая себя великими законниками, наперебой выкрикивали идеи, какие приходили нам в голову. Он улыбался и говорил, что мы станем отличными адвокатами и в один прекрасный день сможем работать в его бюро. От одной этой мысли у меня кружилась голова.

Спустя несколько месяцев, приехав в Балтимор, я рассматривал газетные вырезки: тетя Анита заботливо хранила все статьи, где говорилось о процессах, подготовленных в Хэмптонах. Дядя Сол выиграл. О нем писали во всех газетах. Мне до сих пор помнятся некоторые заголовки:

НЕПОБЕДИМЫЙ ГОЛЬДМАНСОЛ ГОЛЬДМАН, АДВОКАТ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ПРОИГРЫВАЕТГОЛЬДМАН ВНОВЬ НАНОСИТ УДАР

По сути, он не проиграл ни единого дела. И свидетельства его побед еще усиливали мою страстную привязанность к нему. Он был самый лучший дядя и самый великий адвокат.

* * *

Под вечер я разбудил Дюка прямо посреди его сиесты: пора было везти его домой. Он успел у меня обжиться и всем своим видом говорил, что никакой особой охоты куда-то двигаться у него нет. Пришлось волочь его к машине, стоявшей у дома, а потом брать на руки и класть в багажник. Лео с любопытством следил за мной с крыльца. «Удачи, Маркус; если она не хочет вас больше видеть, значит, любит, это точно». Я доехал до дома Кевина Лежандра и нажал кнопку домофона.

3

Коконат-Гроув, Флорида,

июнь 2010 года

(спустя шесть лет после Драмы)

На рассвете я сидел на террасе дома в Коконат-Гроув, где теперь жил дядя. Он переехал сюда уже четыре года назад.

Он подошел бесшумно, и когда раздался его голос, я так и подскочил:

— Уже встал?

— Доброе утро, дядя Сол.

Он принес две чашки кофе и одну поставил передо мной. Увидел мои листки с пометами. Я писал.

— О чем твой новый роман, Марки?

— Не могу тебе сказать, дядя Сол. Ты же меня вчера уже спрашивал.

Он улыбнулся. С минуту смотрел, как я пишу. Потом повернулся уходить и, заправляя рубашку в брюки и застегивая ремень, спросил с торжественным видом:

— Ты про меня когда-нибудь напишешь в своей книге, да?

— Конечно, — ответил я.

Дядя покинул Балтимор в 2006 году, через два года после Драмы, и переселился в небольшой, но богатый дом в районе Коконат-Гроув, к югу от Майами. Со стороны фасада у него была маленькая терраса, окруженная манговыми и авокадовыми деревьями, которые с каждым годом приносили все больше плодов и давали благодатную прохладу в полуденный зной.

Романы мои имели успех, и я мог навещать дядю, когда захочу, ничто не сковывало моей свободы. Чаще всего я отправлялся к нему на машине. Срывался из Нью-Йорка, порой решая ехать в то же утро: пихал какие-то вещи в сумку, кидал ее на заднее сиденье и заводил мотор. Сворачивал на шоссе I-95, добирался до Балтимора и спускался южнее, во Флориду. Путь занимал двое суток, на ночь я останавливался в одном и том же отеле в Бофорте, в Южной Каролине; меня там уже знали. Если дело было зимой, я выезжал из Нью-Йорка, пронизанного ледяным ветром, снег лепил в ветровое стекло, я сидел в теплом свитере, держа одной рукой обжигающий кофе, а другой — руль. Спускался вниз по побережью и оказывался в Майами, в тридцатиградусной жаре, среди прохожих в футболках, нежащихся под ослепительным солнцем тропической зимы.

Иногда я летел самолетом и брал напрокат машину в аэропорту Майами. Время путешествия сокращалось вдесятеро, но сила чувства, охватывавшего меня по приезде, ослабевала. Самолет стеснял мою свободу расписанием вылетов, правилами компаний-перевозчиков, бесконечными очередями и пустым ожиданием из-за прохождения контроля безопасности, на который обрек все аэропорты теракт 11 сентября. Зато ощущение свободы, какое я испытывал, если накануне утром решал попросту сесть в машину и катить без остановки на юг, было почти беспредельным. Выезжаю, когда хочу, останавливаюсь, когда хочу. Я повелевал движением и временем. Все эти тысячи миль я уже выучил наизусть и все равно не мог не любоваться пейзажем и не изумляться размерам страны, которой, казалось, не будет конца. И вот наконец Флорида, потом Майами, потом Коконат-Гроув, а потом и его улица. Когда я подъезжал к дому, он всегда сидел на крыльце. Он меня ждал. Я не предупреждал, что приеду, но он ждал. Верно и преданно.

Шел третий день моей жизни в Коконат-Гроув. Явился я, как всегда, внезапно, и уставший от одиночества дядя Сол, увидев, как я выхожу из машины, на радостях обнял меня. Я изо всех сил прижал этого сломленного жизнью человека к своей груди. Провел кончиками пальцев по ткани дешевой рубашки и, закрыв глаза, вдохнул приятный запах туалетной воды — он один остался прежним. Запах снова переносил меня на террасу его роскошного дома в Балтиморе или на крыльцо его виллы в Хэмптонах во времена его славы. Я представлял себе рядом с ним блистательную тетю Аниту и моих чудесных кузенов, Вуди и Гиллеля. Вдыхая его запах, я возвращался в глубины своей памяти, в пригород Оук-Парк, и на миг вновь испытывал счастье от того, что жизнь свела меня с ними.

В Коконат-Гроув я целыми днями писал. Здесь я находил покой, необходимый для работы, и сознавал, что, живя в Нью-Йорке, так бы толком ничего и не сделал. Мне всегда нужно было куда-то уехать, отгородиться от всего. Если погода стояла теплая, я работал на террасе, а если становилось слишком жарко — в прохладном кабинете с кондиционером, который он обустроил специально для меня в гостевой комнате.

Обычно около полудня я делал перерыв и ходил в супермаркет его проведать. Он любил, когда я появлялся у него в супермаркете. Поначалу это было нелегко — я стыдился. Но я знал, что, заглянув в магазин, доставлю ему огромное удовольствие. Когда я туда входил, у меня всякий раз щемило сердце. Автоматические двери разъезжались, и я видел, как он хлопочет на кассе, раскладывает покупки клиентов по пакетам, сортируя их по весу и степени хрупкости. На нем был зеленый форменный фартук, а на фартуке — значок с его именем: «Сол». Я слышал, как покупатели говорили: «Большое спасибо, Сол. Хорошего вам дня». Держался он всегда приветливо и ровно. Я ждал, пока он освободится, махал ему рукой и видел, как светлело его лицо. «Марки!» — радостно восклицал он каждый раз, как будто я пришел впервые.

— Смотри, Линдси, это мой племянник Маркус, — говорил он соседней кассирше.

Кассирша глядела на меня, как любопытный зверек, и спрашивала:

— Это ты знаменитый писатель?

— Он, он! — отвечал за меня дядя так, словно я был президент Соединенных Штатов.

Она отвешивала мне нечто вроде поклона и обещала прочесть мою книгу.

Персонал супермаркета любил дядю, и когда я появлялся, всегда находилось кому его подменить. Тогда он тащил меня за стеллажи с товаром, демонстрировал коллегам. «Все хотят с тобой поздороваться, Марки. Тут некоторые принесли твою книгу, чтобы ты подписал. Тебя не затруднит?» Я всегда охотно соглашался. Завершался наш обход у стойки с кофе и соками, за которой стоял дядин любимчик, чернокожий парень, огромный, как гора, и нежный, как девушка. Звали его Сикоморус.

Сикоморус был примерно моих лет. Он мечтал стать певцом и в ожидании славы выжимал желающим сок из живительных овощей. При каждом удобном случае он запирался в комнате отдыха, распевал модные песенки, прищелкивая в ритм пальцами и снимая себя на мобильный телефон, а потом выкладывал видео в социальные сети, дабы привлечь внимание остального мира к своему дарованию. Его главной мечтой было принять участие в телеконкурсе под названием «Пой!», который шел на одном из федеральных каналов; там состязались начинающие исполнители — в надежде пробиться и прославиться.

Тогда, в начале июня 2010 года, дядя Сол помогал ему заполнить анкеты, чтобы он мог подать заявку на участие, приложив к ней видеозапись. Там шла речь о правах на изображение и ограничениях ответственности, а Сикоморус ничего в этом не понимал. Его родителям очень хотелось, чтобы он прославился. Делать им было явно нечего, и они целыми днями таскались к своему мальчику на работу, дабы осведомиться о его будущем. Оба вечно торчали у стойки с соками, и пока не было клиентов, отец бранил сына, а мать пыталась их примирить.

Отец его был несостоявшимся теннисистом. Мать когда-то мечтала быть актрисой. Отец хотел, чтобы Сикоморус стал чемпионом по теннису. Мать хотела, чтобы он стал великим актером. В шестилетнем возрасте он не вылезал с корта и снялся в рекламе йогурта. В восемь лет его тошнило от тенниса, и он дал себе зарок больше никогда в жизни не брать в руки ракетку. Принялся бегать с матерью по кастингам в поисках роли, которая положит начало его карьере звездного дитяти. Но роль так и не нашлась, и теперь он выжимал соки — без диплома и без образования.

— Чем больше я думаю про эту твою передачу, тем больше убеждаюсь, что это все чепуха на постном масле, — твердил отец.

— Ты не понимаешь, па. С этой передачи начнется моя карьера.

— Пффф! Только людей насмешишь! Чем тебе поможет, если тебя покажут по телевизору? Ты же никогда не любил петь. Тебе надо было стать теннисистом. У тебя все данные. Жалко, мать приучила тебя лентяйничать.

— Ну па, — молил Сикоморус, тщетно пытаясь подольститься к отцу, — про эту передачу все говорят.

— Оставь его в покое, Джордж, ведь это его мечта, — ласково вступалась мать.

— Да, па! Песня — это моя жизнь.

— Ты пихаешь овощи в соковыжималку, вот что такое твоя жизнь. А мог бы стать чемпионом по теннису. Ты все испортил.

В итоге Сикоморус обычно начинал плакать. Чтобы успокоиться, он вытаскивал из-под стойки скоросшиватель, который каждый день приносил из дому в супермаркет и в котором хранил аккуратно подобранные статьи об Александре Невилл и обо всем, что с ней связано и что он счел заслуживающим интереса. Александра была образцом для Сикоморуса, его кумиром. В музыке он полагался только на нее. В его глазах она сама, ее карьера, ее песни, ее манера исполнять их по-новому на разных концертах — все было чистым совершенством. Он ездил за ней в каждое турне, привозил сувенирные футболки для подростков и регулярно их носил. «Если я буду знать про нее все, тогда, наверно, смогу добиться успеха, как она», — говорил он. Сведения о ней он черпал главным образом из таблоидов: в свободное время жадно их читал и тщательно вырезал статьи.

Сикоморус искал утешения на страницах скоросшивателя, воображая, как однажды тоже станет звездой, а расстроенная мать подбадривала его:

— Посмотри, посмотри свою папку, дорогой, тебе полегчает.

Сикоморус любовался файлами-вкладышами, поглаживая их пальцами.

— Ма, однажды я стану как она… — говорил он.

— Она блондинка и белая, — раздражался отец. — Ты хочешь быть белой девицей?

— Нет, па, я хочу быть знаменитым.

— Вот в том-то и проблема, ты не певцом хочешь быть, а знаменитым.

В этом отец Сикоморуса был прав. Когда-то звездами в Америке были космонавты и ученые. А теперь наши звезды ничего не делают и целыми днями фотографируют — то себя, то свою еду. Пока отец распинался, у стойки выстраивалась нетерпеливая очередь желающих получить оздоровительный сок. В конце концов мать за рукав оттаскивала мужа.

— Да помолчи ты, Джордж, — сердито ворчала она. — Его скоро уволят из-за твоих попреков. Хочешь, чтобы сын из-за тебя вылетел с работы?

Отец отчаянно цеплялся за стойку и тихо взывал к сыну с последней мольбой, словно не замечая ничего вокруг:

— Обещай мне только одно. Что бы ни случилось, прошу, только не становись гомиком.

— Обещаю, папа.

И родители удалялись побродить среди стеллажей.

Дело происходило в самый разгар турне Александры Невилл. Она выступала, в частности, на «Американ-Эйрлайнс-арене» в Майами; об этом знал весь супермаркет, ибо Сикоморус, умудрившись раздобыть билет, повесил в комнате отдыха календарь и зачеркивал оставшиеся до ее выступления дни, а день концерта переименовал в Alexandra Day.

За несколько дней до концерта мы с дядей Солом сидели на террасе его дома в Коконат-Гроув, наслаждаясь вечерней прохладой, и он вдруг спросил:

— Маркус, ты, случайно, не мог бы свести Сикоморуса с Александрой?

— Это невозможно.

— Вы до сих пор не помирились?

— Мы уже несколько лет не разговариваем. Да если бы я и захотел, я даже не знаю, как с ней связаться.

— Сейчас покажу, что я нашел, когда наводил порядок, — сказал дядя Сол, поднимаясь со стула.

Он на миг скрылся в доме и вернулся с фотографией в руках. «Выпала из одной книжки Гиллеля», — пояснил он. То самое пресловутое фото в Оук-Парке, с четырьмя подростками — Вуди, Гиллелем, Александрой и мной.

— Что произошло между вами с Александрой? — спросил дядя Сол.

— Неважно.

— Марки, ты знаешь, как мне приятно, когда ты здесь. Но иногда я беспокоюсь. Тебе надо больше бывать на людях, больше развлекаться. Завести подружку…

— Не беспокойся, дядя Сол.

Я хотел вернуть ему фото.

— Не надо, оставь себе, — сказал он. — Там сзади кое-что написано.

Я перевернул снимок и сразу узнал ее почерк. Она написала:

Я люблю вас, Гольдманы.

4

Встретив Александру в Бока-Ратоне тогда, в марте 2012 года, я стал каждое утро красть ее пса Дюка. Увозил его к себе, он целый день проводил со мной, а вечером я доставлял его обратно, к дому Кевина Лежандра.

Псу так у меня понравилось, что он стал поджидать меня у ворот Кевина. Я приезжал на рассвете: он уже сидел на месте, высматривая мою машину. Я выходил, он бросался ко мне, всячески выражая свою радость и пытаясь лизнуть в лицо. Я наклонялся его погладить, потом открывал багажник, он весело запрыгивал внутрь, и мы прямиком ехали ко мне. Потом Дюку надоело ждать, и он стал приходить сам. Каждый день в шесть утра он объявлял о своем прибытии тявканьем под дверью; люди никогда не бывают настолько пунктуальны.

Нам было хорошо вдвоем. Я купил ему все атрибуты собачьего счастья: резиновые мячики, игрушки, чтобы грызть, корм, миски, лакомства, подстилки, чтобы ему было удобно. А под вечер отвозил его домой, и мы с одинаковой радостью встречали Александру.

Поначалу встречи были короткими. Александра благодарила меня, извинялась за беспокойство и отсылала обратно, ни разу не пригласив к себе даже на минутку.

А потом случилось так, что ее не было дома. Меня встретила эта мерзкая груда мускулов, Кевин, и, забрав пса, дружески сообщил: «Алекс нет». Я попросил передать ей от меня привет и собрался было уезжать, но он предложил с ним поужинать. Я согласился. Надо сказать, мы провели очень приятный вечер. В нем было что-то невероятно симпатичное. Что-то от славного отца семейства, отошедшего от дел в тридцать семь лет с несколькими миллионами на банковском счету! Так и видишь, как он отводит детишек в школу, тренирует их футбольную команду, устраивает барбекю на дни рождения. Самый настоящий сибарит.

В тот вечер Кевин мне рассказал, что повредил плечо и команда отправила его на покой. Днем он ходил на восстановительные процедуры, по вечерам жарил стейки, смотрел телевизор, спал. Он счел своим долгом пояснить, что Александра божественно делает ему массаж, сразу становится легче. Потом перечислил все движения, от которых ему больно, описал, какие упражнения делает на физиотерапии. Простой человек в самом прямом смысле слова; я никак не мог понять, что Александра в нем нашла.

Пока жарились стейки, он предложил проверить живую изгородь, поискать дыру, через которую убегает Дюк. Пошел осматривать одну половину изгороди, а я занялся другой. Я довольно быстро нашел прорытый Дюком огромный лаз, через который Дюк вылезал за ограду, но, разумеется, ни словом не обмолвился о нем Кевину. Заверил его, что моя часть изгороди в порядке (что было чистой правдой), он сказал, что его тоже, и мы пошли есть стейки. Его очень беспокоило, что Дюк удирает.

— Не пойму, что это на него нашло. Первый раз с ним такое. Для Алекс этот пес — вся ее жизнь. Боюсь, он рано или поздно под машину попадет.

— Сколько ему лет?

— Восемь. Для такой большой собаки уже старик.

Я быстро подсчитал. Восемь лет. Значит, она купила Дюка сразу после Драмы.

Мы выпили несколько банок пива. В основном он. Я незаметно выливал пиво на газон, чтобы он выпил больше. Мне надо было его умаслить. В конце концов я завел речь об Александре, и он под действием алкоголя разговорился.

Рассказал, что они вместе четыре года. Их роман начался в конце 2007-го.

— Я в то время играл за «Нэшвилл Предаторз», а она в Нэшвилле жила; у нас была одна общая подруга. Я кучу времени убил, пытаясь ее соблазнить. А потом, в канун Нового года, мы встретились на одной вечеринке, как раз у той подруги; там все и началось.

Я представил себе их первую ночь после новогоднего перепоя, и меня чуть не стошнило.

— Любовь с первого взгляда, бывает. — Я прикинулся идиотом.

— Нет, поначалу было ох как трудно, — с трогательной откровенностью ответил Кевин.

— Да?

— Да. Видно, я был первый ее парень после того, как она порвала с предыдущим дружком. Она мне ни разу про него не рассказывала. Что-то там серьезное случилось. Но что, не знаю. Не хочу на нее давить. Когда будет готова, сама расскажет.

— Она его любила?

— Предыдущего-то? По-моему, больше всего на свете. Думал, у меня так и не получится сделать так, чтобы она его забыла. Никогда с ней про это не говорю. Сейчас у нас все прекрасно, и лучше не бередить старые раны.

— Ты прав, конечно. Наверняка он был козел, тот чувак.

— Понятия не имею. Не люблю судить людей, которых не знаю.

Кевин просто бесил своей правильностью. Он отхлебнул еще пива, и я наконец задал вопрос, мучивший меня больше всего:

— А вы с Александрой никогда не думали пожениться?

— Я ей предлагал. Два года назад. Она расплакалась. И не от радости, если ты понимаешь, о чем я. Я так понял, это означало «не сейчас».

— Печально слышать, Кевин.

Он дружески положил свою могучую руку мне на плечо:

— Люблю я ее.

— Заметно, — ответил я.

Мне вдруг стало стыдно, что я вот так влезаю в жизнь Александры. Она же просила меня держаться подальше, а я тут же свел дружбу с ее псом, а теперь приручил еще и ее приятеля.

Я уехал, не дожидаясь, пока она вернется.

Когда я поворачивал ключ в замке, до меня донесся голос Лео, сидевшего у себя на крыльце; в темноте его не было видно.

— Вы пропустили нашу партию в шахматы, Маркус.

Я вспомнил, что обещал ему сыграть, когда вернусь от Кевина; но я никак не думал, что останусь ужинать.

— Простите, Лео, совершенно забыл.

— Да ничего, неважно.

— Зайдете чего-нибудь выпить?

— С удовольствием.

Он пришел, и мы уселись на террасе; я разлил виски. На улице было очень тепло, лягушки в озере пели ночные песни.

— Не выходит у вас из головы эта девочка, а? — спросил Лео.

Я кивнул:

— А что, так видно?

— Ага. Я тут провел кое-какие разыскания.

— На предмет чего?

— На предмет вас с Александрой. И обнаружил кое-что крайне занятное: про вас ничего нет. А уж если я, целыми днями сидя в гугле, ничего не нашел, стало быть, и копать тут нечего. Что происходит, Маркус?

— Да я сам не знаю, что происходит.

— Не знал, что вы крутили с той киноактрисой, Лидией Глур. Об этом в сети есть.

— Очень недолго.

— Это не она играет в фильме по вашей первой книжке?

— Она.

— Это было до или после Александры?

— После.

Лео напустил на себя невозмутимый вид.

— Вы ей изменили с этой актрисой, так ведь? Вы с Александрой были счастливы. Успех слегка вскружил вам голову, вы увидели, что актриса падает от вас в обморок, и в одну жаркую ночь забылись. Я прав?

Я усмехнулся; меня позабавила игра его воображения.

— Нет, Лео.

— Ох, Маркус, ну сколько можно меня мариновать? Что произошло между вами и Александрой? И что случилось с вашими кузенами?

Лео не понимал, что его вопросы взаимосвязаны. Я не знал, с чего начать. О ком рассказать в первую очередь? Об Александре или о Банде Гольдманов?

Я решил начать с кузенов: чтобы говорить об Александре, надо было сперва все объяснить про них.

* * *

Расскажу вам сначала про Гиллеля, потому что он появился первым. Мы родились в один год, и он был мне как брат; его талант состоял в остром уме и врожденном умении провоцировать. Он был очень худенький, но, несмотря на хрупкое сложение, отличался сокрушительным напором и невероятным апломбом. В его тщедушном теле таилась широкая душа, а главное, неколебимое чувство справедливости. До сих пор помню, как он меня защищал, когда нам было от силы лет восемь — Вуди тогда еще не вошел в нашу жизнь. Дядя Сол с тетей Анитой отправили его на весенние каникулы в спортивный лагерь под открытым небом в Рединге, штат Пенсильвания; хотели, чтобы он физически окреп. Я, на положении брата, поехал с ним — не только ради счастья побыть вместе, но и для того, чтобы при необходимости защищать его от задир и хулиганов: в школе он из-за маленького роста вечно служил козлом отпущения. Но я не знал, что лагерь в Рединге был устроен для заморышей с задержками развития или выздоравливающих после болезни; среди всех этих хромых и косых я выглядел греческим богом, а потому вожатые всякий раз вызывали меня первым делать упражнения, пока остальные разглядывали носки своих кроссовок.

На второй день нам предстояли упражнения на гимнастических снарядах. Тренер собрал нас у колец, бревен, параллельных брусьев и громадных шестов.

— Начнем с первого основного упражнения — лазания по шесту. — Он указал на целый ряд шестов высотой как минимум метров восемь. — Вот, вы по одному лезете наверх, до конца, а потом, если можете, перебираетесь на соседний шест и съезжаете вниз, как пожарные. Кто начнет?

Вероятно, он ждал, что мы все ринемся к шестам, но никто не двинулся с места.

— Может быть, у вас есть вопросы? — спросил он.

— Да, — поднял руку Гиллель.

— Слушаю.

— Вы правда хотите, чтобы мы туда лезли?

— Безусловно.

— А если мы не хотим?

— Вы обязаны.

— Обязаны кому?

— Мне.

— А почему?

— А вот так. Я тренер, я и решаю.

— Вам известно, что за лагерь платят наши родители?

— Да, и что?

— И то, что, по факту, это мы вас наняли и вы должны нас слушаться. Мы могли бы вас попросить хоть ногти на ногах нам постричь, если бы захотели.

Тренер озадаченно воззрился на него. Потом попытался вернуть урок в обычное русло и приказал, придав голосу всю возможную властность:

— Але-гоп! Первый пошел, мы теряем время.

— На вид уж очень высоко, — не унимался Гиллель. — В них сколько, метров восемь-десять?

— Наверно, — ответил тренер.

— Что значит «наверно»? — возмутился Гиллель. — Вы даже своих снарядов не знаете?

— А теперь замолчи, пожалуйста. Раз никто не хочет начать, я вызову сам.

Естественно, тренер указал на меня. Я возразил, что и так всегда все делаю первый, но тренер не желал ничего слушать.

— Быстро лезь на тот шест, — велел он.

— А почему бы вам самому не влезть? — опять вмешался Гиллель.

— Что?

— Взяли бы и сами полезли первым.

— Я не позволю какому-то мальчишке мной командовать! — отбивался тренер.

— Боитесь? — спросил Гиллель. — Я бы на вашем месте боялся. По-моему, эти палки довольно-таки опасные. Знаете, я не ипохондрик, но где-то я читал, что, если упасть с трехметровой высоты, вполне можно сломать позвоночник и остаться парализованным на всю жизнь. Кто хочет остаться парализованным на всю жизнь? — обратился он к нам.

— Не я! — хором ответили мы.

— Молчать! — рявкнул тренер.

— Вы уверены, что у вас есть диплом тренера по гимнастике? — не отставал Гиллель.

— Само собой! А теперь хватит!

— По-моему, нам всем было бы спокойнее, если бы вы нам свой диплом показали.

— Но у меня же с собой его нет! — возразил тренер; его самоуверенность сдувалась на глазах, как воздушный шарик.

— У вас его нет с собой или у вас его нет вообще? — нахально спросил Гиллель.

— Дип-лом! Дип-лом! — завопили мы все.

Мы скандировали до тех пор, пока тренер, выйдя из себя, не прыгнул по-обезьяньи на шест и не полез вверх, показать, на что он способен. Ему, разумеется, хотелось произвести на нас впечатление, он делал кучу лишних движений, и случилось то, что должно было случиться: руки у него соскользнули, и он упал с вершины шеста, с высоты семи с половиной метров, если быть точным. Рухнул на землю и страшно закричал. Мы все пытались его утешать, но врачи скорой помощи объяснили, что он сломал обе ноги и до конца смены мы его больше не увидим. Гиллеля отправили из лагеря домой, а заодно и меня. Тетя Анита и дядя Сол приехали нас забирать и повезли в больницу округа, чтобы мы извинились перед бедным тренером.

Через год после той истории Гиллель встретил Вуди. Ему исполнилось девять, но он по-прежнему оставался очень маленьким и худеньким и по-прежнему был для одноклассников мальчиком для битья; его прозвали Креветкой. Дети так его донимали, что он за два года трижды сменил школу. Но в каждом новом классе его мучили так же, как в предыдущих. Он мечтал только об одном — жить нормальной жизнью, иметь приятелей по соседству и быть во всем похожим на них. Он страстно любил баскетбол. Просто обожал. Иногда на выходных он звонил одноклассникам: «Алло? Это Гиллель… Гиллель. Гиллель Гольдман». Повторял свое имя, покуда не сдавался и не говорил: «Это Креветка…» Только тогда мальчишка на другом конце провода его узнавал, иногда в этом даже не было злого умысла. «Хотел спросить, ты не собираешься на спортплощадку после обеда?» Ему отвечали, что нет, не собираются. Но Гиллель знал, что они врут. Он вежливо вешал трубку, а через час говорил родителям: «Пойду поиграю с ребятами в баскетбол». Седлал велосипед и исчезал до конца дня. Ехал на спортивную площадку, где, естественно, были его приятели, которых там не должно было быть. Он ни в чем их не упрекал, садился на скамейку и ждал, вдруг и ему позволят поиграть. Но никому не хотелось иметь в своей команде Креветку. Домой он возвращался грустный, но старался держаться, несмотря ни на что. Не хотел, чтобы родители из-за него волновались. Они садились ужинать; на нем была майка с Майклом Джорданом на спине, из которой, как прутики, торчали руки.

— Поиграл немножко? — спрашивал дядя Сол.

Он пожимал плечами:

— Так себе. Ребята говорят, игрок из меня неважный.

— А я уверен, что ты играешь как чемпион.

— Нет, я правда мало на что гожусь. Но если мне не дают шанса, как же я научусь?

Дяде с тетей стоило большого труда найти золотую середину в стремлении и защитить его, и дать соприкоснуться на опыте с непростым миром. В конце концов они остановили выбор на знаменитой частной школе Оук-Три, расположенной совсем близко от их дома.

Школа им сразу понравилась. Их принял директор, мистер Хеннингс; он показал им здания и рассказал, какое это выдающееся учебное заведение: «Школа Оук-Три — одна из лучших в стране. Уроки на высшем уровне, учителя со всех концов Америки, специально разработанные программы».

В школе поощрялось творчество: в ней имелись художественные и гончарные мастерские, музыкальные классы; ее гордостью была еженедельная газета, которую от начала до конца делали ученики в самой настоящей редакции, оборудованной по последнему слову. Окончательно убедила дядю Сола и тетю Аниту исполненная директором Хеннингсом волшебная ария для отчаявшихся родителей: «Счастливые дети, мотивация, профориентация, ответственность, репутация, качество, тело и дух, все виды спорта, левада для чемпионов в верховой езде».

Не знаю, как Гиллель умудрился всего за три дня восстановить против себя всех без исключения учеников Оук-Три, но он этот подвиг совершил. Выказав свою доблесть, дальше он снискал неприязнь большинства учителей: выискивал опечатки в сборниках упражнений, уличал преподавателя в неправильном произношении латинского слова и, наконец, задавал вопросы «не по возрасту».

— Это ты узнаешь в третьем классе, — отвечал учитель.

— А почему не сейчас, раз я вас спрашиваю?

— Потому что так положено. В программе этого нет, а программа есть программа.

— Может, ваша программа не соответствует классу?

— А может, это ты не соответствуешь классу, Гиллель?

В школьных коридорах он сразу бросался в глаза. Одевался в клетчатую рубашку, застегнутую до самого горла, чтобы никто не увидел баскетбольной майки, которую он всегда поддевал вниз в надежде осуществить однажды свою мечту: расстегнуть пуговицы и под восхищенные крики учеников явиться перед ними непобедимым атлетом, раз за разом забрасывающим мяч в корзину. Рюкзак у него был набит книгами из городской библиотеки, и он никогда не расставался с баскетбольным мячом.

Ему понадобилось провести в Оук-Три не больше недели, чтобы превратить свою жизнь в ежедневный ад. Дело в том, что вскоре его возненавидел коротконогий толстяк по имени Винсент, гроза класса, которого ученики прозвали Хряк.

Трудно сказать, кто открыл военные действия. Ибо Хряк, как видно уже из прозвища, был для других детей мишенью постоянных насмешек. На прогулке во внутреннем дворе все кричали ему, зажимая нос: «Почему воняет тяжко? Потому что Хряк — какашка!» Хряк бросался на них с кулаками, но все разбегались, как стадо испуганных антилоп, и в результате самый слабый, Гиллель, попадался ему в лапы и расплачивался за всех. Обычно Хряк, боясь, как бы его не засек учитель, только выворачивал ему руку и говорил: «До скорого, Креветка. Приоденься, будет праздник!» После уроков Хряк устремлялся на баскетбольное поле возле школы, где Гиллель бросал мяч в корзину, и радостно его лупил, а одноклассники сбегались поглядеть на забавное зрелище. Под их одобрительные аплодисменты Хряк хватал его за ворот, таскал по земле и хлестал по щекам.

Поскольку никого, кроме Гиллеля, Хряк поймать не мог, он стал тиранить его постоянно. Цеплялся к нему прямо с первого урока и не отставал. Остальные ученики стали считать его парией. Не прошло и трех недель, как Гиллель стал молить мать не отправлять его больше в Оук-Три, но тетя Анита просила его постараться.

— Гиллель, дорогой, мы не можем все время переводить тебя из школы в школу. Если так будет продолжаться, если ты не способен адаптироваться к школьной среде, тебя придется отправить в коррекционную школу…

Говорила она очень ласково и почти обреченно. Гиллелю не хотелось ни огорчать мать, ни тем более оказаться в коррекционной школе; пришлось согласиться на ежедневные взбучки после уроков.

Я знаю, что тетя Анита водила его по магазинам и, вспоминая знакомых мальчиков его возраста, пыталась подобрать ему более стандартную одежду. Оставляя его утром в школе, она очень просила: «Не высовывайся, ладно? И заведи себе друзей». Она давала ему вместе с завтраком булочки, чтобы он задабривал ими одноклассников. Он отвечал: «Знаешь, мама, друзей булочками не купишь». Она смотрела на него обескураженно. На перемене Хряк вытряхивал его рюкзак на землю, подбирал булочки и насильно запихивал ему в рот. Вечером тетя Анита спрашивала: «Понравились твоим друзьям булочки?» — «Очень, ма». На следующий день она клала их еще больше, не подозревая, что обрекает сына на рекорды в растяжке рта. Зрелище это скоро стало гвоздем программы: все школьники собирались вокруг Гиллеля во внутреннем дворе, чтобы посмотреть, как Хряк будет заталкивать ему в горло полудюжину булочек. И все вопили: «Жри! Жри! Жри! Жри!» В конце концов галдеж привлек внимание учителя, тот поставил Гиллелю плохую отметку и написал в дневнике:

Любит привлекать к себе внимание, но не любит делиться.

Тетя Анита рассказала о своих тревогах педиатру, который вел Гиллеля:

— Доктор, ему не нравится школа. Он плохо спит по ночам, плохо ест. Ему плохо, я чувствую.

Врач повернулся к Гиллелю:

— Мама правду говорит?

— Да, доктор.

— Почему тебе не нравится школа?

— Мне не школа не нравится, а ребята.

Тетя Анита вздохнула:

— Вечно одно и то же, доктор. Он говорит, что это ребята. Но мы уже несколько школ сменили…

— Ты понимаешь, Гиллель, что если ты не приложишь усилий и не вольешься в класс, то отправишься в специальную школу?

— Только не в спецшколу… Я не хочу.

— Почему?

— Я хочу ходить в нормальную школу.

— Тогда все в твоих руках, Гиллель.

— Знаю, доктор, знаю.

Хряк колотил его, грабил, унижал. Заставлял его пить из каких-то бутылок с желтоватой жидкостью, вливал в него целые лужи тухлой воды, мазал ему лицо грязью. Поднимал его в воздух, как прутик, тряс, словно погремушку, кричал: «Ты креветка, собачье дерьмо, дебильная рожа!», а когда запасы брани истощались, бил кулаком под дых. Гиллель был страшно тощий, и Хряк подбрасывал его, как бумажный самолетик, лупил ранцем, сдавливал голову, выворачивал во все стороны руки, а под конец говорил: «Лижи мне ботинки, тогда больше не буду». И Гиллель подчинялся, только чтобы тот отстал. Вставал на четвереньки на глазах у всех и лизал шнурки Хряку, а тот попутно бил его ногой в лицо. Половина учеников хохотала, а вторая половина, поддавшись стадному инстинкту, бросалась на него и тоже лупила. Они прыгали на нем, давили ему руки, таскали за волосы. У всех была лишь одна цель — собственное спасение. Пока Хряк будет возиться с Гиллелем, их он не тронет.

Представление заканчивалось, и все расходились. «Наябедничаешь — пришьем!» — тявкал Хряк, награждая его последним плевком в лицо. «Ага, пришьем!» — вторил хор прихлебателей. Гиллель лежал на земле, распластанный, словно перевернутый на спину жук, а потом, когда все стихало, вставал, брал свой мяч и получал наконец в свое распоряжение пустую баскетбольную площадку. Забрасывал мяч в корзины, разыгрывал воображаемые матчи и к ужину возвращался домой. Увидев его расхристанную фигуру и рваную одежду, тетя Анита в ужасе восклицала: «Боже, Гиллель, что случилось?» А он лучезарно улыбался, скрывая боль, чтобы не причинять ее матери, и отвечал: «Ничего, ма, просто чумовой был матч».

Милях в двадцати оттуда, в восточных кварталах Балтимора, в интернате для трудных подростков жил Вуди. Директор интерната, Арти Кроуфорд, был старым другом дяди Сола и тети Аниты, и они оба активно помогали приюту как волонтеры: тетя Анита устраивала бесплатные медицинские консультации, а дядя Сол развернул там юридическую приемную, помогая воспитанникам и их семьям в разного рода административных делах и процедурах.

Вуди был нашим ровесником, но полной противоположностью Гиллелю: он значительно опережал нас в физическом развитии и выглядел гораздо старше. В восточных кварталах Балтимора, вдалеке от тихого Оук-Парка, буйно цвела преступность, торговля наркотиками и насилие. Интернату с трудом удавалось приучать детей к школе: дурная среда засасывала их, а соблазн заменить отсутствующую семью бандой был слишком велик. К числу таких детей принадлежал и Вуди: драчливый, но неплохой мальчик, легко поддающийся чужому влиянию, он полностью зависел от парня постарше, Девона, покрытого татуировками, порой промышлявшего наркодилерством и не расстававшегося с пистолетом, который он таскал в кармане и любил вытаскивать где-нибудь в темном проулке.

Дядя Сол знал Вуди: ему не раз приходилось за него вступаться. Мальчишка был чудный, вежливый, но все время дрался; поэтому его регулярно задерживал патруль. Дяде Солу он очень нравился, потому что дрался всегда за какое-то доброе дело: то кто-нибудь оскорбил старушку, то друг попал в передрягу, то пристают к малышу и требуют у него денег, — и вот он уже кулаками вершит суд. Дядя Сол защищал Вуди, и ему всегда удавалось убедить полицию отпустить его, не доводя дело до суда. Вплоть до того дня, когда Арти Кроуфорд, директор интерната, позвонил ему поздно вечером и сообщил, что у Вуди опять неприятности: на сей раз все очень серьезно — он ударил полицейского.

Дядя Сол немедленно поехал в отделение на Истерн-авеню, куда доставили задержанного Вуди. По пути, чтобы подготовить почву, он даже решился побеспокоить заместителя шерифа, своего доброго знакомого: вдруг понадобится поддержка в верхах, чтобы дело не попало к какому-нибудь чересчур ретивому судье. Прибыв на место, он, однако, обнаружил Вуди не в камере и не в наручниках на скамейке, а в комнате для допросов — тот, устроившись поудобнее, читал комикс и пил горячий шоколад.

— Вуди, с тобой все в порядке? — спросил дядя Сол, входя.

— Добрый вечер, мистер Гольдман, — ответил мальчик. — Простите, что заставил вас волноваться. Все прекрасно, полицейские страшно милые.

Ему еще не исполнилось десяти, но сложен он был как подросток лет тринадцати-четырнадцати. Рельефная мускулатура, мужественные синяки на лице. К тому же растопил сердца местных полицейских, и те угощают его горячим шоколадом.

— И как ты им отплатил? — сердито отозвался дядя Сол. — Кулаком по морде? Да что на тебя нашло, Вуди? Ударить полицейского! Ты знаешь, чем это грозит?

— Я не знал, что он полицейский, мистер Гольдман. Честное слово. Он был в штатском.

По словам Вуди, он ввязался в драку трех парней вдвое старше себя, и покуда пытался их разнять, подоспел полицейский в штатском, которому в свалке достался удар, сбивший его с ног.

В эту минуту в комнату вошел один из инспекторов, глаз у него был изрядно подбит.

Вуди вскочил и тепло обнял его:

— Простите еще раз, инспектор Джонс, я вас принял за какого-то урода.

— Да ладно, бывает. Проехали. Слушай, если понадобится помощь, звони, не стесняйся.

Инспектор протянул ему визитку.

— Так что, инспектор, я могу идти?

— Иди. Но в следующий раз, когда увидишь драку, вызывай полицию, а не пытайся сам наводить порядок.

— Ладно.

— Хочешь еще горячего шоколада? — спросил инспектор.

— Нет, он не хочет еще горячего шоколада! — рявкнул дядя Сол. — Инспектор, уважайте себя, в конце концов, он вас все-таки ударил!

Выйдя с Вуди за дверь, он прочитал ему нотацию:

— Вуди, ты понимаешь, что рано или поздно влипнешь по-настоящему? Думаешь, тебе всегда будут попадаться добрые копы и добрые адвокаты, которые вытаскивают тебя из дерьма? Ты же в итоге в тюрьму сядешь, ясно?

— Да, мистер Гольдман. Я знаю.

— Тогда почему ты себя так ведешь?

— По-моему, это у меня талант такой. Талант драться.

— Ну так найди себе другой талант, пожалуйста. И вообще, мальчику в твоем возрасте нечего делать на улице по ночам. Ночью надо спать.

— Я не мог заснуть. Мне не очень нравится в этом интернате. Ну и захотелось прогуляться.

В дежурной части их дожидался Арти Кроуфорд.

Вуди еще раз поблагодарил дядю Сола:

— Вы мой спаситель, мистер Гольдман.

— На сей раз моя помощь не понадобилась.

— Но вы всегда за меня заступаетесь.

Вуди вынул из кармана семь долларов и протянул ему.

— Это еще что такое? — удивился дядя Сол.

— Это все деньги, какие у меня есть. Это вам плата. В благодарность за то, что вытаскиваете меня из дерьма.

— Не надо говорить «дерьмо». И тебе незачем мне платить.

— Вы первый сказали «дерьмо».

— И я зря сказал. Очень сожалею.

— Мистер Кроуфорд говорит, что всегда надо так или иначе платить людям за услуги.

— Вуди, ты хочешь мне заплатить?

— Да, мистер Гольдман. Очень хочу.

— Тогда веди себя так, чтобы больше тебя не задерживали. Это будет для меня самая высокая плата, самый лучший мой гонорар. Встретить тебя через десять лет и знать, что ты поступил в хороший университет. Встретить красивого, успешного юношу, а не преступника, который полжизни провел в тюрьмах для несовершеннолетних.

— Постараюсь, мистер Гольдман. Вы будете мной гордиться.

— И ради всего святого, хватит называть меня «мистер Гольдман». Зови меня Солом.

— Да, мистер Гольдман.

— Ладно, беги давай и становись хорошим человеком.

Но у Вуди было свое понимание чести. Ему непременно хотелось отблагодарить дядю за помощь, и назавтра он явился в его бюро.

— Ты почему не в школе? — рассердился дядя Сол, когда тот вырос на пороге его кабинета.

— Я хотел с вами повидаться. Я обязательно должен что-то для вас сделать, мистер Гольдман. Вы были так добры ко мне.

— Считай, что это жизнь тебе помогла.

— Я могу стричь вам газон, если хотите.

— Мне не надо стричь газон.

Но Вуди настаивал. Идея стричь газон казалась ему потрясающей.

— Не, ну я вам его безукоризненно постригу. У вас будет необыкновенный газон.

— С моим газоном все в полном порядке. Почему ты не в школе?

— Из-за вашего газона, мистер Гольдман. Я был бы просто офигенно рад постричь ваш газон в благодарность за вашу доброту.

— Не стоит труда.

— Ну мне очень хочется, мистер Гольдман.

— Вудро, подними, пожалуйста, правую руку и повторяй за мной.

— Да, мистер Гольдман.

Он поднял правую руку, и дядя Сол торжественно произнес:

— Я, Вудро Маршалл Финн, клянусь, что больше не окажусь в дерьме.

— Я, Вудро Маршалл Финн, клянусь, что больше не окажусь… Вы сказали, что не надо говорить «дерьмо», мистер Гольдман.

— Отлично. Тогда так: клянусь, что больше не буду иметь неприятности.

— Клянусь, что больше не буду иметь неприятности.

— Ну вот, ты заплатил. Мы квиты. А теперь возвращайся в школу, да поскорее.

Вуди что-то пробурчал себе под нос, но послушался. Ему не хотелось возвращаться в школу, ему хотелось постричь газон у дяди Сола. Он понуро поплелся к двери и тут заметил на столе фотографии.

— Это ваша семья? — спросил он.

— Да. Это моя жена Анита и мой сын Гиллель.

Вуди взял в руки одно фото и стал рассматривать лица.

— Классные какие. Вы везучий.

В эту минуту дверь распахнулась и в кабинет влетела тетя Анита; в смятении она даже не заметила Вуди.

— Сол! — воскликнула она со слезами на глазах. — Его опять отлупили в школе! Он говорит, что больше не хочет туда идти. Я не знаю, что делать.

— Что случилось?

— Он говорит, что ребята над ним издеваются. Говорит, что вообще больше никуда не пойдет.

— Мы же в мае его перевели в другую школу, — вздохнул дядя Сол. — А потом все лето потратили, чтобы отдать в эту. Нельзя же опять его забирать. Ад какой-то.

— Знаю… Ох, Сол! Я в отчаянии…

5

После того ужина с Кевином в Бока-Ратоне, в начале марта 2012 года, я немного сблизился с Александрой.

В следующие дни, когда я привозил сбежавшего Дюка, она снова стала пускать меня в дом и даже предлагала попить. Давала обычно бутылку воды или банку газировки, и я глотал ее залпом, стоя на кухне, но и это было немало.

— Спасибо за тот вечер, — однажды сказала она, когда мы с ней были одни. — Уж не знаю, что ты сделал Кевину, но ты ему очень понравился.

— Просто был самим собой.

Она улыбнулась:

— Спасибо, что ничего не сказал ему про нас. Я очень дорожу Кевином и не хочу, чтобы он вообразил, будто между нами еще что-то осталось.

У меня болезненно сжалось сердце.

— Кевин сказал, что ты не захотела выйти за него замуж.

— Тебя это не касается, Маркус.

— Кевин очень славный, но ты ему не пара.

Я тут же пожалел, что сморозил такую глупость. Куда я лезу? Но она только пожала плечами:

— А у тебя есть Лидия.

— Откуда ты знаешь про Лидию? — спросил я.

— Читала во всяких глупых журналах.

— О чем тут говорить, это история четырехлетней давности. Мы давным-давно не вместе… Просто интрижка.

Я решил сменить тему и показал Александре фото, оно у меня было с собой.

— Помнишь?

Она погладила снимок кончиками пальцев и грустно улыбнулась:

— Кто бы тогда мог подумать, что ты станешь знаменитым писателем?

— А ты — звездой эстрады?

— Без тебя я бы ею не стала…

— Не надо.

Мы помолчали. И вдруг она назвала меня так, как называла прежде, — Марки.

— Марки, — прошептала она, — мне тебя уже восемь лет не хватает.

— Мне тебя тоже. Я следил за всеми твоими выступлениями.

— А я читала твои романы.

— Понравилось?

— Да. Очень. Я часто перечитываю некоторые места в твоем первом романе. Вспоминаю твоих кузенов. Банду Гольдманов.

Я улыбнулся, по-прежнему держа в руках снимок и не сводя с него глаз.

— Ты прямо оторваться не можешь от этого фото, — сказала она.

— Не знаю, то ли я от него, то ли оно от меня.

Я убрал фотографию в карман и уехал.

В тот день, выезжая из ворот Кевина, я не заметил, что на улице стоял черный микроавтобус; мужчина за рулем следил за мной.

Я свернул на шоссе, и он поехал за мной.

Балтимор, Мэриленд, ноябрь 1989 года

С тех пор как Вуди сказал, что хочет стричь газон у Гольдманов, его просьба не выходила у дяди Сола из головы. Особенно после того, как Арти пришел к ним на ужин и рассказал, как чертовски трудно держать мальчика в узде.

— Хоть в школе ему нравится. Любит учиться, и голова на месте. Но вот после уроков творит невесть что, невозможно же за ним все время приглядывать.

— А что с его родителями? — спросил дядя Сол.

— Мать давным-давно исчезла из поля зрения.

— Наркоманка?

— Да нет, просто слиняла. Молодая была. Отец тоже. Решил, что и один может воспитать мальчишку, но когда завел себе серьезную подружку, дома началось черт-те что. Малыш бесился, готов был драться со всем миром. Вмешались социальные службы, судья по делам несовершеннолетних. Поместили его в интернат, якобы на время, но потом подружку отца перевели по работе в Солт-Лейк-Сити, и папаша пустился за ней через всю страну; женился, наделал детей. Вудро остался в Балтиморе, про Солт-Лейк-Сити он и слышать не хочет. Они время от времени созваниваются, отец ему иногда пишет. Больше всего меня тревожит, что Вудро все время с этим типом, Девоном: тот преступник чистой воды, курит крэк и балуется с пушкой.

Дядя Сол подумал, что если Вуди после школы будет стричь газоны, у него не останется времени болтаться по улицам. Он переговорил с Деннисом Бунсом, старым садовником, почти в одиночку ухаживавшим за всеми садами в Оук-Парке.

— Я никого не нанимаю, мистер Гольдман. Тем более малолетних преступников.

— Он парень стоящий.

— Он преступник.

— Вам нужна помощь, вам же чем дальше, тем труднее справляться с такой кучей дел.

Дядя Сол был прав: Бунс выбивался из сил, но жмотился платить помощнику.

— А платить ему кто будет? — обреченно спросил он.

— Я, — ответил дядя Сол. — Пять долларов в час ему и два вам за обучение.

Бунс после недолгих колебаний согласился, но уточнил, грозно наставив палец на дядю Сола:

— Предупреждаю, если этот мелкий стервец поломает мне инструменты или меня обворует, платить будете вы.

Но Вуди ни о чем таком и не думал. Он был счастлив, что дядя Сол предложил ему работать у Бунса.

— А вашим садом я тоже буду заниматься, мистер Гольдман?

— Наверно, иногда. Но главное, будешь помогать мистеру Бунсу. И слушаться его.

— Я буду хорошо работать, обещаю.

После уроков и на выходных Вуди запрыгивал в городской автобус и мчался в Оук-Парк. Бунс поджидал его в своем грузовичке неподалеку от остановки, и они объезжали сады.

Оказалось, что Вуди — помощник добросовестный и усердный. Через несколько недель на улицы Мэриленда пришла осень. Листва на столетних деревьях Оук-Парка покраснела и пожелтела, а потом дождем хлынула на аллеи. Надо было чистить газоны, готовить растения к зиме и накрывать бассейны брезентом.

А в это время в школе Оук-Три Хряк по-прежнему мучил Гиллеля. Кидался в него шишками и камнями, связывал и заставлял есть землю и сэндвичи с помойки. «Лопай! Лопай! Лопай!» — весело распевали мальчишки, когда Хряк зажимал ему нос, чтобы он открыл рот и проглотил. Если Гиллелю хватало сил, он обливал Хряка презрением и горячо благодарил: «Спасибо за вкусный обед, я как раз в полдень не наелся». Тогда удары сыпались на него с новой силой. Хряк выворачивал его портфель на землю, швырял книги и тетради в мусорную корзину. Гиллель на досуге начал писать стихи, и тетрадка с ними в итоге, разумеется, тоже попала в лапы Хряку; тот заставил его съесть несколько страниц, предварительно зачитав всем плоды его творчества, а остальное сжег. Гиллель сумел спасти от аутодафе одно стихотворение, которое написал своей тайной любви, хрупкой блондинке по имени Хелена, не пропускавшей ни одного представления Хряка. Он усмотрел в этом знак свыше, собрал всю волю в кулак и поднес стихи Хелене. Та пересняла их и развесила по всей школе. Они попались на глаза миссис Чериот, куратору школьной газеты; та похвалила малышку Хелену за поэтический дар, поставила высокую отметку и напечатала стихи в газете за подписью Хелены.

Перечень походов Гиллеля к врачу становился все длиннее — особенно из-за постоянных воспалений во рту, — и встревоженная тетя Анита в конце концов пошла к директору Хеннингсу:

— По-моему, моего сына в школе обижают.

— Нет-нет, в Оук-Три никого не обижают, у нас есть надзиратели, правила, хартия сосуществования. Мы — школа счастья.

— Гиллель каждый день приходит в рваной одежде. Его тетради либо испорчены, либо их вообще нет.

— Ему надо быть аккуратнее. Вы же знаете, если он небрежно относится к тетрадям, у него будет плохая отметка в табеле.

— Мистер Хеннингс, он очень аккуратный. По-моему, кто-то сделал из него мальчика для битья. Не знаю, что происходит в вашей школе, но мы платим двадцать тысяч долларов в год, а у сына, когда он приходит домой, полон рот бактерий. Наверно, это все же что-то значит?

— Он хорошо моет руки?

— Да, он очень хорошо моет руки.

— Видите ли, многие мальчики в его возрасте такие поросята…

В конце концов тете Аните надоело ходить вокруг да около, и она сказала:

— Мистер Хеннингс, у сына постоянно синяки на лице. Что мне делать? Заставить его найти общий язык с одноклассниками или отдать в специальное учреждение? Честно говоря, иногда по утрам, отпуская его в школу, я просто не знаю, что еще с ним случится…

Она разрыдалась, а поскольку директор Хеннингс больше всего боялся каких-то осложнений в Оук-Три, он стал ее утешать, обещал исправить положение и вызвал Гиллеля, чтобы разобраться.

— Мальчик мой, у тебя сложности в школе?

— Скажем так, у меня бывают неприятности, когда я хожу на баскетбольную площадку за школой после уроков.

— А! И как бы ты описал ситуацию? Наверно, это можно назвать озорством?

— Это называется агрессией.

— Агрессией? Нет-нет, в Оук-Три не бывает агрессии. Они, наверно, озорничают. Знаешь, если мальчики устраивают возню, это естественно. Мальчики любят баловаться.

Гиллель пожал плечами:

— Не знаю, господин директор. Я хочу одного — спокойно поиграть в баскетбол.

Директор почесал затылок, оглядел худющего, но самоуверенного мальчика и предложил:

— А если мы тебя включим в школьную баскетбольную команду? Что скажешь?

Хеннингс подумал, что так мальчик мог бы играть в свой мяч, но под присмотром взрослого. Гиллель обрадовался, и директор тут же повел его к учителю физкультуры:

— Шон, мы можем включить этого юного чемпиона в баскетбольную команду?

Шон смерил взглядом крошечный скелетик с умоляющими глазами:

— Это невозможно.

— Почему?

Шон наклонился к директору и прошептал ему на ухо:

— Фрэнк, у нас баскетбольная команда, а не инвалидная.

— Э, я не инвалид! — возмутился Гиллель. Он все слышал.

— Нет, но ты тощий как спичка, — возразил Шон. — Для нас ты будешь инвалидом.

— А если попробовать? — предложил директор.

Учитель физкультуры снова склонился к нему:

— Фрэнк, мест в команде нет. А есть лист ожидания метровой длины. Если мы сделаем для мальчишки исключение, придется иметь дело с родителями других учеников, а мне только этого не хватало. И скажу прямо: если он выйдет на площадку, мы проиграем. А мы в этом году и так выглядим не лучшим образом. У нас и так результаты в баскетболе не блестящие, а уж тут…

Хеннингс кивнул и, повернувшись к Гиллелю, немедленно изобрел кучу правил внутреннего распорядка, согласно которым никак нельзя менять состав баскетбольной команды в течение учебного года. Тут в зал на тренировку ввалилась целая орда мальчишек, и Гиллель с директором уселись на скамейку под трибунами.

— Ну и что мне делать? — спросил Гиллель.

— Ты можешь назвать мне имена озорников. Я их вызову и сделаю внушение. Еще мы можем организовать мастер-класс по борьбе с озорством.

— Нет, так еще хуже. Вы же сами понимаете.

— Тогда почему ты просто не уйдешь от этих безобразников? — рассердился Хеннингс. — Не ходи на спортплощадку, если не хочешь, чтобы они тебе мешали, вот и все.

— Я не собираюсь бросать баскетбол.

— Упрямство — нехорошая черта, мой мальчик.

— Я не упрямый. Я не хочу уступать фашистам.

Хеннингс побелел как мел.

— Ты где слышал такое нехорошее слово? Надеюсь, тебя не на уроке научили таким словам? В школе Оук-Три таким словам не учат.

— Нет, я в книге прочитал.

— В какой книге?

Гиллель открыл портфель и вытащил книгу по истории.

— Это что за ужас? — проблеял Хеннингс.

— Книга, я ее взял в библиотеке.

— В школьной библиотеке?

— Нет, в городской.

— Уф, слава богу! Так вот, я тебя прошу: больше не приноси эту отвратительную книгу в школу и оставь свои измышления при себе. Мне не нужны неприятности. Но ты, я вижу, очень много всего знаешь. Тебе надо использовать свою силу, чтобы себя защитить.

— Но у меня нет никакой силы! В том-то и проблема.

— Твоя сила в уме. Уж больно ты умный мальчик… А в сказках умный всегда побеждает сильного…

Урок директора Хеннингса не пропал даром. В тот же день после уроков Гиллель прямо в школьной редакции написал рассказ и отдал его миссис Чериот, чтобы она напечатала его в ближайшем номере газеты. В нем говорилось о маленьком мальчике, который учится в частной школе для богатых и которого одноклассники на каждой перемене привязывают к дереву и мучают всеми возможными способами — в частности, придумывают незаметные, но омерзительные пытки, из-за которых у юного героя начинается страшное воспаление во рту. Никому из взрослых нет дела до его мук, и прежде всего директору школы: он вместе с учителем физкультуры облизывает с ног до головы родителей учеников. В финале школьники поджигают дерево вместе с мальчиком и пляшут вокруг костра, распевая благодарственный гимн учителям, которые позволяют им без помех издеваться над слабыми.

Прочитав рассказ, миссис Чериот немедленно поставила в известность директора Хеннингса; тот запретил его печатать и вызвал к себе Гиллеля.

— Ты отдаешь себе отчет, что в твоем рассказе полно слов, которые у нас говорить запрещено? — негодовал Хеннингс. — Не говоря уж о содержании этой дурацкой истории. Как ты смеешь обвинять учителей?

— То, что вы делаете, называется цензура, — возразил Гиллель, — фашисты тоже так делали, я читал в книге.

— Может, хватит уже болтать про фашизм? Это не цензура, а здравый смысл! У нас в Оук-Три действуют правила морали, ты их нарушил!

— А ничего, что в предыдущем номере напечатали мое письмо Хелене?

— Я тебе уже объяснял, миссис Чериот думала, что это она написала стихи.

— Но когда стихи появились в газете, я ей говорил, что это я их автор!

— Правильно сделал, что сказал.

— Но она должна была запретить распространять газету!

— Это еще почему?

— Потому что для меня публикация этого письма страшно унизительна!

— Знаешь, Гиллель, мне надоели твои капризы! Стихи очень милые, в отличие от этого рассказа. Он просто напичкан всякими мерзостями и грубостями.

Директор Хеннингс отправил Гиллеля к школьному психологу.

— Я прочитал твой текст, — сказал психолог, — он мне показался интересным.

— Больше никому так не показалось.

— Мистер Хеннингс сказал, что ты читаешь книги про фашизм…

— Я взял одну книгу в библиотеке.

— Это она навела тебя на мысль написать рассказ?

— Нет, это ваша бездарная школа навела меня на мысль.

— Возможно, тебе не стоит читать такие книги…

— Возможно, как раз другим стоит почитать такие книги.

Дядя Сол и тетя Анита со своей стороны умоляли сына сделать над собой усилие:

— Гиллель, ты же еще трех месяцев в эту школу не ходишь. Право, ты должен научиться жить в гармонии с окружающими.

Наконец в актовом зале состоялся общешкольный диспут на тему «Озорство и грубые слова». Хеннингс долго разглагольствовал о морально-этических ценностях Оук-Три и объяснял, почему озорство и грубые слова запрещены правилами школы. Потом ученики заучили лозунг, который должны дружно скандировать, если их товарищ грубит: «Грубые слова — признак озорства!» Засим последовала дискуссия: ученики могли спрашивать, что им непонятно.

— Задавайте любые вопросы, — заявил Хеннингс и, лукаво подмигнув Гиллелю, добавил: — У нас нет цензуры.

В зале поднялся лес рук.

— А играть в мяч во дворе — это озорство? — спросил один мальчик.

— Нет, это упражнение, — ответил Хеннингс. — Если, конечно, вы не бросаете мяч в голову своим маленьким друзьям.

— А я на днях увидела в буфете паука и закричала, потому что испугалась, — смущенно призналась какая-то девочка. — Я озорница?

— Нет, кричать от страха можно. А вот кричать, чтобы оглушить своих товарищей, — это озорство.

— А если кто-то кричит из озорства, а потом говорит, что увидел паука, чтобы его не наказали? — озабоченно спросил другой ученик, волнуясь, как бы кто-нибудь не обошел закон.

— Так поступать нечестно. Нечестным быть нехорошо.

— А что такое «быть нечестным»?

— Это значит не сознаваться в своих поступках. Например, если ты притворяешься больным, чтобы не ходить в школу, это очень нечестно. Еще вопросы?

Какой-то мальчик поднял руку:

— А «секс» — это грубое слово?

Ученики затаили дыхание, а Хеннингс на миг смешался.

— «Секс» — это не грубое слово… но это слово, скажем так… ненужное.

Зал загалдел. Если «секс» не грубое слово, значит, его говорить можно, правила Оук-Три это разрешают?

Хеннингс постучал по кафедре, призывая к тишине, и назвал всех озорниками. Все сразу замолчали.

— Слово «секс» говорить нельзя. Это слово запрещено, вот.

— Почему запрещено, если это не грубое слово?

— Потому что… Потому что это плохо. Секс — это плохо, вот. Это как наркотики, это ужасная вещь.

Тетя Анита, узнав от Хеннингса, какой рассказ написал Гиллель, совершенно растерялась. Она уже перестала понимать, то ли Гиллель невинная жертва, то ли он расплачивается за свои провокации; она знала, что порой его тон может раздражать или выглядеть наглостью. Он схватывал быстрее других, во всем опережал своих ровесников; на уроке ему быстро становилось скучно и не сиделось на месте. Остальным детям это действовало на нервы. Что, если Хеннингс прав и Гиллель — просто жертва озорства, причиной которого был он сам? И она говорила мужу:

— Если все ополчаются на одного, то, наверно, такой человек не слишком вежливо себя ведет, верно?

Она решила объяснить одноклассникам Гиллеля, что такое школьный харрасмент: иногда человек настраивает всех против себя просто потому, что слишком хочет влиться в класс. Она обошла все дома в Оук-Парке, поговорила с родителями и долго втолковывала детям: «Иногда думаешь, что озорство — это просто игра, и не понимаешь, сколько зла причиняешь своему товарищу». Примерно так она беседовала с мистером и миссис Реддан, родителями маленького Винсента, он же Хряк. Редданы жили в роскошном доме неподалеку от Балтиморов. Хряк внимательно выслушал тетю Аниту и, едва она умолкла, разразился немыслимыми рыданиями:

— Почему мой друг Гиллель не сказал, что чувствует себя в школе изгоем, это же просто ужасно! Мы все его так любим, не понимаю, почему он нас сторонится.

Тетя Анита объяснила, что Гиллель немножко другой, чем все; тот, икнув, высморкался и, в порядке вишенки на торте, торжественно пригласил Гиллеля в следующую субботу на свой день рождения.

На пресловутом детском празднике, не успели старшие Редданы отвернуться, как Гиллелю вывернули руку, заставили его поцеловать и понюхать под хвостом у домашней собаки, а потом вымазали ему лицо глазурью именинного торта и сбросили прямо в одежде в бассейн. Услышав плеск и смех детей, прибежала миссис Реддан и отругала Гиллеля за то, что он полез купаться без разрешения; потом она обнаружила порушенный «наполеон». Ее сынок, плача, сказал, что Гиллель хотел съесть торт один, еще до того, как задуют свечи, и она позвонила тете Аните и велела немедленно забирать своего ребенка. Подъехав к воротам Редданов, тетя Анита обнаружила мамашу, крепко держащую Гиллеля за плечо, а рядом с ней — заплаканного Хряка, в своем репертуаре: он хныкал, что Гиллель испортил ему весь праздник. На обратном пути тетя Анита, неодобрительно глядя на сына, вздыхала:

— Ну почему ты вечно высовываешься, Гиллель? Разве тебе не хочется завести добрых приятелей?

В отместку Гиллель написал новый рассказ. На сей раз он не стал связываться со школьной газетой. Он решил сам напечатать и ксерокопировать текст. В день, когда газета вышла, он собрал ее официальные экземпляры на рекламных стойках и положил вместо них собственное творение. Миссис Чериот, обнаружив подмену, бросилась в кабинет директора Хеннингса и шлепнула ему на стол целую пачку памфлетов — все, что сумела найти: «Фрэнк, Фрэнк! Посмотри, что опять натворил Гиллель Гольдман! Издал пиратскую газету с ужасным рассказом!» Хеннингс схватил один экземпляр, прочел, чуть не задохнулся и немедленно вызвал к себе дядю Сола, тетю Аниту и Гиллеля.

Рассказ назывался «Маленький Хряк». Речь в нем шла о жирном мальчишке по прозвищу Хряк, который с каким-то злобным удовольствием терроризирует товарищей и доводит их до белого каления. В конце концов те убивают его в школьном туалете, разрезают на куски и складывают их в холодильник школьной столовой, где лежит доставленное в тот день мясо. Полиция ищет пропавшего мальчика. На следующий день полицейские приходят в столовую во время обеда и допрашивают учеников. «О, найдите моего котика, прошу вас», — стенает мамаша Хряка, набитая дура. Инспектор по очереди задает им вопросы, пока они весело поглощают свиное жаркое. «Вы не видели вашего товарища?» — «Не видели, сэр», — хором отвечают одноклассники с набитым ртом.

— Мистер и миссис Гольдман, — ровным тоном обратился Хеннингс к дяде Солу и тете Аните, — ваш сын снова написал возмутительный рассказ. Это апология насилия, подобные публикации в Оук-Три недопустимы.

— Свобода слова, свобода мнений! — решительно возразил Гиллель.

— Ну нет, с меня довольно! — разозлился Хеннингс. — Прекрати нас сравнивать с фашистским правительством!

Затем Хеннингс с крайне озабоченным видом предупредил дядю Сола и тетю Аниту, что не сможет долго держать Гиллеля в школе, если тот не постарается влиться в коллектив. По просьбе родителей Гиллель обещал больше не сочинять памфлетов. Кроме того, было решено, что он напишет письмо с извинениями и его вывесят в школе.

Подменив школьную газету, Гиллель лишил учеников привычного чтения. Директор Хеннингс, чтобы его не подставлять, просил педагогов не говорить об истинных причинах случившегося; все экземпляры должны были быть отпечатаны заново до конца дня. Но миссис Чериот, женщине слабой, до смерти надоело выслушивать жалобы учеников, не понимавших, почему газета не вышла в положенный день; в конце концов она сорвалась и заорала недовольным, осаждавшим ее обычно тихую редакцию:

— Один ученик считает себя лучше всех, из-за него на этой неделе газеты не будет вообще! Вот так! Номер просто-напросто отменяется! Отменяется, ясно? Отменяется! Ребята трудились, писали статьи, а напечатаны они не будут. Никогда! Никогда! Можете сказать спасибо Гольдману.

Школьники послушно сказали Гиллелю спасибо, наградив его пинками и тумаками. Хряк жестоко его избил, а потом раздел на глазах у всех. Приказал ему:

— Спускай штаны!

Гиллель, вытирая кровь из разбитого носа и дрожа от страха, расстегнул брюки, и все захихикали.

— Я такой маленькой пипки в жизни видел! — радостно завопил Хряк.

Все опять покатились со смеху. Потом он потребовал, чтобы Гиллель снял брюки и трусы, и забросил их на высокое дерево.

— А теперь иди домой. Пусть все видят твою крошечную пипку!

Полуголого Гиллеля отвез домой сосед, проезжавший мимо на машине. Матери он сказал, что за ним погналась собака и содрала с него брюки.

— Собака? Ну, Гиллель…

— Да, ма, честное слово. Так вцепилась в брюки, что в конце концов порвала и убежала с ними.

— И трусы унесла?

— Да, мам.

— Гиллель, милый, что происходит?

— Ничего, ма.

— К тебе пристают в школе?

— Нет, мам. Правда.

Гиллель был глубоко уязвлен и решил ответить местью на месть за свою месть. Случай представился через несколько дней. Хряк два дня не ходил в школу из-за сильного несварения желудка. Ученики готовили представление для родителей по случаю Дня благодарения — несколько сцен, повествующих о том, как английские переселенцы благодарили индейцев-вампаноагов за помощь и как четыреста лет спустя их благодарность, ставшая праздником, подарила славным американским школьникам три выходных дня. Этот современный аспект празднования нашел отражение в конце спектакля: кто-то из учеников должен был прочесть стихотворение. А поскольку читать стихи никто сам не вызвался, учитель назначил на эту роль Хряка. Стихи были такие:

Уильям Шарбургмамочкины ингредиентыСегодня День благодарения,Праздник всей семьи.Дивным ароматом полнится дом.Мама жарит вкусную индейку.Волны запаха влекут на кухнюПапу, сыночка и собачку.Мама у плиты усердно хлопочет,Все ее хвалят и благодарят за чудесное благоухание.Папа в восторге,Сыночек хлопает в ладоши,Собачка облизывает нос,Да здравствует ужин!Лакомка-сын спрашивает: можно ему попробовать?Мама черпает ложкой соус из кастрюли и дает попробовать.— Как вкусно! — восклицает малыш. — А что там внутри?— Ингредиенты, — ему отвечает мама.— Какие ингредиенты?— Мои. Тебе нравится?— Так вкусно! Хочу еще! Хочу все съесть!— Нет, маленький лакомка, подожди до ужина.Малыш дуется, уткнувшись лицом в мамочкин фартук.Ему тепло и приятно. Он улыбается.Он знает, что однажды мамочкаРасскажет ему секрет своих ингредиентов,И он тоже положит их в индейкуИ зажарит ее для своих детей.

Учительница велела Гиллелю отнести стихотворение Хряку и сказать, что это его роль в спектакле на День благодарения; она хотела их помирить. Гиллель пошел к Хряку в тот же день. Ему открыла мать и отвела в комнату сына. Тот лежал в постели и читал комикс. Гиллель передал все инструкции и вручил ему текст.

— Покажи! — взволнованно завопила мамаша Хряка. Ее сын будет один стоять на сцене!

— Не подсматривай! — взвыл Хряк. — Никому не покажу! Этот спектакль — большой сюрприз!

Он сел в кровати и, выставив мать и Гиллеля за дверь, стал выводить восторженные рулады. Он всегда любил покрасоваться, он покорит всех! Мать по такому случаю купила ему костюм-тройку и созвала всю родню — пусть полюбуются, как ее Хряк умеет читать стихи. Ее мальчик особенный, теперь наконец все в этом убедятся.

В день представления актовый зал был забит до отказа. Семейство Редданов сидело в первом ряду, вооружившись видеокамерами и фотоаппаратами, и изо всех сил хлопало в ладоши. Сцены с индейцами племени вампаноаг имели большой успех, сцены о Дне благодарения в наши дни — тоже. Потом на сцену вышел Хряк, прожектор направили на него, он набрал побольше воздуха и стал читать стихотворение:

Уильям Шарбургмамочкины экскрементыСегодня День благодарения,Праздник всей семьи.Дивным ароматом полнится дом.Мама жарит вкусную индейку.Волны запаха влекут на кухнюПапу, сыночка и собачку.Мама у плиты сфинктер напрягает,Все ее хвалят и благодарят за чудесное благоухание.Папа в восторге,Сыночек хлопает в ладоши,Собачка лижет тестикулы,Да здравствует ужин!Лакомка-сын спрашивает, можно ему попробовать?Мама черпает ложкой соус из кастрюли и дает попробовать.— Как вкусно! — восклицает малыш. —А что там внутри?— Экскременты, — ему отвечает мама.— Какие экскременты?— Мои, тебе нравится?— Так вкусно! Хочу еще! Хочу все съесть!— Нет, маленький лакомка, подожди до ужина.Малыш дуется, уткнувшись лицом в мамочкин лобок.Ему тепло и приятно. Он улыбается.Он знает, что однажды мамочкаРасскажет ему секрет своих экскрементов,И он тоже положит их в индейкуИ зажарит ее для своих детей.

Закончив чтение, Хряк раскланялся, приветствуя публику, и застыл в ожидании шквала аплодисментов. В зале стояла гробовая тишина. Остолбеневшие зрители молча глядели на Хряка, а тот не понимал, в чем дело. Он кинулся за кулисы и налетел на учительницу и директора Хеннингса: оба в упор смотрели на него.

— Да что же такое? — захныкал Хряк.

— Винсент, ты знаешь, что такое экскременты? — строго спросил его Хеннингс.

— Не знаю я ничего. Я просто стихи прочитал, какие мне дали.

Хеннингс побагровел и обернулся к учительнице:

— Как вы это объясните, мисс?

— Ничего не понимаю, господин директор, я велела Гиллелю Гольдману передать текст Винсенту. Наверно, это он заменил слова.

— И вы не удосужились за все это время отрепетировать спектакль? — заорал Хеннингс так, что его крик разнесся по залу.

— Конечно, мы репетировали! Но Винсент не хотел читать стихи перед всеми. Говорил, что хочет сделать сюрприз.

— Да уж, сюрприз так сюрприз!

— А что такое экскременты? — спросил Хряк.

Учительница заплакала.

— Вы же сами нам говорите, чтобы дети делали, как им хочется!

— Прекратите плакать, пожалуйста, — сказал Хеннингс, протягивая ей носовой платок. — Слезами делу не поможешь. Сейчас вызовем этого надоедного Гиллеля!

Но Хряк, пока все отвлеклись на спектакль другого класса, уже пустился за Гиллелем в погоню. Ребята видели, как оба выскочили из зала через запасный выход, промчались по внутреннему двору, потом по баскетбольной площадке и устремились в сторону Оук-Парка. Впереди неслась худенькая фигурка Гиллеля, прямо за ним, как бешеный зверь, летел Хряк, а чуть позади — кучка учеников, предвкушавших увлекательное зрелище.

— Я тебя убью! — ревел Хряк. — Я тебя до смерти убью!

Гиллель бежал изо всех сил, но слышал, что топот Хряка приближается. Его вот-вот догонят. Он помчался к дому. Немножко удачи, и он спасен. Но прямо перед домом Балтиморов кто-то оставил у поворота на аллею детский велосипед; он споткнулся и растянулся на земле.

6

Балтимор, ноябрь 1989 года,

после спектакля в честь Дня благодарения

Гиллель, убегая от Хряка, зацепился ногой за велосипед и шлепнулся на тротуар. Он знал, что теперь побоев не избежать, и свернулся в клубок, пытаясь защититься. Хряк прыгнул на него и стал лупить ногой в живот, потом схватил за волосы и хотел поднять. Внезапно сзади раздался голос:

— А ну оставь его!

Он обернулся. За спиной стоял какой-то незнакомый мальчик; поднятый капюшон толстовки придавал ему угрожающий вид.

— Оставь его, — повторил мальчик.

Хряк швырнул Гиллеля на землю и направился к незнакомцу в твердой решимости с ним разобраться. Но не успел сделать и пары шагов, как получил мощный удар кулаком в лицо и с плачем покатился по земле, держась за нос.

— Мой нос! — хныкал он. — Ты мне нос разбил!

В этот момент подбежали школьники, видевшие начало погони.

— Скорей, глядите! — крикнул один. — Тут Хряк ревет как девчонка!

— Да-а, он меня стукнул, мне ужасно больно! — всхлипывал Хряк.

— Ты кто? — спросил Вуди кто-то из учеников.

— Я телохранитель Гиллеля. Будете к нему приставать, все получите в нос.

Они подняли ладони в знак мира.

— Мы все Гиллеля любим, — произнес другой, не слезая с велосипеда. — И не хотим неприятностей. Правда, Гиллель? Кстати, если хочешь, можем пописать на Хряка.

— На людей не писают, — отозвался Гиллель, по-прежнему распростертый на земле.

Вуди поставил Хряка на ноги и велел ему убираться:

— А теперь вали отсюда, жирдяй толстопузый. Лед к носу приложи.

Хряк не заставил себя долго упрашивать и, по-прежнему хныча, удрал. Вуди помог встать Гиллелю.

— Спасибо, старик, — сказал Гиллель. — Ты… Ты меня правда выручил.

— Не за что. Меня зовут Вуди.

— А откуда ты знаешь, кто я такой?

— У твоего отца в кабинете, куда ни плюнь, твоя физиономия.

— Ты знаешь папу?

— Он меня пару раз вытаскивал из дерьма…

— Не надо говорить «дерьмо».

Вуди улыбнулся:

— Ты точно сын мистера Гольдмана.

— А откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Слышал, как твои родители про тебя говорили, у твоего отца в кабинете.

— Родители? Ты знаком с моими родителями?

— Знаком я с твоим отцом, я же сказал. Он меня устроил работать у садовника Бунса. Я чистил газоны и увидел, как ты бежишь, а за тобой этот толстяк. Ну а я знаю, что к тебе в школе пристают, потому что когда я был на днях у твоего отца в кабинете, пришла твоя мать — она, кстати, страх какая красотка, — и…

— Фу, гадость! Не говори так про мою маму!

— Ой, ну ладно, короче, твоя мать пришла к отцу в контору и сказала, что за тебя волнуется, потому что в школе все хотят свернуть тебе шею. В общем, хорошо, что этот жиртрест стал тебя лупить, так я смог за тебя заступиться, потому что твой отец за меня заступался.

— Ничего не понял. Папа почему за тебя заступался?

— У меня были неприятности из-за драк, а он мне каждый раз помогал.

— Из-за драк?

— Ну да, я вечно дерусь.

— А меня ты можешь научить драться? — спросил Гиллель. — Сколько надо времени, чтобы я стал таким же сильным, как ты?

Вуди поморщился:

— Ну, в драке от тебя, похоже, толку мало. То есть я бы сказал, что тебе, наверно, всю жизнь придется учиться. Но я могу провожать тебя в школу. Тогда никто к тебе приставать не будет.

— Ты правда так сделаешь?

— Само собой.

С того дня как Гиллель встретил Вуди, его школьные неприятности прекратились раз и навсегда. Каждое утро, выйдя из дому, он видел Вуди на остановке школьного автобуса. Они садились в него вдвоем, и Вуди, смешавшись с толпой учеников, доводил его почти до класса. Хряк держался на почтительном расстоянии. Связываться с Вуди у него охоты не было.

После уроков Вуди снова ждал его. Они шли вдвоем на баскетбольную площадку и играли несколько бешеных матчей, а потом Вуди провожал его до дому:

— Мне надо торопиться, Бунс считает, что я подрезаю растения у твоих соседей. Если он меня с тобой увидит, мне конец.

— Как это ты умудряешься все время быть тут? — спрашивал Гиллель. — Ты не ходишь в школу?

— Хожу, просто уроки раньше кончаются. Успеваю сюда приехать.

— А где ты живешь?

— В интернате, в Восточных кварталах.

— У тебя нет родителей?

— Маме было некогда со мной заниматься.

— А папе?

— Он живет в Юте. У него другая жена. Он очень занят.

Подойдя к дому Гольдманов, Вуди прощался с Гиллелем и уходил. Гиллель всегда предлагал ему остаться поужинать.

— Не могу, — каждый раз отвечал Вуди.

— Почему?

— Мне надо работать с Бунсом.

— Тогда приходи, когда закончишь, и поужинай с нами, — настаивал Гиллель.

— Нет. Я стесняюсь.

— Кого ты стесняешься?

— Родителей. То есть не твоих родителей, я хочу сказать. Вообще взрослых.

— Мои вообще-то крутые.

— Да знаю.

— Вуди, почему ты меня защищаешь?

— Я тебя не защищаю. Мне просто очень нравится с тобой быть.

— А по-моему, ты меня защищаешь.

— Значит, ты тоже меня защищаешь.

— Как, от чего? Меня же от земли не видно.

— Ты меня защищаешь, чтобы я не был совсем один.

Так возвращение долга дяде Солу переросло в нерушимую дружбу между Вуди и Гиллелем. Вуди каждый день приезжал в Оук-Парк. На неделе он играл роль телохранителя, по субботам Гиллель работал с ним у Бунса, а по воскресеньям они проводили целый день в сквере или на баскетбольной площадке. На рассвете Вуди занимал свой пост на тротуаре, в сумерках, на холоде, и ждал Гиллеля.

— Ну почему ты не зайдешь и не выпьешь шоколаду? — спрашивал Гиллель. — Ты же на улице в ледышку превратишься.

Но Вуди каждый раз отказывался.

Однажды субботним утром, когда Вуди в темноте торчал у ворот Гольдманов-из-Балтимора, он увидел дядю Сола. Тот пил кофе и кивнул ему:

— Вудро Финн… Так это ты! Вот, значит, кто сделал моего сына счастливым…

— Я ничего плохого не сделал, мистер Гольдман. Честное слово.

Дядя Сол улыбнулся:

— Знаю. Ну, давай заходи.

— Я лучше тут, на улице.

— Нечего тебе стоять на улице в такой мороз. Иди в дом.

Вуди робко зашел за ним следом.

— Ты завтракал? — спросил дядя Сол.

— Нет, мистер Гольдман.

— Почему? По утрам надо есть. Это важно. Тем более ты потом в саду возишься.

— Знаю.

— Как дела в интернате?

— Ничего.

Дядя Сол усадил его на кухне за стойку и приготовил горячий шоколад и оладьи. Остальные домочадцы еще спали.

— Ты знаешь, что благодаря тебе Гиллель снова стал улыбаться?

Вуди пожал плечами:

— Не знаю я, мистер Гольдман.

Дядя Сол улыбнулся:

— Спасибо, Вуди.

Вуди опять пожал плечами:

— Да не за что.

— Как я могу отблагодарить тебя?

— Никак. Никак, мистер Гольдман. Сперва я к вам приходил, потому что надо было отработать, в благодарность за вашу помощь… А потом мы столкнулись с Гиллелем и подружились.

— Так вот, считай, что отныне ты и мой друг. Если тебе что-нибудь нужно, приходи и проси. А кроме того, я хочу, чтобы ты на выходных приходил к нам завтракать. Нечего играть в баскетбол на голодный желудок.

Вуди согласился наконец заходить в дом по утрам в субботу и воскресенье, но остаться вечером поужинать отказывался категорически. Тете Аните пришлось проявить чудеса терпения, чтобы его приручить. Сначала она ждала перед домом, когда они вернутся с баскетбольной площадки. Она здоровалась с Вуди, но тот, завидев ее, обычно краснел и удирал, как дикий зверек. Гиллель злился: «Мама, ну зачем ты так делаешь! Ты же видишь, он тебя боится!» Она хохотала. Потом она стала их поджидать с молоком и печеньем и, пока Вуди не успел удрать, предлагала ему перекусить прямо на улице. Однажды шел дождь, и она уговорила его зайти. Она называла его «знаменитый Вуди». Тот страшно краснел, бледнел и начинал заикаться. Он считал ее очень красивой. Как-то под вечер она сказала:

— Скажи-ка, знаменитый Вуди, хочешь вечером с нами поужинать?

— Не могу, мне еще надо помогать мистеру Бунсу высаживать луковицы.

— Так приходи потом.

— Лучше я потом в интернат поеду. Они будут беспокоиться, если я не вернусь, и у меня будут неприятности.

— Я могу позвонить Арти Кроуфорду и спросить у него разрешения, если хочешь. А потом отвезу тебя в интернат.

Вуди согласился; тетя Анита позвонила, и ему разрешили остаться ужинать. После еды он сказал Гиллелю:

— Твои родители правда славные.

— А я что говорил? С ними вообще проблем нет, можешь приходить, когда хочешь.

— Офигеть, твоя мама позвонила Кроуфорду и сказала, что я остаюсь ужинать. Я никогда раньше себя таким не чувствовал.

— Каким таким?

— Важным.

В лице Гольдманов-из-Балтимора Вуди обрел семью, которой у него никогда не было, и вскоре стал ее полноправным членом. На выходных он являлся с раннего утра. Дядя Сол открывал ему дверь, и он садился завтракать; почти сразу к нему присоединялся Гиллель. Потом оба отправлялись помогать Деннису Бунсу. По вечерам Вуди обычно оставался ужинать. Он изо всех сил старался быть полезным: непременно хотел помогать готовить, накрывать на стол, убирать со стола, мыть посуду, выносить мусор. Однажды утром Гиллель, глядя, как он подметает кухню, сказал:

— Утро на дворе. Уймись. Ты не обязан все это делать.

— А я хочу, я хочу это делать. Не хочу, чтобы твои родители считали, что я их использоваю.

— Использую, а не использоваю. Слушай, иди сядь, доешь хлопья и почитай газету. Читай-читай, а то вообще ничего знать не будешь.

Гиллель заставлял его интересоваться всем на свете. Рассказывал ему про книжки, которые читал, про документальные фильмы, которые смотрел по телевизору. На выходных они в любую погоду не вылезали с баскетбольной площадки. Вместе они были чумовой парой. Бесстрашно сражались против любой команды НБА. Запросто делали котлету из легендарных «Чикаго Буллз».

Тетя Анита рассказывала мне, как она поняла, что Вуди действительно стал членом семьи. Однажды она взяла Гиллеля с собой в супермаркет за покупками и увидела, что он кладет в тележку пакет хлопьев с маршмеллоу.

— Я думала, ты не любишь маршмеллоу, — удивилась она.

А Гиллель с братской нежностью ответил:

— Я-то не люблю, это для Вуди. Его любимые.

Вскоре присутствие Вуди у Балтиморов стало делом вполне естественным. Теперь он, с согласия Арти Кроуфорда, по вторникам ходил с ними в пиццерию, а по субботам — в кино, ездил в городской аквариум, откуда Гиллель, дай ему волю, вообще бы не вылезал, и на экскурсии в Вашингтон; они даже побывали в Белом доме.

После ужина у Гольдманов Вуди всякий раз хотел ехать в интернат на автобусе. Он боялся, что Гольдманам надоест все время о нем заботиться и они его прогонят. Но тетя Анита не позволяла ему возвращаться в одиночку, это было опасно. Она отвозила его на машине и, высаживая у ворот угрюмого здания, спрашивала:

— Ты уверен, что все в порядке?

— Не беспокойтесь, миссис Гольдман.

— Да нет, мне немного тревожно.

— Не надо из-за меня волноваться, миссис Гольдман. Вы и так слишком добры ко мне.

Однажды в пятницу вечером, остановившись перед облупленным фасадом, она почувствовала, что у нее сжалось сердце.

— Вуди, по-моему, тебе лучше сегодня переночевать у нас.

— Не надо из-за меня беспокоиться, миссис Гольдман.

— Ты никого не побеспокоишь, Вуди. Дом большой, места всем хватит.

Так он первый раз ночевал у Гольдманов.

Однажды в воскресенье в Балтиморе шел проливной дождь; Вуди приехал очень рано, и дядя Сол утром обнаружил его под дверью, продрогшего и промокшего до нитки. Было решено, что у Вуди должен быть свой ключ. С того дня он стал приезжать еще раньше, накрывал на стол, готовил тосты, апельсиновый сок и кофе. Первым спускался дядя Сол. Они усаживались рядом и завтракали, читая одну газету. Потом появлялась тетя Анита, здоровалась с ним, трепала по голове; если Гиллель спал слишком долго, Вуди поднимался его будить.

Шел январь 1990 года. Однажды в понедельник Гиллель, направляясь к автобусной остановке, обнаружил в кустах заплаканного Вуди.

— Вуди, что случилось?

— В интернате не хотят, чтобы я к вам приходил.

— Почему?

Вуди понурил голову:

— Я довольно давно не хожу в школу.

— Что? Но почему?

— Мне здесь лучше. Я хотел быть с тобой, Гилл! Арти в бешенстве. Он звонил твоему отцу. Сказал, что у Бунса я больше не работаю.

— И все-таки разрешил тебе приехать?

— Я сбежал! Я не хочу туда возвращаться! Я хочу быть с тобой!

— Нам никто не помешает видеться, Вуд. Я что-нибудь придумаю!

И Гиллель придумал: в тот же день он поселил Вуди в пристройке к бассейну Балтиморов. Там он может спокойно жить до лета, туда никто никогда не заглядывает. Гиллель дал ему одеяла, еду и рацию для разговоров.

Вечером к Балтиморам заехал Арти Кроуфорд и сообщил, что Вуди исчез.

— То есть как это исчез? — встревожилась тетя Анита.

— Не вернулся в интернат. Оказалось, что он уже несколько месяцев не ходит в школу.

Дядя Сол повернулся к Гиллелю:

— Ты сегодня видел Вуди?

— Нет, па.

— Точно?

— Да, па.

— Ты не знаешь, где он может быть? — строго спросил Арти.

— Нет. С радостью бы вам помог, но не могу.

— Гиллель, я знаю, что вы с Вуди большие друзья. Если тебе что-то известно, ты должен мне сказать, это очень важно.

— Да, вот что… Он как-то говорил, что отправится в Юту, к отцу. Собирался доехать автобусом до Солт-Лейк-Сити.

Той ночью они общались по рации. Гиллель, с головой накрывшись одеялом, говорил очень тихо, чтобы не услышали родители:

— Вуди? Все в порядке? Прием.

— Все в порядке, Гилл. Прием.

— Вечером к нам приходил Кроуфорд. Прием.

— Чего ему надо? Прием.

— Тебя искал. Прием.

— И что ты ему сказал? Прием.

— Что ты в Юте. Прием.

— Здорово придумал. Спасибо. Прием.

— Не за что, приятель.

Следующие три дня Вуди прятался в пристройке. Наутро четвертого он на рассвете вышел и спрятался на улице, чтобы дождаться Гиллеля и проводить его в школу.

— Ты с ума сошел, — сказал Гиллель. — Если тебя кто-нибудь увидит, тебе крышка.

— Мне там душно. Хотел ноги размять. И потом, боюсь, если Хряк не увидит меня в школе, он опять за тебя примется.

Вуди проводил Гиллеля до школьного двора и, как обычно, смешался с толпой учеников. Но в то утро директор Хеннингс приметил незнакомого мальчика и сразу понял, что тот не из его школы. Вспомнил особые приметы, перечисленные в объявлении о розыске, и вызвал полицию. Через минуту к школе подъехал патруль. Вуди сразу его заметил и хотел удрать, но наткнулся на Хеннингса.

— Простите, молодой человек, вы кто такой? — строго спросил Хеннингс, крепко взяв его за плечо.

— Беги, Вуди! — закричал Гиллель. — Спасайся!

Вуди вырвался из рук Хеннингса и кинулся бежать со всех ног, но подоспевшие полицейские задержали его. Гиллель бросился к ним, крича:

— Не трогайте! Не трогайте его! Вы не имеете права!

Он хотел растолкать полицейских, но Хеннингс не пустил его. Гиллель разрыдался.

— Оставьте его! — заорал он вслед полицейским, уводившим Вуди. — Он ничего не сделал! Он ничего не сделал!

Оторопевшие школьники во внутреннем дворе смотрели, как Вуди сажают в полицейскую машину, пока Хеннингс и учителя не приказали им разойтись по классам.

Гиллель все утро проплакал в медицинском кабинете. Во время перерыва на ланч к нему зашел Хеннингс:

— Ну-ну, мой мальчик, пора вернуться в класс.

— Зачем вы это сделали?

— Директор интерната предупредил меня, что, возможно, Вуди появится здесь. Твой друг совершил побег, ты понимаешь, что это значит? Это очень серьезно.

После перерыва Гиллель с тяжелым сердцем пошел на уроки. Хряк с нетерпением поджидал его.

— Час мести пробил, Креветка, — изрек он. — Твоего дружка Вуди тут больше нет, и после уроков я тобой займусь. Тебя ждет чудесное собачье дерьмо. Ты уже пробовал собачье дерьмо? Нет? Это будет твой десерт. До последней крошки съешь, ням-ням!

Едва прозвенел звонок с последнего урока, как Гиллель пулей вылетел из класса; за ним несся Хряк с криком: «Ловите Креветку! Ловите его, устроим ему праздник!» Гиллель промчался по коридорам, но потом не выскочил в дверь со стороны баскетбольной площадки, а, пользуясь своим маленьким ростом, прошмыгнул через поток спускавшихся вниз учеников, взлетел по лестнице на второй этаж, по пустым коридорам добежал до каморки привратника и затаился там, стараясь не дышать. Кровь стучала в висках, сердце бухало прямо в уши. Когда он отважился выйти, уже стемнело. Он на цыпочках крался по школе в поисках выхода и вскоре узнал коридор, ведущий в редакцию газеты. Проходя мимо, он заметил, что дверь приоткрыта, и услышал какие-то странные звуки; застыл на месте и прислушался. Он узнал голос миссис Чериот. Потом раздался звук шлепка, а за ним — стон. Заглянув в щель, он увидел директора Хеннингса. Тот сидел на стуле, а на коленях у него кверху задом лежала миссис Чериот в спущенной юбке и трусах. Он крепко, но любовно шлепал ее по ягодицам, а она при каждом ударе сладко постанывала.

— Шлюха! — сказал он, обращаясь к миссис Чериот.

— Да, я жирная мерзкая шлюха, — повторила она.

— Шлюха! — подтвердил он.

— Я была очень плохой ученицей, господин директор.

— Ты была скверной маленькой шлюшкой? — спросил он.

Гиллель, в полном недоумении от представшей ему сцены, резко распахнул дверь и крикнул:

— Грубые слова — признак озорства!

Миссис Чериот вскочила с пронзительным криком.

— Гиллель? — заикаясь, проблеял Хеннингс.

Миссис Чериот подтянула юбку и вылетела за дверь.

— Чем это вы занимались? — поинтересовался Гиллель.

— Мы играли, — ответил Хеннингс.

— Это больше похоже на озорство, — констатировал Гиллель.

— Мы… мы упражнялись. А ты что тут делаешь?

— Я прятался, потому что ребята хотели меня побить и накормить собачьими какашками, — объяснил Гиллель, но директор его уже не слушал, он искал в коридоре миссис Чериот.

— Прекрасно. Аделина? Аделина, ты здесь?

— Мне можно дальше прятаться? — спросил Гиллель. — Мне правда страшно, Хряк со мной не знаю что сделает.

— Конечно, очень хорошо, мой мальчик. Ты не видел миссис Чериот?

— Она ушла.

— Куда ушла?

— Не знаю, куда-то туда.

— Ладно, посиди тут минутку, я сейчас вернусь.

Хеннингс двинулся по коридору, взывая: «Аделина! Аделина, где ты?» Потом увидел миссис Чериот: она забилась куда-то в угол.

— Не волнуйся, Аделина, мальчик ничего не видел.

— Он все видел! — взвыла она.

— Нет-нет, уверяю тебя.

— Правда? — спросила она дрожащим голосом.

— Точно. Все хорошо, тебе не о чем беспокоиться. И потом, он не из тех, кто будет поднимать шум. Не бери в голову, я с ним поговорю.

Но, вернувшись в редакцию, Хеннингс обнаружил, что Гиллеля нет. Снова они встретились через час: Гиллель позвонил в дверь его дома.

— Добрый день, господин директор.

— Гиллель? Что ты тут делаешь?

— Вы, кажется, потеряли одну вещь, я ее вам принес. — И Гиллель достал из сумки женские трусы.

Хеннингс вытаращил глаза и замахал руками:

— Убери сейчас же эту гадость! Не понимаю, о чем ты говоришь!

— Я думаю, это вещь миссис Чериот. Вы сняли с нее трусы, когда били, а она забыла их надеть. Странно, вот если бы я забыл надеть трусы, я бы чувствовал, как мне дует на пипиську. Но женщины, наверно, не чувствуют, что дует, у них ведь пиписька внутри.

— Замолчи и убирайся отсюда! — прошипел Хеннингс.

Из гостиной донесся голос жены мистера Хеннингса, она спрашивала, кто звонил.

— Ничего-ничего, дорогая, — елейным тоном откликнулся тот. — Тут просто у одного ученика затруднения.

— Надо, наверно, спросить у вашей жены, не ее ли это трусы? — предложил Гиллель.

Хеннингс сделал неловкую попытку вырвать трусы, у него не получилось, и он крикнул жене:

— Дорогая, я чуть-чуть пройдусь!

На улицу он вышел в шлепанцах и потащил Гиллеля за собой:

— Ты с ума сошел, ты зачем сюда явился?

— А вон там я видел киоск с мороженым, — сказал Гиллель.

— Я не собираюсь покупать тебе мороженое. Ужинать пора. И вообще, ты зачем явился?

— Интересно, а миссис Чериот любит прикладывать лед к красным ягодицам? — не унимался Гиллель.

— Ладно, пойдем купим тебе мороженое.

Они прохаживались по улице, держа в руках по рожку.

— Зачем вы отшлепали бедную миссис Чериот? — спросил Гиллель.

— Это была игра.

— Нам в школе рассказывали о жестоком обращении. Это было жестокое обращение? Надо позвонить, они оставили свой телефон.

— Нет, мой мальчик. Это была такая вещь, которой мы хотели оба.

— Поиграть в порку?

— Да. Это такая особенная порка. От нее не больно. От нее хорошо.

— Да? А вот моего приятеля Льюиса отец выпорол, и он говорит, что это очень даже больно.

— Это разные вещи. Когда взрослые устраивают друг другу порку, они сначала договариваются, чтобы оба были согласны.

— А-а, — сказал Гиллель. — То есть вы что, спросили у миссис Чериот: «Скажите-ка, миссис Чериот, вас не затруднит, если я спущу с вас штанишки и выпорю», а она ответила: «Нисколько»?

— Вроде того.

— По-моему, это странно.

— Знаешь, мой мальчик, взрослые вообще люди странные.

— Я заметил.

— Нет, я хочу сказать, еще более странные, чем ты можешь себе представить.

— И вы тоже?

— И я тоже.

— Знаете, я понял, о чем вы. Друзьям моих родителей пришлось развестись. Они у нас однажды ужинали, а через неделю жена пришла к нам ночевать. Она все время говорила про мужа запретными словами. Он что-то такое делал с няней их детей.

— Иногда мужчины так делают.

— Почему?

— По целой куче причин. Чтобы чувствовать себя лучше, чтобы чувствовать себя сильнее. Или чувствовать себя моложе. Или чтобы утолить свои влечения.

— А влечение — это что?

— Это что-то такое, что вырывается из нас, а почему, мы и сами толком не знаем. Тогда голова перестает думать, тело творит неизвестно что, а мы потом раскаиваемся.

— Я на днях нашел за кроватью кулек конфет. Моих любимых конфет. Но мама не велела их трогать, потому что скоро ужин, а я не удержался и съел, ведь это были мои любимые конфеты, а потом раскаивался, потому что живот раздуло и мне не хотелось есть ужин, который приготовила мама. Это влечение, да?

— Примерно так, да.

— А почему вы играете в порку с миссис Чериот? Вы больше не любите свою жену, как было у друзей моих родителей?

— Наоборот, я люблю жену. Я бесконечно ее люблю.

— Но тогда вы должны устраивать любовную порку ей!

— Она не хочет. Знаешь, иногда у мужчин есть свои потребности, и им надо их удовлетворять. Это вовсе не значит, что они не любят своих жен. Для меня запираться в редакции с миссис Чериот — это способ оставаться с моей женой. И я люблю жену. Мне не хочется ее огорчать. А если она об этом узнает, то огорчится. Понимаешь? Уверен, что понимаешь.

— Да я-то понимаю. Но вы ведь начальник миссис Чериот, из-за этого точно поднимется жуткий шум. И потом, думаю, родителям вряд ли понравится, что стулья, на которых их дети сидят в классе, используют, чтобы укладывать на них учительницу с голым задом и…

— Так! — оборвал его Хеннингс. — Понятно! Чего ты хочешь?

— Я хочу бесплатное место в школе для моего друга Вуди.

— Ты рехнулся! Ты что, считаешь, я могу просто так вынуть из шляпы двадцать тысяч долларов?

— Вы распоряжаетесь бюджетом школы. Не сомневаюсь, что вы сумеете все уладить. Надо всего лишь поставить в классе лишний стул. Ничего сложного. А потом вы будете по-прежнему любить жену и задавать порки миссис Чериот.

На следующее утро директор Хеннингс связался с Арти Кроуфордом и сообщил ему, что родительский комитет школы Оук-Три счастлив выделить Вуди стипендию. После разговора с ним мои дядя и тетя, к величайшей радости Гиллеля, предложили поселить Вуди у них, чтобы он жил поближе к школе. Вечером того дня, когда Вуди приняли в Оук-Три, директор Хеннингс записал в журнале:

Сегодня приняли решение выделить в порядке исключения стипендию странному мальчику, Вудро Финну. Похоже, маленький Гиллель Гольдман от него в восторге. Увидим, поможет ли появление нового ученика раскрыть его потенциал; я давно на это надеюсь.

Так Вуди вошел в жизнь Гольдманов-из-Балтимора и поселился в одной из гостевых комнат, которую обустроили по его вкусу. Никогда дядя Сол и тетя Анита не видели Гиллеля таким счастливым, как в следующие годы. Они с Вуди вместе уходили в школу и вместе из нее приходили. Они вместе обедали, вместе оставались после уроков в наказание, вместе делали домашние задания, а на спортплощадке, несмотря на разницу в габаритах, неизменно просились в одну команду. Настало время абсолютного покоя и счастья.

Вуди взяли в школьную баскетбольную команду, и с ним она впервые за всю свою историю выиграла чемпионат. Гиллель же занялся школьной газетой и поднял ее на небывалую высоту: он добавил раздел, посвященный выступлениям баскетбольной команды, и в дни матчей пускал ее в продажу. Вырученные деньги шли в новый «Фонд учебных стипендий родительского комитета». Его хвалили учителя, уважали товарищи, а Хеннингс в своих заметках написал:

Поразительный ученик, наделен исключительным умом. Безусловное приобретение для школы. Сумел сплотить товарищей вокруг издания газеты и организовал в школе лекцию мэра о политике. Одно слово — потрясающий.

Вскоре площадки за школой им стало мало. Им нужно было место побольше и получше, такое, чтобы соответствовало их растущим запросам. После уроков они шли в спортзал школы Рузвельта, расположенный неподалеку. Приходили перед тренировкой баскетбольной команды, пробирались внутрь и, закрыв глаза, представляли, что они на лос-анджелесском Форуме или в Мэдисон-сквер-гарден, а зрители в неистовстве скандируют их имена. Гиллель садился на трибуне, Вуди вставал на краю площадки. Гиллель, держа в руках воображаемый микрофон, комментировал:

— За две секунды до конца матча «Чикаго Буллз» уступают два очка, но если их крайний нападающий Вудро Финн сумеет положить мяч в корзину, они победят в плей-офф!

Вуди напрягал все мускулы и, прищурившись в порыве вдохновения, делал бросок. Его тело взмывало в воздух, руки расслаблялись, мяч в полной тишине пересекал весь зал и приземлялся в корзину. Гиллель восторженно вопил:

— Решающий удар несравне-е-е-енного Вудро Финна принес по-обе-е-е-еду «Чикаго Бу-у-улз»!

Они бросались друг другу на шею, совершали круг почета и удирали, пока их не застукали.

Однажды Вуди пришел к тете Аните и шепотом попросил:

— Миссис Гольдман, я… я хочу попробовать позвонить папе. Рассказать, как я.

— Ну конечно, золотко мое. Звони, сколько хочешь.

— Миссис Гольдман, просто… просто я не хочу, чтобы Гиллель узнал. Не хочу с ним распространяться на эту тему.

— Поднимись к нам в спальню. Телефон у кровати. Звони отцу, сколько хочешь и когда хочешь. Не надо спрашивать, золотко. Иди, я отвлеку Гиллеля.

Вуди тихонько пробрался в спальню дяди Сола и тети Аниты. Взял телефон и уселся на ковер. Вытащил из кармана клочок бумаги с номером, набрал его. К телефону никто не подошел. Включился автоответчик, и он оставил сообщение:

Привет, па, это Вуди. Оставляю тебе сообщение, потому что… Я хотел сказать: я теперь живу у Гольдманов, они ужасно хорошо ко мне относятся. Я играю в баскетбольной команде в своей новой школе. Постараюсь завтра перезвонить.

* * *

Через несколько месяцев, незадолго до новогодних праздников 1990 года, дядя Сол и тетя Анита предложили Вуди поехать с ними на каникулы в Майами. Он сначала отказывался. Считал, что Гольдманы и так слишком на него тратятся, а такая поездка обойдется дорого.

— Поехали с нами, а то поссоримся, — уговаривал его Гиллель. — Что ты тут делать будешь? Сидеть все каникулы в интернате?

Но Вуди не соглашался. Однажды вечером тетя Анита зашла к нему в комнату и села на край кровати.

— Вуди, почему ты не хочешь ехать во Флориду?

— Не хочу, и все.

— Мы были бы так рады, если бы ты был с нами.

Он разрыдался; она обняла его и, крепко прижав к себе, погладила по голове:

— Вуди, дорогой, что случилось?

— Ну… обо мне никто никогда так не заботился, как вы. Меня никто никогда не возил во Флориду.

— Для нас это огромное удовольствие, Вуди. Ты потрясающий мальчик, мы все тебя очень любим.

— Миссис Гольдман, я украл… Простите, я не заслужил жить с вами.

— Что ты украл?

— Я на днях поднимался в вашу спальню, там было фото на столике…

Он встал с кровати и, глотая слезы, открыл свою сумку, достал семейную фотографию и протянул ее тете Аните.

— Извините, — всхлипнул он. — Я не хотел ее красть, мне просто хотелось иметь ваше фото. Я боюсь, что однажды вы меня прогоните.

Она потрепала его по голове:

— Никто тебя не прогонит, Вуди. А вообще хорошо, что ты мне сказал про фото, на нем кое-кого не хватает.

В следующие выходные Гольдманы-из-Балтимора, теперь уже четверо, сделали в торговом центре новые семейные фотографии.

Вернувшись домой, Вуди позвонил отцу. Снова наткнулся на автоответчик и снова оставил сообщение:

Привет, па, это Вуди. Я тебе пошлю фотку, она потрясная, вот увидишь! Там я с Гольдманами. Мы все в конце недели уезжаем во Флориду. Постараюсь позвонить тебе оттуда.

Я прекрасно помню ту зиму 1990 года во Флориде; тогда Вуди вошел в мою жизнь и остался в ней навсегда. Мы сошлись сразу. С того дня началась бурная история Банды Гольдманов. Думаю, именно после знакомства с Вуди я по-настоящему полюбил Флориду, прежде мне там было скучновато. Вслед за Гиллелем я тоже подпал под обаяние этого могучего и неотразимого парня.

В конце первого года их совместной учебы в Оук-Три в школу должен был прийти фотограф. Гиллель принес Вуди пакет.

— Это мне?

— Да, на завтра.

Вуди открыл пакет. Там лежала желтая футболка с надписью «Друзья на всю жизнь».

— Спасибо, Гилл!

— Я ее в торговом центре увидел. И себе такую же взял. Чтобы у нас были на фото одинаковые майки. Ну, если хочешь, конечно… Если не считаешь, что это уж совсем чепуха.

— Нет, никакая не чепуха!

Класс выстроили по алфавиту, и Вудро Маршалл Финн оказался рядом с Гиллелем Гольдманом. На ежегодной фотографии школы Оук-Три за 1990–1991 годы они впервые стояли рядом, и трудно было сказать, кто из них двоих больше Гольдман.

7

До встречи с Дюком в 2012 году я никогда не думал, что человек и собака могут так быстро сдружиться. Он всегда был рядом, и я, естественно, к нему привязался. Кто бы устоял перед его лукавым обаянием, перед нежностью, с какой он клал голову вам на колени, требуя ласки, или перед молящим взором, каким он следил за вами всякий раз, когда открывался холодильник?

А еще я обнаружил, что чем прочнее становились наши отношения с Дюком, тем спокойнее я общался с Александрой. Она немножко расслабилась. Иногда называла меня Марки, как прежде. Снова стала ласковой, мягкой, снова заливисто смеялась моим дурацким шуткам. Я очень давно не испытывал такой радости, как в те краденые минуты, которые проводил с ней. Я понял, что мне никто не нужен, кроме нее; время, когда я отвозил Дюка в дом Кевина, было самым счастливым за весь день. Возможно, у меня разыгралось воображение, не знаю, но мне казалось, что она старается немного побыть со мной наедине. Если Кевин делал упражнения на террасе, она уводила меня на кухню. Если он был на кухне, готовил себе протеиновые коктейли или мариновал стейки, она вела меня на террасу. От некоторых ее жестов, касаний, взглядов, улыбок мое сердце колотилось сильнее. На какой-то миг у меня возникало впечатление, что мы с ней снова одно целое. В машину я садился взвинченный донельзя. Мне ужасно хотелось пригласить ее куда-нибудь на ужин. Провести целый вечер вдвоем, без ее хоккеиста, который всякий раз одаривал меня подробнейшим рассказом о своих сеансах физиотерапии. Но я боялся проявлять инициативу, не хотел все испортить.

Однажды, испугавшись, что мои хитрости выплывут наружу, я отослал Дюка домой. В то утро я проснулся от угрызений совести, с предчувствием, что скоро меня выведут на чистую воду. Когда ровно в шесть под дверью раздалось тявканье Дюка, я открыл ему, а после его изъявлений радости сел перед ним на корточки.

— Тебе нельзя оставаться, — сказал я, гладя его по голове. — Боюсь, они заподозрят неладное. Тебе нужно вернуться домой.

Он понурил голову, всем своим видом изобразил печаль и улегся на крыльце, повесив уши. Я держался из последних сил. Закрыл дверь и уселся под ней. Такой же несчастный, как и он.

В тот день я почти не работал. Мне не хватало присутствия Дюка. Он был мне нужен, мне нужно было слышать, как он грызет пластиковые игрушки или посапывает на диване.

Вечером Лео пришел ко мне играть в шахматы и тут же заметил мой жуткий вид.

— Кто-нибудь умер? — спросил он, когда я открыл дверь.

— Я сегодня не виделся с Дюком.

— Он не пришел?

— Пришел, но я его отослал назад. Испугался, что меня поймают.

Он с любопытством уставился на меня:

— Вы, случайно, головой не стукались в последнее время?

Назавтра, когда в шесть утра раздался лай Дюка, я угостил его отборным мясом. Мне надо было сходить на почту, и я взял его с собой. Потом не удержался и погулял с ним по городу: сводил его к парикмахеру и вместе с ним зашел в свою любимую забегаловку съесть фисташковое мороженое ручной работы. Мы сидели на террасе, я держал его вафельный стаканчик, он страстно его облизывал, как вдруг раздался чей-то голос:

— Маркус?

Я в ужасе обернулся посмотреть, кто меня застукал. Это был Лео.

— Лео, черт возьми, вы меня напугали!

— Маркус, вы совсем спятили! Вы что делаете?

— Едим мороженое.

— Вы разгуливаете с собакой по городу, на глазах у всех! Вы что, хотите, чтобы Александра узнала о ваших проделках?

Лео был прав. И я это знал. Наверно, в глубине души мне именно этого и хотелось. Пусть Александра обо всем узнает. Пусть что-нибудь произойдет. Я хотел большего, не только наших краденых минут. Я прекрасно понимал: мне хочется, чтобы все стало как прежде. Но с тех пор прошло восемь лет, у нее другая жизнь.

Лео настоятельно велел мне вернуть Дюка Александре, пока я не решил сводить его в кино или еще что-нибудь выкинуть. Я согласился. Когда я вернулся, он сидел перед своим домом и строчил. Думаю, попросту поджидал меня. Я зашел к нему.

— Ну как? — спросил я, кивнув на его девственно чистую тетрадь. — Как поживает ваш роман?

— Недурно. Думаю, могу написать книжку про старика, который наблюдает, как его юный сосед любит женщину через собаку.

Я вздохнул и уселся рядом с ним.

— Не знаю, что мне делать, Лео.

— Делайте, как с собакой. Пусть она выберет вас. У людей, которые покупают собаку, главная проблема в том, что они обычно не понимают: это не вы заводите собаку, а, наоборот, собака решает, кто ей подходит. Это собака заводит вас и, чтобы вас не огорчать, делает вид, будто подчиняется всем вашим правилам. Если между вами нет близости, дело швах. Могу вам рассказать кошмарную историю, это чистая правда. В Джорджии одна заблудшая мать-одиночка купила длинношерстную таксу по имени Виски, решила слегка разнообразить жизнь себе и двоим детям. Но Виски, на ее беду, ей совершенно не подходил, и их совместная жизнь стала невыносимой. Избавиться от таксы она не сумела и решила пойти на крайние меры: посадила ее перед домом, облила бензином и подожгла. Несчастная горящая псина с диким воем заметалась, как бешеная, и в конце концов влетела в дом, а там дети торчали перед телевизором. Хибара сгорела дотла, вместе с Виски и обоими детьми, пожарные нашли одно пепелище. Теперь вы понимаете, почему собака должна вас выбирать, а не вы ее?

— Боюсь, Лео, я ничего не понял из вашей истории.

— Вы должны точно так же вести себя с Александрой.

— Вы хотите, чтобы я спалил ее заживо?

— Нет, тупица. Хватит вам изображать из себя робких влюбленных, сделайте так, чтобы она выбрала вас.

Я пожал плечами:

— По-моему, она в любом случае скоро вернется в Лос-Анджелес. Она сидит тут, пока не выздоровеет Кевин, а он уже почти совсем поправился.

— И что, вы так и будете на это смотреть? Сделайте так, чтобы она осталась! И вообще, вы мне когда-нибудь расскажете, что между вами произошло? Вы так и не сказали, как с ней встретились.

Я встал:

— В следующий раз, Лео. Обещаю.

На следующее утро моему приятелю Дюку не удалось удрать из дому незаметно. Он, как обычно, залаял в шесть утра у меня под дверью, но когда я открыл, за ним стояла Александра, облаченная, кажется, в пижаму, и с веселым недоверием смотрела на меня.

— В глубине сада есть лаз, — сказала она. — Я только утром увидела. Он подлезает под изгородью и бежит прямиком сюда! Нет, ты представляешь?

Она расхохоталась. Даже ненакрашенная и в пижаме она была такая же красивая.

— Хочешь зайти выпить кофе? — предложил я.

— С удовольствием.

Вдруг я вспомнил, что по всей гостиной раскиданы игрушки Дюка.

— Погоди секунду, я хоть штаны надену.

— Ты ведь уже в штанах, — удивилась она.

Я ничего не ответил и попросту закрыл перед ее носом дверь, попросив чуть-чуть потерпеть. И ринулся собирать по всему дому игрушки, миски, подстилку Дюка. Свалил всю кучу к себе в спальню и помчался открывать. Александра взглянула на меня с любопытством.

Закрывая за ней дверь, я не заметил, что какой-то мужчина с фотоаппаратом следит за нами из машины.

8

Балтимор, Мэриленд,

1992–1993

Согласно незыблемому расписанию, каждые четыре года Дню благодарения предшествовали президентские выборы. В 1992 году Банда Гольдманов принимала активное участие в предвыборной кампании Билла Клинтона.

Дядя Сол был убежденным демократом, а потому зимние каникулы 1992 года во Флориде проходили в постоянных стычках. Моя мать утверждала, что дедушка всегда голосовал за республиканцев, но с тех пор, как Великий Сол голосует за либералов, тот тоже отдает им свой голос. Как бы то ни было, дядя Сол дал нам первый урок гражданского воспитания — привлек к агитации за Билла Клинтона. Нам шел двенадцатый год, эпопея Банды Гольдманов была в разгаре. Я жил только для них, только ради минут, проведенных с ними. И приходил в восторг от одной мысли о том, чтобы вместе участвовать в предвыборной кампании — не важно чьей.

Вуди с Гиллелем по-прежнему трудились у Бунса, получая не только удовольствие, но и немалые карманные деньги. Работали они быстро и хорошо; некоторые обитатели Оук-Парка, недовольные медлительностью Бунса, даже обращались к ним напрямую. В таких случаях они откладывали двадцать процентов платы за садовые работы и отдавали эти деньги Бунсу, но так, чтобы он не заметил: клали их ему в карман куртки или в бардачок грузовика. Приезжая в Балтимор, я с величайшим удовольствием помогал им, особенно если они трудились для собственных заказчиков. У них сложился узкий круг постоянных клиентов, а еще они заказали себе в галантерейной лавке футболки с вышитой на груди надписью «Садовники Гольдманы. С 1980 года». Мне тоже такую сделали, и я в жизни не чувствовал себя таким важным, как когда мы с кузенами разгуливали по Оук-Парку в своей восхитительной униформе.

Мне страшно нравилась их предприимчивость, я гордился, что в поте лица своего зарабатываю немного денег. К этому я стремился с тех пор, как обнаружил дар self-made-man у одного своего монклерского одноклассника, Стивена Адама. Стивен прекрасно ко мне относился, часто приглашал после школы к себе домой, а потом предлагал остаться поужинать. Иногда, едва усевшись за стол, он вдруг впадал в неописуемую ярость. Чуть что не так, начинал жутко оскорблять мать, а если еда была ему не по вкусу, стучал кулаком по столу, швырял тарелку и орал:

— Не хочу твоего тухлого сока, он противный!

Отец тут же вскакивал с места; когда это впервые случилось при мне, я думал, что он сейчас закатит сыночку пару хороших оплеух, но он, к моему величайшему изумлению, схватил с комода пластмассовую копилку. С тех пор этот цирк повторялся каждый раз. Отец бегал за Стивеном и верещал:

— Копилка для грубых слов! Три грубых слова, семьдесят пять центов!

— Засунь свою дерьмовую копилку себе в задницу! — отвечал Стивен, бегая по гостиной и показывая средний палец.

— Копилка для грубых слов! Копилка для грубых слов! — дрожащим голосом грозил отец.

— Заткнись, дохлая крыса! Сукин сын, — отвечал отцу Стивен.

А отец все трусил за ним с копилкой, которая в его тощих руках казалась слишком тяжелой:

— Копилка для грубых слов! Копилка для грубых слов!

Кончалось это всегда одинаково, как в сказке. Усталый отец прекращал свой карикатурный танец и, пытаясь сохранить лицо, коварно говорил:

— Ладно, я дам тебе денег вперед, но вычту из твоих карманных!

Вынимал бумажку в пять долларов, совал в попу пластмассовой свинье и сконфуженно садился обратно за стол. Стивен безнаказанно возвращался на свое место, рыгая, глотал десерт и снова убегал, по пути прихватив копилку. Запирался с ней у себя в комнате и извлекал выручку, а его мать отводила меня домой, и я благодарил ее:

— Большое спасибо за прекрасный ужин, миссис Адам.

У Стивена была деловая жилка. Он не только получал деньги за собственные грубости, еще он зарабатывал на скудное пропитание, пряча ключи от отцовской машины и требуя за них выкуп. Поутру отец, обнаружив пропажу, умолял его из-за двери:

— Стивен, пожалуйста, верни ключи… Я на работу опаздываю. Ты же знаешь, что со мной будет, если я опять опоздаю, — меня уволят. Мне начальник сказал.

Мать, явившись ему на подмогу, начинала бешено колотить в дверь:

— Стивен, открой! Открой немедленно, слышишь, черт бы тебя подрал! Ты что, хочешь, чтобы отец из-за тебя остался без работы и мы жили на улице?

— А мне насрать! Хотите свои вонючие ключи — гоните двадцать баксов!

— Ладно, ладно, — хныкал отец, а Стивен приказывал:

— Подсунь бабки под дверь!

Отец послушно совал деньги, дверь резко открывалась, и ключи летели ему в лицо.

— Спасибо, жиртрест! — орал Стивен и захлопывал дверь.

В школе Стивен каждую неделю хвастался перед нами толстенькими пачками купюр и щедро угощал нас мороженым. Ему, как любому законодателю моды, пытались подражать, но обычно безуспешно: насколько я знаю, мой приятель Льюис попробовал было добыть денег, обругав отца, но получил в виде платы две оглушительные пощечины и забыл об этом и думать. Так что я, возвращаясь в Монклер, страшно гордился своими садовничьими заработками: теперь я тоже мог угощать одноклассников мороженым и красоваться перед ними.

Бунс вечно жмотился мне платить. Завидев меня, уже заранее начинал ворчать, что не даст мне ни копейки, что Гиллель с Вуди и так слишком дорого ему обходятся, но кузены всегда делились со мной дневной выручкой. Мы любили Бунса, хоть он только и делал, что брюзжал. Называл нас «мои мелкие засранцы», а мы его прозвали Скунсом, из-за запаха. Он был редкостный грубиян, и всякий раз, как мы коверкали его имя, осыпал нас целым ворохом проклятий — к величайшему нашему удовольствию:

— Меня зовут Бунс! Бунс! Так сложно запомнить? Шайка мелких засранцев! Бунс, первая буква Б! Как в слове «бардак»! Или «брехать»!

В феврале 1992 года Билл Клинтон, несмотря на неудачу на праймериз в Нью-Гэмпшире, оставался серьезным кандидатом от демократов. Мы раздобыли стикеры в его поддержку и расклеили их на почтовых ящиках, на бамперах клиентов Бунса и на его грузовичке. В ту весну по всей Америке прокатились волнения: суд оправдал полицейских, обвиняемых в зверском избиении чернокожего парня, за которым они гнались; видео мордобоя, заснятое одним из зевак, потрясло всю страну. Так началось дело, известное всему миру как «дело Родни Кинга».

— Чего-то я не понял, — сказал Вуди с набитым ртом. — Что такое «отвод»?

— Вуди, дорогой, проглоти сначала, — ласково упрекнула его тетя Анита.

Гиллель пустился в объяснения:

— Прокурор говорит, что присяжные были пристрастны и их нужно заменить. Всех или некоторых. Вот это и значит «отвод».

— А почему? — спросил Вуди, срочно проглотив свой кусок, чтобы не упустить ни слова.

— Потому что они чернокожие. А Родни Кинг тоже чернокожий. Прокурор сказал, что если в жюри одни черные, их приговор не будет беспристрастным. Ну и потребовал отвода присяжных.

— Да, но если так рассуждать, то жюри, состоящее из белых, будет на стороне копов!

— Именно! В том-то и проблема. Белое жюри решило, что полицейские не виноваты, что отлупили черного парня. Потому все и возмущаются.

За столом у Гольдманов-из-Балтимора только и говорили, что о деле Кинга. Вуди с Гиллелем пристально следили за развитием событий. Дело это пробудило у Вуди интерес к политике, и, естественно, несколько месяцев спустя, осенью 1992 года, они с Гиллелем все выходные торчали на парковке супермаркета Оук-Парка, у стенда местного отделения Демократической партии, и агитировали за Билла Клинтона. А поскольку они были намного младше других активистов, их однажды даже заметила съемочная группа местного телевидения и взяла у обоих интервью.

— Почему ты голосуешь за демократов, малыш? — спросил журналист у Вуди.

— Потому что мой друг Гиллель говорит, что так надо.

Журналист в некотором замешательстве повернулся к Гиллелю:

— А ты, мой мальчик, ты считаешь, что Клинтон победит?

Ответ двенадцатилетнего мальчишки поверг его в ступор:

— Надо трезво смотреть на вещи. Это трудные выборы. Джордж Буш за время действия своего мандата одержал много побед, и еще несколько месяцев назад я бы отдал победу ему. Но сегодня страна переживает рецессию, уровень безработицы сильно вырос, и недавние волнения, связанные с делом Родни Кинга, не прибавили ему популярности.

Предвыборный период совпал с появлением в классе Вуди и Гиллеля нового ученика — Скотта Невилла, мальчика, больного муковисцидозом и еще более хилого, чем Гиллель.

Директор Хеннингс объяснил детям, что такое муковисцидоз. Из его слов они вынесли только то, что у Скотта большие проблемы с дыханием, и потому наградили его прозвищем Задохлик.

Скотту было трудно бегать, а значит, и убегать, и Хряк назначил его своей новой жертвой. Но ненадолго: не прошло и пары дней, как это заметил Вуди и пригрозил Хряку, что если тот немедленно не прекратит, он разобьет ему нос. Аргумент подействовал безотказно.

Вуди заботился о Скотте, как прежде о Гиллеле, и все трое быстро подружились.

Вскоре разговоры о Скотте дошли до меня, и, признаюсь, весть о том, что кузены взяли в компанию кого-то третьего вместо меня, пробудила во мне некоторую ревность: Скотт ездил с ними в аквариум, ходил с ними в сквер, а в вечер выборов, пока я умирал от скуки в Монклере, Гиллель и Вуди вместе с дядей Солом, Скоттом и его отцом Патриком ходили следить за ходом голосования в штаб демократов Балтимора. Прыгали от радости, когда объявили результаты, а потом пошли гулять и праздновать победу. В полночь они завернули в «Дейри-Шек» в Оук-Парке и заказали по громадному молочному коктейлю с бананом. В тот вечер, 3 ноября 1992 года, мои кузены из Балтимора выбирали нового президента. А я наводил порядок в своей комнате.

В третьем часу ночи они наконец легли спать. Гиллель замертво рухнул в постель, но Вуди не спалось. Он прислушался: судя по всему, дядя Сол и тетя Анита уже уснули. Он тихонько открыл дверь своей спальни и проскользнул в кабинет дяди Сола. Взял телефон и набрал номер, который знал наизусть. В Юте было по крайней мере три часа ночи. К его великой радости, трубку сняли.

— Алло!

— Привет, па, это Вуди!

— О, Вуди… Какой Вуди?

— Э-э… Вуди Финн.

— Ой, Вуди! Черт, прости, сына! Знаешь, не очень хорошо слышно, я тебя не узнал. Как дела, сын?

— Дела хорошо. Прямо-таки отлично! Па, мы с тобой так долго не разговаривали! Почему ты никогда не отвечаешь? Ты слушал мои сообщения на автоответчике?

— Сына, когда ты звонишь, у нас тут еще рабочий день, никого дома нет. Пашем, знаешь ли. Да я тебе пытался звонить, но в интернате вечно отвечают, что тебя нет.

— Потому что я теперь живу у Гольдманов. Ты же знаешь…

— Ну да, конечно, у Гольдманов… Ну-ну, давай рассказывай, чемпион, как у тебя дела?

— О, па, мы участвовали в кампании за Клинтона, это было суперкруто. А сегодня вечером отмечали победу с Гиллелем и его отцом. Гиллель говорит, что это немножко и наша заслуга. Знаешь, сколько мы выходных провели на парковке у торгового центра, раздавали людям наклейки на машины!

— Ба, не трать время на эту фигню, сына, — отозвался отец без особой радости. — Все политиканы подонки.

— Но ты все-таки горд за меня, па?

— Ну конечно! Конечно, сына! Очень горд.

— Просто ты сказал, что политика — это гадость…

— Не, ну если тебе нравится, то и ладно.

— А что тебе нравится, па? Мы можем что-нибудь любить вместе?

— Я люблю футбол, сын! Люблю «Даллас Ковбойз»! Вот это команда! Ты иногда смотришь футбол, мальчик?

— Не особо. Но теперь буду смотреть! И скажи, ты ко мне приедешь, па? Я бы тебя с Гольдманами познакомил. Они офигенные.

— С удовольствием, сына. Скоро приеду, обещаю.

Вуди нажал на отбой и еще долго сидел неподвижно в кресле дяди Сола, не выпуская из рук трубку.

Вуди внезапно совершенно охладел к баскетболу. Он не хотел больше играть, и ни Джордан, ни «Чикаго Буллз» не вызывали у него никакого интереса. Теперь у него на уме были одни «Даллас Ковбойз». Он по-прежнему выступал за школьную баскетбольную команду, но уже без огонька. Бросал мяч небрежно, куда придется, хотя тот все равно оказывался в корзине. И когда однажды утром в субботу он заявил Гиллелю, что не пойдет с ним на площадку и, наверно, никогда не будет больше играть в баскетбол, тот разозлился. Это была их первая настоящая ссора.

— Что это на тебя вдруг нашло? — в полном недоумении сердился Гиллель. — Мы же любим баскетбол, или что?

— А тебе какое дело? Мне футбол нравится, вот и все.

— А почему «Даллас»? Почему не «Вашингтон Редскинз»?

— Потому что мне так хочется.

— Ты какой-то странный! Ты всю неделю какой-то странный!

— А ты всю неделю тупой!

— Слушай, не злись! Просто, по-моему, футбол — это фигня, вот и все. Я больше люблю баскетбол.

— Вот и играй один, придурок, если тебе футбол не нравится!

Вуди бросился бежать, и сколько Гиллель его ни звал, даже не обернулся. Гиллель немного подождал в надежде, что он вернется, а потом пошел его искать. Заглянул на спортплощадку, в «Дейри-Шек», походил по скверу, по улицам, где они обычно гуляли. И решил, пока не поздно, предупредить родителей.

— Вы поссорились? Из-за чего? — спросила тетя Анита.

— Он помешался на футболе, мам. Я спросил, с чего бы, а он разозлился.

— Бывает, солнце мое. Не волнуйся. Друзья иногда ссорятся. Он не мог далеко уйти.

— Да, но он правда очень рассердился.

Вуди все не возвращался, и они объехали всю округу на машине. Тщетно. Дядя Сол пришел из бюро и тоже прочесал весь Оук-Парк, но Вуди как в воду канул. Тетя Анита предупредила Арти Кроуфорда. После ужина от Вуди по-прежнему не было никаких вестей, и Арти обратился к своему знакомому в полиции Балтимора с просьбой объявить розыск.

Дядя Сол почти весь вечер провел на улице, разыскивая Вуди, и вернулся домой около полуночи; новостей так и не было. Тетя Анита отправила Гиллеля спать и, укрывая его одеялом, попыталась успокоить:

— Уверена, что с ним все в порядке. Завтра все будет забыто.

Дядя Сол долго не ложился, потом задремал на диване. Около трех часов ночи его разбудил телефонный звонок:

— Мистер Гольдман? Это полиция Балтимора. Мы по поводу вашего сына, Вудро.

Через полчаса после звонка дядя Сол уже был в больнице, куда отвезли Вуди.

— Вы его отец? — спросил администратор.

— Не совсем.

В приемный покой спустился полицейский.

— Что случилось? — спросил дядя Сол, шагая за ним по больничным коридорам.

— Ничего серьезного. Подобрали его на улице, в южных кварталах. Несколько ушибов. На редкость крепкий малый. Можете забирать его домой. А вы, собственно, ему кто? Отец?

— Не совсем.

Вуди, без копейки денег, уехал на автобусе в другой конец Балтимора. Сначала он думал взять машину и отправиться в Юту. Хотел попасть на автовокзал, но дважды уехал не в ту сторону, потом пошел пешком, заблудился в нехорошем квартале, и в конце концов на него напала шайка: требовали денег, которых у него не было. Он набил морду одному из членов шайки, но остальные его нещадно отлупили.

Сол вошел в палату и увидел Вуди — в слезах, с распухшим лицом. Он обнял его.

— Прости, Сол, — бормотал Вуди, всхлипывая. — Прости, что тебя побеспокоил. Я… я не знал, что им сказать. И сказал, что ты мой отец. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь поскорей за мной приехал.

— Правильно сделал…

— Сол… по-моему, у меня нет родителей.

— Не говори так.

— К тому же я поругался с Гиллелем. Он, наверно, меня ненавидит.

— Ничего подобного. Друзья иногда бранятся, это нормально. Пошли, отвезу тебя домой. Отвезу тебя к нам.

Только после вмешательства Арти Кроуфорда полицейские наконец отпустили Вуди с дядей Солом.

В ту осеннюю ночь во всей округе свет в окнах горел только у Балтиморов. Они открыли дверь, и навстречу им бросились тетя Анита с Гиллелем, в тревоге поджидавшие в гостиной.

— Боже мой, Вуди! — вскрикнула тетя Анита, увидев лицо мальчика.

Она отвела Вуди в ванную, намазала мазью его раны и проверила повязку над глазом, где был наложен шов.

— Болит? — ласково спросила она.

— Нет.

— Вуди, ну что такое на тебя нашло? Тебя же могли убить!

— Мне очень стыдно, простите. Если вы все меня возненавидите, я пойму.

Она прижала его к груди:

— Ох, золотко мое… Ну как тебе в голову такое могло прийти! Почему это кто-то должен тебя ненавидеть? Мы тебя любим, как сына. Никогда не сомневайся в этом!

Она еще раз обняла его, потрогала его израненное лицо и отвела в спальню. Он лег, она прилегла рядом и гладила его по голове, пока он не уснул.

Жизнь в доме Гольдманов-из-Балтимора пошла своим чередом. Но теперь по утрам Гиллель брал с собой футбольный мяч. После уроков они с Вуди отправлялись уже не в баскетбольный зал школы Рузвельта, а на спортплощадку, где обычно тренировалась команда по футболу. Носились по полю и изображали последние минуты матча. Скотт, беззаветно преданный футболу, шел с ними и изображал арбитра и комментатора, пока не задыхался и не умолкал. «Решающий тачдаун на последних секундах финала чемпионата!» — вопил он, сложив ладони рупором, а Вуди с Гиллелем, подняв руки, приветствовали пустые трибуны с беснующимися болельщиками, которые сначала скандировали их имена, а потом выбегали на поле и носили непобедимый дуэт на руках. Потом все трое шли праздновать победу в раздевалку: Скотт притворялся скаутом НФЛ, знаменитой лиги американского футбола, и давал им на подпись головокружительные контракты, то есть листки с заданиями по математике. Обычно шум в пустых раздевалках привлекал внимание охранника, и они спешно уносили ноги — Вуди впереди, за ним Гиллель, а последним пыхтящий, сплевывающий Скотт.

Следующей весной Вуди поехал на каникулы в Солт-Лейк-Сити повидать отца. Гиллель дал ему с собой футбольный мяч, чтобы он там мог поиграть с отцом и двумя сестрами-двойняшками, которых никогда не видел.

Неделя в Юте обернулась полной катастрофой. Финнам-из-Солт-Лейк-Сити Вуди был не нужен. Мачеха, хоть и не злая, с головой ушла в заботу о близнецах. В день приезда она сказала ему:

— Ты вроде мальчишка смышленый. В общем, будь как дома. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Мы тут все перекусываем, когда придется, девочки никак не желают сидеть за столом, больно уж непоседливые.

В воскресенье отец предложил ему посмотреть футбол. Они до вечера просидели перед телевизором, но разговаривать во время матчей было нельзя, а в перерывах отец устремлялся на кухню, сделать себе начос или попкорн. Под конец он страшно разозлился: все команды, на которые он ставил, проиграли. Ему еще нужно было подготовить завтрашнее рабочее заседание, и он отбыл в контору ровно в тот момент, когда, как надеялся Вуди, они могли бы где-нибудь вместе поужинать.

Назавтра, вернувшись с прогулки, Вуди открыл входную дверь и налетел на отца; тот собирался на пробежку и уставился на него сердито и удивленно:

— Хорошенькое дело, Вуди, ты входишь к людям в дом и не звонишь в дверь?

У отца Вуди чувствовал себя чужим. Его это страшно обижало. Его настоящая семья в Балтиморе. Его брат — Гиллель. Ему захотелось услышать его голос, и он позвонил:

— Я не могу с ними поладить, я их не люблю, тут вообще ничего хорошего! — жаловался он.

— А сестры? — спросил Гиллель.

— Я их ненавижу.

Из глубины дома донесся женский голос:

— Вуди, ты опять висишь на телефоне? Надеюсь, это не междугородний звонок? Знаешь, сколько это стоит?

— Гилл, мне пора закругляться. Вообще на меня тут все время орут.

— ОК, старина, держись…

— Постараюсь… Гилл!

— Да?

— Я хочу домой.

— Знаю, старичок. До скорого.

Накануне отъезда в Балтимор Вуди заставил отца пообещать, что вечером они вместе поужинают. За всю неделю он ни минуты не сумел побыть с ним наедине. В семь вечера Вуди вышел из дому и стал ждать. В восемь мачеха вынесла ему газировки и чипсов. Отец вернулся в одиннадцать.

— Вуди? — удивился он, заметив его силуэт в темноте. — Что ты делаешь на улице в такой час?

— Жду тебя. Мы должны были вместе поужинать, забыл?

Отец подошел ближе, свет автоматически включился, и Вуди увидел его багровое от спиртного лицо.

— Прости, парень, я на время не посмотрел.

Вуди пожал плечами и протянул ему конверт:

— Держи, это тебе. Как видишь, в глубине души я знал, что так и будет.

Отец открыл конверт и вытащил из него листок бумаги, на котором было написано: ФИНН.

— Это что такое? — спросил он.

— Твое имя. Возвращаю его тебе. Не хочу больше его носить. Теперь я знаю, кто я.

— И кто ты?

— Гольдман.

Вуди встал и, не говоря больше ни слова, пошел в дом.

— Подожди! — крикнул отец.

— Прощай, Тед, — ответил Вуди, не оборачиваясь.

Вуди вернулся от Финнов-из-Солт-Лейк-Сити хмурый. На поле в школе Рузвельта он объяснил Гиллелю и Скотту:

— Я хотел играть в футбол, чтобы быть как отец, но мой отец — просто скотина, смылся и бросил меня. И я теперь сам не знаю, люблю я футбол или нет.

— Вуд, тебе надо заняться чем-то другим, что тебе нравится.

— Ну-у… а я не знаю, что мне нравится.

— Что тебе в жизни интересно?

— Честно говоря, не знаю.

— Чем ты дальше заниматься хочешь?

— Э-э… хочу делать то же, что и ты.

Гиллель схватил его за плечи и стал трясти как грушу:

— Какая у тебя в жизни мечта, Вуд? Вот когда ты закрываешь глаза и мечтаешь, ты кем себя видишь?

Лицо Вуди расплылось в широчайшей улыбке.

— Я хочу быть звездой футбола!

— Ну так вот!

И они снова зажили жизнью футболистов на поле Рузвельта, откуда их усердно гонял охранник. Они проникали туда каждый день после уроков и по выходным. В дни матчей занимали место на трибунах и бурно болели, а когда игра кончалась, разыгрывали все ее перипетии, покуда снова не прибегал охранник и не прогонял их. Скотту все труднее становилось бегать, даже на короткое расстояние. С тех пор как он чуть не упал в обморок, удирая от охранника, Вуди всегда брал с собой позаимствованную у Скунса широкую тачку, и когда надо было убегать, Скотт тут же прыгал в нее.

— Опять вы? — кричал охранник, в ярости потрясая кулаком. — Вы не имеете права тут находиться! Говорите, как вас зовут! Я вашим родителям позвоню!

— Живо в тачку! — кричал Вуди Скотту, тот с помощью Гиллеля быстро усаживался в нее, и Вуди хватался за ручки.

— Стойте! — кричал старик, труся за ними что есть мочи.

Вуди своими могучими руками вихрем гнал повозку, Гиллель бежал впереди, указывая путь, и они полным ходом катили по Оук-Парку, жители которого уже не удивлялись, завидев странную процессию из трех мальчишек, один из которых, хилый, бледный, но сияющий от счастья, восседал в тачке.

В начале следующего учебного года тетя Анита записала Вуди в футбольный клуб Оук-Парка. Дважды в неделю она заезжала за ним после уроков и отвозила на тренировку. Гиллель всегда ехал с ним и наблюдал за его подвигами с трибуны. Шел 1993 год. До Драмы оставалось одиннадцать лет, но обратный отсчет уже пошел.

9

Однажды вечером, в середине марта 2012 года, я наконец собрался с духом. Кевина не было дома, и я, доставив Дюка, вернулся и снова позвонил в ворота.

— Ты что-то забыл? — спросила Александра по домофону.

— Мне надо с тобой поговорить.

Она открыла и вышла ко мне. Я остался в машине, только опустил боковое стекло.

— Хочу тебя свозить в одно место.

— Что мне сказать Кевину? — только и ответила она.

— Ничего не говори. Или скажи, что хочешь.

Она заперла дом и села на переднее сиденье.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Увидишь.

Я выехал на шоссе и повернул на Майами. Смеркалось. Вокруг сияли огнями прибрежные дома. По радио передавали популярные песни. Я почувствовал запах ее духов в салоне машины. Словно десять лет назад, когда мы с ней мотались по всей стране с ее первыми записями и уговаривали разные радиостанции пустить их в эфир. А потом, словно сама судьба играла с нашими сердцами, радио в машине заиграло первую песню Александры, имевшую успех. Я увидел, что по ее щекам текут слезы.

— Помнишь, как мы первый раз услышали эту песню по радио? — спросила она.

— Да.

— Это все ты, Маркус, все благодаря тебе. Это ты заставил меня бороться за мечту.

— Все благодаря тебе самой. И никому больше.

— Ты же знаешь, что это неправда.

Она плакала. Я не знал, что делать. Положил руку ей на колено. Она схватила ее и крепко сжала.

До Коконат-Гроув мы добрались молча. Я свернул на жилые улицы, она не сказала ни слова. Наконец мы оказались перед дядиным домом. Я остановился на обочине и выключил мотор.

— Мы где? — спросила Александра.

— В этом доме закончилась история Гольдманов-из-Балтимора.

— Кто здесь жил, Маркус?

— Дядя Сол. Здесь он прожил последние пять лет жизни.

— Когда… когда он умер?

— В прошлом ноябре. Скоро будет четыре месяца.

— Господи, Маркус. Почему ты мне раньше не сказал?

— Не хотелось об этом говорить.

Мы вышли из машины и уселись перед домом. Мне было хорошо.

— А что твой дядя делал во Флориде? — спросила Александра.

— Он сбежал из Балтимора.

На тихую улицу опустилась ночь. Темнота располагала к откровенности. Я не видел глаз Александры, но знал, что она на меня смотрит.

— Мне уже восемь лет тебя не хватает, Маркус.

— Мне тебя тоже…

— Мне просто хотелось счастья.

— Ты несчастлива с Кевином?

— Мне хотелось быть с ним такой же счастливой, как с тобой.

— А мы с тобой…

— Нет, Маркус. Ты мне причинил слишком много боли. Ты меня бросил…

— Я ушел, потому что ты сказала мне не все, что знала, Александра…

Она согнутой рукой вытерла глаза.

— Хватит, Маркус. Прекрати вести себя так, словно все случилось по моей вине. Что бы изменилось, если бы я тебе сказала? Думаешь, они бы сейчас были живы? Ты поймешь когда-нибудь, что не смог бы спасти своих кузенов?

Она разрыдалась:

— Мы должны были прожить жизнь вместе, Маркус.

— Теперь у тебя есть Кевин.

Она почувствовала в моем тоне осуждение.

— А что мне, по-твоему, было делать, Маркус? Ждать тебя всю жизнь? Я ждала, долго ждала. Я так тебя ждала! Я ждала тебя годы. Годы, слышишь? Сначала заменила тебя собакой. Как ты думаешь, почему я завела Дюка? Я заполнила им свое одиночество, надеялась, что ты появишься снова. После твоего ухода я каждый день на протяжении трех лет надеялась опять увидеть тебя. Говорила себе, что у тебя шок, что тебе нужно время…

— Я тоже все эти годы все время думал о тебе, — отозвался я.

— Не пудри мне мозги, Марки! Если бы тебе так хотелось меня увидеть, ты бы это сделал. А ты предпочел снять эту дешевую актрисульку.

— Это было через три года после того, как мы расстались! — воскликнул я. — И вообще это не считается.

Моя связь с Лидией Глур началась с недоразумения. Дело было осенью 2007 года, в Нью-Йорке. Право на экранизацию моего первого романа, «Г как Гольдштейн», купила студия «Парамаунт»; съемки должны были начаться следующим летом в Уилмингтоне, в Северной Каролине. Однажды вечером меня пригласили на Бродвей, на постановку «Кошки на раскаленной крыше», имевшую бешеный успех. В роли Мэгги — Лидия Глур, молодая, страшно популярная в то время киноактриса; режиссеры рвали ее на части. Лидия Глур в роли Мэгги явно была сенсацией года. Спектакль шел с аншлагом. Критики в один голос пели ей дифирамбы, весь Нью-Йорк жаждал ее видеть. Я же, посмотрев пьесу, решил, что Лидия Глур играет из рук вон плохо: хороша она была первые минут двадцать. Отлично изображала южный акцент. Проблема была в том, что постепенно он у нее сходил на нет и под конец спектакля явственно отдавал немецким.

На том бы эта история и кончилась, если бы случаю не было угодно назавтра свести нас с ней в кафе на первом этаже моего дома, куда я каждый день ходил. Я сидел за столиком, читал газету и спокойно пил кофе. Заметил я ее, только когда она сама ко мне подошла.

— Привет, Маркус.

Мы ни разу с ней не встречались, и я удивился, что она знает, как меня зовут.

— Привет, Лидия. Очень приятно.

— Можно сесть? — спросила она, указывая на пустой стул.

— Конечно.

Она села. Казалось, она смущается. Начала крутить свою чашку кофе.

— Кажется, ты был на вчерашнем спектакле…

— Да, это было великолепно.

— Маркус, я хотела… Я хотела сказать тебе спасибо.

— Спасибо? За что?

— За то, что ты согласился, чтобы я играла в фильме. Так классно, что ты согласен. Я… мне страшно понравилась книга, но у меня никак не получалось это тебе сказать.

— Погоди, погоди, ты про какой фильм говоришь?

— Ну, про «Г как Гольдштейн».

Так выяснилось, что она будет играть роль Алисии (то есть Александры). Я ничего не мог понять. Кастинг прошел, я одобрил каждого актера. Алисию играла не она. Нет, это невозможно.

— Это какое-то недоразумение, — довольно невежливо сказал я. — Да, съемки назначены, но смею тебя уверить, в кастинге тебя нет. Ты, наверно, перепутала.

— Перепутала? Нет-нет, я подписала контракт. Я думала, ты знаешь… то есть я думала, ты согласен.

— Нет. Говорю тебе, это какое-то недоразумение. Я в самом деле одобрил кастинг, и роль Алисии играешь не ты.

Она твердила, что уверена в своих словах. Что не далее как сегодня утром говорила со своим агентом. Что дважды прочитала мою книгу, чтобы проникнуться атмосферой. Что книга ей очень понравилась. При этом она по-прежнему нервно крутила свою чашку и в конце концов опрокинула ее; кофе разлился по столу и потек на меня. Она в страшной панике, рассыпаясь в извинениях, бросилась вытирать мою рубашку бумажными салфетками и даже своим шелковым шарфом; а мне это все до того осточертело, что у меня вырвалась фраза, о которой я почти сразу пожалел:

— Послушай, ты не можешь играть Алисию. Во-первых, ты на нее совершенно не похожа. Во-вторых, я видел тебя в «Кошке на раскаленной крыше», и ты меня не убедила.

— То есть как «не убедила»? — задохнулась она.

Не знаю, что на меня нашло, но я сказал:

— По-моему, твоих талантов не хватит, чтобы сыграть в этом фильме. Разговор окончен. Я тебя не хочу. Вообще не хочу тебя больше видеть.

Конечно, с моей стороны это была бестактность, и произнес я эти слова просто со злости. Результат не заставил себя ждать: Лидия разрыдалась. Популярная актриса плакала за моим столиком в кафе. До меня доносились перешептывания посетителей, кто-то стал нас фотографировать. Я кинулся ее утешать, извиняться, сказал, что брякнул, не подумав, — все напрасно. Она молча плакала, и я не знал, что делать. В конце концов я просто сбежал и помчался домой.

Я понимал, что вляпался по уши; ждать последствий пришлось недолго: несколько часов спустя меня вызвал к себе Рой, весьма влиятельная фигура в мире кино, продюсер экранизации «Г как Гольдштейн»; на той неделе он как раз приехал в Нью-Йорк. Он принял меня в своем офисе под крышей небоскреба на Лексингтон-авеню — багровый, потный, чуть не лопающийся в слишком тесной рубашке.

— Все вы, писатели, сборище невротиков и дебилов! — заорал он на меня. — Актриса, любимица всей страны, рыдает из-за вас на террасе кафе! Да что вы за зверь такой, Гольдман? Псих конченый? Маньяк?

— Послушайте, Рой, это недоразумение, — забормотал я.

— Гольдман, — высокопарно оборвал он меня, — вы самый молодой и самый многообещающий писатель, какого я знаю, но вы какой-то бездонный источник траблов!

В интернете появились первые наши с Лидией фотографии, снятые посетителями кафе. Поползли слухи — отчего это Лидия Глур плачет из-за писателя Маркуса Гольдмана? Уходя из кафе в Сохо, она позвонила своему агенту, а тот позвонил какой-то шишке в «Парамаунт», а тот позвонил Рою, а тот безотлагательно призвал меня, дабы закатить сцену, на которые был большой мастер. Его секретарша Мариза отслеживала в интернете все публикации о «недоразумении» и по мере того, как поднималась волна, распечатывала их, а потом периодически врывалась в офис и верещала своим визгливым голосом:

— Новая публикация, сэр!

— Читайте, честная моя Мариза, читайте нам последние новости о злополучном Гольдмане, мы хотим знать масштабы катастрофы!

— Это с сайта «Сегодня в Америке»: «Что происходит между успешным писателем Маркусом Гольдманом и актрисой Лидией Глур? Несколько человек присутствовали при бурной ссоре двух молодых звезд. Продолжение следует». Там еще комментарии, сэр.

— Читайте, Мариза! Читайте! — орал Рой.

— Лиза Ф. из Колорадо написала: «Этот Маркус Гольдман — грязная скотина».

— Слышите, Гольдман? Все женщины Америки ненавидят вас!

— Чего? Рой, это какая-то анонимная девица в интернете!

— Бойтесь женщин, Гольдман, они как стадо бизонов: обидите одну, все набегут на помощь и затопчут насмерть.

— Рой, — оборвал я его, — клянусь, у меня с этой женщиной ничего нет.

— А то я не знаю, чертов зануда! В том-то и беда. Нет, вы только посмотрите, я убиваюсь, делаю вам карьеру, готовлю вам фильм века, а вы все пускаете псу под хвост. Знаете, Гольдман, вы меня когда-нибудь доконаете с вашей страстью непременно все гробить. И что вы будете делать, когда я помру, а? Придете хныкать на мою могилу, потому что никто вам больше помогать не будет. Вот что́ вам приспичило говорить гадости прелестной юной женщине, всеми обожаемой актрисе? Если из-за вас плачет актриса, которую все обожают, значит, все будут вас ненавидеть! А если вся страна будет вас ненавидеть, никто не пойдет смотреть фильм по вашей книжке! Полюбуйтесь, всё уже в интернете: злодей Маркус и милая Лидия.

— Но это же она мне стала рассказывать, что прошла кастинг на фильм, — оправдывался я. — Я только ей сказал, что она ошибается.

— Но она таки прошла кастинг, гений человечества! Больше того, она главная актриса фильма!

— Слушайте, Рой, мы с вами вместе смотрели кастинг! Вместе одобряли актеров! Куда делась актриса, которую мы отобрали?

— Ей отказано!

— Отказано?

— Именно. От-ка-за-но.

— А по какой такой причине?

— Во время последних съемок она в перерывах сожрала все пончики!

— Рой, ну что за чушь!

— Никакая не чушь, а чистая правда. Я позвонил ее агенту и сказал: а ну забирай взад свою прорву, и чтобы я тебя больше не видел! Тут кино снимают, а не свиней откармливают!

— Хватит, Рой! Откуда в фильме взялась Лидия Глур?

— «Парамаунт» поменял кастинг.

— Почему? По какому праву?

— Не было кассовых актеров. Лидия Глур — очень кассовая актриса. Не сравнить с дебильными актерами, которых вы отобрали, те вообще как только что из помойки вылезли.

— Кассовая?

— «Кассовый» — это киношный термин. Это соотношение между гонораром за роль и последующей выручкой от картины. Малышка Глур очень кассовая, ясное дело: если она сыграет в фильме, его посмотрит больше народу. А значит, будет больше денег у вас, у меня, у них, у всех.

— Я знаю, что значит слово «кассовый».

— Нет, не знаете! Потому что если бы знали, то сейчас лизали бы мне ботинки в благодарность за то, что я ее взял.

— Да какого черта вы стелетесь перед «Парамаунтом»? Я не желаю, чтобы она играла Алисию, и точка.

— Ох, Маркус, не желать вы можете чего угодно. Хотите, я вам покажу все незаметные и непонятные оговорки в контракте, который вы подписали? Вас пригласили на кастинг, только чтобы доставить вам удовольствие… Вот увидите, будет колоссальный успех. Ее гонорар — целое состояние. А если дорого, значит, хорошо. Все ломанутся на фильм. А вот вы, если не прекратите изображать из себя сердцееда, дождетесь, что какие-нибудь группки феминисток начнут жечь на площадях ваши книги и устраивать демонстрации перед вашим домом.

— Рой, вы чудовище.

— Вот как вы благодарите человека, который обеспечивает ваше будущее?

— Мое будущее — это мои книги, — ответил я. — А не ваш дурацкий фильм.

— Ой, я вас умоляю, кончайте свои революционные песни, в них больше никто не верит. Книга осталась в прошлом, мой бедный Маркус.

— Рой, да как вы можете так говорить?

— Ладно, Гольдманчик, выше нос. Лет через двадцать люди перестанут читать. Это факт. Просто времени не останется, чтобы оторваться от телефона. Знаете, Гольдман, с книгоизданием покончено. Дети ваших детей будут разглядывать книги с таким же любопытством, как мы — иероглифы фараонов. И спросят вас: «Дедушка, а зачем были нужны книги?», а вы им ответите: «Чтобы мечтать. Или чтобы вырубать деревья, уже не помню». А тогда уже будет поздно очухиваться: человеческий идиотизм достигнет критической отметки, и мы все от врожденной дурости друг друга изничтожим (впрочем, это уже сейчас происходит). Будущее уже не в книгах, Гольдман.

— Да ну? И в чем же будущее, Рой?

— В кино, Гольдман. В кино!

— В кино?

— В кино, Гольдман, кино — это будущее! Люди теперь хотят картинку! Люди не хотят больше думать, они хотят, чтобы их направляли! Они с утра до вечера в рабстве и, придя домой, теряются: нет больше их господина и хозяина, нет благодетельной руки, дарующей пищу, никто их не бьет и не ведет за собой. По счастью, есть телевидение. Человек включает телевизор, простирается перед ним и вручает ему свою судьбу. «Что мне есть, Хозяин?» — спрашивает он у телевизора. «Замороженную лазанью!» — велит ему реклама. И он мчится ставить в микроволновку свой мерзкий ужин. А потом возвращается и на коленях вопрошает: «А что мне пить, Хозяин?» — «Пересахаренную кока-колу!» — сердито орет телевизор и приказывает: «Жри, свинья, жри! Пускай твоя плоть становится жирной и дряблой». И человек повинуется. Человек обжирается. А после ужина телевизор злится и дает новую рекламу: «Ты слишком толстый! Ты урод! Немедленно займись гимнастикой! Будь красивым!» И вы покупаете электроды для точечного массажа, кремы, наращивающие вам мышцы во время сна, волшебные пилюли, которые делают гимнастику за вас, потому что вам же не хочется, вы перевариваете пиццу! Вот вам колесо жизни, Гольдман. Человек слаб. Из стадного инстинкта он любит набиваться в темные залы, именуемые кинотеатрами. Ба-бах! Вот вам реклама, попкорн, музыка, бесплатные журналы, а перед вашим фильмом идут трейлеры других и увещевают вас: «Эх ты, лох, ты пошел не на тот фильм, посмотри этот, он гораздо лучше!» ОК, но вы уже заплатили за место, вы на крючке! Значит, вам придется прийти еще раз, посмотреть другой фильм, а новый трейлер опять вам объяснит, что вы лопух, и вы с горя пойдете в перерыве опиваться газировкой и объедаться шоколадным мороженым за бешеные деньги, чтобы забыть свой жалкий удел. Может, вы с горсткой таких же борцов и останетесь, забьетесь в последний в стране книжный магазин, но долго вам не продержаться: народ зомби и рабов вас все равно победит.

Я в досаде повалился в кресло.

— Вы спятили, Рой. Это что, шутка?

Вместо ответа он посмотрел на часы и постучал по циферблату:

— А теперь дуйте, Гольдман, быстрей! Вы опаздываете.

— Опаздываю? Куда?

— На ужин с Лидией Глур. Заедете домой, переоденетесь в костюм, напшикаетесь духами — ресторан шикарный.

— Пощадите, Рой! Что вы еще отмочили?

— Она получила от вашего имени букет цветов и весьма любезную записку.

— Но я ничего ей не посылал!

— Знаю! Если бы я сидел и ждал, пока вы оторвете задницу от стула, я бы еще спать не ложился. Я вас прошу об одном — поужинать с ней. В общественном месте. Чтобы все видели, что вы пай-мальчик.

— Ни за что, Рой!

— Никаких «ни за что»! Эта девица — наш золотой слиток! Мы будем ее любить, холить и лелеять!

— Рой, вы не поняли. Мне больше нечего сказать этой девушке.

— Вы страшный человек, Гольдман. Вы молоды, богаты, красивы, вы знаменитый писатель — и чем вы занимаетесь? Жалуетесь. Ноете! Может, хватит строить из себя хор греческих плакальщиц?

В тот исторический вечер мы с Лидией ужинали в «Пьере». Я думал, это просто ужин, чтобы помириться. Но Рой продумал все: в засаде сидели папарацци, и назавтра интернет пестрил фотографиями нашего пресловутого романа, в который поверили все.

— Я читала статью про вас в каком-то журнале, — сказала Александра, выслушав мой рассказ на крыльце дядиного дома. — Об этом писали все таблоиды.

— Это было вранье. Подстава.

Она отвернулась.

— В тот день, прочитав статью, я решила перевернуть страницу. До тех пор, Маркус, я тебя ждала. Думала, что ты вернешься. Ты разбил мне сердце.

Нэшвилл, Теннесси, ноябрь 2007 года

Одна из лучших ее подруг, Саманта, добралась до нее в девять вечера. Она целый день безуспешно пыталась с ней связаться. По домофону тоже никто не отвечал, и Саманта перелезла через решетку, направилась к дому и забарабанила в дверь.

— Алекс? Открой! Это Сэм. Я весь день пытаюсь тебе дозвониться.

Нет ответа.

— Алекс, я знаю, что ты здесь, твоя машина стоит перед домом.

Послышался звук ключа в замочной скважине, и Александра открыла дверь. Лицо у нее было опрокинутое, глаза распухли от слез.

— Боже мой, Алекс! Что случилось?

— Ох, Сэм…

Александра бросилась к ней в объятия и разрыдалась, не в силах произнести ни слова. Саманта отвела ее в гостиную и пошла на кухню заварить ей чаю. На столе она увидела груду таблоидов. Схватила наугад один и прочла заголовок.

ЛИДИЯ ГЛУР И ПИСАТЕЛЬ ГОЛЬДМАН: ОТЛИЧНАЯ ПАРА

Александра тоже пришла на кухню, а за ней Дюк.

— Он теперь с ней. Он с Лидией Глур, — прошептала Александра.

— Ох, дорогая… Сочувствую. Почему ты мне ничего не сказала?

— Хотелось побыть одной.

— Алекс… Тебе не надо быть одной. Не знаю, что у вас там было с этим Маркусом, но пора уже забыть эту историю. Все в твоих руках! Ты красавица, умница, весь мир у твоих ног.

Александра пожала плечами:

— Я уже даже не помню, как кадрятся.

— Ой, да ладно, хватит!

— Честное слово!

Саманта была замужем за одним из ведущих игроков хоккейной команды «Нэшвилл Предаторз».

— Послушай, Алекс, — предложила она. — У нас есть хоккеист, Кевин Лежандр… Страшно милый и от тебя без ума. Он уже сколько месяцев мне плешь проедает, чтобы я вас познакомила. Приходи к нам на ужин в пятницу. Я его тоже приглашу. Что тебе стоит, а?

* * *

— Я пошла к ним на ужин, — сказала Александра. — Мне надо было тебя забыть. И я забыла.

— Но у нас с Лидией ничего не было! — воскликнул я. — Я тоже тебя ждал, Александра! Когда появились эти фото, между нами не было абсолютно ничего!

— Но связь между вами все-таки была, нет?

— Это было после!

— После чего?

— После того, как я увидел во всех таблоидах ваши с Кевином фото! У меня все внутри оборвалось. Утешился с Лидией. Это продолжалось очень недолго. Потому что я так и не смог забыть тебя, Александра.

Она грустно посмотрела на меня, и я увидел, как в уголке ее глаза блеснула слеза и поползла по щеке.

— Что же мы с собой наделали, Маркус?

10

Коконат-Гроув, Флорида,

июнь 2010 года

(спустя шесть лет после Драмы)

Приехав к дяде Солу, я каждый день заходил в супермаркет пообедать с ним. Мы выходили на улицу, садились на скамейку перед супермаркетом и ели сэндвичи или салат из курицы с майонезом, запивая их газировкой.

Нередко к нам выходила Фейт Коннорс, управляющая «Хоул Фудс», просто чтобы поздороваться со мной. Чудесная женщина лет пятидесяти, незамужняя; насколько я видел, дядя Сол ей очень нравился. Иногда она подсаживалась к нам выкурить сигарету. А случалось, в честь моего пребывания во Флориде даже давала дяде выходной, чтобы мы могли пообщаться. В тот день так и случилось.

— Катитесь отсюда оба, — заявила она, подходя к скамейке.

— Ты уверена? — переспросил дядя Сол.

— На все сто.

Мы не заставили себя упрашивать. Я расцеловал Фейт в обе щеки, и она рассмеялась нам вслед.

Мы пересекли парковку; дядя Сол подошел к своей машине, стоявшей совсем рядом с магазином. К своей старенькой, потрепанной, купленной по дешевке «хонде-cивик».

— Моя там, дальше, — сказал я.

— Можно съездить прогуляться, если хочешь.

— С удовольствием. Тебе куда хочется?

— Может, съездим в Бал-Харбор? Мы там гуляли с твоей тетей.

— Отлично. Встретимся дома. Я тогда машину оставлю.

Усаживаясь в свою старую «хонду», он с улыбкой потрепал ее по капоту.

— Помнишь, Марки? У твоей матери была точно такая же.

Он тронулся с места, я проводил его взглядом и пошел к своему черному «ренджроверу», стоившему — я специально посчитал — пять его годовых зарплат.

Во времена своей славы Гольдманы-из-Балтимора любили ездить в Бал-Харбор, шикарное предместье на севере Майами. Там находился торговый центр под открытым небом, где были только шикарные бутики. На моих родителей это место наводило ужас, но они отпускали меня туда с дядей, тетей и кузенами. Устраиваясь на заднем сиденье их машины, я снова ощущал то немыслимое счастье, какое охватывало меня, когда я бывал с ними один. Мне было хорошо, я был — Балтимор.

— Помнишь, как мы сюда ездили? — спросил дядя Сол, когда мы остановились на парковке торгового центра.

— Конечно.

Я поставил машину, и мы пошли вдоль водоемов на первом этаже, где плавали водяные черепахи и громадные золотые рыбки; когда-то мы с Гиллелем и Вуди их страшно любили.

Взяв себе кофе в картонных стаканчиках, мы уселись на скамейку, поглазеть на прохожих. Глядя на водоем, я напомнил дяде Солу, как нам однажды взбрело в голову поймать черепаху и мы все втроем — Гиллель, Вуди и я — оказались в воде. Он расхохотался, и от его смеха мне стало хорошо. Это был его прежний смех. Прочный, мощный, счастливый. Я словно вновь увидел его таким, каким он был пятнадцать лет назад, когда в дорогом костюме ходил по бутикам под руку с тетей Анитой, пока мы, Банда Гольдманов, карабкались по искусственным скалам в водоемах. Всякий раз, возвращаясь сюда, я снова вижу перед собой тетю Аниту, ее величественную красоту, ее чудесную нежность. Слышу ее голос, чувствую, как она гладит меня по голове. Вижу блеск ее глаз, ее изящный рот. То, как любовно она держится за руку дяди Сола, как полны внимания ее жесты, как она незаметно целует его в щеку.

Хотел бы я в детстве поменять своих родителей на Аниту и Сола Гольдманов? Да. Сегодня я могу это утверждать, не изменяя своим собственным. На самом деле эта мысль была первым преступлением, совершенным мною по отношению к родителям. Я долго считал себя самым нежным сыном. Однако я совершал это преступление всякий раз, когда стыдился за них. А момент этот настал очень быстро: зимой 1993 года, во время наших традиционных каникул во Флориде, я по-настоящему осознал превосходство дяди Сола. Это случилось сразу после того, как старшие Гольдманы решили перебраться из своей квартиры в Майами в дом престарелых в Авентуре. Квартиру продали, и собираться всем-Гольдманам-вместе стало негде. Когда мать сообщила мне об этом, я сначала решил, что мы никогда больше не поедем во Флориду. Но она успокоила меня:

— Марки, милый, мы просто будем жить в гостинице. Ничего ведь не изменится.

На самом деле изменилось все, вообще все.

В прежние времена мы были вполне довольны жилым комплексом, в котором жили старшие Гольдманы. Несколько лет мы знали только сборища в гостиной, догонялки по этажам, давно не чищенный бассейн, грязноватое кафе, а большего нам и не требовалось. Стоило перейти улицу, и мы оказывались на пляже, а рядом высился громадный торговый центр, суливший море удовольствий в дождливые дни. Всего этого с избытком хватало для счастья. Для Гиллеля, Вуди и меня важно было одно: мы вместе.

После переезда пришлось все устраивать заново. Дядя Сол переживал на редкость удачный период, его советы ценились на вес золота. Он купил себе квартиру в элитном жилом комплексе на Вест-Кантри-Клаб-Драйв под названием «Буэнависта», который перевернул вверх дном всю мою систему ценностей. В комплекс «Буэнависта» входила тридцатиэтажная жилая башня с гостиничным обслуживанием, гигантским гимнастическим залом, а главное, с бассейном, каких я ни до, ни после не видел: с пальмами по периметру, водопадами, искусственными островками и двумя рукавами, петляющими, словно река, посреди пышной растительности. Бар для купальщиков был сделан прямо в воде: в тени, под соломенной крышей, на уровне воды находилась стойка, а сиденья были закреплены на дне бассейна. Второй бар, обычный, под тентом, обслуживал клиентов на террасе, а рядом с ним раскинулся ресторан только для жителей комплекса. «Буэнависта» была исключительно частным пространством, попасть туда можно было только через ворота, запертые двадцать четыре часа в сутки; они открывались лишь после того, как вы показывали удостоверение личности охраннику с полицейской дубинкой, сидевшему в будке.

Место это меня совершенно околдовало. Я открыл для себя волшебный мир, по которому мы могли перемещаться совершенно свободно, от квартиры на 26-м этаже до бассейна с горками или гимнастического зала, где тренировался Вуди. Первый же день, проведенный в «Буэнависте», стер из моей памяти все предыдущие годы, проведенные во Флориде. Естественно, условия, в которых приходилось жить нам из-за ограниченного бюджета моих родителей, не выдерживали с этим никакого сравнения. Родители откопали какой-то мотель поблизости, «Дельф’Инн». Мне не нравилось в нем все: обшарпанные номера, завтрак, который давали в каком-то закутке у ресепшна, где по утрам расставляли пластиковые столики, а еще бассейн в форме боба на заднем дворе, с таким количеством хлорки, что стоило подойти к воде, как в глазах и в горле начинало щипать. К тому же родители из экономии снимали одноместный номер: они спали на двуспальной кровати, а я — рядом, на приставной. Помню, как каждую зиму, когда мы там жили, мать, открывая дверь номера, на миг в сомнении замирала на пороге; наверняка ей, как и мне, номер казался жалким и мрачным, но она тут же спохватывалась, ставила чемодан на пол, зажигала свет и, взбивая подушки на кровати, плевавшиеся в нее облачками пыли, заявляла: «Ну разве тут не хорошо?» Нет, нам там было нехорошо. И не из-за отеля, раскладушки или моих родителей. А из-за Гольдманов-из-Балтимора.

Каждый день мы все, заехав в дом престарелых к дедушке и бабушке, шли в «Буэнависту». Гиллель, Вуди и я поскорей поднимались в квартиру надеть плавки, а потом спускались и прыгали в каскады бассейна, где и плескались до вечера.

Родители обычно оставались недолго, только на время ланча, а потом уходили. Я знал, что они собираются уходить: они всякий раз непременно торчали у барного тента, пытаясь обратить на себя мое внимание. Они дожидались, чтобы я их увидел, а я делал вид, будто не вижу. Потом сдавался и подплывал к ним.

— Марки, нам пора идти, — говорила мама. — Нам еще надо сходить в два-три места. Можешь пойти с нами, но если хочешь, оставайся, поиграй еще с кузенами.

Я всегда отвечал, что остаюсь в «Буэнависте». Ни за что на свете я бы не согласился потерять хоть час за ее пределами.

Я долго не мог понять, почему родители избегают «Буэнависты». Возвращались они только под вечер. Иногда мы оставались ужинать у дяди и тети, иногда все вместе ужинали в городе. Но случалось, родители предлагали мне поужинать с ними, втроем. Мать говорила:

— Маркус, хочешь, поедим с нами пиццы?

Я не хотел быть с ними. Я хотел быть с остальными Гольдманами. Я бросал взгляд в сторону Вуди и Гиллеля, и мать сразу все понимала:

— Оставайся, повеселись еще, мы за тобой придем около одиннадцати.

Я лгал, глядя на Вуди и Гиллеля, — на самом деле я смотрел на дядю Сола и тетю Аниту. Именно с ними я хотел остаться, а не с родителями. Я чувствовал себя предателем. Как и по утрам, когда мать хотела пойти в торговый центр, а я просил, чтобы она сперва отвезла меня в «Буэнависту». Мне хотелось попасть туда как можно быстрее, потому что если я приеду пораньше, то смогу позавтракать в квартире дяди Сола, а не в «Дельф’Инне». Мы завтракали в тесноте прямо у входа в «Дельф’Инн», ели из одноразовых тарелок волглые оладьи, разогретые в микроволновке. А Балтиморы завтракали на балконе, за стеклянным столом, который, даже если я появлялся неожиданно, всегда был накрыт на пятерых. Как будто они меня ждали. Гольдманы-из-Балтимора и беженец из Монклера.

Случалось, я уговаривал родителей отвезти меня в «Буэнависту» с раннего утра. Вуди и Гиллель еще спали. Дядя Сол за кофе просматривал бумаги, тетя Анита сидела рядом и читала газету. Меня завораживало ее спокойствие, ее способность, помимо работы, держать на себе весь дом. Что до дяди Сола, то он, несмотря на всю свою занятость, деловые встречи, поздние возвращения с работы, делал все, чтобы Гиллель и Вуди не замечали его рабочего графика. Он ни за что на свете не пропустил бы поход с ними в аквариум Балтимора. То же самое было и в «Буэнависте». Для них он всегда был рядом, всегда свободен и безмятежен, несмотря на бесконечные звонки из бюро, факсы и долгие ночные бдения: с часу до трех ночи он правил свои заметки и составлял иски.

Лежа на раскладушке в «Дельф’Инне» и пытаясь уснуть, пока родители дрыхли без задних ног, я любил представлять себе Балтиморов в их квартире. Все спят, кроме дяди Сола: он еще работает. Во всей башне светится только окно его кабинета. Из открытого окна веет теплый ночной ветерок Флориды. Если бы я жил с ними, я прокрался бы к его комнате и любовался им всю ночь.

Что такого волшебного было в «Буэнависте»? Все. Это было сногсшибательно и в то же время мучительно, ибо, в отличие от Хэмптонов, где я мог чувствовать себя Гольдманом-из-Балтимора, во Флориде находились мои родители и я не мог сбросить с себя шкуру Гольдмана-из-Монклера. Именно благодаря этому — или в силу этого — я впервые понял то, чего не понимал в Хэмптонах: в семье Гольдманов разверзлась социальная пропасть, масштабы которой окончательно открылись мне лишь гораздо позже. Самым наглядным ее признаком служила для меня почтительность, с которой охранник при входе в комплекс здоровался с Гольдманами-из-Балтимора и, завидев их, спешил открыть перед ними решетку. Нас же, Гольдманов-из-Монклера, он прекрасно знал и тем не менее неизменно спрашивал:

— Вы к кому?

— Мы в гости к Солу Гольдману. Квартира 2609.

Он просил предъявить удостоверение личности, печатал что-то на компьютере, снимал телефонную трубку и звонил в квартиру:

— Мистер Гольдман? К вам пришел некий мистер Гольдман… Очень хорошо, спасибо, пропускаю. — Открывал решетчатые ворота и произносил: — Все в порядке, — сопровождая слова величественным кивком.

Дни, проведенные в «Буэнависте» с Балтиморами, были пронизаны солнцем и счастьем. Но каждый вечер мою чудесную жизнь Балтимора портили родители, хоть они и не были ни в чем виноваты. В чем их преступление? В том, что они за мной приходили. Каждый вечер я с каменным лицом усаживался на заднее сиденье взятой напрокат машины. И каждый раз мать спрашивала: «Ну что, хорошо повеселился, дорогой?» Мне хотелось крикнуть им, что они ничтожества. Мне хотелось собраться с духом и громко перечислить им все «почему?», готовые слететь у меня с языка всякий раз, как я покидал Балтиморов и возвращался к Монклерам. Почему у нас нет летнего дома, как у дяди Сола? Почему у нас нет квартиры во Флориде? Почему Вуди и Гиллель могут ночевать вместе в «Буэнависте», а я должен давить раскладушку в жалком номере в «Дельф’Инне»? И вообще, почему Вуди стал избранником, не таким, как все? Почему везунчик Вуди сменял своих ничтожных родителей на дядю Сола и Аниту, почему не я? Но я всего лишь оставался славным Гольдманом-из-Монклера и сглатывал вопрос, огнем пылавший у меня на языке: почему, почему мы не Гольдманы-из-Балтимора?

В машине мать увещевала меня: «Когда вернемся в Монклер, не забудь позвонить дяде Солу и тете Аните. Они снова столько для тебя сделали». Мне не надо было напоминать, я бы их и так поблагодарил. Каждый раз, вернувшись с каникул, я звонил им. Из вежливости — и из ностальгии. Я говорил: «Спасибо за все, дядя Сол», а он отвечал: «Не за что, совершенно не за что. Не надо меня все время благодарить. Это тебе спасибо, что ты такой классный парень, иметь с тобой дело — одно удовольствие». А если трубку снимала тетя Анита, она говорила: «Марки, котик, это естественно, ты же член семьи». Я краснел у телефона, когда она называла меня котиком. Я краснел, когда, встречая меня, она одобрительно говорила: «А ты все хорошеешь», или когда, потрогав мои плечи, восклицала: «Надо же, какой ты мускулистый!» Потом я несколько дней искал в зеркале подтверждения ее слов и разглядывал себя с блаженной улыбкой. Был ли я, мальчишка-подросток, влюблен в свою тетю Аниту? Наверное. А точнее, влюблялся каждый раз, как ее видел.

Многие годы спустя, после успеха своего первого романа, то есть примерно через три года после Драмы, я позволил себе роскошь провести зимние каникулы в модном отеле в Саут-Бич. Я впервые вернулся во Флориду после «Буэнависты». Я затормозил у ворот.

Охранник высунул голову из будки:

— Добрый день, сэр, чем могу помочь?

— Я хотел бы зайти на пару минут, если можно.

— Вы жилец?

— Нет, но я прекрасно знаю это место. У меня здесь жили знакомые.

— Сожалею, сэр, но если вы не жилец и не гость, вынужден попросить вас удалиться.

— Они жили на двадцать шестом этаже, квартира 2609. Семья Гольдманов.

— У меня нет в списке никого по фамилии Гольдман, сэр.

— А кто сейчас живет в квартире 2609?

— Я не имею права сообщать подобную информацию.

— Мне просто хотелось зайти на десять минут. Посмотреть на бассейн. Изменилось там что-то или нет.

— Простите, сэр, но я еще раз вынужден попросить вас удалиться. Это частное владение. Иначе я вызову полицию.

11

Однажды во вторник, жарким утром, Александра явилась ко мне в дом в Бока-Ратоне и сказала, что ее пес, как обычно, сбежал.

— А что твоему псу делать у меня?

— Не знаю.

— Если бы я его увидел, я бы его тебе привез.

— Да, верно. Прости, что побеспокоила.

Казалось, она готова была уйти, но я ее удержал:

— Погоди… Кофе хочешь?

Она улыбнулась:

— Да, не откажусь…

Я попросил ее минутку подождать.

— Дай мне пару минут, пожалуйста. У меня такой бардак…

— Неважно, Марки.

Я вздрагивал всякий раз, когда она меня так называла. Но отвлекаться было нельзя.

— Нет, ну так принимать гостей — это стыд и позор. Я мигом.

Я кинулся на заднюю террасу. Начиналась жара, и Дюк нежился в детском надувном бассейне, который я ему купил.

Я перевернул бассейн вместе с Дюком и вылил из него воду. Он пригорюнился.

— Прости, старина, но тебе надо отсюда валить.

Он сел и уставился на меня.

— Але-гоп! Катись, быстро! Там твоя хозяйка пришла.

Поскольку он и не подумал сдвинуться с места, я взял резиновый мячик и зашвырнул подальше. Мячик упал в озеро, и Дюк бросился за ним.

Я поскорей впустил Александру. Мы уселись на кухне, я включил кофемашину, а она, глядя в окно, заметила своего пса: он плавал в озере.

— Ты погляди только! — воскликнула она. — Вон где Дюк.

Я сделал вид, что страшно удивлен, и подошел к ней — убедиться в столь невероятном совпадении.

Мы извлекли Дюка из воды, с мячиком в зубах. Она отняла игрушку, а я сказал:

— Швыряют люди в озеро неизвестно что.

Она оставалась у меня довольно долго. Когда ей пора было уходить, я проводил ее до крыльца. Дружески потрепал по спине Дюка. Она долго молча смотрела на меня; по-моему, она готова была меня поцеловать. Но вдруг отвернулась и ушла.

Я смотрел, как она спускается по ступеням моего дома и подходит к машине. Она уехала. И в ту же минуту я заметил стоявший на улице черный микроавтобус, а за рулем — мужчину, следившего за мной. Я кинулся к нему. Он нажал на газ и рванул с места. Я побежал за ним, требуя остановиться. Он скрылся из виду прежде, чем я сообразил записать его номер.

На шум вышел Лео.

— Все в порядке, Маркус? — крикнул он с крыльца.

— Там был какой-то странный тип на вэне, — ответил я, с трудом переводя дыхание. — Очень подозрительно выглядел, правда.

Лео спустился на улицу и подошел ко мне.

— Черный вэн? — спросил он.

— Да.

— Я его уже не первый раз вижу. Но я думал, сосед.

— Он кто угодно, только не сосед.

— Думаете, вам что-то угрожает?

— Я… Понятия не имею, Лео.

Я решил позвонить в полицию. Минут через десять подъехал патруль. К несчастью, я не мог дать им никакой зацепки. Все, что я видел, — это черный микроавтобус. Полицейские просили позвонить, если я замечу что-то необычное, и обещали по ночам несколько раз проезжать по моей улице.

Балтимор, январь 1994 года

Банда Гольдманов всегда была троицей. Но я так и не знаю, входил ли я в нее на правах постоянного члена или же она существовала только как союз Гиллеля и Вуди, к которому добавлялся третий элемент. В тот же год, когда появилась «Буэнависта», Скотт Невилл стал играть еще большую роль в жизни моих кузенов; мне даже показалось, что их дружба и третье место в Банде теперь достались ему.

Скотт был забавный, в футболе разбирался как бог, и нередко, позвонив кузенам, я слышал: «Ты не представляешь, что сегодня Скотт отмочил в школе…»

Я жестоко ревновал к нему; я его видел и знал, что в нем есть что-то невероятно привлекательное. К тому же из-за болезни все относились к нему с особой нежностью. Когда я представлял себе, как Вуди и Гиллель везут его в тачке, а он красуется, будто африканский царек в портшезе, мне становилось совсем плохо.

После зимних каникул его даже взяли в команду «Садовников Гольдманов»: со Скунсом случилось несчастье, на какое-то время приковавшее его к постели.

Зимой Скунс убирал снег перед гаражами и чистил дорожки у домов клиентов. Это был тяжкий физический труд, а главное, в те годы, когда снег шел сравнительно часто, работу каждый раз приходилось начинать сначала.

Однажды субботним утром Вуди с Гиллелем разгребали лопатами снег у гаража одной клиентки; подъехал Скунс и в ярости набросился на них:

— А ну шевелитесь, засранцы! Что вы тут возитесь!

— Делаем, что можем, мистер Скунс, — огрызнулся Гиллель.

— Так делайте поживее! И меня зовут Бунс! Бунс! А не Скунс!

По своему обыкновению, он размахивал перед ними лопатой, словно собирался ударить.

— Мне миссис Бэлдинг звонила. Говорит, вы на прошлой неделе не явились, так она еле из дому вышла!

— Мы же на каникулы уезжали, — защищался Вуди.

— А мне по барабану, засранцы! Поворачивайтесь!

— Не волнуйтесь, мистер Скунс, — успокоил его Гиллель, — мы будем работать изо всех сил.

Бунс побагровел.

— Бунс! — заорал он. — МЕНЯ ЗОВУТ БУНС! БУНС! Как вам еще объяснить, чтобы вы поняли? Бунс с буквы «Б»! «Б» как… как в слове…

— «Б» как в слове Бунс, наверно? — подсказал Гиллель.

— «Б» как в Бошку-сверну-заткнись-на-хрен! — взорвался Скунс и вдруг повалился на землю.

Вуди с Гиллелем бросились к нему; он извивался как червяк. «Спина! — выдохнул он, словно парализованный. — Моя спина, мать вашу за ногу!» Бедняга Скунс так орал, что ему вступило в спину. Гиллель с Вуди дотащили его до своего дома. Тетя Анита уложила его на диван в гостиной и осмотрела. Судя по всему, ущемление нерва. Ничего страшного, но нужен полный покой. Она прописала Скунсу болеутоляющие и отвезла к нему домой. Дядя Сол, Вуди и Гиллель поехали за ней на грузовичке садовника, стоявшем на соседней улице. Уложив Скунса в постель, тетя Анита и дядя Сол отправились ему за лекарствами и продуктами, а Вуди с Гиллелем остались составить ему компанию. Сидя на краю кровати, они вдруг увидели, как из его глаза выкатилась блестящая слеза и поползла по морщине, бороздившей его старую кожу, задубевшую от постоянной работы на улице. Скунс плакал.

— Не плачьте, мистер Скунс, — ласково сказал Вуди.

— Я клиентов растеряю. Если я не смогу работать, я потеряю всех клиентов.

— Об этом не беспокойтесь, мистер Скунс. Мы все сделаем как надо.

— Обещайте мне, мелкие засранцы, что займетесь моими клиентами.

— Обещаем, бедный мелкий мистер Скунс.

В тот же вечер кузены рассказали мне про болезнь Скунса, и я сказал, что готов немедленно примчаться в Балтимор к ним на помощь. Честь Банды Гольдманов превыше всего: мы дали слово, надо его держать.

Но мать, естественно, не разрешила мне поехать в Балтимор и помогать кузенам чистить снег перед гаражами Оук-Парка, вместо того чтобы ходить в школу. А поскольку кузенам не хватало рабочих рук, честь пополнить команду садовников Гольдманов выпала Скотту.

Он усердно орудовал лопатой, но ему все время приходилось прерываться и восстанавливать дыхание. Его родителей, Патрика и Джиллиан, беспокоило, что сын все время на улице. Они приходили к Балтиморам объяснить Вуди и Гиллелю, что Скотту нужно очень следить за своим здоровьем.

Вуди и Гиллель обещали заботиться о нем. Когда снова потеплело, надо было готовить сады к весне; Джиллиан Невилл весьма сдержанно относилась к идее, что ее сын по-прежнему станет работать вместе с Бандой. Патрик, наоборот, считал, что общение с этими мальчиками очень на пользу Скотту. Он сводил Вуди и Гиллеля в «Дейри-Шек», угостил молочным коктейлем и изложил им ситуацию.

— Мама Скотта немножко беспокоится, что он стал садовником. Для него это утомительно, а грязь и пыль для него вредны. Но Скотту нравится быть с вами. Ему это придает моральных сил, а это тоже важно.

— Не беспокойтесь, мистер Невилл, — заверил его Гиллель. — Мы на него пылинке не дадим сесть.

— Ему нужно много пить, делать перерывы, чтобы дышать ровно, и как следует мыть руки после садовых инструментов.

— Мы все сделаем, мистер Невилл. Честное слово.

В тот год я приезжал в Балтимор на весенние каникулы и понял, почему кузены в восторге от Скотта: мальчик действительно очень располагал к себе. Однажды под вечер мы все отправились к нему домой: его отец попросил помочь ему с садовыми растениями. Так я познакомился с семейством Невиллов. Патрик, красивый, мускулистый и очень приветливый, был ровесником дяди Сола и тети Аниты. Его жена Джиллиан особой красотой не отличалась, но излучала какое-то особое обаяние. У Скотта была сестра, но кузены ее еще ни разу не видели. По-моему, они в первый раз оказались у Невиллов дома.

Патрик провел нас в ту часть сада, что находилась за домом; со стороны улицы его дом был примерно такой же, как у Балтиморов, только чуть поновее. Вдоль западной стены жарились на солнце два ряда хилых гортензий; неподалеку нахохлились блеклые кусты роз.

Вуди окинул цветы опытным взором:

— Не знаю, кто вам это сажал, но освещение для гортензий неподходящее. Дело в том, что они не очень любят солнце. И, судя по виду, хотят пить. У вас система автополива подключена?

— Кажется…

Вуди послал Гиллеля проверять систему полива, потом, ощупав и осмотрев листья роз, поставил диагноз:

— Болеют ваши розы. Полечить надо.

— А вы можете?

— Конечно.

Вернулся Гиллель:

— Одна из поливальных труб протекает. Нужно заменить.

Вуди кивнул и добавил:

— По-моему, стоит подумать о том, чтобы пересадить гортензии на другую сторону. Но сперва надо спросить мистера Бунса, что он думает.

Патрик Невилл в изумлении глядел на нас.

— Я же тебе говорил, папа, они знатоки, — сказал Скотт.

Было жарко, и Патрик предложил нам попить; мы охотно согласились. А поскольку ботинки у него были перепачканы землей, он просунул голову в застекленную дверь и позвал:

— Александра, можешь, пожалуйста, принести мальчикам воды?

— А кто это, Александра? — спросил Гиллель.

— Моя сестра, — ответил Скотт.

Она появилась через пару минут; в руках у нее был поднос, заставленный бутылочками родниковой воды.

Мы онемели. Совершенная, законченная красавица. Чуть миндалевидный разрез глаз. Светлые волосы, переливающиеся на солнце, тонкие черты лица, изящный носик. И кокетка. В ушах поблескивают маленькие бриллианты, ногти покрыты красным лаком. Она улыбнулась нам, обнажив прямые, очень белые зубы, и наши сердца дружно заколотились. А поскольку до сих пор мы делились всем, то решили все втроем любить эту девочку со смеющимися глазами.

— Привет, парни, — сказала она. — Значит, это про вас Скотт целыми днями говорит?

После минутной заминки и неловкого мычания мы по очереди представились.

— Вы братья? — спросила она.

— Кузены, — поправил Вуди. — Мы все трое — кузены Гольдманы.

Она послала нам еще одну сногсшибательную улыбку:

— Отлично, кузены Гольдманы, рада была познакомиться.

Она чмокнула отца в щеку, сказала, что ей надо ненадолго уйти, и исчезла, оставив по себе только абрикосовый аромат шампуня.

Скотт считал, что втрескаться в его сестру — большая гадость с нашей стороны. Но мы ничего не могли с собой поделать. Александра поселилась в наших сердцах навеки.

Назавтра после первой встречи с ней мы пошли на почту Оук-Парка: тетя Анита попросила купить ей марки. Потом Вуди предложил заскочить в «Дейри-Шек» и угоститься молочным коктейлем; идея была одобрена единогласно. Не успели мы усесться за столик со своими стаканами, как вошла она. Увидела нас, наверняка заметила нашу оторопь, расхохоталась и, поздоровавшись с каждым по имени, скользнула к нам за стол.

Это свойство своего характера она сохранила и потом: кто угодно вам скажет, что она приветливая, чудесная и ласковая. Несмотря на всемирный успех, славу, деньги и все, что с этим связано, она осталась все той же искренней, нежной, прелестной девушкой, какой мы грезили в тринадцать лет.

— Значит, вы живете по соседству, — сказала она и, схватив соломинку, погрузила ее по очереди в наши коктейли, попробовать.

— Мы живем на Уиллоуик-роуд, — ответил Гиллель.

Она улыбнулась. Когда она улыбалась, миндалевидные глаза придавали ей задорный вид. Я счел нужным уточнить:

— А я живу в Монклере, в Нью-Джерси.

— И вы все трое кузены?

— Мой и его отец — братья, — пояснил Гиллель.

— А ты? — обратилась она к Вуди.

— А я живу с Гиллелем и его родителями. Мы как братья.

— Так что мы все трое — кузены, — заключил я.

Она рассмеялась чудесным смехом. Так она вошла в нашу жизнь — девушка, которую мы все трое будем любить всей душой. А-лек-сан-дра. Горстка букв, четыре коротких слога, которые скоро перевернут весь наш мир.

12

Балтимор, Мэриленд,

весна — осень 1994 года

Следующие два года она озаряла своим светом нашу жизнь.

Милые мои кузены, будь вы живы, мы бы сейчас рассказывали друг другу, как она покорила нас.

Летом 1994 года я умолил родителей позволить мне после каникул в Хэмптонах провести две недели в Балтиморе. Чтобы побыть с ней.

Она привязалась к нам, и мы без конца толклись у Невиллов. Обычно старшие сестры не ладят с младшими братьями. По крайней мере, у моих приятелей в Монклере дело обстояло именно так. Они обзывали друг друга последними словами и делали друг другу гадости. У Невиллов все было иначе. Безусловно, из-за болезни Скотта.

Александре нравилось быть с нами; она даже искала нашего общества. А Скотт обожал сестру. Она звала его «пупс» и обходилась с ним очень нежно. Глядя, как она ласкает его, обнимает, гладит по макушке, целует в щеки, мне вдруг самому страшно захотелось заболеть муковисцидозом. Я всегда удостаивался ровно того внимания, какого и заслуживал Монклер, и был потрясен: сколько, оказывается, тепла может получать ребенок!

Я обещал небесам тысячи чудес в обмен на один хороший муковисцидоз. Дабы помочь божественному промыслу, я незаметно лизал вилки Скотта и пил из его стакана. Когда у него случались приступы кашля, я держался поближе и пошире открывал рот, стараясь не упустить ни одного миазма.

Я сходил к врачу, но он, увы, сказал, что я совершенно здоров.

— У меня муковисцидоз, — решил я подсказать ему диагноз.

Он расхохотался.

— Э! — возмутился я. — Повежливей с больными!

— Нет у тебя никакого муковисцидоза, Маркус.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что я твой врач. Ты в полнейшем порядке.

Ни один уикенд в Балтиморе не обходился без Александры. Она воплощала в себе все наши грезы: прикольная, умная, красивая, ласковая и мечтательная. Больше всего нас привлекал в ней, безусловно, музыкальный дар. Мы стали для нее первыми настоящими слушателями. Она звала нас к себе, брала гитару и играла нам, а мы зачарованно слушали.

Играть она могла часами, но мы все равно просили еще. Она исполняла нам мелодии собственного сочинения, спрашивала, что мы о них думаем. Не прошло и пары месяцев, как тетя Анита согласилась записать Гиллеля и Вуди на уроки гитары; зато я в своем Монклере получил от матери отказ, сопровождавшийся убойным аргументом: «Гитаре учиться? Это еще зачем?» Думаю, она была бы вовсе не против, если бы я играл на скрипке или на арфе. Тогда она видела бы во мне виртуоза, оперного певца. Но когда я говорил, что стану звездой поп-музыки, перед ее взором возникал паяц с длинными сальными волосами.

Александра стала первым и единственным членом Банды Гольдманов женского пола. Она сразу влилась в нашу компанию, и мы уже не понимали, как могли так долго обходиться без нее. Она поглощала с нами пиццу на вечеринках у Балтиморов, ездила с нами к отцу тети Аниты в «Мертвый дом» и даже выиграла там наш почетный интергольдмановский приз в заездах на инвалидных колясках. Она была способна выпить залпом столько же газировки, сколько и мы, и так же мощно рыгнуть.

Мне ужасно нравилось семейство Невиллов. Казалось, все обитатели Балтимора несли в себе какие-то особые, высшие гены. И Невиллы в моих глазах служили тому подтверждением: в целом их семья была такой же красивой и обаятельной, как и Гольдманы. Патрик работал в банке, Джиллиан была трейдером. Приехали они несколько лет назад из Пенсильвании, но оба родились в Нью-Йорке. К нам они относились прекрасно, их двери всегда были открыты для нас.

Наличие в Балтиморе Александры — да и вообще знакомство с Невиллами — во много раз усилило как мое пылкое желание туда вернуться, так и отчаяние от того, что приходится оттуда уезжать. Ибо к тоске и печали стало примешиваться еще одно, новое чувство, какого я по отношению к кузенам никогда не испытывал, — ревность. Сидя один в Монклере, я рисовал себе самые нелепые картины. Вот Вуди с Гиллелем возвращаются из школы и заходят к ней. Я представлял себе, как она прижимается то к одному, то к другому, и страшно бесился. Я метал громы и молнии, воображая, как она целуется с гением Гиллелем или поглядывает на бугры мускулов атлета Вуди. А я кто? Ни спортсмен, ни гений, всего лишь один из Монклеров. Однажды в приступе глубокого отчаяния я даже сочинил ей письмо на уроке географии; написал, как мне жалко, что я тоже не живу в Балтиморе. Я переписал письмо трижды, чтобы в нем не было ни одного неудачного слова, перебелил на красивой бумаге и послал экспресс-почтой с уведомлением о вручении; я хотел быть уверен, что она его получила. Но она так и не ответила. Я раз пятнадцать звонил на почту и оставлял свой номер телефона: мне надо было убедиться, что почтовое отправление доставлено Александре Невилл, Хэнсон Креснт, Оук-Парк, Мэриленд. Да, она его получила. Расписалась в уведомлении о вручении. Почему же она не отвечает? Может, письмо перехватила мать? Или она не осмелилась признаться мне в своих чувствах и потому не стала писать ответ? Приехав наконец в Балтимор и увидев ее, я первым делом спросил, дошло ли мое письмо. Она ответила:

— Да, Маркикетик. Кстати, спасибо.

Я ей написал такое прекрасное письмо, а она мне говорит какое-то «спасибо, Маркикетик». Гиллель с Вуди, услышав, какое прозвище она мне придумала, покатились со смеху.

— Маркикетик! — хихикал Вуди.

— А про что письмо? — насмешливо спросил Гиллель.

— Не ваше дело, — огрызнулся я.

А Александра ответила:

— Очень милое письмо. Написал, что тоже хотел бы жить в Балтиморе.

Гиллель и Вуди опять заржали как полоумные, а я стоял дурак дураком, багровый от стыда. Меня преследовала мысль, что между Александрой и кем-то из моих кузенов действительно что-то есть. Судя по всему, это был Вуди: ничего удивительного, все девушки и даже женщины падали от него в обморок, ведь он такой красивый, мускулистый, сумрачный и загадочный. Я бы тоже хотел, чтобы родители меня бросили, если бы в результате сделался могучим красавцем и жил у Гольдманов-из-Балтимора!

Когда выходные подходили к концу и я слышал от нее последнее «до свидания, Маркикетик», сердце мое сжималось. Она спрашивала:

— Ты приедешь на следующий уикенд?

— Нет.

— Ой, как жалко! А когда приедешь?

— Пока не знаю.

В такие моменты мне почти казалось, что она выделяет меня, что я в ее глазах особенный, но оба моих кузена тут же начинали скалить зубы, как макаки: «Не волнуйся, Александра, скоро получишь амууююрное письмо!» Она тоже смеялась, и я сконфуженно уходил.

Тетя Анита отвозила меня на вокзал. На перроне меня ждал некрасивый и грязный мальчик. Мне приходилось раздеваться перед ним и оставлять ему великолепное золотое руно Балтиморов, а он протягивал мне мусорный мешок, где лежал вонючий и сальный костюм Монклеров. Я надевал его, целовал тетю и садился в поезд. Каждый раз, оказавшись в вагоне, я невольно начинал плакать. Сколько бы я ни молился, все ураганы, торнадо, снежные бури и прочие катаклизмы, что обрушивались на Америку в те годы, обходили Балтимор стороной; ни одному не пришло в голову разразиться, когда я был в Балтиморе, и задержать меня там. До последней минуты я надеялся, что какое-нибудь внезапное стихийное бедствие или железнодорожная катастрофа задержат отправление поезда. Все что угодно, лишь бы мне пришлось вернуться к тете, а она отвезла бы меня назад в Оук-Парк, где ждали дядя Сол, кузены и Александра. Но поезд каждый раз трогался и увозил меня в Нью-Джерси.

* * *

Осенью 1994 года мы перешли в старшую школу. Гиллель и Вуди вместо частной школы стали учиться в муниципальной — в Баккери-Хай, славившейся своей футбольной командой. Конечно, дяде Солу и тете Аните никогда бы и в голову не пришло записывать Гиллеля в муниципальную школу, если бы тренер команды Баккери не явился к ним лично, уговаривать Вуди. Случилось это несколько месяцев назад, под конец последнего учебного года в Оук-Три. Однажды в воскресенье в дверь Гольдманов-из-Балтимора позвонил какой-то человек. Вуди, открывшему дверь, его лицо показалось смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

— Ты ведь Вудро, верно? — с порога спросил мужчина.

— Все зовут меня Вуди.

— А меня зовут Огастес Бендхэм, я тренер футбольной команды школы Баккери. Твои родители дома? Я бы хотел поговорить с ними и с тобой.

Тренер Бендхэм был принят тетей Анитой, дядей Солом, Вуди и Гиллелем. Все пятеро расселись на кухне.

— Вот, — начал он, нервно вертя в руках стакан воды, — простите, что сваливаюсь вам на голову без предупреждения, но я пришел сделать вам одно не совсем обычное предложение. Я уже какое-то время наблюдаю за игрой Вудро в его футбольной команде. У него талант. Настоящий талант. У него невероятный потенциал. Мне бы хотелось взять его в нашу команду. Ваши дети ходили в частную школу, я знаю, а Баккери — публичное учреждение, но в этом году моя команда в числе лучших, и, думаю, с таким игроком, как Вудро, у нас есть все шансы стать чемпионами. И потом, в местной команде он не будет расти, а вот выступая в школьном чемпионате, сможет по-настоящему развить свои навыки. Думаю, это большая удача и для Баккери, и для Вуди. Обычно я никогда себе не позволяю просить родителей записать мальчика в Баккери только для того, чтобы заполучить еще одно дарование для своей команды. Набираю из тех, кто есть, это моя работа. Но здесь другой случай. Не припомню, чтобы кто-нибудь так играл в его возрасте. Мне бы очень хотелось, чтобы Вудро в новом учебном году стал членом нашей команды.

— Но Баккери — не ближайшая к нам муниципальная школа, — возразила тетя Анита.

— Верно, но об этом не беспокойтесь. Насчет распределения учеников по разным учреждениям всегда легко договориться. Если ваш мальчик захочет пойти в Баккери, он будет в Баккери.

Дядя Сол повернулся к Вуди:

— Что скажешь?

Тот с минуту подумал, потом спросил Бендхэма:

— Почему я? Почему вы так хотите, чтобы я пошел к вам в школу?

— Потому что я видел тебя на поле. И за всю свою жизнь не видел ничего подобного. Ты мощный, тяжелый, а бегаешь со скоростью света. Ты один стоишь двух-трех моих игроков. Я все это тебе говорю не для того, чтобы ты зазнавался. Ты далеко не в лучшей форме. Тебе придется пахать как лошадь. Выкладываться по полной. За этим я лично прослежу. Ни минуты не сомневаюсь, что благодаря футболу тебе дадут стипендию в любом университете страны. Но, думаю, тебе будет некогда учиться в университете.

— Что вы хотите сказать? — спросил дядя Сол.

— Думаю, этот парнишка скоро станет звездой НФЛ. Поверьте, я редко когда раздаю комплименты. Но то, что я в последнее время видел на поле…

Все следующие дни за ужином у Гольдманов-из-Балтимора только и говорили, что о предложении тренера Бендхэма. У каждого были свои причины полагать, что для Вуди возможность играть в футбольной команде Баккери очень важна. Дядя Сол и тетя Анита смотрели на вещи практически: у Вуди появлялся уникальный шанс поступить затем в хороший университет. Гиллель и Скотт, которые сразу узнали о пророчествах тренера, предсказывали ему славу и деньги. «Ты представляешь, сколько гребут футболисты-профессионалы? — горячился Гиллель. — Миллионы! Миллионы долларов! Вуд, это круто!»

Навели справки: Баккери считалась хорошей школой с высокими требованиями, а ее футбольная команда действительно была одной из лучших. Когда тренер Бендхэм пришел к Балтиморам за их окончательным решением, перед домом его встретили Вуди, Гиллель и Скотт.

— Я пойду в Баккери и буду играть в футбол, если вы устроите так, чтобы в школу взяли моих друзей Гиллеля и Скотта.

Дальше надо было уговорить родителей Скотта; они с большой настороженностью отнеслись к идее отдать сына учиться в муниципальную школу. Однажды вечером тетя Анита пригласила их к Балтиморам на ужин, без сына.

— Дети, мы очень ценим все, что вы делаете для Скотта, — сказала миссис Невилл Вуди и Гиллелю. — Но вы должны понять: ситуация непростая, Скотт болен.

— Мы знаем, что он болен, но ведь ему все равно придется в школу ходить, правда? — возразил Вуди.

— Дорогие мои, — ласково произнесла тетя Анита, — наверно, Скотту все-таки будет лучше в частной школе.

— Но Скотт хочет учиться с нами в Баккери, — настаивал Гиллель. — Несправедливо его этого лишать.

— За ним действительно надо очень следить, — объясняла Джиллиан. — Я знаю, что вы хотите ему добра, но все эти футбольные страсти…

— Не беспокойтесь, миссис Невилл, — сказал Гиллель, — он же не бегает. Мы его сажаем в тачку, и Вуди его возит.

— Мальчики, он не привык к таким встряскам.

— Но ему с нами хорошо, миссис Невилл.

— Ребята будут над ним смеяться. В частной школе он в большей безопасности.

— Если кто-то будет над ним смеяться, мы ему нос разобьем, — любезно пообещал Вуди.

— Никто никому не разобьет никаких носов! — возмутился дядя Сол.

— Прости, Сол, — ответил Вуди. — Я просто хотел помочь.

— Это ничему не поможет.

Патрик взял жену за руку:

— Джил, Скотт с ними так счастлив. Мы никогда его таким не видели. Он наконец живет полной жизнью.

В конце концов Патрик и Джиллиан разрешили Скотту учиться в Баккери, и осенью 1994 года он отправился туда вместе с Гиллелем и Вуди. Но их опасения были не напрасны: в Оук-Три, тесном мирке для избранных, их сын был защищен. В первый же день в новой школе его болезненный вид привлек всеобщее внимание. На него косились, над ним смеялись. Тогда же, в первый день, заплутав в бесконечных коридорах нового здания, он спросил у какой-то девочки, как пройти в его класс; девочкин дружок, здоровяк из выпускного, после уроков зажал его в коридоре, на глазах у всех вывернул ему руку и засунул головой в стеллаж. Вуди с Гиллелем извлекли его оттуда.

— Только не говорите моим родителям, — плача, умолял Скотт. — Если они узнают, меня переведут в другую школу.

Надо было что-то делать. Гиллель и Вуди после краткого совещания решили, что Вуди прямо завтра с утра вздует здоровяка, чтобы остальные раз и навсегда поняли, какие последствия их ожидают в случае покушения на друга.

Тот факт, что здоровяк по имени Рик занимался боевыми искусствами, не произвел на Вуди ни малейшего впечатления, да и для бедного парня оказался бесполезен. Вуди, как и было договорено, утром на перемене отыскал Рика и без предупреждения сбил его с ног ударом в нос. Гиллель вылил ему на голову свой апельсиновый сок, а Скотт, подняв руки, сплясал вокруг поверженного Рика победный танец. Рика отвели в медицинский кабинет, а их троих — в кабинет мистера Бардона, директора школы; туда же в спешном порядке были вызваны дядя Сол с тетей Анитой, Патрик и Джиллиан Невиллы и тренер Бендхэм.

— Браво, троица, — поздравил их мистер Бардон. — Второй день в школе, а вы уже избили своего товарища.

— Вы с ума сошли? — налетел на них тренер Бендхэм.

— Вы с ума сошли? — повторили Невиллы-родители.

— Вы с ума сошли? — отозвались дядя Сол с тетей Анитой.

— Не волнуйтесь, господин директор, — сказал Гиллель. — Мы не звери какие. Это превентивная война. Вашему ученику Рику доставляет удовольствие терроризировать слабых. Но теперь он успокоится. Слово Гольдмана.

— Силы небесные, помолчи! — рассердился Бардон. — Сколько лет работаю в школе, ни разу еще такого спорщика не видел. Всего второй учебный день, а вы уже раздаете тумаки товарищам? Рекорд! Чтобы я о вас больше не слышал, ясно? А ты, Вуди, ведешь себя не достойно члена футбольной команды. Еще одна такая выходка, и мы тебя из команды исключим.

Больше в Баккери никто к Скотту не приставал. А Вуди заработал непререкаемый авторитет. Его уважали в школьных коридорах, а вскоре его слава разнеслась и по футбольным полям, где он блистал в составе «Диких кошек» Баккери. Каждый день после уроков он шел на школьную площадку тренироваться, а с ним и Гиллель со Скоттом: с согласия тренера Бендхэма они устраивались на тренерской скамейке и наблюдали за игрой.

Скотт был страстным болельщиком. Он комментировал каждое движение игроков и подробно объяснял правила Гиллелю, который вскоре превратился в сущий кладезь познаний и попутно обнаружил в себе еще один талант, о котором и не подозревал: талант тренера. Он отлично видел игру и немедленно подмечал слабости игроков. Иногда он позволял себе со своей скамейки выкрикивать указания игрокам. Тренер Бендхэм шутил:

— Надо же, Гольдман, ты скоро и меня подсидишь!

Гиллель улыбался, не замечая, что всякий раз, когда тренер произносит фамилию «Гольдман», Вуди тоже инстинктивно оборачивается.

13

В Бока-Ратоне мы с Лео две ночи подряд прятались у меня на кухне и выслеживали мужчину за рулем черного микроавтобуса. Во все глаза вглядывались в темноту, ловя малейшее подозрительное движение. Но кроме соседки, выходившей на пробежку посреди ночи, полицейского патруля, проезжавшего через равные промежутки времени, да енотов, рывшихся в мусорных баках, на улице никого не было.

Лео делал какие-то заметки.

— Что это вы пишете? — спросил я его шепотом.

— А почему вы шепчете?

— Сам не знаю. Что вы пишете?

— Отмечаю все подозрительное. Полоумную, которая бегает по ночам, енотов…

— Запишите уж и полицейских, раз такое дело.

— Уже записал. Знаете, ведь преступником часто оказывается полицейский. Хороший роман получится. Кто знает, куда нас все это приведет?

Никуда это нас не привело. Ни малейших следов вэна или его водителя. Мне страшно хотелось выяснить, что ему было надо. Может, он за Александрой охотится? Может, стоит ее предупредить?

Но долго ждать мне не пришлось, скоро я узнал, кто он такой.

Это случилось в конце марта 2012 года, примерно через полтора месяца после моего приезда в Бока-Ратон.

Балтимор, 1994 год

С началом футбольного сезона Гиллель и Скотт стали неотделимы от «Диких кошек». Они ходили на все тренировки, а прежде чем занять свой наблюдательный пост на скамейке, переодевались вместе с игроками в спортивную форму. На выездные матчи ездили на автобусе вместе с командой, облачившись, как и все, в строгие костюмы с галстуками. Они всегда были рядом и скоро завоевали особое к себе отношение. Бендхэм, тронутый их преданностью и усердием, решил придать им более официальный статус и предложил стать ответственными за экипировку. Опыт продолжался минут пятнадцать: у Гиллеля были слишком слабые руки, и он не мог ничего таскать, а Скотт задыхался.

Тренер усадил их к себе на скамью и предложил давать советы игрокам. Тем они и занимались: анализировали игру каждого, причем на редкость точно. Затем по очереди подзывали парней, и те внимали им, словно Дельфийскому оракулу.

— Ты тратишь слишком много энергии, носишься как конь, когда надо и когда не надо. Стой на месте и беги, только когда до тебя дело дойдет.

Гиганты в шлемах всегда прислушивались к их советам. Гиллель и Скотт стали первыми и единственными учениками в истории Баккери, кто носил охряно-черную майку «Диких кошек», не являясь официально членами команды. А когда в конце тренировки тренер Бендхэм ронял свое «Неплохо поработал, Гольдман», Вуди и Гиллель оборачивались одновременно и хором отвечали: «Спасибо, сэр».

Теперь за ужином у Гольдманов-из-Балтимора говорили только о футболе. Вуди с Гиллелем, вернувшись с тренировки, во всех подробностях расписывали свои дневные подвиги.

— Это все прекрасно, а как учеба? — спрашивала тетя Анита. — Все хорошо?

— Нормально, — отвечал Вуди. — Не то чтобы очень, но Гиллель мне помогает. Ему вкалывать не надо, он и так все сразу схватывает.

— Мне скучновато, па, — часто говорил Гиллель. — Я совсем не так представлял себе старшую школу.

— А как ты себе это представлял?

— Не знаю. Может, думал, будет интереснее. Да ладно, по счастью, есть футбол.

В тот год «Дикие кошки» из Баккери дошли до четвертьфинала чемпионата. Вернувшись с зимних каникул, Вуди, Гиллель и Скотт, поскольку футбольный сезон завершился, стали искать себе новое занятие. Скотт любил театр. Оказалось, что это ему полезно, помогает работать над дыханием. Они записались на уроки драматического искусства, которые вела мисс Андерсон, их учительница литературы, очень славная молодая женщина.

У Гиллеля был врожденный талант руководителя. На футбольном поле он был тренером. На подмостках он стал режиссером. Он предложил мисс Андерсон поставить «О мышах и людях» Стейнбека, и та с восторгом согласилась. И тут снова начались неприятности.

Распределяя роли, он подстроил прослушивание участников так, что Скотт, к его величайшей радости, получил роль Джорджа, а Вуди — роль Ленни.

— Ты играешь роль дебила, — объяснил Вуди Гиллель.

— Не, я не хочу играть дебила… Мисс Андерсон, вы не могли бы найти кого-нибудь другого? Да и вообще я в этих штуках ничего не понимаю. Я в футбол умею играть, больше ничего.

— Заткнись, Ленни, — приказал Гиллель. — Бери текст, будем репетировать. Все по местам!

Но после первой репетиции родители нескольких учеников нажаловались директору Бардону, что детям предлагается играть текст сомнительного содержания. Тот решил, что они правы, и попросил мисс Андерсон выбрать какое-нибудь более подходящее произведение. Гиллель в ярости отправился к Бардону в кабинет и потребовал объяснений:

— Почему вы запретили мисс Андерсон ставить с нами «О мышах и людях»?

— Родители учеников пожаловались на пьесу, и я считаю, что они правы.

— Можно полюбопытствовать, на что они жалуются?

— В тексте полно грубых слов, и ты это прекрасно знаешь. Ну, Гиллель, ты что, хочешь, чтобы спектакль, призванный стать гордостью школы, был свалкой нецензурных ругательств и богохульств?

— Но это же Джон Стейнбек, в конце концов! Вы что, совсем рехнулись?

Бардон испепелил его взглядом:

— Это ты рехнулся, Гиллель! Кто тебе позволил разговаривать со мной в таком тоне? Так и быть, из симпатии к тебе сделаю вид, будто ничего не слышал.

— Но не можете же вы запретить текст Стейнбека!

— Стейнбек или не Стейнбек, я не позволю, чтобы эту гадкую провокационную книгу читали в нашей школе.

— Значит, это дрянная школа!

Гиллель в бешенстве решил бросить уроки драматического искусства. Он злился на Бардона, на все, что тот в себе воплощал, на школу. Он опять стал грустным и подавленным, как в худшие времена в Оук-Три. Его школьные оценки были ниже некуда, и мисс Андерсон вызвала в школу родителей. Ничего не подозревавшим тете Аните и дяде Солу Гиллель открылся с новой стороны, не имеющей ничего общего с прежним лучезарным мальчиком. Он утратил всякий интерес к учебе, дерзил учителям и получал сплошные неуды.

— По-моему, он невнимателен, потому что у него отсутствует мотивация, — мягко сказала мисс Андерсон.

— И что же делать?

— Гиллель действительно очень умный мальчик. Он интересуется самыми разными вещами. Он знает обо всем гораздо больше, чем большинство его товарищей. На прошлой неделе я с трудом пыталась объяснить классу основы федерализма и устройство американского государства. А он уже разбирается во всех тонкостях политики и проводит параллели с Древней Грецией.

— Да, он страстно любит Античность, — грустно пошутила тетя Анита.

— Мистер и миссис Гольдман, Гиллелю четырнадцать лет, а он читает книги по римскому праву…

— Что вы хотите сказать? — спросил дядя Сол.

— Что, возможно, Гиллелю было бы лучше в частной школе. С соответствующей программой. У него там было бы намного больше стимулов учиться.

— Но он оттуда и пришел… И потом, он ни за что не хочет разлучаться с Вуди.

Дядя Сол и тетя Анита попытались поговорить с ним, разобраться, что происходит.

— Проблема в том, что, по-моему, я ничтожество, — сказал Гиллель.

— Да что ты такое говоришь?

— У меня же ничего не получается. Я не могу сосредоточиться. Да даже если бы и хотел, у меня не выйдет. Я ничего не понимаю на уроках, я совершенно запутался!

— Как это ты «ничего не понимаешь»? Гиллель, в конце-то концов, ты же такой умный мальчик! Ты должен постараться, у тебя все получится.

— Я постараюсь, обещаю, — ответил Гиллель.

Тетя Анита и дядя Сол захотели встретиться с директором Бардоном.

— Возможно, Гиллелю и скучно на уроках, — сказал Бардон, — но главное то, что Гиллель — нытик и не терпит, когда ему перечат! Начал ходить в театральную студию и вдруг раз, и все бросил.

— Бросил, потому что вы цензурировали пьесу…

— Цензурировал? Пфф! Дорогой мистер Гольдман, яблочко от яблоньки недалеко падает, вы рассуждаете прямо как ваш сын. Стейнбек или кто другой, но брани в школьном спектакле не место. Конечно, не вам же потом разбираться с родителями учеников. Просто Гиллелю надо было подобрать более подходящую пьесу! Кому это в четырнадцать лет взбредет в голову ставить Стейнбека?

— Возможно, Гиллель несколько опережает свой возраст, — предположила тетя Анита.

— Да-да-да, конечно, — вздохнул Бардон, — знаю я эти песни: «Мой сын такой умный, что все считают его тупицей». Я их с утра до вечера выслушиваю, знаете ли. «Мой сын такой особенный, бла-бла-бла», «он нуждается в особом внимании, бла-бла-бла». У нас государственная школа, мистер и миссис Гольдман, а в государственной школе требования ко всем одинаковы. Мы не можем устанавливать особые правила для кого бы то ни было, даже из лучших побуждений. Что будет, если каждый ученик станет учиться по своей собственной программе, потому что он «особенный»? Мало мне хлопот со столовой и всеми этими приставучими индусами, евреями и мусульманами, не желающими есть как все люди.

— Так что вы предлагаете? — спросил дядя Сол.

— Вообще-то, наверно, Гиллелю неплохо было бы побольше работать. Если б вы знали, сколько у меня в школе было детей, которых родители считали гениями, а через несколько лет их встречаешь на автозаправке!

— А в чем проблема, что люди работают на заправке? — спросил дядя Сол.

— Ни в чем! Ни в чем! Черт, как же с вами трудно разговаривать. До чего агрессивное семейство! Я хочу сказать только то, что Гиллелю, наверно, стоит потрудиться, а не думать, что он и так все знает и что мозгов у него больше, чем у всех учителей, вместе взятых. Если у него плохие оценки, значит, он мало работает, вот и все.

— Разумеется, он работает недостаточно, мистер Бардон, — объяснила тетя Анита. — В том-то и проблема, поэтому мы и пришли. Он не работает, потому что ему скучно. Ему нужен стимул. Толчок. Его надо подбодрить. Он не раскрывает своих возможностей…

— Мистер и миссис Гольдман, я внимательно изучил его результаты. Понимаю, вам трудно с этим согласиться, но, как правило, если у ученика плохие оценки, значит, он не сильно умен.

— Вы же знаете, что я вас слышу, мистер Бардон, — заметил Гиллель. Он присутствовал при разговоре.

— Вот ведь маленький нахал, опять начинает! Никак не может рот на замке держать! Я с твоими родителями разговариваю, Гиллель. Знаешь, если ты так себя ведешь с учителями, неудивительно, что они все терпеть тебя не могут. А вам, мистер и миссис Гольдман, я вот что скажу: я выслушал все эти ваши «у моего ребенка плохие отметки, потому что он сверходаренный», но, простите, это называется не желать смотреть правде в глаза. Сверходаренных не видно, не слышно, и в двенадцать лет они уже имеют диплом Гарварда!

Вуди решил взять дело в свои руки и в порядке мотивации дать Гиллелю делать то, что у него получалось лучше всего: тренировать футбольную команду. В перерывах между сезонами у команды не было регулярных тренировок, правила лиги это запрещали. Но ничто не мешало игрокам собираться и готовиться самим. По просьбе Вуди вся команда стала дважды в неделю ходить на тренировку, которую проводил Гиллель; ему помогал Скотт. Цель занятий заключалась в том, чтобы следующей осенью выиграть чемпионат. Шли недели, и игроки уже представляли себе, как будут поднимать вверх кубок — все, включая Скотта, который однажды признался Гиллелю:

— Гилл, я хочу играть. Мне не нравится быть тренером. Я хочу играть в футбол. Я тоже хочу быть на поле. Я хочу быть в команде.

Гиллель посмотрел на него с жалостью:

— Скотт, но твои родители никогда тебе не разрешат.

Скотт с расстроенным видом уселся на газон и стал рвать травинки. Гиллель сел рядом и обнял его за плечи:

— Не волнуйся, мы все устроим. Твой отец говорит, тебе просто надо быть повнимательней. Много пить, делать перерывы и мыть руки.

Так Скотт официально стал членом неофициальной команды «Диких кошек». Он старался изо всех сил, участвовал в некоторых упражнениях, но быстро выдыхался. Он мечтал играть за ресивера: получить мяч с пятидесяти ярдов, потом эффектный спринт, прорыв защиты противника и — тачдаун. Чтобы команда несла его на руках, а трибуны ревели его имя. Гиллель поставил его ресивером, но было ясно, что больше десяти метров он пробежать не может. Тогда решили сделать иначе: посадить Скотта в тачку, кто-то из игроков довезет его до зачетной зоны и опрокинет тачку вместе со Скоттом. Его соприкосновение с землей с мячом в руках и будет тачдауном. Новая комбинация под названием «тачка» пользовалась в команде бурным успехом. Вскоре часть тренировки уже отводилась под езду игроков в тачке; упражнение имело то преимущество, что их спринтерские качества улучшались на глазах: срываясь с места без тачки, они неслись ракетой.

Мне ни разу не посчастливилось своими глазами увидеть «тачку». Но зрелище, видимо, было впечатляющее, ибо вскоре на тренировках, куда обычно ходили только чирлидеры, толпились все ученики Баккери. Гиллель велел игрокам разыграть даун, и вдруг по его сигналу словно из ниоткуда выскакивал кто-нибудь из самых могучих игроков — обычно Вуди — и мчался по полю, толкая перед собой Скотта, царственно восседающего в тачке. Квотербек из глубины поля посылал ему мяч: от того, кто толкал тачку, требовалась невероятная ловкость и сила, чтобы Скотт его поймал, а затем надо было зигзагами прорваться к зачетной зоне, увертываясь от защитников, которые со всей силы налетали и на Вуди, и на тачку, и на Скотта. Но когда тачка достигала зачетной линии и Скотт, бросившись на землю, зарабатывал тачдаун, зрители разражались восторженными воплями. Все кричали: «Тачка! Тачка!» Скотт вставал, сперва его поздравляли остальные игроки, затем он приветствовал огромную толпу своих фанатов, празднуя победу. А потом шел пить, восстанавливать дыхание и мыть руки.

Эти несколько месяцев тренировок были самыми счастливыми за все месяцы учебы нового состава Банды Гольдманов. Вуди, Гиллель и Скотт сделались звездами футбольной команды и гордостью школы. Вплоть до того весеннего дня, сразу после Пасхи, когда Джиллиан Невилл, ждавшая сына на парковке у школы, не встревожилась, услышав радостные крики толпы. Скотт только что сделал тачдаун. Джиллиан подошла к площадке, посмотреть, что происходит, и обнаружила собственного сына в расхристанной футбольной форме — сидя в тачке, он ехал по полю. Она закричала изо всех сил:

— Скотт, о боже! Скотт, что ты здесь делаешь?

Вуди остановился как вкопанный. Игроки застыли на месте, зрители умолкли. Настала мертвая тишина.

— Мама? — выговорил Скотт, стаскивая шлем.

— Скотт! Ты же мне сказал, что у тебя шахматный кружок.

Скотт понурил голову и вылез из тачки:

— Я соврал, мама. Прости…

Она бросилась к сыну и обняла его, подавляя рыдания:

— Не делай так, Скотт. Не делай так, пожалуйста. Ты же знаешь, я боюсь за тебя.

— Знаю, я не хотел, чтобы ты волновалась. Мы не делали ничего плохого, правда.

Джиллиан подняла голову и увидела Гиллеля с блокнотом в руках и свистком на шее.

— Гиллель! — крикнула она, кинувшись к нему. — Ты же мне обещал!

Вне себя, она подлетела к нему и влепила звонкую пощечину.

— Ты что, не понимаешь, что убьешь Скотта своими глупостями?

Гиллель от удара оторопел.

— Где тренер?! — кричала Джиллиан. — Где тренер Бендхэм? Он хотя бы в курсе того, что вы делаете?

Назревал скандал. Дело дошло до Бардона и даже до совета по образованию Мэриленда. Бардон пригласил к себе в кабинет тренера, Скотта с родителями, Гиллеля, дядю Сола и тетю Аниту.

— Вы знали, что ваши игроки устраивают тренировки? — спросил директор Бардон тренера.

— Знал, — ответил Бендхэм.

— И не сочли нужным положить этому конец?

— А зачем? У игроков явный прогресс. Вы же знаете правила: в перерыве между сезонами тренеры не должны контактировать с игроками. То, что Гиллель организует групповые тренировки, — это же дар небес, причем в полном соответствии с правилами.

Бардон вздохнул и повернулся к Гиллелю:

— Тебе никто не говорил, что нельзя сажать маленьких больных детей в тачки? Это унизительно!

— Мистер Бардон, — возразил Скотт, — это вовсе не то, что вы думаете! Наоборот, я никогда не был так счастлив, как в последние месяцы.

— То есть тебя возят в тачке и ты доволен?

— Да, господин директор.

— Да что ж такое, силы небесные, у нас школа, а не цирк!

Бардон, попрощавшись с тренером, Скоттом и его родителями, выразил желание поговорить с Гольдманами наедине.

— Гиллель, ты же умный мальчик. Ты видел, в каком состоянии малыш Скотт Невилл? Физические упражнения для него очень опасны.

— По-моему, наоборот, немножко физкультуры ему очень даже полезно.

— Ты что, врач? — спросил Бардон.

— Нет.

— Тогда держи свое мнение при себе, маленький наглец. Это не просьба, это приказ. Прекрати сажать больного мальчика в тачку и вообще не заставляй его заниматься физкультурой, какой бы то ни было. Это очень важно.

— Хорошо.

— Этого мало. Я хочу, чтобы ты дал слово.

— Даю слово.

— Ладно. Отлично. С сегодняшнего дня с твоими подпольными тренировками покончено. Ты не член команды, ты не имеешь к ней никакого отношения, я больше не желаю видеть тебя в их автобусе, в их раздевалке и не знаю где еще. Я больше не желаю о тебе слышать.

— Сначала театр, теперь футбол. Вы меня лишаете всего! — возмутился Гиллель.

— Я ничего тебя не лишаю, я просто следую правилам и обеспечиваю порядок в нашем учреждении.

— Я не нарушал никаких правил. Мне ничто не мешает тренировать команду в перерывах между сезонами.

— Я тебе запрещаю.

— На каком законном основании?

— Гиллель, ты что, хочешь, чтобы тебя исключили из школы?

— Нет, а в чем проблема, что я тренирую команду не в сезон?

— Тренируешь команду? Это ты называешь тренировкой? Посадить ребенка, больного муковисцидозом, в тачку и катать по полю — это, по-твоему, тренировка?

— Представьте себе, я читал правила. Нигде не сказано, что игроку нельзя возить другого игрока с мячом в руках.

— Так, Гиллель, — взорвался Бардон, потеряв терпение, — адвокатом заделался, да? Адвокатом больных мальчиков в тачке?

— Я просто хочу, чтобы вы не были таким упертым.

Директор с сокрушенным видом повернулся к дяде Солу и тете Аните:

— Мистер и миссис Гольдман, Гиллель — милый мальчик. Но у нас здесь государственная школа. Если вы недовольны, надо идти в частную школу.

— Хотел бы напомнить, что это школа Баккери нас позвала, — возразил Гиллель.

— Позвала Вуди, да. Но с тобой другой случай: ты здесь, потому что Вуди хотел быть с тобой, и мы на это пошли. Но если ты хочешь сменить школу, вольному воля.

— Не очень любезно с вашей стороны так говорить. Это значит, что вам на меня плевать!

— Да нет же, вовсе не плевать! По-моему, ты очень симпатичный мальчик, я тебя очень ценю, но ты такой же ученик, как и прочие, вот и все. Если ты хочешь оставаться в государственной школе, ты должен принять ее правила. Наша система работает так.

— Вы недалекий человек, мистер Бардон. И школа ваша серая. Отсылать людей в частную школу — вот ваш ответ на все? Вы всех стрижете под одну гребенку! Вы запрещаете Стейнбека за пару грубых слов, а сами не способны понять масштаб его произведений! И прячетесь за какими-то непонятными правилами, чтобы оправдать свою узколобость. И не говорите мне про систему, которая работает, потому что ваша система муниципальных школ не работает вообще, и вы это знаете. А в стране, где не работает система образования, не может быть ни демократии, ни правового государства!

Повисла долгая пауза. Директор вздохнул и спросил только:

— Гиллель, тебе сколько лет?

— Мне четырнадцать, мистер Бардон.

— Четырнадцать. Так почему ты не катаешься на скейте с приятелями, вместо того чтобы спрашивать, зависит ли существование правового государства от качества школьного образования?

Бардон встал и открыл дверь кабинета, давая понять, что разговор окончен. Вуди, поджидавший в коридоре на стуле, услышал, как директор, пожимая руки дяде Солу и тете Аните, сказал им:

— Думаю, ваш милый Гиллель никогда не найдет здесь себе места.

Гиллель разрыдался:

— Нет же, вы ничего не поняли! Я целый час вам пытался объяснить, а вы даже не дали себе труда меня выслушать. — Он повернулся к родителям. — Мама, папа, я хочу, чтобы меня выслушали! Я хочу хоть немножко уважения!

Чтобы разрядить обстановку, Балтиморы все вчетвером отправились пить молочный коктейль в «Дейри-Шек» Оук-Парка. Усевшись на скамейки друг напротив друга, они некоторое время хранили необычное для них молчание.

— Гиллель, котик, — заговорила наконец тетя Анита, — мы с твоим отцом долго обсуждали ситуацию… есть одна подходящая специальная школа…

— Нет, только не специальная школа! — закричал Гиллель. — Только не это, умоляю! Вы не можете разлучить меня с Вуди.

Тетя Анита вынула из сумки какую-то брошюру и положила на стол:

— Взгляни хотя бы. Это место называется Блуберри-Хилл. Думаю, тебе там будет хорошо. Не могу больше видеть, как ты мучаешься в этой школе.

Гиллель неохотно полистал брошюру.

— Она к тому же в шестидесяти милях отсюда! — возмутился он. — И речи быть не может! Не буду же я каждый день делать по сто двадцать миль туда и обратно!

— Гиллель, дорогой, ангел мой… ты будешь ночевать там…

— Что?! Нет, нет! Я не хочу!

— Котик, ты будешь приезжать на все выходные. Ты там сможешь столько всего узнать. Тебе же скучно в школе…

— Нет, мама, не хочу! НЕ ХОЧУ! Почему я должен туда ехать?

Вечером Вуди с Гиллелем вместе прочитали проспект школы Блуберри-Хилл.

— Вуд, ты должен мне помочь! — взмолился Гиллель в полной панике. — Я не хочу туда ехать. Я не хочу, чтобы нас разлучали.

— Я тоже не хочу. Но я не знаю, что для тебя сделать: вообще-то это ты у нас головастый. Попробуй вести себя так, чтобы тебя не замечали. На это ты способен? Ты же помог выбрать президента Клинтона! Ты все на свете знаешь! Сделай над собой усилие. Не позволяй этой тупице Бардону тебя уничтожить. Ладно, Гилл, не волнуйся, я не позволю тебе уехать.

Мысль, что его отправят в специальную школу, привела Гиллеля в такой ужас, что он вообще ничего не мог делать. В пятницу вечером тетя Анита зашла в комнату Вуди. Тот сидел за столом и делал уроки.

— Вуди, мне звонил тренер Бендхэм. Он сказал, что ты оставил ему записку и что ты уходишь из футбольной команды. Это правда?

Вуди потупился.

— Да зачем теперь это все? — прошептал он.

— Что ты хочешь сказать, золотко мое? — спросила она, вставая рядом с ним на колени, чтобы их головы оказались рядом.

— Если Гилл едет в специальную школу, значит, я уже не могу у вас жить, правда?

— Что ты, Вуди, конечно можешь! Это твой дом, ничего не изменится. Мы тебя любим как сына, ты же знаешь. Специальная школа — это место для Гиллеля, чтобы помочь ему раскрыться. Это для его блага. Ты здесь дома, всегда дома.

По его щеке потекла слеза. Она обняла его и крепко прижала к груди.

В воскресенье незадолго до обеда к Гольдманам-из-Балтимора неожиданно зашел тренер Бендхэм. Он предложил Вуди пообедать вместе и повел его есть гамбургеры в кафе, где был завсегдатаем.

— Простите за записку, сэр, — извинился Вуди, когда они сели за столик. — На самом деле я не хотел уходить из команды. Я просто разозлился из-за всех этих историй с Гиллелем.

— Видишь ли, мой мальчик, мне шестьдесят лет. Из них примерно сорок я тренирую футбольные команды и за все это время ни разу не обедал ни с одним игроком. У меня свои правила, и это не в моих правилах. Зачем мне это? Были у меня парни, которые решили уйти из команды. Предпочли не бегать с мячом в руках, а встречаться с телками. Это был знак, это значило, что у них все несерьезно. Я не тратил время на то, чтобы уговорить их вернуться. Зачем нянчиться с парнями, которые не хотят играть, если другие спят и видят, как бы попасть в команду?

— У меня все серьезно. Честное слово!

— Знаю, мой мальчик. Потому и пришел.

Официант принес им заказ. Тренер подождал, пока он удалится, и продолжал:

— Послушай, Вуди, я знаю, у тебя были веские причины написать мне эту записку. Я хочу, чтобы ты рассказал, что происходит.

Вуди объяснил, что у Гиллеля неприятности, что директор Бардон не желает ничего слушать и над ним нависла угроза специальной школы.

— Проблема вовсе не в невнимании, — сказал Вуди.

— Прекрасно понимаю, мой мальчик, — отозвался тренер. — Достаточно послушать, как он говорит. Мозгов у него уже сейчас больше, чем у большинства учителей.

— Гиллелю нужны препятствия! Ему нужно, чтобы что-то тянуло его вверх. Ему хорошо с вами. Он счастлив на поле!

— Ты хочешь, чтобы я взял его в команду? Но из него же котлету сделают. Я такого тощего парня в жизни не видел.

— Нет, сэр, я думаю не совсем о месте игрока. Есть у меня одна мысль, но мне надо, чтобы вы мне поверили…

Бендхэм внимательно выслушал его, кивая головой в знак того, что одобряет его предложение. Когда они поели, он отвез Вуди в соседний квартал и остановил машину у маленького одноэтажного домика, перед которым был припаркован автокемпер.

— Смотри, мальчик, это мой дом. И дом на колесах тоже мой. Купил его в прошлом году, но до сих пор толком не пользовался. Выгодно купил, к пенсии готовлюсь.

— Зачем вы мне это рассказываете, сэр?

— Затем, что через три года я уйду из школы. А ты как раз ее окончишь. Знаешь, что бы доставило мне удовольствие? Перед тем как уйти, завоевать кубок и отправить лучшего своего игрока в НФЛ. Так что я принимаю твое предложение. А взамен я хочу, чтобы ты мне обещал вернуться на тренировки и работать изо всех сил, как до сих пор. Хочу увидеть тебя однажды в НФЛ, мой мальчик. А я сяду в свой дом на колесах и изъезжу все Восточное побережье, чтобы не пропустить ни одного твоего матча. Буду глядеть на тебя с трибун и говорить тем, кто сидит рядом: а я этого парня знаю, я его в школе тренировал. Обещай мне, Вудро. Обещай, что ты и футбол — это только начало великой истории.

— Обещаю, мистер Бендхэм.

Тот улыбнулся:

— Ну а теперь пойдем, расскажем новость Гиллелю.

Двадцать минут спустя на кухне у Гольдманов-из-Балтимора Гиллель, дядя Сол и тетя Анита ошеломленно слушали тренера.

— Вы хотите, чтобы я был вашим ассистентом? — недоверчиво переспросил Гиллель.

— Именно так. С начала нового учебного года. Официальным ассистентом. Я имею право тебя взять, Бардон ничего поделать не сможет. И потом, ты же будешь чумовым ассистентом: парней ты знаешь, игру видишь отлично, и я знаю, ты себе делаешь пометки насчет других команд.

— Это вам Вуд рассказал?

— Неважно. В общем, нас ждет три тяжелых сезона, а я уже не слишком молод и помощь мне не помешает.

— Блеск! Да! Да! Я это обожаю!

— Но при одном условии. Чтобы быть членом команды, надо иметь хорошие оценки. Так записано в правилах. Члены футбольной команды должны иметь не ниже среднего балла по всем предметам, и к тебе это тоже относится. Так что если хочешь быть членом команды, тебе придется взяться за уроки прямо сейчас.

Гиллель обещал. Для него это было спасением.

14

Двадцать шестого марта 2012 года меня разбудил телефонный звонок. На часах было пять утра. Звонил мой агент из Нью-Йорка.

— Это попало в газеты, Маркус.

— Ты про что?

— Про тебя и Александру. Вы на первой полосе в самом популярном таблоиде страны.

Я ринулся в ближайший супермаркет, он был открыт 24 часа в сутки. Там как раз выкладывали из деревянного поддона стопки газет, обернутые в целлофан.

Я схватил одну, разорвал целлофан, вытащил газету и в полном смятении прочел:

ЧТО ПРОИСХОДИТ МЕЖДУ АЛЕКСАНДРОЙ НЕВИЛЛ И МАРКУСОМ ГОЛЬДМАНОМ? РАССКАЗ О ТАЙНОМ БЕГСТВЕ ВО ФЛОРИДУ

Тип в микроавтобусе был фотографом. Он не первый день наблюдал и следил за нами. И продал эксклюзив газетке, печатавшей неприглядные истории из жизни знаменитостей.

Он видел все, с самого начала: как я воровал Дюка, как мы с Александрой были в Коконат-Гроув, как Александра приходила ко мне. Все говорило о том, что у нас роман.

Я перезвонил агенту:

— Это надо пресечь.

— Невозможно. Они отнюдь не дураки. Ни утечек, ни анонсов в интернете. Все фото сделаны из общественных мест, без прямого вторжения в личное пространство. Не подкопаешься.

— У нас с ней ничего не было.

— Да хоть бы и было.

— Нет между нами ничего, говорю тебе! Должен быть способ изъять эту газетенку из продажи.

— Они всего лишь высказывают предположение, Маркус. Все вполне законно.

— Она в курсе?

— Надо думать. А если нет, то через час будет в курсе.

Я подождал час, потом поехал к дому Кевина и позвонил в ворота. Камера домофона включилась, значит, кто-то меня видел, но ворота не открылись. Я позвонил еще, и наконец дверь дома отворилась, и вышла Александра. Она подошла к решетке.

— Ты крал собаку? — Она испепелила меня взглядом. — Потому он вечно и торчит у тебя?

— Всего один раз. Или два. Потом он сам приходил, честное слово.

— Не знаю, стоит ли тебе верить, Маркус. Это ты позвал прессу?

— Что? Слушай, мне-то это зачем?

— Не знаю. Может, для того, чтобы я порвала с Кевином?

— Александра, ты что! Только не говори, что ты и вправду так думаешь.

— У тебя был шанс, Маркус. Восемь лет назад. Прекрати ломать мне жизнь. Оставь меня в покое. Мои адвокаты свяжутся с тобой, и ты дашь опровержение.

Балтимор, Мэриленд, весна — лето 1995 года

В Монклере я все больше чувствовал себя изгоем.

Я сидел взаперти в Нью-Джерси, а в Оук-Парке меня готова была принять в объятия райская жизнь. Там была уже не одна чудесная семья, а две — Балтиморы и Невиллы, которые к тому же подружились. Дядя Сол и Патрик Невилл вместе играли в теннис. Тетя Анита предложила Джиллиан Невилл участвовать в волонтерской помощи интернату Арти Кроуфорда. Гиллель, Вуди и Скотт все время тусовались вместе.

Однажды в начале апреля Гиллелю, который каждый день читал «Балтимор сан», попалась заметка о музыкальном конкурсе на федеральном радио. Желающим участвовать предлагалось подавать заявки и слать на радио аудио- или видеозапись двух песен в своем исполнении. Победитель получал возможность записать в профессиональной студии пять композиций, одну из которых должны были крутить на радио в течение полугода. Естественно, у дяди Сола была потрясающая камера последней модели, и, естественно, он разрешил Вуди и Гиллелю ею воспользоваться. И я, сидя в своей тюрьме в Нью-Джерси, каждый день выслушивал по телефону возбужденные рассказы о том, как движется проект. Всю неделю Александра по вечерам репетировала у Гольдманов, а на выходных Гиллель и Вуди засняли видео. Я подыхал от ревности.

Но конкурс не конкурс, а мы все трое, Вуди, Гиллель и я, остались с носом: вскоре Александра пришла к Балтиморам со своим дружком Остином. Это должно было случиться: семнадцатилетняя красавица Александра вряд ли остановила бы свой выбор на пятнадцатилетних садовниках, у которых, на их беду, даже волосы на лобке еще не выросли. Она предпочла нам парня из своей школы, папенькиного сынка, красивого как бог и сильного как Геркулес, но глупого как пробка. Он приходил в наш подвал, разваливался на диване и не слушал песни Александры. Музыка его интересовала как прошлогодний снег, а она только музыкой и жила; тупица Остин этого так и не понял.

Результаты конкурса должны были объявить через два месяца. За это время Александра сдала на водительские права и на выходных, по вечерам, когда Остин без нее шел куда-нибудь с приятелями, заезжала за нами к Балтиморам. Мы шли пить молочные коктейли в «Дейри-Шек». Парковались на тихой улочке, растягивались где-нибудь на лужайке, глазели в ночное небо и, открыв дверцы машины, слушали музыку, которую передавали по авторадио. Александра подпевала, а мы воображали, как ее песню без конца крутят на радио.

В такие моменты казалось, что она наша. Мы болтали часами. Нередко темой разговоров становился Остин. Только Гиллелю хватало дерзости задавать вопросы, которые готовы были сорваться с уст у всех троих:

— Что ты делаешь с этим придурком?

— Вовсе он не придурок. Он иногда грубоват, но вообще очень славный парень.

— Это точно, — насмехался Вуди, — небось в машинке с откидным верхом ему слегка проветривает голову.

— Нет, серьезно, — защищала его Александра, — его просто надо узнать поближе.

— Да какая разница, придурок он, и все, — огрызался Гиллель.

В конце концов она говорила:

— Я его люблю. Вот так.

Слова «я его люблю» разрывали нам сердце.

Александра не выиграла конкурс. Все, что она получила, — это сухое письмо с извещением, что ее кандидатура не прошла. Остин сказал ей, что она проиграла, потому что петь не умеет.

Говоря по правде, когда Вуди с Гиллелем позвонили мне с этой новостью, какая-то часть меня вздохнула с облегчением: мне было бы тяжко сознавать, что ее карьера началась с конкурса, который откопал Гиллель, и с видео, целиком записанного Балтиморами. Но мне было очень обидно за нее, я знал, как ей был важен этот конкурс. Я собрался с духом и, выяснив через телефонистку ее номер, позвонил ей — на что не отваживался ни разу, хотя желание это снедало меня все последние месяцы. К моему великому облегчению, она сама сняла трубку, но разговор начался не лучшим образом:

— Привет, Александра, это Маркус.

— Какой Маркус?

— Маркус Гольдман.

— Кто?

— Маркус, кузен Вуди и Гиллеля.

— Ой, Маркус, кузен! Привет, Маркус, как дела?

Я сказал, что звоню по поводу конкурса, что мне страшно жаль, что она не выиграла, и по ходу разговора она расплакалась.

— Никто в меня не верит, — сказала она. — Мне так одиноко. Всем на меня плевать.

— Мне на тебя не плевать, — ответил я. — Они тебя не отобрали, потому что конкурс идиотский. Они тебя не стоят! Не давай себя сломать! Вперед! Запиши еще одну пробу!

Повесив трубку, я собрал все свои сбережения, сложил в конверт и отослал ей, чтобы она могла сделать профессиональную запись.

Через несколько дней я получил извещение, что на мое имя пришло почтовое отправление. Мать, встревожившись, долго выспрашивала меня, не покупал ли я порнографические видео.

— Нет, мама.

— Дай честное слово.

— Честное слово. Если бы я их купил, указал бы другой адрес.

— Это какой же?

— Мама, я пошутил. Я не заказывал никакой порнухи.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Несмотря на мои протесты, она непременно пожелала сходить со мной на почту, а у окошка стояла за моей спиной.

— Откуда посылка? — спросила она у почтового служащего.

— Из Балтимора, — ответил тот, отдавая мне конверт.

— Тебе что-то должны прислать кузены? — спросила мать.

— Нет, мама.

Она торопила меня, чтобы я поскорей вскрыл письмо, и я в конце концов сказал:

— Мама, по-моему, это личное.

Ужас перед порнографией прошел, и ее лицо просияло.

— У тебя подружка в Балтиморе?

Я молча посмотрел на нее, и она наконец сделала милость и ушла ждать меня в машине. Я отошел на почте в уголок и осторожно открыл конверт.

Милый Маркикетик,

Злюсь на себя: я так тебя и не поблагодарила за письмо, где ты говорил, что хотел бы жить в Балтиморе. Оно меня очень тронуло. Может быть, однажды ты переедешь сюда, кто знает?

Спасибо тебе за письмо и за деньги. Деньги я принять не могу, но ты меня убедил взять мои сбережения, сделать профессиональную запись и не отступать.

Ты совсем особенный. Мне повезло, что я тебя узнала. Спасибо, что поддержал мое желание стать певицей, ты один в меня веришь. Я этого никогда не забуду.

Надеюсь скоро повидать тебя в Балтиморе.

Обнимаю,

Александра

P. S. Лучше не говори кузенам, что я тебе написала.

Я перечитал письмо раз десять. Я прижимал его к сердцу. Я танцевал на бетонном полу почты. Александра мне написала. Мне. От волнения у меня все сжалось внутри. Я сел к матери в машину и за всю поездку не проронил ни слова. А когда мы въехали в нашу аллею, сказал:

— Хорошо, что у меня нет муковисцидоза, мама.

— Вот и славно, дорогой. Вот и славно.

15

Весь день 26 марта 2012 года, когда вышла газета, я просидел дома.

Телефон звонил не переставая. Я не отвечал. Бесполезно: все хотели знать, правда ли это. Действительно ли я живу с Александрой Невилл?

Я знал, что у моих дверей вот-вот станут дежурить папарацци, и решил запастись провизией, чтобы какое-то время не нужно было никуда выходить. Вернувшись из супермаркета и выгружая из багажника пакеты с едой, я увидел Лео; тот работал в саду перед домом и спросил, не собираюсь ли я сидеть в осаде.

— Так вы ничего не знаете?

— Нет.

Я показал ему газету.

— Кто это все снимал? — спросил он.

— Те типы на вэне. Это были папарацци.

— Вы хотели прославиться, Маркус. А теперь вы не хозяин собственной жизни. Помощь нужна?

— Нет, Лео, спасибо.

Вдруг за нашей спиной раздалось тявканье.

Это был Дюк.

— Что ты тут делаешь, Дюк? — спросил я.

Он уставился на меня своими черными глазами.

— Уходи, — велел я.

Я пошел отнести часть пакетов на крыльцо, и пес двинулся за мной.

— Уходи! — крикнул я.

Он смотрел на меня и не двигался с места.

— Уходи!

Он стоял как вкопанный.

В эту минуту послышался шум мотора, и какая-то машина затормозила у дома. Это был Кевин, вне себя от злости. Выскочив из машины, он направился ко мне, явно готовый пустить в ход кулаки.

— Сукин сын! — заорал он мне в лицо.

Я отшатнулся:

— Ничего не было, Кевин! Эти фотографии — ложь! Александра дорожит тобой.

Он остановился:

— Ты меня обдурил…

— Никого я не дурил, Кевин.

— Почему ты мне не сказал, что произошло между вами с Александрой?

— Не я должен был тебе это сказать.

Он угрожающе ткнул в меня пальцем:

— Убирайся из нашей жизни, Маркус.

Схватил Дюка за ошейник и потащил к машине. Тот пытался вырваться.

— Сюда, живо! — заорал он и встряхнул пса.

Дюк заскулил и попробовал отбиваться. Кевин рявкнул, чтобы он замолчал, и силой запихнул его в багажник своего кроссовера. Садясь в машину, он произнес с угрозой в голосе:

— Больше к ней не приближайся, Гольдман. Никогда. Ни к ней, ни к этому псу, ни к кому. Продай дом и вали отсюда подальше. Для нее тебя больше нет. Слышишь? Тебя больше нет!

И рванул с места.

Дюк через заднее стекло бросил на меня полный нежности взгляд и что-то пролаял, но я не понял, что именно.

Балтимор, осень 1995 года

Осенью начался новый учебный год и новый футбольный сезон. «Дикие кошки» из Баккери быстро заставили о себе говорить. Чемпионат они начали триумфально. Вся школа страстно болела за команду, вскоре снискавшую славу непобедимой. Что могло случиться с «Дикими кошками» за несколько месяцев, что они настолько изменились?

На трибунах стадиона в Баккери во время каждого матча яблоку негде было упасть. А если матч был выездным, когорты шумных преданных болельщиков ездили за командой всюду. Местная пресса скоро переименовала ее в «Непобедимых Диких кошек из Баккери».

Гиллель страшно гордился успехами команды. Сделавшись ассистентом тренера, он наконец нашел свое, особое место в «Диких кошках».

Здоровье Скотта ухудшилось. В конце лета ему несколько раз становилось плохо. Он неважно выглядел, ходил почти все время с кислородным баллончиком. Его родители тревожились. За матчами он мог теперь только наблюдать с трибуны. И каждый раз, когда он, ликуя, вскакивал после очередного тачдауна, его охватывала грусть. Он больше не на поле. Он совсем пал духом.

Однажды холодным сентябрьским утром, в воскресенье, на следующий день после блистательно выигранного «Дикими кошками» матча, он незаметно выскользнул из дому и отправился на стадион Баккери. Ни души. Было очень сыро; над газоном висел густой туман. Он встал на краю поля и побежал, воображая себя игроком с мячом. Закрыв глаза, он представил себе, что он — могучий ресивер, что он тоже Непобедимый. Ничто его не остановит. Ему слышались восторженные вопли толпы, скандирующей его имя. Он — игрок «Диких кошек» и сейчас занесет мяч в зачетную зону. Он бежал и бежал, чувствуя в руках несуществующий мяч, бежал до тех пор, пока не задохнулся и не повалился без чувств на мокрую траву.

Скотта спасло лишь то, что его заметил какой-то мужчина, гулявший с собакой. Его отвезли на скорой в госпиталь Джона Хопкинса, провели целую кучу обследований. Его состояние резко ухудшилось.

Тетя Анита рассказала Гиллелю и Вуди, что со Скоттом случилось несчастье.

— Как он попал на поле? — спросил Гиллель.

— Никто не знает. Ушел из дому, ничего не сказав родителям.

— А сколько ему лежать в больнице?

— По крайней мере, две недели.

Они регулярно ходили навещать Скотта.

— Я хотел быть как вы, — сказал он Вуди. — Хотел быть на поле, хотел, чтобы толпа выкрикивала мое имя. Не хочу больше болеть.

В конце концов Скотта отпустили из больницы, предписав ему полный покой. Каждый день после тренировки Вуди и Гиллель заходили его проведать. Иногда являлась вся команда. «Дикие кошки» толпились в комнате Скотта и рассказывали, какие подвиги сегодня совершили. Все вокруг говорили, что они выиграют кубок. И по сей день ни одна команда Лиги школ не побила рекордов, поставленных в сезоне 1995/96.

Однажды в середине октября, под вечер субботы, «Дикие кошки» играли важный матч на стадионе Баккери. Перед игрой Вуди с Гиллелем зашли к Невиллам. Скотт лежал в постели, вид у него был очень подавленный.

— Я ничего не хочу, только быть с вами, парни, — сказал он. — Хочу садовничать с вами, играть с вами в футбол. Чтобы было как раньше.

— Ты не можешь пойти на матч?

— Мама не пускает. Говорит, мне надо отдыхать, но я только и делаю, что отдыхаю.

Когда Гиллель с Вуди ушли, Скотта охватило отчаяние. Он спустился на кухню; в доме никого не было. Сестра куда-то ушла, у отца была встреча, а мать отправилась за покупками. И он решил сбежать — туда, к «Диким кошкам». Остановить его было некому.

На стадионе Баккери начался матч. С первых же минут «Дикие кошки» вышли вперед.

Скотт взял свой старый велосипед. Он был ему мал, но на ходу. Это главное. Он покатил к школе Баккери, останавливаясь через равные промежутки времени, чтобы перевести дыхание.

Джиллиан Невилл вернулась домой. Позвала Скотта, но тот не отвечал. Она поднялась в спальню и, приоткрыв дверь, увидела, что он спит. Она не стала его беспокоить, пусть отдохнет.

Скотт подъехал к стадиону Баккери в конце первой четверти матча. «Дикие кошки» уже уверенно вели в счете. Он оставил велосипед у ограды и проскользнул в раздевалки.

Услышав голос тренера Бендхэма, раздающего указания игрокам, он спрятался в душевых. Он не хотел быть зрителем. Он хотел играть. Он ждал, когда кончится вторая четверть. Ему необходимо было поговорить с Гиллелем.

Джиллиан Невилл тревожило какое-то странное предчувствие, и она решила разбудить сына. Снова приоткрыла дверь его комнаты. Он по-прежнему спал. Джиллиан подошла к кровати и обнаружила, что она пуста: вместо сына лежали подушки. Иллюзия была полной.

Перед третьей четвертью Скотту удалось привлечь внимание Гиллеля, и тот зашел в душевую.

— Ты что здесь делаешь?

— Я хочу играть!

— Ты с ума сошел, это невозможно!

— Пожалуйста. Мне хочется просто один раз сыграть матч.

Джиллиан Невилл объездила на машине весь Оук-Парк. Пыталась дозвониться Патрику, но тот не отвечал. Пошла к Гольдманам, но оказалась перед запертой дверью: все семейство отправилось на матч.

После третьей четверти Гиллель переговорил с Вуди и объяснил ему ситуацию. Ему пришла в голову одна мысль. Вуди в перерыве поговорил с остальными игроками. Потом знаком подозвал Райана, ресивера легкого телосложения, и подробно рассказал, что тот должен делать.

Джиллиан вернулась домой. По-прежнему никого. Ее охватила паника, она разрыдалась.

До конца матча оставалось пять минут.

Райан попросился уйти с поля.

— Мне надо в туалет, сэр.

— Потерпеть не можешь?

— Простите, правда никак.

— Живо!

Райан вбежал в раздевалку и отдал свою майку и шлем поджидавшему Скотту.

До конца игры оставалось две минуты. Тренер чертыхнулся на Райана, наконец-то вернувшегося из раздевалки, и велел занять свое место. Бендхэм так сосредоточился на игре, что ничего не заметил. Игра пошла. Райан как-то странно перемещался по полю. Тренер кричал ему — никакой реакции. И вдруг вся его команда сошла с ума и выстроилась треугольником. «Вы что творите, черт бы вас побрал!» — заорал Бендхэм.

А потом Гиллель крикнул: «Пошли!» Он увидел, как Вуди встал на место ресивера, рядом с Райаном. Мяч перешел к «Диким кошкам», Вуди принял его и отдал Райану. Все игроки выстроились вокруг Райана, а тот побежал по полю в сопровождении всей команды, защищавшей его.

Стадион на миг онемел. Игроки команды противника в полном замешательстве смотрели, открыв рот, как по газону движется плотная человеческая масса. Скотт пересек зачетную линию и положил мяч на землю. Потом воздел руки к небу, снял шлем, и весь стадион взревел от радости.

— Таааааачдааааун «Диких кошек» из Баккери! Победа! — донесся вопль комментатора из громкоговорителей.

— Это самый счастливый день в моей жизни! — ликовал Скотт, танцуя по полю. Игроки столпились вокруг него, подняли и понесли. Тренер Бендхэм на миг замер, не зная, как реагировать, а потом расхохотался и присоединился к сотням голосов, восторженно выкрикивавшим имя Скотта и требовавшим совершить круг почета. Скотт побежал, посылая толпе воздушные поцелуи, приветствуя всех. Он пробежал половину поля и почувствовал, что сердце выпрыгивает из груди. Дышать становилось все труднее, он попытался успокоиться, но воздуха не хватало. Он задыхался. И вдруг рухнул на землю.

16

Двадцать восьмого марта 2012 года Александра покинула Бока-Ратон и вернулась в Лос-Анджелес.

В день отъезда она оставила у меня на пороге конверт. Лео видел, как было дело, и постучался ко мне:

— Упустили вы свою подружку.

— У меня нет подружки.

— У вашего дома останавливался большой черный кроссовер, и она положила вам на крыльцо этот конверт.

Он протянул его мне. На конверте значилось:

Маркикетику

— Понятия не имею, кто такой Маркикетик, — сказал я.

— А по-моему, это вы, — ответствовал Лео.

— Нет. Это ошибка.

— А-а. Ну тогда я вскрою.

— Не смейте!

— Но вы же говорите, это не вам письмо?

— Дайте сюда!

Я взял у него из рук конверт и распечатал. Внутри лежала просто бумажка с номером телефона; я сразу догадался, что телефон — ее.

555-543-3984

А.

— Зачем она оставила свой телефон? А главное, зачем было класть его мне под дверь? Она же знает, что сюда может заявиться любой журналист, может ее увидеть и даже забрать конверт?

— Бедненький Маркикетик, — произнес Лео, — какой же вы зануда.

— Не зовите меня «Маркикетик». И я вовсе не зануда.

— А кто ж вы еще? Женщина, миленькая как не знаю что, совершенно потеряла голову, потому что помирает от любви к вам и не знает, как еще это до вас донести.

— Она меня не любит. Это было раньше.

— Вы что, издеваетесь? Вы врываетесь в ее жизнь, спокойную и уютную, устраиваете вселенский хаос, она решает сбежать и, несмотря ни на что, перед отъездом сообщает, как с ней связаться. Вам картинку нарисовать, что ли? Мне за вас тревожно, Маркус. Вы, похоже, вообще ничего не понимаете в любовных историях.

Я взглянул на листок, который держал в руке, и спросил Лео:

— И что мне теперь делать, мистер сердечный доктор?

— Звонить ей, дубина стоеросовая!

Я не сразу решился ей позвонить. А когда, собравшись наконец с духом, позвонил, ее телефон был недоступен. Наверно, сидела в самолете, летела в Калифорнию. Через несколько часов я предпринял вторую попытку; во Флориде было уже поздно, но в Лос-Анджелесе вечер только начинался. Она не ответила. Она перезвонила сама. Я снял трубку, но она молчала. Мы долго сидели у телефона, не говоря ни слова. Наконец она произнесла:

— Помнишь, когда брат умер… я тебе позвонила. Мне нужно было чувствовать тебя рядом, и мы часами молчали в трубку. Просто чтобы ты был со мной.

Я не ответил. Мы еще помолчали. Потом в трубке раздались гудки.

Балтимор, Мэриленд, октябрь 1995 года

Врачи скорой помощи не смогли заставить сердце Скотта биться снова; его смерть констатировали прямо на газоне футбольного поля Баккери. Назавтра уроки в Баккери отменили, в школе работали психологи. Всех пришедших учеников направляли в актовый зал, а из громкоговорителей в коридорах непрерывно звучал голос директора Бардона: «В связи с трагедией, случившейся вчера вечером, уроки сегодня отменяются. Всем ученикам пройти в актовый зал». У шкафчика Скотта лежала гора цветов, свечей и мягких игрушек.

Скотта похоронили на кладбище в пригороде Нью-Йорка, откуда была родом семья Невиллов. Мы поехали туда все — Вуди, Гиллель, я, дядя Сол и тетя Анита.

Перед началом церемонии я искал Александру; ее нигде не было видно. Я нашел ее в похоронном бюро. Она сидела совсем одна и плакала. Одетая во все черное. Даже ногти накрасила черным лаком. Я сел рядом. Взял ее за руку. Она показалась мне такой красивой, что меня охватило эротическое желание — поцеловать ее ладонь. И я поцеловал. Она не отняла руку, и я поцеловал ее снова. Я целовал тыльную сторону руки, каждый палец. Она прижалась ко мне и прошептала на ухо:

— Не отпускай мою руку, Марки, пожалуйста.

Церемония была очень тяжелая. Я прежде никогда с таким не сталкивался. Дядя Сол и тетя Анита постарались нас подготовить, но вживую все оказалось совсем иначе. Александра была безутешна; я видел, как ее черные от туши слезы капали на наши руки. Я не знал, надо ли что-то ей говорить, утешать ее. Мне хотелось вытереть у нее под глазами, но я боялся оказаться неловким. И ограничился тем, что сжимал ее руку так сильно, как только мог.

Мучительнее всего были даже не печальные обстоятельства, а явственно ощутимое напряжение между Патриком и Джиллиан. Патрик произнес надгробную речь о сыне, мне она показалась прекрасной. Он назвал ее «Смирение отца больного ребенка». В ней он отдал должное Вуди и Гиллелю и поблагодарил их за то счастье, какое они принесли Скотту. Сказал он о них примерно следующее:

— Счастливы ли мы по-настоящему, мы, состоятельные жители Оук-Парка или Нью-Йорка? Кто из нас может утверждать, что познал полное счастье?

Мой сын Скотт был счастлив. Счастлив благодаря двум мальчикам, которые вывели его в жизнь.

Я видел сына до появления Вуди и Гиллеля — и видел его после.

Спасибо вам обоим. Вы подарили ему улыбку, какой я у него прежде не видел. Вы подарили ему силы, каких я за ним прежде не знал.

Кто, даже прожив долгую жизнь, может утверждать, что сделал счастливым хоть одного из своих ближних? Вы это можете, Гиллель и Вуди. Вы это можете.

Из-за речи Патрика между ним и женой после похорон, во время поминок, вспыхнула весьма тягостная ссора. Мы все собрались в гостиной у сестры Джиллиан, ели птифуры, и вдруг услышали громкие голоса, доносившиеся с кухни.

— Ты им говоришь спасибо? — кричала Джиллиан. — Они убили нашего сына, а ты говоришь им спасибо?!

Сцена была невыносимая. Я вдруг вспомнил все: как, бывало, ненавидел Скотта, как завидовал его болезни, как утверждал, что у меня тоже муковисцидоз. На глаза навернулись слезы, но мне не хотелось плакать перед Александрой. Я вышел в сад. Сказал себе, что я подонок. Подонок! Подонок! А потом мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся; это был дядя Сол. Он крепко обнял меня, и я разрыдался.

Я никогда не забуду, как он прижимал меня к себе в тот день.

Потянулись грустные недели.

Гиллель и Вуди чувствовали себя виноватыми. В довершение всего директор Бардон потребовал, чтобы виновные понесли наказание. Он вызвал к себе Гиллеля и тренера Бендхэма. Беседа длилась больше часа. Вуди беспокойно шагал взад-вперед под дверью. Наконец дверь открылась, и Гиллель в слезах вылетел из кабинета.

— Меня выгнали из команды! — крикнул он.

— Что?! То есть как?

Гиллель не ответил и бросился прочь по коридору. Вуди увидел, как из кабинета вышел тренер Бендхэм, тоже с опрокинутым лицом.

— Мистер Бендхэм, скажите, что это неправда! — воскликнул он. — Что происходит?

— То, что случилось, — это очень серьезно. Гиллелю придется покинуть команду. Мне очень, очень жаль… Я ничего не могу поделать.

Вуди в бешенстве влетел без стука в кабинет Бардона:

— Мистер Бардон, вы не можете выгнать Гиллеля из футбольной команды!

— Может, это все-таки мое дело, Вудро? И кто тебе позволил врываться ко мне в кабинет?

— Это месть? Да?

— Вудро, сколько раз тебе повторять: выйди из кабинета.

— Вы даже не хотите объяснить, почему выгнали Гиллеля?

— Я его не выгонял. Официально он никогда не был членом команды. Ни один ученик не может нести ответственность за других учеников. Тренер Бендхэм ни в коем случае не должен был предлагать ему место ассистента. И потом, он убил ученика, ты забыл, Вуди? Без его нелепых идей Скотт Невилл был бы жив!

— Он никого не убивал. Скотт хотел играть, это была его мечта!

— Мне не нравится твой тон, Вудро. Твой дружок, видите ли, жалуется, что я не выполняю свои обязанности. Я их выполню. Вот увидишь. А теперь иди.

— Вы не имеете права так поступать с Гиллелем!

— Имею полное право. Я директор школы. А вы всего лишь ученики. Всего лишь ученики и ничего больше. Понял?

— Вы за это заплатите!

— Это что, угроза?

— Нет, обещание.

Никто ничего не смог сделать. Для Гиллеля с футболом было покончено.

Следующей ночью Вуди тихонько выбрался из дома Гольдманов и подъехал на велосипеде к дому Бардона. Под покровом темноты прокрался в сад, достал из сумки баллончик с краской и написал огромными буквами, через весь фасад:

БАРДОН — ГОВНЮК

Едва он кончил писать, как в его затылок уперся луч света. Он обернулся, но, ослепленный направленным на него фонарем, ничего не увидел.

— Чем это ты тут занимаешься, парень? — строго спросил мужской голос. И Вуди понял, что перед ним двое полицейских.

Дядю Сола и тетю Аниту разбудил звонок из полиции: их просили прийти в дежурную часть за Вуди.

— «Бардон — говнюк»? — огорчилась тетя Анита. — Ничего получше не придумал? Ох, Вуди, да как тебе такое в голову могло прийти?

Он пристыженно повесил голову и пробормотал:

— Я хотел ему отомстить за то, что он сделал с Гиллелем.

— Мстить не надо! — спокойно, без гнева ответил дядя Сол. — В мире все устроено иначе, ты же прекрасно знаешь.

— Что мне теперь будет? — спросил Вуди.

— Зависит от того, подаст директор жалобу или нет.

— Меня выгонят из школы?

— Мы не знаем. Ты сделал большую глупость, Вуди, и теперь твоя судьба от тебя не зависит.

Вуди выгнали из Баккери.

Тренер Бендхэм защищал его перед Бардоном, как мог; тот отказался пересматривать свое решение, и между ними произошла бурная ссора.

— Да что ж вы такой узколобый, Стив? — взорвался Бендхэм.

— Существуют правила, и их надо соблюдать. Вы видели, во что этот мелкий негодяй превратил мой дом?

— Но он же мальчишка, это мальчишка напакостил! Вы могли отправить его на полгода мыть школьные туалеты, но делать так, как вы, нельзя! Нельзя калечить жизнь двум мальчишкам.

— Огастес, я все сказал.

— Черт подери, Стив, вы директор школы — школы, мать вашу! Ваша задача — строить жизни этих парней! Строить, а не ломать.

— Именно так, я директор школы. И вы, кажется, не понимаете, какая на мне лежит ответственность. Мы призваны адаптировать детей к нашему обществу, а не наоборот. Они должны твердо знать, что есть правила, и если их не соблюдать, это влечет за собой последствия. Можете считать меня жестоким, если вам так угодно, но я знаю, что однажды они скажут мне спасибо за то, что я для них сделал. Такие мальчишки кончают в тюрьме, если никто вовремя не схватит их за руку.

— Такие мальчишки, Стив, кончают звездами НФЛ и нобелевскими лауреатами! Вот увидите, лет через десять сюда приедут телевизионщики, снимать фильм во славу Гольдманов.

— Пффф! Слава Гольдманов! Только не говорите мне, что сами верите в такие глупости…

— И журналисты будут стоять с микрофоном, а вы — самым жалким образом лепетать, что они были вашими любимчиками, лучшими учениками в школе и вы никогда не сомневались в их талантах!

— Довольно, вы переходите всякие границы. Я вас выслушал, с меня хватит.

— Знаете что, Стив, это с меня хватит! Катитесь вы в жопу!

— Что, простите? Вы совсем спятили? Я напишу докладную, Огастес. Вам тоже не поздоровится!

— Можете писать, что хотите. Я сваливаю. Не желаю иметь отношения к вашей говенной системе, которая только и может, что лишать двух пареньков их мечты! Я увольняюсь, и больше вы меня не увидите!

Он вышел, со всей силы грохнув дверью, и в тот же день написал заявление об уходе, требуя до срока отправить его в отставку.

На следующих выходных Вуди пришел к нему домой и увидел, что тот грузит вещи в свой автокемпер.

— Мистер Бендхэм, не уезжайте… вы нужны команде.

— Команды больше нет, Вуди, — ответил Бендхэм, не отрываясь от дела. — Мне уже давно надо было отойти от дел.

— Я пришел попросить прощения. Это все из-за меня.

Бендхэм поставил коробку на землю.

— Нет, Вуди, вовсе не из-за тебя. А из-за этой говенной системы! Из-за этих тухлых преподов. Это мне надо просить у тебя прощения, Вуди. Я, дурак, даже не сумел отстоять вас с Гиллелем.

— И вы сбегаете?

— Нет, ухожу в отставку. Поезжу по стране, к лету буду на Аляске.

— Вы смываетесь в вашем чертовом доме на колесах, чтобы не видеть реальности, тренер.

— Вовсе нет. Мне всегда хотелось путешествовать.

— У вас вся жизнь впереди, чтобы съездить на эту вашу паршивую Аляску!

— Жизнь не такая уж длинная, мой мальчик.

— Достаточно длинная, чтобы вы побыли с нами еще немножко.

Бендхэм крепко взял его за плечи:

— Не бросай футбол, мой мальчик. Не ради меня, не ради Бардона, только ради себя и никого больше.

— Да пошел он, этот футбол! На фиг мне болтаться в этом говне!

— Нет, не пошел! Футбол — это вся твоя жизнь!

* * *

Семейная жизнь Патрика и Джиллиан после смерти Скотта дала трещину.

Джиллиан не смогла простить мужу, что он поощрял Скотта в его занятиях футболом. Ей надо было подумать, хотелось побыть одной. А главное, она больше не могла жить в Оук-Парке. Через месяц после похорон Скотта она решила вернуться в Нью-Йорк и сняла квартиру на Манхэттене. Александра поехала с ней. Они перебрались в Нью-Йорк в ноябре 1995 года.

Родители разрешили мне провести в Оук-Парке уикенд перед их отъездом, чтобы я мог попрощаться с Александрой. Это были самые печальные дни, прожитые мною в Балтиморе.

— Это та девочка, что тебе пишет? — спросила мать по дороге на вокзал в Ньюарке.

— Да.

— Когда-нибудь вы еще встретитесь.

— Сомневаюсь.

— А я уверена, что встретитесь. Не грусти так, Марки.

Я пытался убедить себя, что мать права, что если у нас с Александрой все по-настоящему, то судьба непременно нас сведет, но всю дорогу до Балтимора у меня щемило сердце. А в тетиной машине я сидел повесив голову, мне даже не хотелось приветствовать патрульных.

Она уехала назавтра, в субботу, на машине матери, в сопровождении похоронной процессии из двух фургонов с вещами. Последние часы мы провели вместе в ее абсолютно пустой комнате. От ее присутствия там не осталось ни следа, разве что дырочки от кнопок, которыми были приколоты к стене афиши ее любимых певцов. Даже гитара исчезла.

— Не могу поверить, что уезжаю, — прошептала Александра.

— Мы тоже, — сдавленно отозвался Гиллель.

Она широко раскинула руки, и мы все трое, Вуди, Гиллель и я, кинулись к ней в объятия. Ее кожа пахла теми же чудесными духами, ее волосы — тем же абрикосовым шампунем. Мы закрыли глаза и с минуту постояли так. Пока с первого этажа не донесся голос Патрика:

— Александра, ты наверху? Пора ехать, грузчики ждут.

Она спустилась по лестнице, а за ней и мы, повесив головы.

На улице она попросила сфотографировать нас всех вчетвером. Ее отец запечатлел нас вместе перед их бывшим домом.

— Я вам пришлю фото, — пообещала она. — Мы будем друг другу писать.

Она в последний раз по очереди обняла нас всех.

— До свидания, милые мои Гольдманы. Я вас никогда не забуду.

— Ты всегда будешь членом Банды, — сказал Вуди.

Я увидел, что на щеке Гиллеля поблескивает слеза, и вытер ее большим пальцем.

Мы, словно в последнем почетном карауле, стояли и смотрели, как она садится в машину матери. Потом машина тронулась и медленно покатила по аллее. Она долго махала нам рукой. Она тоже плакала.

В последнем порыве страсти мы вскочили на велосипеды и проводили машину до конца квартала. И видели, как она в салоне вытащила листок бумаги и что-то на нем написала. Потом приложила бумажку к заднему стеклу, и мы прочли:

Я люблю вас, Гольдманы.

17

Я никогда никому не рассказывал, что происходило в ноябре 1995 года, после переезда Александры и ее матери в Нью-Йорк.

После похорон Скотта мы все время созванивались. Она просила позвать меня, и я чувствовал, что раздуваюсь от гордости. Она говорила, что не может уснуть, когда в комнате никого нет, и мы, звоня друг другу, клали трубку рядом с подушкой, пока спали. Иногда мы оставались на линии до утра.

Мать, получив квитанции за телефон, устроила мне скандал:

— О чем можно говорить часами?

— Мы про беднягу Скотта, — объяснил я.

— Ох, — обескураженно вздохнула она.

Вскоре оказалось, что Скотт даже на том свете умудряется быть отличным товарищем. Его имя производило магический эффект:

— Ты почему получаешь плохие отметки?

— Из-за бедняги Скотта.

— Ты почему прогулял школу?

— Из-за бедняги Скотта.

— А можно мы вечером сходим в пиццерию?..

— Ой, нет, не сегодня.

— Ну пожалуйста, это в память о бедняге Скотте.

«Бедняга Скотт» — это были волшебные слова, позволявшие мне сколько угодно ездить в Нью-Йорк к Александре. Ибо то, что было поначалу просто телефонным романчиком, после ее отъезда превратилось в самые настоящие отношения. От Монклера до Манхэттена было всего полчаса поездом, и я по нескольку раз в неделю ездил повидаться с ней в кафе, неподалеку от ее школы. На поезд я садился с колотящимся сердцем: я буду с ней, она будет моя, только моя. Вначале мы всего лишь продолжали наши бесконечные телефонные разговоры, только наедине, глаза в глаза. Однажды, сидя рядом с ней и держа ее за руку, я наконец сделал шаг, о котором столько мечтал: я поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Мы обменялись долгим, насколько хватило дыхания, поцелуем. Так начался для меня год, когда я уже меньше тянулся к Банде Гольдманов; моей единственной навязчивой идеей стала Александра. Я приезжал чуть ли не через день, и мы встречались с ней в кафе. Какое счастье видеть ее, слышать, касаться ее, разговаривать с ней, ласкать ее, целовать! Мы бродили по улицам, целовались в безлюдных скверах. При виде ее мое сердце начинало бешено колотиться. Я чувствовал себя живым, живым как никогда. Сам себе не признаваясь, я знал, что это чувство сильнее того, какое я испытывал к Балтиморам.

Она говорила, что благодаря мне в состоянии справляться со своим горем. Что когда она со мной, то чувствует себя не такой, как обычно. Мы оба старались видеться как можно чаще, и наши отношения быстро крепли.

Я чувствовал, что у меня выросли крылья, и однажды в приливе глупой доверчивости решил сделать ей сюрприз и встретить ее у школы. Увидев, как она вышла вместе с подружками, я устремился к ней с распростертыми объятиями. Но она при виде меня слегка отшатнулась, не дав мне приблизиться, разговаривала очень холодно, а потом ушла. Унылый и растерянный, я вернулся в Монклер. Вечером она позвонила:

— Привет, Маркус…

— Мы разве знакомы? — оскорбленно спросил я.

— Марки, не обижайся…

— Наверно, у тебя была веская причина так себя вести. Ну так объясни.

— Маркус, ты меня на два года младше…

— И что?

— И то, что я стесняюсь.

— Чего тут стесняться?

— Ты мне очень, очень нравишься, но ты же на два года младше!

— Да в чем проблема?

— Ой, бедный мой младенчик Маркус, ты такой наивный, тебе это идет. Мне немножко стыдно.

— Просто не говори никому, вот и все.

— Все равно все узнают.

— Не узнают, если ты никому не скажешь.

— Ох, ладно, младенчик Маркус, проехали! Если хочешь меня видеть, никто не должен об этом знать.

Я согласился. Мы продолжали встречаться в кафе. Иногда она приезжала в Монклер, где ее никто не знал и она ничем не рисковала. Благословенный Монклер, маленький пригород, населенный незнакомцами.

Моя страсть к Александре не замедлила самым катастрофическим образом сказаться на школьных отметках. В классе я ничего не слышал, перед глазами была только она. Она танцевала в моей голове, в моих тетрадях, она танцевала у доски, танцевала с учительницей естествознания и шептала: «Маркус… Маркус…», и я вскакивал, чтобы потанцевать с ней.

— Маркус! — кричала учительница естествознания. — Ты в своем уме? Сейчас же сядь на место! Мне что, клеем твой стул намазать?

Классный руководитель, встревоженный моим внезапным отставанием, вызвал родителей. Я тогда первый год учился в старшей школе, и мать, заподозрив у меня невыявленные изъяны в умственном развитии, проплакала весь разговор, утешая себя между всхлипами мыслью (той самой, что приходит на ум почти всем матерям, когда у их ребенка проблемы в школе), что Эйнштейну плохо давалась математика. Эйнштейн я был или нет, но дело кончилось тем, что мне запретили выходить из дому и в придачу решили найти репетитора, дабы он помогал мне с домашними заданиями. Я не соглашался, я молил, я катался по полу, я обещал снова получать только хорошие отметки, но все без толку: было решено, что каждый день после школы кто-нибудь будет приходить и делать со мной уроки. Тогда я поклялся себе, что на этих дополнительных занятиях буду сидеть надутый, бестолковый и рассеянный, вести себя вызывающе и все время портить воздух.

В полном отчаянии я рассказал об этом Александре, объяснил, что нам придется видеться гораздо реже. В тот же вечер она позвонила моей матери и сказала, что с ней связался мой учитель математики и просил ее давать мне уроки на дому. Мать ответила было, что уже с кем-то договорилась, но когда Александра сообщила, что оплачивает уроки школа Монклера, мать охотно согласилась и приняла ее предложение. Александра была способна околдовать кого угодно.

Никогда не забуду тот день, когда она позвонила к нам в дверь. Александра, богиня Банды Гольдманов, снизошла к Монклерам.

Первым делом мать сообщила моей возлюбленной:

— У него в комнате я прибралась, вы увидите. Там был такой кавардак, а в беспорядке трудно сосредоточиться. А все его старые игрушки я сложила в шкаф.

Александра засмеялась, а я готов был провалился сквозь землю от стыда.

— Мама!

— Ох, Марки, — отозвалась мать, — все и так знают, что ты разбрасываешь грязные трусы где попало.

— Спасибо, миссис Гольдман, вы очень любезны, — сказала Александра. — А теперь мы пойдем к Маркусу. Ему надо делать уроки. Я его заставлю трудиться в поте лица.

Я отвел ее в свою комнату.

— Так мило, что мама называет тебя Марки, — сказала она.

— Я ей запретил меня так называть.

— А еще я с удовольствием посмотрю твои игрушки.

Мои занятия с Александрой состояли в том, что я целовал ее с языком и гладил ее груди. Меня ужасала и одновременно возбуждала мысль, что мать в любой момент может зайти в комнату и принести нам печенье. Но она не вошла ни разу. Тогда я считал, что судьба меня милует, а сейчас понимаю, что, наверно, недооценивал мать: она явно все понимала и не хотела мешать сыну наслаждаться юношеской любовью.

Мать была в восторге от Александры. Отметки у меня резко пошли вверх, и я снова обрел свободу.

Вскоре я стал все выходные проводить в Нью-Йорке. Если матери не было, Александра приглашала меня к себе. Я подходил к дому с колотящимся сердцем, она открывала дверь, брала меня за руку и вела в свою комнату.

Долгое время Александра в моем сознании связывалась с рэпером Тупаком. У нее над кроватью висел его огромный постер. Мы падали на матрас, она раздевалась, а я видел Тупака: он глядел на нас и поднимал большой палец в знак одобрения. Мне и сегодня достаточно услышать его песню по радио, чтобы у меня, как у собаки Павлова, сработал условный рефлекс и я представил себя с ней в постели. Именно она научила меня заниматься любовью, и у меня, надо сказать, неплохо получалось. Я чувствовал себя все увереннее. Входил к ней в комнату, приветствовал мистера Тупака, мы сбрасывали одежду и приступали к своим играм. После секса мы долго разговаривали. Она натягивала широкую футболку и, свернув косяк, курила в открытое окно. Да, именно она впервые дала мне попробовать марихуану. А когда я, вымотанный и укуренный, возвращался в Монклер, мать за ужином непременно спрашивала с едва заметной улыбкой:

— Как поживает малышка Александра?

Не знаю, кто из Банды Гольдманов первым познал радости любви — я или не я. Говорить об Александре с Вуди и Гиллелем было для меня невозможно. Мне казалось, что я их предаю. Впрочем, Александра в любом случае просила никому не говорить о наших отношениях, так что приходилось молчать.

Иногда я видел, как после уроков она гуляет с мальчиками постарше. Подойти я не мог и буквально заболевал от ревности. Встретившись с ней в кафе, я спрашивал:

— Это что за придурки за тобой увиваются?

Она смеялась:

— Они никто. Просто друзья, ничего серьезного. Ничего такого серьезного, как с тобой.

— А мы можем как-нибудь погулять с твоими друзьями? — молил я.

— Нет. Ты не должен никому про нас говорить.

— Но почему? Мы уже почти четыре месяца вместе. Ты меня стыдишься, или что?

— Хватит загоняться, Маркикетик. Просто лучше, чтобы про нас никто не знал.

— Откуда ты знаешь, что я никому не говорил?

— Знаю. Потому что ты другой. Ты очень честный парень, Маркикетик. Ты не похож на других мальчишек, тем и замечателен.

— Перестань называть меня Маркикетик!

Она улыбалась:

— Ладно, Маркикетик.

* * *

Поздней весной 1996 года Патрик Невилл, который уже несколько месяцев старался переехать в Нью-Йорк, чтобы жить поближе к дочери и попробовать спасти свой брак, получил важный пост в каком-то инвестиционном фонде, офис которого тоже находился на Манхэттене, и, в свою очередь, покинул Оук-Парк. Теперь он жил в отличной квартире на 16-й авеню, неподалеку от жены. У Александры появилось два дома и две спальни, отчего я стал ездить в Нью-Йорк еще чаще. А когда Патрик и Джиллиан уходили вместе поужинать и попытаться восстановить отношения, мы даже не знали, куда направиться и в которой квартире встречаться.

Я без конца торчал у нее, но мне тоже хотелось, чтобы она как-нибудь приехала ночевать ко мне в Монклер. В свой день рождения, на уикенд, я совершил величайший подвиг: спровадил из дому родителей. Я решил пригласить Александру в Монклер с ночевкой. Для пущей романтики я пробрался к ней в школу и, высмотрев, как мне казалось, ее шкафчик, засунул туда открытку с приглашением на послезавтра. К вечеру я приготовил все для романтического ужина при свечах, с цветами и приглушенным светом. Я пригласил ее на семь. В восемь, не дождавшись от нее никаких вестей, я позвонил ее матери, но та сказала, что ее нет дома. Позвонил отцу — та же песня. В десять вечера я задул свечи. В одиннадцать — выбросил ужин в мусорное ведро. В половине двенадцатого — открыл бутылку вина, которую свистнул у отца, и выдул ее в одиночку. В полночь, пьяный и одинокий, я спел сам себе «С днем рожденья тебя!» и задул собственные свечи. Спать я отправился с дурной головой и с ощущением, что я ее ненавижу. Два дня я не давал о себе знать. Не ездил в Нью-Йорк, не отвечал на ее звонки. В конце концов она сама явилась в Монклер и перехватила меня у выхода из школы:

— Маркус, может, все-таки скажешь, что на тебя нашло?

— Что на меня нашло? Ты шутишь! Как ты могла со мной так поступить?

— Да о чем ты?

— О своем дне рождения!

— А что с твоим днем рождения?

— Ты меня бросила на мой день рождения! Я тебя пригласил к себе, а ты не приехала!

— Откуда я могла знать про твой день рождения, если ты мне ничего не сказал?

— Я тебе в шкафчик приглашение положил.

— Я не находила…

— Ой, — несколько растерянно отозвался я.

Значит, я ошибся шкафчиком…

— И вообще, Марки, ты дурак, что ли? Выслеживать меня, вместо того чтобы позвонить и сообщить все, что надо? Когда люди — пара, они должны общаться.

— О! А мы с тобой пара?

— А что мы еще с тобой такое, Маркиколух!

Она посмотрела мне прямо в глаза, и во мне разлилось огромное счастье. Мы — пара. Первый раз в жизни девушка говорит, что мы с ней — пара. Она притянула меня к себе, на глазах у всех поцеловала с языком, потом оттолкнула и сказала: «А теперь вали отсюда».

Мы — пара. Я не мог прийти в себя. В довершение всего на следующих выходных Александра заехала за мной на машине в Монклер и повезла «покататься». Я сперва не понял, куда мы едем, но потом мы свернули в Тоннель Линкольна.

— Мы едем на Манхэттен?

— Да, ангел мой.

Затем я понял, что мы там переночуем: она затормозила у «Уолдорф-Астории».

— «Уолдорф»?

— Ага.

— Мы будем ночевать в гостинице?

— Ага.

— Но мне переодеться не во что.

— Право же, зубную щетку и рубашку мы тебе отыщем. В Нью-Йорке, знаешь ли, такие вещи кое-где попадаются.

— Я даже родителей не предупредил…

— Там у них в отеле есть такие специальные машинки, телефоны называются. Через них ты можешь пообщаться со всем остальным человечеством. Позвонишь матери и скажешь, что ночуешь у приятеля, Маркикетик. Пора уже чем-то в жизни рискнуть. Ты же не собираешься всю жизнь оставаться Монклером, правда?

— Ты что это сейчас сказала?

— Я сказала: ты же не собираешься всю жизнь оставаться в Монклере, правда?

Я раньше никогда не бывал в отеле такого класса. Александра с невероятным апломбом помахала на ресепшне фальшивым удостоверением личности, согласно которому ей было двадцать два года, заплатила невесть откуда взявшейся кредиткой, а потом попросила администратора:

— Молодой человек со мной, он забыл свои вещи. Если вам не трудно, принесите в номер все для его туалета, он будет вам бесконечно признателен.

У меня глаза лезли на лоб. Первый раз у меня была девушка, и мы были парой, первый раз я занимался любовью в гостинице, и первый раз я самым бесстыдным образом врал матери, чтобы провести ночь с девушкой, и с какой девушкой!

В тот вечер она повела меня в одно кафе в Вест-Виллидже; там была маленькая сцена для камерных концертов. Она вышла на сцену, взяла стоявшую на ней гитару и больше часа играла свои песни. На нее смотрели все посетители, но она смотрела только на меня. Стоял один из первых теплых весенних вечеров. После концерта мы долго бродили по улицам. Она говорила, что хотела бы однажды поселиться здесь, в квартире с большой террасой, чтобы сидеть на ней вечерами и смотреть на город. Она говорила, а я пил ее слова.

Покуда моя мать пребывала в уверенности, что я ночую у своего приятеля Эда, мы, вернувшись в «Уолдорф-Асторию», долго занимались любовью. На стене номера висело большое зеркало, и я увидел себя между ее ног. Созерцая в зеркале нашу наготу и наши движения, я находил, что мы очень красивы; мы и были красивы. С ней я в свои шестнадцать чувствовал себя сильным, взрослым мужчиной, отважным и уверенным в себе. Я задавал тот темп и ритм, какие, я знал, ей нравились, и заставлял ее выгибаться все сильнее, просить еще и вцепляться мне в спину, когда она кончала и, в последний раз застонав от удовольствия, оставляла своими изящно накрашенными ногтями полосы у меня на коже. По номеру разливалась удовлетворенная тишина. Она отбрасывала волосы с лица и, задыхаясь, откидывалась на гору подушек, предоставляя мне любоваться ее грудью в бисеринках пота.

Именно Александра подтолкнула меня, дала мне смелость жить. Собираясь совершить что-нибудь не вполне дозволенное и предчувствуя мои опасения, она хватала меня за руку, смотрела мне в глаза и говорила: «Боишься, Марки? Чего ты боишься?» Сжимала мою руку еще сильнее и втаскивала меня в свой мир. Я называл его миром Александры. Я был настолько ею околдован, что однажды все-таки сказал:

— Наверно, я немножко в тебя влюблен.

Она обхватила ладонями мое лицо и посмотрела мне прямо в глаза:

— Маркикетик, есть вещи, которые девушкам лучше не говорить.

— Я пошутил, — ответил я, высвобождаясь из ее рук.

— Вот так.

Вам первым я рассказываю о той абсолютной любви, какую изведали мы с Александрой Невилл в 1995–1996 годах. И я никогда никому не рассказывал, как после десяти месяцев нашей связи она разбила мне сердце. Она подарила мне столько счастья, что неизбежно должна была однажды причинить и горе.

В конце лета 1996 года она уехала в Коннектикут учиться в университете. Навестила меня в Монклере накануне отъезда и, пока мы гуляли по городу, храбро сообщила эту новость.

— Коннектикут не так уж далеко, — сказал я. — А я как раз получаю водительские права.

Ее глаза были полны нежности.

— Маркикетик…

Уже по тому, как она произнесла мое имя, я все понял.

— Значит, я тебе больше не нужен…

— Марки, не в этом дело… Это университет… Для меня это новый этап, я хочу быть свободной. А ты, ты… Ты же еще школьник.

Я закусил губу, чтобы не разрыдаться.

— Тогда прощай, — ответил я просто.

Она взяла меня за руку, я вырвался. Она заметила, что у меня блестят глаза.

— Маркикетик, ну ты же не будешь плакать…

Она крепко обняла меня.

— С чего ты взяла, что я плачу? — отозвался я.

Мать еще долго спрашивала меня, как поживает «малышка Александра». А когда кто-нибудь из подруг жаловался ей, что сын плохо успевает в школе и ему нужна помощь, она горестно вздыхала:

— Как жаль, малышка Александра чертовски хорошо помогала. Вашему Гэри она бы очень понравилась.

Мать годами заводила одну и ту же песню:

— А как там малышка Александра?

— Понятия не имею.

— По-прежнему никаких вестей?

— Нет.

— Жаль, — заключала мать, явно разочарованная.

Она еще долго считала, что Александру я больше никогда не видел.

18

Лето 1996 года, когда мы порвали с Александрой, вообще было какое-то апокалиптическое.

Она бросила меня прямо перед моим отъездом в Хэмптоны, и я впервые в жизни ехал туда с тяжелым сердцем. Прибыв на место, я обнаружил, что вся Банда Гольдманов пребывает в отвратительном настроении. Прошлый год был очень тяжелым: после смерти Скотта мирная, размеренная жизнь моих кузенов распалась.

Всего за несколько месяцев Вуди и Гиллеля разлучили дважды. Сначала в октябре Вуди отчислили из Баккери. Потом в январе, после того, как Гиллель провалил учебу в первом полугодии, его отослали в специальную школу. Теперь он ночевал в Оук-Парке только на выходных.

Мне казалось, что разваливается вообще все. Но это были еще не все неприятности; в день моего приезда мы с кузенами пошли в «Рай на Земле», поздороваться с милыми Кларками. И обнаружили воткнутый на газоне щит со словом «Продается».

Дверь нам открыла расстроенная Джейн. Сет сидел в гостиной в кресле-каталке. Он перенес инсульт и весь как-то ссохся. Теперь он был ни на что не способен. И дом с его ступенями и лестницами больше для него не годился. Джейн хотела продать его поскорее. Она знала, что у нее не достанет ни времени, ни сил содержать его, и хотела избавиться от него, пока он в хорошем состоянии. Она готова была его уступить за очень сходную цену; такую возможность нельзя было упускать. Некоторые говорили о сделке века.

Дом уже был на устах у всех местных агентов по недвижимости, но тут дядя Сол и тетя Анита стали подумывать, а не купить ли его. Джейн Кларк по дружбе даже готова была отдать им приоритет. Мы без конца говорили об этом. Каждый раз за столом спрашивали дядю Сола, не надумал ли он.

— Так что, вы будете покупать «Рай на Земле»?

— Пока не знаем, — отвечал дядя Сол с едва заметной улыбкой.

Он не выходил из своего летнего кабинета в беседке. Я видел, как он переключался с юридических дел на финансовые планы относительно дома, с легкостью чередуя вызовы из своего балтиморского бюро со звонками в банк. С годами он производил на меня все большее впечатление.

* * *

В Хэмптонах мы целыми днями ловили рыбу и купались с причала Кларков, и нам всем стало легче. Банда Гольдманов снова собралась вместе, и смута у нас на сердце рассеялась. Мы стали помогать Джейн Кларк, к которой были очень привязаны: ходили с ней за покупками или вывозили Сета в его коляске на террасу, чтобы он в тени зонта подышал воздухом.

Каждое утро Вуди отправлялся на пробежку. Я почти всегда увязывался за ним: мне нравилось оставаться с ним наедине, мы всю дорогу болтали.

Как я понял, он тяжело переживал разлуку с Гиллелем. Теперь он занимал у Балтиморов место единственного сына. Один вставал, один садился в автобус, один обедал. Иногда, терзаясь тоской и ностальгией, шел в комнату Гиллеля и валялся в его кровати, подбрасывая вверх бейсбольный мяч. Дядя Сол научил его водить машину, и он быстро получил права. Отныне по вторникам он один ел пиццу с тетей Анитой. Они заказывали еду и устраивались рядышком на диване, перед телевизором.

Чтобы еще больше заинтересовать его футболом, дядя Сол купил абонемент на матчи «Вашингтон Редскинз». Они ходили на них втроем, всей семьей, в одинаковых бейсболках цветов своей команды. Тетя Анита усаживалась между мужчинами, и они поедали попкорн или хот-доги. Но, несмотря на все усилия моих дяди и тети, Вуди снова стал немного дичиться; по-моему, он старался поменьше времени проводить дома. После уроков он вместе с другими игроками команды тренировался на стадионе, чтобы следующей осенью, когда начнется новый футбольный сезон, быть в наилучшей форме. Тетя Анита часто приходила посмотреть на игру. Она немного беспокоилась за него. Она садилась на трибуну и его подбадривала, а после тренировки ждала его у выхода из раздевалки. Наконец он появлялся — свежий после душа, накачанный, великолепный.

— Сол заказал столик в «Стейк-Хаусе», как ты любишь. Пойдем с нами? — предлагала она, обнимая его.

— Нет, спасибо. Это здорово, но мы сейчас всей командой пойдем ужинать.

— Ладно, веселись на здоровье, и осторожнее, когда будешь возвращаться. Ключи у тебя есть?

— Да, спасибо.

— А деньги?

Он улыбался:

— Есть, спасибо огромное.

Он смотрел ей вслед, пока она шла к машине. Из раздевалки один за другим выходили игроки. И кто-нибудь непременно дружески хлопал его по спине:

— Слышь, чувак, ну и красотка твоя мамаша.

— Заткни пасть, Дэнни, схлопочешь!

— Ну-ну, я же шучу. Идешь с нами ужинать?

— Нет, спасибо, меня уже звали. Завтра в то же время?

— Ладно, до завтра.

Он уходил со стадиона один и шел на парковку. Убедившись, что тети Аниты уже нет, садился в машину, которую одалживал ему дядя Сол, и уезжал.

Дорога до Блуберри-Хилл занимала сорок пять минут. Он включил радио в машине на полную громкость, так что закладывало уши. И, как всегда, свернул чуть раньше с шоссе и остановился перед автосервисом с фастфудом. Сделал заказ, не выходя из машины: два чизбургера, две картошки фри, луковые кольца, две колы, ванильные пончики с глазурью. Получил пакет, снова выехал на шоссе и двинулся к школе Блуберри.

Прежде чем поставить машину на пустой школьной парковке, как можно дальше от зданий, он потушил фары, чтобы никто его не заметил. Как всегда, Гиллель уже его ждал: кинулся к машине и открыл дверцу переднего сиденья.

— Ну, старик, — сказал он, усаживаясь рядом с Вуди, — я уж думал, ты не появишься.

— Прости, на тренировке задержался.

— И как ты, в форме?

— О да!

Гиллель рассмеялся:

— Ты все-таки невозможный, Вуд! Ты кончишь в НФЛ, вот увидишь.

Он запустил руку в бумажный пакет, протянутый Вуди, и вытащил чизбургер. Пошарил в пакете и улыбнулся:

— Даже луковые кольца не забыл? Ты лучший! Что бы я без тебя делал…

Они жадно принялись за еду.

Поужинав, они, не сговариваясь, вышли из машины и уселись на капоте. Вуди вытащил из кармана сигареты, взял одну, угостил Гиллеля. В ночной темноте лишь два красных огонька выдавали их присутствие.

— Надо же, вы ходите на матчи «Редскинз». А ведь папа ни за что не хотел покупать абонементы на «Буллетсов»!

— Ну, может, ты тогда еще мал был. Попроси сейчас.

— Не-а, теперь мне фиолетово.

— Глянь, я тебе захватил командную бейсболку. А чего луковые кольца не ешь?

— Не хочется уже.

— Эй, Гилл, не грузись. Это же просто тупые футбольные матчи, ничего больше. В следующий раз, как приедешь, пойдем на матч вместе.

— Не, говорю же, мне пофиг.

Они затушили сигареты; пора было расставаться. Гиллель возвращался к себе в комнату тем же путем, что и выходил: через окно на кухне, а потом тайком пробираясь по зданию. На прощание они обнялись.

— Береги себя, старик.

— Ты тоже. Мне тебя не хватает. Без тебя жизнь совсем не та.

— Знаю. И у меня. Надо просто пережить это дерьмо, и мы снова будем вместе. Нас ничто не может разлучить, Вуд, ничто.

— Ты мой брат навсегда, Гилл.

— Ты тоже. Осторожней на шоссе.

Гиллель скрылся в ночи, и Вуди поехал обратно. На пути в Балтимор, в неверном свете встречных фар, он заметил, что его бицепсы еще раздулись. Они рвались наружу из рукавов пуловера. Он тренировался до умопомрачения. Вся остальная жизнь шла побоку: его толком не интересовали ни уроки, ни девушки, он не заводил друзей. Все свое время и силы он отдавал футболу. Он приходил на поле за час до начала тренировки и в одиночку отрабатывал удары ногой и длинные пасы. Он бегал дважды в день, пять дней в неделю. Семь миль утром и четыре вечером. Бывало, он выходил на пробежку посреди ночи, когда дядя Сол и тетя Анита уже спали.

Только под конец нашего пребывания в Хэмптонах, после почти месяца раздумий, дядя Сол и тетя Анита отказались от покупки «Рая на Земле». Все-таки дом такого класса, с частным пляжем, да при резком скачке цен на недвижимость в этом районе, хоть и был «сделкой века», но стоил несколько миллионов долларов.

Первый раз я видел, чтобы дядя Сол достиг черты, которую переступить не мог. Несмотря на все свое финансовое благополучие, он не сумел собрать шесть миллионов, которые хотели за дом. Даже если бы он продал свою виллу, ему пришлось бы брать крупный заем, а он еще не расплатился за покупку «Буэнависты». К тому же расходы на содержание «Рая» сильно превышали его теперешние траты. Это было неразумно, и он предпочел отступиться.

Все это я знаю, потому что случайно подслушал его разговор с тетей Анитой после визита агента, которому была поручена продажа дома. Когда тот ушел, тетя Анита сказала, нежно обнимая дядю Сола:

— Ты человек мудрый и осмотрительный, за то тебя и люблю. Нам хорошо в этом доме. Главное, мы счастливы. И нам больше ничего не нужно.

Когда мы уезжали из Хэмптонов, покупателя на «Рай на Земле» еще не нашлось. Мы и не представляли, какой сюрприз нас ждет следующим летом.

* * *

Весь следующий год я очень тяжело переживал разрыв с Александрой. Я никак не мог примириться с тем, что больше ей не нужен и что год, проведенный вместе, для нее значил меньше, чем для меня. Несколько месяцев я слонялся по Нью-Йорку, по тем местам, где мы любили друг друга. Кружил у ее школы, возле кафе, где мы так часто и подолгу сидели, снова и снова заходил в музыкальные магазины, где мы закупались, и в бар, где она играла. Ни хозяин магазина, ни владелец бара больше ни разу ее не видели.

— Девушка, она еще на гитаре играла, помните? — спрашивал я у них.

— Отлично помню, — отвечал каждый, — но ее что-то давно не видно.

Я торчал перед домом ее отца и перед домом матери. И скоро выяснил, что ни Патрик, ни Джиллиан в своих квартирах больше не живут.

В смятении я кинулся их разыскивать. Никаких следов Джиллиан я не нашел, зато Патрик Невилл, как оказалось, в Нью-Йорке быстро двинулся в гору. Доходы его фонда сильно выросли. Я раньше не знал, что в финансовом мире он человек известный: написал несколько книг по экономике и, как мне сказали, даже преподает в университете Мэдисона, в Коннектикуте. В конце концов я выяснил его новый адрес: шикарная башня на 65-й улице, в нескольких кварталах от Центрального парка, со швейцаром, маркизой над входом и ковром на тротуаре.

Несколько раз я приезжал туда — обычно по выходным, в надежде встретить Александру, когда она будет выходить. Но так и не встретил.

Зато не раз видел ее отца. И однажды окликнул его, когда он возвращался домой.

— Маркус? — удивился он. — Страшно рад тебя видеть! Как твои дела?

— Нормально.

— Что ты тут делаешь?

— Шел мимо и увидел, как вы выходите из такси.

— До чего же тесен мир.

— А как дела у Александры?

— Хорошо.

— Она еще занимается музыкой?

— Не знаю. Странный вопрос…

— Она больше ни разу не заходила ни в музыкальный магазин, ни в бар, где пела.

— Она больше не живет в Нью-Йорке, ты же знаешь.

— Знаю, но разве она вообще сюда не приезжает?

— Приезжает, регулярно.

— Тогда почему она больше не поет в этом баре? И в магазине с гитарами не бывает. Думаю, она перестала играть.

Он пожал плечами:

— Она занята, учится.

— Учиться ей незачем. Она в душе — певица.

— Знаешь, у нее был нелегкий период. Сначала потеряла брата. Теперь мы с ее матерью разводимся. По-моему, распевать ей особо не с чего.

— Она не распевала, Патрик. Музыка — ее мечта.

— Может, она к ней еще вернется.

Он дружески пожал мне руку, готовясь распрощаться.

— Не надо ей было ехать в университет.

— Вот как? А куда надо было?

— В Нэшвилл, в Теннесси, — выпалил я.

— В Нэшвилл, штат Теннесси? Почему туда?

— Потому что это город великих музыкантов. Она бы стала звездой. Она потрясающая певица, а вы этого не видите.

Не знаю, почему я сказал про Нэшвилл. Может, потому, что мечтал уехать с Александрой далеко-далеко. Я долго воображал себе, что она не поехала в университет Мэдисона. Воображал, что, приехав в Монклер, чтобы порвать со мной, она на самом деле хотела, чтобы я увез ее в Нэшвилл, штат Теннесси. Вот я слышу гудок ее машины и выхожу из дому с чемоданом в руке. Она за рулем старого кабриолета, в солнечных очках, на губах — яркая губная помада, какой она красится, когда счастлива. Я прыгаю в машину, не открывая дверцу, она нажимает на газ, и мы едем. Мы едем в лучший мир, в мир мечты. Мы катим два дня — через Нью-Джерси, Пенсильванию, Мэриленд, Вирджинию. Ночь мы проводим в Вирджинии, в Роаноке. И наутро следующего дня въезжаем наконец в Теннесси.

19

Той ранней весной 2012 года за первой статьей о нас с Александрой косяком пошли статьи в других таблоидах. Это стало главной темой дня, все только про нас и говорили. Желтые газетки перекупали друг у друга одни и те же ворованные фото, но больше никаких конкретных фактов у них не было, а читатели требовали подробностей. Поэтому щеголять им приходилось интервью моих бывших одноклассников, жаждавших минутной славы: те соглашались рассказать про нас, но к делу это не имело никакого отношения.

Они, к примеру, разыскали Нино Альвареса, милого мальчика, мы с ним учились в одном классе в одиннадцать лет. Его спросили:

— Вы когда-нибудь видели Александру и Маркуса вместе?

— Нет, — важно ответствовал Альварес.

И газетка вышла с заголовком:

ДРУГ МАРКУСА УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ ЕГО С АЛЕКСАНДРОЙ

По улице все время шастали соседи и папарацци-любители, фотографировали мой дом. Сам я их прогнать не мог, чтобы не попасть на фото, и потому без конца звонил в полицию и просил меня от них избавить. В итоге я даже сдружился со всем полицейским отрядом, и как-то в воскресенье они зашли ко мне на барбекю.

В Бока-Ратон я приехал в поисках покоя, а меня доставали со всех сторон, в том числе мои собственные друзья, которым я тоже не рассказывал о снедавших меня тайных чувствах — они могли проболтаться. Я требовал права на личную жизнь, от которого сам отказался ради славы. Нельзя иметь все.

В конце концов я завел привычку уезжать в Коконат-Гроув, в дом дяди Сола. Странно было находиться там без него. Как раз поэтому я вскоре после его смерти купил дом в Бока-Ратоне. Мне хотелось во Флориду, но поехать к нему я больше не мог. Не было сил.

Но раз уж пришлось, я стал заново обживаться в его доме. Набрался храбрости и начал наводить порядок в папках дяди Сола. Нелегко было отобрать, что из его дел можно выбросить. Еще труднее было взглянуть в глаза реальности и смириться с фактом: Балтиморов больше не существует.

Мне не хватало Вуди и Гиллеля. Александра, оказывается, была права: какая-то часть меня считала, что я мог их спасти. Что я мог предотвратить Драму.

Хэмптоны, штат Нью-Йорк, 1997 год

Корни Драмы, безусловно, уходили в то последнее лето, что мы провели с Гиллелем и Вуди в Хэмптонах. Волшебное детство Банды Гольдманов не могло длиться вечно: нам уже стукнуло семнадцать, и следующий школьный год должен был стать для нас последним. Потом нам предстояло поступать в университет.

Помню день, когда я туда приехал. Я сидел в «пятипенсовике»,[340] маршрут которого знал наизусть. Мне был знаком каждый поворот, каждая остановка, каждый город, мимо которого мы проезжали. Через три с половиной часа показалась главная улица Ист-Хэмптона, где меня нетерпеливо поджидали Гиллель и Вуди. Автобус еще не остановился, а они уже, подпрыгивая от возбуждения, выкрикивали мое имя, потом, не дожидаясь, пока он встанет у перрона, бросились чуть ли не под колеса меня встречать. Я прилип к окну, они тоже прилипли к нему носами с другой стороны и стучали в стекло, чтобы я быстрей шел к ним, словно не могли больше ждать.

Оба они и сегодня, как живые, стоят у меня перед глазами. Мы выросли. Они стали настолько же непохожи внешне, насколько были близки внутренне. Гиллель, все такой же тощий, выглядел младше своих лет и до сих пор таскал во рту сложные брекеты. Вуди с его ростом и телосложением казался куда старше: высокий, красивый, пышущий здоровьем, с выпирающими мускулами.

Я спрыгнул с подножки. Мы бросились друг другу в объятия и долго изо всех сил сжимали плотный ком своих тел, мышц, костей и сердец.

— Клевый Маркус Гольдман! — вопил Вуди, сияя от радости.

— Банда Гольдманов снова в строю! — ликовал Гиллель.

Теперь у нас у всех троих были водительские права. Они приехали меня встречать на машине дяди Сола. Вуди подхватил мой чемодан и бросил в багажник. Потом мы расселись и победоносно пустились навстречу своим последним каникулам.

Все двадцать минут до дома они наперебой рассказывали, что ждет нас этим летом, стараясь перекричать шум горячего ветра, врывавшегося в открытые окна машины. Вуди, в темных очках и с сигаретой в зубах, был за рулем; я сидел рядом с ним, а Гиллель, устроившись сзади, просунул голову между передними сиденьями, чтобы удобнее было разговаривать. Мы въехали на побережье и покатили вдоль океана через Ист-Хэмптон к чистенькому кварталу, где стоял наш дом. Колеса заскрипели по гравию, Вуди резко затормозил и погудел, возвещая о нашем прибытии.

Дядю Сола и тетю Аниту я нашел там же, где оставил в прошлом году: оба удобно устроились под навесом на террасе и читали. Из распахнутого окна гостиной лилась все та же классическая музыка. Все было так, словно мы и не расставались, словно Ист-Хэмптон будет длиться вечно. Я помню нашу встречу и, вызывая в памяти момент, когда обнял их и прижал к груди — в сущности, это было единственным наглядным свидетельством того, что мы в самом деле долго не виделись, — вновь ощущаю, как я любил их объятия. С тетей я чувствовал себя мужчиной, руки дяди преисполняли меня гордостью. А еще я помню все связанные с ними запахи: их кожа пахла мылом, одежда — прачечной в Балтиморе; помню аромат шампуня тети Аниты и туалетной воды дяди Сола. Каждый раз жизнь вводила меня в обман, и я снова верил, что круговорот наших встреч будет длиться вечно.

На столике под навесом я нашел привычную стопку литературных приложений к «Нью-Йорк таймс», которые дядя Сол еще не прочел и перелистывал в хронологическом порядке, хоть и весьма приблизительном. Еще я заметил несколько проспектов разных университетов. И нашу драгоценную тетрадь: в нее мы записывали прогнозы на следующий сезон по всем видам спорта — бейсболу, футболу, баскетболу и хоккею. Не ограничиваясь доморощенными пророчествами о том, кто выиграет Супербоул или поднимет над головой Кубок Стэнли, мы шли куда дальше: пытались угадать победителя в каждой из конференций,[341] счет финального матча, лучших игроков, лучших бомбардиров и суммы самых дорогих трансферов. Писали свои имена и рядом — свои прогнозы. А на следующий год брали тетрадь и смотрели, у кого из нас лучший нюх. Это было одним из дядиных увлечений; по ходу сезона он собирал и записывал спортивные результаты и сравнивал их с нашими предсказаниями. Если кому-то из нас случалось угадать или почти угадать, он приходил в изумление:

— Ну надо же! Ничего себе! Как вы могли такое вычислить?

Дабы скрепить наше братство, мы лет в десять-двенадцать решили выбрать команды, приемлемые для всех членов Банды Гольдманов, и официально за них болеть. Компромисс достигался по географическому принципу. В бейсболе это были «Балтимор Ориолс» (выбор Вуди и Гиллеля). В баскетболе — «Майами Хит» (в честь бабушки и дедушки Гольдманов). В футболе — «Даллас Ковбойз» и, наконец, в хоккее — «Монреаль Канадиенс», наверно, потому, что, когда мы выбирали, они выиграли Кубок Стэнли, и это убедило нас окончательно.

В тот год мы решили вычеркнуть футбол из списка прогнозов — из-за того, что произошло с Вуди и Гиллелем в школьной команде. Один дядя Сол рассуждал про футбольный сезон как ни в чем не бывало. Я знаю, он делал это ради Вуди — хотел примирить его с этим видом спорта.

— Рад, что снова проведешь сезон со своей командой, Вуди? — спросил он.

Вуди молча пожал плечами.

— Давай, Вуд, ты ж теперь вообще силач, — подбодрил его Гиллель. — Мама говорит, если будешь продолжать в том же духе, точно получишь стипендию и поступишь в университет.

Он снова пожал плечами. С кухни вернулась тетя Анита и принесла нам чаю со льдом.

— Оставьте его в покое, — сказала она, услышав конец разговора, ласково погладила Вуди по голове и села рядом с нами на скамейку.

Как и все наши сверстники, перешедшие в выпускной класс, мы только и говорили, что о выборе университета. Лучшие университеты брали только самых сильных учеников, и наше будущее отчасти зависело от выпускных экзаменов.

— Студентов надо бы отбирать по их возможностям, а не по способности тупо заучивать и выдавать все, чем им забивают мозги, — произнес вдруг Гиллель, словно прочитав наши мысли.

Вуди помахал рукой у головы, словно отгоняя неприятные думы, и предложил пойти на пляж. Мы не заставили себя долго упрашивать. В мгновение ока все трое были уже в плавках, сидели в машине и с включенным на полную мощность радио катили на наш любимый маленький пляж у выезда из Ист-Хэмптона.

На пляж этот ходила в основном молодежь нашего возраста. Наше появление вызвало живейший интерес у группки девушек, явно поджидавших Гиллеля и Вуди. Особенно Вуди. Вокруг Вуди вечно вилась стайка девиц, чаще всего очень красивых, по крайней мере с отличной фигурой. Они раскинулись на пляжных полотенцах и жарились на солнце. Некоторые были сильно старше нас — это мы знали, потому что они законным образом покупали пиво и нас снабжали, — что отнюдь не мешало им бросать на Вуди пылкие взоры.

Я первым нырнул в океан. Побежал к деревянным мосткам и прыгнул в волны. За мной немедля последовали Вуди с Гиллелем. Сперва Гиллель, по-прежнему похожий на прутик. Затем Вуди, пышущий силой и здоровьем, словно высеченный из камня. Прежде чем прыгнуть, он выпрямился на мостках, подставил рельефную грудь солнцу, расплылся в ослепительной улыбке и, сияя белоснежными здоровыми зубами, воскликнул:

— Банда Гольдманов вернулась!

Мышцы его напряглись, образовав устрашающий панцирь, и он, сделав эффектное сальто, исчез в океане.

Мы с Гиллелем хотели быть как Вуди, хоть никогда себе в этом не признавались. В спорте он был бог: лучшего атлета я в жизни не видел. Он мог добиться успеха в любой дисциплине: боксировал как лев, бегал как пантера, отлично играл в баскетбол и поклонялся футболу. От лета к лету я наблюдал, как менялось его тело. Теперь он производил сильное впечатление. Я заметил его мышцы под футболкой, когда он ждал меня на автовокзале, ощутил их, когда он прижал меня к себе, а теперь воочию созерцал его обнаженный торс, бултыхающийся в холодных волнах.

Сидя в воде, мы окинули взором свои владения. Воздух был такой прозрачный, что вдали виден был маленький частный пляж «Рая на Земле».

Гиллель сказал, что дом в итоге продали.

— Кому? — спросил я.

— Понятия не имею. Папа говорил с кем-то из обслуги, вроде к концу недели должен появиться владелец.

— Интересно, кто дом купил, — сказал Вуди. — С Кларками хорошо было. Надеюсь, новые хозяева разрешат иногда пользоваться их пляжем, а мы им с садом поможем.

— Если какие-нибудь старые пердуны, то вряд ли, — сказал я.

— Я тут дохлого скунса на дороге видел. Всегда можно его подобрать и зашвырнуть им в сад.

Мы посмеялись.

Вуди поднял со дна гальку и ловко запустил ее по поверхности воды. Его бицепс, напрягшись, превратился в громадный шар.

— Что это ты с собой сотворил за год? — спросил я, меряя пальцами обхват его руки. — Экая ты громадина!

— Шут его знает. Просто делал то, что надо: тренировался как черт.

— А что скауты из университетов?

— Интересовались, ага. Только знаешь, Марки, осточертел мне этот футбол… Раньше мы лучше жили. Когда мы с Гиллелем были вместе. До этой долбаной специальной школы…

Они с Гиллелем жили врозь второй год подряд. Вуди с бесшабашным видом запустил вдаль второй камешек. Так, словно все эти разговоры про университет не имели, в сущности, никого значения. И это было почти правдой: в тот момент мы хотели только одного — жить, пользоваться молодостью; могучий зов Хэмптонов звучал в нас. Город был прекрасен; в то лето стояла сильная жара. В смысле погоды и общего настроения июль 1997 года был, наверно, самым прекрасным летом для добрых американцев. Мы были счастливой молодежью мирной и процветающей Америки.

Вечером, после ужина, мы взяли машину дяди Сола и отправились втроем за город. Ночь стояла безоблачная, мы растянулись на траве и глядели на звезды. Мы с Вуди курили, Гиллель со своей сигаретой кашлял и задыхался.

— Кончай дымить, Гилл, — твердил ему Вуди. — Смотреть на тебя невозможно.

— Приезжай как-нибудь на матч с Вуди, Маркус, — сказал Гиллель. — Животики надорвешь.

— А что такого смешного я делаю? — оскорбился Вуди.

— Мочишь других игроков.

— У меня техника такая. Я же нападающий.

— Нападающий? Это надо видеть, Марки, чисто бульдозер. Двинет плечом, и все парни из другой команды уже полегли. Чихнуть не успеешь, а его команда уже в зачетной зоне. Они почти все матчи в этом сезоне выиграли.

— Тебе боксом надо заниматься, — сказал я. — Точно профессионалом станешь.

— Пффф! Да ни за что на свете! Боксом? Не хватало еще, чтобы мне нос расквасили. Какая девушка пойдет за меня замуж, если мне рубильник свернут?

Насчет девушки, которая пойдет за него замуж, Вуди волноваться не стоило. Все девушки любили Вуди. Все были от него без ума.

Гиллель внезапно посерьезнел.

— Чуваки, это, наверно, наше последнее лето здесь, потом еще неизвестно, когда встретимся. Начнется университет, другие заботы…

— Угу, — кивнул Вуди с явной грустью в голосе.

* * *

Под конец нашей первой недели в Хэмптонах дядя Сол, вернувшись из магазина, сообщил за завтраком, что видел машину у ворот «Рая на Земле». Новые жильцы приехали.

Вуди, Гиллель и я, сгорая от любопытства, срочно дожевали хлопья и кинулись туда взглянуть на новых владельцев и предложить им в обмен на пользование мостками и пляжем по нескольку часов работать у них в саду. Дабы внушить к себе доверие, мы облачились в свои футболки садовников Гольдманов (их регулярно переделывали нам по росту). Позвонили в дверь, а когда она открылась, дружно онемели: перед нами стояла Александра.

20

Хэмптоны, штат Нью-Йорк, июль 1997 года

В Хэмптонах мы встретились так, словно никогда и не расставались. Когда первое минутное изумление прошло, она испустила восторженный крик.

— Банда Гольдманов! — кричала она, обнимая всех нас по очереди. — Глазам не верю!

Меня она с обескураживающей непосредственностью заключила в объятия и одарила великолепной улыбкой.

На наш шум и гам вышел ее отец и сердечно поздоровался с нами. Мы сбегали к тете Аните и дяде Солу, и те в свой черед пришли поприветствовать новых хозяев дома.

— Ничего себе! — воскликнул дядя Сол, целуясь с Патриком. — Так это ты купил «Рай на Земле»?

Я видел, что кузены просто светятся от счастья: Александра снова с нами! Их чувства к ней легко читались в их жестах, в их возбуждении. Последний раз они виделись с ней в момент ее отъезда из Оук-Парка в Нью-Йорк, когда мы все четверо ревели белугами. Но для меня все было не так, как прежде.

Тетя Анита в тот же день пригласила Александру и Патрика на ужин; мы, все семеро, собрались в беседке, увитой кирказоном. Патрик Невилл сказал, что давно хотел купить дом в этом месте, и «Рай на Земле» подвернулся как нельзя кстати. Я не особо прислушивался к разговору. Я пожирал глазами Александру; мне казалось, что она избегает моего взгляда.

После ужина дядя Сол, тетя Анита и Патрик Невилл уселись с ликером у бассейна, а мы с Александрой и кузенами пошли прогуляться по улице. Было уже темно, но в воздухе стояло приятное тепло. Мы болтали о том о сем, Александра рассказывала про свою студенческую жизнь в Коннектикуте, в университете Мэдисона. Она еще толком не знала, чему себя посвятить.

— А музыка? — спросил Вуди. — Ты по-прежнему играешь?

— Меньше, чем раньше. Почти совсем времени нет…

— Жаль, — произнес я.

В ее глазах мелькнула грусть.

— Честно говоря, мне этого очень не хватает.

Встреча с ней разбила мне сердце. Меня до сих пор манил ее голос, ее лицо, ее улыбка, ее запах. В сущности, мне не очень хотелось снова ее видеть. Но она была нашей соседкой, и я плохо себе представлял, как смогу уклониться от встреч. К тому же кузены только про нее и говорили, а я не мог им рассказать, что произошло между нею и мной.

Назавтра она пригласила нас купаться у них. Я неохотно поплелся за Вуди и Гиллелем. Вода в океане была холодная, и после обеда мы сидели у их бассейна; он был куда больше, чем у Балтиморов. Она позвала меня помочь ей принести с кухни напитки, и мы оказались наедине.

— Маркикетик, я тебе хотела сказать… я очень рада тебя видеть. Надеюсь, ты не чувствуешь себя неловко; я — нет. Приятно, что мы можем оставаться друзьями.

Я надулся. Про дружбу раньше речи не было.

— Почему ты ни разу не дала о себе знать? — возмущенно спросил я.

— Знать о себе?

— Я часто бывал у дома твоего отца, в Нью-Йорке…

— У дома моего отца? Но, Маркус, чего ты от меня хочешь?

— Ничего.

— Не говори «ничего», я же вижу, что ты на меня сердишься. Ты сердишься, что я уехала?

— Возможно.

Она раздраженно вздохнула:

— Маркус, ты шикарный парень. Но мы больше не вместе. Я рада снова тебя видеть, и тебя, и твоих кузенов, но если тебе тяжело на меня смотреть и не мусолить прошлое, давай будем друг друга избегать.

Я солгал ей; сказал, что ничего не мусолю, что наш роман для меня почти ничего не значил и я про него почти забыл. Подхватил банки с газировкой и вышел на улицу к кузенам. Я снова встретил Александру, но это была уже не та Александра. Когда мы встречались в последний раз, она была еще моя. А теперь передо мной была цветущая взрослая девушка, студентка престижного университета, а я так и остался в своем тесном монклерском мирке. Я понимал, что должен ее забыть, но когда видел ее у бассейна в купальнике, ее отражение в воде превращалось в отражение в зеркале «Уолдорф-Астории», и воспоминания о прошлом неотвязно теснились в моей памяти.

В Хэмптонах мы все время проводили у Невиллов. Их двери всегда были для нас открыты, а великолепный «Рай» притягивал нас, как магнит. Я первый раз видел, чтобы владения Балтиморов уступали чьим-то еще: по сравнению с домом, который купил Патрик Невилл, летняя вилла дяди и тети выглядела Монклером в Хэмптонах.

Патрик Невилл с большим вкусом заново его обставил, полностью переделал кухню, а в подвале устроил хаммам. Заменил плитку в бассейне. Но фонтан, на который я мог любоваться без конца, сохранил — как и мощенную камнем дорожку, петлявшую среди кустов гортензии и ведущую к пляжу с белым песком, омываемому лазурным океаном.

После переезда в Нью-Йорк Патрик Невилл добился в своем инвестиционном фонде несомненного успеха; в соответствии с его достижениями выросли и его зарплата и вознаграждения. Он в самом буквальном смысле купался в деньгах.

Нас ослепляла красота «Рая», но торчали мы там главным образом из-за Невиллов. Из-за Александры, конечно, но и из-за ее отца; тот к нам очень привязался. В Оук-Парке он всегда хорошо относился к нам. Это был на редкость добрый и славный человек. Но в Хэмптонах он предстал нам с другой стороны: харизматичным, образованным, не боящимся риска. Мы с удивлением осознали, что нас к нему тянет.

Случалось, Патрик, открыв нам дверь, сообщал, что Александра отлучилась и скоро вернется. В такие минуты он усаживал нас на кухне и угощал пивом.

— Вы уже не мальчики, — говорил он, словно заранее отметая возможные возражения. — По сути, вы уже мужчины. Знакомством с вами можно гордиться.

Он открывал банки и протягивал всем по очереди, а потом чокался с нами и пил за наше здоровье.

Я понял, что в Банде было что-то необычное и его это привлекало. Он любил с нами поболтать. Однажды он спросил, чем мы увлекаемся. Мы стали наперебой кричать, что любим спорт, и девушек, и прочее, что приходило в голову. Гиллель упомянул политику, и Патрик обрадовался еще больше.

— Я тоже всегда очень интересовался политикой, — подхватил он. — А еще историей. И литературой. The empty vessel makes the loudest sound.[342]

— Шекспир, — опознал Гиллель.

— Точно, — просиял Невилл. — А откуда ты знаешь?

— Этот чувачок все знает, — гордо отозвался Вуди. — Он у нас гений.

Патрик улыбался; наше присутствие явно доставляло ему удовольствие.

— Отличные вы мальчишки, — сказал он. — Родители небось вами гордятся.

— Мои родители — мудаки, — любезно пояснил Вуди.

— Ага, — подтвердил Гиллель. — Я даже одалживаю ему своих.

Невилл как-то странно взглянул на нас, а потом рассмеялся:

— Нет, вы правда отличные парни! Еще пива?

В «Раю» нам было хорошо и уютно. Вскоре мы уже околачивались там не только целыми днями, но и по вечерам. Но я быстро почувствавал, что присутствие в Банде Гольдманов Александры мешало нам, Вуди, Гиллелю и мне, быть заодно во всем. Мне стоило большого труда держаться от нее на расстоянии: приходилось считаться с Вуди и Гиллелем, у которых взыграли гормоны. Они пожирали ее глазами, и я слишком ревновал, чтобы оставлять их с ней наедине. В бассейне я следил за ними. Смотрел, как они стараются ее рассмешить, смотрел, как Вуди подхватывает ее своими мускулистыми руками и бросает в воду, всматривался в ее глаза, пытаясь понять, не блестят ли они сильнее, когда переводит их на кого-то из кузенов.

С каждым днем моя ревность разгоралась все больше. Я ревновал к Гиллелю, к его обаянию, к его познаниям, к его непринужденности. Я прекрасно видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.

Первый раз в жизни меня раздражал Вуди: я всегда его очень любил, а теперь, бывало, ненавидел. Когда он, вспотев, стягивал футболку и обнажал свой скульптурный торс, она невольно им любовалась, а иногда даже отвешивала комплименты. Я отлично видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.

Я стал шпионить за ними. Если кто-то из них отлучался, во мне тут же вспыхивало подозрение. Я воображал себе тайные свидания и бесконечные объятия. По вечерам, когда мы сидели на террасе у Балтиморов и ужинали, дядя Сол спрашивал:

— У вас все в порядке, ребятки? Какие-то вы неразговорчивые.

— Все хорошо, — отвечал кто-нибудь из нас.

— А у Невиллов все нормально? Ничего нового, о чем мне стоило бы знать?

— Все нормально, просто мы устали.

То, что настораживало дядю Сола, было плохо скрываемым напряжением между членами Банды. Впервые за всю нашу совместную жизнь мы все желали такого, что не могли поделить на троих.

21

Тогда, в апреле 2012 года, наводя порядок в бумагах дяди Сола, я все время думал о Банде Гольдманов, она не выходила у меня из головы. Погода стояла на редкость тяжелая и душная. На Флориду навалилась необычная жара, грозы шли чередой.

Однажды, во время очередного ливня, я все-таки решил позвонить Александре. Сидя под козырьком на крыльце, укрывшись от потопа, я вытащил ее записку, которая всегда лежала у меня в заднем кармане, и медленно набрал номер.

Она сняла трубку после третьего гудка:

— Алло!

— Это Маркус.

На секунду повисло молчание. Я не знал, то ли ей неудобно, то ли она рада меня слышать, и чуть было не нажал на отбой. Но тут она сказала:

— Марки, я так рада, что ты позвонил.

— Прости за фото и за весь этот срач. Ты по-прежнему в Лос-Анджелесе?

— Да. А ты? Вернулся в Нью-Йорк? Как-то у тебя там шумно.

— Я все еще во Флориде. То, что ты слышишь, — это шум дождя. Я у дяди. Навожу порядок в доме.

— Что случилось с твоим дядей, Маркус?

— То же, что и со всеми Балтиморами.

Повисла немного неловкая пауза.

— Я не могу долго говорить. Тут Кевин. Он не хочет, чтобы мы созванивались.

— Мы не сделали ничего плохого.

— И да и нет, Марки.

Мне нравилось, когда она называла меня Марки. Это значило, что еще не все потеряно. И именно потому, что не все потеряно, это и было плохо. Она сказала:

— Я сумела подвести черту под нашими отношениями. Снова обрела равновесие. А теперь опять все неясно. Не надо со мной так, Марки. Не надо так, если ты в нас не веришь.

— Я всегда в нас верил.

Она не ответила.

Дождь полил с удвоенной силой. Мы молчали, но не вешали трубку. Я растянулся на скамейке у стены дома и снова почувствовал себя подростком из Монклера, лежащим в постели с трубкой проводного телефона в руках; она тоже лежит в своей постели в Нью-Йорке, и мы говорим, и наш разговор будет длиться, наверно, не один час.

Хэмптоны, штат Нью-Йорк, 1997 год

Тем летом Патрик Невилл безусловно повлиял на наш выбор университета. Он несколько раз заводил с нами разговор об университете Мэдисона, где преподавал сам.

— По-моему, это один из лучших университетов с точки зрения перспектив, какие он открывает перед студентами. Неважно, какую профессию вы выберете.

Гиллель сказал, что хочет учиться на юриста.

— В Мэдисоне нет факультета права, — пояснил Патрик, — но там блестящий подготовительный цикл. К тому же у тебя всегда есть время передумать. Быть может, за первые четыре года в университете ты найдешь себе другое призвание… Спросите у Александры, она скажет, что в полном восторге. И потом, будет здорово, если вы все будете вместе.

Вуди хотел играть в футбол на университетском уровне. И снова Патрик подтвердил, что Мэдисон — отличный выбор.

— «Титаны» из Мэдисона — замечательная команда. Оттуда вышло несколько игроков нынешнего чемпионата НФЛ.

— Правда?

— Правда. В университете хорошая спортивная программа.

Оказалось, что Патрик — сам болельщик и играл в футбол в университете. Один его старый приятель, с которым он поддерживал отношения, входил в руководство «Нью-Йорк Джайентс».

— Мы все трое обожаем «Джайентс», — сказал Вуди. — Вы ходите на матчи?

— Да, всегда, когда время позволяет. Даже в раздевалке побывал.

Мы обалдели.

— Вы знакомы с игроками? — спросил Гиллель.

— Я близко знаю Дэнни Кэнелла, — заверил он нас.

— Не верю, — не сдавался Вуди.

Патрик на минуту вышел и вернулся с двумя альбомами; там были его фото с игроками «Джайентс» на поле их стадиона в Ист-Ратерфорде, в Нью-Джерси.

В тот вечер за ужином Вуди пересказал дяде Солу и тете Аните наш разговор с Патриком Невиллом про университетский футбол. Он надеялся, что Патрик поможет ему получить стипендию.

Вуди хотел играть в университетской команде не столько для того, чтобы оплатить учебу, сколько потому, что она открывала ему путь в НФЛ. Ради этого он тренировался без устали. Утром вставал раньше нас и отправлялся на длинные пробежки. Иногда я шел с ним. Он был гораздо тяжелее меня, но бегал быстрее и дольше. Я любовался тем, как он отжимается и подтягивается: вес своего тела он поднимал как пушинку. Однажды утром, когда мы трусили вдоль океана, он признался мне, что футбол для него — самое важное в жизни.

— До футбола я был никто. Меня вообще не существовало. А с тех пор, как я играю, меня знают, уважают…

— Неправда, что тебя до футбола не существовало, — сказал я.

— Любовь Балтиморов дали мне они сами. Или одолжили, если угодно. Могут и назад забрать. Я им не сын. Я просто мальчишка, которого они пожалели. Кто знает, может, однажды они повернутся ко мне спиной.

— Да как тебе такое в голову могло прийти! Ты для них как сын.

— Фамилия Гольдман — не моя, ни по праву, ни по крови. Я всего лишь Вуди, мальчишка, оказавшийся в вашей орбите. Мне надо себя строить самому, а для этого у меня есть только футбол. Знаешь, когда Гиллеля выгнали из команды Баккери, я тоже хотел завязать с футболом. Чтобы его поддержать. Сол меня отговорил. Сказал, что я не должен бросать футбол сгоряча. Они с Анитой нашли мне новую школу, новую команду. Я поддался на уговоры. А сейчас злюсь на себя. Мне кажется, что я избежал ответственности. Несправедливо, что кашу пришлось расхлебывать Гиллелю.

— Гиллель был ассистентом тренера. Он не должен был пускать Скотта на поле. Он же знал, что тот болен. Это была его ответственность как тренера. Я хочу сказать, не надо сравнивать себя с ним. Ему просто очень нравилось быть с тобой на площадке и покрикивать на парней сильнее его, вот и все. Для тебя футбол — это жизнь. А быть может, и карьера.

Он поморщился:

— Все равно я на себя злюсь.

— И зря.

Дядя Сол был от Мэдисона в куда меньшем восторге, нежели мы. Когда Вуди опять заговорил за столом о своих тамошних перспективах, дядя Сол возразил:

— Это хороший университет, ничего не могу сказать, просто выбирать надо в зависимости от того, чем ты хочешь там заниматься.

— Во всяком случае, с футболом там круто, — повторил Вуди.

— С футболом, может, и круто, но если, например, вы хотите заниматься правом, надо сразу начинать курс в университете, где есть юридический факультет. Так логичнее. Джорджтаун, например, очень хороший университет. Да и к дому ближе.

— Патрик Невилл говорит, не надо ограничивать свои возможности, — возразил Гиллель.

Дядя Сол возвел глаза к небу:

— Ну, если сам Патрик Невилл говорит…

Иногда мне казалось, что Патрик слегка раздражает дядю Сола. Помню, однажды вечером мы все получили приглашение на ужин в «Рай». Ужин Патрик устроил с размахом: нанял повара из ресторана и официантов. На обратном пути тетя Анита похвалила блюда. Это вызвало небольшую размолвку между ней и дядей Солом, вполне безобидную, но тогда мне стало не по себе: я первый раз видел, чтобы дядя с тетей ругались.

— Еще бы не вкусно, — возразил дядя Сол, — повара нанял. Сделал бы лучше барбекю, куда как приятнее.

— Ну, Сол, он одинокий мужчина, готовить не любит. Дом, во всяком случае, великолепный.

— Слишком аляповатый.

— Во времена Кларков ты говорил иначе…

— При Кларках там был шарм. А он все переделал, как нувориш.

— Тебе что, не нравится, что он зарабатывает много денег? — спросила тетя Анита.

— Я очень за него рад.

— По тебе не скажешь.

— Не люблю нуворишей.

— А мы с тобой разве не нувориши?

— Уж вкуса у нас побольше, чем у этого типа, это точно.

— Ой, Сол, не придирайся.

— Я придираюсь? Ты что, правда считаешь, что у этого типа есть вкус?

— Да, есть. Мне нравится, как он отделал дом, мне нравится, как он одевается. И перестань называть его «этот тип», его зовут Патрик.

— Одевается он смешно: строит из себя молодого модника, а выглядит со своей подтяжкой как старый потаскун. Не могу сказать, что Нью-Йорк пошел ему на пользу.

— Не думаю, что он делал подтяжку лица.

— Ну, Анита, у него же кожа на лице гладкая, как попка младенца.

Я не любил, когда дядя с тетей обращались друг к другу по имени. Это значило, что они сердятся. В остальное время они звали друг друга ласковыми, полными нежности прозвищами, и казалось, что они любят друг друга, как в первый день.

После слов Невилла мысль учиться в университете Мэдисона прочно засела у меня в голове. Не столько из-за самого университета, сколько из желания быть рядом с Александрой. Встречаясь с ней каждый день, я понял, насколько счастлив в ее присутствии. Я воображал нас с ней в кампусе, воображал, что между нами все как прежде. За неделю до нашего отъезда из Хэмптонов я набрался храбрости и сообщил ей о своих планах. Когда мы, проведя целый день в «Раю» у бассейна, отправились домой, я сказал кузенам, что забыл у Невиллов одну вещь, и побежал обратно. Вошел без стука, решительным шагом, и нашел ее в одиночестве у бассейна.

— Я мог бы поехать учиться в Мэдисон, — сказал я.

Она сдвинула на кончик носа солнечные очки и взглянула на меня неодобрительно:

— Не делай этого, Маркус.

— Почему?

— Не надо, и все. Выкинь эту глупость из головы.

Я не понимал, отчего это глупость, но скромно промолчал и удалился. Я никак не мог уразуметь, почему она так приветлива с кузенами и нелюбезна со мной. И уже не знал, люблю я ее или ненавижу.

Наша хэмптонская жизнь подошла к концу в последнюю неделю июля 1997 года. Накануне отъезда мы пошли в «Рай» попрощаться с Невиллами. Александры не было дома, только Патрик. Он угостил нас пивом и каждому дал свою визитку:

— Как я рад, что лучше вас узнал! Вы все трое фантастические парни. Если кто-то из вас захочет поступать в Мэдисон, дайте знать. Я поддержу вашу кандидатуру.

Под вечер, сразу после ужина, она зашла к дяде Солу и тете Аните. Я сидел под тентом один и читал. При виде ее сердце мое заколотилось.

— Привет, Маркикетик, — сказала она, садясь рядом.

— Привет, Александра.

— Вы так и уедете, не попрощавшись?

— Мы недавно заходили, тебя не было.

Она улыбнулась и пристально посмотрела на меня своими серо-зелеными миндалевидными глазами.

— Я тут подумала, может, куда-нибудь сходим вечером? — предложила она.

Во мне поднялась огромная волна восторга.

— Ладно, — ответил я с плохо скрытым волнением.

Я взглянул ей прямо в глаза, мне показалось, что она сейчас скажет что-то очень важное. Но она лишь спросила:

— Позовешь Вуди с Гиллелем или подождем до завтра?

Мы отправились в бар на главной улице, там была свободная сцена, где выступали все местные музыканты. Надо было просто сообщить имя бармену, и распорядитель по очереди вызывал участников.

Едва мы вышли из дому, как Гиллель, пытаясь произвести впечатление на Александру, стал строить из себя всезнайку. Распустил хвост и вылил на нас целый ушат речей и сведений. Мне хотелось съездить ему по физиономии; на счастье, музыка в баре заглушила его голос, и ему пришлось умолкнуть.

Мы послушали первую группу. Потом на сцену вызвали какого-то юношу, он спел несколько поп-композиций, аккомпанируя себе на рояле. Трое парней, сидевших у нас за спиной, освистали его.

— Вы не могли бы вести себя повежливей, — обратилась к ним Александра.

В ответ донеслось грязное ругательство. Вуди, обернувшись, зарычал:

— Вы что-то сказали, козлы?

— Нарываешься? — отозвался один из них.

В мгновение ока Вуди вскочил и, невзирая на мольбы Александры, схватил парня за руку и резким жестом вывернул ее.

— Пойдем выйдем? — спросил Вуди.

Дрался он классно. Настоящий лев.

— Отпусти его, — приказала Александра, решительно бросаясь к ним и отпихивая Вуди обеими руками.

Вуди отпустил взвывшего от боли парня, и трое дружков почли за лучшее смыться. Пианист доиграл, и из репродукторов донеслось имя следующего исполнителя:

— Александра Невилл. Просим Александру выйти на сцену.

Александра, побелев, застыла на месте:

— Какой идиот из вас троих это сделал?

Идиотом был я.

— Я думал доставить тебе удовольствие.

— Удовольствие? Ты совсем спятил, Маркус?

Ее глаза наполнились слезами. Она окинула взглядом каждого из нас и крикнула:

— Почему вам обязательно надо вести себя как последние кретины? Почему вам обязательно надо все испортить? Зачем ты, Гиллель, корчишь из себя ученую обезьяну? Такой, как есть, ты гораздо лучше. А ты, Вуди, зачем лезешь, куда тебя не просят? Думаешь, я сама себя защитить не могу? Непременно надо было задираться с чуваками, которые ничего тебе не сделали? А ты, Маркус, завязывай наконец со своими дурацкими идеями. Зачем ты это сделал? Чтобы меня унизить? Радуйся, тебе удалось.

Она разрыдалась и выскочила из бара. Я побежал за ней, нагнал на улице и схватил за руку.

— Я это сделал, — вспылил я, — потому что Александра, какую я знал, никогда бы не сбежала из бара, она бы вышла на сцену и покорила весь зал. Знаешь, хорошо, что мы снова встретились, потому что я понял, что больше тебя не люблю. Девушка, какую я знал, давала мне мечту.

Я сделал вид, что возвращаюсь в бар.

— Я бросила музыку! — крикнула она, обливаясь слезами.

— Но почему? Это же была твоя страсть.

— Потому что никто в меня не верит.

— Я, я в тебя верю!

Она вытерла глаза тыльной стороной руки. Голос у нее дрожал.

— Это твои проблемы, Маркус. Ты мечтаешь. А жизнь — не мечтания!

— Жизнь одна, Александра! Одна-единственная, совсем коротенькая жизнь! Неужто тебе не хочется посвятить ее тому, чтобы осуществить свои мечты, вместо того чтобы тухнуть в дурацком университете? Мечтай, и мечтай о великом! Потому что выживают только самые великие мечты. Остальные смывает дождь и уносит ветер.

Она в последний раз растерянно взглянула на меня своими огромными глазами, а потом бросилась прочь и исчезла в ночи. Я в последний раз крикнул изо всех сил: «Я еще увижу тебя на сцене, Александра, я знаю! Я верю в тебя!» Но мне отозвалось только ночное эхо. Она исчезла.

Я повернул обратно к бару. Там что-то случилось: доносились крики, явно завязалась драка. Трое парней, прихватив еще троих, вернулись разбираться с Вуди. Я увидел, как шесть силуэтов наскакивают на кузенов, и ринулся вперед, вопя как оглашенный: «Банду Гольдманов не победить! Банду Гольдманов не победить!» Мы бились храбро. Четверых мы с Вуди вырубили быстро. Он был силен как бык, а я неплохо боксировал. Двое других лупили Гиллеля, мы прыгнули им на спины и несколькими точными ударами обратили в бегство; их приятели стонали на полу. Вдали послышалась сирена и крик: «Копы! Копы!» Кто-то вызвал полицию. Мы пустились наутек. Мы мчались сломя голову по ночным улочкам Ист-Хэмптона, бежали и бежали, пока не убедились, что опасность миновала. Выбившись из сил, сложившись пополам, чтобы отдышаться, мы посмотрели друг на друга: мы только что дрались не со шпаной, мы дрались с самими собой. Мы знали, что чувства к Александре превращали нас в братьев-врагов.

— Мы должны заключить договор, — заявил Гиллель.

И мы с Вуди сразу поняли, что он имеет в виду.

Под покровом темноты мы соединили руки и поклялись Бандой Гольдманов, что никогда не будем соперниками и каждый из нас отказывается от Александры.

* * *

Клятва Банды Гольдманов звучала во мне и спустя пятнадцать лет. После долгого молчания я, лежа под навесом дядиного дома в Коконат-Гроув, наконец произнес:

— Мы заключили договор, Александра. В то последнее лето в Хэмптонах Вуди, Гиллель и я дали друг другу обещание.

— Маркус, ты начнешь жить по-настоящему, только когда перестанешь ворошить прошлое.

Мы с минуту помолчали. Потом она прошептала:

— А если это знак, Маркус? А если мы не случайно снова встретились?

Всему есть начало, и всему есть конец, а книги часто начинаются с конца.

Не знаю, когда закрылась книга о нашем детстве: когда мы окончили школу или годом раньше, в конце июля 1997 года в Хэмптонах, в последний день летних каникул, за время которых наша крепкая дружба и клятвы в вечной верности разбились вдребезги, не выдержав нашего взросления.

Часть втораяКнига об утраченном братстве(1998–2001)

22

Если вы в промежутке между 2000-м и 2010 годами бывали в университете Мэдисона, в Коннектикуте, то наверняка видели стадион футбольной команды, носивший в то десятилетие имя Сола Гольдмана.

Университет Мэдисона всегда ассоциировался у меня с величием Гольдманов. И я очень удивился, когда в конце августа 2011 года дядя Сол позвонил мне домой, в Нью-Йорк, и попросил оказать, по его словам, важную услугу: он хотел, чтобы я присутствовал при том, как надпись с его именем будут снимать со входа на стадион. Это должно было случиться на следующий день — за три месяца до его смерти и за полгода до того, как я снова встретил Александру.

В тот момент я совершенно не представлял, в каком положении находится дядя. С некоторых пор он вел себя странно. Но мне и в голову не могло прийти, что жить ему оставалось всего несколько месяцев.

— Почему ты непременно хочешь, чтобы я это увидел? — спросил я.

— Тебе из Нью-Йорка добираться всего час…

— Но, дядя Сол, не в том же дело. Я не понимаю, почему ты придаешь этому такое значение.

— Пожалуйста, съезди, и все.

Я никогда и ни в чем не мог ему отказать — и согласился.

Дядя Сол все предусмотрел: у въезда на парковку стадиона меня ждал почетный караул в лице самого ректора университета.

— Для нас большая честь принимать вас, мистер Гольдман, — сказал он. — Не знал, что Сол — ваш дядя. Не беспокойтесь, дядя просил вас подождать, и мы подождали.

Он торжественно двинулся вперед, и мы подошли ко входу на стадион, к бетонной стене которого были привинчены стальные буквы, возвещающие славу его:

Двое рабочих в строительной люльке, подвешенной на выдвижной стреле, аккуратно отвинчивали каждую букву, и она с металлическим грохотом падала на землю.

Потом рабочие стали крепить на оголенную стену световую вывеску с названием какой-то фирмы-производителя куриных шницелей, которая взялась спонсировать стадион ближайшие десять лет.

— Ну вот, — сказал ректор. — Поблагодарите еще раз вашего дядю от имени университета, это было очень великодушно с его стороны.

— Непременно.

Ректор собирался уходить, но я задержал его. Мне не давал покоя один вопрос.

— Зачем он это делал?

Тот обернулся:

— Делал что?

— Зачем дядя десять лет давал деньги на стадион?

— Он щедрый человек.

— Нет, здесь что-то другое. Да, он щедрый, но так себя выпячивать не в его правилах.

Ректор пожал плечами:

— Понятия не имею. Это у него надо спрашивать.

— А сколько он заплатил?

— Это конфиденциальная информация, мистер Гольдман.

— Ладно, скажите уж…

Поколебавшись, он ответил:

— Шесть миллионов долларов.

Я не поверил своим ушам:

— Дядя отвалил шесть миллионов долларов за то, чтобы его имя десять лет висело на стадионе?

— Да. Разумеется, его имя будет значиться на стене крупных спонсоров у входа в административное здание. Кроме того, он будет бесплатно получать университетскую газету.

Я постоял с минуту, глядя на вывеску с улыбающимся цыпленком, которую только что установили на фасаде стадиона. Конечно, дядя в то время был сравнительно богат, но я не понимал, как он мог подарить университету шесть миллионов долларов, разве что у него существовал какой-то неведомый мне источник доходов. Откуда он взял такие деньги?

Вернувшись на парковку, я позвонил ему:

— Ну вот, дядя Сол, дело сделано.

— И как прошло?

— Отвинтили буквы и повесили вместо них рекламу.

— Кто теперь будет спонсировать стадион?

— Какой-то производитель куриных шницелей.

Я услышал, что он улыбается.

— Вот куда заводит эго, Маркус. Сегодня твое имя красуется на стадионе, а завтра тебя стирают с лица земли ради куры в панировке.

— Никто тебя с лица земли не стирал, дядя Сол. Это всего лишь металлические буквы, привинченные к бетону.

— Ты у меня мудрец, племянник. Едешь обратно в Нью-Йорк?

— Да.

— Спасибо, что сделал это, Маркус. Для меня это было важно.

Я долго стоял в задумчивости. Десять лет назад дядя, который теперь работал в супермаркете, заплатил шесть миллионов долларов за то, чтобы украсить своим именем стадион. Я не сомневался, что даже тогда у него не было на это средств. Именно столько запросили Кларки за свой дом в Хэмптонах, и он не смог его купить. Откуда же спустя четыре года у него взялась такая сумма? Где он раздобыл эти деньги?

Я сел в машину и уехал. Больше я никогда не бывал в Мэдисоне.

Тринадцать лет прошло с тех пор, как мы поступили в университет. Случилось это в 1998 году, и тогда название «Мэдисон» звучало для меня как синоним славы. Я сдержал слово, данное Александре, и не поехал туда учиться; выбрал я филологический факультет маленького университета в Массачусетсе. Но Гиллелю и Вуди хватило ума ничего не обещать, и они не устояли перед соблазном создать новую Банду Гольдманов, уже с Александрой. Патрик Невилл, с которым они постоянно общались после наших каникул в Хэмптонах, поддерживал их намерения.

Во время наших последних школьных зимних каникул мы все трое, как водится, разослали свои документы в несколько учебных заведений, в частности, в университет Берроуза в Массачусетсе. И едва не оказались там все. Спустя четыре месяца, незадолго до Пасхи, я получил письмо о зачислении. Через несколько дней мне позвонили кузены и сообщили великую новость. Они хором орали в трубку, и я даже не сразу понял, что их приняли в тот же университет, что и меня. Мы снова должны были быть вместе.

Но восторг мой длился недолго: еще через два дня оба получили ответ из университета Мэдисона. Туда их зачислили тоже. Причем Вуди, благодаря связям Патрика Невилла, предоставлялась стипендия, чтобы он играл за команду «Титанов». Это открывало ему путь в профессиональный спорт, тем более что Патрик был знаком с начальством «Нью-Йорк Джайентс». Вуди принял предложение из Мэдисона, и Гиллель решил ехать с ним. И вот осенью 1998 года я отправился из Нью-Джерси в Массачусетс, а маленькая одышливая машинка с мэрилендскими номерами, пробежав по дорогам штата Коннектикут, выехала на побережье Атлантики и двинулась к городку Мэдисон. Вокруг пестрели яркие краски бабьего лета, клены и вязы пылали красной и желтой листвой. Машинка катила вверх по центральной улице Мэдисона, задрапированной в цвета «Титанов» — гордости городка и грозы всех прочих университетов студенческой лиги. Вскоре впереди показались первые здания из красного кирпича.

— Останови машину! — велел Вуди Гиллель.

— Здесь?

— Да, здесь! Стой!

Вуди затормозил у обочины. Оба вышли и в упоении любовались раскинувшимся перед ними кампусом. Они посмотрели друг на друга, рассмеялись счастливым смехом и кинулись друг другу в объятия.

— Университет Мэдисона! — в один голос завопили они. — Мы это сделали, старик! Мы сделали это!

Казалось, дружба вновь восторжествовала. После полутора лет, проведенных Гиллелем в специальной школе, они выбрали Мэдисон, чтобы опять быть вместе. По пути в университет они договорились жить в одной комнате, выбирать одни и те же учебные курсы, вместе обедать и вместе делать задания. И только много лет спустя я пойму, что оба выбрали Мэдисон по одной-единственной и не самой лучшей причине. Причина эта подбежала к ним на лужайке у кампуса в первое же учебное утро. Александра.

— Гольдманы! — воскликнула она, прыгая им на шею.

— Что, не ожидала нас здесь увидеть? — улыбнулся Гиллель.

Она расхохоталась:

— До чего же вы милые, дуралеи мои глупые! Я прекрасно знала, что вы едете.

— Правда?

— Отец только про вас и говорит. Вы его новая идея фикс.

Так началась наша университетская жизнь. И мои кузены из Балтимора, как всегда, блистали.

Гиллель отрастил бородку. Она очень ему шла — из худосочного мальчишки, малоприятного умника из школы Оук-Парка он превратился в довольно красивого, шикарного и обаятельного мужчину. Он со вкусом одевался, его ценили за искрометный ум и отточенную речь. Вскоре его стали отличать преподаватели, он сделался незаменимым членом редколлегии университетской газеты.

Вуди, мужественный как никогда, пышущий силой и тестостероном, был красив, словно греческий бог. Он слегка отрастил волосы и зачесывал их назад. У него была сногсшибательная, сияющая белизной улыбка и скульптурное тело. Я бы не удивился, если бы увидел его, вдобавок к футбольной карьере, на гигантских плакатах с рекламой одежды или духов, целиком закрывающих некоторые здания на Манхэттене.

Я регулярно ездил в Мэдисон на матчи с участием Вуди. Стадион тогда еще назывался «Бургер-Шейк», он вмещал тридцать тысяч человек, всегда бывал забит до отказа, и я слышал, как десятки тысяч болельщиков выкрикивают имя Вуди. Нельзя было не заметить, что в троице царило абсолютное согласие; они были счастливы вместе, и я, сейчас уже можно признаться, завидовал им и жалел, что выпал из Банды Гольдманов. Мне их не хватало. Теперь они трое стали Бандой, а Мэдисон — их территорией. Кузены отдали третье место в Банде Александре, и я лишь с годами понял, что место это еще в той Банде, в какую входил я, было переходящим: сначала его по праву занимал Скотт, а теперь оно отошло Александре.

* * *

В ноябре 1998 года мы впервые после поступления в университет праздновали День благодарения, и их успехи меня потрясли. Казалось, за несколько месяцев изменилось все. Радость от встречи с ними в Балтиморе не ослабла, зато гордость за свою принадлежность к Балтиморам, окрылявшая меня в детстве, на сей раз исчезла без следа. До сих пор дядя Сол и тетя Анита задвигали на второй план моих родителей, а теперь настал мой черед чувствовать себя ущербным по сравнению с кузенами.

Вуди, пышущий мощью, непобедимый викинг на поле, постепенно становился звездой футбола. Гиллель писал в университетскую газету, и его высоко ценили. Один из преподавателей, регулярно сотрудничавший в «Нью-Йоркере», говорил, что тот может предложить свой текст в эту престижную газету. Сидя в этом шикарном доме, за великолепно накрытым на День благодарения столом, я смотрел на них, любовался их величием и словно воочию видел их дальнейшую судьбу: Гиллель, радетель за правое дело, станет еще более знаменитым адвокатом, чем его отец, который к тому же твердо намеревался сделать сына владельцем соседнего с ним бюро, ожидавшего его уже сейчас. «Отец и сын Гольдманы, адвокаты-партнеры». Вуди войдет в футбольную команду «Балтимор Рэйвенс», которая была создана два года назад и уже демонстрировала блестящие результаты благодаря на редкость удачной кампании по рекрутингу молодых талантов. Дядя Сол говорил, что у него есть ходы на самый верх — что никого не удивляло — и Вуди не останется в тени. Я представлял себе, как через несколько лет они станут соседями в Оук-Парке и каждый купит себе великолепный, внушительный дом.

Мать, видимо, почувствовав мою растерянность, за десертом вдруг решила всем показать, что и я не лыком шит, и объявила, не обращаясь ни к кому в отдельности:

— А Марки пишет книгу!

Я побагровел и настоятельно попросил ее замолчать.

— И про что книга? — спросил дядя Сол.

— Роман, — ответила мать.

— Пока просто наброски, — промямлил я, — посмотрим, что получится.

— Он уже написал несколько рассказов, — не унималась мать. — Прекрасные, два напечатали в университетской газете.

— Очень бы хотелось почитать, — ласково сказала тетя Анита.

Мать обещала прислать их, а я снова попросил ее молчать. Мне показалось, что Вуди с Гиллелем хихикают. По сравнению с ними, какими они стали в моих глазах — полубогами, наполовину львами, наполовину орлами, готовыми взлететь в небеса, — я со своими дурацкими рассказиками чувствовал себя жалким: ведь я по-прежнему оставался все тем же впечатлительным подростком, и до их великолепия мне было как до луны.

В тот год обед на День благодарения показался мне особенно прекрасным. Дядя Сол помолодел. Тетя Анита стала еще красивее. Так ли это было на самом деле? Или я тогда слишком восхищался ими, не понимая, что семья Балтиморов распадается? Я считал, что дядя, тетя, кузены неизменно устремлены вверх, а они уже стрелой летели вниз. Я понял это лишь годы спустя. Какие бы радужные перспективы я ни прочил кузенам, им суждено было вернуться в Балтимор после университета отнюдь не затем, чтобы стать звездами судебной защиты и «Рэйвенс».

Мог ли я представить себе, что с ними случится?

23

Сидя в массачусетском университете и чувствуя себя довольно одиноко, я, к своему возмущению, обнаружил, что, когда речь идет о Невиллах, размеры Банды Гольдманов в Мэдисоне могут меняться, — впрочем, так было и в Балтиморе со Скоттом. Сначала особое место в Банде заняла Александра, а за ней и Патрик Невилл.

Патрик приезжал в университет по вторникам, читать свой еженедельный курс. Поговаривали, что о его настроении можно судить по транспортному средству: в те дни, когда он пребывал в прекрасном расположении духа, он появлялся за рулем черной «феррари», на которой пролетал через Новую Англию как метеор; если же он сердился, то ехал на кроссовере «шевроле-юкон» с тонированными стеклами. Он пользовался огромной популярностью, студенты буквально ломились на его лекции.

Вуди и Гиллель близко сошлись с ним. В каждый свой приезд в Мэдисон он непременно их навещал.

По вторникам он водил их и Александру ужинать в ресторан на главной улице. Если время позволяло, сидел на тренировках «Титанов» в бейсболке клубных цветов. Он присутствовал на всех их домашних матчах и даже, бывало, на выездных, порой тратя на дорогу несколько часов. Гиллелю он всегда предлагал ехать с ним, и на матче они появлялись вместе.

Думаю, Патрику нравилось бывать в обществе Вуди и Гиллеля, потому что всякий раз он находил в них что-то от Скотта.

С ними он вел себя так, как хотел бы вести себя с сыном. Во втором семестре, когда футбольный сезон в Мэдисоне завершался, он регулярно приглашал их на выходные к себе в Нью-Йорк. Они наперебой рассказывали мне, какая у него шикарная квартира: вид из окна, джакузи на террасе, в каждой комнате телевизор. Вскоре они стали чувствовать себя у него как дома: рассматривали картины, курили, пили виски.

На весенних каникулах 1999 года он пригласил их в Хэмптоны. После экзаменов в университете они как-то на неделе заехали ко мне в Монклер на черной «феррари», которую им одолжил Патрик. Я предложил где-нибудь поужинать, но в их машине было только два места, и мне пришлось довольствоваться старенькой «хондой-cивик» матери. Они на своем рычащем болиде мчались впереди. За ужином выяснилось, что они слегка пересмотрели свои карьерные планы. Нью-Йорк перевесил Балтимор, экономика взяла верх над правом.

— Работать надо в финансах, — заявил Гиллель. — Ты бы видел, какую жизнь ведет Патрик…

— Мы тут обедали со спортивным директором «Джайентс», — сказал Вуди. — И даже на их стадион ездили, в Нью-Джерси. Он говорит, на будущий год пришлет скаута посмотреть, как я играю.

Они показали мне свои фото на газоне «Джайентс стадиум». Я воображал себе, как через несколько лет они на том же месте будут праздновать победу «Джайентс» в Супербоуле: Вуди, звездный квотербек, и его почти брат Гиллель, новый золотой мальчик, которого с руками отрывают на Уолл-стрит.

* * *

В начале их второго курса случилось немаловажное событие. Однажды Вуди, возвращаясь по 5-й автостраде в кампус, примерно на пятой миле после моста Лебанон чуть не сбил молодую женщину, которая шла по обочине. Стояла непроглядная ночь. Он немедленно затормозил и выскочил из машины.

— Ты в порядке? — спросил он.

Она плакала.

— Спасибо, все хорошо, — ответила она, вытирая глаза.

— Опасно так ходить по дороге.

— Я буду осторожнее.

— Садись, отвезу тебя, куда скажешь, — предложил Вуди.

— Не надо, спасибо.

— Садись, говорю.

Девушка в конце концов согласилась. В машине, при свете, Вуди показалось, что он ее где-то видел. Красивая девушка, коротко стриженная; ее лицо было ему знакомо.

— Ты учишься в Мэдисоне?

— Нет.

— С тобой точно все в порядке?

— Точно. Просто разговаривать не хочется.

Он замолчал и высадил ее там, где она попросила: возле безлюдной автозаправки на въезде в Мэдисон.

Звали ее Коллин. Вуди прочел имя на бейдже, когда назавтра увидел ее за кассой той самой автозаправки, у которой ее высадил.

— Так и думал, что где-то тебя видел, — сказал он. — Понял, только когда высаживал.

— Пожалуйста, не будем об этом. Ты заправился?

— Да, полный бак, колонка номер три. И еще вот эти шоколадные батончики. Меня зовут Вуди.

— Спасибо за вчерашнее, Вуди. И пожалуйста, не надо больше об этом. С тебя двадцать два доллара.

Он протянул ей деньги:

— Коллин, у тебя все в порядке?

— Все хорошо.

Вошел новый клиент, и она, воспользовавшись этим, попросила Вуди уйти.

Он не стал спорить. Что-то в ней его смущало.

Коллин была единственной служащей на автозаправке и целые дни проводила там в одиночестве. Ей было года двадцать два, не больше, она никуда не выезжала дальше школы, но уже успела выйти замуж за дальнобойщика из Мэдисона, который по нескольку дней в неделю проводил в разъездах. У нее был грустный взгляд и застенчивая манера не встречаться глазами с клиентами.

Ее мир ограничивался автозаправкой. Видимо, поэтому она вкладывала в нее всю душу. Прилегающий магазинчик всегда отличался чистотой и хорошим выбором. Там стояло даже несколько столиков, за которыми проезжий люд мог выпить кофе или съесть заводской сэндвич, разогретый Коллин в микроволновке. Уходя, посетители всегда оставляли на столе небольшие чаевые, и она прятала их в карман, ничего не говоря мужу. А по весне переносила столики и стулья на цветущий газон рядом с заправкой.

Пойти в Мэдисоне было особо некуда, и студенты собирались в одних и тех же местах. Когда Вуди с Гиллелем хотелось побыть одним, они ехали на заправку.

Ночная встреча с Коллин растревожила Вуди, и он стал чаще заезжать к ней, иногда делая вид, будто ему срочно понадобилась жвачка или стеклоомыватель. Обычно он тащил с собой и Гиллеля.

— Что ты туда все время ездишь? — поинтересовался наконец Гиллель.

— Что-то там не в порядке… Хочу понять.

— Скажи уж прямо, что втюрился в нее, вот и все.

— Гилл, эта девушка шла ночью по шоссе и плакала.

— Может, у нее машина сломалась…

— Она была напугана. Ей было страшно.

— И кто ее напугал?

— Не знаю.

— Вуди, нельзя же защищать всех на свете.

Они торчали там так часто, что постепенно приручили Коллин. Она уже меньше стеснялась, иногда даже перекидывалась с ними парой слов. Продавала им пиво, хотя они еще были несовершеннолетние. По словам Коллин, ей ничего не грозило за продажу алкоголя: отец Люка, ее мужа, был шефом местной полиции. Сам Люк показался кузенам странным типом. Вид наглый, держится весьма нелюбезно. Вуди иногда сталкивался с ним на заправке, и тот ему не нравился. Вуди говорил, что, когда он его видит, ему не по себе. Если Люк уезжал в город, Коллин вела себя иначе. В его отсутствие она выглядела веселее.

Во время своих наездов в Мэдисон мне тоже довелось побывать на автозаправке. Я сразу заметил, что Коллин очень нравится наш Вуди. Она смотрела на него как-то по-особенному. Она почти никогда не улыбалась — только когда разговаривала с ним. Улыбка получалась неловкая, непроизвольная, она старалась поскорей ее сдержать.

Поначалу мне показалось, что Вуди влюбился в Коллин. Но я быстро понял, что это не так. Оба моих кузена любили только одну, одну и ту же девушку — Александру.

Александра училась на последнем, четвертом курсе университета. Потом она уедет. Она занимала все их мысли. Мне сразу стало ясно, что их нерушимой дружбы им теперь мало. Ни совместная жизнь в кампусе, ни походы куда-то вместе, ни футбольные матчи не приносили им полного удовлетворения. Они хотели большего. Они хотели ее любви. Окончательно я убедился в этом, когда увидел их реакцию на то, что она с кем-то встречается: когда Патрик Невилл пригласил их на выходные к себе, они обыскали ее комнату. Рассказали они мне об этом на День благодарения. Гиллель показал, что они нашли у нее в ящике стола — картонку с нарисованным на ней красным сердечком.

— Вы рылись в ее комнате? — ошарашенно спросил я.

— Ага, — ответил Гиллель.

— Вы совсем спятили!

Гиллель был страшно на нее зол.

— Почему она нам не сказала, что у нее есть дружок?

— А кто вам сказал, что она с кем-то встречается? — возразил я. — Может, этому рисунку много лет.

— В ванной рядом с ее комнатой две зубные щетки, — сказал Вуди.

— Вы даже в ванную лазили?

— Нечего тут стесняться. Я думал, она наш друг, а друзья все друг другу говорят.

— Если у нее кто-то есть, тем лучше для нее, — сказал я.

— Конечно, тем лучше.

— А мне показалось, что вас это бесит…

— Мы ее друзья, по-моему, могла бы нам и сказать.

Дружба, придававшая законный вид их троице, таила в себе куда более глубокие чувства — несмотря на договор, который мы заключили в Хэмптонах.

Все следующие месяцы им не давал покоя возлюбленный Александры. Они хотели любой ценой узнать, кто это. Спросили у нее, но она клялась, что у нее никого нет. От этого они стали сходить с ума еще больше. Ходили за ней по пятам по кампусу и шпионили за ней. Пытались подслушивать ее телефонные разговоры с помощью старого радиомикрофона, который Гиллель ради такого случая привез из Балтимора. Спрашивали даже Патрика, но он ничего не знал.

В мае 2000 года мы все присутствовали на церемонии вручения диплома Александре.

После официальной части Александра, воспользовавшись суматохой, потихоньку улизнула. И не заметила, что Вуди пошел за ней.

Она направилась к зданию факультета естественных наук, где ее ждал я. Увидев меня, бросилась мне на шею и крепко поцеловала.

В этот момент появился Вуди и в изумлении воскликнул:

— Так это ты, Маркус? Все это время ее парнем был ты?

24

В тот майский день 2000 года мне пришлось объясниться с Вуди и рассказать ему все.

Никто, кроме него, не знал о той волшебной любви, что связала нас с Александрой.

Между нами все началось заново осенью, после наших последних каникул в Хэмптонах. Я вернулся в Монклер, слегка раздосадованный тем, что снова встретил ее и понял, насколько все еще ее люблю. А через несколько недель, выходя из школы, увидел ее на парковке; она сидела на капоте своей машины. Мне не удалось скрыть свой восторг.

— Александра, а ты что тут делаешь?

Она надула губы:

— Хотела тебя видеть…

— Я думал, ты с малышней не водишься.

— Садись, обалдуй.

— Куда поедем?

— Пока не знаю.

Куда мы ехали? Дорогой жизни. С того дня, когда я уселся рядом с ней на сиденье машины, мы больше не расставались. И страстно любили друг друга. Мы бесконечно перезванивались, мы переписывались, она слала мне посылки. Она приезжала на уикенд в Монклер. Иногда я ездил к ней в Нью-Йорк или в Мэдисон на старой машине матери, включив радио на полную громкость. Мы получили благословение моих родителей и Патрика Невилла; они обещали никому ничего не говорить. Нам казалось, что кузенам лучше не знать о том, что между нами происходит. Так я нарушил клятву Банды Гольдманов никогда не добиваться Александры.

На следующий год я поступил на филологический факультет университета Берроуза, и теперь мы находились всего в часе пути друг от друга. Мой приятель Джаред, сосед по комнате, на выходных исчезал, и она приезжала ко мне. И я сделал то, чего по отношению к кузенам не делал никогда: я их обманул. Я лгал, чтобы встретиться с Александрой. Говорил, что еду в Бостон или в Монклер, а сам был с ней в Нью-Йорке. А когда они приезжали в Нью-Йорк к Патрику Невиллу, я валялся с ней в постели в Мэдисоне.

И все равно я временами завидовал тому, что они все вместе в университете, завидовал тем единственным в своем роде узам, какие связывали ее с Гиллелем и Вуди. Однажды она не выдержала и сказала:

— Ты ревнуешь к кузенам, Маркус? Ты совсем рехнулся! Вообще-то вы все трое рехнулись.

Она была права. По характеру я никогда не был собственником и не боялся соперников, но страшился членов Банды Гольдманов. А потом она позволила себе вполне невинный выпад, который, однако, ранил меня словно ножом в сердце:

— Ты победил, Марки. Ты победил, я твоя. Что тебе еще надо? Может, еще закатишь мне сцену из-за того, что я съела гамбургер с твоими кузенами?

Именно я вернул ее на музыкальную стезю. Именно я убедил ее не отказываться от мечты. Именно я уговорил ее снова выступать в нью-йоркских барах и писать музыку в ее комнате в кампусе Мэдисона. Окончив университет, она решила взять судьбу в свои руки: готовилась подписать контракт с одним нью-йоркским продюсером и начать карьеру певицы.

Я во всем признался Вуди, и он обещал ничего не говорить Гиллелю.

Он не осудил меня. Сказал просто: «Тебе повезло, что ты с ней, Марки», и дружески хлопнул по плечу.

В начале нашего третьего курса, осенью 2000 года, он с головой ушел в футбольные тренировки и очень сблизился с Коллин. Нам исполнилось двадцать лет.

Думаю, он очень тосковал из-за Александры. Но ни слова не сказал Гиллелю и лечил свое горе спортом. Тренировался с утра до ночи. Иногда выходил на пробежку дважды в день, как во времена специальной школы. Он стал настоящей звездой «Титанов». Команда одерживала победу за победой, а он достигал все новых высот. Его фото украшало первую полосу осеннего выпуска университетской газеты.

Каждый день он заезжал к Коллин на автозаправку. По-моему, ему было нужно, чтобы кто-то о нем заботился. Он привез ей университетскую газету, и она сказала, что гордится им. Но через день он заметил у нее на шее синяки. У него кровь застыла в жилах.

— В чем дело? — спросил он.

— Уходи, Вуди.

— Коллин, это Люк с тобой такое сделал? Твой муж тебя бьет?

Она умоляла его уйти, и он повиновался. Три дня подряд, когда он приезжал на заправку, она тайком делала ему знак, чтобы он ушел. На четвертый она ждала его у двери. Он вышел из машины и подошел к ней. Ни слова не говоря, она взяла его за руку и отвела в подсобное помещение. Там она бросилась ему на шею и обняла изо всех сил. Потом нашла его губы и поцеловала.

— Коллин… Ты должна мне сказать, что происходит, — прошептал Вуди.

— Люк… нашел университетскую газету в ящике под стойкой. И взбесился.

— Он тебя избил?

— Не первый раз.

— Сукин сын… Где он?

Она почувствовала, что Вуди сейчас взорвется.

— Сегодня утром уехал в Мэн. Вернется только завтра вечером. Не делай ничего, Вуди. Умоляю. Только хуже будет.

— Это что же, тебя будут бить, а я буду сидеть сложа руки?

— Мы найдем выход…

— А пока?

— А пока люби меня, — прошептала она. — Люби так, как никто никогда не любил.

Она снова поцеловала его, а потом он взял ее, осторожно и нежно, прямо в подсобке. Ему с ней было хорошо.

Их связь продолжалась во время отлучек Люка. Половину недели, пока Люк оставался в Мэдисоне, она принадлежала ему. С тех пор как он нашел газету, он сделался подозрительным. Без конца следил за ней, держал под еще большим контролем. Вуди нельзя было подходить близко. Он наблюдал за ней издали — и на заправке, и у их дома.

Потом Люк уезжал на своем пикапе. Для Коллин это означало свободу. Закончив работу на заправке, она выходила через заднюю калитку сада, встречалась с Вуди на соседней улице, и они вместе уезжали. Он увозил ее в кампус. Там ей не грозило встретить знакомых. Там она чувствовала себя в безопасности.

Однажды вечером, когда Гиллель уступил им комнату и они лежали в постели, а она прижималась к нему после любви, он заметил синяки на ее обнаженной спине.

— Почему ты не пожалуешься в полицию? Он же тебя когда-нибудь убьет.

— Его отец — шеф полиции Мэдисона, а брат — заместитель, — напомнила Коллин. — Безнадежно.

— А Люку, я так понимаю, мозгов не хватило стать копом…

— Он хотел. Но у него судимость за драку.

— А почему бы не подать жалобу куда-нибудь еще?

— Потому что это в юрисдикции Мэдисона. Да я все равно не хочу.

— Не уверен, что смогу спокойно смотреть, как над тобой издеваются.

— Закончи учебу, Вуди. А потом увези меня с собой, далеко-далеко.

Но долго так продолжаться не могло. Люк что-то заподозрил и стал проверять, дома ли она. Коллин должна была звонить ему перед уходом с заправки, а потом еще раз, из дома. Потом он перезванивал без предупреждения, следил, не ушла ли она куда. Не в ее интересах было пропустить звонок. Ей пришлось дорого заплатить за вечер, когда у соседки прорвало трубу на кухне и она пошла ей помогать.

Когда Люк уезжал и Вуди мог встретиться с Коллин, ему каждый раз казалось, что по ней пронесся смерч. Но такие моменты выпадали все реже.

Брат Люка стал регулярно заглядывать на заправку и смотреть, кто там бывает. Потом начал заезжать за ней в конце рабочего дня и препровождать домой.

— Просто хочу убедиться, что ты вернулась и с тобой ничего не случилось, — говорил он. — Мало ли кто нынче шляется по улицам.

Положение становилось серьезным. Вуди наблюдал за Коллин, держась на расстоянии. Приближаться к ней становилось опасно. Гиллель часто ездил с ним. Оба прятались в машине и следили за заправкой или за домом. Иногда Гиллель оставался на шухере, а Вуди отваживался зайти и ненадолго повидаться с Коллин.

Однажды вечером, когда они проезжали неподалеку от ее дома, их стала преследовать полицейская машина. Вуди остановился у обочины. Из машины вышел отец Люка, проверил у обоих удостоверения личности и сказал Вуди:

— Значит, так, паренек, слушай меня внимательно. Гоняй свой мяч и не суй нос, куда не просят. А главное, отвали. Ясно?

— Откуда вы знаете, что я играю в футбол? — спросил Вуди.

На лице отца заиграла фальшивая улыбка.

— Люблю, видишь ли, знать, с кем имею дело.

Они поехали назад и вернулись в кампус.

— Ты бы поберегся, Вуд, — сказал Гиллель. — Вся эта история начинает скверно пахнуть.

— Знаю. И что мне делать, по-твоему? Замочить уже, наконец, ее мужа?

Гиллель бессильно помотал головой:

— Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Вуди. Признаться, мне что-то страшновато.

* * *

В тот год я впервые в жизни не виделся с кузенами на День благодарения. За два дня до него они мне сообщили, что Патрик Невилл пригласил их на праздник, куда должны были приехать игроки «Джайентс». Я все-таки решил поехать в Балтимор. Прибыл я накануне и, как в детстве, поездом. Но, к величайшему моему разочарованию, на перроне Балтимора меня никто не встречал. Я взял такси до Оук-Парка и, подъехав к дому Балтиморов, увидел выходящую тетю Аниту.

— Боже мой, Марки! — воскликнула она, заметив меня. — Я совершенно забыла, что ты сегодня вечером приезжаешь.

— Неважно. Я же приехал.

— Знаешь, а кузенов твоих нет…

— Знаю.

— Марки, мне ужасно жаль, но я сегодня вечером дежурю в госпитале. Мне надо идти. Дядя будет рад тебя видеть. Ужин готов, все в холодильнике.

Она прижала меня к себе, и в ее объятиях я почувствовал: что-то изменилось. Она выглядела усталой и грустной. Я больше не видел в ней того ослепительного сияния, что так часто волновало мое сердце в детстве и отрочестве.

Я вошел в дом. Дядя Сол сидел перед телевизором и встретил меня, как и тетя Анита, тепло и печально. Я поднялся на второй этаж отнести вещи в одну из гостевых комнат и спросил себя, зачем тут все эти комнаты, если в них никто не живет. Прогулялся по огромным коридорам, заглянул в гигантские ванные. Зашел поочередно во все три гостиные — везде темно и пустынно. Ни огня в камине, ни включенного телевизора, ни брошенной раскрытой книги или журнала, поджидающих, когда вернется их читатель. Снова спустившись вниз, я увидел, что дядя Сол готовит нам ужин. Он поставил два прибора на кухонную стойку. Давно ли мы с Гиллелем и Вуди, сидя за этой самой стойкой и бурно подпрыгивая от нетерпения, тянули через нее свои тарелки сияющей тете Аните, а та, улыбаясь своему маленькому отряду, жарила прямо на широченном тефлоновом противне раблезианские горы оладий и яичницы с беконом из индейки?

За ужином мы разговаривали мало. Он почти ничего не ел. Единственное, про что он завел разговор, были «Балтимор Рэйвенс».

— Не хочешь разок сходить на матч? У меня есть билеты, но никому не интересно. Знаешь, они в этом сезоне в ударе. Я тебе говорил, что близко знаком с менеджерами «Рэйвенс»?

— Да, дядя Сол.

— Надо хоть раз сходить на них посмотреть. Скажи кузенам. У меня билеты бесплатные, в ложи, все такое.

После ужина я пошел прогуляться по кварталу. Дружески здоровался с соседями, выгуливавшими собак, как будто был с ними знаком. Повстречав охранника в патрульной машине, сделал ему тайный знак, и он мне ответил. Но жест пропал зря: наше благословенное детство ушло навсегда, и вернуться в него было невозможно. Отныне Гольдманы-из-Балтимора принадлежали прошлому.

* * *

В тот самый вечер, когда я находился в Балтиморе, а мои кузены в Нью-Йорке, Коллин опоздала домой. Она выскочила из машины и бегом кинулась к двери. Повернула ручку, но дверь была заперта на ключ. Он уже ушел. Она взглянула на часы: двадцать две минуты восьмого. У нее навернулись слезы. Она открыла дверь своим ключом и вошла в темный дом. Она знала, что, вернувшись, он ее накажет.

Ей нельзя было задерживаться на автозаправке. Она это знала, Люк ей говорил. Она закрывалась в семь и в четверть восьмого должна была вернуться. Если она опаздывала, он уходил. Шел в свой любимый бар, а когда возвращался, набрасывался на нее с кулаками.

В тот вечер она ждала до одиннадцати. Ей пришла было мысль позвонить Вуди, но не хотелось его впутывать. Она знала, что это плохо кончится. В такие минуты она мечтала о бегстве. Но куда ей бежать?

Он пришел, грохнула входная дверь. Она подскочила. Он вырос в проеме гостиной.

— Прости, — сразу всхлипнула она, пытаясь утихомирить гнев мужа.

— Ты что себе позволяешь, бля? А? А? Ты кончаешь в семь. В семь! Я почему должен тут торчать, как мудак? За идиота меня держишь, да?

— Люк, прости. Ровно в семь, я как раз закрывалась, подъехали клиенты; я на пять минут задержалась.

— Ты закрываешь в семь, и будь любезна в семь пятнадцать быть дома! Невелика наука. Но тебе лишь бы нагадить!

— Но, Люк, на то, чтобы все закрыть, тоже нужно время…

— Сопли свои подбери, слышишь? И волоки задницу в тачку.

— Люк, только не это! — взмолилась она.

Он угрожающе наставил на нее палец:

— Лучше тебе со мной не спорить.

Она вышла и села в его пикап. Он уместился за руль, и машина тронулась.

— Прости, Люк, прости, — сказала она тихо, как мышка. — Я больше не буду опаздывать.

Но он уже не слушал. Он осыпал ее бранью. Она плакала. Он выехал из Мэдисона и поехал прямо по 5-й магистрали. Проехал мост Лебанон и двинулся дальше. Она умоляла его вернуться домой. Он усмехнулся:

— Тебе что, плохо со мной?

Потом вдруг затормозил посреди дороги.

— Приехали, станция Вылезай, — произнес он не терпящим возражений тоном.

Она тщетно пыталась спорить:

— Люк, пожалуйста, не надо.

— Вытряхивайся, живо! — вдруг заорал он.

Если он начинал орать, это был знак, что надо слушаться. Она вылезла из кабины, и он сразу уехал, бросив ее в восьми милях от дома. Так он ее наказывал: она должна была вернуться в Мэдисон пешком, посреди ночи. Она, в своем обычном коротком платье и тонких колготках, шла сквозь густой туман, в кромешной тьме и сырости.

Первый раз она пыталась протестовать. Когда Люк, багровый от крика, приказал ей вылезать, она взбунтовалась. Сказала, что с женой так не обращаются. Люк вышел из машины.

— Ну-ка, ангел мой, иди сюда, — произнес он почти ласково.

— Зачем?

— Затем, что я тебя накажу. По роже надаю, чтобы понимала: когда я приказываю, твое дело — слушаться!

Она тут же извинилась:

— Прости, я не хотела тебя сердить… Хорошо, я все сделаю, как ты хочешь. Извини, Люк, не злись.

Она сразу вышла из машины и пошла по дороге, но не прошла и пяти метров, как до нее донесся голос Люка:

— Ты не догоняешь, что я тебе говорю, или как? Язык человеческий понимать разучилась?

— Понимаю, Люк. Ты мне сказал уматывать, я уматываю.

— Это я раньше сказал! Теперь тебе другой приказ. Я что тебе говорю, а?

Она в ужасе разрыдалась:

— Я уже не знаю, Люк… Прости, я уже ничего не понимаю.

— Я тебе сказал идти сюда и получить по роже. Забыла?

У нее подкосились ноги.

— Прости, Люк, я усвоила урок. Я буду слушаться, обещаю.

— Сюда! — заорал он, не двигаясь с места. — Когда я говорю «сюда», ты должна идти сюда! Все бы тебе выдрючиваться, да?

— Прости, Люк, я была дура, больше это не повторится.

— Сюда, мать твою! Иди сюда, или я тебе вдвое наваляю!

— Нет, Люк, пожалуйста!

— Живо!

Она в страхе подошла и встала перед ним.

— Тебе причитается пять славных оплеух, ясно?

— Я…

— Ясно?!

— Да, Люк.

— И я хочу, чтобы ты считала.

Она встала перед ним, он занес руку. Она закрыла глаза, сотрясаясь от рыданий. Он влепил ей пудовую пощечину. Она с криком упала на землю.

— Я сказал, считай!

Она рыдала, стоя на коленях на сыром бетоне.

— Раз… — с трудом выговорила она сквозь слезы.

— Отлично. А теперь встала!

Она поднялась. Он ударил ее снова. Она согнулась пополам, держась за щеки.

— Два! — выкрикнула она.

— Хорошо, а теперь на место!

Она повиновалась, он поднял ей голову и со всей силы дал еще пощечину.

— Три!

Она упала навзничь.

— А ну встала, что разлеглась! И не слышу, чтобы ты считала.

— Четыре, — всхлипнула она.

— Вот видишь, почти все. Быстро встала передо мной! Голову прямо!

Когда избиение кончилось, он приказал ей исчезнуть, и она убежала. Она шла больше часа, пока не добралась до моста Лебанон. До Мэдисона оставалось еще больше половины пути. Она сняла туфли на каблуках — идти в них было неудобно и медленно, и шагала босиком по холодному асфальту, почти не чувствуя ног. Внезапно дорогу осветили фары. Какая-то машина. Водитель заметил ее в последний момент и едва не сбил. Он сразу затормозил. Она уже видела этого парня на заправке. Той ночью их с Вуди дороги пересеклись.

С тех пор, когда она поздно приходила с работы, Люк высаживал ее на безлюдной дороге и заставлял возвращаться пешком. В ту ночь, добравшись наконец до дома, она обнаружила, что Люк запер дверь изнутри. Она свернулась на диванчике под навесом крыльца и уснула, дрожа от холода.

Вуди тревожился все сильнее. В самом начале 2001 года Гиллель сказал мне, что беспокоится за него.

— Не знаю, что ему вдруг приспичило связаться с этой девицей. Но последние полгода он только и думает, как бы ее спасти. Он на себя не похож. Ты что-нибудь знаешь?

— Нет.

Я лгал. Я знал, что Вуди, заботясь о Коллин, старается забыть Александру. Спасая ее, он хотел спастись сам. И еще я понял, что Гиллель, сопровождая Вуди в его ночных бдениях у дома Коллин, не просто составлял ему компанию: он следил за Вуди, хотел помешать ему совершить какую-нибудь глупость.

Но он не смог предотвратить столкновение Люка и Вуди. Это случилось в феврале в одном из баров Мэдисона.

Мэдисон, Коннектикут, февраль 2001 года

Вуди, проезжая по главной улице Мэдисона, вдруг заметил припаркованный перед баром пикап Люка. Он немедленно затормозил и поставил свою машину рядом. Люк уже десять дней не развозил грузы. Уже десять дней Вуди не видел Коллин. Десять дней ему приходилось наблюдать за ней издалека. Однажды вечером, незадолго до этого дня, он слышал крики в их доме, но Гиллель не дал ему выйти из машины и вмешаться. Пора было это прекращать.

Он вошел в бар, увидел у стойки Люка и направился прямиком к нему.

— А вот и наш футболист! — Люк уже изрядно набрался.

— Поберегись, Люк, — сказал Вуди.

Люк был на десять лет старше его. Более крепкий, шире в плечах, с наглым лицом и тяжелыми кулаками.

— Нарываешься, футболёр? Проблем хочешь? — Люк поднялся с места.

— У меня одна проблема — это ты. Я хочу, чтобы ты оставил Коллин в покое.

— Вот как? Ты мне будешь указывать, как мне обращаться с собственной женой?

— Именно так. Прекрати с ней обращаться вообще. Она тебя не любит.

— Ты как со мной разговариваешь, гаденыш? Даю тебе две секунды, и чтобы духу твоего тут не было.

— Еще раз тронешь ее…

— И что будет?

— Я тебя убью.

— Жалкий ублюдок! — завопил Люк, хватая Вуди за грудки. — Сучара!

Вуди оттолкнул его и ответил прямым ударом в челюсть. Люк устоял на ногах, а посетители бара кинулись их разнимать. После минутной суматохи за окном взвыли сирены. Отец и брат Люка влетели в бар и стали наводить порядок. Они задержали Вуди и затолкали в полицейскую машину. Вывезли из города, высадили в заброшенном карьере и отлупили дубинками так, что он потерял сознание.

Очнулся он только через несколько часов. С распухшим лицом и раздробленным плечом. Дотащился до дороги и стал ждать, когда кто-нибудь проедет.

Какой-то водитель затормозил и отвез его в госпиталь Мэдисона; туда к нему и пришел Гиллель. Раны оказались неглубокие, но плечо надо было поберечь.

— Что случилось, Вуди? Я тебя полночи искал.

— Ничего.

— Вуди, на этот раз тебе повезло. Еще немного, и ты бы никогда не смог больше играть в футбол. Ты этого хочешь? Пустить псу под хвост свою карьеру?

Коллин тоже пришлось дорого заплатить за вмешательство Вуди.

Неделю спустя, снова увидев ее на заправке, он сразу заметил синяк под глазом и разбитую губу.

— Что ты наделал, Вуди?

— Я хотел тебя защитить.

— Лучше нам с тобой не встречаться.

— Но, Коллин…

— Я тебя просила не вмешиваться.

— Я хотел уберечь тебя от него.

— Нам больше не надо видеться. Так будет лучше. Уходи, пожалуйста!

Он повиновался.

Через несколько недель начинались весенние каникулы. Мы с Гиллелем воспользовались этим и, чтобы спровадить Вуди из Мэдисона и проветрить ему мозги, увезли на десять дней в «Буэнависту».

Пока мы отдыхали во Флориде, здоровье дедушки Гольдмана внезапно сильно ухудшилось. Он подхватил воспаление легких и очень ослаб. Ко времени нашего отъезда из Флориды он все еще лежал в больнице. Тетя Анита говорила, что ему недолго осталось. Дедушка все-таки смог выйти из больницы и вернуться в свой дом престарелых, но уже не вставал с постели. Мы навещали его каждое утро, пораньше: отдохнув за ночь, он становился разговорчивым. Силы его таяли, но ум и память оставались при нем. Однажды, когда мы болтали, Вуди спросил:

— Дедушка, я тут сообразил, что даже не знаю, кем ты работал.

Дедушка расплылся в улыбке:

— Я был генеральным директором фирмы «Гольдман и К^о».

— А что это была за фирма?

— Небольшая фирма по производству медицинского оборудования, я ее создал. В ней была вся моя жизнь: «Гольдман и К^о» просуществовала сорок лет, ты только представь! Я любил ходить на работу. Мы располагались в красивом кирпичном здании, его было видно с дороги, и на нем было написано большими буквами: ГОЛЬДМАН. Я очень этим гордился.

— А где она находилась? В Балтиморе?

— Нет, в штате Нью-Йорк. А мы сами жили в нескольких милях от нее, в Секокусе, в Нью-Джерси.

— И что сталось с вашей фирмой? — снова спросил Вуди.

— Мы ее продали. Вы тогда уже родились, но, конечно, ничего не помните. Это было в середине восьмидесятых.

Вуди стало любопытно, и он спросил у дедушки, не сохранилось ли фотографий того времени, когда он был владельцем фирмы. Бабушка вытащила откуда-то коробку из-под обуви, в которой лежали вперемешку всякие снимки. В основном они относились к последним годам, на них было много незнакомых нам людей — друзей из Флориды, — и еще несколько фотографий дедушки и бабушки вместе. Но потом мы наконец отыскали фото дедушки у пресловутого здания «Гольдман и К^о» и долго его рассматривали. Еще мы нашли несколько снимков нас троих, Гиллеля, Вуди и меня, сделанных в один из наших приездов во Флориду, когда мы были подростками.

— Банда Гольдманов! — произнес вдруг дедушка, помахав фотографией, и мы рассмеялись.

Светлая память нашему дедушке Максу Гольдману. Он скончался через полтора месяца. Эти последние встречи с ним оставили во мне память о его горячности и чувстве юмора, даже на пороге последнего пристанища.

Я всегда буду помнить его ласковый смех. Его требовательность. Его походку и неизменную элегантность. Перед любой церемонией, вручением премии, важной встречей я, повязывая галстук, всегда думаю о нем, о его безупречной манере одеваться.

Слава тебе, мой любимый дед. Знай, что здесь, на земле, мне тебя не хватает. Я хочу верить, что ты смотришь на меня с небес и с любопытством и волнением следишь за моей жизнью. А значит, тебе известно, что у меня идеальное пищеварение и я не страдаю спастическим запором. Возможно, благодаря килограммам отрубей All-Bran, которые я глотал во Флориде под твоим доброжелательным взглядом. Спасибо тебе за все, что ты мне дал, и мир твоему праху.

25

Дедушку похоронили 30 мая 2001 года в Секокусе, штат Нью-Джерси, в городе, где выросли они с бабушкой, мой отец и дядя Сол. Многие его друзья из Флориды пожелали непременно присутствовать на церемонии.

Я сидел рядом с кузенами. Александра тоже сидела с нами, в следующем ряду. Я просунул руку назад, и она тайком пожала ее. Рядом с ней я чувствовал себя сильным.

Я знаю, что в тот же день, позже, Вуди сказал ей:

— Здорово, что ты его так любишь.

Она улыбнулась.

— А как ты? — спросила она. — Гиллель мне говорил про ту девушку, Коллин.

— Она замужем. Там все сложно. Я сейчас с ней не вижусь.

— Ты ее любишь?

— Не знаю. Я к ней очень нежно отношусь. Мне с ней не так одиноко. Но она — не ты.

Похороны походили на самого дедушку: такие же строгие, но с ноткой юмора. Мой отец произнес остроумную речь и, намекнув в ней на отруби All-Bran, вызвал общее веселье. За ним говорил дядя Сол, он был более торжествен. Свою надгробную речь он начал так:

— Сегодня я впервые возвращаюсь в Нью-Джерси. Как вы знаете, наши отношения с папой не всегда были безоблачными…

Эти слова прозвучали странно. Я не почувствовал в его речи отзвуков той тесной связи между ними, какую наблюдал в эпоху расцвета Балтиморов.

После похорон и поминок бабушка захотела прогуляться по Секокусу. Я никогда здесь не был и предложил повозить ее. Мне хотелось узнать, на что намекал дядя Сол, и, оказавшись с бабушкой в машине наедине, решил ее расспросить.

— О чем сейчас говорил дядя Сол?

Бабушка сделала вид, что не слышала, и по-прежнему смотрела в окно.

— Бабушка?

— Марки, — отозвалась она, — сейчас не время задавать вопросы.

— Между ними что-то произошло? — не унимался я.

— Марки, смотри на дорогу и помолчи, пожалуйста. Неужели надо в такой день докучать мне своими вопросами?

— Прости, бабушка.

Я замолчал. Она показала мне дорогу к их бывшему дому, который пришлось заложить, когда финансовое благополучие фирмы пошатнулось. Потом попросила отвезти ее к старому заводу Гольдмана. Я никогда там не был, она подсказывала, куда ехать. Путь занял добрых минут двадцать, мы пересекли границу между Нью-Джерси и штатом Нью-Йорк и оказались в заброшенной промышленной зоне. Бабушка велела остановиться перед старым кирпичным зданием. Она провела рукой по фасаду и указала мне пальцем на дыру в стене, которая когда-то явно была окном.

— Здесь был мой кабинет.

— А что ты делала?

— Вела всю бухгалтерию. За финансы отвечала я. В продажах твоему деду не было равных, но, выручив доллар, он тратил два. Я ведала всеми расходами, и на заводе, и в доме.

Когда я наконец отвез бабушку обратно на парковку кладбища, семейство Балтиморов уже сидело в нетерпении в большом микроавтобусе с водителем, который должен был отвезти их на Манхэттен. Дядя Сол снял номера для бабушки и всех Балтиморов в «Нью-Йорк Плазе». Монклеры отбыли в свой Монклер.

Назавтра дядя Сол попросил меня зайти к ним в гостиницу; я приехал. Он собрал нас троих, Вуди, Гиллеля и меня, в тихом уголке гостиничного бара и объявил, что дедушка в своем завещании просил поделить один из его сберегательных счетов поровну между «тремя его внуками». Каждому из нас причиталось по двадцать тысяч долларов.

* * *

Через неделю после похорон я отвез бабушку во Флориду. Мы с ней летели на самолете, потом я несколько дней побыл с ней в Майами, чтобы она не оставалась одна. Дядя Сол предоставил в мое распоряжение свою квартиру в «Буэнависте».

Мое присутствие в доме престарелых придало бабушке сил. Я как сейчас вижу ее в день приезда в Майами: она курит на террасе, отрешенно глядя на океан. На столе в ее крохотной гостиной стояла обувная коробка, полная старых фотографий. Я взял несколько и, поскольку не узнавал ни людей, ни места, где они были сняты, стал ее расспрашивать. Она отвечала через раз, я чувствовал, что ей хочется покоя. Вдруг она заговорила про вещи на мебельном складе.

— Каком складе? — спросил я.

— На складе в Авентуре. Адрес в шкафчике для ключей.

— И что там такое?

— Все семейные альбомы. Раз ты хочешь посмотреть фотографии, поезжай лучше туда. Там они все разложены по порядку и подписаны. Делай с ними, что хочешь, только перестань задавать вопросы.

Я и сейчас не знаю, зачем она мне про них сказала — то ли чтобы я за ними съездил, то ли чтобы я просто ушел. Любопытство погнало меня на склад, и там, как она и сказала, я обнаружил всю жизнь Гольдманов в тысячах фотографий, разобранных и разложенных по пыльным альбомам. Я стал наудачу открывать их; на меня смотрели молодые лица, все мы, какими мы были прежде. Потом я перешел к более ранним альбомам и временам и развлечения ради стал искать себя. Вот я совсем младенец, вот дом в Монклере, краска на нем совсем свежая. Вот я сижу голый в пластмассовом бассейне, стоящем на нашем газоне. Вот фото моих первых дней рождения. Довольно быстро обнаружилось, что на всех фотографиях не хватает самых важных действующих лиц. Сперва я подумал было, что это случайность или фото разложены неправильно. Я несколько часов просматривал альбомы, и наконец пришлось признать очевидное: мы были везде, их не было нигде. Монклеров сколько угодно, а Балтиморы, казалось, были персонами нон-грата. Ни единого снимка маленького Гиллеля, ни новорожденного, ни его дней рождения. Ни одного фото со свадьбы дяди Сола и тети Аниты, притом что мои родители удостоились целых трех альбомов. На первых фотографиях Гиллеля ему было как минимум пять лет. Оказалось, что в архивах дедушки и бабушки Гольдманов-из-Балтимора долгое время не существовало вообще.

Бабушка Рут наверняка думала, что я останусь на складе навсегда и она сможет мирно и без помех курить себе на террасе. На ее беду, я ввалился в ее квартирку с кучей семейных альбомов.

— Марки, ну зачем ты мне все это приволок? Если бы я знала, никогда бы не сказала тебе про склад!

— Бабушка, где они были все эти годы?

— Ты про что, дорогой? Про альбомы?

— Нет, про Гольдманов-из-Балтимора. Тут нет ни одного фото Гольдманов-из-Балтимора, пока Гиллелю не исполнилось пять лет…

Сначала она, казалось, рассердилась и махнула рукой, словно отсекая возможность разговора:

— А, давай лучше не будем о прошлом.

Мне снова пришла на память странная речь дяди Сола на похоронах дедушки.

— Ну, бабушка, — настаивал я, — ведь получается, что в какой-то момент они словно исчезли с лица земли.

Она грустно улыбнулась:

— Ты сам не знаешь, насколько угадал, Марки. Ты никогда не задавался вопросом, как твой дядя оказался в Балтиморе? Дядя Сол и твой дедушка не разговаривали больше десяти лет.

26

Вуди вернулся в Мэдисон после похорон дедушки в конце июня 2001 года, когда учебный год уже закончился. Ему страшно хотелось повидать Коллин.

На заправке ее не было. Вместо нее работала какая-то незнакомая девица. Он поехал в город и остановился неподалеку от ее квартала. Пикап Люка стоял перед домом; он был здесь. Вуди притаился в машине и стал ждать. Коллин он так и не увидел. Ночь он провел на улице.

На рассвете Люк вышел из дому, с сумкой. Сел в свой пикап и поехал. Вуди двинулся за ним, держась на изрядном расстоянии. Они подъехали к офису транспортной компании, на которую работал Люк. Через час он выехал из ворот на большегрузе. По крайней мере сутки Вуди мог быть спокоен.

Он вернулся к дому. Постучал в дверь. Никто не ответил. Постучал еще, попробовал заглянуть в окна. Казалось, в доме никого нет. Внезапно он так и подскочил: за его спиной раздался голос:

— Ее здесь нет.

Он обернулся. Это была соседка.

— Простите, миссис?

— Вы ведь пришли к малышке Коллин?

— Да, миссис.

— Ее нет.

— Вы знаете, где она?

— Она в больнице, мой мальчик, — сказала соседка с удрученным видом.

Вуди кинулся в госпиталь Мэдисона. Он нашел ее в постели, с распухшим лицом и ортопедическим аппаратом на шее. Ее сильно избили. Увидев его, она просияла:

— Вуди!

— Тише, тебе нельзя волноваться.

Он хотел поцеловать, коснуться ее, но боялся сделать ей больно.

— Вуди, я думала, ты не вернешься.

— Теперь я здесь.

— Прости, что прогнала тебя. Ты мне нужен.

— Я никуда не уеду. Теперь я здесь.

Вуди знал, что, если он ничего не предпримет, Люк в конце концов ее убьет. Но как ее защитить? Он попросил Гиллеля помочь, а тот спросил совета у дяди Сола и Патрика Невилла. Вуди предлагал всякие нелепые идеи, как заманить Люка в ловушку, — подбросить ему в машину оружие или марихуану и связаться с федеральной полицией. Но все пути все равно вели к нему и его родственникам. Гиллель знал: чтобы задержать Люка на законном основании, тот должен оказаться за пределами юрисдикции своего отца. Ему пришла в голову одна мысль.

Мэдисон, Коннектикут, 1 июля 2001 года

Коллин вышла из дому после полудня. Положила чемодан в багажник своей машины и уехала. Через час домой вернулся Люк. И нашел записку, которую она оставила на кухонном столе.

Я ухожу. Я хочу получить развод.

Если ты готов поговорить спокойно, я в мотеле «Дейз-Инн» на 38-й магистрали.

Он взбеленился. Поговорить хочет? Он ей покажет. Он у нее отобьет эти хотелки. Он прыгнул в машину и как бешеный помчался в мотель. И сразу заметил ее машину у одного из номеров. Кинулся туда и заколотил в дверь:

— Коллин! Открой!

Она почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

— Люк, я открою, только если ты успокоишься.

— Открой немедленно!

— Нет, Люк.

Он колотил в дверь со всей силы. Коллин невольно вскрикнула.

Гиллель и Вуди сидели в соседнем номере. Гиллель снял трубку и позвонил в полицию. Ответил оператор.

— Тут один тип избивает жену, — сказал Гиллель. — По-моему, он ее сейчас убьет…

Люк по-прежнему был за дверью и яростно молотил в нее кулаками и ногами. Гиллель, повесив трубку, посмотрел на часы, выждал минуту, потом сделал знак Вуди, и тот позвонил в номер Коллин. Она ответила.

— Готова, Коллин?

— Да.

— Все получится…

— Я знаю.

— Ты очень храбрая.

— Я это делаю ради нас.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

— А теперь давай.

Она повесила трубку, сделала глубокий вдох — и открыла дверь. Люк бросился на нее и стал избивать. По парковке мотеля разносились крики. Вуди выскочил из номера, вытащил из кармана нож и, проткнув заднее колесо пикапа Люка, убежал, ни жив ни мертв.

Снова удары. А полицейской сирены что-то не слышно.

— Перестань! — плача, молила Коллин, свернувшись на полу и пытаясь защититься от ударов его башмаков.

Люк поднял ее с пола за волосы, решив, что пока с нее довольно. Он выволок ее из номера и силой запихнул в пикап. Клиенты мотеля выбежали из номеров на крики, но не рискнули вмешаться.

Наконец послышалась сирена. Две полицейских машины прибыли как раз в тот момент, когда Люк на полной скорости выезжал с парковки. Уехал он недалеко: пробитое колесо заставило его остановиться. Еще через минуту он был арестован.

Отправившись в мотель, он пересек границу штата Нью-Йорк. Здесь он и будет сидеть в следственном изоляторе в ожидании суда за насильственные действия и незаконное лишение свободы.

* * *

На какое-то время Коллин поселилась в Балтиморе, у Гольдманов. Она наконец ожила. Весь август она ездила с нами — Вуди, Гиллелем и мной — во Флориду помогать бабушке наводить порядок в дедушкиных делах.

Чтобы разобрать документы и книги, оставшиеся от дедушки, четырех человек явно было много, и мы отправили Вуди с Коллин побыть немного вдвоем. Они взяли напрокат машину и отправились на Флорида-Кис.

Мы с Гиллелем провели неделю, роясь в дедушкиных бумагах.

Мы договорились, что я занимаюсь архивами, а Гиллель — юридическими документами. Поэтому, найдя в ящике стола завещание дедушки, я, не читая, отдал его Гиллелю.

Гиллель внимательно его прочел. С каким-то странным видом.

— Все в порядке? — спросил я. — У тебя вдруг лицо стало какое-то не такое.

— Все норм. Просто жарко. Выйду на балкон, проветрюсь.

Он сложил документ пополам и вышел с ним из комнаты.

27

В начале сентября 2001 года Люка приговорили к трем годам тюремного заключения в штате Нью-Йорк. Для Коллин это означало свободу, она тогда же подала на развод. Теперь ей снова можно было спокойно жить в Мэдисоне.

У нас как раз начинался последний, четвертый год учебы в университете. Тот самый, когда стадион «Бургер-Шейк» в Мэдисоне превратился в стадион «Сол Гольдман».

Я присутствовал на церемонии смены названия и помню, что дело было в субботу, восьмого сентября. Собрался весь цвет университета. Массивные металлические буквы были закрыты полотнищем, и после речи ректора дядя Сол потянул за веревку. Занавес упал, открыв новое название стадиона. По какой-то необъяснимой для меня причине единственным человеком, который в тот день отсутствовал, была тетя Анита.

Несколько дней спустя в Нью-Йорке случился теракт 11 сентября. Мэдисон, как и вся остальная страна, переживал глубокое потрясение, и только победы «Титанов» немного отвлекли жителей от телевизоров и заставили их вернуться на стадион.

Для Вуди начинался блистательный сезон. Он играл на пределе возможностей. В тот момент ничто не предвещало дальнейших событий. Тот год должен был стать для «Титанов» временем окончательного признания. Вуди демонстрировал в игре бешеную волю к победе. Сезон едва успел начаться, а команда из Мэдисона уже набрала немыслимое количество очков, изничтожая соперников одного за другим. Ее достижения привлекали огромное количество зрителей, билеты на матчи достать было невозможно, и город Мэдисон извлекал из этого немалую выгоду: рестораны были набиты битком, а майки цветов команды и флаги шли в магазинах нарасхват. Весь регион пребывал в легком помешательстве: по всем признакам, «Титаны» в этом году должны были выиграть университетский чемпионат.

К числу болельщиц Вуди принадлежала и Коллин. Отныне она гордо показывалась с ним в Мэдисоне. Если выдавалась возможность, она пораньше запирала автозаправку и приходила на тренировки. Когда свободное время появлялось у него, он ей помогал. Организовывал поставки, иногда занимался машинами клиентов, а те ему говорили: «Мог ли я вообразить, что чемпион по футболу будет заливать мне полный бак…»

Вуди стал не только звездой для студентов, но и любимчиком всего Мэдисона; одно местное кафе даже включило в меню гамбургер его имени: «Вуди». Это был четырехслойный сэндвич с таким количеством хлеба и мяса, что даже величайший обжора не мог его доесть. Тому, кто все-таки его приканчивал, еда доставалась за счет заведения; еще он удостаивался почетного снимка «Полароидом», который, под бурное одобрение других посетителей, тут же вешался на стену. А хозяин заведения гордо говорил про свой гамбургер: «Этот „Вуди“ — совсем как наш Вуди: его никому не одолеть!»

В Балтиморе, за обедом в честь Дня благодарения, Вуди испросил у семейства согласия изменить имя на своей футбольной майке и написать на ней «Гольдман». Все ужасно обрадовались и разволновались. Впервые он превзошел нас: благодаря ему мы были уже не Монклерами и Балтиморами — мы были Гольдманами. Наконец-то мы объединились под одним знаменем.

Через неделю «Мэдисон Дейли Стар», городская газета, напечатала репортаж о Балтиморах: в нем рассказывалась история Вуди, Гиллеля, тети Аниты и дяди Сола. На фотографии все четверо, улыбающиеся и счастливые, держали майку Вуди с надписью «Гольдман».

Пока все взоры были обращены на Вуди, устремившегося к спортивной славе, в Балтиморе дядя Сол и тетя Анита незаметно для всех медленно погружались во мрак.

Сначала дядя Сол проиграл очень важный процесс, над которым трудился несколько лет. Он защищал женщину, преследовавшую по суду медицинскую страховую компанию, которая отказалась оплачивать лечение ее мужу-диабетику; в результате тот умер. Дядя Сол требовал для нее несколько миллионов долларов возмещения ущерба. В иске ей отказали.

Потом между ним и тетей Анитой вспыхнули серьезные разногласия. Сперва она захотела узнать размеры пожертвования, которое он сделал университету Мэдисона, чтобы стадион носил его имя. Он утверждал, что это сущие крохи, он просто договорился с ректором. Она не поверила. Он вел себя странно. Вовсе не в его духе было выпячивать свое эго. Она знала, что он очень щедр, всегда внимателен к другим людям. Он добровольно участвовал в раздаче супа неимущим, всегда что-то подавал бездомным. Но никогда об этом не распространялся. Никогда не хвастался. Он был скромным, застенчивым, за это она его и любила. Кто этот человек, вдруг пожелавший видеть свое имя на футбольном стадионе?

Она стала делать то, чего за всю их совместную жизнь не делала ни разу: рылась в его столе, шарила в его вещах, читала его почту и мейлы. Ей непременно нужно было выяснить правду. Не найдя ничего дома, она, пока он был в суде, под каким-то предлогом зашла в его контору и заперлась в его кабинете. Она нашла скоросшиватель с его личной бухгалтерией и в конце концов докопалась до истины: дядя Сол обещал университету Мэдисона шесть миллионов долларов. Сперва она не поверила своим глазам. Ей пришлось несколько раз перечитать документы. Как ее муж мог такое сделать? Зачем? А главное, из каких денег? Ей казалось, что это кошмарный сон. Она подождала его в кабинете, чтобы потребовать объяснений, но он воспринял ее открытие совершенно спокойно:

— Тебе не стоило копаться в моих делах. Особенно здесь. Я обязан хранить профессиональную тайну.

— Не заговаривай мне зубы, Сол. Шесть миллионов долларов! Ты пообещал шесть миллионов? Откуда у тебя подобная сумма?

— Тебя это не касается!

— Сол, ты мой муж! Как это может меня не касаться?

— Ты все равно не поймешь.

— Сол, скажи мне, умоляю. Откуда ты взял такие деньги? Что ты от меня скрываешь? Ты что, связан с организованной преступностью?

Он расхохотался:

— Чего тебе только в голову не придет! А сейчас оставь меня, пожалуйста. Уже поздно, а мне еще нужно поработать.

Я ничего не замечал. Я был либо в университете, либо с Александрой. Рядом с ней я был абсолютно, безраздельно счастлив. Она знала меня как никто, понимала меня как никто. Могла читать мои мысли, угадывать, что я скажу, когда я только открывал рот.

Она окончила университет уже год назад и теперь пыталась пробиться в мир музыки, но ее карьера не клеилась. Мне не очень нравился продюсер, с которым она связалась. По-моему, он продвигал не столько ее музыку, сколько образ, картинку. Он говорил, что это взаимосвязано, но я думал иначе. Для таланта Александры такие методы не годились. Я старался донести это до нее, пытался внушить, чтобы она в первую очередь прислушивалась к себе. Она сочиняла отличные песни, а продюсер, вместо того чтобы помочь ей развить свой талант, все время тормозил ее и запихивал в готовые схемы, которые якобы нравятся большинству. Структура: вступление, куплет, припев, второй куплет, припев, разработка, предприпев, кода. Первый припев длился ровно минуту. Продюсеры проделывали с музыкой ту же кощунственную операцию, что с книгами и фильмами — подгоняли их под шаблон.

Порой она совсем падала духом. Говорила, что ничего не добьется. Что лучше ей все бросить. Я старался поднять ей настроение; иногда уезжал на ночь из университета к ней в Нью-Йорк. Обычно она, грустная и подавленная, сидела в своей комнате. Я уговаривал ее преодолеть себя, взять гитару и вел играть в какой-нибудь бар со свободной сценой. Результат всякий раз бывал одним и тем же: она электризовала зал. Шквал аплодисментов после каждой песни придавал ей сил. Со сцены она спускалась сияющая. Мы шли ужинать. Она снова была счастлива. Она снова болтала без умолку, как я любил. И забывала свою печаль.

Весь мир принадлежал нам.

* * *

Почти на каждые выходные я приезжал в Мэдисон, посмотреть, как играет Вуди. Присоединялся на трибунах стадиона «Сол Гольдман» к группе его главных болельщиков — дяде Солу, тете Аните, Патрику Невиллу, Гиллелю, Александре и Коллин.

Победы породили первую волну слухов: говорили, что каждую неделю посмотреть на него приезжают скауты главных клубов НФЛ. Патрик утверждал, что скоро прибудут представители «Джайентс». Дядя Сол уверял, что менеджеры «Рэйвенс» самым пристальным образом следят за «Титанами». В дни матчей Гиллель высматривал на галереях стадиона «Сол Гольдман» скаутов, а потом кидался в раздевалку и отчитывался перед Вуди.

— Вуд! — завопил он однажды вечером. — Я заметил по крайней мере одного! Сидит записывает и по телефону все время говорит. Я пошел за ним на парковку… У него массачусетские номера. Понимаешь, что это значит?

— «Нью-Ингленд Пэтриотс»? — недоверчиво спросил Вуди.

— «Пэтриотс», старик! — ликовал Гиллель.

Они бросились друг другу в объятия под восторженные вопли переодевавшихся игроков.

Дважды после окончания победного матча наблюдатели из знаменитых команд подходили непосредственно к дяде Солу и тете Аните. В день, когда «Титаны» разгромили «Ягуаров» из Кливленда — единственную команду, которая в этом сезоне, как и они, не потерпела ни одного поражения, а в прошлом году выиграла чемпионат, — Патрик Невилл пришел к Вуди в раздевалку со скаутом из «Нью-Ингленд Пэтриотс», тем самым, которого несколькими неделями раньше заметил Гиллель. Тот вручил Вуди свою визитку и сказал:

— Мой мальчик, «Пэтриотс» счастливы будут видеть тебя в своих рядах.

— Боже! Спасибо, сэр, — ответил Вуди. — Даже не знаю, что вам сказать. Надо поговорить с Гиллелем.

— Гиллель — этой твой агент? — спросил скаут.

— Нет, Гиллель — мой лучший друг. У меня, собственно, нет агента.

— Я могу быть твоим агентом, — внезапно предложил Патрик. — Всегда мечтал этим заняться.

— Конечно, с удовольствием, — отозвался Вуди. — Вы этим займетесь?

— Разумеется.

— В таком случае предоставляю вам вести переговоры с моим агентом, — с улыбкой сказал Вуди скауту.

Тот крепко пожал ему руку:

— Удачи, мальчик. Все, что тебе остается сделать, это выиграть чемпионат. Встретимся в НФЛ.

В тот вечер, вопреки обыкновению, Гиллель с Вуди не стали праздновать победу с остальной командой. Запершись в своей комнате с Патриком, страшно увлеченным новой ролью агента, они обсудили открывающиеся перед Вуди возможности.

— Надо попытаться все оформить до конца года, — сказал Патрик. — Если ты выиграешь чемпионат, никаких особых сложностей не предвидится.

— О какой первоначальной сумме может идти речь, как вы думаете? — спросил Гиллель.

— Посмотрим. Но в прошлом месяце «Пэтриотс» предлагали университетскому игроку семь миллионов долларов.

— Семь миллионов долларов? — У Вуди перехватило дыхание.

— Семь миллионов долларов, — повторил Патрик. — И поверь, сынок, ты стоишь не меньше. Если не на этот год, так на следующий. За твою карьеру я спокоен.

После ухода Патрика Вуди и Гиллель не спали всю ночь. Лежа на кровати с открытыми глазами, они переваривали размер возможного контракта.

— Что будешь делать с этой кучей бабла? — спросил Гиллель.

— Поделим пополам. Половину тебе, половину мне.

Гиллель улыбнулся:

— Зачем тебе это делать?

— Ты же мне как брат, а братья делятся всем.

В начале декабря 2001 года «Титаны» перед полуфинальными матчами чемпионата проходили антидопинговый контроль.

Неделю спустя Вуди после утренней тренировки не явился на лекцию по экономике. Гиллель тщетно пытался прозвониться ему на мобильный. Он решил пойти на стадион, посмотреть, нет ли его там, но по дороге через кампус увидел, как перед зданием администрации паркуется черный «шевроле-юкон» Патрика Невилла. Гиллель понял, что что-то случилось, и подбежал к Патрику:

— Патрик, что стряслось?

— Вуди тебе не сказал?

— А что он должен был мне сказать?

— Он погорел на допинг-контроле.

— Что?

— Этот дурак принял допинг.

— Патрик, этого не может быть!

Гиллель пошел с Патриком в кабинет ректора. Помимо самого ректора, там сидел на стуле совершенно убитый Вуди, а перед ним стоял комиссар Университетской футбольной лиги.

Увидев Патрика, Вуди с умоляющим видом вскочил со стула.

— Патрик, я ничего не понимаю! — воскликнул он. — Клянусь, я ничего не принимал!

— Что происходит? — спросил Патрик.

Ректор представил Патрика комиссару как агента Вуди и попросил описать ситуацию.

— У Вудро положительная проба на пентазоцин. Основная и все проверочные пробы дали одинаковый результат. Это очень серьезно. Пентазоцин — производное от морфина, вещество, строго запрещенное Лигой.

— Я не принимал допинг! — крикнул Вуди. — Честное слово! Зачем мне это делать?

— Сейчас же прекратите этот цирк, Вудро! — рявкнул комиссар. — Ваши результаты слишком хороши, чтобы быть честными.

— Я недавно простудился, и врач прописал мне витамины. Я принимал только то, что он сказал. Зачем мне это дерьмо?

— Затем, что у вас травма.

Повисла короткая пауза.

— Кто вам сказал? — спросил Вуди.

— Командный врач. У вас тендинит руки. И порвана плечевая связка.

— Я прошлой весной ввязался в драку. А потом меня избили копы! Но с тех пор прошло по меньшей мере восемь месяцев.

— Я не желаю слушать ваши небылицы, Вуди, — оборвал его комиссар.

— Но это правда, честное слово!

— Вот как? И вы не перетренировались этим летом? У меня есть справка от врача команды, он утверждает, что из-за постоянных болей отправил вас на УЗИ руки, которое выявило довольно серьезный тендинит, вызванный, по его мнению, чрезмерно часто повторяющимися движениями.

Вуди был в отчаянии. Его глаза наполнились слезами.

— Да, верно, врач хотел, чтобы я на время прекратил играть, — объяснил он. — Но я чувствовал, что могу занимать свое место в команде. Я же знаю свое тело! После чемпионата я бы подлечился. Вы считаете, что я, как полный идиот, принимал допинг прямо перед полуфиналами чемпионата?

— Да, — ответил комиссар. — Потому что вам было слишком больно играть без обезболивающего. Думаю, вы принимали талацен перед играми. Все знают, что это очень действенное средство. Известно и то, что его следы в крови быстро исчезают. Думаю, вы прекрасно это знали и решили, что если прекратите его прием задолго до финала чемпионата, антидопинговые пробы ничего не покажут. Я ошибаюсь?

Повисло долгое молчание.

— Вуди, ты принимал эту мерзость? — в конце концов спросил Патрик.

— Нет! Клянусь! Наверное, врач ошибся, когда я болел!

— Врач тебе талацен не прописывал, Вудро, — ответил комиссар. — Мы проверяли. Только витамины.

— Значит, фармацевт, когда делал порошки!

— Довольно, Вудро! — приказал ректор. — Вы обесчестили наш университет.

Он снял со стены рамку с университетской газетой, на обложке которой поместили фото Вуди, и выбросил в корзину.

Патрик Невилл повернулся к ректору:

— И что теперь будет?

— Нам надо все обсудить. Как вы понимаете, ситуация крайне серьезная. Правила Лиги в подобных случаях предусматривают отстранение игрока, а правила Мэдисона предусматривают отчисление из университета.

— Вы уже подписали контракт с «Нью-Ингленд Пэтриотс»? — спросил комиссар.

— Нет.

— Тем лучше, иначе они могли бы потребовать от нас возмещения ущерба за подрыв своего имиджа.

Первым в гнетущей тишине снова заговорил комиссар:

— Мистер Невилл, я имел долгую беседу с ректором. Этот случай может запятнать репутацию Мэдисона и репутацию чемпионата. Все вокруг зациклены на подвигах Вуди. Если зрители узнают, что он принимал допинг, это станет сильнейшим ударом по всем нам, и мы хотим во что бы то ни стало избежать подобной ситуации. Но мы не можем закрывать глаза…

— Так что вы предлагаете?

— Компромисс, который устроит всех. Скажите, что Вуди получил травму. Что у него серьезная травма и он больше не сможет играть. Взамен Лига прекратит разбирательство, и репутация Мэдисона не пострадает. Это означает, что дисциплинарный совет университета не станет заниматься Вудро и он сможет доучиться у нас.

— Сколько времени он не сможет играть из-за травмы?

— Он вообще не сможет играть.

— Но если он не будет играть, ни один клуб НФЛ его не возьмет.

— Мистер Невилл, вы, кажется, не осознали всю серьезность ситуации. Если вы не согласны, мы начнем дисциплинарное разбирательство, об этом узнают все. В случае дисциплинарного разбирательства Вуди будет исключен из команды и наверняка исключен из университета. У вас будет возможность обжаловать решение, но вы проиграете, потому что результат проб однозначный. Я даю вам возможность похоронить эту историю, пока не поздно. Услуга за услугу. Репутация «Титанов» не пострадает, а Вуди закончит учебу.

— Но с его карьерой футбольного игрока будет покончено, — сказал Патрик.

— Да. Если такой компромисс вас устраивает, даю вам двадцать четыре часа. Соберите пресс-конференцию и объявите, что Вуди получил травму на тренировке и больше не сможет играть в футбол.

Комиссар вышел из кабинета. Вуди, в полном отчаянии, молча закрыл лицо руками. Патрик и Гиллель отошли в сторону.

— Патрик, — сказал Гиллель, — наверняка можно что-то сделать! Это же безумие какое-то, в конце концов!

— Гиллель, он ни в коем случае не должен был принимать талацен.

— Да не принимал он эту дрянь!

— Гиллель, я сильно сомневаюсь, что фармацевт ошибся, выдавая ему витамины. А его травмы доказаны.

— Да даже если мы допустим, что он намеренно принимал талацен! Это же всего лишь обезболивающее!

— Это лекарство запрещено Лигой.

— Мы сможем обжаловать решение!

— Ты же слышал: он проиграет. Я это знаю, и ты знаешь. Ему дали уникальный шанс сохранить место в университете. Если он подаст жалобу, вся эта история с допингом выплывет наружу. Он потеряет все: университет вышвырнет его вон, и никакой другой университет не согласится его взять. Он парень очень перспективный, ему надо доучиться. При таком компромиссе он хотя бы голову свою спасет.

В этот момент Вуди вышел из кабинета, встал перед Гиллелем и Патриком и сказал, вытирая слезы тыльной стороной руки:

— Ничего мы обжаловать не будем. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал. Не хочу, чтобы дошло до Сола с Анитой. Если они узнают правду, мне будет слишком стыдно. Я ношу на майке имя «Гольдман». Я его не запятнаю.

Патрик созвал на завтра пресс-конференцию.

Леди и джентльмены, вынужден сообщить вам, что университет Мэдисона и команда «Титанов» постигло большое несчастье. Наш многообещающий капитан, Вудро Финн, получил серьезную травму на одиночной тренировке в тренажерном зале. У него порваны связки плеча и руки, и, вероятнее всего, он больше не сможет играть в футбол. Вместо него будет назначен новый капитан. Мы желаем Вуди скорейшего выздоровления и самых больших успехов в новой карьере.

По просьбе Вуди мы сохранили дело в тайне. Правду о том, что с его футбольной карьерой покончено, знали, помимо Патрика Невилла, только Гиллель, Александра, Коллин и я.

В день пресс-конференции тетя Анита с дядей Солом примчались в Мэдисон и провели там несколько дней. Ничего не зная об истинных причинах ухода Вуди из спорта, они вбили себе в голову, что вылечат его.

— Мы тебя поставим на ноги, — обещал дядя Сол.

Вуди уверял, что ему слишком больно и вряд ли можно надеяться, что однажды он вернется на поле. По настоянию тети Аниты он сделал рентген; снимок показал серьезные повреждения: сильнейшее воспаление сухожилий предплечья и плеча, а судя по УЗИ, даже частичный разрыв связок.

— Вуди, ангел мой, как же ты играл в таком состоянии? — ужаснулась тетя Анита.

— Вот потому больше и не играю.

— Я не специалист, посоветуюсь с коллегами из Джона Хопкинса, — сказала она. — Но вряд ли это необратимо. Будем надеяться, Вуди!

— Я уже не надеюсь. Неохота.

— Что с тобой, мой большой мальчик? — встревожился дядя Сол. — Ты совсем пал духом. Даже если тебе придется сделать перерыв на несколько месяцев, всегда есть надежда, что какой-то клуб тебя возьмет.

Вуди признался нам, что летом получил травму на тренировке, но клялся, что не принимал талацен. Однако результаты рентгена заставляли усомниться в том, что он мог играть без обезболивающих. Сам он считал единственно возможным объяснением то, что командный врач запутался, выписывая ему витамины для лечения простуды.

— Не верится мне в эту историю, — сказал я Александре. — Он вилку за столом еле держит. Не знаю, конечно, но не уверен, что он по собственному почину не принимал талацен.

— Зачем ему нам врать?

— Наверно, потому, что ему стыдно.

Она поморщилась:

— Сомневаюсь.

— Ну, естественно, сомневаешься! Ты бы ему вообще все грехи без покаяния отпустила! Вечно с ним носишься как с писаной торбой!

— Марки, ты что, ревнуешь меня к нему?

Я уже жалел о том, что сказал.

— Да вовсе нет, — ответил я не слишком уверенно.

— Маркикетик, обещаю: когда у тебя из-за полоумного врача, перепутавшего лекарства, проедут мимо носа семь миллионов долларов и карьера профессионального футболиста, ты получишь право как минимум на такое же внимание, какое я оказываю Вуди.

* * *

Вуди так и не окончил университет.

На зимних каникулах, которые начались сразу после его исключения из «Титанов», мы с Гиллелем пытались его приободрить, но без особого успеха. К началу занятий он, так и не оправившись, поехал в Мэдисон, но не смог переступить границу кампуса. На подъезде к первым строениям он остановил машину.

— Ты чего? — спросил Гиллель, сидевший рядом.

— Не могу…

— Что не можешь?

— Вот это все… — выдохнул он, показав на стадион «Сол Гольдман».

Он вылез из машины и сказал Гиллелю:

— Поезжай, я потом. Мне надо пройтись.

Гиллель в некотором замешательстве уехал. Вуди так и не пришел. Ему нужна была любовь и нежность: он пошел на автозаправку и укрылся у Коллин. Больше он с ней не расставался. Стал жить у нее и целый день работал с ней на заправке. Отныне только она удерживала его в Мэдисоне. Без нее он бы давно сбежал куда подальше.

Гиллель каждый день заезжал к нему. Приносил конспекты, пытался убедить его не бросать все под самый конец.

— Вуди, тебе осталось доучиться всего несколько месяцев. Не упускай такой шанс…

— Мне не хватает духу, Гилл. Я больше не верю в себя. И вообще ни во что не верю.

— Вуди… Ты принимал допинг?

— Нет, Гиллель. Клянусь. Вот потому и не хочу возвращаться в этот лживый университет. Не надо мне больше от них ничего, они меня уничтожили.

Спустя несколько недель, 14 февраля 2002 года, Вуди решил в последний раз съездить в университет Мэдисона — забрать свои вещи из их с Гиллелем комнаты.

Коллин одолжила ему свою машину, и он под вечер отправился в кампус. Попытался дозвониться Гиллелю, но безуспешно: наверно, тот работал в библиотеке.

Он постучался. Никакого ответа. Ключ у него сохранился; он вытащил его из кармана, повернул в замочной скважине и открыл дверь. В комнате никого не было.

На него вдруг навалилась печаль. Он немного посидел на своей кровати, еще раз оглядел комнату. На миг закрыл глаза и снова увидел, как они с Гиллелем и Александрой в яркий солнечный день гуляют по кампусу, а на них все смотрят. Помечтав с минуту, он открыл большую сумку, которую принес с собой, и начал складывать туда свои вещи: несколько книг, фотографии, любимую лампу, привезенную из Оук-Парка, кроссовки, в которых пробежал столько километров. Потом открыл шкаф с одеждой, своей и Гиллеля. Три верхних полки были его. Он все переложил в сумку; потом, отступив немного назад, с грустью посмотрел на открытый шкаф: первый раз в жизни он по своей воле уходил от Гиллеля.

Всматриваясь в полки, он вдруг заметил на нижней полке Гиллеля, в самой глубине, неясные контуры какого-то предмета. Подошел поближе и разглядел бумажный пакет, спрятанный за кучей одежды. Непонятно почему ему захотелось посмотреть, что там такое. Что-то привлекло его внимание. Он раздвинул одежду и вытащил пакет. Открыв его, он побледнел и почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.

28

Дядя Сол всего дважды заезжал к моим родителям в Монклер. Это я знаю точно: мать вечно жаловалась, что он к нам и носу не кажет. Иногда я слышал, как она ругалась по этому поводу с отцом, особенно когда речь шла о семейных праздниках.

— Это не дело, Натан, твой брат вообще у нас не бывает! Тебя это не смущает? Он даже не знает, как выглядит наш дом.

— Я ему показывал фото, — успокаивал ее отец.

— Не строй из себя дурачка, пожалуйста!

— Дебора, ты же знаешь, почему он не появляется.

— Знаю, потому и дергаюсь! Как вы мне надоели с вашими идиотскими семейными историями!

Я долго не знал, на что намекает мать. Бывало, я встревал в их разговор:

— А почему дядя Сол не хочет сюда приезжать?

— Неважно, — всякий раз отвечала мать. — Глупости сплошные.

Первый раз он приехал в июне 2001 года, после смерти дедушки. Когда бабушка позвонила ему и сообщила, что дедушка умер, он неожиданно заехал к нам.

Второй раз случился в четверг, 14 февраля 2002 года, после того как от него ушла тетя Анита.

В тот день я приехал в Монклер под вечер. Был праздник святого Валентина, и я направлялся из университета в Нью-Йорк, провести вечер и ночь с Александрой. С родителями я какое-то время не виделся и решил сделать крюк, чтобы их обнять и немножко побыть с ними в Монклере.

Подъехав к дому, я увидел, что на нашей аллее стоит дядина машина. Я кинулся в дом. Мать перехватила меня у дверей.

— Что у нас делает дядя Сол? — с тревогой спросил я.

— Марки, дорогой, не ходи на кухню.

— Да что происходит-то?

— Это тетя Анита…

— Что «тетя Анита»?

— Она бросила дядю. Ушла от него.

— Ушла? То есть как это ушла?

Я хотел позвонить Гиллелю, но мать меня отговорила:

— Подожди, не надо пока вмешивать во все это Гиллеля.

— Но что случилось?

— Я тебе все объясню, Марки, обещаю. Твой дядя останется у нас на выходные, поживет в твоей комнате, если ты не против.

Я хотел поцеловать его, но в приоткрытую дверь кухни увидел, что он плачет. Великий, грандиозный, всемогущий Сол Гольдман плакал.

— Наверно, тебе лучше поехать к Александре, — ласково прошептала мать. — По-моему, дяде надо немножко побыть одному.

Я не ушел, я удрал со всех ног. Я уехал из Монклера не потому, что меня попросила мать, а потому, что в тот день видел, как дядя плачет. Значит, он, всегда такой сильный, был всего лишь Самсоном: достаточно было остричь ему волосы.

Я поехал к той, с кем всегда было хорошо. К Александре, женщине моей жизни. Я знал, что она терпеть не может китчевый «день влюбленных», и устроил ей вечер без ужина из пяти блюд и красных роз. Заехал за ней прямо в студию, где она делала очередную пробную запись, и мы заперлись в номере «Уолдорф-Астории» — смотреть кино, заниматься любовью и поддерживать силы с помощью рум-сервиса. В ее объятиях я был надежно защищен от разворачивающихся событий.

В тот же вечер, 14 февраля 2002 года, Вуди сидел в комнате на кровати и ждал, когда вернется Гиллель. Тот вернулся только в начале одиннадцатого.

— Блин, Вуди, ты меня напугал! — вздрогнул он, открыв дверь.

Вуди не ответил ни слова, только пристально смотрел ему в лицо.

— Вуди? С тобой все в порядке? — спросил Гиллель.

Вуди указал на бумажный пакет, лежавший рядом.

— Зачем?

— Вуди… Я…

Вуди одним прыжком вскочил, схватил Гиллеля за шиворот и грубо прижал к стене.

— Зачем?! — заорал он.

Гиллель с вызовом посмотрел ему прямо в глаза:

— Ну, ударь меня, Вуди. Ты же все равно ничего больше не умеешь…

Вуди занес кулак и, сжав зубы, дрожа всем телом, долго держал его в воздухе. Потом яростно вскрикнул и выскочил вон. Помчался на парковку, сел в машину Коллин и рванул с места. Ему нужно было излить душу кому-то, кому он верил; единственным, кто пришел ему в голову, был Патрик Невилл. Он поехал на Манхэттен. Пытался ему дозвониться, но его телефон не отвечал.

К дому Патрика Невилла он подъехал в одиннадцать вечера. Поставил машину у противоположного тротуара, не глядя, перебежал улицу и ворвался в здание. Его остановил ночной портье.

— Мне надо подняться к Патрику Невиллу, срочно.

— Мистер Невилл вас ожидает?

— Позвоните ему! Позвоните, ради бога!

Портье позвонил Патрику Невиллу:

— Добрый вечер, сэр, простите, что помешал, но здесь мистер…

— Вуди, — подсказал Вуди.

— Мистер Вуди… Хорошо.

Портье повесил трубку и сделал Вуди знак, что тот может пройти к лифту. Поднявшись на 24-й этаж, он бросился к двери Невилла. Патрик видел в глазок, что он приехал, и открыл дверь, не дожидаясь звонка.

— Вуди, что случилось?

— Мне надо с тобой поговорить.

В глазах Патрика он заметил неуверенность.

— Я, наверно, тебе помешал…

— Нет, нисколько, — ответил Патрик.

На Вуди лица не было, он не мог его бросить в таком виде. Он впустил его и провел в гостиную. По дороге Вуди заметил стол, накрытый ко Дню святого Валентина, со свечами, большим букетом роз, шампанским в ведерке и двумя полными бокалами, к которым никто не притрагивался.

— Патрик, прости, я не знал, что у тебя гости. Я лучше пойду.

— Нет уж, сначала расскажешь, что стряслось.

— Но я же тебе помешал…

— Ничего страшного, — остановил его Патрик. — Правильно сделал, что пришел. Сейчас я тебе дам что-нибудь выпить, и ты мне все расскажешь.

— Очень хочется кофе.

Патрик скрылся на кухне, а Вуди остался один в гостиной. Осматриваясь, он заметил на кресле женский пиджак и сумку. Подружка Патрика, подумал Вуди. Наверно, прячется где-нибудь в спальне. Он не знал, что Патрик с кем-то встречается. Но внезапно ему показалось, что этот пиджак он уже видел. В смятении он встал и подошел поближе. Увидел в сумке кошелек, взял его, открыл и вытащил первую попавшуюся кредитку. Он почувствовал, что его сейчас вырвет. Нет, этого не может быть. Только не она. Он решил убедиться лично и бросился в комнаты. В этот момент из кухни вышел Патрик:

— Вуди, ты куда? Подожди!

Поставив поднос с двумя чашками кофе, он побежал следом. Но Вуди был уже в коридоре и поспешно открывал дверь за дверью. Он нашел ее в спальне Патрика. Тетю Аниту.

— Вуди? — воскликнула тетя Анита.

Он в ужасе промолчал. Тут подбежал Патрик.

— Это не то, что ты подумал, — сказал он. — Мы тебе все объясним.

Вуди оттолкнул его с дороги и кинулся прочь. Тетя Анита побежала за ним.

— Вуди! — кричала она. — Вуди! Умоляю, подожди!

Чтобы не ждать лифта, он помчался вниз по лестнице. Она спустилась на лифте. Когда он добежал до первого этажа, она уже ждала его. И обхватила руками:

— Вуди, ангел мой, подожди!

Он вырвался из ее объятий:

— Оставь меня! Шлюха!

И ринулся прочь с криком:

— Я расскажу Солу!

Она побежала за ним:

— Вуди, умоляю!

Он вылетел из здания, прыгнул на тротуар и, не глядя по сторонам, понесся через дорогу к своей машине. Ему хотелось уехать как можно дальше. Тетя Анита кинулась за ним. Она не заметила приближавшийся на большой скорости фургон, и тот на полном ходу врезался в нее.

Часть третьяКнига о Гольдманах(1960–1989)

29

Весь апрель 2012 года я наводил порядок в дядином доме. Вначале просто разбирал те документы, что попадались под руку, а потом затеял основательную чистку.

Каждое утро я покидал свой бока-ратонский рай и пробирался через джунгли Майами на тихие улочки Коконат-Гроув. Всякий раз, подъезжая к дому, я не мог избавиться от ощущения, что он здесь, ждет меня на террасе, как ждал в прошлые годы. Но запертая дверь, которую приходилось открывать ключом, и дом, где, несмотря на регулярные визиты домработницы, стоял затхлый запах, быстро возвращали меня с небес на землю.

Начал я с самого легкого — одежды, полотенец, кухонной утвари; все это я сложил в коробки и отдал в благотворительный фонд.

Дальше встала более сложная проблема: мебель. Я понял, что каждое кресло, каждая ваза или комод напоминают мне о нем. Он ничего не сохранил на память об Оук-Парке, но за последние пять лет я столько времени провел с ним в этом доме, что у меня наросли собственные воспоминания.

Потом дошло дело до фотографий и личных вещей. Я вытаскивал из шкафов целые коробки семейных снимков. Погружался в эти фото, как в бассейн времени, и чувствовал что-то похожее на счастье от встречи с Гольдманами-из-Балтимора, которых больше не осталось на свете. Но чем глубже я погружался, тем больше вопросов теснилось у меня в голове.

Иногда я делал перерыв и звонил Александре. Она редко снимала трубку. А когда снимала, мы молчали. Я говорил только:

— Привет, Александра.

— Привет, Марки.

И больше ничего. Думаю, нам обоим столько нужно было сказать друг другу, что мы даже не знали, с чего начать. Семь долгих лет мы разговаривали каждый день, без исключения. Сколько вечеров мы провели за разговорами! Сколько раз, когда я водил ее куда-нибудь ужинать, мы оставались в ресторане последними и все разговаривали, а служители уже подметали зал и готовились закрывать! Нам так долго друг друга не хватало; с чего же нам начать рассказывать, что с нами было? С молчания. С могучего, почти магического молчания. С того молчания, какое излечило все раны после смерти Скотта. В Коконат-Гроув я садился на террасе или под козырьком на крыльце и воображал себе Александру в ее гостиной в Беверли-Хиллз, с огромными окнами во всю стену и видом на Лос-Анджелес.

Однажды я все-таки нарушил молчание.

— Я хочу быть с тобой, — произнес я.

— Зачем?

— Мне страшно нравится твой пес.

Она расхохоталась:

— Дуралей.

Я знаю: произнося это слово, она улыбалась. Как улыбалась долгие годы всякий раз, когда я валял дурака.

— Как поживает Дюк? — спросил я.

— Прекрасно.

— Я по нему скучаю.

— Он по тебе тоже скучает.

— Может быть, когда-нибудь мы с ним повидаемся.

— Может быть, Марки.

Я сказал себе, что, пока она называет меня «Марки», надежда есть. Потом я услышал всхлипы. Больше она не сказала ни слова. Я понял, что она плачет. Злился на себя за то, что доставляю ей столько горя, но отказаться от нее не мог.

Внезапно в трубке послышался какой-то шум, хлопнула дверь. Потом раздался мужской голос. Кевин. Она сразу нажала на отбой.

По-настоящему мы поговорили примерно неделю спустя, после того как я нашел у дяди Сола статью про Вуди из «Мэдисон Дейли Стар», с его фотографией вместе с Гиллелем, дядей Солом и тетей Анитой.

Я послал ей эсэмэску:

У меня к тебе важный вопрос по поводу учебы в Мэдисоне.

Она перезвонила через несколько часов. Звонила из машины, и я подумал, что она, наверно, нарочно уехала из дому, чтобы поговорить без помех.

— Ты хотел у меня что-то спросить, — сказала она.

— Да. Интересно, почему мне ты запретила поступать в Мэдисон, а Вуди и Гиллелю — нет?

— Это и есть твой важный вопрос, Маркус?

Мне не нравилось, когда она называла меня «Маркус».

— Да.

— Но, Маркус, откуда же мне было знать, что они отправились учиться в Мэдисон из-за меня? Да, я очень обрадовалась, когда первый раз увидела их в кампусе. После нашей встречи в Хэмптонах я относилась к ним очень нежно. Когда мы бывали втроем, в этом было что-то очень крепкое, сильное, и я проводила с ними большую часть свободного времени. Про их соперничество я узнала только потом.

— Соперничество?

— Марки, ты же все прекрасно знаешь. Да, они по-своему были соперниками. Это было неизбежно. Помню, как Вуди в Мэдисоне тренировался на износ. Он либо сидел на лекциях, либо шел на футбольную площадку. А если там его не было, значит, он бежал десять миль по лесу вокруг кампуса. Помню, я его однажды спросила: «Вуди, а зачем, собственно, ты все это делаешь?» Он ответил: «Чтобы быть лучшим». И я не сразу поняла, что он хотел сказать: он хотел быть лучшим не в футболе, он хотел быть лучшим в глазах твоих дяди с тетей.

— Лучшим? Лучше, чем кто?

— Чем Гиллель.

Она рассказала мне несколько эпизодов их соперничества, про которые я раньше не знал. Например, однажды Гиллель предложил Александре сходить с ним и Вуди на концерт одной группы, которая нам очень нравилась и которая выступала там проездом. В вечер концерта она обнаружила у входа в зал только Гиллеля. Он объяснил, что Вуди задержали на тренировке, и они провели вечер вдвоем. Назавтра, встретив Вуди, она сказала:

— Жаль, что тебя вчера не было на концерте. Очень было здорово.

— На каком концерте?

— А что, Гиллель тебе ничего не сказал?

— Нет. Ты о чем?

Несколько дней спустя Гиллель уселся со своим подносом рядом с Александрой в университетском кафетерии и спросил без обиняков:

— Слушай, Алекс, если бы тебе надо было выбрать дружка, а вокруг бы никого не было, кроме нас с Вуди, ты бы кого выбрала?

— Что за странный вопрос! — ответила она. — Из вас двоих — никого. С друзьями любовь не крутят, это все портит. Предпочла бы остаться старой девой.

— А Вуди? Вуди тебе нравится?

— Да, Вуди мне очень нравится. Почему ты спрашиваешь?

— Он тебе нравится или очень нравится?

— Гиллель, ты куда клонишь?

Потом настал черед Вуди. Однажды они с Александрой сидели в библиотеке, и он спросил:

— Что ты про Гиллеля думаешь?

— Только хорошее, а что?

— Он тебе по сердцу?

— Да почему ты спрашиваешь?

— Так. Просто, по-моему, вы очень близки.

Они словно открывали для себя понятие предпочтения. Они всегда были вместе, неразлучны, одинаковы, и вдруг осознали, что в отношениях с другими людьми не могут быть единым целым, что они — два разных человека. Александра рассказала, что они решили опробовать принцип предпочтения на практике: пытались выяснить, кого из них предпочитает Патрик Невилл. С кем он больше будет общаться? А если они будут вместе ужинать, то рядом с кем он сядет? Кто из них произведет на него большее впечатление?

Александра считала, что Патрик предпочитал Гиллеля. Он восторгался его умом, его блестящими рассуждениями. Патрик часто спрашивал его мнение по поводу текущих дел, экономики, политики, кризиса на Ближнем Востоке и бог знает чего еще. Когда Гиллель говорил, Патрик всегда внимательно его слушал. Разумеется, он очень ценил Вуди, но отношения с ним были менее глубокими, чем с Гиллелем. Гиллелем он по-настоящему восхищался.

Однажды, перед матчем «Титанов» против Нью-Йоркского университета, Патрик в воскресенье пригласил Вуди к себе. Они провели вечер вместе, болтали о пустяках и попивали виски. Гиллелю Вуди ничего говорить не стал. Выяснилось это, когда Александра проболталась в совершенно безобидном разговоре.

— Ах вот как? Вуди в воскресенье был у тебя? — спросил Гиллель.

— Ты не знал?

Гиллель страшно разозлился:

— Не могу поверить, что он со мной так обошелся!

Александра сразу попыталась его утихомирить:

— А что, это правда такая трагедия?

Он уставился на нее сердито, как на последнюю дуру:

— Да, трагедия. А тебе, конечно, и в голову не пришло меня предупредить?

— Ну о чем тебя предупреждать? — вспыхнула она. — Можно подумать, я твою подружку застукала с другим и тебе ничего не сказала.

— Я думал, мы с тобой все друг другу говорим, — выпалил он, поморщившись.

— Слушай, Гиллель, может, хватит дурака валять? Мне какое дело, кто что из вас кому сказал? Я тут ни сном ни духом. И вообще, ты же меня водил на концерт без него.

— Это совсем другое дело.

— Да ну? Это почему же?

— Потому что…

— Ох, Гиллель, избавь меня, пожалуйста, от ваших с Вуди выяснений отношений.

Но Гиллель не угомонился. Он решил, что раз Вуди тайком ездит к Патрику, то и ему можно. Однажды под вечер Александра с Вуди сидели в кафетерии и увидели через стекло, как Патрик с Гиллелем выходят из административного здания. Они тепло пожали друг другу руки, и Патрик направился на парковку.

— Зачем папа сегодня приезжал? — спросила Александра Гиллеля, когда он подошел к ним в кафетерии. — У вас как будто был важный разговор.

— Ага, мы с ним встречались.

— Да? Я не знала.

— Ты не все знаешь.

— А зачем встречались?

— Договаривались про пятницу.

— И что будет в пятницу?

— Ничего. Это секрет.

В тот день Александре было очень больно за Вуди: его невинный грустный взгляд разрывал ей сердце. Она рассердилась на Гиллеля, ее бесила его власть над Вуди. Он был любимчиком Патрика, он уже победил. Что ему еще было нужно? Она. Ему была нужна она, для себя одного, но этого она тогда еще не понимала.

Двенадцать лет спустя Александра сказала мне по телефону еще одну вещь:

— Все эти эпизоды, по крайней мере пока мы вместе учились в Мэдисоне, были, в сущности, пустяками. В конце концов их невероятная дружба всегда одерживала верх. Но потом что-то произошло, но я не знаю, что именно. По-моему, это как-то связано со смертью твоего дедушки…

— Что ты хочешь сказать?

— Гиллель обнаружил что-то связанное с Вуди, что его страшно задело. Что — я не знаю. Просто помню, как тем летом, после смерти твоего деда, вы поехали во Флориду помогать бабушке, а когда вернулись, он мне позвонил. И сказал, что его предали. Но так и не сказал, что имел в виду.

* * *

Возвращаясь в Бока-Ратон после того, как целый день постепенно избавлялся от воспоминаний, громоздившихся в Коконат-Гроув, я встречал Лео. Тот жаловался, что меня совсем не видно.

Однажды вечером он заявился с пивом и шахматной доской ко мне на террасу и сказал:

— Чудеса с вами, да и только. Приехали сюда вроде как книгу писать, а сами чем занимались? Встречались с бывшей подружкой, воровали собаку, а теперь вот разбираете хлам в доме покойного дяди. Что-то немного вы наработали.

— Не стройте иллюзий, Лео.

— Когда в самом деле сядете писать, скажите. Мечтаю полюбоваться, как вы «трудитесь».

Он увидел на столе передо мной альбомы с фотографиями. Я привез с собой старые бабушкины альбомы, где не было Балтиморов, и добавил в них фото, найденные у дяди Сола.

— Чем это вы занимаетесь, Маркус? — полюбопытствовал Лео.

— Исправляю, Лео. Восстанавливаю.

30

Флорида, январь 2011 года

(спустя семь лет после Драмы)

Бабушка регулярно приглашала дядю Сола на ужин. Когда я гостил у него, я к ним присоединялся.

В тот вечер она заказала столик в рыбном ресторане на севере Майами и оставила на автоответчике дяди Сола указания относительно костюма.

Мы идем в шикарный ресторан, Сол, ты уж постарайся, пожалуйста.

Перед выходом дядя Сол, облачившись в свой единственный блейзер, спросил меня:

— Ну как я?

— Ты великолепен.

Бабушка была иного мнения. Приехали мы вовремя, но поскольку она пришла раньше, то сочла, что мы опоздали.

— Во всяком случае, ты вечно опаздываешь, Сол. Но имей в виду, что сегодня, раз с тобой Марки, я подумала, что вы застряли в пробке.

— Прости, мама.

— И посмотри на себя: неужели нельзя было найти рубашку под цвет пиджака.

— Марки сказал, что так неплохо.

— Правда сказал, — подтвердил я.

Она пожала плечами:

— Ну, если Марки считает, что неплохо, значит, неплохо. Он же у нас звезда. Но ты, Сол, мог бы немножко последить за собой. Раньше ты был такой элегантный.

— Это было раньше.

— Да, только что звонили Монклеры. Натан хочет летом пригласить нас к себе. Думаю, тебе надо проветриться. Он говорит, что купит билеты на самолет.

— Нет, мама. Не хочется. Я же тебе уже сказал.

— Вечно ты говоришь «нет». Упрямый как осел. Натан весь в меня, покладистый, а тебе всегда все надо делать по-своему. Ты как твой отец! Вот потому вы и не ладили.

— Ничего подобного, — возразил дядя Сол.

— Именно так. Если бы вы оба не были такими несговорчивыми, все бы пошло иначе.

Они немного поспорили. Потом мы заказали ужин и съели его в почти полном молчании. В конце бабушка вышла из-за стола, сказав, что ей нужно «в одно местечко», и оплатила счет, чтобы не смущать сына. Перед отъездом она поцеловала дядю Сола и незаметно сунула ему в карман пятидесятидолларовую бумажку. Она уселась в такси, парковщик подогнал мой «ренджровер», и мы вернулись домой.

В тот вечер, как обычно, дядя Сол попросил немного покатать его просто так. Он не указывал точно направление, но я знал, чего он ждет. Я ехал вверх по Коллинз-авеню, мимо прибрежных домов. Иногда добирался до Форт-Лодердейла. Иногда сворачивал на Авентуру и Кантри-Клаб-Драйв и проезжал перед зданиями времен славы Балтиморов. Наконец он говорил: «Поехали домой, Марки». Я так и не знаю, чем были для него эти поездки — уступкой ностальгии или попыткой бегства. И мне казалось, что скоро он попросит меня свернуть на трассу I-95, ту, что идет на Балтимор, и мы вернемся в Оук-Парк.

Пока мы бесцельно катались по Майами, я спросил дядю Сола:

— Что произошло между вами с дедушкой, почему вы двенадцать лет не разговаривали?

31

У бабушки на ночном столике всегда стояла на почетном месте одна фотография. Сделана она была в Нью-Джерси в середине 1960-х годов и запечатлела трех мужчин ее жизни. На переднем плане — два подростка, мой отец и дядя Сол. За ними — дедушка, Макс Гольдман, гордый, статный, совсем не похожий на того бледного, согбенного старичка-пенсионера, вполне довольного своей мирной жизнью во Флориде, каким я его помнил. На заднем плане — красивый белый дом в Секокусе, где они жили: номер 1603 по Грэм-авеню.

Ни одно семейство не пользовалось в квартале таким уважением, как они. Они были Гольдманами-из-Нью-Джерси. То были их лучшие годы.

Во главе семьи стоял Макс Гольдман. Внешность киноактера и сшитые на заказ костюмы. Вечная сигарета в углу рта. Надежный, честный, жесткий делец, чье слово стоило любого договора. Любящий муж, заботливый отец. Подчиненные его обожали. Уважаемый человек. Со своей любезностью и обаянием он мог продать что угодно и кому угодно. Если к ним в дверь звонили коммивояжеры или Свидетели Иеговы, Великий Гольдман учил их искусству продаж. Усаживал на кухне, давал несколько теоретических советов, а потом шел с ними на практические занятия.

Он начинал с нуля. Сначала торговал пылесосами, потом автомобилями и наконец занялся медицинским оборудованием и основал собственную фирму. Через несколько лет он, глава компании «Гольдман и К^о», становится одним из главных поставщиков медицинского оборудования в округе и ведет весьма обеспеченную жизнь. Его жену, Рут Гольдман, все ценят и уважают как мать семейства. Скромно и незаметно она ведет всю бухгалтерию фирмы. Женщина она добрая, волевая и с железным характером; ее двери всегда открыты для тех, кто нуждается в помощи.

Уже несколько лет двое сыновей Макса Гольдмана на школьных каникулах работают у него на фирме. Не то чтобы ему действительно нужна их помощь, но он хочет пробудить в них интерес, надеется, что сможет передать им бразды правления и они добьются еще большего процветания. Мальчики — его величайшая гордость. Вежливые, умные, спортивные, воспитанные; им еще нет семнадцати, но он чувствует, что это уже мужчины. Зовет их к себе в кабинет, излагает свои замыслы и стратегию, спрашивает их мнение. Мой отец больше интересуется станками и механизмами, считает, что нужно развивать технологии, придумывать более легкие сплавы. Он хочет стать инженером. Дядя Сол склонен скорее к умозрению, ему нравится придумывать стратегии развития компании.

Макс Гольдман на седьмом небе: сыновья дополняют друг друга. Они не соперники, наоборот, у каждого собственный подход к делу. Летними вечерами он любит прогуляться с ними по улицам. Они никогда не отказываются. Ходят, болтают, а по дороге садятся на скамейку. Макс Гольдман, убедившись, что никто их не видит, протягивает сыновьям пачку сигарет. Он держится с ними как со взрослыми. «Только матери не говорите». Иногда они просиживают на скамейке больше часа, обсуждают мировые проблемы и забывают о времени. Он обнимает их за плечи и говорит: «Мы откроем филиал на другом побережье, и грузовики, окрашенные в цвета Гольдманов, будут колесить по всей стране».

Но Макс Гольдман не знает, что сыновья, разговаривая между собой, мечтают о куда большем. Отец хочет открыть два завода? Они воображают себе десять. Они мыслят масштабно. Они уже видят, как станут жить в одном квартале: их дома стоят рядом, а летними вечерами они прогуливаются вместе. Они вместе купят летнюю виллу на озере и станут отдыхать там со своими семьями. Соседи называют их «братья Гольдманы». Между ними всего год разницы, оба стремятся быть лучшими во всем. Их редко можно увидеть по отдельности. Они делятся всем, а субботними вечерами ездят вдвоем в Нью-Йорк, на Первую авеню. Их всегда можно найти у Шмульки Бернстайна, в первом кошерном китайском ресторане Нью-Йорка. Сидя на высоких стульях в китайских шапочках на голове, они пишут лучшие страницы своей молодости, совершают свои самые прекрасные подвиги.

* * *

Прошли десятилетия, и все изменилось.

От зданий семейной фирмы не осталось и следа. По крайней мере от тех, какими они были. Часть из них срыли, а другие стоят заброшенными: с тех пор, как ассоциация окрестных жителей заблокировала проект постройки жилья на их месте, они превратились в развалины. Фирму «Гольдман и К^о» купила в 1985 году технологическая компания «Хейендрас».

Мест, где проходила их молодость, тоже больше нет. Нет ресторана Шмульки Бернстайна: на его месте на Первой авеню теперь модерновый богемный ресторан, где подают отменные сэндвичи с жареным сыром. Все, что осталось от прошлого, — это висящее у входа в ресторан старое фото заведения. На нем двое похожих мальчиков-подростков в китайских шапочках восседают на высоких стульях.

Если бы бабушка Рут не рассказала мне, как были близки мой отец и дядя Сол, мне бы это и в голову не пришло. Сцены, которые разворачивались перед моими глазами в Балтиморе на День благодарения или во время зимних каникул во Флориде, казалось, вообще не имели ничего общего с рассказами об их детстве. В моих глазах они были настолько непохожи, насколько это вообще возможно.

Я прекрасно помню наши семейные поездки в Майами. Отец с дядей Солом всегда договаривались заранее, в каком ресторане мы будем ужинать, и обычно выбирали из примерно одинаковых, где нам всем нравилось. Счет за ужин, несмотря на протесты дедушки, оплачивали поровну дядя Сол с отцом — во имя абсолютного братского равенства. Но иногда, примерно раз за лето, дядя Сол вел нас всех в ресторан высшего разряда. Он заранее предупреждал: «Я приглашаю». Для всех слегка взбудораженных Гольдманов это означало, что моим родителям этот ресторан не по карману. Обычно все приходили в восторг: Гиллель, Вуди и я радовались, что пойдем в новое место; бабушка с дедушкой, со своей стороны, ликовали главным образом из-за разнообразного меню, красивой солонки, отличной посуды, льняных салфеток, мыла в туалете или светозарных автоматических писсуаров. Только мои родители были недовольны. Каждый раз я слышал, как мать перед походом в ресторан чертыхалась: «Мне надеть нечего, я же не брала вечерних платьев. Мы в отпуске, а не в цирке! Натан, ты мог бы все-таки что-то сказать». После ужина, выходя из ресторана, родители слегка отставали от процессии Гольдманов, и мать жаловалась, что еда не стоит своих денег, а официанты слишком подобострастны.

Я не понимал, почему она так относится к дяде Солу, вместо того чтобы признать его щедрость. Однажды я даже слышал, как она высказалась о нем совсем грубо. В то время шли разговоры о сокращениях в компании, где работал отец. Я ничего не знал, но родители, оказывается, чуть не отказались от отпуска во Флориде, чтобы отложить денег на черный день, но потом все-таки решили поехать, как обычно. В такие моменты я сердился на дядю Сола, потому что он унижал моих родителей. Он словно напускал на них денежную порчу, и они уменьшались в размерах, превращались в двух жалких крошечных нытиков, которым приходится притворяться, чтобы выйти в свет и поесть того, что им не по средствам. Видел я и горделивые взоры старших Гольдманов. После таких ужинов дедушка целыми днями рассказывал всем встречным и поперечным, как его сын, великий Сол, царь племени Балтиморов, преуспел в жизни. «Вы бы видели, какой ресторан! — твердил он. — Французское вино, какое вам и не снилось, мясо просто во рту тает. А официанты какие услужливые! Вы и глазом моргнуть не успеете, а ваш бокал уже снова полон».

На День благодарения дядя Сол покупал бабушке с дедушкой билеты на самолет до Балтимора в бизнес-классе. Они громко восхищались удобными креслами, отменным обслуживанием на борту, едой на настоящей посуде и тем, что садились в самолет раньше остальных пассажиров. «Посадка вне очереди! — торжествующе восклицал дедушка, повествуя нам о своих путевых подвигах. — И не потому, что мы старые и немощные, а потому, что благодаря Солу мы важные клиенты!»

Всю жизнь я видел, как бабушка с дедушкой превозносят дядю. Любой его выбор был совершенством, всякое слово — истиной. Тетю Аниту они любили как собственную дочь; они поклонялись Балтиморам. У меня в голове не укладывалось, что целых двенадцать лет дедушка и дядя Сол не разговаривали!

Помню и наши семейные выезды во Флориду до появления «Буэнависты», в те времена, когда мы все жили в квартире старших Гольдманов. Часто наши самолеты приземлялись почти одновременно, и в квартиру мы приезжали вместе. Бабушка с дедушкой, открыв дверь, всегда первым целовали дядю Сола. Потом говорили нам:

— Идите, дорогие, поставьте чемоданы. Дети, вы будете жить в гостиной, Натан и Дебора — в комнате с телевизором, а вы, Сол и Анита, — в гостевой комнате.

Каждый год они объявляли спальные места так, словно это результаты лотереи, но каждый год повторялась одна и та же история: дядя Сол с тетей Анитой удостаивались гостевой комнаты со всеми удобствами и большой кроватью, рядом с ванной, а моих родителей отправляли на раскладной диван в тесной комнатушке, где бабушка с дедушкой смотрели телевизор. В моих глазах эта комната была двойным бесчестьем. Во-первых, потому, что Банда Гольдманов втайне окрестила ее «вонючкой» из-за стойкого затхлого запаха (дедушка с бабушкой никогда не включали там кондиционер). Каждый год Вуди с Гиллелем, свято верившие в случайное распределение постелей, тряслись при мысли, что им придется там спать. И я видел, как в минуту, когда дедушка объявлял выигрыши, они, держась за руки, молили небеса: «Только не вонючку! Пожалуйста, только не вонючку!» Они так и не поняли, что пытка «вонючкой» предназначалась моим родителям: жить в ней всегда выпадало им.

Второе бесчестье было связано не с самой комнатой, а с тем, что рядом не было туалета. А значит, моим родителям, если им вдруг приспичит ночью, приходилось идти через гостиную, где спали мы, Банда Гольдманов. Моя мать, всегда кокетливая и изящная, никогда не показывалась мне неодетой. Помню, как по воскресеньям за завтраком мы с отцом подолгу ждали ее за столом. Я спрашивал, где мама, а отец неизменно отвечал: «Прихорашивается». Я представлял себе, как во Флориде она посреди ночи идет в туалет через комнату в противной мятой ночной рубашке и с всклокоченными волосами. Мне эта сцена казалась унизительной. Однажды ночью, когда она проходила мимо нас, подол ее ночной рубашки задрался, так что были видны голые ягодицы. Мы все трое сделали вид, будто спим, но я знаю, что Гиллель с Вуди видели ее: когда она заперлась в туалете, они, убедившись, что я сплю — но я не спал, — прыснули и стали над ней насмехаться. Я долго ненавидел ее за то, что она показалась голой и лишний раз осрамила Монклеров, спавших в «вонючке» и разгуливающих по ночам нагишом, тогда как дядя Сол с тетей Анитой появлялись из своей комнаты с ванной всегда чистенькими и одетыми.

А еще во Флориде мне случалось тайком наблюдать постоянные конфликты между родителями и дядей Солом. Однажды я услышал, как отец, думая, что они с дядей одни в гостиной, резко сказал ему:

— Ты мне не сказал, что покупаешь родителям билеты в бизнес-классе. Такие решения в одиночку не принимают. Сколько я тебе должен? Я выпишу чек.

— Брось, не стоит.

— Нет, я хочу заплатить свою долю.

— Правда, не бери в голову. До такого я еще не дошел.

«До такого я еще не дошел». Лишь годы спустя я понял, что бабушка с дедушкой никогда не смогли бы прожить на скудную ренту, которую дедушка получал после краха его фирмы, и что своей жизнью во Флориде они были обязаны исключительно щедрости дяди Сола.

Каждый раз, возвращаясь после Дня благодарения, я слышал, как мать перечисляла свои претензии к дяде Солу.

— Конечно, он может выпендриваться и покупать вашим родителям билеты в бизнес-класс. У нас нет таких денег, он же должен понимать!

— Он отказался брать у меня чек, он за все заплатил, — защищался отец.

— Конечно, это же такие мелочи! Ну и ну!

Я не любил эти возвращения в Монклер. Мне не нравилось, что мать плохо отзывается о Балтиморах. Не нравилось слышать, как она их хает, бранит их невероятный дом, их стиль жизни, их вечно новые машины, как она ненавидит все, к чему меня так тянуло. Долгое время я считал, что матери просто обидно за собственную семью. И только потом я понял смысл фразы, которую она бросила однажды отцу и которая отозвалась лишь годы спустя. Никогда не забуду, как на обратном пути из Балтимора она сказала:

— Ты что, не понимаешь? Он имеет все, что имеет, только благодаря тебе!

32

Тогда, в апреле 2012 года, я наводил порядок в дядином доме и нечаянно опрокинул на себя чашку кофе. Чтобы последствия были не так заметны, я стянул с себя футболку и замыл испачканное место. Потом, полуголый, повесил ее сушиться на террасе. Эта сцена напомнила мне, как дядя Сол развешивал белье на веревке, натянутой за домом. Так и вижу, как он вынимает чистое белье из стиральной машины, кладет в пластмассовый бак и несет на улицу. От белья исходит приятный запах кондиционера. Просохшую одежду он неумело гладил сам.

К моменту переезда в Коконат-Гроув у него еще оставались весьма значительные средства. Он нанял домработницу, Фернанду, она приходила трижды в неделю, прибирала в доме, радуя его живыми цветами и ароматическими травами, готовила ему еду и стирала белье.

Через несколько лет он потерял все, и ему пришлось отказаться от ее услуг. Я уговаривал дядю Сола не увольнять ее, обещал платить ей, но он не желал ничего слушать. Чтобы вынудить его согласиться, я заплатил Фернанде вперед за полгода, но когда она пришла, он выставил ее вон, даже не впустив в дом.

— Мне больше нечем оплачивать ваши услуги, — заявил он ей через дверь.

— Но меня мистер Маркус прислал. Он мне уже заплатил. Если вы не даете мне работать, получается, что я вашего племянника обворовала. Вы же не хотите, чтобы я воровала у вашего племянника, а?

— Договаривайтесь с ним, как знаете, это ваше дело. А я прекрасно обойдусь сам.

Она в слезах позвонила мне прямо с его террасы. Я сказал, чтобы деньги за полгода она оставила себе и спокойно поискала новое место.

После ухода Фернанды я взял за правило каждую неделю относить свое белье в прачечную. Я умолял дядю Сола позволить брать заодно и его вещи, но он был слишком горд и не желал никаких одолжений. Хозяйство он тоже вел сам. Когда я гостил у него, он ждал, когда я отлучусь, и возился по дому. Вернувшись из магазина, я находил его за мытьем полов, мокрого от пота.

— Приятно, когда в доме чисто, — рассуждал он с улыбкой.

Однажды я сказал:

— Мне неудобно, что ты не даешь мне тебе помочь.

Он оторвался от мытья окон и повернулся ко мне с тряпкой в руках:

— Тебе неудобно, что ты мне не помогаешь или что я при тебе занимаюсь уборкой? Считаешь, что это меня унижает? Где тот великий, кому зазорно помыть собственный туалет?

Он угадал. И я понял, что он прав. Меня одинаково восхищал и дядя Сол — миллионер, и дядя Сол, выходящий с полными сумками из супермаркета. Дело было не в богатстве, а в достоинстве. Сила и красота дяди заключались в невероятном чувстве собственного достоинства; именно оно возвышало его над другими людьми. И отнять у него это достоинство оказалось не под силу никому. Наоборот, с годами оно только крепло. Но, глядя, как он моет полы, я невольно вспоминал времена Гольдманов-из-Балтимора: целыми днями по дому в Оук-Парке сновала целая армия прислуги, которая поддерживала его в идеальном состоянии. Мария, постоянная домработница, служившая у Балтиморов, еще когда мы были детьми; садовник Скунс, люди, следившие за бассейном и обрезавшие деревья (слишком высокие для Скунса), кровельщики, милая филиппинка с сестрами — они приходили по вызову и прислуживали за столом в День благодарения или на званых обедах.

Из всего этого теневого люда, благодаря которому дворец Балтиморов представал во всем блеске, мне больше всего нравилась Мария. Ко мне она относилась очень ласково, а на день рождения дарила мне коробку шоколадных конфет. Я звал ее волшебницей. Благодаря ей моя разбросанная по всей гостевой комнате грязная одежда исчезала и в тот же вечер оказывалась у меня на кровати, чистая и выглаженная. Я был просто покорен ее расторопностью. У нас в Монклере стиркой и глажкой занималась мать. Стирала она по субботам или воскресеньям (когда не ходила на работу), а значит, чистые вещи я мог получить примерно раз в неделю. То есть мне приходилось тщательно выбирать одежду в зависимости от того, что предстояло на будущей неделе, чтобы не остаться в нужный день без какого-нибудь пуловера, в котором я собирался производить впечатление на девиц.

Даже в университетские годы, когда я приезжал к Балтиморам на День благодарения, Мария умудрялась собрать все мое грязное белье и сложить его чистым на кровать. После Драмы, случившейся накануне Дня благодарения в 2004 году, дядя Сол больше не возвращался в Оук-Парк. Но она приходила по-прежнему, ее верность была неколебима.

Флорида, весна 2011 года

На следующий день после ужина с бабушкой я, вернувшись с долгой пробежки, застал дядю Сола с пылесосом в руках.

Накануне, в машине, он только начал вспоминать молодость, а когда мы подъехали к дому, прервал свой рассказ.

— Ты мне вчера недорассказал про вас с дедушкой.

— Там уже особо и рассказывать нечего. И вообще, прошлое есть прошлое.

Он выдернул пылесос из розетки, скрутил шнур и убрал его в шкаф, словно все это не имело никакого значения. Но потом повернулся ко мне и сказал нечто поразительное:

— Знаешь, Маркус, бабушка с дедушкой всегда предпочитали мне твоего отца.

— Что? Какая чепуха! Они всегда так восторгались тобой!

— Восторгались — да, возможно. Но все равно твоего отца они любили больше.

— Да как тебе такое в голову могло прийти!

— Могло, потому что это правда. До университета мы с твоим отцом были очень близки. Наши отношения осложнились после того, когда твой дед запретил мне заниматься медициной.

— Ты хотел стать врачом?

— Да. А дедушка не хотел. Говорил, что для семейной компании это вещь бесполезная. Зато твой отец хотел быть инженером, и это входило в дедушкины планы. Меня он послал в заштатный университет, потому что учеба там стоила недорого, и отдал все, что имел, твоему отцу, чтобы тот смог поехать в один из лучших университетов. Он получал образование по высшему разряду. Твой дед назначил его директором фирмы. А я, хоть и старший, остался на вторых ролях. Все, что я мог после этого делать, — это стараться поразить бабушку с дедушкой. И стараться забыть, что они всегда считали меня хуже твоего отца.

— Но что же между вами произошло? — спросил я.

Он пожал плечами, подхватил тряпку и чистящее средство и пошел мыть окна на кухне.

Поскольку дядя Сол был явно не расположен к рассказам, я решил поговорить с бабушкой. Ее версия событий слегка отличалась от дядиной.

— Дедушка хотел, чтобы Сол с твоим отцом вместе руководили фирмой. Он считал, что твоей отец справится с технической стороной дела, а у твоего дяди характер лидера. Но это было до ссоры между дедушкой и Солом.

— Дядя Сол сказал, что хотел быть врачом, а дедушка не позволил.

— Дедушка считал, что медицина — пустая трата времени и денег.

Бабушка предложила выйти на балкон, чтобы она могла курить. Мы уселись на два пластиковых стула, я смотрел, как она вертит в скрюченных пальцах сигарету, подносит ко рту, зажигает. Она глубоко затянулась и продолжала:

— Понимаешь, Марки, «Гольдман и К^о» — это было дедушкино детище. Он выдержал тяжкую борьбу, чтобы довести дело до конца, и ясно представлял себе, как надо управлять фирмой. Он был человек очень широких взглядов, но в некоторых вопросах сдвинуть его с места было невозможно.

В конце шестидесятых дядя Сол решил стать врачом, но не встретил понимания со стороны отца.

— Столько лет учиться, чтобы что? Твоя задача на фирме — вести ее к новым рубежам. Ты должен учиться стратегии, коммерции, бухгалтерскому учету. Всяким таким вещам. А медицина — пфф! Что за дурацкая идея!

Дяде Солу ничего не оставалось, как смириться. Он начал учиться на факультете управления в маленьком университете Мэриленда. Все изменилось, когда он выяснил, что родители посылают брата в Стэнфорд. Решил, что они предпочитают ему второго сына, и его это больно задело. Когда семья собиралась вместе, все, естественно, куда больше восхищались моим отцом, гордым студентом престижного университета, чем дядей с его второсортным учебным заведением. Дядя Сол решил показать, на что он способен. У него сложились прекрасные отношения с одним из преподавателей, и тот помог ему подготовить план развития фирмы «Гольдман и К^о». Однажды Сол приехал домой с внушительных размеров папкой и хотел все в подробностях изложить отцу.

— У меня возникли идеи относительно расширения фирмы, — пояснил он дедушке.

Тот взглянул на него недоверчиво:

— Зачем ее еще расширять? Почему нельзя сохранить то, что есть? Вот оно, ваше поколение, — войны не видели и считаете, что все лучше всех знаете.

— Профессор Хендрикс говорит, что…

— Кто такой профессор Хендрикс?

— Мой университетский преподаватель менеджмента. Он говорит, что свою фирму надо рассматривать только с двух сторон: чего я хочу — чтобы я съел или чтобы меня съели?

— Так вот, твой профессор ошибается. Именно когда хочешь расти любой ценой, тогда и идешь ко дну.

— Но если слишком осторожничать, вообще не вырастешь и тебя уничтожит более сильный.

— Этот твой профессор создал хоть одну фирму? — спросил дедушка.

— Насколько я знаю, нет, — ответил дядя Сол, понурив голову.

— А я — да! И дела в моей фирме идут прекрасно. Твой профессор разбирается в медицинском оборудовании?

— Нет, но…

— Ох уж этот университетский люд, все бы им теории строить. Твой профессор не основал ни одной фирмы, ничего не понимает в медицинском оборудовании, а хочет меня учить, как руководить «Гольдман и К^о».

— Да нет, ничего подобного, — урезонивал его дядя Сол, — у нас просто возникла пара идей.

— Идей? И что за идеи?

— Надо торговать нашей аппаратурой не только в Нью-Джерси, но и в других регионах.

— Мы уже сейчас можем обеспечить поставки куда угодно.

— А клиентура есть?

— Не то чтобы много. Но мы уже давно ведем речь о том, что надо открывать филиал на Восточном побережье.

— Вот именно, ты про это говорил, еще когда мы детьми были, а дело так и не сдвинулось.

— Рим не в один день строился, Сол!

— Профессор Хендрикс считает, что единственный способ расширить охват фирмы — это открывать филиалы в других штатах. В каждом будет филиал и склад оборудования, завяжутся доверительные отношения с клиентами, и можно будет быстро удовлетворять их запросы.

Дедушка поморщился:

— И на какие деньги ты собираешься открывать филиалы?

— Надо привлекать инвесторов. Мы могли бы открыть офис в Нью-Йорке, и там кто-нибудь…

— О-о, офис в Нью-Йорке! Это еще зачем? Секокус, штат Нью-Джерси, для тебя недостаточно шикарен?

— Не в том дело, но…

— Довольно, Сол! Я не желаю больше слушать эти глупости! Я все-таки хозяин своей фирмы или что?

Прошло два года; больше дядя Сол не заговаривал с отцом о своих идеях расширения фирмы. Зато он заговорил о гражданских правах. Профессор Хендрикс был левым активистом, борцом за гражданские права. Дядя Сол помогал ему в его деятельности. В те же годы у него завязался роман с дочерью Хендрикса Анитой. Теперь, возвращаясь в Секокус, он рассуждал об «отстаивании интересов» и «активных действиях». Вместе с профессором Хендриксом и Анитой он стал разъезжать по стране и участвовать в протестных маршах. Его увлечение политикой страшно раздражало дедушку. В результате между ними произошла ссора, после которой они не разговаривали двенадцать лет.

Случилось это ночью, в апреле 1973 года, когда дядя Сол приехал на весенние каникулы к родителям в Секокус. Около полуночи дедушка, дожидаясь его, расхаживал взад-вперед по гостиной. Временами он брал в руки «Тайм», а потом швырял его обратно на стол.

Бабушка сидела наверху, в спальне. Она несколько раз просила дедушку лечь спать, но тот не желал ничего слушать. Он желал получить от сына объяснения. В конце концов бабушка уснула. И проснулась от их криков. Снизу, через пол, глухо доносился голос дедушки.

— Сол, Сол, черт тебя раздери! Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Это не то, что ты думаешь, папа.

— Я не думаю, я вижу! И вижу, что ты вляпался во всякие глупости!

— Глупости? А ты, папа, понимаешь, чего ты не делаешь, когда отказываешься протестовать?

Гнев дедушки был вызван фотографией на первой полосе «Тайм» — фото демонстрации, состоявшейся на прошлой неделе в Вашингтоне. На нем отчетливо были видны дядя Сол, тетя Анита и ее отец в первом ряду, с поднятым вверх кулаком. Дедушка боялся, что все это плохо кончится.

— Смотри, Сол! Полюбуйся на себя! — крикнул он, швырнув газету сыну в лицо. — Знаешь, что я вижу на этом снимке? Неприятности! Гору неприятностей! Ты чего добиваешься? Чтобы за тобой из ФБР пришли? А о фирме ты подумал? Знаешь, что сделает ФБР, если сочтет, что ты опасен? Поломает тебе жизнь, и нам заодно. Нашлют налоговую, и фирме конец! Ты этого хочешь?

— Тебе не кажется, папа, что ты делаешь из мухи слона? Мы вышли на демонстрацию за то, чтобы в мире было больше справедливости, ничего дурного я в этом не вижу.

— Ваши демонстрации совершенно бесполезны, Сол! Открой глаза хоть немного! Это все плохо кончится, вот чего ты добьешься. Тебя в конце концов убьют!

— Кто убьет? Полиция? Правительство? Браво, правовое государство!

— Сол, с тех пор как ты связался с этим профессором Хендриксом и особенно с его дочкой, от тебя только и слышно, что про всякие гражданские права…

— У нее есть имя, ее зовут Анита.

— Пускай Анита. Так вот, я не желаю, чтобы ты с ней встречался.

— Но почему, папа?

— Потому что она плохо на тебя влияет! С тех пор как ты с ней встречаешься, ты попадаешь черт знает в какие ситуации! Без конца разъезжаешь по побережью на всякие демонстрации. Хорош ты будешь, если завалишь экзамены, потому что все время готовил листовки и плакаты, вместо того чтобы учиться. Подумай о будущем, Господом Богом прошу! Твое будущее здесь, на фирме.

— Мое будущее с ней.

— Не говори ерунды. Это ее папаша тебе мозги промыл! С чего это ты вдруг стал великим защитником гражданских прав? Что такое случилось?

— Ее отец тут ни при чем!

Бабушка слышала, что голоса звучат все яростнее, но не осмелилась спуститься. Она думала, что откровенный разговор пойдет на пользу обоим. Но их спор перерос в настоящую ссору.

— Не понимаю, почему ты никак не хочешь доверять мне, папа. Почему тебе вечно надо все держать под контролем?

— Сол, ты совсем спятил! Тебе не приходит в голову, что я просто за тебя волнуюсь?

— Волнуешься? Правда? И что тебя волнует? Кому перейдет фабрика?

— Я волнуюсь, потому что ты ввязался во все эти истории с гражданскими правами и в один прекрасный день пропадешь!

— Пропаду? Да, именно это я и сделаю! Мне осточертело выслушивать твои вздорные бредни! Ты хочешь всем руководить! Всем командовать!

— Сол, прекрати разговаривать со мной в таком тоне!

— Тебя же, кроме Натана, все равно ничего не интересует. Ты только с ним и считаешься.

— У Натана хотя бы нет всех этих нелепых идей, которые нас всех погубят!

— Нелепых? Я хочу трудиться на благо фирмы, но ты же не желаешь меня слушать! Ты так и останешься торговцем пылесосами!

— Что ты сказал?! — заорал дедушка.

— Что слышал! Я больше не желаю иметь ничего общего с твоей убогой фирмой! Мне без тебя лучше! Я сваливаю!

— Сол, ты переходишь всякие границы! Предупреждаю: если ты сейчас выйдешь за дверь, можешь не возвращаться!

— Не волнуйся, я ухожу! Ноги моей больше не будет в этом долбаном Нью-Джерси!

Бабушка выбежала из спальни и кубарем скатилась по лестнице, но было уже поздно: дядя Сол хлопнул входной дверью и уже сидел в машине. Она босиком выскочила на улицу, она умоляла его не уезжать, но он нажал на газ. Она пробежала несколько метров за машиной, но поняла, что он не остановится. Он уехал навсегда.

Дядя Сол сдержал слово. При жизни дедушки он ни разу больше не приехал в Нью-Джерси. Он вернулся туда только после его смерти, в мае 2001 года. Бабушка, сидя на балконе в клубах табачного дыма, на фоне тучи чаек, мечущихся над океаном, рассказала, что в тот день, когда она позвонила дяде Солу и сообщила о смерти дедушки, он первым делом отправился не во Флориду. Он кинулся в родной Нью-Джерси, откуда сам себя изгнал на все эти годы.

33

Лео, видевшего, как я каждое утро уезжаю из Бока-Ратона, одолело любопытство, и он начал ездить со мной в Коконат-Гроув. Помогать он мне не стал. Все, что ему было нужно, — это побыть в моем обществе. Он устраивался на террасе, в тени мангового дерева, и всякий раз повторял: «До чего же тут хорошо, Маркус!» Мне тоже с ним было хорошо.

Дом постепенно пустел.

Иногда я привозил домой коробку с вещами, которые хотел оставить себе. Лео совал в нее нос и говорил:

— Маркус, ну зачем вам это старье? У вас великолепный дом, а вы его превращаете в какую-то барахолку.

— Просто на память, Лео.

— Память, она в голове. А все прочее — ненужный хлам.

Оторвался я от разборки дядиных вещей всего один раз — чтобы съездить на несколько дней в Нью-Йорк. Я почти закончил свои дела в Коконат-Гроув, и тут позвонил мой агент: он добился, чтобы я принял участие в популярном телевизионном шоу. Съемки должны были состояться на этой неделе.

— Мне некогда, — ответил я. — И потом, если они предлагают участвовать за пару дней до съемки, значит, у них кто-то отказался и они ищут, кем бы заткнуть дыру.

— Или это значит, что у тебя классный агент, который устроил все как надо.

— Ты что хочешь сказать?

— Они записывают сразу два выпуска подряд. В первом гость ты, а во втором — Александра Невилл. Ваши гримерки будут рядом.

— О! — воскликнул я. — А она в курсе?

— Не думаю. Так что, я говорю «да»?

— А она будет одна?

— Слушай, Маркус, я все-таки твой агент, а не ее мамаша. Так что, да?

— Да, — сказал я.

Я взял билет на самолет до Нью-Йорка на послезавтра. Когда я собрался ехать в аэропорт, Лео устроил мне сцену:

— В жизни не видел такого лентяя! Вы уже три месяца якобы пишете книгу, а все тянете резину!

— Я всего на пару дней.

— Да когда ж вы, наконец, возьметесь всерьез за свою чертову книгу?

— Совсем скоро, Лео. Честное слово.

— Маркус, такое впечатление, что вы надо мной издеваетесь. У вас, случайно, не фобия, не боязнь чистого листа?

— Нет.

— Вы мне скажете, если что?

— Конечно.

— Обещаете?

— Обещаю.

Я прилетел в Нью-Йорк накануне записи передачи. Я очень нервничал и весь вечер ходил кругами по квартире.

Назавтра, перемерив бесконечное количество костюмов, я приехал на Бродвей, на телестудию, немного заранее. Меня провели в гримерную, и в коридоре я увидел на соседней двери ее имя.

— А Александра уже здесь? — небрежно спросил я у провожавшего меня охранника. Он сказал, что пока нет.

Я остался один в гримерке. На месте не сиделось. Ну приедет она, и что? Постучусь к ней в дверь? А дальше? А если она с Кевином? Хорош я тогда буду. Какой же я дурак. Мне хотелось сбежать. Но теперь уж поздно. Я улегся на диван и стал внимательно прислушиваться к звукам, доносившимся из коридора. Вдруг я услышал ее голос. Сердце у меня подпрыгнуло и затрепетало. Потом — звук открывшейся и закрывшейся двери. И тишина. Внезапно я почувствовал, что мой мобильный вибрирует. Она послала мне эсэмэску:

Ты в соседней гримерке???

Я ответил одним словом:

Да.

Снова раздался звук открывшейся и закрывшейся двери, а потом ко мне тихо постучали. Я пошел открывать. Она.

— Марки!

— Сюрприз!

— Ты знал, что мы записываемся в один день?

— Нет, — соврал я.

Я сделал шаг назад, она вошла в мою гримерку и закрыла за собой дверь. А потом вдруг кинулась мне на шею и крепко ко мне прижалась. Мы долго стояли обнявшись. Мне хотелось ее поцеловать, но я боялся все испортить. Я только взял в ладони ее лицо и смотрел в ее ослепительно сияющие глаза.

— Какие у тебя планы на вечер? — вдруг спросила она.

— Да никаких… Мы могли бы…

— Да, — сказала она.

Мы улыбнулись друг другу.

Нам нужно было место, где встретиться. Ее отель отпадал: там кишмя кишели репортеры. Любое общественное место — тоже. Я предложил поехать ко мне. Дом с подземной парковкой, а оттуда можно подняться на лифте прямо в квартиру. Никто ее не увидит. Она согласилась.

Я никогда не думал, что Александра однажды придет ко мне домой. Но, покупая квартиру на гонорар за свой первый роман, я думал о ней. Я хотел жить в Вест-Виллидже ради нее. И когда агент по недвижимости повел меня смотреть жилье, я влюбился в квартиру с первого взгляда, потому что знал, что ей бы она понравилась. И угадал: она пришла в восторг. Когда двери лифта открылись перед входом, она, не сдержав восхищения, воскликнула:

— О боже, Марки! Как я люблю такие квартиры!

Я был страшно горд. И возгордился еще больше, когда мы уселись на огромной, полной цветов террасе.

— Ты сам ухаживаешь за растениями? — спросила она.

— Разумеется. Я же садовник по образованию, забыла?

Она засмеялась и с минуту любовалась громадными цветами белой гортензии, а потом устроилась на низком садовом диване. Я открыл бутылку вина. Нам было хорошо.

— Как дела у Дюка?

— Он в порядке. Знаешь, Маркус, нам вовсе не обязательно беседовать о моей собаке.

— Знаю. Тогда как дела у тебя?

— Неплохо. Люблю Нью-Йорк. Когда я в Нью-Йорке, у меня все хорошо.

— Тогда зачем ты живешь в Калифорнии?

— Потому что мне так лучше, Марки. Не хочется ходить по городу и бояться на каждом углу встретить тебя. Но я уже какое-то время подумываю, что надо бы купить здесь квартиру.

— Здесь ты всегда можешь чувствовать себя как дома, — сказал я.

И тут же пожалел о своих словах. Она грустно улыбнулась.

— Не уверена, что Кевин горит желанием жить с тобой в одной квартире.

— А что, Кевин все еще актуален?

— Само собой, Маркус. Мы вместе уже четыре года.

— Будь у вас все хорошо, вы бы уже поженились…

— Перестань, Марки. Не устраивай мне сцен. Наверно, мне лучше уйти…

Я злился на себя, надо же было ляпнуть такую глупость.

— Прости меня, Алекс… Можно, мы начнем этот вечер сначала?

— Ладно.

С этими словами она встала и вышла с террасы. Я не понял, что она затеяла, и пошел за ней. Она направилась к двери, открыла ее и ушла. С минуту я стоял в полной растерянности, а потом звякнул звонок. Я бросился открывать.

— Привет, Марки, — сказала Александра. — Прости, задержалась немножко.

— Не беспокойся, все отлично. Я как раз открыл бутылку вина на террасе. И даже налил тебе.

— Спасибо. Потрясающая квартира! Значит, вот где ты живешь?

— Ага.

Мы сделали несколько шагов в сторону террасы, я положил руку на ее голое плечо. Она обернулась, и мы молча посмотрели друг другу прямо в глаза. Между нами возникло высокое, восхитительное притяжение. Я нагнулся к ее губам. Она не отшатнулась. Наоборот, обхватила мою голову руками и поцеловала меня.

34

Флорида, весна 2011 года

В последнее время дядя вдруг стал вести себя со мной как-то иначе. Держался слегка отчужденно. С марта 2011 года он стал регулярно встречаться с Фейт, управляющей «Хоул Фудс».

Правду я узнал позже, а тогда подумал, что у них роман. Она часто заезжала за ним домой, и они куда-то вместе отправлялись. Отсутствовали они долго. Иногда целый день. Дядя Сол не говорил, куда они едут, а я не хотел задавать вопросы. Возвращался он из своих вылазок нередко в дурном настроении, и я спрашивал себя, что же между ними такое произошло.

Вскоре у меня возникло неприятное ощущение, что что-то изменилось. Непонятно почему Коконат-Гроув перестал быть привычным мирным оазисом. Я заметил, что дома дядя Сол легко выходил из себя, а это ему было совсем не свойственно.

В супермаркете тоже все переменилось. Сикоморуса не допустили к участию в «Пой!», и письмо от продюсера с отказом повергло его в уныние. Однажды, пытаясь его приободрить, я сказал:

— Это только начало. Надо бороться за свою мечту, Сик.

— Да ну, это сколько сил нужно. В Лос-Анджелесе полным-полно актеров и певцов, и все хотят пробиться. По-моему, у меня ничего не получится.

— Найди что-то, чем ты отличаешься от них.

Он пожал плечами:

— На самом деле мне просто хочется быть знаменитым.

— Так ты хочешь быть певцом или знаменитым? — спросил я.

— Я хочу быть знаменитым певцом.

— А если что-нибудь одно?

— Тогда хочу быть известным.

— Зачем?

— Ну, приятно же быть известным. Разве нет?

— Слава — это всего лишь одежда, Сикоморус. Одежда, которая в конце концов становится мала, или изнашивается, или ее у тебя крадут. Главное — то, какой ты голышом.

Атмосфера в доме стала довольно мрачной. Когда я приходил в перерыв посидеть с дядей Солом на скамейке у магазина, он бывал задумчив и говорил мало. Вскоре я стал приходить в «Хоул Фудс» через день, а потом и через два дня на третий. На самом деле только Фейт могла заставить дядю улыбаться. Он оказывал ей маленькие знаки внимания: дарил цветы, приносил манго с террасы; однажды даже пригласил ее домой на обед и ради такого случая повязал галстук, чего я не видел уже несколько лет. Помню, в Балтиморе у него была весьма внушительная коллекция галстуков, но при переезде в Коконат-Гроув она куда-то делась.

Вторжение Фейт в наши с дядей отношения слегка выбило меня из колеи. В конце концов я даже задался вопросом, не ревную ли я к ней, притом что должен радоваться за дядю: ведь он нашел человека, который отвлекает его от однообразной жизни. Я даже стал сомневаться в причинах, по которым езжу во Флориду. Может, это не любовь к дяде, а желание показать ему, что племянник из Монклера его превзошел?

Однажды в воскресенье, когда он читал в гостиной, а я собирался покататься по Майами, чтобы не мешать ему устраивать свои любовные дела, я спросил:

— Ты сегодня не встречаешься с Фейт?

— Нет.

Я промолчал.

— Марки, — произнес он, — это не то, что ты думаешь.

— Я ничего не думаю.

Когда он в первый раз отгородился от меня, я решил, что он злится на мои бесконечные расспросы. Это случилось вечером, после ужина, когда мы, по обыкновению, мирно гуляли по спокойным улицам Коконат-Гроув. Я спросил:

— Бабушка мне рассказала про вашу ссору с дедушкой. Ты из-за этого переехал в Балтимор?

— Мой университет входил в систему университета Балтимора. Я записался на юридический факультет. Сказал себе, что это хорошее образование. Потом сдал экзамен, вступил в коллегию адвокатов Мэриленда и начал работать в Балтиморе. И мои дела быстро пошли в гору.

— И с тех пор ты больше не встречался с дедушкой?

— Больше двенадцати лет. Но бабушка часто приезжала повидаться с нами.

Дядя Сол рассказал, что на протяжении долгих лет бабушка раз в месяц тайком выбиралась из Нью-Джерси на денек в Балтимор пообедать с ними.

В 1974 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже год.

— Как ты, дорогой? — спросила бабушка.

— Хорошо. Изучаю право, вполне успешно.

— Так ты будешь адвокатом?

— Думаю, да.

— Ты бы мог приносить пользу нашей фирме…

— Мама, не будем об этом. Пожалуйста.

— Как дела у Аниты?

— Хорошо. Хотела тоже с тобой повидаться, но у нее завтра экзамен, надо готовиться.

— Знаешь, она мне очень нравится…

— Знаю, мама.

— И отцу тоже.

— Не надо. Не будем о нем, пожалуйста.

В 1977 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже четыре года. Дядя Сол завершал учебу и готовился сдать экзамен на статус адвоката. Они с тетей Анитой переехали в маленькую квартирку в пригороде Балтимора.

— Вам здесь хорошо? — спросила бабушка.

— Да.

— А ты как, Анита, все в порядке?

— Да, спасибо, миссис Гольдман. Заканчиваю интернатуру.

— Ей предложили место в госпитале Джона Хопкинса, — гордо сообщил дядя Сол. — Говорят, что хотят заполучить ее любой ценой.

— О, Анита, это потрясающе! Я так тобой горжусь!

— Как дела в Секокусе? — спросила Анита.

— Отцу ужасно не хватает Сола.

— Ему меня не хватает? — вскинулся дядя Сол. — Он же сам выставил меня за дверь.

— Он тебя выставил или ты сам ушел? Поговори с ним, Сол. Пожалуйста, свяжись с ним.

Он пожал плечами и заговорил о другом:

— Как дела на фирме?

— Все хорошо. Твой брат занимает все более высокие должности.

В 1978 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже пять лет. Дядя Сол только что ушел из адвокатского бюро, где раньше работал, и открыл свое собственное. Они с Анитой перебрались в крошечный домик в квартале среднего класса.

— Твой брат возглавил «Гольдман и К^о», — сообщила бабушка.

— Тем лучше для него. Ведь папа всегда этого хотел. Натан всегда был его любимчиком.

— Сол, может, не надо говорить глупости? Еще не поздно вернуться… Отец будет так…

Он прервал ее:

— Мама, довольно. Пожалуйста, поговорим о чем-нибудь другом.

— Твой брат скоро женится.

— Знаю. Он говорил.

— Хоть с ним вы общаетесь. Вы же приедете на свадьбу, правда?

— Нет, мама.

В 1979 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже шесть лет.

— Твой брат с женой ждут ребенка.

Сол улыбнулся и повернулся к сидящей рядом Аните.

— Мама, Анита беременна…

— О, Сол, дорогой мой!

В 1980 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже семь лет. С разницей в несколько месяцев родились мы, Гиллель и я.

— Смотри, это твой племянник Маркус, — сказала бабушка, вынимая из сумки фотографию.

— Натан с Деборой на будущей неделе приедут к нам. Повидаем наконец малыша. Я так рад.

— Ты познакомишься с кузеном Маркусом, — сказала Анита Гиллелю, спавшему в коляске. — Теперь у тебя есть сын, Сол, пора прекращать эти истории с твоим отцом.

В 1984 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже больше десяти лет.

— Гиллель, что ты ешь?

— Картошку фри, бабушка.

— Ты самый милый мальчик на свете.

— Как поживает папа? — спросил Сол.

— Неважно. Дела на фирме очень плохи. Отец в ужасе, говорит, они скоро разорятся.

В 1985 году дядя Сол с дедушкой не разговаривали уже двенадцать лет. Фирма «Гольдман и К^о» стояла на пороге краха. Мой отец разработал план спасения, который предполагал перепродажу фирмы. Чтобы уточнить план, ему нужна была помощь, и он поехал в Балтимор к старшему брату, который стал адвокатом и специализировался, в частности, на слияниях и поглощениях.

Спустя двадцать пять лет дядя Сол, гуляя со мной по Коконат-Гроув, рассказал, как однажды вечером, в мае 1985 года, они встретились втроем в красном кирпичном здании фирмы «Гольдман и К^о» в штате Нью-Йорк. Фабрика была пуста и погружена во тьму; светилось только окно кабинета дедушки, который рылся в бухгалтерских книгах. Мой отец открыл дверь и тихо сказал:

— Папа, я кое-кого привел нам в помощь.

Когда дедушка увидел в дверном проеме дядю Сола, он разрыдался, бросился к нему и крепко обнял. Следующие дни они провели в офисе компании за доработкой плана перекупки. Все это время дядя Сол не покидал штата Нью-Йорк: он курсировал между гостиницей и фирмой, но ни разу не пересек границу Нью-Джерси и не заехал в родительский дом.

Дядя Сол окончил свой рассказ, и мы в молчании вернулись домой. Дядя Сол вытащил из холодильника две бутылки воды, и мы выпили их на кухне у стойки.

— Маркус, — сказал он, — по-моему, мне будет лучше, если ты меня на время оставишь.

Я не сразу понял.

— Ты хочешь сказать, сейчас?

— Мне хочется, чтобы ты вернулся в Нью-Йорк. Мне с тобой просто замечательно, не подумай чего. Но мне надо немного побыть одному.

— Ты на меня сердишься?

— Нет-нет, нисколько. Я просто хочу немножко побыть один.

— Я завтра уеду.

— Спасибо.

Назавтра с раннего утра я положил чемодан в багажник машины, поцеловал дядю и вернулся в Нью-Йорк.

* * *

Меня страшно поразило, что дядя Сол вот так взял и прогнал меня. Я решил, раз уж вернулся в Нью-Йорк, ненадолго повидаться с родителями. И однажды, в июне 2011 года, когда я повел мать ужинать в ее любимый ресторан в Монклере, мы с ней заговорили о Балтиморах. Сидели мы на террасе, погода стояла великолепная, и тут мать внезапно сказала:

— Марки, насчет будущего Дня благодарения…

— До Дня благодарения еще пять месяцев, мама. Не рановато ли его обсуждать?

— Я знаю; но мы с отцом были бы очень рады, если бы ты приехал к нам на День благодарения. Мы так давно не праздновали его все вместе.

— Я больше не праздную День благодарения, мама…

— Ох, Марки, мне так больно, когда ты так говоришь! Тебе надо побольше жить настоящим и поменьше прошлым.

— Мне не хватает Гольдманов-из-Балтимора, мама.

Она улыбнулась:

— Как давно я не слышала выражения «Гольдманы-из-Балтимора». Мне тоже их не хватает.

— Мама, не пойми неправильно, но: ты им завидовала?

— У меня был ты, дорогой, чего же мне еще желать?

— Я все думал про эти каникулы в Майами, у старших Гольдманов, когда дядя Сол занимал спальню, а вы с папой должны были спать на диване.

Она расхохоталась:

— Нас с папой никогда не напрягало, что мы спим в комнате с телевизором. Ты же знаешь, квартиру твоих бабушки с дедушкой оплачивал дядя, и мы считали совершенно нормальным, что он ночует в самой удобной комнате. Каждый раз перед тем, как приехать, папа звонил дедушке и просил поселить нас в комнате с телевизором, а Солу и Аните отдать гостевую комнату. И каждый раз дедушка отвечал, что Сол уже звонил и просил, чтобы брата прекратили селить в комнату с телевизором и отдали самую неудобную комнату ему. В конце концов дедушка с дядей тянули жребий. Помню, однажды Балтиморы приехали во Флориду раньше нас, и Сол с тетей Анитой поселились в комнате с телевизором. Не думай, вовсе не всегда мы с отцом там спали, далеко не всегда.

— Знаешь, я часто спрашивал себя, а могли ли мы тоже стать Балтиморами…

— Мы Монклеры. Так всегда было и так будет. Зачем что-то менять? Мы все непохожи, Марки, наверно, в этом и счастье: быть в ладу с тем, что ты есть.

— Ты права, мама.

Я думал, что тема закрыта. Мы поговорили о других вещах, и после ужина я отвез мать домой. Когда мы подъезжали, она сказала:

— Марки, остановись-ка, пожалуйста, на минутку.

Я затормозил:

— Мама, с тобой все в порядке?

Она посмотрела на меня так, как не смотрела никогда:

— Мы могли стать Балтиморами, Марки.

— Что ты хочешь сказать?

— Маркус, ты не все знаешь. Когда ты был совсем маленький, дедушкину фирму пришлось продать, дела шли плохо…

— Да, про это я знаю.

— Но ты не знаешь, что в тот момент твой отец неправильно оценил ситуацию и потом долго себя ругал…

— Не уверен, что понял, мама.

— Марки, в восемьдесят пятом году, когда продали компанию, твой отец не захотел последовать совету Сола. И упустил возможность заработать кучу денег.

Я долго считал, что стена между Монклерами и Балтиморами воздвиглась с годами. На самом деле она выросла за одну ночь или почти так.

35

В соответствии со стратегией, разработанной моим отцом и дядей Солом, фирма «Гольдман и К^о» в октябре 1985 года была продана «Хейендрас Инк.», крупной компании, расположенной в штате Нью-Йорк.

Накануне продажи мой отец, дядя Сол, дедушка и бабушка встретились в Сафферне, где находился офис «Хейендрас». Отец со старшими Гольдманами вместе приехали на машине из Нью-Джерси, дядя Сол летел самолетом до Ла-Гуардии, а там взял напрокат машину.

Они сняли три номера в «Холидей Инн» и весь день просидели в конференц-зале — его предоставили в их распоряжение, — внимательно перечитывая контракты и проверяя, не нарушены ли какие-либо договоренности. Когда они закончили, на дворе давно стояла ночь, и они по инициативе дедушки отправились ужинать в ближайший ресторан. За столом дедушка взглянул на сыновей и взял обоих за руки.

— Помните, как мы с вами часами сидели на скамейке и представляли себе, как будем все втроем управлять фирмой?

— Ты нам даже курить разрешал, — пошутил мой отец.

— Так вот, мальчики, мы это сделали. Я так долго ждал этой минуты. Первый раз мы все вместе распоряжаемся судьбой фирмы «Гольдман и К^о».

— Первый и последний, — поправил его Сол.

— Возможно, но, по крайней мере, это случилось. Так не будем грустить в такой вечер: выпьем! За эту минуту, которая наконец наступила.

Они подняли бокалы с вином и чокнулись. Потом дедушка спросил:

— Ты уверен, что это правильная мысль, Сол?

— Продать нашу фирму компании «Хейендрас»? Да, это лучший выбор. Продажная цена не самая высокая, но либо так, либо разорение. И потом, «Хейендрас» будет расширяться, у них большой потенциал, они смогут развивать предприятие. Все работники получат место в «Хейендрас», ты же сам так хотел, верно?

— Да, Сол, именно так. Не хочу, чтобы кто-то остался без работы.

— Я посчитал, после уплаты налогов вам останется два миллиона долларов, — добавил дядя Сол.

— Знаю, — сказал дедушка. — Мы обсудили этот вопрос с твоей матерью и братом и вот что хотим тебе сказать: эта фирма принадлежит нам всем, четверым. Я основал ее в надежде, что мои сыновья встанут у ее руля, и я вам навеки признателен. Деньги от продажи будут поделены на три равные части. Треть нам с матерью и по трети каждому из вас.

Повисла пауза.

— Я не могу их принять, — произнес в конце концов дядя Сол, растроганный тем, что снова включен в число своих. — Я не хочу своей доли, я ее не заслужил.

— Как ты можешь так говорить? — изумился дедушка.

— Папа, не могу, из-за того, что произошло. Я…

— Может, забудем об этом, а?

— Хватит поминать прошлое, Сол, — поддержал дедушку мой отец. — Только благодаря тебе наши работники, и я в том числе, не остались на улице, а папе будет на что жить на покое.

— Верно, Сол. Благодаря твоей помощи мы с твоей матерью сможем переехать куда-нибудь поближе к солнышку, может, во Флориду. Как всегда и мечтали.

— А я перееду в Монклер, поближе к нашим новым офисам, — подхватил отец. — Мы нашли изумительный дом, со своей доли от продажи я смогу вернуть заем. Красивый дом, в красивом квартале, точно такой, как я хотел.

Дедушка взял за руку бабушку, улыбнулся сыновьям и вытащил из портфеля нотариальные документы.

— Я составил акт, по которому мы в равных долях владеем фирмой, — сказал он. — Средства от продажи будут поделены на три равные части, что составит 666 666,66 доллара каждому.

— Больше полумиллиона, — улыбнулся мой отец.

На следующее утро, на заре, дедушку с бабушкой и отца разбудил звонок дяди Сола: он позвонил каждому из них в номер и просил как можно быстрее спуститься к нему в гостиничный ресторан. Ему нужно срочно что-то им сказать.

— Я сегодня ночью поговорил с одним своим другом, — рассказывал страшно возбужденный дядя Сол, прихлебывая кофе. — Он брокер на Уолл-стрит. Говорит, что «Хейендрас» — контора пока не очень известная, но что они будут развиваться куда быстрее, чем я думал. Говорит, что, по слухам, они в этом году выйдут на биржу. Вы понимаете, что это значит?

— Не уверена, что понимаю, — ответила практичная бабушка.

— Это значит, что если «Хейендрас» выйдет на биржу, стоимость предприятия вырастет в разы. Это правило! Предприятие, выходящее на биржу, — это предприятие с высокой стоимостью. Я долго размышлял, и, по-моему, нам надо договориться продавать «Гольдман и К^о» не за наличные, а взять свою часть акциями фирмы.

— И что изменится? — спросил дедушка.

— Изменится то, что, когда «Хейендрас» выйдет на биржу, акции повысятся в цене, и наша доля увеличится. Наши шестьсот тысяч долларов будут стоить больше. Смотрите, тут у меня предложения по изменению договора, что скажете?

Он раздал им свой проект договора, но дедушка поморщился:

— Сол, ты хочешь, чтобы я вместо моей фирмы «Гольдман и К^о» получил не деньги, а бумажку о том, что я владею несколькими акциями компании, о которой ничего не знаю?

— Совершенно верно. Приведу пример. Допустим, сегодня «Хейендрас» стоит тысячу долларов, а ты имеешь один процент; значит, твоя доля стоит десять долларов. Но если «Хейендрас» выходит на биржу и все хотят инвестировать в компанию, ее стоимость молниеносно взлетает. Допустим, стоимость «Хейендрас» поднимается до десяти тысяч. Твоя доля сразу будет стоить сто долларов! Наши деньги могут вырасти в цене!

— Мы знаем, как работает биржа, — заметила бабушка. — Но, по-моему, твой отец хочет знать, из чего мы будем платить за продукты и электричество. Абстрактными деньгами счета не оплатишь. И потом, если «Хейендрас» не выйдет на биржу или никто не захочет в нее вкладываться, ее акции упадут и наши деньги не будут стоить ничего.

— В самом деле, риск есть…

— Нет-нет, — отрезала бабушка. — Нам нужны наличные, мы с отцом не можем рисковать потерять все. На кону наша старость.

— Но мой друг говорит, что это вложение века! — настаивал Сол.

— Нет, — сказал дедушка.

— А ты? — спросил дядя Сол моего отца.

— Я бы тоже предпочел деньгами. Не очень я верю в эти биржевые чудеса, слишком рискованно. И потом, если я хочу купить тот дом в Монклере…

Дедушка заметил во взгляде Сола разочарование:

— Послушай, Сол, если ты вправду веришь во все эти биржевые игры, ничто тебе не мешает взять свою долю акциями.

Дядя Сол так и сделал. Через год «Хейендрас» произвела на бирже сенсацию. Как мне объяснила мать, стоимость ее акций за один день выросла в пятнадцать раз. За несколько часов 666 666,66 доллара дяди Сола превратились в 9 999 999,99 доллара. Дядя Сол стал обладателем десяти миллионов и через несколько месяцев получил их, продав свою долю. В тот год он купил дом в Оук-Парке.

Мой отец, побывав в великолепном доме брата, поверил в благодеяния биржи. Окончательно убедило его заявление, сделанное в начале 1988 года Домиником Пернеллом, генеральным директором «Хейендрас»: тот хвастался экономическим процветанием предприятия и приглашал работников покупать акции. Отец собрал все, что у него осталось от продажи «Гольдман и К^о», и убедил дедушку последовать его примеру.

— Мы тоже должны купить акции «Хейендрас»! — уговаривал он дедушку по телефону.

— Думаешь?

— Папа, посмотри, сколько получил Сол: миллионы! Миллионы долларов!

— Нам надо было послушаться твоего брата, когда мы продавали фирму.

— Еще не поздно, папа!

Отец собрал 700 000 долларов — все сбережения, свои и дедушкины. Все их военные трофеи. На все деньги он купил акции «Хейендрас», которые, по его расчетам, должны были в самом скором времени сделать миллионерами и их. Через неделю ему позвонил встревоженный дядя Сол:

— Я только что говорил с папой, он утверждает, что ты вложил его деньги?

— Ой, Сол, успокойся! Я всего лишь поместил капитал, как и ты. За него и за себя. В чем проблема?

— И что за акции ты купил?

— Акции «Хейендрас», естественно.

— Что? Сколько?

— Не твое дело.

— Сколько ты вложил? Я должен знать сколько!

— Семьсот тысяч.

— Что?! Ты совсем спятил? Это же почти все ваши деньги!

— Ну и что?

— То есть как «ну и что»? Это же огромный риск!

— Послушай, Сол, когда мы продавали фирму, ты нам советовал брать свою долю в акциях, и был прав. Мы обратили деньги в акции сейчас. Не вижу разницы.

— Тогда все было иначе. Случись что, папа потеряет все, что отложил на старость! Он на что жить будет?

— Не волнуйся, Сол. Дай мне хоть раз поступить по-своему.

На следующий день, к величайшему удивлению моего отца, дядя Сол появился в его кабинете в офисе «Хейендрас».

— Сол, что ты тут делаешь?

— Мне надо с тобой поговорить.

— А позвонить нельзя?

— По телефону я это сказать не могу, слишком рискованно.

— Что сказать?

— Пойдем пройдемся немножко.

Они вышли в парк рядом со зданием и отошли подальше.

— Дела у компании плохи, — сказал дядя Сол отцу.

— Что ты такое говоришь? Я в курсе финансового положения «Хейендрас», и оно отличное, представь себе. Генеральный директор, Доминик Пернелл, сделал объявление, сказал нам покупать акции. Кстати, их курс вырос.

— Разумеется, курс вырос, если все сотрудники ринулись их скупать.

— Ты на что намекаешь, Сол?

— Продавай акции.

— Что? Ни за что на свете.

— Слушай меня внимательно, я знаю, о чем говорю. Дела у «Хейендрас» очень плохи, цифры катастрофические. Пернелл не должен был говорить, чтобы вы их покупали. Тебе надо немедленно избавиться от акций.

— Да что ты несешь, Сол? Не верю ни единому слову.

— Ты что думаешь, я бы примчался из Балтимора, если бы дело не было так серьезно?

— Ты просто бесишься, что продал акции и не можешь купить их снова. Так ведь? Хочешь, чтобы я тоже продал, а потом купил?

— Нет, я хочу, чтобы ты их продал и избавился от них.

— Может, ты перестанешь мной командовать, Сол? Ты спас папину фирму, обеспечил ему старость, дал работу всем его служащим: он тебя обожает, ты лучший из сыновей! Впрочем, ты всегда ходил у папы в любимчиках. Но тебе и этого было мало, ты еще походя сорвал джекпот.

— Но я же вам тогда говорил: просите акции!

— Мало тебе твоей адвокатской карьеры, громадного дома, машин? Что ты еще хочешь? Гендиректор лично сказал нам покупать, мы все купили! Все служащие купили! В чем проблема? С ума сходишь, что я тоже могу заработать денег?

— Что? Да почему ты не хочешь меня послушать?

— Ты всегда считал своим долгом меня уничтожить. Особенно в папиных глазах. Даже когда мы мальчишками на скамейке сидели, он только с тобой и говорил! Сол то, Сол сё!

— Не говори ерунды.

— Он только тогда и стал со мной немножко считаться, когда ты смылся. Да и то, пока вы не общались, он мне кучу раз давал понять, что если бы во главе фирмы был ты, дела бы шли куда лучше…

— Натан, ты бредишь. Так вот, я приехал тебе сказать, что дела у «Хейендрас» плохи, показатели скверные, и как только это выплывет, курс акций рухнет.

Отец на миг опешил:

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Поверь мне, умоляю. Знаю из надежного источника. Больше я сказать не могу. Продавай все, а главное, никому не говори. Никому, слышишь? То, что я ставлю тебя в известность, — серьезное преступление. Если кто-то узнает, что я тебя предупредил, у меня будут большие неприятности, и у вас с папой тоже. Довольно того, что продать такой объем акций, не вызвав подозрений, весьма сложно. Продавай по частям. И поторопись!

Отец не внял голосу разума. Думаю, он был ослеплен той жизнью, какую брат вел в Балтиморе, и хотел получить свою долю. Я знаю, что дядя Сол сделал все возможное, даже съездил во Флориду к дедушке и просил его убедить сына продать акции.

Дедушка даже позвонил моему отцу:

— Натан, приезжал твой брат. Говорит, что нам надо непременно продать акции. Может, стоит его послушать…

— Нет, папа, пожалуйста, поверь мне хоть раз в жизни!

— Он сказал, что поможет вложить деньги в другие акции, самые лучшие. Сделать так, чтобы они принесли доход. Признаюсь, я немного беспокоюсь…

— Пусть не лезет не в свое дело! Почему ты мне не доверяешь? Я тоже неплохо умею вести дела, знаешь ли!

Думаю, у отца взыграло самолюбие. Он принял решение и хотел, чтобы с ним считались. Он не передумал. По убежденности или чтобы переупрямить брата — никто никогда не узнает. Дедушка не стал его принуждать, наверно, чтобы его не обидеть.

Пока мать рассказывала мне все это в салоне моей машины, мне вспомнилось одно событие из детства. Я, семилетний мальчишка, бегу из гостиной на кухню с криком: «Мама! Мама! Там дядю Сола по телевизору показывают!» Это было его первое громкое дело, начало его славы. На экране рядом с ним был его клиент, Доминик Пернелл. Помню, я потом еще несколько недель с гордостью рассказывал всем встречным и поперечным, что в газетах написали про дядю Сола и папиного начальника. Но я не знал другого: Доминик Пернелл был задержан Комиссией по ценным бумагам и биржам[343] за подделку отчетности «Хейендрас»: он представил работникам блестящий баланс и, не дав им опомниться, перепродал им собственные акции на миллионы долларов. Суд в Нью-Йорке приговорил его к сорока трем годам тюрьмы. Сразу после его ареста акции «Хейендрас» рухнули окончательно, их стоимость упала в пятнадцать раз. Компанию купила за бесценок влиятельная немецкая фирма, которая здравствует и поныне. 700 000 долларов моего отца и дедушки стоили теперь всего 46 666,66 доллара.

Балтимор сделался карой моего отца. Их дом, их машины, вилла в Хэмптонах, отпуск в Уистлере, роскошь Дня благодарения, квартира в «Буэнависте», частный охранный патруль в Оук-Парке, считавший нас незваными гостями, — все напоминало ему о том, что брат добился успеха, а он проиграл.

* * *

В тот июньский день 2011 года я, поговорив с матерью, позвонил дяде Солу. Казалось, он был рад меня слышать.

— Я тут обедал с мамой, — сказал я. — Она мне рассказала, как фирму продали компании «Хейендрас» и как папа потерял и свои сбережения, и дедушкины.

— Как только я узнал, что твой отец купил эти акции, я всеми силами пытался уговорить его их перепродать. Потом твой отец упрекал меня за то, что я не обрисовал ситуацию яснее. Но ты должен понять: в тот момент Комиссия уже возбудила дело против Доминика Пернелла, он связался со мной и просил быть его защитником, я знал, что он солгал работникам и продал им собственные акции. Твоему отцу я этого рассказать не мог. Я знаю, насколько в нем сильно чувство справедливости, он бы предупредил других служащих. Их были тысячи, тех, кто, как и он, вложил много денег в акции собственной компании. Но если бы это выяснилось, если бы в Комиссии узнали, что я сообщил эти сведения твоему отцу, это бы означало верную тюрьму и для твоего деда, и для отца, и для меня. Я мог только умолять его продать акции, но он не захотел меня слушать.

— Дедушка сердился на папу?

— Понятия не имею. Он всегда говорил, что нет. После этого в «Хейендрас» прошла волна сокращений, но твой отец, по счастью, сохранил место. Зато дедушка потерял весь свой капитал, отложенный на старость. С того дня я ему помогал.

— Ты помогал дедушке из-за вашей ссоры? Чтобы он тебя простил?

— Нет, помогал, потому что он мой отец. Потому что у него не осталось ни гроша. Потому что свои деньги я получил благодаря ему. Не знаю, что тебе говорила бабушка про нашу ссору, но на самом деле это было жуткое недоразумение, а я был слишком глуп и слишком самолюбив, чтобы объясниться. Это у нас с твоим отцом общая черта: сначала не хотим внять голосу разума, а потом всю жизнь жалеем.

— Бабушка сказала, что вы поссорились из-за твоей борьбы за гражданские права.

— Я никогда особо не боролся за гражданские права.

— А как же фото на первой полосе газеты?

— Я участвовал в одной-единственной демонстрации, просто чтобы доставить удовольствие отцу Аниты. Он-то был убежденный активист. Мы с твоей тетей оказались вместе с ним в первом ряду и, по несчастью, попали на фото. Вот и все.

— То есть как? Ничего не понимаю. Бабушка сказала, что ты был все время в разъездах.

— Она не все знает.

— Но чем же ты тогда занимался? И почему дедушка был уверен, что ты настолько вовлечен в борьбу за гражданские права? Вы же потом целых двенадцать лет не разговаривали!

Дядя Сол уже собрался было мне все объяснить, но нас прервал звонок в его дверь. Он на минуту отложил трубку и пошел открывать; до меня донесся женский голос.

— Марки, мой хороший, — сказал он, снова подойдя к телефону, — нам пока придется попрощаться.

— Это Фейт?

— Да.

— Вы с ней встречаетесь?

— Нет.

— Если встречаетесь, мог бы мне сказать. Ты имеешь полное право кого-то себе найти.

— У меня нет с ней романа, Марки. Ни с ней, ни с кем-то еще. Просто потому, что мне не хочется. Я любил только твою тетю и буду любить ее всегда.

36

Два дня, проведенных в Нью-Йорке в начале мая 2012 года, преобразили меня.

— Что с вами такое, старина? — спросил Лео, увидев меня снова в Бока-Ратоне. — Вы на себя не похожи.

— Мы с Александрой целовались. В Нью-Йорке, у меня дома.

Он состроил разочарованную физиономию:

— Полагаю, ваш новый роман от этого сильно продвинется.

— Не надо так откровенно радоваться, Лео.

Он улыбнулся:

— Я очень за вас рад, Маркус. Вы мне очень нравитесь. Вы отличный парень. Будь у меня дочь, я бы хотел, чтобы она вышла за вас замуж. Вы заслужили счастье.

С того вечера, когда мы встретились с Александрой в Нью-Йорке, прошла неделя. От нее не было никаких вестей. Я дважды пытался ей звонить, но безуспешно.

Поскольку она не проявлялась, я поискал новости в интернете. И на официальной странице Кевина в фейсбуке обнаружил, что они уехали в Кабо-Сан-Лукас. Там были ее фотографии у бассейна, с цветком в волосах. Он имел наглость выставить ее личную жизнь на всеобщее обозрение. Его фото потом появились во всех таблоидах. И я читал:

КЕВИН ЛЕЖАНДР ОПРОВЕРГАЕТ НЕЛЕПЫЕ СЛУХИ И ПУБЛИКУЕТ СВОИ ФОТО С АЛЕКСАНДРОЙ НЕВИЛЛ НА ОТДЫХЕ В МЕКСИКЕ

Меня это страшно задело. Зачем она целовала меня, если потом уехала с ним? В конце концов мой агент сообщил мне последние сплетни:

— Маркус, ты в курсе? Между Кевином и Александрой черная кошка пробежала.

— Я видел их фото в Кабо-Сан-Лукасе, они вполне счастливы.

— Ты видел их фото в Кабо-Сан-Лукасе. Судя по всему, Кевин хотел побыть с ней наедине и предложил туда съездить. Между ними уже какое-то время нелады, во всяком случае, так говорят. Но ей вроде бы сильно не понравилось, что он выложил их фото в соцсети. Кажется, она сразу вернулась в Лос-Анджелес.

Я никак не мог проверить, правду говорит агент или нет. В следующие дни от нее по-прежнему не было вестей. Я закончил разбирать вещи в дядином доме. Грузчики вывезли последнюю мебель. Странно было видеть дом, совершенно пустой внутри.

— И что вы теперь будете с этим домом делать? — спросил Лео, осматривая комнаты.

— Наверно, продам.

— Правда?

— Да. Вы же мне сами говорили: память в голове. Думаю, вы правы.

Часть четвертаяКнига о Драме(2002–2004)

37

Балтимор,

18 февраля 2002 года

Тетю Аниту мы похоронили на кладбище Форрест-Лейн, через четыре дня после ДТП. Собралась огромная толпа народа. Много незнакомых мне лиц.

В первом ряду стояли дядя Сол с потухшим лицом и Гиллель — мертвенно-бледный, в шоковом состоянии. Он походил на привидение: под глазами синяки, узел галстука сполз на сторону. Я что-то ему говорил, но он как будто ничего не слышал. Я трогал его, но он как будто ничего не чувствовал. Словно под анестезией.

Я смотрел, как гроб опускают в яму, и не верил. Казалось, что это все не взаправду. Что в деревянном гробу, на который мы бросаем комья земли, лежит не тетя Анита, не моя любимая тетя. Я ждал, что она вот-вот приедет и присоединится к нам. Хотел, чтобы она прижала меня к себе, как в детстве, когда я приезжал в Балтимор, а она встречала меня на вокзале и говорила: «Ты мой самый любимый племянник». Я тогда краснел от счастья.

Тетя Анита умерла мгновенно. Фургон, сбивший ее, не остановился. Никто ничего не видел. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы помочь полиции — у нее не было ни единой зацепки. После наезда Вуди бросился к ней, пытался ее оживить, но она уже не дышала. Осознав, что она умерла, он завыл, прижимая ее к себе. Патрик в смятении стоял на тротуаре.

Среди тех, кто стоял у могилы, не было ни Патрика, ни Александры. Патрик не приехал потому, что все произошло у его дома, а Александра — чтобы присутствие кого-то из Невиллов на похоронах не вызвало скандал.

Вуди наблюдал за нами издали, спрятавшись за деревом. Мне сперва показалось, что он не пришел. Все утро я пытался ему дозвониться, но тщетно, его телефон был выключен. Я заметил его силуэт, когда церемония подходила к концу. Узнал его сразу, даже издалека. Гости как раз направлялись к парковке: всех пригласили в дом в Оук-Парке на поминки. Я стал незаметно пробираться в глубь кладбища. Вуди увидел, что я иду к нему, и бросился бежать. Я помчался за ним. Он прибавил ходу, и мне пришлось скакать как полоумному среди могил; ботинки скользили по грязи. Поравнявшись с ним, я хотел схватить его за руку, но потерял равновесие и увлек его за собой. Мы оба повалились на землю и покатились по мокрой жухлой траве.

Он вырывался. Он был несравненно сильнее меня, но я в конце концов уселся на него верхом и схватил его за шиворот:

— Твою мать, Вуди! Хватит уже херней страдать! Ты куда провалился? От тебя три дня ни слуху ни духу. И на звонки не отвечаешь! Я думал, ты умер!

— Лучше бы я умер, Маркус.

— Тебе не стыдно такую чушь нести?

— Это я ее убил!

— Да не убивал ты ее! Это несчастный случай.

— Маркус, оставь меня, пожалуйста!

— Вуди, что случилось в тот вечер? Что ты делал у Патрика?

— Мне надо было с кем-то поговорить. А кроме него, было не с кем. Когда я поднялся к нему в квартиру, то понял, что у него свидание на День святого Валентина. Цветы, шампанское. Уйти он мне не дал, сказал, чтобы я немножко подождал. Я понял, что его гостья спряталась где-то в комнатах, пока я не уйду. Мне сначала это все показалось даже забавным. А потом я увидел на кресле в гостиной ее пиджак. У него в гостях была тетя Анита.

Я не верил своим ушам. Значит, слухи, гулявшие по Оук-Парку, были правдой. Значит, тетя Анита ушла от дяди Сола из-за него.

— Но что такого случилось, что ты понесся к Патрику в одиннадцать часов вечера? Ты не все мне сказал, я же чувствую.

— Поссорился с Гиллелем. Чуть не подрались.

Я никак не мог себе представить, чтобы Вуди с Гиллелем могли поссориться и тем более подраться.

— А из-за чего поссорились?

— Не из-за чего, Маркус. А теперь оставь меня в покое. Мне надо побыть одному.

— Нет, я тебя одного не оставлю. Ты почему мне не позвонил? Почему ты сказал, что тебе не с кем было поговорить, кроме Патрика? Ты же знаешь, я всегда с тобой.

— Ты всегда со мной? Да неужели? Все уже давно не так, Маркус. Мы дали друг другу клятву в Хэмптонах, помнишь? Что мы все отказываемся от Александры. Ты эту клятву нарушил, Маркус, ты предал всех нас. Предпочел Банде девушку. Думаю, в тот вечер ты ее трахал. Всякий раз, когда ты ее трахаешь, всякий раз, когда ты к ней прикасаешься, ты предаешь нас, Маркус.

Я изо всех сил старался делать вид, что ничего не слышу.

— Я тебя не брошу, Вуди.

Он решил избавиться от меня силой. Молниеносным жестом сдавил мне пальцами гортань, перекрыв дыхание. Я покачнулся, он высвободился из моей хватки и встал, оставив меня кашлять на земле.

— Забудь меня, Маркус. Я больше не имею права жить на свете.

Он кинулся бежать, я за ним, но успел лишь увидеть, как он садится в машину с коннектикутскими номерами. Машина быстро скрылась из виду. За рулем была Коллин.

Я вернулся к дому Балтиморов. Кое-как припарковался: вся улица была заставлена автомобилями гостей. Заходить не хотелось. Во-первых, не стоило появляться на людях потным и в перепачканном грязью костюме, но главное, не было никакого желания смотреть на безнадежно одиноких дядю Сола и Гиллеля в окружении сочувствующего люда, всей этой публики, что с набитым ртом повторяет заученные фразы («Время все лечит…», «Нам будет ее не хватать…», «Какая трагедия…») и немедленно кидается к столу, боясь, что ей не хватит птифуров и десертов.

Я с минуту посидел в машине, глядя на спокойную улицу. В голове теснились воспоминания. И тут появилась черная «феррари» с номерами штата Нью-Йорк: Патрику Невиллу хватило наглости приехать. Он остановился у противоположного тротуара и на миг затаился в машине. Меня он не видел. В конце концов я вылез и в бешенстве направился к нему. Заметив меня, он тоже вышел. Выглядел он ужасно.

— Маркус, — произнес он, — хорошо, что я вижу кого-то, кто…

Я не дал ему закончить фразу и приказал:

— Вон отсюда!

— Маркус, подожди…

— Убирайтесь!

— Маркус, ты не знаешь, что произошло. Позволь я объясню…

— Убирайтесь! — заорал я. — Убирайтесь, нечего вам тут делать!

На шум из дома Балтиморов стали выходить гости. К нам подбежали моя мать с дядей Солом. Вскоре на улице уже толпилась кучка зевак с бокалами в руках и во все глаза таращилась на нас, дабы ни в коем случае не пропустить такую сцену — племянник наказывает любовника тетки. Я натолкнулся на осуждающий взгляд матери, увидел бессильные глаза дяди, и мне стало ужасно стыдно. Патрик попытался объясниться со всеми сразу.

— Это не то, что вы думаете! — повторил он.

Ответом ему были лишь полные презрения взгляды. Он сел в машину и уехал.

Все вернулись в дом, и я с ними. На крыльце призрак Гиллеля, наблюдавший всю сцену, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Надо было набить ему морду.

Я все время просидел на кухне, за стойкой. Рядом плачущая Мария наполняла подносы закусками, а сестры-филиппинки носили туда-сюда чистую посуду. Никогда дом не казался мне таким пустым.

* * *

После похорон мои родители пробыли в Балтиморе два дня, потом им надо было возвращаться в Монклер. Меня обратно в университет не тянуло совсем, и я остался в Балтиморе еще на несколько дней.

Каждый вечер мы разговаривали с Александрой. Чтобы Гиллель меня не застукал, я говорил, что мне нужно в магазин, и брал машину дяди Сола. Покупал себе кофе навынос в ближайшем «Данкин Донатс», находившемся достаточно далеко от дома, чтобы никто меня не заметил. Ставил машину на парковку, откидывал спинку сиденья и звонил ей.

Один ее голос врачевал мои раны. Разговаривая с ней, я чувствовал себя сильнее и крепче.

— Марки, мне бы так хотелось быть с тобой рядом.

— Знаю.

— Как Гиллель и твой дядя?

— Не очень. Ты отца видела? Он говорил про нашу стычку?

— Не волнуйся, Марки, он прекрасно все понимает. В такие минуты у всех нервы на пределе.

— Он не мог кувыркаться с кем-нибудь другим, а не с моей тетей?

— Марки, он говорит, они с ней были просто друзья.

— Вуди сказал, что там стол был накрыт на святого Валентина.

— Анита хотела с ним поговорить о чем-то очень важном. Это касалось твоего дяди… Ты сколько еще пробудешь в Балтиморе? Мне тебя не хватает…

— Не знаю. До конца недели точно. Мне тебя тоже не хватает.

В доме царил странный покой. Призрак тети Аниты бродил среди нас. Нереальность ситуации была сильнее печали. Мария бессмысленно суетилась, я слышал, как она пеняла себе («Миссис Гольдман велела тебе постирать занавески», «Миссис Гольдман была бы тобой недовольна»). Гиллель все время молчал. Большую часть дня он сидел у себя в комнате и глядел в окно. В конце концов я вытащил его пройтись в «Дейри-Шек». Мы взяли молочные коктейли и выпили прямо у стойки. Потом пошли обратно к дому Балтиморов. Сворачивая на Уиллоуик-роуд, Гиллель сказал:

— Это все отчасти по моей вине.

— Что — все? — спросил я.

— Мамина смерть.

— Не надо так говорить… Это несчастный случай. Чертов несчастный случай.

Но он продолжал:

— Все из-за Банды Гольдманов.

Я не понял, что он имеет в виду.

— Знаешь, по-моему, нам надо попытаться друг друга поддерживать. Вуди тоже не в порядке.

— Так ему и надо.

— Я видел его тогда на кладбище. Он сказал, что вы в тот вечер поссорились…

Гиллель застыл на месте и посмотрел мне прямо в глаза:

— По-твоему, сейчас самое время это обсудить?

Мне хотелось ответить «да», но я не в силах был даже выдержать его взгляд. Мы молча двинулись к дому.

В тот вечер мы с дядей Солом и Гиллелем поужинали приготовленным Марией жареным цыпленком. За едой никто не произнес ни слова. Наконец Гиллель сказал:

— Завтра я уезжаю. Возвращаюсь в Мэдисон.

Дядя Сол кивнул головой в знак согласия. Я понял, что Гольдманы-из-Балтимора разваливаются. Еще два месяца назад Гиллель с Вуди отлично проводили время в университете Мэдисона, а тетя Анита с дядей Солом были счастливой и бесспорно успешной парой. А теперь тетя Анита умерла, Вуди неизвестно где, Гиллель замкнулся в молчании, а для дяди Сола началась новая жизнь в Оук-Парке. Он решил войти в роль идеального вдовца — мужественного, смирившегося, сильного.

Я пробыл в Балтиморе всю неделю и каждый день наблюдал, как соседи несли ему еду и свои добрые чувства. Видел, как они один за другим шли к дому Балтиморов. Как чудесно обнимались и расцеловывались с ним, взволнованно смотрели на него, трясли ему руку. А потом слышал разговоры в супермаркете, в химчистке, в «Дейри-Шек»: сплетни расползались как тараканы. Он был жалкий рогоносец. А его жена погибла, удирая от любовника, где ее вечером на святого Валентина застукал их приемный почти-сын. Создавалось впечатление, что история смерти Аниты известна всем до мельчайших подробностей. Все всё знали. А еще до меня доносились вполне откровенные намеки:

— А он тоже хорош гусь.

— Нет дыма без огня.

— Мы его с той женщиной видели в ресторане.

Оказалось, что в этой истории замешана еще и какая-то женщина. Некая Кассандра из теннисного клуба Оук-Парка.

Я отправился в теннисный клуб. Долго искать не пришлось: при входе висел стенд с фотографиями и именами тренеров; среди них была женщина привлекательной наружности по имени Кассандра Дэвис. Мне оставалось лишь прикинуться дурачком и пококетничать с одной из секретарш. Выяснилось, что по совершенно случайному совпадению именно она давала частные уроки моему дяде и по еще более случайному совпадению сегодня не вышла на работу по болезни. Я выяснил адрес и решил сходить к ней домой.

Кассандра, как я и подозревал, была вполне здорова. Поняв, что я племянник Сола Гольдмана, она захлопнула дверь у меня перед носом. Но поскольку я барабанил и просил открыть, она крикнула из квартиры:

— Чего ты от меня добиваешься?

— Я просто хочу попытаться понять, что случилось в моей семье.

— Пусть Сол рассказывает, если хочет.

— Вы его любовница?

— Нет. Мы с ним просто однажды поужинали. Но ничего не было. А теперь у него умерла жена, и меня считают шлюхой по вызову.

Я чем дальше, тем меньше понимал, что происходит. Одно было ясно: Сол что-то скрывает. Я не знал, что произошло между Вуди и Гиллелем, не знал, что произошло между дядей Солом и тетей Анитой. И теперь, спустя неделю после похорон тети Аниты, уезжал из Балтимора, так и не получив ответа на свои вопросы. Наутро в день моего отъезда дядя Сол проводил меня до машины.

— Все будет хорошо, правда? — спросил я, крепко обнимая его.

— Все будет хорошо.

Я разжал руки, но он удержал меня за плечи и сказал:

— Марки, я сделал одну нехорошую вещь. Поэтому твоя тетя и ушла.

Выехав из Оук-Парка, оставив позади дядю Сола и Марию, последних обитателей дома моих самых прекрасных детских грез, я надолго задержался на кладбище Форрест-Лейн. Не знаю зачем: то ли хотел побыть с ней рядом, то ли надеялся встретить там Вуди.

Потом я выехал на шоссе и покатил в Монклер. На нашей улице мне стало хорошо. Замок Балтиморов рухнул, зато маленький, но прочный домик Монклеров гордо стоял на своем месте.

Я позвонил Александре и сказал, что приехал. Через час она уже была у моих родителей. Позвонила в дверь, я открыл. И, увидев ее, почувствовал такое облегчение, что все эмоции, которые я сдерживал в последние дни, вырвались наружу, и я разрыдался.

— Марки… — сказала Александра, обнимая меня. — Бедный мой Марки.

38

Нью-Йорк,

лето 2011 года

События, связанные со смертью тети Аниты, отозвались эхом девять лет спустя, в августе 2011 года, когда дядя Сол позвонил мне и попросил съездить посмотреть, как снимают его имя со стадиона университета Мэдисона.

С тех пор как в июне он прогнал меня из своего дома, я жил в Нью-Йорке. Он переехал в Коконат-Гроув пять лет назад, и в этом году я впервые должен был провести лето не у него во Флориде. Как раз тогда у меня и зародилась идея купить там дом: если мне нравится во Флориде, значит, нужно иметь во Флориде свое собственное пристанище. Хорошо бы найти себе дом и спокойно писать — вдали от нью-йоркской суеты, но неподалеку от дяди. До сих пор я исходил из того, что мои приезды доставляют ему удовольствие, но сейчас подумал, что ему, наверно, тоже нужно место, чтобы жить своей жизнью, без племянника на шее. Его вполне можно понять.

Но странное дело: он почти не давал о себе знать. Совершенно на него не похоже. Между нами всегда существовала тесная связь, а после смерти тети Аниты и после Драмы мы сблизились еще больше. Пять лет я регулярно отправлялся на юг по Восточному побережью, чтобы скрасить его одиночество. Почему он вдруг сжег все мосты? Каждый день я задавался вопросом, не допустил ли я какой-то оплошности. Может, это связано с Фейт, управляющей супермаркетом, с которой, как я подозревал, у него роман? Может, он стесняется? Считает, что изменяет жене? Но жена умерла девять лет назад, он в полном праве с кем-то встречаться.

Он прервал свое молчание лишь два месяца спустя, послав меня на стадион в Мэдисоне. Назавтра после того, как его имя оттуда исчезло, у нас состоялся долгий телефонный разговор, и я понял, что именно Мэдисон стал сердцевиной механизма, погубившего Балтиморов. Мэдисон был ядом.

— Дядя Сол, — спросил я его по телефону, — что происходило все эти годы в Мэдисоне? Зачем надо было десять лет спонсировать стадион?

— Затем, что я хотел, чтобы на нем значилось мое имя.

— Но зачем? Это совсем на тебя не похоже.

— Почему ты спрашиваешь? Ты что, собрался наконец написать обо мне книгу?

— Не исключено.

Он рассмеялся:

— Вообще-то, когда Гиллель с Вуди уехали в Мэдисон, это стало началом конца. В первую очередь конца нашей с твоей тетей семьи. Знаешь, мы с ней так любили друг друга…

Дядя в общих чертах рассказал, как он, Гольдман-из-Нью-Джерси, встретил тетю Аниту и рядом с ней сделался Гольдманом-из-Балтимора. Вспомнил, как они познакомились, когда он в конце шестидесятых поехал учиться в Мэриленд. Отец тети Аниты, профессор Хендрикс, преподавал там экономику, и дядя Сол у него учился.

Отношения у них сложились прекрасные, и когда дядя Сол попросил его помочь с одним проектом, профессор Хендрикс охотно согласился.

Имя Сола так часто звучало в семье Хендриксов, что однажды вечером миссис Хендрикс, мать Аниты, даже спросила:

— Да кто же такой этот Сол? Только про него и слышу. Я скоро ревновать к нему буду…

— Сол Гольдман, мой студент, дорогая. Еврей из Нью-Джерси, у его отца фирма по производству медицинского оборудования. Очень мне нравится этот мальчик, далеко пойдет.

Миссис Хендрикс потребовала, чтобы Сола пригласили к ним на ужин; случилось это на следующей неделе, и Анита сразу подпала под обаяние любезного и утонченного юноши.

Чувства Аниты не остались без ответа. Сол, обычно весьма уверенный в себе, при виде нее терялся. Потом он пригласил ее на ужин — раз, другой. Его снова позвали к Хендриксам. Анита была поражена тем впечатлением, какое Сол производил на ее отца. Тот смотрел на него особенным взглядом — как на людей, к которым питал глубочайшее уважение. Сол стал иногда приходить к ним домой на выходных, чтобы поработать над проектом; по его словам, он собирался расширять и развивать компанию своего отца.

В тот день, когда они первый раз поцеловались, шел дождь. Он отвозил ее домой на машине, и они попали под ливень. Он затормозил, немного не доезжая до дома Хендриксов. По крыше машины с грохотом лупили струи дождя, и Сол предложил переждать. «По-моему, это ненадолго», — заявил он тоном знатока. Через несколько минут дождь хлынул с удвоенной силой. По ветровому стеклу и окнам струились потоки, скрывая их с Анитой от любопытных глаз. Сол погладил ее пальцы, она взяла его за руку, и они поцеловались.

С того дня они целовались по крайней мере один раз в день на протяжении тридцати пяти лет.

Помимо учебы в медицинском институте Анита работала продавщицей в «Дельфино», довольно известном вашингтонском магазине галстуков. Хозяин его был редкой скотиной. Дядя Сол иногда заходил ее проведать — вернее, заскакивал буквально пулей и только тогда, когда в магазине не было ни единого покупателя. Но хозяин все равно отпускал презрительные замечания и твердил Аните: «Я вам деньги плачу не за то, чтобы вы тут флиртовали».

И вот дядя Сол, чтобы его позлить, стал покупать галстуки: выходило, что его присутствие в магазине совершенно законно. Входил, делая вид, что они с Анитой незнакомы, бросал ей «Добрый день, мисс» и просил помочь с выбором. Иногда быстро принимал решение и покупал галстук. Но чаще всего долго колебался. Пробовал один, пробовал другой, по три раза перевязывал узел, просил у Аниты прощения за свою медлительность, а та закусывала губу, чтобы не расхохотаться. Хозяин, глядя на весь этот цирк, бесился, но помалкивал: покупателя упускать не хотелось.

Анита умоляла Сола больше не приходить — денег у него и так было мало, а он спускал все на никому не нужные галстуки. Но тот отвечал, что, наоборот, еще никогда не находил своим деньгам лучшего применения. Что он будет хранить эти галстуки всю жизнь. И когда тетя Анита долгие годы спустя предлагала выбросить старые галстуки, висевшие в их большом доме в Балтиморе, он страшно возмущался и говорил, что с каждым у него связано отдельное воспоминание.

Наконец Сол счел, что довел до ума проект перезапуска «Гольдман и К^о», и решил представить его отцу. Накануне поездки в Нью-Джерси он отрепетировал перед Анитой свои доводы — хотел убедиться, что все пройдет отлично. Но назавтра Макс Гольдман не захотел даже слушать о расширении компании. Сол получил отказ в рассмотрении дела, и его это страшно уязвило. Вернувшись в Мэриленд, он даже не осмелился рассказать отцу Аниты, что его послали куда подальше.

Профессор Хендрикс был убежденным борцом за гражданские права. Сол сочувствовал его борьбе, хоть и не был активистом. Иногда он ходил вместе с ним куда-нибудь на собрание или на демонстрацию, главным образом потому, что видел в этом способ отблагодарить его за помощь в подготовке своего проекта. Но вскоре обнаружил, что может извлечь из этого пользу совсем иного толка.

В то время всю страну охватили протестные настроения; демонстрации шли почти везде — против войны, против расовой сегрегации, против правительства. Студенты из всех университетов организовывали автобусные поездки в разные штаты, дабы увеличить число протестующих, и Сол, не имея ни денег, ни поддержки отца для финансирования своих идей по развитию «Гольдман и К^о», получил благодаря демонстрациям возможность бесплатно разъезжать по стране и изучать спрос от имени семейного предприятия.

Географический охват его перемещений менялся в зависимости от протестного движения. Волнения в Кентском университете, студенческие забастовки против Никсона. Он тщательно готовился к каждой поездке и организовывал встречи с администрацией больниц, с оптовиками, с перевозчиками. Оказавшись на месте, он в суматохе выбирался из толпы и исчезал. Застегивал рубашку, приводил в порядок костюм, откалывал антивоенные значки, повязывал галстук и отправлялся на встречи. Представлялся директором по развитию «Гольдман и К^о», небольшой фирмы-производителя медицинского оборудования из Нью-Джерси. И пытался понять, каковы потребности в разных регионах, чего ждут и чем недовольны больницы и врачи, в какую щель может просочиться «Гольдман и К^о». Может, нужны быстрые поставки? Или они заинтересованы в качестве оборудования? В сервисном обслуживании? Надо ли делать склад в каждом городе? Или в каждом штате? Он собирал сведения о помещениях, о зарплатах, о социальных гарантиях служащих. Вернувшись в свою комнатку в кампусе, он складывал исписанные страницы в большую папку и делал разные пометки на карте страны, висевшей у него на стене. В его голове жила одна-единственная мысль: пункт за пунктом подготовить такой проект развития отцовской фирмы, которым тот смог бы только гордиться. Это станет минутой его славы — он превзойдет брата, всеми уважаемого инженера. Станет человеком, обеспечившим устойчивость и долговечность Гольдманов.

Иногда вместе с ним ездила и Анита. Особенно если в демонстрации участвовал ее отец. Она все время шла с ним рядом и отвлекала его, уверяя, что Сол либо отстал на несколько рядов, либо находится во главе демонстрации, с организаторами. Под вечер они встречались в автобусе, и профессор Хендрикс спрашивал:

— Где вы были, Сол, я вас сегодня не видел?

— Такая толпа, профессор Хендрикс, такая толпа…

В 1972 году их борьба достигла пика. Они участвовали во всех мероприятиях: годился и Уотергейт, и равенство женщин, и «Проект Ханиуэлл», требовавший запрета противопехотных мин. Повод был не важен; главное, что дядя Сол получал прекрасное алиби и продолжал изучать рынки сбыта. На один уикенд они ехали на демонстрацию в Атланту, на следующий участвовали в собрании комитета за права чернокожих, а еще через неделю шли маршем по Вашингтону. Солу почти удалось завязать устойчивые партнерские связи с известнейшими университетскими госпиталями.

Родители Сола знали, что сын вечно носится по горам, по долам, но железно уверовали в официальную версию — что он убежденный борец за гражданские права. Откуда им было знать, как все обстояло на самом деле?

Весной 1973 года дядя Сол вот-вот должен был представить отцу результаты своих невероятных трудов во благо компании: у него были подготовлены партнерские соглашения, которые оставалось только подписать, имелись проверенные потенциальные сотрудники, списки складов, которые предстояло арендовать. А потом случилась эта лишняя демонстрация в Атланте, одним из организаторов которой был профессор Хендрикс. На сей раз Сол с Анитой всю дорогу шли вместе с ним в первых рядах. И это бы не имело никакого значения, не окажись их фото на первой полосе «Тайм». Из-за этой фотографии и случилась ужасная ссора Макса Гольдмана с сыном. После нее они не перемолвились ни словом в течение двенадцати лет. Достаточно было просто объясниться с дедушкой, но Сол оказался не способен поступиться своей гордостью.

Я прервал телефонный рассказ дяди Сола:

— Значит, ты никогда не был активистом?

— Никогда, Маркус. Я всего лишь пытался расширить «Гольдман и К^о», чтобы произвести впечатление на отца. Хотел только одного: чтобы он мною гордился. Я чувствовал себя отверженным, униженным. Он все хотел делать по-своему. Сам видишь, куда это нас привело.

После ссоры дядя Сол решил направить свою жизнь в другое русло. Анита училась на врача, а он занялся юриспруденцией.

Потом они поженились. Макс Гольдман на свадьбу не приехал.

Сол вступил в коллегию адвокатов штата Мэриленд. Поскольку Анита получила место терапевта в госпитале Джона Хопкинса, они переехали в Балтимор. Сол изучил торговое право и быстро стал преуспевающим адвокатом. Параллельно он вкладывал деньги в различные предприятия, и всякий раз чрезвычайно удачно.

Они были очень счастливы вместе. Ходили каждую неделю в кино, бездельничали по воскресеньям. Когда у Аниты случался выходной, она заезжала без предупреждения к нему в контору и увозила обедать. Но если видела через стекло, что он слишком занят, с головой ушел в какие-нибудь документы, то ехала в «Стеллу», ближайший итальянский ресторан. Заказывала навынос пасту и тирамису и передавала через секретаря Солу с запиской:

Тихий ангел пролетел.

С годами «Стелла» стала их любимым балтиморским рестораном. Они подружились с его владельцем, Никколо, дядя Сол давал ему время от времени юридические советы. Вскоре мы с Вуди и Гиллелем тоже станем завсегдатаями «Стеллы», дядя Сол с тетей Анитой часто водили нас туда.

В первые годы жизни в Балтиморе их счастье омрачала одна-единственная туча — у них никак не получалось завести ребенка. Непонятно почему: все врачи, к которым они обращались, в один голос утверждали, что оба совершенно здоровы. Наконец на восьмом году брака Анита забеременела. В нашу жизнь вошел Гиллель. Что такое была эта задержка — прихоть природы или намек судьбы, подстроившей так, чтобы мы с Гиллелем родились с разницей всего в несколько месяцев?

Я спросил у дяди:

— А какая связь между твоими рассказами и Мэдисоном?

— Дети, Маркус. Дети.

Февраль — май 2002 года

Через три месяца после смерти тети Аниты мы с Гиллелем окончили университет.

Вуди окончательно забросил учебу. Подавленный чувством вины, он нашел убежище у Коллин, в Мэдисоне. Она с бесконечным терпением заботилась о нем. Днем он помогал ей на автозаправке, а вечером мыл посуду в китайском ресторане, чтобы заработать немного денег. Не считая походов в супермаркет, больше он нигде не бывал. Не хотел случайно столкнуться с Гиллелем. Они теперь не разговаривали.

Я же, получив диплом, решил отдать все силы своему первому роману. Для меня начинался трагический и одновременно прекрасный период, завершившийся в 2006 году, когда вышел «Г как Гольдштейн», мой первый роман, а я получил признание. Мальчик из Монклера, проводивший каникулы в Хэмптонах, превратился в новую звезду американской литературы.

Если вы как-нибудь навестите моих родителей в Монклере, мать наверняка покажет вам «комнату». Она уже многие годы ничего там не меняет. Я не раз упрашивал ее найти этой комнате лучшее применение, но она и слышать об этом не хочет. Называет ее «музей Марки». Если вы к ним поедете, она вас туда обязательно отведет. Распахнет дверь и скажет: «Смотрите, вот здесь Маркус писал». Я не то чтобы собирался снова поселиться у родителей и писать там, но мать сделала мне сюрприз — переоборудовала гостевую комнату.

— Закрой глаза, Марки, и иди за мной, — сказала она в день, когда я вернулся из университета.

Я закрыл глаза и позволил довести себя до порога. Отец был взбудоражен не меньше ее.

— Подожди, пока не открывай, — велела она, увидев, что веки у меня шевельнулись.

Я засмеялся. Наконец она сказала:

— А вот теперь можешь смотреть!

Я обомлел. Гостевая комната, которую я втайне окрестил берлогой, потому что с годами там скопилась куча ненужного хлама, который жалко было выбросить, совершенно преобразилась. Родители все вынесли и все переделали: новые шторы, новый ковер, огромный книжный шкаф у стены, а у окна — письменный стол, за которым работал дедушка, когда стоял во главе фирмы, и который долгое время хранился на складе.

— Добро пожаловать в твой кабинет, — сказала мать, обнимая меня. — Тебе тут будет удобно работать.

Сидя за этим столом, я и написал роман о своих кузенах, «Г как Гольдштейн», книгу об их загубленной судьбе, книгу, которая на самом деле сложилась у меня лишь после Драмы. Я долго всем давал понять, что на создание первого романа у меня ушло четыре года. Но если кто-то внимательно изучит хронологию, то наверняка заметит, что из нее выпали два года; это давало мне возможность не рассказывать, что я делал с лета 2002-го до дня Драмы, 24 ноября 2004 года.

39

Осень 2002 года

После смерти Аниты меня спасла Александра.

Она стала моим равновесием, моей устойчивостью, моей опорой в жизни. К тому моменту, как я закончил учиться, она уже два года не могла сдвинуться с места со своим продюсером. Спрашивала меня, что ей делать, и я отвечал, что, по-моему, есть только два города, где можно начать успешную музыкальную карьеру: Нью-Йорк и Нэшвилл, штат Теннесси.

— Но я в Нэшвилле никого не знаю, — сказала она.

— Я тем более, — отозвался я.

— Ну так поехали!

И мы вместе отправились в Нэшвилл.

Однажды утром она заехала за мной к моим родителям, в Монклер. Позвонила в дверь, мать открыла и просияла:

— Александра!

— Добрый день, миссис Гольдман.

— Ну что, собрались в дальнюю дорогу?

— Да, миссис Гольдман. Я так рада, что Марки едет со мной.

Думаю, мои родители были в восторге, что я выхожу на простор. До сих пор огромное место в моей жизни занимали Балтиморы. Наверное, пора было оторваться от них.

Мать считала, что это просто безрассудство юности. Что мы пробудем там самое большее месяца два и, устав от своих экспериментов, вернемся назад. Ей и в голову не могло прийти, что произойдет в Теннесси.

Когда мы выехали из Нью-Джерси, Александра спросила:

— Ты вроде не особо печалишься, что не удастся поработать в новом кабинете, Марки?

— Да ладно, у меня еще будет время сесть за роман. И потом, не собираюсь же я всю жизнь оставаться Монклером.

Она улыбнулась:

— А кем ты станешь? Балтимором?

— Думаю, мне хочется стать просто Маркусом Гольдманом.

Так началась моя новая, волшебная жизнь. Ей суждено было продлиться два года и вознести Александру на вершину славы. А еще это стало началом потрясающей жизни вдвоем. Александра каждый месяц получала небольшую сумму благодаря семейному трастовому фонду, основанному ее отцом. У меня были деньги, завещанные дедушкой. Мы сняли маленькую квартирку, ставшую нашим первым домом. Она сочиняла песни, а я, устроившись за кухонным столом, делал первые наброски романа.

Мы не задавались никакими вопросами. Не слишком ли рано нам жить вместе? Способны ли мы вынести вдвоем все опасности, сопряженные с началом карьеры в искусстве? Мы сильно рисковали, все могло обернуться весьма печально. Но наша близость преодолела все. Все беды словно обходили нас стороной.

Жили мы, конечно, небогато, но вместе мечтали, как однажды поселимся в большой квартире в Вест-Виллидже. У нас будет большая терраса, полная цветов. Она станет знаменитой певицей, а я — популярным писателем.

Я уговаривал ее забыть про два года работы с нью-йоркским продюсером: пусть все делает так, как нравится ей. Остальное совершенно неважно.

Она написала новый цикл песен, и я их одобрил. В них снова чувствовался только ей присущий стиль. По моей подсказке она сделала новую аранжировку некоторых своих старых композиций. А параллельно прощупывала реакцию публики, при каждом удобном случае выступая на свободной сцене в барах Нэшвилла. Особенно в одном, в «Найтингейле»: говорили, что там среди посетителей часто сидят продюсеры, ищущие новые таланты. Она каждую неделю ходила туда в надежде, что ее заметят.

Дни длились бесконечно. По вечерам, отыграв в баре, мы без сил шли в любимое круглосуточное кафе-магазин и валились на банкетку. Вымотанные, голодные, но счастливые. Брали себе громадные гамбургеры и, насытившись, оставались посидеть еще. Нам было хорошо. Она говорила: «Расскажи, Марки, расскажи мне, как все однажды будет…»

И я рассказывал, что с нами произойдет.

Рассказывал про успех ее музыки, про турне, на которые невозможно будет достать билеты, про битком набитые стадионы, про тысячи людей, которые придут слушать ее, только ее. Я описывал ее, и она словно вживую стояла на сцене, а до нас доносились овации публики.

Потом я говорил про нас. Про Нью-Йорк, где мы поселимся, и про Флориду, где у нас будет летний дом. Она спрашивала: «А почему во Флориде?» И я отвечал: «Потому что так будет хорошо».

Обычно в кафе в этот поздний час почти никого не было. Александра брала гитару, прислонялась ко мне и начинала петь. Я закрывал глаза. Мне было хорошо.

Осенью мы нашли одну студию, где нам предложили очень сходную цену, и она записала пробный альбом.

Теперь надо было сделать так, чтобы этот альбом услышали.

Мы обошли все звукозаписывающие компании в городе. Она робко подходила к окошку администратора, держа в руке конверт, в котором лежал записанный на ее средства CD с лучшими песнями. Служащая смотрела на нее тяжелым взглядом, и она, запинаясь, говорила:

— Здравствуйте, меня зовут Александра Невилл, я ищу звукозаписывающую компанию и…

— Пробник у вас есть? — спрашивала администраторша, мерно двигая челюстями и не вынимая изо рта жвачку.

— Э-э… да, вот.

Она протягивала драгоценный конверт, и служащая клала его в пластмассовый ящик у себя за спиной, до краев полный другими дисками.

— Это все? — спрашивала Александра.

— Это все, — весьма нелюбезно отвечала администраторша.

— Вы мне перезвоните?

— Если ваш пробник подойдет, наверное, да.

— Но как я могу быть уверена, что вы вообще его послушаете?

— Видите ли, милочка, в жизни вообще ни в чем нельзя быть уверенным.

Она выходила из здания раздосадованная и садилась в машину, где ее ждал я.

— Говорят, перезвонят, если им понравится, — вздыхала она.

За несколько месяцев не перезвонил никто.

Никто, кроме моих родителей, не знал, чем я занят на самом деле. По официальной версии, я сидел у себя в кабинете в Монклере и писал первый роман.

Проверять было некому.

Правду знал только еще один человек — Патрик Невилл, через Александру. У меня не было сил снова с ним общаться. Этот человек украл у меня тетю.

Только это омрачало картину наших с Александрой отношений. Я не хотел его видеть, боялся, что вцеплюсь ему в горло. Лучше было держаться подальше. Александра иногда говорила:

— Знаешь, насчет папы…

— Не будем об этом. Пусть какое-то время пройдет.

Она не настаивала.

В сущности, единственным человеком, от которого я хотел скрыть правду о нас с Александрой, был Гиллель. Я погряз во лжи и уже не мог из нее выпутаться.

Мы с ним созванивались очень редко, совсем не так, как раньше. Со смертью тети Аниты наши отношения словно сломались. Но связано это было не только с его матерью, здесь было нечто другое, и я не сразу это уловил.

Гиллель посерьезнел. Учился на юридическом факультете — и все. Он утратил свое обаяние. И утратил свое альтер эго: разорвал все связи с Вуди.

Вуди в Мэдисоне начал новую жизнь. Я ему время от времени звонил, но ему нечего было мне рассказать. Я понял, насколько все плохо, когда однажды он сказал мне по телефону: «Ничего особенного. То заправка, то в ресторане работаю. Рутина, чего тут…» Они оба перестали мечтать, оба словно отрешились, перестали жить. Встали в строй.

Раньше они защищали слабых и угнетенных, создали свою садовничью фирму, мечтали о футболе и вечной дружбе. Именно это связывало Банду Гольдманов: мы все были первостатейными мечтателями. И потому были ни на кого не похожи. А теперь только я из нас троих сохранил мечту. Изначальную мечту. Почему мне хотелось стать знаменитым писателем, а не просто писателем? Из-за Балтиморов. Они служили для меня образцом, они стали моими соперниками. Я жаждал лишь одного — превзойти их.

В том же 2002 году мы с родителями поехали в Оук-Парк праздновать День благодарения. Кроме Гиллеля и дяди Сола, едва притронувшихся к угощению, которое приготовила Мария, там больше не было никого.

Все было не так, как прежде.

В ту ночь я никак не мог уснуть. Около двух часов ночи спустился на кухню за бутылкой воды. Увидел свет в кабинете дяди Сола. Пошел туда: он сидел в кресле для чтения и смотрел на свою фотографию с тетей Анитой.

Он заметил меня, и я робко ему кивнул — мне было неудобно прерывать его раздумья.

— Не спится, Маркус?

— Да. Никак не могу заснуть, дядя Сол.

— Тебя что-то мучит?

— Что случилось с тетей Анитой? Почему она от тебя ушла?

— Это неважно.

Он не хотел об этом говорить. Первый раз между мною и Балтиморами возникла неодолимая стена. У них были свои секреты.

Нью-Йорк, август 2011 года

Что произошло с моим дядей, почему он стал на себя непохож? Почему он прогнал меня из дому?

Его голос по телефону показался мне жестким.

Я любил Флориду за то, что она вернула мне дядю Сола. В промежутке между смертью тети Аниты в 2002 году и Драмой в 2004-м ему было от чего погрузиться в глубокую депрессию. Но, переехав в 2006-м в Коконат-Гроув, он преобразился. Во Флориде дядя Сол вновь стал моим любимым дядей. И я пять лет жил с радостью, что опять обрел его.

Но теперь я снова чувствовал, что связь между нами слабеет. Он снова стал тем дядей, который что-то от меня утаивает. У него была тайна — но какая? Может, она как-то связана со стадионом в Мэдисоне? Я продолжал свои телефонные расспросы, и он сказал:

— Ты хочешь знать, почему я спонсировал стадион в Мэдисоне?

— Очень хочу.

— Из-за Патрика Невилла.

— Патрика Невилла? А он здесь при чем?

Я и не подозревал, что отъезд Вуди и Гиллеля в университет так сильно сказался на жизни дяди Сола и тети Аниты. Долгие годы мальчики были смыслом существования Балтиморов. Вся жизнь вертелась вокруг них: расходы на школу, каникулы, внешкольные занятия. Весь их быт строился исходя из нужд детей. Футбольные тренировки, поездки и прогулки, школьные неприятности. Дядя Сол и тетя Анита годами жили ради них и через них.

Но колесо жизни повернулось. В тридцать лет у дяди Сола и тети Аниты была впереди вся жизнь. У них появился Гиллель, они купили огромный дом. Двадцать лет пролетели как единый миг. Не успели они и глазом моргнуть, а Гиллелю, долгожданному сыну, уже пора было отправляться в университет.

В один прекрасный день 1998 года Гиллель и Вуди сели в подаренную дядей Солом машину и уехали из Оук-Парка учиться. Дом, который двадцать лет был полон жизни, внезапно опустел.

Не стало больше школы, домашних заданий, футбольных тренировок, графика платежей. Остался только дом, такой пустой, что голоса в нем отдавались эхом. В нем не стало шума, не стало души.

Тетя Анита возится на кухне, старается баловать мужа. Несмотря на жесткие присутственные часы в больнице, находит время готовить сложные, требующие времени блюда. Но, садясь за стол, они едят молча. Раньше разговор возникал сам собой: Гиллель, Вуди, школа, уроки, футбол. А теперь висит гнетущая тишина.

Они приглашают к себе друзей, ходят на благотворительные вечера — присутствие посторонних спасает их от скуки. Беседы завязываются легче. Но по дороге домой, в машине, они не обмениваются ни словом. Говорят про каких-то людей, но никогда про себя самих. Раньше они были настолько заняты детьми, что не замечали: им больше нечего друг другу сказать.

Они замыкаются в молчании. Но, снова увидев Вуди и Гиллеля, воодушевляются. Ездят к ним, чтобы чем-то себя занять. Вновь радуются всем сердцем, если те на несколько дней возвращаются домой. Тогда все снова деятельны, дом оживает, надо закупить продукты на четверых. А потом дети уезжают, и опять воцаряется тишина.

Понемногу без Гиллеля и Вуди пустота захватила не только дом в Балтиморе, но и весь жизненный цикл тети Аниты и дяди Сола. Все стало иначе. Они изо всех сил старались вести себя как прежде: ездили в Хэмптоны, в «Буэнависту», в Уистлер. Но без Вуди с Гиллелем все эти счастливые места нагоняли на них тоску.

В довершение всего университет мало-помалу совсем поглотил сыновей. Дяде Солу и тете Аните казалось, что они их теряют. У тех был футбол, университетская газета, лекции. Для родителей времени оставалось все меньше. А когда они наконец встречались, в рассказах постоянно звучало имя Патрика Невилла.

Для дяди это было страшным ударом.

Он стал чувствовать себя не таким значительным, не таким необходимым. У него, главы семьи, советчика, наставника, всемогущего мудреца, почва уходила из-под ног. Над Гиллелем и Вуди нависала тень Патрика Невилла. Сидя в пустыне Оук-Парка, дядя Сол чувствовал, как постепенно отдаляется от детей, а его место занимает Патрик.

Когда Гиллель с Вуди приезжали в Балтимор, они рассказывали, какой Патрик отличный, а когда дядя Сол с тетей Анитой оказывались в Мэдисоне на матчах «Титанов», они прекрасно видели, что между их детьми и Патриком существует какая-то особая связь. Мои кузены нашли новый образец для подражания — более красивый, более сильный, более богатый.

Всякий раз, как заходил разговор о Патрике, дядя Сол ворчал:

— Да что такого замечательного в этом Невилле?

В Мэдисоне Патрик был на своей территории. Если Вуди с Гиллелем нужна была помощь, они теперь обращались к Патрику. Если перед ними вставали вопросы футбольной карьеры, они снова шли к тому же Патрику.

— Почему они вечно зовут Патрика? — злился дядя Сол. — Мы для них уже ничего не значим? Мы для них недостаточно хороши? Чем он лучше меня, этот чертов Невилл-из-Нью-Йорка?

Так проходит год, потом два. Дядя Сол опускается. Жизнь в Балтиморе его больше не устраивает. Он хочет, чтобы им снова восхищались. Теперь он больше не думает о тете Аните, он думает только о себе. Они вдвоем едут на несколько дней в «Буэнависту» наладить отношения. Но все не так. Ему не хватает сыновей, которые его любят, не хватает племянника Маркуса, который восхищался бы его роскошной квартирой.

Тетя Анита говорит, что счастлива, что они снова вдвоем, у них наконец появилось время для себя. Но это спокойствие не по вкусу дяде Солу. В конце концов она говорит:

— Я скучаю по тебе, Сол. Скажи, что ты опять любишь меня. Скажи то, что говорил тридцать лет назад.

— Дорогая, если ты скучаешь, давай заведем собаку.

Он не замечает, что жена встревожена. Она отлично видит в зеркале, что постарела. Ее неотступно преследуют вопросы: он не обращает на нее внимания потому, что зациклен на Патрике Невилле, или потому, что она его больше не привлекает? Она смотрит в Мэдисоне на двадцатилетних девушек с упругим телом и литыми грудями и чувствует, что завидует им. И даже идет к пластическому хирургу, умоляет помочь ей. Пусть он поднимет ей обвисшую грудь, разгладит морщины, сделает крепкими ягодицы.

Она несчастна. Муж чувствует себя брошенным и заодно бросает и ее. Она готова молить его не отворачиваться от нее из-за того, что она постарела. Пусть он скажет, что не все для них потеряно. Пусть полюбит ее, как раньше, хотя бы в последний раз. Она хочет быть для него желанной. Пусть полюбит ее, как прежде. Как любил в комнатушке в университете Мэриленда, в «Буэнависте», в Хэмптонах, как любил в первую брачную ночь. Как любил, чтобы сделать ей Гиллеля, как любил на проселочной дороге, на сиденье своего старого «олдсмобиля», как любил бессчетное количество раз жаркой ночью на их террасе в Балтиморе.

Но Солу не до нее. Он не хочет восстанавливать семью, не хочет вспоминать прошлое. Ему хочется возродиться. При любом удобном случае он отправляется на пробежку по кварталу.

— Ты же никогда в жизни не бегал, — говорит тетя Анита.

— А теперь бегаю.

На ланч он уже не желает есть те блюда, что она приносит ему из «Стеллы». Не хочет ни пасты, ни пиццы, ест одни салаты без заправки и фрукты. Ставит в гостевой комнате штангу и зеркало на полу. Упражняется каждую свободную секунду. Он худеет, становится более подтянутым, меняет туалетную воду, покупает новую одежду. По вечерам его допоздна задерживают клиенты. Она ждет.

«Прости, у меня был ужин», «Мне страшно жаль, но придется поехать по делам туда-то и сюда-то», «Мореходные компании как никогда нуждаются в моих услугах». И настроение у него внезапно становится отличным.

Она хочет ему нравиться и делает для этого все. Надевает платье, готовит ему ужин, зажигает свечи. Когда он войдет, она бросится ему на шею и поцелует. Она ждет долго. Так долго, что понимает: он больше не вернется. Наконец он звонит и мямлит, что его задержали.

Она хочет ему нравиться и делает для этого все. Идет в гимнастический зал, меняет весь гардероб. Покупает себе кружевные ночные рубашечки и предлагает поиграть, как раньше, — медленно раздеться перед ним. Он отвечает: «Не сегодня, но спасибо». И оставляет ее одну, совершенно голую.

Кто она такая? Состарившаяся женщина.

Она хочет ему нравиться и делает для этого все. Но он на нее больше не смотрит.

Он снова становится тем Солом, каким был тридцать лет назад: танцует, напевает, он забавный и привлекательный.

Он снова становится тем Солом, которого она так любила. Но теперь он любит не ее.

Ту, кого он любит, зовут Кассандра, она дает в Оук-Парке уроки тенниса. Она красива, она вдвое моложе их. Но больше всего дяде Солу нравится, что, когда он говорит, ее глаза так и сияют. Она смотрит на него так, как раньше смотрели Гиллель и Вуди. На Кассандру он может производить впечатление. Ей он рассказывает про то, как гениально в свое время сыграл на бирже, про дело Доминика Пернелла, про свои подвиги в судах.

Тетя Анита находит эсэмэски от Кассандры. Она видела, как та заходила к дяде Солу в контору с коробками салата и экологически чистых овощей. Однажды вечером он уходит на «ужин с клиентами». Когда он наконец возвращается домой, тетя Анита ждет, она чувствует ее запах на его коже. И говорит:

— Я хочу уйти от тебя, Сол.

— Уйти? Почему?

— Потому что ты меня обманываешь.

— Я тебя не обманываю.

— Да? А Кассандра?

— С ней я обманываю не тебя. А собственную печаль.

Никто не догадывался, как мучился дядя Сол из-за привязанности Вуди и Гиллеля к Патрику Невиллу все годы их учебы в Мэдисоне.

Когда дядя Сол с тетей Анитой отправлялись туда на матч «Титанов», они чувствовали себя чужаками. К тому моменту, как они приезжали на стадион, Гиллель уже сидел рядом с Патриком и свободных мест рядом не было. Они усаживались в следующем ряду. После победы в матче они встречали Вуди у выхода из раздевалок; дядя Сол так и светился гордостью и радостью, но его поздравления значили меньше, чем приветствия Патрика Невилла. Мнение Патрика тоже было важнее. Если дядя Сол давал Вуди какой-нибудь совет относительно игры, тот отвечал: «Наверно, ты прав. Спрошу у Патрика, что он думает». Дядя Сол с тетей Анитой предлагали Вуди и Гиллелю вместе поужинать после матча. Те чаще всего отказывались, ссылаясь на то, что им хочется пойти поесть вместе с остальными игроками. «Конечно, хорошо вам повеселиться!» — говорил дядя Сол. Однажды после матча дядя Сол повел тетю Аниту ужинать в какой-то ресторан в Мэдисоне. Не успев зайти, он остановился как вкопанный и развернулся на выход.

— Что случилось? — спросила тетя Анита.

— Ничего. Я не голоден.

Дядя Сол загородил дверь и попытался не пропустить жену внутрь. Она поняла, что дело неладно, и, заглянув в стеклянную витрину, увидела за столиком в ресторане Вуди, Гиллеля и Патрика.

Однажды Вуди с Гиллелем приезжают в Балтимор на его черной «феррари». Расстроенный дядя Сол говорит:

— Вот как? Та машина, что я вам купил, недостаточно для вас хороша?

У него создается впечатление, что Патрик его превзошел. Только и разговоров что о его карьере, его успехе, его невероятной квартире в Нью-Йорке, его умопомрачительной зарплате. Нередко они проводят выходные у него, в Нью-Йорке. Патрик становится для обоих мальчиков лучшим другом.

И чем дальше они ходят на матчи «Титанов», чем чаще Вуди выигрывает, тем больше дядя Сол чувствует себя никому не нужным. Вуди разговаривает о своих возможностях и карьерных планах с Патриком. После матчей он хочет ужинать с Патриком. И несчастный дядя Сол, оставшись в машине наедине с женой, жалуется:

— В конце концов, он только благодаря нам не забросил футбол.

Однажды они все же идут ужинать после матча вместе. Но когда Патрик Невилл втихомолку один оплачивает счет, Сол приходит в бешенство.

— Он что себе думает? Что у меня нет денег сводить ребят в ресторан? Он за кого себя принимает?

Мой дядя Сол повержен.

Он летает бизнес-классом? Патрик Невилл летает на личном самолете.

Машина Патрика стоила годовую зарплату Сола. Его ванные были величиной с их спальни, его спальни — величиной с их гостиную, а его гостиная — величиной с их дом.

Я слушаю в трубке голос дяди Сола. И говорю:

— Ты неправ, дядя Сол. Они оба тебя бесконечно любили и восхищались тобой. Вуди был безмерно благодарен за все, что ты для него сделал. Говорил, что без тебя он оказался бы на улице. Это он попросил написать на его майке «Гольдман».

— Дело не в том, прав я или нет, Маркус. Я так чувствовал. Никто не может ни контролировать свои чувства, ни себя убедить. Я так чувствовал. Я ревновал, ощущал себя не на высоте. Патрик был Невиллом-из-Нью-Йорка, а мы — всего лишь Гольдманами-из-Балтимора.

— И тогда ты заплатил шесть миллионов долларов за то, чтобы твое имя значилось на стадионе Мэдисона, — говорю я.

— Да. Чтобы мое имя было написано громадными буквами на входе в кампус. Чтобы все меня видели. И, чтобы собрать эти деньги, я сделал огромную глупость. А если все случилось по моей вине? А если моя работа в супермаркете — по сути, кара за мои грехи?

40

2003–2004 годы

Однажды вечером, в начале 2003 года, Александра выступала в «Найтингейле». Тогда-то и состоялась встреча, которая изменила всю ее жизнь. Спустившись со сцены, она вернулась ко мне за столик. Я наградил ее аплодисментами, поцеловал и собрался было принести ей бокал вина, но тут к нам подошел какой-то человек.

— Очень здорово! — сказал он Александре. — У тебя невероятный талант!

— Спасибо.

— Кто написал эти песни?

— Я, сама.

Он протянул ей руку:

— Меня зовут Эрик Таннер. Я продюсер и ищу певицу, чтобы запустить свой лейбл. Ты та, кого я давно жду.

Говорил Эрик негромко и искренне, совсем непохоже на тех краснобаев, с какими я имел дело до сих пор. Но Александру он слушал всего минут двадцать, а идей накидал уже целый воз. Я решил, что он либо мошенник, либо псих.

Он вручил нам свою визитку. Мы собрали сведения о нем и убедились, что у нас есть все основания ему не доверять. Он действительно зарегистрировал на свое имя фирму, но, судя по адресу, находилась она у него дома, в пригороде Нэшвилла, и ни с одним певцом он еще не работал. Александра решила не перезванивать. Он сам нас нашел. Каждый вечер приходил в «Найтингейл», пока не увидел нас снова. Предложил нам выпить по бокалу, и мы уселись за столик в тихом месте.

Добрых двадцать минут он распространялся о том, чем его так поразила Александра и почему он твердо знает, что она станет звездой первой величины.

Рассказал, что работал музыкальным продюсером в крупной компании и недавно уволился. Мечта его жизни — создать собственный лейбл, но ему нужна певица, достойная его устремлений, и Александра — та звезда, которую он давно ждал. Его напор, обаяние, энтузиазм убедили Александру. Когда он умолк, она попросила разрешения переговорить пару минут со мной и отвела меня в сторонку. В ее глазах светилась огромная радость.

— Это он, Марки. Тот, что нужен. Нутром чую. Это он. Тебе он как показался?

— Слушай себя. Если веришь в него — вперед.

Она улыбнулась. Вернулась за столик и сказала Эрику:

— Идет. Давайте будем делать с вами диск.

Они подписали договор на клочке бумаги.

Так началась совершенно невероятная история. Эрик взял нас под свое крыло. У него была жена и двое детей. Мы ужинали у него дома бессчетное количество раз и готовили первый альбом Александры.

Эрик добыл студию, мы прослушали множество местных музыкантов и собрали группу.

Потом были долгие месяцы записи. Александра с Эриком отобрали двенадцать песен, которые должны были войти в альбом, и занялись аранжировкой. Затем началась работа в студии.

В октябре 2003-го, примерно через полтора года после нашего приезда в Нэшвилл, первый диск Александры был наконец готов.

Теперь надо было найти способ донести его до слушателей. В подобных ситуациях существует только один путь: сесть в машину и объездить все радиостанции страны.

Этим мы с Александрой и занялись.

Мы колесили по всей стране с севера на юг и с запада на восток, останавливаясь в каждом городе, и развозили диск по радиостанциям. Главной задачей было уговорить составителей программ пустить ее песни в эфир.

Каждый день все начиналось заново. Новый город, новые люди, которых нужно убеждать. Мы ночевали в дешевых мотелях, и Александра, умаслив персонал, получала разрешение воспользоваться кухней и испечь печенье или пирог для руководства станций. Она писала от руки длинные письма и благодарила всех этих людей за внимание. Без остановки. Каждый вечер, а иногда и по ночам. Я дремал рядом с ней, прикорнув за кухонной стойкой или на уголке стола. Днем я сидел за рулем, а она спала на заднем сиденье. Потом мы приезжали на очередную радиостанцию, и она раздавала диски, письма, печенье, заполоняя все помещение своей свежей, ликующей жизнерадостностью.

В дороге мы внимательно слушали радио на разных каналах. Начало каждой песни заставляло наши сердца колотиться в надежде, что это она. Но нет.

А потом, в апреле, мы как раз садились в машину. Я включил радио, и вдруг мы ее услышали. На одном из каналов звучала ее песня. Я прибавил звук до максимума, и она расплакалась. По ее щекам текли слезы счастья, она прижала меня к себе и подарила долгий, крепкий поцелуй. И сказала, что это все благодаря мне.

Мы уже почти шесть лет были вместе. Шесть лет счастья. Я думал, что нас ничто не может разлучить. Кроме Банды Гольдманов.

* * *

Именно Александра вновь собрала вместе Банду Гольдманов.

Она до сих пор регулярно общалась с Вуди и Гиллелем. И однажды, весной 2004 года, сказала мне:

— Тебе надо поговорить с Гиллелем, он должен знать про нас. Он твой друг, и мой тоже. Друзья друг другу не врут.

Она была права. Я так и сделал.

В начале мая я поехал в Балтимор и рассказал ему все. Когда я умолк, он улыбнулся и бросился мне на шею:

— Я так рад за тебя, Марки.

Меня удивила его реакция.

— Правда? Ты не сердишься?

— Ни капельки.

— Но мы же давали клятву в Хэмптонах…

— Я всегда тобой восхищался, — сказал он.

— Ты что городишь?

— Правду. Я всегда считал тебя красивее, умнее, талантливее. А как все девицы на тебя засматривались, а как мама о тебе говорила после твоих к нам приездов… «Бери пример с Марки». Я всегда восхищался тобой, Марки. И потом, у тебя офигенные родители. Сам посуди, твоя мать устроила тебе кабинет, чтобы ты стал писателем. А мне отец вечно мозг проедал, чтобы я стал адвокатом, как он. Ну вот, становлюсь. Чтобы отцу сделать приятное. Так всегда и делал. А ты классный парень, Маркус. И вот тому подтверждение: ты сам этого даже не понимаешь.

Я улыбнулся. Я был страшно растроган.

— Хорошо бы нам встретиться с Вуди, — сказал я. — Мне хочется заново создать нашу Банду.

— И мне.

Только когда Банда собралась вместе в «Дейри-Шек», в Оук-Парке, я осознал, насколько прочен наш с кузенами союз. За прошедший год боль и упреки отошли на задний план, а на первый вышла та братская, могучая и нерушимая дружба, что связывала нас троих. Ничто не могло ее поколебать.

Мы сидели за одним столиком и потягивали молочные коктейли, как в детстве. Гиллель, Вуди и Коллин, Александра и я.

Оказалось, что на самом деле Вуди счастлив с Коллин в Мэдисоне. Она успокоила его, залечила его раны, выстроила его заново. Он сумел пережить смерть тети Аниты.

После «Дейри-Шек» мы все, словно бросая вызов злой судьбе, отправились на кладбище Форрест-Лейн. Александра с Коллин остались поодаль, а мы с Вуди и Гиллелем уселись перед надгробием.

Мы стали мужчинами.

Картина нашей троицы сильно отличалась от той, какую я представлял себе десять лет назад.

Они не стали теми высшими, исключительными людьми, какими виделись мне в мечтах. Не сделались великим футболистом и знаменитым адвокатом. Они не были такими незаурядными, какими мне хотелось их видеть. Но они были моими кузенами, и я любил их больше всего на свете.

В большом доме на Уиллоуик-роуд, в Оук-Парке, жил дядя Сол, уже не тот, каким я его знал. Он стал грустным и одиноким. Но, во всяком случае, я снова обрел и его тоже.

И мне пришло в голову, что, быть может, это я в детстве мечтал вместо них. Что, быть может, это я воспринимал их не такими, какими они были на самом деле. Были ли они и вправду теми необыкновенными людьми, какими я восхищался? Или же просто плодом моего воображения? Может, я был сам себе Балтимором?

Вечер и ночь мы провели все вместе в большом доме Балтиморов, там нашлось место всем. Дядя Сол, принимая нас у себя, был на седьмом небе от счастья.

Около полуночи мы сидели на террасе, у бассейна. Погода стояла очень жаркая. Мы смотрели на звезды. Дядя Сол вышел из дома и уселся с нами.

— Дети, — сказал он, — я тут подумал, что мы могли бы все встретиться здесь на День благодарения.

Какое счастье было слышать его слова! Я вздрогнул от радости, услышав от него «дети». Закрыл глаза и представил себе нас троих двенадцать лет назад.

Его предложение было встречено одобрительным гвалтом. От одной мысли о будущем застолье на День благодарения мы пришли в восторг. Только бы время поскорее прошло.

Но в тот год Дню благодарения не суждено было состояться.

Спустя два месяца, в начале июля 2004 года, Люк, муж Коллин, вышел из тюрьмы.

Он отбыл наказание.

41

Слух разнесся по городу в ту же секунду, как он показался на улице: Люк вернулся.

Появился он однажды утром и с победным видом обошел террасы всех баров в Мэдисоне.

— Я в завязке, — хихикал он всем встречным и поперечным. — Никого теперь не бью. — И разражался дурацким смехом.

Поселился он у брата, который отвечал за него перед службой надзора, и благодаря своим связям в Мэдисоне немедленно нашел место грузчика в магазине инструментов. В свободное время он целыми днями шатался по городу. Говорил, что соскучился по Мэдисону.

Узнав, что Люк на свободе, Коллин похолодела. Теперь ей нельзя было спокойно ходить по улицам, она могла с ним столкнуться. Вуди тоже было страшно, но он не хотел ей признаваться и пытался ее подбодрить.

— Слушай, Коллин, мы же прекрасно знали, что рано или поздно он выйдет. В любом случае ему запрещено к тебе приближаться, иначе опять в тюряге окажется. Не позволяй ему себя запугать, он именно этого и добивается.

Они изо всех сил старались вести себя так, как будто все нормально. Но Люк был повсюду, и вскоре им пришлось избегать общественных мест. За покупками они ездили в соседний город.

Но ад только начинался.

Первым делом Люк потребовал назад свой дом.

Коллин получила развод, когда он уже сидел в тюрьме, и он решил оспорить раздел имущества. Дом был куплен на его сбережения. Он подал апелляцию на решение суда, по которому он отошел бывшей жене. Нанял адвоката, и тому удалось затянуть процесс. Решение о передаче было отложено до дальнейшего рассмотрения, и дом на время оказался в пользовании своего первоначального владельца — Люка.

Вуди и Коллин пришлось съехать. Дядя Сол направил их к одному адвокату из Нью-Кейнана, чтобы тот их проконсультировал. Адвокат сказал, что это вопрос времени и до конца лета они непременно вернут себе дом.

А пока они снимали убогий домишко на въезде в Мэдисон.

— Это ненадолго, — обещал Коллин Вуди, — скоро мы от него избавимся.

Но Коллин было неспокойно.

Люк снова разъезжал на своем пикапе, который оставил у брата. Всякий раз, как она его видела, у нее все внутри сжималось.

— Что нам делать? — спросила она Вуди.

— Ничего. Ему нас не запугать.

Пикап мерещился ей повсюду. Перед их домом. На парковке супермаркета, куда они теперь ездили. Однажды утром она увидела, что он стоит у автозаправки. Она позвонила в полицию. Но когда приехал брат Люка на патрульной машине, пикап уже исчез.

Она превратилась в сплошной клубок нервов. Вуди по вечерам работал, мыл посуду, и она в тревоге сидела дома одна. Без конца выглядывала в окно, следила за улицей, а из комнаты в комнату ходила с кухонным ножом.

Однажды вечером ей захотелось сходить за мороженым. Сперва она побоялась выйти из дому, но потом решила, что это глупо. Нельзя позволять так себя запугивать.

Мороженое она могла купить на любом перекрестке, но чтобы случайно не столкнуться с ним, поехала в супермаркет в соседнем городе. На обратном пути у нее село колесо. Тридцать три несчастья. Дорога была пустынна, значит, придется менять колесо самой.

Она поставила под машину домкрат и подняла ее. Но открутить колесо ключом ей оказалось не под силу. Болты были завинчены слишком туго.

Она стала ждать, пока кто-нибудь проедет. Вскоре темноту рассекли фары. Она помахала рукой, и машина затормозила. Коллин подошла поближе и вдруг узнала пикап Люка. Она отшатнулась.

— Что так? — спросил он, опустив стекло. — Не хочешь, чтобы я тебе помог?

— Нет, спасибо.

— Отлично. Не хочешь — не надо, насильно мил не будешь. Подожду немножко на случай, если никто не появится.

Он остался на обочине. Прошло десять минут. Никого.

— Ладно, — в конце концов сказала Коллин. — Помоги, пожалуйста.

Люк с улыбкой вылез из машины:

— Как приятно тебе помочь. Знаешь, я свои долги заплатил. Отбыл срок. Я теперь другой человек.

— Я тебе не верю, Люк.

Он поменял Коллин колесо.

— Спасибо, Люк.

— Не за что.

— Люк, у меня вещи в доме остались. Они мне нужны. Я бы хотела их забрать, если ты не против.

Он еле заметно ухмыльнулся и сделал вид, что раздумывает.

— Видишь ли, Коллин, думаю, я твои вещи оставлю себе. Так приятно нюхать твою одежку время от времени. Сразу вспоминаются старые добрые времена. Помнишь, как я тебя высаживал в никуда, а ты шла домой пешком?

— Я не боюсь тебя, Люк.

— А надо бы бояться, Коллин. Надо бы!

Он угрожающе надвинулся на нее. Она бросилась в машину и уехала.

Она приехала в ресторан, где работал Вуди.

— Тебе не надо по вечерам выходить из дому, — сказал он.

— Знаю. Хотела просто в магазин съездить.

Назавтра Вуди пошел в оружейную лавку и купил револьвер.

* * *

Мы были далеко от Мэдисона и от угроз Люка.

В Балтиморе мирно жили Гиллель и дядя Сол.

Песни Александры постепенно начали звучать по всей стране. О ней заговорили, известные группы стали предлагать ей выступать у них на разогреве во время их гастролей по стране. Концерты шли один за другим, она исполняла свои композиции в акустических версиях.

Я сходил на несколько ее концертов. А потом мне пришло время ехать в Монклер. Кабинет ждал меня, и теперь, когда карьера Александры прочно встала на рельсы, пора было приниматься за первый роман, сюжет которого я пока даже не придумал.

* * *

С того вечера Коллин казалось, что пикап Люка снова преследует ее.

На автозаправку ей поступали странные телефонные звонки. Она чувствовала, что за ней следят.

Однажды она даже не осмелилась открыть заправку и сидела, спрятавшись в подсобке. Жить так дальше было невозможно. Пусть Вуди заедет за ней, у него пистолет на поясе. Им надо бежать подальше от Люка, пока не стало еще хуже.

— Завтра мы уезжаем, — сказал ей Вуди. — В Балтимор. Гиллель и Сол нам помогут.

— Только не завтра. Я хочу забрать свои вещи. Они в доме.

— Завтра вечером заберем. А потом прямо оттуда уедем. Уедем навсегда.

Вуди знал, что Люк каждый вечер болтается в одном баре на главной улице.

Назавтра, как он и обещал Коллин, они припарковались у тротуара — в отдалении, чтобы никто их не заметил, — и стали ждать, когда он уйдет.

Около девяти они увидели, как Люк вышел, сел в свой пикап и уехал. Когда он скрылся за поворотом, Вуди вышел из машины.

— Давай скорей! — велел он Коллин. Она попыталась открыть дверь ключом, но у нее не получилось: он сменил замок.

Вуди взял ее за руку и повел за дом. Нашел открытое окно, залез в дом и открыл Коллин заднюю дверь.

— Где твои вещи?

— В подвале.

— Лезь быстро, — велел Вуди. — Еще где-нибудь есть?

— Посмотри в спальне в шкафу.

Вуди бросился туда и взял несколько платьев.

Брат Люка проезжал по улице и притормозил у дома. Окно спальни выходило на улицу. Он заметил Вуди и помчался по направлению к бару.

Вуди сложил вещи в сумку и позвал Коллин:

— Ты готова?

Она не ответила. Он спустился в подвал. Она вытащила все свои вещи.

— Ты все не унесешь, — сказал Вуди. — Бери по минимуму.

Коллин кивнула и начала складывать одежду.

— Пихай все в сумку! — приказал Вуди. — Нечего тут валандаться.

Брат Люка вошел в бар, нашел брата у стойки и прошептал ему на ухо:

— Тот сучонок, Вудро Финн, сейчас у тебя. По-моему, забирает вещи Коллин. Я подумал, что ты захочешь сам с ним разобраться.

Во взгляде Люка вспыхнула ярость. Он положил брату руку на плечо в знак благодарности и кинулся прочь из бара.

— Так, все, уходим! — скомандовал Вуди Коллин, которая набивала одеждой вторую сумку.

Она выпрямилась и подхватила сумки. Одна разорвалась, и ее содержимое вывалилось на пол.

— Плевать! — сказал Вуди.

Они бегом поднялись по лестнице из подвала. В этот момент примчавшийся пулей Люк резко затормозил перед домом и, ринувшись внутрь, столкнулся нос к носу с Вуди и Коллин, которые как раз выходили через заднюю дверь.

— Беги! — крикнул Вуди Коллин и бросился на Люка. Тот ударил его кулаком и локтем в лицо, и Вуди покатился по земле. Люк стал лупить его ногой в живот. Коллин обернулась. Она уже стояла на пороге, но нельзя было бросить Вуди. Она схватила на кухонной стойке нож и занесла над Люком.

— Прекрати, Люк!

— А иначе что? — ухмыльнулся тот. — Убьешь меня?

Он шагнул вперед, она не шевельнулась. Одно едва уловимое движение — и он вывернул ей руку. Она вскрикнула от боли и выронила нож. Он схватил ее за волосы и ударил головой о стену.

Вуди попытался подняться, но Люк выдернул из розетки настольную лампу и швырнул ему в лицо. За лампой последовал приставной столик, которым он его еще и ударил.

Потом он повернулся к Коллин, притянул ее за блузку и начал избивать с криком:

— Я тебя отучу дурочкой прикидываться!

Вуди он из виду не выпускал. Но тому удалось собрать последние силы, вскочить и, бросившись на Люка, нанести ему внезапный удар кулаком. Люк вцепился в Вуди и хотел швырнуть об стол, но Вуди повис на нем, и оба рухнули на пол. После жестокой борьбы Люк сумел схватить Вуди за горло и сжать изо всех сил.

У Вуди перехватило дыхание. За спиной Люка он видел Коллин, распростертую на полу, всю в крови. У него не оставалось выхода. Выгнувшись изо всех сил, он наконец ухватил револьвер, засунутый за резинку штанов. Упер ствол в живот Люка и нажал на гашетку.

Грянул выстрел.

42

Июль 2004 года

В ночь гибели Люка в Мэдисоне никто не спал.

Жители выстроились вдоль полицейских ограждений, чтобы хоть краешком глаза увидеть такое зрелище. По всей улице метались прожекторы полицейских машин. Агенты уголовной полиции штата Коннектикут спешно прибыли из Нью-Кейнана, чтобы вести расследование.

Вуди задержали и доставили в Нью-Кейнан, в отделение полиции штата. Он имел право на один звонок и позвонил дяде Солу.

Тот связался со своим коллегой, адвокатом из Нью-Кейнана, и вместе с Гиллелем немедленно выехал к Вуди. Они добрались в час ночи и смогли с ним поговорить. Раны у него были неглубокие, врачи скорой помощи перевязали его прямо в полиции. Но Коллин отвезли в больницу. Она была избита до полусмерти.

Вуди, совершенно оглушенный, подробно рассказал, что произошло в доме Люка.

— У меня не было выбора. Он бы убил нас обоих.

— Не волнуйся, — успокоил его дядя Сол. — Ты был в состоянии необходимой обороны. Мы тебя быстро отсюда вытащим.

На ночь дядя Сол с Гиллелем поселились в гостинице в Нью-Кейнане. Назавтра Вуди должен был предстать перед судьей. С учетом всех обстоятельств его освободили под залог в сто тысяч долларов, который внес Сол. Суд назначили на 15 октября.

Гиллель сообщил мне о случившемся, и я немедленно выехал в Коннектикут. Вуди было запрещено покидать пределы штата. В Мэдисоне после всего, что произошло, он оставаться не мог.

Мы с Гиллелем нашли ему маленький домик, который сдавали в тихом городке неподалеку. Когда Коллин выписали из больницы, она приехала к нему туда.

* * *

Два с половиной месяца до начала судебного заседания по делу Вуди прошли довольно быстро.

Мы с Гиллелем поочередно приезжали составить ему компанию. Его нельзя было оставлять одного. К счастью, у него была Коллин, нежная и ласковая. Она предупреждала любое его желание. Заботилась о нем. Была для него спасательным кругом.

Но единственным человеком, который по-настоящему на него влиял, оказалась Александра. Я убедился в этом, когда она, в свой черед, приехала к нему в Коннектикут.

С нами Вуди чаще всего помалкивал. Вежливо отвечал на вопросы, старался держаться радушно. Когда ему хотелось побыть одному, уходил на пробежку. Но когда с ним была Александра, он говорил. Он вел себя совсем иначе.

Я понял, что он ее любит. Любит, как и я, всю жизнь, с тех пор, как мы познакомились с ней в 1994 году. Страстно. На него она действовала так же, как на меня. Они вели те же нескончаемые разговоры. Они не раз часами сидели вдвоем на маленькой деревянной террасе перед домом и разговаривали.

Я обходил дом с другой стороны и садился на траву, в уголке, где они не могли меня видеть. И слушал их. Он доверял ей. Раскрывался перед ней, как никогда не раскрывался перед нами.

— Тут все не так, как с тетей Анитой, — говорил он. — К Люку у меня никаких чувств нет. Мне его не жалко, и я не мучаюсь угрызениями совести.

— Это была необходимая самооборона, Вуди, — отозвалась Александра.

Казалось, он не совсем в этом уверен.

— Вообще-то я всегда был буйный. Когда еще маленький был, только и умел, что людей дубасить. Так и с Балтиморами встретился, из-за того, что дрался. Так я с ними и расстанусь.

— Почему расстанешься? Почему ты так говоришь?

— Думаю, меня посадят. По-моему, это конец.

Она брала в ладони его лицо и смотрела ему прямо в глаза:

— Вудро Финн, я тебе запрещаю так говорить.

Подсматривая за этими мгновениями их близости, я ревновал. Она говорила с ним так же, как говорила со мной. Меня она тоже, желая ласково упрекнуть, называла по имени и фамилии. «Маркус Гольдман, перестань валять дурака». Она так притворялась, что сердится.

Но иногда она сердилась по-настоящему. Ее вспышки гнева случались редко, но были великолепны. Просто неподражаемы. Обнаружив, что я шпионю за их с Вуди разговорами и в придачу ревную, она пришла в ярость.

Устраивать мне сцену в доме ей не хотелось, и она сказала Вуди и Коллин:

— Мы с Маркусом съездим в супермаркет.

Мы сели в арендованную ею машину, отъехали подальше, чтобы нас не было видно, и тут она остановилась и раскричалась:

— Маркус, ты в своем уме? Ты ревнуешь к Вуди?

Я некстати решил поспорить. Сказал, что она к нему слишком внимательна, что называет его по имени и фамилии.

— Маркус, Вуди человека убил. Ты понимаешь, что это значит? Его судить будут. По-моему, ему нужны друзья. А если тебя распирает от всяких идиотских претензий к кузенам, значит, ты им не друг!

Она была права.

Никто, кроме Вуди, не думал, что ему грозит тюрьма. Дядя Сол, несколько раз приезжавший в Коннектикут, чтобы подготовить его защиту, был уверен, что нет.

Только получив доступ к обвинительному заключению, он понял, что положение куда серьезнее, чем ему казалось.

Прокуратура исходила не из презумпции необходимой самообороны. Наоборот, она полагала, что Вуди незаконно проник к Люку, к тому же будучи вооружен. Тем самым можно было считать, что это Люк действовал в пределах необходимой самообороны, желая обуздать Вуди. Коллин же грозило уголовное преследование как соучастнице убийства. Против нее также должны были вскоре возбудить дело.

Безмятежный прежде домик в Коннектикуте охватила паника. Коллин говорила, что ни за что не пойдет в тюрьму.

— Не волнуйся, — твердил ей Вуди. — Тебе бояться нечего. Я тебя уберегу, как ты меня уберегла после смерти Аниты.

До начала процесса мы не понимали, что он имеет в виду. Вуди, ничего не сказав дяде Солу и своему адвокату, заявил, что это он подбил Коллин поехать с ним к Люку. По его словам, она хотела его отговорить, а когда он все-таки проник в дом, пошла за ним, чтобы его увести. А потом появился Люк и набросился на них.

В перерыве адвокат Вуди пытался его урезонить:

— Ты спятил, Вуди! Что на тебя нашло, ты зачем себя оговорил? Зачем я тебя защищаю, если ты все перечеркиваешь?

— Я не хочу, чтобы Коллин посадили в тюрьму!

— Предоставь дело мне, и никто не сядет в тюрьму.

Адвокат Вуди собрал свидетельства жителей Мэдисона и по ним восстановил картину тех смертных мук, которые пережила из-за Люка Коллин. Но прокурор снова выкрутился: Люка убила не Коллин, и вопрос о прежнем насилии в их семье нельзя брать в расчет при определении того, находился ли Вуди в состоянии необходимой самообороны. С точки зрения обвинения, Вуди открыл огонь не для того, чтобы положить конец нападению, как того требует принцип необходимой самообороны. Он проник в дом Люка с оружием. Он с самого начала намеревался с ним покончить.

Суд оборачивался катастрофой. После двухдневных прений уже никто не сомневался, что приговор будет обвинительным. Чтобы избежать слишком сурового наказания, дядя Сол предложил пойти на сделку со следствием: Вуди признает себя виновным в убийстве в обмен на сокращение тюремного срока. Но когда они собрались за закрытыми дверями, чтобы заключить соглашение, прокурор оказался неумолим.

— Меньше пяти лет заключения я не допущу, — заявил он. — Вудро поджидал Люка в его доме и убил его.

— Вы же знаете, что это неправда, — взорвался адвокат Люка.

— Пять лет тюрьмы, — повторил прокурор. — И вы прекрасно знаете, что я делаю вам одолжение. Он бы легко мог получить и десять, и пятнадцать.

Потом дядя Сол, Вуди и его адвокат долго совещались. Во взгляде Вуди мелькала паника: он не хотел садиться в тюрьму.

— Сол, — сказал он моему дяде, — ты же понимаешь, что если я скажу «да», они на меня в следующую секунду нацепят наручники и посадят на пять лет под замок!

— А если ты скажешь «нет», то рискуешь провести там большую часть жизни. Через пять лет тебе еще и тридцати не будет. Ты успеешь начать жизнь сначала.

Вуди был раздавлен. Он с самого начала сознавал, что́ ему грозит, но теперь угроза превращалась в реальность. Он взмолился:

— Сол, попроси их не арестовывать меня сразу. Попроси дать мне несколько дней провести на свободе. Я хочу явиться в тюрьму как свободный человек. Не хочу, чтобы меня сковали, как собаку, прямо в ближайшие четверть часа и зашвырнули в автозак.

Адвокат передал его просьбу прокурору, и тот согласился. Вуди приговорили к пяти годам тюремного заключения с отсрочкой исполнения приговора на неделю: двадцать пятого октября он должен был явиться отбывать срок в исправительное заведение в Чешире, штат Коннектикут.

43

Балтимор, Мэриленд,

24 октября 2004 года

Завтра Вуди посадят в тюрьму. Ближайшие пять лет своей жизни он проведет там.

По дороге из аэропорта Балтимора в Оук-Парк, где прошло мое детство и где мы с ним скоротаем последний его день на свободе, мне уже видится, как он входит в ворота внушительного исправительного заведения в Чешире, штат Коннектикут. Я вижу, как ворота за ним закрываются, как его раздевают, обыскивают. Вижу, как он надевает тюремную робу и его ведут в камеру. Слышу, как за ним захлопываются двери. Он несет одеяло и простыни, а справа и слева идут два тюремщика. Он проходит группу других заключенных, и те разглядывают его.

Завтра Вуди посадят в тюрьму.

Александра едет со мной. Сидит на переднем сиденье и смотрит на меня в упор. Она прекрасно видит, что я погружен в свои мысли. Обнимает меня за шею и очень нежно гладит по голове.

Въехав в Оук-Парк, я сбавляю скорость. Делаю круг по кварталу, где мы были так счастливы — Вуди, Гиллель и я. Мы встречаем патруль Оук-Парка, я делаю им тайный знак. Потом сворачиваю на Уиллоуик-роуд и останавливаюсь у дома Балтиморов. Вуди и Гиллель, мои кузены, мои братья, сидят на ступеньках крыльца. Гиллель держит в руках фотографию, и оба смотрят на нее. Фото нас четверых, сделанное девять лет назад, в день отъезда Александры. Гиллель видит, что мы подъехали, и прячет фотографию в лежащую рядом книгу, чтобы не помялась. Они встают и идут нам навстречу. Мы все долго обнимаемся и целуемся.

До Драмы остается месяц, но мы об этом еще не знаем.

Вуди не имел права находиться в Балтиморе. Суд постановил, что на время отсрочки он не должен покидать пределы штата. Но он счел, что если нельзя провести последний день на свободе там, где ему заблагорассудится, значит, он уже в тюрьме.

Чтобы не проходить контроль, он не полетел самолетом. Гиллель заехал за ним на машине в Коннектикут, и ночью они вернутся обратно. Проведут вместе последнюю бессонную ночь, встретят рассвет, плотно позавтракают оладьями с кленовым сиропом, яичницей и жареной картошкой, а потом, утром, Гиллель отвезет его в тюрьму.

День только начинался. Погода стояла великолепная. Осень раскрасила Оук-Парк в красный и желтый цвет.

Все утро мы провели на крыльце, наслаждаясь теплом. Дядя Сол принес нам кофе и пончики. В полдень он сходил за гамбургерами в один из любимых ресторанов Гиллеля. Мы все пятеро поели на воздухе.

Вуди выглядел безмятежным. Мы говорили о чем угодно, только не о тюрьме. Александра сказала, что наши поездки по радиостанциям по-прежнему приносят плоды: ее песни передают все чаще, а альбом начал продаваться. Она распродала уже несколько десятков тысяч дисков. С каждой неделей он все выше поднимался в рейтингах.

— Как вспомнишь тебя десять лет назад! — улыбнулся Гиллель. — Давала нам концерты у себя в комнате, а теперь, надо же, стоишь на пороге славы.

Он взял книгу и вытащил из нее фото нашей четверки. Мы засмеялись, вспоминая юность.

После обеда мы с Вуди и Гиллелем пошли прогуляться по Оук-Парку. Александра, сославшись на то, что хочет помочь дяде Солу убрать коробки из-под гамбургеров, оставила нас побыть втроем.

Мы бродили по тихим улицам. Команда садовников сметала с аллей опавшие листья, и это напомнило нам времена Скунса.

— Хорошая была штука Банда Гольдманов, — произнес Вуди.

— Она и есть, — ответил я. — Ничто не кончилось. Банда вечна.

— Тюрьма все меняет.

— Не говори так. Мы к тебе все время будем ездить. Дядя Сол говорит, что тебе наверняка скостят срок. Ты скоро выйдешь, и мы будем рядом.

Гиллель кивнул.

Мы обошли квартал и вскоре вернулись к дому Балтиморов. Снова уселись на крыльце. Вуди вдруг сказал мне, что ушел от Коллин. Не хотел обрекать ее на пять лет в комнате для свиданий. В глубине души я подумал, что он просто не любил ее по-настоящему. С ней он чувствовал себя не таким одиноким, но никогда не любил ее так, как любил Александру. Я счел своим долгом поговорить с кузенами о ней:

— Простите, что я вас предал, тайно завел роман с Александрой.

— Ничего ты не предал, — отмахнулся от меня Гиллель.

— Банда Гольдманов вечна, — добавил Вуди.

— Когда ты выйдешь из тюрьмы, Вуд, мы все втроем куда-нибудь поедем. Надолго поедем. Можем даже снять дом в Хэмптонах и провести там все лето. Можем каждое лето вместе снимать дом.

Вуди грустно улыбнулся:

— Маркус, мне надо что-то тебе сказать.

Нас прервал дядя Сол. Он открыл дверь и воскликнул:

— А, вот вы где! Я тут подумал, а не пожарить ли вечером стейки, вы как? Пойду схожу в магазин.

Мы предложили дяде Солу сходить с ним, и Вуди шепнул мне на ухо, что все мне спокойно расскажет попозже.

Мы все отправились в супермаркет Оук-Парка. Нам было очень весело: мы вспоминали, как ходили в магазин с тетей Анитой и она позволяла нам накладывать полную тележку наших любимых продуктов.

Позже я помогал дяде Солу готовить барбекю на террасе у Балтиморов, чтобы дать Вуди и Александре немного побыть вдвоем. Я знал, что для него это важно. Они пошли прогуляться. Думаю, Вуди захотелось взглянуть на баскетбольную площадку Оук-Парка. Гиллель пошел с ними. Я подумал, что, по сути, они были Бандой из Мэдисона. А Бандой Гольдманов были мы трое.

Расстались мы в час ночи.

Вечер мы провели как-то слишком обычно. Как будто то, что должно было случиться через несколько часов, было нереальным.

Сигнал к отъезду подал Гиллель. Им еще предстояло добрых четыре часа провести в пути. Мы обнялись. Я крепко прижал Вуди к себе. Думаю, только тогда мы все и поняли, что происходит. Мы ушли вместе, оставив дядю Сола на крыльце, на ступеньках, где провели весь день. Он плакал.

Мы с Александрой сели во взятую напрокат машину и проводили Гиллеля до границы Оук-Парка. Потом они повернули направо, к трассе I-95, а мы — налево, к центру города; мы там сняли номер в гостинице. Естественно, дядя Сол предлагал остаться у него, но мне не хотелось ночевать в Оук-Парке. Только не в этот вечер. Этот вечер не должен был быть таким, как все. В этот вечер я расставался с Вуди на долгих пять лет.

В машине я пытался представить, какими мы будем через пять лет — Александра, Гиллель и я. Спрашивал себя, что с нами будет 25 октября 2009 года.

* * *

Назавтра мы с Александрой с раннего утра вылетели в Нэшвилл. У нас в тот же день была назначена важная встреча с ее менеджером Эриком Таннером.

Я хотел еще раз поговорить с Вуди перед тем, как он окажется в Чеширской тюрьме. Но никак не мог ему дозвониться. Его телефон был выключен, телефон Гиллеля тоже. Я пытался звонить весь день. Тщетно. Меня охватило нехорошее предчувствие. Я позвонил домой к Балтиморам. Никто не подходит. В конце концов я позвонил дяде Солу на мобильный, но у него были клиенты и он не мог говорить. Я попросил его перезвонить, как только он сможет, но звонок раздался только на следующий день под вечер.

— Маркус? Это дядя Сол.

— Здравствуй, дядя Сол. Как ты…

Он не дал мне договорить:

В трубке гудки. Сперва я думал, что разговор прервался, и сразу перезвонил; он не ответил. Я звонил еще и еще, в конце концов он взял трубку и произнес только:

— Приезжай в Балтимор.

И снова гудки.

44

26 октября 2004 года

Вуди в тюрьму не явился.

Дядя Сол сообщил мне об этом, когда я поздно вечером приехал к нему, вскочив на первый же авиарейс до Балтимора.

Дядя Сол был в панике и очень нервничал. Я никогда его таким не видел.

— То есть как это не явился? — спросил я.

— Он бежал, Маркус. Вуди в бегах.

— А Гиллель?

— Он с ним. Тоже исчез. Уехал позавчера одновременно с вами и до сих пор не вернулся.

По словам дяди Сола, он заподозрил неладное накануне, когда, как и я, убедился, что связаться с Гиллелем и Вуди невозможно. Наутро в дом в Оук-Парке явился сотрудник Службы федеральных маршалов, в задачи которой входит помогать полиции штатов разыскивать беглых преступников. Он долго допрашивал дядю Сола:

— Вам известно, где может находиться Вудро?

— Нет. Откуда мне знать?

— Но накануне назначенной явки в тюрьму он находился здесь. Его видели соседи. Они утверждают это со всей определенностью. Вудро не имел права покидать Коннектикут. Вы адвокат, вы должны это знать.

Дядя Сол понял, что обмануть его не удастся.

— Послушайте, я не стану с вами вилять. Да, Вуди был здесь накануне явки в тюрьму. Он в этом доме вырос, ему хотелось провести здесь последний день перед тем, как отправиться на пять лет гнить в тюрьме. Ничего особо страшного в этом нет. Но где он сейчас, мне неизвестно.

— Кто был с ним? — спросил маршал.

— Друзья. Я не то чтобы очень в курсе. Не хотелось им мешать.

— С ним был ваш сын, Гиллель. Соседи его тоже опознали. Где ваш сын, мистер Гольдман?

— Надо полагать, в университете.

— Разве он живет не здесь?

— Официально — да. На деле его никогда тут нет. Вечно шатается по подружкам. И потом, я много работаю, ухожу с утра и возвращаюсь поздно вечером. Кстати, я сейчас как раз собирался уходить к себе в бюро.

— Мистер Гольдман, если вам будет что-то известно, вы мне сообщите?

— Разумеется.

— Потому что Вудро мы рано или поздно найдем. Как правило, людям от нас не скрыться. И если я вдруг обнаружу, что вы ему так или иначе помогали, вы станете соучастником. Вот моя визитка. Когда увидите Гиллеля, попросите его позвонить мне.

За весь день дядя Сол не получил от Гиллеля никаких известий.

— Думаешь, он с Вуди? — спросил я.

— Похоже на то. Я не мог тебе это сказать по телефону. Возможно, мои звонки прослушиваются. Никому об этом не говори, Маркус. А главное, не связывайся со мной по телефону. Думаю, Гиллель решил помочь Вуди где-то спрятаться и скоро вернется. Надо попытаться выгадать время. Если Гиллель вернется сегодня вечером, он просто скажет, что весь день был в университете. Не исключено, что полиция будет допрашивать и тебя. Скажи им правду, не впутывайся в неприятности. Только постарайся как можно реже упоминать Гиллеля.

— Что я могу сделать, дядя Сол?

— Ничего. Главное, держись подальше от всего этого. Возвращайся к себе. И никому ничего не говори.

— А если со мной свяжется Вуди?

— Он не будет с тобой связываться. Не станет рисковать и втягивать тебя во все это.

В тысяче миль от Балтимора Вуди и Гиллель миновали город Де-Мойн в штате Айова.

В наш последний вечер они уже знали, что не поедут в Чеширскую тюрьму. Сама мысль о тюрьме была для Вуди невыносима.

Ночевали они в мотелях вблизи от шоссе и везде платили наличными.

Их план заключался в том, чтобы через всю страну добраться до Канады, через Вайоминг и Монтану. Потом они пересекут Альберту, дальше — всю Британскую Колумбию и доберутся до Юкона. И устроятся там, найдут себе маленький домик. Начнут жизнь заново. Там их никто искать не будет. В сумке, которую обычно хранил Вуди, у них лежали двести тысяч долларов наличными.

Вернувшись назавтра в Нэшвилл, я все рассказал Александре. Передал ей указания дяди Сола. Никому ничего не говорить, а главное, не упоминать об этом в наших телефонных разговорах.

Я раздумывал, не поехать ли их искать. Она меня отговорила:

— Вуди не потерялся, Маркус. Он бежал. Если он чего и хочет, то чтобы никто его не нашел.

29 октября 2004 года

Гиллель так и не появился.

Маршал вновь пришел допросить дядю Сола:

— Где ваш сын, мистер Гольдман?

— Не знаю.

— В университете его не видели уже несколько дней.

— Он совершеннолетний, делает что хочет.

— Неделю назад он снял все деньги со своего счета. Кстати, откуда у него столько денег?

— Два года назад умерла его мать. Это его часть наследства.

— Итак, ваш сын исчез с большой суммой денег и одновременно с другом, который находится в розыске. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

— Отнюдь нет, инспектор. Мой сын делает что хочет, это его время и его деньги. Мы в свободной стране или как?

Гиллель и Вуди находились примерно в двадцати милях от Коди, в штате Вайоминг. Они нашли маленький мотель, владелец которого принимал плату наличными и не задавал лишних вопросов. Они не знали, как пересечь границу с Канадой так, чтобы их не задержали. В мотеле они, по крайней мере, находились в безопасности.

В номере была кухонька, и они могли поесть на месте, никуда не выходя. Запаслись макаронами и рисом: продукты эти легко было хранить, и они долго не портились.

Они думали о Юконе. Только мысль о нем давала им силы держаться. Воображали себе бревенчатый дом на берегу озера, в окружении дикой природы. На жизнь они заработают: будут время от времени выбираться в Уайтхорс и оказывать людям мелкие услуги, как во времена «Садовников Гольдманов».

Я все время думал о них, спрашивал себя, где они сейчас. Смотрел на небо и говорил себе, что они, наверно, тоже видят это самое небо. Только откуда? И почему они ничего мне не сказали о своих намерениях?

16 ноября 2004 года

Они были в бегах уже три недели.

Гиллеля обвинили в пособничестве беглому преступнику, и его тоже объявили в розыск. У них было одно преимущество: поиски велись довольно вяло. Федеральная полиция занималась куда более важными правонарушителями, и на розыск кузенов были брошены очень ограниченные силы. В подобных случаях беглец в конце концов всегда попадается при прохождении какого-нибудь контроля или совершает ошибку из-за нехватки денег. У Гиллеля с Вуди все было иначе. Они не выходили из номера, и у них было много денег.

— Пока мы носу не высовываем, все в порядке, — говорил Гиллель Вуди.

Но долго продержаться взаперти они бы не смогли. Это ничем не отличалось от тюрьмы. Им нужно было попытаться пересечь границу или, по крайней мере, сменить мотель, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Через два дня они двинулись в сторону Монтаны.

Пейзажи вокруг были ошеломительные. Они приближались к Юкону.

В Бозмене, в штате Монтана, они познакомились в мотобаре с каким-то человеком, который сообщил им по секрету, что за двадцать тысяч долларов может изготовить им фальшивые документы. Сумма была велика, но они согласились. Качественные фальшивые документы делали их невидимками, а значит, позволяли выжить.

Человек предложил отвести их в ангар неподалеку, сделать фотографии на удостоверения личности. Они поехали за ним — он на мотоцикле, они на машине. Но их заманили в ловушку: когда они вышли из машины, их окружила группа вооруженных байкеров. Держа их на мушке, байкеры обыскали их и украли сумку с деньгами.

19 ноября 2004 года

В кармане у них осталась всего тысяча долларов, которую Гиллель спрятал во внутренний карман куртки. Первую ночь они провели в машине на придорожной стоянке.

Назавтра они покатили на север. Все их планы рухнули. Без денег никуда не попасть. То немногое, что у них оставалось, уходило на бензин. Вуди уже готов был кого-нибудь ограбить. Гиллель его отговорил. Им нужно было найти работу. Все равно где. Но главное, не привлекать к себе внимания.

Ночь с 20 на 21 ноября они провели на какой-то парковке в Монтане. Около трех часов ночи их разбудил стук в стекло и слепящий свет. Полицейский.

Гиллель велел Вуди держаться спокойно и опустил стекло.

— Ночевать на парковке запрещено.

— Простите, господин инспектор, — ответил Гиллель. — Сейчас уедем.

— Посидите пока в машине. И предъявите свои права и удостоверение личности вашего пассажира.

Гиллель заметил в глазах Вуди панический ужас. Шепотом велел ему не спорить. Отдал документы полицейскому, и тот отошел к своей машине для проверки.

— Что делать будем? — спросил Вуди.

— Сейчас тронусь, и смоемся.

— Через пять минут за нами будет гнаться вся полиция штата, нам не уйти.

— И что ты предлагаешь?

Вместо ответа Вуди открыл дверцу и вышел.

Гиллель услышал крик полицейского:

— Вернитесь в машину! Немедленно вернитесь в машину!

Вуди неожиданно выхватил револьвер и открыл огонь. Выстрелил раз, потом второй. Пули прошили ветровое стекло. Полицейский нырнул за машину и вытащил оружие, но Вуди был уже рядом и выстрелил в него. Первая же пуля попала ему в живот.

Вуди сделал еще четыре выстрела. Потом побежал к машине. Гиллель сидел в прострации, заткнув уши.

— Гони! — крикнул Вуди. — Гони!

Гиллель повиновался. Машина, взвизгнув покрышками, сорвалась с места и скрылась из глаз.

Какое-то время они ехали по безлюдному шоссе. Потом свернули на лесную дорогу и остановились только тогда, когда убедились, что за деревьями их не видно.

Гиллель выскочил из машины.

— Ты совсем спятил! — заорал он. — Что ты наделал, боже милосердный, что ты наделал!

— Либо он, либо мы, Гилл! Он или мы!

— Мы человека убили, Вуди. Мы убили человека!

— Что ж, на мне всего лишь второй, — ответил Вуди почти цинично. — А ты что себе думал, Гиллель! Что мы удерем и все будет прекрасно? Я, между прочим, в бегах, твою мать.

— Я даже не знал, что у тебя с собой пушка.

— Если бы я тебе сказал, ты бы у меня ее отобрал.

— Вот именно. А теперь дай ее мне.

— Ни за что. А если тебя с ней словят…

— Дай сюда! Я ее выброшу. Дай мне пушку, Вуди, или наши пути здесь разойдутся!

После долгих колебаний Вуди отдал ему револьвер. Гиллель скрылся за деревьями. Внизу в овраге текла река, и Вуди слышал, как Гиллель выбросил туда оружие. К машине он вернулся белый как мел.

— Что стряслось? — спросил Вуди.

— Наши удостоверения… они у копа.

Вуди закрыл лицо руками. В пылу схватки он совершенно забыл их забрать.

— Машину оставим здесь, — сказал Гиллель. — У копа остались и документы на нее. Придется идти пешком.

21 ноября 2004 года

Таковы были первые новости.

На сей раз маршал явился к дяде Солу в адвокатское бюро.

— Сегодня ночью на парковке в Монтане при прохождении обычного контроля Вудро Финном был убит полицейский. На камере наблюдения осталась запись. Он находился в машине, зарегистрированной на ваше имя.

Маршал показал один из кадров видеозаписи.

— Этой машиной пользуется Гиллель, — сказал дядя Сол.

— Но это ваша машина, — уточнил маршал.

— Вы что хотите сказать, что я сегодня ночью был в Монтане?

— Я не имею в виду, что вы были с Вуди, мистер Гольдман. За рулем автомобиля был ваш сын Гиллель. Его права были обнаружены на месте преступления. Теперь он соучастник убийства сотрудника сил правопорядка.

Дядя Сол побледнел и закрыл лицо руками:

— Чего вы ждете от меня, инспектор?

— Сотрудничества во всем. Если вы получите от них хоть какой-то знак, вы обязаны меня известить. Иначе мне придется арестовать вас за пособничество беглым преступникам и убийцам. Как видите, все доказательства у нас на руках.

22 ноября 2004 года

Оставив машину, они пешком дошли до мотеля. Заплатили наличными, дали сверху, чтобы владелец не спрашивал удостоверение личности. Приняли душ, отдохнули. Какой-то мужчина за пятьдесят долларов отвез их на автовокзал Бозмена. Они купили билеты на автобус «Грейхаунд Лайнс» до Каспера, штат Вайоминг.

— А что дальше будем делать? — спросил Вуди Гиллеля.

— Поедем в Денвер и найдем автобус до Балтимора.

— А зачем нам в Балтимор?

— Попросим отца помочь. Можно на несколько дней спрятаться в Оук-Парке.

— Нас соседи увидят.

— Нельзя выходить из дома. Никому не придет в голову, что мы там. А потом отец сможет куда-нибудь нас переправить. В Канаду или в Мексику. Он найдет способ. И даст мне денег. Только он может нам помочь.

— Я боюсь, нас схватят, Гиллель. Боюсь того, что со мной будет. Они меня казнят?

— Не волнуйся. Будь спокоен, ничего с нами не случится.

Через два дня, 24 ноября, они прибыли на автовокзал Балтимора. Накануне Дня благодарения. В день Драмы.

24 ноября 2004 года,

день Драмы

На автовокзал Балтимора они приехали ближе к полудню, а потом общественным транспортом добрались до Оук-Парка.

Купили две бейсболки и надвинули на самые глаза. Но это была пустая предосторожность. Улицы в такой час были пустынны. Дети в школе, а взрослые на работе.

Они быстрым шагом двинулись по Уиллоуик-роуд и вскоре увидели дом. Их сердца учащенно забились. Они почти на месте. Скоро они будут в безопасности.

Наконец они дошли до дома. Ключ у Гиллеля был с собой. Он открыл дверь, и оба ввалились внутрь. Сработала сигнализация, и Гиллель набрал на дисплее код. Дяди Сола не было. Он ушел в контору, как обычно.

В машине, стоявшей на улице, сидел в засаде маршал. Увидев, как Вуди с Гиллелем вошли в дом, он схватил рацию и вызвал подкрепление.

Они сильно проголодались. Пошли прямиком на кухню.

Сделали себе сэндвичи из тостового хлеба с холодной индейкой, сыром и майонезом. Одним духом проглотили их. Они дома. Им стало спокойно. Они провели два дня в автобусе и страшно устали. Им хотелось принять душ и отдохнуть.

Пообедав, они поднялись на второй этаж. Остановились перед комнатой Гиллеля. Взглянули на старые картинки по стенам. На детском письменном столе стояло их фото у стенда в поддержку Клинтона на президентских выборах 1992 года.

Они улыбнулись. Вуди вышел из комнаты и прошел дальше по коридору, в спальню дяди Сола и тети Аниты. Гиллель взглянул в окно, и сердце у него остановилось. Сад был оцеплен полицейскими в шлемах и бронежилетах. Они попались. Они в мышеловке, как крысы.

Вуди все еще стоял на пороге родительской спальни. Стоял спиной и ничего не замечал. Гиллель тихонько подошел к нему:

— Не оборачивайся, Вуди.

Вуди послушно замер:

— Они здесь, да?

— Да. Везде полиция.

— Я не хочу, чтобы меня схватили, Гилл. Я хочу остаться здесь навсегда.

— Знаю, Вуд. Я тоже хочу остаться здесь навсегда.

— Помнишь школу Оук-Три?

— Конечно, Вуд.

— Что бы я без тебя делал, Гиллель? Спасибо, ты придал моей жизни смысл.

Гиллель плакал.

— Тебе спасибо, Вуд. И прости за все.

— Я тебя давно простил, Гиллель. Я всегда буду тебя любить.

— И я всегда тебя буду любить, Вуди.

Гиллель вынул из кармана револьвер Вуди. Он его так и не выбросил. В реку он швырнул камень.

Он приставил дуло к голове Вуди.

Закрыл глаза.

С первого этажа донесся страшный грохот. Полицейские из группы захвата выбили входную дверь.

Гиллель выстрелил первый раз. Вуди рухнул на пол.

Снизу послышались крики. Полицейские отступили, решив, что стреляют в них.

Гиллель лег на родительскую кровать. Зарылся лицом в подушки, накрылся одеялом. Его окружали запахи детства. Он вновь увидел в этой кровати родителей. Воскресное утро. Они с Вуди торжественно входят в спальню, неся подносы с завтраком. Сюрприз! Усаживаются к ним на кровать, делят на всех старательно приготовленные пончики. Смеются. В открытое окно на них льется теплый солнечный свет. Весь мир лежит у их ног.

Он приставил револьвер к виску.

Всему есть начало, и всему есть конец.

Он нажал на спуск.

И все кончилось.

Часть пятаяКнига о восстановлении(2004–2012)

45

Июнь 2012 года во Флориде выдался душным и жарким.

Занимался я в основном тем, что искал покупателя на дом дяди Сола. Пора было от него избавляться. Но продавать его невесть кому тоже не хотелось.

От Александры я не получал никаких известий и волновался. Мы целовались с ней в Нью-Йорке, но потом она отправилась в Кабо-Сан-Лукас, дать им с Кевином еще один шанс. По доходившим до меня слухам, их поездка в Мексику закончилась довольно плачевно, но мне хотелось услышать это от нее.

В итоге она позвонила и сказала, что на лето едет в Лондон. Поездка была запланирована давно: она работала над новым альбомом, и часть песен должны были записывать в одной из ведущих студий британской столицы.

Я надеялся, что она предложит мне встретиться перед отъездом, но ей оказалось некогда.

— Зачем тогда ты мне звонишь? Только сказать, что уезжаешь? — спросил я.

— Я не говорю, что уезжаю. Я говорю, куда я уезжаю.

Я спросил, как дурак:

— А зачем?

— Затем, что так поступают друзья. Держат друг друга в курсе своих дел.

— Ну, если ты хочешь узнать, как дела у меня, то я продаю дядин дом.

В ее голосе появились ласковые нотки, и меня это разозлило:

— По-моему, это правильно.

Через несколько дней один риелтор представил мне покупателей, которые мне понравились. Молодая прелестная пара. Они обещали ухаживать за домом и наполнить его детьми и жизнью. Мы подписали договор в присутствии нотариуса прямо в доме, для меня это было важно. Я отдал им ключи и пожелал удачи. Теперь я освободился от всего. От Гольдманов-из-Балтимора у меня ничего не осталось.

Я снова сел в машину и вернулся в Бока-Ратон. Входя в дом, я обнаружил у двери тетрадь Лео, знаменитую «Тетрадь № 1». Пролистал ее, она была девственно чистой. Я забрал ее и пошел в свой кабинет.

Схватил ручку и дал ей свободно летать по страницам тетради, лежавшей передо мной. Так было положено начало «Книге Балтиморов».

46

Балтимор, Мэриленд,

декабрь 2004 года

Спустя две недели после Драмы нам отдали тела Вуди и Гиллеля, и мы наконец смогли предать их земле.

Их похоронили в один день, рядом, на кладбище Форрест-Лейн. Ослепительно сияло зимнее солнце, природа словно пришла попрощаться с ними. На церемонии присутствовали только самые близкие. Я произносил речь перед Арти Кроуфордом, своими родителями, Александрой и дядей Солом, державшим в каждой руке по белой розе. Из его глаз под темными очками струился нескончаемый ручей слез.

После погребения мы обедали в ресторане «Марриотта», где мы все поселились. Странно было находиться не в Оук-Парке, но дядя Сол все еще не мог вернуться домой. Его номер был рядом с моим, и после обеда он сказал, что пойдет отдохнуть. Встал из-за стола, пошарил в кармане, проверяя, там ли магнитный ключ. Я проводил его взглядом, примечая расхристанную рубашку, небритый подбородок — потом он окончательно отпустит бороду, — усталую походку.

Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но, увидев, как за ним закрылись двери лифта, я едва не крикнул, что его комната не здесь, что его комната в десяти милях к северу, в квартале Оук-Парк, на Уиллоуик-роуд, в великолепном, роскошном, удобном доме Балтиморов. В доме, где всюду раздаются веселые песни трех мальчишек, связанных торжественной клятвой Банды Гольдманов, любящих друг друга как братья. Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но его комната находилась в трехстах милях к северу, в чудесном доме в Хэмптонах, где прошли наши счастливые дни. Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но его комната была в тысяче миль к югу, на двадцать седьмом этаже «Буэнависты», где стол к завтраку всегда накрывали на пятерых — для них четверых и для меня.

Он не имел права говорить, что этот номер с пыльным паласом и продавленной кроватью на восьмом этаже балтиморского «Марриотта» — его комната. Мне нестерпимо было это слышать, я не мог допустить, чтобы Гольдман-из-Балтимора ночевал в том же отеле, что и Гольдман-из-Монклера. Я извинился, встал из-за стола и попросил дать мне машину, чтобы съездить в ближайший магазин. Александра поехала со мной.

Я отправился в Оук-Парк. По дороге встретил патруль и сделал ему тайный знак нашего племени. Потом остановился у дома Балтиморов. Вышел из машины и с минуту постоял, глядя на дом. Александра обняла меня. Я сказал:

— Теперь у меня осталась только ты.

Она крепко прижала меня к себе.

Потом мы немного побродили по Оук-Парку. Сходили к школе Оук-Три, я узнал баскетбольную площадку, она нисколько не изменилась. Потом мы вернулись в «Марриотт».

Александра выглядела неважно. Ее переполняла печаль, но я чувствовал, что здесь кроется еще что-то. Спросил, что случилось, но она ответила только, что это связано с гибелью Гиллеля и Вуди. Она что-то недоговаривала, я прекрасно это видел.

Мои родители остались в Балтиморе еще на два дня, потом им пришлось вернуться в Монклер. Дольше отсутствовать на работе они не могли. Они приглашали дядю Сола приехать пожить какое-то время в Монклере, но дядя Сол отказался. Я решил немного задержаться в Балтиморе, как и после смерти тети Аниты. В аэропорту, когда я провожал родителей, мать поцеловала меня и сказала:

— Хорошо, что ты остаешься с дядей. Я тобой горжусь.

Александра через неделю после похорон вернулась в Нэшвилл. Она говорила, что хочет побыть со мной, но я считал, что ей полезнее и важнее продолжать заниматься продвижением своего альбома. Она получила приглашение на несколько телепередач на ведущих местных каналах, и ей еще предстояло выступить на разогреве у нескольких групп.

Я пробыл в Балтиморе до зимних каникул. Видел, как дядя Сол понемногу опускается, и это было невыносимо. Он никуда не выходил, лежал в своей комнате на кровати, включив фоном телевизор, чтобы заполнить тишину.

Я же целыми днями бродил между Оук-Парком и Форрест-Лейн. Ловил воспоминания в сачок своей памяти.

Однажды под вечер, оказавшись в центре города, я решил без предупреждения зайти в его адвокатскую контору. Подумал, что могу заодно забрать почту для дяди Сола, пусть займется ею и отвлечется немного. Я прекрасно знал администраторшу на входе, но она посмотрела на меня как-то странно. Сперва я решил, что это из-за Драмы. Попросил ее пропустить меня в дядин кабинет. Она велела мне подождать и пошла за одним из адвокатов-партнеров. Ее поведение показалось мне уж слишком необычным, я не стал ее дожидаться и направился прямиком в кабинет дяди Сола, толкнул дверь, считая, что в помещении никого нет, — и, к величайшему своему изумлению, обнаружил там какого-то незнакомца.

— Вы кто? — спросил я.

— Ричард Филипс, адвокат, — сухо ответил незнакомец. — Позвольте спросить, кто вы такой.

— Вы находитесь в кабинете моего дяди, Сола Гольдмана. Я его племянник.

— Сола Гольдмана? Но он уже несколько месяцев здесь не работает.

— Что вы мне такое рассказываете…

— Его вышвырнули за дверь.

— Что? Это невозможно, он основал это бюро!

— Большинство партнеров потребовало, чтобы он ушел. Такова жизнь, старые слоны умирают, и львы пожирают их трупы.

Я угрожающе наставил на него палец:

— Вы находитесь в кабинете моего дяди. Выйдите отсюда!

В этот момент вбежала администраторша, ведя за собой Эдвина Силверстайна, старинного партнера и одного из самых близких друзей дяди Сола.

— Эдвин, что происходит? — спросил я.

— Пойдем, Маркус, нам надо поговорить.

Филипс ухмыльнулся. Я закричал в бешенстве:

— Этот говнюк занял место моего дяди?

Ухмылка Филипса исчезла.

— Повежливее, слышишь? Я ничье место не занимал. Как я уже сказал, старые слоны умирают, и…

Закончить фразу он не успел. Я кинулся на него и ухватил его за шиворот:

— Когда львы приближаются к старым слонам, молодые слоны вышибают из них дух!

Эдвин оттащил меня от Филипса.

— Этот парень спятил! — орал тот. — Я буду жаловаться! Я буду жаловаться! У меня есть свидетели!

Весь этаж сбежался посмотреть, что происходит. Я рукой смахнул на пол все, что лежало у него на столе, включая ноутбук, и вылетел из комнаты с таким видом, словно сейчас кого-нибудь убью. Все расступились, пропуская меня, и я оказался у лифтов.

— Маркус! — кричал Эдвин, с трудом продираясь ко мне через толпу любопытных. — Подожди!

Двери лифта открылись, я ринулся в кабину, и он вошел за мной.

— Маркус, мне очень жаль. Я думал, Сол тебе сказал, что произошло.

— Нет.

Он отвел меня в кафетерий в здании конторы и предложил кофе. Мы облокотились на высокий стол — стульев здесь не было, — и он заговорил доверительным тоном:

— Твой дядя совершил большую ошибку. Он подтасовывал некоторые документы бюро и, выставляя липовые счета, растратил деньги.

— Зачем ему надо было заниматься такими вещами?

— Понятия не имею.

— Когда это случилось?

— Подлог мы обнаружили примерно год назад. Но схема была очень ловкая. Он выводил деньги годами. Нам потребовалось несколько месяцев, чтобы вычислить твоего дядю. Он согласился частично возместить ущерб, и мы не стали заводить дело. Но партнеры бюро требовали голову твоего дяди, и они ее получили.

— Он же создал эту контору, в конце концов!

— Знаю, Маркус. Я сделал все возможное. Пытался и так и эдак. Но все были настроены против него.

Я взорвался:

— Нет, Эдвин, вы не все возможное сделали! Вы должны были хлопнуть дверью вместе с ним, создать новое бюро! Вы не должны были допустить такое!

— Сожалею, Маркус.

— Конечно, легко выражать сожаление, спокойно восседая в своем кожаном кресле! А место моего дяди занял этот мудак Филипс.

Я в бешенстве ушел. Вернулся в «Марриотт» и забарабанил в дверь номера дяди Сола. Он открыл.

— Тебя выгнали из конторы? — воскликнул я.

Он, повесив голову, уселся на кровать:

— Откуда ты знаешь?

— Я туда заходил. Хотел посмотреть, нет ли для тебя почты, и обнаружил, что они посадили за твой стол этого говнюка. Эдвину пришлось мне все рассказать. А ты когда собирался поставить меня в известность?

— Мне было стыдно. Мне и сейчас стыдно.

— Но что случилось? Зачем ты растратил эти деньги?

— Не могу с тобой об этом говорить. Я сам себя загнал в ужасную ситуацию.

Я готов был расплакаться. Он заметил это и обнял меня:

— Ох, Марки…

Я не смог сдержать слезы, мне хотелось уехать отсюда как можно дальше.

* * *

Под Новый год Александра на вырученные за свой альбом деньги сняла номер в роскошном отеле на Багамах и пригласила меня отдохнуть десять дней, чтобы я немного развеялся.

Ей тоже полезно было передохнуть вдали от всего. Я видел, что последние события очень сильно на нее подействовали. Первый день мы провели на пляже. Мы уже очень давно не были вдвоем в спокойном месте, но я чувствовал между нами какое-то странное напряжение. В чем дело? Мне по-прежнему казалось, что она от меня что-то скрывает.

Вечером, перед тем, как пойти ужинать, мы пили коктейль в гостиничном баре, и я попытался пробить ее оборону. Наконец она сказала:

— Не могу с тобой об этом говорить.

Я вспыхнул:

— Хватит уже с меня этих тайн мадридского двора! Хоть кто-нибудь может раз в жизни быть со мной честным?

— Марки, я…

— Александра, я хочу знать, что ты от меня скрываешь.

Она вдруг разрыдалась прямо посреди бара. Я почувствовал себя полным идиотом. Постарался взять себя в руки и сказал куда более ласково:

— Александра, ангел мой, что происходит?

По ее щекам стекали водопады слез.

— Я больше не могу молчать, Маркус! Не могу больше носить это в себе!

Меня охватило нехорошее предчувствие.

— Что происходит, Алекс?

Она попыталась собраться и посмотрела мне прямо в глаза:

— Я знала, что собираются делать твои кузены. Я знала, что они сбегут. Вуди не собирался являться в тюрьму.

— Что? Ты знала? Но когда они тебе успели сказать?

— Тогда же, вечером. Ты занимался барбекю со своим дядей, а я пошла с ними прогуляться. Они мне все рассказали. Я обещала никому не говорить.

Я повторил в смятении:

— Ты с самого начала знала и ничего мне не сказала?

— Марки, я…

Я поднялся со стула:

— Ты не предупредила меня о том, что они намерены делать? Позволила им уехать и ничего мне не сказала? И кто ты после этого, Александра?

Все посетители бара уставились на нас.

— Успокойся, Марки! — умоляющим тоном сказала она.

— Успокоиться? А с чего мне успокаиваться? С того, что ты три недели подряд, пока они были в бегах, ломала передо мной комедию?

— Но я правда волновалась! А как ты думаешь?

Меня трясло от ярости.

— По-моему, между нами все кончено, Александра.

— Что? Марки, нет!

— Ты меня предала. Не думаю, что я когда-нибудь смогу тебя простить.

— Маркус, не надо со мной так!

Я повернулся к ней спиной и вышел из бара. На нас все смотрели. Она кинулась за мной и попыталась удержать за руку, я вырвался и заорал:

— Оставь меня! ОСТАВЬ МЕНЯ, ГОВОРЮ!

Быстрым шагом пересек гостиничный холл и вышел на улицу.

— Маркус! — крикнула она со слезами отчаяния. — Не надо!

Перед отелем стояло такси. Я вскочил в него и запер дверцу. Она бросилась к нему, пыталась открыть, стучала в стекло. Я велел шоферу ехать в аэропорт. Пусть все остается позади.

Она бежала за машиной, опять стучала в стекло, кричала, плакала, молила:

— Не надо со мной так, Маркус! Не надо!

Такси прибавило скорость, и она отстала. Я выбросил телефон в окно и закричал, выплескивая свою ярость, свой гнев, свое отвращение к несправедливой жизни, отнявшей тех, кто значил для меня больше всего на свете.

В аэропорту Нассау я купил билет на первый же рейс до Нью-Йорка. Мне хотелось исчезнуть, совсем, навсегда. И все-таки мне ее уже не хватало. Если бы я знал, что не увижу ее долгих восемь лет.

* * *

Я часто вспоминаю эту сцену. Как я ухожу от Александры. В те жаркие июньские дни 2012 года, сидя один за письменным столом в Бока-Ратоне и воссоздавая прихотливые узоры нашей юности, я думал о ней, о том, как она там, в Лондоне. Меня снедало одно-единственное желание — поехать к ней. Но едва перед моими глазами снова вставала она, заплаканная, бегущая за такси, как всякая мысль что-то сделать исчезала. Какое право я имею через восемь лет снова вторгаться в ее жизнь и переворачивать все вверх дном?

Кто-то постучал в дверь комнаты. Я подскочил. Это был Лео.

— Прошу прощения, Маркус. Я позволил себе войти. Вас давно не видно, и я уже начал беспокоиться. У вас все в порядке?

Я с дружеской улыбкой приподнял тетрадь, в которой писал.

— Все хорошо, Лео. Спасибо за тетрадь.

— Она ваша, по праву. Вы же у нас писатель, Маркус. Книга — куда более тяжкий труд, чем я думал. Приношу свои извинения.

— Ничего страшного, не беспокойтесь.

— Вы какой-то грустный, Маркус.

— Мне не хватает Александры.

47

Январь 2005 года

Первые месяцы после разрыва с Александрой я большую часть времени проводил в Балтиморе. Мне хотелось не столько повидаться с дядей Солом, сколько спрятаться от нее. Я подвел черту под нашей историей, сменил номер телефона и не желал, чтобы она вдруг приехала в Монклер.

В голове у меня без конца прокручивалась сцена отъезда из Оук-Парка. Вот машина Гиллеля и Вуди сворачивает на шоссе, и они оказываются вне закона. Если бы я знал, что они собираются бежать, я бы мог их отговорить. Я бы вразумил Вуди. Что такое пять лет? И много, и пустяк. По выходе на свободу ему бы не исполнилось даже тридцати. Вся жизнь впереди. И потом, если бы он хорошо себя вел, ему бы, наверно, даже сократили срок. За эти годы он мог бы заочно окончить университет. Я бы убедил его, что у нас впереди вся жизнь.

После их смерти рушилось все. И в первую очередь жизнь дяди Сола. Он вступил в черную полосу, и она только начиналась.

Его увольнение из адвокатского бюро наделало шума. Ходили слухи, что истинной причиной его ухода была крупная растрата. Дисциплинарный совет адвокатской коллегии Мэриленда начал разбирательство, полагая, что, если факты подтвердятся, поступок дяди Сола должен быть признан порочащим профессию.

Защищать дядю Сола помогал Эдвин Силверстайн. Я постоянно сталкивался с ним в «Марриотте». Однажды вечером он повел меня ужинать в ближайший вьетнамский ресторан.

Я спросил:

— Что я могу сделать для дяди?

— Честно говоря, мало что. Знаешь, Маркус, ты не робкого десятка. Не каждый день такого встретишь. Ты правда славный парень. Повезло твоему дяде, что ты у него есть…

— Я хочу сделать больше.

— Ты уже делаешь все, что можно. Сол говорит, ты хочешь стать писателем?

— Да.

— Не думаю, что здесь ты сможешь по-настоящему сосредоточиться. Тебе надо и о себе подумать, не стоит столько времени проводить в Балтиморе. Тебе нужно книжку писать.

Эдвин был прав. Мне пора было приниматься за проект, на который я возлагал столько надежд. Именно тогда, в январе, вернувшись из Балтимора, я начал свой первый роман. Я понял, что смогу вернуть кузенов, только если расскажу о них.

Мысль эта пришла мне где-то в Пенсильвании, на автостанции трассы I-95. Я пил кофе и перечитывал свои записи, и тут они вошли. Невероятно, невозможно — но это были они. Они весело шутили, а увидев меня, бросились мне на шею.

— Маркус, — произнес Гиллель, крепко обнимая меня, — я так и думал, что это твоя машина!

Вуди подошел и обхватил нас обоих своими ручищами.

— Вы же не взаправдашние, — сказал я. — Вы умерли! Вы, два мертвых подонка, бросили меня одного в этом говенном мире!

— Светик-Маркикетик, наш тебе приветик! — насмешливо пропел Гиллель и взъерошил мне волосы.

— Пойдем! — улыбаясь, подбодрил меня Вуди. — Пойдем с нами!

— А куда вы?

— В Рай праведников.

— Я с вами не могу.

— Почему?

— Мне надо в Монклер.

— Значит, мы туда к тебе придем.

Я подумал, что ослышался. Они крепко обняли меня и ушли. Когда они уже стояли на пороге, я окликнул их:

— Гиллель! Вуд! Это все из-за меня?

— Нет, конечно! — ответили оба в один голос.

Они сдержали слово. Я снова встретил своих обожаемых кузенов в Монклере, в кабинете, который устроила мне мать. Едва я уселся за стол, как они уже кружили вокруг меня. Точно такие, какими я всегда их знал, — шумные, великолепные, излучающие тепло и ласку.

— А у тебя в кабинете совсем неплохо, — заявил Гиллель, развалившись в кресле.

— А у твоих родителей хорошо, — подхватил Вуди. — Почему мы раньше здесь не бывали?

— Не знаю. И правда… Надо было вам приехать.

Я показывал им наш квартал, мы ходили по Монклеру. Они говорили, что тут красиво. Наша троица вновь была вместе, и я был невероятно счастлив. А потом мы возвращались в кабинет, и я писал дальше.

Все прекращалось, когда в дверь заглядывал отец:

— Маркус, два часа ночи… Ты все еще работаешь?

Они исчезали в щелях паркета, как перепуганные мыши.

— Да, скоро пойду спать.

— Я не хотел тебе мешать. Просто увидел свет и… Все в порядке?

— Все в порядке.

— Мне послышались какие-то голоса…

— Да нет, это, наверно, музыка.

— Наверно.

Он подходил и целовал меня:

— Спокойной ночи, сынок. Горжусь тобой.

— Спасибо, па. И тебе спокойной ночи.

Дверь за ним закрывалась. Но их здесь уже не было. Уходили. Они были нездешние.

* * *

С января по ноябрь 2005 года я без перерыва писал в своем кабинете в Монклере. И каждые выходные ездил в Балтимор проведать дядю Сола.

Из всех Гольдманов только я виделся с ним постоянно. Бабушка говорила, что это выше ее сил. Мои родители пару раз съездили к нему, но, по-моему, им было тяжело смириться с тем, что случилось. К тому же смотреть на дядю Сола, превратившегося в тень самого себя, никуда не выходившего из «Марриотта», было невыносимо.

В довершение всего в феврале решением дисциплинарного совета дядю Сола исключили из коллегии адвокатов Мэриленда. Отныне Великий Сол Гольдман уже никогда не будет адвокатом.

Я ничего от него не хотел, приезжал просто так. Даже не предупреждал его о своем приезде. Выезжал на машине из Монклера и катил в «Марриотт». Это повторялось столько раз, что в отеле я чувствовал себя как дома; служащие называли меня по имени, я проходил прямо на кухню и заказывал все, что хотел. Поднимался на восьмой этаж, стучался в дверь его номера, и он открывал — унылый, помятый, в неглаженой рубашке. В номере фоном бормотал телевизор. Он здоровался со мной так, словно я вернулся с соседней улицы. Я не обращал на это никакого внимания. В конце концов он прижимал меня к себе и шептал:

— Марки, милый мой Марки! Как я рад тебя видеть.

— Как дела, дядя Сол?

Нередко я задавал этот вопрос в надежде вновь увидеть его непобедимым, смеющимся над любыми невзгодами, как во времена нашей утраченной юности. Пусть он скажет, что все прекрасно. Но он качал головой и отвечал:

— Это какой-то кошмар, Маркус. Кошмарный сон.

Потом садился на кровать и брал телефон, позвонить на ресепшн.

— Ты на сколько приехал? — спрашивал он.

— На сколько скажешь.

Я слышал, как администраторша снимала трубку, и дядя Сол говорил:

— Приехал мой племянник, мне нужен еще один номер, пожалуйста.

Потом оборачивался ко мне:

— Только до конца выходных. Тебе надо писать, это важно.

Я никак не мог понять, почему он не возвращается домой.

А потом, в начале лета, решив побродить по Оук-Парку в поисках вдохновения, я с ужасом увидел перед домом Балтиморов фургон, перевозивший вещи. Туда вселялось другое семейство. Муж руководил двумя здоровенными грузчиками, тащившими какую-то доску.

— Снимаете? — спросил я.

— Купил, — ответил он.

Я немедленно вернулся в «Марриотт».

— Ты продал дом в Оук-Парке?

Он печально посмотрел на меня:

— Ничего я не продавал, Марки.

— Но туда въезжает какое-то семейство, и они говорят, что купили дом.

Он повторил:

— Я ничего не продавал. Банк наложил на дом арест.

Я был совершенно оглоушен.

— А мебель?

— Я все вывез, Марки.

До кучи он сообщил, что сейчас продает дом в Хэмптонах, чтобы было на что жить, а скоро избавится и от «Буэнависты». На вырученные деньги он собирался начать новую жизнь и купить где-нибудь новый дом. Я не верил своим ушам:

— Ты уезжаешь из Балтимора?

— Мне здесь нечего больше делать.

От былого величия Гольдманов-из-Балтимора скоро не останется ничего. Моим единственным ответом жизни была моя книга.

Только в книгахВсе можно стереть,Все можно забыть.Все можно простить.Все можно восстановить.

Сидя в своем кабинете в Монклере, я мог вечно воскрешать счастье Балтиморов. Мне даже не хотелось выходить из комнаты, а если действительно возникала нужда отлучиться, меня с еще большей силой тянуло назад, к ним.

Возвращаясь в Балтимор, в «Марриотт», я отвлекал дядю Сола от телевизора тем, что рассказывал про свою будущую книгу. Его она страшно интересовала, он все время о ней заговаривал, спрашивал, как движется дело и нельзя ли ему поскорей прочесть из нее кусочек.

— Про что твой роман? — спрашивал он.

— Про трех кузенов.

— Про трех кузенов Гольдманов?

— Про трех кузенов Гольдштейнов, — поправлял я.

В книгах те, кого больше нет, встречаются снова и обнимают друг друга.

Десять месяцев я заново писал нашу историю и залечивал раны своих кузенов. Роман о кузенах Гольдштейнах был окончен в канун Дня благодарения 2005 года, спустя ровно год после Драмы.

В финальной сцене романа Гольдштейны, Гиллель и Вуди, ехали на машине из Монреаля в Балтимор. Останавливались в Нью-Джерси, подхватывали меня, и дальше мы катили вместе. В Балтиморе, в великолепном, сияющем огнями доме нашего возвращения ждала неизменная, верная себе пара — дядя Сол и тетя Анита.

48

Тем летом 2012 года благодаря волшебству романа я снова обрел их, как семь лет назад.

Однажды, около часа ночи я, не в силах уснуть, сидел на террасе. Жара стояла тропическая, несмотря на ночное время, но на улице, под баюкающий стрекот цикад, мне было хорошо. Я открыл тетрадь и стал писать ее имя. Этого было довольно — она возникла передо мной.

— Тетя Анита, — прошептал я.

Она улыбнулась и ласково приподняла руками мое лицо:

— А ты все такой же красавец, Марки.

Я встал и обнял ее:

— Как же я давно тебя не видел. Мне тебя ужасно не хватает.

— Мне тебя тоже, мой ангел.

— Я пишу книгу о вас. Книгу о Балтиморах.

— Знаю, Марки. Я пришла тебе сказать, чтобы ты перестал терзаться прошлым. Сначала книга о кузенах, теперь книга о Балтиморах. Тебе пора писать книгу о своей жизни. Ты ни в чем не виноват, и сделать ты ничего не мог. Если кто и повинен в хаосе, в который превратилась наша жизнь, то только мы, Маркус. Мы одни. Каждый сам отвечает за свою жизнь. Мы несем ответственность за то, что с нами происходит. Маркус, дорогой мой, племянник мой, ни в чем — слышишь? — ни в чем из того, что случилось, нет твоей вины. И ни в чем нет вины Александры. Довольно призраков, пусть они уходят.

Она встала.

— Куда ты? — спросил я.

— Мне пора.

— Почему?

— Меня ждет твой дядя.

— Как он?

Она улыбнулась:

— Прекрасно. Говорит, что всегда знал, что ты напишешь о нем книгу.

Она улыбнулась, помахала мне рукой и растворилась в темноте.

49

Роман вышел в 2006 году, и его оглушительный успех вернул мне обоих кузенов. Они были повсюду: в книжных магазинах, в руках читателей, в автобусах, в метро, в самолетах. Они неотлучно сопровождали меня на протяжении всего промотура по стране, который последовал за выходом книги.

От Александры по-прежнему не было никаких вестей. Но я видел ее бессчетное количество раз, хоть она об этом и не знала. Ее карьера стремительно шла вверх. В 2005 году ее первый альбом продолжал победное шествие в рейтингах, к декабрю было продано уже полтора миллиона экземпляров, а главный хит в конце концов поднялся на первое место во всех американских чартах. Почти одновременно с моей книгой у нее вышел второй альбом. Это был абсолютный триумф. Публика и критики были единодушны.

Я любил ее, как прежде. И, как прежде, восхищался ею. Регулярно ходил на ее концерты. Укрывшись в темноте зала, среди тысяч других безымянных зрителей, шевелил губами в такт ее губам, повторяя слова песен, которые знал наизусть: большая их часть была написана в нашей квартирке в Нэшвилле. Я спрашивал себя, там ли она теперь живет. Наверняка нет. Конечно, переехала в тот уютный пригород Нэшвилла, куда мы в свое время ходили полюбоваться домами и выбрать тот, в котором однажды будем жить.

Чувствовал ли я угрызения совести? Разумеется. Я измучился до смерти. Когда она выходила на сцену, я закрывал глаза, чтобы только слышать ее голос, и возвращался мыслями на годы назад. Вот мы стоим посреди кампуса университета Мэдисона, и она тянет меня за руку. Я спрашиваю:

— Ты уверена, что нас никто не увидит?

— Да нет же! Пошли, говорю!

— А Вуди с Гиллелем?

— Они в Нью-Йорке, у моего отца. Не беспокойся.

Она распахивала дверь свой комнаты и вталкивала меня внутрь. Постер по-прежнему висел на стене. Как в Нью-Йорке. Будь благословен Тупак, вечный наш сводник. Я бросал ее на кровать, она хохотала. Мы прижимались друг к другу, и она шептала, сжимая ладонями мое лицо:

— Я люблю тебя, Маркикетик Гольдман.

— Я люблю тебя, Александра Невилл.

Тогда же, в 2006 году, дядя Сол переехал в дом в Коконат-Гроув, купленный после продажи «Буэнависты», и я стал регулярно наведываться в Майами.

Дядя Сол жил в полном достатке. Деньги от продажи дома в Хэмптонах он очень выгодно вложил в акции. Чтобы чем-то себя занять, он ходил в разные читательские клубы, посещал все лекции в соседнем книжном магазине и ухаживал за манговыми и авокадовыми деревьями.

Но так продолжалось недолго. Как и у многих других американцев, финансовое благополучие дяди кончилось в октябре 2008 года, когда мировую экономику потряс так называемый ипотечный кризис. Рынки обвалились. Инвестиционные банки и хеджевые фонды рушились один за другим, теряя деньги всех своих клиентов. Богатые еще вчера люди внезапно оставались ни с чем. Так случилось и с дядей Солом. Еще первого октября 2008 года его портфель акций оценивался в шесть миллионов долларов: за столько он продал свой дом в Хэмптонах. В конце месяца он стоил всего шестьдесят тысяч.

Я узнал об этом, когда навестил его в начале ноября, ближе к Дню благодарения, который ни он, ни я больше не праздновали. Я нашел его в глубоком отчаянии. Он потерял все. Продал свою машину и разъезжал теперь на старенькой, еле живой «хонде-cивик». Считал каждый доллар. Хотел продать дом в Коконат-Гроув, но и дом теперь стоил гроши.

— Я за него заплатил семьсот тысяч долларов, — сказал он агенту, который пришел его оценить.

— Месяц назад вы бы его продали еще дороже, — ответил агент. — Но сейчас всему конец. Недвижимость рухнула окончательно.

Я предложил ему помощь. Я знал, что ему предлагали помочь и бабушка, и мои родители. Но он не собирался сидеть сложа руки и дать жизни себя сломить. И тогда я понял, что именно это меня в нем и восхищало: не его финансовое или социальное положение, а то, что он был боец, каких мало. Ему надо было зарабатывать на жизнь, и он начал искать работу, любую.

Ему подвернулось место официанта в шикарном ресторане в Саут-Бич. Работа была тяжкая и для него физически нелегкая, но он готов был преодолеть все. Все, кроме унижений, которым постоянно подвергал его патрон, его вечных криков: «Что ты копаешься, Сол! Поворачивайся, клиенты ждут!» Однажды он в спешке разбил тарелку, и ее стоимость вычли из его заработка. В один прекрасный вечер, не стерпев, он взял и уволился: швырнул фартук на пол и выбежал из ресторана. Он бродил по пешеходным улицам Линкольн-роуд-молла, а потом сел на скамейку и зарыдал. Никто не обращал на него внимания. Его отчаяние тронуло только громадного чернокожего парня, который, напевая, прогуливался поблизости.

— Меня зовут Сикоморус, — сказал парень. — А у вас, похоже, дело неладно…

Сикоморус тогда уже работал в «Хоул Фудс» в Корал-Гейблс. Он рассказал Фейт про дядю Сола, и та нашла ему место у касс супермаркета.

50

В тишине и покое Бока-Ратона моя новая книга с каждой неделей продвигалась вперед.

Зачем я сейчас, летом 2012 года, позвал в свои мысли Балтиморов? Чтобы заново пережить прошлое или чтобы поговорить об Александре?

Лео по-прежнему внимательно следил за моей работой. Написав несколько страниц, я давал ему почитать. В начале августа он спросил:

— Почему вы пишете эту книгу, Маркус? Вы ведь уже написали первый роман о своих кузенах.

— Тут другое, — объяснил я, — это книга о Балтиморах.

— Книга-то, может, и другая, но для вас по сути ничего не изменилось, — заметил Лео.

— Что вы имеете в виду?

— Александру.

— Боже милостивый, вот еще только вас тут не хватало!

— Сказать вам, что я думаю?

— Нет.

— А я все-таки скажу. Если бы Балтиморы еще жили на этом свете, Маркус, они бы хотели, чтобы вы были счастливы. И для вас настало время быть счастливым. Еще не поздно. Поезжайте к ней, попросите прощения. Начните свою жизнь сначала, вместе. Не будете же вы всю жизнь ждать! Не будете всю жизнь ходить на ее концерты и думать, как все могло бы быть! Позвоните ей. Поговорите с ней. Вы же в глубине души сами знаете, что она только этого и ждет.

— Поздно, — отозвался я.

— Нет, не поздно! — отчеканил Лео. — Никогда не бывает слишком поздно.

— Я все думаю, если бы Александра мне сказала, что собираются сделать кузены, они сейчас были бы живы. Я бы им помешал. Они бы не умерли. Не знаю, сумею ли я когда-нибудь ее простить.

— Если бы они не умерли, — очень серьезно сказал Лео, — вы бы так и не стали писателем. Чтобы вы нашли себя, им надо было уйти.

Он вышел из комнаты, оставив меня в задумчивости. Я закрыл тетрадь. Передо мной лежало фото нашей четверки, с которым я теперь не расставался.

Я взял телефон и набрал ее номер.

В Лондоне был поздний вечер. По ее голосу я почувствовал, что она рада моему звонку.

— Долго же ты собирался мне позвонить, — сказала она.

В трубке слышался какой-то шум.

— Я не вовремя? — спросил я. — Могу перезвонить позже, если хочешь.

— Нет-нет, просто я в Гайд-парке. Прихожу сюда каждый день после студии. Тут есть маленькое кафе у озера, очень уютное место.

— Как твой диск?

— Неплохо, продвигается. Я довольна результатом. А как твоя книга?

— Хорошо. Это книга про нас. Про кузенов. Про то, что произошло.

— И какой конец у твоей книги?

— Не знаю. Я ее еще не закончил.

Мы помолчали, а потом она сказала:

— Все было не так, как ты думаешь, Маркус. Я тебя не предавала. Я хотела тебя уберечь.

И она рассказала мне, что произошло вечером 24 октября 2004 года, когда Вуди последние часы был на свободе.

В тот вечер она пошла с Гиллелем и Вуди прогуляться по Оук-Парку, а мы с дядей Солом остались готовить барбекю.

— Алекс, — сказал Вуди, — нам надо что-то тебе сказать. Я завтра не сяду в тюрьму. Я собираюсь бежать.

— Что? Вуди, ты сошел с ума!

— Наоборот. Все продумано. Меня ждет новая жизнь на Юконе.

— На Юконе? В Канаде?

— Да. Скорее всего, мы с тобой видимся последний раз, Алекс.

Она заплакала:

— Не делай этого, умоляю тебя!

— У меня нет другого выбора, — сказал Вуди.

— Конечно же есть! Ты можешь отсидеть свой срок. Пять лет пройдут быстро. Тебе еще тридцати не будет, когда ты выйдешь!

— Я не выдержу тюрьмы, мне не хватит мужества. Наверно, я совсем не такой сильный, каким меня все считали.

Она повернулась к Гиллелю и взмолилась:

— Отговори его, Гиллель!

Гиллель опустил глаза:

— Я тоже уезжаю, Александра. Я еду с Вуди.

Она была убита.

— Да что такое с вами обоими?

— Я совершил куда более тяжкое преступление, чем Вуди, — ответил Гиллель. — Я уничтожил свою семью.

— Уничтожил семью? — Александра уже ничего не понимала.

— В том, что Вуди до такого дошел, в том, что мама умерла, виноват только я один. Пора платить по счетам. Я отвезу Вуди в Канаду. И тем самым попрошу у него прощения.

— Прощения за что? Что вы пытаетесь мне сказать, я ничего не понимаю!

— Все, что мы пытаемся сказать тебе, Алекс, — это «прощай». И еще хотим сказать, что любим тебя. Любим тебя так, как ты никогда не сможешь нас полюбить. Может, потому мы и уезжаем.

Она плакала.

— Не делайте этого, заклинаю вас!

— Мы приняли решение, — сказал Гиллель. — И наша судьба в наших руках.

Она вытерла глаза:

— Обещайте еще подумать ночью. Ты ведь даже пяти лет не отсидишь, Вуди! Не ломай все…

— Все продумано, — ответил Вуди.

Казалось, оба были полны решимости.

— Маркус знает? — наконец спросила Александра.

— Нет, — ответил Вуди. — Я хотел ему сказать раньше, но нам помешал Сол. Сейчас придем, и я с ним поговорю.

— Нет, не надо, пожалуйста. Не говори ему ничего. Умоляю вас обоих, не говорите ему!

— Но это же Маркус, мы не можем ему не сказать!

— Я вас прошу только об одном. О последнем одолжении. Во имя нашей дружбы. Не говорите ничего своему кузену.

Рассказ Александры меня потряс. Я всегда считал, что Вуди и Гиллель доверились только ей, что они намеренно скрыли от меня свой план. Я всегда считал, что, поделившись с ней своим последним секретом, они вычеркнули меня из Банды Гольдманов. Но оказывается, они хотели мне все рассказать, а Александра им не позволила.

— Почему, — спросил я, — почему ты их убедила ничего мне не говорить? Я бы их удержал, я бы не дал им сбежать, я бы их спас!

— Ты бы не смог их удержать, Марки. Никто и ничто не смогло бы их убедить отказаться от своих планов. Это читалось в их глазах, и именно поэтому я умоляла их ничего тебе не говорить. Ты бы уехал с ними, Маркус. Я знаю. Ты бы не бросил Банду Гольдманов. Ты бы отправился с ними, тоже оказался бы соучастником побега и в итоге был бы убит. Как они. Когда я их умоляла ничего тебе не говорить, я на самом деле молила их пощадить тебя. Я знала, что ты поедешь с ними, Марки. Я не хотела тебя терять. Я бы этого не перенесла. Я хотела тебя спасти. И все равно потеряла.

Помолчав, я прошептал:

— Что же такого ужасного мог сделать Гиллель, если из-за этого поехал с Вуди? Если считал, что только так можно все восстановить?

— Понятия не имею. Но вот об этом тебе надо спросить моего отца.

— Твоего отца?

— Он не такой, как ты думаешь. И мне кажется, он много чего знает, только не хочет мне говорить.

— Твой отец втерся в мою семью. Он унизил дядю Сола, пытаясь любой ценой произвести впечатление на Вуди и Гиллеля.

— Совсем наоборот, отец прекрасно бы обошелся без того, чтобы эпатировать Вуди с Гиллелем.

— А «феррари»? А поездки? А уикенды в Нью-Йорке? — возразил я.

— Это я его просила, — ответила Александра. — Отцу очень нравились Вуди с Гиллелем, это правда. А кому они не нравились? Но если он столько для них делал, то только затем, чтобы уберечь нас, тебя и меня. Чтобы мы с тобой жили спокойно. Он знал, что, если даст им свою машину, они уедут куда-нибудь развлекаться и им не будет дела ни до тебя, ни до меня. То же самое, когда он водил их на матчи «Джайентс» или звал к себе. Ты же так старался, чтобы кузены были не в курсе про нас с тобой. Маркус, отец сделал все, чтобы сохранить твою тайну. Он никогда не соперничал с дядей Солом. Твой дядя соперничал исключительно сам с собой. А отец всего лишь держал твоих кузенов подальше от нас. И ты сам этого хотел.

Я не мог опомниться, а она продолжала:

— Две недели назад я ушла от Кевина, Маркус. Из-за тебя. Он приехал сюда, без предупреждения. Хотел сделать мне сюрприз. Когда он постучал ко мне в номер, я сперва решила, что это ты. Не знаю почему. Я была так разочарована, увидев в глазок его. И поняла, что должна быть с ним честной и уйти от него. Он достоин того, чтобы кто-то любил его по-настоящему. А тебя, Маркус, я уже устала ждать. Ты совершенно гениальный, с тобой я провела лучшие годы своей жизни и благодаря тебе стала тем, что я есть. Но ты все пережевываешь прошлое и никак не можешь понять то, что для меня было очевидно с самого начала.

— Что именно?

— Что лучшими были Гольдманы-из-Монклера.

Назавтра после разговора с Александрой я первым же рейсом вылетел в Нью-Йорк. Мне совершенно необходимо было поговорить с Патриком Невиллом.

К его дому я подошел утром. Он уже ушел на работу. Портье разрешил мне подождать, и я весь день просидел в холле на диване, отлучаясь, только чтобы перекусить и сходить в туалет. В шесть часов вечера он наконец появился. Я встал. Он с минуту смотрел на меня, потом добродушно улыбнулся и сказал:

— Давненько я тебя поджидаю.

Мы с ним поднялись в квартиру, он приготовил кофе. Мы уселись на кухне. Чувствовал я себя странно — ведь я впервые пришел сюда после смерти тети Аниты.

— Я должен попросить у вас прощения, Патрик.

— За что?

— За ту сцену, что я вам устроил после похорон тети.

— Ба, я давно про нее забыл. Маркус, первое, что тебе надо знать: у меня никогда не было с твоей тетей никаких отношений.

— Что же тогда случилось в тот вечер, когда она была у вас? И почему она была у вас?

— Она только что ушла от твоего дяди.

— Это я знаю.

— Но ты не знаешь, почему она ушла. В тот вечер она приехала ко мне просить помощи. Хотела, чтобы я помог Вуди и Солу.

— Вуди и Солу?

— За несколько месяцев до этого Вуди исключили из футбольной команды Мэдисона.

— Да, помню.

— По официальной версии, он порвал связки и не мог больше играть. Твои дядя с тетей немедленно приехали в Мэдисон. Вуди не хотел ничего им говорить, но я рассказал им правду. Рассказал, что у Вуди положительная проба на талацен. Тогда, 14 февраля 2002 года, твоя тетя приехала ко мне в Нью-Йорк, потому что выяснила две вещи, которые ее потрясли.

И вот десять лет спустя Патрик наконец рассказал мне, что произошло на День святого Валентина.

Тетя Анита отпросилась из госпиталя, чтобы приготовить для них с мужем вечер в честь Дня влюбленных. В середине дня она поехала за чем-то в супермаркет Оук-Парка. И заодно зашла в аптеку.

Управляющий, ее добрый знакомый, отдав ей покупки, потребовал у нее рецепт, который не мог получить уже несколько месяцев.

— Какой рецепт? — спросила она.

— Рецепт на талацен, — ответил фармацевт. — Ваш сын осенью купил несколько упаковок. И сказал, что вы занесете рецепт.

— Мой сын? Гиллель?

— Да, Гиллель. Я согласился, потому что прекрасно знаю вас. Чтобы оказать ему услугу. Вообще-то я никогда таких вещей не делаю. Мне нужен рецепт, доктор Гольдман.

Она почувствовала, что у нее подкосились ноги. Пообещала до вечера принести рецепт и вернулась домой. Ее тошнило, это был какой-то кошмарный сон. Неужели Гиллель купил талацен по просьбе Вуди? Или подмешивал ему без его ведома?

Зазвонил телефон. Она сняла трубку. Звонили из банка. Насчет выплаты кредита за дом в Оук-Парке. Анита сказала, что это ошибка: кредит они давным-давно выплатили. Но собеседник настаивал:

— Миссис Гольдман, вы в августе взяли новый кредит. Ваш муж представил документы с вашей подписью. Дом заложен за шесть миллионов долларов.

Дядя Сол спонсировал стадион, взяв заем на шесть миллионов. Дом в Оук-Парке был принесен в жертву его уязвленному эго.

Ее охватила паника. Она перерыла письменный стол мужа и все его личные вещи. И в спортивной сумке, с которой он ходил играть в теннис, нашла бухгалтерские документы, которые никогда раньше не видела.

Тетя Анита немедленно позвонила дяде Солу. Между ними произошла бурная ссора. Она заявила, что больше не намерена его терпеть и уходит от него. Села в свою машину, захватив бухгалтерскую отчетность, и поехала, куда глаза глядят. В конце концов позвонила Патрику Невиллу и попросила о помощи. Она была в полном отчаянии, и он предложил ей приехать в Нью-Йорк.

В тот вечер Патрик собирался поужинать вдвоем с одной молодой женщиной: они работали вместе, и она ему нравилась. Он отменил встречу. Тетя Анита, увидев на столе шампанское, пожалела, что помешала Патрику в День святого Валентина. Он настоял, чтобы она осталась.

— Никуда вы не пойдете, — сказал он. — Я вас никогда не видел в таком состоянии. Рассказывайте, что у вас происходит.

Она рассказала все — и про талацен, и про заложенный дом. Она хотела, чтобы Патрик, если Гиллель давал Вуди допинг без его ведома, вступился за него в университете и восстановил его доброе имя. Она надеялась, что его карьеру еще можно спасти. Кроме того, она хотела, чтобы Патрик нашел какой-нибудь способ разорвать контракт, связывающий Сола с университетом, вернуть хоть какую-то часть их денег и спасти дом.

Потом она показала ему привезенные с собой документы. Патрик внимательно их изучил: они дьявольски смахивали на поддельную бухгалтерскую отчетность.

— Похоже, Сол выводит деньги конторы на один из своих банковских счетов. А потом маскирует это дело и фальсифицирует цифры в счетах, которые выставляет клиентам.

— Но зачем ему заниматься подобными вещами?

— Чтобы сократить сумму займа. Ему, наверно, трудно его выплачивать.

Патрик предложил Аните поужинать. Сказал, что она может оставаться у него столько, сколько хочет. А потом вдруг зазвонил телефон. Портье сказал, что здесь Вуди и что он хочет подняться. Патрик попросил Аниту посидеть пока в одной из спален. Вуди вошел в квартиру.

Остальное я знал.

Когда Патрик замолчал, я долго сидел совершенно ошеломленный, не в силах вымолвить ни слова. Но сюрпризы на том не кончились. Чуть позже Патрик рассказал, что говорил с Гиллелем про талацен. Поехал к нему в Мэдисон и заставил признаться во всем.

Гиллель сказал, что вечером 14 февраля между ним и Вуди произошла страшная ссора. Вуди обнаружил спрятанные в шкафу остатки талацена. Гиллель не озаботился тем, чтобы их выбросить.

— Ты давал Вуди допинг без его ведома? — Патрик был в отчаянии.

— Я хотел, чтобы его выгнали из футбольной команды. Выяснил список запрещенных препаратов, талацен было проще всего достать. А дальше оставалось только подмешать порошки к протеинам и пищевым добавкам, которые принимал Вуди.

— Но зачем ты это сделал?

— Я ему страшно завидовал.

— Ты? Завидовал Вуди?

— У родителей он ходил в любимчиках. Это было ясно. Все внимание только ему. Это я понял, когда нас разлучили и мне пришлось поехать в специальную школу. Родители просто выгнали меня из Балтимора. А вот Вуди держали при себе. Папа научил его водить машину, поощрял его заниматься футболом, водил его на матчи «Редскинз». А я в это время где был? Торчал в говенной школе, в часе езды оттуда! Он отнял у меня родителей, а потом и мою фамилию. В университете решил называться Гольдманом. Получил благословение моих родителей на то, чтобы наше имя красовалось у него на майке. Теперь он был Великий Гольдман, футбольный чемпион. Он был нам обязан всем, мы его на улице подобрали. И когда его спрашивали, кто он такой, он всегда говорил: я приятель Гиллеля. Точкой отсчета был я. А теперь, в университете, когда я представлялся, мне говорили: «Гольдман? Как Вуди, игрок футбольной команды?» Я больше не хотел, чтобы он играл, не хотел слышать фамилию лже-Гольдмана. И в конце лета, после смерти дедушки, решил действовать. Я наводил порядок в дедушкиных бумагах и нашел его завещание. Отец нам говорил, что дедушка своей последней волей оставил нам, Вуди, Маркусу и мне, шестьдесят тысяч долларов на троих. Так вот, это была ложь. В завещании дедушки Вуди вообще не упомянут. Но отец, чтобы не обижать своего драгоценного Вуди, решил его туда включить своей волей. Вуди стало слишком много, я должен был что-то с этим делать.

Для меня это был страшный удар.

Значит, это Гиллель разрушил карьеру Вуди. Это из-за него, после ссоры с ним, Вуди кинулся к Патрику Невиллу вечером 14 февраля, налетел на тетю Аниту, и она погибла.

А дядя Сол так долго жил после Драмы в балтиморском «Марриотте» не потому, что не хотел возвращаться в дом в Оук-Парке, а потому, что дом больше ему не принадлежал. К тому моменту он уже несколько месяцев сидел без работы, деньги кончались, он не мог больше выплачивать кредит. И банк в конце концов наложил арест на дом.

— Почему вы никому об этом не рассказывали? — спросил я Патрика.

— Чтобы не добавлять печалей твоему дяде. Вуди и Гиллель оба знали правду про талацен. Зачем же впутывать в это дело еще и твоего дядю? И стоило ли сообщать Гиллелю, что его отец растратил деньги бюро и заложил дом, чтобы спонсировать стадион в Мэдисоне? У твоего дяди не осталось ничего, только его достоинство. Я хотел его сберечь. Я всегда любил твою семью, Маркус. И всегда хотел вам всем только добра.

51

Коконат-Гроув, Флорида,

сентябрь 2011 года

Недели через три после того, как я присутствовал при демонтаже имени дяди Сола на стадионе, он позвонил мне. Голос у него был слабый. Сказал он только:

— Маркус, я себя неважно чувствую. Ты не мог бы приехать?

Я понял, что дело срочное, и забронировал билет на ближайший рейс до Майами.

Под вечер я уже был в Коконат-Гроув. Флорида плавилась под палящим солнцем. Перед дядиным домом, на ступеньках крыльца, сидела Фейт. По-моему, она ждала меня. По тому, как она обняла меня вместо приветствия, мне стало ясно, что случилось нечто серьезное. Я вошел. Он лежал в постели, в своей комнате. При виде меня лицо его просияло. Но он очень похудел и выглядел очень слабым.

— Маркус, как же я рад тебя видеть.

— Дядя Сол, что с тобой?

Тот дядя, что в последние месяцы вечно пребывал в дурном настроении, дядя, что выгнал меня из дому, был попросту болен. Ранней весной у него обнаружили рак поджелудочной железы, и уже тогда было известно, что ему осталось недолго.

— Я пытался лечиться, Марки. Фейт мне очень помогла. Когда она заезжала за мной и мы куда-то исчезали, она возила меня на сеансы химиотерапии.

— Но почему ты ничего мне не сказал?

Он собрался с силами и расхохотался:

— Потому что я тебя знаю, Марки. Потому что ты бы с ног сбился, мотался бы по всем возможным врачам, пожертвовал бы всем, чтобы сидеть со мной, а мне это было не нужно. Нечего из-за меня портить себе жизнь. Ты должен жить.

Я присел на краешек его кровати, он взял меня за руку:

— Это конец, Марки. Мне уже не выздороветь. Я живу последние месяцы. И хочу прожить их с тобой.

Я обнял его и прижал к себе. Очень крепко. Мы оба плакали.

Никогда не забуду те три месяца, что мы провели вместе, — с сентября по ноябрь 2011 года.

Раз в неделю я ездил с ним к онкологу, в больницу Маунт-Синай в Майами. Про болезнь мы с ним не говорили никогда. Он вообще не желал ее обсуждать. Я часто спрашивал:

— Ты как?

И он отвечал со своим знаменитым заносчивым видом:

— Как нельзя лучше.

Иногда мне удавалось переговорить с его врачом.

— Доктор, сколько ему осталось?

— Трудно сказать. Держится он скорее хорошо. Ваше присутствие очень его приободрило. Лекарствами мы его не вылечим, но поддержать на какое-то время сможем.

— Вы говорите «какое-то время». Вы имеете в виду дни, недели, месяцы, годы?

— Прекрасно понимаю ваше состояние, мистер Гольдман, но точнее я сказать не могу. Возможно, несколько месяцев.

Я видел, что он все больше слабеет.

В конце октября было несколько тревожных звоночков. Однажды его стало рвать кровью, и я срочно повез его в Маунт-Синай. Его на несколько дней оставили в больнице, и вышел он совсем обессиленный. Ходить уже не мог, уставал. Я взял напрокат инвалидную коляску и возил его на прогулки по Коконат-Гроув. Эта сцена чем-то напомнила мне Скотта в тачке. Я сказал об этом ему, и он хохотал до слез. Я любил, когда он смеялся.

В начале ноября он уже с трудом вставал с постели. Почти не двигался. Лицо у него стало землистое, черты заострились. Трижды в день к нему домой приходила медсестра. Я спал уже не в гостевой комнате. Он так об этом и не узнал, но ночи я проводил в коридоре, у его открытой двери, чтобы следить за ним.

Физическая слабость не мешала ему говорить. Я часто вспоминаю наш с ним разговор накануне его ухода — в канун Дня благодарения.

— Сколько времени ты не праздновал День благодарения? — спросил дядя Сол.

— Со времен Драмы.

— Что ты называешь Драмой?

Вопрос меня удивил:

— Я говорю о гибели Вуди и Гиллеля.

— Перестань говорить «Драма», Маркус. Нет никакой Драмы с большой буквы, есть разные драмы. Драма твоей тети, драма твоих кузенов. Драма жизни. Драмы были и будут, и все равно придется жить дальше. Драмы неизбежны. И по сути, не так уж они и важны. Важно то, как удается их преодолеть. Ты не преодолеешь свою драму, если и дальше не будешь праздновать День благодарения. Наоборот, она еще глубже будет затягивать тебя. Пора это прекращать, Маркус. У тебя есть семья, у тебя есть друзья. Я хочу, чтобы ты снова праздновал День благодарения. Обещай мне.

— Обещаю, дядя Сол.

Он закашлялся, глотнул воды. И продолжал:

— Я знаю, ты никак не можешь избавиться от всех этих историй о Гольдманах-из-Балтимора и Гольдманах-из-Монклера. Но в итоге есть только один Гольдман, и это ты. Ты праведник, Маркус. Многие из нас пытаются придать своей жизни смысл, но наши жизни имеют смысл, только если мы способны исполнить три назначения: любить, быть любимыми и уметь прощать. Все прочее — пустая трата времени. Главное, пиши. Потому что ты прав: все можно исправить и восстановить. Племянник мой, обещай мне восстановить нас. Восстанови Гольдманов-из-Балтимора.

— Но как?

— Соедини нас снова. Только ты можешь это сделать.

— Как? — снова спросил я.

— Ты найдешь как.

Я не совсем понимал, что он имеет в виду, но обещал:

— Я это сделаю, дядя Сол. Будь спокоен.

Он улыбнулся. Я склонился к нему, он положил руку мне на голову. И еле слышным, как ниточка, голосом благословил меня.

Назавтра было утро Дня благодарения. Я зашел к нему в комнату, но он не проснулся. Я сел рядом и положил голову ему на грудь. Лицо у меня было мокрое от слез.

Последний из Балтиморов покинул этот мир.

52

В середине августа 2012 года, через два дня после моего разговора с Патриком Невиллом, мне позвонила Александра. Она сидела в Гайд-парке, на террасе «Серпентайн-бара», что возле озера. Пила кофе, а у ее ног дремал Дюк.

— Я рада, что вы с отцом наконец поговорили.

Я рассказал ей обо всем, что выяснил. Потом сказал:

— И все-таки для Гиллеля и Вуди, несмотря на все, что между ними произошло, главным было счастье быть вместе. Ссора или разлука была для них непереносима. Их дружба простила все. Их дружба оказалась в сто раз выше Драмы. И я должен об этом помнить.

Я почувствовал, что она растрогана.

— Ты вернулся во Флориду, Марки?

— Нет.

— По-прежнему в Нью-Йорке?

— Нет.

Я свистнул.

Дюк навострил уши и вскочил. Увидел меня, ринулся ко мне со всех лап, распугав по дороге целую тучу чаек и уток, скакнул мне на плечи, и я повалился на спину.

Александра поднялась со стула.

— Марки? — вскрикнула она. — Марки, ты приехал!

Она бросилась навстречу. Я встал и обнял ее. Она прижалась ко мне и успела только шепнуть:

— Как же мне тебя не хватало, Марки.

Я сжал ее изо всех сил.

И мне показалось, что в воздухе пляшут смеющиеся лица кузенов.

Эпилог

Четверг, 22 ноября 2012 года,

День благодарения

Вот и закрывается эта книга — в День благодарения 2012 года, в Монклере, перед домом моих родителей. Я поставил машину в аллее. Мы с Александрой вышли и пошли к дому. Первый раз после смерти кузенов я праздновал День благодарения.

Я немного постоял перед дверью. Перед тем как позвонить, вытащил из кармана фотографию нас с Гиллелем, Вуди и Александрой в 1995 году в Оук-Парке и долго смотрел на нее.

Александра нажала на кнопку звонка. Открыла мать. Увидела меня, и ее лицо просияло.

— О, Марки! Я уж думала, ты не приедешь!

Она даже прикрыла рот руками, словно никак не могла поверить.

— Добрый день, миссис Гольдман. Поздравляю с Днем благодарения! — сказала Александра.

— Поздравляю, дети мои! Как хорошо, что мы снова вместе.

Мать обняла нас обоих и замерла, прижав нас к себе. Я чувствовал на лице ее слезы.

Мы вошли в дом.

Патрик Невилл уже приехал. Я тепло поздоровался с ним и положил на столик в гостиной перевязанную стопку бумаги, которую принес с собой.

— Это что? — спросила мать.

— «Книга Балтиморов».

Через год после смерти дяди я сдержал данное ему слово. Рассказал о Балтиморах и тем самым снова соединил их.

Накануне вечером я поставил в романе последнюю точку.

Почему я пишу? Потому что книги сильнее жизни. Они — самая прекрасная победа над ней. Они — свидетельства несокрушимой стены нашего духа, неприступной крепости нашей памяти. А когда я не пишу, то раз в год снова еду в Балтимор, останавливаюсь ненадолго в квартале Оук-Парк, а потом качу на кладбище Форрест-Лейн, чтобы опять встретиться с ними. Кладу камушки на их могильные холмы, чтобы и дальше выстраивать память о них, и обретаю себя. Вспоминаю, кто я, куда иду и откуда пришел. Сажусь на корточки рядом с ними, провожу рукой по их выгравированным именам, обнимаю их. Потом закрываю глаза и чувствую, что они живут во мне.

Дядя Сол, благословенна будь его память. Все стерто.

Тетя Анита, благословенна будь ее память. Все забыто.

Кузен Гиллель, благословенна будь его память. Все прощено.

Кузен Вуди, благословенна будь его память. Все восстановлено.

Они ушли, но я знаю, что они здесь. Теперь я знаю: они всегда будут жить в этом месте, что носит имя Балтимор, или Рай праведников, или попросту в моей памяти. Неважно. Я знаю, что где-то они меня ждут.

Вот, дядя Сол, дорогой мой дядя. Кладу перед тобой книгу, которую обещал тебе.

Все восстановлено.

Жоэль ДиккерДело Аляски Сандерс

Посвящается Мари-Клер Ардуэн,

без которой ничего бы не состоялось

Накануне убийства

Пятница, 2 апреля 1999 года

Последним, кто видел ее живой, был Льюис Джейкоб, владелец автозаправки, расположенной на шоссе 21. В 19.30 он собрался уходить из магазина, примыкающего к бензоколонкам: у жены был день рождения, он вел ее ужинать.

— Тебе точно не трудно будет закрыть все самой? — спросил он работницу на кассе.

— Никаких проблем, мистер Джейкоб.

— Спасибо, Аляска.

Взгляд Льюиса Джейкоба на миг задержался на девушке. Какая красавица, прямо солнечный лучик. А какая приветливая! За те полгода, что она здесь работала, жизнь Льюиса полностью переменилась.

— А ты? — спросил он. — Есть планы на вечер?

— У меня свидание… — улыбнулась она.

— Посмотреть на тебя, так это не просто свидание.

— Романтический ужин, — призналась она.

— Везет Уолтеру, — сказал Льюис. — Значит, помирились?

Аляска в ответ только пожала плечами. Льюис поправил галстук, глядя на свое отражение в стекле:

— Как я выгляжу?

— Лучше не бывает. Ну, бегите, вам нельзя опаздывать.

— Хороших выходных, Аляска. До понедельника.

— Хороших выходных, мистер Джейкоб.

Она снова улыбнулась. Эту ее улыбку он не забудет никогда.

На следующий день в семь часов утра Льюис Джейкоб приехал открывать заправку. Он вошел в магазин и запер за собой дверь, чтобы подготовиться к приему первых посетителей. Вдруг кто-то неистово забарабанил в стекло; обернувшись, он увидел истошно кричащую девушку в костюме для бега, с перекошенным от ужаса лицом. Он бросился открывать, девушка метнулась к нему с воплем: “Звоните в полицию! Звоните в полицию!”

В то утро жизнь маленького городка в штате Нью-Гэмпшир резко изменилась.

ПрологО том, что происходило в 2010 году

Несмотря на триумф и славу, годы с 2006-го по 2010-й остались у меня в памяти как трудный период. Моя тогдашняя жизнь в точности походила на американские горки.

Поэтому, прежде чем рассказать историю Аляски Сандерс, найденной мертвой 3 апреля 1999 года в Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир, и объяснить, каким образом летом 2010 года я оказался участником уголовного расследования одиннадцатилетней давности, нужно сначала коротко описать, в каком положении я к тому моменту находился и, в частности, как складывалась моя карьера молодого писателя.

Стартовала она с оглушительного успеха в 2006 году: тираж моего первого романа достиг нескольких миллионов экземпляров. Мне едва исполнилось двадцать шесть, а я уже вошел в крайне ограниченный круг богатых и знаменитых писателей, меня вознесли на вершину американской литературы.

Однако вскоре обнаружилось, что у славы есть последствия: те, кто следит за моим творчеством с самого начала, знают, насколько громадный успех первого романа выбил меня из колеи. Известность раздавила меня, я утратил способность писать. Писательский ступор, блок вдохновения, синдром чистого листа. Крах.

Потом случилось дело Гарри Квеберта, вы наверняка о нем слышали. 12 июня 2008 года в саду Гарри Квеберта, легенды американской литературы, было обнаружено и эксгумировано тело пятнадцатилетней Нолы Келлерган, пропавшей в 1975 году. Дело это глубоко потрясло меня: Гарри Квеберт был моим университетским преподавателем, а главное, самым близким другом в то время. Я не мог поверить, что он виновен. Один против всех, я изъездил Нью-Гэмпшир вдоль и поперек и провел собственное расследование. В конце концов я добился оправдания Гарри, однако связанные с ним тайны, открывшиеся мне, в итоге разрушили нашу дружбу.

Об этом расследовании я написал книгу “Правда о деле Гарри Квеберта”, она вышла в середине осени 2009 года, и ее невероятный успех превратил меня в писателя национального значения. После первого романа читатели и критики ждали от меня второго подвига, дабы наконец произвести меня в рыцари, и книга стала им. Отныне я был не призрачным вундеркиндом, не метеором, сгинувшим в ночи, не погасшим пороховым фитилем — я стал признанным писателем, равным среди равных, занял свое законное место. У меня словно гора с плеч свалилась. Я будто снова обрел себя после трехлетних блужданий по пустыне славы.

А потому в последние недели 2009 года я испытывал умиротворение. Вечером 31 декабря я праздновал Новый год на Таймс-сквер, среди радостной толпы. Я не отдавал дань этой традиции с 2006 года, с момента выхода своей первой книги. В ту ночь мне, безымянному среди безымянных, было хорошо. Я встретился глазами с какой-то женщиной, она мне сразу понравилась. Она пила шампанское и с улыбкой протянула мне бутылку.

Возвращаясь мыслями ко всему, что случилось в следующие месяцы, я вспоминаю эту сцену, подарившую мне иллюзию, что я наконец нашел покой.

События 2010 года показали, что я ошибался.

День убийства

3 апреля 1999 года

Семь часов утра. Она бежала в одиночку вдоль шоссе 21, среди зеленеющих полей. Музыка в наушниках задавала отличный ритм. Шаг быстрый, дыхание не сбивается, через две недели она стартует на бостонском марафоне. Она готова.

У нее было чувство, что сегодня идеальный день — лучи восходящего солнца заливают поля, усеянные цветами, за ними высится гигантский лес Уайт-Маунтин.

Вскоре она добежала до автозаправки Льюиса Джейкоба. Ровно семь километров от дома. Изначально она не собиралась бежать дальше, но теперь решила поработать еще немного. Миновала автостанцию, добежала до поворота на Грей Бич и свернула на грунтовку — в чересчур жаркие дни здесь бывало не протолкнуться от курортников. Дорога вела к парковке, откуда начиналась пешая тропа, уходившая через лес Уайт-Маунтин к широкому галечному пляжу на берегу озера Скотэм. На парковке Грей Бич стояла синяя машина с откидным верхом и массачусетскими номерами, но она не обратила на нее внимания и побежала по дорожке к пляжу.

Оказавшись на опушке, она вдруг заметила фигуру на берегу и застыла на месте. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Ее сковал ужас. Он ее не видел. Главное, не шуметь, не выдать себя — если он заметит, наверняка примется и за нее. Она спряталась за дерево.

Адреналин придал ей сил незаметно доползти до тропы. Потом, решив, что теперь ей ничто не грозит, она припустила во весь дух. Бежала так, как не бегала никогда в жизни. Она нарочно ушла из дома без телефона. Как же она теперь себя ругала!

Она выскочила на шоссе 21. Надеялась, что проедет какая-нибудь машина, — никого. Словно она одна на целом свете. Оставался спринтерский забег до автостанции Льюиса Джейкоба, там ей помогут. Добежала, с трудом дыша, и налетела на запертую дверь. Но, увидев внутри заправщика, стала колотиться в нее, пока он не открыл. И метнулась к нему с воплем:

— Звоните в полицию! Звоните в полицию!

Выдержка из полицейского протоколаДопрос Питера Филипса

[Питер Филипс служит в полиции Маунт-Плезант около пятнадцати лет. Он первым из полицейских прибыл на место. Показания записаны в Маунт-Плезант 3 апреля 1999 года.]

Когда позвонили из дежурной части насчет того, что происходит на Грей Бич, я сперва решил, что ослышался, и попросил оператора повторить. Я находился в секторе Стоув Фарм, недалеко от Грей Бич.

Вы отправились прямо туда?

Нет, сначала я заехал на заправку на шоссе 21, откуда поступил звонок свидетеля. Учитывая ситуацию, я счел важным поговорить с ним, прежде чем действовать. Знать, к чему быть готовым на пляже. Свидетелем была перепуганная молодая женщина. Она рассказала, что случилось. За пятнадцать лет, что я работаю в полиции, мне еще ни разу не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией.

А потом?

Я немедленно выехал на место.

Вы поехали один?

У меня не было выбора. Нельзя было терять ни минуты. Я должен был его найти, пока он не удрал.

Что было дальше?

Я помчался как полоумный с заправки на парковку Грей Бич. Подъехав, увидел синюю машину с откидным верхом и массачусетскими номерами. Потом взял помповое ружье и пошел по тропинке к озеру.

И?..

Когда я выскочил на пляж, он был еще там, терзал эту бедную девочку. Я заорал, чтобы он прекратил, он поднял голову и в упор посмотрел на меня. Потом медленно двинулся в мою сторону. Я сразу понял: или он, или я. Пятнадцать лет служу и ни разу еще не стрелял. До сегодняшнего утра.

Часть перваяПоследствия успеха

На гигантские ангары киностудий на берегу реки Святого Лаврентия опускался весенний снежок. Здесь уже несколько месяцев шли съемки киноверсии моего первого романа, “Г как Гольдштейн”.

Глава 1После “дела Гарри Квеберта”

Монреаль, Квебек

5 апреля 2010 года

По случайному совпадению съемки начались одновременно с выходом в свет “Правды о деле Гарри Квеберта”. На волне триумфальных книжных продаж будущий фильм уже вызывал всеобщий восторг, а его первые кадры наделали шума в Голливуде.

Снаружи холодный ветер гонял снежные хлопья, а в студии стояло лето: актеры и статисты в мощных лучах прожекторов, казалось, жарились на раскаленном солнце; декорации пешеходной улицы были на редкость реалистичны. Снималась одна из моих любимых сцен — герои, Марк и Алисия, после долгих лет разлуки наконец встречаются на террасе кафе, в толпе прохожих. Им не нужны слова, довольно лишь взглядов, чтобы наверстать время, которое они потеряли друг без друга.

Я сидел за контрольными экранами, следил за съемкой.

— Стоп! — внезапный крик режиссера прервал этот благодатный миг. — То, что нужно.

Помреж, сидевший рядом, повторил по рации его фразу: “То, что нужно. На сегодня все”.

В тот же миг съемочная площадка превратилась в муравейник: технический персонал зачехлял камеры, актеров, расходившихся по уборным, провожали унылые взгляды статистов, которым так хотелось перемолвиться с ними словом, добыть фото или автограф.

Я решил пройтись по декорациям. Все казалось таким настоящим — улица, тротуары, фонари, витрины. Я зашел в кафе, восхищаясь тщательной проработкой деталей. У меня было чувство, что я гуляю по собственному роману. Я протиснулся за стойку с горой сэндвичей и выпечки: все, что попадало на экран, должно было выглядеть реальным.

Созерцание мое длилось недолго. Из задумчивости меня вывел чей-то голос:

— Официантом заделались, Гольдман?

Это был Рой Барнаски, эксцентричный генеральный директор издательства “Шмид и Хансон”, печатавшего мои книги. Утром он без предупреждения прилетел из Нью-Йорка.

— Кофе, Рой? — предложил я, беря пустую чашку.

— Лучше дайте какой-нибудь сэндвич, умираю с голоду.

Я понятия не имел, насколько вся эта еда съедобна, но без колебаний протянул Рою сооружение с индейкой и сыром.

— Знаете, Гольдман, — заявил он, жадно впиваясь в толстые ломти, — этот фильм произведет фурор! К тому же мы собираемся выпустить специальное издание “Г как Гольдштейн” — это будет сенсация!

Тем, кто читал “Правду о деле Гарри Квеберта”, известно, насколько неоднозначными были мои отношения с Роем Барнаски. Всем остальным достаточно знать, что его симпатии к авторам зависели от того, сколько он мог сделать на них денег. Два года назад он обливал меня помоями за не сданный вовремя роман, зато теперь, после рекордных тиражей “Правды о деле Гарри Квеберта”, я занимал особое место в его пантеоне кур, несущих золотые яйца.

— Вы, Гольдман, небось, на седьмом небе, — продолжал Барнаски, явно не понимая, что мне не до него. — Книга имеет успех, а теперь еще фильм. Помните, два года назад я из кожи вон лез, чтобы роль Алисии играла Кассандра Поллок, а вы меня бранили почем зря. Видите, оно того стоило! Все в один голос твердят, что она потрясающая!

— Да уж, Рой, это я вряд ли когда забуду. Вы всех убедили, что она моя любовница.

— И каков результат! У меня отличный нюх, Гольдман! Потому-то я и большой босс! Кстати, я приехал поговорить с вами на очень важную тему.

С той самой минуты, когда он внезапно заявился на съемки, я знал, что в Монреаль он прилетел не просто так.

— О чем речь? — спросил я.

— Есть новость, она вас обрадует, Гольдман. Мне хотелось сообщить ее вам лично.

Барнаски подстраховывался — нехороший знак.

— Рой, говорите прямо.

— Мы вот-вот заключим контракт на экранизацию “Правды о деле Гарри Квеберта” с MGM! Это будет грандиозно! До того грандиозно, что они хотят как можно быстрее подписать предварительное соглашение.

— Не думаю, что мне хочется делать из этого фильм, — сухо отозвался я.

— Да вы сперва на контракт взгляните, Гольдман. Одна подпись — и два миллиона долларов ваши! Калякаете свое имя внизу страницы — и бах! — на ваш банковский счет падают два миллиона долларов. Не считая процентов от прибыли и всего остального!

Мне совершенно не хотелось с ним объясняться.

— Поговорите с моим агентом или адвокатом, — предложил я, чтобы закончить разговор.

Барнаски взъярился не на шутку:

— Если бы меня интересовало мнение вашего говенного агента, я бы не таскался в такую даль!

— Это не могло подождать, пока я вернусь в Нью-Йорк?

— Вернетесь в Нью-Йорк? Вы же как ветер, Гольдман, если не хуже, — на месте не сидите!

— Гарри не хотел бы фильма, — поморщился я.

— Гарри? — поперхнулся Барнаски. — Гарри Квеберт?

— Да, Гарри Квеберт. Вопрос закрыт: я не хочу фильма, не хочу опять во все это погружаться. Хочу забыть это дело. Перевернуть страницу.

— Нет, вы только послушайте этого хныкающего крошку! — взвился Барнаски, не терпевший возражений. — Ему дают целый черпак икры, а деточка Гольдман капризничает и не желает открывать ротик!

С меня было довольно. Но Барнаски уже сам жалел о своей грубости и попытался ее загладить.

— Давайте я объясню вам замысел, милый Маркус. — Голос его источал мед. — Вот увидите, вы передумаете.

— Сначала я передохну.

— Поужинаем сегодня вдвоем! Я заказал столик в ресторане в старом Монреале. Часиков в восемь?

— У меня вечером встреча, Рой. Поговорим в Нью-Йорке.

Оставив его стоять где стоял, с суррогатным сэндвичем в руке, я направился от съемочной площадки к главному входу в студию. Там, прямо у широких двойных дверей, расположился киоск с фастфудом. Каждый день после съемок я подходил к нему выпить кофе. Продавщица была всегда одна и та же. Прежде чем я успел сказать хоть слово, она протянула мне картонный стаканчик с кофе. Я благодарно улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Люди часто мне улыбаются. Только теперь я уже не знаю, улыбаются они мне как брату по разуму, которого встречали, или как писателю, которого читали. В этот момент продавщица достала из-под прилавка экземпляр “Правды о деле Гарри Квеберта”.

— Вчера дочитала. Ах, какая книжка, не оторвешься! Вы не могли бы мне ее надписать?

— С удовольствием. Как вас зовут?

— Дебора.

Дебора, ну конечно. Она мне уже десять раз говорила.

Я вытащил из кармана ручку и написал на форзаце ритуальную фразу, которую придумал для посвящений:

Деборе,

которая теперь знает всю правду о деле Гарри Квеберта.

Маркус Гольдман

— Хорошего вам дня, Дебора, — попрощался я, возвращая ей книгу.

— Хорошего дня, Маркус. До завтра!

— Завтра я уезжаю в Нью-Йорк. Вернусь через десять дней.

— Значит, до скорого.

Я повернулся, чтобы уйти, но она вдруг спросила:

— А вы с ним потом виделись?

— С кем?

— С Гарри Квебертом.

— Нет, больше он не давал о себе знать.

Я вышел из студии и уселся в ожидавшую меня машину. “Вы потом виделись с Гарри Квебертом?” После выхода книги меня без конца об этом спрашивали. И каждый раз я старался отвечать так, будто этот вопрос меня не волнует. Будто я не думаю об этом днями напролет. Где Гарри? Что с ним сталось?

Машина сначала двигалась вдоль реки Святого Лаврентия, потом свернула к центру Монреаля, вскоре уже показались очертания небоскребов. Мне нравился этот город. Здесь мне было хорошо. Возможно, потому, что здесь меня ждали. В последние месяцы в моей жизни наконец появилась женщина.

В Монреале я жил в отеле “Ритц-Карлтон”, всегда в одном и том же номере на последнем этаже. Едва я переступил порог гостиницы, как меня остановил администратор — сообщил, что меня ожидают в баре. Я улыбнулся: она уже пришла.

Я нашел ее за неприметным столиком возле камина. Все еще в летной форме, она потягивала “Московского мула”. Заметила меня, просияла и поцеловала. Я крепко ее обнял. Чем больше я с ней виделся, тем больше она мне нравилась.

Реган исполнилось тридцать, как и мне. Она была пилотом авиакомпании “Эйр Канада”. Мы встречались больше трех месяцев. Рядом с ней жизнь мне казалась полнее, насыщеннее. Чувство было тем более сильным, что мне стоило невероятных трудов найти кого-то, кто мне по-настоящему нравится.

Последняя моя серьезная любовная связь — с девушкой по имени Эмма Мэттьюз, — случилась пять лет назад и продлилась всего несколько месяцев. Поэтому, закончив “Правду о деле Гарри Квеберта”, я пообещал себе заняться своей личной жизнью. Интрижек было много, но все какие-то неудачные. Возможно, я слишком давил. Каждое свидание вскоре начинало походить на собеседование в отделе кадров: глядя на женщину, с которой едва успел завести разговор, я уже спрашивал себя, будет ли она хорошей партнершей и матерью моих детей. А в следующую минуту в мои мысли незваным гостем вторгалась моя собственная мать. Придвигала свободный стул, усаживалась рядом с бедняжкой и начинала выискивать в ней кучу недостатков. Именно мать, вернее, ее призрак, становилась на свидании судьей. Она нашептывала мне заезженную фразу, к которой питала особое пристрастие: “Марки, ты правда думаешь, что она — то, что надо?” Как будто мы связывали себя на всю жизнь, хотя, в сущности, даже не знали, доживет ли наш роман до вечера. А поскольку мать прочила мне великое будущее, она всегда добавляла: “Скажи-ка, Марки, ты можешь представить себя в Белом доме, на церемонии вручения Медали свободы, рядом с этой девушкой?” Конец фразы обычно произносился презрительно, словно для того, чтобы я отказался. И я отказывался. Так бедная мать, сама того не ведая, поощряла мое безбрачие. До тех пор, пока я не встретил Реган — тоже благодаря ей.

* * *

Три месяца назад

31 декабря 2009 года

Как всегда, в канун Нового года я поехал в Монклер, Нью-Джерси, навестить родителей. Мы пили кофе в гостиной, и тут мать в очередной раз произнесла идиотскую фразу, которая меня невероятно бесила:

— Что тебе пожелать в новом году, дорогой, ведь у тебя и так все есть?

— Встретить потерянного друга, — с досадой ответил я.

— Кто-то из твоих друзей умер? — заволновалась мать; она не поняла намека.

— Я про Гарри Квеберта, — пояснил я. — Хочу его повидать. Узнать, что с ним сталось.

— К черту этого Гарри Квеберта! От него одни неприятности! От настоящих друзей неприятностей не бывает.

— Он сделал меня писателем. Ему я обязан всем.

— Ты никому ничем не обязан, кроме матери, которая дала тебе жизнь! Марки, тебе не нужны друзья, тебе нужна подружка! Почему у тебя нет подружки? Ты не хочешь подарить мне внуков?

— Не так-то легко кого-нибудь встретить, мама.

— Марки, дорогой, — мать старалась говорить ласково, — по-моему, ты не очень-то стараешься. Ты почти никуда не ходишь. Я знаю, ты иногда часами разглядываешь фотоальбом, где ты с этим Гарри.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Домработница твоя сказала.

— С каких пор ты общаешься с моей домработницей?

— С тех пор, как ты мне ничего не рассказываешь!

В это мгновение мой взгляд упал на фотографию в рамке: снимок был сделан во Флориде, на нем — дядя Сол, тетя Анита, кузены Гиллель и Вуди.

— Знаешь, если бы твой дядя Сол… — прошептала мать.

— Не надо об этом, мама, пожалуйста!

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Марки. У тебя нет никаких причин не быть счастливым.

Мне захотелось уйти. Я встал и взял куртку.

— Что ты делаешь вечером, Марки? — спросила мать.

— Встречаюсь с друзьями, — соврал я, чтобы ее успокоить.

Я поцеловал ее, поцеловал отца и ушел.

Мать была права: у меня хранился альбом, в который я всякий раз утыкался в приступе ностальгии. Вернувшись в Нью-Йорк, я так и сделал. Налил себе стаканчик виски и стал перелистывать страницы с фотографиями. Последний раз я видел Гарри ровно год назад, декабрьским вечером 2008 года: он явился ко мне, чтобы поговорить напоследок с глазу на глаз. С тех пор он больше не объявлялся. Я хотел снять с него обвинение в убийстве, смыть пятно с чести своего друга, а в результате потерял его. Мне страшно его не хватало.

Я пытался, разумеется, отыскать его, но напрасно. Регулярно заезжал в Аврору, штат Нью-Гэмпшир, где он прожил последние тридцать лет. Часами бродил по городку. Часами слонялся вокруг его дома в Гусиной бухте. В любую погоду, в любое время. Найти его. Все поправить. Но Гарри не появлялся.

Пока я сидел с альбомом, погрузившись в воспоминания о том, какими мы были, зазвонил городской телефон. На миг мне подумалось, вдруг это Гарри. Я поскорей снял трубку, но это была мать.

— Ты почему трубку берешь, Марки? — набросилась она на меня.

— Потому что ты звонишь, мама.

— Марки, сегодня Новый год! Ты же сказал, что пойдешь к друзьям! И не говори, что опять сидишь один дома и разглядываешь эти проклятые фото! А то я попрошу твою домработницу их сжечь.

— Тогда я ее уволю, мама. Из-за тебя преданная женщина лишится работы. Ты довольна?

— Выйди сейчас же из дома, Марки! Помнится, когда ты еще учился в лицее, ты ходил встречать Новый год на Таймс-сквер. Зови друзей и ступай! Я требую! И не спорь с матерью.

Вот так я оказался на Таймс-сквер, в одиночестве — по правде сказать, мне некому было звонить в Нью-Йорке. На подступах к площади, заполненной сотнями тысяч людей, мне стало хорошо. Спокойно. Я отдался на волю людского прилива. И в эту минуту наткнулся на девушку с бутылкой шампанского. Она мне улыбнулась. Она мне сразу понравилась.

Когда часы пробили полночь, я ее поцеловал.

Так в мою жизнь вошла Реган.

* * *

После нашей первой встречи Реган несколько раз бывала у меня в Нью-Йорке, а когда я приезжал на съемки, мы встречались в Монреале. В сущности, за три месяца отношений мы мало что узнали друг о друге. Мы виделись между рейсами или съемочными днями. Но в тот апрельский вечер в Монреале, в баре «Ритца», во мне жило сильное чувство. И пока мы болтали о том о сем, она с запасом прошла материнский тест: я представлял ее себе в разных жизненных ситуациях, и в каждой она отлично смотрелась рядом со мной.

На следующий день в семь утра Реган должна была вылетать в Нью-Йорк, в аэропорт имени Джона Кеннеди. Я предложил сходить куда-нибудь поужинать, но она сказала, что предпочла бы остаться в отеле.

— Здесь очень хороший ресторан, — заметил я.

— Твой номер еще лучше, — улыбнулась она.

Мы заперлись на весь вечер в моем номере. Долго нежились в огромной ванне, в обжигающей пене, любуясь в огромное окно на снег, по-прежнему опускавшийся на Монреаль. Потом заказали ужин в номер. Все казалось легким, мы были единым целым. Я жалел лишь об одном — что не могу проводить с Реган больше времени. На то были свои причины: во-первых, расстояние (я жил в Нью-Йорке, а она — в городке в часе езды к югу от Монреаля, где я еще не бывал), а во-вторых и в-главных, жесткое расписание рейсов, от которого она целиком зависела. Наша тогдашняя встреча не стала исключением из правила: ночь опять была короткой, и в пять утра, когда весь отель еще спал, мы с Реган уже собирались. Я любовался ею через дверь ванной. Она была в форменных брюках и лифчике, красилась и одновременно пила кофе. Мы оба уезжали в Нью-Йорк, но порознь. Она по воздуху, я по земле: в Монреаль я приехал на машине. Я подвез ее до аэропорта Трюдо. Когда я остановился у терминала, Реган спросила:

— А почему ты не самолетом, Маркус?

Я на секунду замешкался: как ей толком объяснить, почему я предпочитаю машину? И солгал:

— Люблю дорогу от Нью-Йорка до Монреаля.

Но этот ответ не удовлетворил ее:

— Не пугай меня, ты же не боишься летать?

— Нет, конечно.

Она поцеловала меня и вознаградила словами: “Все равно я тебя очень люблю”.

— Когда мы увидимся снова? — спросил я.

— А ты когда обратно в Монреаль?

— Двенадцатого апреля.

Она заглянула в ежедневник:

— Ночью я буду в Чикаго, а потом ротация, меня на неделю перекинут на рейсы в Торонто.

И, увидев мою расстроенную физиономию, добавила:

— Зато потом у меня неделя отпуска. Вот тогда, обещаю, у нас будет время побыть вдвоем. Запремся у тебя номере и вообще выходить не будем.

— Может, нам куда-нибудь поехать на несколько дней? — предложил я. — Чтобы ни Нью-Йорка, ни Монреаля. Только мы с тобой где-нибудь.

Она энергично закивала, одарив меня своей самой прекрасной улыбкой.

— Я бы с радостью, — шепнула она так, словно признавалась в чем-то не совсем благовидном.

Крепко поцеловав меня, она вышла из машины; я был полон надежд на наше общее будущее. Она скрылась в здании аэропорта, а я, провожая ее взглядом, решил все устроить заранее: организовать романтическую вылазку в один отель на Багамах — “Харбор Айленд”, мне его очень расхваливали. Набрал на мобильном адрес и зашел на сайт отеля: местечко на частном острове выглядело настоящим раем. Вот здесь мы и проведем неделю отпуска — на песчаном пляже, на берегу лазурного моря. Я тут же оформил бронь, а потом выехал в Нью-Йорк.

Миновав Восточные кантоны — в Мейгоге я остановился купить кофе, — я добрался до городка Станстед на границе Соединенных Штатов; вы, быть может, про него слышали: тут находится единственная в мире библиотека, расположенная сразу в двух странах.

На границе американский таможенник проверил у меня паспорт и машинально спросил, откуда и куда я направляюсь. Я ответил, что еду из Монреаля на Манхэттен, и он заметил: “Не самый короткий путь до Нью-Йорка”. Решив, что я сбился с дороги, он подробно объяснил, как выехать на автостраду 87. Я вежливо выслушал его, у меня и в мыслях не было следовать его советам.

Я прекрасно знал, куда еду.

Я ехал в Аврору, в Нью-Гэмпшир. Туда, где мой друг Гарри Квеберт провел большую часть жизни, прежде чем бесследно исчезнуть.

День убийства

3 апреля 1999 года

Полицейский «шевроле импала» без опознавательных знаков несся на полной скорости с включенной мигалкой и сиреной по шоссе 21, соединяющему городок Маунт-Плезант с остальным Нью-Гэмпширом. Полоса асфальта вилась среди цветущих полей и покрытых кувшинками прудов, за которыми простирался громадный лес Уайт-Маунтин.

За рулем был сержант Перри Гэхаловуд. Сидевший с ним рядом напарник, сержант Мэтт Вэнс, не поднимал глаз от карты региона.

— Уже скоро, справа, — подсказал Вэнс, когда они проехали заправку. — Увидишь дорожку, сворачивающую в лес.

— Надеюсь, местная полиция поставила кого-нибудь нас сориентировать.

Полицейские и представить себе не могли, какой их ждет прием: миновав последний поворот, они внезапно уперлись в пробку. Перри объехал ее по встречной полосе, сбавив скорость, — не столько из-за машин, сколько из-за десятков зевак, бродивших по обочине.

— Это что за балаган? — чертыхнулся он.

— Обычное зрелище: если в маленьком городке случается трагедия, все хотят быть в первых рядах.

Наконец они добрались до полицейского заграждения на повороте к парковке Грей Бич. Перри опустил стекло и показал охране свою бляху:

— Уголовная полиция штата.

— Езжайте прямо, по грунтовке, — показал полицейский, приподнимая ленту, перекрывавшую проезд.

Через несколько сотен метров “шевроле импала” оказался на большой, поросшей травой поляне у опушки леса. По ней расхаживал взад-вперед сотрудник местной полиции.

— Уголовная полиция штата, — снова объявил Гэхаловуд в открытое окно.

Полицейский, казалось, был совершенно выбит из колеи.

— Паркуйтесь тут, — сказал он, — по-моему, там внизу бедлам.

Оба инспектора вышли из машины и зашагали по тропинке.

— И почему вечно все случается на выходных? — смиренно осведомился Вэнс. — Помнишь дело Грега Боннета? Тоже в субботу.

— Пока я не стал твоим напарником, выходные у меня проходили тихо-мирно, — пошутил Гэхаловуд. — По-моему, старик, ты приносишь несчастье. Вряд ли Хелен обрадуется, я ей обещал вечером помочь распаковать коробки. Но когда у тебя на руках убийство…

— Пока мы даже не уверены, что это убийство. Мало, что ли, нас вызывали из-за несчастных случаев на прогулке.

Вскоре они выбрались на парковку Грей Бич, забитую машинами экстренных служб. Вокруг царила страшная суматоха. Встретил их Фрэнсис Митчелл, шеф полиции Маунт-Плезант.

— Зрелище не из приятных, господа, — сразу предупредил он.

— Что, собственно, произошло? — спросил Гэхаловуд. — Нам сказали, у вас мертвая женщина.

— Лучше пойдите посмотрите сами.

Шеф Митчелл повел их по тропинке к озеру.

И Перри Гэхаловуд, и Мэтт Вэнс, в общем, привыкли видеть трупы и места преступления, но, выйдя на галечный пляж, оба застыли как вкопанные: такое им еще не попадалось. На пляже, лицом в рыхлый грунт, лежало тело женщины, а рядом с ней — мертвый медведь.

— Тревогу подняла девушка на пробежке, — сказал Митчелл. — Она увидела медведя, который поедал эту женщину.

— Как это — поедал?

— Как-как, жрал он ее!

Женщина, лежащая на берегу, почти казалась спящей. Вокруг все было мирно — шелестела озерная вода, птицы распевали весенние песни. Только медведь, распростертый в луже крови, блестевшей на черной шкуре, напоминал о недавно разыгравшейся здесь драме.

— Мне очень жаль несчастную, но кто бы мне объяснил, зачем вызывать уголовную полицию из-за нападения медведя, — обратился Мэтт Вэнс к шефу Митчеллу.

— Здесь полно гризли, — ответил шеф Митчелл, — у нас, поверьте, есть какой-никакой опыт. С ними уже бывали несчастные случаи, но они нападают на человека, защищая свою территорию, а не затем, чтобы его сожрать.

— Что вы имеете в виду?

— Медведь ел мясо этой женщины, потому что он падальщик. Когда он ее нашел, она была уже мертва.

Гэхаловуд и Вэнс осторожно приблизились к трупу. С этого расстояния он уже ничем не напоминал мирно спящую женщину. Разодранная в клочья одежда, глубокие следы зубов. Волосы слиплись от запекшейся крови.

— Что думаешь, Перри? — спросил Вэнс.

Гэхаловуд осмотрел жертву: на ней были кожаные штаны и изящные полусапожки.

— Одета как на выход. Думаю, ее убили ночью. Но раны, которые нанес медведь, на вид совсем свежие.

— Значит, медведь нашел ее уже мертвую, должно быть, на рассвете, — заключил Вэнс.

Гэхаловуд кивнул:

— Скверная история. Тут нужна тяжелая артиллерия.

Вэнс достал мобильный, чтобы вызвать подкрепление и судмедэкспертов.

Гэхаловуд снова склонился над женским трупом. И заметил бумажку, торчавшую из заднего кармана брюк. Он натянул латексные перчатки, достал сложенный вчетверо листок, развернул и прочел лаконичное послание, отпечатанное на компьютере:

я все про тебя знаю.

В Аврору я приехал около полудня.

Городок, как и остальная Новая Англия, был покрыт тонким слоем снега, таявшим под ярким солнцем. Под любым предлогом я заезжал сюда оживить воспоминания, что связывали меня с Гарри Квебертом.

Глава 2Воспоминания

Нью-Гэмпшир

6 апреля 2010 года

Честно говоря, поначалу я решил, что, написав и выпустив в свет “Правду о деле Гарри Квеберта”, смогу перевернуть страницу, оставить в прошлом нашу внезапно оборвавшуюся дружбу. Но повальный спрос на книгу не давал забыть, насколько важным было для меня это дело. Не столько расследование — оно было закрыто, не столько его выводы, сколько так и не разрешенный вопрос: куда подевался Гарри Квеберт? Что с ним сталось? И почему он решил исчезнуть из моей жизни?

В “Правде о деле Гарри Квеберта” я подробно рассказывал, как мы с Гарри сдружились. Здесь не место все это повторять, хочу только подчеркнуть, что Гарри верил в мое писательское будущее, причем настолько, что приглашал меня к себе поработать над текстами. Первый раз я ездил в Аврору в январе 2000 года. Тогда я впервые побывал в его невероятном доме в Гусиной бухте, уединенном писательском доме на берегу океана, и в то же время мне открылось одиночество Гарри, о котором я прежде не подозревал. Знаменитый Гарри Квеберт, фигура харизматичная и осыпанная похвалами, был на самом деле поразительно одинок — ни жены, ни детей, никого. Прекрасно помню тот день: холодильник у него был безнадежно пуст. В ответ на мое недоумение он сказал, что не привык принимать гостей. И повел меня поесть в “Кларкс”, забегаловку на главной улице. Так я и узнал об этом месте, неразрывно связанном с легендой о Гарри. Познакомился с Дженни Куинн, хозяйкой заведения, влюбленной в Гарри уже двадцать пять лет. У Гарри там был свой столик, номер 17, на котором Дженни Куинн привинтила табличку с надписью:

за этим столиком летом 1975 года

писатель гарри квеберт сочинил

свой знаменитый роман “истоки зла”

Роман “Истоки зла”, вышедший в 1976 году, принес Гарри известность и славу. Но на мои восторженные расспросы Гарри только поморщился:

— Я автор одной успешной книги. Меня знают исключительно по этому роману.

— Но какому роману! Это шедевр!

Дженни подошла принять заказ. Гарри, показав на меня, сказал ей: “Если этот юноша будет писать так же, как боксирует, Дженни, он станет великим писателем”.

Когда она удалилась, я попросил Гарри пояснить его мысль. И он ответил:

— Все всегда хотят, чтобы великий писатель был похож на предшественников, и никому не приходит в голову, что он потому и великий, что на них не похож.

Меня ответ не вполне убедил, и тогда Гарри добавил:

— Знаете, Маркус, я видел, как вы только что страстно разглядывали классиков у меня в библиотеке. Вы смотрите на книги и спрашиваете себя, будут ли через полвека так же смотреть на ваши. Напишите для начала книжку, уже будет неплохо. И прекратите забивать нам голову будущим.

— Я хочу быть как вы, Гарри.

— Вы сами не знаете, что говорите. Я сделаю все, чтобы вы не были на меня похожи. Вот поэтому-то вы и здесь.

Последней фразы я не понял. Я был всего лишь юношей, который нашел наставника. Мог ли я тогда, ослепленный собственной наивностью, представить, что летом 2008 года в этом мирном городке прогремит уголовное дело, а “Истоки зла”, считавшиеся вершиной американской литературы, в одночасье уберут с полок книжных магазинов и библиотек?

В тот апрельский день 2010 года, спустя десять лет после моего первого приезда, я припарковался у “Кларкс”. Маркус, тогдашний мечтательный студент, вернулся в ореоле славы, но без Гарри.

После событий лета 2008 года заведение было продано. Никого из персонала я не знал, и это меня устраивало: с тех пор, как я проник в тайные глубины Авроры своим расследованием о “Деле”, большинство горожан относились ко мне холодно. В кафе, кроме владельца, ничего не изменилось. Ни обстановка, ни меню. Столик Гарри был свободен, и я уселся за ним. Завсегдатаи считали его теперь столиком изгоев. Сидели за ним только приезжие. После лета 2008 года табличку сняли. Остались лишь дырки от винтов, словно отметины от пуль, следы казни. Я заказал чизбургер с картошкой фри и стал есть его, глядя в окно.

Я как раз заканчивал перекус, когда ко мне подсел местный библиотекарь, Эрни Пинкас. Эрни был моей последней опорой в Авроре — сердечный, влюбленный в книги, единственных своих спутников с тех пор, как он овдовел. Эрни заведовал “Домом писателей Гарри Квеберта” — программой, которую я разработал в сотрудничестве с университетом Берроуза и которая позволила превратить дом Гарри Квеберта в Гусиной бухте в резиденцию для молодых перспективных писателей. Скандал лета 2008 года запятнал репутацию Гарри, но его аура не пострадала: претенденты буквально сражались за право пожить в этом престижном и удобном месте. Эрни Пинкас отбирал кандидатов совместно с филологическим факультетом университета Берроуза, который оплачивал содержание дома. Здесь могли поселиться на три месяца и вести совместный быт до шести писателей. У Эрни в связи с новыми обязанностями появился в Берроузе небольшой кабинет, и он этим страшно гордился.

— Маркус, что ты опять тут делаешь? — спросил Эрни, усаживаясь напротив.

Удивление его объяснялось тем, что он видел меня здесь всего неделю назад, когда я ехал в Монреаль. Тогда мы выпили кофе в Гусиной бухте, а заодно я поприветствовал новых обитателей, которые должны были жить там до лета.

— Проезжал мимо, — ответил я, — остановился пообедать.

— Из Монреаля?

По голосу было понятно, что его не проведешь. Что он знает: я здесь, ибо гоняюсь за Гарри — или за собственными призраками.

— Ты не ездишь, а блуждаешь, Маркус, — произнес он.

Эрни попал в точку.

— Знаешь, кто так делал?

— Что делал?

— Таскался в “Кларкс”. Гарри. Я никак не мог понять, чем он таким занят: часами сидит на этом самом месте, за этим столом, уставившись в пустоту, точно как ты. Я думал, он искал вдохновение. А он на самом деле ждал Нолу.

Я тяжело вздохнул.

— Мне нужен хоть какой-то знак, Эрни.

— Гарри больше не появится в Авроре.

— Почему ты так уверен?

— Он перевернул эту страницу. И тебе надо перевернуть.

— Что ты хочешь сказать?

— Он перевернул страницу благодаря тебе, Маркус. Теперь он знает, что случилось с Нолой. Ему больше не нужно сидеть здесь и ждать. Он смог наконец уехать. Аврора была для него тюрьмой, и ты его освободил.

— Нет, Эрни, Аврора была…

— Маркус, ты знаешь, что я прав, — перебил Эрни. — Ты знаешь, что Гарри никогда сюда больше не вернется. Друзей нельзя ждать, как автобус. Зачем ты все время сюда приезжаешь? У тебя своя жизнь. Хватит терзаться. Ты славный парень, Маркус. Пора заняться чем-нибудь другим.

Эрни был прав. Но, пообедав, я все равно совершил паломничество в Гусиную бухту. Прошелся по пляжу под домом Гарри, потом сел на большой обломок скалы и стал любоваться окрестностями. Смотрел на внушительный дом, полный воспоминаний. По песку скакали чайки. Понемногу небо затянуло облаками, заморосил дождик. И тут я увидел, как из пелены тумана появился человек, которого я считал близким другом: Перри Гэхаловуд, сержант уголовного отдела полиции штата Нью-Гэмпшир. Расплывшись в лукавой улыбке, он шагал ко мне, неся в каждой руке по стаканчику кофе.

Тем, кто меня знает и читает, прекрасно известно, что связывает меня с Перри Гэхаловудом. Остальным позвольте кратко напомнить: с Перри я познакомился два года назад, в ходе знаменитого дела Гарри Квеберта, он как раз им занимался. Мы вместе пролили свет на смерть Нолы Келлерган. Кто-то скажет, что убийство Нолы позволило мне написать второй роман. Но на самом деле оно позволило взрастить семена дружбы, которая завяжется у меня с этим необычным полицейским, похожим на фрукт из пустыни — колючим, нарастившим толстую корку, но со сладкой мякотью и нежным сердцем. Таков был Перри Гэхаловуд: жесткий, грубый, гневливый, но верный, справедливый и прямой. По-моему, о качествах мужчины можно судить по его семье, а его семья — которую я близко знал — источала счастье.

— Сержант, — с первого дня нашего знакомства я звал его “сержант”, а он меня — “писатель”, и традицию эту мы сохранили, — вы что тут делаете?

Он протянул мне стаканчик с кофе:

— Хотел задать вам тот же вопрос, писатель. Вам известно, что всякий раз, когда вы сюда являетесь, кто-нибудь непременно звонит в полицию? Хорошенькое впечатление вы оставили по себе в городе.

— Вы хуже моей матери, сержант.

Он расхохотался:

— Какой злой умысел привел вас в Аврору, писатель?

— Возвращался из Монреаля, заехал по дороге.

— Это крюк на два часа, — возразил Гэхаловуд.

Я кивнул в сторону дома в дымке дождя:

— Я полюбил этот дом, полюбил этот город. А когда любишь, это сильнее тебя, это навсегда.

— Если вы полагаете, что любите этот город, писатель, то вы ошибаетесь. Вы любите свои здешние воспоминания, это называется «ностальгия». А ностальгия — это способность убедить себя, что наше прошлое было в основном счастливым, а значит, мы все делали как надо. Всякий раз, когда мы что-нибудь вспоминаем и говорим себе: “Как было хорошо”, на самом деле наш больной мозг источает ностальгию и убеждает нас, что мы жили не напрасно и не теряли время даром. Потому что терять время — значит терять жизнь.

Выслушав эту тираду, я подумал, что Гэхаловуд, всегда готовый взбаламутить всех и вся, рассуждает абстрактно; мне и в голову не пришло, что он говорит о себе. Я решил, что это камень в мой огород:

— И все-таки в Гусиной бухте было хорошо.

— Кому хорошо, вам? Не уверен. Вы писатель десятилетия, а таскаетесь в нью-гэмпширское захолустье. Последний раз я вас тут видел в октябре, помните?

— Помню.

— Думал, вы тогда приехали попрощаться с этим домом. Мы пили пиво примерно на этом же месте, и вы мне наплели с три короба, что якобы пускаетесь на поиски любви. Погорели, судя по всему! Вы все еще со своей летчицей?

Перри Гэхаловуд был лучше, чем кто-либо, осведомлен о моей личной жизни: я звонил ему после каждого свидания. Когда мы познакомились с Реган, я рассказал ему об этом первому.

— По-моему, у нас с Реган все более или менее серьезно.

— Ну наконец-то хорошая новость, писатель. Если не хотите, чтобы все кончилось, не привозите ее в сюда в отпуск.

— Представьте себе, я везу ее на Багамы.

— Пфф, как вы меня бесите, писатель.

— Частный остров, просто невероятное место. Хотите посмотреть фото?

— Сказал бы «нет», но, чувствую, вы меня все равно заставите.

Сидя вдвоем на камне, не обращая внимания на сыпавшуюся морось, мы болтали о пустяках — обычный дружеский разговор. Я упоминаю его лишь по одной причине: я не спросил, как дела у Гэхаловуда. Расспрашивал про его жену Хелен, про дочерей, Малию и Лизу, но не поинтересовался, как он сам. Не дал ему возможности выговориться. И к концу беседы не имел ни малейшего понятия о том, что творилось в его жизни.

Мы допили кофе, и Гэхаловуд встал.

— Пора возвращаться к уголовным делам? — спросил я.

— Нет, пора встречаться с Хелен. Сегодня день рождения Лизы, надо пройтись по магазинам. Ей сегодня одиннадцать.

— Уже одиннадцать! И каково это вам, папа-сержант? Старость не радость?

Гэхаловуд вдруг помрачнел.

— Все в порядке, сержант? Не вижу особой радости.

— К несчастью, эта дата связана с одним тяжелым воспоминанием. Ровно одиннадцать лет назад, 6 апреля 1999 года, моя жизнь пошла под откос.

— Что случилось?

Но Гэхаловуд сменил тему: он отлично умел это делать, когда речь шла о нем самом.

— Неважно, писатель. Вечером у нас домашний ужин в честь Лизы, собираемся всей семьей. Присоединяйтесь. В шесть часов.

— С удовольствием. Могу даже пораньше прийти, если хотите.

— Только не это! Появляться раньше шести часов строго воспрещается!

— Есть, сержант!

Он отошел на пару шагов, обернулся и произнес обычным своим издевательским тоном:

— Только не думайте, писатель, что я вас считаю членом семьи. Просто Хелен меня убьет, если я вас не приглашу.

— Ничего я не думаю, — улыбнулся я.

Он ушел. Я еще немного посидел на пляже, размышляя, что же могло приключиться в жизни Перри одиннадцать лет назад. Мне и в голову не могло прийти, какая драма годами не давала ему покоя — пока не случилось то, о чем я собираюсь здесь рассказать.

День убийства

3 апреля 1999 года

Городок Маунт-Плезант бурлил как никогда. Все расспрашивали друг друга, хотели хоть что-нибудь узнать. Во всех торговых точках говорили только об одном. Что в “Сизон”, кафе, славящемся своими завтраками, что в книжной лавке Чинции Локкарт, что в магазине охотничьих и рыболовных товаров семейства Кэрри покупатели допытывались:

— Вам что-нибудь известно?

— Нет. А вам? Вы ездили посмотреть, что делается на Грей Бич?

— Жена ездила, но там все перекрыто полицией.

В Маунт-Плезант знали только одно: на Грей Бич нашли мертвую женщину. Тело ее обнаружила на пробежке Лорен Донован, дочь Джанет и Марка Донованов, владельцев продуктового магазина. По мере того, как распространялась новость, люди стекались в “Продукты Донованов” якобы за покупками, но в основном чтобы что-нибудь выяснить. В магазине было полно народу, доходило чуть ли не до толчеи. Покупатели останавливали Марка или Джанет Донован и без обиняков спрашивали:

— А Лорен здесь?

— Нет.

— Вам что-то известно о том, что случилось на Грей Бич?

— Мне известно не больше вашего. Лорен все еще с полицией. Извините, но у меня много покупателей.

— Если что-то узнаете, сразу скажите нам!

Пока любопытные в Маунт-Плезант довольствовались вопросами, следователи на Грей Бич искали первые ответы. Полсотни сотрудников местной полиции и полиции штата прочесывали вдоль и поперек окрестный лес и берега озера. На пляже вокруг тела, по-прежнему лежавшего лицом вниз, суетились судмедэксперты. А на парковке криминалисты обследовали синий автомобиль с откидным верхом. Судя по номерам, машина принадлежала молодой женщине двадцати двух лет, Аляске Сандерс. На пассажирском сиденье лежала сумка, в которой, помимо прочего, нашлись водительские права.

Имя это взволновало местных полицейских: Аляска Сандерс была из Маунт-Плезант.

— Надо бы взглянуть на ее лицо, убедиться, что это и вправду она, — сказал Митчелл Гэхаловуду и Вэнсу, пока коронер возился с безжизненным телом.

— Что вы можете про нее сказать? — спросил Вэнс.

— Совершенно обычная девушка. Поселилась здесь со своим дружком несколько месяцев назад. Работала на соседней автозаправке.

— Откуда вы ее знаете?

— В Маунт-Плезант все всех знают.

Получив первые образцы, коронер пошевелил труп и перевернул жертву лицом вверх. Взглянув на него, шеф Митчелл выругался сквозь зубы. Сбежались местные полицейские, поднялся ропот.

— Она? — спросил у Митчелла Гэхаловуд.

— Да.

Гэхаловуд с Вэнсом подошли к телу.

— Ну что, док? — обратился Вэнс к коронеру.

— Сержант, вы меня знаете, я не люблю высказываться до вскрытия. На этом этапе могу сказать, что смерть наступила где-то в середине ночи. В час или в два. Причина, судя по всему, — удар по затылку. У жертвы глубокая рана в задней части черепа. Медведь здесь ни при чем.

— Значит, в самом деле убийство.

— Да, в этом сомнений нет. Ей нанесли удар тупым предметом. Остальное я вам доложу после вскрытия.

— И когда это будет?

— Постараюсь как можно скорее.

— Это не ответ, — заметил Вэнс.

— Для меня — ответ, — хохотнул коронер.

Гэхаловуд и Вэнс секунду постояли молча, глядя на труп. Внезапно послышался чей-то голос:

— Ненавижу убийства в маленьких городках. Вечно какая-нибудь грязная история.

Это был капитан Моррис Лэнсдейн, глава уголовного отдела полиции штата.

— Что вы здесь делаете, капитан? — спросил Вэнс. — Я думал, вы в отпуске.

— Какой отпуск, когда черт-те что творится, — ответил Лэнсдейн. — Большой босс, — так называли шефа полиции штата Нью-Гэмпшир (кстати, через несколько лет этот пост займет Лэнсдейн), — желает знать, что происходит, и просил меня доложить ситуацию. Что у вас тут?

— Жертва — двадцатидвухлетняя женщина по имени Аляска Сандерс, — начал отчет Гэхаловуд. — Родом из Салема, штат Массачусетс. Убита сегодня ночью ударом по затылку.

— Ее машину обнаружили на пляжной парковке, — подхватил Вэнс. — Дверцы были не заперты. На заднем сиденье лежит дорожная сумка с одеждой, на переднем — дамская сумочка.

— Убийство из корыстных побуждений? — спросил Лэнсдейн.

— Вряд ли, — отозвался Гэхаловуд. — Мы обнаружили у жертвы письмо с угрозами. Одна фраза, напечатана на компьютере: «Я все про тебя знаю».

— Гм. Месть?

— Возможно. По крайней мере, дорожная сумка заставляет думать, что она куда-то уезжала. Или от чего-то бежала.

— Сейчас добуду координаты ее родителей, — добавил Вэнс. — Хочу их известить побыстрее. Городок маленький, местные копы наверняка все разболтают. Не хочу, чтобы семья обо всем узнала из новостей.

— Вы правы, — кивнул Лэнсдейн. — Работайте. Хотя нет, подождите… что это за история с медведем? С тех пор, как приехал, мне все про нее твердят.

— Тело обнаружила девушка на пробежке, она увидела, как медведь рвал труп, — объяснил Гэхаловуд.

Лэнсдейн брезгливо поморщился:

— Вы говорили с этой бегуньей?

— Еще нет. Она нас ждет на соседней заправке. Сейчас съездим поговорим.

В этот момент к ним подошел полицейский:

— Вас просят пройти в лес. Они кое-что нашли. Идемте, я вас отведу!

Гэхаловуд, Вэнс и Лэнсдейн последовали за полицейским по тропинке. Лес был пронизан солнцем. Они петляли среди папоротников и столетних деревьев и наконец вышли к заброшенному трейлеру, опутанному корнями и кустарником. Перед ним ожидала группа полицейских.

— Мы внутрь не входили, — сказал один из них, — только заглянули в приоткрытую дверь.

— И что? — спросил Гэхаловуд.

— Посмотрите сами, — полицейский протянул ему фонарик.

Окна трейлера были заколочены, и Гэхаловуд, просунув голову в жилище, поначалу ничего не увидел в темноте. Потом луч фонарика высветил сущий хаос: вспоротый матрас, мусор, окурки. А главное — пуловер на полу, запачканный чем-то алым. Гэхаловуд шагнул внутрь трейлера, чтобы подойти поближе. На пуловере были пятна крови.

— Надо немедленно звать судмедэкспертов и как следует прочесать это место, — велел Гэхаловуд.

Они с Вэнсом стали изучать окрестности. Метрах в десяти обнаружилась довольно широкая тропа, по которой вполне могла проехать машина, — ею пользовались лесничие. Вэнс заметил на земле осколки задней автомобильной фары. На стволе соседнего дерева виднелись свежие следы удара.

— Вроде бы черная краска, — произнес он, приглядевшись к темной полосе на коре.

* * *

В полдень у Робби и Донны Сандерсов раздался звонок. Выслушав сержанта Мэтта Вэнса, оглушенные родители так и остались стоять с телефонной трубкой в руках. Убитые. Весь их мир рушился.

В двухстах километрах от них, на цветущем лугу, отделявшем лес Грей Бич от шоссе 21, Вэнс захлопнул крышку мобильника и вернулся к Гэхаловуду. Тот ждал его, прислонившись к их машине без опознавательных знаков.

— Такой день, а тут эти долбаные цветы, — ругнулся Вэнс, пнув гроздь кандыков. — Родители Аляски в конце дня приедут к нам в управление.

— Спасибо, что занялся этим, — сказал Гэхаловуд, братски хлопнув его по плечу.

— Все нормально, Перри, у тебя младенчик на подходе. Тебе вообще не надо тут быть, глядеть на этот кошмар.

— Работа такая. Кстати, шеф Митчелл дал мне адрес Аляски в Маунт-Плезант. Квартира на главной улице, она там жила со своим дружком. Он вроде бы работает в магазине для охотников и рыболовов в том же доме. Между прочим, он сейчас там.

— Начнем с заправки, потом поедем в Маунт-Плезант, — решил Вэнс.

“Шевроле импала” выехал по грунтовке на шоссе 21, и здесь Гэхаловуду пришлось включить сирену, чтобы проложить дорогу среди полицейских, зевак и журналистов. Он свернул налево, к Маунт-Плезант. Через километр они оказались на автозаправке, где в то утро все началось. Перед ней стояла машина местной полиции.

В магазине находились Лорен Донован, девушка, обнаружившая тело во время пробежки, и Льюис Джейкоб, заправщик; они плакали и утешали друг друга, на них беспомощно взирал полицейский Питер Филипс. Увидев Гэхаловуда и Вэнса, Льюис Джейкоб воскликнул:

— Это правда? Это Аляска? Это Аляска умерла?

Полицейские переглянулись: информация уже просочилась.

— К сожалению, правда, — произнес Гэхаловуд.

— Как она умерла? Ее правда загрыз медведь? Так Питер сказал. Но медведи ни на кого не нападают. Особенно гризли, которые тут у нас. Ко мне прошлой осенью повадились ходить сразу два, рылись в мусорных баках. Уверяю вас, на них прикрикнешь хорошенько, и они удирают.

— Медведь ее не убивал, — сказал Вэнс.

— Но тогда почему же она умерла?

Вэнс, уклонившись от ответа, спросил:

— Когда вы в последний раз видели Аляску?

— Вчера вечером. Я ушел отсюда в 19.30, она должна была в 20.00 закрыть магазин.

— И закрыла?

— Да, когда я приехал сегодня утром, сигнализация была включена, все выглядело нормально.

— Какая она была вчера, как вам показалось?

— Такая же, как всегда. Ничего необычного. Знаете, она была такая приветливая, всегда скажет что-нибудь приятное, всегда в хорошем настроении. Не девушка, а чудо!

— У нее были планы на вечер? Она о чем-нибудь упоминала?

— Сказала, что у нее “романтический ужин”. Этими самыми словами.

— С ее дружком?

— Я ее спросил, она не ответила. Знаю, что у них сейчас отношения так себе. Вы говорили с Уолтером?

— Уолтер — это ее дружок, так?

— Да, Уолтер Кэрри.

— Мы зайдем к нему позже.

Гэхаловуд поднял глаза и заметил под потолком камеру наблюдения.

— Можно взглянуть на видеозаписи?

— Вот только что объяснял: не умею я обращаться с этой штукой, проматывать назад, — признался Льюис Джейкоб. — За все время ни разу не понадобилось. Но это можно сделать, я знаю. Эту фиговину установил мой племянник. Я ему звонил, чтобы он приехал, но он в Вермонте на выходных.

— Если позволите, мы заберем жесткий диск.

— Берите, что хотите, сержант.

* * *

До убийства Аляски Сандерс Маунт-Плезант был сама безмятежность и сладость жизни. Прелестный городок на границе штата Мэн, в двух часах езды до Канады, окруженный Национальным лесом Белой горы, Уайт-Маунтин.

Главная улица в обрамлении высоких кленов, покрытых снегом зимой и дававших щедрую тень летом. По обеим сторонам широких тротуаров — магазины, известные во всем регионе: “Продукты Донованов” с их тщательным отбором товаров, не имевших ничего общего с провизией из супермаркета; знаменитая “Книжная лавка Локкарт”, владелица которой, Чинция Локкарт, устраивала автограф-сессии многих писателей Восточного побережья; “Охота и рыбалка Кэрри”, принадлежащий семейству Кэрри, которое высоко ценили за качественный инвентарь и компетентные советы; а еще спортивный бар “Нэшнл энфем”, где транслировались матчи национальной футбольной, бейсбольной и хоккейной лиги — владелец был страстным болельщиком.

В тот день все прохожие на этой городской артерии только и судачили о том, что найденная мертвая женщина — это Аляска Сандерс. Несколько полицейских жен узнали об этом от мужей. Внезапно все смолкли, провожая взглядом полицейский “шевроле импала” — машину опознали по включенной мигалке на крыше, — двигавшийся вверх по улице. Автомобиль затормозил у продуктового магазина Донованов. Из него вышел сержант Гэхаловуд и открыл дверцу Лорен Донован.

— Спасибо, сержант, — сказала она.

— Держитесь, Лорен. Если будут вопросы, моя визитка у вас есть.

Она кивнула и скрылась в магазине, стараясь не встречаться глазами с зеваками, уставившимися на нее. Оказавшись внутри, бросилась за прилавок к матери. Та крепко обняла ее:

— Милая моя…

— Ох, мама, это было ужасно!

Покупатели немедленно закидали Лорен вопросами: “Это Аляска умерла? А что ты видела? А что творится на Грей Бич?”

Джанет Донован увела дочь в подсобку, подальше от толпы. Марку Доновану, отцу, пришлось изрядно потрудиться, чтобы сдержать натиск покупателей; тех, кто пришел не за продуктами, он выгнал прочь.

Джанет Донован сварила в подсобке кофе и помогла дочери сесть на стул. К ним присоединился Эрик, старший брат Лорен: он работал с родителями в магазине.

— Да, это Аляска умерла, — сказала ему Лорен дрожащим голосом.

— Что? — пробормотал потрясенный Эрик. — В голове не укладывается…

— Эта сцена на пляже, это что-то жуткое, Эрик. Я ее тогда не узнала, впрочем, я, по счастью, мало что видела.

— Аляска умерла… — повторил Эрик, все еще не в силах поверить. — Надо сходить к Уолтеру.

— К нему сейчас едет полиция.

Через несколько десятков метров “шевроле импала” без опознавательных знаков припарковался у магазина “Охота и рыбалка Кэрри”. Уолтер Кэрри стоял за прилавком. Когда он увидел в дверях двоих мужчин с жетонами на ремне, у него подкосились ноги. Слухи оказались правдой. Аляска мертва.

Уолтер укрылся от взглядов любопытных, столпившихся у магазина, в подсобном помещении. Это был крепкий мужчина лет тридцати. Старое кресло, в котором он скорчился, чуть ли не разваливалось под его весом. Он растерянно твердил: “Убита? Убита? Но кто же мог это сделать? И почему?” Прошло немало времени, прежде чем он собрался и смог отвечать на вопросы следователей.

— Вы жили вместе, так? — спросил Вэнс.

— Да, в квартирке прямо над магазином.

— Вас не удивило отсутствие вашей подружки?

— Она уехала на выходные.

— И куда же она отправилась?

— К родителям, по-моему. Вы с ними говорили?

— Да, — ответил Вэнс, — и они явно были не в курсе, что она приедет.

Уолтер Кэрри схватился за голову, повторяя: “Это невозможно! Невозможно!”

— Уолтер, — спросил Вэнс, — когда вы последний раз видели Аляску?

— Вчера… вчера под вечер.

— И? — продолжал Вэнс. — Вы не заметили ничего необычного?

— Ох, да! Можно даже сказать, она была как ненормальная. Я на минутку забежал домой около пяти часов. Замерз, хотел свитер взять. Вошел, а она тут. Я удивился, в принципе, она до восьми работала на заправке. Думал, она мне сюрприз сделала. Да уж, сюрприз так сюрприз …

* * *

Накануне

17.15

Уолтер открыл дверь квартиры и наткнулся на Аляску. На ней были черные брюки в обтяжку, кружевная блузка, под которой виднелся лифчик, и эти ее черные полусапожки — в них она была такой соблазнительной. Стоя в прихожей, она гляделась в большое зеркало.

— Аляска, — улыбнулся Уолтер, решивший, что она нарядилась для него.

— Ой, это ты?

По голосу он понял, что она не ожидала его увидеть.

— Что ты тут делаешь? — спросил Уолтер уже другим тоном. — И почему ты так одета?

— Просто так. Примеряю.

Она тут же переоделась в джинсы и поло, в которых работала на заправке. Потом сунула брюки, блузку и сапожки в большую кожаную сумку.

— Ты что творишь? — спросил Уолтер.

Она взглянула на него с досадой:

— Уолтер… ну пожалуйста… не притворяйся, будто не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Я ухожу. Ухожу от тебя.

— Что? Это как это — ухожу?

— У нас с тобой все плохо, Уолтер. И потом, я вовсе не мечтаю прожить всю жизнь над магазином твоих родителей… А куда мне с тобой ехать?

— Ты не можешь просто так уйти, Аляска! Ты даже не даешь мне шанса!

— Прости.

— Куда ты?

— Вернусь на время к родителям, потом решу.

* * *

— Так все и кончилось, — заключил Уолтер. — Взяла сумку и ушла. Я вышел за ней на улицу, пытался уломать. Но она ничего не желала слушать. Села в машину и смылась.

— И что вы стали делать? — спросил Гэхаловуд.

— В магазин зашел клиент. Пришлось вернуться.

— Вы были в магазине один?

— Да, сейчас тут только я. Родители отдыхают, возвращаются завтра.

— Значит, вы не ожидали, что Аляска от вас уйдет?

— Нет! У нас были всякие нелады, как у всех. Но чтобы просто так уйти, не сказав ни слова…

— У нее был кто-то другой? — спросил Вэнс.

— Нет! — вопрос задел Уолтера. — А впрочем… не знаю… я уже ничего не знаю… все какое-то нереальное…

— И что дальше?

— Торчал в магазине до самого закрытия. Не хотел уходить раньше, родители иногда звонят, якобы узнать, как дела, а на самом деле проверяют, на месте я или нет. Испытание такое — насколько я серьезно настроен и готов взять дело в свои руки. Говорят, что от меня зависит, когда они уйдут на покой, ну, давят так, понимаете. Короче, я надеялся, что она вернется, но она не вернулась. Закрыл магазин, поднялся к себе. На душе было паршиво. В конце концов я вышел из дома. Мы с приятелем, Эриком Донованом, решили съесть по гамбургеру и посмотреть хоккей в “Нэшнл энфем”. Вернулся я довольно поздно.

— В котором часу?

— Не помню. Сильно выпивши был. Лег и проспал до полудня.

— Вы не ездили на заправку, не пытались урезонить Аляску?

— Нет.

— Почему? — спросил Гэхаловуд. — Если бы меня бросила девушка, мне бы хотелось пойти к ней и попросить объясниться.

— С какой стати? — сердито пробурчал Уолтер. — Аляска уж если что решила, так решила. И потом, что, я буду умолять ее, делать из себя посмешище? Не хватало еще валяться у нее в ногах на глазах у всех клиентов заправки.

— Ну конечно, вы крепкий орешек, — съязвил Вэнс.

Уолтер пожал плечами:

— Я раз двадцать пытался ей звонить. Завалил ее сообщениями.

— Вы имеете в виду, на мобильный? — спросил Гэхаловуд.

— Конечно, на мобильный. А что?

— А то, что мы не нашли ее телефон. Ни у нее самой, ни в машине. Все ее вещи нашли, кроме мобильника. Уолтер, мы могли бы подняться к вам в квартиру?

— Само собой.

Молодой человек вывел полицейских из магазина через служебный вход. Рядом с ним находилась наружная лестница на второй этаж. Все трое зашли в квартиру, и Гэхаловуд с Вэнсом приступили к общему досмотру.

— Что вы ищете? — спросил Уолтер.

— Ничего конкретного. Просто положено в такой ситуации.

— Вы хотите сказать, в случае убийства?

— Да. Где вещи Аляски?

— В спальне.

Уолтер провел полицейских в комнату. Гэхаловуд заметил на полке полуразбитую камеру:

— Чья это камера?

— Аляски.

Гэхаловуд открыл отсек для кассеты и убедился, что тот пуст.

— Что случилось с камерой? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил Уолтер. — Аляска сказала, что уронила. Она в любом случае никогда ею не пользовалась. Завела для кастингов. Мечтала быть актрисой. У нее даже агентша была в Нью-Йорке, все такое. Но с тех пор, как Аляска переехала сюда, она оставила все эти планы.

— Если она никогда не пользовалась камерой, то почему она в таком виде? — спросил Вэнс.

— Не имею представления, правда.

Гэхаловуд открыл шкафы и осмотрел одежду:

— Каких-то вещей не хватает?

— Трудно сказать. Я же говорил, она с сумкой уехала, там были какие-то шмотки.

Гэхаловуд приподнял стопку брюк и вдруг застыл. Под брюками лежали еще два письма, таких же, как в кармане у Аляски:

я все про тебя знаю.

— Аляске кто-то угрожал? — спросил Гэхаловуд.

— Нет, а что?

— А то, что она получала угрозы. — Гэхаловуд показал Уолтеру послания.

— Это еще что такое? — спросил тот.

Ему казалось, что он сходит с ума.

— Аляска никогда вам про них не говорила?

— Нет, никогда! Какой-то кошмарный сон.

* * *

Под вечер оживление на Грей Бич спало. Тело Аляски унесли, ограждение у пляжа сняли. Полицейские машины уезжали одна за другой. Толпа репортеров и зевак поредела. Смотреть больше было не на что.

Гэхаловуд с Вэнсом вернулись в Конкорд, в управление полиции штата Нью-Гэмпшир, и приступили к неизменному ритуалу, с которого начиналось каждое их новое дело: установили позади столов большую магнитную доску и стали на ней развешивать первые данные расследования.

Гэхаловуд написал красным фломастером: “Дело Аляски Сандерс”, Вэнс прикрепил пониже сделанные криминалистами фото, которые им только что принесли. На них было тело Аляски на пляже, мертвый медведь рядом, невыносимые крупные планы лица девушки. Фотографии записки “Я ВСЕ ПРО ТЕБЯ ЗНАЮ”, синей машины с откидным верхом, кожаной сумки с одеждой и косметичкой, обнаруженной в багажнике. Несколько общих планов леса. Заброшенный трейлер. Запачканный кровью пуловер на полу, серый, с буквами “M” и “U”. Тропинка в лесу. Дерево с отметиной черной краски. Осколки задней фары.

Их прервал звонок из приемной: приехали родители Аляски Сандерс.

— Давай я ими займусь, — предложил Вэнс Гэхаловуду. — Тебе домой надо.

Гэхаловуд взглянул на часы.

— Не собираюсь изображать из себя служащего, когда у нас убийство на руках.

— Ты не хуже меня знаешь, что до завтра ничего не случится, да и вообще… Вскрытие судмедэксперт сделает только в понедельник. Я свожу родителей Аляски в морг, чтобы опознали дочь. А ты езжай домой, займись Хелен и переездом. Только не давай ей таскать коробки. Я скоро заеду, если надо чем помочь.

Гэхаловуд вернулся к себе. Подъехав к своему новому дому, он сразу успокоился. Дневные тревоги словно смыло. Заглушив двигатель, он несколько минут любовался новым жилищем — маленьким, но миленьким. Они с Хелен три месяца назад сразу в него влюбились. С тех пор как она забеременела, они пытались съехать из слишком тесной квартиры и купить дом: скоро их станет четверо, нужно место. Ему хотелось, чтобы у дома был хоть какой-нибудь садик. Они объездили много домов, но безрезультатно. Ничего подходящего. Пока не нашли этот. День тогда был дождливый, но, несмотря на непогоду, на вид дом им понравился сразу. Переступив порог, они уже не сомневались: оба представляли, как здесь закипит жизнь. В довершение всего цена оказалась очень низкой: дом нуждался в ремонте. Через десять дней они подписывали договор. Ремонтные работы начались месяц спустя, но, как всегда, затянулись, и в конце концов они смогли переехать только на прошлой неделе, за несколько дней до родов.

Гэхаловуд открыл дверь. Внутри в веселом беспорядке громоздились коробки, но ему было плевать. Он был счастлив. Хелен прикорнула на диване. Он нежно разбудил ее, она притянула его к округлившемуся животу:

— В этом доме так хорошо.

— Знаю. Где Малия?

— У моей матери. Сегодня ночует там.

— Прости, за весь день минуты не было тебе позвонить.

— Ничего страшного, я так и поняла, что тебе некогда.

— У нас убийство. Девушка, двадцать два года, нашли в лесу.

Гэхаловуд постарался выкинуть из головы образ Аляски.

— А ты как день провела? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Сходила в тот магазинчик декора на Айзек-стрит. Смотри, что нашла.

Она встала и вытащила из бумажного пакета железную кованую накладку со сплетенными словами:

радость жизни

— Повесим снаружи, у входной двери, — пояснила Хелен.

— И что это будет значить?

— Нас! Нас в этом доме.

Гэхаловуд улыбнулся. После ужина он прибил настенное украшение под навесом крыльца. Как только он закончил, на аллее, ведущей к дому, остановилась машина: приехал Вэнс.

— Ну что? — спросил Гэхаловуд напарника, когда тот поднялся на крыльцо.

— Родители просто убиты. Нетрудно догадаться. Они официально опознали дочь.

Гэхаловуд принес две банки пива. Напарники сели на ступеньку и стали пить. Вэнс закурил.

— Милая хибарка, — сказал он.

— Спасибо.

— Но что вам приспичило переезжать за несколько дней до родов!

Вэнс разглядывал кованое украшение на стене, теперь оно будет встречать гостей.

– “Радость жизни”, — прочитал он.

— Это Хелен придумала, — сказал Гэхаловуд.

— Мне нравится, — одобрил Вэнс. — Это значит, не надо тащить сюда все ужасы, с которыми тебе придется сталкиваться.

Они посидели молча. Вэнс докурил сигарету и тут же достал еще одну. Он нервничал. Затянувшись пару раз, он подумал, что пора рассказать напарнику о своем решении. Мысли эти посещали его уже давно, но сегодня утром, увидев тело Аляски, он понял, что время пришло.

— Я начинал службу копом в Бангоре, в штате Мэн. Одно из моих первых дел — семнадцатилетняя девчонка, ее убили, когда она возвращалась пешком с вечеринки у подруги. Звали Габи Робинсон. Никогда ее не забуду. Того, кто это сделал, так и не нашли. Сегодня утром, когда я увидел это тело на пляже, во мне поднялась целая туча дурных воспоминаний. Дело Аляски Сандерс станет моим последним расследованием, Перри. Мы поймаем того, кто это сделал. Мы его возьмем. Обещаю. Тогда я смогу посмотреть в глаза родителям Аляски и сказать им, что правосудие свершилось. А потом — хватит с меня.

К дверям Гэхаловуда я подошел сильно заранее — с цветами, бутылкой вина и подарком для Лизы. И, нажимая на звонок, как всегда, задержался взглядом на кованой вывеске, встречавшей гостей: “Радость жизни”.

Глава 3Радость жизни

Нью-Гэмпшир

6 апреля 2010 года

Этот дом за последние два с лишним года стал средоточием нашей дружбы. Я начал захаживать сюда летом 2008 года, в разгар дела Гарри Квеберта. Тут я познакомился с Хелен, изумительной женой Гэхаловуда, и его прелестными дочками, Малией и Лизой. Настоящей вехой в наших с ними отношениях стало Рождество того же года.

* * *

Декабрь 2008 года

Дело Гарри Квеберта было завершено несколько месяцев назад, и общались мы редко, от случая к случаю. Но нерегулярность контактов — как всегда бывает с глубокими чувствами — нисколько не затронула оснований нашей дружбы. Я осознал это однажды утром, во время той праздничной передышки, когда время словно останавливается. Мне пришла по почте маленькая посылка от Хелен Гэхаловуд — местные нью-гэмпширские деликатесы и открытка с поздравлениями. На открытке был потрясающе правдивый портрет всего семейства: Перри, в одном из своих жутких галстуков, глядел в объектив с видом рассерженного бизона, а сияющая Хелен обнимала дочерей. Внутри — несколько строчек, написанных рукой Хелен:

С Новым годом, дорогой наш Маркус, ты лучшее, что случилось с нами в 2008 году.

Хелен, Перри и дочки

А пониже, рукой Перри:

Я под этим не подписываюсь! Но все равно с Новым годом, писатель!

Перри

Эти знаки внимания перевернули мне душу, заставили осознать собственные чувства к семейству Гэхаловудов. Мне захотелось немедленно ответить взаимностью, и я принялся печь для них пирог. Соорудил единственный десерт, какой умел готовить, — банановый пирог, его всегда пекла в эти дни тетя Анита. Получался он только из очень спелых бананов. Через час, когда пирог был готов, я прыгнул в машину и за четыре часа добрался до Конкорда, штат Нью-Гэмпшир. Под вечер я позвонил в дверь дома Гэхаловудов. В руках у меня был пирог и какие-то безделушки, захваченные в придорожном торговом центре. Засиживаться я не собирался: весь этот путь в обнимку с жалким пирогом был всего лишь моим ответом на их слова: “И вы, вы тоже лучшее, что случилось со мной в 2008 году”. Друга нельзя встретить, он объявляется сам. Так случилось и с ними. Это были настоящие друзья, таких у меня не было — вернее, больше не было со времен моей “славы”. Кроме Гарри Квеберта.

Помню улыбку Хелен, когда она открыла дверь и увидела меня с моим смешным подарком. На миг она застыла в изумлении, потом бросилась мне на шею.

— Маркус! Маркус, ты откуда? — Обернувшись в дом: — Перри, иди сюда, это Маркус! — Снова поворачиваясь ко мне: — Холод собачий, заходи.

— Не хочу вам мешать, — сказал я. — Я тут проездом.

— Ну-ну, зайди хоть на минутку.

Я послушно переступил порог дома. Внутри царила веселая суматоха: Гэхаловуды играли в какую-то настольную игру. Подошел Перри и в виде приветствия чуть не раздавил мою руку в своей.

— Писатель, вот так сюрприз! Что вас привело в наши края?

— Ничего особенного, просто заехал отдать пирог, который для вас испек. Сейчас сваливаю. Спасибо за посылку. И особенно за открытку. Я страшно тронут. Держите, сержант, это вам.

Я протянул ему один из купленных мною четырех пакетиков. Перри открыл его и с отвращением взглянул на новый галстук:

— До чего же страшен.

— Все как вы любите, сержант.

Он поблагодарил меня и вдруг насупился: опытная гончая подняла зайца, которого я только что подкинул.

— Минуточку, писатель! Вы сказали “сваливаю”? Вы что же, хотите сказать, что едете назад в Нью-Йорк?

— Ну да, — ответил я, как будто это само собой разумелось.

— Дьявол вас раздери, Гольдман! То есть вы мне тут рассказываете, что ехали четыре часа, чтобы отдать нам подгорелый пирог, а теперь собираетесь катить обратно?

Я не нашелся что ответить, лишь кивнул и уточнил:

— Он только кажется подгорелым, он так и должен выглядеть. В середке он нежный, вот увидите.

Перри воздел очи горе:

— Писатель, по-моему, вы окончательно спятили. Ну-ка, давайте сюда свою куртку и не забудьте разуться, сейчас мне тут снегом везде натопчете! Гоголь-моголь любите? Только что приготовил, обалденный.

— От гоголь-моголя никогда не откажусь, — улыбнулся я.

Я просидел у Гэхаловудов до самого вечера. Играл с ними в “Тривиал Персьют”, “Монополию” и “Скрэббл”, потягивал из чашки гоголь-моголь, который Перри щедро доливал своим самогоном. Остался ужинать. Когда пришло время ехать домой, Хелен и Перри забеспокоились, как же я буду в такой час возвращаться в Нью-Йорк.

— Поеду в мотель, видел тут один на обочине, — успокаивал их я.

— Мотель у меня в подвале, — решительно заявил Перри.

Он отвел меня туда, разложил диван-кровать, занимавший чуть ли не всю тесную комнатушку, открыл шкаф и показал, где постельное белье.

— Если Хелен спросит, так я вам постелил. А то она опять разворчится, что я не умею принимать друзей. Спокойной ночи, писатель.

— Спокойной ночи, сержант. И спасибо. Спасибо за все.

В ответ он только фыркнул, как бизон, что на его сварливом языке должно было означать “не за что”. Так в мою жизнь вошли самые дорогие друзья.

* * *

В тот апрельский день 2010 года, стоя перед домом Гэхаловудов, я перебирал в памяти эти счастливые воспоминания. Перри встретил меня не слишком радушно. Открыв дверь, он чертыхнулся:

— Чтоб вам провалиться, писатель, вы зачем приперлись? Сказано вам было — к шести!

— Пришел помогать.

— Никто в вашей помощи не нуждается!

Из-за спины мужа появилась Хелен с ее всегдашней солнечной улыбкой:

— Маркус, как я рада тебя видеть!

Она отодвинула супруга и обняла меня.

— Я раньше времени, но я вам подсоблю, — объяснил я, протягивая ей цветы.

— Маркус, ты прелесть.

Она понюхала букет и препроводила меня на кухню. Перри замыкал шествие.

— А ваша жена говорит, что я прелесть, — ехидно заметил я, обернувшись к нему.

— Ох, писатель, заткнитесь!

— Нет, сержант, вы мне объясните, как так вышло, что эта невероятная женщина вышла замуж за такого, как вы?

— Сами подумайте.

— Из жалости, наверно.

— Ну-ну.

— Держите, сержант, вино — это вам. По-моему, вы такое любите.

— Спасибо, писатель.

Хелен и Перри собирались устроить вечеринку с фахитас, Лиза его обожала. Ждали человек двадцать, и я на кухне прилежно резал курицу, перцы, сыр и давил спелые авокадо для соуса гуакамоле. Вышло два полных подноса, и мы с Перри более или менее удачно их украсили.

Хелен, улучив минуту, спросила, как моя амурная жизнь:

— Что, Маркус, по-прежнему ходишь холостяком?

— Подружку себе завел, — сообщил Перри.

— Да ну? — удивилась Хелен, напустив на себя обиженный вид: почему это я ей не сказал. — Давай рассказывай, Маркус.

— Совсем недавно, не заводись.

— Стало быть, кастинг принес плоды? — поддела меня Хелен. — А дух твоей матери выбор одобрил?

— Сержант! — возопил я. — С ума сойти, вы что, все ей рассказали?

— Она моя жена, я от нее ничего скрываю! И вообще, это же круто — вам является мать и высказывает свое мнение.

— Ее зовут Реган, — сказал я Хелен.

— Твою мать?

— Нет, девушку! Она пилот гражданской авиации. Живет под Монреалем.

— И давно вы вместе?

— Да уже три месяца! — опять наябедничал Перри.

— Три месяца? Дело серьезное, — заметила Хелен.

— Не знаю пока, — сказал я. — У нас не было случая подольше побыть вместе.

— Дело очень серьезное, — влез Перри. — Он ее везет в отпуск на Багамы!

— Ради всего святого, сержант, не делайте из мухи слона!

— Бедная девочка, — продолжал подтрунивать Перри, — если бы она знала, что ее ждет.

Мы расхохотались.

Малия и Лиза одна за другой вернулись домой. Обе, увидев меня на кухне, кинулись мне на шею в восторге и изумлении. С тех пор, как я видел их последний раз, они подросли. Лизе исполнялось одиннадцать, она заканчивала начальную школу. Малии было девятнадцать, в прошлом году она окончила лицей и поступила на подготовительное отделение университета. Отношения у нас сложились приятельские: они любовно называли меня «дядя Маркус», что меня очень трогало.

К шести часам на праздник подтянулись бабушки, дядья, тетки и кузены. Тот вечер оставил у меня яркие воспоминания — оживленные разговоры, взрывы смеха. Лиза, задувающая свечи. Наше с Перри состязание — кто состряпал пирог лучше? Хелен за роялем, красивая как никогда, поющая джазовые вариации на расхожие музыкальные темы.

Я ушел в двенадцатом часу ночи. Мог ли я вообразить, что в следующий раз, когда попаду в этот дом, все здесь будут убиты горем?

Сержант Гэхаловуд вышел на улицу меня проводить:

— Уверены, писатель, что не хотите остаться у нас ночевать?

— Нет, сержант, спасибо, надо ехать в Нью-Йорк.

— Приедете середь ночи, — заметил он.

— Я темноты не боюсь.

Мы по-братски обнялись.

— Хотел бы я быть как вы, сержант.

— Там хорошо, где нас нет, писатель.

— Знаю… но завидую вашей с Хелен семье. Вам, похоже, так хорошо вместе.

— Семья — это тяжкий труд, писатель. У вас все впереди. Порхайте лучше с цветка на цветок, так тоже неплохо.

Он смотрел на меня в упор, словно хотел подчеркнуть, что говорит серьезно.

— Что у вас за трагедия, сержант? — спросил я. — Сегодня днем, на пляже, вы упомянули какую-то драму, которая случилась ровно одиннадцать лет назад, в Лизин день рождения.

Он ответил вопросом на вопрос:

— А у вас что за трагедия, писатель?

— То, что случилось с моими кузенами, Вуди и Гиллелем.

— Вы мне ничего не говорили.

— Вот, сказал. Теперь, сержант, ваш черед отвечать: что случилось 6 апреля 1999 года?

— Знаете, писатель, настоящие раны любят тайну. Про них надо молчать: они рубцуются, только когда держишь их при себе.

— Не уверен.

Повисла долгая пауза. Потом Гэхаловуд произнес нечто загадочное:

— Лес Уайт-Маунтин — вам это о чем-то говорит, писатель?

— Нет, а что?

— Это и есть моя драма. Ладно, не будем портить старыми воспоминаниями такой прекрасный вечер. Будьте осторожны на дороге и пришлите мне из Нью-Йорка эсэмэску, что добрались.

— Хорошо, мамочка.

Он улыбнулся и ушел в дом. Сев в машину, я тут же полез с телефона в интернет. Набрал в поисковике “Лес Уайт-Маунтин” и дату — 6 апреля 1999 года. Но ничего не нашел. На что намекал сержант Гэхаловуд?

Мои разыскания прервало сообщение от Реган. Днем я послал ей по имейлу билет на самолет и ссылку на сайт “Харбор Айленд”. Она писала, что я сумасшедший. Я немедленно ей позвонил.

— Мы едем на Багамы? — закричала она восторженно и недоверчиво.

Я все устроил так, чтобы мы могли отправиться вместе из Монреаля: заеду на несколько дней на съемки, а потом мы улетим в наш маленький рай.

— Числа тебя устраивают? — спросил я. — Я пока могу поменять бронь и сдвинуть даты, если что.

— Числа идеальные. Все идеально. Ты идеальный чувак, Маркус Гольдман. Мне страшно повезло, что я тебя встретила.

Я улыбнулся. Я был счастлив.

— Отъезд через десять дней, — сказал я. — Для меня еще не скоро.

— Для меня тоже, Маркус. Мне тебя не хватает.

— И мне тебя не хватает. Ложишься спать?

— Да, уже в постели. Ты доехал до Нью-Йорка?

— Нет, остановился в Нью-Гэмпшире. Поужинал у близких друзей. Я тебе, по-моему, про них говорил.

— У Гэхаловудов?

— У них самых. Очень хочется тебя с ними познакомить.

— Я с удовольствием.

— Спи давай, — сказал я. — Завтра поговорим.

Мы нажали на отбой.

Реган была не в постели. Реган лгала. Ее не было дома, она бродила по соседней пустынной улице, якобы выгуливая собаку. Закончив разговор, она выключила телефон, вернее, телефон с предоплаченной симкой, с которого мне звонила и которым пользовалась только для общения со мной, спрятала его в карман и вернулась к себе. Муж в гостиной смотрел телевизор, она села рядом. Он заметил, что у нее странный вид:

— Все хорошо, дорогая?

— Все хорошо.

Она посидела немного, уставившись невидящим взглядом в телевизор, потом поднялась на второй этаж, поправить одеяло двум своим детям.

Выдержка из полицейского протоколаДопрос Роберта и Донны Сандерсов

[Роберт, он же Робби, и Донна — родители Аляски Сандерс. Она их единственная дочь. Беседа записана в помещении уголовного отдела полиции штата Нью-Гэмпшир в воскресенье, 4 апреля 1999 года.]

Не могли бы вы коротко рассказать о себе?

робби сандерс: Мне пятьдесят три года. Владелец электромонтажной фирмы.

донна сандерс: Мне сорок восемь лет. Я секретарь в клинике.

робби сандерс: Мы живем в Салеме, штат Массачусетс. Здесь Аляска родилась и выросла. Мы — семья среднего достатка. Аляска училась в государственной школе. Ничего особенного.

Как бы вы описали свою дочь?

робби сандерс: Аляска была прелестная девушка. Все делала с воодушевлением. Счастливая.

донна сандерс: Ее все любили. Люди восхищались ею. Она мечтала стать знаменитой актрисой. Ей предрекали большое будущее.

Она снималась в фильмах?

донна сандерс: Нет, но проходила множество кастингов. Она была на верном пути. У нее даже была агент. Все серьезно.

Каких успехов достигла Аляска?

робби сандерс: Школу она окончила в Салеме. В лицее стала участвовать в разных конкурсах юных мисс. Вскоре добилась большого успеха. Она была очень красивая, с яркой индивидуальностью. Она пошла по этому пути, и дело двигалось в общем неплохо. Ее приглашали сниматься в рекламе для местных компаний.

То есть она была моделью?

робби сандерс: Если угодно.

донна сандерс: Она не любила, когда так говорили. Для нее конкурсы красоты и реклама были стартовой площадкой для карьеры актрисы. Она была права: именно так она нашла агента в Нью-Йорке.

Вы часто упоминаете Нью-Йорк. Почему она поселилась в Маунт-Плезант, а не там?

донна сандерс: С Маунт-Плезант это было временно. Летом она завела шашни с одним тамошним парнем, Уолтером Кэрри. Они встретились в Салеме, в каком-то баре. Уолтер — бывший военный, парень неотесанный, немножко задиристый. Думаю, это и прельстило Аляску, и она с бухты-барахты решила с ним сойтись. По-моему, она перенапряглась из-за своей карьеры.

Дело шло не так хорошо?

донна сандерс: Наоборот, все шло как по маслу! Она только что победила на своем первом профессиональном конкурсе красоты, ее выбрали мисс Новая Англия. По-моему, из-за этого она все время была в стрессе. Мы с мужем обнаружили, что она начала курить марихуану. Чтобы расслабиться, наверное. По-моему, она уехала в Маунт-Плезант, чтобы немножко отдалиться от Салема, вырваться из этого круговорота. Сосредоточиться. Но только на короткое время. Между прочим, мы с ней созванивались на прошлой неделе. Она говорила, что хочет в ближайшее время переехать в Нью-Йорк.

Разговор был обычный?

донна сандерс: Ну да… если хотите.

Она не упоминала о каких-то неприятностях, об угрозах?

донна сандерс: Нет, ничего такого.

робби сандерс: Сержант, надо уточнить одну вещь: наши отношения с Аляской после ее отъезда были совсем не безоблачными. Я обнаружил в ее вещах марихуану, мы поссорились. Она увидела в этом повод вырваться на простор, оборвать поводок. Ей это было нужно.

донна сандерс: Но мы все-таки были близки, несмотря ни на что. Я бы даже сказала, что расстояние пошло на пользу нам всем.

Когда вы видели ее последний раз?

донна сандерс: В феврале, мы заезжали к ней в Маунт-Плезант.

А какие у вас были отношения с Уолтером Кэрри?

робби сандерс: Сердечные.

донна сандерс: Поначалу мы на него злились. Когда Аляска переехала в Маунт-Плезант и стала работать на автозаправке, мы подумали, что он ее подавляет. Он старше, более зрелый, более опытный. Но потом мы поняли, что ей там хорошо.

Судя по всему, идиллия между Аляской и Уолтером кончилась. Накануне своей смерти она от него ушла. Она говорила вам об этом?

донна сандерс И робби сандерс: Нет.

У вас не найдется свежей фотографии Аляски?

донна сандерс: Найдется, конечно. Я захватила, как вы и просили.

робби сандерс: Зачем?

Мы хотим поместить ее в прессе. Надеемся найти свидетелей, которые помогли бы нам что-то прояснить.

робби сандерс: Вы напали на след?

Пока нет.

Наутро после убийства

Воскресенье, 4 апреля 1999 года

Заслушав родителей Аляски, Гэхаловуд и Вэнс проводили их до выхода из главного управления полиции штата.

— Мы поселились в гостинице тут неподалеку, — сказал Робби Сандерс. — Дома сейчас не очень-то уютно.

— Если вам что-то понадобится, звоните в любое время, — сказал Вэнс.

— У вас есть наши телефоны, — подхватил Гэхаловуд, — мы к вашим услугам.

— Нам нужны ответы, — прошептала Донна Сандерс, сдерживая рыдания. — Нам нужно знать, что случилось… Кто мог сотворить такое с нашей дочерью?

— На выходных службы полиции работают небыстро, но судмедэксперт заверил, что представит отчет до завтрашнего полудня. Как только узнаем что-то новое, будем держать вас в курсе, обещаю.

— Лучше быть убитым в будний день, — с горькой иронией отозвалась Донна Сандерс.

Родители ушли. Гэхаловуд и Вэнс смотрели им вслед — походка выдавала их горе. Гэхаловуд держал в руке принесенную Донной Сандерс фотографию Аляски и статью из сентябрьской газеты, которую она ему оставила. В газете был снимок Аляски в муслиновом платье, рядом стояли родители. Подпись гласила: “Мисс Новая Англия избрана Аляска Сандерс”.

— Какая жалость, — произнес он, глядя на улыбку Аляски. — Сейчас же отправлю снимок в газеты.

Они снова поднялись на второй этаж, где располагался уголовный отдел, и вошли в кабинет. Там с утра поселился третий член их команды, Николас Казински: Лэнсдейн выделил его им в помощь. Третий следователь никогда не помешает, особенно такой спец, как Казински, знаток информационных технологий.

— Вам звонил некий Льюис Джейкоб, — сообщил Казински, увидев в дверях коллег. — Хочет, чтобы вы к нему заехали.

— По какому поводу? — спросил Вэнс.

— Собирается вам что-то показать, что именно, не уточнил. Сказал только, что весь день будет на заправке.

— Сейчас съездим. Кстати о заправке, получилось добыть записи с видеокамер?

— Как нечего делать, — торжествующе улыбнулся Казински. — Идите смотрите.

Казински расположил рядом на экране компьютера два окна, соответствующих двум камерам, которыми была оборудована заправка: одна, снаружи, снимала колонки, другая, в магазине, — клиентов у кассы. Казински прокрутил на ускоренной перемотке всю пятницу, 2 апреля.

Полицейские смотрели, как в шесть утра по парковке шествует семейство енотов-полоскунов. Потом, в семь, на заправке появляется Льюис Джейкоб и открывает магазин. Возится внутри, варит кофе. В следующий час обслуживает нескольких посетителей. В восемь на парковку заезжает машина Аляски Сандерс, синяя, с откидным верхом. Из нее выходит сама девушка и тоже скрывается в магазине. Здоровается с Льюисом Джейкобом, они пару минут болтают. Она исчезает в подсобке, видимо, переодеться, и выходит в поло в цветах заправки. Встает за прилавок. Начинается однообразный, ничем не примечательный рабочий день. Аляска снует между кассой, где оплачивают бензин, и кофейным автоматом в маленьком баре, устроенном в глубине магазина. Клиенты идут один за другим, Аляска перекидывается с каждым парой слов. Она дважды делает перерыв на десять минут, пьет кофе на парковке. Одновременно набирает что-то на мобильнике. Около полудня исчезает на полчаса в подсобке, очевидно, обедает. Потом снова занимает свой пост. Дальше опять рутина. В 16.45, коротко переговорив с Льюисом Джейкобом, она вдруг уходит с заправки и уезжает на своей машине. Возвращается ближе к 17.30. Выходит из автомобиля с кожаной коричневой дорожной сумкой, несет ее в магазин. Оставляет сумку в подсобке и занимает рабочее место.

— Все в точности как говорил Уолтер Кэрри, — подтвердил Гэхаловуд, заглянув в свои заметки. — Он столкнулся с ней в квартире около 17.15, еще через пару минут она ушла с коричневой кожаной сумкой.

Дальше на записях — конец дня, похожий на все, что было раньше. Аляска за кассой, Аляска за барной стойкой, Аляска раскладывает на стеллаже пакеты чипсов. В 19.20 Льюис Джейкоб скрывается в подсобке. Появляется в 19.30, при галстуке. Несколько минут беседует с Аляской, поправляет галстук, глядя на свое отражение в стекле, потом уходит. Внешняя камера снимает, как он отъезжает на своей машине. Смеркается. Становится совсем темно, мало что видно, кроме освещенных колонок. Ровно в 20.00 Аляска исчезает в подсобке и выходит преображенная: на ней кожаные брюки, изящная блузка, на ногах полусапожки. Одета явно на выход.

— Стоп! — Вэнс велел Казински зафиксировать изображение. — Когда ее нашли, она была одета так же.

Один взгляд на магнитную доску с фотографией трупа, и факт подтвержден.

— Нарядилась на «романтический ужин», о котором нам говорил Льюис Джейкоб, — сказал Гэхаловуд. — Она ехала туда.

— С кем она встречалась? — спросил Казински.

— Вопрос на миллион долларов, — отозвался Гэхаловуд.

Запись пошла дальше: Аляска в магазине нажимает на главный выключатель, свет гаснет. Теперь магазин освещен только лампочками холодильников. Она выходит, запирает дверь на ключ. В руках у нее большая кожаная сумка. Она опускает ключи от магазина в почтовый ящик, садится в машину и уезжает.

— Почему она кладет ключи в почтовый ящик? — спросил Казински.

— Может, так положено, — предположил Гэхаловуд. — Сейчас уточним у заправщика.

— В общем, она уходит с заправки — и куда едет? — поинтересовался Вэнс.

— Загадка, — сказал Гэхаловуд, — обзор камеры не дает увидеть, в каком направлении она двинулась. Николас, ты связался с кем-нибудь у мобильного оператора?

— Да, — ответил Казински, — но у Аляски, к несчастью, была предоплаченная симка. Ее невозможно отследить или запросить биллинг звонков, все в памяти телефона.

— Вот дерьмо, — чертыхнулся Вэнс, — а как было бы просто! Значит, узнать, с кем она говорила в день смерти, невозможно. Но поскольку телефон исчез, можно предположить, что она знала убийцу и они точно созванивались. Он ее убил и забрал мобильный, чтобы его не засекли.

— Это убийца слал Аляске письма с угрозами? — спросил Казински.

— Наверное, — ответил Гэхаловуд. — Следуя логике, так и есть.

– “Я все про тебя знаю”, — вслух прочитал Вэнс текст на листках, висящих на магнитной доске. — Что такое он мог знать про Аляску?

Опыт подсказывал полицейским, что не стоит увлекаться гипотезами. Начинать надо с самого вероятного и очевидного. Одно из таких предположений немедленно пришло Гэхаловуду на ум: на этом этапе расследования самый вероятный подозреваемый — дружок девушки.

— Уолтер Кэрри подозревает, что Аляска его обманывает. Он шлет ей эти письма, чтобы ее запугать. Когда она от него уходит, он не может с этим смириться. Назначает ей встречу на Грей Бич и убивает ее. Он все предусмотрел: паркуется на лесной дороге, чтобы его не заметили, совершив преступление, выбрасывает свой пуловер, испачканный кровью, садится в машину, но, отъезжая, в спешке задевает дерево.

— Чтобы твоя теория на что-то годилась, Уолтер Кэрри должен водить черную машину, — заметил Вэнс.

— Сейчас запросим полицейскую базу данных, — решил Казински. — Поглядим, есть ли у Уолтера Кэрри машина, зарегистрированная на его имя.

Казински забарабанил по клавиатуре, несколько раз на что-то кликнул и объявил:

— За Уолтером Кэрри числится черный “форд таурус”.

— Бинго! — воскликнул Вэнс. — Сию минуту едем в Маунт-Плезант, проверим, не разбита ли на машине Уолтера Кэрри задняя фара.

* * *

— Целехоньки, — констатировал Казински.

Трое полицейских разглядывали черный “форд таурус”, стоявший у магазина охотничьих и рыболовных товаров. Обе задние фары были на месте, на кузове — никаких следов удара.

— Это точно его? — спросил Гэхаловуд.

— Да, его номера, — подтвердил Казински.

— Накрылась медным тазом моя гипотеза, — расстроился Гэхаловуд.

В этот момент Уолтер Кэрри заметил полицейских из окна квартиры и позвал их:

— Добрый день, господа. Есть новости?

— Можно к вам подняться? — спросил Гэхаловуд.

— Само собой.

Спустя пару минут следователи разместились в гостиной Уолтера Кэрри. Родители тоже были здесь — срочно вернулись с отдыха в Мэне опекать сына. На журнальном столике были рассыпаны фото Аляски. Мать Уолтера, Салли Кэрри, собрала их и отложила на комод, заметив сыну:

— Нечего это мусолить.

Уолтер сидел с опрокинутым видом.

— У меня внутри так пусто, — пожаловался он полицейским. — Это все какой-то сон…

— Представляю, — отозвался Гэхаловуд.

— Вы напали на след?

— Пока нет. Но нам не вполне понятны причины вашего разрыва. Вы вчера сказали, что ваша совместная жизнь не заладилась. Ее работодатель, заправщик Льюис Джейкоб, видимо, тоже это заметил.

— У Аляски были большие планы. Она мечтала быть актрисой, сниматься в кино, ну, в общем, звездная жизнь! А я торчу тут. Отсюда, конечно, и трения. И потом, не всегда легко урвать время побыть вместе: по субботам я часто занят в магазине, а по воскресеньям она уезжала проветриться. Говорила, что ей нужно личное время, для себя.

— Куда уезжала?

— Понятия не имею, но в последние два месяца она помогала Льюису Джейкобу на заправке, вторая его работница внезапно свалила.

— Мы говорили с родителями Аляски. Они явно недоумевают, почему она решила перебраться в Маунт-Плезант.

— Я так думаю, они вам говорили про Нью-Йорк…

— Да, так и есть.

— Аляске нужно было отойти от них на какое-то расстояние. Потому она и уехала из Салема.

— Будь она в Нью-Йорке, расстояние было бы побольше, — возразил Вэнс.

— Не обязательно, родители притащились бы в Нью-Йорк ее пилить. Они ей все время мозги проедали. А тут она была со мной, знала, что родители не станут навязываться.

— Как вы думаете, она встречалась с кем-то другим? — спросил Гэхаловуд.

— То есть изменяла ли мне? Нет! Впрочем… не знаю. Вы считаете, что она ушла из-за другого парня?

— Так я и подозревала, — перебила Салли Кэрри. — По-моему, она крутила с Эриком Донованом. Я, кстати, сразу это сказала, когда Уолтер мне вчера позвонил и сообщил, что Аляска его бросила.

— Перестань, ма, что за ерунда! У Эрика с Аляской никогда ничего не было.

— Говорю тебе, я их видела.

— Ничего ты не видела.

— Что вы видели, миссис Кэрри? — спросил Гэхаловуд.

— Это было две недели назад, Уолти дома не было, он поехал на пару дней в Квебек на конференцию по рыболовным принадлежностям. Короче, в магазине была я, и я видела, как Эрик с Аляской ссорились на тротуаре.

— Из-за чего ссорились?

— Ссорились, как влюбленная парочка, — твердо заявила Салли Кэрри. — Аляска Эрику сказала что-то вроде: “После того, что мы пережили…”, а он ей: “Хочешь, чтобы мы сказали Уолтеру?” Назавтра я их опять застала, они опять ссорились. Это неспроста…

— Хватит, ма! — повторил Уолтер.

Вэнс вернулся к прерванному разговору:

— Уолтер, мы вчера уже об этом говорили, но не могли бы вы еще раз рассказать про вечер пятницы?

— Я закрыл магазин в 19.00. Пока прибирался, пока кассу снимал, поднялся к себе около 19.30. Я был совершенно выбит из колеи. Ошарашен. Позвонили родители, я им сказал, что Аляска от меня ушла.

— Уолти был не в себе! — снова перебила мать, ей явно хотелось высказаться. — Я не хотела, чтобы он оставался один. Велела позвать приятеля и куда-нибудь сходить.

— И вы так и поступили, — обратился Гэхаловуд к Уолтеру, — пошли смотреть хоккей в бар “Нэшнл энфем”, если я правильно помню нашу вчерашнюю беседу.

— Точно.

— Что это был за приятель?

— Эрик Донован.

— Тот самый, про которого ваша мать думает, что у него был роман с Аляской?

— У них никогда ничего не было! — разозлился Уолтер. — Эрик — мой лучший друг, я его сто лет знаю. У его родителей продуктовый тут рядом. Вчера под вечер, пока покупателей не было, я к нему сходил, рассказал, что случилось. Он меня позвал вечером в “Нэшнл энфем”, хоккей поглядеть, отвлечься. И я пошел в бар.

— Пешком пошли?

— На своих двоих. Тут пять минут ходу.

— В котором часу?

— Отсюда вышел около восьми. Может, в 20.15. Не помню точно. Матч уже начался.

— С вами еще кто-нибудь был?

— Сестра Эрика, Лорен. Она учится в Дареме, приехала в Маунт-Плезант на выходные.

Гэхаловуд с Вэнсом переглянулись: Лорен Донован была та самая девушка, что во время пробежки обнаружила тело.

— До которого часа вы оставались в баре?

— До закрытия сидел, до двух часов ночи. Что еще было делать.

— А потом?

— Пошел домой и завалился спать. Надрызгался я. А с утра, как магазин открыл, так все клиенты только и говорили, что на Грей Бич нашли мертвую женщину.

— Вы подумали про Аляску?

— Даже в голову не пришло. Думал, она в Массачусетсе, у родителей.

Уолтер уже с трудом сдерживал слезы. Гэхаловуд положил руку ему на плечо:

— Простите, что пристаю, Уолтер, у вас горе, но не могли бы вы завтра прийти в управление полиции штата? Нам нужно официально записать ваши показания.

— Ладно. Я прямо с утра, если вам пойдет.

Следователей интересовал вопрос, почему Лорен Донован не сказала, что провела вечер с парнем жертвы. Выйдя от Уолтера Кэрри, они решили зайти к ней и спросить.

Продуктовый магазин по воскресеньям был закрыт, и полицейские отправились домой к Джанет и Марку Донованам, родителям Эрика и Лорен. У них был милый, обшитый вагонкой дом в жилом квартале Маунт-Плезант. Полицейские застали всю семью в сборе за обеденным столом. Однако приняли их сердечно, они еле отбились от Джанет Донован, которая непременно желала накормить их чили кон карне.

— Мы совсем недолго будем вам мешать, — пообещал Вэнс. — У нас пара вопросов относительно Аляски Сандерс и вечера пятницы. — Он повернулся к Эрику. — Уолтер Кэрри говорит, что вы с ним были в “Нэшнл энфем”, смотрели хоккей.

— Так и есть, — ответил Эрик, — и сестра с нами была.

Тогда Вэнс обратился к Лорен:

— Почему вчера, на заправке, когда я вас расспрашивал, вы не сказали, что провели вечер с парнем жертвы?

— Меня слишком потрясла новость, наверное. В голове только и стояла эта жуткая картина, медведь над телом. Нас все утро держал в курсе происходящего Питер Филипс, тот полицейский, что убил медведя. Звонил коллегам, повторял всякие глупости. Страшно боялся, что у него будут неприятности из-за этого убитого медведя. Потом опять кому-то позвонил и тут уже сказал, что найденный труп — это Аляска Сандерс. Льюис Джейкоб, заправщик, так и сел. А я никак не могла поверить. В общем, говорю, я была в шоке.

— Вы хорошо знали жертву?

— Не особо. Маунт-Плезант — городок маленький, все так или иначе друг друга знают. Я довольно редко здесь бываю, учусь на биолога в Дареме, в университете Нью-Гэмпшира.

— Как часто вы приезжаете в Маунт-Плезант?

— От случая к случаю. Сейчас немножко чаще, мы с Эриком вместе тренируемся, готовимся к бостонскому марафону, он через три недели. Обычно приезжаю в пятницу, а уезжаю рано утром в понедельник. По понедельникам у меня с утра нет пар.

— Вернемся к позавчерашнему вечеру, к пятнице.

— Сюда я приехала поздно. Еле-еле дотащилась из Дарема. И сразу пошла в “Нэшнл энфем”.

— В котором часу вы пришли в бар?

— В 20.30, — уверенно ответила Лорен.

— Вы на редкость точны, — заметил Вэнс. — Вы уверены, что была ровно половина девятого?

— Да, потому что я вечно опаздываю. Я сказала Эрику, что буду в 18.30. Войдя в бар, я увидела большие настенные часы в форме пивной бутылки и сказала себе, что опоздала на два часа.

— Уолтер был уже там?

— Нет.

* * *

Два дня назад

Вечер пятницы, 2 апреля 1999 года

Часы показывали ровно половину девятого. Бар “Нэшнл энфем” на главной улице был набит битком. На огромных экранах шла трансляция хоккейного матча между “Нью-Джерси Девилз” и “Тампа-Бэй”. Эрик Донован сидел за стойкой и отражал атаки на два свободных табурета рядом. Сестра наконец пробилась к нему через толпу.

— Прости, опоздала, — она быстро чмокнула Эрика в щеку, — на дороге сущий ад.

Устроившись на табурете, она окликнула бармена и спросила пива.

— А этот табурет для кого? — спросила Лорен, заметив, что Эрик ревниво охраняет третье сиденье от посягательств клиентов.

— Для Уолтера. Кстати, не пойму, куда он запропастился. Его девушка кинула, я его позвал присоединиться к нам, встряхнуться.

— У них с Аляской — все?

— Вроде. Да у них и не могло ничего получиться. Она спит и видит себя великой актрисой, а он удочками торгует в сельской местности.

В баре раздался дружный вопль: “Девилз” забили шайбу. В этот момент к ним подошел Уолтер. Выглядел он скверно. Коротко рассказал, что Аляска внезапно уехала, но когда Лорен решила его расспросить, ответил: “Не хочу про это говорить”.

Они поужинали гамбургерами и выпили немало пива, особенно Эрик с Уолтером. Лорен не увлекалась: завтра утром они с братом собирались на пробежку, она хотела быть в форме.

Матч закончился, и Эрик с Лорен, выпив еще по кружке, ушли из бара. Было одиннадцать часов. Они вернулись домой, к родителям.

На следующий день в 6.15 Лорен не увидела Эрика на кухне и забеспокоилась. Брат был еще в постели, совсем разбитый — накануне выпил лишнего. Но Лорен решила не пропускать из-за этого тренировку. Завязала шнурки на кроссовках и ушла.

* * *

— Что было дальше, вы знаете, — подытожила Лорен.

— Значит, в пятницу вы ушли из бара в одиннадцать вечера.

— Да, самое позднее в 23.15, — уточнил Эрик. — Мы были дома около половины двенадцатого.

— Уолтер Кэрри ушел с вами?

— Нет, он остался. Сказал, у него нет никакого желания возвращаться в пустую квартиру.

Гэхаловуд внимательно оглядел Эрика: красивый молодой человек, тоже лет тридцати, как и Уолтер Кэрри, крепкий, волосы с рыжиной.

— Вы живете здесь, с родителями? — спросил он.

— Да, — ответил Эрик, — но это временно.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — поддела его Лорен.

Эрик стал оправдываться:

— Я окончил университет в Массачусетсе, потом нашел работу в Салеме. Развивал небольшую сеть супермаркетов. Но не поладил с шефом, и в итоге он меня прошлой осенью уволил. Я ухватился за возможность вернуться в Маунт-Плезант и заняться родительским магазином. Хотел создать очень качественную региональную сеть. Тут есть спрос. И потом, отец не в лучшей форме, я был рад подсобить, немножко облегчить ему жизнь.

В разговор вступил Марк Донован, отец Эрика:

— Здоровье у меня пошаливало, но теперь все в порядке. Присутствие Эрика нам осенью в самом деле очень помогло. Без него мы бы не справились.

Гэхаловуд повернулся к Эрику:

— Значит, вы жили в Салеме?

— Да, без малого пять лет.

— Как Аляска…

— Именно. Там мы с ней весной и познакомились. Пересекались в одних и тех же барах. Она недавно отпраздновала совершеннолетие и регулярно туда ходила с компанией подружек. Уолтер иногда приезжал ко мне в Салем, однажды вечером они встретились и понравились друг другу.

— Значит, это вы познакомили Уолтера с Аляской?

— Они сами познакомились, без меня, но встретились через меня, да.

— Было ли что-то между вами и Аляской?

Эрик, казалось, очень удивился этому вопросу:

— Если вы имеете в виду, что у нас был роман, то нет, такого не было. Между нами абсолютно ничего не было. Просто эта девушка выделялась на общем фоне, я ее очень ценил. А почему вы думаете, что у нас с Аляской что-то могло быть?

— Салли Кэрри так показалось, — сказал Гэхаловуд.

— Салли? С чего бы ей такое говорить?

— Она так решила по вашему поведению. Говорит, вы с Аляской пару недель назад дважды ссорились.

Эрик хмыкнул:

— Не помню, чтобы мы ссорились. Аляска, видите ли, девушка с характером. Что думает, то и говорит… вернее, говорила…

— У вас есть девушка? — спросил Гэхаловуд.

— Нет, была раньше, в Салеме. Осенью все кончилось. Разрыв, потом меня уволили — пора было уезжать.

На следующий день после убийства, под вечер

Воскресенье, 4 апреля 1999 года

После разговора у Донованов вечер пятницы, 2 апреля, представал в новом свете: Уолтер Кэрри утверждал, что сидел в баре до закрытия, но Донованы ушли раньше и не могли это подтвердить.

Гэхаловуд, Вэнс и Казински отправились в “Нэшнл энфем”. Время было обеденное, а Стив Райан, патрон заведения, был целиком поглощен подготовкой к вечеру: старт бейсбольного сезона, первый матч, “Сан-Диего Падрес” принимали у себя на поле “Колорадо Роккиз”.

— Мы вам долго надоедать не будем, — заверил Вэнс, — только хотим проверить, был ли тут в пятницу вечером один клиент.

— Если б вы знали, сколько тут было народу в пятницу вечером… Но давайте, спрашивайте.

— Уолтер Кэрри. Знаете такого?

— Уолтера? Конечно, знаю. И да, он в пятницу вечером тут был. Это я помню. Он был не в духе, его только что бросила Аляска. Поговорить хотел, но мне правда было некогда. Кому же в голову могло прийти, что назавтра ее найдут мертвой… Погодите, уж не Уолтера ли вы обвиняете в том, что он ее убил?

— На этом этапе мы никого не обвиняем. Просто ведем расследование.

— Уолтер мухи не обидит. Муху, впрочем, обидит — обожает рыбу ловить. Но он славный. И вовсе не из тех, кто может шлепнуть подружку. Да и любил он эту девушку.

— Уолтер утверждает, что сидел здесь до самого закрытия.

— Возможно, вот про это не знаю. Тут еще столько народу было, мои вышибалы даже полицию вызывали, чтобы всех выдворить.

— Не могли бы вы спросить у тех, кто обслуживал в пятницу вечером, видели они Уолтера Кэрри в баре перед закрытием или нет?

— Положитесь на меня.

Трое полицейских пешком возвращались по центральной улице из “Нэшнл энфем” к магазину охотничьих и рыболовных товаров Кэрри. С ними поравнялся полицейский автомобиль, за рулем был шеф Митчелл.

— А, это вы, — сказал он, выходя из машины. — Нам поступил звонок, что трое каких-то типов разгуливают по главной улице. У людей со вчерашнего дня паранойя. И заметьте, не просто так. Есть что новое?

— Пока не особо, — признался Вэнс. — Идем из “Нэшнл энфем”, патрон утверждает, что в пятницу вечером ему пришлось вызывать на подмогу полицию, чтобы очистить бар перед закрытием.

— Верно. Там был бардак. Впрочем, вполне симпатичный. Стив Райан нас позвал в основном для того, чтобы не нарваться на штраф за работу в неположенное время. Большой хитрец: вызывает копов и получает несколько дополнительных минут — принять последние заказы и тут же их прикарманить. Так что вы хотели от Стива Райана?

— Пытались выяснить, был ли Уолтер Кэрри в баре, когда тот закрывался.

— Подозреваете его в убийстве Аляски?

— Стараемся распутать это дело.

— Хотите мое мнение? — продолжал шеф Митчелл. — Интуиция вас не подводит. Уолтер — приятный парень, но бывает агрессивен и склонен к насилию, когда ему дают по морде. Поговорите с его бывшей девушкой, Деборой Майлз. Она по-прежнему живет здесь. Несколько лет назад мне пришлось вмешиваться, приезжать к ней — ну, к ее родителям, она тогда у них жила.

— Как это связано с Уолтером Кэрри? — спросил Гэхаловуд.

— Она его бросила, а он не потерпел, чуть не накинулся на нее. Не такой уж безобидный эпизод, особенно когда мы знаем, что Аляска прямо в день своей смерти порвала с Уолтером.

Гэхаловуд записал имя и адрес Деборы Майлз и сказал шефу Митчеллу:

— Мы завтра поместим во всех газетах региона обращение к свидетелям. Может, кто-то что-то вспомнит. Если вам на что-нибудь укажут, держите нас в курсе.

— Непременно. Знаете, люди много чего болтают, но в основном просто пускают пыль в глаза. Пока единственный полезный факт сообщила только Чинция Локкарт из книжного магазина. Как раз хотел вам рассказать.

— Что она видела?

— В ночь с пятницы на субботу, около часа сорока пяти, она заметила синюю машину с массачусетскими номерами, которая пулей неслась от магазина Кэрри.

— Синюю машину, как у Аляски?

— Да.

Книжный по воскресеньям был открыт, и полицейским оставалось только перейти улицу, чтобы найти Чинцию Локкарт. Магазинчик был маленький, но обустроен отлично. На стене за кассой висели портреты литературных знаменитостей, которые давали здесь автограф-сессии.

Чинция Локкарт рассказала, что живет с семьей в пристройке к магазину. Прежде там была мастерская, довольно необычная. Вход находился на параллельной улице, но окна гостиной выходили на главную.

— В ночь с пятницу на субботу мне не спалось. Со мной такое часто бывает. Потому-то я столько и читаю. Когда у меня бессонница, устраиваюсь на диване в гостиной, делаю себе травяной отвар и листаю книжки. В ту ночь, около часа сорока, я услышала с улицы звук, как будто стекло разбилось. Ну и заинтересовалась, естественно. Подошла к окну и увидела машину, рывком сорвавшуюся с места. Номера я не разглядела, слишком далеко, но я как могла вглядывалась и узнала массачусетский номерной знак. Машина синяя, это было видно в свете фонарей.

— И вы говорите, что было час сорок ночи.

— Если совсем точно, час тридцать девять. Я сразу пошла на кухню посмотреть, который час. На всякий случай.

— На какой случай?

— По-моему, ситуация была несколько подозрительная. Впрочем, когда я рассказала мужу, он ответил, что я кино насмотрелась.

— Не могли бы вы подсказать модель машины? — спросил Гэхаловуд.

— К сожалению, нет, — огорчилась Чинция Локкарт.

— Она была с откидным верхом?

— Не могу сказать.

Когда они вышли из книжного магазина, Казински предположил:

— Синяя машина с массачусетскими номерами: может, это Аляска вернулась домой забрать вещи?

— Вполне логично, — признал Вэнс. — Уолтер говорит, что застал ее в тот день около пяти часов и она собирала вещи. Не успела собрать все и позже вернулась за тем, что ей нужно.

— Без четверти два ночи? — усомнился Гэхаловуд.

— Она думает, что поздно ночью Уолтер спит. Но на самом деле он сидит в “Нэшнл энфем”, по крайней мере, по его словам. Интересно, а в квартиру она в итоге поднимается? Или ей помешали и она срочно уезжает? Так или иначе, несется пулей. Вскоре ее убьют на Грей Бич. Что она забыла на берегу озера в два часа ночи?

— Зато теперь мы знаем, что Аляска в тот вечер никуда из округи не уезжала, — добавил Гэхаловуд. — Состоялся ли ее пресловутый “романтический ужин”? И кто ее любовник, раз нам известно, что это не Уолтер Кэрри? Надо бы попробовать объехать местные рестораны, показать фото Аляски. Кто-нибудь мог что-то видеть.

— Тут, небось, сотни ресторанов, — возразил Казински.

— Вряд ли, если мы ограничимся шикарными заведениями для романтических ужинов. Надо справиться в турагентствах. И начать с Маунт-Плезант.

Вэнс, Гэхаловуд и Казински приехали в Маунт-Плезант на двух машинах, чтобы в случае надобности можно было разделиться. Так они в итоге и поступили: Казински взял на себя объезд ресторанов, а Гэхаловуд с Вэнсом отправились к Льюису Джейкобу, владельцу заправки, который просил их зайти, и к Деборе Майлз, бывшей девушке Уолтера, о которой говорил шеф Митчелл.

Льюис Джейкоб в магазине при заправке встретил Гэхаловуда и Вэнса с явным облегчением:

— Наконец-то. Я уж думал, вы вообще не придете.

Причина, по которой Льюис Джейкоб просил Гэхаловуда и Вэнса заехать, лежала в подсобке. “Я ничего не трогал”, — предупредил он, когда вел их туда. Они вошли в его кабинет, узкую тесную комнатушку, в глубине которой прямо на полу высился большой сейф.

— Смотрите, что я нашел сегодня утром, — сказал он, потянув бронированную дверцу.

Глазам следователей предстали форменная блуза, записка и деньги. Гэхаловуд с Вэнсом натянули латексные перчатки. Первый взял одежду — поло в цветах заправки. На груди был приколот металлический бейдж с надписью “Аляска”.

— Это ее форма, она в ней была в пятницу, — Гэхаловуд вспомнил записи с камер.

Льюис Джейкоб кивнул:

— Наверное, оставила в пятницу вечером, когда закрывала заправку. Вчера я ничего не видел, потому что со всеми этими событиями магазин был закрыт, и я не прикасался к сейфу. Не успел даже открыться, когда малышка Лорен ввалилась в магазин.

Вэнс зачитал записку:

Дорогой мистер Джейкоб!

Мне не хватило смелости сказать вам лично, что я уезжаю. Сюда больше не вернусь. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Я вам напишу, обещаю. Ключ от магазина я оставила в почтовом ящике.

Сердечно ваша,

Аляска

P.S. Пожалуйста, не говорите ничего Уолтеру.

P.P.S. Простите за все неприятности, которые я вам доставила.

— На записях с камер видно, как она что-то кладет в почтовый ящик, — вспомнил Гэхаловуд.

— Как раз свой ключ, — подтвердил Льюис Джейкоб.

— Значит, знала, что не вернется, — сказал Вэнс. — А о каких “неприятностях” она говорит?

Льюис Джейкоб пожал плечами:

— Не припомню ничего такого. Знаете, она была перфекционисткой. Такие вечно все драматизируют. Аляска всегда была готова помогать. Когда два месяца назад уволилась Саманта, которая работала у меня по воскресеньям, Аляска облегчала мне жизнь, как могла, не считаясь со временем. Случались, конечно, иногда какие-то промахи, то с заказом, то с кассой, тогда она мне звонила, изводилась, что не дает мне покоя: “Я вам должна помогать, а делаю одни глупости”. Видите, какое она была чудо.

Гэхаловуд взял купюры и пересчитал:

— А эти деньги, их Аляска сюда положила?

— Да, — ответил Льюис Джейкоб. — Я никогда не разбрасываю деньги где попало, все складываю в железный ящичек. Сколько там точно?

— Четыреста долларов.

Старый заправщик улыбнулся:

— Когда после ухода Саманты она оставалась на все эти сверхурочные, то ни за что не хотела брать деньги. Я настаивал, но она говорила, что помогать мне — это нормально. В конце концов я засунул четыреста долларов ей в сумку. Это они и есть.

Вспоминая Аляску, он прослезился. И смутился:

— Простите, господа, простите, что плачу, как дитя, но так тяжело сознавать, что она умерла.

— Вам не за что извиняться, мистер Льюис, — успокоил его Вэнс. — Вы догадывались об ее отъезде?

— Ни боже мой. Она, конечно, иногда заговаривала про Нью-Йорк, про свои мечты стать актрисой. Я догадывался, что она не будет всю жизнь сидеть в Маунт-Плезант. Такой девушке, как Аляска, нужны огни большого города. Но зачем уезжать так внезапно? Чуть ли не бегство какое-то…

— На дневных пятничных записях с камер видно, как Аляска примерно на полчаса уходит с работы и возвращается с дорожной сумкой.

— Она сказала, что забыла какие-то вещи и ей надо съездить домой. Я не возражал, само собой.

— И часто она так отлучалась?

— Нет, первый раз. Именно поэтому у меня не было никаких причин ее не отпускать. Она была образцовая работница — мотивированная, безотказная, трудолюбивая, улыбчивая, никогда не болела, не жаловалась. Чистое счастье.

— А вы ни о чем ее не спросили, когда она вернулась с этой сумкой?

— Честно говоря, я и внимания не обратил. Я за своими подчиненными не шпионю, знаете ли. Забыла какие-то вещи, вернулась с сумкой — все логично.

— Вчера вы нам сказали, — продолжал Гэхаловуд, — что отношения у этой пары, Аляски и Уолтера Кэрри, не заладились.

— Да, верно. Если честно, она, по-моему, никогда его не любила. Я все время себя спрашивал, почему она с ним.

— Вы знали, что за время той короткой отлучки в пятницу она успела объявить Уолтеру, что уходит от него?

— Вчера и узнал. В городе только о том и говорят.

— Вы упоминали «романтический ужин», — вступил Вэнс. — У Аляски было свидание с кем-то, и мы теперь знаем, что этот кто-то — не Уолтер. Вам известно, о ком речь?

— Не имею представления. Если б знал, то уже бы сказал, как вы понимаете.

— То есть Аляска никогда вам не говорила про возлюбленного?

— Никогда.

— В записке, которую оставила Аляска, она просит ничего не говорить Уолтеру. Как вы думаете, почему?

— Потому что не хотела делать ему больно, мне кажется…

Льюис Джейкоб вдруг запнулся и, казалось, задумался.

— Что такое, мистер Джейкоб? — спросил Гэхаловуд.

— Вам знакомо имя Деборы Майлз?

— Любопытное совпадение: нам про нее только что говорил шеф Митчелл, советовал ее навестить.

— Он прав.

Деборы Майлз дома не оказалось. В это воскресенье она работала в супермаркете в Вулфборо, открытом семь дней в неделю с семи до двадцати трех часов. Гэхаловуд и Вэнс поехали туда. Она отпросилась и предложила следователям поговорить на парковке, чтобы никто не мешал. Это была молодая женщина лет тридцати с осунувшимся, усталым лицом.

— Кто вам рассказал про нас с Уолтером? — спросила она.

— Шеф Митчелл из полиции Маунт-Плезант, — ответил Гэхаловуд. — Похоже, у вас с Уолтером все кончилось плохо.

— Мы встречались лет пять назад. Он тогда только вернулся в Маунт-Плезант.

— Где он был до этого?

— В армии.

— Он служил в армии?

— Да, после лицея пошел в морскую пехоту. Участвовал в войне в Заливе и в Сомали. Потом решил вернуться к жизни на гражданке, по-моему, хотел взять на себя магазин родителей. К тому же охота и рыбалка — это его конек. Мы с Уолтером знали друг друга со времен лицея. Я обрадовалась, увидев его снова. Пробежала искра, мы стали жить вместе. Вначале было очень ничего.

— Когда это было?

— Осенью девяносто четвертого. Но долго это не продержалось.

— Что между вами произошло?

— Мне очень нравился Уолтер. Он в принципе славный парень. Но я быстро поняла, что наша связь далеко не зайдет. Я была еще молода, но мне хотелось замуж, детей. И я сознавала, что построить свою жизнь с Уолтером не смогу.

— Почему?

— У меня было желание уехать из Маунт-Плезант, повидать что-то другое. Не знаю, как так получилось, но пять лет спустя я все еще здесь, замужем за местным и с двумя детьми, которые тоже наверняка проживут здесь всю жизнь.

— Городок очень милый, — возразил Вэнс.

— В милых городках обычно живут узколобые люди, — ответила Дебора Майлз. — В какой-то момент надо суметь вырваться.

— Значит, вы собирались уехать из Маунт-Плезант. Это и стало причиной разрыва с Уолтером?

— Нет, как я и сказала, я не могла себе представить, что останусь с ним до конца дней. Через несколько месяцев я сломалась и решила от него уйти. Дело было незадолго до Рождества. Воспринял он это ужасно. Даже странно, потому что в первый момент он толком и не отреагировал. Мы пошли выпить кофе в “Сизон”. Я сказала, что, по-моему, нам надо разойтись, а он только и ответил: “О’кей”. Вид у него был такой, как будто ему совершенно плевать. Я вернулась домой с огромным облегчением, что все так хорошо кончилось. В тот вечер родителей не было дома. Я смотрела телевизор в гостиной — и вдруг слышу удары в дверь.

* * *

Маунт-Плезант

Декабрь 1994 года

Поначалу Дебора Майлз удивилась: кто это так колотит, вместо того чтобы нажать на звонок? Но нисколько не встревожилась. Маунт-Плезант — городок мирный. Открыв дверь, она увидела Уолтера. Вид у него был вконец промерзший. Дом Майлзов стоял на отшибе. И в тот зимний вечер вокруг было снежно и совсем темно.

— Уолтер, ты что тут делаешь?

Казалось, он был в ярости. Глаза горели недобрым огнем.

— У тебя кто-то есть, да? — с отвращением бросил он. — Снюхалась с кем-то, рога мне наставила.

— А? Ты что несешь, Уолтер? Я тебе не изменяла.

— Не ври, шлюха!

— Перестань, Уолтер, ты меня пугаешь. Что на тебя нашло?

Но Уолтер гнул свое:

— Его ждешь?

— Никого я не жду.

— Для него вырядилась?

Дебора никогда не видела Уолтера в таком состоянии. Ей хотелось любой ценой разрядить ситуацию, уговорить его уйти.

— Уолтер, я смотрю телевизор, вот и все. Клянусь. Шел бы ты домой.

— Ты дрянь, Дебора!

В ней поднимался страх. Надо было выпроводить Уолтера. Она хотела захлопнуть дверь у него перед носом, но он загородил проход. Тогда она достала последний козырь:

— Уолтер, ступай домой. Родители здесь, а ты знаешь отца: он не любитель таких сцен.

— Твоих родителей нет дома, — хохотнул он. — Они уехали добрых полчаса назад.

— Ты за мной шпионишь? — Дебора изменилась в лице.

— Я ждал, не явится ли твой прекрасный принц, но на улице и впрямь холодрыга. Ну-ка, впусти меня, нам надо поговорить.

Отчаянным жестом Дебора резко оттолкнула Уолтера. Тот от неожиданности упал в снег. Пока он поднимался, Дебора успела закрыть дверь на засов. Уолтер ринулся на преграду и стал дубасить изо всех сил. Орал: “Открывай! Открывай, шлюха!” Дебора взбежала по лестнице и спряталась в родительской спальне. Вдруг она услышала, как с грохотом разбилось окно. Она схватила телефон и набрала номер полиции.

* * *

— Уолтера задержали, когда он уходил с нашего участка, — рассказывала Дебора Майлз. — Он был в дымину пьян.

— Вы подали заявление?

— Нет, он оплатил новое стекло и прислал мне и родителям письмо с извинениями. Отец у меня воевал во Вьетнаме и всегда сочувствовал ветеранам. И потом, настоящим наказанием для Уолтера стало то, что после этого эпизода от него отвернулись все местные девушки. Он себя выдал с головой. Потому и ездил так часто в Салем, к своему приятелю Эрику Доновану. Надеялся встретить девушку, которая не знала бы о его прошлом. Когда он привез ту прелестную блондинку, Аляску, мы все удивлялись, что бедняжка делает в нашей богом забытой дыре. В сущности, я жалею, что не стала тогда писать на него жалобу. Надо было написать, не ради себя, ради других. Может, я смогла бы это предотвратить.

— Что предотвратить?

— То, что он убьет Аляску.

Мой романтический отдых на Харбор Айленде, райском острове на Багамах, прошел совсем не так, как я предполагал. Все началось прямо с отлета — Реган не приехала в аэропорт Монреаля.

Глава 4Потерянный рай

17 апреля 2010 года

Я долго ждал у стойки регистрации “Эйр Канада”. Пытался звонить, но телефон Реган был недоступен. В конце концов она прислала сообщение:

Мне очень жаль.

Я не приеду.

Прости.

Я снова попытался ей позвонить, но она уже отключила телефон. Явно включала только затем, чтобы отправить мне эти несколько слов. Последний раз мы с ней переписывались накануне вечером. Я спросил, как у нее дела, она ответила, что ее рейс “Чикаго — Монреаль” прибыл с большим опозданием, сейчас она дома и собирает чемодан. На самом деле она и не собиралась лететь со мной на Харбор Айленд.

Какое-то время спустя я получу от нее рукописное письмо с объяснениями, она оставит его на ресепшене “Ритц-Карлтон”. Бесполезно скрывать его содержание: Реган замужем, мать двоих детей, я — всего лишь внебрачная связь, результат ее вылазки в Нью-Йорк с подружками, она дважды приезжала ко мне под предлогом, что у нее заболела бабушка в деревне в Онтарио, не знала, как мне сказать, поддалась чувству, но потом поняла, что не готова с бухты-барахты все бросить.

А в тот момент, в зале монреальского аэропорта, я стоял, обалдело глядя на экран телефона, пока служащая компании не вывела меня из прострации:

— Сэр, регистрация заканчивается… Что вы намерены делать?

Я решил тем не менее ехать. Наверное, это была попытка сбежать. Так я оказался один на борту самолета, летевшего в Нассау, и за время полета, дабы отпраздновать встречу с подругой моей Одинокостью, высосал целую бутылку шампанского, а за ней — несколько тех крошечных шкаликов виски, на которые обрекает нас гражданская авиация.

Прибыв на Багамы, я погрузился в какой-то кукурузник и через двадцать минут оказался на островке, окруженном лазурными водами. Я прибыл на Харбор Айленд — этот маленький рай станет для меня новым адом. И все же представьте себе роскошный отель, угнездившийся среди тропической растительности. Главное здание окружал парк, похожий на ботанический сад, где в покрытых кувшинками водоемах таилось царство разноцветных рыб и водяных черепах. Номерами же служили отдельно стоящие бунгало на сваях, они даровали гостям чувство полного уединения.

Клиентов привлекало отменное обслуживание, а главное — предельная потаенность заведения. Ибо на Харбор Айленд никто не приезжал в одиночку. Меня со всех сторон окружали парочки: тайные любовники, горячие прелюбодеи, пары старые, довольные жизнью, и пары новорожденные, которые целовались в ресторане, жестоко испытывая терпение официанта, ожидавшего, пока они расплетут языки и будут в состоянии сделать заказ. Я приметил даже шведскую семью без всяких комплексов. И посреди всего этого мирка — я, сидящий за столиком один. Наверное, я был первым кретином в истории отеля, который явился туда без пары.

Можно было немедленно сложить вещи в чемодан и вернуться в Нью-Йорк, но я не устоял и решил, что пальмы и море пойдут мне на пользу. Но когда перед вами любовное разочарование, то, развались оно хоть на диване, хоть на шезлонге, результат один: вы впадаете в уныние. В довершение всего, отдых на море — это безделье. На пляже я все время думал о Реган. В моей голове все смешалось. Мне нужен был собеседник, и я стал искать, кто бы меня выслушал и посочувствовал. Вернулся в гостиничный бар, но бармену было некогда, а его коллега меня избегала — думала, я собираюсь к ней приставать. Сидя за стойкой в обществе пивной кружки, я представлял себе, как рядом садится Гарри Квеберт в цветастой рубашке. Он бы хлопнул меня по плечу и шепнул: “Маркус… Маркус… Маркус…” — что означало: сейчас он преподаст мне небольшой урок жизни, который у него был всегда наготове и в котором я теперь очень нуждался. Что бы он мне сказал? Что-нибудь вроде: “Маркус, какого черта вы расселись тут в баре и маетесь? Если вы оказались один на острове, это не значит, что у вас нет собеседника. Знайте же, что предмет, который лежит у вас в кармане, называется телефон, он позволяет общаться с людьми на расстоянии. С друзьями, например. Друг, Маркус, — это не психолог и не ваша матушка. Оставьте уже в покое бармена, ради бога, и позвоните другу, вам полегчает”.

На свете был лишь один человек, которому мне хотелось излить душу, — сержант Перри Гэхаловуд. Но до сих пор что-то удерживало меня от звонка. Думаю, мне было стыдно, что меня так подло бросили. Дух Гарри Квеберта придал мне мужества, и я решился звякнуть.

— Писатель! — отозвался он каким-то ненормально радостным голосом.

Мне бы понять, что дело неладно: Гэхаловуд никогда не бывал жизнерадостным, особенно со мной. Это не вписывалось в образ. Если мне случалось позвонить дважды за неделю, он выдавал что-нибудь вроде: “Надеюсь, у вас что-то срочное, не просто так вы все время названиваете?” Мне бы догадаться в тот день, что за необычным приветствием Гэхаловуда кроется потребность выговориться. Но я не врубился, слишком зациклился на собственной жалкой истории.

— День добрый, сержант, как дела?

— Это вас надо спрашивать, писатель. Каково оно на Багамах? Дайте помечтать, тут льет как из ведра и холод собачий.

Я обвел взглядом окружавшую меня идиллическую картину и вдруг постеснялся жаловаться. Не решился ему рассказать, что получилось с Реган.

— Как нельзя лучше, — соврал я. — Тропическая жара, сказочное место. Чего же еще желать? Сижу в баре гостиницы, посасываю пиво. Думал о вас, и захотелось вам позвонить.

Единственной реакцией на мои слова было странное долгое молчание. Потом Гэхаловуд неуверенно начал:

— Знаете, писатель, когда вы тогда вечером пришли к нам на день рождения дочери…

Он осекся. Я почувствовал, что ему хочется излить душу, но он уже спохватился:

— Я был рад, что вы пришли.

— У вас все в порядке, сержант?

— Все в порядке.

Мы нажали на отбой. Звонок стал несостоявшейся встречей на расстоянии четырех тысяч километров: каждый из нас нуждался в другом, но мы оказались неспособны это выразить.

Тогда я этого еще не знал, но Гэхаловуд говорил со мной из машины. Машина стояла на улице, в центре Конкорда, а он смотрел через панорамное окно ресторана на свою жену, которая ужинала с каким-то мужчиной. Она снова ему солгала, сказала, что должна допоздна сидеть в офисе. Гэхаловуд подозревал это уже несколько недель, а теперь получил подтверждение: Хелен ему изменяла.

* * *

День проходил за днем, и наконец мое пребывание на Харбор Айленд подошло к концу. Последний вечер я провел в своем бунгало. Собирая пожитки, я извлек из недр дорожной сумки блокнот с записями, о котором давно забыл, и, листая его, обнаружил засунутое за кожаную обложку фото двадцатилетней давности. На нем был я в окружении родни из Балтимора: дяди Сола (брата отца), тети Аниты и кузенов Вуди и Гиллеля.

Я улыбнулся людям, застывшим на глянцевой бумаге. Я так их всех любил. Долго смотрел на снимок, невольно вспоминая постигшую их трагедию. Потом вышел на пляж, в ночь. По песку между деревьями и океаном сновали кокосовые крабы, едва различимые в темноте. На горизонте светились точки. Это не могла быть Флорида — до нее было рукой подать, но все же слишком далеко. Тем не менее мне доставляло удовольствие воображать, будто это Майами, с которым у меня связано столько семейных воспоминаний. Дядя Сол по-прежнему жил там, в Коконат Гроув, в домике, окруженном манговыми деревьями. Я его регулярно навещал, но после выхода “Правды о деле Гарри Квеберта” начались съемки, и я давно его не видел. Мне захотелось его услышать, и я тут же позвонил. Голос у него был бодрый.

— Дядя Сол, сколько лет, сколько зим, — сказал я.

— Знаю, время летит так быстро.

— Ты не приехал на съемки фильма…

— Так лучше. Еще раз спасибо за билет на самолет, надеюсь, ты не сердишься, что я тебя подвел.

— Я понимаю. Дядя Сол, я хочу с тобой повидаться.

— С радостью. Когда?

— Завтра?

— Завтра… если хочешь, — слегка удивленно отозвался он. — Это и вправду будет чудесно.

Дядя и его семья значили для меня очень много. Мы называли их Гольдманы-из-Балтимора, те, кому во всем сопутствовал успех, в отличие от нас, меня с родителями — Гольдманов-из-Монклера. В этой книге не место рассказывать о судьбе Гольдманов-из-Балтимора, но их стоит здесь упомянуть: сейчас я понимаю, что, видимо, как раз в ту ночь, на Харбор Айленде, в моем писательском мозгу зародилась мысль посвятить им книгу, которую я в итоге напишу два года спустя, — “Книгу Балтиморов”.

Выдержка из полицейского протоколаДопрос Уолтера Кэрри

[Показания записаны в помещении уголовного отдела полиции штата в воскресенье, 4 апреля 1999 года.]

Уолтер, вам что-нибудь говорит имя Деборы Майлз?

Да, конечно. Мы с ней встречались пять лет назад. Но вы, наверное, сами знаете, раз спрашиваете. Думаю, вы в курсе того, как я слетел с катушек.

Действительно в курсе. Вы можете рассказать про тот декабрьский вечер, когда вы пытались к ней вломиться?

Я не пытался к ней вламываться, я хотел с ней поговорить; она захлопнула дверь у меня перед носом, я разозлился и запустил камнем в окно. Очень глупо с моей стороны, гордиться тут нечем. Я перепил, но это уж точно не оправдание. Я не хотел ей сделать ничего плохого или силой врываться в дом. Если бы она попросила меня уйти, я бы сразу ушел. Только на посмешище себя выставил в этой истории. К счастью, у меня был друг Эрик, я к нему в Салем несколько раз ездил на выходных, отвлечься.

Вы, видимо, очень близки с Эриком Донованом.

Он мой друг детства. Мы вместе выросли.

И с Аляской вы познакомились благодаря ему, верно?

Именно. Аляска была из компании девушек, с которой мы часто пересекались в Салеме. Эрик с одной из них встречался. Прямо помешался на ней, а она повела себя как шлюха, дала ему от ворот поворот эсэмэской. Разбила ему сердце, бедняге. В общем, он еще из-за их разрыва вернулся в Маунт-Плезант.

В самом деле, он нам об этом говорил. Значит, если не ошибаюсь, он вернулся в Маунт-Плезант раньше, чем к вам приехала Аляска.

Да. Не помню уже точно, когда это было, но Аляска ко мне переехала через несколько недель.

Что заставило Аляску уехать из Салема?

Мы же про это уже десять раз говорили… Хотела переменить обстановку.

Меня интересует, не хотела ли она переехать к Эрику?

Хватит уже про это, не было ничего у Эрика с Аляской. Не знаю, кто вам такое в голову вбил.

Ваша мать.

Не стоит слушать все, что говорит моя мать, уж я-то знаю.

Расскажите, как вы встретились с Аляской.

Первый раз я ее увидел весной 1998 года. В том баре в Салеме, “Блю лагун”. Влюбился с первого взгляда. Глаз от нее отвести не мог.

Ваши чувства были взаимными?

Ну, немножко она меня помариновала. Я прекрасно видел, что нравлюсь ей, но надо было за ней поухаживать. Да я, впрочем, и не возражал. Помню тот вечер, когда она меня наконец поцеловала. Сама прыгнула: мы были на улице, она меня ухватила за шиворот и впилась мне в губы. Черт… не могу поверить, что она умерла…

[Рыдания.]

Хотите, сделаем перерыв?

Нет. Нет, все в порядке… то есть не в порядке, но не надо перерыва.

У Аляски были причины чувствовать, что ей грозит опасность?

Нет.

Но она получала угрозы.

Это я от вас узнал.

Она вам никогда про это не говорила?

Ни разу.

Вы не заметили каких-то изменений в поведении Аляски за последнее время?

Я вам говорил, между нами не все ладилось. Она бывала в дурном настроении, срывалась на меня…

Я имел в виду скорее нервозность, беспокойство. Какие-то совершенно необычные реакции.

Ничего такого.

Уолтер, в ночь своей смерти Аляска, похоже, возвращалась в вашу квартиру. Вероятно, прямо перед тем, как отправиться на Грей Бич.

Что это вы такое говорите?

Свидетель утверждает, что видел ее машину в час сорок ночи. Она возвращалась за вещами?

Понятия не имею.

Где вы были в час сорок ночи с пятницы на субботу?

В “Нэшнл энфем”, я вам уже говорил.

Проблема в том, что у нас нет свидетеля, который бы официально подтвердил, что видел вас в момент закрытия бара.

Ничего удивительного, там была чертова прорва народу. Да и как бы я об этом знал, если бы меня там не было? Люди не хотели уходить, вмешались копы.

С вашего позволения, нам нужно взять у вас ДНК.

Конечно, с чего бы мне возражать.

Через два дня после убийства

Понедельник, 5 апреля 1999 года

ДНК взяли в зале для допросов. Все заняло пару секунд: лаборант-криминалист потер во рту Уолтера Кэрри ватной палочкой. Когда процедура была закончена, Уолтер натянул куртку и забрал газету, которую таскал с собой. В то утро Аляска красовалась на первых страницах всех ежедневных газет Нью-Гэмпшира. Уходя, Уолтер шепнул полицейским:

— Она мечтала однажды оказаться на первых полосах…

Отныне фото с улыбающимся лицом девушки было в руках у всех, на кухнях, в кафе, в автобусах, в залах ожидания. Все только о ней и говорили. А в конце всех статей повторялся призыв к читателям: “Если вы видели эту девушку вечером в пятницу, 2 апреля, или имеете какую-либо информацию о ней, просим связаться с отделом уголовного розыска полиции…”

Следователи очень рассчитывали найти свидетелей, чтобы двинуться дальше. Казински накануне объехал местные рестораны, но безрезультатно. Аляску никто не видел. Полиция надеялась, что повсеместное распространение ее фотографии пробудит чьи-нибудь воспоминания. Так и случилось: управляющий супермаркета в Конуэе, городе в двадцати минутах езды к северу от Маунт-Плезант, утверждал, что видел, как Аляска ссорилась с каким-то мужчиной. Свидетельство выглядело убедительным, и Вэнс с Гэхаловудом отправились на место.

Супермаркет находился в торговом комплексе: общую парковку окружали вывески разных брендов. Управляющий рассказал полицейским:

— Точную дату уже не помню, вроде около двух недель назад. Я эту девушку видел. Надеюсь, вы не сочтете меня извращенцем, но лгать не буду: я обратил на нее внимание из-за ее поразительной красоты. У меня и в мыслях не было ничего дурного, я отец семейства, с виду она была ровесницей моей дочки, но в ней было что-то ошеломительное. Мне вообще показалось, что все на нее смотрят. Вскоре после того, как она прошла кассы, мне сообщили, что у магазина какая-то ссора. Я пошел посмотреть, в чем дело. Девушка была вся в слезах, перед ней стоял высокий парень и говорил: “Ты не можешь со мной так поступить”. Я спросил у девушки, все ли в порядке, но ответил тот тип, велел оставить их в покое. Я сразу вернулся и позвонил в полицию. Когда я снова вышел, они были на парковке, и девушка кричала: “Я хочу уехать!” Парень сел за руль, а она — на пассажирское сиденье. Странная была картина, я даже подумал, что не по своей воле она садится в машину. А потом приехала полиция.

— И что?

— Стандартная проверка. Коп их быстро отпустил, сказал, что пустяки. Но я же видел, что это не пустяки.

Гэхаловуд поднял глаза и увидел камеры, направленные на вход в супермаркет.

— Можно посмотреть записи за тот день?

— К сожалению, каждые сорок восемь часов запись стирается.

Действительно ли на парковке супермаркета была Аляска? И с кем она ссорилась? Гэхаловуд с Вэнсом, листая в отделе полиции Конуэя регистрационный журнал колл-центра, добрались до инцидента, случившегося в тот день: это было в понедельник, 22 марта. Полицейский, выезжавший на вызов, плохо помнил тот случай:

— Если я не помню, значит, ничего особенного не было. Знаете, вызовы по всяким пустякам — это наши будни. Людям все время твердят: “Лучше лишний раз позвонить, чем дожидаться, пока будет поздно”, — вот нам и звонят по поводу и без повода.

Гэхаловуд снова показал полицейскому фото Аляски:

— Взгляните еще раз, вы уверены, что не узнаете ее? Говорят, она ругалась с каким-то мужчиной на парковке супермаркета…

Вместо ответа полицейский уселся за свободный компьютер и спросил, набирая что-то на клавиатуре:

— Колл-центр передал вам рапорт?

— Какой рапорт? — удивился Вэнс.

— По каждому звонку на горячую линию составляется рапорт о выезде, — объяснил полицейский. — Хотя бы две строчки, передаются прямо на компьютер из патрульной машины.

— И у вас есть этот рапорт? — настаивал Гэхаловуд.

Полицейский пару раз кликнул мышкой, потом пошел к принтеру и подхватил вылезший из него листок.

— Вот, тот самый, — сказал он, пробегая глазами страницу. — Ссора в общественном месте, теперь припоминаю. Молодой человек за рулем, девушка на пассажирском сиденье, глаза красные, заплаканные. Я их допросил, девушка утверждала, что они повздорили, но все в порядке. Теперь вспомнил, она еще сказала: “Вы никогда не ссоритесь с женой, мистер полицейский?” А потом даже пошутила: “Теперь и поссориться на людях нельзя без полиции…” Явно пустячный вызов. Я проверил, в порядке ли права у водителя, и, судя по рапорту, даже простер свое рвение до того, чтобы пробить машину в базе, убедиться, что она не в угоне и застрахована.

— Можно взглянуть на рапорт? — попросил Гэхаловуд.

— Конечно.

Понедельник, 22 марта 1999 года, 14.25

Причина вызова: Ссора в общественном месте.

Примечание: Мужчина и женщина в машине, никаких видимых следов насилия. Вмешательство не требуется.

Действие: Проверка водительских прав и проверка машины. Черный “форд таурус”, нью-гэмпширские номера SDX8965. Страховка в порядке, заявлений об угоне не поступало. Окончание выезда: 14.33.

Не отрывая глаз от листка, Гэхаловуд спросил Вэнса:

— У тебя сохранился номер машины Уолтера Кэрри?

Вэнс справился в блокноте:

— Нью-Гэмпшир SDX8965.

— Значит, Аляска была с Уолтером Кэрри.

* * *

— Уолтер Кэрри с Аляской Сандерс едут в магазин и там ссорятся? Боюсь, много из этого не выжмешь, — заметил Вэнс, когда они вышли из отдела полиции.

— Во всяком случае, это доказывает, что разрыв второго апреля не был неожиданным, что бы он там ни говорил. Разыгрывает простодушного влюбленного, но если ты орешь на свою девушку так, что люди вызывают полицию, значит, ты уже на пределе, так ведь?

— Согласен, — кивнул Вэнс. — Такое впечатление, что он нас с самого начала за нос водит.

В Конуэе Гэхаловуд с Вэнсом выяснили также важные подробности относительно лесной тропы, где были обнаружены осколки фары и следы краски. Именно в Конуэе находилось региональное отделение Федеральной лесной службы, ведавшее лесом Уайт-Маунтин, где нашли Аляску. Это был национальный лес, то есть лес, которым занимались не местные власти, а Федеральная лесная служба.

— Проще говоря, этим лесом управляют из Вашингтона, — объяснил им по телефону Казински, продиравшийся через дебри федеральной администрации.

— Удобно, — съязвил Вэнс.

— На самом деле да: конкретными кусками леса ведают региональные отделения лесной службы, за которыми эти куски закреплены. Начальник конуэйского отделения вас ждет, я ему только что дозвонился. Он прекрасно знает эту лесную тропу, говорит, что уже сколько лет на нее жалуется. Назвал ее «шоссе для мудаков».

Именно эти слова произнес начальник отделения Конуэя, разложив на столе карту и показывая Гэхаловуду и Вэнсу пресловутую тропу. Она ответвлялась от шоссе 21 в Маунт-Плезант, тянулась десять километров по лесу и выходила на шоссе 16.

– “Шоссе для мудаков” проложили после крупного пожара в Йеллоустоне в восемьдесят восьмом году. Лесная служба сочла, что нужно обеспечить быстрый доступ в глубину всех национальных лесов, чтобы экстренные службы могли быстро потушить пожар. По этому случаю лесничие получили возможность провести значительные санитарные вырубки в чащах — раньше там все было запущено из-за отсутствия доступа. То есть идея была неплоха, но этой тропой, предназначенной для пожарных и лесной службы, вскоре стали пользоваться все кто ни попадя. И конца этому нет: автомобили, квадроциклы, мотики и все такое. Бывают люди, которые даже лодки свои по ней везут на озеро Скотэм! Отсюда и трейлер этот заброшенный, годами там стоит, и никто его не забирает. Мои парни без конца про него твердят. А я что должен делать? Обращался в мэрию Маунт-Плезант, а они мне отвечают, что это не по их ведомству, ссылаются на то, что лес национальный, то есть федеральный. Но вы же понимаете, Вашингтону плевать с высокой колокольни на какой-то трейлер, гниющий в Нью-Гэмпшире на берегу озера. Я хотел поставить шлагбаумы на въезде и выезде с тропы, но мне отказали — видите ли, пожарные в случае чего могут оказаться взаперти, не зная, у кого ключ. Все, что мы можем, — это выявлять нарушителей. Записываем номера, составляем протокол, заносим его в базу с соответствующим рапортом. А потом Вашингтон его рассматривает и назначает штраф. Вы представляете, какой бардак? Да и парни мои — лесники, а не контролеры!

— Значит, у вас есть папка со всеми этими протоколами?

— Есть.

Спустя несколько секунд Гэхаловуд и Вэнс уже сидели у компьютера. На экране перед ними был список протоколов, составленных лесниками за последние недели. Их в самом деле было очень мало. Поэтому полицейские сразу заметили машину, на которую протокол был составлен в субботу, 20 марта. Машину, уже хорошо им знакомую: черный “форд таурус” с нью-гэмпширским номером SDX8965. Машину Уолтера Кэрри. Рядом стояла помета: КМ1, припаркованная пустая машина.

— КМ1? Что это значит? — спросил Гэхаловуд начальника отделения.

— Это значит, что машина стояла на первом километре тропы. Это позволяет сориентироваться, если протокол опротестуют. Да, потому что когда Вашингтон назначает штраф, виновник может его опротестовать, и дело опять попадает к нам. Мы должны представить “разъяснения”. Сущий ад это все, скажу я вам.

— Чему соответствует первый километр? — спросил Вэнс.

Начальник отделения повернулся к карте и ткнул пальцем в первый километровый отрезок, обозначенный незаметной черточкой:

— На этом самом отрезке находится заброшенный трейлер, — пояснил он.

В папке обнаружилась вторая машина с протоколом от того же 20 марта, на том же участке: черный “понтиак санраннер”. Вэнс позвонил Казински, чтобы тот пробил номера по национальной базе автомобилей.

— Здрасьте! — вырвалось у Казински, когда перед ним на экране появилось имя владельца. — Это машина Эрика Донована.

Гэхаловуд и Вэнс немедленно отправились в Маунт-Плезант допрашивать Эрика Донована относительно машины. Тот был в продуктовом магазине и провел полицейских в подсобку, чтобы никто не мешал.

— Что случилось? — ему было явно не по себе.

— Вы водите “понтиак санраннер”. Верно? — начал Гэхаловуд.

— Так и есть, — подтвердил Эрик. — А что?

— На вас составляли протокол за стоянку на лесной тропе, вблизи Грей Бич, так?

— Да, точно, эти кретины-лесники настучали. Мы уж лет десять ездим этой тропой на рыбалку, а они вдруг — раз! — и хотят навязать нам свои порядки. А в чем проблема?

— Что вы там делаете, на этой тропе?

Эрик удивленно поднял брови:

— Ездим с Уолтером в Форелий рай. Знаменитое рыбацкое место. В детстве добирались туда на велосипеде и пешком, а теперь они распороли лес этой бессмысленной тропой, отчего ж не пользоваться? Паркуешься со всеми снастями в двух шагах. Не лишать же себя такого удобства.

— Значит, вы с Уолтером хорошо знаете этот участок леса?

— Окрестности Грей Бич знают все. Очень популярное место.

— Эрик, — спросил Вэнс, — вы не попадали недавно в аварию?

— Нет, а что?.. Погодите, это из-за осколков фары, которые нашли в лесу?

— Откуда вы узнали про вещественное доказательство? — спросил Гэхаловуд.

— Городские полицейские говорят, а вы как думали? Люди только про это дело и болтают… Вы же не считаете, что я каким-то боком причастен к смерти Аляски?

— Эрик, можно взглянуть на вашу машину?

Молодой человек очень удивился, но подвел полицейских к своему “понтиаку”, стоящему на парковке магазина. Машина была цела.

Не успели Гэхаловуд и Вэнс распрощаться с Эриком Донованом, как им позвонил Казински:

— Пришли первые результаты от судмедэксперта и криминалистов. Аляска умерла не от удара по голове.

* * *

В управлении полиции штата Гэхаловуд, Вэнс и Казински внимательно слушали патологоанатома, который знакомил их с результатами вскрытия.

— Аляска Сандерс умерла от удушья. Судя по гематомам вокруг шеи, ее, скорее всего, задушили голыми руками.

— Задушили? — удивленно повторил Вэнс. — А я думал, ее по голове ударили.

— Она действительно получила удар по голове, но он не повлек за собой смерть. — Он подкрепил свои слова фотографиями. — Видите, тут четко просматривается травма черепа на уровне затылочной кости. Но удар оказался не смертельным.

— Если я правильно понял, — произнес Гэхаловуд, — ее сначала ударили по голове, а потом задушили.

— Совершенно верно.

— Чем ее ударили?

— Судя по ране, удар был жестокий, нанесен с огромной силой. Большая инерция, то есть убийца ударил ее тяжелым предметом, действовавшим как продолжение его руки. Стальным прутом, например.

— Или толстой палкой? — спросил Вэнс.

— Нет, следов дерева я в ране не нашел. Я бы скорее сказал — стальной прут или что-то подобное.

— Есть уверенность, что она умерла именно там, на пляже? — спросил Гэхаловуд.

— Да, тело не перемещали, — пояснил патологоанатом. — Во-первых, на месте обнаружены следы ее крови, это доказывает, что ее ударили на пляже, а главное, в ее ноздрях и ушах мы обнаружили личинки мушек — эндемиков озера Скотэм. А если появились опарыши, значит, мухи отложили яйца сразу после смерти. Кстати, это позволяет подтвердить, что убийство произошло между часом и двумя в ночь с пятницы на субботу. В плане токсикологии все в норме. Наркотиков нет, немного выпила.

— Ее изнасиловали? — спросил Вэнс.

— Нет, никаких признаков насилия или сексуального контакта.

После патологоанатома отчет представил Кейт Бентон, шеф криминальной полиции. Для начала он показал фото серого пуловера с буквами “M” и “U”.

— Пуловер, найденный в трейлере, испачкан кровью Аляски Сандерс. На нем обнаружены следы еще двух ДНК, помимо ДНК жертвы.

— Вы хотите сказать, что убийц могло быть двое?

— Не исключено.

— Думаю, эти ДНК не имеют соответствий в базе данных, — сказал Гэхаловуд.

— Правильно думаете, сержант. Эти ДНК нам неизвестны. Но отрезок содержит хромосомы Х и Y, а значит, это мужчины. К тому же пуловер мужской, размера XL.

— Значит, этот пуловер мог носить убийца или один из убийц?

— Более чем вероятно, — подтвердил Кейт Бентон. — По словам патологоанатома, жертву сначала ударили по голове, а затем задушили. Логично предположить, что в момент удушения убийца испачкался кровью жертвы.

— Какие мысли насчет букв “M” и “U”? — спросил Вэнс.

— Никаких. Честно говоря, мы для начала сосредоточились на всех необходимых анализах.

— Сегодня утром мы взяли ДНК у одной личности мужского пола по имени Уолтер Кэрри, — сказал Гэхаловуд. — Не могли бы вы сравнить образцы и проверить, не соответствует ли его ДНК одной из тех двух на пуловере?

— Конечно. Постараюсь сделать к концу дня. Самое позднее завтра утром.

— Спасибо.

Затем Кейт Бентон показал фотографию синей машины Аляски, обнаруженной на парковке Грей Бич.

— В машине только ДНК жертвы, других нет. Как вам известно, там найдена ее сумочка, а также дорожная сумка с личными вещами. Мы составили их список: кое-какая одежда, косметичка. Запас на несколько дней. К сожалению, ничего такого, что могло бы вам помочь. Зато письма с угрозами кое-что дали.

Кейт Бентон представил отчет об анализе письма, найденного в кармане Аляски, и тех, что обнаружили у нее дома.

— Письма одинаковые. Бумага одна и та же — стандартная, какую продают в любом супермаркете. Никаких следов ДНК, но есть отпечатки пальцев: они соответствуют отпечаткам жертвы. Могу утверждать, что все эти письма напечатаны на одном принтере. Везде присутствует легкий дефект печати, почти незаметный на глаз. Отклонение регулярно встречается на каждой букве: это означает, что у использованного принтера дефект печатной головки.

— Если я правильно понял, — перебил его Гэхаловуд, — мы можем установить принтер, на котором отпечатали письма?

— Имей я этот аппарат перед глазами, я в самом деле мог бы точно определить, использовали его для печати этих писем или нет. Найдите мне подозреваемого, и я смогу по принтеру его уличить.

— А осколки фары? — спросил Вэнс.

Кейт Бентон хмыкнул:

— Джентльмены, я заставил добрую половину своей команды пахать на выходных, чтобы поскорее представить вам все результаты. Знаю, что у вас каждый час на счету, но анализ фрагментов автомобиля может занять несколько месяцев. Вы представляете себе, какой это труд — соотнести осколок фары с моделью автомобиля?

— А если, наоборот, задать вам модель, а вы бы нам только сказали, соответствуют ли фрагменты этому типу машины, так было бы проще?

— Гораздо проще. Полиция штатов по всей стране располагает для борьбы с угонами единой базой данных, куда заносятся образцы краски и стекол от фар. Значит, если интересующая вас модель еще не исчезла с рынка, это может быть делом нескольких часов.

— Нам бы хотелось знать, не идет ли речь о черном “форде таурус” либо черном “понтиаке санраннер”, — уточнил Гэхаловуд.

Кейт Бентон записал и взглянул на часы:

— Дайте время до завтрашнего утра, и я принесу вам результаты ДНК этого Уолтера Кэрри и анализ модели автомобиля.

В тот вечер Вэнс и Казински по приглашению Хелен пришли к Гэхаловудам на ужин. За столом царило непринужденное веселье. Полицейские ни словом не обмолвились о деле Аляски Сандерс. Хелен приготовила томленое мясо. Вэнс, накладывая себе третью порцию, притворно сокрушался, что она перетрудилась:

— Хелен, ты же обещала, что закажешь пиццу.

— Соврала, чтобы ты пришел! — улыбнулась Хелен. — Я беременная, Мэтт, а не калека!

Все расхохотались.

— Ты же того гляди родишь, — не унимался Вэнс.

— Послушай меня, Мэтт, — посоветовал Гэхаловуд, — никогда не спорь с беременной женщиной.

— Как бы то ни было, — сказал Казински, — мне страшно нравится эта вывеска при входе — “Радость жизни”. Ваш дом — великолепная ее иллюстрация. Хорошо у вас, Гэхаловуды. Надо бы нам с женой пройти у вас стажировку.

— Что, часто ругаетесь? — спросил Вэнс.

— Постоянно.

— Мы с Перри тоже ругаемся, — возразила Хелен.

— Ну, зато видно, как вы миритесь, — Вэнс указал на ее округлый живот.

Они снова засмеялись.

— Хелен шутить не любит, — добавил Гэхаловуд.

— Возможно, Перри, — ответил Вэнс. — Я, как видишь, так и не женился, и детишек у меня нет, и я совершенно об этом не жалею… ну… разве что когда вижу вас с Хелен.

Расслабленная атмосфера держалась до самого десерта. Гэхаловуд предложил всем пива. Казински согласился, Вэнс не ответил. Он сидел, уставившись в одну точку, и вид у него был беспокойный.

— Мэтт, что с тобой? — спросил Гэхаловуд.

— Мысль одна пришла в связи с Аляской.

Все нахмурились: передышка закончилась.

— Копы такие копы, — вздохнула Хелен. — Я вас оставляю. Не хочу ничего слушать про эту бедную убитую девочку.

Она поцеловала гостей и мужа и поднялась на второй этаж.

— Что тебя смущает? — спросил Гэхаловуд.

— Сейчас вдруг подумал о том, что сказал патологоанатом, — ответил Вэнс. — Что Аляску сперва ударили, а потом задушили.

— Да, и что?..

— И я не пойму, почему убийца не добил Аляску.

— В смысле? — спросил Гэхаловуд, пытаясь понять, к чему тот клонит.

— Убийца наносит Аляске сильный удар. Настолько сильный, что проламывает ей затылок. Он намеревался ее убить. Но она жива, и убийца это видит. Ему надо прикончить ее, и он ее душит. Почему душит, а не бьет еще раз железной палкой? Он только что ударил ее первый раз, почему не ударить снова, пока не добьет? Зачем “усложнять себе задачу”, душить Аляску, а не лупить дальше, пока с ней не будет покончено?

— Когда ты так говоришь, у тебя обычно уже есть ответ, — заметил Гэхаловуд.

Вэнс кивнул.

* * *

Суббота, 3 апреля 1999 года,

между часом и двумя часами ночи

(согласно гипотезе сержанта Мэтта Вэнса)

Пляж Грей Бич заливал дивный лунный свет, поблескивавший на поверхности озера Скотэм. Аляска была на берегу одна и не заметила убийцу. Наверное, плеск воды, кваканье лягушек и ночные шорохи заглушали шаги по гальке.

Когда тяжелая масса обрушилась на ее череп, послышался лишь глухой звук треснувшей кости. Аляска даже не вскрикнула. Сдавленный стон, звук упавшего на берег тела. Все произошло очень быстро. Убийца с минуту смотрел на распростертую Аляску, потом изо всех сил зашвырнул стальной прут в озеро. Было слишком темно, убийца не видел, как тот упал, но услышал всплеск. Все было кончено. Пора убегать. Но, отходя от тела, он вдруг услышал хрип. Обернулся и в ужасе увидел, что Аляска тяжело ворочается. Из ее уст рвалась песнь агонии. Убийца вздрогнул от страха и отвращения: она наверняка умрет от раны, но как в этом удостовериться? К тому же теперь она его видела: ее открытые глаза смотрели на него в упор. Надо было завершать содеянное.

И тут он пожалел, что выбросил дубинку. Огляделся, но поблизости не было ни одной тяжелой палки. Поискал подходящий камень, чтобы прикончить девушку, но на земле была лишь мелкая галька. Оставалось одно — задушить жертву. Он встал у Аляски за спиной, обхватил руками ее шею и сдавил изо всех сил. Но так не получалось. Чтобы задушить, пришлось прижать ее к себе. Его пуловер сразу пропитался кровью.

Когда девушка наконец умерла, убийца бросился в лес. Подбегая к лесной тропе, где стояла его машина, заметил заброшенный трейлер. Стянул с себя пуловер и закинул внутрь. Потом сел в машину и со всей силы нажал на газ. В спешке не заметил дерево сзади и въехал в него. Чертыхнулся, тут же включил передний ход и скрылся в ночи.

* * *

— То есть ты считаешь, что орудие преступления в озере? — спросил Гэхаловуд.

— Не исключено, — кивнул Вэнс.

— Зачем преступнику избавляться от орудия убийства рядом с местом преступления? — спросил Казински, откупоривая банку с пивом.

— Ты не хуже меня знаешь, — ответил Вэнс, — что в половине случаев орудие убийства находят в ближайшей урне. Почему? Потому что убийцы не хотят рисковать, не хотят, чтобы их застукали во время обычной проверки. То же самое с пуловером. В нашем случае убийца Аляски перепачкался в крови — такого он не предусмотрел. Поэтому он избавляется от пуловера — чтобы не привлекать внимание, а главное, чтобы не оставлять кровавых следов на сиденье на случай, если его заподозрят и будут тщательно досматривать машину.

— Годная гипотеза, — одобрил Гэхаловуд. — Надо пошарить в озере Скотэм, вдруг там найдется эта пресловутая железная палка.

Наутро трое полицейских, явившись в управление, связались с подразделением водолазов и попросили немедленно выслать группу на Грей Бич. В ту же минуту к ним в кабинет вошел Кейт Бентон, глава криминалистов, в руке он держал справку:

— Только что получил ваши результаты ДНК.

— И что? — спросил Гэхаловуд.

— ДНК Уолтера Кэрри в точности совпадает с одним из двух ДНК, обнаруженных на сером пуловере.

Не теряя ни секунды, полицейские помчались в Маунт-Плезант. Их машина вихрем пронеслась по главной улице, но на подъезде к продуктовому магазину Донованов их остановили. Проезжая часть была перекрыта. В отдалении виднелось несколько пожарных машин. Гэхаловуд, Вэнс и Казински выскочили и побежали вперед. И застыли в изумлении перед магазином охотничьих и рыболовных товаров: второй этаж, где находилась квартира Уолтера Кэрри, ночью сгорел.

От Багамских островов до Флориды всего пятьдесят минут лету. Я покинул Харбор Айленд рано утром, еще до полудня приземлился в аэропорту Майами и, взяв напрокат машину, направился в квартал Коконат Гроув, где жил дядя Сол.

Глава 5Гольдманы-из-Балтимора

Майами, штат Флорида

24 апреля 2010 года

По дороге у меня зазвонил телефон. Это была мать.

— Ну, дорогой, как твой отпуск?

— Шикарно.

— Ты был один?

— Да.

— Надеюсь, ты лжешь матери и на самом деле был в компании прелестной девушки, она мазала тебе спину маслом для загара и скоро подарит тебе детей. Ты в Нью-Йорке? Придешь вечером к нам поужинать?

— Я сделал остановку во Флориде, мама. Сейчас еду навестить дядю Сола.

Мать неодобрительно помолчала, потом высказалась:

— Эти поездки во Флориду до добра не доведут, ты опять погружаешься в прошлое, в то, что случилось с твоими кузенами.

Я чуть не ответил, что, наверное, мне этого и хочется, но решил свернуть разговор:

— Не волнуйся, мама. Через несколько дней вернусь, позвоню тебе из Нью-Йорка.

Не успел я повесить трубку, как телефон зазвонил снова. Я его подключил к беспроводной системе автомобиля, поэтому мне не был виден входящий номер.

— Мама? — я решил, что мать забыла что-то сказать.

— Нет, — ответил голос моего издателя Роя Барнаски, — но можете звать меня мамочкой, если вам так больше нравится.

— Простите, Рой, я в машине, не посмотрел, чей номер.

— Выкидывать номера — это по вашей части, Гольдман! Ну скажите же мне, что вы в Нью-Йорке и мы вечером ужинаем в “Пьере”!

— Я во Флориде.

— Во Флориде? — взвыл Рой. — Что ж вы такой неугомонный, Гольдман, сил нет!

— Захотелось вырваться на простор ненадолго.

— Неприятности?

— Сердечные раны.

— Как кстати, у меня от них отличное лекарство — два миллиона долларов.

— За экранизацию “Правды о деле Гарри Квеберта”?

— Да.

— Нет. Я вам сказал, я не желаю делать из этого фильм.

— Вы несносны, Гольдман! Кто же говорит “нет” двум миллионам долларов?

— Я.

Я сослался на пословицу, гласящую, что не в деньгах счастье, и он ответил:

— И тем более не в безденежье!

Я нажал на отбой.

Дядя Сол ждал меня на крыльце своего домика в Коконат Гроув. Мы крепко обнялись. За то время, что мы не виделись, он похудел. Борода, которую он перестал брить после случившейся драмы, пышно разрослась. Дядя Сол имел все — и все потерял. Глядя на него, я все еще видел великого адвоката из Балтимора со всеми атрибутами успеха — роскошным особняком в квартале Оук-Парк, летней резиденцией в Хэмптонах, зимней квартирой в престижном жилом доме в Майами. Но на самом деле сейчас передо мной был одинокий мужчина, владевший только этим дощатым сараем, купленным четыре года назад на последние сбережения. Жил дядя Сол очень скромно, работал подсобным рабочим в одном из супермаркетов в Корал Гейблс, укладывал на кассе покупки клиентов в бумажные пакеты.

Я очень любил дом в Коконат Гроув. Любил царящую в нем мирную атмосферу — вопреки всему, что пережил дядя.

Большую часть дня мы просидели на террасе, в тени манговых деревьев и авокадо.

— Вчера вечером я случайно нашел это фото, — сказал я и показал снимок дяде Солу.

Фотография была сделана во времена расцвета Гольдманов-из-Балтимора. Дядя Сол рассмотрел ее и произнес, обращаясь не то ко мне, не то к себе самому:

— Деньги — ловушка, Маркус: на них можно купить любые ощущения, но истинное чувство — никогда. Они могут давать иллюзию счастья без настоящего счастья, иллюзию любви без настоящей любви. За деньги можно купить крышу, но не домашний покой.

Он провел пальцем по лицам родных. Я спрашивал себя, о чем он сейчас вспоминает. Указательный палец остановился на лице той, что была его супругой, которую он любил до безумия, — тети Аниты.

— Она была такая красивая, — прошептал я.

— Она была чудесная, — подхватил он.

— В сущности, именно это я ищу в женщинах, — сказал я.

— Чтобы она была похожа на тетю Аниту?

— Скорее чтобы у нас с ней получилась такая же семья, как ваша.

Я смущенно осекся. Мою неловкость поправил дядя Сол:

— Ты хочешь сказать, до трагического финала?

— Ты правильно понял, дядя Сол. Прости, я…

— Ничего страшного.

Больше мы о ней не говорили. Но в ту ночь, лежа в гостевой комнате, я был не в силах не думать про тетю Аниту. Долго не мог заснуть и не сводил глаз с фотографии. Сон все не шел. Жарко было, как в духовке, кондиционер барахлил. Меня осаждали воспоминания. Глубокой ночью я снова вышел на кухню. И сразу вспомнил свои поездки к Гольдманам-из-Балтимора.

* * *

Балтимор, штат Мериленд

Сентябрь 1995 года

В пять утра мои наручные часы-будильник тихонько зазвонили. Я машинально выключил звук, чтобы не разбудить кузенов, Гиллеля и Вуди, спавших со мной в одной комнате.

Дело было в выходные, на День труда, и я, как всегда на школьных каникулах, приехал к Гольдманам-из-Балтимора. Каждый раз меня переполняло одно и то же восхищение, одно и то же счастье — я среди них, на уик-энд я стал членом семьи, казавшейся мне идеальной.

Мой приезд всегда проходил по одному и тому же сценарию. Тетя Анита приезжала за мной на балтиморский вокзал. Я всю жизнь буду с волнением вспоминать ее фигуру, ждавшую на перроне: прекрасное лицо, нежные черты, аромат ее духов, то, как она меня обнимала.

Потом тетя Анита везла меня к ним, в необъятный дом в Оук-Парке, шикарном жилом квартале, где все в моих глазах выглядело красивее и внушительнее, чем в любом другом месте, — деревья, тротуары, пешеходы, ворота. Там меня встречали те, в ком я видел братьев — за неимением родного брата, которого мне жизнь так и не подарила, — Вуди и Гиллеля. И мужчину, который, наряду с Гарри Квебертом, оказал на меня самое большое влияние, — дядю Сола. Неизменно красивого, изящного, остроумного и в хорошем расположении духа.

Визиты в Оук-Парк всегда казались мне слишком короткими. Чтобы не терять драгоценное время зря, я просыпался на рассвете. Тихонько шел на кухню. Вел себя по-свойски: выжимал несколько апельсинов, включал кофемашину, потом выходил за газетой, которую каждый день на заре оставляли у двери. Затем усаживался за кухонную стойку и, развернув выпуск “Балтимор сан”, просматривал заголовки и жевал тосты с арахисовым маслом. Воображая, будто останусь здесь навсегда.

Это были счастливые утра: я мог побыть какое-то время наедине с тетей Анитой. Она была жаворонком, вставала рано. Спускалась ко мне на кухню, гладила по голове и нежно говорила: “Привет, Маркус, дорогой мой”. Наливала себе чашку кофе и садилась за стойку рядом, подтянув к себе свободные листы газеты. Иногда, к великой моей радости, брала у меня бутерброд.

Прочитав газету, тетя Анита принималась печь панкейки или пирог на завтрак. Я никогда не умел готовить, и меня всегда восхищала ее способность изобретать без всяких рецептов самую разную выпечку. Одному своему пирогу, очень легкому, она меня все-таки научила — знаменитому банановому пирогу: для него надо было просто смешать муку, яйца, чуть-чуть соли и, главное, очень спелые бананы.

* * *

Солнце уже взошло над Коконат Гроув, когда дядя Сол появился на своей кухоньке, привлеченный запахом бананового пирога: я как раз доставал его из духовки.

— Рецепт твоей тетушки? — подмигнул он.

— Единственный пирог, который я умею готовить.

Он рассмеялся и налил себе чашку кофе.

— Ты давно встал?

— Нет, — солгал я, — спал как сурок.

Он уселся за стол с чашкой и куском пирога, а потом обмакнул его краешек в кофе — он всегда так делал в Оук-Парке.

— Я друзей себе завел благодаря этому пирогу, — сказал я.

— Это кого?

— Того копа, с которым мы расследовали дело Гарри Квеберта, со всем семейством. Очень милые люди.

Не знаю, что это было — совпадение, случайность или знак судьбы, но в тот же день я встретился с Гэхаловудами. Ближе к полудню я просматривал соцсети, и в “Фейсбуке” мне попалось фото, которое только что выложила Малия Гэхаловуд. На фото все семейство обедало на террасе “Чизкейк фэктори” в торговом центре “Авентура” на севере Майами.

Я тут же позвонил Перри. Он отозвался, явно жуя.

— Как ваш стейк, сержант? — спросил я вместо приветствия. — А пончики с сыром попробовали? Отпадные!

— Писатель?! — Голос у него был озадаченный. — Какого черта, откуда вы знаете, что…

— Магия соцсетей, сержант.

Он стал ругаться на дочь, потом снова взял телефон и заговорил обычным своим тоном, то есть с напускным раздражением:

— Вы что-то еще хотели мне сообщить, кроме того, что я и сам знаю — что я ем стейк?

— Только никуда не уходите, сержант. Скоро буду.

К Гэхаловудам я успел добраться к десерту. Я был невероятно счастлив их видеть.

Семейство по случаю весенних каникул решило провести пару дней во Флориде.

— Это ваши Багамы нас сподвигнули, писатель, — заявил Гэхаловуд. — Солнышка захотелось.

После обеда девочки пожелали пройтись по магазинам. Я вместе со всеми походил по галереям торгового центра, а потом, когда Гэхаловуду надоело, мы вдвоем отправились пить кофе.

— Мне за вас боязно, писатель, — вдруг сказал Гэхаловуд.

— Боязно?

— То я вас встречаю в Авроре у Гарри Квеберта, то во Флориде у вашего дядюшки.

— Ну и что?

— А то, что вы никогда не бываете дома. Вам там плохо?

— Нет, отлично.

— Когда кому-то хорошо дома, он не лезет все время к другим.

Он посмотрел на меня своим особенным полицейским взглядом — взглядом, означавшим: “мне все известно, признавайтесь”, взглядом, который требовал от тебя облегчить совесть и под которым сознавались, наверное, целые поколения преступников. И я решил рассказать ему про Реган и свой сорванный отдых на Харбор Айленде. Он слушал так, как умел слушать только он. Он был такой, Перри Гэхаловуд, — из той породы людей, что появляются словно по волшебству, когда я жажду с кем-нибудь поговорить. Из тех, кто внимательно выслушает и никогда не осудит. Из тех, кому я могу сказать, что чувствую себя безнадежно одиноким. Миллионы людей засыпали вместе со мной, но просыпался я в пустом доме.

Как всегда, он мне посочувствовал. А мне и в голову не пришло, что это он хотел со мной поговорить.

Я с волнением вспоминаю тот день, проведенный с Гэхаловудами. Когда они ушли, у меня кольнуло сердце. Словно мое подсознание подсказывало, что я вижу их в полном составе последний раз.

Я вернулся в Нью-Йорк. Примерно месяц мы с Гэхаловудами не созванивались.

А потом настал тот майский вечер, когда к ним пришла смерть.

Через три дня после убийства

Вторник, 6 апреля 1999 года

По статистике, убийства близких раскрываются в течение трех суток. Убийство Аляски Сандерс не стало исключением.

В то утро в Маунт-Плезант Гэхаловуд, Вэнс и Казински убедились, что от здания, где размещался магазин “Охота и рыбалка Кэрри”, мало что осталось. Второй этаж выгорел почти полностью. Пламя пощадило магазин на первом этаже, но дым и вода при тушении пожара нанесли ему серьезный ущерб. Шеф Митчелл ввел троих полицейских в курс дела:

— Пожар заметили патрульные в четыре часа утра. Немедленно вызвали пожарных. Жертв нет, Уолтера Кэрри не было дома.

— Отчего загорелось? — спросил Вэнс.

— Пока не знаем, но там сейчас пожарная инспекция. Кто вас предупредил?

— Никто, — ответил Гэхаловуд. — Мы приехали задержать Уолтера Кэрри. Его ДНК обнаружена на пуловере, пропитанном кровью Аляски.

— Блин, — выругался Митчелл, — кто бы мог подумать! Уолтер, он ведь парень неплохой. И что ему в голову взбрело?

— Хотелось бы знать. Его надо найти как можно быстрее.

— Нужно спросить родителей, — сказал шеф Митчелл.

Салли и Джордж Кэрри в оцепенении стояли на тротуаре, глядя на то, что осталось от их бизнеса. Гэхаловуд подошел к ним:

— Мне очень жаль, что с вами такое случилось.

Салли, казалось, отупела от горя. Более практичный Джордж обдумывал детали страховки.

— Мы ищем вашего сына, — начал Гэхаловуд.

— Я не знаю, где он, — ответила Салли. — Его, слава богу, не было дома, когда полыхнуло.

— Где он мог быть в четыре часа ночи?

— Понятия не имею. Я пыталась звонить, но его телефон недоступен.

— Когда вы видели его последний раз?

— Вчера вечером. Он ужинал дома.

— А после ужина? Что он делал?

— Не знаю, сержант. Простите, но я совершенно разбита.

Поодаль, у семейного магазина, стоял Эрик Донован и глядел на суету пожарных. Гэхаловуд направился к нему. У Эрика тоже не было никаких известий от Уолтера. Они только ненадолго пересекались накануне днем.

— В каком он был состоянии? — спросил Гэхаловуд.

— Сами понимаете, не в своей тарелке. Из-за Аляски.

В этот момент Гэхаловуда позвал Вэнс:

— Перри, иди сюда, это надо видеть.

Полицейские вошли в обгорелое здание. Лестница не пострадала. Они взобрались на второй этаж, где уже находился Казински. Все стены в коридоре были изрисованы громадными надписями краской:

неверная шлюха

Следователи вошли в квартиру. Закопченная гостиная выгорела целиком. Сгорел целый кусок деревянного фасада. На полу валялись скрюченные от пламени фото Аляски. Вход в спальню был перегорожен пластиковой лентой: пол был слишком поврежден, чтобы по нему ходить. Насколько можно было видеть, комната пострадала особенно сильно. От кровати практически ничего не осталось.

Пожарный инспектор поделился предварительными выводами:

— Это поджог. Неудивительно, что квартира так быстро занялась. Явно использовали какое-то горючее, скорее всего, бензин.

— Входная дверь с виду цела, — заметил Гэхаловуд. — Как пожарные попали внутрь?

— Сейчас скажу, — подтвердил инспектор, — к моменту приезда пожарных она была открыта, замок, судя по всему, в полном порядке.

— Если это не взлом, значит, у поджигателя был ключ.

— Уолтер? — предположил Казински.

— Возможно, — кивнул Вэнс. — Но зачем?

— Меня смущает одна вещь, — сказал пожарный инспектор. — Этот пироман поджег кровать.

— Поджег кровать?

— Да, такого я еще не видел. Обычно в таких случаях поджигают занавески, потом огонь распространяется дальше. А тут, глядите, от кровати ничего не осталось. Это символический жест, он точно хотел ее уничтожить, тем более мы видим, что он написал на стене.

Стена в спальне была испачкана той же надписью, что в коридоре:

неверная шлюха

— Аляска изменяла Уолтеру Кэрри, и он это знал, — произнес Вэнс.

— Но зачем такое писать, когда она уже умерла? — поинтересовался Казински.

— Уолтер убил ее в припадке гнева и теперь срывается.

— Надо поднимать всех по тревоге и найти его, — распорядился Гэхаловуд. — Нельзя терять ни секунды.

Началась масштабная операция, к которой привлекли всю полицию Нью-Гэмпшира и соседних штатов. Салли Кэрри пришлось дать недавнюю фотографию сына, и ее распространили вместе с анкетными данными. Не прошло и часа, как все местные телеканалы Нью-Гэмпшира прервали трансляцию из-за срочной новости: Уолтер Кэрри — его фото показали во весь экран — объявлен в розыск по делу об убийстве Аляски Сандерс.

Маунт-Плезант забурлил.

Когда следователи выходили из квартиры Уолтера Кэрри, Гэхаловуду позвонил Кейт Бентон из отдела криминалистики:

— Интуиция вас не подвела. Осколки фары, обнаруженные в лесу, принадлежат “форду таурус”, серия выпускается с 1995 года по сей день. Что до следов краски, то их пропустили через спектрофотометр, краска действительно черная. То есть в дерево врезался черный “форд таурус”.

Гэхаловуд нажал на отбой и немедленно сообщил эти сведения напарникам.

— То есть в итоге в лесу была машина Уолтера Кэрри? — спросил Вэнс.

— Но на его машине никаких вмятин, — заметил Казински. — Бамперы безупречные, задние фары целы.

— Он ее втихаря починил, даю руку на отсечение, — сказал Гэхаловуд. — Нужно связаться со всеми местными автосервисами. Дело было на выходных, наверняка кто-то по соседству оказал ему срочную услугу. Начнем с Маунт-Плезант, мы их быстро вычислим.

Полицейские не стали терять время даром. Шеф Митчелл повез их по нескольким городским автомастерским.

В первых двух они не узнали ничего. Третий автосервис был сетевой, по концессии “Форда”. Шеф Митчелл пошел к владельцу и попросил разрешения допросить механиков. Оглядев работников, он направился к одному из них, Дэйву Берку, долговязому тощему парню одних лет с Уолтером, утопавшему в синем рабочем комбинезоне. Вид у него был особенно настороженный.

— Дэйв, — обратился к нему шеф Митчелл, — ты, вижу, часто болтаешься с Уолтером Кэрри, так?

— Ну ладно.

— Что ладно? — шеф Митчелл повысил тон. — Это “да” или “нет”?

— Да, — понурившись, ответил Дэйв Берк.

— Уолтер тебя случайно не просил пособить на этих выходных?

— Не знаю…

— Слушай сюда, Дэйв, — разозлился шеф Митчелл. — Ты в курсе, что Уолтера ищут по делу об убийстве. Так что, если не хочешь вляпаться по уши, говори сейчас.

Механик, поколебавшись, признался:

— Уолтер ко мне заезжал в эту субботу.

* * *

Тремя днями раньше

Суббота, 3 апреля

Дело было под вечер. Дэйв Берк курил у мастерской и вдруг услышал, как кто-то тихонько его зовет: “Дэйв! Эй, Дэйв!” Он завертел головой и наконец заметил на другой стороне улицы Уолтера Кэрри, выглядывавшего из-за машин, которые стояли вдоль тротуара. Уолтер знаком подозвал его.

— Ты чего тут делаешь, Уолтер? — спросил Дэйв.

— Мне нужна твоя помощь.

— Слушаю.

— Я утром тачку побил, у магазина. Надо было товар разгружать, хотел сдать назад, ко входу, и вмазался в столб от навеса.

— Блин. Сильно побил?

— Фару разбил, и на бампере вмятина. Завтра родители из отпуска вернутся, не хочу, чтобы они видели машину и ободранный столб. Мать под это дело весь фасад перекрасит и вычтет из моей зарплаты.

Дэйв расхохотался:

— Ясно, старик. А чего бы тебе не пригнать свою колымагу в мастерскую? Погляжу, что можно сделать. Сегодня довольно тихо.

— Не могу я ее сюда пригнать, родаки тут же пронюхают. Ты же знаешь, мой папаша играет в покер с твоим патроном.

— И что ты предлагаешь?

— Запчасти на складе есть?

— К “форду таурус”-то? Сколько угодно.

— Блеск! Возьми, что нужно, и приходи вечерком к моим родителям. Я у них в гараже машину поставил. Починишь там, никто тебя не увидит.

* * *

— И вы, значит, пошли? — спросил Гэхаловуд.

— Да, там делов-то было на полчаса. Поменял фару, вправил бампер, покрасил да залакировал. Правда ерунда. Машина была как новенькая.

— У вас это не вызвало подозрений?

— Чего? Каких таких подозрений?

— В то утро его девушку нашли мертвой.

— А какое отношение машина имеет к убийству? — стал отбиваться механик. — Помог корешу, вот и все. Меня другое удивило, что он ни слова про Аляску не сказал. У него подружка умерла, а он вроде и не убивается совсем.

Выходя из мастерской, Вэнс просто кипел от злости:

— Уолтер нас сделал по всем статьям. Надо было его сажать, пока был под рукой.

— Любой адвокат заставил бы через час его отпустить, — возразил Гэхаловуд. — У нас на него тогда ничего не было.

Но это был не последний сюрприз, поджидавший следователей. Ближе к полудню группа водолазов из полиции штата высадилась на Грей Бич и стала обшаривать озеро Скотэм и окрестности. Гэхаловуд, Вэнс и Казински, стоя на пляже, смотрели на завихрения на воде от работы водолазов. Не прошло и получаса, как те подняли на поверхность какой-то предмет. Полицейский на катере подплыл к берегу и вручил следователям находку — телескопическую дубинку.

— Ты угадал, — сказал Гэхаловуд Вэнсу. — Убийца избавился от орудия преступления, как только ударил Аляску. Чтобы ее прикончить, ему пришлось ее душить.

* * *

19 часов. Поиски Уолтера Кэрри все еще не увенчались успехом. В управлении полиции штата Вэнс, Гэхаловуд и Казински ходили взад-вперед по кабинету.

— Поехали лучше по домам, — предложил Вэнс. — Не сидеть же здесь всю ночь.

В эту минуту у Перри зазвонил телефон. Коллеги застыли и навострили уши: всю вторую половину дня любой звонок вселял надежду, что Уолтер арестован.

— Это Хелен, — объяснил Перри, — рано обрадовались, прошу прощения.

— Почему рано обрадовались? — спросила Хелен на другом конце провода.

— Мы вычислили убийцу Аляски, но никак его не поймаем. Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо, но, по-моему, уже скоро.

Гэхаловуд заорал напарникам:

— Хелен вот-вот родит!

Вэнс ринулся к его пальто и ключам.

— Не сию минуту, — уточнила Хелен, — но у меня легкие схватки.

— Воды отошли? — спросил Гэхаловуд.

— У нее воды отошли! — завопил Вэнс, не в силах усидеть на месте.

— Спокойно, не суетитесь там, — сказала Хелен. — Ничего у меня никуда не отошло. Сейчас приму ванну и расслаблюсь.

— Скоро выезжаю, увидимся дома, — пообещал Гэхаловуд и нажал на отбой.

— Немедленно катись к Хелен, — сказал Вэнс. — И держи нас в курсе, мы хотим первыми увидеть младенца.

Но Гэхаловуду пришлось отложить отъезд. Его телефон зазвонил снова, и одновременно зазвонили телефоны у Вэнса и Казински. Уолтер Кэрри только что сам явился в комиссариат полиции Вулфборо.

Час спустя Уолтера под усиленной охраной доставили в управление полиции штата и немедленно отвели в уголовный отдел. Гэхаловуд и Вэнс приступили к допросу.

— Вы с ума сошли! — возмутился Уолтер. — Я бы сроду не смог причинить Аляске зло!

— Твоя ДНК обнаружена на месте преступления. Убегая, ты разбил машину сзади и в субботу под вечер срочно ее чинил, нам все известно!

— Не было меня на Грей Бич! Я весь вечер просидел в “Нэшнл энфем”, сколько можно говорить? С машиной — да, я идиот. В субботу утром заметил, что задняя фара разбита. Не знаю, как так вышло. Наверно, кто-то в меня вмазался. Не могу же я все время пялиться на задницу своей тачки! И вот в субботу днем разговаривал я с приятелем-копом, и он сказал, что вы нашли на Грей Бич осколки фары и следы черной краски. Я запаниковал, подумал, что мне это выйдет боком. И попросил своего кореша Дэйва подсобить.

— Зачем, если вам не в чем себя упрекнуть? — спросил Гэхаловуд.

— Не знаю! Вы меня запугали до полусмерти! Вы меня так допрашивали, что я понял, что вы меня подловите.

— Подловим?

— А то никто не слышал про копов, которые невинному парню наркотики в машину подкидывают, чтобы его сцапать.

— Хватит херню городить, Уолтер! — рявкнул Вэнс. — Вы еще скажите, что это мы подожгли ваш дом!

Уолтер Кэрри был явно обескуражен:

— Нет, насчет дома — это я поджег.

— Зачем вы это сделали?

— Чтобы оно горело огнем, это гнилое место… Горела огнем кровать, на которой ее, шлюху, трахали…

— Это кого? Аляску? У нее был любовник, так? У нее был любовник, вы не потерпели и убили ее? Так дело было?

— Не убивал я ее!

— Тогда почему вы сбежали?

— Я всю ночь пил, а под утро меня как торкнуло. Захотелось все уничтожить. Исписал стены, потом поджег кровать. Не думал, что все так быстро выгорит. Когда понял, что не могу справиться, удрал. Нашел мотель на шоссе 28. Снял номер, рухнул на кровать. Когда проснулся, было уже больше полудня. Включил телевизор, а там везде моя физиономия. Перепугался и засел в мотеле. А что мне было делать? В итоге решил сдаться, ведь у меня совесть чиста. Был бы я виноват, зачем бы мне было сдаваться?

— Затем, что вас взяли за жопу, и вы считаете, что если будете строить из себя идиота, то выкрутитесь.

— Вы сказали, что я имею право на адвоката. Так вот, я хочу адвоката, — заявил Уолтер Кэрри.

Своего адвоката у Уолтера не было, и он потребовал адвоката по назначению. Гэхаловуд и Вэнс вышли из зала для допросов. В коридоре к ним присоединился Казински, он слушал разговор из соседней комнаты, через одностороннее зеркало.

— По-моему, время тянет, — решил Вэнс. — Позвоню дежурным адвокатам, надеюсь, там есть кто-нибудь, кто сразу выедет.

Вэнс отошел.

— Дозвонился в дежурку, — сказал он, снова подходя к напарникам. — Они пошлют кого-нибудь “как можно быстрее”. Черт знает, что это значит! В лучшем случае явится часа через два.

— Может, пока поесть закажем? — предложил Казински.

Но у Вэнса на уме было другое:

— А если позвонить в прокуратуру? Можно нагнать страху на Кэрри, сказать, что единственный шанс избежать смертной казни — это немедленно во всем сознаться.

— Без адвоката нельзя, — заметил Перри, — иначе нам пришьют нарушение процедуры.

Гэхаловуд взглянул на часы: первые схватки Хелен почувствовала уже довольно давно. Он не мог больше ждать.

— Дуй, — сказал Вэнс, словно прочитав его мысли. — Не пропускать же из-за какого-то убийцы рождение дочери. Да и незачем тут втроем валандаться.

— Уверен?

— На все сто! — подтвердил Вэнс. — В лавке остаемся мы с Казински.

— Ладно, — уступил Перри. — Держите меня в курсе.

— Нет уж, это ты держи нас в курсе! — улыбнулся Вэнс.

Гэхаловуд вышел из уголовного отдела и кубарем скатился по лестнице на парковку, к своей машине. Он не мог и предположить, какая драма разыграется на втором этаже управления полиции штата.

Похороны Хелен Гэхаловуд состоялись в четверг, 27 мая 2010 года. Погода в тот день стояла великолепная. Ослепительно сияло солнце. На кладбищенских деревьях во все горло распевали птицы. Природа беззастенчиво внушала надежду на лучшее.

Глава 6Печали

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Май 2010 года

Сидя на раскладных стульях лицом к гробу, обрамленному букетами белых роз, родные и друзья Гэхаловудов слушали проповедь пастора. Перри в первом ряду обнимал могучими руками дочерей. Меня он попросил сесть у него за спиной. Мне не было видно его слез, но я угадывал их по сотрясающемуся плечу, на котором лежала моя рука. Как будто я мог облегчить его боль этим ничтожным жестом.

Больше всего меня поразило на этих похоронах шумное горе собравшихся. Это была самая проникновенная хвала. Самая красноречивая дань уважения. Свидетельство той любви, какую внушала к себе покойная, — не столько того, какой она была, сколько того, какими мы все уже не будем без нее.

Потом дочери Перри и Хелен, Малия и Лиза, запели “О, благодать”. Это было душераздирающе. Предполагалось, что после них слово должен взять Перри. Но он не встал и не поднялся на небольшой помост, а вместо этого обернулся ко мне и протянул мятый листок, свою речь. Сам он не мог вымолвить ни слова. Поэтому у гроба Хелен, лицом к собравшимся, оказался я. Окинув взглядом цветущее кладбище, я подумал, что эта минута в ее обескураживающем совершенстве, возвышенная и волнующая, во всем подобна Хелен. Потом опустил глаза на текст — закапанный слезами, с расплывшимися чернилами.

Читая слова Перри, я невольно схватился за деревянную кафедру, чтобы не дрогнуть. Нынешняя трагедия с Хелен внезапно вызвала в памяти очень трудный период моей собственной жизни — смерть тети Аниты, случившуюся несколько лет назад при драматических обстоятельствах.

После погребения у Гэхаловудов состоялись поминки. Пришло очень много народу. Кейтеры уже не справлялись, и я стал им помогать. Держа в одной руке поднос с закусками, а в другой — бутылку вина, я бродил по комнатам на первом этаже, где группками расположились гости.

Я познакомился с родными и коллегами Хелен. Меня растрогало, что все они меня знали, причем не как Гольдмана, писателя, а как Маркуса, друга семьи Гэхаловудов. Давно я не чувствовал себя настолько самим собой, сбросив на пару часов костюм Гольдмана.

Понемногу разрозненные разговоры свелись к одной общей теме — Хелен. Каждый вспоминал о ней что-нибудь волнующее. Когда настал мой черед, меня попросили рассказать, как мы с ней познакомились. Чтобы преодолеть смятение, я попытался шутить:

— Хелен была невероятная. Чтобы иметь честь познакомиться с ней, мне для начала пришлось смириться с Перри. (По толпе гостей пробежал смешок.) Первый раз я увидел Перри два с половиной года назад, когда началось расследование по делу Гарри Квеберта. До сих пор помню дату, это было 18 июня 2008 года. Такое не забудешь: Перри застал меня, когда я насвинячил на месте преступления, и без лишних слов взял меня на мушку. После чего стал жаловаться, что книга у меня хуже некуда, и потребовал возместить ему пятнадцать долларов, которые он на нее потратил.

— Чистая правда! — подтвердил Перри под общий хохот.

— Я ему дал пятьдесят долларов, у него не было сдачи.

— Была у меня сдача, писатель, но вы меня бесили!

Гости веселились.

— Вскоре после этого эпизода, — продолжал я, — Перри наконец понял, что я отличный парень, и пригласил меня к себе на ужин.

— Исключительно из жалости! Вам тогда угрожали.

— Помню тот летний вечер здесь, в этом самом доме, вечер, когда в мою жизнь вошла Хелен. Она открыла мне душу, как мало кто прежде. Она была сама нежность и ласка. Сама щедрость. Она делала мир лучше. Сегодня, друзья, разговаривая с вами о Хелен, я чувствую одновременно отчаяние из-за того, что ее потерял, и благодарность за то, что мне довелось ее знать. Мы не в ладах со смертью. Не нужно забывать, что она — тоже часть жизни. Чтобы ушедшие оставались живыми, о них нужно говорить. Замалчивая из скромности их память, мы хороним их окончательно. Не так давно мне посчастливилось встретить семью Гэхаловудов во Флориде. Мы ужинали у моего дяди Сола, дорогого мне человека. Я был очень рад, что дядя познакомился с Хелен. Если позволите, я хотел бы его процитировать, привести слова, которые он произнес над гробом моей тети Аниты: “Великая слабость смерти в том, что ей подвластна только материя. Против воспоминаний и чувств она бессильна. Она, наоборот, оживляет их, укореняет в нас навсегда, словно говоря в свое оправдание: ‘Да, я многое отнимаю у вас, но посмотрите, сколько вам оставляю’”.

В тот день у Гэхаловудов мое внимание привлекла одна вещь: я не увидел никого из коллег Перри. Единственным представителем сил правопорядка был Лэнсдейн, шеф полиции штата Нью-Гэмпшир, с которым я познакомился во время расследования дела Гарри Квеберта. Я ожидал увидеть десятки полицейских в парадной форме, явившихся поддержать коллегу в его горе. Меня это настолько потрясло, что я даже поделился своим недоумением с шефом Лэнсдейном.

Действовал я тонко: предложил ему поднос канапе с лососем, которые он брал уже дважды, и, пока он жевал, заметил:

— Не вижу ни одного полицейского, кроме вас.

— Вас это удивляет, Маркус? — ответил он, проглотив бутерброд.

— Признаться, да… Где все коллеги Перри?

Шеф Лэнсдейн недоверчиво взглянул на меня:

— А во время следствия по делу Гарри Квеберта вы никогда не задавались вопросом, почему Перри ведет его в одиночку?

— Честно говоря, тогда я не обратил внимания, но теперь, когда вы сказали…

— Обычно полицейские работают в паре и никогда в одиночку. Все. Кроме Перри Гэхаловуда.

— Почему?

— Он вам не рассказывал, что случилось одиннадцать лет назад?

— Нет.

— Неважно, — решил Лэнсдейн. — Я просто хочу сказать, что Перри уже тогда не был особо близок с остальной командой и дело Гарри Квеберта их отношений не улучшило.

— А как это связано с делом Гарри Квеберта?

— Хватит об этом, Маркус. Сейчас не время и не место.

— Вы сказали или слишком много, или слишком мало.

Лэнсдейн огляделся: мы стояли в стороне, подслушать нас никто не мог. И он произнес доверительным тоном:

— Перри буквально силой вырвал себе дело Нолы Келлерган, его сперва поручили двум другим полицейским. Ситуация была щекотливая, Гарри Квеберт — слишком заметная фигура. Перри убедил меня доверить дело ему. Мы с Перри прекрасно друг друга знали. Я тогда возглавлял уголовный отдел, а уже потом стал шефом полиции штата. Короче, я сделал так, что дело получил он, и коллеги ему этого так и не простили.

— Но зачем ему так нужно было расследовать убийство Нолы Келлерган?

— Думаю, в нем он видел возможность искупить вину. Знаете, Маркус, в сущности, за это я вас и люблю. Вы учинили жуткий бардак с этим делом, но помогли Перри что-то поправить в нем самом.

— Что поправить?

— Больше я ничего не могу вам сказать. Если Перри ни разу об этом не упоминал, значит, у него есть на то причина. Пусть сам расскажет.

С этими словами Лэнсдейн развернулся на каблуках и удалился.

* * *

Когда последние гости и кейтеры ушли, я остался прибрать в доме. На первом этаже я был один. Девочки легли спать, Перри, как я думал, тоже. Я усердно наводил порядок, чтобы наутро все было чисто: вынул посуду из посудомоечной машины, почистил забытую пепельницу, убрал сервировочные блюда, стоявшие в сушке. Выключил везде свет и уже готов был тихонько исчезнуть. Ночевать я думал в гостинице по соседству, чтобы завтра быть в распоряжении Перри, если понадобится, но не надоедать ему своим присутствием.

Только я собрался уходить, как на кухне появился Перри. Словно восставший из ада. Бледный как смерть, расхристанный. По глазам было видно, что творится у него на душе. Мы посмотрели друг на друга, и я понял, что поживу какое-то время у них. Перри только буркнул:

— Где простыни от дивана, вы знаете.

Потом подтащил стул и сел. На его языке это означало, что ему надо поговорить. Я налил нам обоим по большому стакану виски. Он замогильным голосом стал рассказывать, как Хелен умерла. Частично я от него об этом уже знал. Впрочем, он успел повторить эту историю, наверно, десятки раз, и ему еще долго придется ее повторять. Каждый разговор, даже самый пустячный, в парикмахерской, в супермаркете или со старым знакомым, случайно встреченным на улице, так или иначе будет заставлять его возвращаться к этой трагедии: “Хелен умерла? А что случилось?” Случилось то, что однажды, возвращаясь поздно вечером с работы, Хелен остановилась на парковке у какого-то фастфуда, видимо, поужинать. Машину поставила, но так из нее и не вышла. Спустя два часа какой-то прохожий заметил в машине тело Хелен, странно навалившееся на руль, и вызвал скорую помощь. Но врачи уже ничем не могли помочь. Было слишком поздно.

Хелен умерла от сердечного приступа. На самом деле инфаркт развивался уже не первый час: на работе она жаловалась на боли в спине и тошноту. Одна из коллег даже пошутила, что беременность в этом возрасте ей уже не грозит, и Хелен от души посмеялась. Она считала, что просто устала: скоро пройдет, наверное, немножко переутомилась.

— Она уже какое-то время была не в форме, — сказал Перри. — Мы и во Флориду поехали, чтобы она немного подзарядила батарейки. Пришлось делать вскрытие, таков закон. Врач сказал, что половина женщин, у которых случается инфаркт, совершенно не замечают симптомов.

Мне показалось, что Перри чувствует себя в чем-то виноватым:

— Вы тут ни при чем, сержант. Вряд ли вы могли что-то сделать.

Он поморщился:

— Не так все просто, Маркус. — Я первый раз слышал, чтобы он назвал меня по имени. — В тот вечер, когда Хелен умерла, она отчаянно пыталась мне дозвониться.

— Я в курсе, — попытался я его утешить, — мне девочки сказали. Вы задремали и не слышали звонок. Со всяким может случиться.

— Да не спал я, Маркус! Я всем наврал! Тогда, вечером, я сидел здесь, на этой самой кухне, и смотрел, как на столе вибрирует телефон. Я сознательно не отвечал на ее звонки.

Я потерял дар речи.

— Я не отвечал, — продолжал Перри, — и она в конце концов записала мне голосовое сообщение.

Он нажал кнопку на телефоне. Сначала электронный голос произнес, что сообщение получено 20 мая в 21 час 05 минут, потом вдруг зазвенел голос Хелен:

Перри, ты где? Перезвони. Перезвони, пожалуйста. Это срочно.

— Никогда себе не прощу, — всхлипнул Гэхаловуд. — Если бы я ответил на звонок Хелен, если бы прослушал это чертово сообщение…

— Что у вас с Хелен произошло, сержант?

— Она мне изменяла.

— Что? Вы уверены?

— Почти наверняка.

— Не могу себе представить, чтобы у Хелен был роман на стороне, сержант.

— Потому что вы лопух, писатель.

Перри уже несколько недель замечал, что жена ведет себя не как обычно.

— Ее часто не бывало дома. Она поздно возвращалась с работы, чего прежде никогда не случалось. Когда я удивился, она сказала, что ее новый начальник куда требовательнее предыдущего. Я отлично понимал, что Хелен говорит неправду. Что она меня избегает. У нас начались трения.

— Когда?

— В апреле, почти сразу после дня рождения Лизы, на котором вы были.

— Значит, когда мы виделись во Флориде, кризис был в самом разгаре?

— Все так.

— Но с виду у вас все было прекрасно.

— Одна видимость, писатель. Вся наша жизнь в обществе держится на видимости. Но дома, наедине, все рушится. Между прочим, весь фокус я раскрыл как раз перед отъездом во Флориду. Помните тот пресловутый вечер, когда мы созванивались? Вы были на своем райском острове, кисли там…

— Мне показалось, что и вы не в духе, — заметил я.

— В тот день Хелен сказала, что ей надо допоздна сидеть на работе, доделывать какую-то презентацию. Я не поверил и заявился к ней в офис. Дело было около девяти. Я поднялся на второй этаж: везде темно, никого, кроме уборщиц, да и те собрались уходить.

— Это ничего не доказывает, — возразил я.

— Я позвонил Хелен, она не ответила, — продолжал Перри. — Тогда я сделал кружок по кварталу. Оказалось, далеко ходить не надо: она сидела за столиком в ресторане. Со своим патроном.

Я совсем растерялся.

— И что вы сделали?

— Ничего. Меня это подкосило. Я не верил своим глазам. Вернулся домой. Хелен пришла поздно ночью. Наутро, когда я спросил, как прошел вечер, она как ни в чем не бывало ответила, что провела его за экраном компьютера.

— А потом?

— Через день мы уезжали во Флориду, я решил ничего не говорить. Может, по трусости, а может, надеялся, что на отдыхе мы склеим все из кусочков обратно.

— Сержант, ну почему вы мне ничего не сказали, ведь мы через несколько дней встретились в Майами?

— Слишком тяжко. Я даже не знал, с чего начать. Видите ли, мы часто себе клянемся, что если партнер начнет изменять, то сразу его бросим. А на деле все не так легко. Сидишь один с комом в горле и надеешься, что все как-нибудь образуется. Да и дети… Короче, после Флориды мы с Хелен были далеки друг от друга, как никогда. К тому же у меня было доказательство ее вранья.

— То есть?

— Она много ездила. Я все-таки коп, я стал следить за километражем ее машины, пытался понять, чем это она занимается. Если в самом деле, как говорит, сидит по вечерам в офисе, то ездить может разве что от дома до центра Конкорда и обратно.

— Подозреваю, что это было не так…

— Правильно подозреваете, писатель.

— Так что же случилось вечером, когда она умерла?

— Она якобы сидела в офисе. Предупредила меня в последнюю минуту. Я поужинал с девочками один, а потом куковал на кухне. Ждал, когда она вернется. Даже пообещал себе, что на этот раз выскажу ей все, покончу с этой ложью. Вот поэтому и не отвечал, когда она звонила. Не хотел, чтобы она опять вешала мне лапшу на уши. Не хотел слушать, что она еще задержится, что ей надо закончить дела и чтобы я ложился спать и ее не ждал. Не хотел, чтобы у нее была возможность выкрутиться. Вот и не отвечал. Смотрел, как вибрирует телефон, даже не прослушал сообщение. А потом в дверь позвонил шеф Лэнсдейн. Хелен обнаружил не прохожий, как я всем сказал. Она позвонила Лэнсдейну, именно ему. Почему — не знаю. Наверно, совсем отчаялась. Но он появился слишком поздно. Вот вам правда, Маркус: я смотрел, как вибрирует телефон, и бросил Хелен подыхать!

— Не думайте об этом, сержант!

— А о чем мне еще думать, черт возьми?

Он в ярости швырнул стакан о стену кухни, потом рухнул на стол, закрыв лицо руками.

— Идите спать, сержант, — тихо сказал я. — Вам надо поспать. Я все соберу.

Он послушно поднялся к себе в спальню. Не сказав ни слова, как тень. В ту ночь я так и не сумел уснуть. Снова и снова обдумывал сообщение, оставленное Хелен. Она сказала: “Это срочно”. На мой взгляд, это подразумевало не срочность в медицинском смысле, а скорее потребность поделиться какой-то информацией. Что произошло в тот вечер в жизни Хелен Гэхаловуд? Что такое она обнаружила?

Наутро, когда я, пытаясь привести себя в порядок после почти бессонной ночи, пил на крыльце кофе, почтальонша принесла почту и положила в почтовый ящик. Она дружески помахала мне, и я подошел.

— Вы родственник Хелен Гэхаловуд? — спросила она.

— В каком-то смысле.

— Какой это все ужас. Совсем молодая, такая приятная. Она одна во всем квартале всегда со мной здоровалась, дарила подарки на Новый год. Передайте, пожалуйста, от меня самые искренние соболезнования ее мужу и дочерям. Меня зовут Эдна…

— Непременно, Эдна.

Помявшись, она вдруг спросила:

— А Хелен вам про конверт говорила?

— Какой конверт?

* * *

Несколькими неделями раньше

В то утро Эдна, совершая свой ежедневный обход, обнаружила, что Хелен Гэхаловуд стоит у почтового ящика и поджидает ее. Вид у Хелен был взволнованный, и почтальонша увидела у нее в руках синий конверт.

— Эдна, — спросила Хелен, — это вы вчера положили мне вот это в почтовый ящик?

В ее голосе сквозило недовольство.

— Я разношу за день сотни писем, — несколько раздраженно ответила Эдна, — я не могу помнить каждый конверт, который попадает мне в руки. Дайте-ка посмотреть.

Повертев конверт, Эдна не увидела на нем ни адреса, ни почтовой марки.

— Это не могло прийти по почте, Хелен. Тут же ни имени, ни адреса. Откуда мы должны знать, что получатель — вы? Мы не ясновидцы.

— Если не вы его положили в почтовый ящик, тогда кто же?

— Какой-то ваш знакомый, пришел и положил вам прямо сюда. Может, сосед? Или тайный воздыхатель? — пошутила Эдна.

* * *

— Ей было не смешно, — пояснила Эдна. — Она, похоже, в самом деле была очень зла.

— А что было в конверте? — спросил я.

— Хелен мне так и не сказала. Я ее тогда видела в последний раз.

— Когда это было?

— Не помню точно, время летит так быстро. Месяца два назад, наверное.

— А вы не могли бы припомнить точнее? Может, вам запомнилась какая-то деталь, связанная с этим днем…

Она задумалась и вдруг просияла:

— Тогда же тревога была, в Капитолии Нью-Гэмпшира бомбу нашли! Ох, какой был в то утро переполох! Весь город перекрыли. Я даже опоздала с разносом почты. Да, теперь точно помню. В тот самый день.

Быстро поискав в интернете, я без труда установил дату тревоги: дело было 7 апреля. 7 апреля Хелен жаловалась на письмо, которое пришло накануне, то есть шестого. То есть в день, когда я приходил к Гэхаловудам, а главное, в день рождения Лизы. Совпадение? И что было в конверте? Может, в вечер своей смерти Хелен звонила Перри в связи с этим письмом?

Первым делом я подумал, что письмо имеет какое-то отношение к подозрениям в адюльтере. Кто-то ее шантажировал? Надо было вытащить это все на свет божий — и первым делом расспросить патрона Хелен.

Не говоря ни слова Гэхаловуду, я отправился к ней на работу, в центр Конкорда. Патроном Хелен был некто Мадс Бергсен, симпатичный датчанин, я с ним познакомился на похоронах. Он принял меня в своем кабинете.

— Что вас ко мне привело, Маркус? — любезно спросил он, усаживая меня в кожаное кресло.

— Хотел поговорить про Хелен.

— Я вас слушаю.

Мне не хотелось прямо в лоб задавать ему вопрос, был ли у них роман, и я решил немного походить вокруг да около.

— Ее муж считает, что она в последнее время от него отдалилась, — начал я. — Она вела себя странно, по вечерам, похоже, засиживалась в офисе. Ей надо было закончить важный проект, да?

Мадс Бергсен как-то смущенно вздохнул:

— Маркус, я, как вы знаете, датчанин. А мы в Дании не приветствуем подобные глупости.

Я перехитрил сам себя: он на что-то намекал, а я не понимал, на что. Пришлось переспросить:

— Какие глупости вы имеете в виду?

— Такие, что сидеть в офисе после окончания рабочего дня — это глупость. Выдумка американцев. Что надо доказывать свою ценность как работника, засиживаясь в офисе позже всех и рассылая имейлы посреди ночи и на выходных. Это полная бессмыслица. На самом деле, если вам приходится сидеть допоздна, значит, вы не успеваете сделать свою работу в положенное время, а значит, вас надо увольнять. Я все время внушал эту мысль подчиненным, и Хелен тоже. Обычно я ухожу из офиса последним, около девятнадцати часов. У меня никто не засиживается. Это не в моих правилах.

— То есть вы хотите сказать, что Хелен по вечерам в офисе не было, а мужу она лгала?

Он кивнул.

— Тогда чем же она занималась? — не отставал я.

— Не знаю.

Мне показалось, что Мадс Бергсен о чем-то умалчивает, и я решил зайти с козырей.

— По крайней мере про один вечер вы знаете, — сухо произнес я, — ведь вы водили Хелен ужинать. Ее муж видел вас вдвоем. Вы так со всеми подчиненными себя ведете? Может, в Дании такие правила…

Вместо ответа Мадс привстал, взял со своего стола фото в рамке и протянул мне. На фотографии он, в костюме жениха, целовал в губы другого мужчину.

— Мы с Бенджамином поженились два месяца назад. Мы были одной из первых мужских пар, вступивших в брак после легализации однополых браков в Нью-Гэмпшире.

— Какой же я идиот, — вздохнул я.

— Нет, Маркус, вы не идиот, вы друг, вы заботитесь о людях, которых любите. Знаете, Хелен часто говорила о вас.

— И что она говорила?

— Что вы хороший человек. Я и сам это вижу. Она была рада, что вы вошли в жизнь ее мужа. У Хелен были проблемы, Маркус. Я действительно пригласил ее поужинать, потому что тревожился за нее.

* * *

19 апреля 2010 года

В семь часов вечера Мадс Бергсен запер дверь кабинета и, как всегда перед уходом, быстро обошел офис. Поздоровался с уборщицами, приступавшими к работе, и направился к лифтам. Проходя мимо кабинета Хелен, он через застекленную дверь увидел ее: она сидела за рабочим столом и плакала. Он просунул голову в дверь:

— Хелен, что случилось?

Она утерла слезы:

— Ничего, Мадс. Прости, все хорошо.

— Не надо извиняться, я же вижу, что ты не в своей тарелке.

— Я не знала, что ты еще здесь.

— Тем лучше, — сказал Мадс, — ты можешь мне рассказать, что тебя мучает.

Она встала и взяла пальто:

— Не волнуйся. Мне надо бежать.

— Это куда?

Она остановилась перед Мадсом и вдруг разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

— Я совсем издергалась, Мадс, — прошептала она.

Он ободряюще приобнял ее:

— Я не могу тебя отпустить в таком состоянии. Пошли поужинаем, я приглашаю.

Они поели в итальянском ресторане в двух шагах от офиса. Хелен явно хотела выговориться, но была пока не готова. Мадс сперва решил, что у нее сложности с работой, и поднял этот вопрос, но Хелен заверила, что в этом плане все в полном порядке.

— Это из-за Перри, — в конце концов вырвалось у нее.

— Что с ним случилось?

— Он об этом еще не знает.

* * *

— Он об этом еще не знает? — переспросил я, когда Мадс Бергсен рассказал про эту сцену.

— Это ее слова, — подтвердил тот. — Больше она ничего не сказала. Я так и не понял, что она имела в виду. Зато в тот вечер попросила ее прикрыть, если Перри явится в офис и спросит меня, когда кончается ее рабочий день. Но он не приходил.

— Перри думал, что у нее есть любовник. И что это вы.

— Это в любом случае был не я, как вы понимаете. Но сомневаюсь, что у Хелен был роман. Она тревожилась из-за Перри. По крайней мере, так я тогда понял. После того ужина мы больше на эту тему не говорили.

— Она не упоминала некое письмо? — спросил я.

— Письмо? Нет, а что?

— Ничего. Вы мне не позволите взглянуть на ее кабинет?

В кабинете Хелен все осталось на своих местах. Мадсу хватило деликатности ничего не трогать, пока не придет Перри и не заберет личные вещи жены. Я надеялся, что Мадс на время оставит меня одного, но он стоял на пороге и, пока я открывал ящики и рылся в документах на рабочем столе, сверлил меня взглядом. Вид у него был уже не такой добродушный: он явно недоумевал, что мне тут надо, и жалел, что пустил меня в кабинет.

— Да что же такое важное вы ищете? — в конце концов разозлился он.

— Один личный документ, который Хелен могла оставить здесь, — ответил я.

Но я ничего не нашел. У меня не было ни единой зацепки.

* * *

Распрощавшись с Мадсом Бергсеном, я отправился на парковку, где скончалась Хелен, — у сетевого фастфуда “Фанниз”, неподалеку от съезда с шоссе. Поехал я туда скорее поклониться ее памяти, чем в надежде что-нибудь найти. Добрый час я стоял, разглядывая ряды безымянных машин и пытаясь угадать, в каком именно месте Хелен оказалась в безнадежном одиночестве, когда у нее сдало сердце. Перед тем как уйти, я зашел в “Фанниз” и заказал кофе.

— Вы полицейский? — спросил бармен, подавая чашку.

— Нет, а что?

— Ничего, так. Я видел, как вы на улице вертелись у места, где с месяц назад умерла та дама. И подумал, что это неспроста.

Меня заинтересовало его замечание: с чего бы полиции приезжать через месяц туда, где случился простой сердечный приступ? Я чувствовал, что здесь есть за что зацепиться.

— Я действительно близко знал женщину, о которой вы говорите. Мне хотелось увидеть место, где она умерла.

— Мои соболезнования.

— Спасибо. В тот вечер была ваша смена?

— Да, я с ней даже говорил, с той дамой. Бедняжка, сразу было видно, что ей нехорошо.

— Вы имеете в виду, физически нехорошо?

— Нет, морально. Я тот вечер прекрасно помню — такое разве забудешь? Народу было мало, я ждал за стойкой. Видел, как она вошла и села за столик, но ничего не заказала. Вид у нее был совсем отчаявшийся. Как будто она узнала что-то ужасное или ей страшно. Я подошел, потому что в нашей сети правило — столики только для клиентов. Ну да, я был немножко на взводе. Она нервно вертела в руках телефон, вид у нее был совсем потерянный. Я ей объяснил, что если она села, надо что-то заказать. Она сказала: “Принесите что-нибудь, что угодно”. Я возразил, что заказ делают у стойки, я не могу разносить еду, тут везде камеры, и если увидит менеджер, я могу потерять работу. Она что-то пробурчала и в итоге ушла.

— В котором часу это было?

— Около десяти вечера.

— А потом?

— А потом заявился этот коп.

Служащий явно имел в виду не полицию вообще, а кого-то конкретного.

— Какой коп? — спросил я.

— Прошло довольно много времени после ухода той дамы, и в ресторан вошел какой-то тип. Окинул взглядом столики, потом подошел к стойке и показал полицейский жетон. Сказал, что у него встреча с одной женщиной, и описал ту самую даму. Я рассказал ему то же, что и вам, он пошел на парковку и, надо полагать, нашел ее в машине, бездыханную.

— Вы случайно не знаете, как звали того копа?

— Да, он мне оставил визитку на всякий случай… к тому же он, по-моему, какая-то шишка… погодите…

Служащий отошел к доске с графиком обслуживания и снял оттуда визитку. На ней было написано имя — имя шефа Лэнсдейна. Я остолбенел.

— Этот человек сказал, что у него тут встреча?

— Да, именно, — подтвердил бармен.

Что-то было не так. Перри мне действительно говорил, что Хелен перед смертью звонила Лэнсдейну. Но если Лэнсдейн явился в ресторан, значит, она назначила ему встречу. Значит, она звонила не по поводу болезни. Ей надо было ему что-то сказать. Но прежде чем Лэнсдейн доехал, Хелен выпроводил бармен, она вернулась в машину, и у нее случился сердечный приступ. Лэнсдейн знал о Хелен что-то такое, чего не знали мы с Перри.

Я немедленно позвонил Лэнсдейну. Не успел я сказать и пары слов, как он перебил:

— Лучше не по телефону. Вы через час свободны?

С шефом Лэнсдейном мы встретились в парке в центре Конкорда. День стоял жаркий, чуть ли не летний. Эспланада была залита солнцем. Он ждал меня на каменной скамье у большого фонтана и сразу предупредил:

— Для начала имейте в виду, что я сам мало что знаю. Я очень люблю Перри, но не могу сказать, что мы как-то особенно близки. Тем не менее несколько недель назад Хелен попросила меня о встрече. Мы с ней выпили кофе. Выглядела она, по-моему, ужасно. И, если честно, говорила довольно бессвязно. Сказала, что у нее очень трудный период, что у нее неприятности, которыми она не может поделиться с Перри.

— Почему же она не могла ему ничего сказать? — спросил я.

— Я ей задал тот же самый вопрос. И знаете, что она ответила? “Чтобы его поберечь”.

— От чего поберечь? От этого письма, которое она получила?

Лэнсдейн изумленно уставился на меня:

— Вы и про письмо в курсе?

— Мне сказала почтальонша, что Хелен получила какое-то письмо и страшно возмутилась. Но вы наверняка и сами знаете…

— Узнал только в тот вечер, когда она умерла. После нашей встречи я ничего больше не слышал о Хелен. Вплоть до того трагического вечера. Она мне позвонила, время было позднее. Я ей оставил номер своего мобильного на всякий случай. И случай был явно тот самый: она была страшно взволнована. Сказала, что не может дозвониться до Перри и что ей нужна помощь. Что она получила анонимное письмо и выяснила, кто его отправил. Назначила мне встречу в “Фанниз”, на съезде с шоссе. Когда я приехал, в ресторане никаких следов Хелен не было. В конце концов я нашел ее в машине. Она была мертва.

— А то пресловутое письмо? — спросил я. — Удалось его найти?

— Нет. Я перерыл всю машину, вещевой ящик, бардачок. Пусто.

— Вам известно, что было в письме?

— Хелен сказала только одно: что это связано с делом Аляски Сандерс.

— С делом Аляски Сандерс?

— Одиннадцать лет назад, весной 1999 года, в Нью-Гэмпшире, в лесу, нашли убитую девушку. Расследование вел Перри со своим коллегой и другом, сержантом Вэнсом. Они быстро задержали подозреваемого, дружка девушки. Но случилась трагедия.

Выслушав рассказ Лэнсдейна, я утратил дар речи.

Через три дня после убийства

Вторник, 6 апреля 1999 года

22.45. Час назад Перри Гэхаловуд во второй раз стал отцом. Стоя в пустынном коридоре, в родильном отделении больницы Конкорда, он позвонил родителям жены — сообщить о рождении Лизы. С Хелен все было прекрасно, она отдыхала. Малышка Лиза явилась на свет здоровой и бодрой.

Автомат налил ему кофе в пластиковый стаканчик и выдал шоколадку, этим он и поужинал. Потом решил позвонить Вэнсу, поделиться хорошей новостью, а заодно узнать, что дал допрос Уолтера Кэрри. Но не успел: мобильник зазвонил раньше. Лэнсдейн. Гэхаловуд, в полной уверенности, что тот хочет его поздравить, радостно закричал:

— Ее зовут Лиза!

На другом конце провода повисла долгая пауза. Потом Лэнсдейн глухо произнес:

— Перри, немедленно приезжай в управление. Случилось нечто очень серьезное.

Подъехав к зданию полиции штата, Перри увидел целую вереницу машин экстренных служб, сверкающих в ночи синими и красными маячками. Фуры тактической группы быстрого реагирования, машины скорой помощи, фургончики криминалистов.

Гэхаловуд миновал первое полицейское оцепление. На вопрос: “Что случилось?” — все отвечали: “Что-то в уголовном отделе”. Он взлетел, перепрыгивая через три ступеньки, на второй этаж и в тревоге помчался по коридорам. Подбежал к Лэнсдейну, никого не пропускавшего в зал для допросов. “Что происходит?” — спросил Гэхаловуд. Лэнсдейн промолчал, и Гэхаловуд с колотящимся сердцем заглянул в открытую дверь. Ему предстала ужасающая картина: посреди комнаты в огромной луже крови лежал труп Вэнса. Голову ему размозжило выстрелом. А рядом, в таком же состоянии, — тело Уолтера Кэрри.

У Гэхаловуда подкосились ноги. Лэнсдейн, предвидевший такую реакцию, отвел его в сторонку и усадил. Гэхаловуду далеко не сразу удалось оправиться от шока и прийти в себя.

Поздней ночью Казински рассказал, как протекал тот кошмарный вечер. Все началось, пока они с Вэнсом ждали адвоката, чтобы продолжить допрос Уолтера Кэрри. Таков закон.

— Уолтер Кэрри сидел в зале для допросов один, в наручниках, — говорил Казински. — Мы с Вэнсом наблюдали за ним из соседней комнаты, через одностороннее зеркало. Адвокат все не ехал, и мы с Вэнсом начали разрабатывать стратегию. При адвокате надо было действовать как можно более тонко. Я взял на себя роль злого копа, Вэнс — союзника Уолтера Кэрри. Поэтому, когда Кэрри потребовал воды, ее понес именно Вэнс: удобный случай завязать с ним отношения. Вэнс вошел в зал со стаканчиком воды, расстегнул у Кэрри наручники. Ровно в этот момент я заметил у Вэнса под курткой рукоятку служебного револьвера: он забыл его оставить перед тем, как войти. Ну, вы все не хуже меня знаете, это правило не то чтобы всегда неукоснительно выполняется. И тут Кэрри заговорил. Сказал: “Порешил я ее, шлюху”. Вэнс отреагировал очень спокойно — мы имели добровольное признание. И как знаток процедуры спросил: “К тебе едет адвокат, ты отказываешься от его присутствия?” Кэрри было не узнать, он был словно одержимый. Хохотнул: “Я ее шлепнул, потаскуху, неверную шлюху, она мне рога наставляла в моей же постели. Что, по-твоему, может сделать адвокат? Мне от смертной казни не уйти”. И на этих словах он вдруг заплакал. Прямо как ребенок. Говорил про родителей, как они приедут смотреть на казнь. Тогда Вэнс заверил Кэрри, что поможет ему всего этого избежать, даже похлопал его по плечу, чтобы тот продолжал говорить. Спросил, можно ли записать их разговор, Кэрри согласился. Вэнс включил камеру на треножнике, напротив стола. “Можешь повторить то, что ты только что сказал, Уолтер?” Кэрри разрыдался: “Я ее убил. Я убил Аляску”. Помолчал, а потом добавил: “Мы убили Аляску. Я был не один. Со мной был Эрик Донован”. Мы с Вэнсом остолбенели: “Эрик Донован был соучастником убийства?” — переспросил Вэнс. “Да, не одному же мне отдуваться. Ее убили мы с Эриком. Вот вы пуловер нашли… это его. Инициалы ‘M’ и ‘U’, это Monarch University, университет, где он учился. Проверьте, сами увидите, я правду говорю…” Вэнс выключил камеру, обернулся к одностороннему зеркалу переглянуться со мной. И вдруг Кэрри набросился на Вэнса и выхватил у него пушку. Все произошло так быстро, что я даже вмешаться не успел. Вэнс вцепился в револьвер, раздался первый выстрел. Зеркало разлетелось вдребезги. Я пригнулся, чтобы достать оружие. А распрямившись, увидел, что Уолтер одолел Вэнса, и прежде, чем я успел среагировать, выстрелил ему в голову. Я заорал и прицелился в Уолтера, но он тут же приставил пушку Вэнса к своему виску и спустил курок. Настала мертвая тишина. Я нажал на тревожную кнопку и бросился к телу Вэнса. Пытался оказать ему первую помощь, но прекрасно понимал, что он мертв. И я орал, я так орал, звал на помощь. Где вы все были, черт вас дери?

Трагедия разыгралась в поздний час. В здании уже почти никого не было. Казински пришлось ждать, пока подоспеет подкрепление.

Вспоминая, что ему пришлось пережить, Казински машинально коснулся своей окровавленной одежды. Взглянул на испачканные пальцы, и его вырвало.

Гэхаловуд был сражен. И напуган. Сперва ему пришло в голову, что это он мог в тот вечер лежать в зале для допросов с вытекающими мозгами. А потом на него нахлынуло чувство вины: останься он здесь, ему, быть может, удалось бы предотвратить трагедию. Он бросил напарника одного. Он никогда себе этого не простит.

* * *

На следующий день, прямо на рассвете, вереница полицейских машин промчалась через Маунт-Плезант и окружила дом Джанет и Марка Донованов. Группа быстрого реагирования вышибла кувалдой дверь, дом заполонили полицейские. Эрика Донована взяли прямо в постели.

Шум разбудил обитателей квартала. Все они еще долго будут вспоминать, как на глазах у всех дико озирающегося Эрика выволокли на улицу в наручниках и без церемоний запихнули в полицейскую машину. Как Джанет Донован с трудом удерживали здоровенные копы, а она заходилась в крике, требуя отпустить сына.

Эрик Донован больше никогда не вернется под родительский кров. Не увидит снова эту улицу, не будет пить кофе под цветущим навесом крыльца. Не встретится больше с соседями, милыми людьми, которых в то утро сразило известие, что Эрик, такой чудесный Эрик — убийца. Всегда такой приветливый, изящный, а в то утро — растрепанный, одурелый, перепуганный, как загнанный зверь, в спешно натянутом спортивном костюме, который он теперь снимет только затем, чтобы облачиться в оранжевую робу заключенного.

Он был влюблен в свободу, обожал лес, рыбную ловлю на мушку и широкие просторы — а теперь попадет из полицейской машины в зал для допросов, потом в камеру предварительного заключения, а после автозак отправит его в тюремную клоаку, где ему предстоит провести всю оставшуюся жизнь за убийство Аляски Сандерс.

* * *

Сначала Эрик Донован отрицал свою причастность к смерти Аляски Сандерс. Дабы освежить его память, Гэхаловуд запустил видеозапись показаний Уолтера Кэрри. Эрик в полном недоумении смотрел на лицо друга крупным планом: друг признавался в убийстве и прямо называл его соучастником.

— Что за ерунда? — возмутился Эрик. — Я не убивал Аляску!

— Это разве не ваш пуловер? — спросил Гэхаловуд, показывая свитер в прозрачном пластиковом пакете.

— Не знаю, мой или не мой, но да, у меня такой есть — как и у тысяч студентов университета в Монархе.

— Уолтер утверждает, что это ваш пуловер.

— Раз он утверждает, значит, это тот пуловер, что я ему одолжил.

— Когда вы это сделали?

— Две недели назад. Дело было в субботу, 20 марта, я запомнил день, потому что тогда лесники составили на нас с Уолтером протокол. Мы с ним поехали удить рыбу в речке, той, что впадает в озеро недалеко от Грей Бич. Ну, вы знаете, я вам в понедельник говорил про этот уголок. Короче, рыбачили мы и попали под дождь. Думали, что ливень быстро пройдет, и укрылись под деревом. Уолтер замешкался, промок до костей и стал замерзать. Трясся, как черт знает что. Мне было не особо холодно, я вообще не такой мерзляк, как он. Ну, я и снял пуловер, дал ему. Этот самый пуловер! Дождь все не кончался, мы смотали удочки и припустили к машинам. Как сейчас вижу: Уолтер в своей тачке стягивает мой намокший свитер, кидает его на заднее сиденье и говорит: “Постираю и верну чистый”. Я сказал, что это лишнее, но он настаивал.

— Так он вам его вернул?

— Нет.

— Очень милая история, только неубедительная, — сказал Гэхаловуд.

— Блин, сержант, я не вру! Я даже пытался через несколько дней забрать этот пуловер. Сказал про него Аляске, а она разозлилась. По-моему, это та пресловутая ссора, про которую вам говорила Салли Кэрри…

— А, так вы с ней все-таки ссорились! Зачем вы нам солгали?

— Я вам не лгал, сержант. Это даже не ссора была! Я хотел забрать пуловер. Уолтер на несколько дней уехал из Маунт-Плезант, я упрашивал Аляску его отдать, а она разозлилась, что я к ней пристаю, вот и все. Сказала, чтобы я звонил Уолтеру, я и позвонил. Он сказал, что перед отъездом положил пуловер в багажник своей машины, а поскольку машину он оставил в Маунт-Плезант, я попросил у Аляски разрешения заглянуть в багажник. Но пуловера там не было.

— Мне очень жаль, Эрик, но я ни единому слову не верю во всей этой истории с загадочным исчезновением пуловера. Почему вы нам раньше об этом не говорили?

— Откуда мне знать, что пуловер как-то связан с убийством?

Гэхаловуд явно сомневался, и Эрик добавил:

— Я правду говорю, сержант! Клянусь! Спросите Уолтера, он вам обязательно подтвердит все, что я сказал.

— Уолтер умер, — резко сказал Гэхаловуд.

— То есть как это — Уолтер умер?

Допросы продолжались. Эрик упорствовал: он не убивал Аляску Сандерс, он не имеет никакого отношения к убийству. Потребовал адвоката и связался с Патрисией Уайдсмит, молодой бостонской специалисткой по уголовному праву. Она включилась в дело. Но число улик против Эрика все росло. Прежде всего, его ДНК соответствовала второй ДНК, обнаруженной на пуловере. “Это пуловер Эрика, — возражала адвокат Уайдсмит, — вполне логично, что на нем его ДНК. Мой подзащитный уже сказал, что носил его, прежде чем одолжить Уолтеру”.

Кроме того, у Эрика не было алиби на вечер убийства. Он вернулся с сестрой к родителям около половины двенадцатого ночи и, по его словам, отправился в кровать. Но позже, когда все семейство спало, он прекрасно мог уехать снова, его отсутствия никто бы не заметил.

Последний гвоздь в этом деле был забит, когда в спальне Эрика нашли отпечатанное на компьютере сообщение:

я все про тебя знаю.

Письмо было идентично тем, что получила Аляска. Принтер Эрика отправили на анализ, и он подтвердил наличие необычного изъяна: поврежденная печатающая головка оставляла точно такой же отпечаток, как и в посланиях, адресованных Аляске.

— Кто угодно мог зайти к родителям домой и использовать мой принтер, — возражал Эрик. — Мы днем даже дверь на ключ не запираем! В Маунт-Плезант так заведено, мы друг другу доверяем! Город спокойный!

Но доказательства перевешивали его доводы, и адвокату становилось все труднее его оправдывать. С горя Эрик замкнулся в молчании. Наконец, незадолго до суда, он признал свою вину в убийстве Аляски Сандерс. Его приговорили к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение.

В день, когда Доновану вынесли приговор, Гэхаловуд вошел в кабинет к Лэнсдейну и протянул ему письмо.

— Это что такое? — спросил Лэнсдейн.

— Я увольняюсь.

Лэнсдейн в изумлении воззрился на следователя.

— Я не подпишу, — наконец произнес он. — Вы, без сомнения, лучший коп, какой мне встречался за все время службы.

— Останусь только при одном условии…

— Перри, как вам известно, я не поклонник шантажа.

— Это не шантаж. Это предварительное условие моего дальнейшего пребывания в отделе.

— Ну говорите…

— Я больше не хочу иметь напарника, — заявил Гэхаловуд.

— Ну Перри, вы же не можете вести расследование в одиночку!

— Лучше быть одному. Нет риска убить напарника.

— Перри, вы тут ни при чем…

— Я хочу вести расследования один, — настаивал Гэхаловуд. — Правилами такое допускается.

Лэнсдейн нехотя согласился, решив, что это наверняка блажь и скоро пройдет.

Гэхаловуд направился к дверям кабинета, но Лэнсдейн задержал его:

— На самом деле, Перри, все равно примите поздравления: дело Аляски Сандерс официально завершено.

— Дело никогда не бывает по-настоящему завершено, — ответил Гэхаловуд.

— Что вы хотите сказать?

— Они всегда будут меня преследовать. И мертвые, и живые.

Рассказ шефа Лэнсдейна о событиях 6 апреля 1999 года меня ошеломил. После нашей короткой встречи меня одолевало единственное желание — найти пресловутое письмо, которое получила Хелен.

Глава 7Анонимное письмо

Суббота, 29 мая 2010 года

В то утро Перри увел девочек на кладбище поклониться могиле, и я, пользуясь его отсутствием, обыскал весь дом. Где Хелен могла спрятать письмо? Точно не в общей комнате, нужно более укромное место. Я перерыл шкафы Хелен, ее личные вещи, ее косметичку. Мне это претило, но выбора не было. Поиски оказались тщетными. Я почти не удивился: если Хелен хотела спрятать письмо от мужа-копа Перри, его нельзя было оставлять в пределах досягаемости. На ее рабочем месте я тоже ничего не нашел, значит, оставалась последняя возможность — машина. В день смерти Хелен у Лэнсдейна был случай проверить салон, но насколько тщательно, принимая во внимание тогдашнюю суматоху? Надо было все осмотреть еще раз.

Я отправился в гараж. Там стояли велосипеды, тренажер и серая «тойота камри» Хелен. С минуту я смотрел на автомобиль, представляя себе безжизненное тело Хелен на водительском сиденье. Потом, решившись, открыл дверцу и сел в машину. Где оно могло быть, это письмо? Я заглянул в бардачок, в ящик для вещей. Пусто. Осмотрел солнцезащитные козырьки, щели между сиденьями — тоже ничего. Напоследок приподнял коврики на полу. Не знаю, почему мне это не пришло в голову раньше. Под одним из ковриков нашелся синий конверт, тот самый, о котором говорила почтальонша. Внутри лежал сложенный вдвое листок, на нем был наклеены вырезанные из газет буквы:

кэрри и донован невиновны

* * *

Я показал письмо шефу Лэнсдейну. Он был озадачен. Внимательно изучил его с каким-то непонятным не то удивленным, не то недоверчивым выражением лица и спросил:

— Вы Перри говорили?

— Пока нет.

– “Кэрри и Донован невиновны”, — прочел он вслух, словно не совсем понимал смысл.

— Невиновны в смерти Аляски? — предположил я. — Судя по всему, письмо пришло к Гэхаловудам недавно, шестого апреля, то есть через одиннадцать лет после смерти Уолтера Кэрри.

— Честно говоря, я в таком же недоумении, как и вы, — признался Лэнсдейн. — Чего угодно ожидал, только не этого.

— Может, шутник какой?

— Сомневаюсь, — возразил Лэнсдейн.

— Почему вы так уверены?

— Потому, что письмо послали Перри. Хелен его перехватила, но послание явно адресовано ему. И это не пустяк. Во-первых, Перри имеет прямое отношение к делу Аляски Сандерс, а во-вторых, он грозный коп. Тот, кто отправил письмо, хотел, чтобы Перри заново расследовал это дело. Какие уж тут шутки.

— Но зачем вытаскивать на свет дело одиннадцатилетней давности? — недоумевал я.

Лэнсдейн едва заметно усмехнулся:

— Вы очень умный человек, Маркус, но все-таки слегка наивный. Вы не забыли, что после вашей книжки, “Правды о деле Гарри Квеберта”, о существовании несколько сварливого, но весьма опытного копа узнала вся страна? Из-за вас или благодаря вам сержанта Перри Гэхаловуда теперь знают миллионы читателей. Думаю, кто-то проснулся, Маркус. И, возможно, отчасти по вашей вине.

Замечание Лэнсдейна не оставило меня равнодушным. До сих пор я никак не мог понять, почему Хелен не попросила меня помочь. Ответ был прост: скорее всего, ей и меня не хотелось впутывать в это дело.

— Хелен понимала, что если Перри узнает про письмо, то начнет расследование заново, — сказал я. — И не хотела, чтобы он опять погружался в это дело, оно и так выбило его из колеи. Но и выкинуть письмо из головы Хелен не могла, с ее-то темпераментом. Видимо, она пыталась что-то разузнать, а потом уже решить, стоит ли все-таки сказать о нем мужу. Стала выведывать и в конце концов раскопала нечто достаточно убедительное. Хотела сообщить Перри, но не успела — умерла. В тот вечер, перед смертью, Хелен что-то нашла, это точно. Но что? Ответ в этом письме.

Лэнсдейн, кивнув, спросил:

— С чего начнем?

— Кто из нас двоих коп? Можете послать письмо на анализ…

— Отпечатки искать бесполезно. Прежде чем попасть к нам, письмо побывало в руках почтальонши, Хелен и бог знает кого, там полгорода оставили свои пальцы. И потом, если вы не хотите, чтобы дело дошло до ушей Перри, думаю, нам надо действовать самим, а потом уже ставить в известность остальных копов. Кстати, вы уверены, что по-прежнему хотите держать его в стороне?

— Уверен.

В самом деле, лишние сложности были сейчас Перри ни к чему. Он ушел в отпуск, по его словам, “по крайней мере на несколько недель”, и целыми днями бродил по дому. Ему надо было сосредоточиться на себе, на семье. Прежде всего восстановиться, а не биться с призраками какого-то старого дела. Поэтому в следующие три дня я, пользуясь отлучками Перри и девочек, втайне начал собственное следствие. Изучил GPS машины Хелен, проверил, куда она ездила в последнее время — к несчастью, на регистраторе ничего не сохранилось. Перерыл почту на домашнем компьютере — безрезультатно. Пролистал найденный в ее сумочке ежедневник, установил, что она делала каждый день, — но не нашел ничего интересного.

Одновременно я попытался отыскать что-то в интернете о деле Аляски Сандерс, однако информации оказалось не так много. Тем не менее я обнаружил, что существует некая ассоциация, призывающая освободить Эрика Донована. В интернет-кафе Конкорда (дома у Гэхаловудов я этого делать не стал, чтобы не рисковать) я распечатал несколько статей и фотографию Аляски Сандерс и спрятал у себя в комнате, в диване. Не знаю, почему мне захотелось сохранить фото Аляски. Быть может, чтобы не забывать — истинной целью моего расследования была эта зверски убитая прелестная девушка двадцати двух лет. А еще, возможно, потому, что я бессознательно соотносил ее с Нолой Келлерган, девушкой, вокруг которой развивалось дело Гарри Квеберта. Шеф Лэнсдейн говорил, что дело Нолы было для Гэхаловуда чем-то вроде искупления. И тот, кто отправил анонимное письмо, это знал.

Я прокручивал в уме дело Аляски Сандерс, а в промежутках занимался остатками семейства Гэхаловудов. Перри был похож на собственную тень. Он и без того не отличался говорливостью, а теперь замкнулся в полном молчании. Девочки старались держаться. Я изо всех сил опекал их, говорил за двоих, старался принести немного веселья в дом — прежде такой радостный, а теперь мрачный. Занялся тем, чего совсем не умел, — готовкой. Сперва напек гору банановых пирогов тети Аниты. Но пришлось переключаться на предельную скорость и впрягаться в приготовление полных обедов. Топчась в одиночестве на кухне, я взывал к тете Аните. Она вдохновляла меня в кулинарных трудах. Вскоре рядом возник еще один призрак — призрак Хелен Гэхаловуд. То ли вслух, то ли про себя, сам не знаю, я твердил ей наивную до невозможности фразу: “Хелен, я не хочу, чтобы ты умирала”. И, повинуясь ходу воспоминаний, заново пережил день, когда впервые ее встретил.

* * *

Два года назад

2 июля 2008 года

Это случилось в самый разгар дела Гарри Квеберта. Следствие принимало скверный оборот. Мы с Гэхаловудом ездили допросить отца Нолы Келлерган, и беседа слегка вышла из-под контроля, в основном по моей вине. Покинув дом преподобного Келлергана, мы с Перри бурно обменялись любезностями, после чего он пригласил меня к себе поужинать. Когда мы подъехали к его дому, я сказал:

— Надеюсь, ваша жена не будет против, что я вот так, без приглашения.

— Не волнуйтесь, писатель, у нее сильно развито чувство жалости.

— Спасибо, сержант, утешили.

Хелен Гэхаловуд только вернулась из супермаркета и, разбирая огромные хозяйственные сумки, пыталась уместить их содержимое в холодильник.

Перри объявил о моем приходе с присущей ему деликатностью:

— Прости, дорогая, что тебе придется ставить лишнюю тарелку, но я подобрал этого беднягу на улице. По-моему, он как две капли воды похож на уродца с обложки той книжки, что валяется у тебя на ночном столике, нет?

В ее потрясающей улыбке отразилась вся ее доброта. Она протянула мне руку:

— Как я рада наконец познакомиться с вами, Маркус! Мне так понравилась ваша книга! Вы правда ведете расследование вместе с Перри?

— Он мне не напарник, — сердито буркнул Перри. — Просто любитель, навязался на мою голову и портит мне жизнь.

— Ваш муж потребовал возместить ему стоимость моей книжки, — пожаловался я Хелен.

— Не обращайте внимания, — ответила Хелен. — В душе он милый.

Я предложил помочь и вытащил из сумки овощи. Перри глядел на меня с насмешкой.

— Вот видишь, — сказал он жене, — вроде помогает, а на самом деле только бардак разводит. Если б ты знала, сколько свиней он мне подложил в расследовании!

— Это означает, что вы способный, — обернулась ко мне Хелен.

— Видите, писатель, в ней опять говорит жалость.

— У Перри нет напарника, — продолжала Хелен. — Он на дух никого не переносит. Сколько коллег он водил домой за последние годы? Ни единого.

— Потому что мне хорошо в семейном кругу, — оправдался Перри, добыл из холодильника две банки пива и протянул одну мне.

Хелен заговорщически подмигнула:

— Видите, Маркус, вы ему очень нравитесь.

— Не нравитесь вы мне, писатель!

— Зовите меня Маркус, сержант, мы же почти друзья.

— Никакие мы не друзья. Вы меня зовете «сержант», я вас зову «писатель», чисто рабочие отношения.

Хелен воздела глаза к небу:

— Добро пожаловать в семейство Гэхаловудов, Маркус!

В тот вечер, после ужина, сидя вдвоем с Перри на террасе, я сказал:

— У вас изумительная жена, сержант. Единственный ее недостаток — что она вышла замуж за вас.

Гэхаловуд расхохотался.

* * *

Малия и Лиза, которым я рассказал, как познакомился с их матерью, расхохотались. Мы заканчивали ужинать. Мое оссобуко оказалось настолько несъедобным, что пришлось заказать пиццу. За столом мы сидели втроем, Перри не спускался. Когда он наконец появился, вид у него был особенно мрачный. Девочкам назавтра надо было снова идти в школу, и, поглядев на их отца, я подумал, что для них так будет лучше.

Перри положил себе кусок пиццы и молча сжевал его. Потом дочери поднялись к себе в комнату, и мы с Перри остались на кухне одни. До сих пор у нас не было случая побыть вдвоем. У меня было ощущение, что он меня избегает. Я составил тарелки в посудомоечную машину, а он изо всех сил старался запихать коробки из-под пиццы в мусорное ведро.

— Это во вторсырье, — заметил я.

— Никогда не сдавал вторсырье.

— Все когда-то бывает впервые, сержант.

Он положил коробки на кухонную стойку и, ворча, удалился. Прибрав на кухне, я спустился к себе в спальню. Растянулся на кровати, поглядел на фотографию Аляски Сандерс и взял в руки анонимное письмо. Куда-то оно Хелен привело, что-то она обнаружила. Что же?

Я всматривался в листок, как будто на нем вдруг мог появиться какой-то знак. И внезапно осознал очевидную вещь, на которую до сих пор не обращал внимания: шрифт текста был гармоничным. Короткая фраза (“Кэрри и Донован невиновны”) была составлена из отдельных букв, но коллаж не резал глаз. Тут я понял, что буквы вырезаны из одной газеты. Любопытная деталь: почему не замести следы, используя несколько разных газет?

Письмо я разглядывал лежа, держа его в вытянутых вверх руках, и в конце концов случайно подставил его под свет потолочной лампы. На просвет сквозь одну из букв проступила какая-то надпись. Отклеив букву, я обнаружил на обороте загадочную цепочку цифр и букв:

10 Нор…

Надпись была напечатана поперек. Что это могло быть такое? Ответ пришел быстро: передо мной был фрагмент адреса. Адреса подписчика газеты, из которой вырезали кусочек и вставили в письмо Гэхаловуду.

Наконец-то я напал на след.

* * *

Назавтра мы с Лэнсдейном встретились в кафе в центре Конкорда, и я рассказал ему о своем открытии:

— Найдем подписчика, найдем и автора письма.

— Не стоит горячиться раньше времени, Маркус, — охладил он мой пыл. — Вы даже не представляете, сколько кафе, ресторанов, медицинских кабинетов и черт знает чего еще подписаны на газеты для посетителей. Человек, изготовивший это письмо, мог подобрать газету где угодно, хоть на улице, даже в мусорном баке. Вы можете себе вообразить, чтобы кто-то послал анонимку с собственным адресом?

— Его толком не видно, — возразил я. — Нельзя сбрасывать со счетов небрежность.

— Ну Маркус, кто же будет использовать для анонимки газету, на которую подписан? Это же бессмыслица.

— Я и об этом подумал, представьте себе. Это может быть человек, который где-то заперт и у которого нет доступа к другим газетам. Например, заключенный.

— Заключенный?

— Кто-то сидит в тюрьме, — предположил я. — Его сокамерник, задержанный за что-то совершенно другое, признается ему в убийстве Аляски Сандерс. И человек пишет анонимное письмо Гэхаловуду.

— Заключенные не получают газет.

— Он получил посылку, завернутую в газету, — упорствовал я, — и использовал ее, чтобы составить текст.

— Переписка заключенных проходит проверку. Письмо бы перехватили.

— Нет, если он передал его с адвокатом.

— Чтобы адвокат согласился играть роль почтальона и отнес письмо к Гэхаловудам? Не верю, Маркус. Хоть и отдаю должное вашему богатому воображению.

— Тем не менее я уверен, что этот адрес куда-то привел Хелен Гэхаловуд.

— Возможно, — согласился Лэнсдейн. — Поэтому для начала надо попытаться найти адрес, а не блуждать в предположениях.

Участие Лэнсдейна в этом деле было каким-то двойственным: какая-то часть его “я” совершенно явно не желала пачкаться. Но и пренебречь происходящим он не мог. Поэтому, когда он встал со словами: “Удачи вам в поисках, держите меня в курсе”, я в досаде воскликнул:

— Удачи? То есть как “удачи”? Вы меня бросаете одного, выкручивайся как знаешь?

— Маркус, вы меня ставите в крайне неудобное положение: я шеф полиции штата, я не могу ввязываться в параллельное гражданское расследование.

— Тогда почему бы вам не передать дело кому-то из подчиненных?

— Потому что вы с пеной у рта требуете, чтобы Перри ничего не знал, — объяснил Лэнсдейн. — И потом, тогда вас полностью отстранят от следственных действий. А я отлично вижу, что вся эта история не дает вам покоя.

— Шеф Лэнсдейн, я не первый день вас знаю, вы не особо обременяете себя такого рода соображениями. Есть какая-то причина, по которой вы не занимаетесь этим делом в служебных рамках. Какая? Скажите, иначе я все вывалю в газеты.

Лэнсдейн со вздохом сел:

— Знаете, как Перри вас всегда описывал, Маркус? Как очень симпатичный банный лист. Признаюсь, он прав. Я не хочу поднимать шум вокруг этого анонимного письма, Маркус, потому что на этом этапе хочу избежать ажиотажа и бесполезных слухов. Если есть сомнения в виновности Уолтера Кэрри, значит, дело Аляски Сандерс надо расследовать заново, от начала до конца. Прежде чем до этого дойдет, мне надо установить автора анонимки, причем втайне. И я знаю, что вам это под силу.

— Но вы же не бросите меня одного в этом дурдоме, шеф Лэнсдейн?

Он опять попробовал увильнуть:

— Я шеф полиции, у меня тонны обязанностей.

— Вот именно, вы шеф полиции и не обязаны никому давать отчет. Ну, за работу!

Единственный способ для нас с Лэнсдейном установить адрес заключался в поиске всех адресов, начинающиеся с “10 Нор…”. Новые технологии тем и прекрасны, что пара поисковых запросов в интернете позволяют без труда составить их список. Однако список оказался бесконечным. Бесчисленные улицы, проулки, проспекты, бульвары по всей стране, начинающиеся на “Нор…”, обещали задать нам работу на долгие месяцы.

Для начала нам надо было ограничить периметр поисков. Метод, предложенный Лэнсдейном, оказался плодотворным. Мы знали, что около 22.00 Хелен подъехала к “Фанниз” у западного съезда с автострады 1. Если бы мы могли выяснить, в котором часу она ушла с работы, временной промежуток между этими двумя пунктами позволил бы нам очертить зону поисков.

Только патрон Хелен Мадс Берген мог попросить у охраны офиса предоставить нам сведения о приходах и уходах своей подчиненной. Как это часто бывает в офисных зданиях, у каждого служащего был свой бейдж, позволяющий пройти через турникет у лифтов. Значит, каждый проход легко было отследить.

Тем не менее мне пришлось долго наседать на Мадса.

— Зачем вам понадобились сведения подобного рода? — недоверчиво спросил он.

— Это очень важно. Вот все, что я могу вам сказать.

— Мне не нравится то, чем вы занимаетесь. Тем более за спиной у мужа Хелен. Я думал, вы с ним друзья.

— Именно потому, что мы с ним друзья, я стараюсь его хоть чуть-чуть пощадить. Пожалуйста, Мадс, обещаю, после этого я исчезну из вашей жизни.

Последний довод попал в цель. Он на минуту оставил меня одного и вернулся со списком уходов и приходов Хелен за последние две недели.

В день смерти она ушла из офиса в 18.00.

Сидя в гостиной у Лэнсдейна, мы восстановили последний вечер в жизни Хелен. Лэнсдейн разложил на журнальном столике карту Нью-Гэмпшира. Я перечислил все, что нам было известно:

— В 18.00 Хелен уходит из офиса, в 21.05 звонит Перри, в 22.00 входит в этот “Фанниз” на западном съезде с автострады 1.

— Самый логичный путь, чтобы попасть домой, — заметил Лэнсдейн.

— Значит, она едет домой. Но она взволнована. Явно обнаружила что-то, что ее очень встревожило. Перри на звонок не отвечает. Она чувствует, что у нее скоро случится сердечный приступ. Видит “Фанниз”, решает остановиться и передохнуть. Не знает, что делать с добытой информацией, и звонит вам.

— Если она в тот вечер узнала что-то важное, — подхватил Лэнсдейн, — ей, скорее всего, захотелось сразу сообщить об этом Перри.

— Она ему звонила в 21.05, — сказал я. — То есть это значит, что она была примерно в часе езды от “Фанниз”?

— Точно, — кивнул Лэнсдейн. — И это отлично согласуется с ее уходом из офиса в 18.00. Ей нужно время дойти до парковки, забрать машину, потом еще час пик, значит, до пункта назначения она добралась часа через полтора, примерно к 19.30. Пока она еще блуждает в потемках — наверное, изучает список адресов, как и мы собирались. Значит, еще часа полтора она ездит по разным улицам, ищет соответствующий адрес. И наконец находит.

Изложив эту гипотезу, Лэнсдейн уверенно очертил на дорожной карте круг с радиусом в час езды — зону, где могла начаться наша кропотливая работа.

* * *

Следующие десять дней я, проводив Лизу в школу, в одиночку разъезжал на машине по Нью-Гэмпширу. Город за городом, деревня за деревней, просеивал все Норс-стрит, 10, Нортон-стрит, 10, Нордхэм-булвард, 10, Норфолк-авеню, 10, и тому подобное.

Мне приходилось останавливаться у каждого нужного дома, какое-то время за ним наблюдать в надежде увидеть тамошнего обитателя или что-то заметить — непонятно, что именно. Завершались мои ежедневные поездки к часу, когда Малия и Лиза возвращались домой. Тогда я снова превращался в отца-заместителя. Вскоре Перри стал спрашивать, куда это я отлучаюсь. Я, разумеется, подготовил себе алиби: ссылался на поездку в отдаленный магазин, на прогулку за городом, на экспедицию в торговый центр — даже притащил в подтверждение купленную впопыхах и совершенно бесполезную галошницу. Но провести Перри было нелегко, он подозревал, что я занимаюсь чем-то другим. На его вопросы я старался отвечать уклончиво — не лучшая стратегия, когда имеешь дело с цепким копом.

Десять дней прошли в бесплодных поисках, и настало утро четверга. Я отправился в Баррингтон, маленький тихий городок в пятидесяти минутах езды от Конкорда. В городе была Норрис-стрит.

Как всегда, я припарковался неподалеку от дома номер 10 — красивого особнячка из красного кирпича, похожего на всех своих соседей по улице. Дома были отделены друг от друга полосами ухоженного газона. Я захватил с собой бинокль и стал разглядывать интерьер гостиной. То, что я увидел, ошеломило меня. Я хотел было позвонить Лэнсдейну, но ровно в эту секунду в окно машины постучали. Полицейский. Он знаком попросил меня опустить стекло:

— Я могу вам помочь, сэр?

Полицейская машина с включенным маячком стояла позади моей. Я был настолько поглощен увиденным, что не заметил подъехавшего патруля.

Истинную причину своего присутствия на Норрис-стрит я объяснить не мог, и полицейский, выслушав мой сбивчивый рассказ, решил, что я, должно быть, грабитель и высматриваю жертву. Меня препроводили в полицию Баррингтона для доскональной проверки.

Делом занялся сам шеф полиции, капитан Мартин Гроув, пузатый толстячок с усиками, подпрыгивающими при каждом его слове:

— Принимаю эстафету, ведь вы знаменитость. Мы посмотрели, вы ведь известный писатель и все такое. Что вас привело в Баррингтон? У нас здесь проблем не любят.

— Я их тоже не люблю, капитан, — заверил я. — Не для того я у вас в городе, чтобы об этом болтать.

— Мне сказали, что вы ищете, кого бы ограбить. Вы вроде тех психов из Голливуда, которые грабят людей, их, видите ли, это возбуждает.

— Я веду здесь секретное расследование.

Он фыркнул:

— Прекратите ваши шуточки.

— Если под “шуточками” вы имеете в виду ложь, предлагаю немедленно позвонить Лэнсдейну, шефу полиции штата Нью-Гэмпшир.

— Для начала мы возьмем у вас кровь и выясним, не принимали ли вы наркотики и всякое такое.

— Капитан Гроув, очень вам не советую тыкать мне иголкой в руку. Лучше возьмите телефон и наберите шефа Лэнсдейна.

Лэнсдейну пришлось лично явиться в Баррингтон, чтобы вытащить меня из этой передряги. Вызволив, он повез меня на Норрис-стрит и припарковался за моей машиной.

— Загляните в окно гостиной, — сказал я. — Помните, я вам говорил про человека, который где-то заперт?

Понаблюдав с минуту, он пробормотал:

— Примите мои извинения, Маркус.

В гостиной сидел мужчина в инвалидном кресле и читал газету. Сидел он спиной, лица его Лэнсдейн не видел. Мужчина, который не мог выйти из дома, разве что с огромным трудом, судя по лестнице, ведущей от дверей к тротуару.

В окно машины снова постучали. На сей раз пожилая дама. Я опустил стекло.

— Убирайтесь отсюда, не то полицию вызову.

— Мы и есть полиция, — любезно отозвался Лэнсдейн, он был при форме.

Она пришла в ужас от того, что обозналась:

— Какая досада, прошу прощения, не заметила. Вы из-за того приехали, что на днях случилось?

— А что случилось на днях? — поинтересовался я.

— К соседям заявилась черномазая, почти в девять вечера. Я ее в машине приметила, в серой “тойоте камри”, она все к дому присматривалась. Ничего не имею против черных, но мне это показалось странным. Так что я во все глаза глядела. А черномазая, она в конце концов постучалась в дверь. И был целый скандал, она кричала, соседка тоже кричала. Я уж хотела полицию вызвать, да она уехала.

— И когда это было?

— С месяц назад примерно.

Я смерил старуху презрительным взглядом:

— А вы, случаем, не расистка?

— Нет, просто гляжу в оба, вот и все. Хочу, чтобы у нас в квартале было тихо. Столько сейчас грабителей развелось. Вот вы, к примеру, белый, а я все равно в полицию позвонила. Ничего не имею против черных, но шума не желаю, и все тут.

Жуткая соседка еще что-то говорила, но я поднял стекло, чтобы не слышать ее разглагольствований, и повернулся к Лэнсдейну:

— Это была Хелен. Это у нее серая “тойота камри”. Хелен была здесь в тот вечер, когда умерла.

Как только соседка убралась к себе, Лэнсдейн вышел из машины, подошел к дому, взглянул на имя на почтовом ящике, тут же вернулся и уселся на пассажирское сиденье. Бледный как смерть.

— Ну, шеф Лэнсдейн, в чем дело? — нетерпеливо спросил я.

— Имя на почтовом ящике… это Казински.

— Казински? — переспросил я, не понимая.

— Казински — единственный выживший из тех, кто присутствовал в зале для допросов, когда погибли Вэнс и Уолтер Кэрри.

Выяснив, что автор анонимного письма — это, по-видимому, Николас Казински, я немедленно помчался из Баррингтона в Конкорд, все рассказать Перри. Но перед самым моим приездом ему успел позвонить Мадс Бергсен.

Глава 8Ссоры

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Понедельник, 14 июня 2010 года

Войдя в дом, я наткнулся на Гэхаловуда; он стоял в коридоре, словно поджидал меня. Лицо у него было чернее тучи. Никогда еще табличка “Радость жизни”, мимо которой я прошел, не казалась мне столь неуместной.

— Сержант, с вами все в порядке? — смущенно спросил я.

— Вот как, значит? Ковыряетесь в жизни Хелен? Вот чем вы заняты целыми днями?

Я горько пожалел, что хранил все в тайне. Теперь я чувствовал, что Гэхаловуд в бешенстве, и попытался его успокоить:

— Сержант, все совсем не так просто, как вам кажется.

Он швырнул мне в лицо пачку листков — статьи про Аляску Сандерс и фотографию девушки. Он их нашел.

— Черт вас дери, Маркус, ну скажите, что у вас была веская причина…

Гэхаловуд назвал меня по имени, и это не сулило ничего хорошего.

— Хелен не изменяла вам, сержант. И если в последние недели вела себя необычно, то только потому, что хотела вас оградить. Она нашла адресованное вам анонимное письмо и решила ничего не говорить, пока сама не разберется. В тот день, когда она умерла и когда пыталась вам дозвониться, она кое-что выяснила. И я знаю, что именно.

Я достал из заднего кармана брюк конверт и протянул Гэхаловуду. Он прочел анонимку; лицо у него было ошарашенное.

— Письмо вам послал Николас Казински, тот коп, который…

— Я прекрасно знаю, кто такой Казински, — оборвал меня Гэхаловуд.

— И, насколько я понимаю, Хелен тоже это знала. Письмо написал он, я почти уверен.

— Почти?

— Все приметы сходятся, сержант. Например, адрес на кусочке газеты, из которой он составлял текст. Это не может быть случайным совпадением! Остается только съездить к нему и спросить. Я как раз собирался вам все рассказать. Надо ехать к Казински и допросить его.

Гэхаловуд остолбенел. На меня он глядел с презрением. Я счел своим долгом заполнить паузу:

— Сержант, я вам ничего не говорил, хотел вас поберечь. Довольно с вас, вам и так досталось…

Снова повисло недоброе молчание, а потом Гэхаловуд глухо бросил:

— Выметайтесь отсюда, Маркус. Выметайтесь, пока девочки из школы не пришли.

Препираться было бесполезно. Я пошел в гостевую комнату, собрал вещички и кое-как запихал в маленький чемодан. Пять минут спустя я уже садился в машину. Гэхаловуд стоял на крыльце, словно хотел убедиться, что я в самом деле убираюсь вон. Прежде чем захлопнуть дверцу, я крикнул:

— Разбирайтесь! Разберитесь с этим, сержант! Надо выяснить, почему Казински послал вам письмо.

— Кто вам сказал, что это Казински? Кто угодно мог взять у него газету и соорудить эту нелепицу. А вы облажались, как новичок. Вам что, роман ваш в голову ударил? Вообразили, что вы теперь великий сыщик? Клоун, вот вы кто, Маркус!

Я не сдавался:

— Зачем кому-то выставлять Казински автором этой анонимки? Это абсурд, сержант.

— Не больший, чем думать, будто он вдруг решил, что Уолтер Кэрри невиновен. Кэрри признался, есть видеозапись его показаний. С чего вдруг Казински вспоминать это все через одиннадцать лет?

— С того, что это все его одиннадцать лет мучает, он в инвалидном кресле, наверное, подыхает и хочет облегчить душу.

— Не знаю, Маркус, что вы имеете в виду, но вам пора ехать.

Он повернулся ко мне спиной и двинулся в дом. И тогда я воскликнул:

— Хелен вряд ли бы вами гордилась!

Гэхаловуд в бешенстве обернулся, остервенело содрал со стены табличку “Радость жизни” и изо всех сил запустил в меня. Она попала в капот моего “рейндж ровера” и оставила на нем вмятину.

Перед отъездом из Конкорда я зашел попрощаться с Лэнсдейном и рассказал ему, что произошло.

— Не уезжайте ни с того ни с сего, Маркус! — урезонивал он меня.

— Это выше моих сил. И потом, Перри прав: на каком основании я во все это лезу?

— Вы должны идти до конца!

— Идите сами, вы коп, в конце концов!

— Не могу.

— Как это — не можете?

— Я не могу просто так взять и открыть расследование. Вы себе представляете, какой поднимется тарарам в полиции? Я ничего не могу без точных доказательств.

Последняя фраза меня огорошила:

— Так вот почему вы послали меня вести расследование? Чтобы я, как крот, сделал всю грязную работу? А вы бы остались чистеньким? Ну, браво! Нобелевская премия за трусость!

— Вы сами сразу ухватились за дело, Маркус!

Я развернулся, чтобы идти, и тут Лэнсдейн произнес:

— Знаете, что сказала бы Хелен?

— Не впутывайте в это дело Хелен…

— Она сказала бы, что Маркус Гольдман из “Правды о деле Гарри Квеберта” никогда бы не отступился.

— Писатели всегда приукрашивают реальность. Мне ли не знать.

Через пять часов я добрался до Манхэттена с его предвечерними пробками, огнями и гомоном. Вернулся в свою квартиру, из которой уехал три недели назад. Принял душ, заказал еду, потом подошел к окну и стал смотреть на бурную ночную жизнь летнего Нью-Йорка. Я думал о Перри. Не сводил глаз с телефона в надежде, что он позвонит, но напрасно. Я спрашивал себя, сумеем ли мы наладить отношения или я окончательно потерял последнего друга.

* * *

Прошло несколько дней. Вестей от Гэхаловуда не было. Я несколько раз пытался ему звонить, но безуспешно. Не в силах больше выносить этот холод между нами, я наконец сел в машину — вернуться в Конкорд и объясниться. Но пока ехал по Массачусетсу, сдулся. И меня неведомо как занесло в университет Берроуза, где я учился и где повстречал Гарри Квеберта.

Увидев знакомые места, я почувствовал укол ностальгии. Наведался в зал для бокса, в большую аудиторию, где в один прекрасный день 1998 года отличился перед Гарри Квебертом, прошелся по коридорам, где столько раз шагал со своим соседом по комнате, Джаредом. Спросил себя, что, кстати, сталось с ним за эти годы.

Семестр закончился, вокруг было безлюдно. Я направился на филологический факультет, задержался у двери кабинета Гарри. Табличку с его именем сняли. Я потянул на себя дверь: комнату, похоже, никто не занял. В ней пахло затхлостью. Мебель была лишь та, что положена, — полки и фанерный письменный стол. Значит, Гарри после увольнения в июне 2008 года никто не замещал. Я стал выдвигать ящики стола. Два верхних были пусты. В третьем я обнаружил старую газету, на ней лежала статуэтка чайки. Я вздрогнул: что здесь делала эта статуэтка? Только я собрался ее забрать, как чуть не подскочил — за моей спиной раздался голос:

— Это мог бы быть ваш кабинет, Маркус.

Это был Дастин Пергол, декан филологического факультета.

— Я… я в гости зашел, — промямлил я.

— Вижу, — улыбнулся Пергол.

— Как поживаете, господин декан?

— Я уже не декан, я теперь ректор университета. Как видите, продвинулся по службе, но до вас не дотягиваю. Кому сказать, я вас в 1998 году чуть не отчислил, а вы теперь звезда американской словесности и гордость университета.

Пергол пригласил меня к себе на ужин. Я согласился — и оказался в очаровательном домике в кампусе. Познакомился с милой супругой Пергола и, должен признаться, провел весьма приятный вечер.

— Благодаря вашему “Дому писателей” университет Берроуза стал даже престижным, — поведал мне за ужином Пергол. — Многие студенты записываются на филфак в надежде пожить в Авроре.

— Я просто счастлив.

— А этот Эрни Пинкас, который обеспечивает связь с университетом, — он просто потрясающий.

— Это точно.

— Вы не с ним хотели повидаться в университете?

— Нет.

— Вы так и не сказали, что вас сюда привело. Вы кого-то искали?

— Да, самого себя.

Пергол не сдержал улыбки:

— Знаете, Маркус, я ведь предлагал вам совершенно всерьез: кабинет Гарри мог бы стать вашим. Почему бы вам не прочитать у нас курс писательского мастерства? Есть вакансия на осенний семестр.

— Мне надо подумать.

— Можно попробовать, на полгода. Чтобы понять, нравится ли вам преподавать. Мы, конечно, не Колумбия, но свое обаяние у нас есть. Да вы и сами знаете.

Я с лету принял вызов:

— Договорились, можете на меня рассчитывать!

Пергол от радости как-то странно вскрикнул, и мы скрепили договор рукопожатием.

Когда мне пришло время уезжать, он проводил меня до машины. И я наконец осмелился задать ему вопрос, который давно вертелся у меня на языке:

— Вы не знаете, как поживает Гарри Квеберт?

— Гарри Квеберт? Нет. Откуда мне знать?

— Ну мало ли. Я просто так спросил.

— Я пришлю вам проект договора по почте. А пока суд да дело, могу я сообщить прекрасную новость сотрудникам филфака?

— Разумеется.

Час был поздний, мне не хватило духу возвращаться в Нью-Йорк. Чтобы не ночевать в каком-нибудь подозрительном мотеле на обочине, я доехал до Бостона и снял номер в “Бостон Плаза”. Там решили мне угодить и поселили по высшему разряду, в необъятный номер, в котором я попросту потерялся. Я долго не зажигал свет, любуясь рекой Чарльз и видневшимся на горизонте Кембриджем.

Бостон, естественно, вызвал у меня в памяти Эмму Мэттьюз. В этом городе жили воспоминания о нашем романе — страстном, но продлившемся всего несколько месяцев. Как сказала бы моя мать, Эмма могла быть “тем, что надо”. Встретились мы с ней примерно за год до первых подземных толчков моего успеха: я тогда писал книгу и надеялся, что она сделает меня знаменитым.

* * *

Март 2005 года

Университет Берроуза, штат Массачусетс

— Как ваша книга, продвигается? — спросил Гарри, наливая мне чашку кофе у себя в кабинете.

— В жизни столько не писал.

— Название уже придумали?

– “Г как Гольдштейн”, — кивнул я.

— Звучит неплохо. Было бы любопытно почитать.

— Уже скоро, — пообещал я.

В тот день Гарри предложил мне сходить с ним на спектакль в главной аудитории — современную обработку “Вишневого сада” Чехова. Я оказался в первом ряду. Спектакль был отвратительный — актеры беспомощные, постановка хуже некуда. Отдышаться удалось только в антракте. Мы с Гарри выпили по стаканчику в баре, но когда пришло время снова идти в зал, я отправил его туда одного. Зрители рассаживались по местам, и скоро в фойе остались лишь двое — я и девушка с зелеными глазами, которая смотрела на меня.

Меня неудержимо потянуло к ней.

— Очень плохая пьеса, — сказала она.

— Чехов повержен! — возмутился я.

Она расхохоталась и протянула мне руку:

— Меня зовут Эмма.

— Маркус. Маркус Гольдман.

— Это ты Маркус Гольдман? — удивилась она.

— Мы знакомы? — поинтересовался я.

— Нет. Но профессор Квеберт рассказывал про тебя на семинаре.

— Неужели?

На миг я было подумал, что Гарри расхваливал мои заслуги. Но тут Эмма объявила:

— Ты мистер Пиписька.

Я был смертельно уязвлен. Семь лет назад я, студент первого курса, отличился на лекции Гарри Квеберта: объявил себя страстным поклонником минета. Дело было в самый разгар дела Левински, знаменитого скандала с пиписькой президента Клинтона. Тогдашний триумф едва не стоил мне учебы в Берроузе и с тех пор прилип ко мне как банный лист. Эмма, взглянув на мое расстроенное лицо, придвинулась ко мне и шепнула на ухо:

— Я же не сказала, что не люблю пиписьки.

Минутой позже я уже предлагал ей выпить. Эмма училась на последнем курсе филфака. Больше из нашего разговора я почти ничего не помню: меня слишком занимало ее лицо, ее губы, я воображал, как они приникают к моим… Сладкие грезы прервал ее вопрос:

— А ты как думаешь?

Я вообще не представлял, о чем она говорит, и с весьма самоуверенным видом пошел напролом:

— Я того же мнения.

— Наконец-то хоть кто-то со мной согласен! Профессор Бакстер систематически перевирает хронологию. Надо учитывать контекст! Это же очевидно, правда?

— Совершенно очевидно. Хронология — элементарная вещь!

— Это как семинар профессора Квеберта. Он, конечно, очень интересный. На прошлой неделе мы ездили в Леннокс, в дом Эдит Уортон. Она великая писательница, ничего не говорю. Большой мастер. Но вот опять — мы читаем только уже умерших авторов. Жаль, что профессор Квеберт не приглашает писателей, в смысле, кроме самого себя. Чтобы у нас была возможность с ними поговорить, понять их. Мне бы так хотелось встретиться с каким-нибудь писателем…

— Как удачно — я писатель, — не растерялся я.

Эмма вытаращила глаза. Улыбнулась — и от улыбки стала еще красивее.

— Ты писатель?

— Да, работаю над первым романом. Мой агент считает его многообещающим.

Это была ложь, но только наполовину: я отослал первые главы “Г как Гольдштейн” нью-йоркскому агенту, Дугласу Кларену, но еще не получил его отзыв.

Упоминание пресловутого агента произвело впечатление. Теперь Эмма неотрывно глядела на меня, и это было приятно.

— Дашь почитать? — попросила она.

— Нет.

— Пожалуйста…

— Лучше не надо…

— Ну мне так хочется, — опять взмолилась она.

— Посмотрим…

Она торжествующе улыбнулась:

— С ума сойти, ты первый писатель, которого я вижу! Страшно интересно.

На меня тут же посыпались вопросы: как я пишу? Откуда беру идеи? Черпаю ли я вдохновение в собственной жизни? Сколько нужно времени, чтобы написать страницу, и сколько страниц я пишу в день? Когда лучше пишется — утром или вечером?

В этот момент из зала высунулась подруга Эммы.

— Эмма, ты тут? Ты чем там занимаешься, спектакль уже начался.

Эмма со вздохом встала. Я не тронулся с места, и она сказала:

— Ты же не бросишь меня одну мучиться на этой жуткой постановке!

Я послушно поплелся за ней. В ее ряду было свободное место. Мы сели рядом. Она взяла меня за руку, и я вздрогнул от прикосновения ее кожи. Второй акт был еще кошмарнее первого. Но я от этого только выиграл: Эмма в итоге уснула, положив голову мне на плечо.

* * *

В тот июньский вечер 2010 года, любуясь Бостоном, я захотел повидаться с Эммой. Узнать, как у нее дела. Что с нею сталось. Найти ее помог интернет: она открыла магазин декора в Кембридже. На следующий день я прямо с утра отправился туда. Увидев меня в дверях магазинчика, она лишилась дара речи:

— Маркус?..

— Эмма! Проходил мимо и увидел тебя через витрину. С ума сойти!

Она спросила, что я делаю в Бостоне. Я сказал, что приехал повидаться с друзьями. Она предложила выпить кофе, я сделал вид, что страшно занят, но, взглянув на часы, согласился:

— Да, с удовольствием, у меня еще есть немного времени.

Она оставила магазин на помощницу, и мы устроились в ближайшем бистро.

Последний раз я видел Эмму 30 августа 2005 года, в день, когда мы расстались. Теперь она была замужней женщиной, матерью маленькой дочки.

— И все это ты успела за пять лет?

— А ты за пять лет стал звездой.

— Я сам не знаю, кем я стал.

Она расхохоталась.

— А откуда взялся магазин? — спросил я. — В свое время ты как раз заканчивала филфак.

— В университет я пошла, чтобы доставить удовольствие родителям. Ты же знаешь, я всегда обожала моду. Это была моя мечта — иметь свой магазин.

— Ты мне никогда не говорила.

— Я сама это поняла после того, как мы… короче, это ты мне подал мысль.

— Я?

— Да, ты, со своей манией строить жизнь согласно своим устремлениям, выбиваться из общего ряда. С твоим желанием жить быстрее и насыщеннее, чем все остальные.

Глядя на Эмму, я вспоминал те несколько месяцев, что длился наш роман. Месяцы счастья, проведенные главным образом в Бостоне.

* * *

Бостон, штат Массачусетс

Июнь 2005 года

У нас с Эммой был ритуал: каждый раз, встречаясь, мы шли поваляться на солнышке на газоне Бостон-Коммон, культового парка в центре города. Я писал, лежа на животе и подложив под тетрадь книгу. Она читала, пристроив голову мне на спину. В конце концов она неизменно наваливалась на меня, я терял равновесие, и мы, юные беспечные любовники, сплетались в мягкой траве, слившись в поцелуе. Мы были вместе уже три месяца.

В день нашей встречи, после спектакля, Эмма предложила чего-нибудь выпить в Бостоне, всего в получасе езды от Берроуза, она там жила. Я, естественно, согласился, мы обошли несколько баров, а потом она пригласила меня к себе. Родители Эммы были люди весьма состоятельные: ее квартира находилась в Бикон Хилл. Мы болтали, смеялись, пили текилу и завершили почти бессонную ночь в ее постели.

Моя тогдашняя жизнь превратилась в трехтактный танец.

1. Я писал свой роман “Г как Гольдштейн” в Монклере, у родителей, в бывшей гостевой комнате, где они устроили кабинет. 2. Написав более или менее значительный кусок, или же просто каждые десять дней, я отсылал текст по имейлу Гарри и Дугласу Кларену, который теперь был моим агентом. 3. Отослав страницы, я прыгал в старый “форд” и катил в Аврору обсудить свой труд с Гарри. На пути туда и обратно я делал остановку в Бостоне и встречался с Эммой.

В тот июньский день 2005 года мы с Эммой валялись на траве в парке. Вдруг она слегка отодвинулась, заглянула мне прямо в глаза и ласково погладила меня по голове:

— Что тебя беспокоит?

— Ничего…

— Но я же чувствую, что ты волнуешься…

Она уже неплохо меня знала.

— Мне звонил Рой Барнаски, — сказал я.

Она вытаращила глаза:

— Рой Барнаски? Главный в “Шмид и Хансон”?

— Он самый.

— И что? Рассказывай! Рассказывай!

— Мой агент ему послал первые главы “Г как Гольдштейн”, он прочел, и ему страшно понравилось. Мы с ним во вторник встречаемся. В Нью-Йорке.

— О, Маркус, это потрясающе!

Она прижалась ко мне, потом подняла голову и посмотрела на меня недоверчиво:

— Когда ты с ним говорил?

— Позавчера.

— Позавчера? А почему ты мне ничего не сказал?

— Не знаю… Из суеверия, наверное. Вдруг он прочтет остальные главы, передумает и скажет, что моя книжка никуда не годится.

— Маркус, ты чего боишься — провала или успеха?

— Хороший вопрос.

Она обхватила руками мое лицо:

— Все будет хорошо, мой ангел. Верь.

В тот вечер, как всегда по воскресеньям, Эмма ужинала у родителей. С недавних пор я сопровождал ее.

Родители Эммы, Майкл и Линда Мэттьюзы, жили в Челси, шикарном пригороде Бостона. У них был большой особняк с ухоженным парком, бассейном, теннисным кортом, топиаром, гравийными аллеями и маленькой вонючей собачкой. По воскресеньям они приглашали на семейный ужин трех своих дочерей, Эмму, Донну и Анну, и их спутников. Двадцативосьмилетняя Донна в сентябре выходила замуж за смертельно скучного программиста, которого звали Теодор и который настоятельно просил звать его Тедди. Анне был тридцать один, она была замужем за адвокатом по имени Чад, по его собственным словам, талантливым и перспективным. Тедди и Чад, отличная дочерняя добыча, наперебой старались блеснуть перед тестем и тещей. За ужином оба не упускали случая вежливо помериться своими успехами. Мое появление в семействе они восприняли как манну небесную: якобы писатель без гроша за душой — можно ли вообразить лучший фон, чтобы выставить себя в выгодном свете?

Дуэль свояков начиналась прямо по приезде к Мэттьюзам. Оба парковали машины у дома: Чад — спортивный кабриолет, Теодор — шикарный внедорожник. Кузова у них так и сияли, диски блестели. Потом подъезжали мы с Эммой на моем стареньком, слегка помятом “форде”, собравшем всю пыль долгих километров шоссе. Тедди и Чад заговорщически подталкивали друг друга локтями, довольные собой, возбужденные, в рубашках школяров-отличников.

Помню, в тот воскресный июньский вечер Чад и Тедди из кожи вон лезли, стараясь отличиться. Чад хвастался, что на него свалилось новое, весьма прибыльное дело, “не дело, а конфетка”, а Тедди похвалялся “немыслимым прорывом на развивающийся и весьма перспективный рынок”. Оба набивали себе цену в глазах собравшихся, и тут папаша Мэттьюз, до тех пор лишь согласно кивавший, повернулся ко мне:

— А у вас что новенького, Маркус?

— Заканчиваю книгу, — коротко ответил я.

Я сознательно не упомянул о встрече с Роем Барнаски. Эмма, всегда готовая встать на мою защиту, хотела было о ней рассказать, но я незаметно сжал ей руку, чтобы она помалкивала.

— А вы продумали план Б? — поинтересовался папаша Мэттьюз.

— План Б? Что вы имеете в виду? — я отлично понимал, куда он клонит.

— Большинство писателей не зарабатывают на жизнь пером. Они или преподают, или делают что-нибудь в этом роде. Вы могли бы быть учителем в лицее или даже нацелиться повыше, написать диссертацию, стать университетским профессором. Капелька честолюбия совсем не помешает.

Повисла неловкая пауза, и Эмма ринулась мне на помощь:

— Маркус слишком скромен и не хочет сказать, но у него в ближайший вторник встреча с Роем Барнаски.

Собравшимся это имя явно ни о чем не говорило.

— Барнаски — один из крупнейших издателей в стране, — пояснила Эмма. — Ему страшно понравилась книга Маркуса. Если он просит встретиться, значит, ему есть что предложить.

Папаша Мэттьюз напустил на себя снисходительный вид:

— Не хочу вас обидеть, Маркус, но сколько вы получите за книгу? Гроши, кот наплакал. Вы мечтаете быть художником, и это делает вам честь, но работа над книгой отнимает чертову прорву времени и ровным счетом ничего не приносит! Вы юноша честолюбивый. Могу подыскать вам место в администрации одной из моих групп, с достойной зарплатой и удобным графиком. Ну, как бы подушку безопасности. Надо хоть немного думать о будущем. О стабильности. Создавать что-то для вас с Эммой. Не быть же вам всю жизнь бумагомаракой.

Эмма изменилась в лице. Щадя ее, я пропустил этот выпад мимо ушей. Но Чад счел нужным повеселить семейство и добавил:

— Верно, Маркус, не будешь же ты всю жизнь разъезжать на своем старом “форде”!

* * *

Сейчас, через пять лет после разрыва, сидя в бостонском кафе, я спрашивал себя, как сложилась бы моя жизнь, если бы мы с Эммой не разошлись. Может, я перебрался бы в Бостон? И стал бы молодым отцом семейства, строящим американскую мечту в симпатичном пригородном особняке? В голове снова вертелся вечный вопрос: угомонился бы я или нет?

Из задумчивости меня вывела Эмма:

— Что происходит, Маркус? Почему ты здесь? Ты же не случайно приехал, как я подозреваю. — Вопрос этот явно мучил ее с той минуты, когда я переступил порог магазина.

— Я думал о том, почему у нас с тобой не сложилось.

Она чуть не прыснула.

— Ты серьезно, Маркус? — с любопытством спросила она. — Ты до сих пор задаешься такими вопросами?

— Просто хочу понять, что не так в моей жизни.

— Ты добился успеха, Маркус. И этот успех нас разлучил. — Ответ прозвучал грустно и серьезно.

Выйдя из кафе, мы прошлись до моей машины. Увидев “рейндж ровер”, она поморщилась:

— Я любила Маркуса на “форде”. Знаешь почему? Потому что твоя старая тачка означала, что, несмотря на талант и успех — а я чувствовала, что он тебя ждет, — ты человек особенный. Я от тебя ушла, потому что книга и без того занимала слишком много места. Я знала, что ты прославишься. В тебе были все задатки. И я тебя бросила, потому что знала, что потеряю тебя.

Я промолчал. Она заметила на капоте вмятину от кованой таблички Гэхаловуда.

— Почини, что за безвкусица, — насмешливо велела она.

— Оставлю как есть. Это рубец от раны. — Я открыл дверцу.

— У тебя найдется бумажка и чем писать?

Я дал ей гостиничный блокнот и ручку, валявшиеся в бардачке. Она нацарапала несколько строк.

— Вот мой адрес. В следующий раз, когда захочешь повидаться, нечего выдумывать всякие истории и заявляться в магазин. Приходи прямо домой.

Выезжая из Кембриджа, я на миг почувствовал себя в шкуре Маркуса на “форде”, которого она любила. Я стал бы учителем в каком-нибудь бостонском лицее: им меня видел ее отец. Счастливая Эмма в своем магазине. Упорядоченная семейная жизнь. Жизнь без писательского успеха, зато чуть более безмятежная.

Я двинулся в направлении Нью-Йорка. А потом решил свернуть по автостраде 95 на юг, во Флориду. Дорога до Майами долгая, разом не одолеть, и я остановился на ночь в Ричмонде, в Вирджинии. На следующий день под вечер я добрался до дяди Сола. Он был рад, что я приехал без предупреждения.

Пожив у него, я записал несколько воспоминаний о Гольдманах-из-Балтимора. Дяде Солу очень хотелось знать, над чем я работаю. Я не сознался, но он, видимо, понял, что это как-то связано с его семьей. Пару дней спустя он принес мне фото — нашел его, когда наводил порядок. Снимок был сделан в 1995 году в Балтиморе. На нем были я, совсем еще мальчик, кузены Вуди и Гиллель и Александра, женщина, много для меня значившая, — одно время я думал, что она станет любовью всей моей жизни. Я потерял ее одновременно с кузенами.

Я рассмотрел фотографию и хотел вернуть ее дяде Солу, но он сказал, чтобы я оставил ее себе. Он так и не узнал, какую роль это фото сыграет в моей дальнейшей жизни.

В тот же день мое летнее безделье взорвал телефонный звонок, которого я уже перестал ждать. Гэхаловуд заявил своим прежним бодрым голосом:

— Я болван и должен перед вами извиниться. Вы были правы, писатель: убийца уже одиннадцать лет разгуливает на свободе.

Часть втораяПоследствия убийства

За два с половиной дня я проехал на машине все Восточное побережье, от Флориды до Нью-Гэмпшира. Две тысячи четыреста километров, двадцать шесть часов за рулем, двенадцать штатов, семь полных баков бензина, три литра кофе, шестнадцать пончиков, четыре пакета M&Ms и три — сырных чипсов.

Глава 9Примирение

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

30 июня 2010 года

К дому Гэхаловуда я подъехал в пять часов вечера. Сержант ждал меня на крыльце. Словно и не сдвигался с места после нашей ссоры. Я вышел из машины, из дома выбежали дочки Гэхаловуда и с криком кинулись меня обнимать:

— Дядя Маркус, ты вернулся!

— Ну что там с твоим фильмом? — спросила Лиза. — Все уладил?

Я понял, что отец, дабы объяснить мой внезапный отъезд, насочинял им небылиц.

— Все улажено, — коротко ответил я.

Девочки вернулись в дом. Мы с Гэхаловудом уселись на ступеньках. Он взял со льда две поджидавшие меня бутылки пива и откупорил их.

— Писатель… — смущенно начал он, протягивая мне бутылку.

— Не надо ничего объяснять, сержант.

Он кивнул в сторону моего “рейндж ровера”:

— Простите, что попортил тачку.

— Не извиняйтесь. Кажется, я ее ненавижу.

— Это почему?

— Долго рассказывать.

Глотнув пива, Гэхаловуд сказал:

— Примерно одиннадцать лет назад, в апрельский вечер, мы сидели на этих самых ступеньках с моим напарником, Вэнсом. Я только переехал сюда, Лиза была на подходе. В тот день умерла Аляска Сандерс. Вэнс сказал, что это его последнее дело — и он завязывает. Через три дня я увидел его мертвым в зале для допросов. Что же случилось на самом деле?

Вопрос сержанта не требовал ответа. По крайней мере, пока. Но тем самым Гэхаловуд давал мне понять, что готов приоткрыть дверь в прошлое.

— Что же вас в конце концов убедило, что события 6 апреля 1999 года развивались, возможно, не так, как вы считали все эти годы? — спросил я.

— Вы меня убедили, писатель. Вы и ваша долбаная самоотверженность. Ваше несносное чувство справедливости. Ваше занудство, каких свет не видывал. Короче, я снова взялся за это дело.

— И что?

— Обнаружил нечто такое, чего тогда никто не заметил. Идите сюда.

Он затащил меня в дом, усадил на кухне и разложил на столе ксерокопии материалов дела.

— А это законно — копировать материалы следствия? — поинтересовался я.

— Нет, — буркнул Гэхаловуд. — Донесете на меня в службу внутренней безопасности?

— Просто хочу понять, в каком вы расположении духа, сержант, — усмехнулся я.

— В решительном, — заверил Гэхаловуд.

— Черт подери, наконец-то вы прежний, сержант! “Дело Аляски Сандерс”, новое расследование Перри Гэхаловуда и Маркуса Гольдмана!

— Уж не книгу ли вы собрались сочинять, писатель?

— Я теперь ничего не обещаю, сержант.

Для начала Гэхаловуд перебрал все вещественные доказательства. Заключения экспертов полностью подтверждали рассказ Казински. Число пуль в обойме Мэтта Вэнса, три гильзы, обнаруженные в помещении, выстрел в одностороннее зеркало, следы пороха на руках Уолтера Кэрри. На руках Мэтта Вэнса также нашли частички пороха, но этот факт связали с дракой, которая повлекла за собой первый выстрел.

— То есть ничего необычного? — прервал я объяснения Гэхаловуда.

— Не перебивайте, писатель. Вот тут-то и возникает кое-что интересное.

Он пересказал заявление Казински, где тот утверждал, что Вэнс отнес Уолтеру Кэрри воды, забыв предварительно выложить револьвер.

— Смотрите, писатель. — Гэхаловуд сунул мне под нос фотографии, сделанные в тот роковой вечер. — Видите то, что вижу я? Вернее, чего я не вижу…

Я внимательно изучил снимки. На них была одна и та же сцена в разных ракурсах. На полу, в луже крови, лежали два трупа с простреленными головами. Даже не видя лиц, не составляло труда понять, кто из них кто: у Вэнса на поясе была бляха полицейского и пустая кобура. Уолтер Кэрри держал в руке револьвер Вэнса. Я не усмотрел ничего особенного и в конце концов сдался. Гэхаловуд с довольной улыбочкой произнес:

— Тут нет воды, писатель. Ни бутылки, ни стаканчика. Ничего. А ведь это место преступления: никто ничего не трогал, пока криминалисты все не отсняли. Где-то в зале обязательно должен был быть стаканчик или бутылка, которые Вэнс принес Уолтеру Кэрри.

— Что означает…

— Что Казински, скорее всего, врал.

Меня не вполне убедило это наблюдение:

— А не слишком ли просто для доказательства?

— Вы правы, писатель, слишком просто. Но мне это не давало покоя. Теперь посмотрите на фото еще раз.

Я снова уставился на снимки.

— Посмотрите внимательно на оба трупа, — дал мне подсказку Гэхаловуд. — Что вы видите?

— Нечто тошнотворное.

— Смотрите лучше!

— Да хватит уже загадок! — вспылил я. — Скажите, что я должен увидеть.

— Уолтер Кэрри пустил себе пулю в левый висок.

— Да, и держит револьвер в левой руке. Все логично, — заметил я.

— Все, кроме того, что Уолтер Кэрри был правшой. Я проверял. Он был правшой, и мы совершенно упустили эту деталь из виду. В остальном все данные криминалистов подтверждали свидетельство Казински, и не было никаких причин сомневаться, что события развивались так, как он говорил. Тут я вспомнил слова Вэнса в тот вечер, когда обнаружили тело Аляски. Он хотел раскрыть это дело и завершить карьеру. Он сравнил это дело с одним нераскрытым преступлением, которое сильно на него подействовало, когда он был полицейским детективом в Бангоре, штат Мэн. Там убили семнадцатилетнюю девушку по имени Габи Робинсон. Я, представьте себе, съездил в Бангор и встретился с одним его бывшим коллегой. Тот рассказал, что нераскрытое убийство Габи Робинсон оставило у Вэнса след на всю жизнь. Следствие было прекращено за недостаточностью улик, но Вэнс продолжал его вести подпольно. В итоге задержал какого-то типа и сунул ему в рот пушку, чтобы тот признался. Сказал ему: “Наконец-то я смогу посмотреть в глаза родителям Габи и сказать им, что правосудие свершилось”. Тот тип был ни при чем. Инцидент дошел до ушей начальства, и от Вэнса втихую избавились. В полиции не особо любят поднимать шум. Так Вэнс и оказался в Нью-Гэмпшире.

Я был ошарашен:

— Но если Уолтер Кэрри не пустил себе пулю в лоб, значит…

— Значит, его застрелили.

Пролить свет на эту загадку мог один-единственный человек — Николас Казински. Он наверняка солгал. На следующий день мы с Перри отправились к нему домой в Баррингтон, на Норрис-стрит, 10. Подъехав к двери в своем инвалидном кресле и увидев перед собой Перри, он просто сказал:

— Я тебя давно жду.

* * *

Казински непременно желал напоить нас чаем. Странная это была церемония. Мы втроем, сидя на кухне, смотрели на греющийся чайник. Наконец тот, к общему облегчению, засвистел. Казински усадил нас в гостиной и разлил чай в фарфоровые чашки. Потом с ужасом возопил: “Я забыл печенье! Жена печет отличное печенье”. Укатил на кухню и вернулся с жестяной коробкой. А затем ни с того ни с сего бросил Перри:

— Значит, письмо мое ты получил…

— Это что за фигня, Николас?

— Перри, я так больше не могу. Посмотри на меня, я гребаный инвалид. Сижу целыми днями взаперти в этой халупе, как крыса. Я сам себе противен. Я уже много лет про это думаю.

— Про что ты думаешь?

— Про то, чтобы застрелиться.

Николас рассказал, что в начале 2000-го, меньше чем через год после драмы в зале для допросов, ушел из полиции в охранную фирму свояка.

— Я ждал только предлога, чтобы уйти из полиции. Ты, небось, думаешь, что продавать системы сигнализации — не мое дело. Но свояк утверждал, что никто лучше копа не втюхает людям сигнализацию. И это правда. Я им говорил: “С такой штуковиной можете спать как сурки”. Мы их сбыли добрую тонну, наварили деньжат. Так продолжалось два года, до несчастного случая.

— Что с тобой случилось? — Гэхаловуд подбадривал Казински, чтобы тот рассказывал дальше; это отступление про собственную жизнь было лишь очевидным разогревом перед признаниями.

— 30 января 2002 года я около шести утра отправился на пробежку. Погода была собачья: темень непроглядная, льет как из ведра. Самое смешное, что я всегда терпеть не мог бегать. Но свояк, придурок, записал нас на полумарафон. У меня не было ни малейшего желания в нем участвовать, но я чувствовал себя в долгу перед ним. Да еще и жена плешь проедала, твердила, что мне не помешает физическая нагрузка. В общем, я тренировался перед этим говенным марафоном и потому собирался утром сделать круг по кварталу. Я уже сколько-то недель так делал. В тот день как раз вывозили мусор, кретины-соседи заставили все тротуары баками, и я бежал по шоссе, чтобы на них не натыкаться. Как я уже сказал, было темно, и какая-то машина меня не заметила и сбила на полном ходу. Потом — провал. Очнулся я в машине скорой помощи, ног не чувствовал. И больше уже не почувствую. И не встает у меня, и недержание мочи. Как у гребаного безногого. Знаете, я в Бога не верю, но все равно думаю, не он ли меня покарал.

Он умолк.

— За что покарал? — спросил Гэхаловуд.

Казински пожал плечами:

— За то, что я сделал… Меня это все эти годы мучило, Перри. Будь я похрабрее, я бы раньше с тобой связался.

— И что же тебя в итоге подтолкнуло?

Казински взглянул на меня так, что я вздрогнул:

— Ваша книга, “Правда о деле Гарри Квеберта”. Ее жена купила. Прямо зачиталась, ну и я тоже захотел. К тому же я знал, что там про тебя, Перри. Знаешь, когда я читал, мне показалось, что мы с тобой снова встретились. Как будто ты опять со мной. Мне так понравилась твоя решимость, как ты докапывался, кто убил малышку Нолу Келлерган. Так здорово. И, естественно, я невольно вспоминал про Аляску Сандерс. После смерти Вэнса ты был сам не свой, Перри. Замкнулся в одиночестве. Потребовал, чтобы тебе больше не давали напарника. Я видел, как ты один уходишь после утреннего инструктажа, один ведешь следствие, один катаешь в своей тачке, один обедаешь. В этой книжке, в “Гарри Квеберте”, я увидел, насколько ты одинок. У меня просто сердце разрывалось. Ты же замкнулся в себе, потому что все эти годы считал себя виноватым в той хрени, к которой не имел никакого отношения. — Он повернулся ко мне. — Знаете, что мне понравилось в “Гарри Квеберте”? Мысль, что никогда не поздно искупить вину. Мне захотелось избавить тебя от этого бремени, Перри. И я тебе написал. Сперва целое письмо, я там рассказал все. Но в итоге я его сжег. Ну не мужик я, вообще! Тогда я соорудил это послание, вырезал буквы из газеты. Хотел, чтобы ты это все распутал, а я бы посидел в сторонке. Какое облегчение сознаться, что всю жизнь был трусом. Составил я текст не сразу, надо было его сделать коротким и ясным, не простыню же сочинять. Когда все было готово, я дал сто долларов домработнице, чтобы она отнесла конверт тебе домой. И тут однажды вечером явилась Хелен. Не знаю, как она меня вычислила. Небось домработница проболталась. Или она такая дура, что позвонила в дверь, твоя жена открыла, а та ей: “Вам письмо от Николаса Казински”.

— Кусок твоего адреса был на обороте одного из клочков газеты, из которой ты вырезал буквы, — объяснил Гэхаловуд.

— Ну какой же я все-таки мудак! Значит, вот как Хелен меня нашла… Явилась она сюда злая как черт. Открыла ей жена. Я был в гостиной. Слышал, как Хелен вопила: “Николас дома? Я жена Перри Гэхаловуда, ваш муж прислал ему анонимку”. Жена решила, что она полоумная, а я не высовывал носа. Полаялись они на пороге, и наконец Хелен уехала. После я, естественно, строил перед женой идиота, говорил, что ничего не понимаю. Короче, Перри, извинись там перед Хелен, пожалуйста.

— Хелен умерла, — сказал Гэхаловуд.

— Что? Когда?

— В тот вечер, когда сюда приезжала. На обратном пути у нее случился инфаркт.

Известие, казалось, страшно взволновало Казински:

— Блин, старик, мне правда очень жаль.

Гэхаловуд поспешил сменить тему:

— Николас, что произошло 6 апреля 1999 года?

— Я официальных показаний давать не буду, — сразу предупредил Казински. — Никакой записи, ничего такого.

— По рукам. А теперь говори. Я знаю, что Уолтер Кэрри не мог пустить себе пулю в лоб. Так что же тогда случилось, черт подери?

Казински помолчал. Отпил глоток чаю, осторожно откусил печенье. Потом подкатил на кресле к окну. Уставился на улицу, видимо, чтобы не встречаться с нами взглядом. И заговорил.

* * *

6 апреля 1999 года

Было без двадцати девять.

В помещении уголовного отдела оставались только Казински с Вэнсом. Гэхаловуд только что ушел из управления: Хелен должна была вот-вот родить. Полицейские находились в комнате наблюдения и через одностороннее зеркало следили за Уолтером Кэрри, ждавшим в зале для допросов.

— Хорошо бы этот адвокат не тянул резину и явился наконец, — вздохнул Казински.

— Не волнуйся, никакого адвоката не будет, — вдруг заявил Вэнс.

— Что? Как это так, не будет? Ты же сказал, что он выехал…

— Я не звонил в контору. Нечего какому-то вахлаку путаться под ногами, когда я веду допрос. Пора этому говнюку Кэрри колоться.

— Что ты намерен делать?

— Намерен воспользоваться тем, что мы здесь одни, и разговорить нашего приятеля. На этаже никого нет, никто не услышит, как он орет. Знаешь, я очень люблю Перри, но, на мой вкус, он уж больно щепетильный. Иногда стоит пускать в ход методы посильнее.

— Какие методы посильнее? — побледнел Казински.

Вместо ответа Вэнс похлопал по рукоятке револьвера на поясе. Казински в панике пролепетал:

— Погоди, ты что собрался делать? Ты же не будешь угрожать ему револьвером?

— Что? Хвост поджал? Сдашь меня?

Трус Казински не хотел ни с кем проблем:

— Да я не против, просто не хочу, чтобы нам надавали по шее.

— Не дрейфь, тебя впутывать не буду. Все лавры достанутся вам с Перри. Сиди тут спокойно и любуйся. И раз уж ты здесь, подержи вот это, пожалуйста.

Вэнс достал свой полуавтоматический револьвер, вытащил из него магазин и отдал Казински. Потом снова убрал револьвер и сказал, заметив перепуганный взгляд коллеги:

— Не волнуйся, я просто хочу застращать его до трясучки.

— А если он тебя обвинит, что ты заставил его признаться угрозами?

— Ты скажешь, что это ложь. Больше от тебя ничего не требуется.

— Не нравится мне это, Вэнс.

— Если не нравится, нечего тебе делать в убойном отделе, салага. Смотри и учись.

Вэнс вышел из комнаты. Через одностороннее зеркало Казински видел, как тот вошел в зал для допросов.

— Вы не могли бы снять наручники? — попросил Уолтер Кэрри. — У меня запястья болят.

— Нет.

Жесткий тон полицейского удивил Уолтера.

— Вы вызвали адвоката?

— Нет, — Вэнс сверлил молодого человека нехорошим взглядом.

— Как это нет? — возмутился Уолтер. — Я имею право на адвоката! То, что вы делаете, незаконно!

Вэнс молча и спокойно смотрел на Уолтера в упор. Тому стало страшно. Тогда Вэнс медленно подошел к нему и вдруг резким жестом схватил и прижал к стене. Не ослабляя хватку, он вытащил револьвер, ткнул ему в гениталии и крикнул:

— Вот на что ты имеешь право — на мою пушку!

— Прекратите! — взвыл Уолтер. — Вы совсем спятили!

— Признавайся! Признавайся, и все закончится!

— Да в чем признаваться? — в ужасе взмолился Уолтер.

— Признавайся: ты убил Аляску Сандерс, жалкий говнюк!

— Никого я не убивал, блин! Сколько раз вам повторять? Я в “Нэшнл энфем” сидел до закрытия…

— Ты мне мозги не пудри! Это никто не может подтвердить! Я знаю, что ты был в лесу! У нас все улики: тачка, ДНК… тебе конец, Уолтер, лучше давай колись!

В отчаянии Уолтер заплакал и, не зная, как выкрутиться, попытался угрожать:

— Я все адвокату расскажу, вас уволят! Вы не имеете права так со мной обращаться!

— Ах так? Права не имею? А ты, значит, имел право грохнуть Аляску? Имей в виду, чувак, настучишь на меня — мало не покажется. Приговор ты свой получишь хоть с признанием, хоть без, а в тюрьме тебе будет нужен друг вроде меня: я устрою так, что ты будешь гнить в одиночке, а не попадешь в камеру на шестерых, где тебя целыми днями будут жарить в задницу. Окажу тебе протекцию.

С этими словами Вэнс приставил револьвер к виску Уолтера. Тот вскрикнул от ужаса и разрыдался. Вэнс понял, что дело пошло.

— Признавайся! Признавайся сейчас! А то скоро я уже ничего не смогу для тебя сделать.

— Я… я…

— Признавайся, что ты убил! — Вэнс был как одержимый. — Признавайся, и все кончится!

Казински, оцепенев, наблюдал эту сцену из соседней комнаты. Было видно, что Уолтер плачет, как ребенок.

— Хочу к родителям, — взмолился он.

— Никто тебя не спасет, — заявил Вэнс, по-прежнему держа дуло револьвера у виска Уолтера. — После того, что ты сделал, — никто. Пора с этим кончать.

— Да, пора с этим кончать! — всхлипнул Уолтер.

— Тогда говори, что ты ее убил. И все кончится.

Уолтер, казалось, колебался. Вэнс открыл ему рот и сунул туда дуло револьвера. Уолтер помертвел и сдавленно вскрикнул.

— Пытаешься мне что-то сказать? — издевательски бросил Вэнс.

Он убрал дуло, и Уолтер закричал:

— Да, ладно! Согласен! Я ее убил! Ну, довольны?

Казински видел, как на лице Вэнса расплылась торжествующая улыбка. Вэнс повернулся к одностороннему зеркалу и крикнул:

— Казински, иди сюда! Иди сюда, записывай!

Казински за стеклом не тронулся с места. Вэнс сказал, что не станет его впутывать. Зачем он теперь зовет и его? Да еще по имени? Не видя коллеги, Вэнс стал проявлять нетерпение. Он не хотел ослаблять хватку, но ему надо было включить камеру на треножнике, стоявшую у стола. И тут в зале для допросов раздался голос Казински:

— Ты зашел слишком далеко, Вэнс, — произнес он в переговорное устройство.

— Мать твою, Казински! Дуй сюда сию минуту и включай долбаную камеру!

— Нет, Вэнс, дело зашло слишком далеко!

Вэнс выругался. Держа Уолтера Кэрри на прицеле, он попятился к камере и включил ее, стараясь не попасть в кадр. И произнес совершенно спокойным, солидным голосом:

— Уолтер, прежде всего хочу уточнить, что ты дал согласие на запись этой беседы. Ты можешь повторить то, что только что сказал?

Уолтер Кэрри разрыдался:

— Это я ее убил. Я убил Аляску. — Пауза. — Мы убили Аляску. Я был не один. Со мной был Эрик Донован.

Вэнса ошарашило его заявление. Он переспросил, словно хотел убедиться, что не ослышался:

— Эрик Донован был соучастником убийства?

— Да, не одному же мне отдуваться. Ее убили мы с Эриком. Вот вы пуловер нашли… так это его. Буквы “M” и “U” — это Monarch University, университет, где он учился. Проверьте, сами увидите, что я правду говорю…

На этих словах Уолтер разрыдался.

— Вот видишь, излил душу, и полегчало, — утешил его Вэнс и выключил камеру.

Перепуганный Уолтер по-прежнему стоял у стены. Вэнс с довольным видом подошел к нему:

— С пушкой-то у виска больше не юлишь? Думал, я тебя порешу, а? Теперь знаешь, что чувствовала Аляска в ту ночь, когда ты ее душил… Впрочем, нет, не совсем знаешь…

Вэнс опять схватил молодого человека и приставил ему дуло к виску.

— Перестаньте, вашу мать! — в ужасе заорал Уолтер. — Я все сделал, как вы сказали!

— Это был блеф, — торжествующе промурлыкал Вэнс. — У меня и обоймы-то в пушке нет, дурилка! Смотрел бы куда надо, а не закрывал глаза, как слюнтяй, сам бы увидел. Небось в охотничьей лавке работаешь, должен разбираться в оружии…

Решив последний раз попугать жертву, Вэнс, в полной уверенности, что револьвер безопасен, нажал на курок. Но вместо металлического щелчка, который он ожидал услышать, в уши грянул выстрел.

Несколько секунд стояла одурелая тишина. Казински бросился в зал для допросов и увидел Вэнса, остолбеневшего, забрызганного кровью и мозгом. Уолтер Кэрри лежал на полу с размозженной головой.

— Вэнс, твою мать, ты что наделал? — истерически взвизгнул Казински.

— Черт, там же не было магазина! — недоуменно пробормотал потрясенный Вэнс. — Магазина не было, ты сам прекрасно знаешь, я тебе его отдал.

— В стволе осталась пуля! Ты почему ее до конца не разрядил, свою гребаную пушку?

— А я знаю? — вдруг взревел Вэнс, словно очнувшись. — Почему ты мне не сказал ее разрядить?

— Думаешь, мне могло прийти в голову, что ты будешь изображать расстрел, чтобы он признал вину?

Полицейские в ужасе уставились друг на друга. Перед ними лежал труп Уолтера.

— Черт, черт, черт! — взвыл Вэнс. — Мы его убили!

— Ты его убил, — уточнил Казински, очень рассчитывавший предоставить коллеге самому расхлебывать последствия своего умопомешательства.

— Если мне крышка, то и тебе крышка. Не время хныкать, надо что-то делать.

— Делать? И что ты хочешь делать? Как ты хочешь здесь тайком избавиться от трупа?

— Никто от него избавляться не будет: скажем, что Уолтер отобрал у меня пушку и застрелился.

— Это все равно нарушение, — простонал Казински. — По правилам нельзя носить оружие в зале для допросов.

— Получить нагоняй от начальства уж точно получше будет, чем пойти под суд за убийство! Скажем, что Уолтер притворился больным, мы бросились ему помочь, а он отобрал у меня пушку.

— Никто нам не поверит!

Вэнс вдруг вспомнил, что получил признание вины.

— Нас признание спасет! — воскликнул он. — Кэрри виновен, и мы это докажем, у нас есть запись! Кто такой убийца в иерархии жизни? Никто. Теперь надо действовать быстро, а то вдруг кто-нибудь слышал выстрел и сейчас прибежит. Отдай магазин и сними с него наручники.

Казински вернул Вэнсу магазин от револьвера, потом с отвращением нагнулся над трупом, расстегнул наручники и освободил ему руки.

— И что с ними делать? — спросил он, как растерянный ребенок, держа окровавленные наручники.

— Спрячь немедленно, дьявол тебя раздери! — приказал Вэнс; он уже вполне оправился. — Сунь в карман, потом в сортире отмоешь. Сперва разберемся с этим дерьмом.

— С твоим дерьмом, Вэнс! Это тебе в голову взбрело!

Вэнс снова зарядил револьвер и вложил его в левую руку Уолтера, у которого на левом виске зияла глубокая рваная рана. Затем прижал пальцы мертвеца к рукоятке, просунул указательный палец в гашетку. Покончил с постановкой и выругался:

— Бля!

— Что еще? — простонал Казински.

— Если мы скажем, что Кэрри застрелился, обязательно вмешаются криминалисты. Судмедэксперт произведет вскрытие и возьмет все положенные анализы. А он придира, значит, заметит, что у пресловутого самоубийцы на пальцах нет следов пороха. И придет к выводу, что в момент выстрела оружия у него в руках не было. Блин, нам конец!

Вэнс, деятельный, боевитый, всегда уравновешенный полицейский, готов был сломаться. В эту минуту Казински понял, что Вэнс их из заварухи не вытащит. Придется выпутываться самому. Казински охватило отчаяние: он всегда полагался на других, никогда ничего не решал сам. Вот совсем недавно они с женой ели в индийском ресторане на бульваре Линкольна, так заказ делала жена, а не он. “Давай, зайка, закажи на нас обоих”. Ох, его женушка, его зайка, как он ее называл, теперь он думал о ней. Хотел вернуться к ней. Прижаться. На самом деле ему надоело быть полицейским. Так, решено: если он вылезет из этого дерьма, то уйдет из полиции. Сплошной стресс. Да и не нравились ему обязанности, связанные с этой профессией. Не нравилось писать рапорты, вести допросы. Лучше он будет работать с Джонсоном, тот такой же дристун. Там длинные перерывы на обед, а если слегка подгорает, всегда можно вызвать подкрепление. Зачем он согласился, когда этот придурок Лэнсдейн предложил ему расследовать убийство вместе с Гэхаловудом и Вэнсом? Почему не остался с Джонсоном — целый день бездельничаешь, а если ищут добровольцев, разглядываешь свои ботинки? Хватит с него полиции! Свояк ему все мозги проел, зовет к себе в фирму охранного оборудования, да будет так! Продавать сигнализацию ссыкунам — как раз для него работка. Да, он хочет тихой благостной жизни с женой, по утрам она будет говорить, во что ему одеться, а вечером — что ему есть в ресторане.

— Казински, мать твою, ты что, уснул?

Голос Вэнса вернул Казински к действительности. Он собрался с духом. Пора было брать судьбу в свои руки и думать, как из этого выбираться.

— Знаю! — заорал Казински, на него вдруг нашло озарение. — Пусть он выстрелит! Мы его заставим выстрелить из твоей пушки, и у него на руках будет порох.

— Придется объяснять, куда попала пуля, — возразил Вэнс. — С чего это ему вдруг стрелять?

— Меняем сценарий, — предложил Казински. — Новая версия такая: Уолтер сознается в преступлении, ты выключаешь камеру, он притворяется, что ему плохо. Ты подходишь к нему, и тут он отбирает у тебя пушку. Ты хватаешь его за руки, вы боретесь, и раздается выстрел, просто так. Потом Уолтер отталкивает тебя и кончает с собой.

— А почему он кончает с собой? — спросил Вэнс.

— Угрызения совести. Классика.

Вэнс приуныл:

— Никто не поверит! А когда он притворяется, что ему плохо, почему ты тоже не пришел в зал для допросов? Странно ведь, что я один, а?

— Могу и я тут быть, но ведь у вас драка, и логичнее, если ты в зале один, так ведь? Если нас двое, нам не составит труда его обезвредить. Ладно, остановимся на этом, чудо еще, что никто до сих пор не прибежал.

Казински взял руку Уолтера с револьвером. Прицелился в потолок и пальцем Уолтера нажал на курок. Раздался выстрел. Но жест получился неловкий, пуля угодила в одностороннее зеркало, и оно со страшным грохотом разлетелось на куски.

— Ох, блин! — вырвалось у Казински.

— Твою мать! — заорал Вэнс. — Вот теперь мы по-настоящему вляпались.

— Не волнуйся, это ничего не меняет, — сказал Казински, вне себя от изумления, что ему приходится успокаивать Вэнса. — Наоборот, придает нашей истории убедительность. Так, а теперь ступай вызывай подмогу.

Казински, наклонившись над трупом, укладывал его подобающим образом, и вдруг почувствовал, как чья-то рука лезет ему под куртку. Среагировать он не успел: Вэнс забрал у него револьвер и уже приставил к собственному виску, готовясь покончить с собой.

— Прекрати, Вэнс! — в ужасе заорал Казински. — Ты что творишь?

— Нам крышка, Казински! Глаза разуй, твою мать!

— Положи пушку! Говорю тебе, мы выпутаемся.

— Нам крышка! У тебя концы с концами не сходятся! Почему я весь заляпан кровью и мозгами? Если чувак в меня стреляет, я должен пригнуться и спрятаться! А если я от него достаточно далеко, чтобы избежать пули, как я мог собрать все его мозги на брюхе?

— Скажем, что ты хотел ему помочь. Отдай мою пушку, пожалуйста!

— Нет, нет, в это никто не поверит!

— Положи пушку! Выпутаемся, я тебе говорю!

— А я говорю, что нам крышка! — рявкнул Вэнс, еще крепче прижимая дуло к виску. — В тюрягу уедем до конца дней! А с копами, знаешь, что в тюряге делают?

С этими словами Вэнс закрыл глаза и нажал на курок.

Раздался выстрел.

* * *

— Я стоял столбом, глядя на его развороченную голову, — рассказывал Казински одиннадцать лет спустя, сидя у окна своей гостиной. — Вдруг мне показалось, что он шевелится. Может, померещилось, или это был рефлекс какой, но я бросился к нему, словно еще мог что-то сделать. Мое лицо было в нескольких сантиметрах от его лица — ну, того, что от него осталось, — и я в итоге сблевал. Какое-то время вообще ничего не чувствовал, а потом во мне проснулось что-то вроде инстинкта самосохранения. Вэнс теперь помер, никакие передряги ему не грозят. Не пропадать же из-за этого идиота. Я вырвал свою пушку из его руки, обтер мозги, которыми она была перепачкана, и сунул в кобуру. Наручники остались у меня в кармане, и я пошел вызывать скорую. Тут на меня накатил новый приступ паники: число пуль, оставшихся в магазине револьвера Вэнса, не сходилось с числом выстрелов. Надо было убрать одну пулю. Я бросился в зал для допросов. Снял магазин с револьвера, который держал Уолтер Кэрри. Вынул одну пулю, потом вставил магазин обратно. И как раз вовремя, так как подоспели коллеги. Придумал, как объяснить это дерьмо. И все мне поверили. Копам всегда верят на слово. Если бы меня тогда обыскали, нашли бы в кармане наручники и пулю, которую я достал из магазина.

— Почему вы не сказали правду? — спросил я.

Казински, все время своего рассказа не сводивший взгляд с окна, в конце концов соизволил развернуть кресло и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я бы все равно под суд пошел! Меня бы обвинили, что я не остановил Вэнса, не вмешался, не вызвал сразу подмогу, чтобы прекратить его безумства.

— И ты предпочел соврать, — бросил Гэхаловуд.

— Ну да, я всего лишь трус, Перри. Не всем же быть как ты. В этом говенном мире каждый выживает как может.

Повисло долгое молчание. Потом Казински прошептал:

— Оставьте меня одного, пожалуйста. Уходите, пока жена не пришла, не хочу, чтобы она тебя здесь видела, Перри.

Гэхаловуд, не говоря ни слова, встал. Я тоже. Когда мы выходили из дома номер 10 по Норрис-стрит, я спросил:

— Вы в порядке, сержант?

— Не знаю.

На следующий день после визита к Казински мы прямо с утра отправились к шефу Лэнсдейну. Гэхаловуд предпочел не уточнять причину столь срочной встречи — ради эффекта неожиданности. К несчастью, сюрприз поджидал не Лэнсдейна, а нас.

Глава 10Начало расследования

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Пятница, 2 июля 2010 года

— И вы здесь? — удивился Лэнсдейн, увидев, что следом за Гэхаловудом вхожу я.

— Не изображайте оскорбленную невинность, — ответил я. — Это вы подсадили меня на это расследование.

— Расследование? Вы о чем? Я думал, Перри пришел проситься обратно на службу.

— Именно так, — подтвердил Гэхаловуд. — И я хочу, чтобы мне поручили дело Аляски Сандерс.

— Аляски Сандерс? Об официальном пересмотре дела не может быть и речи. Я уже объяснял Маркусу.

— Только ситуация с тех пор изменилась, — сообщил я. — В нашем распоряжении есть новый важный факт: признание Уолтера — фальшивка! Вчера Казински рассказал, что Мэтт Вэнс угрожал Уолтеру Кэрри во время допроса и убил его. Сразу после этого Вэнс застрелился.

— Совершенно необходимо открыть дело заново, шеф, — не отступал Гэхаловуд. — А еще нам надо получить от прокуратуры ордер на прослушку Казински. Официальные показания он давать не захочет, но ничто не мешает нам съездить к нему еще раз и записать признания без его ведома. Действовать надо быстро. Вчера он был разговорчив, но, боюсь, такой настрой долго не продержится.

Лэнсдейн уставился на нас:

— Значит, вы не в курсе?

— Не в курсе чего? — спросил я.

— Казински умер. Вчера вечером дома покончил с собой, пустил себе пулю в лоб. Подозреваю, вскоре после того, как облегчил совесть.

Гэхаловуд в ярости стукнул кулаком по столу:

— Как жил, так и умер! Как трус.

— Умер он или нет, мы с сержантом можем засвидетельствовать под присягой все, что от него услышали.

— У меня есть кое-что получше. — И Гэхаловуд достал из кармана телефон.

Он записал разговор на встроенный диктофон. Включил запись: звук был приглушенный, но голоса прекрасно различимы.

сержант гэхаловуд: Николас, что произошло 6 апреля 1999 года?

николас казински: Я официальных показаний давать не буду. Никакой записи, ничего такого.

сержант гэхаловуд: По рукам. А теперь говори. Я знаю, что Уолтер Кэрри не мог пустить себе пулю в лоб. Так что же тогда случилось, черт подери?

Лэнсдейн выслушал исповедь Казински в полном смятении.

— Я знал, что Вэнс был сумасброд, — признался он. — До Нью-Гэмпшира он служил в полиции Бангора, штат Мэн, и его там серьезно занесло. Но он был хороший коп, а имея в напарниках Перри, вынужден был себя контролировать. Именно поэтому я выделил под это расследование Казински. Надбавка была только предлогом — я знал, что Хелен вот-вот родит, и не хотел, чтобы буяну Вэнсу пришлось вести допрос в одиночку. Слюнтяй вроде Казински должен был его уравновесить.

— Что будем делать с записью? — спросил Гэхаловуд.

— Ничего, — ответил Лэнсдейн.

— Ничего? — поперхнулся я.

— Вы оба прекрасно знаете, что это недопустимое свидетельство. Оно записано незаконно.

— Я к нему приходил не в рамках полицейских полномочий, а как частное лицо, — уточнил Гэхаловуд.

— Казински в любом случае опознал вас как копа, хотели вы того или нет.

— Скажем, что запись вел писатель, — предложил Гэхаловуд.

— Хоть писатель, хоть не писатель, но вы-то полицейский, Перри! Вы не можете вести запись без предварительного согласия или без судебного ордера.

— Как легко размахивать флагом процедуры, когда вас это устраивает, — разозлился я.

— Настаивать бессмысленно, Маркус, прокуратура швырнет вам вашу запись в физиономию! И потом, тот факт, что признания Уолтера Кэрри сделаны при мутных обстоятельствах, еще не доказывает, что он невиновен.

— При мутных обстоятельствах? Вы шутите, шеф Лэнсдейн? Вэнс ему револьвер в рот засунул. Это явное принуждение к признанию.

— Но ему и без признаний была прямая дорога на электрический стул! Вы же знаете это дело: все улики ведут к нему. Его тачка! Его ДНК! У него есть мотив и нет алиби! То же самое с Эриком Донованом, который к тому же признал вину! Что вам еще надо?

— В их виновности есть разумное сомнение, шеф, — настаивал Гэхаловуд.

Но Лэнсдейн был непреклонен:

— Нельзя заново открыть расследование, не разглашая того, что Вэнс и Казински проделали с этим парнем. Вы представляете, какая буря негодования поднимется? То-то газетчикам раздолье!

— Наоборот, если полиция исправит трагическую ошибку, это только сделает ей честь.

Я прекрасно видел, что Лэнсдейна удерживает что-то другое. И наконец он это признал:

— Послушайте, господа, не скрою, что на сегодняшний день у меня непростые отношения с губернатором…

— Какое отношение это имеет к нашему делу?

— По слухам, губернатор хочет убрать шефа полиции штата. Но он не может меня уволить без веской причины, потому что среди полицейских я популярен. Чтобы избавиться от меня, он пустит в ход все средства. А этот скандал затрагивает меня лично — ведь я, как вы помните, возглавлял тогда уголовный отдел — и даст ему желанный шанс меня подсидеть.

— Значит, вот в чем дело? — с досадой сказал я. — Все эти отговорки — чтобы спасти вашу карьеру?

— Такова политическая реальность, Маркус. И потом, Уолтер Кэрри умер.

— Но Эрик Донован одиннадцать лет гниет в тюрьме штата! — возразил я. — Речь о том, чтобы освободить невинного и смыть пятно с них обоих!

— А если они в самом деле виновны? — заметил Лэнсдейн.

— Вряд ли вы это выясните, играя в гольф с губернатором, чтобы не потерять его благорасположения!

— Вы что думаете, меня это не волнует? — защищался Лэнсдейн. — Зачем, по-вашему, я вас просил заняться этой историей с анонимкой?

— Затем, что самому вам не хватает храбрости. Вам надо было разузнать побольше, но только не официальным путем, чтобы не наделать шума. Вы мною манипулировали, вот и все. Говорили о Перри и Хелен, но преследовали только собственные интересы. Вы симпатичный человек, шеф Лэнсдейн, но не отважный.

— А вы, Маркус, симпатичный, но отъявленный зануда. Кстати, я вам, кажется, это уже говорил. Вот что я предлагаю: найдите мне неопровержимое — слышите, неопровержимое! — доказательство невиновности Уолтера Кэрри и Эрика Донована, тогда я официально отправлю дело на пересмотр. И буду бороться с потопом, который из этого воспоследует.

— Если вы откроете расследование заново, то поручите его мне и писателю, — потребовал Гэхаловуд.

— Я не могу разрешить гражданскому лицу вести расследование…

— Вам это не мешало использовать меня, чтобы докопаться до анонимки! — оскорбился я.

— Тогда доведите работу до конца, Маркус. Докажите, что заслужили право вести расследование. Докажите, что я не сяду в лужу, когда профсоюзы будут меня пытать, как это я допустил молодую литературную звезду до уголовного расследования. Добудьте мне доказательство, Маркус. Я не хочу, чтобы это были вы, Перри, — не хочу, чтобы вы совали свой бейдж под нос всему Маунт-Плезант, задавали вопросы и чтобы все об этом судачили. Люди не дураки. Если до меня дойдет хоть малейший слух на этот счет, если из полиции Маунт-Плезант мне будут звонить и жаловаться, что кто-то из моих людей что-то ищет, я закрою это дело навсегда!

— А под каким предлогом я окажусь в Маунт-Плезант? — спросил я. — Случайно мимо проезжал?

Лэнсдейн с минуту подумал, а потом сказал:

— В Маунт-Плезант вроде бы очень хороший книжный магазин. Организуйте там автограф-сессию. И мало ли, вдруг вам захочется провести денек-другой в этом прелестном городке.

— И что? — Я не понимал, к чему он клонит.

— Может случиться, что кто-нибудь с вами заговорит о грязном деле, которое там произошло в 1999 году. И у вас вдруг найдется, с чего начать новую книжку. Никто ничего не заподозрит.

Через неделю я, следуя совету Лэнсдейна, прибыл в Маунт-Плезант — проводить автограф-сессию в местном книжном магазине. Я намеревался пробыть в этом городке несколько дней.

Глава 11Автографы

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Четверг, 8 июля 2010 года

Гэхаловуд готовил меня к этой поездке, как к военной операции. Рассказал мне во всех подробностях о прежнем расследовании. По его словам, в книжном магазине Чинции Локкарт я легко войду в контакт с местными жителями.

— Все, что вам нужно, писатель, — это устроить так, чтобы с вами заговорили про Аляску Сандерс. Изображаете удивление и начинаете копать.

— И с чего начать? — саркастически поинтересовался я. — Спросить у книготорговца, не случилось ли у них славного грязного преступления, чтобы я сделал из него роман?

— Войдите в дружбу с местными. Скажите, что Маунт-Плезант напоминает вам Аврору, заговорите про Нолу Келлерган, и наверняка всплывет тема Аляски. Потом можете начинать копать уже открыто, ведь вам про это рассказали.

— А имена не подскажете?

— Попытайте счастья на заправке, где работала Аляска. Хозяин точно о ней упомянет.

— И что я делаю? Заявляюсь туда и говорю: “Добрый день, мне полный бак, чашечку кофе и какие-нибудь сведения про Аляску Сандерс?”

— Напрягите воображение, Гольдман. Ведь это ваша работа, разве нет?

Легко было сказать.

Выезжая на дорогу, ведущую в Маунт-Плезант, я раздумывал, каким образом мне добыть неопровержимое доказательство, обеляющее Уолтера Кэрри и Эрика Донована. Я уже почти прибыл на место, как мне позвонил мой издатель, Рой Барнаски.

— Алло, Рой?

— Гольдман, я тут узнаю из ленты новостей, что вы даете автограф-сессию в каком-то книжном в Нью-Гэмпшире?

— Совершенно верно.

— Какая муха вас укусила? Подписывать книжки в разгар лета в сельской местности? Хотите турне — так мы вам устроим грандиозный вояж в национальном масштабе! Незачем объезжать все крысиные норы Америки!

С Роем надо играть осторожно: стоит ему хоть что-то заподозрить, он все вывалит журналистам ради дармовой рекламы.

— Там прелестный книжный, — сказал я.

— Да их тысячи, Гольдман, этих прелестных книжных!

— Верно, но у этого трудности.

— Гольдман, трудности у любого книжного по определению! Чувствую, тут какой-то подвох… Что вы от меня скрываете?

— Ничего, клянусь.

В эту минуту позади взвыла сирена. В зеркало заднего вида я увидел полицейскую машину с включенным маячком, она гналась за мной.

— Вынужден вас покинуть, Рой.

— Что случилось?

— Полиция.

— Вы какое-то стихийное бедствие, Гольдман.

Если вы однажды решите отправиться в Маунт-Плезант, то сами убедитесь, что последний отрезок шоссе 21, на подъезде к городу, представляет собой прямую линию, которая так и манит превысить скорость. Повинуясь приказу патруля, я прижался к обочине. Позади остановилась полицейская машина, из нее вышла девушка. Я смотрел на нее в зеркало заднего вида: очень красивая, затянута в черную униформу, в солнечных очках. Примерно моя ровесница.

— Права и документы на машину, пожалуйста.

Я повиновался. Она была очаровательная и в то же время властная.

— Маркус Гольдман, — прочитала она на правах.

— Он самый, — улыбнулся я.

— Едете из Нью-Йорка?

— Да, по дороге заезжал в Конкорд.

— Чем вы занимаетесь в Нью-Йорке?

— Я там живу.

— Догадываюсь. Я спрашиваю, чем вы занимаетесь по работе.

— По работе? — переспросил я.

— Да, кем вы работаете. Чем зарабатываете на хлеб. Кто вы по профессии.

— Я писатель.

Она и бровью не повела.

— И что вы пишете?

— Романы.

Она пожала плечами:

— Вы, наверно, не очень известный…

— Так, немножко.

— Я, во всяком случае, первый раз про вас слышу. Это вы за свои книжки купили такую машину?

— Нет, машина — это не книжки, это наркотрафик, — улыбнулся я.

Я почувствовал, как она расслабилась. Достала блокнот и что-то в нем написала.

— Что привело вас в Маунт-Плезант, мистер писатель Гольдман?

— Завтра я подписываю свои книги в книжном магазине Локкарт. Вы непременно должны прийти.

— Как знать, — ответила она и протянула мне квитанцию.

— Это ваш телефон? — спросил я.

— Это штраф за превышение скорости, сто пятьдесят долларов. Езжайте осторожнее!

Она села в машину и уехала. Наша встреча оставила у меня приятное впечатление, хоть и обошлась мне в сто пятьдесят долларов. Я взглянул на подпись под квитанцией, рядом с регистрационным номером: “Офицер полиции Л. Донован”.

В тот момент, видимо, слишком поглощенный любезничаньем, я ни с чем не связал это имя. Догадался лишь час спустя, в гостиничном номере.

В Маунт-Плезант я расположился на постой в чудесной гостинице с видом на цветущий сквер. Номер был просторный и удобный, у окна стоял письменный стол. Я уселся за него и стал изучать дело Аляски Сандерс, полученное от Гэхаловуда. Вот когда я его перелистывал, у меня и всплыло в памяти имя девушки-полицейского — Л. Донован. Она как-то связана с Эриком Донованом?

Я решил немедленно проверить. Открыл компьютер, подключился к интернету. Снова зашел на сайт ассоциации “Свободу Эрику Доновану”, на который наткнулся несколько недель назад, когда начинал свои разыскания о деле Аляски Сандерс. На этот раз я изучил сайт подробнее. На главной странице было слайд-шоу, и на одном из фото я узнал ту самую девушку-полицейского: Лорен Донован. Это была сестра Эрика. Фото было недавнее, сделано во время демонстрации в поддержку Эрика у мужской тюрьмы Нью-Гэмпшира. К несчастью, это место я хорошо знал — летом 2008 года там сидел Гарри Квеберт.

Ассоциация “Свободу Эрику Доновану” боролась за пересмотр приговора, полагая, что Эрик стал жертвой судебной ошибки. Основали организацию в 2000 году — вскоре после того, как его приговорили к пожизненному заключению, — Лорен Донован и адвокат-активистка Патрисия Уайдсмит, специалист по уголовному праву. Раз в месяц ассоциация собиралась у ворот тюрьмы. Сама Лорен много выступала в защиту брата. Я просмотрел несколько выступлений: говорила она ярко, за словом в карман не лезла. Поскольку я уже питал к ней явную слабость, то начал рассматривать фотографии на сайте, сам не зная — то ли для нужд расследования, то ли из желания еще раз поглядеть на нее.

Один из разделов, озаглавленный “Прежняя жизнь”, пестрел фотографиями Эрика — на рыбалке, в семейном магазине, на тренировках с Лорен перед бостонским марафоном и с родителями, на его двадцать девятом дне рождения, за несколько месяцев до ареста.

В обед я отправился на главную улицу. Маунт-Плезант выглядел живописно: аккуратные фасады магазинов и фонари, до сих пор украшенные бантами и баннерами по случаю национального праздника. Поел я в маленьком кафе, которое, как оказалось, находилось по соседству с редакцией местной газеты, “Маунт-Плезант стар”. Трудно было найти лучший источник, чтобы окунуться в события 1999 года. После обеда я отправился туда. Молодой человек за стойкой ресепшена поглядел на меня со значением и спросил:

— Это вы Гольдман?

— Да. — Мне польстило, что меня узнают по всей Америке.

— Рубашка у вас такая же, как на фото. Поосторожней, не то все решат, что вы вообще не переодеваетесь.

Он кивнул на афишу, оповещавшую о моем визите в местный книжный магазин; она висела на входной двери.

— У меня мать в книжном работает, — уточнил он. — Прямо обожает вас. А вот я вас не знаю.

— Никогда не поздно прочитать хорошую книжку, — заметил я.

— Мать говорит, это вроде детектива. Я таких глупостей не читаю.

— Спасибо, всегда приятно получить комплимент.

— Но с рубашкой вы все-таки поосторожнее. Я имею в виду, наденьте завтра другую.

Я кивнул, чтобы положить конец этому абсурдному диалогу. Молодой человек спросил, чем он может помочь.

— Хочу попасть в архив газеты.

— Вы подписчик?

— Нет.

— Для этого надо быть подписчиком.

— Тогда я бы хотел подписаться, пожалуйста.

— Четыреста долларов в год.

Я достал кредитку и заплатил необходимую сумму.

— Вот. Теперь я могу попасть в архив?

— Мне нужна ваша карта подписчика, вам ее отправят через два дня.

— Но я только что оформил подписку.

— Без карты подписчика ничего сделать не могу. Если, конечно, вы мне не уступите право собственности на стодолларовую купюру, которую я видел у вас в бумажнике.

Я пытался спорить, потом сдался. Отдал ему деньги и через пару минут уже сидел в архиве. Все было оцифровано, и я с помощью поиска без труда нашел все статьи с упоминаниями Аляски Сандерс, Уолтера Кэрри или Эрика Донована. Распечатал их и унес с собой, чтобы прочитать в гостинице.

Перед уходом я забыл сделать только одну вещь — стереть историю поиска, и вскоре мне это вышло боком. Когда я удалился, молодой человек с ресепшена — впрочем, не уверен, что это был он, — зашел в компьютер и с легкостью выяснил, что именно я искал. По Маунт-Плезант немедленно поползли слухи об истинной причине моего приезда.

В тот же день, следуя указаниям Гэхаловуда, я поехал на автозаправку на шоссе 21, якобы залить полный бак. В магазине при заправке меня встретил мужчина лет шестидесяти, и я сразу понял, что это и есть владелец, Льюис Джейкоб.

— Добрый день, сэр, — приветливо поздоровался он.

— Колонка номер два, пожалуйста, — сказал я.

Тот еще цирковой трюк — явиться на заправку поговорить о девушке, которая умерла одиннадцать лет назад.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

Я чуть не сказал: “Все, что вам известно об Аляске Сандерс”, но вместо этого сгреб пригоршню разложенных у прилавка шоколадных батончиков. Льюис Джейкоб сложил их в пластиковый пакет и сказал:

— Восемьдесят пять долларов двадцать центов.

Я протянул ему кредитку. Он прочитал мое имя и просиял:

— Вы Гольдман, писатель! То-то мне показалось, что я вас видел. Собираюсь завтра прийти в книжный, подписать у вас книги.

— Если они у вас здесь, могу подписать сейчас, — ухватился я за возможность завязать беседу.

— Вас не затруднит? Они в подсобке.

Он увлек меня за кулисы магазина, в тесное помещение, служившее ему кабинетом.

— Вот видите, они тут, — он показал на мои книги, лежавшие на столе. — Чтобы уж точно не забыть их дома.

Я написал на каждой книжке какие-то дружеские слова, а потом, оглядев комнату, заметил фотографию: на ней был Льюис Джейкоб, помоложе, чем сейчас, и с ним — юная блондинка. Аляска Сандерс. Бинго!

— Ваша дочь? — невинно спросил я, показав на снимок.

— Нет, детей у меня нет. Она работала у меня в магазине. Потрясающая девушка.

— Работала?

— Она умерла много лет назад.

— Как печально! Мне очень жаль. Попала в аварию?

— Ее убили. Два местных ничтожества. Один умер, другой сидит пожизненно. Не надо бы так говорить, но если он когда-нибудь выйдет, я до него доберусь. Аляска — эту девушку звали Аляска — была чудесным созданием. Невероятно милая, приветливая. Смотрите, какая красавица! Они ее задушили темной ночью на берегу озера. Одна женщина на прогулке обнаружила ее тело и медведя, который рвал труп. Ладно, не буду вам докучать давними грязными историями. Вам наверняка есть чем заняться.

— Я совершенно свободен. Ближайшая встреча у меня завтра в книжном магазине, в шестнадцать часов.

— Кофе?

— С удовольствием.

* * *

9 октября 1998 года

В тот день, когда он впервые ее увидел, шел проливной дождь. Было раннее утро, но пелена тяжелых туч погрузила окрестности Маунт-Плезант во тьму.

Девушка толкнула дверь магазина, но внутрь зайти не осмелилась, стояла на пороге.

— Добрый день, мисс, — поздоровался с ней Льюис Джейкоб, решив, что это клиентка.

— Я пришла просить место… Я дружу с Эриком Донованом, он сказал, что вы ищете кого-нибудь помогать на заправке. Вот и я!

Фразу она закончила обезоруживающей улыбкой.

— Меня зовут Льюис Джейкоб, я владелец заправки.

— Аляска Сандерс, ваша будущая работница?

Льюис Джейкоб сразу подпал под обаяние этой восхитительной девушки. Вместо собеседования они просто поболтали: она родилась в Салеме, штат Массачусетс, а недавно переехала к своему молодому человеку в Маунт-Плезант.

— Кто ваш молодой человек? — спросил Льюис. — Я его наверняка знаю, городок у нас маленький.

— Его зовут Уолтер Кэрри, они с родителями держат магазин товаров для охотников и рыболовов.

— А, Кэрри, ну конечно. Вы когда-нибудь работали на заправке?

— Для начала, мистер Джейкоб, скажу, что я очень заинтересована в работе. И я очень активная.

— То есть опыта у вас никакого, верно?

Она состроила умильную гримаску:

— В шестнадцать лет я летом работала в магазине мороженого.

Льюис Джейкоб решил дать ей шанс. Ему в самом деле нужна была помощь, а те редкие кандидатки, что приходили наниматься, его не вдохновляли. Он чувствовал, что Аляска будет отлично обслуживать клиентов. И в самом деле, девушка скоро стала местной любимицей. Если к кассе подходили завсегдатаи, она болтала с ними, расспрашивала о семье, о детях — она их помнила по именам, — обо всяких делах вроде: “Вы решили проблему с водопроводом, который не давал вам спать?” Всегда была в хорошем настроении. А эта ее улыбка… Льюис Джейкоб часто о ней думал. По вечерам, лежа в постели рядом со спящей женой, он долго смотрел в потолок. Из темноты проступало улыбающееся лицо, которое так ему нравилось.

Но вскоре Льюис Джейкоб обнаружил, что эта сияющая улыбка — лишь покров, за которым прячется глубокое отчаяние.

* * *

— Какая-то у нее была слабина, — доверительно сказал Льюис Джейкоб, допивая кофе.

— Слабина?

— Какой-то секрет, ее что-то тяготило. Она мне никогда про это не рассказывала, но однажды вечером, когда я сказал, что у нее грустный вид, она просто ответила: “Это из-за того, что случилось в Салеме”. Я так и не знаю, про что она говорила. Но, поверьте, о ней можно было бы написать целую книгу.

Нас прервал колокольчик: в дверь вошел клиент. Льюис Джейкоб поднялся:

— Я сейчас в магазине один, — сказал он, направляясь из кабинетика за прилавок. — Помогают мне только по субботам. Времена нынче нелегкие.

На том наш разговор и кончился. Я вышел и уже садился в машину, как Льюис Джейкоб позвал меня:

— Мистер Гольдман!

Я было решил, что он вспомнил какую-нибудь деталь про Аляску, но он махал пластиковым пакетом:

— Вы забыли свои шоколадные батончики!

* * *

В пятницу, 9 июля, в книжном магазине Маунт-Плезант состоялась моя автограф-сессия. Читателей пришло много: все три часа, что я подписывал книги, по тротуару на главной улице вилась длинная очередь.

Закончил я в семь часов вечера и вышел из магазина слегка одурелый. Стоял теплый, приятный летний вечер. Только я хотел направиться в сторону гостиницы, как меня окликнул женский голос:

— Вы не согласитесь поставить последний автограф?

Я обернулся. Это была Лорен Донован, в одной руке она держала “Г как Гольдштейн”, в другой — “Правду о деле Гарри Квеберта”.

— Раньше не получилось, — сказала она, — я прямо с дежурства.

— Я думал, вы первый раз про меня слышите.

— Я их вчера купила, после того как вас встретила. Начала первую, неплохая.

— Всего лишь неплохая?

— Неплохо уже то, что неплохая.

— И вы неплохая.

Она расхохоталась:

— Решительно, вы пошляк, Маркус. Но вы мне нравитесь.

Я сел на ближайшую скамейку и достал из кармана ручку:

— Как вас зовут? — спросил я; нельзя выдавать, что я наводил о ней справки.

— Лорен.

Я написал пару слов на каждой книге. Получив их назад, она с любопытством заглянула на фронтиспис, где красовалась надпись:

Лорен

От пошляка.

М. Г.

Она одарила меня улыбкой, причем я чувствовал, что она еще сдерживается. Глаза у нее так и блестели.

— Можете мне посоветовать какой-нибудь ресторан? — спросил я. — Умираю с голоду.

– “Луини”, — без колебаний ответила она. — Просто отличный итальянский ресторан. Мой любимый.

— Спасибо, Лорен. До скорого.

Я повернулся, сделав вид, что направляюсь в ресторан, хотя не имел ни малейшего представления, где он находится.

— Не туда, — со смехом сказала она.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов.

— У них сейчас все равно народу полно, вам ни за что не дадут столик. А мне дадут.

— Хорошо быть копом?

— Нет, я забронировала.

— Могу разделить с вами столик, если вы не против, — предложил я. — Обещаю, что вести со мной беседы вовсе не обязательно.

— Что ж, по-моему, предложение честное, — задорно ответила она.

За время своих поездок и турне я имел случай и счастье повидать довольно много итальянских ресторанов. “Луини” в Маунт-Плезант, на мой взгляд, один из лучших — наряду с миланским “Салумайо ди Монтенаполеоне”. В Нью-Гэмпшир стоит заехать хотя бы ради него. Расположен он на тихой улице, занимает первый этаж какого-то промышленного здания, судя по всему, бывшей типографии. Невероятный внутренний дворик украшают гортензии и развесистая липа с благоухающими цветами. Завершает убранство фонтан. Свечи привносят во все это романтическую нотку.

— С кем ты собиралась тут ужинать? — спросил я, пока хостес усаживала нас за столик у бассейна.

— Не с тобой. Когда-то я часто ходила сюда с братом.

— Он сегодня вечером занят? — спросил я с притворным простодушием.

— Мой брат… с братом все сложно. Короче, каждую пятницу, если нет дежурства, я ужинаю здесь.

— Одна?

— Я бы сказала, сама с собой. Это не одно и то же.

Я думал было вернуться к теме брата и разговорить ее, но она явно не была готова к задушевным беседам, и мне не хотелось ее торопить. Мы попросили вина и быстро перешли к менее серьезным предметам — любимым книгам, фильмам, телесериалам. Вечер получился приятный, чуть игривый. Мы неявно, обиняками флиртовали.

Поужинав, мы еще долго сидели в ресторане. Ночь была теплой. Пара лишних бокалов располагала к откровенности.

— Почему ты решил стать писателем? — спросила Лорен.

— Из-за кузенов.

— Как это?

— Из-за того, что с ними случилось, — лаконично ответил я. — А ты почему решила стать копом?

— Из-за брата.

— Что с ним?

— Долго рассказывать.

Она глотнула вина, и я вдруг заметил у нее на запястье часы — роскошные часы швейцарской марки, с золотым корпусом и браслетом из крокодиловой кожи.

— Красивые часы, — сказал я.

— Были брата. Да его и остаются.

— Твой брат умер?

— Сидит, — наконец призналась она. — Уже одиннадцать лет. Неохота про это говорить. Хочешь мороженого?

Она явно уклонялась от разговора. Надо было завоевать ее доверие. Она очень мне нравилась, внушала уважение, и меня огорчало, что я с ней не вполне откровенен. Но как ей объяснить? Как рассказать про все эти невероятные совпадения: про Хелен Гэхаловуд, про анонимное письмо, про Николаса Казински, про расследование, которое я угодливо провел, про доказательство, в котором я нуждался, чтобы Лэнсдейн вернул на пересмотр дело Аляски Сандерс. И про то, что ее брата, быть может, удастся оправдать.

Я решил не говорить ничего. Мы пошли купили мороженое на главной улице, в “Дир кап айс крим”, и расстались в час ночи, обменявшись телефонами и более чем дружеским объятием.

Я вернулся в отель, который находился в двух шагах, открыл дверь номера и увидел на столе коробочку. На ней было написано мое имя. Я вгляделся в почерк, и у меня заколотилось сердце. Это было невозможно.

Я открыл посылку. Внутри лежала маленькая статуэтка чайки, вроде той, что я видел в бывшем столе Гарри Квеберта в университете Берроуза. И записка:

Только не вздумайте преподавать в Берроузе.

Я был потрясен: Гарри заходил сюда. Как он узнал? Я подошел к окну. Мне показалось, что на улице я увидел чей-то силуэт.

Я выскочил из номера и через две ступеньки скатился по лестнице — надо попытаться его нагнать.

Зимой 2008 года, за несколько месяцев до дела Гарри Квеберта и примерно за два года до событий, которым посвящена эта книга, на меня напал ужасающий писательский ступор, страх белого листа. В надежде вновь обрести вдохновение я провел несколько недель у Гарри Квеберта.

Глава 12С Гарри Квебертом

Аврора, штат Нью-Гэмпшир

29 февраля 2008 года

Прошло девятнадцать дней с тех пор, как я поселился у Гарри, в его величавом доме на берегу океана. Девятнадцать дней я тщетно пытался сколотить сюжет нового романа, но не в силах был написать первую строчку. По договору я был обязан представить рукопись в конце июня; издатель, Рой Барнаски, грозился подать на меня в суд, если я не уложусь в срок.

Большую часть времени я сидел в кабинете Гарри на первом этаже. В то утро я в отчаянии глядел на стопку белых листов, лежавшую передо мной. Причем атмосфера как нельзя лучше располагала писать: фоном звучала “Каста Дива” в исполнении Каллас, а за окном мягко, умиротворяюще падал снег.

На цыпочках, стараясь не произвести ни звука, вошел Гарри и поставил передо мной чашку с дымящимся кофе и пирожное.

— Не стесняйтесь, — сказал я с убитым видом, — я ровным счетом ничего не делаю.

— Тогда попробуйте мои маффины! — весело воскликнул он. — Прямо из духовки. Просто отпад.

— Я и так уже отпал и лежу, — возразил я.

— Ох, Маркус, ради всего святого, не надо так драматизировать! Сегодня — день надежды.

— Вот как?

— У нас с вами 29 февраля. День настолько редкий, что вообще непонятно, как он попадает в календарь. В сущности, это день, которого нет. Так пользуйтесь, отвлекитесь немного! Хотите, покатаемся на лыжах? Вам станет полегче.

— Спасибо, нет.

— Может, посмотрим кино, классику? Очень стимулирует вдохновение. Разожжем огонь, пропустим по несколько чашек кофе с капелькой виски?

— А потом что?.. Поцелуемся?

— Маркус, вы сегодня решительно какой-то кусачий! Ну хоть пройдитесь немножко по пляжу, голову проветрите.

Закутавшись в пальто, мы шагали по берегу. Воздух был морозный, но это было даже приятно. Снег теперь валил стеной. Настал час отлива, и везде, откуда отступил океан, толклись тучи крикливых чаек. Гарри взял с собой железную коробку с выбитой надписью “На память о Рокленде, Мэн”, в которой хранил засохший хлеб для птиц, и разбрасывал его, пока мы шли по влажному песку.

— Почему вы с таким упорством кормите чаек? — спросил я.

— Однажды я дал обещание. А обещания надо выполнять. На самом деле я не особо люблю чаек. Шумные птицы и ленивые. Растаскивают мусорные баки и свалки или летят за рыбацким кораблем и воруют рыбу. Чайка — птица, не желающая преодолевать трудности. Это мне кое-кого напоминает.

— Это вы на меня намекаете? — слегка обиженно спросил я.

— Нет, на себя. Но вы не поймете. Пока еще нет.

В тот момент я, разумеется, не понял смысла его слов. И даже представить себе не мог, что мне откроется несколько месяцев спустя.

Мы немного помолчали. Потом Гарри вдруг спросил:

— Знаете, Маркус, я очень рад, что вы какое-то время у меня поживете. Но зачем вы приехали в Аврору?

— Надеялся найти вдохновение, — ответил я; мне казалось, что это очевидно.

— Думаете, у меня где-то хранится волшебная шкатулка?

— Думал, что сумею наконец начать писать. Что смена обстановки пойдет мне на пользу.

— Но вы никогда по-настоящему не писали в Авроре… Почему не вернуться туда, где вы написали “Г как Гольдштейн”?

— К родителям? Я пробовал, это невозможно. Мать меня достала.

— По-моему, Маркус, вы приехали в надежде, что вам в клюв упадет что-нибудь готовенькое. В сущности, вы повели себя как чайка. А вам надо быть перелетной птицей!

— То есть?

— Перелетные птицы — это птицы, которые повинуются инстинкту. Они не ждут пассивно, а действуют на опережение.

— Простите, Гарри, но я не уверен, что понимаю вас.

— Найдите собственный мир, Маркус! Найдите себе место, ваше место, где писать. У родителей его быть уже не может, вы большой мальчик. У меня — тоже, вы теперь самостоятельный писатель. Вы больше не юный Маркус, вы Гольдман, вас признали как автора. Примите свой успех, примите себя самого, если хотите выбраться из кризиса чистого листа.

Несколько дней спустя после этого разговора Гарри положил мне на стол подарочный пакетик.

— Что это? — спросил я.

— Откройте. На парковке у супермаркета было несколько передвижных прилавков. Мне попалось это, и я подумал о вас. Для дней сомнений.

В пакете лежала статуэтка чайки.

— В каждом из нас живет чайка, искушение легкостью и бездельем. Запомните на всю жизнь: с ней надо бороться. Большинство людей — существа стадные, но вы другой. Потому что вы писатель. А писатели — люди особенные. Никогда об этом не забывайте.

Система видеонаблюдения в гостинице была старенькая, но камера за стойкой ресепшена позволила мне почти точно определить, кто принес мне пакет: это был Гарри Квеберт.

Глава 13Первые зацепки

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

10 июля 2010 года

Я тут же позвонил Гэхаловуду и сообщил ему новость.

— Гарри Квеберт? — отозвался он. — Этого не может быть!

Меня удивила столь категоричная реакция:

— Почему не может?

— Я был уверен, что он покончил с собой, — ответил он, помолчав.

— Покончил с собой? Да ни за что на свете! Плохо вы его знаете.

— Видимо, так. Вы уверены, что это он?

Я взглянул на скриншот, который распечатал мне консьерж. Качество картинки было скверное, к тому же на визитере была бейсболка, но его лицо я бы узнал среди тысячи.

— Уверен. Он заходил около 16.30, в самый разгар автограф-сессии. Это не может быть случайностью.

— В самом деле. Если он знал, что вы в Маунт-Плезанте, значит, знал, когда вы будете в книжном. Что в пакете, который он вам оставил?

— Статуэтка чайки.

— Опять эти дурацкие чайки? Что это? Какой-то ваш с ним шифр?

— Гарри говорил, чтобы я не вел себя как чайка. Он шлет мне сигнал, это ясно. Что-то вроде предостережения…

— Предостережение насчет чего?

Я заколебался. Я не говорил Гэхаловуду, что с недавних пор сотрудничаю с университетом Берроуза, и не имел ни малейшего желания затрагивать эту тему сейчас.

— Не могу сказать, сержант, — в конце концов ответил я. — Вы не могли бы что-нибудь о нем разузнать?

— Вы же меня в прошлом году просили, писатель, и прекрасно знаете результат: в списках не значится. Я не нашел ни адреса, ни кредитки, ни телефона. Его нет ни в одном списке пассажиров ни одного аэропорта страны. Просто привидение.

Привидение. Оно самое. Мы помолчали. Гэхаловуд, чувствуя мое замешательство, добавил:

— В понедельник буду в управлении, проверю еще раз. Может, с тех пор появилось что-то новое.

— Спасибо, сержант.

— Лучше скажите, писатель, до чего вы докопались за двое суток в Маунт-Плезанте.

— Расспросил заправщика, Льюиса Джейкоба: похоже, что-то случилось в Салеме, на родине Аляски. Что именно, не знаю.

— Уже зацепка. В Салем так или иначе надо будет съездить, расспросить родителей Аляски. Еще что-то?

— Встретил Лорен Донован, сестру Эрика Донована. Она теперь коп в Маунт-Плезанте.

— Она служит в полиции? В свое время изучала биологию.

— Приговор брату перевернул всю ее жизнь. Она основала ассоциацию, которая требует пересмотра дела. Вроде довольно активную. Больше особо ничего не знаю, она дичится.

— Вы обязательно должны ее разговорить, наверняка она собирала факты, нам это может быть полезно.

— И как я это сделаю, не раскрыв всю игру?

— Навешайте ей лапшу на уши, как всегда.

— Лапшу на уши, как всегда? — возмутился я. — Я не пустобрех, сержант.

— Вы писатель, это почти одно и то же. Просто скажите, что вы покопались в интернете насчет ее брата, наткнулись на ассоциацию, вас это интересует и вы хотите помочь.

“Я покопался в интернете насчет твоего брата”. Спустя два часа после разговора с Гэхаловудом мы встретились с Лорен: договорились пообедать в “Сизон”. Не успев сесть за столик на террасе, я взял быка за рога. Лорен озадаченно уставилась на меня поверх меню, которое как раз изучала:

— Что ты сделал?

— Не подумай дурного, но ты вчера сказала, что стала копом из-за брата, и мне было любопытно. Я наткнулся на сайт ассоциации, которую ты основала. Глубоко я не лазил, твоя фотография лежит на главной странице.

Сперва она насупилась:

— Не надо тебе было это делать…

— Прости… Я без всякой задней мысли. Просто тобой интересовался.

Она пожала плечами:

— В общем-то, никакой тайны тут нет. К тому же здесь и так все в курсе. Брата посадили за соучастие в убийстве двадцатидвухлетней девушки. Это было в 1999 году. С тех пор он в тюрьме. Я убеждена, что он невиновен. Эрик мухи не обидит. Все, кто его знает, уверены, что это судебная ошибка.

— Тогда почему его арестовали?

— Аляска, жертва, встречалась с близким приятелем брата, его звали Уолтер Кэрри. Этот Уолтер признался в убийстве и его заодно впутал. После чего отобрал револьвер у полицейского и покончил с собой. Брата немедленно задержали. Ему очень не повезло. Среди прочих якобы бесспорных улик полиция нашла на месте преступления испачканный кровью жертвы пуловер, который он одолжил Уолтеру.

— Но если твой брат невиновен, почему он признал вину?

— Откуда ты знаешь? На сайте про это нет ни слова. — Лорен испытующе посмотрела на меня.

— В интернете прочел, — соврал я так самоуверенно, что ее сомнения тут же рассеялись.

— Он был вынужден, — ответила Лорен. — Прости, что я так резко, тяжело об этом говорить.

Я чуть не прокололся — так и знал, что в конце концов сяду в лужу. Ситуация была невыносимая.

— Тогда давай не будем об этом.

— Нет, все в порядке. На самом деле мне легче, когда я про это говорю.

И я невольно снова нажал на нее:

— Почему ты сказала, что твой брат был вынужден признать вину?

* * *

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Январь 2002 года

Мрачные стены мужской тюрьмы штата Нью-Гэмпшир омывал ледяной дождь. Вечер был безотрадный. Как будто все угасло навсегда.

В холодной, промозглой комнате для свиданий Лорен присутствовала при напряженном разговоре брата Эрика с адвокатом, Патрисией Уайдсмит, специалистом по уголовному праву, молодой, но решительной. Ей было всего лет тридцать, но Лорен чувствовала, что та будет биться за Эрика до конца. Это была женщина с убеждениями, к тому же гонорар брала чисто символический, понимая, что семья Донованов отнюдь не купается в золоте.

До суда над Эриком оставалось двое суток, и адвокат была явно встревожена. До сих пор она поддерживала решение Эрика заявить о своей непричастности к убийству Аляски Сандерс, но теперь, похоже, изменила свое мнение. На кону стояло многое: если Эрик будет отстаивать свою невиновность, ему грозит процесс с неизвестным исходом, который может завершиться смертным приговором. Зато если он признает вину, то, по договоренности с прокуратурой, этого процесса избежит.

— Почему ты говоришь “если дойдет до процесса”, что ты имеешь в виду? — глухо спросил Эрик. — Тебе вдруг захотелось, чтобы я признал вину? Что на тебя нашло?

— Я ничего не хочу, — мягко ответила Патрисия. — У нас двое суток до суда, и я должна быть уверена, что ты в полной мере сознаешь, что тебя ждет. Поэтому и Лорен попросила прийти. Еще есть время подумать. Когда начнется суд, сдавать назад будет поздно. Как тебе известно, твое дело отдали судье Майку Питерсу. Я навела справки, этот судья — сторонник смертной казни. Если присяжные признают тебя виновным, он без всяких сомнений приговорит тебя к смерти.

— Но я невиновен, черт подери! — в отчаянии воскликнул Эрик. — Теперь и ты меня подозреваешь, что ли?

— Ни секунды, Эрик. Но я была бы плохим адвокатом, если бы не поделилась с тобой своими сомнениями. Речь идет о твоей жизни! Через сорок восемь часов мне предстоит убеждать присяжных, которым прокурор скажет, что твою ДНК нашли на пуловере, испачканном кровью жертвы, что письмо с угрозами в ее адрес было напечатано на твоем принтере и что у тебя нет алиби на ночь убийства. Я сделаю все, чтобы отстоять тебя, Эрик. Но я уже три года из кожи вон лезу, чтобы оспорить эти доказательства, и за сорок восемь часов до суда у меня нет веских оснований сказать, глядя тебе прямо в глаза, что я сумею тебя оправдать. А если тебя не оправдают, значит, признают виновным в убийстве Аляски Сандерс. И тебе не избежать смертной казни.

— Мы подадим апелляцию! — возразил Эрик.

— Конечно, подадим, — ответила Патрисия. — Но закон штата Нью-Гэмпшир гласит: казнь должна состояться в течение года после приговора. У нас не будет пространства для маневра, чтобы тебя вытащить. А главное, должна сообщить важную вещь: по закону приговоренных казнят с помощью смертельной инъекции, за исключением случаев, когда это невозможно. В Нью-Гэмпшире нет не только зала для инъекций, но даже нужных препаратов.

— Значит, электрический стул? — Лорен задохнулась от ужаса.

Патрисия Уайдсмит ответила не сразу:

— В Нью-Гэмпшире нет электрического стула. Будет повешение. Эрика повесят в этой самой тюрьме.

— Что? — вскричала Лорен. — Но этого не может быть! Сейчас уже никого не вешают!

— Бывают вещи и похуже, — прошептала Патрисия.

Эрик сидел с бесстрастным видом. Лорен разрыдалась.

Они долго молчали. Издалека доносился беспокойный тюремный шум. Наконец Эрик мрачно спросил:

— А если мы примем предложение прокурора?

— Закон штата Нью-Гэмпшир гласит, что если виновному в убийстве не вынесен смертный приговор, то его должны приговорить к пожизненному заключению без права на освобождение. Значит, этого и будет требовать прокуратура в твоем случае.

— А ты что думаешь? — еще раз спросил Эрик Патрисию.

— Эрик, ты не должен признавать вину! — вмешалась Лорен. — Ты же не виноват, нельзя себя оговаривать!

— Лорен, а ты придешь, когда меня будут вешать? — взорвался Эрик. — Хватит у тебя мужества смотреть, как я подыхаю в петле?

Вид у Эрика был холодный и решительный. Лорен плакала.

— Эрик, — снова заговорила Патрисия, — что бы ты ни решил, я буду рядом. Буду защищать тебя душой и телом. Я знаю, что ты невиновен, я в этом глубоко убеждена. Не будь я уверена, меня бы не было здесь, с тобой. Но какая-то частица моего “я” считает, что, признав вину, ты дашь нам время найти доказательства твоей невиновности. Я очень надеюсь их отыскать. Но какой смысл доказывать невиновность, если тебя казнят! От тебя останется только очередное имя, вокруг которого будут идти споры о смертной казни. Я хочу, чтобы ты был на свободе. А для этого мне нужно немного времени. И это время мне можешь дать только ты.

* * *

— Вот почему Эрик признал вину, — сказала Лорен. — Для него это был единственный шанс избежать смертной казни и надеяться на последующее оправдание. В общем, он принял предложение прокурора, судебного процесса не было. Но схлопотал пожизненное без права на пересмотр приговора. С тех пор мы с Патрисией изо всех сил стараемся его вытащить. Чтобы привлечь общественное мнение, создали эту ассоциацию, “Свободу Эрику Доновану”. А главное, ведем собственное расследование.

— И чего вы добились? — спросил я.

— У нас есть кое-какие факты. Зацепки. Но за одиннадцать лет мы не нашли ничего конкретного, чтобы отправить дело на пересмотр. Как же это бесит! Иногда я просто впадаю в отчаяние.

— Значит, ты стала копом, потому что твоего брата посадили?

— Да, чтобы попытаться перестроить систему изнутри. Чтобы служить настоящему правосудию, а не той пародии на него, что бросает за решетку невинных людей. А главное, я себе сказала: кому, как не копу из городка, где произошло убийство, разобраться в том, что случилось в тот апрельский вечер 1999 года.

Луч солнца упал на циферблат ее часов, они ярко вспыхнули. Словно вещь вдруг заявила о себе. Она с тоской взглянула на них:

— После того, как Эрика посадили, я поклялась, что никогда с этим не смирюсь. Никогда его не брошу. Однажды во время свидания в тюрьме Эрик сказал, что беспокоится за родителей. Он знал, что вся эта история навредила магазину, что покупатели теперь ходят туда неохотно. Я его успокаивала: “Это все пройдет, Эрик, не волнуйся”. Но он все равно тревожился: “А гонорар Патрисии? Как они справятся?” — “Патрисия работает бесплатно, так принято в ее адвокатском бюро. Все хорошо, правда, честное слово”. В конце концов он заговорил про эти часы, они у него хранились в спальне, под отстающей половицей. Часы очень ценные, он потому их и прятал, чтобы не украли. Купил за три месяца до ареста с огромной скидкой, собирался перепродать и недурно подзаработать. В тот день Эрик велел мне забрать часы, так как они ему все равно уже не понадобятся, и продать их, чтобы помочь родителям. Он ничего не знает, но я не стала их продавать. Это значило бы согласиться с тем, что он никогда не выйдет на свободу. Вместо этого я стала их носить. А когда он освободится, верну их ему. Они мне напоминают о моей борьбе.

— Они почти как цепь у тебя на руке, — заметил я.

Лорен мое замечание рассердило — видимо, я оказался прав.

— Почему ты всем этим интересуешься, Маркус?

— Два года назад я сам вел расследование. Моего очень близкого друга арестовали и обвинили в убийстве. Все было против него. Мне удалось добиться его оправдания и вытащить его из тюрьмы.

— Я не знала.

— Это сюжет моей книги “Правда о деле Гарри Квеберта”.

— Надо почитать.

Она не утерпела и тут же одним глазом заглянула в телефон, посмотреть, что пишут в интернете про это дело. Увиденное явно произвело на нее впечатление:

— С ума сойти. Само собой, я, как и все, слышала в свое время про арест Гарри Квеберта. Знала его только по имени, книжку знаменитую не читала. Но не знала, что за этим расследованием стоишь ты. Значит, ты сразу поехал в Нью-Гэмпшир, чтобы попытаться доказать, что он невиновен?

— Ровно так все и было: однажды, июньским утром, я узнал эту новость и рванул на машине из Нью-Йорка, наплевав на все. Меня все пытались отговорить — издатель, агент, родные…

— Но ты не сдался…

— Я знал, что Гарри невиновен. Был абсолютно убежден. Он не мог убить ту девочку. Что знаешь, то знаешь. Сама понимаешь, что я хочу сказать.

— Понимаю как никто, сама переживаю это с братом одиннадцать лет.

Думаю, мой рассказ о деле Гарри Квеберта окончательно убедил Лорен, что я могу помочь ей с поисками. Поэтому после обеда она предложила зайти к ней выпить кофе, а главное, поделиться доказательствами, которые собрала, чтобы снять с брата обвинение.

* * *

Лорен жила в прелестном доме из красного кирпича. Классическая архитектура, открытая галерея, где хорошо проводить летние вечера, сидя в садовых креслах и поглядывая на тихую улицу. Вокруг — маленький, но замечательно ухоженный сад.

Мы расположились на кухне. Лорен включила хромированную итальянскую кофемашину, приготовила нам два эспрессо и уселась за мраморной стойкой напротив меня. Извлекла из ящика картонную папку — досье по делу Аляски Сандерс. Я представил себе, как она по утрам и вечерам без устали перечитывает эти страницы. И она, словно почувствовав, сказала:

— Дня не проходит, чтобы я не уходила в эти бумаги с головой. Все напрасно. Со временем я уже перестала понимать, что, собственно, ищу. Начинаю отчаиваться.

— Можно взглянуть? — спросил я.

— Конечно.

Я разложил перед собой листы. Для начала спросил про пуловер.

— Пуловер и правда принадлежал брату. Но я тебе сказала, он его одолжил Уолтеру Кэрри после поездки на рыбалку.

— Они очень дружили, да?

— С детства.

Она переложила листы, и я увидел фото принтера.

— А это? Тот самый принтер, про который ты мне до этого говорила?

— Да. Представь себе, Аляска Сандерс получала письма с угрозами, одно такое нашли на ее трупе. Во всех текстах был одинаковый дефект печати, и по нему полицейские эксперты официально установили, что письма с угрозами были отпечатаны на принтере брата.

— И как брат это объяснил?

— Он жил с родителями. Недавно вернулся в Маунт-Плезант, до этого несколько лет провел в Салеме. Любой, кто заходил к нашим родителям, мог попасть в комнату брата, где стоял принтер. А главное, незадолго до убийства Аляски приходил Уолтер, просил что-то распечатать, потому что его собственный принтер сломался.

— Думаешь, Уолтер убил Аляску и решил подставить твоего брата?

Лорен поморщилась:

— Так считает Патрисия, адвокат Эрика…

— Но ты, похоже, в это не веришь?

Вместо ответа Лорен достала из папки фотографию. На ней была запечатлена группка девушек в баре, они явно что-то праздновали. В кадр попал и какой-то мужчина. Я сразу его узнал, потому что видел снимки в полицейском досье: это был Уолтер Кэрри.

— Это кто? — спросил я; надо было изображать святую невинность.

— Уолтер Кэрри, — ответила Лорен. — Фото сделано в тот вечер, когда убили Аляску Сандерс, в одном здешнем баре, “Нэшнл энфем”.

— И что? — спросил я.

— Эта фотография доказывает невиновность Уолтера Кэрри.

— Как это?

— В тот вечер, когда произошло убийство, Эрик, Уолтер и я были в этом баре. Мы с Эриком ушли в одиннадцать вечера. А Уолтер остался. Аляску убили ночью, между часом и двумя. Уолтер всегда говорил, что в это время был в баре, но подтвердить это уверенно никто не мог. Это фото — его алиби. Посмотри на экран за барной стойкой…

Она достала из ящика лупу и протянула мне. На переднем плане сидела группа девушек, облокотившихся на стойку. На заднем, над рядами бутылок, — гигантский экран. Судя по изображению, на нем шла какая-то новостная программа. Поводив лупой, я даже разобрал, что это прогноз погоды на выходные. Внизу экрана, как обычно бывает на таких каналах, шла бегущая строка коротких новостей. А в конце бегущей строки — время передачи. Там было указано “22:43 РТ”.

— Снимок сделан в 22.43, то есть задолго до убийства, — заметил я.

— В 22.43 РТ, — уточнила Лорен. — То есть Pacific Time, время на Западном побережье. А здесь у нас плюс три часа…

— То есть в 1.43 ночи! — воскликнул я.

— Именно, — кивнула Лорен. — Когда Аляску убили, Уолтер Кэрри все еще был в баре.

Я был потрясен.

— Как ты добыла это фото?

— Получила вскоре после того, как брата арестовали, пыталась помочь адвокату собрать доказательства, чтобы его оправдали. Владелец “Нэшнл энфем” имел обыкновение фотографировать у себя в заведении и выкладывать снимки на сайт, чтобы похвастаться, какое оно популярное. А вечер был как раз подходящий. Я хотела понять, что тогда происходило, и попросила патрона показать мне все фото бара, которые он в тот вечер сделал. Там был целый пакет, россыпью. Я просмотрела все и наконец наткнулась на это.

Я с трудом сдерживал возбуждение: передо мной лежало то самое доказательство, в котором нуждались мы с Гэхаловудом, чтобы официально отправить дело на пересмотр.

— Ты кому-нибудь говорила про это фото? — спросил я.

— Никому, только Патрисии Уайдсмит.

— Почему ты молчала? Можно было бы смыть позор с Уолтера Кэрри.

— Потому что тогда я еще глубже закопаю брата.

Я засомневался, и Лорен сразу это заметила:

— А ты что думаешь, Маркус?

— Что ты на ложном пути.

— Это почему?

— Ты любой ценой хочешь доказать, что твой брат невиновен, и явно ходишь по кругу. Но если ты хочешь оправдать Эрика, это дело нужно раскрыть целиком. Нужно выяснить, кто на самом деле убил Аляску Сандерс. И, похоже, это был не твой брат и не Уолтер Кэрри. Тогда кто?

Лорен долго смотрела на меня в упор, прямо в глаза.

— Маркус, я тебя совсем не знаю, но почему-то доверяю тебе, сама не понимаю почему. Первый раз за одиннадцать лет мне вдруг стало не так одиноко. Как ты думаешь, ты можешь мне помочь?

Поздним воскресным утром Гэхаловуд приехал ко мне в гостиницу. Мы сидели в номере, чтобы укрыться от лишних ушей. Сержант выглядел озабоченным. Я спросил, связано ли это с расследованием, он ответил, что прежде всего это связано с жизнью. Как всегда, увиливал.

Глава 14Лорен

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Воскресенье, 11 июля 2010 года

Гэхаловуд налил себе кофе и уселся в кресло. Я последовал его примеру и устроился на краешке кровати.

— Знаете, писатель, у меня в кабинете в управлении полиции стоит шкаф. Я его почти никогда не открываю. Им в основном Вэнс пользовался. Убирал туда всякий свой хлам. И черт знает сколько всякой дряни туда напихал. Вы же меня знаете, я помешан на порядке. А он — наоборот. Вечно у него всякое старье копилось, совершенно бесполезное, но выкинуть его он ни в какую не желал. Говорил: “Никогда не знаешь, что пригодится”. А я отвечал: “Мне не мешает, только чтобы я этого не видел”. Я этот шкаф одиннадцать лет не открывал, можно сказать.

* * *

16 апреля 1999 года

Гэхаловуд сидел у себя в кабинете, уставившись в одну точку. Напротив стоял стол Вэнса, как всегда, заваленный неизвестно чем — бумагами, заметками, ручками, в основном не пишущими. Гэхаловуд жестоко тосковал по напарнику. С тех пор, как тот умер, прошло десять дней. Каждое утро, просыпаясь, он словно заново переживал горе, никак не мог смириться. Целыми днями смотрел на стол Вэнса. Видел, как тот хватает ручку, понимает, что она не пишет, пробует другую. Затем еще одну. Гэхаловуд называл это “кладбище ручек”. Он знал, что надо прибраться, выбросить вещи Вэнса. Его и Лэнсдейн просил. Но ему не хватало мужества.

Из задумчивости его вывел стук в дверь. В кабинет вошел Казински с толстым пакетом в руке:

— Вот, пришло для Вэнса.

Гэхаловуд вскрыл конверт: это был рапорт пожарного инспектора относительно пожара в квартире Уолтера Кэрри. Инспектор докладывал о выводах следствия: поджог в трех разных местах. Использовано горючее вещество, скорее всего бензин. К рапорту были приложены фотографии: выгоревшие комнаты, особенно спальня, где на стене красовалась крупная надпись краской — “Неверная шлюха”.

— Этот тип точно был чокнутый, — вознегодовал Казински. — Приложить это к делу Аляски Сандерс?

— Нет смысла, дело закрыто, — ответил Гэхаловуд.

— Тогда что, передаю это в полицию Маунт-Плезант, это она занималась пожаром? Напиши сопроводиловку, я отошлю.

У Гэхаловуда не было ни малейшего желания думать и писать бумажки, и он попросил коллегу:

— Слушай, Казински, не в службу, а в дружбу, убери со стола Вэнса. Свали все в коробку, и конверт этот, и всю эту кучу говна, а коробку запихни в шкаф. Не хочу, чтобы все время маячило перед глазами.

* * *

— У Вэнса не было прямых родственников, — пояснил Гэхаловуд, — но я думал, кто-нибудь придет за вещами. Брат какой-нибудь, кузен, племянник. Никто так и не пришел, и шкаф так и стоял нетронутым. Пару раз мне приходило в голову все оттуда повыкинуть. Но я тут же оставлял затею, боялся, что начну вспоминать. Не люблю воспоминаний, писатель. Они на меня нагоняют тоску и ностальгию. А ностальгию я не уважаю, как вы знаете. Не только у вас проблемы с призраками прошлого.

— Зачем вы мне это все рассказываете, сержант?

— Затем, что мне не дает покоя наш вчерашний разговор. Я целый день задавался вопросом, что же могло случиться в Салеме. И чем больше думал, тем яснее понимал, что мы с Вэнсом, когда расследовали, сосредоточились на Маунт-Плезант и совсем забыли про Салем. Меня это так достало, что я пошел в управление и открыл шкаф Вэнса. Быстро докопался до коробки, куда Казински свалил его вещи. Нашел там ручки, счет из ресторана, квитанцию из прачечной, рапорт пожарного инспектора, а главное, вот это.

Он вытащил из кармана два листка. Две ксерокопии: рукописную заметку Вэнса и газетную статью.

На первом листке, среди всяких соображений, Вэнс написал заглавными буквами:

ПОЧЕМУ АЛЯСКА ПРИЕХАЛА В МАУНТ-ПЛЕЗАНТ?

Статья же была датирована 1998 годом и вышла в “Салем ньюс”, культовой газете Салема и окрестностей, с красноречивым заголовком: “Аляска Сандерс избрана мисс Новая Англия”.

— Вы знали, что Аляска участвовала в конкурсах красоты? — спросил я.

— Конечно, знали. Да и статью эту нам дала Донна Сандерс, мать Аляски. Но взгляните на дату: сентябрь 1998 года. Аляска выигрывает важный конкурс красоты, а сразу после этого смывается в Маунт-Плезант. Странно, правда? Теперь я понимаю, что мы в свое время ставили вопрос задом наперед. Надо было выяснять, не почему Аляска приехала в Маунт-Плезант, а почему она уехала из Салема.

Это был очень хороший вопрос.

— Надо ехать в Салем, — сказал я.

— Я и собираюсь, — подтвердил Гэхаловуд. — А у вас как? Есть что новое от сестры Донована?

— Да, по-моему, у нас в руках конкретное доказательство, которое вынудит Лэнсдейна открыть расследование заново. У Лорен Донован есть фотография, снимающая вину с Уолтера Кэрри.

Гэхаловуд просиял:

— Что же вы раньше не сказали? Скажите скорей, писатель, что вы сняли копию.

Я достал мобильник:

— Дождался, пока она отвернется, и переснял. Качество так себе.

Я показал экран Гэхаловуду, и он тут же узнал в углу снимка Уолтера Кэрри.

— Снято в “Нэшнл энфем” как раз в то время, когда Аляска была убита, — пояснил я. — На экране телевизора на заднем плане видно время: 1.43 ночи по Восточному побережью.

— Елки-моталки! — воскликнул Гэхаловуд. — Вот оно, наше доказательство. Перешлите мне, я завтра прямо с утра покажу Лэнсдейну. У меня язык не поворачивается кого-то хвалить, сами знаете, но вы офигеть какой молодчина!

— Обещайте, что будете действовать тонко, сержант. Я не хочу рвать с Лорен. Она не должна знать, как и почему расследование открыто заново, иначе вообще перестанет мне доверять.

— Она вам правда очень нравится?

— Возможно.

В эту секунду в дверь постучали. Вслед за стуком раздался женский голос:

— Маркус, это Лорен.

Я остолбенел, сержант тоже.

— Что ей тут понадобилось? — прошептал Гэхаловуд.

— Понятия не имею.

— Не уверен, что она будет счастлива меня видеть, вряд ли у нее после нашей встречи одиннадцать лет назад остались обо мне добрые воспоминания.

— Тогда прячьтесь! — велел я.

Он устремился в ванную.

— Только не в ванную, — шепотом остановил я его.

— Почему?

— А если ей в туалет понадобится?

Он воззрился на меня с изумлением:

— Вы сбрендили, писатель? Девица в вас втюрилась, делится с вами секретами. Уж поверьте, не затем она явилась к вам в номер, чтобы в туалет ходить.

Опять стук и голос Лорен за дверью:

— Маркус! Ты тут?

— Иду-иду!

Я открыл. Лорен держала в руках “Правду о деле Гарри Квеберта” и вместо приветствия спросила:

— Ты знаком с Перри Гэхаловудом?

Судя по тону, ответ “да” ей бы вряд ли понравился. И я предпочел вторую опцию:

— Нет.

— Как это нет? Ты целое лето вел вместе с ним расследование. Я прочитала твою книжку. Вчера начала, после твоего ухода, и ночью дочитала.

Я попробовал пошутить:

— Тебе не понравилось и ты хочешь, чтобы я вернул деньги, да?

— Я говорю серьезно, Маркус: какие у тебя отношения с Гэхаловудом?

— Скверные, очень. Мы с ним пару раз встречались в ходе расследования, но я не то чтобы ходил к нему домой ужинать в семейном кругу.

— В книге ты рассказываешь другое!

— Это же просто роман, Лорен. У писателя работа такая — приукрашивать реальность в угоду читателям.

— Тем лучше… Скажи, ты случайно про брата книгу не пишешь, а?

— Нет, конечно. Что за странная мысль! Я про это дело первый раз услышал на выходных!

Она явно успокоилась:

— А ты сейчас что делаешь?

— Ничего… ничего особенного.

— Не хочешь со мной прокатиться? Посмотреть на океан.

— С удовольствием.

Мы с Лорен ушли, оставив Перри в ванной. Сели в мою машину и направились на побережье Атлантики. Въехали в штат Мэн и через полтора часа были в Кеннебанкпорте. Погуляли по историческому центру, пообедали. Потом Лорен сводила меня на свой самый любимый пляж. Был час отлива, мы бродили босиком среди скал и луж, где копошились крабы, большие креветки и морские звезды. Лорен приходила в восторг от каждого рачка. Я было решил, что в ней снова проснулся биолог, но на самом деле это заговорило детство.

— Ты тут часто бываешь? — спросил я, когда она гордо выхватила из лужи огромного краба.

Она положила его в воду:

— Приезжала сюда с родителями и братом. Почти каждый уик-энд. Здесь и подхватила вирус биологии. Кто бы мог подумать, что в итоге я стану копом…

Мы помолчали. Глядя на горизонт, она попросила:

— Маркус, если ты не против, я бы на сегодня отложила это дело. Хочу просто побыть с тобой вдвоем. Без всяких призраков.

— Совсем не против.

Под вечер мы возвращались из Кеннебанкпорта в Маунт-Плезант. Июльское солнце сияло огнями, обливая тысячью лучей великолепные сельские пейзажи Нью-Гэмпшира. Когда мы подъезжали к городку, Лорен предложила без затей: “Давай поздороваемся с родителями”. Я кивнул, как будто так и надо.

Джанет и Марк Донованы, родители Лорен, жили в симпатичном доме, во всем им под стать — простом, скромном, добротном. Когда мы приехали, Марк что-то мастерил в гараже, а Джанет возилась в саду. Подняв нос от клумбы, она недоверчиво взглянула на меня. Потом узнала и улыбнулась:

— В жизни вы лучше, чем по телевизору, мистер Гольдман.

Донованы были очень обаятельными людьми. Мы пили чай у них на террасе, славно провели время. Потом Лорен с отцом отлучились — Марк хотел, чтобы дочь помогла ему разобраться с какими-то заумными административными документами, — и Джанет завела со мной доверительную беседу.

— Спасибо, что зашли, мистер Гольдман. Лорен не часто приводит к нам гостей.

— Пожалуйста, зовите меня Маркус, миссис Донован.

— А вы меня — Джанет.

Я слегка улыбнулся.

— Вы с Лорен вместе? — продолжала она.

— Нет, но ваша дочь мне очень нравится. Она просто фантастическая. И с характером!

— Она правда фантастическая. Но я бы хотела, чтобы она побольше думала о себе и поменьше о брате. Иногда она как будто чувствует себя в чем-то виноватой. Думаю, она вам говорила про Эрика.

— Говорила.

— Лорен — младшая сестра, но у нее всегда была потребность его опекать. Он и в самом деле был добряк, больше шел на поводу, а она — полная противоположность. К Эрику в лицее однажды пристала целая компания бугаев. Вмешалась Лорен и сломала одному нос. Ее даже исключили на две недели. Я могу быть с вами откровенной, Маркус? Думаю, Эрик никогда не выйдет на свободу. Лорен надо жить своей жизнью. Я хочу, чтобы она уехала куда-нибудь подальше от Нью-Гэмпшира, для своего же блага. Чтобы смогла устроить собственную жизнь, которую забросила одиннадцать лет назад.

Я перестал стесняться и спросил:

— Вы думаете, Эрик виновен?

— У вас есть дети, Маркус?

— Нет.

— Для родителей ребенок всегда остается ребенком. Мы не задаем себе такие вопросы. Мозг их не вмещает. Это называется непреходящая любовь. Такую любовь можно питать только к детям, и она превыше всего.

Потом я проводил Лорен домой. Она предложила зайти поужинать, я охотно согласился.

Мы вместе возились на кухне, потягивая калифорнийское каберне. Непринужденно болтали обо всяких пустяках. Маска упала с Лорен. Она сияла улыбкой и заразительно смеялась.

После второй бутылки вечер стал более романтическим. К еде мы едва притронулись — наши руки слишком часто гладили друг друга. В итоге первый шаг сделала она. Встала, будто бы собрать посуду, но к тарелкам не притронулась. Припала губами к моим губам, и я вернул ей поцелуй.

— Можешь остаться на ночь, если хочешь, — шепнула она.

— Очень мило с твоей стороны не выставлять меня за дверь в такой час.

Она засмеялась:

— Мне завтра рано утром на дежурство. Хотелось бы проснуться в более романтической обстановке… Но я буду рада, если ты останешься.

— Тогда остаюсь. И вообще, не упускать же случай увидеть тебя в форме.

Она улыбнулась.

* * *

Назавтра, в понедельник, Лорен проснулась на рассвете. Я услышал, что она принимает душ, и тоже встал. Когда я вышел на кухню, она сидела уже в форме и пила кофе. Налила мне чашку и поцеловала. Сказала: “Пойду возьму газету” и ненадолго отлучилась. Я отхлебнул кофе. Мне было хорошо.

В дверном проеме появилась Лорен. Взглянув на нее, я увидел, что она бледна как смерть, а ее глаза мечут молнии.

— Негодяй! — заорала она. — Убирайся отсюда!

— Лорен, да что с тобой? — оторопел я.

— Убирайся сейчас же, Маркус! Видеть тебя больше не хочу!

Она решительно потащила меня к кухонной двери, открыла ее и вытолкнула вон, швырнув в лицо принесенную газету. Понимая, что объяснение именно в ней, я развернул “Маунт-Плезант стар” и в изумлении прочел на первой полосе:

МАРКУС ГОЛЬДМАН ОТКРЫВАЕТ НОВОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ПО ДЕЛУ АЛЯСКИ САНДЕРС

Знаменитый писатель, известный тем, что оправдал Гарри Квеберта, прибыл в Маунт-Плезант, чтобы расследовать убийство Аляски Сандерс. Во всяком случае, об этом свидетельствует его недавний визит в архив “Маунт-Плезант стар”.

Первым человеком, которому я сообщил об утечке в газету, был Гэхаловуд. Он рассердился: “Писатель, вы же все-таки не новичок! Как вы могли так оплошать?” Было раннее утро, информация еще не успела разлететься. Надо было срочно предупредить Лэнсдейна.

Глава 15Преступное легкомыслие

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Понедельник, 12 июля 2010 года

Истинная причина моей поездки в Нью-Гэмпшир выяснилась через историю поиска в архиве “Маунт-Плезант стар”, которую я забыл стереть. Парень с ресепшена сунул нос в компьютер после меня, обнаружил подоплеку моего визита и поспешил известить редакцию. Как я мог быть таким беспечным? Я рвал на себе волосы. Гэхаловуд посоветовал мне вернуться в Конкорд. Мне в любом случае хотелось только одного — сбежать из Маунт-Плезант. Я думал о Лорен, о ее родителях. Прежде всего о матери, которая была со мной так откровенна.

Пока я катил к столице штата Нью-Гэмпшир, на горизонте потихоньку вставало солнце. Ехал я быстро, машин еще не было, до Конкорда я добрался раньше назначенного часа. Съезжая с автострады, я случайно оказался возле парковки “Фанниз”, где два месяца назад скончалась Хелен. Сделал там остановку — то ли в память о ней, то ли мне просто захотелось кофе. Голова у меня шла кругом.

По мере того как Америка просыпалась, новость облетала все СМИ, жаждущие в это глухое время года хоть какой-то сенсации. Вскоре ее уже повторяли в утренних выпусках новостей.

Мне позвонил мой издатель, Рой Барнаски, он был в экстазе.

— Ах вы чертов Гольдман! — ликовал он. — Уже и новая книжка на подходе! Да к тому же детектив! Это гениально, все только этого и требуют! И название уже готовенькое — “Дело Аляски Сандерс”! Когда издавать будем?

— Рой, говорю вам, нет никакой книжки…

— У-ю-юй, какие мы скрытники! Значит, вот что вы затеяли под предлогом автограф-сессии.

— Рой, меня просто подловил мелкий идиот, сотрудник местной газеты.

— То есть вы позволили ему себя подловить, — уточнил Рой. — Чтобы все про вас говорили. Ведь вы это любите, нарцисс вы эдакий! Вот и прекрасно! Сейчас созову отдел маркетинга, соорудим групповой созвон, идет? Это потрясающе!

Я на полуслове бросил трубку.

Шеф Лэнсдейн был настроен далеко не столь восторженно, как Барнаски. Едва мы с Гэхаловудом заявились в то утро в его кабинет, он рявкнул:

— Маркус, вы либо не в своем уме, либо полный идиот!

— Может, и того, и того понемножку? — подсказал Гэхаловуд.

— Я не намерен шутить, Перри! Мне уже звонил губернатор, а прямо сейчас придется объясняться с журналистами!

— Я допустил промах, — признал я, — не ищите здесь никакой задней мысли.

— О, Маркус, не волнуйтесь, никакой мысли я не вижу, одну глупость!

— Есть и хорошая новость, — перебил его Гэхаловуд, — мы нашли доказательство того, что Уолтер Кэрри невиновен.

Он показал Лэнсдейну фото из “Нэшнл энфем” в час убийства.

— И это называется хорошая новость? — взвыл Лэнсдейн. — А по-моему, это грозит крупными неприятностями!

Я не выдержал и схватился с Лэнсдейном:

— Вы же требовали добыть доказательство, чтобы открыть дело заново, так вот оно, перед вами!

— Это мне решать! — заорал он.

— Но вы с самого начала сами себе противоречите! — взвился я. — Хотели, чтобы я вел расследование под предлогом, что пишу книгу, — так получайте!

— Спокойнее, — вмешался Гэхаловуд. — Что толку выходить из себя, надо действовать. Шеф, есть у меня чувство, что ситуация только с виду ужасная, а на самом деле для вас складывается удачно: никакой информации на этом этапе вы не даете, крайним делаете писателя. Говорите, что вследствие появившихся в СМИ сообщений вынуждены соблюдать меры предосторожности и отрядить полицейского для строгого контроля.

— И этот полицейский — вы, как я понимаю.

— Да. Мы с Маркусом продолжаем следствие в полной тайне. Обещаю, никаких толков. Речь будет идти только о книге Маркуса, это легко развяжет языки. Обнародуем, лишь когда найдем ответы на все вопросы. Тогда вам куда легче будет справиться.

Лэнсдейн уставился на нас. Видно было, что он очень сердит, но деваться ему некуда.

— Губернатор грозится меня выгнать, если до конца месяца не будет никаких результатов.

— Мы постараемся, — заверил Гэхаловуд.

— Вы тоже вылетите, Перри! Если вылечу я, вылетят все!

И тут Гэхаловуд отправил Лэнсдейна в нокаут.

— Знаете, шеф, я потерял жену, — произнес он бесцветным голосом. — Подумаешь, потеряю работу…

Управление полиции штата я покидал в мрачном настроении. Это не ускользнуло от внимания Гэхаловуда. Мы уселись в мою машину, я положил руки на руль, да так и застыл в одурении, не трогаясь с места.

— Видали мы и не такое, писатель, — подбодрил меня Гэхаловуд.

— Сам знаю, сержант.

— Вы ведь в основном из-за Лорен терзаетесь, а?

— В яблочко.

— Мне очень жаль, писатель. Но попробуйте взглянуть на вещи с другой стороны: вы — главная фигура в расследовании, которое она ведет уже одиннадцать лет. Ей так или иначе придется с вами связаться.

— Поживем — увидим, сержант.

— Так поехали, не торчать же целый день на парковке.

— Куда едем?

— Сегодня первый день нашей второй совместной работы, писатель. Это надо отпраздновать. Поехали купим пончиков и кофе.

— Я и представить не мог, сержант, что вы однажды такое скажете, — улыбнулся я.

— Что именно?

— Что вы рады вести новое расследование вместе со мной. Если учесть, как у нас с вами все начиналось во времена дела Гарри Квеберта…

— Это не ваша заслуга, писатель. С тех пор, как я овдовел, я разлюбил одиночество. Никто не любит одиночество, когда его навязывают.

— О, а я чуть было не поверил, что вы мне признаетесь в дружеских чувствах.

— Даже не мечтайте. Ладно, двинулись.

— А у вас есть какой-нибудь план атаки, сержант, кроме как пожрать пончиков?

— Само собой. Помните, что я вам тогда говорил, в самом начале следствия по делу Нолы Келлерган?

Совет Гэхаловуда я запомнил дословно:

— Надо сосредоточиться на жертве, а не на убийце.

— Вот именно. Едем в редакцию “Салем ньюс”, писатель. Пора покопаться в прошлом Аляски. И выяснить, что случилось в Салеме.

* * *

Вопреки своему названию, редакция “Салем ньюс” находится не в Салеме, а в соседнем городе, Беверли. Пятнадцать лет назад газета слилась с «Беверли таймс» и с тех пор делила с ней помещение, расположенное в промышленной зоне, на Данэм-роуд, 32.

Томная дама на ресепшене не проявила к нам особого интереса. Когда выяснилось, что надо поднять архивы за конец 1990-х годов, на ее лице отразился ужас.

— Раньше 2000 года ничего найти нельзя, — твердо заявила она. — Были планы оцифровать архивы, но они так и не довели их до конца.

Гэхаловуд показал ей копию статьи, найденной в папках Вэнса:

— Мы ищем информацию об Аляске Сандерс.

Дама, прищурившись, взглянула на страничку:

— Мне это ни о чем не говорит, но, если хотите, могу позвать Голди. Она на месте.

— Голди?

— Голди Хоук, статья, как я вижу, подписана ее именем. Она по-прежнему работает в газете.

Вскоре перед нами предстала элегантная дама лет пятидесяти — и сразу узнала меня:

— Маркус Гольдман?

Я кивнул:

— Рад знакомству, мэм, а это сержант Перри Гэхаловуд.

— Как в вашей книге?

— Как в книге, — вздохнул Перри.

Газета не раз удостаивала Аляску своим вниманием. Голди Хоук предоставила нам все посвященные ей статьи — она их сама писала. Усадив нас за свой заваленный бумагами стол, она достала толстую папку: в ней хранились все статьи, написанные ею за время работы в газете.

— Мать их хранила, как святыню. А на мое пятидесятилетие все собрала и подарила мне. Хоть на что-то сгодится. Статьи разложены в хронологическом порядке. Те, что касаются Аляски, ближе к началу.

Первые статьи были посвящены конкурсам мини-мисс — конкурсам красоты для детей и подростков.

— Я в те годы была совсем девчонкой, — пояснила Голди Хоук. — Только устроилась на работу. Главный редактор был человек слегка старомодный, считал, что “Салем ньюс” — прежде всего местная газета. Не строил из себя “Нью-Йорк таймс”, хотел печатать материалы о жизни региона — праздничных базарах, спортивных событиях или вот этих конкурсах маленьких мисс, про них много говорили. Все прочие журналисты в редакции, естественно, морщили носы, а я прямо залипла. Результат налицо: двадцать пять лет прошло, а я все еще сижу тут. Но поди знай, хорошо это или плохо. — Она улыбнулась. — К тому же освещать эти конкурсы было выгодно: многие семьи участниц давали объявления в газету.

В конце концов мы добрались до статей об Аляске, они появились в 1993 году. С шестнадцатилетнего возраста она не раз побеждала в состязаниях красавиц. Я разглядывал ее фото разных лет. Вид у нее был сияющий.

— Так что Аляска? — спросил я.

— Аляска начала поздно. И чуть ли не случайно. Но дело пошло, и она стала продолжать. Аляска была не такая, как другие девочки…

— Как это?

— Она была на голову выше их по всем статьям — умнее, взрослее, красивее. И потом, она не искала славы. Настоящего эго у нее не было; честно говоря, ей было наплевать. В конкурсах она участвовала по двум причинам: чтобы пробиться в кино и чтобы заработать денег. У всех этих премий неплохой бюджет, она копила заначку. Помню, однажды мы с ней об этом говорили, и меня поразила ее зрелость. Она сказала: “Деньги я отдаю родителям, десять процентов заработка они кладут на мой счет, а остальное — на счет, которым я пользоваться не могу. Это будет моя стипендия, когда я решу перебраться в Нью-Йорк или Лос-Анджелес”. Я была под большим впечатлением от этой девочки: целеустремленный подросток уже разработал целый план своей карьеры. Я не сомневалась, что однажды увижу ее имя на афишах. Мне и в голову не могло прийти, что она найдет свой конец в каком-то нью-гэмпширском захолустье, от рук убийцы. Зачем ее туда понесло?

— Хороший вопрос, — отозвался я.

— Видите, я ничего не писала про ее смерть. Передала это коллеге. Мне казалось, что описанием этого грязного происшествия я как будто ее пачкаю.

Последней статьей Голди Хоук об Аляске была та самая, что нашлась в папке Вэнса, — семейный портрет Сандерсов, напечатанный в номере от понедельника, 21 сентября 1998 года. В субботу Аляска выиграла крупный конкурс — “Мисс Новая Англия”.

— Это был важный этап ее карьеры, первый взрослый конкурс. Она всех тут взбудоражила. Мне захотелось написать о ней отдельную статью, независимо от конкурса. Расспросить родителей, рассказать о том, как живет эта семья, в центре внимания которой — карьера девушки, надежда, что она вскоре станет знаменитой американской актрисой. Мы попросили их позировать для фото вместе, втроем.

Я всмотрелся в снимок: в центре стояла Аляска в белом муслиновом платье, по обе стороны от нее — родители. Фото было сделано в гостиной их дома в квартале Мак-Парк.

За двенадцать лет гостиная Робби и Донны Сандерсов ничуть не изменилась. В чем мы с Гэхаловудом и убедились, когда посетили их после визита в редакцию “Салем ньюс”. Тот же обитый искусственной кожей диван, тот же толстый ковер, те же безделушки на полках. По словам Гэхаловуда, не изменились даже сами родители Аляски.

Донна Сандерс, увидев нас в дверях, прошептала только:

— Значит, это правда? Вы заново открываете следствие?

Разговору об Аляске предшествовал целый ритуал. Нас усадили в гостиной, Донна принесла кофе и настояла, чтобы мы отведали ее домашних маффинов. Затем она стала перебирать содержимое картонной коробки — память о дочери. Там лежали вперемешку фотографии, расчески, билеты на концерты, пластиковый браслет, несколько фальшивых диадем — реликвий конкурсов красоты.

Донна, склонившись над журнальным столиком, раскладывала свои сокровища. Робби сидел в углу дивана, скрестив руки на груди.

— Вся эта ерунда ее не вернет, — сердито заявил он, глядя на выставку реликвий. — И пересмотр дела тоже. Почему вы никак не оставите нас в покое?

— Робби, но разве ты не хочешь знать? — возразила Донна. — Сержант Гэхаловуд говорит, что убийца гуляет на свободе.

— Это только предположение, — уточнил Гэхаловуд. — Простите, что заставляю вас снова проходить через это испытание, но если есть сомнения, их нужно развеять.

— Разве это что-то для нас изменит? — с горькой иронией спросил Робби Сандерс.

— Не изменит. К несчастью, это никак не облегчит ваше горе. Но я убежден: важно выяснить, что же случилось на самом деле. А главное, в тюрьме уже одиннадцать лет, возможно, сидит невиновный.

– “Невиновный”, против которого неопровержимые улики и который признал вину! — вспыхнул Робби. — Чего вы добиваетесь, сержант? Пришли просить благословения на то, чтобы снова разбередить наши раны?

— Я пришел искать ответы на вопросы, мистер Сандерс. На вопросы, которые, наверное, должен был задать вам еще тогда.

— Например?

— Какой была Аляска на самом деле?

— В смысле?

— О чем она мечтала, к чему стремилась, о чем жалела, в чем сомневалась. Я спрашиваю себя, не упустил ли чего-то в 1999 году. Недавно выяснилось, что Аляска тогда кое-чем поделилась со своим работодателем в Маунт-Плезант. Упомянула что-то, “что случилось в Салеме”. Вот я и спрашиваю, миссис и мистер Сандерс: что такое случилось в Салеме, что явно повлияло на вашу дочь?

Донна и Робби Сандерсы в недоумении переглянулись.

— Ничего такого, о чем бы мы знали, — в конце концов ответила Донна. — Аляска была такой лучезарной девушкой. Жизнь ей улыбалась. Иногда бывала озабоченной, как все, но какого-то особого события я припомнить не могу. Может, что-то в лицее случилось? Надо спросить у ее тогдашних друзей, могу вам подсказать имена, если хотите. Видите ли, она была довольно скрытной.

И Донна Сандерс набросала нам портрет девушки, которой все восхищались, — Аляски, их единственной дочери, их солнышка, жизнерадостной, умной, забавной и нежной. Аляска всегда была в хорошем настроении, ее хвалили учителя, любили друзья. Само совершенство, стремящееся во всем быть на высоте.

В детстве Аляска любила всех смешить. Забавляла окружающих своими выходками, а вскоре и несравненными подражаниями. Пользовалась огромным успехом и в семейном кругу, и на спектаклях в конце учебного года.

— Она была прирожденной актрисой, — рассказывала Донна Сандерс. — С ума сойти, какой талант. В честь ее двенадцатилетия мы поехали на выходные в Нью-Йорк. Она мечтала посмотреть спектакль на Бродвее, и мы повели ее на “Венецианского купца”. Я думала, она умрет со скуки, а ей так понравилось, что она решила сама играть на сцене. Вступила в местную труппу и ходила туда до окончания лицея. Нашла свое призвание — стать актрисой. Еще Аляска была большой кокеткой, обожала ходить по магазинам. Чтобы иметь побольше карманных денег, стала подрабатывать бебиситтером. Дети ее обожали, родители тоже. Она создала целую сеть. Но лет в пятнадцать-шестнадцать Аляска изменилась, я имею в виду, физически изменилась. За несколько месяцев совершенно преобразилась. Не слишком привлекательная девочка уступила место девушке, которая выглядела взрослой и хорошела день ото дня.

* * *

Салем

Июнь 1993 года

— Понимаю, миссис Майерс, никаких проблем. До скорой встречи.

Аляска повесила трубку телефона, висящего на стене кухни. И, как была, в костюме, села на банкетку и в досаде уронила голову на руки. Дело было в пятницу, под вечер.

Донна Сандерс зашла на кухню и забеспокоилась, увидев расстроенную дочь:

— Что случилось, дорогая?

— Звонила миссис Майерс. Сказала, что сегодня не надо приходить сидеть вечером с детьми. Ее муж неважно себя чувствует, они остаются дома.

— Бывает такое. Что тебя тревожит?

— Голос у миссис Майерс был какой-то странный. И она третий раз за две недели все отменяет. Но мне же надо зарабатывать на жизнь!

Донна расхохоталась.

— Слушай, дорогая, а давай мы с тобой вечером куда-нибудь выберемся? Поедем в торговый центр, прогуляемся по магазинам, поужинаем, сходим в кино.

— А папа не будет против? — спросила Аляска. — Я слышала, как он на днях сердился из-за кредитки.

— Отца вечером не будет дома. Устроим девичник, и никто не узнает, — улыбнулась Донна Сандерс, взяв с полки глиняный горшок и достав оттуда пригоршню банкнот. — У меня своя заначка есть. Знаешь, как говорится: чего нет в банковской выписке, того никогда и не было.

Аляска просияла: идея отправиться куда-нибудь с матерью привела ее в восторг. Через полчаса обе уже были в местном торговом центре. Выполнили пункт за пунктом программу Донны — побродили по магазинам, кое-что купили, съели пиццу в “Нью-Йорк пицца” и наконец пошли в кино. Им хотелось посмотреть “Парк юрского периода”, о нем все тогда говорили. В очереди за билетами они нос к носу столкнулись с семейством Майерсов.

— Миссис Майерс? — удивилась Аляска. — Значит, вы все-таки не остались дома?

Помянутая миссис Майерс явно смутилась; муж ее, судя по всему, не понимал, в чем дело.

— А почему мы должны сидеть дома? — спросил он.

— Ваша жена сказала, что вы заболели, — Аляска прекрасно понимала, что происходит. — С виду вам гораздо лучше, я рада, что вы так быстро выздоровели.

Миссис Майерс побагровела. Тут окошко кассы освободилось, и Донна Сандерс, недолго думая, положила конец неудобной ситуации.

— Аляска, наша очередь. Хорошего вам вечера! — и потащила дочь за руку к кассе.

— Мама, она мне наврала! — негодовала Аляска.

— Вижу, дорогая.

— Ну почему она так? Я прекрасно присматриваю за ее детьми.

— Ни секунды не сомневаюсь, милая.

Донна Сандерс отлично понимала, почему миссис Майерс больше не хочет прибегать к услугам ее дочери. Она и сама сознавала, что на Аляску все заглядываются. Куда бы дочь ни пошла, она всем кружила головы. Наверное, только сама Аляска не отдавала себе отчета, какой эффект она, несмотря на свои шестнадцать лет, производит на людей, особенно на мужчин. Скоро ни миссис Майерс, ни любая другая мать семейства не захочет, чтобы эта пленительная девушка находилась в пределах досягаемости мужа.

* * *

— Бедная Аляска, для нее это был такой удар. Из-за миссис Майерс она потеряла всю клиентуру. Это ведь маленькое сообщество, все друг с другом общаются. Миссис Майерс сказала подругам, что однажды муж ей уже изменил и она уж точно не отдаст ему в лапы Аляску. Эти курицы тут же решили, что их мужья — неуправляемые хищники, и готово дело. “Берегись Аляски!” — вот какой сигнал они подавали друг другу, как будто моя дочь — сущая дьяволица. Очень было противно. Но Аляска не из тех, кто легко сдается: в то лето вместо бебиситтинга она нашла подработку у торговца мороженым. Та же история — толпы покупателей и щедрые чаевые. Однажды кто-то из клиентов предложил ей поучаствовать в местном конкурсе мини-мисс, он был его устроителем. Сказал, что у нее есть все шансы на победу. Что она даже могла бы стать моделью. Она решила попробовать и, представьте, выиграла конкурс. И тысячу долларов в придачу. Для Аляски это стало откровением. Она осознала, какая у нее внешность. Стала участвовать то в одном конкурсе, то в другом, и неизменно побеждала. Потом ее начали приглашать в рекламу. Пока чисто местного уровня — для какой-нибудь автомобильной концессии, ресторана, магазина стройматериалов. Но вскоре ее лицо замелькало почти по всему Салему. Она сделалась местной знаменитостью. Люди спрашивали: “Ой, а вы случайно не девушка с рекламы пиццерии?” После лицея она не захотела поступать в университет. Решила дать себе шанс стать актрисой. На жизнь зарабатывала конкурсами и рекламой, а параллельно участвовала в кастингах. У нее даже агент была в Нью-Йорке. Все серьезно. Пробы записывала на кухне на отцовскую видеокамеру. У нее было все, чтобы воплотить свои мечты…

Донна вдруг умолкла. Словно у нее не осталось слов. Она встала и взяла с камина толстую переплетенную книгу.

— Не стоит, — сказал Робби с плохо скрываемым раздражением.

— Так они увидят. Увидят, какая она была красавица.

Она открыла книгу и положила перед нами на стол. Это был альбом, который она собственноручно изготовила в память о дочери. Чего там только не было: семейные фото, рекламные афиши какого-то магазина садовой мебели, пиццерии, распродажи покрышек. Мы увидели Аляску — живую, красивую.

Среди коллажей и вкладышей на глянцевой бумаге была одна профессиональная фотосессия, заказанная, судя по заголовку, нью-йоркским агентством DM.

— Она так ею гордилась, — рассказывала Донна Сандерс. — Вы только посмотрите, как она держится…

— Что это за агентство DM? — спросил Гэхаловуд.

— Агентство Долорес Маркадо, она как раз занималась Аляской. Говорила, что у той большое будущее. Невероятно верила в нее. Долорес нам как-то сказала: вот увидите, ваша дочь станет звездой. Аляска не раз участвовала в кастингах на главную роль. Запиралась у себя в спальне с видеокамерой. Смотрите…

— Только не видео! — вмешался Робби Сандерс. — Эти господа не за тем сюда пришли!

Пропустив жалобы мужа мимо ушей, Донна включила старенький, непонятно как еще работающий видеомагнитофон. На экране допотопного кинескопного телевизора, хранившегося, видимо, именно для таких случаев, возникло мутное изображение, а потом — лицо Аляски крупным планом: она включила камеру. Ослепительно улыбнулась, поправила волосы и отошла на несколько шагов, чтобы ее было видно в полный рост. И вдруг зазвучал ее голос: “Здравствуйте, меня зовут Аляска Сандерс, я из Салема, штат Массачусетс. Мне двадцать один год, и я пробуюсь на роль Анны”.

Мы завороженно смотрели, как она произносит текст. Трудно было не подпасть под ее магнетизм. Кассета закончилась, экран заволокло снегопадом белых пикселей. Донна выключила телевизор. Робби Сандерс вытирал слезы. На миг показалось, что Аляска Сандерс вновь ожила.

— Одиннадцать лет прошло с тех пор, как она ушла, — сказала Донна Сандерс. — Одиннадцать лет, а я до сих пор не могу смириться с ее смертью. Так и не могу привыкнуть к мысли, что ее с нами нет. Ну как я могу согласиться с тем, что в ту проклятую апрельскую ночь 1999 года кто-то отнял жизнь у моей девочки? Ее комната осталась такой, какой была, я ничего там не трогала. Она ее ждет.

— Только не комнату! — взмолился Робби Сандерс.

Но Донна уже направлялась к лестнице, приглашая нас следовать за ней. Мы с Гэхаловудом поднялись по ступенькам. Нам было не по себе. Донна Сандерс провела нас в свой музей призраков — в комнату девочки-подростка, точь-в-точь такую, как мы только что видели на видеозаписи Аляски. Посреди комнаты стояла круглая кровать с розовыми подушками. Напротив окна — деревянный лакированный туалетный столик. Платяной шкаф был по-прежнему набит одеждой. Стены увешаны поблекшими от времени и солнца постерами с тогдашними популярными группами — Goo Goo Dolls, Smashing Pumpkins, Blink-182. Казалось, в доме Сандерсов все застыло в 1999 году.

В конце концов я задал Донне Сандерс вопрос, давно вертевшийся у меня на языке:

— Как так получилось, что Аляска оказалась в Маунт-Плезант? Простите, я, может быть, не слишком учтив, но, по вашим словам, выходит, что следующим этапом в ее жизни должен был стать скорее Нью-Йорк или Лос-Анджелес…

— Но вы совершенно правы, мистер Гольдман, — грустно улыбнулась Донна.

— Что же случилось?

— Она встретила Уолтера Кэрри. Этого жалкого неудачника. Он вскружил ей голову. Красивый мужчина, неотесанный, довольно сексапильный. Что-то в нем было дикое: мускулистый, грубый, мрачноватый. Короче, в ее возрасте как раз такие и нравятся.

— Когда Аляска с ним встретилась?

— Летом 1998 года. В одном модном баре, здесь, в Салеме. С тех пор, как ей исполнился двадцать один год, она регулярно куда-то ходила.

— Вы не могли бы уточнить, когда именно тем летом встретились Уолтер с Аляской? — спросил Гэхаловуд.

Донна Сандерс постаралась сосредоточиться:

— Нет, уже не помню. Может, в июне или в июле… Во всяком случае, до того большого конкурса на титул мисс Новая Англия. Конкурс был в конце сентября.

— В чем состоял конкурс?

— Это было одно из самых впечатляющих состязаний в регионе, претендентки приезжали из Массачусетса, Вермонта, Нью-Гэмпшира и Мэна. Профессиональный конкурс с первым призом в пятнадцать тысяч долларов.

— И Аляска выиграла этот конкурс, да? — я вспомнил статью в “Салем ньюс” о семействе Сандерс.

— Именно так. Ее победа наделала много шума, все только об этом и говорили. Агент даже упоминала какого-то голливудского режиссера, который прямо влюбился в Аляску.

— И что было дальше? — спросил я.

— Примерно через неделю после конкурса Аляска жутко поссорилась, — объяснила Донна.

— С кем поссорилась?

— С отцом.

— Из-за чего?

В ответ послышался голос с порога комнаты: к нам неслышно присоединился Робби Сандерс.

— Я нашел у нее в сумке марихуану.

* * *

Салем

Пятница, 2 октября 1998 года

Донна Сандерс будет помнить тот день до конца жизни. Она возвращалась домой из двухдневной поездки в Провиденс: ее семья была оттуда родом, и ей надо было уладить с сестрами вопрос с продажей дома матери, скончавшейся несколько месяцев назад. На аллею, ведущую к дому, она ступила ближе к вечеру. Неподалеку двумя колесами на тротуаре стоял черный “форд таурус”, за рулем был Уолтер Кэрри. Он дружески помахал Донне и поздоровался через открытое окно машины:

— Добрый день, мис’с Сандерс.

— Здравствуй, Уолтер. Не хочешь зайти?

— Нет, спасибо, я отчаливаю… Там у вашего мужа с Аляской уж больно жарко.

— Что случилось?

— Не имею понятия. — Он дал задний ход. — Я-то думал, за Аляской заеду, собирались с ней уик-энд провести… Только нос сунул, а Аляска ругается с вашим мужем. Сказала, чтоб я уезжал, а она ко мне в Маунт-Плезант на своей машине приедет.

Донна побежала в дом. Со второго этажа доносились вопли. Она взлетела по лестнице: у Аляски в комнате Робби бранился с дочерью. Аляска лихорадочно швыряла одежду в дорожную сумку.

— Что здесь происходит? — крикнула Донна.

При ее появлении в мгновение ока настала тишина. Аляска была сама не своя. Донна никогда не видела дочь в таком состоянии.

— Ты правда хочешь знать? — сквозь слезы спросила Аляска с вызовом в голосе.

— Конечно, я хочу знать.

И тут Робби Сандерс заявил:

— Я нашел в вещах Аляски марихуану!

— Папа! — заорала Аляска.

— Аляска, — расстроилась мать, — нет, только не ты!

— Она, она! — рявкнул Робби. — Обманула доверие! В голове не укладывается!

— Аляска, ты же мне обещала, что даже не притронешься к ней! Ты отдаешь себе отчет в последствиях? Если об этом узнают, тебя могут лишить титула мисс Новая Англия! И можешь распроститься с мечтами о кино.

Аляска метнула в отца яростный взгляд, подхватила сумку и со слезами на глазах выскочила из комнаты. Сбежала по лестнице, забрав по дороге ключи от машины, хлопнула дверью, прыгнула в свой синий автомобиль и нажала на газ.

— Подожди, дорогая, подожди! — из дома с мольбами выбежала Донна Сандерс.

Она еще метров сто бежала за машиной дочери, потом сдалась и только смотрела ей вслед.

* * *

— Можно было все уладить! — уверяла Донна Сандерс. — В ту минуту мы, конечно, среагировали немножко слишком бурно. Аляска подписала этическую хартию конкурса мисс Новая Англия: обязалась не пить, не курить, не употреблять наркотики, не позировать обнаженной. Куча завистливых матерей семейства с превеликим удовольствием вываляла бы ее в грязи, если бы увидела ее с косяком.

— Но это же просто щепотка травки, — возразил я.

— Сейчас вам это может показаться идиотизмом, мистер Гольдман, но мы с мужем воспитаны в большой строгости. Для нас курить марихуану все равно значило употреблять наркотики, какая разница. Да и с точки зрения закона это было вещество той же категории, что героин! Не забывайте, в то время действовала политика «выкури косяк — потеряешь права»: если вас поймают на скамейке с косяком, вы на полгода автоматически лишались водительских прав!

— Значит, вы так и не помирились с Аляской…

— Нет, она на нас слишком обиделась. Из-за того случая как будто вся ярость, какую она носила в себе, вырвалась наружу. Думаю, этот придурок Уолтер Кэрри ее подначивал. Уж не знаю, что он ей наплел, чем заманил, но она переехала к нему в Маунт-Плезант. Прицепилась к ничтожеству, жившему над родительским магазином. Она полностью подпала под его влияние, вот в чем дело. Но она была совершеннолетняя, что я могла? Силой вернуть ее в Салем? И все ради того, чтобы пахать на заправке, а потом оказаться убитой.

— Вы не пытались как-то наладить отношения? — спросил я.

— Я все испробовала. Напрасно. Убеждала себя, что время все расставит по местам. Но время ничего не поправляет, лишь копятся недомолвки и обиды. Я несколько раз ездила в Маунт-Плезант к Аляске, пообедать или выпить кофе. Но что-то сломалось. Она даже не соизволила приехать на День благодарения и на Рождество. Все Рождество я проплакала.

После беседы с Сандерсами у нас оставалось еще добрых полдня. И раз уж мы оказались в Массачусетсе, то отправились в Бостон — в получасе езды — повидать Патрисию Уайдсмит, адвоката Эрика Донована.

Глава 16Маркус на “Форде”

Бостон, штат Массачусетс

Понедельник, 12 июля 2010 года

Адвокатская контора “Купер и партнеры” занимала красный кирпичный особняк прямо за массачусетским Капитолием. Мы находились в самом центре квартала Бикон Хилл, где жила Эмма Мэттьюз во времена нашего с ней романа.

“Купер и партнеры”, контора адвокатов-криминалистов, получила известность благодаря щекотливым делам, затрагивающим высокопоставленных лиц, а также тому, что бесплатно боролась за справедливость. Недавно они добились оправдания и освобождения мужчины, который провел в тюрьме тридцать два года.

Мы с Гэхаловудом терпеливо сидели в комнате ожидания, все стены которой были увешаны газетными статьями, восхваляющими многочисленные победы конторы за разные годы. Наконец за нами пришла администратор:

— Мэтр Уайдсмит сейчас вас примет.

Нас провели в изящно обставленный кабинет, где сидела дама лет сорока — Патрисия Уайдсмит. После того, как дело закрыли, они с Гэхаловудом ни разу не общались.

— Наконец-то, — сказала она ему, — давно пора пересмотреть это дело. Одиннадцать лет этого жду.

Мы расселись за стеклянным столом, и нам подали итальянский кофе в фарфоровых чашках. Одета Патрисия Уайдсмит была просто, но футболка у нее была явно дизайнерская, а кроссовки стоили четыреста долларов за пару. Да и украшения не позволяли сомневаться в ее высоких заработках. Я не удержался:

— Никак не думал увидеть вас в подобной обстановке.

— Потому что Эрика Донована я защищаю бесплатно? — улыбнулась она. — Думали, это какая-то подпольная контора?

— Ну уж точно уровнем пониже, — смущенно промямлил я.

— Такова была философия нашего основателя Шона Купера: убеждения стоят дорого, надо уметь их обеспечивать. Именно потому, что мы престижная контора, а часть наших клиентов — люди весьма состоятельные, мы можем защищать самых обездоленных.

— Почему вы взялись защищать Эрика Донована? — спросил я. — Вроде бы все улики против него. С первого взгляда тут трудно усмотреть судебную ошибку.

— Это вы так считаете. А я была лично знакома с Эриком. Зная его, знаешь и то, что он не мог убить эту девушку.

— Как вы с ним встретились?

— В Салеме. Мы в свое время ходили по одним и тем же заведениям и довольно близко сошлись. Он был очень обаятельный парень, всегда в отличном настроении. Когда моя личная жизнь стала разваливаться и мне захотелось отвлечься, мы вместе ходили по барам. Потом он вернулся в Маунт-Плезант. Когда его арестовали, он обратился ко мне. Я с самого начала была убеждена, что он невиновен.

— А как вы объясняете тот факт, что все доказательства сходятся на нем?

— Его подставили, — твердо заявила Патрисия Уайдсмит.

— Кто подставил?

— Это мне так и не удалось выяснить. У меня нет и, к сожалению, уже не будет доказательств, но я думаю, что его подставил Уолтер Кэрри.

— Почему?

— Потому что Уолтер всегда завидовал Эрику. Думал, что Эрик — любовник Аляски. И спланировал убийство Аляски так, чтобы свалить все на Эрика. Это, скорее всего, сработало бы, если бы он не побил машину в лесу; полиция быстро напала на его след.

— Прошу прощения, но вынужден вам возразить, — вмешался Гэхаловуд. — Есть два довода, которые не укладываются в эту теорию. Во-первых, Аляска бросила Уолтера Кэрри за несколько часов до убийства, а значит, он попросту не успел бы подстроить такую ловушку. Во-вторых, нам известно — и вам, думаю, тоже, — что у Уолтера на момент убийства имеется крепкое алиби.

— Вы имеете в виду фотографию, которую нашла Лорен? Где он сидит в “Нэшнл энфем” в ночь убийства, в час сорок три?

— Да.

— В суде это алиби и пяти минут не продержится. Как вы знаете, смерть Аляски Сандерс наступила между часом и двумя ночи. Уолтер Кэрри прекрасно мог убить ее около часа, а после, в час сорок три, попасть на фотографию в “Нэшнл энфем”.

О такой вероятности я не подумал. Я покосился на Гэхаловуда, но тот и глазом не моргнул:

— Это никак не отменяет того факта, что Аляска только что известила Уолтера о своем уходе. Ему нужно было хоть немного времени, чтобы подставить Эрика Донована.

— Я знаю, что Уолтер Кэрри подозревал связь Аляски с Эриком еще до того, как она его бросила.

— Если вы говорите о подозрениях Салли Кэрри, то она их высказала сыну, только когда он сообщил, что Аляска от него ушла. Значит, ваше рассуждение несостоятельно.

— Уолтер был в курсе гораздо раньше.

— Что вам дает основания это утверждать?

Патрисия Уайдсмит достала из шкафа толстую папку — собственное расследование смерти Аляски Сандерс.

— Не обижайтесь, сержант, но я в свое время сразу поняла, что следствие глубоко копать не будет: вы нашли преступников, дело было закрыто. Пришлось выкручиваться самой. Мы с Лорен обходили жителей. Так и подружились, а со временем у нас зародилась мысль создать ассоциацию. Я полгорода опросила. Собрала важные свидетельства, в частности, показания Реджайны Спек, владелицы “Сизон” — знаете это чудесное кафе на главной улице?

— Да, — кивнул я.

Патрисия полистала папку и наконец нашла то, что искала:

— Салли Кэрри, мать Уолтера, изливала душу этой Реджайне Спек. Вот, посмотрите: тут:

Она [Салли Кэрри] ходит в кафе каждый день. Примерно за неделю до смерти Аляски она рассказала мне, что у Аляски любовная связь с Эриком. Она случайно видела, как они таскаются вместе в отсутствие ее сына. Говорила, что сын слишком наивен, что он наверняка об этом догадывается, но считает, что пусть лучше его обманывают, чем он останется один.

— Если мать Уолтера Кэрри публично распространялась о связи Эрика с Аляской, — сказала Патрисия Уайдсмит, — значит, она наверняка поделилась своими подозрениями с сыном до того, как Аляска его бросила.

— Можно позаимствовать у вас на время это досье, проглядеть? — спросил Гэхаловуд.

— Сейчас попрошу, чтобы вам сделали копию, — ответила Патрисия Уайдсмит. — Можете все проверить, это совсем нетрудно.

— Если у вас в свое время возникли сомнения относительно работы полиции, почему вы нам не сообщили об этих новых показаниях?

— Подозрения насчет связи Эрика с Аляской на самом деле работали не в пользу моего подзащитного, — поколебавшись, ответила Патрисия Уайдсмит.

— Значит, согласно вашей теории, Уолтер Кэрри действовал из ревности: убил Аляску и подстроил так, чтобы свалить все на Эрика?

— Совершенно верно.

— Было бы любопытно выслушать ваши доводы.

Адвокат разложила перед нами листы своего досье. В основном здесь были факты из полицейского расследования.

— Уолтер думает, что у Аляски с Эриком роман. Он намерен отомстить обоим: ее убить, а его помучить. На рыбалке ему представляется случай завладеть пуловером Эрика. Первое вещественное доказательство у него в руках. Потом он отправляет Эрику и Аляске анонимные письма: “Я все про тебя знаю” — видимо, хочет их напугать. Мысль, что они стремаются, приводит его в восторг. В своей испорченности он доходит до того, что распечатывает эти тексты у Эрика: это легко, ведь он вечно торчит у него дома. Он знает, что тем самым после смерти Аляски полиция выйдет на Эрика. Поражаюсь, почему полиция не учла эту зацепку. Здесь мы имеем и мотив, и возможность — два ключевых момента, которые следователи выясняют в деле об убийстве.

Гэхаловуд никак не отреагировал, но я знал, что означает его взгляд: он был сбит с толку. Один — ноль в пользу Патрисии Уайдсмит.

— К сожалению, мою теорию невозможно проверить, поскольку Уолтер Кэрри мертв, — продолжала та. — Однако он признал вину, а значит, мы вправе считать, что он хотел утопить вместе с собой и Эрика. Не только из-за Аляски: Уолтер всю жизнь завидовал Эрику.

— Но ведь Эрик с Уолтером были друзьями?

— А вы никогда не завидовали друзьям, сержант? Эрик и Уолтер дружили с детства, вместе выросли в Маунт-Плезант. Какое-то время были неразлучны. Потом повзрослели, возникли первые горькие обиды. Эрик едет в хороший университет, а Уолтер влачит жалкое существование. Эрик живет в Салеме, у него хорошая работа, а Уолтер ютится над магазином родителей и работает у них. Мать его целыми днями донимает. Поспрашивайте в Маунт-Плезант, каким он был в то время, сами увидите. Я знаю, о чем говорю, я видела их вместе.

— Эрика и Уолтера?

— Да, однажды в Салеме, в баре. Уолтер приехал повидаться с Эриком. Уже тогда их дружба стала ослабевать. Но Эрик в память о детских годах всегда давал Уолтеру возможность провести уик-энд у него на диване. Не хочу сказать ничего дурного, но Уолтер был вахлак. Безуспешно искал себе подружку, вот так и познакомился с Аляской.

— А вы сами, когда жили в Салеме, не были с ней знакомы?

— Нет, она была сильно младше. В таком возрасте разница очень большая. Вы говорили с Эриком Донованом?

— Еще нет, — ответил Гэхаловуд.

— Можем вместе к нему съездить, если хотите, — предложила Патрисия.

— С удовольствием.

— Давайте завтра с утра, если вам удобно: я все равно еду в тюрьму на демонстрацию.

— На демонстрацию? — переспросил Гэхаловуд. — Какую демонстрацию?

— Каждый второй вторник месяца наша ассоциация “Свободу Эрику Доновану” собирается у ворот тюрьмы штата, где сидит Эрик. Два года назад я предложила Лорен попробовать сделать это — и оно более или менее работает. Нам нужно привлечь на свою сторону общественное мнение, добиться внимания к делу, чтобы его пересмотрели. К сожалению, это классика судебных ошибок: без давления власти не делают ничего. Тот, вокруг кого будет больше шума, получит шанс выйти на свободу, остальные так и будут подыхать в тишине. Приезжайте, будет повод примкнуть к нашему делу.

— Мы действуем в рамках официального полицейского расследования, — напомнил Гэхаловуд, — мы ни на чьей стороне.

— Сержант, хотите, скажу, сколько невинных людей гниют за решеткой в Соединенных Штатах?

— Вы не можете дискредитировать всю судебную систему, прикрываясь отдельными трагическими ошибками.

— Отдельными трагическими ошибками? — возмутилась Патрисия. — Как бы вы заговорили, окажись ваш ребенок в тюрьме за преступление, которого не совершал? Интересно, на чьей вы стороне, сержант?

— На стороне правосудия.

— Как знаете. Завтра в десять утра я буду в тюрьме. Если хотите, чтобы я вам устроила встречу с Эриком, приезжайте.

Когда мы ушли из кабинета Патрисии Уайдсмит, я попытался уговорить Гэхаловуда сходить с ней завтра утром в тюрьму. В ответ он саркастически усмехнулся:

— Потому что там будет ваша подружка Лорен?

— Потому что надо поговорить с Эриком Донованом, сержант!

— Я полицейский, — заметил он, — мы его можем навестить когда угодно, нам провожатые не нужны.

— Да, но если нас приведут его адвокат с сестрой, он нам будет доверять. Наша цель — не повидать его, а разговорить.

— Вы недалеки от истины, писатель.

— Скажите, сержант, почему вы не сказали Патрисии Уайдсмит, что признание Уолтера Кэрри получено под давлением?

— Потому что мне сперва надо понять, готова ли она к тому, что следствие в итоге может признать ее подзащитного виновным. Можно ли ей верить? Или она уцепится за мои откровения, заявит о нарушении процедуры, и мы предстанем перед судом в качестве свидетелей?

Мы подошли к моему “рейндж роверу”.

— Сержант, — попросил я, — если вам не трудно, берите мою машину и возвращайтесь в Конкорд без меня. Я подъеду попозже.

Он поглядел на меня недоверчиво:

— Что это с вами, писатель?

— Ничего, сержант. Просто в магазин надо забежать.

— Можем вместе забежать, если хотите. Или я вас подожду. Как вы потом в Конкорд вернетесь?

— Разберусь. Не волнуйтесь. До скорого.

Он не стал спорить. Я оставил ему ключи и пошел в прокат автомобилей, вывеску которого приметил раньше. На стойке ресепшена я спросил:

— Мне нужен “форд”, у вас есть? Самая старая модель, какая найдется.

В прокате нашлась одна-единственная модель “форда”, из самых дешевых, — как раз то, что мне было нужно. Сев за руль, я достал из кармана листок, на котором Эмма Мэттьюз две недели назад, когда я заезжал в Бостон, записала мне свой адрес.

GPS привел меня в Кембридж. По обе стороны улицы, где жила Эмма, ровной линией выстроились симпатичные домики с садиками, без заборов и живых изгородей. Я незаметно припарковался возле дома номер 24 — так, чтобы меня не было видно, но сам я видел все. Через пару минут появилась Эмма с маленькой девочкой, та резвилась на газоне. Они немножко поиграли, потом на аллее остановилась машина, из нее вышел мужчина в костюме и при галстуке, и девочка побежала к нему с криком “Папа!”. Мужчина поцеловал девочку, потом Эмму. Я наблюдал за их маленьким сообществом, впитывал в себя эту картину счастья и задавался вопросом, смогу ли когда-нибудь и сам стать полноценным отцом семейства.

Внезапно дверца машины со стороны пассажирского сиденья распахнулась. Я подпрыгнул. Это был Гэхаловуд.

— Что вы тут делаете, сержант? Меня чуть кондрашка не хватил…

— Нет уж, это вас позвольте спросить, писатель, — заявил он, усаживаясь рядом со мной. — Подозреваю, вы не просто так сидите тут в арендованной тачке и шпионите за этим семейством.

Я грустно улыбнулся:

— Пытаюсь вспомнить Маркуса на “форде”. Молодого, никому не известного писателя, полного надежд и мечтаний.

* * *

Нью-Йорк

Начало августа 2005 года

(за три недели до разрыва с Эммой)

Рой Барнаски принимал меня в своем кабинете на последнем этаже башни на Лексингтон-авеню, в которой размещалось издательство “Шмид и Хэнсон”. И принимал с размахом — шампанское, птифуры и море комплиментов. Мы с моим агентом Дугласом Клареном сидели напротив него за большим столом эбенового дерева. Передо мной лежали договор и ручка. Оставалось только подписать. Мой первый авторский договор. Барнаски страшно понравились первые главы моей книги, и он предложил меня печатать.

— Знаете, что значит этот договор, Маркус? — отчеканил Барнаски. — Деньги, которых куры не клюют! Ибо вы исключительно талантливы. Книжка замечательная, а следующие, чувствую, будут еще лучше!

— Мне нравится ваш энтузиазм, — произнес я.

— Мой энтузиазм — дело десятое, важны труды вашего пера. Мы только в начале долгого пути, Маркус, придется работать как каторжному.

— Я только о том и мечтаю, — заверил я.

Барнаски, указывая на договор, перечислил его условия:

— Аванс в миллион долларов за первую книгу будет выплачен после сдачи рукописи, в сентябре. Вы берете на себя обязательство написать еще две книги. Следующая должна быть закончена и сдана в издательство не позже июня 2008 года.

— Я вас не подведу, — заявил я.

И с этими словами подмахнул договор. Барнаски торжествующе улыбнулся, схватил бутылку шампанского, откупорил, наполнил три бокала и провозгласил:

— За Маркуса Гольдмана, восходящую звезду американской литературы!

Спустя три недели, 29 августа 2005 года, я последний раз перечитал рукопись “Г как Гольдштейн”. Закончил глубокой ночью, поспал пару часов, потом прыгнул в “форд” и единым духом примчался в Аврору, показать текст Гарри.

— Сегодня великий день, — сказал тот, глядя на рукопись, лежащую на столе на террасе.

Мы сидели на улице, наслаждаясь летним утром. Гладь океана была безмятежно спокойна. Внизу, на пляже, взлетали и садились чайки.

— Все благодаря вам, Гарри.

Гарри сразу отмахнулся от моих благодарностей:

— Маркус, вы никому не обязаны тем, что стали писателем, только себе самому.

Он поднялся, взял свою жестяную коробку с надписью “На память о Рокленде, Мэн” и стал бросать чайкам кусочки хлеба.

В тот вечер мы должны были встретиться с Эммой в Бостоне, вместе отметить окончание моего труда. Гарри проводил меня до двери, и тут я увидел свой жалкий “форд”, стоявший рядом с его красным “корветом”.

— Гарри, — попросил я, — можно я на пару дней одолжу вашу машину?

— Конечно, — ни секунды не колеблясь, ответил он.

Я оставил ему свой “форд” и уселся за руль болида. На автостраде, ведущей в Массачусетс, я ощущал удивительную легкость. Как будто сбросил с себя прежнего Маркуса.

Зато Эмма, наоборот, отнюдь не пришла в восторг при виде «корвета».

— Это что за тачка? — с ужасом спросила она.

— Это чтобы ездить на ужин к твоим родителям.

Я почти не шутил.

— Прекрати, Маркус, не смешно, — рассердилась Эмма. — Что стряслось с твоей машиной?

— Мой “форд” — это прежний Маркус.

— Прежний Маркус? Это еще что за глупости? Ты написал книгу и теперь намерен измениться?

— Я-то не изменюсь, а вот люди будут глядеть на меня другими глазами.

Тогда я еще не знал, насколько точным окажется мое предсказание.

— Обещай, что вернешь ее, — потребовала Эмма.

— Обещаю. Мне через пару дней снова надо к Гарри, он прочтет рукопись.

— Я люблю Маркуса, который ездит на “форде”, — повторила она.

— Знаю.

Гарри обещал дать мне знать насчет книги в самое ближайшее время. Но я никак не думал, что он позвонит через сутки, к тому же в самый неподходящий момент. Вечером 30 августа 2005 года, около половины одиннадцатого, я лежал рядом с Эммой в ее спальне и ласкал ее в темноте. Комнату освещали только огни Бостона в окне. Лежали мы еще одетые, она была в короткой юбке, которую я медленно стягивал на бедра. Вдруг у меня зазвонил телефон, забытый в кармане брюк. Я схватил его и хотел выключить, но увидел, что это Гарри.

— Кто это? — спросила Эмма, заметив мое недоумение.

— Гарри.

— Завтра перезвонишь.

— Если он звонит в такой час, значит, дело серьезное.

Телефон не умолкал. Я принял звонок. Эмма вздохнула и поправила юбку.

— Алло, Гарри?

— Маркус…

Голос был замогильный.

— Гарри, с вами все в порядке?

— Я по поводу вашей книги, Маркус. Это очень важно. Я обнаружил нечто, что меня очень беспокоит. Мне надо с вами переговорить. Вы должны приехать в Аврору.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

Он был явно не в себе. Я сказал, что немедленно выезжаю:

— Скоро буду, минут через сорок пять.

И нажал на отбой. Эмма смотрела на меня с тревогой:

— Что случилось, Маркус?

— Гарри надо поговорить со мной про книгу.

— Что, прямо сейчас? Ты помчишься в Нью-Гэмпшир посреди ночи разговаривать про свою книжку?

— Он сказал, что это очень важно.

— Важно? — взвилась она. — Важно, что ты сбегаешь, как вор! Твоя книжка подождет до утра! Не езди.

— Прости, Эмма. Гарри мой друг, и, похоже, я ему сейчас нужен.

— Ты не из-за Гарри едешь, а из-за своей долбаной книжки!

Я натянул футболку и обулся.

— Вот только выйди за дверь… — пригрозила Эмма, вне себя от злости.

— И что будет, если я выйду за дверь?

— Если ты выйдешь за дверь, значит, ты больше не тот Маркус, какого я знала.

— Ты меня знаешь месяцев пять от силы.

— Если ты уедешь, Маркус, между нами все кончено.

— Это почему же? Потому, что я еду помочь другу?

— Ты не на звонок Гарри отозвался. А на зов своего честолюбия. Честолюбие будет самым злым твоим демоном. Оно тебя сожрет. Если ты неспособен его обуздать, я с тобой не останусь.

Я ушел.

В следующий раз я увидел Эмму только пять лет спустя, в конце июня 2010 года, у дверей ее магазина в Кембридже.

Тогда, 30 августа 2005 года, я приехал в Аврору незадолго до полуночи. На Оушен-роуд не было ни огонька. Вот и Гусиная бухта. Свет у Гарри не горел, однако мой “форд” стоял перед домом. Он точно здесь. Я постучал — никто не отозвался. Я забеспокоился и решил войти. В гостиной было пусто. Я позвал Гарри. Никаких признаков жизни. Я вышел на террасу и тут заметил фигуру на пляже, сидевшую у костра. Он.

Я спустился к нему.

— Гарри?

Он глядел на меня как-то странно:

— О, Маркус, вы приехали!

По тому, как Гарри выговаривал слова, я понял, что он мертвецки пьян. Прямо на песке валялась бутылка виски. Он подобрал ее и протянул мне. Обижать его не хотелось, и я отпил глоток, чувствуя, как у меня колотится сердце. Я никогда не видел его в таком состоянии.

— Гарри, что случилось?

Он поднял на меня остекленевшие глаза и выпалил:

— Вы больше, чем просто писатель, Маркус, вы умеете любить. Я знаю, я в вашей книжке прочел. Редкое качество.

— Гарри, что случилось? — повторил я.

— У нас нынче 30 августа 2005 года, Маркус. Сегодня ровно тридцать лет.

— Тридцать лет чему?

— Тридцать лет, как я ее жду.

— Кого ждете?

Он ушел от ответа:

— Вы не представляете, что это такое, когда кто-то вдруг исчезает из вашей жизни и вы не знаете, что с этим человеком. Она умерла? Или жива, но уехала? Думает ли она о вас так же, как вы о ней?

— Не уверен, что понимаю вас, Гарри.

— Это нормально. Вы умеете хранить тайну, Маркус? Самое трудное с тайнами — это не столько молчать про них, сколько с ними жить.

— Что за тайна?

— Не могу сказать, Маркус. Вы будете в ужасе.

— Откуда вы знаете, какая у меня будет реакция?

— Я нашел книгу, Маркус.

— Какую еще книгу, черт возьми?

— Ту, что была у вас в машине, в бардачке.

Он вытащил из заднего кармана брюк “Истоки зла”, свой главный роман, напечатанный в 1976 году. Мне невольно пришло в голову, что 1975 год, о котором все время вспоминал Гарри, как-то со всем этим связан. Книгу, которую он держал в руках, я узнал сразу — я годами возил ее с собой повсюду и испещрил пометками. Когда я приехал в Аврору, она валялась у меня на пассажирском сиденье, и, оставив Гарри свою машину, я машинально сунул ее в бардачок. Я перестал что-либо понимать. Тем более что Гарри швырнул книгу в огонь.

— Что вы делаете? — вскрикнул я и попытался достать книгу из костра.

Но это было невозможно. Языки пламени опалили мне руки. Мне оставалось только бессильно смотреть, как книга погибает. Лицо Гарри на задней стороне обложки медленно сморщилось, потом почернело и исчезло. Подняв глаза, я увидел реального Гарри, смотревшего, как горит его портрет.

— Что я делаю? — произнес он. — Делаю то, что должен был сделать с рукописью этой гребаной книги тридцать лет назад. Хоть бы этой книги никогда не существовало. Вас ждет огромный успех, Маркус. Вы станете таким писателем, каким я никогда не был.

Через несколько месяцев после этого странного вечера я избавился от “форда” и потратил часть выплаченного Барнаски аванса на черный “рейндж ровер”. Гарри был первым человеком, которому мне хотелось показать свое приобретение. И я отправился к нему в Гусиную бухту. Он долго изучал новехонькую машину, которую я поставил у дома. Но вместо поздравлений сказал:

— И все это ради этого, Маркус. Все эти часы, годы, проведенные за столом, вся яростная жажда жизни, выплеснутая на бумагу, — все ради того, чтобы променять ваш бодрый “форд” (я знаю, я на нем пару раз ездил) на элитную тачку. Я вас не осуждаю, Маркус, вы тут ни при чем, просто так работает наше общество: по-настоящему людей уже ничто не впечатляет, кроме денег. И потом, знаете, это проблема всех художников: ими восхищаются, пока они никому не известны, а когда они приходят к успеху, ими начинают брезговать, потому что выясняется, что они как все. Когда деньгами швыряются трейдеры, которые делают деньги из денег, это никого не смущает, хоть мы и презираем их за алчность. А от артистов ждут, чтобы они немножко подняли планку, чтобы они были выше этого. Но, в сущности, это вполне нормально: артист, срубив бабла, хочет его тратить. Успех сродни болезни, Маркус, скоро вы это поймете. Поведение меняется. Успех у публики, известность, то есть взгляд других, обращенный на вас, влияет на то, как вы себя ведете. Этот взгляд не дает вам жить нормально. Но не пугайтесь: раз успех — это обычная болезнь, значит, он порождает антитела. Борется сам с собой, внутри себя. Стало быть, успех — это запрограммированное поражение.

* * *

Я закончил свой рассказ. Гэхаловуд глядел на меня с любопытством:

— Значит, Маркус на “форде” — это то, кем вы стали бы, если бы не успех, да?

— Точно.

— И были бы вы счастливее?

— Черт его знает.

— Но вы до сих пор любите эту девушку? — спросил он, показав на Эмму вдали.

— Нет, я люблю тот идеал, который в ней воплощен. Это могла быть и моя тетя Анита, и даже Хелен.

— Кончайте с идеалами, писатель, и переходите к практике. Семейная пара купается в счастье несколько месяцев, не больше. А потом — труд, компромиссы, фрустрации, слезы. Но оно того стоит, потому что в результате возникает целое, которое держится не химией и волшебством, — вы это целое строите сами. Любовь не живет сама по себе, ее создают.

Я кивнул. Гэхаловуд братски хлопнул меня по плечу:

— Давайте вернем эту тачку, и поехали домой.

— Сперва я должен объяснить, почему я здесь.

— Почему вы тут шпионите за людьми? Вы мне только что сказали.

— Нет, сержант. Я должен объяснить, почему ввязался в это расследование. Хочу быть перед вами честным: я и сам не знаю, веду ли его в память о Хелен, или чтобы очистить вашу совесть, или попросту ради себя самого, как законченный эгоист. Потому что пока я вкладываюсь в это дело, мне не нужно думать про собственную жизнь.

Повисла долгая пауза. Наконец Гэхаловуд ответил признанием на признание:

— Знаете, почему я вчера утром приехал к вам в гостиницу?

— Рассказать, как продвигается расследование, я так полагаю.

— В воскресенье, писатель? С утра? Думаете, мне нечем заняться в воскресное утро, кроме как мчаться в Маунт-Плезант поболтать о текущих делах?

— Есть чем, — ответил я, не понимая, куда он клонит. — Наверное, вы могли найти занятие и получше.

— Так вот, писатель: нет. Вот как оно у меня на самом деле. У меня почти ничего не осталось в жизни. Кроме этого расследования, кроме вас.

— У вас же дочки.

— Они в субботу с утра уехали на три недели в лагерь в Мэне. Малия — инструктором, Лиза просто так. Мы про это договорились почти год назад, им очень хотелось. И потом, думаю, им полезно проветриться после всего, что случилось. В общем, теперь мой черед быть с вами откровенным, писатель: не будь этого дела, я бы слонялся по дому и подыхал от одиночества. Позвольте сказать вам доброе слово, больше я его точно не скажу: спасибо.

Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ:

— Сдавайте машину и поехали обратно в Нью-Гэмпшир. По дороге расскажете мне побольше о славном Маркусе на “форде”.

— Какая уж у него слава, сержант.

Гэхаловуд, расхохотавшись, воздел глаза к небу:

— Писатель, если бы вас не существовало, вас бы следовало выдумать.

Мужская тюрьма штата Нью-Гэмпшир была мне знакома: летом 2008 года я несколько раз навещал там Гарри во время его заключения. И в то утро, заезжая на парковку для посетителей, я испытал острое и неприятное ощущение дежавю.

Глава 17Форелий рай

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Вторник, 13 июля 2010 года

Демонстрация проходила у входа в тюрьму, но не перекрывала его. С десяток манифестантов спокойно расположились на большом огороженном участке тротуара и махали плакатами с требованием освободить Эрика Донована. За ними благодушно и явно скептически присматривали двое полицейских, попивая кофе в машине.

На протяжении долгих лет, в любое время года, неутомимая группа поддержки проводила здесь ровно час каждый второй вторник месяца — под дождем и снегом, на морозе, на ветру, под палящим солнцем. Состав ее был неизменным: Лорен Донован, ее родители Джанет и Марк, адвокат Патрисия Уайдсмит и несколько друзей семьи, главным образом пенсионеров. На сей раз, в отличие от предыдущих, на ней присутствовали и журналисты. Едва они заметили нас с Гэхаловудом, как на нас надвинулся целый лес микрофонов и камер:

— Вы приехали поучаствовать в демонстрации в защиту Эрика Донована?

— Мы приехали только затем, чтобы повидать Эрика Донована, — заявил Гэхаловуд. — Наше присутствие здесь не связано ни с каким конкретным событием.

— Как продвигается расследование? — спросил какой-то журналист.

— Речь об официальном полицейском расследовании, — напомнил Гэхаловуд. — Как вы можете догадаться, я давал подписку о неразглашении.

Гэхаловуд заранее определил порядок действий: надо было не попасть в неудобное положение, с одной стороны, перед Патрисией Уайдсмит и Донованами, а с другой — перед начальством, требующим конфиденциальности. Он немедленно прошел в дверь для посетителей и скрылся в кирпичном здании. Я же, со своей стороны, присоединился к Патрисии Уайдсмит. На ней была футболка с надписью “Свободу Эрику”.

— Вы нам привели журналистов, — сказала она. — Их тут никогда столько не было, хоть мы и рассылали коммюнике накануне каждой демонстрации. Благодаря вам Эрик снова оказывается в центре внимания. Спасибо.

— Я здесь только для того, чтобы попытаться выяснить правду, — ответил я.

Лорен, до этой минуты стоявшая рядом с Патрисией, сразу отошла в сторону.

— Это у нее пройдет, — сказала Патрисия. — На самом деле вы ей очень нравитесь.

— Не уверен.

— Поверьте мне, Маркус. Я ее хорошо знаю.

Я встретился глазами с Джанет и Марком Донованами и подошел к ним.

— Простите меня, — сказал я.

— За что простите? — ласково спросила Джанет. — За то, что защищаете моего сына? Мы одиннадцать лет были в отчаянии, и вот наконец появились вы.

Она пожала мне руку. Марк Донован вознаградил меня крепким дружеским хлопком по плечу.

— Спасибо, сынок, — смущенно шепнул он.

— Заходите к нам, Маркус, — сказала Джанет. — Или домой, или в магазин. Когда хотите. Мы будем рады поговорить с вами обо всем этом.

Я кивнул и спросил:

— Думаете, Эрик согласится немного приоткрыться перед нами?

— Поначалу, наверное, будет трудно, — предупредила Джанет. — За одиннадцать лет в тюрьме, в зоне строгого режима, с убийцами и насильниками, он стал грубоват.

— С чего это мне давать показания? Это из-за вас я тут срок мотаю.

Таковы были первые слова Эрика Донована, когда он вошел в тюремную комнату для свиданий и увидел Гэхаловуда. Ему еще не исполнилось сорока, но выглядел он гораздо старше. Физически он был крепок, но черты заострились, на лицо легла печать слишком долгого заточения. Он повернулся было к двери, чтобы надзиратель отвел его обратно в камеру, но Патрисия Уайдсмит тут же призвала его к порядку.

— Сядь, Эрик, и не валяй дурака. Сержант Гэхаловуд и Маркус Гольдман — твой шанс выйти наконец отсюда. Это я им предложила с тобой поговорить.

— О чем тут говорить? — в голосе Эрика прозвучал сарказм. — Когда я с вами говорил одиннадцать лет назад, вы не больно-то были расположены слушать.

— Я хочу знать, почему Уолтер Кэрри отправил вас за решетку за убийство Аляски, — просто ответил Гэхаловуд.

Удар попал в цель. Эрик поискал глазами Лорен. Та молча стояла в углу комнаты, но ее присутствие говорило само за себя: не доверяй она нам хоть чуть-чуть, она бы никогда нам не позволила переговорить с братом.

— Я убежден, что Уолтер Кэрри не убивал Аляску Сандерс, — продолжал Гэхаловуд. — Прежде всего потому, что сегодня мне известно: его признания ровно ничего не стоят. Уолтер солгал. Про себя, а значит, и про вас. Я знаю, почему он оговорил себя. Но не знаю, почему он втянул в это дело вас. По какой причине он хотел вас уничтожить?

— Наверное, думал, что я сошелся с Аляской, — ответил Эрик. — Вы же мне еще тогда говорили.

— Так считала Салли Кэрри, — уточнил Гэхаловуд.

— Вот она, небось, воду и мутила… — предположил Эрик.

— Что-то тут не клеится, — возразил Гэхаловуд. — Я прекрасно помню, как на следующий день после убийства Аляски допрашивал Уолтера в присутствии родителей. Его мать в самом деле упоминала вашу связь с Аляской, но Уолтер решительно отмел такую возможность.

— Само собой, — вмешалась Патрисия Уайдсмит. — Это же было после убийства, Уолтеру Кэрри надо было отвести от себя подозрения. В его интересах было ничем не выдавать свою досаду из-за этой измены.

Гэхаловуд с сомнением покачал головой:

— Понимаю, что вы хотите сказать, но опять концы с концами не сходятся. Со вчерашнего дня не могу понять, поэтому затащил Маркуса в управление, мы там весь вечер просидели. Знаете, чем мы занимались? Вытащили на свет божий дела об убийствах на почве ревности. Потому что если Уолтер убивает Аляску за то, что она ему изменяет, — это убийство из ревности. В какой-то момент гнев заставляет нас совершить непоправимое. Во всех делах, какие мы изучили, человек переходит к действиям практически сразу. Импульсивно, не раздумывая. Муж застает жену в постели с любовником или обнаруживает компрометирующие ее письма и совершает поступок под действием неконтролируемых эмоций. Но с Уолтером все не так.

— Как раз так, — возразила Патрисия. — Вы, похоже, забыли, что Уолтер Кэрри убил Аляску через несколько часов после того, как она его бросила.

— Уолтер не убивал Аляску, — повторил Гэхаловуд. — Вы не хуже меня знаете про фото, доказывающее, что в момент убийства он находился в «Нэшнл энфем».

— А вы не хуже меня знаете, что в суде это фото ничего не докажет. Уолтер мог убить Аляску и успеть вернуться в бар к моменту, когда был сделан снимок. Откровенно говоря, сержант, я не понимаю, чего вы хотите. Одиннадцать лет назад вы закрыли дело за три дня. Получили видео признаний убийцы. А вчера вы вдруг заявились ко мне в кабинет в полной уверенности, что на самом деле Уолтер Кэрри невиновен. У вас есть что-то помимо этой фотографии, так? Вы обнаружили нечто, что ставит его чистосердечное признание под вопрос. И мне бы хотелось знать, что именно.

— К сожалению, на этом этапе не могу сказать ничего больше, я связан подпиской о неразглашении.

— Удобно прикрываться служебным положением.

Гэхаловуд пожевал губами; я прекрасно знал этот жест: он проделывал свой коронный полицейский трюк. Завлекал собеседника куда ему нужно, а потом захлопывал ловушку.

— Отлично, — уступил он. — Давайте следовать вашей теории. По вашим словам, Уолтер Кэрри весьма тщательно подставил Эрика, сделав так, чтобы на того указывали все улики. Допустим. Значит, в ту пятницу, 2 апреля 1999 года, Уолтер после ухода Аляски действует вовсе не в порыве гнева: он приводит в действие тщательно продуманный план. Это не порыв эмоций, а убийство, и он его заранее распланировал во всех мелочах.

— Именно так я и считаю, — согласилась Патрисия. — Уолтер задумал убить Аляску так, чтобы свалить все на Эрика. У него были все возможности подстроить ловушку: Эрик одолжил ему пуловер, у Эрика он напечатал эти письма с угрозами. И потом, сержант, вы не забыли, что поблизости от места преступления были обнаружены обломки его машины, которую он спешно чинил прямо в день убийства? Разве это не признание вины? Если бы Уолтер не прокололся с машиной, это было бы идеальное преступление.

— Идеальное преступление? — переспросил Гэхаловуд.

— Идеальное преступление — это не когда убийца не оставляет следов. Это преступление, когда он как раз бросает кость следакам, заставляя их подозревать не того человека.

Гэхаловуд разложил на столе перед Эриком фотографии из рапорта пожарных.

— Это что такое? — спросил Эрик.

— В ночь с понедельника, 5 апреля 1999 года, на вторник, 6 апреля, Уолтер Кэрри поджег свою квартиру, предварительно написав эти слова краской на стенах. Например, вот, прямо над кроватью: “Неверная шлюха”.

— Я, конечно, знал, что у Уолтера был пожар, — заметил Эрик. — Копы сказали, что это он все нафиг спалил. Но про надписи я не знал.

— И я не знала, — удивилась Патрисия. — Почему этих фотографий не было в деле?

— Потому что мы их получили, когда дело было уже закрыто. И, честно говоря, тогда мне это показалось не особо важной деталью. Но на самом деле деталь-то такова: Уолтер Кэрри слетел с катушек. В тот понедельник он обезумел: перепачкал стены квартиры, а потом ее подпалил. У него совершенно съехала крыша. Он наверняка узнал что-то такое, от чего утратил всякий контроль над собой.

— Измена Аляски? — предположила Патрисия Уайдсмит.

— Возможно, — кивнул Гэхаловуд. — Но это лишь доказывает, что до понедельника, то есть уже после убийства, ему и в голову не приходило, что подружка могла ему изменить. Значит, у него не было причин убивать ее двумя днями раньше и подстраивать так, чтобы убийцей оказался Эрик, дабы, как вы считаете, покарать обоих любовников. Вы, конечно, можете найти мне экспертов-психиатров, которые станут нести всякую чепуху вроде “он был в помрачении рассудка, когда ее убил, и осознал ситуацию лишь задним числом”, но согласитесь, что-то во всей этой истории не сходится. Вот это я и пытаюсь изо всех сил вам сказать.

— Не был я любовником Аляски, клянусь! — крикнул Эрик. — А если б Уолтер чего заподозрил, уж я бы узнал, поверьте. Уолтер, он был вспыльчивый. Не в его характере прятать карты да вынашивать хитроумные планы. Если б он решил, что я связался с Аляской, он бы мне в ту же секунду в морду дал. Потом, может, жалел бы, но такой уж он был.

— Вы хотите сказать, что в пятницу вечером он бы не пошел спокойно с вами есть гамбургеры в “Нэшнл энфем”, если бы собирался потом укокошить подружку и свалить вину на вас.

— Да никогда в жизни! — заверил Эрик.

— Охотно верю, — сказал Гэхаловуд. — Значит, вы сами опровергаете линию защиты вашего адвоката. Тогда я возвращаюсь в исходную точку. Уолтер не подставлял Эрика. Уолтер не вынашивал никаких планов. Уолтер никого не убивал. Но получилось так, что Уолтер не только признался в убийстве, которого не совершал, но в довершение всего впутал в него друга детства. По мне, так это месть. Отсюда мой первый вопрос, Эрик: что произошло между вами такого, что Уолтер настолько на вас разозлился?

Лорен и Патрисия молчали, потрясенные, как и я, талантом Гэхаловуда. Эрик глядел на него, как овца, потерявшая пастуха. И проговорил бесцветным голосом:

— Мы с Уолтером знали друг друга с детства, еще когда мальчишками были. Вместе учились в школе, вместе окончили лицей. Магазины наших родителей были почти что рядом, мы так и росли друг у друга дома. Большую часть жизни вместе провели. Но не уверен, что это как-то связано со смертью Аляски.

— Устанавливать связи — это моя работа, Эрик. Но для этого мне нужно, чтобы вы рассказали мне все.

И Эрик Донован начал рассказывать. О счастливом детстве в Маунт-Плезант. О славной жизни в маленьком городке, вдали от шумного мира. В 1980-х годах, когда ему было десять лет, он подружился с одноклассником — Уолтером Кэрри.

* * *

Маунт-Плезант

Лето 1980 года

Первые четыре года учебы в начальной школе Маунт-Плезант Эрик Донован по большей части проводил время с троицей одноклассников. На каникулах и на выходных они гоняли по городку на велосипедах, за что их команду прозвали “банда на великах”.

На четвертый год банда на великах в поисках адреналина принялась после уроков совершать всякие мелкие глупости — звонить анонимно из телефонной будки на главной улице, вырезать свои инициалы на скамейках. Но однажды под вечер группа куда-то запропастилась. Эрик прочесал чуть не весь Маунт-Плезант, пока наконец их нашел. Трое приятелей сидели в сквере и явно что-то прятали. Эрику стало любопытно, он подошел: они, хихикая, делили горсть конфет.

— Чем это вы занимаетесь? Почему не сказали, что собираетесь? Я ждал дома, как дурак.

— Вот и сидел бы дома, — сухо ответил один из мальчишек.

— Вы откуда конфеты взяли?

— Спок, где надо, там и стрельнули, — ответил другой.

— Можно мне тоже? — спросил Эрик.

— Тебе вкус не понравится, — хихикнул третий.

Эрик догадался:

— Вы их где стащили? В магазине у моих родителей?

— А тебе что за дело? Заложить нас хочешь? Да вообще, у твоих стариков их полно, они и не заметят.

Эрик в ярости накинулся на приятелей. Но шансов у него было мало — один против троих. Его крепко поколотили. Мальчишки оставили его валяться на земле с разбитым носом и пригрозили:

— Проболтаешься — убьем! А про нас забудь, пень с ушами!

Эрик умылся в фонтане. Потом зашел в родительский магазин. Кровь на майке он объяснил тем, что свалился с велосипеда.

— Ты приятелей своих ищешь? — спросила мать. — Они только что сюда заходили.

— Знаю, — буркнул Эрик.

— Что-то не так, дорогой?

— Да осточертели мне эти идиоты. Лучше найти новых друзей. Настоящего друга.

— Почему бы тебе не пойти поиграть с Уолтером? Я только что встретила его мать: она расстраивается, что он целыми днями торчит в магазине, не знает, как от него избавиться. Говорит, у него нет друзей.

За неимением лучшего Эрик пошел в магазин для охотников и рыболовов, который находился совсем рядом. Мать Уолтера, Салли Кэрри, встретила его с распростертыми объятиями:

— Ты пришел к Уолтеру? Он в подсобке, вот он обрадуется!

Эрик опасливо направился к маленькой двери. За ней оказалась полутемная комната, заставленная коробками. В углу стоял верстак, а за ним устроился Уолтер, целиком поглощенный каким-то странным металлическим механизмом.

— Привет, Уолтер! — сказал Эрик.

— Привет! — отозвался Уолтер, не отрываясь от своего занятия.

Он возился с маленькими щипчиками, наматывал ими цветную нить.

— Ты чего делаешь? — спросил Эрик.

— Мушек. Рыбу ловить.

— Мушек из ниток? — Эрику стало любопытно.

— Для рыбалки на мушку.

— Можно, я помогу?

— Если хочешь, можешь посмотреть.

Эрик завороженно глядел, как Уолтер обматывает ниткой крючок, придавая ему полное сходство с мухой. Не успев закончить один, он принялся за второй. Так Эрик узнал о его внушительной коллекции насекомых. Понаблюдав несколько дней, Эрик под руководством нового друга тоже принялся за дело. И когда наконец сумел сам соорудить первую мушку, Уолтер решил:

— Надо опробовать!

— Мы пойдем ловить рыбу?

— Да.

— Я никогда не ловил рыбу на мушку.

— Я тебя научу.

Мальчики, взяв в магазине необходимое снаряжение, оседлали велосипеды и покатили к озеру Скотэм. В рюкзаках у них лежали складные удочки и болотные сапоги, чтобы заходить в воду по пояс. Впереди ехал Уолтер: он, как никто, знал все рыбные местечки. Велосипеды они оставили на парковке Грей Бич и двинулись дальше пешком. Эрик сперва подумал, что они будут рыбачить с пляжа, но Уолтер сказал, что им нужно на берег реки. Они углубились в лес. Уолтер шагал решительно, он точно знал, куда идет. Минут через пятнадцать они добрались до устья реки. Двинулись вверх по течению через роскошные заросли папоротников и оказались у небольшого каскада.

— Добро пожаловать в Форелий рай! — воскликнул Уолтер.

Мальчики подготовили удочки и вошли в реку по пояс. Уолтер показал Эрику нахлыст. У того сперва получалось плохо: надо было закидывать приманку ловким движением кисти, подражая полету насекомого, которое садится на воду. Эрику понадобилось несколько дней, прежде чем у него наконец стал получаться заброс: форель, прежде чем схватить муху, успевала распознать обман. Уолтер же обладал исключительной сноровкой. Он вытаскивал одну рыбину за другой и тут же выпускал обратно в реку.

Уолтер с Эриком все лето провели вместе в Форельем раю. Это место скрепило их дружбу, которой суждено было продлиться двадцать лет. Пока их не разлучили смерть и тюрьма.

* * *

Сидя в комнате для свиданий мужской тюрьмы штата, Эрик Донован с волнением вспоминал детство. Описывая реку и обитающих в ней рыб, он, казалось, на миг вырывался из заточения.

— Мы не расставались до самого окончания лицея. Все делали вместе, даже вместе оказались в беговой команде лицея Маунт-Плезант и общими усилиями выиграли региональный чемпионат в эстафете. Победили просто чудом. На нас бы никто и двух центов не поставил, а мы стали чемпионами.

— А потом?

— После лицея наши пути разошлись. Я поехал учиться в Массачусетс. А Уолтер пошел в армию. Потом настал 1990 год: я разгуливал по кампусу, а его часть отправили в Саудовскую Аравию, на войну в Заливе. Когда я получал диплом, он воевал в Сомали. Сами понимаете, целая пропасть. Но все эти годы, несмотря на все трудности, которые нам — особенно ему — встречались на пути, нас по-прежнему связывала рыбалка на мушку. Каждый раз, когда он приезжал на побывку в Маунт-Плезант, мы отправлялись в Форелий рай. Вокруг нас менялось все, но этот уголок оставался неизменным. Из всего улова мы брали только две рыбины, разводили на Грей Бич костер и, засиживаясь за полночь, ели, пили, болтали обо всем на свете. В такие вечера у нас было чувство, что с нами никогда ничего не случится.

— Долго Уолтер служил в армии? — спросил Гэхаловуд.

— Несколько лет. Помню, он вернулся к жизни на гражданке как раз к чемпионату мира по футболу, он тогда проходил в Соединенных Штатах… Это было в девяносто четвертом. Мы тем летом вместе ходили на матч в Фоксборо. Сам не знаю, как я разжился билетами.

Он замолчал. Гэхаловуд продолжил допрос:

— Что происходило в промежутке между возвращением Уолтера к гражданской жизни и девяносто восьмым годом?

— Уолтер после армии вернулся в Маунт-Плезант. Сперва говорил, что на время. Поселился в квартире над магазином, до этого родители ее сдавали. Ему там понравилось. Магазин для него был тем что надо. Он любил охоту и рыбалку. Был в своей стихии. Никогда еще дела в магазине не шли так хорошо, как когда Уолтер взял его в свои руки. Народ со всей округи ехал к нему за советом, он был главный спец. Ну и если вы любите жить на природе, то ничего лучше Маунт-Плезант не найти. Я бы сказал, что Уолтер был счастлив.

— А вы?

— После университета мне обломилось хорошее место в Салеме. Я работал для сети супермаркетов. Мне это дело нравилось. Хотел создать в Нью-Гэмпшире региональный бренд по образцу родительского магазина. Надо было кое-что предпринять, особенно на северо-востоке штата.

— И Уолтер приезжал к вам в Салем, так?

— Да, часто.

— Значит, это через вас он познакомился с Аляской?

— Да. В Салеме я завел немало друзей, часто бывал на людях. Уолтер надеялся на поездки туда, хотел приударить за девицами. У него были какие-то неприятности в Маунт-Плезант с бывшей подружкой, Деборой Майлз. Думаю, вы слыхали…

— Слыхали.

— Короче, в Маунт-Плезант у Уолтера слегка подгорало, и Салем был для него отдушиной. С весны девяносто восьмого мне часто попадалась компания девушек, в которой была и Аляска. Они только-только стали совершеннолетними, оттягивались как могли. Когда Уолтер их первый раз встретил, тут же запал на Аляску. Аляска, надо сказать, это было что-то. Он ее охмурял, строил из себя старого солдата, любителя природы и фотографа-любителя. Фотографа, ага, как же! Разгуливал для шика с моим фотоаппаратом. Стырит его у меня и таскает через плечо, будто художник какой, а там часто и пленки-то нет.

Эрик хохотнул — он словно на миг оказался в шумном баре в Салеме, с бокалом и сигаретой, а Уолтер рядом с ним, хвастаясь его же фотоаппаратом, кадрил девиц.

— В итоге Аляска и Уолтер сошлись, — продолжал он. — Повозиться ему пришлось немало. Но, по-моему, ей нравилось, что он такой вояка. Какое-то время он ездил туда-сюда, и в итоге она наконец переехала к нему в Маунт-Плезант. Тогда мне это показалось странным.

— Почему? — спросил Гэхаловуд.

Эрик улыбнулся:

— Сержант, если бы вы знали Аляску, вы бы не спрашивали. Она была классная, прямо принцесса. Сногсшибательная. Не только из-за внешности. Она прямо светилась. До сих пор помню тот день, когда она явилась в Маунт-Плезант. Я тогда как раз уехал из Салема, вернулся к родителям.

— А почему вы уехали из Салема?

— Уволили меня, с патроном не поладил. Не сошлись во взглядах на стратегию. Я сказал себе, что работа в родительском магазине даст мне шанс обкатать концепцию, которую я хотел потом реализовать. Да и родители были не совсем в порядке, хотелось им немножко помочь. У отца нашли рак, по счастью, ничего особо серьезного, он поправился, но очень устал. Я был рад вернуться к ним. В общем, я уже несколько недель жил в Маунт-Плезант, и тут в один прекрасный день заявилась Аляска.

* * *

2 октября 1998 года

Вечерело. Эрик Донован помогал покупательнице загрузить хозяйственные сумки в багажник и тут заметил синюю машину с откидным верхом, стоящую перед магазином охотничьих и рыболовных товаров Кэрри. Дверца со стороны водителя распахнулась, и Эрик, к своему изумлению, увидел Аляску. В Маунт-Плезант она приехала первый раз. Окинула взглядом главную улицу. Стоял хмурый осенний день, черные тучи обещали неминуемый дождь, с неба уже падали первые капли. Аляска провела рукой по волнистым волосам, струившимся на кожаную куртку, и шагнула вперед.

— Аляска?

Она обернулась, увидела Эрика в фартуке с вышитой надписью “Продукты Донованов” и лучезарно улыбнулась:

— Привет, Эрик.

— Что ты делаешь в Маунт-Плезант? — спросил Эрик.

— Увидеть Маунт-Плезант и умереть, — расхохоталась Аляска.

— На выходные приехала?

— Во всяком случае, на несколько дней. Может, и на подольше. По-моему, мне надо переменить обстановку, деревенский воздух пойдет мне на пользу.

Неделю спустя, пятничным утром 9 октября, Эрик столкнулся с Аляской в “Сизон”. Она пила кофе.

— Обустроилась? — шутливо спросил он.

— Да уж, нашла замену Нью-Йорку, — грустно улыбнулась она.

— Это как?

— Я решила поселиться тут, хотя бы на время. Переезжаю к Уолтеру.

— Что, ты переезжаешь в Маунт-Плезант? Но что ты тут будешь делать?

— Понятия не имею. У меня проблемы с родителями, пришлось смываться.

— Ох, сочувствую. Если я могу быть чем-то полезен…

— Можешь. Мне надо работать, я без копья. Твои родители не могли бы взять меня на работу?

— Мне жаль, но у нас сейчас не лучшие времена. К тому же я приехал на подмогу, нам сейчас не нужны лишние руки.

На ее лице отразилось разочарование:

— Уолтер спросил своих родаков, они совсем не против, чтобы я помогала, но бесплатно. Привет, халява. Если тебе что-то попадется, скажи.

Она положила деньги на стойку и ушла. Эрик перехватил ее на тротуаре:

— Погоди, я знаю, что старик Джейкоб с автозаправки ищет работницу. У него там объявление на дверях висит уже не первый месяц. Заправка на шоссе 21, прямо перед Грей Бич. Мимо не проедешь.

— Сейчас же еду туда. Спасибо.

Пошел проливной дождь, и Аляска бросилась бежать.

— Ты что, будешь работать на заправке? — крикнул ей вслед Эрик.

Она обернулась. Ее лицо выражало покорность судьбе.

— Когда сидишь по уши в дерьме, нечего воротить нос, — сказала она и кинулась прятаться от дождя.

* * *

– “Когда сидишь по уши в дерьме, нечего воротить нос”, — повторил Эрик. — Это ее точные слова. Я потом долго думал, что же такое случилось в Салеме.

— Мать Аляски сказала, что они поссорились, — пояснил Гэхаловуд. — Вроде бы они с мужем обнаружили, что Аляска курит марихуану.

Эрик только посмеялся:

— Аляска могла скрутить косяк, как любой другой в ее возрасте. Но чтобы из-за этого уехать из Салема, похоронить себя в Маунт-Плезант… Нет, как по мне, тут наверняка была причина поважнее.

— Уолтер вам ничего не говорил на эту тему?

— Нет, и не потому, что я не спрашивал. Но он вилял. Твердил, что у них великая любовь, и я в конце концов решил, что Аляске хорошо в Маунт-Плезант. В этом городке приятно жить. Ничего общего с бурлящим Нью-Йорком или славным Лос-Анджелесом, но есть в нем такая простота и тихая радость, за которые все золото мира отдашь. Сами видите, сержант, я вам сколько времени рассказываю про свою жизнь, вспоминаю про нас с Уолтером, и ничего неприятного в голову не лезет. Не знаю, с чего вы уперлись в свою идею о мести. Я часто думаю об Уолтере. Это для меня вроде побега отсюда. Ложусь на кровать в этой жуткой тюрьме, закрываю глаза и отвлекаюсь от всего, что меня окружает, — от шума, вони, криков. Тогда я могу слышать детский смех. Вижу, как мы вдвоем, я и Уолтер, бежим по главной улице. Добегаем до магазинов родителей и загадываем: добежать до книжного Чинции Локкарт раньше, чем проедет машина. И несемся, как две ракеты. Мы часто такое загадывали. Тогда и подхватили вирус бега. Когда оказались в лицее, могли пулей носиться. Вот нас и включили в беговую команду, я потом благодаря этому получил стипендию в университете. Вот так я каждый день вырываю себя из камеры и возвращаюсь в Маунт-Плезант, где мы с Уолтером были рядом. В общем, когда я про него думаю, сержант, то думаю не про месть, а про наши рыбалки, про форель, которую мы жарили на костре на Грей Бич, про ночные споры на пляже… Вспоминаю все это и говорю себе, как же это казалось легко…

— Что казалось легко?

— Быть на свободе, сержант.

* * *

Когда мы выходили из тюрьмы, Патрисия Уайдсмит спросила Гэхаловуда:

— Что думаете, сержант?

— Не скрою, я слегка запутался. Если верить Эрику, у Уолтера не было ни малейших причин желать ему зла. И тем не менее он его погубил. Намеренно возвел на Эрика ложное обвинение. Почему?

Патрисия Уайдсмит смотрела на Гэхаловуда в упор:

— Значит ли это, что вы считаете Эрика невиновным?

— Надо же с чего-то начинать, чтобы двигаться вперед.

Мы с Лорен шли рядом, не говоря ни слова. При словах Гэхаловуда на ее лице мелькнула улыбка, полная надежды. Мне хотелось взять ее за руку, но я сдержался. Только шепнул:

— Мне очень жаль…

— Мне еще больше, — отозвалась она.

На тюремной парковке наша четверка рассталась. Едва мы с Гэхаловудом уселись в машину, я спросил:

— Вы правда думаете, что Эрик невиновен?

— Нет, я сказал адвокату то, что она хотела услышать. Уверен, Эрик не рассказал нам всей правды. И мне бы очень хотелось знать, за что отомстил Уолтер, обвинив Эрика в убийстве Аляски. Между ними наверняка что-то произошло. Версию Эрика я выслушал, теперь хочу выслушать версию Уолтера Кэрри.

— Сержант, не забывайте, что Уолтер Кэрри мертв.

— Спасибо, писатель, что бы я без вас делал. Поехали, поговорим с его родителями.

После пожара в апреле 1999 года Салли и Джордж Кэрри отстроили здание в прежнем виде: первый этаж занимал магазин Кэрри для охотников и рыболовов, а квартиру на втором этаже теперь снимал какой-то муниципальный чиновник.

Глава 18Салли и Джордж Кэрри

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Вторник, 13 июля 2010 года

Когда мы с Гэхаловудом вошли в магазин, из подсобки на звук электронного звонка вышла женщина. При виде Перри ее лицо окаменело:

— Так это правда, сержант? Вы расследуете это дело заново?

— В нашем распоряжении оказались новые факты, миссис Кэрри.

Она перевела взгляд на меня:

— А вы тот самый писатель, да?

— Да, мэм. Меня зовут Маркус Гольдман.

Она просунула голову в дверь подсобки и позвала мужа:

— Джордж, иди сюда, это по поводу Уолти!

По настоянию Салли и Джорджа наш разговор проходил в “Сизон”, на другой стороне улицы. Гэхаловуд из уважения к ним предлагал остаться в магазине, но Салли Кэрри заявила:

— Хочу, чтобы все видели, как мы беседуем с полицией. Мы уже одиннадцать лет прячемся, на нас одиннадцать лет все косятся, пора реабилитировать нашего сына.

На террасе кафе мест не было, поэтому мы расположились внутри. Едва сев за столик, Салли Кэрри спросила:

— Уолтер не покончил с собой, да? И тем более не убивал этого копа…

Гэхаловуд ничем себя не выдал:

— Почему вы так думаете?

— Мать сына знает. Уолтер был военный, человек порядочный. Ни убийцей, ни трусом он не был. Если вы пришли к нам, значит, вам это известно.

— Мы пришли к вам, потому что нам нужно проверить кое-какие факты.

— Чего конкретно вы хотите? — спросил Джордж Кэрри, явно не склонный бередить старые раны, в отличие от жены.

— Чтобы вы рассказали нам про сына. Нам нужно узнать его получше, с ваших слов.

— Не прошло и одиннадцати лет, как вы проснулись? — досадливо бросил Джордж Кэрри.

— Это может быть нелегко, понимаю, — признал Гэхаловуд.

— Нелегко? Скажите лучше — невыносимо!

— Спокойнее, Джордж, — урезонила его жена.

Он умолк и сидел с непроницаемым лицом. Салли Кэрри стала мирно рассказывать об Уолтере, их сыне — не слишком общительном мальчике, любителе природы.

— Он был одиночкой. В детстве ему никто, кроме себя, не был нужен. Сам мастерил мушек и целыми днями удил рыбу. В десять лет знал уже все места с хорошим клевом. Давал советы покупателям в магазине — к нему обращались даже заядлые рыболовы. Спрашивали: “Малыш здесь?” — а я отвечала: “Ах нет, он в школе. Приходите в субботу. Но с утра, после полудня он на рыбалке”. Если Уолтер был не в школе и не на рыбалке, то всегда сидел в магазине. По-моему, это было уже чересчур: я хотела, чтобы у него были приятели, чтобы он хоть иногда развлекался. Даже пожаловалась Джанет Донован. У Эрика была компания друзей, мне хотелось, чтобы и сын с ними гулял. Однажды Эрик пришел в магазин — думаю, его мать попросила быть поприветливей с Уолти. Они очень быстро сошлись и стали неразлучны. Просто не разлей вода. Если Уолти не было дома, значит, он был у Донованов, и наоборот. Помню, они от дома до дома бегали. Пулей. Так, словно жизнь слишком коротка, чтобы просто ходить. Вечно носились, как чертенята. Когда им было лет по пятнадцать, тренер лицейской команды по бегу — он был нашим постоянным покупателем — пришел однажды в магазин и спросил: “Это ваш сын пронесся тут мимо меня, как реактивный самолет?” — “Да”. — “Он учится в лицее Маунт-Плезант, верно?” — “Совершенно верно”. — “А почему он не в команде бегунов?” Так Уолтер попал в команду. И Эрик тоже.

— Эрик был неплохим атлетом, — добавил Джордж. — Но ему бы и в голову не пришло записаться в команду, если бы не Уолтер. Как раз Уолтер сказал тренеру, что без Эрика не пойдет.

— Судя по вашим словам, они были большими друзьями, — заметил Гэхаловуд.

— Были, пока не выросли, — ответил Джордж Кэрри.

— Вы имеете в виду какой-то конкретный эпизод? — спросил Гэхаловуд.

— Да. Когда Эрик Донован подставил Уолтера на соревнованиях по бегу.

* * *

Февраль 1988 года

Уолтер и Эрик учились в выпускном классе лицея. Пора было думать о будущем. Оба собирались в университет учиться коммерции и часами изучали буклеты разных заведений. Слишком удаленные университеты забраковали сразу: хотели почаще приезжать в Маунт-Плезант. Потом отбросили университеты слишком дорогие. В конце концов их выбор пал на университет в Монархе, в Массачусетсе: он предлагал весьма основательную коммерческую подготовку. У родителей не было средств платить за учебу, и мальчики сначала собирались взять кредит, как многие молодые американцы в такой ситуации. Однако и Марк Донован, и Джордж Кэрри отговаривали их: “Кредит на учебу в университете — это камень на шее еще до вступления в активную жизнь. Лучше добиваться стипендии”. Школьные оценки были у обоих вполне достойные, но не позволяли претендовать на стипендию за успехи в учебе. Их единственным шансом была стипендия за успехи в спорте. Пришлось делать ставку на атлетические достижения. Двумя месяцами раньше они всех удивили, выиграв эстафету на региональных соревнованиях, и могли рассчитывать на внимание со стороны университетских рекрутеров.

Марк Донован и Джордж Кэрри упрашивали тренера лицейской команды по бегу поддержать их сыновей. “Не скрою, Маунт-Плезант не привлекателен для рекрутеров, — предупредил тренер. — Сколько работаю, ни разу не сумел добыть стипендию ни для одного своего мальчишки. Но Эрик с Уолтером в самом деле потеснили на пьедестале многих фаворитов. Наверное, что-то сделать можно. Я надеюсь на ближайшие межлицейские соревнования, они в начале марта. Уровень все равно местный, но я постараюсь уговорить кого-то из рекрутеров приехать”.

Тренер сдержал слово. Хлопотал изо всех сил, задействовал личные связи. Но не пробудил в собеседниках особого интереса: “Если бы ваши жеребята произвели такой фурор, мы бы о них слышали”. Вконец отчаявшись, он лично съездил в Массачусетс и встретился с тренером из университета Монарха. “Эти двое — великолепные атлеты, — уверял тренер. — Они мечтают учиться в Монархе, они из кожи вон будут лезть”. В тамошней команде оставалось одно место, и тренер подыскивал какого-нибудь уникума. К тому же особо привередничать ему не приходилось: несколько бегунов, которых он себе присмотрел, откликнулись на зов более престижных университетов. “Я приеду на межлицейские соревнования, — пообещал тренер. — Но выберу только одного. Пусть покажет мне себя на беговой дорожке”.

— Место только одно, — объяснял тренер Джорджу Кэрри за несколько дней до соревнований. — Я сообщил мальчикам, что приедет рекрутер из Монарха, но не говорил, что выберут кого-то одного, чтобы не было лишнего стресса. Тренеру из Монарха я сказал, что Уолтер лучше. Ваш мальчик — настоящий болид. Думаю, его и выберут. Я не мог вам этого не сказать.

— Спасибо, тренер, спасибо за все. Что мне сказать Уолтеру?

— Ничего. Ни в коем случае ничего не говорите. Просто проследите, чтобы он хорошо отдохнул и был в форме в день соревнований.

В назначенный день семейства Донованов и Кэрри вместе отправились на городской стадион, поддержать своих чемпионов. Атмосфера была самая располагающая. Эрик и Уолтер состязались сначала в стометровке, а чуть позже — в беге на дистанцию четыре километра.

Участники первого забега заняли стартовые позиции. Эрик выглядел очень собранным. Уолтеру было явно не по себе, он с трудом встал на разметку. Когда стартер готовился подать сигнал, Уолтер сошел с дорожки и убежал в сторону раздевалок.

* * *

— Уолтера прихватил жуткий понос, — пояснил Джордж Кэрри. — Он не смог бежать. Тренер решил, что это мандраж. А я думаю, его отравили. Подмешали в воду слабительное, что-то в этом роде.

— И кто же это сделал? — спросил Гэхаловуд.

— А вы как думаете? — ответил Джордж Кэрри. — Эрик Донован. Уолтер выбыл из игры, и Эрик получил стипендию в университете Монарха. Видимо, ему было известно, что в команде только одно место. Он прекрасно знал, что фаворит — Уолтер, и избавился от него. Эрик всегда завидовал Уолтеру. И с Аляской так было, не мог он перенести, что мой сын живет с такой девушкой. Убил ее и подстроил так, что виноват вышел Уолтер. Подставил его — точно так же, как в беге.

— Вы можете чем-то доказать свои утверждения? — спросил Гэхаловуд.

— В случае с бегом — нет. А что до Аляски, то Эрик вокруг нее вертелся, жена сама видела. Но это вам и так известно, она вам говорила в свое время.

— Верно, — согласился Гэхаловуд. — Но я помню и другое: Уолтер решительно отверг возможную связь Эрика с Аляской. Он когда-нибудь вам говорил, что сомневается в порядочности Эрика?

— Нет, но дружба порой ослепляет, сами знаете.

— Как Уолтер воспринял этот эпизод с соревнованиями?

— Философски, как всегда. Повторял то, что ему вбил в голову тренер: “Это мандраж”.

— Значит, Эрик поехал в университет, а Уолтер?..

— Он все равно собирался учиться в университете. Но поскольку я уговорил его не влезать в долги со студенческим кредитом, он не нашел ничего лучшего, как пойти в армию, чтобы оплатить учебу. Три года на службе Дяде Сэму. Зато правительство оплатит ему университетское образование. Служить ему нравилось. Первые два года прошли без сучка без задоринки. База его находилась в Вирджинии, ему регулярно давали увольнительные. Все шло хорошо. А потом случилось лето девяностого года, США вступили в войну.

2 августа 1990 года Ирак аннексировал Кувейт, и это стало началом войны в Заливе. Несколько дней спустя Соединенные Штаты инициировали операцию “Щит пустыни”, развернув в саудовской пустыне войска. Несколько месяцев Уолтер охранял нефтяные скважины ваххабитского королевства. Несколько месяцев провел в ожидании противника, который так и не появился. Дни проходили в учениях, в караулах, а главное, в дружеском общении. Уолтер вернулся из Залива, так и не сделав ни единого выстрела. Вокруг него были только братья по оружию, он, можно сказать, не покидал свою базу, которая просто перенеслась в окружение дюн. Ему понравился этот опыт. Набрался за это время патриотических убеждений и решил продлить контракт еще на три года. Вскоре его отправили в Сомали. В Сомали шла настоящая война, грязная, жестокая. Совсем не такая, как постой в Саудовской Аравии. Вместо пейнтбола и дартса, в которые они обычно играли во время “Щита пустыни”, — опасное патрулирование улиц Могадишо, где на крышах их подстерегали снайперы.

— В Сомали был ад, — говорил Джордж Кэрри. — Нам иногда удавалось созвониться с Уолтером, и он признавался, что боится. В итоге он пережил ужасную ночь. Их послали поддержать спецподразделение “Дельта”, которому было поручено захватить главаря мятежников, и они попали в засаду. Уолтер видел, как гибнут его товарищи. По-моему, в ту ночь все перевернулось. С тех пор у него бывали нервные срывы.

Вскоре после возвращения Уолтера в США, в начале 1994 года, его военная карьера досрочно завершилась — после одного инцидента на базе Кэмп-Пендлтон, в Вирджинии.

— Что за инцидент? — спросил Гэхаловуд.

— Врать не будем, сержант. Вы в любом случае можете проверить. Уолтер здорово поцапался со старшим по званию. Дошло до драки.

— Что случилось?

— Первый лейтенант, возглавлявший их часть, был довольно жестокий тип. Решил устроить карательную вылазку, проучить одного солдата за недисциплинированность, и приказал Уолтеру и еще группе подчиненных задать тому хорошую взбучку. Уолтер отказался. Они повздорили на повышенных тонах, ну и сорвались. Дело наружу не вышло: армия предпочла замять поступок офицера, но и на Уолтера взысканий не накладывать. Его освободили от воинских обязанностей. По-моему, его это все и так задолбало.

Уолтер вернулся к жизни на гражданке — усталый, измученный тем, что пережил в Сомали. Хотел только одного: спокойно жить в Маунт-Плезант. Снова работать в семейном магазине, а на выходных рыбачить. Укрыться от мира.

— Учиться он отказался, — продолжал Джордж Кэрри. — Его это больше не интересовало, совсем. Он говорил: “Не хочу догонять жизнь, хочу просто жить”. Квартира над магазином была свободна, он поселился там. Работал с нами в магазине, вкладывал в это дело всю душу. Мы с женой подумывали уйти на пенсию, но потенциальные покупатели предлагали за магазин слишком низкую цену. Нам была по душе идея оставить его сыну.

С возвращением Уолтера в Маунт-Плезант для семейства Кэрри наступили прекрасные времена. Так шло до осени 1998 года.

— Что же тогда случилось? — спросил Гэхаловуд.

— В один прекрасный день сюда заявился Эрик Донован, — ответил Джордж Кэрри. — Теперь и он снова поселился в Маунт-Плезант. С тех пор все изменилось. Особенно когда приехала Аляска. Я уже говорил: думаю, у Эрика на нее были виды. Он не вынес, что она сошлась с Уолтером, а не с ним. Ну и убил ее.

— Вы убеждены в этом?

— Абсолютно. Убил ее и подстроил так, что все улики указывали на Уолтера. Мы отдыхали в Мэне, когда узнали о смерти Аляски. И немедленно вернулись. Помню, когда мы подъезжали, Эрик бродил у нашего дома. Нервничал. Я сразу его заподозрил.

— А Уолтер? — спросил Гэхаловуд. — Каким он был после убийства?

— Подавленным, в смятении. Вы же его видели, — ответила Салли Кэрри.

— Мне кажется, что, столкнувшись с большими неприятностями, Уолтер мог слететь с катушек, — заметил Гэхаловуд. — Как со старшим по званию. Или как со своей тогдашней подружкой, Деборой Майлз. Или как в ту ночь понедельника, пятого апреля, когда он поджег квартиру. Почему Уолтер вдруг сорвался в тот вечер?

— Не знаю, — ответила Салли Кэрри.

— Исписал все стены грязными надписями, “Неверная шлюха”… Может, в тот вечер он убедился, что у Аляски был кто-то другой?

— Понятия не имею, — повторила Салли.

— Но вы же с какого-то момента подозревали, что у Эрика с Аляской любовная связь, разве не так?

— Да, начала подозревать примерно недели за две до убийства Аляски.

— А когда вы сказали об этом Уолтеру?

— Когда он мне позвонил и сообщил, что Аляска его бросила. Это было в пятницу под вечер, накануне убийства.

* * *

Пятница, 2 апреля 1999 года

— Мама? Она от меня ушла!

— Что? Кто?

— Аляска. Я поднялся в квартиру, замерз немного, хотел надеть пуловер. И тут вижу, она в гостиной, одета как на свиданку, типа вся такая на шпильках. Ей явно не понравилось, что я ее застал, она быстренько переоделась и заявила, что зашла взять вещи и что уходит от меня.

— Боже мой, Уолти! Почему?

— Не знаю, ма! Вообще не понимаю.

— Хочешь, мы приедем, Уолти? Завтра пораньше выедем, будем к обеду.

— Нет, не стоит. Да и что это изменит, в конце концов? Отдыхайте. Я только не знаю, что мне делать.

— Поговори с ней, — предложила Салли. — Съезди к ней на заправку, попроси все объяснить.

— Я же ее знаю, ей тогда еще больше захочется смыться. Она сказала, что едет к родителям, может, надо ей дать чуть-чуть проветриться.

— Во всяком случае, не сиди вечером дома один. Сходи куда-нибудь, отвлекись.

— Не волнуйся, ма. Эрик меня позвал посмотреть хоккей в “Нэшнл энфем”.

Они немного помолчали.

— Уолти, — наконец сказала мать, — мне надо тебе сказать одну вещь. На прошлой неделе, когда ты ездил в Квебек на ту конференцию по рыболовным товарам, я видела Эрика с Аляской. Они выходили из твоей машины.

— У Аляски в машине масло подтекало, я ей сказал брать мою, пока меня нет. Наверняка она просто подвезла Эрика до дому.

— Нет, Уолти, мне бы очень хотелось, чтобы все так и было, но сцена была очень двусмысленная.

Уолтер чуть не рассмеялся:

— Эрик с Аляской? Да никогда в жизни!

— Боже меня упаси тебя расстраивать, Уолти, но если она ушла, то у нее, наверное, кто-то есть.

— А вот это я с недавних пор сам подозреваю, — грустно ответил Уолтер. — Я же вижу, что она изменилась. И что получает подарки. На днях новые туфли-лодочки завела. Сказала, что купила где-то в Вулфборо. Но я проверил: обувь этой фирмы продают только в одном магазине в Салеме. Аляска сошлась не с Эриком, мама, а, наверное, с кем-то, кто живет в Салеме. К тому же сомневаюсь, что она в самом деле навещает родителей, она с ними не очень-то ладит. И в Салем она ездит, скорей всего, встречаться с этим человеком.

* * *

Одиннадцать лет спустя после этой сцены Гэхаловуд сказал Салли Кэрри:

— Что-то мне непонятно. По вашим словам, Уолтер с какого-то момента подозревает, что Аляска ему неверна. С другой стороны, вы признаете, что он человек импульсивный и под влиянием эмоций может действовать неадекватно. Вот как в понедельник вечером, когда ему кровь в голову ударила и он поджег квартиру. Повторю свой вопрос. Почему Уолтер в тот вечер слетел с катушек? Он не бомба замедленного действия, он вспыльчив, реагирует по горячим следам. Значит, что-то его привело в такое состояние? Вы его видели в тот вечер?

— Он ужинал дома, — сказал Джордж Кэрри. — Меня не было, я ходил в карточный клуб. Но когда он к нам пришел, я был еще дома; вид у него был совершенно нормальный.

— А потом? — Гэхаловуд повернулся к Салли Кэрри.

— Мы поужинали вдвоем. Я прекрасно помню тот вечер… разве его забудешь? Ведь тогда я последний раз видела сына живым.

* * *

Понедельник, 5 апреля 1999 года

20 часов

— Как ты, Уолти? — спросила Салли Кэрри.

— Ничего, насколько это возможно, — пожал плечами тот. — Не могу поверить, что Аляска умерла.

— Знаю, дорогой. Это ужасно.

Салли приготовила телячье соте, любимое блюдо Уолтера, но тот едва притронулся к тарелке.

— Тебе надо поесть, дорогой.

— Я не голоден. Не хочется есть. Прости.

— У меня на десерт морковный торт.

— Мама, мне надо кое-что тебе сказать.

— Я тебя слушаю, мне ты можешь сказать все.

— Я наломал дров, ма.

— Каких дров? — заволновалась Салли Кэрри. — Как это ты наломал дров? Это связано с Аляской?

— И да, и нет. В субботу вечером все болтали о том, что случилось на Грей Бич. Я встретил Тима Дженкинса, ну ты знаешь, того парня, что учился со мной в лицее, теперь он коп в Маунт-Плезант.

— Да, понимаю, о ком ты.

— Тим мне рассказал, что случилось на Грей Бич. И еще сказал, что они нашли осколки фары и следы черной краски на стволе дерева.

— И что? — спросила Салли Кэрри с колотящимся сердцем.

— В субботу я обнаружил, что на моей машине разбита задняя фара. И бампер помят. Я ни во что не въезжал, я бы заметил. По-моему, ее кто-то намеренно побил.

— Думаешь, кто-то взял твою машину в ночь убийства? Кто мог ее взять?

— Никто, ма. Никто ее взять не мог.

— Вечно ты не запираешь машину, и квартиру тоже, ты такой неосторожный! Дорогой, это все правда очень странно, надо сообщить в полицию. Можем сейчас сходить в участок. Или я могу позвонить шефу Митчеллу, если хочешь. Он сведет нас с теми инспекторами из полиции штата, которые к тебе приходили.

— Только не в полицию, ма! Вот тут я сглупил. Когда Тим мне сказал про эти осколки фары, я сразу подумал про свою машину. И запаниковал, решил, что копы до меня доберутся. Им расскажут и про мою стычку в армии, и про случай с Деборой. Они меня обвинят, что я слетел с катушек из-за разрыва с Аляской. В общем, я связался с одним приятелем, Дэйвом Берком, он работает в автосервисе “Форда”. Он сюда вечером приходил. Я незаметно поставил машину в ваш гараж, чтобы никто не видел, как он работает.

Салли пришла в ужас:

— Дорогой, что ты наделал? Тебя же обвинят в убийстве. Полиция наверняка допросит этого твоего приятеля Дэйва, и он им все расскажет.

— Не волнуйся, мама. Как-нибудь обойдется. Незачем копам ходить к Дэйву. Да и он в любом случае не проболтается. Он мой друг.

— Бойся своих друзей, Уолт.

— Как это? — Уолтер понял, что мать на кого-то намекает.

— Остерегайся Эрика. Я все думаю, а не он ли убил Аляску.

* * *

— Не знал, что ты предостерегала Уолтера насчет Эрика, — сказал жене Джордж Кэрри.

— Я была обязана, я же чувствовала, что он совсем запутался во всей этой истории.

— Это еще раз доказывает, что когда Уолтер теряет голову, он действует импульсивно и принимает неверные решения, — вмешался Гэхаловуд. — Обнаружив разбитую фару на машине, впадает в панику, и его первая реакция — тут же ее починить. А когда вы ему сказали остерегаться Эрика, он занервничал?

— Нет, нисколько. Он был совершенно спокоен. Повторил, что доверяет другу. А потом ушел. Сказал, что устал и хочет отдохнуть.

— Значит, от вас он вышел спокойным?

— Да.

— В котором часу это было?

— Около девяти вечера.

— Тогда почему же через несколько часов он поджег квартиру?

— Не знаю, — вздохнула Салли Кэрри. — Может, сорвался, когда вернулся домой.

— Нет, — твердо сказал Гэхаловуд, — думаю, он что-то обнаружил. И мне бы очень хотелось знать, что именно. Миссис Кэрри, мне не дает покоя один вопрос: почему вы мне ничего не сказали про этот разговор? Почему ждали до сегодняшнего дня, чтобы рассказать про разбитую фару, которую он починил?

Вопрос неожиданно вывел Салли из себя:

— Потому что на следующий день он умер, сержант! Ушел от меня, и я последний раз видела сына живым. Так что бы изменилось, если бы я вам это все рассказала? Что, это вернуло бы ему красивое лицо, которое обезобразил выстрел? Вы когда-нибудь видели человека, получившего пулю в упор, сержант? А я видела, и этим человеком был мой сын. Так объясните же мне, что бы изменилось в моей разбитой жизни, если бы я рассказала? Я знала одно: Уолтер никогда бы не убил того полицейского и никогда бы не стал покушаться на свою жизнь. Он жертва, жертва Эрика Донована, жертва полиции! Когда вы собираетесь реабилитировать моего мальчика, сержант Гэхаловуд?

Голос Салли Кэрри разносился по всему кафе, официантка посмотрела в нашу сторону. Салли с мужем встали и удалились.

Мы с Гэхаловудом остались за столиком. Кроме нас в кафе был только персонал. Я спросил:

— Почему Эрик ничего нам не сказал про эту историю с соревнованиями?

— Наверное, потому что сознательно устранил Уолтера, как полагают Кэрри-старшие.

— Отравил его?

— Не исключено. Но если вы в лицее смухлевали в беге, это не значит, что через одиннадцать лет вы кого-нибудь убьете. Признаться, не знаю, что и думать. Но в одном уверен: в понедельник вечером, 5 апреля 1999 года, Уолтер Кэрри поджег квартиру, потому что нечто выяснил. Что же именно?

Неподалеку от нас какая-то женщина за стойкой рассеянно сверяла кассу и, похоже, наблюдала за нами.

— Вы ведь Реджайна Спек? — обратился к ней Гэхаловуд.

Она посмотрела на него удивленно:

— Да, а откуда вы знаете?

— Нам про вас говорила Патрисия Уайдсмит, адвокат Эрика Донована.

Она подошла к нашему столу:

— А вы те самые коп и писатель, о которых тут все говорят?

— Да. Можно вам задать несколько вопросов?

— Конечно.

Гэхаловуд пригласил ее присесть, она устроилась напротив. На вид ей было лет сорок. Куда моложе, чем я ее себе представлял по рассказу Патрисии. У Гэхаловуда, видимо, возникло то же ощущение, потому что он спросил:

— Миссис Спек, сколько лет вам было в 1999 году?

— Тридцать четыре.

— И вы тогда уже владели этим кафе?

— Да. Точнее, формальным владельцем был мой отец, но он с десяти утра не стоял на ногах.

— Почему?

— Пил. Несколько лет назад из-за этого умер.

— Мне очень жаль.

— Вы тут ни при чем. В 1999 году “Сизон” управляла я. Родители были в разводе. Мать отчалила, когда мне было семь, решила начать новую жизнь. Взваливать на себя малолетку не пожелала. Я выросла за этой стойкой. В конце концов получила хорошее образование. Прекрасно училась в школе, отхватила стипендию в Принстоне, изучала экономику. Получила диплом, пять лет работала в крупной аудиторской фирме в Нью-Йорке. Такая тоска! В итоге вернулась в Маунт-Плезант. Меня вдруг осенило: зачем куда-то ехать, если можно прекрасно жить здесь? Это было в начале девяностых. Отец стал всерьез прикладываться к рюмке. Да и кафе того гляди прогорит. Я вернулась сюда, и это было лучшее решение в моей жизни. Взяла дело в свои руки, вложила в него все сбережения, модернизировала кафе в духе модных заведений Манхэттена. Уютный интерьер, качественные продукты, вся гамма итальянского кофе — ристретто, эспрессо, маккьято, капучино… Честно говоря, поначалу тутошние обитатели слегка обалдели. При отце они привыкли скорее к картошке фри на вчерашнем масле. Но все быстро заработало, с тех пор мы неизменно процветаем.

— Расскажите про тот год, девяносто девятый, если вы не против.

— Год как год, ничего особенного. Кафе уже работало в полную силу. Что вы хотите знать?

— Эрик Донован и Уолтер Кэрри ходили к вам?

— Да, бывали регулярно. Особенно Уолтер, он жил напротив и заходил позавтракать перед тем, как открыть магазин.

— А мать Уолтера тоже ваша клиентка?

— С тех пор, как я взяла «Сизон» в свои руки, Салли Кэрри почти каждый день переходит улицу ради итальянского эспрессо. Говорит, что это роздых от помоев, которые подают в других местах, а главное, напоминает ей поездку в Римини еще до замужества. Мамаша Кэрри лет пятьдесят назад один раз съездила в Италию и в память о том вояже каждый день пьет крепкий эспрессо.

— Значит, вы хорошо ее знаете…

— Я ее двадцать лет каждый день вижу. Это сближает.

— Она вам в самом деле говорила про то, что Аляска якобы изменяет Уолтеру Кэрри?

— Да. К тому же незадолго до смерти Аляски. Я запомнила, потому что рассказывала про это адвокату Эрика Донована.

— А вы помните, что вам сказала Салли Кэрри?

— Всего пару фраз, мы вообще помногу не разговариваем. Она садится за стойку, я уже знаю, что ей надо эспрессо, пару минут болтаем. В тот день вид у нее был явно взбудораженный. Я спросила, что стряслось, она сказала, что накануне видела у своего магазина Аляску с Эриком. И будто бы они вели себя как сладкая парочка. Я спросила: “Почему вы так говорите, Салли?” Она ответила: “Они ссорились, причем как-то очень страстно”. Я не особо поверила: “Если б они сошлись, так не стали бы ворковать у вас под окнами”.

— Почему вы в свое время ничего не сказали? — спросил Гэхаловуд. — Мы ведь давали объявление, что ищем свидетелей…

— С какой стати мне обращаться к копам? Это же просто разговор в кафе, выеденного яйца не стоит. И потом, через пару дней после смерти Аляски вы задержали Уолтера, затем Эрика, что еще я могла добавить? Адвокату я рассказала, потому что она спрашивала.

— Понимаю. А Эрик Донован сюда заходил?

— Время от времени. Но скорее под конец дня, расслабиться и пропустить стаканчик. Вообще-то он скорее слегка ухлестывал за мной, но меня это не интересовало.

— Простите, а можно спросить, что вам в нем не нравилось? Красивый мужчина, в общем и целом приятный…

— Ему тридцати еще не было, а мне уже все тридцать пять. Я думала заводить детей, а он только что опять съехался с родителями. Прямо скажем, не совсем то, что я искала. И потом, нытики — это не ко мне.

— Нытик? Почему он нытик?

— Эрик вечно был не в своей тарелке. Он не был счастлив.

— Почему вы так говорите?

— Он сам мне душу изливал. Однажды вечером мы остались в баре одни. Дело было осенью девяносто восьмого, это я точно помню, потому что сразу после встретила своего мужа. Мы с Эриком выпили и изрядно захмелели. В какой-то момент он притянул меня к себе и попытался поцеловать, я его оттолкнула. Он извинился, а потом стал строить из себя жертву. Сказал что-то вроде: “Вот так всегда, все меня отталкивают”. Мы немножко поговорили, он помянул свою подружку из Салема, которая дала ему отставку одним днем. У нее появился другой мужчина. Это настолько его уязвило, что он решил вообще вычеркнуть Салем из своей жизни. Уволился с работы и вернулся в Маунт-Плезант.

— Его же уволили, нет? — заинтересовался Гэхаловуд. — Про разрыв с подружкой я слышал, но он, по-моему, не уволился. Его уволили, не сошелся с начальством.

— Это официальная версия, — улыбнулась Реджайна Спек. — Для родителей. На самом деле он свалил. Уволился. По крайней мере, так он сам мне сказал. Вы наверняка можете проверить, справиться у его тогдашнего работодателя.

Не успели мы выйти из “Сизон” и двинуться вниз по главной улице, как за нами погналась полицейская машина. Из нее вышел широкоплечий коп в приталенной рубашке.

— Могли бы хоть из вежливости заглянуть в комиссариат, — сказал он, подойдя к нам.

До сих пор я не был знаком с человеком, с которым Гэхаловуд сотрудничал одиннадцать лет назад: это был шеф Митчелл.

— Шеф Митчелл, рад вас снова видеть, — приветствовал его Гэхаловуд.

— А я вот не знаю, сержант Гэхаловуд, то ли радоваться, что вижу вас снова, то ли беспокоиться, зачем вы сюда приехали.

По словам Перри — которые я могу подтвердить, просмотрев тогдашние фотографии в газетах, — шеф Терри Митчелл с 1999 года нисколько не изменился. Слегка похудел, чуть-чуть поседел, но его стрижка каре, спортивное сложение и волевой вид остались прежними. Даже солнечные очки-авиаторы с дымчатыми стеклами, казалось, прошли с ним через все эти годы.

— В самом деле есть из-за чего заново расследовать смерть Аляски Сандерс? — спросил он.

— В противном случае нас здесь не было бы, — ответил Гэхаловуд.

— Что у вас есть?

— Конкретные факты… весьма существенные. Обещаю, что в ближайшее время все вам расскажу.

— Почему не сейчас?

Шеф полиции Маунт-Плезант явился выудить у нас информацию. Гэхаловуд не хотел ни потакать его любопытству, ни обижать его, и дал самое простое объяснение:

— Возможно, улики были истолкованы неверно.

— Вы говорите об уликах против Эрика Донована?

— Да, среди прочего.

— Среди прочего? Но ведь Уолтер Кэрри признался в преступлении, разве не так?

Гэхаловуд ушел от ответа:

— Он действительно признался, но когда вы заново открываете расследование, нужно быть готовым пересмотреть все. Вам ли не знать.

— Послушайте, сержант, я вас высоко ценю. В свое время вы были корректны и вообще. Но у нас тут город тихий, чем меньше бардака, тем здоровее будем. Жители далеко не сразу оправились после того убийства. Первое преступление за тридцать лет, да и с тех пор их, слава богу, тоже не было. Это мирный уголок, не надо ворошить дерьмо, как невесть что.

— Понимаю ваше беспокойство, шеф Митчелл. Не волнуйтесь, мы болтать не будем.

— Не скрою, мне немного тревожно. Я бы хотел, если вам не помешает, дать в сопровождающие своего человека, пока вы в юрисдикции полиции Маунт-Плезант. Из уважения к населению.

— Вечное недоверие к полиции штата, — иронически улыбнулся Гэхаловуд.

— Я вам услугу оказываю, сержант. Маунт-Плезант — это маленькое сообщество. Со своими правилами. Вам станут больше доверять, если вы захватите кого-то из местных. Вы находитесь здесь в рамках расследования полиции штата, я обязан принять вас как следует. Но вы в некотором роде у меня дома. Надо уважать хозяина.

— Вы совершенно правы, — заверил Гэхаловуд. — Почему бы нам завтра не встретиться в участке, выработать стратегию?

— Отличная мысль, как по мне, — сказал шеф Митчелл. — Жду вас утром в комиссариате.

Он удалился вразвалку, явно довольный своей маленькой акцией устрашения.

— Почему шеф Митчелл так себя ведет? — спросил я.

— Охраняет свою территорию. А главное, через несколько месяцев он уходит в отставку. Я точно знаю, наводил справки. Он пятнадцать лет возглавляет городскую полицию, и у него нет никакого желания заканчивать карьеру на скверной ноте. И он не зря беспокоится: если Эрик Донован невиновен, а убийца гуляет на свободе, скандал будет немыслимый. Поехали в вашу гостиницу, мне надо снять номер.

— Вы будете жить здесь? Теперь я понимаю, почему вы с утра взяли с собой чемодан.

— Не бросать же вас одного, писатель.

— Это вы за меня волнуетесь?

— Если убийца на свободе, то вы следующий в списке.

— Это уж вы хватили лишку, сержант.

— Если кто тут лишка, так это вы.

Я улыбнулся.

— Отель приятный, сержант, вот увидите.

— Я приехал не отдыхать, а завершать расследование.

— А то я не знаю, сержант. Кстати, я все думаю: что бы вы сделали иначе, если бы вернулись в девяносто девятый год?

— Вы на что это намекаете?

— С тех пор одиннадцать лет прошло, опыта, безусловно, прибавилось.

— В свое время я задавал слишком мало вопросов в городе, — ответил Гэхаловуд. — И научился этой штуке от вас. Вы так действовали во время дела Гарри Квеберта.

— Сержант, что это вы только что сказали? Что я научил вас работать?

— Я сказал совершенно не это!

— Очень тронут, сержант. Ужин за мой счет.

— Не хочу я вашего ужина.

— Ладно, не стройте из себя злобного бизона. Располагайтесь на постой, а потом я вас веду в итальянский ресторан.

В тот вечер мы с Гэхаловудом ужинали в “Луини”. На обратном пути, подходя к гостинице, я заметил на скамейке маленькую статуэтку чайки — такую же, какую до того нашел у себя в номере.

Я подошел поближе. Статуэтка лежала поверх справочника университета Берроуза, на обложке которого было написано красным фломастером:

МАРКУС,

МОЙ ВАМ ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСТОЯЩИЙ СОВЕТ: НЕ ХОДИТЕ В БЕРРОУЗ.

— Что это значит? — спросил Гэхаловуд, прочитав надпись у меня через плечо.

— Послание от Гарри Квеберта. Думаю, он имеет в виду советы, как писать, которые давал мне в свое время.

— А при чем тут Берроуз?

— Я согласился читать там курс писательского мастерства со следующей осени.

— И вы только сейчас мне об этом сообщаете? Браво, писатель! Университетский препод — отличная реклама.

— Гарри, похоже, другого мнения. Он хочет меня отговорить, но никак не могу понять почему.

В гостинице за завтраком я читал “Чаек Авроры”. Сходил купил роман в книжном Чинции Локкарт и тут же ушел в него с головой. Роман я помнил хорошо, но теперь жадно искал в нем какой-нибудь знак, относящийся к Гарри и к тому, как дальше повернулась его жизнь.

Глава 19Чайки

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Среда, 14 июля 2010 года

Подошел Гэхаловуд. Я быстро убрал книгу, но он успел ее заметить. Вечно я забывал, что от его взгляда ничто не укроется.

— Опять этот ваш Гарри Квеберт.

— Ничего не могу с собой поделать, мне это покоя не дает. Хочу знать, что с ним стало.

Официант налил нам кофе.

— Я кое-кому звонил насчет Квеберта, как обещал, — сказал Гэхаловуд. — Но ничего не нашел. Нигде никаких следов: ни адреса, ни кредитки, ни телефона, ни штрафов. Совсем ничего. Бесследно исчез с радаров. Если б не этот его загадочный квест, можно было бы даже подумать, что он умер.

— Если он знает, что я здесь, почему не зайти прямо ко мне? — задал я риторический вопрос.

— Если бы он хотел вас видеть, то приехал бы в Нью-Йорк. По-моему, он вас избегает.

— Зачем ему меня избегать? Я изо всех сил бился, чтобы его оправдали.

— Вы сняли обвинение в убийстве, но выяснили про него мутную правду. Думаю, он не может с этим смириться.

Гэхаловуд отхлебнул кофе и взглянул на часы:

— В путь, нас ждут Донованы.

Мы договорились с Джанет и Марком Донованами, что приедем к ним домой.

Они приняли нас на террасе, той самой, где в прошлое воскресенье я пил чай с Лорен.

— Эрик был хороший мальчик, старательный, честолюбивый, — говорил Марк Донован. — В лицее учителя его ценили. Страшно гордились, что он отхватил эту стипендию в университете. В Монархе пахал изо всех сил, выпустился с хорошими оценками и быстро получил ответственную работу в сети супермаркетов в Салеме. Там он был счастлив.

— Салли и Джордж Кэрри сказали, что Эрик получил эту стипендию в Монархе за счет того, что вывел из строя Уолтера на межлицейских соревнованиях.

Джанет Донован пожала плечами:

— Все никак не успокоятся. Мне недавно передали, что Джордж Кэрри обвиняет Эрика: якобы он отравил Уолтера, чтобы снять его с соревнований. Серьезные обвинения. Если они в то время что-то подозревали, то почему молчали? Легко переписывать историю двадцать лет спустя.

— Но совпадение нехорошее, согласитесь, — настаивал Гэхаловуд.

Джанет Донован бросила на него мрачный взгляд, весьма напоминающий взгляд ее дочери:

— Вы что расследуете — убийство или межлицейские соревнования аж восемьдесят восьмого года?

Гэхаловуд не стал спорить и вернулся к теме разговора:

— Вы говорили, что Эрик в Салеме прямо расцвел.

— Да, очень, — ответила Джанет Донован.

В руках у Марка Донована был фотоальбом. Он открыл его и, перелистывая фото, заговорил о счастливых годах семейства Донованов.

— Эрик был очень милый мальчик, — повторил он. — Из тех, с которыми никаких хлопот. Всегда готов помочь. Душа нараспашку. И одаренный: взгляните, например, на эти фото, он по большей части сам снимал. Помню, мы ему на семнадцать лет подарили фотоаппарат. Он давно о нем мечтал. Только и делал, что нас увековечивал во всех видах. Эрик уж если за что брался, так досконально. В те годы на главной улице жил профессиональный фотограф. Дела у него шли просто блестяще. Времена были другие. Он торговал аппаратами и пленкой и проявлял фотографии. К нему весь город ходил. И Эрик ему очень нравился: он его взял под крыло, учил проявлять негативы в лаборатории.

— Как зовут этого фотографа? — спросил Гэхаловуд.

— Джо Морган. Но вы его вряд ли найдете, он уже много лет как умер.

— Значит, после университета Эрик устроился в Салеме, и ему там очень нравилось. Тогда почему он вернулся в Маунт-Плезант?

— Потому что у меня был рак, — ответил Марк Донован. — Для него это стало изрядной встряской. Он переехал к нам, вроде как на время, да так и остался. Хотел убедиться, что я не перетруждаюсь и принимаю лекарства. Говорю же, славный парень.

— Как вы думаете, могло быть его возвращение в Маунт-Плезант связано еще и с тем, что его уволили? — поинтересовался Гэхаловуд.

— Не исключено, — ответила Джанет Донован. — Быть может, он искал предлог, чтобы вернуться к нам. Кто же будет уходить с работы, если ему там хорошо.

— Значит, его все-таки уволили… а не он уволился…

— Да, Эрик нам всегда твердо говорил, что его уволили. Почему вы спрашиваете?

— Просто проверяю, — уклончиво ответил Гэхаловуд, понимая, что все его откровения с родителями могут потом дойти до ушей Эрика. — Вы не могли бы точно сказать, когда он вернулся в Маунт-Плезант?

— Да, легко. Это было накануне Дня труда, то есть первых выходных сентября девяносто восьмого года. Я точно помню, потому что как раз тогда случился жуткий ураган, опустошивший часть Восточного побережья. Увидев Эрика, я решила, что он в отпуске и сделал нам сюрприз. Но он посмотрел на меня и сказал: “Нет, ма, я насовсем вернулся”.

Гэхаловуд вышел от Донованов в задумчивости:

— Надо проверить, уволили Эрика или он сам уволился. Если уволился, значит, он нам солгал. Зачем лгать? В том, чтобы уйти с работы, нет ничего дурного. Особенно если он хотел заботиться об отце. Утверждая, что его уволили, Эрик как будто хотел выдать свое возвращение за чистую случайность. И меня это наводит на мысль, что он сбежал из Салема тайком.

Я сразу понял, куда клонит Гэхаловуд:

— Что снова возвращает нас к вопросу: что случилось в Салеме осенью девяносто восьмого года?

— Именно так, писатель. Наверняка тут и кроется связь между Эриком и Аляской. Осенью девяносто восьмого года оба, с разницей в пару недель, покидают Салем. Почему? Что такого произошло в Массачусетсе? Часть ответов на наши вопросы находится там.

За разговором мы подошли к моей машине. И тут нас остановила какая-то женщина в возрасте. На поводке у нее была длинношерстная собака, задыхавшаяся от жары.

— Вы тот писатель, что ведет расследования, да? — обратилась она ко мне.

— Да, мэм.

— Я вас узнала, видела вас по телевизору. Это мне муж сказал, что вы были у Донованов, видел, как вы приехали. Хорошо прошло?

Вопрос меня несколько смутил:

— Не знаю, хорошо ли прошло, но это было интересно.

— Интересно для расследования?

— Да. Больше я ничего не могу сказать, понимаете, это полицейское расследование.

Она посмотрела на меня в упор:

— На самом деле я не гуляю с собакой, я хотела с вами поговорить.

— Очень любезно с вашей стороны. Ну вот, мы с вами поговорили.

— Вы меня неправильно поняли. Я хотела поговорить с вами о том, что случилось дома у Кэрри в девяносто девятом году.

Увидев, что я заинтригован, она явно осталась довольна произведенным эффектом.

— Видите тот домишко с зелеными ставнями? — показала она. — Там я и живу. Кэрри — наши соседи. В понедельник вечером у них что-то случилось, как раз накануне пожара над магазином. Никогда не забуду эти трагические дни. Малышка Аляска убита, пожар в квартире Уолтера, потом его арест и смерть. Какая ужасная цепь событий!

— Что же случилось в тот памятный понедельник у Кэрри? — спросил Гэхаловуд.

— Большой скандал. Помню тот вечер, муж вернулся домой около девяти вечера. Сказал, что слышал у соседей какую-то ссору. Мне стало любопытно. Я вышла на крыльцо, вроде как покурить, и навострила уши. И услышала, как орет какой-то мужчина. Разобрать, что он кричит, я не могла, но, видно, дело было серьезное. Я подумала, что это Джордж Кэрри кричит на жену, и удивилась — не тот он человек, чтобы из себя выходить. А потом у них вдруг распахнулась входная дверь. Я вся сжалась на лавочке, чтобы меня не заметили. Выскочил Уолтер Кэрри, совершенно взбешенный. За ним семенила мать, умоляла его не уходить. Взревел мотор, и он уехал. После этого опять настали покой и тишина.

— Почему вы не рассказали об этом полиции? — спросил Гэхаловуд. — Тем более что в ту ночь сгорела квартира Уолтера.

— А я рассказала, — заверила соседка. — Я на следующий же день поговорила с шефом Митчеллом.

* * *

Полиция Маунт-Плезант располагалась на двух этажах кирпичного здания. Судя по помещению и автопарку, местные силы правопорядка отнюдь не испытывали недостатка в средствах. Шеф Митчелл принял нас в кабинете — просторном, со вкусом отделанном, скорее всего, на деньги налогоплательщиков.

— Жаль, что приходится за вами бегать, сержант, — с упреком сказал Митчелл. — Лучше бы вы сами пришли.

— Вы нам времени особо не дали, — возразил Гэхаловуд.

— Нашлось же у вас время сходить к Салли и Джорджу Кэрри…

— Может, будем говорить прямо, шеф Митчелл? Чего вы от нас ждете?

— Я вам вчера сказал: мне бы хотелось, чтобы полиция Маунт-Плезант тоже участвовала в расследовании.

— Дело находится в ведении полиции штата.

— То, что происходит в Маунт-Плезант, касается непосредственно полиции Маунт-Плезант, — заметил шеф Митчелл. — Ставки высоки, и я намерен выделить вам в помощь своего заместителя.

— Мне скорее приходила в голову Лорен Донован.

Шеф Митчелл удивился:

— Почему Лорен?

— Ее эта история непосредственно касается. Если кому и поверят, то только ей.

— В том-то и проблема: у нее свои убеждения, я ей всегда говорил, что они не должны пересекаться с работой в полиции.

— Благодаря своим убеждениям она на шаг впереди. Насколько я понимаю, она долгие годы снова и снова возвращается к этому расследованию. Она точно будет нашим козырем. Чем скорее мы закончим, тем скорее вы от нас избавитесь, — заключил Гэхаловуд.

— Я бы предпочел, чтобы это был мой заместитель, — повторил Митчелл.

— Шеф, — произнес Гэхаловуд примирительно, но твердо, — я понимаю ваше беспокойство. Вам не хочется бардака — его не будет. Меня ничто не обязывает брать с собой кого бы то ни было. Вы, похоже, забыли, что полиция штата не нуждается в указаниях местной полиции. Давайте будем работать в добром согласии. Вы хотите привлечь к расследованию местного полицейского? Ладно. Это будет Лорен Донован. И точка.

Шеф Митчелл поморщился:

— По рукам. Но она будет при вас везде, даже за пределами юрисдикции полиции Маунт-Плезант.

— Отлично, — согласился Гэхаловуд.

Митчелл взял телефон и попросил вызвать Лорен. Через пару секунд она влетела в кабинет, полная энтузиазма, — и остановилась как вкопанная, увидев нас с Перри.

— Вы меня спрашивали, шеф?

— Лорен, думаю, ты помнишь сержанта Перри Гэхаловуда, — сказал тот. — А это Маркус Гольдман.

— С ним я тоже знакома. — Голос ее звучал угрюмо.

— Как тебе известно, Лорен, полиция штата заново открыла расследование по делу об убийстве Аляски Сандерс. Работа будет вестись совместно с полицией Маунт-Плезант. Я выделяю на это расследование тебя.

Для Лорен это явно была большая неожиданность, но она сумела скрыть удивление:

— Слушаюсь, шеф. Но позволю себе спросить, почему меня?

— По настоятельной просьбе этих господ.

— Мы полагаем, что у вас есть все возможности нам помочь, — сказал Гэхаловуд.

Насколько я знал Лорен, она бы предпочла отказаться, из гордости. Но ей предоставлялся случай пролить свет на это дело, случай, которого она ждала одиннадцать лет. И она согласилась, сказав только: «Слушаюсь, шеф».

— Лорен, мне нужен ежедневный подробный отчет, — добавил Митчелл.

— Он у вас будет.

И тут Гэхаловуд сказал с натянутой улыбкой:

— Ладно, коль скоро расследование официально началось, позвольте задать вам один вопрос, шеф Митчелл.

— Слушаю вас, сержант.

— Одна соседка семейства Кэрри показала, что вечером в понедельник, пятого апреля, то есть за несколько часов до того, как Уолтер поджег квартиру, они с матерью сильно повздорили. Соседка утверждает, что рассказала вам об этом. Вопрос: почему до нас так и не дошла эта информация?

— В самом деле, что-то смутно припоминаю. Не забывайте, что все случилось очень быстро. Уолтер пускается в бега, через несколько часов сдается, потом эта трагедия в здании полиции штата. После того, как он умер, к тому же признавшись в содеянном, я решил, что незачем приставать к вам с маловажными свидетельствами.

После встречи с шефом Митчеллом Лорен отвела нас с Гэхаловудом в комнату отдыха комиссариата. Кроме нас, там никого не было, можно было говорить свободно.

— Митчелл — болван, в конце года он отсюда сваливает, — сказала Лорен, опуская монетки в двадцать пять центов в автомат по продаже напитков. — Скорей бы уже увольнялся, все вздохнут с облегчением.

— Вы его явно недолюбливаете, — констатировал Гэхаловуд.

— Он, в сущности, не злой, просто отсталый. У него устаревшие методы, ну и склад ума такой же.

Лорен протянула мне стаканчик с кофе. Я понял это как знак примирения и сказал:

— Прости еще раз, Лорен.

— Прощаю, Маркус, но не потому, что мы теперь будем работать вместе.

— У него не было выбора, — встал на мою защиту Гэхаловуд. — Ему было строго запрещено рассказывать что бы то ни было, специальным приказом шефа полиции штата.

— Вам кто-то что-то растрепал, сержант? — тут же парировала она.

— Ишь, а ваша подружка с характером! — хмыкнул он.

— Я ему не подружка!

— Я рад, Лорен, что мы будем вести расследование вместе. Это будет потрясающе.

* * *

После обеда мы по приглашению Лорен расположились у нее, чтобы прояснить ситуацию. Она усадила нас в гостиной, предложила разные напитки и выпечку. Держалась с вызовом и в то же время приветливо. Не женщина, а ходячий парадокс. Гэхаловуд принес все документы, какие собрал с 1999 года. Для начала он хотел дать краткий обзор дела и стал раскладывать бумаги на ковре. Лорен прервала его, принесла рулон клейкой ленты и кнопки и велела вешать все важное на стену. Еще она дала ему фломастеры:

— Делайте любые пометы. Когда закончим, я покрашу стену заново. Я все равно никого не зову в гости.

Гэхаловуд сперва стеснялся, не хотел превращать стену гостиной в доску с материалами, но Лорен не уступала, и он принялся за дело.

Глядя, как Гэхаловуд методично клеит на стену клочки бумаги, а потом марает на ней пояснения, я словно читал в его душе. Прицепив листок, он красным фломастером добавлял пометки, потом приступал к объяснениям. Ход его мысли обретал форму у нас на глазах.

— Какие у вас новые факты? — спросила Лорен.

— Вот это, — Гэхаловуд повесил на стену статью из “Салем ньюс”, найденную в вещах Вэнса.

аляска сандерс

избрана мисс новая англия

Слово взял я:

— Незадолго до переезда в Маунт-Плезант Аляска выиграла важный конкурс красоты. Перед ней уже вырисовывалась карьера актрисы. У нее даже была агент в Нью-Йорке. По логике вещей, следующим этапом должен был быть переезд туда. Но она вдруг оказывается в Маунт-Плезант. Почему?

— Необъяснимое решение, даже учитывая ее связь с Уолтером, — добавил Гэхаловуд. — А в рамках расследования все, что не имеет объяснения, подозрительно. У нас был долгий разговор с родителями Аляски. Хронология такая: 19 сентября 1998 года Аляска получает титул мисс Новая Англия. А через десять дней, 2 октября 1998 года, ссорится с родителями и уходит из дома. Уезжает со своим парнем, Уолтером Кэрри, и живет у него.

— Аляска была совсем молоденькая, — возразила Лорен. — Поругалась с родителями, в порыве бунтарства сбежала к своему молодому человеку. В ее возрасте это вполне нормально.

— Если бы она сбежала на уик-энд, было бы понятно, — согласился Гэхаловуд. — Но в нашем случае она поселяется в Маунт-Плезант надолго. С чего бы ей вдруг все бросать?

— Погодите, сержант, — сказал я, заглянув в свои записи. — Вчера Эрик нам говорил, что Аляске сразу по приезде в Маунт-Плезант любой ценой надо было найти работу. Она вроде бы сказала следующее: “Когда сидишь по уши в дерьме, нечего воротить нос”. Она явно была в безвыходном положении.

— Она только что хлопнула дверью у родителей, — заметила Лорен, — конечно, она слегка выбита из колеи. Считает, что должна сама себя обеспечивать, а значит, ей нужны деньги.

— Но у нее есть деньги! — воскликнул Гэхаловуд. — Она только что выиграла конкурс, получила титул мисс Новая Англия и пятнадцать тысяч долларов. До этого она принимала участие в других состязаниях с хорошим призовым фондом. А журналистка из “Салем ньюс” говорила, что Аляска была бережливой, откладывала деньги, чтобы оплатить переезд в Нью-Йорк. Откуда такая спешка — срочно устраиваться работать на заправке, при том что у нее есть сбережения?

— Не хочет трогать заначку? — предположила Лорен.

— Тут что-то другое, я уверен, — бросил Гэхаловуд. — Почему она сказала Эрику, что “сидит по уши в дерьме”?

— Вы правы, сержант, — сказал я.

— Спасибо, писатель.

Лорен посмотрела на нас с раздражением:

— Простите оба, но вы не можете называть друг друга по именам?

Гэхаловуд улыбнулся:

— Хелен, моя жена, часто делала нам такое же замечание.

— Ваша жена права. Скажете ей, что я ее полностью поддерживаю.

— Она умерла несколько месяцев назад.

— Извините.

— Вы не могли это знать.

После небольшой паузы Гэхаловуд заговорил снова:

— Помимо мотивов Аляски меня занимает еще один переезд — Эрика Донована. — Гэхаловуд намеренно назвал его “Эрик Донован”, чтобы Лорен могла дистанцироваться. — В пятницу, 4 сентября 1998 года, Эрик покидает Салем и возвращается в Маунт-Плезант. Что случилось: его уволили? Или он уволился сам? Мне хочется найти его тогдашнего работодателя и спросить, это может быть важно.

— Это я вам найду, — сказала Лорен, стараясь держаться отстраненно.

— Спасибо. Эрик, знакомый с Аляской по Салему, уезжает из города и возвращается в Маунт-Плезант. Не знаю, можно ли считать это поспешным отъездом, но его появление было как минимум неожиданным, поскольку собственные родители решили, что он просто решил их навестить.

— Признаюсь, меня тоже это удивило, — подтвердила Лорен.

— Так что же такое произошло, если между 4 сентября и 2 октября 1998 года Эрик Донован, а затем Аляска Сандерс уезжают из Салема в Маунт-Плезант? Связаны ли эти два отъезда? Кроется ли в них связь между Аляской и Эриком? Был ли у них роман? Я знаю, что незадолго до отъезда Эрик пережил резкий разрыв со своей девушкой. Кто была эта его девушка? Аляска? Может, она приехала в Маунт-Плезант вслед за Эриком, пожалела, что дала ему отставку?

— Нет, — сказала Лорен. — Я иногда видела Аляску и Эрика вместе и сомневаюсь, чтобы между ними что-то было.

— Тогда что же за подружка была у Эрика в Салеме?

— Не знаю. Он никогда мне про нее не говорил.

Затем Гэхаловуд вернулся к угрозам, которые получала Аляска.

я все про тебя знаю.

— Может, Аляска пряталась в Маунт-Плезант? — рассуждал он вслух. — Может, ее так же запугивали в Салеме? Или это началось в Маунт-Плезант? Эрик, Аляска, эти письма — все это наверняка связано. Но как? Что мы упускаем?

С этими словами Гэхаловуд повесил на стену документ, в шапке которого значилось: “Агентство ДМ”.

— Что это за агентство ДМ? — спросила Лорен.

— Агентство Долорес Маркадо. Это агентство Аляски. Я проверял, оно до сих пор существует, у меня даже телефон есть. Я дважды пытался звонить, но никто не ответил.

— Попробуйте еще раз, — предложил я.

Гэхаловуд послушно взял телефон, и на этот раз Долорес Маркадо сняла трубку.

— Меня потрясло, когда я услышала в новостях, что расследование убийства Аляски открыто заново. Какая жалость, эта девочка была безумно талантлива!

— По словам родителей, Аляска уехала в Нью-Гэмпшир прямо на взлете карьеры, — сказал Гэхаловуд.

— Верно. Титул мисс Новая Англия открывал перед ней все двери. В тот же самый день мне позвонил один режиссер, хотел взять ее на пробы.

— И Аляска отнеслась к этому с восторгом?

— С огромным! Она уже видела себя в Нью-Йорке, воображала, как идет по красной ковровой дорожке. Этот режиссер дал ей сцену, чтобы она сыграла. Она записала на видео, как подает реплику, а я показала запись режиссеру.

— Значит, вы подтверждаете, что все это произошло после ее победы на конкурсе?

— Конечно. Режиссер был просто в восторге. Хотел, чтобы Аляска записала еще одно видео, подлиннее. Я ей позвонила, но она отказалась.

— По какой причине?

— По той, что она только что переехала в Нью-Гэмпшир и отказывается от карьеры, по крайней мере на время.

— Вас это удивило?

— Естественно! Еще три недели назад она видела себя в Голливуде.

— Миссис Маркадо, могу я вас попросить прислать мне копию последнего видео Аляски, если оно у вас сохранилось?

— Если найду, то пришлю. У нас хранятся все электронные архивы на тот случай, если наши клиенты прославятся. Это отличная рекламная продукция. Первые кастинги, первые шаги… это ценно. В общем, я хочу сказать, что надеюсь отыскать видео с Аляской.

Повесив трубку, Гэхаловуд сказал:

— Между 19 сентября, когда Аляска завоевала титул мисс Новая Англия, и 2 октября 1998 года, когда она уехала из Салема, случилось что-то настолько серьезное, что она была вынуждена бежать и отказаться от карьеры актрисы. Настолько важное, что она похоронила себя в Маунт-Плезант и работала на кассе автозаправки. Настолько важное, что стало причиной писем с угрозами. Настолько важное, что ее убили.

— А куда девать Уолтера Кэрри? — спросил я. — Мы говорили про Эрика, про Аляску, про Салем — но не про него. Как будто он в этом деле посторонний.

— Но у него тоже есть своя тайна, — рассудил Гэхаловуд, показав фотографии пожара в квартире Уолтера. — Уолтер Кэрри импульсивен, легко выходит из себя. Убил ли он Аляску в порыве гнева? Для этого убийство слишком хитроумно, слишком хорошо организовано. И потом, остается вопрос: зачем поджигать квартиру через два дня после смерти Аляски? Ничего импульсивного в этом нет.

Я осмелился выдвинуть гипотезу:

— Он хочет замести следы. Хочет, чтобы все думали, будто он психанул из-за слухов о неверности Аляски.

— Но тогда зачем он сбежал? — возразил Гэхаловуд. — Если это постановка, он должен дождаться пожарных, разыгрывать убитого горем влюбленного, говорить, что хотел погибнуть в пламени, потому что не может жить без Аляски. Но он исчезает. Лучше не придумаешь, чтобы тебя заподозрили.

Я заметил, что Лорен выглядит очень взволнованной.

— И потом, еще одна странность, — продолжал Гэхаловуд. — Салли Кэрри утверждает, что за несколько часов до пожара она спокойно поужинала с сыном, а соседка со всей уверенностью говорит, что слышала, как они препирались. Я склонен верить соседке, потому что, как мы теперь знаем, Уолтер очень вспыльчив. И в тот вечер, после бурной перепалки с матерью, он поджигает квартиру, а на стенах пишет “Неверная шлюха”. Мы знаем, что мать проедала ему мозги насчет связи Эрика с Аляской. Что она рассказала ему в тот вечер, из-за чего он так взвился? Думаю, то, что он выяснил, и заставило его потом обвинить Эрика в убийстве Аляски. Это месть. За что Уолтер хотел отомстить Эрику?

Теперь Лорен была бледна как смерть.

— Мне надо вам кое-что показать… — еле слышно проговорила она. — Даже Патрисия не в курсе.

Она на минутку вышла и вернулась с каким-то конвертом.

— Я никогда никому про это не говорила, потому что не видела, как это связано с делом. И потом, когда я обнаружила то, что собираюсь вам показать, у меня уже возникли сомнения в виновности Уолтера Кэрри. Я нашла то фото, где он сидит в “Нэшнл энфем” во время, когда было совершено преступление… Мне не хотелось доставлять лишние страдания родителям Кэрри, им и так пришлось несладко. Не видела смысла их доканывать.

— О чем вы, Лорен? — спросил Гэхаловуд.

— Когда Эрика посадили, ко мне приходил один фотограф. У него был магазин в нашем городе, его все хорошо знали.

— Джо Морган, — сказал Гэхаловуд, заглянув в свои записи.

— Откуда вы знаете?

— Его имя упоминала ваша мать. Говорила, что Эрик ходил в его фотолабораторию проявлять фото.

— Вот о том и речь. После приговора Джо принес мне технику, которую Эрик оставил у него в ателье: объектив, треногу, вспышку, все такое. И потом протянул мне этот конверт. Сказал, что совершенно не собирался совать нос в дела Эрика, но нашел эти негативы. Поначалу решил, что это семейные фото, и проявил, чтобы подарить нам. Он сказал: “Там не только семейные фотографии, Лорен. Прости, но я не мог тебе этого не сказать. Возьми отпечатки и негативы. Делай с ними что хочешь. Я никому никогда не скажу. Я уже все забыл”.

Лорен достала из конверта фотографию. Увидев ее, мы с Гэхаловудом потеряли дар речи.

На фото обнаженная Салли Кэрри целовалась взасос с юным Эриком Донованом.

На выезде из Маунт-Плезант, в нескольких километрах от автозаправки на шоссе 21, есть маленькая и всегда безлюдная зона отдыха — парковка и полоска газона, на которой расставлены столики для пикника. Здесь-то мы и назначили встречу Салли Кэрри.

Глава 20Неверная

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Четверг, 15 июля 2010 года

Мы с Гэхаловудом приехали заранее. Я прохаживался взад-вперед по дороге, а он ждал на пассажирском сиденье, открыв дверцу, и неотрывно вглядывался в фотографию Эрика, целующего Салли. Лорен, обнаружив снимок, сказала о нем брату. Тот сослался на мимолетный роман с матерью Уолтера и попросил ее держать все в секрете, чтобы не доставлять никому лишних страданий. Лорен так и сделала: тогда она не подозревала, какое значение для расследования может иметь это фото.

Подъехала машина. Салли. Она припарковалась в нескольких метрах от нас. Чуть помедлив, вышла из автомобиля и неуверенно направилась к нам. Ей явно было не по себе. Не знаю, догадалась ли Салли Кэрри, что мы проникли в ее тайну, но она понимала: раз мы вызвали ее сюда, разговор предстоит щекотливый. Вид у нее был очень встревоженный, и Гэхаловуд не стал ее мучить дольше.

— Мы знаем про вас и Эрика Донована, — сразу предупредил он.

Салли беспокойно взглянула на нас — быть может, спрашивала себя, стоит ли все отрицать. Но Гэхаловуд протянул ей фото, где они с Эриком целовались обнаженными, и глаза ее наполнились слезами ужаса:

— Кто вам это дал?

— Никто ничего не знает, — успокоил ее Гэхаловуд. — И я очень надеюсь, что все так и останется. Фото нашел Джо Морган, фотограф, и передал Лорен Донован. Но поскольку он умер, а Лорен хранила тайну больше десяти лет, вы можете быть спокойны. Мы здесь не затем, чтобы вас добить.

— Вы уже это сделали, вы забрали у меня сына, сержант.

Гэхаловуд, указав на один из столиков, предложил сесть и поговорить спокойно. Салли устроилась напротив нас:

— Почему Лорен молчала, если все это время была в курсе?

— После ареста брата она нашла доказательство невиновности Уолтера. Она никогда про него не упоминала, потому что оправдать Уолтера значило сосредоточить усилия следствия на Эрике. В общем, она забрала фотографию и не хотела доставлять вам лишние страдания.

— Какая она милая, эта Лорен, — прошептала Салли.

— Да, она такая, — согласился Гэхаловуд. — А теперь, миссис Кэрри, я вынужден вас просить рассказать подробнее про эту вашу связь с Эриком. Возможно, это напрямую связано с расследованием. Обещаю полную конфиденциальность.

— Это какой-то кошмар, — разрыдалась Салли.

— Когда сделано это фото? — мягко спросил Гэхаловуд.

— В восемьдесят седьмом году. Мальчикам было по семнадцать лет, а мне сорок три. Моя жизнь была совершенно безмятежной. Магазин процветал, я была счастлива с мужем, у нас с ним и Уолтером была прекрасная семья. Не знаю, что на меня нашло в том году и как так получилось, но вот так. Эрика я знала с рождения, а с десяти лет они с Уолтером стали неразлучны. Он все время торчал у нас дома. И вот однажды летним днем они оба взялись перекрасить деревянную ограду в саду. Стояла невыносимая жара. Я пошла отнести им попить. Эрик снял футболку. Он был красив как бог. Я протянула ему стакан лимонада, наши руки соприкоснулась, и меня будто током ударило. Я вдруг поняла, что хочу это мускулистое, загорелое тело. Меня это настолько вышибло из колеи, что пришлось встать под ледяной душ, чтобы унять возбуждение. Они целую неделю красили эту чертову ограду. Я целую неделю смотрела из дома на Эрика. И когда фантазмы начинали брать верх, убегала под душ. Мне было стыдно за свои позывы. В тот момент я вовсе не собиралась переходить к делу.

Она запнулась.

— Но это случилось, — подбодрил ее Гэхаловуд.

— Да, когда я совсем не ожидала. Это было в конце августа восемьдесят седьмого года, в субботу.

* * *

Суббота, 29 августа 1987 года

В тот день Салли Кэрри была дома одна. Муж работал в магазине, а Уолтер на целый день ушел. Она решила испечь пирог, но оказалось, что у нее мало яиц. Можно было сходить к соседям или заскочить в бакалею Донованов, но ей было лень. В кои-то веки весь дом был в ее распоряжении, и она твердо решила этим пользоваться. И просто позвонила в “Продукты Донованов”. Ей ответила Джанет Донован, Салли сделала заказ и попросила оставить его в магазине, чтобы Джордж забрал на обратном пути.

Но через десять минут вдруг раздался звонок в дверь. Это был Эрик — он обычно доставлял продукты из родительского магазина.

— Ваш заказ, — сказал он.

— Спасибо, Эрик, очень мило с твоей стороны. Ты мог оставить их Джорджу, не бегать лишний раз.

— Знаю, но я был рад к вам зайти.

— Уолтера нет дома.

— Знаю.

Он смотрел на нее в упор. Она предложила ему заглянуть на минутку.

— Выпьешь что-нибудь, Эрик?

— Спасибо, охотно.

Они направились на кухню. Салли открыла холодильник. Нервничала, была возбуждена. Не понимала, что ей делать, но знала, чего хочет.

— Пива хочешь? — предложила она.

— С удовольствием.

Договор был скреплен. Предложив алкоголь несовершеннолетнему, Салли давала понять, что готова нарушать запреты.

Она откупорила бутылку и протянула ему. Он молча отпил. Он тоже нервничал. Тогда она сделала так: взяла из его рук бутылку, собираясь сделать глоток. Потом, не в силах сдерживаться, наклонилась и припала губами к его губам. Он подхватил ее и вернул поцелуй. Бутылка упала на пол и разбилась, но они, помраченные объятием, не обратили на нее никакого внимания.

* * *

— Так началась наша бурная страсть, — рассказывала Салли. — Когда мы, голые, опомнились в гостиной, нам было хорошо. Я не чувствовала ни вины, ни смущения. Меня ничто не тревожило. Когда Эрик собрался уходить, разносить продукты по другим адресам, я сказала: “Хочу встретиться с тобой снова”. Он ответил: “Я тоже”. После этого у меня была только одна мысль — увидеться с ним. Но где? Рисковать было нельзя. Конечно, был один мотель по дороге в Конуэй, но я чувствовала, что уединенное место может привлечь особенное внимание. Кто-нибудь обязательно заинтересуется, зачем это мальчик ездит туда на велосипеде. И мне пришла в голову совершенно безумная мысль. Мы с мужем тогда сами обустраивали квартиру над магазином, чтобы ее сдавать. На неделе я там бывала одна, Джордж появлялся только по воскресеньям, чтобы работа шла быстрее. Попасть туда можно было совсем незаметно, по задней лестнице. И вот там я стала назначать Эрику свидания. После школы он всегда заходил к родителям в магазин, а потом исчезал и пробирался в квартиру, где ждала я. Когда мы оба оказывались внутри, я заваливала вход мешками, инструментами и досками, чтобы никто случайно не вошел. Но я знала, что этого не произойдет. Мы были надежно укрыты от окружающих. Я отдавалась ему прямо на полу, на одеяле. Между нами было что-то очень сильное. Он заставлял меня чувствовать себя женщиной, как никто другой. Ни с мужем, ни с кем еще я не ощущала того, что ощущала с ним. Этот семнадцатилетний мальчик занимался моим сексуальным воспитанием. Я была влюблена до безумия, что я еще могу сказать. Я прекрасно понимаю, когда все это рассказываю, что это может выглядеть смешно и нелепо. Но я так жила несколько месяцев, несколько месяцев я чувствовала себя более живой, более счастливой. Более свободной. Когда подоспело Рождество, Эрик даже однажды остался у меня ночевать. Я начинала серьезно рисковать из-за него.

* * *

Суббота, 12 декабря 1987 года

Отец Джорджа Кэрри, живший в доме престарелых в Миннеаполисе, неудачно упал, и Джордж с Уолтером поехали на уик-энд побыть с ним.

Как только муж сообщил Салли эту новость, она сразу представила себя дома, с Эриком. Сколько можно прятаться в недоделанной квартире над магазином. Надо было действовать тонко. Сначала предложить поехать в Миннеаполис всей семьей. Потом, когда придет время звонить в авиакомпанию и бронировать билеты, сказать, что ей жаль закрывать магазин и упускать выручку, это же чуть ли не последние выходные перед Рождеством. Потом предложить пожертвовать собой и остаться в Маунт-Плезант. И муж только спросит: “Тебя не затруднит?”

Итак, в ту субботу Джордж и Уолтер ранним утром улетели в Миннеаполис. Магазин Салли открыла одна. День, казалось, тянулся бесконечно. Зашел Эрик, якобы справиться об Уолтере.

— Получится сегодня вечером? — спросила она.

— Я сказал, что ночую у приятеля. Родители ни за что не станут проверять.

— Я оставила заднюю дверь открытой. Приходи, когда хочешь, и будь как дома.

В половине восьмого она, закрыв магазин, бросилась домой. И увидела Эрика. Он сидел в комнате Уолтера и читал комиксы. Сперва она растерялась. Ей захотелось все прекратить. Сказать ему, чтобы шел к себе. Она почувствовала себя полной идиоткой в своем новом белье, ей захотелось поскорей снова натянуть трико матери семейства и удобные спортивные штаны. Но Эрик поцеловал ее, и страсть взяла верх. На время. Назавтра, когда она проснулась рядом с ним в супружеской постели, ей стало дурно. Она внезапно пожалела обо всем. Первый раз почувствовала себя виноватой. Словно на нее наложили заклятие, и оно вдруг перестало действовать. За завтраком он глотал шоколадные хлопья Уолтера. Наложил их себе дважды, потом шумно выхлебал молоко прямо из миски. Теперь она смотрела на него трезво. И злилась на себя. Она спала с ребенком. Пора было кончать.

— Эрик, у нас с тобой больше не может так продолжаться. В конце концов все выплывет наружу, и всем будет слишком больно.

— О’кей. Я все понимаю, — только и сказал Эрик.

* * *

— Наша история закончилась там же, где началась, — у меня на кухне. Он исчез из моей жизни, как его и не было. Потом стал опять приходить к нам домой с Уолтером, и все пошло как прежде. Будто ничего не случилось. Но бурные страсти безболезненно не кончаются. Вот и у нас так вышло. Месяца два спустя после того, как мы расстались, Эрик зашел в магазин. Я была одна. Это было когда-то в феврале. Уолтер с Эриком тогда безуспешно пытались получить стипендию в университете. Дело было прямо перед теми пресловутыми межлицейскими соревнованиями — мы вам про них рассказывали, — когда приехал рекрутер из Монарха посмотреть, как бегут оба мальчика, и когда Уолтер внезапно заболел.

* * *

Февраль 1988 года

— Здравствуй, Эрик, — приветливо сказала Салли, когда он вошел в магазин.

Эрик на приветствие не ответил. Лицо у него было бесстрастное, и Салли сразу поняла, что дело неладно.

— Ты одна?

— Да, а что?

— Это по поводу послезавтрашних соревнований. Забег очень важный, сама знаешь, там будет рекрутер из университета Монарха.

— Да, Уолтер мне говорил.

— Я не хочу, чтобы Уолтер участвовал в забеге.

— Ты что такое несешь?

— Мне нужна эта стипендия. Я первый выбрал университет Монарха, Уолтер просто решил пойти туда же, куда я. Если стипендию получит он, а не я, это будет несправедливо. А он ее получит, потому что он сильнее меня.

Салли стало страшно. Она чувствовала, что надвигается опасность. Эрик внезапно заявил:

— Я хочу, чтобы ты сняла Уолтера с соревнований. Для меня это единственный шанс добыть стипендию.

— Эрик, ты что, с ума сошел? Что ты хочешь, чтобы я сказала Уолтеру?

— Ничего ему говорить не надо, я хочу, чтобы ты действовала. Он не должен участвовать в соревнованиях, а как — разбирайся сама. Иначе я отдам это фото твоему мужу.

Эрик достал из кармана пальто снимок и протянул Салли. На снимке они, обнаженные, целовались взасос в номере мотеля. Салли вздрогнула: она прекрасно помнила эту минуту страсти, когда Эрик вдруг оторвался от любовных утех и схватил фотоаппарат, который повсюду таскал с собой. В тот момент она спросила, отчасти тревожно, отчасти с любопытством: “Ты что делаешь?” Он ответил: “Делаю то, что делал бы, если бы мы были свободны, если бы могли свободно любить друг друга: я бы целыми днями тебя снимал. Не волнуйся, там даже пленки нет”. Он обнял ее и поцеловал, держа аппарат в вытянутой руке и наставив на них объектив.

Теперь Салли понимала, что Эрик ей солгал. Как она могла быть такой идиоткой! Она сама себя ненавидела. Эрик же произнес с угрозой:

— Внесем ясность: если Уолтер победит меня в забеге, весь город увидит это фото, все узнают, что ты всего лишь грязная шлюха.

* * *

— Значит, это вы подстроили, чтобы Уолтер в день соревнований заболел? — спросил Гэхаловуд.

— Да, — плача, призналась Салли. — Я прямо с утра налила ему во фляжку слабительное и заставила выпить. “Тебе нужен хороший водный баланс, дорогой. Так тренер сказал”. Я видела, как он в пару глотков опорожнил эту мою фляжку. Дозу я ему дала лошадиную, надеялась на немедленную реакцию, чтобы он не мог даже из дома выйти. Но поначалу не случилось ровно ничего. Мы сели в машину и поехали на стадион. Всю поездку я отчаянно ждала, что сейчас Уолтер попросит отца остановиться на обочине, но он чувствовал себя прекрасно. Пока они разогревались на дорожке, скакал козленком. Я ничего не понимала. Эрик метал на меня злобные взгляды. Я изо всех сил старалась скрыть смятение, выкрикивала что-то в поддержку: я знала, что Эрик вполне способен осуществить свои угрозы, и весь Маунт-Плезант увидит, как я в чем мать родила целую с языком семнадцатилетнего мальчишку. Когда они вышли на старт, я чуть в обморок не упала. И в этот момент Уолтер убежал со стартовой позиции в раздевалку. Я знала, что он оттуда не вернется.

— И что потом? — спросил я.

— Потом несколько месяцев бегала от Эрика, как от чумы. Пока он не уехал в университет Монарха. Когда его не стало в городе, это было просто избавление.

— А когда он вернулся?

— Вернулся он осенью девяносто восьмого года, десять лет прошло. Я постаралась задвинуть эти ужасные воспоминания подальше, надеялась, что и он тоже. А увидев, что он увивается вокруг Аляски, сразу насторожилась. Я знала, что он может быть опасен. А потом, в тот понедельник, 5 апреля 1999 года, все рухнуло…

— Когда Уолтер пришел к вам ужинать, так? Соседка утверждает, что в тот вечер у вас с Уолтером случилась страшная ссора. Почему вы позавчера не сказали об этом инциденте?

— Потому что это связано с моим романом с Эриком. Я не могла вам рассказать, не сознавшись в нашей связи. Теперь вы все знаете, и скрывать мне нечего. Помните, я вам рассказывала, что в тот вечер понедельника, 5 апреля 1999-го, Уолтер пришел домой и сказал, что наломал дров?

— Да, речь шла о том, что он срочно починил машину.

— Точно. Но было еще кое-что, о чем я сознательно умолчала: Уолтер мне рассказал про пуловер Эрика. Его приятель-полицейский, тот, что сообщил ему об осколках фары, которые нашли на Грей Бич, упомянул, что обнаружен еще и серый пуловер, запачканный кровью.

* * *

Понедельник, 5 апреля 1999 года

За ужином Уолтер рассказал матери, что спешно починил фару, испугавшись, что его заподозрят в убийстве Аляски, а потом добавил:

— Есть кое-что другое, ма. Еще серьезнее…

— Что же? — встревожилась Салли Кэрри.

— Копы нашли серый пуловер, испачканный кровью, — признался Уолтер. — Серый пуловер с буквами “M” и “U”.

— И что? — спросила Салли Кэрри с колотящимся сердцем.

– “M” и “U” — это Monarch University. Это пуловер Эрика. Две недели назад мы ездили на рыбалку, попали под дождь, и он мне его одолжил.

— Этот пуловер был у тебя? — в страхе спросила Салли.

— Он был на заднем сиденье моей машины. Когда я уезжал в Канаду на ту конференцию, я забрал из машины одну папку. Из-за этого мокрого пуловера в салоне воняло. Я не успел отнести его домой и закинул в багажник. На следующий день после моего отъезда мне позвонил Эрик. Непременно хотел забрать свой пуловер. Я ему сказал, что он в багажнике, пусть попросит Аляску. Но когда я вернулся из Квебека, пуловер загадочным образом исчез. Эрик по-прежнему с меня его требовал, но теперь, когда ты сказала, что видела, как Эрик выходит из моей машины, пока я ездил в Квебек, я все думаю, не он ли его забрал на самом деле…

Салли была в ужасе.

— Ты хочешь сказать, что Эрик как-то замешан в этом убийстве?

— Не знаю, ма…

* * *

По словам Салли, от этой истории с пуловером она впала в панику.

— Это, да еще ремонт машины, я боялась, что все подозрения падут на Уолтера. Даже сказала себе, что, наверное, Эрик его подставил. Я-то знала, на что способен Эрик! Тогда я стала умолять Уолтера остерегаться его. Его страшно удивили мои слова, он хотел знать, почему я ополчилась на его друга. Рассердился: “Ты только и делаешь, что перемываешь Эрику косточки, обвиняешь его, что он спит с Аляской. Довольно, хватит уже!” А я хотела только одного — чтобы он держался от Эрика подальше. Но Уолтер не желал ничего слушать. Твердил, что это его друг детства, что он во всем ему доверяет. Тогда я решила ему рассказать, что произошло между Эриком и мной. И плевать на последствия. Мой сын должен был знать, кто такой на самом деле Эрик Донован. И я призналась ему во всем: в нашем адюльтере в квартире над магазином, рассказала про шантаж, про слабительное. Я никогда не видела Уолтера в таком гневе, думала, он тут все разнесет. Что было потом, вы знаете. Он вернулся к себе. Исписал стены квартиры, где мы проводили время с Эриком, словами, предназначенными мне: “Неверная шлюха”. Затем поджег это проклятое место и сбежал.

Салли разрыдалась.

— Значит, Эрик действительно одолжил Уолтеру свой пуловер, и вы это знали…

— Да.

— И куда делся этот пуловер? Вам это известно? Миссис Кэрри, скажите нам все, и прямо сейчас.

После секундного колебания она сказала:

— Не знаю, помните ли вы, но я вам тогда говорила, что застала ссору между Аляской и Эриком, когда Уолтер был в отлучке, ездил на конференцию в Квебек.

— Помню, — подтвердил Перри.

— Они ссорились из-за этого пуловера. Я это поняла вечером пятого апреля, когда Уолтер заговорил про пуловер. Его рассказ прояснил для меня две сцены, которые я видела. В первый раз Эрик говорил, что ищет пуловер, который одолжил Уолтеру. Спрашивал, нет ли его у них в квартире. Аляска послала его подальше и сказала, пусть позвонит своему приятелю. На следующий день после первой ссоры Эрик вернулся опять. Перехватил Аляску, она как раз выходила из дома, и попросил посмотреть в багажнике машины Уолтера. Я незаметно подглядывала за ними из-за двери магазина, спрашивала себя, чем это они оба занимаются. Аляску, как и накануне, явно раздражала назойливость Эрика. Но в итоге она открыла багажник “форда” Уолтера, и Эрик убедился, что пуловера там нет. Эрик искал этот чертов пуловер почти за две недели до убийства.

— Вы уже одиннадцать лет назад могли подтвердить версию Эрика, что он одолжил свой пуловер Уолтеру и так его и не забрал! Почему вы ничего не сказали? Это могло бы изменить весь ход расследования!

— Знаю! — плача, воскликнула Салли. — Дня не проходит, чтобы я об этом не думала! Сначала я ничего не сказала, потому что была совсем опустошена: мой сын только что умер. Когда я узнала, что этот пуловер напрямую указывает на виновность Эрика, я хотела связаться с полицией. Но потом опомнилась: Эрик — прирожденный манипулятор. Я подумала, что он, наверное, действительно виновен в убийстве, и не хотела быть человеком, который будет его обелять. И ничего не сказала. Со временем я поняла, что владею важной информацией, но было уже слишком поздно: я боялась, что меня обвинят в утаивании сведений. И я замкнулась в молчании, без всякой надежды выпутаться. Как я себя ругаю, сержант, если бы вы знали…

Под конец исповеди Салли Кэрри была совсем разбита.

— У меня будут неприятности из-за того, что я скрыла правду? — сдавленным голосом спросила она.

— Нет, мэм, — пообещал Гэхаловуд. — У вас и так было достаточно неприятностей.

Он встал, подошел к одной из жаровен для барбекю, стоявших на газоне, положил туда фото и негатив и поджег.

* * *

Признания Салли Кэрри означали новый поворот в расследовании. С одной стороны, они раскрывали темную сторону личности Эрика, но с другой — доказывали, что обвинения Уолтера Кэрри против него были продиктованы исключительно местью.

По вполне очевидным причинам Лорен с нами на встречу не ездила. Она ждала нас дома и, выслушав наш рассказ, не поверила своим ушам:

— Эрик шантажировал Салли?

— Таким способом он заполучил университетскую стипендию, — пояснил я.

— Почему Эрик позавчера нам ничего не сказал? — Лорен была в явном смятении.

— Может, не видел связи между этим случаем и обвинениями Уолтера? — предположил я. — Или боялся, что еще глубже себя закопает?

— Если совсем честно, Лорен, — сказал Гэхаловуд, — после визита к вашему брату у меня не было реальных причин верить в его невиновность. Может, это покажется парадоксом, но откровения Салли Кэрри утверждают меня в мысли, что ни Уолтер, ни Эрик не убивали Аляску. Думаю, за всем этим стоит кто-то другой, и этот другой с самого начала водит полицию за нос. Тут на днях Патрисия Уайдсмит говорила об идеальном преступлении — преступлении, подстроенном так, чтобы направить полицию по ложному следу. Начинаю думать, что она права. Подогнано все было идеально, в том числе секреты вашего брата. Идеальный виновник имеет секреты, в которых не может признаться, и тем запутывается еще крепче. Отсюда вопрос, Лорен: мог ли кто-то другой быть в курсе связи Эрика и Салли Кэрри? Или в курсе того, что Эрик ее шантажировал?

— Не знаю, сержант, — ответила Лорен. — Надо спросить у самого Эрика. Что же до Патрисии Уайдсмит, мне надо немедленно ее предупредить.

Пока Лорен звонила Патрисии, Гэхаловуд подошел к стене, повесил на нее еще один листок бумаги и написал на нем “Шантаж”.

Я разглядывал фотографии на стене. Телескопическая дубинка, найденная в озере, испачканный кровью пуловер, письма с угрозами.

— О чем думаете, писатель? — спросил Гэхаловуд.

— О том, что все это складывается в странный пазл. А главное, что есть какой-то элемент, связывающий все это воедино. Что-то, что бросается в глаза, но чего мы не видим.

— Например? — спросил Гэхаловуд, принимавший мои гипотезы всерьез.

— Вы сейчас задали хороший вопрос: кто был в курсе шантажа Эрика? Я связываю его с другими фактами: пуловер Эрика был в машине Уолтера, кто мог иметь к ней доступ? И кто мог иметь доступ в дом Донованов, к принтеру Эрика? На нынешнем этапе я вижу только одного человека, который соответствует всем этим параметрам, — Салли Кэрри.

— Твою ж налево, писатель, а ведь верно! Она мстит Эрику. Сооружает виновного из всех подручных средств, не подозревая, что ее план выстрелит прямо в нос ее собственному сыну. Довольно убедительно, но зачем убивать Аляску?

— Она думает, что Аляска изменяет ее сыну.

Гэхаловуд с минуту полистал блокнот:

— В момент убийства Салли находится в сотнях километров отсюда, отдыхает с мужем в Мэне. Весьма солидное алиби.

— Сержант, не мне вас учить, что любое алиби можно сфабриковать.

Гэхаловуд недоверчиво скривился:

— Это бы значило, что Джордж Кэрри тоже посвящен в козни. Чета родителей объединяется, чтобы наказать Эрика и убить неверную подружку, — по-моему, это немножко чересчур.

Я завел привычку записывать на телефон (разумеется, с согласия заинтересованных лиц) свои разговоры по поводу расследования. Завел я ее во времена дела Гарри Квеберта. По просьбе Гэхаловуда я прокрутил фрагменты нашего позавчерашнего разговора с Салли и Джорджем Кэрри. В частности, тот момент, когда она рассказывала о звонке сына, который сообщил, что Аляска его только что бросила:

Уолтер еще раз повторил, что между Эриком и Аляской ровным счетом ничего нет. В конце концов я ему сказала, что Аляска ушла потому, что у нее, наверное, кто-то есть. Он ответил, что с недавних пор сам это подозревает. Что с какого-то времени она изменилась. А главное, получает подарки. Он упомянул новые туфли-лодочки, появившиеся у нее на днях. Аляска уверяла, что купила их где-то в Вулфборо. Но он проверил: обувь этой фирмы продают только в одном магазине в Салеме. И заверил: “Аляска сошлась не с Эриком, мама, а, наверное, с кем-то, кто живет в Салеме. К тому же сомневаюсь, что она в самом деле навещает родителей, она с ними не очень ладит. Если она ездит в Салем, то, скорей всего, встречаться с этим человеком”.

— Романтический ужин! — воскликнул Гэхаловуд.

— Это вы о чем? — спросил я.

— Накануне гибели Аляска рассказала своему патрону Льюису Джейкобу, что ее ждут на романтический ужин. В свое время мы рассматривали такую возможность — искать любовника, но потом изменили траекторию расследования. У Аляски был любовник, и это, судя по всему, не Эрик, потому что тот жевал гамбургеры с сестрой и Уолтером.

Поскольку Лорен все еще говорила по телефону, я добавил:

— Или как раз Эрик. Назначает Аляске где-то свидание, пресловутый романтический ужин, но динамит ее, чтобы обеспечить себе алиби. Она весь вечер пытается с ним связаться, он залегает на дно. Вплоть до этого самого свидания в полночь.

— Как же вы меня бесите, писатель! Ваша теория могла бы быть годной, если бы не один факт: те самые туфли-лодочки из магазина в Салеме…

— Эрик в Салеме пять лет прожил, — заметил я, — наверняка знает этот магазин.

— Только, судя по всему, из Салема он сбежал. Если так, ему совершенно незачем туда возвращаться за парой туфель для какой-то девицы. Наоборот, ему надо держаться подальше от этого города. Остается выяснить, уволили его или он сам уволился.

— Эрик уволился, — внезапно сказала Лорен у нас за спиной. — Вы меня просили справиться у его прежнего работодателя. Я с ним связалась. Созвонилась с его тогдашним патроном, вполне симпатичный тип, возглавляет небольшую империю. Эрик ему очень нравился. Он прекрасно его помнит, возлагал на него большие надежды в своей фирме. Эрик, ко всеобщему изумлению, ушел одним днем, хотя все складывалось как нельзя лучше.

— За этим уходом что-то кроется, — сказал Гэхаловуд.

— Согласна, сержант. Думаю, Эрик не все нам рассказал в этой истории.

— Пора ему нам довериться. Ложь только усугубляет подозрения.

— Знаю, — вздохнула Лорен. — Если Патрисия ему велит все вам рассказать, он расскажет. Он перед ней преклоняется. Почему вы заговорили об увольнении Эрика?

— То, что он уволился, наводит на мысль о бегстве, — пояснил я. — Это могло бы сыграть в его пользу. У Аляски был любовник, который вроде бы дарил ей подарки, в том числе пару туфель, которые можно купить только в Салеме. Но если Эрик из Салема сбежал, то уж вряд ли станет туда возвращаться из-за пары туфель, значит, любовник — не он.

— К чему вы клоните? — спросила Лорен.

— Думаю, что любовник и есть убийца, — сказал Гэхаловуд. — В свое время мы это упустили. Его надо найти. И как можно скорее.

— И с чего начнем? — спросил я. — Он испарился одиннадцать лет назад, у нас никаких зацепок нет.

— Неправда, — возразил Гэхаловуд. — Нам известно, что он был знаком с Эриком и Уолтером, ведь это он их подставил. И что он прекрасно знает Салем. Вот вам и исходная точка.

— Раз уж мы заговорили про Салем: я прошлась по контактам друзей Аляски, которые вам передали ее родители. Большинство удалось найти. Те, с кем я поговорила, мало что могут рассказать. Об угрозах в адрес Аляски никто не упоминал.

— Надо с ними повидаться, — решил Гэхаловуд. — Поверьте, когда у людей на кухне сидят копы и ворошат прошлое, из глубин памяти всплывает масса подробностей.

В этот момент у Гэхаловуда запищал телефон. Звонила ассистентка Долорес Маркадо, бывшего агента Аляски, спрашивала, на какой имейл послать файл — видеопробу Аляски, записанную сразу после присуждения ей титула мисс Новая Англия.

Через несколько минут мы уже просматривали его на компьютере Лорен. Аляска декламировала длинный монолог. Она была очень убедительна. Мы попытались понять, где это снято. За ее спиной висела большая картина — закат над океаном. Задник не был похож на дом семейства Сандерсов.

— Узнаешь? — спросил я Лорен.

— Нет, мне это ни о чем не говорит.

Мы раз за разом просматривали кадры. Определить, что это за картина, было невозможно. Подписи нет, какого-то отличительного знака нет.

— Это могло быть снято у какой-то подруги, — сказал Гэхаловуд. — Возможно, это вообще мелочь.

Но мы все прекрасно знали, что в подобном расследовании не бывает мелочей. Мы еще какое-то время размышляли, пересматривали факты, изучали фото и пометы на стене. В конце концов Гэхаловуд громко зевнул и заявил:

— Продолжение завтра. Я сдох.

Я собрал вещи, ехать с ним. Но Лорен предложила:

— Маркус, я тут подумала, может, нам с тобой поужинать…

Мне до смерти хотелось согласиться, но я решил ее чуть-чуть помариновать:

— Я, к сожалению, занят. Сержант хотел, чтобы мы еще кое-что посмотрели… по поводу этого дела…

— Он свободен как ветер, — заявил Гэхаловуд. — Сержант хочет, чтобы его оставили в покое. Съесть гамбургер, почитать книжку на террасе гостиницы — и чтобы писатель не зудел у него над ухом.

— Похоже, ты не занят, — робко улыбнулась Лорен.

Но нашим планам не суждено было осуществиться. Через несколько секунд раздался звонок в дверь: из Бостона явилась Патрисия Уайдсмит.

— Патрисия? — удивилась Лорен. — Ты откуда?

— Откуда я? Ты мне звонишь, вываливаешь все эти новости и думаешь, что я буду сидеть сложа руки? Я одиннадцать лет жду, когда это расследование наконец сдвинется с мертвой точки, нельзя терять ни минуты. Эрик больше не может гнить в тюрьме. Я хочу завтра же подать прошение о его освобождении.

— У нас есть шанс? — просияла Лорен.

— Ну конечно! Салли Кэрри подтверждает, что Эрик в самом деле одолжил свой пуловер Уолтеру, к тому же мы теперь знаем, что Уолтер из чистой мести оболгал Эрика, потому что как раз выяснил, что у матери был с ним роман. Должна отдать вам должное, сержант, ваша теория ответного удара была верной. Уолтер убил Аляску и утопил Эрика.

— Уолтер не убивал Аляску, — сказал Гэхаловуд.

— Но он оклеветал Эрика, — возразила Патрисия Уайдсмит. — Я отнесу фото Салли и Эрика судье, и все быстро уладится, поверьте. Не понимаю, Лорен, почему ты мне раньше не сказала про эту фотографию.

— Фотография ничего не доказывает, — заметил Гэхаловуд. — В лучшем случае она даст судье представление о темной стороне Эрика, который шантажировал женщину и заставил ее отравить собственного сына. А это, поверьте, не аргумент в его пользу.

— Это уж пусть судья решает. Где фото?

— Я его сжег, — ответил Гэхаловуд. — И негатив тоже.

— Вы что сделали?! — заорала Патрисия.

— Сжег это фото. Оно бы в любом случае не вытащило Эрика из тюрьмы, зато бы окончательно разрушило жизнь Салли Кэрри, а ее неплохо бы пощадить.

— Вы уничтожили вещественные доказательства! Я могу вас под суд отдать, сержант.

Засим последовала бесконечная перепалка. Пока Гэхаловуд с Патрисией ругались в гостиной, Лорен увела меня на кухню и откупорила бутылку вина.

— Хорошо, что вы сожгли это фото, — сказала она. — Какой смысл причинять боль Салли, да и моим родителям тоже. Я согласна с Перри: одно это фото Эрика не спасет. Знаешь, Маркус, я одиннадцать лет хранила надежду. Но с тех пор, как началось новое расследование, у меня все больше вопросов относительно Эрика. В сущности, никогда по-настоящему не знаешь людей, которых любишь.

— Да и себя самого не знаешь, — заметил я.

Она чокнулась своим бокалом с моим:

— Твое здоровье, дорогой философ.

Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась.

— Лорен, я…

Она приложила палец к моим губам, призывая к молчанию:

— Тс-с, Маркус. Теперь я буду говорить. Спасибо. Спасибо, что ты здесь.

Она отняла палец, потянулась ко мне губами и поцеловала меня.

Наш поцелуй прервало покашливание Гэхаловуда. Он стоял в дверях, рядом была Патрисия.

— Сержант прав, — признала она. — Он мне рассказал про любовника Аляски. Если мы сейчас подадим прошение об освобождении, то на его след выйти не сможем: нам придется открыть суду весь ход расследования. Если Эрику в освобождении откажут, то не только он останется в тюрьме, но мы можем еще и спугнуть этого любовника, который сегодня, вероятно, чувствует себя в безопасности.

— Зато мы сейчас вместе введем Патрисию в курс дела, — добавил Гэхаловуд, — ей известны не все факты.

Прежде чем вернуться к расследованию, мы поужинали у Лорен. В дружеской компании все наконец расслабились, и я понял, что Патрисия очень нравится Гэхаловуду, потому что после двух бокалов вина он спросил:

— Как только вас муж терпит?

— Он меня и не вытерпел, — расхохоталась она. — Да и продолжалось это недолго. Я, надо сказать, вышла замуж за психиатра, а это всегда непросто. А вас как жена терпит, сержант?

— Она меня тоже не вытерпела.

— Вы тоже развелись? Но вы носите обручальное кольцо.

— Она умерла. Три месяца назад.

— О боже, простите, мне очень жаль.

Гэхаловуд перевел разговор на другую тему.

Глядя на них обоих, я подумал, что они прекрасно друг другу подходят — гневливый сержант и цепкий адвокат. Между ними точно будет искрить. Конечно, у Гэхаловуда и в мыслях не было снова обзаводиться подругой жизни, но через несколько лет его дочери разъедутся, и ему придется одному пережевывать прошлое. Подумать на эту тему дольше я не успел: они встали и пошли изучать, как идет расследование.

Патрисия, желая убедиться, что ничего не упустила, сравнивала документы и факты, которые имелись в ее распоряжении, с теми, что висели на стене.

— Вы мне говорили про рапорт об инциденте, который не попал в дело.

— Да, вон те фото, — показал Гэхаловуд. — У меня есть копия отчета пожарного инспектора, можете взять себе, если хотите.

Он порылся в бумагах, рассыпанных на журнальном столике, и протянул несколько листов Патрисии:

— Еще один факт, не вошедший в дело как несущественный, я обнаружил в заметках моего бывшего напарника: свидетель утверждает, что видел машину синего цвета с массачусетскими номерами на главной улице города в час сорок ночи.

— Чем важна эта информация?

— Синяя машина с массачусетскими номерами была у Аляски Сандерс. Что она там делала? Хотела забрать вещи у Уолтера? Или это как-то связано со свиданием, которое она назначила Эрику? В свое время эта машина вызвала много вопросов. К сожалению, показания были недостаточно точны, чтобы приобщить их к делу, прокуратура не приняла бы их во внимание.

— Но для нас это ключевое свидетельство, — заметила Патрисия. — Если в час сорок ночи Аляска была еще жива, это подтверждает, что Уолтер Кэрри мог быть убийцей, хоть и сидел еще в час сорок три в “Нэшнл энфем”. Время смерти установлено точно?

— Никаких причин сомневаться в этом нет, — сказал Гэхаловуд. — К тому же машина двигалась в направлении Грей Бич. Через десять минут, то есть в час пятьдесят, она была уже на берегу озера. Все сходится. А главное, это, по-моему, подтверждает, что убийца наверняка ждал ее на месте и убил, как только она приехала. Сперва он наносит ей жестокий удар по голове дубинкой, потом душит. Уолтер мог приехать только позже. Оставьте этот след, Патрисия, вы ходите по замкнутому кругу.

— Трудно отказаться от мысли, которая меня преследует одиннадцать лет. У вас есть еще что-то неофициальное?

— Бурная ссора между Уолтером Кэрри и Аляской 22 марта 1999 года у супермаркета в Конуэе.

— Что вы называете бурной ссорой?

— Ссору, из-за которой управляющий супермаркета вызвал полицию. Они провели проверку. Это занесено в регистрационный журнал: “Пара в машине, никаких видимых следов насилия. Вмешательство не требуется”.

Лорен взглянула на документ, на который показывал Гэхаловуд.

— Но имена Аляски и Уолтера здесь не названы, — заметила она.

— Рапорт неполный, — признал Гэхаловуд, — поэтому его тоже не приобщили к делу. И потом, для расследования это мало что давало.

— Но откуда вы знаете, что это были Аляска и Уолтер? — настаивала Лорен.

— Управляющий супермаркета узнал Аляску, когда ее фото появилось в прессе.

— А Уолтер?

— Это была его машина, — ответил Гэхаловуд.

— Но его самого опознали?

Гэхаловуд не ответил: он был озадачен.

— Писатель, — сказал он, — эта пресловутая ссора Эрика с Аляской, о которой нам говорила Салли Кэрри. Она сказала, что Эрик выходил из машины Уолтера…

Гэхаловуд стал рыться в своих заметках и вдруг просиял:

— В день ссоры Уолтера не было в Маунт-Плезант! Он был на той конференции в Квебеке!

— Да, и что?.. — произнес я.

Гэхаловуд еще раз сверился с заметками:

— Салли Кэрри сказала, что ссора случилась за неделю до убийства. Значит, это заседание рыболовов состоялось на той же неделе, что и 22 марта 1999 года!

До Лорен дошло:

— 22 марта полиция проверяет машину Уолтера на парковке супермаркета в Конуэе! А сам Уолтер в тот день, наверное, уже в Квебеке!

— Точно! — воскликнул Гэхаловуд.

— Но тогда кто же был в машине с Аляской? — спросила Патрисия.

— Если верить Салли Кэрри, то Эрик. По-моему, нам настоятельно нужно с ним поговорить, — заключил Гэхаловуд.

В тюрьме штата Эрик радостно встретил нас, но когда Гэхаловуд сообщил, что мы в курсе истории с шантажом, улыбка сразу сползла с его лица.

Глава 21Панический страх

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Пятница, 16 июля 2010 года

— Откуда вы узнали? — пролепетал он. — Небось, Салли рассказала…

Мы находились в небольшом зальчике, отведенном для встреч с адвокатами. Гэхаловуд с Патрисией сидели за столом напротив Эрика, а мы с Лорен держались в углу, как наблюдатели.

— Я показала Перри и Маркусу фотографию, — заявила Лорен, с трудом сдерживая гнев. — Почему ты просил никому не говорить про это фото, Эрик? Чтобы не всплыли все те гадости, какие ты сделал Салли Кэрри? Я за тебя бьюсь одиннадцать лет, а ты мной манипулировал!

— Блин, — простонал Эрик, — мне самому противно от того, что я сделал. Я был ничтожеством. Влюбился в Салли, она меня кинула, мне хотелось отомстить.

— Вы всегда так реагируете, когда вас кидают? — загремел Гэхаловуд.

— Нет, конечно.

— Тогда у вас попросту мстительный характер. Еще того лучше! Эрик, вы сознаете, что все это говорит не в вашу пользу?

— Ну сержант, это же было двадцать с лишним лет назад! Я был совсем мелкий! Жалкий идиот!

— Что еще? — сухо спросила Патрисия. — О каких еще эпизодах своей жизни ты умолчал, при том что они могли быть важны для расследования?

— Не знаю, — растерялся Эрик, — по-моему, все может оказаться важным.

— Это верно, — вступил Гэхаловуд. — Тогда позвольте освежить вам память: это вас проверяла полиция в понедельник, 22 марта 1999 года, на парковке супермаркета в Конуэе, когда вы находились с Аляской в машине Уолтера Кэрри?

И снова Эрик насупился, как будто его уличили в проступке. Он не удержался и спросил:

— Откуда вы знаете?

Патрисия раздраженно передернула плечами, а Гэхаловуд взорвался:

— Потому что в конце концов все становится известно, Эрик! Такова жизнь. Так что рассказывайте теперь, причем подробно. А будете снова грузить меня своим враньем и провалами в памяти, я закрою дело, и можете гнить тут дальше!

— А что мне было делать, сержант? Вы же меня одиннадцать лет назад двадцать часов кряду мариновали! Ни поесть, ни поспать! Орали на меня, говорили, что мне крышка и что меня казнят, и совали мне в нос мой пуловер, весь в крови Аляски, да еще эти угрозы, напечатанные на моем принтере! Что, по-вашему, у меня творилось в голове? Меня же явно подставили. Это был какой-то кошмар, все улики против меня! Как мне было защищаться? Я криком кричал, что невиновен, но вы и слушать не хотели. Каждое мое слово оборачивалось против меня. Вы получили готовенького преступника, сержант, и поволокли меня прямо в ад. Так что не надо сейчас читать мне мораль и объяснять, что́ я должен был делать! Нечего попрекать меня тем, что я не доложился о не самом похвальном эпизоде своей юности. Какая могла быть связь между ним и этим делом, я бы только выставил себя шизиком! И подумаешь, забыл вам рассказать о полицейской проверке аккурат во время ссоры с Аляской!

Повисла долгая пауза. Эрик с Гэхаловудом глядели друг на друга, словно два льва, готовые вцепиться друг другу в глотку. Наконец Патрисия мягко спросила:

— Эрик, можешь рассказать про эту ссору? Что у вас с Аляской случилось у супермаркета?

— Дело было в понедельник. Точную дату не помню, но коль вы говорите 22 марта, значит, тогда. Помню день недели, потому что по понедельникам у меня был выходной. Я поехал в Конуэй, в этот самый торговый центр, там продавали бэушную фотоаппаратуру по бросовым ценам. Там вообще много всяких магазинов, в том числе этот супермаркет.

* * *

Конуэй

Понедельник, 22 марта 1999 года

Выходя из фотомагазина, Эрик заметил машину своего приятеля Уолтера: она как раз вставала на парковку торгового комплекса. Автомобиль сдавал назад, водителя Эрику не было видно, но номера, которые он бы узнал из тысячи, читались четко. Его позабавили жалкие потуги втиснуть “форд таурус” между фургоном и минивэном. Он стоял поодаль и уже готов был проехаться насчет неловкости Уолтера, как вдруг с удивлением увидел, что из машины выходит Аляска и направляется к супермаркету. Одна, без Уолтера. Он перехватил ее у входа.

— Аляска?

— Привет, Эрик.

— Уолтер с тобой?

— Он вчера уехал в Квебек на какое-то заседание по рыбной ловле.

— А на чем он туда поехал, если машина тут?

— На отцовском пикапе. Товар привезти. У меня в машине масло подтекает, так что я взяла его. Еще вопросы есть?

Она явно все принимала в штыки.

— Прости, не хотел быть нескромным. Иди за своими покупками. Хорошего дня.

Она вздохнула так, словно была в отчаянии.

— Прости, Эрик, настроение паршивое, к тому же чувствую себя виноватой: встретила тебя у супермаркета и собираюсь закупаться тут, а не в магазине твоих родителей.

— Никто тебя не неволит, поступай как знаешь, — подбодрил ее Эрик.

— Знаешь, что я терпеть не могу в Маунт-Плезант? Все время кажется, что все за всеми шпионят. Даже когда в магазин иду, такое чувство, что все рассматривают мою тележку и оценивают меня по покупкам. Я всегда мечтала стать знаменитой, но если быть знаменитой значит жить как в Маунт-Плезант, нет уж, спасибо, честное слово.

— Я тебя не оцениваю, Аляска, — рассмеялся Эрик. — Можешь спокойно покупать все, что угодно. Хорошего дня.

Он развернулся уходить, но она удержала его:

— Я скоро уйду от Уолтера.

— Что?

— Я от него скоро уйду. Хочу уехать из Маунт-Плезант. Только держи это при себе, пожалуйста. Мне просто хотелось кому-нибудь это сказать.

С этими словами Аляска поспешно скрылась в супермаркете. Эрик собирался уехать, но решил подождать. Ему хотелось узнать побольше. Не мог же он просто выслушать такое признание и не вступиться за друга. Он должен был поговорить с Аляской и стал ее ждать. Когда она вышла с пакетами, он резко спросил:

— Почему ты от него уходишь?

— Не твое дело, Эрик.

— У тебя есть кто-то другой?

— Оставь меня в покое, пожалуйста.

— Запустила такую бомбу, а я должен делать вид, что ничего не происходит?

— Зря я тебе сказала.

— Поздно теперь. Что такое у вас с Уолтером, Аляска?

Настойчивость Эрика разозлила Аляску. Разговор пошел на повышенных тонах, прохожие поглядывали на них с подозрением. Внезапно Аляска разрыдалась:

— Уходи, Эрик!

— Я знаю, что Уолтер будет раздавлен. Объясни хотя бы, почему ты уходишь. Ты мне признаешься бог знает в чем и просишь держать это при себе. Как я должен Уолтеру в глаза смотреть?

В эту минуту к ним подошел какой-то мужчина — это был управляющий супермаркета.

— Все в порядке, мисс? — спросил он у Аляски.

— Да, все в порядке, — огрызнулся Эрик.

— Я не с вами разговариваю!

— Это наше личное дело! — взвился Эрик. — Не лезьте куда не просят!

— Ах, так? Тогда я вызываю полицию!

* * *

— Управляющий пошел обратно в супермаркет, — рассказывал Эрик. — И вдруг Аляска как обезумела. Впала в панику, закричала: “Он полицию позовет, блин! Он позовет полицию!” Бросилась к машине, сумки свои забыла. Я не понимал, что на нее нашло. Подобрал пакеты, понес ей. Она уже сидела за рулем, вот-вот стартует. Я открыл багажник, а она как закричит: “Что ты делаешь, Эрик! Мне надо уезжать!” В полной панике была. Но я все еще стоял позади машины, так что она выскочила из кабины и заорала на меня: “Отвали, Эрик!”

* * *

Конуэй

Понедельник, 22 марта 1999 года

— Отвали, Эрик!

— Аляска, ты почему в таком состоянии?

Она хотела его оттолкнуть, но он схватил ее за руки.

— Ты ничего не понимаешь! — закричала она сквозь слезы.

— Чего я не понимаю?

— Дай мне уехать!

— Я тебя отвезу, — решительно сказал Эрик, — ты не можешь в таком виде вести машину. За своей потом вернусь.

Не дожидаясь согласия Аляски, Эрик сел за руль. Она прыгнула на пассажирское сиденье. “Поезжай! Скорей!” — велела она. Но едва Эрик тронулся с места, как путь им преградила патрульная машина с включенным маячком. Аляска с трудом взяла себя в руки. Ей как будто было в чем себя упрекнуть. Вытерла глаза. Полицейский подошел к машине, Эрик опустил стекло, и тот просунул голову в окно:

— Что здесь происходит?

— Ничего, — заверила его Аляска.

— Ничего? Нас вызвали по поводу ссоры.

Аляска улыбнулась:

— Вы никогда не ругаетесь с женой, господин полицейский? Уж и поссориться нельзя, чтобы полиция не явилась…

Полицейский наскоро проверил права Эрика и документы на машину. Все было в порядке, и он ушел. У Аляски снова потекли слезы — на этот раз от облегчения.

Эрик успокаивающе положил ей руку на плечо:

— Аляска, из-за чего ты так переживаешь?

— Из-за полиции, — прошептала она.

* * *

— У Аляски был какой-то панический страх перед полицией, — рассказывал Эрик.

— Она не объяснила почему? — спросил Гэхаловуд.

— Нет. Я ее отвез в Маунт-Плезант. Всю обратную дорогу мы молчали. Офигеешь тут, видеть ее в таком состоянии. Я поставил машину на главной улице, у магазина Кэрри, и вернул Аляске ключи.

— И вас увидела Салли Кэрри, — уточнил Гэхаловуд.

— Вполне возможно, мы у ее магазина стояли. Мне скрывать было нечего.

— Салли Кэрри упоминала какую-то ссору между вами.

Эрик наморщил лоб, словно стараясь вспомнить:

— А, да, из-за моего пуловера.

— Того пуловера, который потом нашли на месте преступления?

— Я этот пуловер одолжил Уолтеру за два дня до того, в субботу, когда нас в самый разгар рыбалки дождем накрыло. Я вам на днях рассказывал. И одиннадцать лет назад тоже рассказывал… Короче, в тот понедельник выгружаю я Аляску, а пуловера на заднем сиденье не вижу. Говорю себе, что, наверное, его домой отнесли. Стоим мы с Аляской на тротуаре, и я прошу его вернуть. “Понятия не имею, о чем ты, Эрик”. — “Серый пуловер с логотипом университета Монарха”. — “Я его не видела, а стиркой в последнее время занималась я”. — “Можно подняться наверх и посмотреть? Я им дорожу”. Тут Аляска стала нервничать: “Это все, что тебя волнует после того, что мы пережили? Спроси Уолтера”. — “Ты что, хочешь, чтобы я позвонил Уолтеру и рассказал про все, что случилось?” Она в бешенстве удалилась и поднялась домой.

— А что было с пуловером? — спросил Гэхаловуд.

— Аляска сказала позвонить Уолтеру, я и позвонил. Он ответил, что положил его в багажник. Назавтра я увидел из родительского магазина, как Аляска паркует на улице “форд” Уолтера, перехватил ее и попросил открыть багажник, чтобы я забрал пуловер. Она сказала, что я ей все нервы истрепал им. Нехотя открыла багажник, пуловера там не было. Я уже ничего не понимал. Сказал об этом Уолтеру, когда тот вернулся из Квебека. Он ответил, что, наверное, Аляска его постирала и по ошибке сложила с его вещами, что он у нее спросит, но я сказал Уолтеру, что ровно про это спрашивал Аляску, и она понятия не имеет, куда девался этот чертов пуловер. Полный дурдом. Уолтер пообещал, что посмотрит дома. Я, конечно, думал, что этот пуловер скоро выплывет. Но в конце следующей недели Аляску убили. А дальше все закрутилось со страшной скоростью: спустя три дня я оказался на допросе в полиции с этим окровавленным пуловером — уликой против меня. Уолтер и Аляска, два человека, которые только и могли подтвердить эту историю, мертвы. Всякий раз, когда думаю про этот пуловер, вспоминаю, как гружу пакеты Аляски в багажник на парковке супермаркета в Конуэе. Был там пуловер? Понятия не имею. Раз за разом прокручиваю эту сцену, вижу, как открываю багажник, и спрашиваю себя, там ли этот гребаный пуловер. Может, Уолтер мне про него наврал? Или его из машины украли? Люди в Маунт-Плезант и сейчас не сильно осторожничают, а одиннадцать лет назад и того меньше. Машины обычно оставляли открытыми, дома запирали, только если уезжали надолго.

Объяснения Эрика полностью совпадали с версией Салли Кэрри. Гэхаловуд не стал пока об этом говорить, только спросил:

— Нам еще один вопрос не дает покоя, Эрик. В начале сентября девяносто восьмого года вы буквально одним днем уезжаете из Салема. Родным вы говорите, что вас уволили. Это неправда: вы уволились сами. Вы бежали из Салема. Почему?

— Ну, бежал — это слишком громко сказано, сержант. У меня просто больше сил не было оставаться в Салеме: девушка ушла от меня к другому, я был выбит из колеи, отец был болен. Мне надо было вернуться к корням. По-моему, ничего сверхъестественного. И да, я солгал родителям, сказал, что меня уволили. Но вы родителей моих не знаете: они бы мне такую сцену закатили, если бы узнали, что я бросил хорошую работу с очень хорошей зарплатой, когда сами они не всегда сводят концы с концами!

Рассказ Эрика об отъезде из Салема вполне согласовался со словами Реджайны Спек, хозяйки “Сизон”.

Теперь нам было известно, что Аляска панически боялась полиции. Почему? Тут напрашивалась связь с ее скоропалительным отъездом из Салема и письмами со словами “Я все про тебя знаю”. От чего бежала Аляска?

Выйдя из тюрьмы, мы втроем, Лорен, Гэхаловуд и я, решили ехать в Салем. Патрисии надо было возвращаться в Бостон.

В Массачусетс мы приехали поздним утром. Для начала обошли бывших подруг Аляски, чьи адреса сумела выяснить Лорен. Большинство были подругами детства или по лицею, и их рассказы не сильно нам помогли: они знали Аляску до того, как ей исполнилось восемнадцать. Зато подруги, которых Аляска завела на конкурсах красоты, то есть в последние годы своей жизни, позволили взглянуть на нее в неожиданном свете. Звали их Брук Риццо, Андреа Браун, Стефани Лехэн и Мишель Спитцер. Встречались мы с ними поочередно. Все они сходились в одном: Аляска не питала большой любви к Уолтеру Кэрри.

брук риццо:

Вообще непонятно было, что она нашла в этом Уолтере. Я думала, это мимолетное увлечение. Во всяком случае, бывал он тут наездами. Я думала, он один из многих. Мне и в голову не могло прийти, что она уедет к нему жить в нью-гэмпширскую глубинку.

андреа браун:

По-моему, Аляске было любопытно встречаться с парнем старше нее. В то же время мне кажется, что это была ее первая серьезная связь. Ну, так сказать серьезная.

стефани лехэн:

Никто не понял, что случилось и почему она уехала с Уолтером. Ее только что выбрали мисс Новая Англия, у нее были все задатки, чтобы сделать карьеру в кино, во всяком случае, все складывалось удачно. Почему она вдруг взяла и все бросила?

[…]

Угрозы? Нет. Во всяком случае, Аляска никогда мне об этом не говорила.

Ни Брук, ни Андреа, ни Стефани не могли связать отъезд в Маунт-Плезант с каким-то конкретным событием. Зато четвертая подруга, Мишель Спитцер, с которой мы говорили последней, упомянула одну причину, а главное, одно имя, которого мы прежде не слышали.

мишель спитцер:

Что могло случиться в Салеме? Не знаю. Может, ее, как и нас всех, потрясло самоубийство Элинор. Вы говорите, Аляска получала угрозы? Какого рода?

[…]

Элинор Лоуэлл, вы про нее не слышали? Одна из наших подружек. Она была очень красивая, но, главное, очень нервная. Полная противоположность Аляски. Элинор все время мучилась, все время боролась со своими тревогами. Даже у психиатра наблюдалась.

[…]

Как Элинор покончила с собой? Утопилась. Ее машину и одежду нашли на пляже в Марблхеде.

Возникший вдруг призрак Элинор нас заинтересовал. В тот же день мы отправились в редакцию “Салем ньюс” расспросить журналистку Голди Хоук, она наверняка могла нам сообщить более подробную информацию.

— Печальная история, — с сожалением сказала Голди Хоук. — Мне случалось пару раз пересекаться с Элинор. Классическая юная манекенщица: этакая прозрачная красотка с ангельским личиком. Участвовала в рекламных кампаниях престижных марок. Совсем другого сорта девушка.

— А как она умерла? — спросил Гэхаловуд.

— Ужасно. Среди ночи послала родителям эсэсмэску, что больше не хочет жить. Сообщение они увидели, когда проснулись. Постель Элинор была пуста, и они немедленно позвонили в полицию. Машину Элинор нашли в Марблхеде, на парковке парка Чандлер Хави. На скалах неподалеку от большого маяка на мысу лежали ее личные вещи и одежда. Полиция сделала вывод, что девушка покончила жизнь самоубийством, вероятно, утопилась.

— Вероятно?

— Ее тело так и не нашли.

Гэхаловуд был озадачен. Когда мы вышли из редакции “Салем ньюс”, он сказал нам с Лорен:

— В августе девяносто восьмого года королева красоты исчезает вблизи пляжа. Через восемь месяцев ее подруга, тоже королева красоты, убита на берегу озера. И в кармане у нее записка: “Я все про тебя знаю”.

— Думаете, эти две смерти как-то связаны? — спросил я.

— По-моему, многовато для простого совпадения. Тем более что Аляска вскоре после первой смерти внезапно уехала из Салема. Возможно, причиной ее бегства послужила гибель Элинор.

— По-вашему, Аляска могла убить Элинор? — спросила Лорен.

— Понятия не имею, — ответил Гэхаловуд; он не любил поспешных выводов. — Но копать надо.

Лорен не удержалась и задала мучивший ее вопрос:

— Сержант, как вы могли в свое время упустить эту Элинор Лоуэлл?

— Мы не занимались Салемом. Думали, что убийство связано с Маунт-Плезант. К тому же тогда ничто на Салем не указывало. Все время думаю про это идеальное преступление. По-моему, нам совершенно заморочили голову.

Гэхаловуд хотел заскочить в уголовный отдел полиции Салема, который наверняка занимался расследованием исчезновения Элинор Лоуэлл. Кроме того, раз мы приехали в город, надо было расспросить родителей Аляски насчет финансов их дочери. Мы хотели понять, почему ей, несмотря на сбережения, пришлось по приезде в Маунт-Плезант искать работу. Продуктивнее было распределить задачи. Лорен с Гэхаловудом отправились в комиссариат Салема, а я взял такси и поехал к Сандерсам.

Донна Сандерс была дома одна. “Робби пошел играть в гольф с приятелями. Сейчас ему необходимо проветрить мозги. Надо сказать, то, что происходит, доставляет нам уйму беспокойства. Хотите кофе, мистер Гольдман?” Мы немного посидели в гостиной, побеседовали. По-моему, Донне Сандерс было как никогда одиноко. Ей хотелось поговорить о дочери, а муж избегал этой темы. “Каждый горюет по-своему”, — сказала она. Заодно я показал ей видеопробу, присланную агентом Аляски. Мы разослали ее и подругам Аляски — я на этот случай взял с собой ноутбук, — но ни одна не смогла опознать место, где Аляска вела съемку. То же самое было и с Донной Сандерс.

— Никогда не видела этого ролика, — сказала она, когда запись кончилась.

— Аляска записала его сразу после победы в конкурсе на титул мисс Новая Англия. Вы не узнаете задник?

Я снова прокрутил видео, но Донна ответила без тени сомнения:

— Нет, совершенно не представляю, где Аляска могла находиться. Это важно?

— Возможно. Вам ни о чем не говорит эта картина?

— Абсолютно ни о чем. Вы ради того и приехали в Салем, мистер Гольдман, чтобы мне это показать?

— Нет. Меня интересуют деньги, которые были у Аляски. У нее ведь были сбережения, верно? Она копила призовые деньги от конкурсов…

— Да, она была очень экономной. У нее был счет в “Бэнк оф Нью-Ингленд”. Это все, что я знаю. Остальным занимался Робби. Надо у него спросить. Жаль, что его нет. Можно было бы позвонить ему на мобильный, но он злой как черт, если его отрывают от гольфа.

— Понимаю, ничего страшного. У вас нет старых банковских выписок Аляски?

— Если что-то осталось, то у нее в комнате, я столько всяких бумажек храню… Робби как раз сегодня меня ругал. Говорит, надо освободить комнату. Пойдемте, я вам покажу.

Через несколько секунд я сидел за маленьким фанерным письменным столом, за которым Аляска в отрочестве делала домашние задания и писала письма. Донна Сандерс извлекла несколько папок, где хранились вперемешку памятные мелочи, более или менее официальные документы и фотографии дочери. Просматривая их, я нашел старую выписку из “Бэнк оф Нью-Ингленд”. Она была от 1997 года, это нам мало что давало, но там был указан адрес отделения банка в Салеме, а главное, имя тамошнего консультанта — Гэри Стенсон. Банк был еще открыт, я попытался позвонить, не особо надеясь поговорить с этим Гэри, выпрыгнувшим прямо из 1997 года. Но телефонистка меня соединила.

— Алло?

— Мистер Стенсон? С вами говорит Маркус Гольдман. Я веду расследование смерти Аляски Сандерс, она была вашей клиенткой.

Подозреваю, подобное вступление всегда производит на людей впечатление. Я объяснил этому мистеру Стенсону, откуда мне известно его имя, и он предложил:

— Приходите в банк, я вас жду. Но поторопитесь, мы скоро закрываемся.

Через двадцать минут я сидел в отделении “Бэнк оф Нью-Ингленд” напротив Гэри Стенсона. Стенсон проработал здесь больше сорока лет и через несколько месяцев уходил на пенсию. На этом господине с седой головой и пышными усами, придававшими ему сходство с очень симпатичным моржом, была рубашка с короткими рукавами и галстук в полоску.

— Слышал про вас, — сказал он. — В принципе, как вы знаете, в отношении своих клиентов я связан профессиональной тайной.

— Прекрасно понимаю.

— Но Аляска больше не клиентка, ее счет закрыт по причине смерти. То есть я не могу разгласить какие-то конкретные сведения, а значит, могу свободно отвечать на ваши вопросы. Что вы хотите знать?

— Вы лично знали Аляску?

— Да, конечно. У ее отца тоже есть счет у нас в банке. Я его сто лет знаю. Аляска была чудесная девушка. Знали бы вы, как я оплакивал ее смерть. Я был просто убит. Я ее не так близко знал, но такая жалость! Почему вас интересует ее счет?

— Мне описывали Аляску как экономную девушку, которая откладывала деньги, чтобы осуществить свою мечту — поехать в Нью-Йорк. В октябре девяносто девятого года, примерно через две недели после того, как она получила приз в пятнадцать тысяч долларов, она переезжает в Маунт-Плезант. И немедленно идет работать на автозаправку. Даже не дает себе времени подумать. Такая поспешность позволяет предположить, что с деньгами у нее было совсем плохо. Не могли бы вы прояснить эту загадку?

Консультант растерянно уставился на меня. В конце концов у него вырвалась фраза, которую невозможно было представить в его устах: “Вашу мать…” Я понял, что он колеблется, и решил его подбодрить:

— Мистер Стенсон, возможно, вы располагаете фактами, чрезвычайно важными для следствия.

— Тот чек на пятнадцать тысяч долларов, о котором вы говорите, Аляска поместила в банк. Она пришла с отцом. Это был совместный счет по доверенности родителей — так всегда бывает, когда открывают счет для несовершеннолетних. Но в тот день я сказал Аляске: “Ты уже несколько месяцев как совершеннолетняя, тебе больше не нужен отец для совершения банковских операций”. Она была страшно горда, она теперь независима! И ровно на следующий день Робби, ее отец, пришел ко мне — перевести средства Аляски в другой банк. Там было пятьдесят тысяч долларов. Мне он объяснил, что переводит деньги на личный счет Аляски. У меня не было никаких причин сомневаться, тем более что у него была доверенность на использование счета Аляски. Он мог делать что хочет, я был не вправе задавать вопросы. Я все исполнил. Но примерно две недели спустя пришла Аляска и хотела снять деньги. Когда я сказал, что отец перевел все ее средства, она страшно побледнела. Я сказал, что это, наверное, какое-то недоразумение. Но она была в шоке. Ушла в бешенстве.

— Вы знаете, чем кончилась эта история? — спросил я.

— Да, я видел ее отца несколько дней спустя. Вот, вспомнил. Робби Сандерс заходил в банк, беспокоился, что его дочь учинила скандал. Сказал, что не успел предупредить Аляску о переводе средств. Теперь все улажено.

— Это была правда?

— Не знаю. С тех пор я Аляску не видел. Она уехала жить в Нью-Гэмпшир.

Я понял, что инцидент, о котором говорил Гэри Стенсон, имел место 2 октября 1998 года. Это и была истинная причина ссоры Аляски с отцом, которая привела к ее отъезду.

Мне нужно было немедленно поговорить с Донной Сандерс, а главное, с ее мужем. Когда я направлялся к ним, мне позвонил Гэхаловуд.

— Писатель, вы где? У меня для вас новости.

— У меня для вас тоже, сержант. Я еду к Сандерсам. Я выяснил, что 2 октября 1998 года Аляска с отцом поругались из-за того, что он очистил ее банковский счет. Робби Сандерс нам солгал, вся эта история с марихуаной — полная чепуха. Робби обокрал собственную дочь.

— Ни фига себе! Встречаемся у Сандерсов.

— А вы, сержант, что нарыли у копов из Салема?

— Мы подняли дело Элинор Лоуэлл. К сожалению, ничего такого. Поговорили со следователем, который тогда этим занимался: он не видит особой связи между смертью Элинор и смертью Аляски. Зато мы заодно просмотрели крупные преступления, которые случились в Салеме в девяносто восьмом году. И представьте, одно из них привлекло наше внимание: 8 октября 1998 года на дом Сандерсов был совершен чрезвычайно дерзкий налет. Одного полицейского сбила машина, черный “форд таурус”.

— Черный “таурус”?! — воскликнул я.

— Я знал, что вам понравится.

Но это был еще не конец. Нас ожидали другие сюрпризы.

Мы встретились с Гэхаловудом и Лорен у дома Сандерсов и зашли вместе. Вид у Донны Сандерс был явно довольный.

— А, вы вернулись! — сказала она мне. — Очень удачно, Робби как раз пришел со своего гольфа.

Вслед за женой появился и сам Робби. Гэхаловуд представил им Лорен, намеренно опустив ее фамилию:

— Лорен из полиции Маунт-Плезант. Она работает над этим делом вместе с нами.

Лорен обменялась рукопожатиями с Сандерсами. На ней была легкая рубашка с подвернутыми рукавами.

— Мистер и миссис Сандерс, — сказала она, — мы хотели бы поговорить с вами об ограблении, которое случилось у вас в девяносто восьмом году.

Робби Сандерс как-то странно посмотрел на нее и сказал:

— Очень кстати, поговорим об ограблении. Почему у вас на руке мои часы?

Вечер ограбления

Четверг, 8 октября 1998 года

В 21.30 квартал Мак-Парк в Салеме был погружен в темноту. На улице не было ни души. Задувал холодный осенний ветер.

Никто не заметил, как черный “форд таурус” с выключенными фарами подъехал к дому Сандерсов и развернулся в аллее так, чтобы сразу уехать. Номеров на машине не было. Внутри сидели двое в черных масках. Они бесшумно вышли и исчезли за садом Сандерсов. Там, за кустами, их не увидят. Они немного постояли — удостовериться, что дома никого нет. Потом подошли к двери кухни. Один из незнакомцев приподнял коврик, потом цветочный горшочек, словно ища спрятанный под ними ключ. Но ключа не было. Тогда сообщник взял дело в свои руки: кулаком в перчатке разбил переплет стеклянной двери, просунул руку внутрь и открыл замок. Они проникли в дом.

Звон разбитого стекла насторожил Франсиско Родригеса, одного из обитателей квартала: он курил у себя на крыльце. Родригес был полицейским инспектором Салема, и звук привлек его внимание. Докурив, он немного прошелся по улице, присматриваясь и прислушиваясь, но все выглядело спокойным.

Два незнакомца в доме без колебаний направились в кабинет Робби Сандерса, вскрыли стоявший там сейф и опустошили его. Там хранились в основном документы, а еще золотые часы с браслетом из крокодиловой кожи. Незнакомцы забрали их и сразу удалились. Операция прошла без сучка без задоринки. Дом грабители покинули тем же путем: через кухню и сад. Обошли последний куст и бросились к машине. И тут заметили на улице мужчину — тот подходил к аллее, заинтересовавшись машиной без номеров. Это был инспектор Родригес. Все трое на миг остолбенели.

— Садись! — скомандовал один из грабителей другому.

Родригес крикнул:

— Стой! Полиция!

Но оба злоумышленника уже сидели в машине, и та пулей рванула с места. Родригес встал на пути, преградив выезд из аллеи. Но “форд” слишком разогнался. Родригес понял, что водитель не остановится, и хотел нырнуть на обочину, но было слишком поздно. Машина сбила его, он покатился по земле.

“Форд” растворился в ночи.

Уик-энд нам предстоял тяжелый, но богатый неожиданными поворотами. Пересекались два следа: 2 октября 1998 года Робби Сандерс крадет пятьдесят тысяч долларов у дочери; 8 октября 1998 года двое отлично осведомленных взломщиков крадут у него часы, которые оцениваются в тридцать тысяч долларов. Это не могло быть простым совпадением.

Глава 22Око за око

Салем, штат Массачусетс

Пятница, 16 июля 2010 года

Ускорение случилось накануне, когда Робби Сандерс узнал свои часы на запястье Лорен. Модель была не уникальна, но мы без труда смогли проверить их происхождение. Часы Робби Сандерс получил от своего отца, Кристиана Сандерса, а тот выгравировал на них свои инициалы. И действительно, на крышке корпуса мы обнаружили скромные буквы “К. С.”, которые Лорен прежде не замечала.

— В самом деле, это твои часы, Роб, — в изумлении пробормотала Донна Сандерс.

— Откуда вы их взяли? — поинтересовался ее супруг.

— Мне их дали, — объяснила Лорен. — Я их получила от брата.

— А как их раздобыл ваш брат?

— Это мне неизвестно.

Лорен немедленно сняла часы, словно они жгли ей руку. Робби Сандерс решил, что может забрать их себе, но вещицу перехватил Гэхаловуд:

— Простите, мистер Сандерс, но теперь эти часы — вещественное доказательство в рамках расследования кражи со взломом, случившейся у вас в октябре девяносто восьмого года.

— Этому делу уже двенадцать лет, — возразил Робби Сандерс.

— Тем не менее оно не закрыто. Напомню, что ваш сосед получил серьезные увечья, пытаясь остановить злоумышленников.

Сидя в гостиной Сандерсов, мы по кусочкам собирали большой пазл произошедшего. Робби и Донна Сандерс подробно описали вечер ограбления: на него пришлась годовщина их свадьбы, и они, как и каждый год, отправились в центр города поужинать в стейкхаусе. Когда они вернулись домой, вся улица сияла мигалками, а у их дома собрались все обитатели квартала.

— Бедняга Франсиско Родригес, — сетовала Донна Сандерс. — Он выкарабкался, но его жизнь полетела под откос. Перенес множество операций на ноге, но так и не стал ходить нормально. Его перевели в административные службы полиции. С тех пор он переехал, не смог жить в своем доме из-за лестниц.

— Итак, судя по рапорту, — вмешался Гэхаловуд, — единственной украденной у вас вещью были эти часы. Верно?

— Да, — ответил Робби Сандерс. — Грабители вошли через заднюю дверь и прямиком направились ко мне в кабинет.

— Из рапорта следует, — продолжал Гэхаловуд, — что внимание Франсиско Родригеса привлек звон стекла — очевидно, это был разбитый переплет двери. За то время, что полицейский прошел несколько шагов по улице и заметил у вашего дома подозрительную машину, грабители уже успели выйти. Мы можем сказать, что они прекрасно знали ваш дом.

— Так и есть, — согласился Робби Сандерс.

— Сейф не был взломан. Вы заявили полиции, что уходили в ресторан и в спешке, возможно, забыли его запереть.

— Все верно, мы в тот вечер опаздывали. Мне не хотелось потерять забронированный столик.

— Ты вечно опаздываешь, Роб, — вставила Донна; ей и в страшном сне не могло присниться, что сейчас произойдет на ее глазах.

— Часы были застрахованы? — спросил Гэхаловуд.

— Да.

— И вы без затруднений получили деньги, несмотря на свою оплошность? Страховые компании не слишком жалуют клиентов, не запирающих сейфы, обычно они отказываются платить.

— Это правда, — согласился Робби Сандерс. — Мне пришлось отправить им письмо от адвоката, но все уладилось. Не понимаю, к чему вы клоните, сержант. Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

— Видите ли, мистер Сандерс, когда я только окончил полицейскую академию, меня на какое-то время направили в дежурную часть. Обычное начало карьеры. Я там навидался ограблений. И, поверьте, жертвы почти регулярно включают в заявление не только реально украденные вещи, но и вымышленные. А главное, изо всех сил скрывают любое упущение, за которое их можно было бы упрекнуть, — незакрытое окно, незапертую дверь. Хотят быть уверенными, что страховщики не станут чинить препятствий…

— Простите, сержант, но я по-прежнему не понимаю, к чему вы клоните, — повторил Робби Сандерс.

В воздухе повисло напряжение. И, к моему восхищению, Гэхаловуд выпустил первую стрелу:

— Ну, мистер Сандерс, когда у вас крадут часы стоимостью тридцать тысяч долларов, а вы думаете, что забыли перед уходом запереть сейф, то вы говорите полицейским: “Ничего не понимаю, он же был заперт, я всегда перед уходом дважды проверяю”. Зачем же вам сознаваться следствию в своей оплошности? Вы в этом деле жертва, а не преступник. Разве нет?

— Разумеется, я жертва! В тот момент я был просто потрясен происшедшим — соседа сбила машина, наш дом обокрали! Мне не хватило ума солгать. Я честный гражданин, сержант!

Эстафету перехватил я:

— Мистер Сандерс, мы тут думаем, не связано ли это ограбление с другой кражей.

— Какой?

— С теми пятьюдесятью тысячами долларов, которые принадлежали вашей дочери и которые вы сняли с ее банковского счета.

Робби Сандерс вскочил и заорал:

— Да как вы смеете!

Его жена вскрикнула — то ли от неожиданности, то ли в попытке утихомирить мужа. Я думал, он сейчас засветит мне по физиономии. Но Робби Сандерс вдруг расплакался, как ребенок. Его жена вконец потеряла голову: “Робби, о чем они? Робби, да что происходит, наконец?” Он рухнул на диван, она обняла его. И тут он рассказал, какой демон обуял его в то время, — демон, о котором супруга даже не догадывалась:

— Это все случилось так быстро. Я никогда не играл по-настоящему, пока клиенты однажды не потащили меня в казино. Это было в девяносто седьмом году. Я не мог отказаться, не хотелось их обижать. Да и любопытно было открыть для себя этот мир. Я сел за стол с блек-джеком и вдруг стал выигрывать, партию за партией. Набрал фишек почти на десять тысяч долларов. Я был на седьмом небе. Чем больше я ставил, тем больше выигрывал. Выигрыш так кружил голову! А потом вечер вышел мне боком: я начал проигрывать, снова и снова. Чем больше терял, тем сильнее хотел отыграться. Остановился, только когда проигрался в пух и прах. В ту ночь, вернувшись домой, я не мог уснуть. Я был вне себя. Как я мог упустить столько денег? Почему не остановился раньше? В голове у меня была только одна мысль: сыграть еще. И на сей раз выиграть. Я стал усердно посещать разные казино, отговаривался деловыми ужинами. В то, что в Салеме, я не ходил, чтобы меня не узнали. Но все, что выигрывал, все равно в конце концов спускал. Поначалу выигрыши и проигрыши как-то уравновешивались. Но в девяносто восьмом году я раз за разом проигрывал. Отыграться не удавалось, но и перестать играть я не мог. Погряз в долгах. Мне нужна была наличность. В конце лета кредиторы стали на меня давить. Один из них угрожал все рассказать жене. Чтобы его успокоить, я заложил отцовские часы. Часы, которыми дорожил больше всего на свете. Спустя примерно две недели я пошел с Аляской в банк, положить ее чек на пятнадцать тысяч долларов, и мне вдруг пришло в голову, что я имею свободный доступ к ее деньгам. Когда мы вышли из банка, у меня в голове крутилась только эта мысль. На счету у дочери было достаточно средств, чтобы выкупить часы и расплатиться с долгами. Перевернуть эту мрачную страницу жизни. А потом, как можно скорее, все Аляске вернуть. Мне нужна была помощь, я нашел психиатра, специалиста по игровой зависимости. Меня надо было только чуть-чуть подтолкнуть… а все эти деньги лежали на счету Аляски мертвым грузом… В общем, я пошел в банк и снял все деньги с ее счета. Я взаймы взял, я хотел ей их вернуть!

— Но Аляска все обнаружила, — сказал я.

— Да. Это было в пятницу. В пятницу, 2 октября 1998 года.

* * *

Салем, Массачусетс

Пятница, 2 октября 1998 года

Вечерело. Услышав, как хлопнула входная дверь, Робби, читавший в гостиной газету, сперва подумал, что это жена вернулась из Провиденса — она ездила туда уладить с сестрами какие-то вопросы с наследством.

— Это ты, Донна? — крикнул Робби.

Ответа не последовало. И тут перед ним выросла Аляска.

— О, здравствуй, дорогая. Я думал, ты уже уехала на уик-энд с Уолтером. Все в порядке?

Дочь мрачно смотрела на него в упор.

— Аляска? — заволновался Робби.

— Где мои деньги?

Робби побледнел.

— Аляска, дорогая, позволь, я объясню…

— Где мои деньги?! — заорала она.

— Послушай, это сложно, я…

— Гэри Стенсон из банка говорит, что ты их перевел на какой-то другой мой счет. О чем это он? У меня нет другого счета!

У Робби не было выхода, и он во всем признался:

— Я все потратил. У меня были неприятности…

Аляска не могла прийти в себя:

— Но ты не имел никакого права!

— Я скоро все тебе возмещу, обещаю!

На секунду их ссору прервал голос Уолтера: тот, как и было условлено, приехал за Аляской.

— Прошу прощения, но я услышал крики и позволил себе зайти.

— Иди в машину и жди меня! — приказала Аляска.

Уолтер не заставил себя долго просить и выкатился вон.

— Аляска, — лепетал Робби, — позволь, я объясню. Я наделал больших карточных долгов и был вынужден заложить дедушкины часы. Понимаешь, мне обязательно надо было выкупить их, пока их не продали и они не исчезли. Это семейная реликвия, однажды она достанется тебе. Это уникальные часы. Дай мне неделю, и я все тебе верну.

Аляска не верила своим ушам:

— Ты меня ограбил, чтобы вернуть свои дурацкие часы?! Ненавижу тебя! Не желаю вообще с тобой говорить, никогда! Видеть тебя не желаю!

Полная решимости уйти из дома, она бросилась на второй этаж. Отец побежал за ней, пытался ее урезонить. Она влетела в свою комнату, схватила кожаную дорожную сумку и побросала туда какие-то вещи.

— Аляска, послушай меня, ну пожалуйста! Все скоро уладится, — умолял отец.

— Лжец! Вор!

Внезапно на первом этаже открылась дверь и послышался голос Донны Сандерс:

— Что здесь происходит?

— Сжалься надо мной, не говори ничего матери, — шепнул дочери Робби. — Я все тебе возмещу. Клянусь. Только, пожалуйста, ни слова!

— Ты не имел права так со мной поступать! — крикнула Аляска.

— Если мать узнает, что случилось, она подаст на развод. Ты же не хочешь, чтобы твои родители развелись из-за этой истории? Все скоро уладится, обещаю.

Донна поднялась на второй этаж.

— Что случилось? — воскликнула она, подходя к комнате дочери.

Повисла пауза. Аляска, с искаженным гневом и рыданиями лицом, в упор посмотрела на мать и спросила:

— Ты правда хочешь знать?

— Разумеется, я хочу знать!

И тут вмешался Робби:

— Я нашел в вещах Аляски марихуану!

— Папа! — вскрикнула Аляска.

— Аляска, — расстроилась мать, — нет, только не ты!

— Она, она! — рявкнул Робби. — Обманула доверие! Поверить не могу!

— Аляска, ты же мне обещала, что никогда к ней даже не притронешься! Ты отдаешь себе отчет, какие будут последствия? Если об этом узнают, ты можешь лишиться титула мисс Новая Англия! И распрощаться с мечтами о кино.

Аляска метнула на отца яростный взгляд, схватила сумку и выскочила из комнаты. Скатилась по лестнице, выбежала за порог и прыгнула в черный “форд таурус” Уолтера.

* * *

Донна в ужасе перебила мужа:

— Так всю эту историю с марихуаной ты выдумал?

— Да, и Аляска не стала спорить. Ушла, чтобы не оправдываться. Чтобы защитить меня. Я косвенно виноват в смерти дочери. Я не убийца, и все-таки я тоже ее убил!

Донна Сандерс разрыдалась. Гэхаловуд, несмотря на состояние, в каком находились родители Аляски, вынужден был продолжать допрос:

— Это Аляска подстроила ограбление вечером 8 октября 1998 года. Она знала про эти часы и знала код от сейфа. Она также знала, что вас не будет дома, что вы будете праздновать годовщину свадьбы. Она украла часы, чтобы вернуть свои деньги. Или чтобы отомстить. Это была Аляска, и вы это сразу поняли, именно поэтому после ограбления вы заявили полиции, что забыли запереть сейф. Вы не хотели, чтобы полиция добралась до вашей дочери.

— Да, — признался Робби Сандерс, — я сразу понял, что это она. Не только потому, что она знала код от сейфа, но еще и потому, что мы долгие годы клали дубликат ключа от задней двери под коврик, потом под цветочный горшок. Я стал уносить его с собой после того, как наш сосед Родригес, тот симпатичный полицейский, сказал, что растет число краж. И потом, был тот черный “форд таурус”, о котором говорили копы, а я знал, что у Уолтера как раз такая машина, и никоим образом не хотел им об этом сообщать.

Гэхаловуд повернулся к Донне Сандерс:

— А вы, миссис Сандерс, вы тоже подозревали Аляску?

Она в ужасе уставилась на него:

— Вы думаете, мне хоть на миг могло прийти в голову, что мой муж обокрал дочь и она ему мстит? Вы правда считаете, что я знала модель этой чертовой тачки приятеля Аляски? Или что я подозревала, что моя дочь, моя прелестная дочь, покалечила на этой тачке полицейского?

Мы не знали, была ли Аляска в тот вечер за рулем. Но она, бесспорно, находилась в машине, поскольку Родригес утверждал, что в ней были двое. Кто был вторым? Уолтер Кэрри? Вполне вероятно. К несчастью, ни Аляски, ни Уолтера не было в живых, и они не могли прояснить эту загадку. Зато теперь мы знали — вернее, считали, что знали, — что случилось в Салеме и на что намекали письма, полученные Аляской. Она была соучастницей покушения на полицейского, и кто-то угрожал ей разоблачением.

Теперь нам был понятен панический страх Аляски во время полицейской проверки в Конуэе, тем более если она сидела в той же машине, что и в день ограбления. Чтобы подтвердить это, оставалось ответить на последний вопрос: был ли пресловутый “форд таурус” машиной Уолтера Кэрри? По словам Гэхаловуда, в Маунт-Плезант жил человек, который мог ответить на этот вопрос, и он хотел немедленно его допросить.

Сразу после смерти Аляски Уолтер Кэрри втайне от всех просил починить машину одного своего друга, Дэйва Берка, который работал механиком в автомастерской “Форда” в Маунт-Плезант. С ним-то Гэхаловуд и хотел поговорить.

Глава 23Мелкий ремонт

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Пятница, 16 июля 2010 года

Гэхаловуд полагал, что если Уолтер в самом деле сбил полицейского у дома Сандерсов, то он должен был тайком починить машину: “При столкновении с пешеходом на кузове остаются следы. И я плохо себе представляю, чтобы Уолтер, понимая, что теперь полиция разыскивает его авто, попросту приехал в мастерскую, чтобы устранить повреждения. Сильно подозреваю, что он связался со своим приятелем-механиком”.

В Маунт-Плезант мы прибыли под вечер. Дэйв Берк ужинал. Молодой механик, каким он был в 1999 году, вырос за это время до начальника концессионной мастерской “Форда”. Принял он нас на крыльце, дожевывая макароны, которые поглощал в семейном кругу:

— Прошу прощения, но жена не хочет, чтобы мы говорили про эту историю в присутствии детей. Говорит, это может их напугать.

— Мы вас долго не задержим, — заверил его Гэхаловуд. — У нас к вам только один вопрос: в октябре девяносто восьмого года Уолтер Кэрри просил вас устранить повреждения на капоте его машины?

— Гм, — Дэйв Берк постарался сосредоточиться. — Врать не буду, одно время я часто делал втихаря мелкий ремонт за наличные. Договаривался с клиентами мастерской. Чинил только царапины и мелкие поломки. Парни хотели, чтобы тачка была тип-топ, а я это делал быстро и хорошо. Стащу в гараже какой-никакой инвентарь — краску там, лак, пару инструментов — и прихожу к ним. Ремонт на скорую руку, но качественный. Им это обходилось куда дешевле, чем в мастерской, а главное, я им не впаривал кучу всего лишнего. Уолтер часто со мной связывался, чтобы замазать царапины. Он очень следил за тачкой, любил, чтобы кузов был в полном порядке.

— Речь не о поверхностных царапинах, — уточнил Гэхаловуд, — а о кое-чем более существенном.

— Как вы знаете, в день смерти Аляски Уолтер попросил меня починить ему фару и бампер. После этого я с такими делишками завязал.

— Событие, которое я имею в виду, случилось еще до смерти Аляски. В октябре девяносто восьмого года. Уолтер приходил к вам после какой-нибудь аварии? После того, как что-то или кого-то сбил?

— Да-да… Вот вы сказали, и я вспомнил… Не помню уже, когда это было, но он сбил на дороге оленя.

— Оленя?!

— По крайней мере, мне он так сказал. Тут ремонт был посложнее, чем обычно. Я думал отказаться, но Уолтер очень просил. Не хотел везти машину в мастерскую, потому что о любом происшествии с дикими животными вы должны обязательно сообщить полиции, а он этого не сделал. Он был виноват и не хотел влететь на штраф в двести долларов. Ну, я и занялся. Несколько вечеров подряд работал в гараже его родителей.

— А вы не помните точную дату, когда делали этот ремонт? — спросил я. — Для нас это очень важно…

Дэйв Берк на минуту закрыл глаза, словно пытался заново пережить этот момент. Я попытался ему помочь:

— Вы говорите, что были в гараже у родителей Уолтера. Может, вспомните какую-нибудь деталь? Какую-нибудь смешную историю, мелочь, которая бы нам позволила установить точное время?

После долгого размышления Дэйв Берк сказал:

— Газеты… я застелил пол газетами. И помню, поначалу больше читал, чем чинил эту долбаную тачку. Это, кстати, очень нервировало Уолтера.

— Что такого страшно интересного было в газетах?

— Импичмент президента Клинтона! — вдруг воскликнул Дэйв Берк. — Вот, теперь вспомнил, это было в самый разгар дела Левински, и как раз в гараже Кэрри я следил за всей этой историей. Меня это тогда потрясло: президента чуть не свергли из-за отсоса!

— Когда началась процедура импичмента Клинтона? — спросила Лорен.

Я справился в интернете с мобильного телефона:

— Это началось 8 октября 1998 года.

— Бинго! — воскликнул Гэхаловуд. — То есть как раз в день ограбления. Значит, с Аляской был именно Уолтер Кэрри.

* * *

В тот вечер к Лорен, несмотря на поздний час, приехала Патрисия Уайдсмит; ей хотелось быть в курсе последних находок расследования. Наш рассказ ошеломил ее:

— Значит, если я правильно понимаю, отец Аляски обчищает ее счет, а она вместе с Уолтером из мести умыкает у него часы.

— Именно так, — ответил я. — И мысль о карательной экспедиции вполне отвечает характеру Уолтера: он, с одной стороны, не терпит несправедливости, а с другой — заводится с пол-оборота. Видимо, Аляска рассказала ему про часы, и он предложил ей их забрать.

— То есть они забирают часы, а потом что? — спросила Патрисия. — Как они оказались на руке у Эрика?

— Надо завтра прямо с утра поехать к нему и спросить, — предложила Лорен.

— Брат тебе никогда не рассказывал, откуда у него часы? — удивилась Патрисия.

— Никогда.

— Ты мне говорила, — сказал я, — что Эрик, попав в тюрьму, просил тебя продать эти часы. Вправду ли для того, чтобы помочь родителям оплатить расходы на адвоката — или он хотел от них избавиться, потому что часы связывали его с Аляской, а значит, с убийством?

— К чему ты клонишь? — спросила она.

— Возможно, Эрик был в курсе того, что случилось в Салеме, — объяснил я, — и потребовал часы в обмен на молчание…

— Мне удивительны эти необоснованные обвинения, Маркус, — взвилась Патрисия.

— Необоснованные? Мы знаем, что в прошлом Эрик шантажировал Салли Кэрри, — возразил я. — Значит, ему не впервой. Я не ставлю под сомнение невиновность Эрика: он мог шантажировать Аляску, но не убивать ее.

— Но разве не доказано, что Аляска нуждалась в деньгах? — напомнила Патрисия. — Она могла продать Эрику часы без всякого злого умысла, разве нет? Что думаете, сержант?

— Думаю, что сомневаюсь, так ли уж связаны угрозы, которые получала Аляска, с этим ограблением…

— А с чем еще они могли быть связаны? — спросила Патрисия Уайдсмит.

— С исчезновением Элинор Лоуэлл.

— Кого? — заинтересовалась Патрисия.

— Элинор Лоуэлл, молодой манекенщицы, которая была хорошо знакома с Аляской и которая исчезла в августе девяносто восьмого года при непроясненных обстоятельствах.

— А какая связь между этими двумя делами? — спросила Патрисия.

— Не знаю, — признался Гэхаловуд. — Может, и никакой. Но, честно говоря, невольно связываю два этих дела, инстинкт копа. Две девушки из одного города умерли с интервалом в семь месяцев, обе при загадочных обстоятельствах…

— Да ладно, сержант, не стоит слишком разбрасываться! — рассердилась Патрисия. — Иначе мы вообще никогда не закончим. Можно еще разобраться с убийством президента Кеннеди, если хотите, но боюсь, это мало что нам даст. — Она встала и собрала вещи. — Мы теряемся в догадках. Посмотрим, что скажет Эрик. Нам всем не помешает немножко отдохнуть. Мне еще в Бостон ехать. Встречаемся завтра утром в тюрьме.

— Вас не затруднит подбросить меня до гостиницы? — попросил Гэхаловуд. — Знаю я Маркуса, он еще долго возиться будет, а я спать хочу.

Я улыбнулся: непонятно было, то ли Гэхаловуд хотел оставить нас с Лорен вдвоем, то ли он поджидал, когда сам сможет остаться наедине с Патрисией. Они уехали, и я остался один в гостиной Лорен — не зная, мешаю я ей или нет.

Она на секунду скрылась на кухне и вернулась с бутылкой вина, двумя бокалами и штопором. Откупорила каберне, налила мне и сказала:

— Расскажи мне о себе, Маркус.

— Что ты хочешь знать?

— Когда мы с тобой ужинали в “Луини” вечером, после твоей автограф-сессии, ты меня спросил, почему я стала копом, и я ответила: “Из-за брата”. Потом я тебя спросила, почему ты стал писателем, и ты ответил: “Из-за кузенов”. О моем брате мы много говорили. Расскажи мне про своих кузенов.

В ту ночь я рассказал ей про Гиллеля и Вуди, моих кузенов из Балтимора, героев моего детства. У меня в сумке была фотография, сделанная в Балтиморе в 1995 году. И та, которую нашел дядя Сол. На ней стоял я, с кузенами и молодой девушкой, нашей ровесницей.

— Кто это? — спросила Лорен.

— Александра, бывшая подруга, — ответил я.

— Подруга или подружка? — поддела меня Лорен.

— Бывшая подружка. Она очень много для меня значила.

— Что случилось?

— Драма. Не хочется об этом говорить.

Я положил фотографию на комод. К слову, там я ее и забуду. Лорен погладила меня по щеке:

— Жизнь — сплошная череда драм. Не надо в них тонуть.

Мы поцеловались долгим поцелуем. Но я решил не оставаться у нее на ночь. Не хотел торопить события.

В гостиницу я вернулся поздно ночью, слегка оглушенный дневными открытиями. Меня перехватил ночной портье: для меня оставили конверт. Я вскрыл его и обнаружил внутри билет на концерт местного оркестра и захудалого любительского хора, они исполняли основные арии из “Мадам Баттерфляй”. Билет мне мог послать только один человек — Гарри Квеберт.

Когда Эрика Донована привели в зал для посетителей, он был явно удивлен, что мы опять приехали. В отличие от вчерашнего дня, за стол сели Гэхаловуд и Лорен, а мы с Патрисией отошли в уголок. Эрик сразу понял, что если адвокат держится в стороне, ничего хорошего это ему не сулит.

Глава 24Ссуда под залог

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Суббота, 17 июля 2010 года

Гэхаловуд не стал ходить вокруг да около:

— Эрик, помните наш вчерашний разговор? Я сказал, что если вы еще раз мне солжете, я брошу ваше дело…

На лице Эрика отразился ужас:

— Я вам не лгал, сержант. Вы о чем?

Лорен помахала у него перед носом пластиковым пакетом, где лежали его часы, вернее, часы Робби Сандерса, и сухо спросила:

— Узнаешь эту вещь?

— Да, это мои часы, — растерянно ответил Эрик.

— Нет, это не твои часы. Это краденые часы. Знаешь, почему они в пластиковом мешке? Потому что они связаны с покушением на полицейского в Салеме.

— Что? Погодите… я уже вообще ничего не понимаю!

— 8 октября 1998 года Аляска с Уолтером проникли к родителям Аляски, — сказала Лорен, — украли эти часы, а удирая, сбили полицейского, который хотел их задержать. И ты думаешь, я поверю, что ты ничего не знал?

— Ясное дело, я ничего не знал!

— Эрик, ответь честно хоть раз в жизни: ты шантажировал Аляску?

— Да ты что, нет, конечно!

— Ты посылал ей письма, чтобы что-то от нее получить, как от Салли Кэрри?

— Нет, клянусь!

— Это ты убил Аляску? Это ты ее убил, черт тебя дери?!

— Да нет же! Я уже одиннадцать лет ору, что невиновен!

— Тогда говори! Колись! Как ты получил эти часы?

— Аляска мне их продала. За десять тысяч долларов. Ей были отчаянно нужны бабки.

* * *

Маунт-Плезант

Январь 1999 года

Аляска назначила Эрику встречу в “Сизон”. Когда он пришел, она сидела за отдельно стоящим в глубине зала столом и явно нервничала.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросила она.

— Я попросил у Реджайны кофе. Что у тебя такого срочного?

— У меня проблема, Эрик. Мне нужны десять тысяч долларов.

— Неслабая сумма. Зачем тебе эти деньги?

— Задолжала Льюису Джейкобу. Короче, не твое собачье дело. Можешь мне помочь или нет?

— Ты большие деньги просишь. С чего ты решила, что я такой богатый?

— У тебя было хорошее место в Салеме, ты живешь с родителями, значит, тебе не надо все время тратиться. Часто новые шмотки покупаешь. К тому же я тебе могу предоставить гарантии.

Эрика позабавила последняя фраза:

— Какие такие гарантии?

Она показала золотые часы, и Эрик восхищенно присвистнул:

— Ничего себе! Вещичка что надо!

— Знаю. Часы золотые, браслет из крокодиловой кожи. Они стоят добрых тридцать тысяч долларов. Я тебе их оставлю в залог. Когда расплачусь, ты мне их вернешь.

— Если не расплатишься в течение года, они мои.

— По рукам, — сказала Аляска. — Только об одном тебя прошу: не носи эти часы, а главное, ничего не говори про нашу сделку Уолтеру. Он не поймет. Я могу на тебя рассчитывать? Все должно остаться между нами.

— Секреты я хранить умею, — заверил Эрик.

— Когда ты можешь принести деньги?

— Да хоть сейчас, банк напротив.

* * *

— Мы пошли в банк, — рассказывал Эрик. — Я снял деньги, Аляска отдала мне часы. После ее смерти я не знал, что мне с ними делать.

— Почему ты ничего не сказал полиции? — спросила Лорен.

— Это была бы еще одна улика против меня. Я же чувствовал, что с этими часами дело нечисто. Особенно когда Аляска велела ничего не говорить Уолтеру. Расскажи я тогда копам, закопал бы себя еще глубже. Что это за история с кражей?

— Отец Аляски обчистил ее счет, — объяснил Гэхаловуд. — Она хотела отомстить или по крайней мере возместить убытки. Значит, Аляска сказала, что эти десять тысяч долларов предназначались Льюису Джейкобу?

— Да. Я думал, она из кассы стащила, но она не стала распространяться. Спросите у Льюиса.

— Именно это мы и собираемся сделать.

Эрик Донован попал в переплет, вынужден был молчать и тем самым затруднял расследование. Все, что он мог выложить полиции одиннадцать лет назад и что позволило бы взглянуть на дело под другим углом, усугубило бы его положение. Сходным образом отец Аляски, так сказать, попал в собственную ловушку. Оба таились, боясь последствий, и тем самым покрывали убийцу Аляски. Оба хранили преступное молчание. Вскоре нам предстояло узнать, что и с Льюисом Джейкобом дело обстояло так же.

Льюис в тот день был дома. Мы нашли его у крыльца, он сидел в деревянном садовом кресле “адирондак”, типичном для Новой Англии. Встретил он нас приветливо.

— Продвигается следствие? — спросил он.

— Да, — ответила Лорен. — И у нас есть один вопрос относительно Аляски, на который вы наверняка ответите.

— Рад буду вам помочь. Пойдемте в дом, там будет удобнее. С женой познакомитесь, она любит гостей.

— Льюис, это конфиденциальный разговор, — предупредила Лорен.

Он только хмыкнул:

— Мы полвека женаты, мне нечего от нее скрывать. Филис меня знает как облупленного. У меня от нее секретов нет.

И тем не менее секреты были. С некоторыми секретами проблема в том, что люди в итоге сами о них забывают. И в один прекрасный день они выплескиваются через край, как из переполненной клоаки.

Филис Джейкоб была на кухне.

— Дорогая, это по поводу дела Аляски, — сказал ее муж.

— Продвигаетесь? — спросила Филис Джейкоб; судя по радушному тону, она была явно рада гостям.

— Да, мэм, — ответил Гэхаловуд. — Мы пришли спросить у вашего мужа, почему в начале девяносто девятого года он потребовал от Аляски заплатить ему десять тысяч долларов.

Филис Джейкоб остолбенела. Супруг сломался сразу, сел на стул и закрыл лицо руками. Гэхаловуд повторил вопрос:

— В январе девяносто девятого года Аляска заложила ценные часы за десять тысяч долларов, которые была вам должна. Что случилось, мистер Джейкоб?

— Что случилось, Льюис? — повторила жена.

— Случилась одна неприятность на заправке.

* * *

Воскресенье, 3 января 1999 года

Льюис Джейкоб приехал на заправку ранним утром. Обычно по воскресеньям у него был выходной, магазином занималась его сотрудница Саманта Фрэзер. Саманта ему очень нравилась — молодая, привлекательная, клиенты ее ценили. Большая труженица: на неделе училась на медсестру, по вечерам работала в “Макдональдсе”, а по воскресеньям — на заправке. Саманта и Аляска были похожи, все при них. Льюис Джейкоб считал, что единственным их недостатком были их парни. Уолтер тянул Аляску вниз, с ним ее ждало заурядное будущее в Маунт-Плезант. Но Уолтер был хотя бы симпатичным. Саманта же уже несколько лет встречалась с Рикки, бывшим зеком, который ее лупил по любому поводу.

В то воскресенье Саманта позвонила Льюису Джейкобу:

— Вы должны сюда приехать, мистер Джейкоб.

— Что случилось?

— Есть проблема.

— Что за проблема?

На заднем плане раздался насмешливый голос:

— Гребите сюда, Джейкоб! У вас громадная проблема.

— Саманта, что происходит? — забеспокоился Льюис, решив поначалу, что на нее напал грабитель.

— Это Рикки, мистер Джейкоб. Нам правда надо с вами поговорить. Приезжайте, а то Рикки говорит, что иначе заявится к вам.

Льюис мигом примчался. Войдя, он увидел Саманту и Рикки за прилавком.

— Свинья! — крикнул Рикки; голос его звучал глумливо и неприветливо.

Льюис ничего не мог понять, но ком в горле не предвещал ничего хорошего.

— Вы зачем это сделали, мистер Льюис? — спросила Саманта. — Я вас считала порядочным человеком.

— Что я сделал?

Рикки ткнул ему в нос маленькую видеокамеру — он ее только что растоптал.

— Что это? — спросил Льюис Джейкоб.

— Не прикидывайтесь простачком! — голос Рикки стал угрожающим. — Эта штука была спрятана в комнатке, где девушки переодеваются. Снимаете работниц в раздевалке? Грязный подонок! Вас это возбуждает? Хотел бы я поглядеть на записи, да кассеты в камере нет. Где пленки, свинья паршивая?

— Рикки, Саманта, я здесь ни при чем, — Льюис был ошарашен. — Правда, поверьте. Не знаю, откуда взялась эта камера.

— Заткнись, говнюк! — приказал Рикки. — Мне не нужны извинения извращенца. Мне нужны бабки.

— Да, мистер Джейкоб, — вежливо добавила Саманта. — Мы хотим денег.

— Заплатите — отстану. А вот если не заплатите, спалю вашу заправку, спалю ваш дом, все спалю! Сечете фишку? И яйца вам поджарю!

Льюис Джейкоб понял, что у него нет ни единого шанса убедить Рикки, что он не устанавливал камеру в раздевалке. В тот момент у него в голове была одна-единственная мысль — избавиться от них обоих.

— Сколько вы хотите? — спросил он.

— Сто долларов! — воскликнула Саманта.

— Нет, идиотка, гораздо больше! — заорал Рикки.

— Пятьсот долларов! — заявила Саманта.

— Нет, больше, до хера больше! — взревел Рикки. — Я хочу двадцать тысяч!

— У меня их нет, — сказал Льюис. — У меня нет такой суммы. Я не смогу вам заплатить, никогда.

— Сколько у тебя есть? — спросил Рикки; ему не привыкать было торговаться.

— Наверно, смогу вам дать десять тысяч.

— А с чего это я должен тебе верить? — поинтересовался Рикки. — Уверен, есть куда как больше! У тебя в кабинете сейф стоит, я видел.

— Он, можно сказать, пустой, — жалобно ответил Льюис. — Могу вам показать…

Льюис отвел парочку в свой тесный кабинет. Открыл сейф, где лежало триста долларов наличными. Рикки немедленно их прикарманил.

В сейфе Льюис Джейкоб хранил банковские документы, рабочие и личные. И показал Рикки последние выписки:

— Видишь, я не лгу. На нашем общем с Филис счете лежат десять тысяч тридцать девять долларов сорок центов. Мы отложили эти деньги на черный день.

— Удачно, — сказал Рикки, — у тебя сегодня очень черный день. Мне нужны мои десять тысяч долларов до конца следующей недели.

— Ты их получишь, — пообещал Льюис.

Рикки с довольным видом развернулся на выход.

— Пошли, Сам, — сказал он подружке. — Валим отсюда.

Саманта смущенно взглянула на патрона:

— Вы хотите, чтобы я осталась до конца рабочего дня, мистер Джейкоб?

— Нет, все в порядке.

— Даю неделю, папик! — напомнил Рикки. — Если до ближайшего воскресенья не раздобудешь бабки, берегись! Да, забирай свою говенную камеру, или что там от нее осталось.

Они ушли, оставив Льюиса в полном отчаянии. Он никак не мог понять, что произошло. Позвонил жене, сказал, что Саманта заболела, он отправил ее домой, и ему придется остаться на заправке. Потом стал размышлять: он знал, что не он повесил камеру в раздевалке. Ключ кроме него был еще у двух человек — у Саманты и Аляски. Значит, либо вся эта история с камерой — уловка, задуманная Самантой и Рикки, чтобы вытащить из него деньги, либо дело рук Аляски. Но зачем ей заниматься подобными вещами? Зачем снимать раздевалку, а главное, Саманту, ведь этой комнатой, кроме нее, никто больше не пользуется? Льюис подумал еще. Накануне он запер магазин. Как всегда, перед уходом заглянул в раздевалку. Если бы там была камера, он наверняка ее заметил бы. Комнатка крохотная, там трудно что-то спрятать. Значит, если ее повесила Аляска, она должна была приехать с утра, до открытия. Если она приезжала, ее должны были заснять камеры видеонаблюдения.

Льюис немедленно связался с племянником, который устанавливал ему охранную систему: только тот знал, как управляться с жестким диском. Но племянник не мог подъехать в тот же день, а жесткий диск автоматически стирал данные через двадцать четыре часа. У Льюиса Джейкоба не было другого выхода, кроме как вызвать Аляску и задать ей этот вопрос.

* * *

— Значит, это Аляска установила камеру в раздевалке? — спросил Гэхаловуд.

— Да, — ответил Льюис. — Я ее в тот же день уличил. Попросил приехать на заправку и показал камеру. Спросил: “Это твоя штуковина?” Она сразу поникла, и я понял, что это означало “да”. Тогда я ей рассказал, что произошло. Она расплакалась и стала просить прощения.

* * *

Воскресенье, 3 января 1999 года

— Простите, мистер Джейкоб, — всхлипнула Аляска. — Я лопухнулась.

— Лопухнулась? Да уж, нечего сказать! Не могу поверить, что ты меня поставила в такое положение! Ты меня так разочаровала!

— Мы с Самантой просто хотели посмеяться. А этот чокнутый Рикки слетел с катушек. Я знаю, Саманта пыталась не дать ему вам напакостить, но это же Рикки, он неуправляемый.

— И что мне теперь прикажешь делать? Платить десять тысяч долларов Рикки? Он говорит, что подожжет заправку, если я не заплачу, и он на это способен, я знаю.

— Я вам возмещу! — пообещала Аляска. — Все до последнего цента! Можете вычитать у меня из зарплаты столько времени, сколько понадобится! Ох, мистер Джейкоб, мне так жаль, что я вас впутала в такую передрягу.

— Рикки хочет получить свое к следующему воскресенью! Я никак не могу ему заплатить, разве что вычистить наш с Филис общий счет. Она сразу заметит. Надо ей рассказать…

— Пожалуйста, только не это! — взмолилась Аляска. — Она всем расскажет, может, выдаст меня полиции. В этом городе все всё сразу узнают. Я принесу вам деньги. Разберусь, ведь это все из-за меня.

— Где ты возьмешь такую сумму?

— Не беспокойтесь, мистер Джейкоб. Я все улажу. Я перед вами в долгу, вы так добры ко мне, а я — вот как я вас отблагодарила.

* * *

— Через несколько дней она принесла деньги, — рассказывал Льюис Джейкоб. — Я немедленно расплатился с Рикки, и история на этом кончилась. Больше мы с ней про это не говорили.

— Значит, вы не знаете, зачем Аляска повесила камеру в раздевалке? — спросил я.

— Нет, не знаю.

— А что было дальше с Самантой?

— В следующее воскресенье она как ни в чем не бывало явилась на работу. Я спросил, что ей здесь нужно, а она воззрилась на меня с невинным видом: “Я уволена?” Я ответил, что да, уволена, она огорчилась и обиделась. “Вы мне очень нравитесь, мистер Льюис”. — “Я тоже ценю тебя, Саманта, но ты все-таки оказалась рэкетиршей”. — “Мне ничего другого не оставалось, вы же видели, как я строила из себя идиотку перед Рикки”. — “Мне жаль, Саманта, но тебе здесь больше оставаться нельзя”. Уволил я ее ненадолго: через несколько дней она явилась снова, с опухшим лицом. Умоляла взять ее обратно, говорила, что я плачу гораздо больше, чем в “Макдональдсе”. “Рикки говорит, что нам нужны бабки и я должна работать”. — “А он сам работает?” — “Нет, он не любитель”. Вмешалась Аляска, стала меня упрекать, что я наказываю Саманту, хотя сглупила она: “Это слишком несправедливо, если вы уволите Саманту, я тоже уволюсь!” Мне совсем не хотелось терять Аляску. Я взял Саманту обратно. Но через несколько недель Саманта вдруг взяла и уволилась одним днем. Бросила учебу и отправилась с Рикки путешествовать на машине. Больше я о ней не слышал.

— Льюис, — спросила Лорен, — почему вы не рассказали обо всем полиции, когда Аляска умерла?

— Я сперва хотел это сделать, но потом испугался, как бы не подумали, что я замешан в ее смерти.

— В свое время вы отзывались об Аляске в самых восторженных словах, — заметил Гэхаловуд. — Даже если оставить в стороне эту историю с камерой, вы ни разу, ни в какой момент не дали понять, что Аляска была еще и изворотливой…

— Изворотливой? Ничего изворотливого в ней не было. Просто девчонка двадцати двух лет, которая сделала глупость и к тому же за нее расплатилась. И потом, мне все-таки было не по себе. Рикки с Самантой на время исчезли, но я опасался, как бы они не возникли снова и не обвинили меня в этой истории с камерой. Мое слово против их слова. Полиция приняла бы меня за извращенца: я был последним, кто видел Аляску живой, а ее труп нашли в километре от моей заправки. Поэтому я поначалу предпочел молчать. Но я бы, наверное, заговорил, если бы через два дня не арестовали Уолтера. Следствие было закрыто, я решил, что лучше держать эту историю при себе.

— Вы были неправы, — с сожалением сказал Гэхаловуд.

Льюису Джейкобу явно хотелось доказать свое чистосердечие, и он сказал:

— Я упомянул все это в завещании. Не хотел уносить секрет с собой в могилу.

Филис Джейкоб, до сих пор слушавшая мужа в растерянном молчании, наконец заговорила:

— Ты написал завещание?

— Да, я отдал его на хранение нотариусу Брауну. Вместе с кассетой.

— С кассетой? — повторил Гэхаловуд. — С какой кассетой?

— В воскресенье, 28 февраля 1999 года, Саманта пришла ко мне домой и сообщила, что увольняется. Было поздно. Я очень удивился, увидев ее. Она сказала: “Я ухожу от вас, мистер Джейкоб. Так надо. Ключ от магазина я оставила Аляске, она вам завтра отдаст”. Саманта объяснила, что уезжает путешествовать вместе с Рикки. Потом протянула мне маленькую цифровую кассету и сказала: “Передайте это Аляске, пожалуйста. Это ее. На память”. Я взял кассету, но Аляске так и не отдал. Сперва мне захотелось посмотреть, что там такое, из любопытства. Но у меня не было подходящего проигрывателя. Прошел месяц, а потом Аляску убили. И эта чертова кассета осталась у меня. Я же сказал, я не хотел, чтобы меня подозревали. В маленьких городках потерять доброе имя легче легкого. Люди станут обходить мою заправку стороной, а я в нее вложил все свои сбережения. Я подумал, что, наверное, на кассете ролики, которые Аляска снимала в раздевалке. И у меня будут большие проблемы. Мне хотелось избавиться от нее как можно скорее, но все-таки совесть не позволила. Тогда я вложил ее в конверт и отнес нотариусу. С указанием вскрыть конверт после моей смерти.

* * *

Эдди Браун работал нотариусом в Маунт-Плезант с 1955 года. Он был самым старым и единственным юристом в городе. Ему уже было за восемьдесят, но он еще не ушел на пенсию и каждый день приходил в контору. Когда мы заявились к нему в ту субботу, нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы его обаять — вытащить из кресла, оторвать от книжки и лимонада и доставить в его кабинет. “Нельзя было до понедельника подождать?” — ворчал он, когда я усаживал его в свою в машину.

Нотариус Браун был еще бодр, по-моему, наше вторжение в привычный распорядок дел на выходных его даже позабавило. “Не каждый день случается помогать полиции в уголовном расследовании”, — сказал он. Потом повернулся ко мне: “Я читал ваши книжки, молодой человек. Упомяните меня в следующей, ладно? Я был бы очень рад”. В кабинете Эдди Брауна стоял бронированный шкаф. “Все городские секреты тут”, — с удовольствием изрек он. Конверт, оставленный Льюисом Джейкобом, нашелся быстро. В нем лежала цифровая кассета и письмо, датированное 11 апреля 1999 года и подписанное Льюисом; в письме он излагал события так же, как и нам час назад.

— Есть вероятность, что кассета еще в рабочем состоянии? — спросила Лорен.

— Надеюсь, — сказал Гэхаловуд. — Я немедленно еду в Конкорд, отдам ее в техническую группу. Посмотрим.

Этот эпизод означал новый поворот в расследовании. А если угрозы, которые получала Аляска, были связаны не с ограблением родителей, а с камерой, которую она спрятала в раздевалке на заправке?

я все про тебя знаю.

Может, это было делом рук Рикки или Саманты? Может, они выяснили, что это Аляска установила камеру? Может, они, выкачав деньги из Льюиса Джейкоба, решили шантажировать Аляску? Их надо было найти, но сведения у нас были скудные: мы знали полное имя Саманты, но не знали фамилии Рикки.

Мы отвезли нотариуса домой, и Гэхаловуд спросил меня:

— Вы со мной в Конкорд? Я отдам кассету и займусь разысканиями насчет Саманты и Рикки.

— Простите, сержант, мне надо удрать.

— Куда это вы намылились, писатель?

— Меня пригласили, надо ехать.

В тот вечер я в одиночестве покатил по направлению к Мэну и через час прибыл в прелестный городок Бриджтон. Приехал я заранее. Побродил по городу, потом, когда подошло время, отправился в аудиторию муниципального лицея, где должен был состояться концерт. Места были пронумерованы. Я сел. Зал понемногу заполнился, но кресло рядом со мной оставалось свободным. Когда погас свет, кресло все еще пустовало. Спектакль начался, зазвучал первый фрагмент из “Мадам Баттерфляй” — “America forever”. И в этот миг между рядами проскользнула чья-то фигура и уселась рядом со мной.

Это был Гарри Квеберт.

После спектакля мы, не обменявшись ни словом, влились в поток зрителей, покидавших аудиторию. Заметив на парковке лицея фургон, торгующий едой навынос, Гарри сказал: “Ужин за мой счет”.

Глава 25“Мадам Баттерфляй”

Бриджтон, штат Мэн

Суббота, 17 июля 2010 года

Мы сидели на скамейке у реки и жевали гамбургеры с картошкой фри. Молча — оба чувствовали себя неловко. Я ел, хотя не был голоден. Я не знал, что сказать, непонятно было даже, с чего начать. После нашей последней встречи в декабре 2008 года я изо всех сил надеялся увидеть Гарри снова. Мне и в голову не приходило, что все будет вот так. Наконец я спросил:

— Как вы узнали, что я в Маунт-Плезант?

— Книжный магазин разослал анонс вашей автограф-сессии. Да и про вас опять все говорят, Маркус. Дело Аляски Сандерс, новое расследование, за которым с живейшим интересом следит вся Америка. Это ваша следующая книга?

— Не знаю. Вы по-прежнему живете в Нью-Гэмпшире? Такое впечатление, что вы испарились. Я вас повсюду искал, но напрасно. Полтора года все думаю, что же с вами сталось…

— Призрак. Это лучшее, что могло со мной случиться. Наконец-то я избавился от славы, с которой не знал, что делать. Я свободный человек, Маркус.

— Вы поэтому исчезли?

— Какая разница почему. Скажем так, мне надо было отойти подальше. Так было лучше для всех.

— А теперь что? Внезапная потребность проявиться снова, с этими вашими гипсовыми чайками и загадочными посланиями?

— В посланиях ничего загадочного не было. Я вам писал, чтобы вы ни в коем случае не ходили преподавать в Берроуз. Это была бы большая ошибка. Вам там не место.

— Почему же? — Я был задет за живое. — Я недостаточно хорош, чтобы преподавать в Берроузе?

— Наоборот, вы гораздо выше этого. У меня было ощущение — судя по всему, верное, — что вы не поняли, что я пытаюсь вам сказать, мне захотелось поговорить с вами лично, отсюда эта встреча.

— Что же вы мне пытались сказать, Гарри?

— Что вам пора стать до конца самим собой. Вы Маркус Гольдман, чудесный человек, упорный, одаренный. Вот увидите, вы станете одним из величайших писателей, каких знавала Америка. И когда я узнал, что вам взбрело в голову отправиться в Берроуз…

— А откуда вы узнали? — перебил его я.

— Представьте себе, у меня после увольнения не отключили университетскую электронную почту, — усмехнулся он, — и я, помимо чудовищной рекламы, до сих пор получаю факультетскую рассылку. Вот и обнаружил с ужасом письмо Дастина Пергола такого примерно содержания: “Счастлив сообщить, что к нам в должности доцента присоединяется писатель Маркус Гольдман. Он прочтет курс писательского мастерства. Маркус Гольдман займет кабинет С-223, прошу любить и жаловать”. С-223 — это ведь мой кабинет, верно?

— Да.

— Вот это меня и беспокоило. По-моему, Маркус, вы любой ценой хотите вернуться в прошлое. То эта дурацкая резиденция для писателей в Авроре, то теперь мой кабинет в Берроузе. Вам пора заявить о себе как о самостоятельном писателе. И первым делом перестать идти по моим стопам… Не забывайте, кто я, Маркус. Не забывайте, что я сделал.

— Вот именно, я не забываю, что вы для меня сделали.

— Вы знаете, о чем я, Маркус.

— Неважно, вы мой друг, несмотря ни на что.

— Хотел бы я им быть. Но мы не сможем сойтись по-настоящему, пока вы не прекратите меня идеализировать и не согласитесь с тем, что я просто друг и ничего больше. Пока не откажетесь наконец от идиотского образа ментора, который вы на меня навесили. Кабинет в Берроузе! Пф-ф! Это же просто смешно! Ваша судьба — держаться подальше от Берроуза, вести расследования, заставлять толпы людей мечтать, питать энтузиазм, который вы внушаете.

— Не уверен, что мне хочется такой славы, Гарри. Думаю, меня тянет к нормальной, более спокойной жизни.

— Это невозможно, Маркус. Это сильнее вас! В вас горит огонь, и вам с ним ничего не поделать!

Опустилась ночь. Небо усыпали созвездия. Гарри взглянул на звезды:

— Пора. Мне еще ехать и ехать.

— Но мы встретимся? — спросил я.

— Конечно, что за вопрос!

— Не забудьте, вы полтора года не подавали признаков жизни.

— Это не дольше, чем длилось ваше молчание после первого успеха. Помните эти времена? Когда вам захотелось приехать, я был на месте. Не морочьте себе голову, Маркус, мы встретимся, когда вы будете готовы.

— Я готов, — заверил я.

— Нет, не готовы. Пока вы не примете себя таким, какой вы есть, вы не готовы.

— А какой я есть?

— Большой писатель.

— Вы тоже…

— Да черт бы вас подрал, Маркус, что вы заладили! — воскликнул Гарри. — Вы победили, вы меня превзошли! Ваше имя, ваша слава, ваш успех превзошли все, что я мог бы сделать. Какого рожна вы так усердно нахлобучиваете на меня корону?

— Для меня это никогда не было соревнованием, Гарри!

— А для меня было! Я с первого дня соревновался с вами! А вы так и не заметили!

Я не понимал, то ли он меня испытывает, то ли говорит правду.

— Ну, спросите же меня, — сказал он.

— Что спросить?

— Почему я исчез. Почему в тот декабрьский день 2008 года, выйдя из вашего дома, я поклялся себе никогда больше с вами не встречаться. Хотите знать почему? Потому что весь тот год, когда вы никак не могли написать новую книжку, какая-то часть меня радовалась вашим неудачам. С той самой минуты, когда вы явились ко мне в феврале, я надеялся, что вы погорите, Маркус! Провалитесь самым жалким образом! Сожжете себе крылья! А знаете почему? Чтобы снова вас обрести! Ваш успех отдалил нас друг от друга. Мы были так близки, а потом — бац! — успех, и нет больше Маркуса!

— Простите, я…

— Да вы же ни в чем не виноваты, черт возьми! Неужели вы не понимаете, что я пытаюсь вам сказать? Вы не можете извиняться за свой успех! Он в вас заложен! Нельзя упрекать гусеницу за то, что она стала бабочкой. Такая у вас судьба. В книге жизни так записано. И вот еще что: я всегда это знал. Ничто из этого не стало для меня неожиданностью. А потом, в начале две тысячи восьмого, я встречаю вас снова, вы нервничаете, вам грозит опасность, вас гложут сомнения. Вы мучаетесь, вы не способны писать, а Барнаски вам внушает, что вы просто паяц. Вы имеете право знать правду: мне нравилось видеть вас уязвимым, потому что я завидовал вашему успеху. ЗАВИДОВАЛ! Понимаете? Мне хотелось, чтобы ваш успех на том и кончился, чтобы он иссяк. Потому что из-за вашей славы я оказывался лицом к лицу с собственными провалами, с собственными демонами. И когда вы ко мне приехали, чтобы писать, а я все спрашивал, продвигается ли ваша книга, я радовался, что дело плохо. И каждый раз, когда я предлагал вам куда-нибудь сходить или чем-то заняться, когда уводил вас на улицу, подальше от дома, подальше от работы — на пробежку, пройтись по пляжу, покататься на лыжах и все такое, — я на самом деле старался отвратить вас от работы. Я ставил палки в колеса вашей карьере. Я хотел, чтобы вы не добились успеха.

Повисло долгое молчание. Потом Гарри добавил:

— Вы должны меня ненавидеть…

— Как я могу вас ненавидеть?

— Люди, которые любят друг друга, не завидуют.

— Люблю завистников: они знают, зачем живут на свете.

Гарри вздохнул:

— Как ваша личная жизнь, Маркус?

Меня удивил этот вопрос:

— Есть девушка, она мне очень нравится.

— Я не спрашиваю, есть ли у вас подружка, я спрашиваю, нашли ли вы любовь.

— Нет, вы знаете, что…

— Знаю, Маркус. Вот именно, что знаю. Есть девушка, которую вы любили и которую в глубине души любите до сих пор. Она — любовь всей вашей жизни.

— Это старая история.

— Жизнь коротка, Маркус, особенно в нашем масштабе. Ни одна история не бывает по-настоящему старой.

— Я потерял ее из виду…

— Так и думал, что вы это скажете. Поэтому позволил себе найти ее для вас.

С этими словами он протянул мне конверт. Я открыл его, и то, что я увидел, заставило мое сердце забиться изо всех сил.

— Вспоминая две тысячи восьмой год, я сознаю, что был не на высоте вашей дружбы, — продолжал Гарри. — Вы хотите, чтобы мы были друзьями? Я поступаю как друг. Я — один из немногих, кто достаточно хорошо вас знает и понимает, что ваша жизнь без нее неполна. Езжайте, повидайте ее. Уверен, она тоже вас ждет.

На прощание Гарри крепко обнял меня, потом исчез в темноте. Я не сразу пошел за ним. Сидел на скамейке без единой мысли в голове, пока сообщение на телефоне не вернуло меня к реальности. Это Лорен прислала мне фото комода в своей гостиной: на нем красовался забытый мной вчера снимок трех кузенов Гольдманов и Александры. Картинку Лорен подписала так:

Твои милые кузены здесь. Не хватает только тебя. Заедешь?

Я пустился в обратный путь и затормозил у ее дома. Ночь была теплая. Лорен ждала меня на крыльце.

— Ты где был?

— Встречался со старым другом.

— О! Славно прошло?

— Скорее странно.

Я волновался. Мне здесь было почти не по себе. Я поглаживал лежащий в кармане конверт, который дал мне Гарри. Там был билет на концерт Александры Невилл. Думая о ней, я погружался в воспоминания детства. Со всеми Гольдманами-из-Балтимора. Надо было перевернуть эту страницу моей жизни.

Часть третьяПоследствия жизни

С тех пор, как мы обнаружили видеокассету, прошло три дня. Эксперты из полиции штата сумели извлечь ее содержимое, и то, что мы на ней увидели, заставило нас срочно отыскать Саманту Фрэзер.

Глава 26Саманта

Рочестер, штат Нью-Гэмпшир

Вторник, 20 июля 2010 года

В то утро мы мчались по городу Рочестеру в сопровождении внушительной колонны полицейских машин. Гэхаловуд, Лорен и я сидели во внедорожнике группы захвата. За рулем был полицейский, Гэхаловуд занимал пассажирское сиденье, а мы с Лорен расположились сзади. Она тайком поглаживала мне руку. Воскресенье мы провели в Кеннебанке, на пляже, забыв на несколько часов про расследование и про все треволнения. Там я наконец сумел переварить встречу с Гарри. Трудно было не думать про билет на концерт и про Александру Невилл, а когда я о ней думал, у меня возникало неприятное чувство, что я предаю Лорен. Я не знал, как себя вести, меня разрывало на части. Лорен мне очень нравилась, но достаточно ли этого?

Водитель, включив сирену, внезапно вернул меня к реальности, к нашей колонне. На след Саманты Фрэзер мы напали без труда. Плохая новость для нее: она отсидела в тюрьме. Хорошая новость для нас: ее освободили условно-досрочно, ей было предписано в определенные часы находиться дома. Жила она в сборном домике, в квартале, который в Рочестере считался опасным, поэтому мы явились туда во всеоружии.

Машины остановились, полиция быстро оцепила дом по указанному адресу. Перед ним на пластиковом стуле сидела женщина и наблюдала за развертыванием сил правопорядка. От нее осталась одна тень. Серые волосы, серая кожа, серое тело, затравленный взгляд и беззубый рот. Она осыпала бранью двух мальчишек лет десяти, игравших в мяч. По бумагам женщине было тридцать шесть лет, выглядела она лет на двадцать старше. Гэхаловуд, не выходя из машины, показал нам фото.

— И не узнаешь ее, — сказал он, — но это Саманта Фрэзер.

— Что с ней случилось? — спросила Лорен.

— Крэк курит. Пошли.

Мы с Гэхаловудом и Лорен, все трое в бронежилетах, вышли из машины и приблизились к женщине.

— Миссис Саманта Фрэзер? Я сержант Перри Гэхаловуд, полиция штата Нью-Гэмпшир.

— Я сижу тихо, как мышка, нач’льник, — тут же заявила Саманта.

— Не сомневаюсь. Мы приехали поговорить с вами об Аляске Сандерс.

— Не знаю такую. Ничо не видела, не слышала, ваще.

— Она работала с вами на автозаправке Льюиса Джейкоба, в Маунт-Плезант.

Саманта изо всех сил гримасничала, словно пытаясь припомнить. Но сдалась:

— Нет. Не помню.

— Она была вашей любовницей, — произнес Гэхаловуд.

* * *

Кассета, которую сохранил Льюис Джейкоб, раскрыла перед нами целый потаенный пласт жизни Аляски.

Первый эпизод был датирован 21 сентября 1998 года. Аляска появлялась в том же загадочном интерьере, который никто не сумел опознать — том, где она записывала последнюю пробу, отосланную Долорес Маркадо. На заднем плане висела картина с закатом над океаном. По ходу эпизода становится ясно, что Аляска проверяет камеру. Ее лицо приближается к объективу всякий раз, когда она нажимает на разные кнопки. Судя по всему, у аппарата есть съемный экранчик, на котором видно, что получилось. Внезапно она поднимает на кого-то глаза и говорит: “Вау, спасибо за камеру! Теперь-то я точно еду в Голливуд! Люблю тебя, спасибо, любовь моя!”

Сразу после шел второй эпизод — запись, переданная Долорес Маркадо. Камеру явно подарили недавно. К кому обращалась Аляска со словами “Спасибо, любовь моя”? К Уолтеру?

Следующая сцена была записана два месяца спустя, в конце ноября, в воскресенье, на заправке Льюиса Джейкоба. Аляска снимает девушку за прилавком, та смущенно улыбается: это Саманта Фрэзер.

— Зачем ты меня снимаешь? — спрашивает Саманта.

— Затем, что мне так хочется, — отвечает Аляска, подходя поближе.

Теперь Саманту видно крупным планом, Аляска комментирует:

— Дамы и господа, перед вами Саманта Фрэзер!

— Откуда у тебя камера? — спрашивает Саманта.

— Подарок из прошлой жизни. Когда я хотела стать актрисой.

— Из тебя бы вышла гениальная актриса!

— Это все накрылось.

— Накрылось? Погоди, дай-ка мне!

Саманта забирает камеру, и теперь на экране видна Аляска. Саманта комментирует:

— Смотрите все, это Аляска Сандерс, будущая звезда! — поворачивает объектив к себе: — А это ее бедная подружка Сам, которая кончит жизнь в канаве!

Аляска хохочет, подходит к камере и поворачивает ее так, чтобы были видны обе девушки. И вдруг целует Саманту.

— Ты с ума сошла! — та от неожиданности вскрикивает. — Нас могут увидеть!

Следующий эпизод отснят через неделю, снова в воскресенье. Камера включается, Аляска держит ее на вытянутой руке. Обе девушки в раздевалке автозаправки, обнаженные. Аляска ставит камеру на полку, проверяет угол обзора, и они с Самантой целуются.

Воскресенье за воскресеньем на пленке — Аляска и Саманта на заправке. Одна за другой следуют минуты близости: они изображают Льюиса Джейкоба за прилавком, передразнивают его речь со словами-паразитами. Хохочут во все горло. Любовно подсмеиваются над ним. “Мистер Джейкоб, если вы вдруг увидите, так мы вас очень любим!” — кричит Аляска на камеру. “Без вас мы бы не встретились!” — вступает Саманта. Потом обе совершают набег на чипсы и конфеты и тайком поедают их в подсобке. Спорят, веселятся.

Снова раздевалка на заправке, Аляска с Самантой целуются. Иногда интимные игры прерывает появление клиента. Слышен электронный звонок — кто-то вошел в магазин при заправке. “Бля”, — бормочет Саманта, отрывается от любовницы и поспешно одевается под насмешливым взглядом Аляски.

И еще воскресенье. Саманта в кабинете Льюиса Джейкоба зачитывает тест из какого-то журнала:

– “Какое ты животное?” Готова?

— Валяй.

– “Утром ты встаешь: А) всегда бодро, В) с трудом, С) вообще не встаешь, а ложишься, потому что всю ночь занималась своими делами”.

За два часа, что длилась запись на кассете, перед зрителем развернулась история двух юных заговорщиц.

Последний эпизод относился к 3 января. Они снова целуются в раздевалке, голые по пояс. Вдруг раздается голос: “Саманта?” Саманта в панике: “Блин, это Рикки, смывайся через черный ход!” Аляска исчезает. Саманта бежит выключать камеру.

Именно в тот день Рикки обнаружил камеру и затем выудил из Льюиса Джейкоба десять тысяч долларов. Одиннадцать лет спустя, встретившись с Самантой Фрэзер, мы наконец поймем, что тогда произошло. Ныне от миловидной Саманты с видеозаписи, юной брюнетки с ослепительными зубами и соблазнительными формами, не осталось ничего. Саманта Фрэзер образца 2010 года, с поредевшими волосами, нечистым лицом, увядшей кожей, высохшим телом, завороженно смотрела видео, которое мы показывали ей в хаосе ее гостиной. “Это я”, — произнесла она, когда на экране появилась юная смеющаяся красавица. Потом, увидев Аляску, прошептала: “Аляска… Аляска… это ты…” — и непонятно было, узнала она ее или просто повторяла то, что слышала на записи.

— Саманта, вы не помните эту женщину? — спросил Гэхаловуд.

Она взглянула на него пустыми глазами и простонала:

— Крэк украл у меня память.

Вдруг она встала и с трудом подтащила свой скелет к столу, на котором царил немыслимый беспорядок. Порылась в куче каких-то предметов, словно отбирая частички пазла, выудила школьную тетрадку, воскликнула с торжествующей улыбкой: “Аляска! Аляска!” и протянула ее Гэхаловуду. На обложке тетради было написано черным фломастером: “Аляска”.

Гэхаловуд открыл тетрадь и сказал:

— Это дневник.

— Это я написала, — объяснила Саманта. — Поняла однажды, что мозг у меня мало-помалу исчезает. Память стирается. Сперва сказала себе, что это неважно, наоборот, даже лучше, если я забуду свою жизнь. Но потом подумала, что забуду и ее тоже, а этого я не хотела. Ничего хорошего, кроме нее, в моей жизни не было. Вот я и написала.

ОТРЫВКИ ИЗ “АЛЯСКИ”, НАПИСАННОЙ САМАНТОЙ ФРЭЗЕР

Когда я первый раз увидела Аляску, я стала смеяться над ее именем. Она сказала: “Саманта не лучше”, и мы засмеялись вместе. Глупо, но нас это развеселило. Это было на заправке. Она пришла знакомиться. Говорила, что мы теперь коллеги. Мне было глубоко насрать, что мы коллеги, но вид у нее был прикольный. А главное, такая красивая — охренеть! Милая, улыбчивая, умная, одета хорошо. Моя бабка сказала бы: “Все галочки проставлены”.

Мы сразу поладили. Она зашла в следующее воскресенье, просто поздороваться. И через воскресенье тоже. Каждое воскресенье заходила. Мне это была компания, по воскресеньям на заправке народу мало. Не знаю, почему мистер Джейкоб так упорно не хотел закрываться. В общем, грех было жаловаться, платили в два раза больше, чем в “Макдаке”, а работы в два раза меньше. Но со скуки помрешь. И я была рада, что Аляска приходит. А потом, она была не такая. Столько всяких вещей знала. Я пахала как лошадь, училась на медсестру. Рикки говорил, что я ни на что не годная. А Аляска мне сразу сказала: “У тебя все получится, красавица, ты умненькая”.

Мне эта фраза запала, потому что мне никто никогда такого не говорил. Во-первых, что у меня что-то получится, во-вторых, что я красивая, да к тому же умная. Когда она мне это сказала, я чуть не заплакала. Призналась ей, что Рикки говорит, что я со своей учебой — дура с претензиями. Она ответила, что это Рикки дурак. Я потом сказала Рикки, что Аляска говорит, что он дурак. Я не хотела Аляске плохого, просто хотела сказать Рикки, что не только я его считаю скотом, но и Аляска тоже. Это была ошибка: Рикки взбесился. Сказал, что накажет ее, научит его уважать.

В общем, Аляска встретилась с Рикки. Он пришел со мной на заправку и стал поджидать ее, мне было жутко плохо. Аляска пришла и страшно удивилась, конечно. Слава богу, Рикки ее не бил, только обругал. Схватил за горло и сказал, что, если она еще раз его оскорбит, он ей под дых даст кастетом. Потом оттолкнул ее и ушел. Аляска лежала на полу и плакала. Я все понимала, потому что Рикки может напугать до смерти, уж я-то знаю. Я встала на колени с ней рядом, мне так было больно, что я тоже заплакала. Прижала ее к себе. А потом она меня поцеловала. Я не ожидала, но мне понравилось. Мне понравилось, когда она просунула язык мне в рот. Было сладко, хорошо. Нежно, как она говорит.

Я никогда не думала, что можно поцеловать женщину. Этот день начался так хреново, но я его никогда не забуду, потому что мы потом стали с Аляской как бы парой. Мы с ней проводили все воскресенья на заправке, валялись, смеялись, целовались, делали всякие штуки в раздевалке, читали журналы и жевали чипсы. Мы могли что угодно делать: клиентов почти не было, а мистер Джейкоб не умел пользоваться камерами. Говорил, у него для этого племянник есть.

Кстати о камере, Аляска всегда приходила с маленькой камерой. Говорила, чтобы осталось на память. Еще ее забавляло нас снимать, когда мы целовались. Я для нее была готова на все. Даже сказала ей вещь, которую никогда никому не говорила: “Я для тебя что угодно сделаю”.

Еще я спросила Аляску: если мы все такое делаем, значит, я теперь официально лесбиянка? Аляска сказала, что насрать на всех, любить можно кого угодно. Я была согласна, но мне все-таки хотелось знать. Я сказала, что очень люблю Рикки, хоть он меня и бьет. Она спросила: “Почему ты не бросишь парня, который тебя бьет?” Я ответила: “Не знаю, я на него залипла. Бывает, что залипаешь на кого-то и сам не знаешь почему”. Она сказала, что понимает, что она тоже прежде на кого-то залипла. Но она знала почему: влюбилась до чертиков. Меня как кольнуло, когда она это сказала. Я поняла, что хотела, чтобы она до чертиков влюбилась в меня. Так я выяснила, что Аляска в Маунт-Плезант проездом и что, в сущности, я для нее просто развлечение по воскресеньям. Это я поняла, потому что спросила: “Твой любимый — это Уолтер?” Она сказала: “Нет, на Уолтера мне плевать. Я тут сижу взаперти, потому что мы вдвоем кое-что сделали”. Сказала, что у нее есть “другой человек”. Кто-то, кто вытащит ее из “этой крысиной дыры, из Маунт-Плезант”. Я спросила, чего же этот человек ждет и не приезжает за ней, а Аляска ответила: “Развода”. Как только бумаги будут подписаны, они уедут в Нью-Йорк. Это была мечта Аляски — жить в Нью-Йорке. Она хотела быть актрисой. Сначала, когда мы только встретились, она говорила, что ее карьера накрылась. “Из-за того, что случилось в Салеме”. Она мне не сразу рассказала, что случилось. Ее отец, видно, большой говнюк, стибрил ее сбережения. Она решила у него украсть часы, возместить потерю. Поехала туда с Уолтером, они должны были все обделать быстро и ловко. Но их застукали, и Уолтер наехал на их соседа, к тому же копа. Я сказала, что она не виновата, если этот кретин Уолтер кого-то сбил. И вообще, тот тип даже не умер. Я знала, что она будет жить как мечтала, станет знаменитой актрисой, на ней это было написано. А пока мы сами снимали кино ее камерой.

У меня всегда так бывает — начинается хорошо, а кончается плохо. В воскресенье после Нового года мы с Аляской целовались в раздевалке. Камера работает, все такое. Я сняла все сверху, она ласкала мою грудь. И вдруг дверь магазина открывается и раздается голос Рикки. Я страшно перепугалась, сказала Аляске смываться через черный ход. А сама скорей выключила камеру. Ее некуда было убрать, но я ее заставила чистящими средствами, а главное, вынула кассету и сунула в карман. Я даже представить боялась, что́ Рикки сделает с Аляской, если ему попадется запись. А одна камера ничего не доказывает.

Рикки толкнул дверь раздевалки, увидел меня полуголую и взбесился. Залепил мне пощечину, заорал: “Вот как ты обслуживаешь клиентов, грязная шлюха?” Я спокойно сказала: “Рикки, это раздевалка, я переодеваюсь. Я кофе на себя пролила”. Спросила, что ему тут надо, а он сказал: “Пришел проверить, нет ли кого у тебя”. — “Думаешь, я тебе изменяю?” — “Не знаю. Ты какая-то другая в последнее время”. Тут он схватил меня за груди и сказал: “По крайней мере, не зря прокатился”. И взял меня, силой. Потом и того хуже: поднял голову и увидел камеру, направленную на нас. Разорался, завопил: “Это что такое?” Мне надо было скоренько найти объяснение, чтобы он меня не отхлестал ремнем, а главное, не отхлестал Аляску. И я закричала: “О черт, этот мистер Джейкоб, извращенец, нас снимает, когда мы переодеваемся!” — “Ты не замечала это говно?” — “Да нет, Рикки, я не смотрю, что там наверху на полках. Быстро переодеваюсь и начинаю работать”. Он был вне себя от бешенства. Схватил камеру, открыл, чтобы достать кассету, но камера была пустая. Тогда он ее швырнул на пол и растоптал. Орал: “Льюис Джейкоб, извращенец поганый! Я с ним счеты-то сведу! Дух вышибу!” Мне стало страшно, что он в самом деле что-нибудь сделает с бедным мистером Джейкобом, и я сказала: “Глупо его убивать. Лучше стребовать с него денег”. Он сказал, что это хорошая мысль, и попросил меня ему позвонить. Бедный мистер Джейкоб тут же примчался — он, само собой, ничего не понимал в этой истории с камерой. Рикки хотел содрать с него три шкуры. Я пыталась как-то понизить цену, предлагала сто или двести долларов. Но Рикки потребовал у мистера Джейкоба десять тысяч, если тот не хочет больших неприятностей. Мне правда было больно за мистера Джейкоба.

После этого мы виделись с Аляской. Она сказала, что все уладит, что пойдет сознается и даст денег мистеру Джейкобу. Сказала, чтобы я не волновалась. Мне до нее никто такого не говорил. А потом мистер Джейкоб меня уволил. А когда Рикки меня избил до полусмерти, потому что я конченная и потеряла не работу, а конфетку, как он говорит, я плакала как девчонка, не от боли, а потому, что вместе с работой потеряла свои воскресенья с Аляской.

Аляска как-то так сумела устроить, чтобы мистер Джейкоб меня взял назад. Не знаю, что она ему сказала, но она все уладила. Она меня защищала. Она была первым и последним человеком, который меня защищал. Но после этой сцены она больше не приходила по воскресеньям. Я ее ждала, но напрасно. Каждый раз надеялась, когда открывалась дверь магазина. Как будто что-то сломалось. Из-за Рикки. А может, из-за нас. Я всегда знала, что Аляска меня любила как подругу, но чуть больше. Как подругу, с которой можно зайти дальше. Но на самом деле она была влюблена в кого-то другого.

Аляска Сандерс — самое прекрасное, что со мной было в жизни. Это единственное воспоминание, которое мне хочется сохранить.

* * *

Когда Гэхаловуд закончил читать вслух, Саманта плакала.

— Такая красивая история, — сказала она, словно слышала ее в первый раз. — Я все забыла. У нее все хорошо?

— У кого?

— У Аляски. Вы же из-за нее приехали, да? Надеюсь, с ней ничего не случилось.

Гэхаловуд на секунду онемел. Потом ответил:

— У нее все хорошо. Шлет вам привет.

Саманта Фрэзер улыбнулась остатками зубов:

— Скажите ей, что я ее целую. И что скучаю по ней.

Мы пересняли тетрадь, чтобы иметь копию, а оригинал оставили Саманте. Потом Гэхаловуд объявил по полицейской рации, что мы уезжаем. Саманта проводила нас до двери, а заодно отругала двоих мальчишек, игравших в мяч.

Но когда мы уже садились в полицейскую машину, Саманта крикнула: “Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’!”

“Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’”. Это, безусловно, было связано с Аляской. Услышав фразу Саманты, Лорен уставилась на нас: “Она сказала ‘Дьютис’? Был такой магазин электроники в Маунт-Плезант. Разорился несколько лет назад”.

Глава 27Странности печати

Рочестер, штат Нью-Гэмпшир

Вторник, 20 июля 2010 года

Гэхаловуд сделал коллегам знак подождать и вернулся к Саманте:

— Что вы сказали?

— Не помню, — ответил призрак.

Мальчишки прыснули:

— Она все время это твердит, мистер полицейский, не сердитесь на нее, она не про вас.

— Что все время твердит?

– “Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’”. Отец говорит, это старая история. А нам смешно.

— Ты сын Саманты?

— Да, мистер полицейский. А это мой брат. Вы тут из-за отца?

— Нет, мы хотели задать пару вопросов твоей матери. А как зовут твоего отца?

— Рикки. Рикки Позитано.

— А где его можно найти?

— Без понятия.

Мы напали на след Рикки Позитано. Нам было крайне любопытно его расспросить, выслушать его версию происшествия на заправке. Теперь, когда мы знали его фамилию, Гэхаловуд мог поручить специальной группе его отыскать.

А пока мы с Гэхаловудом и Лорен отправились в главное управление полиции штата, чтобы обрисовать ситуацию шефу Лэнсдейну. Шефа Митчелла, который требовал от Лорен ежедневных отчетов, пригласили присоединиться к нашему собранию, отчего он страшно заважничал. Итак, мы могли сообщить, как продвинулось следствие.

2 октября 1998 года: Аляска выясняет, что отец украл ее сбережения, и в бешенстве уезжает к своему парню, Уолтеру. Она и так собиралась провести у него уик-энд, но теперь решает остаться на несколько дней — однако, по-видимому, не переезжать окончательно.

8 октября 1998 года: Аляска Сандерс организует ограбление родителей. Дело кончается скверно. Уолтер, который сопровождает ее, сбивает полицейского, пытающегося их остановить. Аляска решает остаться на какое-то время в Маунт-Плезант. Отцовские часы она продать не может, это могло бы ее скомпрометировать. Тогда она идет работать на автозаправку.

ноябрь-декабрь 1998 года: она вступает в двусмысленную связь с коллегой по автозаправке, Самантой Фрэзер. Аляска сообщает ей, что у нее есть другой человек, не Уолтер. Этот человек должен приехать за ней и вырвать ее наконец из Маунт-Плезант. Вероятно, человек этот живет в Салеме (он дарит ей туфли-лодочки, которые продаются только в одном магазине этого города) и в тот момент разводится.

— Аляска живет с Уолтером и с Самантой. Она явная бисексуалка. Кто этот третий человек, в которого, по ее словам, она сильно влюблена? Мужчина или женщина?

январь 1999 года: Рикки Позитано, дружок Саманты, обнаруживает в раздевалке камеру. Он считает, что Льюис Джейкоб снимает своих сотрудниц, и шантажирует его. Льюис Джейкоб выясняет, что камера принадлежит Аляске.

февраль 1999 года: Саманта внезапно увольняется с заправки. Почему? Что-то случилось?

3 апреля 1999 года: Аляска убита. В ее кармане найдено письмо: “я все про тебя знаю”.

— В чем ее обвиняют? В драматическом ограблении родителей? В связи с Самантой? В неприятностях, доставленных Льюису Джейкобу?

— Труды наши еще не закончены, но что-то начинает проясняться, — подытожил Гэхаловуд.

— Отличная работа, — поздравил нас Лэнсдейн. — А что насчет Эрика Донована?

— Эрик Донован состоял в любовной связи с матерью Уолтера Кэрри и шантажировал ее. Это могло быть вполне достаточным мотивом, чтобы Уолтер огульно его обвинил. Что касается пуловера, испачканного кровью жертвы, то Эрик всегда утверждал, что одолжил его Уолтеру, и теперь это подтверждает мать Уолтера.

— То есть вы хотите сказать, что все улики против Эрика Донована отпадают? — спросил шеф Митчелл.

— Остается вопрос с принтером, на котором печатались письма с угрозами, — уточнил я.

— Кстати о принтере, — добавила Лорен, — Саманта Фрэзер произнесла загадочную фразу: “Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’”.

– “Дьютис”? — переспросил шеф Митчелл. — Магазин, который был в Маунт-Плезант?

— Надо выяснить, — ответила Лорен.

— Что это за “Дьютис”? — спросил Лэнсдейн.

— Был такой магазин электроники в Маунт-Плезант, — пояснила Лорен. — Владелец довольно специфический, не злодей, но жуликоват, несколько раз разорялся. Сами понимаете, что за типаж. “Дьютис” закрылся то ли четыре, то ли пять лет назад. С тех пор его владелец открыл лавку уцененных товаров неподалеку от Вулфборо.

— Думаете, это как-то связано с принтером Эрика Донована? — спросил Лэнсдейн.

— Трудно утверждать наверняка, — сказал я, — но в любом случае надо копать.

— Почему Саманта прямо одержима этим принтером? — продолжил Гэхаловуд. — Похоже, она эту фразу твердит как заклинание. “Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’”… Что это все значит?

— Не там ли Эрик покупал принтер в свое время? — спросил я.

— Спросим у него, — ответила Лорен, — но я почти уверена. В Маунт-Плезант все отоваривались в “Дьютис”. Цены там были ниже некуда. Но с товаром вечно были проблемы. Люди быстро это поняли и прекратили туда ходить. Потому магазин и разорился.

В тот день мы сделали то, чего не сделали Гэхаловуд с Казински в 1999 году: связались с фирмой — производителем принтера, который был тогда у Эрика. Офис компании находился в Сиэтле. Провисев на линии два часа, пока нас перебрасывали из одной службы в другую, мы наконец нашли человека, способного предоставить нужные сведения.

— В общем, эта модель была запущена в 1997 году. Ничего особенного с ней не связано, кроме одной бракованной партии, полученной с завода в апреле 1998 года.

— Бракованной? В каком смысле бракованной? — спросила Лорен.

— Вот я вижу, что эту партию отправили как раз в Нью-Гэмпшир. По отчетам оптовика, не больше двухсот штук. Но не волнуйтесь, так или иначе нам почти все вернули.

— Какого рода был дефект?

Служащий порылся в отчете:

— Похоже, какая-то проблема с печатающей головкой, она оставляла небольшой след. На глаз почти незаметно, но мы все же отозвали аппараты.

Мы с Гэхаловудом и Лорен остолбенели.

— Как же мне в голову не пришло, что это мог быть серийный дефект? — обругал себя Гэхаловуд.

Главный офис в Сиэтле больше ничем не мог нам помочь: возвратом партии занимался региональный оптовик. Торговый представитель оптовой базы, находившейся в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир, занимал свой пост уже пятнадцать лет и прекрасно помнил Нила Роуга, владельца “Дьютис”. Он рассказал по телефону:

— В сущности, неплохой парень, но мы с ним больше дел не ведем.

— Почему?

— Он был нечестным. Когда случались возвраты дефектных товаров, несколько раз не извещал клиентов, не хотел возиться с бумажками. Это неправильно.

— Нельзя ли поподробнее? — попросил Гэхаловуд.

— Когда с завода поступает бракованный товар, а такое случается, уж поверьте, его возвращают и заменяют. Это вопрос не только этики: представьте, что дефект, например, приведет к короткому замыканию и в вашем доме возникнет пожар. Виноват будет производитель, а это судебный процесс с колоссальным возмещением убытков. Так что, если возникает проблема, производители связываются с оптовиками, а те связываются с розничными продавцами. Вернее, это тогда так было. Сейчас, когда есть интернет, имейл и все такое прочее, можно связаться напрямую с покупателем, но раньше именно продавец должен был отслеживать проданный товар.

— И я так понимаю, Нил Роуг из “Дьютис” этого не делал, верно? — спросила Лорен.

— Никогда. Ему было наплевать. Говорил: “Что продано, то продано” — и отказывался извещать клиентов.

— Значит, если я правильно понял, — резюмировал Гэхаловуд, — “Дьютис” мог в 1998 году продать несколько принтеров с таким дефектом.

— Наверняка. Надо у него спросить.

Что мы и сделали. Нашли Нила Роуга в лавке уцененных товаров на въезде в Вулфборо.

— Им бы только на других вину свалить, — негодовал Нил. — Шлют вам несусветные письма с невообразимыми указаниями. Вы обязаны немедленно заменить все аппараты либо вернуть клиенту деньги, потом заполнить кучу бланков, отправить обратно бракованные машинки за свой счет и сто лет сидеть ждать, когда большие начальники соберутся все утвердить и возместить вам расходы. Вечно все шишки на мелкий люд валятся, чтоб им!

— Значит, вы не извещали покупателей, чтобы они вернули принтеры? — поняла Лорен.

— Ну уж нет! Когда мне приходит извещение о возврате товара, я это письмо прямиком в мусорку отправляю! А когда меня спрашивают, говорю, что ничего не получал. Это ведь доставка должна доказывать, что ты получил письмо, так?

— Почему, когда арестовали Эрика, вы не сообщили, что продали ему принтер? — спросил Гэхаловуд.

— Ну и вопрос, ничего себе! Откуда же я знал, что принтер как-то связан с полицейским расследованием? Я продаю электронику, вот и все. Я вам не Шерлок Холмс!

— Кому еще вы продали принтеры из той же партии, что Эрику?

— Пф-ф! Задачка, однако, вспомнить имена спустя одиннадцать лет. Я уже не помню, что сегодня на ланч ел.

— Льюису Джейкобу, например? — подсказала Лорен.

— Ах да, забавно, что вы про него заговорили, я как раз об этом подумал. Если уж кого и помню, так его. Он мне притащил принтер обратно, заявил, что тот вытворяет невесть что. Вроде как печатает по несколько раз одни и те же страницы. Я его проверил, ничего такого не заметил. Но он мне такой скандал закатил, хотел гарантию в ход пустить, а я не мог, потому что не стал отзывать товар. Короче, он так наседал, что пришлось проворачивать всю эту долбаную идиотскую процедуру возврата производителю, у меня это прорву времени отняло. Мы с тех пор разругались. Он больше ни разу не заходил ко мне в магазин, а я ни капли бензина не покупал на его заправке.

— Когда это случилось?

— Вот этого не помню. Может, та же модель принтера была, про какую вы говорите, может, другая. Загадка.

Если принтер вернули на завод, его наверняка можно было отследить. И действительно, юридический отдел изготовителя хранил все дела по возврату за последние двадцать лет — главным образом чтобы продемонстрировать строгий учет и контроль в случае судебного процесса.

Мы просидели там целый день, но в конце концов добыли два важнейших факта: во-первых, принтер Эрика, серийный номер которого фигурировал в полицейском досье, принадлежал бракованной партии; во-вторых, Льюис Джейкоб вернул модель из нее же. Возврат был сделан 3 марта 1999 года. Это означало, что Льюис Джейкоб мог быть автором анонимных писем Аляске и впоследствии избавился от принтера. Что же имела в виду Саманта Фрэзер, когда твердила: “Говенный принтер, я его верну в ‘Дьютис’”?

Под конец дня мы поставили в известность об этом факте шефа Лэнсдейна.

— Значит, если я верно понял, существовало несколько принтеров с таким же дефектом? — спросил он.

— Двести на весь штат Нью-Гэмпшир, — ответил Гэхаловуд. — Из них по крайней мере два в Маунт-Плезант, но, вероятно, больше.

— Подозрение падает на заправщика?

— Очень возможно. Это значит, что он мог быть автором тех писем.

Лэнсдейн на секунду задумался:

— Но это не объясняет, почему одно из писем с угрозами нашли у Эрика…

— Потому что он, возможно, тоже его получил, — заметила Лорен. — Это бы значило, что Эрик — не отправитель, а получатель.

— Значит, ты предполагаешь, — вмешался я, — что Льюис Джейкоб послал одинаковые анонимки Эрику и Аляске. Почему?

— Потому что им обоим было в чем себя упрекнуть? — стал рассуждать Гэхаловуд. — Это могло бы объяснить, почему Эрик так и не сказал нам правду по поводу найденного у него письма. Не хотел усугублять свою вину.

Мы как раз собирались уходить из главного управления, когда группа захвата засекла в каком-то рочестерском баре Рикки Позитано. Его показания в тот вечер станут настоящим откровением.

Рикки сохранился лучше, чем Саманта. Сравнивая его с фотографиями, сделанными полицией в ходе разного рода задержаний, регулярно случавшихся в его жизни, мы заметили, что он, конечно, постарел и расплылся, но шевелюра у него была все такой же черной, а главное, он находился в совершенно здравом уме.

— Самой собой, голову я не потерял, — хорохорился он. — Это вы потому говорите, что с Самантой встречались? Я от нее свалил, когда она начала курить крэк. Крэк — это черт знает что! Все мозги выносит!

— Тем не менее вы ей сделали двоих детей, — заметила Лорен.

— Это не мои щенки! — возразил он. — Она в свое время спала со всеми за дозу, а теперь ее никто не хочет. Вбила мальчишкам в башку, что это я их папаша, можете себе представить? Я их не признавал, ничего такого, но время от времени даю им на еду. У меня доброе сердце!

— Неужели? — иронически удивилась Лорен.

Рикки явно собаку съел на допросах и тут же перешел в контратаку:

— Это ведь у вас на ремне бляха полиции Маунт-Плезант? По-моему, вы несколько выходите за границы своей юрисдикции, дамочка. К тому же никто мне не зачитал мои права.

— Вас никто не задерживает, Рикки, — напомнил ему Гэхаловуд. — Нам всего лишь надо задать вам несколько вопросов.

— Я вас слушаю. Когда могу оказать услугу, так всегда с радостью.

— Почему Саманта начала курить крэк? Из-за смерти Аляски Сандерс?

— Нет, по счастью, когда та умерла, мы уже уехали в Калифорнию. Путешествовали по побережью Тихого океана. К тому же я ночь провел в камере, с дорожными копами повздорил.

— Знаю, — сказал Гэхаловуд, — я проверял. В ночь убийства вы были в камере в Монтесито.

— Ба, раз в жизни не зря в тюрягу угодил. А то еще и меня бы подозревали…

Рикки тут же пожалел о своей фразе: он сказал слишком много или слишком мало.

— Почему вас должны были подозревать в смерти Аляски? — спросил я.

— Я пошутил просто.

— Мы знаем, что вы отжали десять тысяч долларов у Льюиса Джейкоба, — подхватила Лорен. — Может, из-за этого?

— Слушайте, знаю я ваши полицейские штучки. Делаете вид, что вам известно все, чтобы я раскололся. Хочу письменную гарантию: если я говорю, то имею иммунитет.

Запрашивать прокуратуру было слишком поздно, а переносить на завтра признания Рикки нам не хотелось. В любом случае его ни в чем не обвиняли, мы могли подписать ему какую угодно бумагу, она нас ни к чему не обязывала. Так что Лэнсдейн немедленно написал официальное письмо, которое не имело никакой юридической силы, зато заставило Рикки заговорить:

— Однажды в воскресенье, в конце февраля, Саманта мне позвонила с заправки. Она была в шоке. Сказала: “Приезжай скорей, это срочно! Нас кто-то решил шантажировать”.

* * *

Воскресенье, 28 февраля 1999 года

Рикки примчался на заправку. Саманта была сама не своя. Показала ему распечатанную страницу, на которой было написано: “Я все про тебя знаю”.

— Я это нашла на полу в кабинете.

— Блин, — чертыхнулся Рикки, — кто мог это сделать? Старина Льюис Джейкоб?

— Его вчера не было, я точно знаю.

— Тогда кто?

— Аляска, — сказала Саманта. — Эта мерзавка хочет меня шантажировать.

— Аляска? А она откуда знает? Ты ей что-то сказала по поводу десяти тысяч?

Саманта отказывалась отвечать, но Рикки по ее лицу понял, что она распустила язык.

— Чтоб тебе провалиться, Саманта! Как можно быть такой непроходимой дурой? На мне условный срок висит, если я попадусь, засадят на пять лет из-за этой фигни! Надо сматывать отсюда!

— Я не хочу уезжать, — всхлипнула Саманта.

Рикки встряхнул ее:

— Аляска, может, уже кому-нибудь рассказала. Если сама не побежит в полицию, так кто-нибудь другой донесет. Я тебя здесь одну не оставлю: распустишь сопли, а меня повинтят. Собирай вещи и звони Аляске. Я ей объясню, что бывает, когда на меня наезжают.

Саманта заплакала.

— Не скули и звони ей, твою мать!

— Я не хочу, чтобы ты ее обижал.

— Не будет дурой, все обойдется.

Услышав перепуганный голос Саманты, Аляска помчалась на заправку. Но, увидев в магазине Рикки, поняла, что ничего хорошего ей не светит. Он с ходу влепил ей такую пощечину, что она влетела в стойку с шоколадными батончиками.

— Сдать меня хочешь, мерзавка?

— Ты что несешь? — пролепетала оглушенная Аляска, держась за щеку.

Он сунул ей под нос листок:

— Что, не ты написала это говно?

Аляска побледнела:

— Это не то, что ты думаешь! Клянусь!

— Я не думаю, я вижу. Чего хотела? Денег?

Заплаканная Аляска с мольбой повернулась к подруге:

— Саманта, это письмо было не тебе. Клянусь!

Но та лишь сказала:

— Ключ я оставляю на столе мистера Джейкоба. Вернешь ему и скажешь, что я уволилась.

Рикки с Самантой направились к двери.

— Саманта! — крикнула Аляска. — Я тебе все объясню!

Рикки погрозил ей кулаком:

— Заткнись! И даже не пытайся к нам приближаться или с нами связываться. Ясно?

— Это не тебе было письмо, Саманта! — в отчаянии повторила Аляска. — Я его вчера напечатала, а принтер, наверно, две страницы выдал. Это принтер глючит!

— Не слушай ее! — приказал Саманте Рикки. — Иди в машину, встречаемся дома.

Аляска шла за ними по пятам до колонок, снова и снова взывая к подруге:

— Когда его выключаешь, он иногда выдает два раза последнюю распечатку! Ты же знаешь! Мы даже говорили мистеру Джейкобу, чтобы он его поменял. Ты помнишь, да? Саманта? Сам, Сам, подожди!

Когда Саманта села в машину, Аляска рухнула на колени на асфальт и воскликнула:

— Говенный принтер, я его верну в “Дьютис”!

Это были последние слова, которые Саманта услышала из уст Аляски. Они будут преследовать ее до конца жизни.

Так мы обнаружили, что Аляске никто не угрожал. Это она рассылала угрозы.

В нашем расследовании наметился резкий поворот. Мы готовились мало-помалу пересобрать пазл, восстановить целостную картину, которая до сих пор от нас ускользала. Гэхаловуд называл это детонатором — искрой, вызывающей цепную реакцию.

Глава 28Анонимщик

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Среда, 21 июля 2010 года

Для начала Льюис Джейкоб подтвердил рассказ Рикки Позитано. Принтер, стоявший у него на заправке, был неисправен и все печатал по два раза. Разговор о принтере извлек из недр его памяти еще один эпизод. Вскоре после того, как Саманта неожиданно уволилась, Аляска обозлилась на аппарат, когда тот дважды распечатал одну и ту же страницу. Льюис никогда не видел ее в таком гневе, а гнев заразителен, поэтому он понес принтер в “Дьютис”. После бесконечных препирательств “этот жулик Нил Роуг” наконец признал, что принтер был из бракованной партии и подлежит бесплатной замене.

Теперь мы были уверены, что автор анонимок — Аляска. Письма, найденные у нее, предназначались кому-то другому, а то, что лежало в кармане, в действительности ожидало своего получателя. Может быть, она угрожала не одному человеку? Или все же одному? Может быть, именно это стоило ей жизни?

Еще мы знали, что одно из писем получил Эрик Донован. В чем он был виноват, если ни разу за все эти годы не заговорил о нем?

— Я не мог ничего сказать, — оправдывался он, когда мы навестили его в тюрьме штата и задали этот вопрос. — Это оборачивалось против меня, у меня появлялся мотив убить Аляску.

— Сколько писем вам послала Аляска? — спросил я.

— Два. Первое я нашел на ветровом стекле машины. Второе — прямо в почтовом ящике родителей.

— А когда вы выяснили, что эти письма отправляла Аляска? До ареста или после?

— Вот видите, — простонал Эрик, не рискуя ответить, — такое впечатление, что, скажи я правду, я сам себя утоплю.

— Хватит врать! — приказала Патрисия Уайдсмит. — Пора рассказать нам все!

— Я это выяснил до ее смерти.

— Когда? — спросил Гэхаловуд.

— За неделю.

Патрисия закрыла лицо руками.

— Видите, — закричал Эрик, — я уже тону! А я хочу только одного — выйти отсюда!

— Тогда говорите правду, черт подери! — велел Гэхаловуд. — Когда точно вы выяснили, что отправляла эти письма Аляска? Мне надо знать все до мельчайших подробностей!

Эрик опустил глаза:

— В тот день, когда случилась та пресловутая ссора на парковке супермаркета. В тот самый понедельник, 22 марта 1999 года, мы про него на днях с вами говорили. Я вам не совсем правду рассказал про то, что тогда случилось.

— Ты нам солгал? — возмутилась Патрисия. — Опять солгал!

— Не солгал, просто немножко выдумал. В тот день и речи не было о том, что Аляска уходит от Уолтера. Во всяком случае, со мной Аляска про это не говорила. Я эту историю прямо тогда придумал, чтобы не говорить, из-за чего мы на самом деле ссорились.

— Так выкладывайте теперь! — рявкнул Гэхаловуд. — Еще чуть-чуть, и я оставлю вас тут гнить до конца дней.

* * *

Правда о 22 марта 1999 года

День клонился к вечеру. У Эрика был выходной, он сидел один в родительском доме. Из гостиной он увидел, как перед домом ненадолго остановилась машина, потом раздался металлический скрежет: кто-то закрывал почтовый ящик. Ему стало любопытно, он подошел к окну как раз вовремя, чтобы заметить отъезжающий черный “форд таурус” Уолтера. Он удивился: разве Уолтер не уехал вчера на отцовском пикапе на конференцию в Квебек? Эрик вышел, открыл почтовый ящик и нашел листок, на котором было написано:

я все про тебя знаю.

Сердце у него бешено заколотилось. Неделей раньше он уже получил такое же послание, нашел его на ветровом стекле машины. И внезапно он понял: это Салли Кэрри! Мстит за старый шантаж. А машину сына наверняка взяла для отвода глаз.

Эрик кинулся в дом, схватил ключи от машины и бросился в погоню, полный решимости нагнать Салли. Вернувшись прошлой осенью в Маунт-Плезант, он боялся, как бы жизнь по соседству с ней не стала для него источником проблем, и не ошибся. Он всегда горько раскаивался в своем тогдашнем поведении, а теперь жалел о нем еще сильнее. Надо найти способ ее обезвредить. Послание уже второе, Салли входила во вкус: бросить его в семейный почтовый ящик значило публично облить Эрика грязью, заставить родителей задавать ему вопросы. Он с бешеной скоростью несся по жилому кварталу. На первом перекрестке “форда” видно не было, тогда Эрик поехал прямо и не прогадал: вскоре он увидел, как черный “форд таурус” поворачивает на шоссе 21. Он решил следовать за Салли на расстоянии: на первой же остановке он ее перехватит и потребует отчета. Но машина не останавливалась — она проехала заправку, потом поворот на Грей Бич и двинулась дальше, пока не свернула к северу, на шоссе 28.

Эрик не отставал и через двадцать минут догнал машину на парковке торгового комплекса в Конуэе. “Форд” как раз парковался. Эрик тоже затормозил и выпрыгнул из машины: надо объясниться с женщиной за рулем. К его великому изумлению, это оказалась не Салли Кэрри, а Аляска.

Он чуть не сел от неожиданности. Аляска, не заметив его, вошла в супермаркет. Эрик встал у выхода, поджидая ее. Когда она вышла с покупками, он бросил ей в лицо:

– “Я все про тебя знаю”!

Она вздрогнула при виде Эрика, но сразу взяла себя в руки.

— Ой, Эрик, как ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

– “Я все про тебя знаю”, — повторил он, помахав листком.

Она отвернулась и хотела пойти своей дорогой. Но Эрик преградил ей путь:

— Думаешь, так просто отделаешься? Нет уж, объяснись.

— Не понимаю, о чем ты, Эрик.

— Я знаю, что это ты клала мне анонимки — то на ветровое стекло на днях, то теперь в почтовый ящик родителей. Если у тебя ко мне вопросы, говори прямо!

* * *

— Дальше все было так, как я вам рассказывал, — продолжал Эрик. — Мы поругались из-за этих писем. Потом заявился управляющий супермаркета, сказал, что вызовет полицию, и Аляска слетела с катушек. Разоралась: “Он вызовет копов, блин! Он вызовет копов!” — и бросилась к своей машине, забыв про покупки. Я не понял, что с ней такое, думал, она хочет уйти от разговора. Схватил пакеты и нагнал ее, когда она уже села в свой “форд”. Открыл багажник, чтобы сложить туда покупки, а на самом деле чтобы ее задержать. Она плакала и вопила: “Дай мне уехать, Эрик!” В таком состоянии она явно не могла вести машину, попала бы в аварию, а я этого не хотел. Поэтому за руль сел я, чтобы отвезти ее в Маунт-Плезант. В эту минуту подъехала полиция, нас быстренько проверили, потом я доставил Аляску домой. Там, как я вам и говорил, я ее спросил про пуловер, который одолжил Уолтеру на рыбалке, и тут она, видно, после всех переживаний, опять на меня набросилась: “Это все, что тебя волнует после того, что мы пережили? Спроси Уолтера”. — “Ты что, хочешь, чтобы я позвонил Уолтеру и рассказал про все, что случилось?” Ну вот, теперь вы все знаете.

— Погодите, — вмешался Гэхаловуд. — Вы подтвердили, что письма вам слала Аляска, но так и не сказали, в чем она вас обвиняла.

— Она меня обвиняла в том, что я убил одну ее подругу.

Повисло изумленное молчание.

— Кого убили? — спросил я.

— Свою тогдашнюю подружку. Помните, я вам говорил, что меня бросила подружка и меня это так подкосило, что я уехал из Салема.

— Да, — кивнул Гэхаловуд. — Продолжайте…

— На самом деле она меня не бросила… она покончила с собой. У нее были большие психические проблемы. С виду она была очень красивая, но на самом деле страшно мучилась. Ее самоубийство меня жутко потрясло. Прямо перевернуло, хоть ничего по-настоящему серьезного между нами не было. Я все время думал, мог ли я ей помешать. Мне надо было любой ценой уехать из Салема. Но куда ехать? Так я и вернулся к родителям. В тот момент мне хотелось просто остаться одному. Я про нее никому не рассказывал, только Уолтеру. Чтобы родители не приставали, я отговорился тем, что меня уволили. А когда после смерти Аляски меня стали спрашивать, почему я вернулся, я в свое оправдание сослался еще и на отцовский рак. Боялся, что из-за писем меня впутают в убийство Аляски. Поэтому сказал себе, что про самоубийство Элинор лучше помалкивать.

— Элинор? — переспросил Гэхаловуд.

— Ее так звали, — пояснил Эрик. — Элинор Лоуэлл.

Мы с Гэхаловудом и Лорен обменялись изумленными взглядами.

— Что такое? — спросила Патрисия, озадаченная нашей реакцией. — Я чего-то не знаю?

— Помните, в пятницу вечером, у Лорен, я упоминал это дело, — напомнил Гэхаловуд. — Девушка пропала, и считается, что она утопилась.

— Да, теперь, когда вы сказали, припоминаю.

— Когда Аляска положила вам на ветровое стекло первую анонимку? — спросил я Эрика.

— За несколько недель до второй. Насколько я помню, в самом начале марта девяносто девятого года.

Я повернулся к Гэхаловуду:

— Это совпадает с эпизодом на заправке, когда Саманта Фрэзер обнаружила письмо, напечатанное Аляской.

Лорен спросила брата:

— Ты говоришь, что Аляска тебя обвиняла в убийстве Элинор. Она подозревала, что ты ее убил, а потом выдал ее смерть за самоубийство?

— Нет, она имела в виду убийство в переносном смысле. Элинор была очень уязвима, Аляска обвиняла меня в том, что я ее психологически истязал. Это была неправда, конечно.

— Мне непонятна одна деталь, — перебил я. — Если Элинор покончила с собой в конце августа девяносто восьмого года, а Аляска вас подозревала, то почему она стала слать вам эти письма только в марте следующего года?

— Аляска знала, что мы с Элинор были вместе, Элинор ей в свое время сказала. Я это выяснил однажды вечером под Новый год, когда мы с Уолтером и Аляской ходили пить пиво в “Нэшнл энфем”. Помню, что дело было на праздниках, потому что все были в этих дурацких красных колпаках Санта-Клауса. Аляска непременно хотела подыскать мне подружку, показывала всех девушек, что проходили мимо: “А вот эта недурна, правда?” Я ответил, что меня как-то не тянет. Она возразила, что всех тянет с кем-нибудь провести вечерок. Тут я ей рассказал про свою связь с Элинор и про то, как меня потрясло ее самоубийство. И вдруг Аляска сказала, что она в курсе. Я удивился, что Элинор с ней поделилась. Месяца через два после этого эпизода с Аляской связалась мать Элинор. Она кое-что обнаружила и хотела с ней поговорить.

* * *

22 марта 1999 года

По дороге в Маунт-Плезант после ссоры у супермаркета Аляска успокоилась. Какое-то время они ехали молча, потом Эрик спросил:

— Ну как, получше?

— Все в порядке.

— Почему ты так распсиховалась, когда управляющий сказал, что вызовет полицию?

Аляска ответила не сразу:

— Не знаю… запаниковала… боялась, что ты им расскажешь про мои анонимки.

* * *

— Теперь мы знаем, — перебил я Эрика, — что на самом деле она боялась, как бы не выплыло ограбление ею родительского дома, в результате которого серьезно пострадал полицейский.

— Да, писатель, спасибо большое! — огрызнулся Гэхаловуд. — Продолжайте, пожалуйста, Эрик.

Эрик продолжал рассказ с того места, на каком я его прервал:

— В общем, я спросил, почему она распсиховалась, увидев полицию…

* * *

22 марта 1999 года

Аляска ответила не сразу:

— Не знаю… запаниковала… боялась, что ты им расскажешь про мои анонимки.

— Раз ты теперь успокоилась, можешь объяснить, с чего ты взяла, что я довел Элинор до самоубийства?

— Месяц назад со мной связалась ее мать, хотела поговорить. Она приезжала ко мне в Маунт-Плезант.

22 февраля 1999 года

Аляска договорилась встретиться с Марией Лоуэлл, матерью Элинор, в “Сизон”.

— Рада снова тебя видеть, Аляска.

— Я тоже рада вас видеть, миссис Лоуэлл. Я часто вспоминаю вас и Элинор.

Мария Лоуэлл грустно улыбнулась:

— Знаешь, жизнь проходит так быстро. Мы думаем, что можно нагнать время, но это время нас нагоняет. Я говорила с твоей матерью… она сказала, вы немножко поссорились…

— Это все непросто.

— Иногда проще, чем кажется. Я как раз это пыталась донести до Элинор… Но, видно, ничто не могло развеять ту боль от жизни, которая ее терзала…

— Знаю.

— У нее все было впереди. Мы с отцом все время ей об этом напоминали. Но мы были настолько бессильны… Аляска, помни, что ты не одна. Даже если тебе одиноко. Обещай, что если однажды тебя одолеют черные мысли, ты попросишь помощи, поговоришь с кем-нибудь. Говорить — не значит признаваться в своей слабости, наоборот. Чтобы справиться, нужно мужество.

Мария Лоуэлл выглядела очень взволнованной. Аляска не совсем понимала, зачем той понадобилось с ней встречаться, и наконец спросила:

— Я очень рада вас видеть, миссис Лоуэлл, но неужели вы приехали сюда затем, чтобы мне это сказать?

— Нет, дорогая, — ответила Мария Лоуэлл с печальной улыбкой. — Я приехала, потому что недавно выяснила, что у Элинор были проблемы, а она их от меня скрыла. Все держала при себе. Думаю, это и довело ее до самоубийства. А теперь я хочу это исправить. Потому что никогда не поздно.

С этими словами она достала блокнот.

— Что это? — спросила Аляска.

— Я наконец решила навести порядок в комнате Элинор. И нашла ее дневник. Некоторые фрагменты очень мрачные, а некоторые просто прекрасны. Мне понадобилось время, чтобы прочитать все. Я нашла вот такой отрывок и хочу его тебе показать.

Аляска прочла:

Я думала, он меня любит, но он любит только делать мне больно. 4 июля он обещал, что по случаю национального праздника мы пойдем в ресторан. А когда я уже одевалась и красилась, он и говорит: “Не сердись, Элинор, но лучше не ходить. Понимаешь, все-таки рискованно появляться на людях… Разница в возрасте и все такое… О нас будут болтать…” Мы остались у него. Он заказал омаров. Я к ним почти не притронулась. Хотела ему показать, что мне грустно. Он взглянул на мою полную тарелку и сказал: “Что ты капризничаешь? Ты прекрасно понимаешь, почему мне пришлось отказаться от свидания в ресторане. И поверь, я расстроен не меньше! Знаешь, как тяжело видеть, что ты дуешься из-за малейшего противоречия, при том что я стараюсь исполнять любое твое желание”. Он думает, что я сержусь. Не видит, как я к нему привязана. Не видит, что он мне ужасно нужен. Что только в его власти сделать меня счастливой. Иногда мне кажется, что ему нравится играть моими чувствами и втаптывать меня в грязь. Ему это дает ощущение, что он меня контролирует.

— Я бы хотела найти этого человека, Аляска, — сказала Мария Лоуэлл. — Думаю, это из-за него Элинор покончила с собой. Ты не знаешь, кто это? Я спрашивала других подруг Элинор, но они не могли ничего сказать. Элинор им говорила, что у нее роман с кем-то старше нее, но никогда не называла имени. Тебе что-нибудь известно? Ты моя последняя надежда.

— Мне это ни о чем не говорит, — первым делом ответила Аляска.

— Ты уверена? — настаивала мать Элинор. — У него вроде бы была синяя машина, тебе это ни о чем не говорит? Смотри, вот тут она написала, в конце стихотворения, я уверена, что она имеет в виду этого человека.

Мария Лоуэлл показала ей текст, который кончался такими словами:

Когда я сажусь в его синюю машину, я спрашиваю себя, куда едет мое сердце.

Когда я вижу его синюю машину, я спрашиваю себя, будет это счастливый день или несчастный.

После долгого раздумья Аляска покачала головой:

— Ни малейшего представления.

На лице Марии Лоуэлл отразилось отчаяние:

— А серый дом тебе о чем-нибудь говорит? В другом тексте она упоминает серый дом и красные клены…

Но Аляска не слушала. Казалось, ее мысли витали где-то далеко. Она только качала головой:

— Мне это ни о чем не говорит, простите… Я правда понятия не имею, о ком это может быть…

Через месяц после встречи с Марией Лоуэлл, сидя в черном “форде”, направлявшемся в Маунт-Плезант, Аляска говорила Эрику:

— Я заверила миссис Лоуэлл, что не знаю, о ком речь. Покрывала тебя, не задумываясь, даже сама не знаю почему. А потом это стало меня мучить. Если ты довел Элинор до самоубийства, ты должен за это ответить. Поэтому мне и пришло в голову послать анонимное письмо.

— Но я не доводил Элинор до самоубийства! — возразил Эрик. — Как ты могла подумать, что я такое сделаю!

— Кончай, Эрик. Синяя машина — это точно ты. Я прекрасно помню, что у тебя был синий “мустанг”, когда ты жил в Салеме. Как странно, что ты от него избавился…

— Я его продал, когда переехал в Маунт-Плезант. Ко мне сосед давно приставал, чтобы я ему его продал, давал отличную цену. Удачно вышло: я как раз ушел с работы, на деньги мне было совсем не наплевать. Потом купил по случаю свой “понтиак” за половину суммы, а остаток положил в банк. Потому и мог тебе одолжить эти десять тысяч. Они же не с неба свалились!

Аляску смутил его ответ:

— Не знаю, можно ли тебе верить.

— Погоди, — снова заговорил Эрик. — Элинор пишет про четвертое июля, так? Единственное четвертое июля, которое мы могли провести вместе, было в прошлом году, но меня не было в городе. Я был с Уолтером. Отправился на выходных в поход и порыбачить. К тому же Элинор меня предупредила, что идет куда-то с подругами. Это я помню, потому что сначала предложил ей пойти в поход со мной. Мне казалось, что это классно. Но она презрительно фыркнула. Знаешь, Аляска, если кто из нас двоих и страдал, так это я. Это она надо мной издевалась. Я к ней привязался, но ей это было не нужно. Я для нее был просто случайным увлечением, она меня свистом подзывала, когда ей в голову взбредет. Ты не права, если думаешь, что я мог ее довести до крайности. И в любом случае я уже сказал: четвертого июля с ней был не я.

Аляска, поняв, что шла по ложному пути, прошептала:

— Значит, в ее жизни был кто-то другой.

* * *

— В общем, у Элинор был другой мужчина, — рассказывал Эрик. — Я так и не знаю кто. А потом все завертелось: две недели спустя Аляску убили, меня арестовали, и весь этот кошмарный вихрь улик меня быстро сломал. Мой пуловер, принтер, письма… На меня и так навешивали убийство Аляски, еще не хватало, чтобы меня обвинили, что я довел до самоубийства Элинор. Тем более что единственным моим алиби на четвертое июля был Уолтер, а он умер. Мне казалось, что, признавшись в чем бы то ни было, я увязну еще глубже. Я настолько замкнулся в молчании, что уже не мог из него выйти.

Патрисия чуть не плакала:

— Если бы ты мне все рассказал, я бы могла тебе помочь! Я бы тебя вытащила!

— Никто не мог ничего для меня сделать! — с досадой воскликнул Эрик. — Дело сдвинулось только после недавних показаний Льюиса Джейкоба и Саманты Фрэзер. Но они оба и тогда существовали! Как вы могли так схалтурить в расследовании, сержант?

Повисла гнетущая тишина. Наконец Гэхаловуд произнес:

— Патрисия, подавайте судье просьбу об освобождении. Я свяжусь с прокуратурой и сообщу им о вновь открывшихся фактах. В течение сорока восьми часов Эрика должны выпустить на свободу.

Все обвинение рухнуло за несколько дней: Салли Кэрри подтвердила, что Эрик действительно одолжил пуловер Уолтеру, принтер, на котором печатались письма с угрозами, на самом деле принадлежал Льюису Джейкобу, а сами послания были не адресованы Аляске, а исходили от нее.

Когда мы вышли из тюрьмы, Лорен хотела отметить счастливую развязку, которая намечалась в деле брата. “Приглашаю всех на обед”, — сказала она. Но Гэхаловуд отказался. Настроение у него было ниже плинтуса. Он страшно злился на себя за то, что провалил расследование в 1999 году. Чтобы его подбодрить, я предложил пообедать вдвоем в его любимом местечке — каком-то сарае на обочине, где подавали отпадные гамбургеры, которые полагалось жевать на свежем воздухе, за деревянными столами для пикника. Но Гэхаловуд снова отказался: “Спасибо, писатель, но мне надо повидаться с Хелен”. Я пошел с ним на кладбище. Он присел на корточки у надгробного камня и положил на него руку. Немного помолчал, собираясь с духом, потом объявил:

— По-моему, я увольняюсь из полиции.

— Лэнсдейн не даст вам уволиться, — ответил я. — И потом, вы не можете так поступить. Вы офигенный коп!

— Я не с вами разговариваю, писатель, а с Хелен! Из-за меня человек одиннадцать лет отсидел.

— Благодаря вам судебная ошибка будет исправлена, — заметил я. — Без вас Эрик Донован так бы и закончил свои дни в тюрьме.

— Что вы ко мне прицепились, писатель? Шли бы вы прогуляться!

Я не отставал:

— Вы здесь ни при чем, сержант. Эрик Донован оказался в тюрьме из-за Вэнса, который силой вырвал признательные показания у Уолтера Кэрри. И из-за Казински, который преступно молчал и позволил ему это сделать. Эти два труса предпочли уйти из жизни, лишь бы не брать на себя ответственность!

Гэхаловуд вдруг как-то странно уставился на меня:

— Твою ж мать, писатель…

— Что с вами?

— Черт, это же яснее ясного!

Я понял, что на него сошло озарение:

— Чтоб вас, сержант, что такое?

— В девяносто девятом году, когда расследование закрыли, Казински попал под машину и остался парализованным. На тот момент Казински был единственным живым человеком, кто знал, что признания Уолтера вырваны насильно. Так?

— Так, — отозвался я.

— Не так! — поправил меня Гэхаловуд. — Кто-то еще знал, что Уолтер не убивал Аляску. Сам убийца! Убийца совершил идеальное преступление: полиция считает, что преступник у нее в руках. Уолтер Кэрри мертв. Вэнс тоже. Эрик Донован, сломленный системой, вынужден признать вину, чтобы избежать смертной казни. Но есть еще один человек, знающий, что вина Уолтера сфабрикована, — Казински. Он — та песчинка, которая может застопорить шестеренки идеального преступления. Значит, надо его устранить. Убийца Аляски пытался убить Казински, задавить его! Это не был несчастный случай! Как же мы раньше не догадались?

У входа в тюрьму штата толпились журналисты. Дверь открылась, появилась сияющая Патрисия Уайдсмит. Она обернулась и что-то сказала человеку за спиной. Как будто подбадривала робкого ребенка. И вот Эрик Донован показался в дверях и сделал первые шаги к свободе.

Глава 29Освобождение

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Пятница, 21 июля 2010 года

На него немедленно развернулись все камеры и микрофоны, пулеметная очередь вопросов слилась в неразборчивый гул. Эрик поначалу испугался столь бурной встречи, отшатнулся, но потом увидел Лорен с родителями и бросился к ним в объятия. Подарив журналистам фото и видео их встречи, которые наверняка потрясут общественное мнение, Патрисия Уайдсмит взяла слово. Рядом с ней стояли Эрик и все семейство Донованов.

— Сегодня одна семья наконец воссоединилась. После одиннадцати лет борьбы, душевной боли, страданий Эрик Донован на свободе и может вернуться домой. Но, хотя Эрик отныне — свободный человек, он оставляет в этой мрачной тюрьме навеки замурованными одиннадцать лет своей жизни. У невиновного человека украдены одиннадцать лет. Одиннадцать лет кошмара, притеснений, каждодневного насилия. Одиннадцать лет ада. Эрику Доновану было двадцать девять, перед ним была вся жизнь, но его перемолола наша больная судебная система, которая направо и налево выносит приговоры на основании провальных расследований и поспешных судебных разбирательств. С момента ареста Эрик подвергался запредельному давлению — и со стороны полиции, и со стороны прокуратуры, которая вынудила его признать вину, пообещав смертный приговор, если он осмелится настаивать на своей невиновности. Перед Эриком стояла дилемма: умереть или провести в заточении всю жизнь. И вот мы видим, как якобы неопровержимые доказательства рушатся одно за другим. Возьмем, к примеру, пуловер, принадлежащий Эрику и найденный поблизости от места преступления испачканным в крови жертвы: запоздалое свидетельство наконец подтверждает, что Эрик, как он и говорил с самого начала, одолжил его другу. Или его принтер: следствие утверждало, что именно на нем печатались письма с угрозами, ибо дефект печати делал его якобы единственным в своем роде, а несколько дней назад выяснилось, что он был частью бракованной партии из двухсот штук. В 1999 году полиция истолковала доказательства превратно: ей нужен был преступник, и она его сфабриковала. Если мой рассказ вас шокирует, знайте: к несчастью, случай Эрика Донована — не исключение; по всей стране множество невинных узников ожидают казни в коридорах смерти. Сколько еще дел Эрика Донована понадобится, что власти наконец прозрели? В то время как уже десятки лет в мире ширится общественное движение, добившееся во многих странах отмены смертной казни, штат Нью-Гэмпшир двадцать лет назад снова ввел ее. Стоит задаться вопросом, не вписывается ли этот возврат в чисто политическую логику, ведь мы знаем, что более шестидесяти процентов жителей штата считают смертную казнь допустимой. Не одобряют ли наши руководители казни невинных ради своих электоральных целей?

Обращаясь к средствам массовой информации, Патрисия выступала в роли адвоката. Но Эрик Донован еще не был официально оправдан. Прокуратура сочла факты достаточно убедительными, чтобы выпустить его на свободу, однако еще не высказалась относительно пересмотра дела. Это будет зависеть от окончательных результатов расследования.

В те же минуты всего в нескольких километрах от тюрьмы проходила другая пресс-конференция — в главном управлении полиции штата. Шеф Лэнсдейн, стоя на подмостках, сообщал сидящим в партере журналистам о ходе следствия по делу Аляски Сандерс. Он, в частности, упомянул, что показания Уолтера Кэрри были получены под давлением полицейского, который затем застрелился. Лэнсдейн заверил, что на это дело будет пролит свет, а преступник-полицейский, если факты получат должное подтверждение, не избежит посмертного разжалования и лишения наград. Лэнсдейн тоже не выходил из роли: он продвигал идею беспристрастной полиции, которая стоит выше любых подозрений и без колебаний чистит свои ряды. В заключение Лэнсдейн приветствовал тесное сотрудничество с полицией Маунт-Плезант и пригласил шефа Митчелла, также находившегося в зале по такому случаю, подняться к нему на сцену; последовал тщательно продуманный эпизод взаимных поздравлений. Мы с Гэхаловудом сидели в глубине зала. Одним ухом слушали Лэнсдейна, а во втором у каждого из нас был наушник от моего мобильника, через который мы следили за пресс-конференцией Патрисии Уайдсмит — ее транслировал местный канал.

Патрисия Уайдсмит повествовала об упущениях правосудия, Лэнсдейн же восхвалял сотрудничество полиции всей страны во имя торжества Добра. Истина, по-видимому, лежала где-то посередине. Накануне мы с Гэхаловудом повидали Салли и Джорджа Кэрри, потом Робби и Донну Сандерсов: сообщили им о сложившейся ситуации и лично рассказали о том, что официально станет известно только сегодня. Робби Сандерс сказал: “Не знаю, что тяжелее для нас — снова погружаться в гибель нашей дочери или подозревать, что мы так и не узнаем, что же произошло”. Джордж Кэрри, со своей стороны, обронил: “Значит, нашего сына заставили признаться в преступлении, которого он не совершал, а потом его убила полиция…” Все они требовали ответов. Мы обещали, что они их получат. Гэхаловуд произнес загадочную фразу, которую я тогда не понял: “Правосудие свершится”. Когда мы ушли от Сандерсов и Кэрри, меня мучил вопрос: как люди преодолевают подобные испытания? Как можно поправить жизнь? Я много думал о своих кузенах, Вуди и Гиллеле, о том, что с ними случилось, и пришел к мысли, что жизнь нельзя по-настоящему поправить, можно лишь перестроить ее заново и придать ей смысл.

По окончании пресс-конференции мы столкнулись у спуска с эстрады с шефом Митчеллом.

— Спасибо, — сказал он.

— За что спасибо? — спросил Гэхаловуд. — За то, что вас показали по телевизору?

Шеф Митчелл предпочел сменить тему:

— Лорен не с вами?

— Нет, она с братом. Знаете, она устрашающий полицейский.

— Знаю, сам ее на службу брал. Не знаю, в курсе ли вы, сержант, но я через несколько месяцев выхожу в отставку. Предложу Лорен на свое место.

— Ваш зам вряд ли будет сильно доволен, — заметил Гэхаловуд.

— Понимаю, потому вам и говорю. Если бы вы с шефом Лэнсдейном направили мне письмо с похвалами в адрес Лорен, я бы его приложил к делу. Она пока не в курсе.

Гэхаловуд кивнул, и мы отошли.

— Шеф Митчелл не такой дурак, как кажется, — сказал я.

Гэхаловуд не отреагировал, и я понял, что он думает о чем-то своем:

— Что стряслось, сержант?

— Да я по поводу Эрика. Это ведь я его допрашивал после ареста. Очень хочется думать, что для него это был мучительный момент, сюда же добавилась тюремная тоска, которая кого угодно заставит признаться в чем угодно, чтобы пробудить у следователей милосердие и симпатию. Видали мы такое. Только ведь Эрик ни в чем не признался, он просто замкнулся в молчании. Сперва кричал, что невиновен, и чем больше находилось против него улик, тем упорнее он молчал.

— Вам не в чем себя упрекнуть, сержант.

— Ни в чем я себя не упрекаю, наоборот. Я имею в виду, что не надо мне было допрашивать Эрика. Я был вымотан. Меня одолевали самые разные чувства. Я во второй раз стал отцом, мой напарник был убит — по крайней мере, я так думал. К тому же Лэнсдейн хотел отослать меня домой, а я отказался. Надо было кому-нибудь передать допрос. Я был не в состоянии допрашивать Эрика. Я, конечно, был в бешенстве и отчаянии, но я сильно на него не давил, отнюдь нет. Так почему же он замолчал? Что-то не сходится. Когда прокуратура решила взять его под стражу, я, помню, страшно боялся, что придется выступать свидетелем на процессе. Защита за пять минут разделала бы меня под орех, доказала бы, что мне ни в коем случае нельзя было после всего пережитого находиться в зале для допросов. Но в итоге этот момент так и не настал, Эрик признал вину. Почему он в итоге признал вину?

— Лорен же говорила: боялся, что его приговорят к смертной казни.

Гэхаловуда, казалось, это не убедило:

— Мне интересно, не боялся ли он тогда, что мы найдем что-то другое против него.

— Что, например? — спросил я.

— Дело внутри дела, — ответил Гэхаловуд. — Я все думаю про ту синюю машину, о которой вроде бы упоминала Аляска. Ту синюю машину, что могла связать Эрика с делом Элинор Лоуэлл. Мы опровергли прежние доказательства вины Эрика, но нашли другой мотив: Эрик доводит свою подружку Элинор до самоубийства, Аляска выясняет это во время встречи с матерью Элинор. Она шлет Эрику анонимные письма, он ее разоблачает и атакует. Потом старается ее убедить, что он здесь ни при чем, но все равно боится, как бы она не сообщила об этом матери Элинор. Тогда он убивает Аляску, чтобы сохранить все в тайне.

— Вы забываете о письме, которое нашли в кармане Аляски. Оно предназначалось не Эрику, ведь он знал, что анонимки пишет она.

— Эрик сказал, что получил два письма, так? Одно в свое время нашли у него дома. По его словам, он про него забыл. Думал, что выпутался, и хранил его в столе, на дне ящика. Но куда девалось второе? Он мог положить его Аляске в карман после убийства, чтобы сбить полицию со следа и внушить ей, что Аляска была жертвой искусного шантажиста. Что же до пресловутого пуловера, то 22 марта 1999 года он в супермаркете в Конуэе кладет покупки Аляски в багажник и видит его. Затем нарочно заводит с Аляской разговор о нем на тротуаре, так, чтобы слышали свидетели: где пуловер, который он одолжил Уолтеру? Как и следовало ожидать, Аляска шлет его подальше; он возвращается, вероятно, ночью и, пользуясь тем, что никто в Маунт-Плезант не запирает машину, достает пуловер из багажника “форда”. Преступление могло бы быть идеальным. Но Эрик не думал, что шантаж Салли Кэрри обернется против него, Уолтер из мести обвинит его в убийстве и привлечет к нему внимание полиции.

— Сержант, вы думаете, что мы освободили преступника?

— Не знаю, но мне это не дает покоя. Остается еще одна неразрешенная загадка: те осколки фары черного “форда таурус”, что нашли в лесу. Была ли это машина Уолтера Кэрри? Не могло же так совпасть, чтобы он разбил заднюю фару как раз в вечер убийства?

— Если, как доказывает найденное Лорен фото, в момент убийства Уолтер Кэрри сидит в “Нэшнл энфем”, кто-то мог взять у него из дома ключи от черного “форда” и отправиться на Грей Бич, — предположил я. — Совершив убийство, преступник поспешно уезжает и разбивает фару. Возвращается в Маунт-Плезант, ставит машину откуда взял и кладет ключи на место. Уолтер в это время все еще сидит в баре. А кто может знать, что Уолтер в “Нэшнл энфем”? Тот, кто чуть раньше был с ним…

— Эрик Донован, — сказал Гэхаловуд.

— Точно, сержант.

— Блин, писатель, очень убедительная гипотеза!

Происходило нечто очень странное: чем дальше продвигалось расследование, тем больше нас смущал Эрик Донован. Как говорил Гэхаловуд, он был “возвратным подозреваемым”. По мере того, как опровергались доказательства его вины, на поверхность выплывали новые обескураживающие факты. Словно все нити сходились к нему. Может, мы слишком поторопились с утверждением, что он невиновен? Может, мы промахнулись в расследовании, решив, что выбитые из Уолтера Кэрри показания неизбежно ставят под сомнение виновность Эрика?

Либо Эрик действительно был убийцей Аляски, либо из него блестяще сфабриковали виновного. И тут Гэхаловуд сказал: “Пока у нас есть хоть капля сомнений насчет Эрика, он так и будет нас гипнотизировать, и мы не сможем разглядеть, что же от нас ускользает”. Но теперь у нас был способ окончательно снять с него вину: проверить, был ли несчастный случай, жертвой которого стал Казински, в самом деле несчастным случаем. Если мы сможем установить, что Казински сбили намеренно, и проследим связь между этим событием и делом Аляски Сандерс, у нас будет настоящее доказательство невиновности Эрика, ведь он к тому моменту уже сидел в тюрьме.

В тот же день мы отправились в Баррингтон, штат Нью-Гэмпшир, расспросить вдову Николаса Казински. Странно было вернуться в этот дом. Раньше Гэхаловуд встречался с Сиенной Казински только один раз — на похоронах Вэнса. Увидев нас на пороге, она улыбнулась:

— Перри, что тебя сюда привело?

— Здравствуй, Сиенна, мне надо с тобой поговорить.

Она оглядела меня, узнала и сразу поняла, зачем мы пришли:

— Вы из-за дела Аляски Сандерс, верно?

Мы сидели в той же гостиной, где ее муж признался во всем, что произошло в зале для допросов в тот ужасный вечер 6 апреля 1999 года.

— Николас часто рассказывал про тебя, когда еще был копом, — сказала Сиенна Казински Гэхаловуду. — Он очень тебя ценил. Когда он оказался в инвалидном кресле, ему было очень одиноко. Уверена, он бы обрадовался, если бы ты его навестил. Жаль, что ты пришел только теперь, когда он умер.

Из этих слов мы поняли, что Сиенна Казински ничего не знает о нашем визите к мужу перед самой его смертью. Наверное, это было и к лучшему.

— Почему ты не пришел на его похороны? — спросила она.

Гэхаловуд пожал плечами:

— Да, стоило бы.

Помолчав, Сиенна Казински вдруг сказала:

— Когда я в тот день пришла домой, его не было ни в гостиной, ни на кухне. Я позвала его, он не ответил. Я нашла его в кабинете, повсюду была кровь. Он пустил себе пулю в лоб из револьвера. Я ненавидела эту пушку. Он говорил, что это для нашей безопасности. Говорил: “Сигнализация — это хорошо, а пистолеты лучше”. На пюпитре я нашла записку:

Моя Сиенна,

наконец все кончено.

Люблю тебя и спокойно жду в раю.

Николас

Сиенна поднялась и, повернувшись к нам спиной, застыла у окна. Точь-в-точь как ее муж.

— Николас любил сидеть тут в своем кресле, смотреть на улицу. Часами так просиживал. В первые недели после несчастного случая я думала, что не вынесу жизни с мужем-инвалидом. А теперь его нет, и я сознаю, что не могу вынести жизни без него.

— Сиенна, почему Николас застрелился? — спросил Гэхаловуд.

— Думаю, не мог больше жить в инвалидном кресле. Говорю «думаю», потому что знаю: после первых испытаний мы с ним привыкли. Бывало, если мы куда-нибудь выходили, люди смотрели на него с жалостью. Я понимаю, о чем они думали, глядя, как мы входим в ресторан и лавируем между столиками. Но я гордилась. Гордилась, что мы оказались способны и дальше быть вместе, несмотря на его увечье. Некоторые семейные пары ходят на четырех ногах, да никуда не двигаются. А мы шли вперед, в своем ритме. Почему Николас вдруг сдался? Я все спрашиваю себя, не было ли тут чего-то другого… В день смерти к нему кто-то приходил, я нашла в гостиной три чашки и тарелку с моим печеньем, которым он всегда угощал гостей. Не знаю, кто к нему тогда приходил, может, бывшие коллеги. Слишком много воспоминаний, приступ отчаяния? Я никогда не узнаю. Но лучше скажи, что тебя сюда привело, это же не визит вежливости. Ты сказал, что это из-за дела Аляски Сандерс?

— Не буду ходить вокруг да около, Сиенна: меня интересует несчастный случай с Николасом. Задаюсь вопросом, был ли это в самом деле несчастный случай или же покушение …

— Покушение? Но кто мог желать смерти Николасу?

— Именно это мы и хотели бы знать. Возможно, у Николаса были важные сведения о деле Аляски Сандерс. Ты, наверное, знаешь, что сегодня утром освободили Эрика Донована, человека, отсидевшего одиннадцать лет за убийство этой девушки.

— Да, видела в новостях, — ответила Сиенна. — Но как это связано с Николасом?

— Николас сказал, что несчастный случай с ним произошел 30 января 2002 года…

— Да, верно.

— То есть через несколько дней после того, как Эрика Донована приговорили к пожизненному заключению за убийство Аляски.

— Не вижу здесь связи, — заметила Сиенна. — И потом, если кто-то действительно хотел убить Николаса, то почему он не завершил свое дело после наезда?

— Слишком рискованно, — сказал я. — Это вызвало бы подозрения. Полиция бы сразу поняла, что это умышленное убийство. Начала бы идти по следу, быть может, вышла бы на дело Аляски Сандерс. Убийца должен был действовать скрытно.

— Ты тоже расследовал это дело, Перри, — заметила Сиенна. — Почему тебя никто не пытался убить?

— Потому что Николас, в отличие от меня, присутствовал при пресловутом признании подозреваемого, которого мы задержали. Но настоящий убийца Аляски знал, что это признание получено под давлением. Устраняя Николаса, он избавлялся от последнего человека, который мог открыть правду.

— Они про это только что говорили по телевизору: сказали, что в свое время какой-то полицейский выбил признание силой…

— Этим полицейским был Вэнс, — сказал Гэхаловуд. — Вэнс заставил подозреваемого признаться в преступлении, которого тот не совершал.

Сиенна Казински пришла в ужас:

— Неужели Николас во всем этом замешан? Он поэтому покончил с собой?

— Открыто расследование, Сиенна. Но что будет, я не знаю.

— Оставьте его в покое, он умер! Перри, сделай что-нибудь!

— Прости, Сиенна.

Та вдруг недоверчиво уставилась на нас, а потом воскликнула:

— Это были вы! Те чашки, что я нашла в день его смерти, это вы приходили выносить ему мозг всеми этими бреднями! Я не сразу догадалась, но ты сам минуту назад упомянул, со слов Николаса, что несчастный случай с ним был 30 января 2002 года. Если бы ты встречался с ним раньше, Николас бы мне сказал… Значит, вы последние, кто его видел живым.

— Сиенна… — умоляюще произнес Гэхаловуд.

Ее трясло от ярости:

— Уходите отсюда оба! Убирайтесь из моего дома! На вашей совести смерть человека!

Гэхаловуд хотел объясниться, но Сиенна Казински слишком разгневалась, чтобы прислушаться к голосу разума. Я увел сержанта. Нам вслед несся поток ругательств и проклятий Сиенны; это привлекло внимание прохожих и соседей. Пока мы садились в машину, соседка-расистка успела вызвать полицию, и та незамедлительно нагрянула. Я увидел того самого полицейского, который задерживал меня в июне, когда я наблюдал за домом Казински.

— Опять вы? — сказал он.

— Вы очень кстати, — ответил я, — мы должны заглянуть в комиссариат. Предупредите шефа, что мы сейчас будем.

Так мы с Гэхаловудом снова встретились с капитаном Мартином Гроувом, возглавлявшим полицию Баррингтона.

— Что привело вас к нам на этот раз, мистер Гольдман?

— Вопросы относительно Николаса Казински, — ответил я.

— В связи с его самоубийством?

— В связи с его несчастным случаем. Нам нужно знать, кто вел расследование.

С тех пор как шеф Лэнсдейн в июне лично явился за мной в комиссариат, капитан Гроув проникся ко мне некоторым доверием. Ему совсем не хотелось осложнений за несколько часов до уик-энда.

— Сегодня все-таки пятница, — вздохнул он. — Вы не могли бы приехать в понедельник?

— Мы не выйдем из вашего кабинета, пока не получим сведения, которые нам нужны.

Аварию расследовали на уровне местной полиции, этим занимался детектив Пол Рикко; у него был выходной, но капитан велел ему поторапливаться. Через полчаса Рикко явился, в шортах и сандалиях.

— Насколько я помню, ничего особенного в деле не было, — говорил он, провожая нас с Гэхаловудом в подвал, где хранился архив. Он откопал тощую папку с приостановленным делом и протянул нам. Гэхаловуд приметил столик в углу комнаты и разложил на нем листки.

В рапорте содержались в основном сведения, которые у нас уже были: зимним утром, на рассвете, Казински в темноте и под дождем совершал свою обычную пробежку по кварталу. Ему мешали мусорные баки, выставленные на тротуаре, и он решил бежать по проезжей части. Неподалеку от перекрестка с Кэмпбелл-стрит его сбила машина, ехавшая по Норрис-стрит.

— Видите, какое тоненькое дело, — говорил детектив Рикко, — у нас действительно не было никаких фактов. Единственный свидетель — водитель школьного автобуса, только что забравший свою машину из парка.

Согласно записи устных показаний, шофера автобуса подрезала гоночная машина:

Было 6.14 утра, я ехал по Кэмпбелл-стрит. Уже начал сворачивать на перекрестке, как тут с Норрис-стрит вылетела гоночная машина, на полной скорости. С выключенными фарами! Не притормозила у знака и пролетела перекресток. Хорошо, езжу я осторожно, особенно в гололед. Слава богу, смог нажать на тормоз, еле успел. К счастью, детишек позади не было. Я был просто в шоке, но рефлекторно взглянул на номера. Когда все так быстро случается, особо ничего не разглядишь: вы пытаетесь все рассмотреть, все запомнить, а в итоге ничего не видите. Со свидетелями часто так бывает, да? Все, что увидел, несмотря на потемки, это что номера массачусетские. Табличка была белая, немножко отражала свет, и я ясно увидел сверху надпись “Массачусетс”. Меня это поразило почему-то, наверное, я ожидал увидеть табличку Нью-Гэмпшира. Цифры прочесть не успел, машина была уже далеко. Только этот прямоугольник и видно было.

— Массачусетские номера, — сказал я, поднимая глаза от листка.

— У вас больше ничего нет? — спросил Гэхаловуд.

— Все здесь, — подтвердил Рикко. — Дело быстро закрыли за недостаточностью улик. Хотели привлечь полицию штата, но они нас подняли на смех. В тот год в США было больше семисот тысяч водительских нарушений, из-за которых сто семьдесят тысяч человек получили ранения, а тысяча восемьсот погибли.

— Вам не вспоминается ничего такого, что вы не указали в деле? — спросил Гэхаловуд. — Пусть даже мелочь? Это может быть важно.

— Да, были еще эти звонки от Чокнутой, — вспомнил детектив Рикко.

— От Чокнутой?

— Так прозвали соседку Казински. Живет напротив них. Целыми днями сидит у окна и вызывает полицию по любому поводу. Она мне тогда порядком осточертела.

— Чего она хотела?

— Утверждала, что в день несчастного случая видела синюю машину, которая долго стояла перед домом Казински с раннего утра, еще до шести часов. Машина в конце концов уехала, и соседка не стала вызывать полицию. Сами знаете, бывают такие бесполезные свидетельства…

— Синяя машина? — повторил Гэхаловуд. — Вы уверены?

— Это она так сказала. Спросите у нее, она будет страшно рада с вами поговорить.

Капитан Гроув и детектив Рикко были счастливы, что мы наконец от них убрались, а соседку Казински наш визит и вовсе привел в экстаз. Для начала она долго любовалась полицейской бляхой, которую показал ей Гэхаловуд.

— У Казински черт-те что творится, — заметила она, впуская нас в дом.

— Вот именно, — сказал Гэхаловуд, — мы расследуем несчастный случай, жертвой которого стал Казински и после которого его парализовало. Детектив Рикко сказал, что вы видели в тот день нечто подозрительное.

— А, наконец хоть кто-то мне верит! Эти жирные охламоны из полиции говорят, что я им мешаю, звоню все время, но ведь они для этого здесь и есть, правда?

— Совершенно верно, — ответил Гэхаловуд, чтобы доставить ей удовольствие. — Что же вы видели в тот день?

— Около шести утра на моей стороне улицы стояла синяя машина. Ждала минут двадцать как минимум. Я знаю, я ведь с самого утра на ногах и люблю смотреть, что творится снаружи. В машине кто-то был, это точно. Но в темноте этого человека было почти не видно. Только фигура за рулем. Я бы, конечно, вышла и посмотрела поближе, но дождь лил как из ведра. В конце концов я пошла налить себе чаю и решила, что если вернусь, а машина будет стоять, позвоню в полицию.

— Позвонили? — спросил я.

— Нет, потому что, когда я вернулась, машины уже не было.

— Вы говорите, в то утро за окном ничего не было видно, — заметил Гэхаловуд, — но утверждаете, что машина была синяя…

— Потому что ее частично освещал фонарь. Я потому и различила фигуру в кабине. Это была синяя машина, руку даю на отсечение.

Со слов соседки выходило, что загадочная машина отъехала около шести утра. То есть ровно в тот час, когда Казински вышел из дома на пробежку. Машина следовала за ним на расстоянии, ожидая удобного момента. Когда же наконец Казински сошел с тротуара из-за мусорных баков, рванула вперед, сбила его и исчезла, не соблюдая правил. Синяя машина с массачусетскими номерами.

— Синяя машина, как и та, про которую говорила мать Элинор Лоуэлл, — сказал я Гэхаловуду.

Кивнув, он подхватил:

— В ночь, когда была убита Аляска, свидетель видел синюю машину с массачусетскими номерами, которая на большой скорости двигалась по главной улице Маунт-Плезант. Машина могла быть та, что была у Аляски, все это время все считали, что она заезжала домой, прежде чем найти свою смерть на Грей Бич… Но на самом деле она была уже мертва. Это машина убийцы возвращалась с пляжа!

Того же самого убийцы, который позднее решил избавиться от Николаса Казински, потому что тот был песчинкой в идеальном убийстве Аляски Сандерс и мог оправдать Уолтера Кэрри и Эрика Донована.

Значит, убийца Аляски хотел убить Казински, и этот факт окончательно снимал вину с Эрика Донована, поскольку тот в момент аварии сидел в тюрьме.

Что же это за неуловимая тень на синей машине, сеющая смерть?

И есть ли здесь связь с Элинор Лоуэлл?

Раз дело о водителе, скрывшемся с места происшествия с Казински, было почти пустым, а факты в деле Аляски Сандерс заставляли нас ходить по кругу, надо было двигаться по следу Элинор Лоуэлл.

Что случилось с этой девушкой вечером 30 августа 1998 года? Было ли это самоубийством? Или идеально организованным убийством, вроде ловушки, расставленной Эрику Доновану?

А если все это взаимосвязано?

Что связывало Элинор Лоуэлл с делом Аляски Сандерс? Ответ на этот вопрос точно находился в Салеме, и в то утро мы все, Лорен, Гэхаловуд и я, отправились туда, чтобы расспросить родителей Элинор.

Глава 30Жизнь и смерть Элинор Лоуэлл

Салем, штат Массачусетс

Суббота, 24 июля 2010 года

Перед выездом мы с Гэхаловудом завтракали на террасе отеля, поджидая Лорен, как вдруг перед нами выросла Патрисия Уайдсмит. Подойдя к нашему столику с каким-то чуть ли не робким видом, которого я за ней никогда не замечал, она с улыбкой сказала:

— Спасибо. Спасибо вам обоим. Вы вернули свободу человеку, от которого все отвернулись. Вчера на пресс-конференции я говорила немного жестко. Надо было вас публично поблагодарить, а я этого не сделала, простите.

— Ничего страшного, — успокоил ее Гэхаловуд. — Сержанта Вэнса давно надо было убрать из полиции. Вот что бывает, когда никто не хочет брать на себя ответственность.

— Вы свою на себя берете, — отозвалась Патрисия.

— Будете кофе?

— С удовольствием.

Она пододвинула стул и уселась с нами.

— Что вас привело в Маунт-Плезант в такую рань? — поинтересовался Гэхаловуд.

— Приехала повидать Эрика.

— И как он?

— Как человек, который провел одиннадцать лет за решеткой и теперь должен заново учиться жить. Он уже не тот, что прежде, ему придется это принять, и его семье тоже. Снова войти в общество — наверное, еще более тяжелое испытание, чем сидеть в тюрьме. Эрик хочет опять работать в магазине у родителей… покупатели станут на него глазеть, и я не знаю, хорошо ли это для него.

— Чего вы опасаетесь? — спросил я.

— Для жителей Маунт-Плезант он останется преступником до тех пор, пока не будет найден убийца Аляски. Это вечная проблема, когда после приговора людей оправдывают на основании нарушений в деле. Доказательства опровергнуты, и дела, по существу, не остается: преступление совершено слишком давно, его уже не раскрыть. Представляете, какая это травма для родных жертвы — остаться без ответов. А для человека, которого оправдали, начинается новая голгофа: ему предстоит снова найти свое место в мире, который глядит на него с подозрением. Люди в большинстве своем доверяют судебной системе, особенно те, кто с ней никогда не сталкивался. Они все равно думают, что если кому-то действительно не в чем себя упрекнуть, его не посадят в тюрьму так надолго. К несчастью, то же самое будет и с Эриком — до тех пор, пока не будет пойман убийца Аляски.

— У меня по этому поводу хорошая новость, — сообщил Гэхаловуд.

— Хорошая новость? — раздался у нас за спиной радостный голос.

К нам подошла Лорен. Волосы у нее были еще влажные после душа. Час назад она ушла из моего номера — зайти домой переодеться. Накануне вечером ужинала с братом у родителей, а потом, почти в полночь, проезжала мимо гостиницы. Увидела, что окно моего номера светится, и послала мне сообщение: “Если не спишь, выгляни в окно”. Я не спал, читал. Подошел к окну, Лорен мне улыбнулась и спросила: “Можно зайти?” — “Конечно”. Она зашла, ночь мы провели вместе. В какой-то момент она шепнула: “Благодаря тебе я снова обрела брата. Снова обрела право на жизнь. Если бы я знала три недели назад, когда остановила тебя за превышение скорости, что ты скоро изменишь всю мою жизнь…” От ее признаний мне, как всегда, стало неловко. Мне очень нравилась Лорен, но я прекрасно понимал, как различаются наши чувства друг к другу.

Лорен села между Патрисией и мной. Нашла под столом мою руку и крепко сжала ее.

— Что за хорошая новость? — спросила она, взяв кусок хлеба.

— Мы вчера выяснили нечто крайне важное, — ответил Гэхаловуд. — Думаю, это решающий поворот в расследовании. Вам что-нибудь говорит имя Николаса Казински?

— Это не тот ли коп, что в свое время вел расследование вместе с вами? — спросила Патрисия.

— Он самый, — подтвердил Гэхаловуд. — С месяц назад он умер. Покончил с собой. Последние восемь лет своей жизни провел в инвалидной коляске, его сбила машина.

— И какое отношение это имеет к нашему делу? — поинтересовалась Патрисия.

— Николас Казински присутствовал в зале для допросов в тот вечер, когда погиб Уолтер Кэрри. Только он знал, что признания Уолтера Кэрри были получены под давлением и что причиной его смерти стала преступная оплошность. Знал он и то, что если Уолтер сознался в преступлении, которого не совершал, значит, Эрик невиновен. И вот в конце января 2002 года, то есть вскоре после вынесения Эрику приговора, Казински попадает под машину. Он не погибает, но становится инвалидом. Судя по всему, Николас Казински был жертвой не несчастного случая, а покушения на убийство.

— Кто мог хотеть его убить? — спросила Лорен.

— Один-единственный человек, который тоже знал, что и Уолтер, и Эрик невиновны, — Патрисия поняла сразу. — Настоящий убийца Аляски Сандерс.

— Совершенно верно, — кивнул Гэхаловуд. — Заставив замолчать Казински, убийца мог быть уверен, что его никогда не изобличат.

— Каким образом, по-вашему, связаны покушение на Казински и убийство Аляски Сандерс? — Лорен, казалось, слегка сомневалась.

— Через синюю машину с массачусетскими номерами, — пояснил Гэхаловуд. — Эта синяя машина, пытавшаяся убить Казински, может быть той же самой, что мчалась пулей по Маунт-Плезант после убийства Аляски. И та же самая синяя машина, возможно, всплывает в одном стихотворении Элинор Лоуэлл.

— Элинор Лоуэлл — эта та девушка, что покончила с собой, верно? — спросила Патрисия.

— Именно так.

— Очень вероятно, что между Аляской и Элинор есть связь, — пояснил я. — Элинор — тема пресловутых посланий “Я все про тебя знаю”. Если Аляска принимает в ней настолько живое участие, что даже пишет анонимки, значит, ее точно что-то тревожит. 22 марта 1999 года Аляска ругается с Эриком, и тот доказывает, что не доводил Элинор до самоубийства. Тогда Аляска понимает, что у Элинор был другой мужчина. Мы думаем, что все вертится вокруг этого любовника. У Аляски тоже был любовник, который жил в Салеме, судя по его подаркам. Что, если это один и тот же человек? Что, если Аляска обнаружила, что ее любовник был любовником Элинор, и убедилась, что это он довел ее до самоубийства? Аляска и Элинор были подругами, и обе жили в Салеме. Они прекрасно могли встречаться с одним и тем же человеком.

— Значит, вот зачем вы хотите сегодня ехать в Салем? — поняла Лорен.

— Да, — ответил Гэхаловуд, взглянув на часы. — Между прочим, нам пора.

— Держите меня в курсе, — сказала Патрисия. — А я пойду навещу Эрика и заодно поговорю с ним про его отношения с Элинор. По-моему, мне он скорее доверится.

* * *

Родители Элинор, Стивен и Мария Лоуэллы, ждали нас в Салеме, на своей роскошной вилле. Накануне мы предупредили их о своем визите. Как только мы расположились в гостиной, Мария Лоуэлл спросила:

— Что случилось?

— Как я и сказал по телефону, нам надо поговорить о вашей дочери, — ответил Гэхаловуд.

— Вы еще сказали, что это связано со смертью Аляски Сандерс. Какая тут связь?

— Мы пока ни в чем не уверены, миссис Лоуэлл. Что вы можете сказать о своей дочери Элинор?

Мария Лоуэлл вздохнула:

— Даже не знаю, с чего начать. Я принесла фотографии и все ее вещи, какие сохранила. Она много писала. У нее была художественная натура.

Она разложила перед нами снимки дочери, сделанные в то лето, когда та пропала. Элинор была красивой блондинкой с изможденным лицом и длинными прямыми волосами, падавшими на плечи. Холодная красота.

— Она была очень чувствительная, — сказал Стивен Лоуэлл. — Еще совсем малышкой сильно переживала из-за чужих драм. Вбирала в себя все печали и невзгоды других, присваивала их себе.

— Для нее жизнь была мучением, — добавила Мария Лоуэлл. — Мы ничем не могли одолеть ее депрессию. В двенадцать лет она впервые попыталась покончить с собой. А в шестнадцать повторила попытку. Оба раза глотала огромное количество транквилизаторов, а потом сообщала нам. Врачи считали, что она так звала на помощь. Ее дважды помещали в “дом отдыха”, как они это называют. В психиатрическую лечебницу, если вам так больше нравится.

— Она находилась под наблюдением врача?

— Да, обошла чуть не всех психиатров, пока не нашла такого, какой ей был нужен. Доктора Бенджамина Брэдберда, он очень хороший врач, несмотря ни на что.

— Почему “несмотря ни на что”?

— Потому что он не сумел ей помешать свести счеты с жизнью. Но, с другой стороны, если кто-то решил умереть… Возьмите, я вам записала координаты доктора Брэдберда, он ждет вашего звонка. Должен был сегодня уехать в отпуск, но перенес отъезд на завтра, чтобы поговорить с вами. Еще я вам составила список подруг Элинор.

— Насколько я знаю, — сказал Гэхаловуд, — Элинор работала моделью.

— Да, — подтвердила Мария Лоуэлл, — позировала для разных журналов, часто ездила в Нью-Йорк. И имела успех. Но я не уверена, что такой образ жизни шел ей на пользу. Бывая на Манхэттене, она проводила ночи на, так сказать, “элитных” вечеринках. Ничего элитного там не происходило, если вы понимаете, о чем я.

— Наркотики?

— Да, — призналась Мария Лоуэлл, — по-моему, Элинор употребляла кокаин. Я не раз пыталась ее предостеречь от такого образа жизни, но она сразу впадала в агрессию. Отвечала, что ее карьера говорит сама за себя, а мне лучше не соваться в чужие дела. Она была уже совершеннолетняя, я не знала, как с этим бороться.

— Простите, мистер и миссис Лоуэлл, — подхватил я, — но я вынужден вернуться к трагическому эпизоду, случившемуся 30 августа 1998 года. Как Элинор себя чувствовала в тот период?

— Я бы сказал, скорее неплохо, — ответил Стивен Лоуэлл. — Элинор выглядела вполне здоровой. Доктор Брэдберд нам объяснил, что у человека со склонностью к суициду часто случается такой перелом, когда он готов перейти к делу. Близкие думают, что ему лучше, а на самом деле конец близок.

— И все-таки Элинор была счастлива войти в жюри конкурса на титул мисс Новая Англия, — уточнила Мария Лоуэлл.

— Конкурса красоты? — спросил я.

— Да, вы о нем знаете?

— Это тот самый конкурс, который в сентябре 1998 года выиграла Аляска.

— Совершенно верно, — подтвердила Мария Лоуэлл. — За два года до этого Элинор сама его выиграла. Организаторы предложили ей войти в жюри, и она с восторгом согласилась. Это престижный приз, и к тому же это работало на ее образ и известность.

— Когда ей это предложили? — поинтересовался Гэхаловуд.

— В начале августа, если я ничего не путаю. Во всяком случае, за несколько недель до того трагического 30 августа. В тот вечер, когда Элинор умерла, она вместо ужина пошла заниматься спортом, она так часто делала. После душа сказала мне, что уходит. Я спросила, куда она собралась, она ответила, что ей хочется искупаться. Было еще совсем светло и очень жарко. Я думала, она встретится с друзьями на пляже Девере Бич в соседнем городе, в Марблхеде. Она туда часто ездила. Я легла около одиннадцати, муж уже спал. Проснувшись в шесть тридцать утра, я обнаружила сообщение на мобильном. Она написала: “У меня больше нет сил жить дальше”. Я немедленно позвонила в полицию, а полиция связалась с подругами Элинор. Они сказали, что провели с ней вечер в Чандлер Хави Парк. Около половины двенадцатого все разошлись, но Элинор захотела побыть там еще немного. Полиция отправилась на место и обнаружила возле маяка вещи Элинор. Там лежало все — одежда, кошелек, мобильник. Несколько дней шли поиски в океане, даже когда уже было очевидно, что она умерла. Тело так и не нашли. Полиция пришла к заключению, что она утопилась.

— А вы сами что думаете?

На лице Марии Лоуэлл отразилось уныние:

— С самой первой ее попытки я каждый день, видя перед собой живую Элинор, думала, что это чудо. По-моему, я ответила на ваш вопрос… Но вы мне так и не сказали, какая связь между Элинор и Аляской кроме того, что они, разумеется, были знакомы.

— В феврале 1999 года вы приезжали к Аляске в Маунт-Плезант, — заговорила Лорен. — Спрашивали ее про роман, который был у Элинор с мужчиной старше нее. Вы подозревали, что этот мужчина, судя по дневнику вашей дочери, довел ее до самоубийства.

— Именно так. Откуда вы знаете?

— Аляска поделилась с одним своим другом, — пояснила Лорен. — Вам в конце концов удалось установить, кто этот человек?

— Нет, к несчастью, нет. И не потому, что я не расспросила всех подруг Элинор. Полиции я тоже про это рассказала, но им явно было наплевать. Они говорили, что свидетельство, взятое из дневника, не может служить доказательством.

— Можно нам посмотреть дневник? — попросила Лорен.

Мария Лоуэлл пошарила в коробке, где хранились реликвии, связанные с дочерью. Достала оттуда тетрадь и зачитала те фрагменты, о которых говорила Аляске. Потом сказала:

— Я знала, что это не молодой человек, Элинор рассказала одной своей подруге. Через несколько недель после встречи с Аляской я нашла еще одну тетрадь.

Она достала из коробки школьную тетрадку, пролистала и наконец нашла тот текст, который искала.

Он говорит о разводе как об освобождении. Говорит: “Когда я буду свободен, я буду принадлежать тебе. Мы сможем показываться на людях”. Но, по-моему, он этого не сделает, даже если разведется. Ему стыдно. Из-за нашей разницы в возрасте.

— Значит, у Элинор был роман с мужчиной значительно старше нее, этот мужчина разводился с женой, и у него была синяя машина, — подытожила Лорен.

— Да, — подтвердила Мария Лоуэлл.

— Мы задаемся вопросом, — подхватил я, — не состояла ли Аляска в связи с возлюбленным Элинор. Это пока всего лишь гипотеза, но мы пытаемся докопаться. У вас нет какой-нибудь приметы, по которой можно опознать этого человека?

— Нет, никакой.

— Нет ли чего-нибудь, что вы узнали о своей дочери и что бы стоило знать нам? — спросил Гэхаловуд. — Любая мелочь, даже самая незначительная, может оказаться важной.

— В самом деле, была одна вещь, которая меня встревожила. В то лето, когда умерла Элинор, я стирала ее брюки и нашла в кармане билет на автобус. Она взяла билет до Салема 5 июля 1998 года в Рокленде, штат Мэн. Я никак не могла понять, что ей понадобилось в Рокленде.

— Погодите, — сказал Гэхаловуд. — Элинор в дневнике пишет, что четвертого июля была несчастна со своим возлюбленным. А назавтра она покупает билет из Рокленда в Салем. Может, ее возлюбленный живет в Рокленде?

— Я задавала себе тот же вопрос. Спрашивала ее подруг, но снова не получила ответа. Я даже съездила в Рокленд, обошла магазины, показывала фотографию дочери, но никто ее не узнал.

— Миссис Лоуэлл, — попросил Гэхаловуд, показав на дневники Элинор, — можем мы взять их с собой? Разумеется, мы вам все вернем.

По совету Марии Лоуэлл мы связались с доктором Бенджамином Брэдбердом. Он предложил зайти к нему в кабинет, чтобы он мог сверяться со своими записями об Элинор. Это был известный врач, к нему часто обращались за психиатрической экспертизой судебные органы. Элегантный, стройный и явно следивший за собой. Ему было около шестидесяти.

— Элинор очень интересовала меня как пациентка. Она задавалась глубочайшими метафизическими вопросами. Брала на себя чужую боль. Личность сложная, немного склонная к манипуляции, с небольшим биполярным расстройством, которое вполне можно было бы победить соответствующим лечением. Но Элинор не соблюдала дозировку, а главное, я выяснил, что ей случалось употреблять кокаин. Я боялся, что такой коктейль наделает бед. Когда я узнал о ее смерти, то сказал себе, что надо было все же попробовать. И всегда жалел, что этого не сделал.

— Вы говорите “ее смерть”, но ведь тело так и не нашли, — заметила Лорен.

— Я лишь повторяю выводы полиции. Которые, впрочем, кажутся мне логичными. Я прекрасно знаю, что тело не нашли, к тому же это всегда ужасно для родных, не дает им скорбеть. Поэтому не позволяю себе двусмысленностей, которые могли бы дать понять, что она не умерла и до сих пор где-то живет.

— Могла ли идти речь о сознательном исчезновении? — спросил я.

Доктор Брэдберд только усмехнулся:

— Элинор не хотела исчезать. Наоборот, она мечтала прославиться!

— Но она и так делала карьеру модели, — возразил Гэхаловуд.

— Она хотела большего, — уточнил Брэдберд. — Видела себя звездой Голливуда. Иногда ее узнавали на улице и говорили: “Это девушка из рекламы?” Она от этого с ума сходила. Хотела быть чем-то большим, чем просто лицом. Хотела сделать себе имя и стать актрисой. Пыталась участвовать в пробах, но успеха не имела.

— Как Аляска, — сказал я.

— Это кто? — спросил Брэдберд.

— Аляска Сандерс, — пояснил я, — девушка, смерть которой мы расследуем. Она тоже хотела стать актрисой. У Элинор и Аляски много общего. Мы даже подозреваем, что у них был один и тот же возлюбленный. Элинор никогда не говорила вам про Аляску?

— Нет, никогда. Зато я знаю, что Мария Лоуэлл беспокоилась, что у Элинор отношения с каким-то мужчиной. Показывала мне то, что Элинор про него писала. Речь, судя по всему, шла о мужчине уже не молодом, по-видимому, разведенном. Но Элинор на сеансах никогда о нем не заговаривала. Я бы записал или вспомнил.

— Похоже, даже ее подруги были не в курсе, — добавил Гэхаловуд. — Она могла все это выдумать?

— Нет, сомневаюсь, — ответил Брэдберд. — Фантазии нужны для того, чтобы делиться с другими, вызывать реакции. А Элинор держала свои записи в тайне. Думаю, она стыдилась этой связи, основанной на подчинении. Она была слишком умна, чтобы не сознавать, что впуталась в токсичные отношения.

— Элинор у вас никогда не упоминала город Рокленд? — спросил напоследок Гэхаловуд.

— Рокленд? Нет. Не помню ничего такого. Сожалею, мне бы хотелось оказать вам бо́льшую помощь.

Кабинет доктора Брэдберда находился неподалеку от квартала, где жили родители Аляски. Поэтому после визита к психиатру мы без предупреждения заехали к ним. И Робби, и Донна Сандерсы оказались дома и встретили нас на удивление радушно.

— Вы как раз кстати, — сказал Робби. — Я собирался ехать в Маунт-Плезант.

— Для чего? — спросила Лорен.

— Чтобы поговорить с вами, именно с вами.

— Со мной?

— Да. У меня для вас кое-что есть. Я же сказал, как раз собирался выезжать. Еще четверть часа, и мы бы разминулись.

Робби Сандерс взял объемистый футляр и протянул Лорен.

— Что это? — спросила она.

— А вы откройте.

Лорен открыла футляр — и увидела золотые часы.

— Я хочу, чтобы вы отдали их брату, — заявил Робби Сандерс.

— Но… — пролепетала ошарашенная Лорен, — но я не могу их принять! Это ваши часы! Я даже не знала, что вам их вернули…

— Позавчера вечером сержант Гэхаловуд приезжал к нам и сообщил об освобождении вашего брата. Он нас посвятил в ход расследования. Я не знал, что Эрик ваш брат, понял, только когда увидел вас по телевизору.

— Мистер Сандерс, эти часы ваши. У вас их украли…

— Полиция нашла их и вернула мне. Я делаю с ними что хочу. А хочу я вернуть их вашему брату, потому что они принадлежат ему. Он их честно купил у моей дочери. Лорен, одиннадцать лет назад жизнь вашего брата висела на волоске, но, в отличие от моей дочери, он может начать все сначала. Для меня это попытка поправить то, что случилось отчасти по моей вине.

Донна Сандерс спросила:

— Вы к нам заехали по какому-то конкретному поводу?

— Да, — ответил Гэхаловуд, — мы напали на новый след и хотели бы поговорить с вами. Вам знакома девушка по имени Элинор Лоуэлл?

Донна Сандерс подняла голову и недоверчиво посмотрела на нас:

— Разумеется, я знаю Элинор Лоуэлл. Эта несчастная покончила с собой лет десять назад. Незадолго до конкурса на титул мисс Новая Англия, если мне не изменяет память.

— Не изменяет. Что вы можете о ней сказать?

— Ничего особенного. Работала моделью, совсем другого уровня, чем Аляска. Элинор была уже раскручена. Помню, Аляска показывала мне ее фотографии в журналах, когда той еще и двадцати не было. А как это связано с расследованием смерти нашей дочери?

— Возможно, здесь есть связь, — Гэхаловуд отвечал обтекаемо. — Аляска и Элинор дружили, верно?

Донна Сандерс прыснула:

— Дружили? Вы шутите! Аляска ничего не имела против Элинор, но та ее ненавидела!

— Неужели? Вы уверены?

— Уверена! Элинор подыхала от зависти. Хотела пробиться в кино, но у нее ничего не получалось. Она прекрасно видела, что у Аляски было все, чего недоставало ей самой. Еще Элинор знала, что титул мисс Новая Англия станет для Аляски трамплином для карьеры актрисы. Конкурс тем и славился. Когда Элинор предложили войти в жюри, Аляска просто с ума сходила. Твердила все время: “Она меня завалит”. Элинор Лоуэлл была завистницей. Поговорите с ее подругами, они подтвердят.

— У нас как раз есть список лиц, которых надо опросить, — сообщил Гэхаловуд. — Значит, Аляска тревожилась, что Элинор сорвет ее выступление на конкурсе. И что в итоге произошло?

— Элинор покончила с собой, а Аляска выиграла конкурс, — выпалила Донна Сандерс. И только потом поняла, что сказала.

Донна с мужем переглянулись. Вид у них был перепуганный. Мы с Лорен и Гэхаловудом обменялись многозначительным взглядом, и Гэхаловуд заговорил снова:

— Не говоря уже о возможном соперничестве между Элинор и Аляской, мы полагаем, что их связывает еще и некий третий человек. Это может быть мужчина, видимо, живущий в Салеме, в то время уже в возрасте, разведенный или в процессе развода; ездил на синей машине с массачусетскими номерами.

— Это мне ни о чем не говорит, — призналась Донна Сандерс.

— Мне тоже, — согласился ее супруг. — Какого рода отношения связывали этого мужчину и Аляску?

— Возможно, они были любовниками, — сообщила Лорен.

— Вы хотите сказать, что в то время, когда она была с Уолтером Кэрри, у нее был кто-то другой? — удивилась Донна Сандерс.

— Да.

— Многовато мужчин для одной Аляски, — весело сказала Донна Сандерс и вдруг захохотала.

— Что на тебя нашло, Донна? — возмутился муж.

— Ой, Робби, а тебя никогда не удивляло, что Аляска никогда не приводит домой приятелей? Она была красавица, каких мало, желанная до невероятности, а у нее никого не было…

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — сказал Робби.

— Вы знали, что вашей дочери нравятся женщины? — спросила Лорен.

— Я знала, что она ими интересовалась, — улыбнулась Донна. — Мы с ней никогда об этом не говорили. Я чувствовала, что она еще только открывает для себя свои желания и влечения, и не хотела ее торопить. Ждала, когда она сама будет готова мне сказать.

— Как вы обнаружили ее сексуальную ориентацию? — спросила Лорен.

— Когда Аляске было лет двадцать, к нам домой регулярно приходила одна ее старая лицейская подруга. Забыла, как звали эту девочку, милая такая, вежливая, скромная. Не то чтобы очень красивая. Однажды под вечер я пекла маффины и решила отнести им, в комнату Аляски. Открыла дверь. Они меня не видели и не слышали, зато я все видела: моя дочь стояла со спущенными брюками и трусами, держась за столбик кровати, а лицо ее старой лицейской подруги находилось у нее между ног.

— Донна, ты что! — смутился муж.

— Ох, Робби, бедняга, какой же ты старомодный!

— Значит, Уолтер?.. — спросил я.

— Уолтер был лишь мимолетным увлечением. Наверное, Аляска еще не определилась. Во всяком случае, ничего серьезного между ними не было. Не случись той истории с ее банковским счетом, которая привела к этому чертову ограблению, она бы никогда не уехала с ним в Маунт-Плезант.

* * *

В тот вечер, вернувшись в Маунт-Плезант, мы с Гэхаловудом отправились поужинать в “Нэшнл энфем”. Просидели там довольно долго, пили пиво. Летними субботними вечерами в баре играла живая музыка, атмосфера была очень приятная. Мы засиделись допоздна, и к нам подошли пропустить стаканчик Лорен с Патрисией, ужинавшие у Донованов.

— Вам надо было сходить к моим родителям, — с сожалением сказала Лорен.

Гэхаловуд приглашение Донованов отклонил, и был прав.

— Расследование еще не закончено, — объяснил он. — Я бы не хотел, чтобы слишком близкие отношения с Эриком подорвали доверие к нашей работе.

— Понимаю, — сказала Лорен. — Счастье еще, что ваш напарник Маркус не состоит в любовной связи с сестрой бывшего преступника.

Гэхаловуд расхохотался. Смеялся он редко. Меня порадовало, что он так расслабился. Музыканты заиграли старую фанковую мелодию, Патрисия взяла Гэхаловуда за руку и потащила на танцпол. Я остался с Лорен, она повисла у меня на шее и поцеловала. Потом лицо ее вдруг посерьезнело.

— Как ты? — спросил я.

— Неплохо. Так странно видеть Эрика у родителей. Никто не понимает, как себя вести, и я первая. Патрисия меня предупреждала, что это может быть тяжело… Я завтра хочу свозить Эрика на пляж в Кеннебанке. По-моему, нам там будет хорошо.

— Отличная мысль, — одобрил я.

Она посмотрела мне в глаза:

— Маркус, мы скоро закроем это дело, а потом?

— Что потом?

— А потом что будет с нами, с тобой и со мной? У меня никогда не было такого мужчины, как ты, Маркус. Не знаю, как тебя здесь удержать и не дать тебе вернуться в Нью-Йорк.

— Кто тебе сказал, что мне хочется вернуться в Нью-Йорк?

— А что тебе делать в Маунт-Плезант?

Она была права.

Глядя на Лорен, я думал про Эмму, про Хелен, про тетю Аниту и спрашивал себя, что общего у всех этих женщин. И начинал понимать, что они дают мне возможность по-прежнему жить иллюзиями, искать невозможное, то есть мирную, размеренную жизнь. Воображаемую жизнь дяди Сола и его семейства, Гольдманов-из-Балтимора, которых, как я всегда считал, все мучения и подводные камни обходят стороной. А по ту сторону этой иллюзии меня ждал один человек. И человек этот — не Лорен. На днях, после оперы, мне напомнил об этом Гарри. Существовал человек, без которого моя жизнь была неполной. И пока Лорен говорила о нашем с ней будущем, я думал о полученном от Гарри билете на концерт Александры Невилл, который должен был состояться завтра. Я не знал, ехать или нет. Меня раздирало между желанием поправить прошлое и тем конкретным будущим, какое предлагала мне Лорен. Имею я ли право заставлять ее страдать?

Когда мы с Гэхаловудом ушли из “Нэшнл энфем” и направились в гостиницу, был час ночи.

— Надо же, сержант, какие у вас танцы с адвокатом, — сказал я.

— Перестаньте сейчас же, писатель. Ничего чувственного тут не было в помине. Она хотела увести меня подальше от Лорен.

— Подальше от Лорен? Почему?

— Патрисия побеседовала с Эриком насчет Элинор Лоуэлл. Он вел себя странно, явно темнил. Как будто что-то не так.

— Что именно?

— Патрисия не могла сказать ничего конкретного. Говорила, что это интуиция. Когда она стала спрашивать про его старую машину, он начал ерепениться. Утверждает, что продал ее, но доказательств продажи не осталось, продал за наличные.

— Вас это наводит на какие-то мысли, сержант?

— Не на мысли, на сомнения. Опять сомнения.

Мы с Гэхаловудом ехали в Салем, собирались опросить подруг Элинор Лоуэлл. Сидели молча, погруженные в раздумья, — нас тревожили откровения Патрисии Уайдсмит. Даже она начинала сомневаться в невиновности Эрика.

Глава 31Сомнения

Салем, штат Массачусетс

Воскресенье, 25 июля 2010 года

Лорен с нами не поехала, повезла Эрика в Кеннебанк, на пляж их детства. Патрисия же условилась с Гэхаловудом, что, пока дети в отлучке, она конфиденциально расспросит Джанет и Марка Донованов об их сыне.

Когда мы пересекли границу Массачусетса, Гэхаловуд спросил:

— О чем задумались, писатель?

— Об Эрике Доноване, сержант.

— Гм… вот и я. Вся эта история сходится к нему. Похоже, он замешан во всем, при этом улик против него больше нет…

— Одно точно: он не покушался на Казински, потому что сидел в тюрьме. За рулем той синей машины был кто-то другой. Эта машина связывает воедино Аляску, Элинор и Казински.

Любовник Элинор Лоуэлл — “мужчина в возрасте, готовый развестись с женой”, — со всей очевидностью был ключевым элементом этого пазла. Мы надеялись, что подруги Элинор дадут нам какие-то дополнительные подсказки насчет него.

— С кого начнем? — спросил Гэхаловуд.

Я достал список, который подготовила для нас мать Элинор и который мы до сих пор внимательно не изучили.

— Можно в том порядке, в каком их записала Мария Лоуэлл, — предложил я. — Первой идет Мелисса Уильямс, подруга детства. Они вместе учились. Потом Тиффани Паулсон, которая познакомилась с Элинор в психиатрической лечебнице, им тогда обеим было шестнадцать лет. Следующая — Брук Риццо, подруга, тоже модель, и…

— Это имя мне кажется знакомым, — перебил меня Гэхаловуд. — А кто остальные?

Я тут же приметил имена подруг Аляски, которые девять дней назад вывели нас на след Элинор Лоуэлл:

— Там Андреа Браун, Стефани Лехэн и Мишель Спитцер, — перечислил я. — Те же имена, что назвала нам Донна Сандерс! Мы этих женщин уже допрашивали, но по поводу Аляски.

— Круг замыкается! — воскликнул Гэхаловуд. — Та же синяя машина, та же группа подружек… Начинаю подозревать, что исчезновение Элинор как-то связано с убийством Аляски.

— Вы хотите сказать, что Элинор не покончила с собой?

— Любовник у них, вероятно, был общий, почему бы не быть общему и убийце? Тут надо серьезно поработать…

Беседы свои мы начали с Мишель Спитцер, она первая заговорила с нами об Элинор.

мишель спитцер:

Конечно, мы все дружили, я же вам говорила. Встречались на разных конкурсах, из нас получилась небольшая банда.

[…]

Завидовали ли мы друг другу? Нет, профессию из этого сделали только Аляска и Элинор. А мы, все прочие, участвовали в конкурсах забавы ради, когда были подростками. В 1998 году это все была уже старая история. Кто в университете учился, кто работал.

[…]

Элинор, у нее был маниакально-депрессивный психоз. Она мало о себе говорила. Приходилось ее принимать такой, какая она есть. Я знаю, что она довольно долго путалась со стариком. Никогда об этом не говорила, очень была скрытная. Как-то упомянула мужика под полтинник. Надо у Брук спросить, она обожает такие истории. Мне-то было наплевать. На самом деле я считала, что это скорее печально.

брук риццо:

Почему я вам не говорила про Элинор Лоуэлл? Не знаю, вы тоже про нее не упоминали. Вы меня спрашивали про Аляску, про Уолтера, про Маунт-Плезант, я как-то не связала это с Элинор. А как самоубийство Элинор касается расследования про Аляску?

[…]

О да, с этим ее стариком была бесконечная история… Я так и не выяснила, кто он такой… Мать Элинор пыталась его найти, но Элинор свой секрет хранила лучше некуда. Я однажды спросила ее, почему она о нем никогда не рассказывает, и та ответила: “Чтобы у него не было проблем”.

[…]

Нет, “старик” — это не Эрик Донован. Эрик был не старый. […] Да, Эрика я знала. Часто встречались, когда ходили куда-нибудь в бар. Элинор никому не говорила, что гуляет с ним. Она мне про это рассказала однажды вечером, мы как раз все там были. Был еще Уолтер, строил глазки Аляске. Я сказала Элинор, что Уолтер — красивый парень. Да и сложен классно. А она призналась, что предпочитает Эрика и регулярно с ним спит, но это надо хранить в тайне, чтобы “старик” не узнал. Она его вроде боялась. Однажды я ее спросила, что она в своем “старике” нашла. Она ответила: люблю его, ничего не попишешь.

андреа браун:

Зависть между Элинор и Аляской? Да, но это появилось поздно. Довольно долго ничего такого не было. И вообще, каждая делала свою карьеру: Элинор работала моделью, Аляска хотела стать актрисой. Но в то лето Элинор тоже вбила себе в голову, что ее ждет успех в Голливуде. Не знаю с чего. Аляска нам рассказывала про свою агентшу в Нью-Йорке, которая в нее верит, и, полагаю, именно это разозлило Элинор. Но я не думаю, что Элинор хотела Аляске зла. Во всяком случае, публично я никаких трений не замечала. Был только один разговор, когда мы с Элинор обедали. Она хотела, чтобы ее выбрали в жюри “Мисс Новая Англия”. Я сказала: “Надо тебе будет продвигать Аляску, если она победит, это будет хорошо для ее карьеры”. Она прямо испепелила меня взглядом: “Ну уж это — никогда! Не хочу, чтобы эта мерзавка выиграла! Она начинает меня затмевать”. Вы не спрашивали Стефани? Ее мать очень дружила с матерью Аляски.

[…]

Да, можно сказать, что Элинор была реально крутая. Любила ходить купаться в Чандлер Хави Парк. Подолгу там оставалась, иногда в одиночестве. Говорила, что не боится бродяг, носила в сумке на всякий случай телескопическую дубинку.

перри гэхаловуд (очень удивленно):

Вы говорите, что Элинор разгуливала с телескопической дубинкой?

андреа браун:

Да. Во всяком случае, по вечерам она у нее всегда лежала в сумке. А что?

перри гэхаловуд:

А то, что таким же орудием была убита Аляска Сандерс.

стефани лехэн:

Да, до меня доходил слух о раздорах между Аляской и Элинор из-за конкурса на мисс Новая Англия. Мамаша Сандерс моей про это говорила. В узких кругах вечно все друг другу завидуют.

[…]

О да, Сандерсов более чем устраивало, что Элинор отпала. Не знаю, выиграла ли бы Аляска конкурс, будь та в жюри. Судя по всему, Элинор была полна решимости ее завалить.

[…]

Нет, ее мужика я никогда не видела. Но мы между собой часто о нем говорили. Кто этот старый хрен, которому она поклонялась? Про него так никто ничего и не узнал. А я кое-что узнала, только один раз, в начале августа 1998-го. Помню, потому что тогда я последний раз видела Элинор. Мы вместе выпили кофе, при ней была небольшая дорожная сумка. Я спросила, куда она едет, она не соизволила ответить. Но машина у нее была в мастерской, в ремонте, и она попросила подвезти ее до автовокзала. Я подвезла, а потом незаметно пошла за ней. Думала, она встретится со своим мужиком, мне страшно хотелось посмотреть, каков он из себя. Но она просто села в автобус на Рокленд, штат Мэн. Одна.

Если Элинор была со своим любовником в Рокленде 4 июля и ездила туда в августе, значит, этот человек там жил.

Выходя от Стефани Лехэн, Гэхаловуд сказал:

— Синяя машина, массачусетские номера, мужчина в возрасте, разведенный, Рокленд, штат Мэн. Сложите все это вместе — сорвете джек-пот!

Не успели мы сесть в машину, как у Гэхаловуда зазвонил мобильник. Звонил дежурный с ресепшена главного управления полиции штата: “Простите, что беспокою в воскресенье, сержант. Тут пришла мать сержанта Вэнса, спрашивает вас”. Мы немедленно вернулись в Нью-Гэмпшир. В кабинете Гэхаловуда нас ожидала маленькая женщина.

— Миссис Вэнс?

— Перри!

Она не сдержалась и бросилась ему в объятия. Встречались они только один раз, на похоронах Мэтта Вэнса.

— Что вы тут делаете? — поинтересовался Гэхаловуд.

— Мне надо с вами поговорить. По поводу того, что сказали по телевизору… по поводу дела Аляски Сандерс. Это было последнее дело Мэтта, да?

— Именно так.

— Они сказали, что один полицейский вынудил подозреваемого признаться, а потом совершил оплошность… Речь ведь о Мэтте? Скажите, это про него? Пожалуйста! Мне нужно знать, я имею право понимать, что происходит.

— Миссис Вэнс, — сказал Гэхаловуд, — мне невероятно жаль сообщать вам то, что я собираюсь сказать. Но раз вы пришли сюда в поисках правды, я обязан сказать вам правду.

Гэхаловуд в точности изложил матери бывшего напарника ход событий вторника, 6 марта 1999 года, — событий, которые привели к смерти Уолтера Кэрри, а затем к самоубийству Мэтта Вэнса. Когда рассказ был окончен, старушка сидела как громом пораженная. Наконец она снова обрела дар речи и сказала Гэхаловуду:

— Помню одно из первых дел Мэтта, он тогда был в полиции Бангора. Убили девушку семнадцати лет, когда она возвращалась пешком с вечеринки у подруги. Габи ее звали. Бедняжку забили до смерти и так изуродовали, что собственные родители не смогли ее опознать. Виновника не нашли, и, когда начальник потребовал, чтобы Мэтт закрыл дело за недостаточностью улик, тот чуть не заболел. Говорил мне: “Это же невозможно, ма! Мы не можем признать себя побежденными! Я обещал родителям этой девочки, что мы найдем того, кто это сделал!” Потом он мне рассказывал, что каждое утро думал про эту девочку, перед ним снова и снова вставало ее измолоченное лицо. “Человеческое крошево”, как он говорил. Эта история преследовала его. И он дважды, считая, что поймал парня, замешанного в убийстве Габи, совал ему в рот пистолет, чтобы тот признался. Он мне сказал: “Я снова видел тело Габи в канаве, представлял себе, как этот тип разбивает ей кулаком лицо, и у меня сносило крышу”. В конце концов Мэтта сдал кто-то из коллег, и начальство попросило его найти место где-нибудь еще, там, где призрак Габи оставит его в покое. К несчастью, как и следовало ожидать, Габи последовала за ним в Нью-Гэмпшир. Мэтт из-за нее так и не захотел иметь детей. Говорил, что не хочет однажды пережить то, что пережили родители Габи. У него никогда не было по-настоящему серьезных отношений с женщинами, думаю, тоже из-за этого. Его это слишком мучило. Последний раз я разговаривала с Мэттом на выходных, накануне его смерти. Он мне рассказал по телефону, что занят в одном деле, какую-то девушку нашли мертвой на берегу озера. У меня врезалось в память ее имя, такое необычное — Аляска. Он мне сказал: “Ма, я завязываю. Не могу больше этим заниматься. Я закрою это дело, и когда я его закрою, прощу себе, что так и не нашел убийцу Габи”. Это был наш последний разговор.

Миссис Вэнс умолкла. В комнате стояла ужасающая тишина.

— Простите, что так получилось, — наконец прошептал Гэхаловуд.

— Вы ни в чем не виноваты, Перри, вас там не было…

— Не было, да.

— По телевизору говорят, что сына посмертно лишат звания, — сказала она. — Пусть так, если это угодно общественному мнению. Пусть разрушат его надгробие, если на то пошло. Но я не знаю, что это изменит: это не вернет к жизни ни бедного мальчика, ни Аляску. Зато вы, Перри, вы можете все поправить — расследовать это дело. Я чувствую, как бьется душа Мэтта, как она колотится в гробу в поисках искупления. Дайте ему покой, Перри. И родителям этой малышки тоже. Разыщите убийцу. Когда мы последний раз говорили с Мэттом, он сказал: “Все, чего я хочу, ма, это пойти к родителям Аляски и сказать, что правосудие…”

– “…свершилось”, — Гэхаловуд закончил фразу за нее.

— Откуда вы знаете?

— Ваш сын мне тоже это говорил.

По дороге в Маунт-Плезант Гэхаловуд признался:

— Я устал, писатель. Пора кончать это дело. А потом я тоже завязываю.

— Вы хотите уйти из полиции, сержант?

— Во всяком случае, взять паузу. Знаете, о чем мечтала Хелен? Уплыть на яхте в кругосветное путешествие. Вот что я хочу сделать, когда мы здесь закончим. Уплыть с девочками.

— Красивый план, — сказал я.

— Возможно, и для вас, писатель, найдется местечко на борту.

— Спасибо, сержант, но сперва мне надо уладить пару дел, а потом уже портить вам плавание.

— Ничего вы не испортите, писатель, наоборот.

* * *

Под вечер, сидя в гостиничном номере в Маунт-Плезант, я вертел в руках билет на концерт, который дал мне Гарри. Концерт Александры Невилл был назначен на сегодняшний вечер. Скоро настанет час пресловутой встречи. Ехать или не ехать?

Я долго не мог решиться. Держал в одной руке свою фотографию с ней и кузенами, а в другой — билет. В конце концов решил ехать. Вышел потихоньку, не хотелось ни с кем объясняться. В соседнем номере Гэхаловуд с головой ушел в бумаги, которые отдала нам мать Элинор. Садясь в машину, я получил сообщение от Лорен:

Ты ко мне?

Мой ответ:

Нет, посижу спокойно в гостинице, если ты не рассердишься. Выдохся совсем.

Я уехал.

Приехал в Бостон, в “ТД-гарден”, где проходили баскетбольные и хоккейные матчи, а также большие концерты.

Не знаю, когда вы будете читать эту книгу, но если вы следили за музыкальной модой 2010-х годов, то наверняка слышали об Александре Невилл, тогдашней знаменитой певице.

Добравшись до арены, я прошел контроль и посмотрел в билете, какое у меня место, — понять, куда мне направляться.

Я не видел, что она стоит у меня за спиной.

Она следовала за мной, пока могла, пока ее не остановили у входа — билета у нее не было.

Она смотрела, как я ухожу, потрясенная моей ложью.

Лорен.

Назавтра после концерта Лорен пригласила меня встретиться в “Сизон”, выпить кофе. Она ждала за столиком с мрачным видом, скрестив руки. Вместо приветствия удостоила меня только сухим “Сядь”.

Глава 32Виналхэйвен

Понедельник, 26 июля, и вторник,

27 июля 2010 года

— Хорошо провел вечер? — спросила она.

— Ну, ничего. А ты?

— Не смей надо мной издеваться, Маркус! С кем ты был на концерте?

Я не пытался отрицать. Только спросил, откуда она узнала.

— Я видела, как ты вчера вышел из гостиницы. Как раз подъехала. Ты меня не видел, явно куда-то торопился, сел в машину, и тогда я тебе написала: “Ты ко мне?” Это был вопрос. Но ты решил, что это приглашение, и ответил, что хочешь отдохнуть в номере, при том что я видела, что ты уезжаешь! Жалкий лгун! Я думала, ты хороший парень, Маркус, не такой, как все. Но ты не лучше других. Так что, у тебя цыпочка в Бостоне? Ты ее на концерт водил?

— Лорен, ты, конечно, не поверишь, но на концерт я ходил один.

— Ой, да ладно!

— Мне этот билет дал Гарри Квеберт. Мы с ним встречались в прошлую субботу. И он предложил мне сходить на этот концерт.

— Зачем?

— Это сложно, но он хотел дать мне шанс снова встретить одного человека. Человека, который много значил в моей жизни.

— Экс-подружку, что уж.

— Да.

— Кто она?

— Та девушка на фотографии.

— Чего?

— Девушка на фотографии с моими кузенами, Александра. Это она.

— И что?..

— Я к ней не подходил, только смотрел. Не осмелился ни сказать что-то, ни сделать.

— Вы не поговорили?

— Нет.

— Ты к ней что-то чувствуешь?

Я ответил не сразу. Посмотрел ей прямо в глаза и признался:

— По-моему, да.

Она вцепилась в чашку с кофе, словно хотела запустить ею мне в лицо. В этот момент у меня зазвонил телефон. Это был Гэхаловуд.

— Писатель, вы где?

— В “Сизон”, с Лорен.

— Идите оба быстро в гостиницу, я напал на след.

* * *

Гэхаловуд был слишком взбудоражен своим открытием, чтобы заметить напряжение между мной и Лорен. Сидя за столиком в гостиничном ресторане, он показал одну из тетрадей Элинор Лоуэлл.

— Я все прочитал, от начала до конца, — сказал он, — и вот что мне попалось.

Он ткнул пальцем в страницу, испещренную мельчайшим почерком:

Еду к нему. Он сказал, что без меня впадает в отчаяние. После того неудачного 4 июля я себе обещала больше туда не возвращаться, но он нуждается в моем присутствии, и я не могу его бросить. Он даже готов был приехать за мной на машине, но я хотела избавить его от поездки, да еще с этим идиотским парадом, когда весь город перекрыт. Никогда не понимала, что привлекательного в этих гигантских омарах.

Я сажусь в автобус. И как только занимаю свое место, мое тело начинает сгорать от нетерпения. У меня только одно жадное желание — снова увидеть его. Замкнуться с ним в нашем пузыре, в нашем раю.

Когда звучит туманный горн, мое сердце подпрыгивает, я знаю, что он совсем близко. Мы встречаемся с ним в бухте, там, где нас никто не найдет. Где нам никто не помешает. Это место уединенное.

В этом сером доме среди красных кленов, там, где я чувствую себя женщиной. Мы можем быть вдвоем. Мы защищены.

— В этом тексте, — пояснил Гэхаловуд, — Элинор описывает свой путь на автобусе в следующий раз после катастрофы четвертого июля. Думаю, речь идет о той поездке в Рокленд, о которой говорила Стефани Лэхен. Элинор пишет про омаров, а омары — это штат Мэн, то есть мы снова возвращаемся к Рокленду…

— Пока все понятно, сержант, — сказала Лорен.

— Еще Элинор упоминает парад, — продолжал Гэхаловуд. — Я справился, бывает ли в августе в Мэне парад, эмблемой которого служит омар. Ни за что не догадаетесь: с 1947 года в Рокленде, штат Мэн, ежегодно проходит Фестиваль омара, в ходе которого по центру города движется шествие гигантских омаров.

— Элинор едет к возлюбленному в Рокленд, в серый дом среди красных кленов, — подытожил я. — Звучит туманный горн, наверное, там поблизости маяк, это сужает область наших поисков.

Гэхаловуд кивнул, глядя на нас с Лорен:

— Вы понимаете, что нам остается сделать…

— Едем в Рокленд! — воскликнула Лорен.

* * *

До Рокленда было три часа езды. Нам, видимо, предстояло там ночевать, поэтому мы взяли с собой кое-что из вещей.

Рокленд с пригородами раскинулся на сорока квадратных километрах. Несмотря на упоминание маяка поблизости, найти там серый дом было делом нелегким. Для пущей эффективности мы выехали на двух машинах: в одной — мы с Гэхаловудом, в другой — Лорен.

До места мы добрались ближе к полудню и сразу принялись за дело: Лорен должна была прочесать северную часть города, Гэхаловуд — южную. А я пешком обойду центр, магазин за магазином, буду показывать торговцам фото Элинор в надежде пробудить давно забытые воспоминания.

Весь день мы только и делали, что брали ложный след: обнаружили несколько серых домов, и с кленами, и без. Каждый раз все приходилось проверять до мельчайших деталей, и каждый раз мы промахивались. То дом был построен после 1998 года. То двенадцать лет назад он был другого цвета, а позже перекрашен. То в нем жил мужчина либо слишком молодой, либо слишком старый, чтобы в то время быть любовником Элинор. Гэхаловуд запросил помощь полиции Рокленда, и та проявила большую готовность сотрудничать. Безрезультатно. Что до моего обхода торговых точек с фото, это оказалось пустой затеей.

Близился вечер, а мы так и не напали на след. Лорен сдалась и решила вернуться в Маунт-Плезант. Мы с Гэхаловудом продолжали искать до поздней ночи. Когда стало совсем темно, хоть глаз выколи, мы остановились в мотеле. Несмотря на дневную усталость, мы были слишком возбуждены, чтобы спать. Сидели на пластиковых стульях перед своими номерами, потягивали пиво из банок.

— С вами все в порядке, писатель? — спросил Гэхаловуд. — Вы, похоже, сегодня не в своей тарелке. За весь день слова не проронили, не похоже на вас. Мне не хватало вашей несносной трескотни.

— Это из-за Лорен, сержант.

— А, вот вы сказали, и в самом деле, выглядели вы перед ней не шибко непорочным.

— Знаю… я сглупил.

— Сильно?

— И да, и нет. Я ей наврал, а это всегда нехорошо. Я привязан к Лорен… Но задаю себе множество вопросов…

— Насчет чего?

— Насчет одной старой истории, я вам как-нибудь расскажу.

— Как будете готовы — я весь внимание.

— Сержант, как вы поняли, что Хелен — то, что надо?

Гэхаловуд пожал плечами:

— Хотите честно?

— Да.

— Я это знаю с тех пор, как ее больше нет. Конечно, я любил ее больше всего на свете. Конечно, я сделал ей предложение, потому что хотел строить свою жизнь с ней. Конечно, несмотря на все пригорки и ручейки, я никогда не сомневался, что люблю ее. Но знаете, что означает выражение, что человек “то, что надо”? Это значит, что, когда он умирает, вы сознаете, что хотели бы умереть вместе с ним. Ваш мир рушится. Вы не можете без него ничего делать. Я себя чувствую сломавшейся машиной, писатель. Потеряв Хелен, я потерял инструкцию к самому себе.

— Мы вас починим, сержант.

— Не знаю, можно ли это починить, писатель. И знаете что? Тем лучше, если это не чинится. Это значит, что ты любил по-настоящему. Это очень больно, но это придает огромный смысл нашей короткой жизни.

* * *

С первыми лучами зари мы с Гэхаловудом снова отправились на поиски таинственного серого дома. Проехали все побережье, даже за пределами Рокленда, проверяли все жилища неподалеку от маяков. Напрасно.

Ближе к полудню, после долгих часов бесплодных поисков, мы, вконец раздосадованные, вернулись в Рокленд. Никакого намека на след, такое впечатление, что мы ходим по кругу. Мы выпили кофе в порту. Рядом с нами какой-то рыбак выгружал ловушки с омарами. Мы молча следили за ним. Из порта вышел паром, полный отдыхающих. Я взглянул на них с завистью. Мне тоже был нужен отдых. Кофе был выпит, и я спросил Гэхаловуда:

— А теперь что будем делать, сержант?

Даже он признал себя побежденным:

— Возвращаемся в Маунт-Плезант, писатель.

Я кивнул. В эту секунду паром включил сирену. Три длинных гудка. Три гудка туманного горна. Мы с Гэхаловудом в изумлении уставились друг на друга.

— Черт, сержант! Вы это слышали? — воскликнул я.

— Слышал, как не слышать!

Он подозвал рыбака:

— Сэр, куда идет паром?

— На Виналхэйвен, — ответил рыбак.

— Виналхэйвен? — переспросил Гэхаловуд.

— Остров Виналхэйвен. На пароме до него час. Вы не знали?

— Нет. И там кто-то живет?

— Тысячи две человек. Очень модное место стало. Много отпускников.

Гэхаловуд достал из кармана тетрадь Элинор, он взял ее с собой. Перечитал пассаж, в котором она упоминала бухту, уединенное место, где их никто не найдет.

Остров идеально подходил под описание. Мы навели справки: Виналхэйвен был очень популярным дачным местом. Местом, где мужчина зрелого возраста в разгар развода мог найти немного покоя.

Через полчаса мы грузили машину Гэхаловуда на паром. Добравшись до острова, мы снова начали охоту за серым домом среди красных кленов. Весь день мы объезжали дома на Виналхэйвене, один за другим. И наконец нашли небольшой дом у воды, в точности подходящий под описание: серая деревянная постройка в окружении громадных красных кленов. Машину, чтобы не светиться, мы оставили немного в стороне и подошли к особняку. Казалось, в доме никого не было. Машин не видно. Имени на почтовом ящике нет.

Гэхаловуд позвонил в дверь. Никто не ответил. Тогда я решил обойти дом. Заглянул в окна, убедился, что внутри никого нет. И, разглядывая гостиную, вдруг заметил нечто неожиданное:

— Сержант, идите посмотрите!

Гэхаловуд подбежал:

— Что такое?

— Загляните в гостиную, посмотрите на стену в глубине, за креслом…

Гэхаловуд прилип к окну:

— Охренеть, писатель…

На стене висела картина — закат над океаном. Картина, которая была на заднем плане видео Аляски. Именно здесь девушка записала свою последнюю пробу.

В ту же минуту послышался звук двигателя. Подъезжала машина. Гэхаловуд рефлекторно увлек меня в кусты. И вот появился синий автомобиль, модель как минимум десятилетней давности. Машина остановилась у дома. Дверца водителя открылась, и мы с Гэхаловудом застыли в изумлении, увидев мужчину, выходящего из кабины.

Несколько машин полиции штата, а также шерифа округа Нокс медленно рассекали океан на плавучей платформе береговой охраны, за которой вились чайки.

Глава 33Серый дом

Виналхэйвен, штат Мэн

28 июля 2010 года

Мы с Гэхаловудом стояли на палубе и смотрели, как приближается остров Виналхэйвен. С нами были Лорен и шеф Лэнсдейн, а также шеф Митчелл, которого Гэхаловуд из любезности пригласил участвовать в операции.

Время было полуденное. Мы готовились взять под стражу в сером доме, окруженном красными кленами, доктора Бенджамина Брэдберда. Это он был тем мужчиной в возрасте, разведенным, владельцем синей машины (у него по-прежнему был “крайслер себринг”, купленный в марте 1998 года), который приобрел это запасное жилище в начале 1990-х годов. Еще мы выяснили, что его мать, Розмари Брэдберд, — бывшая королева красоты, основавшая в свое время конкурс на титул мисс Новая Англия и сама входившая в его оргкомитет.

* * *

Со вчерашнего дня, когда мы с Гэхаловудом поняли, что Бенджамин Брэдберд и был тем самым любовником Элинор, которого мы безуспешно искали, нас одолевало желание его допросить. Нам хотелось арестовать его немедленно, но положение было щекотливое: по закону Гэхаловуд не имел права действовать на территории штата Мэн. Мы незаметно выбрались из владений Брэдберда и, поскольку сотовой сети не было, отправились в Виналхэйвен, городок, давший имя острову. Сержант позвонил Лэнсдейну из телефонной будки. Тот был не в восторге от нашей инициативы: “Вы находитесь на острове в штате Мэн, вне пределов своей юрисдикции, и вы без ордера проникли в частные владения. Браво! Вам известно, что вы могли запороть все расследование из-за нарушения процедуры! Быстро возвращайтесь в Нью-Гэмпшир! Завтра с самого раннего утра жду вас у себя в кабинете: вы мне расскажете, какие подозрения навлек на себя этот Бенджамин Брэдберд. А я немедленно извещу местные власти и лично поеду с вами закрывать этого типа”. Мы повиновались. Уехали с острова на последнем пароме и вернулись в Нью-Гэмпшир. Перри предложил мне для простоты переночевать у него в Конкорде. Я согласился — мне не очень хотелось возвращаться в Маунт-Плезант. Я снова оказался у Гэхаловуда, в подвальной “комнате Маркуса”. И уже лег, когда мне позвонила Лорен.

— Я только что говорила с Перри, — сказала она. — Значит, вы нашли убийцу Аляски…

— Завтра узнаем.

— Перри предложил встретиться утром в главном управлении полиции штата. Надеюсь, тебя это не напрягает…

— Это и твое расследование, не только мое. Почему твое присутствие должно меня напрягать?

— После того концерта, куда ты ходил якобы один, мне кажется, что между нами что-то сломалось…

Лорен была права, но я не знал, что ответить. В конце концов мы оба нажали на отбой.

* * *

Спустя двенадцать часов после этого разговора, стоя на палубе корабля береговой охраны, подплывающего к Виналхэйвену, я смотрел на Лорен, стоявшую рядом. Ее волосы, развевающиеся на ветру, ласкали мне лицо.

Мы причалили в порту Виналхэйвена. Дачники с любопытством наблюдали за высадкой полиции: скорее всего, на острове такого никогда не видели. Когда все машины оказались на суше, мы отправились в путь и через десять минут подъехали к дому Бенджамина Брэдберда. Полицейские быстро оцепили его, перекрыв ближайшие окрестности и выход к океану. Синяя машина по-прежнему стояла у дома.

Гэхаловуд, Лэнсдейн, Лорен и я подошли ко входу. Не успели мы постучать, как Бенджамин Брэдберд, заслышав шум двигателей, открыл дверь и страшно удивился:

— Что случилось?

— Бенджамин Брэдберд, — объявил Гэхаловуд, — вы арестованы по обвинению в убийстве Аляски Сандерс.

* * *

— Это какая-то бессмыслица! — протестовал Бенджамин Брэдберд, когда мы допрашивали его в гостиной. — Зачем мне было убивать эту Аляску Сандерс?

— Это вы нам должны сказать, — заметил Гэхаловуд.

— Сколько раз вам повторять, что я ее не убивал!

Лорен показала ему фото Аляски.

— Взгляните на ее лицо, вы уверены, что вам оно ни о чем не говорит? Аляску выбрали мисс Новая Англия в девяносто восьмом году, этот конкурс основала ваша мать, а вы — член его оргкомитета.

— Да-да, теперь, когда увидел, вспоминаю ее.

— Однако когда на днях мы заговорили о ней у вас в кабинете, — возразила Лорен, — вы сделали вид, что это имя вам неизвестно.

Брэдберд стиснул зубы. На его лице читалась досада.

— Ну-ка, давайте, колитесь! — повысил голос Гэхаловуд. — Почему вы солгали про Аляску?

— Я не солгал, просто я тогда не въехал. Я не держу в голове имена всех лауреаток конкурса “Мисс Новая Англия”.

— Лжете! — вскричал Гэхаловуд. — Вы лжете, и это сразу видно. Повторяю свой вопрос: почему вы солгали про Аляску?

Поколебавшись, Брэдберд потупился и в конце концов сказал:

— Из-за Элинор.

— Вы состояли с ней в связи… — сказала Лорен.

— Как вы узнали? — спросил Брэдберд.

— Из ее дневника, — ответил Гэхаловуд. — Итак, вы признаете, что были ее любовником?

— Ну да, хорошо, это правда, — согласился он. — Я не должен был, я был ее психиатром… Но она была совершеннолетняя, ничего незаконного я не делал.

— Она из-за вас покончила с собой! — загремел Гэхаловуд, наставив на него обвиняющий палец. — Вы довели ее до края! Она описала в дневнике, как вы с ней обращались. Как вы могли… вы были ее врачом, вы должны были лечить ее, а не доводить до самоубийства.

— Ее довела до самоубийства ее патология, — возразил Брэдберд. — Она была неуравновешенная!

— Вот именно, вы знали, что она неуравновешенная, и все лето ей противоречили!

— Это было непростое лето. У меня вся жизнь разваливалась. Я разводился, отчасти из-за Элинор — жена узнала про нашу связь. Элинор была в меня влюблена, и я не понимал, как выпутаться из этой ситуации.

— Потому что вы-то ее не любили?

— Нет, я даже не знаю, как назвать то, чем мы с Элинор были. По вторникам она у меня была последней пациенткой. Ею заканчивался мой день. Время было позднее, моя ассистентка уже уходила. Однажды, в начале девяносто восьмого года, я проявил минутную слабость. С какого-то момента я чувствовал, что Элинор тянет ко мне, а сама она, как вы знаете, была очень привлекательна. Я не должен был, но я не устоял. Это случилось у меня в кабинете, прямо во время консультации. Я обещал себе, что это не повторится. Но в следующий вторник не сумел побороть желание. Каждый вторник мы завершали сеанс психотерапии, занимаясь любовью на диване у меня в кабинете. Хвастаться тут нечем. Когда настало лето, я понадеялся, что перееду на Виналхэйвен и наши отношения закончатся, но она упорно хотела приезжать сюда и несколько раз это делала. Когда я заговаривал о том, чтобы разорвать нашу связь, она тут же угрожала донести на меня в коллегию врачей. Моя карьера была в ее руках. И я продолжал встречаться с ней в надежде, что мое поведение ее разочарует. Но она не только не разочаровывалась, она все время хотела большего. В конце концов потребовала, чтобы я ввел ее в жюри “Мисс Новая Англия”. Говорила, что это ей полезно для карьеры. Я ходатайствовал перед своей матерью, она согласилась. Думал, после этого Элинор оставит меня в покое. Но нет, она настаивала, чтобы мы стали настоящей семьей. Хотела, чтобы мы перестали прятаться. Я тянул время, ссылаясь на развод, но понимал, что эта отговорка ненадолго. Я не знал, как выйти из положения.

Я спросил Бенджамина Брэдберда:

— Что вы почувствовали, когда узнали о ее самоубийстве?

— Облегчение. Невероятное облегчение. И огромную вину. До сих пор дня не проходит, чтобы я об этом не думал… Не спрашивал себя, что было бы, не поддайся я своему дурацкому позыву. Моя жизнь была бы совсем иной. Я был бы еще женат, быть может, у меня бы наконец были дети.

Мы помолчали. Потом Гэхаловуд заговорил снова:

— Аляска Сандерс узнала про вашу связь с Элинор. Она была в курсе, что вы довели ту до самоубийства. Вы сами признали: это жуткое пятно на вашей карьере. Впрочем, не только пятно — теперь вас ждет тюрьма, Бенджамин. Вы воспользовались своей властью над Элинор, чтобы соблазнить ее, а затем от нее избавиться. Аляска все выяснила, стала вас упрекать, и вы убили ее, защищая свою маленькую тайну и свою жалкую карьеру.

— Это безосновательное обвинение! — вскричал Бенджамин Брэдберд и так резко вскочил, что полицейские устремились к нему и усадили обратно.

Гэхаловуд не ослабил хватку:

— Как Аляска связала это с вами? Вы были ее любовником, так? Это с вами она встречалась вечером 2 апреля 1999 года, собираясь на пресловутый романтический ужин, на котором вы ее и убили!

— Вы все выдумали, от начала и до конца, сержант. Вам бы серьезно подумать о консультации на предмет псевдологии! У вас нет ни единого доказательства, один вымысел! Над вашей историей можно было бы посмеяться, не будь это все так трагично. Шутка затянулась. Я требую разрешения позвонить моему адвокату. Без него я больше ничего не скажу.

— Вы получите право на адвоката в полиции штата Мэн, куда мы сейчас вас и отвезем.

— Никуда вы меня не отвезете! — взвился Брэдберд. — У вас на меня ничего нет.

— Вы сядете в тюрьму, Бенджамин. Вы довели пациентку до самоубийства, и вы так или иначе сядете в тюрьму. В остальном можете молчать сколько угодно. У нас целый набор улик, и все указывают на вас. Вы человек весьма умный, потому нам и понадобилось одиннадцать лет, чтобы вас разоблачить.

Бенджамин Брэдберд сидел в кресле в гостиной под усиленной охраной и наблюдал за обыском в доме. Увидев, что Гэхаловуд снимает со стены картину, изображающую закат над океаном, он забеспокоился:

— Вы же не собираетесь ограбить дом, надеюсь?

— Не волнуйтесь, доктор Брэдберд, — ответил Гэхаловуд. — Там, куда вы едете, она вам больше не понадобится.

Больше мы ничего не нашли.

Пока мы занимались домом, полицейские осматривали участок. Именно они обнаружили колодец, частично заросший кустарником и высокой травой, и сразу известили об этом нас. Это был старый каменный колодец, закрытый тяжелым деревянным щитом, видимо, от несчастного случая.

Гэхаловуд попросил привести Брэдберда.

— Что это? — спросил он.

— Сами видите, старый колодец. Заброшенный, мы им никогда не пользовались.

— Какие еще сюрпризы есть в ваших владениях?

— Не понимаю, почему вы так усердствуете, сержант.

В Брэдберде было что-то самонадеянное и раздражающее.

Колодец нас заинтересовал. Щит отодвинули; яма оказалась глубокой. Первый осмотр с помощью карманного фонаря показал, что на дне что-то есть. Гэхаловуд решил проверить, что там такое, и попросил срочно вызвать группу пожарных с необходимой экипировкой.

Суета вокруг колодца отвлекла общее внимание. На Брэдберде не было наручников, и он воспользовался нашим минутным замешательством, чтобы уйти по-английски — бросился бежать в сторону леса. Все присутствовавшие полицейские кинулись в погоню, но Брэдберд бегал на удивление быстро. В несколько прыжков он домчался до опушки густого леса и исчез. Он прекрасно знал окрестности, а полицейские оказались на незнакомой местности.

* * *

С тех пор, как Брэдберд сбежал, прошло два часа. Его искали, но он как сквозь землю провалился. Группы береговой охраны и морской бригады полиции штата Мэн держали под контролем все суда, покидающие Виналхэйвен. Брэдберд знал остров как свои пять пальцев, но не мог уйти далеко.

Одновременно на место срочно прибыли пожарные, чтобы осмотреть колодец. Один из них, обвязавшись веревкой, спустился в яму. Вскоре у его коллег на поверхности запищала рация.

— Тело! — крикнул пожарный со дна колодца. — Здесь полностью разложившееся тело!

Пожарный попросил его поднять. Оказавшись на свежем воздухе, он разжал кулак и показал то, что подобрал среди человеческих останков. Это была золотая цепочка с выгравированным именем: Элинор.

Спустя пять дней после находки на Виналхэйвене мы с Гэхаловудом и Лорен докладывали шефу Лэнсдейну свои выводы по делу Аляски Сандерс.

Глава 34Расставание

Конкорд, штат Нью-Гэмпшир

Понедельник, 2 августа 2010 года

Тело, обнаруженное в колодце, в самом деле было телом Элинор Лоуэлл. Она не покончила с собой, как считалось долгие годы. Она умерла от последствий серьезной черепной травмы, нанесенной тупым орудием. Как и Аляска.

Бенджамина Брэдберда нашли мертвым в хозяйственной пристройке какого-то дома на Виналхэйвене. Он покончил с собой с помощью подручных средств: надел на голову пластиковый пакет и затянул его на шее изолентой. Скончался от удушья. По словам Гэхаловуда, это был довольно распространенный способ: “Вы удивитесь, писатель, но это срабатывает: стоит вам это сделать, назад пути нет. Разорвать изоленту невозможно, а в панике людям редко приходит в голову проткнуть пакет”.

— Элинор и Аляска убиты одним и тем же орудием, — объяснял Гэхаловуд в кабинете Лэнсдейна. — Элинор получила удар на уровне теменной кости; коронер нашел в ней металлический осколок от дубинки, которую использовали, чтобы убить Аляску.

— Значит, это Бенджамин Брэдберд? — спросил Лэнсдейн.

— Мы полагаем, да, — ответил Гэхаловуд. — К сожалению, надлежащих доказательств у нас нет. Зато есть мотив: Аляска считала, что Брэдберд довел Элинор до самоубийства. Когда она сообщила ему об этом, он испугался, как бы не обнаружили тело Элинор. Он убил Аляску, чтобы заставить ее замолчать.

— Что связывало Аляску и Брэдберда? — спросил Лэнсдейн.

— Вполне вероятно, они были любовниками, — ответила Лорен. — К несчастью, и Аляска, и Брэдберд мертвы, и узнать точно мы уже не сможем. Но это бы все объясняло.

Гэхаловуд заговорил снова:

— Мы не понимали, почему все вертелось вокруг Эрика Донована. Казалось, все указывает на него. Значит, между ним и убийцей должна быть какая-то связь. Только когда выяснилось, что Бенджамин Брэдберд был любовником Элинор, которая, в свою очередь, была любовницей Эрика Донована, мы начали распутывать эту историю.

— Вечером 30 августа 1998 года, — продолжил я, — Элинор идет с подругами на пляж в Чандлер Хави Парк. Около 23.30 подруги уходят, а Элинор хочет еще немного побыть там. Вероятно, Бенджамин Брэдберд приезжает к ней на пляж. Их отношения очень напряжены. Бенджамин собирается расстаться с ней, она отказывается. Они ссорятся. Доходит до драки. Элинор пугается и хватается за свою дубинку, чтобы защищаться. Бенджамин обезоруживает ее и обращает дубинку против нее самой. Наносит ей смертельный удар. Вероятно, непреднамеренно. Посылает с телефона Элинор сообщение Марии Лоуэлл, чтобы все поверили в самоубийство. После чего перевозит тело на Виналхэйвен и избавляется от него, сбросив в колодец у дома.

— А потом? — поинтересовался Лэнсдейн.

— Через месяц после смерти Элинор обе истории сходятся, — продолжил Гэхаловуд. — Аляска выясняет, что отец обчистил ее банковский счет. Она бежит в Маунт-Плезант. Сперва это отъезд на какое-то время. Проведя там несколько дней, Аляска, чтобы отомстить отцу, замышляет украсть у него часы. Но дело кончается плохо: серьезно ранен полицейский, который пытался вмешаться. Опасаясь последствий, она ищет убежища в Маунт-Плезант. Продолжает на расстоянии свою связь с мужчиной из Салема, которого встретила во время конкурса “Мисс Новая Англия”, — с Бенджамином Брэдбердом. Они тайком встречаются, он дарит ей подарки. Так проходит несколько месяцев. После встречи с матерью Элинор Аляска, как ей кажется, выясняет, что Эрик Донован, у которого, она об этом знает, был роман с Элинор, довел ее до самоубийства. Она рассказывает об этом Бенджамину Брэдберду. Тот, быть может, пытается уговорить ее ничего не предпринимать. Но Аляска упряма. Она шлет Эрику анонимные письма. Когда тот выясняет, что автор анонимок — Аляска, и доказывает, что не виноват в смерти Элинор, Аляска понимает, что у Элинор не просто был кто-то другой, но что этот человек — Бенджамин Брэдберд.

— Каким образом? — спросил Лэнсдейн.

— Элинор в своем дневнике пишет про мужчину, который водит синюю машину и живет в сером доме, окруженном красными кленами. Аляска прекрасно знает этот дом, она там была по крайней мере однажды, в сентябре 1998 года, и записала там видео для кастинга. Это дом ее любовника, Бенджамина Брэдберда. За это открытие она поплатится жизнью. Вечером 2 апреля 1999 года Брэдберд заманивает Аляску в ловушку на Грей Бич и убивает ее дубинкой, как Элинор. Брэдберд — человек очень умный, он все продумал. Он искусный манипулятор. Чтобы замести следы, он фабрикует идеального преступника, который, как выяснит полиция, состоял в связи с Элинор и которого шантажировала Аляска, — Эрика Донована. Брэдберд задает следователям направление: кладет поблизости от места преступления пуловер Эрика, нарочно испачкав его в крови жертвы.

— Как Брэдберд завладел пуловером?

— За неделю до убийства Аляски, — пояснила Лорен, — когда Брэдберд уже наверняка замышлял свое идеальное преступление, Уолтер Кэрри на несколько дней уезжает на какую-то конференцию в Квебек. Как раз в этот момент Брэдберду попадается пуловер Эрика, быть может, дома у Аляски, к которой он тайком приехал в отсутствие Уолтера. Вспомните, Эрик одолжил пуловер Уолтеру несколькими днями раньше, на рыбалке. Уолтер оставил пуловер в багажнике машины, но Аляска могла забрать его, чтобы постирать, например. Быть может, она пожаловалась Брэдберду, что Эрик требует вернуть пуловер. В любом случае Брэдберд понимает, что это пуловер Эрика, и крадет его.

У Лэнсдейна был еще один вопрос:

— Но зачем Аляске ехать встречаться с Брэдбердом, если она думает, что он виноват в смерти Элинор?

— Она разыгрывает комедию. Чтобы не вызвать подозрений. Еще неделя, и она сбежит из Маунт-Плезант, оставит позади целый кусок жизни. После убийства Аляски, когда арестовали Уолтера, а потом и Эрика, Брэдберд понимает, что его идеальное убийство удалось. Остается, однако, один человек, который может все поставить под сомнение, — Казински, участвовавший в допросе Уолтера. Брэдберд знает, что Уолтер сознался в преступлении, которого не совершал, и что, возможно, Казински вырвал это признание силой. Значит, надо нейтрализовать Казински.

— Стало быть, Брэдберд пытается убить Казински, сбивает его машиной, — сказал Лэнсдейн.

— Именно так, — подтвердила Лорен.

Когда доклад был завершен, Лэнсдейн в знак одобрения громко захлопал в ладоши.

— Браво, — поздравил он нас, — на сей раз дело раскрыто.

— Остается одна деталь, — сказал Гэхаловуд. — Те долбаные осколки фары черного “форда таурус”, которые нашли в лесу. Я все равно не понимаю, откуда они взялись.

— Совпадения тоже случаются, Перри.

— Не доверяю я совпадениям, шеф.

Лэнсдейн хотел закрыть дело. Прежде всего, чтобы утихомирить губернатора, чей ультиматум вот-вот истекал.

— Надо уметь прекращать бой, Перри. Это дело преследовало вас одиннадцать лет, пора перевернуть страницу.

* * *

В тот же день мы с Гэхаловудом и Лорен отправились к Робби и Донне Сандерсам сообщить, что расследование убийства их дочери наконец завершено. Гэхаловуд рассказал им обо всем, что произошло. Закончив, он произнес: “Правосудие свершилось”. За спиной родителей стоял портрет Аляски. Мне показалось, что она улыбается нам.

Пришло время прощаться.

Мы вернулись в Маунт-Плезант. Я приезжал туда в последний раз. Я покидал этот город со смутной ностальгией. Несмотря на все случившееся, могу сказать, что мне там понравилось.

Мы с Гэхаловудом забрали вещи из гостиницы и сдали ключи от номеров. Потом сделали последнюю остановку на главной улице. Сперва зашли в магазин товаров для охоты и рыбалки Кэрри, попрощались с ними. Потом направились в продуктовый магазин Донованов, где находился Эрик. Он горячо пожал руку Гэхаловуду и сказал:

— Спасибо, сержант.

Гэхаловуд кивнул, не зная, что ответить, и только пробормотал:

— Удачи, Эрик. Надеюсь, вы сможете восстановиться.

Эрик ответил:

— Лорен сказала, что вы на себя злитесь, сержант. Из-за того, что случилось одиннадцать лет назад. Так вот, знайте, на вас я не сердился никогда. На Вэнса — да, на Патрисию теперь сержусь. Но вы, вы сделали свою работу, работу полицейского. И доказательство тому — вы здесь. Вы отличный парень, сержант Перри Гэхаловуд. Храни вас Бог.

У выхода из магазина Донованов меня поджидала Лорен. Гэхаловуд отошел, чтобы оставить нас вдвоем.

— Что касается концерта Александры Невилл… — начал было я.

Она перебила:

— Ты же мне говорил, что девушку на фотографии зовут Александра. Но я не поняла, что речь об Александре Невилл. Кто бы мог подумать?

— Как ты наконец выяснила?

Она грустно улыбнулась:

— Не забывай, Маркус, я все-таки коп.

Лорен держала в руках глянцевый журнал про современных звезд. Она открыла его и показала статью об Александре Невилл и ее отношениях с хоккеистом из флоридской команды “Пантеры”. Потом достала телефон и открыла фото, которое послала мне две недели назад. Тот самый снимок, который я забыл у нее и на котором были мои кузены и девушка в Балтиморе, в 1995 году.

— Я пролистывала журнал и поняла, — продолжала Лорен. — Девушка на фото — это Александра Невилл. Это она — великая любовь твоей юности…

Я кивнул.

— Что между вами произошло? — спросила она.

— Случилась трагедия у Гольдманов-из-Балтимора. Трагедия, которая унесла моих кузенов Вуди и Гиллеля.

— Хочешь поговорить об этом? — спросила она.

— Не думаю.

Она взглянула на меня. В ее блестящих глазах сквозили сожаление и горечь.

— Не знаю, что случилось с твоими кузенами и Александрой, но тебе это явно не дает жить. Мешает двигаться вперед, встретить кого-нибудь. Мешает быть счастливым. Желаю тебе однажды разобраться с этим, Маркус. Ты правда золотой парень, ты заслуживаешь того, чтобы прошлое осталось позади.

Я неловко помахал ей на прощание. Мне хотелось ее обнять, но я боялся, что это будет неуместно. В эту минуту мы с Лорен оба знали, что больше не увидимся.

— Возвращаешься в Нью-Йорк? — спросила она.

— Да.

— Я хотела сказать тебе спасибо. За все. И еще — что шеф Митчелл предложил мне стать следующим шефом полиции Маунт-Плезант.

— Я очень тобой горжусь, — прошептал я.

На ее щеке сверкнула слеза.

Лорен ушла, и я подошел к Гэхаловуду; он ждал меня, прислонившись к машине.

— Как дела, писатель?

— Ничего.

С минуту мы молчали. Нам тоже предстояло на какое-то время расстаться. Я возвращался в Нью-Йорк, он — в Конкорд. Наконец Гэхаловуд сказал:

— Ну что, писатель, закрыли дело и двигаемся по домам?

— Что-то мне подсказывает, что мы скоро встретимся, сержант.

— Комната для вас у меня есть, вы знаете. Приезжайте, когда хотите.

— Спасибо, сержант. Когда девочки возвращаются из лагеря?

— На следующих выходных. А у вас какие планы?

— Собственно, никаких. Мне вроде надо съездить в университет Берроуза в конце августа, на собрание перед началом учебного года.

— Вы в самом деле туда поедете?

— Пока не знаю.

Я без остановки домчался до Манхэттена. Вошел к себе в квартиру. Мне было одиноко. Я пролистал фотоальбом, тот, что так ненавидела моя мать. Засиделся допоздна, спать не хотелось. В конце концов я уселся за стол и включил компьютер. Открыл текстовую программу и напечатал название будущего романа:

Маркус Гольдман

дело аляски сандерс

Писал я три недели, после чего ненадолго прервался, чтобы съездить в университет Берроуза и вступить в свою новую должность на филологическом факультете.

Глава 35Те, кто знает

Берроуз, штат Массачусетс

Понедельник, 23 августа 2010 года

По прибытии меня радушно встретил ректор университета, Дастин Пергол, и представил коллегам. Сначала состоялось долгое дежурное собрание, потом мы все вместе пообедали, и только затем Пергол проводил меня в бывший кабинет Гарри. Теперь на стене у двери висела табличка с моим именем. Почти двенадцать лет прошло с тех пор, как я встретил здесь Гарри Квеберта, и сейчас двигался по его стопам. Волнуясь, я вошел; в кабинете с последнего моего визита, казалось, не изменилось ничего.

— Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь, — сказал Пергол, наблюдавший за мной с порога. — У нас есть кое-какой бюджет на новую мебель, если хотите.

— Спасибо, но все замечательно. Замечательно так, как есть.

Я сел за стол и огляделся. Пергол ушел. Я выдвинул ящик стола — тот, в котором в июне нашел статуэтку чайки. Она по-прежнему лежала там. А под ней — старая газета, на которую я в прошлый раз не обратил внимания. Я достал ее: она была двадцатилетней давности, если не больше. Я посмотрел дату — и сразу все понял.

Схватив газету, я выскочил из кабинета. В коридоре мне попался Дастин Пергол.

— Все хорошо, Маркус?

— Все хорошо. Не беспокойтесь, я вернусь. Не знаю когда, но вернусь…

— Вы уезжаете?

— У меня важная встреча.

— С кем?

Я не ответил и помчался дальше, оставив его в растерянности. Он только крикнул мне вдогонку, чуть ли не со смехом: “Да уж, Маркус, с вами не соскучишься, будь вы хоть студент, хоть преподаватель!”

Газета, которую я нашел, выходила в канадском городке под названием Лайонсбург, на границе с Соединенными Штатами. Пожелтевший выпуск был датирован 30 августа 1975 года. Переломным днем в жизни Гарри: именно тогда исчезла Нола Келлерган. Газета лежала в ящике не случайно. Это был знак, который Гарри оставил мне много месяцев назад, чтобы я мог его найти. Скорее всего, он обосновался там.

Через несколько часов я приехал в городок Лайонсбург. Оставалось лишь найти Гарри. Я направился к ратуше, решив, что легко выясню все у местных жителей. Но, не успев припарковать машину, заметил книжный магазин и застыл перед его вывеской, разинув рот. Магазин назывался “Мир Маркуса”.

Немного робея, я зашел. Меня встретила белокурая женщина; она показалась мне слегка похожей на Нолу Келлерган, но в варианте сильно за сорок.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— А Гарри здесь?

Женщина повернулась к подсобке:

— Дорогой, к тебе пришли.

И тут появился сияющий Гарри:

— Маркус, наконец-то вы меня нашли.

* * *

У Гарри я провел несколько дней. Отчасти это напоминало мои наезды в Аврору, за одним исключением: теперь в его жизни была женщина, Надя, та, что меня встретила. Они жили в удобном домике в центре Лайонсбурга, с крытой террасой, смотревшей не на океан, как в Гусиной бухте, но на тихую улочку. В первый день я проснулся около пяти утра. Вышел под навес, омываемый рассветными лучами. Было уже жарко. Я созерцал окрестности, и вдруг за моей спиной раздался голос Гарри:

— Вижу, вы по-прежнему встаете на заре…

Он сидел в деревянном кресле, я его не заметил. В руках у него была чашка кофе, вторая, еще дымящаяся, ожидала меня на приставном столике. Я сел рядом.

— Откуда вы меня так хорошо знаете? — спросил я, отпив кофе.

— Я ваш друг, Маркус. Друг — это тот, кого хорошо знаешь и тем не менее любишь.

Я усмехнулся.

— Раз вы сюда доехали, значит, нашли газету в ящике моего стола. Из этого следует, что вы будете читать свой курс в университете Берроуза.

— Только один семестр, — ответил я. — Я подписал договор, не динамить же Дастина Пергола.

— Вы не забыли, что Пергол собирался выгнать вас из университета, когда вы были студентом?

— Не забыл, но это дело прошлое. Прошлое надо уметь оставлять позади.

— Вы ли это говорите? — усмехнувшись, заметил Гарри. — Вы же знаете, Маркус, я пытался отговорить вас ехать в Берроуз, пытался таким неуклюжим способом подтолкнуть вас жить своей жизнью. Отбросить всякие обязательства и делать то, что хорошо для вас.

— По-моему, я уже сам толком не знаю, что для меня хорошо.

— Это я понимаю, — сказал он. — И готов вам помочь.

За эти дни, проведенные с Гарри, между нами восстановилась та глубинная связь, что сложилась за долгие годы. Мы беспрерывно говорили, словно наверстывая упущенное время — на террасе, в гостиной, в ресторане неподалеку от его дома, сидели там часами, как когда-то в “Кларкс”. И в книжном магазине, где однажды под вечер он снял с полки томик “Правды о деле Гарри Квеберта”.

— Эту книгу я читал и перечитывал, — сказал он. — Я никогда не говорил, как я вами горжусь, Маркус. Понимаю, в июле я действовал неловко, назначив вам встречу на том спектакле “Мадам Баттерфляй”. Я не собирался играть в какие-то бессмысленные тайны, просто нервничал перед нашей встречей. Не знал, как вернуться в вашу жизнь после того, как внезапно исчез. В свое время мне сперва показалось, что я злюсь на вас за то, что вы раскрыли мой секрет, а потом осознал, что прежде всего боюсь вас потерять. Думал, вы меня возненавидите после того, как выяснили правду об “Истоках зла”.

— Я никогда не злился на вас, Гарри. Я безуспешно пытался вас найти.

— Восхищаюсь вами, Маркус. И всегда буду вам благодарен. Благодаря вам, благодаря вашему расследованию в две тысячи восьмом году я наконец сумел перевернуть страницу с Нолой. Мне больше не нужно ее ждать, я больше не живу прошлым. Я смог начать жизнь заново. А главное, благодаря вам я понял, что наши демоны никуда не исчезают. К ним привыкаешь, и они в конце концов становятся частью нашего быта, не мешая ему. Вы что-то починили во мне, Маркус, и мне хотелось сделать то же самое для вас. Поэтому я и купил вам билет на концерт Александры Невилл. Чтобы дать толчок, чтобы вы пошли и встретились с ней. Она — женщина вашей жизни, Маркус. И еще не поздно все с ней починить. Несмотря на то, что случилось в вашей семье в Балтиморе. Этот билет на концерт должен был дать вам понять, что жизнь продолжается, что довольно лишь искры — и все снова пойдет своим чередом. После концерта вы могли пойти за кулисы, могли дать знать Александре Невилл, что вы здесь. Вы бы обрели ее снова. Почему вы этого не сделали?

— Не знаю, Гарри. Все слишком сложно.

— Ничего особо сложного тут нет, Маркус. Я часто думаю о вашем тридцать одном совете, как писать, о которых вы говорите в “Правде о деле Гарри Квеберта” от моего лица. Мне бы тогда дать вам только один, он стоит всех остальных.

— Какой?

— Задайте себе вопрос, зачем вы пишете. Ответив на него, вы узнаете, что делает из вас писателя. Вы знаете, зачем пишете, Маркус?

Я долго молчал и наконец признался:

— Не знаю, Гарри, теперь уже не знаю.

— За вас я ответить не могу, Маркус, но скажу, что думаю. Вы пишете, чтобы чинить. “Правдой о деле Гарри Квеберта” вы починили меня, “Делом Аляски Сандерс”, которое, по вашим словам, вы начали писать, вы наверняка намерены починить вашего друга Гэхаловуда. Весьма благородно с вашей стороны, Маркус, пытаться чинить всех и вся, но, быть может, пора подумать и о себе. Вы, конечно, можете всю жизнь разъезжать по Америке, как некий великолепный бродяга от литературы, раскрывать все случившиеся там мрачные убийства, но вас самого это не починит. Не исправит то, что случилось с вашими родными в Балтиморе. Не вернет вам ни Александру, ни ваших кузенов. Пора простить себя, Маркус, а это вам удастся, только если вы будете писать.

Вот так Гарри Квеберт, мой вновь обретенный друг и наставник, подсказал мне решение, которое вскоре изменит весь ход моей жизни, — найти себе писательский дом.

— У вас в Нью-Йорке отличная квартира, — сказал он. — Но вам нужно место, где вы могли бы посвятить себя сочинительству. Место, которое позволит вам сосредоточиться на себе. Своя собственная Гусиная бухта.

— Мне очень нравится Новая Англия, — заметил я.

— Забудьте про Новую Англию, Маркус! Ваше “я” не там. Какое-нибудь очень важное для вас место. Закройте глаза и представьте город.

— Балтимор, — без колебаний ответил я. — Но не уверен, что мне хочется ехать в Балтимор.

— Не обязательно Балтимор, но уже лучше. Когда я слышу “Балтимор”, я, конечно, вспоминаю вашу родню, ваших кузенов. Вы еще ничего не писали о Гольдманах-из-Балтимора, Маркус… Наверняка есть место, где вам хочется это сделать. В этом месте Гольдман сможет починить Маркуса.

В четверг, 26 августа, покидая наконец Лайонсбург, я ощущал умиротворение. Я был уже не таким, каким сюда приехал. Переворачивалась какая-то страница моей жизни. Садясь в машину, я поцеловал в щеку Надю и крепко обнял Гарри.

— До скорого! — сказал я.

— Давайте о себе знать, Маркус. И приезжайте, когда хотите. Здесь вы дома.

— Я тоже всегда рад видеть вас с Надей в Нью-Йорке.

— Только не Нью-Йорк, — усмехнулся Гарри. — Когда вы найдете свой писательский дом, я приеду к вам туда.

Я отправился в путь. Всю дорогу я слушал знаменитые арии из опер. Когда я пересек границу между Канадой и Нью-Гэмпширом, мне позвонил Гэхаловуд.

— Писатель, — произнес он убитым голосом, — мы сели в лужу. У Бенджамина Брэдберда алиби на момент убийства Аляски. Это не он. Не знаю, как такое возможно, но нас обвели вокруг пальца.

Дело было закрыто, но Гэхаловуду все равно не давали покоя найденные в лесу осколки фары. Сперва он пытался о них не думать, но эта деталь досадной помехой без конца крутилась у него в голове.

Глава 36Просчет

Салем, штат Массачусетс

Четверг, 26 августа 2010 года

Мы с Гэхаловудом встретились в Салеме, у дома Бенджамина Брэдберда.

— Что случилось, сержант?

— Писатель, поверьте, я бы не стал вас беспокоить по пустякам… Мне уже не первый день хочется вам позвонить и сказать, что концы с концами не сходятся…

— Говорите как есть, сержант. Что такое вам спать не дает?

— В нашей теории все работало: Брэдберд крадет пуловер Эрика Донована и оставляет его на месте преступления как улику. То же самое с письмом в кармане Аляски, он вполне мог его положить. Но что делать с этими осколками фары? Может ли это в самом деле быть совпадением, как сказал Лэнсдейн? В итоге я опять отправился в кабинет Брэдберда. Перерыл все его архивы. Он хранил кучу барахла во славу себя самого. По-моему, он был нарцисс. И смотрите, что я нашел…

Гэхаловуд протянул мне статью из “Кейнен стандард”, местной коннектикутской газеты, датированную 3 апреля 1999 года:

ВЕЧЕР МЕДИЦИНСКОЙ АССОЦИАЦИИ КЕЙНЕНА:

ПСИХИАТРИЯ В ДЕТАЛЯХ

В пятницу, 2 апреля 1999 года, Медицинская ассоциация Кейнена отмечала свое двадцатилетие. По этому случаю в городской ратуше состоялся праздничный ужин. Почетным гостем ассоциации стал доктор Бенджамин Брэдберд, психиатр из Салема, штат Массачусетс; он произнес речь о важной роли психотерапии в тюремной среде […].

— В тот вечер, когда была убита Аляска, — сказал Гэхаловуд, — Брэдберд толкал речь в трех часах езды от Маунт-Плезант. Мы ошиблись, он не может быть убийцей.

— Тогда почему он покончил с собой?

— Чтобы не сесть в тюрьму за убийство Элинор…

— Но Аляска и Элинор убиты одним и тем же орудием… — заметил я. — Тогда как связаны эти два убийства?

— Вот и я себя спрашиваю, писатель. По-моему, нас ждут новые сюрпризы. Поэтому я хотел заново обыскать дом Брэдберда, вместе с вами. Может, мы что-то упустили?

Мы принялись за дело. И начали с письменного стола Брэдберда.

— Похоже, он коллекционировал бессмысленные воспоминания, — сказал Гэхаловуд.

Мы просмотрели десятки никчемных документов. У Брэдберда в самом деле была мания хранить все. Мы сумели восстановить целый двадцатилетний отрезок его жизни — по счетам, картам фитнес- и видеоклубов, старым фотографиям, билетам на самолет. На некоторых были нацарапаны пометки. Мы действительно не обратили на них внимания во время первого обыска, ведь речь шла о старых воспоминаниях. И тут я наткнулся на открытку с приглашением на свадьбу.

БРАКОСОЧЕТАНИЕ СТИВЕНА ХАРТА И БЭЛЛЫ СУИД

30 АВГУСТА 1998 ГОДА

ОТЕЛЬ “ПЛАЗА”, БОСТОН

— Сержант, взгляните на дату! В день убийства Элинор Лоуэлл Бенджамин Брэдберд был приглашен на свадьбу. Был ли он там на самом деле?

— Сейчас узнаем.

Гэхаловуд без труда нашел контакты Стивена Харта и, несмотря на поздний час, позвонил ему. Стивен Харт рассказал, что с Бэллой Суид развелся три года назад, но подтвердил, что в числе гостей на свадьбе был и Бенджамин Брэдберд. “А поздно ли он ушел?” — спросил Гэхаловуд. “Насколько я помню, он ночевал в гостинице. Это как-то связано с его смертью? Какая трагедия! Известно ли что-то новое о мотивах, толкнувших его к самоубийству?”

Но Гэхаловуд уже не слушал. Он смотрел на меня со смесью непонимания и решимости. С самого начала расследования кто-то умело водил нас за нос.

— Предположим, что Брэдберда подставили, и Эрика Донована тоже. Убийца связан с Бенджамином, с Эриком Донованом, с Элинор и с Аляской, — рассуждал Гэхаловуд.

— И с Казински! — добавил я.

На самом дне коробки с сувенирами, откуда я извлек приглашение на свадьбу, нашлась фотография. Гэхаловуд заметил ее и достал. Это было свадебное фото — самого Бенджамина Брэдберда.

— Невеста! — вскричал Гэхаловуд. — Невеста!

Я взглянул на снимок — и остолбенел.

Через час мы с Гэхаловудом, в сопровождении целой делегации бостонских полицейских, входили в адвокатскую контору Патрисии Уайдсмит с ордером на арест. Увидев нас в дверях кабинета, она все поняла.

Глава 37Конец игры

Бостон, штат Массачусетс

Пятница, 27 августа 2010 года

— Вы знаете, почему мы пришли? — спросил Гэхаловуд.

Она грустно улыбнулась:

— С того самого июльского вечера, когда вы оба заявились в этот кабинет, я была готова встретить свою судьбу. Одиннадцать лет все шло хорошо. Пока в это дело не впутались вы.

Она встала со стула и подошла к окну. Словно чтобы в последний раз насладиться щедрыми лучами солнца, лившимися в этот летний вечер на Бостон. Гэхаловуд достал наручники.

— Не увозите меня сразу, — попросила Патрисия. — Не хочется все это рассказывать в очередном зале для допросов, слишком много я их повидала.

— Идет, — ответил Гэхаловуд. — Я зачитаю вам ваши права и запишу ваши заявления, они могут быть обращены против вас.

— Не нужно зачитывать мне мои права, сержант. Я их и так знаю. Как вы догадались?

— Нам не хватало связки между главными героями всей этой истории — Элинор Лоуэлл, Аляской Сандерс, Эриком Донованом и Бенджамином Брэдбердом. Когда мы выяснили, что вы — бывшая жена Брэдберда, все стало ясно как божий день.

— Я знала, что этим кончится.

Гэхаловуд включил диктофон на мобильнике:

— Мы вас слушаем.

— Меня зовут Патрисия Уайдсмит. Во время своего недолгого замужества я носила фамилию Брэдберд. Я убила Аляску Сандерс в ночь со 2 на 3 апреля 1999 года.

Она замолчала. Лицо у нее застыло в какой-то кривой усмешке.

— Патрисия, — проговорил Гэхаловуд, — я не первый день работаю в полиции. Но тут, признаюсь, ума не приложу, как так случилось, что вы до этого докатились…

— Что вы хотите знать?

— Все.

— С чего начинать?

— С начала.

— Тогда надо вернуться в январь девяносто восьмого года. За год до того я вышла замуж за Бенджамина. Он был обалденный. Я была очень влюблена. Бенджамин был старше меня на пятнадцать лет. Меня всегда привлекали более зрелые мужчины. Он обладал невероятной харизмой, может, это меня и убаюкало. Мы встретились на семинаре, посвященном смертной казни. Он долгое время работал в тюрьмах и боролся за новый подход к обустройству мест заключения. Мы сразу друг другу понравились. Он был человек с убеждениями, я любила в нем это. Когда мы начали встречаться, мне было страшновато, я опасалась реакции близких из-за его возраста. А потом поняла, что перед ним никто не смог устоять. Его все любили. Он покорил моих подруг, моя мать была от него без ума. Он был умный, любезный, общительный, услужливый. Чистое золото. Все случилось очень быстро. Я переехала в его красивый дом в Салеме. Сам он был на хорошем счету. Я уже работала адвокатом в Бостоне, начинала карьеру. Вскоре он попросил моей руки. Я согласилась. Без тени сомнения.

* * *

Январь 1998 года

Всего год замужем, и ей уже изменяют!

Патрисия застала мужа с другой женщиной. Она поспешно вышла из здания, где находился его кабинет, и спряталась в машине. Ее удивила собственная реакция: почему она сбежала, вместо того чтобы бороться? Почему не устроила скандал? По вторникам Бенджамин всегда допоздна засиживался в кабинете. Проверял счета, занимался административными делами. Поэтому по вторникам она тоже задерживалась на работе в Бостоне. Они встречались дома. Но в тот вечер она ушла пораньше, хотела сделать ему сюрприз. Заехала в китайскую кулинарию, которую они оба любили, накупила половину меню навынос и без предупреждения явилась к нему в кабинет. Взявшись за дверную ручку, еще даже не открыв дверь, она услышала женские стоны и глухое ворчание. Она на цыпочках двинулась по коридору и в приоткрытую дверь увидела Бенджамина. Он был нагишом и занимался любовью с какой-то женщиной на диване для пациентов. Патрисия сперва пришла в ужас, застыла, глядя на эту сцену, которая все никак не кончалась. Потом потихоньку ушла, снова села в машину и долго плакала. Не могла поверить и чувствовала себя бессильной. Она всегда считала, что принадлежит к числу женщин, нетерпимых к адюльтеру, что она немедленно уйдет от того, кто ей неверен. А теперь ей изменяют, и она словно парализована. Она просто вернулась домой и легла спать. Бросилась в постель, страшась возвращения Бенджамина, и когда он пришел, сделала вид, что спит. Он лег, не сходив в душ. Придвинулся к ней, прижал ее к себе. Она лежала неподвижно, холодная, полная отвращения.

На следующий день ей захотелось кому-нибудь рассказать об этом, но она не решилась. Ей было стыдно. Но разве не Бенджамин должен стыдиться? Судя по его виду, он был совершенно спокоен. Как всегда, в прекрасном настроении. Ее смятения он даже не заметил.

Прошла неделя. В следующий вторник она вечером прокралась к кабинету — и через приоткрытую дверь снова наблюдала сцену адюльтера. И снова ничего не сделала. Снова была в параличе. Теперь по вторникам они встречались все: Бенджамин с его женщиной и Патрисия с ними обоими. Иногда она поднималась на второй этаж и сверху смотрела на них. Иногда оставалась в машине, в засаде, поедая эти чертовы китайские блюда — она по-прежнему за ними заезжала.

Ее семейная жизнь понемногу угасала. В полной тишине. Бенджамин, казалось, ровным счетом ничего не замечал. Патрисия ждала, чтобы он спросил, что не так, что случилось, чтобы он обратил на нее внимание, но его мысли уже витали далеко. С Другой. Патрисии уже не хотелось, чтобы он к ней прикасался, и чем меньше он прикасался, тем яснее она представляла его с Другой. В ее голове без конца крутились непристойные сцены. Из-за вторников ей стало казаться, что она невидимка. Ее больше никто не замечает. Даже он не видел ее за рулем машины, на другой стороне улицы. Выходил из здания с Другой, они улыбались друг другу, вежливо прощались, радуясь своей идеальной комедии. Так Патрисия сумела надеть лицо на эту женщину, которую всегда видела со спины. Маленькая, совсем юная блондинка с прозрачной кожей и печальными глазами. Вскоре ей удалось приклеить к лицу имя: Элинор — она оказалась пациенткой мужа. Стыд Патрисии все разрастался: если она раскроет похождения мужа, все узнают, что он — хищник, который спит с пациенткой, годящейся ему в дочери. Но у нее не было никакого желания становиться женой хищника, женщиной, на которую будут глядеть косо. У нее не было никакого желания расплачиваться за него.

В Салеме Патрисия сдружилась с чудесным парнем, Эриком Донованом. Они ходили в одни и те же бары и со временем прониклись друг к другу симпатией.

В этот гибельный период Патрисии приходило в голову переспать с Эриком: быть может, это ее освободит. Но она быстро отказалась от этой мысли, хотя регулярно встречалась с ним в “Блю лагун”, модном баре. Иногда Эрик приходил с другом детства, Уолтером, симпатичным, но грубоватым молодым человеком, слишком нарочито пытавшимся привлечь к себе внимание.

Последний раз Патрисия ходила в “Блю лагун” в марте, вечером. Там ей встретилась компания девушек, и она узнала среди них Элинор. При виде нее у Патрисии скрутило желудок, ее чуть не вырвало. А в довершение всего Эрик, показав на эту самую Элинор, шепнул ей: “Она мне правда нравится, не можешь задружиться с ней, а потом представишь меня?” Патрисия, полная отвращения, взяла со стойки свое пиво и хотела отсесть подальше, но, поворачиваясь, толкнула какую-то девушку. Они извинились друг перед другом, и история на том бы и кончилась, если бы, отъезжая от бара на машине, она не заметила ту самую девушку. Та шла по пустынной улице. Девушка была очень красива, и Патрисия забеспокоилась, что она гуляет одна в столь поздний час. Она притормозила рядом с ней и опустила стекло:

— Ты пешком?

— Да, я слишком много выпила, не хочу садиться за руль. Все разошлись, а такси найти невозможно. Пройдусь немножко, мне не помешает.

— Садись, я тебя подвезу.

Девушка села в машину. Патрисию поразила ее красота. Ее лицо, улыбка, глаза, волосы. Ее тело. И имя, которое она никогда не забудет: Аляска.

— Ты где живешь, Аляска?

— В квартале Мак-Парк.

По пути Патрисия невольно поглядывала на пассажирку. В ее красоте было что-то магнетическое. Она подумала, что та очень чувственная, хотя никогда раньше не смотрела на женщин с этой стороны. Аляска заметила ее неотступный взгляд.

— Что такое? — немного смущенно спросила она.

— Ничего. Смотрю на тебя. По-моему, ты… очень красивая. В общем, вау, в тебе действительно что-то такое есть!

Аляска рассмеялась звучным грудным смехом:

— Спасибо. Ты тоже красивая.

— Я тебе это не затем сказала, чтобы напроситься на комплимент, — поспешно уточнила Патрисия.

— Знаю.

Когда Патрисия высаживала Аляску у дома ее родителей, между ними проскочила искра. Патрисии захотелось попросить у Аляски номер телефона, но она не решилась. Ее смущало, что та — женщина, смущало, что между ними десять лет разницы, хотя у Бенджамина была связь с пациенткой на тридцать лет моложе него.

Патрисия вернулась домой. Бенджамин уже спал. Она долго стояла под душем, чувствуя невероятное возбуждение. Это было приятно.

Спустя две недели, во вторник вечером, Аляска возвращалась домой пешком и, поднимаясь по одной из главных улиц Салема, заметила Патрисию. Та сидела в машине и ела. Аляске стало любопытно, и она постучала в стекло:

— Ты что тут делаешь?

— Жду, — ответила Патрисия.

— И кого ты ждешь?

Патрисии впервые захотелось излить душу. Рассказать, что она переживает. Она пригласила Аляску в машину и рассказала ей все.

— Значит, твой муж трахается с любовницей в кабинете, а ты сидишь под дверью. Но чего ты ждешь?

— Чтобы он закончил.

Патрисия расплакалась. Она была в отчаянии. Устала, что с ней так обращаются. Аляска взяла ее руку и припала к ней губами. Патрисия снова испытала то же приятное ощущение. А Аляска сказала:

— Все мужчины — дерьмо.

Патрисия расхохоталась. Аляска потянулась к ней, и они поцеловались. После томного поцелуя Патрисия спросила:

— Что ты делаешь в ближайшие дни?

— Ничего особенного, а что?

— Можем уехать вдвоем на пару дней, только ты и я.

— Что, прямо так, сейчас?

Патрисия кивнула, с беспокойством ожидая, как отреагирует Аляска. Ей хотелось прожить эту историю. Поймать момент. Между ними что-то происходило, она хотела утолить это влечение. Думала, что, скорее всего, это ненадолго. Что это внезапное притяжение — просто мимолетная прихоть. Она дожила до тридцати, и ей ни разу не приходило в голову сойтись с женщиной, с чего бы вдруг все изменилось? Она просто желала эту чистую красоту.

— Ладно, — сказала Аляска.

— Правда?

— Да, жизнь ведь у нас одна, верно? Заскочу домой, возьму кое-какие вещи и предупрежу родителей, что сегодня ночую у подруги, а завтра еду в Нью-Йорк на прослушивание.

Аляска упомянула родителей, Патрисия вспомнила про ее возраст и на миг заколебалась. Аляска это заметила:

— Я пока живу с родителями, не стоит их волновать попусту. А раз не стоит волновать, то не стоит и говорить, что я еду на два дня невесть куда с женщиной, с которой едва знакома.

Патрисия расхохоталась. Она высадила Аляску у родительского дома, потом тайком вернулась к себе. Увидела в окнах свет и поняла, что Бенджамин в спальне. Наверное, в душе. Они незаметно вошла, взяла ключи от дома на Виналхэйвене, висящие у двери, и исчезла. Мужу она пошлет сообщение, что ночует в Бостоне, сошлется на какое-нибудь дело, свалившееся в последнюю минуту. На работе скажет, что заболела. Она подхватила Аляску — та села в машину с дорожной сумкой.

— Взяла тебе шмотки, как ты просила, — сказала Аляска. — Тебе должно подойти.

— Спасибо.

В тот вечер они уехали. До Рокленда в штате Мэн добрались среди ночи. Сняли номер в мотеле и рухнули рядом на кровать, измотанные дорогой. Наутро сели на паром и поплыли на Виналхэйвен. На палубе Патрисия пожирала глазами Аляску, а та, с развевающимися на ветру волосами, любовалась пейзажем.

На острове, в сером доме, окруженном красными кленами, Патрисия провела два потрясающих дня.

Два дня, за которые научилась заниматься любовью с женщиной.

Два дня чистейшего, могучего счастья, какого она до сих пор не испытывала ни разу.

На Виналхэйвене ее жизнь перевернулась.

* * *

— Никогда не забуду те два апрельских дня на Виналхэйвене, — рассказывала Патрисия. — Это было что-то невероятное. Аляска оживила меня, вдохнула в меня ту силу, какой мне недоставало, чтобы взять жизнь в свои руки. Подбадривала меня: “Бросай этого мерзавца. Он тебя недостоин! Тебе без него будет лучше!” Мне было лучше без него благодаря ей. Вернувшись в Салем, я накинулась на Бенджамина. Заявила ему: “Я все знаю, грязная свинья! Ты спишь с пациенткой! Я даже имя ее знаю. Ты встречаешься с ней по вторникам у себя в кабинете, пока якобы занимаешься своей бухгалтерией!” Реакция Бенджамина меня совершенно обескуражила: мне хотелось, чтобы он все отрицал, чтобы мы поссорились по-настоящему, а он только пожал плечами: “Не я первый, не я последний, у всех случаются романы на стороне. Бывает”. И снова с головой ушел в газету.

Подступившись наконец к Бенджамину после долгих месяцев выжидания, я поняла, что попросту сгноила наш брак. Быть может, среагируй я немедленно, мне бы захотелось его спасти. Но сейчас все было кончено. Я смотрела на этого мужчину как на чужака. Мне хотелось все перечеркнуть. Все-таки поразительная у нас способность — сначала строить отношения, а потом в мгновение ока их разрушать. Политика выжженной земли. Мы с Бенджамином расстались. Я сняла квартиру. До этого я никому, кроме Аляски, не говорила про измену мужа, поэтому и после расставания не стала распространяться. Не хотела ни трагедий, ни сплетен. Хотела найти для себя что-то другое. Мать вылила на меня целое ведро упреков за то, что я лишаю себя такого исключительного человека, но я смолчала. Впрочем, они и после продолжали регулярно видеться.

— Значит, вы развелись, — сказал Гэхаловуд.

— Не сразу. Бенджамин был довольно-таки прижимистым. Мы не заключали брачного договора, а ему достались от родни неплохие деньги. Мне было плевать на его бабло, но хотелось его помучить. И я потребовала то, что мне положено по закону, — половину его имущества. Он чуть не свихнулся.

* * *

Апрель 1998 года

— Ты не смеешь требовать половину моего состояния за один год брака! — Бенджамин был вне себя.

— Мы поженились, чтобы быть вместе в горе и в радости. Каждый взял у другого самое ценное: ты забрал у меня самолюбие, я беру у тебя деньги.

— Твое самолюбие… не преувеличивай!

— Это я преувеличиваю? Бенджамин, я же видела, как ты трахаешь ту блондиночку!

— Как ты любишь мелодрамы, Патрисия! Вот поэтому ты и хороший адвокат! Надеюсь, ты не плетешь про меня невесть что своим друзьям!

— Не волнуйся, твоих тайн никто не узнает. А если твоя мать будет спрашивать, я скажу, что мы не сошлись характерами.

— С чего бы моей матери задавать тебе вопросы?

— Небось, печется о семейной чести, придурочная, со своим идиотским конкурсом “Мисс Новая Англия”!

— Не смей так говорить о моей матери, она всегда тебя уважала!

Расставание с Бенджамином стало поворотным моментом в жизни Патрисии. Теперь она могла целиком посвятить себя Аляске. Страсть не утихла. Наоборот, только нарастала. Квартира, куда переехала Патрисия, стала коконом для их тайной любви. Она никого и никогда так не любила. Аляска дарила ей безоговорочную любовь.

Шли недели. С каждым днем Патрисия с удивлением понимала, что еще больше любит Аляску. Они думали о будущем. Аляска говорила, что переедет на Манхэттен. Или в Лос-Анджелес. Патрисии эта мысль представлялась заманчивой, но Аляска хотела подождать удобного случая и только потом перебираться туда.

— Не собираюсь прозябать подавальщицей в ожидании роли всей жизни, — объяснила Аляска.

— Я буду работать за нас двоих, — ответила Патрисия. — Ты сможешь сосредоточиться на кастингах.

— Нет, я не стану актрисой на содержании у подружки. У меня, между прочим, деньги отложены. Но пока я их трогать не хочу. Нам хорошо в Салеме. И потом, я чувствую, что скоро все прояснится.

Аляска надеялась, что этот год станет поворотным для ее карьеры актрисы: с недавнего времени у нее появилась агент в Нью-Йорке, благодаря которой ее все чаще звали на кастинги. Она репетировала тексты с Патрисией, потом снимала себя у родителей на старую отцовскую видеокамеру.

— Можешь приезжать сниматься у меня, если хочешь, — предложила ей однажды Патрисия.

— Нет, мать потом смотрит мои видео, выбирает лучшую запись, и я не хочу, чтобы у нее возникли вопросы.

— Вопросы про нас?

— Да.

Патрисия тоже задавалась вопросами об их любовной связи. Сейчас она чувствовала, что готова принять ее. Но Аляска, судя по всему, готова не была и опасалась чужих глаз.

— Люди — безмозглые дураки, — сказала наконец Патрисия. — Какое нам дело, что они думают.

— Да, но уж как есть. Мне хочется сделать успешную карьеру, а не совершать революцию в сознании. Много ты знаешь знаменитых актрис, которые официально живут с женщинами?

* * *

Патрисия ненадолго умолкла. До этой минуты она так и стояла у окна. Сделав несколько шагов, она выдвинула ящик стола. Гэхаловуд напряженно следил за каждым ее движением. Она достала фотографию и протянула нам. На фото она, двенадцатью годами моложе, позировала вместе с Аляской в Нью-Йорке.

— Моя миленькая, моя нежная, моя ненаглядная, — прошептала она. — Мой ангел. Моя красавица. В начале июня девяносто восьмого года она отмечала свои двадцать два года. Я свозила ее на выходные в Нью-Йорк. Мы воображали, как будем там жить. Мне нужно было помечтать. Я увязала в бракоразводном процессе. Говорила Бенджамину, что готова отказаться от половины его состояния в обмен на дом на Виналхэйвене. Отчасти потому, что он от этого бесился — дом он обожал. Но еще и потому, что собиралась жить там летом с Аляской. Он мог бы стать нашей мирной гаванью. Бенджамин явно хотел, чтобы я отказалась вообще от всего, но никаких рычагов давления на меня у него не было. Он нанял очень известного адвоката, и, думаю, тот не вселял в него больших надежд на исход нашего процесса. Я же была полна решимости держаться до конца.

В начале того лета поползли слухи, что Аляска не интересуется мужчинами. Ее видели “с женщиной постарше”. По совету своего агента Аляска записалась на участие в конкурсе “Мисс Новая Англия”: агент считала, что это даст толчок ее карьере. Однажды утром Аляска позвонила мне в контору совершенно растерянная: “Они стали поговаривать, что я люблю женщин!” Я хотела разрядить обстановку и в шутку возразила, что это правда, но она закричала: “Мне совсем не до смеха! Это катастрофа! Знаю я этих, из оргкомитета ‘Мисс Новая Англия’, — они все допотопные”. В тот же вечер Аляска ходила с подругами в “Блю лагун” и столкнулась с Уолтером Кэрри, который уже какое-то время за ней увивался. Когда все расходились, она на парковке, на глазах у всех, вдруг ухватила его за шиворот и поцеловала.

— Значит, Аляска сошлась с Уолтером Кэрри только для того, чтобы никто не догадался о ее сексуальной ориентации? — спросил я.

— Да, — ответила Патрисия. — Уолтер должен был служить ширмой только до конкурса. Он идеально подходил на эту роль и был вполне убедителен — красивый, спортивный, стройный и очень симпатичный. Характер легкий, без комплексов, Аляску не доставал, а главное, жил не в Салеме, только наезжал туда от раза к разу и не путался у нее под ногами. Аляска говорила, что они не спят. Думаю, привирала, чтобы не расстраивать меня или успокоить, но я понимала, что ей двадцать один год, гормоны бушуют, и она наверняка задается вопросами о своей ориентации. Если совсем честно, Уолтер для меня не был проблемой. Я чувствовала, что мне ничто не угрожает. А главное, как ни странно, появление Уолтера только укрепило наши отношения: Аляска теперь легче соглашалась куда-нибудь со мной ходить. Она стала позволять себе вести себя по-новому, свободнее — тайком брать меня за руку под столом в ресторане или наскоро обнимать меня на безлюдной улице. Все оборачивалось к лучшему. Но этому не суждено было продлиться долго. Назревало соперничество: Аляске завидовала Элинор Лоуэлл.

* * *

Июнь-июль 1998 года

С тех пор, как Аляска стала официально встречаться с Уолтером, она старалась при каждом удобном случае говорить о мужчинах. С недавнего времени, сидя с подругами в “Блю лагун”, она отпускала комментарии про каждого парня, попавшегося ей на глаза. Элинор Лоуэлл, входившая в их компанию, все больше ревновала к Аляске. Это она тайком пустила слух о ее гомосексуальности. Раздражение Элинор стало расти как на дрожжах, когда Аляска принялась перемывать косточки Эрику Доновану: говорила, что он очень привлекательный, даже спрашивала себя, не ошиблась ли, выбрав Уолтера, а не его дружка Эрика. Эрика Аляска упомянула случайно, не зная, что он уже спит с Элинор. Однажды вечером Элинор отвела Аляску в сторонку и, схватив за рукав, начала сурово отчитывать:

— Поберегись, если не хочешь проблем! Не подходи близко к Эрику!

— К Эрику Доновану?

— К Эрику Доновану. Он мой!

— Ты встречаешься с Эриком? Это он твой загадочный парень?

— Не трожь, ясно? А главное, никому ни слова! Мы с Эриком не хотим, чтобы это выплыло.

Когда Аляска пересказала этот эпизод Патрисии, та скрыла от нее — она ничего ей не говорила до сих пор, считала, что это неважно, — что Элинор была еще и любовницей Бенджамина. Но поняла, что этой девицы, Элинор Лоуэлл, надо опасаться.

* * *

Мы с Гэхаловудом слушали Патрисию в гробовом молчании. Она вернулась к окну и заговорила снова:

— За несколько дней до этого выяснилось, что любовник Элинор над ней издевается. А поскольку я-то знала, что речь о Бенджамине, то поняла, что он мстит ей за это лето. Ситуация окончательно вышла из-под его контроля. Все раздражение, какое вызывал у него бракоразводный процесс, он вымещал на Элинор — не считался с ней, отказывался появляться с ней на людях, наверняка боялся, что в суде я привлеку его к ответственности за преступное поведение. Потом, в июле, Аляску наконец отобрали для участия в конкурсе “Мисс Новая Англия”. В конце месяца она узнала, что Элинор вошла в состав жюри. В начале августа Элинор назначила Аляске встречу в кафе и вывалила на нее кучу грязи, а под конец заявила, что титула ей не видать: она сделает все, чтобы перекрыть ей дорогу. “Всем уже осточертели разговоры про твою говенную карьеру актрисы. Хватит с тебя роли стыдливой лесби, ты в ней само совершенство”. Аляска обычно держалась молодцом, она была сильная, но тут просто расклеилась. Начала хандрить. Я ей говорила, что мы поедем в Нью-Йорк, несмотря ни на что, а она твердила, что не поедет туда разносить тарелки в ресторане. Я хотела любой ценой помочь ей. Оставалась единственная вещь, которую я могла сделать.

— Убить Элинор Лоуэлл, — подсказал Гэхаловуд.

— Нет! — запротестовала Патрисия. — Конечно, нет! Такое мне ни разу в голову не пришло. Я отправилась к Бенджамину на Виналхэйвен. Сказала ему, что если он устроит так, чтобы Аляска победила в конкурсе “Мисс Новая Англия”, я подпишу развод и не спрошу с него ни единого доллара.

— И он согласился?

— Само собой! Для него это был настоящий подарок! Но Аляске я ничего не сказала. Я хотела, чтобы эта победа стала триумфом, а не результатом жалкой сделки пары неудачников. А потом был тот вечер 30 августа 1998 года. Мы ужинали с Аляской в рыбном ресторане, на берегу океана. Вид у нее был расстроенный. “Что случилось, мой ангел? — спросила я. — Тебе все еще не дает жить эта идиотка Элинор?” — “Да, я же чувствую, что она говорит про меня гадости. Она меня выдавливает из компании. Они все сегодня вечером пошли купаться в Чандлер Хави Парк, а меня не позвали”. Я не могла видеть, как Аляска страдает. Она, такая нежная, такая милая. Она такого не заслужила. Пора было вмешаться. Защитить ее от происков Элинор. Я решила действовать.

После ужина я отослала Аляску, сославшись на то, что рано утром у меня встреча в Бостоне; не хотела, чтобы она осталась у меня ночевать. Она ушла, а я отправилась в Чандлер Хави Парк. Поставила машину в самом конце почти пустой парковки. Было около половины одиннадцатого. На парковке стояло еще три машины — прямо напротив моей. Прячась в темноте, я видела четыре женских фигуры в свете фонарей, они бродили взад-вперед по пляжу. Вот что случилось в ту ночь.

* * *

30 августа 1998 года

23.30

Звонкие голоса несколько минут как смолкли. Патрисия видела издали, как девушки собирают вещи. Она уже час сидела здесь, следила за ними. Ей хотелось поговорить с Элинор, потребовать, чтобы та оставила Аляску в покое, но она не хотела делать это на глазах у остальных. Вскоре фигуры направились к парковке. Патрисия заметила, что одна девушка осталась сидеть на пляже. Она курила. Трое других вынырнули на свет фонарей на парковке: Элинор среди них не было. Значит, это она осталась на берегу. Девушки сели в две машины и уехали, не заметив Патрисию.

Когда они были уже далеко, Патрисия с колотящимся сердцем вышла из машины. Огляделась: поблизости находились два жилых дома, но один был обнесен толстой высокой стеной, видимо, для защиты от нескромных взглядов и помех. В другом доме не горело ни одно окно.

Патрисия бесшумно направилась к Элинор. Та, сидя на полотенце в купальнике, смотрела на океан. Патрисия кашлянула, и Элинор подскочила:

— Блин, ты меня напугала!

И, вглядевшись в лицо стоявшей перед ней женщины, добавила:

— А ты ведь жена Бенджамина, да?

— Странно, что ты меня знаешь, — согласилась Патрисия.

— Видела твои фотки. Бенджамин говорит, ты настоящая стерва.

— Про тебя могу сказать то же самое.

— Эй, ты чего? Какие у тебя со мной проблемы? Завидуешь, что я жарю твоего мужа?

— Скорее мне тебя жалко. Спасибо, что избавила меня от него.

— Мне кажется или ты тут не случайно? — спросила Элинор. — Пришла ко мне цепляться?

— Мне не нужны проблемы, я просто хотела тебя попросить оставить Аляску в покое. И не препятствовать ее участию в конкурсе “Мисс Новая Англия”.

— Господи боже мой, это ты! — воскликнула Элинор с нехорошей улыбкой. — Это ты подружка Аляски! Это ты просила Бенджамина сделать так, чтобы она победила. А я-то не могла понять, почему он последние две недели проедает мне плешь из-за нее, твердит, что она — его любимая кандидатка, что надо, наверное, ее поддержать, что так его мать велит. Мать велит, бля! Это он с тобой договорился! Что ты ему взамен обещала? Развод? Вот почему у него вдруг в последнее время хорошее настроение? Нет уж, обойдешься без обеда, бедная моя! Иди домой, пасись в дрочилке Аляски, а меня оставь в покое!

* * *

— Разговор пошел на повышенных тонах, — рассказывала Патрисия. — Элинор пригрозила вытащить нашу парочку на свет божий, я завелась, дело дошло до драки. В начале мы только пихались, довольно смешно. А потом Элинор с силой оттолкнула меня, и я упала. Она кинулась к своим вещам и выхватила телескопическую дубинку. Хотела меня ударить, но я увернулась. Тоже толкнула ее, и мы покатились по гальке. Мне удалось вырвать у нее из рук дубинку, а потом был этот мой жест, резкий, неистовый, почти рефлекторный. Я ударила ее прямо по лицу, и она распростерлась на земле. Неподвижно. Я ее убила.

Затем была паника, с которой я долго не могла справиться. Я думала, не вызвать ли полицию, воображала, что полиция приедет сама. Плакала. Но ничего не происходило. Ночь была совершенно спокойной. Понемногу я собралась с духом. Начинался прилив. Меня никто не видел, надо было избавиться от тела, океан вступал в свои права, скоро он смоет возможные следы крови. Я бросилась к машине. У меня в багажнике лежало покрывало. Я завернула в него тело Элинор, чтобы не оставлять следов крови на газоне или на парковке: они могли бы привлечь внимание полиции. Я считала, что если никаких следов не останется, все подумают, что она утонула. Я положила Элинор в багажник, вернулась на пляж и забрала дубинку, хотела взять ее с собой и выбросить где-нибудь по дороге. И тут я услышала, что у Элинор звякнул телефон. Ей пришло сообщение. Я увидела, как зажегся экран среди ее вещей. Тогда-то мне и пришло в голову замаскировать ее смерть под самоубийство. Аляска мне говорила, что у Элинор в прошлом были две попытки покончить с собой. Я взяла ее телефон, открыла контакты и послала по номеру, который был обозначен “Мама”, сообщение: “У меня нет больше сил жить дальше”. Положила телефон на место и уехала. Выбралась на дорогу, не понимая, куда направиться. Мне надо было избавиться от тела. Я хотела двигаться, не останавливаться, обойтись без обычных полицейских проверок, люди вечно так и попадаются. А потом я вдруг вспомнила про колодец в доме на Виналхэйвене. Я знала, что Бенджамин в тот вечер на свадьбе в Бостоне. Стивен и Бэлла поначалу были моими друзьями, но решили пригласить не меня, а его. В общем, я хочу сказать, что на Виналхэйвене в тот вечер никого не было. Я двинулась в Рокленд: доберусь туда на рассвете, до первого парома будет всего пара часов. Вполне приемлемо. В районе Портленда остановилась на заправке, бензин кончался. Помню, стояла жара и духота. Тропическая ночь, я вся вспотела. Я как раз почти залила бак, как вдруг услышала какую-то возню в багажнике. Постукивания в крышку. Потом стон. Так я поняла, что Элинор не умерла.

Элинор Лоуэлл не умерла. Удар лишь оглушил ее, и она приходила в себя. Патрисии удалось справиться с приступом паники: у колонок она была одна. Никто не мог ничего услышать. Она пошла в магазин при заправке расплатиться за полный бак, изо всех сил стараясь казаться спокойной и расслабленной.

Глава 38Признания

Бостон, штат Массачусетс

Пятница, 27 августа 2010 года

— В этот момент вы могли пойти на попятный, — заметил Гэхаловуд.

— И сесть за покушение на убийство? Мне все равно была крышка. Оставь я ее на пляже, было бы другое дело. Но я ее засунула в багажник, чтобы от нее избавиться. Мне грозило огрести лет тридцать.

— И что же вы сделали?

— Поехала дальше. Мчалась без остановок, то в одном направлении, то в другом, чтобы добраться до Рокленда к моменту отплытия парома. Надеялась, что долгие часы дороги ее прикончат. Или что она по крайней мере снова потеряет сознание. На этом этапе уже толком не думаешь. Только действуешь. Пытаешься спасти свою шкуру. Я погрузила машину на паром, идущий на Виналхэйвен. Путь показался мне нескончаемым. Элинор, наверное, на какое-то время отрубилась, а потом вдруг снова начала стучать. Но грохот машин и океана заглушал ее зов на помощь. Наконец мы причалили к Виналхэйвену. Я доехала до дома. Было семь часов утра, я никого не встретила. Дом был пуст, как я и ожидала. Элинор больше не подавала признаков жизни. После долгих колебаний я открыла багажник. Глаза у нее были полузакрыты, я не знала, жива она или мертва. Собрала все свое мужество: пережить один тяжелый момент, и все будет кончено, навсегда. Я подхватила ее и вытащила из багажника. В эту секунду она вцепилась мне в руку и широко открыла глаза. Я была в полном ужасе. Донесла ее до колодца, с которого заранее сняла деревянный щит. Сама не знаю, как я тащила Элинор. Меня трясло, тошнило. Я перекинула ее через стенку колодца. Она по-прежнему в упор смотрела на меня. Наконец я толкнула ее в последний раз, тело перевесило, и она с глухим стуком упала на дно колодца. Думаю, падение ее добило. А может, и нет. Я закрыла колодец и вернулась к машине. Меня несколько раз вырвало на траву. Оставалось избавиться от дубинки. В эту минуту я вспомнила про маленькую пристройку-гараж, где Бенджамин круглый год держал свой “крайслер себринг”, чтобы не перевозить машину на пароме. В зависимости от времени года место для нее надо бронировать за сутки или двое, никакой спонтанности. Поэтому Бенджамин купил машину специально для острова, а основную свою машину обычно оставлял в порту Рокленда. Приезжая на Виналхэйвен, он всегда встречал какого-нибудь островитянина, который подвозил его до дома. Короче, гараж был закрыт на замок, код ни разу не менялся. Так что дверь я открыла без труда. Ключи от машины, как всегда, были в замке зажигания. Я спрятала дубинку под коврик на полу. Сказала себе, что если по какой-нибудь несчастливой случайности в колодце найдут тело Элинор и полиция будет обыскивать местность, дубинку обнаружат в машине и все обернется против Бенджамина. Я, как могла, защищала свои тылы. После этого я без сил растянулась на траве и несколько часов проспала. Разбудил меня звонок на мобильный. Звонила Аляска, сообщить, что Элинор пропала, а перед тем отправила матери сообщение, что намерена покончить с собой, и что ее вещи нашли у подножия маяка в Чандлер Хави Парк. Полиция решила, что она утопилась.

* * *

Сентябрь 1998 года

Несмотря на отсутствие тела, полиция вскоре пришла к выводу, что Элинор покончила с собой. Патрисия, которую неотступно преследовала ночь 30 августа, старалась замести следы.

В субботу, 19 сентября, Аляску избрали мисс Новая Англия. Какой-то режиссер немедленно предложил ей пробоваться на большую роль. Все шло хорошо, они с Патрисией скоро смогут уехать в Нью-Йорк. Наконец-то! Патрисия была в нетерпении. Ей нужно было покинуть Салем, забыть то, что там произошло. Но она не хотела навлечь на себя подозрения из-за излишней поспешности.

На следующий день после победы Аляски Патрисия сдержала слово и договорилась с Бенджамином об окончательном разводе без всякой денежной компенсации. Только попросила дать ей возможность провести еще два дня на Виналхэйвене, съездить в последний раз в дом, который она так любила.

Бенджамин согласился, и она вышла от него с ключами от особняка. Отвезла туда Аляску, отпраздновать ее титул “Мисс Новая Англия”. Но в первую очередь Патрисии хотелось убедиться, что из колодца ничем не пахнет и что ее тайна никогда не будет раскрыта. На пароме она вручила Аляске купленный для нее подарок — цифровую видеокамеру последней модели. В тот же день, под вечер, в гостиной дома, где на заднем плане висела картина с закатом над океаном, Аляска записала свою пробу. Ту, что должна была открыть перед ней двери славы. Но этого не случилось. Из-за Уолтера Кэрри.

25 сентября, на выходных после победы Аляски, Уолтер приехал в Салем. Аляска хотела воспользоваться удобным случаем и порвать с ним. Назначила ему встречу в кафе; он явился с цветами и коробкой конфет.

— У меня для тебя сюрприз! — заявил он, прежде чем Аляска успела открыть рот. — Чтобы отметить твой триумф, я везу тебя на следующий уик-энд в Маунт-Плезант, представлю родителям и всем остальным! Хочу, чтобы они наконец с тобой встретились, а то я давно про тебя рассказываю.

— Уолтер, — ответила Аляска, страшно смущенная тем, что собиралась ему сообщить, — мне так жаль, но я должна тебе кое-что сказать.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Я хочу уйти от тебя. Между нами все кончено.

— Что? Но ты не можешь со мной так поступить!

— Мне очень неприятно. Правда. Ты классный парень, но у нас с тобой ничего не получится. Я хочу жить в Нью-Йорке, а твоя жизнь — это Маунт-Плезант.

У Уолтера все поплыло перед глазами. Он чуть не плакал.

— Аляска, ты не можешь со мной так обойтись… Я всем сказал, что встречаюсь с мисс Новая Англия. Если ты со мной не поедешь, мне никто не поверит. Все решат, что я мифоман.

— Уолтер, мне искренне жаль.

— Ты не понимаешь… четыре года назад у меня была проблема с бывшей подружкой. Я слетел с катушек, явился к ней, она испугалась и вызвала копов. Короче, я там с тех пор как зачумленный. Ты — мое искупление. Если меня увидят с тобой, увидят с этим чудом, с Аляской Сандерс, мисс Новая Англия, мой курс взлетит до небес, даже если потом ты меня бросишь. Я перестану быть парией. Уходи от меня, если хочешь, но съезди со мной на будущий уик-энд в Маунт-Плезант. Всего на два дня. Потом я оставлю тебя в покое. Обещаю.

* * *

— В итоге Аляска согласилась, — продолжала Патрисия. — Приняла это чертово приглашение. Я толком не понимала, зачем она едет. Но это была Аляска, она всегда думала о других. Такая добрая, даже чересчур. “Он так меня умолял, я не смогла отказать, — объясняла она. — И потом, я перед ним в долгу, я же его использовала все лето. За два дня не помру. И тем лучше, если он, бедняга, восстановит там свою репутацию. Он в самом деле хороший малый”. Она собиралась провести в Маунт-Плезант два дня, но в пятницу, прямо перед отъездом, обнаружила, что отец опустошил ее счет в банке, чтобы расплатиться по своим долгам. Поэтому она решила остаться в Маунт-Плезант на несколько дней, дать понять, что она сердится, отдалиться. Но тут этот дебил Уолтер вбил ей в голову, что нужно отомстить, украсть у ее отца часы. Думаю, Аляска упомянула ему об этих часах, но ограбить предложил Уолтер, это я точно знаю. На ту неделю как раз приходилась годовщина свадьбы родителей Аляски, она знала, что их в четверг вечером не будет дома. В общем, они туда поехали, думали, что все пройдет как по маслу. До тех самых пор, пока Уолтер не сбил копа, который их застал на месте преступления.

* * *

Октябрь 1998 года

На следующий день после ограбления Уолтер и Аляска встретились с Патрисией на шоссе 21, в небольшой зоне для отдыха у поворота на Грей Бич. Уолтер раньше встречал Патрисию в “Блю лагун”, в Салеме. Аляска сказала ему, что Патрисия — ее очень близкая подруга, что они могут ей полностью доверять.

— Что же мы, блин, наделали! — всхлипнула Аляска.

— Нас отправят в кутузку? — тревожился Уолтер.

— Спокойно, — сказала Патрисия. — Все будет хорошо. Никого в тюрьму не посадят, если вы перестанете паниковать. Я говорила с одним своим знакомым в полиции Салема: у них нет никаких улик.

— Я заранее номера снял, — пояснил Уолтер.

— Браво, гений! Лучше бы ты вообще туда не ездил. Что на вас нашло, черт возьми?

Аляска, плача, повторяла:

— Прости, прости. Я так жалею…

— Не волнуйтесь, никто до вас не доберется. Уолтер, ты можешь починить машину незаметно, то есть не в официальной мастерской?

— Да, я связался со своим приятелем Дэйвом, он без проблем все сделает в гараже у моих родителей. Я ему сказал, что сбил оленя и не хочу платить штраф.

— А машина твоя сейчас где?

— В гараже у родителей, никто ее не увидит.

— Отлично. Аляска, ты на какое-то время останешься в Маунт-Плезант.

— Что?

— Надо, чтобы дело заглохло. Не нужно, чтобы копы заподозрили, что ты поссорилась с родителями. Посиди здесь в безопасности месяц-другой. А потом все опять будет нормально.

В то утро, после тайной встречи с Патрисией, Уолтер вернулся в родительский магазин. С ним вернулась и Аляска. Теперь ей надо было зарабатывать на жизнь. Но Салли и Джордж Кэрри сказали, что у них нет денег нанимать дополнительных работников. Аляска была в растерянности. Пошла выпить кофе в кафе “Сизон” и встретила там Эрика Донована, который после смерти Элинор переехал обратно в Маунт-Плезант. Аляска сказала ему, что ей надо найти работу. Эрик объяснил, что его родители сейчас никого взять не могут, но зато отправил ее к Льюису Джейкобу, который как раз подыскивал кого-нибудь к себе на заправку.

Прошел месяц.

Патрисия регулярно навещала Аляску. Чтобы сохранить все в тайне, они встречались не в Маунт-Плезант, а в каком-нибудь кафе или мотеле в соседнем городе, как правило, в Конуэе или Вулфборо. Поначалу Аляске было очень тяжело. В Маунт-Плезант она чувствовала себя пленницей, ей казалось, что она ходит по кругу.

Сперва Патрисия успокаивала ее:

— Не бери в голову. Ты же не будешь сидеть там всю жизнь. Как только копы закроют дело за недостаточностью улик, ты сможешь вернуться в Салем.

— А Уолтер? Как я могу быть уверена, что он не проболтается?

— Почему ты так говоришь? — спросила Патрисия. — Ему есть что терять, побольше, чем тебе, ведь за рулем был он…

По щеке Аляски скатилась слеза. И она рассказала Патрисии, что произошло двумя днями раньше:

— Уолтер хотел меня обнять, а я не позволила. Я же тебе говорила, я его не хочу.

— Знаешь, Аляска, если ты…

— Не люблю я его! — воскликнула она. — И не хочу! Я же тебе говорю, он на днях заставил меня с ним спать, угрожал, что все расскажет, если я не послушаюсь.

— Что? Что ты такое говоришь?

— Он мне сказал: “Ты не для того приезжала в Маунт-Плезант, чтобы я смотрел, как ты спишь”. Принудил меня силой ко всем этим мерзким штукам, говорил, что если я буду с ним ласковой, он тоже будет со мной ласков. Он меня не отпустит, Патрисия, это грязный тип. Про тебя он тоже говорил…

— Про меня? — встревожилась Патрисия. — И что он сказал?

— Спросил, зачем я тебя во все это впутала, что между нами такое. Сказал, что если я не буду делать то, что он хочет, он сдаст меня копам за ограбление и скажет, что ты была в курсе, и у тебя наверняка тоже будут неприятности. Сказал: “Ты же не хочешь, чтобы у всех из-за тебя были неприятности, Аляска?”

Патрисия, подавленная, закрыла глаза. Она с самого начала боялась, что эта минута наступит. Если полицейские начнут ею интересоваться, они, возможно, в конце концов выйдут на след загадочно исчезнувшей Элинор Лоуэлл, любовницы ее мужа. Патрисии нельзя было рисковать. И тогда она поняла, что вырвать Аляску из Маунт-Плезант будет не так-то просто.

* * *

Патрисия замолчала. Посмотрела на нас с Гэхаловудом, попросила воды, я протянул ей бутылку, стоявшую на тумбочке. Она отпила глоток, потом опустила глаза.

— К началу девяносто девятого года Аляска жила в Маунт-Плезант уже три месяца. Уолтер давил на нее все сильнее. С этим типом она оказалась в настоящем аду. Он не только принуждал ее к сексу, но и держал в плену, постоянно напоминал, что если она от него уйдет, он ее выдаст полиции. Что мне было делать? Аляска сильно рисковала, я тоже: боялась, что если Уолтер впутает меня в это ограбление, то откроет ящик Пандоры и наведет полицию на след Элинор. Я была женой психиатра Элинор, они быстро свяжут все воедино, начнут копать и, быть может, задаваться вопросом, действительно ли Элинор утопилась. А если копы начнут задаваться вопросами об Элинор, я пропала. Это я знала. В общем, я не понимала, как помочь Аляске и как нам обеим вырваться из-под власти Уолтера Кэрри. А уж если я была в растрепанных чувствах, то Аляска, видимо, тем более. К несчастью, я не могла заботиться о ней так, как мне хотелось. У меня это были очень напряженные месяцы в профессиональном плане. Адвокатская контора, на которую я тогда работала, вела очень важное дело, в котором я выступала основным адвокатом: в марте должен был начаться судебный процесс над нефтяным магнатом. Ставки были очень высоки для всех. Я неделями без выходных сидела над этим делом. Чувствовала себя ужасно виноватой, что не могу уделять время Аляске, побольше заниматься ею. Что мне было делать? Бросить карьеру ради того, чтобы прозябать в окрестностях Маунт-Плезант? Но Аляска на меня не сердилась. Как всегда, была невероятно добра. Говорила: “Не бери в голову, я все понимаю, это твоя работа, это важно. И потом, я сама виновата, что застряла здесь. Ты не поставишь под удар свою карьеру ради того, чтобы попусту тратить время на мои жалобы. Обещай только, что когда этот твой процесс закончится, ты увезешь меня подальше отсюда”. Я ей обещала. Процесс заканчивался первого апреля. Я говорила себе, что найду способ нейтрализовать Уолтера. Но я прекрасно видела, что Аляска чахнет, и не знала, сколько еще она так продержится. И вот незадолго до Нового года Аляска мне сообщает, что избавилась от отцовских часов. Говорит, что продала их Эрику Доновану. У меня случилась истерика: “Если Эрик попытается перепродать их какому-нибудь ювелиру, тебя поймают. Так люди и попадаются. Ювелир немедленно поймет, что часы краденые, и сообщит в полицию. Нам крышка”. Она сказала, чтобы я не волновалась, что Эрик обещал ей не продавать часы по крайней мере в течение года, а за это время она найдет способ получить их назад. Еще Эрик ей обещал не рассказывать про часы ни Уолтеру, ни кому бы то ни было. Я никак не могла понять, зачем она это сделала, настаивала на объяснениях. В конце концов она разрыдалась и рассказала про Саманту. Что она нашла себе подружку, чтобы отвлечься от своей жалкой жизни. Что она ничего плохого не делала. Просто ей хотелось чуть-чуть освободиться, посмеяться, забыться. Что она ничего мне не говорила, боясь, что я почувствую себя преданной, обманутой, тогда как это было “просто развлечение”, она все время это повторяла. И она мне все рассказала про Саманту: про их воскресенья, которые они проводили вместе, про флирт, про игры с видеокамерой. И что все рухнуло, когда Рикки, дружок Саманты, потребовал у Льюиса Джейкоба десять тысяч долларов. Я понимала, что дела идут все хуже и хуже. Сказала Аляске, что ей нельзя больше оставаться в этом городе, что Маунт-Плезант ее добьет. Но теперь Аляска стала меня успокаивать. Говорила, что все будет хорошо. Что я должна сосредоточиться на работе и что второго апреля мы уедем, как и договаривались. “А что будем делать с Уолтером?” — тревожилась я. Она ответила: “Уолтер пока не знает, что я избавилась от часов. А без часов он ничего со мной сделать не может. Я постараюсь, чтобы он в ближайшее время был в хорошем настроении и догадался, что часы исчезли, только когда мы сбежим. К тому моменту он нас уже не достанет”.

Патрисия остановилась. На ней не было лица. После долгого молчания Гэхаловуд тихо попросил ее продолжать:

— Что случилось потом?

— Я тогда сказала Аляске, что могу заплатить Эрику, но она отказалась. Хотела сама нести ответственность. Такая она была, Аляска. Огромное сердце — и упрямая, как не знаю что. Я стала усиленно о ней заботиться, оказывала всякие знаки внимания, чтобы возместить свои отлучки. Дарила ей подарки, в том числе те туфли из магазина в Салеме, которые заметил Уолтер. Аляске нужно было продержаться до второго апреля. Я рассчитывала, что мы надолго уедем отдыхать. Если я в марте выиграю процесс, моя карьера адвоката будет обеспечена. Я хотела провести вместе с Аляской несколько месяцев, объехать Южную Америку, чтобы мы наконец снова обрели друг друга, а главное, чтобы можно было на расстоянии следить за поведением Уолтера. Обратится ли он в самом деле в полицию? Если бы я увидела, что тучи в Салеме сгущаются, нас бы ничто не заставляло туда возвращаться, мы бы поселились в какой-нибудь стране, где не действует соглашение с США об экстрадиции. Для меня было важно одно — быть с Аляской. А потом, если бы Уолтеру хватило ума держать язык за зубами, мы с Аляской к осени вернулись бы в страну и поселились бы в Нью-Йорке. Я прошла бы конкурс и получила бы там адвокатскую практику. А Аляска могла бы наконец осуществить свою мечту и стать актрисой. Второго апреля должно было стать для нас началом новой жизни. Но, к несчастью, за десять дней до отъезда все рухнуло.

Уолтер на несколько дней отлучился из Маунт-Плезант: отправился в Квебек на конференцию по рыболовству. Патрисия отложила работу, чтобы сделать Аляске сюрприз: отвезти ее на одну ночь в местный роскошный отель.

Глава 39Решение

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Понедельник, 22 марта 1999 года

Патрисия еще ни разу не бывала в Маунт-Плезант. Прежде она не подъезжала ближе зоны отдыха на шоссе 21, где встречалась с Аляской и Уолтером в октябре 1998 года, на следующий день после ограбления. Аляска всегда запрещала ей приезжать. “Но если я просто подруга, которая заехала на минутку? Мы же можем выпить кофе, правда?” — возразила Патрисия. “Не в том проблема, нас может увидеть Уолтер, а я не хочу, чтобы он задавал вопросы. Он будет спрашивать, не связано ли это с ограблением, будет нервничать. Это только все усложнит”.

Но в тот понедельник Патрисия, зная, что Уолтера нет, решила воспользоваться его отсутствием и взглянуть наконец на то место, где Аляска провела последние пять месяцев.

Начала она с заправки на шоссе 21. Аляски там не было. Заправщик — она поняла, что это и есть Льюис Джейкоб, — сказал ей, что Аляска на вечер отпросилась. Патрисия знала, что Аляска и Уолтер живут над семейным магазином. Она направилась на главную улицу и без труда нашла магазин охотничьих и рыболовных товаров. Но, подъехав к нему, увидела на тротуаре Эрика с Аляской; судя по всему, они ссорились.

Патрисия проехала мимо, не останавливаясь, чтобы Эрик ее не увидел. Потом позвонила Аляске и назначила ей встречу в кафе в Конуэе. Через полчаса Аляска приехала на черном “форде таурус” Уолтера.

— Что с твоей машиной? — спросила Патрисия.

— Масло подтекает, — раздраженно ответила Аляска.

— Все хорошо, мой ангел? Ты как будто не в своей тарелке.

— Нет, все плохо.

— Что случилось?

— Это Эрик… мы поссорились…

— Из-за чего?

— Неважно…

Внезапно Аляска расплакалась.

— Что происходит? — встревожилась Патрисия.

Аляска огляделась. Вокруг никого не было, можно было говорить свободно.

— Я сглупила, Пат. Жутко на себя злюсь. Боюсь, что Эрик расскажет копам, наведет их на мой след… Боюсь, они доберутся до Уолтера, а потом и до меня.

— Ты рассказала Эрику об ограблении?

— Нет, — ответила Аляска, доставая из сумки три одинаковых листка.

На всех был один и тот же текст:

я все про тебя знаю.

— Это что такое? — удивилась Патрисия.

— Анонимные письма. Для Эрика. Я ему только что оставила второе и спалилась. Он знает, что это я их писала.

— А что такого страшного сделал Эрик, что ты шлешь ему угрозы?

— Я подозревала, что он убил Элинор Лоуэлл.

При этих словах Патрисия чуть не упала в обморок. У нее заколотилось сердце, ее обдало жаром. Она считала, что Элинор забыта. Дело закрыли. С той ужасной ночи 30 августа прошло семь месяцев. Почему Аляска вдруг вызвала к жизни эту тень?

— Как это, ты его подозреваешь в убийстве Элинор? — пробормотала Патрисия, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

— Ну, что он ее не в буквальном смысле убил, — объяснила Аляска, — а довел до самоубийства.

Аляска рассказала, как несколько недель назад к ней приезжала Мария Лоуэлл и сообщила, что ищет мужчину с синей машиной, который довел Элинор до смерти. Аляска знала, что Элинор встречается с Эриком, та ей сама сказала. У Эрика в то время был синий кабриолет. Из этого она вывела, что мужчиной, которого ищет Мария Лоуэлл, был он. Тогда она отправила Эрику эти письма, чтобы надавить на него, напугать. Как заговорить с ним лично на эту тему, она не знала. Но поскольку в тот день он выяснил, что письма шлет она, пришлось все ему объяснить.

— И что? — встревоженно спросила Патрисия.

— Я поняла, что это не он. Элинор пишет, что провела с тем человеком четвертое июля, а вечером четвертого июля она была не с Эриком. Я его обвинила понапрасну, и он просто взбесился. И я теперь боюсь, что он кому-нибудь расскажет, вызовет полицию.

— Сомневаюсь, — успокоила ее Патрисия. — Зачем ему это делать? Но скажи, зачем печатать несколько раз одно и то же?

Патрисия кивнула на три листка, и Аляска улыбнулась:

— Это принтер дурацкий в кабинете у мистера Льюиса, вечно берет и печатает все по несколько раз.

— Дай сюда, — Патрисия забрала листки и положила к себе в сумку. — Я их выброшу.

Аляска продолжала размышлять:

— Значит, в жизни Элинор был кто-то другой. Кто-то, кто довел ее до самоубийства. Надо найти этого человека.

— Это не твои проблемы, — возразила Патрисия.

— Элинор была дрянь, это верно. Но она была слишком молода, чтобы умирать. Я не могу просто взять и наплевать на это.

Патрисия постаралась перевести разговор на другое. Они вышли из кафе и, каждая на своей машине, добрались до прелестной гостиницы в сельской местности, где Патрисия сняла номер для романтической ночи. По крайней мере, так она думала.

В тот вечер Патрисия с Аляской наслаждались гостиничной роскошью. Сходили на массаж, потом вместе расслаблялись в горячей ванне. И тут Аляска, похлопывая пальцами ноги по крану ванны, вдруг сказала:

— А это не твой бывший муж был психиатром Элинор?

— Возможно.

— Да, да, вспоминаю, это был доктор Бенджамин Брэдберд. Твой бывший муж!

У Патрисии все сжалось внутри.

— Ты уверена? — спросила она, и в голосе ее сквозило замешательство.

— Да, — подтвердила Аляска. — Теперь я вспомнила. Знаешь, Салем — городок маленький.

С этими словами Аляска встала и вылезла из воды.

— Ты куда? — спросила Патрисия.

— Вспомнила тут одну штуку.

— И какую?

— Мать Элинор читала мне отрывки из дневника дочки. Элинор упоминает синюю машину, а потом, по-моему, серый дом, окруженный красными кленами. Что синюю машину, это точно. Я, когда услышала «синяя машина», так зациклилась на Эрике, что не стала думать дальше. Слушала вполуха про серый дом, только сейчас вспомнила. Не знаю, верно ли я услышала, надо позвонить миссис Лоуэлл и проверить.

— Чтобы что? — забеспокоилась Патрисия. Она тоже вылезла из ванны и двинулась за Аляской, не замечая, что оставляет на полу лужи.

— Серый дом, окруженный красными кленами! Надо проверить эту деталь у миссис Лоуэлл, это очень важно. Куда задевался мой телефон?

Аляска торопливо шарила в сумке, не обращая внимания на Патрисию.

— Почему это так важно? Ты можешь остановиться на секунду и объяснить, что происходит?

— Дом твоего бывшего мужа, на Виналхэйвене. Это серый дом, а вокруг красные клены. И еще эта синяя машина в гараже. В дневнике Элинор упоминает, что он приезжал ее встречать на машине. Это точно Бенджамин Брэдберд забирал ее в порту Ваналхэйвена, когда она к нему приезжала! Это он довел ее до самоубийства! Надо…

Аляска вдруг умолкла, как громом пораженная.

— Что? Что еще случилось? — пролепетала Патрисия в ужасе.

— Ты решишь, что я спятила, — сказала Аляска.

— Нет, давай говори!

— А может, он ее убил? Элинор была несносна, и ему осточертело. Они на пляже в Чандлер Хави Парк. В это время там никого нет. Никаких свидетелей. Он убивает ее в приступе неконтролируемого гнева и избавляется от тела на острове Виналхэйвен! О боже, мне надо немедленно поговорить с Марией Лоуэлл! А, вот он где, чертов телефон!

Аляска достала телефон и стала прокручивать контакты, ища номер матери Элинор. Тогда Патрисия строго сказала:

— Положи телефон.

— Подожди, я только…

— Положи телефон! — закричала Патрисия.

Озадаченная Аляска застыла:

— Что это с тобой?

Патрисия разрыдалась. Ей пришлось рассказать Аляске всю правду. Если та предупредит мать Элинор о своих подозрениях насчет Бенджамина Брэдберда, полиция снова откроет расследование, скорее всего, обыщет дом на Виналхэйвене, найдет в колодце тело и наверняка обнаружит на нем следы ДНК Патрисии.

Патрисия в отчаянии бросилась Аляске в ноги:

— Прости! Прости меня! Умоляю, прости!

Настал день отъезда. Наконец-то. Сегодня Патрисия заедет за Аляской. Они убегут подальше от Маунт-Плезант, подальше от Уолтера. Они будут свободны. Наконец.

Глава 40Ночь убийства

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

2 апреля 1999 года

В восемь вечера Аляска ушла с заправки. На романтический ужин ехать было недалеко. Она отправилась на Грей Бич и поставила свою синюю машину с откидным верхом на пляжной парковке. Увидев, что других машин нет, забеспокоилась: где Патрисия? Хотела ей позвонить, но не было сети. В конце концов она вышла из машины и прошла несколько шагов, пытаясь поймать сеть. Безуспешно. Подумала, что Патрисия уже на пляже, и громко позвала ее. Снизу раздался голос Патрисии. Та была на берегу озера. Аляска по тропинке поспешила к ней.

Выйдя на берег, Аляска восхищенно застыла на месте: Патрисия устроила для нее романтический пикник. На покрывале были расставлены излюбленные деликатесы Аляски. В ведерке охлаждалась бутылка шампанского. Все это освещал десяток толстых свечей.

Аляска бросилась к Патрисии и поцеловала ее.

— Никогда такой красоты не видела, — сказала Аляска, любуясь убранством. — Я тебя ждала на парковке. Где твоя машина?

— На лесной тропе, там проще все это разгрузить.

— Ты знаешь все секреты Маунт-Плезант, — улыбнулась Аляска. — Как здорово, что ты меня сегодня сюда привела.

— В этом городе переворачивается страница нашей жизни, — сказала Патрисия.

— Да.

— А Уолтер ни о чем не догадывается? — спросила Патрисия.

— Он меня только что застукал, — призналась Аляска. — Я около пяти вернулась домой взять кое-какие вещи. Он был в магазине один, я не думала, что попадусь. Но он вдруг явился. Я держалась твердо. Сказала, что ухожу от него. Он заявил, что если я уйду, он меня выдаст. Я ответила, что больше его не боюсь и что избавилась от часов. Он побледнел. Пошел посмотрел в тайнике, вернулся в ярости и заорал: “Где часы, мерзавка?” Я ответила, что их там давно уже нет, и ушла. Он меня поймал на пороге и угрожающе наставил на меня палец: “Даю тебе сорок восемь часов, чтобы ты одумалась. Если в воскресенье вечером не вернешься, звоню в полицию”.

— А в воскресенье вечером мы будем в безопасности, в Коста-Рике, — улыбнулась Патрисия.

Аляска улыбнулась в ответ, и они поцеловались.

Романтический вечер удался на славу. Было свежо, но женщины сидели в тепле, прижавшись друг к другу и завернувшись в толстое одеяло. Им было хорошо. Они ели, выпили одну бутылку шампанского, потом вторую. Говорили о предстоящем путешествии: завтра днем они улетят в Коста-Рику. Сегодня переночуют в каком-нибудь местном отеле, а завтра отправятся в аэропорт Бостона и сядут в самолет на Сан-Хосе.

Около половины двенадцатого Аляска встала, чтобы пройтись по пляжу, и долго смотрела на озеро. “Ночью оно еще красивее”, — сказала она. Это были ее последние слова. Страшный удар внезапно обрушился ей на затылок. Она упала как подкошенная.

* * *

— Я ее ударила и сама рухнула на землю, — рассказывала Патрисия. — Я разрыдалась. К горлу подступала тошнота. С Элинор я реагировала совсем иначе. Я утратила способность думать. Хотела только одного — убежать. Решила оставить тело на месте и уехать. Избавилась от окровавленной дубинки — забросила ее подальше в озеро.

Патрисия вдруг умолкла. Словно сказала все. Потом добавила:

— Вот так я ее убила. Теперь вы все знаете.

— Погодите, — удивился Гэхаловуд, — у истории не хватает конца. А что с пуловером Эрика Донована и с письмом, которое нашли в кармане Аляски?

Патрисия грустно улыбнулась:

— Могу рассказать, но эта постановка — не моя идея. Это Аляска придумала.

— Аляска?

Патрисия кивнула:

— Помните, я вам пару минут назад говорила про 22 марта 1999 года, про то, как мне пришлось признаться Аляске, что я убила Элинор?

— Да, но какая связь?

— Сейчас поймете…

* * *

22 марта 1999 года

Патрисия только что призналась Аляске в гостиничном номере, что убила Элинор Лоуэлл. Аляска была в шоке. У нее началась истерика. Она то кричала, то плакала, то впадала в ярость. Твердила Патрисии: “Ты отдаешь себе отчет, что ты наделала?” Наконец Патрисия сказала:

— Я это сделала ради тебя…

— Не пытайся впутать меня в это все! — крикнула Аляска. — Я тебя ни о чем не просила. Ты ее заживо сбросила в колодец! Ты чудовище!

Патрисия пыталась прижать Аляску к себе, успокоить, но Аляска вырывалась. Говорила, что ее руки убили человека. Несколько раз ее вырвало. И потом, эта фраза, она ее твердила как заведенная: “Это неправда! Но это же неправда!”

Около часа ночи, поскольку Аляска все еще не могла успокоиться, Патрисия предложила ей снотворное. Она всегда брала его с собой после трагедии 30 августа. Без него не могла спать. Аляска немного поупрямилась, потом наконец приняла таблетку и уснула мертвым сном. Патрисия, лежа рядом с ней, всю ночь не сомкнула глаз. Она была в ужасе.

Наутро, проснувшись, Аляска прижалась к Патрисии. Попросила прощения за то, что так вела себя накануне. Шептала Патрисии, покрывая ее поцелуями: “Не волнуйся, больше мы никогда не будем про это говорить. Все забыто”. Они долго оставались в постели. Аляска была сама нежность. Повторяла, что все забыто. Но если все забыто, почему она только об этом и говорит? Патрисию снедала тревога. Она горько сожалела о том, что раскрыла свою тайну Аляске, но как еще она могла отговорить ту звонить матери Элинор?

Потом Аляске вдруг пришла идея:

— Дорогая, я знаю, как мы тебя вытащим! Мы устроим идеальное преступление!

— Ты о чем? — спросила Патрисия; ей было не по себе.

— Ты же знаешь, как я люблю детективы. Недавно очень даже неплохой прочитала. Историю идеального убийства. Один тип убивает жену и наводит полицейских на ложный след — фабрикует преступника на пустом месте. Конец у романа, впрочем, довольно жестокий: муж избегает тюрьмы, вместо него сажают одного человека из домашней обслуги, невиновного. А настоящий убийца объясняет читателю, что идеальное убийство — это не когда преступника так и не находят, а когда убийце удается свалить вину на другого.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — сказала Патрисия.

— Мы устроим так, что в убийстве Элинор обвинят Уолтера. Я возьму что-нибудь из его одежды, и мы бросим эту вещь в колодец, к трупу. Еще мы оставим на Виналхэйвене какой-нибудь след, будто он туда заезжал, это будет уликой, и следствие доберется до его машины.

— Что, например? — спросила Патрисия.

— Например, кусочек фары. Сейчас разобьем ему фару. Его машина на парковке. Мы отвезем осколки фары на парковку у дома на Виналхэйвене. Я скажу Уолтеру, что во что-то въехала. Он ничего не заподозрит. Когда второго апреля будем уезжать отсюда, заедем в Салем. Я зайду к матери Элинор и расскажу про свои подозрения насчет Уолтера. В то лето, когда умерла Элинор, Уолтер бывал в Салеме. Все сходится. Пока я буду у них дома, скажу, что мне надо в туалет, и спрячу в комнате Элинор одно из этих писем, “Я все про тебя знаю”. Мать Элинор сказала, что собирается навести порядок в комнате дочери, она наверняка найдет письмо, встревожится, расскажет про него копам и упомянет, что я ей говорила об Уолтере. Копы доберутся до него. Перед тем, как уехать из квартиры Уолтера, я там спрячу два других письма. Полиция подумает, что Уолтер угрожал Элинор. Все доказательства налицо. Уолтер ничего не сможет поделать. Его будут судить за убийство Элинор. Мы навсегда от него избавимся, а тебе больше ничего грозить не будет.

Патрисия сидела растерянная:

— Спасибо, моя дорогая. Спасибо от всего сердца. Но лучше тебе во все это не ввязываться. И потом, какое отношение Уолтер имеет к Виналхэйвену? Так не пойдет. Ангел мой, мне хочется, чтобы мы просто забыли про эту историю, ну пожалуйста.

— Конечно, мы все сделаем, как ты хочешь. Не будем больше об этом говорить, никогда. Мы все забудем. Я люблю тебя, я для тебя сделаю все, что угодно.

С этими словами Аляска скрылась в душе. Как только оттуда послышался звук льющейся воды, Патрисия окаменела. Аляска пробудила в ней воспоминания о той ночи 30 августа. Патрисия вновь видела, как тащит тело Элинор к машине, как набирает прощальное сообщение и шлет его на номер “Мама мобильный”, слышала глухие удары о крышку багажника на заправке в Портленде. Вспоминала одурелое лицо Элинор, когда открыла багажник. Звук упавшего в колодец тела. На какое-то время ей удалось все это забыть. Ей хотелось забыть снова. Но больше ей это не удастся. Не теперь, когда Аляска все знает. Теперь Патрисия обречена жить в постоянной тревоге: ее свобода будет зависеть от девушки двадцати двух лет. Как она могла быть уверена, что Аляска сохранит ее тайну? И что произойдет, если в один прекрасный день они расстанутся? Если их любовь окажется лишь мимолетным увлечением?

* * *

Патрисия вытерла слезы. Еще раз взглянула на их с Аляской фотографию в Нью-Йорке и заговорила снова:

— Что ждет узника в тюрьме, я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Я сознавала, что моя хрупкая Аляска может приговорить меня к жизни взаперти на нескольких квадратных метрах, к жизни, полной жестокости. Тогда, 23 марта 1999 года, я постаралась вести себя как ни в чем не бывало. Мы говорили про отъезд в Центральную Америку, говорили о нашем общем будущем. Я заставила себя заняться с ней любовью. После обеда Аляске непременно захотелось отвезти меня в “очень особенное” место, единственное место в Маунт-Плезант, где ей было хорошо. Она отвезла меня на Грей Бич. Так я и узнала про этот уголок. Мы немного посидели на пляже. Мне было холодно, я первая вернулась к машине. Увидев на парковке черный “форд таурус”, на котором приехала Аляска, я поняла, что у меня нет другого выхода — ее надо убить. Мою малышку Аляску. Такую нежную. Само совершенство. Но слишком любопытную. Я наконец нашла в себе то, что было сильнее любви, — свободу. Я убью ее и в точности повторю все приметы идеального преступления, какие она мне недавно перечислила.

“Форд” был не заперт. Аляска все еще не подошла, и я осмотрела кабину. Я искала какой-нибудь предмет, который можно оставить рядом с трупом, чтобы следствие добралось до Уолтера. Открыв багажник, я нашла как раз то, о чем утром говорила Аляска: одежду. Пуловер мужского размера, наверняка принадлежащий Уолтеру. Серый пуловер с буквами “M” и “U”. Я взяла его и спрятала у себя в машине. Через несколько секунд на парковке появилась Аляска. Я ей протянула два листка с фразой “Я все про тебя знаю”. “Держи, — сказала я, — спрячь их в квартире. Но так, чтобы Уолтер не нашел, а копы, которые будут проводить обыск у него дома, на них наткнулись”. Аляска ослепительно улыбнулась: “Тебе понравился мой план?” — “Да. Третий листок оставляю у себя, чтобы был под рукой, когда ты второго апреля пойдешь к миссис Лоуэлл”. Аляска была страшно горда. Поцеловала меня. Обещала, что благодаря ее плану я буду в безопасности. После этого я сказала, что мне надо вернуться в Бостон, чтобы Аляска уехала. На прощание она мне сказала: “Через десять дней, не опаздывай!” — и покатила в Маунт-Плезант.

— Как раз двадцать третьего марта, — прокомментировал Гэхаловуд, — когда Аляска вернулась в Маунт-Плезант, Эрик увидел ее машину на улице, подошел и попросил забрать пуловер из багажника “форда” Уолтера. Эрик говорил, что первый раз спросил у Аляски про пуловер днем раньше, потом звонил Уолтеру, и тот сказал, что пуловер у него в багажнике. Значит, двадцать третьего марта Эрик, заметив “форд таурус”, следует указаниям Уолтера… Вот только пуловера там больше нет. Он у вас, Патрисия. Вы считали, что это одежда Уолтера…

Патрисия кивнула:

— Это была моя первая ошибка… Когда Аляска уехала с Грей Бич, я поняла, что через десять дней убью ее на этом самом месте. Знаете, я в своей жизни много работала с преступниками, и все они сходятся в одном: первый раз совершить тяжкое преступление нелегко, но оно как черта — единожды перешагнув, дальше ее можно пересекать без всякого труда. Я не имею в виду, что убить Аляску было легко, я хочу сказать, что легко было принять решение. Тогда, 23 марта 1999 года, на Грей Бич, я уже знала, что именно здесь убью Аляску. Мне хотелось, чтобы место было красивым, чтобы все прошло удачно. Главное, не повторять ту мерзость с Элинор, когда мне пришлось везти ее на Виналхэйвен. В тот день я сделала вид, что уезжаю с Грей Бич, но через несколько минут вернулась и стала изучать окрестности. Следуя советам малышки Аляски, я придумала свое идеальное убийство. Обнаружила лесную тропу, которая выведет меня на шоссе 21. Идеальное место, чтобы оставить осколки фары от машины Уолтера. Еще там был заброшенный трейлер, в нем можно спрятать пуловер Уолтера. Следователи без труда его найдут, и это не покажется слишком нарочитым. И письмо Аляски, “Я все про тебя знаю”, — его я суну ей в карман после убийства, это наведет полицию на мысль о мести. Эрик наверняка расскажет полиции о часах Аляски, часы свяжут Аляску, а затем и Уолтера, с ограблением. А поскольку Аляска велела Эрику ни в коем случае не говорить Уолтеру про часы, круг замкнется. Уолтер попадется в мышеловку. Я вернулась в Салем, вполне довольная своим планом. В следующие дни я поняла, что обстоятельства мне благоприятствуют: вечером второго апреля Бенджамин читал лекцию в Кейнене. Он без конца этим хвастался. То есть я знала, что на выходных на Виналхэйвене никого не будет. Мне пришла мысль взять машину Бенджамина, чтобы никто в Маунт-Плезант не приметил мою. Даже когда предусмотрел все, может найтись какой-нибудь свидетель. В четверг, 1 апреля 1999 года, я наведалась из Салема на остров Виналхэйвен. И на пароме, который вез меня с синим “крайслером” на континент, почувствовала, насколько у меня взвинчены нервы. Через сутки я убью мою милую Аляску.

Патрисия нанесла Аляске сильнейший удар дубинкой. Тело девушки неподвижно лежало на берегу, из головы текла кровь. Патрисия чуть не упала в обморок. Но ей надо было держаться. Надо было осуществить свой план. Не зная, что делать с орудием преступления, она забросила его в озеро. Глупо было бы оставлять его при себе, рискуя попасться в ходе обычной дорожной проверки.

Глава 41Идеальное убийство

Маунт-Плезант, штат Нью-Гэмпшир

Ночь со 2 на 3 апреля 1999 года

Патрисии надо было уничтожить следы. Она свернула покрывало с остатками пикника: его она увезет с собой. Взяла ведерко для шампанского и свечи, бросила в воду несколько галек с потеками воска. Проверила, не осталось ли каких-то следов ее присутствия, и кинулась за спрятанным в кустах пластиковым пакетом. В пакете лежали серый пуловер и записка “я все про тебя знаю”. Записку она сунула Аляске в задний карман брюк. Там же нашла мобильник девушки и немедленно забрала, чтобы избавиться от него позже. Она понимала, что телефон может вывести следствие на нее.

Затем Патрисия взяла серый пуловер и хотела намочить его в крови Аляски. Подошла к голове девушки. К горлу снова подступила тошнота. Она собрала все свое мужество. “Давай, Патрисия, промокни ее лицо пуловером, а потом все будет кончено. Потом ты навсегда будешь в безопасности”.

Но, нагнувшись к лицу Аляски, Патрисия услышала хрип. Аляска не умерла. Из черепной коробки ручьем текла кровь, но девушка была в сознании. Ее открытые глаза глядели на Патрисию. Взывали к ней. Патрисия зашлась в рыданиях. Она опустилась на колени рядом с Аляской, стала гладить ее по голове. Шептала ей нежные слова, говорила, что любит ее и что теперь будет любить всегда, потому что ничто не сможет погубить их любовь. Прошло еще несколько минут. Смерть была совсем близко, но все не наступала. Аляска все так же смотрела на Патрисию — печально и с любовью. Патрисия не знала, что делать. Ждала, снова ждала. Прошел час. Агония Аляски все длилась. Это было невыносимо. Тогда она взяла серый пуловер, просунула в него руки и изо всех сил сжала горло Аляски. Чем сильнее она сжимала, тем сильнее плакала. Лицо ее было залито слезами. Потом Аляска умерла. Наконец-то.

Патрисия собрала вещи и скрылась в лесу. Кинула серый пуловер, выпачканный кровью Аляски, в старый трейлер и села в машину. Чтобы буквально воплотить в жизнь план Аляски, оставалось сделать одну вещь. Оставить на лесной тропе следы от черного “форда таурус” Уолтера.

В 1.35 ночи синий “крайслер” медленно двигался по главной улице Маунт-Плезант. Патрисия ехала со скоростью пешехода. Не только затем, чтобы убедиться, что вокруг никого нет — ни прохожих, ни полицейского патруля, — но и затем, чтобы отыскать среди припаркованных вдоль тротуара автомобилей “форд таурус” Уолтера. Машину она заметила неподалеку от магазина охотничьих и рыболовных товаров. Подкралась к ней с тяжелой кувалдой, которую взяла с собой. С силой ударила по заднему бамперу и второй раз — по задней правой фаре. Фара разлетелась на куски. Патрисия подобрала осколки, бросилась в свой “крайслер” и исчезла в ночи. Однако звон разбитой фары привлек внимание местной жительницы: владелица книжного магазина Чинция Локкарт, подбежав к окну гостиной, успела заметить синюю машину с массачусетскими номерами.

* * *

Одиннадцать лет спустя после убийства Патрисия облегчила душу. Исповедь свою она завершила так:

— Я поехала на лесную тропу и разбросала осколки фары прямо на виду, у корней дерева, потом оставила на нем кувалдой вмятину и положила туда кусочки краски, которые отколупнула от кузова “форда”.

— И через два дня Уолтер был арестован, — произнес Гэхаловуд. — Потому что все улики вели к нему… В том числе этот пуловер, который был не его, но который Эрик одолжил ему и на котором, следовательно, были следы ДНК обоих парней.

Патрисия кивнула:

— Я тогда никак не могла понять, по какой причине Уолтер признался и обвинил Эрика в соучастии в убийстве. Поняла только из вашего расследования: признания были вырваны силой, а поскольку ему только что стало известно, что Эрик проделал с Салли, то он отомстил, утопил его вместе с собой.

— Скорее всего, — заметил Гэхаловуд, — Уолтер решил утопить Эрика, увидев в зале для допросов его пуловер, который превратился в вещественное доказательство.

— Возможно, — согласилась Патрисия. — Эрик после ареста просил родных связаться со мной, чтобы я была его адвокатом. Так я и выяснила, что происходит. И поняла, что, несмотря ни на что, мой план работает. Я тут же отправилась к Эрику, теперь моему подзащитному. Это позволяло мне следить за делом изнутри, а главное, держать Эрика на контроле. Во время допросов я им манипулировала, как хотела. Он был в панике и следовал моим советам так, словно это слово божие. Первым делом я велела ему как можно меньше говорить. Внушала, что это ему поможет в ходе судебного процесса, хотя прекрасно знала, что молчат обычно именно преступники и что это обернется против него. Ко всему этому добавилась еще история с принтером — я ее, естественно, не предусмотрела, но она пришлась как нельзя кстати. В промежутках между допросами я жутко давила на Эрика, внушала ему чувство вины. Лишала его опоры. Ему была крышка, я это знала. Когда Лорен тоже решила провести расследование и доказать невиновность брата, я тут же вмешалась, чтобы иметь доступ к ее возможным находкам и в случае необходимости создавать ложные доказательства. Пока Эрик сидел в тюрьме, я была в безопасности. И наконец, мой последний успех: я его убедила, что, признав вину, он сохранит себе жизнь. И поскольку он был готов на что угодно, чтобы избежать смертной казни, он это сделал. Тут я поняла, что совершила идеальное убийство. Ну, почти. Оставалось устранить одну деталь — Казински, того копа, что допрашивал Уолтера. Я знала, что Уолтер невиновен. И потому подозревала, что признания были вырваны силой. Если Казински однажды об этом расскажет, это все испортит. Мне надо было избавиться от него тоже, другого выхода не было. Я его выследила; оказалось, что он каждый день на рассвете выходит на пробежку. Однажды в январе, когда Бенджамин уехал кататься на лыжах в Британскую Колумбию, я с утра взяла на Виналхэйвене синий “крайслер” и хотела сбить Казински насмерть. У меня не получилось. Несмотря на сильнейший удар, Казински не умер. Все решили, что это был несчастный случай, и я больше не могла ничего предпринять, не привлекая к себе внимания. Пришлось решиться и оставить его в живых. До возвращения Бенджамина я успела устранить вмятины на “крайслере” и вернуть машину в гараж на Виналхэйвене. С этого момента прошли годы, казалось, дело давно похоронено. Я совершила идеальное преступление. Одиннадцать лет мой план отлично работал. Пока не появились вы двое.

— А Бенджамин Брэдберд? — спросил Гэхаловуд.

— Ни Лорен, ни Эрик, естественно, не были знакомы с ним. Они знали, что я была замужем, вот и все. Когда Лорен сказала, что вы добрались до некоего доктора Бенджамина Брэдберда, я поняла, что меня могут поймать. Но сохраняла спокойствие. У меня был шанс, что он покончит с собой. Это почти сработало, ведь вы закрыли дело. В сущности, меня не удивило, что Бенджамин свел счеты с жизнью. Я знала, насколько он дорожит своей репутацией, а скандал вокруг Элинор положил бы конец его врачебной карьере, разрушил бы репутацию также его матери и запятнал конкурс на титул мисс Новая Англия. Бенджамин всегда говорил: жизнь — это большая игра. Мы с Аляской замыслили идеальное преступление. Единственной помехой в этом механизме были вы двое, Перри и Маркус. Должна сказать, вы напарники, каких свет не видывал.

* * *

В тот день мы с Гэхаловудом, выслушав признания Патрисии Уайдсмит, вернулись в Маунт-Плезант. Сделали остановку на Грей Бич. Спустились на пляж. Я нарвал на тропе полевых цветов.

Гэхаловуд прошелся по гальке и стал смотреть на озеро.

— Одиннадцать с хвостиком лет назад, писатель, я стоял на этом самом месте с моим напарником Мэттом Вэнсом. Здесь, на этой самой гальке, лежало тело светловолосой девушки, о которой нам не было известно ровным счетом ничего, и туша огромного гризли, которого подстрелила местная полиция. Девушку звали Аляска Сандерс. Я еще ничего не знал о ней. И тем более не знал, что она перевернет всю мою жизнь.

Я протянул Гэхаловуду цветок из собранных мною. После чего мы бросили их в воду и смотрели, как они покачиваются на тихих волнах.

— В память об Аляске Сандерс, — сказал я.

— Я рад, что наконец знаю, что с ней случилось, — кивнул Гэхаловуд. — Этим я обязан вам, писатель.

Мы помолчали. Потом он добавил:

— Стыдно признаться, но мне нравится коротать с вами время.

— Мне тоже нравится коротать с вами время, сержант.

— Можете заехать ненадолго ко мне, если хотите.

— Вы очень добры, сержант. Но мне пора прекратить паразитировать на чужой жизни и начать жить свою собственную.

— Рад это от вас слышать, писатель.

Мы расхохотались. Потом Гэхаловуд произнес, на сей раз серьезно:

— Спасибо, писатель.

— За что?

— Вы починили мою жизнь. Надеюсь, однажды я смогу помочь вам починить вашу.

ЭпилогГод спустя после завершения дела Аляски Сандерс

Роман “Дело Аляски Сандерс” вышел в сентябре 2011 года. Эта книга стала вехой в моей жизни. Поворотом. Она завершала отрезок с 2006 по 2010 год, который, как я уже говорил, был для меня критически трудным.

Через несколько недель после выхода романа сержант Гэхаловуд осуществил мечту жены: отправился с дочерями в кругосветное путешествие на паруснике под названием “Хелен”. В день, когда корабль снимался с якоря, мы стояли с ним на причале Портсмута. С нами был и шеф Лэнсдейн. Мы помогали Гэхаловудам в последних приготовлениях. Они уплывали на год, должны были вернуться к Рождеству 2012 года.

— Буду ждать вас, не сходя с места, сержант. Берегите себя и девочек.

— Положитесь на меня, писатель.

Я протянул Гэхаловуду сумку:

— Книжки вам принес. Хорошие детективы, будет чем заняться на парочку вечеров.

Он лукаво улыбнулся:

— Я вам тоже принес кой-какое чтение.

Он протянул мне конверт. Я хотел его вскрыть, но он не позволил:

— Нет, не сейчас. Подождите отплытия.

Я послушался. В самом буквальном смысле. Как только корабль отчалил, я открыл конверт. Внутри лежало не слишком пухлое дело с печатью полиции Бангора, штат Мэн; на нем было написано фломастером: “Дело Габи Робинсон”. То самое убийство, что не давало покоя Вэнсу: в начале 1990-х годов была убита семнадцатилетняя девушка, возвращавшаяся пешком с вечеринки. Преступление так и осталось нераскрытым.

Гэхаловуд крикнул с палубы:

— Копию дела я взял с собой. Встречаемся через год!

Я сложил руки рупором и крикнул в ответ:

— Вы совершенно чокнутый, сержант!

— Потому мы и дружим, писатель.

Я даже не подозревал, насколько насыщенным окажется для меня предстоящий год.

Через несколько дней после отъезда Гэхаловуда, к великому удовольствию моего издателя Роя Барнаски, были проданы права на экранизацию “Дела Аляски Сандерс”. Подписывая контракт, Барнаски спросил, что я намерен делать с этими деньгами.

— Куплю себе дом, — ответил я. — Дом писателя.

И я это сделал.

В ноябре 2011 года я стал обладателем дома в Бока-Ратоне, штат Флорида, и в начале 2012 года перебрался туда. Переезжал я на машине — оставил позади заснеженный Нью-Йорк, чтобы назавтра оказаться в тропической жаре Флориды. По дороге я набрал номер вновь обретенного друга. Теперь я был не одинок.

— Книжный магазин “Мир Маркуса”, — ответил голос Гарри Квеберта.

— Гарри, это Маркус.

— Маркус! Как вы?

— Двигаюсь во Флориду.

— Вы все-таки решили купить тот дом, о котором мне говорили?

— Да.

— Очень рад за вас. Наконец отправляетесь по их следам. Наконец заговорите о них.

Я улыбнулся. Взглянул на фото, лежащее на приборной панели: на нем были Гольдманы-из-Балтимора. Мне показалось, что они, все четверо, смотрят на меня с одобрением.

— Время настало, — сказал Гарри.

— Время для чего?

— Время все починить.

Жоэль ДиккерИсчезновение Стефани Мейлер

Посвящается Констанс

Издательство CORPUS →

В связи с событиями 30 июля 1994 года

О том, что случилось 30 июля 1994 года в фешенебельном курортном городке Орфеа на океанском побережье, слышали только люди, хорошо знающие район Хэмптонов[344], штат Нью-Йорк.

В тот день в Орфеа открывался первый театральный фестиваль – событие национального масштаба, собравшее многочисленную публику. Под вечер все туристы и местные жители начали стекаться на Мейн-стрит, где мэрия устроила праздничные мероприятия. Опустевшие жилые кварталы походили на город-призрак: ни пешеходов на тротуарах, ни семейных пар на террасах, ни ребятишек, гоняющих на роликах, ни души в садах. Все ушли в центр.

Около восьми часов единственным признаком жизни в безлюдном квартале Пенфилд был автомобиль, медленно кативший по пустынным улицам. Мужчина за рулем напряженно вглядывался в окрестности, в глазах его читалась смертельная тревога. Первый раз в жизни он чувствовал себя настолько одиноким. Помощи ждать неоткуда. Что делать, непонятно. Он безуспешно искал жену: та ушла на пробежку и до сих пор не вернулась.

Сэмюел и Меган Пейделин относились к числу тех редких горожан, что решили в первый день фестиваля остаться дома. Билетов на спектакль, которым открывался фестиваль, им не досталось – кассы брали с бою, а толкаться на народных гуляньях на Мейн-стрит и набережной у них не было ни малейшего желания.

Под вечер, около половины седьмого, Меган, как обычно, отправилась на пробежку. Каждый вечер она делала свой непременный круг по городу и только в воскресенье давала телу короткий отдых. От дома всегда бежала вверх по Пенфилд-стрит до Пенфилд-кресент, огибавшей полукругом небольшой парк. Там останавливалась, делала на газоне комплекс упражнений (всегда один и тот же) и тем же путем бежала обратно. Все вместе занимало ровно сорок пять минут. Иногда пятьдесят, если она упражнялась подольше. Но никак не больше.

В 19.3 °Cэмюелу Пейделину показалось странным, что жены до сих пор нет дома.

В 19.45 он начал беспокоиться.

В 20.00 он шагал взад-вперед по гостиной, не находя себе места.

Наконец, в 20.10 он не выдержал, сел в машину и стал объезжать квартал. Логичнее всего было двинуться по обычному маршруту Меган. Так он и сделал.

Доехал по Пенфилд-стрит до Пенфилд-кресент и свернул. Было 20.20. Вокруг ни единой живой души. Он на минуту остановился, вгляделся в парк, но там никого не было. Уже тронувшись с места, он вдруг заметил какие-то очертания на тротуаре. Сперва решил, что это куча тряпок. Потом понял, что видит человеческое тело. С колотящимся сердцем он выскочил из машины. Это была жена.

В полиции Сэмюел Пейделин скажет: первое, что пришло ему в голову, – ей стало плохо из-за жары. Он испугался, что у Меган сердечный приступ. Но, подойдя поближе, увидел кровь и дырочку у нее в затылке.

Он закричал, стал звать на помощь, не понимая, то ли ему оставаться подле жены, то ли куда-то бежать, стучаться во все двери, пусть кто-нибудь вызовет скорую. Перед глазами все плыло, ноги подгибались. В конце концов его крики услышал житель одной из соседних улиц, он-то и позвонил в службу спасения.

Через несколько минут полиция оцепила квартал.

Один из полицейских, которые первыми прибыли на место и устанавливали ограждения, заметил, что в доме мэра, совсем рядом с телом Меган, приоткрыта дверь. Заинтересовавшись, он подошел поближе. Дверь была выбита. Выхватив револьвер, он одним прыжком взлетел на крыльцо и крикнул: “Полиция!” Ответом было молчание. Он толкнул дверь носком ботинка и увидел в коридоре труп женщины. Он тут же вызвал подкрепление и медленно двинулся вглубь дома, не опуская револьвер. В маленькой гостиной по правую руку с ужасом обнаружил тело мальчика. А потом, на кухне, нашел и убитого мэра, плавающего в луже крови.

Убийца уничтожил всю семью.

Часть перваяВ пучине

– 7. Исчезновение журналисткиПонедельник, 23 июня – вторник, 1 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Понедельник, 23 июня 2014 года

33 дня до открытия 21-го театрального фестиваля в Орфеа

В первый и последний раз я видел Стефани Мейлер, когда она заявилась на небольшой прием по случаю моего ухода в отставку из полиции штата Нью-Йорк.

В тот день целая толпа полицейских из всех отделов жарилась на полуденном солнце у деревянного помоста, который воздвигали по торжественным случаям на парковке окружного отделения полиции штата. На помосте стоял я, а рядом – мой шеф майор Маккенна, под чьим началом я прослужил все эти годы. Майор расхваливал меня по полной программе:

– Джесси Розенберг – молодой капитан полиции, но ему, видно, страшно не терпится нас покинуть, – вещал майор под смех собравшихся. – У меня и в мыслях не было, что он может уйти раньше меня. Странно все-таки устроена жизнь: всем хочется, чтобы я ушел, а я остаюсь, всем хочется, чтобы Джесси остался, а он уходит.

Мне было 45 лет, и я выходил в отставку счастливый и с легкой душой. Отслужив двадцать три года, я заработал право на пенсию и решил довести до ума один проект, занимавший меня уже давно. Мне оставалось отбыть последнюю неделю, до 30 июня. А потом откроется новая глава моей жизни.

– Помнится мне первое крупное дело Джесси, – продолжал майор. – Кошмарное убийство, четыре трупа. И он блестяще его раскрыл, а ведь никто в отделе не думал, что он справится. Совсем еще молоденький был полицейский. С тех пор все поняли, что Джесси – крепкий орешек. Все, кто работал с ним бок о бок, знают, что в расследовании ему нет равных, могу даже сказать, что он был лучшим из нас. Мы прозвали его “Капитан сто процентов”, он раскрыл все дела, какие вел, второго такого детектива днем с огнем не найти. Этим полицейским восхищались коллеги, к нему обращались за советом как к эксперту, он много лет был инструктором академии. Позволь сказать тебе, Джесси: мы все уже двадцать лет тебе завидуем!

Новый взрыв хохота.

– Мы не совсем поняли, что за новый проект тебя ждет, Джесси, но желаем тебе удачи. Знай, нам тебя будет не хватать, полиции будет тебя не хватать, но главное – тебя будет не хватать нашим женам, которые на всех полицейских праздниках не сводили с тебя глаз.

Речь завершилась под гром аплодисментов. Майор дружески обнял меня, и я спустился со сцены – поприветствовать собравшихся друзей, пока они все не ринулись в буфет.

Когда я на миг остался один, ко мне подошла очень красивая женщина лет тридцати. Не помню, чтобы я когда-нибудь ее видел.

– Значит, это вы знаменитый Капитан сто процентов? – игриво спросила она.

– Выходит, я, – ответил я с улыбкой. – Мы знакомы?

– Нет. Меня зовут Стефани Мейлер. Я журналистка “Орфеа кроникл”.

Мы пожали друг другу руки, и Стефани сказала:

– Вы не обидитесь, если я буду называть вас Капитан девяносто девять процентов?

Я нахмурился:

– Вы что, намекаете, что я раскрыл не все дела?

Вместо ответа она вытащила из сумки ксерокопию статьи из “Орфеа кроникл” от 1 августа 1994 года и протянула мне:

УБИЙСТВО В ОРФЕА: ЧЕТЫРЕ ТРУПА

УБИТЫ МЭР И ЕГО СЕМЬЯ

В субботу вечером мэр Орфеа Джозеф Гордон, его жена и 10-летний сын были убиты у себя дома. Имя четвертой жертвы – Меган Пейделин, 32 года. Молодая женщина, совершавшая в тот момент пробежку, видимо, оказалась нежелательной свидетельницей событий. Ей выстрелили в затылок на улице, перед домом мэра.

К статье прилагалась фотография: я и мой тогдашний напарник Дерек Скотт на месте преступления.

– Куда вы клоните? – спросил я.

– Вы не раскрыли это дело, капитан.

– Что за чушь!

– Тогда, в 1994 году, вы не нашли настоящего преступника. Я подумала, что вам лучше узнать об этом, пока вы не ушли из полиции.

Сперва я подумал, что это какая-то глупая шутка коллег, но Стефани говорила вполне серьезно.

– Вы что, ведете собственное расследование? – поинтересовался я.

– Вроде того, капитан.

– Вроде того? Если хотите, чтобы я вам поверил, не виляйте и говорите прямо.

– Я говорю правду, капитан. У меня прямо сейчас назначена встреча. Надеюсь, она позволит мне получить неопровержимые доказательства.

– Встреча с кем?

– Капитан, – насмешливо отозвалась она, – я не первый год работаю. Ни один журналист не упустит такой сенсации. Обещаю со временем поделиться с вами своими открытиями. А пока хочу попросить вас об одолжении: мне нужно получить доступ к архиву полиции штата.

– По-вашему, это одолжение, а по-моему, шантаж! – возразил я. – Для начала покажите свое расследование, Стефани. Ваши обвинения очень серьезны.

– Знаю, капитан Розенберг. Потому и не хочу, чтобы полиция меня обогнала.

– Позвольте вам напомнить, что вы обязаны сообщить полиции любую важную информацию, имеющуюся в вашем распоряжении. Таков закон. Кроме того, я вправе произвести обыск в редакции вашей газеты.

Стефани явно разочаровала моя реакция:

– Тем хуже, Капитан девяносто девять процентов. Мне казалось, вам это будет интересно, но вы, похоже, думаете только про свою отставку и тот новый проект, о котором говорил ваш майор. Что за проект? Старую лодку чинить будете?

– Это вас не касается, – сухо ответил я.

Она пожала плечами и сделала вид, будто собралась уходить. Я не сомневался, что она блефует, – и она, сделав пару шагов, в самом деле остановилась и повернулась ко мне:

– Ответ был прямо у вас перед глазами, капитан. Вы его просто не увидели.

Меня разбирали одновременно и любопытство, и злость.

– Не уверен, что понимаю вас, Стефани.

Она подняла руку и подержала у моего лица.

– Что вы видите, капитан?

– Вашу руку.

– А я вам показываю пальцы, – поправила она.

– А я вижу руку, – в недоумении возразил я.

– В том-то и проблема. Вы увидели то, что хотели увидеть, а не то, что вам показывали. Потому и промахнулись двадцать лет назад.

Это были ее последние слова. Она ушла, оставив мне свою загадку, визитную карточку и ксерокопию статьи.

Углядев в буфете бывшего своего напарника Дерека Скотта, ныне прозябавшего в отделе административных правонарушений, я кинулся к нему и показал вырезку из газеты.

– А ты ничуть не изменился, Джесси, – улыбнулся он, с любопытством разглядывая архивное фото. – Что от тебя хотела эта девица?

– Она журналистка. Говорит, мы в 1994 году облажались. Якобы что-то упустили в расследовании и промахнулись с убийцей.

– Что? – поперхнулся Дерек. – Ерунда какая-то.

– Знаю.

– Что именно она сказала?

– Что ответ лежал перед глазами, а мы его не увидели.

Дерек озадаченно помолчал. Он тоже был явно смущен, но в итоге решил не забивать себе голову.

– Вот ни на столько не поверю, – буркнул он. – Просто заштатная журналюшка решила сделать себе дешевую рекламу.

– Может быть, – задумчиво ответил я. – А может, и нет.

Я оглядел парковку и заметил Стефани. Садясь в машину, она помахала мне рукой и крикнула: “До встречи, капитан Розенберг”.

Но встреча так и не состоялась.

Потому что в тот день она пропала.

Дерек Cкотт

Как сейчас помню день, когда началось все это дело. В субботу, 30 июля 1994 года.

Вечером мы с Джесси были на дежурстве и остановились поужинать в “Голубой лагуне” – модном ресторане, где Дарла с Наташей работали официантками.

Джесси тогда уже не первый год жил с Наташей. Дарла была ее лучшей подругой. Они собирались вместе открыть ресторан и целыми днями напролет занимались своим планом: нашли помещение и теперь получали разрешение на строительные работы. А по вечерам и на выходных обслуживали посетителей в “Голубой лагуне”, откладывая половину заработка, чтобы вложить в свое будущее заведение.

В “Голубой лагуне” они прекрасно могли бы заниматься бумагами или кухней, но владелец говорил: “Вашим смазливым личикам и круглым попкам место в зале. И не нойте, чаевых вы получаете куда больше, чем заработали бы на кухне”. Тут он был прав: многие ходили в “Голубую лагуну” только ради официанток. Обе были красивые, приветливые, улыбчивые. Все при них. И ресторан их ждал бурный успех, о нем уже говорили на всех углах.

Парня у Дарлы не было. И признаюсь, с тех пор, как я ее встретил, она не выходила у меня из головы. Я приставал к Джесси, упрашивал сходить в “Голубую лагуну”, когда там были Наташа с Дарлой, и выпить с ними кофе. А когда обе работали у Джесси над планами своего ресторана, я тоже к ним пристраивался, увивался за Дарлой, но дело шло со скрипом.

В тот пресловутый вечер 30 июля мы с Джесси около половины девятого ужинали у барной стойки и весело перекидывались словами с Наташей и Дарлой, вертевшимися рядом. Вдруг наши с Джесси биперы одновременно запищали. Мы в тревоге уставились друг на друга.

– Наверно, стряслось что-то серьезное, если бибикает у вас обоих, – заметила Наташа.

Она показала, где в ресторане телефонная кабина; второй аппарат стоял на стойке. Джесси направился в кабину, я остался у стойки. Разговаривали мы недолго.

– Общая тревога, четверо убитых, – объяснил я Наташе с Дарлой, повесив трубку и бросаясь к выходу.

Джесси натягивал куртку.

– Поворачивайся! – рявкнул я на него. – Та группа, что первой прибудет на место, получит дело.

Мы были молоды и честолюбивы. Нам впервые выпал случай вести вместе серьезное расследование. Я был опытнее Джесси, успел дослужиться до сержанта. Меня невероятно ценило начальство. Все говорили, что мне светит головокружительная карьера.

Мы выбежали на улицу и прыгнули в машину: я за руль, Джесси на переднее сиденье.

Я нажал на газ, а Джесси, подобрав с пола мигалку, включил ее и через открытое окно поставил на крышу нашей немаркированной машины; ночь осветилась красными проблесками.

Вот так все и началось.

Джесси Розенберг

Четверг, 26 июня 2014 года

30 дней до открытия фестиваля

Я воображал, что всю последнюю неделю в полиции буду слоняться по коридорам и прощаться с коллегами за чашечкой кофе. Но последние три дня я с утра до ночи сидел взаперти у себя в кабинете, зарывшись с головой в добытое из архива досье расследования убийства четырех человек в 1994 году. Этой Стефани Мейлер все-таки удалось вывести меня из равновесия. У меня не шла из головы эта ее газетная заметка и фраза, которую она произнесла: “Ответ был прямо у вас перед глазами. Вы его просто не увидели”.

Но вроде бы мы увидели все. Чем дольше я листал досье, тем больше убеждался, что передо мной одно из самых основательных расследований за всю мою карьеру: все факты на месте, улики против предполагаемого убийцы неопровержимы. Мы с Дереком отработали серьезно, со всей дотошностью и непреклонностью. Я не находил ни единого изъяна. Как же мы могли промахнуться с преступником?

Под вечер ко мне в кабинет заявился Дерек собственной персоной.

– Ты чего тут возишься, Джесси? Тебя все ждут в кафетерии. Коллеги из секретариата испекли тебе торт.

– Прости, Дерек, сейчас приду, задумался немножко.

Он взглянул на разбросанные по столу документы, взял одну бумажку и воскликнул:

– О нет! Только не говори, что принял за чистую монету ахинею этой журналистки!

– Дерек, я только хотел убедиться, что…

Он не дал мне закончить фразу:

– Джесси, досье железобетонное! И ты это знаешь не хуже меня. Ладно, пошли, народ ждет.

Я кивнул:

– Минутку, Дерек. Сейчас иду.

Он вздохнул и вышел из кабинета. Я взял лежавшую на столе визитку и набрал номер Стефани. Телефон у нее был отключен. Накануне я уже пытался ей звонить, но тоже тщетно. Сама она после нашего понедельничного разговора со мной не связывалась, и я решил не настаивать. Где меня искать, она знала. В общем, я сказал себе, что Дерек прав, нет никаких причин сомневаться в выводах расследования 1994 года, и с легким сердцем спустился к коллегам в кафетерий.

Но через час, вернувшись в кабинет, я обнаружил факс от полиции штата из Ривердейла, в Хэмптонах: пропала молодая женщина, Стефани Мейлер, журналистка тридцати двух лет. С понедельника о ней ничего не известно.

У меня кровь застыла в жилах. Я вырвал бумагу из аппарата и схватился за телефон – связаться с отделением в Ривердейле. Полицейский на том конце провода сообщил, что сегодня после обеда к ним приходили родители Стефани Мейлер. Они беспокоятся, что дочь с понедельника не проявлялась.

– Почему родители обратились напрямую в полицию штата, а не в местную полицию? – спросил я.

– Они обращались, но, похоже, местная полиция не восприняла их всерьез. Вот я и решил связаться с уголовным отделом. Может, это все ерунда, но уж лучше я вам сообщу.

– Правильно сделали. Я этим займусь.

Я немедленно позвонил матери Стефани. Она сказала, что очень волнуется: последний раз они с дочерью разговаривали в понедельник утром, и с тех пор тишина. Мобильник Стефани отключен. Подруги тоже не могут с ней связаться. В конце концов она с местными полицейскими отправилась на квартиру к дочери, но там тоже никого не было.

Я помчался к Дереку в административный отдел.

– Стефани Мейлер, та журналистка, что приходила в понедельник, она исчезла!

– Ты что городишь, Джесси?

Я протянул ему факс.

– Смотри сам. Надо ехать в Орфеа. Посмотреть, что там происходит. Это не может быть совпадением.

Он вздохнул:

– Джесси, ты вроде собирался уходить из полиции?

– Не сейчас, через четыре дня. Четыре дня я еще коп. Стефани, когда мы с ней виделись в понедельник, говорила, что у нее назначена встреча и что она получит недостающие детали своего расследования…

– Передай дело кому-нибудь из своих коллег, – предложил он.

– Даже не заикайся! Дерек, эта девушка уверяла меня, что в 1994 году…

Он перебил меня:

– Мы закрыли дело, Джесси! Все в прошлом! Какая муха тебя укусила? Зачем тебе непременно надо опять во все это влезть? Ты что, вправду хочешь пережить это заново?

Жаль, что он не хочет мне помочь.

– Значит, не поедешь со мной в Орфеа?

– Нет, Джесси. Прости, но ты, по-моему, совершенно спятил.

Короче, в Орфеа я поехал один. Первый раз за двадцать лет. После того убийства четырех человек я туда не возвращался.

Дорога от окружного отделения полиции штата занимала примерно час, но я, чтобы не соблюдать скоростной режим и выиграть время, включил на своей немаркированной машине сирену и маячок. Выехал на 27-ю автостраду и, свернув на Риверхед, двинулся на северо-запад по 25-й. Шоссе на последнем отрезке рассекало роскошный пейзаж, петляло среди пышной лесной зелени и прудов с россыпью кувшинок. Вскоре я добрался до ровного и пустынного 17-го шоссе, упиравшегося в Орфеа, и полетел по нему стрелой. Громадный дорожный щит возвестил, что я у цели:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРФЕА,

ШТАТ НЬЮ-ЙОРК!

Национальный театральный фестиваль, 26 июля – 9 августа

Было пять часов вечера. Я въехал на Мейн-стрит, главную улицу Орфеа, полную зелени; череда ресторанов, террас и магазинчиков сияла яркими красками. Мирная, отпускная атмосфера. Близилось Четвертое июля[345], на фонарях красовались звездно-полосатые флаги, рекламные щиты возвещали вечером праздничный фейерверк. Вдоль набережной, обнесенной цветочными клумбами и подстриженными кустами, неспешно бродили гуляющие, в одних киосках предлагали отправиться на катере посмотреть на китов, в других – взять напрокат велосипед. Казалось, передо мной не город, а декорации какого-то фильма.

Первым делом я отправился в местную полицию.

Шеф полиции Орфеа Рон Гулливер принял меня в своем кабинете. Мне не пришлось напоминать, что мы с ним уже встречались двадцать лет назад: он меня помнил.

– Вы нисколько не изменились, – сказал он, тряся мою руку.

Про него я бы так не сказал. Он постарел, подурнел и изрядно раздался вширь. Хоть время было уже не обеденное, а до ужина еще далеко, он поедал спагетти из пластикового контейнера. Пока я излагал ему причины своего появления, он успел заглотать полкоробки, причем самым неопрятным образом.

– Стефани Мейлер? – удивленно пробурчал он с набитым ртом. – Мы уже занимались этим делом. Ни о каком исчезновении речи нет. Я говорил с ее родителями, они мне всю плешь проели. Лезут и лезут, их в дверь – они в окно!

– Наверно, родители просто беспокоятся за дочь, – заметил я. – Они три дня не имеют вестей от Стефани и говорят, что это совсем на нее не похоже. Поймите, я не могу оставить это без внимания.

– Стефани Мейлер тридцать два года, она что, не может делать что хочет? Честное слово, капитан, если бы у меня были такие родители, я бы давно сбежал. Стефани просто отлучилась на время, можете быть спокойны.

– Почему вы так уверены?

– Мне сказал ее патрон, главный редактор “Орфеа кроникл”. Она прислала ему эсэмэску в понедельник вечером.

– Как раз в тот вечер она и пропала, – возразил я.

– Никуда она не пропадала, сколько раз вам говорить! – разозлился Гулливер.

При каждом слове у него изо рта вылетал фонтанчик томатного соуса. Я сделал шаг назад, чтобы он не забрызгал мне безупречно белую рубашку. Гулливер сглотнул и заговорил снова:

– Мой помощник ходил с ее родителями к ней домой. Они открыли дверь своим ключом и все осмотрели: вещи на месте. Сообщение, полученное главным редактором, подтверждает, что поводов для беспокойства нет никаких. Стефани ни перед кем не обязана отчитываться. Ее жизнь нас не касается. Мы свою работу сделали, как положено. Так что, ради бога, перестаньте компостировать мне мозги.

– Родители очень волнуются, – настаивал я. – С вашего позволения, мне бы хотелось самому убедиться, что все в порядке.

– Если вам нечем заняться, капитан, то обо мне не беспокойтесь. Вам всего лишь надо дождаться, когда вернется с дежурства мой помощник, Джаспер Монтейн. Он как раз этим всем занимался.

Старший сержант Джаспер Монтейн наконец явился. Моим глазам предстал здоровенный шкаф с выпирающими мышцами; вид у него был устрашающий. Шкаф рассказал, что вместе с родителями Стефани Мейлер ходил к ней домой. Они заходили в квартиру, ее там не было. Ничего подозрительного не замечено. Никаких следов борьбы, ничего необычного. Затем Монтейн объехал близлежащие улицы, искал машину Стефани, но тоже не нашел. Его служебное рвение простерлось даже до обзвона больниц и соседних отделений полиции – ничего. Стефани Мейлер попросту в отъезде.

Я хотел взглянуть на жилище Стефани, и он вызвался меня проводить. Она жила на Бендам-роуд, маленькой тихой улочке неподалеку от Мейн-стрит, в узком трехэтажном здании. Первый этаж занимала скобяная лавка, единственную квартиру на втором снимал какой-то жилец, а Стефани обитала на третьем.

Я долго звонил в дверь. Стучал кулаком, кричал, но все впустую: в квартире явно никого не было.

– Как видите, ее нет дома, – сказал Монтейн.

Я подергал дверную ручку; дверь была заперта на ключ.

– Мы можем войти? – спросил я.

– А ключ у вас есть?

– Нет.

– И у меня нет. В прошлый раз дверь открывали родители.

– Значит, зайти нельзя?

– Нельзя. Не хватало еще высаживать людям двери по любому поводу! Если вам так не терпится, можете сходить в местную газету и поговорить с главным редактором, он вам покажет сообщение, которое получил от Стефани в понедельник вечером.

– А сосед снизу? – спросил я.

– Брэд Мелшоу? Я его вчера спрашивал, он ничего особенного не видел и не слышал. К нему ломиться бесполезно: он повар в кафе “Афина”, модном ресторане в конце Мейн-стрит, и сейчас на работе.

Но я не успокоился: спустился этажом ниже и позвонил в дверь этого Брэда Мелшоу. Никого.

– Я же вам говорил. – Монтейн со вздохом стал спускаться по лестнице, а я еще на минуту задержался на площадке, надеясь, что мне откроют.

Когда я тоже стал спускаться, Монтейн уже был на улице. Оказавшись в холле, я, пока он не видит, заглянул в почтовый ящик Стефани. Через щель я заметил, что внутри лежит письмо; мне удалось его подцепить кончиками пальцев. Я сложил письмо вдвое и незаметно сунул в задний карман брюк.

После нашего визита к Стефани Монтейн отвез меня в редакцию “Орфеа кроникл”, переговорить с главным редактором газеты Майклом Бердом.

Редакция находилась в двух шагах от Мейн-стрит, в красном кирпичном здании. Снаружи оно выглядело вполне прилично, зато внутри оказалось обшарпанным.

Главный редактор Майкл Берд принял нас в своем кабинете. В 1994 году он уже жил в Орфеа, но я не помнил, чтобы мы с ним пересекались. Берд объяснил, что по стечению обстоятельств встал у руля “Орфеа кроникл” через три дня после убийства, а потому по большей части сидел, зарывшись в бумаги, и не появлялся в городе.

– Давно у вас работает Стефани Мейлер? – спросил я.

– Примерно девять месяцев. Я ее взял на службу в прошлом сентябре.

– Она хорошая журналистка?

– Очень. Благодаря ей газета вышла на новый уровень. Для нас это важно, ведь постоянно иметь качественный контент очень нелегко. Видите ли, в финансовом плане дела у газеты идут плохо: мы еще живы только потому, что мэрия бесплатно предоставила нам помещение. Люди сегодня прессу не читают, рекламодатели в нас не заинтересованы. Прежде мы были серьезной районной газетой, нас читали и уважали. А теперь с чего вы вдруг станете читать “Орфеа кроникл”, если можете читать в сети “Нью-Йорк таймс”? Не говоря уж о тех, кто больше вообще ничего не читает и черпает информацию из фейсбука.

– Когда вы видели Стефани последний раз? – спросил я.

– В понедельник утром. На еженедельной летучке.

– Вы не заметили ничего особенного в ее поведении? Что-нибудь необычное?

– Нет, ничего такого. Я знаю, что родители Стефани волнуются, но я и им, и Монтейну, помощнику шефа полиции Орфеа, уже вчера объяснил, что поздно вечером в понедельник Стефани прислала мне эсэмэску, написала, что ей надо отлучиться.

Он вынул из кармана мобильник и показал мне сообщение. Получено в полночь с понедельника на вторник:

Мне надо на время уехать из Орфеа. Это важно. Я тебе все объясню.

– И с тех пор вы не получали от нее никаких известий? – спросил я.

– Нет. Но, честно говоря, меня это не тревожит. Стефани – очень независимая журналистка. Над статьями она работает в собственном ритме. Я не особо вмешиваюсь в то, что она делает.

– О чем она сейчас пишет?

– О театральном фестивале. У нас в Орфеа каждый год в конце июля проходит важный театральный фестиваль…

– Да, я в курсе.

– Так вот, Стефани решила показать фестиваль изнутри и готовит цикл статей на эту тему. Сейчас берет интервью у волонтеров, на которых держится фестиваль.

– И она имеет обыкновение вот так “исчезать”? – поинтересовался я.

– Я бы сказал, “отлучаться”, – уточнил Майкл Берд. – Да, она регулярно бывает в отъезде. Работа журналиста, знаете ли, требует часто отрываться от письменного стола.

– Стефани говорила вам о том, что ведет масштабное расследование? – спросил я напоследок. – По ее словам, она в понедельник вечером должна была с кем-то встречаться по этому поводу…

Я намеренно говорил уклончиво, не вдаваясь в детали. Но Майкл Берд покачал головой:

– Нет, мне она ничего не говорила.

По выходе из редакции Монтейн предложил мне покинуть город: он не видел поводов для беспокойства.

– Шеф хочет знать, уезжаете вы сейчас или нет.

– Да, – ответил я, – по-моему, я уже все осмотрел.

В машине я вскрыл конверт, который обнаружил в почтовом ящике Стефани. Это была выписка с кредитной карты, и я внимательно ее изучил.

Помимо бытовых трат (бензин, покупки в супермаркете и в книжном магазине Орфеа, снятие наличных), мне бросилась в глаза регулярная уплата дорожной пошлины на въезде в Манхэттен. Стефани в последнее время часто ездила в Нью-Йорк. А главное, покупала билет на самолет до Лос-Анджелеса: короткий перелет туда-обратно, с 10 по 13 июня. Несколько платежей на месте, в частности оплата гостиницы, – значит, поездка состоялась. Может, у нее дружок в Калифорнии. Так или иначе, эта женщина на месте не сидела. Неудивительно, что она в отъезде. Я прекрасно понимал местную полицию: ничто не говорило о том, что она пропала. Стефани – совершеннолетняя и вольна делать все, что хочет, она никому не обязана давать отчет. Зацепиться было не за что, и я, в свою очередь, уже готов был отказаться от этого дела, но вдруг меня поразила одна деталь. Что-то не сходилось. Редакция “Орфеа кроникл”. Тамошняя обстановка совершенно не вязалась с моим представлением о Стефани. Конечно, я ее совсем не знал, но три дня назад она заговорила со мной так самоуверенно, что мне легче было бы представить себе ее в “Нью-Йорк таймс”, чем в местной газетенке курортного городка в Хэмптонах. Именно эта мелочь заставила меня покопаться еще немного в этом деле и нанести визит родителям Стефани. Жили они в Саг-Харборе, в двадцати минутах пути.

Было семь часов вечера.

* * *

В это время в Орфеа, на Мейн-стрит, Анна Каннер остановила машину перед кафе “Афина”. Она собиралась поужинать с Лорен, своей подругой детства, и ее мужем Полом.

С тех пор как Анна перебралась из Нью-Йорка в Орфеа, она встречалась с Лорен и Полом чаще, чем с прочими своими друзьями. У родителей Пола был загородный дом в полутора десятках миль отсюда, в Саутхэмптоне, и они регулярно приезжали туда на выходные. Из Нью-Йорка они выбирались в четверг, чтобы не стоять в пробках.

Собираясь выйти из машины, Анна заметила Лорен и Пола: те уже сидели за столиком на террасе ресторана, причем с ними был какой-то мужчина. Анна сразу догадалась, что происходит, и позвонила Лорен.

– Ты опять сводничаешь, да, Лорен? – с ходу спросила она, как только та сняла трубку.

После минутного замешательства та ответила:

– Может, и да. А ты откуда знаешь?

– Чувствую, – соврала Анна. – Лорен, ну зачем ты со мной так?

Анна очень любила подругу, но та все время лезла в ее личную жизнь и норовила пристроить ее первому встречному.

– Этот тебе придется по вкусу, – заверила Лорен, отходя от столика, чтобы сидевший с ними мужчина не слышал разговора. – Положись на меня, Анна.

– Знаешь, Лорен, на самом деле мне сегодня вечером не удобно. Я еще на службе, надо кучу всяких бумажек доделать.

Анна с усмешкой смотрела, как Лорен забегала по террасе.

– Анна, попробуй только меня кинуть, я тебе запрещаю! Тебе тридцать три года, тебе нужен мужик! Ты когда последний раз трахалась, а?

К этому доводу Лорен прибегала только в крайнем случае. Но у Анны решительно не было настроения маяться на подставном свидании.

– Мне очень жаль, Лорен. К тому же я на дежурстве…

– Ой, только не начинай про свои дежурства! В этом городе сроду ничего не случалось. Имеешь ты право тоже развлечься раз в жизни?

В этот момент загудела какая-то машина, и Лорен услышала гудок и с улицы, и по телефону.

– Ах вот как! Спалилась, старушка! – закричала она, выскакивая на тротуар. – Ты где?

Анна не успела удрать.

– Я тебя вижу! – воскликнула Лорен. – Думаешь, сейчас смоешься и меня подставишь? Ты хоть понимаешь, что каждый вечер сидишь одна, как бабка какая? Слушай, правда, я не знаю, по-моему, ты зря себя тут похоронила…

– Ох, Лорен, помилуй! Ты прямо как мой папа!

– Если так будет продолжаться, ты так и состаришься в одиночестве, Анна!

Анна расхохоталась и вышла из машины. Если бы ей давали монетку всякий раз, как она слышала эти слова, она бы купалась в деньгах. Тем не менее приходилось признать, что Лорен не так уж неправа: она недавно развелась, детей у нее нет, живет в Орфеа одна.

Лорен считала, что постоянные любовные неудачи Анны объясняются двумя причинами: во-первых, той не хватает решимости и доброй воли, а во-вторых, ее профессия “отпугивает мужчин”. “Никогда не говори им заранее, кем работаешь, – всякий раз твердила подруге Лорен, устраивая ей очередное свидание. – По-моему, они стремаются”.

Анна поднялась на террасу. Нынешнего кандидата звали Джош. И выглядел он мерзко, как все чересчур самоуверенные мужчины. Здороваясь с Анной, откровенно пялился на нее и устало отдувался. Ей сразу стало ясно, что нынче вечером встреча с прекрасным принцем не состоится.

* * *

– Мы очень волнуемся, капитан Розенберг, – сказали хором Труди и Деннис Мейлер, родители Стефани. Мы сидели в гостиной, в их прелестном домике в Саг-Харборе.

– Я звонила Стефани в понедельник утром, – рассказывала Труди Мейлер. – Она сказала, что у нее совещание в редакции и она перезвонит. Но так и не перезвонила.

– Стефани всегда перезванивает, – добавил Деннис Мейлер.

Я сразу понял, почему родители Стефани так раздражают полицию. У них любая мелочь превращалась в драму. Даже то, что я отказался от кофе.

– Вы не любите кофе? – расстроилась Труди Мейлер.

– Может, хотите чаю? – спросил Деннис Мейлер.

Завладев наконец их вниманием, я задал несколько предварительных вопросов. У Стефани были какие-то проблемы? Нет, в этом они не сомневались. Она баловалась наркотиками? Ни в коем случае. Есть у нее жених? Или дружок? Насколько им известно, нет. Были ли у нее причины удариться в бега? Никаких.

Мейлеры-старшие заверяли меня, что дочь никогда и ничего от них не скрывает. Но я быстро выяснил, что дело обстоит несколько иначе.

– Зачем Стефани летала в Лос-Анджелес две недели назад? – спросил я.

– В Лос-Анджелес? – удивилась мать. – Что вы такое говорите?

– Две недели назад Стефани на три дня летала в Калифорнию.

– Мы об этом ничего не знаем, – огорчился отец. – Она уезжала в Лос-Анджелес и не предупредила нас? Не похоже на нее. Может, это связано с газетой? Она никогда особо не распространяется о том, над какими статьями работает.

Мне плохо верилось, что “Орфеа кроникл” может себе позволить отправлять репортеров на другой конец страны. И как раз ее работа в газете вызывала у меня изрядное количество вопросов.

– Когда и как Стефани приехала в Орфеа? – спросил я.

– Последние годы она жила в Нью-Йорке, – объяснила Труди Мейлер. – Изучала литературу в университете Нотр-Дам. Она с детства хотела стать писателем. И несколько ее рассказов уже напечатаны, причем два – в “Нью-Йоркере”. После университета она работала в редакции журнала “Нью-Йорк литерари ревью”, но в сентябре ее уволили.

– По какой причине?

– Кажется, финансовые трудности. Все случилось очень быстро: она нашла место в “Орфеа кроникл” и решила вернуться в наши края. Похоже, она была рада уехать из Манхэттена куда подальше, вернуться в более спокойную обстановку.

Мы помолчали, потом отец Стефани нерешительно сказал:

– Капитан, поверьте, мы не из тех, кто беспокоит полицию из-за пустяков. Мы с женой никогда бы не стали бить тревогу, если бы не были уверены, что случилось что-то необычное. Полиция Орфеа дала нам понять, что никаких зацепок у них нет. Но Стефани, даже когда ездила на день в Нью-Йорк, всегда присылала нам сообщение или звонила, когда возвращалась, просто сказать, что все в порядке. Почему она послала эсэмэску главному редактору, а не родителям? Если она не хотела, чтобы мы волновались, она бы нам тоже написала.

– Кстати, о Нью-Йорке, – подхватил я. – Зачем Стефани так часто ездит в Манхэттен?

– Не сказал бы, что часто, – уточнил отец, – я просто для примера сказал.

– Нет, очень часто, – ответил я. – Причем нередко в одни и те же дни недели и часы. Как будто с кем-то регулярно встречается. Что ей там делать?

И снова Мейлеры-старшие явно были не в курсе. Труди Мейлер, чувствуя, что не до конца убедила меня в серьезности ситуации, спросила:

– Вы были у нее дома, капитан?

– Нет, я хотел попасть в квартиру, но дверь заперта, а ключа у меня нет.

– Хотите, заглянем туда сейчас? Вдруг вы увидите что-то такое, чего мы не заметили.

Я согласился по одной-единственной причине: мне хотелось закрыть это дело. Посмотрю на жилище Стефани и окончательно удостоверюсь, что полиция Орфеа права: нет никаких поводов тревожиться и считать, что человек пропал. Стефани вольна ездить в Нью-Йорк и в Лос-Анджелес сколько угодно. А что касается работы в “Орфеа кроникл”, то наверняка она после увольнения за неимением лучшего просто ухватилась за первый подвернувшийся вариант.

К дому Стефани на Бендам-роуд мы подъехали ровно в восемь вечера. Поднялись все втроем на третий этаж. Труди Мейлер дала мне ключ открыть дверь, но я не смог повернуть его в скважине. Ключ застрял. Дверь была не заперта. Я почувствовал мощный прилив адреналина: внутри кто-то был. Стефани?

Я легонько нажал на ручку, дверь приоткрылась. Знаком велев родителям не шуметь, я слегка толкнул ее. Она беззвучно отворилась, и мне сразу бросился в глаза беспорядок в гостиной: кто-то явно рылся в вещах.

– Спускайтесь вниз, – шепнул я родителям. – Идите к машине и ждите меня там.

Деннис Мейлер кивнул и потащил жену по лестнице. Я достал револьвер и шагнул через порог. В доме все было перевернуто вверх дном. Сперва я осмотрел гостиную: этажерки валяются на полу, диванные подушки вспороты. Внимание мое отвлекли рассыпанные по полу предметы, и я не заметил угрожающей фигуры, которая бесшумно подкрадывалась ко мне сзади. Не успел я повернуться, чтобы обойти другие комнаты, как передо мной выросла какая-то тень и распылила мне в лицо баллончик со слезоточивым газом. Глаза ожгло огнем, дыхание перехватило. Ничего не видя, я согнулся пополам – и получил удар по голове.

Дальше – чернота.

* * *

Кафе “Афина”, 20.05.

Говорят, Амур всегда является без предупреждения, но в этот раз, навязав Анне дружеский ужин, Амур явно предпочел остаться дома. Джош уже битый час без остановки молол языком. Монолог его был посвящен отваге. Анна давно перестала слушать и смеха ради считала слова “я” и “меня”: они выпрыгивали у него изо рта, словно тараканчики, и с каждым разом становились все противнее. Лорен, не зная, куда девать глаза, допивала пятый бокал белого вина, а Анна довольствовалась безалкогольным коктейлем.

В конце концов Джош, видимо, утомился от собственных речей, схватил стакан с водой и залпом выпил, для чего ему пришлось умолкнуть. После благословенного мига тишины он, повернувшись к Анне, чопорно спросил:

– А ты, Анна, кем работаешь? Лорен мне так и не сказала.

Ровно в эту секунду у Анны зазвонил телефон. Увидев номер на дисплее, она сразу поняла, что дело срочное.

– Простите, я должна ответить на звонок.

Она встала из-за стола, отошла на несколько шагов, но почти сразу вернулась и сообщила, что, к несчастью, ей надо бежать.

– Уже? – На лице Джоша читалось разочарование. – Но мы даже не успели познакомиться…

– Я все про тебя знаю, это было… впечатляюще.

Она чмокнула Лорен и ее мужа, сделала Джошу ручкой, явно имея в виду “до невстречи!”, и быстро вышла с террасы. Бедняге Джошу она, похоже, приглянулась – он выбежал за ней на тротуар.

– Тебя, может, подбросить? – спросил он. – У меня…

– “Мерседес” купе, – перебила она. – Знаю, ты мне это успел сообщить дважды. Очень мило с твоей стороны, но вот моя машина.

Она открыла багажник. Джош по-прежнему торчал за спиной.

– Я попрошу у Лорен твой телефон, я сюда часто забегаю, можем выпить кофе.

– Отлично, – ответила Анна, только чтобы он наконец отстал, и открыла огромную матерчатую сумку, занимавшую весь багажник.

Но Джош не унимался:

– Вообще-то ты так и не сказала, кем работаешь.

Не успел он договорить, как Анна вытащила из сумки бронежилет и натянула на себя. Поправляя застежки на поясе, она взглянула на Джоша: глаза у него вылезли на лоб, он как завороженный таращился на светоотражающую нашивку с надписью прописными буквами: полиция.

– Я помощник шефа полиции Орфеа, – сказала она, доставая кобуру с револьвером и пристегивая ее на пояс.

Остолбеневший Джош глядел на нее, разинув рот. Она села в немаркированную машину и рванула с места, расцветив спускавшиеся сумерки синими и красными проблесками маячков, потом включила сирену и умчалась. Прохожие провожали ее взглядами.

По словам диспетчера, в одном из домов неподалеку произошло нападение на сотрудника полиции штата. На место были вызваны все свободные патрули и дежурный офицер.

Анна на полной скорости неслась по Мейн-стрит; люди на переходах отпрыгивали назад на тротуар, машины по обе стороны прижимались к бордюру при ее приближении. Она мчалась по средней полосе, выжимая до упора педаль акселератора. Сказывался опыт экстренных вызовов в Нью-Йорке в час пик.

Когда она подъехала к дому, полицейский патруль был уже на месте. В подъезде она столкнулась с коллегой, спускавшимся по лестнице, и тот крикнул:

– Подозреваемый удрал через черный ход!

Анна бросилась через весь первый этаж к пожарному выходу. За ним открывалась пустынная улочка. Вокруг стояла странная тишина. Она прислушалась и, не услышав ни звука, побежала дальше, к маленькому пустынному парку. Здесь тоже все было тихо.

Ей почудился какой-то звук в зарослях, она выхватила револьвер из кобуры и бросилась в парк. Никого. Вдруг вдали как будто мелькнула бегущая тень. Она пустилась было следом, но быстро потеряла ее из виду и остановилась, запыхавшаяся, растерянная. В висках стучала кровь. За живой изгородью послышался какой-то шорох; она медленно, с колотящимся сердцем, подошла поближе. В кустах явно кто-то крался. Улучив момент, она с криком “стой!” прыгнула вперед и наставила на подозреваемого револьвер. Перед ней стоял Монтейн, тоже с поднятым револьвером.

– Блин, Анна, ты охренела? – заорал он.

Она со вздохом убрала револьвер и согнулась пополам, переводя дыхание.

– Ты что тут делаешь, Монтейн?

– Это я у тебя хотел спросить! Ты сегодня вечером не на службе!

Монтейн, помощник шефа полиции, фактически был ее начальником. Сама она была всего лишь вторым замом.

– Я на дежурстве, – объяснила Анна. – Меня вызвал диспетчер.

– Черт, я же его чуть не сцапал! – злился Монтейн.

– Сцапал? Я раньше тебя приехала. У здания была только патрульная машина.

– Я по той улице, что сзади. А ты должна была сообщить свои координаты по радио. Напарники поступают так. Обмениваются информацией, а не строят из себя супергероев.

– Я была одна, и без радио.

– У тебя что, радио в машине нет? Ты задолбала, Анна! Ты тут с первого дня всех задолбала!

Он сплюнул и двинулся к дому. Анна пошла за ним. Вся Бендам-роуд была теперь запружена полицейскими ма шинами.

– Анна! Монтейн! – издали окликнул их Рон Гулливер.

– Шеф, мы его упустили! – пробурчал Монтейн. – Я его чуть не словил, да тут Анна бардак устроила, как всегда.

– Да иди ты в пень, Монтейн! – крикнула она.

– Сама иди! – взорвался Монтейн. – Катись домой, это мое дело!

– Нет, мое! Я раньше тебя приехала.

– Будь добра, отстань от нас от всех и вали отсюда! – зарычал Монтейн.

Анна обернулась к Гулливеру, призывая его в свидетели:

– Шеф… может, вы вмешаетесь?

Гулливер терпеть не мог конфликты.

– Ты не на службе, Анна, – умиротворяюще произнес он.

– Я на дежурстве!

– Оставь это дело Монтейну, – отрезал Гулливер.

Монтейн торжествующе осклабился и направился к дому, оставив Анну наедине с Гулливером.

– Это несправедливо, шеф! – вспыхнула она. – Почему вы позволяете Монтейну так со мной разговаривать?

Но Гулливер не желал ничего слушать.

– Ради бога, Анна, давай обойдемся без сцен! – добродушно попросил он. – На нас все смотрят. Это сейчас совершенно лишнее. – Он с любопытством взглянул на нее. – Ты со свидания, что ли?

– С чего вы взяли?

– Губы накрасила.

– Я часто крашу губы.

– Нет, тут другой случай. Вид у тебя такой, как будто ты со свидания. Может, тебе лучше вернуться? Увидимся завтра на службе.

Гулливер в свою очередь двинулся к дому. Она осталась одна. Вдруг кто-то ее окликнул. Она оглянулась. К ней подошел Майкл Берд, главный редактор “Орфеа кроникл”:

– Анна, что случилось?

– Без комментариев, я не при делах, – отрезала она.

– Скоро будешь при делах, – улыбнулся он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ха, когда возглавишь городскую полицию! Вы из-за этого ругались с Монтейном?

– Не понимаю, о чем ты, Майкл.

– Да неужели? – наигранно удивился тот. – Все знают, что следующим шефом полиции будешь ты.

Она молча пошла к своей машине. Сняла бронежилет, бросила его на заднее сиденье и тронулась с места. Можно было вернуться в кафе “Афина”, но у нее пропало всякое желание. Дома она устроилась под навесом на крыльце, с бокалом вина и сигаретой. Вечер выдался теплый.

Анна Каннер

В Орфеа я приехала в субботу, 14 сентября 2013 года.

Дорога от Нью-Йорка заняла от силы часа два, но мне показалось, что я обогнула весь земной шар. Вместо небоскребов Манхэттена я оказалась в мирном городке, залитом вечерним солнцем. Я поехала по Мейн-стрит, потом свернула в свой новый квартал, к арендованному дому. Ехала медленно, разглядывала прохожих, детишек, толпившихся около фургона торговца мороженым, добропорядочных соседей, возившихся на клумбах и грядках. Вокруг царил абсолютный покой.

Вот наконец и мой дом. Передо мной открывалась новая жизнь. От прежней осталась только мебель, которую доставили из Нью-Йорка. Я достала ключ, открыла входную дверь, вошла в темный холл и включила свет. К моему изумлению, весь пол оказался заставлен коробками. Я обежала весь первый этаж: мебель не распакована, наверх ничего не поднято, ящики с моими вещами свалены в комнатах.

Я немедленно позвонила в транспортную компанию, с которой заключила договор. Но дама на другом конце провода нелюбезно ответила: “Вы ошибаетесь, миссис Каннер. Ваши бумаги лежат передо мной. Вы, по-видимому, не там поставили галочку. У вас заказана доставка, но не распаковка”. В трубке раздались короткие гудки. Я снова вышла из дома, чтобы не видеть весь этот хаос, и в досаде уселась на ступеньки крыльца. Вдруг передо мной выросла какая-то фигура, в каждой руке у нее была бутылка пива. Фигура оказалась моим соседом Коди Иллинойсом. До этого мы с ним виделись дважды: когда я смотрела дом и когда приезжала подготовить переезд, подписав договор об аренде.

– Хотел сказать вам “добро пожаловать”, Анна.

– Вы очень любезны, – хмуро сказала я.

– А вы, похоже, не в настроении, – отозвался он.

Я пожала плечами. Он протянул мне бутылку пива и сел рядом. Я рассказала про свои злоключения с переездом, он вызвался помочь распаковать вещи, и через несколько минут мы уже подняли кровать в комнату, предназначенную для спальни. Я спросила:

– Что мне делать, чтобы меня здесь приняли?

– Не берите в голову, Анна. Люди вас оценят. Вообще-то можете летом устроиться волонтером на театральный фестиваль. Работа на таком мероприятии очень сплачивает.

Коди был первым человеком, с которым я подружилась в Орфеа. Он держал чудный книжный магазин на Мейн-стрит, вскоре ставший для меня вторым домом.

В тот вечер, когда я после ухода Коди распаковывала коробки с одеждой, мне позвонил бывший муж.

– Анна, что за шутки? – услышала я, не успев снять трубку. – Уехала из Нью-Йорка и даже не попрощалась!

– Мы с тобой давно попрощались, Марк.

– И тебе меня не жалко?

– Зачем ты звонишь?

– Захотелось с тобой поговорить, Анна.

– А мне не хочется с тобой говорить, Марк. Мы разошлись. Окончательно. Точка.

Он пропустил мою фразу мимо ушей.

– Я сегодня ужинал с твоим отцом. Это было потрясающе.

– Слушай, оставь в покое моего отца.

– Я что, виноват, что он меня обожает?

– Зачем ты мне все это говоришь, Марк? В отместку?

– Ты не в духе, Анна?

– Да, – вспылила я, – не в духе! У меня вся мебель разобрана на составные части, я не знаю, как ее собрать, и мне, конечно, нечем заняться, кроме как выслушивать твои стенания!

Я сразу пожалела о своих словах. Конечно же он за них уцепился и собрался мчаться на помощь:

– Тебе помочь? Я уже в машине, выезжаю!

– Нет, только не это!

– Через два часа буду. Будем всю ночь собирать мебель, строить мир заново… Как в старое доброе время.

– Марк, я запрещаю тебе приезжать.

Я нажала на отбой и выключила телефон, чтобы он оставил меня в покое. Но наутро меня ожидал неприятный сюрприз: на крыльце стоял Марк.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила я, открыв дверь.

– Какой сердечный прием! – расплылся он в улыбке. – Приехал тебе помочь.

– Кто тебе дал мой адрес?

– Твоя мама.

– О нет, я ее убью!

– Анна, она мечтает, чтобы мы снова были вместе. Она хочет внуков!

– Прощай, Марк.

Я хотела захлопнуть дверь у него перед носом, но он придержал ее.

– Подожди, Анна, дай я хотя бы тебе помогу.

Одной мне было не справиться, и я согласилась. К тому же он ведь все равно уже приехал. Мне были исполнены все трюки идеального мужчины: Марк расставил мебель, развесил по стенам картины и повесил люстру.

– Ты тут будешь жить одна? – спросил он под конец, сверля очередную дырку.

– Да, Марк. Тут я начну новую жизнь.

* * *

В следующий понедельник я первый раз пришла на работу в полицию Орфеа. В восемь утра я стояла у окошка приемной, в штатском.

– Что у вас? Жалоба? – спросил полицейский, не поднимая глаз от газеты.

– Нет, – ответила я. – Я ваша новая коллега.

Он уставился на меня и, дружески улыбнувшись, крикнул куда-то назад: “Парни, она здесь!” В следующий момент передо мной вырос целый полицейский отряд, разглядывавший меня, словно диковинную зверушку. Шеф Гулливер вышел вперед и сердечно протянул мне руку: “Добро пожаловать, Анна!”

Приняли меня тепло. Я поздоровалась по очереди со всеми новыми коллегами, мы перекинулись парой слов, мне принесли кофе, засыпали вопросами. Кто-то весело крикнул: “Чуваки, я скоро поверю в Санта-Клауса: старый заскорузлый коп уходит в отставку, а на его место садится роскошная девица!” Они дружно расхохотались. К несчастью, благодушная атмосфера царила недолго.

Джесси Розенберг

Пятница, 27 июня 2014 года

29 дней до открытия фестиваля

На рассвете я выехал в Орфеа.

Мне обязательно надо было выяснить, что произошло накануне в квартире Стефани. Гулливер считал, что это просто ограбление. Я в это не верил ни секунды. Криминалисты из полиции штата работали в квартире до поздней ночи, искали отпечатки, но ничего не нашли. Со своей стороны, я склонялся к мысли, что нападавший был мужчиной – судя по силе удара.

Нужно было найти Стефани. Я чувствовал, что время поджимает. Выехав на 17-е шоссе, я перед въездом в город, на последнем прямом отрезке, прибавил скорость, но не включил ни маячок, ни сирену.

Только миновав дорожный щит, обозначавший границу Орфеа, я заметил спрятавшийся за ним немаркированный полицейский автомобиль, который немедленно пустился за мной в погоню. Я затормозил у обочины и увидел в зеркало заднего вида, как из машины выходит красивая женщина в форме и направляется ко мне. Так я познакомился с первым человеком, согласившимся помочь мне распутать это дело, – с Анной Каннер.

Когда она подошла к открытому окну моей машины, я с улыбкой показал ей свой полицейский жетон.

– Капитан Джесси Розенберг, – прочитала она. – Срочный вызов?

– По-моему, я вас вчера вечером видел мельком на Бендам-роуд. Я тот самый коп, на которого напали.

– Помощник шефа полиции Анна Каннер, – представилась женщина. – Как ваша голова, капитан?

– С головой все отлично, спасибо. Но, признаться, мне не дает покоя то, что произошло в этой квартире. Гулливер считает, что это ограбление, а мне не верится. И я все думаю, не вляпался ли в какое-то очень странное дело.

– Гулливер – безмозглый осел, – сказала Анна. – Расскажите лучше про это свое дело, мне интересно.

Я понял, что Анна может быть для меня ценной союзницей в Орфеа. Впоследствии выяснилось, что она еще и незаурядный коп. Я предложил:

– Анна, можно обращаться к тебе по имени? Давай выпьем кофе, я тебе все расскажу.

Через несколько минут мы уже сидели в маленьком спокойном придорожном кафе-магазине, и я объяснял Анне, с чего все началось: как Стефани Мейлер подошла ко мне в начале недели и рассказала про свое расследование убийства четырех человек в Орфеа в 1994 году.

– Что это за убийства 1994 года? – спросила Анна.

– Убили мэра Орфеа и всю его семью, – пояснил я. – И еще случайную женщину на улице, она вышла на пробежку. Самая настоящая бойня. Случилось это вечером, в день, когда в Орфеа открылся первый театральный фестиваль. А главное, это было мое первое крупное дело. Мы с напарником, Дереком Скоттом, тогда его раскрыли. Но в понедельник Стефани специально приходила мне сказать, что мы, по ее мнению, ошиблись: расследование не завершено, а настоящего преступника мы не нашли. С тех пор она пропала, а вчера кто-то проник в ее квартиру.

Анну мой рассказ явно заинтриговал. Выпив кофе, мы вдвоем отправились домой к Стефани. Квартира была заперта и опечатана, но родители дали мне свой ключ.

Внутри все было перевернуто вверх дном, вещи в полном беспорядке. В нашем распоряжении был один-единственный непреложный факт: дверь в квартиру не взломали.

– Мейлеры-старшие говорят, что второй ключ был только у них, – сказал я. – А значит, у того, кто сюда проник, был ключ Стефани.

Я уже рассказал Анне, что Стефани прислала сообщение Майклу Берду, главному редактору “Орфеа кроникл”, поэтому она сразу предположила:

– Если у кого-то есть ключ Стефани, значит, у него может быть и ее мобильник.

– Ты хочешь сказать, что эсэсмэску послала не она? Тогда кто?

– Кто-то, кто хотел выиграть время.

Я вытащил из заднего кармана конверт, который достал накануне из почтового ящика, и протянул Анне:

– Это выписка с кредитной карты Стефани. В начале месяца она ездила в Лос-Анджелес, и нам еще надо выяснить зачем. По моим сведениям, с тех пор она никуда не летала. Стало быть, если она уехала добровольно, то только на машине. Я объявил в розыск ее номера; если она где-то в пути, дорожная полиция быстро ее найдет.

– Ты времени даром не терял, – уважительно сказала Анна.

– Время терять нельзя, – ответил я. – Еще я запросил детализацию ее звонков и выписку с кредитки за последние месяцы. Надеюсь, сегодня к вечеру получу.

Анна быстро пробежала глазами выписку.

– Последний раз она использовала кредитную карту в понедельник вечером, в 21.55, в “Кодиаке”. Это ресторан на Мейн-стрит. Поехали туда. Может быть, кто-то что-то видел.

“Кодиак Гриль” находился в конце Мейн-стрит. Управляющий, справившись с графиком работы на неделю, указал нам, кто из персонала был на месте в понедельник вечером. Одна из опрошенных официанток узнала Стефани по фото, которое мы ей показали.

– Да, помню ее. Была здесь в начале недели. Красивая девушка, и одна.

– Вы заметили что-то особенное? Ведь к вам каждый день ходит множество посетителей, а вы запомнили именно ее.

– Она не первый раз приходила. Всегда просила один и тот же столик. Говорила, что ждет кого-то, но никто не приходил.

– А что было в понедельник?

– Она пришла около шести вечера, в начале моей смены. Сидела и ждала. Потом заказала салат “Цезарь” и колу и в конце концов ушла.

– Точно, около десяти.

– Возможно. Время я не помню, но она долго сидела. Расплатилась и ушла. Вот все, что я помню.

Выйдя из “Кодиака”, мы заметили, что в соседнем здании расположен банк с банкоматом на улице.

– Там обязательно должны быть камеры слежения, – сказала Анна. – Возможно, Стефани в понедельник на них попала.

Спустя пару минут мы сидели в тесном кабинете банковского охранника, и тот показывал нам, куда направлены разные камеры в здании. Одна смотрела на тротуар, на ней была видна терраса “Кодиака”. Охранник прокрутил нам понедельничные записи, начиная с 18.00. Я вглядывался в прохожих на экране и вдруг увидел ее.

– Стоп! – закричал я. – Это она, это Стефани.

Охранник остановил картинку.

– Теперь медленно отмотайте назад, – попросил я.

Стефани на экране пошла задом наперед. Сигарета у нее во рту стала целой, потом она поднесла к ней золотистую зажигалку, взяла двумя пальцами и убрала в пачку, а пачку положила в сумку. Отошла еще назад, свернула с тротуара к синей компактной машинке и уселась в нее.

– Это ее машина, – сказал я. – Двухдверная синяя “мазда”. Я видел, как она в нее садилась на парковке окружного отделения полиции штата.

Я попросил охранника прокрутить запись вперед, и мы увидели, как Стефани выходит из машины, зажигает сигарету, выкуривает ее на ходу и направляется к “Кодиаку”.

Затем мы промотали запись до 21.55, когда Стефани расплатилась за ужин кредитной картой. Через две минуты она показалась на экране снова. Взвинченной походкой подошла к машине. Прежде чем сесть в нее, достала из сумки телефон. Кто-то ей звонил. Она поднесла телефон к уху, звонок был очень короткий. Сама она явно не говорила, только слушала. Нажав на отбой, она села в кабину и с минуту сидела неподвижно. Ее было отчетливо видно через ветровое стекло. Потом она поискала в телефоне номер, позвонила, но тут же нажала на отбой. Как будто звонок не проходил. Подождала пять минут за рулем. Явно нервничала. Потом позвонила снова – на этот раз с кем-то поговорила. Звонок длился секунд двадцать. Наконец машина тронулась, двинулась на север и скрылась из виду.

– Похоже, это последнее изображение Стефани Мейлер, – пробормотал я.

После полудня мы долго опрашивали подруг Стефани. Большинство жили в Саг-Харборе, где она родилась.

Никто из них с понедельника не имел от Стефани никаких вестей, все тревожились. Тем более что Мейлеры-старшие тоже их всех обзвонили и добавили беспокойства. Все пытались с ней связаться – и по телефону, и по электронной почте, и через социальные сети, стучались к ней в дверь. Безуспешно.

Из разговоров выходило, что Стефани была женщиной порядочной во всех отношениях. Не кололась, пила немного, прекрасно со всеми ладила. Друзья знали про ее личную жизнь больше, чем родители. Одна из подруг сказала, что недавно познакомилась с ее парнем:

– Да, был один тип, некий Шон, она с ним однажды на вечеринку приходила. Это было очень странно.

– Что именно странно?

– Химия между ними. Что-то не ладилось.

Другая подруга утверждала, что Стефани вся в работе:

– В последнее время мы со Стефани почти не виделись. Она говорила, что у нее куча работы.

– А над чем она работала?

– Понятия не имею.

Третья рассказала о ее поездке в Лос-Анджелес:

– Да, две недели назад она летала в Лос-Анджелес, но просила никому об этом не говорить.

– Зачем она туда ездила?

– Не знаю.

Последним из друзей, кто с ней разговаривал, был Тимоти Волт. Они встречались со Стефани накануне, в воскресенье вечером.

– Она ко мне заходила, – сказал он. – Я был один, мы немножко выпили.

– Она не показалась вам нервной, озабоченной? – спросил я.

– Нет.

– Что за человек Стефани?

– Она гениальная девушка, блестящая, даже больше, но характер у нее тот еще, упрямая как осел. Если что взбредет ей в голову, ни за что не отступится.

– Она вам рассказывала, над чем работает?

– Немного. Говорила, что затеяла сейчас очень большой проект, но в детали не вдавалась.

– Какого рода проект?

– Книгу. Во всяком случае, она потому и вернулась в наши края.

– Как так?

– У Стефани непомерные амбиции. Она мечтает стать знаменитым писателем и своего добьется. На жизнь она до сентября месяца зарабатывала на стороне, в каком-то литературном издании… забыл название…

– Да, – кивнул я, – в “Нью-Йорк литерари ревью”.

– Точно, он самый. Но вообще-то это была просто подработка, счета оплачивать. Она, когда уволилась, говорила, что хочет вернуться в Хэмптоны, чтобы спокойно писать. Помню, однажды она сказала: “Я здесь только затем, чтобы написать книгу”. По-моему, ей нужно было свободное время и покой, и здесь она их нашла. Иначе с чего бы ей работать внештатником в какой-то местной газетенке? Она честолюбивая, я же говорю. Ей луну с неба надо. Если переехала в Орфеа, значит, на то была веская причина. Может, не могла сосредоточиться в нью-йоркской суете. Писатели ведь часто живут за городом, верно?

– Где она писала?

– Наверно, дома.

– На компьютере?

– Понятия не имею, откуда мне знать.

Когда мы выходили от Тимоти Волта, Анна обратила мое внимание на то, что дома у Стефани компьютера не было.

– Или его унес вчерашний вечерний визитер, – ответил я.

Раз уж мы приехали в Саг-Харбор, то заодно зашли к родителям Стефани. Те ничего не знали про парня по имени Шон, и компьютер Стефани у них не оставляла. На всякий случай мы попросили разрешения взглянуть на комнату Стефани. Она не жила там с тех пор, как окончила школу, и внутри все осталось, как было: постеры на стенах, спортивные кубки, мягкие игрушки на кровати и школьные учебники.

– Стефани уже много лет здесь не ночевала, – сказала Труди Мейлер. – После школы уехала в университет, жила в Нью-Йорке, пока ее в сентябре не уволили из “Нью-Йорк литерари ревью”.

– Есть ли какая-то конкретная причина, почему Стефани поселилась в Орфеа? – спросил я, не упоминая о том, что поведал нам Тимоти Волт.

– Я же вам вчера говорила. Она потеряла работу в Нью-Йорке, ей захотелось вернуться в Хэмптоны.

– Но почему именно в Орфеа? – настаивал я.

– Думаю, потому, что это самый большой город в округе.

Я решил задать еще один вопрос:

– Миссис Мейлер, а в Нью-Йорке у Стефани не было врагов? Может, она с кем-то поссорилась?

– Нет, ничего похожего.

– Она жила одна?

– Они снимали квартиру вместе с одной молодой женщиной, та тоже работала в “Нью-Йорк литерари ревью”. С Элис Филмор. Мы ее однажды видели, когда Стефани решила уехать из Нью-Йорка и мы помогали ей забрать какую-то мебель. У нее и было-то всего ничего, мы все отвезли прямо к ней на квартиру в Орфеа.

Ничего не обнаружив ни дома у Стефани, ни у ее родителей, мы решили вернуться в Орфеа и взглянуть на ее компьютер в редакции “Орфеа кроникл”.

В редакцию газеты мы приехали в пять часов вечера. Майкл Берд показал нам столы сотрудников. Ткнул пальцем в стол Стефани. На нем царил порядок: монитор, клавиатура, пачка носовых платков, астрономическое количество одинаковых ручек в чайной чашке, блокноты и несколько отдельных листков. Я быстро просмотрел их и, не найдя ничего особо интересного, спросил:

– Кто-то мог в последние дни получить доступ к компьютеру без ее ведома?

С этими словами я нажал на кнопку, чтобы включить машину.

– Нет, – ответил Майкл, – все компьютеры защищены индивидуальным паролем.

Компьютер не включался, и я еще раз нажал на кнопку.

– Значит, никто не имел возможности проникнуть в компьютер Стефани без ее ведома?

– Никто, – заверил Майкл. – Пароль знает только Стефани и больше никто. Даже у нашего айтишника его нет. Кстати, не понимаю, как вы собрались смотреть ее компьютер, если у вас нет пароля.

– Не волнуйтесь, у нас есть специалисты, они этим займутся. Хоть бы он включился наконец.

Я нагнулся и заглянул под стол, проверить, подключен ли к сети системный блок, но системного блока не было. Не было вообще ничего.

Я поднял голову и спросил:

– Где компьютер Стефани?

– Там, где же ему еще быть, – ответил Майкл.

– Нет, там пусто!

Майкл и Анна тоже посмотрели под стол и убедились, что там нет ничего, кроме болтающихся кабелей. Потрясенный Майкл воскликнул:

– Кто-то украл компьютер Стефани!

В 18.30 вдоль фасада “Орфеа кроникл” выстроилась вперемешку целая туча машин полиции Орфеа и полиции штата.

В редакции сотрудник-криминалист подтвердил, что речь идет о краже со взломом. Мы с Анной и Майклом гуськом проследовали за ним в подсобное помещение в подвале, служившее одновременно чуланом и запасным выходом. В глубине комнаты была дверь, выходившая на крутую лестницу; по ней можно было выйти на улицу. Стоило лишь просунуть руку через разбитое стекло, повернуть ручку и открыть дверь.

– Вы никогда не спускаетесь в это помещение? – спросил я у Майкла.

– Никогда. В подвал никто не ходит. Тут только архивы, они никому не нужны.

– Ни сигнализации, ни камер слежения нет? – поинтересовалась Анна.

– Нет, кто за них будет платить? Честное слово, будь у нас деньги, мы бы сперва канализацию починили.

– Мы пытались найти отпечатки на дверных ручках, – пояснил криминалист, – но там столько отпечатков и всякой грязи, что использовать их невозможно. Возле стола Стефани мы тоже ничего не нашли. По-моему, он вошел через эту дверь, поднялся на первый этаж, забрал компьютер и тем же путем вышел.

Мы вернулись в помещение редакции.

– Майкл, это мог сделать кто-то из сотрудников? – спросил я.

– Да никогда в жизни! – оскорбился Майкл. – Как вам такое могло в голову прийти? Я полностью доверяю своим журналистам.

– Тогда объясните, откуда посторонний мог знать, который из компьютеров принадлежит Стефани?

– Не имею представления, – вздохнул Майкл.

– Кто первым приходит сюда по утрам? – спросила Анна.

– Ширли. Обычно она по утрам открывает офис.

Мы позвали Ширли, и я спросил:

– Вы не замечали ничего необычного в последнее время, когда приходили утром на работу?

Ширли задумалась, напрягла память и вдруг просияла:

– Сама я ничего не видела. Но действительно, во вторник утром Ньютон, один из журналистов, сказал, что его компьютер включен. Он знал, что накануне его выключил, он последним уходил. Устроил мне сцену, говорил, что кто-то без его ведома включал его компьютер, но я подумала, что он просто сам забыл его выключить.

– Где стол Ньютона? – спросил я.

– Рядом со столом Стефани.

Я нажал на кнопку включения компьютера: им за это время уже пользовались, значит, на кнопке все равно уже не могло быть пригодных отпечатков. Монитор зажегся:

ЭТОТ КОМПЬЮТЕР: НЬЮТОН

ПАРОЛЬ:

– Он включил первый попавшийся компьютер, – сказал я. – Увидел имя и понял, что не тот. Тогда включил следующий, и высветилось имя Стефани. Искать дальше было незачем.

– Что доказывает, что это сделал кто-то не из редакции, – облегченно вздохнул Майкл.

– Прежде всего, это говорит о том, что кража произошла в ночь с понедельника на вторник, – продолжал я. – То есть в ночь, когда Стефани пропала.

– Стефани пропала? – удивленно переспросил Майкл. – Что значит пропала?

Вместо ответа я попросил:

– Майкл, можете мне распечатать все статьи, написанные Стефани с тех пор, как она стала работать в газете?

– Разумеется. Но скажите наконец, что происходит, капитан? Вы думаете, со Стефани что-то случилось?

– По-моему, да, – подтвердил я. – И боюсь, что-то серь езное.

В дверях редакции мы столкнулись с шефом полиции Гулливером и мэром Орфеа Аланом Брауном; они стояли на тротуаре и обсуждали ситуацию. Мэр меня сразу узнал. Вид у него был такой, словно он увидел привидение.

– Вы здесь? – изумился он.

– Я бы предпочел повидаться с вами при других обстоятельствах.

– Каких обстоятельствах? – спросил он. – Что вообще происходит? С каких пор полиция штата выезжает на заурядное ограбление?

– Вы не имеете права здесь находиться! – добавил Гулливер.

– В этом городе пропал человек, Гулливер, такие происшествия находятся в ведении полиции штата.

– Пропал человек? – задохнулся мэр.

– Никто никуда не пропадал! – в бешенстве вскричал Гулливер. – У вас нет никаких доказательств, капитан! Вы сообщили в прокуратуру? Коли вы так уверены в себе, то должны были уже это сделать! Может, это я должен им звонить?

Я ничего не ответил и ушел.

В ту ночь, в три часа, в диспетчерскую пожарной части Орфеа поступил звонок: по адресу Бендам-роуд, 77, где жила Стефани Мейлер, произошел пожар.

Дерек Скотт

Вечер 30 июля 1994 года, когда произошло убийство.

Лонг-Айленд мы пересекли за рекордное время и прибыли в Орфеа в 20.55.

Под вой сирены мы свернули на Мейн-стрит, перекрытую по случаю начала театрального фестиваля. Дежуривший там автомобиль местной полиции пропустил нас в оцепленный квартал Пенфилд, куда съехалось множество машин полиции и скорой помощи из всех соседних городов. Пенфилд-лейн обнесли заградительными лентами, за ними толпились зеваки, набежавшие с Мейн-стрит ради такого зрелища.

Мы с Джесси первыми из уголовной полиции прибыли на место. Нас встретил Кирк Харви, шеф полиции Орфеа.

– Сержант Дерек Скотт, полиция штата, – представился я, показывая жетон, – а это мой помощник, инспектор Джесси Розенберг.

– Я шеф полиции Кирк Харви, – отозвался полицейский; в голосе его звучало явное облегчение: наконец можно кому-то передать свои обязанности. – Честно говоря, я вообще не справляюсь. У нас в жизни не случалось ничего подобного. Четверо убитых, просто бойня.

Полицейские сновали туда-сюда, выкрикивали приказы и тут же их отменяли. Я был старшим по званию из присутствующих и решил взять ситуацию в свои руки.

– Перекройте все дороги, – велел я Харви. – Расставьте посты. Я вызову подкрепление из дорожной полиции и попрошу прислать все свободные группы полиции штата.

Метрах в двадцати от нас лежало в луже крови тело женщины в спортивном костюме. Мы медленно приблизились. Полицейский, стоявший рядом на посту, изо всех сил старался не смотреть на труп.

– Ее муж обнаружил. Если хотите его допросить, он в карете скорой помощи, вон там. Но самый кошмар внутри, – сказал Харви, указывая на соседний дом. – Мальчик и его мать…

Мы немедленно направились к дому. Хотели срезать угол и пройти по газону, но ботинки ушли в воду сантиметра на четыре.

– Черт, – ругнулся я, – ноги промочил, теперь наслежу везде. Что у вас тут за потоп? Дождь последний раз шел больше месяца назад.

– Прорвало трубу автополива, сержант, – сказал постовой с крыльца. – Пытаемся перекрыть воду.

– Только ничего не трогайте! – приказал я. – Оставьте все как есть до приезда криминалистов. И огородите газон, пусть все идут по плиткам. Не хватало еще затоптать все место преступления из-за этой лужи.

Я кое-как вытер ноги на ступеньках крыльца, и мы вошли в дом. Дверь была выбита ногой. Прямо перед нами, в коридоре, лежала застреленная женщина. Рядом с ней – открытый, наполовину уложенный чемодан. Справа – маленькая гостиная, в ней тело мальчика лет десяти, также убитого из огнестрельного оружия; он упал на шторы, словно пытался спрятаться, когда его подстрелили. На кухне распростерся на животе в луже крови мужчина лет сорока: явно хотел убежать, но его убили.

Невыносимо воняло мертвечиной и кишками. Мы поскорей вышли из дома – бледные, потрясенные увиденным.

Вскоре нас позвали в гараж мэра. Полицейские обнаружили в багажнике машины другие чемоданы. Мэр с семьей явно собирались уезжать.

* * *

Ночь стояла жаркая. Молодой заместитель мэра Браун обливался потом в своем костюме, торопливо спускаясь по Мейн-стрит и расталкивая толпу. Как только ему сообщили о происшествии, он выскочил из театра и решил добраться до Пенфилд-кресент пешком: наверняка так получится быстрее, чем на машине. Он был прав – в центре не проехать, все забито людьми. На углу Дарем-стрит его обступили встревоженные слухами горожане, все хотели знать, что случилось; но он, ни слова не говоря, пустился бежать как угорелый. Свернул направо к Бендам-роуд и помчался к жилой зоне. Поначалу улицы были пусты, дома стояли с темными окнами. Потом вдали завиднелось какое-то движение. Чем ближе он подходил, тем ярче разгорался свет, мелькали маячки полицейских машин. Толпа любопытных росла на глазах. Кто-то окликал его, но он не обращал внимания и бежал дальше. Пробрался к полицейским ограждениям. Его увидел помощник шефа полиции Рон Гулливер, сразу пропустил. При виде открывшейся сцены Алан Браун сперва растерялся: шум, огни, накрытое белой простыней тело на тротуаре. Он не понимал, куда идти. Но тут с облегчением заметил знакомое лицо: Кирк Харви, шеф полиции Орфеа, как раз беседовал со мной и Джесси.

– Кирк, – бросился к нему Браун, – ради бога, что происходит? Все эти слухи – это правда? Джозеф и его семья убиты?

– Все трое, Алан, – мрачно ответил Харви.

Он мотнул головой в сторону дома, вокруг которого сновали полицейские.

– Мы обнаружили их в доме, всех троих. Не выжил никто.

Харви представил нас заместителю мэра.

– Есть какой-то след? Улики? – обратился к нам Браун.

– Пока ничего, – ответил я. – Мне не дает покоя мысль, что это случилось в день открытия театрального фестиваля.

– Полагаете, это как-то связано?

– Пока рано что-то утверждать. Я вообще не понимаю, что мэр делал дома. Разве ему не надо было быть в Большом театре?

– Да, мы должны были встретиться в семь. Он все не шел, я пытался звонить ему домой, но трубку никто не брал. Пора было начинать спектакль, я экспромтом изобразил вместо Джозефа какую-то вступительную речь, а его кресло так и оставалось пустым. Мне только в антракте сказали, что случилось.

– Алан, – сказал Харви, – в машине Гордона мы обнаружили чемоданы. Он собирался уезжать вместе с семьей.

– Уезжать? Что значит уезжать? Куда?

– У нас пока нет никаких конкретных предположений, – пояснил я. – Но не казалось ли вам, что мэр в последнее время чем-то озабочен? Он вам не говорил, что ему поступают угрозы? Быть может, он опасался за свою безопасность?

– Угрозы? Нет, он ничего такого не говорил. А… можно мне зайти и посмотреть?

– Лучше лишний раз не топтаться на месте преступления, Алан, – остановил его Харви. – Да и зрелище не из приятных. Сущая мясорубка. Малыша убили в гостиной, Лесли, жену Гордона, в коридоре, а самого Джозефа на кухне.

Браун вдруг почувствовал, что его шатает. Ноги подгибались, и он сел прямо на тротуар. Взгляд его снова упал на белую простыню в нескольких десятках метров.

– Но если они все погибли в доме, то кто же там? – показал он на тело.

– Молодая женщина, Меган Пейделин, – ответил я. – Совершала пробежку и, видимо, столкнулась с убийцей, когда он выходил из дома. Ее тоже застрелили.

– Нет, это невозможно! – Браун закрыл лицо руками. – Это какой-то кошмар!

В этот момент к нам подошел Рон Гулливер.

– У прессы много вопросов, – обратился он к Брауну. – Кто-то должен сделать заявление.

– Я… я не уверен, что смогу это выдержать, – бледнея, пробормотал Алан.

– Алан, ты должен, – ответил Харви. – Теперь мэр города – ты.

Джесси Розенберг

Суббота, 28 июня 2014 года

28 дней до открытия фестиваля

В восемь утра, когда город понемногу просыпался, на забитой пожарными машинами Бендам-роуд царила суматоха. Дом, где жила Стефани, превратился в дымящиеся руины. Ее квартира выгорела полностью.

Мы с Анной стояли на тротуаре и смотрели, как пожарные ходят взад-вперед, сматывают шланги и убирают снаряжение. Вскоре к нам подошел их начальник.

– Это поджог, – уверенно произнес он. – Счастье, что никто не пострадал. В здании был только жилец со второго этажа, он успел выбраться. Он-то нам и позвонил. Идемте, хочу вам кое-что показать.

Мы следом за ним вошли в дом и поднялись по лестнице. В воздухе стоял едкий запах гари. Добравшись до площадки третьего этажа, мы обнаружили, что дверь квартиры Стефани распахнута. Выглядела она совершенно целой. Замочная скважина тоже.

– Как же вы вошли, если не взламывали ни дверь, ни замок? – спросила Анна.

– Именно это я и хотел вам показать, – ответил шеф пожарных. – Когда мы прибыли, дверь была открыта настежь, как сейчас.

– У поджигателя были ключи, – сказал я.

Анна озабоченно взглянула на меня:

– Джесси, по-моему, тот, кого ты здесь застал в четверг вечером, явился довершить свое дело.

Я подошел к порогу и заглянул в квартиру. Там не осталось ничего. Мебель, стены, книги – все превратилось в уголья. Человек, который поджег квартиру, ставил себе единственную цель: сжечь все дотла.

Жилец со второго этажа, Брэд Мелшоу, сидел на ступеньках соседнего дома, завернувшись в одеяло, пил кофе и разглядывал почерневший от огня фасад. По его словам, его смена в кафе “Афина” закончилась около 23.30.

– Я пошел прямо домой. Ничего необычного не заметил. Принял душ, немного посмотрел телевизор и уснул прямо на диване, со мной такое часто бывает. Около трех ночи я вдруг проснулся, как будто кто-то меня толкнул. Вся квартира была в дыму. Я почти сразу понял, что дым идет с лестничной клетки, открыл дверь и увидел, что верхний этаж горит. Сразу спустился на улицу и позвонил с мобильника пожарным. Стефани вроде не было дома. У нее ведь проблемы, да?

– Кто вам сказал?

– Все про это говорят. Городишко-то маленький.

– Вы хорошо знали Стефани?

– Нет. Пересекались, конечно, мы же соседи, но и то редко. Уж больно в разное время работаем. Она сюда в прошлом году переехала, в сентябре. Симпатичная.

– Она вам не говорила, что собирается уехать? Что на время отлучится?

– Нет. Я же говорю, не настолько мы были близки, чтобы она мне что-то рассказывала.

– Она могла попросить вас поливать цветы. Или забирать почту. Нет?

– Она меня никогда ни о чем таком не просила.

Вдруг в глазах Брэда Мелшоу мелькнуло смятение, и он воскликнул:

– Точно! Как я мог забыть? Она тут вечером, на днях, поругалась с полицейским.

– Когда?

– В прошлую субботу.

– Как это было?

– Я возвращался из ресторана, пешком. Около полуночи. Перед домом стояла полицейская машина, Стефани разговаривала с водителем. Говорила: “Ты не можешь со мной так поступить, ты мне нужен”. А тот ответил: “Слышать про тебя больше не желаю. Если ты мне опять будешь звонить, я жалобу подам”. Тронулся с места и уехал. Она с минуту постояла на тротуаре, вид у нее был совершенно потерянный. Я на углу стоял и все видел. Подождал там, пока она поднимется к себе. Не хотел ее смущать.

– Что за полицейская машина? – спросила Анна. – Полиция Орфеа или другого города? Полиция штата? Дорожная?

– Понятия не имею. Я тогда внимания не обратил. Да и темно было.

Наш разговор прервал мэр Браун, коршуном налетевший на меня:

– Полагаю, вы читали сегодняшнюю газету, капитан Розенберг? – в ярости спросил он и сунул мне под нос “Орфеа кроникл”.

На первой полосе красовался портрет Стефани, а над ним – следующий текст:

ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ЭТУ ЖЕНЩИНУ?

Стефани Мейлер, журналистка “Орфеа кроникл”, с понедельника не подает о себе вестей. Вокруг ее исчезновения разворачиваются странные события. Полиция штата ведет расследование.

– Я не знал про эту статью, господин мэр, – заверил я.

– Знали или не знали, но это вы устроили всю эту кутерьму! – злился Браун.

Я обернулся к сгоревшему зданию:

– Вы по-прежнему утверждаете, что в Орфеа ничего не происходит?

– Ничего такого, чем не могла бы заняться местная полиция. Может, хоть вы не будете создавать лишний беспорядок? Экономика города и так не на высоте, все рассчитывают на летний сезон и театральный фестиваль, чтобы оздоровить финансы. Если туристы перепугаются, к нам никто не приедет.

– Позволю себе заметить, господин мэр, что речь может идти о крайне серьезном деле…

– У вас нет никаких фактов, капитан. Гулливер мне вчера сказал, что машину Стефани с понедельника никто не видел. А если она просто-напросто уехала? Я тут навел о вас справки, вы, кажется, в понедельник выходите в отставку?

Анна посмотрела на меня как-то странно:

– Джесси, ты уходишь из полиции?

– Никуда я не уйду, пока не распутаю это дело.

Оказалось, что у Брауна длинные руки. Когда мы с Анной, покинув Бендам-роуд, вернулись в отделение полиции Орфеа, мне позвонил мой начальник, майор Маккенна.

– Розенберг, мне беспрерывно названивает мэр Орфеа. Утверждает, что ты сеешь в городе панику.

– Майор, в городе пропала женщина, и это может быть связано с убийствами 1994 года.

– Дело об этих убийствах закрыто, Розенберг. И ты это знаешь не хуже меня: ты же его и закрыл.

– Знаю, майор. Но я начинаю сомневаться, не упустили ли мы тогда чего-нибудь…

– Ты что мне тут городишь?

– Пропала молодая женщина, журналистка, она начала расследование заново. По-моему, это знак, что надо копать дальше.

– Розенберг, – раздраженно произнес Маккенна, – шеф местной полиции говорит, что у тебя нет ни единой зацепки. Ты мне изгадил выходной, а сам прослывешь идиотом за два дня до отставки. Ты этого добиваешься?

Я промолчал, и Маккенна заговорил снова, уже более дружелюбным тоном:

– Послушай. Я сейчас уеду с семейством на озеро Шамплейн, на уикенд. Мобильник забуду дома. До завтрашнего вечера связи со мной не будет, на службу я вернусь в понедельник утром. Даю тебе время до понедельника. Если ты прямо к утру не найдешь и не представишь мне чего-нибудь весомого, то как миленький вернешься в отделение, как будто ничего и не было. Мы выпьем по случаю твоей отставки, и я больше никогда не услышу про эту историю. Ясно?

– Ясно, майор. Спасибо.

Время пошло. Мы сели в кабинете Анны и стали лепить на магнитную доску все, что имелось в нашем распоряжении.

– Судя по показаниям журналистов, кража редакционного компьютера имела место в ночь с понедельника на вторник, – сказал я. – В квартиру залезли в четверг вечером. Наконец, сегодня ночью случился пожар.

– Ты к чему клонишь? – спросила Анна, протягивая мне чашку обжигающего кофе.

– Судя по всему, того, что искал этот человек, в редакционном компьютере не нашлось; поэтому ему пришлось обыскать квартиру Стефани. Видимо, безуспешно, раз он пошел на риск – вернулся на следующий вечер и ее поджег. Зачем ему это делать, если не для того, чтобы уничтожить документы, раз не удалось их похитить?

– Значит, то, что мы ищем, возможно, еще существует в природе! – воскликнула Анна.

– Вот именно, – кивнул я. – Но где?

Я выложил на стол детализацию звонков и выписки с банковской карты Стефани, которые забрал накануне в окружном отделении полиции штата.

– Попробуем для начала понять, кто звонил Стефани, когда она вышла из “Кодиака”. – Я порылся в бумажках и извлек список последних исходящих и входящих звонков.

Стефани звонили в 22.03. Потом она сама дважды звонила на один и тот же номер. В 22.05 и в 22.10. Первый звонок длился меньше секунды, второй – 20 секунд.

Анна села за компьютер. Я продиктовал ей номер, с которого Стефани звонили в 22.03, и она ввела его в поисковую систему, чтобы определить абонента.

– Ни фига себе, Джесси!

– Что? – спросил я, бросаясь к экрану.

– Это номер телефонной кабины в “Кодиаке”!

– Кто-то звонил Стефани из “Кодиака” сразу после того, как она оттуда вышла? – удивился я.

– За ней кто-то следил, – сказала Анна. – Все то время, пока она ждала, за ней наблюдали.

Я снова взял список и подчеркнул последний номер, который набрала Стефани. Продиктовал Анне, она ввела его в систему.

Имя, которое высветилось на компьютере, повергло ее в изумление.

– Нет, это какая-то ошибка! – произнесла она, внезапно побледнев.

Она попросила меня повторить номер и яростно заколотила по клавишам, заново вводя ряд цифр.

Я подошел к экрану и прочел написанное на нем имя:

– Шон О’Доннел. В чем дело, Анна? Ты его знаешь?

– Еще бы мне его не знать, – растерянно ответила она. – Это один из моих полицейских. Шон О’Доннел – коп из Орфеа.

* * *

Мы показали распечатку звонков Гулливеру, и он не смог отказать мне в просьбе допросить Шона О’Доннела. Вызвал того с патрулирования, усадил в комнате для допросов. Когда мы с Анной и Гулливером вошли туда, Шон с трудом привстал со стула, словно его не держали ноги.

– Может, скажете, что стряслось? – беспокойно осведомился он.

– Сядь, – бросил Гулливер. – Капитан Розенберг хочет задать тебе несколько вопросов.

Он сел. Мы с Гулливером устроились за столом напротив, Анна встала поодаль, у стены.

– Шон, мне известно, что Стефани Мейлер звонила вам вечером в понедельник, – сказал я. – Вы последний, с кем она пыталась связаться. Что вы от нас скрываете?

Шон закрыл лицо руками.

– Капитан, я полный мудак, – простонал он. – Надо было рассказать Гулливеру. Да я и собирался! Мне так жаль…

– Но вы этого не сделали, Шон! Значит, вы должны все нам рассказать сейчас.

Он тяжело вздохнул и начал:

– Мы со Стефани встречались, недолго. Познакомились в баре какое-то время назад. Это я к ней подошел, она, по правде сказать, была не в восторге. Но все-таки разрешила взять ей бокал вина, и мы немножко поговорили. Я не думал, что из этого что-нибудь выйдет. А потом я ей сказал, что я здешний коп, из Орфеа: тут она как будто сразу включилась. И держаться стала иначе, и всяческий интерес ко мне проявлять. Мы обменялись телефонами, несколько раз встретились. Не больше. Но две недели назад все вдруг закрутилось. Мы переспали. Всего один раз.

– Почему вы расстались? – спросил я.

– Потому что я понял, что ее интересую не я, а архивы отдела.

– Архивы?

– Да, капитан. Очень это было странно. Она мне несколько раз про это говорила. Хотела, чтобы я непременно ее туда отвел. Я думал, она шутит, говорил, что это невозможно, само собой. И вот две недели назад просыпаюсь я в ее постели, а она требует, чтобы я пустил ее в архив. Словно я ей обязан за то, что провел с ней ночь. Меня это жутко задело. Я ушел в бешенстве, дал ей понять, что не желаю ее больше видеть.

– И тебе не стало любопытно, с чего это ее интересует архив? – спросил Гулливер.

– Стало, конечно. Какая-то часть меня страшно хотела это выяснить. Но мне не хотелось показывать Стефани, что мне интересна эта ее история. Я чувствовал, что она мной манипулирует, а мне она нравилась по-настоящему, и мне было больно.

– Вы встречались после этого? – спросил я.

– Один-единственный раз. В прошлую субботу. Она мне в тот вечер несколько раз звонила, а я не брал трубку. Думал, она отстанет, но она названивала беспрерывно. Я был на дежурстве, ее назойливость действовала мне на нервы. В конце концов я разозлился и сказал, чтобы она ждала у своего дома. Я даже из машины не вышел, сказал, что, если она еще раз мне позвонит, я подам жалобу на домогательство. Она ответила, что ей нужна помощь, но я ей не поверил.

– Что точно она сказала?

– Сказала, что ей надо посмотреть одно досье, про здешнее преступление, что у нее какие-то сведения по этому поводу. Сказала: “Есть одно расследование, оно закрыто, но в нем ошибка. Там одна деталь, нечто такое, чего никто тогда не заметил, а оно лежит на поверхности”. Для пущей убедительности показала мне руку и спросила, что я вижу. Я ответил: “Твою руку”. – “А надо было увидеть пальцы”. Я решил, что она со своей рукой и пальцами держит меня за идиота. Она осталась на улице, а я уехал и поклялся себе, что больше она меня не проведет.

– И все?

– И все, капитан Розенберг. Больше мы с ней не разгова ривали.

Я немного помолчал, прежде чем выложить свой козырь:

– Не держите нас за дураков, Шон! Мне известно, что вы говорили со Стефани в понедельник вечером, как раз перед тем, как она исчезла.

– Нет, капитан! Мы не разговаривали, честное слово!

Я помахал детализацией звонков и шлепнул ее на стол перед ним.

– Перестаньте врать, здесь написано: вы разговаривали 20 секунд.

– Нет, мы не разговаривали! – воскликнул Шон. – Она мне звонила, это правда. Два раза. Но я не ответил! На второй раз она мне оставила голосовое сообщение. Соединение в самом деле было, как тут и написано, но мы не разговаривали.

Шон не лгал. Порывшись в его телефоне, мы обнаружили сообщение, полученное в понедельник в 22.10, длиной 20 секунд. Я нажал на кнопку прослушивания, и в динамике вдруг зазвучал голос Стефани.

Шон, это я. Мне обязательно надо с тобой поговорить, это срочно. Пожалуйста… [Пауза.] Шон, мне страшно. Мне правда страшно.

В ее голосе сквозила паника.

– Я тогда не стал слушать это сообщение, – объяснил Шон. – Думал, опять какие-то сопли. Прослушал в итоге только в среду, когда в полицию пришли ее родители и за явили, что она пропала. Я не знал, что мне делать.

– Почему вы ничего не сказали? – спросил я.

– Побоялся, капитан. И еще мне было стыдно.

– Стефани считала, что ей угрожают?

– Нет… Во всяком случае, ни разу об этом не упоминала. Она тогда первый раз сказала, что ей страшно.

Переглянувшись с Анной и Гулливером, я сказал:

– Шон, мне нужно знать, где вы были и что делали в понедельник около десяти вечера, когда Стефани пыталась с вами связаться.

– В баре был, в Ист-Хэмптоне. У меня там приятель управляющим, мы с друзьями сидели. Весь вечер. Я вам всех назову, можете проверить.

Несколько свидетелей подтвердили, что в тот вечер, когда Стефани пропала, Шон находился в указанном баре с семи вечера до часу ночи. В кабинете Анны я написал на магнитной доске загадку, которую загадала Стефани: “Что было перед глазами и чего мы не увидели в 1994 году”.

Поскольку ей явно хотелось попасть в полицейский архив Орфеа, чтобы ознакомиться с расследованием убийств 1994 года, мы отправились туда. Без труда нашли большую коробку, где должно было храниться нужное досье. Но, к нашему великому изумлению, коробка оказалась пуста. Досье исчезло. Внутри лежал только пожелтевший от времени листок бумаги, на котором было напечатано на пишущей машинке:

Здесь начинается черная ночь.

Будто в начале квеста.

* * *

В нашем распоряжении был один-единственный конкретный факт: звонок из “Кодиака” сразу после того, как Стефани ушла. Мы поехали в ресторан. Нас встретила та самая официантка, которую мы допрашивали накануне.

– Где у вас телефонная кабина? – спросил я.

– Можете воспользоваться телефоном на стойке, – ответила она.

– Вы очень любезны, но я бы хотел взглянуть на телефонную кабину.

Она провела нас в глубину ресторана, где находились два ряда вешалок на стене, туалеты, банкомат, а в углу – таксофон.

– Здесь есть камера слежения? – спросила Анна, разглядывая потолок.

– Нет, в нашем ресторане вообще нет камер.

– Кабиной часто пользуются?

– Не знаю, тут у нас вечно проходной двор. Туалеты для посетителей, но всегда кто-нибудь заходит и невинно спрашивает, есть ли у нас телефон. Мы отвечаем, что есть. Но кто же знает, в самом деле они хотят позвонить или им приспичило. Сейчас ведь у всех мобильники, верно?

В эту самую минуту у Анны зазвонил телефон. Невдалеке от пляжа нашлась машина Стефани.

* * *

Мы с Анной мчались на огромной скорости по Оушен-роуд: она отходила от Мейн-стрит и вела к пляжу Орфеа. В ее конце находилась парковка, где купальщики оставляли машины на любое время и как попало. Зимой здесь стояли лишь автомобили редких любителей прогулок и отцов семейства, при ехавших с детьми запускать воздушных змеев. Заполняться она начинала весной, в солнечные дни. А в разгар жаркого лета ее с раннего утра брали с бою; удивительно, сколько машин умудрялось туда набиться.

На обочине, метров за сто до парковки, мы увидели полицейский автомобиль. Стоявший рядом сотрудник помахал нам рукой, и я затормозил. Рядом уходила в лес узкая тропинка.

– Машину заметили гуляющие, – объяснил полицейский. – Похоже, она со вторника здесь стоит. Люди прочитали утреннюю газету и решили, что это как-то связано. Я проверил, номера те самые, это машина Стефани Мейлер.

До машины, чинно запаркованной рядом с тропой, нам пришлось пройти метров двести. Да, это была та самая синяя “мазда”, что попала на камеры банка. Я натянул латексные перчатки и быстро обошел ее кругом, рассматривая через стекла кабину. Хотел открыть дверцу, но она была заперта. Анна произнесла вслух то, что вертелось у меня в голове:

– Джесси, думаешь, она в багажнике?

– Есть только один способ это проверить, – ответил я.

Полицейский принес монтировку. Я просунул ее в углубление багажника. Анна стояла за моей спиной, затаив дыхание. Замок поддался без труда, и багажник резко открылся. Я отшатнулся, потом наклонился, заглянул внутрь и убедился, что он пуст.

– Там ничего нет, – сказал я, отходя от машины. – Вызываем криминалистов, пока не затоптали место. Думаю, на сей раз мэр согласится, что пора принимать неотложные меры.

Найденная машина Стефани действительно меняла весь расклад. Брауна известили, он вместе с Гулливером прибыл на место, понял, что пора приступать к поисковой операции и что силами местной полиции здесь не справиться, и вызвал на подмогу полицейские силы из соседних городов.

Через час половина Оушен-роуд была оцеплена вместе с пляжной парковкой. Полиция всего округа прислала своих людей, прибыли патрули полиции штата. У заграждений с обеих сторон собрались кучки зевак.

В лесу криминалисты в белых комбинезонах танцевали вокруг машины Стефани, исследуя там каждый сантиметр. Примчались и кинологи с собаками.

Вскоре шеф кинологов вызвал нас на пляжную парковку.

– Все собаки берут один и тот же след, – сказал он, когда мы подошли. – Идут от машины вот по этой петляющей в траве дорожке и доходят досюда.

Он указал пальцем на тропку, по которой гуляющие срезали путь от пляжа до лесной дороги.

– Собаки останавливаются на парковке. Тут, где я стою. И теряют след.

Полицейский стоял в буквальном смысле посредине парковки.

– И что это значит? – спросил я.

– Что здесь она села в машину, капитан. И на этой машине уехала.

Мэр обернулся ко мне:

– Что скажете, Розенберг?

– Скажу, что Стефани кто-то ждал. У нее была назначена встреча. Человек, с которым она должна была встретиться в “Кодиаке”, сидел за столиком в глубине и следил за ней. Она выходит из ресторана, человек звонит ей из телефонной кабины и назначает встречу на пляже. Стефани встревожена: она рассчитывала встретиться с ним в людном месте, а теперь ей надо ехать на пляж, где в это время никого нет. Она звонит Шону, тот не отвечает. В конце концов она решает оставить машину на лесной тропе. Может, чтобы обеспечить себе путь к отступлению? Или чтобы проследить, когда приедет ее таинственный незнакомец? Так или иначе, машину она запирает. Спускается к парковке и садится в машину того, с кем разговаривала. Куда ее увезли? Одному богу известно.

Повисла леденящая пауза. Потом Гулливер пробормотал, словно осознав наконец масштабы случившегося:

– Так начинается история исчезновения Стефани Мейлер.

Дерек Скотт

В тот вечер, 30 июля 1994 года, первые криминалисты из полиции штата и наш шеф, майор Маккенна, прибыли на место преступления не сразу. Оценив ситуацию, Маккенна отвел меня в сторону и спросил:

– Дерек, это ты первым приехал в Орфеа?

– Да, майор, – ответил я. – Мы с Джесси тут уже больше часа. Раз я старший по званию, мне пришлось принимать некоторые решения, в частности перекрыть дороги.

– Правильно. И ситуация, похоже, под контролем. Ты способен взяться за это дело?

– Да, майор. Почту за честь.

Я чувствовал, что Маккенна колеблется.

– Это будет твое первое крупное дело, – сказал он, – а Джесси еще неопытный инспектор.

– У Розенберга отличный нюх, – заверил я. – Положитесь на нас, майор. Мы вас не подведем.

С минуту подумав, майор кивнул:

– Хочется дать вам шанс, Скотт. Вы с Джесси мне нравитесь. Но смотрите не облажайтесь. Ведь когда ваши коллеги узнают, что я доверил вам такое важное дело, крику не оберешься. С другой стороны, могли бы просто быть здесь! Где их всех, к дьяволу, носит? Разъехались по отпускам, что ли? Дебилы недоделанные…

Майор окликнул Джесси и гаркнул в сторону, так чтобы всем было слышно:

– Скотт и Розенберг, поручаю расследование дела вам!

Мы с Джесси были полны решимости оправдать доверие майора. Всю ночь мы провели в Орфеа, собирали первые сведения. Когда я высадил Джесси у его дома в Куинсе, было почти семь утра. Он предложил мне зайти выпить кофе, я согласился. Мы оба валились с ног от усталости, но были слишком взбудоражены, чтобы уснуть. На кухне, пока Джесси возился с кофеваркой, я стал записывать свои соображения.

– Кто мог иметь такой зуб на мэра, чтобы убить его вместе с женой и сыном? – произнес я вслух, написал эту фразу на листочке и прилепил на холодильник.

– Надо расспросить его близких, – предложил Джесси.

– Что все они делали дома во время открытия театрального фестиваля? Они должны были быть в Большом театре. Да еще эти чемоданы с одеждой в машине. По-моему, они собирались уехать.

– Спасались бегством? Но почему?

– Это-то мы и должны выяснить, Джесси.

Я прилепил на холодильник второй листочек, а он написал на нем:

Были ли у мэра враги?

В дверях кухни появилась сонная Наташа – наверно, ее разбудили наши голоса.

– Что такое стряслось вчера вечером? – спросила она, прижимаясь к Джесси.

– Резня, – ответил я.

– “Убийства на театральном фестивале”, – прочитала Наташа на дверце, открывая холодильник. – Звучит как хорошая детективная пьеса.

– Может, это она и есть, – кивнул Джесси.

Наташа достала молоко, яйца, муку и, выставив их на стой ку, собралась жарить оладьи; налила себе кофе, еще раз взглянула на бумажки и спросила:

– Ну, какие у вас предположения?

Джесси Розенберг

Воскресенье, 29 июня 2014 года

27 дней до открытия фестиваля

Поиски Стефани не давали ровным счетом ничего.

Уже сутки весь округ был на ногах. Тщетно. Подразделения полиции и волонтеры прочесывали окрестности. Приступили к работе группы кинологов и водолазов, был вызван вертолет. Волонтеры расклеивали объявления в супермаркетах, обходили магазины и заправочные станции в надежде, что какой-нибудь посетитель или служащий заметил Стефани. Мейлеры-старшие выступили с заявлением в прессе и на местном телевидении, показали фотографию дочери и призвали всякого, кто ее увидит, немедленно известить полицию.

Все рвались участвовать в общем деле. “Кодиак” угощал прохладительными напитками всех, кто принимал участие в поисках. “Палас дю Лак”, один из самых шикарных отелей, расположенных в окрестностях Орфеа, предоставил одну из своих гостиных в распоряжение полиции. Помещение использовалось как сборный пункт волонтеров, желающих присоединиться к операции: оттуда их направляли в зону поисков.

Мы с Анной сидели в ее кабинете в полиции Орфеа и продолжали расследование. Поездка Стефани в Лос-Анджелес оставалась полной загадкой. Именно по возвращении из Калифорнии она внезапно сблизилась с полицейским Шоном О’Доннелом и стала всеми силами рваться в полицейский архив. Что она там могла найти? Мы связались с отелем, где она останавливалась, но ничего полезного нам не сообщили. Зато, разбираясь с ее регулярными поездками в Нью-Йорк – они подтверждались списаниями дорожной пошлины с ее кредитной карты, – мы обнаружили, что у нее было несколько штрафов за парковку в неположенном месте и за превышение времени; ее машина даже побывала на штрафстоянке. Причем произошло это все на одной и той же улице. Анна без труда нашла список находящихся на улице учреждений: рестораны, врачебные кабинеты, адвокатские конторы, хиропрактики, прачечная. А главное – редакция “Нью-Йорк литерари ревью”.

– Как это? – удивился я. – Мать Стефани утверждает, что дочь в сентябре уволили из “Нью-Йорк литерари ревью” и она как раз поэтому переехала в Орфеа. Зачем ей туда ездить? Какой смысл?

– Так или иначе, даты дорожной пошлины совпадают с датами штрафов, – сказала Анна. – И, насколько я вижу, протокол на нее составляли в точках, расположенных неподалеку от здания, где находится редакция журнала. Давай позвоним главному редактору и спросим, – предложила она, доставая телефон.

Номер она набрать не успела: в дверь постучали. Пришел офицер из группы криминалистов полиции штата.

– Принес вам результаты, вот что мы нашли в квартире и в машине Стефани Мейлер, – сказал он, помахав толстым конвертом. – Думаю, вам будет интересно.

Он присел на краешек стола для совещаний.

– Начнем с квартиры. Подтверждаю, мы имеем дело с поджогом. Присутствуют следы горючей жидкости. И подожгла квартиру не Стефани Мейлер – если вы вдруг сомневаетесь.

– Почему не она? – спросил я.

Полицейский показал пластиковый пакет с пачками банкнот:

– Мы обнаружили в квартире десять тысяч долларов наличными. Они были спрятаны в резервуаре итальянской кофемашины, поэтому остались целы.

– В самом деле, на месте Стефани, если бы я хранила дома десять тысяч долларов наличными, я бы их забрала, прежде чем устраивать пожар, – согласилась Анна.

– А в машине что вы нашли? – спросил я полицейского.

– К сожалению, никаких следов ДНК, кроме ДНК самой Стефани. Мы сравнили с пробой, взятой у ее родителей. Зато мы обнаружили весьма загадочную записку под сиденьем водителя. Почерк вроде бы Стефани.

Полицейский снова сунул руку в конверт и вытащил оттуда еще один пакетик. В нем лежал листок, вырванный из школьной тетрадки; на листке было написано:

Черная ночь → Театральный фестиваль в Орфеа

Поговорить с Майклом Бердом

– Черная ночь! – воскликнула Анна. – Как в записке, которую оставили вместо материалов дела об убийстве 1994 года.

– Надо ехать к Майклу Берду, – сказал я. – Похоже, он знает больше, чем изволил нам сообщить.

* * *

Майкла мы нашли в редакции “Орфеа кроникл”, в его кабинете. Он подготовил для нас папку со всеми статьями, которые Стефани написала для газеты. В основном речь шла о событиях сугубо местного значения: школьной ярмарке, параде на День Колумба, муниципальном празднестве для одиноких на День благодарения, конкурсе тыкв на Хеллоуин, каком-нибудь мелком ДТП и тому подобном из рубрики происшествий. Пролистывая статьи, я спросил Майкла:

– Сколько Стефани получала в газете?

– Полторы тысячи долларов в месяц, – ответил он. – А почему вы спрашиваете?

– Это может быть важно для расследования. Не буду от вас скрывать: я все еще не могу понять, почему Стефани, уехав из Нью-Йорка, стала писать в Орфеа заметки про День Колумба и конкурс тыкв. Не обижайтесь, Майкл, но это плохо вяжется с образом честолюбивой журналистки, как описали ее родители и друзья.

– Прекрасно понимаю ваш вопрос, капитан. Я и сам его себе задавал. Стефани сказала, что сыта по горло “Нью-Йорк литерари ревью”. Ей хотелось чего-то нового. Знаете, она такая идеалистка… Хочет изменить мир. Работа в местной газете для нее вызов, и он ее не пугает, наоборот.

– Думаю, дело в другом, – сказал я и показал Майклу бумажку, найденную в машине Стефани.

– Что это? – спросил Майкл.

– Записка, написана рукой Стефани. Она упоминает театральный фестиваль в Орфеа и добавляет, что хочет с вами об этом поговорить. Что вам известно такого, о чем вы нам не сказали, Майкл?

Майкл вздохнул:

– Я ей обещал никому не говорить… Я слово дал.

– Майкл, – заметил я, – по-моему, вы не сознаете всей серьезности ситуации.

– Это вы не сознаете, – возразил он. – Возможно, у Стефани есть веская причина, почему она решила на время исчезнуть. А вы переполошили жителей и все портите.

– Веская причина? – поперхнулся я.

– Может, она знала, что ей грозит опасность, и решила скрыться. А вы поставили на уши всю округу и подводите ее под удар. Вы даже представить не можете, какое серьезное расследование она ведет; не исключено, что в этот момент ее ищет как раз тот, от кого она прячется.

– Вы хотите сказать – полицейский?

– Не исключено. Она все время темнила. Я ее несколько раз просил рассказать подробнее, но она так и не призналась, в чем дело.

– Очень похоже на Стефани, она на днях и со мной так себя вела, – вздохнул я. – Но как это связано с театральным фестивалем?

В редакции не было ни души, да и дверь кабинета закрыта, но Майкл еще понизил голос, словно боялся, что кто-нибудь его услышит:

– Стефани считала, что на фестивале что-то затевается. Ей надо было расспросить волонтеров, но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Я ей предложил сделать цикл статей для газеты. Идеальное прикрытие.

– Под видом интервью? – удивился я.

– Не совсем под видом, мы же их потом печатали… Я вам уже говорил, у газеты финансовые трудности, а Стефани меня уверяла, что, когда результаты ее расследования будут опубликованы, деньги в кассу потекут рекой. “Когда мы это опубликуем, газету будут рвать из рук”, сказала она мне однажды.

Вернувшись в кабинет Анны, мы наконец связались с бывшим патроном Стефани, главным редактором “Нью-Йорк литерари ревью” Стивеном Бергдорфом. Он жил в Бруклине. Анна позвонила ему и включила в телефоне громкую связь, чтобы я тоже слышал разговор.

– Бедняжка Стефани, – расстроился Стивен Бергдорф, когда Анна ввела его в курс дела. – Надеюсь, с ней не случилось ничего серьезного. Она очень умная, отличный журналист и пишет бойко. Такая милая, со всеми так приветлива… Не тот человек, чтобы нажить себе врагов и вообще неприятности.

– Если мои сведения верны, прошлой осенью вы ее уволили.

– Это точно. Просто от сердца оторвал, она такая блестящая девушка. Но летом бюджет журнала сократился, подписка резко упала. Мне ничего не оставалось, как экономить, пришлось с ней расстаться.

– Как она отнеслась к увольнению?

– Как вы догадываетесь, без особого восторга. Но мы остались в добрых отношениях. Я ей даже писал в декабре, спрашивал, как дела. Она сказала, что работает для “Орфеа кроникл” и ей там очень нравится. Я был за нее рад, хоть и слегка удивился.

– Удивился?

– Такая девушка, как Стефани Мейлер, – это уровень “Нью-Йорк таймс”, – пояснил Бергдорф. – Что ей делать в заштатной газетенке?

– Мистер Бергдорф, Стефани после увольнения приезжала в редакцию журнала?

– Нет. По крайней мере, насколько я знаю. Почему вы спрашиваете?

– Потому что, по нашим данным, ее машина в последние месяцы часто была запаркована у вашего здания.

* * *

В редакции “Нью-Йорк литерари ревью” в воскресный день было безлюдно. Повесив трубку, Стивен Бергдорф долго сидел в растерянности.

– Что стряслось, Стиви? – спросила двадцатипятилетняя Элис. Она сидела в его кабинете на диване и красила ногти красным лаком.

– Звонили из полиции. Стефани Мейлер пропала.

– Стефани? Она была дура набитая.

– Что значит “была”? – встревожился Стивен. – Ты что-то знаешь?

– Да нет, я сказала “была”, потому что после отъезда ни разу ее не видела. Ты прав, она наверняка и сейчас дура.

Бергдорф поднялся из-за стола и в задумчивости уставился в окно.

– Стиви, котик, – нахмурилась Элис, – ты же не будешь угрызаться?

– Если бы ты меня не заставила ее уволить…

– Не начинай, Стиви! Ты сделал то, что должен был сделать.

– Ты с ней после отъезда не общалась?

– Ну, может, по телефону говорила. Что это меняет?

– Господи, Элис, ты же только что сказала, что больше ее не видела!..

– Я и не видела. Но по телефону говорила. Один раз. Две недели назад.

– Ты еще скажи, что сама ей звонила, чтобы поиздеваться! Она знает, почему ее на самом деле уволили?

– Нет.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что это она мне позвонила, за советом. Беспокойная такая. Говорит: “Мне надо охмурить одного мужика”. А я ей: “Да запросто: ты у него сосешь, обещаешь дать, а он тебе взамен клянется в верности до гроба”.

– Интересно, про что шла речь. Наверно, надо было сообщить в полицию.

– Никакой полиции… А теперь будь паинькой и замолчи.

– Но…

– Не серди меня, Стиви! Ты знаешь, что бывает, когда ты меня нервируешь. У тебя есть рубашка на смену? А то эта вся жеваная. Давай прихорашивайся, я хочу вечером куда-нибудь пойти.

– Я сегодня не могу, я…

– А я сказала, что хочу куда-нибудь пойти!

Бергдорф понуро вышел из кабинета и поплелся налить себе кофе. Позвонил жене, сказал, что ему нужно срочно доделывать номер и к ужину он не приедет. Нажав на отбой, он закрыл лицо руками. Как он до такого докатился? Как так вышло, что он на шестом десятке связался с этой девчонкой?

* * *

Мы с Анной не сомневались, что деньги, обнаруженные у Стефани, – это один из ключей к расследованию. Откуда у нее дома взялись эти 10 тысяч долларов наличными? Стефани зарабатывала полторы тысячи в месяц; после оплаты жилья и страховки, расходов на машину и еду у нее должно было оставаться всего ничего. Если это личные сбережения, то они бы скорее лежали на счете в банке.

Всю вторую половину дня мы расспрашивали родителей Стефани и ее друзей на предмет этих денег, но так ничего и не выяснили. Родители утверждали, что дочь всегда полагалась только на себя. Получила стипендию на учебу в университете, а потом жила на зарплату. Друзья говорили, что Стефани под конец месяца часто сидела на мели. Они плохо себе представляли, как она могла что-то откладывать.

Уезжая из Орфеа, я, вместо того чтобы выехать по Мейн-стрит прямо на 17-е шоссе, а оттуда на автостраду, почти безотчетно завернул в квартал Пенфилд и добрался до Пенфилд-кресент. Миновал скверик и затормозил перед домом, где двадцать лет назад, когда все началось, жил мэр города Гордон.

Там я стоял довольно долго. По дороге домой мне захотелось заехать к Дереку и Дарле. Сам не знаю зачем: то ли повидать Дерека, то ли просто неохота было сидеть одному, а кроме него, у меня никого не было.

К их дому я подъехал ровно в восемь. Постоял под дверью, не решаясь нажать на звонок. Из дома доносились громкие веселые голоса, все семейство ужинало на кухне. По воскресеньям у Дерека ели пиццу.

Я тихонько подошел к окну и стал смотреть, как они ужинают. У Дерека было трое детей, все еще учились в школе. Старший на будущий год собирался поступать в университет. Вдруг кто-то из них меня заметил. Все повернулись к окну и уставились на меня.

Дерек вышел на крыльцо с бумажной салфеткой в руке, дожевывая кусок пиццы.

– Джесси, – удивился он, – ты чего на улице торчишь? Идем, поужинаешь с нами.

– Нет, спасибо. Не так уж я голоден. Слушай, тут в Орфеа какие-то странные дела творятся…

– Джесси, – вздохнул Дерек, – ты еще скажи, что все выходные там просидел!

Я быстро пересказал ему последние события.

– Больше никаких сомнений, – подытожил я. – Стефани нашла что-то новое про то четверное убийство девяносто четвертого года.

– Это только твои предположения, Джесси.

– Но послушай! – воскликнул я. – Есть эта бумажка с “Черной ночью”, которую нашли в машине Стефани, записка с теми же самыми словами лежит в коробке вместо полицейского досье об этом убийстве, а само досье исчезло! Причем она связывает это все с театральным фестивалем, который, как ты помнишь, проходил первый раз именно в 1994 году! Это называется никаких фактов?

– Ты видишь связи, которые хочешь видеть, Джесси! Ты хоть понимаешь, что означает пересмотреть дело 1994 года? Это означает, что мы тогда сели в лужу.

– А если мы в самом деле сели в лужу? Стефани сказала, что мы упустили главную деталь, а та лежала прямо у нас перед глазами.

– И что мы тогда сделали не так, интересно? – разозлился Дерек. – Ты мне скажи, Джесси, что мы сделали не так?! Ты же прекрасно помнишь, насколько тщательно мы работали. Досье такое, что комар носу не подточит! По-моему, тебя перед уходом из полиции одолели дурные воспоминания. Нельзя вернуться в прошлое, сделанного не воротишь! Так какого черта тебе не сидится? Зачем пересматривать дело?

– Потому что так надо!

– Никому это не надо, Джесси! Ты с завтрашнего дня больше не коп. Что ты лезешь в какое-то говно, которое тебя не касается?

– Я думаю попросить отсрочку. Не могу я просто так уйти из полиции. Не могу жить со всем этим на совести!

– Ну а я могу!

Он сделал вид, что хочет закрыть дверь и прекратить ненужный разговор.

– Помоги мне, Дерек! – воскликнул я. – Если я завтра не представлю майору прямого доказательства, что Стефани Мейлер связана с расследованием девяносто четвертого года, он меня заставит раз навсегда закрыть это дело.

Он оглянулся:

– Зачем ты так, Джесси? – спросил он. – Зачем тебе ворошить это дерьмо?

– Давай поработаем вместе, Дерек…

– Я уже двадцать лет как не оперативник, Джесси. Что ты меня опять туда тянешь?

– Ты лучший коп, какого я знаю, Дерек. Ты всегда был куда лучшим полицейским, чем я. И это ты должен был стать капитаном нашего подразделения, а не я.

– Не учи меня жить, Джесси, не тебе судить, как мне надо было строить карьеру! Ты прекрасно знаешь, почему я последние двадцать лет сидел за столом и заполнял бумажки.

– По-моему, у нас есть шанс все поправить, Дерек.

– Ничего поправить нельзя, Джесси. Если хочешь зайти и съесть кусок пиццы, добро пожаловать. Но вопрос о расследовании закрыт.

Он толкнул входную дверь.

– Завидую тебе, Дерек, – произнес я.

Он обернулся:

– Ты? Ты мне завидуешь? Да чему тебе завидовать?

– Ты любишь, и тебя любят.

Он досадливо мотнул головой:

– Джесси, Наташи нет с нами уже двадцать лет. Тебе давно пора начать новую жизнь. Мне иногда кажется, что ты будто ждешь, когда она вернется.

– Каждый день, Дерек. Каждый день я говорю себе, что она вернется. Каждый раз я прихожу домой в надежде, что она там.

Он вздохнул.

– Не знаю, что тебе сказать. Мне очень жаль. Ты должен кого-нибудь себе найти. В жизни надо двигаться вперед, Джесси.

Он вернулся в дом, а я – к своей машине. Трогаясь с места, я увидел, как из дома вышла Дарла и решительно двинулась ко мне. Вид у нее был очень сердитый, и я знал почему. Я опустил стекло.

– Отстань от него, Джесси! Не буди призраки прошлого.

– Послушай, Дарла…

– Нет, Джесси, это ты меня послушай! Дерек не заслужил такого от тебя! Отвяжись от него со своим расследованием! Не мучай его! Если тебе приспичило ворошить прошлое, лучше вообще не приходи. Мне что, напомнить тебе, что случилось двадцать лет назад?

– Нет, Дарла, не надо! Не надо мне ничего напоминать. Я и так все помню, каждый день. Каждый долбаный день, слышишь, Дарла? Каждое долбаное утро, когда просыпаюсь, и каждый вечер, когда ложусь спать.

Она грустно посмотрела на меня, явно жалея, что затронула эту тему.

– Прости, Джесси. Пойдем поужинаем, у нас осталась пицца, я сделала тирамису.

– Нет, спасибо. Домой поеду.

Я нажал на газ.

Дома я налил себе виски и вытащил папку, к которой не притрагивался уже много лет. Внутри лежал ворох газетных статей 1994 года. Я долго просматривал их. Одна привлекла мое внимание.

ПОЛИЦИЯ СЛАВИТ ГЕРОЯ

Вчера на церемонии, состоявшейся в окружном отделении полиции штата, сержант Дерек Скотт был награжден медалью за отвагу, проявленную при спасении жизни своего напарника, инспектора Джесси Розенберга. Скотт совершил подвиг в ходе задержания опасного преступника, убившего четырех человек этим летом в Хэмптонах.

От размышлений меня оторвал звонок в дверь. Я взглянул на часы: кого это несет так поздно? Взял револьвер, лежавший на столе, бесшумно подкрался к двери и посмотрел в глазок. На крыльце стоял Дерек.

Я открыл дверь и с минуту молча глядел на него. Он заметил, что я вооружен:

– Ты правда считаешь, что дело серьезное, да?

Я кивнул.

– Показывай, что там у тебя.

Я достал все, что удалось раздобыть, и разложил на столе в столовой. Дерек изучил фото с камер наблюдения, найденную в машине записку, наличность и выписки с кредитной карты.

– Стефани явно тратила больше, чем зарабатывала, – пояснил я. – Один только билет в Лос-Анджелес стоил девятьсот долларов. У нее должен был быть еще один источник дохода. Надо выяснить какой.

Дерек просматривал счета Стефани, и я заметил в его глазах искорки, которых не видел уже много лет. Он долго перебирал выписки с кредитки, потом взял ручку и обвел ежемесячное автоматическое списание в 60 долларов, возникшее в ноябре.

– Получатель платежа – некая фирма под названием SVMA, – сказал он. – Тебе это что-то говорит?

– Нет, ничего.

Он схватил со стола мой ноутбук и забил название в поисковик.

– Это мебельный склад самообслуживания в Орфеа, – сообщил он, поворачивая ко мне дисплей.

– Мебельный склад? – поразился я, вспомнив свою беседу с Труди Мейлер. Мать Стефани утверждала, что у дочери в Нью-Йорке было совсем немного вещей и она перевезла их прямо на квартиру в Орфеа. Зачем ей понадобилось арендовать с ноября мебельный склад?

Склад был открыт круглосуточно, и мы решили немедленно ехать туда. Я показал ночному сторожу свой жетон, и тот, справившись с реестром, указал номер бокса, арендованного Стефани.

Мы миновали вереницу дверей и опущенных жалюзи и остановились перед металлической шторой, запертой на висячий замок. Я захватил с собой кусачки по металлу, без труда справился с замком и поднял штору. Дерек осветил помещение карманным фонариком.

Зрелище, представшее нашим глазам, повергло нас в изум ление.

Дерек Cкотт

Начало августа 1994 года. Со дня убийства прошла неделя.

Мы с Джесси отдавали расследованию все силы, работали день и ночь, забыв про сон, выходные и сверхурочные.

Наш штаб располагался в квартире Джесси и Наташи, там было куда уютнее, чем в холодном кабинете в полиции штата. Мы устроились в гостиной, поставили там две походных койки и приходили и уходили, когда нам удобно. Наташа заботилась о нас. Ей случалось вставать посреди ночи, чтобы приготовить нам поесть. Она говорила, что это лучший способ опробовать блюда, которые она включит в меню своего ресторана.

– Джесси, – говорил я с набитым ртом, смакуя Наташину стряпню, – поклянись, что ты на ней женишься. Это не женщина, а совершенная фантастика.

– А я и собираюсь, – ответил однажды вечером Джесси.

– Когда свадьба? – в восторге воскликнул я.

– Совсем скоро, – улыбнулся он. – Хочешь кольцо посмотреть?

– А то!

Он на секунду отлучился и вернулся с футляром; в нем покоился великолепный бриллиант.

– Бог ты мой, Джесси, да оно обалденное!

– Это бабушкино, – сказал он, быстро пряча футляр в карман: в комнату входила Наташа.

* * *

Баллистический анализ не оставлял сомнений: жертвы были застрелены из одного оружия, пистолета марки “Беретта”. Все убийства совершил один человек. Эксперты полагали, что, скорее всего, это мужчина: не только из-за тяжести преступления, но и потому, что входную дверь дома выбили сильным ударом ноги. Впрочем, она даже не была заперта.

Следственный эксперимент, проведенный по запросу прокуратуры, позволил восстановить следующую картину событий: убийца вышиб дверь дома Гордонов; вначале столкнулся в прихожей с Лесли Гордон и выстрелил ей в грудь, почти в упор. Потом заметил в гостиной ребенка и убил его в спину двумя пулями, выпущенными из коридора. Затем убийца направился на кухню, видимо услышав шум. Мэр, Джозеф Гордон, пытался выбежать в сад через застекленную дверь кухни. Четырежды выстрелив ему в спину, стрелок направился по коридору к входной двери. Ни одна пуля не прошла мимо цели, значит, стрелок был опытный.

Выйдя из дома через парадный вход, он налетел на Меган Пейделин, совершавшую пробежку. Та наверняка пыталась убежать, и он убил ее двумя выстрелами в спину. Действовал он, вероятно, без маски, потому что затем сделал контрольный выстрел в голову, в упор, словно желая убедиться, что женщина мертва и не заговорит.

Дополнительная сложность заключалась в том, что в деле имелось двое косвенных свидетелей, но они мало чем могли помочь следствию. В момент убийства Пенфилд-кресент была почти безлюдна. Из восьми домов, находящихся на улице, один был выставлен на продажу, а обитатели пяти других ушли в Большой театр. В последнем жила семья Беллами, но в тот вечер дома оставалась только Лина Беллами, молодая мать троих детей, и ее младший сын, которому едва исполнилось три месяца. Ее муж Терренс отправился с двумя старшими на набережную.

Лина Беллами, конечно, слышала выстрелы, но приняла их за салют на набережной по случаю открытия фестиваля. Тем не менее прямо перед этими хлопками она заметила на улице черный фургон с большим логотипом на заднем стекле, но описать его не смогла. Помнила, что там что-то нарисовано, но не присматривалась и не запомнила, что именно.

Вторым свидетелем был одинокий мужчина, Альберт Плант, живший в одноэтажном доме на параллельной улице. Когда-то он попал в аварию, передвигался только в инвалидной коляске и в тот вечер остался дома. Когда раздались выстрелы, он как раз ужинал. Серия хлопков привлекла его внимание, он вышел на крыльцо послушать, что такое творится в квартале. Сообразил посмотреть на часы: было 19.10. Но потом снова воцарилась тишина, и он решил, что это дети забавлялись с петардами. Посидел на пороге, наслаждаясь вечерним теплом, а потом, примерно через час, около 20.20, услышал крики какого-то мужчины, звавшего на помощь. Он немедленно позвонил в полицию.

Одна из главных трудностей заключалась в отсутствии мотива преступления. Чтобы выяснить, кто убил мэра и его семью, нам надо было знать, у кого были причины это сделать. Но на первых порах расследование ни к чему не привело. Мы опросили жителей города, муниципальных чиновников, родных и друзей мэра и его жены – все напрасно. Гордоны, казалось, жили тихо и мирно. Ни явных врагов, ни долгов, никаких драм, никакого мутного прошлого. Ничего. Самая обычная семья. Лесли Гордон, супруга мэра, работала учительницей в начальной школе Орфеа, ее очень ценили; о самом мэре все отзывались в высшей степени положительно, горожане относились к нему неплохо, и все полагали, что на муниципальных выборах в сентябре, на которых против Гордона выдвигался его заместитель Алан Браун, его выберут на второй срок.

Однажды под вечер, когда мы в энный раз перебирали документы, я сказал Джесси:

– А если Гордоны не собирались никуда убегать? Может, мы с самого начала просчитались?

– Это ты к чему, Дерек?

– Гляди, мы уткнулись в тот факт, что Гордон был дома, а не в Большом театре и что у них были сложены чемоданы.

– Согласись, довольно странно, что мэр решил не появляться на открытии фестиваля, который сам же и основал, – возразил Джесси.

– Может, он просто опаздывал, – сказал я. – И как раз собирался туда отправиться. Начало официальной церемонии в 19.30, у него было время добраться до Большого театра. На машине туда минут десять, не больше. Что до чемоданов, то, возможно, Гордоны собирались в отпуск. У его жены и сына летние каникулы, все логично. Они думали уехать на следующий день с раннего утра и хотели сложить вещи перед тем, как двинуться в Большой театр, они ведь знали, что вернутся поздно.

– А как ты объяснишь, что их убили? – поинтересовался Джесси.

– Неудачное ограбление, – предположил я. – Кто-то думал, что Гордоны в этот момент уже в Большом театре и можно спокойно попасть в дом.

– Вот только пресловутый грабитель, похоже, ничего не взял, кроме их жизней. А чтобы войти, вышиб дверь ногой? Не самый незаметный способ. К тому же никто из муниципальных служащих не упоминал, что мэр собирается в отпуск. Нет, Дерек, тут что-то другое. Тот, кто их застрелил, хотел их убрать. Слишком жестокое убийство, чтобы можно было сомневаться.

Джесси достал из дела фото убитого мэра, сделанное в доме, долго его разглядывал, потом спросил:

– Тебя ничто не удивляет на этой фотографии, Дерек?

– Ты имеешь в виду, кроме того, что мэр плавает в луже крови?

– Он не в костюме и без галстука, – сказал Джесси. – Он в домашней одежде. Чтобы мэр отправился открывать фестиваль в таком наряде? Это же чушь. Знаешь, Дерек, что я думаю? Я думаю, что мэр и не собирался на спектакль.

На снимках открытого чемодана рядом с Лесли виднелись фотоальбомы и какая-то безделушка.

– Взгляни, Дерек, – продолжал Джесси. – Лесли Гордон, когда ее убили, укладывала в чемодан вещи. Кто будет брать в отпуск фотоальбомы? Они собирались бежать. Возможно, от того, кто их убил. От кого-то, кто точно знал, что на театральном фестивале их не будет.

Наташа вошла в комнату как раз на последних словах Джесси.

– Что, парни, напали на след? – улыбнулась она.

– Если бы, – вздохнул я. – Кроме черного фургона с рисунком на заднем стекле, ничего. Да и с ним ничего конкретного.

Нас прервал звонок в дверь.

– Кто это? – спросил я.

– Дарла, – ответила Наташа. – Пришла взглянуть на планы обустройства ресторана.

Я собрал все документы и сложил в картонную папку.

– Ни слова ей о расследовании, – велел я Наташе, направившейся к двери.

– Ладно, Дерек, – равнодушно сказала она.

– Это очень серьезно, Нат, – повторил я. – Мы должны соблюдать тайну следствия. Нас тут быть не должно, ты не должна все это видеть. У нас с Джесси могут быть неприятности.

– Я ничего не скажу, обещаю, – заверила Наташа.

Наташа открыла дверь, и Дарла, войдя в квартиру, сразу заметила папку у меня в руках.

– И как движется расследование? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

– Ну Дерек, неужели это все, что ты можешь мне сказать? – игриво настаивала Дарла.

– Тайна следствия, – отрезал я.

Ответ, помимо моей воли, прозвучал довольно сухо. Дарла сердито насупилась:

– Фу-ты ну-ты, тайна следствия! Наташа-то небось в курсе всего.

Джесси Розенберг

Понедельник, 30 июня 2014 года

26 дней до открытия фестиваля

Я разбудил Анну в половине второго ночи и попросил приехать к нам с Дереком на мебельный склад. Она знала, где он находится, и через двадцать минут была на месте. Мы встретили ее на парковке. Ночь стояла теплая, в небе сияли звезды.

Я представил Анне Дерека и сказал:

– Это Дерек выяснил, где Стефани вела свое расследо вание.

– На мебельном складе? – удивилась она.

Мы с Дереком одновременно кивнули и повели Анну вдоль рядов металлических штор к номеру 234-А. Я поднял штору и зажег свет. Перед Анной открылась маленькая, два на три метра, комнатушка, вся заваленная документами, относившимися к убийствам 1994 года. Там были статьи из тогдашних местных газет, в частности, подборка статей из “Орфеа кроникл”. Были увеличенные фотографии каждой жертвы, фото дома мэра, сделанное в день преступления и, судя по всему, вырезанное из какой-то статьи. На переднем плане мы с Дереком и группа полицейских стояли у белой простыни, скрывавшей тело Меган Пейделин. На снимке Стефани написала фломастером:

То, что было у нас перед глазами и чего никто не увидел.

Из мебели там был только стул и столик, за которым Стефани, по-видимому, провела долгие часы. На этом импровизированном письменном столе – бумага и ручки. А на стене, так чтобы был перед глазами, прилеплен листок с надписью:

Найти Кирка Харви

– Кто такой Кирк Харви? – вслух спросила Анна.

– Когда случились эти убийства, он был шефом полиции Орфеа, – ответил я. – Вел с нами расследование.

– И где он теперь?

– Не имею понятия. Думаю, давно вышел в отставку. Мы обязательно должны с ним связаться, возможно, он говорил со Стефани.

Роясь в куче бумаг на столе, я обнаружил еще кое-что.

– Погляди, Анна, – сказал я, протягивая ей квадратный листочек.

Это был билет на самолет до Лос-Анджелеса. Стефани написала на нем:

Черная ночь → Архивы полиции

– Опять эта Черная ночь, – прошептала Анна. – Что это может значить?

– Что ее поездка в Лос-Анджелес была связана с расследованием, – предположил я. – И теперь у нас есть полная уверенность в том, что Стефани действительно расследовала убийства девяносто четвертого года.

На стене висело фото мэра Брауна по крайней мере двадцатилетней давности. Похоже, кадр из видеозаписи. Браун стоял перед микрофоном с листком в руке, словно произносил речь. Листок также был обведен фломастером. Задний план походил на сцену в Большом театре.

– Наверно, это Браун произносит приветственную речь на фестивале в Большом театре в вечер убийства, – сказал Дерек.

– Откуда ты знаешь, что это вечер убийства? – спросил я. – Ты что, помнишь, как он был тогда одет?

Дерек взял в руки фото из газетной статьи, где тоже был запечатлен Браун:

– Костюм вроде тот же самый.

На мебельном складе мы просидели всю ночь. Камер там не было, сторож ничего не видел: по его словам, ему нужно было там появляться, если возникнут проблемы, но до сих пор никаких проблем не возникало. Клиенты приходили и уходили, когда хотели, никто за ними не следил и не задавал лишних вопросов.

Группа криминалистов из полиции штата примчалась на место и приступила к осмотру. В ходе тщательного обыска был обнаружен компьютер Стефани, спрятанный в пустой коробке с двойным дном: кто-то из полицейских хотел ее переставить и удивился, почему она такая тяжелая.

– Вот что искал тот, кто поджег квартиру и ограбил редакцию, – произнес я.

Криминалисты забрали компьютер на изучение. А мы с Анной и Дереком взяли с собой все документы, налепленные на стену склада, и развесили их в точно таком же порядке в кабинете Анны. В 6.30 утра Дерек, с трудом продирая слипающиеся глаза, прикнопил фото дома Гордона, долго всматривался в него и еще раз прочитал вслух сделанную Стефани надпись: “То, чего никто не увидел”. Водя носом по снимку, он изучал лица людей на нем.

– Так, это мэр Браун, – показал он на человека в светлом костюме. И добавил, ткнув пальцем в крошечную головку: – А вон тот – шеф Кирк Харви.

Мне пора было ехать в окружное отделение полиции штата, отчитываться о своих достижениях перед майором Маккенной. Дерек отправился со мной. Когда мы ехали вниз по Мейн-стрит, залитой утренним солнцем, Дерек, тоже впервые за два десятилетия оказавшийся в Орфеа, произнес:

– Ничего тут не изменилось. Словно и не было этих лет.

Через час мы сидели в кабинете майора, и тот ошарашенно слушал мой рассказ о прошедших выходных. Обнаружив мебельный склад, мы наконец получили доказательство того, что Стефани расследовала убийства 1994 года и, возможно, установила что-то важное.

– Едрить твою в корень, Джесси, – выдохнул Маккенна, – неужели это дело будет гоняться за нами всю жизнь?

– Надеюсь, что нет, майор, – ответил я. – Но расследование надо довести до конца.

– Ты хоть понимаешь, что это значит, если вы тогда налажали?

– Что ж тут не понимать. Именно поэтому я бы хотел остаться в полиции, пока не доведу все до конца.

Он вздохнул:

– Ты же знаешь, Джесси, какую уйму времени это у меня зай мет – бумажки, объяснения с начальством…

– Знаю, майор. Простите.

– А что будет с пресловутым проектом, из-за которого ты решил подать в отставку?

– Никуда не денется, подождет, пока я не закрою дело, – заверил я.

Маккенна, ворча, вытащил из ящика какие-то формуляры.

– Только ради тебя, Джесси. Потому что ты лучший коп, какого я когда-либо знал.

– Я вам очень признателен, майор.

– Между прочим, я уже кому-то отдал твой кабинет с зав трашнего дня.

– Кабинет мне не нужен, майор. Сейчас схожу заберу вещи.

– И я не хочу, чтобы ты вел расследование в одиночку. Назначу тебе напарника. Правда, ты сегодня должен был уйти, и остальные пары в вашем подразделении уже составлены, но не волнуйся, я тебе кого-нибудь подыщу.

Дерек, сидевший рядом со мной, наконец нарушил молчание:

– Я готов пособить Джесси, майор. Поэтому я и здесь.

– Ты, Дерек? – удивился Маккенна. – А ты когда последний раз занимался оперативной работой?

– Двадцать лет назад.

– Мебельный склад мы обнаружили только благодаря Дереку, – вставил я.

Майор опять вздохнул. Он явно был взволнован.

– Дерек, я правильно понимаю, что ты хочешь заново взяться за расследование, из-за которого ушел с оперативной работы?

– Да, – решительно ответил Дерек.

Майор долго смотрел на нас, потом спросил:

– Где твое табельное оружие, Дерек?

– В письменном столе лежит.

– Ты еще не забыл, как им пользоваться?

– Нет.

– Ладно, только сделай милость, сходи в тир и разряди обойму в мишень, прежде чем гулять с этой штукой на поясе. Господа, закройте мне это дело быстро и чисто. У меня нет никакого желания получать громы небесные на нашу голову.

* * *

Пока мы с Дереком были у Маккенны, Анна времени зря не теряла. Она загорелась идеей разыскать Кирка Харви, но это оказалось куда более сложным делом, чем она думала. Несколько часов она пыталась выйти на след бывшего шефа полиции, но безуспешно. Он вообще пропал с горизонта: ни адреса, ни телефона. Исчерпав все возможности, она решила обратиться к единственному человеку в Орфеа, которому доверяла, – к своему соседу Коди, и отправилась к нему в книжный магазин, находившийся поблизости от редакции “Орфеа кроникл”.

– Хоть бы кошка какая сегодня забежала, что ли, – вздохнул Коди, увидев ее.

Ясно: услышал, как открылась дверь, и надеялся увидеть покупателя, поняла Анна.

– Надеюсь, хоть Четвертого июля на фейерверк народ подвалит, – продолжал Коди. – Июнь вообще кошмарный был.

Анна взяла с рекламной стойки какой-то роман:

– Хороший?

– Ничего.

– Тогда беру.

– Анна, ты вовсе не обязана…

– Мне читать нечего. Как раз кстати.

– Но ты же не за этим пришла, я так думаю.

– Не только за этим, – улыбнулась она, протягивая ему бумажку в пятьдесят долларов. – Можешь мне рассказать про убийство четырех человек в 1994 году?

Он нахмурился:

– Давненько я ничего не слыхал об этой истории. Что тебя интересует?

– Просто любопытно, какая тогда атмосфера была в городе.

– Ужасная, – ответил Коди. – Люди, естественно, были в шоке. Сама понимаешь, целую семью прикончили, с маленьким мальчиком. И Меган. На редкость милая была девушка, ее тут все обожали.

– Ты хорошо ее знал?

– Еще бы мне ее не знать, она у меня в магазине работала. Книги тогда улетали как горячие пирожки, причем в основном благодаря ей. Сама посуди, молодая красивая продавщица, увлеченная, блестящая, просто прелесть! Со всего Лонг-Айленда народ приезжал ради нее. Такой ужас! Такая несправедливость! Для меня это был страшный удар. В какой-то момент я даже думал все бросить и уехать отсюда. Но куда? У меня все связи здесь. Знаешь, Анна, что хуже всего? Люди сразу поняли: Меган умерла, потому что узнала убийцу Гордонов. Значит, он здешний. Кто-то, кого мы знаем. С кем встречаемся в супермаркете, на пляже или даже в книжной лавке. Когда убийцу нашли, к несчастью, выяснилось, что мы не ошиблись.

– Кто он такой?

– Тед Тенненбаум, вполне симпатичный человек, приветливый, из хорошей семьи. Активный, неравнодушный. По профессии ресторатор. Член добровольной пожарной охраны. Помогал организовывать первый фестиваль.

Коди вздохнул:

– Не хочется обо всем этом говорить, слишком больно.

– Прости, Коди. Только один вопрос, последний: тебе что-то говорит имя Кирк Харви?

– Да, он раньше был шефом полиции. Как раз перед Гулливером.

– И куда он делся? Я пытаюсь его разыскать.

Коди как-то странно посмотрел на нее.

– Он почти сразу исчез, – ответил он, отсчитывая сдачу и засовывая книгу в бумажный пакет. – И больше о нем никто ничего не слышал.

– А почему, что случилось?

– Никто не знает. Просто в один прекрасный день, осенью 1994 года, взял и пропал.

– То есть в том же году, когда случилось убийство?

– Да, через три месяца. Потому и помню. Странное выдалось лето. Жители по большей части постарались забыть, что тогда случилось.

С этими словами он взял ключи и сунул в карман мобильник, лежавший на стойке.

– Уходишь? – спросила Анна.

– Да, раз все равно никого нет, пойду немножко поработаю с волонтерами в Большом театре. Кстати, тебя что-то давно не видно.

– Знаю, просто сейчас работы выше головы. Хочешь, подвезу? Как раз собиралась в Большой театр, расспросить волонтеров насчет Стефани.

– С удовольствием.

Большой театр находился рядом с кафе “Афина”, то есть в конце Мейн-стрит, почти напротив курортного комплекса.

Вход в общественные здания в Орфеа не охранялся, как и во всех мирных городах, и Анна с Коди просто толкнули входную дверь и оказались в театре. Миновали вестибюль, потом прошли через зрительный зал по центральному проходу, меж рядов красных бархатных кресел.

– Представь, каково здесь будет через месяц, сколько народу, – с гордостью сказал Коди. – И все благодаря волонтерам.

Он одним прыжком взлетел по лесенке, ведущей на сцену, Анна поднялась за ним. Откинув занавес, они попали за кулисы и, пройдя по лабиринту коридоров, оказались у двери, за которой гудел рой сновавших туда-сюда волонтеров: одни занимались билетами, другие решали вопросы логистики. В одной из комнат готовили афиши для расклейки и вычитывали буклеты перед отправкой в типографию. В мастерской еще одна команда сооружала деревянные каркасы декораций.

Анна успела переговорить со всеми волонтерами. Большинство из них накануне не приходили в Большой театр, потому что участвовали в операции по поиску Стефани; они окружили ее, спрашивали, как продвигается расследование.

– Не так быстро, как мне бы хотелось, – призналась она. – Но, насколько я знаю, она часто приходила в Большой театр. Сама с ней несколько раз пересекалась.

– Да, – подтвердил низенький господин, занимавшийся билетами, – она писала статьи про волонтеров. А тебя она не расспрашивала, Анна?

– Нет.

Ей самой это даже в голову не пришло.

– Меня тоже, – заметил другой мужчина, недавно поселившийся в Орфеа.

– Наверняка потому, что вы новенькие, – предположил кто-то.

– Да, верно, – подхватил еще один волонтер. – Вас же в 1994 году здесь не было.

– В 1994 году? – удивилась Анна. – Стефани говорила с вами про девяносто четвертый год?

– Ага. Ее в основном интересовал самый первый театральный фестиваль.

– И что она хотела знать?

На этот вопрос Анна получила ворох самых разных ответов, но один всплывал регулярно: Стефани почти всех расспрашивала о пожарном, находившемся в театре во время открытия фестиваля. Она собирала свидетельства волонтеров, словно пытаясь во всех подробностях восстановить программу того вечера.

В конце концов Анна направилась к Коди, в клетушку, служившую ему кабинетом. Он сидел за каким-то столом, перед ним стоял старый компьютер, а вокруг громоздились целые горы бумаг.

– Ну что, Анна, перестала отвлекать моих волонтеров? – пошутил он.

– Коди, ты, случайно, не помнишь, кто был тот пожарный, что дежурил на открытии фестиваля 1994 года? Он еще живет в Орфеа?

Коди вытаращил глаза:

– Не помню ли я? Господи, Анна, сегодня правда какой-то день призраков. Это был Тед Тенненбаум, тот самый, что убил четырех человек в девяносто четвертом. А найти ты его не найдешь, потому что его нет в живых.

Анна Каннер

Осенью 2013 года добродушная атмосфера, царившая в полиции Орфеа в момент моего появления, продержалась от силы пару дней. Вскоре началась притирка, первые трудности. Для начала всплыла организационная деталь: встал вопрос, как быть с туалетами. В той части помещения, что была отведена полицейским, туалеты находились на каждом этаже, но все мужские, с рядами писсуаров и кабинок.

– Надо просто сделать один туалет женским, – сказал кто-то из полицейских.

– Да, но тогда придется ходить писать на другой этаж, не удобно, – возразил другой.

– Можно считать, что туалеты смешанные, – предложила я, чтобы не усугублять ситуацию. – Если, конечно, это никого не смущает.

– А мне неловко писать, когда в кабинке за спиной делает свои дела женщина, – отозвался еще один мой новый коллега, поднимая руку, как школьник.

– Заедает у тебя, что ли? – хихикнул кто-то.

Все дружно расхохотались.

Оказалось, что возле приемной, прямо рядом с окошком, есть мужской и женский туалет. Мы решили, что я буду пользоваться гостевым женским туалетом. Всякий раз, захотев в туалет, я должна была спускаться в приемную, но меня это вполне устраивало. До тех пор, пока я однажды не заметила, что полицейский в приемной, хихикая, подсчитывает мои походы.

– Что-то она больно часто писает, – шепнул он коллеге, высунувшись в окошко. – Уже третий раз сегодня.

– Может, у нее месячные, – ответил тот.

– Или пальчиком работает, мечтает о Гулливере.

Оба прыснули.

– А тебе надо, чтобы она о тебе мечтала, что ли? Она же с прибабахом, не видишь?

Другой проблемой смешанного личного состава стала раздевалка. Во всем здании была только одна большая раздевалка, с душами и шкафчиками; здесь полицейские могли переодеться перед началом и после конца смены. В результате моего появления доступ в раздевалку для всего мужского населения оказался закрыт, притом что я об этом вовсе не просила. Шеф полиции Гулливер повесил на дверях, под гравированной металлической табличкой раздевалка, бумажку с надписью “женская”. “Раздевалки для мужчин и женщин должны быть раздельные, так полагается, – объяснил Гулливер ошарашенным полицейским. – Мэр Браун требует, чтобы Анне было где переодеться. Стало быть, отныне, господа хорошие, вы будете переодеваться у себя в кабинете”. Все дружно заворчали; я сказала, что лучше сама буду переодеваться в кабинете, но Гулливер не согласился: “Того гляди, парни застанут тебя в трусах, мне только этих историй не хватало для полного счастья. – И добавил с сальным смешком: – И вообще, штаны держи застегнутыми на все пуговицы, смекаешь, что к чему?” В конце концов был найден компромисс: мы решили, что я буду переодеваться дома и приезжать на службу прямо в форме. Все остались довольны.

Но назавтра, не успела я выйти из машины на служебной парковке, как Гулливер вызвал меня к себе в кабинет.

– Анна, я не хочу, чтобы ты разъезжала в форме на личной машине.

– Но на работе мне негде переодеться, – сказала я.

– Знаю. Поэтому хочу предоставить в твое распоряжение одну из наших немаркированных машин. Когда ты в форме, езди на ней.

Так я оказалась обладательницей служебного авто – черного внедорожника с тонированными стеклами и скрытыми маячками над лобовым стеклом и за решеткой радиатора.

Но я не знала, что в автопарке полиции Орфеа всего две такие машины. Одну шеф Гулливер забрал в свое личное пользование, и вторая, стоявшая на парковке, была вожделенным сокровищем для всех моих коллег. И теперь это сокровище выделили мне, что, естественно, вызвало всеобщее раздражение.

– Почему ей привилегии? – возмущались коллеги на стихийном собрании в комнате отдыха. – Не успела явиться, а уже на особом положении.

– Выбирайте, парни, – сказала я, когда они ввалились ко мне. – Хотите, берите себе машину и отдайте мне раздевалку. Меня это вполне устроит.

– Да чего ты тут ломаешься, просто переодевайся в кабинете! – возразил кто-то. – Боишься, что ли? Мы тебя не изнасилуем.

Из-за этой машины случился мой первый невольный конфликт с Монтейном. Он уже давно на нее нацелился, а я ее увела у него из-под носа.

– Она должна была быть моя, – ныл он у Гулливера. – Я помощник или что? Ты меня на посмешище выставил!

Но Гулливер объяснил ему причину отказа:

– Слушай, Джаспер, я понимаю, ситуация непростая. Для всех и для меня первого. Поверь, я бы без этой дамы прекрасно обошелся. Женщины всегда создают напряжение в команде. Вечно что-то кому-то доказывают. Я уж не говорю про то, что, когда она забеременеет, нам придется выходить на сверхурочные, чтобы ее заменять!

Неприятности шли одна за другой. После проблем логистики под вопросом оказались мои знания и навыки. Я занимала пост второго помощника шефа полиции, созданный специально для меня. Официальная версия сводилась к тому, что Орфеа растет и развивается, у городской полиции прибавилось работы, ее штат вырос и появление в руководстве третьего человека позволит немного разгрузить Гулливера и его помощника Джаспера Монтейна.

Первым делом меня спросили:

– Зачем им понадобилось создавать для тебя специальный пост? Потому что ты женщина?

– Нет, – возразила я. – Они сначала создали пост, а потом стали искать, кто его займет.

Потом все обеспокоились:

– А если тебе придется драться, как мужику? Ты ведь женщина, одна в патрульной машине. Ты можешь задержать какого-нибудь парня в одиночку?

– А ты можешь? – в свой черед спросила я.

– Конечно.

– Так почему я не смогу?

Наконец меня попытались оценить:

– У тебя есть опыт оперативной работы?

– У меня опыт работы на улицах Нью-Йорка.

– Это разные вещи, – возражали мне. – Ты в Нью-Йорке чем занималась?

– Была переговорщиком в группе чрезвычайных ситуаций. Выезжать приходилось постоянно. Захваты заложников, семейные драмы, угрозы убийства.

Но коллеги пожимали плечами и твердили:

– Нет, это совершенно разные вещи.

* * *

Первый месяц я работала в паре с Льюисом Эрбаном, пожилым потрепанным полицейским; он собирался в отставку, и я должна была занять его место. Я быстро привыкла к ночному патрулированию на пляже и в городском парке, к протоколам ДТП, к выездам на потасовки после закрытия баров.

Но если в оперативной работе я быстро показала себя и как старший по званию, и как участник операций, то бытовые отношения складывались с трудом: пошатнулась сложившаяся к тому времени иерархия. Долгие годы Рон Гулливер и Монтейн были неким двуглавым начальством: два волка во главе стада. В октябре следующего года Гулливер выходил в отставку, и считалось, что его место займет Монтейн. К тому же именно Монтейн фактически заправлял всем в местной полиции, Гулливер лишь делал вид, что отдает приказы. Гулливер был человек, в сущности, симпатичный, но плохой руководитель; Монтейн вертел им, как хотел, и уже давно возглавил командную цепочку. Но теперь все изменилось: после моего вступления в должность второго помощника мы командовали втроем.

Одного этого факта было вполне достаточно, чтобы Монтейн развернул широкую кампанию по моей дискредитации. Остальным полицейским он дал понять, что со мной лучше особо не сближаться. Ссориться с Монтейном никому не хотелось, и коллеги изо всех сил старались избегать любых вне служебных отношений со мной. Я знала, что в раздевалке, когда парни после дежурства договаривались сходить выпить пива, он их предупреждал:

– Не вздумайте позвать эту дуру. Если не хотите ближайшие десять лет чистить в отделении сортиры.

И полицейские хором заверяли его в своей верности:

– Нет, конечно!

Из-за этих интриг Монтейна мне было нелегко прижиться в Орфеа. Коллеги после службы видеть меня не желали. Если я приглашала их с женами на ужин, они либо сразу отвечали отказом, либо отказывались в последнюю минуту, а то и просто не приходили. Сейчас и не сосчитать, сколько раз я по воскресеньям сидела одна у стола, накрытого на восемь – десять человек, перед горами еды. Круг общения у меня был очень ограниченный: иногда я куда-нибудь ходила с женой мэра Шарлоттой Браун. Особенно мне нравилось кафе “Афина” на Мейн-стрит, я немного сблизилась с его владелицей, Сильвией Тенненбаум, мы порой болтали, но подругами нас назвать было трудно. Чаще всего я заходила к соседу, Коди Иллинойсу. Когда мне бывало скучно, я шла к нему в книжный магазин; время от времени ему помогала. К тому же Коди возглавлял ассоциацию волонтеров театрального фестиваля, и к лету я вступила в нее: теперь, по крайней мере, один вечер в неделю у меня был занят, мы готовили театральный фестиваль, который открывался в конце июля.

Как только мне начинало казаться, что дела на работе идут получше, Монтейн снова принимался за дело. Теперь он перешел на новый уровень, копался в моем прошлом и награждал меня прозвищами с подтекстом, вроде “Анна-гашетка” или “Убивица”. Потом заявил коллегам: “Вы, парни, поосторожней, Анна, чуть что, стреляет. – И, заржав как ненормальный, добавил: – Анна, а народ знает, почему ты уехала из Нью-Йорка?”

Однажды утром я обнаружила на двери своего кабинета вырезку из старой газеты. Заголовок гласил:

МАНХЭТТЕН: ПОЛИЦИЯ УБИЛА ЗАЛОЖНИКА

В ЮВЕЛИРНОМ МАГАЗИНЕ

Я влетела в кабинет Гулливера и ткнула ему в лицо этот клочок газеты:

– Это вы ему сказали, шеф? Это вы все рассказали Монтейну?

– Я здесь ни при чем, – отнекивался он.

– Тогда объясните, откуда он знает!

– Это лежит в твоем личном деле. Наверно, как-то оно попало ему в руки.

Решив от меня избавиться, Монтейн подстраивал так, чтобы меня отправляли на самые скучные и неблагодарные вызовы. Когда я в одиночку несла патрульную службу в городе или окрестностях, со мной нередко связывались по радио: “Каннер, говорит диспетчер. Срочный вызов”. Я мчалась по указанному адресу с сиреной и маячками, а по приезде выяснялось, что случилась сущая ерунда.

Дикие гуси перекрыли 17-е шоссе? Это ко мне.

Кот не может слезть с дерева? Это ко мне.

Пожилая дама впала в старческий маразм, постоянно слышит подозрительные шорохи и звонит по три раза за ночь? Это тоже ко мне.

Я даже удостоилась фотографии в “Орфеа кроникл”, в статье о сбежавших из загона коровах. На снимке я, перемазанная с головы до ног, смешно тащу корову за хвост, тщетно пытаясь вернуть ее на пастбище. И подпись: “Полиция в действии”.

После статьи на мне, само собой, оттоптались все коллеги в меру своего юмора; одну вырезку из газеты я нашла под дворниками служебной машины, неизвестная рука написала на ней черным фломастером: “Две коровы в Орфеа”. В довершение всех бед именно на тех выходных ко мне решили приехать из Нью-Йорка родители.

– Так вот зачем ты здесь? – вопрошал отец, тыча мне в нос номер “Орфеа кроникл”. – Пустила свой брак коту под хвост, чтобы возиться с коровами?

– Папа, мы с тобой что, уже ссоримся?

– Нет, но, по-моему, ты могла бы стать неплохим адвокатом.

– Знаю, папа. Ты мне уже лет пятнадцать об этом твердишь.

– Уму непостижимо, столько времени изучать право, чтобы стать копом в каком-то городишке! Какая чушь!

– Я люблю свою работу, это важнее всего, разве нет?

– Я собираюсь сделать Марка компаньоном, – наконец сообщил он.

– Господи, папа, – вздохнула я, – ты что, жить не можешь без моего бывшего мужа?

– Знаешь, он классный парень.

– Папа, не начинай! – взмолилась я.

– Он готов тебя простить. Вы могли бы сойтись снова, ты бы поступила к нам в адвокатскую контору…

– Я горжусь тем, что я коп, папа.

Джесси Розенберг

Вторник, 1 июля 2014 года

25 дней до открытия фестиваля

Стефани пропала уже неделю назад.

В округе все только об этом и говорили. Кто-то пребывал в уверенности, что она сама все подстроила, но таких было немного. Большинство считали, что с ней случилось несчастье, и тревожились: кто станет следующей жертвой? Мать семейства, отправившаяся в магазин? Девушка по дороге с пляжа?

В то утро, 1 июля, мы с Дереком и Анной завтракали в кафе “Афина”. Анна рассказала нам о загадочном исчезновении Кирка Харви; ни я, ни Дерек в свое время ничего об этом не знали. Стало быть, он исчез после того, как убийство было раскрыто.

– Я заезжала в архив “Орфеа кроникл”, – сказала Анна. – Копалась в статьях девяносто четвертого года о первом фестивале. И смотрите, что я нашла…

Она положила перед нами ксерокопию статьи; заголовок гласил:

ВЕЛИКИЙ КРИТИК ОСТРОВСКИ

ДЕЛИТСЯ СВОИМИ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ ОТ ФЕСТИВАЛЯ

Я быстро проглядел начало статьи. Знаменитый нью-йорк ский критик Мита Островски высказывал свое мнение о программе первого фестиваля. Вдруг мой взгляд зацепился за одну фразу.

– Послушай-ка, – сказал я Дереку. – Журналист спрашивает у Островски, что его приятно и неприятно поразило на фестивале. Островски отвечает: “Безусловно, приятной неожиданностью – думаю, все со мной согласятся – стала великолепная постановка “Дяди Вани” с блистательной Шарлоттой Кэрелл в роли Елены. А неприятной – конечно же нелепый монолог Кирка Харви. Катастрофа от первого до последнего слова. Включать подобное ничтожество в программу – значит унижать фестиваль. Я бы даже сказал, это значит оскорблять зрителей”.

– Он сказал “Кирка Харви”? – недоуменно переспросил Дерек.

– Он сказал “Кирка Харви”, – подтвердила гордая своей находкой Анна.

– Это еще что за ребус? – удивился я. – Шеф полиции Орфеа принимал участие в фестивале?

– Больше того, – добавил Дерек, – Харви расследовал убийства 1994 года. То есть он связан и с убийствами, и с фестивалем.

– Может, Стефани потому его и разыскивала? – задумал ся я. – Нам непременно надо его откопать.

В поисках Кирка Харви нам мог помочь Льюис Эрбан – полицейский, на чье место Анна приехала в Орфеа. Он всю жизнь проработал в местной полиции, а значит, не мог не знать Харви.

Мы с Анной и Дереком отправились к нему домой и застали его в пышном цветнике перед домом. При виде Анны его лицо просияло ласковой улыбкой.

– Анна, вот так радость! – воскликнул он. – Ты первая из коллег, кто надумал меня навестить.

– Мы к тебе по делу, – с ходу призналась Анна. – Со мной сотрудники полиции штата. Нам бы хотелось поговорить с тобой о Кирке Харви.

Мы устроились на кухне. Льюис Эрбан, пожелавший непременно угостить нас кофе, рассказал, что не имеет ни малейшего представления о том, что сталось с Кирком Харви.

– Он что, умер? – спросила Анна.

– Понятия не имею, но вряд ли. Сколько ему сейчас? От силы лет пятьдесят пять.

– Значит, он исчез в октябре 1994 года, сразу после того, как было раскрыто убийство мэра и его семьи, так? – продолжала Анна.

– Да. Почти сразу. Оставил очень странное заявление об уходе по собственному желанию. Мы так и не поняли, почему и отчего.

– А расследования не было?

– Практически нет, – несколько смущенно ответил Льюис, уткнувшись в чашку.

– Как же так? – Анна даже подскочила. – У вас куда-то девается шеф полиции, и никто не пытается выяснить, что стряслось?

– По правде сказать, его все ненавидели, – ответил Эрбан. – К тому моменту, как Харви исчез, он в полиции уже ничего не значил. Власть взял в свои руки его помощник, Рон Гулливер. Ни один полицейский не желал иметь с ним дело. Мы его на дух не выносили. И прозвали его “шеф-одиночка”.

– Шеф-одиночка? – удивилась Анна.

– Именно так. Харви все презирали.

– Почему же его назначили начальником? – вступил в разговор Дерек.

– Потому что поначалу мы его очень любили. Он обаятельный был и очень умный. К тому же хороший руководитель. Страстный театрал. Знаете, чем он занимался на досуге? Писал пьесы! Отпуск всегда проводил в Нью-Йорке, ходил там на все спектакли. Одну свою пьесу даже поставил со студенческой труппой университета Олбани, она имела некоторый успех. О нем написали в тамошней газете и все такое. И подружку себе прелестную нашел, прямо куколку, студентку из труппы. В общем, все при нем, по полной программе.

– И что было потом? – спросил Дерек.

– Его слава не продлилась и года, – объяснил Льюис Эрбан. – Окрыленный успехом, он написал новую пьесу. Все уши нам про нее прожужжал, говорил, что это будет шедевр. Когда в Орфеа организовали театральный фестиваль, он буквально землю носом рыл, чтобы его пьесу сыграли на открытии. Но мэр Гордон ему отказал. Сказал, что пьеса плохая. Они все время ссорились по этому поводу.

– Но ведь его пьесу все-таки сыграли на фестивале, разве нет? Я видел в архиве “Орфеа кроникл” критическую статью про нее.

– Он читал монолог собственного сочинения. Это был полный провал.

– Я вот о чем, – уточнил Дерек. – Каким образом Кирку Харви все-таки удалось принять участие в фестивале, если мэр был против?

– Так ведь Гордона укокошили как раз в тот вечер, когда открылся фестиваль! Бразды правления принял его тогдашний заместитель Алан Браун, и Кирк Харви сумел протащить свою пьесу в программу. Не знаю, почему Браун согласился. Наверно, у него были дела поважнее.

– Значит, Кирк Харви выступал только потому, что Гордон погиб, – подытожил я.

– Именно так, капитан. Каждый вечер выступал в Большом театре после основного спектакля. Это было полное фиаско. Вы себе не представляете, до чего жалкое зрелище. Выставил себя на посмешище перед всеми. В общем, для него это стало началом конца: репутация погорела, подружка его бросила, все пошло прахом.

– Но разве полицейские из-за пьесы возненавидели Харви?

– Нет, – ответил Льюис Эрбан, – во всяком случае, не только. За несколько месяцев до фестиваля Харви нам объявил, что у его отца рак и он лежит в больнице в Олбани. Сказал, что возьмет отпуск за свой счет, чтобы ухаживать за ним, пока тот лечится. Мы все ему страшно сочувствовали. Бедный Кирк, у него умирает отец. Пытались собрать ему денег взамен жалованья, устраивали всякие мероприятия, даже вычли для него из своих отпускных, чтобы он не оставался без средств на время своих отлучек. Он был наш шеф, мы его ценили.

– И что произошло?

– Правда выплыла наружу. Его отец был жив-здоров, а Харви просто выдумал эту историю, чтобы ездить в Олбани ставить свою пресловутую пьесу. С этого момента никто про него и слышать не хотел, а тем более ему подчиняться. Он оправдывался, говорил, что запутался в собственной лжи и ему даже в голову не могло прийти, что мы скинемся ему в помощь. Нас это бесило еще больше, ведь это значило, что мозги у него устроены не так, как у нас. С того дня мы его больше не считали шефом.

– Когда это случилось?

– Все раскрылось в июле месяце девяносто четвертого года.

– Как же полиция с октября по июль управлялась без шефа?

– Де-факто шефом стал Рон Гулливер. У парней он пользовался авторитетом, все обошлось хорошо. Происходило все неофициально, но никто ничего не заметил, потому что вскоре убили мэра, а Брауну, который занял его место, пришлось в следующие месяцы разгребать более важные дела.

– Но мы же регулярно общались с Кирком Харви, когда расследовали убийство, – возразил Дерек.

– А кто еще из наших с вами сотрудничал? – спросил Эрбан.

– Никто, – согласился Дерек.

– Вам не показалось странным, что вы работаете только с Кирком Харви?

– Мне это тогда не пришло в голову.

– Вы не подумайте, мы все тоже были при деле, – уточнил Эрбан. – Убийство все-таки, четыре трупа. Ко всем сообщениям от населения, ко всем запросам полиции штата относились очень серьезно. Но, помимо этого, Харви вел собственное расследование, у себя в углу. Он совершенно помешался на этом деле.

– Значит, было и досье?

– Конечно. Харви его собрал. Оно должно лежать в архиве.

– Там ничего нет, – сказала Анна. – Пустая коробка.

– Может, в его кабинете в подвале? – предположил Эрбан.

– Что за кабинет в подвале? – спросила Анна.

– В июле девяносто четвертого, когда раскрылось вранье про рак у отца, все ребята явились в кабинет к Харви, чтобы потребовать объяснений. Его на месте не было. Мы стали там рыться и поняли, что он не столько работал, сколько писал свою пьесу: там всюду были разные рукописи, планы. Тогда мы решили навести порядок и выкинули в шредер все, что не относилось к работе; надо сказать, там мало что осталось. Потом мы выдернули из розетки его компьютер, взяли письменный стол и стул и перетащили все в подвальную комнату. Такой чулан без окон, он не проветривался, и туда сваливали всякие ненужные вещи. С того дня Харви, являясь на службу, сразу спускался в свой новый кабинет. Мы думали, он в подвале и недели не протянет, а он все-таки три месяца просидел, но в октябре девяносто четвертого пропал с концами.

Мы с минуту помолчали, переваривая сцену бунта, описанную Эрбаном. Потом я произнес:

– Значит, в один прекрасный день он исчез.

– Да, капитан. Помню, как сейчас, потому что накануне ему позарез понадобилось со мной поговорить.

* * *

Орфеа, конец октября 1994 года

Войдя в туалет, Льюис Эрбан столкнулся с Кирком Харви. Тот мыл руки.

– Льюис, мне надо с тобой поговорить.

Эрбан сперва сделал вид, что не слышит. Но Харви пристально смотрел на него, и он пробормотал:

– Кирк, я не хочу, чтобы нас засекли…

– Послушай, Льюис, я знаю, что опростоволосился…

– Да блин, Кирк, что на тебя нашло? Мы же ради тебя все скинулись из отпускных.

– Я вас ни о чем не просил! – возразил Харви. – Я взял отпуск за свой счет. Ни к кому не прикапывался. Вы сами во все это влезли.

– То есть мы еще и виноваты?

– Слушай, Льюис, ты вправе меня ненавидеть. Но мне нужна твоя помощь.

– Даже не заикайся. Если ребята узнают, что я с тобой разговариваю, меня тоже отправят в подвал.

– Тогда давай встретимся в городе. Буду ждать тебя вечером, около восьми, на парковке у причала. Я тебе все расскажу. Это очень важно. Это касается Теда Тенненбаума.

* * *

– Теда Тенненбаума? – переспросил я.

– Да, капитан, – кивнул Льюис. – Естественно, я никуда не пошел. Если бы меня увидели с Харви, я бы стал прокаженным. Это был наш последний разговор. Назавтра, придя на службу, я узнал, что Рон Гулливер обнаружил у себя на столе заявление за его подписью. Он извещал, что уехал и никогда больше не вернется в Орфеа.

– И как вы к этому отнеслись? – спросил Дерек.

– Подумал: и слава богу. Честно говоря, так было лучше для всех.

Когда мы вышли из дома Льюиса Эрбана, Анна сказала:

– Стефани в Большом театре расспрашивала волонтеров, выясняла, где именно находился Тед Тенненбаум в тот вечер, когда произошло убийство.

– О, черт, – выдохнул Дерек. И добавил, словно уточняя: – Ведь Тед Тенненбаум был…

– Убийцей тех четверых, я знаю, – перебила Анна.

А Дерек добавил:

– По крайней мере, мы так двадцать лет считали. Что же такое нашел про него Кирк Харви и почему ничего не сказал нам?

В тот же день мы получили от криминалистов анализ содержимого компьютера Стефани. На жестком диске оказался один-единственный вордовский документ, защищенный паролем, который тамошние специалисты без труда сумели взломать.

Мы открыли его и все втроем прилипли к компьютеру.

– Это текст, наверно, статья, – сказал Дерек.

– Скорее книга, – заметила Анна.

Она была права. Мы прочли документ и обнаружили, что Стефани посвятила этому делу целую книгу. Приведу здесь ее начало:

Стефани Мейлер

НЕВИНОВНЫЙ

Объявление затерялось между рекламой сапожника и анонсом китайского ресторана, предлагавшего шведский стол меньше чем за 20 долларов.

ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

Сначала я не восприняла это всерьез. Но все равно решила из любопытства набрать указанный номер. Мне ответил мужчина, по голосу я его не узнала. И поняла, кто он, только на следующий день, когда мы встретились с ним в кафе в Сохо.

– Вы? – удивилась я, увидев его.

Казалось, он был удивлен не меньше меня. Объяснил, что ему нужен человек, чтобы написать книгу, которая давно занимает все его мысли.

– Я уже двадцать лет даю это объявление, Стефани, – сказал он. – Но все, кто на него за эти годы откликнулся, оказались один другого хуже.

– Но зачем вам искать кого-то, кто напишет книгу вместо вас?

– Не вместо меня. Для меня. Я вам даю сюжет, а вы будете моим пером.

– Почему бы вам не написать ее самому?

– Мне? Это невозможно! Вы только представьте, что скажут люди… Короче, я оплачиваю все ваши расходы, пока вы пишете. А потом вам не о чем будет беспокоиться.

– Почему? – спросила я.

– Потому что благодаря этой книге вы станете богатой и знаменитой писательницей, а у меня будет спокойнее на душе. Я наконец получу ответы на вопросы, которые преследуют меня двадцать лет. И буду счастлив оттого, что эта книга существует. Если вы найдете ключ к разгадке, получится отличный детектив. Читатели будут в восторге.

Книга, надо признать, получилась захватывающая. Стефани рассказывала, как она устроилась в “Орфеа кроникл”, чтобы под этим прикрытием спокойно расследовать убийство четырех человек в 1994 году.

Однако грань между документальным повествованием и вымыслом уловить было сложно. Если она описывает только реальные факты, тогда кто тот таинственный заказчик, что попросил ее написать книгу? И зачем он это сделал? Имени его она не называла, но из ее слов вроде бы следовало, что она с ним знакома и что в день убийства он находился в Большом театре.

– Возможно, поэтому мне и не дает покоя это происшествие. Я был в зале, смотрел спектакль. Очень посредственную постановку “Дяди Вани”. А настоящая, захватывающая трагедия разворачивалась в это время всего в нескольких улицах от меня, в квартале Пенфилд. С того вечера я постоянно задаюсь вопросом, что там могло произойти, и постоянно говорю себе, что из этой истории получился бы обалденный детектив.

– Но, насколько я знаю, убийцу нашли. Им был некий Тед Тенненбаум, ресторатор из Орфеа.

– Знаю, Стефани. И знаю, что все улики подтверждают его вину. Но полной уверенности у меня нет. В тот вечер он дежурил в театре как пожарный. А я без чего-то семь вышел на улицу размять ноги и видел, как мимо проехал фургон. Опознать его было легко, у него наклейка на заднем стекле. Позже я понял из газет, что это машина Теда Тенненбаума. Проблема в том, что за рулем был не он.

– Что еще за история с фургоном? – спросила Анна.

– Фургон Теда Тенненбаума был одной из главных улик, из-за фургона его и задержали, – объяснил Дерек. – Один из свидетелей официально подтвердил, что машина эта стояла перед домом мэра непосредственно перед убийством.

– Стало быть, фургон его, но за рулем был не он? – задумалась Анна.

– Ну, так утверждает этот человек, – произнес я. – Потому-то Стефани и подошла ко мне со словами, что мы промахнулись с преступником.

– Значит, кто-то все эти годы сомневался в том, что он виновен, но ничего нам не сказал? – удивился Дерек.

Для всех нас троих было очевидно одно: если бы Стефани исчезла по доброй воле, она бы никогда не уехала без компьютера.

К несчастью, наша уверенность подтвердилась. На следующее утро, в среду 2 июля, одна дама, орнитолог-любитель, прогуливалась на заре возле Оленьего озера; она заметила, что вдали, в зарослях кувшинок и тростника, плавает какой-то тюк. Ей стало любопытно, она достала бинокль. Долго вглядывалась в озеро и наконец поняла, что видит человеческое тело.

Дерек Скотт

Август 1994 года. Расследование наше топталось на месте: ни подозреваемого, ни мотива преступления. Если Гордон в самом деле собирался бежать с семьей из Орфеа, то куда и почему? Неясно. Мы не нашли ни единой зацепки, никаких следов. Ничто в поведении Лесли или Джозефа не настораживало близких, их выписки с банковских счетов были вполне обычными.

За неимением мотива убийства нам нужны были конкретные факты, позволяющие выйти на след преступника. Благодаря экспертам-баллистам мы знали, что все жертвы были застрелены из пистолета марки “Беретта”; судя по меткости стрельбы, убийца владел им хорошо. Но мы буквально тонули в реестрах оружия и списках членов ассоциаций любителей стрельбы.

Тем не менее у нас в руках был важный элемент, способный изменить ход расследования: пресловутый автомобиль, который Лина Беллами видела на улице незадолго до убийства. К несчастью, никаких деталей у нее в памяти не осталось. Ей лишь смутно помнился черный фургон с большим рисунком на заднем стекле.

Мы с Джесси часами сидели с ней, показывая картинки всех возможных и невозможных машин.

– Может, примерно в этом роде? – спрашивали мы.

Она внимательно рассматривала череду фотографий и отвечала:

– Трудно сказать, не знаю.

– Вы говорите “фургон”; вы имеете в виду вэн или скорее пикап?

– А какая между ними разница? Знаете, чем больше машин вы мне показываете, тем больше у меня в голове все путается.

Несмотря на все добрые намерения Лины Беллами, мы ходили по кругу. И время играло против нас. Майор Маккенна жутко на нас давил:

– Ну, парни? Скажите наконец, что у вас что-то есть, – беспрерывно спрашивал он.

– Ничего, майор. Головоломка какая-то.

– Черт, пора уже сдвигаться с мертвой точки. Неужто я в вас ошибся? Такое крупное дело, весь отдел так и ждет, что вы сядете в лужу. Знаете, что про вас говорят у кофейного автомата? Что вы дилетанты. Сами прослывете идиотами, меня выставите идиотом, и у всех будут неприятности. Мне надо, чтобы вы в лепешку разбились, а нашли зацепку. Четверо убитых средь бела дня, не могли же все следы сквозь землю провалиться.

Мы ушли в расследование с головой. Работали без выходных, по двадцать часов в сутки. Ничем другим не занимались вообще. Я фактически жил у Джесси с Наташей. Теперь у них в ванной стояли три зубные щетки.

Ход следствия переломила Лина Беллами.

Однажды вечером, спустя десять дней после убийства, муж вечером повез ее ужинать на Мейн-стрит. С той страшной ночи 30 июля Лина не выходила из дому. Она была встревожена, подавлена. Не разрешала детям играть в парке напротив дома. Предпочитала увозить их подальше, хоть им и приходилось по сорок пять минут сидеть в машине. Собиралась даже переехать. Терренс, ее муж, всячески старался ее отвлечь и в конце концов убедил посидеть где-нибудь вдвоем. Ему хотелось сходить в новый ресторан на Мейн-стрит, рядом с Большим театром. Все вокруг только и говорили, что про кафе “Афина” – модное заведение, открывшееся как раз к фестивалю. Столики брали с бою: наконец-то в Орфеа по явился ресторан, достойный этого имени.

Вечер стоял теплый. Терренс оставил машину на парковке у причала, и они неспешно прошлись до ресторана. Место было чудесное, на террасе горели свечи, вокруг множество цветов. На застекленном фасаде ресторана были нарисованы линии и точки: на первый взгляд они выглядели каким-то индейским узором, а при ближайшем рассмотрении складывались в сову.

Взглянув на фасад, Лина Беллами в ужасе задрожала:

– Тот самый рисунок!

– Какой рисунок? – спросил муж.

– Который я видела сзади на фургоне.

Терренс Беллами немедленно позвонил нам с Джесси из теле фона-автомата, и мы примчались в Орфеа. Супругов Беллами мы нашли на парковке курортного комплекса, они сидели в машине. Лина рыдала. К тому же, пока мы ехали, перед кафе “Афина” появился пресловутый черный фургон: на его заднем стекле в самом деле красовался тот же логотип, что на фасаде. За рулем был мужчина внушительных размеров, супруги Беллами видели, как он входил в заведение. Его личность мы установили по номерам машины: это был Тед Тенненбаум, владелец кафе “Афина”.

Мы решили не спешить с арестом Тенненбаума и для начала тайно навести о нем справки. Вскоре стало ясно, что он вполне соответствует имеющимся у нас сведениям об убийце: год назад Тенненбаум обзавелся ручным огнестрельным оружием – правда, не “береттой” – и регулярно тренировался в местном тире, владелец которого считал его далеко не бездарным стрелком.

Мы выяснили, что Тенненбаум происходил из зажиточной семьи, жившей в Манхэттене: этакий папенькин сынок, вспыльчивый, любитель распускать руки. Из-за своей драчливости он был отчислен из Стэнфордского университета и даже отсидел несколько месяцев в тюрьме. Что не помешало ему впоследствии приобрести оружие. В Орфеа он поселился несколько лет назад и, судя по всему, вел себя тихо. Работал в отеле “Палас дю Лак”, потом завел собственное дело – кафе “Афина”. Причем именно из-за своего ресторана сильно повздорил с мэром.

Уверенный, что заведение будет иметь бешеный успех, Тенненбаум купил идеально расположенное здание на Мейн-стрит; прежний владелец запрашивал за него такую цену, что распугал всех покупателей. Оставалась, однако, изрядная проблема: согласно кадастровому назначению здания, ресторан на этом месте открывать было нельзя. Тенненбаум не сомневался, что мэрия легко выдаст ему разрешение, но мэр считал иначе. Он решительно воспротивился проекту кафе “Афина”. Тенненбаум собирался открыть фешенебельное заведение наподобие манхэттенских, а Гордон не видел в этом никакой пользы для Орфеа и запретил любые отклонения от кадастра. По словам служащих мэрии, мужчины неоднократно ссорились.

Мы обнаружили еще один факт. Однажды ночью, в феврале, здание сгорело дотла. Для Тенненбаума это была удача: необходимость заново отстраивать здание позволяла изменить его назначение. Про этот эпизод нам рассказал шеф полиции Харви.

– То есть вы хотите сказать, что Тенненбаум благодаря этому пожару смог открыть свой ресторан.

– Совершенно верно.

– Полагаю, это был поджог.

– Разумеется. Но никаких доказательств того, что его устроил Тенненбаум, мы не нашли. Так или иначе, пожар случился как нельзя вовремя: у Тенненбаума оставалось время закончить работы и открыть “Афину” прямо к началу фестиваля. С тех пор народу там хоть отбавляй. Он не мог себе позволить никаких проволочек со стройкой.

Именно этот момент и оказался решающим. Несколько свидетелей утверждали, что Гордон неявно грозил Тенненбауму затянуть работы. В частности, помощник шефа Рон Гулливер рассказал, что однажды мужчины чуть не подрались прямо на улице и ему пришлось вмешаться.

– Почему нам никто не сказал об этом конфликте с Тенненбаумом? – удивился я.

– Потому что дело было в марте, – ответил Гулливер. – У меня уже из головы вылетело. Знаете, политики по любому поводу горячатся. У меня тонны таких историй. Достаточно сходить на заседание муниципального совета: так и норовят сойтись врукопашную. Это же не значит, что они в итоге друг друга перестреляют.

Но для нас с Джесси этого было более чем достаточно. Досье получалось железобетонное: у Тенненбаума был мотив убить мэра, он был опытным стрелком, а его фургон, стоявший перед домом Гордонов за несколько минут до бойни, был официально опознан. Двенадцатого августа 1994 года, на рассвете, Тед Тенненбаум был арестован у себя дома по подозрению в убийстве Джозефа, Лесли и Артура Гордонов, а также Меган Пейделин.

Мы вернулись в окружное отделение полиции штата с победой и под восхищенными взглядами коллег и майора Маккенны препроводили Тенненбаума в камеру.

Но ликовали мы недолго, всего несколько часов. За это время Тед связался с Робином Старром, крупным нью-йоркским адвокатом, и тот примчался из Манхэттена, как только сестра Тенненбаума перевела ему 100 тысяч долларов аванса.

В комнате для допросов Старр на глазах у раздосадованного майора буквально размазал нас по стенке; коллеги наблюдали за происходящим через зеркало без амальгамы и помирали со смеху.

– Много я повидал на своем веку бездарных копов, – гремел Робин Старр, – но эти двое всех перещеголяли. Ну-ка повторите свою сказку, сержант Скотт!

– Вам бы стоило поумерить спесь, – возразил я. – Мы знаем, что у вашего клиента в последние месяцы были трения с мэром по поводу перестройки кафе “Афина”.

Старр с любопытством взглянул на меня:

– Но по-моему, работы завершены, так в чем проблема, сержант?

– Строительство “Афины” не терпело отлагательства, а Гордон, по моим сведениям, угрожал вашему клиенту остановить работы. После очередной ссоры Тед Тенненбаум убил мэра, всю его семью и эту несчастную женщину, оказавшуюся во время пробежки у дома Гордона. Вам наверняка известно, мэтр Старр, что ваш клиент – опытный стрелок.

– Вы меня просто сразили, сержант, – иронически поддакнул Старр. – Какая упоительная галиматья!

Тенненбаум сидел молча, предоставив говорить адвокату, и пока это неплохо работало.

– У вас все, других россказней нет? – продолжал Старр. – А теперь позвольте, я вам отвечу. Мой клиент не мог быть дома у Гордона 30 июля в 19 часов по той простой причине, что он был дежурным пожарным в Большом театре. Спросите любого, кто был в тот вечер за кулисами, вам все скажут, что видели Теда.

– В тот вечер была изрядная суматоха, – возразил я. – Тед вполне мог отлучиться. От театра до дома мэра на машине всего несколько минут.

– А, ну конечно! Вы, стало быть, полагаете, что мой клиент по-быстрому сиганул в свой фургон, заскочил на минуточку к мэру, укокошил всех, кто оказался у него на пути, и преспокойно вернулся на свое место, в Большой театр.

Я решил выложить главный козырь. Так сказать, сделать контрольный выстрел. Намеренно выдержав паузу, я сказал:

– Фургон вашего клиента стоял перед домом Гордонов за несколько минут до убийства, его официально опознали. Именно поэтому ваш клиент находится здесь, и именно по этому выйдет он отсюда лишь затем, чтобы отправиться в федеральную тюрьму, где будет ждать суда.

Старр сурово уставился на меня. Я было решил, что попал в точку. Но он захлопал в ладоши:

– Браво, сержант! Спасибо, давно я так не смеялся. Значит, весь ваш карточный домик держится на этой абракадабре с фургоном? Который ваша свидетельница десять дней не могла опознать, а теперь вдруг опамятовалась?

– Откуда вы знаете? – возмутился я.

– Просто я, в отличие от вас, работаю, – взорвался Старр. – А вам полезно было бы знать, что ни один судья не сочтет доказательством подобную чушь! У вас нет никаких реальных улик. Стыдитесь, сержант, ваше расследование достойно бойскаута. Если вам нечего добавить, позвольте нам с моим клиентом откланяться.

Дверь комнаты открылась. Майор испепелил нас взглядом, пропустил Старра и Тенненбаума, а когда они удалились, влетел в комнату и в бешенстве так пнул стул, что тот отлетел к стене. Я никогда не видел его в таком гневе.

– Значит, это и есть ваше хваленое расследование? – заорал он. – Я вас просил ускориться, а не заниматься черт-те чем!

Мы с Джесси, не проронив ни слова, опустили глаза, отчего майор только больше разъярился:

– Ну, что вы можете сказать в свое оправдание, а?

– Майор, я убежден, что это сделал Тенненбаум, – произнес я.

– Убеждены, Скотт? И что это за убежденность? Убежденность копа, та, что не дает ни есть, ни спать, пока дело не раскрыто?

– Да, майор.

– Ну так работайте! Вон отсюда оба, и чтобы все расследовали заново!

– 6. Убийство журналисткиСреда, 2 июля – вторник, 8 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Среда, 2 июля 2014 года

24 дня до открытия фестиваля

Целая армада машин экстренных служб и скорой помощи, пожарных фургонов и полицейских автомобилей со всего округа, скопившаяся на 17-м шоссе, перекрыла все подступы к Оленьему озеру. Дорожная полиция всех отправляла в объезд, луга между двумя перелесками были обнесены заграждениями, у которых дежурили сотрудники полиции, оттеснявшие поток любопытных и журналистов.

Мы с Анной и Дереком, а также шефом Гулливером и кучкой полицейских стояли в нескольких десятках метров оттуда, на пологом склоне, поросшем высокой травой и зарослями ежевики, и молча смотрели на расстилавшуюся перед нами изу мительную водную гладь, покрытую разнообразной растительностью. Среди зелени, прямо посреди озера, отчетливо виднелось белесое пятно. В кувшинках запуталось человеческое тело.

Издалека невозможно было понять, Стефани это или нет. Мы ждали водолазов из полиции штата. А пока беспомощно созерцали неподвижный водный простор, не говоря ни слова.

На противоположном берегу вязли в грязи полицейские: пытались подойти к озеру.

– А что, этот район не прочесывали? – спросил я Гул ливера.

– Досюда мы не добрались. Место труднодоступное. И к берегу не подойдешь, грязь да тростник…

Вдали послышались сирены. Прибыло подкрепление. Затем появился мэр Браун в сопровождении Монтейна: тот заехал за ним в мэрию и доставил сюда. Наконец примчались подразделения полиции штата, и все пришло в движение: полицейские и пожарные тащили надувные лодки, за ними шли водолазы с тяжелыми ящиками оборудования.

– Что происходит в этом городе? – пробормотал мэр, подходя к нам и оглядывая пышные заросли кувшинок.

Водолазы облачились в костюмы, надувные лодки были спущены на воду. Мы с Гулливером сели в одну из них и понеслись по озеру, за нами двинулась вторая лодка, с водолазами. Лягушки и водяные птицы разом смолкли, и, когда мы заглушили лодочные моторы, настала невыносимая тишина. Лодки, двигаясь по инерции, смяли ковер цветущих кувшинок и вскоре подплыли к телу. Водолазы соскользнули в воду и исчезли в облаке пузырьков. Я перебрался на нос лодки и перегнулся через борт, всматриваясь в высвобожденное водолазами тело. Когда им наконец удалось его перевернуть, я невольно отшатнулся. Представшее мне лицо, обезображенное водой, безусловно, принадлежало Стефани Мейлер.

Известие о том, что тело Стефани Мейлер обнаружено в Оленьем озере, быстро разнеслось по окрестностям. У полицейских заграждений толпились зеваки. Прибыла едва ли не вся местная пресса. Обочина 17-го шоссе превратилась в подобие шумной ярмарки.

Тело доставили на берег, и судмедэксперт, доктор Ранджит Сингх, приступил к осмотру. Вскоре он, подозвав нас с Анной и Дереком, мэра Брауна и Гулливера, доложил первые свои выводы:

– Полагаю, Стефани Мейлер была задушена.

Браун закрыл лицо руками.

– Подождем результатов вскрытия, – продолжал судмедэксперт, – тогда мы будем точно знать, что произошло. Пока я обнаружил обширные гематомы на шее и признаки сильного цианоза. У нее также имеются царапины на руках и лице, кожа на локтях и коленях содрана.

– Как же ее раньше не заметили? – спросил Гулливер.

– Утопленники всплывают не сразу. Судя по состоянию трупа, смерть наступила восемь-девять дней назад. Во всяком случае, больше недели.

– То есть мы возвращаемся к той ночи, когда она пропала, – сказал Дерек. – Значит, Стефани похитили и убили.

– Боже! – прошептал потрясенный Браун, хватаясь за голову. – Как это возможно? Кто мог такое сделать с бедной девушкой?

– Именно это нам и предстоит выяснить, – ответил Дерек. – Ситуация очень серьезная, господин мэр. В округе, а может, и в самом городе орудует убийца. Его мотивы нам пока неизвестны, нельзя исключать, что он нанесет новый удар. Пока мы его не задержали, следует соблюдать предельную осторожность. Ввести на время повышенные меры безопасности, привлечь в помощь полицию штата.

– Повышенные меры безопасности? – забеспокоился Браун. – Даже не думайте, вы же всех перепугаете! Поймите, Орфеа – курортный город. Если пойдут слухи, что здесь бродит убийца, весь летний сезон пойдет насмарку! Вы отдаете себе отчет, что это для нас значит?

Мэр повернулся к Гулливеру и Анне:

– Сколько времени вы сможете не допускать утечки информации?

– Все и так уже в курсе, Алан, – ответил Гулливер. – Слух разлетелся по всему округу. Ступайте сами посмотрите: там, наверху, уже целый парк аттракционов!

Внезапно наш разговор прервали крики: на склоне показались Мейлеры-старшие. “Стефани!” – в ужасе кричала Труди Мейлер; за ней бежал муж. Увидев, что они спускаются, мы с Дереком бросились к ним: их надо было задержать, они не должны были видеть тело дочери, лежащее на берегу в мешке для трупов.

– Вам не надо на это смотреть, миссис Мейлер, – прошептал я прижавшейся ко мне Труди. Она кричала и плакала. Мы отвели Денниса и Труди Мейлер в полицейский фургон, там их ждала штатный психолог.

Надо было делать заявление для прессы. Я с удовольствием предоставил это мэру. Гулливер, не упускавший случая покрасоваться перед камерами, взялся его сопровождать.

Оба поднялись по склону к заграждениям, за которыми нетерпеливо топтались журналисты со всей округи. Здесь были все каналы местного телевидения, фотографы, корреспонденты газет и журналов. Брауна и Гулливера немедленно окружил целый лес протянутых микрофонов и объективов. Первым, перекрывая голоса коллег, прозвучал вопрос Майкла Берда:

– Стефани Мейлер действительно убита?

Повисла леденящая тишина.

– Нужно дождаться результатов расследования, – ответил Браун. – Большая просьба не спешить с выводами. Со временем вам будет представлено официальное коммюнике.

– Но чье тело обнаружено в озере, Стефани Мейлер? – снова спросил Майкл.

– Больше я ничего вам сказать не могу.

– Мы все видели, что прибыли ее родители, господин мэр, – настаивал Майкл.

– Да, скорее всего, это Стефани Мейлер, – неохотно признал прижатый к стенке Браун. – Родители ее пока официально не опознали.

Все сразу загалдели, журналисты наперебой задавали свои вопросы. Из общего шума снова вырвался голос Майкла:

– Значит, Стефани убита, – заключил он. – И не надо говорить, что пожар в ее квартире – простое совпадение. Что происходит в Орфеа? Что вы скрываете от населения, господин мэр?

Браун не терял присутствия духа.

– Я понимаю вашу заинтересованность, – спокойно ответил он, – но сейчас главное – не мешать работать следствию. На данном этапе я воздержусь от комментариев, чтобы не затруднять работу полиции.

Майкл, явно взволнованный, не отступал.

– Господин мэр, – крикнул он, – собираетесь ли вы проводить празднества по случаю Четвертого июля, когда весь город в трауре?

Вопрос застал Брауна врасплох, но на ответ ему понадобилась лишь доля секунды:

– Пока я принимаю решение отменить фейерверк Четвертого июля.

По толпе журналистов и зевак прокатился ропот.

Со своей стороны, мы с Анной и Дереком осматривали берега озера, пытаясь понять, как Стефани могла сюда попасть. Дерек считал, что убийство не было преднамеренным:

– По-моему, любой мало-мальски расчетливый убийца привязал бы к телу Стефани груз, чтобы быть уверенным, что оно со временем не всплывет. Тот, кто это сделал, не собирался убивать ее здесь и таким образом.

Берега Оленьего озера были по большей части недоступны для пешеходов: их покрывали плотные, словно стена, заросли гигантского тростника. Именно это и превращало их в орнитологический рай – здесь, в девственном лесу, гнездились и обитали в полном покое десятки видов птиц. В других местах к озеру подступал густой сосновый бор, тянувшийся вдоль 17-го шоссе до самого океана.

Сперва нам показалось, что подойти к озеру можно только на том берегу, куда мы приехали. Но, внимательно изучив местность, мы заметили, что высокая трава со стороны леса недавно примята. Добрались мы туда с огромным трудом: почва была зыбкая и болотистая. Перед нами лежал плоский безлесный участок берега, грязь на нем была взрыта. Похоже на следы ног, но точно сказать невозможно.

– Тут что-то произошло, – уверенно проговорил Дерек. – И я не думаю, что Стефани шла тем же путем, что и мы. Склон чересчур крутой. По-моему, попасть на этот берег можно только одним способом…

– Через лес? – подсказала Анна.

– Точно.

Мы с группой полицейских из Орфеа стали прочесывать прилегающий лес и обнаружили сломанные ветки. Здесь кто-то прошел. На кусте висел клочок ткани.

– Возможно, лоскут майки, в которой Стефани была в понедельник, – сказал я Анне с Дереком, натягивая латексную перчатку и беря лоскут.

Судя по тому, что я видел в озере, на Стефани была только одна туфля. На правой ноге. Левую туфлю мы нашли в лесу, она зацепилась за корень.

– Значит, по лесу она бежала, – заключил Дерек, – спасалась от кого-то. Иначе бы остановилась и надела туфлю.

– И преследователь нагнал ее у озера и утопил, – добавила Анна.

– Да, Анна, наверняка ты права, – кивнул Дерек. – Но ведь не от пляжа же она сюда прибежала?

Отсюда до пляжа было больше пяти миль.

Двигаясь по лесу по ее следу, мы вышли на дорогу. Примерно в двухстах метрах от полицейских заграждений.

– Видимо, она вошла здесь, – сказал Дерек.

Поблизости мы заметили на обочине следы покрышек. Значит, преследователь был на машине.

* * *

В это время в Нью-Йорке

Мита Островски сидел в своем кабинете в редакции “Нью-Йорк литерари ревью” и наблюдал в окно за белкой, скакавшей по газону в сквере. Он давал телефонное интервью – на почти идеальном французском – какому-то мутному парижскому журналу интеллектуальной направленности, их интересовало его мнение касательно восприятия европейской литературы в Соединенных Штатах.

– Ну конечно! – жизнерадостно воскликнул Островски. – Если я на сегодняшний день один из самых влиятельных критиков в мире, то лишь потому, что в последние тридцать лет не ведаю снисхождения. Незыблемая дисциплина ума – вот мой секрет. Главное, не любить. Любовь – это слабость!

– Но некоторые злые языки утверждают, что все критики – несостоявшиеся писатели, – заметила заокеанская журналистка.

– Вздор, моя дорогая, – усмехнулся Островски. – Я никогда, подчеркиваю, никогда не встречал критика, который бы мечтал писать сам. Критики выше этого. Литература – искусство вторичное. Что такое писать? Писать – это составлять слова так, чтобы получались фразы. Этому можно на учить даже мартышку!

– Какова же тогда роль критики?

– Устанавливать истину. Давать возможность массам отделять хорошее от ничтожного. Видите ли, только крохотная часть населения способна разобраться сама, что в самом деле хорошо, а что нет. А поскольку сейчас, к несчастью, все непременно желают судить обо всем на свете и, бывает, возносят до небес полное ничтожество, мы, критики, призваны навести какой-никакой порядок в этом балагане. Мы – полиция интеллектуальной истины. Вот и все.

Завершив интервью, Островски посидел в задумчивости. Как красиво он говорил! Как нетривиально! Какая блестящая аналогия: мартышка – писатель! В нескольких словах он описал закат человечества. Какое счастье, что мысль его столь быстра, а мозг работает на все сто!

В дверь его неприбранного кабинета без стука вошла усталая секретарша.

– Черт возьми, стучать надо, когда входите! – заорал Островски. – Вы что, не понимаете, чей это кабинет?

Он ненавидел эту женщину, она казалась ему унылой.

– Сегодняшняя почта, – сказала она, не удостоив его замечание ответом. И положила на стопку книг, ожидающих прочтения, одно-единственное письмо.

– И это все? – разочарованно спросил Островски.

– Все, – ответила секретарша, выходя и закрывая за собой дверь.

Как мало теперь приходит писем, просто беда! Работая в “Нью-Йорк таймс”, он получал их целыми мешками. Восторженные читатели не пропускали ни одной его критической статьи, ни одной заметки. Но так было прежде, в незапамятные времена, в те золотые деньки, когда он был всемогущ. Сегодня ему больше не писали, его перестали узнавать на улице, зрители в театре больше не перешептывались, когда он проходил мимо, писатели не поджидали его у дома, чтобы вручить свою книгу, и не набрасывались на воскресное литературное приложение в надежде прочесть на нее рецензию. Сколько успешных карьер зиждилось на его статьях, сколько имен он уничтожил убийственными фразами! Он возносил на небеса, он повергал в прах. Но то было раньше. Теперь его уже почти никто не боялся. За его статьями следили только читатели “Нью-Йорк литерари ревью” – весьма почтенного, конечно, но с несравнимо меньшей аудиторией.

В тот день, прямо с утра, у Островски возникло какое-то предчувствие. Должно было случиться нечто важное, нечто такое, что снова приведет его к успеху. Он понял, что это то самое письмо. Важное письмо. Инстинкт никогда его не обманывал: он мог понять, хороша книга или плоха, просто подержав ее в руках. Но что такое в этом письме? Ему не хотелось чересчур поспешно его вскрывать. И почему письмо, а не телефонный звонок? Он напряженно размышлял. Может, какой-то продюсер решил снять о нем фильм? Он еще повертел письмо в руках – какой шикарный конверт! Сердце у него колотилось. Наконец он разорвал его, осторожно достал вложенный листок и сразу взглянул на подпись: “Алан Браун, мэр Орфеа”.

Дорогой мистер Островски,

С радостью приглашаем Вас на 21-й национальный театральный фестиваль, который состоится в этом году в Орфеа, штат Нью-Йорк. Принимать на фестивале критика со столь блестящей репутацией – огромная честь для нас. Двадцать лет назад Вы осчастливили нас своим присутствием на самом первом фестивале, и мы с огромной радостью отпраздновали бы его двадцатилетний юбилей с Вами. Разумеется, все издержки, связанные с Вашим пребыванием в городе, мы берем на себя и постараемся устроить Вас как можно лучше.

Письмо заканчивалось обычными пышными изъявлениями почтения. К нему была приложена программа фестиваля и проспект городской туристической конторы.

Чертово письмо, какое разочарование! Чертово неважное, ничтожное письмо от ничтожного мэра какого-то ничтожного захолустного городишки! Почему его не зовут на более престижные мероприятия? Он выбросил конверт в корзину.

Чтобы отвлечься, он решил написать очередной критический обзор. Взял, как обычно, последний рейтинг книжных продаж в Нью-Йорке, ткнул пальцем в верхнюю строчку таблицы и настрочил убийственный текст о беспомощном романе, которого в глаза не видел. Его труды прервал звоночек компьютера: на почту упало письмо. Островски поднял глаза на экран. Писал Стивен Бергдорф, главный редактор. Интересно, что вдруг понадобилось Бергдорфу. Тот и раньше пытался ему звонить, но он был занят, давал интервью. Островски открыл письмо:

Мита, поскольку на мои звонки Вы ответить не соизволили, извещаю Вас письменно: с настоящего момента Вы больше не работаете в “Нью-Йорк литерари ревью”. Стивен Бергдорф.

Островски слетел с кресла, бросился вон из кабинета и, проскочив коридор, рывком открыл дверь главного редактора. Тот сидел за письменным столом.

– Так поступить со мной! – заорал он.

– Надо же, Островски, – невозмутимо произнес Бергдорф. – А я уже два дня все пытаюсь вам дозвониться.

– Как вы смеете меня увольнять, Стивен? Вы в своем уме? Нью-Йорк вас линчует! Разъяренная толпа протащит вас по Манхэттену до Таймс-сквер и вздернет на фонарь, слышите? А я ничего не смогу для вас сделать. Я буду говорить им: “Довольно! Оставьте этого несчастного человека, он не ведал, что творил!” – а они мне ответят в бешенстве: “Только смерть может смыть оскорбление, нанесенное великому Островски!”

Бергдорф раздумчиво посмотрел на штатного критика.

– Вы, кажется, угрожаете меня убить, Островски?

– Отнюдь нет! – возразил Островски. – Наоборот, спасаю вам жизнь, пока еще не поздно. Народ Нью-Йорка любит Островски!

– Ох, старина, перестаньте молоть чушь! Жителям Нью-Йорка до вас дела не больше, чем до прошлогоднего снега. Они вообще не знают, кто вы такой. Вы безнадежно устарели.

– Я был самым грозным критиком все последние тридцать лет!

– Вот именно, пора найти кого-то другого.

– Читатели меня обожают! Я…

– “Бог, но больше смог”, – перебил его главный редактор. – Я знаю ваш девиз, Островски. Но прежде всего вы старик. Хватит. Пора уступить место новому поколению. Мне очень жаль.

– Актеры, узнав, что я в театре, ходили в мокрых штанах!

– О да, но так было раньше, в эпоху телеграфа и дирижаблей!

Островски еле удержался, чтобы не съездить ему по морде. Опускаться до оплеух не хотелось. Он развернулся и вышел, не попрощавшись, – хуже оскорбления он не знал. Вернулся к себе в кабинет, велел секретарше принести коробку, сгрузил в нее самые дорогие сердцу вещи, взял ее под мышку и выбежал вон. Такого унижения он не переживал никогда.

* * *

Орфеа бурлил. Жители были взбудоражены – кто из-за обнаруженного трупа Стефани, кто из-за решения мэра отменить фейерверк на Четвертое июля. Пока мы с Дереком продолжали обследовать берега Оленьего озера, Анну вызвали на подмогу к мэрии, там намечался митинг. У здания собралась кучка демонстрантов из числа городских торговцев: они требовали не отменять фейерверк, размахивали плакатами и громко жаловались.

– Если в пятницу вечером не будет фейерверка, мне впору закрывать лавку, – негодовал лысый коротышка, державший палатку мексиканской еды. – Для меня это главный вечер сезона.

– А я вложил кучу денег, снял помещение возле набережной, персонал нанял, – вторил ему другой. – Может, мэрия возместит мне расходы, если фейерверк отменят?

– Малышку Мейлер, конечно, жалко, это ужасно, но какое отношение это имеет к национальному празднику? Каждый год к нам приезжают тысячи людей, полюбоваться фейерверком на набережной. Заранее приезжают, ходят по магазинам на Мейн-стрит, потом ужинают в городских ресторанах. Если не будет фейерверка, никто не приедет!

Митинг был мирный, и Анна решила подняться на третий этаж, в кабинет Брауна. Мэр стоял у окна. Он поздоровался с ней, не сводя глаз с демонстрантов.

– Радости политики, – вздохнул он. – Это убийство всколыхнуло весь город, и теперь я прослыву бессердечным, если не отменю празднества, а если отменю – безумцем, уничтожающим торговлю.

Они с минуту помолчали. Анна попыталась немного его приободрить:

– Люди очень вас любят, Алан…

– К несчастью, Анна, я вполне могу провалиться на выборах в сентябре. Орфеа уже не тот город, что прежде, жители требуют перемен. Надо выпить кофе. Хочешь кофе?

– С удовольствием, – ответила она.

Анна думала, что мэр попросит секретаршу принести две чашки, но он потащил ее в коридор, в конце которого стоял автомат с горячими напитками. Опустил в машину монетку, и черноватая жидкость потекла в картонный стаканчик.

Браун был весьма импозантным мужчиной – бархатистый взгляд, актерская внешность; одет всегда с иголочки, седеющая шевелюра уложена волосок к волоску. Первый стаканчик наполнился, он протянул его Анне и повторил операцию.

– А это так важно, что вас могут не переизбрать? – спросила Анна, пригубив отвратительную жижу.

– Анна, знаешь, что мне в тебе понравилось, когда мы с тобой прошлым летом первый раз встретились на набережной?

– Нет…

– У нас у обоих высокие идеалы, общие устремления и взгляды на общество. Ты могла бы сделать головокружительную карьеру в полиции Нью-Йорка. А я давно мог бы поддаться на зов политических сирен и выдвинуться в сенат или в конгресс. Но нас с тобой это, в сущности, не интересует, потому что в Орфеа мы можем реализовать то, что никогда бы не осуществили в Нью-Йорке, Вашингтоне или Лос-Анджелесе, – идею справедливого города, с настоящей общественной жизнью, без особого неравенства. Когда в девяносто втором году Гордон предложил мне стать его заместителем, все надо было начинать с нуля. Этот город был как чистый лист. Мне более или менее удалось выстроить его в соответствии с моими убеждениями. Я всегда старался думать о справедливости, о том, как будет лучше для блага нашего сообщества. С тех пор как я стал мэром, люди больше зарабатывают, их жизнь улучшилась благодаря отличной сфере услуг, более высоким социальным выплатам, причем все это было сделано без повышения налогов.

– Тогда почему вы считаете, что жители Орфеа могут вас в этом году не переизбрать?

– Потому что прошло время, и они все забыли. С первого моего мандата сменилось почти целое поколение. Сегодня у них иные ожидания, да и требования тоже, ведь все это уже считается нормой. К тому же Орфеа процветает, а это разжигает аппетиты: куча мелких честолюбцев, жаждущих урвать хоть капельку власти, спят и видят, как бы пробраться в мэрию. Ближайшие выборы могут стать концом для города. Его ис портит жажда власти, эгоистическое желание править любой ценой, которыми будет движим мой преемник.

– Ваш преемник? И кто он?

– Пока не знаю. Но рояль в кустах найдется, вот увидишь. До конца месяца еще можно выдвигать свои кандидатуры на пост мэра.

Самообладание у Брауна было поразительное. В этом Анна убедилась, когда под вечер отправилась с ним в Саг-Харбор, к родителям Стефани.

Атмосфера у дома Мейлеров, обнесенного полицейскими заграждениями, была очень напряженной. На улице стояла плотная толпа. Кто просто пришел поглазеть на суматоху, кто хотел выразить поддержку семье. Многие держали в руках зажженные свечи. У фонаря возник импровизированный алтарь с горой цветов, записок и мягких игрушек. Кто-то пел, кто-то молился, кто-то фотографировал. Туда же съехалось множество журналистов со всего округа, тротуар был частично заставлен фургонами местных телеканалов. Заметив мэра, журналисты окружили его и стали спрашивать об отмене фейерверка Четвертого июля. Анна хотела отстранить их, позволить мэру пройти, не отвечая на вопросы, но он ее удержал. Ему хотелось сделать заявление для прессы. От подавленного человека, которого она только что видела в кабинете, не осталось и следа: он снова был на коне и излучал уверенность в себе.

– Я знаю, что беспокоит коммерсантов нашего города, – громко произнес он. – Я прекрасно их понимаю и отдаю себе полный отчет в том, что отмена празднеств по случаю Четвертого июля может поставить под угрозу и без того шаткую местную экономику. Я провел консультации со своей администрацией и принял решение не отменять фейерверк, а посвятить его памяти Стефани Мейлер.

Довольный произведенным эффектом, мэр не стал отвечать на другие вопросы и двинулся дальше.

В тот вечер Анна, доставив Брауна домой, задержалась на парковке причала у океана. Было восемь часов. Упоительное тепло струилось через опущенные стекла в кабину машины. Ей не хотелось сидеть дома одной, но еще больше не хотелось идти в ресторан в полном одиночестве.

Она позвонила своей подруге Лорен, но та была в Нью-Йорке.

– Тебя, Анна, не поймешь, – сказала Лорен. – Когда тебя зовешь поужинать, ты каждый раз отказываешься под любым предлогом, а стоит мне уехать в Нью-Йорк, как ты мне предлагаешь сходить в ресторан?

Препираться Анне не хотелось. Она нажала на отбой и пошла купить себе еды навынос в какой-нибудь палатке на набережной. Потом поехала на службу, к себе в кабинет, и стала ужинать, изучая магнитную доску с документами расследования на стене. Глядя на имя “Кирк Харви”, написанное на доске, она вдруг вспомнила рассказ, услышанный накануне от Льюиса Эрбана – про насильственное переселение бывшего шефа полиции в подвал. В подвале действительно было помещение, служившее чуланом. Она решила немедленно спуститься туда. У двери ее охватило странное чувство, ей чуть не стало дурно: она представила себе, как двадцать лет назад на этом месте стоял Кирк Харви.

Лампочка перегорела, ей пришлось освещать дорогу фонариком. Все помещение было завалено стульями, шкафами, колченогими столами и коробками. Она расчистила себе проход через это мебельное кладбище и наконец добралась до деревянного, покрытого лаком письменного стола, заваленного всякими предметами; среди них под слоем пыли виднелась металлическая табличка с гравированной надписью: “Шеф полиции К. Харви”. Это был его стол. Она стала выдвигать ящики. Три были пусты, а четвертый не поддавался. В нем была замочная скважина, он запирался на ключ. Она сходила в соседнюю мастерскую, попросила монтировку. Замок легко поддался, и ящик открылся, издав сухой щелчок. Внутри лежал один-единственный листок бумаги. На нем было написано от руки:

ЧЕРНАЯ НОЧЬ

Анна Каннер

Больше всего на свете я люблю ночное патрулирование в Орфеа.

Больше всего на свете люблю тихие, спокойные улицы, купающиеся в теплой летней мгле, когда темно-синее небо усыпано звездами. Медленно катить по мир но спящим кварталам, мимо закрытых ставней. Повстречать бессонного прохожего или счастливую пару, проводящую ночь на террасе и дружески машущую вам рукой.

Больше всего на свете люблю улицы в центре, когда зимней ночью вдруг начинает идти снег и земля быстро покрывается пышным белым налетом. Когда ты одна не спишь, когда еще не закружились снегоуборщики и ты первая оставляешь след на нетронутом снегу. Выйти из машины, пешком обойти сквер, слышать, как снег скрипит под ногами, и с наслаждением наполнить легкие сухим бодрящим морозцем.

Больше всего люблю встретить на рассвете лису, трусящую по главной улице.

Больше всего люблю восход над побережьем, в любое время года. Смотреть, как на чернильно-синем горизонте вдруг проклевывается розовая точка, как она наливается рыжим светом, а потом огненный шар медленно поднимается над волнами.

Я переехала в Орфеа через несколько месяцев после того, как подписала все бумаги о разводе.

Замуж я выскочила поспешно, за человека, исполненного всяческих достоинств, но не своего. Наверно, я так поспешила с браком из-за отца.

Мы с отцом всегда были в очень близких и тесных отношениях. С самого моего раннего детства мы с ним были одним целым. Я хотела делать то же, что и он. Повторяла все, что говорил он. Шла за ним, куда бы он ни направлялся.

Отец любит теннис. Я тоже играла в теннис, в одном с ним клубе. По воскресеньям мы с ним часто разыгрывали матчи, и чем старше я становилась, тем жестче делались наши поединки.

Отец обожает играть в скрэббл. По странной случайности я тоже обожаю эту игру. Много лет мы с ним на зимних каникулах отправлялись кататься на лыжах в Уистлер, в Британскую Колумбию. Каждый вечер после ужина мы садились в холле отеля и сражались в скрэббл, тщательно записывая все партии – кто выиграл и с каким количеством очков.

Мой отец – адвокат, окончил Гарвард, и я, само собой, без лишних вопросов поехала в Гарвард изучать право. Мне всегда казалось, что прямо с рождения я только этого и хотела.

Отец мной очень гордился, всегда и во всем. В теннисе, в скрэббле, в Гарварде. В любых обстоятельствах. Ему никогда не надоедало слушать потоки похвал, которые расточали в мой адрес. Больше всего на свете он любил, чтобы ему говорили, какая я умная и красивая. Я видела, с какой гордостью он перехватывал обращенные на меня взгляды, когда я где-нибудь появлялась – на вечеринке, куда мы приходили вместе, на теннисном корте, в холле нашей гостиницы в Уистлере. И в то же время он на дух не переносил всех моих парней. С шестнадцати-семнадцати лет у меня начались романы, но ни один мальчик в глазах отца не был для меня достаточно хорош, достаточно красив или достаточно умен.

– Ну, Анна, – говорил он, – могла бы найти себе кого-нибудь получше!

– Он мне очень нравится, папа, это все-таки главное, нет?

– Ты что, можешь представить себя замужем за этим типом?

– Папа, мне семнадцать лет! Я пока не собираюсь замуж!

Чем дольше длилась связь, тем мощнее становилась отцовская кампания обструкции. Вел он ее подспудно, не в лоб. Пользуясь любой возможностью, он каким-нибудь невинным замечанием, подмеченной деталью, брошенным вскользь соображением медленно, но верно разрушал образ очередного возлюбленного. И в конце концов я неизбежно с ним расставалась – в уверенности, что сама хотела разрыва; по крайней мере, мне хотелось так считать. Но хуже всего было то, что, когда появлялся новый, отец неизменно говорил: “Предыдущий у тебя был просто чудесный парень – жаль, между прочим, что вы расстались, – а что ты в этом нашла, я вообще не понимаю”. И я каждый раз попадалась. Неужели я в самом деле была такой простофилей, позволяла отцу без моего ведома управлять моими отношениями? Не знаю; скорее всего, я уходила от них не по каким-то конкретным причинам, а потому, что не решалась любить кого-то, кого не любит отец. Для меня было немыслимо оставаться с человеком, который не нравится отцу.

Окончив Гарвард, я сдала экзамен на адвоката в Нью-Йорке и стала работать в отцовском бюро. Продолжалось это год, за который я обнаружила, что правосудие с его возвышенными принципами – это лишь машина, неспешная и затратная, плодящая вороха бумаг и крючкотворство, из чрева которой даже победители, по сути, не могли вырваться без потерь. Вскоре я пришла к мысли, что куда успешнее смогу служить правосудию на его начальной стадии и принесу больше пользы на улице, чем в комнатах для свиданий с заключенными. Я подала документы в школу полиции – к величайшему огорчению родителей, особенно отца: он был очень недоволен моим уходом из конторы, но надеялся, что это не отречение, а мимолетная прихоть и я брошу учебу на полпути. Через год я сдала выпускные экзамены с отличными результатами, снискав единодушные похвалы наставников, и поступила инспектором в отдел уголовных расследований 55-го участка в Нью-Йорке.

И немедленно влюбилась в эту работу – главным образом, из-за множества мелких ежедневных побед, позволивших мне осознать, что хороший коп способен многое поправить в бурном хаосе жизни.

Мое место в отцовском бюро предложили адвокату по имени Марк; он был на несколько лет старше меня и уже довольно опытный.

Первый раз я услышала имя Марка за семейным ужином. Отец восхищался им. “Блестящий молодой человек, одаренный, красавец мужчина, – говорил он. – Все при нем. Даже в теннис играет”. А потом вдруг произнес слова, которые я услышала от него впервые в жизни: “Он тебе понравится, ни капли не сомневаюсь. Мне бы хотелось вас познакомить”.

Мне в тот период жизни очень хотелось с кем-нибудь познакомиться. Но из всех моих знакомств ничего серьезного не выходило. С тех пор как я пошла работать в полицию, все мои связи обрывались после первого же ужина или первого выхода “в свет”: узнав, что я коп, да еще из уголовки, все страшно возбуждались и начинали засыпать меня вопросами. Сама того не желая, я привлекала всеобщее внимание, все лучи света сходились на мне. И зачастую мой роман завершался на фразе вроде: “С тобой очень тяжко, Анна, всем интересна только ты, а я как будто не существую. Кажется, мне нужен кто-то другой, кто оставит мне больше места”.

Наконец однажды, зайдя как-то под вечер в контору проведать отца, я встретила пресловутого Марка и с радостью обнаружила, что он подобными комплексами не страдает: врожденное обаяние притягивало к нему все взгляды, он легко вписывался в любой разговор. Знал все обо всем, почти все умел, а если не умел, то умел восхищаться чужим умением. Я смотрела на него так, как никогда ни на кого не смотрела прежде – быть может, потому, что в глазах отца читалось упоение. Он обожал Марка. Тот был его любимчиком, они даже стали вместе играть в теннис. Отец говорил о нем не иначе как с придыханием.

Марк пригласил меня выпить кофе. Ток между нами пробежал немедленно. Идеальная алхимия, бешеный подъем. Третий кофе он принес мне в постель. Ни он, ни я ничего не говорили отцу, и однажды вечером, за ужином, он сказал:

– Как бы я хотел, чтобы у нас все было серьезно, по-настоящему…

– Но что?.. – с опаской спросила я.

– Я знаю, как тебя обожает отец, Анна. Он слишком высоко задрал планку. Не знаю, насколько он меня ценит.

Когда я передала слова Марка отцу, тот стал обожать его еще сильнее, даром что это было невозможно. Пригласил к себе в кабинет, откупорил бутылку шампанского.

Марк описал мне эту сцену, и я хохотала до слез. Схватила стакан, подняла его и, подражая отцовскому голосу и жестам, провозгласила: “За мужчину, который трахает мою дочь!”

Так начался наш с Марком страстный роман, переросший в самую настоящую привязанность в лучшем смысле слова. Первое серьезное испытание мы прошли, когда отправились на ужин к моим родителям. И я впервые за последние пятнадцать лет увидела, что отец сияет, что он приветлив и предупредителен по отношению к моему спутнику. Всех предыдущих он отметал с порога, а этот приводил его в экстаз.

– Какой парень! Какой парень! – твердил мне отец по телефону на следующий день.

– Просто потрясающий! – слышался на заднем плане голос матери.

– Ты уж постарайся, чтобы он не сбежал, как все прочие, – не постеснялся добавить отец.

– Да, ценный кадр, – сказала мать.

Момент, когда мы с Марком собирались пройти второе испытание – отпраздновать годовщину наших отношений, – совпал с традиционными лыжными каникулами в Британской Колумбии. Отец предложил отправиться в Уистлер всем вместе, и Марк охотно согласился.

– Если ты выживешь после пяти вечеров с отцом и особенно после матчей по скрэбблу, тебе впору давать медаль.

Он не только выжил, но еще и трижды выиграл. В довершение всего на лыжах он катался как бог, а в последний вечер, когда мы ужинали в ресторане и посетителю за соседним столиком стало плохо с сердцем, именно Марк вызвал скорую, а пока та ехала, оказывал больному первую помощь.

Мужчину спасли и доставили в больницу. Когда спасатели выносили его на носилках, врач, приехавший с ними, с восхищением пожал Марку руку: “Вы спасли человеку жизнь, вы настоящий герой”. Ему аплодировал весь ресторан, а владелец отеля не позволил нам заплатить за ужин.

Эту историю отец рассказывал полтора года спустя, на нашей свадьбе, объясняя приглашенным, какой Марк исключительный человек. А я сидела в белом платье и сияла, не сводя с мужа глаз.

Нашему браку суждено было продержаться меньше года.

Джесси Розенберг

Четверг, 3 июля 2014 года

23 дня до открытия фестиваля

Первая полоса “Орфеа кроникл”:

УБИЙСТВО СТЕФАНИ МЕЙЛЕР СВЯЗАНО

С ТЕАТРАЛЬНЫМ ФЕСТИВАЛЕМ?

Весь город взволнован убийством Стефани Мейлер, молодой журналистки “Орфеа кроникл”, чье тело было обнаружено в Оленьем озере. Горожане в тревоге, городским властям в начале летнего сезона приходится нелегко. Неужели среди нас бродит убийца?

Записка с упоминанием театрального фестиваля в Орфеа, найденная в машине Стефани, наводит на мысль, что она заплатила жизнью за журналистское расследование убийства в 1994 году мэра Гордона, основателя фестиваля, и его семьи.

Газету нам с Дереком показала Анна, когда мы встретились утром в окружном отделении полиции штата. Мы ждали доктора Ранджита Сингха, судмедэксперта: он должен был представить первые результаты вскрытия тела Стефани.

– Этого еще не хватало! – рассердился Дерек.

– Это я, дурак, сказал Майклу про записку, – произнес я.

– Я его встретила в кафе “Афина” перед тем, как сюда при ехать. По-моему, он сильно переживает из-за смерти Стефани. Сказал, что чувствует себя немного виноватым. Что слышно от криминалистов?

– Следы автомобильных покрышек на обочине 17-го шоссе, к сожалению, не поддаются анализу. Зато туфля точно принадлежит Стефани, а лоскут ткани – от футболки, которая была на ней. Еще они нашли след ее туфли на обочине.

– Это подтверждает, что в лес она зашла именно в этом месте, – подытожила Анна.

Наш разговор прервало появление доктора Сингха.

– Спасибо, что так быстро все сделали, – сказал ему Дерек.

– Хотел, чтобы вам было с чем работать до выходных Четвертого июля, – ответил тот.

Доктор Сингх, щеголеватый обходительный мужчина, водрузил на нос очки и зачитал нам основные пункты заключения:

– Я отметил несколько не вполне обычных деталей, – сразу приступил он к делу. – Стефани Мейлер умерла от утопления. Я обнаружил большое количество воды в легких и в желудке, а также тину в трахее. Присутствуют выраженные признаки цианоза и дыхательной недостаточности; это означает, что она боролась или, в данном случае, отбивалась. Имеются гематомы на затылке в форме отпечатка широкой ладони: по-видимому, ее крепко держали за шею и погружали головой в воду. Помимо следов тины в трахее, следы тины обнаружены на губах и зубах, а также на концах волос; это свидетельствует о том, что ее голову удерживали в воде на небольшой глубине.

– Есть ли следы насилия перед утоплением? – спросил Дерек.

– Следы сильных ударов отсутствуют, я имею в виду, что Стефани не забили до смерти и не избивали. Следов сексуального насилия также нет. Полагаю, что Стефани убегала от убийцы, и он ее настиг.

– Он? – переспросил Дерек. – По-твоему, это мужчина?

– Учитывая, какая нужна сила, чтобы удержать человека под водой, да, я бы скорее предположил, что это мужчина. Но могла быть и достаточно сильная женщина, почему нет.

– Значит, она бежала по лесу? – вмешалась Анна.

Сингх кивнул:

– Я обнаружил также множественные ушибы и царапины на лице и руках от соприкосновения с ветками. Имеются повреждения на стопе босой ноги. Очевидно, она со всех ног бежала через лес и содрала кожу на ступне о сухие ветки и камни. Присутствуют также следы земли под ногтями. Полагаю, что она, вероятнее всего, упала на берегу, и убийце оставалось лишь погрузить ее головой в воду.

– Следовательно, преступление непредумышленное, – сказал я. – Тот, кто это сделал, не собирался ее убивать.

– Как раз собирался об этом сказать, – подхватил доктор Сингх и показал нам фото плеч, локтей, кистей и коленей Стефани крупным планом.

На них были видны красноватые грязные раны.

– Вроде бы ссадины, – пробормотала Анна.

– Именно так, – подтвердил Сингх. – Более или менее поверхностные повреждения кожи, в которых я обнаружил фрагменты асфальта и гравия.

– Асфальта? – переспросил Дерек. – Что-то я не совсем понимаю, док.

– Смотрите, – пояснил Сингх, – судя по расположению ран, она катилась кувырком по асфальту. Возможно, это означает, что Стефани сама выпрыгнула на ходу из машины и побежала в лес.

Заключение Сингха вскоре было подтверждено двумя важными свидетельствами. Первым стал рассказ подростка, находившегося на отдыхе с родителями: по вечерам он встречался с компанией приятелей на пляже, вблизи которого мы обнаружили машину Стефани. Допрашивала его Анна, которой позвонили родители мальчика. Их встревожила шумиха в прессе, и они связались с полицией, полагая, что их сын, возможно, видел что-то важное. Они были правы.

Согласно заключению доктора Сингха, смерть Стефани произошла в ночь с понедельника на вторник, то есть в ночь, когда она пропала. Подросток рассказал, что как раз 23 июня отошел в сторонку от остальной компании, чтобы спокойно поговорить по телефону со своей подружкой, оставшейся в Нью-Йорке.

– Я сел на какой-то камень, оттуда была хорошо видна парковка, – рассказывал мальчик. – Там никого не было, я точно помню. А потом вдруг я увидел, что по тропинке из леса вышла молодая женщина. Подождала немножко, до половины одиннадцатого. Это я знаю, потому что как раз кончил разговаривать. Я в телефоне проверял. В эту минуту на парковку въехала машина. Девушку я видел в свете фар, потому и помню, что она была в белой футболке. Стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось, девушка перекинулась парой слов с человеком за рулем, потом села рядом с ним. Машина сразу уехала. Это та самая девушка, которая умерла?..

– Я проверю, – ответила Анна, чтобы не пугать его напрасно. – Ты не мог бы описать машину? Может, ты заметил какую-нибудь деталь и она тебе запомнилась? Может, видел номер? Хотя бы часть? Или название штата?

– Нет, простите.

– А кто был за рулем, мужчина или женщина?

– Не могу сказать. Слишком темно было, и все так быстро случилось. Да я особо и внимания не обратил. Если бы я знал…

– Ты мне уже очень, очень помог. Значит, ты подтверждаешь, что девушка села в машину добровольно?

– Да, совершенно! Она ее ждала, это точно.

Мальчик был последним, кто видел Стефани живой. К его показаниям добавилось свидетельство одного коммивояжера из Хиксвилла, который явился в окружное отделение полиции штата. По его словам, в понедельник 26 июня он приезжал в Орфеа к клиентам.

– Из города я выехал около половины одиннадцатого, двигался по 17-му шоссе в сторону автострады. Проезжая мимо Оленьего озера, я увидел на обочине машину с работающим мотором, обе дверцы были открыты. Мне, естественно, стало любопытно, я притормозил, подумал, может, кому помощь нужна. Бывает такое.

– В котором часу это было?

– Около 22.50. Во всяком случае, одиннадцати еще не было, это точно.

– Значит, вы притормозили, и?..

– Ну да, притормозил, странно мне показалось, что эта машина тут стоит. Огляделся и увидел, что по склону кто-то поднимается, какой-то силуэт. Я подумал, что, наверно, кому-то срочно приспичило. Не стал дальше разбираться, решил, что если бы этому человеку нужна была помощь, он бы подал знак. Поехал своей дорогой, вернулся домой и выкинул это все из головы. Вот только сейчас услышал в новостях, что на берегу Оленьего озера в понедельник вечером произошло убийство, связал это с тем, что видел, и подумал, что это может быть важно.

– Вы видели этого человека? Это был мужчина? Или женщина?

– По силуэту больше похоже на мужчину. Но темно слишком было.

– А машина какая?

Судя по тому немногому, что описал свидетель, речь шла о той же машине, какую четвертью часа раньше видел подросток на пляже. Вернувшись в кабинет Анны, мы связали во едино все детали и восстановили хронологию последнего вечера в жизни Стефани Мейлер.

– В восемнадцать часов она приезжает в “Кодиак”, – сказал я. – Кого-то ждет – видимо, убийцу, – но тот не показывается, а тайком следит за ней в ресторане. В двадцать два часа Стефани выходит из “Кодиака”. Вероятный убийца звонит ей из ресторанного таксофона и назначает встречу на пляже. Стефани встревожена и звонит полицейскому, Шону, но тот не отвечает. Тогда она направляется на место встречи. В двадцать два тридцать убийца заезжает за ней на машине. Она соглашается в нее сесть. Значит, она ему более или менее доверяет или, возможно, с ним знакома.

Анна прочертила красным маркером на громадной карте района, висящей на стене, предположительный маршрут автомобиля: отъехав от пляжа, должен был свернуть на Оушен-роуд, затем на 17-е шоссе на северо-восток, вдоль озера. От пляжа до Оленьего озера было пять миль, то есть четверть часа на машине.

– Около двадцати двух сорока пяти, – продолжал я, – Стефани, понимая, что ей грозит опасность, выпрыгивает из машины и бежит по лесу; убийца нагоняет ее и топит. Он забирает у нее ключи от дома и едет туда, вероятно, в тот же вечер, в понедельник. Не найдя ничего там, проникает в редакцию и выносит компьютер Стефани, но и там его ждет облом. Стефани была слишком осторожна. Чтобы выиграть время, он в полночь отправляет эсэмэску Майклу Берду, зная, что тот главный редактор газеты; он все еще надеется завладеть результатами расследования Стефани. Когда он понимает, что полиция штата подозревает исчезновение человека при невыясненных обстоятельствах, все ускоряется. Убийца возвращается в квартиру Стефани, но тут появляюсь я. Он меня вырубает, а на следующую ночь приходит снова и поджигает дом, надеясь уничтожить так и не найденную документацию.

Первый раз с тех пор, как началось это дело, у нас что-то прояснилось. Наши тиски начали сжиматься. Однако обитатели города пребывали на грани массового психоза, и первая полоса сегодняшней “Орфеа кроникл” подливала масла в огонь. До конца я это осознал, когда Анне позвонил Коди:

– Ты читала газету? Убийство Стефани связано с фестивалем. Я сегодня в пять вечера собираю волонтеров в кафе “Афина”, мы думаем объявить забастовку. Мы не чувствуем себя в безопасности. Возможно, фестиваль в этом году не состоится.

* * *

В это время в Нью-Йорке

Стивен Бергдорф с женой возвращались домой пешком.

– Я знаю, у журнала сложности, – ласково сказала ему жена, – но почему бы тебе все-таки не уйти в отпуск? Ты же знаешь, это пойдет на пользу нам всем.

– По-моему, с точки зрения финансов, сейчас не время для сумасбродных путешествий, – резко одернул ее Стивен.

– Сумасбродных? – возразила жена. – Моя сестра одолжит нам трейлер. Поедем по стране. Никаких особых расходов не потребуется. Доедем до Йеллоустонского национального парка. Дети мечтают побывать в Йеллоустоне.

– В Йеллоустоне? Там слишком опасно, медведи и все такое.

– Господи, Стивен, да что на тебя нашло? – рассердилась жена. – В последнее время только и делаешь, что ворчишь.

Они подошли к дому, и Стивен вздрогнул от неожиданности: их поджидала Элис.

– Здравствуйте, мистер Бергдорф, – сказала она.

– Элис, какой приятный сюрприз! – пробормотал он.

– Я принесла все нужные документы, вам осталось только подписать.

– Ну, разумеется, – отозвался Бергдорф; актер из него был никудышный.

– Документы срочные. Поскольку после обеда вас не было в офисе, я решила, что завезу их вам на подпись домой.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил Стивен, глупо улыбаясь жене.

Элис протянула ему папку со всякими письмами. Он проглядел первое письмо, держа папку так, чтобы супруга ничего не видела, – рекламная рассылка. Изобразив на лице интерес, он взглянул на следующее письмо. Это был листок, на котором Элис написала:

Наказание за то, что целый день не давал о себе знать: 1000 долларов.

Снизу был приколот скрепкой уже заполненный чек на ее имя из его чековой книжки. Книжку она у него изъяла.

– Вы уверены, что это корректная сумма? – дрожащим голосом спросил Бергдорф. – По-моему, дороговато.

– Цена справедливая, мистер Бергдорф. За качество надо платить.

– Ну, тогда подписываю, – еле выдавил он.

Подписав чек на 1000 долларов, он закрыл папку и протянул ее Элис. Попрощался с кривой улыбкой и ринулся вместе с женой в дверь. Через несколько минут он уже звонил ей из туалета, пустив воду из крана.

– Элис, ты рехнулась? – прошептал он, примостившись между унитазом и раковиной.

– Где тебя носило? Исчезаешь, и ни слуху ни духу?

– Мне надо было кое-куда смотаться, – промямлил Бергдорф, – а потом я заехал к жене на работу.

– Смотаться? Это еще куда?

– Мне велели никому не говорить.

– Если ты немедленно все не расскажешь, я сейчас заявлюсь к тебе и все расскажу твоей жене.

– Ладно, ладно, – взмолился Стивен. – В Орфеа я ездил. Послушай, Элис, Стефани убили…

– Что?! И ты туда ездил, трижды кретин! Боже, ну почему ты такой кретин? Что мне с тобой делать, дурак ты безмозглый?

Элис в бешенстве бросила трубку. Прыгнула в такси и отправилась в Манхэттен, в конец Пятой авеню, где расположены шикарные бутики. У нее есть тысяча долларов на карманные расходы, и она ни в чем себе не будет отказывать.

Элис вышла из такси неподалеку от застекленной башни, где находился офис “Канала 14”, влиятельной частной телестудии. В конференц-зале на 53-м этаже генеральный директор Джерри Райс проводил совещание руководства канала:

– Как вы знаете, наш рейтинг с начала лета сильно понизился, я бы даже сказал, катастрофически рухнул. Потому я вас и собрал. Мы должны срочно что-то предпринять.

– Где главная проблема? – спросил кто-то из креативщиков.

– Проблема с нашей восемнадцатичасовой программой. Нас заткнул за пояс “Смотри!”.

Канал “Смотри!” был прямым конкурентом “Канала 14”: примерно та же аудитория, равный рейтинг, сходный контент. Каналы вели ожесточенную борьбу за рекордные рекламные бюджеты на самые популярные передачи.

– “Смотри!” крутит дико успешное реалити-шоу, – пояснил директор по маркетингу.

– В чем там фишка? – спросил Джерри Райс.

– Вообще-то ни в чем. Показывают трех сестер. Как они обедают, ходят по магазинам, на гимнастику, ссорятся, мирятся. Их типичный день.

– И где они работают?

– Нигде не работают, – отозвался программный директор. – Им за то и платят, что они ни фига не делают.

– Такое мы сами можем сделать, даже лучше! – заявил Джерри. – Нужно еще более бытовое реалити-шоу.

– Но целевая аудитория реалити-шоу – люди скорее бедные и малообразованные, – заметил шеф-редактор. – Они включают телевизор, чтобы им дали мечту.

– Вот именно, – ответил Джерри, – нам нужна идея, как обратить зрителя к самому себе, к его стремлениям. Реалити-шоу, влекущее его вперед! К осени мы могли бы представить новую концепцию. Надо нанести решающий удар! У меня уже есть слоган: “Канал 14. Ваша мечта – в вас самих!”

Предложение было принято на ура.

– О, звучит круто! – одобрил директор по маркетингу.

– Я хочу, чтобы к осени у нас была ломовая передача. Чтобы все на ушах стояли! Чтобы мы к сентябрю запустили гениальную концепцию и вся аудитория была нашей! Даю вам ровно десять дней: в понедельник четырнадцатого июля мне нужны предложения по главной программе осени.

Джерри распустил собравшихся. Когда все стали расходиться, у него запищал телефон. Звонила его жена, Синтия. Он снял трубку.

– Джерри, – с упреком сказала Синтия, – я уже не первый час не могу тебе дозвониться.

– Прости, у меня было совещание. Ты же знаешь, у нас сейчас напряженка, готовим программы к следующему сезону. Что случилось?

– Дакота сегодня вернулась в одиннадцать утра. И опять пьяная.

Джерри беспомощно вздохнул:

– Синтия, ну я-то что могу поделать?

– В конце концов, эта наша дочь, Джерри! Ты же слышал, что сказал доктор Лерн: ее надо увозить из Нью-Йорка.

– Увозить из Нью-Йорка! Как будто это что-то изменит.

– Джерри, не будь ты таким фаталистом! Ей всего девятнадцать. И ей нужна помощь.

– Как будто мы не пытаемся ей помочь…

– Ты себе не представляешь, каково ей сейчас, Джерри!

– Зато я прекрасно себе представляю, что моя девятнадцатилетняя дочь – наркоманка! – взорвался он, но успел понизить голос на последней фразе, чтобы никто не услышал.

– Давай не по телефону, – предложила Синтия, чтобы его успокоить. – Ты где?

– Как ты думаешь, где я могу быть?

– Вот я и спрашиваю. Сеанс у доктора Лерна в семнадцать ноль-ноль, – напомнила Синтия. – Ты что, забыл?

У Джерри глаза полезли на лоб: совсем вылетело из головы! Он пулей вылетел из кабинета и помчался к лифту.

Каким-то чудом в кабинете доктора Лерна на Мэдисон-авеню он оказался вовремя. Полгода назад Джерри согласился ходить на еженедельные сеансы семейной терапии вместе с женой Синтией и дочерью Дакотой, девятнадцати лет.

Райсы устроились втроем на диване; доктор Лерн, как всегда, восседал напротив, в кресле.

– Ну, – поинтересовался доктор, – что случилось за время после нашего последнего сеанса?

– Вы хотите сказать, за две недели, – фыркнула Дакота, – папочка ведь на прошлой неделе забыл явиться?..

– Уж прости, пожалуйста, я работаю! Оплачиваю безумные семейные расходы! – огрызнулся Джерри.

– Ох, Джерри, очень тебя прошу, не начинай! – взмолилась жена.

– Я сказал просто “нашего последнего сеанса”, – заметил терапевт бесстрастным тоном.

Синтия попыталась направить разговор в более конструктивное русло:

– Я сказала Джерри, что ему надо больше времени проводить с Дакотой.

– И что вы об этом думаете, Джерри? – спросил доктор Лерн.

– Думаю, что летом с этим будет сложно: нам надо полностью проработать концепцию передачи. Конкуренция – штука жесткая, мы во что бы то ни стало должны к осени запустить новую программу.

– Джерри, – раздраженно сказала Синтия, – кто-то же может тебя заменить? У тебя вечно ни для кого нет времени, одна работа!

– Мне надо кормить семью и психиатра, – бесцеремонно отозвался Джерри.

Доктор Лерн и бровью не повел.

– Ты вообще думаешь только о своей говенной работе, папа! – воскликнула Дакота.

– Потрудись не прибегать к подобной лексике, – одернул дочь Джерри.

– Джерри, – обратился к нему терапевт, – как вы думаете, что Дакота пытается вам сказать в подобной форме?

– Что благодаря этой “говенной работе” ей оплачивают телефон, шмотки, ее долбаную машину и то, что она пихает себе в нос!

– Дакота, ты это пытаешься сказать отцу?

– Не-а. Я собаку хочу, – ответила Дакота.

– Час от часу не легче, – взвыл Джерри. – Сперва тебе нужен компьютер, теперь еще и собака…

– Не говори мне больше про этот компьютер! – вскрикнула Дакота. – Никогда больше про него не говори!

– Вы купили компьютер по просьбе Дакоты? – продолжал свои расспросы Лерн.

– Да, она так любила писать, – объяснила Синтия Райс.

– Тогда почему бы не завести ей собаку?

– Потому что она безответственная, – ответил Джерри.

– Откуда ты знаешь, ты же мне не даешь попробовать! – возразила Дакота.

– Вижу, как ты обращаешься с собой, мне вполне достаточно! – парировал отец.

– Джерри! – вскрикнула Синтия.

– И вообще она хочет собаку, потому что ее подружка Нейла завела собаку, – с умным видом объяснил Джерри.

– Она Лейла, а не Нейла! Ты даже не знаешь, как зовут мою лучшую подругу!

– Эта девица – твоя лучшая подруга? Она собаку назвала Марихуаной.

– Ну и что, Марихуана очень милая! – возразила Дакота. – Ей всего два месяца, а она уже просится на улицу!

– Черт, да не в том же проблема! – рассердился Джерри.

– В чем же тогда проблема? – спросил доктор Лерн.

– Проблема в том, что эта Лейла плохо влияет на мою дочь. Когда они вместе, они всякий раз черт-те чем занимаются. Если хотите знать мое мнение, все случилось не из-за компьютера, а из-за этой Лейлы!

– Проблема в тебе, папа! – закричала Дакота. – В том, что ты совсем дурак и ничего не понимаешь!

Она вскочила с дивана и выбежала из кабинета. Сеанс продолжался от силы четверть часа.

* * *

В 17.15 мы с Анной и Дереком приехали в кафе “Афина” в Орфеа. Нашли столик в углу и незаметно устроились там. Зал был битком набит волонтерами и любопытными, сбежавшимися поглазеть на странное сборище. Коди, близко к сердцу принимавший свои обязанности главы волонтеров, стоял на стуле и чеканил слова, а толпа хором их подхватывала.

– Мы в опасности! – кричал Коди.

– Да, в опасности! – отозвались внимавшие ему волонтеры.

– Мэр Браун скрывает от нас правду о смерти Стефани Мейлер. Знаете, почему ее убили?

– Почему? – проблеял хор.

– Из-за театрального фестиваля!

– Фестиваля! – возопили волонтеры.

– Зачем мы тратим свое время? Чтобы нас всех перебили?

– Неееееет! – взвыла толпа.

Официант принес нам кофе и меню. Я не первый раз видел его в ресторане. Это был явный потомок индейцев, с длинными волосами, тронутыми сединой. Мне запало в память его имя: его звали Массачусетс.

Волонтеры поочередно брали слово. Многих встревожила заметка в “Орфеа кроникл”, они боялись стать следующими жертвами убийцы. Мэр, находившийся здесь же, выслушивал упреки каждого и пытался своими ответами урезонить волонтеров и успокоить их.

– Никакого серийного убийцы в Орфеа нет, – отчеканил он.

– Как же нет убийцы, если Стефани Мейлер убили, – заметил какой-то коротышка.

– Послушайте, случилась трагедия, это верно. Но никакого отношения ни к вам, ни к фестивалю она не имеет. Вам не о чем беспокоиться.

Коди, снова взобравшись на стул, обратился к мэру:

– Господин мэр, мы не позволим себя убивать ради театрального фестиваля!

– В сотый раз повторяю, – возразил Браун, – это дело, каким бы ужасным оно ни было, не имеет к фестивалю ни малейшего отношения! Это полный абсурд! Вы отдаете себе отчет, что без вас фестиваль не состоится?

– То есть вас только это и заботит, господин мэр? – возмутился Коди. – Только ваш дурацкий фестиваль, а не безопасность ваших сограждан?

– Я просто предупреждаю вас о последствиях неразумного решения. Если театральный фестиваль не состоится, город не оправится от такого удара.

– Это знак! – закричала вдруг одна женщина.

– Какой знак? – беспокойно спросил молодой человек.

– Это Черная ночь! – вопила женщина.

Мы с Дереком и Анной изумленно переглянулись. По всему кафе при этих словах прокатился гул жалобных, встревоженных голосов. Коди прилагал все силы, чтобы вновь завладеть аудиторией, и, когда наконец воцарилась тишина, предложил перейти к голосованию.

– Кто за то, чтобы объявить общую забастовку до тех пор, пока убийца Стефани не будет арестован?

Поднялся лес рук. Почти все волонтеры отказались работать дальше.

– Общая забастовка объявлена, – провозгласил Коди. – Она продлится до тех пор, пока убийца Стефани Мейлер не будет арестован и нам не будет обеспечена безопасность.

Собрание закончилось, толпа шумно повалила из ресторана под теплые лучи вечернего солнца. Дерек поспешил за женщиной, которая говорила про “Черную ночь”.

– Простите, что такое “Черная ночь”? – спросил он.

Она со страхом уставилась на него:

– Вы не здешний?

– Нет. Я из полиции штата.

Он показал ей жетон, и женщина еле слышно сказала:

– Черная ночь – это самое ужасное, что может произойти. Воплощение величайшей беды. Однажды она уже случилась и скоро повторится.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Значит, вы ничего не знаете? Про лето 1994 года, лето Черной ночи?

– Вы имеете в виду четыре убийства?

Она испуганно кивнула:

– Эти убийства и были Черной ночью! И этим летом она повторится! Уезжайте отсюда подальше, уезжайте, пока беда не настигла вас и не обрушилась на город. Этот фестиваль проклят!

Она поспешно направилась к выходу и смешалась с последними выходившими волонтерами. Кафе “Афина” опустело, и Дерек вернулся к нам за столик. Кроме нас, в ресторане остался только Браун.

– Похоже, женщина изрядно напугана всей этой историей с “Черной ночью”, – сказал я ему.

Он пожал плечами:

– Не обращайте внимания, капитан. “Черная ночь” – всего лишь смехотворная легенда. Эта женщина мелет вздор.

Браун тоже удалился. Массачусетс немедленно подошел к нашему столику, долить нам кофе, хотя мы едва пригубили свои чашки. Я понял, что он искал предлог с нами поговорить.

– Мэр сказал вам неправду, – шепнул он. – “Черная ночь” – не просто городская легенда. У нас многие в нее верят и видят в ней предсказание. В 1994 году оно уже сбылось.

– Предсказание чего? – спросил Дерек.

– Того, что однажды из-за некой пьесы весь город на целую ночь погрузится в хаос – в ту самую Черную ночь.

– И в девяносто четвертом так и случилось? – поинтересовался я.

– Помню, сразу после того, как мэр Гордон объявил, что организует театральный фестиваль, в городе стали твориться странные вещи.

– Какие вещи? – спросил Дерек.

Ответить Массачусетс не успел: в этот момент дверь открылась, и вошла владелица кафе “Афина”. Я сразу ее узнал. Это была Сильвия Тенненбаум, сестра Теда Тенненбаума. Тогда ей было лет сорок, значит, сейчас под шестьдесят, но с виду она нисколько не изменилась: все та же дама себе на уме, с которой я сталкивался в ходе расследования. Увидев нас, она не сумела скрыть замешательства, но тут же напустила на себя непроницаемый вид.

– Мне сказали, что вы снова в нашем городе, – произнесла она ледяным тоном.

– Добрый день, Сильвия, – ответил я. – Не знал, что теперь ресторан принадлежит вам.

– Кому-то же надо было им заниматься после того, как вы убили брата.

– Мы вашего брата не убивали, – возразил Дерек.

– Вам здесь не рады, – отчеканила она в ответ. – Платите и уходите.

– Хорошо, – сказал я. – Мы приехали не для того, чтобы вам докучать.

Я попросил счет. Через минуту Массачусетс положил перед нами кассовый чек, на котором приписал внизу шариковой ручкой:

Поинтересуйтесь, что случилось в ночь с 11 на 12 февраля 1994 года.

* * *

– Я как-то не соотнесла Сильвию с Тедом Тенненбаумом, – сказала Анна, когда мы вышли из кафе “Афина”. – Что случилось с ее братом?

Об этом нам с Дереком говорить не хотелось. Повисла пауза, и Дерек решил сменить тему:

– Давайте для начала разберемся с этой “Черной ночью” и припиской Массачусетса.

Кто наверняка мог нам в этом помочь, так это Майкл Берд; мы отправились в редакцию “Орфеа кроникл”. Когда мы появились в кабинете Майкла, он спросил:

– Вы из-за передовицы пришли?

– Нет, – ответил я, – но раз уж вы сами про нее заговорили, так скажите на милость, зачем вы это сделали? Я рассказал вам о записке в машине Стефани просто по-дружески! А вовсе не для того, чтобы вы это выносили на первую полосу газеты.

– Стефани была очень храбрая женщина, таких журналистов, как она, еще поискать! – ответил Майкл. – Я не позволю, чтобы ее смерть оказалась напрасной: о ее работе должны знать все!

– Совершенно верно, Майкл. И лучший способ отдать дань ее памяти – завершить расследование. А не сеять в городе панику, вываливая на всеобщее обозрение все обстоятельства дела.

– Простите, Джесси, – произнес Майкл. – У меня такое чувство, словно я не сумел защитить Стефани. Я бы многое отдал, чтобы открутить все назад. Да еще повелся на эту чертову эсэмэску. Ведь я же сам неделю назад вам говорил, что беспокоиться не о чем.

– Вы не могли знать, Майкл. Не терзайте себя понапрасну, тем более что в тот момент ее все равно уже не было в живых. Вы уже ничего не могли сделать, и никто не мог.

Майкл в отчаянии рухнул на стул.

– Но вы можете помочь нам найти того, кто это сделал, – добавил я.

– Что угодно сделаю, Джесси, я в полном вашем распоряжении.

– Стефани интересовалась одним выражением, “Черная ночь”. Мы не понимаем, что оно значит.

Он усмехнулся:

– Я видел эти два слова в записке, которую вы мне показывали, и мне тоже стало любопытно. Так что я покопался в архиве газеты.

Он вынул из ящика стола папку и протянул нам. Там были собраны статьи за период с осени 1993-го до лета 1994 года, в них шла речь о тревожных и загадочных надписях. Сперва они появились на стене почты: “Скоро настанет Черная ночь”. Потом распространились по всему городу.

Однажды ночью, в ноябре 1993 года, листки с надписью “Близится Черная ночь” были обнаружены под дворниками сотен машин.

А в декабре 1993 года, как-то утром, все обитатели города, проснувшись, нашли у себя под дверью листок: “Готовьтесь, наступает Черная ночь”.

В январе 1994 года на дверях мэрии появилась надпись краской. Был запущен обратный отсчет: “Через полгода настанет Черная ночь”.

В феврале 1994 года, после поджога используемого не по назначению здания на Мейн-стрит, пожарные обнаружили на стенах еще одну надпись: “Черная ночь вскоре наступит”.

Так продолжалось до начала июня 1994 года, когда настал черед Большого театра. Вандалы написали на фасаде: “Скоро начнется театральный фестиваль. И Черная ночь”.

– Значит, “Черная ночь” действительно связана с театральным фестивалем, – подытожил Дерек.

– Полиции так и не удалось найти того, кто скрывался за этими угрозами, – добавил Майкл.

– Анна обнаружила эту надпись в архиве, на месте досье полицейского расследования убийств 1994 года, а еще в ящике стола Кирка Харви.

Быть может, Кирк Харви что-то знал? И это что-то стало причиной его загадочного исчезновения? Еще нас интересовало, что могло произойти в Орфеа в ночь с 11 на 12 февраля 1994 года. Порывшись в архиве, мы нашли в номере газеты от 13 февраля статью о поджоге здания на Мейн-стрит, принадлежавшего Теду Тенненбауму, который, вопреки решению мэра Гордона, хотел открыть в нем ресторан.

Мы с Дереком знали об этом эпизоде, еще когда расследовали убийства. Но для Анны эта информация стала откровением.

– Это было до кафе “Афина”, – объяснил Дерек. – Как раз пожар и позволил изменить назначение здания и превратить его в ресторан.

– Поджог устроил сам Тед Тенненбаум? – спросила она.

– Точно мы так и не выяснили, – ответил Дерек. – Но про эту историю знали все. Должна быть какая-то другая причина, почему официант “Афины” хотел, чтобы мы присмотрелись ко всему этому поближе.

Вдруг он нахмурился и стал сравнивать статью о пожаре с одной из статей про Черную ночь:

– Твою ж налево, Джесси!

– Что ты такое нашел? – спросил я.

– Послушай-ка. Это из статьи про надписи с “Черной ночью”:

Спустя два дня после пожара, уничтожившего здание на Мейн-стрит, пожарные, разбирая обломки, обнаружили на стене надпись: Черная ночь вскоре наступит.

– Значит, “Черная ночь” как-то связана с Тедом Тенненбаумом?

– А если вся эта история про “Черную ночь” – правда? – задумалась Анна. – А если городу действительно суждено было на целую ночь погрузиться в хаос из-за какой-то пьесы? А если 26 июля, в день открытия фестиваля, снова произойдет убийство или бойня, подобная той, что случилась в девяносто четвертом? А если убийство Стефани было всего лишь прелюдией к чему-то гораздо более серьезному и этого надо ждать в ближайшее время?

Дерек Скотт

В тот вечер, в середине августа 1994 года, мы с Джесси, пережив унижение от адвоката Теда Тенненбаума, покатили в Куинс. Нас туда позвали Дарла с Наташей, решившие во что бы то ни стало нас отвлечь. Они дали нам адрес в Риго-парке. Приехав, мы увидели какой-то домишко в строительных лесах. Вывеска на нем была завешена тканью, а перед ним поджидали сияющие Дарла с Наташей.

– Это мы где? – поинтересовался я.

– У нашего будущего ресторана, – улыбнулась Дарла.

Мы с Джесси пришли в восторг и тут же забыли и про Орфеа, и про убийства, и про Теда Тенненбаума. Их ресторанные планы вот-вот осуществятся! Наконец-то часы изнурительной работы принесут плоды, они смогут уйти из “Голубой лагуны” и воплотить свою мечту в жизнь.

– Когда думаете открыться? – спросил Джесси.

– До конца года, – ответила Наташа. – Еще внутренняя отделка осталась.

Мы знали, что их заведение будет иметь бешеный успех. Очередь за свободным столиком растянется на весь квартал!

– И как будет называться ваш ресторан? – спросил Джесси.

– Вот потому-то мы вас и позвали, – сказала Дарла. – Только что вывеску повесили. Название мы давно придумали и решили, что, если откроем ее загодя, вся округа будет о ней судачить.

– А это не дурная примета – открыть вывеску ресторана раньше его самого? – поддразнил я их.

– Не болтай глупости, Дерек, – со смехом ответила Наташа.

Она достала из заначки бутылку водки и четыре стопки, налила их до краев и раздала нам. Дарла ухватилась за веревочку, приделанную к закрывающему вывеску полотну, и на счет “три!” они дружно рванули ее. Ткань спланировала в воздухе, как парашют, и нам предстало сияющее в ночи название ресторана:

МАЛЕНЬКАЯ РОССИЯ

Мы подняли стопки за “Маленькую Россию”, потом выпили еще, потом пошли все осматривать. Дарла с Наташей показали нам планы, чтобы мы могли представить себе, как все будет выглядеть внутри. Внизу было тесное помещение, там они собирались устроить офис. По лестнице можно было подняться на крышу; там мы и провели большую часть жаркой летней ночи – пили водку при свечах, ужинали приготовленной девушками снедью и любовались на очертания Манхэттена вдали.

Я смотрел на сидевших в обнимку Джесси с Наташей. Такая красивая пара, такой счастливый у них вид… Не приходилось сомневаться, что их не разлучит ничто и никогда. Глядя на них, мне страшно захотелось пережить нечто подобное. Дарла сидела рядом. Я пристально посмотрел ей в глаза, она слегка погладила меня по руке, и я ее поцеловал.

Наутро мы вернулись к делам. Вели наружное наблюдение за кафе “Афина” и маялись с похмелья.

– Ну, – спросил Джесси, – переспал с Дарлой?

Я только улыбнулся. Он расхохотался. Вообще-то нам было не до смеха: все расследование надо было начинать сначала.

Мы по-прежнему не сомневались, что незадолго до убийства Лина Беллами видела на улице фургон Теда Тенненбаума. Логотип кафе “Афина” нельзя было спутать ни с чем: Тенненбаум для того и наклеил его на заднее стекло машины, чтобы все узнавали его заведение. Но у нас было слово Лины против слова Теда. Нужно было добыть что-то еще.

Мы ходили по кругу. В мэрии нам сказали, что Гордон был в бешенстве из-за пожара в доме Теда Тенненбаума. Мэр был уверен, что тот сам совершил поджог. Но у Теда явно был дар заметать следы. Оставалась единственная надежда: опровергнуть его алиби, доказать, что в вечер убийства он на какое-то время покидал здание Большого театра. Дежурство его продолжалось с 17.00 до 23.00, то есть шесть часов. Доехать до дома мэра и обратно можно было минут за двадцать. Всего каких-то двадцать минут. Мы опросили всех волонтеров, которые были за кулисами в вечер открытия фестиваля: все утверждали, что в тот вечер видели Теда, причем не один раз. Но вопрос заключался в том, находился он в Большом театре все 6 часов или 5 часов 40 минут? Ответ на этот вопрос менял все. Но никто ничего не знал. Его видели то возле гримерок, то у декораций, то в буфете, куда он заскочил за сэндвичем. Его видели повсюду и нигде.

Расследование буксовало, и мы уже было совсем потеряли надежду. Но однажды утром нам позвонила какая-то банковская служащая из Хиксвилла. Ее звонок переломил ход расследования.

Джесси Розенберг

Пятница, 4 июля – суббота, 6 июля 2014 года

22 дня до открытия фестиваля

Дерек с Дарлой каждый год на Четвертое июля устраивали в саду большой праздник с барбекю. Они пригласили нас с Анной. Я отклонил приглашение, сослался на то, что меня якобы звали в другое место. Национальный праздник я провел в одиночестве, на кухне, безуспешно пытаясь изобразить соус для гамбургеров, секретом которого когда-то владела Наташа. Все мои попытки закончились неудачей. Все время чего-то не хватало, и я не мог понять, чего именно. Когда-то Наташа придумала этот соус для сэндвичей с ростбифом, а я предложил класть его и в гамбургеры тоже. Получилось невероятно вкусно. Но ни один из доброго десятка гамбургеров, изготовленных мною в тот день, не был похож на те, что делала Наташа.

Анна, со своей стороны, отправилась на традиционное семейное празднество к родителям, в Вустер, шикарный пригород неподалеку от Нью-Йорка. Она уже подъезжала, когда раздался панический звонок сестры:

– Анна, ты где?

– Почти приехала. Что случилось?

– Барбекю устраивает новый сосед папы с мамой.

– А, кто-то наконец купил дом по соседству?

– Ага, – ответила сестра. – Анна, ты в жизни не угадаешь, кто именно! Марк! Марк, твой бывший муж.

Анна в смятении резко нажала на тормоз. Из телефона доносился голос сестры: “Анна? Анна, ты тут?” По воле случая она остановилась ровно у того самого дома. Она всегда считала его симпатичным, но теперь он ей казался ужасно безвкусным. Она вгляделась в развешанные над окнами смехотворные национальные флаги. Ну чисто Белый дом. Марк всегда из кожи вон лез, чтобы понравиться ее родителям. Анна никак не могла решить, то ли ей остаться, то ли сбежать, и решила немного посидеть в машине. На соседнем газоне резвились дети, сидели счастливые родители. Больше всего на свете ей хотелось создать семью. Она завидовала подругам, удачно вышедшим замуж. Завидовала счастливым матерям.

В стекло машины кто-то постучал, Анна вздрогнула. Это была мать.

– Анна, умоляю, не позорь нас, и пойдем, пожалуйста. Все знают, что ты здесь.

– Почему ты меня не предупредила? – резко спросила Анна. – Я бы не неслась бог знает куда.

– Вот потому и не сказала.

– Вы что, с ума сошли, отмечать Четвертое июля у моего бывшего мужа?

– Мы отмечаем Четвертое июля с нашим соседом, – возразила мать.

– Ой, не передергивай, ради бога!

Гости понемногу скапливались на газоне, глазели на странную сцену. С ними стоял и Марк, с любимым своим видом побитой собаки.

– Это все из-за меня, – произнес он. – Не надо было мне вас приглашать, не предупредив Анну. Придется все отменить.

– Никто ничего отменять не будет, Марк! – рассердилась мать Анны. – Ты не обязан обо всем докладывать моей дочери!

Анна услышала, как кто-то прошептал:

– Бедняга Марк, так унижаться, а ведь он так щедро нас принимает…

На Анну устремились негодующие взоры. Ей не хотелось давать Марку повод настроить против нее ее собственную семью. Она вышла из машины и присоединилась к гостям. Праздновали в дальней части сада, у бассейна.

Марк с отцом Анны, нарядившись в одинаковые фартуки, хлопотали вокруг гриля. Все восторгались новым домом Марка и отличным вкусом его гамбургеров. Анна взяла бутылку белого вина и уселась в уголке, дав себе слово держаться корректно и не устраивать скандалов.

В нескольких десятках миль оттуда, в Манхэттене, Мита Островски сидел у себя в квартире на Сентрал-Парк-Уэст и грустно смотрел в окно кабинета. Сперва он было решил, что его увольнение из “Нью-Йорк литерари ревью” – попросту каприз Бергдорфа и тот на следующий же день позовет его обратно, скажет, какой он незаменимый и неповторимый. Но Бергдорф не позвонил. Зайдя в редакцию, Островски обнаружил, что из его кабинета вынесли всю мебель, а книги сгрузили в коробки. К Бергдорфу его не пустила секретарша. Он пытался ему звонить, но напрасно. Что теперь с ним будет?

В комнату вошла домработница, поставила перед ним чашку чаю.

– Я уж пойду, мистер Островски, – тихо сказала она. – К сыну еду на праздники.

– И вы совершенно правы, Эрика, – отвечал критик.

– Могу я что-то для вас сделать, прежде чем уйду?

– Не будете ли вы столь любезны взять подушку и меня придушить?

– Нет, мистер Островски, этого я не могу.

– В таком случае можете идти, – вздохнул Островски.

По другую сторону парка, на Пятой авеню, Джерри и Синтия собирались в гости к друзьям, праздновать День независимости.

Дакота осталась дома, сославшись на головную боль. Родители не стали возражать: пусть лучше сидит дома. Когда они уходили, она смотрела телевизор в гостиной. Прошло несколько часов; она устала, ей было одиноко в необъятной квартире. В конце концов она свернула косяк и, прихватив бутылку водки из отцовского бара – она знала, где он прячет ключ, – устроилась на кухне у вытяжки, покурить и выпить. Покончив с косяком, она, слегка пьяная и под кайфом, пошла к себе в комнату, достала школьный альбом, нашла нужную страницу и вернулась на кухню. Свернула второй джойнт, отхлебнула еще водки и погладила кончиками пальцев фотографию одной из учениц. Тары Скалини.

Произнесла вслух ее имя. Тара. Захохотала, потом расплакалась. И зашлась в истерических рыданиях. Повалилась на пол, молча глотая слезы, и лежала, покуда у нее не зазвонил телефон. Лейла.

– Привет, Лейл, – отозвалась Дакота, сняв трубку.

– Что-то голос у тебя хреновый, Дакота. Ты ревешь, что ли?

– Угу.

Красивая, юная, почти еще ребенок, она лежала на полу, и ее пышные волосы ореолом рассыпались вокруг тонкого лица.

– Хочешь, приходи ко мне? – предложила Лейла.

– Я родакам обещала, что буду дома. Но мне ужасно хочется, чтобы ты ко мне сюда пришла. Не хочу быть совсем одна.

– Сейчас такси поймаю и буду, – обещала Лейла.

Дакота нажала на отбой и вытащила из кармана пластиковый пакетик с белесым порошком. Кетамин. Вытряхнула его в стакан, развела водкой и залпом выпила.

Опустошенную на три четверти бутылку водки Джерри обнаружил только назавтра, в субботу утром. Перерыв кухонное помойное ведро и обнаружив два окурка, он уже собирался вытряхнуть дочь из постели, но Синтия уговорила его подождать, пока та встанет сама. Не успела Дакота выползти из комнаты, как он потребовал объяснений.

– Ты обманула наше доверие, и не в первый раз! – вопил он, потрясая бутылкой и окурками.

– Ой, да не нуди, ты как будто сам никогда молодым не был, – ответила Дакота.

Она вернулась к себе и снова улеглась. Родители немедленно двинулись за ней.

– Ты отдаешь себе отчет, что высосала почти всю бутылку водки и курила марихуану в нашем доме? – в бешенстве вопрошал отец.

– Зачем ты сама себя разрушаешь? – спрашивала Синтия, изо всех сил стараясь не давить на дочь.

– А вам-то что за дело? – отозвалась Дакота. – Вы по-любому будете рады, когда меня не станет!

– Дакота! Как ты можешь так говорить? – оскорбилась мать.

– В раковине два стакана, кто здесь был? – потребовал отчета Джерри Райс. – В гости зовешь невесть кого?

– Друзей зову, в чем проблема?

– Проблема в том, что ты куришь марихуану!

– Спокуха, всего-то один косяк.

– Не держи меня за идиота, я знаю, что ты принимаешь всякую дрянь! Кто был с тобой? Опять эта паршивка Нейла?

– Она ЛЕЙЛА, папа, а не НЕЙЛА! И она не паршивка! Хватит считать, что, раз у тебя бабло, ты лучше всех!

– Ты на это бабло живешь! – заорал Джерри.

– Дорогая, – Синтия попыталась разрядить обстановку, – мы с папой беспокоимся. Мы считаем, что тебе нужно лечиться от зависимости.

– Я уже хожу к доктору Лерну.

– Мы думаем о специализированном центре.

– Терапия? Нет уж, второй раз я терапию проходить не буду! Валите из моей комнаты!

Она схватила плюшевую игрушку, никак не вязавшуюся с обстановкой комнаты, и запустила в сторону двери, чтобы прогнать родителей.

– Будешь делать то, что тебе говорят, – ответил Джерри, твердо решив не давать ей спуску.

– Я не поеду, слышите? Не поеду! Я вас ненавижу!

Она вскочила и захлопнула дверь, чтобы ее оставили в покое. Потом в слезах позвонила Лейле.

– Что стряслось, Дакота? – встревожилась Лейла, услышав ее рыдания.

– Родаки хотят меня отправить в специализированный центр.

– Чего? На детокс? И когда?

– Понятия не имею. Хотят в понедельник говорить с психом. Не поеду! Не поеду, слышишь? Вечером свалю. Видеть больше не могу этих мудаков. Как только они уснут, сделаю ноги.

В то же утро в Вустере Анна, ночевавшая у родителей, отбивалась от матери: та за завтраком набросилась на нее с расспросами.

– Мама, – взмолилась наконец Анна, – у меня голова трещит после вчерашнего. Дай мне, пожалуйста, спокойно выпить кофе.

– Ах вот как, ты напилась! – в отчаянии возопила мать. – Ты что же, теперь пьешь?

– Когда меня все достают, да, мама, пью.

– Если бы ты не ушла от Марка, мы бы сейчас жили рядом, – вздохнула мать.

– Значит, слава богу, что мы больше не вместе.

– У вас с Марком в самом деле все кончено?

– Мама, мы развелись год назад!

– Ох, дорогая, ты же знаешь, нынче это ничего не значит: люди живут вместе, потом женятся, потом трижды разводятся и в итоге сходятся опять.

Анна в ответ только вздохнула, взяла свой кофе и встала из-за стола.

– С того трагического дня у ювелирного Сабара ты сама не своя, Анна, – сказала мать. – По-моему, эта служба в полиции сломала тебе жизнь.

– Я отняла у человека жизнь, мама. И я никак не могу это изменить.

– Ты что же, наказание себе придумала – жить в этой дыре?

– Я знаю, мама, тебе не такую дочь хотелось иметь. Но что бы ты ни считала, в Орфеа мне хорошо.

– Я думала, ты станешь в этом городе шефом полиции, – не отставала мать. – Что произошло?

Анна молча ушла на террасу, чтобы хоть немного посидеть в тишине.

Анна Каннер

Я хорошо помню то весеннее утро 2014 года, за несколько недель до всей этой истории с исчезновением Стефани. Стояли первые погожие дни. Было уже жарко, несмотря на ранний час. Я вышла на крыльцо взять выпуск “Орфеа кроникл” – его приносили каждое утро – и, удобно устроившись в кресле, собиралась прочесть его за чашкой кофе. В этот момент по улице проходил мой сосед Коди. Поздоровавшись со мной, он сказал:

– Браво, Анна!

– По какому случаю браво?

– По случаю статьи.

Я скорей развернула газету и в ужасе увидела на первой полосе свое огромное фото. Над ним красовался заголовок:

СТАНЕТ ЛИ ЭТА ЖЕНЩИНА СЛЕДУЮЩИМ ШЕФОМ ПОЛИЦИИ?

По слухам, осенью, после того как нынешний шеф полиции Рон Гулливер выйдет в отставку, его место займет не первый помощник, Джаспер Монтейн, но второй помощник, Анна Каннер, прибывшая в Орфеа в прошлом сентябре.

Меня охватила паника. Кто сообщил об этом в “Орфеа кроникл”? А главное, как к этому отнесутся коллеги и сам Монтейн? Я бросилась на службу. Меня тут же обступили полицейские: “Это правда, Анна? Ты сядешь на место Гулливера?” Не говоря ни слова, я ринулась в кабинет Гулливера – быть может, успею предотвратить катастрофу. Слишком поздно. Дверь оказалась заперта, из-за нее доносился крик Монтейна:

– Это еще что за шутки, шеф? Вы это читали? Это правда? Анна станет шефом полиции после вас?

Гулливер, казалось, был изумлен не меньше.

– Перестань верить всему, что пишут в газете, Монтейн, – одернул он помощника. – Это все чушь собачья! В жизни ничего смешнее не слышал. Анна – шеф полиции? Сейчас умру от смеха. Она сюда только приехала! Да и парни сроду не согласятся подчиняться женщине!

– Ну вы же назначили ее помощником, – возразил Монтейн.

– Вторым помощником, – уточнил Гулливер. – А знаешь, кто был вторым помощником до нее? Никто. А знаешь почему? Потому что такой должности вообще нет. Ее изобрел мэр, потому что желает идти в ногу со временем и везде пропихивает баб. Чтоб ему провалиться с его говенным равноправием! Но мы-то с тобой прекрасно знаем, что это все фигня.

– Это что же, значит, когда я стану шефом, мне придется назначить ее помощником? – забеспокоился Монтейн.

– Джаспер, – успокоил его Гулливер, – когда ты станешь шефом, ты назначишь того, кого захочешь. Эта должность второго помощника – чистая проформа. Ты же знаешь, Браун ко мне с ножом к горлу пристал, чтобы я взял Анну, и у меня руки связаны. Но когда я уйду, а ты станешь шефом, можешь уволить ее на все четыре стороны. Не беспокойся, я ей прочищу мозги, вот увидишь. Я ей покажу, кто здесь главный.

Через несколько минут меня вызвали к Гулливеру. Усадив меня напротив, он приподнял лежавший на столе выпуск “Орфеа кроникл” и бесцветным голосом произнес:

– Хочу дать тебе совет, Анна. По-дружески. Веди себя тихо, совсем тихо. Как мышка.

Я попыталась защищаться:

– Шеф, я понятия не имею, откуда взялась эта статья…

Но Гулливер не дал мне закончить фразу.

– Анна, скажу без обиняков, – властно произнес он. – Тебя назначили вторым помощником только потому, что ты женщина. Так что прекращай беситься и не считай, что тебя взяли за какие-то великие заслуги. Ты здесь по одной-единственной причине: потому что Браун с его долбаными революционными идеями хотел, чтоб в полиции у нас непременно была женщина. Он меня достал всей этой хренью про гендерное равенство, дискриминацию и черт знает что еще. Он адски на меня давил. Сама знаешь, как тут все устроено: мне не хотелось вести с ним подковерную войну за год до отставки и тем более не хотелось, чтобы он срезал нам субсидии. Короче, он во что бы то ни стало хотел женщину, а ты была единственной кандидаткой. Вот я тебя и взял. И нечего устраивать тут бардак. Ты всего лишь квота, Анна. Ты – квота, и больше ничего!

Наслушавшись попреков Гулливера, я поехала патрулировать город: у меня не было ни малейшего желания отвечать на приставания сослуживцев. Машину я поставила за большим дорожным щитом на 17-м шоссе – с момента переезда в Орфеа я пряталась там всякий раз, когда нужно было подумать в тишине и покое.

Поглядывая одним глазом на редкие в этот утренний час машины, я ответила на сообщение Лорен: она подыскала мне идеального мужчину и жаждала устроить ужин, дабы мне его представить. Я отказалась, и она опять завела свою шарманку: “Анна, если так будет продолжаться, ты состаришься в одиночестве”. Мы обменялись еще парой сообщений. Я пожаловалась на Гулливера, Лорен предложила мне вернуться в Нью-Йорк. Но туда мне не хотелось совсем. Если не считать рабочих неприятностей, мне очень нравилось в Хэмптонах. Хорошо было жить в Орфеа – мирном, уютном городке на берегу океана, в окружении дикой природы. Бесконечные песчаные пляжи, дремучие леса, усыпанные кувшинками пруды, извилистые морские заливы с их изобилием фауны – каких только волшебных уголков не было в окрестностях города! Летом здесь было чудесно и жарко; зимой – морозно, но солнечно.

Я знала, что здесь смогу наконец найти свое счастье.

Джесси Розенберг

Понедельник, 7 июля 2014 года

19 дней до открытия фестиваля

Первая полоса “Орфеа кроникл” от понедельника, 7 июля 2014 года:

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ БРОШЕН НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ

Что, если театральный фестиваль в Орфеа опускает прощальный занавес? Двадцать лет он был средоточием летней жизни города, но, похоже, в этом году оказался под большим вопросом. Впервые в истории мероприятия волонтеры проголосовали за бессрочную забастовку; причиной стали опасения за свою безопасность. В последнее время у всех на устах один-единственный вопрос: состоится ли фестиваль без волонтеров?

Анна провела все воскресенье, пытаясь отыскать следы Кирка Харви. Ей удалось найти его отца, Корнелиуса Харви: тот жил в доме престарелых в Покипси, в трех часах пути от Орфеа. Она связалась с директором учреждения, он нас ожидал.

– Ты вчера работала, Анна? – удивился я. Мы с ней ехали в дом престарелых. – Я думал, ты на выходных у родителей.

Она пожала плечами:

– Празднества прошли по сокращенной программе. Слава богу, можно было отвлечься работой. А где Дерек?

– Сидит в окружном отделении, изучает досье 1994 года. Не дает ему покоя мысль, что мы, возможно, что-то упустили.

– Что между вами тогда произошло, Джесси? Судя по твоим рассказам, выходит, что вы были лучшими друзьями, не разлей вода.

– Мы и сейчас лучшие друзья, – заверил я.

– Но в том году что-то между вами сломалось…

– Да. Не уверен, что готов об этом говорить.

Она молча кивнула и сменила тему:

– А ты что делал на праздниках, Джесси?

– Дома сидел.

– Один?

– Один. Делал себе гамбургеры с Наташиным соусом, – ответил я и сам улыбнулся ненужному уточнению.

– Кто такая Наташа?

– Моя невеста.

– Ты помолвлен?

– Это давняя история. Теперь я служака-холостяк.

Она рассмеялась:

– Я тоже. С тех пор как развелась, подружки предсказывают, что я так и помру в одиночестве.

– Это плохо! – посочувствовал я.

– Да, ничего хорошего. Надеюсь, кого-нибудь найду. А у вас с Наташей почему не сложилось?

– Жизнь иногда выкидывает странные штуки, Анна.

В глазах Анны я увидел понимание. Она ничего не сказала, только молча кивнула.

Дом престарелых “Дубы” располагался на окраине Покипси, в небольшом здании с цветниками на балконах. В холле посетителей встречала кучка стариков в инвалидных колясках.

– Гости! Гости! – закричал при виде нас один из них, с шахматной доской на коленях.

– Вы к нам в гости приехали? – спросил беззубый старичок, похожий на черепаху.

– Мы приехали к Корнелиусу Харви, – вежливо ответила Анна.

– А почему не ко мне? – спросила дрожащим голосом худая как щепка пожилая дама.

– А ко мне дети уже два месяца не приезжают, – добавил шахматист.

Мы представились в регистратуре, и через несколько минут к нам вышел директор заведения, маленький толстячок в насквозь пропотевшем костюме. С любопытством взглянув на Анну в форме, он обменялся с нами крепким рукопожатием. Рука у него была мокрая и липкая.

– Что вам нужно от Корнелиуса Харви? – спросил он.

– Мы разыскиваем его сына в рамках уголовного дела.

– Сынуля что-то натворил?

– Нам просто надо с ним поговорить.

Директор провел нас по коридорам в гостиную, где сидели несколько пансионеров. Кто играл в карты, кто читал, а кто просто смотрел в одну точку.

– Корнелиус, к вам пришли, – позвал директор.

Высокий худой старик со встрепанной седой шевелюрой, облаченный в толстый халат, поднялся с кресла и с любопытством уставился на нас.

– Полиция Орфеа? – удивленно спросил он, подходя к нам и разглядывая черную униформу Анны. – Что случилось?

– Мистер Харви, нам очень надо связаться с вашим сыном Кирком, – ответила Анна.

– С Кирки? Зачем он вам?

– Пойдемте присядем, мистер Харви, – предложила Анна.

Мы расположились вчетвером в углу, где стоял диван и два кресла. Вокруг сгрудились любопытные старики.

– Что вы хотите от моего Кирки? – с тревогой спросил Корнелиус.

По тому, как он это сказал, стало ясно, что одно наше сомнение отпадает: Кирк Харви жив и здоров.

– Мы заново расследуем одно дело, – объяснила Анна. – В 1994 году ваш сын занимался расследованием убийства четырех человек, случившегося в Орфеа. У нас есть все основания полагать, что тот же убийца несколько дней назад напал на одну молодую женщину. Нам непременно нужно поговорить с Кирком, чтобы распутать это дело. Вы с ним общаетесь?

– Да, конечно. Мы часто созваниваемся.

– Он приезжает сюда?

– О нет! Он живет слишком далеко.

– Где он живет?

– В Калифорнии. Работает над пьесой, она будет иметь огромный успех! Знаете, он великий режиссер. Он прославится. Он будет знаменит! Когда наконец его пьесу сыграют, я надену великолепный костюм и пойду ему рукоплескать. Хотите взглянуть на костюм? Он у меня в комнате.

– Нет, большое спасибо, – ответила Анна. – Скажите, мистер Харви, как мы можем связаться с вашим сыном?

– Я могу вам дать его телефон. Надо оставить сообщение, и он вам перезвонит.

Он вынул из кармана записную книжку и продиктовал Анне номер.

– Как давно Харви живет в Калифорнии? – спросил я.

– Не помню. Давно. Лет двадцать, наверно.

– Значит, уехав из Орфеа, он сразу отправился в Калифорнию?

– Да, сразу.

– Почему он в одночасье все бросил?

– Из-за “Черной ночи”, конечно. – Корнелиус ответил так, словно это разумелось само собой.

– “Черной ночи”? А что такое эта пресловутая “Черная ночь”, мистер Харви?

– Он все раскрыл, – произнес Корнелиус, не отвечая на вопрос. – Он нашел, кто убил четырех человек в 1994 году, и ему пришлось уехать.

– Значит, он знал, что это был не Тед Тенненбаум? Но почему он его не задержал?

– Только Кирки может дать вам ответ. И если увидите его, передайте, пожалуйста, что папа его крепко обнимает.

Когда мы вышли из дома престарелых, Анна немедленно набрала номер, который нам дал Корнелиус Харви.

– Бар “Белуга”, здравствуйте, – ответил женский голос на другом конце провода.

– Здравствуйте, – ответила Анна, справившись с изумлением, – я бы хотела поговорить с Кирком Харви.

– Оставьте мне сообщение, он вам перезвонит.

Анна оставила свое имя и номер телефона, подчеркнув, что речь идет о деле чрезвычайной важности. Когда она нажала на отбой, мы наскоро поискали бар “Белуга” в интернете: заведение находилось в Лос-Анджелесе, в квартале Медовуд. Название показалось мне знакомым. И вдруг я вспомнил. Я тут же позвонил Дереку и попросил проверить выписки с банковской карты Стефани.

– Правильно помнишь, – подтвердил он, порывшись в документах. – Судя по статье расходов, Стефани трижды была в “Белуге”, когда ездила в июне в Лос-Анджелес.

– Так вот почему она бывала в Лос-Анджелесе! – воскликнул я. – Она вышла на след Кирка Харви и ездила к нему.

* * *

Нью-Йорк, в тот же день

В квартире Райсов царило смятение, Синтия не находила себе места. Дакота пропала уже два дня назад. Полиция была в курсе и активно занималась поисками. Джерри с Синтией объездили весь город, обошли всех ее друзей – и все напрасно. Теперь они метались по квартире в ожидании новостей, но новостей не было. Оба были на взводе.

– Вернется, куда денется. Как деньги понадобятся на свою дрянь, так и вернется, – в сердцах произнес Джерри.

– Джерри, я тебя не узнаю! Она наша дочь! И вы всегда отлично ладили! Помнишь? Когда она была маленькая, я даже завидовала вашей близости.

– Знаю, знаю, – ответил Джерри, только чтобы жена успокоилась.

Что дочь исчезла, они заметили только в воскресенье, и то не сразу. Они считали, что она спит, и не входили к ней в комнату до самого обеда.

– Надо было зайти пораньше, – корила себя Синтия.

– И что бы это изменило? К тому же нам велено уважать ее “личное пространство”, меня об этом специально просили на сеансе семейной терапии. Мы всего лишь применили этот гребаный принцип доверия твоего гребаного доктора Лерна!

– Не передергивай, Джерри! На сеансе речь об этом зашла потому, что Дакота пожаловалась, что ты роешься в ее вещах и ищешь наркоту. Доктор Лерн сказал, что ее комната должна быть ее личным пространством и нам надо его уважать, строить отношения на принципе доверия. Он не говорил, что нам нельзя зайти посмотреть, все ли хорошо с нашей дочерью!

– По всему было похоже, что она просто заспалась. Мне хотелось исходить из презумпции невиновности.

– Мобильник по-прежнему выключен! – всхлипнула Синтия, в очередной раз попытавшись набрать номер дочери. – Я позвоню доктору Лерну.

В эту минуту зазвонил городской телефон. Джерри бросился к нему.

– Мистер Райс? Полиция Нью-Йорка. Мы нашли вашу дочь. Не волнуйтесь, с ней все хорошо. Патруль подобрал ее на улице, она спала и была явно пьяна. Ее отвезли в Маунт-Синай[346] на обследование.

В это время в редакции “Нью-Йорк литерари ревью” заместитель главного редактора Скип Нейлан ворвался как ураган в кабинет Стивена Бергдорфа.

– Ты уволил Островски? – закричал Скип. – Ты что, совсем спятил? И что это за убожество ты хочешь залепить в ближайший номер? Откуда свалилась эта Элис Филмор? Ее текст ни в какие ворота не лезет, и не говори мне, что собираешься печатать подобную дрянь!

– Элис – очень способная журналистка. Я в нее очень верю. Ты ее знаешь, она раньше отвечала на письма.

Скип Нейлан схватился за голову.

– На письма? – в отчаянии повторил он. – Ты вышвырнул Миту Островски и взял на его место секретаршу, пишущую дерьмовые статьи? Ты что куришь, Стивен?

– Островски уже не тянет. Пишет бессмысленные гадости. А Элис на редкость талантливая девушка! – возразил Бергдорф. – Я пока еще главный в этом журнале, твою мать, или кто?

– Талантливая? О да, до усрачки! – завопил Скип и вылетел, хлопнув дверью.

Не успел он выйти, как дверца платяного шкафа резко распахнулась, и из него появилась Элис. Стивен бросился запирать дверь кабинета.

– Только не сейчас, Элис, – взмолился он, зная, что она наверняка устроит ему сцену.

– Нет, ты слышал, Стиви? Ты слышал, как он говорит про меня ужасные вещи, и даже не пытался меня защитить!

– Я же тебя защищал. Сказал, что у тебя прекрасная статья.

– Прекрати быть мокрой курицей, Стиви. Я хочу, чтобы ты выгнал и его тоже!

– Не смеши, Скипа я не уволю. Ты уже добилась увольнения Стефани, получила шкуру Островски, ты что, собралась всех сотрудников мне разогнать?

Элис испепелила его взглядом и потребовала подарок.

Стивен с тяжелым сердцем повиновался. Обошел любимые Элис люксовые магазины на Пятой авеню и откопал в галантерейном бутике очень изящную дамскую сумочку. Он знал, что Элис хотелось модель именно в таком духе. Взял сумочку, протянул продавщице кредитку. Но карта не прошла: недостаточно средств. Он попробовал другую – то же самое. И третью. Он запаниковал, на лбу выступил пот. На дворе всего 7 июля, а у него все лимиты исчерпаны, счет пуст. За не имением другого выхода он решил использовать карту журнала. Она прошла. У него оставался только один счет – деньги, отложенные на отпуск. Надо было любой ценой убедить жену отказаться от идеи ехать в Йеллоустон.

Купив подарок, он немного побродил по улицам. Небо хмурилось, собиралась гроза. Первые капли теплого грязного дождя намочили ему рубашку и волосы. Ему было все равно. Он шагал и чувствовал, что ему конец. Потом зашел в “Макдоналдс”, взял кофе и выпил за сальным столиком. Он был в отчаянии.

* * *

Вернувшись в Орфеа, мы с Анной заехали в Большой театр. На обратном пути из Покипси мы позвонили Коди: нам нужны были любые документы, относящиеся к первому театральному фестивалю. Особенно нас интересовала пьеса, которую сыграл Кирк Харви и которую Гордон хотел за претить.

Анна провела меня через все здание за кулисы. Коди ждал нас в своем кабинете; он извлек из архива коробку, где были свалены в беспорядке всякие мелочи.

– Что вы, собственно, ищете? – спросил Коди.

– Любые существенные сведения о первом фестивале. Название труппы, которая сыграла первый спектакль, что это была за пьеса Кирка Харви…

– Кирка Харви? Он играл какую-то нелепицу под названием “Я, Кирк Харви”. Монолог читал, совершенно неинтересный. А открылся фестиваль спектаклем “Дядя Ваня”. Вот программа, держите.

Он выудил и протянул мне старую пожелтевшую брошюру:

– Можете оставить себе, у меня есть еще.

Потом еще порылся в коробке и достал оттуда небольшую книжечку.

– Надо же, совсем забыл, что была такая книжка. Это Гордон придумал. Может, вам пригодится.

Я взял книжку и прочитал заглавие:

Стивен Бергдорф

ИСТОРИЯ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ В ОРФЕА

– Что это за книга? – спросил я Коди.

– Стивен Бергдорф? – изумилась Анна, увидев имя автора.

И Коди рассказал нам об одном эпизоде, случившемся за два месяца до убийств.

* * *

Орфеа, май 1994 года

Коди сидел в своем кабинетике в магазине, обложившись бланками заказов. В дверь робко заглянула Меган Пейделин:

– Прости, что отрываю, Коди, но там мэр пришел, хочет с тобой поговорить.

Коди немедленно встал из-за стола и вышел из подсобки. Интересно, что от него понадобилось мэру. Тот по какой-то непонятной причине с марта не появлялся в книжном магазине; Коди никак не мог взять в толк почему. Мэр как будто изо всех сил его избегал. Кто-то даже видел, как он покупал книги в магазине Ист-Хэмптона.

Гордон стоял у прилавка и нервно теребил в руках какую-то брошюрку.

– Господин мэр! – воскликнул Коди.

– Добрый день, Коди.

Они обменялись сердечным рукопожатием.

– Какое счастье, что в Орфеа такой прекрасный книжный магазин, – произнес Гордон, созерцая стеллажи.

– Все в порядке, господин мэр? – поинтересовался Коди. – Мне показалось, что с недавних пор вы меня избегаете.

– Я вас избегаю? – изумился Гордон. – Какая, однако, странная мысль! Знаете, я просто потрясен тем, как здешние люди любят читать. Вечно с книгой в руках. Я тут на днях ужинал в ресторане, и – вы не поверите! – за соседним столиком сидела молодая пара, и каждый уткнулся носом в свою книжку! Я подумал, что люди совсем сошли с ума. Черт возьми, поговорили бы хоть, что ли, вместо того чтобы нырять в свои книжки! Да и купальщики, когда идут на пляж, тащат с собой целую пачку хороших романов. Прямо наркотик какой-то!

Коди позабавил рассказ мэра. Какой он все-таки милый и симпатичный. Само добродушие. Он решил, что напрасно напридумывал себе каких-то глупостей. Но мэр явился не просто так.

– Хотел вас спросить, Коди, – продолжал Гордон. – Как вы знаете, тридцатого июля у нас открывается первый театральный фестиваль…

– Ну конечно, знаю, – восторженно ответил Коди. – Я уже заказал разные издания “Дяди Вани”, буду предлагать покупателям.

– Прекрасная мысль! – одобрил мэр. – Но я вот о чем хотел вас попросить. Стивен Бергдорф, главный редактор “Орфеа кроникл”, написал небольшую книжечку про театральный фестиваль. Как вы думаете, вы сможете пустить ее в продажу? Взгляните, я вам принес экземпляр.

Он протянул Коди брошюрку. На обложке красовалось фото мэра на фоне Большого театра, а над ним – заглавие.

– “История фестиваля”, – вслух прочел Коди и удивленно спросил: – Но ведь фестиваль будет проводиться в первый раз, разве нет? Не рано ли посвящать ему целую книгу?

– Знаете, о нем уже так много можно рассказать, – заверил его мэр и произнес на прощанье: – Готовьтесь к приятным сюрпризам!

Коди не очень понимал, кому может быть интересна такая книжка, но не хотел ссориться с мэром и согласился взять ее на продажу в свой магазин. Когда Гордон удалился, снова появилась Меган Пейделин:

– Что он хотел?

– Чтобы мы сделали рекламу брошюре, которую он издал.

Меган, облегченно вздохнув, полистала книжечку.

– Выглядит неплохо, – рассудила она. – Знаешь, в округе не так уж мало людей, которые печатают книги за свой счет. Надо бы отвести им уголок, пусть выставляют свои творения на продажу.

– Уголок? Но у нас и так книги ставить некуда. И потом, это никому не интересно, – возразил Коди. – Кто же станет покупать книжку собственного соседа?

– Давай отведем под них чулан в глубине, – настаивала Меган. – Там только покрасить, и будет как новенький. Сделаем отдел местных писателей. Вот увидишь, авторы – хорошие клиенты для книжных магазинов. Съедутся со всей округи поглядеть на собственную книжку на полке, а заодно и другие купят.

Коди подумал, что это очень неплохая идея. К тому же ему хотелось доставить Гордону удовольствие: он прекрасно чувствовал, что с ним что-то неладно, и ему это не нравилось.

– Что ж, Меган, если хочешь, давай попробуем, – согласился он. – Попытка не пытка. Если ничего не выйдет, так хоть чулан в порядок приведем. Во всяком случае, благодаря Гордону выяснилось, что Стивен Бергдорф на досуге пишет книжки.

* * *

– Стивен Бергдорф – бывший главный редактор “Орфеа кроникл”? – удивилась Анна. – Ты знал, Джесси?

Я пожал плечами: понятия не имел. Пересекались ли мы с ним в свое время? Я его совершенно не помнил.

– Вы его знаете? – спросил Коди, удивленный нашей реакцией.

– Он главный редактор “Нью-Йорк литерари ревью”, где работала Стефани Мейлер, – объяснила Анна.

Как я мог не запомнить Стивена Бергдорфа? Мы навели справки и выяснили, что Бергдорф уволился с поста главного редактора “Орфеа кроникл” на следующий день после четырех убийств, а его место занял Майкл Берд. Странное совпадение. А если Бергдорф, уехав, увез в собой вопросы, которые и по сей день не дают ему покоя? А если он и был заказчиком книги, которую писала Стефани? Она говорила, что этот человек не мог написать ее от своего имени. Ничего странного, что бывший главный редактор местной газеты не мог двадцать лет спустя снова совать нос в это дело. Нужно было немедленно ехать в Нью-Йорк, переговорить с Бергдорфом. Мы решили отправиться туда завтра, с раннего утра.

Но неожиданности на этом не закончились. В тот же день поздно вечером у Анны зазвонил мобильный телефон. На экране высветился номер бара “Белуга”.

– Помощник шефа полиции Каннер? – спросил мужской голос. – Говорит Кирк Харви.

Дерек Cкотт

Понедельник, 22 августа 1994 года. С момента убийства прошло три недели.

Мы с Джесси ехали в Хиксвилл, город на Лонг-Айленде между Нью-Йорком и Орфеа. Женщина, связавшаяся с нами, работала в маленьком отделении “Бэнк оф Лонг-Айленд”.

– Она нам назначила встречу в кафе в центре города, – объяснил я Джесси по дороге. – Ее начальник не в курсе, что она нам звонила.

– Но это связано с Гордоном?

– Скорее всего.

Несмотря на ранний час, Джесси поедал горячий сэндвич с мясом и каким-то коричневым соусом. Соус пах божественно.

– Хочешь попробовать? – Джесси, жуя, протянул мне сэндвич. – Язык проглотишь.

Я откусил. Давно мне не попадалась такая вкуснотища.

– Соус какой-то невероятный. Не знаю, как Наташа его делает. Я его называю Наташин соус.

– Чего? Наташа тебе перед отъездом успела соорудить такой сэндвич?

– Ага, – ответил Джесси. – Встала в четыре утра, наготовила на пробу всяких блюд для ресторана. Дарла должна скоро зайти. У меня глаза разбежались: оладьи, вафли, оливье… Целый полк накормить можно. Я ей сказал, чтобы подавала эти сэндвичи в “Маленькой России”. Народ за них драться будет.

– И картошечки фри побольше, – мечтательно сказал я. – Картошки фри на гарнир много не бывает.

Служащую “Бэнк оф Лонг-Айленд” звали Мейси Уорвик. Она ждала нас в безлюдном кафе, нервно помешивая ложечкой капучино.

– Я на выходных ездила в Хэмптоны и видела в газете фото расстрелянной семьи. Мне показалось, что я знаю этого господина, а потом я поняла, что он клиент нашего банка.

Она подвинула нам картонную папку с банковскими документами.

– Я не сразу выяснила его имя, мне понадобилось какое-то время. Газету я с собой не захватила, а фамилию не запомнила. Пришлось влезть в банковскую систему и искать транзакции. В последние месяцы он приходил иногда по нескольку раз за неделю.

Мы с Джесси слушали и одновременно просматривали принесенные Мейси Уорвик выписки со счетов. Клиент каждый раз клал на счет, открытый в “Бэнк оф Лонг-Айленд”, 20 тысяч долларов наличными.

– Джозеф Гордон по нескольку раз в неделю приезжал в ваше отделение, чтобы положить двадцать тысяч долларов? – удивился Джесси.

– Да, – кивнула Мейси. – Двадцать тысяч долларов – максимальная сумма, за которую клиент не обязан отчитываться.

Из документов явствовало, что этот маневр производился с марта месяца.

– Я правильно понял: вы ни разу не спрашивали у мистера Гордона объяснений по поводу этих денег? – спросил я.

– Ни разу. К тому же наш начальник не любит, когда задают лишние вопросы. Говорит, если клиенты от нас уйдут, то пойдут в другое место. Вроде бы дирекция банка собирается закрывать некоторые отделения.

– Значит, деньги до сих пор лежат на счету в вашем банке?

– Ну да, если угодно, в нашем банке, но я не рискнула посмотреть, на какой счет переводились деньги. Это другой счет, он тоже открыт на имя мистера Гордона, но в нашем отделении в Бозмене, в Монтане.

Мы с Джесси не верили своим глазам. В банковских документах, обнаруженных дома у Гордонов, значились только личные счета в банке в Хэмптонах. Что это еще за тайный счет в Бозмене, где-то на задворках Монтаны?

Мы немедленно запросили сведения у полиции штата Монтана. То, что они обнаружили, заставило нас с Джесси немедленно вылететь через Чикаго в аэропорт Бозмен-Йеллоустон. Наташа снабдила нас сэндвичами своего имени, дабы скрасить путешествие.

Джозеф Гордон с апреля снимал в Бозмене домик. Это выяснилось благодаря автоматическим перечислениям с его загадочного банковского счета, открытого в Монтане. Мы нашли агента по недвижимости, и он отвел нас к жуткому одноэтажному дощатому сараю на пересечении двух улиц.

– Да, это он, Джозеф Гордон, – подтвердил агент, когда мы показали ему фото мэра. – В Бозмен он приезжал один раз, в апреле. Один. Приехал на машине из самого штата Нью-Йорк. Машина была набита какими-то коробками. Даже дом не посмотрел, сразу сказал, что берет. Сказал: “От такой цены не отказываются”.

– Вы уверены, что видели именно этого человека? – спросил я.

– Да. Он мне как-то не внушал доверия, и я незаметно сфотографировал и его, и номер машины, на случай, если вдруг что. Смотрите!

Агент достал из папки снимок. На нем красовался Гордон собственной персоной, выгружающий коробки из синего автомобиля с откидным верхом.

– Он говорил, почему хочет сюда переехать?

– Не то чтобы особо распространялся, но однажды сказал что-то вроде: “Тут у вас, конечно, красот особых нет, но по крайней мере здесь меня никто искать не будет”.

– И когда он собирался переезжать?

– Дом он снимал с апреля, но, когда приедет окончательно, точно не знал. Да мне и без разницы, за дом платят, а прочее – не мое дело.

– Можно взять это фото, приобщить к делу? – спросил я агента.

– Ради бога, сержант.

Счет открыт в марте, дом снят в апреле. Гордон готовился к бегству заранее. В тот вечер, когда его убили, он должен был уехать из Орфеа вместе с семьей. Оставался один вопрос: откуда об этом мог узнать убийца?

И еще надо было понять, откуда взялись деньги. Ибо теперь нам было яснее ясного: между его убийством и огромными суммами наличных, которые он перевел в Монтану – в общей сложности около 500 тысяч долларов, – существует какая-то связь.

Первой нашей мыслью было проверить, не эти ли деньги связывали Теда Тенненбаума с мэром. Нам пришлось чуть ли не вывернуться наизнанку, чтобы убедить майора запросить у помощника прокурора ордер, дающий нам право на доступ к сведениям о банковских счетах Тенненбаума.

– Вы же знаете, если опять сядете в лужу, то с таким адвокатом, как Старр, вам не миновать дисциплинарной комиссии, если не суда за превышение полномочий, – предупредил майор. – И на вашей карьере, скажу вам прямо, будет поставлен крест.

Все это мы прекрасно знали. Что не помешало нам констатировать: мэр стал получать эти загадочные суммы ровно в тот момент, когда начались работы по реконструкции кафе “Афина”. А если Гордон вымогал у Тенненбаума деньги за то, чтобы работы не стопорились и ресторан открылся вовремя, к фестивалю?

Помощник прокурора, выслушав наши доводы, счел их вполне убедительными и выдал ордер. Вот так мы и обнаружили, что с февраля по июль 1994 года Тед Тенненбаум снял с унаследованного от отца счета в банке в Манхэттене 500 тысяч долларов.

Джесси Розенберг

Вторник, 8 июля 2014 года

18 дней до открытия фестиваля

В то утро, когда мы ехали на машине в Нью-Йорк, к Стивену Бергдорфу, Анна рассказала нам с Дереком про свой телефонный разговор с Кирком Харви.

– Он отказывается говорить что бы то ни было по телефону. Назначил мне встречу в баре “Белуга” завтра, в среду, в восемнадцать ноль-ноль.

– В Лос-Анджелесе? – поперхнулся я. – Он что, шутит?

– Нет, судя по всему, шутить он вовсе не собирается, – сказала Анна. – Я уже посмотрела расписание рейсов. Можешь вылететь завтра в десять утра из Кеннеди, Джесси.

– Это почему именно Джесси? – возмутился я.

– Ехать должна полиция штата, – объяснила Анна, – а у Дерека дети.

– Ладно, пусть будет Лос-Анджелес, – вздохнул я.

Мы не стали предупреждать Стивена Бергдорфа о нашем визите: эффект неожиданности никогда не помешает. Мы нашли его в редакции “Нью-Йорк литерари ревью”. В кабинете царил беспорядок.

– Ох, я знаю про Стефани, ужасная новость! – сказал он с порога. – Вы уже вышли на след?

– Возможно. И, возможно, он ведет к вам, – пошел в атаку Дерек. Я отметил, что за двадцать лет, проведенных за письменным столом, его хватка ничуть не ослабла.

– Ко мне? – побледнел Бергдорф.

– Стефани устроилась на работу в “Орфеа кроникл”, чтобы вести тайное расследование убийства четырех человек в 1994 году. Она писала об этом книгу.

– Прямо руками разведешь. Я ничего не знал, – заверил нас Бергдорф.

– Неужели? – удивился Дерек. – Нам известно, что мысль писать книгу подсказал ей кто-то, кто в вечер убийства был в Орфеа. Точнее, в Большом театре. Где вы были в момент убийства, мистер Бергдорф? Уверен, вы это помните.

– В Большом театре, верно. Как и все жители Орфеа в тот вечер! А со Стефани я на эту тему ни словом не перемолвился, я не придавал этому происшествию совершенно никакого значения.

– Вы были главным редактором “Орфеа кроникл”, и вы неожиданно ушли со своего поста сразу после убийства. Не говоря уж о книге, которую вы написали о фестивале, том самом фестивале, которым так интересовалась Стефани. Слишком много совпадений, вы не находите? Мистер Бергдорф, это вы поручили Стефани Мейлер написать о расследовании убийства четырех человек в Орфеа?

– Нет, клянусь! Это какой-то абсурд. Зачем мне это делать?

– Когда вы последний раз были в Орфеа?

– Я туда ездил на выходные в мае прошлого года, по приглашению мэрии. С 1994 года ноги моей там не было. У меня в Орфеа не осталось никаких связей: я переехал в Нью-Йорк, встретил здесь свою жену и по-прежнему работал журналистом.

– Почему вы уехали из Орфеа сразу после убийства?

– Как раз из-за мэра, из-за Гордона.

И Бергдорф рассказал, что случилось двадцать лет назад:

– Понимаете, Джозеф Гордон был человек довольно посредственный, и в личном плане, и в профессиональном. Бизнесмен-неудачник: все его фирмы прогорели, и он в итоге пустился в политику. Должность мэра привлекала его главным образом сопутствующей зарплатой.

– Как же его избрали?

– У него был прекрасно подвешен язык, и на первый взгляд он производил хорошее впечатление. Вполне был способен продать снег эскимосам, только вот поставить этот снег не мог, понимаете, что я хочу сказать? К моменту муниципальных выборов 1990 года экономика в Орфеа была не в лучшем виде, в городе царило уныние. Гордон говорил людям то, что они хотели услышать, вот его и избрали. Но поскольку политик из него был так себе, на него скоро стали поглядывать косо.

– Вы говорите, посредственный, – уточнил я, – но ведь именно Гордон основал театральный фестиваль, который заставил говорить о городе?

– Это не Гордон основал театральный фестиваль, капитан, а его тогдашний зам Алан Браун. Вскоре после избрания Гордон понял, что ему нужна помощь в управлении Орфеа. Алан Браун, местный уроженец, тогда только что получил диплом юриста. Он согласился стать заместителем мэра: это все-таки значительный пост для молодого парня, вчерашнего студента. Вскоре выяснилось, что у Брауна незаурядный ум. Он сделал все возможное, чтобы город развивался. И у него получилось. Потом ему, конечно, сильно помогли благополучные годы, наставшие после избрания президента Клинтона, но Браун и сам расставил нужные вехи. У него было множество идей: он привлек целый поток туристов, потом придумал празднования Четвертого июля с ежегодным фейерверком, помогал открывать новые торговые точки, реконструировал главную улицу.

– И после смерти Гордона оказался в кресле мэра, так? – спросил я.

– Не совсем, капитан. После убийства Гордона он временно исполнял обязанности мэра от силы месяц: на сентябрь 1994 года все равно были назначены муниципальные выборы, Браун и раньше собирался на них выдвигаться. Его избрали почти единогласно.

– Вернемся к Гордону, – предложил Дерек. – У него были враги?

– Четкой политической линии у него не было, так что он все время кого-нибудь да раздражал.

– Например, Теда Тенненбаума?

– Да не особо. Да, они слегка повздорили из-за переделки здания в ресторан, но не настолько, чтобы убивать человека со всем семейством.

– Неужели? – спросил я.

– Конечно, я ни минуты не верил, что из-за такого пустяка он мог это сделать!

– Почему вы тогда никому ничего не сказали?

– А кому? Полиции? Как вы себе это представляете: я вваливаюсь в уголовный отдел и требую пересмотреть дело? Я считал, что у полиции наверняка есть веские доказательства. То есть я хочу сказать: он же, бедняга, все-таки умер. Да мне и наплевать было, честно говоря. В Орфеа я все равно уже больше не жил. Следил за всей этой историей со стороны. Короче, вернемся к тому, о чем я говорил. Желание юного Алана Брауна перестроить город стало сущей манной небесной для местных мелких предпринимателей: реконструкция мэрии, реконструкция ресторанов, строительство городской библиотеки и прочих новых зданий. В общем, это официальная версия. Потому что Гордон на публику твердил, что хочет дать жителям работу, а втайне требовал от них завышать стоимость услуг в обмен на контракты.

– Гордон брал взятки? – изумленно воскликнул Дерек.

– Ну да!

– А почему, пока шло расследование, все молчали? – удивилась Анна.

– А что вы хотите? – возразил Бергдорф. – Чтобы люди доносили на самих себя? Они ведь тоже были виновны, не только мэр. Это ж почти как признаться в убийстве Кеннеди.

– А вы как об этом узнали?

– Договора заключались публично. Пока шли работы, вы могли узнать, сколько платит мэрия разным фирмам. А фирмы, которые привлекались к строительству, тоже должны были представлять финансовые отчеты в мэрию: та хотела убедиться, что работы будут выполнены в срок. В начале 1994 года мне удалось добыть бухгалтерский баланс этих фирм, и я сравнил его с теми суммами, что выплачивались мэрией официально. В большинстве случаев итоговые платежи мэрии были ниже, чем в подписанном с ней контракте.

– И никто этого не заметил? – поинтересовался Дерек.

– Думаю, что для мэрии составлялась одна фактура, а для бухгалтерии – другая, и никто, кроме меня, не додумался проверить, сходятся ли суммы.

– И вы ничего не сказали?

– Хотел. Я подготовил статью для “Орфеа кроникл” и пошел с ней к Гордону. Чтобы он объяснился. Знаете, что он мне ответил?

* * *

Мэрия Орфеа, кабинет мэра Гордона,

15 февраля 1994 года

Гордон внимательно прочел принесенную Бергдорфом статью. В комнате стояла полная тишина. Мэр казался спокойным, Бергдорф, наоборот, нервничал. Наконец Гордон положил текст на стол, поднял взгляд на журналиста и произнес почти шутливым тоном:

– Дорогой Стивен, то, о чем вы мне тут сообщаете, очень серьезно. Значит, в высшем эшелоне власти Орфеа коррупция?

– Да, господин мэр.

– Чертовская буча поднимется. У вас, конечно, имеются доказательства, копии договоров и счетов?

– Да, господин мэр, – подтвердил Бергдорф.

– Как вы добросовестно работаете! – восхитился Гордон. – Знаете, дорогой Стивен, прямо обалденное совпадение, что вы ко мне зашли: я как раз хотел с вами поговорить об одном большом проекте. Вам, конечно, известно, что через несколько месяцев мы будем праздновать открытие нашего первого театрального фестиваля?

– Разумеется, – ответил Бергдорф, не совсем понимая, куда мэр клонит.

– Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы написали книгу об этом фестивале, брошюру. Вы бы в ней рассказали о том, как готовился фестиваль, о его закулисной стороне. Добавили бы несколько фото. Она бы вышла как раз к открытию. Приятный сувенир для зрителей, они его сразу раскупят. Сколько вы хотите за такую заказную работу, Стивен?

– Не… не знаю, господин мэр. Я никогда такого не делал.

– По-моему, это стоит в районе ста тысяч долларов, – изрек мэр.

– Вы… вы собираетесь мне заплатить за эту книжку сто тысяч долларов? – еле выговорил Стивен.

– Да, по-моему, для такого пера, как ваше, это вполне нормальная цена. Но статья про муниципальные счета в “Орфеа кроникл” в таком случае, естественно, невозможна. Ведь счета будут рассматривать под лупой, люди не поймут, если я вам отвалю подобную сумму. В общем, вы меня поняли…

* * *

– И вы эту книгу написали! – воскликнул я, сразу вспомнив про книжку, которую мы с Анной откопали у Коди. – Он вам дал взятку, и вы поддались…

– Ну уж нет, капитан! – оскорбился Стивен. – Не бросайтесь громкими словами, ради бога! Не отказываться же мне от такого предложения, сами посудите. У меня бы завелись деньжата, я бы мог себе дом купить. К несчастью, денег я так и не увидел, потому что этого дебила Гордона убили раньше. Он сказал, что заплатит после выхода книги, чтобы я, получив сто тысяч, опять что-нибудь против него не написал. Через день после смерти Гордона я ходил к Алану Брауну, который стал и. о. мэра. Никаких договоров мы с Гордоном не подписывали, и мне не хотелось, чтобы наше соглашение оказалось похоронено. Я думал, что у Брауна у самого рыльце в пушку, но оказалось, что он вообще ничего не знал. И так перепугался, что потребовал от меня немедленно уйти из газеты, иначе он сообщит в полицию. Сказал, что не потерпит продажного журналиста в “Орфеа кроникл”. Пришлось уходить. Так этот зануда Майкл Берд и стал главным редактором, даром что писать не умеет!

* * *

В Орфеа Шарлотте Браун, жене мэра, наконец удалось вытащить супруга из кабинета и сводить пообедать на террасе кафе “Афина”. Ей казалось, что он стал страшно нервным и дерганым. Почти не спал, ел кое-как, с исхудавшего лица не сходило озабоченное выражение. Она решила, что обед на солнышке ему очень не повредит.

Мысль оказалась весьма удачной. Алан сначала упирался и говорил, что у него нет времени на обеды, но в конце концов поддался на уговоры, и передышка явно пошла ему на пользу. Но пауза оказалась короткой: лежавший на столе телефон Алана завибрировал, а увидев высветившееся на экране имя, он встревожился и отошел в сторонку поговорить.

О чем шел разговор, Шарлотте не было слышно, но до нее долетело несколько слов на повышенных тонах, а в жестах мужа читалось сильное раздражение. Вдруг она услышала, как он произносит почти умоляющим голосом: “Не надо так, я что-нибудь придумаю”; потом нажал на отбой и в бешенстве вернулся к столу. Официант как раз принес десерты.

– Мне пора в мэрию, – с досадой заявил Алан.

– Уже? – огорчилась Шарлотта. – Съешь хотя бы десерт, Алан. Неужто это не подождет пятнадцать минут?

– У меня все хреново, Шарлотта. Звонил импресарио труппы, которая должна играть на открытии фестиваля. Говорит, узнал про забастовку. Актеры боятся за свою безопасность и отказываются играть. Спектакля нет. Это катастрофа.

Мэр немедленно ушел. Он не заметил женщину, сидевшую к нему спиной с самого начала обеда и не упускавшую ни слова из их разговора. Та дождалась, пока Шарлотта Браун тоже уйдет, и взяла свой телефон.

– Майкл Берд? Это Сильвия Тенненбаум. У меня имеются некоторые сведения о мэре, они могут быть вам интересны. Можете зайти в кафе “Афина”?

* * *

В ответ на мой вопрос, где он находился в тот вечер, когда пропала Стефани Мейлер, Стивен Бергдорф оскорбленно бросил: “На вернисаже, капитан, можете проверить”. Этим мы и занялись в кабинете Анны, вернувшись в Орфеа.

Галерея, организовавшая мероприятие, подтвердила, что Бергдорф у них был, но уточнила, что вернисаж закончился в 19.00.

– Если он в семь выехал из Манхэттена, то к десяти вполне мог быть уже в Орфеа, – заметила Анна.

– Думаешь, он мог напасть на Стефани? – спросил я.

– Бергдорф знал все закоулки в здании редакции “Орфеа кроникл”. Знал, как туда проникнуть и украсть компьютер. Знал, что главный редактор – Майкл Берд, и послал ему эс эмэску с телефона Стефани. И потом, судя по всему, он боялся, что в Орфеа его не все еще забыли, потому и передумал встречаться со Стефани в “Кодиаке” и назначил ей встречу на пляже. Хотела бы я знать, почему мы его сейчас не повязали.

– Потому что это все догадки, Анна, – вмешался Дерек. – Никакой конкретики. Любой адвокат тебя уделает за пять минут. У нас против него никаких фактов. Пусть бы он даже сидел дома в одиночестве, мы ничего доказать не можем. К тому же, судя по его дерьмовому алиби, он даже не знает, в котором часу была убита Стефани.

Тут Дерек был прав. Тем не менее я прилепил фото Бергдорфа на магнитную доску.

– А по-моему, Джесси, Бергдорф скорее заказчик книги Стефани, – предположила Анна.

Она сняла с доски странички с текстом, найденным в компьютере:

– Когда Стефани спрашивает заказчика, почему бы ему самому не написать эту книгу, тот отвечает: “Мне? Невозможно! Что скажут люди?” То есть этот человек был заведомо не способен писать, настолько, что доверил эту задачу другому.

Тогда я прочитал другой отрывок:

– “Я без чего-то семь вышел на улицу размять ноги и видел, как мимо проехал фургон. Позже я понял из газет, что это машина Теда Тенненбаума. Проблема в том, что за рулем был не он”. А Бергдорф как раз сказал, что сомневается в вине Тенненбаума. И в Большом театре он в тот вечер был.

– Дорого бы я дала, чтобы выяснить, кто был за рулем фургона, – сказала Анна.

– А мне вот интересно, – отозвался Дерек, – почему Браун ни слова не сказал про продажность Гордона? Знай мы об этом в свое время, вели бы расследование иначе. А главное: если деньги, которые Гордон перевел в Монтану, были откатами предпринимателей, то куда делись те, что снял со счета Тенненбаум? Он так и не смог ничего объяснить.

Повисла долгая пауза. Мы с Дереком сидели в задумчивости, и Анна спросила:

– Как умер Тед Тенненбаум?

– В ходе задержания, – мрачно ответил я.

А Дерек просто сменил тему, намекая Анне, что нам не хочется об этом говорить:

– Надо пойти перекусить, мы же не обедали. Я приглашаю.

* * *

Браун вернулся домой необычно рано. Ему нужно было спокойно обдумать, как себя вести, если придется отменять театральный фестиваль. Он сосредоточенно ходил взад-вперед по гостиной, а Шарлотта, его жена, наблюдала за ним со стороны. Его нервозность чувствовалась даже на расстоянии. Наконец она подошла к нему и попыталась урезонить:

– Алан, дорогой, – сказала она, нежно погладив его по голове, – а вдруг это знак, что пора отказаться от этого фестиваля? Ты в таком состоянии…

– Как ты можешь так говорить? Ты же сама была актрисой… Ты знаешь, что это такое! Мне нужна твоя поддержка.

– Но я не могу отделаться от мысли, что, быть может, это судьба. Да и вообще от этого фестиваля уже давно одни убытки.

– Фестиваль должен состояться, Шарлотта! От него зависит жизнь города.

– Но чем ты заменишь основную пьесу?

– Понятия не имею, – вздохнул он. – Меня все засмеют.

– Все образуется, Алан, вот увидишь.

– Каким образом? – спросил он.

Она не знала, каким образом. Она произнесла эту фразу, только чтобы его подбодрить.

– Я… попробую использовать старые связи в театральном мире! – попыталась она найти решение.

– Связи? Дорогая, ты прекрасна, но ты двадцать лет не выходила на сцену. Какие уж тут связи…

Он обнял жену за талию и положил голову ей на плечо.

– Это катастрофа. На фестиваль никто не хочет ехать. Ни актеры, ни пресса, ни критики. Мы разослали десятки приглашений, никто не ответил. Я написал даже Мите Островски.

– Мите Островски? Из “Нью-Йорк таймс”?

– Уже не из “Нью-Йорк таймс”. Он теперь работает в “Нью-Йорк литерари ревью”. Все лучше, чем ничего. Но он тоже не ответил. До открытия меньше трех недель, а фестиваль на грани краха. Прямо хоть театр поджигай, чтобы…

– Не говори глупости, Алан, – оборвала его жена.

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Гляди-ка, вот и он, – пошутила Шарлотта.

– Ты кого-нибудь ждешь? – Алану было не до смеха.

– Нет.

Он встал и пошел открывать. За дверью стоял Майкл Берд.

– Добрый день, Майкл.

– Здравствуйте, господин мэр. Простите за вторжение, я тщетно пытался вам дозвониться, у вас выключен телефон.

– Мне надо было спокойно подумать. Что случилось?

– Мне бы хотелось получить от вас комментарий относительно слухов, господин мэр.

– Каких слухов?

– Таких, что у вас нет главной пьесы для театрального фестиваля.

– Кто вам сказал?

– Я журналист.

– Значит, вы должны знать цену слухам, Майкл, – рассердился Браун.

– Согласен, господин мэр. Именно по этой причине я взял на себя труд позвонить агенту труппы, и он мне подтвердил, что спектакль отменен. Сказал, что актеры больше не чувствуют себя в безопасности в Орфеа.

– Смешно, – ответил Алан совершенно спокойно. – На вашем месте я бы это не печатал…

– Да? Это почему?

– Потому что… вас засмеют!

– Меня? Засмеют?

– Вот именно. Вы что себе думаете, Майкл? Я сразу же нашел замену труппе, которая предполагалась изначально, раз она нас подвела.

– Правда? А почему вы об этом до сих пор не объявили?

– Потому что… Потому что это великий спектакль, – не задумываясь, ответил мэр. – Совершенно уникальный! Он наделает такого шума, что зрители сбегутся отовсюду. Я хочу объявить о нем по-настоящему, во весь голос, а не в каком-нибудь скороспелом коммюнике, которого никто и не заметит.

– И когда вы объявите о своем великом спектакле? – поинтересовался Майкл.

– В эту пятницу, – наобум ответил Браун. – Да, именно так. В пятницу, одиннадцатого июля, я соберу в мэрии пресс-конференцию. Поверьте, то, о чем я объявлю, будет для всех полным сюрпризом!

– Что ж, спасибо за информацию, господин мэр. Я дам ее в завтрашнем номере. – Майкл хотел проверить, не блефует ли мэр.

– Пожалуйста, будьте так добры, – ответил Алан, очень стараясь сохранять дружеский тон.

Майкл кивнул и повернулся было уходить. Но Алан не преминул добавить:

– Не забывайте, Майкл, что ваша газета получает от мэрии субсидии и за помещение вы не платите.

– Что вы хотите сказать, господин мэр?

– Что собака не кусает руку, которая ее кормит.

– Это угроза, господин мэр?

– Я бы никогда не позволил себе вам угрожать. Просто дружеский совет, вот и все.

Майкл удалился, кивнув на прощанье. Алан закрыл за ним дверь и в ярости сжал кулаки. Сзади на его плечо легла рука: Шарлотта. Она все слышала и смотрела на него с тревогой:

– Великий спектакль? О чем ты собрался объявить, дорогой?

– Если б я знал. У меня есть два дня. Если за два дня не случится чуда, объявлю о своей отставке.

– 5. Черная ночьСреда, 9 июля – четверг, 10 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Среда, 9 июля 2014 года, Лос-Анджелес

17 дней до открытия фестиваля

С первой полосы “Орфеа кроникл” от 9 июля 2014 года:

ЗАГАДОЧНАЯ ПЬЕСА

НА ОТКРЫТИИ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ

Изменения в программе: в пятницу мэр города объявит, какой спектакль сыграют на открытии. По его словам, эта постановка обещает сделать двадцать первый фестиваль одним из самых запоминающихся за всю его историю.

Я отложил газету: самолет шел на посадку в Лос-Анджелесе. Сегодняшний номер “Орфеа кроникл” дала мне Анна, когда утром мы встретились с ней и Дереком, чтобы в последний раз уточнить ситуацию.

– Держи, – сказала она, протягивая газету, – будет что почитать в дороге.

– Мэр либо гений, либо в дерьме по уши, – улыбнулся я, пробежав глазами первую полосу и засовывая газету в сумку.

– Склоняюсь ко второй гипотезе, – засмеялась Анна.

В Калифорнии был час дня. Я вылетел из Нью-Йорка поздним утром, но благодаря магии часовых поясов у меня, несмотря на шесть с половиной часов перелета, еще оставалось время до встречи с Кирком Харви. Я хотел провести это время с пользой и разобраться, зачем сюда приезжала Стефани. Обратный рейс был завтра после полудня, в моем распоряжении были всего сутки.

Согласно правилам, я поставил в известность о своем приезде дорожную полицию Калифорнии, тамошний аналог полиции штата. В аэропорту меня встретил полицейский, отзывавшийся на имя Круз; на время моего пребывания здесь он был направлен в мое распоряжение. Я попросил сержанта Круза отвезти меня прямо в отель, где, судя по кредитной карте, останавливалась Стефани. Это был симпатичный “Бест Вестерн” неподалеку от бара “Белуга”. Номера недешевые; в деньгах она явно не нуждалась. Кто-то ей платил. Но кто? Таинственный заказчик?

Я показал администратору на ресепшне фото Стефани, и он сразу ее узнал.

– Да, я ее хорошо помню.

– Вам запомнилось в ней что-нибудь особенное? – спросил я.

– Красивая молодая женщина, хорошо одета, как не запомнить, – ответил администратор. – Но меня особенно пора зило другое: я первый раз в жизни видел живого писателя.

– Она сама так представилась?

– Да, сказала, что пишет детектив по мотивам одной реальной истории и приезжает сюда, чтобы найти ответы на свои вопросы.

Значит, Стефани в самом деле писала книгу. После увольнения из “Нью-Йорк литерари ревью” она решила осуществить свою мечту и стать писателем, но какой ценой?

Я не забронировал себе гостиницу заранее и удобства ради снял на одну ночь номер в “Бест Вестерн”. Потом сержант Круз отвел меня в “Белугу”. Я вошел туда ровно в 17.00. Девушка за стойкой, вытиравшая стаканы, поняла по моему поведению, что я кого-то ищу. Имя Кирка Харви вызвало у нее веселую улыбку.

– Вы актер?

– Нет.

Она пожала плечами, словно не поверила.

– Видите, на той стороне улицы школа. Спуститесь в подвал, в актовый зал.

Я отправился в школу. Не найдя входа в подвал, я обратился к сторожу, подметавшему внутренний двор:

– Простите, где мне найти Кирка Харви?

Тот расхохотался:

– Еще один!

– Еще один кто? – спросил я.

– Ну вы ж актер?

– Нет. Почему все считают, что я актер?

Тот прямо покатился со смеху:

– Ща поймете. Видите, вон там железная дверь? Спускайтесь вниз, там увидите объявление. Не ошибетесь. Удачи!

Оставив его веселиться дальше, я последовал его указаниям. За дверью оказалась лестница, я спустился по ней и увидел тяжелую дверь, на которую была грубо налеплена скотчем громадная афиша:

ЗДЕСЬ ИДЕТ РЕПЕТИЦИЯ ПЬЕСЫ ВЕКА

“ЧЕРНАЯ НОЧЬ”

АКТЕРАМ: ПРОСЬБА ПРЕДСТАВЛЯТЬСЯ МЭТРУ КИРКУ ХАРВИ В КОНЦЕ РЕПЕТИЦИИ.

ПОДАРКИ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ.

Соблюдайте тишину!

Разговаривать запрещено!

Сердце у меня заколотилось. Я сфотографировал афишу на телефон и немедленно отослал фото Анне и Дереку. И только собирался повернуть дверную ручку, как дверь резко распахнулась. Мне пришлось отскочить, чтобы не получить по физиономии. Мимо меня пробежал на лестницу рыдающий мужчина, и я услышал, как он в бешенстве клянется сам себе: “Да никогда! Никому и никогда не позволю с собой так обращаться!”

Дверь осталась открытой, и я осторожно пробрался в темное помещение. Это был обычный школьный актовый зал, довольно большой, с высоким потолком. Ряды стульев перед маленькой сценой, залитой жарким слепящим светом прожекторов. На сцене были двое: пухлая дама и низенький господин.

Перед ними толпилась изрядная группа людей, все благоговейно внимали происходящему на сцене. В углу стоял столик с кофе, напитками, пончиками и печеньем. Я заметил полуголого человека, который, спешно дожевывая булку, натягивал на себя форму полицейского. Явно кто-то из актеров переодевается. Я подошел к нему и шепнул:

– Простите, что здесь происходит?

– Что значит “что здесь происходит”? Репетиция “Черной ночи”, конечно!

– А что такое “Черная ночь”? – спросил я, недоверчиво хмыкнув.

– Пьеса. Мэтр Харви работает над ней двадцать лет. Двадцать лет репетиций! Легенда гласит, что когда пьеса будет готова, ее ждет невиданный успех.

– И когда она будет готова?

– Этого никто не знает. Пока он все еще репетирует первую сцену. Двадцать лет на одну только первую сцену! Представляете, какого уровня будет спектакль?

Люди вокруг сердито обернулись на нас, давая понять, что разговаривать нельзя. Я подошел поближе к своему собеседнику и шепнул ему на ухо:

– Кто все эти люди?

– Актеры. Все хотят попробовать себя, получить роль в спектакле.

– В нем так много ролей? – спросил я, прикидывая на глаз количество народу.

– Нет, просто текучка большая. Из-за мэтра. Он такой требовательный…

– А где сам мэтр?

– Там, в первом ряду.

Он знаком показал мне, что разговор окончен, надо молчать. Я пробрался через толпу. Похоже, спектакль начался, тишина требовалась по ходу действия. Подойдя поближе к сцене, я увидел, что на ней лежит человек, изображающий мертвеца. К телу, на которое взирал господин в полицейской форме, приблизилась женщина.

Несколько минут царило молчание. Вдруг кто-то из собравшихся восторженно воскликнул:

– Это шедевр!

– Заткнись! – ответили ему.

Снова стало тихо. Потом включилась звукозапись, прозвучала ремарка:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят. По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Молодая женщина: Что случилось?

Полицейский: Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

– Стоп! – заорал гнусавый голос. – Свет! Свет!

Резко включился свет. К сцене подошел какой-то мужчина в жеваном костюме, с всклокоченными волосами и с листками в руках, – Кирк Харви, постаревший на двадцать лет по сравнению с тем, каким я его видел последний раз.

– Нет, нет, нет! – ревел он, обращаясь к низенькому господину. – Что это за интонации? Убедительнее, старина! Ну, еще разок.

Низенький господин в слишком длинной форме выпятил грудь и завопил:

– Человек погиб!

– Да нет же, дубина стоеросовая! – взвился Кирк. – Надо просто: “Человек погиб”. Что вы гавкаете, как пес? Вы же сообщаете о смерти человека, а не стадо сгоняете к пастуху. Подпустите драматизма, черт вас раздери! Зритель должен содрогнуться в кресле.

– Простите, мэтр Кирк, – заныл коротышка. – Дайте мне еще раз попробовать, ну пожалуйста!

– Ладно, но последний. Иначе вылетите ко всем чертям!

Я воспользовался паузой и подошел к Кирку Харви.

– Здравствуйте, Кирк. Я Джесси Розенберг и…

– Я что, должен вас знать, кретин? Если хотите роль, подходите после репетиции, но вам уже ничего не светит! Попрошайка!

– Я капитан Розенберг, полиция штата Нью-Йорк, – повторил я. – Мы с вами двадцать лет назад, в 1994 году, расследовали убийство четырех человек.

Его лицо внезапно прояснилось

– Ах да! Ну конечно! Леонберг! Ты совсем не изменился.

– Розенберг.

– Слушай, Леонберг, ты страшно не вовремя. Мешаешь мне вести репетицию. Каким ветром тебя занесло?

– Вы говорили с помощником шефа полиции Орфеа Анной Каннер. Это она меня прислала. И поскольку вы сами назначили встречу на пять часов…

– А сейчас сколько?

– Пять часов.

– Скажите пожалуйста, какая точность, ты внучок Эйхмана, что ли? Всегда делаешь то, что велят? А если я тебе велю: возьми револьвер и стреляй в моих актеров, ты будешь стрелять?

– Э-э… нет. Кирк, мне надо с вами поговорить, это важно.

– Ха, вы только послушайте его! “Важно, важно”! Вот что я тебе скажу, мой мальчик: важно – это вот эта сцена. То, что происходит здесь и сейчас!

Повернувшись к сцене, он протянул к ней руки:

– Смотри, Леонберг!

– Розенберг.

– Что ты видишь?

– Помост, больше ничего.

– Закрой глаза и смотри внимательно. Здесь только что произошло убийство, но об этом еще никто не знает. Сейчас утро. Лето, но холодно. Нас поливает ледяным дождем. Чувствуется напряженность, автомобилисты вне себя, машины стоят, полиция перекрыла дорогу. В воздухе мерзкий запах выхлопов, потому что эти недоумки торчат тут добрый час, но не считают нужным выключить моторы. Моторы заглушите, придурки! И вдруг – бамс! Идет эта женщина, появляется из тумана. Спрашивает полицейского: “Что случилось?”, а коп отвечает: “Человек погиб…” И сцена катится как по рельсам! Зритель подавлен. Свет! Свет! Да выключите, наконец, этот гребаный свет!

Свет в зале погас, настала благоговейная тишина; освещенной осталась только сцена.

– Валяйте, толстуха! – крикнул Харви актрисе, игравшей женщину.

Действие началось. Женщина двинулась вдоль сцены, подошла к полицейскому и произнесла свою реплику:

– Что случилось?

– Человек погиб! – надсадно завопил низенький господин в слишком длинной форме.

Харви одобрительно кивнул, и сцена пошла дальше.

Актриса изобразила на лице любопытство и хотела подойти к трупу. Но видимо, с перепугу не заметила руку человека, игравшего мертвеца, и наступила на нее.

– Ай! – взвыл мертвец. – Она мне руку отдавила!

– Стоп! – заорал Харви. – Свет! Свет, черт подери!

В зале снова вспыхнул свет. Харви прыгнул на сцену. Человек, игравший мертвеца, растирал себе руку.

– Куда ты прешься, жирная корова! – кричал Харви. – Под ноги надо смотреть, дура набитая!

– Я не жирная корова, и я не дура! – разрыдалась актриса.

– А кто же ты, интересно знать? Если по-честному? Погляди на себя, какое брюхо отрастила!

– Я ухожу! – завопила женщина. – Я не позволю так со мной обращаться!

Она хотела спуститься со сцены, но в растрепанных чувствах опять наступила на мертвеца. Тот взвыл еще громче.

– Вот именно, – крикнул Харви, – вали отсюда, мерзкая корова!

Бедняжка в слезах растолкала собравшихся, протиснулась к двери и выбежала вон. С лестницы доносились ее удаляющиеся крики. Харви со злости запустил в дверь своим лакированным ботинком. Потом обернулся, обвел взглядом молча взиравшую на него толпу актеров и перестал сдерживать гнев:

– Вы все бездари! Ничего не понимаете! Уходите все! Вон отсюда! Убирайтесь! На сегодня репетиция закончена!

Актеры покорно двинулись на выход. Когда последний из них ушел, Харви запер дверь изнутри и сполз по ней на пол, испустив долгий отчаянный хрип:

– У меня никогда не получится! НИКОГДА!

Я остался в зале и теперь в некотором смущении подошел к нему.

– Кирк, – тихонько позвал я.

– Зови меня просто маэстро.

Я дружески протянул ему руку, он встал и вытер глаза рукавом черного костюма.

– Ты, случайно, не хочешь стать актером? – спросил Харви.

– Нет, спасибо, маэстро. Но мне надо задать вам несколько вопросов, если вы уделите мне пару минут.

Он повел меня выпить пива в “Белугу”. Верный сержант Круз устроился за соседним столиком и от нечего делать решал кроссворды.

– Стефани Мейлер? – переспросил Харви. – Да, мы с ней здесь встречались. Она хотела со мной поговорить. Книгу писала об убийствах 1994 года. Что с ней?

– Умерла. Ее убили.

– Черт…

– Думаю, ее убили из-за того, что ей удалось обнаружить в связи с убийствами 1994 года. Что вы ей сказали?

– Что вы наверняка ошиблись с преступником.

– Значит, это вы вбили ей в голову эту мысль? Но почему вы нам ничего не сказали, когда мы вели расследование?

– Потому что я это понял задним числом.

– Вы поэтому и сбежали из Орфеа?

– Не могу тебе пока ничего сказать, Леонберг. Еще не время.

– Что значит “еще не время”?

– Потом поймешь.

– Маэстро, я четыре тысячи километров проехал, чтобы с вами повидаться.

– Не надо было тебе приезжать. Я не могу рисковать пьесой.

– Пьесой? Что значит “Черная ночь”? Это как-то связано с событиями девяносто четвертого года? Что произошло вечером 30 июля 1994 года? Кто убил мэра и его семью? Почему вы сбежали? Что вы делаете в этом школьном подвале?

– Я тебя сейчас отвезу в одно место, и ты поймешь.

Сержант Круз отвез нас с Кирком Харви на патрульной машине на вершину одного из холмов в Голливуд-Хиллз. Перед нами простирался город.

– Зачем мы сюда приехали? – наконец спросил я.

– Думаешь, ты знаешь Лос-Анджелес, Леонберг?

– Немножко…

– Ты художник?

– Не то чтобы.

– Пффф! Значит, ты, как все прочие, знаешь только то, что блестит: “Шато-Мармон”, “Найс Гай”, Родео-драйв и Беверли-Хиллз.

– Я из простой семьи из Куинса.

– Не важно, откуда ты, люди судят тебя по тому, куда ты идешь. Что тебе суждено, Леонберг? Что для тебя искусство? На что ты готов, чтобы служить ему?

– Куда вы клоните, Кирк? Вы вещаете словно глава секты.

– Я уже двадцать лет строю эту пьесу! В ней важно каждое слово, каждая актерская пауза. Это шедевр, слышишь? Но тебе не дано понять, не дано прозреть. Твоей вины в этом нет, Леонберг, просто ты рожден идиотом.

– Может, хотя бы сейчас обойдемся без оскорблений?

Он не ответил и вновь устремил взор на бесконечные просторы Лос-Анджелеса.

– В путь! – воскликнул он вдруг. – Я покажу тебе! Я покажу тебе другой народ Лос-Анджелеса, тот, кого обманул мираж славы. Я покажу тебе город разбитой мечты, город ангелов с сожженными крыльями.

Следуя его подсказкам, сержант Круз привез нас к забегаловке с гамбургерами. Харви отправил меня внутрь, одного, чтобы я взял еды на всех. Я пошел, не вполне понимая, что все это значит. Подойдя к стойке, я узнал низенького господина в слишком длинном костюме полицейского, того самого, которого видел два часа назад.

– Добро пожаловать в “Ин-Н-Аут”, что желаете заказать? – спросил он.

– Я вас только что видел, – ответил я. – Вы были на репетиции “Черной ночи”?

– Да.

– Кончилось это плохо.

– Это часто так кончается. Мэтр Харви очень требовательный.

– По-моему, он прежде всего псих ненормальный.

– Не говорите так. Он такой, какой есть. У него великие планы.

– Поставить “Черную ночь”?

– Да.

– Но что это такое?

– Это могут понять только посвященные.

– Посвященные во что?

– Я сам точно не знаю.

– Кто-то мне говорил про легенду, – не отставал я.

– Да, что “Черная ночь” будет величайшей пьесой всех времен!

Лицо его внезапно озарилось, его охватил восторг.

– Вы не могли бы дать мне почитать эту пьесу? – спросил я.

– Ее текста ни у кого нет. Есть только текст первой сцены.

– Но почему вы позволяете, чтобы с вами так обращались?

– Посмотрите на меня. Я сюда переехал тридцать лет назад. Тридцать лет я пытаюсь пробиться в актеры. Сейчас мне пятьдесят, я зарабатываю семь долларов в час, у меня нет ни пенсии, ни страховки. Снимаю каморку. Семьи у меня тоже нет. У меня ничего нет. “Черная ночь” – моя единственная надежда пробиться. Что желаете заказать?

Спустя несколько минут я вернулся к машине, груженный пакетом с гамбургерами и картошкой фри.

– Ну? – спросил он.

– Видел одного из ваших актеров.

– Знаю. Дражайший сержант Круз, а теперь поезжайте, пожалуйста, по бульвару Вествуд. Там есть модный бар под названием “Фламинго”, мимо не проедете. Зайду выпью стаканчик.

Круз кивнул и повез нас дальше. Харви был несносен, но в харизме ему не откажешь. Выходя из машины у “Фламинго”, я узнал одного из парковщиков: это был тот самый актер, с которым мы разговаривали у стола с кофе и пончиками. Когда мы проходили мимо, он как раз сел в шикарную машину только что приехавших клиентов.

– Занимайте столик, – сказал я Харви, – я подойду попозже.

И вскочил в машину, на пассажирское сиденье.

– Что вы делаете? – встревожился парковщик.

– Вы меня помните? – спросил я, показывая полицейский жетон. – Мы с вами говорили на репетиции “Черной ночи”.

– Помню.

Он тронулся с места и направился к большой парковке под открытым небом.

– Что такое “Черная ночь”? – спросил я.

– То, о чем говорит весь Лос-Анджелес. Те, кто примет в ней участие…

– Будут иметь невероятный успех. Я знаю. Что вы можете мне сказать такого, чего я еще не знаю?

– Про что?

Мне пришел в голову вопрос, который надо было задать еще служащему “Ин-Н-Аут”:

– Как вы думаете, Кирк Харви способен убить человека?

– Естественно, – не задумываясь, ответил тот. – Вы же его видели. Станете ему перечить, он вас прихлопнет как муху.

– Он уже прибегал к насилию?

– Вы же видели, как он орет, уже все понятно, правда?

Он запарковал машину и, выйдя из нее, направился к коллеге, который сидел за пластиковым садовым столиком и выдавал ключи от машин клиентов, вслушиваясь в радиовызовы, доносившиеся из ресторана. Тот протянул парковщику очередные ключи и указал, какую машину подавать.

– Что “Черная ночь” значит для вас? – спросил я парковщика напоследок.

– Что все поправимо, – произнес он, как будто это разумелось само собой.

Сел в черный БМВ и уехал, оставив мне больше вопросов, чем ответов.

Я дошел до “Фламинго” – он находился всего в квартале оттуда. Толкнув дверь заведения, я немедленно узнал администратора на входе: это он играл роль мертвеца. Он сопроводил меня к столику Кирка, тот уже потягивал мартини. Подошла официантка, принесла мне меню. Та самая актриса.

– Ну? – спросил Харви.

– Кто все эти люди?

– Они из множества тех, кто ждал славы и до сих пор ее ждет. Общество каждый день шлет нам месседж: слава или смерть. Они будут ждать славы, пока не подохнут, ведь в итоге эти крайности сходятся.

Тогда я спросил его без обиняков:

– Кирк, это вы убили мэра и его семейство?

Он расхохотался, залпом проглотил мартини и взглянул на часы:

– Пора. Мне надо на работу. Подвези меня, Леонберг!

Сержант Круз доставил нас в Бербанк, северный пригород Лос-Анджелеса. По адресу, который назвал ему Харви, оказалась деревня из трейлеров.

– Станция Вылезайка, – вежливо сказал Харви. – Рад был тебя повидать, Леонберг.

– Вы здесь работаете? – спросил я.

– Здесь я живу. Мне надо переодеться в рабочий комбинезон.

– А кем вы работаете?

– Ночным уборщиком на студии “Юниверсал”. Я такой же, как все эти люди, которых ты сегодня видел, Леонберг: меня сожрали собственные мечты. Считаю себя великим режиссером, но чищу сортиры великим режиссерам.

Итак, бывший шеф полиции Орфеа, став режиссером, прозябал в нищете в пригороде Лос-Анджелеса.

Кирк вышел из машины. Я тоже вышел, чтобы достать из багажника сумку и дать ему мою визитку.

– Очень бы хотелось встретиться с вами и завтра. Надо как-то распутывать это дело, – сказал я, роясь в своих вещах.

Кирк заметил номер “Орфеа кроникл”:

– Можно взять у тебя газету? Отвлекусь немножко в перерыве, вспомню прошлое.

– Пожалуйста. – Я протянул ему газету.

Он развернул ее и бросил взгляд на первую полосу:

ЗАГАДОЧНАЯ ПЬЕСА

НА ОТКРЫТИИ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ

– Ох ты черт! – воскликнул Кирк.

– Что случилось?

– Что это за загадочная пьеса?

– Не имею понятия… Честно говоря, не знаю, знает ли это сам мэр.

– А если это знак? Знак, которого я ждал двадцать лет!

– Знак чего?

Кирк с безумными глазами схватил меня за плечи:

– Леонберг! Я хочу показать “Черную ночь” на фестивале в Орфеа!

– Что? Фестиваль через две недели. Вы репетируете двадцать лет и не продвинулись дальше первой сцены.

– Ты не понимаешь…

– Чего не понимаю?

– Леонберг, я хочу, чтобы меня включили в программу фестиваля в Орфеа. Я хочу поставить “Черную ночь”. И ты получишь ответ на все свои вопросы.

– Об убийстве мэра?

– Да, ты узнаешь все. Если вы дадите мне сыграть “Черную ночь”, ты узнаешь все! В вечер премьеры откроется вся правда об этом деле!

Я немедленно позвонил Анне и объяснил ситуацию:

– Харви говорит, что, если мы дадим ему сыграть пьесу, он откроет, кто убил Гордона.

– Что?! То есть он все знает?

– Он так говорит.

– Не блефует?

– Как ни странно, по-моему, нет. Он весь вечер отказывался отвечать на мои вопросы и уже уходил, но увидел первую полосу “Орфеа кроникл”. Среагировал мгновенно: предложил открыть правду, если мы дадим ему сыграть его пресловутую пьесу.

– Или это он убил мэра с семейством, свихнулся и решил явиться с повинной, – сказала Анна.

– Это мне даже в голову не пришло.

– Скажи Харви, что мы согласны, – решила Анна. – Он получит то, чего хочет, я все устрою.

– Правда?

– Правда. Привези его сюда. В худшем случае арестуем его, он будет в нашей юрисдикции. Заговорит, никуда не денется.

– Отлично, – одобрил я. – Сейчас только один вопрос ему задам.

Я вернулся к Кирку, ждавшему меня у своего трейлера:

– У меня на связи помощник шефа полиции Орфеа. Она подтверждает, что все в порядке.

– За лоха-то меня не держите! – завопил Харви. – С каких пор полиция составляет программу фестиваля? Я хочу собственноручное письмо от мэра Орфеа. Здесь условия диктую я.

* * *

Из-за разницы во времени на восточном побережье было уже 23.00. Но Анне ничего не оставалось, как отправиться к Брауну домой.

Подойдя к его дому, она увидела, что на первом этаже горит свет. Кажется, ей повезло и мэр еще не лег спать.

Алан Браун в самом деле не спал. Он ходил взад-вперед по комнате, служившей ему кабинетом, и перечитывал речь, в которой объявит сотрудникам мэрии о своей отставке. Он так и не нашел, чем заменить спектакль на открытии фестиваля. Все прочие труппы были любительские, весьма посредственные, они не могли собрать полный зал Большого театра Орфеа. Мысль о том, что зал будет на три четверти пуст, была невыносима ему лично и грозила финансовыми неприятностями. Решено: завтра утром, в четверг, он соберет служащих мэрии и объявит об уходе с поста. В пятницу, как и предусмотрено, выступит перед журналистами, и новость станет официальной.

Он задыхался. Ему не хватало воздуха. Речь свою он репетировал вслух и потому не хотел открывать окно, чтобы не услышала Шарлотта: ее спальня находилась как раз у него над головой. Не выдержав, он распахнул створки большого окна, выходившего в сад; комната наполнилась теплым ночным воздухом. Запах роз успокоил его. Он стал читать снова, на сей раз шепотом:

– Дамы и господа, я собрал вас сегодня с тяжелым сердцем. Сообщаю вам, что фестиваль в Орфеа не состоится. Вы знаете, как важно для меня это мероприятие, как в личном, так и политическом плане. Я не сумел превратить фестиваль в ключевое событие, способное оживить позолоту на гербе нашего города. Я потерпел неудачу в главном проекте нынешнего срока своих полномочий. Поэтому вынужден с глубоким волнением вам сообщить, что ухожу с поста мэра города Орфеа. Я хотел, чтобы вы узнали об этом первыми. Полагаюсь на вашу сдержанность: новость не должна распространиться до пресс-конференции в пятницу.

Он чувствовал едва ли не облегчение. Он слишком уповал на себя, на Орфеа, на этот фестиваль. Этот проект он запускал, еще когда был заместителем мэра. Представлял себе, как сделает его одним из главных культурных событий штата, а затем и всей страны. Театральным “Сандэнсом”[347]. Но все это обернулось великолепным провалом.

В эту секунду раздался звонок в дверь. Кого это принесло в подобный час? Он направился к входу. Шум разбудил Шарлотту, она уже спускалась по лестнице, на ходу натягивая халат. Он посмотрел в глазок и увидел Анну в форме.

– Алан, очень прошу прощения, что беспокою вас в такое время, – сказала она. – Я бы никогда не пришла, если бы это не было так важно.

Через несколько минут они сидели на кухне у Браунов, и Шарлотта, заваривавшая чай, остолбенела, услышав имя.

– Кирк Харви? – переспросила она.

– Чего он хочет, полоумный? – спросил Алан, не скрывая раздражения.

– Он поставил спектакль и хочет сыграть его на фестивале в Орфеа. Взамен он…

Анна не успела закончить фразу. Алан вскочил со стула, его бледное лицо вдруг порозовело.

– Спектакль? Ну конечно! Как ты думаешь, он сможет собирать зал Большого театра несколько вечеров подряд?

– Вроде бы это пьеса века, – ответила Анна и показала фото афиши, прилепленной на двери репетиционного зала.

– Пьеса века! – повторил Браун. Он был готов на все, чтобы спасти свою шкуру.

– За возможность сыграть пьесу Харви поделится с нами ценной информацией об убийствах 1994 года и, возможно, об убийстве Стефани Мейлер.

– Дорогой, – ласково произнесла Шарлотта Браун, – а ты не думаешь, что…

– Я думаю, что это дар небес! – ликовал Алан.

– Он выдвигает свои требования, – предупредила Анна, разворачивая листок со своими заметками. – Хочет, чтобы ему выделили номер в лучшей гостинице города, возместили все расходы и немедленно предоставили в его распоряжение Большой театр, для репетиций. Хочет собственноручно написанный и подписанный вами договор. Поэтому я и позволила себе прийти в такое время.

– А гонорара не просит? – удивился мэр.

– Вроде нет.

– Аминь! Ничего не имею против. Давай мне свой листок, я подпишу. И скорей предупреди Харви, что он будет первым именем на афише фестиваля! Пусть завтра же самым ранним рейсом вылетает в Нью-Йорк, можешь отправить ему сообщение? Он во что бы то ни стало должен стоять рядом со мной в пятницу утром на пресс-конференции.

– Хорошо, – кивнула Анна, – я ему передам.

Браун схватил ручку, дописал внизу листка несколько слов, подтверждая свое согласие, и расписался.

– Вот, Анна. Теперь твой ход.

Анна ушла, но, когда Алан закрыл за ней дверь, не сразу спустилась с крыльца. И слышала разговор мэра с женой.

– Ты с ума сошел, полагаться на Харви! – сказала Шарлотта.

– Дорогая, но это же неслыханная удача!

– Он вернется сюда, в Орфеа! Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что он спасет мою карьеру, – ответил Браун.

* * *

Наконец у меня зазвонил телефон.

– Джесси, мэр согласен, – сказала Анна. – Он подписал требования Харви. Хочет, чтобы вы были в Орфеа в пятницу утром на пресс-конференции.

Я передал ее слова Харви, и тот немедленно возбудился:

– О черт, да! Да! – заорал он. – Пресс-конференция и все такое! Я могу взглянуть на подписанное письмо? Хочу убедиться, что вы не пудрите мне мозги.

– Все в порядке, – заверил я Харви. – Письмо у Анны.

– Так пусть пошлет факс! – воскликнул он.

– Факс? Харви, у кого еще сейчас остались факсы?

– Сами разбирайтесь, я звезда!

Терпение у меня было на пределе, но я старался держать себя в руках. Кирк мог обладать решающей информацией. В полиции Орфеа был факс, и Анна предложила послать письмо в кабинет сержанта Круза, там тоже должен был быть факс.

Спустя полчаса Харви, стоя в кабинете отдела дорожной полиции Калифорнии, гордо читал и перечитывал факс.

– Чудесно! – воскликнул он. – “Черная ночь” наконец увидит свет рампы!

– Харви, – произнес я, – вы получили гарантии того, что вашу пьесу сыграют в Орфеа. Теперь вы наконец можете сказать, что вам известно об убийстве четырех человек в 1994 году?

– Вы все узнаете в вечер премьеры, Леонберг!

– Премьера двадцать шестого июля, мы не можем столько ждать. От вас зависит ход полицейского расследования.

– До двадцать шестого числа не скажу ни слова.

Внутри у меня все кипело.

– Харви, я требую, что вы сказали все, и немедленно. Или я выкину вашу пьесу из программы.

Он презрительно воззрился на меня:

– Закрой рот, Леонхрен! Ты осмеливаешься мне угрожать? Я великий режиссер! Если захочу, ты у меня ботинки будешь лизать!

Это было уже слишком. Я вспылил, схватил Харви за шиворот и припер к стене.

– Говорите! – заорал я. – Говорите, или я вам все зубы вышибу! Я хочу знать, что вам известно! Кто убил семью Гордонов?

Харви звал на помощь, прибежал сержант Круз и растащил нас.

– Я подам в суд на этого человека! – заявил Харви.

– Из-за вас погибли невинные люди, Харви! Пока вы не заговорите, я вас не выпущу.

Сержант Круз вывел меня из комнаты, чтобы я угомонился, и я в бешенстве бросился на улицу. Поймал такси, добрался до деревни трейлеров, где жил Кирк Харви. Спросил, где его прицеп, высадил дверь ногой и стал обшаривать все внутри. Если ответ содержится в пьесе Кирка, нужно просто ее найти. Мне все время попадались какие-то бесполезные бумаги, но потом я обнаружил в глубине ящика картонную папку с логотипом полиции Орфеа. Внутри лежали полицейские фотографии тел семейства Гордонов и Меган Пейделин. То самое досье расследования 1994 года, которое исчезло из архива.

И тут я услышал крик. Это был Кирк Харви.

– Ты что тут делаешь, Леонберг? – орал он. – Вон отсюда немедленно!

Я накинулся на него, мы сцепились в клубах пыли. Я несколько раз ударил его в живот и по лицу.

– Погибли люди, Харви! Понимаете? Я потерял в этом деле самое дорогое, что у меня было! А вы двадцать лет держали язык за зубами? Так говорите сейчас!

Последним ударом я сбил его с ног и стал лупить ботинком под ребра.

– Кто стоит за этим делом?

– Не знаю! – простонал Харви. – Я ничего не знаю! Я сам себе уже двадцать лет задаю этот вопрос.

Обитатели трейлеров вызвали полицию, примчалось несколько патрулей с воющими сиренами. Полицейские бросились ко мне, прижали к капоту машины и без церемоний надели наручники.

Я смотрел на Харви, дрожащего, скорчившегося на земле. Что на меня нашло? Зачем я его избил? Я не узнавал сам себя. Нервы на пределе. Это расследование меня доконало. Демоны прошлого снова подняли голову.

Дерек Cкотт

Последние дни августа 1994 года. С момента убийства прошел месяц. Петля на горле Теда Тенненбаума сжималась: к нашим с Джесси прежним подозрениям теперь добавилось предположение, что мэр шантажировал его остановкой работ в кафе “Афина”.

Несмотря на то что списания средств со счета Тенненбаума и зачисления мэра Гордона совпадали и по суммам, и по датам, считать их доказательствами было нельзя. Мы хотели допросить Тенненбаума относительно этих денег, но так, чтобы не оступиться. Поэтому мы официально вызвали его повесткой в окружное отделение полиции штата. Как мы и ожидали, он явился со своим адвокатом Робином Старром.

– Считаете, мэр Гордон взял меня за яйца? – засмеялся Тенненбаум. – Большего бреда не могли придумать, сержант?

– Мистер Тенненбаум, – возразил я, – за один и тот же период одна и та же сумма, плюс-минус несколько тысяч долларов, была списана с вашего счета и зачислена на счет мэра.

– Видите ли, сержант, каждый день миллионы американцев, сами того не ведая, совершают аналогичные операции, – заметил Робин Старр.

– На что пошли эти деньги, мистер Тенненбаум? – спросил Джесси. – Это все-таки не пустяки, полмиллиона долларов. И нам известно, что работы в ресторане оплачивались не из них, это другой счет, и мы получили к нему доступ.

– Доступ вы получили только благодаря доброй воле моего клиента, – напомнил нам Старр. – На что мистер Тенненбаум тратит свои деньги, никого не касается.

– Почему бы вам просто не сказать, как вы потратили эту сумму, мистер Тенненбаум, раз вам нечего скрывать?

– Люблю ходить по ресторанам, вкусно обедать, люблю жить на широкую ногу. И никому не собираюсь давать отчет, – заявил Тенненбаум.

– У вас сохранились чеки, подтверждающие ваши слова?

– А если я содержал подружек направо и налево? – с насмешкой отозвался он. – Девицы такого сорта чеков не выписывают. Довольно шуток, господа, эти деньги абсолютно легальны, я их унаследовал от отца. И делаю с ними, что хочу.

Тут с Тенненбаумом спорить было трудно, и мы понимали, что больше ничего из него не вытянем.

Майор Маккенна указал нам с Джесси, что в нашем распоряжении целый ворох улик против Тенненбаума, но не хватает главной, такой, чтобы его добила: “До сих пор Тенненбауму не надо было опровергать доказательства. Вы не можете доказать, что его фургон стоял на улице, не можете доказать факт шантажа. Найдите что-нибудь такое, чтобы Тенненбауму пришлось доказывать обратное”.

Мы заново пересмотрели все расследование с самого начала: наверняка где-то есть изъян, надо только его найти. Мы сидели в Наташиной гостиной, совершенно преобразившейся в ходе расследования, и снова и снова рассматривали варианты. Все следы вели к Тенненбауму.

Обедали мы то в “Афине”, то в “Маленькой России”. Замыслы Дарлы и Наташи осуществлялись полным ходом. Обе целыми днями хлопотали у плиты, опробовали разные рецепты и потом записывали их в большую красную книгу для будущего меню. Лучше всех устроились мы с Джесси: всякий раз, когда мы являлись к ним домой, хоть днем, хоть ночью, на кухне что-нибудь происходило. Впрочем, однажды случился небольшой дипломатический казус. Я упомянул те самые Наташины сэндвичи:

– Успокойте меня, пожалуйста, скажите, что вы собираетесь включить в меню те невероятные сэндвичи с мясом на гриле.

– Ты их пробовал? – возмутилась Дарла.

Я понял, что прокололся. Наташа попыталась поправить дело:

– Когда они на той неделе летали в Монтану, я давала сэндвичи Джесси, чтобы он перекусил в самолете.

– Мы же договаривались, что все будем давать им на пробу вместе, вдвоем, и смотреть на реакцию, – сетовала Дарла.

– Прости, – извинилась Наташа, – мне их стало жалко: рейс на рассвете, лететь через всю страну.

Я думал, что инцидент исчерпан. Но несколько дней спустя, когда мы с Дарлой были одни, она снова о нем заговорила:

– Знаешь, Дерек, я в себя прийти не могу. Как Наташа могла так поступить?

– Ты опять про эти несчастные сэндвичи? – спросил я.

– Ну да. Для тебя это, наверно, пустяки, но, когда между партнерами нет доверия, дело не пойдет.

– По-моему, ты слегка преувеличиваешь, Дарла.

– Ты за кого, Дерек? За меня или за нее?

Думаю, Дарла немножко завидовала Наташе, хотя сама не была обделена ни в чем. Но по-моему, Наташе рано или поздно начинали завидовать все девушки: она была умнее, естественнее, красивее. Когда она входила в комнату, все смотрели только на нее.

Что до расследования, то мы с Джесси сосредоточились на поиске доказательств. Особенно нас интересовал один факт: отсутствовал ли Тенненбаум в Большом театре хотя бы двадцать минут. Он уверял, что никуда не выходил. Значит, мы должны были доказать, что он лжет. Тут у нас еще оставалось пространство для маневра. Волонтеров мы опросили всех, но не смогли поговорить с труппой, которая играла на открытии: ведь Тенненбаума мы стали подозревать после окончания фестиваля.

Труппа была из университета Олбани и, к несчастью, за это время распалась. Большинство участвовавших в ней студентов окончили университет и разъехались по всей стране. Чтобы выгадать время, мы с Джесси решили сосредоточиться на тех, кто еще жил в штате Нью-Йорк, и поделили работу пополам.

Джекпот сорвал Джесси. Он поехал допрашивать Базза Ленарда, режиссера труппы, оставшегося в университете Олбани.

Стоило Джесси упомянуть Теда Тенненбаума, как Базз Ленард взорвался:

– Не заметил ли я чего-то необычного в поведении пожарного, который дежурил на премьере? Еще бы не заметить, ему было пофиг. Около семи в одной гримерке случилось ЧП, фен загорелся. А этого типа где-то носило, пришлось мне выкручиваться самому. Хорошо еще, огнетушитель был.

– Значит, вы утверждаете, что в девятнадцать ноль-ноль пожарный на месте отсутствовал?

– Да, утверждаю. На мои крики тогда прибежали другие актеры, из соседней гримерки. Они вам подтвердят. А пожарному вашему я высказал все, что про него думаю, когда он волшебным образом материализовался ровно в девятнадцать тридцать.

– Значит, пожарного не было на месте полчаса? – еще раз уточнил Джесси.

– Именно так, – подтвердил Базз Ленард.

Джесси Розенберг

Четверг, 10 июля 2014 года

16 дней до открытия фестиваля

Ночь я провел в камере, на рассвете меня выпустили и отвели в какой-то кабинет. На столе лежала снятая телефонная трубка. На том конце провода ждал майор Маккенна.

– Джесси, – заорал он, – ты совсем спятил! Ты зачем избил этого бедолагу, да еще и прицеп ему разнес?

– Простите, майор. Он говорил, что у него важная информация об убийствах 1994 года.

– Мне плевать на твои извинения, Джесси! Ты слетел с катушек, этому нет оправдания. Или ты вообще не в том психическом состоянии, чтобы дальше заниматься этим делом.

– Я возьму себя в руки, майор. Обещаю.

Майор тяжело вздохнул. Потом голос его внезапно смягчился:

– Послушай, Джесси. Я даже не представляю, каково тебе сейчас заново переживать все, что случилось в девяносто четвертом. Но тебе нельзя терять над собой контроль. Мне пришлось задействовать все связи, чтобы вытащить тебя оттуда.

– Спасибо, майор.

– Этот Харви не станет подавать в суд, если ты обещаешь впредь не подходить к нему близко.

– Отлично, майор.

– А теперь ищи ближайший нью-йоркский рейс и немедленно возвращайся. Тебе еще дело закрывать.

Пока я летел из Калифорнии в Орфеа, Анна с Дереком отправились к Баззу Ленарду, постановщику спектакля, которым открывался фестиваль. Теперь он жил в Нью-Джерси, преподавал в школе актерское мастерство.

По дороге Дерек в общих чертах обрисовал Анне ситуацию:

– В 1994 году против Тенненбаума было две главных улики: денежные переводы, но теперь мы знаем, что они шли не от него, и его отсутствие на месте в момент, когда за кулисами Большого театра начался пожар. Причем решающее значение имел тот факт, что он мог отлучиться. Одна тогдашняя свидетельница, Лина Беллами, которая жила в нескольких домах от Гордонов, утверждала, что в момент выстрелов видела на улице фургон Тенненбаума, а Тед утверждал, что все время был в театре, дежурил там как пожарный. То есть слово Беллами против слова Тенненбаума. Но тут Базз Ленард, режиссер, заявил, что перед началом спектакля в одной из гримерок загорелся фен, а Тенненбаума не могли найти.

– То есть Тенненбаума не было в Большом театре, потому что он сел в свой фургон и поехал расстреливать мэра Гордона с семейством, – подытожила Анна.

– Именно.

Баззу Ленарду стукнуло шестьдесят, он облысел. Принимал он их в гостиной, где красовалась под стеклом афиша спектакля 1994 года.

– “Дядя Ваня”, которого мы в том году сыграли на фестивале в Орфеа, запомнился всем. Не забывайте, мы были всего лишь университетской труппой. Фестиваль делал первые шаги, мэрия Орфеа и не надеялась привлечь к участию профессионалов. Но мы показали публике блестящий спектакль. Все десять вечеров подряд в Большом театре яблоку негде было упасть, критики были в восторге. Настоящий триумф. Все считали, что после такого успеха наши актеры сделают карьеру.

Базз Ленард буквально светился, видно было, что воспоминания о тех временах доставляют ему удовольствие. Убийство четырех человек было для него каким-то пустяком, не имевшим особого значения.

– И как? – с любопытством спросил Дерек. – Другие члены труппы тоже сделали карьеру в театре, как и вы?

– Нет, никто не пошел по этой части. Осуждать я их не могу, театральный мир очень непростой. Уж я-то знаю: метил на Бродвей, а приземлился в частной школе в пригороде. Но одна из студенток могла стать настоящей звездой – Шарлотта Кэрелл, она играла роль Елены, жены профессора Серебрякова. Играла просто невероятно, все только на нее и смотрели. Такое простодушие, такая отрешенность… Она была лучше всех. В ней была непритворная сила. Если честно, именно ей мы обязаны успехом спектакля на фестивале. Мы все мизинца ее не стоили.

– Почему она не стала актрисой?

– Для нее это было не важно. Она заканчивала университет, училась на ветеринара. До меня доходили слухи, что она открыла ветеринарную клинику в Орфеа.

– Погодите, – вдруг сообразила Анна, – Шарлотта, про которую вы говорите, – это же Шарлотта Браун, жена мэра Орфеа?

– Ну да, совершенно верно, – кивнул Базз Ленард. – Благодаря спектаклю они и познакомились. Любовь с первого взгляда. Великолепная пара. Я был у них на свадьбе, но со временем мы перестали общаться. Жаль.

– Значит, в девяносто четвертом году прелестной подружкой Кирка Харви была Шарлотта, будущая жена мэра? – подхватил Дерек.

– Да, конечно, сержант. Вы не знали?

– Понятия не имел, – отозвался Дерек.

– Знаете, этот Кирк Харви был круглый идиот: кичливый коп и паршивый актер. Хотел быть драматургом и режиссером, но таланта у него не было ни на грош.

– Но, говорят, его первая пьеса все-таки имела некоторый успех.

– Она имела успех по одной-единственной причине: в ней играла Шарлотта. Она ее и спасла. Сама по себе пьеса была бездарная. Но Шарлотта могла вам читать со сцены телефонный справочник, и вы падали в обморок – до чего прекрасно! Вообще я никогда не понимал, как ее угораздило связаться с таким типом, как Харви. Какая-то необъяснимая загадка жизни. Кто из нас не встречал невероятных, возвышенных девушек, которые влюблялись в тупых уродов? Короче, этот дебил даже не сумел ее удержать.

– Они долго были вместе?

– По-моему, около года, – ответил, подумав, Базз Ленард. – Харви бегал по лучшим нью-йоркским театрам, Шарлотта тоже. Так и познакомились. Она сыграла в этой его пресловутой первой пьесе, и успех окрылил Харви. Дело было весной 1993 года. Я помню, потому что мы как раз начинали готовить “Дядю Ваню”. А тот раздухарился, решил, что он гений, и тоже написал пьесу. Когда заговорили о том, что в Орфеа будет театральный фестиваль, он не сомневался, что для главного спектакля возьмут его пьесу. Но пьеса была вообще никакая, я читал. Параллельно я предложил оргкомитету фестиваля нашего “Дядю Ваню”, и после нескольких прослушиваний выбрали нас.

– Харви, наверно, страшно бесился!

– О да! Говорил, что я его предал, что без него мне бы и в голову не пришло предлагать спектакль на фестиваль. Что было чистой правдой. Но его пьесу не стали бы играть в любом случае. Лично мэр воспротивился.

– Мэр Гордон?

– Да. Он однажды попросил меня зайти к нему в кабинет, и я слышал обрывок разговора. Где-то в середине июня. Я пришел заранее, ждал под дверью. Вдруг дверь открылась – Гордон выгнал Харви. Сказал: “У вас не пьеса, а черт знает что, Харви. Я никогда не позволю играть ее в моем городе! Только через мой труп! Вы позорите Орфеа”. И на глазах у всех порвал текст пьесы, который ему дал Харви.

– Гордон так и сказал “только через мой труп”? – переспросил Дерек.

– Этими самыми словами, – подтвердил Базз Ленард. – Поэтому, когда его убили, вся труппа задавалась вопросом, не замешан ли тут Харви. В довершение всего на следующий день после смерти мэра Харви прорвался на сцену Большого театра – во втором отделении, после нашего спектакля. Читал какой-то кошмарный монолог.

– Кто ему позволил? – поинтересовался Дерек.

– Он просто воспользовался неразберихой после этих четырех убийств. Всем направо и налево рассказывал, что договорился с Гордоном, и организаторы его пустили.

– Почему вы никогда не говорили полиции о разговоре мэра с Кирком Харви?

– А зачем? – поморщился Базз. – Было бы его слово против моего. Да и плохо я представляю, чтобы этот тип мог расстрелять целую семью, честно говоря. Он был такое ничтожество, просто смешно. Когда кончался “Дядя Ваня”, зрители вставали и начинали выходить из зала, а он кидался на сцену и орал: “Внимание! Спектакль не окончен! А теперь слушайте “Я, Кирк Харви”, автор и исполнитель – знаменитый Кирк Харви!”

Анна невольно прыснула:

– Вы шутите?

– Какие уж тут шутки, – отозвался Базз Ленард. – Тут же заводил свой монолог, до сих пор помню начало: “Я, Кирк Харви, человек без пьесы!” Что он дальше завывал, я забыл, но помню, мы все выскакивали из-за кулис в зал, на балкон, посмотреть, как он глотку дерет. До самого конца продержался. Зрителей уже никого, а он невозмутимо продолжает перед уборщиками да рабочими сцены. Дочитывал, спускался со сцены и удалялся; никто не обращал на него никакого внимания. Бывало, уборщики заканчивали работу быстрее и последний, уходя, прерывал декламацию Харви прямо посреди фразы. Говорил: “Хватит уже, мистер Харви, мы закрываем зал, пора уходить”. И свет сразу гасили. А покуда Харви там унижался в одиночку, Алан Браун приходил к нам на балкон и ухаживал за Шарлоттой, сидевшей с ним рядом. Простите, а почему вас это все интересует? Вы мне сказали по телефону, что хотите спросить про один инцидент?

– Совершенно верно, мистер Ленард, – ответил Дерек. – Нас в первую очередь интересует фен, который загорелся в одной из гримерок перед началом “Дяди Вани”.

– А, да, помню. Ко мне тогда приезжал инспектор полиции, спрашивал, не было ли чего необычного в поведении дежурного пожарного.

– Это был мой тогдашний коллега Джесси Розенберг, – уточнил Дерек.

– Да, верно. Его звали Розенберг. Я сказал, что пожарный, по-моему, нервничал, а главное, фен загорелся около семи часов вечера, а пожарный, как ни странно, куда-то пропал. К счастью, кто-то из актеров отыскал огнетушитель и успел справиться с огнем, пока вся гримерка не загорелась. Могла бы быть настоящая катастрофа.

– В тогдашнем рапорте написано, что пожарный появился только около девятнадцати тридцати, – сказал Дерек.

– Да, насколько я помню. Но если вы читали мои показания, зачем вы приехали? Двадцать лет прошло… Думаете, я за это время еще что-то вспомнил?

– В рапорте сказано, что вы находились в коридоре, увидели, что из-под двери гримерки идет дым, и стали звать дежурного пожарного, но его нигде не было.

– Точно, – подтвердил Базз Ленард. – Я открыл дверь, увидел этот фен, он дымился, и на нем уже был огонь. Все очень быстро случилось.

– Это я прекрасно понимаю, – сказал Дерек. – Но, когда я перечитывал ваши показания, меня поразило другое: почему человек, находившийся в гримерке, сам не среагировал на начинающийся пожар.

– Потому что в гримерке никого не было, – вдруг сообразил Базз. – Она была пустая.

– Но фен был включен?

– Да, – в смятении подтвердил Базз Ленард. – Не понимаю, почему я не обратил внимания на эту деталь… Я так зациклился на пожаре…

– Бывает, что-то лежит прямо перед глазами, а никто не видит, – произнесла Анна, припомнив мрачную фразу, произнесенную Стефани.

– Скажите, Базз, чья это была гримерка? – продолжал Дерек.

– Шарлотты Браун, – не задумываясь, ответил режиссер.

– Почему вы так уверены?

– Потому что тот неисправный фен был ее. Я хорошо помню. Она еще говорила, что если слишком долго им пользоваться, он нагревается и начинает дымить.

– И она его специально перегрела? – удивился Дерек. – Зачем?

– Нет-нет, – сказал Базз Ленард, собираясь с мыслями. – В тот вечер просто электричество вырубилось. Пробки не выдержали напряжения. Было около семи. Это я запомнил, потому что паниковал: до начала спектакля всего час, а электрики никак не могут справиться с пробками. Это продолжалось довольно долго, но в конце концов свет дали, а вскоре после этого как раз и случился пожар.

– Значит, Шарлотта вышла из гримерки, пока не было света, – заключила Анна. – Фен был в розетке и включился в ее отсутствие.

– Но если ее не было в гримерке, то где она была? – задумался Дерек. – Где-то в театре?

– Если бы она была за кулисами, то точно прибежала бы на всю эту бучу вокруг пожара, – заметил Базз Ленард. – Такой крик стоял, суматоха! Но, насколько я помню, она ко мне подошла минимум через полчаса, пожаловалась, что ее фен пропал. Это я могу утверждать наверняка: я был в ужасе, занавес вот-вот поднимется, а мы не готовы. Уже официальная часть началась, мы не могли себе позволить никаких задержек. Шарлотта заявилась ко мне в гримерку и сказала, что кто-то взял ее фен. Я тогда страшно разозлился: “Сгорел твой фен, он на помойке! Ты почему до сих пор не причесана? А туфли почему мокрые?” Помню, она была в мокрых сценических туфлях. Как будто по щиколотку в воде ходила. За полчаса до выхода на сцену! Кошмар!

– У нее промокли туфли? – переспросил Дерек.

– Ну да. Я все эти подробности прекрасно помню, потому что тогда боялся, что мы спектакль запорем. Пробки вылетели, пожар еле потушили, главная героиня не готова, да еще и нарисовалась в мокрых туфлях. Хорошенький триумф нас ждет!

– Но дальше спектакль шел нормально?

– Абсолютно.

– Когда вы узнали, что мэра Гордона и его семью убили?

– В антракте ходили какие-то слухи, но мы не особо обратили внимание. Я хотел, чтобы актеры полностью сосредоточились на пьесе. Во втором акте оказалось, что несколько человек ушли из зала, в том числе мэр Браун. Его я заметил, он сидел в первом ряду.

– В какой момент исчез мэр?

– Вот этого сказать не могу. Но у меня есть кассета с записью спектакля, может, она вам чем-то поможет?

Базз Ленард подошел к книжному шкафу, порылся в куче какого-то барахла и вытащил старую кассету VHS.

– Мы записали премьеру на видео, на память. Качество так себе, техника тогда была не такая, как сейчас, но атмосферу, наверно, почувствуете. Только верните мне ее, пожалуйста, она мне дорога.

– Разумеется, – заверил его Дерек. – Спасибо, мистер Ленард, вы нам очень помогли.

Когда они выходили из дома Базза Ленарда, вид у Дерека был очень озабоченный.

– Что стряслось, Дерек? – спросила Анна, садясь в машину.

– Странная эта история с туфлями. Помню, в вечер убийства у Гордона прорвало трубу автополива, газон перед домом был затоплен.

– Думаешь, Шарлотта как-то в этом замешана?

– Мы теперь знаем, что ее не было в Большом театре в момент убийства. Если она выходила на полчаса, времени дойти до квартала Пенфилд и вернуться у нее было с лихвой, причем все считали, что она в гримерке. Я все думаю про ту фразу Стефани Мейлер: что-то было у нас перед глазами, а мы не увидели. А если в тот вечер, пока мы оцепляли квартал Пенфилд и перекрывали все окрестные дороги, убийца стоял на сцене Большого театра, на глазах у сотен зрителей, служивших ему алиби?

– Дерек, по-твоему, эта кассета поможет нам в чем-то разобраться?

– Надеюсь, Анна. Если там видно публику, возможно, мы заметим какую-нибудь мелочь, которая от нас ускользнула. Честно говоря, когда мы вели расследование, нас не слишком интересовало, что происходило во время спектакля. Сейчас мы возвращаемся к этому только из-за Стефани Мейлер.

* * *

В этот самый момент Алан Браун в своем кабинете в мэрии раздраженно слушал своего заместителя Питера Фрогга.

– Так ваш фестивальный джокер – это Кирк Харви? – недоумевал тот. – Бывший шеф полиции? Может, вам напомнить, как он выступал со своим “Я, Кирк Харви”?

– Не стоит, Питер. Но его новая пьеса, похоже, блестящая.

– Да откуда вы знаете? Вы же ее в глаза не видели! Обещать в прессе “сенсационный спектакль” – чистейшее безумие!

– А что мне было делать? Майкл меня подставил, надо было как-то выкручиваться. Питер, мы с тобой работаем уже двадцать лет, я хоть раз давал тебе повод во мне сомневаться?

Дверь кабинета приоткрылась, в щель робко просунулась голова секретарши.

– Я же просил меня не беспокоить! – рявкнул Браун.

– Знаю, господин мэр. Но у вас неожиданный посетитель: Мита Островски, великий критик.

– Этого еще не хватало! – ужаснулся Питер Фрогг.

Через пару минут Островски, лучезарно улыбаясь, сидел в кресле напротив мэра. Как хорошо, что он уехал из Нью-Йорка в этот прелестный городок, здесь его ценят по заслугам. Однако первый же вопрос мэра его изрядно задел:

– Не совсем понял, мистер Островски, что вы делаете в Орфеа?

– Как? Я был очарован вашим радушным приглашением и прибыл на ваш знаменитый театральный фестиваль.

– А вам известно, что фестиваль начнется только через две недели?

– Конечно.

– Тогда зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы приехали? – Мэр начал терять терпение.

– Как зачем я приехал? Выражайтесь яснее, старина, что вы из меня душу тянете?

Питер Фрогг, видя, что патрон злится, вмешался в разговор:

– Мэр хочет знать, каковы причины вашего, так сказать, преж девременного визита в Орфеа.

– Причины моего визита? Но вы же сами меня позвали. А когда я наконец приезжаю, полный дружества и радости, вы меня спрашиваете, что я здесь делаю? Я правильно понимаю, что у вас легкое обострение нарциссизма? Как хотите, могу вернуться в Нью-Йорк. И всем расскажу, что на плодоносной земле Орфеа пышно расцветает наглость и демагогия!

Внезапно Брауну пришла в голову мысль.

– Никуда не уезжайте, мистер Островски! Кажется, вы-то мне и нужны.

– Ах, вот видите, как я вовремя!

– Завтра, в пятницу, у меня пресс-конференция, я должен объявить, каким спектаклем откроется фестиваль. Это будет предпремьера пьесы мирового масштаба. Мне нужно, чтобы вы были рядом и подтвердили, что это самая невероятная пьеса, какую вам приходилось видеть за всю вашу жизнь.

Островски в изумлении воззрился на мэра:

– Вы хотите, чтобы я беззастенчиво лгал журналистам и расхваливал пьесу, которую в глаза не видел?

– Именно так, – подтвердил мэр. – Взамен я с сегодняшнего вечера поселю вас в люксе “Палас дю Лак”, будете там жить до конца фестиваля.

– По рукам, старина! – в восторге воскликнул Островски. – За номер люкс обещаю превознести ее до небес!

Когда Островски ушел, Браун поручил Питеру Фроггу поселить критика в гостиницу.

– Люкс в “Паласе” на три недели? – ошалел тот. – Алан, вы шутите? Это же целое состояние.

– Не бери в голову, Питер. Найдем, как свести концы с концами. Если фестиваль пройдет успешно, меня выберут снова и горожанам будет без разницы, уложились мы в смету или нет. В крайнем случае сократим расходы на следующий год.

* * *

В Нью-Йорке, в квартире Райсов, Дакота лежала на кровати и молча плакала, глядя в потолок спальни. Ее наконец выписали из Маунт-Синая, и она вернулась домой.

Она не помнила, что делала после субботнего побега из дома. Кажется, была на какой-то вечеринке с Лейлой, нагрузилась там кетамином и алкоголем, потом где-то бродила, места незнакомые, какой-то клуб, чья-то квартира, целовалась с каким-то мальчиком, и с девочкой тоже. Помнила, что оказалась на крыше дома с бутылкой водки, выпила ее всю, подошла к краю и стала смотреть на людную улицу внизу, чувствуя, как ее неумолимо влечет пустота. Хотела спрыгнуть. Посмотреть, что будет. Но не спрыгнула. Может, потому она и напивалась. Чтобы набраться храбрости и однажды это сделать. Исчезнуть. Успокоиться. Полицейские разбудили ее на какой-то улочке, она спала, одежда на ней превратилась в лохмотья. Судя по заключению гинеколога в больнице, ее не изнасиловали.

Она не сводила глаз с потолка. Крупная слеза поползла по щеке к складкам губ. Как она могла до такого докатиться? Когда-то она хорошо училась, была одаренной, честолюбивой девочкой, ее все любили. Все при ней. Легкая жизнь, никаких подводных камней, родители во всем ее поддерживали. Получала все, что захочет. А потом появилась Тара Скалини и случилась трагедия. С тех пор она себя ненавидела. Ей хотелось себя уничтожить. Сдохнуть наконец раз и навсегда. Хотелось расцарапать себя до крови, чтобы было больно, чтобы все увидели рубцы и поняли, как она себя ненавидит и как страдает.

Джерри, ее отец, стоял под дверью и слушал. Из спальни не доносилось даже дыхания. Он приоткрыл дверь. Она тут же закрыла глаза и притворилась спящей. Он неслышно подошел по толстому ковру к кровати, увидел ее опущенные веки и вышел из комнаты. На другом конце огромной квартиры, на кухне, его ждала Синтия. Она сидела у стойки на барном стуле.

– Ну что?

– Спит.

Он налил себе воды и облокотился на стойку, напротив жены.

– Что будем делать? – горько спросила Синтия.

– Не знаю, – вздохнул Джерри. – Иногда мне кажется, что уже ничего не поделаешь. Безнадежно.

– Джерри, я тебя не узнаю. Ее же могли изнасиловать! Когда ты так говоришь, мне кажется, что ты отказался от собственной дочери.

– Синтия, мы перепробовали всякие индивидуальные терапии, семейные терапии, бегали по гуру, гипнотизерам, по всем врачам, какие есть, по всем! Она дважды проходила курс детоксикации, оба раза это кончалось катастрофой. Я не узнаю свою дочь. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Но ты же не пытался, Джерри!

– Ты про что?

– Да, ты отправлял ее ко всем врачам, какие есть, иногда даже сам с ней ездил, но ты сам не пытался ей помочь!

– Но что я могу сделать такого, чего не могут врачи?

– Что еще ты можешь сделать? Но ты же ее отец, черт возьми! И когда-то у вас все было иначе. Ты забыл, как вы всегда были заодно?

– Ты прекрасно знаешь, что с тех пор случилось, Синтия!

– Знаю, Джерри! Вот именно: ты должен вернуть ее к жизни. Только ты можешь это сделать.

– А эту умершую девочку? – вспыхнул Джерри. – Ее тоже можно вернуть к жизни?

– Хватит, Джерри! Прошлое не вернуть. Ни тебе, ни мне, никому. Пожалуйста, увези отсюда Дакоту, спаси ее. Нью-Йорк ее убивает.

– Куда я ее увезу?

– Туда, где мы были счастливы. Увези ее в Орфеа. Дакоте нужен отец. А не родители, которые целый день орут друг на друга.

– Орут, потому что…

Джерри повысил голос, и жена тут же нежно приложила к его губам палец, чтобы он замолчал.

– Спаси нашу дочь, Джерри. Только ты можешь это сделать. Ей надо уехать из Нью-Йорка, увези ее подальше от ее призраков. Уезжай, Джерри, умоляю. Уезжай и верни ее мне. Я хочу снова иметь мужа, снова иметь дочь. Я хочу снова иметь семью.

Она разрыдалась. Джерри с решительным видом кивнул, она убрала палец с его губ, и он твердым шагом направился к комнате дочери. Резко распахнул дверь и раздернул шторы.

– Эй, ты чего делаешь? – Дакота негодующе села в кровати.

– То, что должен был сделать уже давно.

Он выдвинул один ящик, потом другой и стал бесцеремонно в них шарить. Дакота соскочила с постели.

– Прекрати! Папа, прекрати! Доктор Лерн сказал…

Она хотела заслонить собой ящик, но Джерри с силой отстранил ее. Она удивилась.

– Доктор Лерн сказал, что тебе пора прекращать себя гробить! – гаркнул Джерри, доставая из ящика пакетик с белым порошком.

– Не трогай! – закричала она.

– Это что такое? Опять твой долбаный кетамин?

Не дожидаясь ответа, он направился в ванную, смежную со спальней.

– Кончай! Перестань! – Дакота пыталась выхватить у отца пакетик, но тот был сильнее и удерживал ее на расстоянии.

– Ты чего добиваешься? – спросил он, поднимая крышку унитаза. – Сдохнуть хочешь? В тюрьму сесть?

– Не надо! – взмолилась она и расплакалась то ли от злости, то ли от горя.

Он вытряхнул порошок в унитаз и немедленно спустил воду на глазах беспомощной дочери.

– Да, ты прав, сдохнуть хочу, чтобы больше тебя не видеть! – вопила Дакота.

Отец грустно посмотрел на нее и на удивление спокойно произнес:

– Собирайся, мы завтра рано утром уезжаем.

– Что? Что значит “мы уезжаем”? Я никуда не еду, – за явила она.

– Тебя никто не спрашивает.

– Можно узнать, куда мы едем?

– В Орфеа.

– В Орфеа? Какая муха тебя укусила? Ноги моей там больше не будет! И вообще, представь себе, я уже все обдумала, у меня есть план. У одного приятеля Лейлы есть дом в Монтоке, и…

– Про Монток забудь. Твои планы изменились.

– Что? – взвыла Дакота. – Нет, ты не можешь со мной так поступить! Я уже не ребенок, я буду делать что хочу!

– Нет, ты не будешь делать что хочешь. Я и так слишком долго тебе позволял делать все, что ты хочешь.

– Уходи отсюда, оставь меня в покое!

– Дакота, я тебя не узнаю…

– Я взрослая, я уже не маленькая девочка, которая ела хлопья и учила с тобой алфавит!

– Ты моя девочка, тебе девятнадцать, и ты будешь делать то, что я говорю. А я говорю: собирайся.

– А мама?

– Только мы с тобой, Дакота.

– Чего это я с тобой поеду? Я хочу сперва поговорить с доктором Лерном.

– Нет, никаких разговоров, ни с Лерном, ни с кем. Пора положить всему этому предел.

– Ты не можешь со мной так поступить! Ты не можешь меня заставить ехать с тобой!

– Могу. Я твой отец, я тебе приказываю.

– Ненавижу! Ненавижу тебя, слышишь?

– Знаю, Дакота, прекрасно знаю, можешь не повторять. А теперь складывай чемодан. Завтра с раннего утра мы уезжаем, – повторил Джерри не терпящим возражений тоном.

Он решительным шагом вышел из комнаты, налил себе виски и проглотил в пару глотков, глядя в огромное окно, как роскошная ночь накрывает Нью-Йорк.

В это время Стивен Бергдорф возвращался домой. От него разило потом и сексом. Жене он сказал, что отправился куда-то на вернисаж за счет журнала, а на самом деле ходил с Элис по магазинам. Он снова поддался ее безумной страсти к транжирству, она обещала потом ему дать и сдержала слово. В ее квартирке на Сотой улице он набросился на нее, как бешеная горилла, а потом она потребовала от него романтический уикенд.

– Уедем завтра, Стиви, проведем пару дней вдвоем.

– Это невозможно, – сокрушенно ответил Стивен, натягивая трусы. У него не осталось ни гроша, и на нем висела семья.

– Вечно с тобой все невозможно, Стиви! – заныла Элис голосом капризной маленькой девочки. – Почему бы нам не съездить в Орфеа? Такой милый городок, мы там прошлой весной с тобой были.

Как он объяснит эту поездку? В прошлом году он отговорился приглашением на фестиваль.

– А что прикажешь сказать моей жене?

Элис бросила на него яростный взгляд и заорала, запустив ему в физиономию подушкой:

– Жене, жене! Я тебе запрещаю говорить о жене в моем присутствии!

Элис прогнала его, и он вернулся домой.

На кухне жена и дети заканчивали ужинать. Жена ласково ему улыбнулась. Он не осмелился ее поцеловать: от него ра зило сексом.

– Мама сказала, мы на каникулы поедем в Йеллоустонский парк! – объявил старший сын.

– А еще мы будем спать в трейлере! – восторженно завопил младший.

– Маме, прежде чем обещать, надо было поговорить со мной, – только и сказал Стивен.

– Да ладно, Стив, поедем в августе, – сказала жена. – Скажи “да”. С отпуском я все уладила. А сестра готова дать нам трейлер.

– Да вы с ума все посходили! – взвился Стивен. – В парк, где кишмя кишат эти жуткие гризли! Ты статистику видела? Что ни год, в парке десятки раненых! А одну женщину вообще затоптал бизон! Я уж не говорю про пум, волков и горячие источники.

– Стив, ты преувеличиваешь! – возразила жена.

– Преувеличиваю?! На вот, послушай!

Он вытащил из кармана статью, которую днем распечатал, и стал читать вслух:

За период с 1870 года в серных источниках Йеллоустона погибли 22 человека. Прошлой весной двадцатилетний юноша, несмотря на предостерегающие надписи, прыгнул в кипящий серный водоем и погиб на месте. В силу погодных условий спасатели смогли приступить к извлечению тела лишь на следующий день после несчастного случая. Однако они обнаружили только пластиковые сандалии. Тело полностью растворилось в серной кислоте. От него ничего не осталось.

– Надо быть полным идиотом, чтобы прыгать в серный источник! – подала голос дочь.

– Умница, дорогая, – поддержала ее жена Стивена.

– Мама, мы в Йеллоустоне умрем? – заволновался младший.

– Нет, – рассердилась мать.

– Да! – заорал Стивен и, сказав, что ему надо принять душ, отправился в ванную.

Он пустил воду и без сил рухнул на унитаз. Что он скажет детям? Что папа растратил все семейные сбережения, потому что не способен обуздать свою похоть?

Он уже уволил Стефани Мейлер, хотя та была одаренной, многообещающей журналисткой; он выгнал бедного Миту Островски, который никому не мешал и к тому же был ведущим критиком. Кто следующий? Быть может, он сам – когда обнаружится, что он связался со своей подчиненной вдвое моложе себя и покупал ей подарки за счет журнала.

Элис была ненасытна, он не знал, как положить конец этой адской спирали. Бросить ее? Она грозила, что обвинит его в насилии. Ему хотелось, чтобы все кончилось, немедленно, сейчас. У него в первый раз возникло желание, чтобы Элис умерла. Ему даже пришло в голову, что жизнь несправедлива: если бы убили ее, а не Стефани, все бы стало так просто!

Звякнул телефон: пришло письмо. Он машинально взглянул на экран, и лицо его вдруг просияло. Имейл от мэрии Орфеа. Вот так совпадение! После прошлогодней статьи о фестивале его включили в рассылку мэрии. Он поскорей открыл письмо: приглашение в мэрию Орфеа на пресс-конференцию, намеченную на завтра, на 11 часов. На ней мэр “раскроет название потрясающей пьесы, которая будет показана на открытии театрального фестиваля перед ее мировой премьерой”.

Он немедленно послал сообщение Элис: завтра с раннего утра они едут в Орфеа. Сердце у него колотилось. Он ее убьет.

Ему и в голову не могло прийти, что однажды он будет готов хладнокровно убить человека. Но ситуация чрезвычайная. Только так он сможет от нее избавиться.

Стивен Бергдорф

Мы с Трейси, моей женой, всегда строго ограничивали для детей доступ к интернету: его можно использовать для учебы и самообразования, но о том, чтобы заниматься там черт-те чем, не могло быть и речи. В частности, мы запретили им регистрироваться на форумах и в соцсетях. Слишком много развелось жутких исто рий о педофилах, выдающих себя за детишек-ровесников.

Но весной 2013 года нашей старшей дочери исполнилось десять лет, и она потребовала, чтобы мы разрешили ей зарегистрироваться в фейсбуке.

– Зачем? – спросил я.

– Все мои подружки в фейсбуке!

– Это не причина. Ты прекрасно знаешь, что мы с мамой не одобряем подобные сайты. Интернет придумали не для этих глупостей.

На что десятилетняя дочь ответствовала:

– Метрополитен-музей в фейсбуке, и МоМА тоже, и National Geographic, и санкт-петербургский “Русский балет”. Все в фейсбуке, кроме меня! В этом доме живут как амиши!

Трейси решила, что наша дочь права: ведь она далеко опережает сверстников в умственном развитии, и ей важно общаться с детьми своего возраста, чтобы не оказаться в школе в полной изоляции.

Но я все-таки сомневался. Я читал множество статей про опасности, которым подвергаются подростки в социальных сетях. Вербальная и визуальная агрессия, всяческие оскорбления, шокирующие картинки… Мы обсудили эту проблему на семейном совете с женой и дочерью. Я зачитал им статью в “Нью-Йорк таймс” про недавнюю трагедию в одной из школ Манхэттена: ученица покончила с собой из-за травли в фейсбуке.

– Слышали про эту историю? Это случилось на прошлой неделе прямо здесь, в Нью-Йорке: “Восемнадцатилетняя девушка, ученица выпускного класса престижной частной школы Хэйфер, покончила с собой дома из-за оскорблений и угроз, которые получала в фейсбуке после того, как кто-то без ее ведома обнародовал письмо, где она признавалась в нетрадиционной сексуальной ориентации”. Вы только представьте!

– Папа, я хочу просто коммуницировать с подружками, – сказала дочь.

– Ей всего десять, а она уже знает слово “коммуницировать”, – подчеркнула Трейси. – По-моему, она вполне созрела, чтобы завести страничку в фейсбуке.

В конце концов я уступил, но при одном условии: я тоже заведу страничку в фейсбуке, чтобы следить за дочерью и быть уверенным, что ее никто не преследует. Дочь согласилась.

Надо признаться, все эти новые технологии давались мне с трудом. Вскоре мне понадобилась помощь в настройке страницы, и я сказал об этом Стефани Мейлер, когда мы с ней пили кофе в комнате отдыха в редакции. “Вы зарегались на фейсбуке, Стивен?” – улыбнулась Стефани и прочитала мне короткую лекцию о том, как лучше настроить страницу.

В тот же день, чуть позже, Элис, положив мне на стол почту, вдруг сказала:

– Вам надо поставить фото профиля.

– Фото моего профиля? Это куда и зачем?

– В вашем профиле в фейсбуке, – засмеялась она. – Вам надо загрузить свое фото. Я вас добавила в друзья.

– Мы с вами связаны в фейсбуке?

– Если вы примете мой запрос на добавление в друзья, то да.

Я тут же принял запрос. Меня позабавил ее поступок. Когда она вышла, я просмотрел ее страницу, ее фотографии, и, признаюсь, мне это понравилось. Про Элис я знал только одно: эта девушка приносит мне почту. А тут я видел ее родню, ее любимые места, любимые книги. Мне открылась ее жизнь. Стефани показала мне, как пользоваться мессенджером, и я решил отправить Элис сообщение:

Вы ездили в отпуск в Мексику?

Она ответила:

Да, прошлой зимой.

Я написал:

Чудесные фотографии.

Она ответила:

Спасибо.

Так началась наша переписка, дурацкая, но, надо признать, весьма затягивающая. Совершенно пустая болтовня, но она меня развлекала.

Вечером, когда я обычно читал или смотрел с женой кино, у меня снова завязался глупый разговор с Элис:

Я: Ты выложила фотографию “Графа Монте-Кристо”. Тебе нравится французская литература?

Элис: Обожаю французскую литературу. Я учила французский в университете.

Я: Правда?

Элис: Да. Мечтаю стать писателем. И переехать в Париж.

Я: Ты пишешь?

Элис: Да, сейчас пишу роман.

Я: Дашь мне почитать?

Элис: Возможно, когда закончу. Вы еще на работе?

Я: Нет, дома. Только что поужинал.

Жена оторвалась от книжки и спросила меня с дивана, что я делаю.

– Мне надо закончить статью, – ответил я.

Она снова уткнулась в книгу, а я – в экран:

Элис: А что вы ели?

Я: Пиццу. А ты?

Элис: Как раз собираюсь пойти поужинать.

Я: Куда?

Элис: Сама пока не знаю. Мы с подругами идем.

Я: Тогда хорошего вечера.

Разговор прервался, видимо, она ушла. Но несколько часов спустя, перед тем как пойти спать, я из любопытства последний раз заглянул в фейсбук и увидел, что она ответила:

Элис: Спасибо.

Мне захотелось поговорить еще.

Я: Как прошел вечер?

Элис: Так себе, скучно. Надеюсь, вы провели вечер хорошо.

Я: Почему скучно?

Элис: Мне всегда скучновато с ровесниками. С людьми постарше гораздо интереснее.

– Стивен, ты спать идешь? – позвала жена из спальни.

– Сейчас.

Но я увлекся и просидел за перепиской с Элис до трех часов ночи.

Через несколько дней мы с женой отправились на вернисаж, и в буфете я нос к носу столкнулся с Элис. Она была в коротком платье, на шпильках – просто потрясающая.

– Элис? – удивился я. – Не знал, что ты пойдешь.

– А я знала, что вы придете.

– Откуда?

– Вам в фейсбуке пришло приглашение на мероприятие, и вы ответили, что пойдете.

– Ты это видишь в фейсбуке?

– Да, в фейсбуке всем все видно.

Я усмехнулся:

– Что ты пьешь?

– Мартини.

Я заказал ей еще, а потом взял два бокала вина.

– Вы один пришли или с кем-то? – поинтересовалась Элис.

– С женой. Она меня заждалась, между прочим, пойду к ней.

На лице Элис отразилось разочарование.

– Что ж, тем хуже для меня.

Вечером, вернувшись с вернисажа, я обнаружил в мессенджере сообщение:

Мне бы так хотелось выпить с вами вина наедине.

После долгих колебаний я ответил:

Завтра, в 16 часов, в баре “Плазы”?

Сам не знаю, почему мне взбрело в голову предложить ей выпить, да еще в “Плазе”. Выпить – наверно, потому, что меня влекло к Элис и мне льстила мысль, что я могу понравиться юной двадцатипятилетней женщине. А в “Плазе” – точно потому, что это последнее место в Нью-Йорке, куда я бы пошел выпить: совершенно не в моем вкусе и находится в противоположном конце города. Значит, я мог не опасаться, что кого-нибудь встречу. Не то чтобы я думал, что между нами с Элис что-то произойдет, но мне не хотелось, чтобы люди так думали. В 16 часов в “Плазе” я могу быть абсолютно спокоен.

Подходя к бару, я чувствовал одновременно и тревогу, и радостное возбуждение. Она уже ждала, удобно устроившись в кресле. Я спросил, чего она хочет, и она ответила: “Вас, Стивен”.

Час спустя я, вдрызг пьяный от шампанского, занимался с ней любовью в номере “Плазы”. Ощущение было невероятное, безумное. По-моему, с женой я никогда не переживал ничего подобного.

Домой я вернулся в десять часов вечера, взвинченный, с колотящимся сердцем, потрясенный тем, что только что пережил. Перед глазами стояло ее тело, в которое я врывался, крепкие груди, которые я сжимал, кожа, которая льнула к моим рукам. Я был возбужден, как подросток. До этого я никогда не обманывал жену. У меня и мысли не было, что я могу ей изменить. Я всегда сурово порицал друзей и коллег, у которых случались внебрачные связи. Но, увлекая Элис в гостиничный номер, я об этом даже не вспомнил. А вышел оттуда с одной-единственной мыслью: еще. Мне было так хорошо, что я не видел в измене жене ничего дурного. Даже не думал, что совершил какой-то проступок. Я просто-напросто жил полной жизнью.

Жена налетела на меня прямо с порога:

– Где ты был, Стивен? Я так волновалась!

– Прости, крайне срочное дело в журнале, думал, раньше освобожусь.

– Но я же тебе оставила целый десяток сообщений, мог бы хоть позвонить, – с упреком сказала она. – Я уже собиралась звонить в полицию.

Я направился на кухню и полез в холодильник. Страшно хотелось есть. Нашел тарелку с какими-то остатками, разогрел и проглотил прямо у стойки. Жена суетилась между столом и раковиной, убирала небольших размеров свинарник, оставленный детьми. Я по-прежнему не чувствовал себя виноватым. Мне было хорошо.

На следующее утро Элис, войдя с почтой в кабинет, с задорным видом произнесла:

– Добрый день, мистер Бергдорф.

– Элис, – прошептал я, – нам обязательно надо встретиться еще раз.

– Мне тоже хочется, Стивен. Сегодня, у меня?

Она записала мне адрес на бумажке и положила сверху на стопку писем.

– Буду дома после шести. Приходи, когда хочешь.

День я провел в невероятном возбуждении. Когда наконец пробило шесть, я взял такси и поехал на Сотую улицу, где она жила. Вышел из машины за два квартала купить цветы в супермаркете. Дом был узкий и обшарпанный. Домофон сломан, но дверь не заперта. Я поднялся пешком на третий этаж, потом двинулся по тесному коридору в поисках квартиры. На табличке у звонка было два имени, я сперва не обратил на это внимания, потом забеспокоился, что в квартире есть кто-то еще. Когда полуголая Элис открыла мне дверь, я понял, что никого нет.

– Ты живешь не одна? – все-таки спросил я, боясь, как бы меня не увидели.

– Плевать, ее все равно дома нет, – ответила Элис, схватила меня за руку и втащила внутрь, захлопнув дверь ногой.

В ее комнате я оставался допоздна. И назавтра все повторилось. И послезавтра. Я думал только о ней, хотел только ее. Элис, всегда и везде.

Через неделю она предложила мне встретиться в баре “Плазы”, как в первый раз. Мысль показалась мне потрясающей: я забронировал номер и предупредил жену, что мне надо съездить в Вашингтон и я там переночую. Она ни о чем не подозревала, и мне казалось, что все чрезвычайно просто.

В баре мы упились шампанским гран крю, а поужинали в “Палм-Корт”. Мне хотелось произвести на нее впечатление, сам не знаю почему. Возможно, подействовала “Плаза”. Или просто я почувствовал себя свободнее. С женой я только и слышал: экономия, экономия, экономия. Вечно приходилось следить: это на продукты, это на развлечения, это на прочие покупки. Любые, самые мелкие траты надо было сперва обсудить. В придачу летом мы всегда ездили в отпуск в одно и то же место – на озеро Шамплейн. Там находился дощатый домик, принадлежавший родственникам жены, и жили мы там вместе с семейством свояченицы. Я не раз предлагал отправиться куда-нибудь еще, но жена всегда говорила: “Детям там нравится. Они играют с кузенами. Туда можно по ехать на машине, и за гостиницу платить не надо. К чему эти ненужные траты?”

В “Плазе” я уже чувствовал себя почти как дома. Ужиная вдвоем с двадцатипятилетней девушкой, я думал о том, что жена не умеет жить.

– Стиви, ты меня слушаешь? – спросила Элис, разделывая омара.

– Я только тебя и слушаю.

Сомелье наполнил наши бокалы вином, стоившим сумасшедших денег. Мы допили бутылку, и я тут же заказал вторую.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, Стиви? – сказала Элис. – Ты настоящий мужчина, с яйцами, ответственный, при деньгах. Я уже видеть не могу этих прыщавых юнцов, которые считают каждый доллар и водят меня в пиццерию. А ты умеешь трахаться, умеешь жить, с тобой я счастлива. Вот увидишь, как я тебя отблагодарю.

Элис не только делала меня счастливым. Она возвышала меня в собственных глазах. Рядом с ней я чувствовал себя сильным. Водя ее по магазинам, балуя ее, я ощущал себя мужчиной. Мне казалось, что я наконец стал таким мужчиной, каким всегда хотел быть.

О деньгах я мог особо не волноваться: у меня были небольшие сбережения, счет, о котором я не говорил жене и на который мне возмещали редакционные расходы. Я его раньше не трогал, и с годами там скопилось несколько тысяч долларов.

* * *

Вскоре все стали говорить, что я изменился. Вид стал увереннее, счастливее, меня замечали. Я занялся спортом, похудел и под этим предлогом решил немного обновить гардероб в компании Элис.

– Когда ты успел это все накупить? – спросила жена, заметив мою новую одежду.

– У нас рядом с редакцией магазин. Мне правда было нужно, с меня штаны падают, смешно ведь.

Она поморщилась:

– Ты как будто молодишься.

– Мне еще пятидесяти нет, я же пока не старик, верно?

Жена ничего не понимала. А у меня никогда не было такой любви. Да, именно любви. Я настолько привязался к Элис, что вскоре стал подумывать развестись с женой. Свое будущее я видел только с Элис. Она вскружила мне голову. Я даже представлял себе, как мы будем жить в крохотной квартирке, если вдруг придется. Но жена ни о чем не догадывалась, и я решил не торопить события: зачем создавать себе сложности, когда и так все идет как по маслу? Лучше потрачу силы, а главное, деньги на Элис. Наш образ жизни обходился мне дорого, но мне было плевать. Вернее, не хотелось обращать на это внимание. Мне так нравилось доставлять ей удовольствие. Для этого мне пришлось завести еще одну кредитку, с лимитом побольше; кроме того, я устроил так, что наши ужины частично оплачивались за счет журнала. Никаких проблем не возникало – одни решения.

В начале мая 2013 года я получил на адрес журнала письмо из мэрии Орфеа. Мне предлагали провести выходные в Хэмптонах за их счет, а взамен просили поместить в ближайшем номере статью об их театральном фестивале. Номер должен был выйти в июне, как раз вовремя, чтобы привлечь зрителей. В мэрии явно опасались, что на фестиваль никто не приедет, они даже обещали купить три полосы рекламы в нашем журнале.

Я уже какое-то время раздумывал, что бы такое особенное устроить для Элис. Мечтал отвезти ее куда-нибудь на романтический уикенд. До сих пор я плохо себе представлял, как это сделать, имея на руках жену и детей, но приглашение меняло ситуацию.

Когда я объявил жене, что мне надо ехать на уикенд в Орфеа писать статью, она стала просить взять ее с собой.

– Это слишком сложно, – ответил я.

– Сложно? Я попрошу сестру посидеть с детьми. Мы с тобой уже сто лет не проводили выходные вместе, вдвоем.

Я чуть было не ответил, что как раз собираюсь провести уикенд вдвоем, только не с ней. Но вместо этого пустился в путаные объяснения:

– Ты же знаешь, очень трудно совмещать работу и личную жизнь. Все в редакции начнут чесать языками, я уж не говорю о бухгалтерии, там такого не любят, из-за каждого обеда всю душу вытянут.

– Я оплачу свою долю, – заверила жена. – Ну, Стивен, не будь ты таким упрямым, в конце-то концов!

– Нет, невозможно. Я не могу все устраивать так, как мне хочется. Не усложняй, Трейси.

– Не усложняй? Это я усложняю? Стивен, такой случай для нас побыть вдвоем, провести пару дней в хорошей гостинице.

– Видишь ли, ничего веселого меня там не ждет. Просто командировка. Можно подумать, я прямо на седьмом небе.

– Тогда зачем тебе непременно ехать самому? Ты всегда говорил, что ноги твоей больше не будет в Орфеа. Пошли кого-нибудь вместо себя. В конце концов, ты же главный редактор.

– Именно потому, что я главный редактор, я и должен ехать.

– Знаешь, Стивен, ты в последнее время на себя не похож: не разговариваешь со мной, не прикасаешься ко мне, я тебя вообще почти не вижу, и детей ты совсем забросил. Даже когда ты с нами, тебя как будто нет. Что происходит, Стивен?

Мы спорили довольно долго. Самое странное, что теперь наши споры оставляли меня равнодушным. Мне было наплевать, что думает жена, довольна она или нет. Я говорил с позиции силы: если она недовольна, пускай уходит. Меня ждала другая жизнь, жизнь с молодой женщиной, в которую я был безумно влюблен. Мне нередко случалось думать о жене: “Если эта дура опять будет меня доставать, разведусь”.

На следующий день, сказав жене, что еду в Питтсбург брать интервью у крупного писателя, я забронировал номер в “Плазе”, к которой прямо-таки пристрастился, и пригласил Элис поужинать со мной в “Палм-Корт” и провести вместе ночь. Заодно я сообщил приятную новость: мы едем на уикенд в Орфеа. Вечер прошел великолепно.

Но на следующий день, когда я уходил из гостиницы, администратор заявил, что моя кредитка не проходит, недостаточно средств. Внутри у меня все сжалось, по спине заструился холодный пот. К счастью, Элис уже уехала в редакцию и не видела моего позора. Я немедленно позвонил в банк и потребовал объяснений. Сотрудник на другом конце провода сообщил:

– Лимит вашей карты – десять тысяч долларов, мистер Бергдорф, и он исчерпан.

– Но я заводил у вас еще одну карту.

– Да, карту Platinum с лимитом двадцать пять тысяч долларов. Он тоже исчерпан.

– Так пополните карту с текущего счета.

– На нем минус пятнадцать тысяч долларов.

Меня охватила паника.

– Вы хотите сказать, что я вам задолжал сорок пять тысяч долларов?

– Если быть совсем точным, 58 480 долларов, мистер Бергдорф. Потому что были еще десять тысяч на другой вашей кредитной карте плюс положенные проценты.

– Почему вы меня раньше не предупредили? – зарычал я.

– Управление вашими счетами не входит в наши обязанности, мистер Бергдорф, – невозмутимо ответил служащий.

Я обозвал его кретином и подумал, что жена никогда бы не допустила, чтобы я попал в подобную ситуацию. Именно она следила за нашим бюджетом. Я решил отложить решение проблемы на потом: ничто не должно испортить наш с Элис уикенд. А поскольку тот тип из банка сказал, что я имею право открыть новую кредитную карту, я немедленно согласился.

Тем не менее мне следовало внимательнее следить за своими расходами. А главное, надо было оплатить ночь в “Плазе”, что я и сделал, использовав карту журнала. Это была первая из долгой череды ошибок, которые мне предстояло совершить.

Часть втораяНа поверхность

– 4. СекретыПятница, 11 июля – воскресенье, 13 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Пятница, 11 июля 2014 года

15 дней до открытия фестиваля

Мы с Анной пили кофе на набережной Орфеа и ждали Дерека.

– Значит, в итоге ты оставил Кирка Харви в Калифорнии? – спросила Анна после того, как я ей рассказал, что произошло в Лос-Анджелесе.

– Этот негодяй лжет, – сказал я.

Наконец появился Дерек. Вид у него был озабоченный.

– Майор Маккенна жутко на тебя зол, – сказал он мне. – Ты на грани увольнения после того, что сотворил с Харви. Тебе ни в коем случае нельзя к нему приближаться.

– Знаю, – ответил я. – У меня это в любом случае не получится, Кирк Харви в Лос-Анджелесе.

– Нас хочет видеть мэр, – произнесла Анна. – По-моему, нам сейчас будут мылить шею.

Судя по тому, какой взгляд бросил на меня Браун, когда мы вошли к нему в кабинет, Анна была права.

– Мне сообщили, как вы обошлись с беднягой Кирком Харви, капитан. Ваше поведение недостойно звания полицейского.

– Этот тип хотел нас всех обвести вокруг пальца, у него вообще нет никаких сведений относительно расследования 1994 года.

– Он не заговорил под пыткой, вы поэтому знаете? – иронически бросил мэр.

– Господин мэр, я сорвался и прошу меня простить, но…

– Вы мне противны, Розенберг, – прервал меня мэр. – Я вас предупредил. Если хоть волос упадет с головы этого человека, я вас уничтожу.

В этот момент помощница Брауна сообщила по громкой связи, что прибыл Кирк Харви.

– Вы его все-таки вызвали? – изумился я.

– Его пьеса выше всяких похвал, – возразил мэр.

– Но ведь он жулик! – вскричал я.

Дверь кабинета внезапно открылась, и появился Кирк Харви. Увидев меня, он тут же завопил:

– Этот человек не имеет права находиться здесь в моем присутствии! Он меня избил без всякой причины!

– Кирк, тебе нечего бояться этого человека, – успокоил его мэр. – Ты под моей защитой. Капитан Розенберг и его коллеги как раз уходят.

Мэр попросил нас удалиться. Мы вышли, чтобы не усугублять ситуацию.

Сразу после нашего ухода в кабинет мэра прибыл и Мита Островски. Войдя, он смерил взглядом Харви и представился:

– Мита Островски, самый знаменитый и грозный критик в этой стране.

– А, так я тебя знаю! – Кирк испепелил его взглядом. – Змея! Ядовитое земноводное! Двадцать лет назад ты меня опустил ниже плинтуса!

– Да уж, я твою мерзкую бездарную пьеску до смерти не забуду! Каждый вечер после “Дяди Вани” на фестивале уши вяли! От твоего кошмарного спектакля ослепли даже те немногие, кто его видел!

– Придержи язык, я написал величайшую пьесу столетия!

– Как ты смеешь сам себя превозносить? – взвился Островски. – Только Критик может решать, что хорошо, а что плохо. Только я способен судить, чего стоит твоя пьеса. И суд мой будет беспощаден!

– И вы скажете, что это потрясающая пьеса! – Браун, багровый от ярости, встал между спорщиками. – Вам напомнить, о чем мы договорились, Островски?

– Но вы мне говорили про изумительную пьесу, Алан! – возразил Островски. – А не про чушь собачью за подписью Кирка Харви!

– Кто тебя сюда звал, ехидна бешеная? – возмутился Харви.

– Ты как со мной разговариваешь? – оскорбился Островски, прикрывая рот руками. – Я тебя одним пальцем раздавлю!

– А ну прекратите балаган, оба! – рявкнул Браун. – Вы и перед журналистами будете выделываться?

От крика мэра задрожали стены. Сразу настала мертвая тишина. Островски и Харви с виноватым видом уставились на собственные ботинки. Мэр поправил пиджак и, стараясь говорить спокойно, обратился к Кирку:

– Где остальная труппа?

– Актеров пока нет, – отозвался Харви.

– То есть как это “пока нет”?

– Я проведу кастинг здесь, в Орфеа, – пояснил Харви.

– Что значит “проведешь кастинг здесь”? – вытаращил глаза Браун. – Премьера через две недели!

– Не волнуйся, Алан, – успокоил его Харви. – За выходные все подготовлю. В понедельник прослушивание, первая репетиция – в четверг.

– В четверг? – задохнулся Браун. – И ты за девять дней собираешься поставить пьесу, которая должна стать жемчужиной фестиваля?

– Времени более чем достаточно. Я репетировал эту пьесу двадцать лет. Положись на меня, Алан, эта пьеса наделает такого шума, что о твоем говенном фестивале заговорят по всей стране.

– У тебя с годами вообще чердак уехал, Кирк! – вне себя завопил Браун. – Все отменяется! Неудачу я переживу, унижение – нет!

Островски захихикал, а Харви вытащил из кармана мятый листок, развернул и помахал перед носом у мэра:

– Ты обязательство подписал, сучий сын! Дашь мне сыграть, никуда не денешься!

В этот момент в межкомнатную дверь просунулась сотрудница мэрии:

– Господин мэр, пресс-центр битком набит журналистами, они в нетерпении. Все ждут обещанного заявления.

Браун вздохнул. Отступать было некуда.

* * *

Стивен Бергдорф вошел в мэрию, представился дежурному администратору и попросил провести его в пресс-центр. Назвал свое имя, спросил, надо ли где-то расписаться, удостоверился, что в здании установлены видеокамеры. Эта пресс-конференция станет его алиби. Сегодня великий день: он убьет Элис.

Уезжая утром из дому, он сделал вид, что просто идет на работу. Предупредил жену, что возьмет машину, потому что едет в пригород на пресс-конференцию. Заехал за Элис, положил ее чемодан в багажник. Она не заметила, что его вещей там нет. Почти сразу задремала и потом всю дорогу спала, прижавшись к нему. Вскоре все смертоносные мысли Стивена улетучились. Она была такая трогательная во сне. Как ему могло прийти в голову ее убить? В конце концов он даже посмеялся над собой: он ведь понятия не имеет, как убивают людей! Чем дальше они отъезжали, тем сильнее менялось его настроение: ему было хорошо здесь, с ней. Он любил ее, хоть между ними все и разладилось. В дороге он пораскинул мозгами и решил, что сегодня же с ней порвет. Они пойдут гулять на побережье, он ей объяснит, что дальше так продолжаться не может, что им надо расстаться, и она поймет. Ведь если он сам чувствовал, что между ними все не так, как раньше, то Элис наверняка чувствовала то же самое. Они взрослые люди. Расстанутся друзьями. Вернутся к вечеру в Нью-Йорк, и все будет в порядке. Ах, как он ждал этого вечера! Как ему хотелось вернуться к спокойной, размеренной семейной жизни! Он жаждал только одного: снова провести отпуск в домике на берегу озера Шамплейн, и пусть жена, как всегда, занимается его расходами, она такая старательная.

Элис проснулась, когда они подъезжали к Орфеа.

– Выспалась? – ласково спросил Стивен.

– Не совсем, я совершенно разбита. Как я мечтаю отоспаться в отеле! У них такие удобные кровати! Надеюсь, у нас будет тот же номер, что в прошлом году, 312-й. Ты же их попросишь, да, Стиви?

– В отеле? – поперхнулся Стивен.

– Ну да! Мы ведь будем в “Палас дю Лак”, я надеюсь? О, Стиви, сжалься надо мной, не говори, что ты противный жмот и забронировал какой-то деревенский мотель! Мне непереносима даже мысль о заурядном мотеле.

У Стивена все сжалось внутри. Он съехал на обочину и заглушил мотор.

– Элис, нам надо поговорить, – решительно сказал он.

– Стиви, зайчик, что с тобой? Ты прямо побледнел.

Он набрал побольше воздуха и выпалил:

– Я не собираюсь проводить с тобой выходные. Мы должны расстаться.

Признавшись, он сразу почувствовал громадное облегчение. Она удивленно воззрилась на него и расхохоталась:

– Ох, Стиви, я ведь чуть было не поверила! Боже, ведь ты меня на какую-то долю секунды напугал.

– Я не шучу, Элис, – резко прервал ее Стивен. – Я даже вещей не взял. Я сюда ехал, чтобы с тобой порвать.

Элис повернулась на сиденье и убедилась, что его чемодана в багажнике действительно нет.

– Стивен, что на тебя нашло? И зачем ты сказал, что везешь меня на уикенд, если хотел со мной порвать?

– Потому что еще вчера вечером я думал, что мы едем на уикенд. Но в конце концов понял, что нашу связь пора прекращать. Она стала токсичной.

– Токсичной? О чем ты, Стиви?

– Элис, все, что тебя интересует, – это твоя книга и мои подарки. Мы даже любовью почти не занимаемся. Ты мной попользовалась, Элис, и хватит.

– Значит, тебя интересует только моя задница, Стивен?

– Элис, я решил, не будем спорить по пустякам. Не надо было вообще сюда приезжать. Мы возвращаемся в Нью-Йорк.

Он тронул машину с места и начал разворачиваться.

– У твоей жены ведь почта, верно? – спокойно спросила Элис и застучала по дисплею телефона.

– Откуда у тебя ее адрес? – вскрикнул Стивен.

– Она имеет право знать, как ты со мной поступил. И все узнают.

– Ты ничего не докажешь!

– Это ты будешь доказывать, что не виноват, Стиви. Тебе прекрасно известно, как это работает. Я пойду в полицию, покажу им нашу переписку в фейсбуке. Как ты меня заарканил, как назначил свидание в “Плазе”, а там напоил и изнасиловал в номере. Скажу, что была в твоей власти и до сих пор не осмеливалась об этом говорить, зная, что ты сделал со Стефани Мейлер.

– Что я сделал со Стефани?

– Как ты надругался над ней, а потом выгнал, когда она захотела с тобой порвать!

– Но я ничего подобного не делал!

– Докажи! – злобно закричала Элис. – Я скажу в полиции, что Стефани мне все рассказала: что она от тебя вытерпела, что она тебя боится. Ведь полиция уже приходила к тебе во вторник, Стиви? О, надеюсь, ты еще не в списке подозреваемых?

Стивен оцепенел. В отчаянии он положил голову на руль. Элис снисходительно потрепала его по плечу и шепнула на ушко:

– А теперь, Стиви, ты развернешься и отвезешь меня в “Палас дю Лак”. Номер 312-й, не забыл? Я проведу сказочный уикенд, как ты и обещал. А если будешь хорошо себя вести, я тебе позволю спать на кровати, а не на ковре.

Делать было нечего. Стивен поехал в “Палас дю Лак”. Денег не оставалось ни гроша, и в качестве гарантии он представил кредитную карту журнала. Люкс номер 312 стоил 900 долларов за ночь. Элис хотела вздремнуть, он оставил ее в отеле и отправился в мэрию, на пресс-конференцию. Если бухгалтерия будет задавать вопросы, его присутствие на пресс-конференции позволит обосновать использование карты журнала. А главное, он сможет оправдаться в полиции, если они обнаружат тело Элис и станут его допрашивать. Скажет, что приехал на пресс-конференцию – это все могут подтвердить – и не знал, что Элис тоже здесь. Шагая по коридорам мэрии в конференц-зал, он пытался придумать надежный способ ее убить. Пока ему пришло в голову только подсыпать ей крысиного яду в еду. Но для этого его никто не должен был видеть с Элис, а они с ней вместе приехали в “Палас”. Он понял, что с самого начала погорел со своим алиби: служащие “Паласа” видели, что они приехали вдвоем.

Из задумчивости его вывел сотрудник мэрии, знаком пригласивший его в битком набитый зал. Журналисты внимательно слушали мэра Брауна, завершавшего вступительное слово:

– В связи с этим я счастлив вам сообщить, что на фестивале в Орфеа состоится предпремьерный показ “Черной ночи”, нового спектакля режиссера Кирка Харви.

Мэр сидел за длинным столом, лицом к публике. К своему изумлению, Стивен увидел, что по левую руку от него восседает Мита Островски, а по правую – Кирк Харви, который, когда он его видел в последний раз, занимал должность шефа городской полиции. Теперь он взял слово:

– Я двадцать лет работал над “Черной ночью”, и я горжусь тем, что зритель сможет наконец открыть для себя эту жемчужину, с восторгом принятую всеми ведущими критиками страны, в частности, присутствующим здесь легендарным Митой Островски. Пусть он сам нам скажет, что думает об этом произведении.

Островски, предвкушая отдых в “Палас дю Лак” за счет налогоплательщиков Орфеа, с улыбкой кивал под залпами фотовспышек.

– Великая пьеса, друзья, просто великая, – заверил он. – Редкостное совершенство. Как вам известно, я скуп на похвалы. Но здесь другое дело! Новое слово в мировом театре!

Стивен никак не мог понять, какого черта тут делает Островски. Кирк Харви, возбужденный теплым приемом, продолжал:

– Неповторимость пьесы заключается в том, что ее сыграют актеры из местных жителей. Я отказался от величайших актеров Бродвея и Голливуда, чтобы дать шанс горожанам Орфеа.

– Вы хотите сказать, любители? – прервал его Майкл Берд; он тоже пришел на пресс-конференцию.

– Зачем так грубо! – рассердился Кирк. – Я хочу сказать: истинные актеры!

– Любительская труппа и никому не ведомый режиссер – сильный ход мэра Брауна! – сухо заметил Майкл Берд.

По аудитории прокатились смешки и ропот. Браун, твердо намеренный сохранить лицо, заявил:

– Кирк Харви предлагает невиданный перформанс.

– Перформансы всем давно надоели, – возразил журналист местной радиостанции.

– Громкое заявление оказалось мелким жульничеством, – с сожалением произнес Майкл Берд. – По-моему, ничего сенсационного в этой пьесе нет. Просто мэр пытается любой ценой спасти свой фестиваль, а главное, свои выборы осенью. Кого вы обманываете?

И тогда Кирк воскликнул:

– Это небывалая пьеса, потому что в ней содержатся скандальные разоблачения! Многие детали убийства четырех человек в 1994 году остались в тени. Дав мне возможность показать пьесу, мистер Браун позволит сорвать покров тайны с этих событий и открыть всю правду.

Собравшиеся обратились в слух.

– Да, мы с Кирком заключили договор, – подтвердил Браун, который сперва собирался умолчать об этих подробностях, но теперь видел в них убедительный аргумент для журналистов. – Я даю возможность Кирку показать спектакль, а взамен он поделится с полицией всей имеющейся в его распоряжении информацией.

– В вечер открытия фестиваля, – уточнил Кирк. – Раньше я не раскрою ничего. Не может быть и речи о том, чтобы мне запретили показать мой шедевр, как только я все расскажу полиции.

– В вечер открытия, – повторил Браун. – Надеюсь, в зрителях недостатка не будет. Приходите поддержать пьесу, которая позволит восстановить истину.

После его слов настало изумленное молчание. Потом журналисты, осознав, что получили в свое распоряжение ценнейшую информацию, дружно повскакали с мест и загалдели.

* * *

Анна раздобыла телевизор и видеоплеер для кассет VHS и поставила в своем кабинете.

– Мы взяли у Базза Ленарда видеозапись спектакля 1994 года, – объяснила она мне. – Хотим ее посмотреть, вдруг что-нибудь такое заметим.

– Как съездили к Ленарду, с пользой? – спросил я.

– Еще с какой! – с воодушевлением ответил Дерек. – Во-первых, он рассказал о стычке между Кирком Харви и Гордоном. Харви хотел сыграть свою пьесу на фестивале, а Гордон ему заявил: “Вы свою пьесу играть будете только через мой труп”. А потом Гордона убили, и Харви смог показать свою пьесу.

– Думаешь, это он убил мэра? – заинтересовался я.

В этом Дерек сомневался.

– Не знаю. По-моему, убивать мэра, всю его семью и бедную женщину на пробежке из-за какой-то пьесы – это чересчур.

– Харви был шефом полиции, – заметила Анна. – Меган не могла его не узнать, когда он выходил от Гордонов, и у него не было другого выхода, кроме как убить и ее. Все сходится.

– И что? – возразил Дерек. – Двадцать шестого июля, перед началом спектакля, Харви выйдет к микрофону и объявит публике: “Дамы и господа, это я всех замочил”?

Представив себе эту сцену, я расхохотался:

– Вообще-то Кирк Харви настолько спятил, что вполне может выкинуть такой фокус.

Дерек рассматривал магнитную доску, на которую мы по ходу расследования добавляли все новые сведения.

– Мы теперь знаем, что деньги у мэра появились благодаря взяткам местных предпринимателей, а не от Теда Тенненбаума. Но в то же время мне бы хотелось знать, зачем Тенненбаум снимал такие крупные суммы, если не для мэра.

– Между прочим, – подхватил я, – остается открытым вопрос с его фургоном на улице примерно в момент убийства. Машина была его, свидетельница помнила точно. Базз Ленард подтвердил свои тогдашние слова о том, что Тед Тенненбаум отлучался из театра, когда произошло убийство?

– Да, Джесси, подтвердил. К тому же, похоже, он не один загадочно исчезал на полчаса. Представь себе, Шарлотта, актриса труппы и подружка Кирка Харви…

– Та самая замечательная подружка, которая его бросила?

– Та самая. Так вот, Базз Ленард уверяет, что ее не было в театре с девятнадцати до девятнадцати тридцати. То есть как раз в момент убийства. И вернулась она в мокрых туфлях.

– Ты хочешь сказать, в мокрых, как газон Гордона из-за прорванной трубы? – спросил я.

– Точно, – улыбнулся Дерек, довольный, что я помню эту деталь. – Но ты погоди, это еще не все: эта самая Шарлотта бросила Харви и ушла к Алану Брауну. Великая любовь, в итоге они поженились. Впрочем, они и сейчас женаты.

– Ничего себе! – присвистнул я.

Я присмотрелся к документам, которые мы нашли на складе у Стефани и налепили на стену. Билет на самолет до Лос-Анджелеса с надписью “Найти Кирка Харви”. Это мы сделали. Но сказал ли ей Харви больше, чем нам? Мой взгляд упал на вырезку из тогдашней статьи в “Орфеа кроникл”: на обведенной красным фломастером фотографии на первой полосе мы с Дереком стояли перед домом Гордона и смотрели на простыню, которой было покрыто тело Меган Пейделин, а прямо за нами стояли Кирк Харви и Алан Браун. Они смотрели друг на друга; возможно, разговаривали. Я присмотрелся к руке Алана Брауна. Он как будто показывал цифру 3. Может, это знак кому-то? Харви? Под фотографией красной ручкой почерком Стефани было решительно написано: “То, чего никто не увидел”.

– Ты чего там? – спросил Дерек.

– Что общего между Кирком Харви и Аланом Брауном? – спросил я.

– Шарлотта Браун, – ответил он.

– Шарлотта Браун, – кивнул я. – Я знаю, все эксперты тогда утверждали, что убийца – мужчина, но, может, они ошиблись? Может, убийца – женщина? И именно этого мы не увидели в 1994 году?

Потом мы стали внимательно просматривать видео спектакля. Изображение было не очень четкое, в кадр попадала только сцена. Публики не было видно совсем. Но запись начиналась уже с официальной части. Вот заместитель мэра Алан Браун со смущенным видом поднимается на сцену и подходит к микрофону. Перескок. Брауну явно жарко. Поколебавшись, он вынимает из кармана и разворачивает листок: по-видимому, срочно набрасывал какие-то заметки, сидя в зале.

Дамы и господа, я буду говорить вместо мэра Гордона, который сегодня вечером отсутствует. Признаюсь, я полагал, что он здесь, и, к сожалению, не успел подготовить настоящую речь. Поэтому ограничусь тем, что просто скажу: добро пожаловать всем…

– Стоп! – закричала вдруг Анна Дереку, чтобы он поставил кассету на паузу. – Смотрите!

Картинка застыла. Перед нами стоял на сцене Алан Браун, один, с листком в руках. Анна залезла на стул и сняла со стены картинку, которую мы тоже нашли на складе. Та самая сцена: Браун у микрофона, в руках листок, который Стефани обвела красным фломастером.

– Это переснято с видео, – сказала Анна.

– Значит, Стефани это видео видела, – пробормотал я. – Кто ей его дал?

– Стефани умерла, и все равно она на шаг впереди, – вздохнул Дерек. – Но почему она обвела листок?

Мы стали слушать речь дальше, но ничего интересного в ней не было. Почему Стефани обвела листок – из-за речи Брауна или из-за того, что было написано на этом клочке бумаги?

* * *

Островски шагал по Бендам-роуд. У него никак не получалось дозвониться Стефани: абонент все время был недоступен. Может, у нее телефон изменился? Почему она не отвечает? Он решил зайти к ней домой. Еще раз уточнил адрес в кожаной записной книжке, с которой никогда не расставался, сверился с номерами домов, добрался наконец до нужного здания и в ужасе застыл на месте: здание, в котором явно случился пожар, было обнесено полицейскими заграждениями.

Заметив патруль, медленно ехавший по улице, он сделал знак полицейскому. Помощник шефа полиции Монтейн остановил машину и опустил стекло:

– Вы что-то хотели спросить, сэр?

– Что здесь произошло?

– Пожар. А что?

– Я ищу одну женщину, она здесь живет. Ее зовут Стефани Мейлер.

– Стефани Мейлер? Но ее убили. Вы не местный?

Островски остолбенел. Монтейн снова поднял стекло и поехал дальше, по направлению к Мейн-стрит. Вдруг по радиосвязи объявили, что на парковке у причала ссорится какая-то пара. Это было совсем рядом. Он сказал диспетчеру, что немедленно выезжает на место, включил маячок и сирену и через минуту уже был на парковке, посреди которой стоял черный “порше” с открытыми дверцами. Какая-то девушка бежала к пирсу, а за ней вяло трусил высокий тип, годившийся ей в отцы. Монтейн включил сирену на полную мощность. В небо взмыла туча чаек, пара застыла на месте. На лице девушки отразился веселый интерес.

– Ну спасибо, Дакота! – чертыхнулся Джерри Райс. – Только копов не хватало! Хорошенькое начало!

– Полиция Орфеа, не двигаться! – приказал Монтейн. – Нам поступил звонок о супружеской ссоре.

– О супружской ссоре? – изумленно переспросил мужчина. – Час от часу не легче! Это моя дочь!

– Он твой отец? – спросил Монтейн у девушки.

– К несчастью, да, господин полицейский.

– Откуда вы приехали?

– Из Манхэттена, – ответил Джерри.

Монтейн проверил удостоверения личности и спросил Дакоту:

– А почему ты бежала как не знаю кто?

– Хотела убежать.

– От чего убежать?

– От жизни, господин полицейский.

– Отец совершил над тобой насилие? – допрашивал Монтейн.

– Я? Насилие? – воскликнул Джерри.

– Будьте добры помолчать, – сухо велел ему Монтейн. – Я разговариваю не с вами.

Он отвел Дакоту в сторону и повторил вопрос. Девушка расплакалась.

– Нет, конечно нет, отец меня пальцем не трогал, – проговорила она, всхлипывая.

– Тогда почему ты в таком состоянии?

– Я уже год в таком состоянии.

– Почему?

– Ой, слишком долго объяснять.

Монтейн не стал настаивать и отпустил их.

– Своих детей воспитывайте! – рявкнул Джерри Райс, захлопывая дверцу. Машина с ревом рванула с места и вылетела с парковки. Через несколько минут они с Дакотой подъезжали к “Палас дю Лак”, где он забронировал номер люкс. Длинная вереница носильщиков доставила их в 308-й номер.

В соседнем, 310-м номере сидел на кровати Островски, только что вернувшийся из города. Он держал в руках фотографию в рамке. На фото светилось улыбкой лицо Меган Пейделин. Он долго смотрел на нее, потом прошептал: “Я найду того, кто это сделал. Обещаю тебе”. И поцеловал разделявшее их стекло.

В 312-м номере Элис принимала ванну, а Стивен Бергдорф с горящими глазами погрузился в размышления: эта история с обменом спектакля на полицейские откровения – совершенно уникальный факт в истории культуры. Инстинкт говорил ему, что надо задержаться в Орфеа. Не только из журналистского интереса. Он надеялся, что несколько лишних дней дадут ему возможность уладить отношения с Элис. Он вышел на террасу, чтобы спокойно позвонить в редакцию своему заместителю Скипу Нейлану.

– Меня несколько дней не будет, тут дело века, – объяснил он Скипу и пересказал, что случилось на его глазах. – Бывший шеф полиции, а ныне режиссер сыграет спектакль в обмен на сведения об уголовном преступлении, которое случилось двадцать лет назад и которые все считали раскрытым. Я сделаю репортаж изнутри, статью будут рвать из рук, продажи увеличим втрое.

– Оставайся, сколько нужно, – ответил Скип. – Думаешь, это серьезно?

– Серьезно? Ты даже представить себе не можешь. Это грандиозно!

Затем Бергдорф позвонил жене и объяснил, что его несколько дней не будет – по тем же причинам, какие он только что изложил Скипу. Помолчав, Трейси с тревогой спросила:

– Стивен, что происходит?

– Какой-то странный спектакль, дорогая, я же тебе объяснил. Для журнала это огромная удача, подписка сейчас совсем упала, как ты знаешь.

– Нет, я хочу сказать, что происходит с тобой? Что-то не в порядке, я же вижу. Ты сам не свой. Звонили из банка, говорят, у тебя на счету ничего нет.

– У меня на счету? – задохнулся он.

– Да, на твоем банковском счету, – повторила она.

Она говорила слишком спокойно, значит, не знала, что на их семейном сберегательном счету тоже пусто. Но теперь это только вопрос времени, рано или поздно она обнаружит и это. Он постарался взять себя в руки.

– Да, знаю, я даже звонил в банк. Это их ошибка, неверно провели транзакции. Все хорошо.

– Делай, что тебе нужно в Орфеа, Стивен. Надеюсь, потом дела пойдут получше.

– Гораздо лучше, Трейси. Обещаю.

Он нажал на отбой. Эта пьеса была просто подарком небес: он сможет спокойно все уладить с Элис. Конечно, он вел себя слишком грубо. А главное, некрасиво: заводить такой разговор в машине! Теперь у него есть время все ей объяснить, она поймет. И убивать ее в итоге не придется. Все уладится.

Стивен Бергдорф

В мае 2013 года мы с Элис провели в Орфеа совершенно замечательный уикенд, подвигнувший меня попутно на панегирическую статью для журнала под заглавием “Величайший из маленьких театральных фестивалей”; я в ней призывал читателей все бросить и скорей мчаться туда.

В августе мне пришлось покинуть Элис и отправляться на наш традиционный семейный отдых, в говенный сарай на озере Шамплейн. Три часа мы с вопящими детьми и надутой женой тряслись в машине по пробкам ради того, чтобы, открыв дверь, с ужасом обнаружить: в дом через камин пробралась белка, а выйти не сумела. Попортила она сущую ерунду, погрызла ножки стульев и телевизионные кабели, замарала ковер и в конце концов сдохла от голода в гостиной. Но вонь от трупика стояла нестерпимая.

Отдых начался с трехчасовой генеральной уборки.

– Лучше бы мы поехали в твой “райский городок”! – чертыхнулась жена, утирая пот со лба: она как ненормальная оттирала загаженный ковер.

Она еще злилась на меня за тот уикенд в Орфеа. И я начинал задаваться вопросом, уж не догадывается ли она о чем-нибудь. Конечно, я уверял себя, что ради Элис готов развестись, но на самом деле меня вполне устраивало нынешнее положение вещей: я был с Элис и не забивал себе голову всякими пакостями, связанными с разводом. Иногда мне приходило в голову, что я трус. Но, в сущности, такой же трус, как все мужчины. Господь потому и дал нам яйца, что у нас их изначально не было.

Отпуск показался мне адом. Мне не хватало Элис. Каждый день я уходил на долгую “пробежку”, чтобы позвонить ей. Бежал в лес, останавливался минут через пятнадцать, садился на бревно у реки, звонил ей и разговаривал всякий раз по часу и больше. Мог бы говорить и еще, но пора было возвращаться домой: никто бы не поверил, что я способен заниматься физическими упражнениями больше полутора часов.

К счастью, в журнале в самом деле случилось срочное дело, и мне пришлось возвращаться в Нью-Йорк на автобусе на день раньше остального семейства. В моем распоряжении была целая ночь с Элис, на свободе. Я провел эту ночь у нее дома. Мы поужинали пиццей в постели и четырежды занимались любовью. В конце концов она уснула. Была почти полночь, мне захотелось пить. Облачившись только в короткую майку и трусы, я пошел на кухню налить себе воды. И, к своему ужасу, столкнулся нос к носу с соседкой Элис, которой оказалась одна из моих журналисток – Стефани Мейлер.

– Стефани? – еле выговорил я.

– Мистер Бергдорф? – Она удивилась не меньше моего.

Еле сдерживая смех, она оглядела мой комичный костюм.

– Так это ты соседка? – спросил я.

– Так это вы друг сердечный, которого я слышу за стенкой?

Я страшно смутился, лицо залила краска.

– Не бойтесь, мистер Бергдорф, я никому ничего не скажу, – пообещала она, выходя из кухни. – Ваши дела никого не касаются.

Стефани Мейлер была классная. Когда мы на следующий день встретились в редакции, она вела себя так, словно ничего не было. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не упоминала. Но Элис я устроил выговор за то, что она меня не предупредила.

– Могла бы все-таки сказать, что снимаешь квартиру со Стефани! – негодовал я, закрыв дверь кабинета, чтобы никто нас не услышал.

– И что бы изменилось?

– Я бы к тебе не ходил. Представляешь, если про нас с тобой кто-нибудь узнает?

– Ну и что? Ты меня стыдишься?

– Нет, но я твой начальник. У меня могут быть большие неприятности.

– Вечно ты драматизируешь, Стиви.

– Нет, я не драматизирую! – вспылил я. – Кстати, к тебе я больше не приду, хватит ребячиться. Будем встречаться в другом месте. Где – я решу.

Именно в эту минуту, на шестом месяце нашей связи, все и пошатнулось. Оказалось, что Элис способна приходить в настоящее бешенство.

– Ты больше не хочешь ко мне приходить? Это еще что такое? Ты за кого себя принимаешь, Стиви? Думаешь, ты будешь решать, что и как?

Мы первый раз поссорились. На прощание она сказала:

– Ты меня разочаровал, Стиви. Не оправдал ожиданий. И яйца у тебя крошечные и жалкие, как у всех мужиков твоего сорта.

Она удалилась и решила прямо с завтрашнего дня взять остававшиеся у нее две недели отпуска.

Десять дней от нее не было никаких вестей, на мои звонки она не отвечала. Меня страшно задел этот случай, я впал в жуткую тоску. А главное, я понял, что с самого начала ошибался: мне казалось, что Элис ради меня готова на все, готова удовлетворить любое мое желание, но все было ровно наоборот. Я думал, что она принадлежит мне, а на самом деле я принадлежал ей. С первого же дня она полностью подчинила себе наши отношения.

Жена заметила, что со мной творится что-то неладное.

– Что случилось, дорогой? У тебя такой озабоченный вид.

– Пустяки, это по работе.

На самом деле я ужасно грустил, что потерял Элис, и в то же время очень боялся, что она подложит мне свинью и расскажет о нашей связи жене и коллегам по журналу. Еще месяц назад я петушился, готов был все бросить ради нее, а теперь чуть не наложил в штаны: надо мной нависла опасность потерять и семью, и работу, остаться вообще без всего. Жена изо всех сил пыталась понять, что стряслось, держалась ласково и нежно, и чем добрее она была, тем больше я убеждался, что не хочу ее терять.

В конце концов я не выдержал и решил после работы отправиться к Элис. Не знаю, что мною двигало: желание услышать от нее, что она про нас никому не расскажет, или потребность увидеть ее снова. В семь вечера я позвонил в домофон. Никто не ответил, ее явно не было дома. Я решил дожидаться ее на ступеньках, у входной двери. Я просидел три часа, не сдвигаясь с места. Напротив было маленькое кафе, можно было подождать там, но я слишком боялся ее пропустить. Наконец она появилась. Я заметил на тротуаре ее фигуру – в кожаных штанах, на каблуках. Она была великолепна. Потом я заметил, что она не одна: рядом шла Стефани Мейлер. Они куда-то ходили вместе.

Они подошли ближе, я встал. Стефани вежливо поздоровалась со мной и, не задерживаясь, вошла в дом, оставив нас с Элис наедине.

– Что тебе нужно? – ледяным тоном спросила Элис.

– Попросить прощения.

– Это так ты просишь прощения?

Не знаю, что на меня нашло, но я встал перед ней на колени прямо на тротуаре. И она произнесла своим сладким голосом, от которого я всегда таял:

– О, Стиви, ты такой милый!

Подняла меня и томно поцеловала. Потом привела к себе, в свою комнату, и велела заняться с ней любовью. Прямо в разгар страсти она сказала, царапая мне плечи ногтями:

– Я люблю тебя, Стиви, ты знаешь, но прощение надо заслужить. Завтра в пять часов приходи в “Плазу” с хорошим подарком. Мои вкусы ты знаешь, и не жадничай.

Я обещал. И назавтра, в пять вечера, когда мы пили в баре “Плазы” шампанское гран крю, подарил ей бриллиантовый браслет, за который заплатил со счета, который мы с женой открыли для детей. Я знал, что жена никогда не станет проверять этот счет и у меня будет время восполнить недостачу так, чтобы она не заметила.

– Неплохо, Стиви, – снисходительно сказала Элис, надевая браслет на запястье, – ты наконец понял, как надо вести себя со мной.

Она залпом допила бокал шампанского и встала.

– Ты куда? – спросил я.

– Встречаюсь с друзьями. Увидимся завтра утром в офисе.

– Но я думал, мы проведем вместе ночь, – невольно простонал я. – Я уже номер снял.

– Что ж, хорошо тебе выспаться, Стиви.

Она ушла. А я провел вечер в номере, потому что отменять бронь было уже поздно. Обжирался гамбургерами и смотрел телевизор.

Элис с самого начала задавала тон. Я попросту не хотел себе в этом признаться. Так началось мое долгое нисхождение в ад. Теперь я чувствовал себя пленником Элис. Погоду определяла она. Если я начинал вилять, она грозила все рассказать и меня уничтожить. Поставить в известность не только журнал и мою жену, но и полицию. Сказать, что ее принудил к сексуальным отношениям изворотливый тиран-работодатель. Иногда она несколько дней бывала изысканно нежна, и я, теряя последние силы, уже не мог по-настоящему ее ненавидеть. А главное, она вознаграждала меня – но только от случая к случаю – невероятными сеансами секса, которых я отчаянно ждал; из-за них у меня сформировалась кошмарная зависимость от нее.

Наконец, в сентябре 2013 года, я понял, что Элис двигали не только денежные интересы. Конечно, я тратил на подарки целое состояние, обзавелся четвертой кредитной картой и опустошил на добрую четверть семейный сберегательный счет, но она вполне могла соблазнить кого-нибудь побогаче и получать от него в сто раз больше. По-настоящему ее интересовала писательская карьера, и она считала, что я могу ей помочь. У нее была навязчивая идея стать новым модным нью-йоркским литератором, и она преисполнилась решимости устранить любого, кто мог составить ей конкуренцию. Мне особенно врезался в память один случай. Это было утром 14 сентября 2013 года. Она позвонила, когда мы с женой и детьми ходили по магазинам. Я отошел в сторонку, принял звонок, и в телефоне раздался ее крик:

– Ты поставил ее на обложку? Мерзавец!

– Элис, ты о чем?

Речь шла о последнем, осеннем номере “Нью-Йорк литерари ревью”. Стефани Мейлер написала отличный текст, и я его анонсировал на обложке. Элис только что это обнаружила.

– Но, Элис, ты с ума сошла? Стефани написала потрясающую статью!

– Мне срать на твои оправдания, Стиви! Тебе это дорого обойдется! Я хочу тебя видеть, ты где?

Мы договорились, что я встречусь с ней в кафе возле ее дома. Опасаясь ее гнева, я принес ей красивый платок дорогой французской марки. Она влетела, вне себя от злости, и швырнула подарок мне в лицо. Я никогда не видел ее в такой ярости.

– Ты занимаешься ее карьерой, ставишь ее на обложку, а я? Я так и буду жалкой нелепой секретаршей, почту приносить?

– Но, Элис, опомнись, ты же не пишешь статьи!

– Пишу! Веду писательский блог, ты мне сам говорил, что очень хороший. Почему ты не печатаешь фрагменты оттуда в нашем журнале?

– Элис, я…

Она оборвала меня гневным жестом и приказала, рассекая воздух платком, словно объезжала лошадь:

– Хватит пререкаться! Ты что, решил произвести на меня впечатление своей жалкой тряпкой? За проститутку меня держишь? Думаешь, меня можно купить?

– Элис, что ты от меня хочешь? – взмолился я.

– Я хочу, чтобы ты выставил эту дуру Стефани вон! Хочу, чтобы ты ее уволил, и немедленно!

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Я хотел ласково взять ее за руку, удержать, но она впилась в мою ладонь ногтями.

– Скажи спасибо, что глаза тебе не выцарапала, Стиви. И слушай хорошенько: в понедельник с утра Стефани Мейлер будет уволена, понял? Иначе прямо в понедельник все узнают, что я от тебя вытерпела.

Вспоминая сегодня этот разговор, я сознаю, что мог тогда не уступить. Не уволь я Стефани, Элис заявила бы в полицию, выдала меня и жене, и всем встречным и поперечным. Мне бы пришлось расплачиваться за свои поступки. Я мог бы взять на себя ответственность, но для этого я был слишком труслив. Поэтому в понедельник я, сославшись на финансовые проблемы, уволил Стефани Мейлер из “Нью-Йорк литерари ревью”. Перед тем как уйти, она в слезах зашла ко мне в кабинет с коробкой личных вещей в руках.

– Не понимаю, за что вы так со мной, Стивен. Я пахала на вас день и ночь.

– Мне очень жаль, Стефани. Проклятая конъюнктура, пришлось сильно сокращать бюджет.

– Неправда, – сказала она. – Я знаю, что Элис вами манипулирует. Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Можете спать спокойно, я вас не выдам.

После ухода Стефани Элис успокоилась и теперь изо всех сил трудилась над своим романом. Говорила, что ей пришла в голову гениальная идея и книга получится отличная.

Так прошло три месяца, наступил декабрь 2013 года. Рождественские праздники обошлись мне в 1500 долларов за кулон для Элис и 150 долларов за оригинальную бижутерию для жены, которая, со своей стороны, сделала нам сюрприз: подарила всей семье недельный отдых на солнышке. Объявила она об этом в пятницу вечером и, сияя, показала туристические проспекты: “Вечно мы считаем каждую копейку, ничего себе не позволяем. Я с Пасхи откладывала со своей зарплаты, чтобы мы провели Новый год на Карибах”. Карибами она называла Ямайку – отель “все включено” для более чем среднего класса, корчащего из себя аристократию, с большим нечистым бассейном и отвратительным шведским столом. Однако влажная жара побережья Ямайки пошла мне на пользу: я спасался под пальмами от обжигающего солнца, потягивал третьесортные коктейли вдали от Элис и всех неприятностей, и мне было хорошо. Первый раз за очень долгое время можно было успокоиться и ни о чем не думать. Я понял, что хочу уехать из Нью-Йорка, начать жизнь сначала, с нуля, не совершать больше пагубных ошибок. Я даже заговорил об этом с женой:

– Тебе никогда не хочется уехать из Нью-Йорка?

– Что? Почему ты хочешь уехать из Нью-Йорка? Разве нам там не хорошо?

– Хорошо, но ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Именно что не понимаю.

– Мы могли бы жить в небольшом городке, не тратить время на давку в общественном транспорте…

– Что опять за блажь, Стивен?

– Это не блажь, просто в голову пришло, захотелось с тобой поделиться.

Но жена, как истинная обитательница Нью-Йорка, не представляла себе жизни в другом месте, и моя идея сбежать и начать все сначала была вскоре забыта.

* * *

Прошло полгода.

К июню 2014 года детский сберегательный счет был пуст. Я перехватил звонок из банка: нас предупреждали, что держать пустой сберегательный счет нельзя, и я перевел на него денег, чтобы не забивать себе голову хотя бы этим. Мне во что бы то ни стало надо было найти способ его пополнить и тем самым не дать себя загнать в финансовую яму. Пора было положить всему этому конец. Я перестал спать, а когда наконец проваливался в сон, меня мучили невыносимые кошмары. Эта история подтачивала меня изнутри.

Элис дописала свой роман. Попросила меня его прочесть и высказаться абсолютно честно: “Как в постели: жестко, но прямо”. Я с трудом дочитал ее книгу, пропуская большие куски, – она хотела знать мое мнение как можно скорее, а мнение у меня, к несчастью, сложилось однозначное. Ее текст был беспомощен и бездарен. Но сказать ей об этом прямо я не мог. Сидя в модном ресторане в Сохо, мы чокнулись шампанским за ее грядущий громкий успех.

– Я так счастлива, что тебе понравилось, Стиви, – ликовала она. – Ты же не потому так говоришь, что не хочешь меня обидеть?

– Нет, мне правда понравилось. Как ты можешь сомневаться?

– Просто я его предложила трем литературным агентам, а они мне отказали.

– А, пусть это тебя не смущает. Если бы ты знала, сколько книжек были поначалу отвергнуты и агентами, и издателями!

– Вот именно. И я хочу, чтобы ты мне помог ее продвигать и дал ее почитать Мите Островски.

– Островски, критику? – с тревогой спросил я.

– Ну естественно. Он мог бы написать рецензию в ближайший номер нашего журнала. К его мнению все прислушиваются. Он может сделать из книги бестселлер еще до публикации, если ее похвалит. Ко мне сбегутся все агенты и издатели и станут молить принять их предложения.

– Не уверен, что это хорошая мысль. Островски может написать очень жестко, даже зло.

– Но ты же его начальник, в конце концов! Просто потребуй, чтобы он написал хорошую рецензию.

– Ты прекрасно знаешь, что так не делают, Элис. Каждый волен…

– Хватит опять читать мне мораль, Стиви. Я требую, чтобы Островски написал восторженную статью про мою книгу, и он это сделает. Ты найдешь способ его заставить.

В этот момент подошел официант с нашими лобстерами, но она жестом отправила его обратно на кухню.

– Я уже не хочу есть, вечер получился ужасный. Хочу домой.

Следующие десять дней она все время требовала подарков, за которые мне уже было нечем платить, а если я отказывался, мучила меня всеми возможными способами. В конце концов, чтобы ее успокоить, я обещал, что Островски прочтет ее книгу и напишет хвалебную статью.

Я отдал текст Островски, тот обещал прочитать. Через две недели, не имея от него никаких вестей, я поинтересовался, заглянул ли он в роман. Он ответил, что прочел его до конца. Элис потребовала, чтобы я вызвал его к себе и выслушал отчет от него лично. Мы назначили встречу на 30 июня. Перед приходом Островски Элис спряталась в шкафу. Критик высказался как нельзя более резко:

– Скажите, Стивен, я вас чем-то невольно обидел? – спросил он с порога, усаживаясь в кресло. – Если так, прошу прощения.

– Нет, – удивился я. – Что за странный вопрос?

– Просто если вы заставляете меня такое читать, значит, вы на меня сердиты! А теперь еще вынуждаете тратить время на разговоры про это. Но я все-таки понял, почему вы так настаивали, чтобы я прочел эту гадость.

– Да? И почему? – с некоторым беспокойством спросил я.

– Потому что вы сами написали эту книгу и хотите знать, чего она стоит. Мечтаете стать писателем, Стивен, верно?

– Нет, автор этой книги не я, – заверил я его.

Но Островски не поверил:

– Стивен, скажу вам как друг, потому что не хочу, чтобы вы питали ложные надежды: вы бездарны. Это отстой! Отстой, отстой, отстой! Я бы даже так сказал: ваша книга – идеальное воплощение отстоя. Мартышка и та написала бы лучше. Окажите услугу человечеству, бросьте это дело, очень вас прошу. Может, попробуете рисовать? Или играть на гобое?

Он удалился. Не успела за ним закрыться дверь кабинета, как Элис вылетела из шкафа.

– Элис, он сам не понимает, что говорит, – попытался я ее утихомирить.

– Я хочу, чтобы ты его прогнал!

– Чтобы я его прогнал? Но я не могу уволить Островски. Читатели его обожают.

– Ты его уволишь, Стиви!

– Ну уж нет, Элис, этого я не могу! Ты соображаешь, что говоришь? Уволить Островски?

Она угрожающе наставила на меня палец:

– Ты у меня в аду гореть будешь, Стиви. Я тебя разорю и засажу в тюрьму. Ты почему не слушаешься? Придется тебя наказать!

Островски я уволить не мог. Но Элис заставила меня позвонить ему при ней по громкой связи. К моему великому облегчению, тот не ответил. Я решил потянуть с этим делом в надежде, что гнев Элис уляжется. Но спустя два дня, 2 июля, она как фурия влетела ко мне в кабинет:

– Ты не уволил Островски! Ты с ума сошел? Ты смеешь мне перечить?

– Я же при тебе пытался ему звонить, он с тех пор не перезванивал.

– Так попробуй еще раз! Он у себя в кабинете, я с ним только что столкнулась.

Я позвонил ему по прямой линии, но он опять не брал трубку. В конце концов звонок переключился на секретаршу, и та сообщила, что он дает телефонное интервью какой-то французской газете.

Элис, багровая от гнева, жестом согнала меня со стула и уселась за мой компьютер.

– Элис, ты что делаешь? – заволновался я, увидев, что она открывает мою почту.

– То, что ты давно должен был сделать, слизняк.

Она создала новое письмо и написала:

Кликнула на “отправить” и с победным видом вышла из кабинета.

В этот момент я подумал, что так дальше продолжаться не может. Я терял контроль над журналом и над собственной жизнью. Я был в долгах с ног до головы, все кредитные карты были пусты и семейный сберегательный счет тоже.

Джесси Розенберг

Суббота, 12 июля 2014 года

14 дней до открытия фестиваля

На выходных мы решили отдохнуть. Нам нужно было немного отвлечься, перевести дух. Нам с Дереком приходилось держать себя в руках: слишком многое окажется под угрозой, если Кирк Харви заставит нас сорваться.

Я вторую субботу подряд провел на кухне, возился с соусом и гамбургерами.

Дерек набирался сил в кругу семьи.

Что же до Анны, то она никак не могла отключиться от нашего дела. По-моему, ее больше всего потрясли слова Базза Ленарда про Шарлотту Браун. Где та пропадала во время открытия фестиваля 1994 года? И почему? Что она скрывала? Брауны, и Алан, и Шарлотта, очень поддержали Анну после ее переезда в Орфеа. Она потеряла счет их приглашениям на ужин, предложениям погулять или прокатиться на катере. Она часто ужинала вдвоем с Шарлоттой, чаще всего в кафе “Афина”; они часами сидели там и болтали. Анна пожаловалась ей на свои трения с Гулливером, Шарлотта рассказала, как переехала в Орфеа. Она тогда только что окончила университет. Нашла себе место у какого-то ворчливого ветеринара, который мало того что превратил ее в секретаршу, но еще и, похохатывая, хватал за зад ницу. Анна никак не могла себе представить, чтобы Шарлотта проникла к кому-то в дом и перебила всю семью.

Накануне, просмотрев видео, мы позвонили Баззу Ленарду и задали ему два важных вопроса: была ли у кого-то из актеров машина и кто имел копию видеозаписи спектакля?

Насчет машины он высказался однозначно: вся труппа приехала вместе, на автобусе. Машины не было ни у кого. Что же касается видеокассеты, то жителям Орфеа в разных точках города было продано шестьсот ее экземпляров. “ Кассеты лежали во всех магазинах в центре, в бакалейных лавках, на заправках. Люди покупали их как сувениры. С осени девяносто четвертого года и до следующего лета разошлось все”.

Из этого следовали две вещи. Для Стефани не составляло труда раздобыть кассету из вторых рук, она имелась даже в городской библиотеке. А главное, в вечер убийства Шарлотта Браун без машины могла за время своей получасовой отлучки добраться из Большого театра только до точки, находившейся в пятнадцати минутах ходьбы, не дальше. Мы с Дереком и Анной решили, что если бы она поймала одно из редких городских такси и попросила отвезти ее в квартал Пенфилд, водитель после трагических событий наверняка бы объявился.

В то утро Анна, выйдя на пробежку, решила засечь, за какое время можно дойти от театра до дома Гордона, а потом вернуться. Пешком получалось почти 45 минут. Шарлотта отсутствовала около получаса. Но как широко можно толковать слово “около”? Бегом можно было обернуться за 25 минут. Хороший бегун справился бы и за двадцать, а человек в неподходящей обуви – скорее за тридцать. Значит, теоретически это было возможно. У Шарлотты Браун было время добежать до Гордонов, убить их, а потом вернуться в театр.

Пока Анна раздумывала, сидя на скамейке в парке напротив бывшего дома Гордонов, ей позвонил Майкл Берд. Голос у него был встревоженный:

– Анна, можешь сейчас подойти в редакцию? Случилась очень странная вещь.

Сидя в своем кабинете в “Орфеа кроникл”, Майкл рассказал Анне о неожиданном визитере:

– К нам заявился Мита Островски, знаменитый литературный критик. Хотел знать, что случилось со Стефани. Когда я сказал, что ее убили, разорался: “Почему мне никто не сообщил?”

– Он как-то связан со Стефани? – спросила Анна.

– Понятия не имею. Потому тебе и позвонил. Он меня прямо засыпал вопросами, все хотел знать. Да как она умерла, да почему, да какие версии рассматривает полиция.

– Что ты ему ответил?

– Только повторял то, что и так всем известно и о чем писали в газетах.

– И что потом?

– Потом он у меня попросил старые номера газеты, где говорилось про ее исчезновение. Я ему дал из нераспроданных остатков. Он пожелал непременно за них заплатить. И сразу ушел.

– Куда ушел?

– Сказал, что будет изучать их в отеле. У него номер в “Палас дю Лак”.

Анна забежала домой, наскоро приняла душ и отправилась в “Палас дю Лак”. Островски она нашла в баре отеля: там он назначил ей встречу, когда она позвонила ему в номер.

– Со Стефани я познакомился в “Нью-Йорк литерари ревью”, – объяснил он. – Потрясающая женщина, огромный талант. Обещала вырасти в большого писателя.

– Откуда вам было известно, что она поселилась в Орфеа?

– После того как ее уволили, мы продолжали общаться. Созванивались иногда.

– Вас не удивило, что она стала работать в маленьком городке в Хэмптонах?

– Сейчас, вернувшись в Орфеа, я понимаю, что это был очень правильный выбор: она говорила, что хочет писать, и городок очень к этому располагает, полный покой…

– Про полный покой – это вы слегка преувеличиваете, – возразила Анна. – Если не ошибаюсь, вы не первый раз сюда приезжаете, мистер Островски?

– Ваши сведения верны, юная миссис офицер. Я приезжал сюда двадцать лет назад на первый фестиваль. Не могу сказать, что программа в целом произвела на меня неизгладимое впечатление, но город мне понравился.

– И с 1994 года вы на фестиваль больше не ездили?

– Нет, ни разу, – подтвердил он.

– Тогда почему вы вдруг вернулись двадцать лет спустя?

– Получил любезное приглашение от мэра Брауна и подумал: “Почему бы нет?”

– Вас с 1994 года не приглашали?

– Приглашали. Но в этом году мне захотелось приехать.

Анна чувствовала, что Островски чего-то недоговаривает.

– Мистер Островски, может, не стоит держать меня за круг лую дуру? Я знаю, что вы сегодня были в редакции “Орфеа кроникл”, что вы расспрашивали главного редактора про Стефани. По его словам, вы были не в себе. Что происходит?

– Что происходит? – возмутился он. – Происходит то, что убита молодая женщина, которую я безмерно уважал! Так что уж простите, не сдержался, когда мне рассказали об этой трагедии.

Голос у него срывался. Анна почувствовала, что он на пределе.

– Вы не знали, что случилось со Стефани? В редакции “Нью-Йорк литерари ревью” никто об этом не говорил? Обычно такие слухи распространяются очень быстро, у кофемашины, например.

– Возможно, – сдавленным голосом отозвался Островски, – но я не мог об этом знать, потому что меня уволили из журнала. Выставили! Унизили! Обошлись со мной как с пылью под ногами! Не успел этот мерзавец Бергдорф меня уволить, как меня на следующий же день выгнали вон, свалили мои вещи в коробки, меня не пускают в редакцию, не отвечают на мои звонки. Со мной, великим Островски, обошлись как с последним ничтожеством! И вообразите, миссис офицер, во всей этой стране только один человек по-прежнему был со мной приветлив, и этим человеком была Стефани Мейлер. Я сидел в Нью-Йорке на грани депрессии, никак не мог ей дозвониться и решил съездить к ней в Орфеа. Мне показалось, что приглашение от мэра – очень удачное совпадение, быть может, знак судьбы. Я приезжаю, все равно не могу с ней связаться, решаю сходить к ней домой, а там какой-то служитель правопорядка сообщает, что ее убили. Утопили в грязном озере, бросили ее тело на растерзание насекомым, червям, хищным птицам и пиявкам. Вот почему я в такой печали и в таком гневе, миссис офицер.

Повисло молчание. Он высморкался, смахнул слезу и глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки.

– Мне очень жаль, что ваша подруга умерла, – наконец произнесла Анна.

– Спасибо, что разделяете мою боль.

– Вы говорите, вас уволил Стивен Бергдорф?

– Да, Стивен Бергдорф. Главный редактор “Нью-Йорк литерари ревью”.

– То есть он сначала уволил Стефани, потом вас?

– Да, – подтвердил Островски. – Думаете, здесь есть какая-то связь?

– Не знаю.

После разговора с Островски Анна пошла перекусить в кафе “Афина”. Когда она садилась за столик, кто-то ее окликнул:

– Вам очень идет штатское, Анна.

Анна обернулась. На нее с улыбкой смотрела Сильвия Тенненбаум, явно в хорошем настроении.

– Я не знала про твоего брата, – сказала Анна. – Только сейчас выяснила, что с ним случилось.

– Что это меняет? – спросила Сильвия. – Ты стала иначе ко мне относиться?

– Я хотела сказать, что мне очень жаль. Для тебя это, наверное, было ужасно. Ты мне очень симпатична, и я тебе сочувствую. Вот и все.

Сильвия погрустнела:

– Спасибо. Можно я к тебе пристроюсь, пообедаем вместе? Я угощаю.

Они уселись за столик на террасе, поодаль от других посетителей.

– Меня все долго считали сестрой чудовища, – призналась Сильвия. – Местным очень хотелось, чтобы я уехала. Продала бы по дешевке его ресторан и выкатилась отсюда.

– Твой брат, он был какой?

– Золотое сердце. Открытый, щедрый. Но слишком вспыльчивый и драчливый. Это его и сгубило. Он всю жизнь себе испортил из-за кулаков. Еще со школы. Стоило ему повздорить с другим мальчишкой, тут же лез в драку. Его отовсюду выгоняли. Дела у отца шли прекрасно, он нас записывал в лучшие частные школы Манхэттена, мы там жили. Брата исключили изо всех школ, в итоге ему наняли домашнего учителя. Потом его приняли в Стэнфорд, но через год отчислили за драку с преподавателем. Подумать только, с преподавателем! Брат вернулся в Нью-Йорк, нашел работу. На восемь месяцев, потом он сцепился с коллегой, и его уволили. У нас был летний дом в Риджспорте, неподалеку отсюда, и брат перебрался туда. Нашел место управляющего в ресторане. Ему это страшно нравилось, ресторан процветал, но он там связался с дурной компанией. После работы ходил в бар с сомнительной репутацией. Его задерживали то за пьянство, то за травку. А потом случилась жуткая драка на парковке. Теду дали полгода тюрьмы. Выйдя на свободу, он решил вернуться в Хэмптоны, а не в Риджспорт. Хотел подвести черту под прошлым. Говорил, что начнет все сначала. Так он и приехал в Орфеа. Найти работу с тюремным прошлым, пусть и коротким, было очень сложно, но в конце концов владелец “Палас дю Лак” взял его носильщиком. Он был образцовым работником, быстро поднялся по служебной лестнице. Стал охранником, потом замдиректора. Включился в общественную жизнь, сделался пожарником-волонтером. Все было как нельзя лучше.

Сильвия замолчала. Анна, чувствуя, что ей не очень хочется рассказывать дальше, решила ее подтолкнуть.

– А потом что? – ласково спросила она.

– У Теда была деловая жилка, – снова заговорила Сильвия. – В гостинице он часто слышал жалобы клиентов, что в Орфеа невозможно найти настоящий ресторан. Ему захотелось открыть собственное дело. Отец к тому времени умер, оставив нам довольно большое наследство, и Теду удалось выкупить заброшенное здание в центре города, идеально расположенное: он хотел его перестроить и превратить в кафе. К несчастью, вскоре все пошло наперекосяк.

– Ты имеешь в виду пожар? – спросила Анна.

– Ты в курсе?

– Да. Мне говорили, что у твоего брата были очень напряженные отношения с мэром, с Гордоном. Тот отказывался менять целевое назначение здания, и Тед якобы устроил пожар, чтобы легче было получить разрешение на строительство. Но и на этом трудности с мэром не закончились…

– Знаешь, Анна, я тоже все это слышала. Тем не менее могу тебя заверить, что брат здание не поджигал. Да, он был холерик, но вовсе не мелкий жулик. Он был порядочным человеком, у него были свои ценности. Да, в самом деле, стычки между братом и Гордоном продолжались и после пожара. Я знаю, многие видели, как они кричали друг на друга прямо посреди улицы. Но если я тебе скажу, из-за чего они ссорились, ты не поверишь.

* * *

Орфеа, Мейн-стрит

21 февраля 1994 года

Спустя две недели после пожара

Подойдя к зданию будущего кафе “Афина”, Тед Тенненбаум обнаружил, что на улице его поджидает Гордон – вышагивает взад-вперед по тротуару, чтобы согреться.

– Тед, как я вижу, вы самовольничаете, – заявил он вместо приветствия.

Тенненбаум не сразу понял, в чем дело:

– Я вас не совсем понимаю, господин мэр. Что случилось?

Гордон вынул из кармана пальто листок:

– Я вам дал список фирм для строительных работ, вы ни в одну из них не обратились.

– Это верно, – ответил Тед Тенненбаум. – Я запросил смету и отобрал тех, у кого цены были ниже. Не вижу, в чем проблема.

Гордон слегка повысил голос:

– Тед, прекратите препираться. Если хотите начинать работы, советую вам обратиться к этим фирмам, у них квалификация гораздо выше.

– Я веду дела с местными фирмами, чья компетенция не вызывает сомнений. Я что, не могу делать так, как я хочу?

Гордон потерял терпение.

– Я вам запрещаю работать с этими фирмами! – закричал он.

– Запрещаете? Мне?

– Запрещаю. И буду блокировать работы столько времени, сколько потребуется, любыми средствами.

Несколько прохожих, привлеченных громким спором, остановились послушать. Тед, подойдя к мэру вплотную, закричал:

– Можно узнать, какого хрена вам надо, Гордон?!

– Извольте говорить “господин мэр”, – произнес Гордон, упираясь пальцем ему в грудь, словно ставил точку в своем замечании.

Глаза у Теда налились кровью, он схватил было мэра за шиворот, но сразу отпустил. Тот смерил его взглядом:

– Что, Тенненбаум, решили меня попугать? Нет уж, ведите себя прилично, нечего тут цирк устраивать!

В этот момент к ним подъехала полицейская машина, из нее, хватаясь за револьвер, выскочил помощник шефа полиции Гулливер:

– Господин мэр, с вами все в порядке?

– Все хорошо, Гулливер, благодарю вас.

* * *

– Вот из-за этого они и ссорились, – подытожила Сильвия, сидя с Анной на террасе кафе “Афина”. – Из-за списка строительных фирм.

– Верю, – отозвалась Анна.

– Правда? – Сильвия, казалось, даже удивилась.

– Правда. Мэр брал откаты с фирм, которым давал заказы. Думаю, строительство “Афины” требовало довольно значительных денег, и Гордон хотел получить свой кусок пирога. И что было дальше?

– Тед согласился. Он знал, что мэр найдет способ затормозить работы и доставить ему кучу неприятностей. Все уладилось, кафе “Афина” открылось за неделю до начала фестиваля. Все шло хорошо. Покуда Гордона не убили. Брат не убивал мэра, в этом я уверена.

– Сильвия, тебе что-то говорят слова “Черная ночь”?

– “Черная ночь”? – задумалась Сильвия. – Где-то мне это попадалось.

Она заметила на соседнем столике забытый кем-то номер “Орфеа кроникл” и потянулась за ним.

– Ну да, вот. – Она показала на первую полосу газеты. – Так называется пьеса, которую в итоге сыграют на открытии фестиваля.

– Твой брат был как-то связан с бывшим шефом полиции Кирком Харви? – спросила Анна.

– Насколько я знаю, нет. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что загадочные надписи “Черная ночь” появлялись в городе весь год перед первым фестивалем. И такую же надпись нашли на пепелище будущего кафе “Афина” в феврале девяносто четвертого. Ты не знала?

– Нет, не знала. Не забывай, я сюда переехала уже после трагедии, и то не сразу. Я тогда жила в Манхэттене, была замужем, занималась фирмой отца. А когда брат умер, я унаследовала кафе и решила его не продавать. Он так им дорожил. Наняла управляющего, а потом развелась и решила продать компанию отца. Мне хотелось чего-то нового. Окончательно я сюда переехала в 1998 году. Просто я хочу сказать, что знаю не всю эту историю. Например, ничего не слышала про эту “Черную ночь”, о которой ты говоришь. Как она связана с пожаром, понятия не имею, зато я знаю, кто поджег дом.

– Кто? – спросила Анна, затаив дыхание.

– Я уже говорила, что Тед в Риджспорте связался с дурной компанией. Там был один тип, Джеремайя Фолд, мелкий бандит, вымогатель и подонок, он вечно к Теду цеплялся. Джеремайя иногда появлялся тут с какими-то странными девицами и зажигал в “Паласе”. Прикатывал с полными карманами купюр на громадном мотоцикле, с грохотом, специально глушитель снимал. Шумный, грубый, часто обдолбанный. Устраивал попойки с оргиями, швырял стодолларовые купюры официантам. Владельцу отеля это не нравилось, но он боялся связываться с Джеремайей и пускал его в свое заведение. Однажды Тед решил вмешаться, он тогда еще работал в отеле. Хотел таким образом отблагодарить владельца “Паласа”, который дал ему шанс. Когда Джеремайя уехал из отеля, Тед погнался за ним на машине и в конце концов прижал его к обочине, заставил объясниться и сказал, что в “Паласе” ему больше не рады. Но у Джеремайи за спиной сидела девица, он попытался ударить Теда, чтобы выпендриться перед ней, и Тед ему как следует набил морду. Джеремайя был страшно унижен. Через какое-то время заявился к Теду домой с парой здоровенных парней, и те его поколотили. А потом Джеремайя узнал, что Тед собирается открывать кафе “Афина”, и потребовал, чтобы тот с ним “делился”: платил комиссионные за спокойную работу строительных фирм, а потом, когда ресторан откроется, процент с доходов. Пронюхал, что дело прибыльное.

– И как повел себя Тед? – поинтересовалась Анна.

– Сначала он отказывался платить. И однажды вечером, в феврале, “Афина” сгорела дотла.

– Джеремайя Фолд отомстил?

– Ага. В ту ночь Тед явился ко мне в три часа ночи. Вот тогда я и узнала, что происходит.

* * *

Ночь с 11 на 12 февраля 1994 года,

квартира Сильвии Тенненбаум в Манхэттене

Сильвию разбудил телефонный звонок. На будильнике было 2.45. Звонил портье снизу: приехал ее брат, срочное дело.

Она впустила его, и когда двери лифта открылись, перед ней предстал бледный как смерть Тед. Он еле стоял на ногах. Она усадила его в гостиной и напоила чаем.

– Кафе “Афина” сгорело. У меня там было все. План работ, все мои бумаги, месяцы труда – все превратилось в дым.

– У архитекторов есть копии? – Сильвия старалась успокоить брата.

– Нет, ты не понимаешь! Все очень серьезно.

Тед достал из кармана мятый листок бумаги. Анонимную записку, которую он нашел под дворником машины, когда выскочил из дому после звонка о бушующем пожаре:

В следующий раз сгорит твой дом.

– Ты хочешь сказать, это поджог? – ужаснулась Сильвия.

Тед кивнул.

– Кто это сделал? – закричала Сильвия.

– Джеремайя Фолд.

– Кто?

Брат рассказал ей все. Как запретил Джеремайе Фолду появляться в “Паласе”, как они подрались и к каким последствиям это привело теперь.

– Джеремайя хочет денег, – объяснил Тед. – Много денег.

– Надо сообщить в полицию, – стала умолять его Сильвия.

– Пока невозможно: я знаю Джеремайю, он кому-то заплатил за поджог. Полиция на него если и выйдет, то не сразу. Для меня это кончится лишь одним – суровым наказанием. Он абсолютный псих и готов на все. Будет только хуже: в лучшем случае он спалит все, что у меня есть, в худшем – один из нас будет убит.

– Думаешь, если заплатить, он оставит тебя в покое? – побледнев, спросила Сильвия.

– Не сомневаюсь, – сказал Тед. – Бабло он обожает.

– Так заплати ему пока, – взмолилась сестра. – У нас денег девать некуда. Заплати, у тебя тогда будет время разрядить ситуацию и сообщить в полицию, пока он не взял тебя за горло.

– Наверно, ты права, – согласился Тед.

* * *

– В общем, брат решил платить, по крайней мере пока, чтобы все улеглось, – продолжала Сильвия. – Он очень дорожил рестораном: это была его гордость, его личный успех. Он нанял строителей, указанных Гордоном, и регулярно переводил Джеремайе Фолду крупные суммы, чтобы тот не срывал работы. Поэтому кафе и открылось вовремя.

Анна задумалась. Значит, Тед Тенненбаум с февраля по июль 1994 года переводил деньги не Гордону, а Джеремайе Фолду.

– Ты полиции тогда рассказывала про все это? – спросила она Сильвию.

– Нет, – вздохнула та.

– Почему?

– Брата стали подозревать в этих убийствах. Потом он вдруг пропал и в конце концов погиб, когда уходил от полиции. Мне не хотелось навешивать на него еще и это. Но одно я точно знаю: если бы его не убили, я бы выяснила у него все, что не давало мне покоя.

* * *

Пока Анна с Сильвией Тенненбаум сидели в кафе “Афина” на Мейн-стрит, Элис таскала Стивена Бергдорфа по магазинам.

– Надо было брать с собой вещи, а не дурить. Теперь все приходится покупать! – пилила она его в ответ на все возражения.

Перед дверью в бельевую лавку он вдруг встал столбом на тротуаре.

– У тебя все необходимое с собой, – заметил он. – Незачем сюда заходить.

– Подарок мне, подарок тебе, – потребовала Элис, вталкивая его внутрь.

Они чуть-чуть разминулись с Кирком Харви. Тот прошел мимо магазина и остановился у кирпичной стены. Вытащил из сумки банку с клеем и кисть и наклеил только что отпечатанное объявление.

КАСТИНГ

на роли в знаменитейшем спектакле

ЧЕРНАЯ НОЧЬ

Гениальный и прославленный режиссер

ИЩЕТ:

АКТЕРОВ – С ОПЫТОМ И БЕЗ ОПЫТА

Мировой успех обеспечен!

Слава гарантирована всем!

Невероятные гонорары!

Прослушивание в понедельник, 14 июля, в 10.00

в Большом театре Орфеа

ВНИМАНИЕ!

РОЛЕЙ НА ВСЕХ НЕ ХВАТИТ!!!

Подарки и подношения принимаются и даже приветствуются!

В нескольких сотнях метров оттуда на объявление наткнулись Джерри и Дакота Райс, прогуливавшиеся по Мейн-стрит.

– Прослушивание на роли в спектакле, – прочел Джерри. – Давай попробуем? Ты, когда была поменьше, мечтала стать актрисой.

– Уж точно не в дебильной пьесе, – отозвалась Дакота.

– Попытка не пытка, там видно будет, – ответил Джерри, изо всех сил стараясь изобразить восторг.

– Тут написано, что прослушивание в понедельник, – заныла Дакота. – Мы сколько будем торчать в этой жопе мира?

– Понятия не имею, Дакота, – рассердился Джерри. – Сколько нужно. И не начинай, пожалуйста, мы только что приехали. Ты чем-то другим собиралась заниматься? Может, в университет поступать? Ах нет, совсем забыл, ты же никуда не записалась.

Дакота надулась и двинулась вперед, не дожидаясь отца. Они оказались перед книжной лавкой Коди. Дакота вошла и завороженно уставилась на стеллажи. Заметила на столе словарь, схватила его и стала листать. Цепочки слов, одно определение влекло за собой другое. Она почувствовала, что за спиной стоит отец, и сказала:

– Я так давно не видела словарей.

Схватив словарь, она начала рыться в романах. К ней подошел Коди:

– Ты ищешь что-то конкретное?

– Хороший роман, – ответила Дакота. – Я уже сто лет ничего не читала.

Он заметил у нее под мышкой словарь и улыбнулся:

– Но вот это не роман.

– Это гораздо лучше. Я его возьму. Не припомню, когда в последний раз держала в руках бумажный словарь. Обычно я пишу только на компьютере, и ошибки правит текстовый редактор.

– Ну и времена, – вздохнул Коди.

Она кивнула:

– Когда я была маленькая, я участвовала в конкурсах правописания, где слова по буквам произносят. Меня отец тренировал. Мы все время читали слова по буквам, мама просто с ума сходила. Когда-то я часами могла читать словарь и запоминать, как пишутся самые сложные слова. Попробуйте, спросите какое-нибудь слово.

Она протянула словарь Коди, глядевшему на нее с веселым интересом. Тот взял, раскрыл его наудачу, пробежал глазами страницу и спросил:

– Голосистолический.

– Ну, это легко: г-о-л-о-с-и-с-т-о-л-и-ч-е-с-к-и-й.

Тот озорно улыбнулся:

– Ты и вправду читала словарь?

– Ой, целыми днями.

Она засмеялась и внезапно словно осветилась изнутри.

– Ты откуда приехала? – спросил Коди.

– Из Нью-Йорка. Меня зовут Дакота.

– А я Коди.

– Какой у вас магазин замечательный, Коди. Когда-то я хотела стать писателем.

На этих словах она вдруг помрачнела.

– Когда-то? – переспросил Коди. – А что тебе мешает? Тебе, наверно, и двадцати еще нет.

– У меня больше не получается писать.

– Больше? Что ты хочешь сказать?

– Больше не получается, с тех пор как я сделала одну очень страшную вещь.

– Что же ты такое сделала?

– Это слишком страшно, чтобы рассказывать.

– Ты могла бы про это написать, – предложил Коди.

– Знаю, мне психотерапевт все время твердит. Но оно из меня не выходит. Вообще ничего не выходит. Я внутри совсем пустая.

В тот вечер Джерри с Дакотой ужинали в кафе “Афина”. Джерри знал, что Дакоте всегда нравилось это заведение, и повел ее туда в надежде сделать ей приятное. Но она весь вечер дулась.

– Зачем мы сюда приперлись? – наконец спросила она, ковыряя вилкой спагетти с морепродуктами.

– Я думал, тебе здесь нравится, – оправдывался отец.

– Я про Орфеа. Зачем ты меня сюда притащил?

– Думал, тебе тут будет лучше.

– Думал, что мне тут будет лучше? Или хотел продемонстрировать, как я тебя достала, и напомнить, что из-за меня ты потерял дом?

– Дакота, что за ужасы ты говоришь!

– Я и так знаю, что испортила тебе жизнь!

– Дакота, хватит без конца есть себя поедом, ты должна двигаться вперед, ты должна поправиться.

– Ты что, не понимаешь? Я никогда не смогу поправить то, что сделала, папа! Ненавижу этот город, все ненавижу, ненавижу жить!

Она не смогла сдержать слезы и скрылась в туалете, чтобы никто не видел, как она плачет. Вышла оттуда не скоро, минут через двадцать, и попросила отца отвезти ее обратно в “Палас”.

Джерри не заметил, что в каждой из двух спален их люкса был мини-бар. Дакота, стараясь не шуметь, открыла дверцу, взяла стакан и достала из холодильничка крошечную бутылку водки. Отпила несколько глотков. Потом порылась в бельевом ящике и вынула оттуда ампулу кетамина. Лейла говорила, что такая упаковка практичнее, чем порошок, и прятать ее легче.

Дакота отломила кончик ампулы, вылила содержимое в стакан, размешала пальцем и залпом проглотила.

Через несколько минут она почувствовала, как ее охватывает умиротворение. Она стала легче. Счастливее. Она вытянулась на кровати и стала смотреть, как побелка на потолке начинает медленно идти трещинками и под ней проступает чудесная фреска: она узнала дом в Орфеа, и ей захотелось по нему побродить.

* * *

Орфеа, июль 2004 года

За завтраком в летнем домике, который снимали Райсы, царило радостное оживление.

– “Акупунктура”, – произнес Джерри с хитрым видом.

Девятилетняя Дакота задрала нос, состроив озорную мордочку; на лице матери, не сводившей с нее глаз, расцвела восхищенная улыбка. Потом девочка решительно схватила ложку, плававшую в миске с молоком, и, зачерпнув, стала доставать из него хлопья в форме букв, медленно проговаривая:

– А-к-у-п-у-н-к-т-у-р-а.

Одновременно она выкладывала соответствующую буковку на тарелку рядом. Потом, довольная, оглядела результат.

– Браво, дорогая! – восхитился отец.

Мать со смехом захлопала в ладоши:

– Как ты это делаешь?

– Не знаю, мам. У меня как будто фотография слова в голове, и обычно она правильная.

– Давай еще раз попробуем, – предложил Джерри. – Инкарвиллея.

Дакота закатила глаза, вызвав взрыв веселья у родителей, и попыталась выложить буквы слова. Не хватало только одного “л”.

– Почти угадала! – поздравил ее отец.

– По крайней мере, узнала новое слово, – философски заметила Дакота. – Теперь больше не ошибусь. А можно я пойду в бассейн?

– Иди надевай купальник, – улыбнулась мать.

Девочка с радостным криком выскочила из-за стола и скрылась в коридоре. Джерри проводил ее нежным взглядом, а Синтия, воспользовавшись минутой покоя, уселась к мужу на колени.

– Спасибо, любимый, ты гениальный муж и отец.

– Тебе спасибо, ты совершенно невероятная.

– Даже представить себе не могла, что можно быть такой счастливой. – Сильвия смотрела на него сияющими любовью глазами.

– Я тоже. Нам так повезло, – подхватил Джерри.

Джесси Розенберг

Воскресенье, 13 июля 2014 года

13 дней до открытия фестиваля

В то воскресенье Дерек и Дарла пригласили нас с Анной к себе искупаться в их бассейне. Мы первый раз собирались вместе просто так, а не ради расследования. А я вообще впервые за очень долгое время проводил вечер у Дерека дома.

Главная цель приглашения состояла в том, чтобы мы расслабились, попивая пиво. Но Дарла на минуту отлучилась, дети возились в воде, и мы не удержались и снова заговорили о деле.

Анна пересказала нам свой разговор с Сильвией Тенненбаум. Потом пояснила, что на Теда давил, с одной стороны, мэр Гордон, который навязывал ему строительные фирмы по своему выбору, а с другой – Джеремайя Фолд, местный криминальный авторитет, которому взбрело в голову его шантажировать.

– “Черная ночь” может быть как-то связана с Джеремайей Фолдом. Это он поджег кафе “Афина” в феврале девяносто четвертого, чтобы надавить на Теда и заставить его платить.

– Может, “Черная ночь” – это название преступной банды? – предположил я.

– Надо проверить эту версию, Джесси, – отозвалась Анна. – Я не успела заскочить на службу и нарыть побольше про этого Джеремайю Фолда. Знаю только то, что поджог убедил Теда заплатить.

– Значит, все перечисления, которые мы тогда обнаружили на счетах Тенненбаума, на самом деле предназначались этому Джеремайе? – догадался Дерек.

– Да, – кивнула Анна. – Тенненбаум хотел быть уверенным, что Джеремайя даст ему спокойно завершить работы и “Афина” откроется к фестивалю. А поскольку мы теперь знаем, что Гордон брал откаты со строительных фирм, становится понятно, откуда у него в это время взялись деньги. Он наверняка потребовал комиссионные с фирм, занятых на строительстве кафе “Афина”, сказал, что эти заказы они получили только благодаря ему.

– А если Гордон и Джеремайя Фолд были как-то связаны? – произнес Дерек. – Могли быть у мэра связи среди местного криминала?

– Вы в свое время не рассматривали такой вариант? – спросила Анна.

– Нет, – ответил Дерек. – Мы думали, что мэр – просто продажный политик. Нам и в голову не приходило, что он может собирать дань на всех уровнях.

– Предположим, что “Черная ночь” – название преступной группировки, – продолжала Анна. – А что, если эти надписи, появлявшиеся на стенах Орфеа за несколько месяцев до убийств, предвещали убийство мэра? Убийца оставил подпись, все это видели и знали, но никто не заметил?

– То, чего никто не увидел! – воскликнул Дерек. – То, что было у нас перед глазами, а мы не заметили! Что скажешь, Джесси?

– В таком случае это должно означать, что Кирк Харви расследовал дела этой группировки, – подумав, ответил я. – И что он все знал. Наверно, поэтому и забрал с собой досье.

– Вот этим нам и надо заняться завтра в первую очередь, – предложила Анна.

– Меня одно смущает, – заметил Дерек. – Почему Тед Тенненбаум ни слова нам не сказал о том, что у него вымогает деньги этот Джеремайя Фолд? Мы же его спрашивали про списания со счета.

– Боялся последствий? – задумалась Анна.

Дерек поморщился:

– Может, и так. Но если мы прохлопали эту историю с Джеремайей Фолдом, значит, могли прохлопать и что-то еще. Надо бы заново пересмотреть весь контекст этой истории, выяснить, что писали тогда местные газеты.

– Я могу попросить Майкла Берда подготовить нам все архивные материалы об этих убийствах, какие у него есть.

– Хорошая мысль, – одобрил Дерек.

Вечером мы остались на ужин. Дерек, как всегда по воскресеньям, заказал пиццу. Когда мы все рассаживались на кухне, Анна заметила фотографию на стене: Дарла, Дерек, Наташа и я стояли перед “Маленькой Россией”, закрытой строительными лесами.

– Что это за “Маленькая Россия”? – простодушно спросила Анна.

– Ресторан, который так и не открылся, – ответила Дарла.

– Ты любишь готовить? – поинтересовалась Анна.

– Когда-то только этим и жила.

– А кто эта девушка с тобой, Джесси? – Анна указала на Наташу.

– Наташа, – ответил я.

– Твоя тогдашняя невеста?

– Да, – кивнул я.

– Ты мне так и не сказал, что между вами произошло…

Дарла, поняв по нескончаемым вопросам Анны, что та ничего не знает, произнесла, покачав головой:

– Господи, Джесси, значит, ты ничего ей не рассказывал?

* * *

В “Палас дю Лак” Стивен Бергдорф и Элис устроились на шезлонгах у бассейна. День выдался на редкость жаркий, среди купальщиков, освежавшихся в воде, барахтался Мита Островски. Окончательно размокнув, он выбрался из воды и направился к своему шезлонгу обсыхать. И с ужасом обнаружил, что ровно на соседнем шезлонге расположился Стивен Бергдорф, натирающий кремом для загара спину какого-то юного создания, явно не жены.

– Стивен! – воскликнул Островски.

– Мита? – поперхнулся Бергдорф, увидев перед собой фигуру критика. – Что вы тут делаете?

Он, конечно, видел Островски на пресс-конференции, но никак не предполагал, что тот может поселиться в “Паласе”.

– Позвольте и вам задать тот же вопрос, Стивен. Я уезжаю из Нью-Йорка, хочу пожить спокойно, а тут опять вы!

– Я приехал разузнать про загадочный спектакль, который тут будут играть.

– Я здесь был раньше вас, Стивен, так что возвращайтесь в Нью-Йорк и вообще валите отсюда.

– Мы ездим, куда хотим, у нас демократия, – сухо ответила Элис.

Островски узнал ее: она работала в журнале.

– Ну и ну, Стивен, – присвистнул он, – вижу, вы отлично сочетаете работу с удовольствием. Ваша жена, наверно, очень довольна.

Он собрал свои вещи и в ярости удалился. Стивен побежал за ним:

– Подождите, Мита…

– Не волнуйтесь, Стивен, – пожал плечами Островски, – я ничего не скажу Трейси.

– Я не о том. Я хотел сказать, что виноват перед вами. Мне очень жаль, что я с вами так обошелся. Я… я в тот момент был не в себе. Простите, пожалуйста.

Островски показалось, что Бергдорф говорит искренне. Извинения тронули его.

– Спасибо, Стивен.

– Вот уж не за что, Мита. Вас сюда прислал “Нью-Йорк таймс”?

– О боги, нет, конечно, я теперь безработный. Кому нужен старомодный критик?

– Вы великий критик, Мита, вас любая газета с руками оторвет.

Островски пожал плечами, потом вздохнул:

– Может, в этом-то и проблема.

– Это почему?

– Со вчерашнего дня меня преследует одна мысль: мне хочется пойти на прослушивание для участия в “Черной ночи”.

– А что вам мешает?

– Но это же невозможно! Я литературный и театральный критик! Значит, я не могу ни писать, ни играть сам!

– Мита, я вас что-то не понимаю…

– Стивен, да напрягите же мозги, ради бога! И скажите, с какого перепугу театральный критик станет играть в спектакле? Вы можете себе представить, чтобы литературные критики писали романы, а писатели – рецензии? Можете вообразить, чтобы Дон Делилло писал рецензию для “Нью-Йоркера” про новую пьесу Дэвида Мэмета? А Поллок критиковал последнюю выставку Ротко в “Нью-Йорк таймс”? Чтобы Джефф Кунс громил в “Вашингтон пост” последнюю работу Дэмьена Хёрста? Вы можете вообразить Спилберга, который в рецензии на последний фильм Копполы напишет в “Лос-Анджелес таймс”: “Не ходите на это говно, это жесть кромешная”? Поднимется страшный скандал, все будут кричать о необъективности, и совершенно правильно: нельзя критиковать тот вид искусства, которым занимаешься сам.

Бергдорф, уловив наконец ход мысли Островски, позволил себе заметить:

– Формально вы больше не критик, Мита, ведь я вас уволил.

Лицо Островски просияло: Бергдорф был прав. Бывший критик немедленно поднялся к себе в номер и достал номера “Орфеа кроникл”, посвященные исчезновению Стефани Мейлер.

А если в книге судеб написано, что мне суждено оказаться по другую сторону стены? – думал Островски. А если Бергдорф, уволив его, вернул ему свободу? А если все это время он, сам того не ведая, был творцом?

Он вырезал нужные статьи и разложил их на кровати. С ночного столика на него смотрела фотография Меган Пейделин.

Вернувшись к бассейну, Стивен с упреком сказал Элис:

– Не цепляйся к Островски, он тебе ничего не сделал.

– А почему нет? Ты видел, с каким презрением он на меня смотрит? Как будто я проститутка. В следующий раз скажу ему, что это я его уволила.

– Не смей никому говорить, что это ты потребовала его уволить! – рассердился Стивен.

– Но это же правда, Стиви!

– Ну да, из-за тебя я по уши в дерьме.

– Из-за меня? – оскорбилась Элис.

– Да, из-за тебя и твоих идиотских подарков! Мне звонили домой из банка, и жена скоро обнаружит, что у меня проблемы с баблом, это только вопрос времени.

– У тебя проблемы с деньгами, Стивен?

– Естественно! – вне себя рявкнул Бергдорф. – Ты не видишь, сколько мы тратим? У меня на счетах пусто, я в долгах, как последний мудак!

Элис грустно взглянула на него.

– Ты мне никогда не говорил, – упрекнула она его.

– Что не говорил?

– Что подарки, которые ты мне дарил, тебе не по средствам.

– А что бы это изменило?

– Все! – вспылила Элис. – Это бы все изменило! Мы были бы осмотрительнее. Не разъезжали бы по “Паласам”! Ну, Стиви, как же так… Я думала, ты завсегдатай в “Плазе”, видела, что ты все покупаешь и покупаешь, мне казалось, что у тебя есть деньги. Мне даже в голову не приходило, что ты живешь в кредит. Почему ты мне не сказал?

– Потому что мне было стыдно.

– Стыдно? Чего ты стыдился? Стиви, я все-таки не проститутка и не мерзавка. Я с тобой не для того, чтобы получать подарки или доставлять тебе неприятности.

– Тогда почему ты со мной?

– Да потому что я тебя люблю! – закричала Элис.

Она смотрела на Стивена в упор, по щеке у нее катилась слеза.

– Ты меня не любишь? – всхлипывая, продолжала она. – Ты на меня злишься, да? Потому что ты из-за меня в дерьме?

– Я тебе вчера уже говорил в машине, Элис, наверно, нам обоим стоит подумать, взять паузу, – осторожно предложил Стивен.

– Нет, не уходи от меня!

– Я хочу сказать…

– Уйди от жены! – взмолилась Элис. – Если ты меня любишь, уйди от жены. Только не бросай меня. У меня есть только ты, Стивен. Никого, кроме тебя. Если ты уйдешь, у меня никого не останется.

Она рыдала в голос, тушь размазалась по щекам. Все вокруг смотрели на них. Стивен поспешил ее успокоить:

– Элис, ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Нет, не знаю! Скажи мне! Покажи, как ты меня любишь! Не надо уезжать прямо завтра, останемся здесь еще на несколько дней, напоследок. Почему бы тебе не сказать в журнале, что мы пойдем на прослушивание и подготовим статью о пьесе изнутри? Репортаж из-за кулис спектакля, о котором все будут говорить! Тогда тебе оплатят расходы. Пожалуйста! Хоть на пару дней.

– Хорошо, Элис, – обещал ей Стивен. – Останемся еще на понедельник и вторник, сходим на прослушивание. И напишем вместе статью для журнала.

* * *

После ужина, дома у Дерека и Дарлы.

На город опустилась ночь. Анна с Дереком убирали со стола. Дарла курила на улице, у бассейна. Я подсел к ней. Жаркий воздух полнился трелями сверчков.

– Ты только взгляни на меня, Джесси, – саркастически произнесла Дарла. – Собиралась свой ресторан открывать, а теперь заказываю пиццу по воскресеньям.

Я чувствовал, что она расстроена, и попытался ее подбодрить:

– Пицца – это просто традиция.

– Нет, Джесси. И ты это знаешь. Я устала. Устала от этой жизни, от ненавистной работы. Знаешь, что я себе говорю, когда прохожу мимо какого-нибудь ресторана? “Он мог бы быть моим”. А вместо этого горбачусь сиделкой. И Дерек ненавидит свою работу. Двадцать лет ненавидит. А в последнюю неделю, когда вместе с тобой снова занимается расследованием, опять на коне, сияет и глядит именинником.

– Это его призвание, Дарла. Дерек – потрясающий детектив.

– Джесси, он больше не может быть копом. Тем более после всего, что случилось.

– Тогда пусть выйдет в отставку и займется чем-то другим! На пенсию он заработал.

– Мы за дом еще не все выплатили.

– Так продайте его! Дети через пару лет все равно разъ едутся по университетам. Найдите спокойный угол, подальше от этих городских джунглей.

– И что мы там будем делать? – безнадежным голосом спросила Дарла.

– Жить, – ответил я.

Она молча смотрела в одну точку. На ее лице плясали отблески бассейна.

– Пошли, – наконец сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.

– Что именно?

– Проект, над которым я работаю.

– Какой проект?

– Ради которого я скоро уйду из полиции. Я не хотел тебе говорить, пока не все готово. Пошли.

Мы сели в машину, оставив Дерека с Анной дома. Двинулись в сторону Куинса, потом свернули на Риго-парк. Когда машина остановилась на нужной улочке, Дарла поняла. Она вышла из машины и оглядела домик:

– Ты взял его в аренду?

– Да. Там была какая-то галантерейная лавка, она закрылась. Я перекупил аренду по дешевке. Скоро начну работы.

Она смотрела на вывеску, завешенную тканью.

– Только не говори, что…

– Вот именно, – ответил я. – Постой тут секунду.

Я вошел внутрь и зажег вывеску. Нашел лестницу, вынес ее наружу, дотянулся до парусины и сорвал ее. И в ночи засияли буквы:

МАЛЕНЬКАЯ РОССИЯ

Дарла не говорила ни слова. Мне стало не по себе.

– Смотри, у меня сохранилась ваша красная книга со всеми рецептами, – показал я ей драгоценный сборник, который вынес вместе с лестницей.

Дарла по-прежнему не произносила ни звука. Я снова попытался ее расшевелить:

– Правда, кулинар из меня тот еще. Я буду делать гамбургеры. Больше ничего не умею. Гамбургеры с Наташиным соусом. Может, ты бы помогла мне, Дарла? Открыли бы ресторан вместе. Это выглядит странновато, знаю, но…

– Странновато? – воскликнула она. – Это безумие, вот это что такое! Ты спятил, Джесси! Зачем ты это сделал?

– Чтобы все поправить, – тихо сказал я.

– Джесси, нельзя здесь ничего поправить! – в голос зарыдала она. – Слышишь? Того, что случилось, не поправит никто!

И в слезах кинулась бежать в ночь.

– 3. ПрослушиваниеПонедельник, 14 июля – среда, 16 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Понедельник, 14 июля 2014 года

12 дней до открытия фестиваля

В то утро мы с Дереком сидели в уголке ресторана “Палас дю Лак”, наблюдая издали за Кирком Харви. Тот только что пришел на завтрак.

В зале появился Островски, заметил его и уселся за его столик.

– К сожалению, кто-то уйдет обиженным, нынче утром отобраны будут не все, – сказал Харви.

– Прости, Кирк, что?

– Я не с тобой разговариваю, Островски! Я обращаюсь к оладьям, они не пройдут отбор. И овсянка не пройдет. Картошка тоже останется за бортом.

– Кирк, это всего лишь завтрак.

– Нет, дубина ты стоеросовая! Это гораздо больше, чем завтрак! Я должен подготовиться и отобрать лучших актеров Орфеа!

К их столику подошел официант, принять заказ. Островски спросил кофе и яйцо всмятку. Официант повернулся к Кирку, но тот лишь молча воззрился на него. Тогда официант спросил:

– А вам что принести?

– Кем этот тип себя вообразил? – заорал Кирк. – Я вам запрещаю ко мне обращаться! Я не кто-нибудь, я великий режиссер! По какому праву всякая мелкая сошка со мной фамильярничает?

– Простите, сэр, мне очень жаль. – Официант был явно растерян и расстроен.

– Позовите директора! – потребовал Харви. – Со мной имеет право говорить только директор отеля.

Разговоры в ресторане смолкли, ошарашенные посетители уставились на Кирка. К столику уже спешил директор.

– Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, – отчеканил Харви.

– Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, – повторил директор подчиненному.

Официант записал заказ, и в зале снова воцарился покой.

У меня зазвонил телефон. Анна ждала нас у себя в кабинете. Когда я сказал, где мы с Дереком находимся, она велела нам скорей уходить:

– Вам нельзя там быть. Если дойдет до мэра, у нас у всех будут проблемы.

– Этот Харви – ходячий анекдот, а все его принимают всерьез, – пожаловался я.

– Тем более надо сосредоточиться на расследовании, – заключила Анна.

Она была права. Мы вышли из ресторана и отправились к ней наводить справки о Джеремайе Фолде. Оказалось, что он разбился на мотоцикле 16 июля 1994 года, то есть за две недели до убийства Гордона.

К нашему величайшему изумлению, Джеремайя ни разу не привлекался к суду. Все, что было в его деле, – это расследование, начатое АТО, Федеральным бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия; но и оно, судя по всему, ни к чему не привело. Мы связались с полицией Риджспорта, чтобы разузнать побольше, но сотрудник, с которым мы разговаривали, ничем не смог нам помочь. “У нас на Фолда ничего нет”, – уверенно сказал он. Значит, гибель Фолда не вызвала подозрений.

– Джеремайя Фолд погиб до убийства Гордонов, значит, он не мог быть замешан в этом преступлении, – сказал Дерек.

– А я проверил по картотеке ФБР, – добавил я. – Преступная группировка под названием “Черная ночь” там не числится. Значит, наше дело не связано ни с какими-то притязаниями, ни с организованной преступностью.

Так или иначе, мы могли с чистой совестью отказаться от версии с Джеремайей Фолдом. Оставалось найти заказчика книги Стефани.

Дерек притащил коробки с газетами.

– Объявление, после которого Стефани Мейлер встретилась с заказчиком книги, наверняка было напечатано в газете, – пояснил он нам с Анной. – В разговоре, который она описывает, заказчик упоминает, что давал его двадцать лет подряд.

И он прочел вслух отрывок из текста Стефани:

ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

– То есть эта публикация наверняка повторялась, – продолжал Дерек. – Стефани, кажется, была подписана только на одну газету: на ежемесячник филологического факультета университета Нотр-Дам, который она окончила. Вот, нам подобрали все номера за последний год.

– Она могла прочитать объявление случайно, – возразила Анна. – Кто-то мог оставить газету в кафе, или на сиденье в метро, или в приемной у врача.

– Может, и так, – ответил Дерек, – а может, и нет. Если найдем объявление, установим и заказчика. Узнаем наконец, кто был за рулем фургона Теда Тенненбаума.

В Большом театре собралась изрядная толпа, все хотели пройти прослушивание. Дело шло удручающе медленно. Кирк Харви сидел за столом на сцене и приглашал кандидатов попарно. Они должны были произнести реплику из первой сцены пьесы, написанную на каком-то жалком листочке; претендентам на роли приходилось передавать его друг другу.

Молодая женщина: Что случилось?

Полицейский: Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Претенденты бестолково толпились у сцены, ожидая от Кирка Харви указания подняться. Тот выкрикивал противоречивые команды: сперва надо было взбираться по правой лесенке, потом по левой, то надо было здороваться до подъема на сцену, то, поднявшись, ни в коем случае не здороваться, иначе Кирк заставлял повторить всю процедуру подъема с самого начала. Затем актеры должны были разыграть сцену. Приговор звучал немедленно: Харви кричал “Бездарь!”, и это означало, что кандидат должен немедленно скрыться с глаз маэстро.

Некоторые возражали:

– Как вы можете судить о людях по одной строчке?

– Не стойте над душой, вон отсюда! Режиссер здесь я.

– Можно еще раз попробовать? – попросил несчастный претендент.

– Нельзя! – рявкнул Харви.

– Но мы столько часов ждем, а всего-то одну строчку читаем.

– Слава – это не для вас, ваше место на обочине жизни! А теперь катитесь отсюда, чтобы глаза мои вас больше не видели!

Дакота валялась на диване в гостиной 308-го номера люкс “Палас дю Лак”. Отец устанавливал на письменном столе ноутбук и одновременно разговаривал с дочерью.

– Может, все-таки пойдем на это прослушивание к спектаклю? – предложил Джерри. – Занялись бы чем-то с тобой вдвоем.

– Пффф! Театр – говно, – отозвалась Дакота.

– Зачем ты говоришь такие вещи! А как же чудесная пьеса, которую ты написала? Ее должна была играть школьная труппа!

– Но так и не сыграла, – напомнила Дакота. – С тех пор мне на театр наплевать.

– Подумать только, а в детстве ты была такая любознательная! – с сожалением сказал Джерри. – Что за проклятое поколение, только и сидите в телефонах да соцсетях! Читать не читаете, ничего вам не интересно, только обед свой фотографируете. Ну и времена!

– Чья бы корова мычала, нотации он мне будет читать, – возразила Дакота. – Это твои тухлые передачи превращают людей в мудаков!

– Дакота, не груби, пожалуйста.

– В общем, обойдемся как-нибудь без твоей пьесы. Если нас возьмут, мы отсюда до августа не выберемся.

– Тогда что ты хочешь делать?

– Ничего, – скривилась Дакота.

– На пляж хочешь?

– Нет. Мы когда в Нью-Йорк вернемся?

– Не знаю, Дакота, – рассердился Джерри. – Я правда не хочу с тобой ссориться, но не могла бы ты хоть немножко постараться? Мне, представь себе, тоже есть чем заняться, вместо того чтобы тут сидеть. У “Канала 14” нет яркой передачи на осень, и…

– Так давай свалим, – перебила его Дакота. – Возвращайся и делай все, что тебе нужно.

– Нет. Я договорился, что буду руководить отсюда. Между прочим, у меня сейчас начинается видеоконференция.

– Ну конечно, вечно тебя вызывают, вечно одна работа! Больше тебя вообще ничего не интересует.

– Дакота, тут дел на десять минут! Я же всегда готов побыть с тобой, согласись. Дай мне ровно десять минут, потом будем делать все, что ты хочешь.

– Я ничего не хочу, – пробурчала Дакота, встала и закрылась в своей комнате.

Джерри вздохнул и включил камеру на компьютере: пора было начинать рабочий сеанс видеосвязи с сотрудниками.

За 250 километров оттуда, в самом центре Манхэттена, участники совещания, набившись в конференц-зал на 53-м этаже небоскреба “Канала 14”, болтали в ожидании начала.

– А где патрон? – спросил кто-то.

– В Хэмптонах.

– Ничего себе, прохлаждается, пока мы тут пашем как лошади! Мы горбатимся, а он знай денежки гребет.

– У него, кажется, какие-то неприятности с дочкой, – сказала женщина, дружившая с ассистенткой Джерри. – То ли ширяется, то ли что-то вроде.

– Богатые детки все такие. Чем меньше забот, тем больше с ними проблем.

Внезапно связь установилась, все замолчали. На настенном экране появилось лицо шефа. Все повернулись к нему и поздоровались.

Первым взял слово креативный директор:

– Джерри, по-моему, мы на верном пути. Мы подготовили проект, сразу получивший одобрение на всех уровнях: реалити-шоу о жизни семьи толстяков, которые безуспешно пытаются сбросить вес. Идея придется по вкусу любой аудитории, тут каждый найдет что-то для себя: можно отождествлять себя с ними, можно переживать за них, а можно и смеяться над ними. Мы провели фокус-группы. Судя по результатам, тема сработает.

– О, годится! – обрадовался Джерри.

Креативный директор передал слово менеджеру проекта:

– Мы подумали, что у семейства толстяков может быть коуч, красавчик-тренер, сплошные мускулы, жесткий и злой. Но со временем выяснится, что он сам раньше был толстяком и сумел спустить свои жиры. Эдакий неоднозначный персонаж, публика таких любит.

– Кроме того, он привнесет конфликтное начало, чтобы серии были не похожи одна на другую, – уточнил креативный директор. – Мы уже придумали две-три ударных сцены. Например, понурый толстяк, плача, лопает шоколадное мороженое, а коуч слушает его нытье и одновременно отжимается и делает упражнения на пресс, чтобы стать еще красивее и мускулистее.

– По-моему, очень хорошая идея, – отозвался Джерри, – только не переборщите: насколько я вижу, выходит слишком много пафоса и мало конфликта. А зритель предпочитает конфликт. От сплошного нытья он заскучает.

– Такой поворот мы тоже предусмотрели, – обрадовался креативный директор, снова перехватывая микрофон. – Чтобы было больше конфликта, мы придумали такой вариант: поселим в одном доме отдыха два семейства. Одно будет суперспортивное: родители и дети, сильные, здоровые, едят одни вареные овощи, ничего жирного. Другое – наши толстяки, валяются целый день перед телевизором и жрут пиццу. Два разных образа жизни, острый антагонизм. Спортсмены говорят толстякам: “Эй, парни, пошли с нами на гимнастику, потом пойдем есть тапиоку!” А толстяки шлют их куда подальше: “Нет уж, спасибо, лучше мы поваляемся на диване, будем объедаться начос с сыром и запивать газировкой!”

Присутствующие единодушно одобрили идею. Но тут слово взял директор юридического отдела:

– Есть одна загвоздка: если мы будем заставлять толстяков по-свински обжираться, у них может случиться диабет, и нам же придется оплачивать им лечение.

Джерри жестом отмахнулся от этой проблемы:

– Подготовьте такой договор, чтобы у них ни единой лазейки не было.

Сотрудники юридического отдела немедленно бросились записывать. Теперь настал черед директора по маркетингу:

– Марка чипсов “Грасситос” отнеслась к проекту с энтузиазмом и выразила намерение его поддержать. Они готовы взять на себя часть расходов, но при условии, что в нескольких сериях прозвучит идея, что чипсы помогают сбросить вес. Хотят отмыть репутацию после скандала с ядовитыми яблоками.

– С ядовитыми яблоками? Это еще что? – спросил Джерри.

– Несколько лет назад “Грасситос” обвинили в том, что из-за их продукции дети в школьных столовых толстеют, и они спонсировали бесплатную раздачу яблок в самых бедных школах в окрестностях Нью-Йорка. Но фрукты оказались набиты пестицидами, и дети заболели раком. Четыреста больных детишек чью угодно репутацию похоронят.

– Ох ты, ничего себе, – огорчился Джерри.

– Ну, им еще повезло, – уточнил директор по маркетингу. – Детки оказались из самых бедных кварталов, у родителей, по счастью, не было денег на судебное разбирательство. Некоторые из этих ребятишек и врачей-то в глаза не видели.

– “Грасситос” просит, чтобы мускулистые герои тоже ели чипсы. Надо, чтобы у зрителя возникла связь между мускулами и чипсами. Еще они бы хотели, чтобы коуч или спортивное семейство были латиносами. Для них это очень важный рынок, они хотят его расширять. У них уже и слоган готов: Латинос любит “Грасситос”.

– Отлично, мне нравится, – сказал Джерри, – но надо сперва выяснить, сколько они хотят вложить и имеет ли нам смысл с ними связываться.

– А мускулистые латиносы тоже годятся? – спросил директор по маркетингу.

– Да-да, конечно, – подтвердил Джерри.

– Нам нужны латиносы! – гаркнул креативный директор. – Кто-нибудь записывает?

Уткнувшись в экран в своем номере люкс в “Палас дю Лак”, Джерри не заметил, что Дакота вышла из комнаты и стоит у него за спиной. Она поглядела на него, убедилась, что он целиком поглощен своим совещанием, и пошла прочь из номера. Побродила по коридору, не зная, куда себя деть. За дверью 310-го номера Островски готовился к прослушиванию, читал монологи из классических пьес. Из номера 312, где жили Бергдорф и Элис, доносились звуки бурного соития, и она хмыкнула. В конце концов она решила уехать из отеля. Потребовала у парковщика отцовский “порше” и отправилась в Орфеа. Свернула на Оушен-роуд, двинулась вдоль вереницы домов в сторону пляжа. Сердце у нее колотилось. Вскоре показался их бывший летний дом, где они когда-то были так счастливы вместе. Она остановилась у крыльца и долго смотрела на кованую надпись: райский сад.

Слезы не заставили себя ждать. Она разрыдалась, уткнувшись головой в руль.

* * *

– Джесси! – улыбнулся Майкл Берд, когда я появился в дверях его кабинета. – Чему обязан удовольствием вас видеть?

Пока Анна с Дереком у нее кабинете копались в газетах университета Нотр-Дам, я отправился в редакцию “Орфеа кроникл”, раздобыть статьи тех лет об убийстве.

– Мне нужен архив газеты, – сказал я Майклу. – Могу я попросить вас помочь, не оповещая об этом читателей завтрашнего выпуска?

– Разумеется, Джесси, – обещал он. – До сих пор не могу себе простить, что злоупотребил вашим доверием. Это непрофессионально. Знаете, у меня все время прокручивается в голове одна и та же пленка: мог ли я защитить Стефани?

В его глазах стояла печаль. Он неотрывно смотрел на письменный стол Стефани, прямо напротив. На столе все осталось, как было при ней.

– Вы ничего не могли сделать, Майкл, – попытался я его подбодрить.

Он пожал плечами и отвел меня в подвал, в архив.

Майкл оказался ценным помощником: он отбирал со мной нужные номера “Орфеа кроникл”, искал полезные статьи и ксерокопировал их. Заодно я спросил его насчет Джеремайи Фолда: Майкл знал в окрестностях всех и вся.

– Джеремайя Фолд? – переспросил он. – Первый раз слышу. Это кто такой?

– Мелкий преступный авторитет из Риджспорта, – пояснил я. – Вымогал деньги у Теда Тенненбаума, угрожая сорвать открытие кафе “Афина”.

Майкл был ошарашен:

– На Тенненбаума наехал рэкетир?

– Да. В 1994 году полиция штата это пропустила.

Благодаря Майклу я смог также навести справки о “Черной ночи”: он связался с другими местными изданиями, в частности с ежедневной “Риджспорт ивнинг стар”, и спросил, не завалялась ли у них в архиве какая-нибудь статья с ключевыми словами “Черная ночь”. Но у них ничего не оказалось. Все, что было связано с этим названием, относилось к Орфеа периода с осени 1993-го до лета 1994 года.

– А какая связь между пьесой Харви и этими событиями? – спросил Майкл. До сих пор эта параллель ему в голову не приходила.

– Хотел бы я знать. Особенно теперь, когда выяснилось, что “Черная ночь” относится только к Орфеа.

Я оттащил все архивные ксерокопии из “Орфеа кроникл” к Анне в кабинет и углубился в них. Читал, вырезал, подчеркивал, отбрасывал в корзину, раскладывал по стопкам. Анна с Дереком по-прежнему прочесывали выпуски университетской газеты. Кабинет Анны сильно походил на сортировочный центр. Вдруг Дерек воскликнул: “Бинго!” Объявление нашлось. На 21-й странице осеннего номера за 2013 год, между рекламой сапожника и анонсом китайского ресторана, предлагавшего шведский стол меньше чем за 20 долларов, имелся следующий текст:

ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

Оставалось только связаться с сотрудником газеты, ответственным за размещение рекламы и объявлений.

* * *

Дакота по-прежнему сидела в машине у ворот “Райского сада”. Отец даже не позвонил. Ей пришло в голову, что он тоже ее ненавидит, как и все. Из-за того, что случилось с домом. Из-за того, как она поступила с Тарой Скалини. Она себе никогда не простит.

Она снова расплакалась. У нее так все болело внутри, ей казалось, что лучше не будет никогда. Жить не хотелось. Почти ослепнув от слез, она стала шарить в сумке в поисках ампулы кетамина. Надо было как-то поднять настроение. И тут среди всякой мелочи ей подвернулась пластиковая коробочка, которую ей дала подружка Лейла. Героин, его надо было нюхать. Дакота еще ни разу не пробовала. Она насыпала на приборном щитке линию белого порошка и, скрючившись, потянулась к ней носом.

В доме жена сказала Джеральду Скалини, что у ворот уже долго стоит какая-то машина, и он решил вызвать полицию.

В Большом театре появился Браун. Мэр решил прийти под конец прослушивания, взглянуть, как движется дело. На его глазах Кирк унижал и отвергал одного кандидата за другим, а потом, решив выгнать всех, заорал:

– На сегодня все! Приходите завтра и постарайтесь, бога ради, играть получше!

– Сколько тебе надо актеров? – спросил Браун, поднявшись на сцену и подходя к Кирку.

– Восемь. Примерно. Видишь ли, у меня нет точного числа ролей.

– Примерно? – изумился Браун. – У тебя нет списка персонажей?

– Примерно, – повторил Харви.

– И скольких ты сегодня отобрал?

– Ноль.

Мэр тяжко вздохнул.

– Кирк, – напомнил он ему перед уходом, – тебе остался день, чтобы собрать труппу. Ты должен ускориться во что бы то ни стало. Иначе мы не закончим никогда.

У ворот “Райского сада” стояло несколько полицейских машин. На заднем сиденье патрульной машины Монтейна плакала Дакота. Руки у нее были скованы наручниками за спиной. У открытой дверцы стоял Монтейн и задавал ей вопросы:

– Ты зачем сюда приперлась? Клиента ждешь? Торгуешь здесь этим дерьмом?

– Нет, честное слово, – рыдала Дакота в полуобморочном состоянии.

– Ты даже толком отвечать не можешь, до того обдолбалась! И попробуй только наблевать мне на сиденье, ясно? Героинщица хренова!

– Дайте мне поговорить с папой, пожалуйста, – умоляла Дакота.

– Ну конечно, а еще чего тебе надо? Того, что мы нашли в машине, для судьи вполне достаточно. Готовься в камере отдыхать, красотка.

Близился вечер. В тихом квартале, где жили Брауны, Шарлотта, недавно вернувшаяся из ветеринарной клиники, с мечтательным видом сидела на крыльце. Из Большого театра вернулся муж и уселся рядом. Вид у него был измотанный. Она ласково погладила его по голове:

– Как идет прослушивание?

– Ужасно.

Она закурила.

– Алан…

– Да?

– Мне хочется туда пойти.

– Кому, как не тебе, – ободряюще улыбнулся он.

– Не знаю… я же двадцать лет не выходила на сцену.

– Ты будешь иметь бешеный успех, не сомневаюсь.

Вместо ответа Шарлотта только тяжело вздохнула.

– Что случилось? – спросил Алан, чувствуя, что что-то не так.

– Мне иногда кажется, что лучше сидеть тихо, а главное, держаться подальше от Харви.

– Чего ты боишься?

– Ты сам прекрасно знаешь, Алан.

В нескольких милях оттуда, в “Палас дю Лак”, Джерри Райс не находил себе места: Дакота пропала. Он искал ее по всему отелю, в баре, в бассейне, в фитнес-зале – все напрасно. Телефон у нее не отвечал, записки она не оставила. В конце концов он обратился к охране гостиницы. На записи камер слежения было видно, как Дакота вышла из номера, побродила по коридору, потом спустилась на ресепшн, спросила машину и уехала. Начальник охраны, не зная, что еще предпринять, предложил сообщить в полицию. Джерри предпочитал обойтись без этого, боялся навлечь на дочь неприятности. Внезапно у него зазвонил мобильный телефон. Он поспешил принять вызов:

– Дакота?

– Джерри Райс? – ответил суровый мужской голос. – Говорит помощник шефа полиции Орфеа Джаспер Монтейн.

– Полиция? Что случилось?

– Ваша дочь Дакота задержана и находится в участке. При задержании у нее обнаружены наркотики, завтра она предстанет перед судом. Ночь она проведет в камере.

Джерри Райс

Летом 1994 года я был молодым директором одной нью-йоркской радиостанции, зарабатывал мало и только что женился на Синтии, девушке, в которую был влюблен со школьной скамьи. Она единственная в меня верила.

Надо было видеть нас в то время: мы оттягивались по полной. Нам было под тридцать, мы любили друг друга и были свободны как ветер. Самым ценным моим имуществом был подержанный “корвет”, на котором мы на выходных разъезжали по всей стране, из города в город; останавливались в мотелях и пансионах.

Синтия работала в администрации маленького театрика. Она всегда знала, где что идет, и мы каждую неделю ходили на Бродвей задаром, по контрамаркам. Жизнь мы вели скудную, но нам хватало за глаза. Мы были счастливы.

В 1994 году мы с Синтией поженились. Свадьба состоялась в январе, и мы решили отложить медовый месяц до лета. Поскольку бюджет наш был весьма ограничен, мы могли выбирать лишь места в пределах досягаемости “корвета”. Синтия разузнала, что в Орфеа готовится новый театральный фестиваль. В театральных кругах о нем отзывались хорошо, ждали приезда именитых журналистов, что служило знаком качества. Я, со своей стороны, нашел там восхитительный семейный пансион – деревянный дом в двух шагах от океана, утопающий в гортензиях. Сомнений не оставалось: десять дней, которые мы собирались там провести, запомнятся надолго. Они и запомнились, во всех отношениях. По возращении в Нью-Йорк Синтия обнаружила, что беременна. В апреле 1995 года родилась наша единственная и любимая дочь, Дакота.

Дакота принесла в нашу жизнь огромное счастье, однако я до сих пор не уверен, что мы были готовы так быстро завести ребенка. Следующие месяцы прошли так же, как у всех молодых родителей, чью жизнь перевернуло вверх дном вторжение маленького существа. Отныне в мире, в котором прежде хватало двухместного “корвета”, нужно было все умножать на три. Пришлось продать машину и купить другую, побольше, сменить квартиру, чтобы иметь лишнюю комнату, оплатить роды, пеленки-распашонки, соски-переноски, люльки и прочие бирюльки. Короче, пришлось выкручиваться.

В довершение всего Синтию по возвращении из декрета уволили из театра. Что до меня, то радиостанцию перекупила крупная компания, и я, наслушавшись разговоров о реструктурировании и опасаясь потерять место, вынужден был согласиться за те же деньги иметь гораздо меньше эфирного времени, зато гораздо больше ответственности и администрирования. Наши дни представляли собой самую настоящую гонку на выживание: работа, семья, Синтия, ищущая работу и не знающая, что делать с Дакотой, и я, приходивший вечерами домой как выжатый лимон. Наша семейная жизнь переживала тяжелейшее испытание. И когда настало лето, я предложил в конце июля съездить на несколько дней в наш маленький пансион в Орфеа, перевести дух. И чудо Орфеа сработало снова.

Так было все следующие годы. Что бы ни происходило в нью-йоркской суете, какие бы бытовые трудности нас ни поджидали, городок Орфеа излечивал все.

Синтия нашла место в Нью-Джерси, в часе езды на поезде. Каждый день она по три часа тряслась в общественном транспорте, путалась в ежедневниках и календариках, водила малышку в ясли, потом в школу, бегала за продуктами, ходила на бесконечные собрания, устраивала все и везде, на работе, дома, с утра до вечера и с вечера до утра. Мы едва общались, порой и вовсе не виделись. Но раз в году наступал восстановительный цикл: как только мы приезжали в Орфеа, все дрязги, все непонимание, весь стресс и беготня исчезали как по волшебству. Город дарил нам катарсис. Воздух здесь казался чище, небо голубее, жизнь спокойнее. Дети у хозяйки пансиона были уже взрослые, она отлично ладила с Дакотой и, если у нас возникало желание сходить на фестивальные спектакли, охотно сидела с ней.

После отпуска мы всегда возвращались в Нью-Йорк счастливые, отдохнувшие, безмятежные. Готовые снова нестись вскачь по жизни.

* * *

Я никогда не отличался особым честолюбием и, не будь Синтии и Дакоты, вряд ли поднялся бы по служебной лестнице. Но, возвращаясь из года в год в Орфеа и чувствуя, как там хорошо, я захотел давать им больше. У меня возникло желание иметь что-то получше маленького семейного пансиона, проводить в Хэмптонах не неделю в году, а больше. Я не хотел, чтобы Синтия по три часа моталась в общественном транспорте, едва сводя концы с концами, хотел, чтобы Дакота училась в частной школе и получила самое лучшее образование. Именно ради них я стал работать как вол, следить за вакансиями, требовать повышения жалованья. Ради них я согласился уйти из эфира на более ответственные посты, не приносившие удовлетворения, зато приносившие больше денег. Я стал двигаться вверх, хватаясь за любые возможности, приходил в кабинет первым и уходил последним. За три года я из директора радиостанции сделался руководителем департамента по производству телесериалов всех каналов холдинга.

Зарплата моя удвоилась, потом утроилась, и качество нашей жизни возросло соответственно. Синтия смогла уйти с работы и заниматься Дакотой, еще совсем маленькой. Часть времени она на общественных началах работала в театре. Наш отпуск в Орфеа стал длиннее: сперва мы проводили там три недели, потом целый месяц, потом все лето, снимали каждый раз все более шикарный дом; сперва домработница приходила раз в неделю, потом два раза, потом каждый день, убирала, заправляла постели, готовила еду и подбирала с пола все, что мы набросали.

Жизнь была прекрасна. Лишь одно отличало ее от моей мечты: во времена недельного отпуска в пансионе я полностью отключался от работы. Новые полномочия не позволяли отлучаться больше чем на несколько дней подряд: пока Синтия с Дакотой два месяца валялись у бассейна, не ведая ни забот, ни хлопот, мне приходилось регулярно ездить в Нью-Йорк, улаживать текущие дела и разбираться с бумагами. Синтия огорчалась, что я не могу побыть с ними подольше, но все равно все шло хорошо. На что нам было жаловаться?

Мое восхождение продолжалось. Может, даже помимо моей воли, не знаю. Жалованье, и без того астрономическое, росло как на дрожжах, а с ним и нагрузка. Медиахолдинги перекупали и поглощали друг друга, образуя всемогущие концерны. Каждый раз, оказываясь в очередном большом кабинете стеклянного небоскреба, я мог оценить свой профессиональный рост по размерам кабинета и высоте этажа. Я поднимался все выше, и жалованье поднималось вслед за мной. Я получал в десять, в сто раз больше. За десять лет я превратился из директора маленькой радиостанции в генерального директора “Канала 14”, самого популярного и самого рентабельного в стране. Я управлял им с последнего, 53-го этажа стеклянной башни и получал 9 миллионов долларов в год, включая бонусы. То есть 750 тысяч долларов в месяц. Я зарабатывал гораздо больше денег, чем мог потратить за всю жизнь.

Я смог дать Синтии и Дакоте все, что хотел. Одежду от лучших брендов, спортивные машины, сказочную квартиру, частную школу, волшебный отдых. Пусть себе злится неприветливая нью-йоркская зима: мы летели частным самолетом на недельку в Сен-Бартелеми зарядиться и поправить здоровье. А в Орфеа я построил за немыслимые деньги дом нашей мечты, на берегу океана, и окрестил его “Райский сад”, повесив кованую табличку на воротах.

Все стало легко и просто. До невероятия. Но за все приходилось платить, и не только деньгами: от меня требовалось еще больше вкладываться в работу. Чем больше я хотел дать своим обожаемым женщинам, тем больше должен был отдавать “Каналу 14” – времени, энергии, внимания.

Синтия с Дакотой проводили все лето и все теплые выходные в нашем доме в Хэмптонах. Я приезжал к ним так часто, как только мог. Я устроил себе там кабинет, откуда мог заниматься текущими делами и даже устраивать конференции по телефону.

Но чем легче становилась наша жизнь, тем ощутимее она усложнялась. Сильвия хотела, чтобы я больше времени уделял ей и семье, а не думал все время о работе, но без моей работы у нас не было бы и дома. Змея кусала себя за хвост. Наш отпуск превращался в череду упреков и сцен:

– Зачем все это, если ты приезжаешь и запираешься у себя в кабинете?

– Но мы же вместе…

– Нет, Джерри, ты здесь, но тебя нет.

И на пляже то же самое, и в ресторане. Иногда, уходя на пробежку, я добегал до домика, где когда-то был семейный пансион. Теперь хозяйка умерла, и он был заколочен. Я смотрел на милый дощатый домик и мечтал о нашем прежнем отдыхе, таком скромном, коротком, но таком чудесном. Мне бы так хотелось вернуться в то время. Но как – я не знал.

Если вы меня спросите, я скажу, что все это сделал ради жены и дочери.

Если вы спросите Синтию или Дакоту, они ответят, что все это я сделал ради себя, ради своего эго, ради своей одержимости работой.

Но какая разница, кто виноват; важно, что со временем магия Орфеа действовать перестала. Наша любовь, наша семья больше здесь не возрождались, не становились крепче. Наоборот, отдых в Орфеа вносил еще больший разлад.

А потом все рухнуло.

Весной 2013 года произошли события, из-за которых нам пришлось продать дом в Орфеа.

Джесси Розенберг

Вторник, 15 июля 2014 года

11 дней до открытия фестиваля

Объявление, обнаруженное в газете университета Нотр-Дам, не позволило нам найти человека, который его поместил. У сотрудницы редакции, отвечавшей за рекламу, не было о нем никаких сведений: объявление было зарегистрировано в приемной и оплачено наличными. Абсолютная загадка. Зато сотрудница нашла в архиве то же объявление, данное ровно год назад. И еще год назад. Оно появлялось в каждом осеннем выпуске.

– Что такое особенное происходит осенью? – спросил я.

– Самый популярный выпуск, все возвращаются с каникул, – объяснила сотрудница.

У Дерека возникла гипотеза: осенью появляются новые студенты, а значит, потенциальные кандидаты, способные написать столь желанную для заказчика книгу.

– На его месте, – заявил Дерек, – я бы не ограничивался одним изданием, давал бы объявление и в другие газеты.

Мы позвонили в редакции еще нескольких изданий, выходивших на филфаках нью-йоркских университетов, и проверили это предположение. Оказалось, что аналогичное объявление появлялось в каждом осеннем номере уже много лет. Но тот, кто его давал, не оставил никаких следов.

Мы знали про него только то, что это был мужчина, что он находился в 1994 году в Орфеа, что он обладал информацией, позволяющей считать Тенненбаума невиновным в убийстве, что он полагал ситуацию весьма серьезной и хотел изложить ее в книге, но не мог написать эту книгу сам. Последнее было самым странным. Дерек стал размышлять вслух:

– Кто хотел бы писать, но не может писать? До такой степени, что безуспешно ищет кого-нибудь вместо себя и годами дает объявления в студенческие издания?

Анна написала черным фломастером на магнитной доске фразу, достойную загадки фиванского сфинкса:

Я хочу писать, но не могу писать. Кто я?

За неимением лучшего нам оставалось снова копаться в статьях “Орфеа кроникл”; мы прошерстили уже большую их часть, но без особого успеха. Вдруг Дерек завозился и обвел красным абзац в одной из статей. Вид у него был недоверчивый, и нам стало интересно.

– Нашел что-то? – спросила Анна.

– Послушайте-ка, – произнес он с сомнением в голосе, держа в руках ксерокопию. – Статья вышла в “Орфеа кроникл” 2 августа 1994 года. И в ней написано: “Источник в полиции сообщает, что в деле появился третий свидетель. Его показания могут оказаться решающими для полиции, которая на данный момент не обладает почти никакими сведениями”.

– Это еще что такое? – удивился я. – Третий свидетель? У нас было два свидетеля, жители квартала.

– А то я сам не знаю, Джесси. – Дерек, казалось, был удивлен не меньше.

Анна немедленно связалась с Майклом Бердом. Про свидетеля он ничего не знал, но напомнил, что с момента убийства прошло всего три дня и по городу ходили самые невероятные слухи. Спросить у автора публикации, к сожалению, уже невозможно, он умер десять лет назад, но Майкл уточнил, что “источник в полиции” – это наверняка шеф Гулливер, который всегда любил болтать языком.

Гулливера на месте не было. Вернувшись, он зашел к нам в кабинет Анны. Я объяснил, что мы обнаружили упоминание третьего свидетеля, и он тут же назвал его имя:

– А, это Марти Коннорс. Он тогда работал на заправке возле Пенфилд-кресент.

– Почему мы о нем ни разу не слышали?

– Потому что мы проверили его свидетельство, это ерунда.

– Мы бы предпочли судить сами, – заметил я.

– Знаете, тогда таких свидетелей были десятки. Мы все досконально проверяли, прежде чем передавать вам. Люди звонили бог знает с какими пустяками: ощущали чье-то присутствие, слышали странный шум, видели летающую тарелку. Всякие такие глупости. Приходилось сильно фильтровать, иначе мы бы вас завалили с головой. Но работали мы со всей тщательностью.

– Не сомневаюсь. Вы его сами допрашивали?

– Нет. Забыл, кто именно.

Уже на пороге кабинета Гулливер вдруг остановился и произнес:

– Однорукий.

Мы втроем уставились на него.

– Вы о чем, шеф? – спросил я.

– У вас тут на доске написано: “Хочу писать, но не могу писать. Кто я?” Ответ: однорукий.

– Спасибо, шеф.

Мы позвонили на заправку, про которую говорил Гулливер. Она была на месте. И, на наше счастье, Марти Коннорс по-прежнему там работал, как и двадцать лет назад.

– Марти – ночной заправщик, – сообщила нам служащая, снявшая трубку. – Он выходит на смену в двадцать три ноль-ноль.

– А сегодня вечером он работает?

– Да. Если хотите, я могу ему передать, что вы звонили.

– Нет, спасибо большое. Я сам заеду.

* * *

Тот, кому нужно попасть из Манхэттена в Хэмптоны как можно быстрее, летит по воздуху. С вертолетной площадки на южной оконечности острова можно добраться из Нью-Йорка в любой город Лонг-Айленда за двадцать минут.

Джерри Райс сидел в машине на парковке аэродрома Орфеа и ждал. Из задумчивости его вывел мощный рев мотора. Задрав голову, он увидел приближающийся вертолет и вышел из машины. Вертолет сел на бетонную площадку в нескольких десятках метров от него. Когда мотор отключился и лопасти замерли, боковая дверца открылась, и оттуда появилась Синтия, а за ней их адвокат Бенджамин Графф. Они направились к сетке, отделявшей площадку от парковки, и Синтия, рыдая, бросилась в объятия мужа.

Обнимая жену, Джерри дружески пожал руку адвокату.

– Бенджамин, Дакоте грозит тюрьма? – спросил он.

– Сколько наркотика у нее нашли?

– Не знаю.

– Сейчас же едем в полицию, – сказал адвокат, – надо подготовиться к суду. В принципе я бы не стал волноваться, но у нее уже была судимость по делу Тары Скалини. Если судья начнет вникать, он до нее докопается и может принять во внимание. Тогда Дакоте не позавидуешь.

Джерри трясло. Ноги не держали, и он попросил Бенджамина сесть за руль. Через четверть часа они входили в полицию Орфеа. Их провели в комнату для допросов, куда вскоре доставили Дакоту в наручниках. Увидев родителей, она разрыдалась. Полицейский снял с нее наручники, и она бросилась в объятия матери. “Девочка моя!” – Синтия изо всех сил прижала дочь к себе.

Когда полицейские вышли, они расселись вокруг пластикового стола. Бенджамин Графф достал из портфеля папку и блокнот и немедленно приступил к работе:

– Дакота, мне надо совершенно точно знать, что ты сказала полицейским. А главное, упоминала ли ты про Тару.

* * *

В Большом театре продолжалось прослушивание. На сцене рядом с Кирком Харви сидел Браун, пытаясь хоть как-то ускорить кастинг. Но Кирк, отвергая кандидатов одного за другим, твердил:

– Они бездари. У меня тут спектакль века, а я вижу каких-то богом обиженных придурков.

– Ну постарайся, Кирк! – умолял мэр.

Харви вызвал на сцену следующую пару. Вопреки его указаниям, перед ним предстали двое мужчин: Рон Гулливер и Мита Островски.

– А вы какого черта приперлись?

– Я на прослушивание пришел! – взвыл Островски.

– Я тоже! – гаркнул Гулливер.

– По-моему, я ясно сказал: один мужчина, одна женщина. Катитесь отсюда оба.

– Я первый пришел! – возразил Островски.

– А я сегодня на службе, мне некогда ждать, имею право пройти без очереди.

– Рон? – удивился Браун. – Но вы же не можете играть в спектакле!

– Это почему? – заартачился Гулливер. – Возьму отгул. Такой шанс бывает раз в жизни, я имею право попробовать. В конце концов, играл же в 1994 году шеф Харви.

– Ладно, дам вам шанс, – отрезал Кирк. – Но один из вас будет женщиной.

Он потребовал принести парик, поиски которого задержали процесс на добрых двадцать минут. Наконец какой-то волонтер, знавший театр вдоль и поперек, откопал за кулисами и приволок длинную блондинистую шевелюру. Островски напялил ее на голову. Вооружившись листочком с записью первой сцены, он слушал, как Харви читает ремарку:

Островски подошел к Гулливеру, изображая походку на каблуках:

Островски (визжит как полоумный): Что случилось?

Гулливер (в три раза громче): Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Они были ужасны. Но Кирк Харви, вскочив со стула, захлопал и закричал:

– Вы оба приняты!

– Ты уверен? – шепнул ему Браун. – На них же смотреть невозможно.

– Абсолютно уверен! – ликовал Харви.

– Были претенденты гораздо лучше, а ты их отправил во свояси.

– Алан, я тебе говорю, что уверен на все сто!

И крикнул публике и другим кандидатам:

– Вот два моих первых актера!

Островски и Гулливер спустились со сцены под аплодисменты остальных кандидатов. Их немедленно ослепил вспышками фотограф “Орфеа кроникл” и схватил за руку какой-то журналист, жаждущий записать их впечатления. Островски сиял. “За меня дерутся режиссеры, – думал он, – меня осаждают журналисты, вот я и знаменитый актер! О милая слава, как давно я тебя ждал, и ты наконец пришла!”

Перед Большим театром Элис ждала Стивена в машине, стоявшей с включенным двигателем. Они уже собрались возвращаться в Нью-Йорк, но он решил по пути заскочить на прослушивание, чтобы дополнить статью, которая должна была оправдать его уикенд в Орфеа.

– Я на пять минут, – обещал он недовольной Элис.

Ровно через пять минут он уже выходил из театра. Ну вот, с Элис покончено. Они все обговорили, она в конце концов поняла, что им надо расстаться, и обещала не устраивать скандалов. Но когда Стивен уже подходил к машине, позвонил его заместитель Скип Нейлан. Голос у него был какой-то странный:

– Ты в котором часу сегодня возвращаешься, Стивен? Мне с тобой надо поговорить, это очень важно.

Стивен сразу понял по его тону, что что-то стряслось, и предпочел солгать:

– Не знаю, зависит от прослушивания. Тут такие интересные вещи происходят. А что?

– Стивен, ко мне приходила бухгалтерша. Показала выписки с кредитной карты журнала на твое имя: там какие-то очень странные операции. Всякие покупки, главным образом в шикарных бутиках.

– В шикарных бутиках? – Стивен изобразил крайнюю степень изумления. – Может, кто-то подделал мою карту? Говорят, в Китае…

– Стивен, карту использовали в Манхэттене, а не в Китае. Там еще ночевки в “Плазе”, немыслимые ресторанные счета…

– Ничего себе! – Стивен продолжал делать круглые глаза.

– Стивен, ты имеешь к этому какое-то отношение?

– Я? Разумеется, нет, Скип. Ты что, считаешь, что я на такое способен?

– Нет, конечно. Но там еще счет за номер в “Палас дю Лак”, в Орфеа. А это точно ты.

Стивен весь дрожал, но изо всех сил старался говорить спокойно.

– А вот это какая-то ерунда, – произнес он. – Хорошо, что ты предупредил. Кредиткой я пользовался только в непредвиденных случаях. Мэрия мне обещала, что за номер они заплатят. Наверно, там что-то перепутали. Я с ними разберусь.

– Тем лучше, – сказал Скип, – ты меня немножко успокоил. Не скрою, я чуть было не поверил…

– Ты можешь меня вообразить за ужином в “Плазе”? – расхохотался Стивен.

– И впрямь с трудом, – развеселился Скип. – Короче, хорошая новость в том, что нам, возможно, ничего платить не придется, банк говорит, они должны были заметить мошенничество. По их словам, такое уже случалось: какие-то негодяи узнают номер кредитки и делают копию.

– Ну вот видишь, я же тебе говорил! – воскликнул Стивен, снова чувствуя себя на коне.

– Когда вернешься сегодня, зайди, пожалуйста, в полицию и подай жалобу. Это банк требует, чтобы возместить расходы. Сумма большая, они хотят найти жулика. Сильно подозревают, что он из Нью-Йорка.

Бергдорфа снова охватила паника: банк опознает его в два счета. В некоторых магазинах продавщицы уже называли его по имени. Сегодня ему нельзя возвращаться в Нью-Йорк, сперва надо найти выход.

– Как только вернусь, в ту же секунду подам жалобу, – обещал он Скипу. – Но главное происходит здесь: пьеса до того невероятная, уровень претендентов настолько высок, а процесс постановки настолько ни на что не похож, что я решил внедриться туда сам. Пройду прослушивание и буду писать статью здесь. Увижу пьесу изнутри. Получится что-то невероятное. Поверь моему чутью, Скип, для журнала это большая удача. Это верная Пулитцеровская премия!

Пулитцеровская премия. Ее Стивен попытался впарить и жене.

– Но сколько ты еще будешь там сидеть? – встревожилась она.

Он чувствовал, что Трейси наживку не заглотила. Пришлось выдвигать тяжелую артиллерию:

– Сколько буду сидеть, не знаю. Но главное, что за мое сидение журнал платит мне сверхурочные. А с учетом того, сколько я работаю, это же манна небесная! В общем, как только вернусь, мы поедем в Йеллоустон!

– Значит, все-таки едем? – обрадовалась Трейси.

– Ну конечно! – ответил муж. – Я так рад!

Стивен нажал на отбой и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

– Нам нельзя уезжать, – серьезно сказал он.

– Это почему? – спросила Элис.

Он внезапно понял, что и ей не может сказать правду. Попытался улыбнуться и объявил:

– В журнале хотят, чтобы ты приняла участие в прослушивании и написала статью про эту пьесу изнутри. Большую статью, даже твое фото на обложку поставят.

– О, Стиви, это же невероятно! Моя первая статья!

Она смачно его поцеловала, и оба ринулись в театр. Ждать своей очереди пришлось несколько часов. Когда их наконец вызвали на сцену, Харви успел отвергнуть всех предыдущих кандидатов, и сидевший рядом с ним Браун всячески уговаривал его взять кого-нибудь. Игра Элис и Стивена его не вдохновила, но он решил их оставить, чтобы Алан наконец перестал ныть.

– С Гулливером и Островски выходит четверо из восьми, – произнес мэр, слегка успокоившись. – Половина есть.

* * *

День клонился к вечеру, когда после бесконечного ожидания Дакота Райс наконец вошла в главный зал судебных заседаний Дворца правосудия Орфеа и предстала перед судьей Эйбом Куперстайном.

На подгибающихся ногах, измученная проведенной в камере ночью, с красными от слез глазами, она, в сопровождении полицейского, приблизилась к судье.

– Переходим к делу № 23450, муниципалитет Орфеа против мисс Дакоты Райс, – объявил судья Куперстайн, заглянув в лежащий перед ним протокол. – Мисс Райс, здесь написано, что вчера под вечер вы были задержаны за рулем автомобиля в момент, когда пихали в нос героин. Это правда?

Дакота бросила испуганный взгляд на адвоката Бенджамина Граффа. Тот кивком велел ей отвечать так, как они все вместе договорились.

– Да, ваша честь, – ответила она сдавленным от рыданий голосом.

– Могу я спросить, мисс Райс, почему такая милая девушка, как вы, употребляет наркотики?

– Я совершила очень большую ошибку, ваша честь. У меня очень трудный период в жизни. Но я делаю все, чтобы он закончился. Посещаю психиатра в Нью-Йорке.

– Значит, наркотики вы употребляете не в первый раз?

– Нет, ваша честь.

– То есть вы употребляете их регулярно?

– Нет, ваша честь. Я бы так не сказала.

– Тем не менее полиция обнаружила при вас довольно большое количество наркотика.

Дакота опустила голову. Джерри и Синтия Райс сидели как на иголках: если судье хоть что-нибудь известно относительно Тары Скалини, дочь сильно рискует.

– Чем вы сейчас занимаетесь в жизни? – спросил Куперстайн.

– В данный момент особо ничем, – призналась Дакота.

– А почему?

Дакота расплакалась. Ей хотелось рассказать ему все, рассказать про Тару. Она заслуживала тюрьмы. Ей никак не удавалось взять себя в руки и ответить на вопрос, и Куперстайн заговорил снова:

– Признаюсь, мисс Райс, один момент в полицейском протоколе меня просто поразил.

На миг повисла пауза. У Джерри и Синтии сердце буквально выскакивало из груди: судье все известно. Значит, верная тюрьма. Но Куперстайн спросил:

– Почему вы нюхали наркотик, стоя перед этим домом? Я имею в виду, любой другой человек уехал бы в лес, на пляж, в какое-то укромное место, верно? А вы ставите машину у ворот чужого дома. Прямо посреди улицы. Неудивительно, что жильцы вызвали полицию. Ведь это странно, признайтесь?

Джерри с Синтией еле сдерживались, напряжение было невыносимо.

– Это наш бывший летний дом, – объяснила Дакота. – Родителям пришлось его продать, из-за меня.

– Из-за вас? – заинтересовался судья.

Джерри хотелось вскочить, или закричать, или еще что-нибудь выкинуть, только чтобы прервать заседание. Но вместо него заговорил Бенджамин Графф. Воспользовавшись замешательством Дакоты, он ответил за нее:

– Ваша честь, моя клиентка хочет только одного: искупить вину и примириться с жизнью. Ее вчерашнее поведение – крик о помощи, это же очевидно. Она поставила машину у дома, потому что знала, что там ее найдут. Знала, что отцу придет в голову поехать туда за ней. Дакота с отцом приехали в Орфеа, чтобы наладить отношения и начать новую жизнь.

Судья Куперстайн перевел глаза с Дакоты на адвоката, потом снова обратился к девушке:

– Это правда, юная мисс?

– Да, – пробормотала она.

Судью ее ответ явно удовлетворил. Джерри украдкой облегченно выдохнул: выдумка Бенджамина Граффа прошла на ура.

– Думаю, вы заслуживаете того, чтобы дать вам еще один шанс, – постановил Куперстайн. – Но имейте в виду: вы не должны упустить эту возможность. Ваш отец здесь?

Джерри вскочил:

– Я здесь, ваша честь. Джерри Райс, отец Дакоты.

– Мистер Райс, вас это тоже касается. Ведь, как я понимаю, вы приехали сюда с дочерью налаживать отношения.

– Совершенно верно, ваша честь.

– Что вы с дочерью собирались делать в Орфеа?

Вопрос застал Джерри врасплох. Судья, заметив его замешательство, спросил:

– Вы же не станете говорить, что приехали только ради того, чтобы у вашей дочери душа болела на бортике гостиничного бассейна?

– Нет, ваша честь. Мы… мы хотели сходить вместе на прослушивание, у вас набирают актеров для спектакля. Когда Дакота была маленькая, она всегда говорила, что хочет стать актрисой. Она даже пьесу написала три года назад.

Судья с минуту подумал. Взглянул на Джерри, потом на Дакоту и объявил:

– Очень хорошо. Мисс Райс, я отсрочиваю исполнение вашего наказания с условием, что вы вместе с отцом будете участвовать в спектакле.

Джерри и Синтия облегченно переглянулись.

– Спасибо, ваша честь, – улыбнулась Дакота. – Я вас не подведу.

– Очень надеюсь, мисс Райс. Поясню, чтобы все было ясно до конца: если вы не выполните это условие или если вас снова задержат с наркотиками, милосердию места не будет. Ваше дело перейдет в ведение правосудия штата. Если говорить прямо, это означает, что в случае рецидива вы сразу отправитесь на несколько лет в тюрьму.

Дакота обещала и бросилась в объятия родителей. Они вернулись в свой номер в “Палас дю Лак”. Измученная Дакота уснула, едва усевшись на диван. Джерри увел Синтию на террасу, чтобы спокойно поговорить.

– Может, останешься с нами? Пожили бы здесь всей семьей.

– Ты слышал, что сказал судья, Джерри: только ты и Дакота.

– Тебе ничто не мешает остаться с нами…

Синтия покачала головой:

– Нет, ты не понимаешь. Я не могу жить всей семьей, потому что сейчас мне кажется, что мы больше не семья. Я… у меня нет сил, Джерри. Я вымоталась. Ты годами перекладываешь все семейные проблемы на меня. Да, ты платишь в нашей жизни за все, Джерри, и я тебе искренне признательна, не думай, что я такая уж неблагодарная. Но когда ты последний раз что-то сделал для семьи, кроме того, что давал деньги? Все эти годы я должна была со всем справляться одна, обеспечивать порядок в нашей семье. Ты только ходил на работу. И ты ни разу, ни единого разу не спросил, каково мне, Джерри. Как я выкручиваюсь. Джерри, ты ни разу не спросил, счастлива ли я. Ты считал, что счастье – это Сен-Бартелеми или квартира с видом на Центральный парк, что они автоматически обеспечивают счастье. Ты ни разу не задал мне этого чертова вопроса, Джерри.

– А ты? – возразил Джерри. – Ты хоть раз меня спросила, счастлив ли я? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что если вы с Дакотой так ненавидите мою чертову работу, то и я тоже могу ее ненавидеть?

– Что тебе мешало уйти?

– Но, Синтия, я все это делал только ради того, чтобы у вас была райская жизнь. Которой вы, в сущности, не хотите.

– Да ну, Джерри, правда? Может, ты еще скажешь, что предпочел бы семейный пансион нашему дому на берегу океана?

– Возможно, – пробормотал Джерри.

– Не верю!

С минуту Синтия молча смотрела на мужа. Потом произнесла сдавленным голосом:

– Мне нужно, чтобы ты спас нашу семью, Джерри. Ты слышал, что сказал судья: в следующий раз Дакота отправится в тюрьму. Ты уверен, что следующего раза не будет, Джерри? Как ты защитишь дочь от нее самой и не дашь ей в итоге оказаться в тюрьме?

– Синтия, я…

Она не дала ему договорить:

– Джерри, я возвращаюсь в Нью-Йорк. Ты останешься здесь. У тебя есть миссия: вернуть к жизни нашу дочь. Это ультиматум. Спаси Дакоту. Спаси ее, иначе я от тебя уйду. Я не могу так больше жить.

* * *

– Вон она, Джесси, – сказал Дерек, указывая на обшарпанную автозаправку в самом конце Пенфилд-роуд.

Я свернул туда и припарковался у освещенного магазинчика. На часах было 23.15. У колонок ни души, место выглядело безлюдным.

На улице, несмотря на поздний час, стояла удушливая жара. В магазине кондиционер гнал ледяной воздух. Мы миновали ряды журналов, напитков и чипсов и оказались у стойки, за которой, скрытый витриной с шоколадными батончиками, сидел перед телевизором седой мужчина. Он поздоровался, не отрывая взгляд от экрана, и спросил:

– Которая колонка?

– Я не по поводу бензина, – отозвался я, показывая полицейский жетон.

Он немедленно выключил телевизор и встал:

– В чем дело?

– Вы Марти Коннорс?

– Да, он самый. Что случилось?

– Мистер Коннорс, мы расследуем убийство мэра Гордона.

– Гордона? Но его убили двадцать лет назад.

– По моим сведениям, вы были свидетелем чего-то необычного в тот вечер.

– Да, верно. Но я тогда же все рассказал полиции, и они сказали, что это ерунда.

– Мне нужно знать, что именно вы видели.

– Черную машину, она мчалась на бешеной скорости. Со стороны Пенфилд-роуд, направлялась к Саттон-стрит. Прямиком. Летела как полоумная. Я у насоса был, успел заметить.

– Вы опознали модель?

– Конечно. Фургон, “Форд Е-150”, с каким-то странным рисунком сзади.

Мы с Дереком переглянулись: у Тенненбаума был как раз “Форд Е-150”.

– Вы видели, кто был за рулем? – спросил я.

– Вот это нет. Я тогда подумал, что это молодежь дурит.

– В какое время это было?

– Около семи вечера, но во сколько точно, понятия не имею. Может, ровно в семь, может, в семь десять. Знаете, это все за долю секунды случилось, я не особо обратил внимание. Потом я узнал, что стряслось с мэром, и подумал, а вдруг это как-то связано. И пошел в полицию.

– С кем вы разговаривали? Вы не помните имени полицейского?

– Конечно помню. Меня пришел допрашивать сам шеф полиции. Кирк Харви.

– И что?

– Я ему рассказал то же, что и вам, он ответил, что к расследованию это не имеет никакого отношения.

В 1994 году Лина Беллами видела фургон Теда Тенненбаума у дома мэра. Ее свидетельство подтверждалось словами Марти Коннорса, опознавшего ту же машину, двигавшуюся со стороны Пенфилд-роуд. Но почему Кирк Харви скрыл это от нас?

Выйдя из магазина при заправке, мы немного задержались на парковке. Дерек развернул карту города, и мы проследили путь фургона со слов Марти Коннорса.

– Фургон ехал по Саттон-стрит, – сказал Дерек, ведя по карте пальцем, – а Саттон-стрит выходит на Мейн-стрит.

– Как ты помнишь, в вечер открытия фестиваля движение на Мейн-стрит было перекрыто, но в конце оставили проезд к Большому театру для спецтранспорта.

– Спецтранспорта? Ты хочешь сказать, что волонтер-пожарник, дежуривший в тот вечер, должен был иметь разрешение на проезд или на парковку?

В свое время мы уже задавались вопросом, видел ли кто-нибудь, как Тенненбаум проезжает пропускной пункт на Мейн-стрит, позволяющий попасть в Большой театр. Но, судя по опросам волонтеров и полицейских, сменявших друг друга в этой точке, там царил такой бардак, что никто ничего не видел. Фестиваль пал жертвой собственного успеха: на Мейн-стрит было черно от народа, все парковки были забиты. Постовые не справлялись. Вскоре толпа перестала обращать внимание на указатели – люди парковались где попало, шли там, где еще оставалось место, вытаптывая газоны и травяные бордюры. Так что выяснить, что и в какое время происходило на пропускном пункте, оказалось решительно невозможно.

– Значит, Тенненбаум проехал по Саттон-стрит и вернулся в Большой театр. Именно так, как мы предполагали, – сказал Дерек.

– Но почему Харви нам ничего не сказал? Это свидетельство позволило бы нам задержать Тенненбаума гораздо раньше. Может, Харви хотел, чтобы тот выпутался?

Внезапно в дверях магазина появился Марти Коннорс и устремился к нам:

– Как хорошо, что вы еще здесь. Я тут вспомнил одну вещь: я тогда рассказывал про фургон еще одному человеку.

– Какому человеку? – спросил Дерек.

– Забыл, как его звали. Помню только, что он был не местный. После убийства он целый год регулярно появлялся в Орфеа. Говорил, что ведет собственное расследование.

Джесси Розенберг

Среда, 16 июля 2014 года

10 дней до открытия фестиваля

Первая полоса “Орфеа кроникл”:

“ЧЕРНАЯ НОЧЬ”: ПЕРВЫЕ РОЛИ РАСПРЕДЕЛЕНЫ

Сегодня должно завершиться прослушивание, на которое, к великой радости городских торговцев, съехалось невероятное количество кандидатов со всего округа. Первым кандидатом, удостоенным роли, оказался не кто иной, как знаменитый критик Мита Островски (на фото). По его словам, это пьеса-куколка, в которой “тот, кого все считали гусеницей, окажется величественной бабочкой”.

Мы с Анной и Дереком приехали в Большой театр прямо к началу третьего дня прослушивания. В зале еще никого не было, только Харви стоял на сцене. Увидев нас, он закричал:

– Вы не имеете права здесь находиться!

Не удостоив его ответом, я кинулся к нему и схватил за шиворот:

– Что вы от нас скрываете, Харви?

Я выволок его за кулисы, подальше от посторонних глаз.

– Вы уже тогда знали, что именно фургон Тенненбаума стоял у дома Гордонов. Но сознательно не дали хода свидетельству заправщика. Что вам известно об этом деле?

– Я ничего не скажу! – завопил Харви. – Как ты смеешь так надо мной издеваться, макака говноедская?

Я вытащил револьвер и упер ствол ему в живот.

– Джесси, ты что делаешь? – заволновалась Анна.

– Спокойно, Леонберг, – стал торговаться Харви. – Что ты хочешь знать? Разрешаю тебе задать один вопрос.

– Я хочу знать, что такое “Черная ночь”.

– “Черная ночь” – это моя пьеса, – ответил Харви. – Ты совсем дурак?

– “Черная ночь” 1994 года, – уточнил я. – Что значит эта долбаная “Черная ночь”?

– В 1994 году это тоже была моя пьеса. Ну, не та же самая пьеса. Мне из-за этого кретина Гордона пришлось все переписывать. Но название я сохранил, оно мне очень нравится. “Черная ночь”. Броско, правда?

– Не держите нас за идиотов, – взбесился я. – С этой “Черной ночью” были связаны определенные события, и вы как бывший шеф полиции прекрасно это знаете: по всему городу появлялись загадочные надписи, потом случился пожар в будущем кафе “Афина” и этот обратный отсчет, закончившийся смертью Гордона.

– Да ты совсем тупой, Леонберг! – вне себя воскликнул Харви. – Это же был я! Это был способ привлечь к пьесе внимание! Начиная все эти инсценировки, я был уверен, что мою “Черную ночь” сыграют на открытии фестиваля. Я думал, что если люди свяжут эти загадочные надписи с афишей пьесы, интерес к ней вырастет в десятки раз.

– Это вы подожгли здание будущего кафе “Афина”? – спросил Дерек.

– Нет, конечно, ничего я не поджигал! Меня вызвали на пожар, я там оставался полночи, пока пожарные не потушили огонь. Улучил минуту, когда всем было не до меня, зашел на пожарище и написал на стенах “Черная ночь”. Раз уж подфартило! Пожарные на рассвете увидели, поднялся шум. А обратный отсчет относился не к смерти Гордона, а к дате открытия фестиваля, лох ты недоделанный! Я был совершенно уверен, что пьеса будет стоять на афише первой и что 30 июля 1994 года ознаменуется пришествием “Черной ночи”, сенсационной пьесы великого маэстро Кирка Харви.

– То есть это все было лишь дурацкой рекламной кампанией?

– “Дурацкой”, “дурацкой”, – обиделся Харви, – не такой уж дурацкой, Леонберг, если двадцать лет прошло, а ты до сих пор ее вспоминаешь!

В этот момент из зала донесся шум. Начали собираться кандидаты. Я отпустил Харви.

– Ты нас здесь не видел, Кирк, – предупредил Дерек. – Иначе будешь иметь дело с нами.

Харви не ответил. Поправил рубашку и вернулся на сцену, а мы незаметно выскользнули через запасной выход.

В зале стартовал третий день прослушивания. Первым на сцену вышел не кто иной, как Сэмюел Пейделин, решивший заклясть призраки прошлого и отдать дань памяти убитой жене. Харви немедленно его взял, сославшись на то, что ему его жалко:

– О, бедный мой друг! Если б ты только знал! Я подбирал твою жену с тротуара, ее так изрешетили… Там дырочка, тут дырочка!

– Знаю, я там тоже был, – ответил Сэмюел Пейделин.

Потом, к изумлению Харви, на сцену поднялась Шарлотта Браун. Он был растроган. Он так давно представлял себе эту минуту. Хотел обойтись с ней жестко, унизить ее перед всеми, как она унизила его, когда предпочла ему Брауна. Хотел сказать, что она недостойна роли в его пьесе, но не смог. Одного взгляда было достаточно, чтобы ощутить исходящий от нее магнетизм. Она была прирожденной актрисой.

– Ты совсем не изменилась, – только и произнес он.

– Спасибо, Кирк. Ты тоже, – улыбнулась она.

Он пожал плечами:

– Пффф! Я теперь полоумный старик. Тебе хочется снова выйти на подмостки?

– Кажется, да.

– Ты принята, – просто сказал он. И записал ее имя.

* * *

Тот факт, что Кирк Харви раздул всю эту историю с “Черной ночью” на ровном месте, только укрепил нас во мнении, что он полоумный. Пускай сыграет свою пьесу, выставит себя на посмешище, а заодно и Брауна.

Браун нас очень занимал. Почему Стефани прилепила у себя на складе фото, где он произносит речь на открытии фестиваля 1994 года?

Сидя в кабинете Анны, мы еще раз пересмотрели этот фрагмент видеозаписи. Речь у Брауна была неинтересная. Что там могло быть еще? Дерек предложил отправить кассету на экспертизу, пусть попытаются изучить этот эпизод. Потом он встал и оглядел магнитную доску. Стер с нее надпись “Черная ночь”: тайна раскрыта, никакого интереса для расследования она не представляет.

– Подумать только, это всего лишь название пьесы, которую хотел показать Харви, – вздохнула Анна. – А мы-то гипотез нагромоздили!

– Иногда ответ лежит прямо перед глазами, – произнес Дерек, повторив пророческую фразу Стефани, не выходившую у нас троих из головы.

Он вдруг задумался.

– Ты чего? – спросил я.

Он повернулся к Анне:

– Анна, помнишь, когда мы в прошлый четверг ездили к Баззу Ленарду, он сказал, что Кирк Харви читал монолог под названием “Я, Кирк Харви”?

– Да, конечно.

– А почему он читал монолог, а не “Черную ночь”?

Хороший вопрос. В этот момент у меня зазвонил телефон. Говорил Марти Коннорс, заправщик.

– Я его нашел, – произнес его голос в динамике.

– Кого его? – спросил я.

– Того типа, который вел свое расследование после убийств. Только что увидел его фото в сегодняшней “Орфеа кроникл”. Он будет играть в спектакле. Его зовут Мита Островски.

* * *

В Большом театре после недолгого разброда и пары истерик Кирка Харви на сцену поднялись Джерри и Дакота Райс: пришла их очередь прослушиваться.

Харви смерил взглядом Джерри и ледяным тоном отчеканил:

– Как тебя зовут и откуда ты?

– Джерри Райс, из Нью-Йорка. Нас судья Куперстайн…

– Ты приехал из Нью-Йорка, чтобы сыграть в спектакле? – перебил его Харви.

– Мне нужно побыть с дочерью, Дакотой, пережить вместе какой-то новый опыт.

– Зачем?

– Затем, что, по-моему, я ее теряю и хотел бы обрести снова.

Повисла пауза. Харви еще раз оглядел стоявшего перед ним мужчину и вынес решение:

– Мне это нравится. Папа принят. Посмотрим, чего стоит дочь. Выйди, пожалуйста, на свет.

Дакота послушно встала в круг света. Харви внезапно пробила дрожь: от нее исходила невероятная сила. Она бросила на него такой тяжелый взгляд, что он невольно отвел глаза. Харви взял со стола листок с записью сцены и поднялся, чтобы дать его Дакоте, но та отказалась:

– Не надо, я эту сцену слышу добрых три часа, уже выучила.

Она закрыла глаза и с минуту постояла молча. Остальные претенденты глядели на нее из зала, затаив дыхание, поддавшись исходившему от нее магнетизму. Харви, тоже во власти ее чар, не произносил ни звука.

Дакота открыла глаза и прочитала нараспев:

Она сделала несколько быстрых шагов по сцене, подняла воображаемый воротник пальто и, огибая воображаемые лужи, доскакала до Харви, словно спасаясь от дождевых струй.

– Что случилось? – спросила она.

Харви молча смотрел на нее. Она повторила:

– Так что, мистер полицейский? Что тут происходит?

Харви спохватился и подал ей реплику:

– Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Он еще с минуту смотрел на Дакоту, а потом торжествующе воскликнул:

– У нас есть восьмой, последний актер! Завтра с самого утра можно начинать репетиции.

В зале раздались аплодисменты. Браун вздохнул с облегчением.

– Ты потрясающая, – сказал Кирк Дакоте. – Ты когда-нибудь училась актерскому мастерству?

– Нет, мистер Харви, никогда.

– Ты сыграешь главную роль!

Они смотрели друг на друга с каким-то невероятным напряжением. И Харви спросил:

– Ты убила человека, дитя мое?

Та побледнела и, дрожа, пролепетала в панике:

– От… откуда вы знаете?

– У тебя в глазах написано. Первый раз вижу такую мрачную душу. Завораживающее зрелище.

Перепуганная Дакота не сдержала слез.

– Не бойся, дорогая, – ласково сказал Харви. – Ты станешь звездой первой величины.

* * *

Была почти половина одиннадцатого вечера. Анна сидела в машине у кафе “Афина” и следила за тем, что происходит внутри. Островски оплатил счет. Когда он встал из-за стола, она схватила радиопередатчик:

– Островски выходит.

Мы с Дереком, выйдя из засады на террасе, перехватили критика, как только он переступил порог ресторана.

– Мистер Островски, – произнес я, указывая на стоявшую перед нами полицейскую машину, – мы бы хотели задать вам несколько вопросов, если вы согласитесь проехать с нами.

Десять минут спустя Островски уже сидел в кабинете Анны и пил кофе.

– Верно, – признал он, – это дело меня страшно интересовало. Уж сколько я ездил по театральным фестивалям, но чтобы в вечер открытия случилось массовое убийство, такого не было никогда. Как любому сколько-нибудь любопытному человеку, мне захотелось докопаться до разгадки этой истории.

– По словам заправщика, – сказал Дерек, – вы несколько раз бывали в Орфеа в год после убийства. Но дело к тому времени было уже закрыто.

– Насколько я знал, убийца умер, не успев дать признательные показания, хотя его вина в глазах полиции не подлежала сомнению. Признаюсь, меня тогда это зацепило. Без признания вины я успокоиться не мог.

Мы с Дереком незаметно переглянулись.

– Поэтому я время от времени заезжал в Орфеа, пользуясь тем, что регулярно отдыхал в таком дивном месте, как Хэмптоны. Задавал вопросы разным людям.

– А кто вам сказал, что заправщик что-то видел?

– Это чистая случайность. Я однажды остановился залить бак, и мы поболтали. Он рассказал мне о том, что видел. И добавил, что поставил в известность полицию, но его свидетельство сочли пустяком. А мое любопытство со временем иссякло.

– Это все? – спросил я.

– Это все, капитан. Искренне сожалею, что больше ничем не могу вам помочь.

Я поблагодарил Островски за сотрудничество и предложил подвезти его, куда ему удобно.

– Вы очень любезны, капитан, но мне хочется немного пройтись. Такая дивная ночь!

Он встал и откланялся. Но на пороге обернулся и сказал:

– Критик.

– Простите, не понял?

– Эта ваша детская загадка, там, на доске, – горделиво ответил Островски. – Я уже давно на нее смотрю. И сейчас догадался. “Кто хочет писать, но не может писать?” Ответ: критик.

Он кивнул на прощание и удалился.

– Это он! – закричал я Анне с Дереком, до которых дошло не сразу. – Человек, который хочет писать, но не может и который находился в Большом театре в вечер убийства, – это Островски! Это он заказал Стефани книгу!

Спустя несколько секунд Островски сидел в комнате для допросов и вел с нами куда менее приятный разговор.

– Нам все известно, Островски! – гремел Дерек. – Вы уже двадцать лет каждую осень даете объявление в газеты филологических факультетов округа Нью-Йорк, ищете того, кто бы написал книгу про убийство в Орфеа.

– Зачем вы давали объявление? – спросил я. – Пора рассказать все.

Островский посмотрел на меня так, словно я не понимал очевидных вещей:

– Ну знаете, капитан… Как вы себе это представляете? Чтобы великий критик унизился до детектива? Представляете, что скажут люди?

– А в чем проблема?

– Да в том, что есть жанры более уважаемые и менее уважаемые. На почетном месте всегда заумный роман, за ним – роман интеллектуальный, потом исторический, потом просто роман, и уже потом, совсем под конец, прямо перед розовым дамским романом, – детектив.

– Это шутка? – рассердился Дерек. – Издеваетесь над нами, да?

– Да нет же, тысяча чертей! Нет! Проблема именно в этом. С того вечера, когда произошло убийство, я заложник гениального детективного сюжета, но написать роман не могу.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года

Вечер убийства

Когда спектакль “Дядя Ваня” закончился, Островски вышел из зала. Постановка неплохая, актеры играли хорошо. Уже в антракте он заметил, что публика в его ряду чем-то взволнована. Не все зрители досидели до конца. Причину беспокойства он понял, когда вышел в фойе Большого театра: здесь все бурлило, говорили о том, что только что были убиты четыре человека.

С высоты театрального крыльца он окинул взглядом толпу, нескончаемым потоком двигавшуюся в одном направлении – к кварталу Пенфилд. Все хотели взглянуть, что там случилось.

В воздухе чувствовалась взвинченность, почти исступление. Все новые люди вливались в человеческий поток, напомнивший Островски море крыс из “Гамельнского крысолова”. Достоинство критика не позволяло ему бежать туда, куда стремились все. Он не любил все модное, насмехался над популярностью и ненавидел любые коллективные восторги. Но атмосфера завораживала, и ему тоже захотелось отдаться течению. Он понял, что в нем проснулось любопытство. И в свой черед бросился в человеческую реку, которая текла по Мейн-стрит, принимая в себя ручьи из прилегающих к ней проулков, и упиралась в мирный жилой квартал. Островски шел быстро и вскоре добрался до Пенфилд-кресент. Повсюду стояли полицейские машины. На стенах домов плясали синие и красные блики маячков. Островски протолкался сквозь толпу, сгрудившуюся у полицейских заграждений. Стояла душная ночь тропического лета. Люди вокруг были взбудораженные, нервные, встревоженные, любопытные. Говорили, что это дом мэра. И что убили не только его, но и жену с сыном.

Островски долго стоял на Пенфилд-кресент, не в силах оторваться от открывшегося ему зрелища, и думал о том, что настоящий спектакль был разыгран не в Большом театре, а здесь. Но кто напал на мэра? Почему? Его снедало любопытство. В голове роилась тысяча разных гипотез.

Вернувшись в “Палас дю Лак”, он пошел в бар. Время было позднее, но возбуждение не давало ему уснуть. Что случилось? Почему его так взволновало обычное происшествие? Внезапно он понял. Попросил принести бумагу и ручку. Первый раз в жизни у него в голове был готовый сюжет. Захватывающая интрига: пока весь город празднует открытие театрального фестиваля, происходит ужасное убийство. Словно по волшебству: публика смотрит влево, а все происходит справа. Островски даже написал заглавными буквами: ПРЕСТИДИЖИТАЦИЯ. Какое название! Завтра же, прямо с утра, он сбегает в местную книжную лавку и скупит все детективы, какие там есть. И тут его вдруг осенило. До него дошла страшная вещь: если он напишет книгу, все скажут, что это низкий жанр, какой-то детектив. Его репутация будет подорвана навсегда.

* * *

– Поэтому я так и не смог написать эту книгу, – подытожил Островски двадцать лет спустя, сидя в комнате для допросов. – Я мечтал о ней, она не выходила у меня из головы. Я хотел прочитать эту историю, но написать ее сам не мог. Только не детектив. Слишком большой риск.

– И вы решили кого-нибудь нанять?

– Да. Просить какого-нибудь известного писателя мне было нельзя. Только подумайте, как бы он мог меня шантажировать, угрожая открыть всем мою тайную страсть к детективам. Я подумал, что менее рискованно нанять студента. Так мне и подвернулась Стефани. Я знал ее еще по “Нью-Йорк литерари ревью”, откуда этот кретин Стивен Бергдорф ее уволил. У Стефани было блестящее перо, чистый беспримесный дар. Она согласилась написать книгу, сказала, что уже много лет подыскивает хороший сюжет. Мы стали друг для друга подарком судьбы.

– Вы регулярно связывались со Стефани?

– Вначале да. Она часто приезжала в Нью-Йорк, мы встречались в кафе неподалеку от редакции. Она рассказывала, что ей удалось выяснить. Иногда читала мне отрывки. Но бывало и так, что она на какое-то время с головой уходила в поиски и не давала о себе знать. Поэтому я не особо беспокоился, когда на прошлой неделе не смог ей дозвониться. Я ей дал карт-бланш и тридцать тысяч долларов наличными на расходы. Все деньги и славу я оставлял ей, мне просто хотелось узнать развязку этой истории.

– Потому что вы считали, что убийца не Тед Тенненбаум, а кто-то другой?

– Совершенно верно. Я внимательно следил за развитием событий и знал, что, по свидетельству очевидца, его фургон стоял у дома мэра. А по описанию этого фургона понял, что видел его у Большого театра в вечер убийства, незадолго до семи вечера. В театр я пришел заранее, а внутри можно было сдохнуть от духоты. Я вышел покурить и, чтобы не стоять посреди толпы, отошел на соседнюю улицу. Там такой тупичок, где служебный вход в театр. И я видел, как проехала черная машина. Я обратил на нее внимание, потому что на зад нем стекле у нее странный рисунок. Тот самый фургон Тенненбаума, о котором все потом заговорили.

– Но в тот день вы видели, кто сидел за рулем, и это был не Тед Тенненбаум?

– Совершенно верно, – сказал Островски.

– Кто же тогда был за рулем, мистер Островски? – спросил Дерек.

– Шарлотта Браун, жена мэра, – ответил он. – За рулем фургона Тенненбаума была она.

– 2. РепетицииЧетверг, 17 июля – суббота, 19 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Четверг, 17 июля 2014 года

9 дней до открытия фестиваля

Ветеринарная клиника Шарлотты Браун находилась в промышленной зоне Орфеа, неподалеку от двух крупных торговых центров. Как обычно, она въехала на еще пустую парковку в 7.30 утра и поставила машину на закрепленное за ней место прямо у кабинета. Вышла со стаканчиком кофе в руках, явно в хорошем настроении. И настолько погруженная в свои мысли, что, хотя я стоял в паре метров, заметила меня, только когда я ее окликнул.

– Добрый день, миссис Браун, – представился я, – капитан Розенберг, полиция штата.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза и сказала с улыбкой:

– Вы меня напугали. Да, я знаю, кто вы такой.

Тут она заметила за моей спиной Анну, прислонившуюся к патрульной машине.

– Анна? – удивилась Шарлотта и вдруг испугалась: – О боже! Неужели Алан…

– Успокойтесь, миссис Браун, с вашим мужем все в полном порядке, – сказал я. – Но нам надо задать вам несколько вопросов.

Анна открыла заднюю дверь машины.

– Я не понимаю, – пролепетала Шарлотта.

– Скоро поймете, – заверил ее я.

Мы отвезли Шарлотту в полицию, разрешили ей позвонить секретарше и отменить на сегодня прием, а также адвокату, как полагается по закону. Вместо адвоката она позвонила мужу, и тот немедленно примчался. Но Алан Браун не имел права присутствовать при допросе жены, хоть и был мэром города. Он попытался устроить скандал, но Гулливер привел его в чувство:

– Алан, скажите спасибо, что они допросят Шарлотту здесь, быстро и незаметно, а не потащат ее в окружное отделение полиции штата.

Шарлотта сидела с чашкой кофе в комнате для допросов и явно очень нервничала.

– Миссис Браун, – начал я, – вечером в субботу, 30 июля 1994 года, вы уехали из Большого театра около девятнадцати часов на машине, принадлежавшей Теду Тенненбауму. Вас официально опознал свидетель. Несколько минут спустя эту машину видели перед домом Гордона, именно тогда, когда он и его семья были убиты.

Шарлотта Браун опустила глаза.

– Я Гордонов не убивала, – сразу отчеканила она.

– Тогда что же произошло в тот вечер?

Шарлотта с минуту сидела молча, с отрешенным видом. Потом прошептала:

– Я знала, что этот день настанет. Знала, что не смогу до конца дней хранить секрет.

– Какой секрет, миссис Браун? – спросил я. – Что вы скрываете уже двадцать лет?

Поколебавшись, Шарлотта тихо заговорила:

– Я действительно взяла фургон Теда Тенненбаума в вечер открытия фестиваля. Я видела, что он стоит у служебного входа. Его трудно не заметить, с этой его совой на зад нем стекле. Я знала, что это его машина, потому что все предыдущие дни мы с некоторыми актерами ходили в кафе “Афина” и Тед потом отвозил нас в гостиницу. Так что, когда у меня возникла необходимость ненадолго отлучиться как раз около семи, я сразу решила ею воспользоваться. Чтобы выиграть время. В Орфеа ни у кого из труппы не было машины. Естественно, я собиралась спросить у него разрешения. Пошла к нему в пожарную комнатушку, рядом с гримерками. Но его не было на месте. Я обежала все кулисы, но его не нашла. Что-то случилось с пробками, я подумала, что он с ними возится. У него в комнатке я увидела ключи, они лежали на столе, на самом виду. Времени у меня оставалось в обрез. Через полчаса начиналась официальная часть, и Базз, режиссер, не хотел, чтобы мы выходили из Большого театра. Ну, я и взяла ключи. Думала, никто не заметит. Все равно Тенненбаум дежурил на спектакле, значит, никуда не уедет. Я тайком вышла из театра через служебный вход и поехала на его машине.

– Но что за срочность? Почему вам непременно понадобилось отлучиться за полчаса до официальной части?

– Мне обязательно надо было поговорить с мэром, с Гордоном. Я заезжала к ним домой за несколько минут до того, как их всех убили.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года, 18.50

Вечер убийства

Шарлотта завела фургон Тенненбаума, выехала из тупика на Мейн-стрит и в изумлении обнаружила, что там царит неописуемая суматоха. Все было запружено людьми, движение перекрыто. Утром, когда их труппа приехала, все было тихо и пустынно, а теперь по улице двигалась плотная толпа.

Волонтер, регулировавший движение на перекрестке, разбирался с какими-то плутавшими семействами. Он отодвинул заграждение, пропуская Шарлотту, и знаком показал, что двигаться можно только по коридору, отведенному для машин оперативных служб. Она повиновалась: другого выхода все равно не было. Орфеа она не знала, ориентировалась только по туристической схеме города, отпечатанной к фестивалю. Пенфилд-кресент на ней не значилась, зато она увидела квартал Пенфилд и решила ехать туда, а потом спросить дорогу у прохожих. Добралась до Саттон-стрит и вы ехала по ней на Пенфилд-роуд, за которой начинался одноименный жилой квартал. Но попала в настоящий лабиринт, улочки расходились во все стороны. Шарлотта сворачивала то на одну, то на другую, в какой-то момент даже заблудилась. Пустынные улицы казались призрачными – ни единого прохожего. Время поджимало, надо было торопиться. Наконец она снова выехала на Пенфилд-роуд, центральную улицу квартала, и помчалась по ней. Кто-то же должен ей попасться. И тут она заметила молодую женщину в спортивном костюме, занимавшуюся гимнастикой в маленьком парке. Шарлотта резко затормозила на обочине, выскочила из машины и побежала по газону.

– Простите, я совершенно заблудилась. Мне нужно попасть на Пенфилд-кресент.

– Вы на ней стоите, – улыбнулась женщина. – Вот эта улица, огибает парк. Какой номер дома вам нужен?

– Я даже номера не знаю, – призналась Шарлотта. – Я ищу дом мистера Гордона.

– А, он вон там. – И женщина указала на симпатичный дом за парком, на другой стороне улицы.

Шарлотта поблагодарила ее и снова села за руль. Развернулась на Пенфилд-кресент и подкатила к дому мэра, оставив машину на улице с включенным двигателем. На часах было 19.04. Надо спешить, времени мало. Она подбежала к двери Гордонов и нажала на звонок. Тишина. Она позвонила еще раз и приложила ухо к двери. Кажется, внутри какой-то шум. Она стала стучать в дверь кулаком, крича: “Кто-нибудь дома?” Никто не ответил. Спускаясь с крыльца, она заметила, что задернутые шторы на одном из окон тихонько шевелятся, а из-за них выглядывает мальчик. Он тут же задернул штору. “Эй, подожди!” – позвала она и кинулась по газону к окну. Но на газоне оказался потоп: ноги Шарлотты ушли в воду. Стоя под окном, она еще раз позвала мальчика. Безуспешно. Дольше оставаться она не могла, надо было возвращаться в театр. Она на цыпочках выбралась по газону на тротуар. Тридцать три несчастья! Сценические туфли промокли насквозь. Она вскочила в фургон и на полной скорости понеслась обратно. На часах было уже 19.09. Скорей!

* * *

– Значит, вы покинули Пенфилд-кресент прямо перед появлением убийцы? – спросил я Шарлотту.

– Да, капитан, – кивнула она. – Задержись я еще на минуту, он бы и меня убил.

– Возможно, он был уже там, – предположил Дерек. – Ждал, когда вы уйдете.

– Возможно, – ответила Шарлотта.

– Вы ничего не заметили? – спросил я.

– Нет, совсем ничего. Мне надо было поскорей вернуться в Большой театр. На Мейн-стрит было столько народу, не протолкнуться, я уж думала, что не успею к началу спектакля. Быстрее было дойти пешком, но я не могла бросить фургон Тенненбаума. В итоге я добралась до театра в девятнадцать тридцать, уже шла официальная часть. Вернула на место ключи от машины и бросилась в свою гримерку.

– А Тенненбаум вас не видел?

– Нет, к тому же я и потом ничего ему не сказала. И без того моя отлучка кончилась весьма печально: Гордона я так и не видела, а Базз, режиссер, обнаружил, что меня нет на месте, потому что загорелся мой фен. Правда, отругать он меня не успел: пора было начинать, он скорее обрадовался, что я на месте, а спектакль имел огромный успех. Больше мы к этому не возвращались.

– Шарлотта, – задал я наконец вопрос, интересовавший нас всех, – зачем вам понадобилось повидать мэра?

– Мне надо было забрать пьесу Харви, “Черную ночь”.

* * *

Стивен Бергдорф и Элис молча завтракали на террасе кафе “Афина”. Элис глядела волком. Стивен боялся поднять на нее глаза и сидел, уткнувшись в тарелку с жареной картошкой.

– Нет, это уму непостижимо, заставить меня ночевать в этой жалкой гостинице! – произнесла она наконец.

Лишившись кредитной карты журнала, Стивен был вынужден снять номер в захудалом мотеле в нескольких милях от Орфеа.

– Ты же мне говорила, что равнодушна к роскоши, – возразил Стивен.

– Но не до такой же степени, Стиви! Я все-таки не селянка!

Пора было идти, Стивен оплатил счет. Когда они переходили Мейн-стрит к Большому театру, Элис снова заныла:

– Не понимаю, Стиви, какого черта мы здесь торчим.

– Ты на обложку “Нью-Йорк литерари ревью” хочешь или нет? Так включись хоть немножко. Нам надо написать статью про этот спектакль.

– Да кому нужна эта нелепая пьеса! А нельзя написать статью про что-нибудь другое, такое, для чего необязательно жить в клоповнике, и попасть на обложку?

Когда Стивен с Элис поднимались по ступенькам, Джерри с Дакотой выходили из автомобиля, припаркованного у театра, а Гулливер подъезжал наконец к театру на патрульной машине.

Сэмюел Пейделин и Островски уже сидели в зале и глядели на сцену, на которой красовался сияющий Кирк Харви. Это был великий день.

* * *

В полиции Орфеа Шарлотта Браун рассказывала нам, как и почему Кирк Харви в 1994 году поручил ей забрать текст “Черной ночи” у мэра:

– Он меня каждый день доставал по этому поводу. Утверждал, что пьеса у Гордона и тот не хочет ее отдавать. В день открытия фестиваля явился ко мне в гримерку и опять пристал с ножом к горлу.

– Харви тогда еще был вашим парнем, верно? – спросил я.

– И да и нет, капитан. Я уже ушла к Алану и порвала с Харви, но он не желал меня отпускать. Устроил мне настоящий ад.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года, 10.10

За девять часов до убийства

Войдя в гримерку, Шарлотта вздрогнула: на диване развалился Кирк Харви в полицейской форме.

– Кирк, что ты тут делаешь?

– Если ты уйдешь, Шарлотта, я покончу с собой.

– Ой, прекрати этот цирк, пожалуйста!

– Этот цирк? – вскричал Харви.

Он соскочил с дивана, выхватил револьвер и засунул дуло себе в рот.

– Кирк, боже правый, перестань! – в ужасе воскликнула Шарлотта.

Он сунул револьвер обратно в кобуру.

– Как видишь, я не шучу.

– Вижу, Кирк. Но между нами все кончено, смирись с этим наконец.

– Чем этот Алан Браун лучше меня?

– Всем.

Он со вздохом сел.

– Кирк, сегодня фестиваль открывается, тебе разве не надо на службу? У вас там, наверно, дел по горло.

– Не хотел тебе говорить, Шарлотта, но на работе у меня все плохо. Просто очень плохо. Мне нужна моральная поддержка. Ты не можешь бросить меня сейчас.

– Кирк, все кончено. Точка.

– Шарлотта, у меня вся жизнь идет под откос. Сегодня вечером я должен был блистать со своей пьесой. Я бы дал тебе главную роль! Если бы эта скотина Джозеф Гордон позволил ее сыграть…

– Кирк, твоя пьеса не слишком хороша.

– Ты что, и вправду хочешь меня доконать?

– Нет, я пытаюсь открыть тебе глаза. Перепиши пьесу, улучши ее, и ты наверняка покажешь ее на будущий год.

– И ты согласишься на главную роль? – с надеждой спросил Харви.

– Конечно, – солгала Шарлотта, только чтобы он ушел из гримерки.

– Тогда помоги мне! – взмолился Харви, падая на колени. – Помоги мне, Шарлотта, иначе я с ума сойду!

– Чем тебе помочь?

– Текст моей пьесы у Гордона, он отказывается ее отдавать. Помоги мне ее забрать.

– Как это твоя пьеса у Гордона? Ты не оставил себе копии?

– Ну, примерно две недели назад у меня вышло недоразумение с парнями на службе. И они в наказание разгромили мой кабинет. Уничтожили все мои тексты. У меня все было там, Шарлотта. От “Черной ночи” ничего не осталось. Только копия, которая у Гордона. Если он ее не вернет, я за себя не отвечаю!

Шарлотта смотрела на отчаявшегося, несчастного человека у своих ног. Когда-то она его любила. И знала, сколько сил он отдал этой пьесе.

– Кирк, – сказала она, – если я добуду пьесу у Гордона, ты обещаешь оставить нас с Аланом в покое?

– О, Шарлотта, даю честное слово!

– Где Гордон живет? Завтра схожу к нему.

– На Пенфилд-кресент. Но ты должна сходить к нему сегодня.

– Кирк, это невозможно, мы будем репетировать по крайней мере до половины седьмого.

– Шарлотта, умоляю. Если чуть-чуть повезет, я попробую после вашего спектакля попасть на сцену и почитаю пьесу. Люди останутся послушать, не сомневаюсь. Я зайду к тебе в антракте и заберу пьесу. Обещай, что сходишь к Гордону сегодня же.

Шарлотта вздохнула. Харви внушал ей жалость. Она знала, что он живет только фестивалем.

– Обещаю, Кирк. Зайди в антракте, около девяти. Пьеса будет у меня.

* * *

В комнате для допросов Дерек прервал рассказ Шарлотты:

– Значит, Харви хотел читать именно “Черную ночь”?

– Да, – кивнула она. – А что?

– Но Базз Ленард нам говорил про монолог “Я, Кирк Харви”.

– Да нет, – объяснила Шарлотта. – Ведь Гордона убили, и Кирк так и не получил назад свою пьесу. И на следующий день разыграл какую-то бессвязную импровизацию под названием “Я, Кирк Харви”, она начиналась словами “Я, Кирк Харви, человек без пьесы”.

– А, без пьесы – потому что у него не осталось экземпляров “Черной ночи”, – понял Дерек.

Значит, бурная сцена между Кирком Харви и Гордоном, которую наблюдал Базз Ленард в 1994 году, действительно касалась “Черной ночи”. Именно ее текст порвал мэр. Но почему Кирк считал, что у Гордона есть еще один экземпляр текста? Шарлотта не имела об этом никакого представления.

– Почему вы тогда никому не сказали, что были за рулем фургона? – спросил я.

– Потому что про фургон Тенненбаума заговорили уже после фестиваля и я не сразу об этом узнала. Я ненадолго вернулась в Алабаму, а потом несколько месяцев стажировалась у одного ветеринара в Питтсбурге. В Орфеа я вернулась только через полгода, поселилась здесь с Аланом, и только тогда мне рассказали, что произошло. Тенненбаума же в любом случае уличили. Ведь это он их убил, да?

Мы промолчали.

– А Харви? Он с вами об этом говорил? – снова спросил я.

– Нет. После фестиваля Харви не подавал о себе никаких вестей. А в январе 1995 года, когда я переехала в Орфеа, мне сообщили, что он загадочным образом исчез. Никто не знал почему.

– Думаю, Харви уехал, потому что считал убийцей вас, Шарлотта.

– Что? – удивилась она. – Он думал, что я встретилась с мэром, тот отказался отдавать пьесу и я в наказание всех поубивала?

– Не могу ничего утверждать, – ответил я, – но знаю одно: Островски, критик, видел, как вы уезжали из Большого театра на фургоне Тенненбаума непосредственно перед убийством. Вчера вечером он нам все рассказал. Узнав, что Тенненбаума обвиняют именно из-за этого фургона, он пошел к Харви и сообщил, что видел вас. Дело было в октябре 1994 года. Думаю, Кирк был так потрясен, что счел за лучшее исчезнуть.

Значит, Шарлотта Браун была ни при чем. Из полиции она немедленно отправилась в театр. Мы об этом узнали от Майкла Берда: он сидел там и пересказал нам эту сцену.

Когда Шарлотта появилась в зале, Харви радостно воскликнул:

– Вот и Шарлотта! Какой прекрасный день. Роль трупа мы уже отдали Джерри, а роль полицейского – Островски.

Шарлотта молча направилась к нему.

– С тобой все в порядке? – спросил Харви. – У тебя какой-то странный вид.

Она смерила его взглядом и тихо спросила:

– Ты сбежал из Орфеа из-за меня, Кирк?

Он не ответил.

– Ты знал, что за рулем фургона Тенненбаума была я, и решил, что это я всех поубивала?

– Не важно, что я думаю, Шарлотта. Важно, что я знаю. Я обещал твоему мужу: если он даст мне сыграть пьесу, он узнает все.

– Кирк, погибла молодая женщина. И убил ее наверняка тот же человек, что расстрелял семью Гордонов. Мы не можем дожидаться двадцать шестого июля, ты должен все рассказать сейчас.

– Когда откроется фестиваль, вы в тот же вечер все узнаете, – повторил Харви.

– Но это же безумие, Кирк! Почему ты так себя ведешь? Люди умерли, ты можешь понять?

– Да, умерли, и я вместе с ними! – крикнул Харви.

Повисло долгое молчание. Все взоры были устремлены на Кирка и Шарлотту.

– Так что же, до субботы полиция должна сидеть сложа руки и ждать, когда кончится спектакль и ты соблаговолишь рассказать, что тебе известно? – в отчаянии воскликнула Шарлотта. В ее голосе слышались слезы.

Харви удивленно посмотрел на нее:

– Когда кончится спектакль? Нет, это будет скорее ближе к середине.

– К середине? Середине чего? Кирк, я уже вообще ничего не понимаю! – Шарлотта была вне себя.

Кирк мрачно взглянул на нее и произнес:

– Я сказал, что вы все узнаете на премьере, Шарлотта. Это значит, что ответ содержится в пьесе. “Черная ночь” проливает свет на это дело. Вам все объяснят актеры, а не я.

Дерек Скотт

Самое начало сентября 1994 года.

С момента убийства прошел месяц, и теперь у нас с Джесси не оставалось сомнений в виновности Теда Тенненбаума. Расследование было почти завершено.

Тенненбаум убил Гордона, потому что мэр вымогал у него взятку за возможность продолжать работы в кафе “Афина”. Денежные суммы, снятые и положенные на счет у того и другого, совпадали, свидетель утверждал, что Тед уходил с дежурства в Большом театре как раз в момент убийства, его фургон видели у дома мэра. Не говоря уж о том, что он, по нашим данным, был отличным стрелком.

Любой другой коп давно бы уже отправил Тенненбаума в камеру предварительного заключения и предоставил судебной системе довершить работу. Фактов в поддержку обвинения в преднамеренном убийстве и для начала судебного разбирательства было в избытке, но именно в этом и заключалась проблема: зная Тенненбаума и его дьявола адвоката, мы опасались, что они убедят присяжных в наличии разумного сомнения, которое толкуется в пользу обвиняемого. И Тенненбаума оправдают.

Поэтому мы не хотели торопиться с его арестом. Майор, наблюдая наши успехи, был теперь на нашей стороне, и мы решили немного подождать. Время работало на нас. Тенненбаум рано или поздно забудет осторожность и совершит ошибку. От терпения зависела наша с Джесси репутация. Коллеги и начальство следили за каждым нашим шагом, и мы это знали. Нам хотелось быть молодыми неутомимыми копами, отправившими за решетку убийцу четырех человек, а не дилетантами, опозоренными оправданием виновного с последующей компенсацией ему материального и морального ущерба со стороны государства.

К тому же в расследовании был еще один недоработанный момент: орудие убийства. “Беретта” со сбитым серийным номером. Оружие бандита. Именно это нас и интересовало: откуда у выходца из почтенной манхэттенской семьи подобное оружие?

В поисках ответа на этот вопрос мы втайне прочесывали Хэмптоны. Особенно нас занимал пресловутый злачный бар в Риджспорте, у которого Тенненбаума несколько лет назад повязали за драку. Мы целыми днями торчали у этого заведения в надежде, что там появится Тенненбаум. Но результатом этой инициативы оказался вызов с утра пораньше в кабинет майора Маккенны. Кроме самого Маккенны, там сидел какой-то тип, который с порога нас облаял:

– Специальный агент Грейс, АТО. Значит, это вы те два мудака, что срывают федеральное расследование?

– Добрый день, мистер Любезность, – представился я. – Я сержант Дерек Скотт, а это…

– Я знаю, кто вы такие, клоуны! – оборвал меня Грейс.

Майор объяснил нам ситуацию более тактично:

– АТО заметило ваше присутствие у одного бара в Риджспорте, за которым они уже наблюдают.

– Мы арендовали дом напротив бара. Мы там все последние месяцы сидим.

– Мистер специальный агент, можно узнать, что вам известно про этот бар? – спросил Джесси.

– Мы на него вышли после того, как один тип, задержанный за ограбление банка на Лонг-Айленде, пошел на сделку со следствием в обмен на сокращение срока. Он рассказал, что купил оружие в этом баре. В ходе расследования мы поняли, что, возможно, там перепродают ворованное армейское вооружение. Причем ворованное изнутри, если вы понимаете, о чем я. То есть в этом замешаны военные. Поэтому не обижайтесь, но больше я ничего сказать не могу. Дело весьма щекотливое.

– Но вы хотя бы можете сказать, о какого рода вооружении идет речь? – снова спросил Джесси.

– О пистолетах “беретта” со сбитыми серийными номерами.

Джесси победоносно взглянул на меня: похоже, мы вот-вот забьем решающий гол. Убийца обзавелся орудием преступления именно в этом баре.

Джесси Розенберг

Пятница, 18 июля 2014 года

8 дней до открытия фестиваля

Слова Кирка Харви, сказанные накануне в Большом театре – что имя настоящего убийцы 1994 года станет известно по ходу пьесы, – взбудоражили всю округу. Особенно Орфеа, город так и бурлил. По мне, так Кирк блефовал. Ничего не знал и просто набивал себе цену.

Но одна вещь не давала нам покоя – “Черная ночь”. Все знали, что Гордон порвал текст пьесы, так откуда у него еще один экземпляр? В поисках ответа на этот вопрос мы с Анной и Дереком плыли на пароме, связывающем Порт-Джефферсон в Хэмптонах с Бриджпортом в штате Коннектикут. Мы направлялись в Нью-Хейвен расспросить брата мэра, Эрнеста Гордона, профессора биологии в Йельском университете. После убийства мэра и его семьи он унаследовал все их имущество. Именно он в свое время разбирал дела брата; возможно, ему где-то попадалась пьеса. Он был нашей последней надеждой.

Теперь Эрнесту Гордону, старшему брату Джозефа, было уже за семьдесят. Он принял нас на кухне, предложил кофе и печенье. Там же находилась и его жена. Она явно нервничала.

– По телефону вы сказали, что открылись какие-то новые обстоятельства убийства брата и его семьи? – спросил Эрнест Гордон.

Его жене решительно не сиделось на месте.

– В самом деле, мистер Гордон, – ответил я. – Честно говоря, в последнее время мы обнаружили ряд фактов, заставляющих предполагать, что двадцать лет назад мы могли ошибаться относительно Теда Тенненбаума.

– Вы хотите сказать, что убийца не он?

– Именно это я и имею в виду. Мистер Гордон, вы не припомните, у вашего брата не хранилась пьеса? Под названием “Черная ночь”.

– У брата дома было столько всяких бумажек, что-то невообразимое, – вздохнул Эрнест Гордон. – Я пытался было их разбирать, но утонул. И в результате почти всё выбросил.

– У меня сложилось впечатление, что эта пьеса была для него почему-то важна. Он явно не хотел возвращать ее автору. Это наводит на мысль, что он мог хранить ее в безопасном месте. И не самом очевидном. Там, где никто не станет ее искать.

Эрнест Гордон уставился на нас. Повисла гнетущая тишина. Наконец заговорила его жена:

– Эрни, надо все рассказать. Это может быть очень серьезно.

Гордон-старший вздохнул:

– После смерти брата со мной связался нотариус. Оказывается, Джозеф составил завещание. Меня это удивило, потому что, кроме дома, особого имущества у него не было. Но в завещании значилась банковская ячейка.

– Мы тогда ничего не знали про эту банковскую ячейку, – удивился Дерек.

– Я не стал сообщать про нее в полицию, – признался Эрнест Гордон.

– Но почему?

– Потому что в сейфе были наличные деньги. Много денег. На них мы могли отправить троих детей в университет. И я решил забрать деньги и никому про них не рассказывать.

– Взятки, которые Гордон не успел перевести в Монтану, – догадался Дерек.

– А что еще было в сейфе? – спросил я.

– Какие-то бумаги, капитан. Но, признаюсь, я даже не посмотрел, что это.

– Черт, – ругнулся Дерек, – вы же небось все выбросили!

– Сказать по правде, я не стал сообщать в банк о смерти брата, – сказал Эрнест Гордон. – Нотариусу я дал денег на оплату аренды ячейки до моей смерти. У меня были сильные подозрения, что находившиеся там деньги довольно грязные, и решил, что самый верный способ сохранить в тайне существование ячейки – это поменьше иметь с ней дело. Подумал, что если начну писать в банк, просить аннулировать аренду…

– Что это был за банк, мистер Гордон? – перебил его Дерек.

– Я все верну, обещаю, – заверил Гордон.

– Нам плевать на эти деньги, мы не собираемся морочить вам голову по этому поводу. Но нам совершенно необходимо взглянуть на бумаги, которые ваш брат прятал в этом сейфе.

* * *

Спустя несколько часов мы с Анной и Дереком входили в хранилище маленького частного банка в Манхэттене. Служащий открыл нам ячейку и достал оттуда коробку. Мы поскорей ее открыли.

Внутри оказалась переплетенная стопка бумаги с надписью на обложке:

Кирк Харви

ЧЕРНАЯ НОЧЬ

– Ничего себе! – изумилась Анна. – Почему Гордон хранил текст в банковском сейфе?

– И как эта пьеса связана с убийствами? – задумался Дерек.

Еще в коробке лежали банковские документы. Дерек пролистнул их, и на его лице отразилось любопытство.

– Ты что там нашел, Дерек? – спросил я.

– Это выписки со счетов, с крупными зачислениями. Видимо, откаты. Списания тоже есть. Думаю, это те деньги, которые Гордон отправлял в Монтану перед бегством.

– Мы же и так знаем, что Гордон коррупционер. – Я не понимал, почему он так потрясен.

И тогда он сказал:

– Счет открыт на имя Джозефа Гордона и Алана Брауна.

Значит, Браун тоже замазан. Но сюрпризы на этом не кончились. Из банка мы отправились в окружное отделение полиции штата за экспертным заключением по поводу видеозаписи речи Алана Брауна на открытии фестиваля.

Эксперты по изображению обнаружили на видео крошечный момент, когда в свете театральных прожекторов на оборотной стороне листка, который держал в руках Алан Браун, был виден на просвет текст. Заключение было расплывчатым:

Судя по нескольким словам, которые удалось разобрать, произнесенный оратором текст соответствует тому, что написано на листке.

Когда я взглянул на увеличенный фрагмент, у меня отвисла челюсть.

– В чем дело, Джесси? – спросил Дерек. – Ты же только что сказал, что текст на листке соответствует речи Брауна. И что?

– Дело в том, – ответил я, показывая ему картинку, – что текст отпечатан на машинке. Алан Браун утверждал, что в вечер убийства произнес импровизированную речь. Но это неправда. Он написал ее заранее. Он знал, что Гордон не придет, и все подготовил.

Джесси Розенберг

Суббота, 19 июля 2014 года

7 дней до открытия фестиваля

Банковские документы, обнаруженные в сейфе Гордона, были подлинными. Счет, на который переводились коррупционные деньги, был открыт Гордоном и Брауном. Вместе. Браун собственноручно подписал договор.

На рассвете мы, соблюдая все меры секретности, позвонили в дверь Алана и Шарлотты Браун и доставили обоих на допрос в окружное отделение полиции штата. Шарлотта не могла не знать, что Алан не избежал эпидемии коррупции, разъедавшей Орфеа в 1994 году.

Несмотря на все наши старания увезти Браунов незаметно, какая-то соседка, глазевшая с утра пораньше в окно своей кухни, увидела, как их сажают в две машины полиции штата. Информация разлетелась по окрестным домам с возрастающей по экспоненте скоростью электронных сообщений. Особо недоверчивые даже звонили в дверь к Браунам; среди них был и Майкл Берд, желавший проверить достоверность слухов. Вскоре ударная волна докатилась до всех местных изданий: мэр Орфеа и его жена, скорее всего, задержаны полицией. Заместитель мэра Питер Фрогг заперся у себя дома и не отвечал на лавину телефонных звонков. Гулливер охотно отвечал всем, но сам ничего не знал. Постепенно назревал скандал.

Когда Кирк Харви незадолго до начала репетиций по явился в Большом театре, его встретила целая толпа нетерпеливых журналистов. Все ждали его.

– Кирк Харви, существует ли связь между вашей пьесой и арестом Шарлотты Браун?

Харви на минуту задумался, потом ответил:

– Приходите смотреть пьесу. В ней все сказано.

Журналисты пришли в еще большее возбуждение, и довольный Харви улыбнулся. О “Черной ночи” заговорили все.

* * *

В окружном отделении полиции штата мы допрашивали Алана и Шарлотту в разных комнатах. Первой раскололась Шарлотта: Анна показала ей банковские выписки, найденные в сейфе Гордона. При виде документов Шарлотта побледнела.

– Чтобы Алан брал взятки? – возмутилась она. – Он бы никогда в жизни не сделал ничего подобного! Человека честнее я не знаю!

– Доказательства налицо, Шарлотта, – произнесла Анна. – Узнаёшь его подпись?

– Да, не спорю, подпись действительно его, но есть какое-то другое объяснение. Ни секунды не сомневаюсь. Что он говорит?

– Пока все отрицает, – ответила Анна. – Если он нам не поможет, мы тоже ничем не сможем ему помочь. Он будет передан прокурору и заключен под стражу.

Шарлотта разрыдалась:

– О, Анна, клянусь, я ничего про все это не знаю!..

– Шарлотта, ты нам в прошлый раз все рассказала? – спросила Анна, сочувственно накрыв ее руку своей.

– Одну деталь я опустила, Анна, – призналась Шарлотта, с трудом переводя дыхание. – Алан знал, что Гордоны готовятся сбежать.

– Знал? – удивилась Анна.

– Да, он знал, что в ночь открытия фестиваля они тайком уедут из города.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года, 11.30

За восемь часов до убийства

На сцене Большого театра Базз Ленард давал последние указания окружившим его актерам. Ему хотелось довести до блеска несколько эпизодов. Шарлотта, пользуясь тем, что не была занята в одной из сцен, побежала в туалет. В фойе она столкнулась с Аланом и, сияя, бросилась к нему в объятия. Он увлек ее подальше от посторонних глаз, и они страстно поцеловались.

– Ты пришел посмотреть на меня? – лукаво спросила она.

Ее глаза так и сияли. Но его, казалось, что-то беспокоило.

– Все идет хорошо? – спросил он.

– Просто отлично, Алан.

– От этого полоумного Харви никаких вестей?

– От него как раз есть новость, и скорее хорошая: он сказал, что готов оставить меня в покое. Не грозить больше самоубийством и не устраивать сцен. Отныне он станет держаться корректно. А хочет он только одного: чтобы я помогла вернуть текст его пьесы.

– Это еще что за шантаж? – возмутился Алан.

– Нет, Ал, я сама хочу ему помочь. Он столько трудился над своей пьесой. Вроде бы сохранился только один ее экземпляр, и он у Гордона. Ты можешь его попросить ее вернуть? Или пусть отдаст тебе, а мы передадим Кирку?

Алан немедленно встал на дыбы:

– Шарлотта, забудь про эту историю с пьесой.

– Почему?

– Потому что я тебя об этом прошу. Пусть Харви катится ко всем чертям.

– Алан, почему ты так противишься? Я тебя не узнаю. Согласна, Харви странный. Но ведь может он получить обратно свой текст? Знаешь, сколько труда в него вложено?

– Послушай, Шарлотта, я уважаю Харви как копа и как режиссера, но забудь про его пьесу. Забудь про Гордона.

– Алан, ну окажи мне эту услугу, – не отступалась она. – Ты не знаешь, что такое все время видеть Кирка, который грозит разнести себе башку.

– Так пусть разнесет наконец! – Терпение у Брауна явно лопнуло.

– Не знала, что ты такой мудак, Алан, – обиделась Шарлотта. – Я в тебе ошиблась.

Она повернулась и направилась в зал. Он схватил ее за руку:

– Подожди, Шарлотта. Прости, мне правда очень жаль. Я бы с удовольствием помог Кирку, но это невозможно.

– Да почему?

Поколебавшись, Алан признался:

– Потому что Гордон вот-вот покинет Орфеа. Навсегда.

– Что? Сегодня вечером?

– Да, Шарлотта. Семья Гордонов собирается исчезнуть.

* * *

– Что заставило Гордонов уехать? – спросила Шарлотту Анна спустя двадцать лет после этой сцены.

– Не знаю, – ответила та. – Да я и не хотела знать. Мэр всегда казался мне странным типом. Я хотела только одного – забрать текст пьесы и вернуть его Харви. Но за весь день мне так и не удалось отлучиться из театра. Базз Ленард непременно хотел прогнать отдельные сцены, потом устроил последнюю читку, потом беседовал с каждым из нас по отдельности. Он очень нервничал, что не удастся передать смысл пьесы. Только под самый конец дня у меня выдалась свободная минутка, чтобы съездить к мэру, и я бросилась к нему домой. Даже не зная, в городе они или уже уехали. Я только знала, что это последняя возможность забрать текст.

– А потом? – спросила Анна.

– Когда я узнала, что Гордонов убили, я хотела все рассказать полиции, но Алан меня отговорил. Сказал, что у него могут быть большие неприятности. И у меня тоже, потому что я была возле их дома за мгновение до убийства. Когда я сказала Алану, что меня видела женщина, занимавшаяся гимнастикой в парке, он пришел в ужас: “Она тоже убита. Все, кто что-то видел, убиты. По-моему, тебе лучше никому ничего не говорить”.

Потом Анна пошла в соседнюю комнату к Алану. Она не стала рассказывать про свой разговор с Шарлоттой и сказала только:

– Алан, вы знали, что мэр не придет на церемонию открытия. Ваша якобы импровизированная речь была напечатана на машинке.

Он понурился:

– Уверяю тебя, к смерти семейства Гордонов я отношения не имею.

Анна выложила на стол банковские документы.

– Алан, в 1992 году вы с Джозефом Гордоном открыли совместный счет, на который за два года было переведено больше полумиллиона долларов. Это были откаты за проведение работ по реконструкции публичных зданий в Орфеа.

– Где вы это нашли? – спросил Алан.

– В сейфе, принадлежащем Джозефу Гордону.

– Анна, клянусь, я не замешан в коррупции.

– Тогда объясните вот это все, Алан! Потому что пока вы все отрицаете, и это свидетельствует против вас.

Отбросив последние колебания, Браун наконец заговорил:

– В начале 1994 года я обнаружил, что Гордон берет взятки.

– Как обнаружили?

– Мне поступил анонимный звонок. Дело было в конце февраля. Говорила женщина. Она посоветовала мне изучить бухгалтерию фирм, привлеченных мэрией к строительным работам, и сравнить их внутренние ведомости с теми, что поступали в мэрию. Между ними была весьма существенная разница. Все фирмы систематически завышали стоимость работ; кто-то в мэрии прибирал разницу к себе в карман. Кто-то, от кого зависело окончательное решение при распределении контрактов, то есть либо Гордон, либо я. И я знал, что это не я.

– И как вы поступили?

– Я немедленно отправился к Гордону и потребовал объяснений. Признаюсь, тогда я еще сомневался. Но вот к чему я совсем не был готов, это к тому, что он перейдет в контр атаку.

* * *

Орфеа, 25 февраля 1994 года

Кабинет мэра

Гордон быстро просмотрел документы, которые принес Алан Браун. Тот сидел напротив и, смущенный отсутствием реакции Гордона, спросил:

– Джозеф, успокойте меня. Вы же не замешаны в коррупционном скандале? Вы не требовали денег в обмен на контракты?

Гордон выдвинул ящик стола и, вытащив оттуда какие-то бумаги, протянул их Алану.

– Алан, мы с вами два мелкотравчатых негодяя, – произнес он с сожалением в голосе.

– Это что такое? – спросил Алан, листая документы. – И почему на этой выписке значится мое имя?

– Потому что счет мы открывали вместе, два года назад. Помните?

– Мы открывали счет для мэрии, Джозеф! Вы говорили, что это облегчит ведение отчетности, особенно в части отчетов об издержках. Но здесь я вижу личный счет, никак не связанный с мэрией.

– Надо было читать внимательно, прежде чем подписывать.

– Но, Джозеф, я вам доверял! Вы меня подставили? О боже… Я вам даже паспорт свой давал, чтобы заверить подпись в банке…

– Да, и я вам благодарен за сотрудничество. Это означает, что, если упаду я, упадете и вы, Алан. Эти деньги принадлежат нам обоим. Не пытайтесь изображать из себя правосудие, не пытайтесь сообщить в полицию и не суйте свой нос в этот счет. Все делалось от имени нас обоих. Так что, если вы не намерены делить со мной камеру в федеральной тюрьме по обвинению в коррупции, вам лучше забыть про эту историю.

– Но рано или поздно все раскроется, Джозеф! Хотя бы потому, что все городские предприниматели знают, что вы берете взятки!

– Кончайте стенать как чайка, Браун. Все фирмачи замазаны точно так же, как вы. Они ничего не скажут, потому что тоже виновны. Можете быть спокойны. И потом, это продолжается не первый день, и все довольны: фирмы обеспечены работой, они не будут ставить на кон свое благополучие только ради того, чтобы поиграть в рыцарей без страха и упрека.

– Джозеф, вы не понимаете. Кто-то в курсе ваших махинаций и готов заговорить. Я получил анонимный звонок. Благодаря ему я все и обнаружил.

В глазах Гордона первый раз мелькнула паника.

– Что? Кто?

– Не знаю, Джозеф. Я же сказал, звонок был анонимный.

* * *

В комнате для допросов Алан молча смотрел на Анну.

– Я был замазан с ног до головы, Анна, – произнес он. – Я знал, что не смогу доказать свою непричастность к общей коррупции. Счет был открыт на мое имя. Гордон был сущий дьявол, он все предусмотрел. Иногда он казался вялым, рохлей, но на самом деле всегда знал, что делает. Я был в его власти.

– Что произошло потом?

– Из-за этой истории с анонимным звонком Гордон начал нервничать. Он был уверен, что все будут держать язык за зубами, и не предвидел такого поворота. Из этого я сделал вывод, что все прогнило еще сильнее, чем я предполагал, и он рискует очень многим. Следующие месяцы были очень трудными. Наши отношения стали токсичными, но приходилось сохранять лицо. Не тот человек был Гордон, чтобы сидеть сложа руки, и я подозревал, что он ищет выход из положения. И действительно, однажды вечером, в апреле, он назначил мне встречу на парковке у причала. Сказал, что скоро уедет из города. “Куда, Джозеф?” – спросил я. “Не важно”. – “Но когда?” – “Как только разберусь с этим бардаком”. Прошло еще два месяца, мне они показались вечностью. В конце июня 1994 года он снова вызвал меня на парковку и сказал, что уедет в конце лета. “После фестиваля я объявлю, что не буду выдвигаться на выборах в сентябре. И сразу же уйду в отставку”. – “Почему бы вам не уехать раньше? Зачем ждать еще два месяца?” – “С марта я постепенно снимаю деньги со счета. Перевожу понемногу, чтобы не вызывать подозрений. В таком ритме к концу лета счет будет пуст. Идеальный тайминг. Тогда мы с вами закроем счет. Его больше не будет. И никто никогда вас не побеспокоит. Город станет вашим. Вы же всегда этого хотели, разве нет?” – “А до тех пор? Ведь это дело может вскрыться и утопить нас в любой момент. Даже если вы закроете счет, все равно где-то следы транзакций сохранятся. Нельзя взять и все стереть, как губкой, Джозеф!” – “Не надо истерик, Алан. Я обо всем позаботился. Как всегда”.

– Гордон сказал: “Я обо всем позаботился”? – переспросила Анна.

– Да, это его подлинные слова. Никогда не забуду, с каким лицом он их произнес, – ледяным, жутким. Надо же, я столько времени провел рядом с ним и так и не понял, что Джозеф Гордон не из тех, кто позволит встать у него на пути.

Анна, записывая, кивнула. Потом подняла глаза на Брауна и спросила:

– Но если Гордон собирался уезжать после фестиваля, почему он изменил свои планы и решил сбежать в вечер открытия?

Алан поморщился.

– Это вам Шарлотта сказала, да? Кроме нее, некому, об этом знала только она. Чем меньше времени оставалось до фестиваля, тем труднее мне было выносить, что Гордон, никак не участвовавший ни в его создании, ни в организации, присваивает себе все заслуги. Все, что он совершил, это опять набил себе карманы, раздавая разрешения на установку передвижных киосков на Мейн-стрит. Меня это достало. Он настолько потерял стыд, что заказал брошюрку во славу себя. Все его поздравляли, что ж за наглость такая! Накануне фестиваля я пошел к нему в кабинет и потребовал, чтобы к завтрашнему утру его здесь не было. Я не хотел, чтобы он пожинал все лавры от этого мероприятия, произносил речь на открытии. Он рассчитывал уехать из Орфеа спокойно, осыпанный почестями, оставив по себе нетленную память как о крупном политике. Но ведь все сделал я! Для меня это было неприемлемо. Я хотел, чтобы Гордон сбежал, как побитая собака, чтобы он жалким образом дезертировал. В общем, я потребовал, чтобы в ночь на 29 июля он исчез. Но он отказался. Утром 30 июля 1994 года я обнаружил, что он специально, чтобы меня позлить, расхаживает по Мейн-стрит и делает вид, будто проверяет, все ли в порядке. Я сказал, что немедленно поеду к нему и все расскажу его жене. Вскочил в машину и понесся на Пенфилд-кресент. В ту самую минуту, когда его жена Лесли, приветливо улыбаясь, открывала мне дверь, я услышал, что вслед за мной на полной скорости примчался Гордон. Лесли была уже в курсе. Сидя у них на кухне, я сказал: “Если вы до вечера не уедете из Орфеа, я всем расскажу, прямо со сцены Большого театра, что Джозеф Гордон – коррупционер. Все вывалю, ничего не утаю! За себя я не боюсь. Сегодня ваш последний шанс скрыться”. Джозеф и Лесли поняли, что я не блефую. Я действительно готов был сорваться. Они обещали, что самое позднее вечером исчезнут из города. Выйдя от них, я отправился в Большой театр. Время шло к обеду. Я встретил Шарлотту, которая вбила себе в голову, что должна забрать у Гордона один документ, эту долбаную пьесу, которую написал Харви. Она так упрямилась, что мне пришлось ей рассказать, что в ближайшие часы Гордон скроется из города.

– Значит, только вы с Шарлоттой знали, что Гордоны в тот же день уедут? – спросила Анна.

– Да, только мы двое. В этом я уверен. Зная Гордона, вряд ли можно предположить, что он кому-то что-то сказал. Он терпеть не мог неожиданностей, привык все держать под контролем. Потому-то я никак не могу понять, кто мог убить его прямо дома. Кто мог знать, что он там? Официально ему положено было в это время быть в Большом театре вместе со мной, пожимать гостям руки. В программе так и было написано: “19.00–19.30: официальный прием в фойе Большого театра с участием мэра Джозефа Гордона”.

– А что сталось с банковским счетом? – спросила Анна.

– Так и остался открытым. В налоговую о нем не заявляли, и его словно бы не существовало. Я к нему не притрагивался, мне казалось, что это лучший способ похоронить всю эту историю. Там наверняка еще оставалось немало денег.

– А пресловутый анонимный звонок? Вы в конце концов выяснили, кто звонил?

– Нет, Анна, так и не выяснил.

* * *

В тот вечер Анна пригласила нас с Дереком к себе домой на ужин.

Мы оросили трапезу несколькими бутылками отличного бордо, и, когда после кофе попивали ликер в гостиной, Анна предложила:

– Если хотите, можете переночевать здесь. В гостевой комнате довольно удобная кровать. Новая зубная щетка каждому из вас найдется, а футболку себе подберете какую угодно: у меня от бывшего мужа осталась целая куча, я их зачем-то храню.

– Прекрасная мысль, – решил Дерек. – Расскажем друг другу про нашу жизнь. Анна про своего бывшего, я про свои административные кошмары, а Джесси – про свой проект ресторана.

– Ты собираешься открывать ресторан, Джесси? – спросила Анна.

– Не слушай его, Анна, он, бедняжка, просто перепил.

Дерек заметил на журнальном столике текст “Черной ночи”, Анна взяла ее домой почитать.

– Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? – сказал он, беря в руки пьесу.

Все сразу посерьезнели.

– Не понимаю, почему эта пьеса представляла для Гордона такую ценность, – сказала Анна.

– Настолько, чтобы хранить ее в банковском сейфе, – подхватил Дерек.

– Вместе с банковскими документами, обличающими Брауна, – добавил я. – Может, он хранил эту пьесу как гарантию защиты от кого-то?

– Думаешь, от Кирка Харви? – спросила Анна.

– Не знаю, – ответил я. – В любом случае сам по себе текст пьесы особого интереса не представляет. И Браун утверждает, что Гордон при нем никогда ее не упоминал.

– Можно ли верить Алану Брауну? – усомнился Дерек. – Учитывая, сколько всего он от нас скрыл…

– Ему вроде незачем врать, – заметил я. – К тому же мы с самого начала знали, что в момент убийства он находился в фойе Большого театра, приветствовал десятки гостей.

Мы с Дереком оба прочли пьесу Харви, но, видимо, слишком устали и так и не поняли, что такого в ней нашла Анна.

– А может, это как-то связано с подчеркнутыми словами? – предположила она.

– Подчеркнутыми словами? – удивился я. – Ты о чем?

– В тексте десяток слов подчеркнуты карандашом.

– Я думал, это пометки Харви, – сказал Дерек. – Может, он какие-то поправки хотел внести.

– Нет, по-моему, тут что-то другое, – ответила Анна.

Мы сгрудились у стола. Дерек взял текст, а Анна записывала слова, которые он произносил. У нас получилась какая-то тарабарщина:

Дороге желаю еще ревет его мелочи авеню йогурта яблочный фыркнула он летнего давай.

– И что это может значить? – в недоумении спросил я.

– Может, код какой-то? – предположил Дерек.

Анна склонилась над листком.

Ей явно пришла в голову какая-то мысль. И она переписала фразу так:

Дороге Желаю Еще Ревет Его Мелочи Авеню Йогурта Яблочный

Фыркнула Он Летнего Давай.

ДЖЕРЕМАЙЯ ФОЛД

Дерек Cкотт

Середина сентября 1994 года. С момента убийства прошло полтора месяца.

Если сведения спецагента Грейса из АТО подтвердятся, то мы, считай, обнаружили источник происхождения оружия, из которого было совершено убийство: бар в Риджспорте, где можно было из-под прилавка обзавестись армейской “береттой” со сбитым серийным номером.

По просьбе АТО мы с Джесси в качестве жеста доброй воли немедленно сняли наружное наблюдение в Риджспорте. Теперь нам оставалось только ждать, чтобы АТО решило наконец произвести обыск, и мы занимались другими делами. Наше терпение и дипломатичность принесли плоды: однажды под вечер, в середине сентября, спецагент Грейс позвал нас принять участие в гигантской облаве, которую они собирались устроить в баре. В ходе облавы было изъято оружие и военное снаряжение, в том числе “беретты” последней модели из украденной партии. Кроме того, они задержали капрала-пехотинца, который откликался на имя Зигги и бестолковость которого заставляла предполагать, что он скорее пешка, чем мозговой центр торговли оружием.

В этом деле у каждого был свой интерес: АТО вместе с военной полицией, включившейся в дело, считали, что Зигги не мог добывать оружие в одиночку. А нам надо было выяснить, кому он продавал свои “беретты”. В итоге мы пришли к взаимовыгодному соглашению: АТО даст нам допросить Зигги, а мы заставим капрала пойти на сделку со следствием – в обмен на сокращение срока он выдаст АТО имена сообщников. Все остались довольны.

Мы выложили перед Зигги стопку фотографий, среди которых было фото Теда Тенненбаума.

– Зигги, у нас к тебе большая просьба, окажи нам помощь, – сказал Джесси.

– Да я и в лицо-то никого не запомнил, правда.

Тогда Джесси шлепнул перед Зигги фото электрического стула и спокойно сказал:

– Если не будешь говорить, тебя ждет вот это.

– За что?! – задохнулся Зигги.

– Из одного из твоих пистолетов были убиты четыре человека. В их убийстве обвинят тебя.

– Но я же не виноват! – взвыл Зигги.

– Это ты судье будешь рассказывать, Зигушечка моя. Если только память к тебе не вернется, – объяснил Джесси.

– Покажите фотки еще раз, – взмолился капрал. – Я не разглядел.

– Может, хочешь сесть поближе к окну, где светлее? – предложил Джесси.

– Да, мне просто темно было, – закивал Зигги.

– О, конечно, главное – это правильное освещение.

Капрал подвинулся к окну и стал внимательно рассматривать каждое фото.

– Вот этому я ствол продал, – уверенно сказал он.

И протянул нам снимок Теда Тенненбаума.

– Точно помнишь? – спросил я.

– На все сто.

– И когда ты продал ему ствол?

– В феврале. Я его и раньше в баре видел, только давно, несколько лет назад. Он хотел ствол. Наличность была при нем. Я ему продал “беретту” и патроны. Больше я его не видел.

Мы с Джесси торжествующе переглянулись: наконец-то Тед Тенненбаум попался.

– 1. <emphasis>Dies irae</emphasis>: День гневаПонедельник, 21 июля – пятница, 25 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Понедельник, 21 июля 2014 года

5 дней до открытия фестиваля

Орфеа бурлил. Весть о том, что во время спектакля будет раскрыто имя убийцы, оставшегося безнаказанным, разлетелась по округе с быстротой молнии. За выходные в город съехались толпы журналистов. Целые орды падких на сенсацию туристов присоединились к местным жителям, которых тоже снедало любопытство. Забитую народом Мейн-стрит с бою брали уличные торговцы, снабжавшие публику напитками, едой и даже футболками с принтом “я был в орфеа. я знаю, что случилось в 1994 году”. Вокруг Большого театра, вход в который был перекрыт полицией, царила немыслимая толчея; десятки телевизионщиков, выстроившись в ряд, регулярно выходили в прямой эфир:

– Кто убил семейство Гордонов, женщину на пробежке и журналистку, которая приблизилась к разгадке? Мы получим ответ через пять дней здесь, в Орфеа, штат Нью-Йорк…

– Через пять дней одна из самых невероятных пьес, когда-либо представленных на подмостках, раскроет нам все тайны…

– По улицам мирного городка в Хэмптонах бродит убийца, и пьеса назовет его имя…

– Здесь, в Орфеа, реальность превосходит любой вымысел. Городские власти объявили, что в день открытия фестиваля город будет оцеплен. Ожидается подкрепление из соседних населенных пунктов. Большой театр, где в настоящий момент идут репетиции спектакля, круглосуточно охраняется…

Городская полиция работала на износ. В довершение всего Гулливер был занят на репетициях, и руководство осуществлял Монтейн. Ему помогали прибывшие на место силы местной полиции и полиции штата.

К общей фантасмагорической атмосфере добавлялись политические волнения: после того как были обнародованы последние данные, Сильвия Тенненбаум требовала официально оправдать брата. Она организовала комитет поддержки, позировавший перед телекамерами с плакатами “Теду – справедливый суд!”. Кроме того, Сильвия требовала отставки мэра и досрочных муниципальных выборов, на которых собиралась выдвинуть свою кандидатуру. Стоило кому-то из журналистов обратить на нее внимание, как она начинала кричать:

– Полиция допрашивала Брауна по делу об убийствах 1994 года! Он утратил наше доверие!

Но Браун как истинный политикан отнюдь не собирался покидать свой пост. Царившее повсюду возбуждение играло ему на руку: Орфеа, как никогда, требовался лидер. Несмотря на все вопросы, возникшие в связи с его вызовом в полицию, Браун еще далеко не исчерпал кредит доверия, и горожане, озабоченные сложившейся ситуацией, не желали в момент кризиса остаться без мэра. А городские торговцы и вовсе были на седьмом небе: рестораны и гостиницы переполнены, в сувенирных магазинах не успевали реагировать на ажиотажный спрос, все предвкушали рекордные прибыли во время фестиваля.

Но одного обстоятельства не знал никто. В окутанном тайной Большом театре, куда больше не пускали никого, кроме труппы, пьеса Кирка Харви трещала по всем швам. Ни о каких невероятных разоблачениях, столь желанных публике, не было и речи. Мы узнали об этом от Майкла Берда, нашего бесценного помощника. Майкл, пользовавшийся доверием Кирка Харви, был единственным человеком со стороны, который имел доступ в Большой театр. Харви выдал ему специальную аккредитацию в обмен на обещание не рассказывать до премьеры о содержании пьесы. “Нам непременно нужен журналист, однажды он сможет засвидетельствовать, что произошло в Орфеа”, – заявил Кирк. Так что мы поручили Майклу быть нашими глазами в зале, снимать для нас на видео ход репетиций. В то утро он позвал нас к себе домой, просмотреть отснятые накануне эпизоды.

Он жил с семьей за пределами Орфеа, в прелестном доме на пути в Бриджхэмптон.

– А что, зарплаты главного редактора местной газеты хватает, чтобы за все это платить? – спросил Дерек у Анны, когда мы подходили к дому.

– Отец его жены – человек весьма состоятельный, – пояснила та. – Клайв Дэвис, может, слышали про такого? Несколько лет назад выдвигался в мэрию Нью-Йорка.

Встретила нас жена Майкла. Очень красивая блондинка лет под сорок, то есть сильно моложе мужа. Она предложила нам кофе и провела в гостиную, где Майкл возился с телекабелями, подключал их к компьютеру.

– Спасибо, что пришли, – произнес он. Вид у него был огорошенный.

– Что случилось, Майкл? – спросил я.

– По-моему, Кирк окончательно рехнулся.

Он включил компьютер, и перед нами на телеэкране предстала сцена Большого театра. Сэмюел Пейделин изображал труп, а Джерри – полицейского. Харви, с какой-то переплетенной брошюрой в руках, наблюдал за ними.

– Хорошо! – Харви возник на экране. – Перевоплотитесь в своего героя! Сэмюел, ты мертвяк мертвяком. А ты, Джерри, гордый полицейский!

Харви открыл брошюру и стал читать:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка.

– Что это у него за бумажки? – спросил я Майкла.

– Пьеса целиком. Вроде бы в ней все написано. Я попытался заглянуть, но Харви не выпускает ее из рук. Говорит, содержание настолько важное, что сцены он будет цедить по капле. Даже если актеры не успеют выучить текст к открытию фестиваля и им придется читать с листа.

Харви: Отчаявшиеся водители яростно сигналят.

Элис и Стивен изобразили застрявших в пробке нетерпеливых водителей.

Вдруг появилась Дакота.

Харви: По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Дакота (женщина): Что случилось?

Джерри (полицейский): Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Дакота: На мотоцикле?

Джерри: Да, врезался в дерево на полной скорости. Мокрое место осталось.

– Никак не съедут с первой сцены, – сказала Анна.

– Погодите, – предупредил Берд, – самая красота впереди.

Харви на экране внезапно заорал:

– А теперь – Пляска Смерти!

Все актеры хором закричали: “Пляска смерти! Пляска смерти!”, и на сцену выскочили Островски и Рон Гулливер в трусах.

– Это что за балаган? – ужаснулся Дерек.

Островски с Гулливером подбежали к рампе. Гулливер держал в руках чучело какого-то зверя. С минуту смотрел на него, потом взмолился:

– Росомаха, росомаха, конец близко, спаси нас от страха! – и в обнимку с ней нелепо закувыркался по сцене.

Островски, раскинув руки, обвел взором пустые ряды и возопил:

– Dies irae, dies illa, Solvet saeclum in favilla!

У меня глаза полезли на лоб.

– Теперь еще и латынь?

– Карикатура какая-то, – сказал Дерек.

– Латинские фразы взяты из какого-то средневекового текста про Апокалипсис, – пояснил нам Майкл, успевший навести справки. – Там говорится о Судном дне.

И он прочел нам перевод этого фрагмента:

– “День гнева, тот день повергнет мир во прах”!

– Звучит угрожающе, – заметила Анна.

– Как и надписи, которые Харви в 1994 году понаписал по всему городу, – напомнил Дерек. – Может, Судный день и есть “Черная ночь”?

– А меня другое поражает, – сказал я. – Спектакль ведь точно не будет готов вовремя. Харви пытается всех надуть. Зачем? Что он такое задумал?

Допросить Харви мы не могли, он находился под защитой майора Маккенны, мэра и полиции Орфеа. Единственной нашей зацепкой был Джеремайя Фолд. Мы спросили про него у Майкла Берда, но это имя ничего ему не говорило.

– Как ты думаешь, это не может быть не “Джеремайя Фолд”, а еще какое-то слово? – спросил я у Анны.

– Сомневаюсь, Джесси. Я вчера целый день читала и перечитывала эту “Черную ночь”. Перепробовала все возможные комбинации, но больше ничего подходящего не выходит.

Почему кто-то скрыл код в тексте “Черной ночи”? И кто это сделал? Кирк Харви? Что ему было известно на самом деле? Что за игру он вел с нами и со всем городом?

В этот момент у Анны зазвонил телефон. Это был Монтейн:

– Анна, мы тебя обыскались. Срочно приезжай, ночью ограбили твой кабинет.

Когда мы примчались, все коллеги Анны толпились на пороге ее кабинета, созерцая осколки стекла на полу и сорванные жалюзи и пытаясь понять, что произошло. Ответ, впрочем, лежал на поверхности. Здание было одноэтажное, все кабинеты находились в его задней части и выходили окнами на полоску газона, обнесенную деревянным заборчиком. Камеры слежения были только на парковке и у главного входа. Незваному гостю явно не составило труда перешагнуть забор; по газону он подошел к окну кабинета. Потом содрал жалюзи, выбил стекло, чтобы открыть окно, и проник в помещение. Вторжение заметил один полицейский, который хотел положить Анне на стол почту.

Другой полицейский заходил к ней накануне под вечер, все было в порядке. Значит, это случилось ночью.

– Как так вышло, что никто ничего не заметил? – спросил я.

– Если все патрулируют одновременно, на месте никого нет, – сказала Анна. – Такое иногда бывает.

– А шум? – недоумевал Дерек. – Ведь, чтобы сорвать жалюзи, надо устроить жуткий грохот. Неужто никто ничего не слышал?

Но здание полиции окружали только офисы и городские склады. Единственными свидетелями могли стать разве что пожарные из соседней казармы. Но когда кто-то из полицейских сообщил, что около часа ночи случилось крупное ДТП, на которое выехали все патрули и пожарные из казармы, мы поняли, что руки у незваного гостя были развязаны.

– Он где-то прятался, – поняла Анна, – ждал подходящего момента. Причем ждал, наверно, даже несколько дней.

Просмотр записей с внутренних камер наблюдения показал, что в здание никто не заходил. Одна камера находилась в коридоре и была направлена прямо на дверь кабинета Анны. Дверь не открывалась. Тот, кто проник в кабинет, там и оставался. Значит, нацелился именно в это помещение.

– Ничего не понимаю. Тут и красть-то нечего, к тому же все на месте, – сказала Анна.

– Красть нечего, зато посмотреть есть на что, – ответил я, указывая на магнитную доску и стены, завешанные документами по нашему делу. – Человек, который сюда проник, хотел знать, как движется расследование. И получил доступ к работе Стефани и нашей.

– Наш убийца рискует, – произнес Дерек. – Начинает паниковать. Подставляется. Анна, кому известно, что твой кабинет здесь?

Анна пожала плечами:

– Всем. Я имею в виду, это же не секрет. Даже когда люди приходят подать жалобу, они идут по коридору и видят мой кабинет. Мое имя написано на двери.

Дерек отозвал нас в сторонку и очень серьезно прошептал:

– Тот, кто сюда проник, рисковал не зря. Он прекрасно знал, что находится у тебя в кабинете. Это кто-то здешний.

– О господи, – сказала Анна, – думаешь, это коп?

– Если бы это был коп, Анна, он мог бы просто зайти в кабинет в твое отсутствие, – заметил я.

– И попался бы, – возразил Дерек. – Его бы записала камера в коридоре. Если он считает, что за ним следят, для него главное – не совершать ошибок. Зато, взламывая окно, он заметал следы. Возможно, в полиции завелся крот.

Значит, работать здесь теперь небезопасно. Но куда идти? У меня в окружном отделении полиции штата уже не было своего кабинета, а Дерек работал в опен-спейсе. Нам нужно было место, где нас никто не станет искать. И тогда мне на ум пришел архивный зал “Орфеа кроникл”: туда мы могли приходить незаметно, прямо через служебный вход редакции.

Майкл Берд с радостью устроил нас в архиве.

– Никто не узнает, что вы здесь, – заверил он. – Журналисты никогда не спускаются в подвал. Я вам дам и ключ от архива, и дубликат, тогда входить сможете только вы. И ключ от служебного входа. Приходите, когда хотите, хоть днем, хоть ночью.

Спустя несколько часов мы втайне от всех в точности восстановили нашу стену с расследованием.

* * *

В тот вечер Анна собиралась поужинать с Лорен и Полом. Они на недельку приехали в свой дом в Саутхэмптоне и договорились встретиться с ней в кафе “Афина”, взамен провального вечера 26 июня.

Анна заехала домой переодеться и внезапно вспомнила свой разговор с Коди о книге, которую Бергдорф написал про театральный фестиваль. Коди тогда сказал, что весной 1994 года решил отвести закуток в магазине для местных авторов. А если Харви тоже выставил свою пьесу на продажу? Прежде чем отправиться на ужин, она на минутку заскочила к Коди домой. Он сидел на крыльце и потягивал виски, наслаждаясь теплыми сумерками.

– Да, Анна, мы отвели местным авторам комнатку в глубине магазина. Мрачноватый такой чулан. Мы из него сделали еще один зал, назвали его “Читка”. Какой был успех! Мне такой и во сне не снился: туристы так и набросились на местные рассказы. Впрочем, отдел и сейчас существует. В том же помещении. Но я с тех пор снес одну стену и соединил его с магазином. А почему тебя это интересует?

– Просто любопытно. – Анна предпочла уклониться от прямого ответа. – Подумала, вдруг ты помнишь писателей, которые тогда принесли свои тексты.

– Да их целая толпа набежала, – развеселился Коди. – Не переоценивай мою память. Но кажется, в начале лета 1994 года в “Орфеа кроникл” была про это статья. Наверняка у меня в магазине осталась копия, хочешь, схожу? Может, что-то тебе будет полезно.

– Нет, Коди, спасибо огромное. Не стоит трудиться из-за такой ерунды. Завтра зайду в магазин.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Спасибо!

Анна поехала встречаться с Лорен и Полем, но, оказавшись на Мейн-стрит, решила завернуть в редакцию “Орфеа кроникл”. Ужин немножко подождет, ничего с ним не будет. Она обошла здание, вошла в заднюю дверь и оказалась в архиве. Села за компьютер с поисковиком и по ключевым словам “Коди Иллинойс”, “книжный магазин” и “местные авторы” без труда нашла статью, датированную концом июня 1994 года.

В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ ОРФЕА

ЧЕСТВУЮТ ПИСАТЕЛЕЙ ИЗ ХЭМПТОНОВ

Две недели назад в книжном магазине Орфеа появилось небольшое помещение, специально отведенное для местных авторов. Эта инициатива имеет огромный успех у писателей, они спешат заявить о себе и представить свои сочинения. Книг так много, что владелец магазина Коди Иллинойс вынужден брать лишь по одному экземпляру каждого произведения, чтобы всем хватило места.

Рядом была помещена фотография Коди, гордо позирующего в дверном проеме бывшей подсобки, над входом в которую красовалась резная деревянная вывеска наши авторы. За его спиной можно было разглядеть комнатку, стены которой сверху донизу были заставлены книгами и рукописями. Анна взяла лупу и стала внимательно разглядывать каждую обложку. Прямо в середине фотографии она заметила переплетенную брошюру, на которой было написано крупными буквами:

Кирк Харви

ЧЕРНАЯ НОЧЬ

Наконец-то она поняла, где Гордон раздобыл пьесу. В магазине Коди.

* * *

Островски возвращался в “Палас дю Лак” с ночной прогулки в парке. Было тепло. В лобби отеля навстречу критику устремился администратор:

– Мистер Островски, у вас на двери уже несколько дней висит табличка “Не беспокоить”. Я хотел удостовериться, что все хорошо.

– Да, я нарочно ее не снимаю, – ответил Островски. – Я целиком поглощен творческим процессом. Меня ни в коем случае нельзя отвлекать. Искусство непостижимо!

– Разумеется, мистер Островски. Не желаете ли поменять банные полотенца? Не нужны ли вам косметические средства?

– Нет, друг мой. От души благодарю вас за внимание.

Островски поднялся в номер. Ему очень нравилось быть артистом. Он чувствовал себя на своем месте. Словно обрел наконец свою истинную кожу. Открывая дверь, он повторял про себя: Dies irae… dies irae… Включил свет. Вся стена в номере была увешана статьями об исчезновении Стефани. Он долго изучал их. Добавил еще несколько. Потом сел к письменному столу, усыпанному листками с заметками, и посмотрел на царящее над ними фото Меган Пейделин. Поцеловал стекло рамки и произнес: “Я теперь писатель, дорогая”. Взял ручку и написал: “Dies irae, День гнева”.

За несколько километров оттуда, в номере “Мотеля 17”, где теперь обитали Элис и Стивен, назревала бурная ссора. Элис хотела уехать.

– Я хочу в Нью-Йорк, хоть с тобой, хоть без тебя. Мне надоела эта вонючая гостиница и эта паршивая жизнь. Ты не удачник, Стиви. Я с самого начала это знала.

– Ну и уходи, Элис! – отозвался Стивен, не отрываясь от ноутбука: ему надо было кровь из носа сдать первую статью для сайта журнала.

Элис разозлилась, что он так легко ее отпускает:

– Почему ты не хочешь ехать в Нью-Йорк?

– Хочу выяснить все про эту пьесу. Это уникальное произведение.

– Врешь, Стиви! Пьеса – говно! Ты что, считаешь, что Островски в трусах – это театр?

– Уходи, Элис.

– Я возьму твою машину.

– Нет! Поедешь на автобусе! Выкрутишься как-нибудь сама!

– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне, Стиви! Я не животное! Что это на тебя нашло? Надо же, еще недавно носился со мной, как с царицей.

– Элис, послушай. У меня полон рот неприятностей. Из-за истории с кредиткой я могу вылететь из журнала.

– У тебя одно бабло на уме, Стиви! Ты ничего не понимаешь в любви!

– Совершенно верно.

– Я все расскажу, Стиви. Если ты позволишь мне одной уехать в Нью-Йорк, я всю правду про тебя расскажу Скипу Нейлану. Про то, как ты обращаешься с женщинами. Про насилие, которое ты надо мной учинял.

Стивен даже не повернулся. Элис, заметив на столе рядом с ним ключи от машины, решила схватить их и удрать. С криком “Я тебя уничтожу, Стивен!” она кинулась к ключам, но выскочить за дверь не успела: Стивен схватил ее за волосы и втянул обратно. Она взвыла от боли. Он швырнул ее об стену, потом набросился на нее и влепил ей увесистую пощечину.

– Никуда ты не уедешь! – заорал он. – Затащила меня в дерьмо, вот и сиди в нем тоже!

Она в ужасе смотрела на него и плакала. А он вдруг осторожно взял ее лицо в ладони, умильно шепча:

– Прости, Элис. Прости, я сам не понимаю, что делаю. Эта история меня с ума сведет. Я найду тебе гостиницу получше, обещаю. Я все улажу. Прости, любовь моя.

В это же время мимо жуткой парковки “Мотеля 17” в сторону океана катил “порше”. За рулем сидела Дакота. Отцу она сказала, что идет в гостиничный фитнес-зал, а в результате сбежала на его машине. Она сама не знала, соврала ли сознательно или ноги помимо воли понесли ее не туда. Она свернула на Оушен-роуд. Паломничество завершилось у бывшего родительского дома, “Райского сада”. Она взглянула на звонок на воротах. Вместо таблички Семья Райс теперь было написано: Семья Скалини. Она пошла вдоль живой изгороди, заглядывая сквозь листву во двор. Увидела свет. Потом нашла узкий проход. Перешагнула низкий заборчик и пролезла через изгородь. Ветки слегка царапали ей лицо. Она ступила на газон и дошла до бассейна. Никого. Она тихо плакала.

Потом достала из сумки пластиковую бутылку со смесью водки с кетамином и залпом выпила. Легла в шезлонг возле бассейна и, закрыв глаза, под мирный плеск воды стала думать о Таре Скалини.

Дакота Райс

Первый раз я увидела Тару Скалини в марте 2004 года. Мне было девять лет. Мы обе вышли в финал конкурса правописания в Нью-Йорке. И сразу подружились. В тот день ни она, ни я не хотели выигрывать. Мы шли вровень и по очереди намеренно делали ошибку в буквах слова, которое называл нам судья. Он повторял каждой из нас: “Если вы верно назовете все буквы слова, то выиграете конкурс!”

Но так продолжалось бесконечно. Мы битый час ходили по кругу, пока наконец судья не признал победительницами обеих. Ex aequo.

Так началась наша восхитительная дружба. Мы стали неразлучны. Ходили друг к другу в гости при первой возможности.

Отец Тары Джеральд Скалини работал в каком-то инвестиционном фонде. Семья жила в громадной квартире с видом на Центральный парк. И жила потрясающе – с личным шофером и поваром, с домом в Хэмптонах.

Мой отец в то время еще не руководил “Каналом 14”, у него таких средств не было. Мы ни в чем не нуждались, но до образа жизни Скалини нам было как до Луны. В девять лет мне казалось, что Джеральд Скалини очень с нами любезен. Он любил приглашать нас в гости, посылал за мной шофера, чтобы я приехала поиграть с Тарой. Летом, когда мы были в Орфеа, он звал нас на обед в их дом в Ист-Хэмптоне.

Но хоть я и была маленькой, мне довольно скоро стало ясно, что все приглашения Джеральда Скалини продиктованы не щедростью, а снисходительностью. Он любил покрасоваться перед другими.

Пригласив нас в свою двухэтажную 600-метровую квартиру возле Центрального парка, он обожал потом зайти к нам и сказать: “Как вы мило обставили квартирку”. Высшим наслаждением для него было позвать нас в свое невероятное поместье в Ист-Хэмптоне, а потом явиться выпить кофе в скромный домик, который мои родители снимали в Орфеа, и заметить: “Прелесть что за сарайчик”.

Думаю, родители ходили в гости к Скалини, главным образом чтобы доставить мне удовольствие. Мы с Тарой обожали друг друга. Мы были похожи во всем: отличницы, с большими литературными способностями, обе читали запоем и мечтали стать писателями. Мы целыми днями сочиняли всякие истории и записывали их то на листочках, то на семейном компьютере.

Прошло четыре года. Весной 2008-го нам с Тарой исполнялось тринадцать лет. Мой отец за это время сделал головокружительную карьеру. Он занимал один важный пост за другим, о нем заговорили в специализированной прессе, наконец он возглавил “Канал 14”. Наша жизнь быстро менялась. Теперь мы тоже жили у Центрального парка, родители строили летний дом в Орфеа, а я, к величайшему своему счастью, поступила в престижную частную школу Хэйфер, в которую ходила Тара.

По-моему, Джеральд Скалини почувствовал в лице моего отца какую-то угрозу себе. Не знаю, что такое он говорил у них на кухне, но вскоре мне стало казаться, что Тара ведет себя со мной не так, как раньше.

Я уже давно говорила Таре, что мечтаю о ноутбуке. Я мечтала, чтобы у меня был свой компьютер, чтобы я могла писать у себя в комнате и никому не показывать свои тексты. Но родители отказывались мне его покупать. Говорили, что у нас в малой гостиной стоит компьютер – да, теперь у нас была большая гостиная и малая гостиная – и я могу пользоваться им сколько угодно.

– Но мне хочется писать у себя в комнате.

– В гостиной ничем не хуже, – отвечали неумолимые родители.

Весной Таре подарили ноутбук. Ту самую модель, которую хотела я. По-моему, она никогда о нем не просила. И вот теперь хвасталась в школе своей новой игрушкой.

Я изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Все мои мысли были заняты более важным делом: в школе устроили конкурс сочинений, и я хотела представить свой текст. И Тара тоже, мы вместе работали в школьной библиотеке. Она на своем ноутбуке, а мне приходилось писать в тетради, а вечером все переписывать на компьютере в малой гостиной.

Тара говорила, что родители считают ее сочинение потрясающим. Они даже просили какого-то своего друга, известного в Нью-Йорке писателя, прочитать его и чуть-чуть помочь дочери. Когда я дописала свое, то прежде чем представить его на конкурс, дала прочесть ей. Она сказала “неплохо”, причем таким тоном, что мне сразу вспомнился ее отец. Когда же ее текст был готов, она отказалась мне его показывать: “Не хочу, чтобы ты списывала”.

В начале июня 2008 года в актовом зале школы состоялась церемония, на которой было торжественно объявлено имя лауреата конкурса. К моему великому удивлению, первый приз достался мне.

Неделю спустя Тара пожаловалась в классе, что у нее украли компьютер. У нас у всех были индивидуальные шкафчики в коридоре, закрывавшиеся на кодовый замок, и директор школы приказал обыскать сумки и шкафчики всех учеников нашего класса. Когда пришла моя очередь открыть шкафчик перед директором и его заместителем, я в ужасе увидела внутри компьютер Тары.

Был невероятный скандал. Меня вызывали к директору, с родителями. Напрасно я клялась, что я ни при чем, доказательства были налицо. Потом нас вызвали еще раз, вместе с семейством Скалини; те заявили, что потрясены. Я снова пыталась возразить, говорила, что не виновата, и снова напрасно: меня вызвали на дисциплинарный совет, на неделю исключили из школы и приговорили к общественно полезным работам.

Хуже всего, что от меня отвернулись друзья: они перестали мне верить. Теперь меня окрестили “воровкой”. Тара направо и налево рассказывала, что давно меня простила. Что, если бы я ее попросила, она бы дала мне свой компьютер. Я знала, что она врет. Кроме меня, код от моего шкафчика знал только один человек. И это была Тара.

Мне было очень одиноко. И очень плохо. Но этот эпизод не столько ослабил меня, сколько заставил писать еще больше. Моим убежищем стали слова. Я часто уходила одна в школьную библиотеку и писала.

А через несколько месяцев удача отвернулась от семейства Скалини.

Страшный финансовый кризис октября 2008 года напрямую затронул Джеральда Скалини. Он потерял большую часть своего состояния.

Джесси Розенберг

Вторник, 22 июля 2014 года

4 дня до открытия фестиваля

В то утро, когда мы с Дереком пришли в архив “Орфеа кроникл”, Анна встретила нас торжествующей улыбкой. Я с любопытством взглянул на нее и протянул стаканчик с кофе, который для нее захватил:

– Ты, похоже, напала на след.

Анна с загадочным видом кивнула и показала нам статью про книжный магазин Коди, датированную 15 июня 1994 года.

– Посмотрите на фото. В глубине, справа, на полке видно обложку “Черной ночи”. То есть Гордон, скорее всего, раздобыл текст в книжном магазине.

– Стало быть, – подытожил Дерек, – в начале июня Гордон рвет пьесу Кирка на мелкие кусочки. А потом покупает ту же самую пьесу в книжной лавке. Зачем?

– Этого я не знаю, – ответила Анна. – Зато я поняла, каким образом пьеса, которую сейчас ставит Кирк Харви в Большом театре, связана с Джеремайей Фолдом. Вчера вечером, возвращаясь с ужина, я заехала на работу и полночи копалась в базе. У Джеремайи Фолда есть сын, он родился прямо перед его гибелью. Я нашла имя его матери, ее зовут Вирджиния Паркер.

– И?.. – спросил Дерек. – Нам это имя должно что-то говорить?

– Нет, но я ей звонила. И она мне рассказала, как погиб Джеремайя.

– Попал в аварию, – напомнил Дерек, не понимая, куда клонит Анна. – Это мы и так знаем.

– Он разбился на мотоцикле, – уточнила Анна. – Врезался на мотоцикле в дерево.

– Ты имеешь в виду, точно так же, как в начале пьесы Харви? – спросил я.

– Вот именно, Джесси.

– Надо немедленно допросить Кирка Харви, – сказал я. – Мы заставим его выложить все, что он знает.

– Майор тебе пальцем не даст пошевелить, Джесси, – заметил Дерек. – Если ты хоть близко подойдешь к Харви, тебя немедленно уволят, а дело у нас отберут. Попробуем действовать постепенно. А для начала постараемся понять, почему в полиции Риджспорта даже не сохранилось дело об аварии. Мы же у них спрашивали.

– Потому что ДТП со смертельным исходом находятся в ведении дорожной полиции штата Нью-Йорк, – ответила Анна.

– Тогда надо немедленно звонить в дорожную полицию, пусть пришлют копию протокола.

Анна протянула нам стопку бумаги:

– Уже сделано, господа хорошие. Вот протокол.

Мы с Дереком немедленно погрузились в чтение. ДТП произошло в ночь с 15 на 16 июля 1994 года. Полицейский протокол был весьма лаконичным:

Мистер Фолд не справился с управлением мотоцикла. На нем не было шлема. Свидетели видели, как он около полуночи вы ехал из клуба “Ридж”. Его тело случайно обнаружил водитель машины около 7 часов утра. Он был без сознания, но жив. Скончался в больнице.

К делу были приложены фотографии: в неглубоком овраге лежала груда металла и разлетевшиеся ошметки мотоцикла. Еще в протоколе было указано, что копия дела была направлена спецагенту Грейсу по его просьбе.

– Спецагент Грейс – это тот самый, что позволил нам вый ти на Теда Тенненбаума, задержал человека, который продал ему орудие преступления, – объяснил Анне Дерек.

– Надо обязательно с ним связаться, – сказал я. – Он точно в отставке, ему тогда было лет пятьдесят.

– А пока мы должны расспросить эту Вирджинию Паркер, тогдашнюю сожительницу Джеремайи Фолда, – предложил Дерек. – Может, она нам расскажет что-нибудь еще.

– Она дома и ждет нас, – объявила Анна; решительно, она успела предусмотреть все. – В путь!

Вирджиния Паркер жила в маленьком обшарпанном доме на въезде в Риджспорт. Было видно, что когда-то она была красива, но в свои пятьдесят сильно подурнела.

– Джеремайя был подонок, – сказала она, когда мы расселись у нее в гостиной. – Все, что он сделал в жизни хорошего, это мальчуган. Наш сын честный парень, работает в садоводческой фирме, его очень ценят.

– Как вы познакомились с Джеремайей? – спросил я.

Она ответила не сразу. Закурила сигарету, сделала глубокую затяжку. У нее были длинные тонкие пальцы с острыми кроваво-красными ногтями. Наконец она выпустила длинное белое облако и сказала:

– Я была певицей в “Ридже”. Тогда это был модный клуб, сейчас он захирел. Мисс Паркер. Такое у меня было сценическое имя. Я и сейчас там иногда пою. А в те годы я там была вроде звезды. Все мужчины были у моих ног. А Джеремайя был совладельцем клуба. Довольно красивый парень. Он мне поначалу нравился, такой крепкий орешек. И опасный, меня это привлекало. Вот когда я забеременела от него, тут-то и поняла, кто такой на самом деле Джеремайя.

* * *

Риджспорт, июнь 1993 года

18.00

Вирджиния, измученная непрерывными приступами тошноты, лежала на диване. В дверь постучали. Она подумала, что Джеремайя, беспокоясь о ее состоянии, заехал ее проведать. Двадцать минут назад она звонила в клуб и оставила ему сообщение, что сегодня вечером петь не сможет.

– Заходи, открыто, – крикнула она.

Гость вошел. Это был не Джеремайя, а Костико, его подручный. Настоящий шкаф, руки как гири. Она его ненавидела и боялась.

– Что тебе тут надо, Костико? – спросила Вирджиния. – Джеремайи нет.

– А то я не знаю. Он меня и послал. Ты должна ехать в клуб.

– Не могу, меня весь день наизнанку выворачивает.

– Живо, Вирджиния. Твое мнение никого не интересует.

– Ты посмотри на меня, Костико. Я не в том состоянии, чтобы петь.

– А ну, пошевеливайся! Клиенты приходят в клуб, чтобы ты им пела. Если Джеремайя имеет тебя в зад, это еще не причина отлынивать.

– Как видишь, он меня имеет не только в зад, – отозвалась Вирджиния.

– Заткнись и собирайся! – приказал Костико. – Жду тебя в машине.

* * *

– И вы поехали? – спросила Анна.

– Естественно. У меня не было выбора. Моя беременность была сущим адом. Мне приходилось петь в клубе до самых родов.

– Джеремайя вас бил?

– Нет, хуже. В том-то и была вся мерзость Джеремайи. Он себя считал не преступником, а “предпринимателем”. А своего подручного Костико – “компаньоном”. Подсобка в глубине здания, где он проворачивал свои махинации, именовалась “офис”. Джеремайя думал, что он хитрее всех. Говорил, что не оставляет следов, поэтому никакой суд до него не доберется. Он не вел бухгалтерии, имел разрешение на ношение оружия и никогда не отдавал письменных приказов. Все его вымогательства, вся мелкая торговля наркотиками и оружием шла через “сервисную службу”. Так он называл кучку шестерок, которые были целиком в его власти. В основном это были отцы семейства, на которых имелся компромат, способный сломать им жизнь, – например, фотографии с проститутками в нежелательных позах. В обмен на его молчание шестерки должны были оказывать ему услуги. Он посылал их к людям, у которых вымогал деньги, или с партией наркотиков к наркодилерам, а потом – забрать его куш. Всем этим занимались добропорядочные люди, которых никто бы не заподозрил. Джеремайя никогда не выходил из тени. Потом эти шестерки приходили в клуб под видом клиентов и оставляли бармену конверт для Джеремайи. Никаких прямых контактов. Джеремайя использовал клуб для отмывания своих грязных денег. Но и тут он действовал по всем правилам искусства: деньги шли обратно в клуб. Все растворялось в клубной отчетности, а поскольку “Ридж” пользовался бешеным успехом, концов было не найти. Причем Джеремайя платил со всего этого изрядные налоги. Попробуй его тронь: он мог зажигать сколько угодно, все деньги значились в декларации. Я знаю, что полиция пыталась завести на него дело, но так ничего и не нашла. Утопить его могли только шестерки, но они знали, что их ждет, если они его выдадут: в лучшем случае вся их общественная и профессиональная жизнь полетит под откос. Не говоря уж о том, что им самим грозила тюрьма за соучастие в преступлениях. К тому же упрямцев он наказывал, возвращал на путь истинный. Опять-таки не оставляя следов.

* * *

Риджспорт, 1993 год

Подсобка клуба “Ридж”

Джеремайя налил воды в большой таз, и тут дверь “офиса” отворилась. Он поднял глаза. Костико втолкнул в комнату тщедушного человечка в костюме и при галстуке.

– Здравствуй-здравствуй, Эверетт! – радушно приветствовал его Джеремайя. – Рад тебя видеть.

– Добрый день, Джеремайя, – ответил человечек, дрожа как осиновый лист.

Эверетт был образцовым отцом семейства, которого Костико заснял на видео с малолетней проституткой.

– Ну, Эверетт, – ласково произнес Джеремайя, – говорят, ты больше не хочешь работать в моей фирме?

– Послушай, Джеремайя, я больше не могу так рисковать. Это безумие. Если меня сцапают, я сяду в тюрьму надолго.

– Вряд ли тебе дадут сильно больше, чем за твои игры с пятнадцатилетней девчонкой, – заметил Джеремайя.

– Я был уверен, что она совершеннолетняя, – вяло защищался Эверетт.

– Слушай сюда, Эверетт. Ты просто мелкий говнюк и трахаешь маленьких девочек. Ты будешь работать на меня столько, сколько я скажу, если не хочешь оказаться в тюрьме с пацанами, которые обстругают тебе хрен бритвой.

Прежде чем Эверетт успел ответить, Костико с силой схватил его, согнул вдвое и погрузил головой в таз с ледяной водой. Секунд двадцать он удерживал его голову в воде, потом отпустил. Эверетт судорожно хватал ртом воздух.

– Ты пашешь на меня, Эверетт, понял? – шепнул ему Джеремайя.

Костико снова погрузил голову несчастного в воду. Пытка продолжалась до тех пор, пока Эверетт не пообещал верно служить хозяину.

* * *

– Джеремайя топил людей? – переспросил я. Рассказ Вирджинии сразу напомнил мне, каким способом была убита Стефани.

– Да, капитан, – кивнула Вирджиния. – Они с Костико специализировались на этой симуляции утопления. Их мишенью всегда были обычные парни, впечатлительные и податливые, с которых семь шкур можно было драть. Но когда я видела, как какой-нибудь бедолага выходит из “офиса” в слезах и с мокрой головой, я знала, что там произошло. Говорю вам, Джеремайя уничтожал людей изнутри, он никогда не оставлял внешних следов.

– А Джеремайя никого таким образом не убивал?

– Вполне возможно. Он был способен на все. Я знаю, что некоторые люди исчезли бесследно. Может, их утопили? Или сожгли? Похоронили заживо? Скормили свиньям? Понятия не имею. Джеремайя ничего не боялся, он боялся только тюрьмы. Потому и был такой осторожный.

– Что было потом?

– В январе 1994 года я родила. Между нами с Джеремайей все осталось по-прежнему. Про свадьбу или про то, чтобы жить вместе, не было и речи. Но он давал мне деньги на ребенка. Причем никакой вульгарной наличности. Выписывал мне чеки или перечислял деньги на счет. Официально. Это продолжалось до июля месяца. До самой его смерти.

– А что произошло в тот вечер, когда он погиб?

– По-моему, Джеремайя так боялся тюрьмы из-за своей клаустрофобии. Говорил, что для него невыносима сама мысль о том, чтобы сидеть взаперти. Ездил он почти всегда не на машине, а на громадном мотоцикле, никогда не надевал шлем. Каждый вечер проделывал один и тот же путь: около полуночи, редко позже, выезжал из клуба и ехал по тридцать четвертому шоссе, оно идет по прямой почти до его дома. Всегда несся как полоумный. Считал себя свободным, непобедимым. Чаще всего он был пьян. Я всегда думала, что когда-нибудь он убьется на своем мотике. Но мне и в голову не могло прий ти, что он расхреначит себе башку в одиночестве и сдохнет на обочине, как собака, после долгих часов агонии. Врачи в больнице сказали, что, если бы его нашли раньше, он бы, может, и выкрутился. В жизни не испытывала такого облегчения, как когда мне сказали, что он умер.

– Вам что-нибудь говорит имя Джозеф Гордон? – спросил я. – Он до июля 1994 года был мэром Орфеа.

– Джозеф Гордон? – повторила Вирджиния. – Нет, ничего не говорит, капитан, а почему вы спрашиваете?

– Он был коррупционером, я подумал, вдруг он был связан с Джеремайей.

– Знаете, я никогда не совала нос в его дела. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Что вы делали после смерти Джеремайи?

– То единственное, что умела делать, – продолжала петь в “Ридже”. Мне хорошо платили. Этот кретин Костико по-прежнему там.

– Занимается теми же делами?

– Занимается клубом. Делишки Джеремайи прекратились после его смерти. Костико далеко до ума и размаха Джеремайи. Все работники подворовывают, он один ничего не замечает. Даже в тюрьму попадал за какие-то мелкие спекуляции.

От Вирджинии Паркер мы отправились в клуб “Ридж”. Заведение открывалось под вечер, но внутри какие-то работники, не особо усердствуя, занимались уборкой. Клуб находился в подвале, как в старину. По одной лишь вывеске можно было понять, почему это место в 1994 году было модным, а в 2014-м устарело. У стойки мы заметили здоровяка лет шестидесяти, из тех крепышей, что дурно стареют. Он принимал ящики с алкоголем.

– Кто вас пустил? – разозлился он, увидев нас. – Мы открываемся в шесть вечера.

– Вип-посетители, цыпочки, – ответил Дерек, показывая полицейский жетон. – Это вы Костико?

Мы сразу поняли, что не ошиблись: тот припустил с места, как заяц. Промчался через зал и кинулся в коридор, ведущий к пожарному выходу. Бегал он быстро. Мы с Анной бросились его догонять, а Дерек кинулся к главной лестнице. Костико, перепрыгнув несколько узких ступенек, выскочил через дверь наружу и исчез в ослепительном свете дня.

Когда мы с Анной в свой черед оказались на улице, Дерек уже обездвижил толстого Костико на парковке и застегивал на нем наручники.

– Ну ты даешь, Дерек, – сказал я, – все твои рефлексы на месте!

Он улыбнулся счастливой улыбкой:

– Снова побыть опером полезно для здоровья, Джесси.

Костико звали Коста Суареш. Отсидел он за торговлю наркотиками, а удирать бросился как раз из-за пухлого пакетика с кокаином, оказавшегося у него в кармане. Судя по количеству, он явно продолжал им приторговывать. Но нас интересовало не это. Мы хотели допросить его как следует, пользуясь тем, что застали его врасплох. Допрос проходил прямо в клубе. Там была подсобка с табличкой на дверях: офис. Комната была именно такой, как ее описывала Вирджиния, – холодной, без окон. С раковиной в углу, под которой стоял старый медный таз.

Допрос вел Дерек.

– Нам плевать, чем ты торгуешь у себя в клубе, Костико. У нас к тебе вопросы по поводу Джеремайи Фолда.

– Со мной уже двадцать лет никто про него не говорил, – удивился Костико.

– Тем не менее ты хранишь о нем память, – отозвался Дерек. – Значит, это здесь вы занимались своими мерзостями?

– Это Джеремайя был любитель всяких глупостей. По мне, так я бы предпочел добрые старые кулаки.

И Костико продемонстрировал нам свои толстые пальцы в тяжелых металлических перстнях с шипами. Да уж, умом он не блистал. Но ему хватило здравого смысла, чтобы понять: лучше рассказать нам все, что мы хотим знать, чем оказаться в полиции за хранение наркотиков. Выяснилось, что Костико никогда не слышал про мэра Гордона:

– Гордон? Мэр? Мне это имя вообще ничего не говорит.

Поскольку Костико утверждал, что у него плохая память на имена, мы показали ему фото мэра. Но он его не узнал:

– Этот парень сюда ни разу не заглядывал, точно. Я лиц не забываю. Уж поверьте, если б я его когда встретил, узнал бы сразу.

– Значит, он никак не связан с Джеремайей Фолдом?

– Точно нет. Я тогда в курсе всего был. Джеремайя сам никогда ничего не делал. Пускай про меня тогда все за спиной говорили, что я кретин, Джеремайя мне доверял.

– Мог ли Джозеф Гордон быть одной из ваших шестерок, если не имел с вами дела напрямую?

– Нет, невозможно. Я б его лицо запомнил. Говорю ж, у меня память как у слона. Потому Джеремайя меня и ценил: он никогда не оставлял письменных следов. Вообще никаких. Но я и так все запоминал, все приказы, лица, цифры. Да и вообще Орфеа была не нашей территорией.

– Тем не менее вы вымогали деньги у Теда Тенненбаума, владельца кафе “Афина”.

Услышав это имя, Костико явно удивился.

– Тед Тенненбаум был крепкий орешек, – кивнул он. – Джеремайя обычно с такими не связывался. Он был человек осторожный. Брался только за парней, которые от одного моего вида прудили в штаны. Но с Тенненбаумом было другое, там личное. Этот чувак поколотил его на глазах у девки, и Джеремайя хотел отомстить. Мы тогда отлупили Тенненбаума у него дома, но Джеремайе этого было мало, он решил содрать с него денег. Но такой случай был один, Джеремайя оставался на своей территории. Риджспорт он держал под контролем, тут он знал всех и вся.

– Может, вы помните, кто именно поджег будущий ресторан Теда Тенненбаума?

– Ну, вы уж слишком многого хотите. Конечно, это был кто-то из шестерок. Эти парни все и делали. Мы никогда и нигде прямо не светились. Разве что вопрос какой надо было решить. А так за все мелочи отвечали они. Забирали наркотик, передавали дилерам, приносили бабло Джеремайе. Мы только приказы отдавали.

– Где вы находили этих людей?

– Они все по бабам ходили. Был такой мутный мотель на шестнадцатом шоссе, там половину номеров снимали шлюхи для работы. Про него всем в округе было известно. Я знал и хозяина, и шлюх, у нас был договор. Мы их не трогаем, а взамен спокойно пользуемся одним номером. Когда Джеремайе нужны были новые шестерки, он посылал трудиться передком несовершеннолетнюю девочку. Я ему нашел красотку. Она безошибочно клиентов выбирала. Впечатлительных отцов семейства. Приводила клиента в номер, говорила: “Я еще несовершеннолетняя, учусь в школе, тебя это возбуждает?” Тот отвечал “да”, и она требовала от него всяких непристойностей. А я прятался где-нибудь в номере с камерой, обычно за занавеской. В подходящий момент выскакивал с криком: “Сюрприз!” – и наставлял на парня камеру. Вы себе не представляете, какие рожи у них были! Оборжаться можно. Очень мне это дело нравилось. Девице я приказывал выйти и смотрел на голого дрожащего урода. Сперва грозил котлету из него сделать, потом говорил, что мы можем договориться. Брал его штаны и доставал кошелек. Смотрел его кредитки, водительские права, фото жены и детей. Забирал все и объяснял: либо он работает на нас, либо я передаю запись его жене и начальству. Назначал им назавтра встречу в клубе. И все следующие дни они по утрам и вечерам видели, что я на посту у их дома. Парни были в ужасе. Бегали у нас как миленькие.

– Значит, у вас был список всей этой подвластной вам публики?

– Нет. Они считали, что все осталось у меня, но я быстро избавлялся от их бумажников. И камера всегда была без пленки, чтобы никто нас не обвинил. Джеремайя говорил, что главное – не оставлять улик. У меня была небольшая собственная сеть парней, которых я привлекал к делу по очереди, чтобы не вызвать подозрений. В общем, одно могу сказать точно: этот ваш Гордон никогда не имел дела с Джеремайей, ни прямо, ни косвенно.

* * *

В тот день репетиция шла из рук вон плохо. Элис сидела с похоронной физиономией, Дакота вообще походила на труп.

– Да что с вами такое? – вышел из себя Кирк Харви. – У нас премьера через четыре дня, а вы ползаете как сонные мухи. А ну, соберитесь! Иначе я новых актеров наберу!

Он хотел еще раз прогнать первую сцену, но у Дакоты не получалось.

– Что с тобой, Дакота? – спросил Харви.

– Не знаю, Кирк. Ничего не выходит.

Она разрыдалась. Вид у нее был мученический.

– Что за ад сегодня! – рявкнул Харви, перелистывая страницы пьесы. – Ладно, тогда начнем вторую сцену. Это твоя главная сцена, Шарлотта. Надеюсь, хоть ты в форме.

Шарлотта Браун, ждавшая своей очереди в первом ряду, поднялась на сцену.

– Я готова, – уверенно сказала она. – Что за сцена?

– Сцена в баре, – пояснил Харви. – Ты играешь певицу.

Установили новые декорации: несколько стульев, красный занавес на заднике. Джерри играл посетителя, сидел у сцены и посасывал коктейль. Сэмюел Пейделин на сей раз изображал владельца бара: стоял поодаль и наблюдал за певицей.

Раздались звуки пианино.

– Очень хорошо, – одобрил Харви. – Декорация годится. Надо будет только отработать, чтобы ее меняли побыстрее. Итак, Шарлотта, тебе поставят микрофон на стойке, ты выходишь и поешь. Поешь как богиня, клиенты бара сходят по тебе с ума.

– Ладно, – кивнула Шарлотта. – А что мне надо петь?

– Вот твой текст, – сказал Харви, протягивая ей листок.

Шарлотта прочитала, и глаза у нее полезли на лоб.

– “Я гетера, я сплю с замом мэра”? – закричала она. – Это песня у тебя такая?

– Да, такая.

– Я это петь не буду. Ты совсем офонарел?

– Тогда я тебя выгоню, дурища! – отозвался Харви.

– Я тебе запрещаю разговаривать со мной в таком тоне! Ты нам всем мстишь, да? Это и есть твоя пресловутая великая пьеса? Сводишь счеты с прошлым, желчью плюешься? Отыгрываешься за все свои обиды на Островски, на Гулливера, на меня?

– Не понимаю, о чем ты, Шарлотта!

– Не понимаешь, да? Про “Танец с росомахой” не понимаешь? Про “Гетеру, сплю с замом мэра”?

– Если ты недовольна, Шарлотта, можешь проваливать!

Про скандал нам рассказал Майкл Берд, когда мы с Анной и Дереком возвращались из Риджспорта. Мы встретились с ним в архиве “Орфеа кроникл”.

– Шарлотта пыталась убедить труппу отказаться от “Черной ночи”, – сказал Майкл. – Дело кончилось голосованием, все остальные актеры захотели остаться.

– А сама Шарлотта? – спросила Анна.

– Тоже остается. Кирк согласился убрать фразу про гетеру зама мэра.

– Нет, это невозможно, – сказал Дерек. – Что это, что “Пляска смерти”… Можно подумать, Кирк соорудил эту пьесу только для того, чтобы отомстить всем, кто его тогда унизил.

Но Майкл показал нам вторую сцену пьесы, которую он незаметно заснял чуть раньше. Шарлотта играла певицу, в которую влюблены все клиенты.

– Это уже не совпадение! – воскликнул Дерек. – Это клуб “Ридж”!

– Клуб “Ридж”? – переспросил Майкл.

– Клуб, которым владел Джеремайя Фолд.

Авария, потом клуб. Это был не вымысел и не случайность. К тому же, как мы видели, мертвеца в первой сцене и хозяина бара во второй играл один и тот же актер.

– Вторая сцена – ретроспекция, – шепнул мне Дерек. – Этот персонаж – Джеремайя Фолд.

– Значит, ключ к расследованию в самом деле содержится в пьесе? – пробормотал Майкл.

– Майкл, – сказал я, – я не знаю, что происходит, но, главное, не спускайте с Харви глаз.

Мы хотели поговорить с Коди насчет текста “Черной ночи”, который продавался у него в магазине в 1994 году. Анна никак не могла ему дозвониться, и мы поехали в книжную лавку. Но продавщица сказала, что патрон сегодня вообще не появлялся.

Это было очень странно. Анна предложила заехать к нему домой. Когда мы подъезжали, она сразу заметила, что его машина на месте. Значит, Коди у себя. Однако дверь он не открывал, несмотря на настойчивые звонки. Анна нажала на дверную ручку – не заперто. В этот момент у меня возникло впечатление дежавю.

Мы вошли. В доме стояла мертвая тишина. Везде горел свет, хотя на дворе был солнечный день.

Мы обнаружили его в гостиной.

Головой на журнальном столике, плавающим в луже крови.

Коди убили.

Дерек Cкотт

Конец ноября 1994 года. С момента убийства прошло четыре месяца.

Джесси никого не хотел видеть.

Я каждый день заходил к нему, долго стучал в дверь, умолял мне открыть. Напрасно. Иногда я часами стоял под дверью. Но ничего не мог поделать.

Однажды он все-таки позволил мне войти – после того как я стал грозить выломать дверь и начал колотить в нее ногой. На пороге стоял призрак: грязный, с всклокоченными волосами, заросший бородой по уши, с мрачным скорбным взглядом. В квартире царил хаос.

– Что тебе? – раздраженно спросил он.

– Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, Джесси.

Он саркастически захохотал:

– Со мной все в порядке, Дерек, все в полнейшем порядке! Мне никогда не было так хорошо.

И выгнал меня.

Два дня спустя ко мне в кабинет зашел майор Маккенна.

– Дерек, тебе надо съездить в пятьдесят четвертый участок, в Куинс. Твой приятель Джесси наломал дров, его сегодня ночью задержала полиция.

– Задержала полиция? Где? Он уже сколько недель из дому не выходит.

– Ну вот, видно, решил отвести душу, расхреначил строящийся ресторан. Какое-то заведение под названием “Маленькая Россия”. Тебе это что-то говорит? Короче, найди хозяина и постарайся уладить эту херню. Приведи его в чувство, Дерек. Иначе он больше вообще не сможет работать в полиции.

– Постараюсь, – кивнул я.

Майор Маккенна окинул меня взглядом:

– Паршиво выглядишь, Дерек.

– А мне и есть паршиво.

– К психологу ходил?

Я пожал плечами:

– Я сюда по утрам прихожу как автомат, майор. По-моему, мне не место в полиции. После всего, что случилось.

– Черт подери, Дерек, но ты же герой! Ты ему жизнь спас! Помни, всегда помни: не будь тебя, Джесси сейчас был бы на том свете. Это ты спас ему жизнь!

Джесси Розенберг

Среда, 23 июля 2014 года

3 дня до открытия фестиваля

Город был потрясен. Убит Коди Иллинойс, милый человек, скромный книготорговец.

Ночь выдалась короткой – и для полиции, и для обитателей Орфеа. После известия о втором убийстве к дому Коди сбежались все журналисты и толпы любопытных. Люди были напуганы и в то же время заинтригованы. Сперва Стефани Мейлер, теперь Коди Иллинойс. Уже ходили слухи про серийного убийцу. Горожане организовывали патрульные отряды. В этой тревожной атмосфере главным было не допустить паники. Полиция штата и все силы местной полиции поступили в распоряжение Брауна для обеспечения безопасности в городе.

Мы с Анной и Дереком полночи провели на ногах, пытаясь понять, что произошло. На место срочно выехал судмедэксперт, доктор Ранджит Сингх; мы выслушали его первые выводы. Коди скончался от ударов по задней части черепа, нанесенных тяжелой металлической лампой; ее обнаружили рядом с трупом, на ней были следы крови. Кроме того, обращало на себя внимание странное положение тела: Коди как будто стоял на коленях, закрывая руками лицо – словно прятал глаза или пытался их протереть.

– Может, он умолял убийцу? – спросила Анна.

– Не думаю, – ответил доктор Ранджит. – Тогда бы его ударили спереди, а не сзади. И потом, судя по характеру повреждений черепа, убийца находился гораздо выше его.

– Гораздо выше? – заинтересовался Дерек. – Что вы хотите сказать?

Доктор Сингх, подумав, попытался с ходу восстановить сцену убийства:

– Коди открывает убийце. Вероятно, он его знает. Во всяком случае, доверяет ему, потому что следы борьбы отсутствуют. Думаю, он приглашает его войти и идет впереди него в гостиную. Кто-то как бы пришел в гости. Но тут Коди оборачивается, и его ослепляют. Он закрывает глаза руками и падает на колени. Убийца хватает лампу со стола и изо всех сил бьет жертву по голове. Коди убит на месте, но его бьют еще несколько раз, словно убийца хочет убедиться, что тот в самом деле мертв.

– Погодите, док, – перебил его Дерек. – Что значит “его ослепляют”?

– Полагаю, жертву нейтрализовали с помощью баллончика со слезоточивым газом. Это объясняет следы слез и слизи у него на лице.

– Со слезоточивым газом? – повторила Анна. – Как когда напали на Джесси в квартире Стефани Мейлер?

– Да, – подтвердил доктор Сингх.

– Вы говорите, убийца хотел убедиться в смерти жертвы, – вмешался я, – но при этом явился без оружия и воспользовался лампой? Какой убийца будет так себя вести?

– Так будет вести себя тот, кто не хочет убивать, но не видит другого выхода, – ответил Сингх.

– Заметает следы прошлого? – пробормотал Дерек.

– Думаю, да, – согласился Сингх. – Кто-то в этом городе готов на все, чтобы сохранить свой секрет и помешать вам довести расследование до конца.

Что знал Коди? Как он был связан со всем этим делом? Мы обшарили весь его дом, осмотрели книжный магазин. Тщетно. Мы ничего не нашли.

В то утро город Орфеа, штат Нью-Йорк, а вскоре и все окрестности проснулись под звуки новостных выпусков, извещавших об убийстве Коди. Людей впечатляла не столько смерть какого-то книготорговца, сколько вся цепочка событий. Теперь, когда о деле заговорили все национальные СМИ, Орфеа следовало готовиться к беспрецедентному нашествию любопытных.

Чтобы удержать ситуацию под контролем, было созвано срочное совещание с участием мэра, майора Маккенны от полиции штата, представителей соседних городов, шефа местной полиции Гулливера, его помощника Монтейна, Анны, Дерека и меня.

Первое, что предстояло обсудить, – отменять фестиваль или нет. Уже ночью было принято решение поместить всех членов труппы под охрану полиции.

– Думаю, надо отменять спектакль, – сказал я. – Он только усугубит ситуацию.

– Ваше мнение меня не интересует, капитан, – раздраженно ответил Браун. – У вас по каким-то неведомым мне причинам зуб на этого славного Харви.

– Этого славного Харви? – иронически заметил я. – Вы о нем так же отзывались двадцать лет назад, когда отбивали у него подружку?

– Капитан Розенберг! – рявкнул мэр. – Ваша наглость и ваш тон недопустимы!

– Джесси, – одернул меня Маккенна, – будь добр, держи свои соображения при себе. Ты полагаешь, что Кирк Харви действительно что-то знает об убийстве?

– Мы думаем, что между его пьесой и этим делом может существовать связь.

– Ты думаешь? Может? – вздохнул майор. – Джесси, у тебя есть конкретные и неопровержимые доказательства?

– Нет, это только предположения, но они весьма правдоподобны.

– Капитан, все говорят, что вы прекрасный детектив, и я вас уважаю, – произнес Браун. – Но мне кажется, что с тех пор, как вы появились в нашем городе, вы только сеете вокруг себя хаос, а дело не движется.

– Убийца начал действовать именно потому, что петля на его горле затягивается.

– О, какое счастье, наконец-то мне объяснили, отчего в Орфеа такой бардак, – съязвил мэр. – Так или иначе, спектакль я отменять не буду.

– Господин мэр, – вмешался Дерек, – по-моему, Харви над вами издевается. Имени убийцы он не назовет.

– Он не назовет, а его пьеса назовет!

– Не играйте словами, господин мэр. Я совершенно убежден, что Харви понятия не имеет, кто убийца. Не стоит подвергать всех опасности и ставить эту пьесу. Не знаю, как отреагирует убийца, если решит, что его имя станет известно.

– Совершенно верно, – сказал Браун. – Происходит нечто невиданное. Вы только посмотрите, сколько снаружи телекамер и любопытных: все взоры прикованы к Орфеа. Вся страна забросила свои видеоигры и идиотские телепрограммы и, затаив дыхание, ждет спектакля! Это потрясающе! То, что происходит здесь и сейчас, попросту не имеет аналогов в истории!

Маккенна повернулся к шефу полиции Гулливеру:

– Каково ваше мнение об этой пьесе, Гулливер? Стоит ли ее играть?

– Я ухожу в отставку, – ответил Гулливер.

– Что значит “вы уходите в отставку”? – подскочил Браун.

– Я слагаю с себя полномочия, Алан, и немедленно. Я хочу сыграть в этой пьесе. Она невероятная! И потом, ко мне тоже прикованы все взоры. Я первый раз в жизни наконец реализовал себя. Я существую!

– Помощник шефа полиции Монтейн, назначаю вас исполняющим обязанности шефа полиции, – постановил Браун.

Монтейн расплылся в торжествующей улыбке. Анна изо всех сил старалась сохранить бесстрастное лицо: не время было устраивать сцену. Мэр повернулся к майору Маккенне и спросил:

– А вы что думаете, майор?

– Это ваш город, господин мэр. Значит, решать вам. В любом случае, думаю, что даже если вы все отмените, проблему безопасности это не решит. Журналисты и зеваки так просто отсюда не уедут. Но если вы не отмените представление, придется принять драконовские меры.

Мэр немного подумал, потом уверенно произнес:

– Перекрываем весь город и играем спектакль.

Маккенна перечислил необходимые меры безопасности. Все въезды в город держать под контролем. Движение на Мейн-стрит перекрыть. Труппу поселить в “Палас дю Лак”, отель поместить под усиленный полицейский надзор. Доставлять актеров в Большой театр и обратно в отель под специальным конвоем.

Когда совещание наконец закончилось, Анна перехватила Брауна в коридоре:

– Блин, Алан, как вы могли назначить Монтейна на место Гулливера? – с негодованием спросила она. – Вы же меня пригласили в Орфеа, чтобы я возглавила полицию, разве нет?

– Это временно, Анна. Мне надо, чтобы ты сосредоточилась на расследовании.

– Вы на меня злитесь, потому что вас допрашивали по этому делу? Так?

– Могла бы меня предупредить, Анна, а не хватать, как бандита.

– Если бы вы сами рассказали все, что знаете, не оказались бы подозреваемым в этом деле.

– Анна, – рассердился Браун, которому недосуг было препираться, – если это дело будет стоить мне кресла мэра, тебе все равно придется собирать манатки. Докажи, на что ты способна, и поймай того, кто терроризирует весь город.

* * *

“Палас дю Лак” превратился в неприступную крепость. Всех актеров отвели в салон, вход в который охраняла полиция.

Толпа журналистов и любопытных жарилась под полуденным солнцем перед входом в отель в надежде увидеть Харви и актеров. Возбуждение достигло апогея, когда появился микроавтобус в сопровождении полицейских машин: труппу вот-вот повезут в театр на репетицию. Наконец, после долгого ожидания, появились актеры в окружении полицейских. Из-за заграждений раздались приветственные крики, толпа скандировала их имена. Зеваки просили фото и автографы, журналисты хотели заявлений для прессы.

Первым на призывы откликнулся Островски. К нему сразу присоединились все остальные. Те, кто еще опасался играть в “Черной ночи”, победили свои страхи, купаясь в восторгах толпы. Они прославились. Вся Америка смотрела по прямой трансляции на актеров-любителей. Это была сенсация.

– Я же вам с самого начала говорил, что вы станете звездами, – сиял от счастья Харви.

В нескольких милях оттуда Джеральд Скалини и его жена, сидя перед телевизором в своем доме на берегу океана, ошеломленно созерцали на экране лицо Дакоты Райс.

В Нью-Йорке Трейси Бергдорф, жена Стивена, включив телевизор по совету коллег, в изумлении смотрела, как ее муж строит из себя голливудскую звезду.

А в Лос-Анджелесе, в баре “Белуга”, бывшие актеры Кирка Харви оцепенело глядели на своего вдруг ставшего знаменитым режиссера, чье лицо не сходило со всех экранов на всех телеканалах. Вся страна говорила о “Черной ночи”. Они упустили свой шанс.

* * *

Единственная версия, которая пока возникла у нас с Анной и Дереком, состояла в том, что Коди был связан с Джеремайей Фолдом и его грязными делишками. Мы решили еще раз съездить к Костико в клуб “Ридж” и расспросить его. Но когда мы показали ему фото книготорговца, он поклялся, что никогда его не видел.

– Это еще кто такой?

– Человек, которого сегодня ночью убили, – ответил я.

– О господи, – простонал Костико. – Вы что, будете заявляться ко мне всякий раз, как найдете мертвяка?

– Значит, вы никогда не видели этого человека в клубе? Или в окружении Джеремайи?

– Сказал же, никогда. С чего вы решили, что он с ним как-то связан?

– Очень похоже, что мэр Гордон, которого вы не знаете, обзавелся текстом пьесы под названием “Черная ночь” у этого Коди, которого вы не знаете, а в этой пьесе было закодировано имя Джеремайи Фолда.

– Я что, похож на театрала? – отозвался Костико.

Костико был слишком глуп, чтобы складно лгать, поэтому мы могли поверить ему на слово: он никогда не слышал ни про Гордона, ни про Коди.

Может, Гордон был замешан в торговле наркотиками? А магазин Коди служил ему прикрытием? А если вся эта история с местными писателями затевалась лишь для отвода глаз, а за ней стояла преступная организация? В наших головах роилось множество гипотез, но конкретных фактов опять не хватало.

За неимением лучшего мы решили отправиться в мотель, где Костико, по его словам, заарканивал шестерок. Уже на подъезде мы поняли, что заведение с годами ничуть не изменилось. А когда мы вышли из машины, полицейская форма Анны и бляхи у нас на ремнях вызвали среди фауны на парковке небольшой переполох.

Мы собрали всех проституток в возрасте лет пятидесяти или старше. Среди них была одна, на вид явная бандерша, к тому же ее звали Реджина, Королева; она сказала, что блюдет порядок на этой парковке с середины 1980-х годов.

Реджина пригласила нас пройти в номер, служивший ей кабинетом, чтобы поговорить спокойно, вдали от чужих ушей, а главное, чтобы мы не распугали всех клиентов.

– Что стряслось? – спросила она, усаживая нас на обитый искусственной кожей диван. – Вы, похоже, не из полиции нравов, я вас тут раньше не видела.

– Уголовный отдел, – объяснил я. – Мы не затем приехали, чтобы создавать вам проблемы. У нас есть вопросы по поводу Джеремайи Фолда.

– Джеремайи Фолда? – Вид у Реджины был такой, словно она увидела привидение.

Я кивнул:

– Слова “шестерки Джеремайи Фолда” вам о чем-то говорят?

– Ну конечно, малыш, – ответила она.

– Вам знакомы эти двое мужчин? – спросил я, показывая ей фото Гордона и Коди.

– Ни разу их не видела.

– Мне нужно знать, были ли они связаны с Джеремайей Фолдом.

– С Фолдом? Не знаю.

– Могли они быть его шестерками?

– Все возможно. Честно, не имею ни малейшего понятия. Джеремайя отлавливал шестерок из числа случайных клиентов. Постоянные обычно ходили к одним и тем же девушкам и знали, что Миллу трогать не надо.

– Кто такая Милла? – спросил Дерек. – Девушка, которая служила приманкой?

– Да. Она не одна такая была, но продержалась дольше всех. Два года. До смерти Джеремайи. Всех прочих и на три месяца не хватало.

– Почему?

– Дурь, они все на ней сидели. И теряли товарный вид. Джеремайя от них избавлялся.

– Каким образом?

– Передоз. Полиция ни о чем не подозревала. Тело он где-нибудь оставлял, и копы считали, что просто одной марафетчицей стало меньше.

– А эта Милла, значит, не употребляла?

– Нет. Даже не притрагивалась к этой дряни. Умная была девочка, прекрасно воспитанная, да вот попалась как-то Джеремайе в когти. Он ею дорожил, вроде даже был в нее немножко влюблен. В самом деле красивая была. То есть, я хочу сказать, те девки на улице – они шлюхи. А в ней было что-то большее. Прямо принцесса.

– И как она ловила шестерок?

– Работала на обочине шоссе, приводила их в номер, а там уж Костико сидел в засаде. Вы Костико знаете?

– Да, – сказала Анна, – мы с ним говорили. Но я одного не понимаю, почему ни один из тех, кто попался в ловушку, не протестовал?

– О, надо было видеть Костико двадцать лет назад. Чудовище, сплошные мускулы. И жестокий до ужаса. Иногда совсем слетал с катушек. Насмотрелась я, как он ломал руки-ноги, чтобы заставить себя слушаться. Однажды ворвался домой к одному из шестерок, выволок его из кровати от перепуганной жены и превратил в котлету прямо у нее на глазах. Что парню оставалось делать после этого? Идти жаловаться в полицию, если он сам был мулом, наркокурьером? Оказался бы в тюрьме.

– А вы, значит, закрывали на это глаза?

– Это не моя парковка и не мой мотель, – возразила Реджина. – К тому же Джеремайя нас не трогал. С ним никто не хотел ссориться. Один-единственный раз я видела, как парень поставил Костико на место, вот смеху было!

– Как это случилось?

– Это был январь 1994-го, как сейчас помню, потому что снегу много намело. Чувак выходит из номера Миллы в чем мать родила, только с ключами от тачки. За ним бежит Костико. Чувак открывает дверцу, хватает газовый баллончик и брызгает на Костико. Тот визжит, как девчонка. Умора, да и только! Чувак прыгает в машину и смывается. Голяком! По снегу! Ах, какая была сцена!

Реджина рассмеялась.

– Вы говорите, газовый баллончик? – спросил я с любопытством.

– Да, а что?

– Мы ищем одного человека, возможно связанного с Джеремайей Фолдом, он использует баллончик со слезоточивым газом.

– Вот про это, солнце мое, ничего не знаю. Я только его зад ницу видела, да и то двадцать лет назад.

– Может, какие-нибудь особые приметы?

– Задница очень даже ничего, – улыбнулась Реджина. – Может, Костико помнит. Штаны-то с бумажником у парня остались в номере, вряд ли Костико их не прибрал.

Я не стал настаивать и задал последний вопрос:

– Что стало с Миллой?

– После смерти Джеремайи она исчезла. Тем лучше для нее. Надеюсь, где-то начала новую жизнь.

– Вы не знаете, как ее настоящее имя?

– Откуда мне знать?

Анна почувствовала, что Реджина недоговаривает, и сказала:

– Нам надо поговорить с этой женщиной. Это действительно важно. Кто-то сеет в округе ужас и убивает невинных людей, чтобы сохранить свой секрет. Возможно, этот кто-то связан с Джеремайей Фолдом. Как звали Миллу? Вы должны нам сказать, если знаете.

Реджина обвела нас взглядом, потом встала и, порывшись в коробке с какими-то мелочами, достала старую газетную вырезку и протянула нам:

– Это я в номере Миллы нашла, после ее отъезда.

Это было объявление о розыске пропавшего человека, помещенное в “Нью-Йорк таймс” в 1992 году. У политика и дельца с Манхэттена сбежала дочь, ее нигде не могли найти. Звали ее Миранда Дэвис. С фотографии смотрело лицо семнадцатилетней девушки. Я сразу ее узнал. Это была Миранда, жена Майкла Берда.

Дакота Райс

Когда я была маленькая, родители всегда меня учили, что не надо поспешно судить о людях, нужно всегда давать им второй шанс. Я изо всех сил старалась простить Тару, я сделала все, чтобы восстановить нашу дружбу.

После биржевого кризиса 2008 года Джеральду Скалини, потерявшему громадные деньги, пришлось отказаться от квартиры с видом на Центральный парк, от своего дома в Хэмптонах и вообще от прежнего образа жизни. По сравнению с большинством американцев семейству Скалини жаловаться было не на что: они перебрались в милую квартиру в Верхнем Ист-Сайде, и Джеральду даже не пришлось забирать Тару из нашей частной школы, а это уже немало. Но их прежняя жизнь с шофером, поваром и уикендами на природе кончилась.

Джеральд Скалини всячески старался пускать пыль в глаза, но мать Тары твердила всем и каждому: “Мы потеряли все. Я теперь рабыня, приходится бегать в прачечную, потом забирать дочь из школы и еще готовить на всех”.

Лето 2009 года мы впервые провели в “Райском саду”, нашем невероятном доме в Орфеа. Я нисколько не преувеличиваю: дом был действительно невероятный, все в этом месте дышало волшебством. Дом был построен и отделан с большим вкусом. Тем летом я каждое утро завтракала, глядя на океан. И целыми днями читала, а главное, писала. Для меня этот дом был настоящим писательским домом, прямо как в книгах.

Под конец лета мать уговорила меня пригласить Тару пожить несколько дней в Орфеа. Мне совершенно не хотелось ее видеть.

– Бедняжка, так и сидит все лето в Нью-Йорке, – сокрушалась мать.

– Нечего ее жалеть, мама.

– Дорогая, надо уметь делиться. И с друзьями надо быть терпеливой.

– Она меня бесит. Строит из себя всезнайку.

– Может, ей после всего не по себе, она боится. Дружбу надо поддерживать делами.

– Она мне больше не подруга.

– Знаешь, как говорят: друг – это тот, кого хорошо знаешь и все равно любишь. И потом, тебе же нравилось, когда она приглашала тебя к себе в Ист-Хэмптон.

В конце концов я пригласила Тару. Мама была права: нам обеим стало гораздо легче. Я чувствовала, как возвращается накал нашей прежней дружбы. Мы все вечера напролет валялись на газоне, болтали, спорили. Однажды она в слезах призналась, что специально подстроила кражу компьютера, хотела, чтобы обвинили меня. Сказала, что позавидовала моему сочинению, что это никогда больше не повторится, что она меня любит больше всего на свете. Умоляла простить ее, и я простила. Прошлое было забыто.

После того как мы подружились опять, наши семьи, отдалившиеся друг от друга одновременно с нами, снова сблизились. Мы даже пригласили Скалини в “Райский сад” на уикенд. Джеральд остался таким же несносным, как был, все время критиковал моих родителей: “Ой, жалко, что вы выбрали эту плитку!” или “Нет, право, здесь я бы сделал совсем иначе!”. Мы с Тарой вновь стали неразлучны, ходили друг к другу в гости. И вновь начали писать вместе. Я в это время как раз открыла для себя театр. И полюбила его всей душой, жадно глотала пьесу за пьесой. Мне даже пришла мысль написать свою. Тара говорила, что можно попробовать сочинить ее вместе. Мой отец, работавший на “Канале 14”, получал приглашения на все театральные прогоны. Мы постоянно ходили в театр.

Весной 2010 года родители подарили мне ноутбук, о котором я так мечтала. Счастью моему не было предела. Все лето я сидела на террасе нашего дома в Орфеа и писала. Родители даже начали беспокоиться:

– Ты не хочешь пойти на пляж, Дакота? Или погулять по городу?

– Я очень занята, я пишу, – отвечала я.

Я первый раз в жизни писала пьесу. Назвала я ее “Мистер Константин”. Сюжет был такой: мистер Константин – одинокий старик, живет в огромном доме в Хэмптонах, его дети ни разу не приезжали его проведать. В один прекрасный день ему надоедает чувствовать себя никому не нужным, и он сообщает детям, что скоро умрет. Те, в надежде унаследовать дом, слетаются к его изголовью и исполняют все его прихоти.

Это была комедия. Я страстно ею увлеклась, писала ее целый год. Родители все время видели меня за компьютером.

– Ты слишком много работаешь! – говорили они.

– Я не работаю, я развлекаюсь.

– Значит, ты слишком много развлекаешься!

Летом 2011 года я дописала “Мистера Константина” и в сентябре, когда начался учебный год, дала его почитать своей учительнице литературы, которую очень любила. Закончив чтение, она первым делом вызвала меня к себе с родителями.

– Вы читали, что написала ваша дочь? – спросила она их.

– Нет, – ответили они, – она хотела сперва дать прочесть вам. Что-то не так?

– Не так? Да вы шутите! Это потрясающе! Совершенно невероятный текст! По-моему, у вашей дочери талант. Поэтому я и хотела с вами встретиться. Как вы, наверно, знаете, я заведую школьным театральным кружком. Каждый год в июне мы ставим пьесу, и мне бы хотелось, чтобы в этом году мы сыграли пьесу Дакоты.

Я не верила своему счастью: мою пьесу поставят на сцене! В школе теперь только про это и говорили. Я была ученицей скорее скромной, но теперь моя популярность выросла до небес.

Репетиции должны были начаться в январе. У меня было несколько месяцев, чтобы окончательно доделать текст. Отныне я занималась только им, все время, включая зимние каникулы. Мне очень хотелось добиться настоящего совершенства. Тара каждый день приходила ко мне домой, и мы закрывались в моей комнате. Я сидела за столом, уткнувшись в дисплей ноутбука, и читала вслух реплики, а Тара лежала на моей кровати, внимательно слушала и высказывала свое мнение.

Все кончилось в последнее воскресенье каникул. Назавтра я должна была отдать текст. Тара, как обычно, сидела у меня. Под вечер она сказала, что хочет пить, и я вышла на кухню налить ей воды. Когда я вернулась в комнату, она собиралась уходить:

– Ты уже уходишь?

– Да, я на часы не посмотрела. Мне пора домой.

Мне показалось, что она какая-то странная. Я спросила:

– Все хорошо, Тара?

– Да, все хорошо, – ответила она. – Увидимся завтра в школе.

Я проводила ее до двери. Когда я вернулась к компьютеру, текста на экране не было. Я подумала, что компьютер барахлит, но когда решила открыть документ заново, обнаружила, что он исчез. Тогда я решила, что смотрю не в той папке. Но вскоре убедилась, что его нет нигде. Заглянув в корзину и увидев, что ее только что очистили, я сразу поняла: Тара стерла мою пьесу, и восстановить ее нельзя никаким способом.

Я разрыдалась, у меня случилась истерика. В комнату прибежали родители.

– Успокойся, – сказал отец, – у тебя где-то есть копия?

– Нет! – крикнула я. – Только здесь! У меня ничего не осталось.

– Дакота, я же тебе говорил…

Он уже собирался прочитать мне нотацию, но мать, осознав серьезность ситуации, перебила его:

– Джерри, по-моему, сейчас не время.

Я объяснила родителям, что произошло: как Тара попросила меня принести воды, как я на минуту отлучилась, как она вдруг ушла, а пьеса исчезла. Моя пьеса не могла взять и враз улетучиться. Это могла сделать только Тара.

– Но почему, почему она так поступила? – Мать изо всех сил пыталась понять.

Она позвонила Скалини и объяснила им, что произошло. Те стали защищать дочь, клялись, что она бы никогда так не сделала, и в придачу осудили мать за то, что она бросается бездоказательными обвинениями.

– Джеральд, – говорила мать в трубку, – пьеса не могла стереться сама. Можно мне поговорить с Тарой?

Но Тара не пожелала ни с кем разговаривать.

Моей последней надеждой была распечатка пьесы, которую я давала в сентябре учительнице литературы. Но та не могла ее найти. Отец носил мой ноутбук компьютерщику с “Канала 14”, но мастер только развел руками: “Если корзину очистили, она пуста. Вы не сохранили копию документа?”

Моей пьесы больше не существовало. У меня украли год работы. Год работы пущен на ветер. Это было неописуемое чувство. Во мне словно что-то погасло.

Родители и учительница предлагали только какие-то глупости: “Попробуй написать пьесу заново, по памяти. Ты же ее наизусть знаешь”. Видно, что они никогда не пробовали писать. Невозможно за несколько дней восстановить целый год творчества. Мне предложили написать новую пьесу, для следующего года. Но мне все равно больше не хотелось писать. Я была раздавлена.

Следующие месяцы не оставили во мне вообще никаких воспоминаний, только чувство горечи. И боль в глубине души, от глубочайшей несправедливости. Тара должна была поплатиться за это. Меня даже не интересовало, зачем она это сделала, я просто жаждала удовлетворения. Хотела, чтобы она мучилась так же, как мучаюсь я.

Родители ходили к директору школы, но тот от всего открестился:

– Насколько я понимаю, все случилось не в стенах школы, я не могу вмешиваться. Вы должны уладить это маленькое недоразумение напрямую с родителями Тары Скалини.

– Маленькое недоразумение? – разозлилась мать. – Тара угробила год работы моей дочери! Обе они учатся у вас, вы должны принять меры.

– Послушайте, миссис Райс, может, девочкам не стоит больше общаться, а то они вечно друг другу делают гадости. Сперва Дакота крадет у Тары ноутбук…

– Она не крала этот ноутбук! – взвилась мать. – Тара все подстроила!

– Миссис Райс… – вздохнул директор, – разберитесь напрямую с родителями Тары. Так будет лучше.

Родители Тары не желали ничего слушать. Они зубами и когтями защищали дочь и говорили, что я все выдумала.

Прошло еще несколько месяцев.

Все забыли об этом происшествии, а я нет. Глубокая рана, располосовавшая мое сердце, никак не хотела закрываться. Я все время заговаривала об этом, но в конце концов родители сказали, что пора перестать мусолить эту историю, надо двигаться дальше.

В июне театральный кружок сыграл постановку по Джеку Лондону. Я не пошла на спектакль. Весь вечер сидела, запершись в своей комнате, и плакала. Но мать, вместо того чтобы меня утешить, сказала:

– Дакота, уже полгода прошло, надо идти вперед.

Но у меня не получалось. Я часами сидела перед экраном компьютера, не зная, о чем писать. Во мне было пусто. Никаких желаний, никакого вдохновения.

Я жестоко скучала. Мне хотелось внимания родителей, но отец был занят на работе, а матери вечно не было дома. До этого я не сознавала до конца, насколько они занятые люди.

В то лето в “Райском саду” я целыми днями сидела в интернете. Особенно часто заходила в фейсбук. Хоть какое-то лекарство от скуки. Я вдруг поняла, что в последнее время у меня, кроме Тары, почти не осталось подруг. Наверно, я слишком увлеклась своей пьесой. И теперь пыталась в сети наверстать упущенное.

По нескольку раз на дню я совала нос на страничку Тары. Мне хотелось знать, что она делает, что видит. С того воскресенья в январе, когда она последний раз приходила ко мне, мы не обменялись ни словом. Тем не менее я шпионила за ней через ее аккаунт в фейсбуке. Мне было отвратительно все, что она выкладывала. Быть может, я так заклинала боль, которую она мне причинила. Или сама растравляла обиду?

В ноябре 2012 года исполнилось десять месяцев, как мы не разговаривали. Однажды вечером я сидела в своей комнате и болтала с разными людьми в фейсбуке и вдруг получила письмо от Тары. Очень длинное письмо.

Я почти сразу поняла, что письмо любовное.

Тара рассказывала, что страдает уже не первый год. Что не может себе простить, что так со мной поступила. Что с весны ходит к психиатру, который помогает ей разобраться в себе. Писала, что наконец сумела принять себя такой, какая она есть. Признавалась в своей гомосексуальности и в том, что любит меня. И что не раз пыталась мне это сказать, но я ничего не понимала. Объясняла, что в конце концов стала ревновать меня к моей пьесе, потому что лежала на моей кровати, предлагала мне себя, а я глядела только в текст. Говорила, что ей очень трудно выразить свое настоящее “я”, просила прощения за свое поведение. Говорила, что хочет все исправить и надеется, что это признание в любви позволит мне понять ее безумный поступок, за который она, по ее словам, ненавидит себя. И сожалела, что из-за слишком сильной, слишком неудобной любви ко мне, в которой так и не осмелилась признаться, слетела с катушек.

В смятении я несколько раз перечитала письмо. Мне было не по себе. Мне не хотелось ее прощать. Наверно, я слишком долго носила в себе гнев, он не мог рассеяться в одну минуту. После недолгого колебания я переслала письмо Тары по мессенджеру всем одноклассницам.

К завтрашнему утру письмо прочла вся школа. С того момента Тара превратилась в “Тару-лесбиянку”, со всеми возможными и невозможными уничижительными синонимами к этому слову. Не думаю, что изначально мне хотелось именно такой реакции, но я вдруг поняла, что зрелище Тары, прикованной к позорному столбу, доставляет мне удовольствие. А главное, она призналась, что уничтожила мой текст. Преступница была уличена, жертва немного утешилась. Но все остальные увидели в обнародованном мною письме только одно – сексуальную ориентацию Тары.

В тот же вечер Тара снова написала мне в личку:

Почему ты со мной так?

Я ответила:

Потому что я тебя ненавижу.

По-моему, я тогда действительно чувствовала ненависть. И эта ненависть пожирала меня изнутри. Вскоре Тара стала для всех объектом насмешек и всяческих издевательств, и я, сталкиваясь с ней в школьных коридорах, говорила себе, что так ей и надо. Я не могла отделаться от событий того январского вечера, когда она удалила мой текст. Вечера, когда она украла у меня пьесу.

Именно в это время я близко сошлась с Лейлой. Она училась в параллельном классе. Очень заметная девочка, обаятельная, всегда прекрасно одетая. Однажды она подошла ко мне в кафетерии и сказала, что я поступила просто гениально, обнародовав письмо Тары. Та всегда казалась ей задавакой.

– Ты что в субботу вечером делаешь? – спросила Лейла. – Хочешь, приходи ко мне, побалдеем?

Субботние вечера у Лейлы превратились в обязательный ритуал. У нее собирались несколько девочек из нашей школы, мы запирались в ее комнате, пили алкоголь, который она таскала у отца, курили в ванной и писали Таре оскорбительные сообщения в фейсбуке. “Шлюха, потаскуха, ковырялка”. Все шло в дело. Писали, что мы ее ненавидим, обзывали всякими словами. Нам страшно нравилось. “Мы тебя закопаем, лахудра. Падла. Шлюха”.

Вот в кого я превратилась. Год назад родители уговаривали меня ходить в гости, найти себе подруг, но я все выходные сидела за компьютером и писала. А теперь бухала в комнате Лейлы и часами напролет оскорбляла Тару. Чем сильнее я на нее нападала, тем ничтожнее она мне казалась. Раньше я ее обожала, а теперь с восторгом ощущала свою власть над ней. Я стала толкать ее в коридоре. Однажды мы с Лейлой затащили ее в туалет и сильно избили. Я ни разу в жизни никого не ударила. Отвесив ей первую пощечину, я было испугалась, что она ответит, станет защищаться, одолеет меня. Но она покорно дала себя избить. Я смотрела, как она плачет, умоляет меня перестать, и чувствовала себя сильной. Мне понравилось. Чувствовать себя властной. Видеть ее жалкой. Наказания возобновлялись при каждом удобном случае. Однажды, когда я ее била, она описалась. А вечером я снова осыпала ее оскорблениями. “Сдохни, падла. Для тебя это лучший выход”.

Так продолжалось три месяца.

Однажды утром, в середине февраля, у школы появились полицейские машины. Тара повесилась у себя в комнате.

* * *

Полиция вышла на меня довольно быстро.

Через несколько дней после трагедии, когда я собиралась в школу, к нам домой пришли инспекторы. Мне показали десятки распечатанных страниц сообщений, которые я посылала Таре. Папа известил своего адвоката Бенджамина Граффа. Когда полиция ушла, тот сказал, что мы можем быть спокойны, что доказать связь между моими сообщениями в фейсбуке и самоубийством Тары невозможно. Помню, он произнес что-то вроде:

– К счастью, малышка Скалини не оставила предсмертной записки с объяснением, почему она это сделала, иначе Дакоте пришлось бы очень туго.

– К счастью? – вскричала мать. – Ты понимаешь, что говоришь, Бенджамин? Меня тошнит от вас от всех!

– Я просто стараюсь делать свою работу, – оправдывался Бенджамин Графф, – и не допустить, чтобы Дакота оказалась в тюрьме.

Но записку она оставила. Родители Тары обнаружили ее несколько дней спустя, когда приводили в порядок комнату. Тара подробно объясняла, что ей лучше умереть, чем терпеть ежедневные унижения от меня.

Скалини-старшие подали в суд.

Снова полиция. Только тогда я по-настоящему поняла, что наделала. Я убила Тару. Наручники. Полиция. Допросы.

Когда в дело вступил Бенджамин Графф, он держался уже не так надменно. И даже встревожился. Говорил, что прокурор жаждет показательного процесса, хочет послать жесткий сигнал всем, кто терроризирует своих товарищей в интернете. Согласно официальному запросу о толковании закона, доведение до самоубийства даже может считаться убийством.

– Тебя могут судить как совершеннолетнюю, – напомнил мне Графф. – В этом случае тебе грозит от семи до пятнадцати лет тюрьмы. Если только мы не придем к соглашению с родителями Тары и они не отзовут свой иск.

– К соглашению? – переспросила мать.

– Деньги, – пояснил Графф. – В обмен на которые они откажутся от судебного преследования Дакоты. Тогда суд не состоится.

Отец поручил Граффу связаться с адвокатом Скалини. И Графф передал нам их требования.

– Они хотят ваш дом в Орфеа, – сообщил он родителям.

– Наш дом? – Отец не поверил своим ушам.

– Да, – подтвердил Графф.

– Значит, они его получат, – сказал отец. – Сейчас же позвони их адвокату и скажи, что, если Скалини отзывают иск, я завтра же с раннего утра иду к нотариусу.

Джесси Розенберг

Четверг, 24 июля 2014 года

2 дня до открытия фестиваля

Бывший спецагент Грейс из АТО, а ныне семидесятидвухлетний мирный пенсионер, жил в Портленде, в штате Мэн. Когда я ему позвонил, он выказал живейший интерес к нашему делу и спросил: “Мы можем встретиться? Мне непременно нужно вам кое-что показать”.

Чтобы нам не пришлось тащиться в Мэн, мы уговорились съехаться на полпути, в Вустере, в Массачусетсе. Грейс дал нам адрес своего любимого ресторанчика, где нас никто не потревожит. Когда мы прибыли, он уже сидел за столиком перед горкой оладий. Он похудел, постарел, покрылся морщинами, но в целом почти не изменился.

– Розенберг и Скотт, двойной кошмар 1994 года, – улыбнулся Грейс при виде нас. – Я всегда знал, что наши пути пересекутся снова.

Мы уселись напротив. Мне казалось, что я внезапно перенесся в прошлое.

– Так что, вас интересует Джеремайя Фолд? – спросил он.

Я подробно изложил ему ситуацию.

– Я уже сказал вам вчера по телефону, капитан, – отозвался он, – Джеремайя был угорь. Скользкий, быстрый, горячий, неухватный. Настоящее проклятие полицейского.

– Почему им в то время заинтересовалось АТО?

– Честно сказать, интересовал он нас очень косвенно. У нас было свое крупное дело, склады краденого армейского вооружения, которое перепродавали где-то в районе Риджспорта. Мы несколько месяцев копали, пока не поняли, что все происходило в том спортивном баре, где мы с вами пересеклись в 1994 году. Одна из версий, которую мы рассматривали, как раз и была связана с Джеремайей Фолдом: от информаторов нам было известно, что он торгует всем на свете. Что он не наш человек, стало понятно быстро, но я несколько недель за ним наблюдал, и у меня прямо-таки отвисала челюсть: парень был настоящий маньяк, причем жутко собранный и организованный. В конце концов мы потеряли к нему интерес. Но в одно прекрасное утро, в июле 1994 года, его имя вдруг всплыло снова.

* * *

Риджспорт

Утро 16 июля 1994 года

В семь утра агент Риггс явился сменить спецагента Грейса после ночного дежурства.

– Я сюда добирался по шестнадцатому шоссе, – сказал Риггс, – там жуткое ДТП. Мотоциклист разбился. Сроду не догадаешься, кто именно.

– Мотоциклист? Понятия не имею, – устало отозвался Грейс; у него не было ни малейшего желания играть в загадки.

– Джеремайя Фолд.

Агент Грейс вытаращил глаза:

– Джеремайя Фолд погиб?

– Почти. Полицейские говорят, не выкарабкается. Этот идиот в жутком состоянии, судя по всему, рассекал без шлема.

Грейсу стало любопытно. Джеремайя Фолд был человек очень осторожный и педантичный. Не из тех, кто бьется по дурости. Что-то было не так. Покидая свой наблюдательный пункт, Грейс решил заскочить на 16-е шоссе. Две машины дорожной полиции и эвакуатор были еще на месте.

– Чувак не справился с управлением, – объяснил Грейсу один из полицейских. – Вылетел с дороги и вмазался в дерево. Несколько часов тут подыхал. Скорая говорит, ему песец.

– Думаете, он сам не справился с управлением? Или ему помогли? – спросил Грейс.

– Сам. Тормозного следа на дороге нигде нет. А почему АТО это интересно?

– Этот чувак – местный авторитет. Очень осмотрительный тип. Плохо мне верится, что он сам убился.

– В любом случае не настолько он осмотрительный, чтобы кататься в шлеме, – рассудительно заметил полицейский. – Думаете, с ним свели счеты?

– Не знаю, – ответил Грейс. – Что-то меня тут царапает, а что, не пойму.

– Если бы этого типа хотели убить, его бы и убили. В смысле, задавили бы или застрелили. А тут чувак сколько часов лежит в канаве и подыхает. Нашли бы его раньше, он бы, может, выжил. Не самое удачное убийство.

Грейс кивнул и протянул полицейскому визитку:

– Пришлите мне копию протокола, пожалуйста.

– Конечно, специальный агент Грейс. Можете на меня положиться.

Грейс еще долго осматривал обочину дороги. Дорожная полиция уже уехала, когда его внимание привлек кусок матового пластика и несколько прозрачных осколков, затерявшихся в траве. Он подобрал их. Это был кусочек бампера и осколки фар.

* * *

– Там были только эти осколки, – рассказывал нам Грейс, жуя оладьи. – И ничего больше. А значит, либо кусочки лежали там уже довольно долго, либо кто-то ночью прибрался.

– Кто-то, кто намеренно сбил Джеремайю Фолда? – спросил Дерек.

– Да. Потому и следов торможения не было. Удар, видимо, был страшной силы. Человек за рулем мог потом собрать большую часть обломков, чтобы не осталось следов, и удрать на машине с развороченным капотом, но на ходу. В автосервисе мог сказать, что сбил оленя, потому и машина в таком виде. Никто бы его больше ни о чем не спрашивал.

– Вы рассматривали эту версию? – спросил я.

– Нет, капитан, – ответил Грейс. – Мне потом сказали, что Джеремайя Фолд всегда ездил без шлема, потому что у него была клаустрофобия. Значит, и в его правилах безопасности были исключения. Да и в любом случае эта история не относилась к сфере АТО. У меня и так было работы невпроворот, не хватало еще разбираться с ДТП. Но сомнение у меня осталось.

– Значит, это дело вы не расследовали? – уточнил Дерек.

– Нет. Хотя спустя три месяца, в конце октября 1994 года, со мной связывался шеф полиции Орфеа. Он задавался тем же вопросом, что и я.

– Вас разыскал Кирк Харви? – удивился я.

– Точно, его звали Кирк Харви. Мы с ним немного обсуждали это дело. Он сказал, что перезвонит, но так и не перезвонил. Я решил, что он не стал разбираться. Со временем я тоже махнул на все это рукой.

– Значит, вы не отдавали на экспертизу осколки фар? – поинтересовался Дерек.

– Нет, но это можете сделать вы. Потому что они у меня сохранились.

В глазах Грейса вспыхнул лукавый огонек. Он вытер рот бумажной салфеткой и протянул нам пластиковый пакет. Внутри лежал большой черный кусок бампера и осколки фар.

– Ваш ход, господа, – с улыбкой сказал он.

Похоже, потраченный на поездку в Массачусетс день того стоил: если Джеремайя Фолд был убит, мы, возможно, наконец установим, как он связан со смертью Гордона.

В Большом театре, окруженном толпой и охраняемом не хуже крепости, продолжались тайные репетиции, однако вперед спектакль особо не двигался.

– Больше я вам ничего не могу сказать из соображений безопасности, – объяснял Кирк Харви актерам. – Тексты я вам буду раздавать прямо на премьере, сцену за сценой.

– А “Пляска смерти” останется? – заволновался Гулливер.

– Ну конечно, – ответил Кирк, – это же одна из ударных сцен.

Пока Харви отвечал на вопросы труппы, Элис незаметно выскользнула из зала. Ей хотелось курить. Она направилась к служебному входу, который выходил в тупик, закрытый для прессы и любопытных. Там ее никто не потревожит.

Она села на бордюр и чиркнула зажигалкой. И тут перед ней вырос какой-то человек с официальным бейджем “Пресса” на шее.

– Фрэнк Ваннен, “Нью-Йорк таймс”, – представился он.

– Вы как сюда попали? – удивилась Элис.

– Искусство репортера в том, чтобы пролезать туда, куда тебя не пускают. Вы играете в пьесе?

– Элис Филмор, – представилась Элис. – Да, я одна из актрис.

– Кого вы играете?

– Не совсем понятно. Харви, режиссер, про содержание пьесы говорит очень обтекаемо, чтобы информация не просочилась.

Журналист достал блокнот и что-то записал.

– Пишите, что хотите, только не ссылайтесь на меня, пожалуйста, – попросила Элис.

– Не вопрос, Элис. Значит, вы сами не знаете, что откроется в пьесе?

– Знаете, Фрэнк, это пьеса про секрет. А в секрете, в сущности, важнее то, что он прячет, чем то, что он раскрывает.

– Не понял?

– Вы посмотрите на труппу, Фрэнк. Каждый из актеров что-то скрывает. Харви, истеричный режиссер с неудавшейся личной жизнью, Дакота Райс, которую убивает черная хандра, или Шарлотта Браун, которая как-то замешана в этой истории: ее задержали, потом отпустили, а она все равно хочет участвовать в спектакле. Почему? Про Островски и Гулливера вообще не говорю, эти готовы на любое унижение, лишь бы прикоснуться к славе, о которой грезили всю жизнь. Не забудем о редакторе престижного нью-йоркского литературного журнала, который спит с подчиненной и прячется здесь от жены. Если хотите знать мое мнение, Фрэнк, то вопрос не столько в том, что раскроет эта пьеса, сколько в том, что она скрывает.

Элис повернулась к двери, которую оставила приоткрытой, подложив под нее кусок кирпича.

– Заходите, если хотите, – сказала она журналисту. – На это стоит взглянуть. Только никому не говорите, что я вас впустила.

– Не беспокойтесь, Элис, вас никто не заподозрит. Это всего лишь дверь в театр, ее мне мог открыть кто угодно.

– Это дверь в ад, – поправила его Элис.

* * *

В тот же день, пока мы с Дереком ездили в Массачусетс, Анна отправилась к Миранде Берд, жене Майкла Берда, в девичестве Миранде Дэвис, служившей приманкой у Джеремайи Фолда и Костико.

У Миранды был свой бутик одежды на главной улице Бриджхэмптона; он назывался “Кейт & Дэни” и располагался вплотную к кафе “Золотая груша”. Когда Анна вошла, Миранда была в магазине одна. Она сразу узнала ее и улыбнулась, хоть и не понимала, что Анне от нее нужно.

– Добрый день, Анна, вы ищете Майкла?

– Нет, Миранда, вас. – Анна тепло улыбнулась в ответ и показала ей объявление о пропаже человека, которое держала в руках. Миранда изменилась в лице. – Не волнуйтесь, – успокоила ее Анна, – мне просто нужно с вами поговорить.

– Давайте выйдем на улицу, – предложила мертвенно-бледная Миранда. – Не хочу, чтобы покупатели застали меня в таком состоянии.

Они заперли магазинчик и сели в машину Анны. Проехали немного в сторону Ист-Хэмптона, потом свернули на грунтовую дорогу и наконец остались одни на опушке леса, за которой начинался цветущий луг. Миранда выскочила из машины, как будто ее тошнило, упала на колени в траву и разрыдалась. Анна присела возле нее и попыталась успокоить. Только через добрых четверть часа Миранда с трудом смогла заговорить.

– Мой муж, дети… они ничего не знают. Не уничтожайте меня, Анна. Умоляю, не уничтожайте меня.

При мысли, что семья узнает ее тайну, она снова зашлась в рыданиях.

– Не беспокойтесь, Миранда, никто ничего не узнает. Но мне очень нужно, чтобы вы рассказали мне про Джеремайю Фолда.

– Джеремайю Фолда? О господи, я так надеялась больше никогда не услышать его имени. Зачем он вам?

– Затем, что он, похоже, так или иначе замешан в убийствах 1994 года.

– Джеремайя?

– Да, я знаю, это может показаться странным, ведь он умер до убийства, и тем не менее его имя всплыло.

– Что вы хотите знать? – спросила Миранда.

– Во-первых, каким образом вы попали в лапы Джеремайе Фолду?

Миранда грустно взглянула на Анну.

– Я родилась 3 января 1975 года, – после долгого молчания начала она. – Но жить начала 16 июля 1994-го. В день, когда я узнала, что Джеремайя Фолд мертв. Я никогда не встречала настолько обаятельных и настолько жестоких людей, как Джеремайя. Редкий подонок. Ничего общего с расхожим представлением о холодном свирепом негодяе – нет, он был гораздо хуже. Настоящее исчадие зла. Я с ним познакомилась в 1992 году, после того как сбежала из родительского дома. Мне тогда было семнадцать, и я ненавидела весь белый свет, сама не знаю почему. Воевала с родителями и однажды вечером слиняла. Дело было летом, на улице благодать. Несколько ночей я провела под открытым небом, а потом меня какие-то случайные парни уговорили жить с ними в сквоте. Община хиппи заняла старый заброшенный дом. Мне очень нравилась эта беззаботная жизнь. К тому же у меня было с собой немножко денег, хватало на еду и на жизнь. Вплоть до того вечера, когда парни из сквота поняли, что у меня есть деньги. Решили меня ограбить, стали меня бить. Я побежала, и на шоссе меня чуть не сшиб какой-то парень на мотоцикле. Без шлема, довольно молодой, очень красивый, в хорошем костюме и шикарных ботинках. Заметил мою перевернутую физиономию и спросил, что случилось. Потом увидел догонявших меня троих парней и раскидал их как котят. Я решила, что встретила ангела-хранителя. Он посадил меня сзади на мотоцикл и отвез к себе домой, ехал медленно, потому что я была “без шлема, а это опасно”. Невероятно предусмотрительный был тип.

* * *

Август 1992 года

– Куда тебя отвезти? – спросил Джеремайя Миранду.

– Мне некуда ехать, – ответила она. – Ты не мог бы меня приютить на пару дней?

Джеремайя отвез Миранду к себе и поселил в гостевой комнате. Сколько недель она не спала на настоящей кровати! На следующий день у них состоялся долгий разговор.

– Миранда, – сказал Джеремайя, – тебе всего семнадцать лет. Я должен отвезти тебя к родителям.

– Пожалуйста, умоляю, дай мне остаться у тебя ненадолго. Я буду вести себя тихо как мышка, обещаю.

В конце концов Джеремайя согласился оставить ее на два дня, потом еще и еще. Разрешал Миранде ездить с ним в клуб, которым владел, но запрещал наливать ей алкоголь. Она непременно хотела отработать жилье, и он взял ее администраторшей в клуб “Ридж”. Миранда предпочла бы работать в зале официанткой, но Джеремайя запретил: “Ты по закону не имеешь права подавать алкоголь, Миранда”. Этот человек ее покорил. Однажды вечером она попыталась его поцеловать, но он пресек ее порыв: “Миранда, тебе всего семнадцать. У меня могут быть неприятности”.

Потом он вдруг стал называть ее странным именем Милла. Она не знала почему, но ей нравилось, что он придумал ей ласковое прозвище. Ей казалось, что они становятся ближе. Потом он попросил оказывать ему услуги. Она должна была передавать какие-то пакеты незнакомцам, ходить в разные рестораны, забирать толстые конверты и приносить их Джеремайе. Однажды она поняла, чем на самом деле занимался Джеремайя: она носила для него наркотики, деньги и бог знает что еще. Она тут же отправилась к нему и сказала в тревоге:

– Я думала, ты честный парень, Джеремайя.

– Я и есть честный парень!

– Люди говорят, ты наркодилер. Я открыла один пакетик…

– А вот это ты зря, Милла.

– Не называй меня Миллой!

Тогда ей показалось, что больше заниматься такими делами не придется. Но уже назавтра он гонял ее как собаку: “Милла! Милла, этот пакет отнесешь такому-то!” Ей стало страшно. Она решила сбежать. Взяла пакет, как он просил, но по указанному адресу не пошла. Выбросила пакет в урну и села на поезд. Ей хотелось вернуться в Нью-Йорк, к родителям. Хотелось оказаться дома, в уюте. На оставшиеся деньги она доехала до дома на такси. И когда таксист высадил ее перед домом родителей, ее сердце затопила волна счастья. Пробило полночь. Стояла чудесная осенняя ночь. Улица была мирной, пустынной, спящей. И тут она увидела его. Он сидел на крыльце дома. Джеремайя. Он испепелил ее взглядом. Она хотела закричать, убежать, но за ее спиной вырос Костико, подручный Джеремайи. Джеремайя знаком приказал Миранде молчать. Они отвезли ее на машине в “Ридж”. Первый раз ее отвели в комнату, которая называлась “офис”. Джеремайя хотел знать, где пакет. Миранда плакала и сразу призналась, что выбросила его. Просила прощения, обещала никогда так больше не делать. Джеремайя все время повторял: “Ты от меня не уйдешь, Милла, ясно? Ты принадлежишь мне!” Она плакала, упала на колени в смятении и ужасе. Потом Джеремайя сказал: “Я тебя накажу, но уродовать не буду”. Миранда поняла не сразу. Джеремайя схватил ее за волосы, подтащил к тазу с водой и окунул туда головой, надолго. Она думала, что умрет. Когда все кончилось и она, дрожащая, в слезах, лежала на полу, Костико швырнул ей в лицо семейные фотографии ее родителей: “Только попробуй не слушаться и делать глупости, я убью их всех”.

* * *

Миранда на миг прервала свой рассказ.

– Простите, мне страшно жаль, что заставляю вас заново все это переживать, – тихо сказала Анна, гладя ее по руке. – И что было потом?

– Это стало началом новой жизни на службе у Джеремайи. Он поселил меня в номере какого-то мерзкого мотеля на обочине шестнадцатого шоссе. Там жили в основном шлюхи.

* * *

Сентябрь 1992 года

– Вот твой новый дом, – сказал Джеремайя Миранде, входя в номер мотеля. – Здесь тебе будет лучше, можешь приходить и уходить, когда хочешь.

Миранда села на кровать.

– Я хочу домой, Джеремайя.

– Разве тебе здесь плохо?

Говорил он очень ласково. Вся гнусность Джеремайи была в этом: то он издевался над Мирандой, то на следующий день водил ее по магазинам и вел себя мило и вежливо, как в первые дни.

– Я хочу уехать, – повторила Миранда.

– Можешь уезжать, если хочешь. Дверь не заперта. Но я бы не хотел, чтобы с твоими родителями что-нибудь случилось.

С этими словами Джеремайя ушел. Миранда долго смотрела на дверь номера. Достаточно было выйти за порог, сесть в автобус и вернуться в Нью-Йорк. Но это было невозможно. Она чувствовала себя в полной власти Джеремайи.

Тот заставил ее снова доставлять пакеты. А потом еще усилил свою власть над ней: вовлек в процесс вербовки шестерок. Однажды он позвал ее в “офис”. Она вошла, дрожа, думая, что ее снова будут топить. Но вид у Джеремайи был вполне благодушный.

– Мне нужна новая начальница отдела кадров, – сказал он. – Предыдущая перебрала наркоты.

Сердце у Миранды заколотилось. Что Джеремайя от нее хочет?

– Будешь отлавливать извращенцев, любителей маленьких девочек. Маленькая девочка – это ты. Не бойся, никто тебе ничего не сделает.

План был простой: Миранда поджидает на парковке мотеля, и когда появляется клиент, приводит его к себе в номер. Просит его раздеться, раздевается сама, потом признается, что она несовершеннолетняя. Клиент наверняка ответит, что для него это не проблема, даже наоборот, и в этот момент из укрытия появится Костико и займется всем остальным.

Так и случилось. Миранда согласилась не только потому, что у нее не было выбора, но и потому, что Джеремайя обещал отпустить ее, как только она загонит в ловушку троих шестерок.

Исполнив свою часть договора, Миранда отправилась к Джеремайе и потребовала ее отпустить. Разговор закончился в “офисе”, головой в тазу. “Ты преступница, Милла, – говорил он, пока она судорожно хватала ртом воздух. – Ты подцепляешь парней и шантажируешь их! Они все тебя видели и даже знают твое настоящее имя. Ты никуда не уйдешь, Милла, ты останешься здесь”.

Жизнь Миранды превратилась в ад. Она то доставляла пакеты, то служила приманкой на парковке мотеля, а по вечерам сидела за стойкой в “Ридже”, клиенты ее очень ценили.

* * *

– Скольких мужчин вы так заловили? – спросила Анна.

– Не знаю. Это продолжалось два года, наверно, несколько десятков. Джеремайя часто пополнял запасы шестерок. Не хотел использовать их слишком долго, боялся, что полиция их вычислит. Он любил заметать следы. Мне было страшно, я была несчастная и подавленная. Я не знала, что со мной будет. Девицы с парковки говорили, что те, кто работал приманкой до меня, все либо умерли от передоза, либо покончили с собой.

– Одна девица из мотеля рассказала нам, что в январе 1994 года Костико не сумел справиться с шестеркой. Один парень не дался.

– Да, что-то такое помню, – сказала Миранда.

– Нам бы хотелось его найти.

Миранда вытаращила глаза:

– Это было двадцать лет назад, я почти ничего не помню. А как это связано с вашим расследованием?

– Этот человек распылил в Костико слезоточивый газ. А тот, кого мы ищем, как раз большой любитель баллончиков со слезоточивым газом. Мне кажется, это не может быть случайным совпадением. Я должна найти этого человека.

– К сожалению, он мне не сказал, как его зовут, а лицо я, боюсь, уже не вспомню. Двадцать лет прошло.

– По моим сведениям, этот человек удрал нагишом. Может, вы заметили на его теле какой-нибудь отличительный знак? Особую примету?

Миранда закрыла глаза, словно старательно шаря в памяти. И внезапно вспомнила:

– У него была большая татуировка на лопатках. Парящий орел.

Анна немедленно записала.

– Спасибо, Миранда. Ваши сведения могут оказаться очень ценными. У меня есть еще один, последний вопрос.

Она показала Миранде фотографии Гордона, Теда Тенненбаума и Коди Иллинойса и спросила:

– Кто-нибудь из этих людей был шестеркой?

– Нет, – уверенно ответила Миранда. – И уж точно не Коди! Он был такой чудесный человек.

– Что вы делали после смерти Джеремайи? – спросила Анна.

– Вернулась наконец к родителям, в Нью-Йорк. Окончила школу, поступила в университет. Понемножку восстановилась. А потом, спустя несколько лет, встретила Майкла. Благодаря ему у меня снова появились силы жить. Он невероятный человек.

– Это верно, – кивнула Анна. – Он мне очень нравится.

Женщины вернулись в Бриджхэмптон. Когда Миранда выходила из машины, Анна спросила ее:

– Вы уверены, что все в порядке?

– Совершенно уверена, спасибо.

– Миранда, вам однажды придется обо всем рассказать мужу. Все тайное рано или поздно становится явным.

– Знаю, – грустно кивнула Миранда.

Джесси Розенберг

Пятница, 25 июля 2014 года

Накануне открытия фестиваля

До открытия фестиваля оставались сутки. Мы сильно продвинулись вперед, но до конца расследования было еще далеко. За последние двадцать четыре часа мы выяснили, что Джеремайя Фолд, возможно, умер не случайно, что его могли убить. Куски бампера и осколки фар, которые тогда подобрал спец агент Грейс, находились в руках криминалистов, те подробнейшим образом их изучали.

Благодаря рассказу Миранды Берд, которой мы обещали хранить ее прошлое в глубочайшей тайне, у нас добавилась еще одна улика: татуировка с орлом на лопатках у мужчины. По нашим данным, ни у Теда Тенненбаума, ни у Гордона такой татуировки не было. И у Коди Иллинойса тоже.

Костико, единственный человек, который мог привести нас к владельцу газового баллончика, со вчерашнего дня бесследно исчез. Его не было ни в клубе, ни дома. Тем не менее его машина стояла на месте, дверь была не заперта, а когда мы вошли, оказалось, что у него включен телевизор. Костико как будто куда-то спешно ушел. Или с ним что-то случилось.

В довершение всего нам пришлось защищать Майкла Берда, которого Браун обвинил в том, что он передал информацию о пьесе в “Нью-Йорк таймс”: утром там появилась статья, которую теперь все обсуждали и в которой о членах труппы и о достоинствах пьесы говорилось в самых нелестных выражениях.

Браун срочно созвал совещание у себя в кабинете. Когда мы приехали, там уже были Монтейн, майор Маккенна и Майкл.

– Может, вы объясните, что это за херня? – ревел Браун в физиономию бедняги Майкла, потрясая выпуском “Нью-Йорк таймс”.

– Вас так волнует критика, господин мэр? – вмешался я.

– Меня волнует, что в Большой театр может проникнуть кто угодно, капитан! – рявкнул он. – Слов нет, что такое! Вход в здание охраняют десятки копов, как этот тип сумел просочиться внутрь?

– Теперь за безопасность в городе отвечает Монтейн, – напомнила мэру Анна.

– Мои люди никого не пропустят, – возразил Монтейн.

– Не пропустят они, мать их за ногу! – разозлился Браун.

– Наверняка кто-то изнутри впустил журналиста, – заметил Монтейн. – Может, собрат по профессии? – предположил он, поворачиваясь к Майклу.

– Я здесь ни при чем! – оскорбился Майкл. – Я вообще не понимаю, что я делаю в этом кабинете. Вы что, воображаете, что я открою дверь парню из “Нью-Йорк таймс”? Стану с ним делиться эксклюзивом? Я обещал никому ничего не говорить до открытия фестиваля, и я держу слово! Если кто-то впустил этого мудака из “Нью-Йорк таймс”, значит, это сделал актер!

Майор Маккенна попытался всех утихомирить:

– Ну хватит, хватит кидаться друг на друга, этим делу не поможешь. Но надо принять меры, чтобы такое больше не повторилось. С сегодняшнего вечера Большой театр будет считаться полностью закрытой зоной. Все выходы будут перекрыты, на них поставим охрану. Завтра утром зал будет подвергнут тщательному обыску, с собаками, натасканными на взрывчатку. Завтра вечером на входе в здание зрителей следует обыскать и пропустить через металлодетектор. Всех, включая аккредитованных лиц и членов труппы. Распространите информацию: любые сумки, за исключением дамских сумочек, категорически запрещены. Можете быть спокойны, мистер Браун, завтра вечером в Большом театре ничего не случится.

* * *

В “Палас дю Лак”, на оцепленном полицией штата этаже, где находились номера актеров, царило невероятное смятение. Экземпляры “Нью-Йорк таймс” переходили из номера в номер, отовсюду неслись крики ярости и отчаяния.

В коридоре Харви и Островски зачитывали вслух пассажи из статьи.

– Меня обзывают маньяком и фантазером! – возмущался Харви. – Тут сказано, что пьеса никуда не годится! Да как они посмели?

– Тут написано, что “Пляска смерти” – это мерзость, – ужасался Островски. – Да за кого он себя принимает, этот журналюга? Безжалостно изничтожить труд честного артиста! Да уж, критиковать, не отрывая зад от кресла, легче легкого! Пусть попробует написать пьесу, увидит, какое это сложнейшее искусство!

Дакота, запершись в ванной, безутешно рыдала. Отец стоял за дверью и пытался ее успокоить. “В главной роли – Дакота Райс, дочь Джерри Райса, главы “Канала 14”, та самая, что в прошлом году довела свою одноклассницу до самоубийства преследованиями в фейсбуке”.

В соседнем номере Стивен Бергдорф тоже колотил кулаками в дверь ванной:

– Элис, открой! Это ты говорила с журналистом “Нью-Йорк таймс”? Ты, больше некому! Иначе откуда они могли узнать, что редактор “Нью-Йорк литерари ревью” изменяет жене? Элис, немедленно открой дверь! Ты должна уладить это дело. Мне только что звонила жена, она в истерике, ты должна с ней поговорить, сделай что-нибудь, что угодно, только вытащи меня из этого дерьма, БОГА РАДИ!

Дверь внезапно открылась, и Бергдорф чуть не упал.

– Твоя жена! – заорала Элис в слезах. – Жена? Да пошел ты в жопу со своей женой!

И чем-то запустила ему в лицо с криком:

– Я от тебя беременна, Стивен! Это тоже твоей жене рассказать?

Стивен подобрал упавший предмет. Это был тест на беременность. Он пришел в ужас. Нет, это невозможно! Как он до такого докатился? Это надо было прекращать немедленно. Он должен сделать то, что и собирался, когда ехал сюда. Он должен ее убить.

* * *

Из мэрии мы вернулись в наш новый кабинет, в архив “Орфеа кроникл”. Пересмотрели все собранные документы, висевшие на стенах. Вдруг Дерек отлепил от стены статью, на которой Стефани написала красным фломастером: “То, что было у нас перед глазами и чего никто не увидел”.

Он произнес вслух:

– Что же было у нас перед глазами и чего мы не увидели? – Взглянул на фото в статье и сказал: – Поехали туда.

Спустя десять минут мы были на Пенфилд-кресент, там, где все начиналось двадцать лет назад, вечером 30 июля 1994 года. Поставили машину на тихой улочке и долго смотрели на бывший дом Гордонов. Судя по фотографии в статье, улица с 1994 года почти не изменилась, разве что на некоторых домах подновили краску.

Новыми владельцами дома Гордонов была симпатичная пара пенсионеров, они купили его в 1997 году.

– Конечно, мы знали, что здесь произошло, – объяснял муж. – Не скрою, мы долго колебались, но уж больно цена была привлекательная. У нас бы никогда не хватило денег купить дом таких размеров за настоящую цену. Нельзя было упустить такой случай.

– Вы не перестраивали ничего внутри, оставили все как было? – спросил я.

– Нет, капитан, – ответил муж. – Мы все переделали на кухне, но комнаты были расположены точно так же, как сейчас.

– Вы позволите нам взглянуть?

– Пожалуйста.

Мы начали с прихожей, следуя за изложением событий в полицейском рапорте.

– Убийца вышибает дверь ногой, – читала Анна. – Сталкивается в коридоре с Лесли Гордон и убивает ее, потом поворачивается вправо, видит вот в этой комнате, в гостиной, сына Гордона и стреляет в него. Потом направляется на кухню, убивает мэра и уходит через входную дверь.

Мы проделали путь от гостиной до кухни, потом от кухни до крыльца. Анна стала читать дальше:

– Выходя из дома, убийца сталкивается с Меган Пейделин, та пытается убежать, но получает две пули в спину. Затем убийца добивает ее выстрелом в голову.

Теперь мы знали, что убийца не приехал на фургоне Теда Тенненбаума, как мы считали раньше: либо он был на другой машине, либо пришел пешком. Анна еще раз оглядела сад и вдруг сказала:

– Нет, что-то не сходится.

– Что не сходится? – спросил я.

– Убийца хочет совершить преступление, пользуясь моментом, когда все ушли на фестиваль. Хочет действовать незаметно, втихую, украдкой. По логике вещей, он должен был бродить вокруг дома, проскользнуть в сад, заглянуть внутрь через окно.

– Может, он и бродил, – предположил Дерек.

Анна нахмурилась:

– Вы мне говорили, что в тот день прорвало шланг автополива. Все, кто ступил на газон, промочили ноги. Если бы убийца, прежде чем высадить дверь, шел через сад, он бы оставил в доме мокрые следы. Но в рапорте ни о каких мокрых следах не говорится. А должно было бы говориться, верно?

– В точку, – кивнул Дерек. – Об этом я не подумал.

– И еще, – продолжала Анна. – Почему убийца входит с крыльца, а не через дверь кухни позади дома? Там застекленная дверь. Просто стекло. Почему не попасть в дом оттуда? Вероятно, потому, что про эту застекленную дверь он не знал. Он действовал быстро, грубо, жестоко. Вышиб дверь и всех перестрелял.

– Согласен, Анна, – сказал я, – но куда ты клонишь?

– Я не думаю, что целью убийцы был мэр, Джесси. Если бы он хотел убить мэра, зачем ему ломиться в дверь, у него были возможности получше.

– И что, по-твоему, это было? Ограбление? Но из вещей ничего не пропало.

– Знаю, – ответила Анна, – но что-то тут не сходится.

Дерек задумчиво смотрел на парк возле дома. Потом направился туда и уселся на газон.

– Шарлотта Браун утверждала, что, когда приехала, Меган Пейделин занималась в парке гимнастикой, – сказал он. – Мы знаем по хронологии событий, что убийца оказался на этой самой улице через минуту после ее отъезда. Значит, Меган была еще в парке. Если убийца выходит из машины, высаживает дверь Гордонов и расстреливает их, то почему Меган убегает в сторону дома? Это же бессмысленно. Она должна была бежать в другую сторону.

– О боже! – воскликнул я.

Только сейчас я понял. Целью убийцы в 1994 году было не семейство Гордонов. Его целью была Меган Пейделин.

Убийца знал ее привычки, он пришел убивать именно ее. Возможно, он уже напал на нее в парке и она пыталась убежать. Тогда он вышел на улицу и добил ее. Он был уверен, что Гордонов нет дома. Весь город сбежался в Большой театр. Но внезапно он заметил у окна сына Гордонов, которого Шарлотта тоже видела несколькими секундами раньше. И тогда он вышиб дверь дома и уничтожил всех свидетелей.

Вот что было перед глазами детективов с самого начала, вот чего никто не увидел: труп Меган Пейделин перед домом. Целили именно в нее. Гордоны стали побочными жертвами.

Дерек Cкотт

Середина сентября 1994 года. С момента убийства прошло полтора месяца. Еще месяц оставался до трагедии, сразившей нас обоих, Джесси и меня.

Тед Тенненбаум попался.

Во второй половине того же дня, когда состоялся допрос капрала Зигги, признавшегося, что продал Тенненбауму “беретту” со сбитым номером, мы отправились в Орфеа его арестовывать. Чтобы точно его не упустить, мы ехали двумя группами полиции штата: первую вел Джесси, она должна была окружить его дом, вторую – я сам, она выдвигалась в “Афину”. Но мы остались при пиковом интересе: Тенненбаума дома не было, а менеджер кафе видел его последний раз накануне и сказал, что тот уехал отдохнуть.

– Отдохнуть? Куда это? – удивился я.

– Не знаю. Взял отпуск на несколько дней. В понедельник должен вернуться.

Обыск в доме Тенненбаума ничего не дал. Его кабинета в кафе “Афина” – тоже. Мы не могли спокойно дожидаться, пока он соблаговолит вернуться в Орфеа. По нашим сведениям, билет на самолет он не брал, по крайней мере под своим настоящим именем. Близкие его не видели. Его фургона тоже не было. Мы разработали обширный план поисков: разослали ориентировки по всем аэропортам, пограничным пунктам, номера его машины были известны всем полицейским страны. Его фото висело во всех торговых точках в окрестностях Орфеа и на большинстве автозаправок штата Нью-Йорк.

Мы с Джесси метались между нашим кабинетом в окружном отделении полиции штата, где находился главный штаб операции, и Орфеа, где мы дежурили у дома Тенненбаума, проводя ночи напролет в машине. Мы были уверены, что он прячется где-то поблизости: здешние места он знал как свои пять пальцев, у него были обширные связи. Мы добились даже разрешения на прослушку телефона его сестры, Сильвии Тенненбаум, жившей в Манхэттене, и телефона кафе. Все впустую. Через три недели прослушку сняли по причине слишком больших расходов. Полицейские, которых майор дал нам в помощь, были направлены для выполнения более важных задач.

– Более важных, чем арест убийцы четырех человек? – спорил я с майором Маккенной.

– Дерек, я тебе дал неограниченные возможности на три недели, – ответил майор. – Эта история может затянуться на месяцы, ты сам знаешь. Надо иметь терпение, рано или поздно он попадется.

Тед Тенненбаум выскользнул у нас из рук. Похоже, мы его упустили. Мы с Джесси почти не спали: нам хотелось его найти, арестовать и закрыть наконец это дело.

Пока мы занимались своими разысканиями, в “Маленькой России” работы шли полным ходом. Дарла с Наташей считали, что к концу года наверняка ее откроют.

Но с недавних пор между ними начались трения. Источником их стала статья, напечатанная в одной газете в Куинсе. Жителей квартала страшно интересовала вывеска ресторана, прохожие заходили и задавали вопросы, всех покорили обаятельные совладелицы. Вскоре о “Маленькой России” заговорили. Заинтересовался ею и один журналист, попросил разрешения написать статью. Явился с фотографом, тот сделал серию фото: на одном из них Наташа с Дарлой вместе стояли под вывеской. Но через несколько дней, когда статья вышла, девушки в недоумении обнаружили, что газета дала фото одной Наташи в фартуке с логотипом ресторана. Подпись гласила:

Наташа Даррински,

хозяйка “Маленькой России”.

Наташа была ни при чем, но Дарлу эта история жестоко задела. Она могла служить прекрасной иллюстрацией того, как Наташины чары действовали на людей. Когда она входила в комнату, все видели только ее.

До сих пор все складывалось как нельзя лучше, но теперь между девушками начались сильные раздоры. Всякий раз, когда их мнения не совпадали, Дарла непременно говорила:

– В любом случае все будет так, как скажешь ты, Наташа. Тебе решать, госпожа хозяйка!

– Дарла, сколько мне еще извиняться за эту долбаную статью? Я здесь ни при чем. Я и статьи-то не хотела, говорила, что лучше подождать, пока откроется ресторан, будет нам реклама.

– Значит, это я виновата?

– Дарла, я этого не говорила.

По вечерам, когда мы с ними виделись, обе были расстроенные и потухшие. Мы с Джесси чувствовали, что “Маленькая Россия” идет ко дну.

Дарла не хотела участвовать в деле, где Наташа будет ее затмевать.

А Наташа страдала от того, что она – Наташа, девушка, невольно притягивающая к себе все взоры.

Смотреть на это было невыносимо. У них было все, чтобы осуществить чудесный план, о котором они мечтали целых десять лет и ради которого столько работали. Часами пахали в “Голубой лагуне”, откладывали на свой проект каждый доллар, долгие годы обдумывали, как обустроить ресторан по своему вкусу, – и вот теперь все рушилось.

Мы с Джесси ни в коем случае не хотели вмешиваться. Наша последняя встреча вчетвером обернулась катастрофой. Мы сидели у Наташи на кухне, пробовали блюда, отобранные наконец для меню “Маленькой России”, и я допустил жуткую оплошность. Снова поедая пресловутый сэндвич с говядиной и тем самым особенным соусом, я пришел в восторг и имел несчастье назвать его “Наташиным соусом”. Дарла немедленно закатила сцену:

– “Наташин соус”? Ах вот как он называется? Может, ресторан тоже переименуем, пусть называется “У Наташи”?

– Это не Наташин соус, – попыталась успокоить ее та. – И это наш ресторан, наш с тобой, ты прекрасно это знаешь.

– Нет, ничего я прекрасно не знаю, Наташа! Пока я вижу, что я всего лишь служащая у тебя на побегушках, Миссис-Все-Решаю-Я.

И Дарла ушла, хлопнув дверью.

В общем, когда через несколько недель они предложили нам съездить с ними в типографию, выбрать оформление ресторанного меню, мы с Джесси отказались. Не знаю, в самом деле они хотели знать наше мнение или просто видели в нас миротворцев, но ни Джесси, ни я вмешиваться в их дела не хотели.

Дело было в четверг, 13 октября 1994 года. В тот день рухнуло все.

После полудня мы с Джесси сидели у себя в кабинете и жевали сэндвичи. Вдруг у Джесси зазвонил телефон. Говорила Наташа, в слезах. Звонила она с Лонг-Айленда, из магазина “Охотник и рыболов”.

– Мы с Дарлой поссорились в машине по дороге в типографию, – сказала она. – Дарла вдруг затормозила на обочине и высадила меня. Я забыла в машине сумку, у меня нет денег, я заблудилась.

Джесси велел ей никуда не уходить, сейчас он ее заберет. Я решил поехать с ним. Мы забрали бедную заплаканную Наташу. Изо всех сил старались ее утешить, уверяли, что все образуется, но она твердила, что с рестораном покончено, она больше слышать о нем не хочет.

Мы чуть-чуть разминулись с Дарлой: та развернулась и помчалась назад, за подругой. Она проклинала себя за то, что сделала, была готова на все, чтобы та ее простила. Не найдя Наташу, она остановилась у магазина “Охотник и рыболов”, стоящего на обочине безлюдного шоссе. Владелец сказал, что видел заплаканную молодую женщину, дал ей телефон позвонить и за ней приехали двое мужчин: “Они только что уехали, буквально минуту назад”.

Думаю, случись все на пару секунд раньше, Дарла бы встретилась с нами у охотничьего магазина. И все бы пошло иначе.

Мы везли Наташу домой, когда внезапно в машине запищало радио. Теда Тенненбаума заметили на автозаправке, совсем рядом.

Я схватил микрофон и отозвался на вызов диспетчера. Джесси поставил на крышу маячок и включил сирену.

0. Открытие фестиваляСуббота, 26 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Суббота, 26 июля 2014 года

День открытия фестиваля

День, когда рухнуло все.

Половина шестого вечера. Вскоре отворятся двери Большого театра. На Мейн-стрит, оцепленной полицией, черно от людей. Тут царило совершеннейшее безумие. Обладатели билетов толпились среди журналистов, зевак и торговцев сувенирами у заграждений, которые еще окружали театр. Несчастные, которым не досталось заветного пропуска на спектакль, пробирались в толпе с самодельными плакатиками, предлагая за билет бешеные деньги.

Чуть раньше по всем новостным телеканалам транслировали прямое включение: прибытие в Большой театр актеров под строжайшей охраной. У служебного входа каждого из них тщательно обыскали и пропустили через металлодетектор.

У главного входа в театр полиция заканчивала устанавливать рамки металлоискателя. Публика не находила себе места. Меньше чем через два часа начнется первое представление “Черной ночи”. Наконец-то будет раскрыто имя преступника, убившего четырех человек в 1994 году.

Мы с Анной и Дереком сидели в архиве “Орфеа кроникл” и тоже собирались идти в Большой театр. Нам предстояло созерцать смехотворный триумф Кирка Харви. Накануне майор Маккенна еще раз предостерег нас, приказал держаться от него подальше. “Чем цепляться к Харви, – заявил он нам с Дереком, – лучше бы раскрыли это дело и узнали правду”. Это было несправедливо. Мы трудились без устали до последней минуты, но, к сожалению, без особого успеха. За что убили Меган Пейделин? Кто мог иметь достаточно веские причины желать смерти этой ничем не примечательной женщине?

Майкл Берд помогал нам изо всех сил, просидел с нами почти всю ночь. Собрал все, что мог, про Меган, чтобы мы могли восстановить ее биографию. Родилась она в Питтсбурге, училась на филологическом факультете в одном маленьком университете штата Нью-Йорк. Недолго жила в Нью-Йорке, в 1990 году вместе с мужем, Сэмюелом, переехала в Орфеа. Муж работал инженером на местном заводе, а она вскоре нашла место в книжном магазине Коди.

А что муж, Сэмюел Пейделин, который вдруг вернулся в Орфеа ради того, чтобы сыграть в спектакле? После убийства жены он переехал в Саутхэмптон и женился второй раз.

На первый взгляд Сэмюел Пейделин тоже выглядел ничем не примечательным человеком. Судимостей не имел, участвовал как волонтер в разных ассоциациях. Его новая жена, Келли Пейделин, работала врачом. У них было двое детей, десяти и двенадцати лет.

Могла ли существовать связь между Меган Пейделин и Джеремайей Фолдом? Или даже между Сэмюелом Пейделином и Джеремайей?

Мы позвонили бывшему спецагенту Грейсу, но ему фамилия Пейделин ничего не говорила. Костико допросить было невозможно, его по-прежнему не могли найти. Тогда мы расспросили Вирджинию Паркер, певицу из клуба, мать ребенка Джеремайи Фолда, но она уверяла, что никогда не слышала ни про Сэмюела, ни про Меган Пейделин.

Никто ни с кем не был связан. Просто невероятно. К моменту, когда должны были открыться двери театра, мы уже готовы были предположить, что речь идет о двух разных делах.

– С одной стороны, убийство Меган, с другой – разборки Гордона с Джеремайей, – задумчиво произнес Дерек.

– Не говоря уж о том, что и Гордон, судя по всему, никак не связан с Джеремайей, – заметил я.

– Но в пьесе Харви вроде бы говорится именно о Джеремайе Фолде, – напомнила нам Анна. – Думаю, все как-то связано.

– В общем, если я правильно понимаю, – подытожил Майкл, – все связано, но ничто ни с чем не связано. Эта ваша история – какая-то китайская головоломка.

– Тоже мне новость, – вздохнула Анна. – Да плюс ко всему убийство Стефани. Тот ли это человек или нет?

Дерек собрался с мыслями и попытался прояснить ситуацию:

– Попробуем поставить себя на место убийцы. Если бы я был он, что бы я сегодня делал?

– Либо уехал бы куда подальше, – ответил я, – в Венесуэлу или любую другую страну, которая не экстрадирует преступников. Либо постарался бы сорвать спектакль.

– Сорвать спектакль? – удивился Дерек. – Но зал обшарили с собаками, и всех, кто хочет туда попасть, обыскивают.

– Думаю, он придет, – сказал я. – По-моему, убийца будет в зале, среди нас.

Мы решили отправиться в Большой театр и наблюдать за зрителями, когда они будут заходить в здание. Может, мы заметим чье-то необычное поведение? Или узнаем кого-то в лицо? А еще нам хотелось знать подробнее, что же замышляет Кирк Харви. Если удастся узнать имя убийцы раньше, чем его произнесет актер, мы вырвемся вперед.

Единственным способом влезть в голову Харви было получить доступ к его записям. Особенно к досье расследования, которое он где-то прятал. Мы послали Майкла Берда в “Палас дю Лак”, обыскать номер Харви, пока того нет.

– Если я что и обнаружу, доказательством это все равно служить не сможет, – напомнил нам Майкл.

– Нам нужно не доказательство, нам нужно имя, – сказал Дерек.

– А как я попаду на их этаж? – спросил он. – В отеле полно копов.

– Покажите им свой пропуск на спектакль и скажите, что Кирк Харви послал вас принести какие-то вещи. Я их предупрежу, что вы идете.

Полиция не стала чинить препятствий и пропустила Майкла на этаж, однако директор отеля осторожничал и не хотел давать ему дубликат ключа от номера:

– Мистер Харви оставил совершенно ясные указания. Никто не должен заходить в его номер.

Но Майкл настаивал, объяснял, что Харви сам послал его за тетрадью с заметками, и директор решил отправиться в номер вместе с ним.

В номере царил образцовый порядок. Переступив порог под подозрительным взглядом директора, Майкл не увидел никаких бумаг. Ни книг, ни какого-нибудь исписанного листка. Ничего. Он проверил письменный стол, ящики комода и даже ночной столик. Пусто. Заглянул в ванную.

– Не думаю, что мистер Харви хранит свои тетради в ванной, – раздраженно заметил директор.

– В номере у Харви ничего нет, – сообщил Майкл, когда, пройдя бесконечную процедуру контроля, нашел нас в фойе Большого театра.

На часах было 19.30. Спектакль начнется через полчаса. Нам не удалось обогнать Харви. Придется узнавать имя убийцы из уст актеров, как все зрители. И нас тревожил вопрос, как на это отреагирует убийца, если он в зале.

* * *

19.58. За кулисами театра Харви перед выходом на подмостки собрал актеров в коридоре, который вел от гримерок к сцене. Перед ним стояли Шарлотта Браун, Джерри и Дакота Райс, Сэмюел Пейделин, Рон Гулливер, Мита Островски, Стивен Бергдорф и Элис Филмор.

– Друзья, – произнес он, – надеюсь, вы готовы испытать трепет славы и триумфа. Ваша игра в спектакле, абсолютно уникальном в истории театра, потрясет всю Америку.

* * *

20.00.

Свет погас. Шум в зале немедленно стих. Напряженная атмосфера сгустилась настолько, что ее можно было потрогать руками. Вот-вот начнется спектакль. Мы с Дереком и Анной стояли сзади, у каждой из трех дверей зала.

На сцене появился Браун и произнес вступительную речь. Мне вспомнился кадр из видео с тем же эпизодом, но двадцатилетней давности, тот, который Стефани Мейлер обвела фломастером.

Мэр произнес несколько приличествующих случаю банальностей и завершил свою речь словами:

– Этот фестиваль останется в памяти у всех. Пусть начнется спектакль.

Он спустился со сцены и сел в первом ряду. Занавес поднялся. Публика вздрогнула.

На сцене Сэмюел Пейделин в роли мертвеца, рядом с ним Джерри в полицейской форме. В углу Стивен и Элис, с автомобильным рулем в руках, изображают нетерпеливых водителей. Дакота медленно движется вдоль сцены. Харви читает:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят.

Стивен и Элис, изо всех сил давя на воображаемые клаксоны, яростно спорят, но в зале этого не слышно. “Элис, ты должна сделать аборт!” – “Ни за что, Стивен! Это твой ребенок, ты должен его признать!”

Харви продолжает:

По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Молодая женщина (Дакота): Что случилось?

Полицейский (Джерри): Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Молодая женщина: На мотоцикле?

Полицейский: Да, врезался в дерево на полной скорости. Мокрое место осталось.

Публика потрясена. Потом Харви вопит: “Пляска смерти!” И все актеры вторят: “Пляска смерти! Пляска смерти!” Выходят Островски и Рон Гулливер в трусах, публика хохочет.

Гулливер прижимает к себе чучело росомахи и декламирует: “Росомаха, росомаха, конец близко, спаси нас от страха!” В обнимку с чучелом падает на пол. Островски, раскинув руки и стараясь не отвлекаться на смешки публики, выбивающие его из роли, провозглашает:

Dies irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla!

В этот момент я заметил, что у Харви в руках нет никаких бумажек, и подошел к Дереку:

– Харви сказал, что будет раздавать текст актерам по ходу пьесы, но в руках у него ничего нет.

– И что это значит?

На сцене начинался эпизод в клубе с поющей Шарлоттой, а мы с Дереком ринулись из зала за кулисы. Гримерка Харви была заперта на ключ. Мы вышибли дверь ногой. На столе нам сразу бросилось в глаза полицейское досье, а главное, пресловутая стопка бумаги. Мы бросились листать страницы. Там были первые, уже сыгранные сцены, а после эпизода в баре появлялась молодая женщина, одна, и произносила: “Час истины пробил. Имя убийцы…”

Фраза кончалась многоточием. И больше не было ничего. Пустые страницы.

– О боже, Джесси, ты был прав! – вскричал Дерек после секундного замешательства. – Харви понятия не имеет, кто убийца! Он ждет, что тот себя выдаст, прервав спектакль.

В эту минуту на сцену выходила Дакота, одна. И возвещала пророческим голосом:

– Час истины пробил.

Мы с Дереком опрометью бросились вон из гримерки: надо было остановить спектакль, пока не случилось чего-нибудь страшного. Но было поздно. Зал погрузился в непроглядную черноту. В черную ночь. Свет падал только на Дакоту. Когда мы подбегали к сцене, она начинала вторую фразу:

– Имя убийцы…

Раздались два выстрела, и Дакота рухнула на пол.

Толпа взвыла. Мы с Дереком выхватили револьверы и кинулись на сцену, крича по радиосвязи: “Стрельба! Стрельба!” В зале зажегся свет, вспыхнула паника. Перепуганные зрители всеми силами пытались убежать, началось столпотворение. Мы не видели, кто стрелял. Анна тоже. И нам не под силу было удержать людской поток, рвавшийся наружу через все запасные выходы. Стрелок смешался с толпой. Возможно, он был уже далеко.

Дакота распростерлась на сцене, ее били конвульсии, все вокруг было залито кровью. Джерри, Шарлотта и Харви бросились к ней. Джерри истошно кричал. Я нажимал на раны, останавливая кровотечение, Дерек надрывался по радио: “У нас раненый! Пулевое ранение! Срочно врача на сцену!”

Поток зрителей хлынул на Мейн-стрит. Полиция была не в силах сдержать гигантскую, охваченную паникой толпу. Люди кричали. Все говорили о покушении на убийство.

Стивен и Элис бежали до тех пор, пока не очутились в маленьком пустынном парке. Там они остановились перевести дыхание.

– Да что случилось? – спросила перепуганная Элис.

– Понятия не имею, – ответил Стивен.

Элис обвела взглядом улицу. Никого. Безлюдная пустыня. Они бежали долго. Стивен понял, что момент настал: сейчас или никогда. Элис стояла к нему спиной. Он подобрал с земли камень и с невероятной силой ударил Элис по голове. Череп у нее раскололся, и она рухнула на землю. Мертвая.

Стивен, в ужасе от собственного поступка, бросил камень и попятился, глядя на неподвижное тело. Его чуть не вырвало. Он в панике огляделся. По-прежнему никого. Его никто не видел. Он оттащил тело Элис в канаву и со всех ног бросился по направлению к “Палас дю Лак”.

С Мейн-стрит доносились крики и вой сирен. К Большому театру неслись машины оперативных служб.

Настал полный хаос.

Настала Черная ночь.

Анна Каннер

Пятница, 21 сентября 2012 года. День, когда рухнуло все.

До этого у меня все было хорошо. И в профессиональной жизни, и в личной. Я работала инспектором в уголовном отделе 55-го участка. Марк – адвокатом в бюро моего отца; сеть его клиентов-бизнесменов постоянно росла, а с нею росли и доходы. Мы любили друг друга. Счастливая семья, и в работе, и дома. Счастливые молодожены. Мне даже казалось, что наша семейная жизнь счастливее и полнее, чем у большинства наших знакомых. Я часто себя с ними сравнивала.

По-моему, первая трещина в наших отношениях появилась после моего назначения на новый пост в полиции. Я быстро показала, на что способна как оперативник, и начальство предложило мне перейти в качестве переговорщика в спецподразделение, занимавшееся освобождением заложников. Я блестяще прошла тесты на эту должность.

Марк поначалу не вполне понимал, что означает моя новая деятельность. Вплоть до начала 2012 года, когда меня, вопреки моему желанию, показали по телевизору во время операции по освобождению заложников в одном супермаркете в Куинсе. Я стояла на экране в своей черной форме, облаченная в бронежилет и с пуленепробиваемым шлемом в руках. Эту картину наблюдала вся наша семья и все друзья.

– Я думал, ты переговорщица, – в ужасе сказал Марк, несколько раз прокрутив сцену.

– Так и есть, – заверила его я.

– Судя по твоему костюму, ты скорее участвуешь в боевых действиях, чем что-то обсуждаешь.

– Марк, это группа по освобождению заложников. Такие проблемы медитацией не решаются.

Он помолчал, явно нервничая. Плеснул себе виски, выкурил несколько сигарет, а потом сообщил:

– Не знаю, смогу ли я пережить, что ты занимаешься такими делами.

– Ты знал, что моя работа связана с риском, когда женился на мне, – напомнила я.

– Нет, когда мы познакомились, ты была инспектором и не занималась этими глупостями.

– Глупостями? Марк, я людям жизнь спасаю.

Напряжение между нами усилилось после того, как какой-то псих в Бруклине в упор расстрелял двоих полицейских, которые пили кофе в припаркованной машине с открытым окном.

Марк тревожился. Когда утром я уходила, говорил: “Надеюсь, вечером я тебя увижу”. Так прошло несколько месяцев. Понемногу намеков Марку показалось мало, он стал настойчивее и даже предложил мне переквалифицироваться.

– Почему бы тебе не перейти тоже в адвокатское бюро, Анна? Могла бы помогать мне в запутанных делах.

– Помогать тебе? Ты хочешь сделать из меня помощницу? Думаешь, я не способна вести собственные дела? Могу тебе напомнить, что я дипломированный адвокат, как и ты.

– Не выдумывай, этого я не говорил. Но по-моему, тебе стоить подумать не только о ближайшем будущем, иметь в виду в дальнейшем работу на полставки.

– На полставки? Это почему?

– Анна, когда у нас появятся дети, ты же не будешь бросать их на целый день одних?

Родители Марка были карьеристы и почти не занимались им, когда он был маленький. Свою травму он пытался изжить, работая как проклятый ради того, чтобы иметь возможность в одиночку обеспечить семью и позволить жене сидеть дома.

– Я никогда не буду домохозяйкой, Марк. И это ты тоже знал до свадьбы.

– Но тебе больше не нужно работать, Анна, я зарабатываю достаточно!

– Я люблю свою работу, Марк. Жаль, что тебе это так неприятно.

– Обещай хотя бы подумать.

– Марк, я сказала “нет”! Но не волнуйся, у нас не будет как у твоих родителей.

– Не впутывай в это дело моих родителей, Анна!

Сам он тем не менее впутал в это дело моего отца. Он все ему рассказал. И отец, когда мы с ним однажды оказались вдвоем, заговорил со мной об этом. Дело было в ту самую пресловутую пятницу, 21 сентября. Помню, стояло великолепное бабье лето: Нью-Йорк купался в ослепительных солнечных лучах, на термометре было больше двадцати градусов. В тот день была не моя смена, и мы с отцом обедали на террасе маленького итальянского ресторана, нашего с ним любимого. Заведение находилось довольно далеко от бюро отца, и я подумала, что если он зовет меня туда в будний день, значит, хочет поговорить о чем-то важном.

И действительно, не успели мы сесть за столик, как он сказал:

– Анна, дорогая, я знаю, что у тебя семейные неурядицы.

Я чуть не поперхнулась водой, которую в тот момент пила.

– Можно узнать, кто тебе рассказал, папа?

– Твой муж. Знаешь, он боится за тебя.

– Когда мы познакомились, я уже работала в полиции.

– То есть ты готова всем пожертвовать ради того, чтобы остаться копом?

– Я очень люблю свою работу. Хоть кто-то может относиться к этому с уважением?

– Ты каждый день рискуешь жизнью!

– Папа, в конце концов, я с равным успехом могу попасть под автобус, выйдя из ресторана.

– Не играй словами, Анна. Марк – фантастический парень, не наделай глупостей.

В тот вечер мы с Марком крупно поссорились.

– Поверить не могу, ты пошел плакаться отцу в жилетку! – в бешенстве кричала я. – Наши семейные дела никого, кроме нас, не касаются!

– Я надеялся, твой отец тебя вразумит. Только он может как-то на тебя повлиять. Но, в сущности, ты только о себе и думаешь, о своем удовольствии. Ты поразительная эгоистка, Анна.

– Я люблю свою работу, Марк! И я хороший полицейский! Неужели так трудно понять?

– А ты, ты можешь понять, что я устал за тебя бояться? Трястись, когда твой телефон начинает трезвонить среди ночи и ты мчишься на срочный вызов?

– Не передергивай. Не так часто это случается.

– Но случается. Ну правда же, Анна, это слишком опасно! Эта работа не для тебя!

– Откуда ты знаешь, какая работа для меня, а какая нет?

– Знаю, и все.

– Просто удивительно, каким ты иногда бываешь идиотом…

– Твой отец со мной согласен!

– Марк, я выходила замуж не за своего отца! И мне плевать, что он думает!

И тут у меня зазвонил телефон. На дисплее я увидела, что звонит шеф. В подобный час это могло означать только чрезвычайную ситуацию, и Марк сразу это понял.

– Анна, пожалуйста, не отвечай!

– Марк, это шеф.

– У тебя выходной.

– Вот именно, Марк. Если он звонит, значит, это важно.

– Да елки зеленые, ты что, единственный коп в этом городе?

Мгновение я колебалась. Потом приняла вызов.

– Анна, – сказал шеф, – в ювелирном магазине на углу Мэдисон-авеню и Пятьдесят седьмой улицы захвачены заложники. Квартал оцеплен. Нам нужен переговорщик.

– Отлично, – ответила я, записывая адрес на бумажке. – Как называется магазин?

– Ювелирный Сабара.

Я нажала на отбой и схватила сумку с вещами, она всегда стояла у двери в полной готовности. Хотела поцеловать Марка, но он ушел на кухню. Я грустно вздохнула и ушла. Выходя из дому, я увидела в окне наших соседей, они сидели у себя дома в столовой за ужином. Вид у них был счастливый. И мне первый раз пришло в голову, что другие семьи живут, наверно, лучше нас.

Я села в немаркированную машину, включила маячки и умчалась в ночь.

Дерек Скотт

Четверг, 13 октября 1994 года. День, когда рухнуло все.

Мы на полной скорости влетели на автозаправку. Тед Тенненбаум не должен был уйти.

Мы настолько увлеклись погоней, что я забыл про Наташу, которая пристегивалась на заднем сиденье. Джесси показывал мне, куда ехать, следуя полученным по радио указаниям.

Мы свернули на 101-е шоссе, потом на 107-е. За Тенненбаумом уже гнались два полицейских патруля, которые всеми средствами пытались его остановить.

– Давай вперед, потом сверни на девяносто четвертое, – приказал Джесси, – перекроем ему дорогу.

Я еще прибавил скорость, чтобы опередить Тенненбаума, и помчался по 94-му шоссе. Но, когда мы подъезжали к 107-му, нас подрезал черный фургон с логотипом на заднем стекле. Я едва успел его заметить.

Я помчался следом. Он сумел оторваться от патрулей. Я твердо решил его не упускать. Вскоре перед нами показался большой мост через реку Серпент. Мы почти соприкасались бамперами. Мне удалось еще прибавить скорость, я почти поравнялся с ним. Впереди машин не было.

– Попробую прижать его к парапету на мосту.

– Отлично, валяй, – сказал Джесси.

В ту секунду, когда мы въезжали на мост, я резко крутанул руль и ударил сзади в фургон Тенненбаума. Фургон потерял управление и врезался в парапет. Но тот не выдержал удара, и фургон вылетел в пролом. Затормозить я не успел.

Фургон Теда Тенненбаума рухнул в реку. А за ним и наша машина.

Часть третьяВвысь

1. НаташаЧетверг, 13 октября 1994 года

Джесси Розенберг

Четверг, 13 октября 1994 года

В тот день мы погнались за Тедом Тенненбаумом, Дерек потерял контроль над машиной, и парапет моста разлетелся вдребезги. Я вижу, словно в замедленной съемке, как мы летим в воду. Время как будто вдруг остановилось. Я вижу, как поверхность воды приближается к ветровому стеклу. Мне кажется, что падение длится минут десять. На самом деле все случилось за несколько секунд.

Когда машина в миллиметре от воды, я вспоминаю, что не пристегнулся. От удара влетаю головой в бардачок. Свет меркнет. Перед глазами проходит вся жизнь. Я возвращаюсь в прошлое.

Вижу себя девятилетним мальчиком, в конце 1970-х. После смерти отца мы с матерью переехали в Риго-парк, поближе к бабушке с дедушкой. Матери пришлось работать с утра до ночи, чтобы свести концы с концами. А поскольку она не хотела, чтобы я слишком долго болтался один после уроков, я должен был из школы идти к дедушке и бабушке, жившим на той же улице, где стояла моя начальная школа, и сидеть у них, пока не вернется мать.

Если говорить объективно, дедушка с бабушкой были люди жуткие, но я любил их самой нежной любовью. Никто не видел от них ни доброты, ни ласки, а главное, они были абсолютно не способны всегда держаться в рамках приличий. Любимой фразой дедушки было: “Шайка мелких ублюдков!”, а бабушки – “Какое говно!”. Они твердили свои ругательства целыми днями напролет, словно два скрюченных попугая.

На улице они бранили детвору и оскорбляли прохожих. Сперва слышалось: “Шайка мелких ублюдков!” Затем вступала бабушка: “Какое говно!”

В магазинах они не давали проходу продавцам. “Шайка мелких ублюдков!” – припечатывал дедушка. “Какое говно!” – добавляла бабушка.

На кассе супермаркета они беззастенчиво лезли без очереди. Если покупатели пытались возражать, дедушка изрекал: “Шайка мелких ублюдков!” Если те же покупатели молчали из уважения к пожилым людям, дедушка изрекал: “Шайка мелких ублюдков!” А после того, как кассир, отсканировав их покупки, объявлял общую сумму, бабушка отзывалась: “Какое говно!”

Когда на Хеллоуин кому-нибудь из детей приходила в голову злосчастная мысль позвонить к ним и потребовать конфет, дверь с грохотом распахивалась, и дедушка орал: “Шайка мелких ублюдков!” За ним появлялась бабушка с ведром холодной воды и с криком “Какое говно!” окатывала их с ног до головы. Бедные ряженые малыши, мокрые насквозь, бежали в слезах по ледяным улицам осеннего Нью-Йорка, обреченные в лучшем случае на простуду, а в худшем – на воспаление легких.

У бабушки с дедушкой сохранились привычки людей, переживших голод. В ресторане бабушка обычно перекладывала весь хлеб из корзинки к себе в сумку. Дедушка немедленно просил официанта принести еще, и бабушка продолжала заготовки. У вас были дедушка с бабушкой, которым официант в ресторане заявлял: “Если вы попросите еще хлеба, нам придется включить его в счет”? А у меня были. Сцена, разворачивавшаяся дальше, была еще невыносимей. Бабушка беззубым ртом клеймила официанта: “Какое говно!” Дедушка добавлял: “Шайка мелких ублюдков!” – и швырял ему хлеб в лицо.

Беседы матери со своими родителями сводились в основном к фразам типа: “Перестаньте сейчас же!”, или “Ведите себя прилично!”, или “Не позорьте меня, очень прошу!”, или “Ну хоть при Джесси придержите язык!”. Когда мы шли домой, мама часто говорила, что ей стыдно за родителей. Но мне не в чем было их упрекнуть.

После переезда в Риго-парк я, естественно, пошел в другую школу. После нескольких недель учебы на новом месте один мой одноклассник выдал: “Тебя зовут Джесси? Как Джессика!” Не прошло и четверти часа, как мое новое прозвище было у всех на устах. И мне весь день пришлось терпеть шуточки вроде “Джесси – девчонка!” или “Джессика – телка!”.

Из школы я вернулся в слезах, униженный и несчастный.

– Ты почему ревешь? – сухо спросил дедушка, когда я вошел. – Если мужчина плачет – он баба.

– Меня в школе прозвали Джессикой, – пожаловался я.

– Вот видишь, они правы.

Дедушка отвел меня на кухню, где бабушка готовила мне полдник.

– Что это он нюни распустил? – спросила бабушка.

– Его одноклассники дразнят девчонкой, – объяснил дедушка.

– Пффф! Если мужчина плачет – он баба, – заявила бабушка.

– Ну вот! Видишь, все согласны, – сказал мне дедушка.

Я по-прежнему не мог успокоиться, и бабушка с дедушкой стали давать мне добрые советы:

– Поколоти их! – сказала бабушка. – Не давай им спуску!

– Да, побей их всех! – одобрил дедушка, шаря в холодильнике.

– Мне мама не разрешает драться, – стал объяснять я в надежде, что они придумают более достойный ответ. – А вы не можете пойти поговорить с учительницей?

– С учительницей? Какое говно! – отрезала бабушка.

– Шайка мелких ублюдков! – добавил дедушка, извлекая из холодильника копченое мясо.

– Ну-ка, двинь дедушку в пузо, – велела бабушка.

– Да, ну-ка двинь меня в пузо! – в восторге возопил дедушка, выплевывая кусочки холодного мяса, которое он жадно жевал.

Я решительно отказался.

– Не стукнешь – будешь девчонкой! – предупредил дедушка.

– Выбирай: либо стукнешь дедушку, либо будешь девчонкой! – подтвердила бабушка.

Поставленный перед подобным выбором, я ответил, что лучше буду девчонкой, чем сделаю больно дедушке, и весь оставшийся вечер они называли меня “девчонка”.

Назавтра, придя к ним после школы, я обнаружил на кухонном столе подарок. На розовой наклейке было написано “Джессике”. Я разорвал бумагу. Внутри лежал светлый девчачий парик.

– Будешь теперь носить парик, а мы будем звать тебя Джессикой, – хихикая, объяснила мне бабушка.

– Не хочу быть девчонкой! – сопротивлялся я, пока дедушка напяливал его мне на голову.

– Тогда докажи, что ты не девчонка, – велела бабушка. – Если ты мальчик, то вот тебе задание: достань покупки из багажника и положи в холодильник.

Я бросился к машине. Но когда все было готово и я попросил разрешения снять парик и вновь обрести свое мальчишечье достоинство, бабушка решила, что этого мало. Ей нужно было еще одно доказательство. Я немедленно потребовал новое испытание, снова блестяще с ним справился, но бабушку не убедило и оно. Два дня я наводил порядок в гараже, наполнял дедушке таблетницу, носил одежду в прачечную (причем платил за нее из своих карманных денег), мыл бесконечную посуду и начищал все ботинки в доме. И понял, что Джессика просто бедная маленькая пленница, бабушкина рабыня.

Избавление пришло после одной сцены в супермаркете, куда мы ездили на дедушкиной машине. Въезжая на парковку, дедушка, тот еще водитель, слегка зацепил бампер выдвигавшейся задним ходом машины. Они с бабушкой вышли оценить нанесенный ущерб, я остался сидеть на заднем сиденье.

– Шайка мелких ублюдков! – заорал дедушка на даму за рулем пострадавшей машины и на ее мужа, осматривавшего кузов.

– Придержите язык, не то я вызову полицию, – рассердилась дама за рулем.

– Какое говно! – вступила бабушка, как всегда, весьма кстати.

Дама разозлилась еще сильнее и накинулась на мужа, который, не говоря ни слова, водил мокрым пальцем по царапине на бампере, проверяя, действительно он поврежден или это просто грязь.

– Роберт, черт тебя побери! – воззвала она к нему. – Скажи наконец что-нибудь!

Несколько любопытных с тележками остановились поглазеть на эту сцену. Пресловутый Роберт глядел на жену и по-прежнему не произносил ни звука.

– Поищите в бардачке, сударыня, – обратился к даме дедушка, – не там ли лежат яйца вашего мужа.

Роберт, выпрямившись, угрожающе сжал кулаки.

– У меня нет яиц? – заорал он. – Это у меня нет яиц?

Увидев, что он вот-вот ударит дедушку, я, в своем парике, немедленно выскочил из машины:

– Не трогайте дедушку!

Роберт в растрепанных чувствах не разглядел, что на мне парик, и удивился:

– А девчонке-то что надо?

Это было уже слишком. Они все когда-нибудь поймут, что я не девчонка?

– Вот твои яйца, получай! – крикнул я во весь свой детский голосок и так удачно засветил ему кулаком, что он рухнул на землю.

Бабушка сцапала меня, швырнула на заднее сиденье нашей машины и загрузилась туда сама, а дедушка, уже за рулем, рванул с парковки. “Шайка мелких ублюдков!”, “Какое говно!” доносилось до свидетелей, которые записали номер дедушкиной машины и вызвали полицию.

Случай этот имел сразу несколько положительных последствий. Одним из них было то, что в моей жизни появились Эфрам и Бекки Дженсон. Это были дедушкины соседи, раньше я их видел только мельком. Я знал, что Бекки иногда ходит за покупками для бабушки, а Эфрам оказывает мелкие услуги дедушке, например, когда замена лампочки требует чудес эквилибристики. Еще я знал, что они бездетны, потому что однажды бабушка у них спросила:

– А детей у вас нет?

– Нет, – ответила Бекки.

– Какое говно! – сочувственно сказала бабушка.

– Не могу с вами не согласиться.

Но по-настоящему моя с ними дружба началась вскоре после случая с яйцами Роберта и нашим поспешным бегством из супермаркета. К бабушке с дедушкой пришла полиция.

– Кто-то умер? – спросил дедушка, когда на пороге выросли двое полицейских.

– Нет, сэр. Зато, судя по всему, вы и маленькая девочка замешаны в инциденте на парковке торгового центра в Риго.

– На парковке торгового центра? – возмущенно переспросил дедушка. – Меня там вообще ни разу в жизни не было!

– Тем не менее машина, оформленная на ваше имя и идентичная той, что стоит у вашего дома, была официально опознана несколькими свидетелями, видевшими, как светловолосая девочка напала на мужчину.

– Здесь нет никаких светловолосых девочек, – заверил его дедушка.

Я не знал, что происходит, и подошел к двери посмотреть, с кем разговаривает дедушка. Все в том же парике на голове.

– А вот и девочка! – воскликнул второй полицейский.

– Я не девочка! – завопил я басом.

– Руки прочь от моей Джессики! – рявкнул дедушка, заслоняя собой дверной проем.

В эту минуту на сцене появился сосед, Эфрам Дженсон. Услышав крики, он тут же прибежал на помощь и показал свой полицейский жетон. Я не уловил, что такое он сказал двоим коллегам, но понял, что Эфрам – какой-то важный полицейский. Стоило ему произнести одну фразу, как те извинились перед дедушкой и ушли.

В тот день бабушка, со времен своей жизни в Одессе побаивавшаяся властей и людей в форме, возвела Эфрама в ранг праведника народов мира. И в благодарность каждую пятницу под вечер готовила им с женой вкуснейший чизкейк по своему рецепту. Когда я возвращался из школы, чизкейком благоухала вся кухня, но я знал, что мне не достанется ни кусочка. Изготовив и упаковав пирог, бабушка говорила: “Неси им скорей, Джесси. Этот человек – наш Рауль Валленберг!” Я шел к Дженсонам и, вручая им пирог, произносил, как мне было велено: “Дедушка с бабушкой благодарят вас за то, что вы спасли им жизнь”.

Поскольку к Дженсонам я ходил каждую неделю, они стали приглашать меня в дом посидеть с ними. Бекки говорила, что чизкейк огромный, а их всего двое, и, несмотря на мои протесты, отрезала мне кусок. Я съедал его у них на кухне со стаканом молока. Они мне очень нравились: Эфрамом я восхищался, а у Бекки находил материнскую любовь, которой мне так не хватало – ведь собственную мать я видел мало. Вскоре Бекки и Эфрам стали предлагать мне съездить на уикенд в Манхэттен погулять или сходить на выставку. Они открывали мне мир за пределами дедушкиного дома. Когда они звонили в дверь и спрашивали бабушку, можно ли мне поехать с ними, меня охватывала огромная радость.

Что же касается беленькой девочки, любительницы лупить кулаком по яйцам, то ее так и не нашли. Джессика исчезла навсегда, мне больше не надо было носить этот жуткий парик. Иногда бабушка забывалась, и Джессика снова всплывала у нее в голове. За семейным обедом, когда за столом собиралось человек двадцать, она вдруг объявляла:

– Джессика умерла на парковке супермаркета.

Обычно после этого все надолго замолкали. Потом какой-нибудь кузен робко спрашивал:

– Кто такая Джессика?

– Наверно, какая-то история времен войны, – шептал ему другой.

После этого все сидели с серьезным видом, комната погружалась в тишину. Про Одессу в доме не говорили никогда.

После истории с яйцами Роберта дедушка счел, что отныне я точно мальчик, и даже храбрый мальчик. В ознаменование этого он однажды под вечер отвел меня в подсобку кошерной мясной лавки, где какой-то старик, уроженец Братиславы, давал уроки бокса. Старик раньше был мясником (магазин перешел к его сыновьям), а теперь на досуге бесплатно обучал внуков друзей кулачному бою. Уроки состояли главным образом в том, что мы лупили по висящим на крюках тушам в ритме его рассказа: он со странным, неведомым акцентом повествовал о финале чемпионата Чехословакии по боксу 1931 года.

Так я выяснил, что каждый вечер в Риго-парке кучка стариканов, сославшись на желание побыть с внуками, сбегала от домашнего очага в мясную лавку. Кутаясь в пальто, они рассаживались на пластиковых стульях, пили кофе и курили, а стайка слегка испуганных мальчишек колотила по свисающим с потолка кускам мяса. Выбившись из сил, мы садились на пол и слушали истории старика из Братиславы.

Несколько месяцев я ходил по вечерам боксировать в мясную лавку, причем втайне от всех. Говорили, что у меня, похоже, боксерский талант; каждый вечер в холодный зал стекалась поглазеть на меня изрядная орда скверно пахнущих дедушек. Они делились консервами из восточноевропейских стран, мазали их на черный хлеб и подбадривали меня: “Давай, сынок!”, “Лупи их! Лупи как следует!”. А дедушка, раздуваясь от гордости, всем хвастался: “Это мой внук!”

Дедушка очень не советовал мне рассказывать матери, чем мы теперь занимаемся, и я знал, что он прав. Вместо парика он купил мне новенький спортивный костюм, который я оставлял у них и который бабушка каждый вечер стирала, чтобы назавтра он был чистый.

Все эти месяцы мать ни о чем не подозревала. Вплоть до того апрельского вечера, когда в грязную мясную лавку после целой волны отравлений заявилась городская санитарная инспекция и полиция. До сих пор помню отвисшие челюсти инспекторов, когда они вошли в подсобку, провонявшую потом и сигаретным дымом, и на них воззрилась стайка мальчишек в боксерских трусах и кучка курящих, перхающих стариков.

– Вы продаете мясо, по которому мальчики били кулаками? – спросил один из полицейских, не веря своим глазам.

– Таки да, – самым естественным тоном отвечал старик из Братиславы. – Убоине полезно, она от этого нежнее. Имейте в виду: они перед занятиями моют руки.

– Неправда, – прохныкал кто-то из мальчишек, – мы не моем руки!

– Ты больше не член боксерского клуба! – сухо отозвался старик из Братиславы.

– Так это боксерский клуб или мясная лавка? – в недоумении почесал в затылке другой коп.

– Немножечко то, немножечко это, – пояснил старик из Братиславы.

– В помещении даже нет холодильного оборудования! – возмущался контролер из санитарной инспекции, помечая что-то в блокноте.

– На улице холодно, а окна мы не закрываем, – услышал он в ответ.

Полиция позвонила матери. Но она не смогла вырваться с работы и позвонила соседу, Эфраму; тот немедленно при ехал и отвез меня домой.

– Я с тобой посижу, пока твоя мама не вернется, – сказал он.

– А ты кто в полиции? – спросил я.

– Инспектор по уголовным делам.

– Ты важный инспектор, да?

– Да. Я капитан.

Я был в восхищении. Потом решил поделиться с ним своей тревогой:

– Надеюсь, у дедушки не будет неприятностей с полицией.

– С полицией не будет, – ответил он с ободряющей улыбкой. – А вот с твоей мамой…

Как и предсказывал Эфрам, мама потом несколько дней кричала на дедушку по телефону: “Папа, ты окончательно спятил!” Говорила, что я мог пораниться, или отравиться, или еще бог знает что. А я был в полном восторге. Дедушка, благословенна будь его память, наставил меня на путь истинный. И тем не ограничился: приобщив меня к боксу, он, словно чародей, сделал так, что в моей жизни появилась Наташа.

Случилось это несколько лет спустя, мне только что исполнилось семнадцать. Я тогда превратил большое подвальное помещение в доме дедушки с бабушкой в тренажерный зал, натащил туда гантелей и подвесил мешок с песком. Тренировался я целыми днями напролет. Но однажды, в середине летних каникул, дедушка вдруг заявил: “Вытаскивай из подвала свое говно. Нам нужно место”. Я поинтересовался причиной своего изгнания, и дед объяснил, что они безвозмездно принимают у себя какую-то дальнюю кузину из Канады. Безвозмездно, держи карман шире! Наверняка содрали с нее за жилье. В порядке компенсации мне было предложено перебраться в гараж, где я смогу наслаждаться своими гимнастическими занятиями в пыли и масляной вони. Все следующие дни я проклинал старую, жирную, вонючую кузину, укравшую у меня тренажерный зал. Я так и видел ее волосы на подбородке, кустистые брови, желтые зубы, вонючий рот и тряпки советских времен. Хуже того, мне пришлось ее встречать на вокзале Джамейка в Куинсе: из Торонто она ехала поездом.

Дедушка всучил мне картонку с ее именем, написанным кириллицей.

– Я ей не шофер! – злился я. – Может, ты мне еще скажешь фуражку напялить?

– Без плаката ты ее никогда не найдешь!

На вокзал я отправился в ярости и хоть и с картонкой, но поклявшись обойтись без нее.

Однако в вокзальном зале, когда на меня хлынула толпа путешественников и я стал спрашивать у каких-то ополоумевших старух, не они ли та самая проклятая кузина, мне все-таки пришлось прибегнуть к своей смехотворной картонке.

Как сейчас помню момент, когда я ее увидел. Девушка лет двадцати со смеющимися глазами, чудесными тонкими локонами и ослепительной улыбкой встала передо мной и прочитала мой плакатик.

– Ты его вверх ногами держишь, – сказала она.

– А тебе-то что? – пожал я плечами. – Ты плакатная по лиция?

– Ты по-русски не говоришь?

– Нет, – ответил я, переворачивая плакат.

– Krassavtchik, – поддразнила меня девушка.

– Ты вообще кто? – спросил я, начиная злиться.

– Я Наташа, – улыбнулась она. – Это мое имя у тебя на картонке написано.

Так Наташа вошла в мою жизнь.

* * *

С того дня, как Наташа поселилась у дедушки с бабушкой, вся наша жизнь перевернулась. Я воображал себе жуткую старуху, а встретил фантастическую, потрясающую девушку, которая приехала учиться в кулинарной школе в Нью-Йорке.

Все наши привычки пошли прахом. Она заняла гостиную, куда давным-давно никто не заходил, и сидела там после лекций, читала или делала домашнее задание. Она валялась на диване с чашкой чаю, зажигала ароматизированные свечи, наполнявшие воздух благоуханием. Мрачная комната превратилась в центр притяжения для всех. Возвращаясь из школы, я находил там Наташу, уткнувшуюся в свои папки; напротив нее сидели в креслах бабушка с дедушкой, пили чай и созерцали ее в полнейшем восхищении.

Если она не сидела в гостиной, значит, готовила на кухне. По дому расползались неслыханные запахи. На плите все время что-то булькало, холодильник всегда был забит под завязку. Когда Наташа готовила, бабушка с дедушкой, сидя за маленьким столиком и не сводя с нее влюбленных глаз, уписывали за обе щеки блюда, которые она перед ними ставила.

Подвальная комната стала ее спальней; она превратила ее в небольшой уютный дворец в теплых тонах; здесь все время курились благовония. Все выходные она проводила там, читала с утра до ночи. Мне было очень любопытно, что происходит в комнате, я часто спускался в подвал, подходил к ее двери, но так и не осмелился постучать. В конце концов бабушка, видя, что я слоняюсь по дому, устраивала мне выволочку:

– Чем болтаться без дела, отнеси нашей гостье, – велела она, вручая мне поднос с дымящимся самоваром и еще горячим печеньем. – Приветливее надо быть, ясно тебе?

Я скорей бежал в подвал со своим драгоценным грузом. Бабушка глядела на меня с растроганной улыбкой: я даже не замечал, что на подносе стояли две чашки.

Я стучал. Из-за двери раздавался голос Наташи, велящий мне войти, и сердце у меня начинало биться вдвое быстрее.

– Бабушка тебе сделала чаю, – робко говорил я, приоткрыв дверь.

– Спасибо, Krassavtchik, – улыбалась она.

Чаще всего она лежала на кровати и глотала книгу за книгой. Я послушно ставил поднос на журнальный стол у диванчика и несколько нарочито выстраивался рядом.

– Так ты входишь или уходишь? – спрашивала она.

Сердце у меня выскакивало из груди.

– Вхожу.

Я усаживался рядом с ней. Она наливала нам чаю, потом сворачивала косяк, и я не мог оторвать глаз от ее пальцев с накрашенными ногтями, скручивавших папиросную бумагу. Потом она лизала кончик сигареты и заклеивала его.

Ее красота слепила меня, мягкость заставляла таять как воск, а ум покорял. Не было такой темы, на которую она не могла бы поговорить, не было книги, которой бы она не прочитала. Она знала все и обо всем. А главное, к величайшему моему счастью, она, вопреки словам дедушки с бабушкой, вовсе не приходилась мне кузиной – во всяком случае, чтобы найти нашего с ней общего предка, пришлось бы возвращаться в прошлое на доброе столетие.

Шли недели, затем месяцы. Присутствие Наташи привнесло в дедушкин дом невиданное прежде оживление. Она играла с дедушкой в шахматы, вела с ним нескончаемые разговоры о политике и превратилась в настоящий счастливый талисман для кучки стариков из мясной лавки, которые отныне переселились в кафе на Куинс-бульвар и с которыми она общалась по-русски. Она ходила с бабушкой по магазинам, помогала ей по дому. Они вместе возились на кухне, и Наташа оказалась несравненной поварихой.

Часто в доме звучали телефонные разговоры, которые Наташа вела со своими кузинами – настоящими, – рассеянными по всему земному шару. Иногда она мне говорила: “Мы словно лепестки круглого, роскошного одуванчика; ветер подул, и мы разлетелись по разным уголкам земли”. Она часами висела на телефоне – либо в своей комнате, либо в прихожей, либо на кухне, где был длинный провод, болтала на самых разных языках и в любое время для и ночи, в соответствии с часовыми поясами. У нее была кузина в Париже, кузина в Цюрихе, в Тель-Авиве, в Буэнос-Айресе. Говорила она то по-английски, то по-французски, то на идише, то по-немецки, но чаще всего по-русски.

Ее звонки, наверно, обходились в астрономические суммы, но дедушка и не думал возражать. Наоборот. Нередко он без ее ведома снимал параллельную трубку в соседней комнате и увлеченно слушал разговор. Я устраивался рядом, и он мне тихонько переводил. Так я понял, что она часто рассказывает кузинам обо мне, говорит, что я красивый и чудесный, что у меня блестят глаза. “Krassavtchik – это значит красивый парень”, – как-то объяснил мне дедушка.

А потом наступил Хеллоуин.

В тот вечер, когда первая стайка детей позвонила в дом попросить конфет, а бабушка устремилась к двери с ведром ледяной воды, Наташа громовым голосом пресекла ее порыв:

– Ты что делаешь, бабушка?

– Ничего, – жалобно ответила бабушка и пошла с ведром обратно на кухню.

Наташа, загодя приготовив миски с разноцветными конфетами, вручила их бабушке с дедушкой и отправила их открывать. Счастливые дети с криками восторга нахватали полные руки конфет и скрылись в ночи. А бабушка с дедушкой, глядя им вслед, приветливо кричали:

– Веселого Хеллоуина, ребятишки!

Наташа создавала в Риго-парке настоящий вихрь радости и творчества. Если она не сидела на лекциях и не готовила, то фотографировала квартал или шла в городскую библиотеку. Она все время оставляла бабушке с дедушкой записки, чтобы они знали, где она и что делает. А иногда просто так, вместо “здравствуйте”.

Однажды я пришел из школы, и бабушка, увидев меня в дверях, завопила, угрожающе тыкая в меня пальцем:

– Ты где была, Джессика?

Когда бабушка очень на меня сердилась, ей случалось звать меня Джессикой.

– В школе, бабушка. Как всегда.

– Ты не оставил записку!

– Зачем мне оставлять записку?

– Наташа всегда оставляет записку.

– Но вы же знаете, что по будням я всегда в школе! Где мне еще быть?

– Шайка мелких ублюдков! – возвестил дедушка, появляясь в дверях кухни с миской соленых огурцов.

– Какое говно! – отозвалась бабушка.

Одним из главных потрясений, вызванных присутствием Наташи, стало то, что дедушка с бабушкой прекратили ругаться, по крайней мере в ее присутствии. Кроме того, дедушка перестал курить за едой мерзкие сигареты без фильтра, и оказалось, что дедушка с бабушкой вполне могут прилично держаться за столом и вести интересные разговоры. Я первый раз в жизни видел дедушку в новых рубашках (“Это Наташа купила, говорит, что мои дырявые”), а бабушку – с заколками на голове (“Это Наташа меня причесала. Она говорит, я красивая”).

А меня Наташа приобщила к неведомому – к литературе, к искусству. Она открыла мне целый мир. Мы вместе ходили в книжные магазины, в музеи, в картинные галереи. По воскресеньям мы часто отправлялись на метро в Манхэттен, шли в музей, в Метрополитен, МоМА, Музей естественной истории, Уитни. Или в какой-нибудь пустой обшарпанный кинотеатр смотреть фильм на непонятном языке. Мне было все равно: я смотрел не на экран, я смотрел на нее. Пожирал ее глазами. Эта абсолютно эксцентричная, абсолютно невероятная, абсолютно эротичная юная женщина приводила меня в смятение. Фильмы она проживала всем сердцем: сердилась на актеров, плакала, злилась, опять плакала. А когда зажигался свет, говорила: “Здорово как, правда?” Я отвечал, что ничего не понял. Она смеялась, обещала мне все объяснить. Вела меня в ближайшее кафе, потому что нельзя же оставить меня в неведении, и пересказывала фильм с самого начала. Обычно я не слушал. Я просто смотрел ей в рот. Я перед ней преклонялся.

Потом мы ходили по книжным – в те годы книжные магазины в Нью-Йорке еще процветали, – и Наташа скупала целые стопки книг, а потом мы возвращались в ее комнату у дедушки с бабушкой. Она заставляла меня читать, а сама ложилась рядом, сворачивала косяк и спокойно курила.

Однажды вечером, в декабре, велев мне читать эссе по истории России, потому что я, набравшись храбрости, задал ей вопрос про отделение бывших советских республик, она положила голову мне на живот и пощупала мой пресс.

– Какой твердый, – сказала она и села. – Как это у тебя получается?

– Сам не знаю, – ответил я. – Люблю заниматься спортом.

Она глубоко затянулась косяком и затушила его в пепельнице.

– Снимай футболку! – вдруг велела она. – Хочу тебя рассмотреть по-настоящему.

Я повиновался, не раздумывая. Удары моего сердца отдавались во всем теле. Я стоял перед ней полуголый, она оглядела в сумерках мое накачанное тело, дотронулась кончиками пальцев до груди и легонько провела ими сверху вниз:

– Честное слово, первый раз вижу такого красавца.

– Меня? Я красивый?

– Ну конечно, дуралей! – рассмеялась она.

– А по-моему, я не очень красивый, – произнес я.

Она улыбнулась своей восхитительной улыбкой и сказала фразу, которая навсегда врезалась мне в память:

– Красивые люди никогда не считают себя красивыми, Джесси.

Она смотрела на меня и улыбалась. Я был заворожен ею – и парализован нерешительностью. В конце концов, взвинченный до предела, я все же решил нарушить молчание и пролепетал:

– А у тебя нет парня?

Она лукаво нахмурилась и ответила:

– Я думала, мой парень – это ты…

Ее лицо приблизилось к моему. Она чуть коснулась губами моих губ, а потом поцеловала – так, как никто не целовал. Ее язык сплетался с моим, и такой вспышки чувственности, такого острого волнения я не ощущал никогда.

Так началась история нашей любви. С того вечера и все последующие годы я не расставался с Наташей.

Она стала опорой моей жизни, средоточием моих мыслей, центром моего внимания и заботы, сердцевиной моей всепоглощающей любви. И ко мне она относилась так же. Я любил и был любим, как немногим дано. Мое место рядом с ней было раем везде – в кино, в метро, в театре, в библиотеке, за столом у бабушки с дедушкой. А ночи стали нашим царством.

Чтобы заработать немного денег, Наташа, помимо учебы, нанялась официанткой в “Кац Дели”, любимый ресторан дедушки с бабушкой. Там она и познакомилась с девушкой по имени Дарла, своей ровесницей: та тоже работала в ресторане.

Я прекрасно окончил школу и был зачислен в Нью-Йоркский университет. Мне нравилось учиться, я давно мечтал стать профессором или адвокатом. Но на университетской скамье до меня наконец дошел смысл одной фразы, которую я часто слышал от дедушки с бабушкой: “Стань кем-нибудь важным”. Что значило быть важным? У меня в голове это слово связывалось только с одним человеком – нашим соседом Эфрамом Дженсоном, гордым капитаном полиции. Который все может поправить. Всех защитить. Ни к кому мои бабушка с дедушкой не относились с таким уважением и почтительностью. Мне хотелось стать полицейским. Как он.

Я отучился четыре года, получил свой диплом, и меня приняли в полицейскую академию штата. Окончив ее лучшим в выпуске, я поработал оперативником, быстро получил звание инспектора и перешел в окружное отделение полиции штата, где пройдет вся моя профессиональная жизнь. Помню свой первый день. Я сидел в кабинете майора Маккенны рядом с еще одним молодым человеком, чуть постарше меня.

– Инспектор Джесси Розенберг, лучший в выпуске, думаешь, меня впечатлили твои рекомендации? – гаркнул Маккенна.

– Нет, майор, – ответил я.

– А ты, Дерек Скотт, самый молодой сержант в истории полиции штата, – повернулся он к моему соседу, – думаешь, я потрясен?

– Нет, майор.

Майор оглядел нас обоих.

– Знаете, что про вас говорят в департаменте? Что вы два туза. Что ж, составим из вас пару и поглядим, как вы будете срывать банк.

Мы синхронно кивнули.

– Ладно, – сказал Маккенна. – Найдем вам кабинеты напротив и поручим дела о пропаже котов у бабулек. Поглядим, как вы справитесь.

У Наташи с Дарлой, очень сблизившихся со времени знакомства в “Каце”, карьера никак не задавалась. После нескольких не слишком удачных опытов они устроились в “Голубую лагуну”, вроде как работать на кухне; но в итоге хозяин отправил их в зал официантками – под тем предлогом, что у него не хватает рабочих рук.

– Вам надо уволиться, – сказал я Наташе однажды вечером. – Он не имеет права так с вами поступать.

– Да ладно, – ответила она, – зато платят хорошо. На расходы хватает, и можно даже откладывать понемножку. Кстати говоря, у нас с Дарлой идея: мы хотим открыть свой ресторан.

– Гениально! – воскликнул я. – Бешеный успех вам обеспечен! А какой ресторан? А помещение вы уже подобрали?

– Не пори горячку, Джесси, – расхохоталась она. – Еще ничего не готово. Сперва надо отложить денег. И продумать концепцию. Но ведь хорошая мысль, правда?

– Фантастическая!

– Это моя мечта, – улыбнулась она. – Джесси, обещай, что однажды у нас будет свой ресторан.

– Обещаю.

– Обещай как следует. Скажи, что однажды у нас будет ресторан где-нибудь в тихом местечке. И никакой полиции, никакого Нью-Йорка, только покой и жизнь.

– Обещаю.

2. Скорбь и запустениеВоскресенье, 27 июля – среда, 30 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Воскресенье, 27 июля 2014 года

На следующий день после открытия фестиваля

Семь часов утра. Над Орфеа вставало солнце. Город не спал всю ночь.

В центре царило уныние. Мейн-стрит по-прежнему была оцеплена и забита машинами оперативных служб. По ней сновали полицейские, спотыкаясь о кучи всяких предметов, потерянных толпой зрителей среди грандиозной паники, которая последовала за выстрелами в Большом театре.

Поначалу было время действий. До глубокой ночи спецподразделения полиции прочесывали оцепленную зону в поисках того, кто стрелял. Безуспешно. Одновременно надо было обеспечивать безопасность в городе, не допустить, чтобы в суматохе начали грабить магазины. По периметру заграждений были развернуты палатки первой помощи, туда обращались легко раненные, по большей части пострадавшие в толкучке, и люди в шоковом состоянии. Умирающую Дакоту Райс отправили вертолетом в клинику в Манхэттене.

Новый, только рождавшийся день обещал покой. Надо было понять, что произошло в Большом театре. Кто стрелял? И как он сумел пронести оружие, несмотря на все принятые меры безопасности?

В полиции Орфеа возбуждение и брожение еще не улеглось. Мы с Анной и Дереком готовились допрашивать всех актеров труппы – непосредственных свидетелей происшедшего. Поддавшись панике, они разбежались по всему городу, найти их и собрать вместе было непростой задачей. Наконец их всех разместили в конференц-зале; кто-то спал прямо на полу, кто-то в ожидании вызова валялся на столе президиума. Не хватало только Джерри Райса, улетевшего на вертолете с Дакотой, и Элис Филмор, которую до сих пор не могли найти.

Первым мы допросили Кирка Харви. Разговор наш принял совершенно неожиданный оборот. Защищать Кирка больше было некому, и мы поначалу обращались с ним без всяких церемоний.

– Что вам известно, сучий вы потрох! – орал Дерек, тряся Харви как грушу. – Имя, немедленно, иначе все зубы выбью! Имя убийцы! Живо!

– Но я понятия не имею, – хныкал Кирк. – Клянусь!

Дерек в припадке ярости отшвырнул его к стене. Харви рухнул на землю. Я поднял его и усадил на стул.

– А теперь говорите, Кирк, – приказал я. – Вы должны рассказать нам все. Дело зашло слишком далеко.

Кирк скривился, на глазах у него выступили слезы.

– Как Дакота? – спросил он сдавленным голосом.

– Плохо! – крикнул Дерек. – И все из-за вас!

Харви обхватил голову руками.

– Вы должны рассказать нам все, – повторил я жестко, но без агрессии. – Зачем эта пьеса? Что вам известно?

– Моя пьеса – просто жульничество, – прошептал он. – Я понятия не имею, кто убил тех четырех человек.

– Но вы знали, что в тот вечер, 30 июля 1994 года, убийца метил в Меган Пейделин, а не в Гордона?

Он кивнул:

– В октябре девяносто четвертого, когда полиция штата пришла к выводу, что убийцей был Тед Тенненбаум, у меня все-таки оставались сомнения. Ведь Островски мне сказал, что видел за рулем фургона Тенненбаума Шарлотту, и для меня это было необъяснимо. Но я бы не стал копать дальше, если бы через несколько дней мне не позвонили соседи Гордонов. Они обнаружили на створке двери своего гаража два следа от пуль. Следы были неочевидные, они их заметили только потому, что решили покрасить дверь. Я выехал на место, извлек из стены две пули и обратился напрямую к криминалистам полиции штата с просьбой сравнить их с пулями, извлеченными из жертв. Пули оказались из одного оружия. Судя по траектории, стреляли из парка. В тот момент я все и понял: целили в Меган. Убийца стрелял в нее в парке, промахнулся, она побежала по направлению к дому мэра, видимо за помощью, но он ее догнал и пристрелил. А потом убил Гордонов, потому что они были свидетелями преступления.

Я поразился, насколько прозорливым полицейским был Харви.

– Почему нам об этом не было известно? – спросил Дерек.

– Я пытался тогда с вами связаться, но безуспешно, – оправдывался Харви. – Я звонил и тебе, и Розенбергу в отделение полиции штата, но мне сказали, что у вас несчастный случай и вы пока на больничном. Когда я сказал, что это касается четверного убийства, мне объяснили, что дело закрыто. Тогда я поехал к вам домой. У тебя, Дерек, меня выставила вон какая-то молодая женщина, просила больше не приезжать и оставить тебя в покое, особенно с разговорами об этом деле. Потом я ходил к Джесси, звонил в дверь, но мне никто не открыл!

Мы с Дереком переглянулись. Как же мы в свое время прокололись с этим делом!

– Что вы делали потом? – спросил Дерек.

– Пффф! Это было хрен знает что. В двух словах: Шарлотту Браун видели за рулем фургона Теда Тенненбаума в момент убийства, но полиция штата официально считала убийцей Тенненбаума, а я был убежден, что вышла ошибка с главной жертвой. В довершение всего я ни с кем не мог об этом поговорить: коллеги из полиции Орфеа меня в упор не видели с тех пор, как я выдумал, что у моего отца рак, и взял отпуск, а двое из полиции штата, которые вели расследование – то есть вы, – были недоступны. Вот уж непруха так непруха. Тогда я попытался распутать дело в одиночку. Поинтересовался, не случалось ли в последнее время в округе других убийств. Убийств не было. Единственная подозрительная смерть – какой-то тип на ровном месте разбился на мотоцикле в Риджспорте. С этим стоило разобраться поподробнее. Я связался с дорожной полицией, расспросил полицейского, занимавшегося ДТП, и узнал, что к нему приходил с вопросами агент из АТО. Тогда я связался с этим агентом АТО, и тот сказал, что погибший мотоциклист – неуловимый криминальный авторитет, и ему кажется, что убился тот не без посторонней помощи. Тут я испугался, что влезу в какие-то грязные мафиозные разборки, и решил поговорить с коллегой, Льюисом Эрбаном. Назначил ему встречу, но Льюис так и не пришел. Я остался совершенно один с делом, с которым не мог справиться. И тогда я решил исчезнуть.

– Потому что вы испугались того, что вам открылось?

– Нет, потому что я был совсем один! Вообще один, понимаете? И меня уже достало это одиночество. Я сказал себе, что, если я пропаду, люди забеспокоятся. Или захотят выяснить, почему я вдруг ушел из полиции. Знаете, где я был первые две недели после своего “исчезновения”? Дома! В своем собственном доме. Но никто не пришел. Даже соседи. Ни-кто. Я торчал в четырех стенах, никуда не выходил, даже в магазин. Ни одного звонка. Единственным, кто ко мне зашел, был отец, он мне принес что-то из еды. Мы с ним несколько часов сидели на диване в гостиной. Молча. Потом он спросил: “И чего мы ждем?” Я ответил: “Кого-нибудь, только не знаю кого”. В конце концов я решил уехать на другой конец страны и начать жизнь заново. Сказал себе, что это возможность целиком посвятить себя новой пьесе. А что может быть лучше, чем детективный сюжет о деле, которое, на мой взгляд, осталось нераскрытым? Однажды ночью, перед тем как окончательно уехать, я тайком пробрался к себе на службу – ключи у меня остались – и забрал досье с расследованием убийства.

– Но почему вы оставили вместо досье записку: “Здесь начинается Черная ночь”? – спросила Анна.

– Потому что я уезжал с мыслью, что однажды, когда распутаю это дело, вернусь в Орфеа и открою людям правду. Расскажу все в форме пьесы, которая будет иметь шумный успех. Орфеа я покидал униженным и отверженным и твердо решил вернуться сюда героем, поставить “Черную ночь”.

– Почему вы взяли то же название? – спросила Анна.

– Потому что так я собирался натянуть нос всем, кто меня унижал. “Черной ночи” в изначальном варианте больше не существовало: коллеги-полицейские уничтожили все черновики, все рукописи, которые я бережно хранил в кабинете, – наказали меня за вранье про рак отца. А единственный уцелевший экземпляр, который я отдал в книжный магазин, оказался в руках Гордона.

– Откуда вы об этом узнали? – спросил я.

– Мне сказала как раз Меган Пейделин, она работала в книжном. Она же мне и предложила оставить экземпляр пьесы в отделе местных авторов. Туда иногда заходили голливудские звезды, мало ли, вдруг кто известный прочтет и ему понравится. Но в середине июля, после того как коллеги подложили мне свинью, я хотел забрать текст из магазина, а Меган сказала, что его недавно купил Гордон. Я пошел к нему и попросил вернуть, но он утверждал, что моей пьесы у него нет. Думаю, он хотел мне насолить, ведь он читал пьесу, она ему страшно не понравилась, он ее даже порвал у меня на глазах! Зачем покупать ее в магазине, если не для того, чтобы мне нагадить? В общем, покидая Орфеа, я хотел доказать, что для искусства нет никаких преград. Можете его жечь, охаивать, запрещать, подвергать цензуре – оно все равно воскреснет! Думаете, вы меня уничтожили? Хрен вам, я силен, как никогда. Вот как я себе все представлял. Поручил отцу продать дом и переселился в Калифорнию. На деньги от продажи я мог какое-то время продержаться. Снова погрузился в досье, но все время ходил по кругу. И чем меньше понимал в этом деле, тем больше оно меня занимало.

– То есть вы все это обдумываете целых двадцать лет? – спросил Дерек.

– Да.

– И к чему вы пришли?

– Ни к чему. С одной стороны, разбившийся мотоциклист, с другой – Меган. Вот и все, что у меня есть.

– Думаете, Меган расследовала аварию с Джеремайей Фолдом и за это ее убили?

– Не имею представления. Это я придумал для пьесы. Говорил себе, что выйдет отличная первая сцена. А что, действительно есть какая-то связь между Меган и аварией?

– В том-то и вопрос, – ответил я. – Мы, так же как и вы, уверены, что смерть Меган и смерть Джеремайи Фолда связаны, но между Меган и Джеремайей, похоже, никакой связи нет.

– Вот видите, – вздохнул Кирк, – в самом деле что-то странное.

Теперешний Кирк Харви совершенно не походил на полоумного несносного режиссера, каким он был последние две недели. Зачем было играть эту роль? Зачем эта пьеса без начала и конца? Зачем эти дикие выходки? Когда я задал ему этот вопрос, он удивился, словно речь шла о чем-то самоочевидном:

– Да чтобы жить, Розенберг! Существовать! Чтобы на меня, наконец, посмотрели! Обратили на меня внимание! Я понял, что никогда не раскрою это дело. Я был на дне. Жил в трейлере, без семьи, без друзей. Разве что манил отчаявшихся актеров отблесками недосягаемой славы. Что бы со мной сталось дальше? Когда Стефани Мейлер приехала ко мне в Лос-Анджелес, у меня забрезжила надежда закончить пьесу. Я ей рассказал все, что знал, думал, и она поступит так же.

– Значит, Стефани Мейлер знала, что главной жертвой была Меган Пейделин?

– Да. Я же ей об этом и рассказал.

– И что ей было известно?

– Не знаю. Она поняла, что я не знаю, кто убийца, и тут же собралась уходить. Сказала: “Не могу терять время”. Я требовал, чтобы она хотя бы поделилась со мной своими сведениями, но она отказалась. Мы слегка повздорили в “Белуге”. Я пытался ее удержать, схватился за сумку, и из нее все вылетело на пол. Бумаги, связанные с расследованием, зажигалка, брелок с таким смешным большим желтым шариком. Я помог ей собрать вещи, попытался при этом заглянуть в ее заметки. Но безуспешно. А потом появился ты, любезный Розенберг. Сперва я не собирался ничего тебе рассказывать, меня уже один раз обвели вокруг пальца. А потом подумал, что, быть может, это мой последний шанс вернуться в Орфеа и сыграть на открытии фестиваля.

– Без готовой пьесы?

– Мне просто нужна была минута славы. Все остальное не важно. И я ее получил. Обо мне говорили целых две недели. Я был в центре внимания, обо мне писали в газетах, я командовал актерами и делал с ними все, что хотел. Выпустил на сцену великого критика Островски в трусах, заставил его вопить на латыни – ведь он столько гадостей наговорил в 1994 году про мое представление. И с этим гадом Гулливером, так унижавшим меня в девяносто четвертом, проделал то же самое. Его тоже надо было видеть – почти голый, с чучелом росомахи в обнимку. Я отомстил, меня уважали. Я жил полной жизнью.

– Но объясните, Кирк, что вы задумали в конце спектакля? Там же одни пустые страницы.

– За конец я не волновался. Я думал, вы найдете убийцу до открытия фестиваля. Я на вас рассчитывал. Я бы тогда просто объявил его имя, и так уже известное, и пожаловался, что вы все испортили.

– Но мы его не нашли.

– На этот случай я собирался оставить Дакоту на сцене и повторил бы “Пляску смерти”. Унижал бы Островски и Гулливера часами. Мог затягивать пьесу до бесконечности, хоть до середины ночи. Я был готов на все.

– Но вас бы сочли кретином, – заметила Анна.

– Не большим, чем Браун. Его фестиваль пошел бы ко дну, люди бы потребовали вернуть деньги за билеты. Он бы потерял лицо, и его бы не выбрали на новый срок.

– То есть все это было для того, чтобы ему напакостить?

– Все это было для того, чтобы не быть одному. Ведь, по сути, “Черная ночь” – это мое бездонное одиночество. Но все, что у меня получилось, – это нагадить людям. А теперь еще и эта чудная девочка Дакота между жизнью и смертью, и все из-за меня.

Мы помолчали. Потом я сказал:

– Кирк, вы были правы от начала до конца. Мы нашли вашу пьесу. Гордон хранил ее в банковском сейфе. А внутри закодировано имя Джеремайи Фолда, погибшего мотоциклиста. Значит, должна быть какая-то связь между Джеремайей, Гордоном и Меган Пейделин. Вы все поняли, Кирк. Все кусочки пазла были у вас в руках. Теперь надо просто собрать их вместе.

– Позвольте мне вам помочь, – попросил Кирк. – Я так хочу все поправить.

Я кивнул:

– При одном условии: вы ведете себя прилично.

– Обещаю, Джесси.

Для начала нам надо было понять, что же произошло накануне вечером в Большом театре.

– Я стоял сбоку от сцены, смотрел на Дакоту, – сказал Кирк. – Рядом были Элис Филмор и Джерри Райс. Вдруг раздались выстрелы, Дакота упала. Мы с Джерри бросились к ней, потом подбежала Шарлотта.

– Вы видели, откуда стреляли? – спросил Дерек. – Из первого ряда? От края сцены?

– Понятия не имею. Свет в зале был выключен, а на нас светили прожекторы. Так или иначе, стреляли со стороны публики, это точно, потому что Дакоту ранили в грудь, а она стояла лицом к залу. Вот чего я не могу понять, это как при таких драконовских мерах безопасности в зал сумели пронести оружие.

В попытке ответить на этот вопрос мы, прежде чем допрашивать других членов труппы, собрались с майором Маккенной, Монтейном и Брауном в конференц-зале, подвести первые итоги.

Пока у нас не имелось никаких примет стрелка. Совсем никаких. Камер в Большом театре не было, опрошенные зрители ничего не видели. Все повторяли одно и то же: в момент выстрелов в зале стояла полная темнота.

– Там была черная ночь, потом раздались два выстрела, девушка рухнула, а потом началась общая паника. Как себя чувствует бедная актриса?

Ничего нового мы не узнали.

Маккенна сообщил, что ни в зале, ни на окрестных улицах оружия не нашли.

– Стрелявший воспользовался паникой, удрал из театра и где-то избавился от оружия.

– Перекрыть выходы было невозможно, – добавил Монтейн, словно оправдываясь. – Люди бы передавили друг друга, могли быть жертвы. Никому в голову не приходило, что опасность кроется внутри, зал был надежно защищен.

Но именно в этом пункте, несмотря на отсутствие фактов, мы довольно серьезно продвинулись вперед.

– Как мог вооруженный человек проникнуть в Большой театр? – спросил я.

– Сам не понимаю, – ответил Маккенна. – Парни на рамках имеют большой опыт весьма важных мероприятий. Они обеспечивают безопасность на международных конференциях, парадах, во время визитов в Нью-Йорк главы государства. Процедура очень строгая: зал предварительно обыскивают с собаками, натасканными на взрывчатку и огнестрельное оружие, потом ставят под наблюдение. Ночью туда никто не мог пробраться. А потом и публику, и труппу на входе в зал пропускали через металлодетекторы.

Что-то мы явно упускали. Нам надо было понять, как оружие оказалось в зале. Чтобы разобраться, Маккенна позвал офицера полиции штата, ответственного за безопасность зала. Тот слово в слово повторил процедуру, описанную майором.

– Зал обыскали и поставили под наблюдение, – сказал офицер. – Я бы туда президента Соединенных Штатов пропустил.

– А потом все проходили досмотр? – спросил Дерек.

– Все без исключения, – заверил офицер.

– А нас не досматривали, – заметила Анна.

– Полицейских по предъявлении жетона не обыскивали, – согласился офицер.

– И много их было в зале? – поинтересовался я.

– Нет, капитан, горстка копов в штатском, наши парни. Просто перемещались между залом и улицей, проверяли, все ли в порядке.

– Джесси, ты еще скажи, что теперь подозреваешь полицейского, – заволновался Маккенна.

– Я просто хочу понять, вот и все, – ответил я и попросил полицейского самым подробным образом описать процедуру обыска.

Он ради максимальной точности пригласил шефа кинологов, и тот рассказал, как они действовали:

– Мы работали по трем зонам: фойе, зал и кулисы, включая гримерки. Зоны мы всегда осматриваем по очереди, чтобы не путаться друг у друга под ногами. В зале репетировали актеры, поэтому мы начали с кулис и гримерок. Это самый большой кусок, там довольно большое подвальное помещение. Покончив с ним, мы попросили актеров прервать репетицию, пока будем обыскивать зал, чтобы собаки не отвлекались.

– Где были в этот момент актеры? – спросил я.

– За кулисами. Потом их пропустили в зал, но через металлодетектор, чтобы зона оставалась безопасной. То есть они могли без проблем перемещаться между зонами.

Дерек хлопнул себя по лбу:

– Актеров обыскивали в день спектакля, когда они приехали в Большой театр?

– Нет. Но все их сумки в гримерке обнюхали собаки, а потом они проходили через металлодетектор.

– Но если кто-то из актеров прибыл в Большой театр с оружием, – сказал Дерек, – и держал его при себе во время репетиции, пока вы обыскивали гримерки, он мог, пока вы обыскивали зал, зайти в уже обысканную гримерку и оставить оружие там, ведь гримерка уже считалась безопасной зоной. А потом мог вернуться в зал и без проблем пройти через металлодетектор.

– Да, в таком случае собаки ничего бы не заметили. Обнюхивать актеров мы их не заставляли.

– Значит, вот как пронесли оружие, – сказал я. – Все произошло накануне. О мерах безопасности было объявлено в прессе, у стрелка было время все предусмотреть. Оружие уже было в Большом театре. Стрелку вчера оставалось только забрать его в своей гримерке, перед началом спектакля.

– Значит, стрелял кто-то из актеров? – испуганно спросил Браун.

– Вне всякого сомнения, – кивнул Дерек.

Стрелок был здесь, в соседнем помещении. Прямо у нас перед глазами.

Для начала мы проверили всех актеров на следы пороха, но не обнаружили их ни у кого ни на руках, ни на одежде. Обследовали сценические костюмы, отправили полицейских обыскать их гримерки, номера в гостинице и жилье. Снова напрасно. Впрочем, если человек в момент выстрела был в перчатках или даже в пальто, мы и не могли ничего найти. К тому же у стрелка было время и избавиться от оружия, и переодеться, и принять душ.

Кирк говорил, что в момент выстрелов с ним были Элис и Джерри. С Джерри мы смогли связаться по телефону. Дакота уже несколько часов находилась в операционной, новостей о ней не было. Но он подтвердил, что Элис и Кирк были с ним в тот момент, когда в его дочь стреляли. На свидетельство Джерри Райса мы могли положиться полностью: он никак не был связан с событиями 1994 года, и вряд ли можно было вообразить, что он вздумает напасть на дочь. Это позволяло сразу вычеркнуть из списка подозреваемых Кирка и Элис Филмор.

Затем мы целый день допрашивали остальных актеров. Безуспешно. Никто ничего не видел. На вопрос, где они находились в момент выстрелов, каждый утверждал, что где-то за кулисами, поблизости от Кирка Харви. Но при этом никто не помнил, видел ли кого-то другого. Настоящая головоломка.

Время близилось к вечеру, а мы по-прежнему топтались на месте.

– Как это у вас ничего нет? – рассердился Маккенна, когда мы доложили ему о ситуации.

– Следов пороха ни на ком нет. И никто ничего не видел, – ответил я.

– Но мы же знаем, что, скорее всего, стрелял кто-то из них!

– Понимаю, майор. Но фактов никаких. Ни малейшей зацепки. Они словно покрывают друг друга.

– Вы всех допросили?

– Всех, кроме Элис Филмор.

– А эта где?

– Ее пока не нашли, – ответил Дерек. – Телефон у нее выключен. Стивен Бергдорф говорит, что из театра они вышли вместе и что она была в полнейшей панике. Вроде бы говорила, что возвращается в Нью-Йорк. Но Джерри Райс утверждает, что она вне подозрений. Они с ней и с Харви были вместе в момент выстрелов. Хотите, все-таки свяжемся с департаментом полиции Нью-Йорка?

– Нет, – ответил майор, – если она ни при чем, то не надо. У вас хватает дел с теми, кто при чем.

– Что будем делать с остальной труппой? – спросил я. – Мы их здесь уже двенадцать часов держим.

– Если против них ничего нет, отпускайте. Другого выхода нет. Но скажите им, чтобы не покидали штат Нью-Йорк.

– Про Дакоту что-нибудь известно, майор? – спросила Анна.

– Операция закончилась. Хирурги извлекли две пули и постарались зашить поврежденные органы. Но она потеряла много крови, пришлось ввести ее в искусственную кому. Врачи боятся, что она не доживет до утра.

– Вы не могли бы попросить, чтобы пули отправили на анализ? – спросил я.

– Попрошу, если хочешь. Зачем?

– Выяснить, не из полицейского ли они револьвера.

Повисла долгая пауза. Потом майор поднялся со стула и распустил нас:

– Ступайте отдохните. У вас вид как у мертвецов.

Вернувшись домой, Анна обнаружила неприятный сюрприз. На крыльце сидел Марк, ее бывший муж.

– Марк? Что тебе здесь нужно?

– Мы все смертельно переволновались, Анна. По телевизору только и говорят, что о стрельбе в Большом театре. Ты не отвечала ни на звонки, ни на сообщения.

– Только тебя мне не хватало, Марк. Спасибо, со мной все хорошо. Можешь возвращаться обратно.

– Когда я узнал, что тут произошло, мне вспомнился ювелирный магазин Сабара.

– Ой, только не начинай, пожалуйста!

– Твоя мать говорит то же, что и я!

– Ну так тебе надо было жениться на ней, вы прямо-таки созданы друг для друга.

Марк по-прежнему сидел, давая понять, что уходить не собирается. Измученная Анна рухнула рядом.

– Я думал, ты переехала в Орфеа, чтобы наслаждаться жизнью в городе, где ничего не происходит, – сказал он.

– Так и есть, – ответила Анна.

Он горько усмехнулся:

– Можно подумать, ты тогда поступила в Нью-Йорке в это спецподразделение, только чтобы меня изводить.

– Прекрати строить из себя жертву, Марк. Когда мы познакомились, я уже работала в полиции, ты это прекрасно знал.

– Это правда, – согласился Марк. – И должен сказать, что мне в тебе нравилось и это. Но тебе никогда не приходило в голову хоть на секунду представить себя на моем месте? В один прекрасный день я встречаю невероятную женщину – блистательную, красивую как не знаю что, веселую. И мне даже выпадает счастье стать ее мужем. Но эта великолепная женщина каждый день отправляется на работу в бронежилете. И когда она выходит за порог квартиры со своим полуавтоматическим пистолетом на поясе, я всякий раз спрашиваю себя, увижу ли ее живой. При каждом сигнале сирены, каждой тревоге, каждый раз, когда по телевизору говорят, что где-то стреляют или случилось какое-то ЧП, я спрашиваю себя, не там ли она. А когда раздается звонок в дверь, то кто это? Сосед пришел попросить соли? Или это она забыла ключи? Или, может, это офицер в форме явился мне сказать, что жена погибла при исполнении служебных обязанностей? А какая берет тоска, когда она вечером задерживается! И какая гложет тревога, когда она не перезванивает, хотя я оставил ей уже несколько сообщений! А эти дежурства, из-за которых она ложится спать, когда я встаю, вся жизнь вверх ногами! А ночные вызовы, уходы посреди ночи! И сверхурочные! И работа в выходные! Вот чем была моя жизнь с тобой, Анна.

– Довольно, Марк!

Но он явно не собирался останавливаться:

– Хочу спросить тебя, Анна. Когда ты от меня уходила, ты хоть на миг поставила себя на мое место? Попыталась понять, что я пережил? Когда мы должны были встретиться после работы и поужинать в ресторане, у мадам в последнюю минуту стряслось что-то срочное, я прождал несколько часов и вернулся домой голодным. А сколько раз ты говорила “Еду”, но так и не появлялась, потому что дело затягивалось. Ну неужели так трудно было хоть раз, в виде исключения, передать дело кому-нибудь из тысяч полицейских, входящих в этот долбаный департамент полиции, и поужинать со мной? Потому что пока мадам Анна спасала всех на свете, все восемь миллионов обитателей Нью-Йорка, я себя чувствовал пятой спицей в колеснице, мной занимались в последнюю очередь! Полиция украла у меня жену!

– Нет, Марк, – возразила Анна, – это ты меня потерял. Это ты не сумел меня удержать!

– Дай мне еще один шанс, умоляю.

Анна долго колебалась, прежде чем ответить:

– Я встретила другого человека. Очень хорошего человека. По-моему, я влюблена. Прости.

Повисло ледяное молчание. Вид у Марка был раздавленный. Он долго смотрел на нее, потом с горечью произнес:

– Наверно, ты права, Анна. Но не забывай, ты очень изменилась после того, что произошло в ювелирном магазине. И этого могло не быть! В тот вечер я не хотел, чтобы ты туда ехала! Я тебя просил не отвечать на этот чертов звонок, помнишь?

– Помню.

– Если бы ты не поехала в этот магазин, если бы раз в жизни послушала меня, мы бы до сих пор были вместе.

Анна Каннер

Это случилось вечером 21 сентября 2012 года.

Вечер, когда рухнуло все.

Вечер, когда вооруженный налетчик напал на ювелирный магазин Сабара.

Я неслась сломя голову по Манхэттену на своей немаркированной машине. Магазин находился на 57-й улице. Квартал был полностью оцеплен.

Шеф сидел в грузовике, служившем командным пунктом.

– Налетчик один, – пояснил он, когда я подъехала, – и как с цепи сорвался.

– Один? – удивилась я. – Редкий случай.

– Да. Он, похоже, нервничает. Кажется, захватил владельца магазина и двух его дочек десяти и двенадцати лет, прямо дома, они живут в том же здании. Приволок их в магазин. Видимо, надеялся, что найдут их только завтра. Но мимо проходил пеший патруль, они удивились, увидев внутри свет, и подняли тревогу. Чутье их не подвело.

– Значит, один налетчик и трое заложников?

– Да, – кивнул шеф. – Кто налетчик, непонятно. Знаем только, что мужчина.

– И сколько это продолжается? – спросила я.

– Уже три часа. Ситуация близка к критической. Налетчик требует, чтобы мы не подходили близко, визуального наблюдения нет, штатный переговорщик ничего не может добиться. Даже телефонного разговора. Поэтому я и попросил тебя приехать. Подумал, может, у тебя что-нибудь получится. Прости, что выдернул тебя в выходной.

– Не берите в голову, шеф, это моя работа.

– Твой муж меня скоро возненавидит.

– Обойдется. Как вы хотите действовать?

Особого выбора у нас не было: в отсутствие телефонной связи я должна была установить личный контакт, то есть подойти к магазину. Раньше я такого не делала.

– Я знаю, что у тебя это первый раз, Анна, – сказал шеф. – Если ты не в состоянии, скажи, я более чем пойму.

– Я это сделаю, – заверила я.

– Ты будешь нашими глазами, Анна. К твоему каналу подключены все. В здании напротив сидят снайперы. Если что-то увидишь, скажи. Они сменят позиции, если нужно.

– Отлично, – сказала я, поправляя бронежилет.

Шеф хотел, чтобы я надела пуленепробиваемый шлем, но я отказалась. В шлеме контакт не установишь. Я ощущала, как приливает адреналин, как колотится сердце. Мне было страшно. Хотелось позвонить Марку, но я удержалась. Мне хотелось просто услышать его голос, а не обидные комментарии.

Я миновала оцепление и двинулась одна по пустынной улице, с мегафоном в руках. Вокруг стояла полная тишина. Я остановилась метрах в десяти от магазина и через рупор объявила о себе.

Через несколько секунд в дверном проеме показался мужчина в черной кожаной куртке, с балаклавой на голове. В руках у него был револьвер, он держал на мушке одну из девочек – с завязанными глазами и залепленным скотчем ртом.

Он потребовал, чтобы все разошлись и дали ему уйти. Заложницу он держал перед собой и все время двигался, затрудняя работу снайперам. В наушнике я слышала, как шеф дает разрешение открыть огонь, но снайперам не удавалось как следует прицелиться. Налетчик быстро оглядел улицу и окрестности, видимо оценивая варианты бегства, затем скрылся в магазине.

Что-то было не так, но я не сразу это поняла. Почему он показался? Он был один. Зачем подвергать себя риску получить пулю, вместо того чтобы выдвинуть требования по телефону?

Прошло еще минут двадцать, и вдруг дверь ювелирного магазина с шумом распахнулась. Снова появилась девочка с завязанными глазами и кляпом во рту. Она двигалась вслепую, нащупывая ногой землю, до меня доносились ее стоны. Я хотела подойти к ней, но внезапно в дверях показался налетчик в кожаной куртке и балаклаве, с оружием в обеих руках.

Я отшвырнула мегафон и выхватила револьвер.

– Бросай оружие! – приказала я.

Снайперы его пока не видели, его скрывало углубление витрины.

– Анна, что происходит? – спросил шеф по радио.

– Он выходит, – ответила я. – Открывайте огонь, если он в поле видимости.

Снайперы утверждали, что пока его не видят. Я по-преж нему целила в него, направив револьвер ему в голову. Девочка была впереди, в нескольких метрах. Я не понимала, что он задумал. Внезапно он начал размахивать револьверами и сделал резкое движение в мою сторону. Я нажала на курок. Пуля попала ему в голову, он рухнул.

Звук выстрела громом отозвался у меня в ушах. Поле зрения сузилось. Радио стало потрескивать. За моей спиной немедленно появились спецподразделения. Я пришла в себя. Девочку сразу отвели в безопасное место, а я бросилась в магазин следом за цепью вооруженных до зубов полицейских в шлемах. На полу мы обнаружили вторую девочку, связанную, с завязанными глазами и кляпом во рту, но живую и невредимую. Вынесли ее и стали обыскивать помещение в поисках владельца магазина. Его мы обнаружили в кабинете, когда вышибли дверь. Он лежал на полу: руки связаны кабельной стяжкой, рот и глаза заклеены липкой лентой. Я освободила его, он стал корчиться, держась за левую руку. Сначала я решила, что он ранен, но поняла, что у него сердечный приступ. Немедленно вызвала скорую, и в следующие минуты ювелира повезли в больницу. Девочками занялись врачи.

Перед магазином полицейские суетились вокруг распростертого на асфальте тела. Я подошла к ним. И вдруг услышала удивленный голос коллеги:

– Я что, сплю? У него револьверы прикручены к рукам скотчем.

– Но… это бутафорское оружие, – добавил другой.

Мы стянули балаклаву, скрывавшую лицо: рот его был заклеен толстым слоем скотча.

– Что это значит? – вскрикнула я.

У меня возникло страшное подозрение; я схватила телефон и вбила в поисковик имя ювелира. На дисплее появилось фото, и я еле устояла на ногах.

– Блин, он как две капли воды похож на ювелира, – произнес кто-то из коллег, взглянув на дисплей.

– Это и есть ювелир! – заорала я.

– Если это ювелир, то где налетчик? – спросил кто-то из полицейских.

Вот почему он рискнул выйти и показаться. Чтобы я видела его кожаную куртку и балаклаву. Затем он заставил Сабара их надеть, примотал ему скотчем револьверы к рукам и вынудил вый ти, угрожая заняться второй девочкой. Затем бросился в кабинет, заперся там, заклеил себе глаза и рот клейкой лентой, просунул руки в стяжку, чтобы его приняли за ювелира, и с полными карманами драгоценностей отправился в больницу.

Его план увенчался полным успехом: когда мы с крупными силами полиции прибыли в клинику, куда его доставили якобы с сердечным приступом, он загадочным образом исчез из приемного покоя. Двое полицейских, сопровождавших его в машине, рассеянно болтали в коридоре и не имели ни малейшего понятия, куда он делся.

Налетчика так и не опознали и не нашли. Я убила невинного человека. Совершила худшее, что может случиться с офицером спецподразделения, – убила заложника.

Все уверяли меня, что я ни в чем не ошиблась, что они бы действовали точно так же. Но все равно эта сцена раз за разом прокручивалась у меня в голове.

– Он не мог говорить, – твердил мне шеф, – не мог сделать ни единого жеста так, чтобы не угрожать оружием. Он ничего не мог. Он был обречен.

– По-моему, когда он дернулся, он собирался лечь на землю, показывая, что сдается. Если б я выждала еще секунду, он бы успел. И был бы сейчас жив.

– Анна, если бы перед тобой был настоящий налетчик, то за эту секунду ты бы точно получила пулю в голову.

Больше всего меня задевало, что Марк никак не мог ни понять, ни посочувствовать. Не зная, как одолеть мою тоску, он только и делал, что вспоминал тот вечер и твердил:

– Господи, Анна, если бы ты тогда не поехала… У тебя же был выходной! Нечего было отвечать на этот звонок! Но тебе же вечно больше всех надо…

По-моему, он не мог себе простить, что не сумел тогда меня удержать. Он видел, что я расстроена и подавлена, и злился. Меня отправили в отпуск, но я не знала, чем себя занять. Сидела дома, погрузившись в свои черные мысли. У меня ни на что не было сил. Марк пытался меня отвлечь, предлагал пойти гулять, или побегать, или отправиться в музей. Но ему не удавалось подавить снедавший его гнев. Когда мы пили капучино в кафетерии музея Метрополитен, я сказала:

– Каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает этот человек с двумя револьверами. Я не вижу, что руки у него замотаны скотчем, вижу только его глаза. И в них страх. Но он не подчиняется. Перед ним девочка с завязанными глазами…

– Анна, давай не здесь, мы все-таки пришли отвлечься. Как ты переключишься, если только про это и говоришь?

– Блин, Марк! – закричала я. – Я в этом живу!

Я не только повысила голос, но и в придачу резко дернулась, опрокинув чашку. За соседними столиками все смотрели на нас. Я устала.

– Сейчас схожу принесу тебе еще, – примирительно сказал Марк.

– Да нет, не стоит… По-моему, мне надо пройтись. Немножко побыть одной. Пойду в парк, увидимся дома.

Задним числом я понимаю: главная проблема Марка была в том, что он не хотел об этом говорить. Но мне не нужно было его мнение, его одобрение; мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь меня выслушал, а он пытался делать вид, что ничего не случилось – или что все забыто.

Мне нужно было говорить, говорить свободно. По совету психолога я стала разговаривать с коллегами. Они все отнеслись ко мне очень внимательно: с кем-то я ходила в бар поболтать и выпить, кто-то звал меня к себе домой на ужин. От такого общения мне становилось легче, но, к несчастью, Марк вбил себе в голову, что у меня роман с кем-то из нашего подразделения.

– Забавно, – заявил он, – ты со своих вечеринок всегда приходишь в хорошем настроении. Тебя прямо не узнать, не то что со мной.

– Марк, ты шутишь, я просто ходила с коллегой выпить кофе. Он женат, у него двое детей.

– Ах, он женат, ну, тогда я спокоен! Ведь женатые мужчины никогда не изменяют женам!

– Марк, ты что, ревнуешь?

– Анна, со мной ты целыми днями дуешься. И начинаешь улыбаться, только когда куда-то ходишь одна. Уж не говоря о том, когда мы спали в последний раз!

Я не смогла объяснить Марку, что он все напридумывал. А может, я мало ему говорила, что люблю его? Так или иначе, я виновата, что не заботилась о нем, слишком много думала о том, что занимало все мои мысли, и совсем его забросила. В итоге он обрел внимание, которого ему так не хватало, у одной своей коллеги, а она только того и ждала. Об этом стало известно всему адвокатскому бюро, а значит, и мне. В день, когда я об этом узнала, я переехала жить к Лорен.

Потом был период раскаяния Марка, его оправданий, просьб и заклинаний. Он честно покаялся перед моими родителями, вывалил у них в гостиной всю нашу жизнь, и они встали на его сторону.

– Ну знаешь, Анна, четыре месяца без секса – это слишком, – сказала мне мать.

– Это Марк тебе сказал? – ужаснулась я.

– Да, и он плакал.

Думаю, труднее всего мне было пережить не измену Марка. А то, что обаятельный мужчина, заступник, спасающий людям жизнь в ресторане и очаровывающий всех и вся, отныне превратился для меня в жалкого нытика, который плачется моей матери на то, что мы редко спим вместе. Я знала: что-то сломалось. Наконец в июне 2013 года он согласился дать мне развод.

Я устала от Нью-Йорка, устала от большого города с его жарой, его расстояниями, неумолчным шумом, никогда не гаснущим светом. Мне хотелось поселиться где-то еще, хотелось перемен. Случаю было угодно, чтобы в “Нью-Йорк литерари ревью”, на который я была подписана, мне попалась на глаза статья про Орфеа:

ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ МАЛЕНЬКИХ ТЕАТРАЛЬНЫХ ФЕСТИВАЛЕЙ

Знаете ли вы жемчужину под названием Орфеа, скрытую в Хэмптонах? Райский городок, где воздух кажется чище, а жизнь – слаще, чем где бы то ни было? И где каждый год проходит театральный фестиваль, главный спектакль которого всегда отменного качества и с изюминкой? […]

Город сам по себе заслуживает того, чтобы его увидеть. Его главная улица – истинная сокровищница тишины и покоя. Его кафе и рестораны прекрасны и уютны, магазины так и манят зайти. Все здесь дышит динамикой и удовольствием. […] Поселитесь по возможности в “Палас дю Лак”, великолепнейшей гостинице чуть в стороне от города, на берегу роскошного озера и чарующего леса. Вы почувствуете себя словно в кино. Услужливый персонал, просторные, со вкусом отделанные номера, изысканный ресторан. Единожды оказавшись в этом месте, невозможно его покинуть.

Я взяла несколько дней отпуска на время фестиваля, забронировала номер в “Палас дю Лак” и поехала в Орфеа. В статье все оказалось правдой: я обнаружила рядом с Нью-Йорком волшебный, защищенный мир, где мне бы хотелось жить. Я поддалась чарам его узеньких улочек, его кинотеатра, его книжного магазина. Орфеа показался мне городом мечты, где можно изменить не только обстановку, но и жизнь.

Однажды утром я сидела на скамейке на набережной, любовалась океаном и вдруг увидела вдалеке нечто похожее на взметнувшийся над водой фонтан кита. Мне захотелось поделиться с кем-нибудь этим открытием, и я призвала в свидетели мужчину, совершавшего пробежку.

– Что случилось? – спросил он.

– Кит, там кит!

Красивый мужчина лет пятидесяти. Его явно позабавил мой восторг:

– Их тут часто видят.

– Я здесь раньше никогда не была, – объяснила я.

– Откуда вы приехали?

– Из Нью-Йорка.

– Не то чтобы издалека, – заметил он.

– Да, это близко, и все же так далеко, – ответила я.

Он улыбнулся, и мы немного поболтали. Его звали Алан Браун, он был мэром города. Я в двух словах рассказала ему, что переживаю непростой момент в жизни и хотела бы начать все сначала.

– Анна, – сказал мне Алан, – я хочу вас о чем-то попросить. Не подумайте чего дурного, я женат и не собираюсь к вам приставать. Но вы не хотите сегодня прийти к нам на ужин? Мне бы хотелось с вами кое о чем поговорить.

В тот вечер я ужинала с мэром Брауном и его женой Шарлоттой. Дом у них был очень симпатичный. Красивая пара, она, должно быть, чуть младше его. Она была ветеринаром, открыла маленькую лечебницу, дела в которой шли очень хорошо. Детей у них не было, я не стала задавать лишних вопросов.

Истинную причину приглашения мэр раскрыл только за десертом:

– Анна, мой шеф полиции через год выходит в отставку. Помощником у него довольно глупый парень, он мне не очень нравится. У меня большие планы на этот город, и я хочу, чтобы этот пост занял человек, на которого я могу положиться. Мне кажется, что вы – идеальный кандидат.

Я на минуту задумалась, и мэр добавил:

– Только должен вас предупредить, у нас очень спокойный город. Это не Нью-Йорк…

– Тем лучше, – ответила я. – Мне как раз не хватает покоя.

Назавтра я приняла предложение Брауна. Вот так в один прекрасный сентябрьский день 2013 года я и переехала в Орфеа. В надежде начать жизнь заново. А главное, снова обрести себя.

Джесси Розенберг

Понедельник, 28 июля 2014 года

Спустя два дня после открытия фестиваля

По прошествии полутора суток после фиаско премьерного спектакля театральный фестиваль в Орфеа был официально отменен. СМИ по всей стране бушевали. Особенно жестокие обвинения сыпались на полицию, не сумевшую защитить жителей. После убийства Стефани Мейлер и Коди Иллинойса драма со стрельбой в Большом театре переполнила чашу терпения: какой-то убийца терроризировал Хэмптоны, население волновалось. Отели во всей округе пустели, клиенты один за другим отменяли бронь, отдыхающие отказывались сюда ехать. Повсюду царила паника.

Губернатор штата Нью-Йорк был в бешенстве и изъявил свое неудовольствие публично. Браун лишился поддержки населения, а майор Маккенна и прокурор получили разнос от начальства. Они решили встретить огонь критики с открытым забралом и дать прямо сегодня утром пресс-конференцию в мэрии. Я считал, что ничего хуже придумать нельзя: на данный момент нам нечего было сказать журналистам, зачем лишний раз подставляться?

В коридорах мэрии мы с Анной и Дереком до последней минуты пытались их убедить отказаться на время от публичных заявлений, но тщетно.

– Проблема в том, что пока вы журналистам ничего конкретного объявить не можете, – объяснял я.

– Потому что вы не удосужились найти что бы то ни было! – гремел помощник прокурора. – С самого начала этого расследования!

– Нам нужно еще немного времени, – защищался я.

– Времени у вас было более чем достаточно! – возразил помощник прокурора. – А в результате я вижу катастрофу, трупы и обезумевшее население. Вы импотенты, вот что мы заявим прессе!

Я повернулся к майору Маккенне в надежде найти поддержку:

– Майор, вы не можете взваливать всю ответственность на нас. Безопасность театра и города обеспечивали вы и Монтейн.

Майор на это неловкое замечание взвился как ужаленный.

– Это что за наглость, Джесси! – заорал он. – Кто, как не я, покрывал тебя с самого начала этого дела. Мне вчера вечером звонил губернатор, у меня уши в трубочку свернулись от его крика! Он хочет пресс-конференцию, он ее получит.

– Извините, майор.

– Мне плевать на твои извинения, Джесси. Вы с Дереком открыли этот ящик Пандоры, так извольте закрыть его обратно.

– Майор, вы что, предпочли бы замять это все и не искать правду?

– По-моему, до тебя до сих пор не дошло, какую бурю ты поднял, снова взявшись за это дело, – вздохнул майор. – Скоро полетят головы, и не моя! Почему ты не ушел в отставку, как собирался, а? Почему не занялся своей жизнью, получив все причитающиеся почести?

– Потому что я по жизни коп, майор.

– Или по жизни остолоп. Даю вам с Дереком время до конца недели, закрывайте дело. Если в понедельник с утра убийца не будет сидеть у меня в кабинете, я тебя уволю из полиции без пенсии, Джесси. И тебя тоже, Дерек. А теперь делайте свое дело и дайте нам делать наше. Нас ждут журналисты.

Майор с помощником прокурора направились в конференц-зал. Браун, прежде чем последовать за ними, повернулся к Анне и произнес:

– Хочу, чтобы ты знала заранее, Анна: я сейчас официально объявлю, что новым шефом полиции Орфеа будет Монтейн.

Анна побледнела.

– Как? – задохнулась она. – Вы же сказали, что он только врио, пока я не закончу расследование.

– Учитывая то возбуждение, какое царит в Орфеа, я должен найти официальную замену Гулливеру. И мой выбор пал на Монтейна.

– Вы не можете со мной так поступить, Алан! – У Анны на глазах стояли слезы.

– Разумеется, могу, и именно так и сделаю.

– Вы же обещали, что Гулливера сменю я. Я только поэтому и приехала в Орфеа.

– С тех пор много чего случилось. Извини, Анна.

Я решил вступиться за Анну:

– Господин мэр, вы совершаете большую ошибку. Помощник шефа Каннер – один из лучших полицейских, каких я встречал за долгое время.

– И вы туда же, Розенберг! – сухо ответил Браун. – Займитесь лучше расследованием и не лезьте, куда вас не просят.

Мэр развернулся на каблуках и направился в конференц-зал.

* * *

В “Палас дю Лак”, как и во всех окрестных гостиницах, царил хаос. Постояльцы в панике разбегались, директор, готовый на все, чтобы остановить исход, умолял их остаться, обещая неслыханные скидки. Но оставаться в Орфеа не хотел никто, кроме Кирка Харви, твердо решившего взять на себя ответственность и помочь распутать это дело: он воспользовался случаем и оставил за собой по сходной цене номер люкс, который мэрия больше не оплачивала. Островски поступил так же и даже вы играл втрое, перебравшись в царский номер за копейки.

Шарлотта Браун, Сэмюел Пейделин и Рон Гулливер еще накануне разошлись по домам.

В 312-м номере Стивен Бергдорф закрывал чемодан на глазах у своей жены Трейси. Она приехала вчера. Попросила подругу посидеть с детьми и примчалась на автобусе в Хэмптоны, чтобы поддержать мужа. Она готова была простить ему измену, лишь бы все вернулось на круги своя.

– Ты уверен, что можешь уехать? – спросила она.

– Да-да. Полиция говорит, что мне просто нельзя выезжать из штата Нью-Йорк. А город Нью-Йорк находится в штате Нью-Йорк, верно?

– В самом деле, – кивнула Трейси.

– Значит, все хорошо. Поехали. Ужасно хочется домой.

Стивен подхватил чемодан и поволок за собой.

– Какой тяжелый у тебя чемодан, – сказала Трейси. – Сейчас позову носильщика, пусть отнесет его прямо в машину.

– Не надо!

– Почему?

– Я сам отнесу.

– Ну, как хочешь.

Они вышли из номера. В коридоре Трейси Бергдорф внезапно обняла мужа.

– Мне было так страшно, – прошептала она. – Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Трейси, милая моя. Мне тебя ужасно не хватало.

– Я тебе все прощаю! – сказала Трейси.

– Ты о чем? – спросил Стивен.

– Об этой девице, что была с тобой. Про нее написали в “Нью-Йорк таймс”.

– О господи, ты что, в самом деле поверила? Трейси, ну не было никакой девицы, это все выдумки.

– Правда?

– Ну конечно! Ты же знаешь, мне пришлось уволить Островски. Он решил отомстить и наплел с три короба для “Нью-Йорк таймс”.

– Какой негодяй! – рассердилась Трейси.

– Кому ты это говоришь… Бывают же на свете мелочные люди, просто ужас.

Трейси еще раз обняла мужа. Какое облегчение – узнать, что все это неправда!

– Может, задержимся здесь на одну ночь? – предложила она. – Номера так дешево стоят. Побыли бы немножко вдвоем.

– Я хочу домой, – сказал Стивен, – к детям, к моим дорогим зайчикам.

– Ты прав. Не хочешь пообедать?

– Нет, лучше поедем прямо сейчас.

Они погрузились в лифт и пересекли лобби отеля, где суетились отъезжающие. Стивен решительно направился к выходу, стараясь не встречаться глазами с администраторами на ресепшне. Он уезжал не заплатив. Надо было бежать, скорей, пока никто не стал спрашивать его про Элис. Особенно при жене.

Машина ждала его на парковке. Стивен отказался дать парковщику ключи.

– Вам помочь? – спросил кто-то из служащих, протягивая руку к чемодану.

– Нет, не надо, – отказался Стивен, ускоряя шаг. Жена шла за ним.

Он открыл машину и забросил чемодан на заднее сиденье.

– Положи его лучше в багажник, – предложила жена.

– Не желаете ли, чтобы я положил ваш чемодан в багажник? – спросил служащий, сопровождавший их к машине.

– Нет, не надо, – повторил Стивен, усаживаясь за руль. – До свидания и спасибо за все.

Жена села на переднее сиденье, он завел мотор, и они уеха ли. Выехав за пределы города, Стивен облегченно вздохнул. Пока никто ничего не заметил. И труп Элис в чемодане еще не начал пахнуть. Он тщательно завернул его в пищевую пленку и теперь радовался этой идее.

Трейси включила радио. Она была спокойна и счастлива. Вскоре она уснула.

На улице стояла жуткая жара. Только бы она там не протухла, думал Стивен, крепко вцепившись в руль. Все случилось так быстро, у него не было времени на размышления. Убив Элис и спрятав труп в кустах, он добежал до “Палас дю Лак”, взял свою машину и вернулся на место преступления. С трудом поднял тело Элис, бросил его в багажник. Рубашка была вся в крови. Не важно, его никто не видел. Люди толпами бежали из Орфеа, вся полиция была занята в центре города. Он доехал до круглосуточного супермаркета, закупил пищевую пленку в товарном количестве, потом нашел укромное место на опушке леса и тщательно обернул все тело, уже закоченевшее и холодное. Он знал, что в Орфеа избавиться от него невозможно. Его надо было вывезти в другое место, причем так, чтобы запах его не выдал. Он надеялся, что эта уловка позволит ему выгадать время.

Вернувшись в “Палас дю Лак” с Элис в багажнике, он натянул забытый в машине старый пуловер, чтобы скрыть рубашку и попасть в номер, не вызвав подозрений. Долго отмывался в душе, потом переоделся в чистое, так чтобы одежда была похожа на ту, в которой он был вечером. Ему даже удалось немного поспать. Внезапно он подскочил в постели. Надо было избавиться от вещей Элис. Он взял ее чемодан, сложил туда все ее вещи и снова вышел из отеля, надеясь, что никто не заметит его метаний. Но в отеле царил такой переполох, что на него никто не обращал внимания. Он снова сел в машину и разбросал вещи Элис, включая одежду, по мусорным бакам соседних городков; наконец ее пустой чемодан был выброшен на обочину. Сердце у него выпрыгивало из груди, желудок сводило: стоило какому-нибудь полицейскому заметить его странное поведение, остановить машину, потребовать открыть багажник – и все пропало!

Наконец в пять часов утра он вернулся в свой номер в “Палас дю Лак”, где не осталось никаких следов Элис. Он вздремнул, но через полчаса его разбудил стук в дверь. Полиция. Ему захотелось выпрыгнуть в окно. Попался! Он открыл, дрожа всем телом, в трусах. Перед ним стояли двое полицейских в форме.

– Мистер Стивен Бергдорф? – спросил один.

– Он самый.

– Простите, что беспокоим вас в такой час, но капитан Розенберг послал нас за всеми актерами труппы. Он хочет задать вам несколько вопросов в связи со вчерашним происшествием в Большом театре.

– Хорошо, с удовольствием, – ответил Стивен, стараясь сохранять спокойствие.

Когда полиция спросила его, видел ли он Элис, он сказал, что потерял ее из виду на выходе из театра. Больше никаких вопросов ему не задавали.

Всю дорогу до Нью-Йорка он думал, что делать с Элис. Когда на горизонте показались очертания небоскребов Манхэттена, его план был готов. Все будет хорошо. Элис не найдет никто и никогда. Оставалось лишь попасть в Йеллоустонский национальный парк.

В нескольких милях оттуда, в клинике Маунт-Синай напротив Центрального парка, Джерри и Синтия Райс сидели у изголовья дочери в палате интенсивной терапии. К ним зашел врач и попытался их ободрить:

– Мистер и миссис Райс, вам надо пойти немного отдохнуть. Пока мы будем держать ее в искусственной коме.

– Но как она? – убитым голосом спросила Синтия.

– Сейчас мы не можем ничего сказать. Операцию она перенесла, это обнадеживает. Но мы пока не знаем, не будет ли физических или неврологических осложнений. Повреждения тканей очень серьезные. Пуля пробила легкое, задета селезенка.

– Доктор, наша дочь проснется? – в тревоге спросил Джерри.

– Не знаю. Мне очень жаль, но не исключено, что она не выживет.

* * *

Мы с Анной и Дереком ехали на машине по Мейн-стрит, по-прежнему закрытой для публики. Вокруг не было ни души, несмотря на ослепительное солнце. Пустые тротуары, безлюдная набережная. Город казался до странного зыбким, призрачным.

У Большого театра стояли на посту несколько полицейских, уборщики собирали остатки мусора, и среди них – сувениры со стендов торговцев, последние свидетельства случившегося здесь столпотворения.

Анна подобрала футболку с надписью “Я был в Орфеа 26 июля 2014 года”.

– Лучше бы меня здесь не было, – сказала она.

– Меня тоже, – вздохнул Дерек.

Мы вошли в здание и направились в безлюдный, тихий зал. На сцене оставалось огромное пятно засохшей крови, медицинские повязки и обертки от стерильных бинтов, брошенные врачами скорой. В голове у меня крутились всего два слова: скорбь и запустение.

Согласно заключению врача, оперировавшего Дакоту, пули вошли в тело сверху вниз, под углом 60 градусов. Эти сведения должны были позволить нам установить, где в зале находился стрелок. Мы попытались восстановить ход событий.

– Итак, Дакота стоит в центре сцены, – напомнил Дерек. – Слева от нее Кирк с Джерри и Элис.

Я встал посреди сцены, на место Дакоты. Анна сказала:

– Не понимаю, как можно из зала, даже из самых высоких последних рядов, выпустить пули сверху вниз под углом шестьдесят градусов.

Она задумчиво ходила вдоль рядов. Я поднял глаза и увидел над головой технические мостки, ведущие к платформе с прожекторами.

– Стреляли оттуда, сверху! – воскликнул я.

Дерек с Анной стали искать, как попасть на мостки, и обнаружили маленькую лесенку, начинавшуюся в глубине кулис, возле гримерок. Мостки тянулись вдоль всей сцены, подходили к каждому осветительному прибору. Оказавшись прямо надо мной, Дерек прицелился в меня, сложив из пальцев револьвер. Угол стрельбы полностью совпадал. И расстояние было небольшое: чтобы поразить мишень, не обязательно было быть снайпером.

– Зал был погружен в темноту, а Дакоте прямо в лицо светили прожекторы. Она не видела ничего, а стрелок видел все. Там не было ни одного волонтера или рабочего сцены, только осветитель. Значит, стрелок мог свободно подняться туда незамеченным, дождаться удобного момента, выстрелить в Дакоту, а затем сбежать через служебный выход.

– Но чтобы попасть на мостки, нужно пройти через кулисы, – заметила Анна. – А за кулисы могли попасть только те, у кого был допуск. На входе была охрана.

– То есть кто-то из актеров, – сказал Дерек. – И это означает, что у нас пятеро подозреваемых: Стивен Бергдорф, Мита Островски, Рон Гулливер, Сэмюел Пейделин и Шарлотта Браун.

– Шарлотта после выстрелов была возле Дакоты, – возразил я.

– Это не исключает ее из списка подозреваемых, – рассудил Дерек. – Она стреляет с мостков, спускается и помогает Дакоте – отличный план!

В эту минуту у меня зазвонил телефон.

– Черт, – вздохнул я, – что еще ему от меня надо?

Я принял вызов:

– Добрый день, майор. Мы в Большом театре. Нашли место, где стоял стрелок. Это мостки, куда можно попасть только из-за кулис, а значит…

– Джесси, – перебил меня майор, – я тебе затем и звоню. Пришли результаты баллистической экспертизы. Оружие, из которого стреляли в Дакоту Райс, – пистолет “беретта”.

– “Беретта”? Но именно из “беретты” были убиты Меган Пейделин и Гордоны! – воскликнул я.

– Мне это тоже пришло в голову, – сказал майор, – и я запросил сравнение. Ты там стоишь, Джесси? Держись крепче: позавчера вечером и в 1994 году стреляли из одного и того же ствола.

Дерек, увидев, что я побледнел, спросил, что случилось.

– Он здесь, среди нас, – ответил я. – В Дакоту стрелял убийца Гордонов и Меган. Убийца двадцать лет разгуливает на свободе.

Теперь краска сошла с лица Дерека.

– Какое-то проклятие, честное слово, – прошептал он.

Дерек Скотт

Двенадцатое ноября 1994 года. Через месяц после нашей ужасающей автокатастрофы мне вручали медаль за храбрость. В спортзале окружного отделения полиции, на глазах у набившихся туда полицейских, официальных лиц, журналистов и приглашенных, медаль мне вручал лично глава полиции штата, выехавший на место ради такого случая.

Я стоял на эстраде с рукой на перевязи и не поднимал головы. Мне не нужна была ни эта медаль, ни эта церемония, но майор Маккенна сказал, что, если я откажусь, начальство будет страшно недовольно.

Джесси сидел в глубине зала. На отшибе. Ему отвели место в первом ряду, но он не захотел его занять. На нем не было лица. Я боялся даже смотреть в его сторону.

Шеф полиции произнес длинную речь, потом подошел ко мне и торжественно повесил мне на шею медаль со словами:

– Сержант Дерек Скотт, вручаю вам эту награду за храбрость, проявленную при исполнении должностных обязанностей, и за спасение жизни с риском для вашей собственной. Вы – образец для всех полицейских.

Вручив медаль, шеф полиции отдал мне честь. Фанфары сыграли торжественный марш.

Я стоял неподвижно, глядя в одну точку. Внезапно я увидел, что Джесси плачет, и сам не смог сдержать слезы. Я спустился с эстрады и бросился к потайной двери, ведущей в раздевалки. Сорвал с шеи медаль и в бешенстве швырнул ее на пол. Потом рухнул на скамейку и разрыдался.

Джесси Розенберг

Вторник, 29 июля 2014 года

Спустя три дня после открытия фестиваля

Это был последний резкий поворот в деле.

Орудие преступления 1994 года, не обнаруженное в свое время, вновь выплыло на свет. Пистолет, из которого расстреляли семью Гордонов и Меган Пейделин, был использован, чтобы заставить замолчать Дакоту. Это означало, что Стефани Мейлер с самого начала была права: Тед Тенненбаум не убивал ни Гордонов, ни Меган Пейделин.

В то утро у нас с Дереком в окружном отделении полиции штата состоялся разговор с майором в присутствии помощника прокурора.

– Я должен известить о ситуации Сильвию Тенненбаум, – сказал майор. – Прокуратура начнет процесс. Я хотел, чтобы вы об этом знали.

– Спасибо, майор, – ответил я. – Мы понимаем.

– Сильвия Тенненбаум может потребовать не только судебного преследования полиции, но и возбуждения дела против вас лично, – пояснил помощник прокурора.

– Виновен Тед Тенненбаум в убийстве или нет, но он затеял с полицией гонку с преследованием. Если бы он повиновался, ничего бы не случилось.

– Но Дерек намеренно врезался в его машину и вытолкнул ее с моста, – осуждающе произнес помощник прокурора.

– Мы пытались его перехватить! – возразил Дерек.

– Были другие способы, – заметил тот.

– Да неужели? – возмутился Дерек. – Какие же? Вы, кажется, эксперт по погоням?

– Мы не собираемся вас обвинять, – заверил майор. – Я пересмотрел дело: все следы вели к Теду Тенненбауму. Фургон Тенненбаума видели возле места преступления за несколько секунд до убийства, мотивом был шантаж со стороны мэра, подкрепленный банковскими транзакциями, Тенненбаум приобрел оружие того же типа, какое было использовано при убийстве, и к тому же тренировался в стрельбе. Это мог быть только он!

– Тем не менее все эти доказательства были с тех пор опровергнуты, – вздохнул я.

– Знаю, Джесси, – сочувственно произнес майор. – Но любой на вашем месте обмишурился бы точно так же. Вы ни в чем не виноваты. К несчастью, боюсь, что Сильвия Тенненбаум не удовлетворится этим объяснением и подаст все возможные иски о возмещении ущерба.

Зато для нашего расследования это означало, что кольцо смыкается. В 1994 году убийца Меган Пейделин устранил вместе с ней и Гордонов, несчастных свидетелей. Из-за того, что мы с Дереком пошли по ложному следу, считая основной жертвой Гордонов, и получили целый пучок улик против Теда Тенненбаума, настоящий убийца на протяжении двадцати лет спал спокойно. До тех пор, покуда Стефани не стала пересматривать дело по подсказке Островски с его сомнениями: тот видел, что за рулем фургона был не Тенненбаум. Теперь все следы вели к убийце, и он убирал всех, кто мог его разоблачить. Начав с Гордонов, он затем убрал Стефани, за ней Коди, наконец, хотел заткнуть рот Дакоте. Убийца был здесь, на наших глазах, на расстоянии вытянутой руки. Надо было действовать быстро и с умом.

После беседы с майором Маккенной мы, раз уж оказались в окружном отделении полиции штата, решили заодно сделать крюк и заехать к доктору Ранджиту Сингху: он был не только судмедэкспертом, но и экспертом по психологии личности преступника. Он проштудировал наше досье и попытался помочь нам лучше представить себе тип убийцы.

– Я тщательно изучил всю информацию, – начал доктор Сингх. – Прежде всего, полагаю, что вы имеете дело с лицом мужского пола. Во-первых, с точки зрения статистики: вероятность убийства женщины другой женщиной оценивается примерно в два процента. Но в нашем случае есть и более конкретные детали, например, импульсивность – выбитая дверь у Гордонов, расстрелянная единым духом семья. Потом утопленная в озере Стефани, Коди Иллинойс с раскроенным черепом. Тут скорее мужская форма насилия. К тому же, насколько я вижу в деле, в свое время мои коллеги тоже склонялись к версии мужчины.

– Значит, это не может быть женщина? – спросил я.

– Я ничего не могу исключать, капитан, – ответил доктор Сингх. – Бывали случаи, когда за мужским типом личности скрывался преступник женского пола. Но, на мой взгляд, досье скорее свидетельствует о мужчине. К тому же перед нами любопытный случай. Личность незаурядная. Как правило, так убивает либо психопат, либо закоренелый убийца. Но если бы он был психопатом, не было бы рациональных причин убийства. А в вашем деле убивают по совершенно понятным причинам: чтобы не дать правде выйти наружу. И это, безусловно, не закоренелый преступник, ведь, собираясь убить Меган Пейделин, он поначалу промахивается. Значит, нервничает. В итоге он всаживает в нее несколько пуль, да еще и добивает в голову. То есть он не владеет собой, теряет самоконтроль. А поняв, что Гордоны могли его видеть, расстреливает всю семью. Высаживает дверь, хотя она не заперта, и стреляет куда попало.

– Тем не менее он хороший стрелок, – уточнил Дерек.

– Да, стрелок, безусловно, тренированный. Я бы сказал, что это человек дотошный и, вероятно, тренировался в стрельбе ради такого случая. Но на этапе действий он теряется. Значит, это не хладнокровный убийца, он убивает поневоле.

– Поневоле? – удивился я.

– Да, этот кто-то никогда бы не замыслил убийство и даже осудил бы его с точки зрения общественного порядка, но ему пришлось на него решиться, возможно, ради защиты своей репутации, или статуса, или чтобы избежать тюрьмы.

– Но ведь нужно иметь оружие или обзавестись им, тренироваться в стрельбе, тут нужна целая подготовка.

– Я не говорю, что здесь не было предварительного умысла, – уточнил свою мысль Сингх. – Я говорю, что Меган ему надо было убрать любой ценой. Не ради какой-то корысти вроде ограбления. Быть может, она что-то про него знала и ему надо было заставить ее молчать. Что касается выбора пистолета, то это оружие как раз для тех, кто не знает, как убить жертву. Пистолет предполагает дистанцию, уверенность в том, что убийство пройдет успешно. Один выстрел – и все кончено. С ножом так не получится, разве что придется жертву потом задушить, но наш убийца на это вряд ли способен. Такое часто наблюдается при суицидах: многие считают, что использовать огнестрельное оружие легче, чем вскрыть себе вены, броситься с крыши и даже принять таблетки, ведь еще неизвестно, как они подействуют.

– Но если Гордонов, Меган Пейделин, Стефани и Коди убил тот же человек, что покушался на Дакоту Райс, тогда почему в случае со Стефани и Коди он прибегнул к другому способу? – спросил Дерек.

– Потому что до сих пор убийца пытался заметать следы, – весьма уверенно объяснил доктор Сингх. – Он просто хотел, чтобы это нельзя было связать с убийствами 1994 года. Особенно после того, как ему двадцать лет удавалось всех дурачить. Повторяю, на мой взгляд, вы имеете дело с человеком, который убивать не любит. Он убил уже шестерых, потому что попал в переделку, но это не хладнокровный убийца и не серийный убийца. Это человек, который пытается спасти свою шкуру ценой чужих. Убийца поневоле.

– Но если он убивает поневоле, почему он до сих пор не сбежал из Орфеа куда подальше?

– Он рассмотрит этот вариант, как только сможет. Он двадцать лет жил, полагая, что никто не раскроет его тайну. Он ослабил бдительность. Возможно, именно поэтому он до сих пор так рисковал, надеясь остаться неузнанным. Значит, прямо сейчас ему удирать нельзя: он себя выдаст. Он постарается выиграть время и найти предлог, чтобы окончательно покинуть наши края, не вызвав подозрений. Новое место работы, какой-нибудь больной родственник. Надо действовать быстро. Вы имеете дело с человеком умным и педантичным. Единственная возможность для вас выйти на него – это выяснить, у кого была веская причина убить Меган Пейделин.

У кого была веская причина убить Меган Пейделин? —

написал Дерек на магнитной доске, установленной в архиве “Орфеа кроникл”, единственном месте, где мы отныне могли относительно спокойно работать. К нам присоединилась Анна. Здесь же сидел Кирк Харви, чьи выводы 1994 года говорили о поразительном полицейском чутье, а также Майкл Берд: он помогал нам в поисках, не считаясь со временем, его поддержка была для нас очень ценной.

Мы вместе пересмотрели все факты, присутствующие в деле.

– Значит, Тед Тенненбаум никого не убивал, – сказала Анна. – Но по-моему, у вас были доказательства, что в 1994 году он обзавелся орудием убийства?

– Оружие было из ворованных армейских запасов, его продал из-под полы продажный вояка в одном баре в Риджспорте, – объяснил Дерек. – Теоретически можно предположить, что Тед Тенненбаум и убийца в один и тот же промежуток времени обзавелись оружием в одном и том же месте. Наверняка в свое время этот канал был известен любому, кто хотел купить себе пистолет.

– Все-таки какое-то невероятное совпадение, – сказала Анна. – Сперва фургон Тенненбаума на месте преступления, но за рулем не он. Потом орудие убийства, которое якобы куплено там же, где Тенненбаум приобрел себе “беретту”. Вам это не кажется странным?

– Простите за вопрос, – вмешался Майкл, – но зачем Теду Тенненбауму незаконно покупать оружие, если он не собирался им пользоваться?

– Тенненбаума шантажировал местный авторитет, Джеремайя Фолд, который поджег его ресторан. Ему могло понадобиться оружие для самообороны.

– Джеремайя Фолд, тот самый, чье имя было в тексте моей пьесы, которую вы нашли у Гордона? – спросил Харви.

– Точно, – ответил я. – И которого, как нам кажется, вполне целенаправленно задавили.

– Давайте сосредоточимся на Меган. – Дерек похлопал ладонью по написанной на доске фразе: “У кого была веская причина убить Меган Пейделин?”

– Вот именно, – сказал я, – мы можем себе представить, что Джеремайю Фолда сбила Меган? И что кто-то, связанный с Джеремайей, тот же Костико, решил отомстить?

– Но мы же установили, что Меган Пейделин и Джеремайя Фолд никак не связаны, – напомнил Дерек. – К тому же совсем не похоже, чтобы Меган была способна задавить крестного отца на мотоцикле.

– Кстати, – спросил я, – а где результаты анализа обломков машины, найденных бывшим спецагентом Грейсом?

– Не готовы пока, – с сожалением сказал Дерек. – Надеюсь, завтра будут новости.

Анна перелистывала досье и вынула оттуда протокол допроса:

– По-моему, я кое-что нашла. Когда мы на прошлой неделе допрашивали Брауна, он сказал, что в 1994 году ему поступил анонимный телефонный звонок. “В начале 1994 года я обнаружил, что Гордон берет взятки”. – “Как обнаружили?” – “Мне поступил анонимный звонок. Дело было в конце февраля. Говорила женщина”.

– Женщина, – повторил Дерек. – Может, это была Меган Пейделин?

– Почему нет, – сказал я. – Вполне правдоподобная версия.

– И что, Браун убил Меган и Гордонов? – спросил Майкл.

– Нет, – объяснил я, – в момент убийства в 1994 году Алан Браун пожимал руки гостям в фойе Большого театра. Он вне подозрений.

– Но из-за этого самого звонка Гордон решил уехать из Орфеа, – подхватила Анна. – Он начал переводить деньги в Монтану, ездил в Бозмен, искал там дом.

– Значит, у Гордона была весьма веская причина убить Меган Пейделин, да и его тип личности вполне совпадает с тем, о каком нам только что говорил эксперт: человек без наклонности к убийствам, но который поневоле становится убийцей, когда оказывается в тупике или вынужден защищать свою честь. Гордон довольно точно подходит под это описание.

– Ты только не забывай, что Гордон тоже жертва, – напомнил я Дереку. – И вот тут что-то не сходится.

– Помню, меня в свое время поразило, что убийца знал привычки Меган Пейделин, – заговорил Кирк. – Знал, что она в одно и то же время выходит на пробежку, что останавливается в маленьком парке на Пенфилд-кресент. Вы мне скажете, что он, наверно, долго за ней следил. Но есть одна деталь, которую убийца не мог выяснить одной только слежкой: то, что Меган не идет на торжества по случаю открытия театрального фестиваля. Кто-то знал, что в квартале будет безлюдно, а Меган окажется в парке одна. Без свидетелей. Это был для него уникальный шанс.

– Значит, кто-то из ее окружения? – спросил Майкл.

Двадцать лет назад мы прежде всего задались вопросом, кто мог знать, что Гордона не будет на открытии фестиваля. Теперь перед нами стоял такой же вопрос: кто мог знать, что Меган в тот день окажется в парке?

Перед нами на магнитной доске висел написанный фломастером список подозреваемых:

Мита Островски

Рон Гулливер

Стивен Бергдорф

Шарлотта Браун

Сэмюел Пейделин

– Пойдем методом исключения, – предложил Дерек. – Если считать, что это мужчина, вычеркиваем пока Шарлотту Браун. К тому же она в то время не жила в Орфеа, никак не была связана с Меган Пейделин и уж точно не имела возможности за ней следить, чтобы разузнать ее привычки.

– Исходя из заключений эксперта-психолога, – добавила Анна, – убийца никак не был заинтересован в возобновлении расследования по делу 1994 года. Значит, Островски мы тоже можем исключить. Зачем ему сначала просить Стефани пролить свет на это преступление, а потом ее убивать? К тому же он тоже не жил в Орфеа и никак не связан с Меган Пейделин.

– То есть остаются Рон Гулливер, Стивен Бергдорф и Сэмюел Пейделин, – подытожил я.

– Гулливер ушел в отставку за два месяца до выхода на пенсию, – напомнила Анна и объяснила Кирку и Майклу: – Эксперт предположил, что убийца сбежит под каким-нибудь благовидным предлогом. Может, завтра он нам заявит, что собирается наслаждаться жизнью на пенсии в какой-нибудь стране, откуда не экстрадируют преступников?

– А Стивен Бергдорф? – спросил Дерек. – В 1994 году, сразу после убийства, он переезжает в Нью-Йорк, потом внезапно появляется в Орфеа и жаждет получить роль в пьесе, где якобы раскроют имя преступника.

– А что мы знаем о Сэмюеле Пейделине? – продолжил я. – В ту пору он играл роль безутешного вдовца, мне и в голову не могло прийти, что он может убить жену. Но прежде чем вычеркивать его из списка, надо бы узнать побольше и о нем самом, и о причинах, побудивших его прийти на прослушивание и получить роль в пьесе. Потому что если и есть человек, хорошо знающий привычки Меган и то, что она не пойдет на фестиваль в день открытия, так это именно он.

Майкл Берд уже кое-что разыскал относительно Сэмюела Пейделина и теперь сообщил нам результаты:

– Они были очень симпатичной парой, за ними ничего не водилось, их любили и ценили. Я расспросил кое-кого из их тогдашних соседей, все в один голос говорят, что между ними никогда не было никаких криков, никаких ссор. Все их описывают как чудесных и явно счастливых людей. Судя по всему, на Сэмюела страшно подействовала смерть жены. Один сосед даже утверждает, что боялся, как бы тот в какой-то момент не покончил с собой. Потом он все же выкарабкался, женился снова.

– Да, – кивнул Кирк, – у меня тогда сложилось такое же впечатление.

– Так или иначе, – сказал я, – не похоже, чтобы у Рона Гулливера, Стивена Бергдорфа или Сэмюела Пейделина были причины желать смерти Меган. То есть мы возвращаемся к нашему первому вопросу. Зачем нужно было ее убивать? Ответить на этот вопрос значит найти убийцу.

Нам надо было узнать подробнее о Меган. И мы решили поехать домой к Сэмюелу Пейделину в надежде выяснить какие-нибудь подробности о его первой жене.

* * *

В Нью-Йорке, в своей квартире в Бруклине, Стивен Бергдорф пытался убедить жену, что им непременно нужно по ехать в Йеллоустон.

– Что значит ты не хочешь ехать? – злился он.

– Но, Стивен, ведь полиция запретила тебе покидать штат Нью-Йорк, – сказала Трейси. – Почему бы нам не поехать в дом моих родителей на озере Шамплейн?

– Потому что мы договорились отдохнуть там, и мы с тобой, и дети, слово надо держать.

– Мне что, напомнить, как три недели назад ты и слышать не хотел про Йеллоустон?

– Ну, мне просто хочется доставить удовольствие и детям, и тебе, Трейси. Прости, что прислушиваюсь к вашим пожеланиям.

– Давай съездим в Йеллоустон следующим летом, Стивен. Лучше не нарушать предписаний полиции и не выезжать за пределы штата.

– Да чего ты боишься, Трейси? Думаешь, я убийца, что ли?

– Нет, конечно.

– Тогда объясни, зачем я могу опять понадобиться полиции. Как же с тобой тяжело, честное слово. То ты хочешь, то ты не хочешь. Тогда поезжай к сестре, если тебе угодно, а я останусь дома, потому что от нашего семейного отдыха ты отказываешься.

После недолгих колебаний Трейси согласилась. Она чувствовала, что ей нужно пережить вместе с мужем что-то необычное, снова наладить с ним отношения.

– Хорошо, дорогой, – ласково сказала она, – давай поедем.

– Замечательно! – завопил Стивен. – Тогда складывай чемоданы. Я сейчас на минутку заскочу в редакцию, сдам статью и улажу пару мелочей, а потом заеду к твоей сестре за трейлером. Завтра прямо на рассвете выезжаем на Средний Запад!

Трейси нахмурилась:

– Зачем так сложно, Стивен? Просто завтра сложим все вещи в машину, заедем вместе к сестре и двинемся дальше.

– Не получится. Если заднее сиденье займут дети, чемоданы положить будет некуда.

– Чемоданы положим в багажник, Стивен. Мы же специально эту машину купили, потому что у нее большой багажник.

– Багажник заело. Не открывается.

– Ох ты, что с ним такое?

– Понятия не имею. Вдруг заело, и все.

– Пойду посмотрю.

– Мне некогда, – заторопился Стивен, – надо ехать в редакцию.

– На машине? С каких пор ты туда ездишь на машине?

– Хочу послушать, как она на ходу, мотор как-то странно стучит.

– Тем более оставь машину мне, Стивен. Отгоню ее в сервис, пусть проверят стук, а заодно и багажник починят.

– Никаких сервисов! – рявкнул Стивен. – Мы в любом случае берем машину с собой, прицепим к трейлеру.

– Стивен, не смеши людей, не поволочем же мы машину в Йеллоустон!

– Конечно, поволочем! Так гораздо практичнее. Оставим трейлер в кемпинге и будем ездить по парку и окрестностям на машине. Не таскаться же всюду на этом мастодонте.

– Но, Стивен…

– Никаких “но”. Там все так делают.

– Ладно, хорошо, – не стала спорить Трейси.

– Бегу в журнал. Сложи чемоданы и предупреди сестру, что завтра в семь тридцать я заеду. В девять будем уже в пути.

Стивен ушел. Машина была припаркована на улице. Ему показалось, что вонь от тела Элис уже просачивается из багажника. А может, он придумывает? Он отправился в редакцию. Его встретили как героя, но мысли его были заняты другим. С ним заговаривали, он никого не слышал. Все вокруг кружилось, к горлу подступила тошнота. В привычной обстановке редакции в нем внезапно проснулись эмоции. Он убил человека. И осознал это только сейчас.

Он долго умывался холодной водой в туалете, потом заперся у себя в кабинете со своим замом Скипом Нейланом.

– Ты в порядке, Стивен? – спросил Скип. – Что-то ты неважно выглядишь. Весь в поту и бледный как не знаю что.

– Устал совсем. По-моему, мне надо отдохнуть. Я тебе статью про фестиваль скину на почту, если будут замечания, скажи.

– Ты завтра не придешь? – спросил Скип.

– Нет, я завтра на несколько дней уезжаю с женой и детьми. После всего, что случилось, нам надо немножко побыть вместе.

– Прекрасно понимаю, – заверил его Скип. – А Элис сегодня придет?

Бергдорф с усилием сглотнул:

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, Скип.

Вид у Стивена был очень серьезный.

– Что случилось? – забеспокоился Скип.

– Это Элис украла мою кредитку. Это все ее козни. Она во всем призналась и ударилась в бега.

– Ничего себе, спятить можно, – отозвался Скип. – Она в последнее время и вправду была какая-то странная. Я сам подам жалобу, и немедленно, не бери в голову еще и это.

Стивен поблагодарил Скипа, потом подписал какие-то накопившиеся бумаги и отослал по имейлу статью. Выйдя в интернет, он заодно наскоро поискал информацию о разложении человеческого тела. Он боялся, как бы его не выдал запах. Надо было продержаться три дня. По его расчетам, выехав завтра, в среду, к субботе они будут уже в Йеллоустоне. И он наконец сможет избавиться от тела так, чтобы его никто никогда не нашел. Он точно знал, что делать.

Он очистил историю браузера, выключил компьютер и ушел. На улице он вытащил из кармана телефон Элис, его он взял с собой. Включил и, зайдя в контакты, послал ее родным и нескольким друзьям, чьи имена он знал, сообщение:

Мне надо на время исчезнуть, уезжаю проветриться. Скоро позвоню. Элис

В ближайшее время никто ее не хватится. Он выбросил телефон в урну.

Оставалось уладить последнее дело. Он поехал к Элис домой – ключи от квартиры он у нее взял – и собрал подаренные им драгоценности и ценные вещи. Потом отправился в ломбард и все продал. Вот кто частично возместит его долг.

* * *

В Саутхэмптоне мы с Анной и Дереком сидели в гостиной у Сэмюела Пейделина. Он только что узнал от нас, что убийца в 1994 году охотился за Меган, а не за Гордонами.

– За Меган? – переспросил он, не веря своим ушам. – Что еще за сказки?

Мы внимательно следили за реакцией Сэмюела; пока он, судя по всему, был вполне искренне потрясен.

– Это не сказки, это правда, мистер Пейделин, – сказал Дерек. – Мы в свое время ошиблись насчет главной жертвы. Целью убийцы была именно ваша жена, Гордоны оказались побочными жертвами.

– Но почему Меган?

– Вот это мы и пытаемся понять, – сказал я.

– Бессмыслица какая-то. Меган была сама доброта и приветливость. Ее любили покупатели книжного магазина, с соседями она была всегда внимательна.

– И тем не менее, – отозвался я. – Кому-то она настолько мешала, что он решил ее убить.

Сэмюел не находил слов от изумления.

– Мистер Пейделин, – продолжал Дерек, – я вам задам очень важный вопрос: вам не поступали угрозы? Не приходилось ли вам иметь дело с опасными людьми? Людьми, у которых могло бы возникнуть желание расправиться с вашей женой?

– Да никогда в жизни! – оскорбился Сэмюел. – Плохо же вы нас знаете.

– Вам что-нибудь говорит имя Джеремайя Фолд?

– Нет, совсем ничего. Вы у меня уже вчера спрашивали.

– Может быть, Меган была чем-то озабочена незадолго до гибели? Она не делилась с вами своими тревогами?

– Нет-нет. Она любила читать, писать и заниматься бегом.

– Мистер Пейделин, – спросила Анна, – кто мог знать, что вы с Меган не пойдете на торжества по случаю открытия фестиваля? Убийца знал, что в тот вечер ваша жена, как обычно, отправится на пробежку, притом что большинство жителей находились на Мейн-стрит.

Сэмюел Пейделин задумался.

– Все только и говорили, что об этом фестивале, – в конце концов ответил он. – Соседи, люди в магазинах, покупатели в книжной лавке. Все разговоры сводились к одной теме: кто достал билеты на открытие, а кто будет просто в толпе на главной улице. Насколько я знаю, Меган на все вопросы отвечала, что билеты нам купить не удалось, а столпотворение в центре города ее не привлекает. Ну, как обычно говорят люди, которые не празднуют Новый год, а вместо этого пораньше ложатся спать: “Лучше почитаю на террасе, в кои-то веки проведу вечер в тишине и покое”. Такая вот ирония судьбы.

Сэмюел казался совершенно обескураженным.

– Вы упомянули, что Меган любила писать, – сказала Анна. – А о чем она писала?

– Так, обо всем и ни о чем. Ей всегда хотелось написать роман, но она говорила, что никак не может найти хороший сюжет. Зато она вела дневник, причем весьма прилежно.

– Вы его сохранили? – спросила Анна.

– Я их сохранил. Там томов пятнадцать по меньшей мере.

Сэмюел Пейделин на минуту вышел и вернулся с пыльной картонной коробкой, судя по всему, лежавшей в подвале. Добрых десятка два тетрадей, все одной и той же фирмы.

Анна взяла одну и открыла: вся тетрадь до последней страницы была исписана тонким убористым почерком. Чтения там было не на один час.

– Можно нам это взять? – спросила она Сэмюела.

– Берите, если хотите. Но не думаю, что вы там найдете что-нибудь интересное.

– Вы их читали?

– Не все, – ответил он. – Частично. После смерти жены мне казалось, что если я буду читать ее мысли, то как будто увижу ее снова. Но я быстро понял, что ей просто было скучно. Сами увидите, как она описывает свои дни, свою жизнь. Жене был скучен наш быт, скучно со мной. Она писала про свою жизнь в книжном магазине, про то, кто какие книги покупает. Стыдно сказать, но я там увидел какую-то манерность. Читать я бросил довольно быстро, не самое приятное было занятие.

Это объясняло, почему он сослал тетради в подвал.

Уходя с коробкой, мы заметили у входа чемоданы.

– Вы уезжаете? – спросил Дерек.

– Жена. Увозит детей к родителям в Коннектикут. Испугалась последних событий в Орфеа. Я к ним, наверно, попозже поеду. Ну, когда мне разрешат покидать Нью-Йорк.

Нам с Дереком надо было возвращаться в окружное отделение полиции штата к майору.

Маккенна хотел нас видеть с отчетом по ситуации. Анна предложила взять на себя чтение дневников Меган Пейделин.

– Может, поделим работу, не хочешь? – предложил я.

– Нет, я как раз рада, будет чем занять голову. Мне это нужно.

– Очень сочувствую насчет этого назначения.

– Что ж делать, раз так, – отозвалась Анна, всеми силами стараясь держаться в нашем присутствии.

Мы с Дереком уехали к майору.

Анна, вернувшись в Орфеа, заехала на работу. Все полицейские собрались в зале отдыха, где Монтейн произносил небольшую импровизированную речь по случаю вступления в должность.

Анне не хватило духу остаться. Она решила поехать домой и углубиться в дневники Меган. В дверях она столкнулась с Брауном.

Мгновение она молча смотрела на него, потом спросила:

– Почему вы так со мной поступили, Алан?

– Ты посмотри, Анна, в каком мы говне. Позволю себе напомнить, что отчасти виновата в этом ты. Тебе так хотелось заняться этим расследованием, ну так получай последствия.

– Вы меня наказываете за то, что я делала свою работу? Да, мне пришлось допросить и вас, и вашу жену, потому что это было нужно для расследования. Мы не делали вам поблажек, Алан, и это как раз доказывает, что я хороший коп. Что же до пьесы Харви, то если вы ее называете говном, то позвольте напомнить, что именно вы его сюда притащили. Вы не желаете признавать свои ошибки, Алан. Вы не лучше Гулливера и Монтейна. Видите себя эдаким царем-философом, а на самом деле вы мелкий узколобый самодур.

– Иди домой, Анна. Если тебе не нравится, можешь уходить из полиции.

Анна вернулась домой, кипя от ярости. Едва переступив порог, она рухнула прямо в прихожей и расплакалась. Долго рыдала, сидя прямо на полу, привалившись к комоду. Что делать? И кому позвонить? Лорен? Та скажет, что предупреждала, что жизнь в Орфеа ей не подойдет. Матери? Та в очередной раз начнет читать ей мораль.

Наконец она проплакалась и успокоилась, и тут ее взгляд упал на коробку с дневниками Меган Пейделин, которую она захватила с собой. Она решила заняться ими. Налила себе вина, устроилась в кресле и начала читать.

Начала она прямо с середины 1993 года и стала изучать последний год жизни Меган, до июля 1994-го.

Поначалу ее одолела страшная скука. Меган описывала свою жизнь подробно и нудно. Анна понимала, что должен был чувствовать муж, читая эти строки.

Однако в записи, датированной 1 января 1994 года, Меган, рассказывая про новогодний бал в отеле “Северная роза” в Бриджхэмптоне, вдруг упомянула, что встретила на нем “мужчину, не местного”, и тот ее совершенно покорил.

Потом Анна дошла до февраля 1994 года. И обнаружила нечто такое, что повергло ее в полное изумление.

Меган Пейделин

Выдержки из дневников

1 января 1994 г.

С Новым меня годом. Вчера мы ездили на новогодний бал в “Северную розу” в Бриджхэмптон. Я встретила мужчину. Он не местный. Я до него никогда ничего похожего не ощущала. Со вчерашнего дня у меня щекочет внизу живота.

25 февраля 1994 г.

Сегодня позвонила в мэрию. Анонимно. Говорила с заместителем мэра Аланом Брауном. Он, по-моему, честный парень. Рассказала ему все про Гордона. Посмотрим, что будет.

Потом сказала Фелисити про звонок. Она раскипятилась. Сказала, что это все обернется против нее. Вообще-то могла мне и не рассказывать, коли так. Гордон – свинья, и все должны это знать.

8 марта 1994 г.

Мы с ним снова виделись. Мы теперь встречаемся каждую неделю. Я с ним так счастлива.

1 апреля 1994 г.

Видела сегодня Гордона, он заходил в книжный магазин. Кроме нас, там никого не было. Я ему вывалила все: что я все знаю и что он преступник. У меня само вырвалось. Я уже два месяца только про это и думаю. Он, конечно, отнекивался. Он должен знать, что из-за него произошло. Я бы с радостью сообщила во все газеты, но Фелисити запретила.

2 апреля 1994 г.

Со вчерашнего дня мне получше. Фелисити накричала на меня по телефону. Я знаю, что я правильно сделала.

3 апреля 1994 г.

Вчера на пробежке добежала до Пенфилд-кресент. Столкнулась с мэром, он шел домой. Сказала ему: “Стыдитесь того, что вы сделали”. Я не боялась. Зато ему было явно очень не по себе. Чувствую себя как глаз, который преследовал Каина. Буду каждый день поджидать его после работы и напоминать о его вине.

7 апреля 1994 г.

Провела с ним изумительный день в Спрингсе. Он меня прямо завораживает. Я его люблю. Сэмюел совершенно ни о чем не подозревает. Все хорошо.

2 мая 1994 г.

Пили кофе с Кейт. Она одна про него знает. Говорит, что мне не стоит ставить под удар свой брак, если это просто увлечение. Или уж тогда решиться и уйти от Сэмюела. Не знаю, хватит ли мне храбрости решиться. Мне и так хорошо.

25 июня 1994 г.

Рассказывать особо нечего. Книжки неплохо продаются. На главной улице скоро откроется новый ресторан. Кафе “Афина”. Выглядит симпатично. Открывает его Тед Тенненбаум. Он наш постоянный покупатель. Мне он очень нравится.

1 июля 1994 г.

Гордон, который уже сто лет не показывался в книжном, сегодня вдруг зашел, и надолго. Устроил какой-то странный балаган. Хотел одну книжку местного писателя, долго торчал в помещении с авторскими книгами. Не очень понимаю, что он там делал. В магазине были покупатели, я не особо смотрела. В конце концов купил пьесу Кирка Харви “Черная ночь”. Когда он ушел, я заглянула в отдел местных авторов и заметила, что эта грязная свинья загнула уголок в книге Бергдорфа про фестиваль. Наверняка хочет проверить, продается ли запас, который он нам оставил, и проследить, чтобы ему заплатили его долю. Боится, что ли, что его обворуют? А вор на самом деле он сам.

18 июля 1994 г.

К нам в книжный заходил Кирк Харви, хотел забрать свою пьесу. Я сказала, что она продана. Думала, он будет доволен, а он жутко разозлился. Хотел знать, кто ее купил, я сказала, что Гордон. Он даже отказался от 10 долларов, которые ему причитались.

20 июля 1994 г.

Опять заходил Кирк Харви. Говорит, что Гордон утверждает, что пьесу купил не он. Но я же знаю, что он. Так и сказала Кирку еще раз. Я даже это записала. См. запись от 1 июля.

Джесси Розенберг

Среда, 30 июля 2014 года

Спустя четыре дня после открытия фестиваля

В то утро, явившись в архив “Орфеа кроникл”, мы с Дереком увидели, что Анна повесила на стену ксерокопии из дневника Меган Пейделин.

– Тот самый анонимный звонок Алану Брауну в 1994 году с сообщением, что Гордон – коррупционер, в самом деле сделала Меган, – пояснила она. – Насколько я поняла, сама она узнала об этом от некоей Фелисити. Не знаю, что та ей рассказала, но Меган была страшно зла на Гордона. Примерно через два месяца после анонимного звонка, 1 апреля 1994 года, она была в магазине одна, Гордон зашел купить книжку, а она на него набросилась. Сказала, что все знает, обозвала его преступником.

– Она имеет в виду все эти коррупционные дела или что-то другое? – спросил Дерек.

– Мне тоже пришел в голову этот вопрос, – ответила Анна и показала на следующую страницу. – Потому что спустя два дня Меган на пробежке случайно встречает Гордона у самого его дома и снова налетает на него с обвинениями. В дневнике она пишет: “Я как глаз, который преследовал Каина”.

– Каина глаз преследует, потому что он убийца, – заметил я. – Может, мэр кого-то убил?

– Вот и я подумала ровно то же самое, – сказала Анна. – В следующие месяцы, до самой своей смерти, Меган каждый день добегала под вечер до дома Гордона. Поджидала его в парке и, когда видела, бросалась к нему с упреками, напоминала о его проступке.

– То есть у мэра были вполне веские причины убить Меган, – сказал Дерек.

– Готовый обвиняемый, когда бы сам не погиб во время того расстрела, – кивнула Анна.

– А про эту Фелисити что-то известно? – спросил я.

– Фелисити Дэниелс, – ответила Анна, гордо улыбнувшись уголком рта. – Я всего лишь позвонила Сэмюелу Пейделину, и он меня на нее вывел. Живет она теперь в Кораме. Она нас ждет. В путь.

Шестидесятилетняя Фелисити Дэниелс работала в торговом центре Корама, в магазине электробытовых товаров. Там мы с ней и встретились. Она дожидалась нас, чтобы уйти на перерыв, и мы уселись в соседнем кафе.

– Вы не против, если я возьму сэндвич? – спросила она. – Иначе у меня не будет времени на ланч.

– Конечно, пожалуйста, – ответила Анна.

Фелисити сделала заказ. Мне она показалась грустной и усталой.

– Вы сказали, что хотите поговорить о Меган?

– Да, миссис Дэниелс, – отозвалась Анна. – Вы, наверно, знаете, что мы заново расследуем дело о ее убийстве и убийстве семьи Гордонов. Меган была вашей подругой, верно?

– Да. Мы познакомились в теннисном клубе и понравились друг другу. Она была младше меня лет на десять, но уровень игры у нас был одинаковый. Не могу сказать, что мы были очень близки, но после игры обычно заходили куда-нибудь выпить и довольно много друг про друга знали.

– Как бы вы ее описали?

– Она была женщина романтичная. Склонная к мечтательности, немножко наивная. Совершенная ромашка.

– Вы давно живете в Кораме?

– Больше двадцати лет. Переехала сюда с детьми почти сразу после смерти мужа. Он умер 16 ноября 1993 года, в свой день рождения.

– Вы встречались с Меган в период после вашего переезда до ее гибели?

– Да, она регулярно приезжала в Корам меня проведать. Иногда привозила мне блюда собственного изготовления или хорошую книжку. Честно говоря, я ее ни о чем не просила, она слегка навязывалась. Но это шло от доброты.

– Меган была счастлива?

– Да, все при ней. Очень нравилась мужчинам, они прямо в обморок падали от нее. Злые языки скажут, что книжный магазин в Орфеа тогда процветал только благодаря ей.

– То есть она часто изменяла мужу?

– Я не это имела в виду. К тому же она была не из тех, кто ищет приключений.

– Почему нет?

– Не знаю, – поморщилась Фелисити Дэниелс. – Может, потому, что ей не хватало храбрости. Опасная жизнь не для нее.

– Тем не менее, судя по дневнику Меган, в последние месяцы жизни у нее была связь.

– Неужели? – удивилась Фелисити.

– Да, с мужчиной, которого она встретила 31 декабря 1993 года в отеле “Северная роза” в Бриджхэмптоне. Меган упоминает регулярные свидания с ним до начала июня 1994 года. А потом – ничего. Она вам никогда об этом не говорила?

– Никогда, – твердо ответила Фелисити. – Кто это был?

– Не знаю, – ответила Анна. – Я надеялась, что вы сможете нам что-то о нем рассказать. Меган никогда вам не говорила, что ей угрожают?

– Угрожают? О боже, нет! Послушайте, наверняка есть люди, которые знали ее лучше, чем я. Почему вы меня про все это спрашиваете?

– Потому что в дневнике Меган написано, что в феврале 1994 года вы ей что-то рассказали про мэра Орфеа, Джозефа Гордона, и ее это изрядно взволновало.

– Господи, – прошептала Фелисити, зажав рот рукой.

– О чем вы рассказали? – спросила Анна.

– О Люке, моем муже, – еле слышно ответила Фелисити. – Не надо мне было ей ничего говорить.

– Что случилось с вашим мужем?

– Люк увяз в долгах. У него была фирма по производству кондиционеров, она прогорела. Ему пришлось уволить всех работников. Он оказался в полном тупике. И месяцами никому ничего не говорил. Я это все обнаружила накануне его смерти. Потом мне пришлось продать дом, чтобы расплатиться по его векселям. Я уехала с детьми из Орфеа и нашла место продавщицы.

– Миссис Дэниелс, как умер ваш муж?

– Покончил с собой. Повесился у себя в комнате в свой день рождения, вечером.

* * *

3 февраля 1994 года

Под вечер того дня Меган заехала к Фелисити в ее съемную меблированную квартиру в Кораме. Привезла ей лазанью и нашла ее в полнейшем отчаянии. Дети ссорились, не желали делать уроки, в гостиной был беспорядок, Фелисити лежала на диване и плакала, не в силах справиться с ситуацией.

Меган взяла дело в свои руки: призвала к порядку детей, помогла им с домашними заданиями, потом отослала в душ, накормила ужином и уложила спать. Затем открыла принесенную с собой бутылку вина и налила Фелисити полный бокал.

Фелисити не с кем было поделиться, и она раскрыла Меган душу:

– Я так больше не могу, Мег. Если бы ты знала, что говорят люди про Люка. Что он трус, повесился у себя в комнате, пока жена и дети готовили ему праздник на первом этаже. Я вижу, как на меня косятся родители других учеников. Не могу больше видеть это снисходительное осуждение, невыносимо.

– Очень сочувствую, – сказала Меган.

Фелисити пожала плечами, налила себе еще вина и залпом выпила. Алкоголь подействовал, и после долгой печальной паузы она наконец сказала:

– Люк всегда был слишком честным. И вот чем это кончилось.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Меган.

– Ничего.

– Ну нет, Фелисити. Сказала “а”, так уж договаривай!

– Меган, но ты должна мне обещать, что никому не скажешь.

– Конечно, можешь на меня положиться.

– Дела у фирмы Люка в последние годы шли очень хорошо. Вообще у нас все было хорошо. До того самого дня, когда Гордон назначил ему встречу у себя в кабинете. Как раз перед началом работ по ремонту муниципальных зданий. Гордон сказал Люку, что даст ему все заказы по вентиляционным системам в обмен на некоторую сумму денег.

– То есть за взятку? – спросила Меган.

– Да, – кивнула Фелисити. – А Люк отказался. Сказал, что бухгалтерия это заметит, что он рискует потерять все. Гордон угрожал его уничтожить, говорил, что так принято везде в городе. Но Люк не прогнулся. Ну и не получил от города никаких заказов. И следующих тоже не получил. А в наказание за непокорность Гордон его раздавил. Ставил ему палки в колеса, везде ославил, отговаривал людей с ним работать. И вскоре Люк потерял всех клиентов. Но мне ни словом не обмолвился, чтобы меня не волновать. Я обо всем узнала только накануне его смерти. Бухгалтер фирмы пришел ко мне поговорить о неминуемом банкротстве, о сотрудниках в неоплачиваемых отпусках, а я, как последняя дура, вообще была не в курсе. В тот вечер я расспросила Люка, он мне все рассказал. Я ему твердила, что мы будем бороться, а он ответил, что против мэра мы бессильны. Я сказала, что надо подать в суд. Он посмотрел на меня обреченно: “Ты не понимаешь, Фелисити. В этом деле со взятками замешан весь город. Все наши друзья. И твой брат тоже. Ты думаешь, как он получал контракты в последние два года? Если мы их выдадим, они потеряют все. И пойдут в тюрьму. Нельзя ничего говорить, все повязаны по рукам и ногам”. А назавтра вечером он повесился.

– О боже, Фелисити! – в ужасе воскликнула Меган. – И все из-за Гордона?

– Только никому не говори, Меган.

– Но все должны узнать, что Гордон – преступник.

– Поклянись, что никому не скажешь, Меган! Все фирмы закроются, руководство пойдет под суд, а служащие останутся без работы…

– Так что, мы позволим мэру безнаказанно продолжать?

– Гордон очень силен. Гораздо сильнее, чем кажется.

– Я его не боюсь!

– Меган, обещай мне, что никому ничего не скажешь. Мне и так тяжело.

* * *

– Но она сказала, – произнесла Анна.

– Да, позвонила анонимно заместителю мэра Брауну и предупредила его. Как же я на нее разозлилась!

– Почему?

– Людям, которых я любила, грозила большая опасность, если бы полиция начала расследование. А я видела, что значит все потерять. Злейшему врагу такого не пожелаю. Меган обещала больше не говорить об этом ни слова. Но прошло два месяца, и вот она мне звонит и говорит, что объяснялась с Гордоном в книжном магазине. Я на нее наорала так, как в жизни ни на кого не орала. Это был наш с Меган последний разговор. С тех пор я с ней ни словом не перемолвилась, слишком на нее злилась. Настоящие друзья чужих секретов не выдают.

– По-моему, она хотела вас защитить, – возразила Анна. – Хотела, чтобы хоть как-то была восстановлена справедливость. Она каждый день поджидала мэра и напоминала, что из-за него ваш муж покончил с собой. Она хотела справедливости для вашего мужа. Вы говорите, Меган была не слишком храбрая? А по-моему, наоборот, очень храбрая. Не побоялась восстать против Гордона. Никто не посмел, а она посмела. Она была храбрее, чем весь город, вместе взятый. И заплатила за это жизнью.

– Вы хотите сказать, что главной жертвой убийцы была Меган? – ошеломленно спросила Фелисити.

– Мы полагаем, что да, – ответил Дерек.

– Но кто мог это сделать? – недоумевала Фелисити. – Гордон? Так он погиб вместе с ней. Это какой-то абсурд.

– Вот это мы и пытаемся понять, – вздохнул Дерек.

– Миссис Дэниелс, – спросила Анна, – вам знакомо имя еще одной подруги Меган, которая могла бы нам о ней рассказать? В дневнике мне встретилось упоминание некоей Кейт.

– Да, Кейт Гранд. Она тоже ходила в наш теннисный клуб. По-моему, она была близкой подругой Меган.

Мы уже выходили из торгового центра Корама, когда Дереку позвонил эксперт дорожной полиции:

– Я сделал анализ тех обломков машины, что ты мне дал.

– И что скажешь?

– Ты угадал. Это кусок правого бампера. Вокруг синяя краска, значит, машина была синяя. А еще я на нем нашел осколки серой краски, то есть, судя по протоколу, который ты мне показывал, того же цвета, что мотоцикл, попавший в аварию 16 июля 1994 года.

– Значит, в мотоцикл кто-то врезался на полной скорости, тот вылетел с шоссе и разбился?

– Точно, – подтвердил эксперт. – И врезалась в него синяя машина.

* * *

В Нью-Йорке, в Бруклине, семейство Бергдорфов только что погрузилось в трейлер.

– Ура, едем! – завопил Стивен, трогая машину с места.

Его жена Трейси, сидевшая рядом с ним, застегнула ремень безопасности и обернулась к детям, сидевшим сзади:

– Все хорошо, мои милые?

– Да, мама, – ответила дочь.

– А почему у нас машина сзади?

– Потому что так удобнее! – ответил Стивен.

– Удобнее? – возразила Трейси. – Какое удобство, багажник-то не открывается.

– Чтобы осматривать самый прекрасный национальный парк в мире, багажник не нужен. Разве что ты надумаешь детей туда засунуть, – хихикнул он.

– Папа засунет нас в багажник? – забеспокоилась дочка.

– Никого в багажник засовывать не будут, – успокоила ее мать.

Трейлер покатил в сторону Манхэттенского моста.

– А мы когда приедем в Йеллоустон? – спросил сын.

– Очень-очень скоро, – заверил его Стивен.

– Надо все-таки и страну немножко посмотреть! – рассердилась Трейси. И добавила, обращаясь к сыну: – Ты еще много раз уснешь и проснешься, дорогой. Потерпи.

– Вы совершаете рейс трансамериканским экспрессом! – предупредил Стивен. – Еще никто так быстро не доезжал из Нью-Йорка в Йеллоустон!

– Ура, мы поедем быстро-быстро! – радостно воскликнул мальчик.

– Нет, мы не поедем быстро-быстро! – потеряв терпение, закричала Трейси.

Они проехали Манхэттен и, миновав тоннель Холланда, оказались в Нью-Джерси, а потом двинулись по 78-й автостраде на запад.

В клинике Маунт-Синай Синтия Райс пулей вылетела из палаты Дакоты и стала звать медсестру:

– Позовите врача! – кричала Синтия. – Она открыла глаза! Моя дочь открыла глаза!

* * *

Мы сидели в архиве и с помощью Кирка и Майкла рассматривали возможные сценарии аварии, в которую попал Джеремайя.

– По словам эксперта и судя по направлению удара, – объяснял Дерек, – машина, вероятнее всего, поравнялась с мотоциклом и вытолкнула его с дороги на обочину.

– Значит, Джеремайю Фолда в самом деле убили, – сказал Майкл.

– Можно сказать и так, – уточнила Анна. – Бросили на обочине, не посмотрев, жив он или мертв. Убийца – совершеннейший дилетант.

– Убийца поневоле! – воскликнул Дерек. – Тот же самый тип, к какому доктор Сингх отнес нашего убийцу. Не хочет убивать, но приходится.

– Наверняка многим хотелось убить Джеремайю Фолда, – заметил я.

– А если имя Джеремайи Фолда, зашифрованное в “Черной ночи”, было приказом его убить? – предположил Кирк.

Дерек ткнул пальцем в фотографию гаража Гордонов из полицейского досье. На ней была красная машина с открытым багажником и лежащими в нем чемоданами:

– У Гордона машина была красная.

– Странно, – сказал Кирк Харви, – а мне помнится, что он ездил как раз на синей машине с откидным верхом.

При этих словах меня вдруг поразило одно воспоминание. Я бросился к досье 1994 года.

– Мы же тогда это видели! – вскричал я. – Я же помню фото Гордона и его машины.

Я лихорадочно листал отчеты, снимки, протоколы допроса свидетелей, банковские выписки. И наконец нашел его. Фото, сделанное украдкой агентом по недвижимости в Монтане: Гордон выгружает коробки из багажника синего автомобиля с откидным верхом перед домом, который он снял в Бозмене.

– Агент по недвижимости в Монтане не доверял Гордону, – вспомнил Дерек. – И сфотографировал его у машины так, чтобы было видно номера и его лицо.

– Значит, мэр в самом деле ездил на синей машине, – произнес Майкл.

Кирк подошел к фото гаража Гордонов и стал внимательно рассматривать машину.

– Взгляните на заднее стекло, – сказал он, тыча в фотографию пальцем, – там имя дилера. Вдруг он до сих пор существует?

Мы проверили, он действительно существовал. Дилерский центр со станцией техобслуживания последние сорок лет находился на улице Монток. Мы немедленно отправились туда. Владелец принял нас в грязном, захламленном кабинете.

– Что от меня понадобилось полиции? – любезно спросил он.

– Мы ищем информацию об одной машине, купленной у вас, вероятно, в 1994 году.

– В девяносто четвертом году? – усмехнулся он. – Тут я вам вряд ли смогу помочь. Сами видите, какой тут беспорядок.

– Взгляните сначала на модель, – предложил Дерек и показал ему фото.

Владелец центра бросил быстрый взгляд на фотографию.

– Я таких целую кучу продал. А имени покупателя вы не знаете?

– Джозеф Гордон, мэр Орфеа.

Тот побледнел.

– Да уж, эту сделку я всю жизнь буду помнить, – произнес он враз посерьезневшим тоном. – Купил чувак машину, а через две недели его убили вместе со всей семьей.

– Значит, он ее купил в середине июля? – спросил я.

– Да, примерно тогда. Я приехал открывать станцию, а он уже ждал под дверью. Вид у парня был такой, словно он всю ночь не спал. От него разило алкоголем. Машина у него справа была совершенно разворочена. Он сказал, что сбил оленя и хочет ее поменять. Хотел новую, причем немедленно. У меня было три красных “доджа”, он взял один без разговоров. Заплатил наличными. Сказал, что сел за руль пьяный, повредил здание какого-то учреждения и из-за этого его могут не выбрать на новый срок в сентябре. Дал мне пять тысяч сверху, чтобы умаслить и чтобы я немедленно откатил его тачку в металлолом. Уехал на новой машине, и все были довольны.

– Вам это не показалось странным?

– И да и нет. Я с такими историями все время сталкиваюсь. Знаете, в чем секрет моих коммерческих успехов и долгожительства?

– Нет, в чем?

– Умею держать язык за зубами, и все в округе это знают.

У Гордона были все причины убить Меган, но убил он Джеремайю Фолда, с которым никак не был связан. Зачем?

Когда мы с Дереком в тот вечер уезжали из Орфеа, голова у нас гудела от вопросов. Весь обратный путь мы ехали молча, погрузившись в свои мысли. Когда я остановился у его дома, он не вышел из машины. Так и остался сидеть на своем месте.

– Что с тобой? – спросил я.

– С тех пор как я снова веду с тобой следствие, Джесси, для меня словно началась новая жизнь. Я давно не был так счастлив и не дышал полной грудью. Но от призраков прошлого так просто не уйти. Последние две недели стоит мне ночью закрыть глаза, как я снова оказываюсь в той машине с тобой и с Наташей.

– Машину с тем же успехом мог вести я. Ты не виноват ни в чем из того, что случилось.

– Ты или она, Джесси! Мне пришлось выбирать между тобой и ею.

– Ты спас мне жизнь, Дерек.

– И одновременно лишил жизни ее, Джесси. Посмотри на себя, двадцать лет прошло, а ты по-прежнему одинок и носишь траур.

– Дерек, ты здесь ни при чем.

– Что бы ты сделал на моем месте, Джесси? А? Я все время задаю себе этот вопрос.

Я промолчал. Мы молча выкурили еще по сигарете, потом братски обнялись, и Дерек пошел домой.

Мне не хотелось сразу возвращаться к себе. Мне хотелось еще раз встретиться с ней. Я поехал на кладбище. В этот час оно было уже закрыто. Я без труда перелез через невысокую ограду и медленно двинулся по мирным аллеям. Погулял среди могил, плотный газон скрадывал звук шагов. Вокруг было тихо и красиво. Я зашел к мирно спящим дедушке с бабушкой, потом подошел к ее могиле. Сел и долго сидел рядом. Вдруг за моей спиной послышались шаги. Это была Дарла.

– Как ты догадалась, что я буду здесь? – спросил я.

– Не ты один перелезаешь через ограду, чтобы повидаться с ней, – улыбнулась она.

Я тоже улыбнулся. Потом сказал:

– Прости за эту историю с рестораном, Дарла. Дурацкая была идея.

– Нет, Джесси, идея замечательная. Это ты прости, что я так отреагировала.

Она села рядом.

– Зачем, зачем я посадил ее к нам в машину в тот день, – с горечью сказал я. – Это все из-за меня.

– А я что, Джесси? Зачем я ее высадила из машины? Этой нашей дурацкой ссоры вообще не должно было быть.

– В общем, мы все чувствуем себя виноватыми, – прошептал я.

Дарла кивнула.

– Мне иногда кажется, что она здесь, со мной, – продолжал я. – Возвращаюсь вечером домой и ловлю себя на надежде, что она там.

– Ох, Джесси… ее нам всем не хватает. Каждый день. Но ты должен идти вперед. Хватит жить прошлым.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь заделать эту трещину во мне, Дарла.

– Жизнь сама ее заделает, Джесси.

Дарла положила голову мне на плечо. Мы долго сидели рядом, глядя на надгробный камень.

НАТАША ДАРРИНСКИ

02/04/1968–13/10/1994

Дерек Cкотт

Тринадцатое октября 1994 года.

Наша машина разносит в пыль ограждение моста и падает в реку. В момент удара все происходит очень быстро. Я рефлекторно отстегиваюсь и открываю окно со своей стороны, как учили в школе полиции. Наташа на заднем сиденье кричит от ужаса. Джесси, забывший пристегнуться, врезался головой в бардачок и лежит без сознания.

За несколько секунд машину заливает вода. Я ору Наташе, чтобы отстегивалась и вылезала в окно. Понимаю, что ремень безопасности заело. Перегибаюсь к ней, пытаюсь помочь. Перерезать ремень нечем, нужно выдрать его из крепления. Я тяну как ненормальный. Не поддается. Вода нам уже по плечи.

– Займись Джесси! – кричит Наташа. – Я сама!

Я колеблюсь, она снова кричит:

– Дерек! Тащи Джесси!

Вода доходит до подбородка. Я вылезаю через окно из кабины, подхватываю Джесси. Мне удается выволочь его наружу.

Теперь мы погружаемся, машина идет ко дну, я задерживаю дыхание, насколько могу, заглядываю в окно. Наташа под водой, отстегнуться ей так и не удалось. Машина взяла ее в плен. Мне не хватает воздуха. Тяжелое тело Джесси тянет меня на глубину. Мы с Наташей в последний раз смотрим друг на друга. Ее глаза за стеклом я не забуду никогда.

Отчаяние придает мне сил, я, захлебываясь, все же выныриваю с Джесси на поверхность. С трудом доплываю до берега. Подъезжают полицейские патрули, я вижу, как полицейские сбегают по берегу к реке. Добираюсь до них, оставляю им безжизненное тело Джесси. Хочу вернуться за Наташей, снова плыву на середину реки. Не могу толком определить, в каком точно месте затонула машина. Ничего не видно, вода грязная. Я растерян и подавлен. Вдали слышны сирены. Я снова и снова пытаюсь нырять. Вижу перед собой глаза Наташи, ее взгляд, который будет преследовать меня всю жизнь.

И еще этот неотступный вопрос: если бы я не занялся Джесси, как она просила, а еще раз попытался оторвать этот ремень от крепления, может, мне удалось бы ее спасти?

3. РазменЧетверг, 31 июля – пятница, 1 августа 1994 года

Джесси Розенберг

Четверг, 31 июля 2014 года

Спустя пять дней после открытия фестиваля

Нам оставалось три дня, чтобы раскрыть дело. Время поджимало, и тем не менее Анна в то утро назначила нам встречу в кафе “Афина”.

– Вот уж некстати сейчас валандаться с завтраком! – чертыхался Дерек на пути в Орфеа.

– Не знаю, чего она хочет, – сказал я.

– Она ничего больше не сказала?

– Нет.

– Да еще и в кафе “Афина”? Вообще последнее место, куда мне охота идти, по нынешним-то временам.

Я улыбнулся.

– Ты чего? – спросил Дерек.

– Ты не в духе.

– Нет, я в духе!

– Дерек, я тебя знаю как облупленного. Ты чертовски не в духе.

– Ладно, ладно, ты давай рули быстрей, интересно, что там Анна замышляет, – поторопил меня он.

Он включил маячки, чтобы я еще прибавил скорость. Я расхохотался.

Когда мы наконец добрались до кафе “Афина”, Анна уже сидела за столиком в глубине зала. Чашки кофе тоже уже нас ждали.

– Ну наконец-то! – нетерпеливо бросила она, как будто мы задержались.

– Что случилось? – спросил я.

– Я все время про это думала.

– Про что?

– Про Меган. Мэр хотел от нее избавиться, это яснее ясного. Она слишком много знала. Возможно, Гордон надеялся все-таки остаться в Орфеа, не сбегать в Монтану. Я пыталась дозвониться до этой Кейт Гранд, подруги Меган. Она в отпуске. Я ей оставила сообщение в гостинице, жду ее звонка. Но не важно: нет никакого сомнения, что мэр хотел уничтожить Меган, и он это сделал.

– Только вот убил он Джеремайю Фолда, а не Меган, – напомнил Дерек, пытаясь понять, куда Анна клонит.

– Он устроил размен, – произнесла Анна. – Он убил Джеремайю Фолда вместо другого человека. А этот другой убил за него Меган. Они махнулись убийствами. А кто был заинтересован в убийстве Джеремайи Фолда? Тед Тенненбаум, которому осточертел рэкет с его стороны.

– Но мы же только что установили, что Тед Тенненбаум ни в чем не виноват, – рассердился Дерек. – Прокуратура уже запустила процедуру реабилитации.

Но Анну не так просто было сбить с толку:

– Меган в своем дневнике пишет, что 1 июля 1994 года Гордон, который давно обходил книжный магазин за километр, тем не менее купил там пьесу, причем пьесу, которую, как мы знаем, уже читал и терпеть не мог. Значит, этот текст выбрал не он, а заказчик убийства Джеремайи Фолда, который с помощью простого кода записал в ней имя жертвы.

– Зачем такие сложности? Они могли просто встретиться.

– Может, затем, что они не были знакомы. Или не хотели, чтобы кто-нибудь видел их вместе. Не хотели, чтобы до них добралась полиция. Вы же знаете, что Тед Тенненбаум с мэром ненавидели друг друга, значит, это стопроцентное алиби. Никто бы их не заподозрил в сговоре.

– Пусть даже ты права, Анна, – сдался Дерек, – но как мэр мог опознать текст, где содержался код?

– Он просматривал разные книги. – Анна уже обдумала ответ на этот вопрос. – Или, например, загнул в ней уголок, чтобы ее отметить.

– Загнул уголок? Ты хочешь сказать, как Гордон в книжке Стивена Бергдорфа? – спросил я, вспомнив, что Меган упомянула об этом в дневнике.

– Вот именно, – ответила Анна.

– Значит, надо кровь из носа добыть эту книгу, – решил я.

Анна кивнула:

– Вот поэтому я вас сюда и позвала.

В эту минуту дверь кафе открылась, и на пороге появилась Сильвия Тенненбаум.

– Что это значит? – спросила она Анну, бросив на нас с Дереком злобный взгляд. – Ты мне не сказала, что они тоже будут.

– Сильвия, – ласково ответила Анна, – нам надо пого ворить.

– Говорить тут не о чем, – сухо отозвалась Сильвия Тенненбаум. – Мой адвокат подает иск против полиции штата.

– Сильвия, – продолжала Анна, – по-моему, твой брат замешан в убийстве Меган и семейства Гордонов. И думаю, доказательство находится у тебя дома.

Сильвия не поверила своим ушам.

– Анна, теперь и ты туда же? – возмутилась она.

– Сильвия, мы можем поговорить спокойно? Я хотела тебе кое-что показать.

Растерянная Сильвия согласилась сесть к нам за стол. Анна коротко изложила ей ситуацию и показала выписки из дневника Меган Пейделин.

– Я знаю, что ты переехала в дом брата, Сильвия. Если Тед действительно в этом замешан, книга может находиться там. Нам очень нужно ее найти.

– Я много чего перестроила, – еле слышно прошептала Сильвия, – но его библиотеку не трогала.

– Можно мы ее посмотрим? – спросила Анна. – Если книга найдется, мы получим ответ на вопрос, который мучает нас всех.

Сильвия колебалась недолго. Выкурив на тротуаре сигарету, она согласилась. Мы поехали к ней. Мы с Дереком впервые за двадцать лет снова оказались в доме Тенненбаума, который тогда обыскивали и ничего не нашли. Тем не менее доказательство лежало у нас на глазах. И мы его не увидели. Книжка о фестивале. С загнутым уголком обложки. Она чинно стояла на полке среди книг великих американских писателей. Все это время она стояла на месте.

Нашла ее Анна. Мы сгрудились вокруг нее, а она медленно листала страницы с подчеркнутыми фломастером словами. Как и в пьесе Кирка Харви, обнаруженной у мэра, первые буквы подчеркнутых слов образовывали имя:

МЕГАН ПЕЙДЕЛИН

* * *

В нью-йоркском медицинском центре Маунт-Синай Дакота, проснувшаяся накануне, шла на поправку не по дням, а по часам. Врач, явившись ее осмотреть, обнаружил, что она поедает принесенный отцом гамбургер.

– Тише, тише, – с улыбкой сказал он, – вы хотя бы прожевывайте.

– Я ужасно голодная! – отозвалась Дакота с набитым ртом.

– Очень рад видеть вас в таком настроении.

– Спасибо, доктор. Это, наверное, вам я обязана тем, что выжила.

Врач пожал плечами:

– Вы никому не обязаны, кроме себя самой, Дакота. Вы боец. Вы хотели жить.

Она опустила глаза. Врач проверил повязку на ее груди. На коже виднелось с десяток точек от швов.

– Не волнуйтесь, – сказал врач, – мы, разумеется, сделаем пластическую операцию и уберем шрам.

– Нет, не надо, – прошептала Дакота. – Это будет мое искупление.

В двух тысячах километров оттуда трейлер семейства Бергдорф, двигаясь по 94-й автостраде, уже проехал штат Висконсин. Неподалеку от Миннеаполиса Стивен остановился на автозаправке залить полный бак.

Дети бегали вокруг машины, чтобы размять ноги. Трейси тоже вылезла и подошла к мужу.

– Давай заедем в Миннеаполис, – предложила она.

– Ну уж нет, – рассердился Стивен, – опять ты хочешь изменить всю программу!

– Какую программу? Мне просто хочется по ходу поездки показать детям пару-тройку городов. Вчера ты отказался задержаться в Чикаго, теперь не хочешь заезжать в Миннеаполис. Куда мы так несемся, Стивен, почему нигде не останавливаемся?

– Мы несемся в Йеллоустонский парк, дорогая! Если мы будем останавливаться у каждого столба, то вообще никуда не доедем.

– Ты спешишь?

– Нет, но мы собирались в Йеллоустон, а не в Чикаго, и не в Миннеаполис, и не знаю в какую еще деревню. Мне не терпится увидеть уникальную природу парка. И дети очень расстроятся, если мы будем медлить.

Ровно в этот момент дети подбежали к родителям с криком:

– Папа, мама, машина воняет! – крикнула старшая, зажимая нос.

Стивен в ужасе бросился к машине. В самом деле, из багажника начал сочиться жуткий запах.

– Скунс! – воскликнул он. – Только этого не хватало, мы задавили скунса! Ах ты ж мать твою за ногу!

– Не выражайся, Стивен, – упрекнула его Трейси. – Ничего страшного.

– Мать твою за ногу! – радостно подхватил сын.

– Сейчас схлопочешь! – вне себя крикнула мать.

– Так, все в трейлер! – велел Стивен, возвращая на место наконечник шланга, хотя бак был еще не полон. – Дети, к машине не подходить, ясно? Там могут быть бог весть какие болезни. Эта вонь не выветривается много дней. Еще сильнее будет вонять. Фу, какая вонь, прямо трупный запах! Проклятый скунс!

* * *

В Орфеа мы отправились в книжную лавку Коди, чтобы по дневнику Меган восстановить события 1 июля 1994 года. Майклу и Кирку мы предложили поехать с нами: они могли помочь нам во всем разобраться.

Анна встала за прилавок, как будто она Меган. Мы с Кирком и Майклом изображали покупателей. Дерек встал у стенда с книгами местных писателей, который находился слегка на отшибе. Анна захватила с собой статью из “Орфеа кроникл” от конца июня 1994 года, которую обнаружила накануне гибели Коди. Она всмотрелась в фото Коди перед стендом и сказала:

– В то время стенд находился в чулане, за перегородкой. Коди даже называл его “помещением местных авторов”. Стену Коди снес уже потом, чтобы расширить пространство.

– Значит, из-за прилавка не было видно, что происходит в том отделе, – произнес Дерек.

– Именно, – ответила Анна. – Никто не должен был видеть, кто там что затевает в этом отделе 1 июля 1994 года. Но Меган следила за каждым шагом мэра. Она наверняка с подозрением отнеслась к его визиту, ведь он в последние месяцы вообще не заходил в книжный магазин, и не упускала его из виду. Потому и заметила его уловку.

– Значит, в тот день Тенненбаум и Гордон тайно, в этом бывшем чулане, записали имена людей, от которых хотели избавиться, – сказал Кирк Харви.

– Два смертных приговора, – прошептал Майкл.

– Вот почему убили Коди, – сказала Анна. – Он наверняка сталкивался с убийцей в книжном магазине и в конце концов вычислил его. Возможно, убийца испугался, что Меган еще тогда рассказала Коди про странную сцену, которую ей довелось наблюдать.

Мне показалось, что это очень убедительная гипотеза. Но Дерек еще сомневался:

– И что следует из твоей теории, Анна? – спросил он.

– Размен состоялся первого июля. Джеремайя убит шестнадцатого июля. Гордон две недели следил за ним, изучал его привычки. Выяснил, что тот каждый вечер возвращается из клуба одной и той же дорогой. Наконец он начинает действовать. Но он неумеха, не может убивать хладнокровно. Сбивает Джеремайю и бросает его на обочине, хотя тот еще жив. Собирает все, что может, удирает, паникует, назавтра избавляется от машины, причем рискует – ведь дилер мог его выдать. Это импровизация от начала до конца. Гордон убивает Джеремайю только потому, что хочет убрать Меган, пока та его не выдала и не погубила. Он убийца поневоле.

Мы с минуту помолчали.

– Ладно, – сказал Дерек. – Будем исходить из того, что это похоже на правду и Гордон убил Джеремайю Фолда. А что с Меган?

– Тед Тенненбаум ходил шпионить за ней в книжный магазин, – продолжала Анна. – Она упоминает в дневнике, что он был постоянным покупателем. Видимо, в какой-то из визитов он услышал, что она не пойдет на открытие фестиваля, и решил убить ее во время пробежки, пока весь город будет толпиться на Мейн-стрит. Без свидетелей.

– В твоей версии есть одно большое “но”, – напомнил Дерек. – Тед Тенненбаум не убивал Меган Пейделин. Не говоря уж о том, что он утонул в реке во время нашей погони, а оружие так и не было найдено, пока оно снова не всплыло в прошлую субботу прямо в Большом театре.

– Значит, есть кто-то третий, – рассудила Анна. – Тенненбаум передал приказ про убийство Джеремайи Фолда, но его интересы здесь совпали с чьими-то еще. И этот человек сегодня заметает следы.

– Парень с газовым баллончиком и татуировкой с орлом, – предположил я.

– А у него какой мотив? – спросил Кирк.

– Его бумажник остался в номере, и Костико по этому бумажнику его находит. Момент более чем неприятный. Только представьте: Костико наверняка в ярости, что его унизили на парковке, на глазах у всех проституток. Ему хочется отомстить парню, превратить его в шестерку, угрожая его родне. Но человека с татуировкой голыми руками не возьмешь, он знает: чтобы обрести свободу, ему нужно убрать не Костико, а Джеремайю Фолда.

Надо было во что бы то ни стало найти Костико. Но мы потеряли его след. Объявления о розыске ничего не дали. Коллеги из полиции штата опросили его окружение, но никто не мог понять, куда он испарился – без денег, без телефона, без каких-либо вещей.

– Думаю, труп ваш Костико, – сказал Кирк. – Как Стефани, как Коди, как все, кто мог вывести на убийцу.

– Значит, исчезновение Костико доказывает его связь с убийцей. И это тот самый мужчина с татуировкой орла, которого мы ищем.

– Маловато данных, чтобы его найти, – произнес Майкл. – Что еще о нем известно?

– Что он ходил в книжный магазин, – сказал Дерек.

– Что он живет в Орфеа, – добавил я. – По крайней мере, тогда жил.

– Что он связан с Тедом Тенненбаумом, – подсказала Анна.

– Если он был так же связан с Тенненбаумом, как Тенненбаум с мэром, – возразил Кирк, – то надо хватать всех подряд. В то время в Орфеа все друг друга знали.

– А еще он был в субботу вечером в Большом театре, – напомнил я. – Вот по этой детали мы его и вычислим. Мы говорили про актера. Это мог быть кто-то, кто имел туда пропуск.

– Тогда давайте снова смотреть список, – предложила Анна, беря лист бумаги.

Она записала имена всех актеров труппы:

Шарлотта Браун

Дакота Райс

Элис Филмор

Стивен Бергдорф

Джерри Райс

Рон Гулливер

Мита Островски

Сэмюел Пейделин

– Добавь и меня тоже, и Кирка, – сказал Майкл. – Мы тоже там были. Хотя лично у меня никакой татуировки с орлом нет.

Он задрал футболку и продемонстрировал нам спину.

– У меня тоже нет татуировки! – заорал Кирк и решительно содрал с себя рубашку.

– Мы уже вычеркнули из списка подозреваемых Шарлотту, потому что ищем мужчину, – продолжал Дерек. – А также Элис и Джерри Райса.

Список сократился до четырех имен:

Мита Островски

Рон Гулливер

Сэмюел Пейделин

Стивен Бергдорф

– Островски тоже можно вычеркивать, – предложила Анна. – С Орфеа его ничто не связывало, он приезжал только на фестиваль.

Я кивнул:

– Тем более что мы его наблюдали в трусах, и ни у него, ни у Гулливера никакой татуировки с орлом на спине не было.

– То есть остаются всего двое, – сказал Дерек. – Сэмюел Пейделин и Стивен Бергдорф.

Петля затягивалась неумолимо. В тот же день, под вечер, с Анной связалась Кейт Гранд, подруга Меган. Звонила она из гостиницы в Северной Каролине.

– Я читала дневник Меган, – объяснила Анна, – и обнаружила, что в начале 1994 года у нее была любовная связь. Она пишет, что рассказывала о ней вам. Вы что-то об этом помните?

– Да, у Меган в самом деле был страстный роман. Самого мужчину я никогда не видела, но прекрасно помню, как все это кончилось: плохо.

– То есть?

– Ее муж, Сэмюел, все узнал и задал ей жуткую взбучку. Она тогда прибежала ко мне в ночной рубашке, с пятнами на щеках, разбитыми губами. Я ее оставила ночевать.

– Сэмюел Пейделин бил Меган?

– Во всяком случае, в тот день бил. Она сказала, что испугалась, что он ее убьет. Я ей советовала подать жалобу в полицию, но она не стала. Бросила любовника и вернулась к мужу.

– Сэмюел заставил ее порвать отношения и остаться с ним?

– Возможно. После этой истории она от меня отдалилась. Говорила, что Сэмюел не хочет, чтобы мы с ней общались.

– И она послушалась?

– Да.

– Миссис Гранд, простите за несколько неожиданный вопрос. Как вы думаете, мог Сэмюел Пейделин убить жену?

Кейт Гранд помолчала, потом ответила:

– Я всегда удивлялась, что полиция не занялась его стра ховкой.

– Страховкой? – переспросила Анна.

– За месяц до смерти жены Сэмюел застраховал свою и ее жизнь на большую сумму. В общей сложности на миллион долларов. Я это знаю, потому что страховкой занимался мой муж. Он страховой брокер.

– И Сэмюел Пейделин получил эти деньги?

– Разумеется. Как вы думаете, на что он купил свой дом с Саутхэмптоне?

Дерек Cкотт

Начало декабря 1994 года, окружное отделение полиции штата.

Майор Маккенна в своем кабинете прочел мое заявление.

– Ты просишь перевести тебя на другую работу, Дерек? И куда ты хочешь?

– Например, отправьте меня в отдел административных правонарушений, – подсказал я.

– На кабинетную работу? – Майор не верил своим ушам.

– Я больше не хочу быть оперативником.

– Но, Дерек, ты один из лучших копов, каких я знаю! Не ломай себе карьеру под горячую руку.

– Карьеру? – взвился я. – Да какую еще карьеру, майор?

– Слушай, Дерек, – сочувственно сказал майор, – я понимаю, что ты в себя прийти не можешь. Почему бы тебе не сходить к психологу? Или не взять отпуск на несколько недель?

– Я не могу больше сидеть в отпуске, майор, у меня перед глазами все время крутятся одни и те же картины.

– Дерек, я не могу тебя перевести в административный отдел, это же черт знает что.

С минуту мы с майором смотрели друг на друга, потом я сказал:

– Вы правы, майор. Забудьте мое заявление о переводе.

– А, Дерек, вот так-то лучше!

– Я ухожу из полиции.

– Ну нет, только не это! Слушай, ладно, пусть будет административный отдел. Но на время. Потом вернешься в уголовку.

Майор думал, что я через несколько недель заскучаю, передумаю и попрошусь обратно.

Когда я выходил из кабинета, он спросил:

– Как там Джесси?

– Не хочет никого видеть, майор.

Джесси сидел дома и разбирал вещи Наташи.

Раньше он и представить себе не мог, что проживет без нее хотя бы день. И теперь, оказавшись перед бездонной пустотой, не в силах ее заполнить, он то принимался выбрасывать все подряд, то, наоборот, собирал любые мелочи. Какая-то часть его “я” хотела поскорей перевернуть страницу, все выкинуть, все забыть; в такие минуты он лихорадочно швырял в коробки любые связанные с ней предметы и готовился вынести их на помойку. Но стоило на миг остановиться, присмотреться к какой-то вещичке, как все рушилось, и наступал этап собирательства: вот фотография, ручка без чернил, старая бумажка. Он брал предмет в руки и долго смотрел на него. Говорил себе, что все выбрасывать, наверно, незачем, надо оставить что-то на память о счастливых годах, и откладывал вещичку на стол. Потом начинал вынимать из коробки все, что туда отправил. “Это ведь ты тоже не будешь выбрасывать? – разговаривал он сам с собой. – И это тоже? О нет, ты же не расстанешься с этой чашкой, мы ее купили в МоМА, она из нее пила чай”. В итоге Джесси извлекал из коробок все. И гостиная, еще пару минут назад очищенная от всех вещей, превращалась в подобие музея Наташи. Бабушка с дедушкой, сидя на диване, глядели на него со слезами на глазах и бормотали про себя: “Какое говно…”

* * *

В середине декабря Дарла вывезла все из “Маленькой России”. Вывеску демонтировали и уничтожили, мебель распродали, чтобы заплатить за оставшиеся месяцы аренды и немедленно от нее отказаться.

Грузчики выносили последние стулья, которые купил какой-то ресторан. Дарла сидела на тротуаре, на холоде, и смотрела на них. Один из грузчиков вынес ей коробку:

– Это мы нашли на кухне, в углу. Мы подумали, что вы, наверно, захотите взять это себе.

Дарла заглянула в коробку. Там были Наташины записи, варианты меню, рецепты и прочие вещи, напоминавшие о том, какими они обе были. Еще там лежала фотография Джесси, Наташи, Дерека и ее самой. Она взяла снимок двумя пальцами и долго смотрела на него.

– Фотографию я возьму, – сказала она грузчику. – Спасибо. Остальное можете выбросить.

– Вы уверены?

– Да.

Грузчик кивнул и направился к грузовику. Обессиленная Дарла разрыдалась.

Надо было все забыть.

Джесси Розенберг

Пятница, 1 августа 2014 года

Спустя шесть дней после открытия фестиваля

Может, Меган хотела бросить Сэмюела Пейделина? А он не стерпел и убил ее, заодно прикарманив женину страховку?

В то утро мы поехали к нему, но дома не застали. Тогда мы решили отправиться к нему на службу. Администратор предупредил его о нашем визите, он, ни слова не говоря, провел нас к себе в кабинет, закрыл за нами дверь и только тогда взорвался:

– Вы с ума сошли, приезжать сюда без предупреждения? Вы что, хотите, чтобы меня выгнали с работы?

Вид у него был просто бешеный. Анна спросила:

– Вы вспыльчивый человек, Сэмюел?

– Это еще что за вопросы? – огрызнулся он.

– Вы ведь били жену.

Сэмюел Пейделин так и сел:

– Вы что такое говорите?

– Вы нам тут святую простоту не стройте! – прикрикнула на него Анна. – Нам все известно!

– Интересно, кто это вам сказал?

– Не важно, – ответила Анна.

– Послушайте, примерно за месяц до смерти Меган у нас с ней вышла большая ссора, это правда. Я дал ей пощечину. Конечно, я не должен был. Сорвался. Мне нет прощения. Но это было один-единственный раз. Я не бил Меган!

– Из-за чего вы поссорились?

– Я обнаружил, что Меган мне изменяет. И хотел от нее уйти.

* * *

Понедельник, 6 июня 1994 года

В то утро, когда Сэмюел Пейделин допивал кофе и собирался на службу, жена вышла к нему в халате.

– Ты сегодня на работу не идешь? – спросил он.

– Что-то неважно себя чувствую, у меня температура. Я позвонила Коди и сказала, что сегодня в магазин не приду.

– Конечно, – сказал Сэмюел, залпом допивая кофе. – Иди ложись.

Он поставил чашку в раковину, поцеловал жену в лоб и уехал на работу.

Он бы наверняка так и оставался в неведении, если бы час спустя ему не пришлось возвращаться домой за какой-то служебной папкой, которую он брал домой на выходные и забыл на столике в гостиной.

Свернув на свою улицу, он увидел, как Меган выходит из дома. В потрясающем летнем платье и изящных босоножках. Она вся светилась радостью, ничего общего с той женщиной, которую он видел час назад. Он остановился и стал смотреть, как она садится в свою машину. Она его не видела. Он решил ехать за ней.

Меган добралась до Бриджхэмптона, так и не заметив мужа: тот пропустил вперед несколько машин. Она пересекла главную улицу, повернула на Саг-Харбор и метров через двести въехала в роскошный парк, окружавший отель “Северная роза”. Это был небольшой, весьма престижный, но неброский отель; его облюбовали нью-йоркские знаменитости. У входа в величественное здание с колоннадами она поручила машину парковщику и устремилась внутрь. Сэмюел последовал за ней, но немного погодя, чтобы жена его не видела. В оте ле он не нашел ее ни в баре, ни в ресторане. Она прямиком поднялась наверх. К кому-то в номер.

В тот день Сэмюел Пейделин на работу не вернулся. Несколько часов он ждал жену на парковке отеля, но она не появлялась. Тогда он поехал домой, бросился смотреть ее дневники и в ужасе обнаружил, что она уже не первый месяц встречается с этим типом в “Северной розе”. Кто он такой? Она писала, что встретила его на новогоднем балу. Они ездили туда вместе. Значит, он тоже его видел. Возможно, они даже знакомы. Его чуть не стошнило. Он сел в машину и долго катил куда глаза глядят, не понимая, что теперь делать.

Когда он наконец вернулся домой, Меган уже была там. Лежала в кровати в ночной рубашке и притворялась совсем больной.

– Бедная ты моя, тебе не лучше? – Он изо всех сил старался говорить спокойно.

– Нет, – еле слышно ответила она, – я весь день не вставала.

Сдерживаться дальше Сэмюел не мог. Он взорвался. Сказал, что все знает, что она ездила в “Северную розу”, что она встречалась в номере с каким-то мужчиной. Меган отрицать не стала.

– Проваливай отсюда! – заорал Сэмюел. – Ты мне противна!

Она побледнела и взмолилась, рыдая:

– Прости меня, Сэмюел!

– Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Выметайся! Забирай свои вещи и убирайся, видеть тебя больше не могу!

– Сэмюел, умоляю, не надо! Я не хочу тебя терять. Я люблю только тебя.

– Надо было думать, прежде чем спать с первым встречным!

– Это худшая ошибка в моей жизни, Сэмюел! У меня к нему нет никаких чувств!

– Меня сейчас стошнит от тебя. Я читал твой дневник, видел, что ты про него пишешь. Я знаю, сколько раз вы встречались в “Северной розе”!

– Но ты мной совсем не занимаешься, Сэмюел! – воскликнула она. – Я для тебя ничего не значу! Ты на меня вообще не смотришь. Когда этот человек стал за мной ухаживать, мне это понравилось. Да, мы с ним регулярно встречались! Да, флиртовали! Но я с ним ни разу не спала!

– Ах так, значит, теперь я же еще и виноват?

– Нет, я просто говорю, что иногда мне с тобой одиноко.

– Я читал, что ты его встретила на новогодней вечеринке. Значит, все происходило у меня на глазах! То есть я знаю этого типа? Кто он?

– Не важно, – всхлипнула Меган, не зная, сознаваться или нет.

– Не важно? Ущипните меня, я сплю!

– Сэмюел, не бросай меня! Пожалуйста!

Разговор шел на повышенных тонах. Меган упрекнула мужа в недостатке внимания и романтики, и тот, выйдя из себя, крикнул:

– Ах, я не навеваю тебе мечты? А ты, интересно, какие мечты мне навеваешь? Ты вообще не живешь, тебе даже рассказать нечего, кроме своих жалких делишек в книжной лавке да всяких глупостей, которыми у тебя голова забита!

Меган, уязвленная этими словами в самое сердце, плюнула мужу в лицо, и тот непроизвольно ответил ей увесистой пощечиной. От неожиданности Меган очень сильно прикусила язык. Она почувствовала, как рот наполняется кровью. Не помня себя, она схватила ключи от машины и выскочила из дома прямо в ночной рубашке.

* * *

– Назавтра Меган вернулась обратно, – рассказывал нам Сэмюел Пейделин в своем кабинете. – Умоляла меня не бросать ее, клялась, что этот тип – ужасная ошибка, что эта история позволила ей осознать, как она меня любит. Я решил дать своему браку второй шанс. И знаете что? Нам обоим это невероятно пошло на пользу. Я стал уделять ей гораздо больше внимания, она почувствовала себя счастливее. Наша семья преобразилась. Мы никогда в жизни так не совпадали по фазе. Следующие два месяца были просто прекрасными, у нас вдруг возникло множество разных планов.

– А что стало с любовником? – спросила Анна.

– Понятия не имею. Меган поклялась, что обрубила все связи с ним.

– И как он воспринял их разрыв?

– Говорю же, не знаю, – сказал Сэмюел.

– И вы так и не выяснили, кто это был?

– Нет. Я его даже в лицо никогда не видел.

Мы помолчали.

– Значит, вот почему вы не перечитывали ее дневники, – сказала Анна. – И хранили их в подвале. Потому что они вам напоминали о той печальной истории.

Сэмюел Пейделин только молча кивнул. У него перехватило горло, он не мог выдавить из себя ни звука.

– Последний вопрос, мистер Пейделин, – произнес Дерек. – У вас на теле есть татуировки?

– Нет, – пробормотал он.

– Могу я вас попросить снять рубашку? Это просто дежурная проверка.

Сэмюел Пейделин молча стянул с себя рубашку. Татуировки с орлом не было.

А если отставной любовник не вынес ухода Меган и убил ее?

Нельзя было пренебрегать ни единой версией. После визита к Сэмюелу Пейделину мы отправились в Бриджхэмптон, в отель “Северная роза”. Когда мы объяснили администратору, что ищем человека, снимавшего у них номер 6 июня 1994 года, он расхохотался нам в лицо.

– Дайте нам списки всех, кто снимал номера с пятого по седьмое июня, с именами мы сами разберемся, – сказал я.

– Как вы не понимаете, капитан, – ответил он. – Вы же спрашиваете про 1994 год. Мы тогда карточки от руки заполняли. У нас нет в компьютере базы, с помощью которой я бы мог вам помочь.

Пока я вел переговоры с администратором, Дерек ходил взад-вперед по лобби отеля. Его взгляд упал на стенд почетных посетителей, куда помещались фото известных постояльцев – актеров, писателей, режиссеров. Вдруг Дерек схватил одну фотографию.

– Что вы делаете? – возмутился администратор. – У нас нельзя…

– Джесси! Анна! Идите сюда! – закричал Дерек.

Мы подбежали к нему и увидели фотографию Миты Островски, моложе на двадцать лет, в вечернем костюме; расплывшись в улыбке, он позировал фотографу, а рядом стояла Меган Пейделин.

– Когда сделано это фото? – спросил я администратора.

– На новогоднем вечере 1994 года, – ответил тот. – Этот человек – критик Островски, а…

– Любовником Меган Пейделин был Островски! – вскричала Анна.

Мы немедленно помчались в “Палас дю Лак”. У входа в лобби мы столкнулись с директором.

– Уже? – изумился он, увидев нас. – Я же позвонил секунду назад.

– Кому вы звонили? – спросил Дерек.

– В полицию, само собой, – ответил директор. – По поводу Миты Островски. Он только что съехал, у него вроде что-то стряслось в Нью-Йорке. Мне горничные сказали.

– Да что сказали, черт побери? – потерял терпение Дерек.

– Идемте.

Директор отвел нас в 310-й номер люкс, который занимал Островски, и открыл дверь своим магнитным ключом. Мы вошли в номер, и нашему взору предстали стены, увешанные множеством статей про убийства 1994 года, про исчезновение Стефани, про наше расследование. И повсюду были фото Меган Пейделин.

4. Исчезновение Стефани МейлерСуббота, 2 августа – понедельник, 4 августа 2014 года

Джесси Розенберг

Суббота, 2 августа 2014 года

Спустя неделю после открытия фестиваля

Значит, пресловутым третьим был Островски?

Накануне мы потеряли его след. Знали только, что он вернулся в Нью-Йорк: камеры слежения нью-йоркской дорожной полиции зафиксировали его машину на Манхэттенском мосту. Но домой он не поехал. Его квартира была пуста. Телефон отключен, а значит, локализация невозможна. Из родни у него была только пожилая сестра; она тоже куда-то пропала, и связаться с ней не удалось. Так что мы с Дереком почти сутки сидели в засаде возле его дома. Пока мы больше ничего сделать не могли.

Все следы вели к нему. Он был любовником Меган Пейделин с января по июнь 1994 года. В отеле “Северная роза” нам подтвердили, что он в эти полгода регулярно появлялся у них. В тот год он приезжал в Хэмптоны не только по случаю театрального фестиваля в Орфеа. Он бывал там все последние месяцы. Безусловно, из-за Меган. И не смог перенести, что она его бросила. В вечер открытия фестиваля он убил ее, а заодно и семейство Гордонов, несчастных свидетелей преступления. У него было время дойти туда и обратно пешком и вернуться в зал к началу спектакля. А затем он высказал свое мнение о постановке в газетах, чтобы все знали: он в тот вечер был в Большом театре. Безупречное алиби.

В тот же день, чуть позже, Анна съездила к Миранде Берд и показала ей фото Островски в надежде, что она его опознает, но та не была ни в чем уверена:

– Вполне возможно, что и он. Сложно что-то утверждать спустя двадцать лет.

– Вы уверены, что у него была татуировка? – спросила Анна. – Потому что у Островски ее никогда не было.

– Честно говоря, не помню, – призналась Миранда. – Может, я путаю?

Пока мы караулили Островски в Нью-Йорке, в Орфеа Анна с Кирком Харви и Майклом Бердом, сидя в архиве “Орфеа кроникл”, заново пересматривали все факты нашего расследования. Они хотели убедиться, что от них ничего не ускользнуло. Они устали, им хотелось есть. Они весь день практически ничего не ели, кроме конфет и шоколада, которые Майкл регулярно притаскивал из своего кабинета: у него ими был набит целый ящик стола.

Кирк не сводил глаз со стены, покрытой заметками, фотографиями и вырезками из газет.

– А почему нигде нет имени женщины, которая могла бы опознать убийцу? – спросил он у Анны. – В списке свидетелей значится просто “женщина из мотеля на 16-м шоссе”. Остальные имена есть.

– Верно, – согласился Майкл. – Как ее зовут? Это может быть важно.

– Ею занимался Джесси, – ответила Анна. – Надо будет у него спросить. Но она в любом случае ничего не помнит. Не будем терять время.

Но Кирк вцепился в нее мертвой хваткой:

– Я смотрел досье полиции штата от 1994 года, там этого свидетеля нет. То есть это что-то новое?

– Давайте спросим Джесси, – повторила Анна.

Кирк все равно не отставал, и Анна любезно попросила Майкла принести еще шоколадок. Пока тот бегал наверх, Анна быстро изложила Кирку ситуацию в надежде, что он поймет, почему ни в коем случае нельзя упоминать эту свидетельницу при Майкле.

– О господи, – прошептал Кирк, – в голове не укладывается. Жена Майкла была проституткой при Джеремайе Фолде?

– Заткнитесь, Кирк! – приказала Анна. – Держите рот на замке! Если вы его откроете, честное слово, я вас пристрелю.

Анна уже жалела, что рассказала о ней Кирку. Она как чувствовала: он непременно что-нибудь ляпнет. Майкл вернулся в архив с пакетом конфет.

– Так что свидетель? – спросил он.

– Мы уже в следующем пункте, – улыбнулась Анна. – Мы говорили об Островски.

– Что-то мне не верится, что Островски мог расстрелять целую семью, – заметил Майкл.

– Ой, знаешь, внешность обманчива, – возразил Кирк. – Иногда думаешь, что все о людях знаешь, а у них вдруг обнаруживаются поразительные секреты.

– Не важно, – перебила Анна Кирка, испепелив его взглядом, – увидим, что и как, когда Джесси с Дереком задержат Островски.

– От них пока вестей нет? – спросил Майкл.

– Молчат.

* * *

Была половина девятого вечера.

Мы с Дереком по-прежнему сидели в Нью-Йорке перед домом Островски. И уже совсем готовы были отказаться от засады, когда на тротуаре показался критик, спокойным шагом направлявшийся к дому. Мы выскочили из машины с револьверами в руках и бросились на него.

– Да вы совсем с ума сошли, Джесси, – простонал Островски, когда я, прижав его к стене, застегивал на нем наручники.

– Нам все известно, Островски! – крикнул я. – Игра окончена!

– Что такое вам известно?

– Это вы убили Меган Пейделин и Гордона. Равно как Стефани Мейлер и Коди Иллинойса.

– Чего?! – завопил Островски. – Вы больные, что ли?

Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то уже снимал происходящее на телефон.

– На помощь! – воззвал к ним Островски. – Эти двое никакие не полицейские! Это психи!

Нам пришлось продемонстрировать толпе полицейские жетоны, и мы втащили Островски в дом, чтобы никто нам не мешал.

– Можно поинтересоваться, какая муха вас укусила? С чего вы взяли, что я убил этих бедняг? – требовательно спросил Островски.

– Мы видели ваш номер в отеле, Островски. Там вся стена увешана вырезками из газет и фотографиями Меган.

– Но это как раз и доказывает, что я никого не убивал! Я уже двадцать лет пытаюсь понять, что тогда произошло.

– Или двадцать лет пытаетесь замести следы, – возразил Дерек. – Вы для того Стефани и наняли, да? Хотели посмотреть, можно ли до вас добраться, а когда у нее почти получилось, вы ее убили.

– Ну знаете! Я пытался проделать работу, которую вы не проделали в девяносто четвертом!

– Вы нам лапшу на уши не вешайте. Вы были шестеркой Джеремайи Фолда! Потому и попросили Гордона вас от него избавить.

– Я никогда не был ничьей шестеркой! – возмутился Островски.

– Хватит языком молоть, – сказал Дерек. – Почему вы вдруг срочно уехали из Орфеа, если вам не в чем себя упрекнуть?

– У сестры вчера случился инсульт. Ее срочно оперировали. Я хотел быть с ней. Я сидел у нее всю ночь и весь день. У меня никого не осталось, кроме нее.

– В какой она больнице?

– В Пресвитерианской больнице Нью-Йорка.

Дерек позвонил в больницу. Сведения Островски полностью подтвердились. Он нам не лгал. Я немедленно снял с него наручники и спросил:

– Почему вам не дает покоя это преступление?

– Да потому что я любил Меган, черт возьми! – воскликнул Островски. – Неужели так трудно понять? Я любил ее, а у меня ее отняли! Откуда вам знать, что значит потерять любовь своей жизни!

Я долго смотрел на него. В его глазах стояла беспросветная тоска.

– Я слишком хорошо это знаю, – наконец произнес я.

Островски был ни при чем. Мы попусту потратили драгоценное время и силы: нам оставались сутки, чтобы завершить расследование. Если к утру понедельника мы не доставим преступника к майору Маккенне, с нашей карьерой в полиции будет покончено.

Подозреваемых у нас оставалось двое: Рон Гулливер и Стивен Бергдорф. Мы решили начать с Бергдорфа, раз уж оказались в Нью-Йорке. Улик против него было много: бывший главный редактор “Орфеа кроникл”, бывший начальник Стефани покинул Орфеа на следующий день после убийства, внезапно вернулся, чтобы участвовать в спектакле, который должен был раскрыть имя убийцы. Мы отправились к нему на квартиру в Бруклин. Долго стучали. Никого. Мы уже собирались высадить дверь, когда на лестничной площадке появился сосед:

– Нечего так колошматить, Бергдорфы уехали.

– Уехали? – удивился я. – Когда это?

– Позавчера. Я видел из окна, как они садились в трейлер.

– И Стивен Бергдорф тоже?

– Да, и Стивен. Все семейство.

– Но он не имеет права покидать штат Нью-Йорк, – сказал Дерек.

– А вот это меня уже не касается, – резонно заметил сосед. – Может, они отправились в долину Гудзона.

* * *

Йеллоустонский национальный парк, 21.00.

Бергдорфы добрались сюда час назад и теперь устраивались в кемпинге в восточной части парка. Спускалась теплая летняя ночь. Дети играли на улице, а Трейси в трейлере поставила кипятить воду, чтобы сварить спагетти. Но почему-то не нашла их, хотя прекрасно помнила, что покупала.

– Ничего не понимаю, – сердито сказала она Стивену. – По-моему, еще вчера я тут видела четыре пачки?

– Ба, ничего страшного, дорогая. Сейчас смотаюсь за ними, тут неподалеку есть магазин у дороги.

– Мы что, двинемся туда в трейлере?

– Нет, я на машине. Вот видишь, как хорошо, что мы взяли машину. К тому же я хочу посмотреть, нет ли какого-нибудь средства избавиться от этой скунсовой вони.

– Ой да, умоляю! – закивала Трейси. – Такой жуткий запах. Не знала, что скунсы настолько вонючие.

– О, это жуткие твари! Непонятно, зачем господь их создал, разве что нам в наказание.

Стивен оставил жену с детьми и подошел к машине, припаркованной поодаль. Выехал из кемпинга и двинулся по главному шоссе к продуктовому магазину. Но не остановился у него, а поехал по направлению к Барсучьей долине, к серным источникам.

На парковке никого не было. Смеркалось, но было видно, куда идти. Источники находились в нескольких десятках метров, надо было перейти деревянный мостик.

Он огляделся. Никого. На горизонте никаких фар. Он открыл багажник. На него обрушилась волна кошмарного запаха, его стошнило. Вонь была нестерпимая. Он постарался не дышать носом и, задрав футболку, закрыл себе рот. Собравшись с духом, взял себя в руки и, подхватив упакованное в пленку тело Элис, с трудом дотащил его до кипящих источников. Ну, последнее усилие. На берегу он сбросил тело на землю и толкал ногой до тех пор, пока оно не скатилось с обрыва в кипящую кислоту. Он видел, как труп медленно идет ко дну. Наконец он исчез в темной глубине.

– Прощай, Элис, – произнес он. Внезапно на него напал хохот, потом он заплакал. Его вырвало еще раз. И в этот момент он вдруг почувствовал, что на него направлен мощный луч света.

– Эй, вы! – окликнул его властный голос. – Вы что тут делаете?

Это был рейнджер. Сердце у Стивена чуть не выпрыгнуло из груди. Он хотел ответить, что заблудился, но в смятении лишь пробормотал что-то нечленораздельное.

– Подойдите ближе, – приказал рейнджер, по-прежнему слепя его фонариком. – Я вас спрашиваю, какого черта вам тут надо.

– Ничего, – ответил Бергдорф, чуть оправившись, – просто гуляю.

Рейнджер подошел вплотную и глядел на него с подо зрением.

– В такой-то час? Здесь? – спросил он. – По вечерам сюда вход запрещен. Вы что, не видели объявления?

– Нет, простите, мне очень жаль, – заверил его Стивен с убитым видом.

– С вами все в порядке, вы уверены? Вы как-то странно выглядите.

– Уверен, уверен! Все в полном порядке!

Рейнджер, решив, что это неосторожный турист, ограничился предупреждением:

– Здесь нельзя гулять в темноте. Знаете, если вы туда упадете, назавтра от вас ничего не останется, даже костей.

– Неужели?

– Да, вот так. Вы разве не слышали о жуткой истории в прошлом году? О ней везде писали и говорили. Какой-то парень упал в серный источник на глазах у сестры как раз здесь, в Барсучьей долине. Пока приехали спасатели, от него ничего не осталось, только сандалии.

* * *

Мы с Дереком дали объявление о розыске Стивена Бергдорфа и решили вернуться в Орфеа. Я позвонил Анне, и мы двинулись в путь.

В архиве Анна нажала на отбой.

– Это Джесси звонил, – сказала она Майклу и Кирку. – Похоже, Островски ни при чем.

– Я так и думал, – сказал Майкл. – Что будем делать?

– Надо пойти поесть, ночь обещает быть долгой.

– Поехали в “Кодиак”! – предложил Майкл.

– Гениально, – одобрил Кирк. – Ни о чем так не мечтаю, как о хорошем стейке!

– Нет, Кирк, без вас, – сказала Анна, опасаясь, как бы он не ляпнул лишнего. – Кто-то должен дежурить здесь.

– Дежурить? – удивился Кирк. – Чего тут дежурить-то?

– Вы останетесь здесь, и точка! – приказала Анна.

Они с Майклом вышли через черный ход на узкую улочку и сели в машину Анны.

Кирк чертыхнулся. Опять его оставили одного. Ему вспомнились долгие месяцы в роли “шефа-одиночки”, когда он сидел взаперти в подвале. Он порылся в рассыпанных на столе документах и погрузился в полицейское досье. Сгреб последние шоколадки и сунул всю пригоршню в рот.

Анна с Майклом ехали по Мейн-стрит.

– Ты не против, если я сперва заскочу домой? Хочу поцеловать дочек, пока они не легли спать. Я их за последнюю неделю почти не видел.

– Конечно, с удовольствием, – ответила Анна, сворачивая на Бриджхэмптон.

Когда они подъехали к дому Бердов, Анна увидела, что в окнах нет света.

– Хм, никого нет? – удивился Майкл.

Анна остановила машину перед домом.

– Может, твоя жена куда-то пошла с детьми?

– Наверняка отправились есть пиццу. Сейчас им позвоню.

Майкл достал из кармана мобильник и, взглянув на экран, чертыхнулся: сети не было.

– В последнее время тут вообще не ловит, – сердито сказал он.

– У меня тоже нет сети, – подтвердила Анна.

– Подожди минутку, я зайду позвоню со стационарного телефона.

– А можно попросить воспользоваться туалетом? – спросила Анна.

– Ну конечно. Пошли.

Они вошли в дом. Майкл показал Анне, где туалет, и снял телефонную трубку.

* * *

Мы с Дереком подъезжали к Орфеа, когда раздался вызов по радио. Диспетчер сообщал, что человек по имени Кирк Харви безуспешно пытается с нами связаться, но у него нет наших телефонов. Нас соединили по радиосвязи, и в кабине внезапно загремел голос Кирка:

– Джесси, ключи! – панически орал он.

– Что ключи?

– Я в кабинете Майкла Берда, в редакции газеты. Я их нашел.

Мы ничего не понимали.

– Что вы нашли, Кирк? Говорите яснее!

– Я нашел ключи Стефани Мейлер!

Кирк объяснил, что поднялся в кабинет Майкла Берда за шоколадом. Когда он рылся в ящике стола, ему вдруг попалась под руку связка ключей с брелоком, желтым пластмассовым шариком. Где-то он его видел. Роясь в памяти, он вдруг отчетливо вспомнил себя в баре “Белуга”: Стефани собирается уходить, он, пытаясь ее задержать, хватается за ее сумочку. Содержимое сумки рассыпается по полу. Он подбирает ключи и отдает ей. Он хорошо запомнил этот брелок.

– Вы уверены, что это ключи Стефани? – спросил я.

– Да, к тому же на связке есть ключи от машины, – уточнил Кирк. – От “мазды”. Какая машина была у Стефани?

– “Мазда”, – ответил я. – Это ее ключи. Никому ничего не говорите и любым способом задержите Майкла в редакции.

– Он уехал. С Анной.

* * *

В доме Бердов Анна вышла из туалета. Все тихо. Она вошла в гостиную – никаких следов Майкла. Ее взгляд упал на фотографии в рамках, стоящие на комоде. Семейные фото Бердов в разные годы. Рождение дочек, отпуск. Анна заметила снимок, на котором Миранда выглядела совсем молоденькой. Она стояла с Майклом, на заднем плане – наряженная рождественская елка, в окно видны сугробы на улице. В правом нижнем углу значилась дата – в свое время было принято ее ставить, когда пленку отдавали проявлять в ателье. Анна подошла поближе и всмотрелась: 23 декабря 1994 года. Сердце ее учащенно забилось. Миранда утверждала, что встретилась с Майклом через несколько лет после смерти Джеремайи. Значит, та ей солгала.

Анна огляделась. Ни звука. Куда делся Майкл? Ее охватило беспокойство. Взявшись за рукоятку револьвера, она осторожно двинулась на кухню. Никого. Казалось, в доме нет ни души. Она достала револьвер и вступила в темный коридор. Щелкнула выключателем, но света не было. Внезапно сильный удар по спине сбил ее с ног. Она выронила оружие. Хотела обернуться, но в лицо ей брызнул газ. Она закричала от боли. Глаза жгло огнем. Ее ударили по голове, и она потеряла сознание.

Дальше – чернота.

* * *

Мы с Дереком объявили общую тревогу. Монтейн срочно отправил людей в “Кодиак” и домой к Бердам. Но Анны с Майклом нигде не было. Когда мы наконец сами подъехали к дому Бердов, полицейские показали нам совсем свежие следы крови.

В этот момент из пиццерии вернулась Миранда с дочерьми.

– Что случилось? – спросила она, увидев полицейских.

– Где Майкл? – крикнул я.

– Понятия не имею, где Майкл. Он мне недавно звонил. Сказал, что он здесь с Анной.

– А где были вы?

– Ходили с дочками есть пиццу. Капитан, да что здесь происходит?

Анна пришла в себя. Руки у нее были связаны за спиной, голову закрывал мешок. Она собралась с духом. Только не паниковать. По доносившимся звукам и вибрации она поняла, что лежит на заднем сиденье едущей машины.

По ощущениям она заключила, что машина катит по проселочной дороге, не по асфальту, скорее по земле или по гравию. Внезапно машина затормозила. Анна услышала шум. Задняя дверца резко открылась. Ее схватили и поволокли по земле. Она ничего не видела, не знала, где находится. Но до нее донеслось кваканье лягушек: она была возле озера.

* * *

В гостиной Бердов Миранда отказывалась поверить, что ее муж может быть замешан в убийствах:

– Как вам вообще могло прийти в голову, что Майкл причастен к этому делу? Может, это его кровь здесь нашли!

– Ключи Стефани Мейлер лежали у него в кабинете, – сказал я.

Но Миранда не хотела верить:

– Вы делаете ошибку. Теряете драгоценное время. Майклу, быть может, грозит опасность.

Я пошел в соседнюю комнату к Дереку. Перед ним лежала карта окрестностей, он говорил по телефону с Ранджитом Сингхом.

– Убийца – человек умный и дотошный, – говорил Сингх по громкой связи. – Он знает, что с Анной ему далеко не уехать, иначе непременно налетит на полицейский патруль. Он очень осторожен. Не хочет лишний раз рисковать и избегает прямого столкновения.

– Значит, он где-то недалеко от Орфеа? – спросил я.

– Не сомневаюсь. В пределах пространства, которое ему хорошо известно. Там, где он чувствует себя в безопасности.

– Примерно так же он вел себя со Стефани? – спросил Дерек, изучая план.

– Вполне вероятно.

Дерек обвел фломастером пляж, неподалеку от которого была найдена машина Стефани.

– Убийца потому и назначил встречу Стефани здесь, что собирался отвезти ее куда-то поблизости, – рассудил Дерек.

Я провел пальцем вдоль 22-го шоссе до Оленьего озера и обвел его красным. Потом взял карту и показал ее Миранде.

– У вас есть другой дом в округе? – спросил я. – Семейный домик, какая-нибудь хижина, место, где ваш муж чувствует себя вдали от всех забот?

– Мой муж? Но…

– Отвечайте на вопрос!

Миранда взглянула на карту и показала пальцем на водоем рядом с Оленьим озером – Бобровое озеро.

– Майкл любит там бывать, – сказала она. – Там есть понтонная пристань и лодка. Можно добраться на чудесный островок. Мы туда часто ездим на пикник с дочками. Там всегда ни души. Майкл говорит, что мы одни во всем мире.

Мы с Дереком переглянулись. Слова были не нужны. Мы бросились к машине.

* * *

Анну куда-то бросили, ей показалось, что в лодку. Она притворялась, что все еще без сознания. Почувствовала, что лодка закачалась, до слуха донесся скрип уключин. Ее куда-то везли, но куда?

Мы с Дереком неслись на предельной скорости по 56-й автостраде. Вскоре вдали показалось Оленье озеро.

– По правую руку будет поворот, – предупредил меня Дерек, включая сирену. – Узкая проселочная дорога.

Мы заметили ее вовремя. Я свернул и еще прибавил газу. Вскоре я заметил машину Анны на берегу, совсем рядом с понтонной пристанью. Я нажал на тормоз, мы выпрыгнули из автомобиля. Несмотря на сумерки, на озере была видна лодка, она двигалась к островку. Мы выхватили револьверы.

– Стой! Полиция! – крикнул я и дал предупредительный выстрел.

В ответ мы услышали голос Анны из лодки, она звала на помощь. Кто-то сидевший на веслах ударил ее, Анна закричала еще громче. Мы с Дереком бросились в озеро. Мы едва успели увидеть, как Анну сбрасывают за борт. Сначала она камнем пошла ко дну, потом попыталась с помощью одних ног выплыть на поверхность и глотнуть воздуха.

Мы с Дереком плыли изо всех сил. В темноте невозможно было разглядеть силуэт в лодке: она огибала нас, возвращалась обратно, к машинам. Останавливаться мы не могли: надо было спасать Анну. Мы сделали последний рывок, поравнялись с ней, и тут силы оставили ее – она пошла на дно.

Дерек нырнул. Я за ним. Вокруг была темнота. Наконец он нащупал тело Анны, подхватил и сумел поднять на поверхность. Я стал помогать, и вместе нам удалось доволочь Анну до ближайшего островка и вытащить ее на сушу. Она закашлялась, из ее горла хлынула вода. Она была жива.

На другом берегу лодка причалила к понтону. Мы видели, как человеческая фигура метнулась к машине Анны и машина уехала.

* * *

Спустя два часа служащий стоявшей на отшибе автозаправки увидел, как в магазин вбегает окровавленный, перепуганный человек. Руки у Майкла Берда были связаны веревкой.

– Вызовите полицию! – взмолился он. – Он здесь, он за мной гонится!

Джесси Розенберг

Воскресенье, 3 августа 2014 года

Спустя восемь дней после открытия фестиваля

В больнице – врачи оставили Майкла на ночь в палате, под наблюдением, – он нам рассказал, что на него напали на пороге собственного дома:

– Я был на кухне, только что позвонил жене. Вдруг я услышал какой-то шум на улице. Это не могла быть Анна, она была в туалете. Я вышел посмотреть, что происходит, и мне в тот же миг распылили в лицо слезоточивый газ, потом я получил сильный удар. Дальше ничего не помню. Очнулся я в багажнике машины, со связанными руками. Вдруг багажник открылся. Я притворился, что все еще без сознания. Меня поволокли по земле. Я чувствовал запах земли и зелени. Потом я услышал такие звуки, будто что-то копают. В конце концов я приоткрыл глаза. Я лежал в лесу. В нескольких метрах от меня какой-то человек в балаклаве рыл яму. Мою могилу. Я вспомнил жену, дочерей, мне не хотелось так просто умереть. Отчаяние придало мне сил, я вскочил и побежал. Скатился по склону и помчался по лесу со всех ног. Я слышал его шаги, он бежал за мной. Мне удалось от него оторваться. Я оказался на дороге и побежал по ней, надеялся, что мне попадется какая-нибудь машина, но потом заметил автозаправку.

Дерек, внимательно выслушав рассказ Майкла, произнес:

– Хватит сказки рассказывать. Мы нашли ключи Стефани Мейлер. В ящике вашего стола.

Майкл, казалось, не верил своим ушам:

– Ключи Стефани Мейлер? Что вы такое говорите? Ерунда какая-то.

– Тем не менее это правда. Связка ключей от ее квартиры, от редакции, от ее машины и от склада.

– Это совершенно невозможно, – сказал Майкл. Вид у него был искренне ошарашенный.

– Это были вы, Майкл? – спросил я. – Это вы убили Стефани? И всех остальных?

– Нет! Конечно же нет, Джесси! Ну это же просто смешно! Кто нашел ключи у меня в столе?

Мы бы предпочли не отвечать на этот вопрос: если ключи найдены не полицейским в ходе обыска, они не могли служить доказательством. Но другого выхода у меня не было, и я сказал правду:

– Кирк Харви.

– Кирк Харви? Кирк Харви рылся у меня в столе и, словно по волшебству, нашел ключи Стефани? Но это же бессмыслица! Он был один?

– Да.

– Послушайте, я не знаю, что все это значит, но, по-моему, Харви водит вас за нос. Точно так же, как со своей пресловутой пьесой. И вообще, что происходит? Я арестован?

– Нет, – ответил я.

Ключи Стефани Мейлер нельзя было приобщить к делу. Кирк утверждал, что нашел их в столе Майкла, но так ли это? Или они у него были с самого начала? А может, это Майкл пытался водить нас за нос и имитировал нападение на себя? Слово Кирка против слова Майкла. Один из них лгал. Но кто?

Рана на лице Майкла была серьезной, пришлось наложить несколько швов. На ступенях его крыльца нашли кровь. История выглядела правдоподобно. Тот факт, что Анну швырнули на заднее сиденье машины, тоже укладывался в версию Майкла: он утверждал, что его положили в багажник. К тому же мы обыскали его дом и всю редакцию “Орфеа кроникл”, но абсолютно ничего не нашли.

После Майкла мы с Дереком зашли в соседнюю палату, к Анне. Она тоже провела ночь в больнице. Она отделалась более или менее легким испугом – здоровенным синяком на лбу и подбитым глазом. Она избежала худшего: на островке нашли зарытое тело Костико, его застрелили.

Анна не видела, кто на нее напал. И не слышала его голоса. Помнила только ослепивший ее слезоточивый газ и удары, от которых потеряла сознание. В себя она пришла с полотняным мешком на голове. Ее машину, где могли сохраниться отпечатки пальцев, до сих пор не нашли.

Анна была готова покинуть больницу, и мы предложили отвезти ее домой. В больничном коридоре, когда мы пересказали ей версию Майкла, она с сомнением покачала го ловой:

– Нападавший бросил его в багажнике, пока тащил меня на этот остров? Почему?

– Возможно, лодка бы не выдержала веса троих взрослых людей, – предположил я. – И он собирался перевезти вас по очереди.

– А вы ничего не заметили, когда подъезжали к Бобровому озеру? – спросила Анна.

– Нет, – ответил я, – мы сразу бросились в воду.

– То есть против Майкла ничего нет?

– Никаких неопровержимых доказательств нет.

– Но если Майкл ни в чем не виноват, – размышляла Анна, – тогда почему Миранда мне солгала? Она сказала, что познакомилась с Майклом через несколько лет после смерти Джеремайи Фолда. Но у них в гостиной я видела фото, датированное Рождеством 1994 года. То есть всего полгода спустя. В это время она уже вернулась в Нью-Йорк, к родителям. Значит, с Майклом она могла познакомиться, только когда была пленницей Джеремайи.

– Думаешь, Майкл мог быть тем человеком из мотеля? – спросил я.

– Да, – кивнула Анна. – И Миранда выдумала эту историю с татуировкой, чтобы сбить нас со следа.

Как раз в эту минуту мы столкнулись с Мирандой Берд: она приехала в больницу навестить мужа.

– Боже, Анна, что у вас с лицом! – воскликнула она. – Какой ужас, очень вам сочувствую. Как вы?

– Все хорошо.

Миранда повернулась к нам:

– Вот видите, Майкл здесь ни при чем. Бедняжка, как он себя чувствует?

– Анну мы нашли как раз в том месте, какое вы указали, – заметил я.

– Но это мог быть кто угодно! Бобровое озеро все в округе знают. У вас есть доказательства?

Никаких конкретных доказательств у нас не было. Мне казалось, что я снова в 1994 году и веду дело Тенненбаума.

– Вы мне солгали, Миранда, – сказала Анна. – Вы сказали, что познакомились с Майклом спустя несколько лет после смерти Джеремайи Фолда, но это неправда. Вы его знали, еще когда были в Риджспорте.

Миранда молчала. Казалось, она в замешательстве. Дерек заметил пустой холл, и мы зашли туда. Усадили Миранду на диван, и Анна повторила вопрос:

– Когда вы познакомились с Майклом?

– Уже не помню, – сказала Миранда.

– Это Майкл был человеком из мотеля? Тем, что одолел Костико?

– Анна, я…

– Отвечайте на вопрос, Миранда. Не вынуждайте меня везти вас в полицию.

На Миранде не было лица.

– Да, – наконец произнесла она. – Не знаю, откуда вы прознали про тот случай в мотеле, но это был Майкл. Мы с ним познакомились, когда я работала администраторшей в клубе, в конце 1993 года. Костико велел мне заманить его в ловушку в мотеле, как и всех прочих. Но Майкл не дался.

– Значит, когда мы с вами разговаривали, вы выдумали эту историю про татуировку, чтобы сбить нас со следа? Почему? – продолжала Анна.

– Чтобы защитить Майкла. Если бы вы узнали, что он тот человек из мотеля…

Миранда поняла, что проговорилась, и прикусила язык.

– Договаривайте, Миранда, – рассердилась Анна. – Если бы мы узнали, что он тот человек из мотеля, мы бы обнаружили что?

По щеке Миранды покатилась слеза.

– Вы бы докопались, что Майкл убил Джеремайю Фолда.

Мы опять возвращались в исходную точку – к Джеремайе Фолду, которого, как мы теперь знали, убил мэр Гордон.

– Майкл не убивал Джеремайю Фолда, – сказала Анна. – В этом мы уверены. Его убил Гордон.

Миранда просияла.

– Так это был не Майкл? – обрадовалась она, словно вся эта история была лишь кошмарным сном.

– Миранда, почему вы полагали, что Джеремайю Фолда убил Майкл?

– После того случая с Костико мы несколько раз встречались с Майклом. Мы полюбили друг друга, очень. И Майкл вбил себе в голову, что избавит меня от Джеремайи Фолда. Все эти годы я считала, что… Боже, какое облегчение!

– Вы никогда не говорили об этом с Майклом?

– После смерти Джеремайи Фолда мы больше ни словом не обмолвились о том, что случилось в Риджспорте. Надо было все забыть. Только так мы могли начать сначала. Мы вычеркнули все это из памяти, обратились к будущему. И у нас получилось. Сами видите, как мы с ним счастливы.

* * *

Весь день мы провели у Анны, снова и снова перебирая все факты.

Чем больше мы думали, тем яснее становилось, что все следы ведут к Майклу Берду: он близко знал Стефани Мейлер, у него был пропуск в Большой театр и он мог спрятать там оружие, он следил за нашим расследованием в архиве “Орфеа кроникл”, который внезапно предоставил в наше распоряжение: это позволяло ему по ходу дела убирать всех, кто мог его выдать. Но, несмотря на все эти косвенные улики, предъявить нам было нечего, не хватало конкретного доказательства. Хороший адвокат с легкостью добился бы его оправдания.

Под вечер нас ждал сюрприз: к Анне приехал майор Маккенна. Он напомнил об угрозе, висевшей над нами всю последнюю неделю:

– Если к завтрашнему утру расследование не будет завершено, мне придется требовать вашей отставки. Такое условие поставил губернатор. Дело зашло слишком далеко.

– Все указывает на то, что преступником мог быть Майкл Берд, – сказал я.

– Мне не нужны ваши указания, мне нужны доказательства! – отчеканил майор. – И доказательства неопровержимые! Мне что, напомнить вам про фиаско с Тедом Тенненбаумом?

– Мы нашли ключи…

– Про ключи забудь, Джесси, – оборвал меня Маккенна. – Это доказательство, добытое незаконным путем, и ты это прекрасно знаешь. Ни один суд его рассматривать не будет. Прокурор требует железобетонное досье, никто не хочет рисковать. Если вы не успеете, в возбуждении уголовного дела будет отказано. Это расследование хуже чумы. Если вы считаете, что Майкл Берд – преступник, заставьте его говорить. Вам нужно любой ценой получить его чистосердечное признание.

– Но как его получить? – спросил я.

– Надавите на него, – посоветовал майор. – Найдите уязвимое место.

– Если Миранда думала, что Майкл убил Джеремайю Фолда, чтобы освободить ее, – произнес Дерек, – значит, он готов на все, чтобы защитить жену.

– Куда ты клонишь? – спросил я.

– Браться надо не за Майкла, браться надо за Миранду. И по-моему, я кое-что придумал.

Джесси Розенберг

Понедельник, 4 августа 2014 года

Спустя девять дней после открытия фестиваля

В семь часов утра мы подъехали к дому Берда. Накануне вечером Майкла наконец отпустили из больницы.

Дверь открыла Миранда, и Дерек немедленно надел на нее наручники.

– Миранда Берд, – произнес я, – вы арестованы за сообщение ложных сведений офицеру полиции и за препятствование расследованию уголовного дела.

Из кухни прибежал Майкл с детьми.

– Вы с ума сошли! – закричал он, пытаясь встать между нами.

Дети заплакали. Я терпеть не мог так действовать, но у нас не было выхода. Я успокоил девочек и удержал Майкла в стороне, а Дерек увел Миранду.

– Ситуация очень серьезная, – доверительно объяснил я Майклу. – Ложь Миранды имела серьезные последствия. Прокурор в ярости. Ей грозит тюремное заключение.

– Это какой-то кошмарный сон! – воскликнул Майкл. – Я поговорю с прокурором, это наверняка недоразумение.

– Мне очень жаль, Майкл. К несчастью, здесь вы бессильны. Крепитесь. Ради детей.

Я вышел из дома и вслед за Дереком направился к машине. Майкл бросился за нами следом, крича:

– Отпустите ее! Отпустите жену, и я во всем признаюсь.

– А вам есть в чем признаваться? – спросил я.

– Я все скажу, если вы обещаете оставить в покое мою жену.

– По рукам, – ответил я.

Дерек освободил запястья Миранды от наручников.

– Я хочу получить письменное согласие прокурора, – уточнил Берд. – Гарантию того, что Миранде ничего не грозит.

– Это я могу уладить, – пообещал я.

Через час Майкл Берд, сидя в комнате для допросов окружного отделения полиции штата, внимательно перечитывал подписанное прокурором письмо, освобождавшее его жену от судебного преследования за намеренное введение в заблуждение полиции в ходе расследования. Он подписал его и признался едва ли не с облегчением:

– Я убил Меган Пейделин. И семейство Гордонов. И Стефани. И Коди. И Костико. Их всех убил я.

Повисла долгая пауза. Спустя двадцать лет мы наконец добились чистосердечного признания. Я попросил Майкла рассказать нам все подробно:

– Зачем вы это сделали?

Он пожал плечами:

– Я же признался, это главное, разве нет?

– Мы хотим понять. Вы не похожи на убийцу, Майкл. Вы симпатичный отец семейства. Как так выходит, что человек вроде вас убивает семерых?

Он с минуту колебался, потом прошептал:

– Даже не знаю, с чего начать.

– Начните с самого начала, – подсказал я.

Он погрузился в воспоминания и стал рассказывать:

– Все началось однажды вечером, в конце 1993 года.

* * *

Начало декабря 1993 года

В клубе “Ридж” Майкл Берд оказался впервые. Обычно он в такие места не ходил. Но один его друг изо всех сил упрашивал поехать с ним. Твердил: “Там одна певица, у нее потрясающий голос!” Но покорила Майкла в клубе не певица, а администраторша на входе. Это была Миранда. Он влюбился в нее с первого взгляда. И стал регулярно наведываться в “Ридж”, только чтобы увидеть ее. Он был околдован, он потерял голову.

Поначалу Миранда отвергала ухаживания Майкла. Давала ему понять, что к ней лучше не приближаться. Он подумал, что она заигрывает, соблазняет его. И не заметил опасности. В конце концов его приметил Костико и потребовал от Миранды, чтобы та подстроила ему ловушку в мотеле. Она сперва отказалась. Но после сеанса с тазом ей пришлось согласиться. Однажды вечером, в январе, она назначила ему свидание в мотеле. Он приехал на следующий день, после полудня. Они оба разделись, и Миранда, лежа на кровати, сказала: “Я несовершеннолетняя, еще в школе учусь, тебя это возбуждает?” Майкл оторопел: “Ты говорила, что тебе девятнадцать. Ты с ума сошла так мне врать? Я не могу находиться с тобой в одном номере”. Он уже собрался одеться, как заметил за занавеской здоровенного типа. Это был Костико. Началась потасовка, Майклу удалось выбежать из номера – нагишом, но прихватив ключи от машины. Костико гнался за ним по парковке, но Майкл успел открыть дверцу машины и схватить баллончик со слезоточивым газом. Он отключил Костико и сбежал. Но Костико без труда нашел его дома, как следует отлупил и силой приволок среди ночи в уже закрытый клуб “Ридж”. Майкл оказался в “офисе”. С Джеремайей. Миранда тоже была там. Джеремайя объяснил Майклу, что отныне он должен работать на него. Что он – его шестерка. И добавил: “Пока будешь делать, что велят, твоя подружка останется сухой”. В этот момент Костико схватил Миранду за волосы и потащил к тазу. Погрузил головой в воду, надолго, и повторял это до тех пор, пока Майкл не согласился сотрудничать.

* * *

– Значит, вы стали одной из шестерок Джеремайи Фолда, – сказал я.

– Да, Джесси, – ответил Майкл. – И даже любимой шестеркой. Я ни в чем не мог ему отказать. Как только я шел на попятный, он принимался за Миранду.

– А вы не пытались сообщить в полицию?

– Это было слишком опасно. У Джеремайи были фотографии всей моей семьи. Однажды я поехал навестить родителей, а он уже сидел у них в гостиной и пил чай. И за Миранду я тоже боялся. Я был без ума от нее. Причем взаимно. Ночью я приходил к ней в мотель, в ее номер. Уговаривал бежать со мной, но она была слишком запугана. Говорила, что Джеремайя нас найдет. Говорила: “Если Джеремайя узнает, что мы с тобой разговариваем, он убьет нас обоих. Мы исчезнем, и наши тела никто не найдет”. Я ей пообещал вытащить ее оттуда. Но тут для меня все усложнилось. Джеремайя положил глаз на кафе “Афина”.

– Он стал вымогать деньги у Теда Тенненбаума.

– Точно. И угадайте, кому он поручил каждую неделю забирать эти деньги? Мне. Я немножко знал Теда. В Орфеа все друг друга знали. Когда я пришел к нему и сказал, что меня прислал Джеремайя, он вытащил пушку и приставил дуло мне ко лбу. Я думал, он меня пристрелит. Я объяснил ему все. Сказал, что от моего сотрудничества зависит жизнь женщины, которую я люблю. Джеремайя Фолд совершил одну-единственную ошибку. При всей его дотошности, при всем внимании к мелочам ему не пришло в голову, что мы с Тедом можем сговориться против него.

– Вы решили его убить, – сказал Дерек.

– Да, но это было непросто. Мы не знали, с какого конца приняться за дело. Тед был парень драчливый, но не убийца. И потом, надо было подкараулить Джеремайю одного. Мы не могли напасть на него на глазах у Костико или кого-то еще. Тогда мы решили изучить его привычки: может, он иногда гуляет в одиночку? Может, любит пробежки в лесу? Надо было улучить момент, убить его и избавиться от тела. Но мы быстро обнаружили, что добраться до Джеремайи невозможно. Он был еще могущественнее, чем мы с Тедом могли вообразить. Его шестерки шпионили друг за другом, у него была огромная сеть осведомителей, его крышевала полиция. Он был в курсе всего.

* * *

Май 1994 года

Майкл уже два дня сидел в засаде возле дома Джеремайи и, спрятавшись в машине, наблюдал за ним. Вдруг дверца распахнулась, и прежде чем он успел опомниться, его сильно ударили по лицу. Это был Костико. Силой вытащив Майкла из кабины, он приволок его в клуб. Джеремайя и Миранда уже ждали в “офисе”. Джеремайя был в ярости: “Шпионишь за мной? Собрался заложить меня полиции?” Майкл клялся, что нет, но Джеремайя не желал ничего слушать и приказал Костико его избить. Покончив с ним, они принялись за Миранду. Пытка длилась бесконечно. Миранду изуродовали так, что она несколько дней не могла выйти из дома.

После этого случая Майкл с Тедом, опасаясь слежки, встречались тайно – в самых неожиданных местах, как можно дальше от Орфеа, только чтобы их не видели вместе.

– Нам самим Джеремайю не убить, – поделился с Майклом Тед. – Надо найти человека, который вообще про него ничего не знает, и уговорить его убить.

– Но кто на такое согласится?

– Тот, кому нужна услуга в том же духе. Мы убьем кого-нибудь взамен. Кого-нибудь, кого тоже не знаем. Так полиции до нас в жизни не добраться.

– Кого-нибудь, кто нам ничего не сделал? – спросил Майкл.

– Честное слово, я сам не в восторге, – ответил Тенненбаум. – Но другого выхода не вижу.

Подумав, Майкл решил, что это, судя по всему, единственная возможность спасти Миранду. Ради нее он был готов на все.

Проблема заключалась в том, чтобы найти партнера, кого-то, кто никак с ними не связан. Каким образом? Не объявление же в газету давать.

Прошло полтора месяца. В середине июня, когда они уже совсем отчаялись, Тед позвонил Майклу и сказал:

– По-моему, я его нашел.

– И кто это?

– Тебе лучше не знать.

* * *

– То есть вы не знали, что за партнера нашел Тенненбаум? – спросил Дерек.

– Не знал, – ответил Майкл. – Тед Тенненбаум был посредником, он один знал обоих исполнителей. Так легче было замести следы. Полиция не могла нас вычислить, потому что мы сами друг друга не знали. Кроме Тенненбаума, но его голыми руками не возьмешь. Чтобы мы точно никак не соприкасались, Тенненбаум условился с партнером о том, как мы обменяемся именами жертв. Сказал ему что-то вроде: “Нам не надо больше ни разговаривать, ни встречаться. Первого июля вы пойдете в книжный магазин. Там есть помещение, куда никто не заходит, с книгами местных авторов. Возьмите любую и напишите в ней имя. Не прямо. Обведите слова, первая буква которых соответствует букве имени и фамилии. Потом загните у книги уголок. Это будет знак”.

– И вы написали имя Джеремайи Фолда, – перебила его Анна.

– Совершенно верно, в пьесе Кирка Харви. А наш партнер выбрал книжку про театральный фестиваль и написал там имя Меган Пейделин. Милой продавщицы книжного магазина. Значит, мы должны были убить ее. Мы стали изучать ее привычки. Она каждый день совершала пробежку до парка на Пенфилд-кресент. Мы собирались задавить ее на машине. Оставалось выяснить когда. Партнеру нашему явно пришла в голову та же идея: 16 июля Джеремайя погиб в ДТП. Но все висело на волоске, он долго не умирал, его могли спасти. Нам такие накладки были не нужны. Мы с Тедом оба хорошо стреляли. Меня, например, отец с раннего детства учил стрелять из карабина и говорил, что я очень способный. Поэтому мы решили застрелить Меган. Так было надежнее.

* * *

20 июля 1994 года

Тед ждал Майкла на безлюдной парковке.

– Ну что, старина, пора. Надо убить девицу.

– А нельзя как-нибудь обойтись? – поморщился Майкл. – Мы свое получили.

– Я бы и сам не прочь, но уговор есть уговор. Если наш партнер решит, что мы его кинули, он возьмется за нас. Я тут видел Меган в книжной лавке, она говорила, что не пойдет на открытие фестиваля. Вечером будет бегать, как обычно, а во всем квартале ни души. Не шанс, а конфетка.

– Значит, во время открытия фестиваля, – прошептал Майкл.

– Да, – сказал Тенненбаум, незаметно передавая ему “беретту”. – Держи. Серийный номер сбит. Тебя никто не найдет.

– Почему я? Почему бы тебе самому этим не заняться?

– Потому что я знаю, кто второй. Это должен сделать ты, только так мы собьем со следа полицию. Даже если тебя будут допрашивать, ты все равно ничего сказать не сможешь. Слушай, план идеальный. И потом, ты же говорил, что отлично стреляешь? Надо только убить эту девицу, и мы будем свободны. Наконец-то.

* * *

– И 30 июля 1994 года вы стали действовать, – сказал Дерек.

– Ну да. Тенненбаум сказал, что пойдет со мной, попросил зайти за ним в Большой театр. Он в тот вечер дежурил как пожарный. Фургон свой он поставил у служебного входа, на виду у всех, обеспечил себе алиби. Мы вместе дошли до квартала Пенфилд. На улицах никого не было. Меган была уже в парке. Помню, я взглянул на часы: 19.10. Тридцатого июля 1994 года в 19.10 я отниму у человека жизнь. Я глубоко вздохнул и со всех ног бросился к Меган. Она не поняла, в чем дело. Я дважды выстрелил – и промазал. Она бросилась бежать к дому мэра. Тогда я занял позицию, подождал, пока она точно окажется на мушке, и выстрелил еще раз. Она покатилась по земле. Я подошел и выстрелил ей в голову. Чтобы точно знать, что она мертва. И почувствовал чуть ли не облегчение. Нереальное ощущение. В эту секунду я увидел сына мэра, он подглядывал за мной из-за занавески в гостиной. Что он там делал? Почему он не в Большом театре с родителями? Все случилось в какую-то долю секунды. Я не раздумывал. Бросился к дому в абсолютной панике. Адреналин удесятерил мои силы, я вышиб дверь ногой и оказался лицом к лицу с Лесли, женой мэра, она складывала чемодан. Палец сам нажал на курок. Она рухнула. Потом я подстрелил сына, он хотел убежать, спрятаться. Я выстрелил несколько раз, и в мать тоже, чтобы наверняка их убить. Потом я услышал какой-то шум на кухне. Гордон хотел сбежать через заднюю дверь. Что мне было делать, кроме как убить и его тоже? Когда я вышел, Тед уже удрал. Я отправился в Большой театр, на открытие фестиваля, меня должны были видеть там. Оружие я не выбросил, я не знал, что мне с ним делать.

Мы немного помолчали.

– А потом что было? – спросил Дерек.

– С Тедом мы больше не встречались и не разговаривали. Полиция считала, что преступник хотел убить мэра, а Меган – случайная жертва. Расследование пошло в другом направлении. Нам ничто не угрожало. Докопаться до нас было невозможно.

– Если бы Шарлотта не взяла без разрешения фургон Теда и не отправилась к Гордону прямо перед вашим появлением.

– Мы с ней, наверно, чуть-чуть разминулись, пришли сразу после нее. Все пошло наперекосяк после того, как свидетель опознал машину у кафе “Афина”. Тед запаниковал. Позвонил мне: “Ты зачем их всех убил?” Я ответил, что они меня видели. И вот тут Тед сказал: “Гордон и был нашим партнером! Это он убил Джеремайю! Это он хотел, чтобы мы убили Меган! Ни он, ни его семейство никогда бы нас не выдали!” Тогда-то он и рассказал, как мэр в середине июня стал его сообщником.

* * *

Середина июня 1994 года

В тот день Тед Тенненбаум пришел к Гордону домой поговорить про кафе “Афина”. Ему хотелось закопать топор войны. Он устал жить в вечном напряжении. Гордон принял его в гостиной. Спускался вечер. Гордон посмотрел в окно и кого-то заметил в парке. Теду со своего места не было видно, кого именно. Мэр мрачно произнес:

– Некоторым людям не место на этом свете.

– Кому это?

– Не важно.

В эту минуту Тед почувствовал, что Гордон, возможно, тот самый человек, которого он ищет. И решил рассказать ему про свой план.

* * *

В комнате для допросов Майкл продолжал свой рассказ:

– Сам того не зная, я убил нашего партнера. Наш гениальный план потерпел фиаско. Но я был уверен, что полиция до Теда не доберется, ведь он никого не убивал. Я не подумал, что они выйдут на торговца оружием, а от него – на Теда. Он какое-то время прятался у меня. У меня не было другого выхода. Его фургон стоял у меня в гараже. В конце концов его точно должны были найти. Я умирал от страха: если полиция его обнаружит, мне тоже крышка. В итоге я выставил его вон, угрожая оружием, оно ведь осталось у меня. Он уехал, а через полчаса за ним уже гналась полиция. В тот день он погиб. Полиция сочла его убийцей. Я был спасен. Навсегда. Я отправился к Миранде, и с тех пор мы не расставались. О ее прошлом никто не знал. Родня полагала, что она два года жила в сквоте, а потом вернулась домой.

– А Миранда знала, что вы убили Меган и Гордонов?

– Нет, она ничего не знала. Но думала, что это я убрал Джеремайю.

– Потому она мне и солгала, когда я ее на днях допрашивала, – поняла Анна.

– Да, она выдумала историю с татуировкой, чтобы меня защитить. Она знала, что убийство Джеремайи Фолда вы тоже расследуете, и боялась, что вы доберетесь до меня.

– А Стефани Мейлер? – спросил Дерек.

– Островски поручил ей расследовать это дело. В один прекрасный день она явилась в Орфеа поговорить со мной и порыться в архиве газеты. Я предложил ей место в “Орфеа кроникл”, чтобы она была на глазах. Надеялся, что она ничего не найдет. Несколько месяцев она топталась на месте. Я пытался ее отвлечь, звонил ей анонимно из телефонов-автоматов. Подталкивал ее на ложный след, к волонтерам, к фестивалю. Назначал ей встречи в “Кодиаке”, а сам не приходил, тянул время.

– Нас вы тоже пытались направить по фестивальному следу, – заметил я.

– Было дело, – согласился он. – Но Стефани умудрилась найти Кирка Харви, и тот ей сказал, что убийца метил в Меган, а не в Гордонов. Она все рассказала мне. И хотела рассказать полиции штата, но не раньше, чем получит доступ к досье. Надо было что-то делать, она бы все выяснила. Я в последний раз анонимно ей позвонил, пообещал открыть большой секрет двадцать третьего июня и назначил ей встречу в “Кодиаке”.

– В тот день она приходила в окружное отделение полиции штата, – сказал я.

– Я не знал, что буду делать вечером. Не знал, то ли мне с ней поговорить, то ли сбежать. Зато я знал, что не хочу все разом потерять. Она пришла в “Кодиак” к шести часам, как мы и договорились. Я сидел за столиком в глубине зала, поодаль. Весь вечер наблюдал за ней. Наконец в десять часов она ушла. Надо было что-то делать. Я позвонил ей из автомата и назначил встречу на парковке пляжа.

– И поехали туда.

– Да, она меня узнала. Я сказал, что все ей объясню, покажу нечто очень важное. Она села ко мне в машину.

– Вы хотели отвезти ее на островок на Бобровом озере и убить?

– Да, там бы ее никто не нашел. Но когда мы подъезжали к Оленьему озеру, она поняла, что я замышляю. Не знаю, каким образом. Шестым чувством, наверно. Выскочила на ходу из машины и побежала в лес, я погнался за ней и поймал ее на берегу. Я ее утопил. Толкнул тело в воду, оно камнем пошло ко дну. Я вернулся к машине. В этот момент мимо кто-то проехал. Я перепугался и сбежал. Ее сумка осталась у меня в машине. Там лежали ключи. Я отправился к ней и обыскал ее квартиру.

– Вы хотели забрать ее расследование, – сказал Дерек, – но ничего не нашли. Тогда вы послали самому себе сообщение с телефона Стефани, чтобы выгадать время, пока все считают, что она просто отлучилась. Потом сделали вид, что кто-то ограбил редакцию, чтобы забрать ее компьютер, и это обнаружилось лишь несколько дней спустя.

– Да, – кивнул Майкл. – В тот же вечер я выбросил ее сумку и телефон. Ключи я сохранил, они могли пригодиться. А потом, через три дня, вы, Джесси, приехали в Орфеа, и я впал в панику. Вечером я вернулся в квартиру Стефани и перерыл там все. Но тут появились вы, а я считал, что вас уже нет в городе. Мне ничего не оставалось, как ослепить вас слезоточивым газом и сбежать.

– А потом вы устроились как можно ближе и к расследованию, и к спектаклю, – сказал Дерек.

– Да. И мне пришлось убить Коди. Я знал, что он вам рассказал про книгу Бергдорфа. Как раз в этой книге Гордон и написал имя Меган. Мне уже казалось, что все вокруг знают, что я совершил в 1994 году.

– А потом вы убили еще и Костико, потому что он мог вывести на вас.

– Да. Когда Миранда мне рассказала, что вы ее допрашивали, я подумал, что вы отправитесь и к Костико. Я не знал, вспомнит он мое имя или нет, но рисковать было нельзя. Я выследил его по дороге из клуба домой, чтобы выяснить, где он живет. Позвонил в дверь, наставил на него револьвер. Дождался ночи и заставил его отвезти меня на Бобровое озеро и переправить на лодке на островок. Там я его застрелил и закопал.

– А потом была премьера спектакля, – сказал Дерек. – Вы думали, Кирк Харви знает, что убийца – вы?

– Я хотел исключить любую случайность. Пистолет я пронес в Большой театр накануне открытия фестиваля. Перед тем, как всех стали обыскивать. А потом спрятался на мостках над сценой и смотрел представление, готовясь стрелять в актеров.

– Вы подумали, что Дакота сейчас назовет ваше имя, и выстрелили в нее.

– У меня была паранойя. Я был не в себе.

– А я? – спросила Анна.

– В субботу вечером, когда мы заезжали ко мне домой, я в самом деле хотел повидать дочек. Я видел, как ты выходишь из ванной и смотришь на это фото. Я сразу догадался, что ты что-то поняла. После Бобрового озера я сумел скрыться, твою машину я бросил в лесу. Ударил себя камнем по голове, нашел обрывок веревки и связал себе руки.

– И все это вы совершили, чтобы никто не узнал вашу тайну? – спросил я.

Майкл посмотрел мне прямо в глаза:

– Убив один раз, вы можете убить и второй. А убив дважды, можете перебить все человечество. Границ не остается.

* * *

– Вы были правы с самого начала, – сказал нам Маккенна, выходя из комнаты для допросов. – Преступником был именно Тед Тенненбаум. Но не он один. Браво!

– Спасибо, майор, – ответил я.

– Джесси, можем мы надеяться, что ты еще немного поработаешь в полиции? – спросил майор. – Кабинет я тебе освободил. А ты, Дерек, если вдруг надумаешь вернуться в уголовный отдел, знай, что место тебя ждет.

Мы с Дереком пообещали подумать.

Когда мы выходили, Дерек предложил нам с Анной:

– Не хотите поужинать сегодня у меня? Дарла готовит жаркое. Могли бы отметить завершение дела.

– Это здорово, спасибо, – сказала Анна, – но я обещала своей подружке Лорен поужинать с ней.

– Жалко, – расстроился Дерек. – А ты, Джесси?

– А у меня вечером свидание, – улыбнулся я.

– Да ну? – изумился Дерек.

– С кем это? – осведомилась Анна.

– Потом расскажу.

– Ишь, какой загадочный, – хмыкнул Дерек.

Я помахал им рукой, сел в машину и поехал домой.

* * *

В тот вечер я отправился в Саг-Харбор, в свой любимый французский ресторанчик. Подождал ее на улице, с цветами. А потом увидел ее. Анну. Она сияла. Повисла у меня на шее. Я нежно коснулся пластыря на ее лице. Она улыбнулась, и мы слились в поцелуе. Потом она спросила:

– Думаешь, Дерек догадывается?

– Вряд ли, – усмехнулся я.

И снова ее поцеловал.

2016 год. Два года спустя

Осенью 2016 года в одном маленьком нью-йоркском театрике была сыграна пьеса под названием “Черная ночь Стефани Мейлер”. Написал пьесу Мита Островски, поставил Кирк Харви, и решительно никакого успеха она не имела. Островски был в восторге. “Если произведение не пользуется успехом, значит, оно отличное, это я как критик говорю”, – заверил он Харви, и тот порадовался: прекрасная новость! Сейчас эта парочка совершает турне по стране и страшно довольна собой.

Стивена Бергдорфа весь год после ужасной поездки в Йеллоустон преследовал призрак Элис. Она мерещилась ему повсюду. Он слышал ее голос. Она возникала перед ним в метро, в его кабинете, в ванной.

Чтобы успокоить совесть, он решил открыться жене. Не зная, как подступиться к подобному признанию, он записал свою исповедь. Рассказал все, в мельчайших подробностях – от отеля “Плаза” до Йеллоустонского национального парка.

В тот вечер, дописав, он кинулся к жене и попросил ее прочесть. Но она собиралась пойти ужинать с подругами.

– Что это? – спросила она, глядя на стопку бумаги в руках у мужа.

– Ты должна прочесть. Сию минуту.

– Я опаздываю на ужин, вернусь домой – прочитаю.

– Начни хотя бы. Ты поймешь.

Любопытство победило, и Трейси Бергдорф, стоя в коридоре, стала читать первую страницу исповеди. Потом вторую. Потом сняла пальто, туфли и уселась на диван в гостиной. Она просидела на нем весь вечер, не в силах оторваться от текста. Она проглотила его разом, от начала до конца, забыв про ужин. С той минуты, когда она начала читать, она не проронила ни слова. Стивен ушел в спальню, сел на супружескую постель и долго сидел в прострации. Нет, он решительно не готов пережить реакцию жены. Он открыл окно и высунулся в пустоту. Одиннадцатый этаж. Он умрет сразу. Надо прыгать. Теперь или никогда.

Он уже задирал ногу на подоконник, когда дверь спальни внезапно распахнулась.

– Стивен, – восхищенно воскликнула Трейси, – ты написал гениальный роман! Я не знала, что ты пишешь детектив!

– Роман? – еле слышно пробормотал Стивен.

– Я давно не читала такого прекрасного детектива!

– Но это не…

Трейси в восторге и упоении даже не слушала, что говорит муж.

– Я немедленно отнесу его Виктории. Ты ее знаешь, она работает в литературном агентстве.

– Нет, не думаю, что…

– Стивен, эту книгу надо печатать!

Не слушая возражений Стивена, Трейси отдала его текст своей подруге Виктории, а та – своему начальнику; тот прочитал, обалдел и немедленно связался с крупнейшими нью-йоркскими издательствами.

Через год книга вышла. Она имела огромный успех. Сейчас готовится ее экранизация.

Алан Браун не стал выдвигать свою кандидатуру на муниципальных выборах в сентябре 2014 года. Они с Шарлоттой уехали в Вашингтон, он теперь работает в секретариате одного сенатора.

А Сильвия Тенненбаум была избрана мэром Орфеа. Жители очень ее ценят. Прошлой весной она организовала ежегодный литературный фестиваль, уже получивший известность.

Дакота Райс поступила на филологический факультет Нью-Йоркского университета. Джерри Райс ушел со своего поста и вместе с женой Синтией перебрался из Манхэттена в Орфеа. Теперь они владеют книжным магазином незабвенного Коди. Они назвали его “Мир Дакоты”. Магазин славится во всех Хэмптонах.

А Джесси, Дерек и Анна по завершении расследования дела об исчезновении Стефани Мейлер получили награды от губернатора.

Дерека по его просьбе перевели из административного отдела в уголовный.

Анна перешла из полиции Орфеа в полицию штата в звании сержанта.

Джесси после его решения продолжить карьеру в полиции предложили звание майора, но он отказался. Вместо этого он попросил разрешения работать втроем с Анной и Дереком. На сегодня это единственная команда в полиции штата, работающая в таком составе. С тех пор на их счету нет ни одного нераскрытого дела. Коллеги зовут их “команда сто процентов”. Как правило, их бросают на самые запутанные дела.

Если они не выехали на дело, значит, находятся в Орфеа. Все трое отныне живут там. Если они вам понадобятся, вы наверняка найдете их в прелестном ресторане на Бендам-роуд, 77, там, где раньше, до пресловутого пожара в июне 2014 года, была скобяная лавка. Ресторан называется “У Наташи”, а держит его Дарла Скотт.

Если попадете туда, скажите, что приехали взглянуть на “команду сто процентов”. Они порадуются. Они всегда сидят за одним и тем же столиком в глубине зала. Прямо над ним висит фотография дедушки с бабушкой и большой портрет Наташи, прекрасной и вечно юной; их духи хранят покой этого места и всех его посетителей.

Жизнь здесь кажется спокойнее и добрее.

Действующие лица

Джесси Розенберг, капитан полиции штата Нью-Йорк

Дерек Скотт, сержант полиции штата, бывший напарник Джесси

Анна Каннер, помощник шефа полиции Орфеа

Дарла Скотт, жена Дерека Скотта

Наташа Даррински, невеста Джесси

Дедушка и бабушка Джесси

Алан Браун, мэр Орфеа

Шарлотта Браун, жена Алана Брауна

Рон Гулливер, нынешний шеф полиции Орфеа

Джаспер Монтейн, помощник шефа полиции Орфеа

Меган Пейделин, жертва убийства 1994 года

Сэмюел Пейделин, муж Меган Пейделин

Джозеф Гордон, мэр Орфеа в 1994 году

Лесли Гордон, жена Джозефа Гордона

Базз Ленард, режиссер-постановщик спектакля “Дядя Ваня” в 1994 году

Тед Тенненбаум, бывший владелец кафе “Афина”

Сильвия Тенненбаум, нынешняя владелица кафе “Афина”, сестра Теда Тенненбаума

Майкл Берд, главный редактор “Орфеа кроникл”

Миранда Берд, жена Майкла Берда

Стивен Бергдорф, главный редактор “Нью-Йорк литерари ревью”

Трейси Бергдорф, жена Стивена Бергдорфа

Скип Нейлан, заместитель главного редактора “Нью-Йорк литерари ревью”

Элис Филмор, сотрудница “Нью-Йорк литерари ревью”

Мита Островски, штатный критик “Нью-Йорк литерари ревью”

Кирк Харви, бывший шеф полиции Орфеа

Джерри Райс, генеральный директор “Канала 14”

Синтия Райс, жена Джерри Райса

Дакота Райс, дочь Райсов

Тара Скалини, подруга детства Дакоты Райс

Джеральд Скалини, отец Тары

Жоэль ДиккерЗагадка номера 622

Моему издателю, другу и учителю Бернару де Фаллуа (1926–2018).

Пусть всех писателей в мире жизнь сведет однажды с таким выдающимся издателем

Издательство CORPUS ®

ПрологНаутро после убийства

(Воскресенье, 16 декабря)

В полседьмого утра “Палас Вербье” был погружен во тьму. Снаружи еще не рассвело и валом валил снег.

На шестом этаже открылись дверцы служебного лифта. Оттуда вышел официант с завтраком на подносе и направился к люксу 622.

Подойдя, он заметил, что дверь приоткрыта. Сквозь щелку просачивался свет. Официант объявил о своем приходе, но никто не отозвался. В конце концов он решил войти, предполагая, что дверь открыли специально для него. Заглянув внутрь, он вскрикнул от ужаса. И тут же убежал – поднять тревогу и позвать на помощь.

По мере того как страшная новость распространялась по “Паласу”, на всех этажах зажигался свет.

В номере 622 на ковре лежал труп.

Часть перваяДо убийства

Глава 1<emphasis>Любовь с первого взгляда</emphasis>

В начале лета 2018 года, отправляясь в “Палас Вербье”, фешенебельный отель в Швейцарских Альпах, я был далек от мысли, что свой отдых мне придется посвятить распутыванию преступления, совершенного в этих стенах много лет назад.

Вообще‐то я надеялся слегка развеяться после пары катаклизмов в личной жизни. Но прежде чем рассказать, что случилось тем летом, я должен вернуться к истокам этой истории, а именно к смерти моего издателя Бернара де Фаллуа.

Бернару де Фаллуа я обязан всем.

Мой успех и известность – его рук дело.

Благодаря ему меня стали называть писателем.

Благодаря ему меня стали читать.

Когда мы познакомились, я уже писал, но вообще не издавался. Он превратил меня в романиста, которого читают во всем мире. Этот вальяжный патриарх был одним из самых видных деятелей издательского мира Франции. Для меня он стал учителем и, прежде всего, несмотря на шестьдесят лет разницы в возрасте, близким другом.

Бернар умер в январе 2018‐го, на девяносто втором году жизни, и я – как и приличествует писателю – сел сочинять о нем книгу. Я ушел в нее с головой, запершись в кабинете у себя дома, на проспекте Альфреда Бертрана, 13, в женевском квартале Шампель.

В таком состоянии я просто не выношу ничьего присутствия, за исключением Дениз, моей помощницы. Добрая фея Дениз любит нянчиться со мной. У нее всегда хорошее настроение, она составляет мне расписание, сортирует и систематизирует письма читателей, редактирует и вычитывает мои тексты. Помимо этого, ей случается забивать до отказа холодильник и пополнять запасы кофе. Ну и наконец, взяв на себя обязанности судового врача, она может ворваться в мой кабинет, словно на борт корабля, вернувшегося из дальнего плавания, и буквально замучить меня полезными советами.

– Вон отсюда! – любезно приказывает она. – Пойдите прогуляйтесь по парку, проветритесь немного. Вы часами торчите взаперти!

– Я уже бегал рано утром, – сопротивляюсь я.

– Вам следует регулярно насыщать мозг кислородом!

От нее так просто не отвяжешься.

Эта перепалка стала нашим ежедневным ритуалом. Я послушно выходил на балкон, делал глубокий вдох, заполняя легкие свежим февральским воздухом, после чего, откровенно подкалывая ее, закуривал. Дениз ужасалась и удрученно заявляла мне:

– Знаете что, Жоэль, я, пожалуй, не буду выбрасывать окурки из пепельницы. Так вы поймете хотя бы, как много курите.

Все то время, пока я писал роман, я упрямо соблюдал поистине монашеский распорядок дня, состоявший из трех основных этапов: подъем на рассвете, пробежка, работа до позднего вчера. В каком‐то смысле именно благодаря этой книге я и познакомился со Слоан, моей новой соседкой по этажу. Она переехала сюда недавно, но все обитатели дома только о ней и говорили. Лично я до сих пор еще с ней не пересекался. В то утро, подходя к дому после своего ежедневного марафона, я впервые увидел ее. Она тоже возвращалась с пробежки, и мы вместе вошли в подъезд. Я сразу понял, почему Слоан пользовалась таким успехом – это была молодая женщина, прелестная и обаятельная. Мы вежливо кивнули друг другу и скрылись каждый в своей квартире. Захлопнув за собой дверь, я застыл с открытым ртом. Этой мимолетной встречи мне хватило, чтобы немного в нее влюбиться.

Вскоре мной завладела неотвязная мысль – познакомиться со Слоан.

Первую попытку я предпринял практически на бегу. Слоан выходила бегать почти каждый день, но в разное время. Я часами бродил по парку Бертрана, уже не надеясь с ней встретиться. Потом внезапно она проносилась по какой‐нибудь дальней аллее. Но как правило, я даже не пробовал угнаться за ней и отправлялся ждать ее в подъезде. Я топтался у почтовых ящиков и всякий раз, когда мимо проходили соседи, делал вид, что вынимаю письма. Потом наконец появлялась она, улыбалась мне на ходу, отчего я сразу таял и терялся, и пока я судорожно соображал, что бы выдать такого умного, она исчезала.

Наша консьержка, мадам Арманда, все мне про нее рассказала. Слоан – врач-педиатр, ее мать – англичанка, отец – адвокат, она два года прожила с мужем, но у них не сложилось. Работает в Университетской клинике Женевы то по дневному, то по ночному графику – теперь понятно, почему мне не удавалось вычислить ее расписание.

Поскольку пробежки не принесли желаемого результата, я решил изменить тактику и поручил Дениз понаблюдать в глазок за лестничной площадкой и предупредить меня, когда выйдет Слоан. Заслышав крики Дениз (“Вот она!”), я, весь из себя расфуфыренный и благоуханный, выскакивал из кабинета и как бы случайно возникал на пороге. Но мы только здоровались, не более того. Как правило, она спускалась пешком, что тут же пресекало любую попытку пообщаться. Я шел следом за ней, но что толку? Выйдя на улицу, она мгновенно испарялась. В те редкие дни, когда Слоан садилась в лифт, я терял дар речи и в кабине воцарялось неловкое молчание. В обоих случаях я возвращался домой несолоно хлебавши.

– И что? – спрашивала Дениз.

– И ничего, – бурчал я в ответ.

– Ну вы и осел, Жоэль! Да придумайте же что‐нибудь!

– Я стесняюсь.

– Хватит придуриваться! На экране телевизора вид у вас отнюдь не застенчивый!

– Потому что по телевизору вы видите писателя. А Жоэль совсем другой человек.

– Да ладно, Жоэль, какие проблемы: позвоните ей в дверь, вручите букет цветов и пригласите на ужин. Вам что, лень к цветочнику идти? Хотите, я этим займусь?

Как‐то апрельским вечером я в одиночестве отправился на “Лебединое озеро” в Женевскую оперу. И в антракте, выйдя покурить, столкнулся со Слоан. Мы не успели толком поговорить, потому что прозвенел звонок на второе действие, и она предложила пойти выпить после спектакля. Мы встретились в кафе “Ремор”, в двух шагах от театра. Так Слоан вошла в мою жизнь.

Слоан была красивой, веселой и умной. Мало кто производил на меня такое впечатление. После того вечера в “Реморе” я несколько раз приглашал ее на концерт или в кино. Один раз потащил на вернисаж какой‐то несусветной выставки современного искусства, откуда мы сбежали, умирая со смеху, и пошли ужинать во вьетнамский ресторан, который она очень любила. Пару вечеров мы провели в гостях друг у друга, слушая оперу и беседуя о судьбах мира. Я не мог оторвать от нее взгляда, она сводила меня с ума. Мне нравилось в ней все – как она моргала, как поправляла прядки волос, как мило улыбалась, смущаясь, как ломала пальцы с покрытыми лаком ногтями, прежде чем что‐то у меня спросить.

Вскоре она уже занимала все мои мысли. Настолько, что я совсем забросил работу над книгой.

– По-моему, вы витаете в облаках, бедный мой Жоэль, – говорила Дениз, замечая, что за последнее время я не написал ни строчки.

– Это все Слоан виновата, – оправдывался я, сидя перед выключенным компьютером.

Мне не терпелось снова увидеться с ней и продолжить наши бесконечные разговоры. Я мог без устали слушать ее рассказы о жизни и увлечениях, о прожектах и мечтах. Она любила фильмы Элиа Казана и оперу.

Как‐то раз, довольно много выпив за ужином в квартале Паки, мы оказались в итоге в моей гостиной. Слоан рассматривала на полках книги и безделушки. Она надолго застыла перед пейзажем Санкт-Петербурга, который достался мне от двоюродного деда. Потом внимательно изучила крепкие напитки в баре. Ей очень понравилась рыбина, украшающая бутылку “Белуги”, и я налил нам по рюмке водки со льдом. Я включил радио на канале классической музыки, которую часто слушал по вечерам. Она ехидно спросила, угадаю ли я композитора. Подумаешь, дело, это был Вагнер. Слоан поцеловала меня под звуки “Валькирии”, обняла и прошептала “хочу тебя”.

Нашим отношениям суждено было продлиться два месяца. Два незабываемых месяца. Но мой роман о Бернаре понемногу одержал верх. Сначала я пытался писать ночами, пока Слоан дежурила в клинике. Но чем дальше, тем больше книга увлекала меня. Как‐то вечером она предложила куда‐нибудь пойти, и я впервые ответил ей отказом. “Мне надо работать”, – объяснил я. Тогда Слоан отнеслась к этому с пониманием. Она тоже порой задерживалась с пациентами дольше, чем предполагала.

Вскоре я снова отклонил ее приглашение. Она и тут не рассердилась. Поймите меня правильно: я наслаждался каждым мгновением, проведенным в ее обществе. Но мне казалось, что у нас с ней это навсегда и наши междусобойчики будут длиться вечно. Тогда как писательское вдохновение могло вмиг улетучиться, и я просто не имел права упускать его.

Наша первая размолвка произошла как‐то ночью, в середине июня, когда, разжав объятия, я встал с ее кровати и оделся.

– Ты куда? – спросила она.

– Домой, – ответил я, как будто это само собой разумелось.

– Ты не останешься со мной?

– Нет, я хочу поработать.

– То есть зашел потрахаться и свалил?

– Мне надо хоть немного продвинуться, – возразил я с виноватым видом.

– Ты что, так и будешь писать как заведенный! – разозлилась она. – Ты сидишь над романом все дни напролет, даже по выходным! Это уже ни в какие ворота не лезет! А меня совсем забыл.

Я чувствовал, что наша любовь грозит угаснуть так же стремительно, как вспыхнула. Надо было действовать. Поэтому несколько дней спустя, накануне отъезда в десятидневный промотур по Испании, я повел Слоан ужинать в ее любимый японский ресторан на крыше “Отеля де Берг”, со сказочным видом на женевскую гавань. Мы прекрасно провели время. Я пообещал ей, что роману о Бернаре предпочту “наш с ней”, без конца повторяя, как она мне дорога. Мы даже помечтали, что в августе вместе съездим в нашу обожаемую Италию. Вот только куда – в Тоскану или в Апулию? Мы договорились заняться отпускными планами, как только я вернусь из Испании.

Мы просидели в ресторане до часа ночи, пока он не закрылся. Хотя лето только начиналось, ночь выдалась очень теплой. За ужином меня не покидало странное ощущение, что Слоан чего‐то от меня ждет. И только теперь, когда мы собрались уходить и я встал, а служащие поспешили вымыть террасу вокруг нас, Слоан спросила:

– А ты забыл, да?

– Что я “забыл”?

– У меня сегодня день рождения…

По моему оторопелому виду она поняла, что не ошиблась. И в ярости ушла. Я попытался удержать ее, рассыпаясь в извинениях, но она села в единственное свободное такси у входа в отель, а я остался стоять на ступеньках, один, как дурак, под насмешливыми взглядами парковщиков. Пока я добрался до своей машины, пока доехал до дома 13 на проспекте Альфреда Бертрана, Слоан уже успела вернуться к себе, отключила телефон и не пожелала открыть мне дверь. На следующий день я улетел в Мадрид и в течение всего моего пребывания там бесконечно оставлял ей сообщения и писал мейлы, но ответа не получил. У меня не было от нее никаких вестей.

Я вернулся в Женеву утром в пятницу, 22 июня, и узнал, что Слоан меня бросила.

В роли вестника выступила Арманда, наша консьержка. Она перехватила меня, как только я вошел в дом.

– Вам письмо, – сказала она.

– Да?

– От вашей соседки. Она не захотела опустить его в ящик, потому что ваша помощница читает всю почту.

Я сразу вскрыл конверт. В записке было всего несколько строк:

Жоэль,

у нас ничего не выйдет.

До скорого.

Слоан

Ее слова ранили меня в самое сердце. Опустив голову, я поднялся к себе в надежде, что хотя бы Дениз скрасит на время мое существование. Дениз, милейшая особа, от которой муж ушел к другой, – символ современного одиночества. А лучшее лекарство от одиночества, как известно, общение с тем, кто еще более одинок! Но я столкнулся с ней на пороге своей квартиры. Дениз явно собралась уходить, притом что не было еще и двенадцати.

– Вы куда? – спросил я, даже не поздоровавшись.

– Здравствуйте, Жоэль, я же говорила, что сегодня уйду пораньше. У меня самолет в три часа.

– Самолет?

– Только не говорите мне, что опять все забыли! Мы же обсудили мой отпуск до вашего отъезда в Испанию. Мы с Риком летим на две недели на Корфу.

С Риком Дениз познакомилась по интернету.

Мы и правда говорили с ней об их поездке. У меня это совершенно вылетело из головы.

– Слоан меня бросила, – объявил я.

– Я знаю и очень вам сочувствую.

– То есть как вы знаете?

– Консьержка прочла письмо, которое Слоан ей для вас оставила, и все мне рассказала. Я не рискнула потревожить вас в Мадриде.

– И тем не менее решили уехать?

– Я не намерена отменять отпуск только потому, что от вас ушла очередная подружка! Да вы в два счета найдете ей замену. Вам все бабы глазки строят. Ладно, увидимся через две недели. Оглянуться не успеете! Кроме того, я обо всем позаботилась, голодать не будете. Смотрите!

Дениз поспешно повела меня на кухню. Узнав о моем разрыве со Слоан, она поняла, что я надолго засяду дома. Очевидно опасаясь, что в ее отсутствие я вообще прекращу принимать пищу, она накупила еды на полк солдат, забив провизией все сверху донизу, от кухонных шкафов до морозилки.

После чего она ушла. Бросив меня в полном одиночестве. Я сварил себе кофе и сел за длинную стойку из черного мрамора, вдоль которой стояли в ряд высокие стулья, безнадежно пустые. На этой кухне могли поместиться десять человек, но увы, кроме меня тут никого не было. Я потащился в кабинет и долго маялся там, разглядывая наши со Слоан фотографии. Потом взял карточку из плотной бумаги, вывел на ней имя Слоан и, поставив дату, чтобы запечатлеть ужасный миг расставания, приписал: “22.6 – забыть этот день”. Но мне никак не удавалось выкинуть ее из головы. Все здесь напоминало о ней. Даже диван в гостиной, где я в конечном итоге развалился, напомнил мне, как всего пару месяцев назад на этом месте, вот на этих вот подушках, у меня начался самый потрясающий в жизни роман, который я умудрился пустить под откос.

Я буквально бил себя по рукам, чтобы не постучаться к Слоан и не позвонить ей. К вечеру мне стало совсем невмоготу, и я уселся на балконе, куря сигарету за сигаретой, в надежде, что Слоан тоже покажется и мы “случайно” увидимся. Но мадам Арманда, выйдя погулять с собакой, заметила меня снизу и, обнаружив все на том же месте, когда вернулась через час, крикнула, приближаясь к подъезду: “Зря ждете, Жоэль! Ее нет. Она уехала в отпуск”.

Я вернулся в кабинет. Мне просто необходимо было сбежать отсюда. Я полагал, что, оказавшись на время далеко от Женевы, перестану думать о Слоан. Мне хотелось спокойствия и безмятежности. И тут на столе, в ворохе заметок о Бернаре, мне попалось на глаза упоминание о Вербье. Он обожал это место. Почему бы и мне туда не отправиться – насладиться альпийской тишиной и хоть немного прийти в себя. Какая прекрасная мысль. Я включил компьютер, вошел в интернет и почти сразу попал на сайт легендарного “Паласа Вербье”. Быстро прокрутив выложенные там фотографии, я понял, что нашел свое счастье: залитая солнцем терраса, бассейн с джакузи, вид на фантастические пейзажи, интимный полумрак в гостиничном баре, уютные салоны и роскошные люксы с камином. Самое оно. Я нажал “Забронировать” и быстро вписал даты.

Вот так все и началось.

Глава 2<emphasis>Отпуск</emphasis>

В субботу, 23 июня 2018 года, на рассвете, загрузив чемодан в багажник своей машины, я двинулся в сторону Вербье. На горизонте вставало солнце, окутывая пустынные женевские улицы густо-оранжевой дымкой. Переехав Рону по мосту Монблан, я пронесся по цветущим набережным до квартала ООН и вырулил на автостраду по направлению к Вале.

Это раннее летнее утро привело меня в восхищение: небо переливалось чудесными красками, пейзажи по обе стороны шоссе виделись мне еще более буколическими, чем обычно, деревеньки, разбросанные среди виноградников над Женевским озером, так и просились на открытку. Я свернул с автострады в Мартиньи и поехал по узкой извилистой дороге, которая после Ле-Шабля вьется серпантином вверх до самого Вербье.

Через полтора часа я прибыл на место. Утро только занималось. Следуя указателям, я выехал по главной улице прямо к “Паласу”. Он был расположен сразу за чертой города (в нескольких минутах ходьбы от него), но все же на достаточном расстоянии, чтобы почувствовать себя вдали от всего, любуясь восхитительным видом на Валь‐де-Бань. “Палас Вербье”, типичный горный отель, с башенками и широкой покатой крышей, утопал в зелени, возвышаясь над стеной соснового бора.

В “Паласе” меня встретили очаровательные предупредительные сотрудники. Тут все буквально источало умиротворение, и мне сразу стало хорошо. Пока я заполнял формуляр на стойке регистрации, кто‐то из служащих спросил:

– Вы ведь писатель, верно?

– Да.

– Ваше присутствие большая честь для нас. Я прочел все ваши книги. Вы приехали писать новый роман?

– Только не это! – засмеялся я. – Я приехал отдохнуть. Отпуск, отпуск, отпуск!

– Думаю, вам у нас понравится, мы приготовили для вас один из лучших люксов. Номер 623.

Портье, забрав мои чемоданы, сопроводил меня на шестой этаж. Следуя за ним по коридору, я смотрел, как мелькают двери с номерами. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что одного явно недостает: 620, 621, 621‐бис, 623!

– Странно, – заметил я, – шестьсот двадцать второго вообще тут нет.

– Да, – ответил портье, не утруждая себя объяснениями.

Номер 623, оформленный в современном стиле, удачно контрастировавшем с общей атмосферой “Паласа”, превзошел все мои ожидания. Там была гостиная с большим диваном и камином, кабинет с видом на долину и просторный балкон. Из спальни с огромной кроватью дверь вела в гардеробную, за которой располагалась отделанная мрамором ванная комната с душевой кабинкой и гигантской ванной.

Обойдя свои владения, я задумался о странной истории с нумерацией комнат, которая не давала мне покоя.

– Почему же 621‐бис вместо 622? – спросил я портье, когда он внес мои вещи.

– Вероятно, ошибка, – ответил он лаконично.

Трудно сказать, действительно ли он ничего не знал или намеренно умалчивал о чем‐то. Во всяком случае он явно не испытывал особого желания продолжать этот разговор.

– Могу я еще чем‐нибудь быть вам полезен? Если пожелаете, я пришлю вам служащего распаковать багаж.

– Нет, большое спасибо, справлюсь сам.

Я сунул ему чаевые, и он мгновенно испарился. Подгоняемый любопытством, я отправился осматривать коридор: не считая соседнего номера, других “бис” на моем этаже не наблюдалось. Забавно. Но я решил не думать об этом. В конце концов, я в отпуске.

В свой первый день в Вербье я прогулялся по лесу до горного ресторанчика, где и пообедал, любуясь великолепным ландшафтом. Вернувшись в отель, я не преминул испробовать термальный бассейн, после чего долго читал.

Вечером, перед ужином в ресторане “Паласа”, я зашел выпить скотч в баре. Сев у стойки, я завел беседу с барменом, который оказался неиссякаемым источником пикантных историй о постояльцах. Вот тут я впервые ее и увидел: женщина моих лет, очень красивая, судя по всему, без спутника, села у противоположного конца стойки, заказав “драй мартини”.

– А это кто? – спросил я бармена после того, как он ее обслужил.

– Скарлетт Лонас. Клиентка отеля, приехала вчера. Она из Лондона. Довольно милая. Ее отец – английский аристократ, лорд Лонас, не слышали? Она идеально говорит по‐французски, сразу видно, что образованная. Видимо, сбежала от мужа и скрывается тут.

В тот вечер я встретился с ней дважды.

Сначала в ресторане – мы ужинали почти рядом, нас разделяло всего несколько столиков. Потом совершенно неожиданно, около полуночи, выйдя покурить на балкон, я обнаружил, что она занимает соседний номер. А я‐то считал, что совсем одинок в отливающей синевой ночи. У меня в руке была привезенная из Женевы фотография Бернара. Опершись на парапет, я закурил и печально посмотрел на снимок. Внезапно чей‐то голос вывел меня из задумчивости: “Добрый вечер!”

Я подскочил. Она окликнула меня со смежного балкона. Я и не заметил, что она сидела совсем рядом, в летнем соломенном кресле.

– Извините, я вас напугала, – сказала она.

– Никак не ожидал, что кто‐нибудь составит мне компанию в столь поздний час, – ответил я.

Она представилась:

– Меня зовут Скарлетт.

– Меня – Жоэль.

– Я знаю, кто вы. Писатель. Тут все только о вас говорят.

– Как правило, это дурной знак, – отозвался я.

Она улыбнулась. Чтобы она вдруг не исчезла, я предложил ей сигарету. Она кивнула. Я протянул ей пачку и поднес зажигалку.

– Что же привело вас сюда, писатель? – спросила она, затянувшись.

– Захотелось воздухом подышать, – ответил я уклончиво. – А вас?

– Мне тоже захотелось воздухом подышать. Я оставила свою лондонскую жизнь, работу, мужа. В поисках перемен. А кто это у вас на снимке?

– Мой издатель, Бернар де Фаллуа. Он умер полгода назад. Он много значил для меня.

– Сочувствую.

– Спасибо. Мне никак удается поставить точку в этой истории.

– Должно быть, очень досадно для писателя.

Я заставил себя улыбнуться, но по моему лицу она поняла, что мне не до смеха.

– Простите, я неудачно пошутила.

– Не страшно. Бернар умер на девяносто втором году жизни, так что он имел полное право нас бросить. Мне придется привыкать к его отсутствию.

– Горе не подчиняется правилам.

Лучше не скажешь.

– Бернар был великим издателем. Но это еще не все. Он был великим человеком, наделенным массой достоинств, и в своей издательской карьере прожил несколько жизней. Сам писатель и редкий эрудит, он проявил себя умелым бизнесменом, невероятно харизматичным, с поразительным даром убеждения – стань он адвокатом, вся парижская адвокатура пошла бы по миру. В свое время Бернар возглавлял самые крупные издательские группы Франции, его побаивались и уважали, он водил дружбу со многими известными философами и интеллектуалами тех лет, ну и с действующими политиками тоже. Он царил над Парижем, а потом, с годами, отошел в тень, ничуть не утратив своего магического ореола – он создал собственное издательство, по своему образу и подобию – небольшое, скромное, авторитетное. Гениальный, любопытный, радостный, лучезарный – таким я узнал Бернара, когда он взял меня под свое крыло. О таком учителе я всегда мечтал. Его речь была блестящей, остроумной, живой и глубокой. Даже его смех был мудрым. Казалось, ему ведомы все тайные механизмы человеческой комедии. Рядом с ним хотелось жить, он сиял как звезда в ночи.

– Незаурядным человеком был, видимо, ваш Бернар, – сказала Скарлетт.

– Конечно, – подтвердил я.

– Писатель – все‐таки захватывающая профессия…

– Вот и моя недавняя подружка так говорила, пока не познакомилась со мной поближе.

Скарлетт засмеялась:

– Я правда так думаю. По-моему, все жаждут написать роман.

– Не уверен.

– За себя я ручаюсь.

– Ну так вперед, – предложил я. – Вам понадобится всего лишь карандаш и стопка бумаги, и перед вами откроется мир, полный чудес.

– Я не знаю, с чего начать. Да и где взять идею для романа.

Я докурил и уже собирался вернуться в комнату, но она остановила меня, и я, признаться, не сильно расстроился.

– Как у вас рождается идея романа? – спросила она.

Я подумал, прежде чем ответить:

– Принято считать, что роман начинается с идеи. На самом деле роман начинается, прежде всего, с желания писать. Это желание захлестывает вас с головой, отвлекает от всего остального, и ничто не в силах ему воспрепятствовать. Эту вечную жажду я бы назвал писательским недугом. Можно сочинить лучшую в мире интригу, но если вам неохота писать, она просто не пригодится.

– А как сочинить интригу?

– Хороший вопрос, доктор Ватсон. Начинающие авторы часто ошибаются, полагая, что сюжет состоит из собранных воедино фактов. Ну, выдумал персонажа, вписал его в некую ситуацию, и пошло-поехало.

– Действительно, – согласилась Скарлетт. – У меня, кстати, возникла как‐то одна идея: девушка выходит замуж и перед первой брачной ночью убивает мужа в гостиничном номере. Но мне так и не удалось ее развить.

– Потому что это всего лишь нанизывание разрозненных фактов, как я и говорил. А ведь интрига по определению должна состоять из вопросов. Для начала представьте всю канву повествования в вопросительной форме. Почему ваша героиня убивает мужа в первую брачную ночь? Кто она такая? Кто ее муж? Какова история их любви? Почему они поженились? Где они поженились?

Скарлетт ответила, не задумываясь:

– Муж был невероятно богат и чудовищно скуп. Она мечтала о сказочной свадьбе с белыми лебедями и фейерверком, а получила дешевую вечеринку в захудалом отеле. Обезумев от ярости, она его убила. Если судьей будет женщина, она учтет смягчающие обстоятельства – ведь нет ничего хуже мужа-скупердяя.

Я расхохотался:

– Вот видите, стоило сформулировать историю в виде вопросов, как вам открылось бесконечное число возможностей. Из ваших ответов все персонажи, места и действия возникнут сами собой. Вы уже обрисовали в общих чертах образы мужа и жены. И даже продолжили интригу, воображая судебное разбирательство. А в чем, собственно, суть дела? В убийстве? Или в процессе над женой? Ее оправдают? Магия литературы заключается в том, что если любой факт, все равно какой, увенчать вопросительным знаком, он распахнет перед вами двери в пространство романа.

– Все равно какой? – недоверчиво переспросила Скарлетт, словно подначивая меня.

– Все равно. Давайте разберем конкретный пример. Если я не ошибаюсь, вы поселились в номере 621‐бис?

– Совершенно верно.

– А я в номере 623. Ваша дверь идет следом за 621‐й. Я прошел весь этаж и убедился, что номера 622 не существует. Это факт. Почему в “Паласе Вербье” на месте люкса 622 находится 621‐бис? Вот вам и интрига. И завязка романа.

Скарлетт радостно улыбнулась, явно увлекаясь игрой.

– Не обольщайтесь, – тут же осадила меня она, – возможно, этому найдется вполне рациональное объяснение. Иногда в отелях изымают тринадцатые номера в угоду суеверным клиентам.

– Если сразу обнаружится рациональное объяснение, – сказал я, – то интрига угаснет и роман не состоится. И вот тут на сцену выйдет писатель: чтобы роман осуществился, ему придется слегка раздвинуть границы рационального, подняться над действительностью, а главное, изобрести интригу там, где ее нет.

– И как бы вы поступили с нашим гостиничным номером? – спросила Скарлетт, сомневаясь, что правильно меня поняла.

– В книге писатель в поисках объяснения пойдет расспрашивать консьержа.

– Так пошли! – предложила она.

– Прямо сейчас?

– Конечно, прямо сейчас!

– Номер 621‐бис – это наш фирменный знак, – сообщил консьерж, удивленный, что мы явились среди ночи с таким вопросом. – Когда отель строился, табличку с номером 621 по ошибке повесили на две двери. Конечно, чтобы уладить это недоразумение, достаточно было бы просто заменить одну из них на 622. Но тогдашний владелец “Паласа”, Эдмон Роз, опытный бизнесмен, предпочел добавить “бис” к цифрам 621.

Что, разумеется, заинтриговало клиентов, все стали проситься именно в этот люкс, воображая, что в нем есть что‐то особенное. Трюк этот срабатывает до сих пор, и лишнее тому доказательство – тот факт, что вы не поленились спуститься в такой поздний час, чтобы узнать, в чем загвоздка.

Когда мы вернулись на шестой этаж, Скарлетт сказала:

– Значит, номер 621‐бис – это ошибка строителей.

– Только не для романиста, иначе история закончится, толком не начавшись. В романе консьерж лжет, чтобы запустить интригу. А почему он лжет? Чем на самом деле интересен таинственный люкс 621‐бис? Что там могло произойти, чтобы в отеле это так тщательно скрывали? Вы выстраиваете сюжет, отталкиваясь от обычной ситуации.

– И что теперь? – спросила Скарлетт.

– А теперь, – отшутился я, – копайте сами. Я пошел спать.

Я был далек от мысли, что только что испортил себе отпуск.

В девять утра меня разбудил стук в дверь. Я пошел открывать, это была Скарлетт. Она изумилась, увидев мою заспанную физиономию.

– Вы что, спали, писатель?

– Да, я же в отпуске. Может, вы слышали, это такой период, когда вас все оставляют в покое.

– Ну раз так, ваш отпуск закончился, – сообщила она, переступив порог с толстой книгой под мышкой. – Я нашла разгадку вашей так называемой интриги. “Почему в «Паласе Вербье» на месте номера 622 находится 621‐бис?” А потому, что там произошло убийство!

– Что? С чего вы взяли?

– Рано утром я зашла в кафе в центре Вербье, чтобы опросить посетителей. И некоторые из них согласились со мной поговорить. Можно мне кофе, будьте добры.

– Простите?

– Кофе, please! Рядом с мини-баром стоит кофемашина. Вы заряжаете в нее капсулу, нажимаете на кнопку, и в чашку – о чудо! – льется кофе. Вы будете поражены.

Она совершенно очаровала меня. Я тут же послушно сделал нам два эспрессо.

– Ничто не указывает на связь между убийством и закавыкой с номером 621‐бис, – возразил я, протягивая ей чашку.

– Подождите, это еще не все. – Скарлетт открыла книгу, которую принесла с собой.

– Что это? – спросил я, садясь рядом с ней.

– История “Паласа”, – ответила она, перелистывая страницы. – Я отрыла ее в местной книжной лавке.

Скарлетт задержалась на снимке архитектурного плана отеля и ткнула в него пальцем:

– Шестой этаж. Нам везет! Посмотрите, вот наш коридор, и с номерами тут пока что все в порядке. Они преспокойно следуют друг за другом! И 622‐й на своем месте, между 621‐м и 623‐м.

Я с изумлением убедился, что Скарлетт права.

– И что скажете? – спросил я, будучи уверен, что она уже придумала объяснение.

– Скажу, что убийство произошло в номере 622, и дирекция отеля решила просто стереть из памяти это событие.

– Это всего лишь гипотеза.

– И мы ее проверим. У вас есть машина?

– Да, а что?

– Ну так в путь, писатель!

– Что значит “в путь”? Куда вы намылились?

– В архивы “Нувеллиста” – это тут главная ежедневная газета.

– Сегодня воскресенье, – заметил я.

– Я позвонила в редакцию. Они работают по воскресеньям.

Мне нравилась Скарлетт. Только поэтому я и повез ее в Сьон, в часе езды от нас, где располагалась редакция “Нувеллиста”.

Дежурная на входе предупредила, что доступ в архивы открыт только подписчикам.

– Придется подписаться, – объявила Скарлетт, пихнув меня локтем.

– Я‐то тут при чем?

– Давайте, писатель, некогда препираться, оформите, пожалуйста, подписку!

Я безропотно вынул кредитную карточку, и нас пропустили в архивный зал. У меня в воображении уже возник пыльный подвал, забитый снизу доверху стопками старых газет, но мы попали в небольшую комнату с четырьмя компьютерами. Все архивы были переведены в электронный вид, что нам сильно облегчило жизнь. Мы сели перед монитором, и нескольких ключевых слов, набранных Скарлетт, хватило, чтобы выскочила целая подборка статей. Она кликнула наугад и испустила победный крик. Интересующее нас дело обсуждалось на первой полосе. Под фотографией “Паласа Вербье” и припаркованных перед ним полицейских машин мы прочли:

УБИЙСТВО В “ПАЛАСЕ”

Вчера, в воскресенье, 16 декабря, клиент “Паласа Вербье” был найден убитым в номере 622. Тело обнаружил официант, когда принес завтрак.

Глава 3Начало

Воскресенье, 9 декабря, за 7 дней до убийства

Самолет безнадежно застрял на летном поле в Мадриде. Командир корабля объявил по громкой связи, что ввиду сильного снегопада женевский аэропорт закрыт, но очистка полосы много времени не займет. Они смогут взлететь максимум через полчаса.

Эта канитель для большинства его попутчиков оказалась лишь незначительным неудобством, но Макер Эвезнер, пассажир бизнес-класса, сидевший в первом ряду, явно очень расстроился. Непрерывно поглядывая в иллюминатор, он залпом выпил принесенный стюардессой бокал шампанского, чтобы скрасить ожидание. Макер нервничал. Что‐то случилось. Он был уверен, что задержка рейса вызвана отнюдь не снегопадом – просто они наконец его выследили. И арестуют сейчас прямо на борту. Почему‐то он не удивился. Его загнали в угол как крысу. Отсюда не сбежишь. Внезапно Макер увидел, что к его самолету мчится полицейский автомобиль с включенной мигалкой. У него екнуло сердце. Вот он и попался.

•

Накануне, во второй половине дня.

Центр Мадрида, квартал Саламанка

Макер и Перес вышли из метро на станции “Серрано”. Они вычислили информатора и, забрав у него документы, поспешили в метро – этот путь показался им надежнее. Но, выскочив из вагона, Перес почему‐то решил, что за ними следят. Поднимаясь по лестнице на улицу, он убедился, что прав.

– Не оборачивайся, – велел он Макеру. – Нас уже какое‐то время ведут два типа.

По его голосу Макер понял, что дело плохо. Притом что их учили подмечать все странности вокруг. Такая рассеянность дорого им обойдется.

Макер почувствовал прилив адреналина.

– Иди направо, – сказал Перес. – Я налево. Встретимся попозже в квартире.

– Я тебя не брошу!

– Быстрее! – велел Перес. – Делай, что я говорю! Список‐то у тебя!

Они разделились. Макер быстрым шагом пошел направо. Рядом таксист как раз высадил клиента, и он поспешно сел в освободившуюся машину. Шофер тронулся с места, и Макер обернулся: Перес исчез из виду.

Макер попросил высадить его на площади Пуэрта-дель-Соль и растворился в толпе туристов. Он забежал в магазин одежды и появился оттуда полностью преобразившимся – на случай, если они уже располагали его приметами. Не понимая, как поступить, он в конце концов позвонил по экстренному номеру. Он воспользовался им впервые за двенадцать лет. Неподалеку от квартала Ретиро он зашел в телефонную будку и набрал номер, который знал наизусть. Он назвал себя, и его переключили на Вагнера, который сообщил ему неприятную новость:

– Переса арестовала испанская полиция. Но им нечего ему предъявить. Тем более у него дипломатический паспорт.

– Список у меня, – сказал Макер. – Мы не ошиблись – это был он.

– Отлично. Сожгите список и в точности следуйте протоколу. Сейчас возвращайтесь к себе, а завтра, как и планировалось, улетайте в Женеву. Не волнуйтесь. Все будет нормально.

– Хорошо.

Прежде чем разъединиться, Вагнер заметил с каким‐то даже радостным оживлением, что никак не вязалось с серьезностью ситуации:

– Кстати, раз уж вы позвонили, о вас пишут в прессе. Считайте, что это официальное подтверждение.

– Знаю, – ответил Макер, раздраженный легкомысленным тоном собеседника.

– Поздравляю!

И разговор на этом прервался.

Следуя полученным инструкциям и приняв все меры предосторожности, Макер вернулся на съемную квартиру и сжег список. Он ужасно корил себя за то, что согласился на эту командировку, наверняка последнюю. Да, и несомненно, лишнюю. Ему было что терять: жену, беззаботную жизнь и карьеру. Через неделю он станет президентом их семейного банка, одного из крупнейших частных банков Швейцарии. Кто‐то, видимо, проболтался, и информация о его назначении появилась сегодня в воскресном выпуске “Трибюн де Женев”. Все тут же бросились писать ему поздравительные сообщения. Все, за исключением его жены Анастасии, которая осталась в Швейцарии. Под разными предлогами он не брал ее с собой в такого рода поездки.

•

Полицейский автомобиль, несущийся по летному полю мадридского аэропорта, миновал его самолет и, не останавливаясь, поехал дальше по дороге для спецтранспорта. Ложная тревога. Макер, расслабившись, откинулся на спинку кресла. Наконец самолет вздрогнул и медленно покатился к взлетной полосе.

Когда через пару минут они наконец оторвались от земли, Макер, почувствовав себя в безопасности, испустил вздох облегчения. Он попросил водку с орешками и выудил свежий номер “Трибюн де Женев” из кипы предложенных газет. В разделе экономики он обнаружил свою фотографию:

В СУББОТУ МАКЕР ЭВЕЗНЕР БУДЕТ

НАЗНАЧЕН ПРЕЗИДЕНТОМ ЭВЕЗНЕР-БАНКА

Прочь сомнения! Макер Эвезнер, единственный наследник семьи Эвезнер, в 41 год возглавит самый крупный частный банк Швейцарии. Эту информацию нам косвенно подтвердил один из его топ-менеджеров, пожелавший остаться неизвестным. “Только Эвезнер может управлять Эвезнер-банком”, – отметил он.

Макер заказал еще одну рюмку водки, которая его и добила. Он задремал.

Ему казалось, он закрыл глаза всего на несколько минут, но, очнувшись, понял, что самолет уже заходит на посадку. За бортом виднелись резные контуры Женевского озера и городские огни. Шел сильный снег, в воздухе кружились белые хлопья. Зима пришла рано, и вся Швейцария вмиг побелела. Рейс из Мадрида приземлился в Женеве одним из первых после длительного перерыва в полетах из‐за погодных условий.

В полдесятого вечера самолет коснулся только что расчищенной посадочной полосы. Макер с чемоданчиком в руке быстро выбрался из хитросплетения коридоров аэропорта, который он знал как свои пять пальцев. В зоне прилета он с беспечным видом продефилировал мимо таможенников, не задавших ему ни единого вопроса.

Из-за метели, застопорившей авиаперелеты на целый час, на выходе из аэропорта в ожидании редких пассажиров стояла длинная вереница такси. Макер сел в самую первую машину. Водитель отвлекся от газеты, которую как раз долистал до конца.

– Шоссе Рют, Колоньи, – сказал Макер.

Пристально посмотрев на пассажира в зеркало заднего вида, таксист помахал свежим выпуском “Трибюн де Женев”:

– Это же про вас пишут, да?

Макер усмехнулся, польщенный тем, что его узнают.

– Про меня.

– Какая честь, месье Эвезнер, – воскликнул водитель, уважительно глядя на него. – Не каждый день ко мне садится звезда финансового мира.

Макер, рассматривая свое отражение в окне, не смог сдержать улыбки. Вот он и достиг пика карьеры. К черту мадридские страхи: опасность позади, его ждет светлое будущее. Он предвкушал завтрашний день в банке. Ему прямо не терпелось увидеть, как вытянутся у них рожи! Даже если его назначение на должность президента было решено несколько месяцев назад, сегодняшняя статья не пройдет незамеченной. Все тут же начнут его обхаживать. Осталось потерпеть пару дней – в субботу вечером, во время Большого корпоративного уикенда Эвезнер-банка в Вербье, его изберут главой этого достославного учреждения.

Такси поехало по улице Сервет, потом по улице Шантпуле к мосту Монблан. Берега озера переливались всеми цветами радуги. В ореоле снежинок вздымался величественным плюмажем знаменитый фонтан “Же д’О”, символ города. Женева, сверкающая сквозь снежную дымку рождественской иллюминацией, выглядела феерически. Вокруг все казалось таким спокойным и безмятежным.

Теперь они ехали по набережной Генерала Гизана в сторону Колоньи, фешенебельного пригорода Женевы, где Макер жил со своей женой Анастасией в великолепном особняке с парком и видом на озеро.

На кухне Эвезнеров в этот момент их домработница Арма проверила жаркое из телятины, которое томилось уже несколько часов, окруженное ее любовью и заботой. В самый раз. Она бросила восхищенный взгляд на статью в газете, лежавшей рядом на столешнице, – ей приятно было готовить в хорошей компании. Вот и официальное подтверждение: в следующую субботу хозяина изберут президентом банка! Она так им гордилась. Она вообще‐то не работала по выходным, но, углядев вчера газету со статьей в своем любимом кафе, решила встретить его ужином по возвращении из Мадрида. Арма знала, что он будет один, потому что его жена уехала на уикенд к подруге (медем Анастасия не любила оставаться в одиночестве в их большом особняке, когда Макер уезжал в командировку). Арме было грустно при мысли, что он вернется в пустой дом и ему не с кем будет отпраздновать эту прекрасную новость.

Завидев фары машины, она выбежала ему навстречу, не успев даже накинуть пальто, хотя шел снег.

– Про вас написали в газете! – возопила она, гордо размахивая статьей перед носом Макера, вылезавшего из такси.

– Арма, – удивился он, – что вы здесь делаете в воскресенье?

– Я не хотела, чтобы вы вернулись в темный дом и к тому же остались без ужина.

Он тепло улыбнулся ей.

– Вы теперь официальный Президент! – ликовала Арма.

Таксист вынул из багажника чемоданчик Макера, она сразу схватила его и поспешила в дом. Когда такси выехало за ворота, в свете фар появился мужчина. Водитель затормозил и опустил стекло.

– Я сделал все, как вы велели, – доложил он незнакомцу, которому, казалось, снегопад был нипочем.

– Вы показали ему статью?

– Да, я в точности следовал инструкциям, – торжественно поклялся таксист, в ожидании вознаграждения. – Я притворился, что узнал его, как вы и просили.

Мужчина с довольным видом вручил ему несколько стофранковых купюр, и таксист немедленно уехал.

Макер сел за стол на кухне, и Арма подала ему щедрый кусок жаркого. Он был встревожен. Главным образом из‐за Анастасии. Он отправил ей сообщение, предупредив, что уже в Женеве. Она ответила лаконично:

Рада, что твоя поездка прошла хорошо. Поздравляю со статьей в “Трибюн”. Вернусь завтра, побаиваюсь садиться за руль в такой снег.

Макер задумался, кто кому врет. Сам он блефовал уже двенадцать лет. Двенадцать лет он сгорал от желания поделиться с ней своим секретом.

Арма прервала его размышления.

– Я так рада за вас, мисье, – сказала она. – Я чуть не прослезилась, когда увидела статью. Президент банка! В Мадрид вы ездили по работе?

– Да, – солгал Макер.

Мысли его явно были далеко, и он не обращал никакого внимания на Арму. В конце концов она принялась чистить кастрюли, ругая себя на чем свет стоит. Вот дура, надо было ей лезть со своим ужином! Она‐то думала, что доставит ему удовольствие. В кои‐то веки провели бы вместе вечерок. Но ему на нее плевать с высокой колокольни. Он даже не заметил, что она побывала у парикмахера и накрасила ногти. Арма решила уйти.

– Если я вам больше не нужна, мисье, я пойду домой.

– Конечно, идите, Арма, и спасибо за вкуснейший ужин. Не будь вас, я лег бы спать на голодный желудок. Вы просто сокровище. Кстати, вы не забыли, что будете мне нужны на следующие выходные?

– На все выходные? – испугалась Арма.

– Ну да, я же уезжаю на Большой корпоративный уикенд нашего банка, и жен не приглашают. Меня мучает совесть, что снова придется бросить тут Анастасию. Два уикенда подряд это уж чересчур… Вы же знаете, она терпеть не может сидеть в одиночестве в этом огромном доме. Вы могли бы даже переночевать в комнате для друзей… ей так будет спокойнее.

– Но вы же отпустили меня со следующей пятницы, – напомнила Арма. – Я собиралась уехать до понедельника.

– Ах, черт возьми, я совершенно забыл! Вы не могли бы отменить поездку? Пожалуйста, я должен быть уверен, что с Анастасией дома кто‐то есть. И потом, она, возможно, захочет пригласить гостей, хорошо бы вы занялись хозяйством и приготовили ужин. Я вам заплачу вдвойне за каждый час, проведенный здесь с пятницы до вечера воскресенья.

Она бы, конечно, не согласилась ни за какие коврижки. У нее были намечены очень важные дела на тот уикенд. Но поскольку она ни в чем не могла отказать мисье, пришлось ей уступить скрепя сердце.

Когда Арма ушла, Макер заперся в своем будуаре, как он его называл, – небольшой комнатке на первом этаже, служившей ему кабинетом. Там он снял со стены картину (акварель c видом Женевы), за которой скрывался небольшой сейф. Он набрал шифр, известный только ему, и открыл дверцу. Внутри лежал один-единственный предмет – тетрадь. Последние несколько недель он рассказывал на ее страницах свою тайную жизнь. На всякий случай. Пусть хоть кто‐нибудь о ней узнает. С недавних пор он чувствовал, что за ним следят. Пасут. События в Мадриде, похоже, подтверждали его правоту. За эти двенадцать лет ему часто приходилось рисковать. Поэтому он и принял решение обо всем написать, чем черт не шутит.

Макер пролистал тетрадь – первые страницы были сплошь покрыты столбцами цифр и денежных сумм, как в заурядном бухгалтерском отчете. Если тетрадь попадет в чужие руки, злоумышленник подумает, что это, например, незадекларированные доходы. Но цифры нужны были для отвода глаз. Следующие страницы, пустые на первый взгляд, были на самом деле густо исписаны. Для пущей надежности Макер пользовался симпатическими чернилами. Этот прием был стар как мир, но лучше пока ничего не изобрели; вооружившись перьевой ручкой без чернил, он окунал кончик пера в воду с лимонным соком, и по мере того, как он писал, его исповедь испарялась на глазах. Страницы казались девственно чистыми. Если когда‐нибудь ему захочется восстановить невидимый текст, достаточно будет поднести тетрадь к источнику света и тепла, и его история сразу проявится.

Поначалу это упражнение давалось ему с трудом, но вскоре он набил руку, и дело пошло быстрее – даже не видя текста, Макер писал вполне разборчиво. Он открыл тетрадь, по загнутому уголку нашел место, где остановился, и окунул перо в мисочку с разбавленным лимонным соком. Он не заметил тени, съежившейся совсем рядом в темноте парка, – кто‐то внимательно наблюдал за ним в окно будуара.

Неизвестный простоял неподвижно больше часа, не спуская глаз с Макера. Он смотрел, как тот пишет, потом убирает тетрадь в сейф за картиной и выходит из комнаты – наверняка уже спать, учитывая поздний час.

Тогда незнакомец тоже растворился во тьме, бесшумно и незаметно прокрался к ограде и перемахнул через нее. Снег, который валил не переставая, любезно засыпал его следы. Выйдя на шоссе Рют, он сел в машину, припаркованную на обочине. Вокруг было пусто. Он завел мотор, отъехал на достаточное расстояние и остановился, чтобы позвонить.

– Он вернулся и ни о чем не подозревает, – заверил он своего собеседника. – Я даже попросил таксиста, чтобы он поговорил с ним о публикации в газете.

– Отличная идея, спасибо!

– Как вам удалось протолкнуть такую статью? К тому же с фотографией!

– У меня хорошие связи. Бедняга, завтра он рухнет с небес на землю!

В километре оттуда, в доме Эвезнеров, вскоре погасли все окна. Макер заснул сном праведника в своей громадной постели, положив рядом с подушкой прославляющую его статью. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым.

Ему и в голову не приходило, что проблемы только начинаются.

Глава 4Тревожные новости

Понедельник, 10 декабря, за 6 дней до убийства

6.30 утра. Макер с трудом проснулся по звонку будильника и не сразу сообразил, что он дома. Продрав глаза, он вздрогнул, вспомнив, что произошло в Мадриде. Затем, осознав наконец, что находится в полной безопасности в своей спальне, решил еще немного поваляться. Все шло хорошо.

Ставни он оставил нараспашку и, взглянув в окно, убедился, что еще не рассвело и идет сильный снег. У него не было ни малейшего желания вылезать на мороз. Закутавшись в одеяло, он подумал, что имеет право поспать еще пару минут, и закрыл глаза.

В то же самое время на улице Корратри, в центре Женевы, его секретарь Кристина, образец пунктуальности, переступила порог величественного здания Эвезнер-банка. Она начала тут работать полгода назад и с тех пор приезжала в банк ежедневно в полседьмого утра, когда охранники только открывали двери: во‐первых, желая продемонстрировать начальству служебное рвение, но главное, чтобы успеть просмотреть нужные досье до того, как ее начнут дергать и задавать вопросы.

Сегодня, чтобы не застрять на заваленных снегом улицах, она пришла пешком. Надев сапоги и сунув в сумку лодочки, Кристина спустилась из квартала Шампель, где находилась ее квартира, в спящий город.

Клерки из службы приема, все до одного влюбленные в нее, восхищенно смотрели, как она идет в элегантном приталенном пальто по просторному холлу банка, – мало того что красавица, так еще трудолюбивая и преданная делу.

– Доброе утро, Кристина, – приветствовали они ее стройным хором.

– Здравствуйте, – улыбнулась она, вручив им пакет с круассанами из соседней булочной.

Тронутые таким вниманием, молодые люди рассыпались в благодарностях.

– Видели воскресную газету? – спросил один из них, откусив разом половину круассана. – Вы станете секретарем президента!

– Я очень рада за месье Эвезнера, – сказала Кристина. – Он этого заслуживает.

Она направилась к лифтам и поднялась на шестой этаж, в отдел управления активами. В конце длинного коридора с обитыми штофом стенами находилась приемная, ведущая в кабинеты ее боссов – Макера Эвезнера и Льва Левовича.

Приемная была тесной и неудобной. Кроме ее рабочего стола, стоявшего прямо на проходе, сюда с трудом втиснули шкаф и массивный ксерокс. Но Кристина сама пожелала тут обосноваться. Во всех отделах банка, включая управление активами, секретари сидели все вместе в просторных комфортабельных офисах. Но она предпочитала находиться поближе к своим непосредственным начальникам.

В банке Кристина быстро стала незаменимой – она вкалывала не покладая рук и никогда не отлынивала от работы. Умная, проницательная, обаятельная. Всегда в чудном настроении, всегда готова оказать услугу. Она умело фильтровала звонки, тщательно сортировала почту, организовывала встречи и следила за распорядком дня.

Лев Левович сразу произвел на Кристину неизгладимое впечатление. Он был одним из самых почитаемых банкиров Женевы. Его ценили за исключительную деловую хватку и одновременно побаивались. Дерзкий обаятельный красавец лет сорока, с киношной внешностью и царственной осанкой. Он был до отвращения безупречен, бесконечно одарен, бегло говорил на десяти языках, вызывая всеобщий интерес и жгучую зависть. Дела своих клиентов он знал в мельчайших деталях, как никто разбирался в рынках и умел предугадать их движение. Даже когда биржи падали, его клиенты обогащались.

К тому же Левович не был тут своим человеком, то есть не являлся отпрыском женевской знати. Начав с нуля, он упорно трудился и достиг вершин, чем заслужил не только уважение власть имущих, став, впрочем, одним из них, но и симпатию мелких клерков.

Замкнутый и деликатный, он поддерживал вокруг себя атмосферу тайны, никогда не хвастался своими достижениями, предпочитая, чтобы о них сообщали журналисты и любители посплетничать. Будучи персональным советником всяких толстосумов, он водил дружбу с сильными мира сего, приятельствовал с президентами, не забывая при этом о собственном скромном происхождении, и никогда не отказывался выслушать нуждающихся, прийти на помощь неимущим и проявить великодушие к тем, кому это было необходимо.

В Женеве его имя было у всех на устах, и все набивались ему в друзья. При этом Лев был человек одинокий, сам по себе. Он круглый год жил в гигантских апартаментах на пятом этаже роскошного “Отеля де Берг”, на берегу Женевского озера. О личной жизни Левовича никто ничего не знал, друзей рядом с ним никто не видел, единственный, кому он доверял, был его водитель и мажордом Альфред Агостинелли, преданный и надежный. На завидного жениха заглядывались все девушки из высшего света Женевы, а именитые семейства Европы мечтали, чтобы его выбор пал на одну из их наследниц. Но Левовичу, судя по всему, было вообще не до того. Его сердце считалось неприступной крепостью – поговаривали, что он ни разу ни в кого не влюблялся.

Лев Левович приходил в офис каждое утро ровно в семь. Но сегодня без двадцати восемь его еще не было. Притом что он жил в десяти минутах ходьбы от банка, так что снегопад не мог стать причиной его опоздания. Пытаясь найти убедительное объяснение его отсутствию, Кристина предположила, что у него назначена встреча вне банка. Просмотрев расписание своего начальника, она обнаружила, что сегодняшняя страница пуста вплоть до четырех часов, – на соответствующей строке он сам вывел заглавными буквами – она узнала его почерк – загадочные слова: очень важная встреча. Кристина удивилась: как правило, она сама записывала все дела. А это свидание Лев явно добавил в последний момент. Что бы это значило? Она была заинтригована.

Внезапно из коридора донесся чей‐то голос, хотя в это время на их этаже всегда бывает безлюдно. Она насторожилась и, чтобы лучше слышать, вышла на цыпочках из кабинета. На лестничной площадке стоял Синиор Тарногол, член совета банка. Видимо, он поднимался пешком в свой кабинет на седьмом этаже и остановился перевести дух. Он говорил по телефону достаточно откровенно, будучи убежден, что в такую рань можно не опасаться чужих ушей.

Кристину он заметить не мог, и она спокойно слушала его разговор.

Она была ошарашена.

Ничего себе новости!

Глава 5<emphasis>Отпуску конец</emphasis>

В редакции “Нувеллиста” Скарлетт распечатала все статьи, посвященные убийству в номере 622. И выяснила, что преступление так и не раскрыли. В машине по дороге в Вербье она с жаром убеждала меня написать об этом роман.

– В “Паласе” произошло убийство, писатель! С ума сойти! Я прямо вижу – уютная гостиная, все постояльцы отеля под подозрением, полицейский допрашивает свидетелей у пылающего камина.

– Послушайте, Скарлетт, чего вы добиваетесь? Хотите заново открыть дело? Найти разгадку, притом что полиции это не удалось?

– А что такого! Вы лучше, чем полицейский, вы писатель! Мы вместе проведем расследование, и вы напишете роман!

– И не подумаю, – поспешно предупредил я.

– Да ладно… Я уверена, что Бернар заказал бы вам роман об этом преступлении.

– Нет уж, дрянной детектив в мои планы не входит!

– Хватит ворчать! Тут есть даже роман в романе: как мы пришли к заключению, что номер 622 поменяли после того, как там было совершено убийство. Вам что, не интересно, почему консьерж нам вчера солгал?

– Не особенно.

– Ну пожалуйста! А я вам помогу.

– Вы мне поможете? Вы ни одной книги не написали.

– Я буду вашим ассистентом.

– У меня уже есть помощница, и, поверьте, вы бы не захотели оказаться в ее шкуре.

– Значит, теперь у вас две помощницы.

– Я вообще‐то в отпуске, мне надо отдохнуть.

– На том свете отдохнете.

– Слушайте, мне некогда. У меня полно дел.

– Неужели? Каких это?

– Сегодня днем, например, я записан на массаж, после чего собираюсь отправиться в спа-салон, погрузиться в джакузи и окончательно разомлеть.

– Отличная программа, писатель! Приведите себя в чувство, наберитесь сил! Чем полнее вы расслабитесь, тем лучше будет ваша книга! Просто скажите, как мне вам помочь.

Выдержав долгую паузу, я наконец удостоил ее ответом:

– Вы должны найти факты, которые позволят нам выстроить эту историю от начала до конца.

Скарлетт просияла:

– Значит, вы согласны!

Я улыбнулся. Конечно, согласен, хотя бы ради того, чтобы провести с ней побольше времени.

Во второй половине дня, пока Скарлетт собирала материалы для расследования, я лениво наслаждался прелестями гостиничной бальнеотерапии. Вернувшись в номер, я обнаружил, что Скарлетт полностью завладела им, прикрепив на стену все статьи о нашем деле, которые ей удалось откопать.

– Как вы сюда попали? – поинтересовался я.

– Попросила администратора открыть мне дверь.

– И он согласился?

– Я представилась вашей ассистенткой. Ассистентка знаменитого писателя, на минуточку! Их аж в дрожь бросило! Лучше посмотрите, что я нашла!

Я сел в кресло, и она показала на лист бумаги с названием: эвезнер-банк.

– Вам известен Эвезнер-банк в Женеве? – спросила Скарлетт.

– Ну разумеется, это один из крупнейших частных банков Швейцарии. Он находится на улице Корратри.

– А имя Макера Эвезнера вам что‐нибудь говорит?

– Нет, но, судя по фамилии, он имеет отношение к банку.

– Браво, Холмс!

Она протянула мне статью из “Трибюн де Женев”, опубликованную за неделю до убийства. Я прочел заголовок:

В СУББОТУ МАКЕР ЭВЕЗНЕР БУДЕТ НАЗНАЧЕН ПРЕЗИДЕНТОМ ЭВЕЗНЕР-БАНКА

– Макер Эвезнер должен был стать президентом банка, – пояснила Скарлетт, – сменив на этом посту своего отца Абеля Эвезнера, умершего годом ранее. Вот только вопреки тому, что говорится в статье – никогда нельзя верить печатному слову, – его назначение вовсе не было предрешено.

– С чего вы взяли?

– Это оказалось непростой задачей, но мне все же удалось припереть к стенке вчерашнего консьержа. Он признался, что на подобные вопросы директор “Паласа” велит отвечать этой байкой про ошибку в нумерации. Ведь убийство в отеле – это дурной тон. А директора мне повидать не удалось, потому что он по чистой случайности отлучился на пару дней. Думаю, они не жаждут, чтобы кто‐нибудь совал нос в это дело. Короче, консьерж уже работал “Паласе”, когда произошло убийство. Сначала он твердил, что ничего не помнит, но несколько купюр успешно вылечили его от амнезии. В общем, в то время у Макера Эвезнера был весьма серьезный конкурент в лице Льва Левовича, тоже банкира, довольно блестящего типа, которого в “Паласе” все прекрасно знали. Он был правой рукой Абеля Эвезнера.

– Отца Макера, правильно?

– В точку, – подтвердила Скарлетт. – С нашим консьержем разоткровенничался как‐то Эдмон Роз, тогдашний директор “Паласа”, который был, видимо, очень близок с этим Левовичем. В выходные, когда произошло убийство, в отеле царило непривычное оживление.

– Подождите, Скарлетт, – перебил ее я, – мне за вами не поспеть. Какая связь между “Паласом Вербье” и банком?

– Большой уикенд.

– Большой уикенд? Что это такое?

– Это многолетняя традиция Эвезнер-банка. Их ежегодный выездной корпоратив. В декабре все сотрудники банка получали приглашение провести два дня в Вербье. Их расселяли прямо здесь, в “Паласе”. Днем у них было свободное расписание, и все катались на лыжах, гуляли и играли в керлинг. В субботу вечером в бальном зале отеля давали праздничный ужин.

Тут‐то и происходили всякие торжественные церемонии и делались официальные объявления о повышениях по службе, передаче полномочий или выходе на пенсию.

– Значит, убийство произошло в один из таких корпоративных уикендов?

– Да. И не абы в какой! Смотрите!

Скарлетт показала мне другую статью из “Трибюн де Же-нев”. Она вышла почти за год до убийства. В ней шла речь о церемонии прощания с Абелем Эвезнером, состоявшейся в начале января в женевском соборе Святого Петра. Под фотографией трех мужчин, иллюстрировавшей статью, я прочел: “Члены совета Эвезнер-банка Жан-Бенедикт Хансен, Орас Хансен и Синиор Тарногол”.

– Что еще за совет банка? – спросил я, заметив, что Скар-летт написала эти слова на отдельном листке и повесила его на стену, как будто это что‐то важное.

Она победоносно улыбнулась:

– Я задала себе тот же вопрос. И вот что мне удалось выяснить. В то время внутренняя иерархия банка имела форму пирамиды: в основании – простые клерки, чуть выше – начальники отделов, над ними – юридическая служба, следом – менеджеры среднего звена, потом младшие директора и на самой верхушке, над всей этой братией, царил совет банка, состоящий из четырех человек, в том числе вице-президента и президента. Если верить статье, пост президента традиционно переходил от отца к сыну. А это означает, что президентами и вице-президентами неминуемо оказывались отец и сын Эвезнеры, сменяя друг друга из поколения в поколение.

– По логике вещей, Макер Эвезнер должен был стать президентом после смерти отца.

– По логике вещей да. Но взгляните на фотографию трех оставшихся членов совета на похоронах Абеля Эвезнера – Макера среди них нет.

– Почему?

– Не знаю. Но все равно, исходя из информации, которую мне удалось найти в интернете, перед смертью Абель Эвезнер изменил устав. Он поручил совету банка избрать его преемника, дав им на все про все около года. Объявление имени нового президента было назначено на первый Большой уикенд после его смерти, то есть именно на те выходные, когда и произошло убийство.

Глава 6Президентская гонка

В течение нескольких месяцев, предшествовавших убийству, выборы преемника Абеля превратились в захватывающую сагу, за развитием которой следила вся Женева. Все началось в январе, в первые дни нового года, когда легендарный Абель Эвезнер, возглавлявший банк последние пятнадцать лет, уже в довольно почтенном возрасте умер от рака. Все полагали, что после объявления о его кончине президентство автоматически перейдет Макеру, единственному сыну Абеля. С момента основания семейного банка три столетия назад Эвезнеры передавали бразды правления от отца к сыну.

“Только Эвезнер может управлять Эвезнер-банком” – постоянно слышали сотрудники и клиенты, как будто сам этот факт был гарантией экстраординарного качества банковских услуг. Но на этот раз, незадолго до смерти, Абель Эвезнер указал в своем завещании, что традиция сыновней эстафеты будет похоронена вместе с ним и следующего президента назначат за его заслуги, а не просто за фамилию. Эвезнер-отец с помощью нотариуса расписал всю процедуру в мельчайших деталях. Способ избрания президента банка будет отныне отвечать строгим правилам: 1) на трех членов совета банка возлагается задача избрания четвертого, то есть президента, 2) совет не имеет права выбрать кого‐то из оставшейся троицы, ему следует в обязательном порядке назначить нового человека, и, наконец, 3) во избежание спешки решение будет объявлено только во время традиционного Большого уикенда в конце года, и новый президент вступит в должность не ранее 1 января.

Последняя воля Абеля Эвезнера прозвучала как гром среди ясного неба. Это не нарушило работы почтенного заведения, но все стояли на ушах. Многочисленным сотрудникам, от клерков до топ-менеджеров, вдруг почудилось, что им выпал редкий шанс получить доступ на банковский Олимп. И все они засучили рукава, рассчитывая заслужить благосклонность членов совета. Доходы банка мигом подскочили – никто больше не брал отпусков по болезни, а некоторые даже решили не брать отпусков вообще.

Лихорадочное безумие, царившее вокруг выборов преемника, передалось всему городу. Эвезнер-банк считался одной из крупнейших институций Женевы, а его президент входил в число самых видных фигур в городе. Известие о том, что пост президента впервые не займет прямой наследник, будоражило умы.

Шли недели, всеобщее возбуждение достигло апогея. Наконец наступил декабрь. Все гадали, кто же составит компанию Жан-Бенедикту Хансену, Орасу Хансену и Синиору Тарноголу в совете и будет вершить судьбы Эвезнер-банка.

В понедельник, 10 декабря, в пол-одиннадцатого утра, Макер Эвезнер появился наконец на улице Корратри и с гордостью и восхищением взглянул на фасад внушительного здания банка:

БАНК ЭВЕЗНЕР & СЫН

ОСНОВАН В 1702 ГОДУ

Он войдет туда с гордо поднятой головой. А как же! В ближайшие дни все будут говорить и думать только о нем. Главное, сохранять хладнокровие и держаться поскромнее. Помнить, что до субботы еще возможны варианты. И, разумеется, даже не заикаться о том, что президентом станет он и это ему давно известно. Скорей бы уже суббота. Еще каких‐то шесть денечков, и об этом объявят официально. Терпение.

Макер еще раз восхитился фронтоном родного банка и глубоко вдохнул бодрящий воздух зимнего утра. На снегу сверкали солнечные блики, синева неба слепила глаза.

Он пожалел, что не встал сразу, как проснулся, – думал, закроет на минутку глаза, но тут же снова провалился в сон. Его все ждали, и такое опоздание не пройдет незамеченным. Будущий президент крупнейшего частного банка Швейцарии не может позволить себе так поздно являться на работу. Он и так никогда не был ранней пташкой, но это уже перебор! Сегодня он сошлется на снежные завалы, но даст себе зарок, что в новом году, после официального назначения, будет приходить в банк одним из первых.

Отворив массивную парадную дверь, всю в позолоте и арабесках, Макер Эвезнер с важным видом проследовал в просторный холл. Он чувствовал, что на него обращены все взгляды. Клерки из службы приема почтительно приветствовали его. “Доброе утро, месье Эвезнер!” – протянули они, чуть склонив головы.

Макер сразу понял, что они смотрят на него иначе. И внезапно ощутил себя важной птицей. Все, с кем он пересекался, поздравляли его, заискивающе здоровались и заговорщически подмигивали. Скоро он станет начальником всех этих людей – отныне их подхалимаж предназначался ему по праву. Самые ревностные льстецы не поскупились даже на “господина президента”.

Он сел в лифт с кучкой подлиз, которые аж извивались от подобострастия. Жалкие холуи! – думал Макер, наблюдая эту пляску святого Витта. Но его не проведешь – некоторые из них переметнулась на его сторону в последнюю минуту, опасаясь поначалу, что совет не утвердит кандидатуру наследника. Он понимал, что порой его не принимали всерьез, особенно после того, как в прошлом году отец принял на смертном одре это решение. Желание daddy, чтобы сын прошел процедуру избрания на пост президента вместо того, чтобы просто назначить его самому, в первый момент огорчило его. Лучше бы отец, как все его предшественники на протяжении трех столетий, без затей передал ему власть. Тогда он стал бы президентом прямо сейчас, ну да, а что! Зачем обрекать его на предвыборную тягомотину. Но потом Макер понял, какими соображениями руководствовался отец, выражая свою предсмертную волю: он хотел укрепить его легитимность! Его выберут президентом за талант, а не за фамилию! Это испытание сделает его только сильнее. Отец все предусмотрел.

На шестом этаже Макер, распушив хвост, предстал перед своей секретаршей, ожидая торжественного приема. Но Кристина встретила его c убитым видом.

– Месье Эвезнер, наконец‐то! – воскликнула она.

– Что такое, Кристина? – усмехнулся Макер. – Вы будто привидение увидели.

– Не знаю, как вам и сказать…

– Сказать мне что? – спросил Макер с обольстительной улыбкой. – Если вы о моем назначении, то воскресный номер газеты вас опередил.

Макер фыркнул и зашел в свой кабинет, скинув теплое зимнее пальто. Кристина последовала за ним, и поскольку она по‐прежнему растерянно молчала, Макер нахмурился:

– Я волнуюсь за вас. Вы так побледнели. Надеюсь, вы здоровы?

Помешкав, она решилась:

– Месье Эвезнер, президентом банка выберут не вас.

– Что вы несете? Вы статью читали?

– Это фальшивка! – пролепетала Кристина. – Президентом будет Лев Левович!

Ее слова ошарашили Макера. Он застыл как громом пораженный.

– Вы это о чем?

– Левович будет избран президентом, – повторила она. – Мне очень жаль.

– Вот гад! – пробормотал Макер.

Он ринулся в кабинет Левовича, чтобы потребовать объяснений, но Кристина его остановила.

– Левович еще не пришел, – сообщила она. – Я пробовала связаться с ним всеми возможными способами, но безуспешно. Я ужасно беспокоюсь, мне необходимо с ним поговорить. Вы не знаете, где он сейчас?

Макер, пытаясь сохранять самообладание, принял безразличный вид:

– Не надо зря обнадеживать бедного Левовича. Он, разумеется, не будет президентом банка. Зачем вы распространяете эти идиотские сплетни? Представьте себе, я в курсе, кто уведомил журналистов – это член совета банка, близкий мне человек, он давно заверил меня, что…

– Это ваш кузен Жан-Бенедикт Хансен? – перебила его Кристина.

– Простите, что? – раздраженно буркнул Макер. Он терпеть не мог, когда подчиненные прерывали его на полуслове.

– Член совета банка и близкий вам человек – это месье Хансен, да? – переспросила Кристина.

– Да, Жан-Бен, – подтвердил Макер. – А что вы имеете против?

– Сегодня утром я слышала телефонный разговор Тарногола с Хансеном. Тарногол убеждал его, что вас нельзя выбирать ни в коем случае, это было бы нарушением последней воли вашего отца. Из-за того, что произошло в Вербье пятнадцать лет назад. Он сказал, что ваш отец так вам этого и не простил и что если бы он хотел, чтобы вас избрали президентом, то сам бы и назначил вас напрямую. Насколько я поняла из их беседы, на заседании в пятницу совет утвердил кандидатуру Левовича.

– Нет, нет и нет, – поспешил возразить Макер. – Жан-Бен никогда не подложит мне свинью.

– Я тоже так подумала, – сочувственно сказала Кристина, – и поэтому дождалась Хансена у двери его кабинета, чтобы задать ему этот вопрос. К сожалению, оказалось, что я все правильно поняла. Я очень сожалею, месье Эвезнер. По-моему, это несправедливо.

Отказываясь верить, что этот ужас может быть правдой, Макер бросился наверх, чтобы расспросить Жан-Бенедикта. Кабинеты директоров располагались на седьмом этаже. В самом конце длинного коридора следовали одна за другой четыре двери. Первая вела в кабинет президента (пустовавший после смерти Абеля Эвезнера). За ним находился кабинет вице-президента, который должен был бы уже полтора десятка лет занимать Макер, но вследствие событий пятнадцатилетней давности там хозяйничал Синиор Тарногол, человек сомнительный и загадочный, большую часть своего времени мотавшийся между Швейцарией и Восточной Европой. Затем шли офисы двух других членов совета – Ораса Хансена, представителя младшей ветви рода Эвезнеров, и его сына, сорокалетнего Жан-Бенедикта, ровесника Макера.

Жан-Бенедикт ходил кругами по кабинету и с опаской поглядывал на дверь, ожидая, что к нему с минуты на минуту, как только Кристина все ему расскажет, в ярости ворвется Макер.

– Вот же сучка пронырливая! – выругался вслух Жан-Бенедикт.

Двумя часами ранее, придя в банк, он застал Кристину перед дверью своего кабинета. Стоило ему появиться, как она буквально набросилась на него:

– Это правда? Вы не выберете Макера Эвезнера на пост президента?

Жан-Бенедикт побледнел.

– Откуда вы знаете? – заорал он. – Кристина, черт побери, вы что, шпионите за членами совета? Этого еще не хватало!

– Что за ерунда, – запротестовала Кристина. – Вы бы лучше попросили Тарногола особо не распространяться, если не хотите, чтобы ваши секреты становились общим достоянием. Как вы можете так поступать со своим кузеном?

– Это вас не касается, Кристина, – сухо отрезал Жан-Бенедикт. – Мне кажется, вы выходите за рамки своих полномочий. Поэтому я попросил бы вас помалкивать и ничего не сообщать Макеру.

– Хотите, чтобы я заткнулась? И пусть он узнает эту новость в субботу вечером, в присутствии всех сотрудников банка? Какое унижение!

– Все немного сложнее.

– Ну я же не могу вести себя как ни в чем не бывало!

– Почему вы вообще что‐либо должны ему докладывать! У вас совсем разум помутился от любви к Макеру, это, в конце концов, непрофессионально! Ради бога, Кристина, попридержите язык! В противном случае вас ждут серьезные неприятности, помяните мое слово.

– Пусть каждый делает то, что считает нужным! – заключила Кристина и демонстративно вышла.

Он проводил ее мрачным взглядом и отвернулся, только когда она села в лифт. Редкая зануда. Ах, как он ругал себя, что согласился взять ее на работу! И все из желания кое‐кому услужить. Он сразу нашел ей подходящий пост, прямо как по заказу. Потом она изъявила желание сидеть в приемной под тем предлогом, что не может должным образом исполнять свои обязанности в общем офисе, в окружении всех остальных секретарей. А он во всем ей попустительствовал, любезность проявлял, и вот как она его отблагодарила.

Внезапно дверь кабинета Жан-Бенедикта распахнулась, и на пороге возник Макер.

– Жан-Бен, скажи, что это неправда! Скажи, что совет не выберет Левовича президентом!

– Приношу тебе свои извинения, – огорченно проговорил Жан-Бенедикт, глядя в пол.

В комнате воцарилась леденящая душу тишина.

Потрясенный Макер рухнул в кресло и закрыл глаза, словно не желая смиряться с реальностью. Его отстранили от президентства в семейном банке! Какой позор! Какое унижение! Что скажут люди? Что скажет его жена? До сегодняшнего дня он считался в Женеве большим человеком только потому, что был наследником Эвезнер-банка. Но теперь, когда его кинул отец, кинули партнеры, он превратится в посмешище всего города. Его мир рухнул. Прощайте, почести и подхалимаж. А он уже воображал, как в парадном зале совета директоров – святая святых банка – его портрет воцарится рядом с портретом его предка, Антиоха Эвезнера. Интересно, что бы сказал Антиох обо всем этом.

Антиох Эвезнер основал Эвезнер-банк в Женеве в 1702 году, для коей цели он решил одолжить денег у младшей ветви семейства, этих ужасных кузенов Хансенов, а у них, как известно, зимой снега не выпросишь. Они бежали из Франции в Швейцарию после Варфоломеевской ночи, но Эвезнер считал, что лучше бы уж их тогда прикончили, потому что вместо того, чтобы просто дать ему ссуду, они потребовали взамен долю в банке.

Поэтому у Антиоха не оставалось другого выбора, кроме как согласиться с требованием Хансена, сохранив за собой контрольный пакет. Но, не доверяя ему и опасаясь путча, Антиох решил создать совет банка и передал почти половину своей доли сыну Мельхиору, чтобы на законном основании ввести его в совет в качестве вице-президента банка, выучить премудростям ремесла и таким образом обеспечить ему пост главы банка после своей смерти. Но кузен Уилфрид, хоть и младший партнер, чтобы не оказаться одному против двух Эвезнеров, пошел тем же путем, отдав половину своей доли старшему сыну, который тоже вошел в совет. После чего, в надежде положить конец междоусобной войне, наносившей значительный ущерб репутации банка, Антиох и Уилфрид договорились, что в совет войдут только четыре человека, владеющие всем уставным капиталом: два Эвезнера (отец и сын), держатели контрольного пакета, и два Хансена – как младшие партнеры, которые в качестве компенсации за второстепенный статус будут получать щедрые дивиденды. Это решение позволило Эвезнерам сохранить полный контроль над банком, из поколения в поколение передавая паи от отца к сыну, тогда как Хансены, побочная ветвь рода, навсегда остались на заднем плане.

В течение десяти поколений, благодаря завидной семейной плодовитости, Эвезнерам удалось ни разу не нарушить порядок передачи власти, установленный в 1702 году Антиохом, поскольку у каждого президента имелся хотя бы один отпрыск мужского пола (патриархат, никуда не денешься). Вот и Огюст, дед Макера, став президентом банка, назначил вице-президентом своего сына Абеля, отца Макера. Когда дедушка Огюст умер, Абель, понятное дело, передал пост вице-президента своему единственному сыну Макеру, двадцати шести лет от роду.

Это случилось полтора десятилетия назад, но Макер все как сейчас помнил. К тому времени Большой уикенд в “Паласе Вербье” стал уже многолетней традицией, и перед субботним балом, который считался кульминацией уикенда, он в торжественной обстановке получил из рук отца полагающуюся ему долю акций, что, согласно правилам, установленным триста лет назад Антиохом Эвезнером и Уилфридом Хансеном, возводило его в ранг вице-президента.

Но Макеру Эвезнеру не пришлось позаседать в совете банка, поскольку у него возникла дурацкая идея – никто так и не понял, с чего вдруг – уступить свою долю некоему Синиору Тарноголу, мутному бизнесмену родом из Санкт-Петербурга, пожелавшему заняться инвестициями в Швейцарии. Абель Эвезнер, узнав эту новость, разумеется, сделал все возможное, чтобы выкупить акции сына. Сначала он оспорил сделку в суде, но безуспешно, поскольку она была оформлена по всем правилам. Тогда Абель попытался договориться с Тарноголом, предложив за драгоценные акции астрономическую сумму, но тот отказался. В результате Тарногол вошел в совет вместо Макера, к тому же в должности вице-президента, нарушив таким образом трехсотлетний порядок, установленный Антиохом Эвезнером, который предусмотрел все, чтобы обеспечить главенство своей фамилии в банке, – все, за исключением вероятности, что кто‐нибудь из Эвезнеров осмелится однажды продать свою долю.

Голос Жан-Бенедикта вернул Макера в печальную действительность.

– Левович лучше справится с управлением, – заявил он. – Да и факты налицо – он добивается блестящих результатов, и клиенты его обожают.

– У меня был неудачный год, это правда, – признал Макер, – но тебе прекрасно известно почему. В январе умер отец, решив в последний момент не назначать меня своим преемником напрямую…

– Либо просто не назначать тебя своим преемником, – отважился Жан-Бенедикт.

– Что ты имеешь в виду?

– Вряд ли отец простил тебе твою выходку пятнадцатилетней давности. Какая муха тебя укусила?

– Не важно, ты не поймешь.

– Но ведь рано или поздно ты мне все расскажешь? Ты вообще соображаешь, что натворил? Ты нарушил пакт Эвезнеров, продав свои акции!

– А ты мне врал весь год, – перешел в атаку Макер, – уверяя, что совет выберет меня президентом. А сам вонзил мне нож в спину! Я думал, мы друзья!

– Я не предавал тебя, Макер! – воскликнул Жан-Бенедикт. – Я никогда тебе не врал! Ты мой родственник и друг, ты что! Уже в январе совет решил, что ты займешь место отца. Мы все были за тебя. Никому и в голову не приходило, что кто‐то другой может стать президентом. Не только из уважения к традициям, но и для того, чтобы клиенты лишний раз убедились в стабильности банка. Но проблема в том, что твои показатели неуклонно снижались. В течение всего года. Я, как мог, старался помочь тебе, я защищал тебя с пеной у рта! В июне, когда члены совета забеспокоились, ознакомившись с твоими промежуточными результатами, я нанял тебе персональную ассистентку!

– Мне и Левовичу! – уточнил Макер.

– Не надо, ты прекрасно знаешь, что Кристину взяли лично для тебя в надежде, что с ее помощью ты выкарабкаешься. А чтобы тебя не унижать, мы сделали вид, что она должна работать с вами обоими, учитывая, что у вас полно клиентов.

– Но ведь Левович использует ее в хвост и в гриву!

– Ну, ты и козел! – разозлился Жан-Бенедикт. – Ты даже с секретаршей разобраться не в состоянии, а хочешь, чтобы тебе целый банк доверили!

Его злобная вспышка совсем выбила Макера из колеи.

– Но на прошлой неделе, – глухо сказал он, – после заседания совета, ты заверил меня, что президентом буду я.

– В прошлую среду совет тебя и выбрал, – подтвердил Жан-Бенедикт, – я ничего не придумал.

– Так что случилось?

– В пятницу утром Синиор Тарногол попросил нас с отцом о встрече. Типа у него что‐то срочное. И предъявил нам целое досье на тебя.

– Досье? И что же в нем оказалось?

– Твои итоги года – катастрофические. И письма недовольных клиентов. Многие из них сменили менеджера, а то и вообще ушли в другой банк, Макер! Мы ничего об этом не знали.

– Слушай, Жан-Бен, я облажался, год у меня был плохой, я уже говорил. Но до сих пор вся моя карьера была безупречной! Я главный управляющий активами этого банка.

– Вы с Левовичем – главные управляющие активами, – уточнил Жан-Бенедикт. – Но тебе и в лучшие годы было до него далеко. Короче, Тарногол показал нам твои цифры, заявил, что все обдумал и считает, что мы совершим непростительную ошибку, если, несмотря ни на что, изберем тебя президентом, хотя на самом деле впору бить тревогу. Попенял нам, что мы утвердили твою кандидатуру из уважения к традициям, наплевав на интересы банка. Раз даже твой отец не доверил тебе руководство, значит, у него были на то основания. Поэтому президентом следует избрать Льва Левовича.

– И ты меня не отстоял?

– Я старался.

– Ты бы хоть намекнул! Почему я узнал это только сегодня утром от своей секретарши?

– Я пытался тебя предупредить, – принялся оправдываться Жан-Бенедикт. – В пятницу ты весь день отсутствовал, и дозвониться тебе я не смог.

– Я был в отъезде.

– По делам банка?

– Да.

– И где же?

Макер, опасаясь подвоха, предпочел сказать правду:

– В Мадриде.

– У тебя нет испанских клиентов, Макер. Это, кстати, один из самых важных пунктов в досье Тарногола: он выяснил, что ты уже долгие годы разъезжаешь за счет банка по странам, где у тебя нет клиентов.

•

Тремя днями раньше

В зале совета Орас и Жан-Бенедикт ошарашенно смотрели на бумаги, разложенные Тарноголом на столе, тут были десятки страниц, взятые им из бухгалтерии банка.

– Я не хотел ничего вам сообщать, пока не собрал все данные, – сказал Тарногол. – А то вы бы подумали, что я организовал кампанию по дискредитации Макера. Но дело серьезное. Человек, которого вы намерены назначить на пост президента, в течение многих лет обворовывает банк, оплачивая себе дорогие поездки по Европе без всяких на то оснований.

– Вы говорили об этом с Макером? – спросил Жан-Бенедикт.

– Хорошо бы он был сейчас тут с нами и объяснил свое поведение. Но сегодня он не пришел на работу. Макер в Мадриде, а знаю я это потому, что, как вы можете убедиться, взглянув на эту распечатку, банк оплатил ему авиабилеты бизнес-класса и аренду квартиры на выходные. Но у Макера никогда не было клиентов в Мадриде. Он не говорит ни слова по‐испански. Посмотрите на предыдущие годы: Лондон, Милан, Вена, Лиссабон, Москва, Копенгаген и так далее. Речь идет об астрономических суммах.

Орас и Жан-Бенедикт углубились в изучение документов, постепенно осознавая размах понесенных убытков.

– А у него губа не дура, – с отвращением хмыкнул Орас. – Оплачивает себе люксы в “Гранд Бретань” в Афинах, в мюнхенском “Байеришер Хоф”, в “Плаза Атене” в Париже.

– И уезжает всегда на выходные, к его услугам лучшие отели и рестораны, – добавил Тарногол. – Макер запустил руку в кассу и отлично проводит время!

– Почему же никто ничего не замечал? – спросил Орас.

– Как вы понимаете, сотрудник бухгалтерии не станет придираться к будущему президенту банка, выясняя, обоснованны ли его счета на возмещение расходов, – ответил Тарногол. – Себе дороже! Поверьте, они догадывались, что дело нечисто, но держали язык за зубами.

– Может, Макер ведет двойную жизнь? – предположил Жан-Бенедикт. – Изменяет Анастасии?

– Какая разница, – возразил Орас. – Макер волен распоряжаться собой как угодно, но деньги банка ему не принадлежат. Он нас обокрал.

– Правильно ли я понимаю, что вы измените свое решение? – спросил Тарногол.

– О да! – кивнул Орас. – Лично я голосую за Льва Левовича! Хватит Эвезнерам гулять по буфету!

•

От рассказа кузена Макера прошиб холодный пот. Ездить за счет банка было, конечно, грубейшей ошибкой.

– О чем ты вообще думал?

– Я все возмещу! – воскликнул Макер. – До последнего цента. Организуй мне встречу с Тарноголом и отцом, я им все объясню.

– На твоем месте я бы повременил. Утром я говорил с ними обоими по телефону. Статья в “Трибюн” о твоем назначении не слишком их обрадовала, как ты понимаешь. Зачем ты похвастался журналистам, не получив подтверждения?

– Я? – Макер совсем отчаялся. – Ну не я ведь звонил в газету, в конце концов! Зачем бы я стал это делать?

– Не знаю. Все равно надежды на благополучный исход у тебя мало.

– Побойся бога, я Эвезнер! – вскричал Макер. – На фронтоне этого банка стоит моя фамилия.

– Не продай ты свои акции Тарноголу пятнадцать лет назад, сегодня стал бы президентом. Пеняй на себя!

Макер мрачно взглянул на кузена: этот жополиз Жан-Бен будет еще его жизни учить! Подумать только, когда Жан-Бенедикт пришел в банк, он, Макер, взял его под свое крыло. Он всегда был рядом, всегда помогал ему, выручал с клиентами, когда показатели падали и приходилось мухлевать. Но стоило деду Хансену помереть, как Жан-Бенедикт помчался на верхний этаж, поскорее занять второе место Хансенов в совете директоров. И вот теперь его сиятельство ходит гоголем по коридорам банка!

Макер еле удержался, чтобы не прикрикнуть на него, но подумал, что ему теперь следует вести себя осмотрительнее. Лучше сблефовать.

– Что ты себе навоображал, Жан-Бен? Что я сдамся? Ты плохо меня знаешь! Я опротестую выборы. По-твоему, я сидел сложа руки целый год, ожидая, пока меня соблаговолят избрать? И вот так, за здорово живешь, вверил свою судьбу Тарноголу и тебе с отцом? Я давно уже принял меры.

– В каком смысле “принял меры”? – спросил Жан-Бенедикт, и в его голосе послышалась тревога.

Макер свысока посмотрел на кузена и многозначительно промолчал. Во-первых, чтобы сообразить, что ответить, а главное, чтобы насладиться своим превосходством, которое он всегда ощущал в обществе Жан-Бена.

– С моей стороны было бы неосторожно с тобой откровенничать, – наконец изрек он. – Ладно, будь здоров!

Он сделал вид, что уходит, и, как он и предполагал, кузен удержал его.

– Подожди, Макер. От меня ты можешь ничего не утаивать. У тебя никогда не было причин во мне сомневаться. Я собирался сегодня все тебе рассказать. С самого начала года именно я изо всех сил защищаю тебя на заседаниях совета.

Макер кивнул, словно его убедили слова Жан-Бена. И бросил ему небрежно:

– В банке будет чистка.

– Чистка? Мне очень не нравится это слово, – забеспокоился Жан-Бенедикт.

– И правильно не нравится, – ответил Макер, еще глубже увязая во лжи. – К твоему сведению, уже скоро год, как мои адвокаты создали рабочую группу. В обстановке полной секретности они тщательно изучили ситуацию и придумали способ оспорить последнюю волю моего отца. Представь, они нашли лазейку: его завещание не имеет никакой юридической силы! Независимо от того, что решит твой говенный совет, мне достаточно будет передать дело в суд, и голосование признают недействительным. Я стану мажоритарным акционером банка, а значит, и президентом.

– Что ж ты молчал?

Макер сардонически ухмыльнулся:

– Во-первых, я надеялся, что совет сохранит мне верность, тогда мы могли бы позволить себе переходный период, действуя исключительно в интересах банка. Зачем попусту шум поднимать. Кроме того, мне хотелось понять, кто на самом деле мне предан, а кто готов нанести удар исподтишка. Так что твоему отцу и Тарноголу недолго осталось надо мной потешаться, как только я приду к власти, они оба у меня вылетят из банка, и с ними заодно вся прочая гнусь, те, кто кинул меня после смерти отца и проявил ко мне неуважение. Вот тебе и чистка!

– Я всегда тебя поддерживал, – напомнил Жан-Бенедикт, рассчитывая выйти сухим из воды.

– Я в курсе, дорогой кузен. Не волнуйся. Но тебе надо еще немного потрудиться, чтобы я дошел до самого верха.

Жан-Бенедикт задумался:

– Все это еще вилами по воде писано. У тебя один конкурент – Левович, правда, чаша весов явно склоняется в его пользу. Но кто знает. Окончательное решение будет принято советом только в субботу, поздно вечером, в “Паласе Вербье”. До тех пор возможны варианты.

В его словах Макеру почудился проблеск надежды, и он сказал уже увереннее:

– Если я правильно понимаю, у меня еще есть пять дней, чтобы убедить Тарногола проголосовать за меня! – Если тебе удастся убедить Тарногола, – подбодрил его Жан-Бенедикт, – считай, победа у тебя в кармане. Мой отец присоединится к его голосу. А уж во мне можешь не сомневаться. Небо над головой Макера внезапно прояснилось – ему надо всего‐то уговорить одного человека, и его изберут единогласно. – Спасибо за поддержку, дорогой Жан-Бен, – проговорил Макер неожиданно великодушным тоном и отправился к себе в кабинет, чтобы подумать в тишине, как подступиться к Тарноголу. Войдя в приемную, он увидел, что Кристина одевается, очевидно собираясь выйти. – Вы куда? – В “Отель де Берг”. У меня по‐прежнему нет никаких известий от Левовича. Исчезать без предупреждения не в его правилах. Дозвониться ему невозможно. Я даже связалась с консьержем отеля, но он уверяет, что в номере никто не отзывается и он не видел, чтобы Лев выходил сегодня утром. Как в воду канул. Консьерж отказывается заходить в его апартаменты, говорит, “такова политика нашего отеля”. Вдруг с ним случилось что‐то ужасное… При упоминании “чего‐то ужасного” лицо Макера просветлело. Если Левовича хватил удар прямо в ванной, ему незачем переубеждать Тарногола, он и так станет президентом. Все‐таки жизнь прекрасна. Макер чуть было сам не бросился в отель, чтобы лично обнаружить скрюченное тело на мраморном полу. Спокойно. Надо, чтобы Лев остался как минимум парализованным до конца жизни. Ни к чему сразу вызывать “скорую”. Макер взглянул на часы – они показывали четверть двенадцатого – и подумал, что Левовичу неплохо бы проваляться без движения еще часок по крайней мере. – Никуда вы не пойдете, Кристина, – сказал он. – Вы мне нужны здесь, сейчас не время отправляться на прогулку.

Она неохотно сняла пальто. Лучше бы она соврала, что спешит к врачу. Типичная ошибка дебютантки. Она собралась было послать коллегу проверить, что происходит в отеле, но не решилась: если о ее инициативе станет известно, ей не поздоровится. Это не входит в ее секретарские обязанности.

Макер заметил ее тревогу:

– Я обещаю вам, что, если к полудню от Левовича не будет новостей, я сам пойду туда и потребую, чтобы мне открыли его номер. А теперь за работу!

Кристина кивнула. Пришлось подчиниться. Она разобрала утреннюю почту, начав с ежедневных газет, которые получал Левович: “Файнэншл таймс”, “Фигаро”, “Нойе фрайе прессе”, “Коррьере делла сера” и “Трибюн де Женев”, где, мельком взглянув на первую полосу, она прочла, что сегодня в ООН состоится конференция по делам беженцев при участии президентов и премьер-министров многих стран мира.

Затем она взялась за письма и, ознакомившись с их содержанием, зарегистрировала, надписав на конвертах дату.

Она принесла почту Макеру, и тот с тревогой уставился на две внушительные стопки, которые Кристина пополняла каждый день. Жан-Бенедикт, конечно, прав – в этом году он палец о палец не ударил. Расслабился. Пора возвращаться в строй. Причем не откладывая. Если Тарногол узнает, что он даже на письма не отвечает, или, не дай бог, зайдет к нему и увидит кучу неразобранной корреспонденции, его песенка спета.

В открытую дверь кабинета Кристина с нежностью смотрела на своего начальника. Она очень привязалась к Макеру Эвезнеру. Такой доброжелательный, преданный делу, правда, слегка пресыщенный, как все те, кому не пришлось бороться за место под солнцем. Макер благодаря одной лишь своей фамилии мгновенно взлетел по карьерной лестнице и вскоре стал управляющим активами, без всякого испытательного срока и к тому же в тот благословенный период, когда большую часть работы за него выполняли фондовые рынки.

Кристине стало жаль Макера. Он такого не заслужил. Главное, он не заслужил отказа в избрании на пост президента. Он же такой мягкий, приветливый человек. Неизменно любезен, охотно делает комплименты, всегда всем доволен. Она хорошо к нему относилась.

Она никак не ожидала, что Лев и Макер так очаруют ее, каждый по‐своему. Но ей приходилось себя сдерживать. Жан-Бенедикт нанял ее по вполне определенной причине, и ей не следует об этом забывать и выходить за рамки должностных обязанностей. Работа прежде всего.

Ровно в полдень Макер возник на пороге кабинета, запахивая длинное зимнее пальто.

– Ну, я пошел, – провозгласил он, как будто отправлялся на опасное задание.

– Я с вами, – решительно заявила Кристина, вставая.

– Нет, – осадил ее Макер. – На всякий случай оставайтесь на рабочем месте. Я сообщу, как только что‐то узнаю.

Макер вышел из банка и по улице Корратри направился к площади Бель-Эр. Потом зашагал по набережной Безансона Юга к пешеходному мосту Де Берг. Он остановился, любуясь заснеженным пейзажем – в озере отражалось голубое небо, над городом сверкали горы, за островом Руссо взмывал, словно боевое знамя, султан женевского фонтана. “Отель де Берг” стоял на другом берегу. Макер восхищенно взглянул на величественное строение. Даже не догадываясь, что там сейчас происходит.

Глава 7Слуга Конфедерации

На пятом этаже “Отеля де Берг”, в люксе номер 515, который он занимал круглый год, Лев Левович завязывал галстук, глядя в окно на простиравшееся перед ним Женевское озеро.

Он был в растерянности. Он думал о ней. Он только о ней и думал. Интересно, она провела с ним выходные, потому что действительно любит его или просто от скуки.

Лев поправил пиджак своего костюма-тройки. Посмотревшись в зеркало, убедился в безупречности виндзорского узла на галстуке и заодно восхитился собственной вызывающей красотой. На серебряном подносе стоял кувшинчик с фильтрованным кофе. Лев налил полную чашку, но позволил себе всего один глоток – он и так уже опаздывает, пора бежать. Он взял корзинку с круассанами и направился в ванную комнату.

В огромной ванне нежилась молодая женщина, задумчиво глядя в окно на городской пейзаж. Она приняла решение. Она безумно влюблена в него, но ей лучше его бросить, пока все не зашло слишком далеко. Сколько ж можно изменять мужу. Если об их романе станет известно, он будет страшно унижен, да и Льву не избежать неприятностей в банке. Он столько трудился, чтобы достичь вершин. Придется немедленно с ним порвать. И спасти три жизни. Это разобьет ей сердце, но так надо ради их общего блага.

В этот момент к ней зашел одетый с иголочки Лев. Она невольно им залюбовалась. Поднос с кофе и круассанами он поставил на бортик ванной.

– Завтрак подан, мадам, – улыбнулся он. – Но, учитывая поздний час, могу, если хочешь, сразу заказать обед. К сожалению, мне надо спешить, я и так страшно опаздываю. Оставайся тут, сколько хочешь. Будь как дома.

Она обратила на него взгляд своих голубых глаз и сухо сказала:

– Все кончено, Лев.

Он очень удивился:

– Что ты имеешь в виду, Анастасия?

– Что я тебя бросаю. Все кончено.

Левович встретил ее слова беззаботным смехом.

– Ты не имеешь права так со мной поступить, – изумился он.

– Почему это?

– Потому что мы любим друг друга, – ответил он, словно это само собой разумелось. – Мы всегда любили друг друга. Мы любим друг друга так, как никогда никого не любили. И эта любовь – единственный смысл нашей жизни.

Он не возразила, только раздраженно отмахнулась от него:

– У меня есть муж! Зачем причинять ему страдания. Не могу же я по твоей прихоти проводить все выходные у тебя в номере! Нас в конечном итоге застукают, и весь город будет в курсе. Ты знаешь, как быстро тут распространяются сплетни! Потом неприятностей не оберешься.

Он скорчил презрительную мину:

– Плевал я на неприятности. Наша любовь важнее моей карьеры!

Анастасия почувствовала, что он побеждает и рано или поздно она сдастся. Тогда она постаралась ранить его побольнее.

– Какая любовь? Я не люблю тебя, Лев. Если бы я любила тебя, я бы обручилась с тобой пятнадцать лет назад.

Он промолчал, оторопев. Затем произнес ровным голосом:

– Я предлагаю поужинать сегодня вечером и все спокойно обсудить.

– Нет-нет! Мы больше не увидимся! Я от тебя ухожу! Ты меня слышишь? С меня хватит!

– Это был не вопрос, а утверждение. Я с нетерпением буду ждать нашей встречи. Допустим, здесь, в восемь вечера?

– Я сказала – нет! – воскликнула Анастасия.

Она вышла из ванны, как всегда восхитив Льва своим бесподобным телом, и завернулась в халат. Взяв с туалетного столика мобильник, она набрала номер мужа, и тот мгновенно ответил. Она постаралась, чтобы ее голос звучал нежно и влюбленно.

– Как ты? – спросила она. – Да, я тоже ужасно соскучилась… Выходные?.. Нет, плохо. Больше я эту подругу видеть не хочу… Не важно, расскажу. Слушай, давай устроим романтический ужин сегодня вечером… Ресторан выбери сам, устрой мне сюрприз… Я тоже… До встречи, я страшно рада.

Анастасия нажала на отбой, с вызовом взглянув на своего любовника.

– Сегодня ты ужинаешь один, Лев, – сказала она. – Как ты слышал, мы с мужем идем в ресторан.

Лев и бровью не повел.

– До вечера, Анастасия. В восемь у меня. Я рад, что через несколько часов увижу тебя снова.

С этими словами он вышел из номера и спустился в лобби, где его ждал Альфред Агостинелли, его водитель.

– Привет, Альфред, – дружески окликнул его Лев. – Как дела?

– Я в порядке, спасибо, – ответил Агостинелли, провожая его к машине. – А вы?

– Я на седьмом небе от счастья, Альфред. Я влюблен по уши.

– Вы? – засмеялся Агостинелли. – А кто уверял меня, что любви не существует и вы никогда ни в кого не влюбитесь!

– Она потрясающая!

Альфред завел мотор, и машина выехала на набережную как раз в тот момент, когда Макер подошел к отелю, чудом разминувшись с ними. Агостинелли спросил:

– В банк?

– Нет, дорогой Альфред, во Дворец Наций. Там начинается Генеральная конференция ООН по делам беженцев. Только сначала я позвоню Кристине. Я совсем забыл предупредить ее, что утром меня не будет в офисе. Бедняжка, наверное, места себе не находит.

•

– Генеральная конференция ООН по делам беженцев, – повторила вслух Кристина, как будто это было в порядке вещей, и повесила трубку.

Левович только что позвонил – он замотался и забыл предупредить ее. А она‐то разволновалась как дура. Ведь она прочла об этой конференции на первой полосе “Трибюн де Женев” и могла бы сообразить, что Левович туда пойдет.

Она сразу же позвонила Макеру на мобильный, вовремя перехватив его – он как раз поднялся на шестой этаж отеля в сопровождении консьержа, которого уговорил открыть апартаменты Левовича.

– Ложная тревога, – сказала Кристина, – все нормально. Я только что говорила с Левовичем, он в ООН.

– Вот видите, зря вы беспокоились! – жизнерадостно ответил Макер. – А я уже как раз подходил к его номеру.

Макер сделал знак консьержу, что загадка разрешилась, и они пошли назад.

– У вас явно улучшилось настроение, месье Эвезнер, – заметила Кристина.

– Сегодня вечером у меня романтический ужин с Анастасией, – объяснил он довольным голосом. – Могу ли я попросить вас забронировать нам столик в “Золотом льве”? На двоих, с видом на озеро!

Макер и консьерж шагнули в лифт. В ту секунду, когда дверцы кабины закрылись за ними, в нескольких метрах оттуда распахнулась дверь и из номера Левовича вышла Анастасия.

В лифте Макер смотрел на консьержа с плохо скрываемым чувством превосходства, хоть и старался держаться с нарочитой доброжелательностью. Он ощущал себя важной персоной. Он, будущий президент Эвезнер-банка, ведет жену ужинать в “Золотого льва”, один из лучших ресторанов Женевы. Им зарезервирован столик с потрясающим видом на озеро. Когда они войдут в зал, все наверняка на них обернутся.

Он приободрился, словно уже уговорил Тарногола назначить его на пост президента. Настало время обеда, и Макер зашел в бар отеля. Как раз в ту минуту, когда Анастасия появилась в холле и поспешно покинула “Отель де Берг”.

Макер попросил, чтобы его посадили в стороне: ему надо было спокойно все обдумать и разработать план действий по обработке Тарногола. Он вспомнил все свои тайные подвиги за истекшие двенадцать лет и признался себе, что из‐за Эвезнер-банка в очередной раз зашел в тупик. Во всем виноват отец. По его милости он теперь дважды в неделю ходит на сеансы психоанализа. Отец его ни в грош не ставил. Когда, год назад, он лежал на смертном одре, Макер чуть было не открыл ему свой секрет. Чтобы тот понял наконец, кем его сын является на самом деле. Но в последнюю минуту он сдулся. Из опасения, что отец ему просто не поверит. С тех пор Макер постоянно жалел об этом и мысленно прокручивал сцену, которой не суждено было состояться. Он бы прошептал ему: “Видишь ли, папа, я уже двенадцать лет работаю не только в банке. Я живу двойной жизнью, и о том, что я собираюсь тебе рассказать, никто даже не догадывается”.

Он воображал ошеломленное лицо отца, узнавшего его тайну.

Размышляя об этом, Макер машинально наблюдал за другими посетителями бара и даже повеселел при мысли, что им и невдомек, что за внешностью спокойного элегантного банкира скрывается сотрудник швейцарских спецслужб. Его история вполне тянула на шпионский роман. Он подумал, что его тетрадь с заметками станет отличным подспорьем для мемуаров. Их издадут, когда он состарится и покинет пост президента, но обязательно при жизни, чтобы он мог сполна насладиться фурором, который непременно произведет его книга. Он представил себе заголовки в прессе: “Макер Эвезнер, президент банка и тайный агент”.

Но Макер быстро спустился с небес на землю. Ему не позволят ничего предать огласке.

Последние двенадцать лет под видом заграничных командировок он выполнял разведывательные миссии по заданию швейцарского правительства. Точнее говоря, он работал на секретное подразделение P-30 при Министерстве обороны, получавшее финансирование из черной кассы и о существовании которого никто не подозревал – в том числе могущественная парламентская комиссия по разведке, – так как оно подчинялось напрямую Федеральному совету.

P-30 было создано в рамках секретной программы, запущенной НАТО во время холодной войны. Опасаясь вторжения в Западную Европу войск Варшавского договора, некоторые участники альянса создали собственные засекреченные агентурные сети из гражданских лиц, специально подготовленных для организации сопротивления в случае оккупации силами Восточного блока. Во многих государствах, от Португалии до Швеции, создавались спящие ячейки секретных военизированных структур, таких как LOK в Греции, “Гладио” в Италии, “План Парсифаль” во Франции, Комитет P в Бельгии и, наконец, P-26 в Швейцарии.

Швейцарское правительство, вдохновившись этой моделью, решило применить ее для защиты своих интересов за рубежом. Так было сформировано P-30, задача которого заключалась в отправке в соответствующие страны гражданских лиц с разведывательными миссиями.

Если агенту спецслужб приходилось изобретать себе легенду с нуля, что всегда было сопряжено с трудностями и риском попасться в ловушку, то обычные граждане, завербованные P-30, проводили секретные операции у всех на виду, не прибегая ко всяким ухищрениям и не придумывая себе псевдонимов, так как лучшим прикрытием служило само их реальное существование.

Макер, будучи банкиром, под предлогом рабочих встреч мог разъезжать по миру, не вызывая подозрений.

Макера определили в экономический отдел P-30, там он занимался сбором ценной информации о намерениях европейских государств, которым надоело, что их граждане уклоняются от уплаты налогов, скрывая деньги в сейфах швейцарских банков. Это щекотливое дело было поручено P-30, поскольку речь шла, как правило, о соседних странах-союзниках, с которыми Швейцария совершенно не собиралась ссориться, засылая туда агентов официальных спецслужб.

Таким образом, Макер мотался по Европе, участвуя во всевозможных коллоквиумах и конференциях, посвященных новой регламентации банковской деятельности, офшорам или, например, различным формам международного налогового сотрудничества. Он слушал, отмечал, записывал. В перерыве между докладами завязывал знакомства с высокопоставленными чиновниками, послами, бизнес-юристами и местными налоговиками. Макер ничем не рисковал: если вдруг его в чем‐нибудь заподозрят и вызовут на допрос в полицию, то сочтут обычным менеджером, стремящимся расширить свою клиентскую базу. Ни тебе государственных скандалов, ни дипломатических инцидентов, которые могли бы запятнать репутацию Швейцарии, страны любезных и воспитанныхлюдей, гаранта международных конвенций, родины ранних пташек и трудоголиков.

Даже в случае более тщательного расследования связь между Макером и какими‐либо государственными службами установить бы не удалось – в целях безопасности и анонимности единственным его связующим звеном с P-30 был куратор, некто Вагнер, родом из Берна, с жутким тамошним выговором, и встречались они в людных местах. Кроме того, Макер понятия не имел ни как функционирует P-30, ни где именно находится его штаб-квартира в Берне. Это была совершенно закрытая организация, не поддающаяся обнаружению извне. Для Макера его авантюра с P-30 началась в обстановке строжайшей тайны, в комнате для переговоров Эвезнер-банка, куда Вагнер, выдавая себя за нового клиента, пришел с ним познакомиться и завербовать его. Вагнер тогда появился в банке в первый и последний раз. В тот день, когда они остались одни, он объяснил, что вовсе не собирается открывать счет, и назвался представителем швейцарского правительства.

– Родина нуждается в вас, – заявил он Макеру. – Вы должны оказать нам небольшую услугу.

Вагнер ограничился разговором об услуге, даже не упомянув, само собой, ни P-30, ни что‐либо еще. Выяснилось, что между Великобританией и Швейцарией назревает дипломатический конфликт.

Проживающий в Лондоне индийский алмазный дилер Ранджит Сингх подозревается Скотленд-Ярдом в отмывании денег, полученных от торговли оружием под прикрытием своей компании.

Англичане, предполагая, что деньги проходят через счета в Эвезнер-банке, оказывают на Швейцарию закулисное давление с целью не просто получить подтверждение своей версии, но, прежде всего, добиться доступа к информации об определенных трансферах.

Берн не мог официально требовать от банка сведений о клиентах – речь шла об авторитете всей банковской индустрии Швейцарии. Но отказ в помощи международному расследованию по делу об отмывании денег негативно сказался бы на репутации Швейцарии как финансового центра. С другой стороны, ничто не мешало англичанам получать эти данные от анонимного третьего лица – таким образом и волки будут сыты, и овцы целы.

Поняв намек и желая помочь родному правительству, Макер обещал порыться в банковских файлах и передать Вагнеру копии выписок со счетов торговца бриллиантами.

Операция “Бриллиантовая свадьба”, как ее окрестили, успешно завершилась. Пару дней спустя Макер прочел на первой полосе “Трибюн де Женев”:

МЕЖДУНАРОДНЫМ ОРУЖЕЙНЫМ

ТРАФИКОМ РУЛИЛИ ИЗ ЖЕНЕВЫ

Вчера силами Скотленд-Ярда в Лондоне был арестован крупный международный торговец оружием. Под видом бриллиантового дилера подозреваемый проводил деньги через один частный женевский банк. Его счета заморожены.

Жан-Бенедикт немедленно явился в кабинет Макера с газетой в руке.

– Ты это читал? – спросил он.

– Читал.

– Ты только представь, оказывается, это наш банк!

– Да ладно? – удивился Макер.

– Вот тебе и ладно! Федеральная полиция проинформировала совет о создавшейся ситуации несколько недель назад. Я не мог, разумеется, ничего тебе сказать, операция была засекречена.

– Конечно, засекречена, – повторил Макер на голубом глазу.

Чуть позже, сев за столик своего придворного кафе, Макер с изумлением заметил рядом с собой Вагнера.

– Операция “Бриллиантовая свадьба” увенчалась успехом только благодаря вам, – сообщил тот, не поднимая глаз от меню. – Кстати, вы вполне соответствуете профилю сотрудника, которого мы сейчас ищем. Вас может заинтересовать такое предложение?

Макер согласился. Не очень понимая, под чем подписывается, он знал, что это решение изменит его жизнь.

Затем он прошел базовое недельное обучение во Флимсе, в кантоне Гризон. Его жена и коллеги считали, что Макер в одиночку отправился в горный поход, чтобы немного развеяться. Он действительно забронировал номер с полупансионом в отеле “Швайцерхоф”, где только ужинал и ночевал. Каждое утро Макер отправлялся в путь, надев для отвода глаз кошки и вооружившись палками для ходьбы. Но вместо того, чтобы бродить по горам, он целый день проводил в стоящем на отшибе шале, где Вагнер обучал его, в частности, технике скрытого перемещения и слежки, поведению на допросе в полиции, установке скрытого оборудования для прослушки или, например, навыкам изготовления дубликата ключа из консервной банки.

Стажировка закончилась, и утром в день отъезда Макер попросил отель организовать ему трансфер до вокзала в Куре. Сев в гостиничный шаттл, он обнаружил за рулем Вагнера.

По пути Вагнер объяснил Макеру все, что ему следовало знать о P-30. Высадив его у станции, он сказал:

– В ближайшее время я вас проинформирую о первом задании.

– Как вы со мною свяжетесь?

– Нам поможет музыка. Не зря же я ношу такую фамилию.

Когда начинала вырисовываться очередная миссия, Макер получал по почте билет в Женевскую оперу. Это был сигнал от Вагнера. Макер шел на спектакль в гордом одиночестве и в антракте встречался с куратором в фойе. Они усаживались в укромном уголке, подальше от любопытных взглядов, и в течение всего второго действия Вагнер излагал ему задачи и инструкции.

Выполнив ряд поручений и набравшись опыта, Макер продвинулся по службе в P-30. В последние годы ему доверяли даже подготовку аналитических отчетов, которые, как выяснилось, высоко ценились начальством. Систематизируя свои наблюдения, он писал тематические обзоры в виде длинных писем и отсылал их по почте прямо в Федеральный совет, предваряя свои послания кратким рутинным вступлением – для порядка.

Глубокоуважаемые члены Федерального совета!

Основываясь на своей банковской деятельности и беседах с клиентами, я позволю себе обратить ваше внимание на создавшуюся ситуацию и намерения сопредельных дружественных стран…

Следуя рекомендациям Вагнера, он не писал ничего такого, что не могло бы быть прочитано посторонним человеком. Если бы кто‐то случайно наткнулся на эти письма, то решил бы, что Макер, неравнодушный банкир, переживая за будущее профессии, счел нужным поделиться своей озабоченностью с правительством.

На самом деле Макер предупреждал швейцарские власти:

Французы собираются вернуть своих налоговых беглецов, итальянцы отслеживают деньги, спрятанные в Тичино, за немцами следует понаблюдать, греки пытаются предотвратить отток капиталов.

К его величайшему удовлетворению, Федеральный совет неизменно подтверждал получение его отчетов элегантным благодарственным письмом, составленным в столь же осторожных выражениях.

Макеру нравилось сотрудничать с P-30. И не только из патриотических соображений – просто все эти годы он жил полной жизнью. Его часто охватывало даже какое‐то пьянящее чувство. Незадолго до его назначения на пост президента, что до сих пор казалось ему делом решенным, Вагнер уведомил его, что, возглавив банк, Макер перестанет ездить на задания. Он будет слишком на виду. На этом его карьера в P-30 завершится.

С новой и, скорее всего, последней миссией Макера отправили в Мадрид. Там обосновался вышедший на пенсию системный администратор из Эвезнер-банка. Швейцарская разведка подозревала его в намерении продать налоговым органам Испании имена клиентов, скрывавших деньги на швейцарских счетах. Все банки страны буквально помешались на этих информаторах, да и правительство стремилось побыстрее искоренить эту заразу. Макер должен был убедиться в предательстве этого человека, а главное, заполучить список клиентов до того, как он заключит сделку с испанскими налоговиками.

Эта заключительная операция проводилась совместно с разведслужбами Конфедерации и выходила за рамки привычных поручений P-30. В Мадриде Макер встретился с неким Пересом, тайным агентом, работавшим под дипломатическим прикрытием в посольстве Швейцарии.

Инструкции были просты. Макер предупредил айтишника о своем приезде и предложил нанести ему дружеский визит. Тот с радостью согласился и, судя по всему, счастлив был повидать Макера, о работе с которым у него сохранились прекрасные воспоминания.

За день до встречи Макер пересекся с Пересом в музее Прадо, перед картиной Гойи “Третье мая 1808 года в Мадриде”. Контакт был установлен, и Перес, следуя за ним на расстоянии, проводил Макера до квартиры, которую тот снял на выходные (здесь было безопаснее, чем в отеле, нашпигованном камерами, где к тому же с паспорта клиента в момент регистрации снимали копию). В тишине и покое этой очаровательной студии в квартале Саламанка Перес и посвятил его в подробности операции.

– Когда вы придете к этому парню, притворитесь, что хотите выйти в туалет, и обыщите потихоньку его квартиру, – велел он.

– Что именно мне надо искать? – спросил Макер.

– Списки имен, почту, записи, все что угодно. Нам нужны доказательства, что он и есть наш крот. Не забудьте проверить сливной бачок.

На следующий день, подойдя к нужному дому, Макер увидел Переса, который, читая на лавочке газету, внимательно наблюдал за происходящим. Как будто чего‐то опасался.

Они, естественно, притворились, что не знакомы, и Макер, поднявшись на пятый этаж, позвонил в дверь айтишника. Они с женой, соскучившись по Женеве, встретили его с распростертыми объятиями. Обстановка была настолько дружеской, что Макеру не верилось, что это и есть крот. Тем не менее, сделав вид, что ему срочно понадобилось в уборную, он оставил гостеприимных хозяев и быстро обошел квартиру. Первой комнатой на его пути оказалась спальня, где он наскоро обшарил платяные шкафы и маленький комод. Но ничего подозрительного не обнаружил. Он собирался было проверить кабинет, но, стоя в дверях, неожиданно услышал удивленный голос:

– Туалет в глубине справа.

Макер аж подскочил.

– Спасибо, – пробормотал он, – я тебя неправильно понял.

Подняв крышку бачка, Макер выудил оттуда длинный список испанских клиентов Эвезнер-банка, тщательно запечатанный в полиэтиленовый пакет. Он не поверил своим глазам – этот тип и правда был предателем.

Он выбросил пакет, засунул список за резинку трусов и вернулся в гостиную, стараясь ничем не выдать своей нервозности. Выпив кофе, он откланялся.

Макер быстрым шагом вышел на улицу. Перес догнал его, когда он спускался в ближайшую станцию метро.

– Ну? – спросил Перес.

– Это он, – подтвердил Макер. – Я забрал список клиентов.

Они сели в метро вместе, что было, конечно, грубой ошибкой. Выйдя из вагона, Перес обнаружил, что за ними следят.

Сидя за столиком в ресторане “Отеля де Берг”, Макер вспомнил мадридскую эпопею, из которой вышел победителем, и попытался уговорить себя, что справится и с Тарноголом. Ему просто надо представить себе, что это операция P-30. Какие инструкции дал бы ему Вагнер, если бы так оно и было на самом деле? Он задумался. Интересно, существует ли учебник по убеждению противника, вот бы он ему сейчас пригодился. Внезапно его осенило.

•

В три часа дня Макер ворвался в кабинет своего кузена и с ходу бросил ему один из четырех экземпляров книги, которые он только что приобрел в центре города.

– Я нашел решение! – воскликнул Макер в крайнем возбуждении.

– Какое решение? – спросил Жан-Бенедикт.

– Идеальный способ переубедить Тарногола.

Жан-Бенедикт взял книгу – “Двенадцать разгневанных мужчин”.

– Видишь ли, – начал Макер тоном знатока, – это история суда над мальчиком, которого подозревают в убийстве отца. Присяжные собираются признать его виновным и отправить на электрический стул. Одиннадцать из них убеждены в справедливости своего вердикта, но двенадцатый ставит его под сомнение за недостатком улик, и ему удается перетянуть всех остальных на свою сторону. Так вот, я последую его примеру и перевербую Тарногола, вы с отцом его поддержите, и таким образом все проголосуют не за Левовича, а за меня.

– Ты прочел ее? – спросил Жан-Бенедикт.

– Пролистал, – смутился Макер.

– Ты ведь наверняка видел фильм по этой книге? По-моему, его показывали по телевизору на той неделе.

– Хорошо, твоя правда, я посмотрел его на днях, – процедил Макер, раздраженный тем, что его разоблачили. – Но я знал, что он снят по роману!

– По пьесе, – не преминул уточнить Жан-Бенедикт, открыв книгу.

– Да не все ли равно! – вскинулся Макер. – А уж если совсем честно, то я проспал половину фильма и понятия не имею, чем там все закончилось. Поэтому мне срочно надо эту штуку прочесть и принять ее как руководство к действию. Записать аргументы, составить списки и так далее и тому подобное.

– У меня в четыре поезд в Цюрих, – сказал Жан-Бенедикт, взглянув на часы. – Вот в дороге и прочту.

– Вы с Шарлоттой ведь придете к нам завтра ужинать? – спросил Макер.

Раз в месяц Хансены и Эвезнеры поочередно приглашали друг друга в гости.

– Конечно, придем. Я в Цюрихе ужинаю с клиентами и завтра утром вернусь первым поездом.

– Тогда вечером жду от тебя рецензию, дорогой кузен! – заключил Макер.

– Рад стараться, дорогой будущий президент! – По-военному щелкнув каблуками, Жан-Бенедикт взял маленький чемодан на колесиках и отправился на вокзал.

Макер же, лопаясь от важности, вернулся в кабинет. Он уже не сомневался, что у него хватит доводов, чтобы уломать Тарногола.

Кипа нераспечатанных писем никуда с его стола не делась. Но вместо того, чтобы разобрать их, Макер решил почитать “Двенадцать разгневанных мужчин” и поскорей извлечь оттуда парочку доводов в свою пользу, на случай если Тарногол повстречается ему на просторах банка. Но без четверти четыре в его кабинет вихрем влетела Кристина.

– Что еще такое? – с досадой спросил Макер. – Я занят!

– Простите, но в расписании Левовича на четыре часа назначена очень важная встреча. Сейчас почти четыре, а его нет как нет, и до него невозможно дозвониться. Он наверняка во Дворце Наций. Как мне поступить?

– Ему бы следовало почаще заглядывать в свой ежедневник! – буркнул Макер, который уже понял, куда клонит Кристина, но не собирался идти у нее на поводу.

– Вы не могли бы провести встречу вместо него? – не отставала она.

– Нет, – отрезал Макер, – у меня аврал!

– Должно быть, это важный клиент, – не отступалась Кристина. – Он придет в ярость, когда поймет, что про него забыли. Скажите просто, что Левович задерживается и попросил вас подменить его.

– Я не намерен прикрывать Левовича, чтобы его избрали президентом вместо меня! Если это и правда крупный клиент, так пусть приходит в ярость и жалуется на Левовича в совет банка. Тарногол тогда поймет, что он далек от совершенства.

С этими словами Макер отослал секретаршу.

Когда четверть часа спустя важный клиент появился в приемной, Кристина потеряла дар речи. Вот уж кого она никак не ожидала увидеть.

Глава 8Все свои

Этого респектабельного старика Кристина отлично знала, его трудно было с кем‐то спутать: необычные черты лица, шероховатая кожа, вечно надутый вид, кривой нос, густые брови. В руке он держал трость с набалдашником, усыпанным сверкающими бриллиантами, которая, по слухам, тянула на миллионы франков. Перед ней стоял Синиор Тарногол.

– Левович тут? – спросил Тарногол, которой, несмотря на прекрасный французский, так и не смог избавиться от сильного славянского акцента.

Кристина сидела, молча уставившись на него. Он смерил ее злобным взглядом. Тогда она решила косить под дурочку:

– Вы договаривались о встрече? У Левовича в расписании она не отмечена.

– Да, в моем кабинете. И поскольку он не соизволил явиться, я зашел выяснить, что происходит. Что за гадкая манера заставлять людей ждать попусту!

– Месье Тарногол, – произнесла Кристина самым своим сладким голосом, – могу ли я попросить вас подождать минутку в Розовой гостиной?

Через несколько секунд она вбежала в кабинет Макера.

– Ну что еще? – раздраженно воскликнул он, откладывая книгу. – Я же предупредил, что занят.

– В четыре у Льва встреча с Тарноголом!

Макер оторопел:

– С Тарноголом?! И что вы ему сказали?

– Что Левовича нет, но вы его примете. Он, судя по всему, обрадовался. Извините, что не последовала вашим инструкциям, но не могла же я его выгнать!

– Молодец, Кристина, мо-ло-дец! – похвалил ее Макер. Он и мечтать не смел, что ему представится такая прекрасная возможность обсудить с Тарноголом свое президентство и походя потопить Левовича. – В какую гостиную вы его отправили?

– В Розовую.

– В Розовую, отлично! – одобрил ее Макер, потому что это была самая элегантная комната на этаже. – Скажите Тарноголу, что я иду.

Когда Кристина убежала, Макер схватил в охапку груду накопившихся писем и свалил их на стол Левовича. Затем ринулся в Розовую гостиную с резвостью собаки, учуявшей дичь. Он вошел с радостной улыбкой на лице и, поклонившись Тарноголу, словно золотому тельцу, медоточиво произнес:

– Дорогой Синиор, как я рад вас видеть! Я должен объяснить вам недоразумение, возникшее в связи с моими поездками и статьей в “Трибюн”…

– Сейчас у меня на это нет времени, – перебил его Тарногол. – Мне необходимо увидеться с Левовичем! Это крайне важно.

– Левовича нет, – сказал Макер.

– И где же он?

– Понятия не имею. Вы знаете, он не часто показывается на работе.

– Да что вы? – Тарногол задумался. – Я считал, что он трудится с утра до вечера не покладая рук.

– Нет, это все сказки. Левович? Не покладая рук? – Макер натужно хмыкнул, чтобы подчеркнуть всю нелепость такого предположения. – Он уже мышей не ловит! Спасибо, если к одиннадцати утра он осчастливит нас своим присутствием. А во второй половине дня мы вообще редко его видим. Сами посудите, сейчас только четыре, а его и след простыл. Несолидно как‐то.

– Очень несолидно! – возмутился Тарногол.

Макер, довольный произведенным эффектом, добавил:

– Я не должен вам говорить об этом, мне не хотелось бы навредить Льву, но здесь всем занимаюсь я. Он никогда не принимает решения, не посоветовавшись со мной. У него инициативность на нуле. Вы давно заходили к нему в кабинет? Его стол буквально завален письмами, он их даже не просматривает. Клиенты наверняка в ярости. Какой позор! В жизни не видел такого лентяя!

– Почему же ты не уведомил совет банка? – спросил Тарногол.

– Потому что я ничего не имею против Левовича, – вкрадчиво сообщил Макер. – Бедняга. И потом, его любил мой отец, вот и мне его немного жаль. Ведь, в сущности, он абсолютно безвреден, вот если бы он метил в президенты, тогда конечно.

– Какой ужас, – возмутился Тарногол.

– Совершеннейший ужас, – поддакнул Макер, сокрушенно покачав головой.

– Ты только подумай, я чуть было не назначил Левовича на пост президента!

– Да ну? – изобразил удивление Макер. – Левовича? Так он угробит банк, мы оглянуться не успеем! Впрочем, вам виднее, вы же член совета, не я.

– Однако он произвел на меня прекрасное впечатление, – сказал Тарногол.

– Ах, мой дорогой Синиор, пронырливые самозванцы обычно чертовски обаятельны.

Тарногол встал и прошелся по комнате. Казалось, он был озадачен.

– Все в порядке, месье Тарногол? – заволновался Макер.

– Нет, это не лезет ни в какие ворота! Я должен был сегодня увидеться с Левовичем, чтобы попросить его об очень важной услуге! Я так и сказал: “У меня очень важное дело”. А его нет! Черт знает что!

– Возможно, я смогу вам помочь? – предложил Макер, упиваясь ситуацией.

Тарногол пристально посмотрел на него.

– Не уверен, – проворчал он, – это действительно весьма деликатный вопрос.

– Мы же смогли договориться пятнадцать лет назад, – возразил Макер. – Благодаря чему вы и являетесь сегодня вице-президентом банка.

– Я тоже выполнил свои обязательства, – заметил Тарногол. – Ты получил, что хотел, в обмен на акции.

– Вот именно, старина, – решился Макер. – Поэтому у нас нет причин сомневаться друг в друге. Давайте заключим новое соглашение.

Тарногол долго думал и в конце концов сдался:

– Ну хорошо. Предлагаю тебе сделку, Макер. Услугу, о которой я хотел попросить Левовича, я перекину на тебя. Взамен я назначу тебя президентом.

– Согласен! – Макер бросился к Тарноголу и энергично потряс его руку. – Чем я могу быть вам полезен?

– Ты просто заберешь для меня один конверт, – объяснил Тарногол. – Это законно и безопасно.

– И все? – удивился Макер.

– И все, – кивнул Тарногол. – Сущая ерунда.

– Сущая ерунда, – повторил Макер, как попугай. – А потом?

– Потом принесешь конверт мне домой, – сказал Тарногол.

– И все?

– И все.

– Сущая ерунда!

– Сущая ерунда.

Они вышли из Розовой гостиной, оба очень довольные. Следуя за Тарноголом к лифту мимо своего кабинета, Макер удостоверился, что Кристины нет на месте, и предложил ему зайти полюбоваться на рабочий стол Левовича. Прямо с порога он показал на гору почты.

– Посмотрите, сколько писем у него валяется без ответа, – горько вздохнул Макер. – Черт-те что!

– Безобразие! – возмутился Тарногол, который на таком расстоянии не мог разглядеть, что все письма адресованы Ма-керу. – Как я только мог представить себе Левовича на посту президента?

– Что поделать, дорогой Синиор, – отозвался Макер. – Человеку свойственно ошибаться.

Как только Тарногол ушел, Макер поспешно забрал почту со стола Левовича и свалил обратно на свой. Затем рухнул в кресло, чувствуя, как его постепенно охватывает эйфория. Он никогда не испытывал такого счастья: он станет президентом Эвезнер-банка. Ему удалось изменить линию своей судьбы, не прибегая ни к каким махинациям. Он с презрением посмотрел на “Двенадцать разгневанных мужчин” – теперь ему не придется читать эту белиберду.

Он окажет Тарноголу пустячную услугу, и место президента будет ему обеспечено. Жизнь прекрасна. Откинувшись в кресле, он посмотрел на часы. Полпятого. Пора домой. Ну и денек!

В то же время в Колоньи, в роскошном доме Эвезнеров, домработница Арма подслушивала под дверью спальни своих хозяев. Анастасия только что ответила на загадочный телефонный звонок.

Как всегда, первой трубку подняла Арма. “Помештье Эвезнеров, здрасте”, – произнесла она вежливо, как ее учили. На том конце провода, не представившись, мужской голос попросил позвать медем. Медем стояла рядом, и Арма передала ей трубку, но, услышав таинственный голос, она немедленно перевела звонок в спальню и заперлась там. Как странно. Медем никогда так не поступала. Заинтригованная Арма решила выяснить, что происходит.

– Лев, ты с ума сошел звонить мне на домашний! – раздраженно воскликнула Анастасия, уверенная, что тут ее никто не услышит.

– Я подумал, что к мобильнику ты не подойдешь, – сказал Лев, оправдываясь.

– Конечно, не подойду, потому что я больше не хочу ни говорить с тобой, ни тебя видеть.

– Я с нетерпением жду нашей встречи сегодня вечером, дорогая.

– Не называй меня дорогой! И не звони мне больше! Ты что, не понял, между нами все кончено!

– Я просто хотел предупредить, что без четверти восемь за тобой заедет мой водитель и отвезет в “Берг”. До скорого.

– Ты вообще меня слушаешь? Не будет никакого ужина. Тем более в твоем отеле! Напрасно мы провели там выходные. Я замужем, в конце концов! Кто угодно мог нас там застать!

– Тебе незачем волноваться.

– Очень даже есть зачем.

– Увидимся вечером.

– Не увидимся никогда!

Анастасия бросила трубку. Услышав щелчок, Арма со всех ног кинулась в маленькую гостиную на первом этаже, где она, по идее, сметала метелкой пыль. Ну и ну! Медем изменяет мисье.

•

В семь часов вечера Макер Эвезнер гордо припарковался на стоянке у “Золотого льва” в Колоньи, надеясь, что его заметят за рулем болида, стоившего небольшое состояние. Он вошел в ресторан с озабоченным видом, важно вышагивая под руку с женой, которая, конечно, привлекла всеобщее внимание. Их посадили за столик с видом на озеро, как он и просил, и они с восхищением посмотрели на пейзаж за окном. Перед ними россыпью алмазов сверкала в ночи Женева.

– Сегодня мы пьем шампанское! – с ходу сообщил Макер сомелье. – Принесите винтажного “Поля Роже”. Его любил Уинстон Черчилль! Эликсир победы!

К изумлению Анастасии, ее муж пребывал в чудном настроении.

– Что празднуем? – спросила она.

– Солнышко, ты ужинаешь с будущим президентом банка, – сказал он с многозначительной улыбкой.

Она изобразила радость:

– О, как здорово! Ты получил подтверждение от Жан-Бенедикта?

– Нет, до субботы ничего официально не объявят. Разумеется, я хотел подождать, пока все будет точно известно, прежде чем тебе говорить, но я так волнуюсь, что не могу удержаться. В общем, победа за нами!

– Не надо делить шкуру неубитого медведя, – умерила его пыл Анастасия.

– Уже все в порядке, но представь себе, что сегодня утром, придя в банк, я узнал, что совет и впрямь собирается выбрать Левовича.

– Левовича? – задохнулась Анастасия.

– Понимаю твое потрясение, солнышко, я сам обалдел. Нет, только вообрази, какой‐то там Левович возглавит Эвезнер-банк! Эвезнер так Эвезнер, чего уж там! Это все Тарногол замутил. У иностранцев свои причуды.

– И что, Тарногол передумал? – спросила Анастасия.

– Почти. Скажем так, мы с ним заключили сделку. Осталось уладить один пустячный вопрос. Но это ерунда.

– То есть?

– Потом объясню. Понимаешь, в глубине души папа хотел, чтобы я стал президентом. И выборы он затеял только для того, чтобы укрепить мою легитимность.

Анастасия не знала, что и сказать, – она‐то считала, что все было как раз наоборот. Абель Эвезнер всю жизнь только и делал, что унижал своего сына. Если бы он хотел, чтобы после его смерти Макер возглавил банк, он бы просто завещал ему свою долю. Но она предпочла промолчать и подняла бокал шампанского за его здоровье.

Анастасия встревожилась – из‐за Льва, из‐за выборов. Ей расхотелось есть, она бы с удовольствием вернулась домой. Но она побоялась испортить вечер мужу, который буквально светился счастьем и явно умирал от голода. Макер заказал тальятелле с белыми трюфелями и каре ягненка. Она взяла тартар из тунца и лангустины. Макер попросил поставить в ведерко со льдом вторую бутылку “Поля Роже”.

– У нас романтический ужин с шампанским, следите, чтобы оно было ледяное! – велел он сомелье.

Но когда в полвосьмого подали закуски, к Макеру подошел метрдотель:

– Простите, месье Эвезнер, вас к телефону.

– Меня? – удивился Макер. – Но никто же не знает, что я здесь.

Он был заинтригован. Выйдя в гардеробную, он взял трубку. Для пущей солидности он представился властным тоном главнокомандующего:

– Макер Эвезнер у телефона!

Внимательно выслушав своего собеседника, который изложил ему подробные инструкции, он гаркнул в ответ на сей раз скорее как солдат, стоящий навытяжку:

– Я выезжаю!

Макер бросился к жене и, даже не присев, объявил ей:

– Солнышко, прости, мне надо бежать. Чрезвычайная ситуация. Это касается того, о чем мы сейчас говорили. Заканчивай спокойно ужин и возвращайся на такси, ладно? Мне нельзя опаздывать. Я позже тебе все объясню.

И ушел, не дождавшись ответа.

Анастасия осталась за столиком одна, озадаченно уставившись на Женевское озеро, искрившееся в лунном свете. Кончиком вилки разворошила тартар. Другие посетители не могли отвести от нее глаз. Все в этой женщине источало красоту, тем более волнующую, что от нее веяло изысканной меланхолией.

Анастасия допила шампанское, не прикоснувшись к еде. Она ненавидела ужинать в одиночестве. Она вообще ненавидела одиночество. Достав из сумочки телефон, она долго раздумывала, не позвонить ли Льву. Но не решилась. Лучше пойти домой. Она попросила вызвать такси и вышла на улицу. Немного свежего воздуха ей не повредит. Было без четверти восемь. На стоянке ее ждал черный лимузин. Альфред Агостинелли, водитель Левовича, стоял рядом, придерживая открытую дверцу. Он вручил ей огромный букет белых роз.

– Добрый вечер, мадам, – улыбнулся Агостинелли. – Как поживаете?

– Хорошо, Альфред, – смущенно ответила Анастасия и машинально забралась на заднее сиденье. Потом, взглянув на любезного водителя, уже севшего за руль, спросила: – И как ему это удается?

Глава 9<emphasis>Расследование начинается</emphasis>

Утром в среду, 27 июня 2018 года, придя к заключению, что разгадку номера 622 следует искать в Женеве, мы со Скарлетт отправились в столицу мира. По дороге она сказала:

– Я нашла в вашем номере заметки о Бернаре.

– Вы рылись в моих вещах?

– Нет, они лежали на столе. Я думала, что это наброски романа, и решила их разобрать…

– Вы их прочли?

– Да. Какие трогательные у вас были отношения. Хотелось бы узнать подробности.

– Что именно вас интересует?

– Все! Расскажите мне, каким он был.

– Не знаю даже, с чего начать.

– Начните сначала, – предложила она. – Как правило, это проще всего. С того, как вы познакомились. Как неизвестный молодой автор подружился со старым издателем.

– Это долгая история, – предупредил я.

– Я не тороплюсь. И вообще нам еще ехать и ехать.

Я улыбнулся.

– Мы познакомились с Бернаром семь лет назад. Я помню, что все началось в знойный летний день в конце июля. Париж задыхался от жары. В то утро я приехал из Женевы. Мне очень хотелось выглядеть подобающим образом, и я надел рубашку и блейзер, словно собрался на собеседование с работодателем. Я вознамерился убедить Бернара, что я человек серьезный. Он назначил мне встречу в книжном магазине издательства “Л’Аж д’Ом” на улице Феру, сейчас там открыли кафе-мороженое. Я приехал весь в поту, изнемогая от парижского пекла. Он уже ждал меня в маленьком подвальном зале для собраний.

Мне было двадцать шесть лет, к тому моменту я с горем пополам все же закончил юрфак, хотя не столько учился, сколько писал романы. Каждый день, вместо университета, я отправлялся к бабушке, которая освободила мне у себя одну комнату, и я превратил ее в рабочий кабинет. Бабушка первая поверила в меня и отнеслась ко мне серьезно. Благодаря ей за пять лет учебы я написал пять романов, один за другим, рассылая их веером всем издателям подряд и от всех получая отказ. Было от чего прийти в отчаяние. А потом неожиданно, в январе 2011 года, мою пятую книгу, исторический роман, посвященный Special Operations Executive, спецподразделению британских секретных служб, успешно действовавшему во время Второй мировой войны, выудил Владимир Дмитриевич, основатель издательства “Л’Аж д’Ом” в Лозанне, и решил его опубликовать. Но он погиб в автокатастрофе, не успев довести дело до конца. На похоронах Дмитриевича меня представили Лидуин Элли, его парижской приятельнице, от которой я узнал, что он говорил о моем романе с Бернаром де Фаллуа, предлагая ему совместное издание. “Вам обязательно надо познакомиться с Бернаром, – сказала Лидуин после панихиды. – Возможно, он захочет вас издать”.

Лидуин стала моей благодетельницей. Она взяла меня под свое покровительство и организовала встречу с Бернаром. Вот я и поехал к нему в Париж в тот жаркий июльский день. И как это часто бывает, наша великая дружба началась очень плохо.

•

Париж, семь лет назад

– Вряд ли я опубликую ваш роман.

Человек, произнесший эти слова, был похож на генерала: элегантный, барственный, с живым взглядом.

Легендарный французский издатель Бернар де Фаллуа.

Увы, я сознавал, что между восьмидесятипятилетним издателем и начинающим автором двадцати шести лет от роду простирается поколенческая пропасть.

– Отчего же? – рискнул я спросить.

– Вы представляете свою книгу как исторический роман, но я не думаю, что вы пишете правду. Англичане на такое не способны.

– Тем не менее это правда, уверяю вас.

– И потом, почему вас так занимает война? – спросил Бернар подозрительно. – Вы ведь ее не пережили.

– Ну и что?

Он скорчил скептическую гримасу:

– Вы же не будете уверять меня, что французское Сопротивление победило немцев благодаря англичанам?

– Я могу вам это доказать, – упорствовал я. – Это малоизвестный сюжет, поэтому мой роман и может вызвать интерес.

– Простите, но вряд ли я возьму его.

Выйдя от Бернара в расстроенных чувствах, я бесцельно брел по Сен-Жермену. Какой ужас. Зачем вообще писать, если меня никто никогда не издаст. Не суждено мне стать писателем. Мои самые радужные надежды не оправдались. Я подумывал, не броситься ли в Сену, но вместо этого поплелся в книжный магазин “Жибер Жозеф” на бульваре Сен-Мишель, где принялся изучать раздел исторических книг. Я нашел несколько изданий, посвященных работе британских спецслужб в период с 1939 по 1945 год. Я записал выходные данные, составил небольшую библиографию, добавил к ней источники, которыми пользовался, когда писал роман, и заслал все Бернару.

Ответа я не получил. До пятницы 26 августа 2011 года. В конце дня мне позвонила Лидуин Элли. “Бернар опубликует вашу книгу!” – сообщила она. Ей все‐таки удалось его уломать. Мой первый роман вышел в свет в январе 2012 года.

– И его ждал огромный успех! – прервала меня Скарлетт в порыве энтузиазма.

– Как же! Его ждал полный провал.

Она расхохоталась:

– Правда?

– Правда. Бернар держался со мной неприветливо, я его возненавидел, и это было взаимно. Роман продавался очень плохо. Несколько сотен экземпляров, и все. Я поклялся себе, что никогда больше не буду с ним работать.

– А что потом?

– Продолжение следует – мы уже почти в Женеве.

Съехав с автострады, я направился к центру города, минуя здания международных организаций. Вскоре показался берег озера и фонтан на заднем плане.

– К вашему сведению, – сказал я, – ровно три дня назад я ехал по этой дороге в противоположную сторону.

– Не занудствуйте, писатель, вам это не к лицу! И потом, вы всегда можете заскочить домой за носками, если они у вас закончились.

– Я могу вообще вернуться домой, посадив вас на поезд в Вербье.

Она рассмеялась:

– Как же! Вы хотите остаться со мной в Вербье.

Я сдержал улыбку, и это от нее не укрылось.

– Не пытайтесь постоянно сохранять серьезный вид, писатель. У вас это плохо получается.

Проехав по мосту Монблан, мы двинулись в Колоньи, богатый пригород Женевы. В то время, когда было совершено убийство, там жил Макер Эвезнер. Должен признаться, Скарлетт меня поразила: облазив все закоулки интернета, она добыла массу важной информации. В том числе статью о Макере Эвезнере, опубликованную в “Иллюстрэ”, одной из крупнейших еженедельных газет французской Швейцарии, за несколько месяцев до убийства. Тексту была предпослана фотография Макера с женой, позирующих на фоне своего особняка.

Точного адреса мы не знали, но название улицы там было упомянуто – шоссе Рют. Туда мы и отправились.

Я ехал очень медленно, и мы внимательно изучали дома по обе стороны дороги. Внезапно Скарлетт воскликнула:

– Вот оно!

Перед нами, за высокими железными воротами, посреди большого парка стоял дом, похожий на тот, что виднелся на снимке в газете: великолепный белокаменный особняк с видом на озеро.

Глава 10Разгневанный мужчина

Вторник, 11 декабря, за 5 дней до убийства

Великолепный белокаменный особняк Эвезнеров в Колоньи с видом на Женевское озеро возвышался посреди большого заснеженного парка.

Анастасия, в халате, одиноко сидя за кухонным столом, на котором был накрыт завтрак, теребила хлебные крошки, но ей кусок в горло не лез. Она думала о том, что произошло накануне. Она прекрасно провела вечер, завершившийся в люксе Левовича в “Отеле де Берг”. Там ее ждали изысканные блюда и потрясающее вино. Лев в смокинге был, как всегда, неотразим.

Они ужинали при свечах и, кажется, никогда еще не были так влюблены. Рядом с ним она чувствовала себя живой. Потом они кинулись друг другу в объятия и занялись любовью.

Вот только около полуночи зазвонил гостиничный телефон. Анастасия запаниковала, наверняка Макер ее выследил, все узнал и пришел устроить скандал. Но она тут же вздохнула с облегчением: это был не Макер, а президент Франции, приехавший в Женеву на конференцию ООН. Президент страдал бессонницей, и ему хотелось поболтать. Он попросил Льва заехать к нему во французское постпредство при ООН, располагавшееся в огромном поместье в Шанбези, где он остановился.

Лев сначала вежливо послал его под предлогом любовного свидания, но Анастасия, усовестившись, попрекнула его – президент Франции как-никак!

Тогда Лев перезвонил великому командору французов и сказал, что придет. Они оделись, и он усадил ее в черный “феррари” уникальной модели. Потом они сидели втроем в пышном парадном салоне, где президент принимал их в халате. Он пил чай, курил сигару и трепался с ними как со старыми друзьями, походя консультируясь со Львом по поводу своей завтрашней речи в ООН.

В два часа ночи Лев отвез Анастасию домой. Он высадил ее у ворот Эвезнеров на шоссе Рют и под покровом ночи еще раз поцеловал нескончаемым влюбленным поцелуем, не желая расставаться с ней.

Войдя в ворота, она на мгновение встревожилась – что скажет ее муж, увидев, что она возвращается домой под утро? Наверное, Макер переволновался. Интересно, он уже позвонил в полицию? Или что‐то заподозрил и теперь подстерегает ее в гостиной. Он потребует объяснений. Главное, держаться естественно. Она скажет, что в итоге решила повидаться с друзьями, они пошли выпить в “Отель де Берг” и она даже не заметила, как время пролетело, вот и все. Ей что, развлечься нельзя? К тому же он сам бросил ее одну в ресторане! Но, подойдя к дому, Анастасия поняла, что машины Макера нет на месте. То есть он до сих пор не вернулся со своей таинственной встречи. Куда он запропастился? Впрочем, не важно – она сразу легла, обрадовавшись, что ей хотя бы не придется придумывать оправданий. Как же ей было хорошо после долгих часов, проведенных со Львом, она чувствовала близость его тела и легкое прикосновение пальцев. Ощущение счастья, которое она испытывала с ним, еще долго не покидало ее. Закрыв на мгновение глаза, она представила, как он приникает к ней, целует и шепчет на ухо: “Ещо апелсинного сока, медем?” О нет, черт, это Арма прервала ее грезы.

– Ещо апелсинного сока, медем? – спросила Арма, показав ей кувшинчик.

Вот пристала. Анастасия заставила себя улыбнуться.

– Вы прекрасно выглядите, медем, – сказала Арма, наливая ей сок.

Анастасия не ответила, подумав, что напрасно она так сияет, Макер может насторожиться. В этот момент он как раз вошел на кухню с гневным возгласом:

– Вот же сука этот Левович!

Анастасия чуть в обморок не упала – ей конец, он все знает!

– Сука Левович, – повторил Макер, размахивая свежим номером “Трибюн де Женев”.

– Что… что такое? – пробормотала Анастасия.

Макер развернул перед ней газету.

– Ты только посмотри, солнышко! – прохрипел он, и в его голоcе сквозило раздражение, смешанное с восхищением.

На первой полосе, под анонсом большого интервью с президентом Франции, красовался снимок вышеупомянутого президента вместе с Левовичем, сделанный накануне во время их прогулки по берегу Женевского озера, поблизости от здания ООН. Макер прочел вслух:

Мировые лидеры собрались вчера в Организации Объединенных Наций на конференции по делам беженцев. Сегодня с долгожданной речью должен выступить президент Франции. Каково же было удивление посетителей парка “Перль дю Лак”, когда они неожиданно встретили его вчера – президент в сопровождении телохранителей прогуливался с известным женевским банкиром Львом Левовичем…

Арма перебила его:

– Будете апелсинный сок, мисье?

– Да, спасибо.

Он отложил газету и, схватив ломоть поджаренного хлеба, густо намазал его маслом.

– Вот же фрукт! – не успокаивался он. – Подумать только, прошелся под ручку с президентом Франции, и раз – на первую полосу! А знаешь, что хуже всего? Лев не просто так нос задрал. Вчера он не пришел в офис, никому не сообщив, что у него дела в ООН. Кристине пришлось отслеживать его передвижения, чтобы понять наконец, чем он занят.

Анастасия растерянно посмотрела на мужа, восторгавшегося Левовичем, с которым она наставляла ему рога, – в сущности, и он и она были влюблены в одного и того же человека. Ей стало неловко, и она поспешила сменить тему.

– Как прошел вечер? Ты ведь поздно вернулся, да? – спросила она, изображая святую невинность.

– В полчетвертого, – ответил он. – Еле живой.

– Чем ты занимался до полчетвертого?

– Не могу сказать. Ну ладно, тебе могу. Представляешь, вчера Синиор Тарногол попросил меня об услуге. Что‐то страшно важное. Это тот самый пустячный вопрос, о котором я говорил тебе в ресторане.

– И что за услуга? – поинтересовалась Анастасия, с тревогой спрашивая себя, на что готов пойти ее муж, чтобы повлиять на решение Тарногола.

– Да ерунда, я забрал для него письмо и отвез ему.

– Письмо? Ты что, теперь почтальоном заделался!

Макер мрачно взглянул на нее:

– Ты ничего не понимаешь. Лучше бы я и правда промолчал! Это очень важное письмо, и Тарногол не мог получить его напрямую. Поэтому он хотел послать за ним своего человека.

– Он послал своего почтальона! – повторила Анастасия.

– Своего человека! – разозлился Макер. – Я ездил за конвертом в Базель, если уж ты хочешь знать все подробности.

– Ты ночью смотался туда-сюда в Базель? Теперь понятно, почему ты вернулся под утро.

– Ну, для хорошего водителя это не так уж и далеко. Я забрал этот чертов конверт около одиннадцати вечера в одном роскошном отеле Базеля, выпил кофе и поехал обратно. В полтретьего вручил его Тарноголу лично в руки. Представляешь, он позвал меня к себе, хотя никогда никого домой не приглашает! Он живет в шикарном особняке на улице Сен-Леже, напротив парка Бастионов. Верх роскоши. Он принял меня с надлежащим уважением, да что там, просто по‐царски. И воскликнул: “Брат мой!” “Брат мой!” – это он мне! Представь! Тут же предложил что‐нибудь перекусить. Ну, перекусить – это слабо сказано, там жратвы хватило бы, чтобы прокормить голодающую деревню! Обалденная иранская икра, копченый дикий лосось с Аляски, я такого в жизни не ел, поджаренная сдобная булка, пальчики оближешь, блюдо с сырами, тонкие пироги с фруктами и всякие сладости. Умереть не встать, жаль, ты этого не видела! И еще, по такому торжественному случаю он открыл бутылку “Белуги”. И заявил со своим ужасным акцентом: “«Белуга» – вкус победы!” Мы долго с ним просидели – болтали, смеялись, как закадычные друзья. Провожая меня, он сказал по‐английски: Thank you, Mister President.

– Mister President?

– Ну! Меня изберут в эту субботу! В общем, вечер удался, ха-ха!

Макер с любовью посмотрел на жену. В последнее время что‐то в ней изменилось. Ее лицо просветлело. Она стала более жизнерадостной, изумляла его своим замечательным настроением. Он просто диву давался. Похоже, она счастлива. Да, он сделал ее счастливой. Всякое у них бывало, и взлеты, и падения, но он нашел к ней подход. Достаточно на нее взглянуть – ведь чудо как хороша.

В то утро Макер, который обычно долго просиживал за завтраком, в спешке доел тосты, очевидно куда‐то торопясь.

– А теперь за дело, – провозгласил он, вставая.

– Ты в банк? – удивилась Анастасия.

– Нет, – ответил он загадочно. – Я в будуар. Мне надо поработать над одним проектом.

Он явно ее заинтриговал. Макер был доволен произведенным эффектом. Вольно ж ей потешаться над ним, обзывая почтальоном, вот бы она ахнула, узнав, кто ее муж на самом деле. Его слишком часто недооценивали. Иногда он страдал от этого, но потом понял, что, в сущности, в этом и заключается его сила – как известно, в тихом омуте черти водятся.

У него мелькнула мысль, что эта пословица могла бы стать прекрасным названием для мемуаров.

Запершись в будуаре, Макер для начала полюбовался шелковым носовым платком, который он стащил у Тарногола. На нем было вышито: “Синиор Тарногол. Совет Эвезнер-банка”. Платок лежал в гостиной на маленьком столике, и Макер не удержался. Какой изыск! Он тоже закажет себе носовые платки с вышивкой “Макер Эвезнер, президент”.

Он убрал драгоценную тряпочку в ящик стола, заодно вытащив оттуда бутылку лимонного сока. Налив немного в медную мисочку, он развел его водой – получились симпатические чернила. Затем он вытащил из сейфа тетрадь, сел за стол, заваленный всякими безделушками, и продолжил свое повествование.

Мои многочисленные отчеты, отосланные в Федеральный совет, не прошли незамеченными: швейцарскому финансовому центру – легким нашей экономики, так сказать, – грозила опасность, и нам необходимо было встать на его защиту. Учитывая, что европейские страны предпринимали определенные шаги не только чтобы воспрепятствовать утечке капиталов в Швейцарию, но также и для идентификации счетов своих граждан в швейцарских банках, приходилось руководствоваться известным крылатым выражением: хочешь мира – готовься к войне.

Вследствие этого швейцарское правительство поручило своим спецслужбам организовать широкомасштабный мониторинг министерств экономики европейских стран с целью предотвратить ответные меры с их стороны.

Поскольку внедрение агентов разведки в дружественные союзные государства представляет собой опасное предприятие с точки зрения имиджа страны и дипломатических осложнений, в авангарде выступило подразделение P-30, чтобы подготовить почву. Экономический отдел, сотрудником которого я являлся, активизировал свою деятельность. Лондон, Париж, Лиссабон, Вена, Афины, Мюнхен, Милан, Мадрид, Стокгольм – в поле нашего зрения попали все крупные европейские города. В каждом из них надо было локализовать соответствующие ведомственные здания, например министерства и налоговые органы, и, оценив возможность проникновения в них, собрать исчерпывающее досье с планировкой помещений и указанием наличия камер слежения и пропускной системы. Иногда для создания базы данных мы записывали номера всех машин, въезжающих или выезжающих со служебной стоянки. Либо составляли список ресторанов в округе, куда часто заходят служащие данного учреждения. Этот кропотливый труд, утомительный и неблагодарный, был, однако, необходим, чтобы расчистить дорогу секретным агентам, которые впоследствии займутся на месте установкой подслушивающих устройств, похищением или уничтожением документов, а также вербовкой сотрудников, которые за небольшую мзду согласятся предоставить нам нужную информацию.

Всякий раз, возвращаясь с задания, я получал приглашение в Оперу, где и передавал Вагнеру краткие рапорты о своих наблюдениях.

К сожалению, как позже выяснилось, все эти старания оказались напрасны – нашего злейшего врага следовало искать вовсе не за пределами страны, а в самом ее сердце.

Нас атаковали изнутри, и событие, потрясшее всю нашу банковскую систему, – прекрасное тому доказательство: сотрудник крупнейшего цюрихского банка, решив отомстить за свое увольнение, скопировал список иностранных держателей тайных счетов в Швейцарии и продал его налоговым органам Франции и Германии.

В банках с солидной репутацией, гарантирующих тайну вкладов, новость о таком беспрецедентном предательстве прозвучала как гром среди ясного неба. Что касается спецслужб, то они были приведены в состояние повышенной боевой готовности: дурной пример мог оказаться заразительным. Надо было незамедлительно нанести ответный удар и, убедившись, что это единичный случай, отбить у потенциальных нарушителей всякую охоту пойти по этому пути.

P-30 поручили выяснить, не пытаются ли фискальные органы крупнейших европейских стран покупать информацию у швейцарских банкиров. Так, после смерти моего отца, воспользовавшись моим положением законного наследника, лишенного президентства, Вагнер отправлял меня со спецзаданиями в разные города Европы. Мне было поручено втереться в доверие к тамошним налоговикам. В течение всего прошлого года я беспрестанно мотался в Париж, Лондон, Мюнхен, Милан, Афины. Схема операции оставалась неизменной: в каждом городе я по наводке Вагнера знакомился с каким‐нибудь прикормленным адвокатом, тот, в свою очередь, связывал меня с начальником местных налоговых служб, с которым мы встречались в укромном месте, и я представлялся ему раскаявшимся грешником. Всем им я выдавал одну и ту же историю: отец отказался назначить меня президентом банка, я хочу отомстить и готов с вами сотрудничать. Они сколько угодно могли меня проверять, я говорил чистую правду, обо всем этом писали в прессе. Обычно они так и поступали, потом договаривались – через адвоката, чтобы, не дай бог, не допустить утечки, – о следующей встрече, и мы приступали к переговорам, что позволяло мне получать ценные данные об их методах. За какую сумму они готовы купить список моих клиентов? Что они собираются с ним делать? Какие могут предоставить гарантии? Готовы ли выдать мне вид на жительство, учитывая, что я не смогу теперь вернуться в Швейцарию? Получив все нужные сведения, я требовал от них обязательств в письменной форме, от чего они, разумеется, отказывались, и тогда я прерывал переговоры, не вызывая подозрений.

Теперь, заканчивая свою карьеру в P-30, я должен заявить следующее: я был горд и счастлив служить своей стране. Меня не покидает ощущение, что я жил полной жизнью. Единственный документ, сохранившийся у меня от долгих лет моей захватывающей деятельности, – письмо за подписью президента Швейцарской Конфедерации, переданное мне некоторое время назад Вагнером. Привожу ниже эти строки, написанные от руки:

Дорогой Макер,

позвольте выразить Вам нашу всемерную благодарность за Ваше самоотверженное служение Отечеству.

Дружески Ваш

Бит Вундер,

президент Швейцарской Конфедерации

– “Всемерную благодарность”, – вслух произнес Макер, перечитывая письмо, которое хранил между страниц тетради.

Ах, если бы отец знал, на что он способен! Макер задумчиво посмотрел на фотографию, стоявшую перед ним на столе. “Твой сын, папа, – сказал он, обращаясь к глянцевому Абелю, – не так прост, как кажется”.

До Макера донесся звонок домашнего телефона, торопливые шаги Армы и ее голос: “Помештье Эвезнер, здрасте”. Потом снова шаги и внезапный стук в дверь будуара.

– Мисье, – крикнула Арма, – извините за беспокойство, вас срочно к телефону!

Макер открыл Арме, предварительно убрав тетрадь в ящик.

– Кто это? – спросил он.

– Кто‐то из банка!

Он взял трубку в прихожей. Это звонила Кристина, его секретарь.

– Месье Эвезнер, – с ходу принялась извиняться она, – вы не брали мобильник, поэтому я позволила себе позвонить вам по домашнему номеру.

Уловив панические нотки в ее голосе, Макер поспешил ее успокоить:

– И хорошо сделали, Кристина. Что случилось?

– Вы должны немедленно приехать в банк.

– Да что случилось, в конце концов?

– Приезжайте! – взмолилась она. – В ваш кабинет только что зашел Тарногол. Он вне себя от ярости и ругает вас на чем свет стоит! Я не знаю, что происходит, но, по‐моему, все плохо.

Глава 11Должник

Кристина пыталась подслушать, о чем идет речь за запертой дверью в кабинете Макера, который примчался в банк сразу после ее звонка. Но до нее долетали только отдельные слова.

Тарногол рвал и метал.

– Как ты посмел выставить меня идиотом! – набросился он на Макера. – Как ты посмел соврать мне!

– Я? Вам соврать?

– Вчера ты сказал, что Левович – лентяй и его никогда нет на рабочем месте. Но Левович был в ООН! С президентом Франции!

– От… откуда вы знаете? – c трудом выговорил Макер.

– Из газет! – завопил Тарногол, потрясая свежим номером “Трибюн де Женев”.

– Это какое‐то недоразумение! – Макер дрожал мелкой дрожью.

– Чтоо?! – продолжал бушевать Тарногол. – А еще ты уверял меня, что Левович никогда не отвечает на письма, это тоже недоразумение? Вся эта почта пришла на твое имя!

– От… откуда вы знаете? – снова пробормотал Макер, у которого буквально подкосились ноги.

– Оттуда, что конверты лежат на твоем столе и на них указана твоя фамилия! – воскликнул Тарногол и, в ярости схватив кипу писем, веером подбросил их вверх. – Все кончено, Макер! О президентстве можешь забыть!

– Ну что вы, право, Синиор, – попытался урезонить его Макер. – Мы так хорошо вчера посидели… вы назвали меня братом…

– Это было до того, как я узнал о твоем обмане! Следующим президентом банка будет Лев Левович!

С этими словами Тарногол вышел из кабинета, изо всех сил хлопнув дверью, чем до смерти перепугал Кристину. Макер рухнул в кресло, он был уничтожен.

Через некоторое время раздался осторожный стук. Левович просунул голову в дверной проем.

– Ты в порядке, Макер? – взволнованно спросил он. – Говорят, Тарногол устроил скандал.

– Я совсем не в порядке, – простонал Макер, чуть не плача.

– Что случилось? – спросил Левович, решительно заходя в кабинет в сопровождении оробевшей Кристины.

– Все ужасно, – ответил Макер.

– Что ужасно? – потрясенно спросила Кристина. – Ну скажите же, месье Эвезнер, вы так побледнели.

Левович и Кристина с состраданием уставились на Макера.

Ему не терпелось поплакаться им в жилетку, но не мог же он, в конце концов, рассказать им, как оболгал Левовича, и признаться в инциденте с почтой.

– И вообще у меня стресс, – пожаловался он, не вдаваясь в подробности.

– Почему стресс? – не отставала Кристина. – Из-за этой истории с президентством?

– Да нет, при чем тут президентство, – солгал Макер в надежде, что Кристина не донесла Левовичу, что слышала накануне, и поспешил сменить тему: – Думаю, просто зимняя хандра, ничего страшного.

– Ты еще ходишь к психоаналитику, которого я тебе сосватал? – спросил Левович. – Он отличный специалист.

– Да, доктор Казан. Хожу каждый вторник, в полпервого. Как раз сегодня это мне будет весьма кстати. – Он ухмыльнулся для вида. – И по четвергам тоже.

– Я и не знала, что вы ходите к психоаналитику, – удивилась Кристина.

– Ладно, не все ли равно! – смутился Макер, ему не терпелось разрядить обстановку. – Может, пойдем выпьем кофе? Я угощаю.

•

В полпервого Макер вошел в кабинет доктор Казана, на площади Клапареда, дом 2.

– Мне очень плохо, доктор, – объявил он с порога и бросился на диван.

Макер начал ходить на консультации к Казану почти пятнадцать лет назад. После той самой истории с акциями. Отец, узнав, что он продал свою долю Тарноголу, так разозлился, что некоторое время вообще с ним не разговаривал. Макер записался к Казану по рекомендации Левовича, который заверил его, что это тот, кто ему нужен. Лев оказался прав: благодаря Казану Макеру удалось помириться с отцом. Но после его смерти он периодически впадал в депрессию и поэтому решил, чтобы поскорее восстановиться, перейти на два сеанса в неделю. Макеру нравился доктор Казан, благодаря ему он обрел веру в себя. Ему нравилась его безмятежность, мягкий взгляд, даже то, как он жевал дужку очков, слушая пациента.

– Как я уже говорил вам, доктор, – доверчиво сказал Макер, – я считал, что пост президента банка мне обеспечен.

– Да, по‐моему, я читал об этом в прессе, – вспомнил Казан. – Я как раз собирался вас поздравить.

– Ну так вот, произошло досадное недоразумение.

– Да?

Макер в подробностях поведал психоаналитику о своих злоключениях в последние сутки.

– Я правильно понимаю, что этот Тарногол и слышать о вас не хочет? – резюмировал Казан, когда Макер закончил.

– И все из‐за моей дурацкой оплошности! – сказал он. – Ах, доктор, помогите мне придумать, как переубедить Тарногола, прошу вас! Я должен заставить его изменить мнение. Если меня не назначат президентом, я покончу с собой!

– Что вы такое говорите! – испугался доктор. – Это нанесло бы непоправимый удар по моей репутации.

– Кстати о репутации, – продолжал Макер, – к вам обращался некто Жан-Бенедикт Хансен, мой кузен Жан-Бен. Он ищет психиатра для своей жены, она страдает легкой формой циклотимии. Я посоветовал ему связаться с вами. Я сказал, что вы лучше всех. Но, если я не ошибаюсь, вы ответили ему, что не берете новых пациентов.

– Да, уже много лет. Для вас я сделал исключение, потому что вас рекомендовал Лев Левович.

– Ох уж этот Левович! – в сердцах воскликнул Макер. – Как же я его ненавижу! Такой выдающийся! Такой образцово-показательный! Хотел бы я быть на его месте!

– Вы его ненавидите или восхищаетесь им?

– А разве нельзя ненавидеть кого‐то, потому что слишком сильно им восхищаешься?

– Можно, – кивнул доктор Казан. – Это называется зависть.

– То есть я ему завидую?

– Если быть точным, я бы сказал, что вы страдаете от invidia maxima[349], недуга, выявленного доктором Фрейдом в знаменитом казусе Люсьена К.

– Что еще за казус Люсьена К.?

– Люсьен К. был сыном богатого венского промышленника, который всю жизнь пытался заслужить уважение отца. Но отец вечно его во всем упрекал и в итоге променял его на другого мальчика, которого любил как сына, поставив его во главе своей империи.

– Именно такие чувства я испытываю к Левовичу! – вскричал Макер. Он вздохнул с облегчением, узнав о существовании знаменитого прецедента. – А что произошло с Люсьеном К.?

– Он убил отца, мать, жену, собаку – всех. И кончил свои дни в сумасшедшем доме. Поэтому Фрейд и смог изучить его случай.

– Черт побери! – вздрогнул Макер. – Думаете, меня ждет та же участь?

– Нет, – заверил его доктор Казан, – ведь пятнадцать лет назад все было в вашей власти. Отец передал вам эстафету, объявил вас своим преемником и публично вручил вам акции, гарантирующие избрание на пост президента. Но эти акции – по непонятной мне пока причине – вы продали Синиору Тарноголу. И ведь не за деньги, верно?

– Я обменял их, – кивнул Макер.

– На что же? – спросил доктор Казан. – Признаюсь, мне очень любопытно, что, на ваш взгляд, равноценно посту президента.

– То, что все хотят, но никто не может купить.

– А именно?

– Вы мне не поверите.

– Рискните.

– Вы мне не поверите, – повторил Макер.

Казан не стал настаивать.

– Что вы собираетесь делать с этим Тарноголом?

– Понятия не имею, – вздохнул Макер. – А вы, доктор, что бы сделали на моем месте?

– Макер, – сказал психоаналитик, – скоро год, как мы работаем, чтобы подготовиться к вашему корпоративному уикенду. Вы помните, что он для вас означает?

– Расставание с папой, – ответил Макер.

– Точно. Вы наконец‐то перережете пуповину. Не забывайте, о чем мы говорили во время наших сеансов: папа больше не указывает вам, как жить. Вы сами, Макер, отныне хозяин своей судьбы.

Макер озадаченно посмотрел на него.

– Я пытаюсь вам объяснить, – продолжал доктор Казан, – что желание Тарногола избрать Левовича дает вам возможность узнать себя лучше.

– Я не уверен, что хорошо понимаю вас, доктор.

– Ну, если бы вас избрали без всяких усилий с вашей стороны, вы бы решили про себя, что не заслуживаете этого. А теперь вам придется переубедить Тарногола. И я знаю, что вы своего добьетесь. Я знаю, что у вас получится. Вы докажете себе, что на многое способны, и станете президентом Эвезнер-банка. А после выборов проснетесь новым человеком, освободившимся наконец‐то от власти отца, потому что своим президентством вы будете обязаны только себе. Благодаря нашим сеансам вы проявили свой подлинный характер: вы боец, вы победитель. Пришло время продемонстрировать всем, начиная с Тарногола, чего вы стоите.

– Вы абсолютно правы, доктор! – внезапно оживился Макер. – Но вы не сказали, как мне переубедить Тарногола. Как всякий психоаналитик, вы наверняка еще и гений ментальной манипуляции.

– Вообще‐то я не могу служить для вас генератором идей, вам следует прийти к ним самостоятельно, – напомнил Казан. – В этом и состоит смысл психоанализа.

– Ну доктор, – взмолился Макер, – помогите мне немножко, прошу вас… Я прямо чувствую, вы что‐то придумали.

Добрый доктор Казан сдался, видя муки своего пациента:

– Сделайте так, чтобы Тарногол оказался вашим должником. Тогда ему ничего не останется, как выбрать вас на пост президента. Нам пора закругляться. Увидимся в четверг.

Глава 12Адюльтер

В ту среду, 27 июня 2018 года, мы со Скарлетт долго топтались перед воротами дома Макера Эвезнера на шоссе Рют. Мы звонили, но никто не отвечал. Скарлетт явно вознамерилась ждать, сколько потребуется.

В конце концов, насмотревшись на наши маневры, к нам вышла соседка.

– Могу ли я вам помочь? – спросила она инквизиторским тоном, видимо приняв нас за злоумышленников.

Но, узнав меня, тут же сменила гнев на милость:

– Так вы же…

– Писатель, – подхватила Скарлетт. – А я его ассистент, Скарлетт Лонас.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась соседка, решившая поначалу, что я присматриваю себе особняк. – Дом сняли с продажи, его наконец‐то купили, еще года не прошло. Новый владелец сейчас в отъезде.

– Тут жил Макер Эвезнер, да? – спросила Скарлетт.

– Да. Дом никак не продавался. С тех пор как… вы же знаете, что случилось?

– Да, – ответил я. – Ну, частично. Мы за тем сюда и приехали.

Соседка оказалась вполне любезной и не прочь была поболтать. Она пригласила нас зайти к ней что‐нибудь выпить. Несколько лет назад она овдовела и теперь всегда рада гостям.

– Я хорошо помню тот год. Нас буквально завалило снегом. Хотите посмотреть фотографии?

– Нет, спасибо, – сказал я.

– С удовольствием! – Скарлетт поспешила загладить мою оплошность.

Соседка открыла книжный шкаф, заполненный альбомами с фотографиями, расставленными в хронологическом порядке. Она показала нам свой заснеженный сад, заснеженное шоссе Рют и заснеженную деревню на заснеженных берегах Женевского озера.

– Очаровательно! – саркастически восторгался я.

– Не обращайте внимания на писателя, – сказала Скарлетт соседке, – он любит поворчать, но, в сущности, чертовски мил. Вы хорошо знали Эвезнеров?

– Не очень. Мы не были близкими друзьями, но поддерживали добрососедские отношения. Симпатичная пара. Мой пес тогда то и дело убегал. Кобель венгерской легавой. Лучше брать сук, с ними меньше хлопот. А кобелей не дозовешься. Учуют что‐нибудь, найдут лазейку в ограде, и поминай как звали. Так вот, они часто приводили мне Кико, если он им попадался на дороге.

– Кико – это собака?

– Да. Ах, какой был пес! Могу достать его фотографии, если хотите.

– Нет, спасибо! – отказался я.

– С удовольствием! – обрадовалась Скарлетт.

Соседка пошла за альбомом со снимками Кико. Пока она листала его, Скарлетт спросила:

– Что вы можете рассказать нам об Анастасии и Макере?

– К тому моменту их брак практически распался. В смысле, она ему изменяла.

– Откуда вы знаете?

– Однажды Анастасия получила большой букет. Чтобы муж ничего не заподозрил, она соврала, что цветы от меня в благодарность за поимку Кико. А знаю я это потому, что Макер пришел поблагодарить меня за розы, которые я якобы послала его жене. Я сразу догадалась, что у Анастасии есть любовник. Когда женщина лжет мужу о происхождении букета, другое объяснение вряд ли найдется.

– А кто был ее любовником? – спросил я.

– Понятия не имею, но Арма, их домработница, наверняка все знала. Однажды она мне даже на это намекнула.

Я записал имя.

– А фамилия Армы? – спросил я.

– Уже не помню, но могу дать вам ее мобильный телефон. Чудная женщина. Бедняжка, после того, что случилось, она потеряла работу. Иногда я ее вызывала, но она искала что‐то более стабильное. Потом Арма нанялась в клининговую компанию. Теперь я обращаюсь к ней, когда мне нужен обслуживающий персонал на вечеринки. Свяжитесь с Армой, она обязательно вам поможет.

Глава 13Книга Есфирь

Вторник, 11 декабря, за 5 дней до убийства

– Чтобы он оказался моим должником … – повторял Макер, размышляя над советом, который доктор Казан дал ему несколько часов назад.

Около семи вечера Макер ходил взад-вперед по кухне, наматывая круги вокруг Армы, готовившей ужин. Как сделать так, чтобы человек оказался моим должником? – твердил он как заведенный.

Он размахивал своим экземпляром “Двенадцати разгневанных мужчин”, как будто это каким‐то чудесным образом могло ознакомить его с содержанием пьесы. Насколько он помнил, присяжный, который всех переубедил, не нуждался ни в чьем одолжении, чтобы добиться своего. Как ему это удалось? Вот же засада! Макер совсем отчаялся – он заснул во время фильма, а на то, чтобы дочитать текст, у него не хватало терпения. Вот Анастасия наверняка читала, она вообще всегда все знала. Надо срочно с ней поговорить. Но она уже два часа сидит, запершись в ванной комнате. Что она там забыла? Макер пытался поделиться с ней своими мучениями через запертую дверь, крича во все горло, чтобы перекрыть звук льющейся воды: “Как сделать человека своим должником?” Но она осадила его: “Мне некогда разгадывать загадки”. Тогда он переключился на Арму.

– Как сделать, чтобы человек был вам обязан? – наконец‐то открыла рот Арма, глядя в потолок, но не забывая при этом поливать баранью ногу. – Ах, если бы я только знала…

– На что вы намекаете? – спросил Макер, уловив насмешку в ее голосе.

– Я отпрашивалась у вас на пятницу, а вы меня не отпустили.

– Да, но ведь я объяснил, что мне это неудобно, поскольку я сам уезжаю рано утром на корпоративный уикенд в Вербье и Анастасия остается в полном одиночестве. Согласитесь, я впервые отказываюсь дать вам выходной, и с вашей стороны невежливо еще и упрекать меня.

– Проштите, мисье, но вы же сами спросили, – запротестовала Арма.

– Проштите, проштите, из проштите шубу не сошьешь. Ради бога, не приходите в пятницу, и все на этом. У вас выходной. Надеюсь, вы довольны. Видите ли, я опять вляпался. Я тот еще чудак на букву “м”! Ладно, хватит языком чесать, заканчивайте готовку, гости будут через пятнадцать минут.

Макер так досадовал на себя, что ему оставалось только сорвать злость на Арме, и он недолго искал предлог. Заметив, что рождественские лампочки в парке включены и освещают заснеженные деревья, он не выдержал:

– И кстати о гостях, сделайте одолжение, милая Арма, уберите эту иллюминацию, пока их нет. Я вам тысячу раз говорил, незачем врубать все это великолепие, когда не на кого производить впечатление. Вас прямо хлебом не корми, дай электричество зря пожечь!

– Это для крашоты, – объяснила Арма.

– Ваша “крашота” мне недешево обходится! Сразу видно, что не вы счета оплачиваете! Да выключите же их, черт возьми!

Арма поспешила исполнить его приказ. Макер тут же раскаялся – зря он на нее наорал. Хорошая девка эта Арма. Честно и преданно служит им уже лет десять. Вежливая и вообще. Никогда не болеет, всегда готова услужить. Да она не так уж часто и отпрашивается. И отпуск практически не берет. Чтобы загладить свою грубость, Макер, воспользовавшись тем, что Арма занялась лампочками, потихоньку зашел в чулан рядом с кухней, где она переодевалась и оставляла свои вещи, и подложил ей стофранковую купюру. Когда он вернулся на кухню, Арма уже тушила картошку.

– У вас неприятности? – спросила она мягко.

– Что есть, то есть!

– А в чем дело? Вы так спешили утром, и вид у вас был встревоженный!

– Это долгая история, – уклончиво ответил Макер. – Эх, не знаете вы своего счастья! Живете себе в свое удовольствие, без забот и хлопот!

Он упал на стул, испустив долгий вздох, но сразу же вскочил в состоянии сильнейшего возбуждения. Он отправился в столовую проверить, накрыт ли стол, и тут же прибежал обратно:

– Скажите, Арма, откуда этот огромный букет белых роз?

– Его медем принесли.

– Правда? И от кого же?

Арме хотелось все рассказать своему хозяину. Она уже не сомневалась, что раскусила медем. Вчера телефонный звонок, сегодня шикарный букет. Но как сообщить ему об этом? Ей понадобятся доказательства, медем наверняка будет все отрицать. Заявит оскорбленным тоном, что никто ей не звонил, и придумает, откуда взялись цветы. “Зачем вы на меня наговариваете, Арма, мы же всегда с вами отлично ладили?” – скажет она. Макер тоже придет в ярость, и ее уволят.

Поразмыслив, Арма сочла, что лучше попридержать язык, и тут как раз появилась Анастасия, невыносимо прекрасная в потрясающем темно-синем шифоновом платье, которое Макер еще на ней не видел.

– Ух ты! – восхитился он, полагая, что жена так нарядилась в его честь.

– Я иду ужинать с подружками, – сказала Анастасия.

– То есть как? К нам же придут Жан-Бен и Шарлотта.

– Ой, прости, я записала их на следующий вторник!

– Послушай, мы всегда с ними ужинаем во второй вторник месяца! И тебе это хорошо известно.

– Лучше поменять на первый. Со вторым я вечно путаюсь. И вот результат. Напомнил бы мне утром. Но ведь тебе так не терпелось уединиться в своем будуаре.

– Значит, я же и виноват?

– Отчасти. Я не могу отменить нашу встречу в последний момент.

– Ну ты же меня не бросишь, надеюсь?

– Мы видимся с Жан-Беном и Шарлоттой каждый месяц, раз в жизни я имею право сбежать. Я уже давно никуда не ходила.

– Ты пропустишь очень интересный вечер, к твоему сведению. Мы собираемся говорить о литературе. Тебе приходилось слышать про “Двенадцать разгневанных мужчин”?

– Разумеется.

– А, гениально, ты все всегда знаешь! То есть ты читала эту книжку?

– Это пьеса, – поправила его Анастасия. – Я видела ее в театре, сто лет назад. А в чем дело?

– Ты помнишь, каким образом главный герой убеждает всех в своей правоте?

– Вопрос не в том, кто прав, а кто нет. Он просто заставляет всех остальных присяжных мыслить самостоятельно. Постепенно сеет в них сомнение и шаг за шагом подрывает их уверенность.

– Это именно то, что я пытался проделать с Тарноголом, – объяснил Макер. – Подорвать его уверенность. Но у меня ничего не вышло. Можешь дать мне совет? Ты всегда даешь мне хорошие советы, я должен…

– Только не сейчас, – перебила его Анастасия. – Мне пора бежать, я опаздываю.

Она вышла в прихожую. Макер, как верная собачонка, поплелся следом.

– Знаешь, – пожаловался он, – у меня сегодня был жуткий день в банке. Мне надо с тобой поговорить.

Она молча сняла с вешалки свое элегантное пальто и надела его. Макер не унимался:

– Могла бы поужинать с подругами в другой раз. Они бы поняли.

Она подумала, что ей следовало бы уйти не попрощавшись, чтобы Макер не изображал перед ней жертву и не мучил вопросами. А то он совсем разошелся. Она уже взялась за дверную ручку, когда он спросил о цветах, на которые, конечно, не мог не обратить внимания.

– И кто, черт возьми, послал тебе такие розы?

– Соседка, – с вызовом ответила Анастасия.

– Соседка? Почему соседка дарит тебе такой роскошный букет?

– На днях я поймала ее пса на улице и привела его домой. Ты знаешь, как она над ним трясется.

– Почему ты ничего мне не сказала? Я вот тебе все всегда говорю.

– Я думала, что сказала.

– Ну спасибо соседке, очень мило с ее стороны. Я поблагодарю ее.

– Не стоит. Я уже.

– Да? Кстати, куда ты идешь?

– Сначала мы встретимся на коктейль в баре отеля “Рона”, – соврала она. – Потом поужинаем где‐нибудь в городе.

– Могу тебя подбросить, если хочешь…

– Нет, что за ерунда, ты опоздаешь к приходу гостей. Желаю вам хорошо повеселиться. Не исключено, что я вернусь поздно. Передавай от меня привет Жан-Бену и Шарлотте.

– Они очень огорчатся, что тебя не будет, – посетовал Макер в отчаянной надежде, что у нее проснется совесть и она останется.

– Да нет, они меня простят, – ответила Анастасия, выходя из дому.

Макер в отчаянии сел в одно из больших кресел в прихожей. Обмахиваясь книгой, которую он так и не выпустил из рук, он наблюдал в окно, как его жена садится за руль своего спортивного автомобиля и уезжает в ночь.

Анастасия выехала из ворот на шоссе Рют. Убедившись, что здесь ее уже никто не видит, она припарковалась на обочине пустынной улицы их спального района, поспешно сняла кожаные перчатки и вынула из сумочки письмо, которое было приколото к гигантскому букету роз, доставленному ей днем Альфредом, водителем Льва.

Сегодня вечером, в 19.00, на стоянке у парка Байрона.

Я буду ждать тебя.

Лев

Парк Байрона на холме Колоньи, романтический уголок с прекрасным видом на город и озеро, всего в нескольких минутах езды от дома Эвезнеров, всегда был излюбленным местом встречи влюбленных пар.

Припарковавшись в условленном месте, Анастасия никого там не обнаружила. Она так к нему торопилась, что приехала на десять минут раньше. Она понимала, что, по идее, ей следовало бы помариновать его, явиться с большим опозданием, а еще лучше вообще продинамить. Помучить его. Извести. Но, получив цветы и записку, она не смогла усидеть на месте. Всю вторую половину дня она готовилась к выходу. Наряжалась, красилась. Перемерила десять платьев и пятнадцать пар обуви. Она хотела выглядеть идеально.

Анастасия в третий раз посмотрела на часы. Поправила прическу перед зеркалом заднего вида. Еще несколько минут, и она его наконец увидит.

Ровно в семь вечера Жан-Бенедикт вошел в дом Эвезнеров.

– Дорогой кузен, – приветствовал его Макер, – а где Шарлотта?

– Ей нездоровится. У нее вечно перепады настроения. Последние дни она казалась мне в хорошей форме, но, когда я сегодня вернулся из банка, она сидела, запершись в темноте. Сказала, что ей нужно отдохнуть. Я попенял ей, что очень невежливо отменять ужин в последнюю минуту.

– Представь себе, Анастасия тоже меня кинула, она якобы перепутала день и ушла встречаться с подружками.

– Тем лучше для нас, тем хуже для них, – решил Жан-Бенедикт. – Зато мы спокойно обсудим наши делишки.

Макер повел Жан-Бена в гостиную выпить аперитив. Рассказав ему вчерашнюю историю, он пожаловался, что уже уговорил Тарногола назначить его президентом в обмен на то, что он заберет для него письмо в Базеле, но сам все испортил из‐за какого‐то идиотского недоразумения.

– Объясни, что за недоразумение, – попросил Жан-Бенедикт.

– Не важно, – отмахнулся Макер. – Проблема с неразобранной почтой. Главное, надо сообразить, как умаслить Тарногола! У нас остался один вечер.

Тем временем Анастасия смирно ждала Левовича, сидя в машине на парковке. Прошло уже пятнадцать минут после назначенного часа, а он так и не появился. Ну, опаздывает немного. Бывает.

В восемь вечера в большой столовой дома Эвезнеров Макер и Жан-Бенедикт наслаждались – спасибо Арме – ножкой ягненка с картошкой, тушенной с чесноком и крупной солью, и разрабатывали стратегический план по разводке Тарногола.

– Я прочел по твоей просьбе “Двенадцать разгневанных мужчин”, – сказал Жан-Бенедикт, – но не вполне понимаю, какое отношение это имеет к твоей ситуации.

– Я рассчитывал постепенно внушить ему сомнения и шаг за шагом подорвать его уверенность в Левовиче, – объяснил Макер, в точности повторив слова Анастасии. – Но я уже и так сделал все по пьесе, и ничего не вышло. Надо придумать что‐нибудь еще. И побыстрее. Время работает против нас – голосование состоится через четыре дня!

– Что ты предлагаешь? – спросил Жан-Бенедикт.

– Я поговорил сегодня с доктором Казаном, и у него возникла отличная идея – надо подстроить все так, чтобы Тарногол стал моим должником.

– И расплатился с тобой постом президента? – понял Жан-Бенедикт.

– Именно.

– Ох, хорошо бы Казан принял Шарлотту! – мечтательно протянул Жан-Бенедикт.

Макер, наливая кузену “Белую лошадь”, сказал снисходительным тоном:

– Даже не думай, дорогой. Он принимает только важных людей. Но помоги мне, и я помогу тебе, давай искать выход! Как Тарногол может оказаться у меня в долгу?

– Надо оказать ему огромную услугу, – предложил Жан-Бенедикт.

– Я уже сыграл ради него в ночного почтальона, аж в Базель смотался, – напомнил Макер. – Нет, это не годится.

Анастасия по‐прежнему ждала Льва, замерзая в машине у парка Байрона. Он опаздывал уже на час. Вероятно, его задержали.

Не исключено, что президент Франции. Наверняка у него веская причина. Она решила подождать еще немного.

Девять вечера, в столовой у Эвезнеров.

Жан-Бенедикт и Макер, съев большую часть знаменитого яблочного пирога Армы – его обожали все их гости, – уже ополовинили вторую бутылку “Белой лошади”, когда Жан-Бенедикта наконец осенило:

– Две недели назад к нам приходил на чай пастор Бергер. Он рассказывал о Книге Есфирь.

– И кто эта дура, черт возьми? – разозлился Макер, не понимая, при чем тут какая‐то Есфирь, разве что она написала труд о ментальных манипуляциях.

– Книга Есфирь – это часть Ветхого Завета, – объяснил Жан-Бенедикт благоговейным тоном. – Там описывается, как за пятьсот лет до нашей эры персидский царь Артаксеркс взял себе новую жену, Есфирь, одну из самых пленительных красавиц его царства, которая, как назло, оказалась еврейкой. Мардохей, двоюродный брат Есфири, посоветовал ей не признаваться в своем еврействе, чтобы не нарваться на неприятности. Есфирь стала царицей. Кузен Мардохей часто ее навещал и, само собой, шлялся по дворцу. Однажды он подслушал разговор двух евнухов, замышлявших заговор против Артаксеркса, и выдал их, чем спас царю жизнь. Но Аман, злой визирь, терпеть не мог Мардохея, потому что тот не склонял пред ним головы. Проведав, что Мардохей к тому же еще и еврей, Аман решил истребить всех иудеев в царстве и сумел убедить Артаксеркса, не подозревавшего, что его жена Есфирь – еврейка, подписать соответствующий указ. Узнав эту страшную новость, Мардохей сказал Есфири, что она единственная, кто может уговорить Артаксеркса отменитьбойню.

– Перевербовка! – воскликнул Макер, невольно увлекаясь этой историей. – Ну и как наша крошка Есфирь вышла из положения?

– Есфирь пригласила Артаксеркса и его визиря Амана разделить с ней два больших пира, – продолжал Жан-Бенедикт. – После второй трапезы Артаксеркс, нажравшись до отвала, пришел в отличное настроение и спросил жену: “Что я могу сделать для тебя, о Есфирь, душа моя?” И тут она все ему выложила: что она еврейка, что Аман собирается истребить ее народ и заодно покончить с ней самой. Артаксеркс ушам не поверил (“Как, Есфирь, ты еврейка? И твой кузен Мардохей тоже еврей?”). Короче, Артаксеркс отменил указ. Евреи Персии были спасены, а злого Амана замочили!

– Будет тебе вздор молоть! – возмутился Макер, недоуменно пожав плечами.

– Это же Библия! – напомнил Жан-Бенедикт.

– Ну сам посуди: баба приглашает своего мужика пожрать пару раз, и бац! – он передумал? Чушь собачья. И как эта дурацкая басня поможет мне переманить Тарногола на свою сторону?

– Не забывай, что Мардохей спас жизнь царю, – заметил Жан-Бенедикт. – Видимо, это и склонило чашу весов в его пользу.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Макер.

– Если ты спасешь Тарноголу жизнь, он сделает тебя президентом.

– Спасу ему жизнь? – переспросил Макер. – До субботы? Каким образом?

В гостиной воцарилась тишина. Макер задумался. Он ходил кругами вокруг стола, пытаясь представить, что бы предложил Вагнер, будь это операция P-30. Внезапно прозрев, он вскрикнул:

– У меня идея! Идея века! Мы попробуем его убить и спасти одновременно.

Глава 14По секрету

Было десять часов вечера. В доме Эвезнеров совещались заговорщики.

Арму они отослали домой, хотя она еще не вымыла посуду и не убрала со стола. Макер сказал, что она все доделает завтра, на сегодня с нее хватит. Это было что‐то новенькое, и Арма решила, что наверняка хозяин так себя ведет неспроста. Уходя, она задержалась у закрытой двери в столовую и услышала возглас Макера: “Я не позволю Льву Левовичу украсть у меня пост президента!” Мисье, значит, не уверен, что его изберут? Вот что его тревожило в последние дни. Надо бы пошпионить.

Макер и Жан-Бенедикт тщательно проработали операцию “Перевербовка”, как они ее окрестили. Автором сценария, достойного P-30, выступил Макер.

После долгих обсуждений, убедившись, что все детали сходятся, Макер и Жан-Бенедикт добросовестно отрепетировали свой дуэт.

“Перевербовку” они наметили на послезавтра. Вечером в четверг, 13 декабря, в банкетном зале “Отеля де Берг” должен был состояться ежегодный ужин Ассоциации женевских банкиров. На торжественном вечере соберутся члены советов директоров и партнеры частных банков. Сливки общества. Предполагалось, что Жан-Бенедикт тоже будет там вместе с Шарлоттой. Орас Хансен ответил на приглашение отказом, но Тарногол обещал прийти.

– Короче, мы с Анастасией пойдем на ужин вместо вас, – заключил Макер.

– Вот Шарлотта обрадуется, у нее с сестрой билеты на органный концерт в “Виктория-холл”.

– Ты уверен, что мы окажемся за одним столом с Тарноголом?

– Конечно, – заверил его Жан-Бенедикт. – На этих тусовках всех всегда сажают с коллегами из того же банка.

– Тогда я постараюсь произвести на него хорошее впечатление. Потом, ближе к концу вечера, скажу, что хотел бы поговорить с ним наедине, и выведу его на улицу пройтись по набережной перед отелем.

– Ужин закончится в десять, – заметил Жан-Бенедикт, – это указано в пригласительном билете. Выходи с Тарноголом в полдесятого, когда подадут кофе. Все гости останутся в банкетном зале, и вокруг отеля будет совершенно безлюдно.

– Итак, мы прогуливаемся с Тарноголом, – продолжал Макер. – Мне надо серьезно с ним поговорить, я считаю, что президентом банка должен стать я. Мы идем по набережной Де Берг, вдоль Роны. В это время там нет ни души, тем более в середине декабря. Мы окажемся одни на пустынной, темной дороге.

– Да, учитывая плохое освещение и туман над рекой, там мало что будет видно, – согласился Жан-Бенедикт, который часто возвращался этим путем домой, если шел пешком с правого берега. – Я буду сидеть в засаде. Постарайся идти с ним посередине набережной. Вы так увлечетесь разговором, что не заметите, как автомобиль с выключенными фарами внезапно возникнет у вас за спиной.

– Когда ты окажешься позади нас, – добавил Макер, – вруби фары и погуди. Это будет сигналом для меня. Я схвачу Тарногола за руку, прижму его к себе, и мы оба со всего маху рухнем на землю. А ты, Жан-Бен, разгонишься и промчишься мимо на дикой скорости, типа ты нас не видел. Тогда Тарногол признает, что я спас ему жизнь. И поймет, чего я стою. Вряд ли после такого происшествия он посмеет лишить меня президентства.

Жан-Бенедикт помолчал.

– А что, если я не рассчитаю и задавлю Тарногола? – засомневался он.

– Это невозможно. Помни, что подъезжать к нам надо очень медленно. Главное, чтобы мы тебя не услышали. Ты увеличишь скорость только после того, как погудишь, и я прижму Тарногола к себе. Так что в тот момент, когда ты рванешь с места, мы уже не будем стоять у тебя на пути. Ты пронесешься почти вплотную, что создаст ощущение опасности, но это будет чистая иллюзия. С нами ничего не случится.

– А если кто‐нибудь запишет мой номер?

– Встань подальше от отеля, чтобы служащие тебя не засекли. И прежде чем переходить к действию, убедись, что там нет прохожих. Эта набережная такая длинная, что я могу долго гулять с ним, пока ты не убедишься, что вокруг пусто. Что касается Тарногола, то он упадет вместе со мной и просто не успеет что‐либо заметить. Когда он поднимется, ты уже будешь далеко. Машина у тебя ничем не примечательная. Никто не свяжет одно с другим. Кстати, заляпай снегом номерной знак на всякий пожарный, в общем, ты меня понимаешь!

– А что, если Тарногол любит ходить по тротуару? – снова спросил Жан-Бенедикт.

– Я приведу его туда, куда надо. Это я беру на себя. Твоя задача – убедиться, что нет свидетелей. Когда эти два условия будут выполнены, ты погудишь, я мгновенно оттащу Тарногола, и ты проедешь. Какие проблемы!

Но Жан-Бенедикт колебался:

– Не знаю, я не уверен, что хочу в этом участвовать. Это может плохо кончиться. По-моему, ты перегибаешь палку.

– Да ладно, это всего лишь театральный трюк, – сказал Макер, пытаясь успокоить кузена.

– Это больше, чем трюк, – возразил Жан-Бенедикт.

Макер разозлился:

– Если ты хочешь меня кинуть, ради бога. Я считал, что мы друзья. Ты вчера говорил, что готов на все, чтобы помочь мне. Я вижу, ты передумал. Я тебе это припомню, когда стану президентом.

Эта угроза окончательно убедила Жан-Бенедикта.

– Само собой, – добавил Макер, – нашу чудесную операцию надо держать в тайне, в том числе и от жен. Никто не должен ничего знать.

Макер машинально произнес последнюю фразу очень серьезным тоном. Но тут же заставил себя радостно рассмеяться, чтобы разрядить атмосферу. Он прекрасно понимал, что их затея – рискованное предприятие, но не хотел признаваться в этом, чтобы окончательно не запугать Жан-Бена. Другого выхода у него не было.

Арма вернулась домой. Она жила одна в двухкомнатной квартирке в районе О-Вив, на углу улиц Моншуази и Волланд. Дослушав до конца план Макера и Жан-Бенедикта, она потихоньку вышла из дома Эвезнеров. Она очень переживала. Интересно, чем все это закончится.

Арма налила себе чаю и села в гостиной, чтобы подробно изучить номер “Трибюн де Женев”, захваченный из хозяйского дома. Эвезнеры всегда разрешали ей забирать газеты в конце дня.

Она внимательно рассмотрела большую фотографию на первой полосе, которая так встревожила мисье сегодня за завтраком. На снимке двое мужчин в сопровождении телохранителей прогуливались по парку “Перль дю Лак” под ошалевшими взглядами прохожих и дружески улыбались друг другу. Одного из них Арма сразу узнала – президент Франции, понятное дело. Элегантный красавец рядом с ним, как следовало из статьи, был некий Лев Левович.

Прочитав это имя, Арма оторвала взгляд от газеты, и все кусочки головоломки внезапно собрались воедино у нее в голове.

Это из‐за него, из‐за Левовича этого, мисье так раскричался сегодня утром, а все потому, что тот хотел занять его место на посту президента банка. Его Макер упомянул и полчаса назад в столовой: “Я не позволю Льву Левовичу украсть у меня пост президента!” Двух Львов Левовичей в Женеве быть не могло! А это означает, что Левович из статьи еще и любовник медем. Все ясно как божий день. Накануне, ответив на таинственный звонок, медем рассердилась на своего собеседника – Арма отлично помнила ее слова: “Лев, ты с ума сошел, звонить мне на домашний!” И тот же Лев прислал ей сегодня огромный букет белых роз. Медем сама открыла дверь и, судя по всему, узнала человека, похожего на шофера, который доставил цветы. “Это от Льва”, – сказал он. Медем думала, что Арма ничего не видела, но Арма все видела! К букету была приколота записка: медем прочла ее, тут же заперлась в ванной, а потом сразу уехала, наверняка к нему на свидание.

Лев Левович был любовником медем и одновременно тем самым человеком, который хотел отнять у мисье пост президента!

Арма пришла в бешенство. Она схватила ручку и принялась остервенело замазывать черными штрихами лицо Льва на снимке, а потом и вовсе разорвала газету, чтобы он исчез навсегда. Ах, как она ненавидит этого разлучника, разрушившего жизнь ее хозяина!

Потом в исступлении она схватила фотографию Макера, стоявшую в красивой серебряной рамке на столе у нее в гостиной, и пристально всмотрелась в него. Должно быть, этот снимок был сделан несколько лет назад – у Макера на нем такой безмятежный вид. Он шикарно выглядит в смокинге, наверное, его сфотографировали на какой‐то гала-вечеринке. Она нашла это сокровище у Эвезнеров, обнаружив в глубине шкафа полную коробку фотографий, которые за долгие годы они не удосужились разобрать.

Макер – такой красавчик, и некому на него полюбоваться! Нехорошо. Арма стащила фотографию и с тех пор благоговейно сдувала с нее пылинки.

Она погладила лицо Макера на глянцевой бумаге и поцеловала его. Ее обожаемый Макер, выдающийся человек! Она улыбнулась ему и прошептала его любимое нежное слово “котенок”. И подумала, что она единственная, кто любит Макера на самом деле.

Взяв со стола альбом, куда она бережно складывала статьи, посвященные завещанию отца Эвезнера и восшествию Макера на престол, как она выражалась, Арма принялась просматривать их. Это давно превратилось у нее в ежевечерний ритуал.

СКОНЧАЛСЯ БАНКИР АБЕЛЬ ЭВЕЗНЕР

Президент Эвезнер-банка скончался в воскресенье вечером на восемьдесят втором году жизни. Его влияние на банковский мир Женевы трудно переоценить.

абель эвезнер кончина знаменитого банкира Харизматичный, блестящий, непреклонный – так отзывались об Абеле Эвезнере, человеке, который, сохраняя верность традициям, опередил свое время. Под его руководством семейный Эвезнер-банк занял в Швейцарии лидирующие позиции, оставив далеко позади крупнейших игроков финансовых центров Женевы и Цюриха. Согласно традиции Эвезнер-банка, остающейся неизменной с момента его создания, руководство банком перейдет к сыну Абеля, Макеру. Сегодня Макер Эвезнер является управляющим активами в этом почтенном учреждении.

КТО СТАНЕТ ПРЕЕМНИКОМ АБЕЛЯ ЭВЕЗНЕРА?

Ходят упорные слухи, что Абель Эвезнер сознательно не назначил своего сына Макера президентом Эвезнер-банка, предоставив совету директоров избрать его преемника.

ЭВЕЗНЕР-БАНК: ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

Мэтр Петерсон, адвокат семьи Эвезнер, подтвердил в ходе пресс-конференции завещательные распоряжения Абеля Эвезнера. На совет директоров действительно возложена миссия по назначению нового президента семейного банка. “Даже на смертном одре взгляд Абеля Эвезнера был устремлен в будущее, – с присущим ему пылом заявил адвокат. – Он пожелал, в интересах банка, положить конец устаревшим клановым традициям, установив выборную систему. Отныне пост президента не будет передаваться по наследству, его займет человек, обладающий необходимыми деловыми качествами для руководства столь важным и крупным банком”.

В СУББОТУ МАКЕР ЭВЕЗНЕР БУДЕТ

НАЗНАЧЕН ПРЕЗИДЕНТОМ ЭВЕЗНЕР-БАНКА

Прочь сомнения! Макер Эвезнер, 41 год, единственный наследник своего отца, возглавит самый крупный частный банк Швейцарии. Эту новость косвенно подтвердил нам влиятельный менеджер банка, пожелавший остаться неизвестным. “Только Эвезнер может управлять Эвезнер-банком”, – заявил он. Есть мнение, что передача совету директоров полномочий по назначению президента – гениальный ход покойного Абеля Эвезнера. Не нарушая вековых традиций, он укрепляет таким образом легитимность своего сына. Некоторые, правда, считают, что это, прежде всего, ловкий рекламный трюк, благодаря которому Эвезнер-банк оказался в центре общественного внимания.

Арма в ярости захлопнула альбом.

Как медем посмела так поступить с мисье? Она не просто изменяет ему, она изменяет ему с человеком, который хочет отнять у него пост президента. Как могла медем его предать? Проработав в доме Эвезнеров уже десять лет, Арма гордилась, что ей выпала честь участвовать в повседневной жизни такой, как она считала, примерной супружеской пары, служившей ей образцом для подражания. А медем взяла и все испортила. Разочарование Армы было равносильно ее былому восхищению. До сих пор она не сомневалась, что медем – необыкновенная женщина, красивая, жизнерадостная, умная, остроумная, талантливая во всем. На светских коктейлях и вечеринках она сразу выделялась из толпы. Потому‐то она и привлекла внимание такого незаурядного человека, как мисье. И именно по этой причине, несмотря на чувства, которые она питала к Макеру, Арма ни разу не ощутила ни малейшей ревности. Медем вне конкуренции. Куда уж ей, невзрачной албанской домработнице, весь день не снимающей фартука, до русской княжны?

Но медем, очевидно, не понимала, выйдя замуж за Макера Эвезнера, какое ей выпало счастье. Она его недостойна. Мисье должен узнать правду.

Арма пожалела, что не осмелилась ничего сказать Макеру сегодня. Пороху не хватило. Трусиха, одно слово. Довольно! Завтра она все расскажет мисье.

Завтра он все узнает!

•

Когда в полдвенадцатого Анастасия наконец вернулась домой, Жан-Бенедикт уже давно ушел. Макер ждал жену в гостиной: ему надо было обсудить с ней предстоящий в четверг ужин. Он услышал, как она повернула ключ в замке, и поспешил ей навстречу:

– Привет, солнышко, как ты провела вечер?

Вместо ответа Анастасия что‐то пробурчала с мрачным видом и захлопнула за собой дверь. Она явно была не в настроении.

– Я – спать, – сказала она, направляясь прямо к лестнице.

Пока Макер выключал свет в гостиной и поднимался в спальню, она уже успела запереться в ванной. Он тихонько постучал:

– Я просто хочу зубы почистить.

Но Анастасия сделала вид, что ничего не слышит. Она включила воду на полную мощь и села на унитаз. Лев ее продинамил. Она как дура прождала его несколько часов. Названивала ему на мобильный и в отель, оставила кучу сообщений. Все зря. Как в воду канул. Она ненавидела себя за то, что поверила ему, что так обрадовалась. Она уже не понимала, грустит или злится. А тут еще Макер лезет с разговорами.

Она вышла из ванной, только когда уже готова была лечь. Макер быстро почистил зубы, торопясь к ней. Но она бросилась в кровать и, съежившись под одеялом, притворилась спящей, чтобы он от нее отстал.

Когда Макер в пижаме вышел из ванной, она лежала на боку, отвернувшись от него.

– Ты уже спишь, солнышко? – спросил он, укладываясь.

Она не ответила. Растерявшись, он сказал ей в спину:

– Знаешь, сегодня в банке возникла одна проблема. Тарногол устроил мне взбучку. Заявил, что не назначит меня президентом. В общем, у меня осталось несколько дней, чтобы убедить его, что я тот, кто ему нужен. В связи с этим не могла бы ты не занимать вечер четверга? У нас есть приглашение на ужин Ассоциации женевских банкиров в “Отеле де Берг”. Жан-Бен и Шарлотта уступают нам свое место. Короче, этот ужин очень важен для меня.

Еще не хватало, подумала она, стараясь не шевелиться, очередное идиотское сборище.

– Скажи, солнышко, – не унимался Макер, – ты меня не разлюбишь, если я не стану президентом?

Она не шелохнулась. Наверное, уже спит и видит сны. Ответа Макер так и не дождался. Ему стало грустно – жене явно на него наплевать. Он принял снотворное и быстро заснул.

Анастасия еще не спала, когда в спальне раздался храп Макера. Она повернулась, разглядывая его. Добрая душа. Какая же она сука! Разозлилась на Льва, а отыгралась на Макере. Конечно, она пойдет на ужин в четверг и поможет ему произвести хорошее впечатление на Тарногола. Разлюбит ли она Макера, если он не станет президентом? Президент не президент, ее чувства к нему давно угасли. Да и вообще, испытывала ли она к нему что‐нибудь похожее на страсть? Ее подкупило тогда его дружелюбие – Макер, в сущности, милый человек, бесхитростный и великодушный, хоть и выглядит порой безнадежным недотепой. Она была так молода, так растеряна, когда согласилась выйти за него. Она остро нуждалась в поддержке. Ей хотелось, чтобы кто‐нибудь о ней позаботился. Хотелось залечить раны, нанесенные жизнью. Хотелось сбежать подальше от матери. Макер никогда не причинил бы ей вреда. Он вечно нянчился с ней. Готов был в лепешку разбиться ради нее. Но мужчины, готовые разбиться в лепешку, – все сплошь подкаблучники, а страсть покорности не прощает.

Но сегодня Анастасии требовалась именно страсть. Ей тридцать семь лет, все еще впереди. Вряд ли ее будущая жизнь пройдет подле Макера. Она хотела детей, но не от него. Она вдруг поняла это. Все эти годы она тайком принимала таблетки, считая, что боится иметь детей из‐за своей матери. Бедняга Макер обошел всех врачей города, не сомневаясь, что проблема в нем! А вот теперь она мечтает родить Льву ребенка.

Какого черта он продинамил ее сегодня? Он что, издевается? А что, если от Макера она уйдет, а со Львом ничего не получится? Она останется ни с чем. Больше всего Анастасия страшилась бедности. Она попыталась успокоиться, говоря себе, что найдет работу и как‐то продержится. Будет жить скромно. Зато по‐честному. В сущности, ее жизнь – сплошное вранье. А все мать виновата. Видимо, ей тоже пора обратиться к этому доктору Казану – Макер рассказывает о нем какие‐то чудеса. Он наверняка поможет ей разобраться в себе.

От этих мыслей у нее сна не было ни в одном глазу. Судя по храпу, Макер крепко спал. Она решила пойти на кухню, заварить травяной чай. Выходя из спальни, она захватила маленький золотой пистолет, лежавший в ящике комода. Ночью она боялась ходить по этому огромному дому. В их квартале уже бывали кражи. Макер приобрел пистолет года два-три назад после того, как к соседям залезли, пока они спали. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, когда он уезжает в командировки. Даже выгравировал ее имя на рукоятке. Получилось красиво.

Анастасия сунула пистолет в карман халата и спустилась на кухню.

Разлюбит ли она Макера, если его не выберут? Она узнала, что он не станет президентом еще накануне смерти его отца. Она часто вспоминала о последнем вечере Абеля Эвезнера.

•

Примерно год назад.

Начало января

Врач вызвал Макера и Анастасию к постели умирающего Абеля, сказав, что тому осталось жить несколько часов, не больше. Войдя в огромный аристократический особняк в Коллонж-Бельрив, Анастасия была поражена запахом смерти, пропитавшим весь дом.

Абель лежал в постели, высохший, одеревеневший, но живость ума он, однако, не утратил. Она поцеловала его в лоб, он взял ее за руку и, как всегда, сделал ей комплимент. Они нежно улыбнулись друг другу. Анастасия всегда прекрасно ладила со свекром. Еще раз поцеловав Абеля в лоб, она вышла, чтобы оставить Макера наедине с отцом, но, стоя у приоткрытой двери, не упустила ни слова из их разговора.

Абель Эвезнер сказал неприятным тоном, как обычно, когда обращался к сыну:

– Вот и кончилась моя жизнь. Если подвести ее человеческие итоги, то у меня только один ребенок, и этот ребенок – ты. Знай я, что из тебя выйдет, я бы попытался завести как минимум двоих. Ты причинил много боли своей матери, тебе это известно. Мир праху ее!

– Я старался изо всех сил, папа.

– Значит, плохо старался!

– Мне очень жаль, папа.

– Ему жаль! Сожалениями горю не поможешь. Короче, перед отъездом на вечные каникулы я хочу поговорить с тобой о президентстве.

– Слушаю тебя, папа! – сказал Макер, и в голосе его прозвучало волнение.

– Как ты понимаешь, я не допущу, чтобы власть захватил Тарногол! Я написал в завещании, что отныне пост президента не будет передаваться по наследству, как это было принято все триста лет существования банка со времен Антиоха Эвезнера, и сам решу вопрос о преемнике, на что я, как президент, имею полное право.

– Отличная идея, папа, – поддакнул Макер с умильным взглядом собачонки, ждущей подачки.

– Незачем подлизываться, Макер, я вовсе не собираюсь назначать тебя! Ты ужасно меня унизил пятнадцать лет назад, продав Тарноголу акции, которые я передал тебе! Ты опозорил свое имя и семью, позволив войти в совет банка этому бесцеремонному, наглому психу, от которого воняет грязными деньгами. Ты у меня всю жизнь будешь за это расплачиваться. Ни Тарногол, ни твой безмозглый кузен Жан-Бен, ни уж тем более его нахал отец не возглавят мой банк, еще чего не хватало! Я решил, что моего преемника назовет совет, притом что ни один из его членов не сможет занять этот пост. Теперь я смогу спокойно умереть. Что касается тебя, то я и так уже отвалил тебе кучу денег, заплатил за твой гигантский особняк, ты унаследовал состояние матери и унаследуешь весь мой капитал, так что ты обеспечен до конца жизни, даже на несколько поколений вперед, если, конечно, у вас с Анастасией в один прекрасный день появятся дети. Не говоря уже о том, что ты отхватил неплохой куш, сбыв свою долю этому подонку Тарноголу. Знаешь, на самом деле именно из‐за этого я окончательно разочаровался в тебе. Из-за твоей продажности. Не успел я передать тебе акции, как ты толкнул их первому встречному.

– Я не продавал их, папа. Я всегда тебе это говорил! Я бы никогда так не поступил! Дело вообще не в деньгах.

– Верится с трудом, Макер, – сказал отец. – Что ж ты так и не объяснил мне, почему и на каких условиях ты заключил сделку с Синиором Тарноголом, если дело не в деньгах!

– Ты бы решил, что я спятил, – печально ответил Макер.

Он встал и поцеловал отца, прощаясь навсегда.

•

Свисток чайника вывел Анастасию из задумчивости. Она заварила кипятком листья травяного чая.

Она часто вспоминала последнюю встречу Макера с отцом. На что же он променял свою долю в банке? Он никому ничего не рассказал, даже ей.

Абель умер вскоре после их ухода. Как будто ждал, пока его оставят одного. Анастасия подумала, что вокруг него всегда крутилось множество людей, он был крайне востребованным человеком, но, в сущности, очень одиноким. Его похороны не стали исключением из правила. Проститься ним в собор Святого Петра в то морозное утро пришли толпы народа. Окрестные ротозеи, друзья, городские и кантональные чиновники, представители высшего женевского общества, сотрудники банков со всей страны. Надо было видеть.

Но погребение, согласно последней воле Абеля, состоялось в узком кругу. На кладбище Сен-Жорж покойного сопровождали только три человека – Макер, Анастасия и Лев. Она никогда не забудет эту сцену: они стояли бок о бок, наблюдая, как в звенящей тишине гроб опускают в землю. Внезапно Лев, потихоньку от Макера, взял ее за руку. Она вздрогнула – к тому моменту они уже пятнадцать лет не разговаривали друг с другом.

В тот день, ощутив его прикосновение, она поняла, что оживает.

В тот день они наконец обрели друг друга. По прошествии пятнадцати долгих лет.

Стоя на кухне, она пила чай и рассеянно смотрела в окно. Интересно, где Лев? Она пыталась убедить себя, что он так с ней поступил по очень уважительной причине. Видимо, у него возникла какая‐нибудь неотложная встреча. Что‐то серьезное. Может, в ООН? Он не смог даже позвонить. Наверняка этому найдется объяснение.

Она и не подозревала, что в противоположном конце их парка, сидя верхом на ветке огромного кедра, какой‐то человек, приставив к глазам бинокль, всматривался издалека в окна освещенной кухни.

– У нее печальный вид, – сообщил Лев со своего насеста Агостинелли, который стоял в дозоре за оградой.

– Пора уже вам спуститься, – отозвался водитель с тревогой в голосе. – А то еще ушибетесь! Да и хороши мы будем, если нас засекут!

Лев послушно слез со своего наблюдательного пункта тем же способом, что и забрался: сидя на ветке, он начал медленно сползать, цепляясь за сучья и не обращая внимания на порванные брюки, пока не добрался до ствола, который почти вплотную прилегал к каменной стене парка. Обхватив дерево, он выпрямился, шагнул на стену и оттуда уже легко спрыгнул на крышу своей машины, припаркованной рядом.

– Извините, конечно, – сказал Альфред, – но какой смысл пропускать свидание, чтобы теперь весь вечер следить за ней издали? Мне кажется, вы оба жаждете встречи…

– Так надо, Альфред, – ответил Лев. – Вам известно, почему любовь – чрезвычайно сложная игра?

– Нет.

– Потому что любви нет. Это мираж, умозрительная конструкция. Или, если угодно, любовь может потенциально существовать до тех пор, пока не воплотится в реальность. Это эманация духа, сотканная из надежд, ожиданий и прогнозов. Что произошло бы, приди я на свидание к Анастасии? Она, вероятно, заскучала бы. Сочла бы разговор со мной слишком пресным. Вдруг у меня застрял бы в зубах листик салата. А ведь она представляла меня совсем иначе.

– Не факт, – возразил Агостинелли.

– Альфред, вы знаете не хуже меня: сегодняшний вечер идеален, потому что не состоялся.

– Но почему вы так стремитесь к идеальности?

– Потому что я ждал этого момента пятнадцать лет, Альфред. Целых пятнадцать лет…

– А что произошло пятнадцать лет назад?

– Пятнадцать лет назад я совершил самую большую ошибку в жизни. Как, впрочем, и бедняга Макер. В один и тот же день мы оба приняли решение, которое загубило нам жизнь.

Глава 15<emphasis>Неверный ход</emphasis>

Среда, 27 июня 2018 года, Женева

Выйдя от соседки Эвезнеров в Колоньи, Скарлетт попыталась связаться с Армой, их бывшей домработницей, но безуспешно. Она оставила ей голосовое сообщение с просьбой перезвонить как можно скорее. После чего мы, воспользовавшись нашим пребыванием в Женеве, зашли в Эвезнер-банк на улице Корра-три. В огромном холле к нам подошел клерк из службы приема.

– Чем могу быть полезен?

– Мы хотели бы встретиться с президентом банка, – с ходу заявила Скарлетт.

– У вас назначена встреча? – спросил он.

– Нет.

– Сожалею, но боюсь, что в таком случае это невозможно. Вы по какому поводу?

– По поводу убийства, которое произошло в номере 622 “Паласа Вербье”. Вы ведь понимаете, о чем я?

Ее собеседник не выказал ни малейшего удивления и отошел позвонить. Я уловил только конец разговора: “Я немедленно приведу их к вам”.

Через несколько минут в переговорной нас принял президент банка, который, похоже, не слишком нам обрадовался.

– Что за манеры! – возмутился он. – Заявиться вот так, без предупреждения, и еще требовать встречи со мной!

– Мы ничего не требовали, – живо возразила Скарлетт. – Мы просто проходили мимо и зашли узнать, свободны ли вы. Разумеется, если мы неудачно выбрали время и вы предпочитаете принять нас в другой день, мы с удовольствием придем еще раз.

– Никуда вы не придете! – категорически заявил президент. – Я прервал важное совещание, чтобы сказать вам следующее: дело закрыто, и я не допущу, чтобы вы подняли шумиху вокруг нашего банка.

– Какую еще шумиху? – спросил я.

– Вы ведь здесь для того, чтобы написать книгу, не так ли? Что случилось? У вас иссякло воображение, и вы решили вытащить на свет божий ту историю? Это недостойно вас! А мне еще нравились ваши книги! Все, кончено, больше я вас читать не намерен.

– Дело не закрыто, – уточнила Скарлетт. – Преступник не был разоблачен.

– Оно закрыто в сознании людей, и это для меня главное. Об этом все давно забыли, и тем лучше для банка. Вы не отдаете себе отчета, как туго нам пришлось после этого убийства. Клиенты были встревожены, работа застопорилась, мы хлебнули лиха. Теперь, когда все наладилось, я не позволю вам бередить старые раны и причинять вред Эвезнер-банку! Я сейчас же позвоню своим адвокатам, и вам не поздоровится. А если вы будете продолжать в том же духе, я наложу запрет на ваш роман. И поверьте, у меня хорошие связи!

Когда мы выходили, в холле нас нагнал клерк, которого мы уже видели, когда пришли.

– Надеюсь, ваша встреча оказалась плодотворной, – многозначительно сказал он.

– Не слишком, – ответила Скарлетт.

Тогда он украдкой сунул ей в руку какую‐то бумажку. После чего вернулся на свое рабочее место за стойкой.

•

– И что это было? Я не вполне понимаю, – сказал я Скарлетт, когда мы отошли на достаточное расстояние от банка.

– Я тоже, но скоро мы все узнаем. Она показала мне записку:

Встретимся через час в чайном салоне на улице Сите.

Пешеходная улица Сите находилась в Старом городе, сразу за банком. На ней мы обнаружили несколько магазинов и ресторанов и только один чайный салон. Ошибиться было невозможно. Мы сели за столик и решили пообедать в ожидании нашего информатора.

Через час в доме напротив, то есть, как мы поняли, с тыльной стороны банка, открылась неприметная дверь. Он быстрым шагом пересек узкую улочку и подсел к нам.

– Некоторые клиенты пользуются иногда этим выходом, чтобы уйти незаметно, – объяснил он.

– И некоторые сотрудники тоже, судя по всему, – поддела его Скарлетт.

Он рассмеялся:

– Почему вы так заинтересовались последним Большим уикендом и убийством в “Паласе”?

– Это все писатель. – Скарлетт кивком указала на меня. – Он пишет нам книгу на эту тему.

– Ну, эта загадка в основном вам не дает покоя, – возразил я.

– Убийство так и не было раскрыто, – напомнил наш собеседник.

– Вот именно, – подхватила Скарлетт. – Мы хотели бы понять, что там произошло.

– Не буду скрывать, я тоже. С тех самых пор мне не дает покоя та история. Мне уже через полгода на пенсию, и, по‐моему, от меня тогда что‐то ускользнуло… Как такое могло произойти, ума не приложу. Вообще‐то служащему банка не пристало распространяться на эту тему. Главное, не упоминайте в книге мою фамилию, у меня могут быть неприятности!

– Я буду называть вас просто “служащий банка”, если вы не против, – предложил я, доставая блокнот, чтобы записать его рассказ.

– Прекрасно, – одобрил он.

– Вы были знакомы с убитым? – спросила Скарлетт.

– Ну, знаком – сильно сказано. Мы сталкивались с ним каждый раз, когда он приходил и уходил отсюда. На клерков с рецепции не особенно обращают внимание. Но за несколько дней до убийства в банке произошло кое‐что необычное. Как сейчас помню. К нашей стойке подошел какой‐то мужчина. Я заприметил его, потому что он был очень причудливо одет. Он оставил нам конверт и исчез, не пожелав себя назвать.

– Кому предназначался конверт? – спросила Скарлетт.

– Макеру Эвезнеру. На конверте было указано, что его срочно следует вручить адресату. Поэтому я сразу передал его месье Эвезнеру. Он ужасно распсиховался.

Глава 16Анонимное письмо

Среда, 12 декабря, за 4 дня до убийства

В полвосьмого утра Макер Эвезнер приехал в банк, преисполненный решимости образцово вести себя и доказать Тарноголу, что из него выйдет отличный президент. Кристина изумилась, увидев своего начальника в такую рань.

– Месье Эвезнер, у вас все в порядке? – спросила она.

– Почему вы спрашиваете?

– Ну, обычно вы появляетесь гораздо позже.

– Это новый я, моя дорогая Кристина, – сказал Макер, садясь за стол. – Отныне зовите меня Стахановым!

Макер был уверен в себе. Он проснулся с хорошим предчувствием. Операция “Перевербовка” обязательно сработает. В субботу он будет избран президентом. Следом за Кристиной к нему заглянул Левович, предложив пойти выпить кофе. Макер отказался: “У меня завал. Переломный момент”. Понимая, что пора уже наконец‐то разобраться с грудой почты, он взял первое письмо. Но тут в кабинет зашла Кристина.

– Месье Эвезнер, – сказала она, – вот, вам только что принесли. Она передала ему конверт, на котором красным фломастером было крупно написано:

МАКЕРУ ЭВЕЗНЕРУ

ОЧЕНЬ СРОЧНО

– ЛИЧНО И КОНФИДЕНЦИАЛЬНО —

Без адреса и марки. Отправитель не указан.

Заинтригованный Макер немедленно открыл его. Внутри он обнаружил анонимное письмо:

Встречаемся сегодня вечером в 23.30 в парке Бертрана у большого пруда.

Если хотите стать президентом банка, не опаздывайте.

От этой встречи зависит ваше будущее! Никому ни слова!

Макер бросился к Кристине:

– Что это за письмо? Кто его принес?

– Кто‐то из курьерской службы. А что? Вы так побледнели, все нормально?

Не отвечая, Макер немедленно спустился к курьерам на второй этаж.

– Да, это я принес вам письмо, – сказал один из них.

– И кто вам его передал? – спросил, нервничая, Макер.

– Принесли с рецепции. Когда корреспонденцию оставляют внизу, они поднимают ее к нам, а мы уже доставляем адресату. А в чем дело? Что‐то не так?

Не удостоив его ответом, Макер отправился в службу приема.

– Доброе утро, месье Эвезнер! – пропели хором клерки.

– Кто из вас принял это письмо? – спросил Макер, потрясая конвертом с красной надписью.

– Я, – сказал один из них.

– И кто его оставил?

– Странный тип. В кепке и темных очках. Я еще подумал, что это по‐дурацки выглядит в середине декабря, но мы здесь, знаете ли, всякого навидались. И он не произнес ни слова. Просто положил письмо на стойку. Я попросил его представиться, но он покачал головой и ушел. Я отнес конверт курьерам, как положено. Я что‐то сделал не так?

Несколько минут спустя в кабинете начальника службы безопасности Макер просматривал видеозаписи с наружных камер наблюдения. И действительно, он увидел, как этот хмырь заходит в банк. В широком длинном пальто с поднятым воротником, надвинутой на лоб кепке и очках-авиаторах, скрывающих лицо.

Камеры в вестибюле засняли, как он быстрым шагом приближается к стойке службы приема, кладет на нее письмо и тут же поспешно выходит.

– Это профессионал, я вам ручаюсь, – сказал начальник службы безопасности, сидевший рядом с Макером.

– Профессионал чего? – спросил Макер.

– Понятия не имею, но взгляните, как ловко он избегает прямого попадания в поле камер. Ни одного четкого изображения.

В доказательство своих слов он сделал пару стоп-кадров, чтобы увеличить лицо посетителя:

– Видите, я прав. Этот парень – настоящий профи. Может, частный детектив? А что было в письме? Хотите позвонить в полицию?

– Ничего важного, – заверил его Макер, который совершенно не собирался изливать душу этому сплетнику.

Макер, весь на нервах, вернулся в свой кабинет. Все утро он просидел в унынии, глядя вдаль. Ему было не по себе. Он то и дело перечитывал анонимное послание. “Если хотите стать президентом банка, не опаздывайте”.

Ехать, не ехать? А что, если это ловушка? Вдруг кто‐то хочет его убить? Внутри у него все сжалось.

Его печальные думы прервала Кристина, в очередной раз зайдя к нему справиться о его состоянии.

– Вы точно в порядке, месье Эвезнер? Вы сам не свой из‐за этого письма. Не хотите рассказать, что там такое? Вам угрожают? Может, чайку?

Она волновалась, что против обыкновения Макер не ушел в полдень на нескончаемый обеденный перерыв.

– Мне не до того, – отмахнулся он.

Наконец в четверть первого к нему заглянул Левович:

– Ты как, старик? Кристина сказала, что на тебя смотреть страшно.

– Да нет, все отлично.

– Я обедаю с коллегами в “Липпе”. Давай с нами. Тебе не вредно развеяться.

– Нет, спасибо, сейчас не до того. Я думаю, мне надо побыть одному.

– Ты уверен?

– Вполне. Посижу тут с закрытыми глазами.

Левович не стал настаивать и ушел. Макер сел поудобнее в кресло и сразу же почувствовал, как у него отяжелели веки. Он положил ноги на стол и откинулся назад. Немного вздремнуть не помешает.

Он быстро заснул. Но его блаженство длилось недолго. Через несколько минут в его кабинет явился Тарногол.

•

– Вставай, черт побери! Ты что теперь, спишь на рабочем месте?

Макер вздрогнул, выпучив глаза. При виде Тарногола он мгновенно вскочил.

– Боже, Синиор, дорогой, это вы! – пробормотал он, вытерев слюну, выступившую в уголках губ.

– Я пришел посмотреть, как ты работаешь, а ты, оказывается, просто дрыхнешь!

– Нет, нет, я работал как сумасшедший с самого утра, – сказал Макер, разворошив лежащие перед ним письма.

– А воз и ныне там? – разозлился Тарногол. – То есть со вчерашнего дня ты ни хрена не сделал!

– Нет, нет, уверяю вас, я много чего успел. Но представляете, утром, когда я уже неплохо продвинулся, произошла небольшая заминка…

– Ты только и знаешь, что оправдываться! – вспылил Тарногол. – Все! С меня довольно!

Не дав Макеру и рта раскрыть, Тарногол ушел, не преминув изо всех сил хлопнуть дверью, что, похоже, начинало входить у него в привычку.

Макер застонал и рухнул обратно в кресло. Отчаянно нуждаясь в утешении, он позвонил жене.

Анастасию звонок мужа застал посреди площади Рив. По его голосу она сразу поняла, что что‐то случилось.

– Все в порядке, котенок? – спросила Анастасия (она знала, что “котенок” всегда действует на него магически).

– Да, я просто хотел сказать тебе ку-ку, – ответил Макер. – Что поделываешь?

– Иду в “Роберто” обедать с мамой и сестрой.

– Ах да, сегодня же среда. Я совсем забыл. Передавай им привет. Приятного аппетита.

– Спасибо, котенок. Звони, если что.

– Да, да, не волнуйся.

– Ты еще что‐то хотел сказать? – Анастасия понимала, что он позвонил ей не только ради “ку-ку”.

Наступило молчание. Макер думал, что после выходки Тарногола ему ничего не остается, как пойти на таинственную ночную встречу в парке Бертрана.

– Я… я не приду домой к ужину, – произнес он наконец. – Буду поздно.

– Поздно?

– Да, мне… мне надо кое с кем встретиться… – Макер чуть было не рассказал ей об анонимном письме, но вовремя спохватился. – С одним клиентом, он только вечером приезжает из Лондона и очень хочет со мной повидаться до завтрашних переговоров по инвестициям.

– Хорошо. Увидимся позже, котенок.

Перед тем как войти в “Роберто” – изысканный итальянский ресторан в центре Женевы, где каждую среду она обедала со своей матерью Ольгой и сестрой Ириной, – Анастасия быстро посмотрелась в карманное зеркальце. Они не должны догадаться, что она проревела все утро. Проснувшись, она ждала, что Лев как‐то проявится, но напрасно. Он явно залег на дно. У нее создавалось ощущение, что он играет с ней, может потому, что в понедельник она заявила, что бросает его, хотя сама ни секунды в это не верила. Она сделала глубокий вдох и вошла в ресторан.

Ольга и Ирина фон Лахт, приехав, как обычно, раньше времени, уже ждали ее, сидя на банкетке за центральным столиком, все в мехах и бриллиантах, и пили шампанское. Мать при виде Анастасии холодно воскликнула: “А вот и ты!” – намекая, что она опоздала, а сестра, сухо улыбнувшись, изучила ее с ног до головы, высматривая, что она себе купила с их прошлой встречи на той неделе.

– У тебя новое приобретение? – тут же поинтересовалась Ирина, заметив на запястье Анастасии неизвестный ей браслет.

– Так, ерунда, – отмахнулась Анастасия, садясь за стол.

– Ерунда из чистого золота! – сказала сестра с издевкой.

– Это подарок. – Анастасия в надежде сменить тему притворилась, что полностью поглощена меню.

– Подарок от кого? – требовательно спросила сестра. – От мужа?

– Не твое дело!

– Да успокойтесь вы наконец! – взмолилась мать, словно обращалась к маленьким девочкам. – Мы с вами – фон Лахт, не забывайте об этом! Потомки Габсбургов не скандалят на публике.

– Никакие мы не Габсбурги! – разозлилась Анастасия. – Мы вообще никто!

– тишина! – рявкнула по‐русски Ольга, бросив на дочь убийственный взгляд.

И вокруг старой Ольги воцарилась гробовое молчание. Она через силу улыбнулась, для приличия. Ее дочки заткнулись, изучая меню: с самого детства они усвоили, что, когда мама ругает их по‐русски, лучше помалкивать.

Ольга поправила бриллиантовое ожерелье и, щелкнув пальцами в потускневших от времени кольцах, сделала знак подлить им шампанского. Подбежавший официант наполнил три бокала и принял заказ. Ольга и Анастасия выбрали камбалу на гриле, Ирина предпочла пасту с белыми трюфелями Альбы.

– Нет, только не пасту, дорогая! – Мать умерила ее пыл. – Будешь обжираться, замуж не выйдешь.

– Ну мамочка, – простонала Ирина, – сейчас сезон белых трюфелей.

– Сначала мужа найди, потом переходи на трюфели, – категорически отрезала Ольга. – А пока что обойдешься рыбой на гриле. – Она повернулась к официанту: – Значит, три камбалы, будьте добры!

– Пожалуйста, не унижай меня на людях, мамочка! – надулась Ирина.

– Я не унижаю, а помогаю тебе соответствовать твоему положению. Мы Габсбурги, помни об этом!

Анастасия, сидя напротив матери и сестры, наблюдала за ними, не понимая, зачем терзает себя этими еженедельными обедами.

Тоже мне Габсбурги! Просто захудалые дворянки. Мать происходила из семьи белых эмигрантов, ее прадеду, богатейшему торговцу оружием, царь пожаловал дворянство, а вскоре разразилась революция, и он лишился своего состояния. Поэтому Ольга, хоть и родилась в бедной семье, с детства впитала бесконечные сказания о блестящем прошлом их фамилии во времена Российской империи. Неудивительно, что она была одержима манией вернуть былую славу, и как‐то, будучи в Вене, втюрилась в Стефана фон Лахта, которому суждено было стать ее мужем по двум вполне веским, по ее мнению, причинам: он происходил из знатного рода (фон Лахты, австрийские аристократы из побочной ветви Габсбургов, могли проследить свою генеалогию на протяжении нескольких веков) и был очень богат (его отец, которому хватило здравого смысла умереть незадолго до знакомства его сына с Ольгой, оставил ему колоссальное состояние, нажитое торговлей нефтью и недвижимостью).

Стефан и Ольга, обвенчавшись с большой помпой в венской Карлскирхе, поселились в роскошных апартаментах во Внутреннем городе, историческом центре австрийской столицы. Стефан не работал, живя на ренту от папочкиного состояния. Они с Ольгой целыми днями шлялись по магазинам и прожигали жизнь на светских тусовках, где Ольга всякий раз появлялась в новом платье, постоянно меняя украшения, и объясняла каждому встречному-поперечному, что Габсбурги не показываются на людях дважды в одном и том же. Вскоре у них родилась Ирина, за ней, по прошествии двух лет, последовала Анастасия. “Мы выдадим их за представителей княжеских семейств Европы”, – пророчествовала Ольга в светских салонах венской знати. Вот только она была не в курсе, что ее муж, который к тому моменту, как они познакомились, уже отчаялся найти себе жену, и теперь ни в чем ей не отказывал, слегка преувеличил размер своих капиталов. А главное, Стефан не работал и, подыхая от скуки, убивал время в казино. Их образ жизни обходился ему недешево, особенно влетали в копеечку бесконечные наряды и побрякушки Ольги, игорные долги росли, и в конце концов налоговые штрафы и общий спад экономики, пошатнув семейное предприятие, поглотили последние шиллинги молодой семьи фон Лахт.

Оказавшись по уши в долгах, Стефан в одночасье скрылся с горизонта, наплевав на семью. Ольга, поняв, что происходит, подхватила дочерей девяти и одиннадцати лет и бежала в Женеву, чтобы сочинить себе там новую жизнь. Они поселились в крошечной квартирке в квартале Паки. От прежнего величия Ольге остались лишь меха и драгоценности, а также горькое послевкусие. Она унесла ноги из Вены вовсе не из страха перед кредиторами, в отличие от своего слабака мужа, просто ей трудно было примириться с мыслью, что она будет изгнана из высшего общества. “Проклятия нет, есть только покорность судьбе”, – изрекла Ольга и засучила рукава. Она устроилась продавщицей в “Бонжени”, самый престижный универмаг Женевы, и вела строгий учет каждому франку. Жизненные потребности были сведены к абсолютному минимуму: никаких вечеринок и покупок, на ужин одни консервы. На сэкономленные средства они в выходные дни посещали шикарные заведения столицы.

По субботам Ольга обедала с дочками в модных ресторанах (когда девочки вышли замуж, эта традиция продолжалась по средам).

По воскресеньям они пили чай в барах лучших отелей.

По такому случаю они наводили красоту. Ольга доставала свои лучшие платья и украшения. Обладая врожденным талантом к шитью, дочерей она одевала сама по последнему крику парижской моды, черпая вдохновение в каталогах, и изобретала им наряды из остатков тканей, выуженных по дешевке в галантерейных лавках.

Иногда, появившись на пороге очередного шикарного отеля, разряженные в пух и прах девочки – как правило, Анастасия – внезапно пугались.

– Тебе не кажется, что мы ужасно глупо выглядим, отправляясь на чай в “Бо-Риваж” в вечерних платьях? – спрашивала она мать.

– Глупо быть богатым и стать бедным, – возражала Ольга. – А теперь Kopf hoch! Выше голову! – говорила она по‐немецки. – Встречают по одежке.

Громко переговариваясь, они с надменным видом вплывали в салоны отелей и в рестораны.

Все взгляды обращались на роскошных, уверенных в себе дам, про которых уже поговаривали, что они потомки Габсбургов, хотя толком никто не понимал, что это, собственно, значит.

Ольга безмерно гордилась тем, с какой легкостью ей удалось вписаться в приличное женевское общество. Она завела полезные знакомства, и вскоре без нее не обходилось ни одно светское мероприятие, будь то Весенний бал, бал Красного Креста, суаре часовщиков или вернисажи в престижных галереях. Опасаясь называть свой адрес в Паки, выдававший ее с головой, Ольга просила присылать ей приглашения в “Бо-Риваж”, где она якобы занимала гигантские апартаменты. “Жить в отеле – это так по‐набоковски, – объясняла она дочерям. – Кроме того, «Бо-Риваж» сразу производит правильное впечатление – там останавливалась императрица Сисси”.

Чтобы главный консьерж отеля принимал адресованную ей почту и соблюдал правила игры, она умасливала его щедрыми чаевыми. Только кто станет ее проверять? Никому и в голову не придет, что блистательная Ольга Габсбургская просто-напросто самозванка. Ей приходилось даже прятаться, когда ее новые знакомые делали покупки в “Бонжени”. И она ни разу не спалилась.

Когда Анастасии и Ирине исполнилось соответственно шестнадцать и восемнадцать лет, мать задалась целью закрепить с их помощью свое положение гранд-дамы и дать дочкам возможность преуспеть там, где сама она потерпела неудачу, выдав их замуж за важных и состоятельных людей. За знатностью происхождения она гналась уже не так, как раньше. Главное – финансы.

Поэтому она решила, что зимой все выходные они посвятят прочесыванию излюбленных курортных городков золотой молодежи. Отпрыски именитых европейских семейств проводят лыжный сезон в Гштаде, Клостерсе или Санкт-Морице, прилетают туда на частных самолетах и сорят деньгами почем зря. Наследники королевских династий и промышленных магнатов тут кишмя кишат, бери не хочу. С этой задачей такие красивые и образованные девушки, как Ирина и Анастасия, справятся без труда.

Скудные семейные сбережения и средства, вырученные от продажи части драгоценностей, пошли на оплату поездок в горы, куда они отправлялись из Женевы сначала поездом, потом автобусом. Они ютились в убогой гостиничной комнатке, снятой по сходной цене, где разве что спали и наряжались на модные вечеринки – Ольга Габсбургская, словно сошедшая со страниц Толстого, получала на них приглашения, просто назвав свой “сценический псевдоним”.

Об отдыхе девочки и не мечтали. “Вы сюда не развлекаться приехали, – постоянно твердила им мать, – а познакомиться с молодым человеком и, не откладывая, обручиться с ним”. Под присмотром Ольги они посвящали все вечера охоте на завидных женихов и вешали им лапшу на уши, рассказывая о своем высоком положении в обществе.

Если дочери, не дай бог, принимались ныть, мать разыгрывала целое представление, обвиняя их во всех смертных грехах.

“Я для вас стараюсь, а вы мне отвечаете черной неблагодарностью! – возмущалась она. – Я из кожи вон лезу ради вас, забываю о своей жизни, чтобы обеспечить вашу. Я уже в прислугу превратилась, а вам все мало. Чего вам еще не хватает?”

Если они не реагировали на ее стенания, Ольга набирала обороты, чуть не рыдая: “Посмотрите на мои исколотые иголками пальцы, на мои глаза, слепнущие от бессонных ночей, я на все готова, чтобы вы стали еще прекраснее и вышли замуж! Выкиньте свою мамочку на помойку, раз уж на то пошло!” Потом она талантливо изображала предсмертные хрипы, чтобы дочки осознали наконец, на какие жертвы она идет ради них. Как правило, ее ужимок оказывалось достаточно, чтобы растроганные сестры, бросившись в ее объятия, покрывали ее лицо поцелуями и клялись “дорогой мамочке” в любви. Прижав их к груди, Ольга чувствовала себя вполне ублаготворенной и почти счастливой. Живой, по крайней мере.

Но иногда Ольга срывалась. Бедной Ирине особенно досталось в Гштаде – увидев, как она флиртует с официантом модного кафе, мать отхлестала ее по щекам, правда уже в гостинице. “Я столько денег трачу, чтобы вытащить ее из грязи, а она с мусорщиками якшается!” – в бешенстве орала она.

В последующие годы под нажимом матери у девушек фон Лахт случилось несколько романчиков, но, к ее величайшему огорчению, ничего существенного. В двадцать один и двадцать три года Анастасия и Ирина все еще не были помолвлены. Тогда‐то Ольга и прослышала о Большом корпоративном уикенде Эвезнер-банка в Вербье. Она тут же ухватилась за эту возможность выдать дочерей за кого‐нибудь из боссов крупнейшего частного банка Швейцарии. Позже она неустанно хвалила себя за предприимчивость, ибо успех ее затеи превзошел все ожидания – не прошло и года, как Ирина приняла предложение руки и сердца от управляющего активами, старше ее на двенадцать лет, а еще через год Анастасия обручилась с Макером Эвезнером, наследником одного из владельцев банка.

Но шестнадцать лет спустя Ирина, которой исполнилось тридцать девять, развелась, не получив ни копейки алиментов, несмотря на двух дочерей. Ее управляющего активами арестовали за растрату. Он получил тюремный строк и заплатил разоривший его штраф. Ирина, не проработавшая ни дня в своей жизни, устроилась кассиром в супермаркет. Из какой‐то дурацкой фанаберии она отказалась от должности в курьерской службе Эвезнер-банка, любезно обещанной ей Макером. Но по средам ей удавалось освободиться с двенадцати до двух, чтобы пообедать в “Роберто” за счет Анастасии. Она являлась туда при полном параде, но с кислой миной и, напиваясь шампанским, с подобострастной улыбкой заглядывала в глаза богатым красавчикам, моля Бога, чтобы они спасли ее от несчастной доли.

Тут им наконец подали камбалу на гриле и налили еще шампанского.

– Слушай, Анастасия, – сказала Ольга, которая не могла высидеть и пяти минут, чтобы не сделать замечания одной из дочек, – ты могла бы помочь сестре найти мужа! Ты же тут всех знаешь!

– Слушай, мам, я познакомила ее уже с половиной города! – запротестовала Анастасия.

– Они все козлы, – проскулила Ирина. – Тебе просто нравится, что я в жопе.

– Ты слишком много о себе понимаешь! – сказала Анастасия сестре. – Сдалась ты мне! К твоему сведению, у меня тоже есть проблемы в личной жизни.

– У богатых нет проблем! – заявила Ольга.

– У тебя одни деньги на уме! – вскинулась Анастасия.

– Любимая присказка богачей, – заметила Ирина не без горечи.

Анастасия, чувствуя, что сейчас взорвется, замялась и неожиданно выпалила:

– Я разлюбила мужа и хочу от него уйти!

Мать и сестра встретили это заявление ошарашенным молчанием.

– Что за чушь? – проговорила наконец Ирина.

– Ничего особенного, я действительно хочу уйти от мужа, – повторила Анастасия и, выплеснув на них свои переживания, вздохнула с облегчением.

– Это пройдет, – засмеялась Ольга. – Ты просто романов начиталась, девочка моя! Еще чего не хватало. Все, тема закрыта.

Анастасия решила в кои‐то веки не уступать матери:

– Не пройдет, – сказала она спокойно. – Я разлюбила Макера, я люблю Льва Левовича. Это он подарил мне браслет.

Ольга перепугалась.

– Левовича? – задохнулась она. – Этого клоуна из Вербье пятнадцатилетней давности?

Ирина выдавила из себя издевательский смешок.

– Никакой он не клоун, мама, – возмутилась Анастасия. – Он стал известным банкиром. Он на короткой ноге со многими главами государств. Вся Женева его обожает. Ты одна не в курсе, кто он такой!

– Ну, значит, Женева совсем объевреилась…

– Прекрати! – взмолилась Анастасия.

– Нет, это ты прекрати, нахалка! Как ты разговариваешь с матерью? Хватит идиотничать, Макер – очаровательный, добрый человек и прекрасная партия. Не вздумай его бросать. А то кончишь как твоя сестра. Я запрещаю тебе встречаться с Левовичем, слышишь? И запрещаю носить на публике его поганые презенты.

– Но я счастлива с ним, нам хорошо вместе…

Ольга с горящими от ярости глазами погрозила дочери пальцем:

– Я больше не хочу слышать это имя, ты меня поняла? Он нам не ровня.

– Он русский, как и мы!

– Он еврей, мы с этими людьми не общаемся. Неужели я настолько плохо тебя воспитала? Обещай, что прекратишь с ним встречаться! Ты смерти моей хочешь? Я пожертвовала всем, я питалась одними консервами, чтобы выдать вас замуж. А теперь давайте пообедаем молча, у меня от вашей болтовни уши вянут.

Анастасия, глотая слезы, с трудом доела рыбу. До конца обеда они не обменялись больше ни единым словом.

Потом Анастасия оплатила счет. Они холодно попрощались и ушли, каждая в свою сторону. “До среды”, – сказала Ольга.

Глава 17Воспоминания

В ту среду, 12 декабря, пообедав с матерью и сестрой, Анастасия поехала прямо домой. Обычно, расставшись с ними, она шаталась по Старому городу. Но упреки матери и молчание Льва отбили у нее всякое желание гулять. Она совсем пала духом и остаток дня провела у себя в спальне. Ей хотелось позвонить Льву, услышать его голос, успокоиться. Нет, пусть сам ей звонит. Ведь он продинамил ее прошлой ночью. Она не выдержала и расплакалась, а потом провалилась в глубокий сон.

В Колоньи уже вечерело, когда Арма, обеспокоенная тишиной в комнате хозяйки, рискнула к ней зайти.

У Армы день не задался с самого начала. Утром, после тревожной бессонной ночи, она отправилась к Эвезнерам, твердо вознамерившись все рассказать Макеру о Льве Левовиче.

Но когда Арма приехала, Макер уже ушел в банк. Вот ведь выбрал момент, чтобы проявить рабочее рвение!

Она решила игнорировать медем. Вообще‐то она ее побаивалась и открыто противостоять ей никогда бы не осмелилась, но вот продемонстрировать свое глубокое осуждение – сколько угодно.

Однако, когда Анастасия спустилась завтракать на кухню, вид у нее был очень несчастный. Судя по ее печальным покрасневшим глазам, она плакала. Размышляя, не из‐за Льва ли медем так переживает, Арма внезапно поняла одну вещь. Какой же она была дурой, что сделала такие поспешные выводы! Всю ночь глаз не сомкнула, а о самом главном и не подумала: раз Лев позвонил в понедельник на домашний номер, значит, медем не берет мобильник. Она собирается с ним порвать! Она ведь сама сказала по телефону, что все кончено и она знать его не хочет. Арма ругала себя на чем свет стоит – недаром она до сих пор в прислугах ходит, поделом ей, совсем мозгов не осталось! Как можно было так оплошать? Ее, конечно, сбил с толку букет белых роз, но ведь он послал цветы в знак примирения после того, как накануне она дала ему от ворот поворот.

Да, получив розы, хозяйка сразу заперлась в ванной комнате, но ведь она только и делает, что ванны принимает. Часами. Так что это ни о чем не говорит. Медем встретилась со Львом вчера вечером, чтобы порвать с ним навсегда! Ну да, у нее разум от страсти помутился, но она быстро пришла в себя и приняла меры. Она с ним рассталась и теперь грустит. В общем‐то, это светлая печаль. Лишнее доказательство того, что у них был настоящий роман и они испытывали друг к другу нежные чувства.

Анастасия не притронулась к еде. Когда она поднялась к себе, Арма не могла не восхититься ее меланхолией – какая сильная, достойная, храбрая женщина. Настоящая дама! Она в ней не ошиблась.

По средам медем уходила перед самым обедом. Но сегодня против обыкновения мисье вернулся в перерыве домой. Он заскочил буквально на минутку, с озабоченным выражением лица. Закрылся ненадолго у себя и тут же убежал. Уже с порога он бросил Арме: “Вы меня не видели”.

Потом появилась Анастасия, и выглядела она еще несчастнее, чем утром. И снова уединилась в спальне. Арма прислушалась, но до нее доносились только всхлипы. Она очень ей сочувствовала. Медем так и не вышла до самого вечера. И Арма встревожилась.

Анастасия услышала тихий стук. Она села в постели и увидела в дверном проеме лицо Армы. Луч света из прихожей осветил темную спальню.

– Все нормально, медем? – пискнула Арма.

– Не совсем, – отозвалась Анастасия.

Арма позволила себе войти и примостилась на краю кровати. Она ласково погладила Анастасию по ноге в знак поддержки.

– Я могу что‐нибудь сделать для вас, медем?

– Нет, спасибо. Это так мило с вашей стороны.

– Я сварила суп. Хотите, принесу?

– Спасибо, я не голодна.

– Вы вообще не будете ужинать?

Анастасия покачала головой.

– А мисье? – спросила Арма. – Он все еще не вернулся.

– У него встреча с клиентом.

– Мне кажется, мисье тоже сейчас чем‐то расстроен…

– Странные вещи у нас творятся, Арма.

– Я бы очень хотела вам помочь.

– Вы и так много для меня делаете. Возвращайтесь спокойно домой, вы, наверное, устали.

– Вы уверены? Давайте я с вами посижу?

– Не беспокойтесь за меня. Можете идти. Спасибо за все.

Арма повиновалась и ушла с тяжелым сердцем: у хозяев что‐то не ладилось, и она за них переживала. И еще она ругала себя, что плохо думала вчера о медем. Она всегда была к ней очень добра. Щедрая, заботливая, она следила, чтобы Арме у них было хорошо. В ее день рождения давала ей выходной и приглашала на обед в город. “Вы же тоже член нашей семьи, Арма”, – часто повторяла медем.

Вскоре после ухода Армы в дверь позвонили, и Анастасия вынуждена была выйти из спальни, чтобы открыть. Каково же было ее удивление, когда она увидела на пороге Альфреда Агостинелли!

– Простите, что заявился к вам без предупреждения, но, поскольку машины вашего мужа нет на месте, я позволил себе…

– И правильно сделали, – сказала Анастасия, которой не терпелось узнать, что произошло.

– Месье Левович просит его извинить. Он всю ночь был занят делом государственной важности. Он и сейчас еще сидит в Организации Объединенных Наций с Генеральным секретарем, они обсуждают вопрос об экономических санкциях… К сожалению, я не могу сообщить вам никаких подробностей, но, как вы понимаете, все серьезно.

Выслушав его объяснения, Анастасия пожалела, что довела себя до такого состояния. Она вздохнула с облегчением и даже порозовела от радости, посмеиваясь над своим ребячеством.

– Передайте месье Левовичу, – озабоченно сказала она, – что я очень огорчена, что мы не повидались вчера вечером.

– Он попросил меня также вручить вам это.

Агостинелли протянул Анастасии письмо. Не сумев сдержать счастливой улыбки, она прижала его к сердцу.

– Спасибо, Альфред.

Агостинелли поклонился ей и растворился в зимних сумерках. Анастасия поспешила вскрыть конверт.

Радостное настроение вернулось к ней. Погрузившись в обжигающую ванну, до бортиков заполненную пеной, она снова и снова перечитывала записку Льва, стараясь не намочить ее:

Давай все бросим и уедем вместе.

Подальше от Женевы.

Я люблю тебя.

Лев

Тысячи вопросов роились у нее голове. Куда они уедут? Когда? Раз они собираются все бросить, может, лучше сбежать, воспользовавшись корпоративным уикендом? Макер, как всегда, поедет в Вербье один, жен туда не приглашают. Зная Льва, она была уверена, что он уже все обдумал.

До замужества Анастасии мать дважды затащила ее на Большой уикенд Эвезнер-банка в “Палас Вербье”.

Первый раз – шестнадцать лет назад. Ей тогда был двадцать один год, и она изучала литературу. В “Паласе” она познакомилась с Клаусом и чуть было не обручилась с ним. Теперь, когда она вспоминала о нем, ее пробирала дрожь.

•

16 лет назад.

Первое появление Ирины и Анастасии на Большом уикенде

– Девочки, подъем! – гаркнула Ольга, войдя в узкую комнатушку дочерей в их квартире в Паки. – Вы не поверите, у нас отличная новость: мне удалось снять номер в “Оберж де Шамуа” в Вербье. Мест нет, но мне только что позвонил хозяин – кто‐то отменил бронь в последнюю минуту! Короче, повезло!

– Сегодня пятница, мамочка, – сказала Ирина. – У нас занятия в университете.

– Поверь мне, детка, женихи водятся в Вербье, а не в университетах, так что прямо в эти выходные…

– А что будет в Вербье?

– Корпоративный уикенд Эвезнер-банка! – Ольга буквально светилась от радости. – Редкий шанс найти мужа! Главное, не облажайтесь. Пора покончить с юными придурками из Клостерса и Санкт-Морица, вам нужен состоявшийся мужчина, желающий создать семью. То есть банкир!

– Не знаю, хочу ли я замуж за банкира, – сказала Ирина.

– Ты выйдешь за того, за кого надо, девочка моя! И брось мне этот наглый тон! Как справедливо заметила английская королева, never complain, never explain[350]. Давайте, одевайтесь быстрее, а я пока соберу ваши вещи. Поезд в Мартиньи отходит через час. Еще скажете мне спасибо, когда разбогатеете и заживете припеваючи.

Так несколько часов спустя, добравшись на поезде от Женевы до Ле-Шабля с пересадкой в Мартиньи, а затем на автобусе до Вербье, Ольга, Ирина и Анастасия поселились в унылой гостинице “Оберж де Шамуа”.

– В четыре часа в “Паласе” состоится приветственный коктейль для сотрудников банка, – предупредила дочерей Ольга, которая всегда все знала. – Наденьте синие платья и те чудные черные лодочки на каблуках. Пустим им пыль в глаза.

– Нас завернут на входе! – заволновалась Ирина.

– Не завернут, если будете держать фасон. Войдем, как будто мы тут главные. Если официант что‐нибудь спросит, посмотрите на него свысока и попросите подать шампанского.

Когда Ольга и ее дочери вошли в зал приемов, все взгляды обратились на двух юных красавиц, элегантных и царственных. Ольга ликовала, видя, что Ирина и Анастасия находятся в центре внимания.

– Нет, вы только посмотрите! – хмыкнула она, показывая на группу хохочущих мужчин. – И это сливки банковского общества! Вон тот старик – это Огюст Эвезнер, президент. Высокий тип рядом с ним, похожий на какого‐то американского актера, его сын Абель, вице-президент. Говорят, он финансист от Бога и уже сам принимает все решения за отца. А вон видите молодого человека в темном галстуке – Макер Эвезнер, единственный сын Абеля. И наследник! Ему двадцать пять, и как только его дед помрет, он станет вице-президентом. Судя по виду дедушки, он протянет год, максимум два. Стать вице-президентом банка в двадцать шесть лет – это класс!

Им подали по бокалу шампанского, и они уставились на группку банкиров. Внезапно Ольга аж затрепетала.

– Мои дорогие, я думаю, Господь на вашей стороне! Видите того длинного меланхоличного красавца, вон там? Это Клаус ван дер Брук, он проходит стажировку в банке. Клаус связан тесными родственными узами с королевской семьей Бельгии, и у него денег куры не клюют! Его отец – крупный брюссельский промышленник. Пойдите познакомьтесь с ним!

Поскольку девочки упирались, Ольга потащила их за собой – в искусстве брать нахрапом ей не было равных.

– Клаус, дорогой! – воскликнула она, бросаясь к нему.

Вышеупомянутый Клаус понятия не имел, с кем имеет честь, но как знать, вдруг они уже встречались. – Ольга фон Лахт, – уточнила Ольга, обрадовавшись, что он не отбрил ее. – Ну как же, моя дорогая! – Клаусу хватило воспитания притвориться, что он узнал ее. – Как приятно снова вас увидеть! – Я слышала, вы на стажировке в Женеве? – осведомилась Ольга. Тут уж Клаус и впрямь поверил, что они знакомы. И очень смутился, что не может ее вспомнить. – Да, – сказал он, – мой отец – близкий друг Абеля Эвезнера. Он посоветовал мне набраться опыта в банковской сфере, чтобы управлять потом состоянием семьи. – Невероятно! Позвольте представить вам моих дочерей, Ирину и Анастасию. Сестры долго болтали с Клаусом, который не мог оторвать глаз от Анастасии и, к радости Ольги, открыто с ней флиртовал. Когда коктейль подошел к концу, Клаус заставил Анастасию пообещать, что они встретятся после ужина в баре “Паласа”. Там будет играть оркестр, и вообще она не пожалеет. Ольга с удовольствием приняла приглашение за дочь. Анастасии казалось, что она задыхается. Под первым попавшимся предлогом она выскользнула через служебную дверь на улицу. На свежем воздухе ей стало лучше. Стоя под навесом, она смотрела на летящие хлопья снега. Она мечтала сбежать подальше от светского общества, и в первую очередь от матери. Ей хотелось курить, но она не осмеливалась носить при себе сигареты. Не дай бог, Ольга поймала бы ее с поличным, вот было бы шуму. Тут Анастасия заметила мужчину, сидевшего к ней спиной на деревянном ящике. Он курил в тишине. Его лица она не видела, но поняла, что он красив. И выглядел он очень элегантно в черном твидовом пальто. Даже курил с особым изяществом. Анастасия решила, что это какой‐нибудь князь на отдыхе или скорее богатый женевский банкир. – У вас не найдется сигареты? – спросила она.

Он обернулся. Ей показалось, что он ее ровесник или немного старше. Но главное, она разглядела бейдж на отвороте его пиджака. Значит, он служащий отеля.

Молодой человек улыбнулся и встал, чтобы предложить ей сигарету. Анастасия была поражена исходившей от него притягательной силой. Она прочла имя на бейджике: Лев.

– Вы работаете в Эвезнер-банке? – спросил Лев.

– Нет, я тут проездом. Меня зовут Анастасия, я из рода Габсбургов.

Она тут же прикусила язык. Вот же дура. Зачем она несет этот бред? Чтобы произвести на него впечатление?

Лев засмеялся.

– Меня зовут Лев Левович, – ответил он. – Я носильщик.

Она пожирала его глазами.

Влюбилась с первого взгляда.

•

Анастасия долго нежилась в ванной. Она была безмерно счастлива, что Лев объявился, но боялась причинить боль Макеру. Для очистки совести она повторяла, что ей пора подумать о себе. Спать она легла только в одиннадцать. После звонка Макера в середине дня от него не было никаких вестей. По телефону ей показалось, что он не в своей тарелке. Надо бы перезвонить ему, спросить, как и что. Впервые она почувствовала, что ей его не хватает.

23.30, в парке Бертрана.

Макер, совсем закоченев на морозе, ходил взад-вперед вдоль большого пруда.

Ледяной ветер хлестал его по лицу и гнул деревья. Вокруг было пусто и темно. Из редких фонарей, разбросанных по парку, сочился слабый свет. Эта загадочная встреча ничего хорошего не предвещала. Но у него не было выхода. Макер немного успокоился, нащупав в кармане пальто рукоятку пистолета. Во время обеденного перерыва, воспользовавшись тем, что Анастасия сидела в ресторане с матерью и сестрой, он тайком заскочил домой и забрал пистолет. Жена не знала о его существовании. Он купил пистолет вполне законно, несколько лет назад. Его выбор пал на 9‐миллиметровый “Глок 26”, самозарядный пистолет австрийского производства, компактный, надежный, легкий и долговечный. Макер хранил его у себя в сейфе. Разъезжая по заданиям P-30, он подумал, что должен иметь возможность защищаться. Вдруг что‐то пойдет не так. Сегодня вечером, более чем когда‐либо, он хвалил себя за эту идею.

Тут в ореоле света перед ним возник чей‐то силуэт. У Макера забилось сердце.

– Кто здесь? – спросил он приближающуюся тень.

Силуэт не ответил, и Макер вынул пистолет, направив его на идущего к нему человека, от которого, как ему казалось, исходила угроза.

Но тут по его лицу скользнули отблески фонаря, и Макер понял, кто перед ним.

– Вы?.. – отшатнулся он.

Глава 18<emphasis>Однажды ночью в Женеве</emphasis>

Мы со Скарлетт уже собрались обратно в Вербье, когда позвонила Арма. Она сказала, что занята уборкой в офисах до позднего вечера, и мы договорились встретиться на следующий день в кафе в квартале Шампель – я знал, что там мы сможем спокойно поговорить.

– Полагаю, сегодня в Вербье мы не попадем, – заметила Скарлетт.

– Боюсь, вы правы.

Встречного движения не было, и я, нарушая все мыслимые правила, развернулся прямо посреди дороги и поехал к своему дому.

– Куда мы? – спросила Скарлетт.

– Ко мне.

– Может, вы мне посоветуете какой‐нибудь отель поблизости…

– Ну не брошу же я вас в отеле. Если моя комната для друзей вас устроит, то она в вашем распоряжении. Там есть ванная и все прочее.

– Вы слишком добры, писатель.

– Хотите, остановимся в городе, если вам надо купить зубную щетку или пижаму.

Она показала большим пальцем на сумку, которую утром загрузила в машину.

– У меня все с собой, – сказала она. – И зубная щетка, и во что переодеться. А пижама не нужна, я сплю голая.

– Понятно.

Она улыбнулась. Я не удержался и улыбнулся ей в ответ. Я припарковался прямо у подъезда. Скарлетт восхитилась очаровательной зеленой улочкой между рядом старых зданий и парком Бертрана, носящей гордое звание проспекта, несмотря на одностороннее движение.

В вестибюле нам никто не встретился. Войдя в квартиру, я сварил кофе, и мы выпили его прямо за кухонной стойкой. Внезапно я понял, что мне очень с ней хорошо. Мы сидели рядом, и я чувствовал, как Скарлетт касается меня всем телом. Мне так хотелось обнять ее, так хотелось, чтобы между нами что‐то сейчас произошло. Она сидела на расстоянии поцелуя от меня. Да, я ужасно хотел ее и в то же время боялся, что с минуты на минуту в дверь позвонит Слоан. Я сам не понимал, что испытываю – страх или страстное желание увидеть ее снова. Меня влекло к Скарлетт, я тосковал по Слоан. Я положил конец своим терзаниям, предложив показать ей квартиру.

– Вам интересно посмотреть, как я живу?

– Конечно.

Я отвел ее в комнату для друзей, потом в свой кабинет.

– Так вот где вы пишете! – воскликнула она с любопытством.

Она обошла кабинет, разглядывая картины и записки, пестревшие на стене.

– Потрясающе, – сказала она. – Просто потрясающе!

– Что именно вас потрясло? Мой кабинет?

– Вы, – ответила Скарлетт, глядя мне прямо в глаза.

Она коснулась пальцем моей груди.

– Я еле жива, писатель. Пойду вздремну. Поужинаем вместе?

– С удовольствием. Неподалеку отсюда есть отличный ресторан.

– Чудесно! Увидимся позже. Отдохните немного. У нас был трудный день.

Она оставила меня одного.

Я сел за стол. Вынул из портфеля свои заметки и ноутбук и приступил к работе.

Глава 19Первые неприятности

– Вы? – отшатнулся Макер, увидев, что таинственным незнакомцем оказался не кто иной, как Вагнер, его куратор из P-30. – Вы меня до смерти напугали!

– Добрый вечер, Макер. Извините, что связался с вами таким образом, да и за позднюю встречу тоже, но я был уверен, что ночью мы тут будем одни.

– Я чуть не застрелил вас!

– У вас есть оружие?

– Простая мера предосторожности, – раздраженно ответил Макер. – Ваше сообщение, потом все эти театральные эффекты, я подумал, что мне грозит опасность. Что за бред, потрудитесь объяснить. Почему не вызвать меня обычным способом, не понимаю?

– Я вызывал! Отправил вам три приглашения в Оперу, но вы так и не пришли. Вы что, письма не читаете?

– Прошу прощения, в последнее время я слегка запустил свою корреспонденцию.

– Из-за вашей безалаберности мне пришлось трижды высидеть “Севильского цирюльника”.

– Ну простите меня. Что за срочность, зачем встречаться среди ночи? Это из‐за того, что случилось в Мадриде? Перес заговорил?

– Мадрид тут ни при чем. Речь идет об Эвезнер-банке. Положение критическое. Президентство ускользает от вас, и это никуда не годится.

– А вам не все равно? – спросил Макер, недоумевая, почему вдруг P-30 это так волнует.

– В настоящий момент все в Берне очень этим озабочены, – авторитетно сказал Вагнер. – Вплоть до высших эшелонов власти. Федеральный совет требует от спецслужб ежедневного отчета о текущей ситуации.

– Да зачем?

– Ну вы даете, Макер! Синиор Тарногол вот-вот станет президентом самого крупного частного банка Швейцарии! Вы что, не понимаете, как нам это некстати!

– Тарногол – президент Эвезнер-банка? Нет, вы ошибаетесь, мой настоящий соперник – Левович…

– А кто собирается назначить Льва Левовича на этот пост? Именно что Тарногол, – усмехнулся Вагнер. – Вам не кажется странным, что еще в феврале совет банка одобрил вашу кандидатуру, а за несколько дней до выборов Тарногол неожиданно решил, что надо избрать Левовича?

Макер поразился, до какой степени Вагнер в теме.

– А когда изберут Левовича, он откажется от должности в пользу вице-президента, то есть Тарногола.

– А Левовичу какой в этом смысл?

– Деньги. Тарногол его озолотит. Он очень влиятельный человек, и у него большие связи. Тарногол – дьявол. Он способен на все. Кому, как не вам, это знать, Макер, учитывая вашу с ним сделку пятнадцатилетней давности.

Макер предпочел оставить без ответа последнее замечание.

– Несмотря на все старания вашего отца, – продолжал Вагнер, – нам не удалось притормозить Тарногола. Пора пустить в ход тяжелую артиллерию.

– Моего отца? – удивился Макер.

– Он много сделал для нас.

– Отец работал на P-30?

– Превосходный был агент! – восхищенно подтвердил Вагнер.

Макера ошеломила и взволновала эта новость – им с отцом выпала одна планида.

– Единственной причиной, по которой ваш отец не передал вам власть напрямую, было его желание избавиться от Тарногола.

– Мой отец думал назначить меня?

– Разумеется. Он, знаете ли, часто говорил мне о вас. Он вас третировал на публике, но в глубине души восторгался вами. Конечно, он собирался сделать своим преемником сына, но мы его отговорили. Стань вы президентом, вам бы достался Тарногол в качестве вице-президента, и поверьте, он бы не пожалел сил, чтобы сместить вас и занять ваше место. Поэтому ваш отец искал способ незаметно освободиться от трехсотлетней традиции банка.

– То есть вся эта история с преемником – операция P-30, – прошептал Макер, у которого наконец открылись глаза.

Вагнер покивал в ответ.

– Это был единственный способ нейтрализовать Тарногола. Своим решением передать прерогативу выборов совету, одновременно лишив его членов права выдвигать свои кандидатуры, ваш отец, с одной стороны, предотвратил восшествие на престол Тарногола, с другой – открыл лазейку, благодаря которой удалось бы впоследствии реорганизовать совет банка. Понимаете, Макер, его план казался безупречным. Мы знали, что совет изберет вас и тем самым вы получите возможность изменить правила игры и назначить вице-президентом кого‐то из доверенных лиц. Тарногола отодвинули бы в сторону. Оставшись акционером банка – тут уж никуда не деться, – он утратил бы всю свою власть.

– Что же произошло?

– Тарногол оказался сильнее, чем мы думали. Он побил нас на нашем собственном поле. Ему удалось перетянуть на свою сторону Ораса Хансена и убедить его проголосовать за Левовича. До выборов осталось три дня, ситуация аховая.

– Но у вас ведь явно есть что‐то на уме, – предположил Макер. – Иначе вы бы меня сюда не вызвали.

– Вам нельзя отказать в проницательности, – холодно улыбнулся Вагнер. – Но иного я от вас и не ожидал. Мы довольно быстро сообразили, что проблема кроется внутри самого банка.

В январе у Тарногола еще не могло быть никаких аргументов, чтобы впарить Орасу и Жан-Бенедикту Хансенам своего протеже Левовича. Они свято хранили верность традициям.

“Только Эвезнер может управлять Эвезнер-банком”, – твердили они. И вот за несколько дней до выборов господа вдруг дали слабину. Тут мы поняли, что у вас там что‐то нечисто. В банке завелся предатель, который играет за Тарногола против нас.

– Предатель? Вот черт! Вы его обнаружили?

– Да, обнаружили, – загадочно ответил Вагнер.

– Ну колитесь же, черт возьми! Кто он? Только не говорите мне, что это Жан-Бен, я все равно не поверю. Он ни за что не стал бы вредить банку!

– Это не Жан-Бенедикт, – сухо бросил Вагнер.

– Хватит загадки загадывать! – нетерпеливо воскликнул Макер. – Давайте выкладывайте.

Вагнер обратил на Макера ледяной взгляд. Помолчав, он резко сказал ему:

– Не валяйте дурака, вам это совсем не идет! Мы все знаем.

– Это вы о чем?

– Предатель вы, Макер!

– Я? Какая чушь!

– Чушь? Ваши годовые показатели – это катастрофа! За все время вашей работы в банке так низко вы еще не опускались! Все ваши клиенты потеряли деньги! На работу вы являетесь черт-те когда! Не отвечаете на письма! Вы сами себя потопили! И Тарногол, потрясая списком ваших достижений перед носом у Хансенов, в два счета убедил их не избирать вас.

– Но это же полный абсурд! Боже мой, зачем бы я стал это делать?

– За деньги, Макер! Уж не знаю, какую сумму вам посулил Тарногол. Полагаю, ее хватит, чтобы купить островок на Багамах и провести там остаток жизни. Вам вообще наплевать на президентство, вы уже доказали это пятнадцать лет назад, продав свои акции Тарноголу. И теперь, снова-здорово, вы расстилаете перед ним красную дорожку к посту президента. Вы заодно с Тарноголом! А еще вы лучший друг Левовича. Прямо какой‐то Бермудский треугольник.

– Все это полная ахинея! – возмутился Макер. – Как вы можете сомневаться в моей лояльности после всего того, что я сделал для P-30? Да, у меня был плохой год, ваша правда! Но так уж вышло. У меня всегда были прекрасные показатели, но, когда отец решил меня прокатить, я совсем пал духом!

– Вы в своем репертуаре, Макер! Нам все известно о ваших связях с Тарноголом. Вы единственный человек, которому он доверяет.

– О моих связях? Вы шутите? Что за бред, Вагнер! Тарногол меня ненавидит. Он постоянно ругает меня на чем свет стоит!

– Вы что, держите нас за идиотов? – разозлился Вагнер. Он достал из кармана пальто конверт и вручил его Макеру.

Там оказались фотографии, сделанные позавчера ночью, когда он входил в особняк Тарногола по адресу улица Сен-Леже, дом 10.

– Признаюсь, мы были поражены, когда агенты контрразведки, ведущие наблюдение за домом Тарногола, доложили о вашем ночном визите к дорогому другу.

– Вы все неправильно поняли, – запротестовал Макер. – Тарногол попросил меня оказать ему небольшую услугу в обмен на президентство.

– Какую услугу? – спросил Вагнер.

– А вот какую: в понедельник вечером кто‐то позвонил мне прямо в ресторан, где я ужинал, и дал мне следующие указания: “Вам надо забрать конверт. Поезжайте в Базель, в бар отеля «Труа Руа», и вызовите Ивана, это один из официантов. Закажите черный кофе и все, что к нему полагается. Он поймет”. Я в точности исполнил эти инструкции. Иван вручил мне конверт, на котором было написано, что его надо доставить Тарноголу в Женеву, по адресу улица Сен-Леже, дом 10.

– Значит, вы явились к нему с конвертом, и он – дайте‐ка я угадаю – принял вас по‐королевски. Дорогущая водка, иранская икра, полный набор. Потом показал вам картину с изображением Санкт-Петербурга и поведал жалостливую историю своей семьи, от которой слезы наворачиваются. И под конец назвал вас братом. Так?

– Все верно… Откуда вы знаете?..

– Не вы первый поддались чарам Тарногола. Контрразведка уже давно подозревает его в работе на российские спецслужбы… Он гениальный манипулятор. За то время, что мы следим за ним, его досье пополнилось многочисленными свидетельствами тех, кого он так употребил. Ах, воображаю себе, как вы ликовали, когда он назвал вас братом! – Вагнер рассмеялся. – Он выбирает людей добрых, податливых, на которых можно воду возить. Использует их и выкидывает за ненадобностью. Не исключено, что вы собственноручно доставили ему секретные данные, которые он передаст России. Формально говоря, вы сотрудничали с иностранной державой, Макер. А это госизмена!

– Я сделал это, чтобы стать президентом банка!

– Тогда объясните мне, как так вышло, что Тарногол не намерен за вас голосовать.

– Это все из‐за бардака в моем кабинете, – признался Макер.

– И вы рассчитываете, что я вам поверю?

– Однако это чистая правда!

Вагнер пожал плечами, словно на правду ему было наплевать.

– Макер, – сказал он, – я дам вам шанс доказать свою преданность банку и стране.

– Скажите, что надо сделать, я все исполню.

– Все очень просто. Вы убьете Тарногола.

Макер в испуге выпучил глаза:

– Что? Убийство? Вы с ума сошли!

– У вас нет выбора. Пора положить конец безобразию в банке, вот и займитесь. Это будет ваша последняя операция. Та самая, к которой мы готовили вас долгие годы.

И тут Макер вдруг понял горькую истину – его не случайно завербовали в P-30.

– Вы ведь все запланировали с самого начала, не так ли? Мое первое задание, операцию “Бриллиантовая свадьба”, вы могли возложить на любого сотрудника банка. Начиная с моего отца, раз уж он работал на P-30.

– Это элементарное поручение давало нам прекрасную возможность испытать вас, – сказал Вагнер. – А вы как думали? Что мы позволим Эвезнер-банку, жемчужине финансового мира Швейцарии, перейти в руки иностранцев? Вы оказались замечательным агентом. Не могу не отдать вам должное – в P-30 все были потрясены. Но на самом деле вы предназначались для одной-единственной операции, если в ней возникнет необходимость – для ликвидации Тарногола. Что вам и предстоит осуществить.

Макер побелел. Все эти годы его водили за нос как дурачка. И вот ловушка захлопнулась.

– Право, Вагнер, вы сбрендили! Разведка – еще куда ни шло. Но об убийстве речи не было!

– Я так и знал, что вы устроите мне сцену, – сказал Вагнер, протягивая Макеру очередной конверт.

Внутри лежала фотография, при взгляде на которую Макера чуть не стошнило: мадридский айтишник и его жена лежали в своей гостиной, оба с простреленными головами.

– Ваш последний шедевр, – цинично улыбнулся Вагнер.

– Вы расправились с этими несчастными? – ужаснулся Макер.

– Они представляли угрозу для нашей банковской системы. Пришлось их устранить, у нас не было вариантов…

– Вы использовали меня, чтобы убить их! Вот почему Перес поехал со мной! Никакие испанцы его не задерживали, это была чистая инсценировка! Убедившись, что я сижу у себя в квартире, он преспокойно их прикончил!

– Хватит скандалить, Макер! Ответственность за двойное убийство лежит на вас.

– Нет, я к этому кошмару не имею никакого отношения, и вы прекрасно это знаете!

– Представляете, Макер, – сказал Вагнер с недоброй усмешкой, – их застрелили из пистолета “Глок 26”, до удивления похожего на тот, что лежит у вас в кармане. Какое невероятное совпадение, не правда ли? Боюсь, вы замешаны в этом преступлении гораздо больше, чем думаете. На данный момент испанская полиция считает, что они случайно застали грабителя и он их уложил. Но нам ничего не стоит навести Интерпол на ваш след.

– То есть вы знали, что у меня есть пистолет… – растерянно пробормотал Макер.

– Мы это P-30, и, как вы, наверное, догадываетесь, мы предпочитаем быть в курсе дел и поступков наших сотрудников.

Макер пришел в ужас. Это конец. То самое P-30, которому он служил верой и правдой, объявило ему войну.

Наступило долгое молчание. Они пристально смотрели друг на друга. Внезапно полил ливень.

– Слушайте меня внимательно… – сказал Вагнер, словно не замечая дождя.

В эту секунду раздались подряд несколько выстрелов, прервав его на полуслове. На мгновение все стихло, и затем снова послышалась пальба.

Скарлетт стучалась в дверь моего кабинета.

Я поднял глаза от компьютера, и стоило мне отвлечься от романа, как дождь прекратился, заснеженная земля в парке Бертрана превратилась в ковер, голые и страшные деревья исчезли, и я вновь оказался в декорациях своего кабинета.

Я пошел открывать. Скарлетт переоделась к ужину и была неотразима в красивом коротком платье с обнаженными плечами. Она зачесала волосы на одну сторону, открыв бриллиантовые сережки в ушах.

Увидев, на кого я похож после долгих часов сочинительства, она погрустнела.

– Вы забыли о нашем ужине?

– Ну что вы, – соврал я, – просто я дописывал главу.

– Вы совсем не готовы к выходу.

– Я не думал, что уже восемь, – признался я.

– Ладно, писатель, забудьте. Судя по вашему виду, вам не до ужина. Сожалею, что отвлекла вас от работы, всего доброго!

Она уже хотела уйти, но я схватил ее за руку:

– Подождите, Скарлетт, дайте мне десять минут на сборы, и пойдем.

Глава 20<emphasis>Бернар и я</emphasis>

Ранним вечером в среду, 27 июня 2018 года, в Женеве было очень тепло и приятно. Мы со Скарлетт прошлись по улице Контамин до Музея естественной истории, потом по улице Гласи‐де-Рив. В воздухе сладко пахло летом.

Вскоре мы оказались у моего любимого ресторанчика французской кухни. Патрон посадил нас на террасе и зажег свечи на столике. Скарлетт сказала, проглядев меню:

– Я, пожалуй, возьму филе сен-пьера.

– Бернар обожал эту рыбу. Приглашая меня обедать в парижский “Ле Дом”, он всегда торжественно провозглашал: сенпьер – царь-рыба. Как прекрасно мы проводили время в этом ресторане! И каждый раз строили бесконечные планы на будущее.

Я заказал бутылку бордо (опять же привет Бернару, который считал, что к рыбе вполне подходит легкое красное вино) и газированную воду. Нам принесли бутылку “Шательдона”, и меня позабавило это совпадение.

– Бернар обожал эту воду, – сказал я. – У нас прямо вечер в его честь получается. Ему нравилось, что она не слишком газированная. Он называл ее королевской водой, намекая на Людовика XIV[351].

– Коллаборационисты тоже ее обожали, – заметила Скарлетт, – ведь “Шательдоном” владел Пьер Лаваль[352]?

– Вот и Бернар так говорил, – расхохотался я.

Она нежно улыбнулась мне:

– Расскажите мне еще о Бернаре, вы меня заинтриговали сегодня утром.

– На чем я остановился?

– На своем первом романе, который не имел успеха…

– Да, точно. Мой первый роман вышел в январе 2012 года и с коммерческой точки зрения провалился. Через пару месяцев мне позвонила Лидуин Элли…

– Ваша благодетельница, верно? Она познакомила вас с Бернаром?

– Да, у вас хорошая память. Зная, что у меня лежит законченная рукопись, она хотела взять ее с собой в отпуск и спокойно почитать. Я послал ей роман, и, вернувшись через две недели, она сказала: “Роман прекрасный, Бернар должен его прочесть”. Бернар прочел и тут же принял решение. “Его надо поскорее опубликовать, – заявил он мне, – прямо к сентябрю”. Сомневался только я. После, как я считал, оглушительного провала первого романа я не понимал, каким образом у второго, вышедшего всего несколько месяцев спустя, может быть иная судьба. Поэтому я отказался.

– Отказались? – удивилась Скарлетт.

– Да, я полагал, что мы не успеем подготовиться. Как правило, издатели за год объявляют свой портфель.

– И что дальше?

– А дальше я испытал на себе его великий дар убеждения.

•

Париж, 29 июня 2012 года

Я оказался проездом в Париже, и Бернар предложил мне вместе пообедать. Он попросил зайти за ним в издательство пораньше, около одиннадцати. Мы часто говорили с ним по телефону, но встретились впервые с января. Приехав в издательство “Фаллуа” на улицу Ла Боэси, 22, я поразился, увидев его. Он выглядел гораздо бодрее, мне показалось, что он даже помолодел и им движет какая‐то новая сила.

На столе в его кабинете я обнаружил верстку моего романа, набранную разными шрифтами.

– Роман довольно длинный, – объяснил мне Бернар, – я хотел посмотреть, какой формат удобнее. И выбрать бумагу – тонкую, но плотную, либо потолще, но пухлую.

– Погодите, Бернар, я же сказал, что не намерен пока публиковать его!

– Я знаю, мой дорогой Жоэль, – поспешил он меня успокоить. – Я просто решил испробовать несколько вариантов, из чистого любопытства. Я хотел увидеться с вами, чтобы выразить вам свою благодарность.

– За что же?

– За то волнение, которое я ощутил, прочтя вашу книгу. Это потрясающее чувство.

В течение часа он рассказывал мне о моем тексте. Объяснил, почему эта книга может иметь огромный успех. Потом мы пошли обедать в “Дивеллек”, один из лучших рыбных ресторанов Парижа. Я очень удивился, что Бернар повел меня в такое место, как будто мы что‐то отмечали. Он сразу же заказал шампанское – что было совсем не в его стиле – и поднял бокал: “Дорогой Жоэль, я пью за здоровье вашего романа, который я не буду публиковать, хотя, как издатель, я пришел от него в восторг, ничего подобного я уже давно не переживал. Благодаря вам я вспомнил, зачем я занимаюсь этим делом”.

Большего и не потребовалось, чтобы переубедить меня. Какое обаяние, какой голос, какой взгляд! Бернар предстал передо мной во всем блеске. Только великие политики умеют так искусно дать почувствовать собеседнику его уникальность. И потом, в таком внезапном, стремительном выходе романа было что‐то безумное, возбуждающее. Бернар, в восемьдесят шесть лет, уносился в своих мечтах дальше, чем я.

На следующий день, проведя ночь в раздумьях, я пошел к Бернару и сказал, что согласен на издание романа в сентябре.

– Вы уверены, что мы не слишком торопимся? – снова спросил я. – Тридцатого июня принять решение об издании книги к началу сентября…

– Решение о публикации принимается не автором и не издателем. Книга сама решает, когда ей следует выйти.

Он повторил, что меня ждет “огромный успех”.

– Почему вы так в этом уверены?

– Успех книги, – ответил он, – исчисляется не количеством проданных экземпляров, но счастьем и удовольствием, которое мы испытали, издав ее.

И Бернар в очередной раз оказался прав. В течение двух следующих месяцев мы с неописуемой радостью и воодушевлением работали над редактурой текста, обсуждали обложку, рассылали верстку журналистам и в книжные магазины. Издательство бурлило.

Мои немногочисленные знакомые в литературном мире Парижа хором предсказывали, что роман провалится. Они важно поучали меня: так не принято, нельзя в июне добавлять новое название в издательский план сентября. Журналисты уже в отпуске, книготорговцы сделали свой выбор. Хороший вопрос – как исхитриться, чтобы из шестисот романов, вышедших в начале литературного сезона, книжные магазины выложили бы на видное место опус никому не известного молодого автора?

Когда я спросил об этом Бернара, он и глазом не моргнул:

– Я им позвоню.

– Позвоните? Кому?

– Владельцам книжных. Я обзвоню все книжные магазины Франции.

Так он и сделал. Бернар целыми днями сидел у телефона, обзванивая сотни книжных магазинов. По нескольку раз. Для начала он сообщал, что посылает им книгу, которая лично ему очень нравится, и ему важно их профессиональное мнение. Потом перезванивал через два дня, чтобы дернуть их и убедиться, что среди сотни одинаковых посылок им удалось отыскать роман, доставленный экспресс-почтой из издательства “Фаллуа”. “Я побеспокою вас завтра, мне интересно, что вы скажете”, – говорил он. И беспокоил. Снова и снова. В итоге, спасибо Бернару, мое сочинение прочли все книготорговцы Франции, которым не терпелось узнать, что же это за роман, благодаря которому они удостоились звонка великого Бернара де Фаллуа.

Моя книга вышла одновременно с новым романом Роулинг, первым не из серии Гарри Поттера. Им завалили все прилавки, и народ сгорал от любопытства. Только и разговоров было, что о Роулинг. Читателям, раззадоренным атмосферой тайны, которую создал вокруг этого произведения французский издатель, заплативший за права огромную сумму, не терпелось заполучить его. Никому не удалось прочесть Роулинг заранее, экземпляры ее книги доставлялись в магазины под охраной, в запечатанных ящиках, как драгоценности. Я опасался, что меня заживо проглотит этакий мастодонт.

Но завсегдатаи книжных магазинов, ринувшиеся за романом Роулинг, автоматически задавали продавцам естественный вопрос: “Ну как он вам?” На что те отвечали: “Не знаю, нам запрещено было его читать. Зато я прочел роман молодого неизвестного автора, и вот он очень мне понравился”.

Бернар обладал чутьем и талантом великих издателей. Начав с тиража шесть тысяч, мы за три месяца продали полмиллиона. Затем права на роман купили издательства во всех странах мира. В итоге продалось несколько миллионов экземпляров на сорока языках.

Бернар был великим человеком прошлого века, таких больше не делают. В лесу людском он казался самым красивым, самым сильным, самым высоким деревом уникальной породы. Исчезнувшим видом.

В тот вечер в Женеве я рассказывал Скарлетт о Бернаре. Она, как завороженная, внимала моим историям. Шесть лет писательского счастья, прожитого мною вместе с моим издателем, показались мне двумя десятилетиями. До Бернара я вроде и не жил даже. По-моему, он всегда был рядом со мной.

Я рассказал о наших обедах в “Ле Дом”, где мы задумали столько проектов.

Я рассказал о машине Бернара, синем “мерседесе-230” восьмидесятых годов, о котором он говорил, смеясь: “Мой автомобиль старше вас, Жоэль”.

Если он не мог найти места для парковки возле издательства, он просто бросал его на улице Миромениль, перед рестораном “Мениль”, владелица которого звонила ему, когда приезжал эвакуатор.

Я рассказал о его эрудиции.

Я рассказал о его страстной любви к клоунам.

Я рассказал о его страстной любви к кино.

Я рассказал о его страстной любви к Прусту, важность которого он понял одним из первых и нашел его неизданные вещи.

Я рассказал о его доброте, любопытстве, щедрости, о величии его духа.

Я рассказал, как он приезжал ко мне во время моих книжных туров – в Милан, в Мадрид, где он часто бывал, и в Рим. Бернар надеялся, что однажды попадет со мной и в Буэнос-Айрес, откуда была родом его мать.

Я рассказал, сколько счастья я испытал с Бернаром. Моим издателем, учителем и другом.

После ужина я повел Скарлетт прогуляться вдоль озера. Никогда еще Женева не казалась мне такой красивой. Мы зашли выпить в какой‐то бар, потом в еще один, и так и обошли полгорода. Было уже довольно поздно, когда мы наконец‐то вернулись на проспект Альфреда Бертрана.

– Ну что, на посошок? – предложил я Скарлетт, заходя в квартиру.

– На посошок это прекрасно, – сказала она. – Но, по‐моему, это уже третий посошок за сегодняшний вечер.

– Ну, как говорится, бог любит троицу.

Она рассмеялась и села на диван в гостиной. Я вынул из бара несколько бутылок. Пока я ходил на кухню за льдом, Скарлетт заснула. Я укрыл ей ноги одеялом, поцеловал в щеку и долго смотрел на нее.

Потом вышел покурить на балкон. Я не удержался и взглянул на окна соседней квартиры. У Слоан было темно. Интересно, где она сейчас. Как у нее дела. Я посмотрел на расстилавшийся передо мной парк Бертрана. Воздух как‐то сгустился. Ночное небо, только что сиявшее звездами, подернулось грозовыми облаками. И взорвалось ударами грома. Внезапно полил ливень.

•

Внезапно полил ливень.

– Слушайте меня внимательно, – сказал Вагнер, словно не замечая дождя. – Вам надо помешать Тарноголу взять власть в свои руки.

– Постойте, – взмолился Макер в отчаянной попытке выбраться из этой западни, – возможно, я найду способ убрать с дороги Тарногола, не устраняя его физически.

– Каким образом?

– У нас с моим кузеном Жан-Бенедиктом возник один план. Мы разработали операцию “Перевербовка”. Завтра мы с женой вместо него пойдем в “Отель де Берг” на вечеринку Ассоциации женевских банкиров. Там будет Тарногол. После ужина я под каким‐нибудь предлогом выйду с ним на набережную поговорить. Тогда мой кузен, сидя за рулем своей машины, помчится прямо на нас, я спасу Тарногола от верной смерти, он будет обязан мне жизнью, и ему ничего не останется, как назначить меня президентом. Видите, вам незачем интриговать, все и так образуется.

Макер, нервничая, ждал реакции Вагнера, которая не заставила себя ждать.

– Вы совсем спятили! – взвизгнул он. – Сбив Тарногола, вы привлечете к себе внимание и вас повяжут! Тем более если в этом будет замешан ваш кузен! Он расколется на первом же допросе.

– Нет, потому что мы его не задавим.

– Но вы должны убить Тарногола!

– Убивайте его сами! Я не убийца.

– Вы не понимаете, Макер. У вас нет выбора. Если вы не подчинитесь, я вас уничтожу! Если вы не подчинитесь, Тарногол все равно умрет, получив пулю в лоб. Орудие убийства? “Глок”, точно такой, как ваш. Свидетели вас официально опознают. Вот мышеловка и захлопнется. Полиция наведет справки и выйдет на двойное убийство в Мадриде. Оправдывайтесь, как хотите, никто вам не поверит. Вряд ли вам удастся избежать пожизненного заключения. За преступления, которые вы не совершали. Жизнь несправедлива, увы. Чтобы избежать всех этих неприятностей, вам нужно всего‐то аккуратно убрать Тарногола, не оставляя следов. Старым проверенным способом, который отлично зарекомендовал себя в спецслужбах всего мира. – Он вытащил из кармана пузырек с прозрачной жидкостью и протянул его Макеру. – Завтра, на этом пресловутом ужине Ассоциации банкиров, вы выльете содержимое флакона в бокал Тарногола. Это все, что вам нужно сделать. Сразу с ним ничего не случится. А ночью он ни с того ни с сего скончается от сердечного приступа. Идеальное преступление. Никто ничего не заподозрит. Никто никогда не узнает, что Тарногол был убит.

Глава 21<emphasis>Арма</emphasis>

Четверг, 28 июня 2018 года

Я открыл один глаз. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что я дома, в Женеве, в своей постели. У меня все еще гудела голова после вчерашнего. Но голос Скарлетт быстро вернул меня на землю:

– Доброе утро, писатель, как спалось?

Она стояла в дверях с чашкой кофе. Ее волосы еще не высохли после душа, и от нее потрясающе пахло. Она с интересом посмотрела на меня.

– Вы часто разглядываете спящих людей? – спросил я.

– Я решила, что вы умерли, и пришла посмотреть, что происходит.

Она протянула мне чашку.

– Спасибо, – сказал я.

Я сделал глоток. Потом спросил ее, усмехнувшись:

– Скарлетт, почему вы так прекрасно пахнете?

– Потому что я приняла душ. Вам нужно встать и последовать моему примеру, через полчаса у нас встреча с Армой.

Мы договорились увидеться с ней в кафе на углу проспектов Альфреда Бертрана и Пешье, в двух шагах от меня. Когда мы пришли, она уже сидела на террасе в полном одиночестве. Это была ухоженная женщина с милым лицом.

Я сразу понял, что Арме неловко.

– Почему соседка заговорила обо мне? – спросила она с тревогой.

– Она сказала, что вас лично коснулись те события, – объяснила Скарлетт. – По крайней мере, вы главный их очевидец, и нам необходима ваша помощь.

– Чем я вам могу помочь?

– Нам хотелось бы понять, что могло случиться в номере 622, – сказал я.

Арма внезапно погрустнела:

– Это мучительная история, и я бы предпочла вообще выкинуть ее из головы… Знаете, мне очень нравился Макер Эвезнер.

– Соседка считает, что вы любили его, – осмелился уточнить я.

– Это правда. – Арма опустила глаза. – Мне так тяжело было расставаться с ним. В сущности, я сама стала в каком‐то смысле жертвой обстоятельств. Не проходит и дня, чтобы я не думала о нем. После всего этого кошмара мне пришлось начинать с нуля. Искать работу. Теперь я убираю офисы по ночам.

Она умолкла. Скарлетт мягко подбодрила ее:

– Расскажите нам о днях, предшествовавших убийству.

Вместо ответа Арма вытащила из сумки альбом в картонном переплете, куда она вклеивала вырезки из газет тех лет. И смущенно добавила:

– Я живу только прошлым…

– Как все, – успокоил ее я. – Так легче выжить.

Она кивнула. Потом решилась:

– Все тогда посходили с ума. За неделю до этого несчастного Большого уикенда в газете написали, что Макер Эвезнер будет избран на пост президента, но я‐то видела, что дома все не слава богу. Макер страшно волновался. Твердил о каком‐то мисье Тарноголе, который вставлял ему палки в колеса.

– Макер Эвезнер говорил о Тарноголе?

– Всю неделю до самого убийства я часто слышала это имя. В то время я понятия не имела, что происходит. Я узнала все позже, как и все остальные, из газет.

– Соседка уверяет, – сказал я, – что у Анастасии, жены Макера, был любовник.

– Да, это правда, – подтвердила Арма.

– А кто?

– Лев Левович. Я даже выяснила под конец, что они собирались вместе уехать.

– Вы с кем‐нибудь говорили об этом?

– Я готова была все сообщить Макеру. Ждала подходящего момента. Как я уже говорила, он в те дни места себе не находил. А главное, я невольно подслушала их разговор с кузеном. Они задумали напугать мисье Тарногола, чтобы заставить его избрать Макера на пост президента.

– Как напугать?

– Жан-Бенедикт должен был сделать вид, что мчится на своей машине прямо на Тарногола. Но все, конечно, пошло совсем не по плану. Это случилось в четверг, 13 декабря, и я никогда не забуду этот день.

Глава 22Во всеоружии

Четверг, 13 декабря, за 3 дня до убийства

Дверь кабинета распахнулась.

– Здравствуйте, Макер, – сказал доктор Казан ожидавшему в коридоре пациенту и пригласил его войти.

Макер сдержанно пожал ему руку и зашел в кабинет.

– После нашего разговора во вторник что‐то во мне щелкнуло, – с ходу объявил Макер, усевшись в кресло напротив Казана.

– Очень рад это слышать, – воскликнул психоаналитик. – А что именно, можете объяснить?

– Я готов показать им, кто такой Макер Эвезнер. Сегодня вечером они увидят мое истинное лицо.

– А что произойдет сегодня вечером? И кто “они”?

Сунув руку в карман, Макер нащупал флакончик с ядом. Вчера, возвращаясь из парка Бертрана после встречи с Вагнером, он все обдумал. Хватит ему быть марионеткой Тарногола и P-30. Сегодня он провернет операцию “Перевербовка”. Надо попытаться убить двух зайцев – нагнуть Тарногола и таким образом выполнить, не прибегая к насилию, задание P-30. Но если в результате “Перевербовки” Тарногол не подобреет и будет упираться, придется пустить в ход пузырек с ядом. Он его прикончит. Так он решил.

– Сегодня вечером я собираюсь побеседовать с Тарноголом, – объяснил Макер доктору Казану, не вдаваясь в детали. – Жан-Бен отдал мне свое приглашение на ужин Ассоциации женевских банкиров. У меня такое чувство, что все пройдет хорошо.

– Тем лучше.

– У меня есть кое‐какие домашние заготовки, – продолжал Макер, силясь оправдать свой оптимизм. – Мне хочется блеснуть за столом. Я подобрал несколько остроумных шуток, чтобы привлечь внимание, ну и для закрепления позиций – целый список животрепещущих тем и ключевых событий, имевших место в финансовом мире в последние месяцы. Довольно, я слишком долго молчал на торжественных ужинах. В следующий вторник человек, сидящий перед вами, станет Макером Эвезнером, новым президентом Эвезнер-банка.

– Очень рад это слышать, – повторил Казан.

– Я придумал одну шуточку для затравки. Говорят, любую речь надо начинать с хохмы. Хотите, скажу какую?

– Конечно.

– Я на днях вычитал ее в “Трибюн де Женев”. Там была целая статья о Пикассо. История об истинной ценности вещей, самое то для ужина с банкирами, как по‐вашему?

– Это я скажу, когда ее услышу.

– Ладно, значит, так. – Макер, нервничая, сделал глубокий вдох. – Пикассо ужинает в ресторане. В конце трапезы хозяин говорит ему: “Мэтр, ужин за мой счет”. Пикассо, преисполненный благодарности, хватает ручку и рисует картинку на бумажной скатерти. Однако не подписывает ее. “Мэтр, не могли бы вы подписать для меня ваш рисунок?” – спрашивает хозяин. А Пикассо ему: “Вы же мне ужин подарили, а не весь ресторан”.

Казан расхохотался:

– Действительно, отличный анекдот.

– И стильный. Вроде как про культуру. Не похабщина какая‐нибудь.

– Вас ждет успех, – заверил его Казан.

Воодушевленный оценкой психоаналитика, Макер попросил погонять его по актуальным проблемам:

– Задайте мне какой‐нибудь вопрос! На любую тему.

– Не вижу в этом необходимости. По-моему, вы во всеоружии.

– Ну пожалуйста! – настаивал Макер. – Всего один вопрос!

– Хорошо, так и быть. – Казан задумался. – Какую резолюцию приняли в ООН на международной конференции по беженцам, состоявшейся в начале недели?

Ответом ему было гробовое молчание.

– Черт, – промямлил наконец Макер, – такого я не ожидал! Спросите еще что‐нибудь!

– Зачем, я уверен, что вы справитесь.

– Давайте, доктор! – взмолился Макер. – Лучше из области финансов, это по моей части.

– Ладно, – согласился Казан. – Как вчера отреагировали азиатские фондовые рынки на заявление американского президента насчет нового соглашения о свободной торговле с Канадой?

– Ну вот, вчера я весь день убил на одно дело, оно не давало мне покоя, и я обязательно должен был его уладить! Ладно, у меня остается еще немного времени до ужина. Я скажусь больным и во второй половине дня проштудирую свои записи.

В Колоньи Анастасия, запершись в спальне, раздумывала, что возьмет с собой кроме одежды. Она собрала свои самые дорогие украшения плюс паспорт, деньги, заранее припрятанные в ящике стола, и золотой пистолет. На всякий случай. Она упаковала все в холщовую дорожную сумку.

Полчаса назад Альфред привез ей еще один букет белых роз. В цветах была спрятана записка. Она узнала почерк Льва:

Собери вещи.

Только самое необходимое.

Мы скоро уедем.

Лев

Почему только самое необходимое? – удивилась Анастасия. Что Лев задумал? Ведь в предыдущем письме он сообщил, что они уезжают навсегда. И почему он не отвечает на ее звонки?

Пол в коридоре скрипнул под чьими‐то шагами. Неужели у Макера уже закончился рабочий день? Что‐то рановато. Растерявшись, она поспешно запихнула сумку поглубже в шкаф и вышла в коридор. Там никого не было. Очень странно. У нее возникло ощущение, что за ней шпионят.

Когда она вернулась в спальню, перед ней возникла Арма и заорала с искаженным от злости лицом:

– Как вы смеете так поступать с мисье?!

– Как поступать, Арма? – пробормотала Анастасия.

– Я все знаю, медем!

– Что? Да о чем вы? – возмутилась Анастасия, пытаясь скрыть свое смущение.

– Я знаю, что у вас связь со Львом Левовичем! Он хочет забрать вас и занять пост президента банка! Он хочет уничтожить мисье!

– Что за бред вы несете, – прикрикнула на нее Анастасия. – Что на вас нашло? Придите в себя, в конце концов!

– Я не дура, медем. Цветы вчера и снова цветы сегодня! А его записку вы прячете в тумбочке: “Давай все бросим и уедем вместе. Подальше от Женевы”. Этот Левович хочет с вами сбежать!

Не выдержав, Анастасия рявкнула на нее:

– Как вы смеете рыться в моих вещах!

По реакции своей хозяйки Арма поняла, что интуиция ее не подвела.

– Мне стыдно за вас, медем! Вы недостойны мисье!

– Арма, заткнитесь сию минуту, или я буду вынуждена немедленно выставить вас за дверь!

– Увольняйте меня, если хотите! Я все расскажу мисье!

Арма понеслась вниз по лестнице, и Анастасия бросилась за ней:

– Подождите, Арма! Не делайте этого!

– Поздно! – крикнула ей Арма, запираясь в гостевом туалете.

– Ничего не говорите ему, заклинаю вас! Я вам заплачу! Хорошо заплачу!

– К черту ваши деньги! Вы, богачи, думаете, что все можно купить.

Анастасия забарабанила в дверь:

– Умоляю, Арма, не поступайте так со мной! Откройте, пожалуйста, нам надо поговорить.

– А вы еще и трусиха. Я все расскажу мисье. Как только он вернется домой, я все ему расскажу!

Анастасия подпустила в голос немного отчаяния:

– Вы испортите ему вечер, только и всего! Сегодняшний ужин очень важен для его дальнейшей карьеры. Если вы его расстроите, ему не удастся убедить Тарногола избрать его президентом.

Арма аж замерла. Зациклившись на измене медем, она совсем забыла, что сегодня мисье и его кузен Жан-Бенедикт собрались осуществить свой план по спасению утопающего. Если она огорчит мисье, открыв ему глаза на измену жены, он, вероятно, будет не в состоянии привести в исполнение свой замысел. Тогда его не изберут президентом банка, и все из‐за нее.

По обе стороны от двери воцарилась тишина. Но тут в прихожую ворвался Макер с охапкой газет, которые он скупил по пути.

– Всем привет! – выпалил он как‐то даже лихо.

– Дорогой, – поперхнулась Анастасия, – почему ты так рано?

– Мне нужно еще кое‐что подучить, чтобы выпендриться сегодня перед Тарноголом. У меня нет права на ошибку. Я пошел в будуар, и просьба меня не беспокоить!

С этими словами он заперся в кабинете и погрузился в чтение.

Арма, услышав Макера, вышла из туалета.

– Арма, – Анастасия умоляюще сжала руки, – я вас…

– Не надо, медем, – сухо оборвала ее Арма и тоже понизила голос: – Я подожду вашего возвращения сегодня вечером. Я никуда отсюда не уйду, понятно вам? Когда вы придете с ужина, мисье узнает всю правду. Я скажу ему, что происходит между вами и Левовичем.

Дверь будуара открылась. Они замолчали и уставились на Макера, который забежал на кухню что‐нибудь перехватить.

– Скажите, если голодны, мисье, я здесь для этого, – сказала Арма, увидев в его руках тарелку с сыром.

Вместо ответа Макер важно вскинул голову.

– Хорошо тебе поработать, котенок! – крикнула ему вслед Анастасия. – И не переживай из‐за Тарногола, котенок, ты сразишь его наповал!

– Перестаньте называть его котенком, – прошипела Арма. – Когда вы так говорите, он думает, что вы его обожаете!

– Я желаю ему только добра! – заверила ее Анастасия.

– Когда желают мужу добра, не ложатся в койку с первым встречным!

– О, вы из полиции нравов? У вас‐то и мужа никогда не было!

– А вы недостойная жена! Сегодня вечером мисье все узнает и прогонит вас.

Арма ушла на кухню, а Анастасия, в полном смятении, убежала в спальню и разрыдалась. Она не представляла, что делать.

•

16 лет назад.

Первый Большой уикенд Анастасии в Вербье

В ту пятницу уже в десять вечера сотрудники Эвезнер-банка брали штурмом бар “Паласа Вербье”.

Ольга, сдержав обещание, данное Клаусу, притащила туда своих дочерей. Они стояли вокруг высокого столика, в центре которого красовалось шампанское в ведерке со льдом. К Клаусу прилагался Макер Эвезнер, отделаться от него оказалось нелегкой задачей, так что они теперь оба наперебой ухаживали за Анастасией. Они рассуждали о фондовых рынках и бизнесе и беспардонно хвастались своим высоким положением в обществе, прихлебывая шампанское, как воду.

Несмотря на всю свою красоту, стройность и элегантность, Клаус имел довольно злобный вид, смотрел мрачно, говорил отрывисто и грубо. Даже агрессивно. А главное, он оказался жутко претенциозным и кичился своей знатностью и состоянием. Анастасии это претило, чего не скажешь об Ольге.

Макер же, симпатичный молодой человек, ухоженный и предупредительный, хоть и немного приставучий, подкупал своей любезностью и добротой. Он явно был не уверен в себе – чувствовалось, что Анастасия привлекает и пугает его одновременно. Ольга, которой не было равных в умении использовать людей, мгновенно убедила его провести их завтра на грандиозный бал Эвезнер-банка.

Ирина изо всех сил старалась участвовать в разговоре, Анастасия же, совсем затмившая сестру, почти не обращала внимания на собеседников. Она нервничала, не спуская глаз с больших настенных часов. Было уже десять тридцать. Оставалось каких‐нибудь полчаса. Она не хотела его упустить.

Ольга ликовала: ее доченьки тусуются с богатым аристократом и наследником банка! Когда Клаус направился к бару за очередной бутылкой шампанского, а Макер, по его собственному выражению, вышел “по нужде”, Ольга радостно воскликнула – по‐русски, чтобы их не поняли:

– Видите, девочки, как Господь вас любит. Эти мужики просто сгорают от желания, глядя на вас!

– Особенно на Анастасию, – вздохнула Ирина. – У них прямо слюнки текут. А меня словно не существует. Никто меня не замечает.

– Очень даже замечают, милая, – успокоила ее мать. – Видишь того типа? Он уже давно на тебя глазеет!

– Он старый! – возмутилась Ирина.

– Да нет же, ему не больше сорока. Знаешь, дочь моя, дареному коню в зубы не смотрят.

Совсем рядом с ними какой‐то человек, смешавшись с толпой банкиров, подслушивал их разговор. Притворяясь, что рассеянно вертит в руке пустую рюмку из‐под водки, он не упускал ни слова, тем более что они говорили на его родном языке. Это был один из самых важных клиентов отеля. Из тех, кого лучше не огорчать. Из тех немногих счастливцев, кто останавливался прямо в “Паласе” на время выездного уикенда Эвезнер-банка. Весь персонал был у него на побегушках. К нему подошел официант.

– Еще рюмочку, месье Тарногол? – спросил он. – “Белугу” on the rocks, как всегда?

Тарногол раздраженно отмахнулся от него, и тот исчез.

В одиннадцать вечера случилось чудо. Ольга, выяснив, что человек, с вожделением глядевший Ирину, – управляющий активами в Эвезнер-банке, достигший лучших годовых показателей, решила проявить инициативу и отправилась знакомить его с дочерью.

В ту же минуту Клаус предложил уйти из “Паласа” и двинуться всем вместе в ночной клуб в Вербье. Макер поддержал его. Анастасия, усмотрев в этом возможность смыться, обещала приехать прямо туда, если, конечно, мама позволит.

Когда они вышли, Анастасия окликнула мать:

– Мама, Клаус зовет нас в ночной клуб!

– Так иди, доченька! Чего ты ждешь?

– Я, видимо, поздно вернусь, вот и хотела попросить у тебя разрешения…

– Давай, давай! – обрадовалась Ольга. – Иди, развлекайся! Только поосторожнее там. Завтра все мне расскажешь. Ну, вон отсюда!

Анастасия просияла. Она поцеловала мать и поскорее убежала. В спешке она не заметила человека, не спускавшего с нее глаз.

Она пронеслась по тому же узкому коридору, открыла дверь служебного входа и увидела его. Он не успел еще снять гостиничную форму, но царственного вида не утратил. Анастасия не удержалась и громко окликнула его по имени. Какое красивое, восхитительное имя!

– Лев!

Он обернулся и одарил ее улыбкой, сверкнув идеальными зубами.

– Ровно одиннадцать, минута в минуту! – сказал Лев, у которого только что закончился рабочий день.

Она бросилась к нему и поцеловала долгим поцелуем. Долгим головокружительным поцелуем. То, что она чувствовала, было неописуемо. Словно у нее внутри что‐то взорвалось. Словно мурашки по телу пробежали. Словно тысячи разноцветных бабочек вырвались из ее груди.

Они поднялись на служебном лифте под самую крышу “Паласа”, где находились крохотные клетушки сотрудников. Он привел ее к себе. У него было очень чисто и повсюду лежали книги. Не прекращая целоваться, будто их губы слились воедино, они неторопливо разделись в мерцании множества свечей, которые Лев расставил к ее приходу. В его комнатке, вдали от мира, от мороза, у мансардного окошка, из которого открывался поразительный вид на долину Роны, они занимались любовью.

Анастасия давно не была девственницей. Она ни в чем себе не отказывала. По совету матери, она послушно ложилась в койку со всякими мажорами из Клостерса, Санкт-Морица и Гштада. “У мужчин есть определенные потребности, – любила повторять ее мать, – надо их удовлетворять, иначе они никогда тебя не выберут”.

Но чувства, которые она испытала той ночью со Львом, были ей внове. Они еще не спали, когда забрезжил рассвет. Обнявшись, они смотрели, как над горными хребтами медленно встает солнце, раскрашивая небо чудесными цветами. Лев крепко прижимал ее к себе сильными руками, скользя кончиком пальца по ее обнаженной спине, и она вздрагивала от каждого прикосновения. Она его любила. За эти несколько часов она поняла, что значит любить.

Наконец Анастасия заснула. Когда она снова открыла глаза, его уже не было рядом. Лев сидел у кровати. В гостиничной форме. Он протянул ей чашку дымящегося кофе и полную корзинку еще теплых круассанов.

– Мне пора на смену, – сказал он. – Оставайся тут сколько захочешь. Спустишься на лифте. Дорогу ты знаешь.

– Когда мы увидимся? – спросила Анастасия.

Лев, похоже, был удивлен ее вопросом: – Увидимся? Ты хотела бы снова со мной увидеться? – Конечно, я хочу снова с тобой увидеться. Что за вопрос? – По-моему, я тебе не пара. – Что значит “ты мне не пара”? – изумилась она. – Я мелкий служащий без будущего. Живу под крышей отеля, в котором выполняю грязную работу. Существую на чаевые, если клиенты соблаговолят мне их оставить. Я гол как сокол, Анастасия! У меня ничего нет. Я жалкий гостиничный мальчик на побегушках! – А я кто, по‐твоему? – Богатенькая русская княжна, которая проводит зиму в Швейцарии, лето на Лазурном берегу, будучи налоговой резиденткой Англии или Монако. Она рассмеялась и поцеловала его. – Ничего подобного! – Упиваясь ощущением свободы и полноты жизни, она просияла при мысли, что в кои‐то веки можно не врать. – Мы с сестрой спим в каморке вроде твоей. Моя мама – продавщица в универмаге. У нас нет ни гроша в кармане. В Вербье мы теснимся втроем в мерзком номере “Оберж де Шамуа”. Мама хочет любой ценой ввести нас в высшее общество и выдать за князя, барона или кого‐то в том же роде. Мы тоже бедняки, к твоему сведению! И да, я очень хочу снова увидеться с тобой! Я вообще больше не хочу с тобой расставаться. Он ответил ей влюбленной улыбкой: – Анастасия, то, что я сейчас чувствую к тебе, я никогда ни к кому не испытывал.

•

– Анастасия?

Макер затормозил у отеля, где уже собрались сливки банковского общества Женевы. Было 7.25 вечера.

– Ты в порядке? – спросил Макер.

Она утерла слезу:

– Все хорошо.

– Ты плачешь?

– Нет, что‐то в глаз попало.

– Литературный ответ, – заметил он. – От этого слезы не льются.

– Льются, чтобы смыть воспоминания.

Он не понял. Парковщики открыли дверцы с двух сторон, и их подхватила толпа, валом валившая в отель. В белом мраморном вестибюле бурный поток банкиров, гордо выступавших под руку с супругами, стремился к банкетному залу на втором этаже. Гости приветствовали друг друга, громко разговаривали, взволнованные приближающимся концом года и раздачей бонусных слонов, и, преисполненные собственной значимости, твердили себе, что они и есть элита и сливки общества.

Анастасия и Макер тоже вошли в зал. Красивая пара – она в длинном черном атласном платье, он в смокинге. Засунув руку в карман, он нервно теребил пузырек с ядом.

Тут Макер увидел Тарногола, который стремительно спускался по лестнице, против общего течения. Думая, что он идет ему навстречу, Макер замер и одарил его невинной улыбкой.

– Добрый вечер, дорогой Синиор! – сказал Макер голосом идиота.

Но Тарногол прошел мимо, даже не взглянув на него, и, поспешно выйдя из отеля, сел в такси. Тут Макер заметил Левовича, неотразимо прекрасного в костюме-тройке.

– Черт, – прошипел он, – вот и Левович! Что он тут забыл?

Анастасия подняла глаза на своего любовника и не смогла сдержать счастливой улыбки. Она чувствовала, как сильно бьется у нее сердце. Она чувствовала себя еще более влюбленной, чем когда‐либо. Она восхитилась им, самым красивым, самым честным, самым могущественным из всех, кто сновал сейчас вокруг него, – он так выделялся на их фоне! Она чувствовала себя живой в его присутствии. И на мгновение увидела его таким, каким он предстал перед ней шестнадцать лет назад, когда они познакомились.

•

16 лет назад.

Первый Большой уикенд Анастасии в Вербье.

Субботний вечер

В “Паласе Вербье” Анастасия, ее сестра и мать поднимались в бальный зал на втором этаже. Кроме них в лифте никого не было.

– Торжественный вечер банка – это предел мечтаний! – ликовала Ольга с затуманенным от радости взглядом. – Вы вообще понимаете, как вам повезло!

– Это все ты, мамочка! – льстиво заулыбалась Ирина, трепетавшая при мысли, что снова увидится со своим поклонником.

– Это все сын Эвезнера. Какой милый юноша! Звезд с неба не хватает, но из него может выйти прекрасный муж. Не так ли, Настя?

Когда Ольга была в хорошем настроении, она звала Анастасию Настей.

– Тебе виднее, мама, – ответила Анастасия, попытавшись изобразить энтузиазм, чтобы на нее не обрушился праведный гнев матери.

Ее мысли были заняты Львом.

– Мне удалось заполучить места за столом Макера и Клауса, – гордо сообщила Ольга. – Он мне очень нравится, Клаус этот. Он из приличной семьи и все такое прочее.

– А как насчет меня, мамочка? – обеспокоенно спросила Ирина, опасаясь, что останется не у дел.

– Не волнуйся, как только все пойдут танцевать, беги к своему бравому банкиру. Все по плану, девочки, все-по‐пла-ну. Думаю, сегодня ваша участь будет решена наконец подобающим образом.

– Браво, мамочка! – воскликнула Ирина, страшно возбудившись от перспективы новой жизни с управляющим активами.

Да, он оказался старше, чем она надеялась. И не так красив, как она мечтала. Зато он владел виллой с бассейном в Везеназе.

Дверцы лифта открылись с характерным звоночком на втором этаже. Там их уже поджидал красивый как бог и потрясающе одетый молодой человек.

– Лев? – Не выдержав, Анастасия радостно улыбнулась ему.

– Ты знаешь этого мальчика? – спросила Ольга, впечатленная внешностью прекрасного принца.

Лев поклонился Ольге.

– Добрый вечер, мадам! – Он с царственным изяществом склонился к ее руке, отчего старая интриганка аж задрожала.

– Позвольте представиться, Лев Руссипов, граф Романов, – с важным видом соврал красавец.

Ольга чуть сознание не потеряла от восторга. Настоящий Романов! Хвала господу, настоящий Романов! Российский императорский дом! Чтобы зря не обольщаться, она спросила его по‐русски:

– Из тех самых Романовых?

Лев ответил ей изысканном слогом, снова поклонившись и приложив руку к сердцу:

– Императоры и Самодержцы Всероссийские, Цари Казанские, Астраханские, Сибирские, Киевские, Владимирские и Новгородские, Цари Польские и Великие князья Финляндские и прочая, и прочая к вашим услугам, сударыня.

Ольга улыбнулась, сдавшись на милость победителя. Анастасия изо всех сил старалась не расхохотаться.

– Моя дочь Анастасия – прошу любить и жаловать – как раз названа в честь великой княжны! – заметила Ольга по‐прежнему по‐русски.

– Честь вам и хвала, что увековечиваете славу нашего рода!

Они перешли на французский.

– Я не знала, что в Эвезнер-банке работает Романов, – поразилась Ольга, которая провела целое расследование на этот счет.

– Работает? – игриво спросил Лев. – Вы думаете, мне надо работать? Пришло время оскорблений, как я погляжу.

Ольга тоже рассмеялась, совершенно покоренная язвительным юным аристократом.

– Я вообще‐то приехал проветриться в Вербье, – объяснил Лев. – Эвезнер-отец пригласил меня на ужин. Может, из чисто дружеских побуждений, а может потому, что я один из крупнейших клиентов его банка.

Ольга была ошеломлена.

– Лев… – протянула она как зачарованная.

В нескольких метрах от них Синиор Тарногол, чужак в этой толпе банкиров, с удивлением и интересом наблюдал сольный номер молодого человека, который, как ему было известно, являлся всего лишь мелким служащим отеля.

Глава 23 Операция “Перевербовка” (1/2)

В холле “Отеля де Берг”, вечером, перед ужином Ассоциации женевских банкиров, Макер и Анастасия нагнали Льва на большой каменной лестнице.

– Привет, Лев, – буркнул Макер с досадой. – Что ты тут делаешь?

Лев вежливо поклонился Анастасии, которая подошла к нему вслед за мужем.

– Тарногол, похоже, совсем расклеился. – Тут у Макера мелькнула мысль, что в P-30 решили проявить инициативу и сами его отравили. – Сказал, что слишком плохо себя чувствует, чтобы остаться на ужин, и предложил мне представлять интересы банка вместо него.

– Да ну, – сказал Макер, расстроенный присутствием Левовича, – при чем тут ты? Он мог бы и меня попросить.

– Ну, наверное, он счел, что так будет практичнее, поскольку я живу в отеле. По его просьбе мне позвонили в номер, и я сразу спустился. Я и не знал, что вы придете. Приятный сюрприз.

Анастасия едва сдержалась, чтобы снова ему не улыбнуться.

– Вообще‐то мы тут вместо Жан-Бена и Шарлотты. Они не смогли прийти, – объяснил Макер.

У него вконец испортилось настроение: практично не практично, но тот факт, что Тарногол попросил Левовича заменить его на ужине, не предвещал ничего хорошего.

Они вместе поднялись на второй этаж. У входа в банкетный зал, извинившись перед Анастасией, Левович сказал, что им надо поговорить по делу, и отвел Макера в сторону.

– Макер, – начал Лев, когда убедился, что их никто не слышит, – я должен сообщить тебе очень важную вещь.

Макер принял самый озабоченный вид, на какой был способен, и сказал, что внимательно его слушает, но в этот момент их прервал служащий отеля, подбежавший с тростью Тарногола в руке.

– Простите за беспокойство, месье Левович, – извинился он, – но ваш спутник забыл трость в гардеробе.

– Спасибо. – Лев взял трость с впечатляющим набалдашником, усыпанным крупными бриллиантами. – Я ему отдам.

– Если позволите, я отнесу трость в ваши апартаменты?

– Нет, спасибо, я лучше подержу ее при себе, так надежнее.

Служащий ушел, и Левович повертел трость в руке.

– Хочешь, я отнесу? – предложил Макер, усмотрев в этом прекрасную возможность наладить отношения с Тарноголом.

– Ну что ты, не беспокойся, – притормозил его Левович.

– Уверяю тебя, мне это не составит труда, – упорствовал Макер, пытаясь отнять у него трость.

– Да ладно, мне неловко тратить твое время, – сказал, вцепившись в трость, Лев, – ты же не бюро находок! Лучше вернемся к нашим баранам.

– Слушаю тебя, – произнес Макер с вальяжностью премьер-министра, выпустив наконец трость из рук.

– Мне как‐то даже неудобно.

– Говори, не бойся.

– Перед уходом Тарногол мне кое‐что рассказал. Это касается поста президента банка.

– Ну давай уже, не тяни! – поторопил его Макер. – В чем дело?

Поколебавшись, Лев продолжил:

– Тарногол хочет, чтобы президентом банка стал я. Говорит, что Орас Хансен тоже проголосует за меня.

– Да? – выдохнул Макер, чувствуя, как у него внутри что‐то оборвалось.

Разыграв изумление и пытаясь не выдать своего панического страха, Макер сунул руку в карман и сжал пузырек с ядом. У него мелькнула мысль вылить его содержимое в бокал Левовича сегодня же вечером. Одно легкое движение – и с ним будет покончено. Но Лев избежал страшной кары, добавив:

– Но я, разумеется, отказался.

– Да? – повторил Макер, выпустив из руки пузырек.

– Да, этот пост принадлежит тебе по праву. Я даже удивился, что Тарногол про меня подумал.

– Я, конечно, польщен, что ты в меня веришь.

– По-моему, это очевидно. Только Эвезнер может управлять Эвезнер-банком. Поэтому я сказал Тарноголу, что надо назначить тебя.

Макер просиял:

– Спасибо, Лев дорогой. И Тарногол согласился?

– Нет. Заявил, что об этом и речи не может быть. Вот поэтому мне и неловко.

Макер побледнел:

– Правда?

– А если я откажусь, он назначит кого‐нибудь другого, но уж никак не тебя. Например, Жандара. Очевидно, он с самого начала был резервным кандидатом Жан-Бена и его отца.

– Жандара, директора по персоналу?

– Да. Судя по всему, за выслугу лет.

Макера охватила паника. Он терял контроль над ситуацией. Служащий отеля потряс колокольчиком, призывая гостей направиться в банкетный зал и занять место за своим столом. Макер не стал пробираться с Левовичем сквозь толпу и, отойдя в сторону, позвонил Жан-Бенедикту на мобильный. Он хотел сообщить ему, что Тарногол сбежал с вечеринки и операция отменяется. Но Жан-Бенедикт не отвечал. Макер набрал домашний номер Хансенов – с тем же успехом. Тогда он дозвонился Шарлотте в надежде, что она еще рядом с мужем, но она сказала, что проводит вечер с сестрой.

– Бедняга лежит дома в кровати, еле живой. Он что, не берет мобильник? Попробуй на домашний, но вряд ли он подойдет.

– Черт побери! – ругнулся Макер и нажал на отбой.

Жан-Бенедикт явно сдрейфил. Макер, сбитый с толку таким оборотом дела, пошел в туалет, чтобы побыть в тишине. Он перечитал свои карточки, спрятанные в кармане пиджака. Но заготовленные шутки внезапно показались ему безвкусными, да и злободневные сюжеты перемешались у него в голове. Еще час назад он знал все назубок, а теперь постоянно сбивался, путая даже Ирак с Ираном. Чтобы взбодриться немного, он ополоснул водой лицо и, конечно, намочил галстук, так что пришлось долго сушить его под феном.

Когда Макер наконец добрался до банкетного зала, президент Ассоциации женевских банкиров уже закончил вступительную речь. Официанты разносили закуски, и все оживленно переговаривались друг с другом. Совершенно забыв заглянуть в схему рассадки, висящую у входа, Макер никак не мог отыскать Анастасию среди множества гостей. Пришлось выйти в холл и внимательно изучить список, составленный в алфавитном порядке. Не обнаружив себя, он проглядел его снова с самого начала и, отчаявшись, подозвал на помощь сотрудника отеля, тот тоже не нашел его фамилии, и тут наконец Макер сообразил, что он значится под именем Жан-Бенедикта Хансена. Метрдотель указал ему стол номер 18, на противоположном конце зала, куда его определили в компании старших партнеров банка Питту и их жен, а также президентши банка Берне.

Макер послушно туда поплелся, но там его ждал неприятный сюрприз – все сидящие за столом завороженно внимали Левовичу, а тот, купив их парой шуток, на которые он был большой мастак, рассказывал очередной анекдот. Макер услышал только развязку:

– “Мэтр, не могли бы вы подписать для меня ваш рисунок?” – спрашивает хозяин ресторана. А Пикассо ему: “Вы же мне ужин подарили, а не весь ресторан”.

Все дружно расхохотались.

– Знаю я этот анекдот, на той неделе его в газете напечатали, – проворчал Макер, усаживаясь рядом с Анастасией.

Ужин превратился для Макера в сущий ад.

Левович, как всегда, царил, блистал и приковывал к себе всеобщее внимание. Восхитительный, торжествующий, не имеющий себе равных. Присутствующие жаждали услышать его мнение. Что он думает про это, а что про то? Не успевал он ответить на один вопрос, как ему задавали следующий. Его ученые суждения сопровождались экзальтированными ахами и охами, все с упоением восхваляли тонкость его ума, восторженно кивали в знак согласия, зачарованные этим человеком, который был готов так запросто поделиться с ближним своими неисчерпаемыми знаниями.

Он с завидной легкостью и дерзостью перескакивал с одной темы на другую и, мастерски оттачивая свою мысль, излагал ее то серьезным, то насмешливым тоном, умело раззадоривая любопытство аудитории. Макеру не удалось вставить ни слова. Отчасти из‐за Левовича, но в основном потому, что ему приходилось, словно синхронисту в ООН, бубнить на ухо своей глухой как пень соседке, о чем речь.

Когда подали горячее, разговор зашел как раз об ООН и недавней конференции по делам беженцев. Макер, повторивший урок после обеда, был полностью в теме и собирался уже произвести впечатление на публику, но не успел он и рта открыть, как его соседка спросила:

– О чем это они? Я ничего не слышу!

– О конференции по делам беженцев в Организации Объединенных Наций.

– О чем?

– О конференции по беженцам, – раздраженно повторил он.

Услышав слово “беженец”, Левович сделал стойку.

– А что такое беженец? – спросил он.

Все призадумались.

– Все беженцы – воры, и от них одни проблемы, – заявила тугая на ухо соседка Макера, на этот раз все прекрасно расслышав.

– Шагал, Набоков, Эйнштейн и Фрейд были беженцами, – заметил в ответ Левович.

Ему взволнованно поддакнули.

– Мой отец был беженцем, – подхватила президентша банка Берне. – Когда шаха свергли, он бежал из Тегерана в Швейцарию.

И они заговорили об Иране.

Черт, разолился Макер, он не успел блеснуть на тему конференции по беженцам, а теперь они переключились на Иран, о котором он вообще ничего не знал. У него в запасе оставался анекдот про кошку, но он счел, что пока лучше воздержаться. Надо срочно что‐то сказать. Только вот что? Он украдкой заглянул в одну из своих карточек, вспомнив, что записал там статистические данные ОПЕК. Но и тут он опоздал, потому что президентша банка Берне спросила, какого происхождения фамилия Левович, и дискуссия потекла по совсем другому руслу.

– Русского. Мои дед и бабушка по отцу были родом из Санкт-Петербурга.

– То есть вы хорошо говорите по‐русски? – спросил кто‐то из гостей.

– Да, – ответил Левович, – хотя они в основном говорили со мной на идише.

– Ваша мать тоже русская?

– Нет, она из Триеста.

– То есть итальянка, – заключила президентша.

– Нет, она родилась в Триесте, но ее мать была француженкой, а отец венгром. Он ушел из Венгрии пешком в Вену, чтобы выучиться там на офтальмолога, а потом уже поселился с женой в Триесте, где и родилась мама. Затем они переехали в Смирну, которая была тогда под юрисдикцией Греции. Там свирепствовала редкая глазная болезнь.

– Смирна стала Измиром после ее аннексии Турцией? – спросил один из старших партнеров банка Питту, которому тоже захотелось себя показать.

– Именно так, – подтвердил Лев.

Турция – встречайте! – возликовал Макер и, уже не таясь, вынул из кармана карточку о девальвации турецкой лиры, собираясь зачитать ее. Но не тут‐то было, кто‐то уже спрашивал Левовича:

– Так вы и итальянский знаете?

И его опять понесло:

– Да, мама говорила со мной только по‐итальянски. Ее родители взяли привычку обращаться ко мне по‐гречески. Понятия не имею почему. Одним словом, – подытожил Левович, чувствуя, что совсем запутал своих слушателей, – мой отец был русским, а мать – француженкой, надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

– И где же вы родились? – спросила президентша банка Берне.

– В Женеве, разумеется! Тут мои родители познакомились, тут я провел детство.

– Разумеется! – повторил за ним Макер, только чтобы подать голос.

– А! Так вы швейцарец? – удивился один из партнеров Питту, как будто услышал что‐то неприличное.

– Конечно, – сказал Лев.

– Конечно, – повторил Макер, снова пытаясь влезть в разговор, и подумал, что у евреев всегда полно завиральных семейных историй.

– Как же досадно носить такое имя и фамилию, будучи швейцарцем, – посетовала глухая тетеря, когда Макер повторил ей слова Левовича. – Все принимают тебя за иностранца!

– Мы все для кого‐то иностранцы, не так ли? – заметил Лев.

– И вы всегда жили в Женеве? – спросил один из партнеров Питту.

– До четырнадцати лет. Потом мы переехали в Цюрих, потом в Базель и, наконец, в Вербье. В Женеву я вернулся пятнадцать лет назад.

– На скольких языках вы говорите? – зачарованно спросила глухая. – На шести уж точно!

– Вообще‐то на десяти, – признался Левович. – Прибавьте еще английский, испанский и португальский, которые я выучил в школе благодаря поездкам и некоторым друзьям.

– Друзьям, – в отчаянии повторил Макер, уже не надеясь, что на него обратят внимание.

– И еще иврит, когда готовился к бар-мицве.

– К бар-мицве! – вскричал Макер как заправский какаду.

– Плюс фарси, чтобы общаться с клиентами, – добавил Левович.

– Фарси-мерси! – буркнул Макер, но никто не улыбнулся.

– Вы говорите на фарси? – Глава банка Берне умиленно посмотрела на Льва.

К восторгу окружающих, этот гад Левович ответил ей на ее родном языке, и они немного поболтали.

– Где вы учили язык? – спросила она.

– Несколько лет подряд я имел дело с известным иранским семейством, кстати в Вербье.

– Вы хотите сказать, что были их управляющим активами? – спросил один из Питту, сомневаясь, что правильно его понял.

– Нет, – не моргнув глазом ответил Лев, – я был их мажордомом в “Паласе Вербье”.

– Мажордомом? – поразился муж глухой соседки Макера.

– Да. Или, если угодно, “батлером”, как говорят англичане, это звучит более изысканно. На самом деле следовало бы меня назвать мальчиком на побегушках. Я проработал в “Паласе” десять лет.

– Еще до вашей учебы? – осведомился второй старший партнер банка Питту.

– Я не особенно‐то и учился. Я все узнавал из книг и от своих друзей.

Это последнее заявление сидящие за столом встретили с невероятным энтузиазмом и восхищением. Уступив их настоятельным просьбам, Лев рассказал о своем детстве.

Глава 24Юность Левовича

35 лет назад в Женеве

– Лев, Лев!

Мальчик вышел из школы, увидел маму и бросился к ней в объятия.

– Как поживает мой маленький принц? – спросила она по‐итальянски.

– Я в порядке, мам, – ответил он, прижимаясь к ней.

Каждый день мама приводила его в школу и забирала после уроков. Он обожал их ежедневные прогулки. Они шагали, взявшись за руки. Они жили в доме 55 на шоссе Флориссан, в двух шагах от школы. Они шли пешком через парк Бертрана, по аллее, обсаженной вековыми деревьями, практически до самого дома.

Поднявшись в их квартирку на седьмом этаже, Дора, мать Льва, ставила разогревать молоко, разрезала пополам сдобную булочку, щедро мазала ее маслом и выкладывала сверху квадратики шоколада. Хлеб и шоколад всегда будут ассоциироваться у него с матерью.

Дора работала в консульстве Италии в Женеве, на улице Шарля Галлана. Десять лет назад, не будучи еще замужем, она жила в квартале О-Вив. Круглый год она ходила на работу пешком, заскакивая по дороге в “Кафе Лео” на площади Рив, выпить капучино с миндальным круассаном. Там она и познакомилась с официантом Солом Левовичем, который стал впоследствии ее мужем и отцом Льва.

Когда его спрашивали, чем он занимается, Сол Левович отвечал, что он актер и мечтает о карьере комика. Пока что он зарабатывал себе на хлеб в “Кафе Лео”, где и увидел как‐то Дору.

Дора быстро поддалась чарам молодого образованного официанта с тонким чувством юмора. Он так смешил ее утром в кафе, что она умоляла его делать паузы, чтобы она успела выпить капучино, не поперхнувшись.

– Человек, который умеет вас рассмешить, сумеет и украсить вашу жизнь, потому что на свете ничего нет лучше смеха, – как‐то сказал ей Сол.

– Почему это? – полюбопытствовала она.

– Потому что смех мощнее всего, мощнее любви и страсти. Смех – это форма непреходящего совершенства. О нем никогда не сожалеешь, ему полностью отдаешься. Отсмеявшись, хочется смеяться еще, но ничего большего ты от смеха не ждешь, тебе и так хорошо. Даже воспоминания о смехе доставляют радость.

Вскоре они стали встречаться. Дора знала, что жизнь с Солом придется ей по душе. Кататься как сыр в масле им, конечно, не светит, но они будут счастливы. Она хохотала с ним с утра до вечера. Во второй половине дня, когда заканчивалась его смена в “Кафе Лео”, он исступленно трудился над своими спектаклями, оттачивая тексты, мимику, грим. Нелепые, бурлескные персонажи в его исполнении получались ужасно комичными. Вечерами и по выходным он выступал в кабаре в Женеве и окрестностях, что приносило ему немного славы и совсем мало денег.

Когда они прогуливались влюбленной парочкой по шикарной улице Роны мимо витрин парижских домов моды, Сол обещал Доре:

– В один прекрасный день я добьюсь бешеного успеха и подарю тебе все, что твоей душе угодно.

– Да мне не надо, – уверяла его Дора. – Тряпками жизнь не заполнишь.

– Но это фантастииические тряпки! – восклицал в ответ Сол хриплым голосом одного из своих героев, который всегда ее ужасно смешил.

Потом родился Лев. Их единственный сын.

Прошло несколько лет.

Мало-помалу накапливались повседневные заботы и неоплаченные счета. Сол все больше времени посвящал своим шоу, которые шли все хуже, потому что ничего нового он не придумывал, и у публики складывалось неприятное ощущение “дежавю”. Он убедил Дору вложить часть семейных сбережений в небольшое турне по Франции, рассчитывая, что это будет полезно для его карьеры, но и тут его ждал полный провал.

Доре постепенно расхотелось смеяться. Каждый раз, когда она делала попытку серьезно поговорить о жизни, Сол только отшучивался.

До одиннадцати лет у Льва было беззаботное детство, потому что родители старались при нем не ссориться. Когда ближе к вечеру на их кухоньке сгущались тучи, Дора и Сол, чтобы не устраивать разборки на глазах у сына, говорили ему: “Папа с мамой идут в ресторан”. И, бросив Льва на милейшую соседку по этажу, отправлялись в парк Бертрана, где часами осыпали друг друга упреками.

Поначалу они довольно редко ходили в ресторан.

Потом чаще.

Потом почти каждый вечер.

Лев воображал, как его влюбленные родители сидят в модном ресторане, прямо как в американских фильмах, которые ему показывала милейшая соседка, но Дора и Сол под покровом ночи с упоением скандалили в парке Бертрана.

– Может, тебе пора приостановить свои театральные забавы, хотя бы ненадолго, – говорила Дора, – больше времени уделять работе и приносить домой хоть немного денег.

– Это моя жизнь! – возражал Сол.

– Нет, Сол, твоя жизнь – это жена и сын, а ты запираешься на все выходные, репетируешь и потом играешь в пустых залах, арендованных за наш счет. Не говоря уже о тратах на костюмы, грим и прочее!

– Но это же моя мечта! – восклицал он.

– Нам уже не по карману твои мечты!

– Жизнь без мечты – это не жизнь!

– В любом случае мне такая жизнь надоела, – предостерегала его Дора. – Тоже мне жизнь, счета оплатить не можем, в отпуск не ездим и вообще еле сводим концы с концами. А я жить хочу! Существовать!

– О, у мадам появились желания! – издевался Сол. – Ах, где же то старое доброе время, когда ты святым духом питалась!

– Знаешь, в чем твоя проблема, Сол? Ты любишь своих персонажей больше, чем меня, даже больше, чем самого себя. Ты совсем оторвался от реальности.

Лев, избавленный от зрелища родительских склок, разумеется, обомлел, когда они расстались. Родители, любящие друг друга как в кино, родители, не вылезавшие из ресторанов, вдруг ни с того ни с сего разорвали отношения. Ушла Дора. Оставив Льва папе.

Ей нужно было развеяться. Прийти в себя. Она попросила в консульстве отпуск и отправилась путешествовать по Италии.

– Я вернусь за тобой, – пообещала она Льву, – и заберу тебя из школы, как раньше. Маме просто хочется немного побыть одной.

Учительнице и родителям его одноклассников показалось странным, что она уехала, бросив ребенка на отца. “Обычно это папы заводят знакомства на стороне”, – шушукались мамаши, украдкой поглядывая на Сола, ожидавшего сына после уроков. Когда мальчик выходил из школы, отец протягивал ему кулек из булочной на проспекте Альфреда Бертрана.

– Что это? – спрашивал он.

– Булочка с шоколадом.

– Нет, мама клала шоколадки на хлеб.

– Ну а тут шоколад внутри булки. Не все ли равно.

– Нет, мама клала шоколадки сверху, а не внутрь, это разные вещи, – говорил Лев, тем не менее откусывая кусочек.

И повторял, жуя:

– С мамой все иначе. Лучше, когда она сама мне готовит.

– Скоро мама снова будет приносить тебе полдник. Такой, как ты любишь.

– Когда она вернется?

– Скоро.

Но Дора так и не вернулась забрать Льва после уроков из школы имени Альфреда Бертрана.

Она думала, что уедет всего на пару недель. Ей как воздух был необходим этот мимолетный романчик с миланским инвестиционным банкиром. Они познакомились в консульстве, и он повез ее в путешествие по Тоскане. Первое время она чувствовала себя ужасно виноватой и скучала по сыну. Но потом все затмило ощущение невероятной свободы. Утром Дора просыпалась в роскошных отелях, пила кофе, любуясь восходом над красивейшими пейзажами в мире. Она воспрянула духом. Ощутила наконец, что живет полной жизнью. Ей так хотелось продлить это состояние, что они поехали дальше, из Тосканы в Апулию, и следом на Сицилию. Она ведь всегда мечтала увидеть Этну! Банкир, желая произвести на Дору впечатление, даже арендовал вертолет. Но вертолет окончил свой путь на дне Средиземного моря. Службе береговой охраны удалось поднять из воды три тела: пилота, банкира и Доры.

На ее безымянном пальце обнаружили обручальное кольцо, подарок Сола, которое она так и не сняла, как будто еще не поставила точку в их отношениях. Сол отдал кольцо сыну. Это единственное, что ему осталось на память о матери.

•

Когда Льву исполнилось четырнадцать, Сол решил дать толчок своей артистической карьере, переехав сначала в Цюрих – но там его скетчи не стали успешнее, – потом в Базель, где он устроился в бар отеля “Труа Руа” за вполне сносную зарплату.

Лев закончил лицей в Базеле, перескочив через два класса. Несмотря на советы преподавателей, потрясенных его способностями, отец убедил его не тратить время на бесполезную учебу.

– Учителя говорят, что я могу стать большим человеком и зарабатывать много денег, – возразил Лев.

– Сын мой, будь от денег хоть какой‐то прок, все уже были бы в курсе. Богатые богаты, потому что они воруют, всегда помни об этом.

– Да, папа.

– Они украли у нас маму, наше самое главное сокровище.

– Да, папа.

– Лучше я выучу тебя на комика. Мы поставим вместе прекрасный спектакль. Мама гордилась бы нами.

Тем летом, в надежде, что его сын станет великим артистом, которым он сам не стал, Сол обучил Льва всем известным ему премудростям театрального дела – от сценического движения до дикции, от изготовления костюмов до искусства грима. Но однажды вечером, в баре отеля “Труа Руа”, Сол Левович познакомился с Эдмоном Розом, владельцем “Паласа Вербье”, который заехал в Базель уладить кое‐какие проблемы. В тот вечер бар пустовал, и Роз, будучи в болтливом настроении, от нечего делать разговорился с Солом. Ну и Сол, конечно, не преминул заметить, что он профессиональный комик. Роз решил, что Сол именно тот, кто ему нужен.

– Сол, вы просто находка. Я могу предложить вам потрясающую работу. Вы готовы переехать в Вербье?

На следующий день после знакомства с Розом Сол рассказал Льву, как ему повезло.

– Не могу пока тебе сказать, какова будет моя роль в отеле, я обещал держать это в секрете. Но поверь, это прекрасная роль. Роль моей жизни.

– То есть тебе хочется в Вербье? – спросил Лев.

– Очень.

– А я чем буду там заниматься? – спросил Лев.

– Месье Роз предлагает тебе место портье, и если ты там приживешься, получишь повышение. У меня будет полно свободного времени, да и у тебя наверняка тоже, так что мы продолжим наши занятия. Передача знаний, сын мой, превыше всего. Поэтому люди никогда на самом деле не умирают – даже если тело жрут земляные черви, дух выживает посредством другого человека. Ну и так далее. Когда я выйду в тираж, ты займешь мою должность в “Паласе”. А тебе на смену придет твой сын. Поверь, мы положим начало великой актерской династии. Мы станем новыми Питоевыми!

Лев, не очень вникая в разглагольствования отца, решил тем не менее, что жить в горах – отличная идея. Так что Левовичи перебрались на горнолыжный курорт в кантоне Вале и приступили к работе в “Паласе Вербье”.

Обязанности Сола долго хранились в тайне. Официально он помогал месье Розу сохранить элитный статус отеля. Другим сотрудникам тоже не сразу стали понятны возложенные на него задачи – он то запирался в своем крошечном офисе в служебной части отеля, то отправлялся в командировки. Но кто‐то наконец проболтался, и выяснилось, что Сол, чью изобретательность и опыт в гостиничном и ресторанном бизнесе так высоко оценил месье Роз, разъезжал по его просьбе по Швейцарии и другим странам Европы, останавливался в прекрасных отелях и, выдавая себя за обычного клиента, строчил Розу отчеты об инновациях и сильных сторонах его конкурентов, одновременно предлагая ему меры по улучшению качества обслуживания в “Паласе”. Роз говорил, что его новый сотрудник “смотрит в оба, и ему трудно угодить”, что, собственно, и требовалась. Сол, радуясь оказанному доверию, чувствовал себя совершенно счастливым и расцвел на глазах. Кроме того, ему неплохо платили, и он смог снять себе симпатичную квартиру в самом центре Вербье.

Лев тоже был в восторге от своей новой жизни. Занимая в “Паласе” должность портье и посыльного, он наслаждался независимостью. Всем сотрудникам его уровня полагалась комнатушка под крышей, и Сол ничего против не имел – он жил в нескольких минутах ходьбы оттуда, так что они часто виделись. В “Паласе” Льву был обеспечен полный пансион. Проводя практически все время в четырех стенах, он упивался неизведанной доселе свободой. Каждый день что‐то происходило, он перезнакомился с кучей народу, завел приятельские отношения с клиентами со всего мира и целую зиму катался на лыжах. Ему было хорошо в Вербье. Он не испытывал такого умиротоворения с той благословенной поры, когда жил с родителями на шоссе Флориссан. Месье Роз принял его очень радушно. Он сразу же полюбил этого мальчика, которым единодушно восхищались все постояльцы, – трудолюбивого, предупредительного, элегантного и вежливого. Кроме того, Лев, как оказалось, был энциклопедически образован и говорил на множестве языков.

Вскоре Лев завоевал расположение постоянных клиентов. Все хотели, чтобы их обслуживал именно он. Состоятельные семейства, приезжавшие на летний и зимний отдых в “Палас”, требовали его присутствия и общества. Многие предлагали нанять его за немалые деньги в качестве личного секретаря, но он всегда отвечал отказом.

Роз, убежденный в том, что Льву не место среди обслуги, пытался убедить его продолжить учебу. Но Лев и тут отказался.

– Ты сможешь выбрать любую профессию! У меня есть связи в разных университетах.

– Не хочу бросать тут отца одного, – объяснил Лев.

– Ты будешь к нему приезжать.

– Те, кто обещают вернуться, никогда не возвращаются, месье Роз. Они бы не уезжали, если бы намеревались вернуться.

– Жизнь иногда сложнее, чем кажется, мой мальчик. Ты мог бы сделать головокружительную карьеру.

– Зачем она нужна, карьера эта? – иронически вопрошал Лев. – Чтобы разбогатеть? Богатые люди – воры, они украли у меня мать.

– Чтобы достичь процветания, я думаю, – ответил, смутившись, месье Роз.

– Я и так процветаю, таская чемоданы и оказывая услуги клиентам, – сказал Лев.

– Ты станешь важным человеком.

– Что проку от важности. Это соизмерение себя с другими, а не с самим собой.

– Перестань философствовать, пожалуйста! У тебя всего одна жизнь, и ты не должен тратить ее попусту, таская чужие чемоданы, опомнись наконец! Тебе необходимо получить образование.

– У меня есть актерское образование. Отец учит меня всему, что знает.

– Послушай, Лев, если бы твой отец был великим актером, он бы играл сейчас в “Комеди Франсез”, а не служил в “Паласе Вербье”!

– Не говорите о нем с таким пренебрежением. Отец вас очень уважает.

– И это взаимно. Но я беспокоюсь о твоем будущем. У меня прямо руки чешутся выгнать тебя отсюда, чтобы тебе пришлось искать свой собственный путь.

– Почему вы хотите меня уволить? Я много работаю, клиенты довольны.

– Слушай, мой мальчик, вот что я предлагаю: я оставлю тебя в отеле и научу всему, что знаю.

– Что вы знаете о чем? – спросил Лев.

– О гостиничном бизнесе. Вреда не будет.

Лев согласился. Не столько из желания сохранить свою должность, сколько потому, что понимал – это действительно может ему пригодиться. Как говорила мама, век живи – век учись. Таким образом, в обстановке полной секретности, чтобы не вызывать зависти у других служащих отеля, месье Роз преподавал Льву хорошие манеры и правила этикета, воспитывал в нем утонченность, вкус и чувство стиля и учил разбираться в еде и винах.

Эдмон Роз так никогда и не женился и не имел детей, но, будь у него сын, он хотел бы, чтобы он был похож на Льва. В один прекрасный день, когда ему станет трудно управлять “Паласом”, Лев с успехом придет ему на смену.

– Кто знает, – с поистине отеческой гордостью сказал он Льву как‐то вечером, когда они вслепую дегустировали лучшие марочные вина, – может, когда‐нибудь ты станешь директором этого отеля. И превратишь его в самый востребованный палас в Европе.

Лев на мгновение представил себя в этой роли. Идея ему понравилось. Он любил “Палас”.

Лев подолгу засиживался у отца. Тот открывал посреди гостиной внушительный кофр, в котором хранил свои театральные сокровища, оставшиеся от старых спектаклей. Некоторые костюмы, траченные молью и временем, нуждались в починке. Отец и сын вместе занимались шитьем и штопкой.

– Ты не очень скучаешь по театру? – спросил однажды Лев.

– Жизнь – это великий театр, – ответил Сол. – Рано или поздно я вернусь на сцену. – Он кивнул на большой альбом в кожаном переплете, лежащий на столе. – Я уже придумал массу новых персонажей. Я их описываю тут, чтобы не забыть.

– Можно посмотреть? – спросил Лев.

– В другой раз, – отказался отец.

– То есть весь этот хлам ты хранишь для будущего спектакля?

– Нет, чтобы когда‐нибудь передать его тебе.

– И что ты мне прикажешь с этим делать?

– Передашь своим детям.

– А они что будут с этим делать?

– Передадут своим детям.

– И что? – спросил Лев.

– И они вспомнят обо мне.

Левовичам хорошо жилось при “Паласе”. Но, по мнению других сотрудников, с их появлением что‐то изменилось. У месье Роза теперь повсюду были глаза и уши. Он замечал все малейшие нарушения. Но вряд ли ему стучали Левовичи, поскольку некоторые из таких проступков имели место в номере при закрытых дверях либо в баре, бассейне или ресторане в их отсутствие.

В течение многих лет никому не удавалось проникнуть в эту тайну.

Глава 25 Операция “Перевербовка” (2/2)

В банкетном зале “Отеля де Берг”, на ежегодном собрании Ассоциации женевских банкиров, весь стол в благоговейной тишине внимал Левовичу.

– То есть вы собирались стать управляющим “Паласа”? – спросила президент банка Берне.

– В общем, да. Лично я был не прочь. Но жизнь решила иначе. Я работал там до тех пор, пока в двадцать шесть лет не познакомился с Абелем Эвезнером, отцом Макера. Он‐то и предложил мне место в Эвезнер-банке. Ну и я продвинулся по службе.

– Неслабо так продвинулся! – восхитился один из банкиров Питту.

Гости беззвучно доедали десерт, не спуская завороженных глаз с Левовича. Он не умолкал в течение всего ужина, время от времени, правда, пытаясь сократить свое жизнеописание, но всякий раз в ответ на его “если в двух словах” все хором протестовали и требовали подробностей.

– Мама бы вами гордилась, – сказала женщина за соседним столиком, утирая слезы.

– А папа? Он все еще живет в Вербье?

– Папа умер. Он умер из‐за меня.

За столом воцарилась неловкая тишина. Тут президент Ассоциации, взяв микрофон, объявил, что для неформального общения кофе и чай поданы в салоне Леман, примыкающем к банкетному залу. Все встали и шумной толпой двинулись общаться в соседний салон. Лев бездумно пошел за ними. Он заказал черный кофе и вышел с чашкой на балкон. Он стоял там один на морозном воздухе, любовался озером и левым берегом.

Его город показался ему еще прекраснее, чем обычно.

Внезапно я отрываюсь от своего романа. Я сижу один в ночной тиши гостиничного номера и думаю о Женеве, моем любимом городе, и благодарю его.

Этот город прекрасный навеки мне мил,Он нас принял и родину нам подарил.

На балконе Левович словно жезлом Моисея потряс тростью Тарногола, и в лунном свете сверкнули бриллианты. Он почувствовал, как его наполняет невиданная доселе сила. И тут же с непривычной ностальгией подумал о последних шестнадцати годах своей жизни.

•

16 лет назад.

Первый Большой уикенд Анастасии в Вербье.

Субботний вечер

Они танцевали в бальном зале “Паласа Вербье”, смешавшись с гостями банка. Красивая пара.

Великолепные самозванцы.

Анастасия, повиснув на Льве, на мгновение зажмурилась. Она была в объятиях мужчины своей жизни и знала это.

Наблюдая за толпой банкиров вокруг, Лев прошептал ей на ухо:

– Ради тебя, Анастасия, я стану богатым и могущественным.

Впервые он пожалел, что не добился большего.

– Я хочу тебя, – прошептала в ответ Анастасия.

– Встретимся через пятнадцать минут внизу у служебной лестницы, – сказал Лев.

Анастасия кивнула, ее глаза сияли, сердце колотилось. Песня подошла к концу, и они расстались, чтобы снова увидеться уже наедине. Анастасия вернулась к своему столу, мать встретила ее улыбкой, а Лев украдкой вышел из зала. Стоило ему переступить порог, как чья‐то рука схватила его и дернула в сторону. Это оказался Бинар, банкетный менеджер, здоровенный мужик.

Он был в ярости.

– Какого черта ты танцуешь с гостями, говнюк несчастный! – заорал он.

В этот момент, нехорошо усмехаясь, к ним подошел Синиор Тарногол.

– Да это он, – сказал он Бинару. – Один из ваших сотрудников, верно? Не могли бы вы объяснить, почему он танцует на приеме?

– Прошу меня извинить, месье, – пробормотал Бинар, не отпуская Льва. – Этот хам действительно является сотрудником “Паласа”. Не волнуйтесь, он свое получит.

Лев не осмелился скандалить и покорно потащился за Бинаром вниз по служебной лестнице в посудомоечный отсек, где в раковинах лежали горы грязной посуды.

– Ты кем себя возомнил? – гаркнул Бинар. – Думаешь, если ты ходишь в любимчиках у Роза, тебе все сойдет с рук, да? Конечно, ты у нас самый умный, тебе вечно больше чаевых перепадает! Посмотрим, что скажет месье Роз, когда узнает, что ты пробрался на бал! И еще плясал у всех на виду! Он задаст тебе жару, будь спокоен! Пожалуй, я прямо сейчас ему и позвоню.

Лев понимал, что нарушил золотое правило отеля.

– Послушайте, – взмолился он, – я сделаю все, что вы захотите, только не говорите ничего месье Розу. Прошу вас! Он ужасно расстроится, узнав о моем поведении.

– Раньше надо было думать!

– Пожалуйста, я согласен на любую сумму! Я переведу вам свою декабрьскую зарплату и рождественский бонус, если вы ничего ему не скажете.

– Зарплату за три месяца и бонус!

– Договорились.

Бинар довольно улыбнулся.

– Я могу идти? – спросил Лев, который думал только о том, как бы побыстрее сбежать к Анастасии.

– Сначала помой посуду, – приказал Бинар, выходя, и запер за собой дверь на ключ.

Анастасия тщетно прождала его полтора часа под лестницей. Понимая, что он не придет, она отправилась к матери, пока та не забеспокоилась.

– А, вот и ты! – сказала Ольга, когда Анастасия появилась в зале. – Давай, уже поздно, поехали домой! Завтра рано утром возвращаемся в Женеву. Где твой граф Романов? Я бы хотела увидеть его перед уходом.

– Он куда‐то делся…

– Он отставил тебе адрес? Номер телефона?

– Нет…

– Ишь ты, ну тем хуже для него! Он теряет очки. Вообще‐то он показался мне чересчур самодовольным. Не то что Клаус, такой вежливый, элегантный. Высший класс. Он тебя повсюду искал. Хотел попрощаться, как положено. Я обещала все тебе передать, и мы договорились пообедать в Женеве в следующую среду. В ресторане “Бо-Риважа”. Он сам предложил. “Бо-Риваж”, на минуточку. Втроем – ты, он и я. Он угощает. Порядочный человек этот Клаус.

Анастасия послушно поплелась за матерью. Они забрали в гардеробе шубы и вышли из “Паласа”. У нее было пусто на душе. Почему Лев не пришел? Она с грустью подумала, что он наверняка не любит ее так же сильно, как она его.

Лев несколько часов возился с посудой. Когда он домыл ее и наконец‐то вернулся в бальный зал, вечеринка уже давно закончилась. Все ушли, свет погасили. “Палас” погрузился в сон.

Анастасия улетучилась.

Они потеряли друг друга.

•

Лев попытался прогнать это воспоминание. Вдруг дверь на балкон открылась, и появилась Анастасия. Она подошла к нему вплотную. Они боялись коснуться друг друга, но им казалось, что они обнимаются. Лев посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты никогда не говорил, что случилось с твоим отцом, – сказала она.

– То, что случится со всеми нами: он умер.

Он нежно прижал ее руку к сердцу.

– Как бы мне хотелось исцелить твою боль.

Лев вытащил пачку сигарет. Протянул одну сигарету Анастасии.

Они молча закурили. Им было хорошо.

– Когда мы уезжаем? – тихо спросила она.

Он наклонился к ее уху и прошептал что‐то.

Анастасия радостно улыбнулась. Взяла его за руку. Они остались одни в этом мире. Но внезапно на балкон ворвался Макер в накинутом на плечи пальто, держа под мышкой шубу Анастасии.

– А, вот ты где! – нетерпеливо крикнул он. – Ты что, куришь? Молодец! Давай, нам пора!

Он был в отвратительном настроении. Все пошло наперекосяк. Он поспешно махнул рукой Льву и удалился, волоча за собой жену.

Когда супруги Эвезнеры спустились по парадной мраморной лестнице, Лев догнал их, размахивая в воздухе тростью Тарногола, словно пытался обратить на себя внимание.

– Подожди, Макер, – сказал он, – мне нужно с тобой поговорить!

– Что еще? – раздраженно спросил Макер.

– Давай обсудим это чертово президентство, но подальше от чужих ушей.

– Пойдем в Дюфур, – предложил Макер, кивнув на мягкие диваны в салоне по соседству.

– Нет, там проходной двор. Давай лучше прогуляемся. – Они вышли в морозную ночь и, отойдя чуть в сторону от отеля, зашагали вдоль Роны. У Макера, несмотря на теплое пальто, зуб на зуб не попадал. Лев поднял воротник куртки и втянул голову в плечи, чтобы немного согреться.

– Слушаю тебя, – сказал Макер.

На набережной кроме них не было ни души.

– Не переживай из‐за Тарногола. Я с ним поговорю.

– А если он тебя не послушает? – спросил Макер.

– Я его вырублю, – пошутил Лев, ссутулившись для наглядности, и нервно потряс тростью, передразнивая Тарногола.

– Я – Тарногол! – хмыкнул он, с горем пополам подражая его акценту.

Он не заметил, что какая‐то машина, которая давно уже стояла неподалеку, тронулась с места, когда он прошел мимо, и с выключенными фарами понеслась прямо на него.

На крыльце отеля парковщики услышали резкий скрип тормозов на набережной и крики. Они бросились на голоса.

Какого‐то пешехода там только что сбила машина.

Глава 26Ultima ratio<a l:href="#id20250713104555_353">[353]</a>

Арма встревоженно посмотрела на часы в гостиной. Уже час ночи. Куда они подевались? Почему мисье и медем никак не возвращаются с ужина в “Отеле де Берг”?

Наконец входная дверь с шумом распахнулась.

Арма выбежала в коридор.

– Ах, Арма, дорогая, – воскликнул Макер, даже не удивившись, что домработница встречает его в такой поздний час, – слава богу, вы еще тут!

– Что стряслось, мисье?

– Анастасия… Ужасная трагедия!

Арма испуганно выпучила глаза. Может, медем, испугавшись разоблачения, совершила какую‐то глупость? Неужели покончила с собой?

Но тут, чуть прихрамывая, появилась Анастасия собственной персоной. Ее вели под руки Жан-Бенедикт и его жена Шарлотта. За ним следом шел еще кто‐то, но Арма не обратила на него внимания, распереживавшись, что случилась беда.

– Анастасию сбила машина, – сказал ей Макер и повел всех в гостиную. – И представьте себе, за рулем оказался Жан-Бен!

– К счастью, не так страшен черт, как его малюют, – добавила Шарлотта Хансен, которая пользовалась любым предлогом, чтобы вставить какую‐нибудь поговорку.

Муж позвонил ей, когда она выходила после концерта из “Виктория-холла”, и она тут же поехала к нему в больницу. Жан-Бенедикт, похоже, еще не оправился от потрясения. Бледный как смерть, он повторял как заведенный легенду, которую сочинил для жены:

– …Сидел дома… отвратно себя чувствовал… сейчас же грипп гуляет… ну вот… потом полегчало… решил поехать в отель, чтобы поспеть к дижестиву… пообщаться, то-сё… всегда полезно… нужные люди… потом подумал: нет, неохота… повернул назад… забыл включить фары… какой идиот… нет, в самом деле…

А ведь операция “Перевербовка” начиналась довольно успешно. Вернувшись из банка, Жан-Бенедикт пожаловался жене, что его лихорадит. Отправляясь примерно без четверти семь ужинать с сестрой, Шарлотта видела, что он лежит в постели. Стоило ей выйти, как Жан-Бенедикт вылез из‐под одеяла. У него было в запасе несколько часов: концерт заканчивается в четверть одиннадцатого, и девушки наверняка зайдут выпить вербены в “Ремор”. Шарлотта будет дома не раньше одиннадцати и, застав спящего мужа, убедится, что он так и не вставал. Она в жизни не узнает, что произошло той ночью. Жан-Бенедикт полагал, что это самое надежное алиби. Потому что, если, не дай бог, “Перевербовка” провалится и его будет допрашивать полиция, он поклянется, что весь вечер провел в кровати. Жена это подтвердит. Для пущей убедительности он предусмотрительно оставил телефон дома. Он читал где‐то, что полиция может отследить перемещение мобильника по сотовым вышкам оператора.

Около восьми вечера Жан-Бенедикт припарковался на набережной Де Берг, как и планировалось. Он нашел идеальное место для засады, да и природа выступила на его стороне – ночь была безлунной, и над водами Роны поднимался густой туман. В десяти метрах ничего не было видно. Тут никто не запишет его номерной знак, который он к тому же залепил мокрым снегом.

Наконец, ближе к десяти часам, он различил силуэты двух мужчин, гуляющих по набережной. Он не мог толком их рассмотреть, но узнал Макера, а его спутник с тростью в руке мог быть только Тарноголом. Он почувствовал прилив адреналина – настало время действовать. Жан-Бенедикт включил зажигание, внимательно наблюдая за фигурами в тусклой дымке. Решив, что пора, он сорвался с места с выключенными фарами.

Но тут перед ним возникла Анастасия, он заметил ее слишком поздно и сбил.

– Ты тут ни при чем, Жан-Бен, – успокаивала его Анастасия, которую усадили на диван в гостиной. – Я пыталась догнать Макера и Льва на набережной и перешла дорогу, не глядя по сторонам. Поделом мне. Сама виновата.

Анастасия через силу улыбнулась, чтобы разрядить атмосферу, в надежде, что они не станут вдаваться в детали. Когда Лев захотел поговорить с Макером, ей стало не по себе. Она забеспокоилась еще за ужином, когда Лев отвел его в сторону. Не дай бог, расскажет об их романе.

Когда Лев и Макер вышли из отеля, она поспешила за ними, но, выбежав, не увидела их. Кто‐то из парковщиков показал ей, в какую сторону они двинулись. Анастасия медленно шла по набережной, как вдруг ей показалось, что на другой стороне, чуть поодаль, мелькнули в тумане два силуэта. Она бросилась к ним, но в эту минуту припаркованная рядом машина рванула вперед, не зажигая фар, и сбила ее.

– В любом случае, – сказал Макер, – мы чудом избежали трагедии!

– Давай не будем делать из мухи слона! – осадила его Анастасия.

– И все же, – оскорбился он, – это могло плохо кончиться!

Макер повысил голос от радости, что благодаря этому происшествию он наберет очки, не сумев блеснуть перед коллегами за ужином. Вот теперь он в центре внимания. Жаль, Тарногол его не видит.

Анастасия самостоятельно встала на ноги, убеждая их, что она в порядке и не надо вызывать скорую. Но Макер видел, что не так уж она и в порядке – от удара у нее распухла нога. Всей компанией они вернулись погреться в отель, уложили Анастасию на диван в салоне Дюфур, подсунув ей под ногу горку подушек, и Макер позвонил в больницу. Он говорил по телефону громко, с подчеркнуто озабоченным выражением лица, пока вокруг них нервно суетились сотрудники отеля. Как раз в этот момент начали разъезжаться первые гости, и у входа в салон собралась вскоре небольшая толпа. “Что тут стряслось?” – спрашивали проходящие мимо банкиры, и служащие, изображая глубокое потрясение, охотно делились новостями: “Несчастный случай, почти перед самым отелем… слава богу, все обошлось… в следующий раз кто‐нибудь погибнет, набережные так плохо освещены”.

Макер, вспомнив эту сцену, приободрился при мысли, что сгрудившиеся в дверях звезды финансового мира видели, как быстро он взял ситуацию в свои руки, и убедились в его авторитете. Он позвонил своему близкому другу, директору университетских клиник Женевы, и потребовал, чтобы их немедленно проконсультировал самый главный профессор! И не важно, что уже поздний вечер. Требуется неотложная помощь, чтоб вы понимали. “Вытащите мне профессора из постели, если понадобится!” – кричал он в телефон. Директор немедленно предупредил своих шестерок. Наверное, поставил всех на уши – когда начальник отдает приказы, у них поджилки трясутся! К ним едут сами Эвезнеры, тут нужен индивидуальный подход! Когда они прибыли в больницу, их уже ждали и встретили по высшему разряду. Они ж лучшие люди города, черт побери! Не торчать же им часами в приемной среди калек, еще не хватало! И прямиком на осмотр, к самым крутым врачам! Извольте также провести дополнительные обследования, а то мало ли что. Не на таких напали!

– Арма, – приказал Макер командирским тоном, – достаньте лед – положите его мадам на колено, а всем остальным в стаканы, мы будем пить уиски.

– Ах да, – подхватила Шарлотта, – лучше что‐нибудь покрепче! А то с вами не соскучишься!

Макер слюняво поцеловал жену в лоб. Арма рысью прискакала из кухни с кубиками льда. Прикладывая к колену медем пакет со льдом, она не осмелилась поднять на нее глаза. Потом, как и велел мисье, она подала всем уиски. И только теперь, подойдя к третьему гостю, она внезапно его узнала. Это был человек из статьи. Лев Левович!

– Добрый вечер, мадам, – мило и уважительно поздоровался он, никто из друзей Эвезнеров так к ней не обращался за все десять лет ее службы в этом доме.

В жизни он был совсем не таким, как на фотографии в газете. Он оказался потрясающим красавцем. А глаза… лицо… элегантность… царственные манеры… Арма чуть не лишилась чувств. И вдруг он заговорил с ней. Он проявил к ней интерес! Спросил, откуда она родом.

– Я албанка, – сказала она.

И он перешел на албанский.

Арма бросила на него восхищенный взгляд – он покорил ее сердце.

– Вот это да! Ты говоришь на ее языке! – поразился Макер, в очередной раз не сумев скрыть своего восторга.

– Мой албанский оставляет желать лучшего, – пожаловался Лев.

– Вы замечательно говорите по‐албански, мисье Левович, – заверила его Арма.

Он еще и скромный вдобавок ко всему, подумала она.

– И где ты выучил эту тарабарщину? – спросил Макер.

– Несколько лет назад у меня была албанская невеста, племянница бывшего короля Албании. Роман наш продлился недолго, но я успел съездить пару раз на албанское побережье Адриатики. Это прекрасные места! Бирюзовое море, добрейший народ.

Арма просияла, ее глубоко тронуло такое неожиданное внимание к ней самой и ее родине.

– Я обожаю трилече, – сказал Лев Арме.

– Что-что? – спросил Макер.

– Это десерт из трех видов молока, – объяснила Арма. – Я бы с удовольствием его сделала сейчас, но ему надо полежать несколько часов. Зато на кухне есть все, чтобы испечь равани.

– Чего? – снова спросил Макер.

– Равани, – объяснил Лев на этот раз, – пирог на йогурте. Буквально тает во рту. Но он скорее все‐таки османский, чем албанский?

Арма улыбнулась – Лев был абсолютно прав. Он поразил ее. Учитывая, что, по идее, ей следовало бы возненавидеть этого человека. Что ж такое! Совсем растерявшись, она решила под предлогом равани сбежать на кухню. Вот же незадача. Теперь Арма прекрасно понимала увлечение медем. Мисье, безусловно, фантастический человек, но таких, как Лев, встречаешь раз в жизни. И вообще даже представить невозможно, чтобы он, такой милый и доброжелательный, захотел бы занять место мисье в банке. Поэтому, когда Лев зашел на кухню за водой, она воспользовалась случаем:

– У меня к вам вопрос, мисье Левович…

– Я вас слушаю.

– Щекотливый…

– Можете со мной не деликатничать.

И она решилась:

– Правда ли, что вы собираетесь украсть у мисье место президента?

– Неправда! – ответил Лев, раскрыв глаза от удивления и обиды. – Конечно нет! Кто вам мог такое сказать?

– Ходят слухи.

– Синиор Тарногол, вице-президент банка, хотел, чтобы президентом избрали меня. Но я сразу отказался. Мне кажется, он меня понял. Президентом будет Макер.

Через час все столпились на кухне, восторгаясь сначала видом, потом вкусом прекрасного круглого пирога, который Арма, вынув из духовки, разрезала на ломтики.

Было уже полтретьего ночи, когда Жан-Бенедикт, Шарлотта и Лев наконец‐то уехали, восхваляя Албанию, и, от всего сердца поблагодарив Арму, обещали вернуться за добавкой.

Что касается Макера, то он пребывал в глубокой задумчивости. Он понял, что Левович опять всех очаровал. От директоров банков до Армы. Он был неотразим. Лучшего президента банку не найти. Это очевидно. Макер признал поражение. Ему пора остановиться. В это мгновение у него в кармане завибрировал мобильник. Кто, черт возьми, может звонить ему в такое время? Увидев имя, высветившееся на экране, он застыл от изумления. И вышел, чтобы ответить на звонок.

На кухне, оставшись наедине с Анастасией, Арма не выдержала:

– Медем, ваш мисье Лев просто необыкновенный… Я никогда не встречала такого человека.

– Поймите, – сказала ей Анастасия, – у нас со Львом не дешевая интрижка, не мимолетное увлечение. Мы созданы друг для друга. Мы собирались быть вместе с самого первого дня. Но все пошло не по плану.

•

Женева, 15 лет назад.

Апрель, через три месяца после Большого уикенда

– Ах, боже мой! – воскликнула Ольга чуть ли не в оргастическом экстазе, увидев кольцо на пальце Анастасии. – Какой огромный бриллиант!

На слово “бриллиант” прибежала Ирина.

– Клаус уже сделал тебе предложение? – задохнулась она. – Вы же встречаетесь всего несколько месяцев.

– Не волнуйся, – успокоила ее Анастасия, – это не имеет отношения к помолвке.

Ирина вздохнула с облегчением. Управляющий активами позвал ее замуж две недели назад, и она боялась, что сестра украдет у нее пальму первенства. Она даже не надеялась, что ее банкир так быстро решится на брак, с другой стороны, по его собственным словам, он и так уже не первой молодости. Свадьбу запланировали на осень. Скорее всего, в отеле “Бо-Риваж”. Вот так‐то!

– Ай да Клаус! – восхитилась Ольга. – Сначала серьги, потом ожерелье, а теперь еще и кольцо. Просто какой‐то рог изобилия! И все, чтобы угодить любимой! Главное, будь с ним поласковей! Не упусти его!

Анастасия заставила себя улыбнуться. Ей очень хотелось объяснить матери, что чем больше Клаус ее мучил, тем роскошнее становились его подарки. Ей хотелось расстегнуть блузку и показать синяки по всему телу. Но она не посмела. Ей было стыдно. Она боялась, что ее не воспримут всерьез. И потом, Клаус пообещал, что такое больше не повторится и он обязательно обратится к врачу, чтобы научиться подавлять вспышки гнева. Когда у него случались приступы ярости, он быстро раскаивался, просил у нее прощения, валялся в ногах, называл принцессой. Она уже не знала, что и думать.

– Какое удачное приобретение этот Клаус! – сказала Ольга. – Я так рада за тебя, Настя, и подарки тут ни при чем. Он отличный парень, это чувствуется. Веселый, щедрый. Из вас выйдет прекрасная пара.

– У нас с ним есть проблемы, – призналась Анастасия.

– У всех супругов бывают проблемы, дочь моя! Проблемы вообще хороший знак – это значит, что ваши отношения развиваются, вы становитесь ближе друг другу. Отношения надо строить. Помни, нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить.

– Клаус через месяц возвращается в Брюссель и хочет, чтобы я перебралась к нему.

– Вот и чудно! Съезжайтесь уже наконец! У него явно серьезные намерения.

– Я еще даже не закончила учебу.

– Закончишь в Брюсселе. Кроме того, ну сама посуди, ты действительно надеешься, что твоя филология тебя спасет? Притом что в тебя по уши влюблен замечательный молодой человек из состоятельной семьи, который к тому же предлагает увезти тебя с собой. Мне бы твои заботы!

С Клаусом все развивалось слишком стремительно. Анастасия сама не понимала, как и почему.

После того как Лев продинамил ее в тот вечер после бала, она много думала о нем. Неужели она на самом деле собирается всю жизнь прозябать в жалкой комнатушке? Ей не улыбалось вслед за матерью превратиться в озлобленную тетку. Она убедила себя, что их роман с Левовичем ничем хорошим не закончится. И снова увидевшись с Клаусом, поддалась на его уговоры. Рядом с ним она забудет навсегда про свои мучения. Правда, он ненавидел, когда ему противоречили. Он ненавидел, когда его огорчали. Он заводился с пол-оборота. И она чувствовала себя ужасно одинокой.

Ее единственным настоящим другом был Макер Эвезнер. Они совсем недавно познакомились, но он был с ней всегда добр и заботлив. Они продолжали общаться и после Большого уикенда. Часто встречались на чай в “Реморе”, интеллигентской кофейне на площади Цирка, и просиживали там часами. По воскресеньям Макер приглашал ее к родителям, в потрясающее поместье в Коллонж-Бельрив.

Анастасия не испытывала к Макеру никакого влечения, но ей с ним было хорошо. Она могла ничего из себя не изображать и полностью ему доверяла. Он знал все про ее семейную историю, ее жизнь в крошечной квартирке в Паки и ее мать – продавщицу в “Бонжени”.

Когда Анастасия объявила Макеру о предстоящем отъезде в Брюссель, он сказал, что будет очень скучать. Что навестит ее в Бельгии. Что они будут переписываться. Прощаясь с ним перед “Ремором”, она крепко расцеловала его. В сущности, подумала она, единственный человек, которого она когда‐либо страстно любила, был Лев. Мелкий служащий отеля.

Они постоянно поддерживали связь. Каждое воскресенье она звонила из телефонной будки в ресторан “Паласа” и просила позвать Льва. Ее там уже узнавали. Метрдотель посылал за ним, и вскоре на том конце провода раздавался его голос. Анастасия была так счастлива его слышать, что начинала ужасно волноваться. Но почему он не пришел к ней на свидание в субботу вечером, после бала? Он даже не объяснил ей толком, что с ним приключилось, сказал просто, что его задержали. И обещал, что сядет в поезд и приедет в Женеву повидаться с ней, но так и не появился – каждый раз у него находились отговорки. Если бы Лев на самом деле ею дорожил, он бы сдержал слово. Его поступки, заключила Анастасия, свидетельствуют о том, что он совсем ею не дорожит, в то время как она беспрестанно думает о нем. Но ни в одном из их бесконечных телефонных разговоров она так и не осмелилась рассказать ему о своих отношениях с Клаусом. Наверное потому, что она правда любила его?

Анастасия улетала в Брюссель в первое воскресенье апреля. И уже стоя в аэропорту Куантрен, она наконец набралась мужества позвонить Льву и признаться, что уезжает.

– Анастасия? – радостно сказал Лев, взяв трубку.

– У меня роман с одним человеком, – выпалила она с ходу. – Его зовут Клаус.

Лев, пораженный в самое сердце, попытался не подать виду, как ему больно.

– Ты вольна поступать, как хочешь, – сухо ответил он. – В любом случае мы не то чтобы вместе. Ты для этого мне позвонила?

– Я уезжаю к нему в Брюссель.

– Когда?

– Сегодня.

Этим она его добила. Наступило долгое молчание, Анастасия чувствовала, что должна что‐то сказать в свое оправдание:

– В ту субботу, после бала, куда ты делся? Я так тебя и не дождалась.

Он промолчал. Не жаловаться же ей на Бинара, который так унизил его, заставив в наказание мыть посуду.

– Не важно, – прошептал он наконец. – Кто такой этот Карл?

– Клаус, – поправила Анастасия. – Его отец крупный предприниматель.

– Он богат? – спросил Лев.

– Очень, но…

Она запнулась.

– Какая разница, богат – не богат. Это тут ни при чем. Да и вообще тебе не все равно? Плевать ты на меня хотел.

– Это неправда! – запротестовал Лев.

– Если неправда, почему ты не приехал ко мне в Женеву, как обещал?

Лев не проронил ни слова. В одной руке он держал трубку, другой вертел в кармане кольцо. Кольцо его матери Доры – единственное, что от нее осталось. Это кольцо предназначалось Анастасии, он так решил в их первую ночь. С декабря он только и мечтал, как приедет в Женеву и подарит его ей. Но пока что у него не было ни франка на билет – три последние зарплаты и рождественский бонус пошли на взятку, и даже если Бинар держал язык за зубами, другие сотрудники отеля поспешили настучать на него месье Розу. Тот пришел в ярость. Чтобы не увольнять Льва, он вынужден был применить к нему суровое наказание – вычесть месячный оклад и, объявив выговор за грубое нарушение должностных обязанностей, вынести последнее предупреждение перед увольнением.

Это означало, что до мая Лев не получит ни гроша. Да и одолжить денег у месье Роза он никак не мог после такой выволочки. Что касается отца, то он и слышать ничего не хотел. “Мог бы сам откладывать на черный день”, – сказал Сол, решив преподать сыну урок. Лев попробовал проехаться на поезде зайцем, но в Монтрё попался контролерам. Его высадили и еще вдобавок оштрафовали. И разумеется, гордость не позволяла ему рассказать Анастасии все как есть. Еще подумает, что такой оборванец ее недостоин.

– Прощай, Лев! – Эти слова прозвучали как контрольный выстрел.

У него выступили слезы ярости.

– Прощай, Анастасия, – сказал он и бросил трубку.

Часом позже, когда самолет взлетел, Анастасия, рыдая, смотрела, как удаляется в иллюминаторе Швейцария и Лев вместе с ней. Только сейчас ей стало ясно, какую чудовищную глупость она совершила.

•

На кухне в доме Эвезнеров Анастасия призналась Арме:

– С первого же дня мы со Львом знали, что созданы друг для друга. Но жизнь постоянно нас разлучала.

– Я ничего не скажу мисье, – взволнованно сказала Арма, – обещаю вам. Уезжайте с ним. Это ваша судьба.

В это время Макер, в точности следуя инструкциям, полученным по телефону, шагал в темноте по шоссе Рют. Внезапно перед ним возник из мрака Синиор Тарногол. Он выглядел очень взбудораженным.

– Мне угрожает опасность, Макер, – выпалил он. – За мной охотится швейцарская контрразведка. Все плохо.

Макер разыграл изумление. Он подумал, что пора поделиться с Тарноголом своей идеей – инсценировать его смерть в обмен на пост президента и акции. Но Тарногол не унимался:

– Швейцарское правительство хочет помешать мне устроить переворот в банке.

– Это действительно входит в ваши планы? – спросил Макер.

Тарногол ответил с недоброй улыбкой:

– У тебя кишка тонка для президента. Даже не надейся, что я поспособствую твоему избранию и на все пойду, лишь бы утихомирить своих врагов. Я так просто не сдамся!

– Вы дьявол! – вскричал Макер.

– Ну, об этом ты знаешь уже пятнадцать лет, – цинично напомнил Тарногол.

– Чего вы от меня хотите?

– Я предлагаю тебе новую сделку. Взаимовыгодную.

– То есть?

– Мы расторгнем наше давнее соглашение. Я возвращу тебе акции, и ты станешь президентом. Но взамен ты вернешь то, что тогда получил от меня.

– В смысле? – оторопел Макер.

– Я готов дать задний ход! – прогремел Тарногол. – Ты отказываешься от того, что взял пятнадцать лет назад, и возглавляешь этот банк, будь он проклят.

– Вы хотите сказать, что… – Макер не осмелился закончить фразу.

– Я хочу сказать, что ты потеряешь Анастасию! – заорал Тарногол с сардонической ухмылкой. – Это мое условие!

– Вы не посмеете и пальцем ее тронуть! – угрожающе проговорил Макер.

– Ты потеряешь Анастасию, – повторил Тарногол. – Тебя выберут президентом, но ты останешься в одиночестве.

Часть втораяУбийствоС пятницы по воскресенье, 14–16 декабря

Глава 27<emphasis>Первые версии</emphasis>

Пятница, 29 июня 2018 года, первая половина дня,

в моем номере в “Паласе Вербье”

Мы со Скарлетт приехали из Женевы накануне вечером. Должен признаться, мне наша вылазка пришлась по душе. Прежде всего, мы существенно продвинулись в расследовании. Кроме того, рано утром я вернулся к своим записям, сравнивая их с газетными заметками, которые Скарлетт развесила у меня на стене. Что нам было известно?

Что убитый пользовался всеобщим уважением и, судя по всему, не имел врагов.

Что нынешний президент банка, назначенный уже после убийства, по словам нашего информатора, очень изменился с тех пор.

Что соседка Эвезнеров много чего знала, будучи председателем Швейцарского фонда помощи сиротам, довольно известной в Женеве благотворительной организации. Долгие годы почетным президентом Фонда был Орас Хансен, который весьма серьезно относился к своим обязанностям. Каждый год Фонд устраивал в одном из лучших отелей Женевы торжественный вечер по сбору средств. Орас Хансен приглашал туда влиятельных сотрудников банка. Там она познакомилась с Абелем Эвезнером, Синиором Тарноголом, Жан-Бенедиктом Хансеном, Макером Эвезнером и Львом Левовичем.

– Мы чувствовали, что Абель Эвезнер сердит на сына из‐за этой истории с акциями, – сказала соседка. – Да он этого и не скрывал. Мне было жаль Макера. Но когда они с женой поселились по соседству, я поняла, что он совсем не такой, как его описывал отец.

– А Лев Левович? – спросил я.

– Необыкновенный человек. Как только он входил куда‐то, все взгляды обращались на него. Абель Эвезнер в нем души не чаял. Поговаривали, что Лев на самом деле был его правой рукой.

На наше со Скарлетт счастье, соседка не прочь была посплетничать. После того корпоративного уикенда она подловила Арму, домработницу Эвезнеров, и попыталась выведать у нее подробности. Арма сказала, что опустевший дом производит ужасное впечатление. Что она все это предвидела. Она знала, что Анастасия собиралась бежать с любовником.

Стук в дверь оторвал меня от чтения. Я пошел открывать. Это была Скарлетт.

– Уже за работой, писатель? – спросила она, увидев разложенные на столе страницы.

– Я перечитывал свои заметки.

– Позавтракаете со мной?

– С удовольствием.

Мы спустились на террасу отеля и сели за столик на солнечной стороне.

– Как продвигается ваш роман? – спросила Скарлетт.

– В общем, неплохо, – ответил я. – Собираю воедино все наши находки.

– Когда вы мне дадите что‐нибудь почитать?

– Скоро, – обещал я.

Официант принес кофейник и корзинку с булочками. Она изящным жестом взяла круассан и откусила кусочек. Потом спросила:

– У вас есть какие‐нибудь зацепки?

– Относительно убийцы? Нет пока. Я дошел только до нашего разговора с соседкой Эвезнеров.

– И?..

– Мне кажется, то, что случилось у них в доме в пятницу утром, прямо перед Большим уикендом, не может быть простым совпадением. Все взаимосвязано.

Пока мы разговаривали, я намазал вареньем кусок хлеба и машинально окунул его в кофе. Меня позабавил собственный жест. Так всегда делал Бернар. Каждое утро, до работы, он завтракал в кафе “Мениль” у самого входа в издательство, заказывал тосты с вареньем и макал их в кофе.

– И как оно взаимосвязано? – спросила Скарлетт.

– Это нам и предстоит выяснить.

Доев тост и допив кофе, я встал из‐за стола.

– Уже уходите? – удивилась Скарлетт.

– Мне надо работать. Ну, знаете, над книгой, которую я начал писать по вашей милости.

Она улыбнулась:

– Писатель, раз уж я не увижу вас целый день, давайте хоть поужинаем вместе. Говорят, итальянский ресторан в “Паласе” чудо как хорош.

– Итальянский – это всегда прекрасно, я согласен.

– Увидимся вечером. Желаю вам успехов в работе!

Я поднялся в номер и, сев за стол, снова погрузился в рассказ соседки. Благодаря ей мы узнали, что случилось в пятницу, 14 декабря, в доме Эвезнеров.

Глава 28Фальстарт (1/2)

Пятница, 14 декабря, за 2 дня до убийства

Светало.

В зимнем полумраке, на фасаде большого особняка Эвезнеров горело только окно будуара. Макер, сидя в халате, корпел над своими записками.

Моя последняя миссия должна осуществиться во время Большого уикенда Эвезнер-банка в Вербье. P-30 просит меня помешать Синиору Тарноголу захватить власть в банке.

У меня почти не осталось простора для действий: либо мне удастся убедить Тарногола назначить меня президентом, либо я буду вынужден убить его. Я знаю, что, если провалю задание, P-30 повесит на меня двойное убийство, к которому я косвенно причастен.

Никогда не думал, что до этого дойдет. Но мне не пристало жаловаться на судьбу, потому что я, и только я, несу ответственность за сложившуюся ситуацию. Я действительно виноват в том, что, уступив свою долю Тарноголу, позволил ему забраться так высоко. И раз уж это моя исповедь, придется открыть еще один секрет. Я обязан рассказать вам на этих страницах, что именно Синиор Тарногол предложил в обмен на мои акции.

Так, впервые, Макер подробно изложил все, что произошло пятнадцатью годами ранее в “Паласе Вербье”.

Он закончил писать около семи утра. Уже почти рассвело. Закрыв тетрадь, хранившую отныне все его секреты, Макер решил против обыкновения не убирать ее в сейф. Вместо этого он спрятал ее на полке, за книгами. Мало ли что может случиться в эти выходные, подумал он. Пусть все узнают правду.

Он наскоро позавтракал на пустой кухне. Арма взяла отгул до понедельника. Внезапно он понял, что ему не хватает ее спокойствия и надежности. Ему нравилось, что она всегда стоит у плиты, когда он встает рано утром и поздно возвращается домой. Доброе утро, мисье, – сам себе пробормотал Макер.

Пора уже выезжать в Вербье. Он поднялся в спальню, где еще спала Анастасия, и на цыпочках прошел в ванную. Он принял душ, побрился и оделся с особой тщательностью. Чемодан Макер собрал накануне и положил в багажник.

Перед выходом он нежно поцеловал жену в щеку, стараясь не разбудить ее. Анастасия уже давно не спала, но лежала с закрытыми глазами – ей бы не хватило духу во всем ему сейчас признаться. Сегодня она собиралась оставить его навсегда.

– Прощай, солнышко. – Макер противно дунул ей в ухо. Ей стоило большого труда не пошевелиться. – Я уезжаю в Вербье и воскресенье вернусь к тебе президентом. Вот увидишь, все будет хорошо. Ты помнишь, что Армы сегодня не будет, так что прости, что бросаю тебя в одиночестве.

Солнышко, не выходя из образа спящей девы, подумало, что отсутствие Армы ей как раз на руку. Макер поцеловал ее еще раз и ушел.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Анастасия выпрыгнула из постели. Как все‐таки подло с ее стороны смываться вот так, по‐тихому. Но она не могла поступить иначе.

Анастасия вынула спрятанную в шкафу дорожную сумку. Вчера ночью, на балконе отеля, когда она спросила Льва, скоро ли они уедут, он шепнул: “Завтра утром. Встречаемся в одиннадцать у касс на вокзале Корнавен”.

Она больше ни минуты не хотела оставаться в этом доме. Еще совсем рано, ну и пусть. Она посидит где‐нибудь в кафе до одиннадцати.

Макер уже выруливал из ворот на шоссе Рют, когда на заднем сиденье возникла какая‐то фигура и оглушила его внезапным “Привет, Макер!”.

Макер, у которого чуть не случился разрыв сердца, нажал на тормоза и повернулся: это был Вагнер.

– Вы совсем спятили! – заорал Макер.

– А вам следовало бы закрывать машину, – возразил Вагнер.

– Какого черта вы здесь делаете?

– Сегодня у вас важный день. Я хочу удостовериться, что вы во всеоружии.

– За двенадцать лет работы в P-30 я не провалил ни одного задания. Не волнуйтесь.

– Рад слышать. Итак, вы готовы ликвидировать Тарногола?

– Я готов на все, чтобы мой банк ему не достался. А уж каким образом я этого добьюсь – мое дело. Раньше вы не вмешивались в мои действия. Результаты всегда были налицо.

– Да ради бога. Но потрудитесь завтра к вечеру стать президентом! В противном случае последствия будут катастрофическими, для вас в первую очередь.

– Все будет хорошо, успокойтесь. Очень жаль, что вы стараетесь меня запугать, притом что я верой и правдой служил отечеству в течение двенадцати лет.

– Я просто хочу, чтобы вы с триумфом завершили свою карьеру в P-30. Склянка с ядом у вас с собой, на всякий случай?

Вместо ответа Макер вытащил из кармана пузырек и потряс им перед носом Вагнера, который остался доволен увиденным.

– Не забывайте, что яд подействует часов через восемь – двенадцать, – сказал он, выходя из машины.

Макер тут же тронулся с места и поехал дальше по шоссе Рют. По направлению к Вербье.

В одиннадцать утра Анастасия пересекла просторный зал вокзала Корнавен с легкой дорожной сумкой в руке.

В последнюю минуту ей стало жаль покидать дом в Колоньи. Она неожиданно поддалась ностальгическим чувствам. Прошлась напоследок по всем комнатам. Эмоции переполняли ее. Она долго плакала. Она расставалась с жизнью, которую любила несмотря ни на что. Она расставалась с человеком, который всегда прекрасно к ней относился. В сущности, Макер был единственным, кто ни разу не причинил ей боли, а она собиралась предать его и разбить ему сердце. Анастасия оставила на кровати записку, всего несколько строк, сообщая, что уходит от него навсегда и просит ее не искать. Она даже подумала, не приложить ли к записке обручальное кольцо, чтобы скрепить, словно печатью, их разрыв. То самое кольцо с сапфиром, которое Макер преподнес ей, сделав предложение. Она редко его носила – сменив вскоре на другое, с огромным бриллиантом. Она долго рассматривала синий камень и вдруг почему‐то решила взять кольцо с собой. Наверное, чтобы сохранить воспоминание о жизни, которую она вот-вот оставит позади. Анастасия сунула его в карман и отправилась на вокзал. Интересно, куда Лев ее повезет. Может, поездом до Милана? Или до Венеции? Она всегда мечтала жить в Италии.

Подойдя к кассам, она сразу увидела его. И бросилась к нему в объятия:

– Лев! Я боялась, что этот день никогда не наступит!

– Анастасия… – тихо сказал он, и в его голосе послышалась озабоченность.

Она поняла, что что‐то не так. И тут же заметила, что он пришел без багажа.

– Что происходит?

– Я должен ехать в Вербье.

– На Большой уикенд? Но зачем?

– Лучше тебе не знать. Поверь мне, все будет хорошо. Отложим отъезд на два дня, не более того.

– Скажи, в чем дело, – потребовала Анастасия.

Лев вздохнул и решился:

– Дело в том, что Макер…

– Что Макер?

– Его не изберут президентом банка.

Анастасия пришла в ужас: если Макер не станет президентом и она вдобавок его бросит, он точно этого не переживет. Еще, чего доброго, наложит на себя руки.

– Я не хочу втягивать тебя в это, – продолжал Лев. – Мне позвонил Жан-Бенедикт Хансен. Судя по всему, Тарногол готов голосовать за кого угодно, кроме Макера. Мне кажется, тут что‐то личное, он как будто хочет довести его до крайности либо надавить на него, но я понятия не имею почему. Наш уикенд добром не кончится. Я боюсь, что события примут опасный оборот.

Это известие ее ошеломило.

– Я не смогу оставить его, – тихо сказала она. – Если Макера не выберут, я не смогу оставить его…

Анастасия почувствовала себя заложницей обстоятельств. Заложницей этого человека, этой жизни. По ее щеке медленно скатилась слеза. Лев вытер ее кончиком большого пальца и обнял Анастасию, пытаясь ее утешить.

– Положись на меня. Обещаю тебе, до конца уикенда все утрясется. В воскресенье мы уедем навсегда, подальше от Женевы, подальше от всего этого. В воскресенье мы будем наконец свободны! Даю слово.

Анастасия вернулась в Колоньи с тяжелым сердцем. Она уже жалела, что Арма не смогла остаться на уикенд. Ей совсем не улыбалось два дня торчать в полном одиночестве в этом огромном доме. Когда таксист высадил ее у ворот, она совсем сникла. Она с трудом себе представляла, что случится, если Макер не станет президентом. При этой мысли у нее перехватило дыхание.

Отпирая тяжелую входную дверь, она изо всех сил старалась убедить себя, что все образуется. Нет худа без добра: теперь, по крайней мере, у нее будет время спокойно собраться и вместо сумки взять нормальный чемодан. Захватить еще что‐то из одежды, а главное, дорогие ей вещи. Даже скорее два чемодана. Ну и пару-тройку книжек – не помешает.

Войдя в переднюю, Анастасия услышала какой‐то шорох в будуаре. Она машинально подумала, что там Арма, и уже было направилась туда, но тут же замерла, вспомнив, что Арма отпросилась, да и к тому же, будь Арма дома, она не стала бы запираться на ключ. Анастасия запаниковала. Она хотела убежать, но не успела – дверь будуара распахнулась, и на пороге возник человек, одетый во все черное, в перчатках и балаклаве, готовый наброситься на нее.

Глава 29Фальстарт (2/2)

15 лет назад.

Апрель, через три недели после отъезда

Анастасии к Клаусу в Брюссель

В девять утра к “Паласу Вербье” подъехал черный седан. Служащие отеля, стоя навытяжку, ждали появления именитого гостя, их постоянного клиента.

Водитель поспешил открыть дверцу, и, соблюдая привычный церемониал, из нее не торопясь вылез Синиор Тарногол.

Он был одним из самых требовательных завсегдатаев “Паласа”. А главное, Роз уверял, что Тарногол своим авторитетом может запросто уничтожить репутацию отеля. Поэтому персоналу было велено окружать его особой заботой.

Сотрудники выстроились в ряд и хором затянули:

– Здравствуйте, месье Тарногол. Добро пожаловать в “Палас Вербье”, месье Тарногол.

Не отвечая на приветствия, Тарногол равнодушно оглядел их и поднялся по ступенькам к входным дверям, где его уже поджидал сам месье Роз, весь на нервах, как, впрочем, и всегда, когда встречал Тарногола. Роз покосился на листок бумаги, где Лев записал для него фонетически одну русскую фразу.

– Мы очень рады вас видеть, – с трудом выговорил он.

Тарногол заинтригованно взглянул на него, потом ответил по‐французски, будучи явно не в духе:

– Ваш русский оставляет желать лучшего, друг мой. Не надо обезьянничать.

Роз продолжал, с трудом сохраняя самообладание:

– Ваша поездка прошла хорошо?

– Ужасно.

– Какая досада. Если желаете отдохнуть, ваш номер готов.

– Я голоден. Проводите меня в ресторан. Дальний столик. С видом на горы. И позовите мне банкетного менеджера, я хочу, чтобы меня обслуживал только он!

– Конечно, месье Тарногол, – пробормотал Роз.

Он срочно вызвал Бинара и, махнув рукой, поднял с места целый рой служащих, которые принялись хлопотать, почтительно распахнув перед ними двери.

Еще через несколько минут Тарногола усадили за его столик. Захватывающий вид на Альпы, а более всего идеально слаженные движения всеобщего кордебалета немного его умиротворили. Бинар подал ему два яйца всмятку, горку икры и рюмку “Белуги”, несмотря на ранний час.

– Спасибо, Бинар, – сказал Тарногол, в устах которого его фамилия прозвучала словно собачья кличка.

Сотрудники отеля наслаждались сценой унижения грозного Бинара, к которому этот могущественный человек относился с явным пренебрежением.

– Что‐нибудь еще? – услужливо спросил Бинар.

– Черный чай с каплей молока.

Бинар щелкнул каблуками и вскоре вернулся, неся на подносе дымящийся чайничек и китайскую фарфоровую чашку. Церемонным жестом он поднял крышку чайника и выудил оттуда ситечко.

– Вам покрепче, месье Тарногол? – спросил Бинар.

Тарногол посмотрел на него с таким видом, будто его сейчас стошнит:

– Ты завариваешь чай в металлическом шарике? – Тарногол обращался на “ты” ко всем сотрудникам, кроме Роза.

– Прошу прощения?

– Нельзя заваривать чай ни в закрытом ситечке, ни в металле!

– Я не знал, месье Тарногол. Извините.

– Как, по‐твоему, чайные листья будут источать аромат, если их так утрамбовать? К тому же металл отбивает вкус! А вода? Тут горячая вода?

– Кипяток, – пролепетал Бинар.

– Черный чай нужно заваривать при температуре 90 градусов! Учитывая, что мы находимся на высоте приблизительно 2000 метров, вода закипает при температуре…

– Градусов сто? – предположил Бинар.

Тарногол достал из кармана ручку и стал что‐то вычислять прямо на скатерти.

– Около 93 градусов. Хорошо, температура более или менее подходящая, – постановил Тарногол с удовлетворением. – Молодец, Бинар!

Бинар, похоже, вздохнул с облегчением и вытер капли пота, выступившие на лбу.

– Теперь налей чай и добавь молока.

Бинар кивнул и наполнил чашку. Потом взял кувшинчик и подлил в чай немного молока.

– От такой капли чаша не переполнится, – буркнул Тарногол, подразумевая, видимо, что молока недостаточно.

Бинар добавил еще чуть‐чуть.

– Как украл, – проворчал Тарногол. – У вас что, квоты на молоко? Может, прислать вам партию? Или я должен предъявить продовольственную карточку?

Бинар, решив, что нужно налить еще, бухнул в чашку полкувшинчика. Тарногола прорвало:

– Каплю, я сказал, а не море разливанное! Теперь тут молока больше, чем чая!

Тарногол опрокинул чашку, и ее содержимое разлилось по столу. Бинар поспешно вытер лужу.

Его коллеги, присутствовавшие в зале, хихикали исподтишка.

– Пойди найди месье Роза и скажи ему, чтобы он прислал мне того русского мальчика, – потребовал Тарногол. – Он единственный, кто умеет более или менее сносно меня обслуживать.

Под “русским мальчиком” имелся в виду Лев.

Через несколько мгновений он появился в ресторане.

Он осунулся и выглядел озабоченным. Глаза у него были грустные.

– Доброе утро, месье Тарногол, – сказал он по‐русски.

– Доброе утро, юноша.

– Чем могу служить? – спросил Лев.

– Я заказал черный чай с каплей молока.

Лев кивнул и вернулся с чайником, в котором заваривались листья в бумажном фильтре. Наполнив чашку, он добавил в нее молока. Лев действовал спокойно и уверенно, ничуть не смущаясь. Тарногол зачарованно наблюдал за ним. Он отпил глоток и остался весьма доволен. Затем сказал, по‐прежнему по‐русски:

– Знаешь, мальчик мой, вот здесь ты на своем месте, нечего хвост распускать в бальном зале.

– Мне из‐за вас досталось, меня лишили зарплаты и чуть не уволили.

– Роз абсолютно прав, – заметил Тарногол. – Всяк сверчок знай свой шесток. Что ты там забыл?

– Вам тоже нечего делать в бальном зале, – ответил Лев.

Тарногол с любопытством взглянул на наглеца, преспокойно дерзившего ему. Лев говорил на изысканном русском языке прежних времен, унаследовав его от своих предков. На языке Толстого.

– Представь себе, меня пригласил туда Абель Эвезнер. Я думаю, он не прочь заиметь меня в качестве клиента. Но я сожалею, что Бинар тебя еще и обобрал походя. Это недостойно менеджера “Паласа”.

– Откуда вы знаете?

– Все только об этом и говорят. А у меня везде есть уши. Ненавижу подлецов. Бинар – подлец, и я им займусь.

– Похоже, ему сейчас пришлось несладко, – сказал Лев.

Тарногол улыбнулся:

– Знаешь, почему ты мне нравишься? Ты тут единственный, кто дает мне отпор.

– Извините, конечно, но я о вас невысокого мнения.

Тарногол расхохотался:

– Вот пожалуйста, что я говорил. Так это из‐за меня у тебя такое поганое настроение? Ты ужасно выглядишь. Унылый, подавленный. Распустил нюни.

– Нет, вы здесь ни при чем.

– Тогда что?

– Несчастная любовь.

– А, это из‐за той девушки, с которой ты танцевал?

Лев кивнул, глядя вдаль. Прошло три недели с тех пор, как Анастасия уехала, и он места себе не находил. Он представлял, как они с Клаусом прогуливаются влюбленной парочкой по улицам Брюсселя, как целуются, занимаются любовью. Чем больнее ему было, тем больше он думал об этом, и чем больше он думал, тем сильнее растравлял себя. Ему казалось, что эта боль не пройдет никогда.

– Да ладно, – сказал Тарногол, – посмотри в зеркало: у тебя от баб наверняка отбою нет.

– Это разные вещи. Любовь есть любовь.

– Эх, мальчик мой, в твоем возрасте что девушку любить, что пиццу. Здесь откусил, там попробовал!

– Из-за вас я ее потерял.

– Сам виноват! – возразил Тарногол. – Я слышал, как ты позорил имя Романовых, выдавая себя за их родственника.

– А вы никогда не лгали, чтобы понравиться женщине?

– Я никогда не изменял себе. Скажи мне, кто ты?

– Лев.

Тарногол улыбнулся:

– Я в курсе, дурила. Я спрашиваю, кто ты есть на самом деле. Что ты делаешь вечером?

– Работаю.

– Значит, ты работаешь на меня, и я хочу с тобой поужинать.

– Прошу меня простить, но я не могу принять ваше приглашение. Другие сотрудники возмутятся, если увидят, что я тут с вами ужинаю. И месье Роз велел мне держаться поскромнее. Мои коллеги не оценили мою выходку на балу.

– Ну, тогда мы поедим в другом месте, – решил Тарногол. – Роз мне не откажет. Не то я куплю этот отель, снесу его с лица земли и построю на этом месте парковку! Мы с тобой пойдем в “Альпину”, один из лучших ресторанов в Вербье, да и в стране, на мой взгляд. Ты когда‐нибудь там бывал?

– Нет. Это мне не по карману. Тем более в данный момент.

– Ну и прекрасно, я угощаю. В восемь вечера прямо там. Роза я предупрежу.

В тот вечер, выходя из “Паласа” на встречу к Тарноголу, Лев наткнулся в лобби на отца. Тот удивился, что сын не в униформе:

– Разве ты не работаешь сегодня? Я думал, ты на дежурстве.

– Так и есть. Но у меня особое поручение – я должен поужинать с Тарноголом.

При упоминании этого имени Сол Левович вздрогнул:

– С Тарноголом? Что он от тебя хочет?

– Не знаю.

– Будь с ним поосторожнее.

– Я его не боюсь.

– Именно это меня и беспокоит.

Лев направился к выходу, но администратор сказал, что его хочет видеть месье Роз. Лев немедленно пошел к нему в кабинет. Роз стоял у окна, созерцая вечерний пейзаж. Он выглядел озабоченным.

– Вы хотели меня видеть?

– Зайди на минутку, мой мальчик.

– Я опоздаю на встречу с Тарноголом.

Месье Роз улыбнулся. Пунктуальность была одним из первых уроков, которые он преподал Льву. Точность – это вежливость королей, любил повторять он.

– Тарногол подождет пару минут, не умрет. Я не мог не отпустить тебя с ним на ужин. Тарноголу невозможно отказать. Но будь начеку. Этот человек – змея. Он обвивается вокруг тебя, как удав, и не отпускает. Пока ты не задохнешься.

– Я буду осторожен, – обещал Лев.

– Он не тот, за кого себя выдает, – сказал Роз очень серьезно. – Не доверяй ему. Что бы он тебе ни говорил, не верь.

Эти слова эхом отдавались в голове Льва, пока он шел к главной улице Вербье, где находилась “Альпина”. “Что бы он тебе ни говорил, не верь”. Интересно, на что намекал месье Роз.

Когда Лев вошел в ресторан, Тарногол уже ждал его. Он расплылся в улыбке, но Лев подумал, что она все равно не смягчила его ехидного вида: создавалась впечатление, что он затеял какую‐то гадость.

Еда оказалась на удивление хорошей, и разговор их тек непринужденно. Какую бы тему ни затрагивал Тарногол, ему не удавалось застать молодого человека врасплох. Он был поражен масштабом и глубиной его знаний. За столом Лев держался по‐королевски и вдобавок смог вслепую определить, какие вина им подавали.

– Кто тебя этому научил? – спросил ошеломленный Тарногол. – Вот уж не ожидал от…

Он запнулся. Лев закончил за него:

– От гостиничного портье?

Тарногол улыбнулся.

– Энологии меня обучил месье Роз, – объяснил Лев. – И всему прочему тоже. С тех пор как я приехал в Вербье, он преподает мне хорошие манеры и искусство сервировки.

– Юноша Левович, – сказал Тарногол, – тебе не место в обслуге.

Лев пожал плечами:

– Мне нравится в “Паласе”.

– Нравится что? Предаваться мечтам о той девушке?

– Это уникальная девушка.

– Она уникальная, потому что ты живешь взаперти в горном отеле. Уверяю тебя, в больших городах уйма якобы уникальных людей. Послушай моего совета, уезжай отсюда! Построй свою жизнь где‐нибудь в другом месте. В Вербье тебе ничего не светит.

– Мне тут хорошо. Клиенты очень меня ценят.

– Ты родился в Вербье? – спросил Тарногол.

– В Женеве.

– Ты не скучаешь по Женеве?

– Скучаю.

– И чего тебе больше всего не хватает?

– Мамы.

– Где она?

– Умерла. Когда я был маленький. У меня остались о ней только детские воспоминания. Воспоминания о вечной жизни. Ощущение, что ничего дурного не случится. И для меня это ощущение имеет вкус хлеба с шоколадом, который мама давала мне каждый день после уроков.

– Расскажи, какой это вкус.

– Вкус сливочного масла и нежности. Каждый кусочек был наполнен жизнью и счастьем.

Тарногол посмотрел на своего собеседника и вдруг признался ему неожиданно кротким голосом:

– Я как‐то испытал точно такое же ощущение. Давным-давно. Благодаря моей жене.

– Она умерла? – спросил Лев.

Тарногол кивнул:

– Я вдовец, одинокий, несчастный. Знаешь, я не всегда был таким угрюмым и едким. В свое время я буквально светился от радости. Но, потеряв жену, я погрузился в беспросветный мрак. Когда умирает родной человек, кажется, что тебе вырвали сердце и предложили жить дальше. С тех пор я блуждаю как тень. Ломаю комедию, чтобы как‐то выжить, приезжаю, зажав нос, в этот “Палас”, на всех ору, но это просто маскарад. Попытка забыть, кто я на самом деле.

Он замолчал на мгновение.

– Могу я дать тебе совет, юноша?

– Конечно.

– Уезжай, если захочешь. Живи своей жизнью! И я тебе помогу, если понадобится, можешь не сомневаться.

– С чего вдруг?

– Я свою дурную репутацию не заслуживаю. Со мной тяжело, что есть, то есть. Но я знаю, что говорю. Тебе не место в бальном зале, но и в отеле тебе не место.

На следующий день, как обычно по воскресеньям, Лев с отцом завтракали в Вербье на террасе кафе. Утро было солнечное, небо лазурное.

У Льва в голове звучал еще его вчерашний разговор с Тарноголом. Он сказал отцу, задумчиво глядя на горы:

– Я люблю Вербье. Ко мне тут хорошо относятся. Меня ценят.

– Тем лучше, – ответил Сол.

– Но иногда мне кажется, что я застрял на мертвой точке. Все тот же отель, одни и те же клиенты, один и тот же город, где я знаю каждый закоулок. Иногда мне так хочется уехать.

– Уехать? – задохнулся Сол. – Зачем уезжать? Ты только что сказал, что тебе здесь хорошо.

– Да, но пора обрезать пуповину. Если бы я перебрался в Женеву в начале года, то сейчас был бы, наверное, с Анастасией.

– Ох, сын мой, перестань мучиться из‐за этой девочки! Подумаешь, мимолетное увлечение. Ты слишком все драматизируешь! Мои гены. Лишнее доказательство того, что уроки актерского мастерства пошли тебе на пользу. Лучше расскажи об ужине с Тарноголом. Что от тебя надо этому бандиту?

– Он просто хотел поговорить. В сущности, он довольно симпатичный. Одинокий. Слегка озлоблен на жизнь.

– Он дьявол.

– У него умерла жена, – сказал Лев, чтобы пробудить в отце немного сострадания.

– Ты что, его защищаешь? – спросил Сол. – У меня тоже умерла жена, но это еще не значит, что я породнился с Вельзевулом.

– Мы говорили о маме, – признался Лев.

При упоминании Доры Сол мечтательно улыбнулся:

– Я так любил твою мать, Лев. Я до сих пор ее люблю. Смерть мешает воссоединению, но не может прервать любовь. Она со мной. Навсегда. У тебя ведь осталось ее кольцо? Которое я дал тебе после ее смерти?

– Да, конечно.

– Не потеряй его. Когда‐нибудь ты подаришь его женщине, которую полюбишь так, как я любил твою мать.

– А как понять, что любишь?

– Когда любишь, понимаешь, что нашел смысл жизни.

– Мне кажется, я испытываю это по отношению к Анастасии.

– Да ладно, Лев, не раскисай. Та еще динамистка, сбежала с первым встречным. С очередным богатеем. Богатые забирают себе все!

– Мне казалось, мы правда любим друг друга.

– Если бы правда любили, то сейчас жили бы вместе.

Лев не нашел что возразить.

В тот вечер Сол Левович работал в “Паласе” допоздна, запершись в своем кабинете. Ему не хотелось домой. Не хотелось сидеть там в одиночестве. В итоге он отправился бродить по отелю. Тревожные мысли не отпускали его. В конце концов он забрел в бар. Там было пусто. Если не считать бармена за стойкой и месье Роза, пьющего чай.

Сол поздоровался. Роз пригласил его присоединиться к нему.

– Я думал, вы давно ушли, – сказал Сол, удивившись, что застал его здесь так поздно.

– Я тоже думал, что вы ушли, – ответил Роз.

– Всему виной моя проклятая бессонница, – усмехнулся Сол. – Какой смысл идти спать, если я уверен, что не засну?

Роз сделал глоток и спросил серьезным тоном:

– Вы поговорили со Львом?

– Нет еще.

– Сол, ну право, сколько можно…

– Я не знаю, как ему сказать. Я артист и не могу выдавить из себя эти слова. Да и зачем омрачать оставшееся нам время. Какой замечательный мальчик! Я обучаю его тайнам своего ремесла, чтобы оно не кануло в Лету вместе со мной. Пусть он и не хочет быть комиком, все равно это не пропадет даром. Хотя, конечно, мне будет ужасно обидно – он такой талантливый! Из него вышел бы потрясающий актер, в отличие от меня.

Услышав это, Роз не удержался от смеха.

– Что вас так развеселило? – спросил Сол.

– Я должен вам кое в чем признаться. С тех пор как вы появились в Вербье, я учу Льва управлять отелем. Надеюсь, вы не возражаете.

– Ни в коем случае, – заверил его Сол. – Кстати, он мне рассказывал об этом.

– Нам надо позволить ему самостоятельно найти свой путь.

– Я знаю. Но родителям трудно бывает применить на деле девиз “Живи и давай жить другим”.

– Живи и давай жить другим, – кивнул Роз.

“Сыну, которого у меня никогда не было”, – подумал он.

“Моему единственному сыну”, – подумал Сол.

Они помолчали.

– Надо все ему сказать, – произнес наконец Роз. – Вы должны с ним поговорить, пока не поздно.

– Он мечтает уехать из Вербье. Я боюсь нарушить его планы.

– Сол, – настаивал месье Роз, – вам недолго осталось жить.

– Почти целый год, – уточнил Сол. – Доктор уверяет, что год я смогу продержаться. У нас есть еще немного времени.

•

Два месяца спустя

Вечерело. Конец июня в Вербье был теплым, и воздух источал аромат лета. Голубое небо медленно синело, и на полях уже застрекотали ночные насекомые.

В баре “Паласа Вербье” было пусто. Сезон еще только начинался. Внезапно на стойке зазвонил телефон, и бармен поспешил ответить в надежде получить наконец‐то заказ. Он огорчился, поняв, что это не клиент.

– Минутку, – вежливо ответил он своей собеседнице и пошел за Львом, который встречал приезжающих в холле.

– Тебя к телефону, – сказал ему бармен.

– Меня? – удивился молодой человек.

Он пошел за барменом и взял трубку, лежавшую на стойке.

– Алло?

Вместо ответа он услышал приглушенные всхлипывания.

– Алло? – повторил он. – Кто это?

Он сразу узнал голос, прошептавший:

– Приезжай и забери меня, я тебя умоляю. Приезжай.

– Анастасия?

– Лев, спаси меня. Рано или поздно он меня убьет.

– Что происходит?

– Умоляю, приезжай! У меня никого нет, кроме тебя.

– Где ты?

– В Брюсселе.

Не очень понимая, что происходит, Лев почувствовал, что дело плохо. Он быстро прикинул расстояние, отделявшее его от бельгийской столицы.

– Я могу взять машину и немедленно выехать. По идее, должен быть у тебя на рассвете.

Они договорились встретиться в шесть утра перед домом Клауса. Не позже. Задолго до того, как он проснется.

– Беги оттуда сейчас же, – велел ей Лев. – Спрячься где‐нибудь, и я тебя заберу.

– Куда я побегу? У меня ничего нет, вообще ни копейки. Я не могу снять даже самый дешевый номер!

– Я скоро, – пообещал Лев. – Не волнуйся, я скоро буду.

Он записал ее адрес в Икселе[354] и, повесив трубку, бросился в кабинет месье Роза, который сидел, склонившись над бухгалтерскими книгами. Лев в двух словах обрисовал ему ситуацию. Его подруге грозит опасность, нужна машина, чтобы съездить за ней.

– Это та девушка с бала? – спросил Роз.

– Да, месье.

– Где она?

– В Брюсселе.

– Если я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я одолжил тебе машину и дал выходной, чтобы ты среди ночи отправился в Бельгию?

– Именно так.

Директора позабавила решимость Льва. Тем не менее он постарался сказать как можно строже:

– Как ты догадываешься, в этом я не могу пойти тебе навстречу. Особенно после того, что ты отколол на балу Эвезнер-банка.

Лев потупился.

– Я, конечно, не пай-мальчик, – не сдавался он, – но мне правда не до шуток.

Месье Роз открыл центральный ящик своего стола и, вынув оттуда бланк, что‐то написал на нем.

– Я оставлю записку директору по персоналу, он обнаружит ее завтра утром, когда приедет. Я сообщаю ему, что, учитывая небольшое число клиентов, я забрал тебя на сорок восемь часов, так как ты должен оказать мне важную услугу.

Дописав, он встал, держа листок в руке. Он взял портфель и выключил свет в комнате.

– Лично я ухожу, – сказал он, – забыв ключи от машины в ящике стола. Через сорок восемь часов, то есть послезавтра вечером, моя машина вернется на свое место и ты вместе с ней, Лев. Мне не нужны ни скандалы, ни подружка в твоем номере – наши правила тебе известны.

– Спасибо, месье Роз, – пробормотал Лев, с признательностью глядя на него. – Не знаю, как вас отблагодарить…

– Хочешь меня отблагодарить – подумай о моем предложении всему научить тебя, чтобы однажды ты смог управлять этим отелем. Рано или поздно мне придется назвать преемника. Я хотел бы передать “Палас” в хорошие руки, вместо того чтобы продать его первому встречному, который превратит его в заурядную гостиницу. Я уверен, что ты сумеешь сохранить дух этих стен.

– Я подумаю, – пообещал Лев.

Перед отъездом в Брюссель Лев зашел к отцу.

– Вперед, мой храбрый сын, – с гордостью напутствовал его Сол. – Береги себя и будь осторожен.

– Не волнуйся. Я вернусь через двое суток. Не позже. Я позвоню тебе из Брюсселя.

Сол посмотрел на сына с восхищением.

– Что такое? – спросил Лев, уловив странный блеск в глазах отца.

– Ничего, мой мальчик. Я просто думаю, глядя на тебя, что с твоей внешностью, обаянием и манерами ты можешь стать великим актером. Настоящим художником, которым мне быть уже не суждено. Я научил тебя всему, что знаю, почему бы тебе не поступить в театральную труппу?

Поколебавшись, Лев заметил:

– А месье Роз говорит, что из меня выйдет прекрасный директор “Паласа” и я смогу сделать карьеру на этом поприще.

Сол нахмурился:

– Пфф, директор гостиницы! Какая глупость!

– Я хотел бы оказаться по ту сторону баррикад. На стороне хозяев, а не слуг.

– Пфф, директор! – продолжал бушевать Сол. – Мы с тобой артисты! Великая династия!

– Да уж не самая великая, папа! – рискнул возразить Лев.

– Не самая великая? – задохнулся Сол.

– Ты вообще больше не играешь, папа! Ты научил меня всему, что знал, большое спасибо. Но ты забросил свои спектакли! Ты сам перестал быть артистом!

– Бывших артистов не бывает! У нас это в крови. Да, и у тебя в крови, хочешь ты того или нет! А теперь ступай! Надеюсь, по возвращении ты передумаешь. Сначала твоя мать ушла, теперь ты от меня отворачиваешься. За какие грехи жизнь так меня наказывает? Пфф, директор! Какая нелепая затея! Главное, не строй иллюзий.

Лев рулил всю ночь и приехал в Брюссель к шести утра. Он быстро нашел адрес, указанный Анастасией. Она ждала его у дома с небольшой холщовой сумкой. Больше она ничего не взяла. Он вышел из машины, и она бросилась к нему в объятия. Вцепилась в него. Она сильно похудела.

– Что происходит?

– Пошли скорей! – взмолилась она.

– Я хочу знать, что происходит.

– Он бьет меня, Лев! Все время бьет. Клаус избивает меня по любому поводу. Я так больше не могу!

Лев посмотрел на прекрасную хрупкую женщину с печальными глазами. Нет, Клаусу это с рук не сойдет.

– Жди меня здесь! – велел он Анастасии. – Я быстро!

– Нет, Лев, не надо!

Не слушая ее, он вбежал в здание. Она догнала его на лестнице.

– Пожалуйста, не делай этого! – крикнула она. – Клаус тебя изничтожит!

Лев решительно поднимался наверх, читая фамилии жильцов, пока не нашел то, что искал: Клаус ван дер Брук. Он яростно барабанил в дверь до тех пор, пока полусонный Клаус в трусах не открыл ему, еле продрав глаза. Он даже не узнал посетителя, который с ходу двинул ему кулаком в челюсть. Клаус пролетел через прихожую и шмякнулся на пол лицом вниз. Лев подошел к нему и погрозил пальцем:

– Ты что, возбуждаешься, когда бьешь женщин? Я дам тебе один совет: если хочешь жить, держись подальше от Анастасии. Не связывайся с ней больше, сотри ее из своей памяти. В следующий раз я тебя просто убью.

В то утро, на рассвете, они наконец воссоединились. Лев повел ее завтракать в маленькое кафе в центре Брюсселя. Он смотрел, как она поедает толстые ломти хлеба с маслом и медленно возвращается к жизни.

Анастасия рассказала ему о долгих месяцах ада с Клаусом, о его припадках ревности, об издевательствах и побоях. Клаус, всегда такой милый на людях, заботливый и улыбчивый в компании, превращался в мерзкого изувера, когда они оставались одни. Он запретил ей работать, диктовал, как себя вести, и в итоге установил над ней полный контроль. “Я там сидела как пленница у распахнутой двери, – всхлипнула Анастасия. – Очень хотела сбежать, но не понимала как”.

Поначалу она пыталась поговорить с сестрой, но Ирина была слишком поглощена своей новой жизнью, замужеством, виллой. Летом они проведут две недели в роскошном отеле на Сардинии. Главное, поскорее родить. Нет времени на болтовню.

Она хотела открыться матери, когда ту пригласили провести выходные в фамильном поместье Клауса в валлонской деревне.

– Я вернусь с тобой в Женеву, мама, – сказала ей Анастасия на прогулке.

Ольга возмутилась:

– Ну ты же не бросишь Клауса!

– Мне с ним плохо! Я задыхаюсь в Брюсселе! Не о такой жизни я мечтала!

– Не о такой жизни ты мечтала? Чего тебе не хватает?

– Любви.

– Да ладно, девочка моя, Клаус очень тебя любит! За семейное счастье надо бороться. А вот так все бросить, ты что? Хочешь опозорить меня перед родителями Клауса! Алле-гоп! Kopf hoch! Постарайся за лето все наладить.

В маленькой пустой кофейне Брюсселя, выслушав откровения Анастасии, Лев подвел итоги:

– В общем, ты позвонила мне, потому что больше никто не захотел тебе помочь.

– Я позвонила тебе, потому что ты единственный, с кем я хочу жить, Лев. Мы созданы друг для друга.

Когда она произнесла эти слова, у него на мгновение загорелись глаза. Но он тут же помрачнел:

– Если бы ты действительно так думала, то не уехала бы с Клаусом, – сказал он холодно.

– Я совершила ошибку, – признала Анастасия. – Мне необходимо было уехать из дому. Мне хотелось свободы.

– Тебе в основном хотелось денег.

– Не говори так. В сущности, ты меня совсем не знаешь. Я хочу быть с тобой, и все.

– Мне нечего тебе предложить, Анастасия. Я всего лишь служащий отеля.

– Забери меня в Вербье! Мы будем счастливы.

– Не могу. Я обещал директору, что не поселю тебя в своем номере. Персоналу это запрещено.

– Пусть он наймет меня горничной!

– Счастья тебе это не прибавит.

– Прибавит! Я хочу прожить свою жизнь с тобой. С тобой я буду счастлива. Остальное не имеет значения.

Поколебавшись, Лев сказал:

– Месье Роз, директор “Паласа Вербье”, говорит, что я смогу прийти ему на смену. А ты будешь моей директрисой.

Анастасия просияла:

– О, Лев, это было бы чудесно! Я уже вижу, как мы вместе рулим этим отелем! Обещай, что так все и будет. Вот такая жизнь мне по душе. Обещай, Лев!

– Обещаю.

Они еще немного помечтали, сидя за столиком кафе. Как будут развивать новые направления в “Паласе” и наслаждаться жизнью в горах, вдали от всяких треволнений, в окружении сказочных зеленых пейзажей летом и снежных зимой.

Полагая, что судьба их решена, они покидали Брюссель, строя радужные планы на будущее. Они ехали в Женеву, но Анастасия не хотела возвращаться к матери, предпочитая на некоторое время остановиться у Эвезнеров.

– Вот увидишь, – сказала она Льву, – Макер, их сын, ужасно милый. У его родителей огромный дом, и он всегда говорил, что я могу там пожить, если понадобится.

Они предупредят Макера с дороги. Вернувшись в Вербье, Лев объявит месье Розу, что принимает его предложение и готов стать его преемником. Попросит его взять на службу Анастасию. Она поработает на всех позициях – ученицы повара, официантки, метрдотеля, консьержа, горничной, менеджера хозяйственной службы. “Все познается на практике”, – любил повторять месье Роз.

В конце дня Лев и Анастасия приехали в Коллонж-Бельрив, пригород Женевы, где жили Эвезнеры. До сих пор Лев только обслуживал это семейство в “Паласе Вербье”. Въехав в ворота их поместья на берегу Женевского озера, он поначалу оробел. Длинная аллея вековых лип вела к большому дому, стоявшему посреди парка с идеально ухоженным газоном, откуда можно было спуститься прямо к маленькому частному пляжу.

Макер радушно встретил их, и Лев тут же почувствовал симпатию к этому очаровательному молодому человеку, которому он доверил Анастасию. Сам он собирался немедленно вернуться в Вербье, но Макер удержал его.

– У тебя совершенно измученный вид, – сказал он.

– Я не спал тридцать шесть часов.

– Так не уезжай, оставайся на ночь.

Лев согласился. В тот вечер он познакомился с Абелем и Марианной, родителями Макера. Они ужинали на большой террасе перед домом.

Абель Эвезнер был с ним очень приветлив и показался Льву совсем не таким суровым, как в “Паласе”. Судя по всему, Анастасия хорошо их знала. Она рассказала, что случилось в Брюсселе. Абель пришел в бешенство, услышав, как жестоко с ней обращались.

– Я знаком с отцом Клауса, – сказал он. – Я с ним побеседую.

– Нет, прошу вас! Я хочу это поскорей забыть, оставить все в прошлом.

– Счастье еще, что Лев выручил тебя! При первой же пощечине ты должна была позвонить в полицию и сбежать от него.

– Сначала Клаус клялся, что такое больше не повторится, – объяснила Анастасия. – И все время повторял, что любит меня.

– Кто любит, не бьет, – возразил Абель.

– Моя мать меня любит, но и ей случалось меня поколачивать, – призналась Анастасия.

Марианна Эвезнер возмутилась:

– Значит, так, моя дорогая, ты можешь жить у нас, сколько захочешь. Не волнуйся ни о чем.

– Спасибо, – грустно улыбнулась Анастасия.

Абель Эвезнер, и без того впечатленный поступком Льва, который помчался на помощь Анастасии и вырвал ее из когтей Клауса, был поражен интеллектом молодого человека. Он привык к скучным разговорам с сыном, работавшим в банке без всякого энтузиазма, и к невыносимой болтовне этого идиота Жан-Бенедикта – он вечно торчал у них дома, и Абель с тревогой ожидал его неминуемого появления в совете по праву наследства. Ему часто приходилось общаться с молодыми менеджерами своего банка, но эти жополизы носом землю роют и, как известно, всегда готовы вонзить нож в спину. Лев, блестящий и раскованный, отличался от всех, с кем ему приходилось иметь дело. Он был прекрасно образован и к тому же обладал явными задатками финансиста. Абель убедился в этом, когда встал из‐за стола, чтобы сделать телефонный звонок.

– Простите, я на минутку, – сказал он. – Биржа закрывается, надо понять, что там с курсом доллара.

– Только не продавайте доллары, – осмелился заметить Лев. – Скорее всего, курс поднялся по отношению к другим валютам. Федеральный резервный банк США не выбросил на рынок новые доллары.

– Напротив, – вмешался Макер, – скорее всего, именно так они и поступили. Мы посоветовали нашим клиентам продать доллары до того, как курс упадет.

– Без сомнения, это была неплохая операция, – согласился Лев. – Но они бы заработали, сохранив долларовые инвестиции.

– Но я же сказал тебе, что курс упал, – слегка раздраженно повторил Макер. – Все наши аналитики сошлись во мнениях. А они на этом собаку съели, можешь мне поверить!

Лев пожал плечами:

– Тебе виднее. Ты же все‐таки банкир.

Вернувшись в гостиную, Абель Эвезнер посмотрел на Льва с изумлением.

– Откуда ты знал, что произойдет? – спросил он.

– Мне показалось, это логично. Некоторые клиенты отеля спрашивали, что я думаю по этому поводу. Я проанализировал экономические показатели Соединенных Штатов на момент последнего вливания ликвидности из Федеральной резервной системы: в то время макроэкономические данные были совершенно иными. Из чего я заключил, что маловероятно, что Федеральный резервный банк решит вмешаться в текущих условиях.

– Ты консультируешь клиентов “Паласа”? – удивился Абель Эвезнер.

– Да. Скажем так, они со мной советуются по поводу своих инвестиций. И часто следуют моим рекомендациям.

– Твоя фамилия Левович, да? Ты говоришь по‐русски?

– Да.

– Ну и немножко по‐английски?

– Лев бегло говорит минимум на десяти языках, – вмешалась Анастасия.

Абель Эвезнер бросил на Льва восхищенный взгляд.

– Мне в банке жизненно необходим такой человек, – сказал он.

– Спасибо, месье Эвезнер, но я не уверен, что хочу работать в банке.

Он был не прочь поговорить о Вербье и “Паласе”, рассказать об их проекте с Анастасией, но предпочел промолчать. После ужина они прошлись по парку. Казалось, тут никогда не стемнеет, несмотря на поздний час. Небо стало чернильно-синего цвета. Было тепло.

– Какое необыкновенное место, – восхитилась Анастасия. – Я никогда не видела ничего подобного. Дом, парк, частная пристань… просто рай, да и только!

– Но ведь наш рай – это Вербье, не так ли? – спросил Лев.

– Ну или Женева, кто знает. В каком‐нибудь особняке вроде этого! Ты произвел сильное впечатление на Абеля Эвезнера и мог бы сделать отличную карьеру в его банке.

Она шла впереди, не замечая разочарованного взгляда Льва. Когда они вернулись, он сказал, что останется в парке покурить. Ему хотелось побыть одному.

Он курил, стоя на террасе, и его присутствие угадывалось только по красному огоньку сигареты в темноте. Тут и появился Абель Эвезнер, неся по стакану виски в каждой руке. Один из них он протянул Льву.

– Я пью за твое здоровье, Лев, – сказал Абель, – и за знакомство, которому я очень рад.

– Спасибо, месье Эвезнер.

– Зови меня Абель.

Лев кивнул и сделал глоток виски.

– Какую профессию ты хотел бы получить, Лев? – продолжал Абель Эвезнер. – Ты же не собираешься всю жизнь таскать чужие чемоданы?

– Мне хотелось бы произвести впечатление на Анастасию, – ответил Лев.

– И что на нее производит впечатление?

– Не знаю. Деньги, я думаю. Анастасия мечтает жить в таком доме. И я готов на все, чтобы ее мечты сбылись.

Абель улыбнулся:

– Из тебя выйдет прекрасный банкир. Поверь мне, я их за свою жизнь навидался, но не помню, чтобы мне попадался такой талант, как ты. Кстати, почему бы тебе не постажироваться у нас в банке? Заодно поймешь, нравится тебе это или нет.

– Я должен спросить отца, – ответил Лев, поколебавшись.

– Я могу сам у него спросить, если хочешь.

– Лучше не надо, Абель. Отец недолюбливает банкиров. Мама сбежала от него с банкиром и разбилась на вертолете, когда они путешествовали по Италии.

– Сочувствую. Твой отец – достойный человек. Чем он занимается?

– Когда‐то был актером. Сейчас служит в “Паласе Вербье”. Он спит и видит, чтобы я пошел по его стопам. Говорит, что мы актерская династия. Никогда не видел такой бездарной династии.

Абель засмеялся:

– Поговори с отцом. Убеди его отпустить тебя в Женеву.

Глава 30Тайная тетрадь

В Колоньи, в пятницу утром, дюжина полицейских автомобилей выстроились в ряд вдоль ограды Эвезнеров.

Соседи, встревоженные завыванием сирен, выскочили на улицу и столпились у открытых ворот. Внутрь заходить они остерегались из уважения к владельцам. Они завороженно смотрели, как снуют полицейские, прочесывая сад в сопровождении двух служебных собак, и с важным видом комментировали происшествие, украсившее их день: Анастасия Эвезнер, войдя в дом, столкнулась лицом к лицу с грабителем.

– Судя по всему, она в порядке, – сказала соседка, получившая эту информацию от одной пытливой дамы, которая успела расспросить полицейского. – Грабитель увидел ее и сбежал.

– Вы только подумайте, кража со взломом средь бела дня! – возмутился кто‐то из зрителей.

– Кража со взломом средь бела дня, – доложил по телефону своей жене пенсионер из толпы, подробно повторявший ей все, что слышал (бедняжка горько сожалела, что уехала за покупками в город и пропустила такое шоу). – Но, похоже, Анастасия в порядке, грабитель сбежал, когда она пришла.

– Еще не хватало, чтобы он не сбежал, – вмешался сосед с собакой. – Тоже мне!

Крохотные снежинки, медленно кружась, оседали на волосах собравшихся зевак, самозабвенно следивших за действиями полицейских.

В гостиной Анастасия, еще не оправившись от потрясения, рассказывала лейтенанту Филиппу Сагамору из уголовной полиции Женевы, что произошло.

– Как я уже говорила вашим коллегам, я вошла через главный вход. Послышался какой‐то шорох, и вдруг из будуара – это кабинет моего мужа – появился мужчина. В маске, весь в черном. И в перчатках. Он спокойно посмотрел на меня, а когда я заорала, приставил палец к губам, велев мне замолчать. Я замолчала. Он стрелой кинулся обратно в будуар, выскочил из окна и исчез в парке.

– И что потом? – спросил лейтенант Сагамор.

– Потом я позвонила в полицию.

Сагамор подошел к застекленной двери и посмотрел в сад. Немного постоял там в задумчивости. Его размышления прервал, войдя в гостиную, эксперт криминалистической службы.

– Нашли что‐нибудь? – спросил Сагамор.

– Мы обнаружили следы на снегу, но они теряются в густой траве у каменной ограды. В этом месте стена пониже, грабитель, скорее всего, перелез через нее и ушел по шоссе Рют. Собаки взяли след, но быстро потеряли его. Он наверняка сел в машину. Но тут такое движение на дороге плюс гуляющие и соседи, которые дружно явились нам поспособствовать, – в общем, все мало-мальски годные улики тут же затоптали.

Сагамор поморщился. Он по‐прежнему не отрывал глаз от парка. Что‐то его там явно заинтриговало. Наконец он открыл застекленную дверь и вышел с видом бывалого следопыта. Он внимательно оглядел ровный снежный покров и принялся изучать следы под разбитым окном будуара. Когда он вернулся в гостиную, его коллега спросил:

– Ты что‐то заметил…

– Следы ведут прямо к окну кабинета, – сказал Сагамор.

– И что?

– Обычно грабитель сначала обходит дом, прежде чем в него залезть. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что внутри никого нет. И проникает скорее через балконную дверь, а не залезает в окно. Так ведь проще. А он, судя по следам, направился прямиком к нужному окну. То есть он знал, что там никого нет, и нацелился на определенную комнату.

– Откуда ему знать, что дома никого нет? – спросила Анастасия.

– Он долго за вами наблюдал. Видимо, стоял на дороге у ворот. Вы говорите, что ваш муж уехал рано утром?

– Да, около семи, – кивнула Анастасия, – а я ближе к восьми.

– То есть он видел, как вы оба ушли. И приступил к действию.

Сагамор вытащил из кармана блокнот и что‐то записал.

– Мадам Эвезнер, вы уехали из дому в восемь утра и вернулись в полдвенадцатого.

– Да, верно.

– Интересно, чем занимался наш грабитель больше трех часов. Тем более что, судя по всему, он не выходил из комнаты, в которой вы его застали.

– Все указывает на то, что в остальной части дома он не побывал, – подтвердил криминалист. – Нигде не рылся, ящики не открывал. А главное, не оставил никаких следов. Он был в мокрых от снега ботинках, и мы наверняка обнаружили бы лужицы на полу или грязь на коврах. А они есть только в будуаре.

– И ничего не пропало, – подтвердила Анастасия, обошедшая дом в сопровождении полицейских. – Моему мужу досталось по наследству много ценных вещей, в том числе картин. Всё на месте.

– Это подтверждает мою гипотезу, – сказал лейтенант Сагамор. – Грабителя интересовал только кабинет. Давайте туда вернемся.

Если не считать разбитого окна и открытого сейфа, в будуаре было все в порядке.

– Сейф, похоже, даже не взламывали, – заметил криминалист.

– Хочешь сказать, преступник знал код? – спросил Сагамор.

– Если он провел три часа в этой комнате, то, скорее всего, искал и нашел комбинацию цифр. Старомодный почерк, видимо, работал со стетоскопом. Тут кодовый механический замок, так что это похоже на правду.

– Какой смысл разбивать окно, чтобы потом торчать тут три часа, в надежде найти код от сейфа? – спросила Анастасия.

– Окно – чтобы побыстрее залезть, – ответил Сагамор. – Зачем тратить время и взламывать двери средь бела дня, рискуя попасться на глаза соседям, от которых, как мы успели убедиться, тут ничего не укроется. А вот оказавшись внутри, он действовал бесшумно. Разумеется, чтобы не привлекать внимания. Что было в сейфе?

– Понятия не имею, – призналась Анастасия.

– Где вы храните свои драгоценности?

– В сейфе в спальне. Этот будуар муж использует в качестве кабинета. Я думаю, он держал в своем сейфе банковские документы.

– А часы? – Сагамор пытался понять мотив преступления.

– Нет, его часы тоже лежат в спальне.

– Мадам Эвезнер, вы получали какие‐нибудь угрозы в последнее время?

– Угрозы? – Анастасия удивилась. – Нет. А что?

– У меня такое чувство, что это не простое ограбление. Позвольте мне поделиться своим опытом: знаете, почему в некоторых домах два сейфа? Один служит для украшений, другой – для секретов. Мне надо срочно поговорить с вашим мужем, мадам Эвезнер.

– Я бы сама не прочь с ним поговорить. Но я не могу дозвониться до него ни по мобильному, ни в гостиницу. Он, наверное, на совещании. Я же вам сказала, он сейчас в Вербье на корпоративном уикенде банка.

– Я читал об этом в газете. В эти выходные вашего мужа изберут президентом, да?

– Да.

Сагамор еще раз осмотрел комнату.

– Вы утверждаете, что видели мужчину, – внезапно сказал он Анастасии. – Но его лицо скрывала маска. Это могла быть женщина?

– Судя по фигуре, нет. Мне не показалось, что передо мной женщина. Кроме того… в его в глазах… было что‐то странное.

– Что значит странное? – встрепенулся Сагамор, схватив блокнот.

– На долю секунды мне почудилось, что я узнала его и он меня тоже. Наши глаза встретились, и тут меня как обожгло. Словно мы уже встречались. Я не сумею это объяснить. Что‐то промелькнуло в его взгляде. А ведь по глазам, лейтенант, все видно.

– У вас дома есть прислуга?

– Домработница. У нее сегодня выходной.

– Напишите ее имя, пожалуйста. – Сагамор протянул Анастасии блокнот.

Она написала.

– Кто‐нибудь еще? Может, садовник?

– Парком занимается садоводческая фирма. Но они посылают, как правило, одних и тех же людей.

– Мне понадобится название этой компании.

В это время в Вербье сотрудники Эвезнер-банка съезжались к “Паласу” компактными группками. На машинах, поездах, фуникулере. Все пребывали в отличном настроении, предвкушая пышное корпоративное празднество. Как обычно, многие из них, зарегистрировавшись и заселившись в номер, спешили на гостиничный шаттл, идущий к подножию горнолыжных трасс. Избранное меньшинство наслаждалось роскошью “Паласа”, нежась в джакузи или среди снегов в открытом бассейне с подогретой водой, окутанной облаками пара. Жизнь в “Паласе” била ключом. Клиентов тут буквально облизывали. Рядовые сотрудники Эвезнер-банка считали этот уикенд главным событием года. Но для Кристины, участвовавшей в нем в первый и последний раз, он приобрел совершенно иное значение. Она знала, что время играет против нее. Для начала ей надо было выяснить, в каком салоне соберется совет. Тогда она воспользуется подручными средствами. Она открыла наугад какую‐то дверь и незаметно проскользнула в закулисную часть отеля. Оказавшись на кухне, она увидела на стене служебную записку по поводу корпоратива Эве-знер-банка. Но стоило ей подойти поближе, как ей на плечо легла чья‐то тяжелая рука.

– Чем я могу вам помочь, мадемуазель?

Это был Бинар, банкетный менеджер.

В это самое время Роз угощал Льва кофе в тишине своего уютного кабинета на первом этаже.

– Так ты наконец‐то снизошел до Большого уикенда? – удивился Роз. – По-моему, ты еще никогда на него не приезжал.

– Никогда, – ответил Лев. – Слишком много неприятных воспоминаний.

– Я оставил тебе твой любимый номер, как ты и просил.

– Спасибо, месье Роз.

– Ну какой я тебе месье Роз, зови меня Эдмоном, сделай одолжение.

– Я так привык.

Лев посмотрел на висящий над камином портрет месье Роза в форме подполковника швейцарского армейского резерва.

– Я всегда восхищался вами. Больше, чем собственным отцом.

– Не надо так говорить.

Лев тепло посмотрел на сидящего перед ним пожилого человека. Месье Розу было, наверное, уже под восемьдесят, и хотя уходящее время не пощадило его физически, ум его не утратил своей живости.

– Вам не хочется на покой? – спросил Лев.

– Я так и не нашел себе преемника. “Палас” пытается купить кучка бездарных гостиничных групп. Я не отдам его в лапы какой‐нибудь международной сети. Независимость – что может быть прекрасней.

Лев улыбнулся, не сумев скрыть сожаления:

– Простите, что подвел вас пятнадцать лет назад.

– Да ладно тебе, Лев, снова-здорово! Ты правильно поступил, приняв предложение Абеля Эвезнера. Посмотри, какую невероятную карьеру ты сделал!

– Я никогда не любил банки. В глубине души я бы предпочел вернуться в “Палас” и работать вместе с вами.

– Еще не поздно, – ответил Роз с иронией в голосе.

– Увы, уже поздно.

Роз помрачнел:

– Что с тобой, Лев? У тебя какой‐то странный вид. Отец бы очень тобой гордился. Ах, если бы он мог видеть, чего ты достиг!

Лев встал и подошел к окну. Он долго смотрел, как снег ложится на ветви елей.

– Отец умер из‐за меня, – прошептал он.

– Прекрати, ты знаешь, что это неправда!

Лев, казалось, его не слышал.

– Месье Роз, – сказал он мрачно, – я собираюсь исчезнуть. Я приехал, только чтобы попрощаться с вами. Я стольким вам обязан.

– Исчезнуть? Что значит “исчезнуть”? Что ты такое говоришь?

– Возможно, вы услышите обо мне странные вещи. Но вы‐то знаете, каков я на самом деле. Вы знаете, что я не дурной человек. Вы знаете, почему я сделал то, что сделал.

На шестом этаже отеля Макер топтался перед люксом Тарногола. Он должен был обязательно с ним поговорить. Приехав в “Палас”, он бросился искать его повсюду, но безуспешно. Тарногола не было ни в лобби, ни в салонах, ни в баре. И вот уже полчаса он стоял у него под дверью, как будто это могло ускорить его появление.

Наконец в коридоре показался Тарногол, энергичным шагом ступая по толстому ковру. Макеру показалось, как и вчера, что вид у него встревоженный.

– Макер? – заметив его, удивился Тарногол.

– Синиор, мне нужно с вами поговорить.

Тарногол огляделся вокруг как загнанное животное, потом открыл дверь.

В номере было темно – уходя, он опустил жалюзи. Тарногол включил свет, открыл все шкафы и обошел комнаты, чтобы убедиться, что там никого нет.

– Учитывая создавшуюся ситуацию, я вынужден принимать меры предосторожности, – объяснил он Макеру и, указав ему на кресло, сам сел напротив него. – Мы оба знаем, что это мой последний Большой уикенд, Макер. Вопрос в том, станет ли он последним и для тебя.

– Почему и для меня? – спросил Макер, не умея скрыть свою нервозность.

– Потому что P-30 следует за мной по пятам и за тобой тоже.

Макер побледнел:

– Кто… кто рассказал вам о P-30?

– Да будет тебе, русские спецслужбы давно в курсе… За тобой наблюдают так же пристально, как и за мной. К твоему сведению, я в отличие от некоторых никогда не принимал тебя за идиота. Напротив. По сути, ты совершил всего одну ошибку. Не тех боялся. Кому горе от чужих, а нам от своих.

– Кого я боялся? О чем вы?

– С Анастасией все нормально? – насмешливо спросил Тарногол.

– С Анастасией? При чем тут моя жена? – вскричал Макер, автоматически роясь в карманах в поисках мобильника.

Сообразив, что оставил его в своем номере, он вскочил, бросился к себе и поспешно схватил телефон, лежавший на комоде у входа. Взглянув на экран, он понял, что пропустил чуть ли не десяток ее звонков. Что‐то случилось. У него подкосились ноги. Он немедленно набрал номер Анастасии.

– Макер, наконец‐то! – сказала она, мгновенно ответив на звонок.

Она стояла в прихожей с лейтенантом Сагамором.

– В чем дело, солнышко?

– К нам забрался какой‐то человек. Влез в окно будуара. Я ездила за покупками и, вернувшись, наткнулась на него.

– Ты в порядке?

– Да, он сразу сбежал. Но успел обчистить твой сейф. Полиция спрашивает, что было внутри.

Макер замолчал. Он пришел в ужас. Значит, Тарногол уже готовился обменять пост президента на Анастасию. Надо немедленно увезти ее в безопасное место.

Она повторила свой вопрос:

– Что было в сейфе? Полицейские спрашивают.

– Ну… что… в общем… документы, – заикаясь, произнес Макер в полном замешательстве. – Важные банковские документы, но я забрал их с собой. В сейфе ничего не оставалось.

Анастасия почувствовала страх в голосе мужа. Она побледнела, и лейтенант Сагамор, насторожившись, пристально посмотрел на нее. Он попросил разрешения поговорить с Макером и взял у нее телефон.

– Месье Эвезнер? Это лейтенант Сагамор из уголовной полиции.

– Из уголовной полиции? Я думал, это простое ограбление.

– А я думаю, это далеко не простое ограбление. Ваша жена чудом не пострадала. Что вы хранили в сейфе на первом этаже?

– Да ничего, только банковские бумаги, – заверил Макер полицейского. – Но я забрал их оттуда.

– Какие именно бумаги? – спросил лейтенант Сагамор.

– Ой, да пустяки, – ответил Макер безразличным тоном, – обычная писанина. Вряд ли она кого‐то могла заинтересовать. Взломщик, наверное, надеялся найти там какие‐нибудь драгоценности.

– Не могли бы вы зайти ко мне, когда вернетесь из Вербье? Мне надо задать вам несколько вопросов, это чистая формальность.

– Ну разумеется, лейтенант. И спасибо вам и вашим людям, что так быстро оказались на месте. Могу я поговорить с женой?

Лейтенант Сагамор передал телефон Анастасии, и она отошла в сторону, прежде чем ответить.

– Солнышко, ты в опасности, – сдавленным голосом прошептал Макер. – В будуаре, на второй полке за книгами, спрятана тетрадь. Возьми ее и уничтожь! Сожги в камине, от нее ничего не должно остаться. Ты меня поняла?

Слушая инструкции Макера, Анастасия широко улыбнулась для вида, поскольку лейтенант по‐прежнему не спускал с нее глаз, и самым что ни на есть безмятежным голосом ответила мужу:

– Конечно, дорогой. Ты, главное, не переживай. Все хорошо.

И она нажала на отбой.

Макер, вне себя от ярости, открыл маленький сейф в своем номере, вытащил оттуда пистолет и ринулся в номер Тарногола, благо он, выбегая, не закрыл за собой дверь. Тарногол так и сидел на диване. Макер наставил на него пистолет.

– Я убью вас, Тарногол, и на этом все закончится! – заорал он.

– Успокойся, – сказал Тарногол, который, похоже, совсем не испугался.

– Думаете, я на это не способен? – воскликнул Макер.

– Напротив, очень даже способен. Я знаю, что случилось в Мадриде.

– Какого черта…

– Опусти пистолет, Макер.

Макер подчинился, но решил не расслабляться.

– Предупреждаю вас, Синиор, если вы хоть пальцем тронете мою жену…

– При чем тут я! – раздраженно перебил его Тарногол. – Это все P-30!

– Что? Им‐то это зачем?

– Затем, что они давят на тебя, чтобы ты согласился меня убить.

Макер уставился на него, вконец запутавшись.

– Теперь ты беспокоишься о своей жене, – продолжал Тарногол, – но таковы же были правила игры, да? Я тебе президентство, ты мне – Анастасию.

– Я передумал! – сказал Макер. – Я хочу и ее, и президентство. Вот убью вас сейчас, и дело с концом.

– А вот и не убьешь, – невозмутимо возразил Тарногол.

– Это почему?

Вместо ответа Тарногол достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его Макеру, который сразу узнал его.

– Я привез вам его из Базеля в понедельник ночью, – сказал он.

– Совершенно верно. И, полагаю, тебе любопытно взглянуть, что же там внутри. Давай, посмотри.

Макер посмотрел – там была пачка снимков. Он застыл от ужаса. У него затряслись руки. Ему конец.

– Эти фотографии, – сказал Тарногол, – мое страхование жизни.

В Женеве, в прихожей дома Эвезнеров, лейтенант Сагамор допрашивал Анастасию.

– Мадам Эвезнер, я заметил у входной двери дорожную сумку. Вы собрались уезжать?

Ее сердце забилось чаще, но она не подала виду.

– Нет, эта сумка валяется тут уже несколько недель, никак руки не дойдут ее разобрать. Простите за беспорядок.

– Вы сказали мужу, что ездили за покупками, – продолжал лейтенант. – Но я не вижу тут никаких пакетов.

– Я не нашла то, что искала. Мне нужна зимняя шапка, ее я и надеялась купить сегодня утром. Но мне не попалось ничего подходящего.

– В каком магазине? – немедленно спросил лейтенант Сагамор.

Анастасия была застигнута врасплох.

– Я… Я… Я побродила по центру города. Зашла в “Бонжени” и в соседние лавки.

– Мадам Эвезнер, – сказал Сагамор с сочувствием в голосе, – мои коллеги нашли записку в вашей спальне. Я не думаю, что это имеет отношение к делу, и поэтому возвращаю ее вам.

Он протянул ей записку, которую она оставила Макеру перед уходом, сообщая, что бросает его. Анастасия скомкала листок и смущенно сунула его в карман. Почему‐то ей захотелось оправдаться.

– Я… Я собираюсь уйти от мужа…

– Это меня не касается, мадам, – перебил ее Сагамор и направился к выходу.

Вежливо попрощавшись, он добавил уже с порога:

– Странно, ваш муж даже не полюбопытствовал, все ли на месте за пределами его будуара. Обычно, узнав об ограблении, пострадавшие сразу спрашивают, что было украдено и не разгромлен ли дом. Он таких вопросов не задавал. Как будто не удивился, что грабитель заинтересовался исключительно будуаром и, прежде всего, содержимым сейфа.

Анастасия пожала плечами:

– Он просто оторопел от таких новостей. Его главным образом волновало, не пострадала ли я. Деньги не самое важное в жизни, лейтенант!

Макер так и стоял в номере Тарногола, погруженном в полумрак, не в силах отвести взгляд от фотографий. Они все были сделаны в Мадриде, на прошлой неделе, в разные дни. Его сняли на выходе из здания аэропорта, потом с Пересом на улице перед домом айтишника и, под занавес, спешащим прочь оттуда.

– Я не желаю тебе зла, Макер, – заверил его Тарногол. – Но я вынужден защищаться. Поэтому я принял меры предосторожности. Если вдруг, не дай бог, ты вздумаешь мне угрожать и со мной что‐то случится в этот уикенд, фотографии с указанием имен тех, кто на них изображен, будут переданы испанской прессе и полиции.

– Вы правда дьявол! – воскликнул Макер.

– Я хуже дьявола, потому что я существую на самом деле.

Они смотрели друг на друга, как львы, готовые к прыжку.

– Нам незачем быть врагами, – сказал наконец Тарногол. – Как ты помнишь, я получил твои акции вполне законно. Мы совершили обмен. Если ты хочешь, чтобы я их вернул, верни то, что принадлежит мне.

– Анастасия вам не принадлежит!

– Тебе тоже. Ты же знал, что она любит Льва! Она тебе все рассказала. И каким же чудом она бы ни с того ни с сего влюбилась в тебя, если бы я не вмешался?

– Выберите меня президентом и скройтесь навсегда! – предложил Макер. – Тогда все оставят вас в покое.

– Я знаю, что мои дела плохи. Если ты меня не убьешь, этим займется кто‐нибудь другой. Я знаю, что должен умереть. Или испариться. С другой стороны, я все еще могу помешать твоему назначению. Разве что…

– Что? – спросил Макер.

– Разве что ты променяешь Анастасию на пост президента. Пришло время решить, от чего отказаться.

Когда полицейские убрались из Колоньи, Анастасия бросилась в будуар. Она нашла тетрадь в том месте, которое указал ей Макер. В ней ничего не было, не считая нескольких бухгалтерских записей на первой странице. Еще там лежало какое‐то письмо. Она слишком волновалась, чтобы сразу прочесть его. Она сунула тетрадь вместе с письмом в сумку и позвонила Льву, сообщить, что происходит. Не прошло и двадцати минут, как за ней приехал черный лимузин с Альфредом за рулем. Анастасия вышла, быстро села в машину, и они тут же двинулись по шоссе Рют к центру города.

Промчавшись по набережной Генерала Гизана, Альфред пересек мост Монблан и, чтобы Анастасию никто не заметил, обогнув “Отель де Берг”, подкатил к служебному въезду, предназначенному для грузовых машин поставщиков.

– Месье попросил меня принять все меры предосторожности, – объяснил Альфред, когда они остановились в подземном паркинге. – Здесь вы будете в безопасности.

– Спасибо, Альфред. Я так испугалась, вы даже не представляете! Меня все еще колотит от ужаса.

– Мне очень жаль, что вы пережили такое потрясение.

– Знаете, меня пугает не столько само ограбление, сколько все, что с этим связано. Мой муж явно встревожился. Говорил про какие‐то банковские документы. – О тетради она предпочла умолчать. – И, несмотря на маску, мне кажется, я почти узнала грабителя.

– Может, это был кто‐то из банка? – предположил Альфред.

– Понятия не имею. Он вроде бы даже смутился. Это правда было очень странно.

Оказавшись в номере Левовича, в привычной обстановке, Анастасия вздохнула с облегчением. Она заперла дверь на два оборота, налила себе вина, чтобы взбодриться, и выпила его, любуясь грандиозным видом Женевского озера. Потом разожгла камин и взяла найденную в будуаре тетрадь. Прочтя письмо, она с удивлением обнаружила, что его подписал президент Швейцарской Конфедерации, благодаривший Макера за оказанные услуги. Какие такие услуги? Что все это значит? Анастасия решила выполнить указания мужа. Она бросила письмо в огонь и долго смотрела, как оно горит. Она хотела отправить вслед за ним и тетрадь, но вдруг заметила, что на пустых страницах проступают буквы.

Анастасия нетерпеливо поднесла тетрадь поближе к пламени, и текст тут же проявился целиком. С бьющимся сердцем она начала читать откровения Макера.

Швейцария, тихая гавань, с ее зелеными пастбищами и голубыми озерами, защищает свои банки, словно медведица – своих детенышей.

Больше ничего вам знать не нужно. Я сам, кстати, не слишком осведомлен. Порядок и стабильность – наш девиз.

Молчание и осторожность – наши дети.

Двенадцать лет назад меня завербовали в особый отдел швейцарских спецслужб. Это секретное подразделение носит название P-30, финансируется из государственной черной кассы и неподконтрольно в своих действиях Парламентской комиссии по разведке.

Ошеломленная Анастасия поняла, что все эти годы ее муж вел двойную жизнь. Она лихорадочно читала его отчеты о заданиях P-30. Макер, ее милый Макер, ее недотепа муж, оказался офицером разведки! Все это впечатлило и позабавило бы ее, если бы его история не приняла трагический оборот.

Должен признаться, что у меня на совести гибель людей.

Сам того не желая, я косвенно участвовал в уничтожении бывшего айтишника Эвезнер-банка и его жены, которые решили передать списки наших клиентов испанским налоговым органам.

[…] Я глубоко сожалею о том, что по моей вине пролилась кровь.

Я не хотел причинить им вреда. Если вы читаете эти строки, значит, дела мои совсем плохи. Умоляю вас, мой дорогой читатель, поверить мне: я никогда никому не желал смерти. Я понятия не имел о зловещих замыслах P-30. Меня воспитывали в уважении к христианским ценностям, и я надеюсь, что однажды мне удастся искупить свои грехи. Да простит меня Бог!

Анастасия в отчаянии прервала чтение. Ее била дрожь. Теперь понятно, почему президент Конфедерации выражает Макеру благодарность за оказанные родине услуги.

Она заглянула в самый конец его исповеди:

Моя последняя миссия должна осуществиться во время Большого уикенда Эвезнер-банка в Вербье. P-30 просит меня помешать Синиору Тарноголу захватить власть в банке. У меня почти не осталось простора для действий: либо мне удастся убедить Тарногола назначить меня президентом, либо я буду вынужден убить его. Я знаю, что, если провалю задание, P-30 повесит на меня двойное убийство, к которому я косвенно причастен.

Никогда не думал, что до этого дойдет. Но мне не пристало жаловаться на судьбу, потому что я, и только я, несу ответственность за сложившуюся ситуацию. Я на самом деле виноват в том, что, уступив свою долю Тарноголу, позволил ему забраться так высоко. И раз уж это моя исповедь, придется открыть еще один секрет. Я обязан рассказать вам на этих страницах, что именно Синиор Тарногол предложил в обмен на мои акции.

Анастасия зажала рот руками, пытаясь не закричать. Нет, только не это! То, что она прочла, просто не могло быть правдой! Тарногол не мог так поступить! Она чуть не разрыдалась. Она силилась вспомнить, как все было, как она рассталась со Львом пятнадцать лет назад, но память внезапно подвела ее.

Она перечитала записки Макера. Как же Тарногол это провернул? Нет, он действительно был воплощением абсолютного зла.

Она схватила мобильник и позвонила Макеру.

– Солнышко? Все хорошо?

– Макер, я… я…

Она всхлипнула. Он понял, что она прочитала тетрадь.

– Не говори ничего, – взмолился он. – Нас наверняка прослушивают.

– Что с нами будет, Макер?

– Не могу сказать. Но я сделаю это ради тебя. Из любви к тебе. А теперь пока, я не хочу, чтобы они тебя выследили.

Она разъединилась и заплакала.

Она понимала, что грядет катастрофа.

Глава 31<emphasis>Под счастливой звездой</emphasis>

В субботу, 30 июня 2018 года, в одиннадцать утра, когда я еще крепко спал у себя в номере, просидев всю ночь за письменным столом, меня разбудил настойчивый стук в дверь. Поначалу я подумал, что это горничная, и решил не вставать. Но посетитель не унимался, и я пошел открывать. Это оказалась Скарлетт.

– Все нормально? – спросила она меня тоном, в котором сквозило не столько беспокойство, сколько раздражение.

– Да, спасибо. А что?

– Вчера вечером мы собирались вместе поужинать. Но у вас явно нашлись дела поинтереснее.

– Черт, я совсем забыл! Я очень сожалею.

– Я тоже сожалею. Я как дура прождала вас целый час в ресторане.

– Ну позвонили бы мне в номер, я бы тут же спустился.

– Вы не поверите, именно так я и поступила! Но у вас было занято. Администратор сказал, что вы наверняка плохо положили трубку. Тогда я поднялась сюда и постучалась к вам. Вы не открыли. Видимо, развлекались где‐нибудь на стороне!

– Нет, уверяю вас, я весь вечер просидел тут.

– Хватит врать! – прервала меня Скарлетт. – Вы вольны проводить свое время, как вам заблагорассудится, но не держите меня за идиотку!

– Я не нарочно, честное слово. Я работал и слишком увлекся.

– До такой степени, что не услышали стука?

– Знаете, проживая какую‐то историю, я отключаюсь от всего остального. Я существую внутри романа, в его декорациях. В окружении своих персонажей.

– Ну что вы несете? – в отчаянии воскликнула она.

– Это чистая правда. Я переношусь в другой мир. Позвольте мне искупить свою вину, давайте поужинаем сегодня. Пожалуйста!

Она колебалась.

– Прошу вас! Я бы очень этого хотел.

– Хорошо, – сдалась она наконец. – Но предупреждаю, прикрыться романом можно один раз, второй не проканает.

– Даю слово.

Просидев целый день над книгой, я встретился со Скарлетт в итальянском ресторане отеля.

– Спасибо, что пришли, – сказал я.

– Вы думали, я собираюсь отплатить вам той же монетой?

– Я это заслужил.

– У меня такое впечатление, что чем дальше продвигается ваш роман, тем реже мы видимся.

– Я окунулся в него с головой.

– С вами такое часто случается?

– Каждый раз.

– По-моему, я проигрываю битву вашей книге, это весьма неприятное чувство.

– Прошу прощения.

Чтобы сменить тему, я протянул Скарлетт небольшой сверток. Я специально зашел в книжный, чтобы купить ей подарок.

– Кстати о книгах, я принес вам кое‐что почитать.

Она развернула пакет – это были “Унесенные ветром”.

– Это одна из любимых книг Бернара. Он рассказывал, что прочел ее во время войны, лет в тринадцать – четырнадцать, сидя на заднем сиденье машины, когда они с мамой и братом спасались бегством из города. Ходили слухи, что итальянская авиация бомбит гражданские колонны, и Бернар, захваченный романом, надеялся, что успеет его дочитать до того, как их убьют. Он говорил, что это великий роман.

– Что такое великий роман? – спросила Скарлетт.

– По словам Бернара, великий роман – это картина. Читатель попадает в огромный мир, поддавшись грандиозной иллюзии, сотворенной кистью автора. На картине изображен дождь – и вы чувствуете, что промокли. Морозный снежный пейзаж – вы начинаете дрожать от холода. “Знаете, что такое настоящий писатель? – спрашивал он. – Это художник. В музее великих писателей, ключ от которого хранится у всех владельцев книжных лавок, вас ждут тысячи полотен. Стоит вам туда хоть раз зайти, вы станете его завсегдатаем”.

Она улыбнулась.

– Я немного пишу о Бернаре в новой книге, – признался я.

– Как бы он отнесся к этому?

– Он был бы польщен и сконфужен одновременно. Он бы сказал: “Ну, если вам так хочется”. Как все великие люди, Бернар был очень скромен. Он не любил оказываться в центре внимания. Например, он не любил праздновать свой день рождения, девятого мая. Я, разумеется, звонил ему, несмотря ни на что. В глубине души я думаю, ему просто не нравилось, что дни рождения напоминают о возрасте. О том, что он родился в 1926 году. Когда в газетах писали о нем “старейший издатель”, он сходил с ума. Однажды он летел в Париж из Милана после банкета по случаю итальянского издания одного из моих романов, и стюард попросил его поменяться местами с какой‐то молодой женщиной. “Почему это?” – спросил Бернар. “Потому что вы сидите возле аварийного выхода, а в вашем возрасте это запрещено. Таковы правила. У вас не хватит сил открыть люк”. – “Я сильнее этой девушки”, – воспротивился Бернар. “Пересядьте, месье”, – настаивал стюард. “Давайте мы с ней померяемся силами, – потребовал тогда Бернар. – Кто победит, тот и займет это место”. Стюард, понятное дело, отказался и заставил его пересесть. Он бушевал из‐за этого целую неделю. “Нет, вы только представьте!” – повторял он. Но я совершенно не хотел ничего себе представлять. Я хотел верить, что Бернар будет жить вечно. Я хотел верить, что он непобедим.

Мы помолчали.

– Я помню его последний день рождения, в мае прошлого года. За восемь месяцев до смерти. Я позвонил ему с поздравлениями, и против обыкновения он не рассердился. Более того, как‐то даже повеселел: “Знаете, Жоэль, я тут подумал, что если полицейский проверит на улице мое удостоверение личности, он с удивлением взглянет на дату моего рождения и спросит: Как? Вы все еще здесь?”

– И что вы ему ответили? – спросила Скарлетт.

– Я рассмеялся. Я сказал, что он еще всех нас похоронит. Не для того, чтобы его успокоить, просто я действительно так считал. Несмотря на шестьдесят лет разницы между нами, несмотря на его преклонные годы, мне казалось, что он вечен. И, убедив себя, что Бернар всегда будет рядом, я постановил, что он останется моим единственным издателем.

– Что вы имеете в виду?

– Издатель – это любовь. Полюбить по‐настоящему можно только один раз. После Бернара у меня никого не будет. После успеха моего второго романа все были уверены, что я уйду из “Фаллуа” в более престижное издательство. “Что вы теперь собираетесь делать? – постоянно спрашивали меня. – Вы наверняка уже получили предложения от лучших издателей Франции”. Но они так и не поняли, что лучшим издателем Франции был Бернар.

•

Париж, май, через восемь месяцев после выхода моего второго романа.

Журналист пришел взять интервью у Бернара в издательство “Фаллуа” на улице Ла Боэси, дом 22. Бернар не особенно любил давать интервью, но иногда, по моей просьбе, соглашался сыграть в эту игру. Я сидел рядом.

Задав несколько банальных вопросов, журналист, подразумевая, что я, само собой, изменю Бернару с более крупными издателями Сен-Жермен‐де-Пре, спросил с лукавым видом:

– Как вам кажется, следующий роман Жоэля будете издавать вы?

Я побагровел от злости и еле удержался, чтобы не выгнать его пинком под зад. Бернар хитро улыбнулся:

– Если следующий роман Жоэля покажется мне слабым, я не буду его издавать.

Я никогда не забуду эти слова, очень емко выразившие суть отношений, сложившихся у нас с Бернаром за эти годы.

Он заключал со мной договор на каждую книгу отдельно, не связывая меня обязательствами на будущее.

– По одному роману на контракт, – говорил он. – Зачем вас неволить, вдруг вам расхочется со мной работать.

– А я не прошу аванса, – отвечал я. – Будете платить мне проценты с продаж. Если книга окажется успешной, тем лучше для всех нас, если провалится, утешимся тем, что хотя бы приятно время провели.

– Успех – это удовольствие от совместной работы! – с энтузиазмом повторял Бернар.

Мы часто подписывали договор в последний момент, когда очередной роман уже уходил в печать, настолько мало нас это заботило.

Бернар не просто сделал из меня известного писателя, он научил, как справляться с успехом, постоянно повторяя, в частности, что рано радоваться. Так тренер по боксу наставляет своего подопечного после удачного первого раунда: “Это пока только начало, впереди у тебя еще одиннадцать”.

Ровно через год после выхода в свет моего второго романа я получил от него мейл:

Дорогой Жоэль,

Сегодня у нас годовщина. 19 сентября 2012 года “Гарри Квеберт” поступил в книжные магазины Франции, Бельгии и Швейцарии.

Я не особенно люблю отмечать памятные даты, но эта мне, пожалуй, нравится, поскольку лишний раз доказывает, до какой степени все в жизни неслучайно, взаимосвязано и постепенно приобретает значение.

Помню, как в тот день, 19 сентября, я дошел до книжного магазина “Фонтен” посмотреть, выставили ли они ваш роман на витрину. Выставили. Конечно, я и не рассчитывал, что он везде будет красоваться на первом плане, мы ведь нарушили все существующие правила и традиции своим напором, но “Фонтен” – это наши друзья, мы их попросили, и вот они положили его на виду.

Пока я любовался им, мне вдруг пришел на ум прекрасный отрывок из Пруста с описанием смерти Бергота:

“Бергота похоронили, но всю траурную ночь его книги, выставленные по три в освещенных витринах, бодрствовали, словно ангелы с простертыми крыльями, и казались символом воскресения того, кого больше не было”[355].

Какой урок мы можем извлечь из этой истории? У вас пока вышло всего две книги, и чтобы когда‐нибудь их выставили по три в витрине книжного магазина, вам надо написать еще очень много. Надеюсь, мы посмотрим на них вместе и вспомним это прозрение Пруста. Мой дорогой Жоэль, я уверен, вы согласны со мной, что не следует слишком быстро успокаиваться и почивать на мимолетных лаврах, но все же, когда я думаю об истекшем годе, мне кажется, что у нас с вами все совсем неплохо.

Бернар

•

Я поднял глаза от экрана мобильника, в памяти которого отыскал мейл Бернара, чтобы прочесть его Скарлетт.

– Он всегда со мной.

– Что бы вы сказали ему, если бы он сидел сейчас напротив вас? – спросила Скарлетт.

– Я бы сказал: “Мне так вас не хватает, Бернар. Париж уже не тот, с тех пор как вы его покинули. Вы изменили мою жизнь. А я так и не успел вас поблагодарить”. А он бы засмеялся и ответил добродушно: “Успели, Жоэль. Не волнуйтесь”. – “Знаете, – продолжал бы я, – мне без вас что‐то расхотелось издавать свои романы”. Он бы снова засмеялся: “Но вы же писали до меня и напишете после. Да вы и так уже увязли по уши в новом романе”.

Я подумал, что трудно воздать должное выдающимся людям. Потому что непонятно даже, с чего начать. Бернар придал смысл моей жизни. Он оберегал меня. Он стал моей счастливой звездой. Но звезды рано или поздно гаснут.

Я совсем раcчувствовался, да и Скарлетт тоже, как мне показалось. Она взяла меня за руку. Наши лица сблизились через столик, губы тоже. Но тут раздался чей‐то голос:

– Мадам Лонас?

Мы обернулись. Нам улыбался невысокий человек в костюме.

– Простите, что беспокою вас, мадам, я заместитель директора этого отеля. Мне передали, что вы хотите поговорить с кем‐то из руководства, и я решил убедиться, что вы довольны своим пребыванием у нас. Что‐то не в порядке?

Скарлетт успокоила замдиректора, объяснив, что ей хотелось бы задать ему несколько вопросов о происшествии в номере 622.

– Это никакой не секрет, но, если не возражаете, – сказал он, – я предпочел бы побеседовать с вами в более уединенном месте. Давайте встретимся чуть позже.

После ужина (мы ели потрясающую пасту, Скарлетт – со свежими помидорами и базиликом, я – под сливочным соусом с шалфеем) он пригласил нас выпить. Мы сидели в уютном кабинете директора “Паласа”, обставленном старинной мебелью. У камина стояли друг напротив друга четыре кресла.

– Я знаю, вы расспрашивали консьержа о номере 622, – начал замдиректора. – Мы стараемся лишний раз не вспоминать столь трагический эпизод в истории отеля. Как я уже сказал, мы не делаем секрета из этого убийства, но, как правило, предпочитаем ложь во спасение, чтобы не напугать клиентов.

– Ну раз уж мы говорим откровенно, расскажите, что произошло, – попросила Скарлетт.

– Увы, ничем не могу вам помочь, я тогда еще здесь не работал.

– Кто был директором в то время?

– Эдмон Роз, знаменитый владелец “Паласа”. Он, собственно, построил отель и на протяжении нескольких десятилетий был тут главным человеком.

С этими словами он показал на портрет мужчины в военной форме, висевший над камином.

– Это месье Роз? – спросила Скарлетт.

– Совершенно верно. Я слышал, что он был человек неординарный, наделенный природным обаянием. Подполковник армейского резерва, он умел подчинять себе людей, но ему были свойственны и проявления необычайной нежности.

– Не знаете, как нам добраться до месье Роза? – спросил я.

– К сожалению, он давно умер.

– Нам обязательно надо поговорить с сотрудником “Паласа”, работавшим в тот уикенд, когда произошло убийство, – настаивала Скарлетт.

Замдиректора задумался, прежде чем ответить:

– Ну, персонал тут постоянно меняется. Но вот Бинар, я полагаю, сможет удовлетворить ваше любопытство. Это наш бывший банкетный менеджер, он всю жизнь прослужил в “Паласе”. Год назад Бинар вышел на пенсию, но живет по‐прежнему в Вербье. Я часто вижу его утром в кафе у почты. Вы наверняка застанете его там.

Глава 32Последний шанс

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

Настал торжественный день.

В шесть утра Кристина вышла из своего номера в “Паласе Вербье”. Толстый ковер в коридоре заглушал ее шаги. В люксах шестого этажа останавливались только важные особы из их банка. Но Кристине удалось договориться с Жан-Бенедиктом Хансеном, благодаря чему она и оказалась на “этаже боссов”, как называли его между собой коллеги. Вообще‐то она просто не оставила ему выбора.

Чтобы добраться до лифта, ей пришлось пройти весь коридор. По одну его сторону располагались двери номеров, а по другую чередовались большие окна и плотные бархатные портьеры – это был фасад отеля. Сначала шли комнаты руководителей разных отделов банка, за ними люксы Ораса Хансена, Жан-Бенедикта Хансена, Синиора Тарногола, Льва Левовича и Макера Эвезнера.

Кристина спустилась на первый этаж. Там было тихо и пусто. Казалось, отель еще спит. Большинство сотрудников банка, наслаждаясь исключительным комфортом – и тем, что семья осталась дома, – позволили себе поваляться в постели и немного отдохнуть.

Но покой, царивший в “Паласе”, был обманчив: кухню и прочие службы уже привели в состояние боевой готовности. На все про все им оставалось несколько часов. В шесть вечера гостей ожидали в бальном зале на коктейль. Потом, в семь, их попросят собраться у большой эстрады. На нее выйдут члены совета банка и официально откроют праздничный вечер, объявив имя нового президента. Затем все рассядутся за столы и подадут ужин. Бал начнется ровно в десять.

В этот ранний час банкетный менеджер Бинар ходил взад-вперед по закрытому еще бару “Паласа”. Он ужасно нервничал. Внезапно кто‐то постучался, и он вздрогнул. Это пришла Кристина. Он поспешил впустить ее.

– Я совсем не в восторге от этой ситуации, – сказал он.

Кристина закрыла за собой застекленную дверь бара.

– Если вам станет от этого легче, то я тоже.

– У меня могут быть неприятности! – запротестовал Бинар.

– У меня тоже, – отозвалась Кристина.

Она очень сильно рисковала. Что, если Бинар ее сдаст? Да, она преступила черту, но что поделать, ей необходимо было понять, что к чему. Еще в понедельник, подслушав телефонный разговор между Тарноголом и Жан-Бенедиктом Хансеном, она догадалась, что с выборами президента что‐то не так. Она подозревала, что Макер готов добиваться этого поста любой ценой. И твердо вознамерилась узнать правду.

– Вот список всех клиентов, присутствующих в “Паласе” в эти выходные, с номерами комнат.

– Кто занимался расселением? – спросила Кристина.

– Жан-Бенедикт Хансен дал нам общие инструкции.

– А Макер Эвезнер? Может, он связался с вами в последнюю минуту, попросив внести изменения в этот список?

– Да нет. А что?

Кристина, не ответив ему, продолжала:

– Значит, по‐вашему, все идет по плану?

– Разумеется. Я, кстати, говорил вчера с начальником службы безопасности. У них, судя по всему, тишь да гладь. По-моему, вы переусердствовали.

– Возможно, – согласилась Кристина.

– Постарайтесь просто приятно провести выходные, – посоветовал ей Бинар на прощание.

Выйдя из бара, Кристина направилась в ресторан “Паласа”, где уже подали завтрак. Неудивительно, что в зале еще никого не было в такую рань. Она села за столик, заказала кофе и в ожидании, пока ее обслужат, взяла газету.

В семь часов в ресторане появился Макер. Кристина отметила, что вид у него ужасный и он явно на взводе. Увидев свою секретаршу, он попытался сделать хорошую мину при плохой игре.

– Привет, Кристина! – воскликнул он, натужно улыбнувшись.

– Доброе утро. У вас все в порядке? Вы неважно выглядите.

– Честно говоря, у меня неприятности, – сказал Макер. – Все просто хреново, извините за выражение.

– Из-за президентства?

– Нет. Впрочем, да. Не скрою, я ужасно нервничаю. Я почти не спал этой ночью.

– Не беспокойтесь, я никому не сказала, что услышала в тот день в банке.

– Это недоразумение, – заверил ее Макер. – И речи не может быть о том, чтобы Лев стал президентом. Изберут меня.

– Ну и прекрасно.

Макер сел за отдельный столик. Это было очень на него не похоже, в обычное время он бы составил компанию Кристине. Происходило что‐то странное.

Шестью этажами выше Лев ходил из угла в угол в своем номере с телефоном в руке. С вечера у него не было никаких вестей от Анастасии. Она не отвечала ни на его сообщения, ни на звонки. В “Отель де Берг” он тоже ей не дозвонился. Лев заволновался. Несмотря на ранний час, он решился побеспокоить Альфреда, понимая, что придется его разбудить. Кто‐то же должен узнать, в чем дело. Вдруг что‐то случилось.

В четверть восьмого в ресторане появился Тарногол. Он сел в одиночестве за дальним столом, зарезервированным для членов совета банка. Он заказал яйца всмятку, икру, рюмку “Белуги” и черный чай с каплей молока. Макер не сводил с него глаз. До выборов оставалось меньше двенадцати часов. Он уже не владел ситуацией.

Позавтракав, Тарногол ушел. В четверть девятого показался Жан-Бенедикт, высматривая кого‐то. Увидев Макера, он бросился к нему.

– Вот ты где! – воскликнул он. – Нам надо срочно поговорить. Идем со мной.

Они вышли в холл.

– В чем дело? – спросил Макер.

Тот, не ответив, повел его в приватный салон. Там, восседая в кресле, словно на троне, их ждал Орас Хансен. Он смерил Макера надменным взглядом и объявил ему тоном Цезаря, милующего гладиатора:

– Я изберу тебя президентом. Мы все подробно обсудили с Жан-Бенедиктом и пришли к выводу, что ты и только ты должен занять этот пост.

У Макера загорелись глаза.

– Спасибо, Орас, – обрадовался он. – Благодарю за поддержку.

– Моя поддержка имеет свою цену, – сказал Орас. – Вот мои условия.

Альфред Агостинелли обошел апартаменты Левовича в “Отеле де Берг”. Анастасия пропала.

Он долго стучался, но ему никто не ответил. В конце концов он открыл дверь своим ключом. В номере было пусто. Кровать была расстелена, но ее вещи исчезли. В камине лежали кучки золы. Он разворошил ее, пошарил в дымоходе и отодрал от каменной стенки комок бумаги, вылетевший из очага до того, как сгорел полностью. Альфреду удалось разобрать отдельные буквы, написанные от руки, но сложить их в слова оказалось труднее.

Он немедленно позвонил Левовичу.

Когда раздался звонок Альфреда, Лев как раз собрался выходить. Он с тревогой выслушал рассказ своего водителя.

– Если постель расстелена, значит, она ночевала там, – заключил он. – Никаких следов борьбы?

– Нет. Все в полном порядке. Скорее всего, она сбежала. Забрала вещи. При похищении зубную щетку захватить не успеваешь.

Его рассуждения успокоили Льва.

– Опросите персонал отеля. Возможно, кто‐нибудь ее видел.

– Разумеется. Буду держать вас в курсе.

Лев нажал на отбой. Исчезновение Анастасии встревожило его. Ему хотелось все обдумать в тишине, и он решил выпить кофе в баре, где его никто не потревожит.

В приватном салоне “Паласа” Макер внимательно выслушал требования Ораса Хансена:

– Я хочу, чтобы ты назначил Жан-Бенедикта вице-президентом банка, который ты переименуешь в Эвезнер-Хансен-банк. Я также хочу, чтобы ты взял обязательство подать в отставку через пятнадцать лет, уступив место моему сыну. К тому моменту ты сделаешь прекрасную карьеру и сможешь уйти на заслуженный отдых. А у Жан-Бена будет впереди еще много времени.

Помолчав, Макер кивнул – это его вполне устраивало. Пятнадцать лет правления. После чего, в расцвете сил, он уйдет на покой. В банке все ужасно расстроятся. За несколько недель до его ухода они примутся причитать и жаловаться: “Как же мы теперь без Макера?” Пятнадцать лет у них был отличный начальник. Он расстанется с банком, купаясь в обожании подчиненных и восхищении коллег. Произнесет на прощание трогательную речь. Присутствующие не смогут сдержать слез. А на его место придет этот лопух Жан-Бенедикт и вскоре станет всеобщим посмешищем. Вот тогда он будет наконец отомщен – не бывать бычком лягушке! Все волей-неволей их начнут сравнивать и придут к заключению, что Жан-Бенедикт в роли президента – лишь слабое подобие своего великого кузена и предшественника. Макер подумал, что его отец и дед должны были бы поступить так же – уйти в апогее славы и такими остаться в памяти подчиненных, а не цепляться за свой пост, невзирая на старость и болезни.

– Я согласен, – подтвердил Макер. – Даю вам слово.

Жан-Бенедикт обнял его от избытка чувств.

– Я боялся, что ты откажешься, – признался он.

– Как я могу отказаться? Я знаю, чем тебе обязан, Жан-Бенедикт. Ты всегда хранил мне верность. Кроме того, мы родственники. Почти братья.

Сев у стойки, Лев заказал ристретто. Бар только что открылся, и, как он и надеялся, кроме него там никого не оказалось. Он с легкой ностальгией посмотрел на кресла, обитые красным бархатом, на низкие столы из черного дерева и вконец растрогался – за последние пятнадцать лет тут ничего не изменилось.

•

Пятнадцать лет назад

Ранний вечер в начале августа. Прошел ровно месяц с того дня, как Лев привез Анастасию из Брюсселя в Женеву.

Лето стояло жаркое, и все рванули в горы в поисках прохлады. “Палас” был переполнен. В Вербье приехали подышать воздухом и несколько весьма важных и капризных клиентов, вроде Синиора Тарногола. Летний сезон начинался спокойно, и месье Роз не предвидел внезапного наплыва гостей. Персонал отеля явно не справлялся.

Сол помогал им, встречая вновь прибывших. В то утро Лев стоял рядом с ним. В последнее время ему казалось, что сын чем‐то постоянно раздражен.

– Ты в порядке? – спросил он, прежде чем броситься к очередному клиенту.

– Я в порядке, папа, – лаконично ответил Лев.

– У тебя озабоченный вид.

– Я просто заработался. Мы все с ног сбились.

На самом деле Льва беспокоило другое. Когда по возвращении из Женевы месяц тому назад он рассказал отцу о предложении Абеля Эвезнера, тот вспылил:

– Женева? Пфф! У нас с этим городом связаны только плохие воспоминания.

– Почему же, – возразил Лев, – у меня очень даже хорошие. Я помню, как мама забирала меня из школы и мы гуляли по берегу озера.

– Женева отняла у нас твою мать! Женева и банкиры! А ты заявляешь, что хочешь работать в женевском банке! Предатель! Никогда бы не подумал, что получу такой удар, к тому же от собственного сына!

– Мы же не будем всю жизнь торчать в Вербье! – крикнул Лев.

– Почему бы и нет? Наша творческая жизнь теперь навсегда связана с этим местом! И не вздумай говорить, что ты не актер, ты потрясающе талантлив. Впрочем, в том‐то и проблема, что ты талантлив во всем. Поверить не могу, что ты хочешь отсюда уехать! И ты вот так прямо мне об этом заявляешь! Это все из‐за твоей подружки, как ее, Камураска?

– Анастасия, – сказал Лев.

– Пусть будет Анастасия. Пфф, какая разница! Ты всегда говорил, что счастлив здесь, но стоило тебе познакомиться с этой девицей, как – бац! – ты мчишься в Брюссель посреди ночи, а теперь намылился в Женеву. Знаешь, Лев, одной девицей больше, одной меньше…

– Она не такая, как все, папа. Я хочу на ней жениться.

Сол усмехнулся:

– Жениться! Ты и правда выдающийся комик, сын мой. И отчаянный романтик в душе. Весь в мать. Зачем связываться c первой встречной? Да ради бога, поезжай, скатертью дорожка. Можешь меня предать, выкинуть за ненадобностью, чего уж там. Ты стыдишься своего происхождения? Хочешь стать Эвезнером, как все эти пижоны, которые щеголяют тут на корпоративных уикендах?

– Всё не так, папа.

– А как? Раз уж ты собрался уехать, назови хотя бы одну уважительную причину.

– Ну послушай, банк это просто идея, не более того. Я еще ничего не решил.

– Тогда оставайся. Чего ж проще.

Лев так и поступил. Он позвонил Абелю Эвезнеру, чтобы отклонить его предложение. Но, повесив трубку, поклялся себе поскорее уехать из Вербье. Подальше от отца.

Ему пришлось отказаться и от будущей должности директора “Паласа”. Под бдительным оком отца ему не удастся управлять отелем. Лучше сбежать отсюда навсегда.

Анастасия очень огорчилась, что их план не реализуется ни в Вербье, ни в Женеве. Но Лев пообещал, что это дело времени и не позднее чем через несколько месяцев все устроится. Пока что она вернулась к матери. Благодаря Макеру она получила место секретарши в Эвезнер-банке и теперь сама зарабатывала на жизнь, откладывая деньги на их со Львом проект. Конечно, эта работа не доставляла ей радости, зато она часто виделась с Макером, чье общество ей всегда было по душе.

Анастасия и Лев созванивались каждую ночь.

– Когда уже мы будем вместе? – непременно спрашивала его Анастасия.

– Скоро.

– Когда скоро? – настаивала она.

– Я жду знака, – отвечал Лев. – Жизнь вся состоит из знаков.

В ожидании знака судьбы, который определенно запаздывал, он вернулся к своей тоскливой службе в “Паласе”.

Его размышления прервал громкий голос Сола:

– Сын мой, мне надо с тобой поговорить.

– Давай, папа, – сказал Лев устало.

– Я не просто так попросил тебя остаться здесь и не уезжать в Женеву.

– Я знаю, банкиры убили маму.

– Нет, нет, это тут ни при чем. Я, конечно, тебе все уши этим прожужжал, но ведь я актер и порой наигрываю. Нет, я должен тебе сообщить нечто важное. Мне уже давно следовало все тебе рассказать, – с серьезным видом начал Сол.

Голос у него дрогнул.

– Слушаю тебя. – Лев внезапно встревожился. – Что случилось?

Сол колебался. В эту минуту из служебной двери вышел сотрудник “Паласа” и окликнул Льва:

– Месье Роз просит тебя зайти.

– Иди, сын мой, – смирился Сол. – Не заставляй ждать месье Роза. У меня ничего срочного.

Лев кивнул и пошел к директору.

– Лев, что происходит? – спросил Роз, усадив молодого человека в кресло напротив себя. – После Брюсселя ты сам не свой.

– Прошу простить меня, месье Роз.

– Плевал я на твои извинения, я хочу знать, что тебя тревожит.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего.

Роза раздражало молчание Льва.

– Слушай, – сказал он, – я не знаю, имеет ли это какое‐то отношение к той девушке, которая вскружила тебе голову, но я хочу быть уверен, что все мои подчиненные исполняют свои обязанности. В “Паласе” полно важных клиентов, и я надеюсь, что во всем могу на тебя положиться.

– Конечно, месье Роз. Можете на меня положиться. Я вас не подведу.

– Тогда иди в бар, сейчас туда повалит народ. Все должно быть на высшем уровне.

Лев послушно пошел в бар. Первый, кого он там увидел, был сидящий в кресле Тарногол, который тут же окликнул его:

– Юноша Левович, ты как раз вовремя. Я хочу черный чай с каплей молока, и ты единственный знаешь, что я имею в виду.

Лев молча заварил ему чай.

Но на этот раз Тарногол остался недоволен.

– Невкусно, – проворчал он. – Горчит. Завари еще.

Лев заварил еще. На сей раз чай оказался слишком горячим.

– Я хочу выпить его прямо сейчас, – простонал Тарногол, – а не ждать часами, пока он остынет. Попробуй еще разок.

Лев снова налил ему чаю, добавив воды, чтобы остудить его. Но выяснилось, что теперь он слишком холодный.

– Горячий чай должен быть горячим! Ни теплым, ни холодным! Иначе я бы попросил тебя теплый чай или холодный чай! Да что с тобой такое?

И тут Лев, который и так был на взводе весь день, сорвался:

– Послушайте, если вы недовольны, сами заваривайте себе чай и не заставляйте меня терять попусту время.

Тарногол выпучил глаза. Умолкнув на мгновение от неожиданности, словно осмысляя чудовищную наглость Льва, он заорал:

– Что ты сказал? Нахальный говнюк! Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?

В баре все замерли. Лев тут же пожалел о своей выходке, но было слишком поздно.

– Позовите мне директора! – в ярости вопил Тарногол. – Кто‐нибудь, немедленно позовите директора!

Несколько минут спустя Лев стоял в кабинете месье Роза.

– Не может быть! – воскликнул он. – Что ж ты творишь?

– Позвольте мне объясниться, – рискнул Лев.

– Не нужны мне твои объяснения, – сказал Роз, явно раздосадованный ситуацией. – У тебя всегда найдется подходящее объяснение! Я же тебя предупреждал! Я же просил – веди себя хорошо!

– Я очень сожалею.

– Поздно сожалеть, Лев. Увы, мне придется тебя уволить, я не вижу другого выхода.

– Как уволить? За что? Вы же знаете, что Тарногол невыносим!

– За что? Ты не имеешь права повышать голос на клиентов! Это одно из основных правил, которым я тебя научил!

Я спас тебя, невзирая ни на что, после недоразумения на балу, но меня не поймут, если и второй проступок сойдет тебе с рук. Ты не оставил мне выбора. Нам пора расстаться. Я даже думаю, что увольнение пойдет тебе на пользу.

Потрясенный до глубины души, чувствуя, как от бешенства у него выступают слезы, Лев вышел, не произнеся больше ни слова.

Он пробежал через холл отеля к главному входу, сорвал с лацкана бейдж и швырнул его на пол. Ему хотелось исчезнуть отсюда сразу и навсегда. Когда он спустился по ступенькам “Паласа”, перед ним остановилось такси. Задняя дверца открылась, и Лев услышал свое имя. Он замер: это была Анастасия.

Лев, не веря своим глазам, бросился к ней. Она обняла его.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Лев.

– Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ожидание, – сказала Анастасия. – Поехали со мной в Женеву. Давай уже наконец будем счастливы вместе.

Он прижал ее к себе изо всех сил и поцеловал долгим поцелуем. Он чувствовал, как его сердце оживает. Он был на верху блаженства.

– Я готов, – сказал он.

В тот же день Лев перебрался из Вербье в Женеву, взяв с собой только самое необходимое.

Эдмон Роз, стоя у окна в своем кабинете, смотрел, как Лев удаляется от “Паласа” с дорожной сумкой в руках.

– Прощай, сын мой, – прошептал он со слезами на глазах.

•

Двадцать лет назад

Жизнь в Вербье била ключом. Все официальные лица и знаменитости кантона спешили на церемонию открытия элегантного отеля, который недавно возвели в городе. “Палас” еще не принимал клиентов, но все говорили, что он станет жемчужиной гостиничного бизнеса Швейцарии. Журналисты и гости не спускали глаз с Эдмона Роза, виновника торжества. Этот бизнесмен в свои неполные сорок лет сколотил с нуля огромное состояние на недвижимости.

– Месье Роз, – спросил корреспондент радио, потрясая микрофоном, – можно ли считать, что жизнь удалась, если осуществляется такой амбициозный проект?

Этот вопрос еще долго звучал в голове у Эдмона Роза. Все его предприятия и начинания оказывались успешными. В учебе он превзошел сам себя. Пройдя военную службу, он закончил ее в звании подполковника. Потом занялся бизнесом и теперь стоял во главе небольшой империи. Но он был одинок. Слишком долго он путешествовал по миру в поисках заработка, и у него так ни с кем и не возникло серьезных отношений. Теперь Роз желал только одного – создать семью. По этой причине он и выстроил “Палас”. Он хотел обосноваться в Вербье, отойти от дел и взять на себя управление отелем. Жениться, завести детей. Зажить нормальной жизнью.

•

Двадцать лет спустя Эдмон Роз стоял у окна в своем кабинете и смотрел, как удаляется и пропадает из виду фигура Льва. Ему будет ужасно его не хватать. Присутствие Льва в отеле стало для него ежедневной радостью. Но мальчику пришло время вылететь из гнезда. Потому что “Палас”, каким бы огромным он ни был, оказался слишком тесен для человека такого масштаба.

В качестве утешения Роз впервые сказал себе, что да, жизнь удалась. Ему суждено было полюбить. У него нет детей. Но у него есть Лев. Он полюбил его, и тот отвечал ему любовью.

Когда‐нибудь у Льва будут дети. И он станет им дедом. Эдмон Роз, уставившись на свое отражение в окне, улыбнулся сам себе. Все‐таки он оставит какой-никакой след на этой земле.

Глава 33Предательство

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

Пообедав, Макер вернулся в 15.00 в “Палас Вербье”. Через два часа совет директоров соберется для решающего голосования.

Он вышел из отеля около полудня, ему необходимо было проветриться и немного прийти в себя – надоело постоянно сталкиваться в салонах “Паласа” с сотрудниками банка, которые все как один угодливо обращались к нему “месье президент” и красноречиво улыбались. От всего этого у него становилось тошно на душе. В поисках тишины он догулял до “Дани”, своего любимого ресторана у подножия лыжных трасс, и пообедал там – по дороге у него разыгрался аппетит, – заказав запеченные гренки с сыром и фондю.

В холле Макера окликнул портье:

– Месье Эвезнер, я хотел сообщить вам, что приехала ваша жена.

– Моя жена?

– Да, я еще не имел удовольствия встречаться с ней. Ведь Анастасия Эвезнер – это ваша жена?

– Да, разумеется, – просияв, подтвердил Макер.

– Мадам попросила второй ключ от вашего номера, и, поскольку вы отсутствовали, я взял на себя смелость исполнить ее просьбу.

– Вы поступили правильно.

Макер поспешил наверх. Но, войдя в номер, разочарованно констатировал, что Анастасии там нет. Тем не менее она написала помадой на зеркале в ванной: “Котенок, я тут. A.”

Ее помада лежала на краю раковины. Макер схватил ее и поцеловал. Анастасия покупала ее в одной и той же парижской лавочке, и он всегда возмущался, когда, выполняя задания P-30 во французской столице, вынужден был тащиться по пробкам на другой конец города, чтобы пополнить ее запасы. На сей раз эта помада привела его в восторг. Он буквально восхищался ею. Анастасия приехала! Она приехала поддержать его! Они рука об руку пройдут через это испытание, и оно упрочит их любовь. Макера охватила невообразимая радость. Этот маленький тюбик внезапно показался ему прекрасным символом счастья и прибавил ему сил. Теперь он готов встретиться с Тарноголом и добиться поста президента, принадлежащего ему по праву. Ему так хотелось увидеть Анастасию и обнять ее. Куда она подевалась?

Она сидела в шкафу, прямо здесь, в нескольких метрах от него, наблюдая за ним через щелку, но не осмеливалась показаться ему. Сначала она колебалась, приезжать ли в Вербье. Потом, когда уже приехала, долго раздумывала, надо ли ей заходить в “Палас”. Как он отреагирует, увидев ее? Что произойдет между ними? Тщательно подготовившись к этой встрече, она вдруг разнервничалась и уже не понимала, как следует поступить. Да и вообще, что она хочет? Поддержать его, быть рядом в такой важный день? Или объявить ему ужасную новость о том, что все конечно и он вернется в пустой дом? Наверное, лучше ничего пока не говорить, чтобы не испортить ему торжественный момент. Главное, посмотреть, как он отнесется к ее появлению.

Как раз в ту минуту, когда она собиралась выйти из шкафа, раздались глухие удары по стеклу. Как будто кто‐то стучался в окно.

Макер вздрогнул и повернулся к балконной двери.

– Вагнер! – заорал он, увидев на балконе своего куратора.

Она решила не показываться. Вагнер? Это еще кто такой? Макер вышел на балкон, закрыв за собой дверь, чтобы морозный воздух не проник внутрь. Поэтому она не слышала их разговор.

– Вагнер, – повторил Макер, подходя к нему. – Боже мой, как вы сюда попали? Вы до смерти напугали меня!

– Я уже тут несколько часов мерзну, ожидая, когда вы наконец соблаговолите явиться, – пожаловался Вагнер вместо ответа. – Где вы пропадали?

– Я гулял, с вашего позволения.

– Нашли время дышать свежим воздухом! До объявления имени президента осталось всего ничего. Не могли бы вы объяснить мне, почему Тарногол еще жив?

– Не волнуйтесь, все под контролем! Орас и Жан-Бенедикт проголосуют за меня. Я уверен, что стану президентом.

– С чего это вдруг?

– Я заключил с ними сделку. В обмен на их голоса. Я переименую банк в Эвезнер-Хансен и через пятнадцать лет уступлю свою должность Жан-Бенедикту. Так что все в ажуре.

Вагнер скорчил недовольную мину:

– Не понимаю, зачем эти проволочки, было бы гораздо проще ликвидировать этого негодяя. Короче, делайте что хотите, главное – заполучить президентство. Хотя мне кажется, не очень благоразумно с вашей стороны доверять свою судьбу Хансенам, ведь если Тарноголу удастся их перевербовать…

– Если Тарногол будет валять дурака, я его убью! – воскликнул Макер, нащупав в кармане пузырек с ядом.

Вагнер посмотрел на него как на полного идиота:

– Вы ужасный дилетант, Макер! Уже слишком поздно, яд же подействует только через двенадцать часов! Я вас предупреждал. Надо было отравить его вчера вечером. Хороши вы будете, если он умрет, назначив президентом Льва.

– Черт! – выругался Макер.

– Нет, вы только на него посмотрите! Вы постоянно нарушаете мои инструкции! Если бы вы следовали нашему плану с самого начала, мы бы сейчас не оказались в таком дерьме. Бывает, что выбора нет, Макер. Уж этот урок вы могли бы усвоить за двенадцать лет службы в P-30!

– Так что же мне делать, если придется избавиться от Тарногола? – спросил Макер, внезапно растерявшись от отсутствия запасного варианта.

У Вагнера в ногах стоял бумажный пакет. Он вытащил оттуда бутылку “Белуги”.

– Это ваш последний шанс. Водка отравлена. Выпив рюмку, Тарногол умрет через пятнадцать минут. Судороги, остановка сердца – и готово. Обычно при вскрытии ничего обнаружить нельзя.

– Обычно?

– В отличие от других медленно действующих ядов наш, в принципе, можно выявить. Но маловероятно, что судмедэксперт проведет тесты на содержание данного конкретного вещества в организме. Главное, постарайтесь, чтобы никто не видел, как вы разгуливаете с этой бутылкой и вручаете ее Тарноголу прямо перед тем, как он окочурится, растянувшись на ковре. Это будет выглядеть подозрительно, если вы понимаете, о чем я.

– А вдруг начнется расследование, – запаниковал Макер, – они сделают анализы, и потом…

– Сохраняйте спокойствие, Макер. Все будет хорошо. Заставьте его выпить рюмку этой “Белуги”, и дело с концом.

– И как, по‐вашему, я его заставлю?

– По моим сведениям, совет банка проведет последнее совещание в пять часов. Они зарезервировали Альпийский салон, где уже заседали вчера вечером. Члены совета просидят там до семи и направятся оттуда прямо в бальный зал, чтобы объявить имя нового президента.

Нам известно, что около половины седьмого Тарногол закажет рюмку водки. Это его старый излюбленный ритуал – каждый день, утром и вечером, где бы он ни находился, он заказывает рюмку водки. А признает он исключительно “Белугу”.

– И что из того? Я должен лично принести ему рюмку, чтобы он выпил и немедленно сдох?

– Дайте мне закончить, Макер, и слушайте повнимательнее, черт возьми! Вы думаете, в P-30 работают любители? Заказы, сделанные из салона, не поступают в бар “Паласа”, а выполняются специальным сотрудником. Прямо рядом с Альпийским салоном, вы сами увидите, есть закуток с барной стойкой и шкафчиком из черного дерева в глубине, где стоят разные бутылки. Оттуда он и возьмет водку для Тарногола. Подмените там “Белугу”. В пакете лежат латексные перчатки, наденьте их, а то наследите. Чтобы избежать путаницы, отравленную бутылку я пометил красным крестиком на этикетке сзади. Поставьте ее в шкафчик. Вот и все, что от вас требуется.

– А если кто‐нибудь еще закажет водку?

– В салоне будут только члены совета. А ни Жан-Бенедикт Хансен, ни его отец водку точно пить не будут, потому что терпеть ее не могут.

Макер тихо возразил, уставившись в пустоту:

– Я бы предпочел все устроить сам, не прибегая к таким крайним мерам… Я не убийца…

– Вы действуете на благо своей родины. Это не убийство, а патриотический жест. Швейцария вас не забудет. А теперь идите, подмените скорее бутылку в баре на втором этаже. У вас больше нет права на ошибку, надеюсь, вы это понимаете.

По-прежнему сидя в шкафу, она услышала, как открылась балконная дверь. Через щелку ей было видно, как Макер и его собеседник – наверняка тот самый Вагнер – прошли через комнату к выходу. Макер нес в руке бумажный пакет. С порога до нее донеслись слова Вагнера:

– Ваше отвращение к убийству делает вам честь, Макер. Но пора уже устранить Тарногола. Убейте его, прежде чем он испортит вам выходные и разрушит жизнь!

Дверь за ними захлопнулась. Они ушли. Она похолодела от ужаса.

Вагнер проводил Макера до лифта.

– Удачи, Макер! – сказал он, когда открылись дверцы. – Возможно, мы видимся в последний раз. Выполните свою миссию. Мне тут лучше не задерживаться. Как только вас изберут президентом, все остальное исчезнет навсегда. P-30, ваши задания, всё. Поэтому прощайте. Благодарю вас за двенадцать лет образцовой службы.

Макер на мгновение засомневался, не рассказать ли Вагнеру о фотографиях, которые оказались в распоряжении Тарногола. Но тут же отмел эту идею – зачем подливать масла в огонь. Вагнер скрылся за служебной дверью, а Макер спустился на второй этаж и пошел в сторону приватных салонов. Рядом с Альпийским салоном он действительно обнаружил нишу, которую ему подробно описал Вагнер, со стойкой и эбеновым шкафчиком с бутылками.

Убедившись, что вокруг никого нет, он надел перчатки и поставил “Белугу” с крестиком среди других крепких напитков, а стоявшую там водку той же марки поспешил вылить в ближайшей туалетной комнате. Мысль, что он оставил яд в общедоступном месте, не давала ему покоя, и, решив на всякий случай присматривать за баром, он уселся в стоящее неподалеку кресло. Это оказался идеальный наблюдательный пост: он держал в поле зрения шкафчик с бутылками и дверь Альпийского салона, где через полтора часа совет банка соберется на заключительное совещание. Теперь оставалось только ждать. Если за него проголосуют, он ликвидирует отравленную водку до того, как официант успеет налить рюмку Тарноголу. Ну а если, не дай бог, Хансены не сдержат слово, он пустит все на самотек. Тарногол погибнет от яда. Он умрет почти сразу, в страшных судорогах. Хансены поймут намек. Тут Макер сообразил, что у него не будет никакой возможности узнать результаты голосования до того, как их объявят всему банку. Тарногола лучше обезвредить прямо в салоне. Значит, ему нужен сообщник. Он схватил мобильник и позвонил Жан-Бенедикту, который сидел в своем номере четырьмя этажами выше. Макер сказал, что ждет его у дверей Альпийского салона, и Жан-Бенедикт тут же спустился.

– Все нормально? – с тревогой спросил он.

– Все нормально. Но мне понадобится твоя помощь.

– Конечно. Что от меня требуется?

– Как только ты поймешь, что они одобрили мою кандидатуру, сообщи мне эсэмэской.

– Мобильные телефоны запрещены на заседаниях совета, – возразил Жан-Бенедикт. – Такие правила.

– Ну так выйди из зала под каким‐нибудь предлогом. Я останусь тут.

– Зачем сообщать? Ты будешь президентом, вот, считай, что я тебе сообщил.

– Сделай, как я прошу! – не сдавался Макер. – И не задавай мне вопросов. Просто сделай. Это очень важно.

Глава 34Голосование

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

В 16.30, вернувшись с прогулки, Лев поднялся на шестой этаж “Паласа”. Он шел по просторному коридору к своему номеру, как вдруг из‐под плотных портьер высунулась чья‐то рука и схватила его за плечо.

Он резко обернулся.

– Анастасия? – воскликнул он. – Но…

Она поцеловала его и прижалась к нему.

– Куда ты подевалась? Я чуть не умер от беспокойства! Что ты делаешь в Вербье?

– Мне пришлось приехать к Макеру. Он в большой опасности…

Лев приложил палец к ее губам, чтобы она не сболтнула лишнего, и поскорей повел ее к себе, пока их не заметили.

– Макер вот-вот совершит ужасную глупость, – сказала Анастасия, когда Лев запер за ними дверь.

– Какого рода глупость?

– Я думаю, он хочет убить Тарногола.

– Что?

– Лев, дело плохо. Макер шпионил на швейцарское правительство.

– Ты шутишь? – рассмеялся Лев.

– Увы. Он был задействован в каких‐то операциях для защиты интересов швейцарского финансового центра. Судя по всему, он косвенно причастен к убийству бывшего айтишника Эвезнер-банка и его жены, которые хотели сдать имена испанских клиентов в их налоговые органы.

– В камине моего номера Альфред нашел обрывки какой‐то тетради, но там ничего нельзя разобрать.

– Это исповедь Макера. Я ее сожгла, чтобы подстраховать его. Ох, Лев, если бы ты только знал…

Она не смогла закончить фразу, ей было слишком тяжело это произносить. Лев, понимая, что она вот-вот сорвется, обнял ее.

– Мне обязательно нужно поговорить с Макером, – сказала Анастасия, всхлипнув. – Я видела его из своего укрытия, но он был не один.

– Лучше не общайся с ним, – посоветовал Лев.

– Почему?

– Потому что я боюсь, что ты передумаешь и останешься при нем. Боюсь потерять тебя, как пятнадцать лет назад.

– Нет, Лев. Мне нужен только ты. Но я не хочу, чтобы с Макером случилось несчастье. Я не желаю ему зла!

Лев, посерьезнев, взглянул на нее:

– Я сам всем займусь, обещаю тебе! Макер станет президентом. У него все будет хорошо. Доверься мне. Главное, ни при каких обстоятельствах не выходи из моего номера!

В пять с чем‐то в Альпийском салоне началось заседание совета.

После смерти Абеля Эвезнера председательствовал на правах старшего Орас Хансен. Он предпочел обойтись без долгих разговоров.

– Мы уже почти год обсуждаем кандидатов. Я считаю, что все давно сказано, у нас было достаточно времени, чтобы сделать свой выбор. Так что давайте перейдем непосредственно к голосованию. Я голосую за Макера Эвезнера.

Тарногол попытался скрыть свое удивление.

– Я тоже за Макера Эвезнера, – поддержал его Жан-Бенедикт.

– Два голоса за Макера, – поспешно заключил Орас, которому не терпелось покончить с этим. – Решение принято.

Но Тарногол, достав из кожаного портфеля свой ноутбук, остановил их:

– Я хочу поделиться с вами важной информацией. Час назад я получил по мейлу анонимное письмо.

18.15. Макер, изнывая от нетерпения, ждал в коридоре напротив Альпийского салона, когда его кузен подаст заветный знак. Через стенку до него доносились отголоски оживленной дискуссии, но слов было не разобрать. Внезапно дверь открылась, и появился Жан-Бенедикт. Вид у него был подавленный.

– Ну? – спросил Макер.

– Ну, ты проиграл! – выдохнул Жан-Бенедикт. – Победил Левович.

– Что?!

– Я ничего не смог поделать. Голосование состоялось. Все кончено. Левович избран президентом банка.

Глава 35Светлая полоса

15 лет назад

В начале сентября Женева медленно окрашивалась в осенние цвета.

Ольга фон Лахт с высоко поднятой головой, в шляпе и приличествующем случаю наряде, вошла вместе с Анастасией в отель “Бо-Риваж” на набережной Монблан.

Каждое воскресенье они пили чай в этом роскошном отеле на берегу Женевского озера. Каждое воскресенье они садились в одни и те же кресла, и каждое воскресенье Ольга неизменно заказывала самовар с черным чаем и ломтик морковного торта на двоих. Она просила samovar для пущего шика. Анастасия отбывала чайную повинность одна – Ирину освободили от семейных обязательств, когда она вышла замуж за управляющего активами Эвезнер-банка. Теперь Ольга требовала, чтобы старшая дочь посвятила себя деторождению. “Забеременей поскорее!” – велела она.

Ольга очень расстроилась, что Анастасия порвала с Клаусом. Она не знала всех подробностей этой истории, поскольку Клаус предпочел не распространяться о том, что его избили в его собственной квартире. Они расстались официально. Ольга позвонила родителям Клауса с извинениями: “Ваш Клаус просто сокровище, и я весьма сожалею о поведении моей дочери”. Мать Клауса была настроена более философски: “Они слишком молоды, а в молодости часто ничего не получается. Хорошо, что они осознали это сейчас и избежали несчастливого брака”. Ольга не согласилась, но поостереглась возражать ей вслух.

В это воскресенье в чайном салоне “Бо-Риважа” Ольга заявила дочери:

– У тебя была возможность сыграть феерическую свадьбу, а ты закапризничала.

– Мне без него лучше, – сказала Анастасия.

Ольга передразнила ее визгливым, идиотским голосом:

– “Мне без него лучше”! Посмотри, какая молодец твоя сестра! Бери с нее пример!

– Она вышла за лысого толстяка, – отважилась Анастасия.

– Попридержи язык, доченька! Он лысый, зато богатый! И теперь она живет на вилле с бассейном! А ты вернулась на круги своя. На должность секретарши, надо же! Секретарша! Завидная партия!

– Я, по крайней мере, зарабатываю себе на жизнь, – возразила Анастасия. – А это начало независимости.

– Говенная у тебя независимость! Дочь моя, пока я жива, ты съедешь от меня, только если выйдешь замуж, и притом удачно. И точка! Хватит препираться по пустякам.

Анастасия опустила голову, а Ольга проверила, хорошо ли заварился чай. Вдруг она услышала, как служащий отеля обратился к клиенту, севшему за столик позади них:

– Граф Романов, прошу вас.

Ольга, выпучив глаза, потихоньку обернулась: он! Ну и ну! Какое дивное стечение обстоятельств! Она наклонилась к дочери и, на всякий случай понизив голос, сказала ей на ухо:

– Сзади нас граф Романов!

– Кто? – переспросила Анастасия, делая вид, что не понимает, о ком речь.

– Ну Лев, граф Романов! Русский красавец, помнишь, мы познакомились на Большом уикенде Эвезнер-банка в Вербье!

– Ах, он! – Анастасия изобразила полное безразличие.

Ольга встала и, схватив дочь за руку, потянула за собой.

– Граф Романов! – воскликнула она. – Какой приятный сюрприз!

– Вот это встреча, дражайшая мадам фон Лахт! – вскричал в ответ Лев, почтительно поклонившись ей.

– Вы помните мою дочь Анастасию?

– Разве можно забыть такое изумительное лицо? – сказал Лев, чмокнув ей руку.

Анастасия вздрогнула. Она хотела обнять его и поцеловать в губы. Но сдержалась, чтобы мать не поняла, что они заодно.

– Какими судьбами, дорогой граф? – спросила Ольга.

– Представьте себе, я в конце концов поддался на уговоры моего друга Абеля Эвезнера. Он прямо пристал с ножом к горлу, и я согласился работать у него в банке. Конечно, мой тяжкий труд рантье был мне больше по душе, – добавил Лев с усмешкой, – но что вы хотите, я не в состоянии отказать другу. Кроме того, мне наконец будет чем заняться, ведь, как известно, безделье – мать всех пороков.

– Верность в дружбе – одна из самых похвальных добродетелей, – восхитилась Ольга.

– Так что теперь я в Женеве, по крайней мере на некоторое время.

– Где вы остановились?

– Я снял люкс в “Отеле де Берг”. Мне так удобнее.

– Это самый красивый отель в Женеве! – Ольга была в восторге.

– Да, это действительно очень практично. Но я люблю заходить иногда на чай в “Бо-Риваж”… Императрица Сисси, сами понимаете!

– О да! – всхлипнула Ольга, почуяв родственную душу. – Редко встретишь молодого человека с таким изысканным чувством стиля! Если вам нужен экскурсовод по Женеве, пожалуйста, обращайтесь к Анастасии. Она будет рада показать вам город. Можете прямо сейчас назначить встречу.

– Мне бы не хотелось злоупотреблять любезностью вашей чудесной дочери, – сказал Лев.

– Что вы, что вы, злоупотребляйте, заклинаю вас!

– Понимаете, так получилось, что сегодня вечером я зван на ужин к британскому послу, и у меня нет спутницы…

– Анастасия совершенно свободна! – в приказном тоне сообщила Ольга.

– Боюсь, ей будет ужасно скучно, – предупредил Лев.

– В котором часу она должна быть готова?

В теплую сентябрьскую ночь, на острове Руссо, там, где Рона вытекает из Женевского озера, Лев и Анастасия громко хохотали, лежа в объятиях друг у друга на одеяле для пикника.

– Ужин с британским послом, не могу поверить, что она купилась! – веселился Лев.

Они смотрели на возвышавшийся перед ними роскошный фасад “Отеля де Берг”.

– Мама велела не упрямиться, если ты пригласишь меня на ночь в свой люкс. “Такой красавец, и к тому же богатый, тут не о чем даже думать”.

– Можешь провести ночь в моей квартирке на улице О-Вив.

– С удовольствием.

– Когда‐нибудь я предложу тебе жилье получше, – обещал он. – У тебя будет жизнь, о которой ты всегда мечтала.

Она страстно поцеловала его, чтобы он умолк.

– Мне плевать на люкс в “Берге”, дурачок. Я всегда мечтала о ком‐то вроде тебя. Остальное не имеет значения. Кстати, почему в отеле? Звучит как‐то бесприютно и неприкаянно.

– А где ты хочешь жить? – спросил Лев.

– Не знаю, но уж точно не в отеле.

– Ну все‐таки должно же быть место, где ты мечтала бы поселиться.

– В Колоньи есть один дом, – призналась она, – на шоссе Байрона, откуда вроде бы открывается потрясающий вид на Женеву. Я прохожу мимо него по дороге к Эвезнерам. Если смотреть от ворот, дом едва заметен вдалеке, но я представляю себе, что живу там и по утрам пью кофе на террасе, над самым озером.

– Давай поедем посмотрим на этот дом прямо сейчас, – предложил Лев.

– Что? Прямо сейчас? Но уже почти десять.

– Пошли. Помечтать никогда не поздно.

Они взяли такси и поехали в Колоньи. Дом стоял на вершине холма, рядом с парком Байрона, куда Лев и отвел Анастасию. Они сидели на скамейке и любовались захватывающим дух пейзажем.

– Вообрази, что мы сидим на террасе нашего особняка и этот вид принадлежит нам.

– А он и так принадлежит нам, – улыбнулась Анастасия, – даже без особняка.

Лев крепко обнял ее. Они восхищенно смотрели на мерцающее озеро и огни города, очертания которого угадывались в темноте.

– Однажды я подарю тебе этот дом, – пообещал Лев. – Когда‐нибудь я смогу положить к твоим ногам самые прекрасные сокровища. Эвезнер-старший очень доволен мной и собирается повысить меня в должности до Нового года, с рождественским бонусом в придачу. Он сказал, что, если так и дальше пойдет, я скоро начну отлично зарабатывать.

– Меня не волнуют деньги, Лев, сколько раз повторять. Тебе хорошо в этом банке?

– Ну да. Почему ты спрашиваешь?

– Я была готова наняться горничной в “Палас Вербье”, чтобы быть рядом с тобой. Никогда не забывай об этом.

В Эвезнер-банке Льва определили в кабинет к Макеру и Жан-Бенедикту. В угол поставили еще один стол, чтобы выделить ему рабочее место. Оба кузена-наследника, будущие члены совета директоров, благосклонно смотрели из‐за своих прекрасных столов черного дерева на новичка, снисходительно именуя его стажером. По просьбе Абеля Эвезнера они должны были посвятить его во все тайны ремесла.

Анастасия работала в секретариате юридического отдела, этажом ниже. Она часто заходила к ним в перерыве выпить кофе, иногда они вместе шли обедать. В коридорах сотрудники банка оглядывались на нее. Анастасия вскружила всем головы своим умом и красотой, обоим кузенам в том числе. Чтобы особо не выделяться, она попросила Льва держать их роман в секрете. Он поначалу не мог понять, зачем им вообще скрываться.

– В любви нет ничего плохого, – говорил он.

– Дело не в нас, а в них, – отвечала Анастасия. – Думаю, нам лучше подстраховаться.

– Подстраховаться? А кто нам угрожает?

– Твои коллеги! Ты что, не понимаешь, тебе тут все завидуют.

– Да кто может завидовать обычному стажеру?

Когда он это говорил, она кидалась к нему в порыве неистовой любви. Она обхватывала его лицо руками и шептала, глядя ему прямо в глаза:

– Лев Левович, ты единственный, кто не видит то, что очевидно всем.

Анастасия поражалась, как Лев, сам того не желая, неуклонно поднимается по служебной лестнице. Всего за несколько недель он стал звездой.

Изначально предполагалось, что он будет сопровождать более опытных коллег на деловые встречи в качестве простого наблюдателя, постигая все тонкости банковского искусства, но вышло так, что язык и культуру собеседников, как правило иностранцев, он понимал гораздо лучше, чем кто бы то ни было. Более того, в “Паласе” он приобрел непринужденность в общении с самыми состоятельными клиентами, чьи невообразимые требования и экстравагантность уже не могли застать его врасплох. Вскоре Лев уже сам вел переговоры. Рабочие беседы плавно перетекали в дискуссии на темы политики и культуры, а то и в философские рассуждения, к безграничному удивлению очередного банкира, которого он сопровождал.

Теперь в кулуарах банка только о нем и говорили. Его коллеги, директора и клиенты единодушно заключили, что этот молодой человек – настоящий кладезь талантов.

Разумеется, хор славословий оказался нестройным. Некоторых задело за живое появление этого выскочки, тем более что Лев, как поговаривали, до сих пор подвизался в каком‐то горном отеле и банковского опыта за плечами не имел. Наконец эти пересуды дошли до совета банка. Вице-президентом был тогда Абель Эвезнер, пост президента занимал его отец, Огюст. Человек уже очень пожилой, он с трудом передвигался, но ясностью его ума и неколебимой приверженностью традициям можно было только восхищаться. Сохранив за собой титул и ореол президента, в банке он появлялся только по средам, на еженедельных заседаниях совета, переложив повседневное управление на Абеля.

– До меня доходят странные слухи, – сказал Огюст Эвезнер своему сыну Абелю на очередном заседании, которое выдалось на редкость бурным. – Все вокруг твердят о некоем неопытном юноше. Оказывается, какой‐то альпийский дурачок несколько недель назад поступил к нам на работу, и на него сразу возложили важные обязанности.

– Его зовут Лев Левович, – решил уточнить Абель. – И он далеко не дурачок. Это один из самых блестящих людей, с которыми меня сводила судьба.

– Левович? – переспросил Огюст Эвезнер. – Из какого гетто он вылез?

Это замечание очень развеселило двух других членов совета – Ораса Хансена и его отца по имени Жак-Эдуар.

– Ладно вам, – разозлился Абель, – Лев невероятно умен! И важные обязанности на него возложили именно благодаря его исключительной одаренности. Я не понимаю, в чем проблема.

– Проблема в том, что он служил посыльным в гостинице! – Орас Хансен был явно задет за живое. – Ты поручил посыльному управлять активами. У нас тут банк или балаган?

– К твоему сведению, – возразил Абель, – в июне прошлого года, когда Лев еще служил “посыльным”, как ты выражаешься, он предсказал действия Федеральной резервной системы США, а наши эксперты облажались. И в тот день все клиенты потеряли деньги.

– Чистое везение! – недовольно хмыкнул Орас, отметая этот аргумент. – У него были шансы пятьдесят на пятьдесят. Кроме того, облажались все швейцарские банки, не только мы.

– Все, кроме него! – заметил Абель.

– В любом случае, – проворчал Орас, – я в ужасе от того, что этот Левович находится в прямом контакте с крупными клиентами!

– Клиенты сами его требуют, – напомнил Абель. – Вот увидите, скоро за Льва будут биться все наши конкуренты и вырывать его друг у друга. Если он от нас уйдет, мы потеряем часть клиентов. Что касается тебя, Орас, не понимаю, почему ты так взъелся на Левовича.

– Потому что он у нас без году неделя, а круг обязанностей у него похлеще, чем у наших детей, Макера и Жан-Бенедикта, которые уже несколько лет в деле!

– Правда, что ли? – забеспокоился Огюст Эвезнер.

– Наши сыновья бездари! – возразил Абель. – Что я могу поделать. Два сапога пара.

– Это твой сын бездарь! – возмутился Орас, оскорбившись до глубины души. – У моего прекрасные результаты.

– У него прекрасные результаты с тех пор, как он советуется со Львом, – хмыкнул Абель. – “Эй, стажер, ну‐ка помоги мне”. Он буквально бегает за ним. Нет, надо видеть, как наши болваны каждый божий день обжираются в ресторане, пока Лев довольствуется сэндвичем за рабочим столом, изучая их досье!

– Я запрещаю тебе называть моего сына болваном! – обиделся Орас.

– Тихо, вы! – прогремел Огюст Эвезнер. – Я президент, и мне решать! Я не хочу, чтобы ваш Лев был более востребован, чем будущие члены совета банка. Я приказываю тебе, Абель, дать соответствующие распоряжения, пусть занимается тем, чем обычно занимаются стажеры: фотокопии, кофе, корреспонденция.

– Ну что ты такое говоришь, папа! – вспылил Абель. – Это полный абсурд!

– Никакой не абсурд! Согласно регламенту банка, учрежденного твоим, между прочим, предком…

– О, бога ради, не цитируй мне эти дурацкие правила! Какая чушь. Больше ты против Льва ничего не имеешь?

– А теперь замолчали все! – рассердился Огюст. – Я устал от твоей наглости. По нашему уставу, банкиром становится только тот, кто приводит с собой клиентов, если это право не принадлежит ему по наследству.

– Ваше право наследования такой же бред, как и весь регламент.

– Не будь этого права, ты бы сейчас тут с нами не сидел, – напомнил Огюст сыну. За его словами последовало долгое молчание. – Как только этот мальчик приведет к нам первого крупного клиента, он станет банкиром.

– Но это безумие! – запротестовал Абель. – Как ему удастся заполучить клиента, официально не являясь банкиром? Какая‐то квадратура круга!

– Я так решил! – отрезал Огюст, чтобы прекратить препирательства.

Орас Хансен и его отец Жак-Эдуар, усмехаясь, смотрели на него с довольным видом.

Абелю пришлось выполнить постановление совета, загрузив Льва рутинной административной работой. Макер и Жан-Бенедикт ни в чем себе не отказывали, используя его на полную катушку. Чтобы Льву не доставалось еще больше, Абель Эвезнер тайно вызывал его в свой кабинет в конце рабочего дня. Там он учил его тому, что Лев не прочел бы ни в одной книге: кодексам светского женевского общества, секретам функционирования частных банков и правилам поведения в их весьма своеобразном мире.

– Рано или поздно этот банк признает тебя, мой мальчик, – сказал ему как‐то Абель в тишине своего кабинета.

– У меня такое чувство, что меня тут не хотят. Я для них чужак.

– Именно потому, что ты чужак, ты добьешься признания. Тебя ждет большое будущее.

– Будущее банкира?

– Великого человека. Нашему банку как раз не хватает великого человека. Думаю, однажды ты изменишь его судьбу.

Как‐то в ноябре, направляясь после обеда к отцу в кабинет, Макер замер у приоткрытой двери. Услышав голоса, он подглядел в щелку, что Левович запросто беседует с Абелем. Тот сказал ему в заключение:

– Честно говоря, Лев, я бы хотел иметь такого сына, как ты.

– Такого сына, как ты! Ну надо же! – раздраженно буркнул Макер несколько минут спустя, за столиком в кафе “Ремор”, где у него была назначена встреча с Анастасией. – Он, видимо, забыл, что у него уже есть сын!

– Я уверена, что он совсем не то имел в виду, – успокоила его Анастасия.

– Я пока что на слух не жалуюсь! Ну, Левович, я ему это припомню!

– И что ты сделал потом? – спросила Анастасия. – Отец видел тебя?

– Нет, я же не зашел в кабинет, понятное дело! Зачем беспокоить папу с сыночком! Я убрался восвояси и пришел сюда, к тебе.

Почти каждый день после работы Анастасия и Макер заходили выпить в кафе “Ремор”, в двух шагах от банка. Макер очень любил проводить с ней время наедине. Они долго болтали, она вроде бы никуда не торопилась. Он как зачарованный пожирал ее глазами. Он был безумно влюблен и тешил себя надеждой, что их вечерние посиделки были, возможно, признаком взаимных чувств.

В тот день в “Реморе” Макер спросил Анастасию:

– Кстати, как тебе Левович?

– По-моему, он милый.

– Насколько милый?

– Ну милый, и все. Не понимаю твоего вопроса.

– Когда вы вернулись из Брюсселя, мне показалось, что у вас довольно близкие отношения.

– Мы просто хорошие друзья.

– То есть у вас нет романа? Ты ничего от меня не скрываешь? Мы же все друг другу рассказываем.

Анастасия боялась, что ревнивый Макер отравит Льву жизнь в банке. Его и так несправедливо понизили. Она догадывалась, что Лев уже стал там мальчиком для битья, и не хотела усугублять его положение. Если Макер невзлюбит его, он уговорит своего деда Огюста, который был на его стороне, выгнать Льва из банка. Она не могла потерять его снова. И решила соврать, разыграв удивление:

– Нет, у нас нет романа, – подтвердила она.

– Так я и думал, – кивнул Макер, успокоившись. – По-моему, у Льва шуры-муры с Петрой.

– С Петрой? – изумилась Анастасия. – С этой высокой брюнеткой из бухгалтерии?

– Да, точно. Она постоянно торчит в нашем офисе и строит ему глазки. Ну, в любом случае я рад, что у вас с ним ничего нет!

– Почему это?

– Да так. Я бы расстроился.

Он попытался взять ее за руку, но она поспешно отстранилась. Ей тут же захотелось признаться ему во всем, но она сдержалась, незачем все усложнять. Анастасия видела, как Макер на нее смотрит, и у нее не было ни малейшего желания разбивать ему сердце. И вообще ей не хотелось причинять ему боль. Она испытывала большую нежность к этому молодому человеку, доброму и внимательному, не умеющему соответствовать своей фамилии. Порой он был слишком многословен, но она с ним никогда не скучала.

Анастасия очень дорожила его обществом, но каждый день после работы зависала в “Реморе” только для того, чтобы дождаться в тепле, пока Лев закончит очередную тайную встречу с Абелем Эвезнером. Макер сам приходил составить ей компанию, и она вовсе не хотела, чтобы он что‐то там себе навоображал. Анастасия всегда садилась лицом к дверям – выйдя из банка, Лев останавливался напротив кафе и подавал ей условный знак. Она делала вид, что ей пора уходить, и встречалась со Львом на параллельной улице. Они обменивались бесконечным головокружительным поцелуем, наверстывая долгий день, который провели в непосредственной близости, не имея возможности прикоснуться друг к другу. Потом они шли ужинать или в кино и к ночи оказывались у него в квартире. Она часто оставалась там до утра – Ольга предоставила ей полную свободу, воображая, как ее дочь обеспечивает себе будущее в номере люкс роскошного отеля.

В тот вечер, за ужином в маленьком ресторанчике в квартале О-Вив, Анастасия заметила:

– Говорят, Петра тебе строит глазки.

Лев рассмеялся:

– Если б только глазки! Еще немного, и мне придется подать жалобу. Кто тебе донес?

– Макер. Пусть считает, что у тебя любовь с Петрой, а не со мной.

– Я думаю, ты неправа, – нахмурился Лев.

Она приняла обманчиво суровый вид:

– И держись от нее подальше!

– Если бы я мог сказать Петре, что у нас с тобой роман, она бы от меня отстала, – ответил он.

– Скажи просто, что у тебя невеста за границей.

Он закатил глаза, и она рассмеялась. Лев взял ее руку и поцеловал.

Они были так счастливы.

Они полагали, что у них вся жизнь впереди.

На самом деле они стояли на краю пропасти.

Глава 36<emphasis>Банкетный менеджер</emphasis>

Воскресным утром 1 июля 2018 года мы со Скарлетт решили зайти наудачу в кафе рядом с почтой. Хозяйка, подав нам два черных кофе, сказала, что Бинара еще нет, но он скоро появится.

И действительно, Бинар нарисовался через полчаса.

– Дени, к тебе гости! – объявила хозяйка, мотнув головой в нашу сторону.

Он подошел, и мы встали, чтобы поздороваться с ним.

– Писатель? – спросил Бинар, когда я представился.

Я кивнул.

– А я Скарлетт Лонас, помощник писателя. Вообще‐то всю работу за него делаю я.

– Обычная история, – заметил Бинар, пожимая ей руку. – Кто вам сказал, что я буду здесь?

– Замдиректора “Паласа”, – ответил я. – Простите, что мы вас перехватили вот так, без предупреждения, но нам непременно надо с вами поговорить.

– О чем?

– Об убийстве в номере 622.

Бинар очень удивился. Он сел за наш столик и заказал кофе. Мы изложили ему все, что знали, и в конце концов, судя по всему, убедили его, что настроены серьезно. Тогда он попросил его извинить и, ненадолго оставив нас, зашел к себе домой, благо он жил поблизости, и вскоре вернулся с обувной коробкой.

– Мне нравилось работать в “Паласе”, – сказал он, открывая коробку, – вот и сохранил несколько реликвий.

Он показал нам то, что оставил себе на память о тех годах, – фотографии, ресторанные меню и газетные статьи, посвященные светским мероприятиям в отеле.

Скарлетт все внимательно изучила и внезапно узнала на каком‐то снимке двух мужчин.

– Это Эдмон Роз? – спросила она, вспомнив портрет в кабинете директора “Паласа”.

– Да, – подтвердил Бинар, – а рядом с ним…

– Абель Эвезнер, – воскликнула Скарлетт, прежде чем он успел закончить фразу.

– Вот это да, – восхитился Бинар. – Месье Роз и Абель Эвезнер хорошо знали друг друга. Эвезнер был частым клиентом “Паласа”. По-видимому, именно Роз и убедил его отмечать ежегодные встречи банка в нашем отеле.

– Вы имеете в виду Большой уикенд, – уточнила Скарлетт.

Бинар улыбнулся:

– Вы прекрасно осведомлены.

Он рассказал нам о многолюдных корпоративных уикендах Эвезнер-банка, которые не только приносили большой доход отелю, но и повышали его престиж. Успехом этого мероприятия они были обязаны в основном профессионализму месье Роза, благодаря которому Абель Эвезнер стал завсегдатаем “Паласа”.

– Почему же прервалась эта традиция?

– Банк отговорился сложностями с бюджетом, но я думаю, что дело было совсем в другом.

– Вы имеете в виду убийство?

– Да. Почему вы вдруг заинтересовались этой историей?

– Случайно. Нас заинтриговала одна мелочь. Оказывается, люкс 621‐бис до убийства значился под номером 622. Вот нам и захотелось узнать почему.

– Нелепая была идея с номерами, – вздохнул Бинар.

– У кого она возникла? – спросила Скарлетт.

– У месье Роза. Однако его решение нужно рассматривать в свете тех событий. На мирном горнолыжном курорте, где никогда ничего не происходит, начался страшный переполох. Прежде всего в самом “Паласе”. В этом райском уголке клиенты всегда чувствовали себя спокойно и безмятежно, как у Христа за пазухой, образно выражаясь. Все кончилось за одну ночь. Убийство, вы только представьте! Следующие недели были для нас катастрофическими – все повально отменяли бронь. Отель опустел, да и город тоже. У нас ушел целый сезон на то, чтобы оправиться от удара. Месье Роз и слышать не хотел о номере 622. Он велел просто убрать его. Так и сказал: “Забыть этот номер!” Чтобы не заморачиваться с заменой всех табличек, он решил переименовать его не в 623‐й, а в 621‐бис. Мы повесили одну новую табличку, исправили соответствующую ссылку в компьютере, в общем, замели следы. И забыли.

– Кто обнаружил тело утром шестнадцатого декабря? – спросила Скарлетт.

– Наш практикант. Бедный парень. Он принес завтрак в номер 622. Заказ был сделан накануне вечером, как раз когда я уходил. Как сейчас помню: много икры, два яйца всмятку и рюмка “Белуги”.

– Икра и водка? – удивилась Скарлетт.

– Да. Подойдя к номеру 622, он заметил, что дверь приоткрыта. Поскольку никто не отзывался, он вошел, увидел кровь на полу и труп.

– Вы были в “Паласе”, когда нашли тело?

– Нет, я был дома. У нас в отеле выдался тот еще вечерок, и я вернулся домой поздно, наверное, около часу ночи. Меня разбудила жена. Она сказала, что в “Паласе” полно полиции.

Продолжая разбирать обувную коробку, Скарлетт достала оттуда какой‐то листок.

– Это же программа последнего Большого уикенда! – воскликнула она.

– У вас глаз алмаз, – засмеялся Бинар.

Скарлетт протянула ее мне, чтобы я сам смог убедиться.

БОЛЬШОЙ КОРПОРАТИВНЫЙ УИКЕНД

ЭВЕЗНЕР-БАНКА

14–16 ДЕКАБРЯ

________________________________________________________

ПРОГРАММА СУББОТНЕГО ВЕЧЕРА

15 ДЕКАБРЯ

18.00 Приветственный “Белуга-коктейль”

19.00 Официальная часть

19.30 Ужин

Закуски

Утиное фуа-гра с домашним вареньем

Равиоли с крабом

Морской окунь в соленой корочке и сезонные овощи

Торт “Сент-Оноре” с кремом “Шибу”

Чай, кофе, сладости

22.00 Бал

– Зачем вы это храните? – спросила Скарлетт.

– После убийства, когда в “Паласе” устраивались большие приемы, месье Роз потрясал этой программкой перед служащими. “Помните, – говорил он, – даже самые безупречно организованные мероприятия могут обернуться катастрофой. То, что случилось той ночью, – страшный сон для хозяина гостиницы”.

– Но это расписание на пятнадцатое, – заметила Скарлетт. – Я думала, убийство произошло утром шестнадцатого. А что случилось вечером пятнадцатого?

Бинар долго смотрел на нас, прежде чем ответить:

– Праздник банка обернулся стихийным бедствием.

Глава 37Ва-банк

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

Стоя перед Альпийским салоном, Макер ошеломленно переспросил:

– Левович – президент? Но… с чего вдруг?

– Мой отец отдал голос за него.

– Твой отец? Но мы же договорились…

Жан-Бенедикт раздраженно прервал своего кузена:

– Я прекрасно помню, о чем мы договорились! Но ты забыл нам кое‐что сообщить, мерзкий предатель!

– Жан-Бен, что с тобой?

– Со мной то, что я все знаю! Ты собирался уничтожить банк, продав имена наших иностранных клиентов в налоговые органы!

•

Часом ранее в Альпийском салоне

– Я хочу поделиться с вами важной информацией, – сказал Тарногол. – Час назад я получил по мейлу анонимное письмо.

Он открыл на компьютере видеофайл и запустил его.

Съемки явно производились скрытой камерой. На экране возник Макер за столиком в пустом ресторане (в Милане, как выяснилось позже). Перед ним сидел мужчина в костюме. Из их разговора и по его акценту становилось понятно, что он является представителем итальянских налоговых органов.

– Вы по‐прежнему готовы продать имена итальянских клиентов, укрывающих деньги в банках Швейцарии? – спросил собеседник Макера.

– Да, разумеется, – подтвердил тот не моргнув глазом.

– Почему вы приняли такое решение?

– Я же вам объяснил: меня отстранили от президентства. Триста лет управление нашим семейным банком передавалось по наследству от отца к сыну. Но мой отец, видите ли, всегда считал меня бездарью.

– Вы понимаете, чем рискуете? Иностранные государства могут подать в суд за нарушение налогового законодательства, наложить запрет на работу на определенных зарубежных рынках, и банк разорится на штрафах и возмещении убытков.

Макер не дрогнул. Пристально посмотрев на своего визави, он сказал:

– В нашем филиале в Лугано полно миланских клиентов, и они каждый день пересекают границу, чтобы положить на счет наличные. Так вы заинтересованы или нет?

– Мы готовы дорого заплатить за ваш список.

– Сколько?

Мужчина написал на бумажке какое‐то число и протянул ее Макеру. Цифр видно не было, но Макер кивнул – похоже, он остался доволен предложенной суммой.

– Деньги это еще не все, – добавил он. – Мне нужны гарантии. Я намерен поселиться здесь, в Милане, и прежде всего хочу убедиться, что меня не экстрадируют в случае преследования со стороны швейцарского правосудия.

На этом запись прервалась.

Тарногол закрыл компьютер.

Жан-Бенедикт и Орас Хансены замерли от ужаса.

– Вот, – сказал Тарногол, – истинное лицо человека, которого вы собираетесь избрать президентом банка.

•

– Я бы никогда не предал банк! – возмутился Макер, когда Жан-Бенедикт сообщил ему, что произошло в Альпийском салоне.

– Тогда объясни, что происходит на этом видео!

– Меня подставили. Я тебе все объясню, обещаю! Пока что ты должен мне помочь. У нас мало времени.

– Помочь? – переспросил Жан-Бенедикт в недоумении.

– Стать президентом.

– Ты вообще слышал, что я сказал? Левовича избрали! Все кончено!

– Нет, не кончено! Ни-че-го не кон-че-но!

– Голосование состоялось! Через три четверти часа совет директоров перейдет из салона в бальный зал и торжественно объявит, что Левович – новый президент банка.

– Голосование, может, и состоялось, но никто не знает результата!

– Никто, кроме моего отца и Тарногола!

– Твой отец поведет себя благоразумно. Что касается Тарногола, то он не выйдет из этой комнаты живым.

Жан-Бенедикт встревоженно посмотрел на своего кузена:

– То есть? Что ты несешь? Макер, ты меня пугаешь…

– В семь часов в бальном зале будет названо мое имя, а не Левовича!

С этими словами Макер бросился к бару и открыл черный шкафчик.

– Ты отнесешь Тарноголу эту водку, – приказал он своему кузену. – Налей ему целый стакан, да и отцу своему заодно! Только сам не пей!

Макер вдруг запнулся и с тревогой посмотрел на полки. Помолчав, он воскликнул:

– Боже мой!

– Что? – спросил Жан-Бенедикт.

– Ее нет!

– Кого ее?

– Бутылки! Она стояла здесь! Вот на этом месте! Я точно знаю, я сам ее сюда принес.

Макер был потрясен. Отравленная “Белуга” бесследно исчезла. Внезапно его осенило: возвращаясь из туалета, где он вылил нормальную водку, он издалека увидел официанта с ящиком бутылок.

– Что с тобой? – забеспокоился Жан-Бенедикт, вконец растерявшись.

– Пойдем скорей, – скомандовал Макер, устремляясь к служебной двери, за которой скрылся официант.

Жан-Бенедикт, даже не пытаясь вникнуть в происходящее, послушно последовал за ним. Дверь вела на продуктовый склад и кухню. Там царила невообразимая суета, все бегали туда-сюда, бесконечно отправляя очередные закуски в бальный зал, где как раз подали коктейль. Бинар, ловко дирижируя этим муравейником, заметил Макера и Жан-Бенедикта и пошел им навстречу.

– Чем могу быть полезен? – услужливо спросил он.

– “Белуга”! – промямлил Макер, впав в ступор. – Бутылка “Белуги”, в баре, рядом с Альпийским салоном!

– Вы хотите заказать бутылку “Белуги” в Альпийский салон? – пытался понять Бинар.

– Нет, там в шкафчике стояла бутылка “Белуги”. В баре рядом с салоном, – объяснил Макер, – и она исчезла!

– Если вам нужна “Белуга”, то это не проблема, – успокаивающим тоном ответил банкетный менеджер, указав на груду ящиков с бутылками.

– Вы не понимаете, – пробормотал Макер, – мне нужна именно та, что стояла в барном шкафчике! Там была бутылка “Белуги”, и кто‐то ее унес!

– Наверное, мои коллеги. Я поручил им перенести сюда весь гостиничный запас “Белуги”, чтобы она вдруг не закончилась посреди коктейля. По просьбе Тарногола приветственный коктейль приготовлен как раз на основе этой водки.

Тогда Макер вспомнил, что сказал Тарногол, когда, вернувшись из Базеля, он зашел к нему отдать конверт, и тот устроил ему роскошный прием. “«Белуга» – вкус победы!” Тарногол даже не думал избирать президентом кого‐либо, кроме Левовича.

Макер отвел кузена в сторону, чтобы их никто не услышал:

– Надо обыскать ящики. Помоги мне найти бутылку с красным крестиком на задней этикетке. Он нарисован фломастером. Ты не ошибешься.

– Что такого особенного в этой бутылке? – потребовал разъяснений Жан-Бенедикт.

– Не важно.

– Если не скажешь, я тебе не помогу!

Макер был вынужден признаться.

– Она отравлена, – еле слышно проговорил он.

– Что? Ты собрался отравить Тарногола?

– Потом объясню. Все намного сложнее.

– Нет, ты всерьез планировал его убить?

– Сейчас не время читать мне мораль, Жан-Бен! Помоги найти бутылку, прежде чем случится непоправимое. Давай обыщем все ящики! Нам нужна “Белуга” с красным крестиком.

Они бросились к ящикам с водкой и на глазах изумленного Бинара принялись вытаскивать одну за другой все бутылки, внимательно осматривая их. Но их труды не увенчались успехом.

– А других бутылок нигде нет? – снова обратился Макер к Бинару.

– “Белуга” есть еще в баре бального зала, – ответил он.

Кузены бросились в бальный зал, бесцеремонно распихивая банковских служащих, смирно стоявших в очереди у барной стойки. Среди них была и Кристина в красивом синем платье. Увидев Макера, она подняла в знак приветствия пустой бокал.

– Обязательно попробуйте этот коктейль, месье Эвезнер, – сказала она.

Макер, не удостоив ее ответом, бросился к бармену:

– У вас есть “Белуга”?

– Конечно, – удивился бармен. – Тут все просят коктейль с “Белугой”. Вам сделать?

– Дайте мне взглянуть на ваши бутылки, – потребовал Макер.

Бармен, немного обидевшись на его грубый тон, повиновался, вручив Макеру стоявшую перед ним бутылку “Белуги”, из которой он разливал водку. Макер схватил ее – на этикетке красовался красный крестик. Это была его бутылка! Он с ужасом убедился, что она почти пуста.

Половина гостей выпила отравленную водку.

Глава 38Объявление результатов

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

Без двадцати семь все еще пребывали в добром здравии. Коктейль в бальном зале “Паласа” проходил в приятной непринужденной обстановке. Макер и Жан-Бенедикт, стоя поодаль, внимательно наблюдали за собравшимися и вскоре убедились, что никто не отравился.

– Ложная тревога, – с облегчением объявил Макер. – Все в порядке.

Но Жан-Бенедикт был сам не свой.

– Все в порядке? – вскрикнул он. – Откуда такая уверенность? Возможно, яд подействует чуть позже. – Он погрозил ему пальцем. – Предупреждаю тебя, если все эти люди умрут…

– Действие яда проявляется, по идее, менее чем за четверть часа, – перебил его Макер. – Они уже давно бы сдохли! Наверное, бармен добавлял в коктейль такие крохотные дозы, что они оказались безвредны.

– Смертельный яд смертелен даже в малых дозах! Ты совсем спятил!

– Как ты не понимаешь, – защищался Макер. – Тарногол представляет угрозу для банка. Ты не в курсе и сотой доли всей этой истории.

– Единственная угроза, которую я вижу, это ты, Макер. И не вздумай впутывать меня в свои делишки. Все кончено, ты меня слышишь? Левович избран! Он президент! Что ты собираешься предпринять? Взять пистолет и убить его у всех на глазах?

С этими словами Жан-Бенедикт направился к выходу.

– Куда ты? – сухо спросил Макер.

– В Альпийский салон. Тарногол и отец, должно быть, недоумевают, куда я делся. И потом, мне совсем не хочется, чтобы все вспомнили, когда случится беда, что видели нас вместе. Ты пойдешь ко дну в гордом одиночестве. Все эти годы ты сам был своим злейшим врагом. И президентом не стал исключительно по собственной вине.

Жан-Бенедикт ушел. Макер подумал, что он абсолютно прав – ему некого винить, кроме себя. Через двадцать минут Левовича объявят президентом. А он станет всеобщим посмешищем не только в банке, но и во всей Женеве. Кроме того, его сочтут изменником, намеревавшимся сдать своих клиентов иностранным налоговым органам. P-30 его не спасет. Более того, P-30 сотрет его в порошок. Он погиб…

Макер, признав поражение, поднялся к себе. Вечернюю уборку уже сделали: горничная навела порядок в ванной комнате, стерев послание Анастасии на зеркале. Интересно, куда она делась. Да что там, все конечно. Но он знал, как надо поступить. Он думал об этом с прошлой ночи.

Макер вынул из гардероба костюм, сшитый на заказ для торжественной церемонии. Облачился в него. Прицепил золотые запонки. Надел свои самые дорогие часы, специально захваченные по такому случаю. Старательно завязал галстук и застегнул элегантный жилет. На внутренней стороне пиджака он попросил вышить “М. Э., президент”. Он печально поглядел на вышивку. Посмотрелся в зеркало. Он никогда еще так себе не нравился. Он снова полюбовался собой. Вот таким красавцем он собирался вступить в должность президента. Вот таким красавцем он сейчас уйдет из жизни. Таким красавцем его и найдут. Завтра горничная обнаружит на ковре его бездыханное тело в луже свернувшейся крови.

Он подошел к сейфу и вынул пистолет. Зарядил его и засунул дулом в рот. Этот жест почему‐то успокоил его. Через несколько мгновений все завершится. Наконец‐то. С него хватит. Макер зажмурился, втиснул ствол пистолета чуть глубже и положил палец на курок. Последняя его мысль была об Анастасии.

Вдруг раздался стук. И из коридора послышался ее голос:

– Макер? Макер, ты тут?

Он открыл глаза, опомнившись, вытащил изо рта пистолет, положил его на комод и кинулся к двери.

– Анастасия! – воскликнул он. – Как же я рад тебя видеть! Спасибо, что ты здесь! Спасибо, что пришла!

Он долго обнимал ее, любуясь идеальными чертами ее лица. Она выглядела взволнованной, да и он тоже.

– Макер, – сказала она, – мы должны поговорить о том, что я прочла в твоей тетради.

Жестом приказав ей замолчать, он повел ее в комнату, чтобы их никто не услышал.

– Как такое вообще возможно? – всхлипнула Анастасия, когда Макер закрыл за ними дверь. – Как Тарногол посмел так поступить?

– Он сущий дьявол!

– То, что ты написал, это правда? Вы заключили пакт? Ты получил мою руку и сердце в обмен на свои акции?

– Прости! Прости меня! Но я был в отчаянии. Мне так хотелось жениться на тебе, а ты призналась, что любишь Льва…

– Да что ж такое… – простонала она, ничего не понимая.

Она пыталась вспомнить, что тогда произошло.

– Пятнадцать лет назад я подарил тебе обручальное кольцо с сапфиром, – сказал Макер. – Мне его дал Тарногол. Он обещал, что благодаря этому кольцу ты согласишься выйти за меня.

Что за бред! Анастасия растерялась. Может, ее муж просто спятил?

– Ты всегда говорил, что отказался от акций, чтобы мы с тобой были счастливы.

– Это правда.

– Я думала, ты хотел уйти из банка, зажить другой жизнью, потому что знал, что не о жизни с банкиром я мечтаю.

– Нет, – поправил ее Макер, – свои акции я отдал Тарноголу, чтобы заполучить тебя.

Анастасия совсем запуталась. Она чувствовала, что теряет почву под ногами.

– Объявление результатов через пять минут, – сказала она. – Ты должен пойти туда. Это твой триумф.

– Меня не изберут.

– Что?

– Президентом будет Левович.

– О чем ты, Макер? Какая ерунда.

– Я проиграл, – вздохнул он.

С печальным видом, понурив голову, он решил пойти навстречу судьбе. Спасибо Анастасии, она придала ему мужества, и теперь он готов встретить поражение достойно, а не умирать трусом.

•

Было уже около семи. Бальный зал “Паласа” бурлил. Через несколько минут объявят имя нового президента. Сотрудники банка толпились перед эстрадой в глубине зала, где с минуты на минуту должны были появиться члены совета.

Вошел Макер в костюме-тройке. Он был неотразим. Официант предложил ему шампанского. Макер взял бокал, выпил его залпом и немного успокоился. Потом нырнул в радостно гудевшую толпу. И выпил второй бокал шампанского, чтобы придать себе уверенности.

Но тут все смолкло – на эстраде стояли Синиор Тарногол, Орас Хансен и Жан-Бенедикт Хансен. Орас подошел к микрофону:

– Дамы и господа, совет Эвезнер-банка принял решение. Мы избрали нового президента и имеем честь сообщить вам…

Он умолк на полуслове, потому что в этот момент какой‐то человек в зале упал в обморок, увлекая за собой скатерть и груду посуды. Гости бросились к нему, попросив сотрудников отеля вызвать врача. В зале воцарилась тревожная тишина.

– Все в порядке? – спросил Орас в микрофон, не очень понимая, что делать.

Затем еще кто‐то из гостей почувствовал недомогание и растянулся на полу. Следом за ним второй, и пошло-поехало. Они вырубались один за другим, хрипя и хватаясь за живот. Через несколько мгновений уже добрая половина зала корчилась в страшных приступах рвоты.

Глава 39Черная полоса

15 лет назад

В начале ноября первый снег уже запорошил улицы Вербье. Морозы установились надолго.

Лев подъехал к “Паласу” и с растроганной улыбкой посмотрел на его импозантный фасад. Прошло уже три месяца с тех пор, как он переехал в Женеву. Он часто возвращался на выходные в Вербье навестить отца и месье Роза.

Лев вошел в просторный холл отеля, и Роз, завидев его, закричал:

– А, блудный сын!

Каждый раз владелец отеля встречал его как героя.

– Добрый день, месье Роз, – поздоровался Лев, немного смущенный этим всплеском эмоций.

– Следуй за мной, у меня для тебя хорошие новости. – Роз затащил Льва к себе в кабинет и приготовил ему кофе. – Держу пари, ты ни за что не догадаешься, кто приходил ко мне на той неделе. Абель Эвезнер! По поводу Большого уикенда. Ну, в общем, мы поболтали о том о сем, и он так тебя хвалил, просто дифирамбы пел!

Роз, похоже, был в восторге – ничуть при этом не удивляясь – от стремительного восхождения своего протеже. Он невольно испытывал отцовскую гордость за Льва, считая, что тоже внес вклад в его успехи.

– Я там оказался не у дел, – сразу же объявил Лев. – Думаю, на меня ополчились служащие банка, так что теперь я исполняю обязанности стажера.

– Я в курсе, – кивнул Роз. – Абель мне все рассказал. Отец Эвезнер, судя по его словам, весьма старомоден. И к тому же серьезно болен. У него отказывают почки и…

– Старик Огюст вечен, – перебил его Лев. – Он уже сто лет на ладан дышит.

– Ты дашь мне договорить? – прикрикнул на него месье Роз. – Старик Огюст при смерти. Это вопрос нескольких недель. Так сам Абель говорит! Строго между нами, разумеется. Но я знаю, что на тебя можно положиться. В следующий Большой уикенд будет избран новый президент.

– Это значит, что Макер станет вице-президентом, – заметил Лев.

– Вот! – живо воскликнул Роз. – Когда его сын войдет в совет директоров, Абелю Эвезнеру уже не придется выбирать между ним и тобой. Он мне все рассказал! В январе ты станешь полноправным банкиром! У тебя будут свои клиенты! Понимаешь? Ты заработаешь больше, чем в самых смелых своих мечтах. Будешь вращаться среди самых крутых женевских финансистов! В твоем‐то возрасте!

Лев не мог сдержать улыбки. Это повышение откроет перед ним двери высшего общества столицы, ему можно будет не скрывать свои отношения с Анастасией, ему можно будет не скрывать свое происхождение, да и ей не придется сочинять о нем небылицы для матери. Он станет большим человеком. Победа за ним! Теперь он прославит свою фамилию. И разбогатеет! Сделает предложение Анастасии. Через год-два, когда Лев накопит немного денег, они сыграют свадьбу. Он возьмет кредит. И кто знает, если он оправдает надежды Абеля Эвезнера, то уже через несколько лет купит особняк на шоссе Байрона с террасой, выходящей на озеро. А пока что снимет великолепную квартиру в каком‐нибудь шикарном районе Женевы, поблизости от банка. Ему очень нравилась, например, улица Сен-Леже, в двух шагах от Старого города, прямо напротив парка Бастионов.

Роз вернул его с небес на землю.

– Я оставил тебе прекрасный номер на эти дни, – сказал он.

– Не стоило беспокоиться, месье Роз, я могу переночевать на диване у отца. Вы и в прошлый раз… нет, это слишком.

– Да ладно, ничего не слишком. Мне это в радость. И потом, мы должны отпраздновать твой успех!

Сол в отличие от месье Роза далеко не так восторженно относился к карьере своего сына. В тот же день, когда они обедали вдвоем в ресторане, Сол укоризненно заметил Льву:

– Банк плохо на тебя влияет, сын мой. Ты не такой, как прежде.

– А какой?

– Другой, – отрезал Сол, не вдаваясь в объяснения.

Лев, желая сменить тему, с гордостью сказал, что месье Роз предоставил ему номер в отеле на весь уикенд.

– Ну и ну! Ты поселяешься в “Паласе” в качестве клиента. Вот ты и оказался “по другую сторону баррикад”. Может, поднести тебе багаж в номер?

– Ох, престань, папа, что за чушь!

– Ладно. Давай, расскажи мне о Женеве и своей роскошной жизни.

– Это не роскошная жизнь. Я пытаюсь хорошо зарекомендовать себя в банке, но они вставляют мне палки в колеса.

– Я думал, у тебя приличная должность.

– У меня ее забрали, и пока я не приведу хотя бы одного важного клиента, мне не сдвинуться с позиции стажера.

– Не беги впереди паровоза, – проворчал Сол.

– Ты вообще в чьем лагере? – разозлился Лев.

– Будет тебе, сын мой, не ругайся! А твоя симпатичная блондинка, ради которой ты переехал в Женеву, как она поживает?

– Анастасия.

– Анастасия, верно. Очаровательная девчушка!

Лев подробно рассказал об Анастасии. Он рассказал, как сильно ее любит и как счастлив с ней. Рассказал об их тайных встречах после работы и о том, что в банке никто не подозревает об их отношениях.

Сол скорчил недовольную гримасу:

– Ты говоришь, что это “настоящая любовь”, но настоящая любовь не прячется от мира!

– Как раз наоборот, – объяснил Лев, – мы хотим себя обезопасить.

– Ах обезопасить! Это она тебе такое заливает? Я лично считаю, что она стыдится.

– Стыдится? – поперхнулся Лев. – Стыдится чего?

– Тебя. Того, кто ты есть на самом деле. Посмотри на нас, Лев, мы с тобой мелкая шушера.

– Вот еще! – вскинулся Лев. – Анастасия просто считает, что так будет лучше. Иначе нам жизни не дадут. Люди ненавидят тех, кто искренне любит друг друга. Вот, например, чтобы мать от нее отстала, мы выдали меня за русского аристократа, графа Романова! И это сработало, Ольга оставила августейших особ в покое!

Но Сол рассердился, не оценив шутки:

– Граф Романов? А это еще зачем? Чем ей не угодил Левович?

– Нет, ты не понимаешь. Мы же пошутили. И потом, тебе‐то уж это должно понравиться: я прекрасно сыграл этого персонажа!

– Вот видишь! – Сол аж подскочил. – Ты стал бы отличным комиком!

– Папа, я не хочу быть комиком. Я хочу быть банкиром. Выйти в люди. Заработать деньги.

– Да ну? – усмехнулся Сол. – Ты полагаешь, деньги сделают тебя лучше и приличнее? Не забывай, кто ты есть и откуда родом, Лев Левович, сын циркового артиста. Банкир, пфф! Ишь, тоже мне граф нашелся!

– Граф Романов! – воскликнула в тот же миг Ольга, обедавшая с дочерьми в “Роберто”, как всегда по субботам.

Ирина, не до конца понимая, о чем она, на всякий случай восхищенно улыбнулась. Сидевшая рядом Анастасия опустила голову.

– Я решила тебе ничего не рассказывать, – продолжала Ольга, обращаясь к Ирине, – пока не удостоверюсь, что у них все серьезно. Так вот, у твоей сестры роман с графом Романовым, и это любовь до гроба!

– Он богат? – спросила Ирина.

– Богат? Богат как Крез, что есть, то есть. Более того, он Крезу милостыню подает! Анастасия, дорогая, скажи сестре, где он живет.

– Он живет в люксе в “Отеле де Берг”, – выдавила из себя Анастасия, совсем увязнув во лжи.

– В “Отеле де Берг”! – вскричала Ольга. – На минуточку!

Ирина разозлилась, что сестра нашла себе мужа побогаче, чем ее управляющий активами. Она снова ее переплюнула.

– Знаете, – наконец сказала Анастасия, – не в деньгах счастье. Главное, что он замечательный, нежный, щедрый, ужасно умный и к тому же красив как бог…

– Опиши его номер! – перебила ее Ольга. – А то из тебя слова не вытянешь.

– У него роскошные апартаменты, – промямлила Анастасия.

– Давай поподробнее, доченька. Ты же проводишь там все свои ночи.

– Анастасия не ночует дома? – возмутилась Ирина, которой до самого замужества не позволялось уходить на ночь.

– Нет, не ночует! – с гордостью объявила ее мать. – И по уважительной причине. Итак, какие у него апартаменты?

– Просторные, классные, с потрясающим видом на озеро.

– Сплошной хрусталь и нефрит? – спросила Ольга.

– Да, сплошной.

Ольга аж вздрогнула от избытка эмоций.

– А у графа Романова профессия имеется? – спросила Ирина.

– Очень даже имеется, – ответила Ольга, – и это самое прекрасное: он правая рука Абеля Эвезнера.

– Он работает в Эвезнер-банке?

Анастасия готова была сквозь землю провалиться.

– Он там большой человек! – с ликованием сообщила Ольга. – Абель Эвезнер в сортир не ходит, не спросившись у него. Такой молодой и уже так высоко взлетел! Сидит на горе золота и понукает ленивых работников! Спроси мужа, он наверняка его знает. Вы могли бы, кстати, как‐нибудь поужинать все вместе.

Анастасия запаниковала.

– Лучше об этом не распространяться, – пробормотала она, заикаясь. – Потому что… Мы со Львом не афишируем свои отношения… Я обычная секретарша… на это косо посмотрят в банке… это не принято. У него могут быть неприятности. Умоляю, Ирина, не говори ничего мужу, я бы не хотела ставить Льва в неловкое положение.

– Моя дорогая, тебе нечего бояться, – успокоила ее Ольга. – Большие начальники общаются, с кем хотят. И вообще хватит трудиться, что за бредовая идея. Бросишь свое дурацкое секретарство, как только вы обручитесь. Забота о муже – это тоже работа на полную занятость!

Выйдя из ресторана, Анастасия пошла рядом с сестрой.

– Ирина, – призналась она, – я соврала, ты должна мне помочь. Лев Левович никакой не граф Романов. Он был служащим в “Паласе Вербье”, а теперь работает в банке. И он вовсе не правая рука Абеля Эвезнера, хоть и безмерно талантлив, пока что он там просто стажируется.

– Так ты все выдумала? Люкс в “Отеле де Берг” и все прочее?

– Выдумала, да. Это был единственный способ отделаться от мамы. Умоляю, никому не говори! Мама убьет меня, если узнает правду, и запретит видеться со Львом.

Ирина просияла. Она испытала невероятное облегчение, услышав, что сестра живет с каким‐то там стажером, к тому же бывшим портье. Ее вилла с бассейном мгновенно обрела былое величие.

– Не волнуйся, – пообещала она, – я тебя не выдам.

– Спасибо, с меня причитается.

Ирина, упиваясь своим превосходством, не могла удержаться, чтобы не сделать внушение младшей сестре:

– Тебе не стоит тратить время на бессмысленную интрижку.

– Я люблю его. Я люблю его больше всех на свете. Я хочу прожить с ним всю жизнь.

– Не говори ерунды, Анастасия. Любовью сыт не будешь, подумай о своем будущем.

– Да пойми же, мне плевать на деньги! Я хочу любить и быть любимой, вот и все.

На следующее утро, в воскресенье, Лев пил кофе у стойки бара в “Паласе Вербье”. Рядом с ним кто‐то сел. Он даже не обернулся, но посетитель вдруг обратился к нему по‐русски:

– Не было бы счастья, так несчастье помогло.

Это оказался Тарногол. Лев удивленно взглянул на него и кивнул в знак приветствия.

– Ходят слухи, что тебя ждет головокружительная карьера в Эвезнер-банке.

– Это всего лишь слухи.

– Ты слишком скромен, юноша Левович.

Лев ничего не ответил, продолжая молча пить кофе. У него не возникло желания разговаривать с Тарноголом, и поскольку он уже не работал в отеле, то ничем не был ему обязан. Но Тарногол не отставал:

– Ты мой должник.

– Да ну?

– Я спас тебя. Благодаря мне ты ушел отсюда. Не будь меня, ты так бы и прозябал в этом отеле.

– Не будь вас, меня бы не выгнали поганой метлой!

– Перестань, ты прекрасно знаешь, что это неправда. Не мечтай ты сам уйти из “Паласа”, ты бы не сорвался на меня тогда в августе. Я твой благодетель.

– Ничего себе! И что же вам от меня нужно?

– Я бы хотел, чтобы ты представил меня Абелю Эвезнеру.

Вот это уже было любопытно.

– Зачем вам Эвезнер? – спросил Лев подозрительно.

– Хочу с ним поговорить. Я должен разместить свои деньги в надежном месте. Много денег. Вот я и думаю положить их на счет в Эвезнер-банке.

– Открыть счет вы можете и без моей помощи, – заметил Лев.

– Не факт. У Огюста Эвезнера твердые принципы, он считает, что у денег есть запах. А мои не пахнут, если ты понимаешь, о чем я. Если меня приведешь ты, Абель Эвезнер не станет придираться. Я знаю, что ты его любимчик. Ты мне, я тебе. Ты помогаешь мне открыть счет, я становлюсь твоим первым крупным клиентом. Это даст толчок твоей карьере. На кону крупные суммы.

Когда в понедельник, придя в банк, Лев предложил Абелю Эвезнеру организовать встречу с Тарноголом, тот очень обрадовался. Он слышал о Тарноголе и его состоянии от Роза. Поэтому на следующий же день, во вторник, в Розовой гостиной на шестом этаже Эвезнер-банка Абель и Лев принимали Синиора Тарногола, который специально приехал в Женеву по такому случаю.

– Я верю в ваш банк, – заявил Тарногол. – Я верю в стабильность Швейцарии. Я буду рад передать вам в управление часть своих активов.

– А мы будем счастливы иметь вас среди наших клиентов, – заверил его Абель.

– Молодой человек, сидящий рядом с вами, – сказал Тарногол, указывая на Льва, – настоящее сокровище. Я бы просил назначить его моим личным консультантом.

– Банк возлагает на Льва большие надежды, – кивнул Абель. – Но, строго говоря, он еще не банкир, то есть у него пока нет своих клиентов.

– Я в курсе. Оно и лучше, он сможет полностью посвятить себя работе со мной. Кстати, месье Эвезнер, начиная с какой суммы клиент у вас считается “крупным”?

– У нас не бывает крупных и мелких клиентов, – ответил Абель Эвезнер.

– Вот сумма, которую я хотел бы положить на счет в вашем банке. Скажите, являюсь ли я крупным клиентом.

Тарногол взял со стола блок для записей и ручку и написал единицу, за которой последовала бесконечная череда нулей. Абель Эвезнер потерял дар речи.

– Скажите, что я должен подписать, – потребовал Тарногол, – и я тут же сделаю перевод.

На что Абель дипломатично заметил:

– Мы будем безмерно счастливы видеть вас в Эвезнер-банке, месье Тарногол. Но, учитывая величину вашего вклада, нам необходимо перед тем, как принять ваши активы, получить определенную информацию об их происхождении. Обычная формальность. Извините за эту волокиту, но вы сами знаете, банковский надзор не спускает с нас глаз, требуя, чтобы мы проверяли происхождение денег наших клиентов.

– Не ходите вокруг да около! – развеселился Тарногол. – Вы хотите убедиться, что я не отмываю деньги в вашем банке. Не стоит волноваться. Дайте мне все бумаги, я передам их своим адвокатам и верну их вам до конца недели.

Когда встреча закончилась, по банку сразу же поползли слухи, что Лев Левович вот-вот приведет важного клиента и это может внезапно поставить его в один ряд с их топ-менеджерами.

На следующий день эту информацию обсудили на заседании совета. Оба Хансена и Огюст Эвезнер поверить не могли, что Лев в два счета нарыл такого ценного вкладчика.

– Ты говорил, что знаешь Тарногола по Вербье? – спросил Абеля Орас, явно стараясь преуменьшить роль Льва в этой блестящей операции.

– Нет, я его не знаю. Я действительно пересекался с ним в “Паласе”, он их постоянный клиент, но именно Льва он попросил привести его к нам. К твоему сведению, он даже потребовал, чтобы Лев стал его менеджером.

– Слишком много денег для первого клиента, – проворчал Огюст. – Твоему Льву Тарногол не по зубам, если он напортачит, нам придется расхлебывать кашу.

– По зубам не по зубам, ты велел ему привести клиента, чтобы стать банкиром, вот он его и привел! – возмутился Абель.

– Этот Лев такой красавчик, – хмыкнул Орас. – Возможно, у них с Тарноголом возникло взаимопонимание по мужской части.

– От твоей болтовни уши вянут, – сказал Абель.

– Послушайте, – прервал их Огюст. – Пусть сначала Тарногол все подпишет, потом будете крик поднимать. Тогда и решим, что делать с Левовичем.

Прошло два дня, и Тарногол вернулся в Розовую гостиную. Сев напротив Льва и Абеля Эвезнера, он положил на стол из черного дерева толстый конверт со всякими банковскими формулярами.

– Вот, здесь вы найдете все ответы на ваши вопросы о моих деньгах. А также бумаги, необходимые для открытия счета. Все должным образом подписано.

– Большое спасибо за такую оперативность, – обрадовался Абель Эвезнер, потянувшись за документами.

Но Тарногол остановил его, положив руку на конверт.

– Минутку, прошу вас, – сказал он. – У вас были свои условия, у меня – свои. И их два.

Абель нахмурился:

– Слушаю вас.

– Сначала я хотел бы убедиться, что моим банкиром будет Лев.

– Я должен получить согласие совета банка, – объяснил Абель. – Но с этим проблем не возникнет. Даю вам слово. В чем состоит ваше второе требование?

– Я хочу выкупить долю в вашем банке, – объявил Тарногол с хитрой ухмылкой.

Абель Эвезнер помрачнел. Лев был ошеломлен.

– Наш банк не продается, – твердо сказал Абель.

– Мне вообще‐то не отказывают, – ответил Тарногол.

– А мне вообще‐то не выкручивают руки! – повысил голос Абель Эвезнер.

– Напоминаю, что благодаря сумме, которую я собираюсь внести на свой счет, вы оставите конкурентов далеко позади. Представьте себе заголовки экономических газет в конце года, объявляющие о росте активов вашего банка.

– Я понимаю.

– Будет только справедливо, если и мне достанется лакомый кусочек.

В элегантном салоне, где обычно происходили лишь дружеские беседы, медленно накалялась атмосфера. Лев, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией, не понимал, что предпринять. Ему следовало остерегаться Тарногола, а он снова попался на удочку. И теперь пути назад не было.

Абель Эвезнер немного разрядил обстановку, предложив Тарноголу все обдумать за выходные. Они договорились встретиться втроем в ближайший понедельник.

На третью встречу Тарногол явился, сияя от радости.

– Вы совершенно правы, – признался он Абелю Эвезнеру, – мне следовало все спокойно обдумать. Что за дурацкая идея – выкупать у вас долю в банке.

Лев вздохнул с облегчением. Абель улыбнулся:

– Очень рад это слышать.

– После долгих размышлений, – продолжал Тарногол чуть ли не игриво, – я решил купить ваш банк целиком.

Абель Эвезнер не выдержал:

– Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! Я полагаю, на этом мы закончим нашу дискуссию.

– Напрасно вы меня недооцениваете! – сказал Тарногол с угрозой в голосе. – Вы даже не представляете, на что я способен!

– А вы сильно заблуждаетесь на мой счет! – отозвался Абель.

Тарногол злобно рассмеялся:

– Знаете, Абель, в чем разница между нами? В том, что мои средства безграничны. Рано или поздно я выкуплю ваш банк! Я переименую его в Тарногол-банк, и вы будете подавать мне кофе!

Вместо ответа Абель Эвезнер в ярости распахнул дверь гостиной, предлагая Тарноголу освободить помещение.

Тарногол, выходя, бросил Абелю:

– Вы еще обо мне услышите. И пожалеете о своей выходке.

Лев в отчаянии закрыл лицо руками – теперь его все поднимут на смех.

•

Через две недели после инцидента с Тарноголом, то есть в последнее утро ноября, Огюст Эвезнер не проснулся. Известие о его смерти чуть ли не накануне Большого уикенда не сильно взволновало персонал банка. Президентство автоматически перейдет к Абелю Эвезнеру, а его сын Макер, согласно традиции, будет назначен вице-президентом во время субботнего торжества и вступит в должность первого января.

– Я самый молодой вице-президент в истории банка, – гордо объявил Макер Анастасии, сидя за их любимым столиком в “Реморе”.

– Я так рада за тебя, – с нежностью сказала она. – Что ты чувствуешь?

– Это большое событие, – признался он. – Но мне так грустно жить в одиночестве. Ну, я надеялся, что поднимусь на эту ступень женатым человеком. Что со мной кто‐то будет рядом!

– Тебе еще рано жениться, – возразила она.

– Жениться никогда не рано, если встретишь свою вторую половину.

Анастасия сразу поняла, на что он намекает, и под предлогом срочной встречи поспешила уйти.

В тот вечер Анастасия и Лев, сидя у него в квартире, впервые серьезно повздорили.

– Ты должна сказать ему про нас! – в отчаянии требовал Лев. – Он вот-вот сделает тебе предложение!

– Он ужасно расстроится! Я его этим уничтожу! Мне не хочется портить ему праздник.

– Ну так вперед, выходи за него, чтобы он не огорчался!

– Лев, умоляю, не говори глупости. Я знаю, что последнее время у тебя были сложности в банке после истории с Тарноголом, но почему я должна за это расплачиваться и терпеть твое плохое настроение.

– У меня отличное настроение! Я думаю, тебе надо сказать Макеру правду!

– И убить его наповал? Зачем причинять человеку боль без особой необходимости? Я постараюсь избегать его в течение ближайших двух недель. После Большого уикенда я во всем ему признаюсь. Нам осталось потерпеть совсем недолго, как‐нибудь переживем.

– А по‐моему, он тебе нравится. Иначе зачем ты проводишь с ним столько времени?

– Ой, только не говори, что ревнуешь. Мы просто друзья! Я люблю его как друга. Он милый, добрый, у него золотое сердце, он всегда меня поддерживал, он единственный никогда не причинял мне боли!

– Что? – Лев оторопел. – А как же я?

– У тебя есть я! Ну ей-богу, Лев, я твоя! Чего еще тебе не хватает?

– Наверное, тебе лучше пойти сейчас домой.

– То есть? Ты серьезно?

– Более чем. Мне надоело быть твоим козлом отпущения.

– Ну так спи один, раз уж на то пошло! – ответила Анастасия. – Дашь мне знать, когда одумаешься.

И она ушла.

Следующие три дня они не виделись, и лед между ними так и не растаял. Чтобы не пересечься с ней в просторном холле банка, Лев приходил на рассвете и уходил уже под вечер. Анастасия сидела на своем этаже, прекратив ежедневые посещения их общего с Макером офиса. После работы она старалась уйти из банка в компании коллег и сразу отправлялась домой к матери. Макер напрасно ждал ее в “Реморе”, недоумевая, почему она больше не приходит.

Анастасии никогда не было так грустно. Она тщетно ждала, что Лев подаст ей знак, сделает первый шаг к примирению. Она еле сдерживалась, ей так хотелось позвонить ему, а то и прийти к нему домой. Но он ей нагрубил, ему и извиняться.

Наконец наступила пятница. Анастасия была уверена, что он предложит ей увидеться на выходных, но он не подавал признаков жизни. Весь уикенд она провалялась дома в тоске.

– Что происходит, дорогая? – не выдержала встревоженная Ольга.

– Мы поссорились со Львом.

– Из-за чего?

– Из-за того, что я не хочу рассказывать всем в банке, что у нас роман. У него могут быть неприятности.

– Какого рода?

– Макер Эвезнер станет вице-президентом.

– Макер? Вице-президентом?

– Да. И он в меня страшно влюблен. Если он узнает про нас, он приложит все усилия, чтобы Льва уволили. Я боюсь за него.

Ольга рассмеялась:

– Ты за него боишься? Ну в крайнем случае он проживет и на свою ренту и вы отправитесь в кругосветное путешествие! Работа для него – это просто хобби.

Анастасия пожала плечами. Она подумала, что впервые они с матерью заговорили о чем‐то серьезно. Ей тут же захотелось поплакаться ей в жилетку, сказать всю правду, признаться, что Лев такой же Романов, как они Габсбурги. Но она предпочла промолчать.

– Короче, мы поссорились, я ушла, и с тех пор он на меня дуется. Ведь он должен сделать первый шаг, верно?

– Ведь она должна сделать первый шаг, верно? – спросил Лев у отца, к которому приехал на два дня в Вербье. – Она даже не предложила увидеться на выходные.

– Тем лучше, – философски заметил Сол, – зато мы побудем вместе. А то ты бы торчал сейчас в Женеве, забыв старика отца.

– Я серьезно, – сказал Лев, не понимая, что отец не шутит. – Ведь Анастасии следует извиниться передо мной, ты так не считаешь? Она скрывает наш роман, и мне кажется, что она меня ни в грош не ставит. А знаешь что? Мне самому надо взять дело в свои руки и всем все рассказать. Вот.

– А смысл? – спросил Сол. – Если она не хочет ничего говорить, значит, у вас проблемы. Может, она тобой не дорожит. Может, в глубине души ей нравится этот парень, сын Эвезнера. Ты просто Левович, а он Эвезнер как‐никак!

В итоге они помирились в среду, за два дня до Большого уикенда. В тот вечер Абель Эвезнер, как это было принято, организовал дома прием, чтобы отметить свое вступление в должность президента. Сливки женевского общества собрались в их особняке на роскошный фуршет. Льва туда пригласил Абель, Анастасию – Макер.

Они столкнулись в толпе гостей прямо посреди гостиной. Их взгляды встретились, и тут у них словно фейерверк взорвался внутри. С бьющимся сердцем они зачарованно уставились друг на друга. Им стоило неимоверных усилий не поддаться порыву и не обняться у всех на виду. Сказав, что выйдут покурить, и оказавшись вдали от посторонних глаз, они бросились целоваться.

– Я пришла, потому что знала, что ты тут будешь, – прошептала Анастасия, ненадолго отрываясь от его губ.

– Я тоже, – признался Лев.

Они воскликнули хором “прости меня” и расхохотались.

– Я не могу жить без тебя, – сказала Анастасия.

– Я тоже, – ответил Лев. – Кстати, мне надо кое‐что тебе сообщить. Одну важную вещь. Я много думал в эти дни…

Лев замолчал, потому что она задрожала – на улице было очень холодно.

– Ну, говори, – взмолилась она.

– Ты простудишься. Встретимся в кабинете Абеля через пять минут. Это в самом конце коридора. Там тепло и пусто.

– Хорошо, – улыбнулась она.

И снова поцеловала его.

Лев первым вошел в дом, притворился, что идет к гостям, а сам отправился в кабинет ждать Анастасию.

Она последовала его примеру. Надеясь проскользнуть потихоньку, она не заметила, что Макер пошел за ней. Когда она открыла дверь кабинета, он окликнул ее:

– Ты не заблудилась?

Она вздрогнула:

– Макер? Как ты меня напугал. Я искала туалет.

– Это соседняя дверь. А тут кабинет отца. Кстати, зайди, я тебе кое‐что покажу.

– Может, лучше в гостиной?

– Нет, это здесь. Ну, давай!

У Анастасии екнуло сердце, Лев сейчас попадется ему на глаза.

Макер пропустил ее вперед. В кабинете никого не оказалось. Льва, наверное, задержали в гостиной.

Они вошли. Это была уютная комната, обшитая темным деревом. Одну стену полностью занимали полки с книгами; широкое окно напротив выходило в сад, под ним стояло большое кожаное кресло, располагающее к размышлениям. В центре красовался внушительных размеров стол черного дерева, перед которым висела огромная картина, изображающая здание Эвезнер-банка на улице Корратри. Макер подвел Анастасию к картине и сказал:

– Посмотри. Что ты видишь?

– Я вижу… банк, – ответила она.

– Мой банк, – поправил он. – В январе я стану вице-президентом. Я теперь единственный наследник. Представляешь, какое будущее нас ждет?

– Нас? – поперхнулась Анастасия.

– Я хочу взять тебя под свое крыло, я буду защищать тебя, холить и лелеять.

– Макер, нет, погоди…

Не слушая ее, он преклонил перед ней колено:

– Анастасия фон Лахт, я люблю тебя. Ты женщина моей мечты. Я хочу на тебе жениться.

Она ужасно смутилась:

– Послушай, Макер, ты знаешь, как много для меня значишь. Но я…

Он не дал ей договорить:

– Я догадываюсь, что ты скажешь: “Мы слишком молоды, это безумие”. Никакое не безумие. Ладно! Я понимаю, ты удивлена. Обдумай все спокойно. И завтра в восемь приходи ужинать в “Золотого льва” в Колоньи. Если ты придешь, это будет означать “да”.

Вот сейчас и надо повиниться.

– Макер, я должна быть честна с тобой…

Дверь в комнату распахнулась, и она умолкла. Это была мать Макера.

– А, вот вы где! – сказала она. – Макер, я тебя обыскалась. Пойдем скорей, твой отец готовится произнести речь!

Они ушли. Макер выключил свет и закрыл дверь. В темноте Лев вылез из‐за плотных штор, за которыми прятался все это время. Он пребывал в задумчивости: знала ли Анастасия, что он был там и все слышал?

В конце концов он присоединился к гостям. Анастасия стояла возле стола с десертами.

– Где ты был? – спросила она.

– Извини, я застрял с Абелем, – соврал Лев. – Он хотел меня с кем‐то познакомить.

Он раздумывал, не признаться ли ей, что оказался свидетелем того, как Макер сделал ей предложение, но предпочел подождать, пока она сама ему все расскажет.

Она раздумывала, не признаться ли ему, что Макер сделал ей предложение и что она не успела ему отказать, но, вспомнив об их недавней ссоре, предпочла обойти этот эпизод молчанием. Завтра утром она сама во всем разберется.

Понимая, что Анастасия не собирается ничего ему говорить, Лев решил назначить ей свидание на тот же час, что и Макер.

– Знаешь, в кабинете Абеля я хотел поговорить с тобой…

– Да, о чем?

– Не здесь. Давай завтра. Встретимся в восемь вечера в ресторане на верхнем этаже “Берга”.

– В “Берге”? – удивилась Анастасия.

– Ты все поймешь. Зайдешь ко мне сегодня?

– Сегодня нет. У меня завтра встреча рано утром.

– С кем это?

– Не имеет значения. Но это очень важно.

•

На следующее утро, в 7 часов, Анастасия встретилась с Макером в “Реморе”.

– Что‐то случилось? Почему так рано? – спросил он, садясь напротив нее.

Он явно был в отличном настроении. Она отпила кофе, чтобы набраться смелости:

– Макер, ты прекрасный человек, я очень хорошо к тебе отношусь, но я не приду сегодня в “Золотого льва”. Я не хочу выходить за тебя замуж.

Он решил, что ослышался:

– Думаешь, мы поторопились?

– Нет, просто я не влюблена в тебя. Я люблю Льва, у нас роман. И я хочу прожить с ним всю жизнь.

Макер побледнел. Он был ошеломлен.

– Лев? – пробормотал он. – Ты же сказала, что между вами ничего нет.

– Я солгала. Чтобы не делать тебе больно. И чтобы ты оставил его в покое. Я знаю, что у него проблемы в банке, потому что он обошел вас с Жан-Беном.

Макер не верил своим ушам.

– А зачем тогда выпивать со мной после работы, если я тебе не нравлюсь? Что за бред?

– Ты сам приходил сюда каждый день. Я ни о чем тебя не просила. Пойми, я тебя люблю, мне нравится проводить с тобой время. Но, по‐моему, я не подавала тебе никаких надежд.

– Какой смысл торчать в “Реморе”, если не для того, чтобы пообщаться со мной?

– Я ждала Льва.

На Макера было жалко смотреть. Ей казалось, он сейчас упадет в обморок.

– Прости меня, если сможешь.

– Никогда не думал, что могу испытывать такую боль.

– Я не нарочно, Макер, ты знаешь, как ты мне дорог. Давай останемся друзьями. Я не хочу потерять тебя.

На это он ничего не ответил.

– И как это твоя мать позволяет тебе жить с таким ничтожеством?

– Мама не в курсе. Она принимает Льва за богатого аристократа.

– Он не даст тебе того, о чем ты мечтаешь, – заявил Макер.

– Он сам – то, о чем я мечтаю.

– А вот тут ошибаешься! Обдумай все хорошенько!

– Я уже все обдумала, – твердо сказала она.

– Я сделаю вид, что этого разговора не было. Жду тебя в восемь в “Золотом льве”.

– Я не приду. Сегодня в восемь я ужинаю со Львом.

Лицо Макера исказилось. Не в состоянии вымолвить ни слова, он убежал, опрокинув столик. Она видела в окно, как он быстрым шагом идет по направлению к банку.

Но в то утро Макер не появился на работе. Он был слишком потрясен. Побродив немного по улицам Старого города, он решил зайти в магазин “Бонжени” пообщаться с матерью Анастасии. Он нашел ее на третьем этаже в отделе меховых курток.

Ольга, не сразу сообразив, кто перед ней, приняла его за клиента. Когда до нее дошло, что это сам Макер Эвезнер, она перепугалась и попыталась спрятать свой бейдж.

– Не волнуйтесь, я все знаю, – успокоил ее Макер. – У Анастасии нет от меня секретов. Я пришел серьезно поговорить с вами, мадам фон Лахт. Речь о вашей дочери. Она солгала вам по поводу Льва Левовича.

В полшестого Анастасия вернулась домой, чтобы переодеться на ужин. В восемь вечера в “Отеле де Берг”. Ей было интересно, что Лев собирается ей сообщить.

Она бодрым шагом вошла в квартиру. Она точно знала, какое именно платье наденет. Еще каких‐то два с половиной часа, и она его увидит. Она сразу направилась в ванную привести себя в порядок. Посмотрев в зеркало, она увидела, что у нее за спиной в дверном проеме стоит Ольга.

– Привет, мамочка, – улыбнулась Анастасия.

Ольга сурово посмотрела на нее.

– Ты очень меня огорчаешь, – холодно сказала она.

– Огорчаю? Почему? – встревожилась Анастасия.

– Я все знаю: твой Левович просто помойная крыса! Я запрещаю тебе с ним встречаться!

– Ты ничего не можешь мне запретить! – возмутилась Анастасия. – Я совершеннолетняя! И делаю что хочу!

– Ты обманула меня! – крикнула Ольга. – Соврала! Как ты смеешь врать матери?

В приступе ярости Ольга с размаху влепила ей пощечину. Анастасия от неожиданности рухнула на кафельный пол.

– Ты никуда не пойдешь, – сказала Ольга и, захлопнув дверь в ванную, заперла ее на ключ.

В восемь вечера Лев с нетерпением ждал Анастасию за столиком в ресторане “Отеля де Берг”, нервно теребя обручальное кольцо своей матери, которое собирался ей подарить. Сегодня он попросит ее руки и сердца.

В четверть девятого Анастасии еще не было. Он не волновался, пунктуальность не относилась к ее достоинствам.

В девять Лев понял, что она не придет.

Он посмотрел на озеро. На другом берегу, прямо перед ним, возвышался холм Колоньи. Среди мерцающих огоньков светились и окна “Золотого льва”. Она наверняка сидит там с Макером. Она выбрала его. Он представил себе их вдвоем, счастливых, хохочущих, вкушающих первоклассные блюда и прекрасные вина.

Он положил кольцо в карман и ушел.

Все было кончено.

Глава 40<emphasis>Вдвоем</emphasis>

В воскресенье, 1 июля 2018 года, после нашего долгого разговора с Бинаром я заперся в номере и сел писать. Теперь это дело предстало передо мной совсем в ином свете. Но Скарлетт не оставляла меня в покое больше чем на пару часов. Незадолго до полудня она явилась ко мне в походном снаряжении. Схватив со стола исписанные листы бумаги, она проверила, на чем я остановился.

– Это еще рано читать, – сказал я.

– Хватит надо мной издеваться, писатель! Мне любопытно, как вы расскажете эту историю.

– Хорошо, только не спутайте страницы, я их не пронумеровал.

– Не беспокойтесь, я отношусь к вашему творчеству с огромным пиететом.

В дверь постучали.

– А, уже готово, – объявила она.

– Что готово? – забеспокоился я.

Она пошла открывать. Офицант внес плетеную корзину, полную еды, и ушел.

– Вы планируете просидеть в моем номере несколько дней? – спросил я.

– Напротив, я планирую вытащить вас отсюда. Погода прекрасная, грех не воспользоваться. Собирайтесь, нам пора.

– Правда? И куда же?

– В горы на пикник. Пока вы одеваетесь, я переложу провизию в рюкзак.

Сначала Скарлетт отвела меня к подъемнику. Мы доехали до первой остановки и зашагали оттуда вдоль гребня гор. От окрестных пейзажей дух захватывало. Мы свернули на лесную тропинку, наслаждаясь долгожданной прохладой. По берегу речки мы вышли к лужайке. Оттуда открывался потрясающий вид на Альпы, и Скарлетт, сочтя, что это место вполне сойдет для привала, расстелила в тени дерева большое одеяло. Мы сели рядом, любуясь заснеженными горными пиками, которые вздымались прямо перед нами. Тут царила абсолютная безмятежность.

– Когда вы возвращаетесь в Лондон? – спросил я.

– Через неделю, в следующий понедельник. А вы?

– Не знаю. В Женеве меня никто не ждет. Некоторые называют это свободой, я – одиночеством.

– Меня тоже в Лондоне никто не ждет. Только работа. Ну и еще адвокат моего будущего бывшего мужа, чтобы обсудить развод.

– Тогда зачем возвращаться в Лондон?

– Так надо. Пора окунуться в реальность. А вы? От какой реальности вы сюда бежали?

Самое время исповедаться. Я решил рассказать Скарлетт историю Слоан, удивительной девушки, которую я не сумел удержать.

– То есть она вас бросила, и вместо того, чтобы биться за нее, вы сбежали, – подытожила Скарлетт.

– Вроде того, – согласился я.

– Ладно, не волнуйтесь, писатель. Если она ваш человек, вы обретете друг друга, когда книга будет закончена.

– Не уверен.

– Помяните мое слово.

Наступило молчание. Мы сели поближе друг к другу. Я почувствовал, как между нами пробежали искры. Скарлетт нежно коснулась моей руки. Потом медленно приблизила свое лицо к моему. Я остановил ее порыв за мгновение до того, как ее губы коснулись моих.

– Нельзя, Скарлетт. Простите…

Глава 41Последние часы

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

19.05. Объявление имени нового президента не состоялось.

На торжественном вечере царили хаос и смятение. Таинственный недуг сражал гостей одного за другим.

В бальном зале творилось что‐то невообразимое – люди корчились на полу и стонали. Настоящая пандемия.

Макер, совершенно растерявшись от криков и столпотворения, решил укрыться у себя в номере. Чтобы не пришлось ждать лифта, он стал подниматься по лестнице, и тут его окликнул чей‐то голос:

– Ты этот бардак устроил?

Перед ним стоял Тарногол.

Макер спустился и, подойдя к нему вплотную, посмотрел ему прямо в глаза.

– Да, я, – сказал он. – А может, и вы, Синиор. Вы так старались помешать мне стать президентом! Почему, кстати? А теперь им всем грозит смерть по вашей милости.

– Где начало, там и конец, – прошептал Тарногол.

– Прошу прощения?

– Где начало, там и конец, Макер. Сам посуди, мы с тобой в “Паласе Вербье”, на Большом уикенде банка. Тут мы впервые встретились ровно пятнадцать лет назад. И сегодня все завершится, на том же самом месте. Мне неоткуда ждать спасения, рано или поздно P-30 меня прикончит. Скорее всего, мы видимся в последний раз.

Тарногол, казалось, смирился. Он хотел пожать Макеру руку на прощание, но тот никак не отреагировал, и Тарногол отстранился:

– Когда пробьет мой час, я скажу, что попусту прожил свою жизнь. Я так хотел заработать побольше денег, я так хотел править миром, я так стремился к власти. Я так рвался распоряжаться чужой судьбой, забывая, что повлиять можно только на свою собственную. До свидания, Макер. Завтра, когда “Палас” придет в себя, в этих стенах будет звучать только одно имя – Льва Левовича. Нового президента Эвезнер-банка.

С этими словами Тарногол развернулся и пошел вниз. Сюда доносились отзвуки паники, захлестнувшей бальный зал, и сирены машин скорой помощи, мчавшихся к отелю со всего кантона.

Макер смотрел вслед опечаленному старику и думал, что не хочет кончить как он. Сегодня вечером судьба подарила ему последний чудесный шанс – отвоевать президентство. Заделать брешь, которую он сам пробил в своей судьбе пятнадцатью годами раньше, продав акции. Он молод, у него еще много лет впереди. Сейчас у него есть надежда возродиться из пепла. Слова Тарногола эхом отзывались у него голове: нельзя распоряжаться чужой судьбой, но можно повлиять на свою собственную.

– Синиор, подождите! – крикнул Макер.

Тарногол замер и обернулся.

– Я согласен, – сказал Макер.

– Согласен на что?

Макер сбежал к нему по ступенькам.

– На обмен, Синиор. Отдайте мне президентство и заберите то, что вам принадлежит.

– Ты уверен?

– Да.

– Ты готов потерять Анастасию?

– В глубине души я уверен, что уже ее потерял.

Тарногол серьезно посмотрел на него.

– Во вторник, – продолжал Макер, – она получила гигантский букет белых роз. Якобы от соседки. Только вот соседка ничего не посылала, я ее спросил.

Тарногол кивнул. Как будто посочувствовал.

– Завтра ты проснешься президентом банка.

Они обменялись долгим рукопожатием, и Макер стал подниматься на шестой этаж. Тарногол окликнул его на прощание.

– Знаешь, – сказал он, – из тебя выйдет хороший президент.

Макер, не останавливаясь, улыбнулся. Он уже не сомневался, что победа за ним.

В бальном зале и вокруг него еще не улеглась тревожная сумятица, не утихали крики. Во всеобщей неразберихе санитары выносили пострадавших в холл отеля, чтобы рассортировать их, в зависимости от тяжести состояния.

В гуще этой свалки Анастасия отчаянно искала Макера и Льва. Их не было ни в холле, ни в бальном зале. Наконец, пробегая по коридору, ведущему в туалетные комнаты, она наткнулась на Льва, скорчившегося на полу. “Лев! – закричала она, бросаясь к нему. – О господи, Лев! Что с тобой?”

У него начались судороги. Говорить он не мог. Вместо слов у него вырвался мучительный хрип. Анастасия поняла, что теряет его.

•

15 лет назад, Большой уикенд

В пятницу рано утром Лев выехал из Женевы в Вербье. Он почти не спал той ночью. Накануне, поняв, что Анастасия не придет к нему в “Берг”, он с печалью в сердце вернулся домой и позвонил отцу. И все ему рассказал. Что он убит, что его отвергли, предпочли другому. И Сол Левович проклял молодую женщину, из‐за которой так страдал его сын.

– Приезжай завтра в Вербье, – предложил он.

Лев отказался:

– У меня нет ни малейшего желания участвовать в этом проклятом маскараде. Там будут все мои коллеги и Анастасия с Макером. Спасибо, не надо!

– Приезжай, и мы уедем. У тебя улучшится настроение. Можем смотаться на выходные в Церматт. Мы так давно никуда не ездили вдвоем.

Лев сам не знал, чего ему хочется. Но согласился. Он сказал отцу, что полдесятого сядет в поезд и к полудню будет в Вербье.

– Пойдем пообедаем в хорошем месте, вот увидишь, это тебе поднимет боевой дух.

Лев был еле жив. Но все равно никак не мог заснуть. В лучшем случае он закрывал глаза минут на двадцать – тридцать, задремывал, но тут же, вздрогнув, просыпался. И, возвращаясь мыслями к Анастасии, корчился от боли. Он не понимал ее. Ему необходимо было с ней поговорить. Прежде чем отправиться с отцом в Церматт, он зайдет к ней в “Палас Вербье” и потребует объяснений. Он не спускал глаз с часовой стрелки. Наконец в полпятого он встал и собрался. В пять он уже был на пути к вокзалу Корнавен.

В полшестого, первым поездом, Лев уехал в Мартиньи. Там он пересядет, доедет до Ле-Шабля и затем автобусом до Вербье.

В полшестого утра, лежа на ледяном кафельном полу в ванной, где она в конце концов уснула, Анастасия открыла глаза. Она увидела, что дверь открыта.

Она незаметно скользнула в свою комнату и, наспех запихнув в сумку какие‐то вещи, бросилась к выходу.

Уже в дверях она услышала, как у нее за спиной прогремел голос матери, невидимой в темноте:

– Анастасия, если ты выйдешь за порог, у тебя больше не будет дома!

– Мама, я…

Ольга зажгла свет и окинула дочь ледяным взглядом:

– Ты позоришь свою фамилию, дрянь паршивая!

Анастасия долго смотрела на мать. Ольга поняла, что, невзирая на ее уговоры, она сейчас уйдет, и закричала:

– Давай! Вали к своему бродяге! Живи своей нищенской жизнью! Глаза б мои тебя не видели!

Анастасия убежала. Она пронеслась вниз по лестнице и выскочила на улицу, в морозное утро, с маленькой дорожной сумкой в руке. Она спешила, как могла, в надежде застать Льва. Добравшись до озера, она перешла на другой берег по мосту Монблан. В этот час кругом было пусто. Анастасия миновала Английский сад и оказалась в квартале О-Вив. Еще через несколько минут она наконец вошла в дом, где жил Лев. Бегом поднявшись по лестнице, она долго стучалась к нему в квартиру, но тщетно. Никто не отзывался. Наверное, он еще спит. В спешке Анастасия оставила дома запасные ключи, которые ей как‐то дал Лев. Ей некуда было деться. Она прождала почти час, примостившись на коврике под дверью. Потом снова принялась стучать, но вскоре поняла, что его нет дома. Вероятно, он уже на пути в Вербье. Анастасия ринулась на вокзал Корнавен.

В семь утра, в расстроенных чувствах, она села в вагон второго класса поезда, идущего в Мартиньи. Она отыщет его и все ему объяснит.

В 7.15 Лев сошел с поезда на станции Мартиньи. По дороге он сказал себе, что еще не все пропало: раз Анастасия не пришла, значит, у нее на то были серьезные основания. Ее задержали, ей помешали. Он уже сожалел о своей вспышке. Зря он так поспешно уехал из Женевы. Лучше бы постоял у нее под домом. Приедет ли она в Вербье? А что, если она ждет его в Женеве? Он чуть было не пересел на обратный поезд. Потом подумал, что лучше будет зайти в “Палас”. Она обязательно там появится.

В Мартиньи, в ожидании первого поезда на Ле-Шабль, Лев зашел выпить кофе в тепле привокзальной гостиницы. Там было полно народу, все завтракали, и Лев, отрешившись от этой суматохи, смотрел в окно на безлюдную улицу и маленькую площадь. Расплатившись, он уже собрался уходить, как вдруг с изумлением увидел снаружи отца с большим чемоданом в руке. Что он здесь делает, к тому же с багажом? Неужели он уехал из Вербье?

Сол Левович вошел в гостиницу и смешался с толпой постояльцев. Лев, стараясь не попасться ему на глаза, потихоньку наблюдал за ним. Сол пересек вестибюль, Лев двинулся следом. Внезапно у него возникло нехорошее предчувствие. Но то, что ему открылось, превзошло самые невероятные его предположения.

Глава 42Большие перемены

Суббота, 15 декабря, накануне убийства

“Палас Вербье”, 23.30. Тут все стихло, но это была ужасная тишина, которая обычно наступает после катастрофы. В бальном зале работники отеля пытались ликвидировать последствия хаоса, царившего здесь еще несколько часов назад.

Жизни пациентов, распределенных по больницам кантона, ничего не угрожало. Большинство из них остались там до утра, но это была простая мера предосторожности, их состояние уже не внушало опасений. Обошлось без жертв. Врачи склонялись к версии пищевого отравления. Наверняка что‐то не то оказалось в поданных на закуску птифурах. Лосось? Фуа-гра? Полицейские, уведомив санитарные службы, приступили к снятию проб на кухне отеля. Месье Роз, умирая от волнения, велел опустошить все холодильные камеры и выбросить их содержимое. “Не будем рисковать!” – повторял он бригаде поваров, которые, в свою очередь, клялись устроить головомойку поставщикам. При этом никто не понимал, что могло случиться – в “Паласе” всегда использовали только свежие высококачественные продукты. В своем номере на шестом этаже Лев паковал вещи под встревоженным взглядом Анастасии.

– Ты точно в порядке? – спросила она.

Лев только что приехал из больницы Сьона. Врачи быстро привели его в чувство. Они рекомендовали ему остаться в больнице, но он предпочел немедленно вернуться в “Палас”.

– Все хорошо, – заверил он Анастасию. – Не волнуйся.

– Ты вообще в состоянии сейчас куда‐то двигаться? Можем подождать до завтра.

– Хватит ждать. Мы и так затянули.

Она кивнула: он был прав. У двери валялась ее сумка, собранная уже так давно и ставшая свидетельницей нескольких осечек с отъездом. Надо скорее уносить отсюда ноги. Исчезнуть. Забыть Женеву, банк и все, что случилось за последние пятнадцать лет.

– Не знаю, в чем тут дело, – сказал Лев, – но очень сомневаюсь, что мы стали жертвами простого пищевого отравления.

– Почему? – спросила Анастасия.

– Потому что меня мутило, хотя я ничего не ел. Выпил только бокал шампанского и сделал пару глотков коктейля с водкой, довольно отвратного на вкус, поэтому я сразу его отставил. Вряд ли все же в “Палас” попадает левый алкоголь. А самое странное, что Макер, Тарногол, Жан-Бенедикт и Орас Хансены в полном порядке.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Я их видел. Все держались за живот, кроме них.

– И что это значит? – спросила Анастасия, вспомнив дневник Макера, где он подробно описал свои чудовищные планы по захвату власти.

– Понятия не имею. Тут творятся странные вещи. Короче, чем раньше мы уберемся из этого проклятого “Паласа”, тем лучше я буду себя чувствовать.

Они уедут через час. Альфред предупрежден. Он заберет их у одного из запасных выходов, чтобы их не заметили, и отвезет в аэропорт Сьона. Там их будет ждать частный самолет. Лев предусмотрел все.

– Частный самолет куда? – поинтересовалась Анастасия.

– Скоро узнаешь, – улыбнулся Лев.

Анастасия улыбнулась ему в ответ. Сунув руку в карман, она нащупала обручальное кольцо, которое ей когда‐то подарил Макер. Она подумала, что нельзя так подло сбегать, даже не попрощавшись с ним. Ей хотелось завершить их историю так же, как она началась, прямо здесь, в этом отеле, пятнадцать лет назад.

– Мне надо уладить кое‐что напоследок, – сказала она. – Собирайся, я быстро.

Макер ликовал. Сидя в кресле у себя в номере, он взволнованно рассматривал акции на предъявителя, которые неизвестная рука просунула ему под дверь. Тарногол сдержал слово и вернул то, что причиталось Макеру по праву. По прошествии пятнадцати лет Макер Эвезнер наконец займет свое законное место. Внезапно в дверь постучали. Прежде чем открыть, он убрал акции в сейф. Это оказалась Анастасия. Вид у нее был удрученный. Макер сразу все понял.

– Входи, – сказал он сухо, словно она была чужим человеком.

Она вошла, села в кресло и, вынув из кармана какой‐то предмет, положила его на журнальный столик, словно ненужную мелочь. Макер сразу узнал кольцо с сапфиром, которое он подарил ей, сделав предложение. Оно уже долгие годы не попадалось ему на глаза.

– Все кончено, – прошептала она.

– Я знаю, – мягко ответил он.

Анастасия была поражена – такого ответа она не ожидала.

– Я знаю, – продолжал он, – что у тебя кто‐то есть. В прошлые выходные ты не ездила к Веронике в Веве. Перед отъездом в Мадрид я собирался послать тебе туда коробку твоего любимого шоколада. Я подумал, что это доставит тебе удовольствие. Телефон Вероники я отыскал в старой записной книжке, которую ты почему‐то бережно хранишь, и позвонил ей, чтобы уточнить адрес. Вероника обомлела – вы, оказывается, не виделись целую вечность. Соседка не дарила тебе цветов. У тебя роман.

Макер говорил совершенно спокойным голосом, глядя на Анастасию так пристально, что она потупилась.

– Почему ты ничего не сказал? – тихо спросила она.

– Ну, пока я не произносил это вслух, у меня теплилась надежда, что все неправда. Вернувшись из Мадрида в воскресенье вечером, я попросил Арму провести уикенд с тобой под тем предлогом, что ты боишься оставаться в одиночестве. На самом деле я просто думал приставить ее к тебе. Так хотя бы я мог не переживать, что, пока я тут, ты спишь с другим.

Они молча переглянулись. Было уже около полуночи. Макер понимал, что потерял Анастасию. Тарногол дал, Тарногол взял.

– Я был счастлив с тобой, – сказал Макер.

– Я тоже, – отозвалась она.

Поколебавшись, он спросил, сомневаясь, что хочет услышать ответ:

– Кто он?

– Не имеет значения.

– Ты права, не имеет значения. Любовь – это не столько пресловутая химия, сколько дело времени. Любовь – прежде всего труд. Я желаю тебе усердно трудиться, чтобы любить и быть любимой.

У нее навернулись слезы. Она любила Макера, но как брата, не любовника. Она улыбнулась ему, и на нее нахлынули воспоминания об их молодости. Каким хорошим был тогда Макер. Они долго еще смотрели друг на друга и разом вздрогнули от громкого стука в дверь.

Жан-Бенедикт назвал себя и крикнул угрожающим голосом из коридора:

– Макер, открой! Я знаю, что ты здесь!

Побледнев, Макер велел Анастасии спрятаться в ванной. Затем он впустил своего кузена, который буквально ворвался внутрь.

– Хочешь узнать последние новости? Ко мне только что приходил Тарногол. Он подал заявление об уходе и незамедлительно покидает банк! Он указывает также, что передает тебе свои акции и голосует за тебя! Таким образом, благодаря моему и его голосу ты становишься президентом. Мои поздравления, господин президент!

Макер победно улыбнулся. В ванной Анастасии все было слышно, и она тоже улыбнулась. Она была счастлива за Макера. Они начнут новую жизнь – каждый свою.

– Только президентом буду я! – вдруг заявил Жан-Бенедикт.

Макер нахмурился:

– Что ты несешь?

– Уже три столетия Эвезнеры плюют на Хансенов с высокой колокольни. Вы всегда считали себя выше нас. Но теперь с этим покончено! Потому что с первого января Эвезнер-банк станет Хансен-банком. На фасаде здания на улице Корратри будет красоваться моя фамилия. Потому что ты отдашь мне акции, которые тебе вернул Тарногол. А прибавив твои акции к нашим, мы с отцом выйдем в дамки. Отныне банк принадлежит семье Хансен.

– Ты спятил! – крикнул Макер.

Жан-Бенедикт злобно рассмеялся:

– Это ты спятил. Ты всегда был лузером. Ты собирался предать банк, ты покушался на жизнь Тарногола, а еще ты всех отравил, псих ненормальный! Я должен был бы заявить на тебя в полицию, но не заявлю, если ты немедленно передашь мне акции.

– У тебя нет никаких доказательств!

– Ты действительно готов рискнуть? Пока что все уверены, что копченый лосось оказался с душком. На этом все и закончится. Но я запросто могу рассказать полиции, в чем было дело. Следствие завершится в два счета – гостиничные камеры наверняка засняли, как ты ставишь в бар бутылку “Белуги”. Банкетный менеджер видел, как ты потом в панике пытался ее найти. Если я заговорю, все подтвердят мои слова. Представляю себе заголовки в прессе: макер эвезнер – отравитель. Ну и разумеется, я предам гласности видеофильм с тобой в главной роли, где ты впариваешь списки наших клиентов итальянским налоговикам. Вот шуму‐то будет!

Макер закрыл глаза и рухнул в кресло.

– Тебе конец! – подытожил Жан-Бенедикт.

У Макера не оставалось выбора. После долгих колебаний он подошел к сейфу и вытащил конверт Тарногола. Жан-Бенедикт живо схватил его и проверил, что все бумаги на месте.

– Ты не сможешь стать президентом, – сказал Макер. – Мой отец категорически запретил членам совета занимать его пост.

– Но благодаря тебе семья Хансен становится держателем контрольного пакета акций. Именно мы будем назначать и отзывать президентов. Мы управляем банком, и нам решать его судьбу. Конечно, ты публично санкционируешь эти реформы. И само собой, уволишься. Я даже думаю, тебе не вредно будет вообще уехать из Женевы и перебраться в другое место. Ты богатый наследник, и проблемы с деньгами тебе не грозят. Воспользуйся случаем и начни новую жизнь. Подальше отсюда. И чтобы я тебя тут больше не видел, дорогой кузен!

Макера трясло. Жан-Бенедикт снисходительно похлопал его по плечу:

– Ну вот и хорошо. Завтра утром я созову пресс-конференцию и объявлю о больших переменах в банке. Зачитаю заявление Тарногола, объясню, что ты покидаешь банк по личным обстоятельствам, передав мне бразды правления. Все заподозрят, что у тебя рак, будут тебя жалеть, а это всегда приятно. Ну, спокойной ночи, братик! Сладких тебе снов.

Он ретировался, и Анастасия, побледнев, вышла из ванной.

– Шах и мат. – Макер еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. – Я все потерял.

Анастасия поспешила в номер Льва.

– Что с тобой? – забеспокоился он, заметив ее отчаяние.

– Лев, это катастрофа!

– Что происходит, черт возьми?

– Макер совершил ужасную глупость.

Не выдержав, она разрыдалась. Он обнял ее, утешая.

– Макер хотел убить Тарногола, отравив его водку, – сказала она, – но бутылку по ошибке использовали для приготовления коктейля.

– Поэтому все отравились?

– Да.

– Но жертв ведь нет? – спросил Лев.

– Макер считает, что в таких малых дозах яд не смертелен, к счастью! Мы чудом избежали трагедии. Жан-Бенедикт узнал о махинациях Макера и принялся шантажировать его, чтобы завладеть банком. Он только что вынудил беднягу уступить ему пост президента.

Анастасия на мгновение замолчала, словно обдумывая что‐то.

– Есть только один человек, который может этому помешать.

– Кто?

– Тарногол. Я поговорю с ним.

– Сейчас?

– Он ушел из банка, – объяснила она. – Он знает, что его жизнь в опасности, и, должно быть, тоже пакует чемоданы. Я просто обязана увидеться с ним, прежде чем он покинет отель. Макер сказал, что он живет у тебя за стенкой.

– Тарногол – опасный человек, – предупредил Лев.

– Я в курсе.

Ее резкий тон удивил Льва.

– Позволь мне пойти с тобой.

– Нет, Лев. Пожалуйста, не вмешивайся! У меня с ним свои счеты. Он… он украл у меня часть жизни. Из-за него я приняла предложение Макера! Из-за него мы с тобой…

Она запнулась. Ей не хотелось говорить об этом.

Она вышла в коридор и постучалась в соседнюю дверь. Никто не отзывался. Тогда она наклонилась и через несколько мгновений увидела в щелку луч света, как будто в номере кто‐то проснулся и зажег лампу. Анастасия подошла вплотную к двери и произнесла негромко, чтобы не всполошить весь этаж:

– Тарногол, я знаю, что вы тут, откройте!

Через пару секунд Тарногол, в халате, распахнул дверь. Она явно вытащила его из постели.

– Что случилось? – спросил он.

– Случилось то, что нам надо поговорить! – Анастасия, войдя, впилась в него взглядом разъяренной львицы.

И тут ее осенило. Она узнала эти глаза. И вспомнила, что сказала тем утром в Женеве лейтенанту Сагамору: “По глазам все видно”. Анастасия моментально обо всем догадалась и бросилась на него.

Глава 43Лично и конфиденциально

15 лет назад, Большой уикенд

Анастасия приехала в “Палас Вербье” ближе к полудню. Вместо того чтобы присоединиться к радостной суете коллег, она обошла отель снизу доверху в поисках Льва. Она искала его в баре, в холле, у бассейна, она пробежалась по всем этажам, поднявшись до мансардного, где находились комнаты персонала. Туда он привел ее год назад. Там они впервые занялись любовью. Там поклялись друг другу никогда не расставаться. Она стучалась во все двери, но ей никто не открыл. Совсем отчаявшись, она громко звала его по имени, но ответом ей было молчание. Она спустилась в холл, опросила всех сотрудников гостиницы и банка, попадавшихся ей по пути, – Льва никто не видел.

Тогда Анастасия встала у входа в “Палас”, чтобы наблюдать за подъезжавшими машинами. Вдруг в одном из такси она заметила Сола Левовича. Она выбежала ему навстречу.

– Месье Левович! – воскликнула она.

Он обернулся. Он сильно похудел и побледнел с тех пор, как она видела его в последний раз, в конце лета.

– Анастасия?

Сол с негодованием посмотрел на нее. Это она привела его сына в такое состояние. Нет, она ему не нужна. Она стыдится его, сочиняет про них всякую чушь. До нее Лев даже не думал уезжать отсюда. До нее он был доволен жизнью, всегда улыбался, всегда был счастлив. А из‐этой девицы уехал из Вербье и стал банкиром. Она сделала его Другим.

По взгляду Сола Анастасия поняла, что он что‐то знает.

– Месье Левович, мне надо поговорить с вашим сыном.

– Вчера вечером он так убивался из‐за вас.

– Произошло ужасное недоразумение. Мы должны были увидеться, но меня задержали. Это долгая история, но мне просто необходимо его найти. Где он?

– Боюсь, уже поздно, – пожал плечами Сол.

– Месье Левович, это очень важно. Я должна с ним поговорить. Скажите, где он, у меня никого не осталось, кроме него, умоляю вас!

– К сожалению, он уехал. Я не знаю куда. Он мне не докладывает.

Глаза Анастасии наполнились слезами.

– Если увидите его, умоляю, скажите, что мне надо с ним поговорить. Прошлой ночью меня заперла дома моя мать. Объясните ему, что виновата мама. Он ее знает, он все сразу поймет.

•

Вербье, тот же вечер, 22 часа

Новостей от Льва по‐прежнему не было.

Анастасия просидела весь день в своих шикарных апартаментах, оплаченных банком. Она никогда не останавливалась в таких номерах. Когда‐то она проводила ночи в первоклассных горных отелях с молодыми людьми из богатых семейств, за которых Ольга пыталась ее выдать. Но впервые эта роскошь оказалась в ее полном распоряжении. Но ей было не до того. Лев никак не проявлялся, и она совсем отчаялась. Все последние недели она представляла себя с ним вдвоем в этом люксе, в этой постели, в огромной мраморной ванне. Куда он подевался?

В дверь тихо постучали.

– Анастасия? Это Макер.

Она пошла открывать.

– Все хорошо? Я не видел тебя целый день.

– Все нормально.

Он заметил ее красные глаза.

– Ты плакала?

В ответ она разрыдалась. Макер вошел и обнял ее.

– Мне так больно, Макер, – простонала она.

– Тебе больно где? Хочешь, я вызову врача?

– Врач тут не поможет: у меня разбито сердце.

– Я знаю, каково это, у меня тоже разбито сердце. Вчера я так надеялся, что ты придешь в “Золотого льва”.

Они замолчали. Что тут скажешь. Во всяком случае, слов уже было недостаточно. Они сели на край кровати и долго сидели так, пока она не выплакалась, а он молча страдал, чувствуя ее так близко и так далеко от него. Наконец, уже уходя, он бросил ей:

– Анастасия, я не представляю свою жизнь без тебя.

– Макер, я…

– Скажи, что ты меня не любишь, что я тебе безразличен.

– Я тебя люблю, – возразила она, – но не так, как ты хотел бы.

Он поморщился.

– Заклинаю тебя, подумай еще, – взмолился он, не желая смиряться. – Мы могли бы быть так счастливы вместе. Я сделаю тебя счастливой. Я буду оберегать тебя. Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Скажи, что еще подумаешь, что еще не все потеряно.

У нее не хватило сил ответить ему.

– Завтра вечером, на балу, – продолжал Макер, – произойдет одно из самых важных событий в моей жизни. Мне необходимо, чтобы ты была там, рядом со мной. По крайней мере как друг.

– Я буду там, – еле слышно пообещала она.

Когда Макер наконец вышел, она села за письменный стол. В одном из ящиков обнаружились листы бумаги и конверты с гербом “Паласа”. Она написала два письма. Одно Льву. Другое Макеру. В сущности, только они и дороги ей в этой жизни.

Два коротких письма, в которых все было сказано.

Два письма, чтобы решить свою судьбу.

Около полуночи она вышла из номера с конвертами в руке и спустилась в лобби. Там было пусто. На другом конце холла виднелся одинокий силуэт – кто‐то напряженно всматривался в ночной мрак через большую вращающуюся дверь. Это был Сол Левович, который так и стоял там, у входа, и напрасно ждал сына. Они поссорились в Мартиньи, и Лев в ярости убежал. Ему надо было с ним поговорить. Все ему рассказать. Но тут кто‐то его окликнул:

– Месье Левович!

Он обернулся: это была Анастасия. Она грустно улыбнулась ему.

– Месье Левович, – сказала она, протягивая ему письмо. – Передадите Льву? Это очень важно. Речь идет о нашем будущем.

– Не премину, – пообещал Сол.

– И еще скажите ему, – добавила Анастасия, – что я собираюсь устроиться горничной в этом отеле. И что я буду ждать его столько, сколько потребуется.

Сол, не совсем понимая, о чем она, кивнул. Он заметил второй конверт в ее руке и прочитал имя адресата: Макер.

– Может, я и это письмо кому‐нибудь передам? – невинно предложил он.

– Это… для одного из клиентов отеля, Макера Эвезнера. Я не знаю, в каком он номере.

– Я кого‐нибудь пошлю к нему. Ну, если вы того пожелаете, разумеется.

– Уже поздно, – возразила Анастасия.

– Это будет сделано завтра рано утром.

– Надо отдать письмо ему лично в руки.

– Не беспокойтесь.

На мгновение она заколебалась. Ей показалось, что с ее стороны будет малодушием передать письмо Макеру с чужим человеком, но она понимала, что если он прочтет его при ней, то снова замучает ее своими мольбами. У нее не осталось сил на его причитания. Она вручила конверт Солу и ушла.

Сол Левович уединился у себя в кабинете, открыл оба письма и прочел их.

Он прочел письмо Анастасии Льву. И был потрясен. Он почувствовал, как его сердце сжалось от тревоги. Потом он прочел ее письмо Макеру и подумал, что надо срочно что‐то предпринять.

Он взял лупу, ножницы, тюбик клея и ловко вырезал первую строку обоих посланий. Затем, тихонько проскользнув в офис администрации, засунул их в цветной копировальный аппарат последней модели. Из аппарата вышли два совершенно новых письма – результат превзошел все ожидания.

Только в лупу можно было разглядеть, что текст, изначально написанный синей шариковой ручкой, был всего лишь копией оригинала.

Когда Сол вернулся на свой наблюдательный пост у входа, к отелю подъехал его сын.

– Лев, – сказал Сол, подойдя к нему в холле, – наконец‐то! Я так волновался.

Лев мрачно посмотрел на него:

– Я тут только для того, чтобы увидеть Анастасию. Мне нужно с ней поговорить.

– Подожди… нам надо кое‐что обсудить.

– Что именно? – сухо спросил Лев. – Может, объяснишь, какую ты затеял игру.

– Я очень болен, Лев.

– Болен? Чем?

– У меня рак. Мне недолго осталось.

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что это правда.

Сол видел, что сын злится на него. При мысли, что он бросит его и уедет, ему становилось жутко. Кроме сына, у него никого не было. Он не хотел умирать вдали от родного человека. Не хотел доживать последние месяцы в одиночестве. Это страшнее всего. Всего‐то несколько недель – он о многом не просит. А потом у Льва будет еще вся жизнь впереди, чтобы найти себе другую Анастасию. Женщин полно, а сын у него один.

И Сол полез в карман, решив привести свой план в исполнение. Он чувствовал себя подлецом.

– Мне жаль еще больше тебя расстраивать, – сказал он, – но сегодня вечером я видел Анастасию под руку с другим мужчиной. Она смеялась и выглядела счастливой. Она выглядела влюбленной.

– Я не верю ни единому твоему слову! – растерянно отозвался Лев.

– Некто Макер, – добавил Сол. – Ты же о нем мне рассказывал, верно? Тот, с кем она ужинала вчера в “Золотом льве”, я не ошибаюсь? Я перехватил два письма, которые Анастасия оставила на стойке, – одно тебе, другое как раз этому Макеру.

Сол показал ему два конверта.

– Дай сюда! – потребовал Лев.

– Ну, учитывая, что я видел ее с тем молодым человеком, боюсь, тебя ждут плохие новости, – предупредил Сол.

– Давай! – потребовал Лев, выхватывая послания Анастасии из рук отца.

Он поспешно распечатал их, прочел и упал на стул. Потом в бешенстве скомкал и швырнул об стену. Сол подобрал поддельные письма и сделал вид, что читает их впервые.

Дорогой Макер,

Я люблю только тебя. Давай убежим вместе. Уедем подальше от Женевы.

Меня не волнует твоя великая карьера в банке, меня не волнуют деньги.

Я просто хочу быть с тобой.

Люблю тебя навсегда.

Анастасия

Лев, дорогой мой Лев,

Мне недостало смелости сказать тебе это в лицо, и потому приходится писать: я не хочу быть с тобой. Вот почему я не пришла вчера вечером. Ты должен был сам догадаться. Вопреки тому, что ты думаешь, у нас нет общего будущего. Не сердись. Ты же знаешь, я желаю тебе только добра.

Надеюсь, ты меня простишь.

С любовью,

Анастасия

– Ей нужен богатый мужик, – расстроенно сказал Сол. – А ты бедняк и бедняком останешься. Мне очень жаль, но ты всего-навсего Левович, сын мой.

Льва буквально шатало от боли. Он встал и нетвердым шагом, словно раненый, потащился обратно к выходу.

– Куда ты? – спросил его отец.

– Прогуляться.

– Постой!

– Мне надо побыть одному.

Он спустился с крыльца, Сол следовал за ним по пятам.

– Постой, Лев! – умолял он, опасаясь, как бы тот не наделал глупостей.

Но Лев убежал в ночь. Он шел, утрамбовывая свежий снег, холодный ветер хлестал его по лицу. Он кричал, пока не задохнулся. Он кричал так, как будто потерял все. Он помчался вперед, куда глаза глядят, и вскоре оказался на главной улице Вербье.

Вокруг было темно. Он закурил, сделал еще несколько шагов наугад и наткнулся на бар, который почему‐то еще не закрылся. Через окно он увидел ее. В одиночестве, у стойки. С бьющимся сердцем он вошел внутрь, решив составить ей компанию. Она не сразу заметила его. Он сел рядом с ней, она резко повернулась и улыбнулась ему. Он улыбнулся ей в ответ.

– Добрый вечер, Петра, – сказал он.

– Добрый вечер, Лев, – ответила она.

Он заказал две рюмки водки и выпил первый, глядя в глаза молодой женщине, которая сгорала от желания. Анастасии нужен Макер, так пусть подавится! Он может заполучить любую. Он найдет ей замену в мгновенье ока. Он покажет ей, кто такой Лев Левович. Ему незачем стыдиться своего имени. Он наклонился к Петре и поцеловал ее. Она тут же пылко поцеловала его в ответ. И оторвалась от него, только чтобы прошептать: “Как давно я этого ждала!” Они снова поцеловались.

У них была впереди вся ночь.

Глава 44Под покровом ночи

Воскресенье, 16 декабря, убийство

Была глубокая ночь. “Палас” спал.

В коридоре шестого этажа внезапно погас свет.

Чья‐то тень осторожно скользнула в темноту, замирая на мгновение перед всеми номерами по очереди, чтобы рассмотреть таблички. Вот он. Номер 622.

Рука в п ерчатке вынула пистолет из кармана пальто и тихонько постучала в дверь. Не громче, чем требовалось, чтобы разбудить спящего.

Внутри послышался шум. Из-под двери брызнул луч света. Обитатель номера 622 встал с постели. Послышались шаги.

Тень положила палец на спусковой крючок. Как только дверь откроется, надо будет сразу выстрелить. И не промазать.

Смерть готовилась нанести удар.

Глава 45Прощальный привет

15 лет назад, Большой уикенд

Без чего‐то семь, в бальном зале “Паласа”.

Анастасия, в потрясающем темно-синем платье, стояла в толпе сотрудников банка. Она поджидала Льва, даже не зная, пришел ли он в конце концов в отель. Номер ему зарезервировали, но, по словам администратора, ключи он не забрал. Она подумала, что он, возможно, вернулся в Женеву. Вдруг кто‐то схватил ее за руку, и она радостно обернулась, но это оказался Макер.

– Я так счастлив, что ты приехала, – сказал он, истолковав ее присутствие как знак согласия, и лучезарно улыбнулся ей.

– Макер, я… Ты получил мое письмо?

– Твое письмо? Какое письмо?

Она пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, прикидывается он или нет.

– Ты отправила мне открытку? – засмеялся он, радуясь встрече. – Зачем писать, когда мы можем поговорить друг с другом. Знаешь, здесь нет женщины прекраснее тебя, Анастасия.

– Спасибо, – глухо проговорила она.

– Ты обещаешь мне первый танец?

Она просто кивнула в ответ.

– Ладно, нам пора, – сказал Макер, – сейчас все начнется.

Он подвел ее к эстраде, пробираясь сквозь плотную толпу – тут все жаждали быть в первых рядах.

Наступила тишина, и из невидимой двери на сцену вышли члены совета банка во главе с Абелем Эвезнером.

Лев выполз наконец из номера Петры, где провел целый день.

– Давай быстрей, – нежно поторопила его она, стоя у лифта, – а то мы все пропустим.

Она улыбнулась ему. Он не отреагировал. Выглядел он подавленным и явно был не в своей тарелке. Она объясняла его состояние неимоверным количеством спиртного, которое они выпили за ночь. Что им, впрочем, не помешало заниматься любовью.

– Все в порядке? – спросила она его уже в лифте. – У тебя какой‐то несчастный вид.

– Все в порядке, – заверил ее Лев.

Она снова улыбнулась и поцеловала его. Дверцы лифта открылись на втором этаже. Они пошли рука об руку в сторону бального зала.

Абель только что закончил свою первую торжественную речь на посту президента. Затем он пригласил на сцену нового вице-президента. Услышав свое имя, Макер почувствовал, как его захлестывает бесконечная гордость. Настал величайший момент его жизни. Макер поднялся к отцу, и тот возвел его на трон, вручив по традиции свои акции на предъявителя. Абель представил сотрудникам банка их нового вице-президента, и Макеру долго аплодировали.

Он был героем вечера. Окрыленный успехом, он спустился с эстрады, подошел к Анастасии, стоявшей в первом ряду, и, собравшись с духом, схватил ее в объятия, притянул к себе и поцеловал.

Она тут же высвободилась, ужасно смутившись. Оглянувшись, она увидела Льва. Он бросил на нее уничтожающий взгляд и, наклонившись к Петре, слился с ней в долгом поцелуе. Анастасия пришла в ужас, и Лев поцеловал Петру снова, довольный произведенным эффектом. Он обрадовался, что сумел задеть ее. Что хоть немного отомстил за ту боль, что она причинила ему.

До Макера, разумеется, не дошло, что происходит. Испугавшись собственной дерзости, он силился сообразить, оценила ли Анастасия его поцелуй (она не поцеловала его в ответ, но и не сбежала). Зато он испытал невероятное облегчение, увидев Льва в объятиях Петры.

– Видишь, – заметил он Анастасии, – я ж говорил, что у них роман.

Анастасия стояла ни жива ни мертва. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться на глазах у всех. Пройдя сквозь толпу гостей, она бросилась прочь из бального зала. Рыдания захлестнули ее, и она поспешила подняться к себе. Она его потеряла.

Они потеряли друг друга.

Макер застыл на месте, пораженный реакцией Анастасии. Он стал совладельцем одного из крупнейших частных банков Швейцарии, но, честно говоря, ему от этого было ни горячо ни холодно. Он хотел только одного – чтобы Анастасия полюбила его. И решил подняться к ней.

Макер с трудом протиснулся к выходу. Все наперебой окликали его, поздравляли, поднимали бокалы шампанского за его здоровье. Он бы с радостью послал их всех подальше, но, будучи рабом своего хорошего воспитания, он выбрался из зала только минут через пятнадцать. Он помчался вверх по лестнице и тут как раз и столкнулся с Синиором Тарноголом, который, наоборот, спускался в бальный зал. Макер, не узнав его, вежливо поздоровался:

– Добрый вечер, месье.

Тарногол остановился и внимательно посмотрел на него:

– Вы чем‐то огорчены, мой юный друг?

– Любовные напасти, – ответил Макер, обрадовавшись, что хоть кто‐то понял, что ему плохо.

– Бывает, – сказал Тарногол.

Макер уставился на своего собеседника.

– Мы знакомы? – спросил он.

– Нет, не думаю, – ответил Тарногол.

– Ну как же, – вдруг осенило Макера, – вы приходили в Эвезнер-банк несколько недель назад!

– Вы бываете в этом банке? – полюбопытствовал Тарногол.

– Бываю ли я там? – переспросил Макер, которого позабавил этот вопрос. – Меня зовут Макер Эвезнер, – представился он, протягивая руку Тарноголу. – Я новый вице-президент банка.

Они тепло пожали друг другу руки.

– Меня зовут Синиор Тарногол. Очень рад с вами познакомиться. Как досадно, что такой красивый молодой человек пребывает в расстроенных чувствах. Могу ли я что‐нибудь для вас сделать?

Макер вздохнул:

– Ну, если вы можете заставить женщину, которую я люблю, ответить мне взаимностью, то да. Ее зовут Анастасия, и я бы отдал все, чтобы мы были вместе.

Глава 46Наутро после убийства

В полседьмого утра “Палас Вербье” был погружен во тьму. Снаружи еще не рассвело и валом валил снег.

По мере того как страшная новость распространялась по “Паласу”, на всех этажах зажигался свет.

В номере 622 на ковре лежал труп.

Часть третьяЧерез четыре месяца после убийстваАпрель

Глава 47Новый президент

В первый вторник апреля, в 12.30, Макер вошел в кабинет доктора Казана. Его окна выходили на площадь Клапареда, засаженную высокими деревьями, на которых уже неторопливо пробивались листочки. Скоро Женева оживет и зазеленеет. Весна.

– Прошло четыре месяца с тех пор, как убили моего кузена, а у полиции до сих пор нет никаких версий, – пожаловался Макер, плюхнувшись в кресло перед психоаналитиком.

– Вас это тревожит? – спросил доктор Казан.

– Убийство моего кузена или тот факт, что расследование зашло в тупик?

– И то и то.

– Понимаете, – признался Макер, – полиции я не сказал, но у нас с ним испортились отношения.

– Да что вы? – удивился Казан. – По-моему, вы неплохо ладили.

– Незадолго до его смерти мы поцапались.

– То есть?

Макер не ответил. Он смотрел в окно. Казалось, мысли его витали далеко.

– С вами все в порядке, Макер?

– Да, да. Все прекрасно. Простите, на меня сейчас столько всего навалилось. Банк и все такое. Ведь у президента дел невпроворот. Встречи, коктейли, ужины всякие.

– Может, нам снова перейти на один сеанс в неделю? Вам этого будет достаточно?

– Более чем, – согласился Макер. – Хорошо, что мы виделись дважды в неделю после папиной смерти. Но теперь я чувствую, что и сам могу справиться.

– С чем? – спросил Казан.

– Со своим одиночеством. Мне ужасно не хватает Анастасии.

– Вы скучаете по ней?

– Все время. Я постоянно вспоминаю тот субботний день нашего корпоративного уикенда, когда она приехала ко мне в Вербье и я потерял ее навсегда. По своей собственной вине.

– Вы по‐прежнему считаете, что сами виноваты?

– Я же говорил вам, доктор, что заключил сделку с дьяволом! Анастасия в обмен на президентское кресло. Я потерял жену, но получил президентство.

Доктор Казан громко вздохнул, выражая таким образом свое неодобрение:

– Хватит, Макер, вам известно, что я слышать не могу ваши байки о сделке с дьяволом. Да вы и сами слишком разумный человек, чтобы в них поверить.

– Вот видите, – с сожалением возразил Макер, – поэтому все эти годы я и не рассказывал вам, по какой причине уступил Тарноголу свою долю в банке. Я не зря боялся, что вы не воспримете меня всерьез. Но ведь психоаналитик не должен судить своих пациентов.

– Ладно, – уступил Казан, решив не препираться. – Пятнадцать лет назад дьявол в обличье Тарногола предложил вам обмен – ваши акции на любовь Анастасии.

– Именно. И я согласился. Это произошло во время бала. Отец передал мне мою долю капитала, и Тарногол предложил мне за нее то, чего я жаждал больше всего на свете, – любовь Анастасии. И действительно, в ту ночь Анастасия буквально упала в мои объятия.

– А пятнадцать лет спустя, – подхватил Казан, которому не терпелось распутать эту историю, – Тарногол – то есть дьявол, фигурально выражаясь, – придумал новый пакт. Я правильно вас понял?

– Да, за два дня до выборов, в декабре прошлого года. Тарногол обещал, что сделает меня президентом, если я откажусь от Анастасии. Поначалу я отверг его идею, но потом согласился – в ту самую субботу, в “Паласе Вербье”. Теперь я президент, но остался в одиночестве. Как и предсказал Тарногол.

– Макер, – прервал его Казан, – я стараюсь помочь вам рационально смотреть на вещи. Для вашего же блага. Вы всерьез полагаете, что дьявол в образе Тарногола мог это совершить?

– Ну конечно, вы мне не верите! – рассердился Макер. – Но тогда объясните мне, почему в ту субботу, когда пост президента медленно, но верно ускользал от меня, Анастасия приехала в Вербье, чтобы оказать мне поддержку, побыть рядом в такой важный день. Она начертила помадой нежное послание на зеркале в моей ванной. По-моему, это поступок любящей женщины!

– Вы правы, – согласился Казан.

– В тот момент совет банка собирался проголосовать за Левовича. Официальному объявлению об его избрании помешало массовое отравление, и я, полагая, что у меня еще остается шанс на президентство, принял предложение Тарногола. Не прошло и нескольких часов, как Анастасия меня бросила и я стал президентом. А теперь объясните мне, доктор Казан, что это, как не козни дьявола!

Казан медлил с ответом, и Макер продолжал:

– То, что случилось той ночью, не укладывается у меня в голове. Больше я ничего не могу вам сказать. Вы все равно только посмеетесь.

– Вы про ночь убийства? – Казан внезапно насторожился. – Что случилось той ночью? Вы всегда говорили, что крепко спали, приняв снотворное.

– Я кое‐что знаю, доктор Казан. И этой информацией, видимо, не располагает даже полиция.

Помолчав, Казан мрачно спросил:

– Макер, зачем вы дали добро на эту сделку, если не хотели потерять жену?

– Я пошел на поводу у своих амбиций. Кроме того, мне тогда казалось, что я и так уже потерял ее.

– Почему?

– У меня создалось ощущение, что наша любовь угасла. Что у нас не осталось ничего общего. Я был поглощен работой в банке, она занималась непонятно чем. В последние годы мы ходили вместе только на официальные мероприятия. Всегда в толпе, всегда на виду. Только не наедине. Честно говоря, мы избегали друг друга. Мы возделывали порознь каждый свой тайный сад, но вырастить что‐нибудь вместе оказались не в состоянии.

– Красивый образ, – признал Казан.

– В тот год мне и в обществе жены было одиноко. И расставаясь, мы не тосковали.

– Вот это отсутствие тоски, так сказать, губительно для супружеских отношений.

Макер кивнул:

– Странное все же изобретение “супружеская пара”, оно неминуемо оборачивается одиночеством вдвоем… Так вот, в тот проклятый субботний вечер я вдруг спросил себя, какой смысл бороться за женщину, которая мне изменяет.

Казан выпучил глаза:

– У вашей жены был роман?

– Да, доктор.

– Откуда вы знаете?

Макер уклонился от ответа:

– Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал снова и снова тот вечер, когда променял жену на пост президента. Интересно, что бы произошло, если бы я бился за Анастасию до конца. Ну не избрали бы меня президентом, и что такого? Мы бы наверняка уехали из Женевы вместе. Я бы вернул ее, восстановил наши отношения. Но я позволил ей уйти…

– С вашего позволения, Макер, – прервал его доктор Казан, – я сыграю роль адвоката дьявола, простите за дурацкий каламбур. С чего вы взяли, что ваша жена не оставила бы вас в любом случае, раз вы считаете, что у нее был любовник?

– Я этого не исключаю. Но, по крайней мере, я бы не сдался. Я бы показал ей, что готов пожертвовать всем ради нее. Мое отречение было проявлением слабости. Знаете, доктор, я мечтал стать президентом этого чертова банка, но теперь, когда я им являюсь, мне совершенно ясно, что я мечтал только о том, чтобы меня любили. А этой цели достичь гораздо труднее.

Выйдя от Казана, Макер вернулся в банк пешком. Он пребывал в унынии, и прогулка принесла ему облегчение. По улице Жана Сенебье он дошел до парка Бастионов и зашагал по главной аллее.

Сияло солнце. Воздух был восхитительно мягким. Птицы во весь голос приветствовали приход весны. На лужайках пестрели ковры крокусов и уже пробивались тюльпаны. Народ брал штурмом освободившиеся скамейки, осаждал террасу паркового ресторана, а перед высокими воротами, ведущими на площадь Нёв, сражались местные шахматисты.

Макер, наблюдая за этой нехитрой жизнью, думал об Анастасии – уже четыре месяца от нее не было никаких вестей.

Своим друзьям, родственникам и всем тем, кто приставал к нему с расспросами, он отвечал, что Анастасия бросила его и уехала. Как правило, его собеседники смущались. В течение некоторого времени после ее исчезновения Макер был вынужден скрепя сердце давать отчет знакомым, соседям, продавцам, почтальонам:

– Передавайте привет жене, месье Эвезнер!

– Она бросила меня.

Вскоре он пришел к выводу, что друзей у него не так уж и много, потому что никто, похоже, не беспокоился о его состоянии, никто не предлагал пойти поужинать, развеяться. Некоторые вообще не задавали никаких вопросов. Если не считать нескольких любопытствующих доброжелателей, вокруг него царило удручающее безразличие.

Макер пересек площадь Нёв и свернул на улицу Корратри, которая начиналась между музеем Рат и стенами Старого города, отсюда до Эвезнер-банка уже было рукой подать.

Там его встретили с привычным теперь почтением:

– Доброе утро, месье президент! – пробубнили клерки из службы приема.

Макер любезно кивнул им в ответ.

– Доброе утро, месье президент! – засуетились угодливые подхалимы, пересекаясь с ним в просторном холле.

– Доброе утро, месье президент! – кудахтали счастливцы, ехавшие с ним в одном лифте и взволнованные такой близостью.

На каждом этаже кто‐нибудь входил или выходил из лифта с неизменным “месье президент…”. Наконец‐то, уже в полном одиночестве, Макер доехал до верхнего этажа и направился к бывшему офису отца, который теперь перешел к нему.

В приемной сидела Кристина, она перебралась сюда вместе ним и охраняла его владения. Она радостно улыбнулась ему:

– Доброе утро, месье президент.

– Кристина, – пожурил ее Макер, – когда вы прекратите называть меня президентом?

– Никогда. Президент теперь вы!

Он подмигнул ей, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, показывая, что просит его не беспокоить.

Он сел в кресло. Что‐то он совсем растерялся. Перед его глазами стояла фотография Анастасии, которую у него так и не хватило духу убрать. Полиция не особенно заинтересовалась ее отъездом. Вскоре после убийства Жан-Бенедикта лейтенант Сагамор из женевской уголовной полиции приехал допрашивать Макера в Колоньи. Он пытался установить связь между убийством Жан-Бенедикта, повальным отравлением в “Паласе” и ограблением дома Эвезнеров.

– И какую вы тут усмотрели связь? – озадаченно спросил Макер.

– Кража, отравление и убийство произошли в течение суток, и все они так или иначе связаны с Эвезнер-банком, – ответил Сагамор. – Как поживает ваша жена?

– Не знаю, – ответил Макер. – У меня нет от нее вестей.

Полицейский нахмурился. Макер не рискнул рассказать ему о сделке с Тарноголом. Его жена пропала в ночь убийства, а он стал президентом банка. Он, разумеется, надеялся, что полиция найдет ее, хотя бы для того, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Он даже обратился в частное детективное агентство, но, несмотря на щедрые гонорары, сыщики не напали на след Анастасии. Полиция наверняка добилась бы большего.

– Анастасия бросила меня, – сообщил Макер Сагамору.

– Сочувствую, – сказал лейтенант.

Он не стал ни о чем его расспрашивать.

Макер предпочел не вовлекать полицию в эту историю, потому что следователи не знали, что в ночь убийства Анастасия находилась в Вербье. Он неотвязно думал о записке, которую она ему тогда оставила. Интересно, что она натворила?

Глава 48<emphasis>Полицейское расследование</emphasis>

Понедельник, 2 июля 2018 года

Я все утро проторчал у себя в номере, изучая материалы дела. Или, скорее, пытаясь избежать встречи со Скарлетт после нашего неудачного поцелуя накануне. Она очаровала, восхитила, покорила меня. Но стоило мне закрыть глаза, как в моем воображении возникала Слоан. Устав ходить кругами, как лев в клетке, я позволил себе первый за день перекур. Я вышел на балкон с чашкой кофе спокойно покурить на солнце. И в то же мгновение увидел Скарлетт, которая загорала, сидя в кресле на своем балконе. Она читала “Унесенных ветром”.

– Надо же, писатель выбрался из логова.

Она встала и оперлась на парапет, разделявший наши балконы. Я предложил ей сигарету.

– Вы даже можете перешагнуть этот барьер, – предложил я. – У меня в кофеварке полно горячего кофе, хотите чашечку?

– Нет, спасибо, – мило отказалась она. – Останусь на своей стороне, от греха подальше.

Она демонстративно вцепилась в парапет и сказала со смущенной улыбкой:

– Простите за вчерашнее… За то, что я попыталась вас… ну, в общем…

Я перебил ее:

– Не извиняйтесь, Скарлетт. Я сам виноват.

Она печально улыбнулась и тут же заговорила о другом:

– Я сделала несколько звонков сегодня утром. Бинар упомянул инспектора из уголовной полиции Вале по фамилии Фавраз – он допрашивал его после убийства.

– Да, я помню.

– Я нашла его. Он все еще работает в Вале, только теперь он возглавляет там следственный отдел. Мне даже удалось с ним поговорить.

– И что? – встрепенулся я.

– А то! Он ждет нас сегодня в четыре часа в Сьоне. Если, конечно, вам это интересно.

– Разумеется, интересно!

Ровно в четыре мы со Скарлетт явились в полицейское управление Вале в Сьоне.

– Вы писатель? – спросил Фавраз, провожая нас в свой кабинет.

– Он-он, собственной персоной, – ответила за меня Скарлетт, что уже вошло у нее в привычку.

– Значит, вы пишете книгу о событиях в “Паласе Вербье”?

– Сам не ожидал, но да, пишу. Мы пытаемся разобраться в том, что там случилось.

– Ну и бардак у них творился, извините за выражение, – сказал Фавраз. – Я прекрасно помню, как мы приехали в отель. На месте уже работали коллеги из муниципальной полиции и жандармерии. “Палас” оцепили. Зеваки валили туда толпой. Представляете, такое происшествие в захолустье вроде Вербье. Добрая половина местных жителей выстроилась вдоль полицейского оцепления. “Убийство? Тут?” – недоумевали они. В холле отеля толклись встревоженные сотрудники. Директор сходил с ума, воображая, как журналисты раздуют эту историю и погубят ему сезон.

– Что вы сделали, приехав в “Палас”? – спросила Скарлетт, не упустив ни слова из его рассказа.

– Поднялся на шестой этаж. Я лично закрыл доступ в люкс 622 до приезда криминалистов, чтобы место преступления не затоптали. Затем мы обошли все номера на этаже в поисках возможных свидетелей.

– Так это вы расследовали убийство? – спросил я.

– Нет. Дело в итоге передали в уголовную полицию Женевы.

– В женевскую полицию? Почему?

– Потому что всем стало очевидно, что убийство связано с Эвезнер-банком. Преступление произошло в Вербье, но все следы вели в Женеву. Так что они затребовали дело себе, и никто не воспротивился.

– С чего вы взяли, что следы ведут в Женеву? – поинтересовался я.

Фавраз заколебался. Ответил он весьма туманно:

– Мы кое‐что нашли в номере 622.

– Что именно?

– Я уже и так слишком много сказал вам, – буркнул он.

– Или слишком мало, – возразила Скарлетт.

– В то время всего несколько полицейских были в курсе. Только наши женевские коллеги имеют право разглашать эту информацию. Дело же еще не закрыто. Я бы не хотел допустить бестактность по отношению к ним.

– У вас есть кто‐нибудь в женевской полиции? – спросила Скарлетт.

– Следствие вел лейтенант Филипп Сагамор. Ему было тогда под сорок, то есть он наверняка еще в строю. Свяжитесь с ним от моего имени.

Я все записал.

– Утром шестнадцатого декабря, – сказала Скарлетт, – вы допрашивали свидетелей в “Паласе”. Вы можете поделиться с нами какими‐нибудь материалами?

– Знаете, на месте преступления обычно создается совершенно особая атмосфера. Несмотря на то что вокруг кишмя кишат полицейские, там всегда тихо и спокойно. Словно штиль после бури, точнее, после смерти. Но то утро стало исключением из правил. На шестом этаже “Паласа” царило невероятное оживление.

Глава 49Наутро после убийства

В воскресенье, 16 декабря, в 7.30 утра Макера разбудил стук в дверь. Он с трудом продрал глаза. Стучали настойчиво. Он встал, надел халат. В прихожей он наступил на какую‐то бумажку. Видимо, ему подсунули записку под дверь. В первую минуту Макер подумал, что это сообщение от отеля, но потом узнал почерк Анастасии. Он прочел с бьющимся сердцем несколько наспех нацарапанных строк.

Макер!

Я уезжаю навсегда.

Я не вернусь. Не пытайся меня искать.

Прости меня.

Всю жизнь я буду мучиться из‐за того, что совершила.

Анастасия

В дверь снова постучали. Макер сунул записку в карман халата и открыл: перед ним стоял полицейский в форме. В коридоре творилось что‐то невообразимое.

– Что стряслось? – спросил Макер.

Полицейский подозрительно посмотрел на него:

– Тут уже целый час ор стоит, и вы ничего не слышали?

– Вчера вечером я принял снотворное, – объяснил Макер, словно в забытьи.

– Этой ночью произошло убийство, – сказал полицейский.

– Что? То есть как?

Макер ничего не соображал. У него гудела голова, вокруг все кружилось и вращалось, как в страшном сне.

– Кого убили? – спросил Макер.

– Одного клиента на вашем этаже. Вы точно ничего не слышали ночью?

– Нет, ничего. Я же сказал, что принял снотворное.

Макер хотел выйти в коридор, посмотреть, что там происходит, но полицейский не пустил его.

– Гостиница оцеплена, все постояльцы на данный момент сидят по номерам. Пожалуйста, не запирайте дверь! К вам скоро зайдет инспектор.

Выглянув, Макер заметил Льва – он тоже стоял на пороге своего номера, наблюдая за суматохой.

– Лев, что случилось? – спросил Макер.

– Жан-Бенедикт, – ответил Лев, побледнев. – Его тело обнаружили сегодня утром.

– Как? Жан-Бен умер? Что ты несешь?

– Его нашел служащий отеля. Его застрелили.

Ошеломленный Макер вернулся в номер и сел на диван. Какая прекрасная новость! Неужели это правда! Раз Жан-Бенедикт мертв, он станет президентом. То есть пророчество Тарногола сбылось? Он потерял Анастасию, но получил пост президента. Наконец‐то!

На пороге возник полицейский в штатском, с виду совсем юнец, но спортивного телосложения.

– Инспектор Фавраз, уголовная полиция. – Он помахал нагрудным жетоном, который почему‐то висел у него на шее. – Позвольте задать вам несколько вопросов.

Макер пригласил инспектора войти.

По его просьбе он показал ему удостоверение личности и назвал свою должность в банке. Полицейский, все скрупулезно записав в блокнот, сообщил, что Жан-Бенедикт был застрелен. Макер пришел в полное смятение.

– Вы ничего не слышали? – удивился Фавраз.

– Я спал, – ответил Макер.

– В десятке метров от вас прогремели два выстрела, а вы продолжали спать без задних ног?

– Я принимаю снотворное. В котором часу это произошло?

– Это нам еще предстоит выяснить. Мне рассказали о массовом отравлении прошлой ночью. Вы тоже пострадали?

– Нет, – ответил Макер. – Я не пил коктейль.

Он тут же прикусил язык. Полицейский посмотрел на него с подозрением:

– При чем тут коктейль? Мне доложили, что, судя по всему, это пищевое отравление.

На этом разговор прервался, потому что из коридора снова донесся какой‐то шум, и Фавраз вышел посмотреть, что там такое. Макер, подойдя к двери, видел, как инспектор бросился в апартменты Ораса Хансена и тут же выскочил оттуда, крикнув своим коллегам:

– У него сердечный приступ! Скорее врача!

После минутного замешательства наверх вызвали двух фельдшеров скорой помощи и провели их в номер Хансена, где они пробыли довольно долго. Наконец они вынесли его на носилках, неподвижного, смертельно бледного, с кислородной маской на лице. Фавраз помогал медикам, держа капельницу на вытянутой руке. Они вошли в лифт, и дверцы за ними закрылись.

В лифте Фавразу, не спускавшему глаз с Ораса Хансена, показалось, что тот что‐то шепчет. Он приблизил ухо к его губам и услышал, что старик повторяет как заведенный: “Левович – президент, Левович – президент”. Инспектор, не понимая, о чем речь, записал эти загадочные слова – на всякий случай.

В Вербье медленно светало. Проблесковые маячки машин скорой помощи отбрасывали на фасад “Паласа” синие блики.

У главного входа сновали жандармы, инспекторы, кинологи и криминалисты. За ними, сгрудившись за пластиковой лентой ограждения, возбужденно галдели десятки зевак и журналистов, которым не терпелось узнать, что случилось. Поговаривали, что убит один из боссов Эвезнер-банка. Убийство в Вербье. Старожилы не припомнят!

С ужасом наблюдая в окно за этой суматохой, месье Роз обсуждал с сотрудниками неминуемые отмены бронирований. В начале лыжного сезона никто не захочет останавливаться в отеле, где произошло убийство. “Паласу” грозило банкротство.

•

Прошло четыре месяца, наступил апрель, но Макер, сидя в своем президентском кабинете, часто вспоминал то мрачное декабрьское воскресенье, когда разом погибли два поколения Хансенов. Через несколько часов после убийства Жан-Бена Орас Хансен скончался от сердечного приступа в больнице Мартиньи. Не перенес ужасной гибели сына. Что касается Синиора Тарногола, третьего члена совета, то его как ветром сдуло. В сейфе у Жан-Бенедикта обнаружили письмо Тарногола, в котором тот сообщал, что немедленно уходит из банка, уступает принадлежащие ему акции Макеру Эвезнеру, а также отдает за него свой голос.

Таким образом, в течение нескольких недель после убийства Жан-Бенедикта Макер получил акции не только Тарногола, но и своего отца: поскольку совета банка больше не существовало, нотариус, отвечавший за реализацию завещательных распоряжений Абеля Эвезнера, вынужден был констатировать, что волю последнего выполнить невозможно и, следовательно, его акции переходят к единственному наследнику.

В результате Макер стал де-факто президентом Эвезнер-банка, так как ему принадлежало теперь три четверти капитала, а заодно и одним из самых богатых и влиятельных банкиров в Женеве. Им восхищались, ему завидовали. Правда, он заработал себе весьма сомнительную репутацию, поскольку своим восхождением был обязан смерти кузена. А вдобавок еще и полицейское расследование, похоже, застопорилось, и хотя ничто и не указывало на виновность Макера, все, кто сталкивался с ним на улице, невольно задавались вопросом, что же все‐таки произошло в ту пресловутую ночь с 15 на 16 декабря в номере 622 “Паласа Вербье”. Не убил ли Макер Эвезнер своего кузена, чтобы взять под контроль семейный банк?

Макер знал об этих слухах и старался не обращать на них внимания. Тем более что все вокруг угодничали и заискивали перед ним. В городе знакомые бросались к нему с подобострастным приветствием и спешили сказать что‐нибудь лестное. Понятное дело – Жан-Бенедикт был единственным ребенком в семье, сам не имел детей, так что он умер, не оставив наследников. Род Хансенов был стерт с лица земли. По уставу в подобной ситуации банку следовало выкупить и передать их доли двум новым членам совета, назначенным президентом.

Впервые за триста лет существования банка в совете не будет Хансенов. Молодым финансовым волкам предоставлялась таким образом уникальная возможность занять их место.

Макер стал самым известным человеком в Женеве. И все его усиленно обхаживали.

Макер, нелюбимый сын Абеля, сделался самым могущественным из Эвезнеров.

Самым богатым из Эвезнеров.

Самым крутым из Эвезнеров.

Что он испытывал в связи с этим? Скуку. Отвращение. В сущности, ему всегда было наплевать на этот банк. Теперь, достигнув вершин, он то и дело вспоминал, почему пятнадцать лет назад расстался со своими акциями.

Он был счастлив только с Анастасией.

Без нее он утратил вкус к жизни.

Он хотел ее найти.

Он хотел вернуть ее.

Где она?

В то же самое мгновение, в полутора тысячах километров от Женевы, на греческом острове Корфу, Анастасия вышла из изумрудного моря и взяла полотенце, оставленное на пляже. Никогда еще она не чувствовала себя такой счастливой, и по ней это было заметно: она расцвела, похорошела и потрясающе выглядела, купаясь в лучах солнца и, прежде всего, в любви Льва. Она вытерлась и пошла к дому, который возвышался в прибрежных скалах, прямо над Ионическим морем.

Приехав на остров в декабре, они наконец дали волю страсти, обезумев от того, что им удалось воссоединиться и теперь они могут проводить все время вместе, ни от кого не прячась. Взявшись за руки, они гуляли по Старому городу и вдоль бескрайнего пляжа. А дом! Анастасия никогда не видела ничего подобного.

Лев хотел, чтобы все было идеально, и все было идеально.

Лев хотел, чтобы они были великолепны, и они опустошили все модные бутики в Афинах.

– Мы будем наряжаться каждый вечер! – постановил он.

Она сочла, что это прекрасная идея. За их спальней размером с большую гостиную располагались две гардеробные, ведущие в отдельные ванные комнаты. Только тут они расставались, чтобы увидеться вновь, став еще красивее, еще благоуханнее, еще изысканнее. Глаз не оторвать.

Их приготовления превращались в бесконечный ритуал. В приятном возбуждении они предвкушали скорую встречу и специально тянули время.

Лев начинал с точечного массажа лица, потом целую вечность стоял под душем, после чего внимательно изучал каждый сантиметр своего безупречного тела. Он поправлял, приглаживал, подстригал, отслеживая малейшее несовершенство, безжалостно уничтожая любой лишний волосок.

Анастасия обожала свое ванное царство. Она подолгу нежилась в приятно обжигающей воде с шапкой ароматной пены. Расставив по бортикам свечи, неторопливо читала в тишине и покое. Затем, не спеша, причесывалась и завивала волосы. Завершив эту церемонию, придирчиво проверяла, ровно ли лежит слой лака на ногтях рук и ног. После чего приступала к выбору платья. “Главное, не повторяйся! – требовал Лев. – Когда они заканчиваются, их еще полно!” Ей постоянно доставляли подарки от него.

Лев просыпался на рассвете и уходил на пробежку по холмам острова. Вернувшись, садился работать в небольшом кабинете на первом этаже.

Анастасия, встав и одевшись, шла к нему. В начале года они завтракали в столовой, а когда потеплело – на террасе. Они обожали пироги с сыром, греческие сладости и теплые круассаны из пекарни, которые им привозили каждое утро.

Пройдя несколько шагов по безлюдному пляжу, Анастасия поднялась к дому по высеченным в скале ступенькам.

Когда она вышла на террасу, Альфред принес ей кофе, воду и нарезанные фрукты.

– Спасибо. – Взяв чашку, она улыбнулась ему. – Вы читаете мои мысли. Когда вернется Лев?

– К концу дня, – ответил Альфред, посмотрев на часы.

Переехав на Корфу, Лев регулярно летал в Женеву по просьбе Макера, который считал, что он живет в Афинах. Лев говорил Анастасии, что не имеет права просто удариться в бега. “Это вызовет подозрение”, – сказал он. Анастасия не поняла, о каких подозрениях идет речь. Впрочем, не все ли равно, короткие отлучки Льва были восхитительно невыносимы. Он возвращался, их желание вспыхивало с новой силой, любовь и страсть казались еще необузданней, кто бы мог подумать, что такое бывает!

К тому же через пару месяцев все его мотания закончатся. Во всяком случае, так он ей обещал. Поначалу он хотел уволиться как можно быстрее, но потом опомнился, не мог же он вот так взять и бросить своих клиентов. “Это было бы не профессионально”, – говорил он. “Зачем тебе профессионализм, раз ты все равно уволишься?” – возражала она. “Вопрос принципа”, – отвечал он.

Голос Альфреда вывел ее из задумчивости:

– Что вы желаете на ужин, мадам? Мы только что получили свежую рыбу и чудесные лангусты.

– Спагетти с лангустами? – предложила Анастасия.

– По-моему, прекрасное решение.

Она смотрела на простиравшееся перед ней море. Она никак не могла до конца поверить, что они со Львом живут на этой невероятной вилле, с частной бухтой и внимательным персоналом.

Она надеялась, что так всегда и будет.

В Женеве, на верхнем этаже Эвезнер-банка, Кристина открыла дверь в кабинет Макера.

– Лев приехал, – важным тоном объявила она.

– Пусть войдет. – Макер встал поприветствовать гостя.

Лев вошел, и они обнялись.

– Привет, старик! Рад тебя видеть.

– Взаимно, господин президент! – улыбнулся Лев.

Макер рассмеялся:

– Ой, вот только без этого, ладно! И потом, я у тебя в долгу. Я помню, что ты был готов отказаться от поста президента в мою пользу.

Макер указал на кресла, и они сели.

– Выпьешь что‐нибудь? Может уиски?

– Давай виски, – согласился Лев.

Макер протянул руку и взял большой хрустальный графин. Он наполнил стаканы, и они чокнулись.

– Ты хотел меня видеть? – спросил наконец Лев.

– Да, – внезапно посерьезнев, кивнул Макер. – Как у тебя дела в Афинах?

Чтобы оправдать свой отъезд из Женевы, Лев сказал, что теперь, когда Макер стал президентом, ему вроде бы и незачем здесь оставаться. Что ему хочется сменить обстановку. Начать новую жизнь, новые проекты. Чтобы Лев мог постепенно передать коллегам дела, они договорились, что он не станет сразу объявлять о своем отъезде и перейдет частично на удаленную работу, регулярно возвращаясь в банк и объясняя свои отлучки встречами с зарубежными клиентами.

– Послушай, – сказал Макер после того, как Лев кратко изложил ему свои соображения, – я долго думал о нашем разговоре, о твоем желании уйти из банка. Но, если честно, я пока не могу без тебя обойтись. Это вопрос стабильности. Ты ведешь наших самых крупных клиентов. Боюсь, они не захотят остаться, если ты нас покинешь. Банк и так с трудом оправился после убийства Жан-Бенедикта, так что новость о твоем уходе может очень нам навредить.

– Ты хочешь, чтобы я продолжал работать? – удивился Лев. – По правде говоря, я не горю желанием.

– Тебя кто‐то переманил? Сколько они предлагают? Я заплачу вдвое больше! Ты мне необходим!

– Нет, я совершенно не планирую переходить в другой банк. Мне всего лишь надо проветриться. А кроме того, теперь ты президент, твой офис на седьмом этаже. Если я вернусь, мне будет слишком одиноко на шестом.

– Почему бы тебе не возглавить филиал банка в Афинах? – предложил Макер. – Ты мог бы заняться его развитием. У тебя в Греции полно клиентов, это было бы вполне логично. С остальными ты сможешь работать оттуда, и потом, из Афин ничего не стоит слетать в Женеву и, если понадобится, в любую другую точку Европы.

– Офис в Афинах уж больно тоскливо выглядит, – возразил Лев. – Я не хочу торчать там целый день.

– Работай из дома, если хочешь, а там появляйся раз в неделю, просто проверить, что все в порядке.

Лев колебался.

– Не бросай меня! – взмолился Макер. – Ты один из столпов этого банка! Я не могу начать свое правление с потери нашего лучшего менеджера. Как я буду выглядеть? Прошу тебя…

– Хорошо, – наконец согласился Лев. – Но пока только на год.

– Год – уже неплохо, – обрадовался Макер, взглянув на него с благодарностью. – И если тебя это устроит, продолжай, пока не надоест.

Лев сдался. Они скрепили свое соглашение рукопожатием и снова чокнулись.

Когда Лев ушел, Макер самодовольно ухмыльнулся с явным чувством превосходства. Он подумал, что слабость Льва в его доброте. Ловушка скоро захлопнется.

Макер открыл верхний ящик стола и достал анонимное письмо, пришедшее на его домашний адрес несколько дней назад. Прочтя его в первый раз, он поперхнулся кофе. Письмо состояло из одного-единственного предложения:

Анастасия сбежала со Львом Левовичем.

Глава 50<emphasis>В Женеве (1/5)</emphasis>

Благодаря Фавразу, начальнику следственного отдела уголовной полиции кантона Вале, нам удалось встретиться с лейтенантом Филиппом Сагамором. Во вторник, 3 июля 2018 года, мы со Скарлетт уехали на весь день в Женеву.

– Теперь я понимаю, почему полиция Вале передала дело женевским коллегам, – сказал я Скарлетт. – А то они убивали бы каждый раз по полтора часа на дорогу, чтобы кого‐нибудь допросить!

– Вы, безусловно, самый сварливый следователь из всех, что мне попадались!

Дорога из Вербье в Женеву идет вдоль озера. Поглядывая изредка на пейзаж за окном, Скарлетт читала мне статьи об убийстве, которые ей удалось собрать.

– Я целыми днями штудирую наши записи! – вдруг разозлилась она. – У меня такое ощущение, что мы упустили что‐то важное. Журналисты утверждают, что Жан-Бенедикта Хансена очень ценили. Все прекрасно о нем отзываются.

– И тем не менее, – возразил я, – нашелся по крайней мере один человек, желавший ему смерти!

– Чтобы узнать кто, нам надо понять почему.

– Надеюсь, Сагамор нам поможет. Вы молодец, что уговорили его встретиться с нами! Вы вообще весьма убедительны, Скарлетт.

– Нуу! Я тут ни при чем. Его двери нам открыло ваше имя, представьте себе. Сначала он разговаривал весьма неохотно. Спрашивал, откуда я о нем знаю. Но когда я упомянула вас, его голос сразу потеплел. Видимо, ему понравился сериал по вашему роману. Придется мне тоже его посмотреть.

Меня позабавили ее слова.

– Бернар и кино – это было что‐то с чем‐то, – сказал я. – Собственно, сериал сняли только благодаря ему.

– Бернар любил кино? – спросила Скарлетт.

– Обожал. Несколько десятков лет назад он был одним из самых ярких кинокритиков. Он видел все. Он знал наизусть все фильмы, всех актеров. Кстати, после успеха моего второго романа многие продюсеры пытались получить права на экранизацию. Бернар сам всем этим занимался, и иногда, глядя на него, я просто умирал от хохота.

– Расскажите! – потребовала Скарлетт.

•

Париж, несколько лет назад

На Бернара трудно было произвести впечатление. Поэтому когда продюсеры и представители киностудий толпились у дверей его кабинета в Париже, он в отличие от меня сохранял полную невозмутимость, я же всякий раз приходил в дикий восторг, узнав имена наших собеседников и цену вопроса. Бернар вел себя намного сдержаннее. Кроме того, учитывая его невероятные познания в области кино, он у всех находил недостатки.

После каждой такой встречи он методично разносил в пух и прах всех упомянутых мною продюсеров, режиссеров и актеров, ворча, что даже самые великие снимали очень плохие фильмы. “Лучше никакого фильма, чем плохой фильм”, – назидательно говорил он.

Поначалу я терялся в догадках, почему он так к ним придирается. Но позже понял причину его осторожности – я доверил ему управление правами на экранизацию, и он боялся меня подвести.

Например, одному продюсеру, который сознательно не оставил ни цента гардеробщице в одном роскошном парижском отеле – притом что, рассчитывая произвести на нас впечатление, он только что выложил несколько сотен евро на обед, – Бернар не отдал права, потому что ему противно было работать со скупердяем.

Один из самых видных на тот момент американских режиссеров, настаивавший на покупке прав, получил отказ, потому что не приехал в Париж на обед с Бернаром.

– Он наверняка страшно занят, – заметил я, – не так‐то просто ему вырваться из Лос-Анджелеса, только чтобы с вами пообедать.

– Если бы он действительно так жаждал получить права, явился бы как миленький. А раз не явился, значит, не умирает от желания снимать и, скорее всего, забросит проект на полпути. И вы останетесь ни с чем. Не ведитесь на громкие имена, Жоэль!

Голливудской студии, сделавшей нам совершенно заоблачное предложение, Бернар дал от ворот поворот.

– Ну знаете, – сказал я ему, – на кону несколько миллионов долларов…

– Деньги – это еще не все, Жоэль. Где ваши амбиции! Все их последние фильмы – ужас что такое.

Вишенкой на торте стал телефонный разговор между Бернаром и одним из самых влиятельных режиссеров Голливуда. По такому случаю эмиссар парижского офиса вышеуказанного режиссера был спешно командирован в качестве переводчика к Бернару, не говорившему по‐английски.

Когда беседа закончилась, ошеломленный эмиссар сказал Бернару:

– Вы вообще отдаете себе отчет, месье де Фаллуа, что вы сорок пять минут проговорили по телефону с господином Таким‐то! У господина Такого‐то ни на кого никогда нет времени, а вам он уделил целых сорок пять минут! Улавливаете?

Бернар скорчил недовольную гримасу:

– Нет, не улавливаю. Объясните мне, будьте так любезны. Вот если бы вы сказали, что я сорок пять минут проговорил по телефону с великим Альфредом Хичкоком, то да, я был бы очень впечатлен. Если бы вы сказали, что я сорок пять минут проговорил с великим Бастером Китоном, то да, я был бы очень впечатлен. Если бы вы сказали, что я сорок пять минут проговорил с великим Чарли Чаплином, то да, я был бы очень впечатлен. А что касается господина Такого‐то, то нет, я правда не возьму в толк, почему это должно было произвести на меня такое впечатление.

•

Скарлетт засмеялась:

– Он прямо так и сказал?

– Да.

– И чем это закончилось?

– Мы в итоге сошлись на телевизионном сериале, сочли этот формат более подходящим для экранизации романа. Поначалу Бернар сомневался. Телесериалы, хмыкал он, это какое‐то “недокино”. “Куда им до седьмого искусства!” – говорил он. Но потом признал преимущество современных сериалов перед фильмами, поскольку у них большой бюджет, режиссеры, актеры, и, кроме того, они выигрывают по продолжительности.

Увидев первые кадры нашего сериала, Бернар сказал: “Да, сериал – это новое кино”.

Договорившись с Сагамором, мы со Скарлетт прибыли в Управление женевской уголовной полиции незадолго до полудня. Он встретил нас внизу, тепло поздоровался, сразу узнав меня, и мы поднялись на четвертый этаж в его кабинет.

– Значит, вас послал Фавраз? – спросил он.

– Мы пытаемся выяснить, что произошло в номере 622 “Паласа Вербье”, – объяснила Скарлетт.

– Я тоже не прочь узнать разгадку этой истории, – сказал Сагамор. – Что именно вам известно?

Я рискнул пойти с козыря:

– Нам известно, что после убийства полиция нашла кое‐что в номере 622. Что это было?

Сагамор усмехнулся:

– Какая осведомленность! Могу ли я предложить вам кофе?

Глава 51Крот

Первый вторник апреля,

через четыре месяца после убийства

В конце дня в Управлении уголовной полиции Женевы на бульваре Карла Фохта Сагамор получил взбучку от начальства.

– Ну куда это годится, лейтенант, – раздраженно пеняла ему шеф полиции Элен Ригетти. – С момента убийства прошло четыре месяца, а у вас до сих пор ничего нет?

– Это дело сложнее, чем кажется на первый взгляд, – ответил Сагамор.

– Лейтенант, вы же сами хотели, чтобы его передали нам…

– Ну, после нашей находки в номере убитого это решение напрашивалось само собой…

– И я вас поддержала, убедив полицию Вале пойти вам навстречу, – перебила его Ригетти, которой надоело препираться.

– За что я вам крайне признателен, – сказал Сагамор.

– Что ж, выразите свою признательность, поставив точку в этой эпопее, лейтенант! Потому что на данный момент я выгляжу полной дурой, да и вы не лучше!

– Я совершенно уверен, что это преступление имеет какое‐то отношение к Эвезнер-банку и корни его следует искать в Женеве. Появление грабителя в доме Макера Эвезнера за день до убийства не было случайностью. Потом произошло массовое отравление в “Паласе Вербье”, что помешало объявлению имени нового президента. И той же ночью кто‐то убил одного из членов совета банка. Все это связано, осталось понять, как именно.

– У вас есть подозреваемый?

– Конкретного имени нет, мадам.

Ригетти вздохнула.

– Вы произвели обыск в банке? – спросила она.

– Нет, только в офисе Жан-Бенедикта Хансена.

– Но если, как вы считаете, эти события связаны с банком, почему бы не обыскать все здание?

– Обыск нам ни к чему. У меня есть кое‐что получше – крот в Эвезнер-банке.

– То есть как? – возмутилась Ригетти. – Вы запустили в банк крота, не уведомив меня?

– Это совпадение, – объяснил Сагамор. – Наш крот там уже давно. Финансовое подразделение проводит секретную операцию при поддержке Федеральной полиции. Топ-менеджеры банка подозреваются в злоупотреблениях с использованием служебного положения.

Ригетти закатила глаза:

– Действуйте по своему усмотрению, Сагамор, но закройте мне по‐быстрому это дело!

С этими словами она вышла из кабинета. Сагамор остался сидеть за рабочим столом, печально рассматривая огромное панно на стене, где он вывешивал материалы следствия. Взглянув на часы, он подумал, что крот, возможно, уже вернулся из банка. Он снял трубку служебного телефона и позвонил в финансовое подразделение, этажом ниже. Крот и правда был на месте. Они договорились увидеться в его кабинете и обсудить ход расследования.

Для крота эта история началась чуть больше года назад, то есть сразу после смерти Абеля Эвезнера, когда отдел по борьбе с отмыванием денег Федеральной полиции забил тревогу в связи с движением крупных сумм неизвестного происхождения в женевских банках.

В ходе следствия, проводимого совместно с финансовым подразделением женевской уголовной полиции, подозрения пали на Эвезнер-банк, а конкретнее – на Синиора Тарногола. Но как ни пытались полицейские вывести его на чистую воду, всякий раз заходили в тупик – никаких сведений о Тарноголе до того, как он пятнадцать с чем‐то лет назад поселился в Женеве, в частном особняке по адресу улица Сен-Леже, 10, им откопать не удалось. То есть вообще ничего. Как будто этого человека раньше не существовало. Из документов у него оказался паспорт одной из бывших советских республик, архивы которой были частично уничтожены, так что отследить его и там не представлялось возможным. На основании этого паспорта Тарногол получил вид на жительство, подкупив работника кантонального Ведомства по вопросам населения. Поскольку он совсем недавно продлил Тарноголу указанный вид на жительство еще на десять лет, следователи быстро вышли на него и предъявили ему обвинение.

Но чиновник тоже не смог им сообщить о Тарноголе ничего определенного. Он никак не давался им в руки. Полицейские несколько месяцев продолжали слежку, но тщетно. Тарногол обладал способностью исчезать средь бела дня. Что касается круга его общения, то он оказался крайне ограниченным, что необычно для такого богатого человека. Судя по всему, у него не было ни друзей, ни родственников, ни знакомых. Единственная ниточка вела к Макеру Эвезнеру, передавшему Тарноголу свою долю в семейном банке, и ко Льву Левовичу, который, по данным следствия, представил его Абелю Эвезнеру пятнадцать лет назад.

В начале прошлого лета, после полугода безуспешных попыток выследить Тарногола, было принято решение внедрить в Эвезнер-банк агента финансовой полиции. Их новая сотрудница идеально подходила для такого задания – получив финансовое образование, она до того, как поступить в полицию, работала в банке, и ей ничего не стоило втереться там в доверие.

Чтобы провести эту операцию, им пришлось заручиться поддержкой верхушки Эвезнер-банка.

•

Июнь прошлого года.

Главная оранжерея Ботанического сада Женевы

Там было безлюдно, если не считать одинокой фигуры на деревянном мостике над прудом. Стоящий там человек нервничал. Он не понимал, что от него нужно финансовой полиции. Да, он пару раз вполне сознательно не указал какие‐то суммы в налоговой декларации. Но он же не один такой. И зачем назначать встречу в оранжерее? Облокотившись на перила, он смотрел на двух водных черепах, мирно плывущих между белыми кувшинками.

Крот и начальник финансового подразделения, сверившись с фотографией, убедились, что это именно тот, кто им нужен, вышли из‐за большого цветущего куста, служившего им укрытием, и тоже поднялись на мостик.

Полиция решила обратиться за помощью к Жан-Бенедикту Хансену, сочтя его психологический профиль наиболее подходящим. В тишине оранжереи, где единственными свидетелями их разговора были разноцветные карпы и черепахи, начальник финансового подразделения, представившись, подробно объяснил Хансену, о чем речь.

– Агент под прикрытием? – удивился Жан-Бенедикт, внимательно разглядывая девушку.

Последняя, конечно, не открыла истинную цель своего задания, выдав ему заранее приготовленную легенду:

– Мы занимаемся расследованием отмывания денег, полученных от незаконного оборота наркотиков клиентами вашего банка, которых пока не удалось идентифицировать. Это совершенно секретная информация, и даже члены совета директоров не должны ничего заподозрить.

– Можете на меня положиться, – заверил их Жан-Бенедикт, внезапно обрадовавшись, что оказался в центре интриги, которая лично к нему не имела прямого отношения.

– Вы полагаете, что вам удастся найти мне какую‐нибудь должность поближе к Синиору Тарноголу? – спросила девушка.

– Это сложно, ему не нужна секретарша. Он вообще весьма скрытный человек. Кроме того, он не занимается клиентами. Вам лучше работать с кем‐нибудь из управляющих активами. Это не вызовет подозрений. Вот, например, у моего кузена Макера сейчас страшный аврал. После смерти отца он завален работой. Я мог бы нанять ему помощницу.

– Вы про Макера Эвезнера? – спросил начальник.

– Да. Вы его знаете?

– Понаслышке.

В тот же день, вернувшись в банк, Жан-Бенедикт зашел в кабинет к Макеру и разыграл сценку, тщательно отрепетированную с полицейскими.

– Дорогой кузен, – воскликнул он, – я откопал тебе настоящее сокровище! А именно секретаршу, которая займется твоими досье. Огромный опыт и все прочее. Благодаря ей ты сможешь забыть о проблемах с клиентами.

– О, Жан-Бен, ты мой спаситель! – поблагодарил его Макер. – У меня правда жуткая запарка.

Новая секретарша появилась в банке несколько дней спустя. Поначалу ее посадили в общем бюро, со всеми секретарями управляющих активами, но через пару дней она попросила Жан-Бенедикта перевести ее оттуда. Ей требовалось место в центре событий, но более укромное, где за ней не будут постоянно шпионить коллеги. Например, в приемной у Макера Эвезнера и Льва Левовича (единственные известные полиции контакты Синиора Тарногола). И Жан-Бенедикт, очень серьезно отнесшийся к своей миссии, отправился уговаривать кузена.

– Послушай, Макер, почему бы тебе не поставить стол для секретарши прямо перед кабинетом? Она могла бы тебе помогать незаметно, ты понимаешь, что я имею в виду. Неудобно получится, если в банке догадаются, что она делает за тебя часть работы. Сам знаешь, как быстро тут распространяются сплетни… Это может повредить твоему избранию на пост президента.

Последний аргумент подействовал на Макера. И кроту выделили рабочее место в приемной. В течение следующих нескольких месяцев она пыталась через Макера и Левовича напасть на след Тарногола. Но тщетно.

•

В тот апрельский день в кабинет лейтенанта Сагамора в Управлении уголовной полиции постучали.

Это был крот.

Это была Кристина.

Глава 52Кристина

Кристина вошла в кабинет Сагамора. На ней был костюм, в котором она в тот день ходила в банк. Но она сняла жакет, распустила строгий пучок, и волосы упали ей на плечи. У нее на поясе висел табельный пистолет в кожаной кобуре и полицейский жетон.

– Сил моих больше нет, – сказала она Сагамору. – Я с июня играю роль образцовой секретарши. Мне кажется, я вкалываю на двух работах!

– Тебе не кажется! – расхохотался он.

– Я рада, что тебе весело, Филипп. К твоему сведению, мне хотелось бы иметь личную жизнь, познакомиться с кем‐нибудь и так далее!

– Ты познакомишься с кем‐нибудь, не волнуйся, к тому же тебя повысят в должности! Но только после того, как мы распутаем это дело.

– Ты для этого меня позвал?

– Да, давай еще раз пройдемся по досье.

– Ой, только не сейчас! Я иду домой, хочу принять ванну и спокойно поужинать.

– Ты спокойно поужинаешь со мной, – сказал Сагамор. – Я закажу пиццу.

Кристина смирилась. Она уже десять месяцев трудилась в Эвезнер-банке и мечтала, как и Сагамор, поскорее покончить с этим делом.

Она бросила взгляд на доску с материалами следствия.

Отцепив магнитики, она сняла одну из фотографий и внимательно изучила ее.

– Ладно, поехали, – вздохнула она. – Давай заново сложим все кусочки пазла.

Несколько часов спустя, когда в Женеве стемнело, все помещения уголовной полиции опустели, за исключением кабинета лейтенанта Сагамора. Кристина и лейтенант, примостившись у стола, наспех доедали заказанный ужин – пиццу и тирамису, глядя на большое белое панно на стене, на котором они в очередной раз выстроили всю цепочку событий, пункт за пунктом.

Кристина, от души зачерпнув тирамису, посмотрела на раздел, посвященный установленным фактам.

УБИЙСТВО: ХОД СОБЫТИЙ

Под этим заголовком они прикрепили снимки тела Жан-Бенедикта и план шестого этажа, указав под номерами комнат имена клиентов:

621 – Орас Хансен

622 – Жан-Бенедикт Хансен

623 – Синиор Тарногол

624 – Лев Левович

625 – Макер Эвезнер

Чуть ниже было написано:

Жан-Бенедикт Хансен убит около 4 часов утра в номере 622

“Паласа Вербье”. Две 9‐миллиметровые пули выпущены почти в упор.

Труп обнаружил в 6.30 утра официант, который принес завтрак.

Лейтенант Сагамор встал, дожевывая последний кусок пиццы:

– Исходя из положения тела, убийца, скорее всего, постучал в дверь. Жан-Бенедикт Хансен встал, надел халат, пошел открывать и – бабах! У него не было никаких шансов на спасение. Преступник не собирался угрожать ему или грабить. И это не просто случайный результат ссоры – нет, его пришли убивать. Тут у меня нет сомнений. Тот, кто сделал это, хотел устранить Жан-Бенедикта Хансена.

– Или та… – предположила Кристина. – Это вполне могла быть женщина.

– Верно, – согласился Сагамор. – Но если верить статистике, в большинстве случаев убийства совершают мужчины.

– Но та же статистика доказывает, что если убийца – женщина, она, как правило, пользуется огнестрельным оружием!

– Очко в твою пользу, – признал Сагамор. – В любом случае нам неизвестно, убрался ли убийца сразу или зашел внутрь. Похоже, он ничего не искал, да и дверь не взламывал. Но это гостиничный номер, и там всюду полно совершенно бесполезной ДНК!

– А что говорит баллистика? – спросила Кристина.

– Нам удалось извлечь пули целиком, но этого маловато. Правда, если мы найдем орудие убийства, то сможем, по крайней мере, идентифицировать его по следам от нарезов ствола на пулях.

Кристина опустила взгляд на нижнюю, безнадежно пустую часть доски, где сиротливо висел лист бумаги с одним-единственным словом:

СВИДЕТЕЛИ???

– У меня просто в голове не укладывается, что мы до сих пор не нашли свидетелей! – раздраженно заметила она.

Сагамор кивнул:

– Многие постояльцы были госпитализированы после отравления.

– И я в том числе! – в сердцах воскликнула Кристина, которая провела ту ночь в больнице Мартиньи. – Думаешь, нас отравили, чтобы очистить отель от клиентов и предоставить убийце свободу действий?

– Трудно сказать, – ответил Сагамор. – Мы знаем только, что никто из обитателей верхнего этажа ничего не слышал. До того, как у него случился сердечный приступ, Орас Хансен успел сообщить полиции, что он глух как пень, днем носит слуховой аппарат, но перед сном его снимает.

Макер Эвезнер утверждал, что принял сильное снотворное – и это подтвердил впоследствии его врач, – а Лев Левович и один из банковских директоров по персоналу заявили, что абсолютно ничего не слышали. Другой – что его разбудил какой‐то звук, но поскольку следом наступила тишина, то он снова заснул, не поинтересовавшись, что происходит.

Лейтенант взглянул на план первого этажа “Паласа Вербье”.

– После десяти вечера попасть в отель можно только через главный вход. Над ним висят две камеры слежения, и, кроме того, там всегда стоит охранник. Он уверяет, что ночью никто мимо него не проходил. Записи с камер это подтверждают.

– А как насчет других выходов? – Кристина показала на плане обозначения нескольких дверей, ведущих на улицу.

– Они открыты в течение дня, но ночью запираются на ключ. Есть еще запасные аварийные выходы, но они открываются только изнутри. То есть войти в отель никто не мог.

– Если только у убийцы не было сообщника! – сказала Кристина. – Он мог открыть дверь изнутри и впустить преступника. Следовательно, у нас тогда должно быть как минимум двое подозреваемых. Но в эту версию я не верю. Убийца, скорее всего, принял решение спонтанно. Надо очень торопиться, чтобы застрелить человека из пистолета в его собственном номере. Жан-Бенедикту Хансену суждено было умереть той ночью. Похоже, убийца действовал в одиночку, сам по себе, в порыве отчаяния.

Сагамор улыбнулся:

– То есть ты согласишься с моей гипотезой, что у нас есть только один факт, в котором мы более или менее уверены.

– А именно?

– А именно, что убийца находился внутри. Это клиент отеля, сотрудник или гость банка, и наверняка он уже был на месте.

– Получается, он сбежал через запасной выход?

– Не исключено. К сожалению, той ночью шел сильный снег, и мы не нашли никаких следов вокруг “Паласа”. Но мне кажется, что убийце незачем было скрываться. Он застрелил Хансена и преспокойно вернулся к себе в номер, разыграв на следующий день ужас и изумление. Убийца все это время находился в отеле, под носом у полиции. Точно тебе говорю.

Кристина задумалась:

– Кто последним видел Жан-Бенедикта Хансена?

– Синиор Тарногол, – ответил Сагамор. – Я это знаю, потому что в его номер в субботу вечером, за несколько часов до убийства, поднимался охранник.

Он снял с доски листок с показаниями начальника службы безопасности “Паласа”, данными им в то утро, и передал его Кристине.

В субботу 15 декабря в 23.50 мне поступил вызов в связи со скандалом в номере 623. Я незамедлительно туда поднялся, но клиент, открывший мне дверь, заверил меня, что все в порядке. Я подумал, что ошибся дверью. Но в коридоре было тихо. До меня не доносилось ни звука. Я ушел, но поставил в известность директора отеля, на случай если бы нам пришлось снова вмешаться. Вечер выдался странный, я предпочел подстраховаться. Но больше нас не вызывали. Ночь прошла спокойно, ну если так можно выразиться, – наутро в номере 622 нашли труп.

– Начальник службы безопасности утверждает, что дверь номера 623 ему открыл Жан-Бенедикт Хансен, – добавил Сагамор. – Позже он узнал его по фотографии. Притом что этот номер занимал Тарногол.

– Действительно, – согласилась Кристина. – А Жан-Бенедикт остановился в 622‐м. И что из этого следует?

– А вот что, – сказал Сагамор, ткнув пальцем в следующий раздел на доске.

ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ

Под этим заголовком, выведенным печатными буквами, висели фотографии Льва Левовича и Макера Эвезнера. К каждому снимку прилагалось краткое описание.

ЛЕВ ЛЕВОВИЧ

Был правой рукой Абеля Эвезнера, считавшего его своим духовным сыном.

Совет директоров намеревался избрать его президентом банка. Жан-Бенедикт Хансен выступал, очевидно, против этого, отдавая предпочтение своему кузену Макеру Эвезнеру.

Вскоре после убийства Лев Левович решил покинуть Женеву. Он освободил люкс в “Отеле де Берг”, который занимал последние пятнадцать лет. Куда он отправился? Почему так поспешно уехал?

– Нам известно, что Левович владеет дорогостоящей недвижимостью, – заметил лейтенант Сагамор. – У него есть дом в престижном пригороде Нью-Йорка, квартира в Афинах и вилла на Корфу.

– По моим сведениям, – подхватила Кристина, – сейчас он проживает в Афинах. Говорит, что ему необходимо было сменить обстановку. Сегодня он появился в Женеве, я видела его в банке. Он прилетел на встречу с Макером, который уговорил его не увольняться и передал ему в управление филиал банка в Афинах. Со своими здешними клиентами он будет работать дистанционно. На мой взгляд, филиал в Афинах – это только предлог, Макер боится потерять лицо. Хоть он и президент, настоящей звездой всегда считался Левович. Если он уволится, банку несдобровать.

На доске под фотографией Левовича Сагамор написал фломастером: “Афины?” – и перешел к карточке, посвященной Макеру.

МАКЕР ЭВЕЗНЕР

Кража со взломом в его доме: он солгал о содержимом сейфа. Уверяет, что там хранились его личные бухгалтерские бумаги, которые он положил в безопасное место на случай пожара, но это мало похоже на правду. Вероятно, это как‐то связано с гибелью его кузена.

Был замечен на кухне отеля, где вместе с Жан-Бенедиктом Хансеном они обыскивали ящики с водкой. Имеет ли это отношение к массовому отравлению, установить не удалось.

Законно владеет пистолетом калибра 9 мм, аналогичным тому, что послужил орудием убийства. Он согласился на баллистическую экспертизу: по нарезкам ствола можно заключить, что Жан-Бенедикт Хансен был застрелен из другого оружия.

Нет никаких улик, позволяющих предъявить ему обвинение.

Из всех подозреваемых Сагамор вывесил на доске только имена Льва Левовича и Макера Эвезнера. Кристина удивилась, что там не упомянут Тарногол.

– Ты же сказал, что Тарногол был последним, кто видел Жан-Бенедикта Хансена живым. Плюс в службу безопасности “Паласа” поступил вызов по поводу “скандала” в номере, где находился Хансен. А сразу после убийства Тарногол бесследно исчез, оставив заявление об уходе без всяких объяснений. Почему Тарногола нет в твоем списке? Вряд ли это простая оплошность.

Сагамор хитро улыбнулся.

– Я тебе потом все объясню, – пообещал он, не отвлекаясь от записок на доске.

От имен двух подозреваемых, выбранных лейтенантом, стрелка вела к последнему разделу.

МОТИВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

БОРЬБА ЗА ПОСТ ПРЕЗИДЕНТА?

– Зачем убивать Хансена? – продолжал Сагамор. – По словам жены, у него не было врагов и он никогда ни от кого не получал угроз. Единственный мотив, который приходит мне на ум, связан с выборами президента банка.

– В ту субботу совет банка собирался объявить в бальном зале имя Льва Левовича, – напомнила Кристина. – У нас есть показания инспектора полиции Вале, утверждавшего, что он ясно расслышал последние слова Ораса Хансена: “Левович – президент”.

– Верно, но у него как раз перед этим случился сердечный приступ, – возразил Сагамор. – Поэтому я не уверен, что судья примет это во внимание.

Кристину его аргументы не убедили:

– Вполне вероятно, что Жан-Бенедикта убил Левович, потому что тот хотел помешать ему занять высокий пост, рассчитывая протолкнуть в президенты своего кузена Макера. Нам известно, что Жан-Бенедикт Хансен остался в меньшинстве, поскольку Синиор Тарногол и Орас Хансен голосовали за Левовича. Таким образом, после его избрания, но до оглашения результатов Жан-Бенедикт сообщил Макеру Эвезнеру о создавшейся ситуации. Макер, понимая, что Левович представляет для него реальную угрозу, предвидел такой п оворот событий и отравил водку, предназначенную для коктейля, чтобы выиграть время и не допустить торжественного объявления в бальном зале.

– К сожалению, у тебя нет никаких доказательств этой прекрасной версии, – поддел ее Сагамор.

– Макера Эвезнера и Жан-Бенедикта Хансена видели на кухне, когда они проверяли бутылки водки, – не сдавалась Кристина. – И после массового отравления Левович, выяснив, что Жан-Бенедикт по‐тихому интригует против него, решился на убийство.

– И переехал в Афины? – удивился Сагамор. – Твоя гипотеза не выдерживает критики.

– У тебя есть что‐нибудь получше?

– Да. Я думаю, что Хансена убил Макер Эвезнер, чтобы заполучить пост президента.

– Напротив, Жан-Бенедикт сделал все, чтобы ему помочь, – сказала Кристина.

– За два дня до убийства Анастасию Эвезнер, жену Макера, прямо перед “Отелем де Берг” сбила машина. Я расспросил врача, осматривавшего ее в больнице. Оказалось, на нее наехал Жан-Бенедикт Хансен. Он утверждал, что забыл включить фары и не заметил ее. Два дня спустя, в день выборов, Анастасия Эвезнер случайно застала дома грабителя. Это не может быть простым стечением обстоятельств.

– Ты думаешь, под маской грабителя мог скрываться Жан-Бенедикт?

– Не исключено. Желая оказать давление на Макера, он сначала чуть не задавил его жену, а потом взломал сейф в поисках компромата.

– Тебе удалось узнать что‐нибудь об Анастасии Эвезнер? – спросила Кристина.

– Нет, я пытался напасть на ее след, но безрезультатно. Я опросил ее окружение, но у нее практически нет друзей. Впрочем, честно говоря, я не вижу, при чем тут она. В день ограбления она оставила мужу записку, что бросает его. Воспользовавшись отсутствием Макера, она сбежала. Их личные разборки нас, по идее, не должны интересовать.

– Я все равно не представляю, – сказала Кристина, – зачем Макеру Эвезнеру понадобилось бы убивать Жан-Бенедикта Хансена.

– Затем, что он узнал о нем всю правду.

– Правду? Какую правду?

Сагамор помрачнел:

– Кристина, одну улику я решил утаить от всех, не считая нескольких своих коллег и шефа уголовной полиции Вале. По этой причине они нам и передали дело. Возможно, это и есть главное вещественное доказательство.

– Ну же, не томи! – подстегнула его Кристина.

– Нам надо копать, начиная еще с того нашего расследования, которое мы предприняли до убийства Хансена, почти год назад, внедрив тебя в банк. По моему мнению, это звенья одной цепи.

Кристина недоверчиво поджала губы:

– Не понимаю, куда ты клонишь. Ты так и не объяснил, почему Тарногола нет на твоей доске, тем более если проблема в нем.

– Ты любишь сюрпризы? – спросил Сагамор.

– Не слишком, – нетерпеливо сказала Кристина.

– Ну этот точно тебе не понравится.

С этими словами Сагамор прикрепил к единственному свободному полю доски лист бумаги, на котором было написано:

КТО ТАКОЙ СИНИОР ТАРНОГОЛ?

– “Кто такой Синиор Тарногол?” – прочла Кристина.

Вместо ответа Сагамор подошел к металлическому шкафчику, в котором хранились папки с документами, и вынул оттуда большой пластиковый пакет.

– Утром после убийства, – начал он, – как только меня ввели в курс дела, я помчался в “Палас Вербье”.

– Знаю, – кивнула Кристина. – Мы же там встретились. Ты приехал из Женевы, а я из больницы! – хмыкнула она.

Сагамор потряс пакетом:

– Вот что я обнаружил в номере Жан-Бенедикта. Этот пакет был спрятан в шкафу.

Сагамор засунул в него руку. Содержимое пакета было досконально изучено криминалистами несколько месяцев тому назад, и теперь он мог не бояться испортить улики. Сначала Сагамор достал оттуда длинное пальто и надел его. С изнанки в разных местах в него были подшиты утолщения, так что силуэт получался довольно необычным. Кристина не сразу сообразила, в чем дело. Затем лейтенант выудил нечто вроде силиконовой маски и натянул ее на лицо. Кристина в ужасе отшатнулась. Невероятно! Филипп Сагамор исчез, перед ней стоял Синиор Тарногол.

– Тарногола никогда не существовало! Он был лишь творением Жан-Бенедикта Хансена!

•

В тот вечер в кабинете лейтенанта Сагамора Кристина долго и пристально исследовала силиконовое лицо. Она не верила своим глазам: это было изделие исключительного качества, выполненное с ювелирной точностью и мастерством. Такой искусной работы ей еще не приходилось видеть. Этот шедевр не имел ничего общего с масками из специализированных магазинов, тут чувствовалось необыкновенное внимание к деталям и уникальная технология. Шероховатости кожи казались донельзя реалистичными. Волосы и брови – не подкопаешься. Маска выглядела абсолютно живой. До жути. Тончайший силикон c потрясающей естественностью облегал лицо, повторял контуры губ и глаз, отзываясь на мимику с мягкостью натуральной кожи. Нос, все морщины и складки на лице шевелились с пугающей непринужденностью. Это было произведение редкого умельца, затмившее все, что ей попадалось до сих пор.

Кристина была потрясена. Когда она немного пришла в себя, Сагамор подробно перечислил ей доказательства двойной жизни Хансена/Тарногола, которые ему удалось собрать. Каждому пункту в его списке соответствовала отдельная карточка, и по ходу своего рассказа он методично вешал их на доску.

ФАКТ № 1

В службу безопасности “Паласа” поступает вызов в связи со скандалом в номере 623, который значится за Синиором Тарноголом. Дверь охраннику открывает Жан-Бенедикт Хансен и заверяет его, что все в полном порядке.

ФАКТ № 2

В номере Жан-Бенедикта Хансена найден пакет с одеждой и силиконовой маской Тарногола.

ФАКТ № 3

На внутренней стороне маски обнаружены волосы, принадлежащие Жан-Бенедикту Хансену.

Тарногол жил в частном особняке по адресу улица Сен-Леже, дом 10, купленном через подставную фирму, зарегистрированную на Виргинских островах и имеющую прямое отношение к JBH SA, холдинговой компании Жан-Бенедикта Хансена.

ФАКТ № 5

В ходе обыска в особняке на улице Сен-Леже обнаружены личные вещи, принадлежащие Жан-Бенедикту Хансену.

ФАКТ № 6

Из служебного расписания Хансена и Тарногола следует, что они часто уезжали в командировки одновременно.

ФАКТ № 7

По поручению совета директоров за организацию Большого уикенда отвечал Жан-Бенедикт Хансен. И якобы по чистой случайности они с Тарноголом поселились в соседних номерах. Так что, переступая с балкона на балкон, он мог спокойно мотаться туда-сюда, никому не попадаясь на глаза. Жан-Бенедикт входит в номер 622, и несколько мгновений спустя Синиор Тарногол выходит из 623‐го.

ФАКТ № 8

Жан-Бенедикт Хансен успел заказать завтрак незадолго до того, как его убили: яйца, икру, черный чай и рюмку “Белуги”. По словам служащих “Паласа”, это обычный набор Синиора Тарногола.

ФАКТ № 9

Тарногол загадочным образом исчез с радаров после смерти Жан-Бенедикта Хансена.

ФАКТ № 10

Заявление об уходе, подписанное рукой Тарногола, нашли в сейфе Хансена, равно как и акции, переданные Макером Эвезнером Синиору Тарноголу пятнадцать лет назад. Жан-Бенедикт, судя по всему, искал способ отделаться от своего неудобного персонажа и присвоить акции.

Кристина сидела как громом пораженная.

– Жан-Бенедикт с самого начала водил нас за нос, – проговорила она, не отрывая взгляда от доски.

– Вот почему тебе не удалось ничего узнать о Тарноголе за полгода работы в банке, – заметил Сагамор.

Кристина пришла в ярость – ее провели как последнюю дуру.

Пятнадцать лет Жан-Бенедикт Хансен всем морочил голову.

Глава 53<emphasis>В Женеве (2/5)</emphasis>

– До апреля месяца никто не знал о нашей находке, – сказал Сагамор, – не считая нескольких человек из уголовной полиции Вале и Женевы, которые поклялись хранить тайну. Кристина была первой, кому я ее открыл. И, должен признать, она‐то и помогла мне разобраться, что к чему.

Сагамор приготовил нам целую кипу документов и разложил их на столе.

– Это материалы следствия? – спросил я.

Он кивнул:

– Смотрите сколько угодно, но выносить отсюда что‐либо вы не имеете права, да и вообще я вам ничего не показывал.

Среди бумаг мы обнаружили фотографии дома Эвезнеров и разбитого окна в одной из комнат.

– Снимки сделаны после ограбления, за два дня до убийства? – спросила Скарлетт.

– Да, откуда вы знаете?

– Мы говорили с их соседкой. Но давайте вернемся к вашему расследованию. Вы сказали, что к апрелю за четыре месяца, прошедших после убийства, вы так и не нашли никаких убедительных доказательств.

– Если и нашли, то крайне мало.

– А версии у вас были? Подозреваемые?

– Скорее внутреннее убеждение, что убийца догадался о двойной жизни Хансена.

– Когда вы говорите “убийца”, вы имеете в виду кого‐то конкретного?

– Макера Эвезнера. Во время корпоративного уикенда он выяснил, что Жан-Бенедикт и Тарногол – это одно лицо и что он его дурачил в течение пятнадцати лет. Тогда он и сообразил, что под него копает именно кузен. И решил устранить его, убив, так сказать, двух зайцев – покончив с Жан-Бенедиктом, он избавлялся заодно и от Синиора Тарногола. Формально рассуждая, это двойное убийство полностью выводило совет банка из игры, поскольку сломить Ораса Хансена не составило бы труда. Макер Эвезнер знает, что пост президента достанется ему при условии, что он уничтожит своего кузена. Поэтому в ту печально знаменитую ночь с 15 на 16 декабря он приступает к действию. Он выходит из своего номера и стучится в 622‐й. Когда ему открывают, он дважды стреляет из пистолета и возвращается к себе. Даже если выстрелы услышат, даже если кто‐нибудь на этаже проснется и выйдет в коридор посмотреть, что происходит, он к тому моменту успеет лечь в постель и принять, как обычно, снотворное. Это замечательное алиби позже подтвердит его врач. Оружие, из которого были произведены выстрелы? Наверняка он приобрел пистолет у частного лица и не задекларировал его, как часто поступают многие образцовые граждане Швейцарии. Макер, кстати, походя, на голубом глазу, сообщил полиции, что владеет зарегистрированным пистолетом, и даже охотно согласился на экспертизу, чтобы проще было ввести нас в заблуждение. Притом что он опытный стрелок. Я выяснил, что он регулярно тренировался в тире недалеко от Женевы.

В дверь кабинета постучали. Коллега Сагамора вызвал его в коридор по какому‐то срочному делу.

– Прошу извинить меня, это ненадолго, – сказал Сагамор.

Стоило ему выйти, как Скарлетт тут же схватила мобильник и принялась фотографировать разложенные на столе документы.

– Вы спятили? Нельзя это делать!

– Мы напали на золотую жилу, писатель. Сагамор же предупредил, что не даст нам копию дела. Ну‐ка помогите мне! Снимайте все подряд! Поделим стопки!

Я подчинился. Это была уникальная возможность получить информацию, имевшую решающее значение для расследования.

Глава 54Музыкальная шкатулка

Анастасия спала плохо. Впервые с ее приезда на Корфу она проснулась намного раньше Льва. Снаружи было еще темно. Она посмотрела на своего возлюбленного – он мирно спал – и встала. Наполнив ванну, она долго лежала в горячей воде. Ей было очень тревожно. Сегодня ей казалось, что безоблачное небо их греческого рая потемнело.

Накануне вечером она радостно встретила Льва, вернувшегося из Женевы. Они ужинали в большой гостиной, освещенной десятками свечей. Все было прекрасно. Тем не менее она чувствовала, что что‐то не так.

– В Женеве все прошло хорошо? – спросила она.

– Да, – кивнул Лев.

Но по тому, как он отвел взгляд, она поняла, что он не говорит всей правды. И решила копнуть поглубже:

– Ты сказал, что у тебя была встреча в банке.

– Ну да.

– С клиентами?

– С Макером. Он хотел меня видеть.

– Макер? Зачем?

– Попросил меня не увольняться. Он говорит, что мой уход дестабилизирует работу банка. Он предложил мне заняться филиалом в Афинах и управлять активами дистанционно.

– Ты, надеюсь, отказался?

– Мне пришлось согласиться.

Это была их первая размолвка на Корфу. Анастасия кричала, что он обещал ей уйти из банка, Лев возражал, что все останется по‐прежнему, он может работать из Афин.

– Мы переехали на Корфу, чтобы жить вместе, – напомнила ему Анастасия.

– А мы и живем вместе! И ничего не изменится. Раз в неделю я буду летать в Афины.

– Мне почему‐то кажется, что ты не хочешь уходить из Эвезнер-банка!

– Я не хочу вызывать подозрения.

– Подозрения? Какие подозрения?

Он ответил уклончиво:

– Я хочу, чтобы нам жилось спокойно. И беззаботно.

– Если хочешь, чтобы нам жилось спокойно, увольняйся! Уж как‐нибудь банк без тебя обойдется.

– Легко сказать.

– Лев, иногда у меня возникает ощущение, что ты от меня что‐то скрываешь.

Он засмеялся, как будто она сморозила ужасную глупость.

– Ничего я не скрываю, скажешь тоже! Да и что мне от тебя скрывать? Просто я вынужден много работать.

– У тебя достаточно денег, чтобы вообще не работать.

– Значит, это я от тебя и скрываю. Я, наверное, куда менее богат, чем ты полагаешь.

Он подлил им вина, чтобы разрядить обстановку. Анастасия знала, что он лжет. Не в его правилах было говорить о деньгах.

– Не ты ли круглый год жил в люксе фешенебельного отеля в Женеве?

– Апартаменты в “Берге” ничто по сравнению с содержанием этого дома, прислуги и оплатой твоих нарядов…

– Лев, – перебила его она, – все это меня не волнует! Мне плевать на деньги, я всегда это говорила. Живи мы в пастушьей хижине, без гроша в кармане, я бы слова не сказала. Да и потом, если потребуется, я пойду работать. Наймусь в какой‐нибудь местный бутик. И буду счастлива.

Лев громко расхохотался, сделав вид, что его страшно развеселила эта идея. Он встал из‐за стола, взял Анастасию за руку и вывел на террасу. В теплой весенней ночи слышен был только плеск моря и стрекот цикад. Вдалеке мерцали городские огни. Вид был фантастический. Он обнял ее, и ей снова стало хорошо. Пока она не проснулась на рассвете.

Анастасия в задумчивости лежала в ванне. Почему Льву никак не удается окончательно порвать с Женевой? Наверняка он ей врет. Наверняка что‐то от нее скрывает.

Лейтенант Сагамор спал плохо. Он внезапно проснулся на рассвете. Сначала обрадовался, что можно пока не вставать – ему оставалось еще добрых два часа сна. Но он провалялся в постели минут пятнадцать, уставившись в потолок, и осторожно покинул супружеское ложе.

В темной кухне он сварил себе кофе и выпил его у окна, глядя на безлюдную улицу. Это дело не давало ему покоя. Он думал об их разговоре с Кристиной накануне вечером. Несмотря на все его доказательства, она сказала:

– Я не верю, что Жан-Бенедикт Хансен и Тарногол – одно лицо.

Сагамор поразился такому выводу.

– Ну почему же, сама посуди, анализ ДНК волос, оставшихся внутри силиконовой маски, указывает на Хансена, особняк Тарногола принадлежит Хансену, найденные там вещи принадлежат Хансену, завтрак из икры, яиц и водки заказал в номер Хансен. Тебе мало?

– Звучит убедительно, – согласилась Кристина, – но каким образом тогда Жан-Бенедикта видели в обществе Тарногола, если он сам в него перевоплощался?

– Ты их часто наблюдала вместе? – спросил Сагамор.

Кристина задумалась.

– Вообще‐то нет, – вдруг разволновалась она, – лично я никогда их вместе не замечала… кроме того субботнего вечера во время корпоративного уикенда, в бальном зале. Они стояли на эстраде, когда Орас Хансен собирался объявить имя нового президента.

– У него был сообщник, – уверенно сказал Сагамор, который уже думал о таком раскладе. – Он переоделся в Тарногола и нацепил его силиконовое лицо, чтобы показаться рядом с Жан-Бенедиктом и тем самым отвести от него подозрения.

Кристина вспомнила, что на эстраде бального зала Тарногол и Жан-Бенедикт не произнесли ни слова, а Орас взял микрофон. Если считать, что Тарногол – вымышленный персонаж, кто угодно мог справиться с этой задачей. Однако она по‐прежнему сомневалась.

– Многие сотрудники банка подтвердят, что видели Жан-Бенедикта Хансена и Тарногола вместе, уверяю тебя. Да и потом, как бы ему удавалось всех дурачить во время заседаний совета?

– В заседаниях участвовал его сообщник. Достаточно было подпустить чуть‐чуть русского акцента, а главное, сидеть и помалкивать.

Но и это Кристину не убедило.

– Я не знала Абеля Эвезнера, – сказала она, – но, судя по отзывам, он был стреляный воробей. Тарногол – великолепный самозванец. Тут требуется интеллект, талант, завидное присутствие духа. Я не верю, что Жан-Бенедикт достиг бы такой виртуозности.

– Разве что его гениальность в этом и проявлялась: он умело притворялся посредственностью, чтобы усыпить бдительность окружающих. Вот тебе и подтверждение его талантов – никто даже не думал его подозревать.

С этим Кристина не спорила.

– Тебе удалось выяснить, откуда взялась эта маска? – спросила она. – Ты отследил производителя?

– Я пытался, но безуспешно. Опрошенные мною специалисты говорят, что ничего подобного в наших краях им не попадалось. Это самые передовые технологии. На уровне голливудского кинопроизводства.

Сомнения Кристины сбили Сагамора с толку. В то утро на кухне после долгих размышлений он принял решение, которому суждено было стать одним из поворотных моментов в расследовании.

Затем он приготовился к рабочему дню, накрыл завтрак для жены и двоих детей, которые еще спали, и поехал в Управление уголовной полиции на бульвар Карла Фохта.

Лейтенант Сагамор считал, что лишь очень ограниченный круг полицейских знал о существовании пакета, найденного в номере Жан-Бенедикта Хансена. Но он заблуждался.

Макер Эвезнер спал плохо. В полдевятого утра, растрепанный, в халате, он зашел на кухню, где Арма уже в третий раз поджаривала хлеб и варила яйца – хозяин опоздал на полтора часа, нарушив свое обычное расписание. Став президентом банка, Макер завтракал ровно в семь. Полностью обновив свой гардероб после назначения, он всегда появлялся в превосходном костюме-тройке. Он пил кофе, ел яйца с ломтиком цельнозернового хлеба (чтобы не потолстеть) и просматривал свежие газеты. Не позднее двадцати минут восьмого он уходил из дома в банк.

– Все в порядке, мисье? – спросила Арма, удивившись, что он встал так поздно.

– Проснулся на рассвете, снова заснул, не услышал будильник, – сварливо отчитался Макер, усаживаясь за стол.

Арма немедленно сделала ему крепкий кофе.

– Я не решалась постучать к вам, – сказала она, поставив перед ним дымящуюся чашку. – А следовало бы. Из-за меня вы опоздаете на работу.

– Не страшно, – ответил Макер, проведя рукой по лицу. Он был бледен.

– Вы заболели, мисье?

– Нет, я встревожен.

– Проблемы?

– Вроде того.

– В банке?

Макер не ответил и залпом выпил кофе. Он устал, ему необходимо было выспаться. Несмотря на снотворное, последние два месяца он каждое утро просыпался на рассвете. Он открывал глаза, охваченный непонятной тревогой, которая никак не отпускала его и не давала снова заснуть.

Арма продолжала что‐то говорить, но он не слушал. Он быстро съел яйца, ушел в будуар и заперся там. Ему надо было спокойно все обдумать, но в банке его постоянно дергали, а дома все время тормошила Арма, пытаясь ему угодить. Он сел за письменный стол. Перед ним лежали какие‐то скучные банковские документы, в которых надо было разобраться, фотографии Анастасии и миниатюрная музыкальная шкатулка. Он машинально взял ее и тут же отбросил, словно она обожгла ему пальцы. Он вспомнил, что произошло как‐то вечером, два месяца назад, в середине февраля. После этого у него и началась бессонница. После того, как он побывал в Опере, получив по почте билет на “Лебединое озеро” Чайковского. Взглянув тогда на приглашение, он сразу понял, что это очередная весточка от Вагнера.

•

Середина февраля, через два месяца после убийства

Антракт подходил к концу. Прозвенел звонок. Зрители Женевской оперы в спешке занимали места. Третий акт “Лебединого озера” вот-вот должен был начаться.

В опустевшем фойе на мраморной скамье сидели рядом двое мужчин.

– Я думал, что вы вывели меня из действующих агентов, – сказал Макер, – поскольку, будучи президентом, я слишком на виду.

– Все так, – кивнул Вагнер. – Я просто хотел от лица P-30 поздравить вас с успехом вашей последней миссии. Мы наконец избавились от Тарногола, и вы стали президентом.

– Спасибо, – кратко ответил Макер, не очень понимая, при чем тут Тарногол.

Помолчав, Вагнер продолжил:

– Макер, я хотел бы задать вам один вопрос, если позволите.

– Задавайте.

– Почему вы убили Жан-Бенедикта Хансена из огнестрельного оружия? Зачем было так рисковать?

Макер опешил:

– Я не убивал Жан-Бена, вы что!

Вагнер улыбнулся:

– Ну мне‐то не надо заливать… Спрашиваю из чистого любопытства. Вы же могли прикончить его тем же способом, что и Ораса. С ним у вас вышло гораздо естественнее.

– Орас Хансен умер от сердечного приступа, – напомнил Макер.

– От сердечного приступа! – повторил Вагнер, в восторге от такого остроумного ответа.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – разозлился Макер.

– Не стройте из себя святую невинность! – буркнул Вагнер. – Я знаю, вы тот еще тихушник. Вы убили Ораса Хансена! Вы использовали яд из первого пузырька, который я вам дал. Сердечный приступ случается в течение двенадцати часов, и его причину совершенно невозможно обнаружить. Идеальное преступление. Я имею в виду отца. А вот с сыном вы наворотили дел.

– Да вы что, Вагнер, я тут вообще ни при чем! Если мне и захотелось бы кого‐то замочить, то тогда уж Тарногола!

Вагнер усмехнулся:

– Я и об этом знаю, Макер. Не держите меня за идиота.

– О чем знаете?

– Что ваш кузен Жан-Бенедикт и был Синиором Тарноголом.

– То есть? Что вы несете?

– Да бросьте. Тарногола никогда не существовало, это плод трудов Жан-Бенедикта. Он сам перевоплощался в Тарногола!

– Что вы несете? – снова пробормотал Макер.

Заметив искреннее недоумение своего собеседника, Вагнер понял, что Макер и правда не в курсе.

– Разве полиция вам ничего не сообщила? – удивился он. – В номере Жан-Бенедикта нашли силиконовую маску Тарногола. Тарногола никогда не существовало! Одно сплошное надувательство.

Макер посмотрел на Вагнера, решив на мгновение, что тот подослан полицией, чтобы взять его на пушку и выведать, что ему известно об убийстве.

– Я не верю ни единому вашему слову. Я провел пятнадцать лет бок о бок с Тарноголом, и поверьте, он очень даже существовал. И потом, если то, что вы говорите, правда, почему полицейские ни разу не упомянули об этом?

Вагнер не стал настаивать. Он поднялся и дружески протянул руку Макеру:

– Я же не ругаться с вами пришел. Мне хотелось извиниться за то, как я обошелся с вами в декабре. Вы намного отважнее, чем я думал. Знайте, если вам почему‐либо понадобится P-30, мы всегда к вашим услугам.

С этими словами Вагнер вынул из кармана небольшой сверток и вручил его Макеру. Но поскольку тот тупо уставился на него, Вагнер добавил:

– Это подарок, откройте.

Макер послушно развернул обертку и обнаружил деревянную музыкальную шкатулку с тонкой рукояткой. На ней было выгравировано: “Лебединое озеро”, финал первого действия.

– Если я когда‐нибудь смогу вам пригодиться, – сказал Вагнер, уходя, – просто заведите ее. И я буду тут как тут.

•

Два месяца спустя, сидя в будуаре, Макер вспоминал свой последний разговор с Вагнером. С того дня у его президентства появился горький привкус. Хмельная радость власти была непоправимо отравлена: а что, если смерть Жан-Бенедикта и Ораса Хансенов была делом рук P-30? А он, хоть и косвенно, тоже причастен к этому чудовищному преступлению? И вот теперь он восседает на кровавом троне. Он не знал, чему верить. Эта история не давала ему покоя. Он не мог больше спать сном праведника. Как будто в чем‐то провинился.

Макер вернулся в спальню, переоделся и отправился в банк. Он ужасно опаздывал. Придется придумать оправдание. В 9.30 он выехал за ворота на шоссе Рют. В 9.3 °Cагамор решил, что уже прилично будет заявиться без предупреждения, и позвонил в домофон особняка на улице Гранж, в самом сердце Старого города. Когда лейтенант назвал себя, массивные деревянные ворота открылись, и он вошел во внутренний двор, держа в руке пакет, который специально захватил из своего кабинета.

В глубине двора, у парадного входа, его ожидала прислуга. Предъявив свой жетон, он повторил:

– Лейтенант Сагамор, уголовная полиция. Я хотел бы поговорить с Шарлоттой Хансен.

Горничная уважительно кивнула в ответ и предложила ему следовать за ней по длинному коридору. Пол был выложен белым мрамором, стены затянуты штофными обоями. Сагамор, хоть и бывал несколько раз у Хансенов, не уставал поражаться дорогому убранству их дома. Гостиной, где он оказался, позавидовал бы любой музей. Горничная, предложив ему чай или кофе – он вежливо отказался, – оставила его и пошла предупредить хозяйку.

Сагамор собирался открыть Шарлотте Хансен тайну ее мужа. Это решение он принял сегодня на рассвете. Он счел, что это лучший способ сдвинуть расследование с мертвой точки. Если действительно Жан-Бенедикт в течение пятнадцати лет перевоплощался в Тарногола, вряд ли ему удавалось скрывать свою затею от жены. Может даже, она была с ним заодно. Он знал, что спонтанная реакция Шарлотты Хансен на его информацию будет очень показательна. Пора ему выложить главный козырь.

Дверь гостиной открылась, и вошла Шарлотта Хансен. Сагамор давно ее не видел, и ему показалось, что она осунулась и похудела.

– Доброе утро, лейтенант. – Она энергично пожала ему руку. – У вас есть какие‐то новости о гибели моего мужа?

Они сели в кресла друг напротив друга, и, вкратце изложив ей ход расследования, Сагамор бросился в омут головой.

– Мадам Хансен, – строго сказал он, – я вот задаюсь вопросом, хорошо ли вы знали своего мужа…

– Что вы имеете в виду? – встревожилась Шарлотта.

В ответ Сагамор вынул из сумки силиконовую маску и надел ее. Как и Кристина накануне, Шарлотта пришла в полнейшее смятение.

– Тарногол, – ужаснулась она. – Что… что все это значит?

Сагамор снял маску.

– Мы нашли это в “Паласе Вербье”, в номере вашего мужа. У нас есть веские основания полагать, что он и Тарногол – это одно лицо. Он сам придумал этого персонажа и играл его долгие годы. Он дурачил всех вокруг, включая вас, судя по всему.

Шарлотта на несколько мгновений утратила дар речи. Затем, еще не оправившись от потрясения, заверила полицейского, что он ошибается. Тогда Сагамор рассказал ей об особняке на улице Сен-Леже, приобретенном через подставную фирму, зарегистрированную на имя Жан-Бенедикта. Не веря своим ушам, Шарлотта поспешила отвергнуть все его утверждения. Но в ответ Сагамор показал ей банковские документы, которые специально взял с собой, и затем выложил вещдоки в прозрачных полиэтиленовых мешочках: визитные карточки на имя Жан-Бенедикта Хансена и Синиора Тарногола, рубашку с вышитыми инициалами Ж.‐Б. Х., зажигалку, сигары, флакон духов.

– Вы узнаете эти предметы?

– Ну да, – пожала плечами Шарлотта Хансен. – Мой муж пользовался этими духами, курил эти сигары, это его рубашка и его зажигалка – “Дюпон”, он очень ею дорожил. Ничего удивительного, что вы нашли все это в его гостиничномномере.

– Эти улики были изъяты в особняке по адресу улица Сен-Леже, дом 10, – сказал Сагамор. – Мадам Хансен, особняк находится в двух шагах отсюда, да и банк недалеко. Согласитесь, это на редкость удобно. Ваш муж мог переходить с места на место, меняя обличья и ни у кого не вызывая подозрений.

Выйдя от нее, Сагамор вернулся к своей машине без опознавательных знаков, припаркованной на площади Мезель.

На пассажирском сиденье его ждала Кристина. Утром она позвонила в банк и сказалась больной, чтобы помочь лейтенанту.

– Ну что? – спросила она.

– Посмотрим, что она предпримет. – Сев за руль, лейтенант взглянул на ворота Хансенов.

Глава 55Откровения

В тот же день, ближе к вечеру, в доме Эвезнеров в Колоньи, Арма ходила взад-вперед перед дверью будуара, делая вид, что ей срочно понадобилось помыть там пол, а сама пыталась подслушать, о чем они говорили. Но к ее огромному разочарованию, разобрать ничего было невозможно. Но она точно знала, что это как‐то связано с убийством кузена мисье.

Медем Хансен пришла к ним в ужасном состоянии. Вся аж тряслась. Прямо не в себе. Мисье тут же заперся с ней в будуаре. Наверное, что‐то случилось. Мисье никогда не принимал никого в будуаре.

Макер и Шарлотта шептались за плотно закрытой дверью, осознавая всю серьезность ситуации.

– Как мог Жан-Бен быть Тарноголом? – в недоумении повторял Макер. – Это нереально, я видел их вместе.

– Часто?

Этот вопрос поколебал уверенность Макера. Вообще‐то за последние пятнадцать лет ему редко доводилось видеть их обоих одновременно.

– Тарногол особо не жаловал банк своим присутствием, – сказал Макер. – Он бесконечно мотался туда-сюда, что теперь вполне объяснимо. Но на заседаниях совета Жан-Бен и Тарногол сидели рядом. Как они могли быть одним и тем же человеком? Может, у него был сообщник, который надевал маску Тарногола, когда им приходилось вдвоем появляться на людях?

– Так ты правда думаешь, что Жан-Бен заварил эту кашу?

– Понятия не имею. У лейтенанта серьезные улики, и я был бы рад доказать обратное. К сожалению, не осталось в живых никого из совета банка, кто мог бы нам помочь во всем разобраться.

Наступила тревожная тишина. Потом Макер спросил:

– Ты принесла ежедневник Жан-Бена?

Шарлотта нервным жестом вытащила из сумочки блокнот в кожаном переплете. Макер открыл его на неделе Большого уикенда.

– В ночь с понедельника десятого на вторник одиннадцатое декабря мы виделись с Тарноголом, – пояснил он. – Я зашел к нему домой около трех утра, вернувшись из Базеля, куда ездил по его просьбе.

Макер указал на соответствующую строку в расписании:

– Тут написано, что Жан-Бен был в Цюрихе. Я прекрасно помню тот понедельник. Тогда‐то и началась вся эта заваруха. Он уехал из банка якобы на встречу в Цюрих. И вскоре после этого Тарногол явился ко мне в кабинет, уверяя, что вообще‐то он пришел к Левовичу, и попросил меня привезти ему пакет из Базеля.

– То есть Жан-Бенедикт быстренько переоделся?

– Ты говоришь, особняк на улице Сен-Леже принадлежал ему…

– Это выяснила полиция. Он никогда мне о нем не рассказывал.

– У него было достаточно времени, чтобы забежать к себе на Сен-Леже, переодеться и вернуться в банк в образе Тарногола. Туда идти минут десять пешком… Значит, в ту ночь, приехав к Тарноголу из Базеля, я на самом деле общался с Жан-Беном…

– А я думала, он в Цюрихе.

Макер был потрясен. Вновь заглянув в ежедневник Жан-Бенедикта, он перевел палец на вторник, 11 декабря, где значился “Ужин у Макера”.

– Вечером во вторник, – признался он, – мы с Жан-Беном, сидя в моей столовой, разрабатывали план по обезвреживанию Тарногола.

– По обезвреживанию Тарногола? – удивилась Шарлотта. – Что ты имеешь в виду?

– В четверг тринадцатого декабря, после ужина Ассоциации женевских банкиров, – объяснил Макер, – я собирался пройтись с Тарноголом по набережной. В это время года там вечером темно и пусто. Жан-Бен на своей машине должен был нестись прямо на нас, якобы никого не заметив, а я бы тут же среагировал и типа спас Тарногола от верной смерти, резко притянув его к себе. Тогда он был бы обязан мне жизнью и в благодарность избрал бы меня президентом.

Шарлотта встревоженно посмотрела на Макера:

– И что же произошло?

– Тарногол почему‐то сбежал с ужина. Какое поразительное совпадение, не правда ли? Как будто он знал о наших планах!

– В тот вечер Жан-Бенедикт сбил Анастасию, – сообразила Шарлотта. – Мы с сестрой пошли на органный концерт, а Жан-Бенедикт заболел.

– Он и не думал болеть. Во сколько ты ушла?

– Рано, потому что мы с сестрой договорились поужинать перед концертом.

– Как только ты уехала, Жан-Бен, переодевшись Тарноголом, отправился в “Отель де Берг”. Я столкнулся с ним на лестнице, он прошел мимо меня. Ему внезапно стало дурно, и он вместо себя послал на ужин Левовича. Сейчас я понимаю, что это не было случайностью. Выйдя из отеля в маске Тарногола, Жан-Бен спрятался в своей машине на набережной Де Берг, принял свой обычный вид и дальше действовал по плану.

– Но зачем?

– Во-первых, чтобы я увидел его после ужина и не догадался о его тайне. Он бы с невинным видом спросил меня, где Тарногол. Но я думаю, ему пришла в голову другая идея – избавиться от Левовича.

– От Левовича?

– Вряд ли Жан-Бен, он же Тарногол, просто так попросил Левовича заменить его. Он подозревал, что тот, скорее всего, выйдет потом к озеру немного проветриться. И оказался прав. Увидев нас с Левовичем перед отелем, Жан-Бен ни секунды не колебался, он твердо решил привести свой замысел в исполнение. Ему не терпелось устранить Левовича. Это было бы идеальное убийство, без свидетелей. На случай, если бы вдруг ему стали задавать вопросы, он обеспечил себе прекрасное алиби, которое ты же и подтвердила бы: он заболел и провалялся весь вечер в постели. Мне бы он заявил, что, приняв Левовича за Тарногола, следовал сценарию, который я сочинил. Поэтому я, сам по уши в дерьме, держал бы язык за зубами. Но его идея не сработала – когда он выехал на набережную, мимо шла Анастасия, и он ее сбил.

– А зачем ему было убивать Левовича?

– Чтобы стать президентом. Жан-Бен и так уже имел неограниченную власть, будучи дважды членом совета банка, даже трижды – вместе с отцом. Он наверняка придумал, как обойти последнюю волю моего отца и официально взять банк под свой контроль. Но он не мог совершить этот переворот, имея противником Левовича. Левовича он бы не победил.

Шарлотта Хансен побледнела и долго не могла выговорить ни слова.

– У меня это не укладывается в голове, – наконец пробормотала она.

Но Макер явно собрался ее добить:

– В тот проклятый вечер тринадцатого декабря, после аварии, ты приехала в больницу, и потом мы все пришли к нам домой, помнишь?

– Да, конечно.

– Как ты добиралась в больницу?

– Я взяла машину сестры. Она поставила ее прямо у “Виктория-холла”. Я так спешила, что она отдала мне ключи, и мы договорились, что я верну ей машину на следующий день.

– То есть, когда той ночью вы ушли от меня, Жан-Бен сел в свою машину, а ты – в машину сестры. Вы ехали друг за другом?

– Не помню уже… Почему ты спрашиваешь?

– Потому что сразу после вашего отъезда у ворот моего дома появился Тарногол. Свежий как огурчик, притом что ему якобы в отеле стало плохо. Потом, за все выходные в “Паласе Вербье” я ни разу не видел Жан-Бена и Тарногола вместе, вплоть до заключительного заседания совета банка в субботу, в конце дня. То есть с самого начала всем заправлял Жан-Бен.

Уходя от Макера, Шарлотта Хансен нервничала еще больше, чем до встречи с ним. Выехав за ворота – причем ее автомобиль несколько раз глох, словно откликаясь на ее состояние, – она не заметила припаркованную на обочине полицейскую машину без опознавательных знаков, которая следовала за ней весь день.

Макер сидел в будуаре. Он был сражен. Снова и снова он прокручивал в уме свой последний разговор с Вагнером в феврале. Тот оказался прав насчет Жан-Бенедикта.

Он схватил со стола музыкальную шкатулку и уставился на нее. “Если я когда‐нибудь смогу вам пригодиться, – сказал Вагнер, – просто заведите ее”.

Макер осторожно покрутил рукоятку.

Постепенно, чуть ли не в такт металлическим аккордам знаменитой мелодии из финала первого действия “Лебединого озера”, из‐под зубчатого колесика шкатулки начала медленно выползать бумажка с номером телефона.

Макер подумал, что пора звать на помощь.

В то же самое время на Корфу Анастасия и Лев купались в бирюзовых водах Ионического моря, наслаждаясь лучами вечернего солнца.

Анастасия остановилась на мгновение, глядя на бухту и деревню вдалеке у скал. Она казалась задумчивой. Лев подплыл к ней и обнял ее.

– Все в порядке? – спросил он. – Что‐то ты сегодня молчаливая.

– Все хорошо.

– Это из‐за нашего вчерашнего разговора? Если ты действительно не хочешь, чтобы я занимался афинским филиалом, я откажусь.

– Не волнуйся, все хорошо, честное слово.

Она поцеловала его, чтобы он замолчал.

Она тревожилась из‐за него. Она чувствовала, что Лев что‐то скрывает. Она не могла отделаться от мысли о своем пистолете, о том самом золотом пистолете, который она положила в сумку в Женеве, но не обнаружила его, прилетев на Корфу. Сумка стояла у Льва в “Паласе”, и только он имел к ней доступ.

Анастасия так и не осмелилась заговорить с ним об этом. В глубине души она не желала ничего знать. Потому что всякий раз, вспоминая о пистолете, она думала о том, что произошло четыре месяца назад в “Паласе Вербье”. Жан-Бенедикт пришел в номер к Макеру и потребовал уступить ему пост президента, угрожая сдать его. А потом она узнала правду о Синиоре Тарноголе.

Глава 56Слежка

Было начало мая. В жаркий полдень Анастасия в одиночестве гуляла по историческому центру Корфу. Лев уехал на целый день. Согласившись в прошлом месяце возглавить афинский филиал Эвезнер-банка, он каждый вторник рано утром улетал с Корфу и возвращался домой к обеду. В этот раз, по просьбе Макера, он отправился к нему в Женеву, обсудить сложившуюся ситуацию.

В полутора тысячах километров оттуда Женева сияла в щедром весеннем солнце.

Макер и Лев заканчивали обед на террасе стейк-хауса “Ред Окс”, на бульваре Траншей. Кроме них тут никого не было, они пришли довольно поздно – Макер не захотел отменять еженедельный сеанс с доктором Казаном, да и ресторан этот выбрал потому, что он находился по соседству с кабинетом психоаналитика.

– Я рад, что тебе нравится в Афинах, – сказал Макер. – Приятный город, правда?

– Очень. Мне там хорошо.

– Где ты конкретно живешь?

– В районе Колонаки, у подножия Ликавита. Недалеко от центра.

Макер покивал с наигранным восхищением. Лев взглянул на часы:

– Мне пора в аэропорт, так что, если у тебя остались вопросы, давай.

– Нет, я думаю, мы все обсудили. Спасибо, что прилетел.

Они обменялись рукопожатием, и Лев ушел.

Макер тоже вышел из ресторана, но вместо того, чтобы идти в банк, направился по улице Атене к парку Бертрана, нашел нужную аллею и, следуя инструкциям Вагнера, стал ждать его на скамейке. Вагнер явился через несколько минут и подсел к нему. Они сделали вид, что не знакомы, Вагнер погрузился в чтение газеты, которую специально захватил с собой.

– Я сунул вашу коробочку ему в сумку, – сообщил Макер.

– Он не заметил?

– Он вышел в туалет.

Вагнер довольно ухмыльнулся:

– К вечеру мы точно узнаем, в Афинах ли живет Левович и с ним ли Анастасия.

– Спасибо за помощь.

– P-30 у вас в долгу, Макер.

•

В тот вечер на Корфу, когда солнце уже садилось за горизонт, Лев и Анастасия выпили по бокалу вина на террасе, любуясь закатом. Горничная зажгла вокруг них множество свечей и собиралась подавать ужин.

Они были слишком поглощены друг другом, чтобы обратить внимание на человека, который в нескольких десятках метров от них наблюдал за ними с высоких скал, нависавших над виллой, и фотографировал их телеобъективом.

В то же время в Колоньи, в доме Эвезнеров, Арма заканчивала готовить ужин.

– Вы голодны, мисье? – спросила она Макера, который открыл бутылку вина.

Он наполнил два бокала и протянул один Арме.

– Я голоден, – ответил он, – но мне не хочется ужинать в одиночестве. Может, составите мне компанию?

Арма, удивленная этим предложением, поначалу не нашла что ответить. Потом, придя в себя и повторяя “мирси, мирси”, достала из посудного шкафа еще один прибор.

– Знаете что, Арма, – сказал Макер, – вы свое на сегодня отработали. Я приглашаю вас в ресторан. “Золотой лев” вам подойдет?

– Это слишком шикарно, – забеспокоилась Арма. – Я не одета.

– Да нет, все нормально, уверяю вас.

– Я не могу пойти в таком виде, давайте поужинаем в другой раз.

– Пойдите выберите себе что‐нибудь из гардероба Анастасии. Все ее вещи остались здесь. У вас же приблизительно один размер? Берите, что хотите. И не торопитесь, время есть.

Арма послушно поднялась в спальню. Она зашла в большую семейную ванную, где все осталось на своих местах. Она накрасилась и причесалась. Потом присмотрела себе в шкафу платье, скромное и элегантное. Ей удалось к тому же откопать подходящую пару туфель на каблуках, не слишком высоких. Она боялась, что выглядит комично в таком наряде, но все‐таки набралась смелости и взглянула на себя в зеркало. А вот и нет. Очень даже прелештно.

– Ух ты! – воскликнул Макер, остановившись на пороге.

Она покраснела от смущения:

– Вы уверены, что так сойдет?

– Вы просто… великолепны.

Ее сердце бешено колотилось. Она взволнованно последовала за мисье, который отвез ее на своем спортивном автомобиле в ресторан в самом центре Колоньи и галантно распахнул перед ней двери.

Их посадили на террасе, откуда открывался один из самых потрясающих видов на Женеву.

– Это сюда вы часто ходили с медем? – спросила Арма, любуясь пейзажем.

– Да, – кивнул Макер.

Арма тут же пожалела, что заговорила о ней. Надо побыстрей сменить тему!

– Никогда не бывала в таком красивом месте! – Она улыбнулась Макеру, и он улыбнулся ей в ответ.

•

10 лет назад

Арма вошла в широко открытые ворота и увидела чуть поодаль огромный особняк. Ей еще не приходилось бывать в Колоньи, и уж тем более на шоссе Рют. По дороге она удивлялась размерам и элегантности домов, стоявших вдоль дороги. Она позвонила, дверь открыла восхитительная молодая женщина и улыбнулась ей. Это была Анастасия.

– Здрасте, медем, – пролепетала Арма. – Я по объявлению.

– Входите. Мы вас ждем.

Арму провели в гостиную. Ей было неловко сидеть на таком красивом диване. Мужчина, вошедший следом, поразил ее воображение.

– Это мой муж, Макер, – сказала Анастасия.

– Здрасте, мисье, – поздоровалась опешившая Арма. – Меня зовут Арма.

– Спасибо, что пришли, Арма, – обратился к ней Макер. – В агентстве по найму говорят, что вы настоящее сокровище. Мы недавно сюда переехали, и нам необходима помощница на полный рабочий день, чтобы позаботиться о доме. Вы очень молоды, но у вас прекрасные рекомендации. Готовы ли вы попробовать?

– С удовольствием, мисье, – ответила Арма.

•

Десять лет спустя Арма не могла поверить, что сидит напротив него в ресторане, о котором так часто слышала. Все тут приводило ее в бешеный восторг – блюда, вина, тележка с десертами. Она бы хотела, чтобы этот ужин длился вечно, но пришло время уходить, и Макер сказал ей:

– Спасибо, Арма.

– За этот вечер? – удивилась она.

– За все.

Он подвез ее домой, в квартал О-Вив, на угол улиц Моншуази и Волланд, и проводил до самого подъезда. Когда Арма вошла в квартиру, ее всю трясло. Макер вернулся к себе с улыбкой на лице.

Он долго сидел в своем будуаре и задумчиво курил сигару. Вдруг зазвонил домашний телефон. Кто это, интересно, так поздно. Он взял трубку и услышал мелодию, которую узнал бы среди тысяч – “Лебединое озеро”. Это был Вагнер.

Не теряя ни секунды, Макер сел за руль и поехал к телефонной будке в центре Колоньи. Он набрал номер, спрятанный в музыкальной шкатулке. Вагнер подошел мгновенно.

– Я на Корфу, – сказал он. – Я их нашел.

– На Корфу? Анастасия и Лев вместе на Корфу?

– Да. Я пришлю вам фотографии.

Макер с бьющимся сердцем повесил трубку. Автор анонимного письма не соврал – Анастасия ушла от него ко Льву. Он почувствовал, как его захлестывает ярость.

Пробил час мести.

Он точно знал, что ему надо делать.

Глава 57<emphasis>В Женеве (3/5)</emphasis>

К тому моменту как Сагамор вернулся в офис, мы со Скарлетт успели все сфотографировать и, словно набедокурившие дети, прикидывались теперь паиньками.

– Простите, что пришлось прерваться, – сказал Сагамор, – возникло срочное дело.

– Мы все прекрасно понимаем, – заверила его Скарлетт.

– На чем мы остановились?

– Вы рассказывали, что расследование застопорилось, вас одолевали сомнения, начальство стояло над душой…

Он заметил, что мы положили сверху большую фотографию доски, по которой можно было проследить все этапы следствия.

– У меня это панно просуществовало в таком виде почти два года, – сказал Сагамор. – Я его сфотографировал перед тем, как снять со стены, чтобы не забыть, что я там вывешивал.

Мы со Скарлетт тщательно изучили фото, и, как вскоре оказалось, правильно сделали.

– Что это за кольцо? – Скарлетт показала на снимке кольцо с камнем, похожим на сапфир.

– В то время оно считалось одной из ключевых улик. Как я уже говорил, в течение четырех месяцев мы находились в полном тупике. А в середине апреля нашли это кольцо. Его обнаружила Кристина.

Глава 58Прощай, Левович!

В то утро в банке Макер пребывал в полной безмятежности, чего давно с ним не случалось. После смерти Жан-Бенедикта, несмотря на вступление в должность президента, он не находил себе места. Уж слишком много на него навалилось: исчезновение Анастасии, анонимное письмо, сообщавшее, что она изменяет ему с Левовичем, и под конец эта история с Тарноголом, который оказался лишь выдумкой Жан-Бенедикта. Макер был так травмирован всем этим, что потерял сон и аппетит. У него возникало множество вопросов, он мысленно прокручивал события последних пятнадцати лет, пытаясь оживить свои самые давние воспоминания и понять, как такое могло приключиться.

Он строил самые фантастические предположения. Например, что Анастасия и Жан-Бенедикт были любовниками и пятнадцать лет назад вместе задумали и провернули эту омерзительную аферу – под видом Тарногола Жан-Бенедикт заставил его обменять акции на любовь Анастасии, а он и повелся, как идиот. Анастасия прекрасно сыграла свою роль, притворившись, что безумно влюблена в него, и они с Жан-Бенедиктом заполучили его долю в банке. Что ею двигало – любовь или жажда богатства? Тарногол получал колоссальные дивиденды! Банк приносил сотни миллионов франков годовой прибыли, большая часть которых распределялась потом между четырьмя членами совета. Жан-Бенедикт, видимо, обещал Анастасии поделиться с ней добычей.

Все это время Макера терзала неизвестность. Он чувствовал себя марионеткой в чужих руках. Но со вчерашнего вечера, с тех пор, как он позвонил Вагнеру, лед вроде бы тронулся, и он надеялся, что вскоре снова сможет контролировать ситуацию. Он нашел Анастасию и, что еще важнее, убедился, что она сбежала с Левовичем. Анонимный автор письма не соврал. Интересно, кто мог быть в курсе дела? И кто послал это письмо? Впрочем, какая разница. Сейчас главное отомстить. Он наконец направит свою ярость в нужное русло.

Левович его недооценивал. Принимал за идиота. Вешал лапшу на уши все эти месяцы – он уехал из Женевы вовсе не для того, чтобы взять тайм-аут, и даже не думал перебираться в Афины. Он жил на Корфу в доме на берегу моря и ворковал там целыми днями с чужой женой! Левович все спланировал с самого начала: отказался от президентства, чтобы скрыться с Анастасией. А что, если он был заодно с Жан-Бенедиктом? Какое зверское трио. А что, если эта парочка убила его кузена?

Впрочем, Макер старался не слишком ломать себе голову над этими вопросами и сосредоточился на том, что было в его власти, – он уничтожит Левовича, запятнав его имя и репутацию.

В то утро он хладнокровно приступил к осуществлению операции, которую назвал “Прощай, Левович!”. Идея ее была предельно проста – по словам Шарлотты, полиция считала, что Жан-Бенедикт, он же Тарногол, имел в банке сообщника. Ему не удалось бы разыграть этот спектакль в одиночку хотя бы потому, что нужен был двойник на заседаниях совета. Макер решил назначить Левовича подельником Жан-Бена и так все подстроить, чтобы ему немедленно предъявили обвинение. Полицейские рванут в райские кущи Корфу, повяжут его и вывезут в наручниках на родину. Вот такой облом! И на первых полосах газет Левович будет красоваться уже не в обществе президента Франции, а на выходе из автозака у женевского Дворца правосудия. Как знать, если повезет, то на него повесят и убийство Жан-Бенедикта! Левовича приговорят к пожизненному заключению, а Анастасия, оставшись в одиночестве, приползет к нему вымаливать прощение.

Он дождался, когда Кристина выйдет из кабинета на утренний перекур. Получив свободу действий, Макер спустился этажом ниже, стараясь остаться незамеченным. Он пробрался в кабинет Левовича, где, после его отъезда в Грецию, все пока стояло на своих местах. Открыв один из ящиков письменного стола, он подложил туда две улики. Теперь Левовичу не отвертеться. В носовой платок с вышитым именем Синиора Тарногола, который Макер стащил у него, вернувшись в тот треклятый вечер из Базеля, он завернул обручальное кольцо Анастасии, то самое, что она отдала ему перед тем, как исчезнуть. Кольцо, скрепившее его пакт с Тарноголом пятнадцать лет назад. Тарногол вручил его Макеру в ту ночь, когда они встретились в “Паласе Вербье”, заверив, что девушка, которой он его подарит, полюбит его навсегда. А он так влюбился в нее и так отчаялся, что поверил ему. Макер спрятал платок между папками и поспешно вышел.

Когда Кристина вернулась, Макер говорил по телефону. Дверь его кабинета была распахнута, и она слышала весь разговор.

– Да, Лев, – сказал Макер в трубку, слушая непрерывный гудок, – я точно помню, что отдал тебе досье Стивенса. Ты уверен, что не захватил его в Афины?.. Ну ладно… Как это некстати… Хорошо, дай мне знать…

Макер нажал на отбой и тяжело вздохнул, изображая крайнюю озабоченность.

– Что случилось? – не удержалась Кристина.

– Левович потерял досье одного нашего клиента. Ничего удивительного, учитывая, что он постоянно мотается туда-сюда. Я доверил ему очень важные бумаги, и теперь непонятно, где их искать. Он говорит, что в афинском филиале их нет.

– А тут, в его кабинете? – предположила Кристина. – Хотите, я проверю?

– О, мне это даже в голову не пришло! – обрадовался Макер. – Я с вами, так будет быстрее.

Макер и Кристина пошли на шестой этаж в свой прежний офис. Войдя в кабинет Левовича, Макер прямиком направился к шкафу. Кристина занялась ящиками стола. Внезапно она замерла. Макер, внимательно посмотрев на нее, спросил:

– Все в порядке?

– Не уверена.

Макер упивался ситуацией. Он подошел к ней:

– Вы нашли досье Стивенса?

– Нет. Я нашла носовой платок с кольцом…

– Синиор Тарногол? – прочел Макер. – Любопытно… А что это за кольцо? Почему Левович хранит у себя в столе носовой платок и кольцо Тарногола?

– Кольцо, судя по размеру, женское, – заметила Кристина. – Да и камень тоже. Похоже на сапфир. Что‐то я не припомню, чтобы Тарногол носил кольцо с сапфиром.

Макер, чувствуя, что его схема не срабатывает, попытался подлить масла в огонь:

– Мне кажется, Тарногол носил его как кулон, на золотой цепочке. Ну конечно, как я мог забыть, как‐то я зашел к Тарноголу и был поражен красотой этого камня. Да-да, я узнаю это кольцо.

Кристина посмотрела на своего начальника:

– Вы бывали дома у Тарногола?

Макер оцепенел, понимая, что сболтнул лишнее.

•

В конце дня, в Управлении уголовной полиции

– Спасибо, месье Эвезнер, что нашли время к нам зайти. – Лейтенант Сагамор впустил Макера в комнату для допросов. – Простите, что принимаю вас в столь мрачной обстановке, но у нас не осталось свободных кабинетов.

– Не волнуйтесь, лейтенант. Всегда интересно посмотреть на оборотную сторону декораций. Я словно в детективном сериале оказался.

Сагамор улыбнулся:

– Итак, вы нашли в кабинете Льва Левовича кольцо, принадлежащее Синиору Тарноголу?

– Ну вообще‐то, – уточнил Макер, – его обнаружила моя секретарша. Мы искали одно досье, и она случайно его увидела. Собственно, она и посоветовала мне связаться с вами.

– Да, мы с ней уже побеседовали. Она сказала, что вы узнали это кольцо.

Макер подумал, что главное сейчас не переусердствовать, иначе он угодит в собственную ловушку.

– Ну, во‐первых, должен признаться, что Шарлотта Хансен, вдова Жан-Бенедикта Хансена, некоторое время назад сообщила мне, что ее муж просто-напросто сочинил персонаж Синиора Тарногола и обвел всех вокруг пальца.

– Да, мы так считаем, – подтвердил Сагамор.

– Не скрою, эта новость потрясла меня. Мы же были очень близки с моим кузеном. С тех пор я бесконечно проигрываю в голове свои встречи с Тарноголом, в надежде собрать наконец этот пазл. И вот меня осенило, когда я увидел это кольцо.

– Вы узнали кольцо, потому что его носил Тарногол?

– Да.

– А где именно? – спросил Сагамор. – В банке?

Макер замешкался. Он не собирался объяснять полиции, почему вдруг оказался дома у Тарногола. Но и от своей первоначальной версии, изложенной Кристине, он отступить уже не мог – Сагамор, скорее всего, спросил ее об этом, так что их показания должны совпасть.

– Тарногол носил это кольцо на цепочке, как кулон, я обратил на него внимание, когда зашел к нему домой. Меня поразило, что он носит женское украшение словно талисман. В тот момент я подумал, что это память об утраченной любви или что‐то в этом роде.

– Когда вы заходили к Тарноголу? – спросил лейтенант.

Макер ответил с равнодушным видом:

– Он меня пригласил. Сейчас уже затрудняюсь сказать, по какому поводу. Это случилось незадолго до выборов нового президента банка, видимо, он вызывал к себе на беседу всех потенциальных кандидатов.

– Извините, но не могли бы вы описать мне подробно интерьеры особняка Синиора Тарногола?

Макер удивился. Неужели Сагамор так проверяет, не лжет ли он. Он же наверняка провел обыск в доме у Тарногола и сам прекрасно знает, как там все устроено. Поэтому он постарался не упустить ни одной детали:

– Дело было вечером, мы ужинали. Довольно поздно. Холодные закуски. Все очень элегантно. Лосось, икра – в общем, пир горой. По высшему разряду.

– Нет, – перебил его Сагамор, – опишите мне обстановку. Мебель, комнаты.

– Войдя, я сразу увидел лифт и белую мраморную лестницу. Но побывал только в гостиной, где меня принимал Тарногол. На втором этаже. Вернее, там было по меньшей мере три салона, следовавших анфиладой друг за другом. Их разделяли съемные перегородки. Стены зала, в котором мы ужинали, были обиты дорогими тканями. Помню мягкие диваны из синего бархата. Ужин накрыли на круглом столе у окна. В стиле Людовика Шестнадцатого. Впрочем, не поручусь, какого именно Людовика, но явно антиквариат!

– Вас что‐нибудь там поразило? Ну, какой‐нибудь предмет, картина, произведение искусства.

Макер задумался на секунду:

– Там висело огромное полотно во всю стену с видом Санкт-Петербурга. Я хорошо его запомнил, потому что Тарногол подробно мне рассказывал о нем, объясняя, из какой семьи он родом.

Когда Макер, закончив свое повествование, ушел, Сагамор заглянул в соседнюю комнату, где Кристина следила за их разговором по видеотрансляции.

– Ну, – спросил Сагамор, – что скажешь?

– Не знаю. По-моему, он не врет. Либо он незаурядный актер. Но тем не менее я не могу отделаться от мысли, что Макер мог быть сообщником своего кузена. Вдруг он сам играл Тарногола, когда тот должен был появиться в обществе Хансена? Узнав, что Жан-Бенедикта разоблачили, Макер подкинул улики Левовичу, чтобы отвести от себя подозрение. Уж больно гладко все получается. Он просит меня порыться в ящиках его стола, и я совершенно случайно нахожу там платок и кольцо. Как‐то не верится, что это простое совпадение.

Сагамор кивнул:

– Его описание особняка показалось тебе убедительным?

– Трудно сказать.

Придя с обыском в дом Тарногола после убийства, полицейские обнаружили там совершенно пустые комнаты. Мебель бесследно исчезла, как будто ее и не было. Им попалась только забытая в глубине шкафа картонная коробка с личными вещами Жан-Бенедикта Хансена. Кто‐то из соседей видел, как грузчики вывезли все на нескольких машинах в четверг, за два дня до убийства. Но компанию перевозчика отследить не удалось.

Сагамор поморщился:

– Нам очень не хватает прямых улик, подтверждающих наши выкладки.

– Если бы мы только могли разговорить этот сапфир! – вздохнула Кристина, размахивая прозрачным мешочком с кольцом, найденным в ящике Левовича.

Какая блестящая идея, подумал Сагамор.

– Я знаю, кто нам поможет! – воскликнул он. – Собирайся, поехали!

Через десять минут Сагамор остановился в квартале Паки, перед лавочкой подержанных ювелирных изделий. Несмотря на поздний час, дверь была открыта. Владелец, некто Франк, чудаковатый тип неприглядной наружности, в прошлом оказался замешан в деле о краже бриллиантов. С тех пор он остепенился и подвизался теперь в качестве осведомителя полиции, когда старые приятели пытались впарить ему краденые драгоценности.

Сагамор и Кристина вошли внутрь, других посетителей там не было.

– Лейтенант, как я рад вас видеть! – весело приветствовал его Франк. – Часики пришли прикупить?

– Мне нужна кое‐какая информация. – Сагамор положил кольцо на прилавок.

– Что вас интересует?

– Можешь определить его происхождение?

Франк с сомнением покачал головой:

– На первый взгляд это сложно. Но я, конечно, попробую.

Франк взял кольцо и принялся изучать его в лупу.

– Ценности особой оно не представляет, – заключил он. – И сапфир не настоящий.

– Что еще? – спросил Сагамор.

Франк внимательно рассмотрел камень. Он сел за стол, сменил лупу, повертел кольцо в разных источниках света и вынес приговор:

– Такое впечатление, что внутри оправы есть надпись, но она скрыта под камнем.

– Ты можешь что‐нибудь разобрать?

– Нет, придется его вынуть.

– Вынимай, – приказал Сагамор.

Франк вынул камень из каста и прочел надпись, выгравированную изнутри.

Ювелирный магазин Кахама, Женева – 4560953

•

Кахам оказался пожилым ювелиром, давно обосновавшимся на улице Этьена Дюмона, в центре Старого города.

Поскольку лавку он открывал, когда ему заблагорассудится, Сагамору пришлось долго топтаться под дверью. Внутри было пыльно и темно. Войдя, лейтенант подумал, что торговля старика Кахама идет не слишком бойко.

– Лейтенант Филипп Сагамор, – представился он, показав свой жетон.

– Полиция? – удивленно прищурился тот.

– Да. Уголовный розыск. Я расследую убийство.

Кахам пожал плечами – то ли не понял, то ли его это не заинтересовало. Сагамор показал ему кольцо с вынутым камнем.

– Хотите починить?

– Нет, – ответил Сагамор, – это кольцо было куплено у вас. Мне надо знать, кто его приобрел.

Как ни странно, ответ нашелся довольно быстро. Кахам, полагая, что каждое его изделие уникально, тщательно все регистрировал. Порядковый номер и фамилию покупателя он заносил в огромные гроссбухи, которых с течением лет накопилось великое множество. Кахам долго листал их, отмотав бесконечные списки на много лет назад, и наконец издал победный крик, ткнув в какую‐то строчку. Вот оно.

Сагамор поспешил прочесть учетную запись:

4560953 – кольцо золотое с голубым цирконом.

Покупатель: Сол Левович.

В это время на Корфу Анастасия, припозднившись, вышла завтракать на террасу уже ближе к полудню. Сидя напротив нее, Левович читал газету. Он выглядел счастливым и беспечным.

Она не осмелилась заговорить с ним о том, что с каждым днем тревожило ее все больше. Она неотступно думала о том мгновении, когда за несколько часов до убийства обнаружила, что Тарногол был фикцией.

Глава 59Синиор Тарногол

Пятью месяцами раньше, в субботу, 15 декабря,

около полуночи, за 4 часа до убийства

Анастасия слышала, как Жан-Бенедикт шантажировал Макера, требуя уступить ему пост президента. В обмен на это он обещал молчать о том, что Макер отравил водку, использованную для приготовления коктейлей.

Затем она вернулась в номер Льва и все рассказала ему.

– Есть только один человек, который может этому помешать.

– Кто?

– Тарногол. Я поговорю с ним.

– Сейчас?

– Он ушел из банка, он знает, что его жизнь в опасности, и, должно быть, тоже пакует чемоданы. Я просто обязана увидеться с ним, прежде чем он покинет отель. Макер сказал, что он живет у тебя за стенкой.

– Тарногол – опасный человек, – предупредил Лев.

– Я в курсе.

Ее резкий тон удивил Льва.

– Позволь мне пойти с тобой.

Она запнулась. Ей не хотелось говорить об этом. Она вышла в коридор и постучалась в соседнюю дверь.

Лев остался у себя, стараясь не поддаваться панике. Впервые за пятнадцать лет, в течение которых он вел эту игру, его идеально отточенный сценарий дал сбой. Ничего не поделаешь, придется пойти и открыть ей дверь. Он бросился на балкон и, перешагнув через балюстраду, оказался у балконной двери соседнего номера, который значился за Тарноголом. Он всегда держал ее приоткрытой.

Анастасия, стоя в коридоре шестого этажа, барабанила в дверь Тарногола. Никто не отзывался. Тогда она наклонилась и через несколько мгновений увидела в щелку луч света, как будто в номере кто‐то проснулся и зажег лампу.

Лев в спешке скинул одежду, чтобы надеть халат, и тут услышал голос Анастасии из коридора:

– Тарногол, я знаю, что вы тут, откройте!

Лев торопливо нацепил силиконовое лицо и, запахнув халат, скрестил руки на груди, чтобы скрыть разницу между цветом маски и кожей шеи. Все это никуда не годилось, он пренебрег элементарными правилами, которым учил его отец. Но его загнали в угол. Лев подошел к двери. В глубине души он понимал, что настал момент истины.

Дверь открылась, и перед Анастасией предстал Тарногол в халате – она явно вытащила его из постели.

– Что случилось? – спросил он.

– Случилось то, что нам надо поговорить, – сказала Анастасия.

Тарногол посторонился, пропуская ее.

Она впилась ему в лицо взглядом разъяренной львицы. И тут ее осенило. Она узнала эти глаза. И вспомнила, что сказала тем утром в Женеве лейтенанту Сагамору: “По глазам все видно”. Анастасия моментально обо всем догадалась и бросилась на него.

В номере 622, по соседству с апартаментами Тарногола, Жан-Бенедикт Хансен праздновал победу: банк отныне принадлежал ему. Складывая в сейф акции, отобранные у Макера, он услышал шум за стеной – Тарногол с кем‐то скандалил. Раздались женские крики, и, постучав им в стену, Жан-Бенедикт бросился к телефону, позвонил в службу безопасности и вышел в коридор, посмотреть, что происходит. Дверь Тарногола была открыта, оттуда доносились громкие голоса. Он подошел поближе и обомлел – такой сцены он никак не ожидал. Анастасия трясла Льва, схватив его за ворот халата. На ковре валялась маска, напоминающая лицо Тарногола.

– Что такое… – прошептал Жан-Бенедикт.

Заметив его, Анастасия отпустила Льва. Тот беспомощно смотрел, как Жан-Бенедикт подбирает с пола силиконовое лицо.

– Так это был ты? – изумился он. – Все эти годы? Тарногол – всего лишь выдумка?

Жан-Бенедикт поднес маску к лицу Льва, но тот не шелохнулся. Теперь все узнают его секрет.

– Невероятно! – сказал Жан-Бенедикт, и в его голосе прозвучало что‐то похожее на восхищение. – Это просто невероятно!

Он подошел к ним поближе, и глаза его угрожающе блеснули. В эту минуту в коридоре показался амбал из службы безопасности.

– У вас все в порядке? – спросил он. – Клиенты жалуются, что вы очень шумите.

– Да, у нас все отлично, – заверил его Жан-Бенедикт с широкой улыбкой. – Мы репетировали спектакль. Наверное, слишком разорались, да? В таком случае тысяча извинений.

Жан-Бенедикт направился к охраннику, на всякий случай еще раз успокаивающе ему улыбнулся и, похлопав его по плечу, закрыл дверь у него перед носом. Затем он обернулся ко Льву и Анастасии, окинув их дьявольским взглядом. Вид у них был испуганный.

– Какой неожиданный поворот событий! – с энтузиазмом вскричал Жан-Бенедикт.

С этими словами он надел силиконовое лицо и пристально посмотрел на себя в зеркало.

– Потрясающе! Я поражен до глубины души! Лев, ты дурачил нас целых пятнадцать лет. Я хочу все знать! Я хочу знать, как тебе это удалось.

Жан-Бенедикт снял маску и пошел в гостиную.

– Садитесь, – в приказном тоне велел он Льву и Анастасии.

Им пришлось подчиниться. Они сели рядом на диван. Анастасия в ужасе схватила Льва за руку, но тут же отстранилась. Ее жест не ускользнул от Жан-Бенедикта.

– Ну привет, голубки! – развеселился он. – Все лучше и лучше! Луч-ше-и-луч-ше!

Он открыл мини-бар и достал оттуда бутылку шампанского.

– Я себе налью, ты не против? – обратился он ко Льву. – Или мне следует спросить Тарногола?

Расхохотавшись, Жан-Бенедикт взмахнул маской, открыл бутылку и отпил прямо из горлышка. Отвратительно облизнув губы, он воскликнул:

– Шампанское! Шампанское для Синиора Тарногола, самого великого самозванца за всю историю человечества! А теперь, Лев, рассказывай! Я сгораю от нетерпения!

•

15 лет назад

Пятница, Большой уикенд

В то утро на рассвете Лев уехал из Женевы в Вербье. Накануне вечером Анастасия продинамила его, не придя к нему на свидание в “Отель де Берг”.

В Мартиньи, поскольку у него еще оставалось время до пересадки на Ле-Шабль, откуда до Вербье идет автобус, Лев решил выпить кофе в тепле привокзальной гостиницы. Там было полно народу, все завтракали, и, отрешившись от этой суматохи, он смотрел в окно на безлюдную улицу. Внезапно, к своему изумлению, он заметил в рассветных сумерках отца с чемоданом в руке. Сол вошел в гостиницу и смешался с толпой. Лев, стараясь не попасться ему на глаза, потихоньку наблюдал за ним. Сол пересек вестибюль и скрылся в туалете. Лев двинулся следом. У него возникло нехорошее предчувствие. Он тоже заглянул в туалет – никого. Тут он обратил внимание, что дверь одной из кабинок заперта. Его отец находился внутри. С чемоданом. Оттуда доносилась громкая возня. Чем он, интересно, там занимается?

Лев подождал несколько минут.

Дверь кабинки распахнулась.

Лев в ужасе застыл на месте. В это невозможно было поверить. Перед ним стоял Синиор Тарногол.

– Папа, – обомлел Лев.

Тарногол прикоснулся пальцами к шее и осторожно снял силиконовое лицо. Эта операция заняла почти минуту: из‐под маски постепенно проступало лицо Сола.

– Тарногол – это ты? – пробормотал Лев. – Все это время ты прикидывался Тарноголом?

Сол кивнул:

– Тарноголом, и не только. Поэтому месье Роз и нанял меня в “Палас”. Меняя обличья, я преображался в клиентов отеля и докладывал ему о недостатках сервиса.

Так ошарашенный Лев выяснил, что некоторых постояльцев, которых он обслуживал годами, не существовало в природе. Или, скорее, все они были одним и тем же человеком – его отцом.

Сол Левович был великим артистом. Ему удалось обмануть всех вокруг. За эти годы он с пугающей достоверностью создал целое созвездие персонажей. Благодаря месье Розу он смог дать наконец волю своему гению. Сол заказывал силиконовые лица в Вене у выдающегося мастера, работавшего на самые знаменитые киностудии.

Лев взял у него маску и внимательно изучил ее. Он поразился ее реалистичности. Нос, расположение волос на голове, безукоризненное слияние силикона с кожей вокруг глаз и рта. Иллюзия удалась на славу.

Немного оправившись от потрясения, Лев вспомнил, как вел себя с ним Тарногол весь этот год, и потребовал у отца объяснений:

– Если Тарногол – это ты, зачем было стучать на меня Бинару в прошлом году на балу?

– За тобой наблюдали все сотрудники “Паласа” и очень злились на тебя. Я хотел минимизировать последствия твоей выходки. Прежде чем ты зайдешь слишком далеко и разразится скандал. Это стоило бы тебе места… А потом… Честно говоря, я диву давался, глядя, как ты смотришь на всех этих банкиров, сильных мира сего. Я чувствовал себя таким ничтожеством. Я так им завидовал. Когда я услышал, что ты рассказываешь небылицы о своем происхождении, чтобы они приняли тебя за своего, я не выдержал.

– И что дальше? – требовательно спросил Лев.

– Прошлой весной, когда Анастасия уехала в Брюссель, ты страшно убивался. С тобой невозможно было разговаривать. Я совсем растерялся. Я предлагал тебе несколько раз пойти поужинать, но ты отказывался. Помнишь?

– Помню, – кивнул Лев.

– Я тогда подумал, что Тарноголу наверняка повезет больше, чем мне. Я предпочел Тарногола другим своим персонажам, потому что, на мой взгляд, он лучше прочих олицетворял собой банковский мир. Тарногол пригласил тебя в ресторан, и ты согласился.

– Я не мог ему отказать, – огрызнулся Лев.

– Не важно. Важно то, что я прекрасно провел с тобой вечер. В маске Тарногола, как ни удивительно, я становился чутким, здравомыслящим отцом, чего у меня никогда не получалось, когда я был самим собой. Вот, например, тем летом ты сказал, что получил предложение от банка, и я пришел в ярость. Мне так не хотелось, чтобы ты уезжал отсюда, что я устроил идиотский скандал, пытаясь отговорить тебя, и ты остался. Потом я ужасно корил себя, понимая, что твое место уже не здесь, в отеле, а в Женеве.

– Тогда ты вернулся в “Палас” в образе Тарногола и сделал все для того, чтобы меня уволили.

– Да, и Роз был со мной заодно. Я предложил, что заставлю тебя нахамить Тарноголу, и тот потребует твоего увольнения.

– Значит, вы меня разыграли? – спросил Лев.

– Ну, в общем, да. Но тут, как назло, появилась Анастасия, и вы уехали вместе. Мне было грустно, но Тарногол радовался за тебя.

– Зачем тебе понадобилось ломать комедию в банке? – спросил Лев. – К чему этот бред с открытием счета и покупкой акций?

– Месье Роз сказал, что у старика Эвезнера на тебя зуб и ты должен привести крупного клиента, чтобы стать полноценным банкиром. Я решил, что спасти нас может только Тарногол. У всех моих персонажей есть великолепные фальшивые паспорта, изготовленные в Берлине настоящим гением своего дела. Это было необходимо, чтобы забронировать номер в отеле. Я подумал, что одной встречи будет достаточно, чтобы открыть счет. Имея в кармане паспорт, это раз плюнуть, а с переводом несуществующих денег я потяну, сославшись на проблемы с моими банками. Пока суд да дело, ты бы официально стал у них банкиром, обзавелся бы реальными клиентами, и тогда уже тебя никто не посмел бы тронуть.

– Но в Эвезнер-банке все пошло не по плану.

– Ну да. Я придумал какую‐то баснословную сумму, и Абель Эвезнер попросил меня подписать бумаги. Я этого не ожидал. Но отступать было некуда. На следующую встречу я заявился с пачкой чистых бланков в конверте. Я знал, что счет мне не откроют, и старался выиграть время, чтобы тебе помочь. И тут мне пришло в голову выдвинуть требование, которое Абель Эвезнер ни за что не выполнил бы, – продать Тарноголу долю в банке.

– Ты выставил меня полным идиотом! – сердито сказал Лев.

– Очень сожалею. Я хотел тебе помочь. Я все исправлю, вот увидишь. Вернусь в “Палас” под видом Тарногола – месье Роз зарезервировал мне номер рядом с Абелем Эвезнером – и скажу ему…

– Ты ничего никому не больше не скажешь! – взорвался Лев. – И вообще забудешь о существовании Тарногола!

– Я смогу убедить Абеля Эвезнера сделать тебя банкиром. Позволь мне, умоляю!

– В январе я в любом случае стану банкиром, как только Макера официально назначат вице-президентом! Я не нуждаюсь в твоей помощи, тебе ясно? Я не нуждаюсь в твоей помощи!

– В этом‐то и проблема, – еле слышно проговорил Сол.

– В чем?

– В том, что ты уже не нуждаешься в моей помощи. Ты всегда во мне нуждался, ведь я твой папа. Но ты уже вылетел из гнезда. Я тебе не нужен, и с этим сложно смириться.

Лев никак не мог прийти в себя.

– У меня не укладывается в голове, что все это было идиотское фиглярство!

– Ну почему фиглярство! – запротестовал Сол.

– Называй это клоунадой, если тебе так больше нравится, – сказал Лев, глубоко задетый его обманом. – Грош цена всем тем похвалам, что мне расточали клиенты, а я, дурак, так гордился своей работой. Ах, как, должно быть, вы веселились с месье Розом, как потешались надо мной!

– Ничего подобного, – возразил Сол. – Эти персонажи нужны были для контроля за качеством сервиса.

– Эти персонажи нужны были, чтобы удержать меня в “Паласе”!

– Нет.

Лев был в бешенстве. Он чувствовал, что его предали и унизили.

– А все твоя дурацкая одержимость актерским ремеслом! – рассвирепел он. – Маму убил не банкир, а комик! Мама ушла из‐за тебя и твоих бредовых шоу! Из-за тебя она и умерла!

– Лев, не надо, прошу тебя! Прости, я хотел как лучше.

– Ты все испортил! – орал Лев. – Клоун несчастный!

– Я не клоун! – воскликнул Сол.

– А кто ж ты, как не клоун, в таком костюме?

– Я твой отец.

– Не уверен, что о таком отце я мечтал.

Сол, раненный в самое сердце, влепил сыну пощечину.

Потрясенный жестом отца больше, чем самим ударом, Лев прижал ладонь к щеке.

– Извини… – взмолился Сол, который тут же пожалел, что сорвался.

Лев отступил к выходу.

– Постой! – крикнул ему отец. – У меня есть серьезная причина так поступать. Я никогда не говорил тебе, что…

Но Лев больше ничего не желал слушать. Он бросился прочь. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Прежде всего, он нуждался в утешении. В Анастасии. Он должен ее найти. Он успел на ближайший поезд на Женеву. Он ехал из Мартиньи в Женеву, а во встречном поезде, промчавшемся мимо, Анастасия ехала из Женевы в Мартиньи, чтобы оттуда добраться до Вербье и разыскать Льва.

Лев весь день блуждал по городу. В квартире Ольги фон Лахт никого не оказалось. У него дома тоже. Он долго ждал Анастасию в “Реморе” – напрасно. Он обошел все ее любимые места в Женеве. Безрезультатно. Отчаявшись, он вернулся к ее матери. Там по‐прежнему никто не отзывался. Он долго торчал на лестничной клетке в надежде, что кто‐нибудь появится. Около семи вечера Ольга пришла с работы. Увидев ее, Лев встрепенулся и собрался уже в очередной раз разыграть Романова, но Ольга не дала ему и рта раскрыть.

– Как ты посмел? – заорала она. – Мерзкая скотина! Крыса помойная!

Перейдя от слов к делу, она принялась колотить Льва своей сумочкой.

– Мадам фон Лахт, – воскликнул Лев, – да перестаньте вы, наконец! Что с вами?

– Убирайся отсюда, негодяй! Паразит! Самозванец! Я все знаю!

– Мадам, – постарался перекричать ее Лев, – мне надо срочно поговорить с Анастасией. Я целый день ее ищу.

Ольга замерла с занесенной сумкой – значит, Анастасия не у него? Куда же она подевалась? Она решила воспользоваться случаем и разлучить Льва с дочерью.

– Анастасия не желает тебя больше видеть, – сказала она. – Она любит другого. Богатого! Влиятельного! А не какого‐то жалкого портье! Убирайся отсюда, ты меня слышишь?

Лев ушел, не проронив больше ни слова.

В тот вечер, потрясенный событиями последних суток, после многочасового кружения по городу Лев вернулся наконец в “Палас Вербье”.

Было уже за полночь, когда он вышел из такси у ворот отеля. В пустом холле он столкнулся с отцом, который, казалось, поджидал его. И вот тогда, отчаявшись, потеряв всякую надежду удержать сына, Сол показал ему поддельные письма, чтобы Лев убедился, что Анастасия любит Макера.

Сол понимал, что поступает подло. Уж Тарногол наверняка придумал бы что‐нибудь получше. Но он уже не был Тарноголом. Он был всего-навсего Солом.

И Лев, пораженный до глубины души этим, как он полагал, прощальным письмом Анастасии, забылся в объятиях Петры.

•

Пятнадцать лет спустя, в номере 623 “Паласа Вербье”, Жан-Бенедикт перебил Льва.

– Какие еще письма? – спросил он.

Анастасия повторила то, что уже объяснила Льву, когда они наконец воссоединились год назад, после похорон Абеля Эвезнера.

– Я написала два письма, – сказала она. – Одно Льву, признаваясь ему в любви, второе Макеру, объясняя, что не питаю к нему нежных чувств. Но Сол, которому я отдала оба письма, подделал их.

– Он вырезал имена и поменял их местами, – пояснил Лев. – Я получил прощальный привет и заключил, что Анастасия собирается связать свою жизнь с Макером. На следующий вечер во время большого бала я увидел, как они целуются, что подтвердило мои подозрения.

– Это Макер меня поцеловал! – запротестовала Анастасия, которая пятнадцать лет спустя все еще испытывала потребность оправдываться. – Я сама не ожидала!

– Что‐то я не помню, чтобы ты так уж оскорбилась! – поддел ее Лев.

– Милые бранятся, – вмешался Жан-Бенедикт, – хватит уже! Мне не терпится услышать продолжение и, прежде всего, зачем твоему отцу понадобилось, чтобы ты усомнился в любви Анастасии.

– Потому что он был серьезно болен и не хотел умирать в одиночестве.

••

Пятнадцать лет назад, в бальном зале

Увидев, как Анастасия целуется с Макером, Лев решил ей в отместку поцеловаться с Петрой. Анастасия, в ужасе от этой сцены, бросилась вон из зала.

Лев, на котором повисла Петра, чуть не лишился чувств в гуще веселящейся толпы. Снова увидеть Анастасию, а главное, застать ее целующейся с Макером – это уже было слишком. Одно дело узнать об этом из письма, и совсем другое – лицезреть их в объятиях друг друга.

Лев тоже вышел из зала. Ему нечего было делать среди всех этих банкиров. Он подумал, что отец оказался прав – в банке он стал другим. Ему захотелось снова превратиться в служащего гостиницы. Поселиться здесь. Не вылезать из своей скорлупы. Никогда больше не покидать “Палас”. Пришлось признать, что единственным человеком, который всегда желал ему добра, был отец.

В дверях он столкнулся с месье Розом. Он, судя по всему, уже был в курсе того, что произошло между ними.

– Лев, – сказал он, – мне надо с тобой поговорить. О твоем отце.

– Я знаю, он хотел как лучше и пытался мне помочь, приняв образ Тарногола.

– Я не о том. Лев, у твоего отца рак.

Лев побледнел – на сей раз отец не соврал.

– Значит, это не очередная его выдумка, – прошептал он.

– Он умирает, – сказал месье Роз.

– Почему он это скрывал?

– Не хотел тебя расстраивать, надеялся, что все обойдется. К сожалению, уже ничего нельзя сделать. Он умирает, и у него никого нет, кроме тебя. Ему осталось жить несколько месяцев.

Лев почувствовал острое желание найти отца и обнять его. Не тратить попусту ни секунды из того времени, что им осталось провести вместе.

В ту бальную ночь Сол должен был, по идее, находится в “Паласе”. Но в кабинете его не оказалось, и никто из сотрудников, которых Лев спрашивал, его не видел. Он решил, что отец ушел домой. Он отправился туда, долго стучал, но ему никто не открыл. Дверь оказалась незапертой, и Лев рискнул войти. В квартире было пусто. Он позвал отца, но никто не откликнулся. Куда он мог подеваться? Лев заглянул в спальню – с тем же успехом. Но вместо того, чтобы выйти оттуда, Льву почему‐то захотелось заглянуть в интимную часть жизни отца. Он открыл большой стенной шкаф напротив кровати. Каково же было его удивление, когда он обнаружил на полке целый набор силиконовых масок, насаженных на болванки. Лев узнал лица клиентов, которых обслуживал в отеле. Внизу вперемешку лежали предметы, служившие реквизитом для персонажей Сола: часы, украшения, очки, сигареты. Из этой кучи Лев выудил альбом в кожаном переплете, который отец хранил как зеницу ока, записывая в него свои идеи. Лев обнаружил на его страницах множество эскизов и заметки к каждому образу. Зарисовав придуманные лица, Сол заказывал сначала гипсовые формы, потом маски. Лев понимал, что все эти персонажи, его бывшие клиенты, существовали на самом деле – Сол Левович сочинял им биографии, изобретал языковые тики, вкусы и предпочтения, чтобы его герои оставались верны себе, когда в очередной раз переступали порог “Паласа”.

Изучая творения Сола, Лев долго вглядывался в маску Тарногола и пришел в восторг. Он взял ее и сел за туалетный столик, занимавший в комнате почетное место – тут в течение многих лет его отец преображался в других людей и так отправлялся в отель. Лев понял, что отец действительно научил его всему: он с легкостью перенимал чужие жесты, манеру держаться и умел изменять голос, придавая ему значительности. Он подумал, что весь этот год с наслаждением исполнял роль Льва Романова. В сущности, он просто применил на практике уроки отца. Он стал актером. Они и правда могли считаться актерской династией. Династией Левовичей.

Половина шкафа была отдана под костюмы персонажей. Лев тут же опознал вещи Тарногола и переоделся. В них были вшиты уплотнения из ткани и поролона, чтобы получилась грузная, сутулая фигура. Фантастическая работа.

Затем он натянул силиконовое лицо. Тонкая маска изящно облегала контуры его челюсти, повторяя изгибы губ и разрез глаз. Лев причесал густые седые волосы и пригладил брови. Результат ошеломил его – он превратился в Синиора Тарногола. Он попробовал поговорить и подвигаться, привыкая к новой телесной оболочке. Он понял, что ему не составит труда сыграть персонажа, созданного Солом под именем Тарногол, сымитировать пластику и голос, вставляя его излюбленные словечки. Так, как учил отец. Он готовил его себе на смену. А еще он понял, что отец был не только прекрасным актером, но и великолепным драматургом, душой и гением театра. Большим художником.

Лев долго смотрелся в зеркало. Из него вышел потрясающий Тарногол. Он был горд. Он гордился тем, что он Лево-вич. Жалко, отец его не видит. Он хотел доказать ему, что они одной породы. Что он ему под стать.

Раз отца нет дома, значит, он в “Паласе”. Лев вернулся в отель. Выходя из квартиры, он захватил с собой самую драгоценную реликвию – обручальное кольцо матери, которое он со вчерашнего вечера носил в кармане брюк, рассчитывая преподнести его Анастасии в “Отеле де Берг”.

В “Паласе” Лев не замедлил убедиться, насколько реалистичным получился у него Тарногол: служащие отеля, не заподозрив подмены, почтительно раскланивались с ним. Лев не без удовольствия поглядывал на них с обычным тарногольским высокомерием. Заодно он поупражнялся с голосом и акцентом, бурча “Дай пройти” в ответ на бесконечные “Как поживаете?”. Лев предвкушал реакцию отца – то‐то он изумится! Но Сола нигде не было. Побродив по холлу, Лев вышел на крыльцо покурить.

В эту минуту Макер спустился из бального зала в лобби с акциями в руках. Анастасия испарилась, и вечер был безнадежно испорчен. Он приуныл. Ему стало совсем одиноко. Он бы отдал все золото мира, чтобы вернуть ее. Ему захотелось на воздух, и он вышел на крыльцо.

Лев, увидев Макера, кинул на него разъяренный взгляд, но тут же сообразил, что тот, конечно же, не узнал его.

– Добрый вечер, месье, – вежливо поздоровался Макер, поравнявшись с ним.

Лев отметил, что вид у него невеселый. Тогда он обратился к нему, подражая интонациям и акценту Тарногола:

– Вы чем‐то огорчены, мой юный друг?

Макер обернулся, обрадовавшись, что хоть кто‐то понял, как ему плохо.

– Любовные напасти, – ответил он.

– Бывает.

Макер уставился на своего собеседника.

– Мы знакомы? – спросил он.

– Нет, не думаю…

– Ну как же, вы приходили в Эвезнер-банк несколько недель назад.

– Вы бываете в этом банке? – полюбопытствовал Тарногол.

Они тепло пожали друг другу руки.

– Меня зовут Синиор Тарногол. Очень рад с вами познакомиться. Как досадно, что такой красивый молодой человек пребывает в расстроенных чувствах. Могу я что‐нибудь для вас сделать?

Макер вздохнул:

– Ну если вы можете заставить женщину, которую я люблю, ответить мне взаимностью, то да. Ее зовут Анастасия, и я бы отдал все, чтобы мы были вместе.

Тут до Льва дошло, что Макеру даже невдомек, что он является счастливым избранником. Он ведь так и не получил ее любовного письма. Анастасия хочет прожить с ним всю жизнь, а он об этом и не подозревает. А поскольку она сбежала из бального зала после их поцелуя, он, видимо, считает, что его отвергли.

Он понял, что ему представляется прекрасный случай разыграть Макера. И, не особенно задумываясь о последствиях, Лев в облике Тарногола участливо сказал:

– Я могу помочь вам завоевать эту Анастасию.

– Как? – простонал Макер, явно готовый на все.

– Но это вам дорого будет стоить, – предупредил Тарногол. – Не знаю, хватит ли у вас средств.

Макер невозмутимо помахал перед ним конвертом, который держал в руке.

– Знаете, что это? Это акции Эвезнер-банка! Понимаете, о каких суммах идет речь, даже если брать только ежегодные дивиденды? Так что не волнуйтесь, у меня хватит средств, чтобы оплатить ваши услуги. Сколько вы хотите?

– Вы согласны заключить сделку с дьяволом? – спросил Тарногол.

Слово “дьявол” напугало Макера, но он не подал виду.

– Я согласен на все! – твердо заявил он.

И Тарногол с ходу предложил:

– Ваши акции в обмен на Анастасию.

Наступило молчание. Макера, кажется, одолевали сомнения, но он тут же встрепенулся и уверенно сказал:

– По рукам. Если вам удастся влюбить в меня Анастасию, вы получите мои акции. Мне плевать на деньги! Мне нужна только ее любовь.

•

Пятнадцать лет спустя Лев испытал облегчение, получив возможность раскрыть секрет, который хранил все эти годы.

– Мне нечего было терять, – объяснил он Жан-Бенедикту. – Сначала я думал, что просто сыграю с ним злую шутку, но потом понял, что неожиданно провернул грандиозную комбинацию. Только представьте, я мог заполучить пост вице-президента банка, оставив с носом Макера, который, как я полагал, отбил у меня Анастасию. “Если все пойдет по плану, – рассуждал я, – я стану в довольно юном возрасте сказочно богат”. В тот вечер я был убежден, что обдурил Макера. На самом деле я обдурил самого себя.

•

Пятнадцать лет назад

Макер в сопровождении Тарногола зашел в свой номер.

– Прошу вас, – сказал он, указывая ему на кресло, и сел за маленький столик. Он открыл ящик, достал бумагу и ручку и составил договор по всем правилам искусства. В нем было всего несколько строк, удостоверявших передачу его доли Синиору Тарноголу.

– Этот договор имеет силу? – забеспокоился Тарногол. – Я опасаюсь подвоха.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Макер. – Я изучал право в университете и знаю, что делаю. Это абсолютно законное соглашение.

Он положил документ в сейф вместе с акциями.

– Если благодаря вам я и впрямь заслужу любовь Анастасии, вы заберете подписанный контракт и акции.

– Где гарантии, что вы выполните свои обязательства? – спросил Тарногол.

– Я человек слова. Можете мне доверять.

Такую удачу нельзя было упускать. Если все получится, это будет сделка века! Лев сунул руку в карман и, дотронувшись кончиками пальцев до кольца, сказал:

– Встретимся через пятнадцать минут перед лифтами четвертого этажа.

Через четверть часа Макер стоял на четвертом этаже, неподалеку от номера Анастасии.

Внезапно открылась служебная дверь, и перед ним возник Тарногол.

– Вы сущий дьявол! – вздрогнул Макер.

– Следуйте за мной, – приказал тот, уводя Макера в коридор, известный только сотрудникам отеля.

Вдали от посторонних глаз Тарногол достал из кармана кольцо и вложил его в ладонь Макеру. Лев не сразу решился с ним расстаться, но сказал себе, что, если его хитрость не сработает, он найдет способ вернуть кольцо. А если сработает, у него будет на что покупать самые крупные бриллианты хоть каждый день.

– Подарите это кольцо Анастасии, – велел он Макеру. – Сделайте ей предложение. Она его примет.

Макер кинулся в номер Анастасии. Он на мгновение застыл перед ее дверью, не решаясь постучать.

Анастасия, одна, без сил рухнув в постель, отчаянно рыдала. Ее предал Лев, предпочтя ей Петру, ее отвергла мать, которая видеть ее не хочет, – все ее бросили. Когда закончится Большой уикенд, ей даже негде будет жить. Непонятно вообще, что ее ждет. Она уже подумывала, не выброситься ли из окна, чтобы разом со всем покончить.

В дверь постучали. Она с трудом встала и пошла открывать. Опустившись на колено, Макер протягивал ей кольцо с сапфиром.

– Анастасия фон Лахт, согласны ли вы выйти за меня? – спросил он.

Она почти не колебалась. И ответ ее был продиктован не велением сердца, а страхом остаться в одиночестве и, главное, потребностью в доброте, непреодолимым желанием быть любимой. Она достаточно настрадалась за эти годы, пока мать таскала ее с места на место в поисках выгодной партии, и, потерпев неудачу сначала с Клаусом, а теперь со Львом, она хотела, чтобы ее холили и лелеяли.

– Да! – воскликнула она, поднимая Макера и приникая к нему. – Да!

В нескольких шагах оттуда, прячась за выступом коридора, на них смотрел Тарногол. Под его маской плакал Лев.

•

Спустя пятнадцать лет в номере 623 “Паласа Вербье” Анастасия наконец все поняла.

– Кольцо, которое мне подарил Макер, – сказала она Льву, – ты предназначал для меня?

– Да. Оно принадлежало моей матери.

Она в отчаянии прикрыла рот руками.

– Я только что вернула его Макеру…

– Не страшно.

Анастасия расплакалась. Жан-Бенедикт был ошеломлен тем, что услышал.

– Макер сдержал обещание, – продолжал Лев. – В тот же вечер он отдал мне договор и акции. Через месяц Тарногол уже делал первые шаги в качестве члена совета банка, а Льва Левовича ничего не подозревавший Абель Эвезнер произвел в банкиры. Надо сказать, что Тарногол часто, скажем так, отлучался, а я пропадал на встречах с клиентами, будь то в Женеве, в переговорных банка или за границей. Мне было несложно лавировать между нашими графиками. Мы практически не пересекались. Выплаченные дивиденды пошли на завершение образа Тарногола – подмазав сотрудника Ведомства по вопросам населения, я получил для Тарногола на основании фальшивого паспорта одной из бывших советских республик, который в свое время сделал отец, настоящий вид на жительство, и он поселился в Женеве, в доме 10 по улице Сен-Леже. Пока что я взял особняк в аренду, но позже наверняка купил бы его. Это была чистая обманка, я обставил только переднюю, парадную лестницу и гостиные второго этажа, выходившие на улицу. Остальные комнаты пустовали, там никто никогда не жил.

Жан-Бенедикт встал и прошелся по комнате:

– Это сногсшибательно, Лев! Ты гений! Настоящий гений! Невероятно, как ты нас провел! Еще на той неделе ты напугал бедного Макера, собираясь избрать президентом Льва Левовича. Блестящий ход! Избрав тебя президентом, Тарногол преспокойно ушел бы из совета, и никто ничего не узнал бы. А ты стал бы первым не-Эвезнером, возглавившим Эвезнер-банк.

– А вот и нет, – возразил Лев. – Я пытался загнать Макера в угол, чтобы он согласился на обратный обмен – президентство на Анастасию. Я наконец вновь обрел ее после пятнадцати лет безвременья. Я хотел, чтобы Макер от нас отстал. Если бы она просто бросила его, он устроил бы ей скандал, угрожал бы самоубийством и все бы нам испортил.

Жан-Бенедикт внимательно посмотрел на Льва:

– Макер чуть не убил тебя.

– Я знаю.

Жан-Бенедикт рассмеялся:

– Безумная история. Но главное, у меня теперь есть акции Тарногола, которые Макер любезно мне уступил. Что до тебя – Лев или Тарногол, как я должен к тебе обращаться? – ты подал мне заявление об уходе. Я счастлив, что ты собираешься избавить нас от своего присутствия. Макер тоже уйдет из банка, назначив меня президентом, и передаст мне акции Абеля. После смерти отца мне достанется весь акционерский капитал! Я стану самым влиятельным банкиром Швейцарии! Значит, вот как мы поступим: завтра ты в последний раз сыграешь Тарногола. Мы созовем пресс-конференцию с участием Тарногола, Макера, моего отца и вашего покорного слуги. Мы сообщим, что Макер избран президентом, но он немедленно уйдет в отставку и передаст мне свои акции, а ты вслед за ним объявишь, что тоже увольняешься. Если журналисты будут задавать вопросы, ты что‐нибудь придумаешь. Потом я тебя отпущу на все четыре стороны и надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Я оставлю тебя в покое, живи в свое удовольствие с Анастасией, ведь ты же этого добиваешься.

– Я согласен, – сказал Лев. – Больше я ни о чем и не прошу.

Жан-Бенедикт вернулся к себе.

– И что теперь? – шепнула Анастасия Льву, когда они остались одни.

– Теперь мы должны уехать и никогда сюда не возвращаться. Не волнуйся, у меня все готово.

В три часа утра, незадолго до прибытия первых служащих “Паласа”, две тени вышли из номера 624, который занимал Лев.

Они беззвучно скользнули на лестницу, и их шаги утонули в густом ворсе ковров. Они спустились на первый этаж и прошли по служебному коридору к запасному выходу. Лев толкнул дверь: на улице шел сильный снег, и в здание ворвался поток ледяного воздуха. На заснеженной подъездной дорожке их дожидался закоченевший Альфред. За его спиной стоял с включенным двигателем большой черный автомобиль. Лев, придерживая дверь, хотел пропустить Анастасию вперед, но она сказала вдруг:

– Жди меня здесь, я должна подняться на минутку.

– Что?

– Мне необходимо кое‐что сделать. Это важно!

– Анастасия, нет… Надо ехать, пока нас не засекли.

– Лев, умоляю! Это важно!

Он вздохнул:

– Тогда поторопись!

Она бросилась внутрь. Лев отпустил дверь, оставшись снаружи с Альфредом. Тут никто не мог их заметить.

Ждали они долго. Их волосы засыпало снегом, и они дрожали от холода, втянув головы в воротники пальто.

Наконец появилась Анастасия. Лев придержал дверь, чтобы не захлопнулась.

– Куда ты подевалась? – раздраженно спросил он.

Быстро взглянув на него, она ответила:

– Я не могла поступить иначе.

– Поехали! – рискнул подать голос Альфред, распахнув заднюю дверцу машины. – Нам пора.

Анастасия села в машину, но, обернувшись, поняла, что Лев так и не двинулся с места, стоя у открытой двери запасного выхода.

– Альфред, – сказал он, – вы знаете, что надо делать.

Водитель кивнул.

– Ты что, не поедешь со мной? – с тревогой спросила Анастасия.

– Я немного задержусь.

– Нет, – взмолилась она, – не вздумай даже, у тебя будут ужасные неприятности!

– Я не могу допустить, чтобы банк оказался во власти Жан-Бенедикта Хансена! Это мой долг по отношению к Абелю Эвезнеру.

Не обращая внимания на ее мольбы, он вернулся в “Палас”, захлопнув за собой дверь. Машина тронулась, увозя Анастасию, и вскоре в ночной тиши пропал “Палас”, а следом и Вербье. Они спустились с гор в Сьон и въехали прямо на взлетную полосу местного аэропорта. Их ждал частный самолет, готовый к взлету.

Еще через несколько мгновений самолет с Анастасией на борту взял курс на Корфу.

Глава 60Санкт-Петербург

Сагамор приехал из Женевы в Вербье. Для начала он припарковался у отделения муниципальной полиции.

– Вы гоняетесь за призраком, – заявил ему начальник, пухлый мужичок с копной седых волос, напоминавших, что ему недолго осталось до пенсии.

– Почему? – спросил Сагамор.

– Сол Левович умер много лет назад.

– Я понимаю. Мне любопытно, каким он был. Вы сказали мне по телефону, что знали его.

– В нашей деревне, лейтенант, все друг друга знают. Сол Левович был милым и симпатичным человеком и пользовался всеобщим уважением. Но он давно умер. Зачем он вам понадобился?

– Я пытаюсь выяснить, имеет ли он какое‐то отношение к убийству Жан-Бенедикта Хансена.

Начальник муниципальной полиции озадаченно взглянул на Сагамора.

– К убийству в “Паласе Вербье”? – спросил он.

– Да. В ходе следствия всплыло кольцо, принадлежавшее, судя по всему, Солу Левовичу.

– Солу Левовичу? Но он умер лет десять назад, не меньше.

– Четырнадцать, – поправил его Сагамор.

– Вам же известно, что его сын, какая‐то шишка в Эвезнер-банке, находился в отеле в ночь убийства?

– Известно, – кивнул Сагамор. – Именно по этой причине я и приехал.

Сагамор был уверен, что кольцо, найденное в кабинете Левовича, как‐то связано с этим делом.

Кристина так не считала. Накануне они долго спорили.

– В ящике письменного стола Льва Левовича нашли кольцо, принадлежавшее его отцу, это никакая не улика против него, – возражала она.

– Оно было завернуто в носовой платок Тарногола. Тарногол, как утверждает Макер Эвезнер, носил это кольцо на цепочке в виде кулона.

– А что, если Макер лжет? – спросила Кристина.

Сагамор заметил, что тем более им следует докопаться до истины. Либо Макер говорит правду, и тогда Левович замешан в преступлении, либо он врет, и тогда подозрение падает на него самого.

Понимая, что шеф местной полиции вряд ли может быть ему полезен, Сагамор сказал, что пойдет в “Палас” допросить директора.

– Я с вами, – воскликнул шеф, обрадовавшись возможности поучаствовать хотя бы косвенно в расследовании убийства и отвлечься немного от борьбы с нарушителями правил парковки.

Месье Роз распорядился принести в его кабинет кофе для полицейских.

– Сол Левович? – переспросил он. – Я хорошо его знал. Очень ценный сотрудник. Я познакомился с ним в Базеле, когда он работал в баре отеля “Труа Руа”. Я предложил ему перейти вместе с сыном на службу в “Палас”, и они поселились в Вербье. Лев, до того как перешел в банк, тоже служил у меня. Весьма способный юноша.

– Какую должность занимал Сол Левович? – спросил Сагамор.

– Он проверял качество сервиса, – пояснил Роз. – Сол, если угодно, был моими глазами. В этом ему не было равных. Ничто от него не ускользало.

– Если я не ошибаюсь, он когда‐то был актером?

– Не ошибаетесь. Сол долго пытался сделать карьеру на этом поприще, но безуспешно. Поэтому он отказался от творческих планов ради, скажем так, более стабильного заработка.

– Я связался с бывшим коллегой Сола Левовича, они общались в “Труа Руа”. Левович, по его словам, признался, что его наняли в “Палас Вербье”, чтобы он, применив на практике свои актерские таланты, придумывал разных персонажей и, изображая подставных клиентов, докладывал дирекции о проступках и небрежности персонала.

Месье Роз подавил смешок:

– Ну у вас и фантазии, лейтенант! Я владелец отеля, а не цирка.

Сагамор решил не упорствовать.

– А что за человек был Сол Левович?

Месье Роз нахмурился, явно не улавливая смысл этого допроса.

– Он был дружелюбным, трудолюбивым и честным. Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, лейтенант.

Сагамор показал Розу кольцо:

– Вы узнаете его?

– Нет. А должен?

– Это кольцо принадлежало Солу Левовичу.

– Где вы его нашли?

– Не важно.

Ответ его прозвучал довольно резко, и Роз понял, что тут что‐то не так. Однако он не стал ничего выяснять.

– Я могу чем‐нибудь еще быть вам полезен?

– Пока ничем. Вот моя визитная карточка, если что‐нибудь вспомните, позвоните мне.

– Что вспомню? – спросил тот, слегка растерявшись.

– Что‐нибудь о Соле Левовиче.

Сагамор и начальник местной полиции вышли из “Паласа”. Из окна своего кабинета Эдмон Роз смотрел, как они садятся в машину. Итак, то знаменитое кольцо снова всплыло на поверхность, подумал он. Из-за этого кольца Лев и Сол разругались в пух и прах и только испортили себе то недолгое время, что им еще оставалось провести вместе.

•

Пятнадцать лет назад

В конце января месье Роз и Сол Левович сидели в отдельном зальчике ресторана “Альпина”. Вдруг дверь открылась, и вошел Тарногол. Он захлопнул ее за собой для конспирации, расстегнул рубашку, подцепил краешки силиконового лица и, скатав его, превратился в Льва.

Роз и Сол рассмеялись. Лев сел к ним за столик, и Роз налил ему шампанского.

– Что празднуем? – спросил он. – Ты сказал, у тебя прекрасные новости.

– Победу! – объявил Лев. – В среду Синиор Тарногол впервые заседал в совете банка.

Они похлопали ему. Сол буквально лопался от гордости.

– Ученик превзошел учителя! – воскликнул он.

– Никто ни о чем не догадался? – спросил Роз.

– Никто. Видели бы вы, как бесился Абель Эвезнер. Он заявил, что нанял адвокатов и будет оспаривать передачу акций.

– Будь осторожен, как бы чего не вышло! – предостерег его Сол.

– Не волнуйтесь! – успокоил их Лев. – Я просто хотел проверить, как далеко смогу зайти. Мне удалось поучаствовать в заседании совета, но шутка затянулась. Я все обдумал, я верну акции Макеру. Или перепродам задорого. Потом Тарногол исчезнет навсегда.

Его собеседники кивнули, обрадовавшись, что Лев решил положить конец этому розыгрышу, пока его не разоблачили.

– Но все‐таки я поражаюсь, – сказал Сол, восхищенно глядя на сына, – что тебе удалось выцыганить у Макера акции! Уму непостижимо. Это ли не доказательство, что ты великий актер! Как, черт возьми, у тебя это получилось? Расскажи.

– Я обменял их на кольцо, – признался Лев.

– Какое кольцо? – спросил Сол, внезапно нахмурившись.

– Мамино.

Сол побледнел:

– На кольцо твоей матери? Ты отдал мамино кольцо Макеру Эвезнеру?

– Ты всегда говорил мне, что это не настоящий сапфир и оно гроша ломаного не стоит.

– Оно дорого как воспоминание, банкир несчастный! – взорвался Сол. – В кого ты превратился! Ему цены нет, а ты просто материалист, помешанный на деньгах!

– Нет, ну папа! Ты же сам этого хотел?

Воцарилась мертвая тишина. Сол трясся от ярости. В припадке гнева он так ударил кулаками по столу, что опрокинул бокал.

– Чего я хотел, черт побери? Чтобы ты продал единственную реликвию, оставшуюся тебе от матери?

– Нет, чтобы я стал актером! Я взял на себя твою роль и даже раскрутил ее. Разве я не достиг высочайшего мастерства в этом амплуа? Воплотил идею в жизнь, так сказать!

– Ты сделал это ради денег! – негодовал Сол. – Чтобы захватить власть в банке!

– Да нет же! Чтобы доказать тебе, что мы династия, что я тоже актер.

– Замолчи! – крикнул Сол. – Слышать ничего не хочу. Сын, которого я воспитал, никогда бы так не поступил! Уходи, Лев. Ступай в свой банк! Считай денежки! Живи презренной жизнью банкира!

•

Пока лейтенант ездил в Вербье, Кристина, взяв в банке отгул, отправилась в “Отель де Берг”.

С тех пор как в деле возникло кольцо, Сагамор, судя по всему, склонялся к мысли, что преступник – Левович.

Подойдя к администратору, она одарила его самой своей обольстительной улыбкой, предпочитая не показывать полицейское удостоверение, чтобы не засветиться.

– Здравствуйте, месье, я секретарь Льва Левовича, он долгое время занимал люкс в вашем отеле.

Администратор кивнул, давая понять, что знает, о ком речь.

– Чем я могу вам помочь, мадам?

– Меня интересует номер, который месье Левович недавно освободил. Похоже, он забрал не все свои вещи.

– Чего не хватает?

– Папок. С разными бумагами. Скорее всего, они валяются в каком‐нибудь ящике. Вы не возражаете, если я зайду проверю? Месье Левович был бы очень вам признателен.

– Это невозможно. Его номер сейчас занят. Но я спрошу у коллег. Если горничные что‐то и нашли, то наверняка отложили для него. Даже странно, что мы сразу все не отослали лично месье Левовичу.

Администратор позвонил, чтобы задать вопрос старшей горничной. Кристина чертыхнулась про себя. После краткого разговора он объявил:

– В номере месье Левовича после его отъезда ничего найдено не было. Все его вещи забрали перевозчики.

О, перевозчики, подумала Кристина. Это зацепка.

– Большое спасибо, – сказала она. – Я немедленно с ними свяжусь. У вас, случайно, не сохранилось название компании? У меня вся информация в офисе, но мне не хочется туда возвращаться и терять драгоценное время.

– Спросите консьержа. Он этим занимался.

Кристина ждала в баре отеля, пока консьерж искал в компьютере свою переписку с фирмой перевозчиков. Вскоре он подошел и положил перед ней лист бумаги:

– Я вам все записал.

Кристина поблагодарила его и тут же взяла мобильник, чтобы позвонить им.

Помощница управляющего сообщила ей все имеющиеся у нее сведения. Кристина набрала тогда номер Сагамора:

– Филипп, ты где?

– Возвращаюсь из Вербье. Скоро сверну в Мартиньи.

– Так вот, держись крепче за руль! У меня хорошие новости.

Два часа спустя машина Сагамора остановилась у большого складского помещения в промышленной зоне Каружа. Сюда по указанию клиента свезли все его личные вещи из “Отеля де Берг”.

Взглянув на полицейские жетоны Сагамора и Кристины, начальник склада отвел их в бокс, арендованный Левовичем.

В тусклом свете лампочки, свисавшей с потолка, громоздились оставленные им вещи.

– Это же мебель, – сразу заметила Кристина. – А в транспортной фирме уверяют, что перевезли из отеля только ящики.

Сагамор посветил фонариком – тут были свалены без разбору столы, лампы, ковры, а главное, синие бархатные диваны.

– Эти предметы соответствуют описанию гостиной в особняке Тарногола, составленному со слов Макера Эвезнера, – сказал Сагамор.

В углу он разглядел старые афиши в рамах с анонсами спектаклей Сола Левовича. Рядом с ними, на столике эпохи Людовика XVI, лежал большой альбом в кожаном переплете. Пролистав пожелтевшие от времени страницы, он обнаружил множество эскизов разных персонажей, которым были предпосланы подробные аннотации. Вскоре он наткнулся на образ Синиора Тарногола.

– Кажется, я кое‐что нашел, – сказал он Кристине.

– Я тоже, – отозвалась она. – Посвети здесь, пожалуйста!

Сагамор подошел к Кристине и направил луч фонаря на картину, водруженную на два стула. Они сразу догадались, что это.

– Знаменитый вид Санкт-Петербурга, о котором рассказывал Макер! – ахнула Кристина.

Они поняли, что шли по ложному пути. И что на самом деле в роли Тарногола долгие годы выступал Лев Левович.

Глава 61<emphasis>В Женеве (4/5)</emphasis>

Сагамор прервал свой рассказ и выпил воды.

– Значит, Лев Левович все это время изображал Тарногола? – спросила Скарлетт.

– Да. Интуиция не обманула Кристину. Он умело замел следы. В итоге я выяснил, что к чему. Но тогда, в течение нескольких недель, его невозможно было найти. Обнаружив этот склад, я попытался до него добраться, но ничего не вышло. Левович не давался нам в руки, скользкий как угорь. Он словно сквозь землю провалился. В афинском офисе, который проверила местная полиция, он больше не появлялся. Его тамошняя городская квартира была давно продана. Отследить его передвижения не удалось, в списках авиакомпаний он не значился, поскольку путешествовал, скорее всего, под вымышленным именем. В Женеве мы установили слежку за банком, да и Кристина была начеку. Все напрасно. В итоге я понял, что последним Левовича видел Макер Эвезнер.

Глава 62Осложнени(е/я)

В Женеве Сагамор допрашивал Макера y него в кабинете в Эвезнер-банке.

– Как я уже говорил вам, Лев уволился месяц назад.

– Как образом он объявил вам об этом? – спросил полицейский.

– Сказал, что решил уйти, – ответил Макер, не поняв вопроса. – Он продолжал у нас работать еще какое‐то время, чтобы пойти мне навстречу, но с него достаточно.

– Я хотел спросить, о своем уходе Левович объявил вам лично?

– Да.

– Он приезжал в Женеву? – удивился Сагамор.

– Ну разумеется. Почему вы спрашиваете?

– Когда это было?

– Я же сказал, приблизительно месяц назад. Я не помню точной даты.

– Он пришел прямо в банк?

– Нет, мы встретились в городе.

– Где именно?

– В ресторане, в парке О-Вив, после обеда. Выпили кофе на террасе.

Макер почувствовал, как у него забилось сердце, но он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Не мог же он признаться полицейскому, что на самом деле произошло в тот день и каким образом Левович заставил его молчать.

•

Месяц назад

Макер вышел от доктора Казана после очередного сеанса.

У подъезда его окликнул мужчина в костюме.

– Здравствуйте, месье Эвезнер. – Макер внимательно на него посмотрел. Ему потребовалось несколько минут, чтобы узнать его.

– Вы водитель Левовича…

– Да, – кивнул Альфред. – Месье Левович хотел бы с вами поговорить.

Альфред указал на стоящий за его спиной автомобиль и открыл перед Макером заднюю дверцу. Внутри никого не было.

– А где Левович? – спросил Макер.

– Он ждет вас в другом месте.

Макер разозлился:

– Что за бандитские приемчики? Да пошел он куда подальше, ваш Левович! Пусть позвонит моему секретарю и договорится о встрече! Я президент Эвезнер-банка как‐никак!

Альфред невозмутимо протянул Макеру карточку с тисненым именем Синиора Тарногола. Под ним было написано:

“Момент истины”.

– Что это значит? – пробормотал Макер.

– Садитесь, месье Эвезнер, – любезно предложил Альфред.

Макер неохотно подчинился.

Миновав центр города, они поехали по набережной Гюстава Адора в сторону парка О-Вив. Въехав в ворота парка, Альфред притормозил у ресторана. Дневная смена закончилась, стоянка пустовала. Вокруг не было ни души, только чуть поодаль на скамейке виднелся знакомый силуэт. Это был Си-ниор Тарногол.

Ошеломленный Макер вышел из машины и приблизился к нему. Тарногол снял силиконовое лицо, и перед ним предстал Лев.

– Так это ты! – поразился Макер. – Тарногол – это ты?

Лев кивнул.

– А полиция убеждена, что это был Жан-Бенедикт… Я… я не знаю, как тебе это удалось, но…

– Ну и отлично, – прервал его Лев. – Зато все довольны. Ты стал президентом, как и мечтал, а я наконец смог положить конец этой афере.

– Ты убил Жан-Бена?

– Я собирался задать тебе тот же вопрос.

Они долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Наконец Лев сказал:

– Я увольняюсь из банка. Собственно, я пришел с тобой попрощаться.

– Попрощаться? – взревел Макер. – Ты шутишь, я надеюсь? Тебе это так с рук не сойдет! Я знаю, что ты живешь с Анастасией!

Лев, казалось, смутился:

– Откуда ты знаешь?

– Не важно, – победно воскликнул Макер, – в моей колоде тоже найдется пара козырей!

– Послушай, я просто хотел тебе сообщить, что ухожу из банка. Я все уладил. Своих клиентов я передал сотрудникам афинского офиса. Я уезжаю насовсем. И не ищи меня.

Макер усмехнулся:

– Ты думаешь, я вот так, за здорово живешь, позволю тебе смыться? Тем более с моей женой?

– Мы заключили договор, Макер. Анастасия в обмен на президентство. Ты стал президентом.

– Я заключил договор с Тарноголом, – напомнил Макер.

– Тарногол – это я.

– Нет, ты всего-навсего Лев Левович!

Лев пожал плечами, как будто все это не слишком его занимало. Он встал, чтобы пойти к машине, но Макер удержал его:

– Мне известно, что вы живете на Корфу. На вилле у берега моря.

– Ну так заезжай в гости, раз уж ты знаешь адрес, – ответил Лев, не растерявшись.

– Вас навестит полиция, – пригрозил Макер. – И арестует тебя.

– Ты будешь молчать. Ради Анастасии.

– Ради Анастасии?

– В ночь убийства я помог ей сбежать из “Паласа”. Когда мы вышли на улицу, она вдруг решила вернуться в отель. Сказала, что “должна туда подняться”, как будто собиралась на шестой этаж. Я ждал ее у машины, но она долго не появлялась.

– По-твоему, Анастасия…

– Я ничего не знаю. Но давай не будем вмешивать полицию.

Макер, пораженный его рассказом, признался в свою очередь:

– Утром после убийства Жан-Бена я обнаружил у себя в номере записку, просунутую под дверь, на ней было всего несколько строк, написанных ее рукой, что‐то вроде:

Макер,

Я уезжаю навсегда.

Я не вернусь. Не пытайся меня искать.

Прости меня.

Всю жизнь я буду мучиться из‐за того, что совершила.

Анастасия

•

В разговоре с Сагамором Макер ограничился описанием их встречи со Львом в ресторане парка О-Вив, где тот вручил ему заявление об уходе.

– У Льва что, проблемы? – спросил Макер.

– У меня ордер на арест Льва Левовича, – без улыбки сообщил Сагамор. – Если вы будете с ним говорить или встречаться, вы обязаны сразу же поставить меня в известность.

В то же время в оживленном центре Старого города Корфу, где царило вечное веселье, Анастасия сидела на террасе своей любимой кофейни. Она приходила сюда раз в неделю, ближе к полудню. Она заказывала на обед салат из помидоров, огурцов и феты, а затем греческий кофе.

Она наблюдала за прохожими, снующими по маленькой площади, утопающей в цветах. Она могла сидеть так до вечера, провожая взглядом скользящие мимо силуэты местных жителей, которые постоянно куда‐то торопились, и неизменных туристов, совершающих очередной марш-бросок. Чаще всего она засматривалась на влюбленные парочки. За ними она следила с особым вниманием. Парочки гуляли, целовались, ссорились. Жили полной жизнью, одним словом.

Последние несколько недель ее не покидало неприятное ощущение, что они со Львом словно в формалине законсервировались. Она не помнила, когда точно возникло это чувство, но ловила себя на том, что воображает, как они уезжают с Корфу. Хотя Анастасия любила этот дом, любила этот остров, ей здесь очень нравилось, и она бы с удовольствием приезжала сюда в отпуск. Она, несомненно, была счастлива, но прошло уже почти полгода, теперь она и мысли не допускала, что можно остаться тут на всю жизнь. Чем они будут заниматься? Впервые она испытывала что‐то похожее на скуку.

Эти полгода они старались потрясающе выглядеть с утра до вечера, вели завидную жизнь, вне времени и пространства, эти полгода Лев и целая армия прислуги, исполнявшая их малейшее желание, играли слаженно, словно оркестр, без единой фальшивой ноты. Полгода сплошного блаженства. Но и блаженство, подумала Анастасия, рано или поздно приедается.

Полгода им на завтрак подавали икру. Иногда она представляла, с легким оттенком ностальгии, как Макер, вперившись в газету, время от времени зачитывает ей вслух отрывки из статей, сопровождая их неизменным “Нет, ну сама посуди, солнышко”, и жует тост с вареньем, как всегда перепачкав пальцы. Полгода беззвучного балета вышколенных слуг. Иногда она скучала по Арме и ее веселой дерзости. Интересно, как они там. Интересно, что там вообще происходит, в Колоньи.

Она любила готовить, но тут к ним приходили повариха и кондитерша, не подпускавшие ее к плите. В Колоньи она немного занималась хозяйством, часто помогала Арме. На Корфу Лев этому воспротивился. “Ну зачем тебе возиться, – говорил он, – у нас столько помощников”.

Иногда она мечтала о каком‐нибудь общем деле. Например, они могли бы открыть вдвоем таверну, она бы взяла на себя кухню, а он бы обслуживал клиентов. “У Льва & Анастасии”. Из них получился бы чудный тандем. Она поделилась с ним своей идеей, но Лев не воспринял ее всерьез. Он был слишком одержим сотворением для нее того, что считал раем. Но в раю с течением времени становилось нестерпимо скучно. Да ведь и Ева схавала это яблоко, чтобы наконец смыться оттуда под благовидным предлогом!

Так что раз в неделю, когда Лев отправлялся на службу в Афины, она садилась на велосипед и ехала в город. Альфред всякий раз вызывался подвезти ее, но она ничего не хотела слышать. В одиночестве она чувствовала себя свободной. Пройдясь по старым улочкам, она садилась в своей кофейне и любовалась юными парами, гадая, на чьем месте она хотела бы оказаться.

В тот день, сидя за столиком на террасе, Анастасия вынула из сумки бумагу и ручку и дописала письмо, начатое еще утром. Это желание возникло у нее спонтанно, и она решила не противиться ему. Закончив свое послание, она несколько раз перечитала его, сложила листок, сунула в конверт и пошла на почту.

– Куда письмо? – спросил ее почтовый служащий.

– В Женеву, Швейцария, – ответила она.

Глава 63Переписка

Прошла неделя. В тот день Макер вернулся из банка довольно рано, но в плохом настроении – вечером ему еще предстоял светский коктейль, а никакого желания туда идти у него не было.

Войдя в дом, он наткнулся на Арму, полировавшую лестничные перила.

– Здравствуйте, мисье! – Она взглянула на него с обожанием.

Макер окинул ее долгим взглядом:

– Скажите, Арма, вы свободны сегодня вечером?

– Да, мисье! Хотите, чтобы я осталась подольше?

– Нет, я хочу, чтобы вы пошли со мной на коктейль.

– На коктел? – смущенно переспросила Арма. – Куда?

– В Музей искусства и истории. На вечеринку для крупных меценатов, к которым относится и наш банк. Столы накроют во внутреннем дворе, будет очень красиво.

– Ух ты, – разволновалась Арма, – прямо шик-блеск.

– Да, есть такое дело, – согласился Макер.

– Но мне нечего надеть! Тут нужна одежда льюкс!

– Пойдите поройтесь в шкафу у Анастасии.

– Опять у медем брать?

– Да, опять у медем брать. Медем больше нет, медем никогда не вернется.

Помолчав, Арма спросила:

– Скажите, мисье, могу я переодеться в большой ванной? Там всякая косметика, а я…

– Пользуйтесь спальней и ванной комнатой сколько угодно. Мне все это ни к чему.

Арма не заставилась себя долго упрашивать. Она бросилась наверх и приступила к осмотру огромного гардероба Анастасии. Она переворошила все платья, ощупывая изысканные ткани, восхитилась туфлями из змеиной кожи. В итоге ее выбор пал на костюм, который показался ей ужасно нарядным, но без перебора. Размер подошел. Ну ведь здорово же!

– Теперь мыться, – постановила она, решив надраить себя до блеска по такому случаю.

Она заперлась в ванной и зарылась лицом в пушистые халаты, которые она так часто стирала, каждый раз поражаясь, какие они уютные. Потом понюхала по очереди ароматические соли и целый строй флаконов с маслами для тела. Она наполнила ванну и долго наслаждалась, сидя в ней под высокой шапкой пены и умащая себя всеми кремами и лосьонами, которые попадались под руку.

Когда пора уже было отправляться на коктейль, она наконец показалась Макеру, который аж присвистнул.

– Арма, – сказал он, – вы…

– Ужасны, – подсказала она.

– Бесподобны, – поправил он.

Она улыбнулась. И похорошела еще больше.

Во внутреннем дворе Музея искусства и истории они затерялись в шумной толпе гостей. Вокруг фонтана горели свечи.

– Это фантазмически! – выдохнула Арма. – Никогда такой красоты не видела.

Макер взял Арму под руку, и всем тут же захотелось узнать, кто же спутница президента Эвезнер-банка.

В тот вечер, впервые за долгое время, Макер не только не чувствовал себя одиноким, он даже развеселился, хотя обычно на таких вечеринках всегда все очень чопорно и тоскливо. Арма, начав с шампанского, вскоре совершенно расслабилась и жадно набросилась на еду, потрясенная разнообразием вкусов, оформления и сервировки. Она отважно перебивала Макера и, не обращая внимания на его собеседников, запихивала ему прямо в рот свою последнюю находку (“Ну‐ка попробуйте это, мисье!”).

Она его рассмешила. Она осветила ему ночной мрак. Настолько, что, когда коктейль закончился, ему захотелось продлить праздник, и он повел ее пешком по мощеным улицам Старого города. Они нашли открытый бар, сели у стойки и заказали выпить. Макер не помнил, чтобы он когда‐нибудь проводил так время с Анастасией. Около полуночи Арма объявила Макеру:

– Мисье…

– Хватит называть меня “мисье”. Какой я вам мисье.

Она с любопытством взглянула на него:

– Тогда кто вы?

– Я Макер.

– А! И как мне вас называть?

– Макер.

Она начала свою фразу заново:

– Макер…

– Да?

– По-моему, я перебрала.

На обратном пути она заснула в машине. Остановившись у ее дома на улице Моншуази, Макер затащил Арму в лифт, потом, отыскав ключ от квартиры в ее сумочке, донес ее до кровати и уложил. Проснувшись на следующее утро, она увидела Макера, который спал на стуле в крайне неудобной позе.

– Макер? – тихо позвала она.

Он открыл один глаз. Она нежно посмотрела на него и протянула руку, чтобы его потрогать.

– Вы просидели со мной всю ночь? – спросила она.

– Да.

– Это было румантично?

– Нет, это было совсем не “румантично”. Я боялся, что вы задохнетесь в собственной блевотине.

Они расхохотались. Макер подумал, что уже сто лет так не смеялся. Поддавшись неожиданному порыву, он склонился над Армой и поцеловал ее.

В тот же день на Корфу.

На почте служащий в окошечке сказал Анастасии, что для нее есть письмо. Макер ответил ей до востребования, как она и просила. Она вернулась в кофейню. Сев за столик, она сделала заказ и вскрыла конверт.

Анастасия,

как я счастлив, что ты мне написала!

Все эти месяцы я постоянно спрашиваю себя, куда же ты могла подеваться. И все ли у тебя хорошо.

Все эти месяцы я задавал себе тысячи вопросов.

Почему от тебя так долго не было вестей? Зачем тебе понадобилось приезжать в Вербье на Большой уикенд, проникать тайком в мой номер, оставлять мне любовное послание, чтобы потом облить меня презрением?

Надеюсь, мы когда‐нибудь еще увидимся. И обсудим все это.

Я ждал тебя, но теперь уже не жду.

Правда, один вопрос не дает мне покоя, и я хочу задать тебе его в этом письме: Анастасия, это ты убила Жан-Бена?

Надеюсь, ты мне ответишь.

Я даже не знаю, на Корфу ли ты еще. Может, теперь, когда Лев ушел из банка, ты уехала куда‐то в другое место.

С нежностью,

Макер

Она подняла глаза. Лев больше не служит в банке? Куда же он ездит каждую неделю под предлогом работы в Афинах?

В тот же момент в Женеве.

Лев понимал, что играет с огнем. Если полиция его арестует, ему конец. Он пребывал в задумчивости. Он недоумевал, как мог дойти до такого. И снова и снова вспоминал о том, что произошло в декабре, четырнадцать лет назад.

•

Декабрь, четырнадцать лет назад

Приближался Большой уикенд.

Прошел почти год с тех пор, как Лев потерял Анастасию, заполучив акции Макера.

Прошел почти год с тех пор, как Лев начал жить двойной жизнью, будучи самим собой и одновременно Синиором Тарноголом, членом совета банка.

Прошел почти год с тех пор, как они с отцом практически перестали разговаривать друг с другом. Сол слабел на глазах, работать уже не мог и получал паллиативное лечение в клинике Мартиньи.

Лев был чудовищно одинок. Он приезжал в банк первым и уходил последним. Его персонаж отнимал у него все время и силы. Но он приближался к цели: через месяц он купит на дивиденды дом у парка Байрона, тот самый дом с изумительным видом, о котором мечтала Анастасия. Он же обещал подарить ей его. И у него вот-вот это получится.

Этот дом изменит его жизнь. Он перевезет туда отца и устроит его со всеми удобствами. Он скажет ему: “Смотри, папа, я приобрел его благодаря своим актерским талантам”. А потом этот дом поможет ему вернуть Анастасию. Этот дом – их надежда.

Она собиралась выйти замуж за Макера в феврале. Лев не сомневался, что она скажет ему “нет”. Она поймет свою ошибку и разорвет помолвку. Иначе и быть не может. Он не сомневался, что они будут вместе, она и он. Они же поклялись друг другу.

Пока смерть не разлучит их.

•

Четырнадцать лет спустя у Льва по‐прежнему щемило сердце, когда он думал о том времени. Они с Анастасией наконец воссоединились, но как долго должны они еще прожить вместе, чтобы стерлись прошлые страдания? А тут еще расследование дела об убийстве Жан-Бенедикта приняло неожиданный оборот.

В тот день по звонку из “Паласа Вербье” туда спешно прибыл начальник муниципальной полиции. Садовник, приводивший в порядок клумбы, заметил в земле какой‐то предмет. Вокруг небольшого цветника столпились сотрудники отеля.

– Ничего не трогайте! – приказал, подбегая к ним, толстяк полицейский.

Садовник ткнул пальцем в свою находку, и шеф полиции присел, чтобы рассмотреть ее поближе.

– Черт возьми, не может быть! – пробормотал он.

Он схватил рацию и попросил немедленно прислать следователей из уголовной полиции.

Глава 64<emphasis>В Женеве (5/5)</emphasis>

– Нас известили коллеги из полиции Вале, – сказал Сагамор, вспоминая, как все происходило. – Я сразу же поехал в Вербье. Мне хотелось увидеть это собственными глазами.

– Что нашел садовник? – не выдержала Скарлетт.

– Маленький золотой пистолет, на рукоятке которого было выгравировано “Анастасия”.

– Анастасия – в смысле Анастасия Эвезнер?

– Конечно. Как вы понимаете, это не могло быть простым совпадением! Мы немедленно отправили оружие в лабораторию в Женеву. По степени коррозии они определили, что пистолет пролежал несколько месяцев на открытом воздухе, под воздействием снега и прочих природных факторов, и это, к сожалению, воспрепятствовало проведению полноценной баллистической экспертизы. Но пистолет был калибра девять миллиметров.

– Как и орудие убийства, – сказал я.

– Как и орудие убийства, – подтвердил Сагамор.

– И что вы сделали? – спросила Скарлетт.

– Я принялся искать Анастасию. Но ее как ветром сдуло.

– А раньше ее исчезновение не казалось вам подозрительным?

Прежде чем ответить, Сагамор порылся в бумагах, выудил из стопки отчет о краже со взломом, и протянул его нам.

– Нет, я не удивился, что она пропала, потому что в день ограбления у Эвезнеров я нашел записку, в которой Анастасия объявляла мужу, что уходит от него. Этот факт подтвердила и их домработница, некая Арма, уверявшая меня, что у ее хозяйки интрижка на стороне и что она планирует сбежать с любовником. Мне показалось, что это звучит довольно убедительно.

– Вы узнали, с кем у нее был роман? – спросил я.

– В то время нет. Честно говоря, я особенно и не допытывался, потому что не видел никакой связи с делом. Но потом я выяснил, что это был Лев Левович. Какое совпадение, не правда ли? Два человека, которых я разыскивал повсюду, жили вместе. Но поскольку тогда я об этом даже не догадывался, пришлось допросить с пристрастием подозреваемого номер один.

– Макера Эвезнера, – сказала Скарлетт.

– Именно.

Глава 65Женщина с золотым пистолетом

Сидя в комнате для допросов в Управлении уголовной полиции Женевы, Макер с тревогой смотрел на лейтенанта Сагамора. Тот положил перед ним золотой пистолет в пластиковом пакете. Макер тут же узнал его.

– Судя по выражению вашего лица, – сказал Сагамор, – это оружие вам знакомо.

Пораженный Макер кивнул в знак согласия:

– Этот пистолет принадлежит моей жене Анастасии. Где вы его нашли?

– В саду “Паласа Вербье”. В непосредственной близости от запасного выхода. Похоже, пистолет пролежал там не один месяц.

– Это орудие убийства?

– Это мы сейчас и пытаемся определить. Месье Эвезнер, почему у вашей жены было огнестрельное оружие?

– Я подарил ей этот пистолет. После того как в Колоньи произошло несколько краж со взломом. Ей было страшно, она хотела иметь возможность защищаться, особенно когда я уезжал в командировки и она оставалась дома одна.

– Он не зарегистрирован, – заметил Сагамор.

– Обычная история, если сделка заключается между частными лицами, – ответил Макер. – Законом это не запрещено. Я купил его на оружейной ярмарке в Цюрихе.

– Когда?

– Пару лет назад.

Сагамор пристально смотрел на человека, сидящего перед ним. От его молчания Макеру стало не по себе.

– Месье Эвезнер, – сказал наконец лейтенант, – у вас есть какие‐то предположения, каким образом пистолет вашей жены мог оказаться в Вербье?

– Ни малейших. Я поражен так же, как и вы.

– Да ладно, согласитесь, все просто: ваша жена владеет незадекларированным оружием. Вы берете его с собой в Вербье накануне выборов. На всякий пожарный.

– Да вы что, лейтенант, – оскорбился Макер, – что за грязные намеки!

– Тогда найдите объяснение получше!

– У меня его нет. Я не понимаю, как этот пистолет попал в Вербье.

– Ваша жена приезжала на корпоративный уикенд? – спросил Сагамор.

– Моя жена? Нет, а что?

Сагамор не ответил.

– Месье Эвезнер, где ваша жена?

Макер и бровью не повел.

– Понятия не имею, – солгал он. – Как вам известно, она меня бросила, и с декабря я не получал от нее никаких известий.

Сагамор понимал, что ничего не добьется от Макера. Собственно, он вызвал его не столько для того, чтобы выбить из него признание, сколько чтобы посмотреть, как он поведет себя в ближайшие часы. Если Макер Эвезнер причастен к убийству, это скоро станет очевидно.

Отпустив Макера, Сагамор немедленно позвонил Кристине:

– Макер вышел. Я приставил к нему нескольких человек, и еще один агент дежурит около его дома. А ты с него в банке глаз не спускай.

– Поняла. Есть новости по баллистике?

– Калибр девять миллиметров, что совпадает с калибром орудия убийства, но из‐за коррозии ствола невозможно установить, из этого ли пистолета произвели выстрелы.

– Черт! Какие версии?

– Я думаю, убийца – либо Макер Эвезнер, либо Анастасия.

– Какой мотив мог быть у Анастасии Эвезнер?

– Ну, уверенности у меня нет, но все же это ее пистолет, и она пропала сразу после убийства. Это наводит на некоторые размышления. Я вызвал к себе мать и сестру Анастасии. Надеюсь, они мне помогут.

Сагамор повесил трубку и посмотрел на белую доску на стене, куда он прикрепил фотографию Анастасии. Пистолет обнаружили возле одного из запасных выходов. Судя по плану отеля, он находится рядом с лестницей, и если убийца спустился пешком с шестого этажа, то им и воспользовался. Дверь открывается прямо на узкую дорожку, по которой можно незаметно сбежать из “Паласа”. Сагамор считал, что убийца ушел именно таким путем. Не исключено, что он случайно обронил оружие на бегу. Или сам выбросил в сугроб, чтобы поскорее избавиться от него, будучи уверен, что пистолет найдут не раньше, чем растает снег, а к тому времени он будет уже далеко.

Лейтенант снова уставился на фотографию Анастасии. Она ли убила Жан-Бенедикта Хансена?

Ольга фон Лахт заверила Сагамора, что представления не имеет, где ее дочь.

– В любом случае я сожалею, что она ушла от мужа, – сказала Ольга. – Это никуда не годится.

– Анастасия предупредила вас о своем отъезде?

– Нет, – солгала Ольга.

– Так откуда вы знаете, что она ушла от мужа? – спросил Сагамор.

– Как откуда, мне сообщил об этом ее муж, Макер.

Ольга не поняла, зачем он это спросил. Но Сагамор задал этот вопрос не просто так – он предполагал, что Макер мог избавиться от жены. Вдруг она стала нежелательным свидетелем преступления? Но лейтенант отверг эту версию после разговора с Ириной, сестрой Анастасии.

Она сказала, что Анастасия всегда была маменькиной дочкой.

– Мама вечно ее покрывала и защищала! Только о ней и думала!

– Вы, случайно, не знаете, где может находиться ваша сестра?

– Ума не приложу, наверное, нежится со своим банкиром где‐нибудь в южных краях.

– Со своим банкиром? Каким банкиром?

– Львом Левовичем. У них же был роман. Как‐то за обедом Анастасия показала его подарок – золотой браслет – и призналась, что собирается с ним уехать. Я уверена, что они сейчас вместе. Я Макеру Эвезнеру так и сказала.

– Правда?

– Я написала ему анонимное письмо в самом начале весны. Мы с ним пару раз пересеклись, и он мне показался таким печальным, таким влюбленным, что я решила – он имеет право знать.

•

В тот же день на Корфу Анастасия купалась в Ионическом море. Лев влюбленно наблюдал за ней, сидя на террасе с газетой и чашкой кофе. Она тоже смотрела на него и наконец рассмеялась.

– Долго мы будем так пялиться друг на друга? – воскликнула она. – Надень плавки и иди ко мне!

– Ага, – сказал он. – Дочитаю и приду.

В то же мгновение в Колоньи Макер вбежал в дом.

– Так рано? – удивилась Арма, когда он вихрем пронесся мимо нее.

Макер не удостоил ее ответом. Он направился прямо в будуар и заперся там. Плохи его дела. Против Анастасии накапливаются серьезные улики. Она присутствовала в “Паласе” в тот уикенд, когда произошло убийство, и там нашли ее пистолет. Макер постоянно думал о том, что сообщил ему Лев в парке О-Вив: они с Анастасией вышли через запасной выход, но она внезапно вернулась. То есть поднялась, убила Жан-Бенедикта, оставила записку, покинула отель тем же путем, избавилась от пистолета и скрылась.

Макер отпер сейф, вытащил оттуда записку, просунутую ему под дверь наутро после убийства, и письма Анастасии с Корфу. Он бросил все это в металлическую корзину для мусора и поджег. Надо скорее все уничтожить. Макер с грустью смотрел на пламя. Он так сильно ее любил. Она была главной любовью его жизни. Ему невыносимо было думать, что ей грозят неприятности. Надо срочно ее предупредить. Но сам он не справится.

Макер взял с полки музыкальную шкатулку и завел ее. Дождавшись, когда из нее вылезет номер телефона, он запомнил его и выбежал из комнаты.

– Что происходит? – спросила Арма, когда он проскочил к выходу.

Макер ушел, ничего не объясняя. Сев за руль, он резко рванул с места, вырулил на шоссе Рют и помчался в центр Колоньи.

Полицейские, дежурившие у дома, немедленно двинулись за ним.

Сагамор получил их отчет, сидя в своем офисе.

– Лейтенант, Макер Эвезнер вернулся домой, пробыл там десять минут и только что укатил. Он явно торопится.

– Он пытается сбежать! – заявил Сагамор. – Проследите за ним незаметно, надо понять, куда он так стремится! Я еду к вам.

Лейтенант поспешно покинул свой кабинет и, перепрыгивая через ступеньки, спустился на подземную стоянку. Сев в машину, он водрузил на крышу мигалку и понесся по городу, включив сирену на полную мощь.

Но Макер уехал недалеко. Он припарковался возле центральной площади Колоньи и быстрым шагом пересек лужайку небольшого сквера, направляясь к телефонной будке.

Сагамор шел по улице Конфедерации, когда ему доложили о ситуации.

– В телефонной будке? – удивился он. – Срочно найдите кого‐нибудь, кто сможет отследить его звонок. Нам необходимо знать, с кем он говорит.

– Вагнер, – сказал Макер своему собеседнику, – мне нужна ваша помощь, у Анастасии проблемы.

– Что такое?

– Полиция обнаружила ее пистолет возле “Паласа Вербье”.

– То есть? – изумился Вагнер. – Каким образом?

– Это длинная история. Все улики против нее. Мало того что она находилась в “Паласе” в день убийства, там еще нашли ее оружие, и она оставила мне записку, которая очень похожа на признание. Но я знаю, что она не виновата.

– Почему вы так в этом уверены?

– Она сама сказала. В смысле, прислала мне письмо с Корфу. Мы переписываемся с ней с недавнего времени, я отвечаю ей до востребования.

– Анастасия вам пишет?

– Да, что думает обо мне и надеется, что я прощу ей то, что она совершила.

– А что она совершила? Вы имеете в виду, что она убила Жан-Бенедикта Хансена?

– Нет, я прямо задал ей этот вопрос. Анастасия клянется, что она тут ни при чем.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал Вагнер. – Я с вами свяжусь попозже.

– Он повесил трубку, – отрапортовал Сагамору инспектор, наблюдавший за этой сценой. – Мы пытаемся отследить звонок, но на это уйдет время.

Лейтенант ехал на предельной скорости по набережной Гюстава Адора.

– Задержите его, – приказал он.

В Колоньи, выскочив из засады, полицейские бросились к Макеру, выходившему из будки. Вагнер надолго задумался, сидя с телефоном в руке. Он даже не заметил, что у него за спиной стоит человек, который слышал весь разговор.

Это был Альфред.

– Что вы творите, месье Левович? Вы обещали мне, что с этим покончено.

Лев опустил голову. Он откашлялся и сказал уже своим обычным голосом:

– Я не могу поступить иначе, Альфред.

– Ну как же так, вы все испортите! Вы играете с огнем и рано или поздно обожжетесь!

– Вы не понимаете, Альфред. Я не могу остановиться…

•

Четырнадцать лет назад

В середине февраля, в день, когда договор купли-продажи на дом у парка Байрона был подписан, Макер и Анастасия сочетались браком в мэрии Коллонж-Бельрива.

Лев, завершив все дела с нотариусом, наблюдал из машины, как они выходят. Вид у них был счастливый.

Значит, она сказала “да”. Вот теперь все и правда кончено. Ему не суждено быть с ней рядом. Он никогда не станет ее мужем.

Лев, убитый горем, подъехал к огромному особняку, который отныне принадлежал ему. Комнаты в нем пустовали. За исключением одной спальни, где одиноко стоял маленький столик с телефоном. Он снял трубку, решив позвонить единственному близкому человеку, который остался у него в этой жизни, – своему отцу.

В центре паллиативной помощи Мартиньи Льву ответила медсестра, и голос у нее был строгий:

– Месье Левович, мы утром пытались связаться с вами. Вашему отцу стало хуже. Приезжайте немедленно!

Лев вскочил в машину и ринулся в Мартиньи, не обращая внимания на ограничения скорости. В палате отца уже сидел месье Роз. По его лицу катились слезы, и Лев понял, что Сол доживает последние мгновения. Он подошел к кровати и поцеловал его в щеку, прощаясь.

– Извини меня за мамино кольцо, – сказал Лев. – Я очень сожалею, что отдал его.

– Не жалей ни о чем, Лев, – с трудом выговорил Сол. – Я так горжусь тобой. Ты довел до совершенства образ Тарногола. Ты сделал то, на что способны немногие актеры – вдохнул жизнь в своего персонажа.

– Мы – Левовичи, – прошептал Лев. – Великая династия актеров.

– Великая династия актеров, – улыбнулся отец.

Сол прижимал к груди большой альбом с описанием всех его персонажей. Собрав остатки сил, он протянул его Льву:

– Доиграй их за меня, сын мой.

– Я обещаю тебе.

– Пусть живут вечно. Так и я навеки поселюсь в тебе.

Сол снова улыбнулся и, успокоившись, уснул навсегда.

В ту ночь, вернувшись в Женеву, Лев облил бензином из канистры первый этаж своего нового дома и поджег. Потом, не дожидаясь пожарных, уехал в “Отель де Берг”.

– Я хотел бы снять самый большой люкс, – сказал он администратору.

– На одну ночь?

– Навсегда.

Глава 66Ссора

Анастасия, замотавшись в полотенце, поднялась от пляжа к дому. Она недоумевала, почему Лев так и не пришел плавать. Она видела, как он уходил с террасы, наверное, чтобы переодеться, но так и не появился.

Войдя в дом, она с удивлением обнаружила, что там никого нет. Ни Льва, ни Альфреда, ни прислуги. Как будто все разом испарились. Все это было очень странно. Она крикнула в пустоту, но не получила ответа.

Тогда она поднялась в спальню и застала там Льва, сидящего на кровати. Она сразу почувствовала, что дело плохо.

– Лев, что с тобой? Почему ты не пришел на пляж?

Не говоря ни слова, он уставился на нее чуть ли не злобным взглядом. Она встревожилась:

– Что такое? Почему ты так на меня смотришь?

Он помахал перед ней письмами Макера, которые нашел в шкафу, в глубине ящика с одеждой:

– Значит, ты с ним переписываешься?

– Ты теперь роешься в моих вещах?

Он повысил голос:

– Ты все еще любишь его, да?

– Что? Да нет же!

– Так зачем же тебе понадобилось писать ему?

– Просто захотелось дать о себе знать.

– Дать о себе знать? Вот это да! С какой радости?

– Мы дружим пятнадцать лет, – сказала она.

– Он твой муж!

– Он всегда относился ко мне с уважением и нежностью, и я переживаю, что вот так бросила его.

– Ах, мадам переживает!

– Лев, не говори со мной таким презрительным тоном! Дело не в моих переживаниях, меня мучает совесть, что я причинила боль человеку, который был так добр ко мне.

– Знаешь, Анастасия, это странно, ведь прошло уже почти полгода, а ты даже не заикнулась о разводе.

– Не потому ли, что за эти полгода тебе не пришла в голову мысль позвать меня замуж! Я уже пятнадцать лет только этого и жду! Что мы вообще делаем на Корфу? Сидим взаперти, разыгрывая с утра до вечера неземную любовь. У нас нет никаких общих планов на жизнь!

– Мы планируем любить друг друга.

– Любовь – это не план! Что мы можем построить вместе?

– А что вы построили с Макером? – отбрил ее Лев.

– Я давно ушла от Макера, к твоему сведению! Твоя проблема в том, что ты вечно сомневаешься в себе! Ты единственный человек, который тобой не восхищается!

Наступило молчание.

– Анастасия, ты убила Жан-Бенедикта Хансена?

– Я… что? – оскорбилась она. – Разумеется, нет! Что за бред!

– Полиция нашла пистолет на территории “Паласа”. На нем выгравировано твое имя!

– Мой золотой пистолет?

– Как твой пистолет оказался в Вербье?

– Я положила его в сумку, уезжая из Женевы. Не хотелось оставлять его дома. Я обнаружила пропажу уже на Корфу.

– То есть он улетучился как по волшебству? – ухмыльнулся Лев.

– Он улетучился в твоем номере в “Паласе”, если уж на то пошло. Моя сумка все время находилась у тебя. Может, его стащил Синиор Тарногол? Ой, я совсем забыла, Тарногол – это же ты!

– Ты намекаешь, что я убил Жан-Бенедикта?

– По-моему, это ты меня обвиняешь в убийстве. И тебе еще хватает наглости меня в чем‐то упрекать! Когда ты собирался мне сказать, что уволился из банка?

– Кто тебе об этом сообщил? Макер?

– С каких пор у нас появились секреты друг от друга? Ты увольняешься и ни слова мне не говоришь? И куда ты ездишь раз в неделю под предлогом работы в афинском филиале?

– Я работаю на себя, на нас.

– То есть?

– Управляю активами, занимаюсь инвестициями. Нашими инвестициями, я хочу сказать. Я все это делаю ради нас, чтобы мы могли спокойно жить на этом острове.

Они долго смотрели друг на друга. Анастасия погрустнела.

– У меня ощущение, что я на этом острове задыхаюсь, – призналась она. – Мне кажется, мы тут пропадем.

Она вышла из комнаты.

•

В Управлении уголовной полиции Сагамор жестко допрашивал Макера. Из кабины он набрал анонимный предоплаченный номер мобильника. Выяснить, кому он принадлежал, оказалось невозможно.

– Кому вы звонили? – повторил Сагамор. – Анастасии? Вы пытаетесь прикрыть ее?

– Да нет, уверяю вас! Я не знаю, где она.

– Тогда кому? Кто это был? Предупреждаю, Макер, я предъявлю вам обвинение в убийстве Жан-Бенедикта Хансена!

– Я его не убивал! Зачем бы я это сделал?

– Чтобы стать президентом Эвезнер-банка. Совет директоров выбрал Левовича. А смерть Жан-Бенедикта чудесным образом изменила ситуацию в вашу пользу.

– Я не убивал своего кузена, – твердо сказал Макер.

– Ну так признайтесь, кому вы звонили.

Макеру ничего не оставалось, как сказать правду:

– Я звонил человеку по имени Вагнер, агенту швейцарских спецслужб. Я был очень встревожен, когда вы обнаружили пистолет возле “Паласа”, и хотел помочь Анастасии, вот я и подумал, что Вагнер может мне быть полезен.

– Почему вы хотели помочь Анастасии?

– Потому что она была в Вербье в день убийства, – объяснил загнанный в угол Макер.

– Ваша жена была в “Паласе” в ночь убийства?

– Да.

Сагамор сел напротив Макера.

– Теперь вам придется сказать мне, кто такой этот Вагнер.

Макер был на пределе. У него не выдерживали нервы. Ночью он никак не мог заснуть, а когда наконец вырубился, выпив снотворное, ему снились кошмары. Пришло время облегчить свою совесть.

– Из-за меня погибли люди! – крикнул он.

– Так это вы убили Жан-Бенедикта Хансена?

– Нет! Конечно нет! Я, сам того не подозревая, оказался косвенно причастен к убийству супружеской пары пенсионеров в Мадриде.

Сагамор совсем запутался. Вернувшись через некоторое время в комнату для допросов, он бросил на Макера разочарованный взгляд:

– Можете идти.

– Серьезно? – поразился Макер, вставая.

– Я разговаривал по телефону с супружеской парой пенсионеров, которых вы зверски убили. Они прекрасно себя чувствуют. И кстати, передают вам привет.

Макер был явно удивлен не меньше Сагамора, что лишь подтверждало правдивость его слов. Но что все это значит? Никто из его коллег в Федеральной полиции и спецслужбах слыхом не слыхивал о P-30. И уж тем более об операциях по надзору за налоговыми органами иностранных государств. Он убедился лишь в том, что Макер вольно или невольно очутился в самом центре этой истории. Сагамор решил установить за ним негласное наблюдение в надежде, что тот выведет его на след. Так оно и случилось, притом в ближайший же вторник.

В тот день, около полудня, Макер ушел из банка пешком. Инспектор из группы Сагамора сопровождал его на расстоянии. По улице Корратри они двинулись к площади Нёв, пересекли насквозь парк Бастионов, и на площади Клапареда Макер наконец зашел в какой‐то дом. Он поднялся на четвертый этаж и скрылся за дверью одной из квартир.

Несколько минут спустя Сагамор, оповещенный коллегами, уже стоял перед этой дверью. Это оказался кабинет психоаналитика. Он прочел на табличке его имя.

Лейтенант не сразу установил связь.

Потом внезапно его осенило.

Он был совершенно ошарашен.

Он наконец все понял.

Глава 67 <emphasis>“Ле Дом”</emphasis>

В тот вторник, 3 июля 2018 года, во второй половине дня мы со Скарлетт вернулись в Вербье. Наш разговор с Сагамором многое прояснил. В “Паласе” Скарлетт попросила администратора распечатать все материалы следствия, которые мы успели сфотографировать в кабинете лейтенанта, и мы сели в баре, чтобы повнимательнее изучить их.

– Вот за этой стойкой из черного мрамора я впервые увидел вас десять дней назад.

Она улыбнулась:

– И посмотрите, до чего мы дошли – по уши увязли в уголовном расследовании. Может, упомянете меня в своем романе?

– Не знаю, издам ли я когда‐нибудь эту книгу.

– То есть как, писатель, вы просто обязаны ее издать! Я уверена, что мы вот-вот распутаем это дело.

– И выясним то, что не заметила полиция?

– Мы с вами отличные сыщики. Ваш роман будет нарасхват! Только представьте: писатель самостоятельно раскрывает преступление в роскошном отеле в Швейцарских Альпах.

– У меня больше нет издателя, как вы помните.

– Найдете, – отмахнулась Скарлетт.

– Вряд ли. После Бернара любой издатель мне покажется слишком пресным.

– Так что вы намерены делать? Сменить профессию?

– Не знаю.

Мы помолчали. Потом я встал, собираясь уходить.

– Поужинаем вместе, писатель? – предложила Скарлетт. – А до того предлагаю тут выпить, я угощаю. Скажем, в восемь? Потом пойдем в ресторан. Я мечтаю о пасте.

– Очень мило с вашей стороны, но, увы, мне надо работать.

В ее взгляде смешались грусть и разочарование.

– Всегда вы так, писатель, я предлагаю составить вам компанию, а вы меня отвергаете.

– И вы знаете, по какой причине…

– Знаю. Но мне бы хотелось, чтобы все складывалось как‐то иначе.

– Если бы все складывалось иначе, я не был бы писателем.

– Ну, иногда мне хочется, чтобы вы не были писателем.

– Если бы я не был писателем, мы бы сейчас не сидели тут вместе.

Я поднялся к себе и вышел покурить на балкон.

Я думал о Бернаре.

Предпоследний раз я видел его в середине декабря в Париже. В понедельник мы пошли обедать в “Ле Дом” и, как всегда, заказали сен-пьера с бокалом вина. Разговор шел о планах на будущее.

Помню, я сказал Бернару:

– У меня есть несколько идей. В любом случае в следующей книге я напишу о вас.

Он засмеялся:

– Тогда мне придется жить еще очень долго.

Потом мы сели в его старенький “мерседес”, и он отвез меня на Лионский вокзал.

Назавтра после этого прекрасного дня ему стало дурно. В кафе “Мениль”, прямо у подъезда издательства. Там, где каждое утро он макал тосты в кофе.

Ему вызвали “скорую”, и его немедленно отвезли в больницу.

Глава 68Шах и мат

Корфу, солнечное утро в середине июня. Анастасия и Лев завтракали у себя на террасе. Внезапно к ним с пляжа поднялась группа греческих полицейских в форме. Впереди шел человек в штатском. Анастасия и Лев встревоженно переглянулись. Полицейские остановились, а мужчина в штатском поднялся по ступенькам, ведущим к дому. Анастасия узнала его.

– Лейтенант Сагамор… – сказала она.

– Доброе утро, мадам Эвезнер, доброе утро, месье Левович.

По взгляду лейтенанта Лев понял, что он пришел за ним.

– Как вы меня нашли? – спросил он.

– Во вторник я вел вас от самой Женевы. От площади Клапареда до VIP-терминала аэропорта.

– Ты во вторник был в Женеве? – поразилась Анастасия. – Ты же сказал, что летал в Лондон. Что ты делал в Женеве?

Лев не ответил. Сагамор продолжал:

– С начала года, месье Левович, вы каждый вторник летаете в Женеву. На частном самолете. Я отследил все ваши передвижения.

– Я записываюсь на прием к доктору Казану, – сказал наконец Лев.

– Ты ходишь к Казану? – удивилась Анастасия. – Почему ты никогда не говорил мне об этом?

– Месье Левович, вы не записываетесь на прием к доктору Казану, – оборвал его Сагамор. – Вы и есть доктор Казан.

Левович с высокомерным изумлением отреагировал на обвинения Сагамора. Тем не менее он заявил, что сам очень встревожен происходящим и готов всячески содействовать следствию. Он распорядился подать кофе Сагамору и греческим полицейским на пляже.

– Ведь это вы порекомендовали доктора Казана Макеру Эвезнеру, – сказал Сагамор.

– Разумеется, – подтвердил Лев, – он отличный психотерапевт.

– А где вы сами с ним познакомились?

– На вечеринке в “Паласе Вербье”. Много лет назад. Поразительный человек. Он согласился принять меня, несмотря на то что уже не брал новых пациентов.

– Назовите имена других пациентов, – потребовал Сагамор.

– Откуда мне знать? Доктор Казан хранит врачебную тайну.

– Хватит заливать, месье Левович, доктора Казана никогда не существовало!

– Не понимаю, на что вы намекаете. Его кабинет находится по адресу площадь Клапареда, дом два.

Сагамор положил на стол папку и открыл ее. Вынув оттуда три листа бумаги, лейтенант показал их Льву и Анастасии. Это были фотокопии.

– Вот страницы из альбома вашего отца, Сола Левовича. Мы нашли его на мебельном складе, арендованном на ваше имя.

На каждом листе был портрет персонажа с описанием.

На первом – Синиор Тарногол.

На втором – доктор Казан.

На третьем – Вагнер.

Увидев эти рисунки, Анастасия вздрогнула, что не ускользнуло от Сагамора. Лев никак на них не отреагировал.

– Да, это действительно эскизы моего отца. Он был искусным рисовальщиком и любил наблюдать за людьми.

– Объясните‐ка мне, – сказал Сагамор, – кто такой Синиор Тарногол?

– Член совета Эвезнер-банка, – непринужденно ответил Лев. – И давний клиент “Паласа”, как вам наверняка известно.

– Не морочьте мне голову! – разозлился лейтенант. – Тарногол – персонаж, придуманный вашим отцом, актером Солом Левовичем! Это же относится к Казану и Вагнеру!

– С месье Вагнером я не знаком, – сказал Лев. – Тут написано, что он сотрудник спецслужб. Ничего удивительного. В свое время в “Паласе” останавливались богатые предприниматели из разных стран, и отель поэтому буквально кишел шпионами. Все эти люди были, судя по всему, клиентами отеля. Почему бы вам не спросить их напрямую?

– Потому что они все загадочным образом испарились, – отрезал Сагамор. – Одновременно с вами.

– Лейтенант, – с завидной безучастностью заметил Лев, – боюсь, вы на ложном пути.

Анастасия, обомлев, смотрела в одну точку. Она все поняла. Но не произнесла ни слова, чтобы не навредить ему. Впрочем, ее смертельная бледность говорила сама за себя.

– Мадам Эвезнер, – переключился на нее Сагамор, – мы нашли на месте преступления принадлежащее вам оружие.

Анастасия промолчала. Она очень испугалась.

– Я знаю, что вы были в “Паласе Вербье” в тот вечер, когда произошло убийство. Вам придется дать объяснения.

Она чувствовала, что вот-вот сломается. Ее нервы были на пределе. Она заплакала. Сагамор встал, сделал знак полицейским, и они поднялись на террасу.

– Анастасия Эвезнер и Лев Левович, вы арестованы по подозрению в убийстве Жан-Бенедикта Хансена, – произнес Сагамор.

Полицейские обступили Льва и Анастасию, надели на них наручники и увели.

Лев тоже был в ужасе, но не подавал виду. По лицу Анастасии текли слезы.

Все было кончено.

Врата греческого рая захлопнулись за ними.

Часть четвертаяЧерез три года после убийстваСентябрь

Глава 69 Падение

В Женеве наступила осень.

В супермаркете в центре города Анастасия раскладывала на прилавках фрукты. К ней вскоре присоединилась ее сестра Ирина. Они обе работали в одном магазине. Ирина ее сюда устроила.

– Помоги мне, – дружелюбно сказала Ирина, – в кассах не хватает людей.

Анастасия пошла за сестрой. Ирина была очень добра к ней. После тех ужасных событий Анастасия некоторое время жила у нее, пока не сняла себе небольшую квартирку в квартале Сервет. Мало-помалу она начала привыкать к новой жизни.

Конец Корфу три года назад стал концом всему. Тогда она ушла от Льва. И развелась с Макером. Это оказалось на удивление просто: она от всего отказалась и вообще не претендовала на содержание. Ей хотелось только поскорее расторгнуть брак и подвести черту под последними пятнадцатью годами своей жизни.

Ей было ужасно одиноко. Ирина часто говорила ей: “Ты скоро кого‐нибудь найдешь, не волнуйся”. Но искать кого‐нибудь она не собиралась. Ей нужен был только он, он один. Тот прежний Лев, мечтательный юный портье из “Паласа Вербье”. Ей не нужен был ни Левович-банкир, ни доктор Казан, ни Вагнер, ни Синиор Тарногол.

•

Три года назад.

Середина июня

Сразу после ареста Льва и Анастасию увезли с Корфу в Женеву. Но предъявить им обвинение не удалось. Лев, способный дать фору самым блестящим адвокатам, методично разбил его по всем пунктам.

Никаких конкретных доказательств, чтобы инкриминировать им убийство Жан-Бенедикта, не нашлось. Да, они находились в “Паласе Вербье” той ночью, как, впрочем, и многие другие. Пистолет Анастасии нашли на месте преступления? Она утверждала, что потеряла его, да и в любом случае он так проржавел, что криминалисты не могли с уверенностью утверждать, что это и было орудие убийства.

– Я, как и вы, очень хотел бы понять, что произошло тогда в номере 622 “Паласа Вербье”, – заявил Лев лейтенанту.

– Прекратите издеваться надо мной, Левович! Жан-Бенедикт Хансен узнал, что Тарногол – это вы, не так ли?

– Что я – Тарногол? – оскорбился Лев. – Вы с завидным постоянством несете этот вздор с тех пор, как вторглись к нам на остров. Что значит “Тарногол – это вы”? Вы – это вы, а я – это я.

– Хватит паясничать! Нам все известно!

– У вас нет никаких доказательств.

– Мы нашли ваше кольцо.

– Да, вы нашли принадлежащее мне кольцо, оно досталось мне от матери и лежало в ящике моего стола в банке. Не вижу в этом ничего из ряда вон выходящего.

– Свидетель утверждает, что видел это кольцо у Тарногола.

– Ваш свидетель ошибается. Одного свидетеля, кстати, маловато. Кто знает, возможно, это заведомо ложные показания.

– В арендуемом вами складском помещении обнаружена мебель, принадлежащая Синиору Тарноголу. Грузчики транспортной компании опознали эти предметы.

– Я сдал свое хранилище Тарноголу.

– Тарногол – это вы! – упорствовал Сагамор. – Это персонаж, придуманный Солом Левовичем. Равно как и Вагнер, и доктор Казан. Их описания фигурируют в альбоме вашего отца.

– Я вам в сотый раз повторяю. Все они клиенты “Паласа”. Потрудитесь проверить файлы бронирования, и вы убедитесь, что я говорю правду. Мой отец часто набрасывал портреты постояльцев отеля. Надо сказать, я потрясен, что у Казанане было даже врачебного диплома. Надеюсь, вы поймаете этого шарлатана.

– Вы усугубляете свое положение, Левович!

– Напротив, я весьма сожалею о нашем незаконном аресте, который будет иметь ужасные последствия лично для вас, лейтенант.

Анастасия отвечала на вопросы Сагамора так же самоуверенно.

– Зачем я появилась в “Паласе” в ночь убийства? Мы со Львом решили сбежать. Мне казалось, что будет подло с моей стороны бросить мужа, отделавшись жалкой запиской, которую я оставила на кровати в нашей спальне. Я приехала к нему в Вербье, чтобы лично сообщить ему об этом.

Сагамору пришлось признать, что утверждения Анастасии соответствовали заявлениям, сделанным ранее Макером Эвезнером.

– Согласитесь, странно все же сбегать посреди ночи? – заметил Сагамор.

– После разговора с Макером мне не хотелось больше ни на минуту задерживаться в “Паласе”. Ради чего? Чтобы он устроил скандал и умолял меня остаться? Шантажировал самоубийством? Я мечтала уехать как можно скорее.

– Почему Левович не уехал с вами в ту ночь?

– Он счел, что ему лучше дождаться завершения корпоративного уикенда. Ведь результат выборов так и не был объявлен из‐за массового отравления. Кроме всего прочего, он хотел уйти из банка красиво, а не убегать, как преступник. Допросы быстро зашли в тупик, и Сагамору ничего не оставалось, как отпустить их обоих. Анастасия и Лев вместе вышли из Управления уголовной полиции Женевы на бульваре Карла Фохта. Сделали несколько шагов по улице. Оказавшись на безопасном расстоянии, Анастасия зло взглянула на Льва:

– Кто ты? Лев Левович? Доктор Казан? Синиор Тарногол? Вагнер? Вот бы узнать, с кем я разговариваю. Я понимаю, что ты солгал полиции, Лев. Но твои штучки рано или поздно не сработают! Я хочу понять, зачем тебе это надо было.

Лев посерьезнел.

– Поначалу я не рассчитывал так долго играть Тарногола, – сказал он. – Но в день смерти отца я подумал, что пусть его персонаж еще поживет. Пока жив Тарногол, рассуждал я, жив и отец в каком‐то смысле. Постепенно я увлекся. В обличье Тарногола я дурил всех в нашем банке и получал от этого какое‐то пьянящее удовольствие. Заседания совета неизменно вызывали у меня прилив адреналина. А затем Абель Эвезнер разозлился на Макера из‐за того, что тот учудил, но, должен признаться, меня это не слишком расстроило.

– Тебе этого показалось мало, и ты включил доктора Казана!

– Макер искал психиатра. Я сообразил, что смогу воплотить в жизнь еще одного персонажа, придуманного отцом, – доктора Казана, берлинского врача и психоаналитика. У меня было при этом огромное преимущество – благодаря акциям Тарногола я мог жить на широкую ногу. В общем, я снял на чужое имя квартиру на площади Клапареда и оборудовал там медицинский кабинет. Повесил на дверь табличку, поставил телефон. Кому бы пришло в голову меня проверять?

Анастасия была поражена.

– А Вагнер? – спросила она. – Что за история со спецслужбами? Это все ты?

Лев кивнул. Упираться не имело смысла.

– Я все выдумал от начала до конца. Вагнера, P- 30 и их якобы спецзадания. В Мадриде не было никакого двойного убийства. Этот несчастный айтишник отлично себя чувствует. За небольшую плату они с женой позволили мне инсценировать их убийство и сфотографировать трупы в луже искусственной крови. Я им что‐то там наплел.

– Но зачем тебе все это понадобилось? – спросила Анастасия.

– Мне нравилось распоряжаться жизнью Макера, который отнял у меня самое дорогое – тебя. Так я проник во все его тайны, спасибо доктору Казану. Что касается Вагнера, то он посылал Макера в командировки подальше от Женевы, чтобы хотя бы ненадолго вас разлучить. После того как мы с тобой наконец встретились на похоронах Абеля, я готов был покончить с этим маскарадом. Вагнер объяснил Макеру, что, вступив в должность президента, он вынужден будет отказаться от поездок.

Анастасия ошеломленно прошептала:

– Но если я так была тебе дорога, почему ты меня игнорировал все эти годы?

– Потому что я считал, что ты игнорируешь меня. Что ты не хочешь меня видеть. Пятнадцать лет недомолвок. Вот к чему это привело.

– Лев, ты убил Жан-Бенедикта, потому что он узнал твой секрет?

– Я его не убивал.

– Не понимаю, как тебе теперь верить. Ты столько всего насочинял.

– Можешь задавать мне любые вопросы.

– Что произошло за неделю до убийства? Ты правда собирался уехать со мной?

– Я только об этом и мечтал. Но я понимал, что Макер сделает нашу жизнь невыносимой. Разве что я заставлю его обменять тебя на президентское кресло.

– Как в свое время на акции?

– Да. Я знал, что он спит и видит, как бы стать президентом. И пойдет на все ради этого. Тогда бы он точно отстал от нас, лучший способ трудно было придумать. Я водил дружбу с главным редактором “Трибюн де Женев” и пообещал ему устроить интервью с президентом Франции в обмен на публикацию одной утечки в воскресном издании.

– Статьи о том, что Макер будет избран президентом?

– Да. Я хотел, чтобы он был на седьмом небе от счастья. Тем больнее ему будет падать, думал я. На следующий день, в понедельник, я рано утром явился в банк под видом Тарногола и позаботился о том, чтобы Кристина, наша секретарша, услышала вымышленный телефонный разговор, из которого она заключила, что Макера не изберут. У меня оставалось пять дней до назначения нового президента.

– Но ведь в то утро мы были вместе, – заметила Анастасия.

– Ты еще спала. Закончив это представление, я сразу вернулся в “Берг”. После чего мне оставалось только ждать и дурачить Макера. Мой план отлично сработал. Тарногол довел его до ручки. В обличье Вагнера мне удалось раскрыть их заговор с Жан-Бенедиктом – им взбрело в голову инсценировать автомобильный наезд на Тарногола после вечеринки Ассоциации женевских банкиров. Поэтому Тарногол и не появился на ужине.

– Но я видела вас вместе, тебя и Тарногола, в холле отеля!

– В тот раз в костюм Тарногола облачился Альфред, – объяснил Лев.

– То есть в пятницу утром, – продолжала Анастасия, – когда мы встретились на вокзале Корнавен, чтобы вместе сбежать, и ты сказал, что Тарногол якобы ставит Макеру палки в колеса, ты на самом деле вовсе не собирался уезжать со мной?

– Макер сам ставил себе палки в колеса. Он вздумал мне сопротивляться. В пятницу утром он заявил Вагнеру, что сможет убедить Тарногола назначить его президентом. Макер явно решил не соглашаться на сделку и не менять тебя на президентское кресло. Мне надо было срочно найти способ его сломить. Поэтому пришлось отложить наш отъезд. Я занялся поиском компромата на Макера, организовав кражу со взломом.

– Что? Грабителем был тоже ты?

– Вообще‐то Альфред. По моему поручению.

– Альфред?! – задохнулась Анастасия, понимая, что в тот день узнала его взгляд, но не догадалась, кто именно перед ней. – Как ты мог…

– Альфред шпионил за Макером и запомнил шифр сейфа. Я хотел забрать тетрадь Макера, чтобы шантажировать его. Я понятия не имел, что он туда записывает, но полагал, что наверняка что‐то важное, раз он постоянно корпит над ней и прячет потом под замок. Мы рассчитывали, что Альфред, воспользовавшись нашим свиданием на вокзале, заберет тетрадь. Только вот ее не оказалось в сейфе. Он позвонил мне спросить, что теперь делать. Поскольку я не сомневался, что ты вернешься домой, я велел ему дождаться тебя и напугать. Все ради того, чтобы Макер удостоверился, что спецслужбы не отстанут от него, пока он не займет пост президента.

– Как ты мог пойти на такое?

– Я сделал это ради нас.

– Ты сделал это ради себя, – возразила Анастасия.

Они молча смотрели друг на друга. Лев заметил такси и поднял руку.

– Поехали, – сказал он. – Сядем где‐нибудь и все спокойно обсудим.

Но она не двинулась с места.

– Я не пойду с тобой, Лев.

– Анастасия…

– Уходи! Умоляю тебя!

Лев нехотя повиновался. Он сел в такси. Анастасия подождала, пока он отъедет подальше, и разрыдалась. Она снова осталась одна.

Анастасия шла куда глаза глядят и вскоре оказалась на площади Цирка. Она увидела перед собой кафе “Ремор”, где провела столько времени со Львом в начале их романа. Не зная уже, куда податься, она вошла внутрь и застыла на пороге, увидев за одним из столиков человека, который тоже смотрел на нее с изумлением. Это был Макер.

Она села напротив него. Они помолчали. Наконец Анастасия не выдержала:

– Я очень сожалею, что все так вышло.

– Я тоже.

– Как ты?

– Намного лучше. Я начал новую жизнь. Я влюблен.

– Рада за тебя.

Они долго проговорили в тот день. Решили побыстрее развестись. Им обоим не терпелось перевернуть эту страницу. Расставаясь, Макер спросил, понизив голос:

– Анастасия, мне необходимо знать одну вещь… Ты убила Жан-Бена?

– Нет. С чего ты взял?

– Я заключил это из записки, которую ты подсунула мне под дверь в “Паласе”.

– Когда я убегала из отеля, оставляя позади все, что у меня было, мне захотелось тебе написать. Сказать, что, несмотря ни на что, ты был мне дорог.

– Несмотря ни на что? – вскинулся Макер, задетый за живое. – Как мило.

– Я жила не той жизнью, о которой мечтала. Мне не следовало выходить за тебя. Из-за меня ты попусту потерял много лет, и я очень сожалею об этом. Время так дорого, жизнь так коротка. Ее надо посвятить настоящей любви. И любить всем сердцем.

– Значит, ты меня никогда не любила?

– Я никогда не любила тебя так, как ты хотел бы, чтобы я тебя любила. Поэтому мне важно было попросить у тебя прощения.

Она поцеловала Макера в щеку и ушла.

Прошло три месяца.

В начале сентября, теплым осенним вечером публика спешила в Оперу на площади Нёв. Ходили слухи, что новая постановка “Набукко” Верди чудо как хороша, и на премьеру устремилась вся Женева.

В потоке зрителей рука об руку шагали сияющие Макер и Арма. Они заняли места в одной из центральных лож. В антракте Арма осталась в зале, а Макер вышел проветриться. На крыльце Оперы он наткнулся на Льва. Они расхохотались.

– Сигаретку? – предложил Лев.

– Почему бы и нет, – согласился Макер.

Они сидели на каменных ступенях, глядя на парк Бастионов.

– Спасибо, Вагнер, – сказал Макер.

Лев улыбнулся:

– За что ж спасибо?

– Благодаря тебе я был счастлив. У меня прямо душа пела, когда я отправлялся на задания. Мне казалось, что мое существование становится ярче. Даже если они были фикцией, я пережил все на самом деле.

Поколебавшись, Лев спросил:

– Значит, ты на меня не сердишься?

– Напротив! – заверил его Макер. – Знаешь, после ухода Анастасии мне было совсем плохо. Потом я понял, что это прекрасная возможность все изменить, учесть ошибки прошлого и зажить так, как мне всегда хотелось. Я обручился с Армой. Я счастлив.

– Отличные новости! – Лев пришел в восторг. – Я очень за вас рад!

– Спасибо, я тронут. Мне никогда раньше не приходилось испытывать такую любовь. Надеюсь, ты придешь на нашу свадьбу.

– Конечно, – пообещал Лев.

– Спасибо, брат. В сущности, мы и правда немного братья.

– Действительно, – кивнул Лев. – Все эти пятнадцать лет я был тебе ближе, чем кто‐либо. Кстати, Тарногол тоже приглашен?

Макер рассмеялся:

– Как тебе удалось все это провернуть? Я потрясен.

– Я всему научился от отца. Но главное, это было благоприятное стечение обстоятельств. Ты не узнал меня, когда мы столкнулись на ступенях “Паласа”, и я решил проверить, как долго смогу тебя морочить. Просто все зашло гораздо дальше, чем я планировал.

– А как насчет доктора Казана? – спросил Макер. – Он тоже творение твоего отца?

– Да. Однажды ты разоткровенничался со мной, не знаю, помнишь ли ты тот день. Ты был встревожен последствиями истории с Тарноголом – тебе казалось, что отец тебя недооценивает, и ты ужасно страдал из‐за этого. Вот я и подумал, что пришло время выпустить на сцену Казана.

– И мы с ним сразу понравились друг другу, – сказал Макер.

– И это продолжалось больше десяти лет.

Макер улыбнулся:

– А Вагнер? Как тебе пришла в голову такая идея?

– Однажды ты признался Казану, что мечтаешь немного разнообразить свое существование. Вести активную жизнь, а не просиживать штаны за рабочим столом. Как‐то на заседании совета, где присутствовал мой Тарногол, Абель сообщил, что Федеральная полиция обратилась за помощью к банку в рамках расследования Скотленд-Ярдом дела об отмывании денег.

– Операция “Бриллиантовая свадьба”, – вспомнил Макер.

– Именно. Совет банка откликнулся на их запрос, естественно, совершенно секретно. Тогда у меня и возникла мысль вытащить из отцовского альбома на свет божий персонаж Вагнера, агента спецслужб, который регулярно останавливался в “Паласе”, наблюдая за богатыми иностранцами. Вагнер попросил тебя передавать ему информацию, которую совет уже предоставил настоящей Федеральной полиции.

– Отсюда и статья в газете, которая укрепила мое доверие к Вагнеру.

– Конечно. Это была неожиданная удача. После чего я решил создать вокруг Вагнера целый мир и, в частности, P- 30, так сказать, секретную оперативную группу. К тому же я мог не заморачиваться официальным существованием чего‐то в этом роде.

– Но все же ты знал, что я купил пистолет, – заметил Макер.

– Ты рассказал об этом доктору Казану, то есть мне, то есть Вагнеру.

– А письмо от президента Конфедерации?

– Фальшивка. Сам сочинил.

– А мои отчеты, отправленные по почте в Федеральный совет?

– То, что Вагнер называл “отчетом”, на самом деле были обычные многословные послания, на которые администрация отвечает стандартным письмом, как и всем неравнодушным гражданам, пишущим в правительство. Что касается твоих миссий, то я просто посылал тебя в разные уголки Европы за счет банка. Твои рапорты, касающиеся зданий налоговой администрации, как правило, попадали в мусорный бак Женевской оперы. Как тебе известно, в Мадриде никто никого не убивал. Что касается юристов, сводивших тебя с налоговыми чиновниками за границей, то в их роли выступали мои адвокаты в этих странах, с которыми я договорился.

– А как же сами налоговики?

– Артисты.

– А Перес, агент спецслужб в Мадриде?

– Тоже актер.

– Черт возьми, – развеселился Макер. – Каким же я был идиотом!

– Нет, – сказал Лев, – когда ты очень хочешь поверить во что‐то, то видишь только то, что хочешь видеть.

Макер кивнул:

– В общем, я не жалею ни о чем, что произошло за эти пятнадцать лет. Благодаря тебе я жил полной жизнью!

– Как хорошо, что я наконец могу все тебе рассказать.

– Тебе удалось прожить четыре жизни.

Лев усмехнулся. Они помолчали, и Макер спросил:

– А что все‐таки произошло в номере 622 в ту ужасную ночь?

– Понятия не имею. Я не знаю, кто убил Жан-Бенедикта.

В фойе раздался последний звонок на второе действие.

– Прежде чем мы войдем в зал, – сказал Макер, – я задам тебе последний вопрос. Ведь о твоем пребывании на Корфу мне сообщил Вагнер. Но если Вагнер и ты – одно лицо, зачем ты это сделал?

Лев вздохнул. И печально улыбнулся.

Он с самого начала понимал, что побег с Анастасией может пагубно отразиться на их отношениях.

Он знал, что страсть, подогретая их воссоединением после долгого перерыва, запретностью их романа, новизной, обоюдной потребностью постоянно видеть друг друга и страданиями в разлуке, не выдержит совместной жизни на Корфу, вдвоем и навсегда. Он не мог не признать, что от безделья дни тянулись бесконечно. Иногда им становилось скучно. Чтобы продлить взаимную страсть, приходилось за нее бороться, разыгрывать театральные представления в изысканных декорациях, при свечах, облачаясь в роскошные наряды, беспрерывно переодеваться и чистить перышки, стараясь непременно быть на высоте. Этот вынужденный маскарад казался панацеей против обреченности любви и всепобеждающего действия рутины, которое испытывают на себе все влюбленные, когда из самостоятельных единиц превращаются в пару. Это начало великого привыкания, погружения в спячку и конец великой лжи, той самой лжи, которая некогда побуждала их быть умопомрачительными, красивыми, безупречными и благоуханными, но рано или поздно позволит им распуститься – и вот они уже носят только удобную одежду, спортивные штаны, не обращают внимания на растущий животик, неряшливые волоски и неприятный запах изо рта. “Дорогой, будь добр, принеси мне туалетную бумагу”. По вечерам ужин на подносе перед дежурным фильмом. В конце концов они оба будут проваливаться в сон прямо на диване, под орущий телевизор, похрапывая с открытым ртом, и так далее, по полной программе. Никогда! – поклялся себе Лев. Только не с Анастасией! Лучше умереть.

Чтобы избежать такой участи, необходим был враг. Ревнивый муж должен был заявиться на Корфу и устроить скандал, тогда бы они перебрались в другое место и вновь обрели бы друг друга. Начали бы все с нуля. Вечное обновление – залог любви, думал Лев.

Макеру он сказал просто:

– Мне кажется, Корфу был обречен на провал.

Они встали.

– Без обид? – спросил Лев.

– А то! – усмехнулся Макер.

Они обменялись дружеским рукопожатием. Во взгляде Макера мелькнул огонек торжества. Он внезапно расстегнул рубашку и показал Льву микрофон, приклеенный к груди скотчем. Из темноты выступили полицейские в штатском и схватили Льва. Среди них был Сагамор.

– Что ж, благодарю за чистосердечное признание, месье Левович, – сказал он и посадил Льва в полицейскую машину без опознавательных знаков.

•

Прошло три года. Анастасия часто размышляла о тех событиях. Она, как все, узнала об аресте Льва из прессы. Она внимательно следила за процессом, не упуская ни одной детали. Когда могла, ходила на судебные слушания, хранила все репортажи, опубликованные в прессе. Очень надеялась, что Лев выкарабкается. В конце концов, ему же всегда все сходило с рук. Не будучи верующей, она с удивлением ловила себя на том, что молится за него.

Три года спустя, так ни разу и не увидев его за это время, она постоянно о нем думала. По воскресеньям она шла пешком из района Сервет к озеру по улице Шантпуле. Садилась на свободную скамейку напротив “Отеля де Берг” и долго смотрела на его элегантный фасад. Она вглядывалась в окна комнат на пятом этаже, где Лев жил когда‐то. Интересно, кто их сейчас занимает. Потом она шла дальше, по набережной Монблан к отелю “Бо-Риваж”. Заходила в салон, заказывала черный чай. И снова думала о нем. Она вспоминала, как он сидел тут, в этом самом кресле, восемнадцать лет назад, разыгрывая перед ее матерью графа Романова. Потом разворачивала статью в “Трибюн де Женев”, вышедшую в самом начала процесса, которую она постоянно носила с собой в сумочке. Там была большая фотография Льва, входящего в здание суда. Он выглядел, как всегда, великолепно. Под снимком было написано:

ПАДЕНИЕ ЗНАМЕНИТОГО БАНКИРА

ЛЬВА ЛЕВОВИЧА

Женевский суд первой инстанции признал Льва Левовича виновным в мошенничестве, незаконной медицинской практике и злоупотреблении доверием.

Напомним, что банкир, в частности заседая под чужим именем в совете Эвезнер-банка, годами обманывал Макера Эвезнера, нынешнего президента вышеупомянутого банка. Суд приговорил Левовича к четырем годам тюремного заключения с конфискацией имущества. Ему запрещено до конца жизни работать в банковской сфере.

Глава 70<emphasis>Отравление</emphasis>

Среда, 4 июля 2018 года

Мы сидели у меня в номере. Скарлетт с головой ушла в изучение газетных вырезок. Она просмотрела все отчеты о процессе Левовича, на котором журналисты оттянулись по полной. Я чувствовал, что ей уже невмоготу – она считала, что мы близки к цели.

– Я снова прочла все с самого начала, писатель, и пришла к тому же выводу: убийца – Левович.

– Но с него сняли обвинение в убийстве.

– За отсутствием доказательств, – уточнила она.

– Не придирайтесь к словам. Если нет доказательств, нет и дела. Обвиняемый невиновен, пока не доказано обратное.

– Мне не дает покоя тот факт, что вещи Тарногола нашли в номере Жан-Бенедикта Хансена. Что знал Жан-Бенедикт? Как он был связан с Левовичем? Вот в чем загвоздка.

– И какие у вас соображения? – спросил я.

– Например, мы не знаем, по чьей вине произошло массовое отравление во время корпоративного уикенда. Нам известно, что Макер и Жан-Бенедикт проверяли ящики с водкой, но Макер Эвезнер сказал полиции, что искал бутылку из специальной серии, а Жан-Бенедикт Хансен, по понятным причинам, показания дать не мог.

Скарлетт хотела во что бы то ни стало расспросить Макера, но после того краткого разговора в банке все наши просьбы о встрече оставались без ответа.

– Очевидно одно, – продолжала она, – ни Макер Эвезнер, ни Жан-Бенедикт Хансен не пострадали. Они не фигурируют в списке гостей, госпитализированных в тот вечер.

И она помахала списком, обнаруженным в полицейском рапорте.

– А Лев Левович? – спросил я.

– Он отравился. – Скарлетт подчеркнула его фамилию.

Она снова взглянула на перечень пострадавших. И обомлела.

– Боже мой! – воскликнула она.

– Что такое?

– Боже мой! – повторила она. – Посмотрите!

Она обвела красной ручкой одно из имен и протянула мне листок.

– Арма, домработница Эвезнеров, – сказала Скарлетт. – Она значится среди жертв отравления. Арма находилась в “Паласе Вербье” в те выходные, когда произошло убийство!

Глава 71<emphasis>Арма</emphasis>

После открытия Скарлетт нам пришлось еще раз смотаться в Женеву в четверг, 5 июля, чтобы поговорить с Армой. Мы встретились во второй половине дня на берегу Женевского озера. Было очень жарко. Мы вместе прошлись до моста Де Берг и сели на скамейку в тени деревьев на острове Руссо. Летняя Женева утопала в зелени, лучи солнца играли на воде озера изумрудными бликами, и в этом тропическом мареве мой город казался еще прекраснее.

– Мы всё знаем, Арма, – сказала Скарлетт.

– Что вы знаете?

– Вы находились в “Паласе Вербье”, когда произошло убийство. Вы отравились в субботу вечером и попали в больницу. Судя по всему, эта деталь ускользнула в то время от внимания полиции и нигде в деле не упоминается.

Арма опустила голову.

– Зачем вы поехали на уикенд в Вербье? – спросил я.

– Мне хотелось посмотреть, как Макера объявят президентом. Там должно было состояться одно из главных событий в его жизни, и я не могла это пропустить. Я почти год за него переживала.

– Он знал, что вы приедете?

– Нет, конечно нет. Он, наверное, и не разрешил бы мне при этом присутствовать. Я просто думала незаметно сесть где‐нибудь в уголке и насладиться его триумфом. Я заранее отпросилась. И в пятницу приехала в Вербье, забронировав небольшую комнату в хостеле. В субботу вечером я нарядно оделась и проникла на коктейльную вечеринку в бальном зале “Паласа”. Никто меня ни о чем не спросил.

– А что было дальше?

– Ну, я немного нервничала и взяла себе коктейль. Чуть позже, как раз перед самым объявлением имени нового президента, мне вдруг стало плохо. Всем стало плохо. Я оказалась в больнице. И только выйдя оттуда в понедельник утром, я услышала об убийстве.

– Значит, никто так и не узнал, что вы были в “Паласе” в тот вечер? – спросила Скарлетт.

– Никто. Кроме Макера. Поэтому он и бросил меня. Я уже говорила вам в тот раз, что из‐за всех этих событий я его потеряла.

– Он бросил вас, выяснив, что вы были в Вербье?

– Нет, он бросил меня, потому что решил, что я убила Жан-Бенедикта Хансена.

Арма расплакалась. Мы со Скарлетт озадаченно уставились друг на друга.

– А почему Макер решил, что вы убили Жан-Бенедикта Хансена?

Арма не ответила. Схватив сумку, она убежала, вся в слезах.

Нам было совершенно необходимо понять, в чем дело. Но ответить на наши вопросы мог только Макер Эвезнер. Мы знали, что в банке он нас не примет.

По словам Армы, он жил теперь в квартире на набережной Генерала Гизана. Мы проторчали у подъезда его дома до конца дня, дожидаясь его возвращения. Наконец он пришел и, увидев нас, очень разозлился:

– Снова вы? Я что, неясно выразился?

– Месье Эвезнер, нам обязательно нужно с вами поговорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Это касается Армы. Мы знаем, что она была в Вербье в те дни, когда произошло убийство.

Макеру пришлось смириться. Он привел нас в гостиную своей огромной квартиры, окна которой выходили прямо на знаменитый женевский фонтан.

– Значит, вы продолжаете шпионить, – брезгливо поморщился Макер.

– Мы продолжаем вести расследование, – уточнила Скарлетт. – Оказывается, Арма, ваша бывшая домработница и спутница жизни, приехала в тот уикенд в “Палас Вербье”.

– Как вы узнали? – спросил Макер.

– Она значится в списке пациентов, госпитализированных после отравления. Эта деталь ускользнула от полиции. Интересно, как вы догадались, что она там была.

•

Через год после убийства.

Декабрь. Четверг, вторая половина дня,

дом Эвезнеров в Колоньи

Арма, с бриллиантовыми сережками в ушах и в костюме с леопардовым принтом, отчитывала горничную:

– Уж будьте так любезны, вымойте тут полы получше.

– Проштите, медем, – простонала несчастная.

– Проштите, проштите, из проштите шубу не сошьешь, надо хоть немного стараться.

Входная дверь отворилась, и появился Макер, судя по всему в отличном настроении. Арма прыгнула ему на шею с поцелуями. Каждый раз он невольно думал, что Анастасия никогда его так не встречала. Сейчас он чувствовал себя гораздо счастливее, чем с ней. Он стал новым человеком.

– Как прошел день, дорогой? – спросила Арма.

– Очень хорошо. Представь, я отменил завтрашние встречи. Мы уезжаем на все выходные. В Альпах полно снега, такое нельзя пропустить. А еще в субботу сюда придут покупатели, и я не хочу, чтобы они путались у меня под ногами. Пусть маклер сам с ними разбирается.

– И куда мы едем?

– Я вот подумываю о Вербье, – сказал Макер.

– О да, Вербье! Куда? В “Палас”?

– Сомневаюсь. Прошел всего год с тех пор, как там убили Жан-Бена.

– Пора уже забыть эту историю. Гони прочь ужасные воспоминания. Ты же не собираешься на всю жизнь отказаться от “Паласа”!

– Я не знаю…

– Ну правда, милый! Там такой льюкс! Мы запремся в номере, разожжем камин и будем любоваться пламенем, сидя на диване.

– Ладно, как скажешь, – согласился Макер.

Сняв пальто, он прошел в гостиную и налил себе виски. Он пил его у окна, глядя, как снег медленно оседает на заиндевелую лужайку. Мысли его блуждали далеко. Он думал об Анастасии. Это часто с ним случалось. Интересно, где она, что делает. Счастлива ли? Он ее разлюбил, но все‐таки любил, несмотря ни на что. Любовь – это навсегда.

Вероятно, по ассоциации с “Паласом Вербье” он вспомнил слова, написанные помадой на зеркале в ванной:

Котенок, я тут.

Он внезапно удивился, почему просто “А”. Все свои письма с Корфу Анастасия подписывала полным именем. Равно как и записку, просунутую когда‐то ему под дверь. И еще он вспомнил одну ее фразу: “Я приехала в Вербье расстаться с тобой, а не для того, чтобы оставлять тебе нежные послания”. Тут он подумал о том, что ему сейчас сказала Арма: “Мы запремся в номере, разожжем камин и будем любоваться пламенем, сидя на диване”.

Они никогда не бывали в “Паласе” вместе. Откуда она знает, что во всех апартаментах есть камин, напротив которого стоит уютный диван? Опешив, он выпустил стакан из рук.

Арма, услышав звон разбитого стекла, бросилась в гостиную. Макер так побледнел!

– Дорогой, что случилось?

– Это ты! – сказал он. – Ты была в “Паласе” в ту ночь, когда произошло убийство! Ты прикинулась моей женой, проникла в мой номер и написала мне помадой на зеркале “Котенок”, как будто тут была Анастасия.

– Ты говорил, что тебе очень нравится этот цвет. Моя парижская кузина прислала мне точно такую помаду. Я пользовалась ею дома, чтобы ты обратил на меня внимание, но ты ничего не замечал. Дописав, я услышала, как открывается дверь спальни, и спряталась в шкафу, оставив помаду на раковине.

– Что ты забыла в “Паласе”?

– Я хотела посмотреть, как тебя объявят президентом. Я так тобой гордилась. Это был твой триумф. Поэтому я и отпросилась – я никак не могла пропустить твою коронацию. Я давно заказала себе номер в дешевой гостинице в Вербье. Потом я узнала, что Анастасия собирается тебя бросить и что ее не будет дома, когда ты вернешься. Тогда я решила признаться тебе в любви. Возле тебя должна быть любящая женщина! Придя в “Палас”, я назвалась твоей женой, и портье, не задавая никаких вопросов, выдал мне второй ключ. В номере было пусто, я написала тебе несколько слов на зеркале и спряталась, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Но когда ты наконец вошел, я засомневалась. Мне стало страшно, что ты сочтешь меня идиоткой. А потом тебя кто‐то позвал с балкона, и я предпочла не показываться. Я сказала себе, что лучше восхищаться тобой издалека, ведь ты наверняка меня оттолкнешь. Подумаешь, домработница.

Макер был ошеломлен. Он налил себе еще стакан виски и выпил его залпом. Затем спросил с дрожью в голосе:

– Арма, ты стащила золотой пистолет Анастасии?

Она молча посмотрела на него. И расплакалась:

– Я нашла пистолет в сумке, которую она заранее сложила, собираясь бежать с Левовичем, и спрятала в шкафу. Не знаю, почему вдруг я стала рыться в ее вещах, наверно, мне просто хотелось выяснить, куда они едут. Я надеялась найти авиабилет или какую‐нибудь записку. Но обнаружила пистолет и испугалась, что Анастасия вздумала покончить с собой. В то время она была сама не своя, и я вообразила, что она намеревается совершить что‐нибудь ужасное, как в “Румео и Жулетте”. Сначала я планировала избавиться от пистолета. Выбросить его в озеро или еще куда‐нибудь. Но потом побоялась, что меня заметят и примут за преступницу. А вот где‐нибудь в горах, в овраге, его никто не найдет. Поэтому я взяла его с собой в Вербье.

– Арма, – ужаснулся Макер, – это ты убила Жан-Бенедикта?

– Нет! Клянусь тебе, я не убивала его.

– Так что же ты сделала, черт возьми! – прикрикнул на нее Макер, понимая, что она чего‐то недоговаривает.

– В субботу днем, когда я пряталась в твоем номере, я слышала, что ты говорил о Тарноголе. Я знала, что из‐за него у тебя сплошные неприятности и что он может все так подстроить, что тебя не выберут. Входя в номер с балкона, ты сказал, что убьешь его. Но я не хотела, чтобы ты оказался в тюрьме. Ты бы там не выжил. Ты бы все потерял и в конце концов совершил бы самоубийство! Я не могла этого допустить. Надо было действовать. Я бы тысячу раз предпочла, чтобы меня осудили вместо тебя. Я подумала, что это знак свыше: раз я нашла пистолет и захватила его с собой, значит, мне суждено пустить его в ход. Пришло время доказать, как сильно я тебя люблю. Озарить твою жизнь своим отчаянным поступком! И тогда бы все об этом узнали! Я бы все сказала судье и присяжным, обо мне бы написали в газетах. Разве это не самое великое признание в любви? Из простой домработницы я превратилась бы в грозную влюбленную женщину! В Бонни-Мстительницу! Я чувствовала, что настал поворотный момент в моей жизни. И вот в шесть вечера, смешавшись с толпой банковских служащих, я зашла в бальный зал. Пистолет лежал в моей сумке, и я решила, что как только на сцене появится Тарногол, я в него выстрелю. Ради тебя, любовь моя! Но видно, я очень нервничала, поэтому взяла коктейль с водкой, чтобы набраться храбрости. Я выпила несколько бокалов подряд, ну а как же, я все‐таки собралась убить человека. Только мне стало дурно. Вскоре после того, как члены совета вышли на эстраду, меня вырвало. Когда приехали врачи, я выползла из зала, ведь мне надо было выкинуть пистолет, прежде чем я отключусь и его у меня обнаружат. Я дотащилась по коридору до окна и забросила его в заснеженные кусты. В ту минуту мне не пришло в голову, что снег рано или поздно растает. Я вообще ни о чем не думала. Отделавшись от пистолета, я потеряла сознание. Очнулась я уже в больнице Мартиньи.

Вконец растерявшись, Макер выгнал Арму из дома и заперся в будуаре. Уставившись на визитку лейтенанта Сагамора, он схватил телефон.

•

– Но вы ведь так и не вызывали полицию, – сказала Скарлетт, сидя в гостиной Макера. – Почему?

Прежде чем ответить, Макер встал и открыл ящик запертого на ключ комода. Он вынул оттуда папку и вручил ее нам.

– Я предпочел сам все проверить. Вот справка о госпитализации Армы в ночь убийства. А также заключение врача, который ее осматривал. Я сохранил их, полагая, что эта история может в один прекрасный день всплыть на поверхность.

Скарлетт просмотрела документы:

– Тут указано, что Арму положили в больницу в субботу, 15 декабря, в 20.15, и выписали только в понедельник утром. Отравление оказалось довольно серьезным, и она все это время пролежала под капельницей.

– В момент убийства, – продолжал Макер, – Арма находилась в больнице Мартиньи, в получасе езды от Вербье, с иголкой в вене. Мне кажется, это достаточно убедительное алиби.

Скарлетт кивнула:

– Вы провели расследование постфактум. Но почему же вы сразу не вызвали полицию?

– Я подумал, что если Жан-Бенедикта убила Арма и если она его убила, чтобы защитить меня, это значит, что она меня любит так, как никто никогда не любил.

– Но, узнав, что она невиновна, вы тем не менее к ней не вернулись?

Макер смотрел в пустоту. Как будто стыдился своего ответа:

– Я понял, что сошелся с Армой не от хорошей жизни – ведь она была лишь бледной копией Анастасии. Ее призраком. Единственной женщиной, которую я когда‐либо любил, была Анастасия. Тарногол оказался прав, его пророчество сбылось – я стал президентом банка и остался в одиночестве.

– Тарногола никогда не существовало, – заметил я.

– И все же, – сказал Макер, – он был.

Глава 72<emphasis>Конец игры</emphasis>

Мы распрощались с Макером Эвезнером и уехали из Женевы, не особенно продвинувшись в расследовании. Нам так и не удалось выяснить, кто убийца. Вернувшись в Вербье, мы заперлись у меня номере, чтобы в очередной раз сложить все кусочки головоломки. Заказав в номер чизбургеры и жареную картошку, мы несколько часов корпели над материалами дела, хотя уже изучили их вдоль и поперек.

Какую‐то деталь мы все же упустили, но какую?

В два часа ночи мы все еще сидели, уставившись на три листа бумаги, пришпиленные на стену. На них мы записали имена подозреваемых:

АНАСТАСИЯ ЛЕВ МАКЕР

Скарлетт вздохнула, посмотрев на фотографию доски лейтенанта Сагамора, где значилась та же троица.

– Мы пришли к тому же выводу, что и полиция, – сказала она. – И застряли ровно в той же точке.

Мы совсем выдохлись. И, надо признать, немного приуныли. Но сдаваться было нельзя.

– Может, кофе? – предложил я.

– С удовольствием.

Я включил кофемашину и зарядил в нее капсулу. Скарлетт снова методично классифицировала документы с доски Сагамора, которые мы тайком сфотографировали. И еще целый час внимательно изучала все улики, в свое время подшитые лейтенантом к делу. Так, уже в сотый раз вернувшись к вызову охраны в номер 623, мы перечитали выписку из заявления, сделанного наутро после убийства неким Миланом Люка, начальником службы безопасности “Паласа”.

В субботу 15 декабря в 23.50 мне поступил вызов в связи со скандалом в номере 623. Я незамедлительно туда поднялся, но клиент, открывший мне дверь, заверил меня, что все в порядке. Я подумал, что ошибся дверью. Но в коридоре было тихо. До меня не доносилось ни звука. Я ушел, но поставил в известность директора отеля, на случай если бы нам пришлось снова вмешаться. Вечер выдался странный, я предпочел подстраховаться. Но больше нас не вызывали. Ночь прошла спокойно, ну если так можно выразиться – наутро в номере 622 нашли труп.

Зачитав мне вслух этот отчет, Скарлетт добавила:

– Тут еще написано, что дверь начальнику охраны открыл Жан-Бенедикт Хансен, которого тот опознал по фотографии.

Она внезапно умолкла.

– Что такое? – спросил я.

– Начальник службы безопасности пишет о “скандале”.

– Да, и что?

– Это ведь подразумевает что‐то вроде мордобоя, да?

– Ну, скорее, это шумная ссора.

– То есть кроме Жан-Бенедикта там находился кто‐то еще. Тогда Сагамор не удивился этому, полагая, что Жан-Бенедикт – это Тарногол. Присутствие Жан-Бенедикта в номере Тарногола было вполне объяснимо. Но мы знаем, что Тарногола изображал Лев Левович. Сагамор упустил эту деталь.

– Значит, Жан-Бенедикт скандалил с Тарноголом, то есть с Левовичем! – сказал я, понимая, куда клонит Скарлетт.

Она кивнула:

– В субботу, 15 декабря, Жан-Бенедикт Хансен скандалил с Левовичем. Несколько часов спустя он был найден мертвым.

•

Милан Люка уже давно не служил в “Паласе”, но мы быстро отыскали его в интернете – теперь он управлял своей собственной фирмой “Люка Секьюрити”, офис которой находился в центре Сьона.

На следующее утро, в пятницу, 6 июля 2018 года, проспав всего пару часов, мы поехали к Милану Люка. Это оказался человек лет пятидесяти, крепкого телосложения, не особо приветливый, но, в общем, довольно симпатичный. Он любезно принял нас, хотя мы явились без предупреждения. Видно было, что он расчувствовался, вспоминая доброе старое время в “Паласе”.

– Мне там было очень хорошо, – признался он. – Я оказался в Швейцарии совсем молодым человеком, и мне повезло, что я познакомился с месье Розом. Он умел внушить людям доверие, так что им удавалось проявить себя с лучшей стороны. Он взял меня на работу в службу безопасности, которую я позже возглавил. Я многим ему обязан.

– Почему вы ушли из “Паласа”?

– Я уволился после смерти месье Роза. Без него там все пошло наперекосяк. Если честно, я уже давно хотел открыть свою фирму. Но оставался ради месье Роза, хотя неповторимая атмосфера “Паласа” безвозвратно исчезла.

– Что вы имеете в виду? – спросила Скарлетт.

– “Палас” был особой территорией, надежным пристанищем для клиентов. Там возникало ощущение полнейшего покоя. Но после убийства оно пропало. Месье Роз очень переживал из‐за этих событий, и особенно из‐за того, что за ними последовало. Я имею в виду суд над Львом Левовичем и обвинительный приговор. Месье Роз буквально не находил себе места, он ведь так им гордился. Если бы вы слышали, как он о нем отзывался… Лев был его героем. Он даже думал, что тот станет президентом Эвезнер-банка. Но его герой, увы, низко пал. Месье Роз не мог с этим смириться. Это его и убило.

– То есть?

– Он покончил с собой, когда Левович сидел в тюрьме. Выстрелил себе в рот из своего армейского пистолета, просто ужас. Рядом с ним нашли газетные статьи о падении Левовича. Это было очень трудное время для меня.

– Что вам известно об убийстве в номере 622? – спросил я.

Бывший начальник службы безопасности, описав всеобщий хаос, царивший в отеле в субботний вечер после массового отравления, рассказал, как на следующее утро обнаружили тело.

– Меня оповестили одним из первых. Я немедленно сообщил о происшествии в полицию и приказал оцепить этаж, чтобы там не уничтожили возможные улики.

– Вы были в “Паласе” в то утро? – удивился я.

– Да, а что?

– Но вы ведь дежурили накануне вечером, поскольку в 23.50 приняли вызов из номера 623.

– Да, действительно, закончив смену, я должен был вернуться домой, но месье Роз так разнервничался из‐за отравления, что я остался на рабочем месте. Ночью у нас обычно дежурил один человек, считалось, что этого вполне достаточно. Но в сложившейся ситуации я решил, что подкрепление ему не помешает, мало ли что.

– Где именно вы находились? – спросил я.

– Ночной охранник дежурит чаще всего за стойкой администратора и наблюдает за главным входом – единственным доступом в отель. Я спал в офисе администратора, мне надо было передохнуть после такого ужасного дня.

– То есть снаружи войти никто не мог?

– Нет, только через главный вход. Таково было правило – ночью в “Палас” другим путем не проникнуть. Нам приходилось принимать особые меры предосторожности, у нас останавливались очень богатые клиенты, с кучей драгоценностей и наличных денег.

– Но ведь, имея сообщника в отеле, преступник мог воспользоваться запасным выходом, – заметил я.

– “Имея сообщника в отеле”, – повторил бывший начальник охраны и добавил с иронией: – С тем же успехом бандиты могли посадить вертолет на крышу “Паласа”. Для такого тихого городка, как Вербье, мы и так чересчур осторожничали. К чему все эти вопросы?

– Месье Люка, – сказала Скарлетт, – мы думаем, что вы могли видеть что‐то важное за несколько часов до убийства.

– В каком смысле?

Она показала ему фрагмент полицейского отчета:

– В субботу вечером, пятнадцатого декабря, вы поднимались в номер 623.

– Да. Кто‐то позвонил администратору, а он, в свою очередь, вызвал нас. Там что‐то случилось, кто‐то кричал, по‐моему.

– Кто именно позвонил администратору?

– Понятия не имею. Мне кажется, он и не назвался. В то время телефонная сеть была еще довольно допотопной, и мы не могли определить, откуда сделан звонок. Не понимаю, к чему вы клоните?

– Кто находился в номере 623?

– Месье Хансен. Я так и сказал полиции.

– Вас не удивило, что вам открыл не Тарногол? – спросил я. – Это же был его номер, а не Хансена.

– Служба безопасности не обязана точно знать, кто где живет. Нам сообщают номер комнаты, и мы проверяем, что там происходит, вот и все.

Тогда Скарлетт выложила ему наш козырь:

– Мы пришли к выводу, что там находился еще кто‐то. Вы же читали прессу того времени и знаете, что Синиора Тарногола никогда не существовало, его играл Лев Левович. Поэтому мы считаем, что в номере 623 присутствовал и Лев Левович. Той ночью, когда вы поднялись по звонку, там были Жан-Бенедикт Хансен и Лев Левович. Я права?

Бывший шеф службы безопасности тяжело вздохнул. Он встал из‐за стола и подошел к окну, словно хотел избежать наших взглядов.

– Вы правы, – признался он. – Там был Лев Левович. И какая‐то женщина.

– Почему вы не поставили в известность полицию? – спросила Скарлетт.

– Потому что месье Роз попросил меня промолчать. Когда я доложил ему о случившемся, он велел мне не упоминать Левовича.

Он всегда защищал его.

•

Все следы вели к Левовичу. Мы со Скарлетт снова сидели в моем номере, уставившись на стену с именами подозреваемых.

АНАСТАСИЯ ЛЕВ МАКЕР

Даже если Анастасия – а по нашим соображениям именно она и была той женщиной, которую видел Милан Люка, – находилась со Львом и Жан-Бенедиктом в номере 623, мы считали, что она тут ни при чем.

– Поскольку теперь мы знаем, что пистолет Анастасии в отель принесла Арма, ее можно исключить из списка подозреваемых, – предложила Скарлетт.

– Похоже на то, – признал я. – Кроме того, нам известно, что Арма избавилась от пистолета в момент всеобщего отравления около семи вечера. Из чего мы заключаем, что это не орудие убийства.

Скарлетт сняла со стены листок с именем Анастасии. Оставались Макер и Лев.

– Преступник имел доступ к оружию, – продолжал я. – А мы знаем, что у Макера он был.

– Да, но не стоит недооценивать Левовича, – заметила Скарлетт. – Учитывая, что пятнадцать лет он ухитрялся разыгрывать всех вокруг, он в случае чего запросто достал бы пистолет.

Она была права.

– Я согласна с Сагамором. Убийца находился в отеле и остался там, совершив преступление. Полиция решила, что он сбежал, а он преспокойно сидел себе в “Паласе”.

– Или воспользовался запасным аварийным выходом, как это сделала Анастасия, – возразил я.

– Мы с вами проверили все на месте и изучили планы здания. Маршрут Анастасии – единственно возможный, только так ему удалось бы пройти незамеченным. Надо просто очень хорошо ориентироваться в пространстве.

– Вероятно, убийца все тщательно подготовил, – сказал я.

Скарлетт поморщилась:

– Давайте серьезно, писатель! Если бы преступник заранее планировал устранить Жан-Бенедикта Хансена, то вряд ли стрелял бы в него прямо в отеле. Он явно действовал импульсивно, спонтанно. Кстати, Сагамор придерживается того же мнения, и, по‐моему, оно вполне обоснованно.

– И какие выводы? – спросил я.

– Если убийца сбежал через запасной выход, значит, он прекрасно изучил отель. Как может его изучить только сотрудник. Поэтому либо он не покидал “Палас” после убийства, либо неплохо там ориентировался. В общем, вывод напрашивается сам собой. Кто мог достать оружие? Кто знал “Палас” как свои пять пальцев?

– Левович, – сказал я.

– Левович, – подтвердила Скарлетт. – И его мотив очевиден: Жан-Бенедикт Хансен выяснил накануне убийства, что Левович и Тарногол – одно лицо. Левович убил его, чтобы тот не выдал его секрет.

– Звучит почти убедительно, – сказал я. – Но если Левович убил Жан-Бенедикта, потому что тот раскрыл тайну Тарногола, то почему в номере нашли улики, указывающие на Тарногола?

– Левович их подбросил, чтобы отвести от себя подозрение, – предположила Скарлетт.

– Не факт. По-моему, мы что‐то упускаем.

На то, чтобы понять, что именно, у нас ушло несколько часов. Мы снова разложили по полочкам все материалы дела и действительно обнаружили нестыковку. И уже поздно ночью, утопая в море бумаг, усеявших пол моего номера, Скарлетт вскрикнула, и лицо ее внезапно просияло:

– Ну конечно! Как мы раньше не подумали об этом?

– О чем об этом? – спросил я.

– Все это время разгадка была у нас перед глазами!

Ничего не объясняя, она бросилась к компьютеру и застучала по клавиатуре. Найдя то, что искала, Скарлетт подняла глаза от экрана, гордая и ошеломленная своим открытием. Затем она вышла и бросилась к лестнице, словно не в состоянии была дожидаться лифта. Я кинулся за ней, ничего не понимая. Мы спустились на первый этаж и пересекли безлюдный холл.

Ночной охранник отлучился, и Скарлетт, воспользовавшись его отсутствием, зашла за стойку администратора и проникла в служебный коридор. Она быстро нашла кабинет директора и, не задумываясь, толкнула дверь, полагая, что в этот поздний час там никого не будет. Но, к нашему изумлению, внутри горел свет. В кресле директора сидел мужчина.

Скарлетт ошеломленно уставилась на него. Она тут же его узнала, за эти годы он почти не изменился. Он выглядел так же, как на снимках в прессе той поры.

– Лев Левович… – пролепетала Скарлетт. – Что вы здесь делаете?

– Итак, вы обо всем догадались, – сказал он.

Глава 73<emphasis>Убийца</emphasis>

В ту ночь Лев Левович рассказал нам со Скарлетт, что происходило в течение нескольких месяцев, предшествовавших убийству.

– После смерти Абеля Эвезнера, – начал он, – мы с Анастасией наконец воссоединились. Я был счастлив. Я мечтал только об одном – покончить с актерством, распрощаться со всеми своими персонажами и спокойно жить с Анастасией. Но я чувствовал, что она не решается бросить Макера. Она не хотела причинять ему боль, боялась, что он покончит с собой. Тогда я снова выпустил на сцену Тарногола. Пятнадцать лет назад я блестяще провернул операцию века, как я считал, – забрал у Макера Эвезнера акции, толкнув Анастасию в его объятия. Я был убежден, что достаточно будет слегка надавить на Макера, чтобы он согласился променять жену на президентство. За пять дней до Большого уикенда Макер, не сомневаясь, что президентом выберут его, случайно выяснил, что Тарногол намерен отдать этот пост Левовичу. Поначалу он отреагировал так, как я и ожидал, – просто сдулся. Мне хотелось поиграть с ним, довести его до исступления, чтобы у него не оставалось иного выхода, кроме обмена Анастасии на пост президента. Но Макер не собирался отказываться ни от жены, ни от должности. Он хорошо держался, несмотря на все мои ухищрения. Тогда я переключился на запасной план – заставил совет избрать президентом Левовича, но в последний момент помешал объявлению результатов голосования. Чтобы загнать Макера в угол.

– Лучше бы вы сбежали с Анастасией! – заметила прагматичная Скарлетт.

Лев удивленно усмехнулся:

– Вы совершенно правы. Я уперся из‐за какого‐то своего дурацкого гонора. Мне хотелось победить Макера.

– Ваш запасной план включал массовое отравление прямо перед объявлением результатов? – спросил я.

– Ну да. Это я всех отравил. Бедняги. Но все‐таки мне удалось немного поморочить Макера. За два дня до этого Вагнер передал ему пузырек с ядом, чтобы он покончил с Тарноголом, только я налил туда простой воды. Я мог спокойно предотвратить это мифическое отравление и вынудить Макера пойти на сделку с Тарноголом. Но Макер так и не предпринял никаких шагов. Тогда Вагнер под предлогом того, что яд в пузырьке действует слишком медленно, вручил ему бутылку якобы отравленной водки, велев поставить ее в бар на втором этаже, где заседает совет банка. Улучив момент, я стащил бутылку, а Макер решил, что она пропала.

– А в бутылке правда был яд? – спросила Скарлетт.

– Ну что вы, – ответил Лев. – Я совершенно не собирался рисковать. Я все продумал заранее. Я договорился, что коктейли с “Белугой” подадут перед балом, чтобы совсем сбить Макера с толку, если понадобится. Потом моими стараниями другая бутылка, в которую я влил довольно сильное рвотное, попала в руки бармена. Ее я пометил таким же красным крестиком, что и “Белугу” Макера, чтобы он убедился, что сам во всем виноват. Рвотное действует довольно быстро, так что вечеринка должна была завершиться всеобщей неразберихой. Но я, видимо, просчитался с дозой. В полседьмого, понимая, что никого пока не тошнит, я попросил Альфреда смешаться с толпой гостей и за секунду до объявления имени президента упасть в обморок, производя как можно больше шума. Но он не успел выполнить мои инструкции, потому что как раз рухнул наконец первый гость, потянув за собой скатерть и все, что было на ней. Вслед за ним всем вокруг стало плохо, и они начали падать как подкошенные. Я сделал вид, что тоже отравился, чтобы отвести от себя подозрения. Мой план отлично сработал – Макер наконец‐то соблаговолил отказаться от Анастасии в обмен на пост президента. Теперь нам оставалось только сбежать. Но тут вмешался Жан-Бенедикт Хансен, и все пошло прахом.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Макер, убежденный в том, что по его вине от отравленной водки могут погибнуть сотрудники банка, признался в содеянном своему кузену. И тот принялся его шантажировать. Президентство в обмен на молчание. Но ужас был в том, что Анастасия, подслушав их разговор, вздумала призвать на помощь Тарногола и в итоге догадалась, что его роль играл я. Жан-Бенедикт стал свидетелем нашей ссоры и, в свою очередь, раскрыл мой секрет.

Лев на мгновение умолк. Воцарилась тишина. Потом он повернулся к Скарлетт:

– Как вы узнали?

– Что убийца – месье Роз? Он один мог входить и выходить из “Паласа”, оставаясь незамеченным. У него был пистолет. – Она показала на его портрет в форме подполковника. – Я только что проверила в интернете: у всех старших офицеров швейцарской армии есть пистолет Sig Sauer P210 калибра девять миллиметров, как и орудие убийства. А главное, у него имелся мотив – он хотел вас защитить. За несколько часов до убийства шеф службы безопасности поднялся в номер 623. Очевидно, это была ложная тревога. Но он сказал в полиции, что доложил об инциденте директору, учитывая важность того вечера. Я полагаю, что, услышав про скандал в номере 623, Роз очень встревожился. Ему было известно, что этот люкс занимает Тарногол. А также что Тарногол – это вы. Из вашего дела о мошенничестве мы выяснили, что персонаж Тарногола выдумал ваш отец по просьбе Роза, предложившего ему исполнять роли подставных клиентов. После смерти Сола Левовича только Роз был в курсе, что отныне под маской Тарногола скрываетесь вы. Поэтому, узнав, что Жан-Бенедикт раскрыл вашу тайну, он решил, что вы в опасности.

•

Суббота, 15 декабря.

За несколько часов до убийства

Месье Роз ходил кругами по своему кабинету. Он явно очень волновался. Лев растерянно наблюдал за ним.

– Не беспокойтесь, месье Роз, у меня все под контролем.

– Под контролем? Я давно тебя прошу, перестань рисковать, покончи с Тарноголом. Я знал, что рано или поздно ты попадешься. Ты понимаешь, что тебе грозит тюрьма и огромный штраф! Твоей карьере придет конец! Они заберут все, что у тебя есть!

– Жан-Бенедикт обещал молчать, если завтра на пресс-конференции я в последний раз сыграю Тарногола, чтобы назначить его президентом банка. А потом я исчезну навсегда.

– И ты уверен, что правосудие тебя не догонит?

– Никто ничего не узнает.

– Ну в самом деле, Лев, – рассердился месье Роз, – с твоим‐то умом, как ты можешь быть таким наивным? Ты надеешься, что Макер Эвезнер позволит своему кузену отнять у него банк при помощи идиотского шантажа? Все это плохо кончится!

После долгой паузы Лев сказал:

– Месье Роз, успокойтесь, у меня есть план.

– Ничего себе успокоил. Что ты задумал?

– Вот увидите, Жан-Бенедикт еще пожалеет о своей затее. Так ему и надо, лицемеру этому. Он давно порывался устроить в банке путч, особенно после смерти Абеля Эвезнера. Поэтому я застраховал свою жизнь, скажем так… за его счет.

– Застраховал свою жизнь?

– Я знал, что моего Тарногола в конце концов разоблачат. За последнее время банковская практика очень изменилась. Пятнадцать лет назад за финансовыми потоками следили не так пристально, как сейчас. Я понимал, что органы банковского надзора рано или поздно нами займутся. Поэтому я подготовил отходные пути. Я постепенно собирал вещи, принадлежащие Жан-Бенедикту, чтобы подбросить их в особняк Тарногола. Я постарался, чтобы их рабочие графики совпадали. В тот пресловутый понедельник, отправляя вечером Макера в Базель, я знал, что Жан-Бенедикт уехал в Цюрих. Я продал Жан-Бенедикту за гроши дом на улице Сен-Леже, купив его в свое время через фирму-однодневку. Он считал, что инвестирует в недвижимость – я что‐то ему наплел о фантастической прибыли, и он полностью мне доверился. Он перевел средства в подставную компанию, которую я специально создал и зарегистрировал на его имя, и в итоге, сам того не подозревая, он оказался владельцем дома в Женеве. Он никогда не задавал вопросов, тем более это приносило ему кучу денег. Но эти деньги ему выплачивал лично я, чтобы у него не возникло подозрений. Короче говоря, я замел следы на всякий случай. Мне осталось сделать последний ход.

– Какой? – спросил месье Роз.

– Спрятать маску Тарногола в номере Жан-Бенедикта.

Через несколько минут после этого разговора Лев зашел в апартаменты Жан-Бенедикта под предлогом подготовки к завтрашней пресс-конференции.

– Что ты собираешься обсуждать среди ночи? – раздраженно спросил Жан-Бенедикт. – Я уже ложился спать.

– Надо убедиться, что мы готовы к бою, – ответил Лев. – Журналисты замучают нас вопросами, и надо знать, что им ответить.

Внезапно в дверь номера постучали.

– Это еще кто? – буркнул Жан-Бенедикт. – Что за манера беспокоить людей среди ночи? – Он в ярости распахнул дверь, но тут же утих, увидев перед собой Роза.

– Простите меня, месье Хансен, – сказал Роз, – я понимаю, что уже поздно, но у нас чрезвычайные обстоятельства. Поскольку вы как член совета банка занимаетесь организацией корпоративного уикенда, я обязательно должен с вами поговорить.

– Что случилось?

Лев, пользуясь тем, что Жан-Бенедикт отвлекся, незаметно отпер балконную дверь в спальне.

– Инспекторы санитарной полиции все еще работают у нас на кухне. Я очень прошу вас с ними пообщаться, чтобы они могли подтвердить вам, что отравление никак не связано с приготовленной в отеле едой.

Жан-Бенедикт не горел желанием спускаться на кухню, но Роз настаивал, и он наконец уступил. Они направились к лифтам, а Лев вышел из номера 622 и вернулся к себе.

Под покровом ночи, захватив пакет с силиконовым лицом Тарногола и его одеждой, он перешагнул на балкон номера 623, где якобы жил Тарногол, и оттуда пробрался к Жан-Бенедикту, в номер 622, через заблаговременно открытую балконную дверь. Сняв с расчески Жан-Бенедикта несколько волосков, он сунул их внутрь маски Тарногола и спрятал пакет на верхней полке шкафа в его гардеробной. Потом с гостиничного телефона позвонил и заказал завтрак на следующее утро, строго следуя вкусам Тарногола: яйца, икру и рюмку водки.

•

– Зачем такие сложности? – спросила Скарлетт.

– На пресс-конференции, назначенной Жан-Бенедиктом на следующий день, я бы публично обвинил его в том, что он последние пятнадцать лет играл роль Тарногола и таким образом предал свой банк. В Женеве и в Вербье все улики были разложены по местам. Я заявил бы, что в ходе собственного расследования, которое я провожу уже не первый месяц, я обнаружил, что Хансену принадлежит особняк на улице Сен-Леже, и предложил бы полиции обыскать его номер и посмотреть, что он прячет в шкафах и в сейфе, где лежали акции Макера. Вот ловушка и захлопнулась бы.

Тут я не выдержал:

– И месье Роз, зная, что вы задумали, решил, что, если он уберет Жан-Бенедикта Хансена, вы окажетесь в полной безопасности, так как все поверят, что Тарногола изображал Хансен. Поэтому поздней ночью, никем не замеченный, он двумя выстрелами убил Жан-Бенедикта. Он оберегал вас как родного сына. Это был подвиг беззаветной любви.

Лев взволнованно кивнул:

– Однажды вечером в Женеве, куда месье Роз приехал поддержать меня на суде, он наконец во всем мне признался. Он безумно страдал от сознания того, что совершил. К тому же он переживал из‐за того, что, убив Жан-Бенедикта, окончательно меня потопил. Он не мог себе этого простить. Он постоянно повторял, что по его вине я потеряю все. Вынесенный мне приговор его добил. В итоге он покончил жизнь самоубийством за день до того, как я вышел из тюрьмы, сделав меня своим единственным наследником.

– Он завещал вам “Палас”, – сказала Скарлетт. – То есть вы теперь директор этого отеля, неуловимый директор, которого мне никак не удавалось застать.

– Да. Узнав, что вы расследуете убийство в номере 622, я поначалу забеспокоился. Потом подумал, что мне наконец представляется возможность пролить свет на это дело.

– А где сейчас пистолет Роза? – спросил я.

Лев улыбнулся:

– Пистолет изъяла полиция, когда он покончил с собой. Но никто так и не связал его с убийством в “Паласе”. Поскольку я оказался его наследником, спустя некоторое время после моего освобождения со мной связался какой‐то полицейский, сообщив, что теперь я могу забрать оружие Роза. Я сказал, что оно мне ни к чему. “В таком случае мы должны будем его уничтожить”. – “Уничтожайте”, – ответил я. Что они и сделали. То есть полиция уничтожила единственную улику против месье Роза. Я защитил его в свою очередь. Как далеко мы готовы зайти, спасая тех, кого любим? Это, собственно, вопрос о смысле жизни.

Глава 74<emphasis>Перевернуть страницу</emphasis>

Понедельник, 9 июля 2018 года, в “Паласе Вербье”

В дверь моего номера постучали. Это была Скарлетт. В ее улыбке мне почудилась какая‐то грусть. За ее спиной стоял служащий отеля с чемоданами.

– Уже пора? – спросил я.

– Да.

– Я провожу вас вниз, – предложил я, чтобы оттянуть немного минуту расставания.

В лифте Скарлетт сказала:

– Вы так и не договорили, что случилось с Бернаром, когда ему стало дурно у подъезда его издательства.

•

Париж, 1 января 2018 года

Бернара ненадолго положили в больницу. Потом он смог вернуться домой. Врачи посоветовали ему передохнуть. Но вскоре его самочувствие ухудшилось, и ему пришлось лечь в Американский госпиталь в Нейи.

Первого января мне сообщили, что Бернар очень плох, я утренним поездом отправился из Женевы в Париж и прямо с вокзала поехал в больницу. Я боялся, что застану его в плачевном состоянии, в пижаме, на больничной койке. Он всегда так замечательно держался, что я не готов был увидеть его при смерти, с блуждающим взглядом. Я ужасно волновался, открывая дверь его палаты. Но Бернар оказался в отличной форме, он сидел в рубашке и галстуке и улыбался мне. Я подумал даже, что он никогда так хорошо не выглядел.

– Жоэль, – сказал он, – напрасно вы примчались. Как видите, я в полном порядке.

Не понимая, почему меня так напугали, я успокоился, убедившись, что с ним все нормально. Мы немного поболтали, потом к нему зашел еще кто‐то, и он посоветовал мне провести остаток дня как‐нибудь поинтереснее.

– Не беспокойтесь, Жоэль, – напутствовал меня Бернар с улыбкой, которую я никогда не забуду. – Увидимся завтра.

Это была наша последняя встреча.

На следующее утро его не стало.

Он обожал цирк и сам блестяще разыграл меня напоследок.

•

Скарлетт утерла слезы.

Дверцы лифта раскрылись на первом этаже “Паласа”. Мы направились к выходу.

– Кстати, мы даже не узнали, как сложились отношения Льва с Анастасией, – заметила Скарлетт. – Они так и не воссоединились? Как грустно!

– Полагаю, у них все закончилось хорошо.

В этот момент Лев Левович вышел нам навстречу.

– Мадам Лонас, – сказал он Скарлетт, – я был рад с вами познакомиться.

– Взаимно, – ответила Скарлетт, пожимая ему руку.

Тут появился замдиректора, с которым мы виделись несколько дней назад.

– Это Альфред Агостинелли, мой заместитель, – сказал Лев.

– И бывший водитель? – спросила Скарлетт.

– Он самый, – засмеялся Лев. – И если позволите, я бы хотел представить вам мою жену, она работает вместе со мной.

К нам подошла красивая блондинка. Это была Анастасия. Мы поздоровались, но тут мальчик и девочка лет десяти, промчавшись через холл отеля, подбежали к родителям. Эдмон и Дора, дети Льва и Анастасии.

– Как вы нашли друг друга? – спросила Скарлетт.

Анастасия взяла мужа за руку и улыбнулась счастливой улыбкой.

•

Через несколько месяцев после освобождения Льва

Год только начинался. Однажды солнечным январским днем Ольга фон Лахт появилась в холле женевского отеля “Бо-Риваж”. Она села в кресло и заказала черный чай. Сидящая рядом женщина подняла глаза от газеты, услышав ее голос.

– Мама? – удивилась Анастасия.

– Привет, доченька.

Они уже очень давно не разговаривали. С тех самых пор, как Анастасия уехала ко Льву на последний Большой уикенд.

– Как ты узнала, что я буду здесь? – спросила Анастасия.

– Яблоко от яблони…

Помолчав, Ольга сказала:

– Мне надо поговорить с тобой, Анастасия. Я так хочу, чтобы ты была счастлива. Но по тебе этого не скажешь.

– Спасибо, мама. Я стараюсь.

– Плохо стараешься.

Анастасия отвела взгляд. Ее мать, как всегда, не могла удержаться от упреков.

– У тебя нет детей, – добавила Ольга, – но надеюсь, что когда‐нибудь они у тебя появятся.

– От кого? – полюбопытствовала Анастасия.

Она не выдержала и всхлипнула. Ольга обняла дочь:

– От любимого человека. Я думаю, что по‐настоящему мы любим только раз в жизни. Главное – не упустить свой шанс.

Ольга обхватила ладонями лицо Анастасии, вытерла ей слезы и сказала:

– Знаешь, чего я всегда желала тебе и твоей сестре?

– Выйти замуж за богатого человека.

– Нет. Я желала вам спокойной жизни.

Через несколько дней Ольга заявилась к Левовичу в “Палас Вербье”.

– Говорят, вы тут теперь директор? – спросила она.

– Как вы узнали?

– Вы меня недооцениваете, я всегда в курсе всего.

Лев не мог сдержать усмешки. Она молча смерила его взглядом и продолжила:

– Знаете, Лев, вы для меня просто крыса помойная. Но для моей дочери вы граф Романов. Разве не это самое главное? – Ольга впервые улыбнулась. – Вы созданы друг для друга. Поезжайте в Женеву, верните себе мою дочь! Вы будете здесь счастливы! Жизнь так коротка, Лев. И надо постараться, чтобы все закончилось хорошо!

•

Скарлетт пора было ехать. Такси уже стояло перед отелем. Мы вместе спустились с крыльца.

– Я так привязался к вам, Скарлетт, – сказал я ей.

– И я к вам, писатель. Мы обязательно еще увидимся.

Она поцеловала меня в щеку. И добавила:

– Благодаря вам мне теперь кажется, что я тоже немного знакома с Бернаром.

– Если такое же ощущение возникнет и у читателей этого романа, то я не зря написал его.

Она улыбнулась:

– Можно вопрос, писатель?

– Конечно.

– У вас разбито сердце? Поэтому вы пишете?

– Наверное. А у вас, – спросил я в свою очередь, – разбито сердце?

– Если у вас разбито, то и у меня тоже, я же персонаж вашей книги.

– Скарлетт, я хотел вам сказать…

Но меня прервал звук открывшейся двери.

– Жоэль, вы тут?

Это Дениз вернулась из отпуска. Ее не было целых две недели. А я и не заметил, как время пролетело. До меня донесся ее возглас: “Какой же у вас бардак на кухне!” Потом она появилась на пороге моего кабинета:

– Жоэль, что тут произошло? У вас вся квартира вверх дном! Такое впечатление, что вы две недели отсюда не вылезали.

Она взглянула на экран моего компьютера, на листы бумаги на столе и карточки, приколотые на стену.

– Я написал роман, – признался я. – Я погрузился в него с головой.

Она опешила:

– Вы две недели просидели взаперти?

Она схватила пачку страниц.

– Я еще не успел ничего отредактировать.

Она прочла:

ЗАГАДКА НОМЕРА 622

– Вы представили себе, что поехали отдохнуть в горы? – спросила Дениз. – Ну и ну, Жоэль!

Взглянув в окно, она вдруг заметила на балконе переполненную окурками пепельницу.

– Сколько же вы курите, фу, какая гадость! Хоть бы выкидывали их иногда!

– Я много времени проводил на балконе.

– Это еще не повод не выкидывать окурки, – проворчала она. – И кухня у вас в ужасном состоянии.

Затем она посмотрела на карточки, развешанные на стене.

Слоан

22.6: забыть этот день

622: забыть этот номер

– 622 – это дата вашего разрыва со Слоан наоборот? – догадалась Дениз.

– Да. В моем романе очень многое связано со Слоан, – подтвердил я. – Вы поймете, когда будете читать.

Дениз посмотрела на следующую карточку:

– Надо полагать, что на образ Скарлетт Лонас из Лондона вас вдохновила ваша английская подружка.

– Браво, – сказал я. – Лонас – это анаграмма Слоан.

– А почему вы назвали ее Скарлетт?

– В честь Скарлетт О’Хара. “Унесенные ветром” – любимая книга Бернара. Он, кстати, тоже постоянно присутствует на этих страницах. Например, действие происходит в его обожаемом Вербье. А водитель Льва Альфред Агостинелли – полный тезка секретаря Пруста. О’Хара – “О” как одиночество. Одиночество, которое подстерегает меня повсюду и заставляет писать. С Бернаром мне было не так одиноко. Потом Бернар ушел, а одиночество вернулось.

Дениз отправила меня прогуляться в парк Бертрана, чтобы я подышал воздухом впервые за две недели. Под тем предлогом, что ей надо навести порядок в квартире. На самом деле ей не терпелось засесть за мой новый роман.

Я бродил по аллеям. Я знал, что, закончив книгу, я на свой манер попрощаюсь с Бернаром. Хорошо бы он возник передо мной в этом парке, и мы бы прошлись вместе в последний раз. Мне показалось, что в гомоне птиц я расслышал его голос, ответивший на вопрос, который я часто задавал себе после его смерти.

Куда уходят мертвые?

Туда, где их вспоминают. И еще – в звезды. Потому что они неизменно следуют за нами, пляшут и сияют в ночи прямо у нас над головой.

Я посмотрел вверх на голубое небо. Я был одинок, но мне стало спокойно. Вот тут я и наткнулся на Слоан, любительницу побегать, которая выскочила прямо на меня. Она остановилась, улыбнулась и вынула из ушей наушники.

– Я только что вернулась из отпуска, меня не было две недели, – сказала она. – Я все обдумала. По-моему, я совершила ужасную глупость.

– Я тоже.

У меня перехватило дыхание.

– Может, пойдем вечерком куда‐нибудь выпить, – предложила она. – Ну конечно, если ты свободен… Я знаю, ты последнее время был полностью поглощен своим романом.

– Я дописал его. У меня теперь вся жизнь впереди.

Она снова улыбнулась:

– Тогда до вечера.

Слоан ушла. Я сел на скамейку и стал смотреть на зелень вокруг, постепенно включаясь в окружающий мир. Я вдруг понял, что счастлив.

Жизнь – это роман, финал которого заранее известен: в конце герой умирает. Поэтому важно не то, как закончится наша история, а то, чем заполнятся ее страницы. Потому что жизнь, как роман, должна быть приключением. А приключения – это праздники жизни.

Карстен ДюссМой внутренний ребенок хочет убивать осознанно

Лине и Розе

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Никогда не бывает слишком поздно для несчастного детства.

Никогда не бывает слишком поздно для счастливого детства.

Но ваше детство – это прежде всего прошлое.

Влияет ли ваше прошлое на настоящее, а если влияет, то как, решать только вам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Огромный русский выглядел как испуганный ребенок, когда забрался в багажник собственной машины.

– Значит, я скоро увижу Драгана? – спросил меня Борис.

– Ты скоро увидишь Драгана, – успокоил я его.

В согласии с самим собой я закрыл багажник. Безоценочно и преисполненный любви. То есть осознанно.

Я сел за руль машины Бориса и завел двигатель. Я был доволен. Пусть даже я и солгал. Борис никогда не увидит Драгана. Во всяком случае, не в этой жизни. Поскольку Драган вот уже неделю как мертв.

Правда, Борис не умрет. Убийствами я сыт по горло. Иногда стоит побыть хорошим. Для Бориса мы с Сашей придумали другое решение.

Я отъехал с Борисом, лежащим в багажнике, от парковки на автобане. В половине четвертого ночи машин на дороге почти не было. Нас окутывала уютная темнота. Через четверть часа я позвонил Саше.

– За нами кто-нибудь едет? – спросил я.

Саша, жилистый парень родом из Болгарии, следовал на некотором расстоянии за мной, чтобы выяснить это наверняка.

– Никого. Тебя все обогнали.

– Это хорошо. – Я с облегчением выдохнул.

– Больше никаких смертей? – спросил Саша.

– Больше никаких смертей.

Я услышал, что и Саша с облегчением выдохнул.

– Встречаемся в детском саду, – подтвердил я наш план.

– Подвал открыт, – сказал на прощание Саша.

Я отключился.

1. Внутренний ребенок

Душа устроена, как русская матрешка. Когда что-то грохочет в вашей взрослой душе, то этот шум производит ваша израненная детская душа, вложенная в нее.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В моем детстве совершенно очевидно не удались две вещи: мой отец и моя мать. Во всяком случае, именно это я узнал сорок лет спустя, когда под давлением жены в первый раз занялся своим внутренним ребенком.

Не будь я уже психологически подкован благодаря своему позитивному опыту осознанности, я, вероятно, счел бы все эти заморочки с внутренним ребенком полной чушью. В нас нет ничего такого, что не обнаружил бы проктолог при профосмотре. Таково было мое мнение прежде.

Поэтому еще год назад я бы решил, что книга о внутреннем ребенке – это просто литература для беременных. Одна из тех книг, которая хотя и дает мужчине некоторую информацию о биологических процессах внутри партнерши, но довольно бесполезна для объяснения его собственных душевных процессов.

Теперь я знаю, что психологический подход «внутреннего ребенка» не имеет ничего общего с подготовкой к родам. Эта тема, так сказать, по другую сторону матки. Для обоих полов. Согласно учению о «внутреннем ребенке», эмоционально мы устроены, как русская матрешка. Когда что-то грохочет в нашей взрослой душе, то этот шум производит наша израненная детская душа, вложенная в нее.

Не мы перекрываем себе путь к счастью. Это делает наш внутренний ребенок. Потому что он часть нас, со всеми его детскими травмами. Если мы хотим прекратить этот грохот, нам придется исцелить внутреннего ребенка.

Работа с внутренним ребенком оказалась для меня идеальным методом, чтобы устранить причины тех проблем, последствия которых я ежедневно смягчал с помощью осознанности.

В моем детстве еще не было ни «Сири», ни «Алексы»[356]. Те субъекты, которые включали и выключали свет в доме, обслуживали стереосистему и давали неправильные ответы на каждый глупый вопрос, назывались «мама» и «папа». Значит, если в моем детстве что-то пошло не так, то виной тому эти двое.

Это очень успокаивало – ведь теперь я мог легко свалить на родителей вину за мои супружеские проблемы, мой страх будущего, мою общую раздражительность, а также за несколько убийств.

И вот в возрасте сорока трех лет я стал отцом своего внутреннего ребенка. Наверно, надо было предохраняться, когда я ссорился с моей женой, живущей отдельно. Катарина всегда применяла очень эффективный подход к решению проблем: их должен был решать тот, без кого у нее этих проблем не было бы. Таким образом, предохранять от ссор наш брак, близящийся к концу, должен был я.

Именно в этом я и облажался во время нашего последнего совместного летнего отпуска. Потому что я, вопреки ее ясно выраженной воле, сцепился с официантом в горном приюте. Уже одно это показалось ей достаточным поводом потребовать, чтобы я наконец пошел к психотерапевту и разобрался с моими постоянными перепадами настроения. Причем в тот момент она еще даже не подозревала, что официант по трагической случайности умер вскоре после того, как я применил к нему маленький запрещенный прием.

Будучи хорошим мужем и отцом, я, еще находясь в Альпах, договорился с моим тренером по осознанности встретиться в ближайшие дни после отпуска. Не последнюю роль здесь сыграл и тот факт, что Катарина немедленно уехала бы с нашей дочерью Эмили, если бы я этого не сделал.

Однако совершенно независимо от душевного состояния моей жены, мне и самому к тому времени давно было ясно, что придется поработать над собой. Что-то внутри все еще мешало мне просто наслаждаться жизнью. Если представить себе, что заботы – это жидкость, то, по моему ощущению, хоть они и не плескались большими волнами в бочке моей души благодаря осознанности, эта бочка всегда была полна. И иногда, если туда добавлялась еще какая-нибудь забота, жидкость даже переливалась через край. И тогда я срывался из-за вещей, которые другим людям казались мелочью.

Пока что мои срывы были сущими пустяками.

Я бросил кубик льда в отморозков, орущих ночью в парке возле моего дома.

Я как адвокат намеренно давал неправильные советы клиентам, которые действовали мне на нервы.

Я как-то раз принес еду пленнику в моем подвале с опозданием на два часа.

Все это в подобных ситуациях мог бы делать каждый, если ему действуют на нервы. До тех пор, пока его не застукают.

Однако то, что из-за меня официант в приюте свалился в ущелье, было уже чем-то качественно иным.

Я не хотел такой эскалации.

И вот дождливым вечером в начале сентября я вновь стоял у дверей Йошки Брайтнера. После моего отпуска прошла неделя. После моего последнего тренинга по осознанности – без малого полгода.

Перед тем как нажать на кнопку звонка, я просто встал у двери и прислушался к себе. За последние шесть месяцев я здорово изменился.

Тогда была весна, на пороге стояло лето.

Теперь была осень. Приближалась зима.

Полгода назад я завершил занятия с господином Брайтнером, полный новых сил. При ярком свете дня, вооруженный новыми познаниями об осознанном образе жизни, я буквально влился в расцветающий мир.

Теперь меня опять снесло потоком жизни. Свет уже не был таким ярким, и под ногами шуршали первые пожелтевшие листья.

При этом жизнь моя, собственно говоря, вроде была абсолютно счастливой. За последние полгода я, с большой любовью и осознанностью, переформатировал свое профессиональное и личное окружение так, как всегда мечтал.

Я сменил изнурительную постоянную работу в штате крупной фирмы на частную адвокатскую практику, дающую мне солидный доход.

Мы с Катариной вышли из стрессового тупика брачной рутины и сформировали два параллельных жизненных пути раздельно проживающих родителей.

Наша дочь Эмили с радостью посещала группу «Немо» детского сада, в котором я с таким трудом завоевал для нее место.

В великолепном старинном здании детского сада у меня была не только своя контора, но и квартира. Всем домом управлял я вместо моего главного клиента – Драгана, пропавшего шефа мафиозного клана.

Все эти изменения последних месяцев во многом стали возможны благодаря тому, что полгода назад я убил Драгана. Тот факт, что об этом никому не было известно, имел не такое уж маленькое значение для моего счастья. А чтобы и в будущем никто не узнал об этом, мне не оставалось ничего иного, как руководить деятельностью преступного синдиката Драгана от его имени. И делать вид перед людьми драгановского клана, что их босс еще жив.

Теоретически мне, как адвокату, это было не трудно. В конце концов, я сам сплел легальное прикрытие для драгановских сделок с наркотиками, проституцией и оружием и годами де-факто руководил всем этим в качестве консультанта. И именно эту игру я продолжал вести перед всеми. И только.

Но один-единственный промах, один опрометчивый срыв, один чересчур критический взгляд со стороны на мою жизнь – и вся эта построенная на лжи конструкция рухнет сама собой.

Во всем, что бы я ни делал, я вынужден был оставаться под радаром мафии и полиции. Тот факт, что я стал нечаянным виновником смерти официанта, мог привести к непредсказуемым последствиям. Не только для моей душевной жизни, но и для моей жизни вообще.

В ее устройстве ошибкой было то, что я не имел права совершить ни одной ошибки.

Мое настоящее, может, и было прекраснее, чем прошлое. Но я чудовищно боялся будущего.

Это был стресс, который мне с помощью осознанности удавалось держать под контролем. Но я не мог устранить его причины. Да, осознанность замедляла вращение колеса, в котором я крутился как белка. Но я никак не мог соскочить с него. Из-за этого я теперь вновь стоял здесь, у двери Йошки Брайтнера. Упорядочивая мысли, я уже внес некоторую ясность в свою душу – ее взбудораженные взвешенные частицы немного улеглись. И все-таки я медлил и не звонил. Среди прочего также потому, что был еще не совсем уверен, о каких своих проблемах могу рассказать господину Брайтнеру, а о каких нет.

О насмешливых замечаниях Катарины, которые снова и снова давали мне ясно понять, насколько хрупки и запутанны в принципе наши отношения, я определенно мог бы ему поведать.

О моем чувстве вины перед Эмили из-за того, что мы с Катариной разрушили наш брак, я бы поговорил.

О моем желании иметь помимо семьи и клиентов также чуточку времени для себя я бы хотел рассказать.

О моих маленьких срывах я бы сообщил, пусть даже испытывая при этом неловкость.

Обо всем этом я бы завел разговор. И по всем этим пунктам господин Брайтнер наверняка смог бы мне помочь.

Но о вещах, которые всерьез тяготили меня, я говорить не мог.

Об убийствах, которые совершил прошлой весной, я бы и слова не проронил.

О двойной жизни, которую вел с тех пор, я бы молчал.

И уж совсем точно я бы ничего не рассказал о Борисе.

О Борисе – русском мафиози, которого я держал в подвале детского сада. О Борисе, единственном человеке, который, во-первых, все обо мне знал, а во-вторых, был заинтересован в том, чтобы мой идеальный мир лопнул как пузырь.

О Борисе, которого я полгода назад похитил, чтобы спасти свою жизнь и жизнь моей дочери.

О Борисе, которого я не захотел убивать, потому что мне надоели убийства. Который был живым доказательством того, что я смог сказать «нет» убийству. Но которого я не мог ни держать всю жизнь в плену, ни когда-либо отпустить на свободу. Я все еще не принял решения по поводу его будущего.

О Борисе, чья смерть стала бы для меня таким же стрессом, каким уже была его жизнь.

О Борисе я ничего не мог бы рассказать.

Таким образом, я не обо всем поведал бы господину Брайтнеру. Я бы просто сделал вид, что нахожусь тут для совершенно обычного очередного тренинга, как будто хочу теперь, через полгода, всего лишь посмотреть вместе с ним, что нового появилось в моей жизни. Отрегулировать парочку винтиков. У нас и так будет что обсудить, если я честно расскажу ему, как из множества маленьких мух повседневности мысленно творил эмоциональных слонов. Которые топтались в посудной лавке моей, вообще-то очень хорошо настроенной, души. Я бы открыто признал, что с помощью упражнения по осознанности каждую отдельную проблему у меня получалось относительно быстро свести к ее фактическому ядру. Но что после этого короткого мгновения покоя и удовлетворенности меня снова и снова охватывают беспокойство, неуверенность и холод.

Я бы открыто признал, что хотя и понял, как с помощью осознанности справляться почти со всеми своими проблемами, но мне не ясно, почему вообще у меня все время возникают одни и те же проблемы.

Это была та часть истины, которую имело смысл обсудить. Из-за этого я теперь вновь стоял у двери Йошки Брайтнера. И звонил.

Внутри дома заскрипели петли, и массивная деревянная дверь заскользила по кафельной плитке пола. Сквозь матовое дверное стекло замерцал теплый свет, зажегшийся в коридоре. Послышались спокойные, расслабленные шаги. Через несколько секунд дверь открылась. Передо мной стоял Йошка Брайтнер. Он приветствовал меня как старого знакомого, будто я вышел из этого дома не полгода, а всего лишь две минуты назад.

– Господин Димель! Чудесно, что вы снова здесь. Заходите.

– Спасибо, что нашли для меня время.

Мы пожали друг другу руки. Он отступил в сторону, пропуская меня вперед. Я прошел по длинному коридору в его кабинет. Ничего не изменилось в конечной точке этого пути. Два стула, стол, полка с книгами, приставной столик со стеклянным чайником. Господин Брайтнер был одет так же небрежно, как и всегда. Выцветшие джинсы, хлопчатобумажная рубашка, грубый вязаный жакет. Войлочные шлепанцы на босу ногу.

При этом нельзя было сказать, что время не оставило на нем следа. Скорее он производил впечатление, будто сам он – время и мир – не оставил на нем следа.

Пока я снимал куртку, господин Брайтнер с интересом разглядывал меня.

– Вы изменились, – безоценочно отметил он.

Я оглядел себя. Полгода назад я носил сшитые на заказ костюмы и дизайнерскую одежду. Сегодня же на мне были джинсы, а также футболка, свитер и кроссовки.

– Да… – сказал я с улыбкой и пожал плечами. Мы начали с позитивных изменений – это успокаивало. – Теперь у меня меньше требований в плане одежды.

Но это было не то изменение, которое заметил Йошка Брайтнер.

– Я имею в виду ваши глаза. Когда мы виделись в первый раз, они лучились. Теперь у вас круги под глазами, – честно заключил господин Брайтнер, исполненный любви.

Исполненная любви честность может быть жесткой. Я не пробыл у него еще и двадцати секунд, а уже понял, что у нас не получится легкой беседы на очередном сеансе. Скорее предстоит напряженная работа над собой. Без сомнения, господину Брайтнеру это стало ясно уже тогда, когда я попросил его о встрече. В конце концов, это была его работа. Он указал на одно из удобных, обтянутых вельветом кресел из хромовых трубок. Я повесил куртку на спинку и сел, пока господин Брайтнер наливал мне зеленый чай из стеклянного чайника. Мое молчание в ответ на его слова было достаточным подтверждением его правоты.

– Мы с вами давно не виделись. Что вы пережили за это время? – спросил он.

Я отпил глоток чуть теплого чая и задумался. Я убил четырех человек, шантажировал своих бывших работодателей, вынудил прежних учредителей детского сада продать их акции, чтобы моя дочь получила в нем место, и похитил русского мафиози. Ничто из этого не могло стать предметом нашей беседы. Да и о том, что некий официант из-за меня сломал себе шею в горах, я точно не собирался упоминать.

– Я изменился в профессиональном плане. Я уволился и теперь работаю сам на себя. Моя дочь ходит в детский сад. И мы были в отпуске, – промямлил я вместо этого.

– Тогда прежде всего мои сердечные поздравления с профессиональными переменами. – Господин Брайтнер знал, как я настрадался, вкалывая на ниве крупной адвокатской фирмы. – Это объясняет ваш новый стиль в одежде. Что за печаль оставила круги под вашими глазами?

Я ничего не ответил. Хотел, но не мог. Вместо этого я почувствовал, как печаль, оставившая круги под моими глазами, обратилась в слезы. Один этот вопрос уложил меня на лопатки. Когда в последний раз хоть кто-то замечал, что я опечален? Если он сам не был тому причиной? Мне понадобилось два раза вдохнуть и выдохнуть, чтобы взять себя в руки.

– Я… Это… – Я подыскивал слова, которые, пусть даже и не были правдой, но по крайней мере не противоречили бы ей.

Господин Брайтнер пришел мне на помощь:

– Все хорошо. Вы здесь. Просто скажите – почему?

– Ну, моя жена полагает, что…

– Мой вопрос не об этом, – мягко произнес он.

– Что, простите? – Я был сбит с толку.

– Меня не интересует, что полагает ваша жена, – объяснил мне Йошка Брайтнер с мягкой улыбкой. – Если бы я хотел это узнать, я спросил бы вашу жену. Не вас. Меня интересует, почему вы здесь.

– Потому что… ну… потому что…

Я сложил оружие. Не перед господином Брайтнером. А перед самим собой. Я не был успешным, независимым адвокатом, который урегулировал все проблемы своей жизни и теперь хотел получить лишь маленькое «обновление осознанности». Тут я не мог обмануть ни господина Брайтнера, ни самого себя. Я был здесь, потому что боялся, что вся моя жизнь в ближайшем будущем разлетится на куски. Я сдался, но постарался быть честным насколько возможно:

– Потому что я не имею понятия, что делать дальше со своей жизнью… с моим браком, с моим… профессиональным окружением… и с тем, что еще добавится. У меня нет времени для себя в настоящем, и я боюсь будущего… И я понятия не имею, с чего начать.

Господин Брайтнер посмотрел на меня успокаивающе. Но без сочувствия.

– Что-то случилось, что послужило триггером для вашего звонка мне с просьбой о встрече, не так ли?

– Так. – Инцидент с официантом в горном приюте.

И я начал рассказывать о том, что стало нечаянным триггером для встречи. Не подозревая, что это будет началом очень интенсивной работы с моим внутренним ребенком. С существом, которое в очень скором времени легко и непринужденно продолжит то, с чем я с таким облегчением покончил почти шесть месяцев назад, – осознанные убийства.

2. Отпуск

Смысл отпуска в том, чтобы от всего отключиться. Чем последовательнее вы отключите раздражители, которые негативно влияют на вас в повседневной жизни, тем больше вы расслабитесь. Отключиться не означает быть в изоляции. Просто замените рush-уведомления на мобильнике разговором с кем-нибудь из новых знакомых.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Рассказывать о моем прошедшем отпуске я мог без опаски. Здесь было не слишком много такого, о чем требовалось умалчивать. Определенно, пару моментов мне пришлось бы креативно переписать. Например, смерть официанта, которая меня весьма тяготила. Но если это была верхушка айсберга, к которому прямым курсом направлялся корабль моей жизни, то пусть она остается видимой только мне. Господин Брайтнер, как профессионал, определенно распознал бы опасность столкновения.

– На прошлой неделе мы провели несколько дней в Альпах, – начал я.

– Кто – мы?

– Моя жена Катарина, моя дочь Эмили и я.

– Вы продолжаете жить раздельно? – Полгода назад Йошка Брайтнер посоветовал мне разъехаться с женой, чтобы мы могли более осознанно общаться друг с другом и разбираться с проблемами в браке. И это действительно улучшило наши с Катариной отношения.

– Да, и это работает.

– Настолько хорошо, что, несмотря на вашу пространственную разделенность, вы вместе поехали в отпуск?

– Ну, мы вместе подарили жизнь чудесному ребенку. Две наши разделенные жизни – и один чудесный общий ребенок. Та часть каждого из нас, которая есть в Эмили, навсегда останется любимой частью другого. На этой основе можно очень даже здорово вместе съездить в отпуск.

– Вы и ваша жена занимаетесь сексом? – непринужденно поинтересовался господин Брайтнер.

– Не могу сказать за жену, но если вы спрашиваете про меня…

– Я имею в виду – друг с другом. Вы женаты и вместе ездили в отпуск. У вас есть совместная сексуальная жизнь?

Я задумался, как бы поточнее сформулировать ответ. У нас была фантастическая сексуальная жизнь. В том смысле, что секс существовал только в нашей фантазии. По крайней мере, в моей. Я бы с удовольствием спал с Катариной в любое время. В постели мы всегда хорошо понимали друг друга. Но при нашем разделении в пространстве, которое шло нам на пользу, между нами выходила и телесная разделенность. О чем я сожалел. И выразил это так:

– В отпуске мы жили в одной комнате. Но «спать друг с другом» означало у нас максимум «спина к спине».

Господин Брайтнер кивнул, исполненный понимания:

– Да, эта позиция не упоминается в Камасутре. Вы когда-нибудь говорили с женой открыто об отсутствии у вас сексуальной жизни?

– Моя жена использует очки для сна и беруши, когда лежит рядом со мной в постели. Так что разговоры тут очень односторонние. Однако, честно говоря, отсутствие сексуальной жизни – не та причина, по которой я здесь.

– Две минуты назад вы не могли сформулировать причину, по которой пришли ко мне. Поэтому прежде всего давайте поговорим о поводе для вашего звонка. К причинам, по которым вы пришли, мы еще только приближаемся, – разъяснил мне господин Брайтнер. – Но я больше не буду вас прерывать. Значит, у вас был совместный семейный отпуск. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Время для отпуска мы выбрали совершенно сознательно. Катарина собирается с первого октября выйти на работу на полдня, в своей прежней должности руководителя отдела в страховой компании. Эмили уже хорошо освоилась в детском саду. В сентябре закончились школьные каникулы, самый большой наплыв туристов позади. Это идеальное время для совместного отпуска.

– А почему Альпы?

Я мог бы ответить, что у нас не было ни малейшего желания околачиваться с трехлетним ребенком в аэропорту среди толп туристов в первый и особенно последний день отпуска – если бы мы поехали, скажем, на Майорку. Но это прозвучало бы слишком банально.

– Нас очень тянуло в горы.

И с того момента, как мы решили ехать в горы, все складывалось превосходно. Алльгойское туристическое агентство рекомендовало нам небольшую семейную ферму, где можно было прекрасно отдохнуть от бешеного темпа городской жизни. И этот вариант оказался идеальным. В этом месте нам подходило буквально все. Усадьба идиллически располагалась в низине между двумя деревнями. В зоне отсутствия радио- и сотовой связи. Цифровая детоксикация была здесь не модным поветрием, а многовековой традицией. Дизельный двигатель использовался по своему прямому назначению: для преодоления – а не создания – дистанции между людьми. Коровы здесь на протяжении тысячелетий считались основой существования, а не убийцами климата. По ночам при открытых окнах было слышно, как шумят деревья, качающиеся на ветру, а не накачавшиеся под завязку гопники. Аккумуляторные батареи использовались для ограждения от крупного рогатого скота, а не для передвижения взрослых скотов на детских самокатах.

Короче: мир здесь был как прежде – в полном порядке.

– Отпуск был отличный. Пока мы не совершили этот поход в горный приют.

После двухчасового похода Катарина, Эмили и я, вспотевшие, мучимые жаждой, голодные, добрались до террасы дивного горного приюта. Хижина примостилась на маленьком плато, прильнув к северному склону Алльгойских Альп, выше границы леса. Близился полдень, и солнце, даром что это были северные склоны, освещало всю террасу. Плато круто спускалось с одной стороны в небольшое ущелье, от которого до приюта можно было добраться по канатной дороге. С других сторон хижина была окружена альпийскими лугами. Звон коровьих колокольчиков производил такой же расслабляющий эффект, как шум моря на побережье: эта звуковая дорожка мягким ковром ложилась на повседневные заботы, приглушая их. В точности так, как я надеялся.

Я уже полтора часа нес Эмили на плечах. Какая радость – глазами дочери заново открывать для себя горную вершину, канатную дорогу, коровье пастбище. Катарина пребывала в удивительно ровном настроении, такой я давно уже ее не видел. Ни капли язвительности. Казалось, она действительно внутренне успокоилась под впечатлением природы и от физической нагрузки. Время обеда еще не наступило, и на альпийском лугу восемь из десяти длинных столов с деревенскими скамьями были свободны и словно приглашали нас присесть. Только за двумя столами сидели туристы и в тишине и довольстве попивали свои напитки. Погода стояла фантастическая, и с любого места открывался вид на живописные горные ландшафты Алльгоя почти на сотню километров.

– Когда я снял Эмили с плеч и рюкзак со спины, мне не хватало для полного счастья только дымящейся тарелки с кайзершмаррном[357] под сахарной пудрой, ледяной бутылки альмдудлера[358] и отполированной до блеска охотничьей колбаски ландъегер. И еще туалета.

– Почему? – спросил господин Брайтнер.

– Приспичило.

– Нет, я имею в виду, почему именно такой набор? Дымящаяся тарелка. Кайзершмаррн под сахарной пудрой. Ледяной альмдудлер. Отполированные до блеска колбаски ландъегер. Это всё очень конкретные, очень наглядные описания.

– Потому что это были картинки из моего детства. Детские переживания, которые я хотел передать Эмили. Поесть кайзершмаррна вместе с дочерью. Уставшей, голодной и счастливой. После потрясающего горного похода. Вот что я намеревался сделать в этот день.

– Вы в детстве часто бывали в Альпах?

Я задумался. Вообще-то, я только один раз отдыхал с родителями в Альпах.

– Нет… Не так уж часто.

– Но вы всегда заказывали в приютах кайзершмаррн, альмдудлер и ландъегер?

Я снова задумался и почувствовал, что даже здесь, у господина Брайтнера, мне вдруг ни с того ни с сего стало нехорошо от этой темы.

– Это важно?

– Может быть. Впрочем, рассказывайте дальше.

Замечание господина Брайтнера на секунду сбило меня с толку. Но я продолжил.

– Как бы там ни было, Катарина уселась на солнце, Эмили бросилась к ближайшей корове на пастбище, а я к туалету – он располагался в хижине.

По пути к санитарным удобствам я встретил Нильса. Он стоял у входа в хижину, пил альмдудлер из бутылки и пялился в свой мобильник. Судя по электронному блокноту для заказов, торчащему из его поясной сумки, передо мной был официант приюта. К тому же у него был бейджик.

Я дружелюбно спросил Нильса, должен ли я сообщить о своих пожеланиях внутри, в хижине, или же мы можем сделать заказ снаружи, сидя за столом. Нервное «да-да, сейчас подойду» – вот все, что он пробормотал мне, не отрывая глаз от телефона. Это не было ни ответом на мой вопрос, ни предупредительным поведением, которого я ожидал в альпийском приюте, будучи гостем.

– Я только вежливо спросил вас, можно ли… – Я попытался привнести какую-то гармонию в этот кусочек своего отпуска, который вынужден был провести здесь с этим парнем.

– У меня перерыв. – Сейчас-Подойду-Нильс отвернулся от меня, очевидно погрузившись в свой перерыв и обслуживая там исключительно свой мобильник.

Я чуть более внимательно осмотрел ту его часть, которая была доступна для обзора.

Хотя Нильсу было лет двадцать с небольшим, выглядел он как человек, которому жизнь надоела до смерти минимум лет сорок назад. Гости приюта носили походные ботинки, походные штаны, намокшие от пота футболки и рубашки, у всех был здоровый загар на лицах. Нильс был бледный, как покойник, и носил лиловые замшевые кроссовки, черные джинсы-скинни и слишком свободную темно-зеленую футболку с V-образным вырезом и яркими камуфляжными блестками. Блестки образовывали красивую надпись «Save the Рlanet»[359]. Нильс с таким же успехом мог бы изображать бариста в Пренцлауэр-Берге[360]. В Альпы он вписывался примерно как Хайди в Бергхайн[361].

При росте примерно метр семьдесят пять он казался при своем весе почти на полметра выше. Единственное в нем, что гармонировало с окружающей картиной, – это прическа. Волосы его выглядели так, будто их корова языком лизнула. А покрытая пушком верхняя губа, в свою очередь, не подходила ни к Альпам, ни к его лицу. Нильс принадлежал именно к тому типу людей, из-за которого вы уезжаете в отпуск в Альпы: чтобы не встречаться с ними по крайней мере неделю.

Чтобы его «сейчас подойду» не натолкнулось на логистические барьеры, я, перед тем как продолжить свой путь в туалет, снабдил его всей информацией, необходимой для того, чтобы нас найти:

– Хорошо. Мы сидим за третьим от входа столом. Но вы и сами увидите нас, когда подойдете после перерыва. Ведь на террасе почти пусто.

– Да-да, – откликнулся Нильс, по-прежнему не глядя на меня.

Для всех причастных к этой истории было бы лучше, если бы мы с Нильсом никогда не встречались.

3. Другие люди

Осознанность устраняет стресс, который вы испытываете из-за других людей.

Осознанность не устраняет других людей.

Но прежде всего: осознанность не устраняет причины того, что вы снова и снова заводитесь из-за других людей. Эти причины лежат в вас самих. Только вы можете раскрыть их и убрать.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Вообще говоря, утомленный нашей прекрасной прогулкой, я должен был внутренне успокоиться. Но почему-то официант Нильс с его неподобающим поведением не шел у меня из головы. Он грубо нарушал ту атмосферу, которой я хотел насладиться в горном приюте в Альпах. Но как человек осознанный, я имел в своем распоряжении инструмент, чтобы хладнокровно справляться с такими мелкими неприятностями. Еще в туалетной кабинке я сделал маленькую медитацию в положении стоя. Я был в отпуске. Я находился в горах с женой и дочерью. Погода стояла чудесная. Мне не хватало для идеального дня только ледяной бутылки альмдудлера, кайзершмаррна и парочки колбасок ландъегер.

На террасе я подсел к Катарине и Эмили, у которой интерес к коровам уже сменился интересом к родителям. Терраса постепенно заполнялась другими туристами, тоже проявляющими явный интерес к приему пищи. Похоже, только одному персонажу не было никакого дела до этого дружного интереса – Нильсу. Следующие десять минут он блистал своим отсутствием. Тем временем Катарина и Эмили стали играть в «я вижу того, чего не видишь ты», используя как огромное игровое поле всю великолепную панораму вокруг нас. При этом Эмили наслаждалась своим любимым лакомством, которое я в поте лица тащил в рюкзаке на гору, – фруктовым пюре в пакетиках. Я же сидел рядом, мучимый голодом и жаждой, и глядел по сторонам.

Теперь уже были заняты все столы, кроме одного. Катарина спросила меня, не хочу ли и я поиграть. Но у меня для этого не хватало свободных глаз. Я не мог одновременно и высматривать отсутствующего официанта, и не видеть то, что видят другие. Практикуя осознанность, отвыкаешь от многозадачности. Официант не приходил, и это действовало мне на нервы.

– Я не вижу того, чего не видишь ты, и это официант, – лаконично отметил я.

Катарина, частенько не разделявшая мой юмор, неодобрительно скривилась в первый раз за этот день.

Эмили понравилось изменение, которое я внес в игру, и она с воодушевлением продолжила:

– Я не вижу того, чего не видишь ты, и это единорог!

Поскольку моя дочь еще не знала, что такое кайзершмаррн, она, видимо, не была разочарована отсутствием официанта в той же степени, что и я.

Последний свободный стол заняла группа из пяти солдат бундесвера[362], они были в штатском, но их профессию выдавали камуфляжные рюкзаки. Я постарался не раздражаться из-за того, что теперь мы – всего лишь один стол из многих и мой кайзершмаррн отодвинулся в голубую даль. Я постарался вместо этого осознанно насладиться моментом. Но почему-то мне показался более прекрасным момент десятиминутной давности. Когда мы еще были единственными новыми гостями. Преисполненными надежды на быстрое обслуживание.

«Мы. Служим. Германии» – этот слоган бундесвера я заметил еще сегодня утром на автобусе на конечной станции канатной дороги в долине. Для меня же в этот момент гораздо предпочтительнее был бы слоган «Мы. Обслуживаем. Германию» в качестве лозунга этого приюта.

– Бьорн, закажешь нам кайзершмаррн с яблочным муссом? Мы быстренько сходим в комнату для девочек. – Катарина вырвала меня из моих мрачных мыслей и исчезла с Эмили в направлении туалета. Эмили оставила на столе пустую упаковку из-под фруктового пюре.

И – да! – наконец на террасу вышел Нильс. Со стопкой меню под мышкой. Он хаотично раскидал карты меню по разным столам. Без какой-либо внятной системы. Он явно плохо представлял себе, в какой очередности обслуживать гостей, так что у меня появился шанс компенсировать его неосведомленность быстротой реакции.

– Мне не нужно меню, я могу заказать сразу. Пожалуйста, кайзершмаррн, альмдудлер и… у вас есть ландъегер?

– Эти мясные хреновины? – с легким отвращением уточнил он. – По мне, так здесь, в горах, надо есть только веганскую пищу. Но пожалуйста. Секунду…

Нильс попытался пристроить свой электронный блокнот для заказов на стопке оставшихся у него в руке меню. Безуспешно. Я попытался понять, что побуждает людей, взявшихся по доброй воле обслуживать других людей за деньги, бесплатно этих других людей поучать. Тоже безуспешно. Я отважился на еще один заход:

– Вам даже не понадобится компьютер. Я хотел заказать только…

– Секунду, сначала я должен раздать меню, – прервал меня Нильс и исчез с картами меню в направлении другого стола, блистая отнюдь не усердием, а только сверкающей надписью «Save the Planet» на футболке. Амбиции насчет спасения мира я счел несколько смелыми для человека, неспособного контролировать даже семьдесят квадратных метров террасы в Альпах. Я остался сидеть, лишившись дара речи и закипая от ярости.

В этот момент вернулись Катарина с Эмили. Эмили радостно уселась ко мне на колени. Катарина устроилась напротив меня, раздраженно посмотрела на все еще пустой стол и с упреком спросила:

– Ты еще ничего не заказал?

Пять минут назад я был этаким букой, потому что жаловался на отсутствие официанта. Теперь меня лично упрекнули из-за поведения этого отсутствующего официанта. Моей расслабленности, обретенной за два с половиной часа похода, как не бывало. Я начал внутренне раздражаться. Прежде всего из-за самого факта, что я внутренне раздражался. И кстати: что это там так хорошо пахнет – не кайзершмаррн?

– Я бы с удовольствием заказал. Но единорог, которого не видела Эмили, и то более организован, чем официант, которого все еще нет.

– Не раздражайся. Мы в отпуске.

– Мы – да. Но официант – нет.

Когда Нильс снова прошествовал мимо нашего стола, он уже не только забыл, чтó я заказывал, но и не помнил, что я вообще собирался что-то заказать. Правда, он увидел пустой пакетик из-под фруктового пюре. Брезгливо забрал его кончиками пальцев. Вместо того чтобы поинтересоваться моими пожеланиями насчет заказа, он высказал нам свои собственные пожелания насчет идеального мира:

– А вы знаете, что при производстве одной-единственной упаковки фруктового пюре выделяется сто грамм углекислого газа? Если бы это зависело от меня, Альпы стали бы зоной, свободной от пластика.

Я приветствую экологически сознательное поведение. И всегда рад узнать что-то новое забесплатно. Но в тот момент я испытывал физический голод и был сыт по горло непрошеными поучениями обслуживающего персонала.

– Полагаю, свободная от пластика зона окружала твоего отца уже при твоем зачатии. Как видно, это оказалось не таким уж удачным проектом.

Я только что произнес это вслух? Катарина в ужасе положила ладонь на мою руку, которой я как раз собрался притянуть к себе официанта. Я сам был немного удивлен тем, что спонтанно сумел объединить два совершенно не связанных между собой обстоятельства в одном прицельном оскорблении. Вообще-то, это был совсем не мой стиль. К счастью, в этот момент вмешался бундесвер, что снизило напряженность. Солдаты громко потребовали напитков. Нильс, не сказав больше ни слова, просто упорхнул к самому громкому столу.

– А где была свободная от пластика зона у отца этого дяди? – заинтересовалась Эмили и своим вопросом защитила меня от немедленного разноса со стороны Катарины.

– Папочка просто пошутил, мое солнышко, – объяснила ей Катарина. Бросив на меня взгляд, в котором ясно читалось, что она абсолютно не расположена к шуткам. Но мы взяли себе за правило никогда не ругаться при Эмили.

Я было стушевался под сердитым взглядом Катарины, но Эмили переключила меня в другой режим, заявив:

– Папочка, я хочу есть.

С этого момента дальнейшее ожидание заказа для меня уже было не вариантом. Меня и мои гастрономические детские воспоминания можно было, так уж и быть, попирать ногами. Но реальные потребности моей дочери в еде и напитках – нет.

Нильс как раз собирался проскочить мимо нашего стола к кому-то из других гостей, когда я начал действовать. Я ухватил его за край блестящей футболки и потянул к себе. И опять несколько удивился, почему это делаю. Я терпеть не мог физические разборки. Катарина смотрела на все это с ужасом.

– Стой! Сейчас наша очередь.

– Я… хочу только быстро… – пролепетал официант.

– Не «я хочу», а «мне бы хотелось». И мне бы хотелось сейчас сделать заказ. Немедленно! – сказал я сдержанно, но очень решительно.

Нильс понял, что я отпущу его футболку, только если он прямо здесь и сейчас выудит свой гастрокомпьютер, и вот наконец наш заказ был принят: два кайзершмаррна, одна ледяная бутылка альмдудлера и один ландъегер с собой.

– Это было неприемлемо и грубо, – упрекнула меня Катарина, когда присмиревший Нильс отошел от нашего стола.

– Ты могла бы предложить более мягкий способ? – спросил я в ответ.

– Нет, но в последние недели ты был таким уравновешенным. Бродить по горам тоже можно осознанно.

– Я бы даже заказывал осознанно. Но для этого требуется обходительный официант. А не этот остолоп.

– Пожалуйста, не порти такой прекрасный день своим плохим настроением. Нашу еду наверняка сейчас принесут.

Прекрасный день портит не какая-то там проблема, а тот, кто указывает на эту проблему. Такова была жизненная установка Катарины.

Нашу еду принесли. Правда, не сразу и не нам. Первые две порции кайзершмаррна получил стол, который заказывал гораздо позднее нас. Мою ледяную бутылку альмдудлера получил один из бундесверовцев и выдул ее между двумя давно принесенными ему бутылками пшеничного пива. Нильс уже явно запутался и не соображал, у какого стола какой номер. Мы с Катариной, сидя все это время на жарком солнце, охлаждали себя ледяным молчанием. Через двадцать минут мы наконец получили наш кайзершмаррн. И тепловатую бутылку альмдудлера. Правда, мой ландъегер все еще пребывал на кухне, когда наши тарелки давно опустели. Зато Эмили уже не пребывала за нашим столом, а весело резвилась на краю террасы возле бачка с ледяной, кристально чистой водой, которую я мог бы выпить прямо сейчас и даром.

А что же я? Я кипел от ярости. Катарина видела это. Она сделала шаг к примирению.

– Кайзершмаррн был очень вкусный, – удовлетворенно сказала она успокоительным тоном.

Я ничего не ответил.

– Что случилось? – спросила она, снова с упреком.

– Этот идиот забыл про мой ландъегер.

– Тогда пойди спроси еще раз и не срывай на мне свое плохое настроение.

– Дело вообще не в этом, – чуть ли не зарычал я. – Я работаю круглый год. А потом в отпуске я должен подчиняться идиотам, которые ничего не соображают.

– Но нельзя же из-за какой-то колбасы так…

– Да не в колбасе дело! Дело…

Я, честно говоря, и сам не понимал, почему эта отсутствующая колбаса меня так невообразимо взбесила и в чем, собственно, было дело. Но глубоко внутри у меня сидело невероятно ясное чувство, что со мной поступили невероятно несправедливо. Быстро поданная дымящаяся тарелка кайзершмаррна, ледяная бутылка альмдудлера, отполированные до блеска колбаски ландъегер – три такие банальные мелочи. Большего я и не хотел. И ничего из этого я не получил. Тоненький, оглушающе высокий голос во мне громко возопил против такой несправедливости. Катарина видела только, что мне не принесли колбасу. Меня же этот официант довел своей беспардонностью до того, что заботы в наполненной доверху бочке моей души перелились через край.

– Дело здесь исключительно во мне! Хотя бы один раз за весь отпуск может что-то получиться так, как я этого хочу?

– Ах, дело опять только в тебе! Ты, вообще-то, отдаешь себе отчет, какой ты единоличник?

– Пока я единолично за все плачу, тебя это, похоже, не колышет.

Нильс стоял через четыре стола от нас и игнорировал подаваемые мной знаки, что я готов расплатиться. Я хотел встать и пойти к нему. Катарина удержала меня:

– Оставь. Ничего хорошего не будет, если…

Моя жена только что удержала меня, как ребенка? Со мной такое не пройдет. Я поднялся из-за стола. Направился к Нильсу. Встал рядом с ним:

– Счет.

– Да-да, сейчас, я…

– Сию же минуту. Вон тот столик.

Я поплелся назад к нашему столу. Гости за другими столами смотрели с пониманием. Правда, теперь, оглядываясь назад, я думаю, они понимали Катарину. А не меня.

– Я заплачу, – заявила Катарина. – А ты пойди пока прогуляйся, может, успокоишься.

Я хотел отдать Катарине мое портмоне, однако она отмахнулась. Раздраженно.

– У меня всегда достаточно наличных. С тех пор, как мой муж живет собственной жизнью.

Ага. Значит, и с финансовой точки зрения я лишний. И большое спасибо тебе, Нильс, за то, что именно в отпуске мы с Катариной снова оказались на тонком льду наших проблемных супружеских отношений.

– Что за дерьмовый приют, – сказал я.

Пусть засунет себе куда-нибудь этот ландъегер, подумал я.

– Большое спасибо за поддержку!

В бешенстве я зашагал прочь, оставив столь же взбешенную теперь супругу.

– И зачем только тебе нужен весь этот выпендреж с осознанностью? – брюзгливо бросила она мне в спину.

Да, зачем? Я снова не узнавал себя. Я никогда не был холериком. Совсем наоборот. Прежде я скорее подавлял свой гнев, загонял его внутрь. До тех пор, пока не открыл для себя осознанность, благодаря которой в последние месяцы я чудесно справлялся. И вот отсутствие какой-то сырокопченой колбасы настолько выбило меня из колеи! Но может, именно в этом и было дело. Может, столько месяцев работая над собой, я просто уже наелся досыта этой железной дисциплиной, раз любой нерадивый официант мог неосознанно попрать мои потребности. А моя жена обращается со мной, как с ребенком. Я был вне себя от злости. Но Катарина права в одном. Я должен был сам выбраться из этого тупика, а не устраивать еще одну сцену Нильсу. Поэтому я поднялся из-за стола. Поэтому я поискал такое место, где мог бы успокоиться. И решил обойти вокруг дома.

Я обошел хижину до половины и оказался на погрузочной площадке канатной дороги. Совершенно один. С гостевой террасы погрузочная площадка не просматривалась. Я стоял там среди многочисленных пустых ящиков из-под альмдудлера, которые, наверно, ожидали транспортировки в долину. Площадка напоминала задний двор какой-нибудь забегаловки. Коим она, в сущности, и являлась. Здесь была приятная прохлада, поскольку хижина отбрасывала тень. Тишина, свежий воздух.

– Чтобы остыть и внутренне, я встал у парапета – ноги на ширине плеч, руки свободно свисают вдоль туловища. Посмотрел в долину и прочувствовал свое дыхание. – Эту часть истории я мог рассказать господину Брайтнеру даже с гордостью. – Благодаря вашим урокам я успокоил себя очень быстро. Все не так уж плохо. Здесь и сейчас я сыт. Я больше не испытываю жажды. Моя дочь наслаждается нашей прогулкой. У меня отпуск, и нас ожидает чудесная поездка на фуникулере обратно в долину.

– Вы были раздражены. Это случается почти со всеми. Вы сами сняли свое раздражение. Этого не случается почти ни с кем. В чем же проблема? – поинтересовался господин Брайтнер.

– Проблема в том, что во мне вновь зазвучал тот же голос, который до этого уже возмущался несправедливостью и довел меня до белого каления.

Итак, я рассказывал дальше: тот же самый детский голос, который до этого так высоко и громко, почти оглушительно, кричал во мне, теперь, когда я уже успокоился, сказал мне, изрядно негодуя, что, пожалуй, это еще не все. Нильс испортил мне мой день в приюте. Я должен был испортить хотя бы часть его дня. И без разницы, откуда исходил этот внутренний голос, – у меня было чувство, что он прав. Крошечная месть улучшит мое настроение.

Пока мой взгляд скользил по маленькому заднему двору, мне в голову пришла одна идея. Ограждение грузовой канатной дороги состояло из небольших ворот, которые закрывались на два засова. Возле ворот были сложены ящики с бутылками из-под альмдудлера. А если бы кто-нибудь придвинул ящики к самым воротам, слегка наклонил их и открыл засовы? В этом случае, когда какой-нибудь тупоголовый официант поставит следующий ящик с пустой тарой на башню из этих ящиков, она опрокинется. Ящики попáдают на ворота. Ворота откроются, и несколько дюжин пустых бутылок свалятся в долину вместе с ящиками. Представляя себе, какие неприятности, скорее всего, обрушатся за это на Нильса, я чувствовал немалое удовлетворение.

Я подвинул три стоящих друг на друге ящика с пустыми бутылками на метр влево, к воротам. Накренил маленькую башню в сторону ворот и подложил плоский камень под самый нижний ящик. Башня наклонилась в сторону долины, но еще держалась. Ее опрокинул бы только следующий ящик. Я отпер засовы на воротах. Кто-то во мне довольно хихикнул. По-детски радостно предвкушая несомненный успех своей маленькой шалости, я вернулся на террасу.

Катарина уже успела расплатиться. И тоже успокоилась. Ничего не говоря, я в знак примирения положил руку ей на плечо. Она сбросила ее. Со страдальческим взглядом «дай-мне-время-переварить-твое-поведение-а-пока-что-я-просто-очень-тобой-разочарована». Это укоризненное молчание я счел еще более унизительным, чем высказанные вслух упреки. Из-за гораздо менее укоризненных вздохов моей матери я покончил с ежегодными обязательными звонками в ее день рождения.

Я взвалил рюкзак на плечи и последовал за Эмили, которая уже побежала к канатной дороге. Катарина молча шагала в двадцати метрах за нами.

Вертолет горно-спасательной службы мы увидели, когда через полчаса спускались в кабинке к нижней конечной станции.

4. Самоупреки

Самоупреки бессмысленны. Они не решают проблему.

Они только копируют ее из реальности в ваши мысли.

И там она вырастает до такой величины, какой никогда не достигла бы в реальности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Вертолет не стал приземляться на альпийском лугу перед хижиной Альпийского союза[363], а завис над верхней станцией канатной дороги. Очевидно, туда были спущены спасательная люлька и горный спасатель. У меня появилось нехорошее чувство, что это может иметь отношение к нескольким шатким ящикам из-под напитков и ненадлежаще запертым воротам. Когда мы прибыли в долину, я спросил в кассе, изобразив чисто туристический интерес, что за спасательная операция проводится там наверху. Мужчина, как и все сотрудники горной канатной дороги, работал также добровольным горным спасателем и слышал обо всем по радио.

– Очень скверное дело. Официант свалился с террасы.

Вот. Ведь. Черт. Пожалуй, с моей шалостью вышел явный перебор. Меня обдало ледяным холодом.

– С ним… все плохо?

– Без понятия. По крайней мере, сам он не может выбраться оттуда. Ребята за ним полезли.

Значит, как минимум сломанная нога. Проклятье. Я не хотел этого. Мелкая пакость была бы в самый раз. Но это, пожалуй, слишком, и я уже бесконечно жалел о содеянном. Поскольку я действительно не хотел, чтобы со мной обращались как с ребенком – ни моя жена, ни я сам, – мне пришлось по-взрослому взглянуть фактам в лицо: я устроил большую пакость. Хотя от моих самоупреков Нильсу не легче. А от моей жалости к себе и подавно.

– Бедняга, – пробормотал себе под нос билетер.

Катарина, которой, в отличие от меня, не было дела до официанта, хотела уже идти дальше, но что-то заставило меня разузнать побольше.

– Вы знакомы с этим официантом?

– Нет, но мой брат знаком. Он управляет тем приютом. Этот официант, он такой городской человек, с севера. Хотел добровольно пройти здесь какую-то экопрактику в гастрономической сфере. Понятия не имею, что это такое. Но теперь-то уж всё.

– А как он упал в ущелье? – все же поинтересовалась Катарина.

– Видимо, решил в свой перерыв присесть на ящик с бутылками и каким-то образом свалился в долину. Наверно, забыл закрыть оградительную решетку.

Сотрудник горной дороги должен был продавать билеты следующим туристам, которые уже ожидали у кассы. Несчастные случаи в горах были для него обыденностью.

Мы покинули станцию канатной дороги и двинулись к автомобилю.

– Бедный официант. А ты еще так по-ребячески раздражался из-за него, – тихо добавила Катарина, подлив масла в огонь.

У меня не было никаких веских аргументов, чтобы отразить этот упрек. Я был с ним согласен. К счастью, о сáмой ребяческой части этой истории – моей мстительной шалости – Катарина совершенно ничего не знала. Так что я лишь промямлил что-то ей в ответ. Но это не улучшило дела.

– Да… наверно… Но он тоже вел себя как идиот. Я имею в виду – ну кто проходит экопракти… – Договорить мне не удалось.

– Я заметила в этом месте только одного человека, который вел себя как идиот. И это ты. Я сыта по горло твоими постоянными перепадами настроения. Ты должен пообещать мне здесь и сейчас, что займешься этим.

– Как ты себе это представляешь?

– Тренинг по осознанности все-таки оказался эффективен. Так что сегодня же вечером ты позвонишь этому господину Брайтнеру и назначишь встречу, чтобы поработать над собой еще…

– А если нет?

– А если нет, отпуск на этом и закончится.

– И тогда я вам позвонил, – закончил я свой рассказ господину Брайтнеру.

– А что с официантом? – поинтересовался господин Брайтнер.

– Перелом ноги.

Что было не совсем ложью. Нога тоже была сломана.

И еще шея.

Как я узнал тем же вечером из интернета, после звонка господину Брайтнеру.

К счастью, Эмили и Катарина к этому времени уже легли спать. Последняя – в очках для сна и берушах. Ни одна из них не стала свидетелем моего морального краха.

Такого я не хотел. Шесть месяцев назад я убил четырех человек. Намеренно. Осознанно. Чтобы защитить свою семью и себя. Это не доставило мне радости, но связанный с этим стресс я отлично устранил с помощью осознанности. Я больше не хотел насилия в своей жизни. И тем не менее молодой человек расстался с жизнью по причине того, что я завелся из-за пустяков. Что-то там наверху подтолкнуло меня, вообще-то, к несвойственному мне поведению. И побудило совершить шалость, которая переросла в нечто большее. Нильс был мертв. Это факт. Он ужасен. И нет пути назад. Мне нужно было как-то справиться с этим.

Когда я, парализованный, бледный, холодный, дрожащий, сел на диван в наших апартаментах и уставился на сообщение местной газеты в интернете, выбраться из этого кошмарного состояния мне опять помогла осознанность. А конкретно – молитва о спокойствии.

В полной тишине я просил дать мне сил, чтобы изменить вещи, которые я мог изменить. Спокойствия принять вещи, которые я не мог изменить. И мудрости отличить одно от другого.

То, что Нильс мертв, я не мог изменить. Значит, тут мне нужна была не сила, а только спокойствие. Достичь которого было довольно трудно. Как я, включив в себе мудрость, распознал.

Но если посмотреть осознанно, мои самоупреки ничего не меняли.

Нильсу не станет лучше, если мне из-за него станет плохо. И как бы ни облегчила исповедь мою душу в краткосрочной перспективе, это облегчение катастрофически ухудшило бы мою жизнь в долгосрочной перспективе. Моя осознанно сбалансированная двойная жизнь быстро и с треском рухнула бы в долину, как Нильс, если бы я добровольно сдался властям.

Только я сам мог обвинять себя. Никто меня не видел. Мы не оставили никаких цифровых следов в этом доисторическом приюте. Катарина расплачивалась наличными. Даже билеты на фуникулер я покупал за наличные. Цена по гостевой карте в любом случае была приемлемой.

О том, что я, несмотря на это, был замечен свидетелями на террасе, запечатлен камерой слежения на горной канатной дороге и идентифицирован через файл данных гостевой карты, мне довелось узнать лишь недели спустя.

Эмоционально я отреагировал на всю эту ситуацию как раньше: слишком остро. В прошлом ничего нельзя было изменить, я мог лишь иначе вести себя в будущем. Я мог поработать над тем, чтобы в будущем не слушать чей-то внутренний голос, который велел мне поставить штабелем ящики из-под напитков к самому обрыву и разблокировать оградительные ворота.

Именно ради этого я сейчас сидел у господина Брайтнера.

– Перелом ноги, – деловито и без упрека заметил господин Брайтнер. – Как вы себя чувствуете при этом?

В конце концов, он был моим тренером по осознанности. А не ортопедом Нильса. Я на минуту задумался, как ответить на этот вопрос.

– Мне жаль, что это случилось. Я не хотел, чтобы так было. Я чувствую себя виноватым, но не могу изменить происшедшего.

Моей первоочередной задачей было удержать господина Брайтнера от дальнейших расспросов о здоровье официанта.

– Моя жена, вообще-то, не в курсе, что я открыл эти предохранительные ворота. Но она уже только из-за той ссоры решила, что мне, наверно, следует еще немного поработать над собой.

– Однако вы позвонили мне не только потому, что так хотела ваша жена? – Йошка Брайтнер смотрел на меня так, будто я обменял свой пенис на носовое кольцо, за которое безвольно позволил таскать себя по манежу моего брака.

– Нет, я…

– Тогда повторю свой самый первый вопрос: почему вы мне позвонили?

Я задумался. Ненадолго. Ведь причина мне была уже ясна.

– Потому что мне совершенно непонятна причина, по которой я так эмоционально реагировал в приюте. Потому что мне плохо от этого. Потому что другим плохо от этого. Потому что я хочу знать, почему, все видя и понимая, я совершаю такое, из-за чего потом чувствую себя виноватым. Вот поэтому я здесь.

Вообще говоря, мой рассказ господину Брайтнеру о травме официанта уже был гораздо большей откровенностью, чем я планировал. Но чтобы анализировать мое поведение, такая откровенность, наверно, была необходима. О чем я не рассказал, так это о своем обоснованном страхе, что очередной срыв привлечет излишнее внимание к тому, как я балансирую на канате своей двойной жизни. Мой страх перед будущим и без того уже был достаточно велик.

5. Картинки детства

Образы детства у вас в голове немного похожи на детские рисунки. Они, как правило, насыщены фантазией, но имеют мало общего с реальностью.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Пока я рассказывал, Йошка Брайтнер выпил свой чай. Похоже, его гораздо меньше, чем мою жену, шокировало то, что я перевозбудился из-за какого-то официанта, который не сразу меня обслужил. Он вновь наполнил свою чашку. Мою – нет.

– Если я прямо сейчас не наполню вашу чашку до краев, некий внутренний голос тоже скажет вам, что вы должны сорваться? – спросил он без какой-либо иронии.

– Простите? Нет! С какой стати? Я ведь здесь не ради чаепития.

– Видите – именно в этом и дело. Ради чего вы были в приюте?

– Я же сказал. Я хотел передать моей дочери одно красивое детское воспоминание. А идиот-официант этому помешал.

– Вот как раз в этом я не так уж уверен, – выразил свое сомнение господин Брайтнер.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же адвокат по уголовным делам. Вы знаете, что истинное высказывание всегда богато подробностями. Выдуманное высказывание декларативно. Истина – дело тонкое.

– Я что, в суде?

– Нет. Именно поэтому я не хочу, чтобы вы вынесли себе ошибочный приговор. Я склоняюсь к следующему: вы очень декларативно описываете свои детские воспоминания о желанной еде. «Дымящийся», «ледяная», «отполированная до блеска». Так может сказать каждый, кто хоть раз видел кайзершмаррн, бутылку альмдудлера или ландъегер. Вы помните упражнение по осознанности с яблоком?

Я кивнул. Полгода назад мы вместе ели яблоко и при этом сознательно воспринимали его всеми органами чувств. После этого я мог не только декларативно описать, как выглядит ярко-красное яблоко, но и очень детализированно рассказать, как тихо хрустит кожура при срезании, как пахнет выделяющийся из свежей фруктовой мякоти сок, как ощущается прохладный кусочек во рту, какими звуками сопровождается жевание яблока и какой вкус чувствуется на языке.

– Если бы у вас и в самом деле имелось собственное, истинное воспоминание о кайзершмаррне, вы описали бы, как он восхитительно пахнет растопленным маслом, сладкой сахарной пудрой и свежим яблочным муссом. Как сильно вы желали ощутить во рту его пышность – когда прижимаешь его языком к нёбу и он опадает сам по себе, как подушка. Вы бы запомнили ощущение, как лопается кожица изюма, вызывая настоящий вкусовой взрыв. Вы бы упомянули, как приятное тепло опускается через пищевод в желудок.

Я почувствовал голод, и у меня испортилось настроение.

– Послушайте, не могли бы вы просто показать мне какое-нибудь упражнение, чтобы я справился со следующим срывом, прежде чем травмирую еще кого-нибудь?

– Я с удовольствием научил бы вас, как полностью избежать любых срывов в будущем. Но для этого нам с вами понадобится еще одна, последняя информация.

– И какая же? – с вызовом спросил я.

– Сколько раз на самом деле вы с вашими родителями ели в горах кайзершмаррн?

Теперь я на самом деле занервничал:

– Мне жаль, но у меня на самом деле нет желания мысленно путешествовать в мое детство.

Господин Брайтнер не утратил своей мягкости:

– Здесь не потребуется длинное путешествие. Если только вы перестанете обороняться. Давайте посмотрим короткое слайд-шоу вашего отпуска. Закройте глаза. Я назову три понятия. Вы просто смотрите, какие картины воспоминаний спроецирует память на экран ваших век. Согласны?

Я хотел побыстрее закончить с этой работой над собой. Так что я согласился. И закрыл глаза.

– Так уж и быть.

– Родители. Отпуск. Альпы.

Первый слайд воспоминаний сразу же встал в ячейку диамагазина. Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках[364] – очевидно, я – самозабвенно бежит к террасе горного приюта. За ним следом – серьезный, насупленный отец с рюкзаком. В двадцати метрах за ними молча шагает мать. За столами сидят семьи, родители смеются, дети едят кайзершмаррн. Следующая картинка. Я спрашиваю отца, не можем ли мы тоже заказать кайзершмаррн. Отец уже смотрит в сторону, говорит, что все это баловство нам ни к чему, и показывает на фонтан, у которого мы сядем. Следующая картинка. Отец открывает старый походный рюкзак. Мать достает оттуда бутерброды, которые она приготовила для нас. В то время как другие дети пьют альмдудлер, мне дозволено черпать руками воду из фонтана. Следующая картинка. Отец ест ландъегер из супермаркета. Мои родители молча жуют, пока я сижу у фонтана, уставившись на других детей за столами, и мне отчаянно хочется попробовать на вкус этот самый кайзершмаррн.

Пустая ячейка. Слайд-шоу закончилось.

Меня охватила глубокая печаль. Неужели все дело было только в еде – или не совсем?

Господин Брайтнер увидел мою печаль и мягким голосом вернул меня обратно в настоящее:

– Поесть кайзершмаррна на альпийском лугу вместе с жизнерадостными родителями после долгой прогулки – это никогда не было вашим детским воспоминанием. Это ваше неисполненное до сих пор детское желание. Верно?

– Ну если так посмотреть…

– Значит, в действительности вы хотели там, в горах, вместе с вашей дочерью исполнить это неисполненное детское желание. А не передать реально пережитое воспоминание.

Я насторожился:

– А какая разница?

– Очень большая. В приюте дело было вовсе не в том, в какое время какой-то официант принесет вам какую-то еду. Дело было в том, что вам снова кто-то не дал осуществить ваше детское желание. На этот раз абсолютно чужой человек. Поэтому и наступила такая сверхэмоциональная реакция.

– И поэтому я сорвался?

– Не вы сорвались там в приюте.

– А кто же?

– Ваш внутренний ребенок.

Так я впервые в жизни услышал о своем внутреннем ребенке. Это изменило мою жизнь.

6. Воспоминания детства

Самое прекрасное в вашем детстве – это тот факт, что вы вытеснили из воспоминаний о нем почти все негативное.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Во мне пробудилось любопытство.

– Кто это такой – мой внутренний ребенок?

Господин Брайтнер ответил образным сравнением:

– Допустим, у вас большой синяк на бедре – он ограничивает вас в повседневной жизни?

– Нет.

– А если кто-то ударит вас именно в это место?

– Тогда мне будет адски больно.

– Вот видите. С внутренним ребенком то же самое. Ваш внутренний ребенок несет на себе синяки вашей души.

Число вопросительных знаков над моей головой во много раз превысило число всех синяков, которые я получил в жизни.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Господин Брайтнер отставил свою чашку.

– Внутренний ребенок – это образ для объяснения глубинных психологических процессов. Ваш внутренний ребенок – часть вашего подсознания, в котором хранятся душевные травмы из самого раннего детства. Представьте себе последствия этих травм как синяки. Вы совсем не видите и не ощущаете эти старые травмы в повседневной жизни. Вы понятия не имеете о том, что травмированный ребенок вообще существует в вас. Но если кто-то заденет именно это место, то он сделает вашему внутреннему ребенку очень больно. Однако, поскольку вы совсем ничего не знаете о вашем внутреннем ребенке, вы просто услышите крик, но не поймете, кто кричит.

– Какое отношение это имеет к моему срыву в приюте?

– В приюте официант надавил на какой-то синяк, который родители поставили вашему внутреннему ребенку десятилетия назад.

– Какой именно?

– Родители, очевидно, весьма интенсивно транслировали вам в детстве, что ваши желания не в счет. Другие дети имели право наслаждаться кайзершмаррном и альмдудлером. Вы должны были довольствоваться водой из фонтана и бутербродами. Ваше желание испытать такое же наслаждение, как другие дети, игнорировалось. Тем самым ваши родители дополнительно транслировали вам веру в то, что наслаждение – это нечто излишнее. «Наслаждение – это баловство» и «Твои желания не в счет» – вот так называемые догматы этой веры. Эти догматы родители, вероятно, прививали вам на протяжении всего детства, а не только в горах.

– Как мог какой-то догмат поставить мне синяк?

– Вернемся к нашему образному сравнению. Представьте себе, что догматы ваших родителей написаны на таких больших круглых значках. На одном значке – «Наслаждение – это баловство!», на другом – «Твои желания не в счет!». Каждый из этих значков-догматов вам снова и снова вонзали в душу, когда вы выражали свои желания. Так получился синяк. Уж поверьте мне. В вас прямо-таки вколачивали до посинения эти догматы.

– Возможно. Но все это было много лет назад. К тому же неполученный вовремя кайзершмаррн в приюте все-таки не стоит перелома ноги, – скептически заметил я.

– Так сказал бы официант Нильс. И то, что вы видите это так же, вполне понятно. За все годы взрослой жизни вы вытеснили из своего сознания многие травмы, нанесенные родителями. Вытеснили – а не вылечили! Но ваш внутренний ребенок – часть не сознания, а подсознания. Там все травмы и догматы веры хранятся и по сей день. И тот синяк, оставленный догматом «Твои желания не в счет», там тоже все еще присутствует. В приюте ваше детское подсознание очень болезненно напомнило о некоем опыте, который взрослое сознание давно вытеснило.

– Можно поконкретнее?

– Своей дочери вы хотели бессознательно транслировать нечто совсем иное, чем то, что транслировали ваши родители. Вы хотели вознаградить себя и дочь, исполнив этим и свое желание. Ваша дочь – в отличие от вас – должна была узнать, что наслаждение – это нечто прекрасное. Но вот опять там, в приюте, находится кто-то, кто все портит точно так же, как ваши родители почти сорок лет назад. Он игнорирует ваши желания. Кайзершмаррн и альмдудлер? Нет. Мало того. Он еще говорит вам, хотя его никто не спрашивал, что запретил бы ландъегер и фруктовое пюре. И тем самым ударяет в больное место вашей души. Это заставило внутреннего ребенка закричать. Вы описали это очень четко: громкий высокий голос внутри. Этот голос – ваш внутренний ребенок.

– Почему же тогда меня это так раздражило?

– Это раздражило ваше сознание. Ваше подсознание точно знает, почему внутренний ребенок сорвался. Сознание – нет. Ведь оно уже многие годы вытесняло эти взаимосвязи. Поэтому ваше сознание раздражается в ответ на, в общем-то, очень последовательное (подсознательно) поведение.

Это мне нужно было переварить. Звучало все очень логично. И столь же абсурдно. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы все осмыслить.

– Значит, ребенок во мне испытывал стресс из-за какого-то давнего опыта. И этот стресс из подсознания он передал мне?

– Выражено весьма упрощенно. Но верно.

– Но ведь стресс, который передал мне внутренний ребенок, я мог потом снять с помощью упражнения по осознанности – или нет?

– Вы сняли сознательный стресс с помощью осознанности. Ваш внутренний ребенок и его стресс в подсознании остались.

– И… хотя я успокоился, мой внутренний ребенок настоял на том, чтобы устроить эту ребяческую шалость, из-за которой официант потом… ну, что-то сломал себе?

– Это была не ребяческая, а детская шалость, – поправил меня господин Брайтнер.

– В чем разница?

– Ребяческое поведение – это поведение взрослого, не соответствующее возрасту, то есть «ребяческое» – определение принижающее. Детское поведение – это абсолютно понятное поведение ребенка, то есть «детское» – определение объясняющее. То, что произошло на заднем дворе хижины, абсолютно логично, если смотреть глазами ребенка. Дети живут в моменте. Они торжествуют в своем упрямстве, своей неуступчивости. Ни в чем не зная меры. Дети хотят претворить в жизнь все и сразу. Ваш внутренний ребенок сказал: если этот тип испортил мне весь день, я тоже испорчу ему день. О возможных последствиях ребенок не задумывается.

Одной цели я уже достиг на этом сеансе у господина Брайтнера. Открыв для себя моего внутреннего ребенка, я получил отправную точку, чтобы канализировать чувство вины из-за смерти Нильса. И немножко направить его в другое русло. Ссора в приюте случилась не между мной и официантом. Официант сцепился с моим внутренним ребенком. С этим я уже мог мысленно работать. А к чему еще мог привести весь этот выпендреж с фруктовым пюре, ландъегером и «Твои желания не в счет»? Нильс, в принципе, не из-за меня свалился в ущелье. Он свалился в ущелье из-за моего внутреннего ребенка, который начал обороняться, оберегая свои синяки. Моего внутреннего ребенка нельзя было в этом упрекнуть. Во-первых, он еще не достиг возраста уголовной ответственности. Во-вторых, Нильс как бы сам вынудил его к такой реакции. И ведь очевидно же, что и мои родители были не то чтобы совсем не виноваты. В конце концов, это они понаставили моему внутреннему ребенку синяков, на которые надавил Нильс. Однако моих родителей невозможно привлечь к ответственности. Они уже умерли. Не из-за моего внутреннего ребенка, а от рака простаты и сердечной недостаточности. Много лет назад.

7. Базовое доверие

Яблоко падает недалеко от яблони. Если никто не даст ему веры в то, что оно прорастет там или улетит с какой-нибудь птицей на новую родину, яблоку останется одна забота – сгнить под сенью дерева.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Я хотел узнать больше. Я хотел понять, что за парень мой внутренний ребенок. И почему я только теперь познакомился с ним. Но самое главное: как мне справляться с ним, прежде чем он привлечет ко мне всеобщее внимание своими необдуманными поступками, всерьез подвергнув меня опасности?

– И что же мне делать, чтобы в будущем никто не падал в ущелья, из-за того что моему внутреннему ребенку кто-то напомнил о старых травмах?

– Для начала хорошо уже то, что вы снова позитивно смотрите в будущее и, хотя оно несет вам проблемы, вы готовы их решать.

Я посмотрел на него в недоумении:

– Еще не прошло и получаса, как вы сказали, что боитесь будущего. И в приюте вы тоже испытывали этот страх.

Первая часть была правдой. После того как господин Брайтнер рассказал мне о моем внутреннем ребенке, я больше не думал о страхе будущего. Я также больше не думал о Борисе. Я не думал о том, чего не хотел рассказывать господину Брайтнеру. Только вот каким боком горный приют имел отношение к страху будущего, мне было непонятно.

– В приюте я испытывал не страх будущего, а голод!

– Когда вы с вашей семьей были в приюте, у вас не было уверенности в будущем даже на ближайшие двадцать минут. С каждой минутой ожидания официанта ваше непосредственное будущее представлялось вам все более мрачным. Если это не весьма конкретный страх будущего, то что?

– И какое отношение это имеет к моему внутреннему ребенку?

– Родители годами транслировали вам, что ваши желания ничего не значат. И теперь вы оптимистично уповаете на то, что ваши ничего не значащие желания без проблем исполнятся в будущем? Мне трудно в это поверить.

– Значит, в том, что я боюсь будущего, тоже виноваты мои родители?

– По крайней мере, ваши родители не передали ребенку, который теперь живет в вашей душе, оптимальную дозу базового доверия.

– Базового доверия?

– Основополагающее доверие к миру, вера в то, что все хорошо. В то, что с вами ничего не случится. Что кто-нибудь вас всегда защитит. Что для ваших желаний и их исполнения найдется в жизни место, которого они заслуживают. Люди с базовым доверием позитивно относятся к будущему.

Я был поражен до глубины души.

– А есть люди, которые не беспокоятся о будущем?

Существование таких оптимистов я находил едва ли не более удивительным, чем тот факт, что я к ним явно не принадлежу. Господин Брайтнер ответил утвердительно – оптимистической улыбкой.

– И как мне справиться с этим при отсутствии базового доверия?

Господин Брайтнер в полном спокойствии сделал еще один глоток чая. Как будто не играло никакой роли, что драгоценные секунды будущего в это время растворяются в настоящем.

– Мы можем посмотреть, какие конкретные догматы ваших родителей отняли базовое доверие у вашего внутреннего ребенка. И попытаемся исцелить эти травмы. Благодаря этому вы сможете показать вашему внутреннему ребенку, что вы теперь на его стороне. Вы взрослый. Вы можете сами позаботиться о том, чтобы все шло хорошо. Чтобы с вами и вашим внутренним ребенком ничего не случилось. Вы оба сможете в будущем защитить друг друга.

Я нашел эту идею прекрасной. Слишком прекрасной.

– Все так просто?

– Это не просто. Это трудный путь. Но я могу сопровождать вас на этом пути.

Задавая следующий вопрос, я уже встал одной ногой на этот путь:

– И как это будет выглядеть?

– Мы вместе отправимся в ваше детство и посмотрим, какие травмы были нанесены вашему внутреннему ребенку. Какие значки-догматы приколоты к вашей душе и причиняют боль вашему внутреннему ребенку. С какими догматами веры и когда он смирялся и против каких восставал.

Это звучало очень уж замысловато. Но дальше все стало еще более замысловатым.

– Вы вступите в контакт со своим внутренним ребенком и предложите ему вашу помощь как взрослого. Потом мы попытаемся различными упражнениями исцелить его травмы. И в конечном итоге у вас будет внутренний ребенок без синяков. Внутренний ребенок, который не подталкивает вас к шалостям из подсознания.

Если бы я не верил так сильно в способности господина Брайтнера, то в тот момент начал бы скептически смеяться. Но я не засмеялся, а внимательно слушал дальше.

– В конце этого пути ваш внутренний ребенок может стать для вас очень надежным партнером. Тем, кто больше не препятствует счастью, но, возможно, даже способствует ему. Как вам такое?

Господин Брайтнер всегда был откровенен со мной. Я тоже хотел быть откровенным с ним.

– Совсем честно? Пока что все это звучит для меня как полная ерунда.

Господин Брайтнер нимало не обиделся, что я честно ответил на его вопрос. Но он свел на нет мой скепсис одним простым аргументом:

– Проблемы в ваших отношениях с другими, проблемы с работой, страх будущего… Что, если травмы из вашего детства оказались бы причиной всего этого? Что, если ваш внутренний ребенок снова и снова объявляется из подсознания и навязывает вам поведение, которое вы не можете объяснить сознательно? Разве не было бы в этом случае полной ерундой не попытаться это устранить? Что вам терять, кроме своих проблем?

Что, если мой внутренний ребенок оказался бы как-то связан с тем, что я удерживал Бориса в подвале, убил Драгана, а теперь лгал двум мафиозным кланам; с тем, что я вел в высшей степени сложную двойную жизнь? Этой логике я не мог ничего противопоставить. По крайней мере, она была слишком соблазнительной, чтобы ее игнорировать. И я решил с помощью господина Брайтнера открыть для себя моего внутреннего ребенка. Я договорился сразу о шести сеансах подряд, с небольшими интервалами.

8. Реальность

Страх испытывают перед чем-то, что будет. А не перед тем, что есть. Вы боитесь неопределенности, а не реальности. И это хорошо. Когда вы ощущаете страх, то по меньшей мере у вас есть надежда, что события, наступления которых вы боитесь, так и не наступят.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Йошка Брайтнер не преувеличивал – этот путь оказался трудным. В ближайшие недели я усвоил, что содержательные дискуссии и выяснение отношений с моим внутренним ребенком были чем угодно, но уж никак не полной ерундой. Это было болезненно. Это заставляло плакать. Это многое проясняло. И исцеляло.

Я извлек немало рухляди из подвала своей души на дневной свет. Чтобы обнаружить под ней моего внутреннего ребенка. Вместе с господином Брайтнером я совершил путешествие в свое детство и установил, что в нем не все было так «нормально» и «счастливо», как это запечатлелось в моей памяти. Я узнал, что, с другой стороны, будучи ребенком, я не мог воспринимать свое детство как-то иначе, чем «нормальное». Что мои родители не были лучшими родителями в мире. Просто они были единственными в моем мире.

Я увидел, какие догматы моих родителей ранили моего внутреннего ребенка и вселили в него неуверенность.

Я научился понимать, какие наступательные и оборонительные стратегии по сей день использовал мой внутренний ребенок, чтобы защищаться.

Я визуализировал своего внутреннего ребенка. Я дал ему тело, а также место в моем мире.

Я вступил в контакт с моим внутренним ребенком. Я писал ему письма. Я разговаривал с ним. Я находился с ним на островках времени. Я старался достичь доверия между нами. Мой внутренний ребенок стал моим партнером.

После шести интенсивных сеансов на протяжении трех недель «терапия пары» с моим внутренним ребенком закончилась. В теории я понял все, что транслировал мне господин Брайтнер. Но эти знания еще должны были оправдать себя на практике.

Мой курс завершился в пятницу во второй половине дня, и, прощаясь со мной, господин Брайтнер сказал:

– Теперь вы теоретически подкованы. Примените эту теорию на практике совершенно сознательно. Вникайте в желания вашего внутреннего ребенка. Вы не должны исполнять их все. Но каждое его желание – это указание на то, что в вашей жизни чего-то не хватает. Закройте эти пробелы, осознанно и с любовью.

Мне все было ясно. В том числе и задача, которую он передо мной ставил.

– Попробуйте в ближайшую неделю абсолютно всерьез воспринимать вашего внутреннего ребенка. Сознательно рассматривайте следующие семь дней как неделю партнерства между вами. Прочувствуйте, в чем он нуждается. Может, это какие-то мелочи. Может, он хочет стать равноправным партнером. Может, он нуждается в вашем четком руководстве. Вспомните все, что мы с вами проработали. Сначала попытайтесь интегрировать вашего внутреннего ребенка в свою повседневную жизнь в течение недели, затем продолжайте делать это месяц, полгода, всю жизнь. Желаю успеха!

Никто из нас даже не представлял, сколь интенсивной окажется наступающая неделя. Ни господин Брайтнер, ни я, не говоря уже о моем внутреннем ребенке.

Плата за весь курс его исцеления оказалась в конечном итоге сопоставимой с той суммой, которую другие люди выкладывают за искусственное зачатие настоящего ребенка. Но зато я получил в придачу особую книгу Йошки Брайтнера о моем тренинге «Внутренний желанный ребенок». Со всеми результатами и упражнениями. Так что я мог в любую минуту свериться с ней и восстановить в памяти то, что мы прорабатывали. Короче, книга была руководством по эксплуатации ребенка в моей душе.

Кроме того, господин Брайтнер очень стильно упаковал ее – в небольшой конверт, изготовленный из старых газетных страниц. Я и по сей день не знаю, случайность это или сознательная шутка Брайтнера, но на наружной стороне красовалась статья с заголовком «Где спрятан золотой младенец?». Это было прошлогоднее сообщение о сенсационной краже золотой статуи Иисуса с крыши монастырской церкви в земле Гессен. Как оказалось в дальнейшем, эта статья с конверта повлияла на мою жизнь по меньшей мере в той же степени, что и книга, которая была внутри.

Забрав газетный конверт с книгой о моем внутреннем ребенке, я с благодарностью попрощался с господином Брайтнером. Я чувствовал себя более сильным и лучше подготовленным к тому, чтобы вместе с моим внутренним ребенком решать, уменьшать или предотвращать многие из старых проблем и все мои новые проблемы в будущем.

А через три дня моего внутреннего ребенка и меня столкнули в холодную воду реальности.

Было утро понедельника, пять часов сорок одна минута. Я спал в своей кровати, когда мобильник бесцеремонно вырвал меня из фазы быстрого сна. На дисплее высветилось «Саша». Когда-то Саша работал водителем у Драгана. Родился он в Болгарии. На родине он изучал технологию защиты окружающей среды и приехал в Германию в возрасте двадцати трех лет, полный надежд. Вероятно, ему проще было, не предъявляя вообще никаких документов, добиться, чтобы его признали несовершеннолетним, чем, предъявив их, подтвердить свой диплом инженера по технологии защиты окружающей среды. Так что Саша трудился никак не инженером, а работал водителем мафиозного босса и между делом, чтобы не отупеть окончательно, а также потому, что в Германии не признавался даже его аттестат зрелости, получил среднее педагогическое образование.

Саша был единственным человеком, который что-то подозревал о смерти Драгана и знал о Борисе в подвале. Причем полгода назад, после исчезновения Драгана, он помог мне справиться как с нападками со стороны драгановского клана, так и с угрозами Бориса. В результате Саша с моей подачи стал руководить детским садом, который я от имени Драгана мафиозными методами «взял на себя». Ради моей дочери. Так за короткое время Саша превратился из правой руки Драгана в моего друга. Вместе мы учинили довольно много насилия и вместе же отреклись от него.

Саша не только работал в том же доме, что и я. Он жил там. Над детским садом. Весь день напролет он, исполненный любви и с невероятным энтузиазмом, заботился о нуждах детей в детском саду. Необходимую для этого энергию он черпал в ежедневных занятиях спортом. Каждый день еще до работы, в несусветную рань, он пробегал трусцой десять километров. Саша был ранней пташкой. Но его звонок в полшестого утра, еще до пробежки, не был хорошим знаком. Я едва успел поздороваться спросонья, как Саша уже все выложил:

– Он сбежал.

Всего лишь два слова. Но этих двух слов было достаточно, чтобы ледяная волна паники охватила меня, поднявшись по позвоночнику от почек до затылка. Мой великий страх будущего обратился в панику в настоящем.

«Он сбежал» могло означать только одно: Борис исчез из своей подвальной тюрьмы. Я закрыл глаза. Внутренний диапроектор, установленный во мне господином Брайтнером, автоматически, без всякой помощи с моей стороны, начал проецировать на внутреннюю поверхность век очень страшные картины. Картины с ностальгическим налетом. Они быстро менялись.

Я увидел Бориса и Драгана тинейджерами. Лучшие друзья вместе продают первые наркотики.

Я увидел Бориса и Драгана молодыми людьми. Два мускулистых парня отправляют первых девушек на панель и становятся большими людьми на «улице красных фонарей».

Потом Драган трахнул жену Бориса.

Следующая картина показала, как Борис после этого обезглавил свою жену. Щелк. В следующем кадре Борис прибивает ее торс к двери Драгана. Между ними происходит разрыв. Отныне оба управляют двумя отдельными кланами.

Щелк, следующая картина. Драган железным прутом убивает на парковке охваченного пламенем ближайшего соратника Бориса.

Щелк. Я засовываю распиленного мною Драгана в садовый шредер.

Щелк. Борис угрожает убить меня и мою дочь, если я не приведу его к Драгану.

Щелк. Борис взрывает ближайшего соратника Драгана на парковке у автобана.

Щелк. Борис на глазах у своих офицеров забирается в багажник своего автомобиля, чтобы я отвез его к Драгану.

Щелк. Щелк. Щелк. Я вижу быстро сменяющиеся кадры: ошалевший Борис приходит в себя в подвале детского сада. Борис орет и буйствует в подвале. Пустой подвал. Без Бориса.

Последний, очень громкий щелчок. Совершенно четкая картина, без всякого налета, проецируется на внутреннюю поверхность век. Картина будущего. Смеющийся Борис над трупами Катарины и Эмили. И моим.

Я открыл глаза и потряс головой, чтобы прогнать эти картины.

Такое слайд-шоу мне было ни к чему. Я больше не хотел видеть насилие, я отрекся от него. И уж тем более я не хотел видеть насилие, которое еще грядет, я хотел избежать его. Но разве у меня был выбор?

Голова шла кругом. Хорошо, что я еще лежал в кровати. Так хотя бы колени не подкашивались.

– Кто сбежал? – переспросил я для проформы, чтобы хоть что-то сказать.

– Борис. Он сбежал. Подвал пуст.

Мой худший кошмар только что сбылся. Я всегда понимал, что решение с Борисом и подвалом ненадолго. Самой незатейливой и милой альтернативой было бы убить Бориса сразу. Однако и Саша, и я колебались. Убийствам пора было положить конец! Поэтому мы оставили Бориса в живых. Пусть даже это было ошибкой. Как оказалось теперь.

Борис сбежал.

До этих двух слов наш сравнительно ненасильственный план великолепно работал на протяжении полугода. Я никогда бы не подумал, что так просто держать человека в слегка переоборудованном подвале в течение нескольких месяцев. То есть просто для всех, кроме самого этого человека. Борису действительно пришлось кое в чем себя ограничить. Но преступные организации Драгана и Бориса, за недостатком осведомленности, приняли мое решение без проблем. Для них я даже стал героем после исчезновения их шефов. Все они исходили из того, что как Драгана, так и Бориса я успешно и, естественно, живыми укрыл от полиции в надежном месте. Драгана – после убийства подчиненного Бориса. Бориса – после убийства подчиненного Драгана. Это впечатление я всеми силами укрепил, составив от имени обоих послания к ведущим офицерам их кланов и в высшей степени официально, как адвокат, их огласив. Таким образом, вот уже более полугода я управлял двумя преступными организациями.

Драгану все это было, в общем-то, безразлично. Он был мертв и, соответственно, вел себя толерантно. Но Борису такой расклад, похоже, совсем не подходил. Вообще-то, я надеялся, что со временем у Бориса разовьется стокгольмский синдром и он станет воспринимать нас с Сашей не только как террористов, но и в некотором смысле как друзей. Но ничего не вышло. Единственное, что связывало Бориса со Стокгольмом, – это некоторая схожесть с поведением Греты Тунберг[365]: он не выказывал никаких признаков радости жизни и при каждом удобном случае хотел, чтобы мы впали в панику. Теперь это ему удалось. Если члены клана Бориса узнают, что я морочил им голову, это вызовет вопросы и у клана Драгана. А тогда уж без покойников не обойдется. И первыми будем мы с Сашей.

Но если я сейчас поддамся панике, это ничего не даст. Я попытался закрепиться здесь и сейчас. Сел на край кровати и коснулся босыми ногами пола. Чтобы заземлиться. Один раз сознательно вдохнул и выдохнул. Я боялся того, что грядет. То, перед чем мы оказались прямо сейчас, не было таким уж скверным. Прямо сейчас у нас был всего лишь пустой подвал.

– Как он выбрался? – поинтересовался я, когда снова был в состоянии формулировать осмысленные вопросы.

– Замок на двери камеры взломан. Снаружи.

Значит, он бежал не сам, а кто-то его освободил. Если Бориса вытащили из подвала его люди, то ни в коем случае нельзя терять времени.

– Когда ты это обнаружил?

– Только что. Я собрался на пробежку и увидел, что дверь из холла в подвал лишь немного прикрыта. А я был уверен, что вчера закрывал ее. Так что я спустился в подвал посмотреть, все ли в порядке. Оказалось, нет. Дверь в камеру Бориса открыта. Замок выломан и лежит на полу. В комнатах Бориса пусто.

То, что Саша и я жили в том же доме, было очень практично с точки зрения совместной заботы о нуждах пленника. Но этого оказалось явно недостаточно, чтобы пленник продолжал оставаться пленником.

– А вчера вечером Борис был еще там?

– Да. Я заходил в подвал последний раз в половине десятого – принес ему свежие напитки.

Значит, Борис, возможно, был на свободе уже почти восемь часов. Это все равно что вечность. Мой мозг заработал в кризисном режиме. Наихудший сценарий: Борис захочет немедленно отомстить. Мог ли он знать, где моя семья?

Он не только мог, но и знал. От меня. В последние месяцы у меня вошло в привычку произносить перед ним пространные монологи. Так получалось уже по той простой причине, что Борис в подвале переживал не слишком много нового, о чем мог бы поговорить. Даже занятно: десятилетиями я полностью игнорировал внутреннего ребенка в подвале моего подсознания, но при этом уже много месяцев заботился о том, чтобы поддерживать оживленный контакт с русским мафиози в подвале моего дома. Я рассказывал ему о своей работе, о новостях его клана и даже о своей частной жизни. В конце концов, я ведь предполагал, что Борис, сидящий один в подвале, никогда никому ничего не сможет передать.

Однако теперь все было иначе, и я отреагировал очень разумно.

– Так, хорошо. Пожалуйста, немедленно сообщи Вальтеру, – сказал я Саше.

Вальтер в драгановском клане отвечал за безопасность. Официально он руководил охранной фирмой. Неофициально – чрезвычайно прибыльной торговлей оружием в бывшем синдикате Драгана.

– Пусть его люди немедленно предоставят Катарине и Эмили, тебе и мне телохранителей. И обеспечат охрану дома.

– И что мне сказать Вальтеру? Когда он узнает, что мы держали в подвале Бориса, это создаст больше проблем, чем решит.

Этого нельзя было отрицать. Только мы с Сашей знали, как в действительности Борис провел последние месяцы. Вальтер, как и все остальные, полагал, что Борис и Драган жили вместе на какой-то ферме. Было даже забавно, что истории, которые рассказывают детям об их умерших домашних животных, точно так же хорошо прокатывали у мафиози в отношении их умерших или как бы умерших шефов. Знай Вальтер, что ферма Бориса расположена в моем подвале, это наверняка привело бы его в некоторое замешательство. Я не имел ни малейшего представления, как мне со всем этим быть. Пришлось импровизировать.

– Пфф, без понятия… Скажи ему просто… что это я попросил. Ты как бы тоже не знаешь почему. Я потом сам позвоню ему и объясню ситуацию. Если мне к тому времени что-нибудь придет в голову…

– Хорошо. Я позвоню Вальтеру. А что мы делаем с детским садом? – поинтересовался Саша.

Я задумался. Детский сад теперь тоже был в зоне огня. Просто потому, что шесть месяцев он находился между Борисом и нашими квартирами. Не мог же я прятаться за дошколятами, если Борис начнет мстить. Значит, мало было предоставить основание Вальтеру, чтобы он нас охранял. Нужно было еще найти правдоподобное основание, чтобы временно закрыть детский сад.

Почему детский сад закрылся за ночь? Потому что ночью что-то произошло. Что же?

– Выбей стекла в детском саду, – попросил я Сашу.

– Что, прости?

– Мы сделаем вид, будто кто-то пытался вломиться в детский сад, чтобы что-то украсть. – В широком смысле так оно и было. – Тогда детский сад можно сегодня закрыть, тут полиция, детям ничто не угрожает. Для всех родителей это будет вполне приемлемая история.

– Все ясно. Я звоню Вальтеру, инсценирую взлом и уведомляю полицию. Легавые все равно первым делом заподозрят тех отморозков из парка. А родителей проинформируют воспитательницы.

– А я придумаю какое-нибудь объяснение для Вальтера. Как только переговорю с ним, спущусь к тебе.

Еще вчера я надеялся, что на этой неделе начну спокойно, вместе с моим внутренним ребенком, позитивно менять свою жизнь. Чтобы мой внутренний ребенок не развалил ее на части еще одним срывом – рано или поздно. Теперь же, когда Борис исчез, обе мои жизни могли закончиться скорее очень рано. У меня было опасение, что мой страх перед будущим может исчезнуть одновременно с этим самым будущим.

9. Мысленное блуждание

Если вы хотите остановить мысленную карусель, позвольте вашим мыслям свободно блуждать. Начните с той комнаты, где вы сейчас находитесь. Закройте глаза.

Что бы вы увидели сейчас, если бы открыли глаза?

Как обставлена соседняя комната? Как выглядят остальные помещения в доме? Побродите мысленно по всем комнатам. Вернитесь обратно в ту, где сейчас находитесь.

Откройте глаза. Вы увидите, что внешне комната не изменилась. Но вы обнаружите, что внутри вас теперь все выглядит иначе, чем несколько минут назад.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я положил трубку. У меня дрожали руки. Отчасти от страха. Отчасти от ярости. Я слышал быстрый, холодный стук своего сердца. И зловещий шум в ушах.

Но были еще какие-то звуковые помехи. Тоненький голос во мне неистово кричал, повторяя одно-единственное слово: «Тапси!»

Ах да, это же мой внутренний ребенок. О котором я должен был интенсивно заботиться всю эту неделю. Как это там красиво говорится в инструкции по безопасности в самолетах, когда на борту взорвалась бомба и самолет вот-вот врежется в землю?

«В случае разгерметизации салона немедленно наденьте кислородную маску. Только после этого позаботьтесь о ребенке, путешествующем с вами».

Мой кислород назывался «осознанность».

Я знал, что очень быстро должен привести Вальтеру хоть какой-нибудь довод, почему мы нуждаемся в личной охране. К сожалению, у меня не было ни единой мысли, как это сделать, не подвергая опасности построенную на лжи конструкцию моей жизни. И в состоянии паники я не мог придумать никакой правдоподобной причины. Так что прежде всего мне нужно было с помощью осознанности справиться со своим страхом. А потом уже заботиться о моем внутреннем ребенке. Я накинул халат и босиком прошел в гостиную, чтобы для начала эмоционально успокоиться.

Я распахнул балконные двери и приступил к медитации в положении стоя. Чтобы осознанно заземлиться. Я встал посередине комнаты, ноги на ширине плеч, и вдохнул свежий воздух с улицы. Почувствовал босыми ногами теплые шероховатые доски пола. Ощутил, как твердость пола, на котором я стоял, передается мне. Ощутил, как теплая сила дерева устремляется от ног вверх по всему телу. Мою голову незримо притягивало и удерживало небо. Мой позвоночник выпрямился. Плечи свободно опустились и расслабились. Я ощутил, как очищающая энергия вливается в меня и циркулирует по всему телу. Стоя с закрытыми глазами, я легко покачивался взад-вперед, каждый раз удерживаясь на ногах. Я с шумом вдохнул свежий воздух и проследил его путь от кончика носа до капилляров бронхов. Затем выдохнул. Что за чудесное чувство. Уже через пять вдохов-выдохов я почувствовал себя гораздо спокойнее.

Чтобы сконцентрировать мысли на чем-нибудь хорошем, я выполнил упражнение по осознанности, которому научил меня господин Брайтнер. Мысленное блуждание. С закрытыми глазами я мысленно прошелся по всем помещениям моей квартиры, представляя, что вижу их в первый раз.

Я жил здесь уже шесть месяцев. Гостиная, в которой я сейчас стоял, была площадью пять на шесть метров, потолок – три с половиной метра. На потолке вокруг люстры в стиле модерн была простая красивая лепнина. Две большие стеклянные двери со шпросами вели на маленький балкон с видом на улицу. На противоположной стене была двустворчатая дверь, через которую, когда она была открыта, виднелась проходная кухня.

Комнату я оборудовал по-спартански, но тем не менее комфортно. В углу гостиной вдоль стены с балконом, на полу из отшлифованных деревянных досок, которым было больше ста лет, лежал ковер с длинным ворсом. На нем стоял огромных размеров диван-кровать, на котором было очень удобно дремать. Возле дивана – старый дорожный кофр начала прошлого века в качестве приставного столика. На стене напротив – большой телевизор, под ним – старая стереосистема с проигрывателем. Рядом – полка с пластинками и компакт-дисками. Между диваном и кухней стояли стол из мягких древесных пород и три стула. Больше в комнате ничего не было.

Я мысленно прогулялся дальше. Пройдя через открытую проходную кухню, я заглянул в маленький гостевой туалет слева, где были только унитаз, умывальник и зеркало. Дальше по коридору находилась детская комната Эмили. В ней были маленькая кровать с розовым постельным «бельем принцессы»[366], пестрый игровой коврик, маленький пастельно-розовый шкаф и полка с ящиками для игрушек. На стенах висели вставленные в рамку первые самостоятельные рисунки Эмили.

Последняя комната в конце коридора была моей спальней. Кровать «бокс-спринг», шкаф для одежды. Дверь в смежную ванную. Напротив кровати висел большой постер из «ИКЕА» размером полтора на два метра с изображением подвесной лестницы в первобытном лесу.

Я мысленно прогулялся обратно в гостиную.

Квартира была для меня личным убежищем высоко над улицами города. Единственным недостатком, который, однако, мне действительно досаждал, был шум с детской площадки в парке под окнами моего дома. Причем шум производили отнюдь не дети, а толпа орущих пьяных гопников, которые по вечерам последовательно нарушали все запреты, существующие на детских площадках, а по утрам оставляли ее усеянную бутылочными осколками. За полгода, что я тут жил, в этом парке произошло три вооруженных ограбления и был сожжен так называемый общественный книжный шкаф. Кроме ответственной за все это группы граждан, расположившихся на скамейках детской площадки, в парк после наступления темноты больше никто не совался. В том числе и службы общественного порядка. Именно эти гопники постоянно акустически вторгались в мое тихое и мирное существование, достигнутое благодаря осознанности.

Термин «граждане» был уж точно неприменим к этим отморозкам. Хотя они были совершеннолетними лицами мужского пола, на собеседовании в детских садах, куда мы пытались устроить Эмили, их наверняка приняли бы в группу помладше по причине их духовной незрелости.

Думая об этих отморозках, я всегда так нервничал, что мог довести себя до бессонницы. В данный же момент смысл упражнения был не совсем в этом. Я хотел успокоиться. Так почему же вместо этого я раздражался?

От господина Брайтнера я узнал, что тогда в приюте у меня случился отнюдь не первый срыв, связанный с внутренним ребенком. Однажды, еще до отпуска в горах, я в ярости бросил кубик льда с балкона моей квартиры в темноту парка. В темноту, озаряемую только горящими урнами, сопровождаемую грохотом из акустических колонок и разрываемую ревом пьяных мужских глоток. Если судить по жалобному воплю, который раздался через три секунды после моего неприцельного броска, я попал ледяным кубиком кому-то из супергероев в голову. Что принесло мне некоторое удовлетворение. Но никак не изменило ситуацию.

Теперь-то я понимал, что ярость, испытываемая мною, несмотря на осознанность, – это на самом деле ярость моего внутреннего ребенка. Потому что игнорировалось его желание спать в тишине и покое.

Однако сейчас, когда Борис сбежал из подвала, все это в один миг стало несущественным. Я отметил, что упражнение на расслабление мне не дается. Нужно сосредоточиться. Итак, я мысленно отправился бродить дальше, вышел из своей квартиры и ментально прогулялся по остальным помещениям в доме.

Этажом ниже располагалась моя адвокатская контора.

С Драганом и Борисом – с первым после его кончины, а со вторым после трех дней лишения его пищи – я заключил выгодные договоры о консультативной помощи. Так что контора была в первую очередь необходимым камуфляжем для руководства двумя организациями «полусвета». И для отвода глаз я продолжал принимать клиентов, которые действовали мне на нервы своей мелочностью.

Меня нервировало уже то, что я вообще занимаюсь спорами других людей. Я в принципе не люблю споры. Пожалуй, заметить это через десять лет адвокатской практик – несколько поздновато. Сам смысл существования адвокатов естественным образом заключается в первую очередь в наличии конфликтов между людьми. Но никогда не поздно приспособить профессию к своим жизненным установкам.

Все мои клиенты были, если можно так сказать, «как будто клиентами». Они вели себя так, как будто они самые важные люди на свете. Я вел себя так, как будто меня это интересует.

Не раз и не два я готов был взорваться во время консультаций и спросить у моих клиентов – у них вообще все дома или как? Почему, черт возьми, они едут со скоростью 180 км/час, если на большом, круглом с красной каймой щите черным цветом указано 80? Что с вами, собственно говоря, не так, если вы готовы заплатить 120 евро за то, чтобы адвокат составил вам жалобу из-за разницы 36 евро в счете на коммунальные услуги за квартиру с арендной платой 2200 евро?

Правда, мои срывы из-за таких клиентов были совершенно бесшумными. Я просто припирал их к стене, говоря, что им еще повезло с результатом. Если клиент лишался водительских прав из-за моего злостного бездействия, я мог очень правдоподобно объяснить, что с трудом сумел выторговать уж совсем неизбежное минимальное наказание, а без меня клиент утратил бы эту бумажку на гораздо дольший срок. Хотя это было не так. Но людей, которых напрягало разбираться с простым указанием дорожного знака, содержащего всего лишь две цифры, было очень легко убедить такими аргументами.

Все это тоже во многом было связано с моим внутренним ребенком. Мое желание просто жить в мире и покое игнорировалось каждым отдельным клиентом, желавшим конфликтовать.

Но в данный момент я заново поработал бы для всех этих клиентов, намеренно припертых мною к стенке из чистого ребячества, при условии, что Борис снова оказался бы в своей камере в подвале. Я побрел дальше.

В квартире на этаже между моей конторой и детским садом жил Саша. Я в мыслях миновал ее и спустился этажом ниже. Ко входу в детский сад.

В последние месяцы, несмотря на нервирующих меня клиентов, я испытывал внутреннее удовлетворение оттого, что утром мог спуститься из квартиры всего на один этаж и оказаться в своей конторе. А потом, если заблагорассудится, еще на два лестничных пролета в детский сад моей дочери. В любое время, когда захочу. И что же, теперь с этим всё?

Взять на себя детский сад было первым и лучшим из решений, которые я принял после смерти Драгана. Не только потому, что мне требовалось место в детском саду для дочери. Места в детском саду предоставляли также непревзойденную возможность ставить людей в зависимое положение. Поэтому распределение мест происходило по одному очень объективному критерию: способности ребенка, точнее – родителей ребенка.

Если родители ребенка были способны послужить моим интересам – их дети получали место.

Если родители ребенка были способны навредить моим интересам – они получали место в первую очередь.

Если родители ребенка не только были способны, но и вознамерились бы навредить моим интересам – их дети, увы, потеряли бы место. Но такого за последние полгода еще не случалось.

Взять на себя детский сад и руководить им мафиозными методами – это одно. Быть папой детсадовского ребенка – нечто совсем другое. И это мне нравилось больше всего. Я любил смотреть, как моя маленькая дочка под моей защитой делала все более уверенные шаги в чудесном мире. Чтобы максимально поддерживать ее в этом, я две недели назад избрался в родительский комитет группы «Немо». А моей заместительницей стала очень привлекательная женщина, Лаура, мама Макса. Чтобы подчеркнуть свою отцовскую вовлеченность, я даже пригласил представителей родительских комитетов всех групп на первую предварительную встречу к себе на квартиру сегодня вечером.

До вечера еще надо было дожить. Мои мысли вновь приобрели негативную окраску. Я попытался заново сконцентрироваться на своей позитивной мысленной прогулке по дому. Но я уже почти добрался до конца этого пути.

Ниже детского сада находились протяженные подвальные помещения. Два из которых теперь были свободны.

Все места, где я только что мысленно бродил, все это в одночасье канет в небытие, когда Борис расскажет своим людям, что я шесть месяцев держал его в подвале. Если бы я не отрекся от насилия, то отвесил бы сам себе оплеуху за то, что не был более жестоким человеком. Что просто не убил Бориса сразу, без промедления.

В этот момент я услышал через открытую балконную дверь какое-то звяканье. Не такое громкое, как звон бьющихся бутылок ночью в парке, когда пьяные гопники бросали их на каменные плитки бордюра песочницы. Скорее приглушенное. Как будто кто-то бросил в оконное стекло канцелярии детского сада камнем, завернутым в шерстяное одеяло.

Я открыл глаза. Одного я достиг своим упражнением по осознанности: страх исчез. Теперь я был всего лишь в ярости. И тоненький голос во мне кричал: «Тапси!»

10. Креативность

Ребенок внутри вас – неисчерпаемый источник естественной креативности. В детстве вы еще умели безгранично и беззаботно проявлять свою фантазию во всей полноте. По мере взросления вы вытеснили креативный потенциал из сознания. Но в вашем внутреннем ребенке креативный дар все еще существует. Используйте его!

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Тапси – так звали годовалого котенка, которого я несколько недель тайком подкармливал в подвале нашего многоквартирного дома, когда мне было шесть лет. У него была черная как смоль шерстка и только на четырех лапках белые пятна. Однажды он появился во дворе нашего дома, и мы подружились. Я стал его кормить и устроил ему уголок в подвале. На протяжении нескольких недель мы каждый день играли вместе. Пока мой отец не обнаружил его. И не прогнал. Согласно правилам внутреннего распорядка никакие кошки в доме не разрешались. Мой отец изъял мисочки с кормом и отобрал у меня ключ от подвала. Еще пару ночей я слышал, как Тапси мяукал. Потом он исчез. «Твои желания не в счет» – таков догмат веры, который мои родители постоянно болезненно транслировали мне. Поэтому мне было совершенно понятно, что хотел сказать мой внутренний ребенок, вспомнив Тапси. Он был в ярости из-за того, что кто-то снова надавил на этот синяк в его душе. Этот кто-то против нашей воли выгнал из подвала тайно удерживаемое там живое существо.

Меня исчезновение Бориса напугало. Моего внутреннего ребенка – привело в ярость.

Шел только третий день нашей первой партнерской недели. Но никаких сомнений: проблему «Борис» я буду решать вместе с моим внутренним ребенком.

За последние недели я научился воспринимать всерьез потребности моего внутреннего ребенка. Я научился вступать с ним в диалог. Имеется в виду – буквально.

Господин Брайтнер посоветовал мне найти для моего внутреннего ребенка символический образ вне моей души. С этой целью я выбрал маленькую плюшевую игрушку. Розовую птичку-повторюшку. Вообще-то, я купил ее несколько месяцев назад для дочки. Мягкая игрушка в виде птицы, которая благодаря встроенному голосовому чипу повторяла каждую последнюю произнесенную фразу абсурдно высоким голосом. Птичка удобно помещалась в любом кармане. Правда, голосовой чип сломался сразу после покупки, так что Эмили я не стал дарить эту игрушку. Но мне она нравилась, и я хранил ее в ящике стола. Батарейка уже разрядилась. В поисках какой-нибудь фигурки, в которой мог бы воплотиться мой внутренний ребенок, я снова достал эту птичку.

С тех пор я всюду носил ее с собой в кармане. Всякий раз, когда я занимался с моим внутренним ребенком, я доставал птичку и разговаривал с ней. Если я был в дороге, мне помогало даже просто прикоснуться к ней в кармане, чтобы активизировать контакт с моим внутренним ребенком. Вот и сейчас я извлек дефектную птичку-повторюшку из кармана пиджака, сел на диван и поставил игрушку перед собой на приставной столик-кофр. Я сосредоточился, пытаясь, несмотря на угрозу, открыто, с любовью и бережно позаботиться о нуждах моего внутреннего ребенка. Йошка Брайтнер дал мне четкие директивы относительно коммуникации с ним:

«Коммуникация с вашим внутренним ребенком весьма проста. Спросите, как у него дела. Вслушайтесь в себя. Не оценивайте то, что вы узнáете. Дела у вас и вашего внутреннего ребенка пойдут лучше, как только вы сумеете открыто высказать друг другу свои желания и тревоги.

Немного доверия друг к другу – и вы сможете вместе удовлетворить многие из ваших, казалось бы, разных потребностей».

Я уже успел убедиться в полезности таких диалогов. За это время мы с моим внутренним ребенком образовали самую малочисленную из возможных группу психологической поддержки.

Я глубоко вдохнул. Прочувствовал свое дыхание. Выдохнул. И заговорил с моим внутренним ребенком:

– Как у тебя дела?

Тут же раздался ясный, невинный, светлый голос. За последние недели я неплохо познакомился с этим голосом, хотя никогда еще не слышал его таким рассерженным.

«Я в ярости. Никто не имеет права отнимать у нас то, что мы хотим держать у себя».

«Нас» и «мы». Это было хорошо. В первую же партнерскую неделю. Да и активная ярость внутреннего ребенка была мне всяко милее, чем мой подавляемый парализующий страх. За последние недели я понял, что моя реакция на желания внутреннего ребенка должна быть такой, какую я всегда хотел получить от моих собственных родителей и никогда не получал в реальности. Мои родители ответили бы моему внутреннему ребенку примерно так:

«Держать в подвале других живых существ – это баловство. Нам это не нужно. Твое желание не в счет. Кроме того, это категорически запрещено правилами внутреннего распорядка дома».

Это не привело ни к чему хорошему в моем детстве, не привело бы и сейчас. Так что я ответил моему внутреннему ребенку абсолютно иначе, чем это сделали бы мои родители:

– Обещаю, мы выясним, кто освободил Бориса. Мы вернем Бориса. И предъявим счет тому, кто отнял его у нас.

Я понятия не имел как. И испытывал не такое уж необоснованное беспокойство, что очень скоро мне самому придется заплатить по счету за то, что держал Бориса в плену. Но говорить об этом и без того уже эмоционально взвинченному внутреннему ребенку было бы непродуктивно, это уж точно. Поэтому я предпочел сконцентрироваться на его желаниях:

– Что еще тебя напрягает?

«Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы тип, который забрал Бориса, ничего нам не сделал».

Смотри-ка, мой внутренний ребенок тоже немножко боялся. Значит, здесь наши желания совпадали. Мы могли бы вместе поработать над их исполнением.

– Я сделаю все, для того чтобы с нами ничего не случилось. А что, если мы вместе сочиним историю, которую расскажем Вальтеру, и попросим у него защиты?

«Почему „сочиним“? Почему не рассказать как есть?»

Вот так сразу подбивать своего внутреннего ребенка на совместную ложь, пожалуй, несколько непедагогично. Но иногда нужно просто подчинить педагогические требования реальным обстоятельствам. По крайней мере, необходимость солгать я мог преподнести моему внутреннему ребенку в симпатичной упаковке.

– Нам нужно сочинить историю, потому… потому что Борис – он примерно как Тапси. А Вальтер взрослый. Как мой отец. Если Вальтер узнает, что Борис был в подвале, у меня будут неприятности с Вальтером, так же как у нас тогда с моим отцом из-за Тапси.

Это было убедительно.

«И какую же причину мы приведем Вальтеру, если мы не можем ничего рассказать об исчезновении Бориса?»

Тут я мог быть откровенным:

– Понятия не имею.

«Тогда давай я тебе помогу».

У меня имелся внутренний ребенок. И он хотел мне помочь. И то и другое шесть недель назад я счел бы немыслимым. Однако сегодня мой внутренний ребенок и я поставили себе первую задачу, подразумевающую, как и хотел господин Брайтнер, командную работу.

Прежде всего нам нужна была какая-нибудь креативная история, которую мы смогли бы рассказать Вальтеру. О внутреннем ребенке как источнике креативности мы подробно говорили с Йошкой Брайтнером. Я поискал свой справочник «Внутренний желанный ребенок». Он еще находился в конверте из старых газет, который я оставил на обеденном столе. Я извлек книгу и пролистал до соответствующей главы. Быстро нашел нужный отрывок:

«В детстве наша креативность была безгранична. Мы строили из кровати пиратское судно, бегло говорили „по-слоновьи“ через картонную втулку от туалетной бумаги и могли сочинить самую клевую сказку на свете о том, почему валяющийся на ковре ботинок не дает нам быстро заснуть. Все, что нам было нужно, – это кровать, картонная втулка или ботинок. Потом однажды взрослые – скорее всего, родители – объяснили нам, что кровати – это не корабли, слоновьего языка не существует, а ботинки – не помеха для сна. По мере взросления мы разучивались создавать вселенную вокруг отдельного предмета. У нашего внутреннего ребенка эта способность осталась. Нам нужно только пробудить ее».

Господин Брайтнер показал мне несколько упражнений, которые я сначала выполнял из взрослого чувства долга, а через пару недель – испытывая уже совсем не взрослую, а сугубо детскую радость. По его рекомендации я дважды в неделю хотя бы по полчаса креативно играл с моим внутренним ребенком. Упражнения были очень простыми. Я садился на пол в какой-нибудь комнате в своей квартире и ставил рядом птичку-повторюшку. После чего мы с моим внутренним ребенком должны были погрузиться в фантастическую историю, выстроенную с привлечением предметов, которые в данный момент лежали вокруг нас в радиусе двух метров. Мы уже посетили зоопарк из носков, когда я случайно уселся выполнять это упражнение перед платяным шкафом. Мы устроили сафари в кладовке и слетали к другим галактикам на космических кораблях из кастрюль. Все это чудесно работало, сближало меня с моим внутренним ребенком и заново распаляло во мне радость от креативной игры. Почему бы этому не сработать и теперь?

Я захлопнул справочник и огляделся вокруг.

Какой предмет в радиусе двух метров подскажет мне основу для правдоподобной истории, которая убедила бы Вальтера в том, что я нуждаюсь в персональной охране?

Моему взгляду не пришлось долго блуждать. Он сразу же упал на конверт из старых газет. Я увидел заголовок примерно годичной давности:

«Где спрятан золотой младенец?»

Я подвинул к себе газетный конверт и прочел статью. В ней рассказывалось о статуе самого знаменитого младенца в мире. О золотой статуе младенца Иисуса, которая вместе с массивной золотой Богоматерью Марией стояла на куполе монастырской церкви неподалеку от Франкфурта. До тех пор, пока однажды ночью ее не умыкнули: подлетели на вертолете, сорвали с купола при помощи строп и взмыли к небесам. Двадцать четыре килограмма чистого золота. Этот случай привлек внимание СМИ по всей стране, да и во всем мире. Украденный вертолет был найден несколько дней спустя. Со следами ДНК и отпечатками пальцев некоторых ранее судимых преступников, зарегистрированных в картотеке. Они принадлежали к некоему обширному родственному союзу, который мало напоминал маленькую скандинавскую семью. Тем не менее один креативный репортер почему-то назвал членов этой группировки из высших криминальных кругов «семья Хольгерсон». Это не имело никакого отношения к реальности, но репортер, назвав их так, обезопасил себя от вполне реальных нападок. И отныне эта большая семья стала носить такое официальное прозвище.

Сами по себе Хольгерсоны были очень толерантны. Во всяком случае, достаточно толерантны, чтобы принимать в качестве жеста доброй воли достижения социального государства, чьи законы в остальных сферах они полностью отвергали. В этом смысле все четыре с половиной тысячи членов семьи Хольгерсон чувствовали себя лучше некуда практически в каждом крупном городе ФРГ.

Так или иначе, в статье на конверте говорилось об отпечатках пальцев и следах ДНК, оставленных некоторыми членами семейства Хольгерсон в вертолете, с которого они похитили статуи святого семейства из чистого золота.

Тех Хольгерсонов, что были зарегистрированы в картотеке, вскоре схватили. Но они молчали. А младенца Иисуса и след простыл.

Что могли из всего этого почерпнуть для себя мой внутренний ребенок и я? Как сплести из этого фантастическую историю, которая убедит Вальтера, что мне совершенно необходима персональная охрана? Я ощутил, как включается креативность моего внутреннего ребенка и начинает сплетать из идеи газетной статьи некую историю. И вдруг я увидел мысленным взором стойкую креативную связь между газетной статьей и тем фактом, что я оказался в смертельной опасности. Во всяком случае, связь казалась достаточно стойкой для телефонного звонка Вальтеру. Я поблагодарил моего внутреннего ребенка, спрятал птичку-повторюшку в карман халата и взялся за мобильник.

Вальтер ответил после второго гудка. Несмотря на ранний час, голос его звучал вполне бодро:

– А, Бьорн. Саша уже сказал мне, что вы в опасности. Что случилось?

Если мой внутренний ребенок был креативным спецом по сочинению историй, то я, как адвокат, был спецом по впариванию лжи. Я довольно успешно обучил десятки клиентов, как сочинить идеальную ложь. Вы просто берете правдивый факт, который можно легко проверить, и на нем выстраиваете вашу ложь. Соответствующий факт содержался в газете более чем годичной давности.

– Ты помнишь золотую статую Иисуса, украденную с купола той церкви? – спросил я Вальтера.

– Семья Хольгерсон? Дело с вертолетом?

– Точно.

– Какое отношение это имеет к тебе? Это было больше года назад. Статуя так нигде и не всплыла.

После этого вы пробуждаете интерес оппонента к неизвестной части истинной истории.

– Верно. По крайней мере, у Хольгерсонов ничего такого не нашлось. И с сегодняшнего дня я знаю почему.

Интерес у Вальтера пробудился.

– Выкладывай.

И потом уже можно врать напропалую. Если лживая часть истории не поддается проверке, то единственным, на что можно ориентироваться, остается известная всем истина. А историю, которую выдумал мой внутренний ребенок, вообще никак нельзя было проверить.

– Только что Драган сообщил мне, что вчера вечером Борис показывал ему фото украденной статуи.

Сказав так, я как бы лишний раз подтвердил, что Драган и Борис обитают в мире живых. Вероятно, на какой-нибудь ферме.

– При чем тут Борис? У него нет никаких деловых связей с Хольгерсонами.

Вуаля! Непроверяемые вымышленные факты не вызывают вопросов – их только пытаются упорядочить. Начиная с этого момента мой внутренний ребенок и я могли рассказывать любые сказки.

– Если стоишь, сядь! Борис имел договоренность с Хольгерсонами. Именно потому, что между ними нет никакой связи, Борис вызвался спрятать статую на год, пока это дело быльем не порастет. А год закончился вчера.

В этот момент оппонент либо ускользает от вас, недоуменно качая головой, либо погружается в вашу историю.

– А Борис недоступен и поэтому не может соблюсти уговор. – Вальтер подхватил мою импровизацию. Тем самым мысленно он уже добрался до середины моей вымышленной истории.

– Бери выше, – продолжал я. – Борис, изрядно обдолбанный, вроде бы рассказал Драгану, что золотая статуя – это его заначка на черный день. Он никогда и не собирался возвращать ее Хольгерсонам. И с тех пор ничего не изменилось.

Ложь – все равно что брачный обет. В худшем случае и то и другое заканчивается со смертью одной из сторон. Умри первым Борис – ну, значит, это была его ложь. Умри первым я – наименьшей моей проблемой будет то, что перед смертью я еще и солгал.

А ложь насчет Хольгерсонов сразу обнаружила свое совершенно неоспоримое достоинство: Вальтер в нее поверил.

– В таком случае кое-кто из Хольгерсонов может очень рассердиться, – заключил Вальтер.

– Именно. Ни для кого не секрет, что Борис исчез и я, как адвокат, занимаюсь его делами. Борис недосягаем, на него Хольгерсоны не могут спустить всех собак. А на меня могут. И вот только что, пятнадцать минут назад, в мой дом вломились. Неизвестные пытались проникнуть сюда через детский сад. Как раз в срок окончания уговора.

– Вот. Ведь. Дерьмо.

Чтобы добавить эксклюзивный бантик к красиво упакованной лжи, вы придаете жертве обмана некий ВИП-статус как доверенному лицу.

– Пожалуйста, никому не говори – эта информация только для тебя. Драган все узнал вчера. Понятия не имею, кто из людей Бориса замешан в деле. Об этом инциденте знают только Драган, ты и я. И Саша, конечно, потому что он, вероятно, тоже в смертельной опасности. В конце концов, он живет в одном со мной доме. Внутри этого круга лиц пусть все и останется.

– Ясно. Можешь на меня положиться. Я уже отправил к вам персональную охрану. И для Катарины и Эмили тоже.

– Только, пожалуйста, так, чтобы они ничего не заметили. Катарина и Эмили ничего не должны знать. – Вдруг мне пришла в голову еще одна мысль. – Может быть, имеет смысл незаметно последить и за людьми Бориса – не станет ли кто-нибудь около них ошиваться.

К примеру, Борис.

– Ясно. Будет сделано.

Итак, пока никаких дополнительных вопросов.

– Спасибо тебе. Будем на связи.

Существует кардинальное различие между детскими фантазиями во время игры и ложью взрослых. Детская фантазия не имеет никаких последствий, когда время игры заканчивается. С ложью взрослых дело обстоит иначе. С хорошей ложью можно зайти как угодно далеко. Теперь очень скоро передо мной и моим внутренним ребенком неизбежно должен был встать вопрос: каким образом мы вернемся обратно из этого далёка?

11. Плохой банк<a l:href="#id20250713104555_367">[367]</a>

С экономической точки зрения внутренний ребенок – это плохой банк вашей души. Если вы сбрасываете туда все негативные эмоции, то остаток на вашем «духовном счете» имеет чисто позитивный баланс.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Я быстро принял душ, оделся, сунул птичку-повторюшку в карман брюк и спустился на первый этаж. На выходе из квартиры меня настигло СМС от Вальтера. Телохранители уже заняли позиции. Это радовало. После первого Сашиного звонка не прошло и сорока пяти минут. Еще не было половины седьмого.

Детский сад на первом этаже не имел отдельного входа, в него, как и в другие квартиры, можно было попасть только через лестничную клетку старинного здания. На массивной дубовой входной двери на высоте замка был отколот кусочек древесины. Как будто кто-то поработал стамеской. Я подошел к двери и открыл ее. Свежий утренний воздух устремился на лестничную клетку. На улице уже припарковался патрульный полицейский автомобиль. Полиция приехала так быстро наверняка по той причине, что комиссар, ответственный за организованную преступность в местном отделении уголовной полиции, водил своего сына в наш детский сад. По критерию «способности-родителей-ребенка» он получил это место в приоритетном порядке.

Я встал у двери. Слева рядом со входом находилось окно канцелярии детского сада. В отличие от расположенных под ним подвальных окон оно не было зарешеченным. Потому и оказалось разбито. Оконная рама и дверь были посыпаны порошком для снятия отпечатков пальцев. Значит, эксперты уже прибыли.

Я вернулся на лестничную клетку и прошел в детский сад через холл. Там было пусто. По левую руку находился Сашин кабинет. С выбитым стеклом. Кабинет был весь раскурочен. Повсюду валялись бумаги. Но в остальном детский сад выглядел мирно и безмятежно, как всегда. Из помещения группы «Немо» слышались голоса. Один принадлежал Саше. Другой Петеру Эгманну. Петер был моим старым товарищем по университету. И комиссаром, который великодушно отказался от расследования исчезновения Драгана в обмен на место в детском саду для своего сына.

– …Не думаю, что мы сможем быстро установить преступников, – как раз говорил он Саше.

– Ущерб, похоже, небольшой, – сказал я, приблизившись к ним.

– Привет, Бьорн, – сказал Саша. – Да, эти типы порезвились только в кабинете.

Петер Эгманн добавил:

– Выглядит так, будто сначала они попытались отжать входную дверь стамеской. Но не получилось. Тогда они выбили окно кабинета и все там раскурочили. Поскольку дверь кабинета была закрыта снаружи, преступник или преступники не смогли проникнуть в детский сад и сбежали, что им еще оставалось?

– Что-то пропало? – Я притворился заинтересованным.

Саша притворился информированным:

– Сущая мелочь. Около пятидесяти евро.

– Кто ж так работает? – вставил я свою реплику в наш импровизированный спектакль.

– Есть три версии, – сказал Петер, которому единственному из нас не было нужды импровизировать. – Первое: профессиональные взломщики. За это говорят следы на входной двери. Против этого – их поведение в детском саду и то, что они все бросили и ушли. Второе: наркоманы. Эти вполне могут иметь при себе стамеску, и они достаточно глупы, чтобы оставить ее снаружи, а потом отказаться от своих намерений из-за тонкой двери, которую можно было бы просто выбить. За это говорит то, что пропала лишь мелочь и не взят даже компьютер. Против – то, что преступники, очевидно, были в перчатках. Третье: вандализм. Хотя против этого говорят стамеска и перчатки.

Интересные теории смог вывести опытный полицейский из такого минимума следов. Четвертый сценарий – фиктивный взлом – явно не пришел ему в голову.

Но мой внутренний ребенок захотел добавить еще и пятый сценарий:

«Может, это были те отморозки из парка».

Я кое-как справлялся со своим гневом на отморозков из парка с помощью регулярного осознанного дыхания. Пока не сорвался с тем кубиком льда. Тот срыв однозначно можно было списать на счет моего внутреннего ребенка. Он ненавидел этих отморозков всем сердцем. Перманентно. И это было столь же понятно, сколь и оправданно. Он же был ребенком. Во всяком случае, за последние недели я понял, что это не я все время завожусь из-за поведения тех типов. А мой внутренний ребенок. Соответственно, моему внутреннему ребенку было совершенно все равно, что отморозки из парка не могли быть виновны во взломе, поскольку его инсценировали мы с Сашей. Я сунул руку в карман брюк и погладил птичку-повторюшку, чтобы успокоить моего внутреннего ребенка.

Однако у нас шла партнерская неделя, так что я не хотел полностью игнорировать его желания.

Поскольку я сам заказал фиктивный взлом, то с моральной точки зрения было бы предосудительно обвинить в содеянном кого-то другого. Поэтому я перевел стрелки.

– Саша предположил, что это могут быть типы из парка напротив, – заметил я. Это было правдой уже хотя бы потому, что Саша на самом деле, заведомо ложно, высказывал такую теорию.

– Каких-либо зацепок для этого нет, – ответил Петер. – Тот факт, что люди по ночам плохо ведут себя в парке, еще не дает оснований подозревать их во взломе.

– А вы не хотите проверить этот след?

– Мы должны экономно расходовать наши ресурсы.

Я был так же неудовлетворен этим ответом, как и мой внутренний ребенок. Тот факт, что полиция страдала от острой нехватки персонала, не давал оснований игнорировать разумное подозрение.

– И как ты теперь оцениваешь опасность для детского сада? – спросил я Петера.

– Дело кончено. При всех трех возможных сценариях преступники не пойдут на это еще раз. Я думаю, завтра детский сад можно будет совершенно спокойно открыть. После того, как сегодня здесь поработают стекольщик и уборщицы. А вы подумайте о том, чтобы поставить решетки на окна первого этажа.

Самозарешечивание. Вполне разумное решение, чтобы снизить уровень преступности в Германии. На деньги, потраченные на добросовестное зарешечивание всех окон первого этажа в стране, несомненно, можно было бы нанять достаточно полицейских, которые стали бы добросовестно бороться с преступниками.

– Спасибо за подсказку. И спасибо, что твои люди появились так скоро, – поблагодарил я Петера.

Он повернулся, чтобы идти:

– Не за что. Речь ведь идет и о безопасности моего ребенка.

Когда мы с Сашей остались вдвоем, я осмотрел правдоподобный хаос в кабинете.

– Отлично сработано, – похвалил я Сашу.

– Большое спасибо. Теперь, наверно, я могу это все убрать?

– Я тебе помогу. И кстати, идея – высший класс: сделать вид, будто эти типы сначала хотели взломать входную дверь. Где ты взял лом?

– Нигде.

Я взглянул на него вопросительно:

– Входная дверь на самом деле была взломана.

– А почему же Петер думает, что грабители лажанулись с дверью?

– Потому что замок потом поставили обратно.

– Это ты?

– Нет. Те, кто освободил Бориса.

Меня обдало холодом. Конечно, я должен был понимать, что тот или те, кто вытащил Бориса из подвала, так или иначе побывали в нашем доме. Но лишь сейчас я окончательно понял, насколько близко при этом он или они уже подобрались ко мне. И к Саше. В конце концов, мы жили здесь же, только по лестнице подняться. Защищенные всего лишь двумя квартирными дверями. Почему нас не убили прошлой ночью просто из мести? И почему кто-то взломал входную дверь, освободил Бориса из подвала, а потом починил эту дверь? В этом не было никакого смысла.

К тому времени прибыли первые воспитательницы. Саша уже распорядился, чтобы все родители были информированы по вотсапу, что сегодня детский сад закрыт. Тем не менее он хотел, чтобы на всякий случай воспитатели были на рабочем месте. Он коротко объяснил дамам сфальсифицированную нами ситуацию и попросил их вызвать стекольщика, чтобы заменить разбитые стекла в окнах. Я пока поднялся в свою квартиру и еще раз позвонил Вальтеру.

– Спасибо за охрану. Стало поспокойнее на душе, – сказал я.

– Не за что.

– Есть какие-нибудь новости о людях Бориса? – по возможности вскользь спросил я.

– Мы занимаемся параллельно четырьмя офицерами из клана Бориса. Пока ничего особенного.

– И что это значит?

– Погоди-ка, я всегда получаю доклады от моих людей по вотсапу… Итак, один как раз сейчас гуляет с собакой. Другой только что закрыл свой клуб и идет прямиком домой. Еще один трахает жену своего соседа, а четвертый на пути в суд, на какое-то заседание.

Это и успокаивало, и в то же время удивляло. Если бы Борис вступил в контакт со своими людьми, его руководящий состав сейчас не занимался бы со спокойной душой повседневными делами. По крайней мере, у нас с Сашей появилось немного времени. Я поблагодарил Вальтера и отсоединился.

В ту же секунду позвонила Катарина. Она тоже получила сообщение по вотсапу детского сада и сразу ринулась с места в карьер:

– Ты сможешь взять Эмили?

Я подавил в себе желание быть женатым на такой женщине, которая сначала поинтересовалась бы моим самочувствием с учетом того, что в мой дом только что вломились. Не говоря уже о желании, чтобы это была такая женщина, которой я мог бы рассказать, что взлом – обманка и что я действительно боюсь за свою жизнь.

Но я не мог изменить свою жену. Я мог изменить только свою установку по отношению к ней.

И этой женщине, которая сейчас звонила, было наплевать на оба моих желания. Она предпочитала заниматься в первую очередь своими собственными.

– Завтра мой первый рабочий день, и я договорилась сегодня днем пообедать с одним коллегой. Я не хотела бы отменять это только потому, что детский сад не справляется со своими обязанностями.

– Была попытка взлома. Сейчас здесь полиция. Нам надо сначала прибраться и…

– Я знаю, что был взлом. Иначе у меня не было бы проблем с моей встречей. Так ты можешь взять Эмили?

Конечно, я мог – если к этому времени не буду мертв. Но и этого я не мог сказать Катарине. Для нее ведь речь шла не о моей жизни. Речь шла о власти. И пусть даже только о власти над моим графиком встреч. Я не хотел вовлекать в эти властные игры Эмили. Я заберу Эмили. Пока люди Вальтера нас охраняют, Эмили будет так же защищена или не защищена со мной, как и с Катариной. И если моя жизнь действительно вот-вот закончится, то я хотел бы по возможности большую часть оставшегося времени прожить с моей любимой дочкой. Может, было бы совсем и неплохо просто предаться мелким повседневным заботам. Если уж нельзя обойтись без того, чтобы мою жизнь попирали ногами, то пусть лучше это делает моя жена, а не Борис.

– Да. Я закончу здесь побыстрее и позвоню тебе.

– Мне нужно уйти самое позднее в двенадцать.

– Да, я…

Катарина уже положила трубку. Мои желания были не в счет.

Раздался звонок. Через дверной глазок я увидел Сашу и открыл дверь.

– Заходи. Кофе?

– С удовольствием.

Мы прошли в кухню, и я приготовил Саше кофе в моей капсульной кофемашине. Я взял из шкафа алюминиевую капсулу, сунул ее сначала в машину и сразу после этого в мусорку. Что за прекрасное было время, когда самой большой моей проблемой был вопрос: должен ли я по экологическим соображениям снова вернуться к фильтрованному кофе?

– Кажется, насчет взлома нам все поверили – или нет? – поинтересовался я.

– Никаких проблем. Нескольким родителей теперь придется изменить планы. Но это в любом случае лучше, чем привести детей на место преступления.

Катарина, похоже, была единственным родителем, который смотрел на это иначе.

– Я не хочу подвергать опасности из-за Бориса даже одного ребенка. Ни сегодня, ни завтра, – подчеркнул Саша.

Я кивнул:

– В случае необходимости нам придется на завтра придумать что-то еще.

– Что ты, собственно, наговорил Вальтеру? Почему нам нужна защита?

Я рассказал Саше мою сказочку про Хольгерсонов. Саша нашел эту историю достаточно креативной для того, чтобы нам без лишних вопросов обеспечили охрану по крайней мере на несколько дней.

– Как ты до такого додумался?

– Я сохранил мою детскую креативность, – ответил я, сказав тем самым и все, и ничего.

– Вальтер пасет и людей Бориса? – поинтересовался Саша, пока я наливал ему неспрессо.

– Да. Пока ни один из его офицеров не ведет себя как-то по-особенному – ни намека. Если бы Борис связался с ними, там бы сейчас черт-те что творилось.

Саша посмотрел на меня вопросительно:

– Как такое может быть? Почему Борис сбежал из подвала, а потом не связался со своими людьми?

– Именно это меня и озадачивает. Как и то, что входную дверь починили. Ты уверен, что замок от камеры Бориса был взломан снаружи, а не вырван каким-то образом изнутри?

Саша удивленно на меня посмотрел:

– Ты вообще еще не был внизу?

Я насторожился. Нет, на это у меня пока просто не нашлось времени. Саша был прав. Первым делом я должен был сам осмотреть место происшествия.

12. Минимализм

Как правило, страх потери снимается автоматически, если вам, по сути, больше нечего терять. Это может стать моментом освобождения. Вы удивитесь, как мало человеку на самом деле надо для простой жизни.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В старинном здании имелся большой сводчатый подвал со множеством смежных и несмежных помещений, расположенных в ряд. Если его расчистить и отремонтировать, то там вполне можно было оборудовать оригинальный винный погребок. Переднее и самое большое помещение служило кладовой детского сада. Здесь стояли деревянные скамейки и столы, игровой инвентарь и детские бассейны-лягушатники. В углу прозябал розовый игровой садовый домик из пластика. К двери домика был прислонен поставленный почему-то вертикально детский веломобиль.

От этой передней комнаты шел длинный коридор во всю длину дома, от которого отходили отдельные выложенные кирпичом подвальные отсеки для трех квартир дома. Последняя дверь в конце коридора вела в котельную. И эта котельная имела одну небольшую особенность. Дело в том, что она состояла из трех смежных помещений, в которые можно было попасть только через единственную входную дверь. Причем догадаться об этой особенности, стоя в коридоре, было совершенно невозможно.

В восьмидесятые годы этот дом принадлежал человеку, который был убежденным приверженцем господствующей тогда базовой триады конца света: атомная война – озоновая дыра – вымирание лесов. Он был твердо убежден, что ни одну из этих трех проблем нельзя решить за десять лет международными соглашениями и техническим прогрессом. Поэтому он решил их, так сказать, локально и выкопал себе два бункера в саду своего дома. И хотя впоследствии оказалось, что постройка этих бункеров была явным излишеством, нам с Сашей она давала решающее преимущество: эти помещения не были обозначены ни на одном строительном плане.

Вопреки ожиданиям, конец света не наступил. Но в убежища по-прежнему можно было попасть через котельную. И таким образом в нашем распоряжении оказалось нелегальное пристанище для незапланированного гостя. Панические настроения прошлого подарили нам идеальную тюрьму в настоящем.

В первом, легальном подвальном помещении десятилетиями располагались жидкотопливная отопительная система, огромный топливный бак, а также старый шкаф «ИКЕА». Я бы охотно модернизировал эту систему из соображений защиты окружающей среды. За счет Драгана, конечно. Причина, по которой я этого не делал, находилась за шкафом «ИКЕА». Шкаф скрывал дверь к двум другим нелегальным подвальным помещениям. Саша, мастер на все руки, снабдил его незаметными роликами и шарниром. Шкаф со всем его содержимым использовался как маскировка для настоящей двери. Для пятнадцатиминутного обслуживания отопления в нашем присутствии такая маскировка была в самый раз. Но если бы тепломонтажник взялся обновить всю установку, то он бы очень быстро понял, что в подвале что-то не так.

В любом случае теперь шкаф лежал в руинах перед дверью, которую должен был скрывать.

Открытая дверь за ним имела свою особую историю. Прежде это была дверь в настоящей тюрьме – дверь первой камеры, в которой когда-то переночевал Драган. Она была снабжена заслонкой, через которую можно было подавать еду, вести разговоры или надеть на заключенного наручники. Несколько лет назад тюрьму ликвидировали, а инвентарь распродали с аукциона. Драган по ностальгическим соображениям приобрел эту дверь и держал в подвале своего старинного здания. Мы с Сашей случайно нашли ее и, недолго думая, решили, что первая тюремная дверь Драгана должна стать последней тюремной дверью Бориса. В сущности, красивая символика, которая теперь, к сожалению, утратила свою символическую силу, поскольку массивный висячий замок, запиравший эту дверь, был срезан и валялся на полу.

Саша оборудовал тюрьму Бориса довольно уютно. В заднем помещении находился санузел, в переднем стояли кровать, стол и два стула. (Предназначение второго стула – заставить Бориса забыть, что он никогда больше не будет принимать гостей.) Вообще мы постарались оформить заточение Бориса как можно более позитивно. Если уж не для него самого, то хотя бы для остального мира. Мы кормили Бориса в основном веганской пищей. У него было две пары джинсов и две футболки из органического хлопка, которые мы сознательно купили через «Справедливую торговлю»[368]. Ни одна швея из Бангладеша ради этого не эксплуатировалась. Если прежде Борис каждый день проезжал как минимум сто километров в лимузине S-класса, то теперь вот уже шесть месяцев он передвигался из одного подвального помещения в другое исключительно углеродно-нейтрально[369]. Пластиковые пакеты для покупок ему тоже были не нужны. Другими словами, благодаря нам экологический след, оставляемый Борисом, был как у одноногого младенца в туфельке на шпильке. Оказалось, что превратить кого-либо из глобализированного расточителя в локального и сезонного потребителя[370] не так уж и трудно. Для этого нужно просто запереть человека в подвале.

Мы все еще стояли возле тюремной двери, и мне не пришло в голову ничего более умного, чем сказать очевидное:

– Дверь действительно взломана снаружи.

– Это да. Но загляни-ка в первую комнату.

В первой комнате на полу лежал разломанный стол. Стул был опрокинут. Борисов графин для воды – многоразовый, из высокопрочной стеклоэмали – тоже валялся на полу, вся вода пролилась.

– Либо Борис тут подебоширил, либо произошла драка.

– Верно, – согласился Саша. – Но с чего бы Борису драться со своим освободителем?

Это было и в самом деле странно. Я основательно проинспектировал обе комнаты, но не нашел никаких намеков на то, что именно здесь произошло.

Саша между тем снова собрал, как мог, разобранный на составные части шкаф «ИКЕА». Мы закрыли тюремную дверь и придвинули к ней шкаф. Несомненное преимущество мебели «ИКЕА»: поломанная или неполоманная, она выглядела почти одинаково.

На обратном пути из подвала мне снова бросился в глаза розовый игровой домик и прислоненный к нему стоящий вертикально веломобиль. Почему-то меня это раздражало. Кто бы ни поставил его так, но это выглядело неаккуратно. Долго не раздумывая, я подошел к домику, чтобы снова поставить веломобиль на четыре колеса.

Отодвигая его в сторону, я услышал такой звук, будто что-то волочится по полу. Это открывалась дверь розового садового домика, к которой был прислонен веломобиль. Ее толкали наружу две мужские ноги в джинсах и носках. В игровом домике явно кто-то лежал.

Я поставил веломобиль на пол и позвал Сашу:

– Взгляни-ка на это.

Саша увидел две ноги и выхватил пистолет.

– Ты носишь оружие?

– Работа такая.

– Ты директор детского сада.

– И наш самый жестокий ребенок с сегодняшнего дня отсутствует. Так что я подумал, оружие не помешает.

Мы приблизились к домику. Саша ткнул ботинком в одну из лежащих ног. Ноги не пошевелились. Увидеть, что внутри садового домика, мы не могли. Окна были закрыты, за ними темно, хоть глаз выколи. Мы переглянулись, Саша указал глазами на крышу домика. Она просто лежала поверху, никак не закрепленная. Мы взялись каждый за одну сторону крыши и осторожно подняли ее. Внутри действительно лежал какой-то мужчина. Связанный кабельными стяжками.

Этот мужчина был живой.

Этим мужчиной был Борис.

13. Детское и ребяческое

Детское поведение – это соответствующее возрасту поведение ребенка. Ребяческое поведение – это не соответствующее возрасту поведение взрослого.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

У меня камень с души свалился – с грохотом, который был приглушен лишь повисшим в воздухе огромным вопросительным знаком. Борис все-таки явно не на свободе. Но что забыл в садовом домике феи Лили этот мафиози – связанный и без сознания? Он, кажется, спал в этом слишком маленьком пластмассовом строении. В джинсах и футболке, в которых должно быть немного холодновато в этой неотапливаемой части подвала. Единственными новыми предметами его облачения были кабельные стяжки на руках и ногах. Но они не греют. А только утихомиривают.

Еще шесть месяцев назад Борис был этакий человек-медведь. Большой, мускулистый, волосатый, загорелый. Шесть месяцев в подвальной тюрьме, без солнечного света, изменили бы любого человека. Перед нами лежал мужчина, похожий скорее на оголодавшего белого медведя на отколовшейся льдине. Борис сильно потерял в весе. Он выглядел осунувшимся. И все равно он не мог развернуться во весь свой рост в садовом домике. Впрочем, он уже в последние несколько недель выглядел каким-то поникшим. Его когда-то густые волосы потеряли пышность, он сильно поседел за последние полгода. Тот факт, что ни Саша, ни я не владели парикмахерским искусством, а только машинкой для стрижки волос, тоже не вполне позитивно сказывался на его прическе. Но я не испытывал из-за этого чувства вины. Если бы я шесть месяцев назад не загнал Бориса в ловушку и не заточил в темнице, мое тело изменилось бы гораздо сильнее, чем его. Полгода назад Борис убил бы меня без колебаний. А так, по крайней мере, мы оба до сих пор были живы. И Борис, лежа здесь перед нами, выглядел почти расслабленным.

Эта его расслабленность, похоже, была связана с чем-то, что было воткнуто в его левую руку. Трубка для инфузий соединяла локтевой сгиб с маленькой коробочкой, прицепленной к оконной раме игрового домика. В коробочке находилась ампула с какой-то жидкостью. Мое замешательство возросло еще больше.

Ликующий детский голос во мне, громко и радостно повторяющий «Тапси!», я успокоил уже почти механически, погладив птичку-повторюшку в кармане.

Саша казался таким же озадаченным, как и я. Мы, наверно, целую минуту молчали, после чего Саша убрал пистолет. Мы приблизились к Борису. Для начала я проверил его пульс. Слабый, но все-таки есть. Саша поближе рассмотрел коробочку с ампулой. На ней была этикетка.

– Что там? – спросил я.

– Тут написано «Мидазолам», – сказал Саша.

– И что это?

– Без понятия. Я изучал технологию защиты окружающей среды.

– Что бы это ни было, но, похоже, именно из-за него Борис в таком состоянии. Мы должны это снять.

– Может, не здесь, не в этой части подвала, куда каждый может войти?

Саша был прав. Мы положили коробочку и ампулу Борису на живот. Потом я ухватил его за ноги и вытянул из садового домика. Саша взял его за руки, и вместе мы отнесли Бориса обратно в камеру, где положили на кровать. Саша разрезал ножом кабельные стяжки.

Борис вроде бы не получил никаких внешних повреждений. Дыхание его было стабильным и ровным. Канюля в локтевом сгибе была обрамлена следами четырех явно неудачных попыток ввести иглу в вену.

– Довольно небрежно втыкали. Обслужили как кассового пациента[371].

– Зато быстро и без вопросов. Кто бы это ни был.

Мы вытащили канюлю из руки Бориса.

Я повнимательнее осмотрел ампулу и коробочку. Ампула была еще наполовину полная. Всю жизнь я спрашивал себя, зачем, собственно, сдавал в школе расширенный экзамен по латыни. И вот наконец я смог впервые применить свое знание на практике.

– На ампуле с мидазоламом написано еще мелкими буквами «Dormicum».

– Что это значит?

– «Dormire» означает «спать». Эта дурь в ампуле, судя по всему, снотворное. Коробочка, кажется, его дозирует. Видимо, кто-то хотел, чтобы Борис проспал точно определенное время.

«Спи дальше, Тапси», – услышал я удовлетворенный шепот моего внутреннего ребенка.

Мой внутренний ребенок избавился от своей ярости, а я, на время, от своего страха. Борис снова сидел в тюрьме. Вместе с изрядным количеством вопросов.

– У нас теперь проблемой меньше или проблемой больше? – поинтересовался Саша.

Я пожал плечами:

– Ну да, хорошая новость, во-первых, заключается в том, что сегодня мы, скорее всего, не умрем. Сам Борис не представляет для нас опасности. – Я попытался для начала подытожить все позитивное.

– Но, может, тот тип, что его освободил, представляет опасность.

– Не имею понятия. Кто бы ни вытащил Бориса из подвала, это явно не его друг. Иначе он забрал бы Бориса с собой, а не оставил бы, усыпленного, в домике феи Лили.

Саша скрестил руки за головой – наверное, чтобы лучше сосредоточиться.

– Неплохо бы привести все в систему, – сказал он. – Что нам известно?

– Кто-то явно узнал, что мы здесь кого-то держим, – выдал я в ответ.

Саша кивнул:

– Он вытащил его из нашего подвала. Но не освободил. И не обратился в полицию. Он его усыпил, связал и засунул в домик феи Лили.

– Не просто засунул. Он его там спрятал. И даже починил замок на наружной входной двери, который до этого взломал, – добавил я.

– Это, наверно, какое-то послание?

Я задумался.

– Скорее даже три послания, – сказал я наконец. – Первое: мне известна ваша тайна. Второе: я с вами играю. И третье: кроме меня и вас, это никого не касается. Поэтому он уничтожил следы взлома на двери.

– Это совсем уж по-детски, играть с нами в такие игры, – отметил Саша.

– По-ребячески, – автоматически поправил я. – Кто играет таким образом с организованной преступностью, тот явно очень склонен к риску.

– И возможно, даже не знает точно, с кем связался.

Саша указал на спящего Бориса. У того из уголка рта тянулась ниточка слюны. Я счел абсурдным предположение о том, что кто-то связал и усыпил Бориса, не зная, кто такой Борис.

– Ты хочешь сказать, у этого кого-то случайно оказались при себе наркотическое средство, болторез, кабельные стяжки и лом? – заметил я. – И потом он в подвале дома, где квартируют адвокат мафии, бывший водитель мафии и детский сад, руководимый мафией, случайно нашел плененного русского. А потом отволок его в домик феи… Может, нам стоит проверить всех детей, не является ли кто-то из них злобным эльфом.

Саша сделал сокрушенное лицо:

– Все нормально. Я понял. Просто пришла такая мысль.

Я попытался еще раз все рационально упорядочить:

– Давай будем считать, что тип, который усыпил Бориса, знал, кто такой Борис и в каких мы с ним отношениях. Тогда он, совершенно очевидно, хотел, чтобы мы хватились Бориса. Чтобы искали его. Чтобы впали в панику.

– Но этот кто-то рассчитал, сколько времени Борис проспит. – Саша начал ходить взад и вперед по маленькой комнате. – Раз Бориса усыпили сегодня ночью, а сейчас ампула пуста лишь наполовину, значит до сегодняшнего вечера он не должен был очнуться. Если бы мы не нашли Бориса до этого времени, он наверняка разорался бы, когда проснулся, а никого, кроме нас, в доме не было бы.

– Что опять же означает, что этот тип знает, когда и кто здесь бывает, – продолжил я Сашину мысль.

– И это еще одно послание.

– Итак, кому в конечном итоге плевать, сколько мы будем паниковать из-за пропажи Бориса? – спросил я.

– Кому-то, кто знает нас и кому плевать на наши желания, – резюмировал Саша.

«Ай!» – крикнул мой внутренний ребенок. Он был тут как тут. Надавили на его синяк «Твои желания не в счет». Свою собственную ярость я сдержал осознанным дыханием и, исполненный любви, ласково похлопал птичку-повторюшку.

– Итак, – заключил я, – этот тип, который сначала освободил Бориса, а потом засунул его в садовый домик феи Лили, беспардонный эгоист, которому плевать на наши желания. Это сужает круг подозреваемых?

– Ни в малейшей степени.

Так оно и было. Данное описание вполне подходило почти каждому человеку, который оказывал влияние на мою жизнь, начиная от Катарины, моих клиентов и отморозков на детской площадке и заканчивая Нильсом-официантом. И при этом только официант Нильс имел алиби.

Но кто бы ни был этот парень, он шагнул в мою жизнь в крайне неблагоприятный для него момент. Я больше никогда никому не позволю попирать ногами ни желания моего внутреннего ребенка, ни мои. Не в нашу первую партнерскую неделю. Благодаря господину Брайтнеру я заключил договор с моим внутренним ребенком.

14. Путешествие во времени

Путешествия в собственное детство должны происходить, как инспекции на предприятии. Их нужно совершать неожиданно, иначе вы сможете увидеть лишь приукрашенную картину.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Причину, по которой я так остро реагировал на тезис «Твои желания не в счет», господин Брайтнер со мной проработал на втором сеансе тренинга «Мой внутренний ребенок». И это было болезненно.

Господин Брайтнер сидел напротив меня очень расслабленный. Я – поначалу очень скованный.

– Сегодня мы совершим путешествие в ваше прошлое. Назад, в детство. Чтобы чуть подробнее рассмотреть ваше отношение к родителям.

– Как хорошо, что мои родители умерли. Они обычно паниковали, когда к ним приходили нежданные гости, – откликнулся я, не погрешив против истины.

– В этом путешествии речь пойдет не о ваших родителях. Речь о вас и вашем восприятии детства. Это путешествие совершенно сознательно станет неожиданным визитом. Неожиданным для вас. Чтобы у вас вообще не было времени заранее мысленно подчистить ваше детство. Мы должны увидеть его в точности таким, каким оно было.

Я напрягся.

– В прошлый раз мы установили, что, образно говоря, в детстве родители вколачивали вам в голову догматы веры «Наслаждение – это баловство» и «Твои желания не в счет». Сегодня мы попытаемся совершить путешествие назад, в тот момент, когда вы в первый раз восприняли эти догматы и связанные с ними травмы.

Господин Брайтнер дружелюбно посмотрел на меня, спрашивая, готов ли я последовать за ним.

– Как это будет происходить? – осторожно спросил я.

– Мы перекинем мостик от тех чувств, которые вы, взрослый, испытали при вашем срыве в Альпах, через те чувства, которые вы, ребенок, испытали в Альпах, когда ваши желания игнорировались, и еще дальше в ваше детство. И по этому мосту пройдем до того момента, когда догматы ваших родителей начали формировать вас. Согласны?

Я кивнул.

– Тогда закройте, пожалуйста, глаза и еще раз перенеситесь в ту ситуацию, из-за которой вы открыли эти ворота за хижиной.

Я закрыл глаза.

– Вы ощущаете, что ваши желания не в счет, что они игнорируются?

Моя ярость на официанта Нильса так никуда и не делась, так что оживить ее я мог без труда. Я кивнул.

– Теперь отправляйтесь в прошлое, в то время, когда вы проводили с родителями отпуск в горах и ваше желание поесть кайзершмаррна проигнорировали. Вы чувствовали тогда нечто похожее?

Я отправился назад, вчувствовался в себя и кивнул.

– Теперь отправляйтесь еще дальше назад. Нет ли какого-то более раннего события, которое вызвало у вас в точности те же чувства, потому что ваше желание игнорировали?

Я отправился еще дальше и встретил там Тапси. И моего отца, который прогнал котенка из подвала. К моей ярости добавилась какая-то очень детская печаль. Я рассказал господину Брайтнеру о переживании с котенком. И о чувстве потерянности, потому что тот, кто должен был меня защищать, проигнорировал мои желания.

– Это чувство потерянности вы ощутили тогда, с Тапси, в первый раз или вы уже испытывали его?

– Я… уже испытывал его. Поэтому мне было так грустно. Уже не в первый раз родители пренебрегали моими желаниями.

– Итак, мы приближаемся к цели, но еще не совсем достигли ее. Пожалуйста, отправляйтесь мысленно еще дальше в прошлое. Какие события вызвали в точности такое же смешанное чувство печали и ярости в первый раз?

В голову ничего не приходило. Хотя… было одно очень расплывчатое воспоминание. Но я не мог его назвать. Как будто пытаешься вспомнить имя одноклассника из начальной школы, но в голове лишь его смутный образ. Таким смутным образом из моего детства был педальный самокат. Совсем блеклый образ. И чуть красноватый. Почему это? Я отпустил мысли в свободный полет. Самокат становился все краснее. Воспоминание медленно обретало форму. И вдруг одним махом я мысленно перенесся в детство.

Мне пять лет. На дворе июль. У меня светлые льняные волосы. Я в коротких кожаных штанишках, на коленях ссадины. Уже несколько дней жарко и сухо. Прекрасная погода называлась тогда просто и исчерпывающе – лето. То лето обещало стать лучшим летом в моей жизни.

Потому что я, тот светловолосый мальчик в кожаных штанишках, только что получил лучший подарок в моей жизни – ярко-красный самокат. Его подарил мне Миха, соседский мальчик постарше. Подарил просто так. Я ему нравился. Он только что получил бонанзарад[372] на свой десятый день рождения и теперь чувствовал себя слишком взрослым, чтобы ездить на самокате. Это был суперский самокат, с белыми шинами и лакированной рамой цвета «красный металлик». С белыми ручками на руле. И с настоящим звонком. Педалью на нижней панели можно было тормозить заднее колесо. Но какому мальчишке нужен тормоз? Этот самокат был «порше» среди детских транспортных средств. Мои родители в жизни не купили бы мне такой. А соседский мальчик подарил мне его просто так.

Тогда считалось абсолютно нормальным, что пятилетний ребенок часами без присмотра играет на улице с соседскими детьми. У наших отцов тогда были не «проекты», а профессии. У наших мам – не термомиксы, а кастрюли. То и другое было достаточным основанием для того, чтобы отказаться от обычного сегодня круглосуточного наблюдения за потомством.

Мой отец был юристом и работал на почте как госслужащий. Сейчас никакой внештатный курьер-румын, после своего восемнадцатичасового рабочего дня, не поверит, что когда-то сотрудники почты были госслужащими[373]. Однако мой отец был тогда заместителем начальника отдела кадров местного почтового управления. С правом на пенсию. Мать, раньше работавшая секретаршей, бросила работу, когда я родился. Чем она занималась целый день, пока я в первой половине дня был в детском саду, а после обеда играл с соседскими ребятами на улице, я, честно говоря, и сегодня не представляю.

Когда вечером того дня я, усталый и счастливый, появился в нашей квартире с самокатом, мои родители были в шоке. Я клялся и божился, что самокат мне подарили, но они не поверили. Никаких дискуссий. Мой отец без промедления поволок меня и самокат к соседям, чтобы вернуть его. Родители соседского мальчика ничего не знали о подарке. Но когда их сын подтвердил мою историю, они были целиком и полностью согласны с ним.

– Это самокат Михи, – сказали они. – Если он захотел его подарить, то все в порядке. Катайся на здоровье!

Мой отец извинился. Не передо мной за недоверие. А перед родителями Михи. За беспокойство.

В последующие дни всякий раз, когда я хотел поиграть на улице с самокатом, мои родители говорили, что я должен быть очень осторожен. Ведь самокат такой дорогой. Они измеряли ценность самоката в деньгах. Я – в радости.

Не прошло и трех дней, как я уже был чемпионом мира по самокату. Я мог ездить, держась одной рукой. Мог ездить вообще без рук. А мог и без ног – то есть я спрыгивал с него, отпускал руль, а самокат все равно продолжал ехать прямо. Хотя потом в какой-то момент опрокидывался.

К сожалению, однажды при таком упражнении он как раз не опрокинулся. А врезался в боковую дверь припаркованного на нашей улице «опеля-кадета» 1963 года. Хотя на руле самоката с обоих концов были мягкие белые ручки, но, когда он задел дверь «опеля», звонок повредил лаковое покрытие, оставив царапину длиной примерно шесть сантиметров. Самокат грохнулся на дорогу с погнутым звонком.

Владельцем «опеля» был сосед, которого мы, дети, знали как Мотцмана. Абсолютно уверенный в собственной непогрешимости учитель математики, ярый католик, который при каждом удобном случае сурово наказывал всех детей. В семидесятые годы это еще не считалось преступным деянием. Короче говоря, я боялся этого соседа и его реакции. Поэтому сразу же все рассказал матери, чтобы она защитила меня.

– Это плохо? – спросил я у нее. Нет, меня интересовало не это. Когда дети спрашивают, плохо ли это, их на самом деле не интересует, плохо ли это. Они хотят, чтобы им сказали, что это вовсе не плохо. Но мать не избавила меня от моего страха. А только от самоката. И она позвонила отцу. Он тоже не избавил меня от страха перед соседом. А только себя – от второй половины рабочего дня. Он пришел домой после обеда и оценил ущерб, нанесенный «кадету». А не моему самокату.

Взяв меня за руку, отец пошел к соседу и заставил меня рассказать, что произошло. Если бы не присутствие отца, то сосед отвесил бы мне оплеуху, я и сегодня в этом уверен. Правда, если бы не присутствие отца, то сосед вообще не узнал бы об этой царапине. На двери его машины и без того уже хватало изъянов. Но именно мой отец, который продавал наши собственные машины строго после ста тысяч километров пробега, иначе потом якобы потребуется дорогой ремонт, теперь сказал Мотцману, чей автомобиль имел пробег определенно больше трехсот тысяч километров, что пусть он, пожалуйста, залакирует царапину и вышлет ему счет.

Я получил в наказание неделю домашнего ареста. Мой самокат был изъят отцом. И в ближайшую субботу продан за пять марок по объявлению в газете. Это денежное поступление никак не соотносилось с моей утратой радости. Деньги родители вложили в ремонт автомобиля. Стоимость лакировки «опеля» составила якобы 180 марок. Мои родители еще много лет утверждали, будто я разорил их своим безответственным поведением.

– Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что, пожалуй, впервые почувствовал, что мои желания не в счет, в этой истории с самокатом.

И это осознание открыло мне глаза почти на все мои проблемы.

15. Родители

Ваши родители не были лучшими родителями в мире. Они просто были единственными родителями в вашем мире.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– Как вы думаете, почему история с самокатом только сейчас пришла вам на ум? Какое значение она имеет для вас? – поинтересовался господин Брайтнер.

Я задумался:

– Полагаю, что вплоть до сегодняшнего дня я придавал истории с самокатом совершенно другое значение. Десятки лет этот случай был для меня доказательством того, что мои отец и мать – правильные, порядочные родители.

– Ага. Вы можете объяснить это себе?

– Конечно. Само собой разумеется, что порядочные родители обращаются за подробностями к соседям, если их ребенок приходит домой с самокатом соседского мальчика. Естественно, порядочные родители указывают своему ребенку на то, что игрушки стоят дорого. Естественно, порядочная мать информирует порядочного отца, если непослушный ребенок что-то натворил. Естественно, порядочный отец оценивает ущерб и отвечает за это. Естественно, отец берет с собой ребенка, чтобы тот учился на своих ошибках. И естественно, пятилетнего ребенка нужно постепенно приучать к тому, чтобы он участвовал в возмещении причиненного ущерба. Понятия не имею, почему я так долго смотрел на все это под таким неправильным ракурсом.

Господин Брайтнер сделал глоток чая:

– Вы смотрели на это не под неправильным ракурсом. Наоборот. Это совершенно рациональный угол зрения, отвечающий простому принципу выживания. Каждый ребенок должен иметь возможность доверять своим родителям – от этого зависит само его существование. Поэтому почти каждый ребенок утверждает, что у него лучшие в мире родители. Притом что они всего лишь единственные родители, которые у него есть. Когда осознаешь это заблуждение, становится больно. Даже спустя десятки лет.

Такая мысль никогда раньше не приходила мне в голову. Это было и в самом деле больно.

– Как вы сегодня расцениваете поведение ваших родителей?

Я почувствовал, как во мне нарастает ярость:

– Родители попросту попирали ногами мои базовые душевные потребности. Потребность в близости? Мы не поможем тебе, – наоборот, мы тебя подставим! Потребность в свободе? Домашний арест! В радости? Мы продаем самокат.

Я физически ощутил, как из-за инцидента с самокатом душа моего внутреннего ребенка с льняными волосами была так исколота значками, что расцарапанные коленки по сравнению с этим были сущей ерундой. «Ты получил в подарок самокат? Вот тебе значок с изречением „Ты ведешь себя безответственно“. Соседи подтверждают твою историю? Вот тебе значок с изречением „Даже когда ты говоришь правду, нам приходится извиняться за тебя!“ Ты боишься Мотцмана? Мы тоже. Вот тебе значок с изречением „Наш страх важнее, чем твой“. И вот тебе для всего вместе большой значок с длинной иглой и красной, как самокат, надписью: „Твои желания не в счет!“»

Господин Брайтнер, преисполненный понимания, смотрел на меня и ждал, что я скажу дальше. Но я не мог говорить дальше, слова не шли, а только слезы подступали к глазам. Слезы, в которых отражался маленький пятилетний мальчик. Слезы, которые, однако, еще не осмеливались пролиться.

– И вы еще удивляетесь, что ваш внутренний ребенок не имеет базового доверия? При всех этих травмах? Меня удивляет только, что ваш внутренний ребенок не плачет и не впадает в ярость гораздо чаще.

Я наконец-то понял, чтó так глубоко ранило моего внутреннего ребенка. И я в первый раз безудержно разревелся вместе с ним. От этого мне стало неимоверно хорошо.

После этой сессии я смог легко применить теорию значка «Твои желания не в счет» ко всем своим проблемам. Не только к Нильсу. Клиенты, которые действовали мне на нервы, отморозки из парка, Катарина, лишившая меня любви, – все показывали мне своим поведением, что для них мои желания не важны. Что им абсолютно безразличен маленький светловолосый мальчуган с разодранными коленками, живущий во мне. Неудивительно, что мой внутренний ребенок снова и снова кричал от боли, и я снова и снова справлялся с его страданиями только благодаря осознанности. Эти убогие догматы родителей вплоть до сего дня формировали мое отношение к окружающим людям.

Я был бесконечно благодарен господину Брайтнеру за это болезненное осознание.

Даже убийство Драгана можно было свести к тому обстоятельству, что и ему мои желания были не важны. Но этого господин Брайтнер не мог мне подтвердить ввиду своей неосведомленности.

А что же Борис? Как можно было объяснить теорией догматов веры, что он был еще жив? У меня не было больше желания убивать. И по своему собственному желанию я не убил Бориса. Борис был еще жив, потому что я так хотел. Может быть, то, что я оставил Бориса в живых, было всего лишь протестом против моих родителей? Или в случае с Борисом речь шла вообще не о том, чтобы оставить его в живых? А гораздо больше о том, чтобы держать кого-то у себя?

В подвале моего дома обитало живое существо, о котором я мог заботиться. Как когда-то тот маленький мальчик о Тапси. У меня имелся, в самом широком смысле, некий предмет, который представлял для меня ценное имущество. Как когда-то самокат. Котенка и самокат я, тот маленький мальчик, вынужден был отдать. Бориса я, будучи взрослым, мог держать у себя. Потому что никто, кроме нас с Сашей, о нем не знал. До нынешней ночи. И кем бы ни был тот, кто сперва освободил, а потом усыпил Бориса, – этим он показал мне и моему внутреннему ребенку, что обладает такой же властью над Борисом, как когда-то родители над моим котенком и моим самокатом. И этот незнакомец имел кое-что общее с родителями: и ему, и им были абсолютно безразличны желания маленького мальчика в кожаных штанишках, которым я когда-то был и который все еще существовал во мне.

Распознать причину моих проблем – это было одно. Разработать на основании этого какую-то стратегию, чтобы исцелить моего внутреннего ребенка, – нечто совсем другое. И именно этим навыкам господин Брайтнер обучил меня на очередном тренинге.

Что и привело к роковым последствиям для того незнакомца.

16. Догматы веры

Догматы веры – это представления о мире, которые транслировали вам ваши родители. Как и все догматы, они могут быть травматичными. Как и все догматы, они могут быть переписаны. Вами.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Стоя в подвале перед спящим Борисом, мы с Сашей размышляли, что делать дальше. Дом был защищен. Никто не мог войти и выйти незамеченным. Об этом позаботились люди Вальтера. Конкретная опасность немедленной мести со стороны Бориса или его людей потеряла актуальность. Она отступала перед неясной угрозой, исходящей от незнакомца. По крайней мере, мы выиграли время. Которое я бы предпочел потратить на глубокое дыхание. Но не мог. Благодаря моей супруге.

Первым делом я должен был исполнить желание Катарины – присмотреть за Эмили, пока Катарина пойдет с кем-то там обедать. Чтобы у нее было время для себя – а не у меня для себя. Но по крайней мере, у меня будет Эмили.

По дороге к Катарине я смогу заодно купить новый замок для камеры Бориса. Пока сгодится и такая экстренная мера. Саша все равно будет часто заглядывать в подвал. Как только Борис очнется, кто-то должен быть при нем.

В двухкомнатных апартаментах Бориса мы расставили стол и стулья на свои места, заперли дверь камеры старым велосипедным замком и вместе пошли наверх.

На входе в детский сад нам встретился стекольщик, который, очевидно, собирался заменить разбитое стекло. В руке у него был конверт формата А5. Увидев нас, он подошел и спросил:

– Вы здесь живете?

– Мы управляем детским садом с разбитым окном. Прекрасно, что вы пришли, – ответил Саша.

– Ну тогда это письмо, наверно, вам.

Стекольщик протянул Саше конверт. Коричневый, старый, пухлый конверт формата А5. На лицевой стороне была наклейка с адресом и надпись, отпечатанная на машинке: «Жильцам дома». В правом верхнем углу наклеен обрывок иностранной почтовой марки, с левого края на ней можно было прочитать «eoс».

– Где вы его взяли? – спросил я.

– Лежал на тротуаре возле дома. Мне нужно еще кое-что принести, – сказал стекольщик и пошел обратно на улицу.

Мы с Сашей переглянулись. Анонимное письмо? Это не сулило ничего хорошего.

Без лишних слов мы вернулись в пустую игровую комнату группы «Немо». Саша разорвал конверт. Извлек содержимое и положил на столик для поделок.

Три поляроидные фотографии с изображением Бориса, спящего в садовом домике феи Лили, и лист бумаги с отпечатанным текстом. Текст гласил:

«Хорошо, что вы двое сразу же закрыли детский сад, после того как я немножко прибрался в подвале. У вас есть время до конца недели, чтобы убить вашего гостя. Либо в пятницу утром голова Бориса, упакованная в картонную коробку, лежит на ограде парка, либо в пятницу вечером следующая серия фотографий окажется в полиции».

Мы с Сашей весьма неловко опустились на слишком маленькие для нас детские стульчики. Первым обрел дар речи мой внутренний ребенок:

«Мы не убьем Тапси!»

Я машинально сунул руку в карман и погладил птичку-повторюшку. Это, по крайней мере, помогло мне вновь найти слова.

– Нас шантажируют… какой-то идиот, с точки зрения которого мы не стоим даже нового конверта.

– Одно то, что этот тип так открыто нам это показывает, уже говорит о многом, – откликнулся Саша.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Давай пока оставим в стороне больное содержание этого опуса и обратимся к его форме. Мы можем многое узнать из того, как написан текст.

Саша был прав. То, что нас шантажировали, было не изменить. Однако мы могли подойти к проблеме шантажа рационально.

– Тогда давай соберем воедино наши впечатления. Начинай.

– Итак, – начал Саша, – первое, что мне бросается в глаза: ни обращения, ни приветствия. И он с нами фамильярничает. Эрго[374], не умеет себя вести. Тип, который это написал, по своей сути неотесанный хам.

– Мне тоже так кажется. Второе: этот тип за нами наблюдает. Иначе он бы не знал, что детский сад сегодня закрыт.

Саша кивнул:

– Может быть, у него самого ребенок ходит сюда. Тогда сегодня утром он получил эту инфу по вотсапу, и ему нужно было только пройти мимо дома и бросить письмо.

Мне пришла в голову одна мысль.

– Но он не мог знать, нашли мы уже Бориса или нет. Потому и прислал нам фотографии Бориса в домике феи Лили. Этот тип хочет быть уверенным на сто процентов, что мы найдем там Бориса. – И пока Саша молчал, задумавшись с отсутствующим видом, я добавил: – Третье: этот тип как-то связан с Испанией.

– С чего ты это взял?

– Слог «еос» на обрывке почтовой марки. «Корреос» – почта Испании. Этот тип сегодня обнаружил, что у него нет новых конвертов, и просто взял один из старых.

– Значит, мы ищем неорганизованного хама, как-то связанного с Испанией, который за нами наблюдает, – подытожил Саша.

Я кивнул:

– Перейдем к содержанию. Он хочет, чтобы мы убили Бориса и обезглавили его. Отсюда можно сделать три вывода. Первый: он знает, кто такой Борис.

– Второй, – подхватил Саша, – этот тип извращенец. Отрубить Борису голову и положить в каком-то пакете на ограду – это не имеет никакого смысла, разве что у кого-то реально сорвало крышу и он тащится от насилия.

Я смотрел на это иначе. Жизнь Бориса до подвала была полным-полна насилия. И в той жизни – на земной поверхности – отрубание головы играло не такую уж незначительную роль.

– Ты знаешь историю бывшей жены Бориса? – спросил я Сашу.

– Аннастáсии? У которой была интрижка с Драганом? Ясное дело.

Борис и Драган были друзьями детства и вместе начинали криминальную карьеру. Они были неразлучны. До того дня, когда Драган трахнул жену Бориса. Безумно привлекательную бывшую проститутку из их общего борделя. Борис узнал об этом, убил свою жену, отпилил ей голову и прибил ее торс к двери Драгана. Это стало началом вражды их кланов, которую с огромными усилиями закончили мы с Сашей, организовав исчезновение и Драгана, и Бориса.

– Если отрубленная голова Бориса – цитата из истории его бывшей жены, то в этом деле вполне может быть что-то личное, – заключил я.

– Значит, мы ищем неотесанного хама, имеющего какое-то отношение к детскому саду и к Борису, – продолжил Саша.

Кроме Саши и меня самого, мне никто не приходил в голову, кто имел бы какое-то отношение и к Борису, и к детскому саду, – но никто из нас не был неотесанным хамом. Я не выпускал Бориса на свободу. И Саша, я уверен, тоже.

– И третье – мы не должны упускать из виду, что неизвестный действительно хочет понаблюдать, как мы страдаем. Иначе он не устроил бы из этого игру. Выпустить Бориса, но спрятать его, рассчитать время, которое он проспит, прислать нам для верности фото его укрытия – все это элементы жестокой игры. Может, он приметил, что мы по своей сути слишком человеколюбивы, чтобы убить Бориса. Может, он думает, что у нас есть какая-то причина не убивать его. В любом случае он хочет, чтобы мы замочили Бориса против нашей воли.

Вот оно, опять. Давление на синяк, который мои родители оставили в душе моего внутреннего ребенка.

– А если мы просто это сделаем? – спросил Саша.

– Что?

– Ну, замочим его.

«Ты с ума сошел? Мы. Не. Убьем. Тапси!» – возопил детский голос из глубин моей души.

– Ты ведь это сейчас не серьезно?

– Ну так, игры разума. Что будет, если мы убьем Бориса и положим его голову в пакете на ограду?

Тогда мой внутренний ребенок опять почувствует себя изрядно одураченным – вот что я подумал.

– Мы решили, что с убийствами покончено, – вот что я сказал. – Это как с бросанием курить после Нового года. Такой зарок может быть нарушен – если вообще может – только добровольно. А не под давлением окружения. И уж точно не потому, что тебя принуждает к этому какой-то незнакомец. Кроме того, нас бы этим убийством потом шантажировали всю жизнь, уступи мы этому идиоту. У нас есть время до утра пятницы, чтобы выяснить, кто стоит за шантажом. Это время мы должны использовать.

– А если мы не успеем?

– Я живу в моменте. И не заморачиваюсь о том, до чего еще далеко.

Это не совсем убедило Сашу, но хотя бы пресекло на время дальнейшие игры разума на тему смерти Бориса.

Мы с Сашей решили, что попробуем ограничить круг подозреваемых, зайдя, так сказать, с двух сторон. Он проверит всех посетителей детского сада на наличие контактов с Борисом. Я пробью все контакты Бориса в отношении детского сада.

В любом случае мы откроем детский сад на следующий день. Непосредственной опасности уже нет. Мы не смогли бы объяснить родителям, почему сад закрыт.

Охрану Вальтера мы решили не снимать, пока он верил в мою историю о золотом младенце. Кто знает, может быть, наблюдатели приметят шантажиста.

На самом деле четыре дня, что оставались до пятницы, – довольно большой срок, чтобы справиться всего с одной проблемой. В недавнем прошлом я осознанно ликвидировал гораздо больше проблем за более короткое время.

Правда, было два момента, отличающих нынешнюю ситуацию от той, прежней. У моих прежних проблем были имена, и я их знал. И тогда я еще не отрекся от убийств.

Правда, тогда у меня еще не было контакта с моим внутренним ребенком.

17. Вооружение

Без вашей поддержки ваш внутренний ребенок действует так же, как когда-то вермахт. Либо он в одиночку нападает на врагов и при этом крушит все вокруг. Либо в одиночку отступает перед врагами. И при этом крушит все вокруг.

Гораздо лучше, если вы и ваш внутренний ребенок будете действовать совместно – как НАТО.

Не нападайте ни на кого. Но если кто-то нападет на одного из вас, он наживет сразу двух врагов.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Попрощавшись с Сашей, я еще раз вспомнил тот сеанс у господина Брайтнера, когда я рассказал ему о педальном самокате.

Слезы принесли мне облегчение. Я чувствовал себя освобожденным. Сбросившим почти сорокалетнее бремя. Я понял, когда в первый раз родители сознательно подорвали мое базовое доверие. И перед глазами у меня стоял образ моего внутреннего ребенка: маленький, светловолосый, невинный мальчуган с расцарапанными коленками, в детских кожаных штанишках. Теперь мне было интересно, как можно применить эти знания на практике.

– Ну хорошо, теперь я знаю, что мой внутренний ребенок был травмирован. Что он имеет полное право никому не доверять. Я вполне могу понять, из-за чего он так легко раздражается. Но как мне это устранить? Как защитить моего внутреннего ребенка?

Господин Брайтнер «устранил» свою чашку с чаем:

– Не так быстро. Прежде всего, у вашего внутреннего ребенка уже есть две разные защитные стратегии, которые он использует, когда сталкивается с догматом «Твои желания не в счет».

– Сразу две? – скептически спросил я.

– Он использует, в зависимости от потребности, два разных вида вооружения. Как маленький храбрый рыцарь. Наступательное вооружение. И оборонительное вооружение. Оба вооружения должны воспрепятствовать тому, чтобы кто бы то ни было давил на его синяки. Если кто-то все же попытается, ваш внутренний ребенок либо нападет, либо отступит. Однако оба вида вооружения сильно ограничивают свободу маневра.

– Это для меня опять слишком абстрактно. Пожалуйста, нельзя ли поконкретнее?

– Хорошо. Если совсем конкретно: почему в Альпах вы не сбросили в ущелье вашу жену?

Я был ошарашен.

– Потому что… А я должен был?

– Ну, если я вас правильно понял, вашей жене абсолютно безразлично ваше желание близости.

– Да, правда. Но в этой жизни я все равно уже не смогу это изменить.

– Смотрите, это и есть оборонительное вооружение. Когда жена игнорирует ваши желания, вы покорно отступаете. Ваше желание близости, таким образом, не исполняется. Но вы не позволяете прикоснуться к вашей ране, так как отказываетесь от вашего желания.

Довольно понятное объяснение.

– А что с наступательным вооружением?

– Официанту ваши желания тоже были безразличны, и вы намеренно устроили ему пакость, а он потом свалился в ущелье. Тут ваш внутренний ребенок применил наступательное вооружение. И хотя это тоже не привело к исполнению вашего желания горной романтики, но удовлетворило эрзац-желание вашего внутреннего ребенка – желание мести.

Я понял и это весьма образное объяснение.

– Ладно. С оборонительным вооружением я не получаю секса. С наступательным вооружением – кайзершмаррн. И какие выводы из этого следуют?

– А вы как думаете?

– Вообще-то, мой внутренний ребенок может прямо сейчас снять свои доспехи.

– Верно.

– И кто тогда его защитит?

– Может быть, вы?

– Как же я могу защитить моего внутреннего ребенка?

– Покажите ему, что исполнение его желаний не зависит от людей, которые препятствуют этому. И что вы, взрослый, независимо от этих людей, можете исполнить желания вашего внутреннего ребенка.

Господин Брайтнер увидел складку у меня на лбу, в которой выразилось непонимание. Тогда он объяснил свой подход несколько точнее:

– Вы хотите физической близости? Ваша жена – не единственная женщина на свете. Вы хотите кайзершмаррн? Этот официант и этот горный приют – не единственный официант и не единственный приют на свете.

– Я должен обманывать мою жену?

– Вы должны перестать обманывать самого себя. Вы и так уже достаточно давно верите, что ваши желания не в счет. Потому что это вложили в вас родители. Но ваши родители умерли. Так живите! Выходите из своих доспехов. Исполните ваши детские желания. Сделайте это если уже не для себя, то хотя бы для вашего внутреннего ребенка.

Я должен исполнить свои детские желания. Если уже не для себя, то хотя бы для моего внутреннего ребенка. Звучало как хорошая мантра.

– Как вам такое?

– Звучит… неплохо.

– Перепишите негативные догматы веры вашего прошлого. Создайте себе и своему внутреннему ребенку новые, позитивные переживания.

– Хорошо бы. Но как?

– Для начала – простое маленькое задание, выполните его, пожалуйста, к следующему занятию. Вступите в общение с вашим внутренним ребенком. Посмотрите, имеется ли какая-то детская мечта, которая для вашего внутреннего ребенка осталась неисполненной. Но которую вы, взрослый, теперь можете исполнить. И исполните это желание.

В результате уже к следующей сессии я был гордым владельцем «лендровера».

18. Детские желания

Исполните сами свои детские желания. Если уже не для себя, то хотя бы для своего внутреннего ребенка.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Теперь, зная, что нас с Сашей шантажируют, я мог слегка расслабиться и ехать к Катарине. Положение дел было таково, что ни Эмили, ни Катарина, ни я не подвергались непосредственной смертельной опасности. Ранним утром я еще думал, что сегодня жизнь моя закончится. Не прошло и четырех часов, как я уже исходил из того, что у меня есть время хотя бы до пятницы. Чтобы начать радоваться жизни, этого маловато, но, по крайней мере, я мог отодвинуть свой страх будущего – теперь до него было не несколько часов, а несколько дней. Я позвонил Катарине и подтвердил, что заберу Эмили незадолго до двенадцати, так что она сможет соблюсти свою договоренность насчет обеда. По дороге я еще собирался быстро заехать в строительный магазин, чтобы купить массивный железный замок. Такой замок, который нельзя было бы тихонько срезать болторезом, а пришлось бы взламывать как минимум громкой болгаркой. Я уведомил Вальтера, чтобы мои телохранители следовали за мной, а телохранители Катарины пусть незаметно остаются вблизи Эмили, пока я не окажусь рядом с ней.

На всякий случай.

Я вышел из дома и направился к своей тачке, припаркованной в нескольких метрах дальше по улице. Сел в нее и закрыл дверцу. Щелкнул замок, и мое настроение еще улучшилось. Моя проблема отодвинулась на расстояние, увеличивать которое больше не требовалось. Дверцы машины между мной и проблемой было уже достаточно. Моей дверцы. На моей тачке. Мечта детства, которую я исполнил по совету господина Брайтнера. Подержанный «лендровер». Одиннадцать литров дизельного топлива на сто километров, второй экологический класс[375] – не совсем тот автомобиль, чтобы ездить в городе с его экозонами[376]. Но зато без тяжелой аккумуляторной батареи, выбрасывающей в атмосферу семнадцать тонн углекислого газа[377].

Это был именно тот автомобиль, о котором мечтал маленький мальчик в кожаных штанишках.

И сейчас, будучи взрослым, я любил свой автомобиль. Я все еще смотрел на него с детским воодушевлением, как на истинное чудо техники. Эта машина подарила мне свободу и родину. Свободу преодолевать за небольшие время и деньги такие расстояния, которые показались бы моим прабабушке и прадедушке утопическими. При этом находясь в защищенном пространстве, которое воспринимается мною как родной дом. Совсем как когда-то в своей детской комнате я мог просто закрыть дверцу машины и оставить весь прочий мир снаружи. Кстати, моя детская комната по площади была меньше, чем мой «дефендер». И теперь, будучи взрослым, я мог в этой сверхгабаритной детской комнате свободно пересекать континент, не ведая границ. Гениальное изобретение!

В строительном магазине я управился быстро. Вообще-то, после этого я мог бы приехать к Катарине суперпунктуально. По кольцевой дороге расстояние от строймаркета до нашего бывшего общего дома можно покрыть максимум за десять минут. К сожалению, на пути моем встала любовь. Чужая. На середине отрезка между строймаркетом и Эмили мне повстречались люди, которые хотели не только ознаменовать свадьбой свою радость от заключения пожизненного союза, но и укрепить эту радость автокортежем. На кольцевой дороге. Полностью заблокировав всех других участников дорожного движения, которые образовали гигантскую пробку, ставшую декорацией для свадебных фотографий.

Почему-то такое поведение сограждан успокоило мою совесть. Очевидно, не только я относился к автомобилям с душевной теплотой. «Мерседес» S-класса известной фирмы по аренде авто, который, сигналя и петляя, уже пятьсот метров ехал передо мной, окончательно встал посреди проезжей части, как и десяток других транспортных средств экстра-класса не менее известных фирм по аренде авто. Так что я имел счастье из первого ряда вынужденно наслаждаться последовавшим праздничным ритуалом в честь заключения брака и создания новой семьи.

Ни меня, ни моего внутреннего ребенка не беспокоило стояние в пробке. Наоборот. Здесь и сейчас игнорировалось не мое желание пунктуальности. А желание Катарины. Вместе с моим внутренним ребенком я любовался довольно забавным спектаклем, о котором мы обычно узнаем из возмущенных газетных сообщений: свадебный кортеж блокировал автобан.

Около двадцати господ вышли из арендованных автомобилей, стоявших перед нами. Костюмы на всех мужчинах были либо слишком тесные, либо слишком блестящие, либо всё сразу и, надеюсь, тоже арендованные. Женщины выглядели так, будто и их можно арендовать, но в отличие от лимузинов, из которых они повылазили, повреждения лакокрасочного покрытия у них были зашпаклеваны очень плохо, что, безусловно затруднило бы возврат.

Мне никогда не было до конца ясно, является демонстративный показ того, что ты можешь арендовать все, что угодно, признаком богатства или признаком бедности. Но в данном случае это не играло никакой роли. Жених и невеста расположились на капоте своей арендованной тачки. У невесты был повязан красный бант на бедре. Остальная свадебная компания устроилась на крышах других транспортных средств. После того как были сделаны групповое фото и десятки групповых селфи, два маленьких мальчика спрыгнули с крыш автомобилей и полностью заблокировали и без того уже стоявшую колонну, пока водитель жениха не сунул им в руки деньги. В то время как полицейские сирены сзади очень медленно прокладывали путь через пробку, свадебная компания преспокойно рассаживалась по машинам, чтобы отправиться праздновать то, что принято называть счастливейшим днем в жизни. Путь к моей собственной жене наконец был свободен.

Насколько романтика в отношениях между супругами убывает по мере отдаления для их свадьбы, мне очень скоро продемонстрировала Катарина. Опоздав из-за пробки, я оказался у дверей нашего бывшего общего дома не в половине двенадцатого, а на пять минут позже. Катарина открыла дверь с окаменевшей миной, отказалась от какого бы то ни было прикосновения и приветствовала меня словами:

– Один раз я на тебя понадеялась…

Катарина оделась для обеда с коллегой нарочито привлекательно. Туфли на высоком каблуке, короткая юбка, открывающая ее умопомрачительные ноги. Шелковая блузка прекрасно гармонировала с оттенком жемчужных серег. Вокруг нее витал аромат духов, такой же воздушный, как ее блейзер. При этом она почему-то заметно нервничала. Что, естественно, могло относиться к моему небольшому опозданию. Но мне надоело гадать о причинах капризов моей жены или позволять им влиять на мое настроение. Я радовался, что проведу время с Эмили.

Мне вручили мою очаровательную дочку. А также снабдили информацией, что Катарина заберет ее у меня примерно в шестнадцать часов. Какой длинный обед, даже странно. Впрочем, я был женат на странной женщине.

19. Переписывание

Догматы веры составляются родителями. В то время, когда сами вы еще не умеете писать. Теперь вы взрослый. Вы умеете писать. Перепишите те догматы веры, которые вам не подходят.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Пока мы с Эмили ехали ко мне домой, я отправил Саше СМС с вопросом, изменилось ли состояние Бориса. И получил ответ, что Борис по-прежнему спит.

Дома я предложил Эмили пойти погулять в парк с ее беговелом. Днем там не было никаких отморозков. Этот контингент появлялся лишь с наступлением сумерек. А днем на детской площадке повсюду валялись осколки бутылок из-под водки, которые, вероятно, требовалось ритуально разбивать после каждого распития.

В свои три года Эмили ездила по парку, как чемпионка мира. Трогалась с места, звонила, тормозила – и все это на высшем уровне радости. Я следовал за ней легкой рысью. Два месяца назад я снова начал бегать трусцой. Я не был натренированным фитнес-фриком. Но меня все-таки хватало на то, чтобы шестьдесят минут, изогнувшись зигзагом, трусить за моей дочкой, едущей на беговеле.

Спустя час, усталые и счастливые, мы покинули парк. На тротуаре возле нашего дома Эмили начала подозрительно покачиваться. Но она не сбавила темпа и тут же врезалась беговелом в боковую дверцу припаркованного там автомобиля. Я сразу же подбежал к дочке посмотреть, не пострадала ли она. С Эмили все было в порядке. После этого я осмотрел беговел. Переднее колесо у него было проколото. Вероятно, осколками бутылок этих отморозков.

– Этого просто не может быть, – вырвалось у меня.

– Ты сердишься, папа? – спросила Эмили в порыве угрызений совести.

Я не хотел показывать Эмили свою ярость на этих идиотов из парка.

– Нет, мое солнышко, почему я должен сердиться?

– Из-за машины. Я не нарочно.

Эмили показала на то место боковой дверцы «БМВ» третьей серии, куда врезался беговел. Там была царапина. От звонка беговела. Длиной примерно шесть сантиметров.

– Это плохо?

У меня вдруг случился эмоциональный флешбэк. Мне снова было пять лет. Звонок моего самоката проделал точно такую же царапину на машине Мотцмана.

«Это плохо?» – спросил я свою маму. Нет, вовсе нет. Но мне тогда никто этого не сказал.

Здесь и сейчас я стоял с моей дочерью на том же распутье, что и мои родители со мной почти сорок лет назад. Я не знал, смогу ли – и если да, то как – простить когда-нибудь своих родителей. Но я знал, что могу не повторять их ошибок и избавить свою дочь в ее детстве от подобного опыта. Я очень крепко взял ее за руку:

– Нет, мое солнышко. Это вообще не плохо. Это всего лишь микроскопическая царапинка. Но очень здорово, что ты мне ее показала. Чем бы ты со мной ни поделилась, я никогда не рассержусь на тебя. Договорились?

Эмили тоже сжала мою руку:

– Спасибо, папа.

– А теперь бери свой беговел. Дома мы починим переднее колесо. Это просто.

Эмили осмотрела шину и беззаботно, весело толкнула беговел вперед.

Тут во мне объявился ребенок с льняными волосами и предстал со своими разодранными коленками перед моим внутренним взором. С желанием почти сорокалетней давности. С желанием, исполнив которое можно было очень наглядно переписать негативный опыт из прошлого.

Я прислушался к желанию моего внутреннего ребенка, достал из кармана ключ от входной двери, приложил зубцы бородки к маленькой шестисантиметровой царапине на «БМВ» и одним-единственным движением руки сотворил из нее три глубокие, двадцати сантиметров длиной бороздки на лакированном покрытии.

– Вот тебе, долбаный Мотцман, – сказал я вместе с моим внутренним детским голосом.

И мне стало хорошо.

20. Внутренние дети и собственные дети

Если вы знаете, какие догматы веры навредили вашему внутреннему ребенку, то вы всегда сумеете почувствовать, какие догматы веры вредят вашим реальным детям. Воспользуйтесь этим. Не допустите, чтобы негативные догматы веры укрепились во внутренних детях ваших собственных детей.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Едва мы с Эмили занесли в квартиру поврежденный беговел, как позвонил Саша:

– Он просыпается. Ты можешь спуститься?

– Неудачный момент. Со мной тут Эмили.

– Когда у тебя будет время?

Я взглянул на часы – была уже половина четвертого.

– Через полчаса.

– Ладно, я пока побуду здесь с ним.

– Если что, воткни ему в руку канюлю со снотворным еще раз.

Эмили уже была в гостиной и рисовала за обеденным столом. Я принес ей миску со снеками и фруктовое пюре. Ее любимый напиток. То и другое я поставил на стол. Обычно Эмили выдувала такой пакетик в два приема. Но не в этот раз. Она вдруг как будто немного смутилась, прекратила рисовать и отставила фруктовое пюре в сторону.

– Что случилось?

Я снова придвинул к ней пакетик с пюре. Эмили опять отодвинула его. Это было очень странное поведение.

– Да что с тобой?

– Ты и правда не будешь ругаться, если я тебе что-то скажу? – Эмили как будто боялась этого фруктового пюре.

– Солнышко мое! Ты можешь сказать мне все, что тебя огорчает. Я не рассержусь. Обещаю. Что такое с твоим фруктовым пюре?

– Я не хочу, чтобы Земля умерла.

Я ничего не понял.

– Но… Земля не умрет. И… при чем тут твое пюре?

– Фрауке сказала, что Земля умрет, если мы будем пить фруктовое пюре.

Фрауке была практиканткой в группе «Немо». Я очень плохо запоминаю имена и поэтому всегда придумываю людям мнемонические прозвища. И чаще всего я запоминаю вместо имен эти прозвища. Фрауке у меня называлась Леди Капитуляция. Потому что она давно отказалась от борьбы за свое тело. Однако то, что она не могла спасти собственную фигуру, отнюдь не мешало ей стремиться спасти весь остальной мир вокруг ее фигуры. Но не всерьез же Леди Капитуляция рассказывала трехлетним детям, что мир умирает? И не для того ведь, чтобы трехлетние дошкольники, поверив в такую чепуху, почувствовали себя еще и виноватыми в этом? Или всерьез? Из-за фруктового пюре? Такой наивной не могла быть даже Леди Капитуляция. Однако Эмили выглядела так, будто именно это и произошло в детском саду.

– Мне так жалко, – виновато сказала Эмили.

«Где эта Фрауке?» – объявился мой внутренний ребенок и напомнил мне, что последний человек, который хотел запретить моей дочери фруктовое пюре, вскоре после этого трагическим образом свалился в ущелье.

Моей задачей как отца в двух ипостасях было принять всерьез и погасить чувство вины моей дочери, а также подступающую ярость моего внутреннего ребенка. Я попытался успокоить обоих.

Эмили я обнял, а внутреннему ребенку пообещал в ближайшее время разобраться с Фрауке лично. Цивилизованно.

– Солнышко мое, Земля не умирает. Фрауке что-то напутала. А главное, мое солнышко, ничто из того, что ты делаешь, не может убить Землю. Даже если бы тебе помогала вся группа «Немо».

– Но Фрауке так сказала. И запретила нам фруктовое пюре.

Мы с Катариной всегда ограждали нашу дочь от всех семейных неурядиц. Даже в те времена, когда я еще вообще ничего не знал об уязвимости базового доверия у детей. Но мы все-таки не держали Эмили упакованной в вату и рассказывали ей простыми словами, что и животные, и люди умирают, что в этом мире существуют опасности и что мама и папа защитят ее от этих опасностей. И мы старались показывать ей на своем примере, что жизнь прекрасна. Просто потому, что оба мы были убеждены: ребенку очень важно внушать, что жизнь прекрасна, пусть даже это означает пускать пыль в глаза. Несмотря на все проблемы, которые имелись у нас с Катариной друг с другом и у каждого по отдельности. И несмотря на все опасности, которые теперь были связаны с нашей жизнью. Наперекор моему собственному страху будущего я хотел показать Эмили на своем примере самую прекрасную версию этого будущего, какую только мог вообразить. У меня было совершенно четкое ви`дение в отношении моей дочери: если бы я сегодня узнал, что завтра в полдень на детский сад упадет астероид размером с остров Зильт и жизнь на Земле закончится, я все равно наточил бы с Эмили цветные карандаши, чтобы сегодня и завтра, пусть хотя бы до полудня, она могла радостно раскрашивать своих единорогов во все цвета радуги.

И тут приходит какая-то толстая практикантка и сводит на нет все мои старания, транслируя моей малышке кретинские догматы, мол, фруктовое пюре убьет Землю. И Эмили будет в этом виновата. Я не мог этого постичь. Какие найти слова, доступные пониманию ребенка, чтобы избавить его от бессмысленного беспокойства о том, что мир погибнет по его вине? Я попросту попытался сказать правду:

– Солнышко мое… Иногда взрослые говорят глупости.

– Почему?

– Потому что такова жизнь. Иногда невозможно обойтись без того, чтобы не говорить глупости.

– Так Земля не умрет?

– Земля вообще не может умереть. Земля не человек. Земля будет всегда.

О том, что примерно через пять-семь миллиардов лет Солнце расширится и поглотит Землю, я на данном этапе не стал упоминать. Потому что напрямую это не коснется ни меня, ни моей дочери, которая младше меня на сорок лет.

– Значит, мне снова можно пить фруктовое пюре?

– Да сколько угодно!

Эмили обняла меня:

– Спасибо, папочка!

Я поцеловал дочурку в лоб и придвинул к ней пакетик фруктового пюре. Она выпила его взахлеб и принялась рисовать дальше. Я сознательно вдохнул и выдохнул три раза, чтобы успокоить ярость, которую излучал мой внутренний ребенок.

Мой внутренний ребенок предпочел бы немедленно сбежать на три этажа вниз и возмущенно призвать Леди Капитуляцию к ответу. Я сообщил ему, что сейчас это не прокатит. Ведь я должен приглядывать за дочкой. Да и Леди Капитуляции тут нет. Потому что детский сад сегодня закрыт. Потому что из подвала исчез мафиози, который, правда, потом снова объявился, пусть и спящий. И который теперь снова проснулся. Пусть и не в моем присутствии. Потому что я сейчас никак не могу там быть. Потому что моя супруга с кем-то обедает.

Каким-то образом все было связано со всем.

Я пообещал моему внутреннему ребенку предоставить ему желанную возможность для обстоятельного разговора с Леди Капитуляцией в течение нашей партнерской недели.

Полчаса спустя радостную Эмили забрала тоже явно расслабившаяся, по сравнению с ее утренним состоянием, Катарина. Я рассказал ей об инциденте с фруктовым пюре. Катарина возмутилась в точности как мой внутренний ребенок. Я и ей пообещал коснуться этой темы в прямом разговоре.

– У меня все равно сегодня собрание родительского комитета. Там я и подниму этот вопрос.

– Ты и пять матерей? – спросила Катарина развеселившись. Сама она предпочитала держаться подальше от стандартных материнских мероприятий. – Желаю тебе хорошенько развлечься! Я завтра по пути на работу приведу Эмили в детский сад, а днем заберу у тебя, хорошо?

Даже очень хорошо.

Катарина попрощалась со мной, поцеловав в щеку. Эмили поцеловала меня в лоб. Я был рад. Но вообще-то, когда в последний раз меня целовали в губы?

21. Недостающая информация

То, как вы реагируете на недостаток информации, зависит исключительно от вас.

Вы можете заподозрить, что от вас сознательно что-то утаивают, и от этого получить негативный стресс.

Но вы также можете рассматривать недостающую информацию как загадку, требующую решения, и благодаря этому почувствовать, как в вас оживает детская тяга к приключениям.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Прихватив с собой новый замок, приобретенный в строительном магазине, я спустился в подвал. Саша сидел на одном из двух стульев в камере Бориса. Борис, поникший, вялый и обессиленный, сидел на кровати, почти кататонически прислоняясь к стене.

– Он уже что-то сказал? – спросил я Сашу.

– Я пока ни о чем его не спрашивал. Хотел тебя подождать.

Я взял себе второй стул, развернул его и сел верхом. Так я мог положить подбородок на спинку и разговаривать с Борисом как бы на уровне «глаза в глаза».

– Итак, Борис. Кто тебя вытащил отсюда? – спросил я эту бледную тень.

Борис поднял голову. Похоже, он только сейчас осознал, что это я.

– Без понятия, – проговорил он, едва ворочая языком. – Как это – вытащил? Я отключился здесь и проснулся здесь. В промежутке я был где-то в другом месте?

– Ты должен был видеть того парня, – настаивал Саша.

– Ничего я не видел. – Борис начал заводиться. Хороший знак. По крайней мере, для его кровообращения. – В двери открылась заслонка. Но больше ничего не произошло. Я подошел посмотреть, что там.

– И? Что ты увидел? – спросил Саша.

– Ничего! Это-то меня и удивило. Я подумал, кто-то из вас опять хочет устроить мне какую-нибудь фигню.

– Какую еще фигню? – спросил Саша.

– И что значит «опять»? – подхватил я.

– Ну как в прошлый раз, когда вы ночью открыли заслонку и светили мне фонариком в лицо, пока я не проснулся.

Я вопросительно взглянул на Сашу. Он растерянно посмотрел на меня. Значит, прошлой ночью незнакомец не в первый раз побывал в подвале.

– Когда был этот случай с фонариком? – спросил я.

– Да не знаю. Не так давно. Где-то на прошлой неделе. Вскоре после вашей шуточки с этим ужасным детским свистом.

На этот раз Саша взглянул на меня вопросительно.

– Что за детский свист? – спросил он.

– Ну, как-то так…

Борис засвистел. Чертовски паршиво. Но я узнал мелодию. Это был саундтрек детского мультсериала «Марко Поло». Он меня уже порядком достал, но моя дочь любила эту передачу. Поскольку у Бориса детей не было и он не мог смотреть в подвале детский канал, у него, похоже, имелся пробел в знании детских песенок. Я не собирался этот пробел восполнять.

– И что ты сделал, когда услышал свист? – спросил я.

– Парни, ну хватит уже. Кто еще это мог быть, кроме вас? Я заорал, что при случае откушу вам губы, если этот чертов свист не прекратится.

– А потом?

– Чертов свист прекратился, и я стал ждать ужина. Вы же были при этом.

– Нас не было при этом. Именно здесь, кажется, и кроется проблема, – заключил Саша. – Видимо, за последние недели к тебе как минимум дважды являлся кто-то чужой. Один раз с фонариком в руке. И один раз с песней на устах.

– Значит, прошлой ночью снова открылась заслонка. – Я попытался вернуться к тому, с чего мы начали, чтобы Борис излагал факты в хронологическом порядке. – Ты подошел к двери. И что потом?

– Потом отвратительный запах.

– Хлороформ?

– Нет. Какой-то противный парфюм. Хлороформ появился только после этого. Я было просунул голову в заслонку, а меня вдруг схватили за волосы одной рукой, а другой закрыли нос губкой для мытья посуды. Это уже был хлороформ, наверно. Дальше я ничего не помню. Я стал оседать и рухнул на стол. Наверно. Больше ничего не помню. Ну так что произошло?

– Без понятия. Мы и сами не знаем, – честно ответил я.

– Но если у тебя болит задница, ты вправе об этом беспокоиться, – вставил Саша.

Между тем я был уверен, что Борис действительно не имел понятия, что с ним случилось. Такое неведение невозможно было симулировать.

– Может, мне уже кто-нибудь скажет, что тут вчера произошло? – прошипел Борис.

– Мы пытаемся это выяснить, Борис, – сказал я. – Факт, что тебя вчера кто-то усыпил. Затем этот кто-то сбил замок на двери камеры и выволок тебя в главный подвал. Там мы тебя потом и нашли.

– И к чему эта фигня? В чем смысл?

– Смысл нам неясен, по крайней мере на данный момент. Поэтому мы и сидим здесь. Чтобы до него докопаться.

– А тот тип ничего не оставил? Ни сообщения, ни какого-нибудь послания?

– Ну, во-первых, это ведь уже некое послание – то, что он тебя сначала освободил, а потом оставил там лежать, – объяснил Саша. – Это послание гласит: ему чихать на тебя.

– Во-вторых, сегодня утром пришло письмо, – добавил я.

– Дай посмотреть, – потребовал Борис.

– Оно адресовано нам. – Саша показал ему конверт и тут же убрал.

Я посмотрел на Сашу:

– Если честно, оно адресовано «жильцам дома». А значит, и Борису.

Саша секунду подумал, потом пожал плечами. Какой смысл скрывать от Бориса содержание? Никакого. Мы дали ему конверт.

Борис пробежал глазами письмо и уставился на фотографию:

– Я лежал в сраном принцессином домике?

– Мне казалось, отрезание головы должно тебя больше волновать, – удивился я.

– Вы не отрубите мне голову. Это вы могли сделать еще полгода назад. Для этого яйца нужно иметь, а у вас их нет. Так что речь в первую очередь о том, чтобы найти и схватить этого идиота. Так ведь?

«Так!» – триумфально воскликнул мой внутренний ребенок.

– Мы еще не решили окончательно, – уточнил я, взглянув на Сашу.

Мне показалось, в глазах Бориса мелькнула неуверенность.

Саша, похоже, тоже это заметил.

– Мы не исламское государство, – сказал он, успокаивая нашего загостившегося жильца. – Одними детсадовскими ножичками мы твою голову все равно бы не отрезали. И прежде чем потратить немало денег на новые ножи, мы лучше сначала потратим немного времени и выясним, что за идиот мог написать это письмо.

– Мы ищем кого-то, кто тебя ненавидит, кто знает, что ты сидишь здесь в подвале, кто может незаметно проникнуть в детский сад и у кого явно в голове винтиков не хватает. Не припомнишь кого-нибудь, к кому все это подходит?

– Кроме вас двоих?

– Мы тебя не ненавидим. Мы просто не знаем, как разумнее с тобой поступить, – объяснил ему Саша.

– Значит, так – врагов у меня навалом. Однако, кроме вас двоих, мне не приходит на ум никто, кто знал бы, что я здесь. Все, час вопросов и ответов закончен. Хотя с чего вы взяли, что у этого типа винтиков не хватает?

Я указал на письмо:

– Отрубить кому-то голову – это наводит на мысль, что в собственной голове что-то кукукнулось.

– Могу тебе сказать из своего опыта, что отпилить кому-то голову – это очень даже освобождает. Хотя такое убийство – как на скотобойне. Но когда подержишь в руках голову, которая достала тебя больше всего на свете, то потом сможешь выбросить ее из собственной головы.

С тех пор как Борис, не без основания приревновав свою жену, обезглавил ее, стало понятно, что он абсолютно больной на всю голову. Но его слова также подтверждали нашу теорию относительно шантажиста: тот, должно быть, ненавидел Бориса больше всего на свете. Вопрос был только один – почему?

Мы попрощались с Борисом, который все еще сидел на кровати обмякший, как мокрый мешок, и вышли из подвала на белый свет – на первый этаж.

– Ты узнал эту песню? – спросил Саша.

– Да, саундтрек к «Марко Поло». Нам это поможет?

– Детская песенка. Но Борис может слышать, чтó насвистывают в подвале, только когда в его камере включена вентиляция.

Саша был прав. Приточно-вытяжная вентиляция в апартаментах Бориса управлялась электроникой. При закрытом вентиляционном клапане подземелье было звуконепроницаемым. При открытой – к сожалению, нет. Чтобы Борис не орал и не звал на помощь через вентиляционную шахту, вентиляцию включали только тогда, когда по дому уже никто не шатался.

– Днем вентиляцию включают, только когда закрывается детский сад, – размышлял вслух Саша. – И ночью она включена. А свистели днем. Перед ужином.

Я кивнул:

– Значит, Бориса до его псевдоосвобождения кто-то посетил как минимум дважды. Один раз ближе к вечеру. Насвистывая. И один раз ночью. Светя фонариком.

– И это был кто-то, кто насвистывает детские песенки, ненавидит Бориса и использует вонючий парфюм.

22. Опасности

Ваш внутренний ребенок, как правило, настроен скептически. Воспользуйтесь этим. Он заранее очень эмоционально реагирует на возможные угрозы. Воспринимать их как опасность или как шанс – это зависит только от вас.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Всего две недели назад я был избран председателем родительского комитета группы «Немо». Эта должность была для меня честью, но и ко многому обязывала. Я нес ответственность за соблюдение в детском саду интересов всех детей группы моей дочери.

Ладно, это я и без того мог негласно делать как адвокат владельца. Но мне было очень приятно осознавать, что меня избрали другие родители. После насильственного захвата детского сада полгода назад такого чувства не возникало.

Выборы в родительский комитет я выиграл убеждением. И еще потому, что, кроме Лауры, моей заместительницы, и меня, на довольно малочисленном родительском собрании выбирать было особо не из кого. Лаура получила семь голосов из восьми. При одном воздержавшемся. Я получил восемь голосов из восьми. Может быть, и мне следовало из благородства воздержаться при голосовании? Так или иначе, я был избран председателем, а Лаура – моим заместителем.

Председатели и их заместители в группах «Флиппер» и «Рыба-клоун» были избраны при такой же высокой явке.

Два раза в год проводились общие заседания совета детского сада при участии всех воспитателей и представителей родительских комитетов. Ближайшее намечалось в четверг после обеда. На этих заседаниях родители могли озвучить владельцу детского сада свои пожелания. Для меня это было важно. Благодаря господину Брайтнеру я теперь знал почему. Так что я счел целесообразным, чтобы мы, члены родительского комитета, еще до заседания совета могли спокойно обмозговать наши пожелания в отношении наших детей. Поэтому я пригласил всех представительниц родительского комитета к себе домой.

Сейчас много говорится о «родителях-вертолетах»[378]. На мой взгляд, слово подобрано неправильно. Скорее надо бы называть их «родители – ручные гранаты». Дети – только предохранительная чека для таких родителей. Если с предохранительной чекой обращаться неподобающим образом, граната взрывается. Чтобы «родители – ручные гранаты» не взрывались в детском саду, я хотел воспользоваться шансом и выяснить, у каких матерей предохранительная чека разболталась. Возможно, не такая уж маловажная информация для Саши перед заседанием совета.

Итак, по моей инициативе мы встретились у меня в квартире вшестером – пять матерей и я, единственный отец.

Каждая из пяти дам принесла мне в качестве гостевого подарка что-нибудь выпить. Так что за один-единственный вечер в моем владении оказались: бутылка «Граубургундера», бутылка «Риохи» и восемнадцать банок безалкогольного радлера[379]. Я не понимаю, почему женщины, которые до первой беременности в немалых количествах употребляли «Апероль-шпритц»[380], после рождения ребенка приносили с собой исключительно безалкогольный радлер. Но на вкус он был хорош. Даже мне понравился. Таким образом, четыре дамы из пяти и один господин пили радлер, отчего настроение наше неуклонно поднималось. Пятая дама целых полчаса распивала бутылку «Граубургундера». Сама с собой.

Мой план заключался в том, чтобы побыстрее получить общее представление о пожеланиях и настроениях родителей. Через двадцать минут я его получил. Правда, к моему огорчению, по таким вопросам, о которых я вовсе не хотел знать. Будучи мужчиной, я воспринимал эти вопросы прямо-таки как дискриминирующие. Я узнал – хотя и не спрашивал – все о квалификации гинекологов в нашем квартале, о неважном соотношении цены и качества занятий по «йоге для укрепления тазового дна» и о проблемах возвращения в профессиональную жизнь на полставки. Когда мамочка-граубургундер, я уже называл ее Штеффи, начала претворять в жизнь свое желание – а она желала обсудить заживление рубцов после разрыва промежности, – я выскользнул из гостиной под тем предлогом, что хочу принести еще напитков. Я как раз взял в руки «Риоху» и открывалку, когда заметил, что Лаура последовала за мной.

– Красивая у тебя квартира, – сказала она.

– Спасибо. Мне здесь комфортно. – Я поднял бутылку с вином. – Хочешь «Риохи»?

– Лишь бы не рубцы от разрыва промежности.

Я не мог не рассмеяться. Юмор Лауры мне понравился.

– Да, я охотно выпью бокальчик, – добавила она. – Это мое любимое вино.

– Какое совпадение.

– Нет. Я поэтому и принесла его.

Значит, у нее были вкус и хорошие манеры. Уже при нашем совместном избрании она показалась мне интересной женщиной. Ей было тридцать с небольшим, и она была привлекательна. Я был женат. Обычно уже одно это обстоятельство мешало мне проявлять дальнейший интерес к женщинам. Но в тот момент я в первый раз осознал, что, пожалуй, она тоже воспринимает меня как интересного мужчину. И я вспомнил совет господина Брайтнера – просто наслаждаться жизнью. Если уже не ради себя, то хотя бы ради моего внутреннего ребенка.

– Как прекрасно, что вино прибыло в такой компании, – сказал я и улыбнулся Лауре.

«Забудь об этом, она все равно не захочет с тобой спать», – возвестил о себе мой внутренний ребенок.

«Эй, мне кажется, я еще имею право пофлиртовать с привлекательной женщиной», – был мой внутренний ответ.

«Для нее твои желания будут тоже не в счет. Все женщины такие. Так что лучше брось это прямо сейчас. К тому же ты женат».

Я и в самом деле со времени женитьбы на Катарине даже ни с кем не флиртовал. Вначале – потому что был счастлив с Катариной. В последнее время – потому, что мне с лихвой хватало одной женщины, которая могла причинить боль. Но в тот момент мне стало ясно, что в последние годы это, возможно, было во многом связано с моим внутренним ребенком, который в плане флирта, пожалуй, совершенно очевидно использовал оборонительное вооружение. И вот благодаря Йошке Брайтнеру он снял свои доспехи. Сейчас я защищал моего внутреннего ребенка. И в партнерскую неделю настало время прояснить наше с ним отношение к другим женщинам.

«Чего ты боишься, когда я флиртую с Лаурой: ранить Катарину или быть раненым самому?»

«Быть раненым», – прозвучало как пистолетный выстрел.

Тем не менее это было что-то, с чем можно работать.

«Обещаю, что буду защищать тебя от любой травмы, идет? Я просто немножко пообщаюсь с привлекательной женщиной, которая, возможно, тоже находит меня не совсем уж непривлекательным».

«Обещаешь?»

«Честное слово».

Мой внутренний ребенок на это повелся.

Может, мне и впрямь пойдет на пользу просто чуть-чуть пофлиртовать. Мое желание, чтобы меня воспринимали как мужчину, достаточно долго игнорировалось женой. Сейчас я просто хотел попробовать вести себя по-другому.

Итак, я посмотрел на Лауру несколько более раскрепощенно, но и более напряженно. Она была в точности мой тип: ниже меня на голову, стройная и спортивная. Не хрупкая, а натренированная, но в меру. Чуть-чуть тайского бокса и много зумбы. И при этом невообразимо женственная. С легкой тенью грусти в морщинках вокруг глаз. Я тут же на это купился. Она убирала свои русые волосы в хвост и была одета без претензий, но со вкусом. Джинсы, кроссовки, футболка и темно-синий блейзер. Серебряная цепочка с единственной темной жемчужиной. Чуть-чуть макияжа. Губы слегка тронуты темной губной помадой. Я налил нам обоим «Риохи», и мы чокнулись.

– Ты тоже одинокий родитель? – поинтересовалась она, когда мы сделали по первому глотку.

Должно быть, она поймала мой вопросительный взгляд – и тут же объяснилась:

– Это типично мужская квартира. Хотя и с детской комнатой.

– Ах так. Верно. Что касается этой квартиры… Мы с Катариной временно проживаем раздельно. Так у каждого есть свой островок времени. Но Эмили мы воспитываем вместе.

«Класс! Расскажи побольше о своей жене. Лучшего вербального защитного доспеха уж точно не придумаешь», – влез мой внутренний ребенок.

Я не дал сбить себя с толку и продолжил:

– Но я живу в моменте, безоценочно и преисполненный любви, и наслаждаюсь каждой новой встречей и каждым новым опытом.

Мой внутренний ребенок тихо пробормотал «о боже», но в остальном придерживался нашего пакта и больше ничего не сказал.

– Ты разбираешься в осознанности? – спросила Лаура.

– С чего ты взяла? – От такого вопроса я действительно опешил.

– Островки времени. Сознательные пространства свободы.

Она только что подмигнула мне?

– Верно. А ты?..

– У меня достаточно опыта в прошлом и достаточно доверия к будущему, чтобы наслаждаться настоящим.

Я счел, что это сформулировано чудесно. Правда, мурашки по мне, очевидно, побежали еще и потому, что мой внутренний ребенок только что всплеснул руками и схватился за голову, тщетно пытаясь нащупать шлем.

– А ты как живешь? – поинтересовался я.

– Маленькая спальня, большая детская. Итого – мать-одиночка. Общение с отцом Макса не так чтобы очень… – кратко добавила она, явно не желая углубляться в эту тему.

Я не настаивал.

– А кто сейчас присматривает за Максом? – вместо этого спросил я.

– Мой брат. Он охотно выручает, когда надо. Сегодня даже целый день, детский сад ведь закрыт. И каждая среда у нас – «день любимого дядюшки», с утра до вечера.

– У вас с ним близкие отношения?

– Так уж случилось. Курт – мой единственный родственник здесь. К бабушке с дедушкой я, к сожалению, не могу обратиться.

– Мои соболезнования, – сказал я смущенно.

– Что? Нет! Мои родители не на небесах, а на Тенерифе. Причем по тому, как они описывают свою эмиграцию, небеса для них будут безусловным шагом назад.

– Какие родители оставляют своих детей одних? – с интересом спросил я. И самое главное: какое вооружение использовал ее внутренний ребенок, когда ее родители и прежде ставили собственные потребности выше потребностей дочери? Судя по манерам и поведению Лауры, это было скорее наступательное вооружение.

– Родители, которые полагают достаточным, если брат рядом. – Она подняла бокал, предлагая мне присоединиться. – Вернемся обратно? Мы можем продолжить разговор и позже.

Она снова подмигнула. Нет, это точно не оборонительное вооружение.

23. Капсула времени

Эмоции вашего внутреннего ребенка истинны. Ключевые переживания свободны от влияния времени. Они как образцы вечных льдов, только эти капсулы времени – эмоциональные. Обратите это себе на пользу. Если ваш внутренний голос говорит, что нечто является извечной обманкой, то, скорее всего, так оно и есть.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В гостиной я поставил на стол новую упаковку банок безалкогольного радлера. Штеффи, кажется, успешно утопила в последнем бокале «Граубургундера» свое беспокойство о рубцевании разрыва промежности. Лаура со своим вином снова уселась на диван. В данный момент строились догадки, кто мог вломиться в детский сад прошлой ночью. Саша уже ответил на все открытые вопросы своим сообщением в вотсапе и маленьким постом на домашней странице сайта детского сада: полиция ведет расследование, преступники неизвестны, и взлом в конечном счете не удался благодаря уже имеющимся мерам безопасности, которые отныне будут еще усилены. Этим тема была исчерпана. Завтра детский сад снова откроется. Непринужденная беседа плавно свернула к теме изготовления фонариков ко Дню святого Мартина[381]. При этом я немного внимательнее присмотрелся к другим гостьям.

Штеффи-Рубцы-Промежности, похоже, была единственной из женщин, которая не делала никакой тайны из того, что жизненные мечты и плодный пузырь имеют нечто общее: они, бывает, лопаются. На своей прежней работе в сберегательном банке Штеффи восстановилась лишь частично, после того как ее сын достиг детсадовского возраста. Судя по ее рассказам, дома ее дражайшая половина, фигурально выражаясь, все еще не оправилась после беременности и исполняла свою отцовскую роль в основном лишь в предусмотренный для этого праздник[382]. Однако, в отличие от мужа, Штеффи замечала в семейном бюджете дыру, образовавшуюся из-за отсутствующей зарплаты. Штеффи была человеком добросердечным. Только, к сожалению, фрустрацию в связи с ее жизненной ситуацией она преодолевала теперь деятельной вовлеченностью в жизнь своего сына.

Трех других женщин звали Тина, Беате и Клаудиа. Три дуплекса[383] в лучших жилых районах. Жизнеутверждающий верхний слой среднего класса. Бабушки и дедушки в городе, собака в саду, муж на постоянной работе. Все они хотели самого лучшего. Для своих детей. Они жили по классической модели семьи. С шиком и блеском. Я разрывался между завистью и облегчением, слыша, как разговаривают эти три женщины. Когда-то я тоже грезил о стабильной жизни в конфигурации «папа – мама – ребенок». Но я был рад, что все подспудные проблемы, которые я распознал у них, у нас с Катариной давно уже прорвались наружу. Так что больше не было нужды их отрицать. И это, при всей сопутствующей меланхолии, давало нам некоторую честную свободу.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы разлить напитки по бокалам и повернуть разговор в нужное русло – в направлении родительского совета.

– Теперь, когда все мы подружились, я бы хотел перейти к настоящей причине этого вечера. В четверг состоится первое заседание совета детского сада. И думаю, было бы прекрасно, если бы мы, родители, заранее обговорили те пожелания и темы, которые для нас важны.

Всеобщее одобрение. Я придвинул к себе тетрадь для заметок и держал в руке карандаш наготове. Я хотел услышать и записать все пожелания – безоценочно и преисполненный любви.

– Итак – каковы ваши пожелания?

Никакой реакции. Хороший знак. Определенно, наш детский сад был пределом всех желаний. Но я считал невероятным, что полдюжины собравшихся здесь родителей счастливы просто так, без всяких желаний. Я счел, что надо бы их немного подтолкнуть:

– Ну, давайте. Должны же у вас быть какие-то желания касательно детского сада. Всегда есть что-то, что можно улучшить, разве нет?

Тина, Беата и Клаудиа одновременно глотнули безалкогольного радлера. Лаура поднесла к губам свой бокал с «Риохой». Штеффи уставилась в пустой стакан из-под «Граубургундера». Поэтому я воспользовался созданной мною же самим возможностью и первым выразил свое желание:

– Я бы хотел затронуть тему, очень мне близкую. Кто-нибудь из вас замечал, что в некоторых группах существует запрет на фруктовое пюре? Эмили сегодня обронила что-то такое.

Четыре женщины взглянули вопросительно.

Слово взяла Лаура и сообщила, что ее сын Макс тоже рассказывал, будто Фрауке запретила ему фруктовое пюре.

– А чем был обоснован этот запрет у Макса? – поинтересовался я.

– Если я правильно поняла – тем, что Землю лихорадит и она скоро умрет, – ответила Лаура.

Эти слова показались мне знакомыми. Я с облегчением понял, что, очевидно, могу полагаться на Эмили в том, как она излагает положение дел. И отреагировал на эту, абсурдную на мой взгляд, идею соответственно – непринужденно и с иронией.

– Ну наконец-то мы нашли виновников климатической катастрофы. Думаю, Макс и Эмили должны компенсировать причиненный ущерб. Пока ледники не достигнут своих прежних размеров, тот и другая, в качестве наказания, будут отправляться спать без фруктового пюре. И так в ближайшие пять тысяч лет.

Лаура насмешливо фыркнула. Не считая этого, в гостиной царило молчание.

– Я не вижу здесь повода для веселья, – возразила в конце концов Беате – правда, не с точки зрения детской психологии, а из экологических соображений. – Пластиковый мусор виноват в том, что у наших детей больше нет будущего.

Похоже, дискуссия досадным образом свернула не в ту сторону, куда я стремился, а в прямо противоположную.

– Как это нет будущего? И почему в этом виноваты трехлетки? Это все же скорее… – Я попытался подчеркнуть абсурдность дискуссии о вине дошкольников. Но укоризненные взгляды взрослых матерей быстро заставили меня умолкнуть.

– Никто не может быть слишком юн, чтобы сделать мир лучше, – проинформировала меня Беате.

– Может быть, имеет смысл конкретно запретить весь пластик в детском саду, – подхватила Клаудиа.

– Что, простите? – неконкретно поинтересовался я, застигнутый врасплох.

– Ну, все: коробки с завтраками, тарелки, контейнеры с фруктами для перекусов, – ведь все это сделано из чистого пластика. Тут нам имеет смысл прямо сейчас, ради будущего наших детей, показать на своем примере важность этого запрета.

– До сих пор я считал важным то, что с введением пластиковой посуды у нас значительно сократилось количество порезов осколками фарфоровых тарелок, – наивно сказал я.

На мою сторону переметнулась Лаура.

– И количество отравлений пищевыми продуктами тоже благодаря герметичным пластиковым контейнерам, – сказала она, имея некоторое представление о микробах. Но безуспешно.

– С чего-то мы должны начать борьбу с глобальным потеплением. Я тоже за запрет пластика. – Таким образом Штеффи закончила нежелательный ввод информации. Не объяснив в деталях, какое отношение к климату имеют пластиковые контейнеры с фруктами для перекусов. Но удостоившись одобрения.

«Ну супер!» – саркастически заметил мой внутренний ребенок. Не так уж несправедливо.

Определенно, я не продвинулся с оправдательным вердиктом для фруктового пюре. А наоборот, выпустил дискуссию о климате из детсадовского ящика Пандоры. Мне бы закрыть его в этот самый момент. В смысле, ящик. Но к сожалению, я этого не сделал. Если уж мне не удалось убрать эту тему со стола переговоров, то я решил по крайней мере передвинуть ее на другую сторону стола.

– Я, конечно, тоже за защиту окружающей среды и климата. Но тогда давайте начнем хотя бы не с детей, а со взрослых, – осторожно предложил я.

Тина подхватила столь же быстро, сколь и восторженно:

– Тогда я бы пожелала запретную зону для дизелей.

– Как это связано с детским… – Продолжить мне не удалось.

– Рядом с детским садом, – перебила меня Тина.

Пять пар удивленных глаз воззрились на нее.

– Почему? – спросил я, хотя, вообще-то, собирался просто безоценочно записывать все пожелания.

– Ну, из-за мелкодисперсной пыли. Именно дети нуждаются в особой защите. Здесь мы, взрослые, можем сделать что-то конкретное для будущего наших детей. Нет дизелям рядом с садиком!

«Ты и правда адвокат? – осведомился мой внутренний ребенок. – Грандиозная тактика ведения переговоров!»

– Хорошая идея! – заметила Беате. – С этими дизелями пора кончать. С позапрошлой недели тут вообще каждый день стоит какой-то старый «лендровер». Прямо у детского сада.

– Хотелось бы знать, что за человек в наши дни водит такой неэкологичный автомобиль, – заметила Штеффи.

«Мой внутренний ребенок», – чуть было не ответил я. Но воздержался. Среди прочего потому, что в этот момент внутренний ребенок во мне совсем разбушевался:

«Скажи-ка, они совсем офонарели?! „Лендровер“ – мое только что исполненное желание детства! Мне тогда приходилось ездить в детский сад в крошечном „фольксвагене-жуке“ вместе с пятью соседскими детьми. Десять литров этилированного бензина на сто километров. Без катализатора. Облако выхлопных газов вылетало уже при запуске, но мы его не чувствовали через приоткрытую треугольную форточку – потому что мамаша за рулем курила как паровоз. Мы вдыхали не только самую мелкодисперсную пыль, какая только может быть. И это считалось совершенно нормальным. И мне никак не повредило!»

«Наверняка Нильс-официант расценил бы это иначе, если бы не умер после того, как ты сбросил его в ущелье», – беззвучно шепнул я ему в ответ.

Вслух я сказал:

– Итак, запрет на пластик внутри и запретную зону для дизелей снаружи детского сада я записал. Хотя я лично предпочел бы бороться с изменениями климата в более глобальном контексте.

Лучше бы я воздержался от своего замечания. Ибо оно, к сожалению, снова привело к нежелательной реакции.

Петра с готовностью ухватилась за это предложение:

– А что, если наш детский сад будет первым климатически нейтральным детским садом в городе? Никакого пластика, никакого бурого угля, никакого мазутного отопления!

– В детском саду мазутное отопление? – возмутилась Беате.

«Да, и оно тут останется. Ведь как раз позади него я держу в плену одного русского» – вот как я хотел бы ответить.

– Конечно, его нужно убрать в первую очередь. На этого монстра нам лучше всего пойти взглянуть прямо сейчас, – выдала Беате.

Этого мне только не хватало: чтобы Борис был обнаружен по причине борьбы с глобальным потеплением, начавшейся из-за того, что я решительно выступил за оправдание любимого лакомства моей дочери.

Пришлось быстро вмешаться:

– Итак… Отопление принадлежит дому. Детский сад здесь только арендатор. Собственнику не очень понравится, если полдюжины посторонних побегут вечером в котельную. И я даже не знаю, где ключ. Может, сегодня нам пока отложить тему отопления…

– Тогда посмотрим на отопление в четверг вечером вместе с собственником. До тех пор ключ наверняка отыщется, – предложила Клаудиа.

Я вынужден был поскорее закончить дискуссию, прежде чем четыре женщины в апокалиптическом угаре, прихватив Лауру, меня и лом, немедленно бросятся в подвал, чтобы выломать отопление и вынести его на улицу. И теперь не так-то легко будет предотвратить в четверг вылазку родительского совета в полном составе в логово Бориса.

– Так, хорошо, записываем: запретная зона для дизелей, никакого пластика, климатически нейтральный детский сад и убрать мазутное отопление.

Мои собственные желания я, будучи, как мужчина, в меньшинстве в родительском комитете, попросту придержал.

– Еще какие-то пожелания?

Штеффи пожелала обсудить предстоящую фотосессию детей.

– Я считаю проблемой, что руководство детского сада запросто назначает какую-то встречу, не обсуждая с нами заранее содержание съемки.

Я был озадачен. Последняя известная мне и моему внутреннему ребенку съемка в детском саду случилась в те времена, когда я сам ходил в садик. Тогда фотографии еще экспонировались. Недоэкспонированные фотографии, соответственно, было сложно представить публике. Содержанием групповой фотографии детского сада, как правило, являлись дети одной группы. Но тогда еще не было и передач про модельные кастинги, от которых у вас возникало чувство, что сделать правильное дакфейс-фото – более сложная задача, чем выучиться на нейрохирурга.

Даже сегодня при фотографировании в детском саду мне казалось совершенно достаточным, если двадцать два ребенка из двадцати пяти при фразе «сейчас вылетит птичка» посмотрят действительно в камеру. Оставшиеся три ребенка, которые посмотрят вниз, вверх или назад, наверняка позже найдут свою удачу на каких-нибудь кастинговых шоу. Так в чем же проблема с детсадовскими групповыми фотографиями?

– Расскажи мне вкратце, что конкретно ты хотела бы обсудить? – спросил я Штеффи.

– Ну, защита данных и все такое. Не могут же они просто так выложить в сеть фотографии наших детей и нарушить их права.

– А кто это сказал, что детсадовские фотографии будут выложены в сеть? – поинтересовалась Лаура.

– Ну, моя группа в «Фейсбуке». Мы там всегда обмениваемся всеми детскими фотографиями.

– Допустим… Но тогда просто не обменивайтесь групповыми фотографиями. Тогда не будет и проблемы с конфиденциальностью, – предложил я свой вариант решения.

– Мне казалось, я еще имею право обмениваться фотографиями своего ребенка в интернете.

– Тогда… очевидно, у тебя лично нет никаких проблем с конфиденциальностью.

– Но я не хочу, чтобы другие родители выкладывали в сеть фото моего ребенка.

Лаура попыталась подвести итог:

– Ты хочешь сказать, родители детей, чьи групповые фотографии ты имеешь право выкладывать в сеть, не должны выкладывать групповое фото с твоей дочерью в сеть, куда ты уже давно его выложила?

– Верно. Из-за прав личности.

«Нельзя ли мне ненадолго шлем и копье?» – в ярости, хотя и вежливо, спросил мой внутренний ребенок.

– А если ты просто не пустишь своего ребенка фотографироваться для группового снимка? Тогда ни у кого не будет изображения с ним, – предложил я еще одно решение проблемы.

– Ты знаешь, насколько важны детсадовские фотографии как воспоминания? – возразила Штеффи.

– Хорошо. Похоже, мы и в самом деле должны обсудить эту тему на совете детского сада, – закрыл я вопрос и записал также пожелание Штеффи, прежде чем у меня закружилась голова от этого бесконечного хождения по кругу.

Изначально хорошее настроение группы заметно упало из-за грядущей климатической смерти наших детей, а также опасностей, исходящих от групповых фотографий. Лаура попыталась немножко разрядить атмосферу, выразив веселое пожелание:

– Я желаю, чтобы Губной монстр в подвале был наконец-то пойман.

Во мне пронзительно зазвучал сигнал тревоги.

– Какой Губной монстр? – задала Штеффи вопрос, который и у меня вертелся на языке.

– Ах, Макс утверждает, что в подвале детского сада живет монстр, который откусывает детям губы, если они насвистывают саундтрек «Марко Поло».

Пять женщин разразились громким хохотом. Меня же бросило в холодный пот.

Это была точь-в-точь та самая история, которую буквально несколько часов назад мне рассказал Борис. Только с другого ракурса – с другой стороны подвальной двери. Но песня была та же. И угроза та же. Значит, это сын Лауры Макс насвистывал в подвале детского сада свою песенку, за что Борис на него рявкнул.

– Как твой сын додумался до такой чуши? – поинтересовалась Клаудиа.

– Даже не представляю, – рассмеялась Лаура. – Может, потому, что я ему сказала: если еще раз засвистит эту ужасную песню, я ему рот зашью.

К концу вечера я не добился реабилитации фруктового пюре, но записал на своем листочке более чем достаточно пожеланий, наверняка направленных на то, чтобы хоть немного улучшить мир, в котором жили те, кто их высказал. Пожеланий, которые, правда, рассердили моего внутреннего ребенка в его мире. И которые в моем мире таили в себе угрозу обнаружения Бориса.

Все эти пожелания я бы сначала обсудил с Сашей, до того как они будут озвучены в следующий четверг на заседании совета детского сада. Без последующей групповой вылазки в подвал. Не в последнюю очередь потому, что после этого заседания нам с Сашей предстоит отпилить Борису голову. Чтобы положить ее, упакованную в картонку, на ограду парка возле детского сада. Чтобы спасти наши собственные головы. Разумеется, после этого тепломонтажник спокойно сможет переоснастить подвал углеродно-нейтральным отоплением.

Только прежде надо узнать у Лауры, чтó в точности ее Максу известно о Губном монстре и кому он рассказал об этом.

24. Руководство

Ваш внутренний ребенок хочет, чтобы им руководили. Поэтому рассматривайте желания вашего внутреннего ребенка как желания вашего настоящего ребенка: вы должны признавать их, обсуждать и оценивать. Но будут ли они выполняться, решаете вы как взрослый. Преисполненный любви, осмотрительности и уважения.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Клаудиа, Тина и Беате наконец-то собрались уходить. Тина предложила Штеффи подвезти ее до дома. Когда входная дверь захлопнулась, в квартире остались только Лаура и я. И мой внутренний ребенок.

– Я подумала, может, мы выпьем еще вина, нет? – сказала Лаура с дразнящей улыбкой на губах.

В этот момент информация о Губном монстре была для меня более заманчивой, чем губы Лауры.

– С удовольствием. Не поможешь мне убрать пустые бутылки? – спросил я, скрывая свой интерес.

Лаура взяла пару пустых бутылок из-под радлера, чтобы унести их на кухню.

– Этот Губной монстр – как твой сын додумался до такого? – спросил я как бы между прочим.

– Ах, у него всегда была живая фантазия. – Для Лауры эти россказни, кажется, не имели никакого значения.

– Но то, что монстр живет прямо под детским садом, все же странно, нет? С какого времени он тебе это рассказывает?

– Не могу сказать точно, когда это началось. Может, недели две назад.

– А… был какой-то повод?

– Не то чтобы я знала. Но с тех пор мне, по крайней мере, больше не приходится слушать эту песню из «Марко Поло». А почему ты спрашиваешь? Ты тоже боишься Губного монстра?

– Ну да, я ведь живу в этом доме.

Мое расследование на данный момент зашло в тупик. Мы с Лаурой вернулись в гостиную. Я попытался расслабиться и сфокусироваться на приятных аспектах этого вечера.

Быть взрослым прекрасно среди прочего потому, что вещи, которые в юности считались китчем, с возрастом становятся очень стильными. Песни на пластинках «Kuschelrock»[384], к примеру.

Я поставил на проигрыватель старую пластинку «Kuschelrock», и комнату наполнили красивейшие баллады старых добрых восьмидесятых. Каждый раз я заново открывал для себя, насколько же выразительны были любовные песни в те времена, когда певцы отзывались своими произведениями на весьма реальную опасность – опасность ядерной войны. По сравнению с ней такие опасности, как микропластик в зубной пасте, казались мне не особо прочной основой, чтобы творить на ней нечто воспевающее мировую скорбь, если вообще можно сказать, что современные исполнители выходили за рамки воспевания собственной незначительности.

Мы сели на диван и тут же завели довольно доверительный разговор.

Лаура и ее пятилетний сын Макс всего полгода как вернулись сюда. Лаура работала врачом в ортопедической клинике. Она выросла в этом городе, но после окончания средней школы уехала в Баварию, чтобы изучать медицину. Там она тоже работала по своей специальности в одной клинике. На протяжении двух или трех лет у нее был роман с главврачом ортопедического отделения. Однако тот больше понимал в межпозвоночных дисках, чем в контрацепции, и однажды при их совместных упражнениях по укреплению тазового дна Лаура забеременела. Главврач, уже двадцать лет женатый, отец двоих детей, уклонился от своей ответственности производителя. А Лаура – от предложения бесплатного аборта. В итоге Лаура получила Макса, и больше ноги ее не было в той клинике. В конце концов она вернулась в родной город. Который ее родители как раз покинули, эмигрировав на Канары.

Правда, ее брат с любовью заботился о Максе. Лаура обосновалась здесь и была теперь одинокой матерью классного мальчугана. И врачом. И безумно привлекательной женщиной. Уже одно то, как двигались ее губы… Слова, которые получались при этом, были, по сути, побочным продуктом. Губы Лауры при каждом втором слове создавали восхитительные складочки в уголках рта. Классная женщина. И одна. И осталась со мной не из-за меня, а из-за своего брата. Как я только что узнал от моего внутреннего ребенка.

«Что ты сказал?» – спросил я его.

«Она сама только что сказала, что ей твои желания не в счет. Слушать надо».

– Извини, что ты только что сказала? – переспросил я Лауру.

– Что, вообще-то, я осталась тут подольше только из-за моего брата. У меня к тебе просьба.

– Ах… ну, это… о чем речь?

– У моего брата есть правовая проблема с его фирмой, и ему бы пригодилась консультация адвоката…

В этот момент я бы и сам охотно надел оборонительные доспехи моего внутреннего ребенка. Мотивированный советами господина Брайтнера, я наконец-то повелся на то, что привлекательная женщина воспримет меня как мужчину. По крайней мере, таково было мое желание. И это желание, по-видимому, опять было кое-кому безразлично. На этот раз Лауре. Мы не проговорили еще и десяти минут, а я опять был только адвокатом, который должен кому-то оказать какую-то услугу. Но я попытался оставаться открытым и внимательно слушал. Я предотвращу все уколы, прежде чем они ранят моего внутреннего ребенка.

– …А я ведь каждый день вижу на дверях табличку твоей конторы, когда привожу и забираю Макса, поэтому пообещала брату просто спросить тебя, можно ли ему тебе позвонить.

Возникшее у меня к тому моменту желание интимных прикосновений было не совсем равнозначно желанию Лауры установить контакт между мной и ее братом.

«Опять кто-то, кому плевать на наши желания!» – протестовал во мне внутренний ребенок. Явно обиженный. «Скажи ей, пусть пьет свое вино дома. Пусть этот брат ищет себе адвоката с регулярной сексуальной жизнью, а нас оставит в покое».

Нет, я не буду этого делать. Я пытался не реагировать ни нападением, ни защитой. А просто быть взрослым мужчиной, у которого, с одной стороны, имелись некие желания, но, с другой стороны, на его двери висела фирменная табличка.

«Ну давай сделаем ей одолжение. У нее ведь больше никого нет», – убеждал я.

«И она выглядит такой ранимой, с этой тенью грусти вокруг глаз. И родители не здесь… – отвечал мой внутренний ребенок. – Посмотри-ка в справочнике господина Брайтнера на букву „С“ – синдром помощника. Тогда ты узнаешь, что это как раз та самая фигня, с которой мы хотели покончить».

Точно. В справочнике Йошки Брайтнера описывался синдром помощника как возможный вариант вооружения внутреннего ребенка. Если в семье было слишком мало гармонии, внутренний ребенок пытался отразить уколы значка «Твое желание гармонии не в счет!» тем, что сам творил гармонию, которой никто другой его не обеспечивал. Мои родители никогда сознательно не ссорились при мне. Но в нашем доме не напевал весь день напролет влюбленный Нил Даймонд[385]. Я также никогда не видел своих родителей держащимися за руки. Гармония царила в доме, если еда вовремя стояла на столе, а я мыл посуду, пока мои родители спокойно смотрели новости. Потом меня хвалили. Может быть, этот недостаток живой гармонии был причиной того, что я снова и снова хотел помогать другим людям. И что я снова и снова брал клиентов, которые меня изначально не интересовали по определению. И что я был так восприимчив к женским проблемам. Как и к проблемам Лауры. Которые к тому же касались не ее, а ее брата.

С другой стороны, я также узнал от господина Брайтнера, как важно, принимая всерьез заботы моего внутреннего ребенка, тем не менее не позволять ему руководить. С желаниями внутреннего ребенка надо обращаться так же, как с желаниями настоящего ребенка: их нужно признавать, обсуждать и оценивать. Но решает потом, что делать, взрослый, преисполненный любви, осмотрительности и уважения.

Я попробовал выразить это знание в некоем внутреннем диалоге:

«Ты боишься разочарования. У меня есть потребность в одобрении. Я действительно хотел бы познакомиться с Лаурой поближе. Если для этого нужно один раз поговорить по телефону с ее братом, то и ладно. Я понял твой намек, что это может быть патологическим последствием отсутствия гармонии в родительском доме. Как насчет такой сделки: я не играю с огнем. Я всего лишь ищу тепла. Если я при этом обожгу себе пальцы, то это мои пальцы. Идет?»

«Пффф… Ври себе и дальше. Из нас двоих взрослый – ты».

Внутренние дети иногда кажутся умными не по годам.

Моим вниманием вновь завладела Лаура.

– Конечно, я дам тебе номер моего мобильника. Можешь передать его брату, – сказал я, преодолев сопротивление моего внутреннего ребенка.

Лаура положила свою руку на мою и быстро погладила ее:

– Это мило. Ты просто сокровище.

«Прекрасно, что это твои пальцы. Но только не забудь: я больше не ношу доспехи, которые меня защищают», – неслышно пожаловался мой внутренний ребенок.

«Но ведь сработало. Посмотри-ка. Она уже погладила меня!»

«Погладить в качестве ответной услуги? Ты знаешь, как это называется, а? Вышвырни ее отсюда».

«Вышвырнуть? Я согласился тебя защищать. Для этого мне не обязательно травмировать каждого, кто тебе не подходит».

«Но это был бы самый эффективный метод. Вот увидишь».

Упрямство моего внутреннего ребенка начинало действовать мне на нервы. Я просто хотел спокойно продолжать беседу с Лаурой.

«Ладно, что ты хочешь? Чтобы наконец уже успокоиться».

«Я хочу, чтобы когда-нибудь исполнилось одно мое желание».

«Какое желание?»

«Пока не знаю. Это я узнаю когда-нибудь потом», – надулся мой внутренний ребенок.

«Ладно, когда-нибудь я исполню одно твое желание. А сейчас оставь меня в покое».

И мой внутренний ребенок оставил меня в покое.

А я тем временем опять посвятил себя Лауре:

– Что за парень твой брат?

– Вообще-то, он полная противоположность мне.

– Буду рад узнать, кто же ты, – откровенно флиртанул я. – Опиши своего брата.

– Он на пятнадцать лет старше меня. Меня родители, вообще-то, не планировали.

Ага, это звякнул довольно большой значок «Тебя не хотели» в душе Лауры.

– То, что он существенно старше тебя, все же мало что говорит о его характере.

– Но то, что он существенно старше меня, существенно повлияло на его характер. Мои родители, как я сказала, не ожидали еще одного ребенка. Я вообще не вписывалась в их жизненные планы. И поэтому брат уже в моем раннем детстве много заботился обо мне. Из избалованного единственного ребенка он за девять месяцев превратился в номер два. Его одноклассники получали от родителей мопеды. А Курт – маленькую сестричку.

Значит, потом у ее брата появился большой значок «Ты должен расплачиваться за наши ошибки» в душе внутреннего ребенка. Было так классно, что с помощью новых познаний «от Йошки Брайтнера» я мог психологически анализировать совершенно незнакомых людей.

– С тех пор как мои родители эмигрировали на Канары, Курт очень много времени уделяет Максу. Почти как раньше мне.

– Курт бескорыстный человек?

– Бескорыстный? Нет. Это последнее слово, которым я бы его описала. Но он… жутко увлеченный.

О. Мой. Бог. Только не это.

– В каком смысле?

– Изменение климата, экологическая устойчивость, углеродно-нейтральная жизнь.

Значит, все-таки именно это. Человек, которого можно описать модными лозунгами.

– Ага. А ты? Ты тоже… увлеченная?

– Как я уже сказала – я человек осознанный. Мне нравится жизнь в равновесии. Иногда я вдруг ни с того ни с сего отбрасываю свои негативные привычки, и чаша весов с моими позитивными притязаниями очень быстро и жестко ударяется о почву реальности.

Какая интеллигентная женщина. Свободная от модных лозунгов.

– А как твой брат реализует свою увлеченность?

– В делах – толком не знаю. Но в личной жизни он отказался от машины, а еще ему домой доставляют региональные биоящики[386].

Вероятно, фермерским транспортом на дизельном топливе.

– У него есть дети?

– Нет. Он очень тяжело сходится с женщинами.

– Это эвфемизм того, что он гей?

– Нет. Ему нравятся женщины. Но много лет назад у него была большая любовь, и как-то все там не задалось. Грех молодости. С тех пор он больше не заводил отношений. А также детей. В сущности, у него и друзей-то нет. Он живет ради своей работы. Он даже поселился в квартире над своей фирмой. Но, может, как раз из-за отсутствия других социальных контактов он – лучший в мире крестный для Макса.

– Чем он занимается?

– Он управляет стартапом с электросамокатами.

При слове «самокат» в душе моего внутреннего ребенка начали зудеть шрамы от множества уколов значками.

«С самокатами я больше не хочу иметь ничего общего!» – раздалось из глубин моей души.

– У твоего брата есть самокат?

– Электросамокат. Штук пятьсот. Он крупнейший прокатчик в городе.

Ага. Брат Лауры был одним из тех парней, которые бесплатно использовали в качестве коммерческих площадей тротуары, оплачиваемые из моих налогов. Одним из тех, чья продукция замусорила весь город. Никому бы не пришла в голову идея без разрешения властей сдавать напрокат электродрели на тротуаре. А для электросамокатов неизвестно почему действовали другие стандарты.

Когда-то у меня отобрали самокат, потому что он случайно испортил внешний вид одного-единственного автомобиля. Брат Лауры своими пятьюстами самокатами испортил внешний вид всего города – и сохранил их все. Мне нужно было послушать моего внутреннего ребенка. Этот клиент мне уже не нравился. Но я ведь пообещал Лауре. Этой беспомощной привлекательной женщине. Я дал ей свою карточку.

– Я всегда хотел познакомиться с кем-то, кому принадлежат пятьсот самокатов, – соврал я, чтобы закрыть тему.

– Тогда тебе нужно встретиться с банковским консультантом Курта. Насколько я знаю, самокаты покупаются исключительно в кредит.

Значит, Курт был совершенным нищебродом.

Убирая карточку, Лаура взглянула на часы:

– О, уже двенадцатый час. Я должна идти.

«Ну и гуд бай», – сказал мой внутренний ребенок.

– Жаль, – сказал я. – Вечер был славный.

– Но ведь не последний. – Она подмигнула мне, вставая. Потом достала свой мобильник и заказала такси через приложение.

– Можно еще раз воспользоваться твоим туалетом?

– Конечно, первая дверь слева за кухней.

Лаура удалилась в гостевой туалет, а я в это время убрал бокалы и поставил их на посудомоечную машину. Завтра помою.

Это у меня только что было первое свидание или меня только что использовали? Я не знал. Одно ощущалось как нечто непривычное. Другое – как привычное.

Лаура вернулась:

– Пока. – Она легко поцеловала меня в щеку, взяла за руки и задержала их на секунду дольше, чем это приемлемо для двух родителей, которые просто встретились на заседании родительского комитета.

Она ушла. Дверь захлопнулась, и скрип деревянных ступеней стихал, по мере того как она спускалась по лестнице.

Я выглянул через балконное окно на улицу – Лауру уже ожидало такси.

Я подошел к стереоустановке и еще раз прослушал «You go and save the best for last» Ванессы Уильямс[387], после чего снял иглу с пластинки и открыл балконную дверь, чтобы проветрить комнату. И тем самым впустил в квартиру максимально возможное климатическое изменение, если иметь в виду мое настроение.

– В ма…дуууу! – послышался рев из парка. Сопровождаемый звоном разбивающейся бутылки.

За секунду до этого я все еще предавался воспоминаниям о том времени, когда был влюбленным подростком.

А в следующую секунду я снова был страдающим от недотраха супругом, парнем, которого использовали, навязав ему очередного нежелательного клиента, а мои реальные эротические переживания ограничивались тем, что на мой балкон доносились вульгарные названия женских половых органов, недавно выученные культурно чуждыми асоциальными типами. Если бы Лаура не заказала такси, она бы угодила в лапы к этим отморозкам.

Между толчками взбесившегося пульса прорвался голос моего внутреннего ребенка.

«Сейчас я бы хотел исполнить свое желание».

«Какое еще желание?» – Я что-то не догонял.

«Ты позволил навязать тебе нежелательного клиента вопреки моему совету. За это ты обещал исполнить одно мое желание».

«Ах да. Конечно. Чего ты хочешь?»

«Чтобы ты позаботился о тишине в парке. Я хочу, чтобы мне не мешали спать».

«Так… – Я был немного удивлен. – Ладно, я позвоню в службу общественного порядка, но не знаю, что это даст. В прошлый раз…»

«Служба общественного порядка вообще ничего не даст. Звони Вальтеру».

«Что, прости?»

«Позвони Вальтеру, и пусть его ребята успокоят отморозков в парке».

Я остолбенел. Какая гениальная и простая идея. А ведь я и сам мог бы до нее додуматься. Если полиция и службы общественного порядка не могли позаботиться о спокойствии в одном жилом районе, то охранники Вальтера – могли.

Похоже, мой внутренний ребенок гораздо активнее, чем я, занимался решением проблемы спокойного сна. С нашей историей об угрозе от Хольгерсонов не так уж трудно будет убедить Вальтера, чтобы он поручил своим людям прибраться в парке. Причем несколько более эффективно, чем сумел бы один кубик льда или один испуганный сотрудник службы общественного порядка.

Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках, с его детской интуицией, нашел простейшее решение.

Я позвонил Вальтеру. Он сразу взял трубку.

– Вальтер, это я.

– Что случилось?

– Я не уверен… В парке возле моего дома сейчас слоняются несколько личностей, которым там делать нечего. Может, твои ребята проверят, вдруг эти типы из семьи Хольгерсонов?

– Заметано. Это все?

Для меня это было все. Для моего внутреннего ребенка – нет.

«Спроси, есть ли у его людей изолента и кабельные стяжки».

«С чего вдруг?..»

«Спроси!»

– Есть у вас изолента и кабельные стяжки?

– Конечно.

– Тогда вот что нужно сделать…

Мой внутренний ребенок рассказал мне в деталях, как люди Вальтера, следуя сюжету нашей истории про Хольгерсонов, должны проверить личности отморозков из парка. А потом связать этих люмпенов, которые не были Хольгерсонами, но тем не менее нервировали меня по ночам, и оставить их там с кляпами во рту до тех пор, пока они сами не сообразят, что в будущем им бы лучше не соваться в этот парк.

Конкретно такое исполнение плана мне показалось несколько грубым. Лично я внутренне отрекся от насилия. Но тогда я еще не подозревал о существовании моего внутреннего ребенка. Что касается содержания его рекомендаций, то как раз из-за их грубости они были весьма обнадеживающими. И ведь я все равно уже пообещал моему внутреннему ребенку исполнить одно его желание. Поставленный перед выбором между физической целостностью парковых отморозков и душевной целостностью моего внутреннего ребенка, я не раздумывал ни секунды. И в точности передал Вальтеру это желание. Правда, ни мой внутренний ребенок, ни я не знали в тот момент, что два отморозка и в самом деле принадлежали к семье Хольгерсонов. И из-за этого очередная шутка моего внутреннего ребенка оказалась опасной для жизни.

25. Знание

Знание – это сила. Однако перед незнающим, который не знает, что он ничего не знает, знающий бессилен. Вы можете обогатить других своим знанием только в том случае, если они хотя бы смутно подозревают о своей собственной духовной бедности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Этой ночью я спал как ребенок. Наверно, надо бы сказать – как некий внутренний ребенок. Через двадцать минут после звонка Вальтеру под моими окнами царило абсолютное спокойствие. Тишь да гладь.

Я был благодарен моему внутреннему ребенку за такое креативное решение.

Мой внутренний ребенок был благодарен мне за то, что я исполнил его желание. Вместе мы спали глубоким и спокойным, оздоровительным сном.

До тех пор, пока утром меня не разбудил звонок в дверь. Я взглянул на часы: четверть девятого. Обычно я просыпался сам не позднее семи.

Я надел халат, прошаркал к двери и посмотрел в глазок. Это была Катарина. Хотя у нее был ключ от моей квартиры, равно как и у меня – от нашего дома, но, уважая личное пространство друг друга, мы звонили, если не знали наверняка, что другого дома нет.

Катарина, видимо, только что привела Эмили в детский сад.

– Доброе утро! – приветствовал я ее и попытался поцеловать. Вместо губ мне подставили щеку.

– Хорошо, что хотя бы тебе удалось выспаться, – сказала она, окинув взглядом меня в халате.

Нет, не удалось, звонок в дверь разбудил меня, мысленно пробормотал я сквозь свои оборонительные доспехи.

– Мне нужно в туалет. И можно потом эспрессо?

Неприятие. Упрек. Требование. Ее желание сходить в туалет и выпить кофе было важнее моего желания гармонии. Или желания выспаться. Мой внутренний ребенок тоже проснулся и был в плохом настроении. Он хотел, чтобы я вербализировал свое желание выспаться.

«Я позабочусь об этом, когда она выйдет из туалета», – попытался я успокоить моего внутреннего ребенка. Однако до этого не дошло.

Сонный, я заложил капсулу эспрессо в неспрессо-машину, поставил под нее чашку и нажал кнопку, как вдруг из гостевого туалета раздался сначала крик, а потом лязг и звон. Не успел я посмотреть, что случилось, как Катарина уже выскочила оттуда как фурия.

– Изволь соблюдать приличия, если водишь сюда шлюх! – зашипела она на меня.

– Что за?..

Катарина показала на бокалы в раковине. И взяла один из них, с отпечатком губной помады Лауры.

– И это в мой первый рабочий день после рождения нашей дочери! Ты… ты…

Она с грохотом швырнула бокал в неспрессо-машину. И пока взбитая в результате этого пенка капсульного эспрессо медленно стекала по стене кухни, Катарина уже в лихорадочном возбуждении неслась вниз по лестнице.

Я лишился дара речи. Чтобы понять, в чем тут дело, я прошел в гостевой туалет. Сам я никогда им не пользовался. Моя собственная ванная комната примыкала к моей спальне.

На покрытых лаком деревянных досках пола валялись осколки керамической мыльницы. Зеркало над раковиной было покрыто бесчисленными трещинами, хотя и не выпало из рамы. И на нем было кое-что написано губной помадой: «Спасибо за чудесный вечер. Л.» Катарина прицельно швырнула мыльницу в слово «спасибо».

В тот момент я был убежден, что качество жизни мужчины обратно пропорционально доле женщин в его окружении, обученных грамоте. Как Лауре взбрело в голову написать такую бредятину на зеркале? И как Катарина могла подумать, что я разрешил женщине, которую привел к себе, пользоваться моим телом, но не моей ванной, и потому она исписала зеркало в гостевом туалете?

Женщина, которая не хотела заниматься сексом со мной, рассердилась, потому что другая женщина выразила благодарность за то, что тоже не занималась сексом со мной. И кто ходил на тренинг, чтобы совладать со своим якобы иррациональным поведением? Я.

Мой мобильник зазвонил и, вырвав меня из путаницы мыслей, вернул в не менее запутанное настоящее. Номер на дисплее заканчивался на 2211970 и был мне незнаком. Он не выглядел похожим на номер одноразового предоплаченного мобильника, какие обычно использовались в среде организованной преступности. К тому же он напоминал чью-то дату рождения: 22 января 1970. Такие номера, как правило, хотели получить от своих консультантов в телефонной компании некреативные бизнес-клиенты.

– Да, слушаю.

– Привет, это Курт.

– Курт… кто это?

– Брат Лауры.

Так. У моей вчерашней дамы имелась не только разрушительная губная помада, но и действующий на нервы брат. Новый клиент, который меня не знал, но уже вынуждает называть его по имени. Миленький наезд – вразрез с моим желанием соблюдать дистанцию. Это мы уже проходили. Я ощутил укол значка в моей детской душе.

– А… Господин Фрилинг.

– Может, все же просто на «ты»? Я Курт. Когда мы сможем поговорить?

– Мне нужно свериться с моим графиком…

– Знаешь что? Давай я просто за тобой заеду сегодня в полдень и приглашу на ланч. Идет?

Для меня это было слишком настырно и слишком спонтанно. С другой стороны, я хотел поскорее завершить и оставить в прошлом все, что касалось Лауры. Чем раньше все выяснится, тем быстрее я смогу спасти Катарину, утопающую в стакане воды, где она устроила бурю.

– Ну хорошо. Вы знаете, где я живу?

– «Ты». Меня зовут Курт.

– Да, хорошо, Курт. Итак… ты знаешь, где я живу?

– Конечно. Над детским садом. Я несколько раз забирал своего крестника оттуда. Буду в половине первого. Отзвонюсь.

Поскольку я все еще держал в руке мобильный, то попробовал дозвониться до Катарины. Может, мне и по телефону удастся уладить это дело с зеркалом. Телефон Катарины был выключен. За ней такое водилось. Она могла часами оставаться недоступной для меня. Ну и ладно. Сегодня у меня было достаточно дел. После этой совершенно ненужной трапезы с Куртом я бы встретился с Сашей и составил список лиц, имевших связь как с детским садом, так и с Борисом. Я не особенно много ждал от этого списка. Но с чего-то же надо было начать. Кроме того, я должен был пересказать Саше историю сына Лауры о Губном монстре в подвале детского сада, весьма похожую на то, что рассказывал нам Борис.

Я кое-как убрал осколки, а затем долго принимал душ. Стоя под душем и наслаждаясь журчанием водных струй, я немного помедитировал. При этом мир снова стал выглядеть значительно посвежевшим. Мой внутренний ребенок предостерегал меня насчет Лауры и ее брата. Если бы я послушал моего внутреннего ребенка, Катарина не сорвалась бы. Или если бы и сорвалась, то не из-за зеркала. А из-за чего-нибудь другого. Когда-нибудь в другой раз. Мой внутренний ребенок был прав. Но у нас с ним речь шла не о правоте. Речь шла о руководстве и доверии. Руководил я. А мой внутренний ребенок должен был мне доверять. Мне вспомнилось одно упражнение, которому я научился у господина Брайтнера.

26. Чувства

Внутренний ребенок, проведший десятилетия один в подвале вашей души, вынужден прежде всего выстроить доверие к вам и вашим чувствам. Поэтому сначала проясните для себя ваши собственные чувства. Запишите свои чувства. А затем честно поделитесь ими с вашим внутренним ребенком.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Господин Брайтнер настоятельно подчеркивал, что открытие в себе внутреннего ребенка – это не прогулка в солнечный день. А тяжелая работа. Он привел один пример, даже не подозревая, насколько он будет для меня «в тему».

– Вы извлекаете вашего внутреннего ребенка из подвала вашей души на дневной свет. Представьте себе, что вас годами держали взаперти в подвале и игнорировали. А потом однажды приходит тот, кто закрыл вас там, и говорит: «Ах, ты все еще здесь? Прости, что я так долго тебя игнорировал. Давай будем друзьями!» Как бы вы отреагировали?

– Думаю, я был бы рад выйти на свет. Но вряд ли я бы так уж доверял тому, кто меня оттуда вытащил, – честно ответил я.

Господин Брайтнер кивнул:

– Поэтому очень важно, чтобы ваш внутренний ребенок мог выстроить стойкое доверие к вам.

– Допустим. И как? – поинтересовался я.

– С помощью открытости и честности. С истинным пониманием ваших чувств.

– Может быть, сначала я сам должен прояснить для себя свои чувства к моему внутреннему ребенку.

– Верно. В этом и есть подлинный смысл следующего упражнения: вы обстоятельно попросите прощения у вашего внутреннего ребенка. Письменно. Черным по белому. Вы дадите себе время, чтобы облечь свои чувства в правдивые и серьезно продуманные слова. Эти слова вы перенесете на бумагу. Это придаст вес вашим извинениям. Тогда ваш собеседник, в данном случае – внутренний ребенок, сможет буквально взять ваши извинения в руки – принять их, отложить в сторону или перечитывать снова и снова.

– Я должен написать письмо моему внутреннему ребенку?

– В точку. Ради того, чтобы сформировать доверие. А для вас – ради возможности исследовать, упорядочить и зафиксировать ваши собственные чувства.

– Когда я должен написать это письмо?

– Когда вы будете готовы.

Стоя под душем, я как раз размышлял о таком письме. Спустя три недели после того сеанса я все еще не был готов к тому, чтобы написать приемлемое извинительное письмо. Но у меня имелся его фрагмент, написанный от руки. Этот листок был вложен в справочник господина Брайтнера под задней обложкой. Я вышел из душа. Оделся. Прошел в гостиную. И достал рукописный фрагмент письма, чтобы прочесть его еще раз.

Мне ужасно жаль. Я так долго игнорировал тебя, не понимая, с каким сокровищем живу одной жизнью уже многие годы. Лишь теперь я понял, как сильно мы усложняли эту жизнь друг другу. Я хотел бы отпустить тебя на свободу, не травмируя. Я хотел бы дать тебе возможность жить собственной жизнью. Со мной в качестве друга. А не в качестве того, кто тебя ограничивает. Этот вариант мы уже пробовали довольно долго. Я вижу, что он не работает. Я желаю тебе найти счастье на свободе. Может быть, балласт нашего прошлого станет основой для нашего свободного партнерства…

Дальше я так и не продвинулся.

27. Случайности

Нет никакого смысла раздражаться из-за «глупых случайностей». Возможно, все на свете происходит по велению какой-то высшей силы. Тогда ей едва ли можно приписать глупость. А возможно, все происходит действительно случайно. Тогда за это никто не ответствен. Так что опять же нельзя утверждать, что этот «никто» глуп.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я оставил письмо на обеденном столе и решил приготовить себе эспрессо. При этом обнаружилось, что содержимое последней капсулы эспрессо я, к сожалению, уже смыл со стены кухни. Но я не собирался отказываться от своего желания начать день с эспрессо и решил исполнить его для себя и моего внутреннего ребенка в кафе на другой стороне парка. Надев куртку и ботинки, я отправился в путь. Небольшая прогулка подействует на меня благотворно.

Парк сиял чистыми красками под лучами сентябрьского утреннего солнца. Листья на деревьях напомнили мне знаменитых гостей субботнего вечернего шоу на ZDF[388]. Лучшие дни у них были позади, и вот теперь растеряв былую яркость, они рассказывали о теплых часах солнечного прошлого. Ритмично покачиваясь, они по старой памяти приводили зрителя в беспричинно хорошее настроение, до последнего пытаясь удержаться на месте, но в конце концов капризный ветер срывал их, уносил с собой и ронял где-то в забвение. А новой весной вырастали новые почки, чтобы потом тоже неизбежно увянуть.

Я пересек детскую площадку, на которой не осталось и следа вчерашней ночи. Осколки стекла, как и ответственных за них отморозков, уже убрали. И только подпалины на деревянных горках и качелях, граффити на скамейках и выбитое стекло в общественном книжном шкафу напоминали, что здесь большие дяди, при полном бездействии государственных органов, слишком долго чувствовали себя хозяевами. Во всяком случае, бóльшими хозяевами, чем маленькие посетители, для которых, вообще-то, и предназначалась эта безопасная игровая зона. И которые уходили с детской площадки, волоча за собой свои беговелы с лопнувшими шинами. Но, полагаясь на результаты вчерашнего вечернего рейда, я надеялся, что по крайней мере в ближайшее время здесь будет царить спокойствие.

Как только я миновал детскую площадку, позвонил Вальтер. Хоть какой-то просвет. Так я подумал. Выдуманная история об угрозе от семьи Хольгерсон подарила мне вчера тихую, спокойную ночь. И надежду, что отморозков выгнали из парка навсегда. Первая проблема, которая полностью разрешилась бы благодаря моей работе с внутренним ребенком.

Не тут-то было.

– Привет, Бьорн. Я хотел лишь вкратце рассказать о вчерашнем вечере. Твое подозрение оправдалось.

– Какое подозрение?

– Два типа из парка связаны с Хольгерсонами. Мелкие сошки, но они из этого семейства.

Это было последнее, что я мог бы просчитать. Я резко остановился и рухнул на скамейку. Какова была вероятность того, что один из четырех с половиной тысяч членов преступной семьи, разбросанных по всей Германии, будет околачиваться у моего дома как раз в тот момент, когда я наобум заявлю об этом, ткнув пальцем в небо? Теперь я знал ответ: двести процентов.

– Как так – сразу два? Как вы это выяснили?

– Вчера после твоего звонка мы, четырьмя «двойками», отправились в парк. На детской площадке околачивались восемь типов. Изрядно навеселе, отчасти под кайфом. Очень агрессивные. Мы с ними управились, связали кабельными стяжками и заклеили рты изолентой. Было непросто, но для моих ребят – хорошее тренировочное занятие.

Я окинул взглядом детскую площадку и мысленно представил себе изумленные лица этих типов. Обнаружить, что нарушение правил, оказывается, вообще может иметь какие-то последствия, – это, наверное, стало для них прямо-таки сверхъестественным опытом.

– Очень хорошо. А потом?

– Потом мои ребята проверили у всех документы. Шестеро – просто какие-то обалдуи с дисфункцией тестостерона. Вероятно, все совершеннолетние.

– Что значит «вероятно»?

– Думаю, рентген костей запястья это подтвердит.

– Почему им понадобится рентген?

– Потому что трое из них, наверно по недосмотру, сломали запястье.

– Ой.

Это точно было насилие, которого я, вообще-то, больше не хотел.

– «Ой» в основном было потом, от осколков. Шестерых из восьми идиотов мы красиво уложили на землю по трое в два ряда. Давно их не приводили в такой порядок. Возможно, эти граждане испытали несколько неприятные ощущения из-за того, что до этого усеяли землю осколками.

Вплоть до нынешнего дня только маленьким детям дозволено было узнать, что осколки стекла на игровой площадке – вещь болезненная.

– Что ж, теперь эти господа смогут письменно пожаловаться в городскую администрацию на слишком долгий уборочный цикл на наших детских площадках. – Так я попытался безоценочно нейтрализовать свой внутренний раздрай между жалостью и удовлетворенностью.

– Сомневаюсь, что эти господа способны хотя бы прочитать слова «уборочный цикл». Во всяком случае, в семь часов утра шесть замерзших связанных личностей с кляпами во рту были обнаружены мальчиками-уборщиками. Те вызвали полицию.

– А двое других? – Я почуял недоброе.

– Насчет них подтвердилось именно то, что ты и подозревал. Члены семьи Хольгерсон. По документам. Мы их прихватили с собой.

– Куда?

Вопрос был излишним. В подвале главного офиса охранной фирмы Вальтера имелась хорошо известная мне комната для допросов. Там шесть месяцев назад я сам в первый раз заставил кое-кого говорить. Свое изначальное внутреннее сопротивление против пыток я тогда довольно успешно преодолел благодаря соответствующему упражнению по осознанности, предназначенному как раз для преодоления внутренних сопротивлений. И только что мне стало ясно, что история Хольгерсонов, которую я сочинил вместе с моим внутренним ребенком для защиты от насилия, породила довольно много насилия в той точке, где она соприкоснулась с реальностью. Насилия, пока направленного не на меня. Но все же нежелательного.

– В мой подвал, – ответил Вальтер на мой вопрос так, как я и опасался. – Оба притворяются, будто не понимают, почему мы их прихватили. Утверждают, что незнакомы ни с Борисом, ни с Драганом, ни с тобой.

– Вы их допрашивали насчет нас троих?

Конечно допрашивали. Ведь после моего звонка Вальтер исходил из того, что мальчики были в парке из-за меня, а значит, все равно меня знали. Но до этого вопроса они не притворялись. Впрочем, и после тоже.

– Конечно. Ты ведь из-за этого и хотел, чтобы мы пошли в парк. И оказался прав.

Нет, не прав. И из-за этого мне теперь грозило множество неприятностей. Эти два господина отныне вынуждены разделить судьбу Бориса: еще двое подвальных детей, с которыми я не знал, что делать. И которые весьма ухудшили бы качество моей жизни, если бы снова покинули подвал.

В отличие от моего внутреннего ребенка никто из этих троих после выхода из подвала не захочет провести со мной партнерскую неделю с позитивным результатом.

Но вообще-то, проблема с Хольгерсонами возникла у меня только потому, что в партнерскую неделю я откликнулся на желание моего внутреннего ребенка.

При всех моих трудностях – с браком, личной жизнью и сбрендившим незнакомцем-шантажистом – взвалить на свои плечи еще и неприятности с тысячеглавым семейством Хольгерсон – это был уже явный перебор.

Почему-то у меня возникло чувство, что за эту партнерскую неделю с моим внутренним ребенком количество моих проблем не особенно уменьшилось. Но может, это было нормальное ухудшение поначалу – перед настоящим исцелением.

– И что ты собираешься теперь делать с этими двумя типами? – спросил я Вальтера в надежде, что у него есть какой-то план.

– Дай мне час, и оба ответят нам на кое-какие вопросы.

Нет, не ответят. Потому что ответов не существует. Оба отморозка просто оказались не в том месте и не в то время – и не с теми именами. В сущности, они всего лишь несчастные идиоты.

– У них что-нибудь есть при себе?

– Пятнадцать граммов кокса, два пистолета, три ножа.

Ладно. Тот, кто с пятнадцатью граммами кокса, двумя пистолетами и тремя ножами околачивался на детской площадке моей дочери и чьи крики «в ма…дуууу!» доносились до моего балкона на четвертом этаже, не достоин сострадания. Вальтер прихватил их с собой из-за фамилии. Теперь им было известно мое имя, так что их нельзя отпускать. И еще Вальтер не должен был узнать о том, что всего этого контекста – Хольгерсоны – Борис – золотой младенец – вообще не существует. Так что не надо спонтанного допроса с пытками.

– Вальтер, сделай одолжение, брось-ка ты это, с дальнейшим допросом. Оставь обоих запертыми. Пусть никто с ними не разговаривает. Я приеду, и мы выясним все на месте.

Мне нужно было разобраться с проблемой двух родственников Хольгерсонов в подвале Вальтера.

Мне нужно было разобраться с подозрениями Катарины насчет моей измены.

Мне нужно было разобраться с неизвестным шантажистом, требующим, чтобы мы отрезали Борису голову.

Не говоря уже о том, что мне придется убедить сборище «матерей – ручных гранат» отказаться от идеи вынести мазутное отопление из подвала детского сада ради спасения климата, иначе они обнаружат темницу Бориса.

И вдобавок мне придется обедать с чокнутым братцем Лауры.

Слишком обширная программа. И проблемы как раз такого рода, что каждая из них сама по себе безмерно действовала мне на нервы. Стресс, который они причиняли, я мог уменьшить с помощью осознанности. Но вообще-то, я бы лучше избежал самого их существования в будущем. Ведь именно ради этого я и начал заниматься с моим внутренним ребенком.

28. Ирреальное и реальное

Если вас мучает некая ирреальная тревога, сфокусируйтесь всеми органами чувств на каком-нибудь реальном предмете. Какой он формы? Какого он цвета? Сколько он весит? Какой он на ощупь? Какой звук получается, когда вы постукиваете по нему? Как он пахнет? Какой он на вкус? Когда вы ответите на все эти реальные вопросы, ваша ирреальная тревога в значительной степени лишится своего драматизма.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На другом конце парка находилось кафе «Мейер-Деннхард». Примерно за сто лет существования этого заведения интерьер и весь штат в нем менялись всего лишь раза три. И это было очень хорошо. Последний ремонт состоялся в начале восьмидесятых годов, и персонал продолжал придерживаться стандартов сервиса того времени. Здесь я чувствовал себя как дома, и визуально, и чисто по-человечески. Хотя я жил в этом квартале всего только полгода, официантки знали мое имя, а также знали заранее, что я закажу.

– Доброе утро, господин Димель. Двойной эспрессо и воду? – приветствовали меня при входе.

Думаю, если бы официант Нильс из Альгоя вышил блестками на своей футболке такую фразу, все сложилось бы куда лучше. Я дружелюбно кивнул, подтверждая заказ, и сел за маленький столик на двоих в глубине зала. Мой эспрессо подали незамедлительно, и, сделав два глотка, я почувствовал себя достаточно взбодрившимся, чтобы позвонить Саше. Я хотел рассказать ему о Губном монстре и о Хольгерсонах в подвале Вальтера, однако он опередил меня:

– Хорошо, что ты звонишь. Только что проявился шантажист.

– Опять письмо у дверей?

– Нет, мейл. Имя не спрашивай – оно вымышленное. IP-адрес филиппинский. Я уже проверил.

– И что он пишет?

– Я тебе перешлю. Прочти и перезвони мне, идет?

– Хорошо.

По соображениям осознанности на моем смартфоне не был установлен электронный почтовый ящик. Я не хотел каждые двадцать минут проверять почту. И расстраиваться либо из-за того, что писем нет, либо из-за того, какими мелочами мне опять докучают. Двадцать лет назад никому бы не пришло в голову каждые двадцать минут бегать к почтовому ящику, чтобы посмотреть, нет ли там писем. Почтальон приходил один раз в день. Этого было вполне достаточно. После его прихода тема «вам почта» была закрыта на следующие двадцать четыре часа. Точно так же я поступал теперь со своими мейлами. В моем мире осознанности это называлось «цифровой детокс». Даже мой профессиональный электронный ящик на домашнем компьютере был у меня на отдельном пользовательском интерфейсе. Я переключался на него строго два раза в день в определенное время. Чтобы проверить свою почту. Тем самым я избавился от прежней абсолютной и перманентной доступности для всякой бредятины.

Однако сейчас был особый случай. Поэтому, чтобы прочесть Сашин мейл, я вошел со смартфона в интернет и открыл домашнюю страницу моего почтового провайдера. Несколько раз я ввел неправильный пароль. Почему для паролей необходимо использовать так много цифр и особых знаков, что их невозможно запомнить, – этого мне было не постичь. Раньше почтальон вручал вам почту, потому что лично знал получателя. А не потому, что вы выдыхали ему в ухо «K@tz3nfee!». Хорошо хоть, что мой домашний компьютер считал меня достаточно престарелым, чтобы сразу предлагать мне пароли, которые, вообще-то, наоборот, я должен был ему сообщать.

Но мой мобильник этого не делал. Поэтому мне пришлось, как в игре «Mastermind»[389], выяснять, какой у меня пароль почты – «emi!y», «EMI!Y», «3mi!y» или «3MI!Y». Через пять минут я это знал: пароль оказался «kathar1n@».

Письмо шантажиста Саша переслал мне без комментариев.

Хорошо, что детский сад снова открылся. Голова – к пятнице. Ухо – к завтрашнему дню. Иначе один милый детсадовский папа (фото прилагаются) узнáет, кто живет под игровой комнатой детсадовской группы, в которую ходит его сын. Завтра в семь часов утра ухо должно лежать на ограде парка напротив детского сада, завернутое в титульную страницу актуальной иллюстрированной газеты. Перед этим вы должны сфотографировать отрезанное ухо со всех сторон. Вместе с газетной страницей. Фото шлите на этот адрес.

Во вложении к письму были две фотографии. На обеих – милый детсадовский папа, которого я слишком хорошо знал: Петер Эгманн. Комиссар полиции.

Итак, нам предписывалось менее чем за двадцать четыре часа отрезать Борису ухо. Что за больная фантазия! Я попытался подавить подступающую панику из-за этой совершенно ирреальной идеи.

Существовало одно упражнение по осознанности, которое всегда хорошо работало в обычных случаях. Надо было сконцентрироваться на реальном предмете, который я мог воспринять всеми органами чувств, и описать его. Когда мозг будет занят тем, чтобы воспринимать что-то реальное, у него не останется свободных мощностей, чтобы размышлять о таких совершенно ирреальных вещах, как отрезание чьего-то уха. Поэтому я просто сконцентрировался на прикрепленных изображениях Петера Эгманна. Как оказалось, JPEG-файл действительно не был подходящим предметом, чтобы воспринять его всеми органами чувств. Файл не обладал ни весом, ни запахом, ни вкусом. Но само изображение имело форму, цвет и содержание. Так что я осознанно сконцентрировался на последних.

На первой фотографии можно было видеть, как Петер Эгманн доставляет своего сына в детский сад, очевидно сегодня утром. Во всяком случае, на это указывала дата на снимке. Машина Петера, как и машины многих других родителей, была припаркована на улице вторым рядом. Петер нес сына на руках, чтобы защитить его от дорожного движения.

На второй фотографии можно было видеть, как Петер пять минут спустя, уже без сына, вернувшись к машине, разрывает на клочки квиток на штраф за неправильную парковку, засунутый под стеклоочиститель.

Фокусирование на этом изображении, вместо того чтобы успокоить меня, тут же вызвало раздражение. Не из-за Петера. И наверняка шантажист даже не подозревал, насколько сильно вскипит во мне кровь от этой картинки. Дело было в парковке перед детским садом.

Из-за недостатка парковочных мест в часы пик, то есть как раз когда детей приводили и забирали, никакой альтернативы неправильной парковке не существовало. Каждому ларьку, торгующему мобильными телефонами, предоставлялась специальная парковочная зона для доставки. Детским садам, к сожалению, нет. Соответственно, служба общественного порядка регулярно приезжала и засовывала под стеклоочистители штрафные квитанции. Именно это и вызвало у меня раздражение при рассматривании фотографии Петера. Когда я в десять часов вечера названивал в службу общественного порядка, чтобы сообщить, что детская площадка используется не по назначению взрослыми людьми, это ни на йоту не заинтересовало государственные органы. А когда жильцы ближайших домов в восемь часов утра звонили в службу общественного порядка, чтобы сообщить, что трехлетних детей родители несут на руках от припаркованных вторым рядом машин, государство было тут как тут.

Если бы власти занимались отморозками в парке столь же активно, как нарушителями на парковке, двое олухов из первой категории не сидели бы сейчас в подвале у Вальтера, на мою голову.

Но очевидно, считалось, что мы, родители, сами виноваты в ситуации с неправильной парковкой. Почему бы нам не привозить наших малышей в садик на электросамокатах, что решило бы все проблемы дорожного движения? На самом деле время от времени, с определенной регулярностью, на тротуаре перед детским садом стоял один электросамокат. И что за идиот возил на нем ребенка по проезжей части в часы пик?

Думаю, всем заинтересованным сторонам помогло бы, если бы в часы, когда детей приводят в детский сад или забирают из него, соответствующую улицу каждый раз блокировал бы свадебный кортеж. Застряв в такой пробке, родители могли бы, не опасаясь никаких штрафов, выйти из машин и доставить своих детей в садик. Но я еще не нашел ни одного стартапа, который на основе шеринг-модели предоставлял бы напрокат свадебные кортежи.

Как минимум одного результата я все-таки добился, раздражившись из-за ситуации с парковкой: вот уже несколько минут я не думал об ухе Бориса, которое нужно было отрезать. И о Хольгерсонах.

Совсем другое дело – мой внутренний ребенок. Он попросил слова.

«Извини, если мешаю, но в письме речь идет не о неправильной парковке. Речь идет об ушах».

«Об одном отдельно взятом ухе, если быть точным», – подкорректировал я.

«Даже если бы речь шла лишь о половинке ушной мочки, мы не отрежем от Бориса ни малюсенького кусочка. Мы этого не хотим. Из-за Тапси. Тут ведь мы единодушны?»

«Я тоже этого не хочу. Но мне не приходит в голову никакого решения ad hoc[390]. А тебе?»

У моего внутреннего ребенка нашлась одна идея. И в сложившихся обстоятельствах она была не так уж плоха.

29. Сомнение

Сомнение в ваших собственных решениях совершенно нормально. К каждому варианту решения имеются как минимум два альтернативных: один получше и один похуже. Воспользуйтесь этим. Если кто-то высказывает сомнение в вашем варианте решения, попросите его – преисполнившись любви – предложить вариант получше. Если он не в состоянии сделать это, озвучьте ему вариант похуже.

В результате вы избавитесь не только от сомневающегося, но и от своих собственных сомнений.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Вообще говоря, парковка вторым рядом была наименьшей из моих проблем. Я позвонил Саше, чтобы обсудить наибольшую из проблем первого ряда: шантаж.

– Нам нужно встретиться.

– Мне подняться к тебе?

– Я не в офисе. В кафе в парке.

– Я заскочу за тобой, и мы прогуляемся. Ты ведь понял – этот идиот явно наблюдает за нами, как и когда ему вздумается. Если немного повезет, ребята Вальтера обнаружат кого-нибудь, кто последует за нами.

– Это пальцем в небо.

– Ты можешь предложить что-то получше?

– Да. Но это мы должны обговорить лично. Заскакивай, и пойдем гулять.

– С охраной или без?

– С охраной. Не повредит.

Я уже расплатился за двойной эспрессо и ждал у дверей, когда появился Саша. Мы решили немного прогуляться по улицам нашего квартала, в первой половине дня здесь было почти безлюдно. Нам было что обсудить. Для начала я рассказал Саше, что произошло сегодня ночью.

– Другими словами, – отозвался Саша, озабоченно наморщив лоб, – выдуманная история с Хольгерсонами развивается своим ходом.

– Ты видишь здесь какую-то проблему?

– Когда речь шла о том, чтобы нас защитили от сбежавшего Бориса, я счел эту историю действительно хорошей. К счастью, Борис не сбежал. Развивать ее сейчас, ради того чтобы заснуть вечером в тишине, было, наверно, немножечко… как бы это сказать? По-ребячески.

– По-детски, – поправил я.

– Я помню, что немецкий – не мой родной язык. Но в чем разница между ребяческим и детским, на которую ты мне указываешь уже второй раз со вчерашнего дня?

– По-ребячески – это незрелое поведение взрослого. По-детски – это соответствующее возрасту поведение ребенка.

Саша воззрился на меня:

– Прости, но, если я не ошибаюсь, тебе сорок три года и ты адвокат.

– И в каждом взрослом прячется ребенок, которым он когда-то был.

Саша не стал углубляться в стоящую за этим психологическую концепцию. А я не имел намерения распространяться сейчас на эту тему.

– Как скажешь. Тогда объясни, пожалуйста, ребенку в тебе, насколько наивно полагать, что не каждый поступок влечет за собой последствия.

Я успокоил ласковым поглаживанием птичку-повторюшку в кармане.

– Думаю, точно такой же опыт приобрели вчера ночью ребятки из парка, разве нет? – Это я защитил перед Сашей вчерашнее желание моего внутреннего ребенка.

Правда, он не сразу постиг эту логику.

– Не пойми меня неправильно, рев этих идиотов по ночам мне тоже бьет по нервам. И я уже много раз был близок к тому, чтобы спуститься и лично им накостылять. Но мы же хотели отказаться от насилия в будущем? И что нам дало насилие со стороны Вальтера? Сейчас у нас на шее еще две огромные проблемы. Меня весьма тревожит то, что помимо Бориса в нашем собственном подвале два родственника Хольгерсонов гостят в еще одном подвале на другом конце города. Два типа, с которыми мы ни черта не знаем, что делать.

– Может, что-то уже изменилось и мы все-таки сообразим, что с ними делать…

Я озвучил Саше идею моего внутреннего ребенка касательно уха Бориса. Саше потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить это предложение.

– Мы должны отрезать им уши? – Саша был шокирован.

– Не им и не уши. Речь только об одном ухе. – Я попытался придать дискуссии деловой характер.

– Не думаю, что это так уж умно, продолжать раскручивать выдуманную историю с Хольгерсонами. Отрезание ушей – это уж чересчур…

Смешно. Когда мой внутренний ребенок поделился со мной этой идеей, она звучала очень убедительно. Наверно, я должен был сам объяснить Саше, что такого хорошего я в ней нашел. А именно что она соответствовала желанию моего внутреннего ребенка оставить нашего подвального гостя в целости и сохранности. И что осуществление этого желания могло бы переписать негативный опыт детства. Но я чувствовал, что при объяснении лучше отказаться от таких понятий, как «партнерская неделя», «негативные догматы веры», «укрепление базового доверия», «вооружение» и прежде всего «Тапси», чтобы не грузить Сашу.

– Одно ухо, – еще раз уточнил я. – И ведь это одно ухо будет отрезано даже не в наказание за то, что они ошивались вечером в парке и орали «в ма…дуууу». Это одно ухо будет отрезано у засранца, который торговал коксом, вооруженный огнестрельным и холодным оружием, и усыпал детскую площадку осколками, сделав ее непригодной для детей.

Саша все еще сомневался.

– У тебя есть вариант получше? – спросил я. У него не было. – Слушай, Саша, что тебе больше по вкусу – сегодня вечером собственноручно отрезать одно из двух ушей Бориса или сегодня во второй половине дня интеллигентно получить в маленькой жестяной баночке от ребят Вальтера одно ухо, отрезанное у этих идиотов?

– Ну я не знаю…

– Сводя это к простой формуле: в нашем распоряжении имеется шесть ушей. Четыре незнакомых уха и два знакомых. С одним из этих шести нам придется расстаться. Как ты это решишь?

«Хорошо аргументируешь. В первый раз я чувствую себя в безопасности без вооружения», – похвалил меня мой внутренний ребенок.

– Если ты так ставишь вопрос…

– То-то и оно.

– И как ты себе это конкретно представляешь? Я имею в виду, что с отсутствующим ухом мы уже никогда не сможем выпустить их из подвала.

– А с двумя целыми ушами у каждого смогли бы? Этим типам известны наши имена. Они знают, кто захватил их в парке. Не знают только почему. И захотят узнать это любыми способами – они и их родственники Хольгерсоны.

– И как нам потом поступить с этими двоими и их тремя ушами? Я думал, мы больше не хотим убивать.

Слово опять взял мой внутренний ребенок.

«Сейчас мы не будем об этом думать. Мы живем в моменте, безоценочно и преисполненные любви. Если нам требуется ухо, то нам требуется ухо. Если у нас какая-то другая проблема, значит у нас какая-то другая проблема», – заметил мой внутренний ребенок, мудрый не по годам.

Выходит, в те времена, когда я еще и понятия не имел о моем внутреннем ребенке, он внимательно прослушал и усвоил вместе со мной весь курс осознанности. Но он был совершенно прав. Сейчас, в данный момент, проблема была одна-единственная, и заключалась она в том, что мы вынуждены в кратчайшие сроки сдать одно ухо. А не в том, что произойдет потом с этими парнями в подвале Вальтера в долгосрочной перспективе.

– Сейчас я не буду об этом думать. Я живу в моменте, – ответил я на Сашин вопрос.

– А я в моменте спрашиваю себя, что конкретно мы должны сказать Вальтеру. На каком основании одному из Хольгерсонов следует отрезать ухо?

– Пффф… Почему преступники отрезают уши другим преступникам? – риторически спросил я в ответ.

«В качестве послания, – тут же ответил мой внутренний ребенок. – Этим ухом Драган довольно четко скажет Хольгерсонам: что бы ни сотворил Борис с вашим золотым младенцем, держитесь подальше от моих людей! Этой угрозой он защитит нас».

Поразительно быстрое и поразительно убедительное объяснение. Кроме того, оно могло стать первым шагом к тому, чтобы последовательно снизить градус опасности от Хольгерсонов, выдуманной для Вальтера.

– Указание Драгана. Как маленький знак Хольгерсонам – что произойдет, если они приблизятся к тебе или ко мне.

– Но ведь Хольгерсоны нас вообще не… – начал было возражать Саша.

Я не дал ему договорить:

– Об этом известно тебе, мне и Хольгерсонам. Для Вальтера мы должны оставаться убедительными в истории, в которую он пока еще верит.

– Ну ладно, звучит приемлемо. Но для исполнителя это станет весьма неприглядным делом.

– Совсем необязательно. Есть у меня одна неплохая идея… – Тут я солгал, ибо и эта идея принадлежала моему внутреннему ребенку. – Итак, что мы имеем: два мелких уголовника, пятнадцать граммов кокса, два пистолета и три ножа. Что нам нужно: одно ухо. Решение состоит из трех простых шагов. Первое: мы выдаем мальчикам по одному грамму кокса. Второе: когда они его употребят, мы выдаем мальчикам по ножу. Третье: мы выдаем мальчикам несколько лживое задание – тот из вас, кто первый отрежет другому ухо, выйдет на волю с двумя ушами.

– А что будет, если оба не захотят кокса?

– Какой-нибудь вклад в решение проблемы смогут внести и ребята Вальтера. Доведи до их сведения, что я ожидаю от них креатива. – Я хотел наконец завершить эту утомительную дискуссию. Драгану наверняка не стали бы задавать так много вопросов. – Так ли уж трудно вынудить двух дилеров употребить их собственную дурь?

Я, со своей стороны, находил план моего внутреннего ребенка гениальным. Во всяком случае, на данный момент. Пока я еще не понимал, что Сашины сомнения на самом деле указывали на одну немаловажную проблему.

30. Раздражение

Креативность вашего внутреннего ребенка может растревожить других людей. Впрочем, так было и с изобретением колеса.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– Ничего себе. – Саша явно был впечатлен. – Этому учат адвокатов?

– Нет, это из справочников. Долгая история. Ты смог бы написать соответствующее письмо Вальтеру?

– Почему бы нам просто не поехать прямо к Вальтеру?

– Я договорился сейчас пообедать с возможным клиентом.

– С кем?

– С братом Лауры.

– Лауры?

– Лаура Фрилинг. Мать Макса. Моя заместительница в родительском комитете группы «Немо».

– Симпатичная врачиха? Ты подбираешься к брату, чтобы заполучить сестру?

Я не хотел втягивать Сашу в мой супружеский кризис.

– Чисто профессиональный интерес. Новый клиент, – увильнул я.

– Я думал, ты не берешь новых клиентов. К тому же такого законченного идиота, – сказал Саша.

Очевидно, мой внутренний ребенок был не одинок в своем сомнении по поводу этого нового клиента.

– Ты что, знаешь этого Курта?

– Ясное дело. Он раз в неделю забирает Макса. И регулярно опаздывает. И иногда приезжает на своем дурацком электросамокате. На позапрошлой неделе он явился через час после закрытия детского сада. И как-то так глупо получилось, но никто не заметил, что Макса еще не забрали. Наверно, он спрятался, когда воспитательницы уходили. Макс мог делать что угодно. Пока этот Курт не позвонил ко мне. Хорошо, что я тут живу.

Начиная с позапрошлой недели Макс рассказывал о Губном монстре, о чем я в последние полчаса вообще позабыл в пылу дискуссии об ушах. Позапрошлая неделя. Когда Борис слышал в подвале детский свист. Я рассказал Саше, что, видимо, это Лаурин сын Макс первым нанес визит Борису в подвале.

– У Макса была возможность в пределах того часа сходить в подвал? – спросил я.

Саша задумался:

– Не могу сказать. Но… это не исключено. Дверь в детский сад не была заперта. Дверь в подвал тоже. Ведь кроме нас, тут никто не живет. Когда этот брат ко мне позвонил, мы обнаружили, что Макс в полном одиночестве играет в группе «Немо». Где он был после ухода воспитательниц и до этого момента, не могу сказать.

– Курт об этом знает?

– Этого опять же я не знаю. – Саша пожал плечами. – Но этот парень кажется мне абсолютно несерьезным. Может, и неплохая идея – прощупать его на предмет истории с Губным монстром. Я имею в виду, сестра выглядит круто, но настолько ли круто, что ты хочешь иметь брата в клиентах? Ну, ты взрослый человек, в конце концов.

Вот бы и Катарина была столь же толерантной. Во всяком случае, теперь я знал, что Курта следует очень пристально рассмотреть с очень многих точек зрения.

Мы уже находились на нашей улице, когда под конец разговора решили бегло обсудить результаты наших поисков связей между детским садом и Борисом. Результаты были более чем скромные.

Я составил список, Саша тоже.

Со стороны драгановского клана отношение к детскому саду имели два офицера. У сестры Вальтера, который нас уже охранял, сын был записан в детский сад «Как рыбка в воде». И новая подружка Станислава, драгановского офицера, водила свою дочку в группу «Флиппер». Но ни у того, ни у другого не было никакого мотива мстить Борису, Саше или мне. Они не имели ни сведений о Борисе в подвале, ни интереса нам навредить.

Что касается «цивильных» родителей, то о тесной связи Саши и меня с мафиозным кланом определенно знали двое: Петер Эгманн, комиссар, и господин Бройер, глава строительного управления. Еще троим родителям мы предоставили места в детском саду для их детей по упоминавшемуся выше принципу «способности-родителей-ребенка». Эти родители хотя и имели некоторое представление о структуре детского сада, но о существовании Бориса – ни малейшего.

– В настоящий момент эти списки нас никуда не продвинули, – заключил я.

– К сожалению, нет. Шантажист должен иметь отношение и к Борису, и к детскому саду. Я попробовал составить еще один – к сожалению, с тем же успехом.

Саша протянул мне еще один список имен.

– Я тут подумал, кто из родителей мог иметь доступ к рецептурному снотворному, которым усыпили Бориса.

– Хорошая идея. Она нам что-то дала?

– Тоже не особо. Двое управляют аптеками. Четверо врачи и могли бы выписать рецепт.

Я просмотрел список. Лаура в нем тоже была, как врач. Но она никоим образом не была связана с Борисом. Она лишь полгода назад переехала в наш город. Борис тогда уже сидел в подвале. Ни у кого другого из этого списка тоже, насколько было известно, не имелось никакой связи с Борисом.

Между тем мы подошли к детскому саду. Для того чтобы обсудить темы заседания родительского совета, у нас не оставалось времени. Но это я еще наверстаю. Мы попрощались в холле, и я вовремя оказался в своей квартире, чтобы ожидать звонка Курта. На улице мы еще быстренько поинтересовались у наших охранников, не следил ли кто за нами. Нет, не следил.

31. Переработка

Не все в жизни приятно. Не все приятно даже в пределах одного дня. Но от нас зависит, как мы распределяем свое время между приятным и неприятным. Не откладывайте неприятные обязанности. Переработайте неприятное и распрощайтесь с ним, тем самым освобождая пространство для приятного.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Курт, однако, позвонил не в половине первого, как мы договаривались, а в двадцать минут второго. И спустившись на улицу, я отметил, что Курт явился не пешком – как я ожидал, основываясь на словах Лауры, – а в лимузине S-класса из местного сервиса по прокату автомобилей. С водителем. Курт сидел на заднем сиденье при открытом наполовину окне и потягивал электронную сигарету. Одну из этих штуковин, которые выглядят так, будто инсулиновый шприц и бензиновая зажигалка в пьяном угаре произвели на свет ребенка.

Впрочем, это устройство подходило Курту. Он и внешне был противоположностью своей сестры. Под пятьдесят. Нескладный. Бледный. Рыхлый. Начинающий лысеть. Килограммов двадцать лишнего веса. Курт не вылез из машины, когда я приблизился. Он подождал, пока я сяду к нему на заднее сиденье.

Все остальные детали его облика не изменили моего первого негативного впечатления об этом человеке. На нем были дорогие кроссовки, дизайнерские джинсы, слишком обтягивающая футболка и очень дорогой пиджак. Максимальное несоответствие между количеством денег и наличием вкуса. Как раз такой сверхдорогой спортивный прикид чрезмерно, до неловкости, подчеркивал абсолютную неспортивность человека, надевшего все это.

Неожиданно в голове у меня мелькнула мысль: а хотел бы я завести ребенка с его сестрой, имеющей те же гены, что и у него? Но к счастью, речь об этом не шла. Я порой перебарщивал в своих мыслях.

Я встретился с братом Лауры по куда более реалистичным причинам.

Потому что я не смог сказать «нет», когда Лаура, сидя на моем диване, попросила о помощи.

Потому что я все еще не мог сказать «нет», когда уже прочувствовал на себе последствия ее писанины на зеркале.

Потому что я просто хотел побыстрее переработать эту проблему, которую мне вдруг взвалили на плечи.

И потому, что я и в самом деле находил его сестру очень интересной – вопреки или благодаря ее писанине на зеркале.

Все эти причины имели место до разговора с Сашей. Теперь же меня дополнительно интересовало, был ли Курт как-то связан с Борисом, то есть нужно ли было принимать в расчет его как шантажиста. В конце концов, история с Губным монстром, рассказанная его племянником Максом, до сих пор была единственным указанием на то, что кто-то обнаружил Бориса в подвале. Возможно, в тот день, когда Курт слишком поздно забрал своего племянника. Но все это было настолько неопределенно, что я и в самом деле теперь хотел лично, уже независимо от Лауры, посмотреть на Курта.

– Привет, Бьорн! – Курт ухмыльнулся мне. – Отлично, что мы так быстро познакомимся.

– Да, Лаура сказала, это срочно.

– Разве не круто – иметь младшую сестру, которая обо всем позаботится?

У меня не было младшей сестры, а на Лауру я смотрел в первую очередь как на самодостаточную женщину. Что касается ее брата, то смесь запахов новой кожаной обивки салона автомобиля, пара от электронной сигареты и довольно тошнотворного лосьона после бритья сразу же вызвала у меня отвращение. Но я не подал виду. Один обед с этим типом – и больше я его никогда не увижу.

– Лаура – классная женщина. Но честно говоря, я удивлен, что ты заехал за мной на машине. Я думал, ты не водишь авто.

– Так я и не вожу. Мехмед водит. Не так ли, Мехмед?

Курт покровительственно похлопал водителя по плечу.

– Меня зовут Мурат, – деловито и с прохладцей отозвался тот.

– Я лишился водительских прав. Бывает.

Точно. Если водить слишком быстро. Или пьяным. Или слишком быстро и пьяным. И если к тому же у тебя плохой адвокат. Продать такое собственной сестре под видом «добровольного отказа от потребления ради спасения мира» – это кое-что говорило о Курте.

– Только не говори Лауре. Это подпадает под адвокатскую тайну или нет?

– Можно и так сказать. – Но не нужно. – Что же случилось?

– Два раза за год засекли превышение скорости на двадцать шесть километров в час.

Это была мелочь, за которую водитель получал запрет ездить сроком ровно на один месяц. Если Курт уже несколько месяцев вынужден был обходиться без своей машины, значит тут было больше километров в час или больше промиле[391]. То есть он солгал не только своей сестре, но и мне.

– Что еще моя сестра рассказывала обо мне?

Про это он от меня уж точно ничего не узнает.

– Не много. Мне любопытно, что я могу для тебя сделать.

– Это я объясню за обедом. Я зарезервировал нам столик в «Гаучао-Родизио».

«Гаучао-Родизио» был бразильским стейк-рестораном. Лучшим в городе. Мясо такое нежное, что тает во рту. Хотя – или, может быть, как раз потому что – оно совершило длинный перелет в десять тысяч километров, чтобы попасть с расчищенных в девственном лесу пастбищ Бразилии на наши тарелки. Это был топ-ресторан. Единственное, чего вы не нашли бы у них на кухне, – это региональных биоящиков.

Наш столик располагался в тихом дальнем углу ресторана, уставленного множеством тропических деревьев. Одного у Курта нельзя было отнять: он был хорош в светской болтовне. На протяжении всей трапезы разговор вел он.

Началось все с закусок. Маленькие, легко усвояемые кусочки, которые производили классное впечатление. Пока вы не задумывались, откуда они взялись. Но я задумался. Как относительно закуски – это было фуа-гра, – так и относительно того, что сообщил Курт.

Курт позиционировал себя так, как и описывала его Лаура, – спасителем мира. По крайней мере, на словах. Но не на деле.

Курт точно знал, насколько сократился бы выброс углекислого газа при ограничении скорости на немецких автобанах до 130 км/час, и возмущался, почему ее до сих пор еще не ограничили[392]. Какая безответственность! Тезис интересный в устах лихача без водительских прав, которому, вообще-то, никто не запрещал в любое время добровольно ездить на скорости не больше 130 км/час.

Курт мог разволноваться из-за перевозки животных и кастрации поросят без наркоза, при этом с удовольствием заказывал в качестве закуски печенку принудительно откормленных гусят пяти месяцев от роду. То, что продажа гусиной печени в Бразилии запрещена по соображениям защиты животных, похоже, не интересовало ни его, ни учредителей «Гаучао-Родизио».

Курт был против упрощения политического контента и огрубления политической культуры. Однако он говорил с набитым ртом, за что популисты были вынуждены, где бы это ни происходило, аккуратно получать по морде.

Курт был за государственное субсидирование всех железнодорожных билетов. Железная дорога – она ведь мало того что климатически нейтральна, но еще и такое транспортное средство, которое лишено статусных символов. Однако сам он не ездил поездом, потому что не мог там разговаривать по телефону так же спокойно, как в автомобиле.

Он был за равноправное, открытое, разнородное, свободное общество. Правда, как я узнал позднее, на своем собственном предприятии он имел квоту на инвалидов – ноль, квоту на женщин – десять процентов и квоту на мигрантов – пять процентов.

Я утвердился в мысли, что Курт не видел этой трещины в своем мировоззрении, самовлюбленно глядя в моральное зеркало. И кстати: он был не в состоянии смотреть в глаза собеседнику, что меня чем дальше, тем больше веселило.

Петь дифирамбы своей компании он начал, как только мы приступили к основному блюду. Каждому из нас подали четырехсотграммовый стейк идеальной средней прожарки. Курту – с картофелем фри. Я бы тоже с удовольствием заказал картофель фри, но мне не хотелось обнаруживать еще одну общую черту с Куртом, пусть даже она состояла в одинаковом гарнире. Поэтому я заказал себе кукурузный початок на гриле. Я пил воду без газа. Курт – белое вино.

– Я владелец известной компании «CN-Mobility». – Курт прервал паузу в разговоре, возникшую после закусок, одновременно принявшись за стейк.

– Мне неизвестной.

– Мы сдаем в аренду большинство электросамокатов в этом городе.

– Сколько?

– Штук примерно семьсот пятьдесят.

Или, как сказала Лаура, пятьсот. Но очевидно, погрешность округления в пятьдесят процентов иногда допустима в дискуссии о средствах передвижения, спасающих мир.

«Как так – у меня забрали мой единственный самокат, а у этого полного придурка сразу семьсот пятьдесят?» – вмешался мой внутренний ребенок.

«У него только пятьсот. Остальное – выпендреж».

«Отлично. На двести пятьдесят уколов меньше. Разберись, пожалуйста, с этим типом. Ты – мое вооружение».

Ну хорошо. Я попытался, худо-бедно аргументируя, немножко разобраться с Куртом. Повинен в этом был мой внутренний ребенок.

– Почему «CN-Mobility»?

– Потому что мы хотим сделать наше общество устойчивым, многообразным и открытым.

– Ах. А я-то думал, вы просто сдаете напрокат самокаты.

Курт не понял мое замечание, так же как и мой вопрос до этого. Поэтому я сформулировал его иначе:

– Я имею в виду, что означают эти буквы С и N в названии «CN-Mobility»?

– Они означают «climate neutral» – то есть «климатически нейтральная мобильность».

– Климатически нейтрально? Электросамокат?

– Именно.

– Объясни-ка мне. Если кто-то идет пешком из пункта А в пункт В, то это климатически нейтральная мобильность. Если кто-то, вместо того чтобы идти пешком, передвигается на электросамокате, то он использует агрегат, который состоит из большого количества пластика, каких-то металлических деталей и весьма ядовитой батареи. И все это сначала нужно изготовить. Где здесь климатическая нейтральность?

– Ну мобильность же. Мы ведь не называемся «CN-производство». Батарея заряжается экологически чистой энергией[393].

– Ах. В этом городе уже существует собственная сеть такой энергии?

– Нет… Но у нас заключен договор с поставщиком экологически чистой энергии. Он подает электрический ток в сеть.

– А в твоей розетке есть фильтр для обычного тока от бурого угля – а то вдруг какой-то из самокатов по недосмотру зарядится именно им?

– Возможно ли, что ты понятия не имеешь, как работает электросеть?

Таким образом, мы подошли к поворотному моменту любой современной дискуссии: как только кто-то задает каверзный вопрос, ему приписывается отсутствие профессиональной компетентности.

Я, правда, обещал моему внутреннему ребенку стать его оружием и защищать в разговоре. Мне, правда, было непонятно: я наступательное вооружение или оборонительное? Я просто забрасывал Курта фактами.

– Ну, если я правильно понимаю, электросеть работает так же, как канализация. То, что отдельная особь написает наверху, собирается и смешивается с тем, что внизу, и выводится наружу. Вряд ли мне бы пришло в голову испить шампанского из сточных канализационных вод только потому, что кто-то в праздничном настроении опрокинул бокал шампанского в туалет.

Видимо, с электросетью дело обстояло как-то иначе. Подключаешь одну солнечную батарею или ветряк и получаешь экологический ток в чистом виде из любого произвольно взятого провода. Даже ночью. И при полном безветрии.

Курт открыл рот. Чтобы поскорее запихнуть в него большой кусок мяса и тем самым скрыть, что ему не приходит в голову никакой контраргумент. Жевал он с таким видом, будто и сказал бы что-то, но просто вот сейчас жует. Я выдержал это молча. И внутренне посмеиваясь. Пока из вежливости не избавил Курта от его неловкости:

– Ну хорошо, значит, ты предоставляешь эти… как ты говоришь… климатически нейтральные самокаты. Как это работает с точки зрения логистики?

Курт был рад снова ощутить твердую почву под ногами, и его тут же опять понесло:

– Предельно просто. Ты скачиваешь мобильное приложение. Оно показывает тебе, где стоит ближайший самокат, и ты едешь на нем. Когда прибываешь, куда тебе надо, то просто оставляешь там этот самокат.

– А там его может взять уже кто-то другой, через приложение.

– Правильно. Называется шеринг – совместное потребление.

На протяжении нескольких столетий английское слово «sharing» означало совершенно конкретное понятие «поделиться». Но это, по-видимому, не помешало Курту вольно интерпретировать его как расплывчатое «взять». Как в случае с акционерной стоимостью. Прежде всего Курта ни капли не заботило, что его самокаты валяются повсюду и что он своей частной бизнес-моделью захламляет общественное пространство.

– А если никто не захочет взять припаркованный самокат в том месте, куда его привез последний клиент? – осторожно спросил я.

– Тогда мы забираем его. Мы ведь все равно должны это сделать. Чтобы зарядить.

– Это был мой следующий вопрос: кто следит за тем, чтобы самокаты всегда были заряжены?

– Ну мы. Мы ведь знаем через приложение, где они стоят.

– То есть кто-то бежит туда и вечером, перемещаясь климатически нейтрально, относит каждый разрядившийся самокат к розетке?

– Нет. Это делает по ночам наша служба возврата.

– Как она работает?

– Мы едем на фургоне к отдельным самокатам, отвозим их на нашу базу и подключаем к розеткам.

– И что это за фургон? Такой электровэн, как у почтовой службы?

– Это пятнадцать «мерседесов-спринтер».

– С дизельными двигателями?

– Они самые экономичные.

– Значит, каждую ночь пятнадцать дизельных автофургонов доставляют семьсот пятьдесят ваших электросамокатов для зарядки обратно на центральную базу?

– Да. В две смены. В девятнадцать часов фургоны развозят по парковочным пунктам самокаты, зарядившиеся за день, и забирают первые партии разрядившихся. Тогда они, самое позднее до двадцати двух часов, будут подключены к зарядным устройствам. Следующая смена в четыре часа утра привозит заряженные самокаты обратно на парковки и забирает остальные разрядившиеся самокаты, которые потом заряжаются в течение дня. Так что в двадцать два часа и в четыре часа у нас на центральной базе активный трафик. Убийственная логистика, говорю тебе. Но благодаря этому в любое время суток по всему городу всегда достаточно заряженных, углеродно нейтральных самокатов.

– Потому что ваши пятнадцать дизельных автофургонов развозят их дважды за ночь?

– Ты понял систему. Приходи к нам работать!

Курт покровительственно похлопал меня по плечу. Ни я, ни ребенок во мне не почувствовали себя польщенными. Однако у моего внутреннего ребенка возник еще один вопрос, который я с удовольствием передал Курту:

– Хм… Не проще было бы вашим клиентам через приложение заказать один из пятнадцати фургонов? Прямо на нем и поехали бы, куда захотят.

Я не совсем понял, Курт взглянул вопросительно или всего лишь тупо. Поэтому я конкретизировал вопрос:

– Я имею в виду, если пятнадцать автофургонов все равно два раза в день катаются туда-сюда с самокатами, то они ведь могли бы сразу брать с собой и клиентов?

– А? И что это даст?

– Вы бы смогли сэкономить на всех расходах с самокатами, а ваши клиенты добирались бы до места назначения гораздо безопаснее и за те же деньги. И количество углекислого газа было бы меньше, потому что не пришлось бы сначала эти самокаты производить.

– Но это не наша бизнес-модель. Ведь мы сдаем в аренду самокаты.

– Ну да, ради экологической устойчивости. Правильно.

На короткий момент воцарилось молчание, пока Курт жевал свой бразильский стейк, донор которого еще несколько дней назад пасся там, где несколько месяцев назад был вырублен экологически устойчивый тропический лес – ради быстрого разведения крупного рогатого скота.

– Значит, ты зарабатываешь деньги тем, что пытаешься предотвратить климатическую катастрофу, – сказал я, примирительно скругляя разговор.

– Нет. Я зарабатываю свои деньги на климатической катастрофе. – Он поднял свой бокал, предлагая мне присоединиться.

К счастью, мой бокал был пуст. Изменения климата как бизнес-модель. По крайней мере, в этом пункте он был честен.

Несмотря на его спортивный прикид, еда и вино, похоже, нарушили тепловой баланс в организме Курта. Он снял пиджак и повесил его позади себя на спинку стула. Его дорогая дизайнерская футболка была не только слишком тесна на животе, но и слишком коротка в рукавах. И моему взору открылось кое-что интересное. На его дряблом правом плече красовалась татуировка, какие накалывают себе на Майорке люди, проигравшие пари, будучи пьяными в стельку. Ярко-красное сердце с черным кантом. Вокруг сердце – лента. На ней одно слово – «Анна». Если Анна была юношеским грехом Курта по обоюдному согласию, то эта Анна определенно совершила гораздо бо`льшую ошибку.

Курт говорил без остановки, но о его предполагаемой правовой проблеме речь пока не зашла. Поэтому за десертом я направил разговор в нужное русло, чтобы узнать истинную причину, по которой я здесь.

– Лаура сказала, у тебя какая-то юридическая проблема?

– Верно. У меня проблема с моим арендодателем.

Курт достал из внутреннего кармана пиджака несколько документов в прозрачном файле.

– Что за проблема? – спросил я.

– Нам, естественно, требуется довольно много электроэнергии для зарядки аккумуляторов. Электропроводку в нашем центральном офисе я уже модернизировал за свой счет. Но этого недостаточно. Надо еще раз вызвать электрика и принципиально переустановить всю кабельную систему в доме. Пожарная безопасность и все такое. Согласно договору я могу и это тоже сделать за свой счет, когда захочу.

– И в чем проблема?

– Мне не подобраться к основному кабелю. Он в подвале. За толстой стальной дверью. И ключ имеется только у хозяина дома.

Я был несколько раздражен. Все-таки я адвокат. А не слесарь в мастерской по изготовлению ключей.

– Тогда пусть хозяин дома откроет дверь. – Таков был мой бесплатный совет на этой первичной консультации.

– В этом-то и проблема. С хозяином не связаться уже несколько месяцев.

– А домоуправления нет?

– А как же, есть – но они тоже не могут связаться с хозяином.

– И кто же хозяин?

Курт протянул мне копию договора аренды. Имя арендодателя было отпечатано жирным шрифтом на первой странице.

– Я не знаю его лично. Какой-то русский предприниматель, и он уже шесть месяцев как сквозь землю…

Мне не надо было дослушивать. Я знал арендодателя. Он жил в моем подвале. Это был Борис.

32. Диалог

Способность общаться со своим внутренним ребенком – это подарок. Начиная с этого момента вам больше не нужны сомнение в себе, самоупреки, разговоры с самим собой. Теперь все это вы можете уладить в дружеском диалоге с вашим внутренним ребенком.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Курт знал Бориса. Это мне нужно было еще переварить. Хотя, вообще-то, он его не знал. Вроде бы он его никогда не видел. Но при этом его крестник Макс чисто случайно никем не замеченный, услышал Бориса в подвале. И с тех пор рассказывал о Губном монстре. Нет, это не могло быть случайностью.

«Вряд ли это случайность. Самокатный пижон играет с нами в игры», – тут же объявился мой внутренний ребенок.

«Но зачем? Это ведь не имеет никакого смысла. Зачем этой воплощенной климатической катастрофе нас шантажировать? А потом еще вдобавок встречаться со мной?» – спросил я и себя, и его.

«По той же причине, по которой он, не имея ни стыда ни совести, строит бизнес-модель на климатической катастрофе. Потому что он наглый и уверен, что все может», – высказался мой внутренний ребенок.

Или у него есть внутренний ребенок, о котором он ничего не знает, но который внушил ему, что он все может. Однако я был не психологом, а адвокатом. Поэтому попытался подойти к этому вопросу юридически.

– И что я, как адвокат, могу для тебя сделать? – спросил я Курта. – Я тоже не знаю, где пребывает твой арендодатель.

– Не лучше ли будет подключить полицию, раз мой арендодатель исчез? – несколько по-ханжески спросил Курт.

– Зависит от того, чего ты хочешь добиться, – ответил я с непроницаемой миной.

Мы говорим о двери в подвал с электрооборудованием или о шантаже?

– Я подумал, ты можешь потребовать от арендодателя открыть подвал в какой-нибудь срок, иначе… подашь на него в суд. Ну, не знаю. Что там делают адвокаты в таких случаях?

– Хорошо. Допустим, мы подадим на него в суд, тогда самое раннее через девять месяцев у тебя будет судебное постановление, которое даст тебе право изготовить дубликат ключа и открыть дверь. Это как-то поможет решить проблему, учитывая, что новая кабельная система нужна тебе в ближайшее время?

– Скажу так: если за эти девять месяцев хата сгорит из-за того, что полетит какой-нибудь предохранитель, я буду избавлен от всех финансовых забот.

Я в недоумении посмотрел на Курта и тут же получил от него хвастливое объяснение:

– Я так хорошо застрахован, что сгоревший бизнес для меня даже прибыльнее, чем процветающий. Но так ли уж обязательно тратить девять месяцев, чтобы навязать арендодателю мою волю? Хотя что мне еще остается?

– Если сумеешь обосновать срочность всего этого, мы быстрее получим предварительное судебное решение. Тогда это займет максимум недели две-три.

– Еще быстрее никак?

– Возьми стамеску и взломай дверь. Называется самопомощь.

– Ты хоть представляешь, как это тяжело – взломать железную дверь в подвал? – спросил Курт почти наивным тоном.

– Нет, а ты? – спросил я в ответ, почти провоцируя его.

Курт пропустил мой вопрос мимо ушей:

– Если это твой юридический совет, то я охотно ему последую.

Мы оба ходим вокруг да около или это всего лишь глупое совпадение? Возможно, я просто хотел, чтобы у меня был хоть какой-то подозреваемый. Курт по совпадению состоял в неких деловых отношениях с Борисом. И Макс просто выдумал Губного монстра. И ничего более.

Ах да, еще Курт мог раздобыть наркотическое вещество для Бориса через свою сестру.

Но при этом у меня не было ответов на многие более существенные вопросы: какой личный интерес мог иметь Курт к голове Бориса? И зачем ему нужно было вдобавок сближаться со мной?

Все же у нас с Сашей оставалось еще целых три дня, чтобы все выяснить.

Пока я мог сказать одно: Курт был мне глубоко антипатичен. Я уже собирался заканчивать нашу трапезу.

– Ты все-таки подумай, должен ли я подавать в суд на твоего арендодателя, и просто сообщи мне. А обед в любом случае был очень вкусный. Спасибо, что пригласил.

«Ты хочешь еще раз увидеть этого типа?» – возмутился мой внутренний ребенок.

«Держи друзей близко, а врагов еще ближе», – ответил я.

«Ах, цитата из „Крестного отца“».

Я мог разыгрывать что угодно перед всем миром, но только не перед моим внутренним ребенком.

Мы еще выпили по эспрессо, и Курт оплатил счет. Предложение подбросить меня обратно к детскому саду я, поблагодарив, отклонил. Я был рад расстаться с этим типом как можно скорее и поехал домой на общественном транспорте.

По дороге я попытался дозвониться до Саши, чтобы рассказать ему про Курта. Саша не ответил.

Я попробовал еще раз позвонить Катарине. Она должна была забрать Эмили из детского сада. Иногда Эмили желала перед уходом домой ненадолго зайти ко мне, в квартиру или контору. Конечно, мы с Катариной не стали бы ссориться перед дочкой. Но я бы предпочел заранее устранить также и невербальную напряженность между нами.

Вопреки моим ожиданиям, Катарина ответила после трех гудков.

– Катарина, – осторожно начал я, – я бы хотел объяснить тебе то, что ты увидела на зеркале в моем туалете.

– Ты не должен ничего объяснять, – возразила она.

Я не совсем понял, было это сказано в позитивном ключе или в негативном.

– Но нам надо хоть раз спокойно обсудить это. И не в дверях, – попытался я развить наш диалог.

Если смотреть безоценочно, то последовавшее в ответ молчание было, по крайней мере, позитивнее, чем если бы Катарина вообще не взяла трубку или снова бросила бы ее.

– Катарина?

– Да. Ты прав. Давай поговорим.

– Когда ты заберешь Эмили сегодня?

– Я… немного устала после первого рабочего дня. Сегодня хочу просто забрать Эмили и поехать сразу домой. Но завтра вечером я могу подъехать на полчаса пораньше. Где-то в половине четвертого, пойдет?

– Хорошо, так и поступим. А… как твой первый рабочий день?

– В целом очень хорошо. Приятно снова чувствовать себя человеком, а не только матерью.

– Есть разница?

– А кто у нас в родительском комитете вместе с пятью матерями?

– Туше́.

Едва я закончил разговор, как мой мобильный снова зазвонил. Но эта была не Катарина – высветился незнакомый номер.

– Бьорн Димель.

– Ну и как, плохо было? – спросила Лаура.

«Одно хуже другого! – закричал мой внутренний ребенок. – И надпись на зеркале, и этот брат».

– Что конкретно ты имеешь в виду? Надпись твоей губной помадой на зеркале или обед с твоим братом?

– Что такого плохого в надписи? Меня замучила совесть, что я повесила тебе на шею своего брата, и я просто хотела сказать, что и без брата с удовольствием осталась бы у тебя подольше.

Звучало очень мило.

– Я бы тоже наверняка порадовался этой надписи, если бы прочел ее раньше моей жены.

Короткое, честное, смущенное молчание на том конце провода. Это было интересно – как разные женщины используют молчание в общении. А потом:

– Мне очень жаль. Я как-то не подумала, что кто-то еще, кроме тебя… Должно было получиться классно. Извини, правда. Надеюсь, у тебя не возникло неприятностей?

– Ну да, зеркало можно и новое купить. А вот с семью годами несчастий[394] придется что-то делать.

– Могу я как-то загладить вину?

Неприятности за неслучившуюся измену на меня уже свалились. Так, может, меня еще ждут недополученные радости?

«Убей своего брата и вернись в Баварию». – Мой внутренний ребенок явно придерживался другого мнения.

– Может, нам поговорить об этом наедине в спокойной обстановке?

Лаура, к счастью, не уловила ничего из моего внутреннего диспута.

– С большим удовольствием. Как насчет завтрашнего вечера? Я свободна. Курт приглядит за Максом.

Наверно, мне стоило сначала все прояснить с Катариной, прежде чем договариваться о следующем свидании.

– Я пока не знаю, получится ли. Позвоню тебе завтра после обеда, идет?

– Звучит неплохо. И мне действительно очень жаль, что так получилось с зеркалом. Это было как-то по-ребячески.

По-детски, чуть не поправил я. Но тут я был не совсем уверен.

33. Скрытность

Открытие в себе и освобождение внутреннего ребенка – это ваш самый глубинный интимный опыт. Позитивные изменения, происходящие в вашей жизни вследствие этого опыта, вскоре заметят другие люди и начнут вас расспрашивать. Отвечайте по возможности расплывчато и не раздражайте ближних слишком большим количеством деталей. Вам будет довольно трудно говорить о вашем внутреннем ребенке с кем-то, кто незнаком с лежащими в основе принципами.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Около трех часов дня я подошел к своему дому. У входа в детский сад стоял Петер Эгманн с сыном на руках, и он опять припарковался вторым рядом.

– Привет, Петер, – поздоровался я. – Тебе мало было штрафа сегодня утром?

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

«От одного типа, который меня шантажирует и собирается рассказать тебе, что я держу Бориса в заточении, если не отрежу Борису ухо» – таким был бы содержательно правильный, но тактически неумный ответ.

– Я тут живу, так что кое-что невольно видишь, – увильнул я, сглаживая свое опрометчивое замечание.

Петер не стал заострять на этом внимание:

– Как хорошо, что есть еще люди, которые могут позволить себе торчать в окне и играть в шпионов.

– Своего рода «Инстаграм», – улыбнулся я. – Есть что-то новое о взломе детского сада?

– Напрямую ничего. Вот только вчера ночью муниципальные уборщики в парке нашли связанными шесть парней с детской площадки, которых ты подозревал. Забавная история.

– Что в ней забавного?

– Ну, не считая того, что они лежали там как аккуратно перевязанная посылка, эти господа утверждают, что, вообще-то, их было восемь.

– Зачем кому-то понадобилось утаскивать из парка двух отморозков?

– Может, по той же причине, по которой он связал шестерых? – Петер испытующе посмотрел на меня.

Я выдержал его взгляд с совершенно наивным видом:

– И?

– А, забудь, – отмахнулся Петер. – Но раз уж я тебя встретил… У тебя не найдется полчаса времени завтра в первой половине дня? Есть кое-какие вопросы.

– Из-за этих типов?

– Нет, объясню потом в спокойной обстановке. Сейчас мне надо уже…

– Конечно. Поднимись ко мне завтра, когда приведешь сына.

– Так и сделаю. Впрочем, это чистая формальность…

У меня закралось нехорошее подозрение. Разводы, скрининг на рак кишечника и смертные казни – это тоже чистые формальности.

Дома я заново просмотрел документы Бориса – как его адвокат, большую их часть я держал у себя, – чтобы обнаружить другие возможные связи между ним и Куртом. Но ничего не обнаружил. Курт фигурировал только в договоре аренды коммерческой недвижимости своей компании по прокату электросамокатов.

В любом случае я должен был рассказать Саше об этой связи. Детский сад к этому времени уже закрылся. Я позвонил Саше:

– Можешь меня выслушать хоть вполуха?

– Если честно, даже четырьмя целыми.

– Ты о чем?

– Ну… Только что звонил Вальтер. План по взаимному отрезанию ушей пошел немного наперекосяк.

– Насколько немного?

– Наверно, нам надо самим посмотреть.

Резиденция фирмы Вальтера располагалась в неприметном здании неизвестного назначения на окраине города, примерно в двадцати минутах езды от детского сада. Мы с Сашей отправились туда на моем «дефендере». За нами следовали телохранители. По дороге я рассказал Саше об обеде с Куртом. Так же как и я, Саша не знал, зачем Курту заставлять нас увечить Бориса. В любом случае было непонятно, в чем причина ненависти Курта к нам или к Борису.

Вальтер лично встретил нас в подземном гараже. Выглядел он слегка озадаченным.

– Парни, я не понимаю, зачем мы на самом деле повязали этих мальчиков в парке. Мне-то без разницы – мои люди просто повеселились, наводя порядок. И я понятия не имею, случаен ли тот факт, что двое из этих лузеров с детской площадки – из семьи Хольгерсон. И мне без разницы, потому что эти типы в комнате для допросов – довольно-таки мерзкие придурки. Еще меньше я понимаю, почему одному из них надо отрезать ухо. Правда, мне и это без разницы, потому что подход к решению данной проблемы я счел очень креативным. Заставить типов, которые околачивались с наркотой на детской площадке, употребить их же дурь – это прямо-таки освежает.

Мой внутренний ребенок радовался такой оценке его подхода к решению проблемы. И отношению Вальтера к наркотикам на детских площадках.

– Во всяком случае, когда речь идет о чужих дилерах, а детская площадка на нашей территории, – очень по-деловому продолжил Вальтер, отчасти утратив симпатию к себе, только что зародившуюся у моего внутреннего ребенка.

– Только вот, к сожалению… – заключил Вальтер, – и поэтому я хотел, чтобы вы заехали лично, – к сожалению, эта задумка с потреблением собственной наркоты сработала не совсем так, как мы ожидали.

Что бы и как бы там ни сработало, один момент Вальтер мне своей речью уже прояснил: он был тот еще хитрец. Как и все офицеры драгановского клана. По крайней мере, те, что еще были живы. Я осознал, что нам следует как можно скорее сказать ему, чтобы он отозвал телохранителей. И притом до того, как сотрудники Вальтера смогут, основываясь на собственных наблюдениях, ответить на его законные критические вопросы по поводу смысла всего этого действа.

Впрочем, здесь и сейчас я не ставил себе задачу за несколько минут приобщить Вальтера к тому, что я узнал за несколько недель работы с моим внутренним ребенком.

Вместо этого я попытался осознанно отнестись к заботам Вальтера и с полным пониманием разделить их.

– Вальтер, я благодарен тебе и твоим ребятам за нашу охрану в эти два дня. Я точно так же, как и ты, удивлен результатами. Если бы это не было распоряжением Драгана, я бы тоже усомнился по каждому отдельному пункту. Но Драган видит в Хольгерсонах угрозу. И он хочет ответить на нее своей угрозой. Путем отрезания уха. Чтобы поставить Хольгерсонов на место. Ты ведь знаешь Драгана, и тебе известно, каким он может быть жестоким. Чем быстрее Хольгерсоны поймут, что они должны отыграть назад, тем быстрее мы покончим с этим вопросом. Так что это дело с ухом служит исключительно для того, чтобы избежать эскалации насилия. Так считает Драган.

Еще полгода назад Драган, с его иррациональным поведением и склонностью к эскалации насилия, игнорировал желания моего внутреннего ребенка. Как я понял с тех пор, он был уничтожен в том числе и из-за этого. Мною. Не прошло и шести месяцев, как его поведение и взгляды радикально изменились – таким образом, чтобы послужить предлогом и оправданием для действий моего внутреннего ребенка. Характер человека может очень даже измениться после смерти. Что в данном случае играло мне на руку.

– Но, – продолжал я, – мы ведь собрались здесь определенно не для того, чтобы обсуждать смысл распоряжений Драгана. Как мы знаем, это пустое. Итак, что пошло не так в нашем плане?

– Идемте со мной.

Вальтер повел нас через пожарный выход в подвальный этаж своего главного офиса. Двое охранников остались в подземном гараже. В конце прохода располагалось звукоизолированное помещение для допросов. Перед ним была комната наблюдения с односторонним зеркальным стеклом. Нас привели в эту комнату, там стояли еще два сотрудника охранной фирмы. Вместе с ними мы посмотрели через большое окно размером два на три метра в так называемую переговорную.

В центре помещения стоял прямоугольный стол, за которым могли бы с удобством пообедать четыре персоны. Но за столом сидели только две персоны. Каждый на своем торце стола. «Сидели» – не совсем верное описание. Действительно, задницами они сидели на стульях и как бы что-то ели. Правда, не ртом. У того и другого торс лежал на столешнице. Предплечья были зафиксированы на столе скотчем. Торсы тоже. И головы были зафиксированы на столешнице клейкой лентой – так, что одна щека касалась стола, а нос как бы неподвижно завис в воздухе всего в паре сантиметров от поверхности.

Рты у них тоже были заклеены. На столе рядом с каждым носом лежали пластмассовые прищепки для белья.

У того и у другого на верхней губе, точнее, на клейкой ленте виднелись отчетливые следы белого порошка. Маленькие горки этого порошка были насыпаны под носом. Оба парня не шевелились. У того, что слева, был однозначно припухший глаз. У того, что справа, – вроде бы разбитая нижняя губа.

Впрочем, главное сходство между ними нельзя было не заметить: оба были мертвы.

Опять два покойника.

И все потому, что я повелся на идею моего внутреннего ребенка.

На какие-то минуты мои мозг и сердце утратили согласованность между собой. В то время как сердце разогналось, будто на холостом ходу, и исступленно колотилось, мозг был абсолютно спокоен. Я попытался не впадать в панику из-за двух новых трупов, а разглядеть в этой ситуации что-нибудь позитивное.

Эти два Хольгерсона больше ничего никому не расскажут.

Мне не придется больше ломать голову, как поступить с ними в будущем.

Эти два Хольгерсона не окажут сопротивления, когда дело дойдет до отрезания уха.

Вальтер никогда не узнает, что эти два господина лишь по чистой случайности оказались в парке возле моего дома.

В общем, позитивного было довольно много. Неистовое сердцебиение у меня замедлилось до нормального ритма.

Пока эти мысли проносились в голове, я молча и с непроницаемым лицом смотрел через стекло. Саша первым нарушил тишину.

– Славная картина, – обратился он к Вальтеру и обоим его сотрудникам.

– Я не искусствовед, – высказался я, – но, может, кто-нибудь из вас объяснит мне общую композицию?

Чего не знали ни Саша, ни я, так это того, что и в фирме Вальтера трудились не по своей специальности люди с законченным университетским образованием. Один из этих двоих сотрудников действительно изучал историю искусств и, согласно моему желанию, взялся интерпретировать сцену в комнате за стеклом.

– Давайте я попробую поместить этот моментальный снимок в исторический контекст. За десять минут до представленной здесь инсталляции мы – в соответствии с вашими пожеланиями – передали обоим главным персонажам в этой комнате по одному грамму кокаина, упакованного в два маленьких целлофановых пакетика. В ответ на нашу просьбу употребить кокаин сначала ничего не произошло.

«Вот черт, я представлял себе это иначе», – разочарованно подумал мой внутренний ребенок.

– Мы выждали пять минут. Вежливое предложение с нашей стороны не привело к активизации потребительского поведения. А только к опухшему глазу у одного и разбитой губе у другого.

Вообще-то, я не хотел ничего слышать об этих проблемах, я только хотел узнать, почему два приклеенных к столу господина представляли собой вариант решения.

Слегка нервничая, я спросил работающего не по специальности искусствоведа:

– А потом?

– Поскольку Саша заранее предупредил, что именно в вопросе потребления кокаина от нас, в случае затруднений, ожидается креативное решение, мы немного занялись искусством.

Я вновь посмотрел через стекло на это деструктивное произведение искусства. И вот наконец, после вступительного слова, последовала собственно интерпретация:

– В правой и левой половинах картины вы видите зеркальные, одинаковые по содержанию результаты нашего творчества. Так что будет вполне достаточно сосредоточиться на левой половине в качестве примера. Поскольку мы не хотели применять дополнительного внешнего насилия, чтобы подтолкнуть этого господина к потреблению наркотика, то зафиксировали его голову на столе так, чтобы он сам неизбежно вдохнул лежащий на столе кокаин. Для надежности мы положили перед ним сразу три грамма.

– А для чего рот заклеен? – поинтересовался я.

– Это лучше вписывалось в общую картину – сначала полностью перекрыть этому господину доступ воздуха. Рот заклеен, на носу прищепка. Когда вы через минуту снимаете прищепку, нос автоматически и подчистую всасывает то, что лежит в непосредственной близости. Эффективнее, чем настольный пылесос «Дайсон».

– Я нахожу, что это так себе идея, – сказал Саша, глядя на бельевые прищепки.

– Что именно? – осведомился художественно одаренный сотрудник, который, вообще-то, ждал похвалы за свое занимательное объяснение.

– То, что вы использовали пластмассовые прищепки. Пластик замусоривает наши моря. Существуют ведь и деревянные.

– Каким образом именно эти две прищепки могут попасть в какое-нибудь море? – поинтересовался я.

– Не знаю, но в группе «Немо» как раз сейчас много говорят об охране окружающей среды, я слышал краем уха.

– Про это я хотел бы с тобой поговорить… – начал я, но меня остановил Вальтер.

– Вы меня, пожалуйста, извините, – вмешался он, – но истинная проблема – это не материал, из которого сделаны прищепки. Истинная проблема в том, что наш план сработал. По крайней мере, первая его часть. Каждый из этих двоих втянул две полные ноздри кокса. Но к сожалению, после этого оба временно впали в кому.

– Это я уже понял, – ответил Саша. – Но данная проблема слишком сложна для меня. Поэтому я предпочитаю от нее уклониться и вести дискуссию о пластмассовых прищепках.

– Что значит «временно впали в кому»? – спросил я вдогонку.

– Это значит, что хотя они и отключились вскоре после употребления кокаина, но еще некоторое время жизненные функции у них сохранялись. Сейчас уже нет. Потому и временная кома. Сейчас-то все уже кончено. С обоими.

– Проблема была в качестве или количестве? – спросил я, чтобы тоже несколько отвлечься.

– Без понятия, – ответил Вальтер. – Но думаю, этим можно объяснить, почему Хольгерсоны не хотели потреблять свою собственную наркоту. Потому что они знали, что она – дерьмо. В малых количествах это не так уж опасно. Но три грамма, наверно, уже смертельная доза.

«Вот черт. Это значит, нам придется самим отрезать у них ухо», – проворчал мой внутренний ребенок.

«Это значит, что из-за твоей распрекрасной идеи мы сейчас имеем на своей шее два трупа, которые нам придется как-то устранить», – проворчал я.

«Если речь идет лишь об устранении трупов, то у меня найдется одна идея».

«Пожалуйста, не надо», – пробормотал я.

Однако идея, которую мой внутренний ребенок презентовал мне как блестящую, и в самом деле была не такой уж глупой. Во всяком случае, она возбудила во мне достаточно любопытства, чтобы я тут же осведомился у Вальтера насчет ее практического воплощения.

– Как защищены мобильники этих двоих? – спросил я, прервав слегка затянувшееся молчание.

Ответ на этот вопрос меня полностью удовлетворил.

34. Энергия

Не тратьте собственную энергию, чтобы бороться с какой-то проблемой. Используйте для этого энергию самой проблемы. Вместо того чтобы забаррикадироваться, откройте свою дверь. И пусть эта проблема сама с разбегу ударится головой о ближайшую стену.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На обратном пути домой у меня наконец появилось время обсудить с Сашей предстоящее заседание родительского совета. Я вел машину. Саша сидел рядом со мной.

Нашу личную охрану я отменил. Люди Вальтера ночью уже достаточно для нас сделали. Даже на взгляд Вальтера, опасность от Хольгерсонов была минимальной.

Саша держал в руке контейнер. На нем красовался единорог. В контейнере лежало ухо. В стерильных условиях.

Кем бы ни был шантажист, его ультиматум с ухом мы сумеем выполнить. Пусть и не с ухом Бориса.

– Это же контейнер из детсада? – спросил я, бросив взгляд на пластиковую емкость.

– Нет. Это мой, мне просто нравятся единороги, мне лично. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что вчера у меня был разговор с дамами из комитета.

– Точно. Расскажи! Кто из этих родителей «ручная граната»?

– Вообще-то, никого. По сути, все очень милые. И речь шла не столько даже о детях. В основном о климате.

– Не собираешься же ты утверждать, что климат не имеет никакого отношения к нашим детям?

Нет. Этого я не собирался утверждать. Я собирался всего лишь сообщить, с какими требованиями мы можем столкнуться послезавтра.

– Значит, так, все началось с дискуссии о запрете фруктового пюре в группе «Немо», потому что иначе мир погибнет. И в этом будут виноваты дети. Ты об этом что-нибудь знаешь?

– Ничего конкретного. Там сейчас работает эта идейная практикантка. Просто поговори с ней, если тебе что-то не нравится.

Очень практичный подход, который я и так уже хотел применить. При этом актуальный запрет фруктового пюре здесь и сейчас волновал меня больше, чем конец света через четыре миллиарда лет. Я перешел к более трудным темам.

– Кроме того, в родительских кругах теперь высказывается пожелание, чтобы мы полностью отказались от пластика в детском саду.

Саша принял это спокойно:

– Хорошая идея. Но я не знаю, действительно ли все родители хотят, чтобы мы каждый день ходили с детьми голышом играть в лес.

– Зачем вам это делать?

– По-другому свободный от пластика детский сад не получится.

Это было убедительно.

– По крайней мере, тогда исполнилось бы и следующее желание родителей – климатически нейтральный детский сад.

Саша кивнул:

– Климатически нейтральными мы могли бы стать, если бы вообще не ходили в лес по причине того, что нас не существует.

Тоже подход, который помог мне продолжить.

– Хорошо, если бы нас вообще не существовало, можно было бы отмахнуться и от третьего желания, которое беспокоит меня больше всего. Родительский комитет хотел бы осмотреть отопительную систему в подвале, чтобы мы представляли себе, что за углеродная центрифуга на самом деле отапливает детский сад.

– Отопительную установку, за которой живет Борис?

– Именно.

– Прежде чем толпа детсадовских мамочек обнаружит, что углеродная опасность отопительной системы – наименьшая наша проблема в подвале, лучше уж нам самим выдрать оттуда всю установку и подарить им.

Что-то во мне кликнуло. Господин Брайтнер на тренинге по осознанности рассказывал о таком подходе: не бороться с проблемой, а «приветить» ее. И пусть эта проблема отрабатывается на своей собственной энергии. А что, если все желания мамочек из родительского комитета – запрет на пластик, климатическая нейтральность, групповые детсадовские фотографии с поддержанием прав личности – воплотить в жизнь во всей их полноте таким образом, чтобы в результате проблема возникла бы у мамочек из-за осуществления этих желаний? А не у нас из-за стремления их избежать.

У моего внутреннего ребенка спонтанно родилось несколько идей на этот счет, которыми я, тоже спонтанно, поделился с Сашей.

Саша был, мягко выражаясь, в восторге. За остаток пути мы вчерне набросали сценарий послезавтрашнего заседания детсадовского совета. Саша пообещал проработать наши задумки.

Идеи моего внутреннего ребенка становились все более зрелыми. На этот раз они не только казались многообещающими, но и не подразумевали никакого насилия.

35. Авторитет

У вашего внутреннего ребенка есть к вам одно истинно детское требование. Он жаждет найти в вас защиту и авторитет, жаждет доверять вам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

На следующее утро я встал уже в шесть часов. Дел было полно. Комиссар Петер Эгманн собирался о чем-то со мной поговорить. Но еще до этого мы с Сашей должны были удовлетворить требования шантажиста. Мы должны были, в соответствии с его желанием, сфотографировать ухо. Со всех сторон. И потом завернуть его в титульную страницу сегодняшней бульварной газеты. И положить на стену парка.

С Сашей мы договорились, что во время своей пробежки он раздобудет газету и булочки. Будучи приверженцем правильного баланса между работой и личной жизнью, я предложил обставить это дельце с ухом как деловой завтрак. Мне нужно было только накрыть стол.

Поэтому сначала я расчистил обеденный стол. Взял книгу о внутреннем желанном ребенке, положил ее обратно в бумажный конверт со статьей о золотом младенце и отнес в спальню.

Извинительное письмо моему внутреннему ребенку уже не лежало там, где я оставил его вчера утром, но ни в тот момент, ни после, когда я накрывал на стол, это не привлекло моего внимания.

Для того чтобы одновременно фотографировать отрезанное ухо со всех сторон и при этом поглощать завтрак, требуются некоторые навыки и крепкий желудок. У нас с Сашей таких навыков не имелось. Я то и дело непроизвольно сравнивал отрезанное ухо с мортаделлой на колбасной тарелке и с твердым сыром на сырной. Почему-то ухо напоминало и то и другое. Сморщенное, глянцевое, лоснящееся.

В одной руке держать это ухо перед камерой, а в другой – медовую булочку… Нет, это было просто невозможно. Скверное занятие не становится приятнее, если при этом вы едите булочку. Так что мы довольно быстро прекратили попытки позавтракать и полностью сосредоточились на работе.

Когда ухо было снято со всех сторон, Саша загрузил фотографии на компьютер и отправил их на электронный адрес шантажиста, без комментариев. Разумеется, этот деловой завтрак отнюдь не насытил наши желудки, как и не утолил наше любопытство. Наоборот.

– Какой в этом смысл – отправлять фотографии уха кому-то, кто и так заберет его себе? – спросил Саша.

– Смысла никакого, если этот тип и правда заберет ухо.

– Ты думаешь, шантажисту оно вовсе не нужно?

– Шантажист совершил бы вопиющую глупость, если бы действительно взял ухо со стены. Это слишком рискованно. Все, что он хочет, – это чтобы мы отрезали Борису ухо. А чтобы мы положили его на стену – это уже чисто ради унижения.

– Ты думаешь, мы марионетки какого-то шута горохового? Потрясное чувство. Но все равно мы должны присматривать за этим ухом.

Люди Вальтера были отозваны еще вчера. Поэтому они не могли наблюдать за тем, как шантажист водит нас за нос. Острой опасности для нашей жизни не было. А для наблюдения за анонимным шантажистом вполне подходила современная техника из домашнего обихода. Я прикрепил свою камеру «Sport-GoPro» к стеклу балконного окна и направил ее на ограду парка.

Саша завернул ухо в титульную страницу газеты, надел беговые кроссовки и спустился на улицу. Было еще только без двадцати семь.

В лучшем HD-качестве моя камера засняла, как Саша положил на стену маленький газетный сверток. Как в течение получаса ничего не происходило. И как в 7:15 мимо пробежала кошка, развернула сверток и прихватила ухо с собой.

Таким образом, тема уха была исчерпана. Так я подумал.

Петер Эгманн привел своего сына в детский сад в четверть девятого, как обычно. В двадцать минут девятого он позвонил в дверь моей квартиры. Я открыл.

– Заходи. Кофе? – приветствовал я его.

Мы с Петером вместе учились на юридическом. Однако с тех пор наши жизни пошли в очень разных направлениях. Его занесло в полицию. Меня – в свободное предпринимательство. Он боролся с преступниками, а я их представлял. Он был счастливо женат. Я несчастливо расстался с женой.

– Эспрессо, с удовольствием. – Петер последовал за мной на кухню и заметил пятно на стене. – Кофемашина взорвалась?

– Взорвалась? Да. Кофемашина? Нет. Это аргументы Катарины в одной излишней дискуссии.

– Как хорошо, что хотя бы машины контролируют свои эмоции.

– Искусственный интеллект. Кофемашина умеет выпустить пар до того, как лопнет.

Я протянул Петеру его эспрессо и вставил капсулу из недавно купленной большой упаковки, чтобы и себе приготовить кофе.

– Слава изобретателю предохранительных клапанов.

Петер взял чашку и подождал, пока я возьму свою.

Я не долго ходил вокруг да около:

– Ты сказал, что хочешь обсудить со мной что-то, не имеющее отношения ни к детскому саду, ни к типам из парка?

– Да. Думаю, это чистая формальность. Правда, со вчерашнего дня все-таки появилась пара дополнительных вопросов по поводу этого паркового дела.

Я насторожился:

– Что такое?

– Ну, просто нет никакого смысла в том, что кто-то напал на восьмерых парней, шестерых из них оставил лежать связанными без каких-либо комментариев, а двоих похитил. Разве только… – Петер запнулся.

– Разве только что?

– Разве только за этим кроется что-то личное.

– И чем я могу тебе тут помочь?

Петер пожал плечами:

– Вроде как за последние шесть месяцев от тебя поступило двенадцать зарегистрированных звонков в полицию и восемнадцать – в службу общественного порядка по поводу шума в парке.

– И это как минимум только те звонки, которые кто-то принял. Количество звонков, на которые служба общественного порядка вообще не ответила, значительно больше.

Петер кивнул:

– Такое количество звонков как минимум вызвало подозрение, что ты имеешь какое-то отношение к тем парням в парке.

– Мне это видится иначе. Такое количество моих звонков говорит о том, что я не придаю значения тому, есть у меня отношения с этими людьми или нет. Поэтому-то я и обращался неоднократно к властям. – Чтобы Петер не заметил моих осознанных успокоительных вдохов-выдохов, я преспокойно глотнул эспрессо. – И тот факт, что все мои звонки регистрировались, но эти идиоты все равно каждый вечер развлекались в парке, говорит не против меня, а против органов власти.

Почему-то я вдруг почувствовал себя прямо-таки игнорируемым внутренним ребенком правового государства. Как бы громко я ни взывал о помощи, меня просто не слышали.

– Почему это? – осведомился Петер.

– Если бы на первый звонок отреагировали адекватно, я мог бы сэкономить на всех остальных.

– Но твои звонки все-таки регистрировались.

– Верно. И если бы вместо анкетных данных того, кто звонит, хотя бы один-единственный раз были установлены анкетные данные тех, из-за кого он звонит, то сейчас в системе было бы несравненно меньше звонков от меня.

– Согласно полицейской статистике, количество административных нарушений в этом квартале существенно не увеличилось. – Петер попробовал защитить себя и других госслужащих.

– Желание иметь хорошую статистику вполне объясняет, почему на каждый второй звонок вообще никто не отвечает. К сожалению, типы в парке, как правило, не очень сильны в математике и, вероятно, именно поэтому не придерживаются статистики. Но я, как и ты, надеюсь, что вы очень быстро разыщете тех ребят, что связали этих отморозков…

– Как хорошо, что тут наши мнения совпадают.

– …и тогда я смогу поставить тем ребятам бутылку шампанского. С позавчерашнего вечера здесь царит прямо-таки небесный покой.

«От меня тоже огромное спасибо!» – объявился маленький светловолосый мальчик, который две последние ночи наконец-то спал в тишине. Так же как и я, полностью игнорируя тот факт, что все это было нашей с ним идеей.

– Ну, что касается нарушения тишины, я даже могу тебя понять. Правда, со вчерашнего вечера в этом деле есть маленькая загвоздка, – замялся Петер. Я взглянул на него вопросительно. – Я еще вчера говорил тебе, что были найдены шестеро мужчин, но они утверждают, что в парке их было восемь.

– И в чем проблема?

– Вчера мы смогли идентифицировать двух пропавших, в основном по описанию, которое дали эти шестеро. Это были два члена так называемого семейства Хольгерсон. Мелкая рыбешка. Но все-таки.

– Хольгерсоны? Это которые связаны с исчезнувшей золотой статуей Иисуса, верно?

– Верно. Только с той разницей, что эти двое Хольгерсонов, в отличие от статуи Иисуса, вчера ночью снова всплыли.

Это меня не удивило. Ведь именно так все и запланировал на вчерашнюю ночь мой внутренний ребенок.

– О… И где же?

– Это немного странно… В общем, эти двое сегодня утром, в начале пятого, вдвоем, рука об руку, ехали на электросамокате и на главной автомагистрали были сбиты каким-то автофургоном.

«Я так и знал, что мой план сработает!» – возликовал мой внутренний ребенок. Нельзя было допустить, чтобы Петер услышал его громкое ликование. Мне уже было довольно трудно контролировать свою внутреннюю ухмылку.

– Прошу прощения? Что тут странного? – Я прикинулся дурачком.

– Ну, эти двое были связаны друг с другом красной лентой вокруг бедер.

– Мы живем в свободной стране. Каждый имеет право связывать себя, как он хочет.

Петер глубоко вздохнул:

– В некоторых культурах такая лента на свадьбе считается символом девственности.

– Тогда, может, эти два парня поженились. Гейские свадьбы должны считаться нормальными, а не странными во всех культурах.

– Согласен. Но странно также то, что водитель фургона уверяет, будто незадолго до ДТП его отвлекло какое-то пиротехническое средство на обочине дороги. Якобы там зажгли бенгальский огонь. Дорога перед ним была свободна, утверждает он. Только какой-то пикап в пятидесяти метрах впереди. Ну, он бросил быстрый взгляд в сторону, мол, что это там загорелось, а в следующую секунду переехал этих двух типов с их самокатом. Якобы они появились из ниоткуда.

– На дороге гляди в оба.

– Я вот спрашиваю себя – что эти два парня делали ночью на трассе?

– Петер, полиция ведь обычно довольно толерантна к свадебным кортежам. Или гомосексуалы не имеют право по ночам блокировать улицы из-за любви?

– Ладно. Допустим, я сочту нормальным, если два исчезнувших члена семьи Хольгерсон, едущие в начале пятого утра на электросамокате, – это такой гомосексуальный свадебный кортеж… Но одна вещь все равно не укладывается у меня в голове.

– И какая же?

– Медэксперт говорит, что эти двое к моменту ДТП были мертвы уже как минимум шесть часов. Судя по температуре тела. Кроме того, исследование крови выявило, что оба были под завязку накачаны наркотиком. Причем коксом очень плохого качества.

– Это настораживает.

– Настораживает, что у одного из этих двоих вдобавок отсутствует ухо.

– А это уже и в самом деле абсурд.

– Ты тоже так считаешь? Меня это успокаивает. – Петер явно испытал облегчение, в кои-то веки не услышав от меня ни слова против.

Однако мне пришлось снова его разочаровать:

– Странно то, что ты рассказываешь мне эту историю. Только потому, что я несколько раз попросил штатных сотрудников правопорядка принять меры еще до того, как эти мальчики из парка сотворят какое-нибудь дерьмо. А теперь я как-то ответствен за то, что они действительно сотворили какое-то дерьмо?

– Бьорн, в понедельник кто-то вламывается в детский сад. Ты подозреваешь парней из парка.

– Я их не подозревал. Я только просил, чтобы вы их заподозрили.

– В тот же вечер этих парней усмиряют в парке, а двоих из них похищают.

– По-видимому, нет. Они ведь даже пожениться успели.

– Во вторник оба умирают где-то в течение дня, а потом вечером какой-то фургон переезжает их трупы. Трупы тех парней, из-за которых ты несколько десятков раз на протяжении шести месяцев звонил в органы правопорядка.

– Минус одно ухо.

– Что, прости?

– Ну, фургон переехал явно некомплектные трупы. Одно ухо, наверно, уже отсутствовало.

– Но теперь речь идет о твоих ушах. Ты жаловался на шум из-за этих парней. Теперь они мертвы.

Я с искренним возмущением потряс головой:

– Каким глупцом я должен быть, чтобы сначала позвонить в полицию, а потом совершить самосуд из-за нарушения тишины? Чего ты вообще от меня хочешь?

«Я не глупец! Я по-детски простодушен», – пожаловался мой внутренний ребенок.

«Ты прав, но полиция не видит разницы», – успокоил я его.

– Хорошо, я ведь просто для порядка спрашиваю, заметил ли ты что-то необычное в предпоследнюю ночь, – сказал Петер, и по его тону было понятно, что он хотел бы закрыть эту тему.

– Не считая того, что той ночью царило чудесное спокойствие? Нет, не считая этого, я ничего не заметил.

Я чувствовал себя хорошо! Эта была первая идея моего внутреннего ребенка, которая сработала целиком и полностью. Не существовало никакой связи между мной и семьей Хольгерсон. Я не оставил никаких следов, потому что был вообще непричастен к этому делу. И план моего внутреннего ребенка, в своей столь же избыточной, сколь и наивной непредсказуемости, настолько был чужд какой бы то ни было логике, что Петер и не мог сделать никаких логических выводов.

План моего внутреннего ребенка удался.

Мобильники обоих Хольгерсонов мы вчера вечером без проблем разблокировали сканированием отпечатков пальцев. У одного из этих парней на мобильнике даже имелось приложение «CN-Mobility». Первым делом надо было забронировать один электросамокат для двоих. Вторым – загрузить их вместе с самокатом на платформу пикапа. Благодаря бахвальству Курта я знал, что с раннего утра, примерно с четырех часов, по территории его компании будут курсировать многочисленные автофургоны. И вот люди Вальтера ездили на своем пикапе взад-вперед в том районе, а потом остановились перед одним из фургонов Курта. Кто-то из сотрудников охранной фирмы стоял на обочине и по знаку отвлек внимание водителя фургона вспышкой бенгальского огня. Ребята на пикапе открыли двери и выпустили на свободу двух мертвых Хольгерсонов на самокате. Где потом их трагическим образом переехал фургон Курта. В конечном итоге весь план был маленьким приветом моего внутреннего ребенка Курту с его напыщенной спесью. Должен же кто-то расхлебывать дело с мертвыми Хольгерсонами. Пусть это будет Курт. А не мы.

– А как водитель? – спросил я, ведь о злосчастном водителе речь еще вообще не заходила.

– Какой водитель?

– Ну, парень, который переехал Хольгерсонов. С ним все в порядке?

– Ах, этот. Студент. Ну, он вздохнул с облегчением, когда мы сообщили ему, что те, кого он переехал, уже были мертвы.

– Он ехал в частном порядке?

– Нет. Тут тоже такое совпадение… По ночам он водит этот фургон, чтобы развозить по городу как раз такие электросамокаты, один из которых арендовали обе жертвы. Фирма называется «CN-Mobile» или что-то вроде того.

Нет, не совпадение. Я гордился моим внутренним ребенком.

– Знаю. Самый крупный прокатчик электросамокатов в городе, верно?

– Во всяком случае, шеф этой фирмы кажется самым крупным болваном в городе. Живет он в том же доме, где расположена его компания. Так что мы смогли сразу же информировать его о ДТП. Похоже, его абсолютно не взволновало, что его сотрудник только что переехал двух человек. Только узнав, что у одного трупа отсутствует ухо, он заинтересовался и стал задавать вопросы.

– И о чем же?

– Какое ухо отсутствует. Как будто это имеет какое-то отношение к ДТП.

Черт! Может, план моего внутреннего ребенка сработал не так оптимально, как задумывалось. Я решил поднажать:

– Но вы же удовлетворили его любопытство?

– Да, это было правое ухо.

В случае если шантажистом был Курт, он теперь знал, что в деле фигурирует правое ухо. То есть ухо именно того сорта, что мы сфотографировали. Значит, чтобы заподозрить, что мы предоставили ухо не Бориса, а Хольгерсона, Курт должен был, во-первых, действительно быть шантажистом, а во-вторых, установить, что существует связь между этими двумя Хольгерсонами и мной.

– У этого типа, кстати, крестник ходит в наш детский сад, – добавил Петер.

– С чего ты взял?

– Он упомянул об этом, когда я рассказал, что обоих покойников последний раз видели двадцать четыре часа назад в парке напротив детского сада.

Вот, пожалуйста – теперь Курт узнал о связи между этими Хольгерсонами и мной. Как прекрасно, что полиция становится разговорчивой именно тогда, когда для этого вообще нет оснований.

– А он еще что-нибудь сказал?

– Нет, он заметил, что если у нас есть к нему еще какие-то вопросы, то он сообщит нам номер своего адвоката. С которым он собирается сегодня поговорить на эту тему.

Это может привести к проблемам. Но не должно. В данный момент все было в порядке. Шантажист получил чье-то ухо. Трупы Хольгерсонов были утилизированы. Петеру не за что было зацепиться, чтобы связать меня со всем этим, а Курт имел небольшие неприятности из-за ДТП. Рассуждения о том, был ли Курт шантажистом, связал ли он ухо Хольгерсонов с Борисом и могут ли из-за этого возникнуть неприятности у меня, были бы чистой спекуляцией. Так что, осознанно живя в моменте, я решил пока не беспокоиться из-за визита Петера.

По крайней мере, следующие пятьдесят семь секунд. Поскольку потом Петер заговорил о настоящей причине своего прихода.

36. Прошлое

Если вы последовательно живете настоящим моментом, вам не нужно бояться, что прошлое настигнет вас. Вы живете только в одном времени – в настоящем. И в нем есть лишь один мимолетный миг – настоящий момент. Ни в один момент нет нужды скорбеть о том, что вы не можете изменить прошлое. Но в каждый момент ничто не мешает вам радоваться тому, что вы можете формировать свое настоящее.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Чашка Петера была пуста. Моя тоже.

– Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо, я уже должен идти.

– Но ведь на самом деле ты хотел поговорить со мной не о парнях из парка, а о чем-то другом, верно?

– Да, чистая формальность. Коллеги из Альгоя в рамках служебной помощи обратились к нам, чтобы мы допросили тебя как свидетеля по одному делу. Несчастный случай со смертельным исходом.

Ледяной холод вдруг сковал мою поясницу и охватил все тело. Это мог быть только смертельный несчастный случай с Нильсом. Как, во имя неба, полиция так быстро вышла на меня? И почему?

Благодаря работе с моим внутренним ребенком мне только недавно удалось снизить до приемлемого уровня чувство вины из-за того несчастного случая. Я не хотел, чтобы теперь оно вновь возросло.

Я инстинктивно сделал то, что уже десять лет советовал каждому клиенту-уголовнику: ничего. Просто ждал. И безмолвствовал.

«Скажи ему, каким засранцем был тот официант! Он надавил на мой синяк!» – закричал мой внутренний ребенок.

Я сунул руку в карман и успокаивающе погладил птичку-повторюшку. Осознанно сконцентрировался на осязательных ощущениях. Я прочувствовал отдельные волокна ее перьев, гладкую поверхность глаз, маленький острый пластмассовый клювик. Это и меня тоже немного успокоило.

Поняв, что сам я ничего не скажу, Петер продолжил:

– Ты был в прошлом месяце в Альгое или нет?

Я поставил пустую чашку на стол и очень пристально посмотрел на Петера:

– Петер. Мы вместе учились на юридическом. Мы оба прослушали один и тот же курс уголовного права. Мы оба вот уже более десяти лет трудимся на одном и том же поприще, пусть и по разные его стороны. Ты знаешь, что я не должен и не буду отвечать на подобные светские вопросы, пока ты не скажешь мне, о чем, собственно, идет речь.

В то время как я абсолютно профессионально сумел скрыть свою панику, дискомфорт, испытываемый Петером, был весьма заметен.

– В общем, в прошлом месяце один официант в одном горном приюте при несколько подозрительных обстоятельствах свалился с террасы и погиб. Нашлись гости, которые показали, что незадолго до несчастного случая у этого официанта была какая-то стычка с тобой.

Значит, я поехал в Альпы, чтобы наконец-то побыть в обществе людей, которых я не знал и с которыми не собирался знакомиться, – и вот всего через месяц эти люди через полицию приглашают меня на встречу.

– Не могу припомнить, чтобы видел свалившегося куда-то официанта. Помоги мне, пожалуйста.

– Гости приюта говорят, ты облаял его, потому что он не обслужил тебя первым по очереди.

– Даже если и так, он свалился именно в тот момент?

– Нет, после, но…

– Тогда в качестве свидетеля я вообще отпадаю.

– Но если ты поссорился с официантом, то мог иметь мотив подстроить этот несчастный случай.

– Петер, еще раз, ты хочешь разговаривать со мной как со свидетелем или как с обвиняемым?

– Я пока не знаю. Все-таки это заурядное дело. Речь идет всего лишь о двух строчках в формуляре.

– Если кратко: когда имеется хотя бы намек на возможность того, что моего клиента допросят как обвиняемого, я неизменно требую ознакомления с материалами дела. Мое предложение: ты рассказываешь мне, как твои коллеги вышли на меня, а я прикину, приходит ли мне что-то в голову по этому поводу.

– Значит, так, официант в свой перерыв, вероятно, присел на пару ящиков с пустыми бутылками из-под альмдудлера. Ящики опрокинулись на ворота станции грузовой канатной дороги. Ворота не были заперты надлежащим образом. Официант и ящики свалились в ущелье рядом с террасой. Официант сломал себе шею.

– Глупое дело. Но оно не для полиции.

– Администратор приюта показал, что утром он поставил ящики рядом с воротами. А по факту они стояли перед ними. Далее администратор показал, что он собственноручно запер ворота. Когда официант упал, ворота не были заперты. Гости показали, что официант незадолго до своего падения имел стычку с одним из гостей, который после этого направился в сторону грузового фуникулера.

– И в каком месте я вступаю в игру?

– В двадцати минутах ходьбы от приюта есть пассажирский фуникулер. Там всех пассажиров снимают на камеру при проходе через турникет. Гостям приюта показали все фотографии пассажиров, которые в тот день пользовались пассажирским фуникулером. На одной фотографии был ты с Катариной и Эмили. Свидетели опознали в тебе того гостя, который ссорился с официантом.

– Так, к вопросу о конфиденциальности в Альпах: как твои коллеги узнали мое имя по фотографии?

– При регистрации к фотографии прилагается номер билета. Хотя ты и оплатил свой билет наличными, но при этом воспользовался скидкой по туристической карте. А туристическая карта с твоим именем есть в системе.

В детском саду мамочки беспокоились, имеют ли их дети право по соображениям конфиденциальности на собственное групповое фото. А в Альпах, очевидно, без какого-либо запроса собирают целые горы личных данных. И что я должен сказать по этому поводу?

– Ага.

– Не хочешь еще что-нибудь сказать?

Если бы я был честен, то да. «Мне жаль». Или: «Если бы я мог это исправить…» Или: «Тут еще такое дело с моим внутренним ребенком…» Ничто из этого никак не улучшило бы мое положение. Так что я, перед тем как ничего не сказать, озвучил комментарий моего внутреннего ребенка:

– Неплохо было бы ввести в Альпах обязательное ношение шлема.

– Что, прости?

– Ну, в большом городе каждый ребенок носит шлем, когда едет на велосипеде. Если бы этот официант в Альпах носил шлем, он при падении не пострадал бы настолько, что теперь приходится заводить подобное расследование.

– Ты был тогда в Альпах или нет?

– К какому сроку ты должен заполнить этот формуляр в рамках служебной помощи?

– Если пару дней полежит на моем письменном столе, мир не рухнет. Просто сообщи мне к выходным, что решишь.

Таким образом, в настоящий момент я мог отложить проблему со смертью Нильса. Пока я жил настоящим моментом, этого было совершенно достаточно. Но будущее готовило для меня другие моменты. И страх перед ними я еще не совсем поборол.

Наряду с вопросами о том, должен ли я до пятницы отрезать Борису голову, смогу ли сегодня днем вернуть доверие своей безосновательно ревнующей супруги и сумею ли завтра удержать подальше от тайника в котельной толпу детсадовских мамочек, спасающих климат, я, значит, должен был до конца недели заниматься вопросом, как вытащить свою голову из петли под названием «Нильс». Я ненавидел любые сроки. Они не ценили настоящий момент.

37. Мудрость

Знание о вашем внутреннем ребенке дает вам мудрость. Мудрость – как свет. Как свет, она озаряет темноту. Но и притягивает самые причудливые формы жизни.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Мне нужно было выйти. Выйти из квартиры. Из дома. Еще лучше – из города. Я жил осознанно. Я установил хороший контакт с моим внутренним ребенком. И несмотря на это, моя жизнь вот уже месяц была перегружена проблемами больше, чем когда бы то ни было. Слишком много всего навалилось на меня. Обнаружение Бориса по-прежнему представляло для меня опасность. Если я не возьму под контроль шантажиста – вероятно, это Курт, – то вся моя выстроенная на лжи конструкция для организаций Драгана и Бориса рассыплется в прах. С точно такими же последствиями, как если бы Борис действительно сбежал.

Обвинения Катарины – будто бы я хожу на сторону – хотя и не были основаны на фактах, но тем не менее как бредовое представление были очень даже реальны. Идея фикс даже одного родителя могла разрушить совместную воспитательную основу обоих.

А ведь еще были покойники.

Ладно, двух мертвых Хольгерсонов и Нильса в конечном итоге можно отнести на счет моих родителей, потому что именно из-за них мой внутренний ребенок сформировался неправильно. Но, случись что, это не будет интересно ни 4498 еще живым Хольгерсонам, ни полиции.

И, будто этого было мало, еще и Нильс-официант после своей смерти вновь вылез из Альгойского ущелья.

Что мне было нужно, так это ясная голова. Поэтому я решил поехать на своем «дефендере» в лес и там побегать часок трусцой. Вообще-то, я пребывал в очень неплохой спортивной форме. Не в топ-кондиции, как Саша с его ежедневными десятикилометровыми пробежками. Но в достаточно хорошей, чтобы быстро разгрузить голову. Я облачился в соответствующие шмотки, вышел из квартиры и спустился в вестибюль старинного здания.

Там стоял Курт.

Была среда. Если бы я обращал внимание также и на слова Лауры, а не только на ее губы, то запомнил бы, что среда у Макса – «день любимого дядюшки».

По средам Курт с утра до вечера присматривал за своим крестником. Включая трансфер в детский сад. Видимо, он только что сдал Макса в группу. Теперь он стоял в холле. С почти пустым многоразовым стеклянным кофейным термостаканом в руке.

Если это действительно был тот самый Курт, который часа два назад должен был получить по мейлу фотографии с отрезанным ухом, то он ничем не выдал свой триумф. Если он и знал, что на фотографиях было изображено не затребованное им ухо Бориса, а чье-то другое, то он ничем не выдал и этого. Курт не выглядел ни заносчивым, ни рассерженным. Он выглядел скорее раздавленным.

– Привет, Бьорн. Я как раз хотел зайти к тебе.

– Сейчас совсем неудачный момент. У меня встреча…

Ну да, с самим собой.

– Я провожу тебя немного. Я… мне нужна помощь.

Курт быстро, одним глотком, допил кофе из стакана. Последнее, что мне сейчас было нужно, – это чтобы он меня сопровождал. Но я не мог просто оставить его и уйти. Для этого я все-таки был слишком любопытен, мне хотелось узнать его истинное душевное состояние. В отличие от нашего вчерашнего разговора сейчас он, похоже, не собирался играть со мной в игры, а действительно нуждался в совете. Я решил обращаться с ним как с надоедливой мухой. Отмахнуться, если слишком приблизится.

– Ну хорошо. Моя машина в двух шагах на улице. Пойдем. Одна-две минуты у меня есть.

Я открыл парадную дверь, пропуская Курта вперед. Курт огляделся вокруг, ища, куда деть кофейный стакан, и поставил его на почтовые ящики. Я был уверен, что даже многоразовые стеклянные стаканы нарушают экологический баланс, если использовать их только по одному разу. Но что касается Курта, такое поведение меня, честно говоря, не удивило. Оно было в его духе.

Курт вышел на улицу. Под глазами у него лежали глубокие темные круги. Что было неудивительно, если полиция продержала его всю ночь, терзая из-за ДТП с автофургоном и «молодоженами». Наверно, он почти не спал.

– Вчера вечером произошел несчастный случай… – начал он.

Я сделал удивленное лицо:

– Что стряслось?

– Один из моих фургонов при несколько странных обстоятельствах переехал двух человек.

– Есть пострадавшие?

– Это одна из странностей… То есть вроде бы эти двое, которых переехали, были мертвы уже до того.

Мы прошли мимо припаркованного электросамоката с держателем для латте мачиато.

– Тут, к сожалению, я не могу тебе помочь. Я не разбираюсь в транспортном праве. Только в уголовном. Моим делом были бы телесные повреждения со смертельным исходом. Смерть вследствие несчастного случая – скорее нет.

Если Курт не был чертовски хорошим актером, то устроенное нами ДТП однозначно осадило этого придурка, и я почувствовал немалое удовлетворение.

– Оба этих типа, которых переехали, были членами одной семьи, тесно связанной…

Я не дал ему договорить:

– Тогда пошли им цветы.

Тем временем мы подошли к моей машине. Я поискал в кармане ключи.

– Это они мне уже кое-что прислали. Вот это было засунуто под мой стеклоочиститель.

Курт достал из кармана пиджака записку и протянул мне. Помедлив, я взял ее и скептически осмотрел. Я знал этот клочок бумаги. Что было объяснимо: вчера я собственноручно вырвал его из Сашиной тетради для заметок. Сейчас он был скомкан и, предположительно, исписан креативным почерком некоего альтернативно одаренного[395] каллиграфа. То есть каракулями заносчивого безграмотного придурка. Это впечатление создать очень просто, если правша – к примеру, Саша – напишет что-нибудь левой рукой. И перепутает пару заглавных и строчных букв, а некоторые вообще не будет использовать.

В общем, записка гласила: «Лишонный Чести ни знает Покаянию».

Эта фраза была мне известна. Как адвокату по уголовным делам. Хотя и в правильной орфографии. Это был главный тезис из так называемого Канона чести. Некий, безусловно не совместимый с уголовным кодексом, свод правил кровной мести. Похоже, Хольгерсоны не так уж легкомысленно отнеслись к смерти своих отпрысков. Именно это впечатление должна была создать записка. Так пожелал мой внутренний ребенок.

Я лично не верил, что какой-либо Хольгерсон будет чересчур сильно переживать из-за смерти двух своих мелких наркодилеров. По крайней мере, пока он полагал, что смерть наступила в результате несчастного случая. И уж тем более ему, наверно, весьма безразличен тот, чей грузовик переехал трупы. Но хорошо, если Курт думает иначе.

Я еще раз прочел записку вслух:

– «Лишонный Чести ни знает Покаянию»… Ты, вообще-то, сдаешь в аренду только электросамокаты или еще и буквы Е? Тут в тексте двух явно не хватает.

Курт счел, что дислексия у того, кто сунул ему под стеклоочиститель это послание, – вопрос скорее второстепенный.

– Я погуглил. Это объявление кровной мести. Два типа, которых переехал мой фургон, были из Хольгерсонов.

Очень хорошо. Курт заглотил наживку. Если он теперь из-за этого пребывал в состоянии безысходности, значит мой внутренний ребенок все сделал правильно.

– Хольгерсоны? Это не те, что как-то связаны с золотым младенцем Иисусом? Плохо дело. Похоже, эти ребята не понимают юмора. Но что я могу для тебя сделать? – наивно спросил я.

– Ты же… То есть я слышал… У тебя же, как у адвоката, есть контакты с такими людьми. Ты не можешь это как-то уладить? Передать им что-нибудь?

Я дистанцировался. Как физически, так и вербально.

– Во-первых, не понимаю, о чем ты говоришь. Во-вторых, даже если у меня и есть контакты с «такими людьми», с Хольгерсонами их нет. И в-третьих, это дело полиции. Иди с этой запиской к ним.

Курт восстановил нашу близость весьма неприятным образом. Он подошел ко мне почти вплотную. Я ощутил отвратительный запах его лосьона после бритья. Словно желая утешить меня, а не получить от меня утешение, он схватил меня за плечи, привлек к себе и прошептал в ухо:

– Если речь идет о моей жизни и я вынужден из-за этого дела обратиться за помощью в полицию, то мне придется многое рассказать там. Очень многое. Среди прочего почему у одного из Хольгерсонов отсутствует ухо. И тогда полиция наверняка расскажет об этом Хольгерсонам.

Курт не планировал умереть как мужчина. Он хотел увлечь с собой все, что можно, прежде чем волны сомкнутся над его головой. Вот почему никогда не следует помогать утопающему, впавшему в панику, если вы не находитесь в надежной спасательной лодке.

Вот черт. Наверное, я должен был указать моему внутреннему ребенку на такую опасность. Правда, я и сам совсем не подумал о подобной саморазрушительной реакции Курта. Разочарование в моих глазах Курт ошибочно истолковал как желаемую реакцию на его угрозу. Он стал более миролюбивым.

– Но всего этого можно избежать. Не подпускай ко мне Хольгерсонов. Пусть кто-то другой ответит за это головой. Тогда, при определенных обстоятельствах, я буду тебе очень благодарен.

Он обнял меня, снова отдалился и улыбнулся.

– И если ты не хочешь оказать любезность мне, сделай это для моей сестры. Кажется, она находит тебя очень привлекательным.

Значит, даже сестра была для него только средством достичь цели. Вот засранец.

– Я… подумаю об этом. Возможно, сумею кое-что уладить. Но для этого мне понадобится некоторое время. Устроит тебя, если я скажу завтра, как могу тебе помочь? – запинаясь, проговорил я, с трудом заставляя себя не отворачиваться от него. Не потому, что боялся Курта, а потому, что его отвратительный запах теперь, после объятия, пристал и ко мне.

– Ладно. Завтра. Я хочу, чтобы завтра у тебя был план, как мне отделаться от Хольгерсонов. Иначе ты следующий.

Курт залез на свой электросамокат и укатил.

Я счел всю эту ситуацию абсолютно абсурдной. Беспричинные объятия были мне столь же подозрительны, как и обоснованные угрозы.

Итак, не осталось сомнений, что шантажист – Курт. Однако я по-прежнему не имел ни малейшего понятия почему. Теперь он еще и обоснованно угрожал мне Хольгерсонами, притом что я-то ему угрожал необоснованно, и это мне совсем не нравилось. И я был не одинок в своем видении ситуации.

«Я не представляю, как мы справимся с этим без осознанного убийства», – заявил вдруг мой внутренний ребенок.

«Что, прости?»

«Этот тип явно пустился во все тяжкие. Прежде чем Курт уничтожит все, что для нас имеет значение, может, лучше было бы уничтожить Курта».

Мне пришлось припомнить объяснение Йошки Брайтнера, что дети не ведают границ. Они хотят все или ничего. Похоже, к внутреннему ребенку Курта это тоже относилось в полной мере. Он хотел или всего достичь, или все уничтожить. Мой же внутренний ребенок в этом смысле, видимо, был уже довольно зрелый. Он хотел убивать осознанно. А я был тем, кто больше не хотел убивать.

Но я понятия не имел, как мне обойтись без убийства Курта.

Сейчас мне, во-первых, срочно нужен был план, чтобы свернуть весь этот сценарий Курта, с его угрозами насчет полиции и Хольгерсонов. Но для этого, во-вторых, мне необходимо было наконец узнать, по какой причине Курт настолько ненавидит Бориса, что мы должны его изувечить и убить.

По первому пункту я собирался, как и планировал, поехать в лес, чтобы спокойно поразмышлять там во время пробежки. Однако, чтобы прояснить второй пункт, надо было сначала отправиться вниз. В подвал.

38. Понимание

Зная о своем внутреннем ребенке, вы будете лучше понимать и других людей. Ваш собеседник, может быть, засранец. Но и засранцы имеют внутренних детей – тоже засранцев.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Саша тут же отложил все дела, чтобы вместе со мной нанести визит Борису. То, что Курт теперь оказывал на нас давление из-за Хольгерсонов, обрадовало его так же мало, как и меня. Но благодаря этому мы теперь могли быть уверены, что Курт и есть наш шантажист. Мы только не знали почему. И собирались узнать у Бориса, чтó связывало его с Куртом, помимо договора аренды.

Я открыл висячий замок на тюремной двери и снял его. Было начало десятого, и Борис еще спал. Саша включил свет. Я наклонился к Борису и стал будить его:

– Эй, Борис! Просыпайся!

– Отстань. Я сон смотрю.

– Если ты и в будущем хочешь смотреть сны с головой на плечах, то просыпайся сейчас же.

Саша шагнул к кровати, Борис приподнялся:

– Вы… – Он остановился и стал принюхиваться. – Чем здесь так воняет? Эй… Это же мерзкий запах того типа, что меня одурманил. – Борис подался ко мне и потянул носом возле моей шеи. – И ты хочешь сказать, что не стоишь за этим?

– Тогда бы нам и выяснять было нечего. Сейчас мы знаем, кто стоит за твоим временным кратким освобождением. Тот тип, который меня недавно обнимал, – сказал я.

– У этого типа есть имя? – спросил Борис.

– Курт Фрилинг, – просветил я его.

Борис задумался:

– Ни о чем мне не говорит. Кто это?

– Арендовал у тебя офисное здание, – сказал Саша.

– Если бы я мог запомнить имена всех моих арендаторов, я бы выступал в «Спорим, что»[396].

– Даже если бы эта передача все еще шла, тебе помешала бы в ней участвовать подвальная дверь. – Я не мог не поддеть его.

Саша достал свой смартфон. И показал Борису фото Курта, скопированное с его домашней страницы:

– Может, это тебе поможет. Вот парень, чей парфюм тебе так не нравится. Он выволок тебя из подвала, усыпил и спрятал в садовый домик феи Лили.

Я начал терять терпение:

– И он хочет, чтобы мы до пятницы отрезали тебе голову. Итак, ты его знаешь или нет?

Борис в недоумении смотрел на фото:

– Как, говорите, его зовут?

– Курт Фрилинг, – почти одновременно ответили мы с Сашей.

У Бориса вдруг кликнуло:

– Не понимаю. Это Курти-Полминуты. На двадцать лет старше и определенно на тридцать кило тяжелее. Но конечно, я его знаю. Но этого не может быть. За всем стоит этот идиот?

– Что за Курти-Полминуты? – поинтересовался Саша.

– Откуда ты его знаешь? – поинтересовался я.

И Борис нас просветил:

– Двадцать лет назад он был постоянным клиентом в нашем первом борделе.

– Зная, кто под каким именем трахался в твоем борделе за последние двадцать лет, ты бы точно выиграл в «Спорим, что», – изумился Саша.

– Продолжай, – подтолкнул я Бориса. – Почему ты запомнил Курта?

– Двадцать лет назад мы с Драганом открыли наш первый реально крупный бордель. Изысканное заведение. Топ-конфиденциальность. Топ-девочки. Топ-сервис по топ-ценам. Короче, театр, а не бордель. С любым клиентом девочки могли так достоверно изобразить великую любовь, что большинство посетителей очень быстро становились завсегдатаями. Но среди этих постоянных клиентов один особенно выделялся. Вот этот. Курти-Полминуты.

– Что в нем было особенного? – спросил я.

– Он бывал у нас как минимум раз в неделю. Иногда чаще. Всегда с одной и той же девушкой. Он был влюблен по уши. Даже как-то раз принес цветы. Розы. Для проститутки!

– А почему такое имя – Курти-Полминуты? – не отставал Саша.

– Потому что когда он приходил, то через тридцать секунд мог бы уже уходить – за это время он успевал кончить. – Борис не удержался от смеха. – Но он исправно приносил нам бабки, просто невероятно. А его дама сердца должна была, собственно говоря, только показать ему грудь, потому что основная часть ее работы уже была выполнена, клиент спонтанно эякулировал. В оставшееся время Курт хотел только разговаривать. Он даже строил планы на будущее с этой шлюхой. С этой точки зрения было почти жаль, что она оставила работу.

– Почему она это сделала?

– Потому что женщина не должна трахаться с другими мужиками, если она замужем за мной. Даже за легкие деньги.

– Любимая шлюха Курта – это… – догадался я.

– Аннастасия. На которой я женился. Все верно, – подтвердил Борис.

В миг все обрело смысл. Даже дурацкая татуировка на дряблом плече Курта. С надписью «Анна». Курт влюбился в Аннастасию. Это и была та несчастная любовь, о которой рассказывала Лаура. Аннастасия оставила свою работу, потому что Борис, ее шеф, женился на ней. Однако Курт, по-видимому, не смог оставить свои чувства.

А потом Аннастасия была обезглавлена Борисом. Потому что он застукал ее, когда она изменяла ему с Драганом. Это деяние Бориса никогда не было доказано. Но о нем в течение нескольких недель писали в прессе.

Курт не только лишился своей якобы великой любви из-за другого мужчины. Этот мужчина был виновен еще и в том, что великая любовь Курта впоследствии лишилась головы.

Отпилив голову Аннастасии, Борис показал Курту, что желания последнего ему абсолютно безразличны.

Мысль о том, что и живая Аннастасия, с головой, могла все это время без зазрения совести всего лишь дурачить его, очевидно, ни разу не пришла Курту в его собственную голову. Бедный парень.

После утраты своей великой любви Курт не доверял никому и, очевидно, не имел никаких социальных контактов, кроме своего крестника Макса и сестры, и вот он случайно узнает от Макса, что в подвале детского сада живет Губной монстр. Склонный к риску и наскучивший сам себе, Курт ночью вламывается в подвал, чтобы посмотреть, что же такое мог обнаружить его крестник. Он находит в котельной дверь камеры, светит внутрь фонариком и видит там лежащего мужчину – того самого человека, который много лет назад забрал счастье всей его жизни.

За несколько дней Курт разрабатывает план мести. Он хочет отомстить не только Борису. Он хочет отомстить всему миру. Поэтому для грязной работы он встраивает в свой план и других людей, по сути – первых встречных. В данном случае – Сашу и меня. Вероятно, даже день недели, в который мы должны были обезглавить Бориса, имел важное значение для впавшего в безумие Курта.

– Ты помнишь, в какой день недели отпилил Аннастасии голову? – спросил я Бориса.

– Ясное дело. В пятницу. Как раз тринадцатого.

Значит, вот почему Курт зациклился на пятнице.

Мне даже было понятно желание Курта отомстить. По крайней мере, я знал, что у Курта тоже наверняка имелся внутренний ребенок. Ребенок, который сформировался под влиянием родительского тезиса «Ты должен расплачиваться за наши ошибки». Курт должен был расплачиваться за то, что его родители абсолютно незапланированно родили Лауру. Им было плевать на его желание прожить беззаботную молодость. И именно на этот синяк внутреннего ребенка Курта Борис и надавил.

Курт должен был расплачиваться за ошибку Аннастасии – за то, что она вышла замуж за Бориса. Ей было плевать на его желание великой любви.

Курт должен был расплачиваться за еще одну ошибку Аннастасии – за то, что она изменила Борису с Драганом. Ей было плевать на его желание иметь хотя бы тайный роман.

И Курт должен был расплачиваться за ошибку Бориса – за то, что Борис отпилил Аннастасии голову.

Ему было плевать на желание Курта, чтобы его великая любовь хотя бы просто жила на свете.

В понимании Курта, за то, что все люди, повлиявшие на его жизнь, пренебрегали его желаниями, он уже двадцать лет платил своей полной неспособностью к отношениям. И это взывало к мести. Ясное дело.

В моем же понимании Курт был вообще не виноват в ситуации, в которой очутились мы с Сашей. Также и Борис, по сути, не был в этом виноват. Борис был только триггером. А истинными виновниками были родители Курта. В конце концов, это они сформировали его внутреннего ребенка. Но родители Курта пребывали на Канарах. Так что до них было не добраться. Борис находился под защитой моего внутреннего ребенка, поэтому и на него я не мог повесить ответственность. Таким образом, оставался только Курт, которому в конечном итоге все равно придется отвечать за последствия своего шантажа. И при всем моем понимании Курта, я не был его психотерапевтом. Я был только тем парнем, который не желал ради Курта отпиливать Борису голову. В любом случае мой внутренний ребенок никому не позволял диктовать себе, кого он желает видеть мертвым. В том числе и чужому внутреннему ребенку. А если одно желание противопоставляется другому, побеждает всегда желание собственного внутреннего ребенка.

Так или иначе, пятница была уже послезавтра.

39. Монотонность

Именно при выполнении монотонных движений вы можете осознанно закрепиться в настоящем. Когда вы бегаете, танцуете или плаваете, ваше внимание направлено только на бег, танцы или плавание. Ваши мысли сосредоточены именно на том, что вы делаете в тот момент, когда мыслите. Пусть ваш дух погрузится в монотонный ритм вашей деятельности. Оставайтесь в этом расслабляющем для духа состоянии столько, сколько душа пожелает. Когда вы почувствуете, что ваш дух закрепился в настоящем, он в какой-то момент совершенно естественным образом воспарит. Ваше тело будет двигаться само по себе, словно в трансе. Ваш дух обретет свободу для всего нового.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Было еще только десять часов. До моей послеполуденной встречи с Катариной оставалась уйма времени. Сейчас на очереди был лес.

Я припарковал свой «дефендер» на краю заповедника. Я нуждался в природе. И в движении. И между прочим, мне было гораздо легче, чем другим родителям, которые, бегая трусцой, должны толкать перед собой легкие спортивные коляски со своими – наружными – детьми. Мой внутренний ребенок мог самостоятельно смотреть на косуль моими глазами. Или помогать мне.

Трасса вокруг заповедника, которую я открыл для себя несколько недель назад, казалась мне идеальной для того, чтобы пробежать по ней пару освободительных для моего духа кругов. Один круг составлял почти два километра.

Я вышел из машины, оставив мобильник в бардачке. Я бегал трусцой очень консервативно. При мне не было часов. И пульсометра. И фитнес-браслета, регистрирующего жизненно важные показатели. Несмотря на это, я не испытывал недостатка в информации. Совсем наоборот. Последнее, в чем я нуждался во время бега, – это дополнительные данные. При мне была моя голова. А в ней содержалось более чем достаточно информации.

Кроме того, я не надевал для бега спортивное белье из микрофибры с нейтральным запахом. Хотя предполагалось, что оно не воняет пóтом, но тем назойливее оно воняло спортивным бельем из микрофибры с нейтральным запахом. Обычно я надевал для бега хлопчатобумажные штаны, футболку, худи и шерстяную шапочку. Я бегал, как Рокки Бальбоа из первого «Рокки». Только мышц у меня было поменьше. Но цель та же. Я понятия не имел, как выйти победителем и вообще выбраться из той каши, что я заварил. Но я хотел выложиться по полной на этом пути. Вместо того чтобы мутузить полутуши домашних свиней в холодильном ангаре, я, пожалуй, пробегусь мимо стада полностью функциональных, правильно соединенных между собой полутуш диких свиней за оградой заповедника.

Я запер машину, нацепил ключ от нее на кожаный ремешок и повесил его себе на шею. И стартовал легкой рысцой. За два месяца тренировок мое тело уже достигло нужных кондиций, чтобы теперь все происходило автоматически. Я не думал о том, как ставить одну ногу перед другой. А просто ставил. Снова и снова. Автоматический бег успокаивал меня. Пробежав половину дистанции вокруг заповедника, я вспотел. От этого стало хорошо. После первого круга голова моя начала воспринимать окружающее как бы отдельно от остального тела. У меня было такое чувство, будто мой мозг без усилий сидит на моем туловище и с удобством перемещается в пространстве. Немножко похоже на то, как едешь в поезде первым классом. Только без страха опоздать.

После полутора кругов мой мозг, без какого-либо понукания, начал играть в тетрис с проблемами. Проблемы одна за другой медленно падали из моей головы на воображаемую игровую панель. У проблем были имена. Их звали: Курт, Хольгерсоны, Петер, Борис и Катарина. Каждая проблема имела свою форму. Каждую проблему я мог покрутить так и сяк, пока она падала, и уложить, как хочу. Как и в тетрисе, некоторые проблемы состыковывались одна с другой и становились одним целым. Как и в тетрисе, другие проблемы застопоривались. И я питал надежду, что некоторые проблемы, может быть, тоже взаимно разрешатся. Пока я бежал, у меня было время – вот что самое прекрасное. Те проблемы, которые заклинивало при одном проходе моего тетриса, я при следующем проходе поворачивал иначе.

Самой большой проблемой был Курт. Мы с Сашей находились у него в руках. Даже если он не пойдет в состоянии буйного помешательства прямо в полицию, он мог анонимно рассказать полиции о Борисе. Тогда мы угодили бы в каталажку. Он мог рассказать о Борисе людям Бориса или людям Драгана. Тогда и Саша, и я были бы мертвы. Или он мог рассказать Хольгерсонам, почему у почившего члена их семьи отсутствует ухо. Но ничего из всего этого Курт на самом-то деле не хотел. Он хотел в первую очередь отомстить Борису. А это он мог сделать, только держа все свои знания при себе.

Хольгерсоны стали бы проблемой только в том случае, если бы узнали, что я виновен в смерти двух членов их семейства. Но это они могли узнать только через Курта. Так что эти две проблемы были взаимосвязаны.

Конечно, Курт мог и полиции рассказать об ухе. Однако полиция, в отличие от Хольгерсонов, вероятно, потребовала бы доказательств. У Курта имелась только фотография уха. Само же ухо сожрала кошка.

Следующая по величине проблема звалась Петер. Но зато Петер был двойной проблемой. Во-первых, в связи с расследованием смерти официанта. А во-вторых, в связи с возможным признанием Курта. К счастью, Петер считал Курта идиотом. Этим можно было воспользоваться.

Борис в любом случае представлял собой проблему. Пока он жив.

Катарина была проблемой до тех пор, пока она думала. По крайней мере, пока она думала, что я ей изменяю. Но вчера по телефону она разговаривала вполне разумно. Разговор с ней предстоял только во второй половине дня. Так что сейчас, во время бега, я мог не заморачиваться с проблемой «Катарина».

Курта и Бориса я мог бы убить. Тогда две проблемы разрешились бы.

Однако это решение наталкивалось на еще одну проблему, совершенно другого рода: я больше не хотел убивать.

«Ты – может быть. А как насчет меня?» – проявился мой внутренней ребенок. Видимо, он уже насмотрелся на косуль. Я слегка споткнулся на бегу.

Я усвоил из уроков господина Брайтнера, что интересы внутреннего ребенка не всегда равнозначны интересам взрослого. В данном же случае эти интересы были диаметрально противоположны. Я хотел ненасильственного решения. Мой внутренний ребенок предпочитал решение с трупами. Причем имелась еще одна проблема.

«А как с Борисом? – поддел я его. – Его бы ты тоже теперь убил?»

«Мы не убьем Бориса!» – был однозначный ответ.

Найти теперь компромисс – это целое искусство. Внутренний ребенок должен чувствовать себя защищенным. Но взрослый при этом не должен быть ограничен в своей свободе.

Я снова перешел на легкий бег и оставил позади себя еще сто метров с благородными оленями.

Я не хотел убивать.

Но смерть Курта и Бориса решила бы две проблемы.

Мой внутренний ребенок желал покойников.

Но он не хотел убивать Бориса.

Эти две противоположности действительно были несовместимы?

Пока мне не нужно было убивать самому или отдавать приказ об этом, смерть других людей во благо моего внутреннего ребенка была мне безразлична. Он не хотел, чтобы мы убили Бориса. Но если бы Бориса убил по собственному почину кто-то другой, все это выглядело бы уже совершенно иначе. В конце концов, быть убитым – один из профессиональных рисков шефа мафии. Да и с Тапси так же: если бы мой отец не отобрал его у меня, я все равно не мог быть уверен, что котенка не сбила бы машина через два дня. Может даже, так бы оно и было. Но кто мог бы по собственному почину убить Курта и Бориса? Ну, то есть кроме самих Курта и Бориса, если бы они друг друга…

Я оторопел. Вот оно, решение!

Но как?

Я временно отодвинул этот вопрос на задний план. Сначала упорядочим все остальное.

Хольгерсоны пока что были самой мелкой проблемой. Похоже, они пока вообще не ведали о моем существовании. И ничто не говорило о том, что в обозримом будущем это как-то изменится. Если сначала обезвредить Курта и Бориса, то не останется ничего, что связывало бы меня с Хольгерсонами. За исключением выдуманной истории о Борисе и золотом младенце. Но эту историю знал только Вальтер. Стало быть, если бы Курт, Борис и золотой младенец просто исчезли куда-нибудь все вместе на веки вечные… Возможно, на какую-нибудь ферму? Тогда мои проблемы с Куртом, Борисом и Хольгерсонами были бы решены одним махом.

И тогда в качестве проблем остались бы только Петер и Катарина.

С Катариной я встречусь сегодня днем. Петер подождет до выходных.

Итак, на следующем круге я мог покреативить с моим внутренним ребенком.

«Не желаешь еще один креативный заход?» – спросил я у него.

«Да, но, пожалуйста, давай слегка изменим правила игры!» – был ответ.

Мне стало любопытно.

«Мы не будем играть, как обычно, с вещами в радиусе двух метров. Мы будем играть с информацией в радиусе двух дней».

Я был искренне удивлен:

«Почему это?»

«Потому что в радиусе двух метров есть только заповедник. Хотя Борис мог бы убить Курта жердью из ограды. А Курт мог бы перед этим так разъярить кабана, что тот сразу после убийства Курта напал бы на Бориса со смертельным исходом для последнего. Но для этого нам пришлось бы сначала притащить обоих сюда, а потом избавляться от трупов. И то и другое мне кажется непрактичным».

Я был ошарашен уже тем, что мой внутренний ребенок вообще сумел спланировать два убийства с использованием имеющихся в радиусе двух метров предметов.

«И какой прок нам от информации в радиусе двух дней? Как мы с ее помощью заманим Курта и Бориса в уединенное место?»

«Ну, – заговорил ребенок во мне, – давай посмотрим. Полиция держит Курта за идиота. В его фирме дела идут плохо, но она хорошо застрахована на случай пожара. Он считает, что за его фирмой и за ним наблюдает жаждущая мести большая семья. Его единственный социальный контакт, кроме сестры и Макса, – это его новый лучший друг: ненавистный адвокат».

Так я увидел глазами моего внутреннего ребенка, один за другим, бесчисленные маленькие кусочки пазла, которые, если правильно передвигать их друг относительно друга, складывались в чудесный последовательный план. С помощью многочисленных, по отдельности несущественных обрывков информации, полученной за последние два дня, сложилась цельная картина решения проблемы. Теперь я ясно видел, как сделать так, чтобы Курт и Борис взаимно устранили друг друга незаметно, но убедительно для внешнего мира.

Правда, важной частью плана было то, что сегодня вечером Курт должен отсутствовать в своей фирме. И ради этого мне пришлось сразу после пробежки позвонить Лауре. И вопреки моему желанию попросить ее о свидании. По крайней мере, пока вопреки, ибо к этому моменту я еще не поговорил с Катариной.

40. Мораль

Мораль – это нечто усвоенное с самого раннего детства. Поэтому ваш внутренний ребенок – это своего рода моральная инстанция. Когда вы перепишете догматы веры вашего внутреннего ребенка, изменятся и его моральные представления. А это, в свою очередь, окажет влияние на вашу собственную мораль. Это может причинить немалый дискомфорт. Но оно того стоит.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

– То, что Курт и Борис должны взаимно покончить друг с другом, потому что мы больше не хотим убивать, – мне понятно… – Саша всегда все схватывал на лету. – Но зачем еще и поджигать центральный офис Курта?

Я медлил с ответом. Стоя с Сашей в канцелярии детского сада, я сделал глоток превосходного эспрессо, приготовленного в довольно дорогой кофемашине с портафильтром, которая нам досталась вместе с детским садом.

– Потому что я хочу довести Курта до такого отчаяния, что он слепо доверится мне, когда я предложу ему путь решения. И этот путь приведет его прямо к Борису, – объяснил я.

– Поджог как мера по укреплению доверия?

– Конечно. Курт считает, что Хольгерсоны представляют для него угрозу. Из-за этого он и разыскал меня. Так что, если его фирма внезапно загорится, он сразу подумает, что за этим стоят Хольгерсоны.

– Почему ты думаешь, что после поджога Курт не пойдет в полицию, чтобы все рассказать? О Борисе, ухе и Хольгерсонах.

– Во-первых, потому, что месть Борису – это для него все. Он так просто от нее не откажется. Как только он расскажет о Борисе, тот от него ускользнет. Во-вторых, потому, что после первого шока Курт сообразит, что полиция ему все равно не поверит. Курт недофинансирован, но перезастрахован. Значит, полиция прежде всего будет исходить из того, что Курт сам сжег свое обремененное долгами предприятие. Кстати, у меня чисто технический вопрос: можно из стеклянного многоразового кофейного стакана соорудить «коктейль Молотова»?

– Из всего, во что можно налить бензин и что может разбиться при ударе, я могу тебе соорудить «коктейль Молотова». А зачем?

Я положил на письменный стол перед Сашей пакет для завтраков с многоразовым стаканом, который Курт утром оставил в холле.

– Затем, что тогда на одном из «коктейлей Молотова», к несчастью, обнаружатся отпечатки пальцев Курта. Так что полиция изначально не поверит ни единому слову Курта о Хольгерсонах. Связующим звеном между Хольгерсонами и Куртом является одно-единственное ухо. Ухо должно было быть от Бориса, но мы отрезали его у одного из Хольгерсонов, а потом его сожрала кошка. Если Курт захочет именно так рассказать об этом полиции… Ну и пусть! Это ничего не изменит в его ситуации, а только лишит его шансов отомстить Борису.

– Значит, пойти он может только к тебе как к доверенному лицу?

– Курт абсолютный социофоб. У него вообще нет друзей. Единственный человек, который ему может помочь в этой ситуации, за неимением друзей, действительно я. Ведь я уже уполномочен устно как его адвокат. И я – он так считает – у него в руках. Он предполагает, что я помогу ему выбраться из всего этого, чтобы не погибнуть самому. Вот увидишь, когда его фирма заодно с квартирой сгорит, он, рыдая, появится перед моей дверью и будет просить защиты. Ему больше некуда идти.

– Существуют отели.

– Там он не будет защищен от Хольгерсонов.

– У него есть сестра.

– У нее квартира слишком маленькая. Кроме того, он наверняка не захочет подвергать опасности Макса, если уж не сестру.

– А почему этот акт должен состояться ровно в двадцать три часа?

– Потому что в это время вечерняя смена «CN-Mobility» уже закончила работу, а утренняя еще не начала. Все автофургоны стоят во дворе. К каждой электрозарядной станции подключен самокат. На территории никого, а Курт в это время еще сидит со своим крестником. Максимальный ущерб при минимальном риске.

– А с какой стати Курт в одиннадцать часов вечера должен быть у крестника?

– Потому что его сестра будет у меня.

Лаура сразу же согласилась, когда я пригласил ее в восемь вечера поужинать у меня дома. Как минимум три часа мы будем заняты готовкой, едой, разговорами и так далее. Причем я пока не знал, насколько далеко зайдет это «и так далее». Но ее брат в любом случае будет с Максом в момент поджога. А не в своей квартире над своей фирмой. К тому же спящий пятилетний ребенок вряд ли является в глазах полиции свидетелем защиты, действительно заслуживающим доверия.

Саша начал ухмыляться:

– Ты просто хочешь удалить меня из дома, чтобы без помех из чисто эгоистических соображений полапать сестру нашего шантажиста. Я это не поддерживаю. – Ухмылка сбежала с его лица. – Кроме того, ты женат. Так что брось это дерьмо.

Тем самым Саша ухватил суть всех реально существующих моральных проблем. Встретиться с Лаурой сегодня вечером я хотел в первую очередь потому, что она была сестрой Курта. С этой точки зрения я собирался сегодня вечером использовать ее в эгоистических целях. А не в сексуальных. Для нормального свидания у меня просто голова была занята. Но лишь благодаря этому я сумел в какой-то степени подавить чувство вины перед Катариной, ведь она уже безосновательно приписала мне то, что я собирался сделать лишь сегодня вечером. Пусть даже по уважительной причине – свидание с Лаурой было частью работы. Только так можно было гарантировать, что Курта не будет в его фирме. И что я не убью кого-нибудь по недосмотру. К примеру, Курта. К тому же благодаря Лауре у меня будет алиби, если кому-нибудь – к примеру, Курту – придет в голову идея, что это я поджег его предприятие. С этой точки зрения сегодня вечером я был, можно сказать, у Лауры в руках. Сегодня вечером Лаура могла использовать меня. Если бы захотела.

В общем, моральная проблема в свидании с Лаурой объяснялась исключительно интересами дела.

И вот что примечательно: в поджоге фирмы Курта ни Саша, ни я никакой моральной проблемы не видели. Только логистическую.

41. Ошибки

Когда вы были ребенком, ваши родители, наверное, допускали ошибки. И вероятно, ваши родители совершали эти ошибки с наилучшими намерениями. Но кроме того, ваши родители сделали вам подарок, которым вы можете наслаждаться до самой смерти. Ваши родители подарили вам жизнь. Простите своих родителей.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

На меня неотвратимо надвигался непростой разговор с Катариной. И одновременно он уже камнем лежал у меня в желудке. В данный момент у меня, безусловно, имелись дела поважнее, чем защищаться от беспочвенных упреков супруги, с которой мы проживали раздельно. Например, защищаться от реального шантажа, реального расследования и от таких перемен в моей жизни, которые могли реально с ней покончить. И при этом всю партнерскую неделю я должен был оставаться хорошим союзником моему внутреннему ребенку.

Но у меня был не только внутренний ребенок, но и настоящий. Общий с Катариной. А каждый настоящий ребенок является зародышем своего будущего внутреннего ребенка.

Я хотел, вместе с Катариной, предпринять все возможное, чтобы наши супружеские проблемы не коснулись Эмили. Чтобы наш реальный ребенок, Эмили, избежал будущих проблем со своим внутренним ребенком.

Я хотел, чтобы мы с Катариной, при всех наших ссорах, оставались хорошими родителями.

Пока я ждал Катарину в своей квартире, мне припомнился один разговор на сеансе с господином Брайтнером. Он начался с моего вопроса:

– Эмоциональное состояние внутреннего ребенка – причина моих проблем как взрослого. Травмирующее влияние родителей – причина эмоционального состояния моего внутреннего ребенка. Пока все верно?

Господин Брайтнер кивнул.

– Если я примирюсь со своим внутренним ребенком, то это, конечно, будет очень хорошо. Но, получив все эти новые знания, я в то же время испытываю сильнейшую неприязнь к своим родителям. Как мне с этим справиться?

– Прощением.

– Мои родители испортили мне многие годы жизни, а я должен их простить?

– Представьте себе, что я подарил вам «феррари», а затем своим ключом сделал на нем длинную жирную царапину через всю левую сторону. Вы бы рассердились на меня?

– Из-за «феррари» или из-за царапины?

– Вот видите! Вы не могли бы иметь одно без другого.

– Как это связано с моими родителями?

– Ваши родители подарили вам жизнь. А потом, в процессе воспитания, оставили ту или иную царапину в вашей душе. Эти царапины мы здесь как раз исправляем. Этот тренинг является в некотором роде покраской «феррари». Когда мы здесь управимся, вы заберете назад «феррари» своей жизни. Впервые без царапин.

Сравнение с покраской «феррари», по крайней мере, объясняло порядок почасовых ставок господина Брайтнера.

– Ну хорошо. Остается вопрос, почему мои родители не предотвратили эти царапины.

– Именно этот вопрос ваша дочь задаст вам примерно через тридцать лет.

– И каков же ответ?

– Жизнь оставляет следы. Только тот, кто не живет, не совершает ошибок. Ваша дочь, со стопроцентной уверенностью, когда-нибудь задастся вопросом, почему вы совершали ошибки, пока растили ее. Этого невозможно избежать. Было бы глупо, если бы вы, признав ошибки ваших родителей, повторили их со своей дочерью. Вы должны передать дальше опыт прошлого, но не повторять. И в этом смысле вы должны быть благодарны вашим родителям.

Слова Брайтнера пробудили во мне угрызения совести и чувство вины перед дочерью из-за наших явно провальных отношений с женой.

– Мы уже взвалили на нашу малышку достаточное бремя из-за нашего расставания, – тихо пробормотал я.

– Может быть, это как раз один из тех моментов, которые делают вас лучше, чем ваши родители.

– Что вы имеете в виду?

– Давайте пройдемся по фактам биографии, которые вы мне называли.

Господин Брайтнер достал анкету из папки на приставном столике. С личными данными обо мне. Я заполнил ее перед своим вторым сеансом. До сих пор мы никогда не говорили об этом.

– Ваши родители поженились в августе тысяча девятьсот семьдесят пятого года?

– Да.

– Вы родились на свет в декабре семьдесят пятого. И у вас нет ни братьев, ни сестер.

– Да.

Я не понимал, к чему клонит господин Брайтнер.

– Тогда, значит, вы либо из матки попали прямо в кувез[397], либо были зачаты за пять месяцев до свадьбы ваших родителей.

– Это играет какую-то роль?

– Когда вы женились и когда родилась Эмили?

– Поженились в две тысячи одиннадцатом, Эмили родилась в две тысячи шестнадцатом.

– Значит, у вас было пять лет, чтобы радоваться в ожидании желанного ребенка. А у вашей матери было четыре месяца, чтобы избежать рождения внебрачного ребенка. И другие желанные дети после этого не появились. Вы с Катариной, очевидно, женились по любви. В свадьбе ваших родителей, вероятно, немалую роль сыграло ваше незапланированное появление на свет. Это ли не существенное отличие?

– Но мои родители не расстались.

– Если родители расстаются, любя друг друга, для ребенка это может быть лучше, чем если они продолжают жить вместе, ненавидя друг друга.

Этот сеанс тренинга дал мне очень многое для понимания тех обвинений, которые я выдвигал себе из-за Эмили. Но он пока не дал мне ответа на довольно важный именно теперь вопрос: как расстаться, любя друг друга, с женщиной, которая, уже преисполненная ненависти, без всяких на то оснований приписывает мне роман на стороне?

Незадолго до прихода Катарины мой внутренний ребенок и я пребывали в большой растерянности из-за проблем моего брака. Никто из нас не подозревал, что именно благодаря моему внутреннему ребенку решение этой проблемы было уже подготовлено.

42. Подарок

Когда судьба делает вам подарок, не задавайте вопросов. Не важно, почему что-то хорошо. Просто наслаждайтесь тем, что это хорошо.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Моя супружеская проблема в лице Катарины явилась ровно в половине четвертого после полудня. Больше десяти лет назад, в начале наших отношений, я всегда нервничал перед ее приходом – от любви и желания. И от радости, потому что не мог поверить, что и она желает меня.

Сейчас я нервничал от страха. И еще потому, что не хотел ненужных ссор и упреков. И потому, что у меня в голове не укладывались все ее беспочвенные обвинения. Даже забавно, какое негативное влияние может оказывать брак на чувства тех, кто в нем состоит.

Катарина позвонила в дверь. Я открыл. Катарина – в первый раз за несколько месяцев – поцеловала меня в губы и на минуту обняла, молча и преисполненная любви.

Я ничего не сказал. Я был просто поражен и обескуражен. Правда, с готовностью ответил на объятие. Катарина завершила столь необычное для нее приветствие и перешла непосредственно к разговору:

– Я тоже должна перед тобой извиниться.

«Почему „тоже“?» – спросил мой внутренний ребенок одновременно со мной.

– Э-э-э… – растерянно выдал я и запнулся.

– Пожалуйста, ничего не говори. Дай сначала мне сказать, ладно?

Катарина прошла в гостиную и села на огромный диван. Я сел рядом с ней и стал ждать.

– Во-первых, я должна извиниться перед тобой, потому что вчера еще раз была в твоей квартире.

Ага. Не такая уж трагедия. У меня ведь не было тайн от Катарины. В конце концов, мы женаты. Так почему же это извинение «во-первых»? И что тогда во-вторых? Но я обещал сначала выслушать Катарину и потому не задал никаких вопросов.

– Эмили вчера хотела зайти к тебе после детского сада, а я была так занята своими мыслями, что совсем забыла позвонить и просто открыла дверь. И пока Эмили носилась по квартире и искала тебя, я тут… нашла твое письмо.

Какое письмо?

– Извинительное письмо, которое ты мне написал… В нем столько любви, сколько я не получала от тебя несколько последних лет.

Я не писал Катарине извинительного письма. Я в последние годы никому не писал ни одного классического письма, на бумаге. Разве что… моему внутреннему ребенку. Я бросил взгляд в сторону обеденного стола. На нем еще вчера лежал черновик того самого письма. Я не уносил его вместе со справочником господина Брайтнера в спальню, когда накрывал стол к завтраку для нас с Сашей. Тем не менее сейчас письма не было на столе. Вопросительные знаки в моих глазах медленно превращались в восклицательные. А глаза Катарины наполнились слезами.

– Я понятия не имею, о чем вы говорили с господином Брайтнером на твоем тренинге. Но за последние недели ты сильно изменился. И своим письмом ты выразил словами именно то, что чувствую и я тоже, но не могу так хорошо выразить. Поэтому мне хотелось бы прочитать тебе вслух твое письмо ко мне. И мне хотелось бы, чтобы ты знал: каждое слово в нем я могу адресовать тебе, как будто оно мое.

Катарина достала письмо из сумки и начала читать мне вслух, глотая слезы:

– «Мне ужасно жаль. Я так долго игнорировал тебя, не понимая, с каким сокровищем живу одной жизнью уже многие годы. Лишь теперь я понял, как сильно мы усложняли эту жизнь друг другу. Я хотел бы отпустить тебя на свободу, не травмируя. Я хотел бы дать тебе возможность жить собственной жизнью. Со мной в качестве друга. А не в качестве того, кто тебя ограничивает. Этот вариант мы уже пробовали довольно долго. Я вижу, что он не работает. Я желаю тебе найти счастье на свободе. Может быть, балласт нашего прошлого станет основой для нашего свободного партнерства…»

Катарина безудержно разрыдалась. Я обнял ее. Мы оба плакали. Это письмо, адресованное вовсе не ей, похоже, объединило нас. Значит, господин Брайтнер был прав: примирение с внутренним ребенком решает и проблемы в отношениях.

Мне было только не совсем ясно, как Катарина истолковала «отпустить на свободу». Мне-то больше совсем не хотелось свободы. Я уже много месяцев страдал от отсутствия близости. Но Катарина еще не закончила:

– Вообще-то, я не вправе упрекать тебя за твой роман…

«Вообще-то, у меня не было никакого романа. Во всяком случае, пока», – собрался я возразить как раз тогда, когда Катарина рассказала, что она подразумевает под «отпустить на свободу», и перешла к тому, за что она хотела извиниться «во-вторых».

– …ведь у меня самой уже несколько месяцев роман. Ну вот. Теперь ты знаешь.

В голове моей поднялся оглушительный гул голосов. Я и по сей день не могу разобраться, какой внутренний голос был мой, а какой моего внутреннего ребенка. Но в конце концов, это не важно. Оба голоса наперебой кричали одно и то же:

«Что, прости? Причина, по которой ты уже много месяцев игнорируешь мое желание близости, – другой мужчина? И ты все это время говорила, что дело во мне? В моих перепадах настроения? Ты посылаешь меня к тренеру по осознанности, потому что сама не справляешься со своим чувством вины, из-за того что трахаешься с другим типом? Я просто в ярости. В ярости. В ярости!»

Но моя ярость вспыхнула, как костер из соломы. Быстро. С треском. А потом – все. Эта короткая вспышка словно выжгла весь сухой хворост копившихся месяцами невысказанных упреков. И там вдруг появилось… место. Место для новых, свежих мыслей. Со мной все было в порядке. А с Катариной было что-то не так. Это освободило меня. Когда ярость улеглась, одного я точно не почувствовал: что я травмирован. И мой внутренний ребенок тоже. И я не ревновал. Пусть у нее был роман. Я по-прежнему считал свою жену привлекательной и желанной. Но я не претендовал на обладание ею. В этот момент мне стало ясно, что я больше не влюблен в нее. И уже довольно давно.

И мне даже не было нужды прощать жену за ее признание. Я ведь уже сделал это в письме. Которое, правда, было адресовано не ей.

Я мог воспринять ее признание и то, что она ошибочно приняла на свой счет письмо, адресованное моему внутреннему ребенку, как бескорыстный подарок. Этот подарок мог быть основой для наших отношений на новом уровне. Без упреков. Без притязаний. Но с полной доверительностью.

В данный момент у меня был выбор: принять все это, отреагировав правильно.

Или разрушить, отреагировав неправильно.

Я взглянул на Катарину. Поцеловал ее в лоб. Обнял.

– Спасибо тебе. – Вот и все, что я сказал.

Я поблагодарил Катарину за все то, из-за чего только что злился. За то, что она сейчас допустила эмоциональную близость, которую отвергала месяцами. За то, что признала свою долю вины в наших проблемах с отношениями, которую игнорировала месяцами. И прежде всего за то, что она во второй раз отправила меня к господину Брайтнеру. Без этого я бы не узнал так скоро о моем внутреннем ребенке. Которому написал письмо. Которое Катарина отнесла на свой счет. Вследствие чего мы в данный момент как раз и помирились. Круг замкнулся.

– Ты даже не хочешь узнать, кто он? – спросила Катарина.

Честно говоря, мне это было абсолютно безразлично.

– Ты не обязана передо мной отчитываться. Ты свободна. Но если хочешь поговорить об этом со мной как с другом, то, конечно, можешь мне сказать.

Катарина была поражена моим величием столь же сильно, как и я сам.

– Это… Оливер. Коллега по страховой компании, который замещал меня в отделе. Он… я с ним вчера обедала. Мы еще до рождения Эмили всегда очень хорошо ладили, но больше никогда ничего не было и…

Того парня, с которым она обедала, звали Оливер? Катарина мне что-то рассказывала о своем заместителе. Я пропускал это мимо ушей, как и все, что касалось ее работы, – мне это было тогда неинтересно. Да и сейчас тоже. Катарина откровенно, от души рассказала о своем романе. А меня это просто не интересовало. Но никто не может слушать с более понимающим видом, чем тот, кому данная тема до фонаря. Как, например, мне – ее коллега Оливер. Я бы, полагаю, тоже завел роман с каким-нибудь Оливером, если бы Катарина выказывала так же мало интереса к моей работе, как я – к ее. Причем… Катарина ведь не выказывала никакого интереса к моей работе. Что теперь, однако, тоже не имело значения. Мы простили друг друга. Катарина даже простила мне роман с Лаурой. Которого у меня, вообще-то, пока не было. Но мог бы быть. С сегодняшнего дня даже без всяких угрызений совести. Почему-то в этот момент я с радостью стал ожидать вечера.

– Никаких упреков? – спросила Катарина.

– Никаких упреков. Давай останемся теми, кто мы есть, – хорошими родителями.

– И будем теми, кем должны быть, – хорошими друзьями.

Мы отпустили друг друга на свободу.

И я надеялся, что смогу наслаждаться своей свободой до конца жизни, а не только до конца этой недели.

43. Отвлечение

Примиренный с вами внутренний ребенок наивен в лучшем смысле этого слова. Он доверчив к вам, и его легко отвлечь. Воспользуйтесь этим. Если ваш внутренний ребенок брюзжит по поводу настоящего, расскажите ему какую-нибудь историю.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Лаура и Саша чуть было не столкнулись еще в холле. Что не имело бы никакого значения. Хотя они были двумя частями одного плана, но для каждого из них на вечер был прописан свой сценарий.

Саше предстояло поджечь территорию предприятия Курта, воплотив в жизнь по всем правилам искусства план моего внутреннего ребенка. Подготовленный с любовью. И тонко исполненный.

Мне же придется импровизировать. Я должен провести с Лаурой по меньшей мере столько времени, чтобы ее брат Курт закончил свою бебиситтерскую деятельность только тогда, когда его фирма уже будет гореть ярким пламенем.

Сколь бы привлекательной ни находил я Лауру, я бы охотно поменялся местами с Сашей. Он знал, что должен делать. А вот я… Последнее настоящее свидание у меня было больше десяти лет назад. И причем с моей нынешней супругой. Между тем мы с Катариной «отпустили друг друга на свободу». Я тоже мог бы насладиться моей новой свободой с Лаурой, но я не хотел.

Только когда вам не приходится делать то, что вы не хотите делать, вы по-настоящему свободны. А мне придется этим вечером отвлекать Лауру. Хочу я этого или нет. Я был не свободен. Лично я, вероятно, предпочел бы провести этот первый вечер гармоничного расставания с женой в полном одиночестве. Только с самим собой и моим внутренним ребенком. Тихо размышляя о будущем, которого не будет.

Но этого-то я как раз и не мог. Потому что на пути к моему ближайшему будущему стоял один законченный идиот, которого следовало с этого пути убрать. И еще потому, что его сестра как раз сейчас звонила в мою квартиру. Вскоре после того, как я услышал, как Саша сбежал вниз по лестнице и как входная дверь захлопнулась.

Я нажал на кнопку домофона и услышал, как Лаура поднимается по лестнице.

Я подготовил все для романтического свидания, каким я всегда представлял его, будучи уже женатым. На проигрывателе крутилась пластинка с балладами восьмидесятых. В гостиной горели свечи в большом подсвечнике. В кухне лежали все ингредиенты для совместного приготовления ужина из трех блюд. Я только что принял душ и надел джинсы, футболку и относительно новый свитер.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Лаура постучала. Я впустил ее. Она выглядела сногсшибательно. Незатейливо привлекательно. Рваные джинсы, которые подчеркивали, что Лаура могла носить что угодно. А могла и ничего. И наверняка выглядела фантастически в обоих случаях. Волосы она заплела в косу. Которая ниспадала сзади на стираный блузон милитари. Который она надела как жакет поверх простой белой рубашки. Под которой спереди можно было видеть по краю не до конца застегнутого выреза ее белый кружевной бюстгальтер. Она была в кроссовках «Найк» на босу ногу. В одной руке Лаура держала большую картонную коробку с пиццей. В другой – бутылку ее любимой «Риохи». Я поцеловал ее в щеку и бросил недоумевающий взгляд на коробку.

– Ты настолько сомневаешься в моем кулинарном искусстве? – спросил я.

– У меня просто не нашлось ничего другого, в чем можно принести мой гостевой подарок.

Она сунула мне в руки коробку и вино. Я вопросительно посмотрел сначала на одну свою руку, потом на другую, потому что, вообще-то, собирался помочь ей снять жакет. Но она уже скинула его, поддела ногой и затем небрежно повесила в гардероб.

Содержимое коробки было тяжелее, чем стандартная пицца. И меньше по размеру.

– Теперь открой крышку, – потребовала Лаура.

Я положил коробку на обеденный стол и открыл ее. Внутри лежало зеркало «Fullen» из «ИКЕА». Я не мог не рассмеяться.

– Я подумала, ты, может быть, повесишь его в гостевом туалете.

Я обнял Лауру. Она ответила на мое объятие и удержала его ровно на секунду дольше, чем если бы это было объятие из чистой вежливости.

Мы прошли в кухню, и я открыл «Риоху». Мы приступили к готовке.

Саша тоже подготовился к своему вечеру. И в качестве гостевого подарка отсутствующему Курту он принес не зеркало. А пять «коктейлей Молотова», один лом, одну большую отвертку и один аэрозольный баллончик с автомобильной краской. На свое рандеву он надел черные джинсы, черный свитер горных егерей, а также балаклаву, которая оставляла открытыми только глаза, нос и рот. На ноги – специальные черные армейские сапоги.

Саша уже после обеда закупил в строймаркете все необходимое для дальнейшего осуществления нашего плана. И в качестве транспорта позаимствовал мой «дефендер». Затем, отправляясь поджигать фирму электросамокатов, он сознательно, ради углеродной нейтральности, опять пересел в свою малолитражку.

В то время, когда Саша в конце дня приобретал ингредиенты для своего вечера в «Товарах для домашнего мастера», я покупал свои в супермаркете в отделе азиатских продуктов. Я ведь и в самом деле намеревался готовить еду вместе с Лаурой. Азиатские летние роллы в качестве закуски. Овощи вок с цыпленком в качестве основного блюда. С любовью выбранные стаканчики шоколадного мусса в качестве десерта. Их надо было только открыть. Но два других блюда мы могли бы, потратив немало времени, приготовить самостоятельно.

Однако до этого не дошло.

Я еще только собирался промыть листья салата для летних роллов, а Лаура – отложить в сторону еще сухие листы рисовой бумаги, когда вдруг кое-что случилось. Мы натолкнулись друг на друга. Салат выскользнул из моих рук. Лаура бросила рисовую бумагу ему во след. И мы поцеловались.

«Бросай все это! – запротестовал мой внутренний ребенок. – Тут речь не о твоем развлечении с Лаурой. Речь о моей мести Лауриному брату. Будь профессионалом».

Йошка Брайтнер предупреждал меня, что мой внутренний ребенок никогда не избавится полностью от своего упрямства и эгоизма. Именно поэтому столь важна первая партнерская неделя, в которую, по крайней мере, я должен разбираться с каждым его желанием. Только так я смогу со временем научиться на практике все лучше и лучше управляться с капризами моего внутреннего ребенка.

Один из трюков, помогающих поладить с упрямым внутренним ребенком, – это фантазия. Так же как и настоящих детей, внутренних детей можно отвлечь какой-нибудь классной историей. Даже не могу припомнить, сколько раз мне удавалось погасить вспышки ярости у Эмили фразой: «Смотри, вон летит единорог!» Ну ладно, могу припомнить. И десяти раз не наберется. Ведь Эмили не была глупышкой. Но по крайней мере, как принцип такое отвлечение работало.

Будучи взрослым, я мог избавиться от стрессовых мыслей, практикуя осознанность. Моего внутреннего ребенка я лучше всего мог вывести из стрессовой ситуации с помощью мысленного путешествия.

Господин Брайтнер разработал в этом отношении очень внятный тезис:

«Если ваш внутренний ребенок брюзжит по поводу настоящего, расскажите ему какую-нибудь историю».

Если бы я мысленно вступил в тот мир, который притягивал моего внутреннего ребенка, то смог бы отвлечь его эмоции от этого мира, в котором находился сейчас.

Так что в этот вечер, физически оставаясь с Лаурой, я мысленно присутствовал при покушении на бизнес ее брата.

Я лишь машинально отметил периферическим зрением, что мы с Лаурой целуемся уже на диване. И мои руки под ее рубашкой.

В мыслях же я сконцентрировался на том, что хотел испытать мой внутренний ребенок: он хотел присутствовать при событиях на центральной базе самокатного предприятия. Поэтому ради моего внутреннего ребенка я постарался ментально покинуть «здесь и сейчас» и погрузиться мыслями в ситуацию на самокатном предприятии.

В реальности рука Лауры только что скользнула через открытую молнию в мои брюки, и на какие-то секунды я испугался, что потеряю рассудок.

В моей фантазии рука Саши скользнула через молнию его спортивной сумки и нащупала баллончик с краской, распылив которую Саша оставит послание на стене.

Рука перебирала какие-то другие предметы, прежде чем прохладные пальцы, обтянутые перчаткой, нежно прикоснулись к белой оболочке баллончика. Вот вся ладонь уверенно обхватила удлиненное тулово из луженой жести. Выглядело почти так, будто только что лежавший горизонтально баллончик, который последние месяцы так же лежал, нетронутый, на какой-то полке строймаркета, от радости сам выпрямился в сумке. Да, этот баллончик хотел жить. Рука нежно извлекла его из тесноты матерчатого покрова. Пара знающих глаз спокойно рассматривала объект своего вожделения. После чего обладатель этих глаз начал ритмично трясти баллончик. Сначала медленно, спокойно. Потом все быстрее. С каждым движением руки готовность баллончика к столь долгожданному действию, казалось, все возрастала. Внутри него растворялись всякие накипи и заскорузлости, копившиеся неделями. Пока баллончик не стал единым тугим телом, наполненным жидкостью. И находился под таким давлением, что мог выкрикнуть в мир любое желаемое послание, в этом можно было не сомневаться.

А потом произошло вот что: рука, которая только что сотрясала баллончик до беспамятства, сосредоточенно удержала его лишь в сантиметре от гладкой, чистой, девственной стены дома и, полная чувственной решимости, надавила на головку. И баллончик выплеснул свое послание в направлении стены:

МЕСТЬ!

Превосходно. Мой внутренний ребенок за все время этой истории-фантазии ни единого раза не пожаловался на то, что вытворяла со мной Лаура в реальности.

Потом мы с Лаурой лежали на диване, хихикая, как два подростка.

– Теперь я, – шепнула мне в ухо Лаура.

«Только не это…» – все-таки пожаловался мой внутренний ребенок.

Целуя Лауру, я просунул руку в ее джинсы. Пока мои пальцы блуждали там, мысли мои опять убрели на базу предприятия ее брата. Ребенок во мне потерял интерес к Лауре и напряженно ожидал, желая узнать, как Саше удастся проникнуть в здание.

Чтобы открыть дверь офиса, стамеска не потребовалась. Дверь была готова поддаться, и ее можно было открыть нежно. Кончик отвертки блуждал в поисках дверной щели. На секунду он остановился и нежно нащупал ее. Потом маленькая отвертка проникла едва ли на два сантиметра в узкий паз входной двери. Несколькими чувственными движениями кончик отвертки расширил дверную щель, и вот вся отвертка проскользнула в темный проем. Со знанием дела она нащупала замок. Ритмичными движениями вперед и назад отвертка уверенно сломала последнее робкое сомнение дверного замка, и тот наконец безвольно поддался натиску жесткого стержня и с сочным чмоканьем отказался от всякого сопротивления…

Я больше не беспокоился о том, что Лаура задержится у меня недостаточно долго. Потому что я больше вообще ни о чем не беспокоился. И совершенно забыл о времени. Все было так просто. И длилось всего два бокала «Риохи», а потом мы лежали уже не рядом, а один на другом. Неистово целуясь.

Но что бы мы там ни делали, мы это прервали. Не потому, что вмешался мой внутренний ребенок, а потому, что нам надо было снять брюки.

Есть два момента, когда любой, даже очень гладкий, процесс спаривания логистически застопоривается. Во-первых, это снимание брюк. Во-вторых, надевание презерватива. Если когда-нибудь кто-нибудь изобретет брюки, которые нажатием кнопки, при определенной частоте пульса или нужном гормональном уровне у их носителя, автоматически превращаются в надетый презерватив, то этот кто-то откроет большой рынок сбыта.

В первой из этих двух пауз мой внутренний ребенок заявил о себе:

«Не забудь, для чего мы все это затеяли».

И я снова сосредоточился на том, что хотел видеть мой внутренний ребенок. Внутренним взором я увидел наполненную до краев бензином стеклянную колбу, которая сегодня утром, еще не предназначенная для этих целей, вела тихую жизнь многоразового кофейного стакана. Я увидел, как бензин почти уже переливался через край и как над колбой натянули тряпицу. Как ее ловкими движениями пальцев поместили на головку стакана, как она уже начала пропитываться горючей жидкостью. Я почувствовал, как тряпицу зафиксировали резинкой по краю стакана, чтобы она не сползла до взрыва. Тряпицу подожгли, и ее тут же охватило пламя. Я заметил, как рука схватила колбу, чтобы доставить ее в место назначения. Я ощутил, как горящая тряпка и стакан на какие-то секунды отклонились назад по нежной дуге, а затем с размаху были выпущены на свободу. Как стакан, теперь уже бесконтрольно и невесомо, понесся через темное пространство навстречу своей цели, наслаждаясь полетом. Полыхающее пламя прочертило это пространство. И призрачно осветило бесчисленные электросамокаты внизу. Языки пламени устремились прямо на блок предохранителей, к которому подсоединялись все электропровода. Стакан ударился в него. Его разорвало на сотни частей. Он разрядил всю накопленную в нем энергию. Пол-литра бензина пролилось во всех направлениях, и через доли секунды огонь с тряпки перекинулся на бензин, и загорелась вся стена площадью как минимум четыре квадратных метра. Пластиковая обшивка блока предохранителей секунду сопротивлялась, а затем безвольно расплавилась в жаре пламени.

Тем вечером Саша использовал все пять «коктейлей Молотова». Мне, чтобы отвлечь моего внутреннего ребенка, хватило двух. Но я мог быть удовлетворен результатом. Фирма Курта выгорела до несущих стен. Огонь уничтожил половину его самокатов и десять из пятнадцати автофургонов. Никто из людей не пострадал. Слово «месть» красовалось большими закопченными красными буквами на стене центральной базы предприятия.

А Лаура лежала в моих объятиях, счастливая и изнуренная. До тех пор, пока ровно в 23 часа 28 минут ей не позвонил ее совершенно отупевший брат.

44. Обходные пути

Если путь – это цель, то и любой обходной путь – часть пути к самому себе.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Лаура приехала ко мне на велосипеде. Я повез ее обратно к ней домой на своем «дефендере». Удивительно, но она ни в малейшей степени не обеспокоилась, когда Курт сообщил ей, что территория его фирмы сгорела. Она скорее рассердилась из-за того, что наш чудесный вечер закончился так рано.

– Типично для Курта. На него никогда нельзя положиться. Он даже не даст спланировать приятную секс-вечеринку между детсадовскими родителями.

На это замечание я не мог снова не рассмеяться.

– Может, пожар в главном офисе фирмы – приемлемое оправдание, нет?

– Любая катастрофа как единичное событие была бы оправданием. Но если катастрофы, как у Курта, являются правилом, то в какой-то момент они теряют свою силу как аргумент.

– Что ты имеешь в виду?

– Ой, вся профессиональная жизнь Курта – это один сплошной провал. Еще в середине восьмидесятых он одолжил у наших родителей пятьдесят тысяч марок. Якобы на потрясающую бизнес-идею. А потом он промотал все эти деньги. До сегодняшнего дня никто не знает, на что.

Отнюдь. Борис, Саша и я знали это. На много-много роз и одну проститутку. Но я не должен был грузить этим Лауру.

– И с тех пор он зарывает в песок все свои бизнес-идеи, одну за другой. Он называет это «хитрым обходным путем». Всегда делает на одну дугу больше, чем другие. В этом якобы и есть фишка.

Например, не убивать самому, когда представилась такая возможность, ненавистного человека, которого он находит в чьем-то подвале, а принудить к этому владельцев подвала.

– А какие еще идеи с обходными путями были у Курта?

– Доставка региональных органических овощей, прокат электронных сигарет, портал знакомств для трансгендеров… Что ни возьми – полное безумие. Ты знаешь, почему он захотел непременно завести прокат электросамокатов?

– Просвети меня.

– Потому что он случайно натолкнулся на потрясную недвижимость, которую ему захотелось непременно использовать. И ничего другого, кроме самокатов, ему просто не пришло в голову. То есть парень сначала нашел территорию, а потом подыскал подходящую для нее бизнес-идею. Неудивительно, что его фирма абсолютно несостоятельна.

Итак, это была вовсе не случайность, что Борис являлся арендодателем Курта. Единственное, что уже многие годы не давало покоя Курту, – это почти мазохистское стремление быть поближе к Борису. Пусть даже в качестве его арендатора. Какой, наверно, подарок был для Курта – совершенно нежданно и случайно найти Бориса в нашем подвале! И что делает этот идиот? Выбирает «хитрый обходной путь». Что ж, если все пойдет по плану, Курт и в самом деле довольно скоро приблизится к Борису.

– А как насчет его качеств бебиситтера, ты ему доверяешь?

– С детьми он умеет обращаться. Хотя, когда он там один, я всегда запираю свои ценные вещи. На прошлой неделе у меня пропал блок рецептурных бланков. Но Курт здесь, конечно же, ни при чем. Так он говорит.

Значит, вот откуда у Курта рецептурное снотворное.

– Он медикаментозно зависимый?

– Не знаю. Может быть, он просто хочет поиграть в доктора. Почерк для этого у него подходящий. Если ему надо написать больше четырех слов, он печатает их на компьютере. Потому что и сам не может прочитать свою писанину.

Интересная информация.

– Звучит так, будто ты изрядно злишься на своего брата. А я думал, у вас очень душевные отношения. Лучший в мире крестный и все такое.

– Мои родители заплатили мне двадцать пять тысяч евро, чтобы я вернулась сюда из Баварии. У меня еще был открытый образовательный кредит. Как я говорила, двадцать лет назад Курт получил пятьдесят тысяч марок просто так. Мои родители эмигрировали в Испанию не по собственной прихоти – они бежали от Курта. Они хотели наконец-то отдохнуть от своего сына, уже давным-давно совершеннолетнего. И они поддерживают с ним только письменную связь. По обычной почте. За свою долговую свободу я теперь тащу эту ношу. То, что он время от времени присматривает за Максом, пожалуй, самое меньшее, чем он может мне отплатить.

Значит, бывают и такие дети, которые причинили душевные травмы своим родителям. Я решил при случае спросить у господина Брайтнера, существуют ли внутренние родители. Во всяком случае, испанская марка на первом конверте с шантажистским письмом Курта получила объяснение.

– Но давай не будем заканчивать этот чудесный вечер разговорами о моем брате. А для чего у тебя в машине все эти стройтовары?

Я бросил быстрый взгляд через плечо. После Сашиного шопинг-тура в багажнике лежали несколько мешков с цементом, блоки газобетона, штукатурка, стенные крюки, цепи, навесные замки, а также шпатели, ведра и мастерки.

– Нужно кое-что починить в подвале. Скоро должны вынести старое мазутное отопление, и я тогда смогу заделать пару повреждений за ним.

– Ты прямо мастер на все руки, – сказала Лаура и многозначительно улыбнулась.

Потом она показала мне свой дом. Перед входом ожидал арендованный лимузин, на котором мы с Куртом ездили на ланч.

Я поцеловал Лауру в губы, и она вышла из машины. Мой внутренний ребенок на этот раз ничего не имел против. В своей неприязни к собственному брату Лаура вдруг стала ему гораздо симпатичнее. Я посмотрел, как Лаура исчезла в подъезде, и поехал обратно к себе домой. Встречаться сейчас с Куртом было бы контрпродуктивно, он бы наверняка попросил меня как «своего» адвоката сопровождать его на место преступления. Пусть уж он там один в полной мере ощутит страх перед Хольгерсонами. И только потом объявится у меня.

Подъехав к дому, я увидел свет в окнах Сашиной квартиры. Я вошел в подъезд и позвонил к нему.

Он приветствовал меня лукавой ухмылкой.

– Ну что, у тебя был прекрасный вечер? – осведомился он.

– Можно и так сказать. А твой как?

– Все оказалось предельно просто. Я оставил послание на стене. Взломал дверь. Два «молли» бросил в воздух, а три взорвал под машинами. Быстро вошел, быстро вышел.

«А ты описывал мне это гораздо красивее», – похвалил меня мой внутренний ребенок.

– Но должен признаться, после шести месяцев созидательного труда в качестве директора детского сада это было и правда здорово – просто что-то разрушить. А теперь что?

– Теперь мы ждем, пока объявится Курт. Думаю, это случится завтра рано утром. Когда полиция с ним закончит.

– То есть до завтрашнего заседания совета мы будем знать, осуществляется ли первая часть твоего плана.

– А после него мы узнаем, придерживаются ли все участники второй части.

Мы с Сашей вместе прибрались в багажнике и унесли все, что в нем было, в подвал. Затем я прибрался в своей квартире. Поставил в холодильник продукты, из которых мы с Лаурой так и не приготовили еду, и, довольный, улегся в кровать. Сегодняшний день показал, что я вполне могу ладить с моим внутренним ребенком как с партнером. Мою проблему с Катариной мы решили вместе. Мой свежеиспеченный роман он, несмотря на отвращение, принял. Завтра выяснится, смогу ли я справиться с возмущением моего внутреннего ребенка по поводу планов родительского совета и Леди Капитуляции. И прежде всего: можно ли, несмотря на конфликт интересов, претворить в жизнь наше совместное решение относительно Бориса и Курта.

Мы оба с нетерпением ждали завтрашнего дня.

45. Сюрпризы

Дети любят сюрпризы. Правда, у них несколько иное понимание сюрприза, чем у взрослых. Дети позитивно воспринимают такие сюрпризы, в которых все происходит в точности так, как ожидалось: является Санта-Клаус или Пасхальный заяц, каждый день снова восходит солнце. Используйте это свойство вашего внутреннего ребенка. Радуйтесь тому, как ваш внутренний ребенок радуется повседневным сюрпризам.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В семь часов утра Курт стоял перед моей дверью. В ожидании его визита я уже проснулся, принял душ и выпил свою первую чашку кофе. Хотя спал я не много, но чувствовал себя превосходно. Совсем не так, как человек, стоящий сейчас у моей двери.

Курт в эту ночь явно не сомкнул глаз. На этот раз от него воняло не отвратительным парфюмом и паром электронных сигарет, а отвратительным парфюмом и настоящим дымом сгоревшей электросамокатной фирмы.

– Курт! – сказал я, сияя. – Что привело тебя так рано? Заходи.

– Нам нужно поговорить, – сказал он со смесью отчаяния и упрямства.

Я провел его к обеденному столу, за которым вчера вечером почти поужинал с его сестрой.

Садиться с Куртом на диван, на котором я отнюдь не ужинал с его сестрой, мне как-то не хотелось.

Курт был в апатии. Я приготовил ему эспрессо и поставил перед ним чашку. Он выпил кофе одним глотком. Я ждал, чтобы он начал разговор.

– Сегодня ночью Хольгерсоны сожгли мою фирму.

«Какая жалость!» – издевательски заметил мой внутренний ребенок. Хорошее начало.

Итак, в часть истории Курт уже поверил.

– Но полиция подозревает меня. Они полагают, я сам поджег свою фирму, чтобы получить страховку!

«Юхху!» – ликовал нежный детский голосок во мне. Становилось все лучше и лучше. Эта часть плана тоже явно сработала.

– Так что, с одной стороны, мне угрожают, а с другой – меня некому защитить.

«Есть!» Какой приятный сюрприз, что все сработало так, как задумывалось.

– Уф. Это неожиданность. Ты… Я хотел сегодня, как и обещал, поразмыслить, как мне лучше всего связаться с Хольгерсонами. Теперь, конечно, это кое-что меняет… Но просто скажи мне, что я могу для тебя сделать? – спросил я, вероятно слишком по-дружески.

Курт грохнул пустую чашку на стол и посмотрел мне в глаза:

– Давай-ка прекратим играть в прятки. Ты знаешь, что я обнаружил Бориса у вас в подвале. Я знаю, что именно из-за этого ты отрезал ухо одному из Хольгерсонов, а двоих бросил под мой грузовик. Только поэтому я теперь сижу в дерьме.

Нет. Ты теперь сидишь в дерьме, потому что нервировал моего внутреннего ребенка, когда начал свои игры с Борисом.

Но для начала я поддержал версию Курта:

– Ну хорошо, давай поговорим откровенно. Чего ты сейчас от меня хочешь?

– Я не знаю, почему ты держишь Бориса в плену. И мне без разницы до тех пор, пока ты его уничтожаешь. Но если Хольгерсоны захотят моей головы, я лучше пожертвую твоей. Вчера я уже пытался это до тебя донести. Сейчас есть два варианта. Либо ты ясно и недвусмысленно рассказываешь Хольгерсонам, что это ты виновен в смерти их людей, либо я рассказываю полиции, что Борис живет в твоем подвале.

Я пил свой эспрессо маленькими глотками и делал вид, будто размышляю.

– Хм. Недостаток обоих сценариев в том, что после этого Борис останется в живых.

Курт напряженно слушал.

Я продолжил:

– Я понятия не имею, почему ты хочешь получить голову Бориса. Но похоже, тебе важно, чтобы кто-то другой убил Бориса, а не ты. По какой-то причине. – О том, что я знал об этих его причудах с «хитрым обходным путем», говорить было необязательно. Так что это я опустил. – Только, к сожалению, при том и другом твоем решении голова Бориса останется на своем месте. И по всей вероятности, Борис после этого будет свободным человеком. Если Хольгерсоны меня убьют, полиция, как положено, перевернет весь мой дом вверх тормашками и найдет его. А если ты расскажешь полиции, что Борис сидит в моем подвале, он тем более окажется на свободе максимум через час.

Кажется, только сейчас Курт призадумался:

– Проклятье.

Я вздохнул:

– Может быть, есть и третий вариант.

Курт насторожился:

– И какой же?

– Я позабочусь о том, чтобы Борис умер. Взамен ты заляжешь на дно и начнешь жизнь заново где-нибудь в другом месте. Никаких Хольгерсонов. Никакого подозрения в поджоге. Никакого Бориса с бьющимся сердцем.

Курт выглядел в равной мере удивленным и заинтересованным. Для новых идей такой бизнесмен-новатор, как он, конечно же, всегда был открыт.

– Я гарантирую тебе, что Борис умрет. Ты сам сможешь в этом убедиться. Когда это случится, я помогу тебе залечь на дно.

– Что для этого нужно сделать?

– Чтобы убить Бориса?

– Чтобы успешно залечь на дно.

– Насколько далеко ты готов зайти?

– Если Борис умрет и мне не надо будет бояться Хольгерсонов? Тогда я легко брошу все. Меня здесь ничего не держит.

Ни слова о его крестнике. Или о сестре. Которая только ради него сюда переехала. И ради двадцати пяти тысяч евро.

– Тогда вот мое предложение. Борис умирает. Ты исчезаешь. Я оставлю пару следов, указывающих на самоубийство. Тогда никто не будет задавать вопросов. Даже полиция. Расследование против тебя быстро прекратится. Они вяло поищут твой труп. И когда полиция наконец заключит, что ты мертв, Хольгерсоны тоже это проглотят. Ты говоришь по-французски?

– Я… немного. А зачем?

– А затем, что я могу раздобыть тебе новые документы для жизни на маленькой ферме во Франции.

– И на что я должен там жить?

Этот спектакль начинал доставлять мне удовольствие. В детстве я с воодушевлением участвовал в школьных театральных постановках. Мой внутренний ребенок, похоже, вспомнил об этом и теперь подкидывал мне свои патетические реплики.

– Я смогу жить спокойно только в том случае, если ты сможешь жить спокойно. Пока ты остаешься во Франции и хранишь молчание о том, что касается моих преступлений, я буду тебя финансово поддерживать.

Кажется, Курт увидел свет в конце туннеля.

– Верно. В конце концов, я, по существу, в гораздо лучшей переговорной ситуации, чем ты, – задумчиво сказал он.

«Ты, по существу, законченный идиот», – задумчиво сказал мой внутренний ребенок.

– Точно, – сказал я вслух. – Значит, так и сделаем? Борис умирает, ты исчезаешь?

– Звучит неплохо. Но мне нужно немного поразмыслить об этом. Я почти две ночи глаз не смыкал. Мне нужно, перед тем как принять решение, поспать хотя бы пару часов.

– Бери все время мира. Насколько это позволит тебе полиция, – сказал я с нарочито неправдоподобной непринужденностью, посылая Саше заранее составленное СМС.

– Что, если уже сегодня полиция начнет задавать мне вопросы?

– Она совершенно точно будет их задавать. Кто-нибудь знает, что ты сейчас у меня?

– Нет.

– Ты звонил сестре?

– У меня аккумулятор сел. А мой зарядный кабель сегодня ночью сгорел, к сожалению.

Очень хорошо. В моей веб-сети этот идиот еще не был зарегистрирован.

– Тогда тебя и здесь никто не найдет. Все, что мы обсуждаем, подпадает под адвокатскую тайну. Пока ты официально не совершил самоубийство, я могу официально быть твоим адвокатом. Правда, для этого ты должен подписать мне доверенность…

– Давай сюда.

Я огляделся по сторонам:

– Хм. Только что была здесь… Секунду…

Зазвонил мой телефон. Неизвестный абонент. Я взял трубку.

– Привет, Петер… – произнес я, зная, что это Саша. – Нет, конечно же, я не могу тебе сказать, где Курт Фрилинг. Почему я должен?.. Нет, если бы он был моим клиентом, то я бы не имел права сообщать тебе его местонахождение… А если бы он не был моим клиентом, то откуда мне знать, где он?.. Да, тебе тоже… – Я положил трубку.

– Извини. Петер Эгманн. Комиссар. Тебя и в самом деле уже ищут. Это он пальнул наугад – расспрашивать меня. Я ведь еще официально не твой адвокат. Так что не волнуйся. Как только я стану твоим адвокатом, никто больше не будет вправе тебя допрашивать без меня.

Фраза «не волнуйся» – самый четкий указатель на тот факт, что кое-кому давно уже пора начать волноваться.

– Давай я сейчас же подпишу эту доверенность! – почти взмолился Курт.

– Доверенность, да… Секундочку. Я сейчас принесу лист бумаги. Ты можешь просто поставить на нем свою подпись, а я потом в конторе сразу же оформлю доверенность.

Я встал, прошел в кухню, приготовил Курту еще один эспрессо, а потом взял лист бумаги с полки в гостиной.

– Просто подпиши внизу. Тогда я совершенно официально избавлю тебя от полиции. Для начала можешь нормально выспаться здесь, в моей квартире, а потом спокойно обдумаешь, хочешь ли ты залечь на дно.

Курт потянулся к листу бумаги. Но я придержал его:

– Но за это ты твердо пообещаешь мне ни у кого не объявляться, пока окончательно не определишься. Даже у твоей сестры. Между деловыми партнерами должно быть полное доверие.

Курт кивнул. Он чувствовал себя польщенным тем, что его не считают явным неудачником, каким он, вообще-то, и был.

Я дал ему чистый лист бумаги. Курт посмотрел на него так, будто ему, как деловому партнеру, действительно нужно было сначала прочитать, что там говорится, прежде чем подписывать. Похоже, он не нашел никакого подвоха в несуществующих формулировках и поставил свою подпись. Он отдал мне подписанный лист и залпом выпил вторую чашку эспрессо.

– Фу. Какой-то он горький. Это была другая капсула?

– Такая же капсула. Только с небольшой дозой мидазолама.

Курт вопросительно посмотрел на меня. Однако к тому моменту, когда он понял, что это то самое снотворное, которое он приобрел по украденному рецепту своей сестры и внутривенно ввел Борису и которое я сохранил у себя в виде наполовину заполненной ампулы, глаза Курта уже закрылись. Голова его опустилась на столешницу рядом с чашкой из-под эспрессо.

46. Идентичность

Люди ценнее, чем алмазы. Но те и другие имеют грани. И каждая отдельная грань сверкает совершенно по-разному, в зависимости от того, как на нее падает свет.

Если кто-то думает, что может описать алмаз одним-единственным словом, то это, как правило, объясняется не однобокостью алмаза, а однобокостью смотрящего.

Почему же применительно к людям это должно быть иначе?

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

С этого момента Курта никто не должен был видеть. Кроме Саши, меня и Бориса. И поскольку Курт должен был оставаться в моей квартире по крайней мере до закрытия детского сада, мне поневоле пришлось применить к нему некоторое насилие. Кабельными стяжками я привязал его руки и ноги к стойкам кровати в спальне. Заткнул ему рот носком и заклеил изолентой. Дверь я для надежности запер снаружи и взял с собой ключ. А то вдруг Катарина невзначай снова без предупреждения заявится в мою квартиру и опять пересмотрит свое позитивное мнение обо мне из-за очередной случайной находки?

Я кратко информировал Сашу, что пока все идет по плану, и отправился в подвал. До послеполуденного заседания совета детского сада я, в принципе, был свободен, и мне надо было сделать еще парочку приготовлений к сегодняшнему вечеру. Чтобы отметить этот день, я даже принес Борису свежий эспрессо. Борис не стал спрашивать о причине, но выпил неординарный напиток не моргнув глазом, одним глотком. Вкус мидазолама его, кажется, не смутил, а если и смутил, то слишком поздно. Так как в следующую секунду и он отправился в царство грез.

Моя работа в подвале продвигалась успешно, и вскоре после часа дня я все закончил. Я как раз принял душ и переоделся в своей квартире, когда позвонила Лаура.

– Я совсем забыла написать что-нибудь на туалетном зеркале в благодарность за прекрасный вечер, – сказала она.

Я внутренне рассмеялся. С Лаурой было удивительно легко. Уже один только факт, что вчера мы ни словом не обмолвились об «отношениях», а просто наслаждались друг другом, поднял ее рейтинг в моих глазах.

– Это объясняет, почему мое утро до сих пор было таким безмятежным, – ответил я. – А твое как?

– Абсолютно спокойное. Я отвела Макса в детский сад в половине девятого и пошла на работу. Сейчас у меня как раз обеденный перерыв.

В половине девятого я как раз привязывал последнюю кабельную стяжку к лодыжкам ее брата. С телефоном в руке я прошлепал по коридору и приоткрыл дверь спальни. Курт лежал на кровати – оглушенный, но с открытыми глазами.

– Что слышно о твоем брате?

– Ничего. Но меня это не удивляет. Когда он в глубоком дерьме, он всегда поначалу тихарится. Иногда месяцами не объявляется, если потерпел грандиозный крах.

Это успокаивало. Лаура не так скоро хватится своего брата. До Курта наконец дошло, что я стою в дверях спальни, и в глазах его возник вопрос.

– Огромный привет от твоей сестры! – шепнул я ему, прикрыв одной рукой микрофон телефона.

Правда, носок, зафиксированный клейкой лентой, помешал Курту ответить на приветствие.

– Увидимся на заседании совета? – спросил я Лауру.

– Конечно. Дискуссию о климатически нейтральном детском саде я не пропущу. Ты уже разговаривал с практиканткой по поводу конца света, который устроили Макс и Эмили?

– Нет, но собираюсь сделать это прямо сейчас.

Мы положили трубки. Как легко с этой женщиной.

Я спустился в детский сад. Не только из-за разговора с Лаурой, но прежде всего для того, чтобы угодить моему внутреннему ребенку, я хотел наконец прояснить дело с практиканткой и концом света. Как отец. Без разницы, что думали об этом другие матери. Я постучал в дверь Сашиного кабинета и вошел. Саша как раз занимался строительными планами детского сада. Когда я появился, он удивленно взглянул на часы:

– Бьорн? До заседания совета еще полно времени…

– Да. Но я хотел перед этим побеседовать с Леди Капитуляцией о запрете фруктового пюре.

– С какой Леди?

– С Леди Капитуляцией. Мнемонический прием. Как зовут эту практикантку, еще раз?

– А, ты имеешь в виду Фрауке?

– Точно. Я хочу поговорить с Фрауке.

– Как отец Эмили или как представитель родительского комитета?

– Ты спрашиваешь как друг или как директор детского сада?

– Как директор детского сада, я вынужден тебе указать, что при проблемах с воспитательницами родители должны следовать определенному административному порядку. Это значит, что они обращаются либо в родительский комитет, либо ко мне. После этого родительский комитет может побеседовать с воспитательницей в присутствии детсадовского начальства.

Для бывшего водителя мафиози Саша очень быстро усвоил все формальности, необходимые для корректного руководства детским садом. Но благодаря этим своим способностям он и стал директором.

– Я здесь как отец. Состоящий в родительском комитете. Что ты мне скажешь как друг?

– Как друг, я робко намекну, что разговор в таком раскладе – родительский комитет, директор детского сада, практикантка, – конечно же, несколько щекотливый. Двое старых белых мужчин и одна молодая женщина – так, вообще-то, не пойдет.

– Ты не старый белый мужчина. Тебе не больше тридцати, и ты болгарин, – возразил я.

– Если бы все было так просто. Две недели назад у меня была переподготовка для директоров детских садов на тему гендерной и прочей дискриминации в стиле руководства. Это все немного сложнее, – попытался объяснить Саша.

– И чему конкретно тебя там научили? – спросил я.

– Соблюдению политкорректности по принципу «камень, ножницы, бумага». На самом деле, весьма занятная игра.

– Объясни, пожалуйста.

– Итак: возьмем для примера Фрауке, тебя и меня. Одна пышнотелая женщина около двадцати, один мужчина с миграционным фоном около тридцати и один этнический немец около сорока. Все трое сидят за столом и дискутируют. Кто будет прав?

– А о чем они дискутируют? – наивно поинтересовался я.

– Уже этот вопрос показывает, что ты не понял проблемы. Принцип «камень, ножницы, бумага» подразумевает, что абсолютно все равно, о чем идет речь. Все сводится к тому, чтобы оценить идентичность участников. Прав будет тот, кто относится к большему количеству подлежащих защите меньшинств, чем остальные.

– И как же это должно выглядеть?

Саша встал и подошел к белой маркерной доске, что висела на стене в его кабинете. Он стер список имен – очевидно, результаты выборов в совет воспитателей.

– По сути, так же, как при игре в «камень, ножницы, бумага». Камень бьет ножницы, ножницы бьют бумагу, бумага бьет камень.

– И что конкретно это означает?..

Саша стал писать на белой доске.

– Меньшинство бьет большинство. Значит, женское бьет мужское… – начал он объяснять.

– Половина населения мира – женщины, – прервал я его. – Где же тут меньшинство?

– В правлениях крупнейших компаний женщины – меньшинство.

– Но детские сады – это не крупнейшие компании. К тому же здесь девяносто пять процентов работников – женщины.

– Не будь формалистом! Я, мужчина, руковожу детским садом. Таким образом, женщины в меньшинстве. Можно я продолжу?

– Жду с нетерпением. Любопытно, что будет дальше.

Саша написал на доске следующие понятийные пары.

– Итак, женское бьет мужское, миграционный фон бьет этническое население, гомосексуальность бьет гетеросексуальность, молодость бьет старость, инвалидность бьет совершенное здоровье, и левое бьет правое. Пока все ясно?

– Объясняешь вполне понятно.

– Может, тогда ты сам сообразишь, почему по принципу «камень, ножницы, бумага» мы с тобой вдвоем в разговоре с одной молодой пышнотелой женщиной будем иметь трудности с аргументами?

– «Пышнотелая» – это то, что раньше называлось «жирная»?

– Если бы такой вопрос был допустим, то и слово бы не меняли.

– Ладно. – Я все понял. – Молодая, пышнотелая и женщина. Трижды права во всем.

Саша кивнул, гордый своим педагогическим успехом.

Но у меня еще оставались вопросы.

– А как с тобой? Ты же имеешь миграционный фон.

– Против тебя я со своим фоном тоже прав.

– Только потому, что ты приехал из Болгарии?

– Сомневаешься в этом, ты, наци? – Саша провокационно встал передо мной, выпятив грудь.

– Нет-нет, все в порядке. – Тут я ничего не мог сказать против. Главное, чтобы меня не сочли наци. Но у меня все же был еще один вопрос. – Значит, если друг с другом разговаривают Фрауке-женщина, ты-мигрант и я – этнический немец мужского пола, все равно о чем, то две трети участников за столом уже правы, потому что они в меньшинстве. Оставшаяся треть – то есть я – в большинстве, и я исключен из игры… Почему еще раз?

– Потому что ты старый белый мужчина.

– Значит, по причинам моего возраста, расы и пола меня можно дискриминировать, чтобы я никого не дискриминировал по причине его возраста, происхождения или пола? Звучит убедительно. А если бы за столом сидели только ты и Фрауке?

– Сексизм бьет расизм. Мой мужской пол, к сожалению, перечеркивает мой миграционный бонус относительно Фрауке. Разве только Фрауке придерживается каких-нибудь содержательно консервативных взглядов. Тогда козырем становится «левое».

– Ну хорошо. То есть для нас троих это означает: если мы, двое старых мужчин, хотим поговорить с одной жир… пышнотелой молодой женщиной о паникерстве из-за климатической катастрофы применительно к трехлетним детям, то мы уже не правы, даже если ты имеешь миграционный фон?

– Правильно.

– Значит, мы можем даже не начинать разговор? – спросил я, почти сдаваясь.

– Ни в коем случае! – Саша ухмыльнулся до ушей. – Я только хотел вкратце объяснить тебе, почему то, что происходит сейчас, политически некорректно. Но уверен, это будет прикольно.

После Сашиного объяснения чьей-то правоты или неправоты по принципу «камень, ножницы, бумага» у меня возникли легкие угрызения совести по отношению к Фрауке из-за запланированного разговора. У моего внутреннего ребенка – нет. Маленький светловолосый мальчик в кожаных штанишках все еще страдал от последствий политкорректного воспитания семидесятых годов. И он хотел избавить других детей от точно такого же опыта. И поскольку это было ясно выраженное желание моего внутреннего ребенка – поговорить с Фрауке, – и причем в нашу первую партнерскую неделю, я отодвинул в сторону свои опасения. Старому белому мужчине просто следует успокоиться. Внутренний ребенок бьет толстую женщину. И этот ребенок во мне едва мог дождаться предстоящей дискуссии.

47. Детство

У детей нет каких-то особых прав на будущее. У детей есть особое право на настоящее. Это право даже имеет особое наименование. Оно называется детством.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Мы втроем – Саша, мой внутренний ребенок и я – с нетерпением ожидали разговора с Фрауке. Может, температура в атмосфере Земли и повышается. И ледники на полюсах тают. Когда-нибудь, вероятно, моря выйдут из берегов. И все виды на планете исчезнут. Но одно абсолютно точно не произойдет: Земля не погибнет. Не в ближайшие четыре миллиарда лет. А если и погибнет, то не из-за трехлетнего ребенка и его любимого фруктового пюре.

Я от всей души желал, чтобы у моей дочки было ничем не обремененное, невинное детство. И моему желанию противостояла не близкая гибель Земли, а утверждение, будто моя дочь виновна в конце света.

Это утверждение болезненно давило на синяк, который оставил в душе моего внутреннего ребенка значок моих родителей «Твои желания не в счет».

Однако мы с моим внутренним ребенком договорились не реагировать на это давление ответным давлением на Фрауке. Нам хотелось вместо этого с любовью сжимать ее в объятиях, пока она сама не прекратит давление на нас. Во всяком случае, мы хотели создать это впечатление. Я намеревался провести разговор с Фрауке в атмосфере, в которой и мой внутренний ребенок, и Фрауке чувствовали бы себя комфортно.

В интернете я нашел новогодний пост Фрауке, который меня весьма тронул. Селфи с ней перед каким-то шведским столом, и море на заднем плане. И подпись: «Всем вам счастливого Нового года! Пусть даже меня и беспокоит будущее мира. Но на борту „Аиды“ я на несколько дней далека от всего этого. Юхху».

Сколько трагического в этой женщине! Те пожарные, которые сами поджигали дома, чтобы потом при их тушении проявить себя героями, были, по крайней мере, признаны пироманами. А бедная Фрауке даже не имела в прошлом явных симптомов какой-нибудь болезни, которую ей можно было бы приписать.

Я не хотел причинять Фрауке боль. Я хотел ей помочь.

Ради этого я попросил Сашу привести Фрауке на детсадовскую площадку. На краю ямы с мокрым песком наверняка можно было поговорить о конце света более раскрепощенно, чем в кабинете, оборудованном в соответствии с потребностями взрослых.

Саша и Фрауке подошли ко мне.

То, что Фрауке хотела стать воспитательницей, скорее всего, было связано с ее внутренним ребенком. Так Фрауке могла прожить заново, на уровне «глаза в глаза», все то, что ей воспрещалось в ее собственном детстве. Например, жить без постоянных издевок из-за ее имени[398]. Какие бы убеждения ни вколачивали в нее родители, защитное вооружение внутреннего ребенка Фрауке невозможно было не заметить. Оно состояло по большей части из питания и обильного макияжа. Наступательным же вооружением, по-видимому, была ее повышенная потребность спасать мир.

– Привет, Фрауке, я рад, что вы нашли для нас время.

Фрауке смущенно протянула мне руку. Я успокоил ее:

– Ничего сотрясающего мировые основы. Я только хотел прояснить с вами один вопрос, который возник в родительском коллективе.

– Пожалуйста, – несколько нервно сказала Фрауке. – И о чем же речь?

Мы сели рядом с песочной ямой, на угол деревянного каркаса: Саша и я с одной стороны, Фрауке – с другой.

– Вы очень вовлечены в проблемы экологии?

Похоже, Фрауке вновь почувствовала твердую почву под ногами. Она заметно расслабилась:

– Верно. Будущее нашей планеты и ее жителей для меня очень важно.

– Очень хорошо. Я, как потерпевший, очень ценю это, – похвалил я ее. – В группе «Немо» вы объясняли детям от двух до пяти лет взаимосвязь между фруктовым пюре и изменением климата, так?

– Да! – сказала Фрауке, преисполненная гордости, что ее усердие было принято к сведению. – Я считаю, что даже маленькие дети должны внести свой вклад в спасение мира.

– Достойно подражания. – Я одобрительно положил руку ей на плечо.

То, что даже дети способны вносить свой вклад в политическую идеологию, в Германии уже стало народным обычаем – если вспомнить две мировые войны, одну империю и две диктатуры.

Я попытался еще больше укрепить у Фрауке чувство собственного достоинства:

– По причине вашей увлеченности в родительский совет недавно было направлено письмо от Генеральной Ассамблеи ООН. Они хотят сделать вам предложение относительно фруктового пюре в группе «Немо». Вы свободны в ближайшую пятницу?

Саша неодобрительно посмотрел на меня. Но не стал вмешиваться. В частности, потому, что сам хотел услышать, как отреагирует Фрауке.

Фрауке помедлила, но, похоже, нимало не удивилась:

– Хм… в ближайшую пятницу? Разве у нас нет в этот день загородной поездки?

Спасать мир – дело важное, но, пожалуйста, только в рабочее время. Не на загородной прогулке. Я принял эту позицию.

– Черт. Об этом эгоисты из ООН, как всегда, не подумали. Ладно… – Я на секунду сделал вид, что должен поразмыслить. Потом указал на Сашу и себя. – Чтобы в пятницу вам не пришлось экстренно лететь в Нью-Йорк, мы, наверно, могли бы передать вам предложение Организации Объединенных Наций от их имени здесь и сейчас.

Фрауке ждала продолжения в радостном нетерпении и не заметила, как Саша, поймав мой взгляд, одними губами сформулировал вопрос: а не чокнулся ли я, часом?

И причем уже давно.

Чтобы избежать запрета фруктового пюре, мы с моим внутренним ребенком нашли прекрасный подход к решению проблемы углеродного следа. Этот подход используют почти все круизные и авиакомпании: компенсация. К примеру, путем посадки деревьев.

Вот только для компенсации вреда от фруктового пюре требовались очень уж маленькие деревья.

– Как вы отнесетесь к тому, если мы не будем запрещать фруктовое пюре в детском саду, а сверхкомпенсируем причиняемый вред?

– Что значит – сверхкомпенсируем?

– Посадка одного-единственного тюльпана в Амстердаме компенсировала бы выброс СО2 от одной упаковки фруктового пюре. И вот Организация Объединенных Наций предложила нам пойти совершенно новым путем в отношении фруктового пюре в нашем детском саду. За каждый выпитый здесь пакетик мы будем сажать даже не один, а целых два тюльпана в Амстердаме. Таким образом, употребление каждого отдельного пакетика фруктового пюре приведет, наоборот, к улучшению нашего мира. Как вам такая идея, нормально?

– Это было бы… круто!

– Значит, отныне наши дети уже не виновники гибели Земли, а с каждым глотком – ее спасители, идет?

– Идет!

Я дал Фрауке блокнот и ручку:

– Тогда отныне вы – официальный уполномоченный, ответственный за компенсацию фруктового пюре в детском саду «Как рыбка в воде». Пожалуйста, добросовестно записывайте каждый выпитый пакетик. А в конце месяца мы компенсируем это тюльпанами в Амстердаме.

Фрауке потеряла дар речи. От радости. Саша потерял дар речи. От наглости моего внутреннего ребенка. Которую он приписал мне. Я потерял дар речи. Оттого, что всю эту тему оказалось так легко разрулить.

Мой внутренний ребенок потерял дар речи. Он хихикал от радости.

48. Поддержка

Фраза «За тобой стоит семья» может быть как угрожающей, так и успокаивающей. Есть семьи, которые стоят за кем-то, чтобы при возможности толкнуть его в спину. И есть семьи, которые стоят за кем-то, чтобы в случае необходимости поймать его.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

Покинув детский сад и направляясь в свою квартиру, я встретил в холле Петера Эгманна. Он – как и Курт сегодня утром – выглядел утомленным после бессонной ночи. Потому что он – как и Курт – всю ночь провел на дымящихся руинах бывшего Куртова проката электросамокатов.

– Привет, Петер, как дела? – непринужденно спросил я.

– Официально или неофициально?

– Официально ты выглядишь дерьмово. Скажешь мне неофициально почему?

Петер шагнул ко мне и оттеснил ко входу в подвал, чтобы другие родители, которые забирали своих детей, нас не услышали.

– Официально – я всю ночь на ушах стоял из-за этого законченного идиота-электросамокатчика, о котором рассказывал тебе вчера.

– Того типа, который переехал мальчиков без ушей? А что такое? – спросил я недоверчиво.

– Его фирма сгорела вчера ночью. Половина автопарка, бóльшая часть его самокатов. Ущерб в семизначных числах.

– Бедный пацан.

– Ну да, только если ты должен шестизначную сумму, а застрахован на семизначную, то после такого пожара ты – если неофициально – отнюдь не бедный пацан. А очень даже богатый.

– Ты имеешь в виду, он сам…

– Нам он все время заливал, что это акт мести Хольгерсонов. Показал записку, которая якобы утром была засунута под его ветровое стекло. Как ни странно, но зажигательная смесь очень прицельно попала на самый дорогой инвентарь фирмы. И как мне только что сообщили эксперты, на одном осколке «коктейля Молотова», который там применяли, даже имеется отпечаток пальца владельца фирмы. Так что не удивляйся, если в будущем он уже не сможет лично забирать своего крестника из детского сада. Но мне, в конце концов, тоже все равно. Главное – я смогу поспать хоть одну ночь.

– Дело раскрыто? Быстро же вы.

– Да, вот если бы все дела так быстро раскрывались. Кстати, что там с твоими показаниями по тому случаю в Альпах?

– Какой еще случай в Альпах? – раздался вдруг голос Катарины. Она только что вошла через парадную дверь, чтобы забрать Эмили. Как и я, она была знакома с Петером со времен учебы на юридическом. – Привет, Петер.

– Ах, ничего, чистая формальность. Привет, Катарина.

– Какая такая формальность привела тебя в Альпы? – скептически спросила Катарина.

Поскольку Катарина была не только моей будущей экс-женой, но, со вчерашнего дня, и моей лучшей подругой, я бросился на амбразуру:

– Коллеги из Альгоя обратились к Петеру за служебной помощью, чтобы расследовать, был ли я виновен в несчастном случае с официантом в приюте.

– Тупой хлыщ в футболке с блестками? – Значит, на самом деле Катарина скорее в негативном ключе вспоминала этого господина, которого в Альпах еще защищала. – А что с ним?

– Он мертв, – сказал Петер, заметно испуганный напором Катарины. – Он свалился с террасы и сломал себе шею.

До этих пор Катарина предполагала, что официант сломал ногу. Но, в отличие от меня, она, очевидно, не гуглила этот несчастный случай. Потому что ее попросту не интересовало, что там с этим официантом и как его дела. Или у него больше нет никаких дел ввиду отсутствия пульса. На известие о смерти человека, чья жизнь ее ни с какой стороны не интересовала, она отреагировала, соответственно, без эмоций.

– И какое отношение это имеет к отцу моей дочери? – Такая формулировка была хорошим знаком. Отец ее дочери был хорошим человеком.

– Ну, один свидетель видел, как Бьорн после ссоры с этим официантом пошел на задворки хижины.

– Что это за свидетель? Может, один из пьяных бундесверовцев?

Интересно, что Катарина смогла припомнить в деталях не только тот день в Альпах, но также и элементарные базовые знания, полученные в университете. Если вы хотите развалить чье-то свидетельское показание, нужно представить этого свидетеля как не вызывающего доверия, а его показание, соответственно, как недостоверное.

– Свидетель на самом деле солдат-контрактник, – уточнил Петер.

– Я охотно расскажу тебе, тоже как свидетель, за какое время этот солдат и пять его товарищей за соседним столом уговорили две дюжины бутылок светлого пива. Вы, случайно, не измеряли, сколько промилле у них там было? Нет? Жаль. Судья определенно захочет знать, чтобы оценить их показания.

– Речь идет только о небольшом показании по поводу Бьорна, ходил ли он один за…

– Нет. Не ходил. В Альпах Бьорн все время был рядом со мной. Он не ходил один за хижину. Запиши это, пожалуйста, в моем протоколе допроса. Мой муж отказывается от дачи показаний.

Катарина уставилась на Петера, как львица, которую только что у водопоя, где она кормила своих детенышей, потревожила гиена. Петер и отреагировал как гиена. Он с неохотой отступил.

Я потерял дар речи. Честно говоря, Катарина еще никогда так за меня не заступалась. Но она ведь сделала это не ради меня как такового, а ради отца ее дочери. Я посмотрел на нее вопросительно. Она посмотрела на меня утвердительно. Я первым нарушил молчание:

– Спасибо, что сделала это для Эмили.

– Я сделала это не для Эмили. Я сделала это для тебя.

Она обняла меня и тем самым без слов сказала фразу, которую я тщетно жаждал услышать все свое детство: «Что бы ты ни сделал – это не плохо».

Впервые в моей жизни взрослый человек, который знал, что я сделал что-то неправильное, вступился за меня. Какой опыт. Я даже представить себе не могу, сколько травм моего внутреннего ребенка было исцелено одним этим жестом.

49. Разрушение

Лучший способ разрушить красоту любого плана – это его осуществить.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Заседание совета детского сада состоялось в детсадовском спортзале. Чтобы обеспечить открытое общение, мы сели в круг: на одной половине круга – три руководительницы групп и их заместительницы, на другой половине – две представительницы родителей и я, а также наши заместительницы. Посередине, между обеими сторонами, сидел Саша. Как директор детского сада. За спиной Саши стоял флипчарт[399].

Лаура приветствовала меня сердечно, но так, чтобы другие не могли заметить большую, чем обычно, интимность. Она сидела рядом со мной.

Мне было любопытно, сумеем ли мы, как планировалось, преисполнившись любви, ослабить интерес других мамочек к нашей устаревшей отопительной системе. Насколько я знал, Саша осуществил наш позавчерашний план с большим удовольствием и вниманием к деталям.

Он открыл заседание:

– Как вы знаете, в этом учебном году я впервые отвечаю за детский сад в качестве директора ООО «Как рыбка в воде». И я хотел бы, чтобы наш детский сад стал образцовым и подал бы пример другим. – Саша выдержал драматическую паузу и посмотрел в глаза всем присутствующим по очереди. Лично я счел это чрезмерным. Но получилось хорошо. Обведя взглядом весь круг, Саша продолжил: – Я хотел бы, чтобы наш детский сад… стал первым в городе… климатически нейтральным детским садом, свободным от пластика.

Изумление и позитивное удивление на лицах непосвященных дам.

Разыгранное изумление и реплика согласно сценарию от меня:

– Какая потрясающая идея! Но ведь это слишком трудно?

– Трудности не аргумент для бездействия. Мы живем в условиях чрезвычайной климатической ситуации. Поэтому вынуждены преодолеть трудности ради будущего наших детей и в случае необходимости даже пойти на жертвы.

Удивление превратилось в умиление, когда Саша перевернул первую страницу флипчарта, на которой были сформулированы ключевые моменты его концепции.

– Если вы согласитесь, мы все вместе сможем немедленно сократить на треть использование пластика в нашем детском саду, переключиться на экологически чистую электроэнергию и с сегодняшнего дня отказаться от ископаемого топлива.

Позитивный рокот пробежал по группе.

– От имени родителей мы, безусловно, за, – поддержала Петра каждое из этих предложений, даже не имея понятия о том, каким образом эти цели будут достигаться.

– Я рад, что могу положиться на вас. Итак, это мы решили.

Саша перевернул следующую страницу флипчарта с краткими тезисами о способах достижения только что одобренных целей.

– Уменьшить на треть использование пластика мы сможем сразу же, как только уменьшим на треть количество детей. Прямо сейчас мы все вместе разыграем, какую детсадовскую группу будем закрывать.

Потеря дара речи у Петры и Ко несколько не соответствовала тем жертвам, которые они еще минуту назад были готовы принести. Саша сделал вид, будто не заметил этого перепада настроения:

– Преимуществом для тех детей, о которых с этого момента будут заботиться сами родители, безусловно, станет пребывание в теплом доме. В детском саду мы уже сегодня вечером отключим старое мазутное отопление. Я пока не представляю, какой другой вид отопления более целесообразен с точки зрения экологичности. Но мы не должны отказываться от нашей цели углеродной нейтральности только потому, что зима не за горами. Для чего, в конце концов, существуют свитера?

Родители забеспокоились. Саша проигнорировал это и презентовал следующую страницу флипчарта. На ней был строительный чертеж детского сада. Правда, на детсадовской площадке теперь был изображен ветряк высотой сто метров.

– И чтобы все видели, что наш детский сад – климатически нейтральный, мы будем сами производить экологически чистую энергию. Мы соорудим собственный ветряк на прилегающей территории. Ну, то есть… на теперь уже бывшей прилегающей территории. С точки зрения строительно-правовых норм это может быть трудно… Но ведь глава строительного управления водит своих детей к нам, и он уж найдет решение. В любом случае до наступления зимы мы уже начнем подготовительные работы для рытья котлована под цокольный фундамент. Из-за этого прилегающая территория со следующей недели будет закрыта. Предложение принято?

Саша окинул сияющим взглядом десять шокированных лиц. Только Лаура не смогла удержаться, чтобы не захихикать. Я пытался подавить смех.

Петра вновь первой обрела дар речи:

– Может быть… надо еще раз спокойно вникнуть во все мелочи…

– Какие мелочи? – поинтересовался Саша.

– Ну вот это все – с закрытием группы, отоплением и ветряком.

– Закрытие одной детсадовской группы – это мелочь? – уточнил я.

– Нет, – защищалась Петра. – Конечно, закрытие группы – это не мелочь. Может быть, нам стоит немного свыкнуться со всем этим и… сначала обговорить другие темы.

– Какие другие темы? – Саша притворился удивленным.

Штеффи-Рубцы-Промежности переметнулась на сторону Петры:

– У нас есть еще несколько вопросов насчет групповых фотографий. Как вы собираетесь гарантировать, что никто не нарушит права личности наших детей?

Саша вынул из своего кармана какой-то черный предмет из шерсти:

– С помощью этого маленького аксессуара мы выполним все предписания общего регламента по защите персональных данных. Если каждый ребенок наденет это, мы сможем делать групповые фотографии наших детей и даже открыто выкладывать их в интернет.

– Что это? – спросила Клаудиа.

– Детская лицевая маска из органической шерсти.

Снова десять пар недоверчивых глаз.

– Если каждый ребенок натянет эту маску перед тем, как его будут фотографировать, ничье право личности не пострадает. И таким образом мы даже создадим очень экологически устойчивые групповые фотографии. Кроме того, впоследствии на основании этой фотографии невозможно будет дискриминировать кого-либо по возрасту, полу или происхождению. А если ваш ребенок через несколько лет решит, что он родился в неправильном теле, то даже после смены пола он сможет без смущения посмотреть на свое старое детсадовское фото и с гордостью сказать: «Это был я!»

В один миг Петра, Штеффи, Клаудиа и Беата столь энергично пошли на попятную со своими желаниями климатически нейтрального детского сада, свободного от пластика, и групповых фотографий сообразно регламенту по защите персональных данных, что этой энергией можно было бы два года отапливать наш детский сад. Мне было немного жаль, что наше предложение по исполнению их желаний погасило в них несомненно справедливый энтузиазм. Но к счастью, угроза групповой экскурсии в котельную была снята с повестки дня.

Мой внутренний ребенок был счастлив.

50. Следы

Все проходит. Детство. Любовь. Жизнь. Все, что остается, – ваши следы. Живые следы в ваших детях. Или камни в стене.

Йошка Брайтнер. Внутренний желанный ребенок

В тесном подвальном помещении перед нами, на расстоянии полутора метров, сидели на кровати двое взрослых мужчин. Они выглядели потерянными. Что, возможно, объяснялось слишком тесными детскими масками из чистой органической шерсти, которые закрывали им глаза. Они ничего не могли с этим поделать, поскольку у каждого кисти рук были скованы спереди железной цепью. Вдобавок руки у обоих были зафиксированы той же цепью на корпусе. Кроме того, эта цепь проходила через недавно вбитый в стену подвала скальный крюк за спиной у каждого и вела к скальному крюку за спиной другого. К этому скальному крюку цепь крепилась висячим замком. В каждом замке торчал ключ. Радиус возможного движения кистей рук у обоих закованных был таков, что каждый мог бы достать как раз до этого замка на конце цепи его сокамерника.

Короче говоря: каждый из двоих мог снять оковы другого. Но не свои.

Мы с Сашей одновременно стащили с них маски. Борис, моргая, огляделся и выплюнул старый носок. Увидев меня и Сашу, он тут же собрался пожаловаться на такое обращение с ним… и вдруг краем глаза заметил мужчину рядом с собой – Курта.

– Что этот олух делает в моем подвале?

Мой подвал! Приятно было наблюдать воочию, как Борис теперь идентифицирует себя со своей жизненной ситуацией.

Курт тоже не обрадовался тому, что увидел. Несколько часов назад он еще рассчитывал стать свидетелем смерти Бориса, чтобы после этого начать новую жизнь. И торчать здесь в подвале, закованным цепью, рядом с Борисом совершенно не соответствовало его ожиданиям.

Он тоже выплюнул носок и взревел:

– Ты обещал мне, что эта свинья умрет! Это засранец не имеет права на жизнь!

В подобной ситуации менее эмоциональные люди, вероятно, для начала пожаловались бы на то, что они скованы. Но только не Курт. Видимо, он счел это обстоятельство мелким недоразумением, которое сейчас прояснится.

Я мог разъяснить несоответствие между ожиданиями Курта и реальностью и начал с нескольких вступительных слов:

– Господа уже ведь знакомы друг с другом. Так что мы можем обойтись без взаимных представлений.

– Да что тут… – завелся было Борис, но Саша прервал его мотивирующим подзатыльником:

– Заткнись. И слушай.

– На этой неделе у всех нас имелись некоторые проблемы друг с другом. Курт непременно хотел, чтобы мы отпилили Борису голову, иначе он собирался донести на нас в полицию. Но мы с Сашей больше не хотим убивать. И быть обнаруженными полицией мы тоже не хотим. А как только Борис оказался бы на свободе, наша жизнь по-любому бы закончилась… Понимаете, в чем проблема?

Ни Борис, ни Курт не ответили на мой риторический вопрос.

Слово взял Саша:

– Но в некотором смысле именно Курт своим поведением обратил наше внимание на то, что в долгосрочной перспективе наш план с Борисом неудачен. Ни внутри подвала, ни снаружи.

Прежде чем кто-то из двух упомянутых лиц смог высказать свое мнение по этому поводу, я указал на моральную дилемму, перед которой мы оказались:

– Мы обещали самим себе и Борису не убивать его. Но кроме того, я также обещал Курту, что он может быть свидетелем того, как Борис умрет. И вдобавок мы с Сашей обещали друг другу, что никого больше не убьем. Я знаю, чтó вы теперь скажете: «Мы все взрослые люди. Мы все обладаем свободой переосмысливать свои желания…» И вы будете удивлены: мы с Сашей именно этим и занялись. Мы добросовестно поразмышляли над тем, чтобы просто пристрелить вас, двух законченных идиотов, да и все. Но потом мы решили не делать этого. Мы не хотим больше убивать. Но мы и не хотим препятствовать исполнению ваших желаний и наших обещаний.

Ни Курт, ни Борис не пришли самостоятельно к столь очевидному решению.

– Поэтому сейчас произойдет следующее…

Саша достал два мясницких ножа и положил их на маленький приставной столик. И Курт, и Борис отпрянули.

– Без паники, – успокоил их я. – Будут ли эти ножи участвовать в решении проблемы, зависит исключительно от вашей воли. Каждый из вас скован железной цепью. Железная цепь проходит через крюк за спиной у каждого к крюку за спиной другого. И там она закреплена замком. В каждом замке торчит ключ. Таким образом, каждый из вас может в любую секунду освободить другого. Но вот незадача: в этот момент сам освободитель остается закованным. Так что освобожденный сможет делать с ним все, что захочет. Например, использовать этот красивый нож.

Саша продолжил:

– Вы, конечно, можете одновременно освободить друг друга и посмотреть, что из этого получится. Возможно, вам удастся стать партнерами и выбраться из подвала. Или вы поубиваете друг друга, глядя друг другу в глаза.

– Или вообще ничего не станете делать. Тогда каждый из вас умертвит другого путем бездействия. Все будет, как вы захотите. Вы уже взрослые. Мы с Сашей в любом случае сейчас уйдем отсюда, захлопнем за собой дверь и замуруем вход.

– Но вы ведь не можете… – крикнул в этот момент Борис.

– А как же нам… – перебил его Курт.

– Видишь? – сказал я Саше. – Они еще и трех минут не провели вместе, а уже стали «мы».

– Меня будут искать, – разгорячился Курт.

– Меня тоже, – присоединился Борис. Вполне осознавая, что его за шесть месяцев никто не хватился. Так же как и Драгана. В этом смысле относительно Бориса объективно не было никакой разницы, жив он или мертв.

Но все-таки на всякий случай для исчезновения Бориса и Курта были припасены несколько иные обоснования, чем тогда для Драгана.

– Никто не будет вас искать. Ты, Курт, покончил с собой. Ты, Борис, слинял вместе с золотым младенцем.

– Я? Покончил с собой? – Курт явно не догонял.

– Слинял вместе… с чем? – Борис тоже напрягся.

Я ответил сначала Борису:

– Год назад Хольгерсоны спрятали у тебя украденную статую золотого младенца. И сейчас ты вышел с ним на «золотую пенсию». И пребываешь где-то на южных морях. Всё, мосты сожжены. Всем «большой привет!» после долгой, насыщенной профессиональной жизни. Все будут тебе завидовать. Никто не будет тебя искать.

– Да кто же в это поверит?

– Вальтер уже верит. И он убедит в этом остатки драгановского клана без всякого нашего участия. Твои люди, Борис, тоже поверят. Если они больше ничего о тебе не услышат долгое время, это будет лучшим доказательством того, что молва не врет. А полиция придерживается фактов. Ты исчез. Младенец тоже.

– А как быть с Хольгерсонами? – Борис, кажется, решил найти противоречие в моей логике.

– Поскольку Хольгерсоны как раз знают, что у тебя никогда не было их статуи, они, вероятно, обрадуются такому неожиданному подарку – абсолютно ложному следу и будут молчать в тряпочку, – просветил я его.

Курт тоже захотел поучаствовать в дискуссии:

– Но если Хольгерсоны выяснят, что ты отрезал ухо их человеку, они будут преследовать тебя.

– Для человека, который в прощальном письме перед своим самоубийством утверждает в точности противоположное, ты изрядно дерзок, Курти-Полминуты, – возразил я.

– Почему я должен был кончать с собой?

– В своем прощальном письме ты описываешь, как по поручению Бориса убил двух Хольгерсонов. Ты знаком с Борисом уже двадцать лет. Сначала как клиент борделя, а теперь и как арендатор. У тебя ужасающие долги по аренде. И Борис простил их тебе за то, что ты умертвил двух Хольгерсонов и замаскировал убийство под дорожно-транспортное происшествие. Подставив одного из твоих водителей. К сожалению, не сработало.

– Какой в этом смысл?

– Ты меня спрашиваешь? Согласно твоему прощальному письму это была идея Бориса. Может, эти двое расстроили его планы бегства с золотым младенцем. Но убийство Хольгерсонов было тебе очень даже на руку. У Хольгерсонов, после смерти их дилеров в результате несчастного случая с участием одного из твоих фургонов, был бы мотив для поджога, который ты совершил сам. А это было в твоих интересах. Чтобы получить страховую выплату. К сожалению, полиция тебе не поверила.

– Что за дурацкая идея, – бросил Борис.

– Называется «хитрый обходной путь». Изобретение Курта, – просветил его Саша.

– Как бы там ни было, – продолжил я, – долги, убийство, поджог. И ничего из этого не удалось. Даже более хитрые люди кончают с собой из-за менее глупых идей и без всякого обходного пути. В прощальном письме все написано.

– Я никогда не напишу тебе такое прощальное письмо. – Курт с вызовом посмотрел на меня.

Я невозмутимо показал ему компьютерную распечатку письма, подписанную им.

– Тебе и не нужно. Ты уже это сделал. Подписал чистый лист. Сегодня утром в моей квартире. А при твоем ужасающем почерке даже твоя сестра будет утверждать, что напечатанное письмо настоящее. И даже она не хватится тебя.

Курт потерял дар речи.

Саша заполнил паузу в разговоре:

– В отношении Бориса нам придется хотя бы несколько месяцев делать вид, что он жив. Касательно тебя это совершенно все равно.

Я собрался уходить:

– Будьте здоровы. Пока живы, конечно.

Борис и Курт вновь обрели дар речи, одновременно.

– Но это ведь не…

– Эй, подождите! Вы…

– Вы ведете себя по-ребячески…

Дверь камеры клацнула, и таким образом дальнейший разговор был прерван.

«По-детски, а не по-ребячески», – подумал я про себя.

Мастерить что-то с собственными детьми – это очень успокаивает. Мой внутренний ребенок и я камень за камнем воздвигли стену перед подвальной дверью. Сашу я попросил подождать нас наверху. В какой-то момент я мельком взглянул на часы. Было уже за полночь. Наступила пятница. Партнерская неделя завершилась.

Без каких-либо оговорок мой внутренний ребенок радовался процессу.

Я тоже был удовлетворен результатами.

Я открыл для себя моего внутреннего ребенка, выстроил доверие, распознал и переписал догматы веры. Я помог моему внутреннему ребенку избавиться от вооружения и поладил с ним. Я извлек пользу из его креативности и обрел надежный внутренний голос.

Мои проблемы с Катариной, мои неприятности с работой исчезли. Маленький светловолосый мальчик во мне, в кожаных штанишках и с ободранными коленками, мог больше не бояться будущего. Мой внутренний ребенок теперь имел на своей стороне партнера. Большого мальчика, которым стал за это время тот маленький светловолосый мальчик.

И теперь, когда мы больше не нуждались в задних подвальных помещениях, мы и вправду могли обновить здесь систему отопления.

Это только что цепи звякнули за стеной?

Мне было абсолютно все равно.

Мой внутренний ребенок был освобожден из своего подвала.

Карстен ДюссУбивать осознанно

Серия «Звезды мирового детектива»

Перевод с немецкого Анны Баренковой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Андрея Саукова

Издательство АЗБУКА®

* * *

Лине

1. Осознанность<a l:href="#id20250713104555_400">[400]</a>

Когда вы стоите под дверью и ждете, то стойте и ждите.

Когда вы ругаетесь с женой, то и ругайтесь с ней.

Это – осознанность.

Когда вы стоите под дверью и ждете, а в это время мысленно ругаетесь с женой, то это не осознанность.

А просто глупость.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Сразу оговорюсь: я не жестокий человек. Совсем напротив. Я, к примеру, еще ни разу в жизни не дрался. Да и человека я впервые убил только в сорок два года. Что довольно поздно, если учесть, с кем мне приходится общаться на работе. Ну да ладно, всего неделю спустя за мной числилось уже с полдесятка душ.

На первый взгляд я, вероятно, кажусь бесчеловечным. Но все, что я совершил, я совершил из лучших побуждений. Это стало закономерным результатом осознанного переустройства моей жизни. С целью привести в согласие работу и семью.

Первое знакомство с осознанностью было для меня сплошным стрессом. Моя жена Катарина хотела принудить меня к отдыху. Чтобы я поработал над своей ограниченной способностью переносить нагрузки, над своей ненадежностью и извращенными ценностями. Чтобы дать еще один шанс нашему браку.

Она хотела вернуть себе того уравновешенного, целеустремленного молодого человека, бредящего какими-то идеалами, в которого она влюбилась десять лет назад. Если бы я хоть раз сказал своей жене, что хотел бы вернуть ее фигуру, в которую влюбился десять лет назад, то конец нашему браку наступил бы в тот же момент. И она была бы права. Время, конечно, имеет право оставлять следы на женской фигуре. А вот на внутреннем мире человека, очевидно, нет. Именно поэтому не моя жена со своей фигурой пошла к пластическому хирургу, а я со своим внутренним миром отправился на психологический тренинг по осознанности.

В то время осознанность казалась мне спитым чаем, настоянным на неизменной эзотерической заварке, которую каждое десятилетие подогревали по-новой и подавали к столу, но уже под другим названием. Осознанность – это аутогенный тренинг без лежания на кушетке. Йога без асан. Медитация без сидения по-турецки. Или, как писали в каком-то журнале для менеджеров, который жена однажды утром демонстративно положила передо мной на стол, «осознанность – это свободное и преисполненное любви восприятие момента». Определение, смысл которого так же обтекаем, как галька, из которой люди, расслабленные до состояния нирваны, бездумно строят башенки на берегу.

Стал бы я заморачиваться с этой осознанностью, если бы речь шла только о нас двоих, обо мне и моей жене? Не знаю. Но у нас есть дочурка Эмили, и ради нее я пустился бы из Содома в Гоморру, если бы в тех городах был хоть один шанс спасти нашу семью.

Именно поэтому одним январским вечером, в четверг, я отправился на встречу со своим новым тренером по осознанности. Когда я позвонил в тяжелую деревянную дверь его «кабинета», чтобы, помимо всего прочего, обсудить мою способность организовывать время, то мое опоздание уже равнялось двадцати пяти минутам.

Тренер занимал помещения на первом этаже старинного, хорошо отреставрированного дома в фешенебельном районе города. Я увидел его рекламную брошюрку в спа-зоне пятизвездочного отеля. Цены я посмотрел в Интернете. Тот, кто вытягивает у людей столько бабла за то, что учит их быть спокойнее, должен быть в состоянии спокойно закрыть глаза на оплаченное опоздание. Так мне казалось. Однако на мой звонок никто не отреагировал.

До того момента, как я отважился открыть дверь и войти к гуру релакса, я, в общем-то, чувствовал себя вполне спокойно, ведь опоздание мое было совершенно простительно. Я был адвокатом – в сфере уголовного права – и в самом конце рабочего дня мне пришлось проверять обоснованность содержания обвиняемого под стражей. Сотрудник моего главного клиента Драгана Серговича во второй половине дня объявился в ювелирном магазине, чтобы выбрать обручальное кольцо. При этом вместо денег у него имелся только заряженный пистолет. И когда ни одно из предложенных колец не удовлетворило его, он приставил пушку к виску ювелира. Поскольку к тому моменту ювелир уже успел нажать на кнопку беззвучной сигнализации, то по прибытии полиция обнаружила лежащего на полу ювелира и мужчину, который при виде двух направленных на него автоматов не оказал никакого сопротивления. Они забрали его в управление и уведомили об аресте меня и судью, занимающегося проверкой законности содержания под стражей.

С моими прежними студенческими идеалами, я счел бы совершенно справедливой мерой оставить этого асоциального типа под стражей до суда, а потом запереть его на долгие годы.

С моим нынешним многолетним опытом в уголовной защите асоциальных типов, я вытащил этого идиота на свободу через два часа.

Так что я не просто опоздал на тренинг. Я опоздал, будучи на гребне успеха. И если этот докторишка со своим релаксом не собирался испортить остаток часа занудством, я мог бы поведать ему секрет своего успеха.

Тому молодому человеку с тягой к вооруженным покупкам было двадцать пять, он до сих пор жил с родителями. До этого инцидента его ни разу не судили за насильственные действия – только за наркотики. Не существовало угрозы побега, повторения преступления или сокрытия следов. А еще молодой человек разделял общественные представления о ценности брака и семьи. Ведь именно из-за них он и оказался в ювелирном магазине: посредством хищения кольца он собирался выразить готовность связать себя узами брака.

Ну ладно, допустим, что ювелиру в больнице и полицейским на дежурстве действительно тяжело понять, как человек, без всяких сомнений являющийся преступником, уже сегодня вечером в кругу друзей будет вновь выпендриваться перед ними и насмехаться над государством. Даже моя супруга считала мою работу весьма сомнительной в этом отношении. Но в мои обязанности не входило объяснение устройства нашей правовой системы другим людям. Моя работа состояла в том, чтобы использовать эту систему по всем правилам искусства. Я зарабатывал деньги тем, что делал добро плохим людям. И точка. И этим искусством я владел в совершенстве. Я был выдающимся защитником по уголовным делам. Трудоустроенным в одной из самых солидных контор нашего города. Готовым к бою в любое время дня и ночи.

Ясно, что это немалый стресс. И не всегда работу удавалось согласовывать с семейной жизнью. Именно поэтому я и стоял сейчас у дверей этого спеца по осознанности. Который меня не впускал… Я почувствовал напряжение в шее.

Однако за такой стресс я получал кучу всяких бонусов: служебную машину, костюмы на заказ, дорогие часы. До этого я не придавал особого значения символам статуса. Но если вы как адвокат представляете организованную преступность, то вам стоит обзавестись символами статуса. Хотя бы потому, что вы как адвокат сами являетесь символом статуса вашего клиента.

Я получил большой офис, дизайнерский письменный стол и пятизначную сумму в месяц на содержание семьи: своей сказочной дочурки, сногсшибательной жены и себя.

Хорошо, немалая часть моих доходов – четырехзначная сумма – уходила на ипотечные платежи за дом. Дом, где жила моя сказочная дочурка, которую я практически не видел по причине постоянной занятости. Жила под присмотром любящей матери, с которой я при каждой встрече только и делал, что ругался. Я вступал в перепалки, потому что был раздражен на работе, о которой ничего не мог рассказать жене, так как она ее ненавидела, а она – потому что была вынуждена целыми днями сидеть с нашей малышкой, из-за чего ей пришлось бросить серьезнейшую работу руководителя отдела в страховой компании. Если сравнивать нашу любовь с нежным цветком, то при пересадке в большой семейный горшок мы ее явно недостаточно холили и лелеяли. Короче говоря, дела у нас шли, как и у многих благополучных молодых семей, дерьмово.

Чтобы совмещать работу и семью – и поскольку из нас двоих я единственный обладал и тем и другим, – моя жена определила, что именно я должен поработать над собой. Она отправила меня к тренеру по осознанности. Который не открывал дверь. Придурок. Напряжение в шейном отделе нарастало, при каждом повороте головы внутри что-то тихо щелкало.

Я снова позвонил в тяжелую деревянную дверь. Кажется, ее недавно покрыли прозрачным лаком. Во всяком случае, судя по запаху.

Наконец дверь открыли. На пороге стоял мужчина с таким видом, будто он давно притаился за дверью и только и ждал второго звонка. Он был на несколько лет старше меня, слегка за пятьдесят.

– Мы договаривались на восемь часов вечера, – сказал он просто, потом развернулся и без единого слова прошел по пустому коридору. Я последовал за ним в скудно обставленный кабинет с рассеянным освещением.

Мужчина производил впечатление аскета. Жилистый, ни грамма жира. При такой конституции не страшны никакие торты со взбитыми сливками, даже если их вводить подкожно. Внешне он выглядел ухоженным. На нем были выцветшие джинсы, вязаный шерстяной жакет поверх скромной белой хлопчатобумажной рубашки и шлепанцы на босу ногу. Никаких часов. Никаких украшений.

Бо́льший контраст и представить себе сложно. На мне был темно-синий костюм, сшитый на заказ, белая рубашка с запонками, серебристо-голубой галстук с алмазной булавкой, часы фирмы «Брайтлинг», обручальное кольцо, черные носки, туфли-будапештеры[401]. Количество предметов одежды на мне превышало количество предметов мебели в его кабинете. Два кресла, стол. Полка с книгами и приставной столик с напитками.

– Да, простите. Пробки.

Мне захотелось свалить сию же минуту, хотя бы потому, что он не поздоровался со мной. Упреки за опоздания, связанные с работой, я мог бесплатно получить и от своей жены. Однако, чтобы пережить стресс, который Катарина устроила бы мне, узнав о том, что я не только опоздал на тренинг, но тут же и ушел, обиженный, мне понадобились бы еще два тренера по релаксации вдогонку.

– У меня было короткое судебное заседание по работе. Ограбление с нанесением тяжких телесных повреждений. Я не мог так просто…

Почему, вообще, мне все время приходилось говорить? Он тут хозяин. Может, ему стоит хотя бы стул мне предложить? Или сказать что-нибудь? Однако этот тип просто смотрел на меня. Примерно так, как смотрит моя дочка, когда видит в лесу жука. Вот только если жук инстинктивно цепенеет от страха, когда за ним наблюдает представитель неизвестного вида, то во мне просыпается рефлекс болтливости.

– Мы могли бы ускорить сеанс… за те же деньги, – попытался я вновь завязать нескладывающийся диалог.

– Дорога не станет короче, если по ней бежать, – услышал я в ответ.

Я прочитал немало глубокомысленных изречений на кофейных чашках своей секретарши. А высказывание этого типа не оправдал бы даже очень хороший кофе. Отвратительное начало.

– Садитесь же. Хотите чая?

Ну наконец-то. Я сел в кресло. Оно выглядело так, будто выиграло приз за лучший дизайн в семидесятые годы прошлого века, и состояло из одной-единственной хромовой трубы, которую обтянули грубой коричневой вельветовой тканью. Кресло оказалось на удивление удобным.

– А эспрессо у вас есть?

– Зеленый чай подойдет?

Тренер, проигнорировав мою просьбу об эспрессо, уже наливал мне чай из стеклянного чайника. По матовому оттенку стекла было ясно, что чайник использовали в течение многих лет ежедневно.

– Пожалуйста. Не горячий.

– Честно говоря, я даже не знаю, зачем я тут… – начал было я.

Я судорожно сжал чашку. В надежде, что меня прервут. Но нет. Моя нескладная неоконченная фраза повисла в воздухе. Где встретилась с открытым взглядом моего визави. Только убедившись, что я не собираюсь ее продолжать, тренер сделал глоток чая.

– Я знаю вас уже тридцать минут и думаю, что вы могли бы многому тут научиться.

– Вы не можете знать меня уже тридцать минут. Я же только что пришел, минуты три назад, – остроумно заметил я.

Тренер ответил мне с вызывающей мягкостью:

– Вы могли бы быть тут уже тридцать минут. Первые двадцать пять минут вы явно занимались чем-то другим. Потом три минуты стояли под дверью и размышляли, стоит ли звонить второй раз. Верно?

– Как вы…

– Когда же вы наконец решились позвонить и войти, мне хватило трех минут, проведенных вами в моем доме, чтобы узнать, что вы не считаете себя обязанным исполнять договоренности, касающиеся исключительно вас, что вы расставляете приоритеты исключительно исходя из внешних обстоятельств, что вы считаете необходимым оправдываться перед совершенно незнакомым вам человеком, что вы не переносите молчания, что вы не в состоянии интуитивно понять ситуацию, отклоняющуюся от привычных норм, и что вы целиком и полностью в плену своих привычек. Как вы себя чувствуете?

Ого. Этот тип был прав во всем.

– Если вы сейчас заявите, что именно по этим причинам не хотите заняться со мной сексом, то я почувствую себя в точности как дома! – выпалил я.

Тренер сделал еще один глоток зеленого чая, поперхнулся, закашлялся и в довершение всего от души рассмеялся. Затем, справившись с кашлем и смехом, он протянул мне руку:

– Йошка Брайтнер. Рад, что вы пришли.

– Бьорн Димель, взаимно.

Лед был сломан.

– Итак, зачем же вы пришли? – поинтересовался Йошка Брайтнер.

Я задумался. В голову пришли тысячи разных причин. И снова испарились. Я предположил, что по отношению к тренеру по осознанности нужно проявлять некоторую открытость. Господин Брайтнер стал мне вполне симпатичен после его приступа смеха. Но я был еще совершенно не готов вот так, ни с того ни с сего выкладывать ему подробности своей личной жизни. Господин Брайтнер заметил мое внутреннее замешательство.

– Просто перечислите пять причин, которые связаны с вашим приходом сюда.

Я сделал глубокий вдох. И выложил:

– В сутках слишком мало часов, я не могу переключиться, я все принимаю близко к сердцу, я постоянно на нервах, моя жена переживает, я не вижу свою дочку и скучаю по ней. Если даже у меня находится время на дочь, в мыслях я всегда далеко от нее. Жена не ценит мою работу, работа не ценит меня…

– Можете больше не перечислять.

– Что, простите?

– Вы уже назвали девять вместо пяти. Все это классические симптомы перегрузки. Опишите несколько ситуаций, когда вы испытываете подобные чувства.

Долго вспоминать, когда же я в последний раз чувствовал перегрузку, не пришлось, и я просто рассказал ему, какой невероятный стресс пережил, стоя под его дверью. И с какой скоростью мелькали в моей голове мысли – как на «американских горках».

Он кивнул:

– Как я и сказал, думаю, что обучение осознанности может вам помочь.

– Хорошо, тогда поехали.

– У вас есть представление о том, что такое осознанность?

– Полагаю, что узнаю об этом в ближайшее время за приличные деньги.

– Вы уже получили эти знания бесплатно, когда стояли под дверью, – сказал он мягко.

– Вероятно, я отвлекся в тот момент.

– Именно в этом и суть. Вы примерно три минуты стояли под дверью и думали, звонить ли вам снова. Сколько секунд из этих ста восьмидесяти вы были мыслями где-то в другом месте?

– Честно говоря, наверное, сто семьдесят шесть.

– Где же витали ваши мысли?

– В ювелирном магазине, в полицейском управлении, в офисе, с моими клиентами, с моей дочкой, в перепалке с моей женой.

– Значит, в течение максимум трех минут вы мысленно находились в шести разных местах. Переживая все эмоции, связанные с этими местами. И вам это что-нибудь дало?

– Нет, я…

– Зачем же тогда вы это сделали? – спросил он с неподдельным интересом.

– Ну, так случилось.

Если бы кто-то из моих подзащитных выразился подобным образом в суде, я запретил бы ему вообще что-то говорить.

– Осознанность – это всего-навсего состояние, когда такое с вами не случается.

– Ага. Не могли бы вы объяснить точнее?

– Все просто. Когда вы стоите под дверью и ждете, то стойте и ждите. Когда вы ругаетесь с женой, то ругайтесь с женой. Когда вы стоите под дверью и ждете, а в это время мысленно ругаетесь с женой, то это не осознанное поведение.

– А как стоять под дверью осознанно?

– Просто стойте. И три минуты ничего не делайте. Вы обнаружите, что стоите тут и что ваш мир не рушится, пока вы просто тут стоите. Наоборот. Когда вы не даете оценку моменту, то он не несет в себе ничего негативного. Вы воспринимаете естественные вещи, присущие этому моменту. Ваше дыхание. Запах свежелакированной деревянной двери. Порыв ветра. Самого себя. И когда вы с любовью воспринимаете самого себя, то по истечении этих трех минут от стресса не остается и следа.

– И мне не пришлось бы звонить второй раз?

– Вам не пришлось бы звонить и в первый раз. Встать у двери без всякого намерения – вполне достаточно.

У меня появилось чувство, что я начал улавливать суть. Как бы там ни было, но я заметил, что напряжение в шее ушло. Однако то, что спустя минуты господин Брайтнер выдал мне мантру для моего первого убийства, мне стало ясно лишь спустя недели.

2. Свобода

Человек, который длительное время делает то, что хочет, не является свободным. Уже одно представление о том, что необходимо что-то делать длительное время, держит его в плену. Лишь тот, кто просто не делает того, чего не хочет, является свободным.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Йошка Брайтнер подлил нам чая.

– Самый большой стресс мы испытываем оттого, что имеем совершенно извращенное представление о свободе.

– Ага.

– Заблуждение – полагать, что свобода заключается в том, чтобы делать то, что хочешь.

– Что же тут ошибочного?

– Принятие того, что вы в течение длительного времени должны что-то делать. Это основная причина стресса, которому вы подвергаетесь. Вы стоите под дверью и считаете абсолютно нормальным делать в мыслях все, что угодно. Мысли-то свободны! Вот оно что – в этом-то и проблема: изловить свободные мысли, когда они мчатся прочь. Но думать вы при этом не должны. Более того. Вы имеете право не думать, если вы не хотите думать. Только тогда ваши мысли становятся действительно свободными.

– Но ведь мой день проходит не только в раздумьях, – осмелился я возразить. – Больше всего я злюсь из-за того, что делаю.

– Тут действует тот же принцип. Только когда вы осозна́ете, что должны не делать того, что делать не хотите, вы будете свободны.

Я должен не делать того, чего не хочу делать. Я свободен.

Не пройдет и четырех месяцев, как я буду последовательно пользоваться именно такой свободой. Я позволю себе не делать того, чего делать не хочу. К сожалению, для этого мне придется ограничить свободу другого человека, забрав у него жизнь. Но ведь я прохожу этот курс осознанности не с целью спасти мир, а с целью спасти себя.

Осознанность – это не «Живи и дай жить другим». Осознанность – это «Живи!». Такой императив, пожалуй, может оказать влияние на неосознанную жизнь другого человека.

Что меня по сей день переполняет радостью при воспоминании о первом убийстве, так это наслаждение моментом, безоценочное и полное любви. Такое, к которому стоит стремиться, такое, как описал мой тренер на самом первом занятии. Совершая первое убийство, я абсолютно спонтанно следовал своим потребностям в конкретный момент. С этой точки зрения мое первое убийство можно рассматривать как очень успешное упражнение по осознанности. Не для кого-то. Для себя.

Но когда я сидел в кресле господина Брайтнера и пил вторую чашку чая, трупов на моей совести еще не было. Изначально я пришел к нему, чтобы справиться с профессиональным стрессом.

– Расскажите о вашей работе. Вы ведь адвокат? – осведомился господин Брайтнер.

– Да. По уголовным делам.

– Значит, вы следите за тем, чтобы каждый человек в этой стране получил справедливый судебный процесс независимо от того, в чем его обвиняют. Это стоящее дело.

– Раньше меня это действительно волновало. В университете, на стажировках и в самом начале профессиональной карьеры. Реальность успешного адвоката по уголовным делам, к сожалению, выглядит не так радужно, как многие думают.

– И как же?

– Моя работа состоит в том, чтобы всякие недоноски избегали заслуженного наказания. С моральной точки зрения это нестоящее дело. Но приносит немало денег.

Я рассказал ему о том, как пришел в «ДЭД», адвокатскую фирму Дрезена, Эркеля и Даннвица, сразу после получения адвокатской лицензии. «ДЭД» – фирма среднего размера, специализирующаяся на экономических делах. Включая все уголовно-правовые аспекты. Стадо баранов в галстуках, которые строили из себя серьезных людей, а в действительности целыми днями только и делали, что искали все новые и новые лазейки для богатеньких клиентов, чтобы те могли уклоняться от налогов, и заботились о тех, которым, несмотря на все старания адвокатов, грозило производство по уголовному делу за злостную неуплату налогов, экономические преступления, злоупотребление полномочиями и мошенничество в особо крупных размерах. Чтобы новичок мог занять место в этой лиге, от него требовалось хорошо сдать два государственных экзамена[402], а также выполнить массу безвозмездных поручений. И даже из десяти соискателей, выдержавших эти требования, брали только одного. Получить работу в этой фирме сразу после второго государственного экзамена считалось невероятной удачей. Мне повезло. Так я думал.

– Сейчас вы считаете по-другому? – спросил Йошка Брайтнер.

– Ну, просто со временем все сложилось не так, как я представлял себе в самом начале.

– Это и есть жизнь. Что произошло в вашей?

Я в двух словах рассказал ему о своей карьере. Об ужасной зарплате на начальном этапе и об ужасных условиях труда. Шесть с половиной дней в неделю. Четырнадцать часов в сутки. Каждую минуту в окружении черствых тупых карьеристов, которые крутятся как белки в колесе в надежде достать золотой орешек – однажды стать партнерами.

Я знаю, о чем говорю. Я был одним из них.

Моим первым клиентом стал человек, чьи интересы наша фирма еще ни разу не представляла прежде. Адвокат-новичок получил клиента-новичка. Этим клиентом был Драган Сергович, но об этом я не упомянул. Упомянул лишь о том, что клиент был «сомнительным». При этом назвать «сомнительными» делишки Драгана было бы весьма и весьма мягко. Зона, в которой он промышлял, горела красным ярче, чем вспышка полицейского радара, засекшего машину, мчащуюся на полном ходу по тротуару.

Однако бизнес Драгана процветал, и некоторые из серьезных клиентов «ДЭД», которые были ему обязаны, замолвили за него словечко.

На первой встрече Драган сказал, что речь идет об уклонении от уплаты налогов. Это не было ложью в чистом виде. Но и не соответствовало обвинению, выдвинутому прокуратурой. Драган избил до полусмерти назначенного по его делу следователя из финансового управления за какие-то критические замечания. После того как следователь пришел в себя, смог самостоятельно принимать твердую пищу и давать показания под протокол, он странным образом не хотел вспоминать ни о своих подозрениях, что Драган уклоняется от налогов, ни о визите самого Драгана. Он сказал, что просто неудачно упал.

В последующие годы кулаки Драгана проявили себя гораздо более эффективно, чем отличные оценки, полученные мной за оба государственных экзамена.

Драган был не только жестоким сутенером, но и крупным наркодилером, а также торговцем оружием. Когда я познакомился с ним, он с грехом пополам прикрывал свои грязные делишки целой кучей полулегальных фирм, занимающихся импортом-экспортом. Короче: Драган даже для моего работодателя, очень широко толкующего понятие серьезности, был так называемым «паршивым» клиентом – из разряда лиц, которые приносят фирме много денег, но которые не являются ее украшением.

И конечно, это не заставило партнеров фирмы отказаться от Драгана, они, напротив, открывали мне все мыслимые и немыслимые финансовые уловки, чтобы я мог применить их в делах Драгана и содрать с него за это побольше денег.

Драган стал моим первым профессиональным вызовом. Я вложил все свое честолюбие в то, чтобы модернизировать его предпринимательское портфолио и с помощью этого портфолио держать всю его деятельность вне поля зрения прокуратуры. Главными источниками доходов Драгана, как и прежде, оставались наркотики, оружие и сутенерство. Эти деньги я проводил через многочисленные транспортно-экспедиционные агентства, франшизы или бары, доли в которых я покупал для Драгана. Вдобавок я показывал ему, как обманным путем урвать субсидии Европейского союза на несуществующие баклажанные плантации в Болгарии, а с помощью опционов изыскать источники дохода для выпуска ценных бумаг, что, правда, было не меньшим преступлением, чем торговля наркотиками, однако за это никому не нужно было ломать кости. И государство оказывало поддержку. С моей помощью всего за несколько лет образ Драгана в глазах общественности эволюционировал от брутального дилера и сутенера до мало-мальски уважаемого бизнесмена.

Я в совершенстве овладел навыками, которые не изучал в университете: как «влиять» на свидетелей, «запугивать» прокуроров, «подключать к работе» всех сотрудников. Короче, у меня отлично получалось убеждать людей.

– И знаете почему? – спросил я господина Брайтнера.

– Просветите меня!

– Сначала потому, что это было прописано в моем договоре. Я неплохой человек. Честно. Я, скорее, робок и занудлив. Ответственен. Ответственность – это, наверное, мое самое негативное качество. Я полностью отдаю себе отчет в том, что система, в создании которой я принял участие, плоха. Как для окружающих, так и для меня самого. Система, в которой насилие, несправедливость и ложь получают вознаграждение, а любовь, справедливость и правда не являются ценностями, не может быть хорошей. Но я, несмотря на это, сумел остаться хорошим. По крайней мере, в рамках системы. Из чувства ответственности я годами делал все, чтобы эта система работала. И при этом совершенно не замечал, как из целеустремленного юриста-новичка я медленно, но уверенно мутировал в превосходного адвоката, представляющего интересы организованной преступности.

Когда-то мне просто доставляло удовольствие в совершенстве овладевать своим ремеслом. Но перфекционизм – это еще не все. Каждому мало-мальски хорошему адвокату не раз удавалось спасти задницу своего клиента. Но ситуацию это никак не меняло. Даже в самом дорогом костюме Драган был ни капли не похож на серьезного бизнесмена. Он был и оставался жестоким психом.

Связанный адвокатской тайной, я выслушал больше историй о безумных зверствах, чем исповедник Чарльза Мэнсона[403]. К тому же я изрядно поливал дерьмом конкурентов и вероятных свидетелей преступлений Драгана, и неудивительно, что в какой-то момент от меня самого стало дурно пахнуть. То есть сам-то я даже не ощущал этого запаха, в отличие от моей чувствительной жены. В конце концов она решила, что так жить дальше мне нельзя.

3. Дыхание

Дыхание связывает наше тело с душой. Пока мы живем, мы дышим. Пока мы дышим, мы живем. Дыхание может стать нашим прибежищем. Когда мы концентрируемся на дыхании, мы концентрируемся на связи тела и духа. С помощью дыхания мы можем устранить влияние негативных эмоций на тело и на дух.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я рассказал Йошке Брайтнеру о своих опасениях, которые уже переросли в прочную уверенность: именно из-за того, что я невероятно удачно веду дела так называемого «паршивого» клиента, я никогда не стану партнером. Я превратился в «паршивого» адвоката. Успешного «паршивого» адвоката. Вот только «паршивые» адвокаты не становятся партнерами.

Я заметил, что во время рассказа у меня начало перехватывать дыхание, заболел желудок и опять сковало шею.

– И когда вы впервые поняли, что ваши ценностные ориентиры сместились?

Я немного подумал и вспомнил ключевой момент.

– Это случилось однажды ночью. Наша дочь Эмили была еще совсем крохой, ей всего месяца два исполнилось. Она, конечно, просыпалась по ночам. Поскольку Эмили была с самого рождения на искусственном вскармливании, то мы с женой могли подменять друг друга. Целыми днями я, как обычно, по уши был загружен работой. Но с удовольствием вставал к ней ночью. Эти минуты ночной тишины наедине с моей крохотной дочуркой в детской переносили меня в другую вселенную, полную мира и спокойствия… Ну так вот, однажды ночью я, совершенно измученный, держал на руках Эмили, которая только что срыгнула и что-то лепетала, а я пытался уложить ее спать и рассказывал о красоте мира. И в какой-то момент я со страхом осознал, что говорю о мире своего детства. А не о том, в котором живу сейчас.

Какое-то время Йошка Брайтнер задумчиво кивал, а потом спросил:

– И почему же вы себя так насилуете? Из-за денег?

Я задумался. Нет, было бы неверно утверждать, что деньги – это единственное, что прельщало меня в работе.

– Я люблю то, что умею. Но я ненавижу тех, для кого это делаю.

– Как это выражается?

– Что? Любовь или ненависть?

– А из-за чего вы здесь?

– Из-за последнего.

– И? Как это последнее воздействует на вас физически?

– Сводит шею, болит желудок, сбивается дыхание…

– Тогда сегодняшнюю встречу лучше всего закончить упражнением на восстановление дыхания.

Брайтнер отставил чашку, расслабил пальцы и медленно встал. Я тоже поднялся, скептически глядя на него. Неужели он и правда собирается научить меня тому, как с помощью дыхания избавиться от злости на опасного преступника-психопата и свою непонятливую супругу?

– Встаньте ровно. Спина прямая, грудь слегка выпячена. Ноги на ширине плеч. Колени слегка согнуты.

Он показывал, я повторял.

Ничего не происходило.

– И?

– Вы дышите?

– Уже сорок два года.

– Тогда сосредоточьтесь на дыхании, – наставлял меня Брайтнер. – Какой частью тела вы чувствуете дыхание?

– Я чувствую его…

Брайтнер перебил меня:

– Это был риторический вопрос. Самое прекрасное в этом упражнении то, что совершенно не важно, какой частью тела вы чувствуете свое дыхание. Главное, что вы его в принципе чувствуете. На вопросы о дыхании вы должны отвечать не мне. А самому себе. Речь идет единственно о том, чтобы вы узнали, сколько всего приятного происходит в вашем теле. Ваше дыхание есть причина и доказательство того, что вы живете. А это настоящее чудо. Не только для вас, но для всех живых существ. Дыхание соединяет тело и душу. Итак, какой частью тела вы чувствуете дыхание?

Я ничего не отвечал, а только прислушивался к себе.

– Вы чувствуете свое дыхание, когда выдыхаете?

Я и на это ничего не ответил.

– А теперь попробуйте почувствовать ваше тело как нечто целое.

Я дышал и все прислушивался. Занудная фигня.

– Это и есть осознанность? – Я попытался закончить упражнение.

– Когда вы сосредоточиваетесь на дыхании, вы осознанны. Это так.

– И тем самым меняю окружающих меня идиотов? – уточнил я.

– Нет. Тем самым вы меняете свою реакцию на этих идиотов.

– То есть идиоты никуда не исчезают?

– Нет, исчезает только их негативное воздействие на ваше хорошее самочувствие. Сейчас у вас есть затрудненное дыхание, напряжение в шее и боли в желудке?

Я снова прислушался к себе. Все прошло. Удивительно.

– Прошло, – сказал я.

– Итак, в следующий раз, когда ваша жена начнет раздражать вас или работа осточертеет, просто ненадолго отойдите в туалет и подышите.

– В туалет? Ну, знаете ли…

– В туалете можете дышать ртом. Главное, чтобы вы находились в защищенном пространстве. Сделайте три вдоха, прислушайтесь к себе, и затрудненное дыхание пройдет. Потом вам станет лучше. И вы сможете гораздо проще воспринять любую проблему. Достаточно на сегодня?

– Думаю, да. На следующей неделе в это же время?

– Нет, на следующей неделе вовремя.

Мне показалось, что не все из того, о чем говорил Йошка Брайтнер, было чушью. По крайней мере, напряжение в шее у меня прошло. С тех пор мы с Брайтнером встречались каждый четверг. Где-то около восьми. Чаще позже.

4. Островок времени

Чтобы не захлебнуться в море требований, которым вы должны соответствовать, создайте для себя в этом море островок времени. Защищенное пространство, в котором вы совершенно осознанно делаете только то, что доставляет вам удовольствие. Тут нет понятия «я должен». Только «я есть». Такой островок – это не место, а временной промежуток. Он может длиться минуту, а может – все выходные. В любом случае это время, которое принадлежит только вам, которое вы определяете и оберегаете. Вы, словно после крупного кораблекрушения, обретаете здесь покой, пищу и восстанавливаете силы. Вы определяете, когда укрыться на этом островке. Вы определяете, когда покинуть его. Вы охраняете ваш островок времени от любых проникновений. И вы знаете, что он у вас всегда есть.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Дыхательные упражнения не исправили мой мир. Если бы я рассказал Драгану о тренинге по осознанности и первом дыхательном упражнении, то с той же секунды стал бы для него все равно что педиком. А между тем он по уши загрузил меня работой, которую мне пришлось разгребать в последующие недели. Например, он вбил себе в голову, что нужно превратить один из легально принадлежавших ему жилых домов в самый роскошный бордель в городе. Благородный храм развлечений в классическом здании в центре. На шестом этаже. Мне предстояло решить крохотную юридическую проблему: на оставшихся четырех этажах еще жили люди, а первый этаж был нежилым – его занимал детский сад. Кроме того, использование здания под бордель было вообще не предусмотрено планом застройки. Нужно было переубедить десятки ведомств нелегально поучаствовать в этом деле. Почти каждый вечер я ходил на встречи вместе с Драганом или по его поручению, чтобы кого-то переубедить, кого-то угрозами склонить на свою сторону, нащупать болевые границы и выяснить ответные предложения.

И все же мне удавалось встроить в мой бесконечный рабочий день небольшие упражнения на дыхание и осознанность. Я дышал в лифте строительного управления, перед разговором с его главой, в ходе которого мне предстояло выяснить, насколько большой должна быть «благодарность», чтобы не скатиться до откровенного подкупа или угроз.

Дышал в туалетах жильцов, прежде чем сообщить им, что они могут по недоразумению прямо сейчас остаться без электричества и воды, если добровольно не съедут.

Дышал в своем кабинете, узнав от коллеги, который пришел в фирму на три года позже меня, что со следующего месяца он становится партнером.

И эти маленькие дыхательные паузы действительно снижали мое нервное напряжение, которое ощущает всякий совестливый человек, когда манипулирует другими, угрожает или завидует.

Несмотря на мою постоянную загруженность, даже Катарина заметила, что я готов работать над собой. Вопреки этой готовности, а возможно, как раз благодаря ей в течение ближайших двух недель мы приняли решение по поводу наших отношений, имевшее роковые последствия.

Мы договорились ненадолго расстаться – предпринять совместную попытку разрядить ситуацию. Назывался этот волшебный метод – островок времени. Я услышал о нем на следующей встрече с господином Брайтнером.

– Расскажите мне о стрессе, который вы испытываете дома, – попросил он меня, когда мы отставили чашки с зеленым чаем.

– С чего начать? – спросил я.

– Ну, хотя бы с того, что в какой-то момент вы познакомились.

– Мы с Катариной познакомились на стажировке. Десять лет назад. Она ненавидела учебу, и лишь доводы разума заставляли ее проходить все эти мучения, чтобы в дальнейшем найти солидную работу. Ей приходилось очень тяжело, и мне было ее немного жаль, потому что ее ситуация очень сильно отличалась от моей. Меня учеба увлекала. Я мечтал сделать мир лучше. Как-то раз мы пили кофе и за разговором обнаружили, что наша непохожесть в этом вопросе притягивает нас друг к другу.

– Из-за различной мотивации к учебе люди не начинают встречаться.

– Нет, конечно же нет. Само собой, мы нравились друг другу, оба были свободны. Мы отлично проводили время вместе, и в постели нам было хорошо. Мы подходили друг другу.

– Отношения в стиле «фольксваген-гольф».

– Какие-какие отношения?

– На покупку «гольфа» соглашаются по тем же причинам. Его не назовешь совсем уродливым, его берут, когда лучшего варианта добраться из пункта А в пункт Б нет, а иногда на нем даже можно разогнаться.

– Что же в этом плохого?

– Да ничего. Просто вы мечтаете о «форде-мустанге», а ваша жена о «Фиате 500».

– Какой мне толк от старого «мустанга», если он встанет на полпути?

– У меня не сложилось впечатления, что на «гольфе» вы доехали до цели.

– Как бы там ни было с «гольфом», нам было хорошо, и хорошо довольно долго.

– Ваша жена нашла солидную работу, ради которой так мучилась с учебой?

– Она начала работать в какой-то страховой компании, потому что… Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему люди начинают карьеру в страховой компании. Возможно, если начинаешь работать, не имея никаких идеалов, то с годами никаких идеалов и не потеряешь. К тому же работа, которая не доставляет кайфа, не может подсадить тебя на этот кайф.

– А если моральные представления не слишком завышены, то и падать, оступаясь, не так больно.

Черт. Это замечание кольнуло меня еще сильнее. Но я продолжил рассказ.

– Когда мы оба заработали первые деньги, то совместно начали их тратить. Если находили время. Крутые рестораны, экзотические поездки, первая дорогая квартира.

– Что за человек Катарина?

Я заерзал на стуле. На этот вопрос было два ответа. Первый мне нравился. А второй совсем не нравился. Я начал с приятного ответа.

– Когда мы познакомились, она была открытой, предусмотрительной, милой, с чувством юмора. Мы много смеялись над другими.

– А сейчас?

Теперь на очереди был неприятный ответ.

– Закрытая, пугливая, нежна с Эмили, ко мне холодна, абсолютно лишена чувства юмора. Мы больше не смеемся над другими. Зато теперь Катарина превосходно может позлорадствовать над кем угодно.

– Как так получилось?

– Каким-то образом все, что, вообще-то, должно приносить удовольствие, превратилось в обязанность. «Давай сегодня не вылезать из постели» стало «давай уже переедем в общую квартиру, иначе мы никогда не начнем жить вместе». «С тобой я мог бы состариться» перешло в «мама говорит, что рано или поздно мы поженимся». «Ты должен стать отцом моих детей» превратилось в «если я сейчас не перестану пить противозачаточные, то через шесть лет будет поздно рожать третьего».

– Сказочный принц, который спасает принцессу из тюрьмы – то есть от учебы, – превратился в поддакивающего водителя «гольфа», – подытожил Брайтнер и кивнул.

– Что значит «поддакивающего»? Съехаться, пожениться, создать семью – все это мне нравилось. Иначе я не стал бы это делать. Но мне бы хотелось, чтобы все это доставляло больше удовольствия. Я бы хотел все это прожить, а не отметить галочкой. Чем больше наши отношения входили в привычное русло, тем незначительнее становились. Мы оба делали карьеру. При этом нам обоим был важен именно сам факт того, что партнер тоже делает карьеру. Что это была за карьера, нас поначалу особо не интересовало, а с годами она становилась все большей обузой. Катарина все больше ненавидела то, чем я занимался. А чем она занимается, я просто не знал. Но каждый из нас легко примирился с тем, что другой зарабатывает хорошие деньги, что бы он ни делал.

– По крайней мере, с финансовой стороны выглядит как прочный фундамент.

– Через пять лет мы поженились. Еще через два родилась Эмили.

– Желанный ребенок?

– Абсолютно. Я мечтал, что ее рождение вдохнет в наши отношения новую жизнь, в прямом смысле. Но я ошибся.

– Ничего удивительного. Если двое взрослых не могут сделать что-то совместными усилиями, то почему ребенок в состоянии изменить ситуацию?

Я задумался над его словами. Почему-то в этих его фразочках, к моему стыду, было много смысла.

– Катарина полностью взяла на себя заботу об Эмили. Кормление грудью по плану. Отлучение от груди по плану. Пражская программа для детей и родителей по плану. Плавание для малышей по плану. Фитнес для молодых мам с колясками по плану. И этот план целиком и полностью определяла мать. Желанный ребенок превратился в запланированного. Только для наших отношений не существовало никакого плана. Дома я был всего-навсего внеплановым нулем с пенисом. Когда я находился дома, то все делал неправильно. Когда я поздно приходил, то и это было неправильно. Мне ничего не оставалось, как только еще больше погрузиться в ненавистную работу. Там я, по крайней мере, хоть что-то значил. И там у меня оставалась свобода действий и доверие коллег.

– И так продолжается с рождения Эмили?

– Более или менее. Да. С тех пор я работаю за двоих. С тех пор Катарина сидит дома с Эмили, если только она не на каких-нибудь курсах из серии «мать и дитя». При этом Катарина терпеть не может других мамочек, но, чтобы не сплоховать, делает все, что делают они. Я вижу свою дочку только спящей. Когда я раздраженный прихожу домой и натыкаюсь на свою уставшую жену, мы все чаще цапаемся. Катарина даже спросила меня однажды, зачем я вообще пришел домой. На этот вопрос я не смог ответить.

– А сейчас сможете?

– Нет, – признался я, не раздумывая.

Это четкое «нет» рассекло наш разговор с хирургической точностью. Последовавшая за ним пауза длилась долго. Но была благотворна. По окончании этой паузы Йошка Брайтнер поджидал меня с сюрпризом.

– Вы знаете, что такое островок времени?

– Что, простите?

– Островок времени. Ограниченный промежуток времени, в который вы делаете только то, что приносит вам удовольствие. И ничего более.

– Вы имеете в виду то, что поколение наших родителей называло «выходные» и «свободный вечер»?

– Верно. А ваше поколение променяло их на смартфоны. Вместо выходных и свободного вечера вы теперь постоянно находитесь в зоне доступа и нуждаетесь в консультантах по осознанности.

– Дурацкий обмен.

– Что касается меня, то я неплохо на этом зарабатываю.

– И как эти островки помогут в моем случае? – поинтересовался я.

– Ну, как ни странно, частично вы уже применяете концепцию островка времени. Так как дома вы себя чувствуете не очень комфортно, то еще больше погружаетесь в работу. Там вам, по крайней мере, не досаждает супруга. Однако – вот чудеса! – похоже, что клиент-психопат нервирует вас не меньше, чем ваша фрустрированная жена.

– И что вы предлагаете?

– Сделайте что-нибудь для себя. Создайте свободное пространство только для себя, где не будет ни жены, ни психопата.

– То небольшое количество времени, которое у меня остается после работы, я бы хотел проводить с семьей.

– С придуманной вами идеальной семьей, которой в действительности не существует. Когда вы физически находитесь дома, а мысленно спорите с кем-то на работе или с женой, это явно не помогает ни вам, ни вашей жене, ни тем более вашей дочери. И вы, и ваша жена хотите, чтобы вы душевно принимали участие в жизни семьи. Так создайте себе надежный островок времени исключительно для жены и ребенка. Где не будет ни единой мысли о чем бы то ни было, кроме вашей семьи. Вот этим временем и наслаждайтесь, если угодно.

– На этом островке у моей жены будет право голоса?

– Конечно же нет. Это ваш островок. Я бы посоветовал вам создать его только для себя и для дочери. Если вы на этом островке, то вы только со своей дочерью. Если вы мыслями не с ней, то можете сразу уходить. Возможно, разлука принесла бы вам и вашей жене некоторую разрядку. Так вы научились бы – а может быть, и ваша жена – говорить только о том, что важно именно здесь.

В тот же вечер я рассказал Катарине об этом предложении. О разлуке, которая станет началом примирения. Рассказал об островках времени. О своем недовольстве. К моему удивлению, Катарина в этом предложении увидела не конец нашего брака, а проблеск надежды на сумрачном горизонте. Вместо упреков в том, что я хочу покончить с нашим браком, она бросилась мне на шею. Впервые за долгие месяцы. Со слезами на глазах.

– Я так благодарна тебе за это предложение. Я не выдержу, если между нами все останется как есть.

– Но почему же ты ни разу не предлагала мне съехать на время?

– Потому что не хочу вышвыривать вон отца своей дочери. Я хочу вернуть того мужчину, за которого вышла замуж.

Она никогда бы его не вернула. Потому что мужчины, за которого она вышла замуж, никогда и не было. Она вышла замуж за чистый лист бумаги, на который спроецировала свои представления об идеальном супруге. А я, как и прежде, был готов к тому, чтобы вести себя так, будто я и есть эта проекция, – как только у меня снова появятся силы для этого.

– Тогда можно мужчина, с которым ты уже долгое время ссоришься, съедет, а мужчина, за которого ты вышла замуж, придет в гости? – осторожно спросил я.

– Мне достаточно, если придет в гости отец моей дочери. Главное, чтобы тип, с которым я постоянно ссорюсь, ушел. А мужчины, за которого я вышла замуж, мне будет не хватать.

Рыдая, мы обнялись.

Но этот теплый момент длился лишь до тех пор, пока хладнокровная Катарина не превратила предложенное мной решение в категоричное условие. Она отстранилась от меня и с угрозой посмотрела в глаза.

– Если у тебя ничего не выйдет с этими твоими островками, то мы расстанемся окончательно. Если ты еще хоть раз поставишь свою работу выше Эмили, то все. Больше ты дочку никогда не увидишь. В конце концов, я ее мать.

Возвращаясь к образу светлой надежды: если этот проблеск на горизонте погаснет и солнце так и не взойдет, то я погружусь в полный мрак. Ее слова не были пустой угрозой. Будучи адвокатом, я отчетливо понимал, что самая ярая феминистка получает полную власть над ребенком, когда ссылается в суде на представления о семье, бытовавшие еще в девятнадцатом веке и актуальные по сей день. Если мать не захочет, то отец никогда не увидит ребенка. И точка. А хладнокровная Катарина была способна на самые решительные действия.

Связанный этой угрозой, я гораздо проще отнесся к переезду. Я был рад выбраться из замерзающего пруда прежде, чем надо мной образуется корка льда.

Я нашел меблированную квартиру в том же районе города. Мы создали островки времени, когда я занимался исключительно Эмили. Сначала это были часа два или три в первой половине дня, которые я с чистой совестью отрабатывал по вечерам.

Несколько часов в разные дни превратились спустя две-три недели в воскресный вечер. Затем в целое воскресенье. Каждую вторую неделю – в целые выходные.

Большего моя работа мне не позволяла. Так я думал поначалу.

Благодаря этим островкам я расцвел. Проводить время наедине с маленькой дочкой – это вселяло в меня невероятное чувство свободы. Непринужденно играть со своим ребенком, без матери, которая стоит за спиной и смотрит вам в затылок. Пребывать мыслями не в конторе, а на моем островке времени. Где я был королем, волшебником, папой.

Мы с Эмили могли смеяться до упаду, наблюдая за утками в пруду, и никто нас не одергивал, стыдя тем, что мамочки на другом берегу могут все услышать. Мы могли качаться на качелях тогда, когда они были свободны, а не ждать, пока мама намажет Эмили кремом от солнца.

Нам доставляло такое большое удовольствие заказывать у мороженщика то, что было вкусно. А не то, что прошло тест на экологичность.

Для нас с Эмили больше не существовало понятий «правильно» и «неправильно». Мы знали только «хорошо» и «очень хорошо». Час, прожитый с поднятой головой вдвоем с дочерью на моем островке времени, был в тысячу раз ярче, чем целый день, проведенный втроем и с опущенной головой.

И мне действительно удалось сделать так, что время с моей дочерью стало неприкосновенным. Я донес это до своей фирмы. И Драган это знал.

Средства давления какого-нибудь мафиози ничто по сравнению со средствами давления настоящей матери. И хотя Катарина произнесла свою угрозу всего один раз, это висело надо мной. Если я облажаюсь с концепцией островков времени, то нашим отношениям наступит конец. И моим встречам с Эмили тоже.

На этой основе нам с Катариной удалось свести наши споры почти к нулю. Мы прикасались друг к другу исключительно в бархатных перчатках и радовались тому, что Эмили проводит время с обоими родителями, пусть и раздельно, но, очевидно, с большим удовольствием.

Драган, как и многие профессиональные преступники, считал, что он любит детей. Если только они не стояли у него на пути. Он, не колеблясь, скручивал гайки на колесах автомобиля человека, задолжавшего ему десять евро, даже если должник собирался отправиться в отпуск со своей женой и детьми. Но в итоге в качестве подарка Драган преподносил дочерям жертвы аварии, получившим тяжелые повреждения, абонемент в зоопарк.

Эмили было два с половиной года, когда Драган всей своей мощью вторгся на мой островок времени.

5. Цифровое голодание

Осознанность открывает вам доступ к вашим потребностям. Время, когда вы доступны для других, идет вразрез с осознанностью. Сознательно отключать ваш мобильник и компьютер – это прекрасный промежуточный шаг. Однако вашей конечной целью должно быть включать мобильник и компьютер только сознательно.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

В следующие недели и месяцы новая концепция осознанности начала позитивно влиять на мою жизнь. Мы с Катариной развивали наши отношения в качестве партнеров, такой союз, казалось, был более прочным, чем хрупкие отношения в качестве пары. Ледяной покров, по которому мы двигались, становился все толще. Мы решили: пусть сначала пройдут три месяца моего курса по осознанности и только спустя еще месяц можно будет думать о будущем.

Я уже не зарывался в работу, как прежде, и ожил благодаря Эмили. С помощью Йошки Брайтнера я познакомился не только со значением дыхания и островка времени. Он научил меня всевозможным упражнениям, которые пригодились мне и в дальнейшем. Я открыл для себя принцип «безоценочного восприятия», а также «намеренной концентрации». Упражнения по преодолению внутренних сопротивлений прочно вошли в мою жизнь наравне с осознанным дыханием.

Спустя двенадцать недель курс по осознанности подошел к концу, и на прощание Йошка Брайтнер подарил мне свою книгу «Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей» (которая должна была иметь кожаный переплет, если судить по стоимости самого курса). Я решил всегда носить ее с собой, чтобы в случае необходимости черпать из нее советы.

В ознаменование начала моей новой осознанной жизни я решил по окончании курса использовать островок времени в ближайшие выходные для короткого отпуска с Эмили.

Катарина была не против.

Она тоже хотела обозначить новый этап в своей жизни и насладиться свободой, которую получила благодаря мне. Она забронировала на выходные номер в спа-отеле. Такого она не предпринимала с рождения Эмили.

Будучи адвокатом Драгана, я имел доступ к его многочисленным объектам недвижимости. Большую часть из них добыл для него я и отдал в распоряжение различных его фирм. В числе таких объектов был сказочный коттедж примерно в восьмидесяти километрах от города, на берегу чудесного озера. С причалом для лодок, пляжем и площадкой для гриля. Эмили любила воду, и мы решили превратить дом на озере в замок на нашем островке времени.

Этот дом я купил для Драгана на сельскохозяйственные субсидии Евросоюза, выделенные для болгарских баклажанных плантаций. Едва поняв, что бюджетные средства выдаются не нуждающимся просителям, а бессовестным наглецам, мы как одержимые всеми способами стали добывать эти средства. На деле – стоило оборудовать в общественном туалете вход для колясочников, как, предъявив пятистраничную концепцию, можно было получить на весь дом грант от Министерства образования для «Центра без границ по повышению квалификации в области инклюзивных исследований». И потратить этот грант на устройство роскошного спа-центра.

Я знал, что на этих выходных Драган собирался в Братиславу с кучей налички, чтобы уладить там несколько дел. Драган знал, что я в это время хотел побыть с дочкой в доме на озере. Посидеть на причале. Поесть орехов. Покормить рыбок.

И никто из нас не знал, что выходные пройдут совершенно иначе.

Вся неделя до ночи пятницы была сплошным стрессом. До половины двенадцатого я просидел над документами по делам элитного борделя. В отличие от всех арендаторов, которые относительно легко поддались на уговоры, подкуп или запугивания и съехали, детский сад на первом этаже упорно отказывался покинуть помещение. Так что я был вынужден немного поднажать на учредителя – непокорную родительскую инициативную группу, созданную какими-то благодетелями. Поднажать, разумеется, с помощью юридических рычагов.

Учредителей детского сада я совершенно случайно знал лично. Летом Эмили должна была пойти в садик. Критерии, по которым дети получают место в детском саду, еще более непонятны, чем критерии выдачи лицензии на торговлю алкоголем в борделях. Лицензии на торговлю алкоголем выдаются централизованно. Места в детском саду – нет. Мы с Катариной объехали тридцать одно учреждение, расположенное в нашем районе в десяти минутах езды от дома, и в каждом запросили место. Эта родительская инициативная группа была в нашем списке под номером двадцать девять. Мы приняли, не совсем безосновательно, этих ребят за шутов, желающих изменить мир к лучшему. Я исходил из того, что Эмили получит место в одном из детских садов, числившихся в нашем списке под номерами от первого до пятого. Причем мне было бы любопытно узнать, на каком таком чудесном основании нам бы отказали четыре первых номера из этих пяти детских садов. Так что я не видел проблемы в том, чтобы превратить детский сад под номером аж двадцать девять в храм любви. Я уже предложил родительской инициативной группе очень скромные отступные, в противном случае пригрозил очень грязным иском о выселении. Поскольку срок принятия отступных прошел, я готовил иск о выселении.

Где-то за полночь я добрался до своей квартиры и заснул в предвкушении выходных.

Утром в субботу я забрал Эмили у Катарины. У меня еще было такое странное чувство, будто я, словно гость, стою на пороге собственного дома, чтобы забрать дочку. Чувство было хоть и странное, но приятное. Еще три месяца назад, до переезда, я в напряжении стоял у этой двери почти каждый вечер. Потому что знал, что вместо приветствия в меня полетят упреки или – что еще хуже – мое присутствие будут полностью игнорировать.

Теперь я позвонил в дверь, и Катарина поприветствовала меня улыбкой и словами «привет, Бьорн, рада тебя видеть».

Какие перемены за столь короткое время.

– Папа-а-а!

Эмили кинулась ко мне из детской. Показав мне все новшества в своей комнате – одна из кукол выросла из пеленок, – она стала собирать свои мягкие игрушки. Мы с ее матерью тем временем пили кофе.

– Эмили невероятно рада вашей поездке, – рассказывала мне Катарина.

– И я тоже очень…

– Но сделай мне, пожалуйста, одолжение и не давай ей прикасаться ни к чему такому в том доме, что связано с твоими отмороженными мафиози.

Одно то, что Катарина сформулировала это в виде просьбы, стало квантовым скачком в нашем общении. Однако опасения Катарины были полностью безосновательны. В доме, который никто не использовал, просто не существовало ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы о мафии.

– Не беспокойся. Как только замечу, что что-то мафиозное просачивается в дом, сразу прерву наши выходные.

– Чтобы тем самым испортить и мои выходные в спа-центре? – внезапно сменила интонацию Катарина.

– Нет, я… – промямлил я.

– Бьорн, я исхожу из того, что ты мне безоговорочно гарантируешь, что все будет хорошо. Вы в первый раз вдвоем уезжаете на все выходные. Если я не буду уверена в том, что все пройдет без сучка без задоринки, то вам лучше даже не садиться в машину. Ты же знаешь, что стоит на кону.

Вот они опять показались. Трещины на льду. И все, что было под ними. Я выдохнул, чтобы успокоиться, и ласково и спокойно ответил:

– Катарина, я гарантирую тебе, что эти выходные пройдут без приключений. Для Эмили, для меня и для тебя тоже.

– Спасибо, – сказала она, и в ее голосе снова появились теплые нотки.

Катарина попрощалась с Эмили, крепко обняв ее, и со мной, поцеловав по-дружески в щеку.

Затем я вышел из этого слишком большого дома, держа за руку прыгающую от радости Эмили. То, что Катарина по-прежнему могла одной-единственной фразой выбить у меня почву из-под ног, заставило меня внутренне содрогнуться. Но я хорошо запомнил урок: когда я стою у двери, то я стою у двери. Когда я ссорюсь с Катариной, то я ссорюсь с Катариной. Так что я стоял у двери и позволял Катарине быть Катариной. С этого момента началось пребывание на моем островке времени.

Был идеальный день для поездки на озеро отца с дочерью. Чистое небо, и, несмотря на то что шел конец апреля, уже в девять часов утра термометр показывал совершенно летние 27 градусов жары.

Большая проблема нашего времени – постоянная доступность. Скажем спасибо смартфонам. Непостижимое надругательство над реальностью – назвать смартфоном[404] этот приборчик, который в любое время и в любом месте может закинуть нас в ад рабочих будней по телефону, электронной почте, вотсапу и другим мессенджерам. Более подходящим названием было бы «ruthlessphone»[405]. Но телефон – как оружие: опасность исходит не от самого предмета, а от того, кто его использует. В отличие от револьвера смартфон вредит исключительно своему владельцу. Ну хорошо, револьвер тоже можно приставить себе к виску. Но так поступают, чтобы положить конец скверной жизни, а не чтобы осквернить эту самую жизнь.

В книге Йошки Брайтнера я нашел следующий пассаж:

«Осознанность открывает вам доступ к вашим потребностям. Время, когда вы доступны для других, идет вразрез с осознанностью. Сознательно отключать ваш мобильник и компьютер – это прекрасный промежуточный шаг. Однако вашей конечной целью должно быть выключать мобильник и компьютер только сознательно».

Такие правила могут спасти жизнь, если им следовать. В последние недели я всегда отключал мобильник на своем островке времени, и ни разу не произошло ничего такого, что не могло подождать на автоответчике лишних два-три часа. Но, как назло, именно на этих выходных я забыл о цифровом посте. Скорее всего, просто от радостного предвкушения поездки с Эмили я проявил неосознанность. И это не замедлило аукнуться.

Не успел я посадить Эмили в детское кресло и выехать из гаража, как зазвонил телефон. Меня как ошпарило, какой же я лузер в плане осознанности!

На экране высветился неизвестный номер. Это ничего не значило. Драган менял номера телефонов, как некоторые меняют адвокатов. Я мог бы просто отклонить звонок. Но если звонит человек, в чей загородный дом ты едешь, то невежливо игнорировать его. Вполне возможно, это был звонок из серии «желаю тебе приятно провести время». Но маловероятно. Также было бы весьма важно не пропустить такое: «Послушай, на выходные на озеро приедет Мустафа с дюжиной баб, они тебе не помешают?» Я клятвенно обещал Катарине, что подобных сюрпризов не будет. И я ответил на этот звонок.

– Да, – сказал я.

– Старик, ты где?

– И тебе, Драган, доброе утро. Мы с Эмили как раз едем в дом у озера, я же говорил…

– Ты нужен мне тут. Сейчас.

– Драган, сегодня у меня выходные с Эмили.

– Мы идем есть мороженое. – И Драган отключился.

Так как мы понимали, что телефоны Драгана уже несколько лет прослушиваются, мы никогда не вели важных разговоров по мобильному. Мы придумали несколько кодовых фраз, какие бывают в ходу между адвокатом и клиентом. Договариваться о кодовом слове с психопатом-мафиози – дело не из легких. Кто не помнит, кому позавчера он велел сломать ноги, тот, как правило, не в состоянии запомнить и полдесятка фраз, заменяющих различные опасные ситуации.

Именно по этой причине у нас были ровно две кодовые фразы – и все. Первая – «смотреть „Титаник“», вторая – «поесть мороженого».

«Смотреть „Титаник“» означало, что корабль идет ко дну. Нужно бросать балласт за борт и сажать людей в спасательные шлюпки. Драгану еще ни разу не приходилось использовать эту фразу.

«Поесть мороженого» означало: «Становится жарко. Нам нужно срочно встретиться». На первом этаже здания, где располагалась моя контора, было кафе-мороженое. Я арендовал его для Драгана через его же дочернюю фирму. Во-первых, потому, что здесь можно было без проблем отмыть некоторую часть налички. Во-вторых, из-за его местоположения и близости к офису. Помещения для персонала располагались этажом выше, и добраться до них как из подземного гаража, так и из офиса можно было на лифте – и только на нем. В комнатах не было окон, и вход был один – через лифт. Ключей имелось только два. Один у Драгана, второй у меня. Незаметно встретиться там, вдали от моих коллег, всяких шпионов и вообще от людей называлось у нас «поесть мороженого».

До сегодняшнего дня Драган лишь дважды использовал эту кодовую фразу.

В обоих случаях речь шла о том, что Драгана разыскивала полиция и ему нужно было ненадолго пересечься со мной, чтобы дать мне личные указания, прежде чем залечь на дно. На каких свидетелей повлиять и каким образом проинструктировать его сотрудников, как и что делать, до тех пор пока волны не улягутся. У меня была целая стопка доверенностей и даже чистые листы бумаги с подписью Драгана. В его отсутствие я спокойно мог управлять делами от его имени. Оба раза я оправдал его ожидания.

Когда Драган хотел незаметно попасть в здание, то его провозили лежащим на полу одного из его фургончиков с мороженым в подземный гараж, где он исчезал в лифте. Я спускался из офиса. Нас никто не видел.

«Поесть мороженого» – это не просто кодовые слова, это убойный аргумент. Ни полиция, ни прокуратура их бы не поняли, а для нас это означало, что нужно отложить любые дискуссии по поводу необходимости нашей встречи. Что ж, мне необходимо было встретиться с Драганом. Я ответил на звонок, я услышал кодовую фразу. Не важно, что я на своем островке времени. Но, постойте, я что, должен отказываться от своих новых принципов из-за того, что мой клиент-идиот снова велел кому-то переломать кости, или несколько водителей, перевозящих нелегалов через границу, были задержаны во время полицейского обыска, или взлетел на воздух груз с наркотой? Неужели один звонок в состоянии разрушить мои выходные с дочкой, которых я так упорно добивался? Премного благодарен. Дерьмовая работенка. Но выбора у меня не было. Не ответить на звонок было бы еще простительно. Проигнорировать кодовую фразу – ни в коей мере. Это в случае с Драганом могло привести к любым последствиям: от проблем на работе до физических увечий.

Взбешенный, я швырнул мобильник на коврик у пассажирского сиденья и нажал на педаль газа. Я разогнался до семидесяти на участке с максимально допустимой скоростью тридцать километров в час, случайно подрезал легковушку и намеренно с визгом тормозов свернул на главную улицу по направлению к центру города, а не на автобан. Этот маленький припадок бешенства подействовал хорошо. И Эмили была очень довольна. Ей понравился визг тормозов, и она радостно закричала:

– Папа, ты что делаешь?

– Я… я…

Да что я, собственно, делал? Я три раза глубоко вдохнул и пошел на компромисс с самим собой: ненадолго заеду в контору, проведу эту бесполезную встречу и потом укроюсь на своем островке времени. И только. Тем самым я не предам принцип островка времени. У Катарины не будет ни единой причины предъявлять мне какие-либо претензии. Нет ничего такого в том, что субботним вечером отец ненадолго заскочит на работу вместе с дочкой. Если только не считать того, что все это происходило против его воли.

– Папочка ненадолго заедет на работу, – сказал я, словно нечто само собой разумеющееся, и включил музыку Рольфа Цуковски[406]. Мы стали громко подпевать «Январь, февраль, март, апрель – время не стоит на месте», направляясь в центр города.

6. Внутренний мир оппонента

Обращайте внимание не на то, что говорит ваш оппонент, а на то, что он хочет сказать. То, что вы слышите, – лишь отголоски внутреннего мира вашего оппонента. Когда вы не слушаете, а чувствуете, то даже в оскорблении с его стороны распознаете крик о помощи.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

В крупных фирмах нет выходных. В крупных фирмах есть только ослабленные галстуки. Даже по субботам наша контора кишит адвокатами, стажерами и другими лизоблюдами, правда не в костюмах, а двойные тарифы за работу в выходной день приумножают и без того раздутые счета клиентов. План мой выглядел следующим образом: я подкараулю какую-нибудь карьеристку-стажерку и прикажу ей поиграть полчаса с Эмили, а сам тем временем «поем мороженого».

Наша фирма занимала три верхних этажа пятиэтажного офисного здания семидесятых годов в центре города. На первом этаже, помимо кафе-мороженого, располагались магазин модной одежды и «Макдоналдс».

– Я буду мягкое мороженое, чикен макнаггетс и какао, – сказала Эмили, показывая на явно знакомую ей золотую букву М, когда мы проезжали мимо «Макдоналдса».

Похоже, Катарина уже не так строго придерживалась правил здорового детского питания. Я был благодарен Эмили за то, что она напомнила мне о простых человеческих потребностях.

– Хорошо, солнышко. Мы ненадолго заедем в офис, а потом в «Макдоналдс».

– А потом на озеро.

– Хорошо.

Подъехав к подземному гаражу, я увидел, как напротив нашего здания в пожарный проезд задом парковалась «БМВ» пятой модели, сидели в ней явно полицейские, невзрачного вида, переодетые в гражданское. Один из них незаметно держал в руке камеру и направлял ее объектив на вход в контору. Я заехал в гараж, припарковался и, взяв Эмили на руки, вошел в лифт.

Мой офис располагался на четвертом этаже, однако я вышел на третьем, где была приемная. За стойкой адвокатской конторы «Дрезен, Эркель и Даннвиц» уже двадцать лет неизменно сидел один и тот же дракон-привратник. Фрау Брегенц потратила лучшие годы своей жизни на работу секретаршей в этой конторе. И потому все чаще свои выходные она проводила именно тут. Когда-то она, несомненно, была привлекательной женщиной. И абсолютно убежденной в том, что в один прекрасный день сорвет куш благодаря своей внешности. Не догадываясь, однако, что внешность – далеко не самое главное. Тем более при полном отсутствии даже намека на обаяние. С годами уровень привлекательности сравнялся с уровнем обаяния. В сухом остатке мы получили мрачную женщину. А копившаяся годами желчь лишала ее всякой возможности понравиться кому бы то ни было. Для всех она была просто драконом-привратником.

Она посмотрела на меня, потом на Эмили. Эмили посмотрела на фрау Брегенц. И показала на нее пальцем.

– Папа, эта старушка живет здесь?

Устами младенцев глаголет истина, и в данном случае эти уста не слишком сильно ошиблись.

– Это фрау Брегенц. Фрау Брегенц заботится здесь о порядке, – попытался я сгладить ситуацию.

Фрау Брегенц с презрением окинула взглядом мой наряд: джинсы и ветровку вместо привычного костюма, сшитого на заказ.

– Насколько я понимаю, у вас сегодня нет встреч с клиентами? – спросила она.

Я глубоко вздохнул, сосредоточился на своем дыхании и проигнорировал замечание фрау Брегенц.

– Доброе утро, фрау Брегенц. Вы не видели фрау Кернер?

– Стажеры закреплены за адвокатами-партнерами, а не простыми штатными сотрудниками. К тому же я не уверена, что ваши клиенты являются подходящей компанией для молодой женщины.

Что вообще позволяет себе эта тетка? Неужели она всерьез обиделась на то, что моя дочь справедливо назвала ее старой? Я что, теперь из-за этого должен выслушивать упреки этой драконши по поводу того, что не являюсь партнером? Этим фактом, кстати, я обязан именно тому клиенту, по вине которого вынужден в свой выходной день явиться в офис. Даже будь я в прекрасном настроении, я не стал бы терпеть подобную наглость. А у меня было отвратительное настроение.

– Приберегите ваши советы для бесед на кофе-брейке и ответьте на поставленный вопрос: где фрау Кернер?! – рявкнул я на нее.

Она выпучила от испуга глаза, промямлив в итоге:

– Фрау Кернер в комнате стажеров.

Я посмотрел на Эмили и подчеркнуто спокойным тоном сказал:

– Знаешь что, солнышко, тут ты сможешь немного поиграть, договорились?

Не успела моя дочь ответить, как фрау Брегенц пришла в себя:

– Вы же знаете, что офис – это не детская площадка?!

Люди, практикующие осознанность, вдохнув и выдохнув дважды, понимают, что в этой бедной женщине говорит израненная душа, чьи потребности не принимаются в расчет. Мой тренер по осознанности совершенно ясно объяснил мне:

«Обращайте внимание не на то, что говорит ваш оппонент, а на то, что он хочет сказать. То, что вы слышите, – лишь отголоски внутреннего мира вашего оппонента. Когда вы не слушаете, а чувствуете, то даже в оскорблении с его стороны распознаете крик о помощи».

Где-то глубоко внутри фрау Брегенц пряталась женщина, не имевшая детей, с которыми можно было бы прийти в офис. Женщина, чья заработная плата составляла крошечную толику того, что получали адвокаты, для которых она из-за отсутствия у нее семьи работала в выходные. Женщина, использовавшая возложенную на нее власть, чтобы выместить на других свою обиду за неудавшуюся жизнь.

Пройдя двенадцать недель курса по осознанности и научившись контролировать свое дыхание, я все прекрасно понимал. Это понимание успокоило мой пульс, но тем не менее не компенсировало те десять лет, в течение которых эта женщина доставала меня своими каверзными замечаниями, поэтому я не смог удержаться, чтобы не заметить:

– Ну что ж, отучитесь на юридическом и родите ребенка, вам же еще позволяет возраст. Тогда, возможно, вы сами сможете ответить на ваш вопрос.

С этими словами я, взяв Эмили за руку, прошел мимо нее в комнату стажеров, где, как и ожидалось, сидела Клара Кернер, уже третью неделю работавшая стажером у партнера, к чьему отделу относился я и мой «паршивый» клиент Драган. Клара была совершенно безмозглым отпрыском совершенно безмозглого клиента. Поэтому ей разрешили работать у нас стажером, чтобы утвердить ее в следующей жизненной позиции: я дочка такого-то и делать мне ничего не надо. Как и все стажеры, которые не сумели проникнуть в суть прозы судопроизводства, она раскрашивала приговоры Верховного суда. Читай: она снимала копии с каких-то решений суда и выделяла маркерами важные, на ее взгляд, места. Правда, выбрать важное для нее было делом чрезмерной сложности, поэтому она просто выделяла все. Эта работа не имела никакого смысла, как и в целом ее присутствие в офисе. У нее даже причины никакой не было находиться здесь в субботу – разве что помельтешить перед руководством. Так что мой приход был для нее удачей. Я попросил ее на полчаса отложить свои раскраски и вместо этого порисовать с Эмили. Подобная деятельность явно полезна для нейронов обеих девочек.

В ответ она растерянно посмотрела на меня. И лишь спустя несколько секунд до нее наконец дошла моя просьба.

– Я… ну ладно, я…

– Очень мило с вашей стороны, спасибо, – сказал я резко. – Эмили, папочке нужно немного поработать. Я скоро вернусь. Хорошо?

Эмили критически посмотрела на Клару. Я проследил за ее взглядом: слишком узкая блузка, слишком обтягивающие брюки, слишком туго затянутый шейный платок. Облако «Шанель № 5» плотно окутывало ее. Как и многие стажеры, она выглядела как благородная колбаска, а пахла как старая тетка.

– А где же карандаши? – спросила Эмили строго.

– У Клары классные карандаши, которые рисуют гораздо лучше обычных, посмотри-ка, как Клара тут красиво все раскрасила.

Я показал ей разноцветные приговоры Верховного суда. Клара явно гордилась своими листами, размалеванными розовым, зеленым и желтым.

– Розовый – мой любимый цвет, – сказала Эмили.

– Ну вот видишь. – Я повернулся к новоиспеченной гувернантке: – Клара, вы можете пойти в большую переговорную.

– Но и тут достаточно места…

– Да, Клара, верно. Но тут нет больших офисных кресел, на которых можно весело раскручиваться и кататься по залу. Поупражняться в этом занятии никогда не поздно. Такому не научишься в университете.

Если уж моей дочери приходится провести какое-то время в офисе, то, пожалуйста, со всеми причитающимися удобствами.

– Но фрау Брегенц не одобрит этого.

– Тем лучше. – Я с энтузиазмом улыбнулся девушке. – А если Эмили что-то понадобится, то позвоните мне.

Пока Клара и Эмили медленно шли к переговорной, я поспешил к лифту. Я притворился, будто поднимаюсь на следующий этаж в свой кабинет. На самом же деле я спустился вниз «поесть мороженого», на вынужденную встречу с Драганом, которую я уговаривал себя называть «совещанием». Меня ждал неминуемый провал.

7. Безоценочное восприятие

Нас беспокоит не само событие как таковое. Только когда мы начинаем классифицировать его, нам становится страшно. Ни одно происшествие само по себе не является плохим или хорошим.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Помещения для персонала в кафе представляли из себя, по сути, кладовку. Тут хаотично стояли несколько ржавых столиков на одной ножке, поломанные пластмассовые стулья, у стен громоздились коробки с вазочками для мороженого, пластиковыми ложечками и рабочей одеждой. Драган был уже на месте. От его почти двухметровой мускулистой фигуры исходила дерзкая брутальность. Но, одетый в дорогой дизайнерский костюм, он несколько терялся в этом убогом помещении. Словно тигр, запертый в клетке для грызуна. Драган нервно курил.

– Ну наконец-то, – сказал он вместо приветствия.

– Извини, пробки. Я как раз ехал с Эмили на озеро.

Я был профессионалом и умел утихомирить свой пульс почти до нормальной частоты. Это просто сверхплановая встреча. И все.

– Что еще за Эмили?

Мой пульс участился.

– Эмили! Моя дочь! – Все во мне негодовало. Драган был, очевидно, совершенно не в курсе того, как некстати он прервал мое пребывание с Эмили на нашем островке времени.

– Точно. Ты же знаешь, я люблю детей. Но нужно разделять семью и работу.

С такими, как Драган, было бессмысленно заводить разговор на тему о правильном балансе работы и личной жизни. К тому же я не его психолог, я его адвокат. Мне хотелось поскорее вернуться к дочери.

– Ну, давай тогда поговорим о работе. Что случилось?

– Меня ищут.

– В связи с чем?

– На парковке у автобана один курьер получил пару царапин.

Еще со времен первого дела я усвоил, что Драган представляет все происшествие в очень оптимистичном свете, и, как правило, в его подаче не видна даже верхушка айсберга, в который он врезался на полном ходу. Царапины, очевидно, были лишь второстепенной деталью проблемы.

– А за что тебя разыскивают?

– Потому что я… разок-другой заехал этому идиоту…

– И из-за этого мы сидим теперь тут?

– Ну ладно… тот тип мертв.

Когда на банковского кассира нападают, то он в большинстве случаев переключается на достойный удивления уровень профессионала: начинает обращаться с грабителями, как с нервными клиентами, и проигрывает заученную программу. До тех пор, пока грабитель не исчезает с деньгами. И только потом его охватывает неописуемый страх. Я все еще лелеял надежду, что после разговора со своим профессионалом-адвокатом Драган просто снова исчезнет. И я осознанно, стоя на одном месте, выдохну весь этот стресс. Итак, я переключился на уровень профессионала, глубоко вздохнул, сидя на стуле, и заметил, как мой пульс снизился до ста ударов в минуту.

– Что конкретно произошло?

– Через пару месяцев на нашей территории нелегально начнут барыжить за полцены.

Хорошо, это уже походило на мало-мальски экономическую проблему. Ничего особенного для юриста по хозяйственному праву. Торговля классическими наркотиками, героином или кокаином, с финансовой точки зрения похожа на эстафету. На каждом этапе палочка передается с прибылью дальше. Большую часть барыша получают перед самым финишем. Когда порошок разбавляют и делят на порции для конечного потребителя, возникает маржа[407], которую сложно себе представить. Продавая даже за полцены, можно заработать приличные деньги. Разумеется, если конкурент подбирает под себя твою территорию, то уплывает вся прибыль.

Я вопросительно посмотрел на Драгана:

– Откуда ты это знаешь?

– От Тони.

Тони у Драгана руководил сбытом наркотиков. Беспощадный дилер, который ни в чем не уступал Драгану в плане жестокости. Как это свойственно многим успешным преступникам, в его основные компетенции не входил комплексный анализ текущей ситуации. Однако у него было особое чутье: он знал, что нужно сделать, чтобы извлечь выгоду и избежать потерь. Благодаря этому чутью он делал самый большой оборот в фирме и считал себя вторым номером во всех делах Драгана. Но больше никто не разделял этого мнения. По крайней мере, Драган.

– Хорошо, а почему Тони не решит этот вопрос? – поинтересовался я.

Если бы Тони выполнил свою работу согласно прописанной мною организационной структуре, мне не пришлось бы сейчас торчать в этой каморке.

– Тони считает, что за этим стоят парни Бориса, – ответил Драган.

Борис был прямым конкурентом Драгана. Оба начинали вместе как сутенеры, одно время были закадычными приятелями, но в какой-то момент переругались. После кровопролитного выяснения отношений они разделили между собой территорию, и несколько лет все было более или менее спокойно. Я тоже приложил к этому руку, тайно дав Борису несколько советов по легализации его доходов.

– Ладно. А какое это все имеет отношение к убитому на парковке? – спросил я.

– Мне и Саше дали наводку, что на парковке какой-то тип передаст Игорю наркоту, которую он потом распространит на нашей территории.

Саша был водителем Драгана и его личным помощником. Болгарин. На родине он изучал технологию защиты окружающей среды и сразу по окончании университета приехал в Германию. Тут он обнаружил, что его диплом не признается действительным. И вместо того чтобы стать инженером, он для начала подрядился швейцаром в один из баров Драгана. Игорь, с другой стороны, был правой рукой Бориса по всем вопросам, связанным с наркотой.

– Так, и от кого пришел этот тип?

– От Мурата.

Мурат был представителем Тони.

Драган потушил сигарету в пепельнице.

Если когда-нибудь придется собирать воедино все факты для прокурора, то звучать это будет следующим образом: Драган, шеф преступной группировки, ехал со своим ассистентом Сашей в Словакию. По пути ему позвонил не шеф его наркоотдела, Тони, а ассистент последнего, Мурат. Мурат рассказал Драгану, что враг Драгана, Борис, шеф конкурирующей преступной группировки, якобы отправил Игоря, свою правую руку, на парковку у автобана. Там, на территории Драгана, Игорь должен был провернуть нелегальную как по меркам уголовного кодекса, так и по понятиям обеих преступных группировок сделку по торговле наркотическими средствами.

– И этого было достаточно, чтобы ты прикончил парня с наркотой?

Драган вытащил очередную сигарету из пачки. Примечательный спектакль, поскольку у этого громилы были не руки, а лапищи. Однако когда он доставал тоненькую сигарету из пачки, то отставлял в сторону мизинец, словно чинно потягивал из чашечки эспрессо. На безымянном пальце его правой руки красовался вызывающий перстень-печатка, который за долгие годы почти врос в кожу.

Этот сыгранный как бы невзначай мини-спектакль, к сожалению, никак не подходил к его тут же сказанным как бы невзначай словам:

– Так я прикончил не того типа с наркотой, я прикончил Игоря.

– Бред какой-то.

Я видел, как мой островок скрывают волны, накатывающие все выше и выше. Когда глава картеля лично убивает правую руку главы конкурирующего картеля, настроение резко падает.

И требуется срочно что-то предпринимать.

– Мы с Сашей просто хотели мирно разъяснить парням, где проходят границы владений. Но ситуация вышла из-под контроля.

«Разъяснить, где проходят границы владений» – вполне себе в духе старых немецких традиций. Прежде крупные землевладельцы при межевании границ брали с собой на поле детей арендаторов и ставили их к новому межевому камню. Там отвешивали детям столько оплеух, что те запоминали место на всю оставшуюся жизнь и всегда могли сказать, где проходит граница участка.

– Драган! Ну почему ты продолжаешь делать подобные вещи лично? Почему не перепоручил Саше? Или Тони? Я думал, ты уже давно в Братиславе!

– Я собирался в Братиславу с Сашей. По дороге Саше позвонили и сообщили о встрече. Та парковка была по пути. Я хотел лично получить удовольствие, разделавшись с этим идиотом. Все, что касается Бориса, это личное.

Получить удовольствие? А обо мне кто-нибудь подумал? Пульс зашкаливает, сто семьдесят ударов в минуту. То, что мой клиент «ради удовольствия» убить кого-то прерывает свою поездку, еще не дает ему права требовать того же от меня.

В тесноте крошечного чулана без окон просто не было места, чтобы стоя выправить дыхание и снять охватившую меня ярость. Ближайшее место для отступления – туалет рядом с приемной фрау Брегенц. Но шансы уйти в данный момент равнялись нулю. Только внезапный сердечный приступ у Драгана помог бы мне сейчас. Я посмотрел на Драгана. Ни единого признака надвигающегося коллапса. Напротив, похоже, эта история даже развеселила его.

Я на секунду закрыл глаза, сделав вид, что думаю, трижды вдохнул и выдохнул, пульс снизился до ста пятидесяти ударов в минуту, тогда я снова открыл глаза.

– Свидетели есть?

– Вообще не должно было быть. В это время на парковке ни души. Только этот дерьмовый автобус заехал.

– Какой еще автобус?

– Междугородний.

– С близорукими пенсионерами?

– Скорее, с детьми, не по годам умными.

– Сколько их было?

– Без понятия. Сколько этих двенадцатилетних придурков поместится в такой автобус? Может, пятьдесят?

– Двенадцатилетних придурков? Мне казалось, ты любишь детей?

– Дети – это радость жизни. Но не в четыре утра на парковке.

– Сколько детей, как думаешь, видели ваши разборки?

– Думаю, все.

– У скольких были мобильники, на которые они снимали?

– Хм… Ну, не знаю… Вероятно, тоже у всех.

– То есть мы имеем пятьдесят видео, на которых ты убиваешь человека на глазах у пятидесяти школьников?

– Нет, максимум сорока девяти.

– Почему?

– Я подбежал к автобусу и вскочил в него. Вырвал смартфон из рук первого попавшегося парнишки, бросил его на пол и растоптал и сказал остальным, чтобы сделали со своими то же самое.

– И сколько из них в этот момент снимали тебя?

– Остальные сорок девять. Но звук на записи будет ужасным, потому что они все истерично орали.

Может, этот сумасшедший вдобавок ко всему еще отмутузил этих детей?

– И что потом?

– Потом приехала полиция, и мы смылись.

– В Сети уже есть какие-то фотографии?

– Да.

– По телевидению?

– Да. Тоже показывали.

– Тебя можно узнать на них?

– Ну, изображения очень размытые. Если бы это было уведомление о штрафе с фото, ты бы точно его опротестовал.

Драган протянул мне свой мобильник, коснулся экрана, чтобы проиграть видео с YouTube, которое, очевидно, было нарезкой из новостного выпуска канала «N 24». Я лицезрел видеозапись невероятно высокого качества, на которой Драган с железным прутом в руке выскакивал из фургона и набрасывался на лежащего на земле человека. Качество записи было отменным не только благодаря навороченному смартфону двенадцатилетнего подростка, но и тому факту, что человек на земле горел ярким пламенем, как и фургон, из которого он, видимо, и выбрался. Но тут появился Драган с железным прутом, и вскоре человек на земле уже не двигался, только продолжал гореть.

Я остановил видео.

Меня тошнило. Вид горящего заживо человека, которого убивает другой человек, сидящий сейчас напротив меня, не удастся вычеркнуть из памяти никакими дыхательными упражнениями, даже если бы у меня была возможность сделать эти упражнения. Мне сложно было принять нужную позу перед этим человеком, чтобы сосредоточиться на дыхании: ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты, грудь вперед.

И это приводило меня в еще большую ярость. Просто нельзя допустить, чтобы Драган за полдня перечеркнул двенадцать недель моего курса по осознанности. Вероятно, следовало повнимательнее порыться в различных техниках осознанности, чтобы найти подходящее упражнение против моего отвращения, ярости, страха, растерянности и неприязни. Я дышал сидя и копался в воспоминаниях последних двенадцати недель. Йошка Брайтнер открыл мне, что не события сами по себе тревожат нас, а наше восприятие этих событий. Перефразируя Эпиктета[408], господин Брайтнер говорил: «Нас беспокоит не само событие как таковое. Только когда мы начинаем классифицировать его, нам становится страшно. Ни одно происшествие само по себе не является плохим или хорошим».

Итак, для начала я попытался посмотреть на видео с этой точки зрения. Там был человек, который горел. Ладно. И был еще один человек, который убил того, который горел. Так, ладно. То, что убийца – психопат, это просто оценочное суждение. Это не есть хорошо. Если бы горящий человек до этого пытался совратить мою дочь, я с гораздо большим пониманием отнесся бы к типу, который его поджег, а потом убил. Не сам поджог и не само убийство были отвратительными. А моя оценка оных. В общем и целом такова теория.

Де-факто только что убитый человек не пытался совратить мою дочь. Он ее даже не знал. В отличие от Драгана. Он-то ее знал, но забыл ее имя. Он знал о моей семейной ситуации. Но ему было все равно. Он знал о моих планах на выходные. Но он начхал на них. На видео перед ним был живой человек. Но он убил его…

В этот момент зазвонил телефон, так что я смог ненадолго отвлечься от всего этого. На экране высветился номер переговорной моей конторы. Следующее потрясение. Неужели что-то с Эмили?

– Алло, что случилось?

Звонила Клара.

– Господин Димель, Эмили только что разрисовала стул в конференц-зале.

– С Эмили все хорошо?

– Да, она веселится, но стул…

– Так зачем же вы мне звоните?

– Потому что не знаю, что теперь делать. Если фрау Брегенц увидит…

К черту фрау Брегенц.

– Сколько в зале стульев?

– Два, четыре, шесть… двенадцать… пятнадцать.

– Тогда скажите Эмили, что она молодец, и позвоните мне только тогда, когда она закончит с пятнадцатым стулом.

Я отключился.

Драган уставился на меня.

– Ты что, не в своем уме? Я в полной заднице, а ты беседуешь о каких-то стульях?! – рявкнул он мне в лицо.

– Послушай, Эмили наверху. И для нее я доступен в любое время.

– Мне плевать, кто там у тебя наверху. Тут внизу играет музыка. И если кому-то наверху она мешает, я лично поднимусь и разъясню все по пунктам.

Этого мне еще не хватало. Я попытался вернуть Драгана к теме нашего разговора.

Я показал на кадр с горящим человеком:

– Это Игорь?

Драган смутился на секунду. Он еще раз внимательно просмотрел видео – как будто парковка кишела горящими людьми.

– Да. Это Игорь. Тот, что на земле.

– Почему он горит?

– Так мы немного подпалили ему зад.

«Подпалить кому-то зад» в мире Драгана не было метафорой, обычно эти слова воспринимались буквально. Этому кому-то разбрызгивали на штаны бензин, и он обычно замечал, что что-то не так, когда в него летела горящая зажигалка. Как правило, огонь удавалось потушить после появления первых пузырей на ягодицах.

– Я же сказал, что ситуация немного вышла из-под контроля. Этот говнюк просто не смог дождаться в машине, когда мы потушим его задницу. Приспичило непременно выскочить.

– А тот тип с наркотиками?

– Тут тоже такое дело… Как выяснилось, у него не было никаких наркотиков. Он собирался передать Игорю ящик с ручными гранатами. Но у Игоря загорелась задница.

– И? Если дальше ничего не произошло, то где же этот тип?

– Этого Саша уложил в нокдаун в минивэне. С ним никаких проблем.

Никаких проблем. Значит, он тоже мертв. Я покачал головой в попытке собраться с мыслями.

– Может такое быть, что звонок с наводкой был подставой, в результате которой ты теперь в полном дерьме? И я вместе с тобой? Какой-то звонок с непроверенного номера от непонятного ассистента Тони – и ты как сумасшедший бросаешься на встречу?

Я еще ни разу не разговаривал так с Драганом. Стало легче. Драган, казалось, вовсе не заметил моего тона. Он был занят другими вещами.

– Откуда, скажи на милость, я должен был знать, что там остановится автобус, а? – огрызнулся он. – Автобус, набитый школьниками! Какой нормальный водитель остановится ночью с детьми на неосвещенной парковке? Можешь мне объяснить? Так не делают, когда перевозят детей. Я люблю детей!

Я снова посмотрел на экран смартфона и запустил видео. Что Драган понимал под любовью к детям – можно было хорошо увидеть в следующей сцене, где он, снятый из окна автобуса, сначала разбивает железным прутом лобовое стекло этого самого автобуса, а потом заходит в дверь, вырывает телефон из рук парнишки лет десяти, не более, сует свой кулачище под маленький дрожащий подбородок ребенка и рычит на него: «Вы ничё не видели, иначе я вас всех прикончу».

Материала, отснятого на сорок девять мобильников, явно хватило на целый выпуск новостей. Последовали записи с других телефонов. Выпуск заканчивался крупным планом «порше-кайена», принадлежавшего Драгану, номера на машине отсутствовали. Было видно, как Драган запрыгивает на заднее сиденье автомобиля, который затем скрывается с парковки. На заднем плане горящий минивэн взлетает в воздух от взрыва ящика с ручными гранатами и рассыпается на тысячи кусочков вместе с предполагаемым дилером, находившимся без сознания внутри. Хорошая нарезка, такая заворожила бы даже зрителей в кинотеатре.

Итак, в сухом остатке у нас имелся не только тип «с парой царапин», еще имелся заживо сгоревший человек, разорванный на куски ручной гранатой свидетель, убийство и пятьдесят травмированных школьников. Для Драгана – мелочи, для меня же, как адвоката по уголовным делам, напротив, существенные обстоятельства.

– Где Саша?

– Саша внизу, в фургоне с мороженым. Он привез меня сюда.

– Нет, я имею в виду, есть ли Саша на записи? Его тоже можно где-то узнать?

– Нигде. Сначала он сидел со мной в минивэне, а когда приехал автобус, то сразу подогнал «кайен». Натянул на голову свитер. Получилось, как в маске.

– А номера «кайена»?

– Саша их сорвал и бросил в машину.

Саша молодец.

– Где сейчас этот «кайен»?

– В аэропорту. На долгосрочной стоянке. Саша достал фургон с мороженым и привез меня сюда.

– Смартфоны?

– Разбиты на автобане. Я же не идиот.

Я не стал комментировать последнее его высказывание. Посмотрел на Драгана:

– И что прикажешь мне сейчас делать?

– Ты у нас адвокат. Вот и сделай что-нибудь, разберись с этим дерьмом.

Я снова почувствовал, как меня охватывает ярость.

– Верно, – со злостью сказал я. – Я адвокат. А не сантехник. Но если происходит дерьмо подобного масштаба, тут и мои возможности небезграничны.

– Включай адвоката, либо будешь жрать дерьмо.

Моя сонная артерия начала бешено пульсировать. Какое-то время мы молчали. Драган был прав. Мне не было никакого смысла протестовать. В любом случае все козыри были у него.

– Ладно, – сказал я как можно более спокойно. – Вариант первый: ты сдаешься. Если ты сдаешься, то вытаскивать тебя из каталажки мне будет очень непросто. Не с такой доказательной базой. Даже если я подарю каждому ребенку из того автобуса по щенку и пригрожу убить его. Записи уже гуляют по Сети.

– Ты соображаешь, что говоришь? Мне сдаться?

– Вариант второй: ты не сдаешься. Если ты не сдаешься, то не легавые будут самой большой твоей проблемой. Ею будет Борис. Если он найдет тебя, то, возможно, ты пожалеешь, что не за решеткой. Он не оставит безнаказанным поджог и убийство своего человека.

Драган ударил обеими ладонями по столу:

– Эй, господин адвокат! Уже годами мы работаем, четко разделяя наши роли: у меня проблема – у тебя решение! Итак, что нам делать?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами и ждал ответа.

Об истинной проблеме – совершенно очевидно, что Драгана заманили в ловушку ложным звонком, – в таком состоянии я не хотел ему напоминать. В этой бедственной ситуации я прибегнул к черному юмору:

– Заляг на дно, пока волны не улягутся. Лет так на тридцать-сорок.

Глаза Драгана превратились в узкие щелочки. Меня сразу бросило и в жар, и в холод. Сейчас он схватит меня за горло. Но вот, очень медленно, его губы растянулись в широкой ухмылке. Драган поднял руки, подался вперед и, улыбаясь, похлопал меня по плечу.

– Так и сделаем.

Этот идиот и правда подумал, что прятаться в течение последующих десятилетий было решением его проблемы.

– Драган, тебе не удастся даже выйти из здания. Перед въездом в гараж уже ждут легавые в штатском. Они разберут твой фургон с мороженым на запчасти.

– Тогда поедем на твоей машине.

– Что, прости?

– Я спрячусь в багажнике, и ты вывезешь меня из города. А там посмотрим.

Я в полной растерянности таращился на него. За доли секунды мой пульс бешено ускорился. Не может такого быть, чтобы он говорил всерьез. Он не просто хотел высадиться на моем островке времени поболтать о том о сем. Он собирался занять его целиком. Мне придется либо оставить Эмили одну в конторе, либо посадить ее в машину с этим преступником. Ни то ни другое не удастся скрыть от Катарины. Если бы я допустил подобное, то точно нарушил бы обещание, данное Катарине менее часа назад во благо наших отношений. Когда я забочусь об Эмили, то я забочусь об Эмили. И ни о чем другом. Это нерушимое правило. И сейчас это правило будет нарушено только из-за какого-то кретина?

– Драган, прошу тебя! Со мной ребенок. Я не могу таскать тебя в багажнике по всей Европе.

– Тебе и не надо таскать меня в багажнике по Европе, нужно просто вывезти из города. Будет даже здорово, если Эмма сядет впереди.

Эмма? Это уже слишком. Я заорал ему в лицо:

– Эмили! Ребенка, которому ты сейчас испортил выходные, зовут Эмили!

К счастью, эти помещения имели достаточно хорошую шумоизоляцию.

Драган заорал мне в ответ:

– Насрать мне на твою Эмилию! Речь идет о моей жизни!

И вдруг его голос стал тихим и настойчивым:

– Сейчас я спускаюсь в гараж, и Саша прячет меня в багажнике твоей машины. Ты спускаешься с Эмилией, и вы вывозите меня из города. Когда легавые увидят твою соплячку, они и не подумают, что у тебя в багажнике кто-то есть.

Насрать на Эмилию? Соплячка? Этот тип наплевал на мое обещание жене, которое я дал ей, чтобы спасти наши отношения, и только что назвал моего ангелочка соплячкой?

– Ее зовут Эмили, мудак…

Я замер. Что я натворил? Неужели я только что вступил в спор с самым жестоким мафиози в городе? Это было… не очень осмотрительно. Скорее, опасно для жизни.

Драган встал. Он обеими руками схватил меня за воротник и придвинул к себе так, что я почувствовал его прокуренное дыхание.

– Никто. Не называет. Меня. Мудаком. – Он тяжело вздохнул. – Если бы ты не был нужен мне сейчас для побега, то был бы уже мертв. Если ты не выполнишь то, что мне надо, на все сто процентов, то скоро у тебя не будет никакого ребенка и нового завести не удастся. Ясно тебе?

Я кивнул.

– Яснее ясного, – выдавил я из себя. Я не узнал свой голос.

Драган толкнул меня обратно на стул и сел сам.

– Ну, тогда хорошо, господин адвокат. Если ты доставишь меня в целости и сохранности, то я готов забыть этот маленький инцидент. Но если ты сейчас облажаешься, если побег мой не удастся, если я по какой-то причине окажусь не в безопасном месте, а в полиции, то ты покойник. Тебе ясно?

Я снова кивнул. Мысли мелькали, но ничего толкового не приходило на ум, что помогло бы мне выпутаться из этой ситуации. Живым. Я должен подчиниться Драгану, должен вывезти его. Возможно, мне даже удастся сделать это так, что Эмили ничего не заметит. Возможно, потом я даже смог бы поехать с Эмили в домик на озере. Если бы мне повезло, если бы мне, черт побери, по-крупному повезло… то Катарина не узнала бы о том, что случилось.

– Это будет считаться уклонением от наказания, – прохрипел я еле слышно.

От этих слов на губах Драгана заиграла улыбка.

– Именно, умник!

– И куда, позволь спросить, я должен отвезти тебя?

– Отвези меня в домик на озере! Там я, по крайней мере, отдохну.

Я осел на стул. Я провалился. Как муж, как отец, как адвокат. Со мной покончено.

Но как раз в тот момент, когда догорала последняя искра надежды, случилось нечто совершенно фантастическое. Именно в этот момент окупился весь мой двенадцатинедельный тренинг по осознанности. Словно небесный луч, прорезав черные тучи, осветил мою душу, и я почувствовал полное спокойствие. Я очень четко представил себе, как стоял под дверью Йошки Брайтнера, когда опоздал и сомневался, нужно ли звонить во второй раз. Мой внутренний голос сказал мне: «Когда стоишь под дверью, то и стой».

Когда я «ем мороженое» с преступником, то я «ем мороженое» с преступником.

Когда я веду машину с преступником в багажнике, то я веду машину с преступником в багажнике.

Когда я на озере, то я на озере.

Все было так ясно. Так просто.

Мне совершенно не нужно было думать о том, как все кончится. О последствиях для дочери, для брака, для моей свободы. Возможно, я несусь под откос, но это также значит, что я туда еще не скатился.

Я проанализировал свое текущее состояние: в данный момент моя дочь находилась этажом выше, моя жизнерадостная дочурка, с которой я – как бы там ни было – собираюсь провести выходные. Я все еще был жив. У меня была жена, которая не знала, что я сейчас делаю. И я не сидел за решеткой.

Итак, в данный момент все было в порядке. А что будет через некоторое время, я просто не знал. Так что не было никакого смысла бояться этого будущего до тех пор, пока оно не наступило.

– Хорошо, – сказал я. – Вот ключи. Встретимся в гараже.

Драган взял у меня ключи, и на лице его отчетливо читалось: почему так долго? Потом он встал и спустился на лифте в гараж. Я подождал, когда лифт вернется, и поехал на четвертый этаж.

В нижнем ящике письменного стола в моем кабинете было несколько предоплаченных телефонов. Правовые барьеры для законного прослушивания телефонных разговоров между адвокатом и его клиентом было невероятно сложно преодолеть, чего нельзя сказать о барьерах технических.

Если Драган и правда хотел залечь на дно, то нам понадобится надежный канал связи.

Когда я планирую побег, то я планирую побег.

Я ненавидел свою работу. Но делал ее превосходно.

8. Расслабляющая триада

Если вы замечаете напряжение, уясните для себя три вещи:

1. Вам не нужно ничего менять.

2. Вам не нужно ничего объяснять.

3. Вам не нужно ничего оценивать.

Вам не нужно ничего делать, чтобы расслабиться. Сам факт того, что вы распознали и признали накопившееся напряжение, уже порой творит чудеса. Вам также не нужно искать причину напряжения. Просто позвольте себе быть напряженным. И вам не нужно оценивать, как это напряжение влияет на вас. Пусть напряжение останется напряжением. И вы заметите, как оно пройдет само по себе.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Едва я вошел в контору, как зазвонил телефон. Фрау Брегенц ледяным тоном сообщила мне, что на проводе Петер Эгманн, глава убойного отдела. Я знал Петера со студенческих лет. Мы оба рано увлеклись уголовным правом. Его достижений хватило, чтобы попасть на государственную службу. Так он и заполучил убойный отдел. Мои юридические достижения были слишком высоки для скромной зарплаты государственного служащего. И вот я заполучил убийцу.

У Петера был сын, одного возраста с Эмили, и хороший брак. Мы уважали друг друга, хотя, как правило, находились по разные стороны в зале суда.

Я сделал усилие над собой, чтобы придать голосу привычный бодрый тон, что мне далось с трудом.

– Привет, Петер, чем могу помочь?

– Ты уже видел сегодня своего любимого клиента?

– Ты же знаешь, что я не отвечу на этот вопрос.

– Может статься, что ты уже видел его по телевизору. Или в Интернете.

– И на этот вопрос я не буду отвечать.

– Если увидишь его лично или будешь говорить с ним, передай ему, пожалуйста, кое-что от меня.

– Почему бы тебе не поискать его самостоятельно, если ты так хочешь пообщаться с ним? Или тебе не платят за это?

– Я же знаю, как тесно вы общаетесь. Так что, когда увидишь его, просто скажи ему спасибо. Мне еще не попадалось убийство, которое было бы так просто раскрыть.

– Понятия не имею, о чем ты.

– А почему же тогда ты в субботу утром в офисе?

– Потому что моя дочка захотела поиграть в адвоката.

– И как играют в адвоката?

– Сидят в переговорной и раскрашивают цветными маркерами приговоры Верховного суда.

– Мой сын охотно проделывает то же самое, сидя в управлении, с ордерами на арест. Но ордер на Драгана и без его художеств выглядит вполне удавшимся.

– Хватит уже, Петер. Давай выкладывай, чего ты хочешь от меня?

– Передай ему, он должен сдаться. Это сохранит ему и нам много нервов.

– А тебе еще и выходные.

Я положил трубку. Взял два предоплаченных телефона, выключил свой мобильник и спустился на этаж ниже.

К счастью, от Йошки Брайтнера я знал совершенно простую «триаду» осознанности. Во-первых, принимай вещи такими, какие они есть. Когда ты напряжен, ты напряжен. Во-вторых, признай это. Сначала даже не пытайся объяснить это напряжение. Позволь себе быть напряженным. И в-третьих, не оценивай ситуацию.

Итак, я смирился с тем фактом, что нарушил все свои договоренности с Катариной. Я принял как данность то, что собираюсь отвезти в багажнике своей машины психопата в тот загородный дом, где собирался отдохнуть со своей дочерью. И я просто не стал оценивать сложившуюся ситуацию.

Более того, я даже попытался найти позитивные стороны в своем положении: мне предстояло забрать дочку и отправиться с ней к озеру!

В переговорной в качестве холста можно было благополучно использовать не только многочисленные копии приговоров и пять из пятнадцати кожаных кресел, но и стол из вишни. Эмили была в восторге оттого, сколько всего интересного можно было предпринять в конторе. Увидев меня, она, сияя от счастья, бросилась ко мне.

– Папочка, я нарисовала большую картину.

– Прекрасно. Покажи-ка… Картина просто потрясная. Знаешь что? Она так хороша, что мы оставим ее здесь.

– Разве мы не можем взять ее с собой?

– Нет, мы же с тобой отправляемся в поездку.

– К озеру?

– К озеру!

Я поблагодарил Клару за то, что присмотрела за Эмили, и попросил ее передать фрау Брегенц, чтобы та прибралась в переговорной.

– Пожелаешь тетушке Брегенц хороших выходных? – спросил я Эмили, когда мы проходили мимо приемной к лифту. К моей большой радости, Эмили ответила «нет».

Когда мы спустились в гараж, я издалека увидел, что Драган и Саша уже стоят у моей служебной «Ауди А8» и курят. Багажник был открыт. Мои аккуратно собранные сумки с полотенцами, кремами от загара, орешками, соками «Капри-Зонне» и тому подобными вещами уже стояли возле машины без присмотра. Справа от моей машины был припаркован фургон с мороженым.

Я стал молниеносно соображать, как незаметно провести Эмили мимо Драгана.

Взял ее на руки.

– Эмили, сейчас мы поиграем в одну игру.

– В какую?

– Ты закроешь глаза. Я произнесу заклинание. А когда скажу, ты откроешь глаза и окажешься в стране мороженого. Договорились?

– Договорились.

Эмили закрыла глаза. Я побежал к фургончику с мороженым, держа палец у губ, чтобы Драган с Сашей не заговорили со мной. Само собой разумеется, несмотря на это, Драган заговорил со мной.

– Что такое? Твоя Эвелин еще ни разу не видела живого убийцу? – прокричал он со смехом.

Я бросил на него взгляд, полный ярости, и побежал дальше к фургончику, прижав Эмили к себе и для надежности прикрыв ей глаза рукой.

– Папа, кто там?

– Да никто. Там просто двое человек стоят у своей машины и разговаривают друг с другом.

– Папа, а кто такой убийца?

– Никто, солнышко. А теперь – сюрприз…

К счастью, хотя бы Саша понял, что я замышляю. Сохраняя присутствие духа, он положил руку Драгану на плечо и спросил:

– Босс, хочешь чего-нибудь взять выпить с собой в багажник?

– На несколько километров? Брось. Пить в такой тесноте – только грязищу разводить.

Я был бесконечно благодарен Саше за то, что он отвлек Драгана.

Тем временем мы с Эмили забрались внутрь фургона.

– Тадам, открывай глазки!

– Сначала заклинание!

– Что, прости?

– Ты сказал, что сначала произнесешь заклинание, а потом будет страна мороженого.

Эмили все еще не открывала глаза.

– И то верно. Итак, абракадабра… хм… фокус-покус-три-слона – вот и сладкая чудо-страна!

Эмили застыла от удивления. Вокруг нее были все мыслимые и немыслимые сорта мороженого. Контейнеры с содержимым всех цветов радуги окружали ее, с их помощью даже нелегальные доходы от проституции превращались в безобидные с точки зрения бухгалтерии наличные. Чтобы Эмили не увидела человека, который набивал свои карманы этими деньгами, ей придется немного посидеть в фургончике.

– Эмили, можешь пробовать любое мороженое. Папа сейчас вернется, хорошо?

– О-о-о-ох… – Это означало, что Эмили согласна.

Я вылез, закрыл дверь и направился к Драгану.

Он насмешливо смотрел на меня.

– Абракадабра? Что за хрень?

– Хрень? Разве ты не говорил, что семью и работу нужно разделять? В общем, Эмили необязательно видеть, что мы тут сейчас будем делать. Или нет? – Я взял свои сумки, собранные для совместных выходных отца и дочери, и погрузил их на заднее сиденье. – План еще в силе?

– Железно. Нужно еще, чтобы ты не сделал никаких глупостей, если хочешь, чтобы твоя дочурка и дальше пребывала в чудо-стране, полной мороженого. – И, обратившись к Саше, он добавил: – Спасибо за помощь. Какое-то время ты меня не увидишь.

А потом Драган сказал фразу, которая раз и навсегда перевернула мою жизнь:

– Бьорн сделает так, чтобы я исчез, и во время моего отсутствия будет говорить тебе и остальным, как дальше вести дела. Передай офицерам.

Я не верил своим ушам. Что я должен буду делать?

Похоже, что Драган собирался превратить меня в безвольную марионетку своего мафиозного «Кашперле театра»[409]. И он будет стоять за сценой и тянуть за ниточки. До сих пор – по крайней мере, мне всегда так казалось – все было в точности наоборот. Я советовал, стоя за сценой, и никто не догадывался о том, что я делал.

Все роли были распределены относительно ясно. Организованная преступность – на то она и организованная – отличается тем, что каждый знает свое место. И бизнес Драгана не был исключением. Я создал достаточно много организационных схем для него и знал, кто на какой иерархической ступени находится. На нижней ступени находились шестерки, которые очень хотели вписаться в тему и за копейки бегали по мелким поручениям. Они пополняли наркосклады. Поджигали лавочки. Избивали людей. Они не интересовались глобальными взаимосвязями и не имели представления об организаторах. Когда их ловили, они не могли сболтнуть ничего лишнего, кроме того, что кто-то дал им сотку евро, чтобы они бросили какой-то пакет в почтовый ящик или избили кого-то до полусмерти.

Затем шли солдаты, которые для обряда посвящения должны были предъявить как минимум несколько искалеченных конкурентов. Солдаты выполняли всю грязную работу, перевозили наркотики и оружие в больших объемах и на своем уровне применяли необходимые силовые меры в отношении владельцев забегаловок, а также проституток и деловых партнеров. Если их ловили, то они молчали. Как ни крути, перед ними лежала прямая дорога за решетку – а там разговорчивым перебежчикам грозила опасность. Как правило, Саша говорил им, чего Драган хочет от них.

Потом шли специалисты: эксперты по оружию, руководители лабораторий или люди вроде меня – адвокаты. При этом моя специализация заключалась в том, что я, по сути дела, знал все, что знал Драган. Все имена, все счета, все сделки. Я давал ему советы при принятии стратегических решений и заботился обо всех правовых вопросах. Но я никогда не был частью его организации. После всех этих лет последним якорем, удерживающим меня в правовом мире, оставался мой гонорар, который я получал строго за отработанные часы. Счета, которые фирма выставляла Драгану, превышали мою месячную зарплату в разы, но так я, по крайней мере, имел возможность убедить себя, что хотя бы финансово не завишу от Драгана.

На самом верху – в иерархической структуре выше их был только Драган – стояли офицеры. Это люди, которые за годы вступили в тесные финансовые и личные связи с картелем. Сотрудники с определенной долей свободы принятия решений, которые в дополнение к зарплате получали часть выручки. Это были руководители легальных фирм-прикрытий, через которые отмывались нелегальные деньги. Такие, как Тони: официально он возглавлял сеть баров и дискотек, а в действительности руководил всей отраслью торговли и распространения наркотиков. Подобным образом были организованы торговля оружием и проституция. Каждую отрасль, составлявшую фундамент деятельности концерна, возглавлял офицер, который официально руководил совершенно легальной фирмой.

В своей повседневной работе мне приходилось контактировать с ними, я готовил договоры аренды и трудовые договоры, чтобы комар носа не подточил. Я был единственным человеком в окружении Драгана, который знал все глобальные взаимосвязи. Вероятно, даже лучше самого Драгана. И в отсутствие Драгана я должен буду руководить этими самыми офицерами?

Я подумал об Эмили. Я подумал о своей жизни. Если я хотел сохранить и то и другое, нужно было делать все, что велел Драган. А если я буду делать все, что велел Драган, уже ничто не будет как прежде. Спасибо тебе, сраный ублюдок!

Драган без лишних слов исчез в багажнике. Для своего почти двухметрового роста и сотни килограммов веса он довольно элегантно проскользнул внутрь. Саша раздобыл где-то старый пуховый спальник, на котором Драган уютно устроился в багажнике, или, по крайней мере, попытался. Он свернулся в позе эмбриона и оттопырил большой палец вверх в знак того, что у него все в порядке. Драган напомнил мне большого уродца, засунутого в стеклянную банку, каких можно увидеть в кунсткамере. Вот только стеклянной банкой служил мой багажник, а уродец был живой.

Саша опустил крышку багажника.

– Спасибо, что отвлек его от моей дочери, – сказал я Саше.

– Не за что. Детей не стоит впутывать в подобные дела.

– Никого не стоит впутывать в подобные дела.

– Мы не можем выбирать свою жизнь. Мы можем ее только прожить.

Пожалуй, стоит как-нибудь обсудить это с Йошкой Брайтнером. Если мне суждено остаться в живых и увидеть его. Прежде чем я успел еще что-то сказать, Саша скрылся за фургончиком с мороженым. Эмили не пришлось с ним столкнуться, а мне не пришлось ей ничего объяснять.

Я открыл дверь фургончика. Внутри стояла моя малышка и танцевала под какую-то мелодию, которую сама себе напевала. Она с ног до головы была в пятнах различных оттенков красного. Мне пришлось быстро переключиться: из ада рабочих будней в рай отцовско-дочерних отношений.

– Ну, мое солнышко, как тебе понравился сюрприз?

Я вытер Эмили рот ее же платьем. Той частью, где еще не было мороженого.

– Посмотри, это мои любимые цвета. Их я люблю больше всего на свете! – сказала она.

– А я больше всего на свете люблю тебя.

Я подхватил Эмили на руки, поцеловал ее и отнес в машину, чтобы посадить в детское кресло. Пока я шел, ноги у меня подкашивались. Что-то внутри меня сильно сопротивлялось тому, чтобы посадить ее в ту самую машину, в багажнике которой лежал психопат, угрожавший нам обоим. Но у меня не было выбора. Я заставил себя повторить мантру осознанности.

Когда я несу своего ребенка, я несу своего ребенка.

Когда я сажусь в машину, я сажусь в машину.

Сейчас я поеду со своей дочкой в дом на озере. Как и планировал. В этот момент больше ничто не имело значения. Потом видно будет.

Я посадил Эмили в детское кресло.

– Я хочу чикен макнаггетс и какао, – сказала она.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я пообещал ей это. А в действительности всего полчаса.

– Ты же только что наелась мороженого.

– Но я не ела чикен макнаггетс.

– Думаю, что «Макдоналдс» уже закрыт. Сегодня там уже ничего не заказать.

– Ну, спроси у них.

– Ладно. Спрошу.

Еще одно обещание, которое я не смогу исполнить. Мне хотелось как можно скорее выбраться из города и не тратить ни секунды у кассы, пока в моем багажнике лежал убийца.

Мы выехали из гаража. Саша еще подождет и, когда кафе-мороженое откроется, выйдет оттуда, как простой посетитель.

Мне было бесконечно тяжело притворяться перед дочерью, что у меня отличное настроение и что сейчас мы заедем в «Макдоналдс» и оттуда отправимся к озеру кормить рыбок, как и планировали. Но, к великой радости, вскоре мне удалось выпустить свое недовольство. Первая незапланированная остановка произошла довольно быстро. На выезде из гаража стоял Клаус Мёллер. Полицейский в штатском. Один из тех двоих, которые, очевидно, с сегодняшнего утра наблюдали за зданием нашей конторы. Немного туповат. Таким всегда достается от начальства.

Я всегда хотел сделать что-то дерзкое, и моя дочка ждала, что я спрошу про макнаггетс, а еще я осознанно пребывал в пофигистском настроении, поэтому опустил окно и обратился к нему:

– Чикен макнаггетс.

– И какао, – добавила Эмили.

– Что, простите? Я не принимаю заказы…

– Вот видишь, Эмили, «Макдоналдс» уже закрыт. – Благодаря этой лжи я, по крайней мере, уладил вопрос с «Макдоналдсом».

– Ну вот, – пробурчала Эмили.

Я снова повернулся к Мёллеру:

– Чем тогда могу помочь?

– Общая проверка транспортных средств. Выйдите, пожалуйста, из машины.

Уж с этим-то я справлюсь. Чисто правовая проблема, которую можно решить на раз-два.

– Господин Мёллер. Общую проверку вы можете осуществлять исключительно в общественном месте. Поскольку вы стоите на въезде в мой гараж, то мы находимся на частной территории. Так что мы сможем избежать массы писанины из-за моей жалобы на ваши действия как должностного лица, если вы мне просто скажете, чего хотите.

– Вы видели Драгана?

– Конечно. Он лежит у меня в багажнике.

Понятия не имею, может быть, именно в тот самый момент Драган обмочил свой спальник в первый раз.

– Вот как?

– Именно. Впереди нет места, там сидит моя дочка.

– Кстати, почему ваша дочка сидит на переднем сиденье?

– Потому что тут я могу пристегнуть ее к детскому креслу, а в багажнике она перепачкала бы мне все мороженым.

– Почему детское кресло не укреплено на заднем сиденье, хотелось бы знать?

– Потому что нет такого предписания, которое обязывало бы меня размещать ребенка исключительно на заднем сиденье. Детское кресло можно с таким же успехом разместить спереди, если подушка безопасности напротив пассажирского кресла не представляет угрозы для ребенка, как в случае с креслом для новорожденных. У вас есть дети, господин Мёллер?

Мёллер отмахнулся от моего вопроса едва заметным движением руки.

– Я просто хотел узнать, может, вы Драгана…

– Я только что сообщил вашему шефу по телефону, что не обязан и не буду отвечать на подобные вопросы. Хорошего дня.

Без лишних слов я поднял стекло. Мёллер отошел в сторону, и я нажал на газ. Эмили и я ехали к озеру. И Драган тоже.

9. Однозадачность

Для каждого человека время течет одинаково. Мы отличаемся лишь тем, как его используем. Чем больше вы хотите успеть сделать за определенный промежуток времени, тем больший стресс вы испытываете. Это называется многозадачностью. Подумайте, что для вас важно. И сделайте только это. Это называется однозадачностью. Когда вы закончите это дело, возьмитесь за следующее по важности. И увидите: вы еще не успеете завершить все дела, а давление на вас исчезнет и в придачу останется еще много времени».

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Была ли эта поездка хоть чуточку приятна Драгану – не знаю. «Ауди А8» хороша своей аудиосистемой. Если включить в салоне сборник детских песенок Рольфа Цуковски даже не на полную громкость, то этот злодей может сколько угодно орать в багажнике – его все равно не будет слышно. Во время нашей поездки к озеру я заметно расслабился. Если осознанно подойти к ситуации, то понимаешь, что почти ничего не изменилось. Да, мы задержались на добрый час. И в багажнике лежал негодяй. Но в остальном все пока шло по плану. Уже на подъезде к автобану Эмили изъявила желание погрызть орешков и послушать музыку. Верные признаки того, что она расслабилась. И если моя малышка наслаждалась этой поездкой, то и я мог поступить так же. По крайней мере, хотя бы попытаться. Ради Эмили. И я попытался, представил Драгана тем, кем он являлся: работой, засунутой в багажник. У нас были выходные, работа могла подождать. В течение следующего часа, пока длилась наша поездка, я все равно не мог ничего предпринять.

Мы дважды прослушали альбом с песенкой о птичьей свадьбе и один раз – о временах года, когда наша «А8» заехала в автоматические ворота и прокатилась еще семьдесят метров по шуршащему гравию к дому. Солнце ярко светило. Дом живописно располагался на сказочно красивом участке. Однако получить это зрительное наслаждение могли лишь те немногие, кто имел сюда доступ. Участок с трех сторон был окружен непроницаемым трехметровым забором и плотно засажен по периметру вечнозелеными хвойными деревьями. С четвертой стороны раскинулось озеро. Только оттуда для взгляда посторонних немного открывался участок. С дороги попасть сюда можно было исключительно через автоматические ворота. Если проехать на машине слева от дома, то окажешься прямо у эллинга и при этом останешься незамеченным со стороны озера. Справа от эллинга на ветру покачивались заросли камыша, а рядом был устроен пятнадцатиметровый деревянный причал. Справа от причала находился небольшой песчаный пляж с площадкой для гриля. Сам дом опять-таки был достаточно хорошо закрыт кустами и живыми изгородями.

Я втайне надеялся, что Эмили в дороге уснет, чтобы я незаметно смог выпустить Драгана и провести его в дом. Но Эмили всю поездку была бодра. Когда я заглушил мотор и выключил музыку, из багажника донесся стук. Я обошел машину и собирался уже отстегнуть Эмили от детского кресла, когда она услышала стук.

– Папа, что это? – спросила она.

– Это… работа. У папы там работа в багажнике. Мне нужно ее быстренько отнести в дом.

Бывают такие моменты, когда даже дети в возрасте двух с половиной лет вдруг начинают вести себя очень мудро и по-взрослому. Это был один из таких моментов. Эмили подняла указательный пальчик и серьезно посмотрела на меня:

– Папа. Работа – это нехорошо. Прогулка – хорошо. Сначала у нас прогулка. Потом работа.

Человечек двух с половиной лет, который с поднятым вверх указательным пальцем диктует житейские мудрости сорокалетнему мужику, показался бы, вероятно, постороннему не по годам смышленым. Но если этот человечек – ваша собственная дочь, то эмоции переполняют вас. Поговорка «устами младенца глаголет истина» ничуть не передает той гордости, которую испытывают родители, обнаружив, что в их чаде, возможно, дремлет будущий далай-лама. Моя дочь только что самостоятельно сформулировала формулу островка времени.

– Сначала прогулка. Потом работа, – повторил я. Так и решились все проблемы.

При ближайшем рассмотрении постулат Эмили являлся комбинацией островка времени и так называемой философии однозадачности. Принцип островка времени предполагал, что человек не должен ничему и никому позволять мешать себе в защищенном пространстве. Принцип однозадачности гласил, что неприятные вещи нужно отрабатывать одну за другой. А не все разом.

Итак, по всем законам практики осознанности не было вообще никакой причины выпускать Драгана из багажника прямо сейчас. А что он может сделать? Полицию вызвать?

В моем справочнике по осознанности на каждой странице были советы по организации островка времени. Телефон выключен, пылесос не фигурирует в планах, и никто не поливает цветы. Нужно просто осознанно прислушиваться к себе самому и своим потребностям. И хотя там открыто не было сказано, что в момент пребывания на островке времени не следует вытаскивать мафиози из багажника, но это вытекало как нечто само собой разумеющееся из принципа однозадачности.

А моя потребность сейчас заключалась в том, чтобы после многодневной зверской работы наконец-то насладиться жизнью со своей дочерью. В течение каких-то жалких тридцати шести часов. Посидеть на причале. Погрызть орешков. Поудить рыбу. И я не должен испортить все это своим гипертрофированным чувством долга. Даже если бы мне пришлось насильно принуждать себя к этой чертовой осознанности. Но мне почему-то не пришлось.

Совсем наоборот: если бы я сейчас выпустил из багажника этого верзилу, то всему настал бы конец. Выходным с Эмили. Рыбалке, купанию, орешкам. И папочка оказался бы вруном. Хуже того: папочка превратился бы в марионетку в руках этого бандита. И конечно, Эмили рассказала бы обо всем Катарине. И настал бы конец нашим осознанно проработанным отношениям. И моему общению с Эмили.

На тот момент для меня действительно не существовало сценария, хоть как-то связанного с открытием багажника. А если багажник не открывать, то все останется как было.

Я стоял, зажав в кулаке ключи от машины и переводя взгляд с Эмили на багажник и обратно.

Внутри себя я слышал голоса Йошки Брайтнера, Катарины и Драгана.

«Вы должны не делать того, чего делать не хотите».

«Если ты облажаешься, то вообще больше никогда не увидишь Эмили».

«Если бы ты не был нужен мне для побега, ты был бы уже мертв».

Решение было таким простым. Оно заключалось в одной-единственной фразе, которая зацепила меня еще при первой встрече с Йошкой Брайтнером: я должен не делать того, чего не хочу делать. Я свободен.

Драган – это работа. Работа может подождать. Я убрал ключи и помог Эмили выбраться из машины.

– Знаешь что, давай сейчас посидим на причале, погрызем орешки и покормим рыбок, хорошо?

– Так и сделаем!

До самого вечера мысль о Драгане даже не приходила мне в голову. Работа, которая ждала меня в сотне метров в багажнике, была в действительности за сотни световых лет от меня.

Я сидел с Эмили на причале и грыз орешки. Мы кормили рыбок, далеко от нашего берега на озере покачивались парусные лодки. Мы купались, строили замки из песка.

И пока я каждые полчаса намазывал Эмили солнцезащитным кремом с фактором защиты пятьдесят, машина с Драганом в багажнике, стоящая перед домом на палящем солнце, нагрелась до пятидесяти девяти и семи десятых градуса.

Я не врач. Но юристы обычно в состоянии детально разобраться в любой области знаний. Благодаря Интернету я позже смог сравнить, как проходил день у нас и у Драгана. Пока мы сидели на причале, багажник разогрелся и стал на двадцать три градуса выше температуры тела Драгана, которое сначала пыталось сохранить свою привычную температуру – тридцать шесть и семь десятых градуса, для охлаждения оно на полную мощность использовало потовыделение. Сосуды кожи расширились, кровообращение усилилось. Возможно, Драган пытался высвободиться из багажника. Что затруднительно, особенно если ты такой гигант, а места развернуться совсем нет. Эти попытки, очевидно, не дали никакого результата, кроме как еще больше повысили температуру. Когда мы с Эмили первый раз зашли в прохладную воду, пульс Драгана должен был заметно ускориться. Вероятно, у него уже кружилась голова и начало подташнивать. Так как попить в багажнике было нечего, то пот в какой-то момент перестал вырабатываться, возможно в тот самый, когда мы с Эмили запускали в песочный замок соломинки из надутых пакетиков «Капри-Зонне». Когда мы после короткого дневного сна в тени эллинга во второй раз прыгнули в озеро, тело Драгана из-за отсутствия потоотделения уже не могло поддерживать нормальную температуру. Она поднялась до сорока градусов Цельсия. Классический тепловой удар. В какой-то момент отказала вся сердечно-сосудистая система, органы перестали получать кислород. Мозг начал отключаться, сознание помутилось.

Думаю, что, когда мы жарили первые маршмеллоу на берегу, Драган был уже мертв. Для меня и для Эмили это был чудесный день. Для Драгана – последний. Ирония судьбы заключалась в том, что в день моей осознанной релаксации, предпринятой против моего выгорания, Драган как раз и «выгорел».

10. Счастье

Счастье никому не дают. Источник счастья в нас самих. Поэтому не нужно напрягаться и искать счастье где-либо вне себя. Мы можем найти его только в самих себе.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

После того как мы пожарили маршмеллоу, мы еще некоторое время оставались на берегу. Эмили сидела у меня на коленях, прижавшись ко мне. Я рассказывал ей сказку о счастливом Гансе[410], ее любимую. Не успел Ганс обменять золотой слиток на лошадь, как Эмили уже спала у меня на руках. Я отнес ее в дом, уложил в кровать и включил радионяню. В кухне я достал бутылку вина, взял штопор и бокал и уселся на причале.

На кухне я первый раз задумался, не посмотреть ли, как там Драган. Недоволен, поди. Я вдруг остолбенел. А он, вообще, жив? Я вспомнил сегодняшнюю жару и тот факт, что Драган не взял с собой в багажник воду, идиот. В ту же секунду меня охватила паника. Когда я открою багажник, вариантов развития событий будет только два: либо я убил своего клиента, либо мой клиент убьет меня. Но до тех пор, пока багажник закрыт, этой проблемы у меня нет. Так зачем же открывать его сейчас? Из любопытства? Чтобы испортить прекрасный день? Каким дураком нужно быть, чтобы сделать это добровольно! Гора работы не станет меньше, если на нее смотреть. И в тот момент я просто не хотел заморачиваться предстоящей работой, которая, как ни крути, не доставит мне никакого удовольствия. Потом – так уж и быть. Но пожалуйста, не сейчас.

Я встал, расставил ноги на ширине плеч, слегка согнул колени, выпятил грудь вперед. Я дышал. Я чувствовал. Примерно минуту. Этого было достаточно. Я почти успокоился. И вспомнил о том, что мне сказал Йошка Брайтнер на прощание: для счастья требуется осознанная дисциплина. «Не всегда просто – быть просто счастливым». Я с улыбкой повторил мантру, которую сегодня мне подарила дочка: «Сначала прогулка, потом работа». Создай себе островок времени. Придерживайся принципа однозадачности. Тему Драгана отложи до конца выходных.

Я сел на причал и стал смотреть на воду. Впервые за долгое время я почувствовал приятную беззаботность, мне было как-то… легко. Я не мог подобрать правильные слова. Я чувствовал себя просто… счастливым. Да, именно счастливым. Я наслаждался тем, что сидел с бокалом вина на теплых досках причала и слушал спокойное дыхание дочери, доносящееся из радионяни. Лодки исчезли. Осталась только одна, она, очевидно, встала на якорь на глубине. Под плеск воды о деревянные опоры моста я задумался об истории счастливого Ганса. Ну что за придурок этот Ганс. Получил от своего мастера золотой слиток и свободу. Идет домой. По дороге меняет золотой слиток на лошадь, которая хочет сбежать от него. Лошадь меняет на корову, которая слишком стара, чтобы давать молоко. Корову меняет на свинью, которая, как выяснилось, была краденой. Свинью меняет на гуся, гуся – на точильный камень, камень падает в колодец. Вернувшись домой с пустыми руками, Ганс радуется, что свободен от всего.

Эмили очень нравилось постоянно менять эту историю. В последней версии Ганс обменял корову на чемодан, набитый жевательными конфетами, и четырех лошадей. Ганс съел все и с четырьмя лошадьми в брюхе пришел к матери. И обрадовался. В первую очередь потому, что четыре лошади в брюхе – это, должно быть, очень весело. Но мораль сказки оставалась неизменной: полный неудачник в делах радуется, как дитя, когда ни с чем приходит домой. Ни с чем, с одной свободой.

По какой-то причине моя дочка любила этого слабоумного менялу-неудачника, который позволял всем одурачивать и обирать себя, а в конце остался ни с чем. С одной только свободой.

Что такого было в этой свободе? Сегодня я это узнал: свобода заключалась в том, чтобы избегать того, чего вы не хотите делать.

По сути, я ведь являлся полной противоположностью Ганса. Только по окончании университета у меня был не золотой слиток, а два сданных экзамена и моя свобода. Свобода от вынужденного обучения, свобода наконец-то начать жить так, как я хотел. И избегать того, чего я не хотел. Но в отличие от Ганса я не отправился в какой-то одиозный «дом». Тогда у меня и дома-то не было. Я отправился в мир. И при этом обменивал не свою зарплату, а свою свободу. И что я получил за это?

Я променял свою свободу на финансовые обязательства, чтобы жить с женщиной, с которой, по сути, у меня не было ничего общего. Я променял все открытые мне дороги этого мира на одну довольно узкую карьерную лестницу, которая вела в никуда. Я променял свое абстрактное представление об успехе на реальный служебный автомобиль. Променял свое правосознание на груды денег от преступника. И с каждым новым обменом я попадал во все большую зависимость от преступного синдиката. Все, что я получил за свою свободу, лежало сейчас в багажнике моей «ауди». И не значило для меня ровным счетом ничего.

Почему же именно я считал этого Ганса идиотом?

С другой стороны, не совершив никакого обмена, я абсолютно даром получил «дом», о котором даже мечтать не мог: Эмили. И теперь она значила для меня абсолютно все.

Настало время сбросить точильный камень в колодец. Но не сегодня.

Сначала прогулка. Потом работа.

Бутылка вина опустела, и я отправился в дом. Одинокая лодка на озере осталась. Да, я был счастлив.

11. Пробуждение

Быть осознанным означает фокусировать свой взгляд на мир. Быть осознанным не означает, что вы закрываете глаза. Спустя время, когда вы наберетесь сил, настанет пора эти силы использовать. Переход между этими фазами подобен пробуждению. Не сопротивляйтесь. Дышите спокойно. Пусть все идет своим чередом. Осознанно посвятите себя стоящей перед вами задаче.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Мне ничего не снилось, я спал глубоким сном и был счастлив. Лишь однажды проснулся, потому что маленький человечек со словами «папочка, я хочу спать в большой кровати» попросил переложить его к себе и крепко обнять. В благодарность за это я получил удар ногой в лицо, от которого и проснулся воскресным утром. Босой ногой двадцать второго размера. Эмили сама проснулась от этого и заспанными глазками осмотрелась вокруг. Когда ее взгляд упал на балконную дверь, за которой виднелось озеро, она удивилась, глубоко вдохнула и прокричала:

– Папочка, озеро все еще тут!

Это что-то из области фантастики, когда дети дают нам понять, что все прекрасное, что нас окружает, не является таким уж само собой разумеющимся фактом, а служит причиной для радости.

Какими же мимолетными становились все заботы на этом фоне. Раздражение на работе? Завтра его сменит новое раздражение по другому рабочему поводу. А озеро останется. Оно останется даже тогда, когда работы уже не будет. Почему же человек должен просыпаться утром серьезным и забивать себе голову мыслями о раздражении на проклятой работе, если он может посмотреть на озеро? Итак, я тоже глубоко вдохнул и посмотрел на озеро. Еще одно упражнение из учебника по осознанности, которое отлично работало. Тем самым я успешно вытеснил из головы пришедшие туда мысли о том, что кто-то из моего рабочего окружения, прибывший с нами на озеро живым, сегодня впервые в жизни не проснется, как просыпался каждое утро.

Но сегодня еще была прогулка. Сначала прогулка. Потом работа.

На балкон села сорока и вызывающе посмотрела на нас.

– Птичка хочет, чтобы мы шли завтракать на улицу, – объяснила Эмили поведение сороки.

Поэтому мы завтракали на террасе. Сорока составила нам компанию, а затем стащила со стола две ложки и солонку. После завтрака мы с Эмили достали из эллинга деревянную моторную лодку, чтобы немного прокатиться по озеру. Когда мы вернулись, я приготовил спагетти, и мы съели их на причале, а заодно и половили на них рыбу. Спагетти оказались многофункциональны и незаменимы в качестве удочки, лески и наживки.

Наша прогулка подходила к концу. Так как на следующей неделе сюда должна была прийти горничная и прибраться в гостевых комнатах и на кухне, то мне оставалось только поставить наши сумки в машину и отвезти Эмили к ее матери. Когда я собрал наши вещи в кухне, мой взгляд упал на инфракрасный термометр на полке. С ним я вышел на порог дома, направил на багажник машины и увидел результат – пятьдесят девять и семь десятых градуса.

Я составил наши сумки – как и по дороге сюда – на заднее сиденье. Когда я пристегнул Эмили в детском кресле, она наморщила носик и сказала:

– Папочка, тут странно пахнет.

Я тоже стал принюхиваться и ощутил легкое сладковато-кислое зловоние. Смесь пота, мочи и… разложения. Но едва уловимое. Что-то подобное ощущаешь, когда, приняв душ, надеваешь свитер, который неделю пролежал в спортивной сумке. Явно чужеродный фактор в новой машине, пахнущей кожей и дорогим пластиком.

– Это… работа в багажнике.

– Ты можешь ее убрать?

– Я потом ее уберу, солнышко. А пока мы можем открыть окно, хорошо?

– У тебя есть мармеладные мишки?

Я дал Эмили маленький пакетик мармеладных мишек и опустил боковые стекла. Через десять минут Эмили уснула, сытая, счастливая и обессилевшая от впечатлений дня, проведенного у озера.

Не знаю, то ли из-за открытого окна, то ли из-за того, что спящая Эмили уже не могла отвлечь меня от медленно всплывающих в голове негативных мыслей, но меня охватил легкий озноб. В ближайшее время мне предстояло решить проблему – как избавиться от проблемы в багажнике. Показания термометра в сочетании с запахом позволяли заключить, что Драган мне в этом не помощник.

Мне еще никогда не приходилось ломать голову над тем, как утилизировать труп. Я знаю, что Тони и Саша уже не раз этим занимались. В смысле, утилизировали трупы, а не ломали себе голову. Как бы там ни было, я не собирался привлекать к этой новой стороне своей адвокатской деятельности ни Тони, ни Сашу. Промолчу уже о персонале мусоросжигательной установки, к услугам которого прибегали Тони с Сашей.

Однако, когда мы утром вытаскивали лодку из эллинга, я заметил, что в передней части домика есть очень хорошо оснащенная мастерская. Там были топоры, бензопилы и даже профессиональный шредер – девятнадцать лошадиных сил, измельчает стволы до восемнадцати сантиметров в диаметре, четырехтактовый бензиновый двигатель, большой бункер выходного сырья. Там были также брезент, лопаты и тачки. Что-нибудь да найдется, с помощью чего можно утилизировать тело человека. А в прачечной в доме мне попался еще и отбеливатель в бутылках.

Я посмотрел на своего спящего ангела. Высоко стоящее теплое солнце светило Эмили прямо в лицо, свет ритмично мелькал, затеняемый деревьями, растущими вдоль дороги, по которой мы ехали. Солнце, тень, солнце, тень. Будто цветной фильм показывали в замедленном темпе, и можно было видеть, как сменяются кадры – и на каждом была моя дочь. Мне нравился фильм, который я недавно смотрел и который смотрел сейчас. Но в сюжет этого последнего фильма входил еще один эпизод, где мне предстояло разбираться с содержимым багажника. Ну и пусть.

Мы подъехали ко въезду на автобан, и я быстро помчался в город. Когда я наконец съехал с автобана, Эмили проснулась:

– Мы еще на озере?

– Нет, солнышко, мы уже скоро будем у мамы.

– Было прекрасно, там, на озере. Съездим туда еще разок?

«Было прекрасно, там, на озере», – отметил я для себя новую мантру.

– И не один раз, солнышко.

Катарина была рада вновь увидеть Эмили. Эмили была рада рассказать матери о рыбках, лодке и маршмеллоу. Я был рад, что Эмили не может ничего рассказать о мафиози или о том, как изменились планы нашей поездки.

Катарина тоже выглядела вполне отдохнувшей. Когда я еще жил дома, она в течение трех месяцев не могла найти в себе сил поговорить со мной хоть о чем-нибудь, сейчас же с радостью рассказала о том, как провела выходные в спа-отеле и как там было классно. Забавное совпадение – это был тот самый отель, где я нашел флаер Йошки Брайтнера, когда ненадолго заезжал туда.

Мы втроем хвастались друг перед другом, перечисляя, у кого вода была лучше, кровати мягче, а солнце ярче.

В какой-то момент Катарина перестала смеяться и сказала поразительно серьезно:

– Как прекрасно вместе смеяться над вещами, которые мы пережили по отдельности.

Возразить ей мне было нечего.

Мы выпили кофе, и Катарина спросила меня, не мог бы я уделить ей час на следующей неделе. Она хотела прояснить кое-что насчет заявки в садик. Все остальное шло своим чередом. Но сейчас, под конец этих замечательных выходных, она не хотела бы обсуждать этот вопрос.

Я пообещал сообщить, когда смогу увидеться, попрощался с Эмили и с Катариной и отправился обратно на озеро.

«Было прекрасно, там, на озере», – сказал я про себя. И немалая часть прекрасного заключалась в том, что я оставил Драгана в багажнике. И когда я теперь на обратном пути мысленно концентрировался на моем клиенте, то отчасти думал и о прекрасных выходных с дочерью. Это лишало некоторой доли драматизма то, что мне предстояло сделать. Наступило время применить накопленные за выходные силы для выполнения нового задания.

Прежде всего, осознанное субботнее убийство было для меня, по сути, решением всех проблем. Я защитил свой островок времени. Я сдержал данное Катарине обещание. И как бы там ни было, Драган больше не будет тем фактором, который еще хоть раз нарушит мое пребывание на островке времени.

Если трезво разобраться в ситуации, то и для Драгана эти выходные были настоящим успехом. Еще вчера мы исходили из того, что у него было два варианта: тюрьма или Борис. Сегодня оба варианта разрешились разом. Полиция уже больше не сможет арестовать его, потому что он мертв. Борис не сможет его убить, потому что это уже сделал я.

Минус моего гениального решения заключался в том, что хоть я и избавился от всех важных проблем, но взамен получил несколько незначительных проблемок.

Прежде всего, я теперь очевидно являлся убийцей. Вследствие бездействия. Я прислушался к своей совести. Слушал долго. Но ничего серьезного касательно этого вопроса не уловил. Перефразируя это осознанными словами: я не сделал ничего плохого. Совсем наоборот. Благодаря своему бездействию я сделал нечто хорошее. Я предотвратил нечто гораздо худшее для себя и своей дочери. С точки зрения морали меня нужно было только похвалить за содеянное.

Основываясь, однако, на своем адвокатском опыте работы с полицией, я знал, что последняя не склонна измерять все мерками осознанности. Что у нее совсем другие представления о похвальном деянии. Когда полиция узнает, что Драган мертв, она пустится разыскивать его убийцу. Все равно, хорошим или плохим человеком был Драган. Меня совершенно не радовала перспектива стать подозреваемым в деле об убийстве Драгана только потому, что я, будучи его адвокатом, вчера успешно вытащил его с линии огня.

Вслед за этой проблемой вылезали следующие две: я не смогу выставить счет за свои блестящие адвокатские достижения. Как только в фирме узнают, что Драган мертв, я лишусь своего единственного клиента и фирма сможет избавиться от «паршивого» адвоката за неимением работы для него. Итак, смерть Драгана спасла мне жизнь, но если о ней станет известно, то моей карьере придет конец.

Второй проблемой был Борис, главарь конкурирующей преступной группировки. До тех пор пока он считает, что Драган жив, он будет пытаться отомстить. Если же он, напротив, узнает, что Драган мертв, он уже не захочет ему ничего делать, но захочет прикарманить бизнес покойного. Это вызовет массу неприятностей и борьбу за территорию. И в ходе этих разборок много людей, чьи судьбы я изменил от имени Драгана, захотят вновь вернуть свою жизнь в прежнее русло. За неимением клиентов у меня было бы на все это время, но точно – ни малейшего желания.

Мне было совершенно неясно, кто и зачем заманил Драгана фальшивой наводкой на ту парковку. Это в любом случае предстояло обсудить с Сашей. Тот неизвестный тип и в моих расчетах был самой большой неизвестной.

А в довершение всего – бандиты Драгана не погладят меня по головке, узнав, что их шеф отбросил копыта под крышкой моего багажника, который должен был его защитить.

Следовательно, для всех замешанных в этом деле было бы лучше, если бы никто не узнал, что Драган, ввиду отсутствия пульса, перестал быть моим подопечным.

Все должно было выглядеть так, будто Драган снова залег на дно. Как он делал много раз прежде. И когда-нибудь он снова появится. Разве он не сказал Саше открытым текстом, что во время его отсутствия я буду представлять его? Ну вот пожалуйста. Мне всего-то и надо, что время от времени давать Саше какие-нибудь идиотские псевдоуказания, и тогда никто не будет сильно скучать по своему боссу. В качестве доказательства того, что Драган жив, мне не нужно было все его тело. Достаточно его большого пальца.

Этому имелось простое объяснение. Драган выстроил очень простую и эффективную систему коммуникации со своими офицерами. Он брал какую-нибудь газету, обводил слова, буквы или цифры и соединял их линиями. На этой странице он оставлял отпечаток своего большого пальца, на подушечке которого имелся рубец в форме большой буквы Д. Эту страницу доставляли офицеру. По дате на газете и отпечатку большого пальца офицер устанавливал актуальность и подлинность приказа, читал его, а потом сжигал листок. Так не оставалось никаких улик.

Поэтому все, что мне было нужно, чтобы Драган неопределенное время оставался живым, – это большой палец его правой руки. Все остальное могло исчезнуть. Вообще-то, выдать смерть Драгана за желаемое исчезновение было не так уж сложно. Ведь, по сути, смерть отличается от долгого отсутствия лишь тем, что возвращение так никогда и не наступает.

Несомненно, в какой-то момент возникнут вопросы, и вопросы неудобные. Но не сейчас. Я принял решение с этого момента жить осознанно здесь и сейчас и не забивать голову разными вопросами из неопределенного будущего. Шаг за шагом. То, что Драган сейчас мертв, было результатом моего нового осознанного отношения к работе. И следующие шаги я намеревался делать осознанно и с любовью к себе. Первым делом нужно было вытащить эту жирную свинью вместе с явно обоссанным спальником из моего багажника.

12. Намеренная концентрация

Даже самый долгий путь начинается с маленького шага. Если вы станете делать каждый шаг осознанно, то в конце пути будете чувствовать не измождение, а облегчение. Поэтому сфокусируйтесь при каждом шаге на том, что составляет суть этого шага:

1. Осознайте цель того, что вы собираетесь сделать.

2. Глубоко вдохните и выдохните.

3. Произведите действие спокойно и сконцентрированно».

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Около шести часов вечера я снова въехал на участок у озера, убедился, что ворота за мной закрылись, проехал слева от дома и припарковался у эллинга. Вышел из машины и удостоверился, что меня не видно ни с озера, ни с улицы.

Размерами эллинг был примерно как удлиненный сдвоенный гараж. В передней части бетонный пол, слева и справа стеллажи с инструментами и разными лодочными принадлежностями – более чем роскошно оснащенная столярная мастерская.

В задней части был устроен спуск на воду. Там стояла деревянная моторная лодка, на которой еще только сегодня утром я катался с Эмили по озеру. Слева и справа от резервуара находились мостки, по которым можно было пройти к воротам, открывающимся на озеро.

Я распахнул их, прыгнул в моторную лодку и отвел ее к другому концу причала, чтобы закрепить там.

Вернувшись в эллинг, я закрыл ворота. Таким образом, рабочее пространство было более или менее подготовлено. Сейчас мне предстояло обратить свой взор на рабочий материал – на Драгана.

Когда я поднял крышку багажника – впервые за тридцать шесть часов, – мне в нос ударил отвратительный запах. Шикарный господин Гангстер обмочился, проблевался, испражнился, он уделал свою одежду и спальный мешок и, согласно законам биологии, стал разлагаться, начиная с пищеварительного тракта. С большим трудом я смог сдержаться, чтобы меня не стошнило прямо здесь, рядом с машиной.

Я отошел на несколько шагов от машины – переждать, пока выветрится ужасное зловоние. Я попытался сконцентрироваться на приятных запахах из сада. Почувствовал смолистый аромат сосен у эллинга. Воздух с озера был прохладным и пах мхом. Со стороны эллинга доносились запахи резины, масла и бензина.

Чем яснее становились мои мысли и обоняние, тем четче я понимал, что труп должен исчезнуть без следа. Я убил человека. Результат был отвратительным. Но изменить уже ничего нельзя. Сейчас я собирался оставить это убийство позади как можно скорее. Поэтому на участке не должно быть никакой могилы. Никаких костей, которые спустя месяцы или даже годы могли бы найти собаки-ищейки. Даже в качестве трупа Драган не мог более существовать. Вот моя сегодняшняя проблема, и у меня были силы на то, чтобы сегодня же разрешить ее. Нужно каким-то образом растворить тело, сжечь… или что-то в этом роде.

Я вошел в эллинг и осмотрел имевшиеся там инструменты. Пилы, лопаты, топоры – все это прекрасно. Но старомодно. Все же профессиональный шредер наилучшим образом подходил для того, чтобы измельчить Драгана. Однако для начала его нужно было разрезать на куски, которые вошли бы в этот шредер, а это значило развезти невероятную грязищу. Но если бы тело прошло через шредер и вышло в направлении озера, то рыбы позаботились бы обо всем остальном. С крыши эллинга за мной наблюдала сорока-воровка. Поскольку она сама была преступницей, то точно не стала бы сильно осуждать меня за то, что мне предстояло сделать.

Затем я прошел в переднюю часть эллинга и поискал какие-нибудь сподручные средства, чтобы вытащить своего экс-клиента из багажника. На полках обнаружил резиновые перчатки и полную рыбацкую экипировку: сапоги, штаны, куртку и шапку. Так как на улице по-прежнему было двадцать пять градусов жары, я полностью разделся, прежде чем облачаться в это обмундирование. В углу нашел лопату, с помощью которой можно было попытаться извлечь Драгана из багажника.

Когда я наконец снова подошел к машине, первая же попытка быстро показала, что одними перчатками и лопатой тут не обойтись. С таким же успехом я мог пробовать сдвинуть с места обломок древнего ледника весом в два центнера.

Я осмотрелся. В эллинге имелся подъемный кран для маленьких лодок, который располагался на рельсах на крыше. Можно было загнать лодку обратно в эллинг, краном снять ее с прицепа и передвинуть краном же так, чтобы она опустилась на воду в резервуаре. С тем же успехом можно было бы с помощью крана поднять из багажника «Ауди А8» окоченевший труп и положить его на пол эллинга.

Итак, я сел в машину и заехал задом в эллинг. Там опустил кран и с небольшим усилием просунул ремни Драгану под колени и под шею. Я поднял его краном и оставил болтаться, пока выводил машину из эллинга. Вернувшись, расстелил на полу брезент, положил на него мокрый спальник, а поверх спальника – самого Драгана.

Я обыскал его одежду. Взял бумажник, золотые часы и ключ. А также все, что могло сломать шредер или стало бы разлагаться: пряжку от ремня, ботинки, запонки…

Нагрудные или поясные сумки – это для путешествующих дикарями или по туристической путевке. На Драгане была куртка с несколькими вшитыми внутренними карманами. В свой тур в Братиславу Драган хорошо снарядился: сто десять тысяч евро наличкой, разделенные на одиннадцать пакетиков по двадцать пятисотенных в каждом.

То, что счастье не в деньгах, – неправда. Деньги – это материализованная свобода. Многие люди отказались от своей свободы и работали ради этих денег не покладая рук: дилеры, проститутки, контрабандисты. Искрошить эти деньги вместе с Драганом в шредере было бы невежливо по отношению к этим людям.

Останки Драгана я собирался бросить в шредер. Ручной труд никогда не давался мне легко. Но к счастью, устранение трупа требует не художественной работы, а просто эффективной. То есть: в первую очередь речь идет о том, чтобы оставить как можно меньше следов. Поскольку было довольно очевидно, что я не смогу протиснуть Драгана целиком через шредер, нужно было его сначала разрезать на части. Мой взгляд упал на цепную бензопилу. Чтобы не разбрызгивать ошметки ДНК Драгана по всему эллингу, с помощью крана я воздвиг над его телом нечто вроде палатки. Я растянул второй лист брезента над трупом, закрепил середину на кране и приподнял его – так и получилась палатка. Углы я закрепил, поставив на них разные предметы: канистру, трос, ящик с инструментами, ящик с бутылками, огнетушитель. На этой импровизированной лесопилке вскоре воцарилась атмосфера, как в кемпинге на третий день фестиваля: свет приглушен, вонь жуткая и с присутствующими не поговоришь.

Весьма напряженная рабочая обстановка. Чтобы сделать все как надо, я вернулся к машине и достал из портфеля справочник по осознанности. Я вспомнил о «триаде», которая в теоретическом изложении показалась мне довольно глупой идеей, но на практике при распиливании трупа могла, пожалуй, оказаться вполне полезной. Нужный мне отрывок стоял под заголовком «Намеренная концентрация»:

«Даже самый долгий путь начинается с маленького шага. Если вы станете делать каждый шаг осознанно, то в конце пути будете чувствовать не измождение, а облегчение. Поэтому сфокусируйтесь при каждом шаге на том, что составляет суть этого шага:

1. Осознайте цель того, что вы собираетесь сделать.

2. Глубоко вдохните и выдохните.

3. Произведите действие спокойно и сконцентрированно».

Когда я вновь оказался в палатке, то вполне осознанно отметил свое намерение: для начала нужно отрезать Драгану голову. Я сделал глубокий вдох… что было ошибкой. Горло тут же перехватило спазмом, я инстинктивно вдохнул еще несколько раз смердящий воздух и стал бороться с приступом кашля. Полноценно дышать в палатке было просто немыслимо. Я немного приподнял верхний слой брезента, вдохнул свежего, влажного воздуха и только этим немного успокоил свои легкие и органы обоняния. И потом спокойно и сконцентрированно отрезал Драгану голову. Сработало!

Я разделил Драгана на двадцать четыре небольшие части, которые хорошо прошли бы в шредер. Когда сознательно начинаешь воспринимать человека не как человека, а как работу, когда четко понимаешь цель – какую часть тела нужно отпилить следующей, когда делаешь глубокий вдох свежего воздуха, а затем спокойно прилаживаешь бензопилу, то работа действительно идет как по маслу.

Но, сказать по правде, это как на скотобойне. Когда я закончил, оба куска брезента и вся моя экипировка были целиком и полностью в крови. Я люблю порядок и ценю чистую одежду. Поэтому я по брезенту дошел до причала и, как был, прыгнул в воду. Глубина там небольшая, максимум полтора метра. Так я смог хоть немного отмыть свою экипировку и лицо.

Освежившийся и чистый, я снова поднялся по трапу и начал снимать верхнее полотнище брезента. После этого сложил все двадцать четыре части Драгана на середину нижнего полотнища. Я постелил спальный мешок в тачку и щедро облил его отбеливателем, взятым из прачечной. Затем подвинул шредер на край причала, ближе к озеру, подтащил брезент и под конец подвез тачку со спальником. Я открыл ворота и насладился панорамой спокойно раскинувшегося передо мной озера. Выходные закончились, не было видно ни одной лодки.

Мне было неприятно оттого, что я нарушаю живописную тишину ревом шредера. Кусок за куском я бросал своего самого невыносимого клиента в шредер. Каждый кусок поднимал над сине-зеленой поверхностью озера пурпурно-красный фонтан из обрезков моего клиента. На горизонте оранжевым заревом пылал весенний закат. Вид был великолепный. Еще ни разу в жизни я не видел Драгана таким красочным.

Внезапно меня охватил панический страх. Я как раз закинул в шредер первую руку, и тут меня осенило, что я не отрезал большой палец правой руки Драгана. Тот самый, с помощью которого собирался в будущем подписывать газетные послания.

В пылу осознанности я не заметил, какую руку только что спустил через шредер в озеро.

В панике я начал рыться в заметно уменьшившейся горе останков на брезенте. Еще одна рука лежала на месте. Но какая это была рука: правая или левая? Не так-то просто это выяснить, когда рука уже больше не связана с плечом и телом. Как там говорилось? Если ладонь обращена кверху, то большой палец правой руки указывает вправо, а большой палец левой руки – влево. Итак, я уложил оставшуюся руку на брезент ладонью вверх. Большой палец смотрел вправо! И на подушечке был рубец в форме буквы Д… Но самые простые истины приходят на ум, только когда проходит испуг.

Из-за отсутствия опыта я не имел понятия, как нужно отрезать пальцы, чтобы потом их можно было использовать в качестве печати. По первому суставу, по второму или по третьему? К счастью, на руке имелось еще четыре пальца, чтобы поупражняться. Так что я отрезал четыре пальца в разных местах. Мизинец удалось без всяких проблем, как куриную косточку, отрезать по среднему суставу. Но в результате мизинец получился коротковат. Безымянный палец с кольцом-печаткой я отрезал по третьему суставу. Этот, напротив, оказался слишком длинным и хрупким. Опробовав первые суставы на среднем и указательном пальцах, я решил отсечь большой по вторую фалангу включительно.

Я отложил в сторону отрезанный палец и собирался уже бросить остальные четыре в шредер, как вдруг заметил, что пальцев осталось только три. Не хватало безымянного пальца с кольцом. Я огляделся и увидел сороку. С безымянным пальцем в клюве. Она, вероятно, приметила блестящую печатку и залетела в эллинг сквозь открытые ворота. Теперь же она вознамерилась вылететь наружу уже с пальцем и кольцом.

Это кольцо с печаткой я заказал для Драгана много лет назад вместе с аналогичным кольцом для Бориса. Оно было массивным, из чистого серебра, с довольно дорогим бриллиантом посередине. На внешней стороне кольца были изображены стилизованный цветок мака, автоматический пистолет и обнаженная женщина на шесте. Эти одинаковые кольца должны были увековечить их дружбу. Борис уже много лет не носил кольцо. Единственной причиной, почему Драган продолжал его носить даже после разрыва с Борисом, был тот факт, что пальцы Драгана слишком растолстели и кольцо было невозможно снять.

По правде сказать, кольцо было не в моем вкусе. Но и птичке я, конечно, не собирался его оставлять.

Этого мне еще только не хватало, чтобы какая-то вороватая птица стащила палец Драгана и разрушила мой тщательно продуманный план ликвидации. Я взял в руку первый попавшийся предмет и бросил его в сороку. Вышло как нельзя глупо, так как этим предметом оказался большой палец Драгана. Он пролетел мимо сороки, которая, взмахнув крыльями, поднялась в воздух. С безымянным пальцем и печаткой в клюве она вылетела сквозь открытые ворота эллинга и скрылась в направлении соседнего участка. Все получилось… нелепо. Более чем нелепо. Я еще пробежался за ней несколько метров. Но догнать ее было абсолютно невозможно. А ведь именно этого я и боялся: что на этом свете сохранится хоть один кусочек Драгана.

Я попытался успокоить себя: если я не знал, куда полетела сорока с пальцем и кольцом, то этого не знал и никто другой. Пока не доказано иное, можно считать, что она понесла кольцо в свое гнездо, а палец съест какая-нибудь кошка. Если практикуешь осознанность, но вдруг отвлекаешься и перестаешь вести себя осознанно, то в беде тебе помогает счастливый случай.

Так я надеялся.

Я поднял напрасно брошенный большой палец и продолжил свою работу.

Когда последний кусок Драгана исчез в шредере, я запихнул туда спальный мешок. Ткань и перья разложатся в воде. А отбеливатель уничтожит ДНК Драгана.

Потом я встал и сконцентрировался на большом пальце правой руки своего бывшего клиента.

Какой дурацкой кажется эта часть тела, когда она просто лежит на брезенте. Похожа на безногую креветку без глаз. Пока эта креветка окончательно не стухла, нужно было ее как-то препарировать, возможно не навсегда, но хотя бы на очень длительный период.

Я осмотрелся в эллинге. На одной из полок нашелся тюбик силикона, который используют для заделки лодочных швов. Мне в голову пришла одна мысль. Я поискал и обнаружил смазочное масло. Им я намазал большой палец. Потом вскрыл тюбик с силиконом сбоку и вдавил большой палец в густую массу. Когда силикон высохнет, у меня будет прекрасный слепок с пальца Драгана. Наподобие негатива. Дома я смогу отлить на его основе позитив. Еще одна проблема решена.

Затем я принялся за уборку. Притащил садовый шланг и стал поливать брезент, бензопилу и мою одежду на причале. Жижа стекала сквозь щели досок прямо в озеро. Под конец я промыл все отбеливателем. Потом разделся, сложил вещи в уже пустую тачку, вылил на них остатки отбеливателя и оставил отмокать всю эту жидкую грязь.

И наконец я снова расстелил вычищенный и отбеленный брезент на земле, установил на него шредер и тачку, укрепил концы прочного брезента на кране и поднял весь пакет в воздух, чтобы погрузить его в воду. Все рабочее оборудование следовало еще раз тщательно промыть.

Сам я тем временем, держа свою одежду под мышкой, голым отправился в дом. Ну и что? Если бы кто-то все это время наблюдал за мной, моя нагота была бы наименьшим поводом меня пристыдить. А я, который в течение многих лет даже до почтового ящика не ходил без галстука, сейчас наслаждался этой непринужденностью.

Я побаловал себя горячим душем, оделся и пошел назад к эллингу. Там с помощью крана достал из воды инструменты и расставил все по своим местам: спецодежду, брезент, тачку, бензопилу и шредер. Мне было абсолютно плевать, работают ли после купания в озере шредер и бензопила. Еще и лучше, если не работают. Если кому-нибудь когда-нибудь придет в голову абсурдная мысль, что я распилил Драгана и пропустил его через шредер, то шредер без единого фрагмента ДНК, да еще и сломанный, не убедит в этом ни один суд. Рядом с ним стоял пневматический садовый насос, с помощью которого можно было опрыскивать цветы удобрениями. Я вылил содержимое в воду, наполнил емкость отбеливателем и опрыскал им свой багажник. Хоть Драган и лежал на спальнике, который был уже уничтожен, я тем не менее во всем любил обстоятельность.

Напоследок я собрал вещи, которые снял с Драгана, и сложил их в костер на берегу. Щедро полил эту кучу бензином и поджег, а золотые часы и пряжку забросил далеко в озеро. Золу я тоже выкинул в воду.

Был Драган, и нет больше Драгана.

Я пошел в дом, достал банку пива из холодильника и уселся на причале, на котором сидел с Эмили и ел макароны меньше восьми часов назад. И на котором двадцать четыре часа назад впервые за долгие годы вновь почувствовал себя свободным. Я открыл пиво, прислушался к тому, как плещутся рыбы в воде, и сделал большой глоток. Я был счастлив.

13. Благожелательность

Когда мы наблюдаем какие-то объекты, никак не оценивая их, мы можем взять от них негатив. Когда же мы, напротив, приписываем наблюдаемым объектам некую благожелательность, то можем даже превратить их в нечто позитивное.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Клиентам, которых обвиняют в преступлении, я обычно советовал продолжать вести их привычную жизнь. Не обращать на себя ничье внимание. Не изменять своим привычкам. Придерживаться повседневных занятий. Именно поэтому я решил начать рабочую неделю, как обычно, в понедельник утром. После пробуждения я трижды сделал глубокий вдох и представил, что под окном моей квартиры раскинулось озеро. Стало хорошо.

До того момента, пока я не включил свой мобильник. Мой автоответчик ломился от новостей и просьб перезвонить. Господин фон Дрезен, мой шеф и партнер – основатель фирмы, желал срочно поговорить со мной. Петер Эгманн, глава убойного отдела, желал срочно поговорить со мной. Из одной крупной бульварной газеты просили перезвонить. Звонил даже Борис, босс конкурирующего клана. Только два звонка были интересны. Один – от Саши – обрадовал меня. Саша надеялся, что я провел прекрасные выходные с дочерью и отдохнул, и спрашивал, не найду ли я на днях для него время.

И был еще очень загадочный звонок от Мурата, правой руки Тони. Того типа, который дал Саше и Драгану ту ужасную наводку с парковкой. Тони держал Мурата на случай очень грубых разборок. Он, вероятно, не смог бы без ошибок написать слова «тестостерон» и «афазия», но обладал и тем и другим в нездоровом количестве. Как бы там ни было, на автоответчике его голос звучал жалко:

– Здорово, господин Димель… это я… Мурат. Мне нужно того… с Драганом… то есть… Мне очень жаль… Я не хотел… Вопрос жизни и… Сможете приехать рано утром в заповедник? К автомату с кормом для косуль?

Звонок был в воскресенье днем. Стало быть, имелось в виду сегодняшнее утро. Я не планировал встречаться с ноющим бандитом, чтобы покормить косуль, и мгновенно потерял всякое желание прослушивать остальные сообщения. Все эти люди чего-то хотели от меня. По старой привычке мой желудок снова свело, плечи напряглись, а челюсти плотно сжались.

Я не для того распилил своего самого невыносимого клиента, чтобы тут же стать заложником всех мыслимых и немыслимых идиотов! Дальше так продолжаться не могло. Йошка Брайтнер советовал мне просто ненадолго покидать стрессовые ситуации. Выйти из комнаты, подышать, может, немного прогуляться…

Нет, я так просто не возьмусь за старые привычки. Для начала я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Потом решил не ехать на машине, а хотя бы часть пути до офиса пройти пешком. Тогда я опоздаю. Но лучше расслабиться и опоздать, чем прийти вовремя напряженным. Хотя моя квартира и находилась на другом конце старого города, на метро до моей конторы три остановки. А дорога до метро как раз и дала бы мне время привести мысли в порядок.

Что касается дороги до станции, все получилось, как я и хотел. Но само метро было битком набито людьми в плохом настроении. Воздуха не хватало, и все люди, казалось, чего-то хотели от меня: моего воздуха, мое место, мой вид из окна.

Мне удалось урвать местечко в купейном отсеке вагона: рядом со мной сидел один человек и напротив – еще двое. Чтобы не нервничать из-за унылых лиц моих спутников, я взял справочник по осознанности и нашел отрывок о разнице между желательностью и благожелательностью:

«Когда мы наблюдаем какие-то объекты, никак не оценивая их, мы можем взять от них негатив. Когда же мы, напротив, приписываем наблюдаемым объектам некую благожелательность, то можем даже превратить их в нечто позитивное».

В качестве примера далее следовало описание одного маленького эксперимента по осознанности:

«Представьте себе, что все люди будут думать о вас хорошо. Ваши коллеги, ваш начальник, ваша семья. Все, кто вас окружает. Сама судьба поддерживает вас, насколько это возможно. А теперь загляните внутрь и посмотрите, что меняется, когда вы осознанно настраиваетесь на то, что все к вам благожелательны».

Я перенес эту мысль на сообщения на автоответчике и представил, что все те люди звонили мне не с плохими намерениями, а с благожелательными. Контора, пресса, Борис, полиция – все они звонили, чтобы узнать, не нужно ли мне чего-то. Трогательная мысль. Хоть и совершенно нелепая, но все же успокаивающая. Я попытался эту благожелательность других почувствовать совершенно конкретно и перенес эксперимент на тех, кто в плохом настроении ехал рядом со мной в метро. И действительно, мое восприятие этих людей внезапно изменилось. Так же, как я смог убедить себя в том, что люди, которых я совершенно не знал, были в плохом настроении, я смог убедить себя и в том, что все они настроены ко мне благожелательно. Благодаря моему новому отношению к этим людям изменилось и мое настроение.

Когда я через три остановки, расслабленный, выходил из метро, я уже был готов попросить адреса у своих милых попутчиков на случай, если мы вдруг захотим встретиться после столь чудесной поездки. Мне лишь было немного не по себе, потому что все эти люди, казалось, хотели меня поддержать, в то время как я, желая, чтобы меня поддержали, не имел ни малейшего интереса поддерживать кого бы то ни было. Но в остальном все было отлично. К тому же выяснилось, что я не опоздал, а приехал на десять минут раньше обычного. Нет автомобиля – нет часов пик – нет пробок.

Чтобы не привлекать к себе внимания моей новой привычкой, я простоял лишние десять минут в «Макдоналдсе», расположенном в том же здании, что и наш офис. Когда я заказывал кофе, мой взгляд упал на заголовок одной из выложенных на прилавке бульварных газет. На первой странице красовалась уже хорошо известная мне фотография Драгана, когда он набросился на горящего Игоря. Согласно правовым нормам лицо Драгана было скрыто, лицо Игоря – нет. В конце концов, мертвый уже не сможет выставить иск за использование своего изображения без его согласия. То, что лицо Драгана было скрыто, говорило лишь о том, что газета не желала быть засуженной таким адвокатом, как я, действующим от имени такого, еще живого, засранца, как Драган. Газеты боятся живых злодеев. А мертвых жертв – нет. Я воспринял благожелательно тот факт, что по мнению газеты Драган был еще жив. И это было прекрасно для всех нас.

Когда я получал свой кофе, то увидел рекламу «игрушки недели» Хэппи Мил – птички-повторюшки. Маленькие мягкие игрушки с записывающим устройством внутри. Они записывают то, что вы им говорите в течение десяти секунд, и повторяют невероятно высоким голосом. Я взял розовую птичку – для Эмили. И взял еще ту бульварную газетенку – для офиса.

Наверху, в конторе, секретарь сообщил мне, что я должен немедленно подойти в кабинет господина доктора фон Дрезена. И знаете что? Меня это ни капли не смутило. В том расслабленном состоянии, в котором я пребывал с утра, я также пропустил мимо ушей все просьбы о срочных звонках.

И вот, внимание: насколько осознанно это было?

С газетой под мышкой, с кофе из «Макдоналдса» в руке и птичкой-повторюшкой в кармане пиджака я зашел в кабинет шефа. Обстановка подкупала типичной для кабинетов всех руководителей показной простотой: дорогой письменный стол, классный вид из окна. На стене дорогая абстрактная картина, под ней дорогой угловой диван для ведения переговоров. Все идеально и все напоказ. Все совершенно не предназначено для того, чтобы вы чувствовали себя здесь уютно. Хотя во всем здании было запрещено курить, тут неприятно пахло холодным сигарным дымом.

На угловом диване сидел господин доктор фон Дрезен, обсуждая что-то с другими партнерами-основателями: господином доктором Эркелем и господином доктором Даннвицем. Всем троим было чуть за семьдесят. У каждого на лице загар, приобретенный на площадке для гольфа, а дома – супруга, зависимая от алкоголя. Господину доктору фон Дрезену удалось чисто внешне состариться благородно. Он был в хорошей форме. Господин доктор Эркель также имел здоровый цвет лица, но это было единственное, что имело здоровый вид. Он страдал от излишнего веса, одышки и гипертонии. Господин доктор Даннвиц из всех троих был самым малоприметным. Маленький сморщенный старичок. Обладавший тем не менее большими деньгами и властью.

Эти три господина, хоть и были партнерами, друзьями не являлись. Все, что их связывало, – это деньги, которые они вытягивали из основанной несколько десятков лет назад фирмы. И чтобы защитить эти деньги, совместно они боролись с каждым, кто посягал на их гражданский мир. Утренние беседы служили основой стратегического планирования их совместных оборонительных действий.

На низеньком столике перед ними лежала та самая бульварная газета с фотографией Драгана. На мое дружелюбное приветствие никто не ответил. Господин фон Дрезен сразу перешел к делу.

– Вы действительно позволили себе все это на выходных? – поинтересовался он.

Я задумался, какую часть из того, что я себе позволил на выходных, он мог иметь в виду. То, что я не работал на выходных? То, что я помог сбежать своему клиенту, разыскиваемому полицией? Или то, что я пропустил этого клиента через шредер?

– Не могли бы вы уточнить, что конкретно вы подразумеваете? Выходные были длинными, – попросил я вежливо.

– Вы нагрубили фрау Брегенц, сказали, что она уже не в том возрасте, чтобы иметь детей, и что она не сдавала двух юридических экзаменов, – возмутился господин доктор Эркель.

Ах ты боже мой. Я распиливаю самого крупного преступного клиента в истории фирмы, а на меня злятся за то, что я возразил секретарше? Я не смог сдержать смех.

– Вы находите это забавным? – выпалил господин доктор Даннвиц.

– Нет, я не нахожу это забавным.

– Фрау Брегенц работает в этой фирме уже двадцать лет. Вы ничем не лучше ее, хоть и получили высшее образование. У нас тут недопустимо такое сословное высокомерие.

– Спасибо за ваше замечание, господин Эркель.

– Господин доктор Эркель, – уточнил тут же господин доктор Эркель.

Так как в моем расслабленном настроении мне совершенно не хотелось накалять обстановку, я попытался дипломатично найти выход из ситуации.

– Послушайте, у меня и в мыслях не было обидеть фрау Брегенц. Но когда я в свободную от работы субботу – субботу, посвященную ребенку, – прихожу с дочкой в офис и при входе на меня срываются с цепи, это не способствует здоровой рабочей атмосфере. Она облаяла меня, я облаял ее в ответ. Как по мне, так мы можем попросить прощения друг у друга, и делу конец.

На мой взгляд, я действовал очень осознанно. Мои слова звучали уверенно, дипломатично и отвечали требованиям моих собеседников. Так мне казалось.

– Фрау Брегенц не за что просить у вас прощения, – выдал в ответ господин доктор Эркель. – Офис – это не детская площадка. Ваша дочка изрисовала весь конференц-зал.

Я сделал глубокий вдох, представил озеро за окном кабинета и почувствовал почву под ногами.

– Дома я решаю этот вопрос с помощью очистителя для стекол и кухонной тряпки.

Я не узнавал себя. Неужели это я только что хладнокровно дал своим шефам совет по домашней уборке, вместо того чтобы дрожать от страха перед ними?

– Вы нанесли фрау Брегенц оскорбление, граничащее с сексуальной дискриминацией. Подобного мы не потерпим. У нас здесь царит равноправие, – вырвалось из уст господина доктора Даннвица.

Совершенно очевидно, что тут мой эксперимент с приписанной благожелательностью натолкнулся на жесткую реальность. Я переключился на адвокатский модус и начал сыпать аргументами.

– Что касается равноправия, сколько женщин-партнеров сейчас в фирме? – поинтересовался я.

– У нас нет партнеров женского пола, – донес до моего сведения господин доктор фон Дрезен.

– И это называется равноправием без дискриминации, – констатировал я.

– Что вы хотите этим сказать? – проворчал доктор Эркель.

– Я лишь указываю на тот факт, что даже женщины, сдавшие два государственных экзамена, совершенно очевидно не могут сделать карьеру в этой фирме. Как раз из-за их способности рожать детей. Если у тебя нет юридического образования и нет детей, но ты двадцать лет отдала фирме, то этого явно достаточно как раз для того, чтобы сидеть за стойкой регистрации и орать на чужих детей. Так что давайте без этих ваших баек о равноправии.

У меня получилось очень аргументированно изложить свою мысль. Но я не совсем понимал, откуда во мне взялась такая самоуверенность: то ли благодаря дыхательным упражнениям, то ли в результате расчленения Драгана. То ли потому, что моего ребенка обвиняли в якобы плохом поведении? Наверное, из-за всего разом.

Но почему я здесь, собственно? Смешно даже подумать, что трое партнеров-основателей вызвали меня из-за репродуктивных проблем фрау Брегенц, обусловленных возрастом. А вообще, мне все это уже надоело. Сегодня я уже вдыхал благожелательность мира, надышался вплоть до отрицания реальности. Я не смогу долго притворяться, что способен безоценочно воспринимать реальные ляпы моих шефов. Во всяком случае, без глумления над моей любовью к самому себе. Осознанность требует, помимо всего прочего, правдивости. Но к счастью, в пособии Йошки Брайтнера имелся совет по общению с трудными собеседниками:

«Направьте вашу осознанность на оппонента, который настроен, как вам кажется, против вас. Дайте ему выговориться. Попытайтесь спокойно понять его чувства, ценности и представления».

Итак, я попытался дать возможность трем сидящим передо мной пижонам просто выговориться.

– Я запрещаю вам подобным образом… – начал было господин доктор фон Дрезен.

– Вы вообще ничего здесь не запрещаете!

Я решил, что дал им достаточно времени, чтобы выговориться. В тот момент мне стало ясно, что речь идет вовсе не о фрау Брегенц. Речь шла исключительно о Драгане. Доходном «паршивом» клиенте. Они понятия не имели, что он сделал в действительности. И понятия не имели, где он сейчас находится. И то и другое внушало господам страх. Они боялись, что сейчас на фирму обрушится целая лавина мафиозного дерьма. И чтобы мотивировать меня направить все это дерьмо в нужное русло, для начала нужно было поставить меня на место. С моим-то чувством долга я бы после нагоняя от угрызений совести принялся за дело и еще был бы благодарен за то, что таким образом смогу загладить свое «отвратительное поведение».

Ого. Трех секунд осознанного слушания хватило, чтобы понять, чего в действительности хотят от меня мои оппоненты. Они хотят моими руками вытаскивать угли из костра, в котором горел Драган. Да пожалуйста. Хотят – получат. Но не так, как планировали. С незнакомой мне до сих пор ясностью я принялся внушать своим шефам страх перед неизвестной для них ситуацией.

– Вам не нравится, что моя дочка испачкала конференц-зал маркерами? Послушайте меня. – Я указал на титульную страницу бульварной газеты. – Этот клиент вашей адвокатской фирмы вчера ночью испачкал всю парковку кровью, пеплом, осколками гранаты и залил ее детскими слезами. И это для вас не так важно, как эмоциональное состояние недостойно состарившейся секретарши? На грязи, которую творят подобные типы, мы зарабатываем все наши деньги. Вы – значительно больше меня. И вот сейчас вы серьезно хотите обратиться ко мне с этой политкорректной белибердой?

Вот так осознанно поворачивают копье, которым пронзили врага.

– Если у вас с этим проблемы, вы в любой момент можете уйти.

– Возможно, проблемы будут у господина Серговича, если я уйду.

А вот так копьем наносят удар.

– К вашему клиенту мы еще вернемся.

– К моему клиенту? Да я тут даже не партнер. Я веду этого господина исключительно в ваших интересах. Ваши имена стоят на каждом письме и на каждом счете. На ваши реквизиты поступают все оплаченные счета. Вы зарабатываете миллионы отмыванием денег этого презираемого всеми мафиози. Из вашей фирмы исходят все сомнительные схемы уклонения от налогов на доходы с наркотиков и проституции. И сейчас вы хотите объяснить мне, что такое стиль и хорошие манеры? Если бы в газетах знали, сколько денег вы заработали на этом психопате, то считали бы сексуальную дискриминацию пыльной канцелярской вешалки наименьшей из ваших проблем.

– Прессу не вмешивайте, пожалуйста, в это дело. Вы связаны адвокатской тайной, – констатировал деловито господин доктор Даннвиц.

– Я связан, а ваш клиент – нет.

Господин доктор Эркель возмущенно выпучил глаза:

– Вы нам угрожаете?

– Я нет, но ваш клиент – вполне возможно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что если однажды господин Сергович окажется в тюрьме и там ему вдруг покажется, что партнеры фирмы отвлекли его адвоката от подготовки плана блестящей защиты, так как предпочли беседовать с ним о фрустрированных секретаршах и детских художествах, то я могу ярко себе представить, как он на вас обидится и охотно поболтает с прессой. И это будет наименьшей из ваших проблем.

А вот сейчас я окончательно покинул твердую почву обоснованной критики и вышел на тонкий лед довольно откровенных угроз. Как бы там ни было, мои собеседники, казалось, испугались нападения больше, чем я. Они были очень успешными бизнесменами. Больше всего их заботила лишь одна вещь: богатство, которое они заработали в прошлом, и то, как сохранить его в будущем. «Здесь и сейчас» они, как правило, использовали лишь как базу для размышлений.

Господин доктор Даннвиц откашлялся:

– И как… вы себе это представляете?

– Ну, скажу так: господин Сергович знает, куда ездят ваши жены, чтобы купить яичный ликер. И было бы очень неприятно, если бы на обратном пути произошел несчастный случай, вызванный употреблением алкоголя, нет?

Три господина, вероятно, больше заботились о своих машинах, нежели о женах. Мне следовало немного персонализировать примеры.

– Вы ведь знаете, что Драган любит выражать свое неодобрение нестандартными способами. – Я небрежно указал на фото горящего Игоря.

Этот разговор начинал мне нравиться.

– Если Драган Сергович пойдет ко дну, то с ним пойдете и все вы. И чтобы этого не случилось, вы будете рвать и метать ради его защиты.

А вот так врага добивают его же копьем.

Очень просто угрожать насильственными действиями психопата, когда знаешь, что он уже давно мертв. Господа доктора на какое-то мгновение лишились дара речи. Господин фон Дрезен прервал молчание первым:

– И что вы предлагаете?

Я помедлил. Мне в голову пришла одна идея, как использовать ситуацию в своих целях. Я улыбнулся всем троим.

– Давайте посмотрим правде в лицо. Вы не хотите, чтобы я работал у вас. Я не хочу работать у вас. Зачем продолжать цепляться друг за друга? – Я поднял руку, заметив, что фон Дрезен собирается возразить. – Мне тоже неинтересно вести дела господина Серговича, – продолжил я, – но он доверяет мне, я знаю к нему подход. И вот вам мое предложение: мы прекращаем действие моего трудового договора до конца текущего месяца. Я становлюсь самостоятельным юристом и забираю с собой господина Серговича.

– А кто даст нам гарантии, что господин Сергович… не затаит обиды на нас?

– Он может подписать договор о конфиденциальности, за нарушение которого будут определены штрафные санкции.

– И он пойдет на это?

– Я смогу его убедить.

– За просто так?

– Ну, после десяти лет совместной доверительной работы вы будете щедры по отношению ко мне. И щедрость ваша найдет свое выражение в компенсации размером, скажем, в десять месячных окладов.

В качестве жеста примирения я простер руки к моим шефам, а затем медленно опустил их, коснувшись своего пиджака. Это выглядело высокомерно, зато мне удалось незаметно включить только что приобретенную птичку-повторюшку.

– Что за наглость с вашей стороны! – рявкнул господин доктор Эркель.

Птичка-повторюшка произнесла на пять тонов выше, но тем не менее очень разборчиво: «Что за наглость с вашей стороны!»

Все трое ошарашенно смотрели на меня. Я вынул розовую игрушку из кармана и выключил ее.

– Простите, это для моей дочери. Когда она не рисует, то играет с мягкими игрушками. У вас есть время все обдумать. Я тоже подумаю, через час буду созваниваться с господином Серговичем.

Я вышел из конференц-зала с птичкой-повторюшкой в руке.

14. Страх

Страх – это естественный защитный механизм. Он может стимулировать наше тело к достижению высочайших результатов. Но может и парализовать наше тело. Нет никакого смысла оценивать страх. Даже тот, кто боится, может уменьшить свое напряжение благодаря осознанности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Адвокат внутри меня советовал придерживаться старых привычек и действовать как обычно. Благодаря справочнику по осознанности я в первый же рабочий час первого рабочего дня после своего первого убийства избавился от уймы привычных вещей. Я отказался от поездки на работу на служебном автомобиле и выпил кофе в «Макдоналдсе». Ах да, еще я угрожал троим партнерам – основателям адвокатской фирмы, вместо того чтобы позволить им угрожать мне. Удовлетворительный опыт.

Я вновь воспользовался свободой не делать того, чего не хочу. В данном случае – лицемерить.

Я прислушался к себе. И у меня – о чудо – не было ни спазмов в желудке, ни чувства неуверенности. Совсем напротив. С моим желудком было все в полном порядке. Может быть, стоит почаще заходить в «Макдоналдс» и пить там кофе.

У меня не было никаких сомнений, что мои начальники согласятся на мое предложение. Поэтому я самонадеянно собрал личные вещи в своем кабинете. Их было не много. Несколько фотографий Эмили, переносной жесткий диск с копиями рабочих документов и писем, а также разные ключи от банковских ячеек, в которых я хранил для Драгана всевозможные документы. Строго говоря, жесткий диск и ячейки не были моими личными вещами. Но я счел, что сейчас не стоит обременять фирму этими предметами, в общих интересах.

И напоследок я вытащил из сейфа все доверенности и чистые листы, подписанные Драганом. Десять лет рабочей жизни уместились в одном портфеле.

С этим портфелем под мышкой я чуть позже сделал то, чего не делал годами: отправился в строительный магазин. Мне нужен был гипс, чтобы изготовить из негатива большого пальца Драгана позитив большого пальца Драгана. Эта игра слов мне понравилась своим символическим значением: из негатива Драгана сделать позитив Драгана.

Вообще, времяпрепровождение в строительном магазине пошло мне на пользу. Тут все вращалось вокруг потребностей людей, которые хотели что-то сделать своими руками. Камни, купленные здесь, ни в кого не летели, а становились строительным материалом для чьих-то домов. Тот, кто шел в строительный магазин, занимался конкретным делом. Он жил здесь и сейчас и сам формировал свое будущее. И теперь я тоже принадлежал к когорте таких людей. Я купил маленькую упаковку гипса для моделирования, чтобы дать новую жизнь разлагающемуся пальцу Драгана. Я заплатил на кассе и спрятал упаковку в портфель.

В этот момент ожил мой телефон. Звонили из офиса.

– Слушаю.

– Соединяю вас с господином доктором фон Дрезеном, – произнесла фрау Брегенц своим поставленным механическим голосом.

Я подождал, когда во мне по привычке возникнет порыв как-то прокомментировать манерное поведение этой женщины. Но он так и не возник. Я подождал с еще большей осознанностью, когда звонок переведут и раздастся голос моего, в скором времени экс-, шефа.

– Это фон Дрезен. Мы согласны с вашим предложением.

Ну вот пожалуйста.

– А поконкретнее?

– Расторжение контракта с первого мая, компенсация в размере десятимесячной зарплаты. Вы забираете господина Серговича и всех связанных с ним клиентов. Господин Сергович в письменном виде подтверждает нам, что до сего момента его дела вели исключительно вы и в будущем их будете вести исключительно вы. Тем самым все претензии к нашей фирме будут сняты.

– Звучит неплохо. Отправьте мне это на личную электронную почту.

– Уже лежит на вашем письменном столе.

– Сегодня я не вернусь в офис.

– Пока что мы определяем, когда вам находиться в офисе.

– Вы можете хоть спалить меня заживо, если вас что-то не устраивает. Вы все еще мой шеф. Кстати, до тех пор, пока вы не подпишете договор об аннулировании контракта и он не вступит в силу, господин Сергович официально остается клиентом вашей фирмы. И потому я исхожу из того, что именно вы возьмете на себя общение с прессой.

– Общение с прессой? И что же мы должны им сказать?

– То же самое, что я скажу вам вот сейчас от имени господина Серговича: без комментариев.

Да! Компенсация в размере десяти месячных окладов скоро окажется на моем счете. Сто десять тысяч евро от Драгана наличкой уже есть в моем распоряжении. Больше никаких обязательств в этой сраной фирме, и больше не надо выносить моего самого невыносимого клиента. Сверх того, мой пока-еще-работодатель от имени этого клиента возьмет на себя общение с прессой и подтвердит тем самым, что этот клиент еще здравствует. Хотя это вовсе не так.

Если совсем безоценочно: мог ли я еще более осознанно обойтись с самим собой? Книга Йошки Брайтнера начала приобретать для меня мистическое значение. Сейчас мне нужно было позаботиться о том, чтобы меня не арестовала полиция за убийство и чтобы ни шайка Драгана, ни их конкуренты не заподозрили, что в действительности случилось с Драганом.

Я вдохнул воздух свободы и пошел по улицам весеннего города домой, чтобы, как правый человек, разобраться с делами. С правым пальцем Драгана.

Я положил маленькую силиконовую форму с большим пальцем в ванной комнате. С виду отпечаток казался довольно затвердевшим. Но большой палец явно рвался наружу – об этом отчетливо говорил запах. К сожалению, я понятия не имел, сколько времени нужно, чтобы силикон полностью высох. В Интернете, конечно, и на этот случай нашелся подходящий совет, правда с оговоркой насчет «правила большого пальца»[411]. Высыхание одного сантиметра силиконовой массы происходит за двадцать четыре часа. Поскольку я просто засунул палец в разрезанный тюбик, то толщина силиконового слоя со всех сторон была разной. Так что мне нужно было ждать минимум три-четыре дня, чтобы быть уверенным в успехе на сто процентов.

Были еще многочисленные советы, как ускорить высыхание. Помещение с высокой влажностью, с температурой около двадцати градусов поспособствует процессу затвердевания. Так что я ненадолго включил в ванной душ и установил кондиционер на двадцать градусов, чтобы поддерживать постоянную температуру этого облака пара. До утра я намеревался оставить силикон в покое. Осознанность – это не улица с односторонним движением. Даже у силикона свои потребности.

Еще не наступил полдень понедельника, а большая часть забот, навалившихся на меня с утра, решилась сама собой. Отлично, оставалось только сделать несколько телефонных звонков. Нужно поскорее покончить с ними. Я позвонил Петеру Эгманну, главе убойного отдела. Вообще-то, я просто хотел сообщить ему, что мне нечего ему сообщить. Зато у него было что сообщить мне.

– Бьорн, спасибо, что перезвонил. Могу себе представить, что сейчас ты не сидишь сложа руки…

Я прижал плечом телефон к уху и посмотрел на свои руки, которыми всего несколько часов назад упаковывал вещи в офисе, которыми покупал гипс. И которыми ощупывал силиконовую форму. Как раз в этот момент им было абсолютно нечего делать, разве что снова взять телефон.

– Для полицейского у тебя довольно живое воображение. Почему это я не сижу сложа руки?

– Так ведь твой шеф как сквозь землю провалился, а все ищут его за убийство. А сегодня утром один из его солдат был найден мертвым в лесу. Выстрел в голову.

У меня снова свело желудок. Только, казалось, я разрешил все проблемы, и тут вдруг всплывает труп с пулей в башке? Несмотря на то что я, похоже, был единственным преступником, который, будучи полным дилетантом, смог без улик устранить один труп, известие о новом сулило очередные неприятности. Было ли это начало бандитской войны с Борисом? Не следует ли связаться с ним побыстрее?

Я сделал хорошую мину при плохой игре.

– Мои шефы руководят адвокатской конторой. Со всеми тремя я недавно сидел в кабинете. Если ты хочешь арестовать кого-то из них – вперед! Однако, возможно, ты имел в виду не моего шефа, а моего клиента. И ни о каких выстрелах в голову я не имею понятия.

– Мурат Кюмгюль. Охранник в одном из магазинов Тони. Был найден прохожими сегодня утром мертвым на скамейке возле автомата по продаже корма в заповеднике.

Поначалу я прикинулся дурачком. Я действительно понятия не имел, что́ эта смерть могла значить для меня. Единственное, что я знал, так это то, что вчера Мурат безрезультатно пытался дозвониться до меня. Если бы ему это удалось и если бы он убедил меня встретиться с ним, то сегодня утром я сидел бы с ним на той скамейке. Мороз пробежал по коже от внезапно охватившего меня страха. Оказалось, что цифровое голодание спасло мне жизнь. Это, однако, совершенно не означало, что моя жизнь не находится в непосредственной опасности до сих пор. На столе передо мной лежал справочник по осознанности. Я полистал его и наткнулся на нужное место:

«Если вас охватил приступ страха, сконцентрируйтесь на дыхании. Вдыхайте и выдыхайте спокойно. Почувствуйте дыхание своим телом. Например, как воздух проникает через ноздри. Или как напрягается диафрагма. Мыслями сосредоточьтесь на дыхании. Не оценивайте ваше чувство страха. Попытайтесь насладиться ситуацией здесь и сейчас».

– Ты простудился? – поинтересовался Петер, слушая молчание в трубке.

– С чего ты взял?

– Ты так громко дышишь.

Я просто дышал сознательно. И я осознал, что благодаря этому мне стало лучше. С каждым вдохом я чувствовал, как возвращается толика уверенности в себе. В отличие от кое-кого из моего рабочего окружения я еще мог дышать. Это было однозначно позитивным фактором. Было ли еще что-то позитивное в этой ситуации? Хорошо, покойник, по крайней мере, лежал в живописном месте. Это тоже было позитивно. И застрелил его не я. Это тем более позитивный момент, потому что совесть моя перед Петером была абсолютно чиста. Что бы ни значило это убийство – здесь и сейчас у меня все было хорошо. Остальное прояснится со временем.

Я проигнорировал замечание Петера о простуде и попытался задать свой вопрос:

– Несчастный случай на охоте?

– Охотник должен быть слепым, чтобы не отличить турка со связанными кабелем руками и ногами от ревущего оленя. Тем более если он стрелял из пистолета в затылок на расстоянии вытянутой руки.

– Печально. Но какое это имеет отношение ко мне?

– Ну, я бы сказал так: номер один из картеля Драгана убивает объятого огнем номера два из картеля Бориса. Затем номер один бесследно исчезает, а заместитель номера два из картеля Драгана застрелен в лесу. Это может привести к определенным юридическим сложностям для всех участников.

– Не для всех.

– Кому же они не грозят?

– Тем, кто мертв, уже явно не навредишь.

– Остается только вопрос, почему они мертвы.

Другими словами, полиция ничего не знала об этом убийстве, как и я. Нужно бы обсудить это с Драганом. Ах нет, он же тоже мертв.

– Может быть, обсудишь это с Драганом? – предложил Петер.

– При первой же возможности.

– И когда она представится?

– Это тебя не касается, так как подпадает под действие адвокатской тайны.

– Бьорн, мы знаем, что Драган уехал из города.

– Значит, тебе известно больше, чем мне.

– Ему наверняка кто-то помог скрыться.

– Думай как хочешь.

– Ты единственный, кому он звонил.

Хм, это могло стать вам известно, только если вы нелегально прослушивали мой сотовый, что вы, конечно же, не стали бы делать.

– Ну-ка напомни мне, что он тогда сказал?

– Что хочет поесть мороженого с тобой.

– Как романтично. И что же я ответил?

– Ты ответил, что собираешься поехать с дочкой на озеро.

– И что же я сделал?

– Ты поехал с дочкой в офис, и там она поела мороженого.

Боже ты мой, не думает же Петер серьезно выдвигать против меня обвинение в помощи в уклонении от наказания на основании того факта, что этот идиот фон Мёллер заметил, что моя дочка испачкалась мороженым.

– Хорошо. Виновен. Моя дочка съела мороженое в офисе. Еще какие-то подозрения?

– Мы знаем, что из конторы ты поехал на озеро.

– Ах, откуда же ты и это знаешь?

– Мы следили за тобой.

– Вы шпионили за адвокатом и его малолетней дочкой все выходные? На каком юридическом основании? Нелегальное поедание мороженого?

– Мы не шпионили за тобой. Скажем так: наш коллега случайно катался на лодке по озеру и случайно делал ландшафтные снимки своим телеобъективом.

Тогда это, скорее всего, была та самая лодка, которая вечером встала на якорь. Если бы я благодаря Эмили целиком и полностью не переключился на осознанность, то сегодня утром был бы не в строительном магазине, а за решеткой. Или если бы меня увидели на причале с живым Драганом, или увидели, как я в субботу вытащил из багажника мертвого Драгана.

Я резюмировал новую информацию.

– Итак, Драган позвонил мне, пригласил поесть мороженого. И затем вы видели меня в офисе и на озере. И напротив, Драгана вы не видели ни в офисе, ни на озере. И мороженое ел не я, а моя дочка. Попробуй-ка на этом основании получить ордер на обыск офиса или того загородного дома на озере.

– Такое дело, есть еще маленькая деталь…

– И какая же?

– Соседи того дома у озера сегодня утром позвонили в полицию. На столе их открытой веранды лежал отрезанный палец с печаткой.

Черт. Никакая это не второстепенная деталь. Это, если правильно все трактовать, косвенная улика, указывающая на совершенное мною убийство. Как ни странно, в тот момент меня охватил не страх, а ярость. Ярость на ту чертову птицу. Неужели было так уж необходимо выронить палец именно на таком видном месте? И где все эти хваленые кошки, когда они действительно нужны? Почему ни одна не сожрала этот палец?

– А какое это имеет отношение к Драгану? – спросил я скучающим, надеюсь, голосом.

– Кольцо на пальце имеет явное сходство с тем кольцом, которое Драган сунул под нос пацану на видео. Соответственно, и палец должен также принадлежать Драгану. Значит, этот палец попал на озеро либо с Драганом, либо с тобой. В самом неприятном для тебя случае – с вами обоими.

– И какие это повлечет последствия?

– Уже повлекло: судья посчитал, что найденный палец вполне оправдает обыск дома у озера. В этот момент десять моих коллег обшаривают окрестности.

Вот дерьмо! Безымянный палец не составляет и одной тысячной веса всего тела человека. Девяносто девять и девять десятых процента Драгана я без всяких проблем пропустил через шредер. И вот такая глупейшая деталь ведет к ордеру на обыск.

Но причин паниковать нет. Именно потому, что существовала возможность обыска, я и пропустил Драгана через шредер. В противном случае его можно было просто оставить лежать в эллинге. Я был вполне уверен, что – за исключением этого пальца – проделал отличную работу. Сейчас нужно просто довериться себе.

– В таком случае надеюсь, что твои коллеги оставят после себя порядок. Если что-то пропадет, отвечать будешь ты, Петер.

– Если мы найдем что-то, кроме этого пальца, то за это отвечать будешь ты, Бьорн.

Мы закончили разговор. Последствия моей неосознанности подтверждали необходимость осознанности. Я в течение целых двух минут глубоко дышал и приводил в порядок свои мысли. Что касалось обыска дома, то нужно было просто переждать. В данном конкретном случае мне не приходило в голову ничего драматичного, что могла бы обнаружить полиция. До того как будут готовы результаты теста ДНК пальца Драгана, пройдет несколько дней. Конечно, я уже сейчас мог ломать голову над тем, догадывается ли полиция, что Драган мертв. И соответственно, ищет ли она его убийцу. И подозревают ли они меня в качестве убийцы. А мог и не ломать. Ведь что значит отрезанный палец? То, что бывшему владельцу этого пальца в будущем вряд ли удастся устроиться на должность пианиста. И все. В нынешней ситуации существовали более насущные вещи, чем этот палец. Вопросы, которые требовали немедленных ответов. Прежде всего нужно было непременно обсудить с Сашей покушение на Мурата. Лично. Чтобы ответить на вопрос, было ли это покушением на меня.

Заняться Борисом я собирался в самом конце. Если он уже сейчас развязал войну банд, то, как ни крути, одним телефонным звонком мне ее не остановить. А если Борис не стоит за убийством Мурата, то и с поголовным смертоубийством он, наверное, может еще немного подождать.

Люди, которые знают – или подозревают, – что их телефоны прослушивают, хорошо знакомы с такой проблемой: все разговоры ведутся очень натянуто, так как постоянно думаешь о постороннем слушателе. Звонить по предоплаченным одноразовым телефонам – это лишь частичное решение. Ведь сначала собеседник должен сообщить предоплаченный номер так, чтобы его не узнала полиция, прослушивающая ваш телефон.

Мы с Драганом разработали свой метод пользования такими телефонами, его успешно применяла вся его банда, включая Сашу. Мы просто отправляли собеседнику с прослушиваемого номера на прослушиваемый номер эсэмэс с последовательностью из одиннадцати цифр. Если сложить эти цифры с цифрами номера, с которого отправлялось эсэмэс, то получался номер предоплаченного телефона, на который нужно было позвонить.

Итак, Саше я отправил с мобильника, который, как мне стало известно, прослушивала полиция, эсэмэс с цифрами 0 01 77 48 90 32. Кто не знает номера моего мобильника, не сможет ничего сделать с этими цифрами. Правда, полиции известен мой номер, но она не догадается, как с ним связаны эти цифры, поэтому тоже ничего не сможет сделать. Саша знал и мой номер, и шифр и через короткое время позвонил мне с незнакомого номера.

– Это я, – доложил он.

– Спасибо, что перезвонил.

– Как там шеф?

– Соответственно обстоятельствам.

– Где он сейчас?

Я чуть было не ответил: «Большой палец в тюбике с силиконом, безымянный – в пакете для хранения вещественных доказательств, а остальное – в желудке у нескольких десятков рыб…»

Но вовремя сдержался и вместо этого сказал:

– Ради твоей безопасности и безопасности всех остальных я хочу, чтобы об этом никто не знал.

– Но ты-то знаешь?

– Не совсем, – сымпровизировал я.

– Но вы держите связь?

– Само собой. Он же хочет, чтобы все и дальше работало. Мне нужно встретиться с тобой.

– Когда и где?

– Предлагай. – Хорошо давать своему собеседнику возможность принять решение. В данном случае это было еще и предусмотрительно. У меня нет опыта в поиске конспиративных мест. А у Саши – есть.

– Знаешь детскую площадку в дворцовом парке? – спросил он.

– Конечно.

– Завтра днем, в половине двенадцатого.

И хотя время было рабочее, я уже считал себя «освобожденным от должности».

15. Непредвзятость

Осознанность – это непредвзятый взгляд на жизнь, которому мы так удивляемся в детях. Дети живут в настоящем. Захваченный игрой ребенок наслаждается моментом. Учитесь быть непредвзятыми, как дети.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Силикон высохнет и без меня. Звонки шефам, полиции и Саше сделаны. Фирма до моего официального ухода в начале следующей недели возьмет на себя все общение с прессой. До этого времени, надеюсь, страсти более или менее утихнут. И необходимость перезванивать Мурату отпала. Я не знал, была ли развязана в пятницу война между двумя бандами. Если даже и была, то в тот момент я уже ничего не мог изменить. Для четкого разговора с Борисом мне не хватало необходимой закулисной информации от Саши. А с ним я встречусь завтра днем. Итак, прямо сейчас у меня нет ничего неотложного, кроме как сделать самому себе что-то хорошее.

И я решил повидаться с дочкой. Если я мог быть ближе к Эмили, пока успешно ограждал ее от творящегося вокруг насилия, то все имело смысл.

Катарина просила меня позвонить, и я позвонил ей, чтобы обсудить всевозможные вопросы насчет детских садов. Она ответила после третьего гудка.

– Привет, Катарина, это я.

– Что-то случилось?

Я прислушался к себе: хотел ли я рассказывать ей что-то из серии «расчлененного клиента», «угроз шефам» или «убийства около автомата с кормом для животных»? Нет, не хотел. А поскольку я не обязан был делать то, чего не хотел, то и ответил:

– Нет, с чего ты взяла?

– Разгар дня, понедельник, а у тебя нашлось время на телефонный звонок мне?

– У меня как раз есть немного свободного времени.

– Я думала, у тебя там земля под ногами горит, ведь твой любимчик на первых полосах всех газет.

Мы с Катариной ругались всеми мыслимыми способами по поводу моральных аспектов моей работы. После нашего расставания мы еще не затрагивали эту тему, разве что с горькой иронией.

– Первые полосы газет сейчас являются единственным известным местом его пребывания. Клиент, которого нет, не создает работы.

– Звучит как затишье перед бурей.

– Возможно. Но это затишье я могу использовать, чтобы провести время с Эмили, если ты не против.

– Конечно не против. Приезжай. Тем более мне нужно с тобой поговорить.

Я положил трубку и взял птичку-повторюшку.

– Вперед, к Эмили! – произнес я прямо в спрятанный в игрушку микрофон, и она повторила мои слова своим голосом. Звучало как абсолютная бессмыслица, но смешная.

– Эмили мое все.

Птичка повторила и это.

Держа ее в руках, я подошел к гардеробу.

– Я самый крутой папа на свете.

Птичка была того же мнения.

– Я расчленил своего клиента и остался на свободе.

К сожалению, в этот момент я споткнулся и выронил птичку прежде, чем она успела ответить. Я поднял ее и повторил: «Я сказал, что расчленил своего клиента и остался на свободе!»

Птичка по-прежнему молчала. Видимо, из-за падения карта памяти повредилась. Но что можно ожидать от игрушки из набора Хэппи Мил? Я сунул птичку в карман пальто и решил купить Эмили новую.

Я поехал в наш старый дом. Прекрасный, отдельно стоящий дом шестидесятых годов постройки с большим садом, большой террасой и старыми деревьями. Эмили радостно встретила меня:

– Папочка, ты не привез никакой работы?

– Нет, мое солнышко, сейчас никакой работы.

– Я как раз играю в дом у озера!

Она показала мне свои мягкие игрушки, которые рассадила по краю веранды, чтобы вместе с ними наблюдать за рыбками в траве и кормить их орешками. Я позавидовал ее детскому умению повторять прекрасные моменты жизни в игре снова и снова. Еще я позавидовал ее пробелам в общей картине произошедшего и тому, что в ее игре не было ни бензопилы, ни шредера.

Мы с Катариной сели на дорогие тиковые стулья, которые я позволил себе купить, с успехом выиграв сложнейшее дело по торговле людьми, возбужденное против Драгана.

Я заработал свои деньги с мафиози и этими деньгами спонсировал вырубку тропических лесов, чтобы сделать стулья для нашей террасы.

Я никогда не понимал, как Катарина могла критиковать мою работу и тем не менее совершенно спокойно пользоваться плодами этой самой работы. К счастью, мы сумели нащупать почву, на которой подобные вопросы не играли никакой роли. Мы не чувствовали ненависти друг к другу. К тому же мы знали друг друга слишком долго. И во всем, что касалось Эмили, мы сумели сплотиться целиком и полностью в одну команду. Хорошую команду.

Именно поэтому Катарина и хотела поговорить со мной.

– Нужно что-то придумать с местом в детском саду для Эмили, – начала она.

– Но мы же подали документы в тридцать один детский сад…

Поскольку общение с другими детьми очень важно для развития ребенка, а также потому, что Катарина приняла решение с лета вернуться на работу в свою страховую фирму хотя бы на полдня, то, с какой стороны ни посмотри, место в детском саду было просто необходимо. Благодаря моему курсу по осознанности я сумел физически присутствовать если не на всех, то на большинстве собеседований. Тем не менее в результатах этих встреч я совсем не разобрался.

Катарина кивнула:

– Верно. И в апреле места должны быть распределены. А сейчас уже конец апреля! От двадцати пяти садов мы до сих пор не получили никакого ответа. Пять нам отказали.

– Отсутствие ответа – это еще не отказ.

– Все дети из танцевального кружка, куда ходит Эмили, уже получили хотя бы один положительный ответ. Если нет положительного ответа, то это точно отказ. Ты же сам понимаешь, как устроена вся система: детские сады просто боятся писать отказ, чтобы юристы вроде нас не стали подавать жалобы.

– Но ведь срок подачи заявок еще не вышел.

– Он заканчивается тридцатого апреля. Если до этого времени у нас не будет хоть одного положительного ответа, то мы еще на год останемся без детского сада.

– Ладно. Двадцать пять садов не ответили, от пяти мы получили отказ. Это тридцать заявок. Что с тридцать первой заявкой?

– Именно о ней я и хотела поговорить.

Катарина протянула мне письмо. Дорогой экоконверт и дорогая экобумага, белоснежная, но при этом с жирным свидетельством о вторичной переработке. В шапке письма красовался накорябанный ребенком логотип: дельфин с синдромом Дауна. Это был логотип детского сада «Как рыбка в воде». Того самого, который я должен был выдворить ради Драгана из здания, где будет бордель. В нашем списке приоритетов он стоял под номером двадцать девять из тридцати одного возможного. Мною овладело нехорошее чувство, что эта родительская инициативная группа в нашем списке поднялась на первое место. И что содержание письма, вероятно, противоречит этому факту. Чтобы понять, что поиск детского сада никакой не пустяк, нужно знать, что даже сам процесс подачи заявок был сплошным издевательством. Для начала нужно было зарегистрировать своего ребенка на едином городском портале. Этот портал назывался очень креативно, ведь и сами чиновники сейчас пошли креативные: «База детских садов в твоем мобильном». Сокращенно – БДСМ. И адрес сайта был соответствующим: bdsm.de. Подать заявление о предоставлении места в детском саду можно было только на bdsm.de. Пользовательский интерфейс bdsm.de был и остается недружественным по отношению к пользователям, так что в результате всевозможных подвисаний страницы и потерь данных большая часть детей в городе уже могла закончить свое обучение, прежде чем родителям наконец удавалось подать заявку на предоставление места в детском саду.

Заявка на bdsm.de тем не менее никак не была связана с заявками в сами сады. После регистрации на bdsm.de нужно было договариваться о встрече с каждым конкретным детским садом и заново вносить все данные, которые уже были внесены на портале, в анкеты соответствующего учреждения.

Это масштабное надувательство нужно было распознать, прежде чем дело доходило до решающей фазы распределения мест в детских садах. За ним следовали собеседования. На которых вы врали руководству детских садов с три короба, объясняя, почему вам нужно место именно в этом детском саду, ведь вам так нравится концепция воспитания, принятая тут. В надежде, что потом вы, получив множество положительных ответов, сможете выбрать самый лучший садик.

Конечно, в каждом детском саду была своя идеологическая ориентация. Она определяется уже отличием конфессионального сада от государственного. Конфессиональные сады прививают детям значение Пасхи, Рождества и Дня святого Мартина. Государственные устраивают праздник весны, праздник зимы и праздник фонариков, чтобы отрицанием традиций внести свой вклад в процесс интеграции.

Помимо всего прочего, родителям предстояло решить, какой тип фашизма в питании предпочесть для своих детей, то есть чего они хотят – чтобы их чад кормили биологической едой, вегетарианской или веганской, до того как они на обратном пути заскочат в «Макдоналдс». Есть детские сады, которые дискриминируют свинину, чтобы не вызвать подозрений в том, что они хотят отравить мусульман; есть сады, которые с удовольствием водят детей в лес, другие подчеркивают, что интегрируют в группы детей с ограниченными возможностями, в третьих нет детей с ограниченными возможностями, зато есть тридцать процентов испаноязычных.

Каждый детский сад утверждает, что распределение мест не носит дискриминирующего характера. Религия, питание или национальность не играют никакой роли при распределении мест. Крещение не обязательно для католического сада, вегетарианство – для биосада, родители-испанцы – для билингвального. Официально. Де-факто ваш ребенок должен быть на всякий случай крещен как в евангелической, так и в католической церкви, а вы должны быть готовы в угоду государственному детскому саду отказаться как от своего вероисповедания, так и от веры в справедливость распределительной системы. Позаботьтесь о том, чтобы у вашего ребенка был хотя бы один пластырь на очках и чтобы он прихрамывал, когда вы берете его на собеседование. К тому же он должен быть в состоянии сказать по-арабски: «Возьми мою игрушку, ты же в гостях». И, само собой разумеется, мама и папа счастливы в браке, даже если они до остервенения судятся друг с другом.

И после того как вы и ваш ребенок пройдете через все это надувательство, руководство каждого конкретного детского сада на свое усмотрение и совершенно наобум постановит, какого ребенка они возьмут, а какого – нет.

Если бы не курс по осознанности, я бы уже после второго собеседования настоял на том, чтобы выложить им на стол мою адвокатскую визитку и засудить выбранный для Эмили детский сад без всей этой постановочной муры о концепциях воспитания и интересах. Но как там писал Йошка Брайтнер?

«Осознанность – это непредвзятый взгляд на жизнь, которому мы так удивляемся в детях. Дети живут в настоящем. Захваченный игрой ребенок наслаждается моментом. Учитесь быть непредвзятыми, как дети».

А где я лучше всего мог применить эту детскую непредвзятость, как не на людях, которые хотели намеренно истребить в моем ребенке эту непредвзятость к началу школы? Поэтому я ходил на все собеседования и везде делал непредвзятую мину при совершенно лживой игре…

Катарина прервала мои размышления:

– Прочитай же наконец письмо.

Я кивнул, взял письмо и прочел:

Уважаемая фрау Димель,

Вы и Ваш муж подавали заявку на место в нашем детском саду для своей дочери Эмили. Заседание, на котором решался вопрос распределения мест, состоялось в прошлый четверг. Мы проголосовали против Вашей дочери Эмили. Решающим для отказа стал тот факт, что Ваш муж угрожал нам иском о выселении, так как его клиент хочет сделать из занимаемого нами здания бордель. С подобными соискателями мы не хотим иметь ничего общего.

Желаем Вам всего наилучшего.

Я посмотрел на Катарину. Она посмотрела на меня. Да не может такого быть! Я только что, совершив убийство своего клиента, восстановил равновесие между работой и личной жизнью, и вот сейчас оно вновь будет нарушено из-за какого-то детского сада?

– Послушай, с этим иском о выселении такое дело… – начал я, но она не дала мне закончить.

– Бьорн! Все, что ты делаешь для своего Драгана, – разбирайся с этим сам. Здесь речь идет не о Драгане, а об Эмили!

Передо мной сейчас стояла львица. А со львицами шутить не стоит. Я попробовал вернуть эту львицу всеми четырьмя лапами обратно на почву реальности. В попытке успокоить ее я поднял обе руки.

– Катарина, этот детский сад стоял в нашем списке на двадцать девятом месте из тридцати одного. Шансы, что он будет иметь для нас какое-то значение, были один к тридцати одному. Я в жизни не мог подумать, что возникнут какие-то сложности, связанные с работой…

Мне снова не удалось договорить.

Катарина напустилась на меня:

– Мы тут мучаемся, проходим все эти тупые отборы, а в итоге все рушится – и из-за чего? Снова из-за твоего проклятого мафиози!

– Но я же пытаюсь разделить личную жизнь и работу…

Катарина вырвала у меня из рук письмо и указательным пальцем чуть не проделала дырку в его шапке.

– В отличие от тебя эти детсадовские благодетели вполне открыто говорят, что не могут разделить работу и частную жизнь. Они отказывают нашей дочери, потому что их не устраивает профессия ее отца. Может быть, им стоит познакомиться поближе с твоей работой?

Львица начала выпускать когти. Однако не в мой адрес. А в адрес родительской инициативной группы. Так что я оказался не единственной злой силой. Правда, я был несколько обеспокоен тем, какие последствия все это повлечет для меня.

– И что по-твоему я должен сейчас сделать? – осведомился я.

Катарина с дикой решимостью взглянула на меня:

– Я хочу, чтобы ты привел все в порядок. Как обычно. – Она ткнула мне письмом прямо в грудь. – Тот, кто отвергает нашу дочь из-за того, что не любит ее отца, должен познакомиться с этим отцом.

– Как ты себе это представляешь?

– Ты меня спрашиваешь? Спроси лучше своего Драгана. Он ведь у тебя в долгу.

– Что, прости? – Мне показалось, я ослышался.

– Тебе же удалось из-за Драгана настроить этих людей против нашей дочери, – продолжила Катарина. – Теперь убеди их в том, что они ошиблись. Для Драгана ты делаешь это так хорошо. Это же твоя работа – «убеждать людей». Или нет?

Это действительно была моя работа. И я выполнял ее превосходно. Хотя у меня и были свои проблемы с теми людьми, для которых я это делал. А убеждать людей ради Эмили казалось очень позитивной перспективой. Однако эта позитивная мысль тут же улетучилась.

– Либо тридцатого числа Эмили получает место в саду, либо…

Я с испугом посмотрел на нее:

– Либо?

– Либо… я перееду с Эмили в другой город. В такой, где не нужно из кожи вон лезть, чтобы получить место в детском саду. Я хочу наконец снова планировать свое время и иметь возможность выйти на работу. И если здесь я этого сделать не смогу, то попробую где-то в другом месте.

Это была угроза, которую стоило воспринимать всерьез. Если она переедет с Эмили, я останусь ни с чем. Катарина всегда угрожала мне только тем, что урежет время, которое я провожу с Эмили. И именно для того, чтобы этого не произошло, я и убил своего главного клиента и шантажировал своих шефов. Но Катарина этого не знала.

Но я был почти благодарен ей за то, что она смогла создать такую удручающую атмосферу. А то я уж было поверил, что мы будем вести задушевную родительскую беседу на равных. Слишком много гармонии на пустом месте тоже может сбить с толку.

16. Нетерпение

Чтобы нетерпение не отвлекало вас от осознанности и не влияло на нее, очень полезно осознать это нетерпение и принять его. Но не осуждайте себя за нетерпение. Назовите свое желаемое состояние: «Я спокоен». Позвольте себе погрузиться в свое беспокойство.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Ситуация все же разрешилась мирно, так как Катарина внезапно объявила, что поедет в город выпить кофе, одна. Для меня это обернулось тем, что я спокойно смог провести остаток дня с Эмили в саду.

Когда вечером я вернулся домой, то чувствовал себя совершенно счастливым. Один этот понедельник, проведенный в качестве отца, гуляющего с дочерью в саду, подарил мне столько радости, сколько не дали пятьдесят два последних понедельника, проведенные в качестве адвоката в офисе.

Я был – и, честно говоря, до сих пор остаюсь – человеком, который охотно берется за дело. Слишком много этих дел быть не должно, я узнал это благодаря господину Брайтнеру, проведя много лет на полосе обгона. Но вообще сидеть без дела было для меня невозможно. Именно в этом и заключается проблема, когда вы постигаете осознанность. Неспокойная совесть из-за того, что нужно что-то сделать сейчас, часто противостоит осознанности в отношении собственных потребностей. В моем справочнике по осознанности к этому относится следующее глубокомысленное высказывание: «Не ищи задач. Задачи сами найдут тебя».

Иными словами: если где-то в озере тонет клиент, то еще где-то всплывает другая проблема. С этой точки зрения благодаря Катарине меня нашла новая задача. Она ее сформулировала так: «Приведи все в порядок». Или, если по-деловому: я должен был до конца месяца найти для Эмили место в детском саду, или ее мать уедет с ней из города. И очевидно, Катарине было совершенно все равно, как я буду решать эту задачу. Ее интересовал лишь результат.

Пока я играл с Эмили в саду, часть моего мозга уже занялась решением этой задачи. В последние годы мне потребовалось много времени, чтобы убедить Драгана в том, что уничтожить конкурентов – это лишь половина успеха. С экономической точки зрения гораздо целесообразнее взять на себя конкурентов. Тот, кто застрелит албанского наркоторговца, не получит ни одного из его клиентов. Но если взять на себя всех клиентов этого наркоторговца, то в конце концов он, может, и сам застрелится.

Во мне зрела идея: может, было бы разумнее взять на себя родительскую инициативную группу от имени Драгана, вместо того чтобы бороться с ней от имени Драгана? Только как это все устроить? Для этого мне в любом случае нужно согласие самого Драгана. Не в последнюю очередь для того, чтобы убедить его офицеров и костоломов в том, что Драган действительно хочет, чтобы они взяли на себя родительскую инициативную группу. А поскольку Драган мертв, задачу убедить их возьмет на себя его большой палец.

Итак, я пошел в ванную комнату и взглянул на тюбик с силиконом. Большой палец полностью изменил цвет и первоначальную форму. Силикон же, напротив, остался неизменным и, очевидно, за это время успел застыть, но полной уверенности у меня не было. Мне уже не терпелось залить гипс, но я не решался из страха, что можно повредить или совсем испортить силиконовую форму – и только из-за нетерпения.

Поскольку я не мог принять решение, то пошел в гостиную и взял в руки справочник по осознанности. Я нетерпеливо пролистал до той страницы, где разбиралась тема нетерпения:

«Чтобы нетерпение не отвлекало вас от осознанности и не влияло на нее, очень полезно осознать это нетерпение и принять его. Но не осуждайте себя за нетерпение. Назовите свое желаемое состояние: „Я спокоен“. Позвольте себе погрузиться в свое беспокойство».

Я полностью осознавал свое нетерпение, иначе просто наслаждался бы ожиданием и не искал причин, чтобы нервно полистать справочник по осознанности. Как мне не осуждать себя за нетерпение? Оно здорово действует мне на нервы. Но возможно, нетерпение и правда несет в себе что-то хорошее. Возможно, и не нужно было столько ждать, пока высохнет силикон. Возможно, именно ожидание было неверной установкой. Я не должен позволять тюбику силикона и нескольким советам интернет-умельцев определять свой вечер. Осознанность – это преисполненное любви восприятие момента. И притом любви к себе, а не к тюбику силикона. Желаемое состояние «Я спокоен» тут же наступит, когда я наконец-то избавлюсь от этого обрубка и начну работать над изготовлением гипсового слепка. А то, что внутри силикон еще мог не просохнуть, едва ли имело значение для гипсового слепка.

Так что мое нетерпение было совершенно оправданно, поскольку ожидание было, вероятно, совершенно излишним.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Я почувствовал свое дыхание до самых кончиков собственных больших пальцев.

Чтобы более не погружаться в беспокойство, я вытащил из формы чужой палец, теперь уже лишний, выбросил его в унитаз и смыл.

И тут же мое беспокойство испарилась.

Я взял тюбик силикона в руки и вгляделся в отпечаток большого пальца. Выглядело все очень хорошо. Рисунок линий был виден невооруженным глазом. И шрам в форме буквы Д отчетливо выделялся.

Я отмыл форму от масла и остатков плоти и замешал купленный утром гипс.

Слегка помешивая и постукивая, я залил густую тягучую массу в силиконовую форму. И снова стал ждать. Но на этот раз ожидание имело физически совершенно понятный смысл.

Время ожидания я использовал для того, чтобы изучить сайт родительской инициативной группы. Я уже был знаком с этими людьми по собеседованию и по делам, связанным с иском о выселении. Ни в первом, ни во втором случае я особо не задумывался ни об ответственных лицах, ни об истории создания самой инициативной группы. Если я хотел разобраться с этими людьми с помощью своей осознанности, как с Драганом, то, вероятно, мне стоило более плотно заняться ими.

Родительская инициативная группа, чьим логотипом служил дельфин-инвалид, а девизом – фраза «Как рыбка в воде», была организована как некоммерческое общество с ограниченной ответственностью, а не как товарищество. Это радовало. В товариществе все решают его члены. А членов сначала нужно убедить. А в ООО – акционеры. Акционер – это тот, кто имеет акции ООО. Кто владеет большими долями, имеет большее право голоса. Но акции можно купить, не прибегая ни к какому убеждению. Нужно лишь аргументировать предложение продать эти акции кому-то другому. ООО является общеполезной организацией, если служит общеполезной цели и использует свой доход исключительно для достижения этой цели.

В этом ООО «Как рыбка в воде» было только трое акционеров. Родители, которые пять лет назад организовали общий стартап. Они производили шлепанцы из старых покрышек. Однако вскоре родители выяснили, что во время работы у них под ногами путаются дети, а поскольку ими уже владела горячка бурной деятельности, они заодно уж основали и место для присмотра за своим потомством.

Всем троим учредителям детского сада было лет по тридцать пять – сорок. Как я понял из их сайта о переработке шин в сандалии, они хотели «сделать тему долгосрочной переработки рентабельной». Громкие слова, прикрывающие прибыльный бизнес на мусоре стран третьего мира.

Эти парни были из той породы, что никогда не служили в армии, но носили бороды времен Первой мировой войны, а прически – Второй. Они питались веганской пищей, ездили на гибридных автомобилях и выпускали за один только полет бизнес-классом в Азию столько углекислого газа в атмосферу, сколько их автомобили не выпустили бы и за десять лет.

Как бы там ни было, эти благодетели человечества скупали старые покрышки в Пакистане, где дети без спецодежды снимали их с колес, роясь в горах металлолома. Оттуда покрышки доставляли в Бангладеш, где уже другие дети без перчаток выкраивали из них подошвы и ремешки. Эти подошвы и ремешки потом везли на Шри-Ланку, где следующие дети без средств защиты дыхательных путей спаивали их в сандалии.

Так что у этих троих господ не было времени на своих детей, поскольку они организовывали детский труд в странах третьего мира.

Из Шри-Ланки сандалии отправляли на корабле в Гамбург. По прибытии в Гамбург каждый сандалик стоил, включая материал, детский труд и транспортные расходы, 2,39 евро. Славные же предприниматели продавали эту обувь из автомобильных покрышек по 69,95 евро за пару через хипстерские бутики и через Интернет. Под брендом «неистребимые покрышки» это старье впаривали как «стойкую уличную обувь». Как вклад в уменьшение мусора в странах третьего мира. При этом реальное количество отходов в результате использования упаковки увеличивалось втрое. Как ни странно, именно противники глобализации чаще всего носили эти азиатские спецотходы, с которыми им, не будь глобализации и детского труда, никогда не пришлось бы иметь дело.

Во всяком случае, эти трое господ были основателями и акционерами ООО «Как рыбка в воде». Они были в ответе за то, что Эмили не получит места в их детском саду только потому, что ее отец зарабатывает деньги, будучи «паршивым» адвокатом, а не используя детский труд. На первое время этой информации было вполне достаточно для раздумий.

Спустя час у меня был готов грубый план. Спустя еще час гипс высох. Я аккуратно вытащил его из силиконовой формы. Идеальный слепок большого пальца правой руки Драгана. Моя печать для всех будущих решений. Я почистил силиконовую форму и спрятал ее в шкаф. С большим пальцем я отправился в гостиную и достал купленную сегодня утром газету. Было самое время конкретизировать свой план и дать Драгану возможность составить свое первое распоряжение.

17. Неуверенность

Неуверенность и уверенность – это иррациональные чувства, которыми вы можете управлять самостоятельно. Представьте себе место, которое дает вам уверенность. Вы окружены людьми, которым доверяете. Почувствуйте, как вы сами можете дать себе чувство уверенности.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На следующий день, не успел я доделать свои утренние дыхательные упражнения, как предложение фирмы о расторжении трудового договора уже пришло на мою электронную почту. В основном все было так, как мы и обсуждали накануне. Я из принципа внес пару изменений в проект и отослал письмо. Я попросил, чтобы подписанный договор с внесенными изменениями лежал у меня на столе сегодня в три часа дня. Затем составил заявление от имени Драгана, что он освобождает адвокатскую фирму Дрезена, Эркеля и Даннвица от каких бы то ни было требований и в будущем – как и в прошлом – будет работать исключительно со мной. Это письмо я напечатал на одном из чистых листов, подписанных Драганом, и положил в свой портфель.

Затем подошло время встречи с Сашей на детской площадке. Сегодня я снова решил оставить свою «ауди» возле дома и исследовать новый свободный мир пешком. Я уже выложил все личные вещи из машины. Ключи от нее я сегодня сдам в офис. Фирма могла самостоятельно забрать служебный автомобиль и вернуть его в лизинговую компанию, если им так угодно. Я больше никому не позволю указывать мне, на каком транспорте передвигаться.

Как выяснилось, у детской площадки в дворцовом парке есть три невероятных преимущества в качестве места для конспиративных встреч. С одной стороны, по утрам его посещало множество нянек и мамочек, а также бабушек с детишками. То есть там стоял постоянный шум от визжащих Тимов и Ноэми, а также мамочек, кричащих: «Тимо, Ноэми, брось это, пожалуйста!» Если при таком уровне шума сесть на скамейку, то уже на расстоянии двух метров никто не в состоянии будет услышать даже обрывки вашего разговора.

Предполагаемый недостаток: на детской площадке двое мужчин смотрелись как два трансвестита на встрече салафитов[412]. Отсюда непосредственно вытекало следующее преимущество: соответственно, и нам бросились бы в глаза возможные соглядатаи.

Третье преимущество носило содержательный характер. То, что я собирался обсудить с Сашей, когда мы договаривались о встрече, имело, откровенно признаться, много общего с ручными гранатами и трупами. Однако со вчерашнего вечера список тем немного расширился. Теперь разговор вплотную затронет детей.

Что касалось детей, то Саша был идеальным партнером.

Саше было двадцать девять лет. Он был не очень большого роста, но жилистый. Он казался хитрым, лукавым и всегда небрежно одетым. Не то чтобы неподобающе, но так, будто он вскочил с кровати десять минут назад, и под одеждой у него пижама с каким-нибудь супергероем, и причесаться и почистить зубы он не успел. Это приводило к тому, что незнакомцы, как правило, недооценивали Сашу, что для некоторых из них становилось смертельной ошибкой.

Шесть лет назад Саша приехал из Болгарии в Германию. Первые годы он работал на Тони. Сначала барменом, потом заместителем управляющего. Саша был умным и знал почти всех швейцаров, всех дилеров и всех проституток в клубе Тони. Как выяснилось, Саша еще хорошо разбирался в компьютерах. Он не был «ботаником», но через короткое время стал заниматься всеми проблемами с вирусами и Интернетом.

Чего никто не знал, так это то, что днем Саша ходил в университет, чтобы завершить образование и получить немецкий диплом. Однако спустя три года Саша понял, что не может пять дней в неделю уходить из клуба в восемь часов утра, чтобы в девять часов оказаться в университете.

Из-за этого Саша бросил учебу. Чтобы совсем не отупеть, как мафиози, он решил получить образование, на которое будет уходить первая половина дня и не слишком много денег. Саша стал педагогом. Он попросил Тони дать ему работу в дневные часы. За неделю до этого водитель Драгана засветился возле начальной школы за езду на скорости сто двадцать километров в час. Тони рекомендовал Драгану Сашу и поручился за него, воспользовавшись шансом ввести свое доверенное лицо в ближайший круг Драгана. Так и познакомились Саша и Драган. Саша всегда оставался лояльным к своему актуальному работодателю и потому не годился в качестве информатора для Тони. Отношения между Тони и Сашей заметно охладели.

Работа была идеальной для Саши. Драган спал допоздна и в течение дня решал свои вопросы из дома. Таким образом, Саша по большей части был нужен только после обеда, а потому мог спокойно посвящать себя педагогическому образованию. Спустя три года он с отличием сдал выпускные экзамены и рассказал об этом Драгану лишь тогда, когда получил на руки диплом. Драган чуть не умер от смеха. Саша и я были единственными людьми с высшим образованием среди тех, кто имел прямой доступ к боссу мафии. А теперь у Саши был еще и диплом педагога. Драган начал пенять мне, что у меня нет педагогического образования, которое есть даже у его водителя. Так и я узнал о дополнительной квалификации Саши.

Когда я пришел на детскую площадку, Саша уже сидел на скамейке и смотрел, как носятся дети. Я сел рядом.

– Прекрасное место, – начал я.

– Когда я смотрю, как носятся безгрешные дети, я расслабляюсь.

– А разве есть грешные дети? – поинтересовался я.

– Нет, их так же мало, как безгрешных взрослых. Всякий опыт обременяет тебя виной за то, как он получен.

– Ты сейчас педагог или философ?

– Кто работает с детьми, не видит здесь особой разницы.

– Моя малышка учит меня тому же. Однако она скорее маленький философ.

– Она классная девочка, твоя Эмили. Как у нее дела?

Я поставил Саше в заслугу то, что он запомнил имя Эмили.

– Прекрасно. Насладилась выходными на озере.

– А Драган? – поинтересовался Саша.

– У него тоже все хорошо. Так как он официально никогда не был в моем багажнике, он не хочет, чтобы кто-то знал, где он из него вылез. Но мы поддерживаем связь. Драган же сказал тебе, что хочет, чтобы все и дальше работало. У меня тут его первые указания.

– Правда, это будет сложнее, чем планировалось, – заметил Саша.

Вот что глупо в людях, которые ничего не знают об осознанности. Они все оценивают.

– В чем проблема?

– Ну… – выдавил Саша. – Честно говоря, тут не одна проблема, а целая куча.

Как приверженец безоценочного восприятия и как человек, овладевший искусством однозадачности, я попросил Сашу назвать по порядку все аспекты, которые он оценивает как проблемы.

– По порядку? Ну хорошо: дело в том, что Драгана чуть не убили, меня чуть не убили, Игоря убили и Мурата тоже убили. Тони изрядно выпендривается. И если мы ничего не предпримем, то начнется настоящая война с Борисом.

То, что Драгана и Сашу должны были убить, стало для меня новостью. Однако и далее Сашино описание проблем находилось в некотором противоречии с моим состоянием глубокого релакса.

– Хорошо, давай начнем с конца: что там с войной между бандами?

– Борис в ярости из-за того, что Драган убил, а потом поджег Игоря. Но больше всего он в ярости из-за того, что Драган не высовывается, чтобы принести свои извинения. Борис не может дозвониться и до тебя. Он дал мне знать, что ждет, чтобы до вечера либо ты, либо Драган лично связались с ним. В противном случае он каждый день будет кончать одного из офицеров Драгана, до тех пор, пока любезный господин не соизволит переговорить с Борисом. При этом ему не составит труда прикончить Драгана, тебя или меня прямо здесь и сейчас. Борис действительно вне себя от ярости.

С этим нельзя было не считаться. Но есть способы успокоить Бориса. Он деловой человек. Чужая жизнь всегда имела для него свою цену. И заплатить за жизнь Игоря можно было деньгами, наркотиками или переделом границ.

– Это, конечно, нехорошо, но объяснимо. Однако, прежде чем я встречусь с ним, мне все же хотелось бы знать, что произошло на той стоянке. Расскажи, пожалуйста, все с самого начала.

– Ладно. Недели две назад у Тони снизились все показатели. Оборот упал. Не сильно, но так, что уже нельзя было закрывать на это глаза.

– И в чем причина?

– Тони утверждает, что на его территории кто-то стал толкать дурь за полцены. Это и подорвало его рынок сбыта.

– И что сказал на это Драган?

– Он предположил, что Тони продает часть его товара, а деньги берет себе. Но доказательств у него не было, и он хотел обсудить сложившееся положение на ближайшей встрече офицеров, если у Тони не появится к тому времени лучшего объяснения.

– И? Нашел Тони лучшее объяснение?

– Объяснение-то он нашел. Вот только после пятничного инцидента я сильно сомневаюсь, лучшее ли оно.

– Что вам сказал Тони?

– Тони сказал, что порасспросит людей. Прижмет пару дилеров, переломает кое-кому кости и так далее. И вот в пятницу вечером мне звонит Мурат и рассказывает, что якобы все прояснилось, кто за этим стоит. Игорь. Он будто бы с согласия Бориса стал развивать свой собственный рынок сбыта на нашей территории. И выручку за проданную дурь он должен был получить в пятницу вечером на той самой парковке. Прекрасная возможность поймать Игоря с поличным. Это стало бы и доказательством того, что Борис ни во что не ставит Драгана.

– Ясно. А почему Тони не сказал это Драгану лично? Почему он послал к тебе Мурата?

– Я сам задаюсь этим вопросом. Скорее всего, чтобы в случае необходимости иметь возможность все отрицать. Если что-то пойдет не по плану. Так и вышло…

– Как это случилось?

– Значит, так. Мы едем в Братиславу. Мне звонит Мурат. После звонка мы отправляемся на ту самую парковку. Видим в минивэне Игоря и еще какого-то типа. Драган орет на Игоря, я брызгаю ему на штаны бензином, Драган поджигает его. Подпаливаем ему зад. Обычное дело. Этим все и должно было закончиться. Я уже держал в руках одеяло, чтобы потушить огонь. Но тот второй, якобы связанный с наркотой тип, вытаскивает ручную гранату и пытается выскочить из минивэна. Вместо того чтобы тушить Игоря, я накидываю одеяло на того типа, выбиваю у него из рук гранату, из которой он не успел еще выдернуть чеку. Горящий Игорь, воспользовавшись моментом, выбегает из минивэна. Минивэн тоже загорается. Драган бежит следом. Я вижу, как подъезжает автобус с детьми, вырубаю этого идиота с гранатой и бегу к нашей машине. Остальное есть на видео.

– То есть ваш план состоял в том, чтобы подпалить зад Игорю – и все?

Саша кивнул:

– Да, а потом мы отвезли бы его к Борису и поговорили о том, как Борис мог бы извиниться за это дерьмо.

Я покачал головой:

– Порой самый лучший план может не сработать.

– Это как посмотреть.

Я уловил какой-то странный тон в Сашином голосе.

– Что ты имеешь в виду?

Саша помедлил.

– Может, имелся и другой план. Драган был в таком бешенстве, что не обратил на это внимания, но тот тип с гранатой, кажется, ни капли не удивился при нашем появлении. Вот Игорь однозначно был удивлен. А тот тип, похоже, нас ждал. Чтобы всех нас уложить.

Ого, я вполне осознанно убил осиную матку, в то время как кто-то другой совершенно неосознанно сунул палец в ее гнездо.

– Кто этот тип?

– Без понятия. Ни разу его не видел. Ну а поскольку он взорвался в машине, на него уже и не посмотришь.

– А что с наркотой?

– В том-то и дело. Никакой наркоты. Совсем. На той парковке Игорь, скорее всего, собирался заключить сделку по оружию. Ручные гранаты.

– И какой был смысл заманивать Драгана и тебя в эту засаду? Кому от этого был толк?

– Тони, конечно. И подозрение на него никогда бы не пало. Кроме меня и Драгана, никто не знал, что у него были терки с Драганом. Возможно, он чересчур поспешно заявил свои претензии на наследство Драгана и подчеркивал необходимость скорейшей войны с Борисом.

– Но ведь план не сработал, если таковой и был. Драган-то выжил.

Саша пожал плечами:

– Зато все остальное удалось. Игорь мертв. Борис вне себя от ярости. Драган залег на дно, а Тони вышел сухим из воды. Никто и не подумает о его темных делишках, раз Драган считает, что это Борис заманил его в ловушку.

Черт, положение было еще более запутанным, чем мне казалось до сих пор.

– Ладно. – Я зажмурился. – Если Тони хотел развязать войну, то как в эту картину вписывается убийство Мурата?

Саша покачал головой.

– Понятия не имею, – признался он. – Но после этой неразберихи на парковке Мурат позвонил мне. Был очень растерян. Хотел непременно поговорить с Драганом. Но ни в какую не признавался, о чем будет беседа. Очевидно, он наделал в штаны от страха. Я сказал ему, чтобы он позвонил тебе. Что ты рупор Драгана.

– Так он и сделал. В воскресенье вечером он оставил мне сообщение на автоответчике. Хотел встретиться со мной утром в заповеднике.

– Может, он струхнул, потому что сам отправил Драгана в ту ловушку. Может, хотел тебе признаться в этом.

– Если его застрелили из-за того, что он собирался сдать Тони, то это значит, что Тони знал о содержании его звонка мне. Я хоть и подозревал, что меня прослушивают, но все же думал, что это делает полиция.

Саша напрягся. Было видно, как он складывает один плюс один.

– А если у Тони есть информатор в полиции? Так он узнал о содержании вашего разговора, и у него сложилась общая картинка, – подытожил он наконец.

Я кивнул:

– Вполне возможно. И тогда, вероятно, меня ждала бы та же участь, если бы я встретился с Муратом. Я не нужен Тони, и он, должно быть, опасается – вдруг я узнаю, что Драган имеет на него зуб.

Саша с беспокойством посмотрел на меня.

– Приставить к тебе для охраны ребят Вальтера? – спросил он.

Вальтер у Драгана был офицером, отвечающим за торговлю оружием. Его легальным прикрытием являлась охранная фирма. Мальчики и девочки Драгана были очень полезны, когда речь заходила об охране. Однако круглосуточная охрана в данный момент – это было последнее, в чем я нуждался.

– Пока не надо, – сказал я быстро. – Я… я подожду разговора с Борисом. К тому же мне еще нужно обсудить все, что ты мне рассказал, с Драганом. Я дам тебе знать о его решении.

Повисла небольшая пауза. Причиной этому послужило в первую очередь то, что после всех этих тем о предательстве, убийстве и мести я не знал, как начать разговор о детском саде.

Саша снял с меня эту проблему.

– Ну а какие указания дал Драган? – спросил он.

Я постарался не выдать своего волнения, когда предъявлял Саше приготовленную со вчерашнего дня бульварную газету. Она была вся испещрена обведенными словами, связанными между собой. А еще на ней красовался отпечаток большого пальца Драгана.

Саша начал расшифровывать это произведение искусства:

– «Планы на бордель изменились. Подчиняем себе родительскую инициативную группу. Создаем не публичный дом, а детский сад. В течение этой недели. Дальнейшие указания через адвоката». – Саша ошарашенно посмотрел на меня: – Я что, огрел Драгана по голове крышкой багажника? Что это значит?

Шум на детской площадке, казалось, резко прекратился. У меня было такое чувство, будто все дети вдруг посмотрели на меня и задали тот же вопрос. А матери этих детей возмущенно глядели на меня: почему я не отвечаю их детям? Даже птицы умолкли и напряженно ждали ответа. Но больше всех его ждал Саша, и пустыми отговорками от него не отделаешься.

Передача детского сада в ведение организованной преступности – безусловно, отличная возможность для отца, который трудится на эту организованную преступность и хочет, чтобы его дочка получила хороший уход. Однако это отнюдь не решало проблему того, как реагировать на угрозу бандитской войны, разгорающейся вокруг босса этой организованной преступности, залегшего на дно и объявленного в розыск.

Короче: меня охватило чувство неуверенности. Действительно ли я смогу в этом пункте объединить работу и личную жизнь?

«Неуверенность и уверенность – это иррациональные чувства, которыми вы можете управлять самостоятельно, – писал Йошка Брайтнер по этому поводу. – Представьте себе место, которое дает вам уверенность. Вы окружены людьми, которым доверяете. Почувствуйте, как вы сами можете дать себе чувство уверенности».

Итак, мысленно я покинул детскую площадку. Я представил, что сижу рядом с Эмили на причале у дома на озере. Тепло деревянных досок перетекает в мое тело и расслабляет мышцы. Звук разбивающихся о брусья волн успокаивает нервы. Блики солнца на воде щекочут мое зрение.

– Ну что сказать, не такая уж нелепая мысль, – начал импровизировать я. – С одной стороны, Драган еще до конца не уверен во всех этих интригах, связанных с Тони. Как ты и сказал, он не совсем адекватно воспринял того типа с гранатой.

– Но он же знает, что все это не детский день рожденья, – перебил меня Саша.

– Именно. И поэтому… – мысленно я взял Эмили на руки и бросил орешек в воду, – …поэтому Драган хочет оставить все дела в своих руках. Как раз потому, что он залег на дно, он и не хочет пускать все на самотек. Он хочет не отвечать на чьи-то действия, а действовать самому. – Ну вот пожалуйста, звучало неплохо. – И притом действовать самостоятельно – так, будто ничего и не произошло, – продолжал я. – Элитный бордель, который запланировал построить Драган, это долгосрочный проект. Сейчас детский сад отказывается освободить помещение. И значит, нам нужно сначала взять его на себя. Детский сад вместо бандитской войны. Это и будет означать самостоятельность. Не заботиться об этом проекте только потому, что кто-то провоцирует бандитскую войну, это означало бы неуверенность.

– Но этот кто-то посмотрит на все по-другому.

– Именно это Драган и имеет в виду. Этот кто-то ждет, что Драган остановит все свои долгосрочные проекты и сконцентрируется на нависшей над ним угрозе бандитской войны. Так пусть этот кто-то отработает свое в пользу Драгана. – Я с вызовом посмотрел на Сашу. – Что ты делаешь в детском саду с детьми, которые нарушают порядок?

– Порой действительно помогает просто игнорировать это.

– Ну вот видишь. Если сейчас Драган возьмет на себя детский сад, вместо того чтобы ввязываться в войну с Борисом, мы скоро увидим, кто из-за этого нашего спокойствия занервничает.

– Но что он будет делать с этим садиком? Не стоит ли нам заниматься наркотой, оружием и шлюхами, чем мы всегда и занимались?

– Само собой. Но для этих дел не нужны новые указания. Все идет, как и шло. Детский сад и элитный бордель – это политика. Пока детский сад по своей собственной инициативе покинет здание и все разрешения будут готовы для публичного дома, пройдут годы. Если мы подчиним себе детский сад, то сможем прикрыть эту лавочку в нужное для нас время тихо и мирно.

В эту часть своего плана я и сам с трудом верил. Я заметил, как мой мысленный причал слегка пошатнулся.

– Ага. Детский сад – наша единственная и самая срочная проблема на сегодня, которая не дает покоя Драгану.

– Единственная, о которой Драган дал указания. Этот детсад огрызнулся на Драгана… Смотри, когда конкурирующий наркокартель огрызается на нас, то мы не уничтожаем его, а берем на себя. Постоянные клиенты – это чистый доход.

Мое сравнение детского сада с наркокартелем привело к тому, что причал наклонился так сильно, что я упал в озеро.

– И во сколько оценивается клиентская база детского сада?

– Ну, все просто… так, значит… к примеру, у каждого ребенка, как правило, двое родителей. Так что на одно место в детском саду у тебя приходится три контакта. Ребенок, отец и мать. Родители зависят от места в хорошем детском саду точно так же, как… наркоманы от хорошей дури. Они сделают для тебя все, что ты захочешь.

Я изо всех сил цеплялся за причал, как вор-верхолаз. Но Саша, похоже, не догадывался об этом.

– Хорошо, – сказал он неожиданно, – тогда берем на себя детский сад. – Я недоверчиво посмотрел на Сашу. – Я все улажу. Не проблема.

– Что, прости? – Только сейчас я заметил, что больше не нужно продолжать мой нелепый бред. Причал снова стоял на месте.

– Я поговорю с людьми из родительской инициативной группы.

– Драган хочет, чтобы все было в порядке к началу следующей недели. То есть разговор с учредителями нужно провести уже на этой неделе.

Я с облегчением встал и отдал Саше записку с именами, адресами и номерами телефонов учредителей ООО «Как рыбка в воде».

Саша тоже поднялся:

– Я не понимаю, зачем такая спешка, но это дело Драгана. Ясно. В течение недели. Но передай, пожалуйста, Драгану, что у меня есть одно пожелание.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Если наш синдикат ввязывается сейчас в это дело с детским садом, то я хочу руководить этим подразделением.

– Ты хочешь…

– А ты видишь тут какого-то другого педагога с образованием?

Саша был еще более хитрым, чем я думал. Став руководителем подразделения в картеле Драгана, Саша автоматически переходил в статус офицера. На одном уровне с Тони. Что было неплохо, если Тони стоял за нападением на Драгана.

– Это не проблема. Думаю, Драган и сам хочет того же.

Я посмотрел на Сашу и увидел, что эта новость заставила его гордиться собой. Наконец-то его качества были оценены по достоинству. Пусть даже исходила эта оценка от гипсового слепка большого пальца порубленного преступника.

– Драган хочет провести личную встречу со мной и со всеми офицерами, на которой мы наметим курс и сообщим, что в остальном все остается по-прежнему.

– Я об этом позабочусь. Какой-то конкретный день? – спросил Саша.

– Самое раннее в четверг. Твою теорию по поводу Тони я должен в спокойной обстановке обсудить с Драганом и, возможно, подготовиться к последствиям. В одночасье это сделать не получится.

Саша подошел к скамейке, где стояла металлическая корзина для мусора. Он поджег газетный лист и бросил в корзину. Задумчиво смотрел на дымящийся пепел. Казалось, что-то беспокоило его.

– Это дело с детским садом, возможно, будет небольшим утешением для Наташи, – сказал он наконец.

– Кто такая Наташа?

– Моя знакомая.

– Какое отношение она имеет к детскому саду?

– Никакого. Только к дому. Наташа вообще хотела работать в этом борделе, которого теперь не будет.

– А почему тогда ее обрадует новость о детском садике?

– Если я буду управлять этим садом, то она сможет приводить туда обоих своих детей на целый день. Как ты сам сказал, от места в детском саду прежде всего зависят родители. Не дети.

Я кивнул:

– А кто же сейчас присматривает за ее детьми?

Саша улыбнулся.

– Я. – При этом он повернулся к детской площадке: – Александр, Лара, – крикнул он. – Идите сюда, мы уходим.

Александру и Ларе не пришлось повторять дважды, они сразу пошли с Сашей. С первым наркоманом, который подсел на мой новый наркотик – места в детском саду.

18. Наглость

Есть люди, которые общаются открыто, и есть люди, которые общаются сдержанно. Сдержанные люди воспринимают открытых людей как наглых. Вместо того чтобы напрасно расстраиваться из-за чужой наглости, лучше сгладить противоречия между стилями общения. Будьте менее сдержанны в выражении своих желаний. И если предполагаете в ком-то наглость, четко выступайте против нее. Лучший ответ на несправедливые претензии такой: «Спасибо, что ты высказал свои желания открыто. К сожалению, выполнить их невозможно».

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Я еще немного погулял по парку, чтобы привести в порядок мысли. Мне нужно было поговорить с Борисом. И требовалось выяснить, что в действительности произошло на той парковке.

Кроме меня, существовали только два человека, заинтересованные в том, чтобы убить Драгана на той парковке: Борис и Тони. Борис – потому что хотел исключить Драгана из числа своих конкурентов. Тони – потому что хотел занять место Драгана. То есть впереди нас ждала либо бандитская война, либо переворот. Обе перспективы не обещали ничего хорошего для меня, свежеиспеченного цареубийцы, особенно если я не буду на сто процентов уверен, кто за этим стоит – Борис или Тони. Если я выберу не того и пойду против него, это может повлечь плачевные последствия. Если я ничего не предприму, это, возможно, даст еще более печальные результаты. Посему мой план в грубой прикидке базировался на том, чтобы просто столкнуть обоих господ друг с другом и пусть они разберутся между собой сами.

Борис когда-то был лучшим другом Драгана. Тони когда-то был протеже Драгана. А самого Драгана уже больше не было. Драганом теперь был… я. Свой собственный стресс, связанный с Драганом, я довольно осознанно устранил, но тем самым принял на себя, став Драганом, стресс Драгана. Но и с ним я скоро справлюсь.

Еще во время прогулки по парку, когда мой взгляд скользил по длинной тополиной аллее, я получил эсэмэс от Тони. Оно было таким же, как сам Тони, требовательным и наглым: «Где Драган?»

Ну кто задает такие вопросы? Либо Тони стоял за тем пятничным инцидентом. Тогда дерзость этого вопроса невозможно переоценить. Либо Тони за всем этим не стоял. Тогда невозможно переоценить глупость этого вопроса. Тем более что он отправлен в незашифрованном виде на мобильник, который прослушивался полицией. Или с того телефона, который прослушивался. В принципе и то и другое было вероятно.

Прежде чем опрометчиво отвечать в порыве эмоций на это эсэмэс что-то вроде: «Ты в своем уме?», я спокойно сел на скамейку на аллее, сделал три глубоких вдоха и достал свой справочник по осознанности. В последние недели, когда я нервничал из-за Драгана, я уже много раз читал этот отрывок, посвященный обращению с наглыми и дерзкими людьми:

«Есть люди, которые общаются открыто, и есть люди, которые общаются сдержанно. Сдержанные люди воспринимают открытых людей как наглых. Вместо того чтобы напрасно расстраиваться из-за чужой наглости, лучше сгладить противоречия между стилями общения. Будьте менее сдержанны в выражении своих желаний. И если предполагаете в ком-то наглость, четко выступайте против нее. Лучший ответ на несправедливые претензии такой: „Спасибо, что ты высказал свои желания открыто. К сожалению, выполнить их невозможно“».

Прекрасное начало. Если сейчас под носом у полиции, которая тоже прочтет это эсэмэс, я напишу Тони: «Спасибо, что интересуешься, где спрятался Драган. К сожалению, Драган сказал мне, чтобы я никому не говорил, где он», то осознанно отреагирую на наглость Тони. И многое объясню полиции, которая столь же осознанно, сколь и нагло читает наши сообщения. Я выбрал путь компромисса. Я решил общаться так же открыто, как и Тони, и полиция сможет по моему ответу понять все и ничего одновременно. Я ответил Тони: «Спасибо, что так открыто спрашиваешь. Драган находится по адресу Германнштрассе, 41, 2, у фрау Брегенц (2 звонка). Но он не хочет, чтобы об этом знали все».

Пусть полиция, Тони, а по мне, так и фрау Брегенц выясняют, что же значило это эсэмэс. А если в результате у фрау Брегенц возникнут трудности… О боже, тогда я, конечно же, порадуюсь.

Все еще сидя на скамейке, я позвонил в офис и спросил, не лежит ли на моем письменном столе договор. Мне сказали, что да.

Я отправился подписывать договор, пешком. От дворцового парка до офиса было всего полчаса ходьбы. Чтобы возродить новую старую привычку, прежде чем зайти в офис, я в полном спокойствии выпил кофе в «Макдоналдсе» и купил бульварную газету. Ровно в три часа, через сорок пять минут после эсэмэс, я был в своем кабинете. Договор и правда лежал у меня на столе, готовый для оформления, с внесенными по моему желанию изменениями. Я подписал его и вложил вместе с заявлением Драгана в папку. С завтрашнего дня я перестану быть сотрудником фон Дрезена, Эркеля и Даннвица. Последнее, что я хотел сделать в этой конторе, которая стоила мне десяти лет жизни и, возможно, моего брака, – лично отнести фрау Брегенц эту папку вместе с ключом от автомобиля и моим пропуском от главного входа и с улыбкой вручить их ей. И вместе с адресом, где был припаркован мой служебный автомобиль.

Однако в приемной фрау Брегенц не было. Когда я приехал в контору, она с кислым лицом еще стояла за стойкой, игнорируя меня. Сейчас же она с бледным лицом, едва дыша, лежала позади этой стойки. В окружении двух санитаров «скорой помощи». И всех сотрудников, у которых как раз в тот момент нашлось время. В их числе была Клара, стажер.

– Что происходит? – спросил я.

– Фрау Брегенц рухнула на пол, – ответила Клара.

– Клара, принимая во внимание тот факт, что в ближайшее время вам предстоит сдавать устный экзамен, вам бы стоило научиться излагать запутанные обстоятельства в нескольких словах. То, что фрау Брегенц рухнула на пол, я и сам вижу. Не знаете ли почему?

– Ей позвонили, и она рухнула.

– Кто ей позвонил?

– Полиция.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я хотела вызвать «скорую», а полиция еще была на проводе.

– И что сказала полиция?

– Что сама вызовет «скорую».

– Хорошо, Клара. Возможно, полиция также сообщила вам, из-за чего фрау Брегенц рухнула на пол.

– Да. Полиция сказала, что в квартире фрау Брегенц только что взорвалась ручная граната. Незадолго до того, как спецназ собрался штурмовать квартиру.

Еще одна ручная граната.

– Большое спасибо, Клара. Все нормально.

Я сконцентрировался на дыхании и на том, что, без сомнения, здесь и сейчас являлось позитивным. Стало быть, мое осознанное эсэмэс дошло и было прочитано как Тони, так и полицией. И правда, совершить нападение на Драгана, который якобы находился у фрау Брегенц, было поступком и глупым, и лихорадочным. Борис не отличался ни глупостью, ни лихорадочностью действий. А вот Тони отличался и тем и другим. Это значит, что если у Бориса нет шпиона в полиции, то только Тони мог стоять за недавним нападением. Итак, я получил то, что очень ценят люди с осознанным поведением, – ясность. Теперь я знал, кто выступил катализатором всех проблем. Но от этого проблем не стало меньше.

Поскольку фрау Брегенц больше не могла мне пригодиться для торжественной передачи вещей, я положил папку с документами и ключ в ящик для внутренней почты. Я вдруг понял, что, возможно, последний раз выхожу из офиса как служащий. Пока я делал дыхательные упражнения и обдумывал взрыв в квартире фрау Брегенц, мне стало радостно и легко. Что мне было до частной жизни сотрудников бывшего работодателя? У меня была шестизначная сумма наличными, почти вдвое большая, чем выходное пособие, а еще масса времени для дочери и жизнь без стрессов. В моей квартире не взрывалась ручная граната. Ну хорошо, еще предстоит столкнуть друг с другом Тони и Бориса, чтобы и впредь этого не произошло. Но и это уладится.

Конечно, я и представить себе не мог, что эти волны были лишь прелюдией к большому шторму, в результате чего я буду вынужден – чтобы не утонуть – взять в свои руки управление кораблем, который, вообще-то, я собирался покинуть.

19. Цейтнот

Время относительно. То, как мы воспринимаем время, зависит от нашей субъективной оценки ситуации, в которой мы находимся. Следовательно, ощущение цейтнота есть не что иное, как выражение напряжения.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Едва я успел выйти из офиса, как получил эсэмэс от Тони: «00035247315».

После его эсэмэс «Где Драган?» и ручной гранаты в квартире фрау Брегенц это была очередная наглость. Что этот тип возомнил о себе? Я точно не стану звонить ему ни на какой предоплаченный номер. Он должен был позвонить мне. Подобные формальности имели значение. Я решил заставить его еще немного подергаться и только через какое-то время выслал код моего нового предоплаченного телефона, чтобы он мог мне позвонить.

В тот же момент зазвонил и мой легальный телефон. Петер Эгманн. Он хотел встретиться со мной. Немедленно. Мы договорились, что встретимся у «Макдоналдса». Я не успел далеко уйти.

Спустя десять минут заявился Петер. Он подошел к столику, где я спокойно доедал свой маффин и наслаждался воображаемым озером, раскинувшимся за стойкой «МакКафе». Петер же, напротив, был сильно раздражен, хотя обычно держался довольно невозмутимо.

– Бьорн, что это за дерьмо?

– Это не дерьмо, а очень успешный ресторан быстрого питания.

Он сел:

– Я не об этой лавочке, а о состоянии вашей фрау Брегенц!

Я пожал плечами:

– По-видимому, упадок сил.

Петер с яростью сверкнул на меня глазами:

– После того, как она узнала, что в ее квартиру бросили ручную гранату. Кто за этим стоит?

– А мне-то откуда знать?

– Ты отправил Тони эсэмэс, в котором было сказано, что Драган находится в квартире фрау Брегенц!

– И? Он был там?

– Конечно нет.

– Мало того что вы без какого-либо юридического основания читаете мои эсэмэс, так вы еще и всерьез верите в их содержание?

– Мы должны отрабатывать каждую зацепку.

– Ну, тогда лучше спросите того типа с гранатой, что это за дерьмо.

– Он испарился.

– Вот как? Я-то думал, у вас там из-за этого эсэмэс уже дежурил шпион. Или сначала он должен позвать второго шпиона, чтобы поймать того типа?

– Положение серьезное, Бьорн. Три трупа и два взрыва за четыре дня. И все как-то связано с Драганом.

– Кроме меня.

– Кроме тебя? На следующий день после того, как ты с дочкой переночевал в том доме у озера, на чайном столике соседской террасы обнаруживается кольцо Драгана вместе с пальцем. Ты можешь это как-то объяснить?

– Вы хоть установили, это точно палец Драгана? – спросил я.

– Это несомненно то самое кольцо Драгана, что и на видео. Безделушка столь же безвкусная, сколь и уникальная. Индивидуальный заказ.

– Минуточку, – вставил я, – кольцо Драгана – не уникальное украшение, есть еще одно, идентичное. Борис заказал себе абсолютно такое же.

– Однако у Бориса, как выяснилось, все десять пальцев на месте.

– И уже многие годы ни на одном из десяти пальцев он это кольцо не носит.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, если вы даже не знаете, чье кольцо нашли, то как вы можете определить, на чьем пальце оно нацеплено? Кто тебе подтвердит, что сейчас Драган не нежится на солнце на каком-нибудь пляже, со всеми десятью пальцами и своим безвкусным кольцом, а кольцо Бориса с пальцем неизвестного не находится в пакете для улик?

Я адвокат по уголовным делам и не обязан говорить правду, мне нужно лишь посеять сомнение. А в этом я всегда был хорош.

– Ладно, это еще предстоит выяснить. Но тут нам точно поможет экспертиза ДНК. К сожалению, лаборатория перегружена. Но я надеюсь получить результат к концу недели.

– Для экспертизы ДНК тебе сначала нужен образец ДНК Драгана. Маленький совет от профессионала: возьми образец слюны, его можно предъявить в суде. Хотя… когда будешь засовывать ватную палочку Драгану в рот, можешь спросить его лично, все ли пальцы у него на месте.

Мне всегда удавалось своими доводами припереть к стенке любого оппонента. Ладно, все мои прекрасные доводы обрушатся в ту же секунду, как полиция сравнит ДНК пальца с ДНК крови, спермы или слюны, принадлежащих Драгану. Но ни секундой раньше. А в эту секунду не мне, а Петеру требовалось вновь ощутить твердую почву под ногами.

– Тебе совсем не интересно, что мы нашли при обыске дома?

Неужели я оставил еще какие-то недвусмысленные следы устранения трупа? Я весь похолодел. В горле пересохло. Шею свело. Я попытался все переиграть.

– О, конечно. И что же вы нашли?

– Водолазы нашли около эллинга золотые часы и пряжку! И то и другое есть на видео.

Бесконечное облегчение овладело мной. Часы и пряжка были товарами массового производства. Похоже, за исключением этого пальца, я, благодаря моей намеренной концентрации при устранении трупа, не допустил больше ни одной ошибки.

– Мои искренние поздравления. Если ваши водолазы продолжат поиски, то несомненно найдут античные вазы или даже остатки Атлантиды. Какое это имеет отношение к Драгану?

Петер посмотрел на меня так, будто у меня не все дома.

– Бьорн, твой клиент является ключевой фигурой в расследовании убийства. И не исключено, что он сам стал жертвой преступления. В то время и в том месте, которые очень даже имеют отношение к тебе. Я вообще не понимаю, как ты можешь оставаться таким хладнокровным.

– Осознанность.

– Что?

– Дыхательные упражнения, островки времени, сознательные действия. Тебе стоит попробовать.

– У меня нет времени.

– Когда-нибудь и ты созреешь для осознанности. А пока давай подытожим: кроме пальца, у вас нет ничего конкретного. Как только Драган объявится, он выдаст вам вознаграждение за часы и пряжку. Что еще? Никаких намеков на то, кто устроил взрыв?

– Единственное, в чем мы уверены: это тот же самый тип, что был на парковке в пятницу.

– Петер, мне не нужно разъяснять тебе твою же работу, но нападение мог совершить только тот, кто знал содержание моего эсэмэс, отправленного Тони. В принципе, тебе осталось только выяснить, кто из ваших людей мог передать содержание эсэмэс Борису.

Петер хотел возразить. Но я продолжил:

– А если такого человека нет, то под подозрением остается только Тони.

С этими словами я поднялся. Взял свой поднос. Петер остался сидеть. Он казался измотанным и изнуренным.

– Поешь чего-нибудь, – сказал я ему. – Рекомендую Хэппи Мил. Игрушка недели – птичка-повторюшка. Твой сын ей очень обрадуется. Но будь осторожен, микрофон иногда заедает. Нет ничего совершенного.

Он что-то проворчал и отмахнулся от меня. Когда я сдал свой поднос и направился к выходу, полицейского уже не было. Я ничего не рассказал ему о своем уходе из фирмы. Но официально это случится только на следующей неделе.

Я отправился домой. Неспешно прогуливаясь по центру города, я решил вечером нанести визит Борису. Но прежде необходимо было поговорить с Тони. Я достаточно долго игнорировал его сообщение. Я отправил ему эсэмэс с одиннадцатью цифрами, и тут же мой предоплаченный телефон зазвонил. Я сел на скамейку перед фонтаном строгой формы, постройки семидесятых годов, в котором журчала и пенилась вода.

– Бьорн, почему ты не отвечаешь?

– Мама? Это ты?

– Брось это дерьмо, старик. У нас все горит. Драгана нет, и ты единственный, кто поддерживает с ним связь. Нам что-то нужно срочно решать, понимаешь? Срочно!

– Звучит как цейтнот.

– Цейтнот? В задницу его. У нас все полетит к чертям собачьим, если Драган срочно не примет ключевых решений. И решения эти должны быть четкими.

– В четверг будет собрание, на нем Драган расскажет вам, что нужно сделать.

– Плевать на четверг. До четверга еще дожить надо. У нас нет столько времени! Мне нужно срочно поговорить с ним, слышишь? Срочно!

«Время относительно. То, как мы воспринимаем время, зависит от нашей субъективной оценки ситуации, в которой мы находимся. Следовательно, ощущение цейтнота есть не что иное, как выражение напряжения».

Или знак того, что кто-то второй раз провалился в попытке прикончить своего шефа и поэтому злился сам на себя. Я хорошо представлял его состояние. Хотя мне удалось завершить то, что он профукал, с первого подхода. Именно поэтому сейчас я сидел, не ощущая никакого цейтнота, на скамейке перед журчащим фонтаном и наблюдал за голубем, за небольшой шапкой пены и плавающим на поверхности картофелем фри.

– Скажи-ка, Тони, может быть, ты напряжен?

– Даже не сомневайся!

– Почему?

– Потому… потому что моего босса второй раз за четыре дня чуть не подорвали… Потому что мой самый близкий помощник был найден с простреленной головой в лесу… Потому что Борис собирается прикончить нашу фирму… Этого достаточно?

Я проследил взглядом, как маленькая шапка грязновато-белой пены у бортика фонтана гонит кусочек картошки.

– Устрой себе островок времени. Помогает.

– Ты издеваешься?

– Я хочу только помочь.

– Если хочешь мне помочь, старик, то отведи меня к Драгану. Срочно.

Я не намеревался поддаваться давлению поддавшегося давлению Тони. Пока голубь пытался достать разбухшую картошку из фонтана, я перешел к нападению:

– Может быть, ты объяснишь мне, как так получилось, что не прошло и часа после моего эсэмэс тебе, как квартира фрау Брегенц взлетела на воздух?

– Конечно могу. Это ясно любому дураку: нашу сраную переписку перехватили.

– Значит, это полиция бросила гранату в квартиру?

– Ну очевидно же, что у Бориса среди легавых есть свой человек. Он донес обо всем Борису, а люди Бориса бросили эту сраную гранату. Нужно срочно выступить против Бориса.

Вся эта нервозная срочность стала постепенно действовать мне на нервы.

– Это все же будет решать Драган. И не раньше четверга.

– Нет! До этого отведи меня к нему!

– Это уж точно не тебе решать.

– Господин адвокат, в выходные ты преспокойно отдыхал у озера со своим ребенком, ловил рыбку, купался и жарил сраные маршмеллоу. В то время как я тут по уши залез в дерьмо, чтобы спасти фирму. Скажу тебе одно: если ты срочно не свяжешь меня с Драганом, то на следующих выходных твоя дочурка будет лежать на дне озера. Надеюсь, мы поняли друг друга?

Пена у бортика фонтана в одно мгновение превратилась в ничто по сравнению с пеной у меня на губах.

Само собой, мы поняли друг друга. Угрозами моей дочери Тони нажил себе вечного врага. За последние четыре дня некоторые уже поплатились жизнью и за меньшее. К тому же Тони только что признался мне, что в полиции у него есть информатор, иначе откуда ему знать в таких подробностях, как я провел выходные. А если этот информатор имел доступ к данным на моем телефоне, то от него Тони также знал, что со мной хотел встретиться Мурат. А если этот информатор знал, что на соседнем участке был найден палец с кольцом Драгана, то рано или поздно Тони об этом тоже узнает. Тони не упомянул о пальце, это позволило мне сделать вывод, что он либо еще ничего не знал о нем, либо хотел припасти козырь на будущее.

Но прежде всего моя осознанность, ставшая уже привычной и доведенная до автоматизма, диктовала мне следующее:

1. Я обозначил цель того, что сейчас хочу сделать: пригрозить Тони.

2. Я сделал глубокий вдох и выдох.

3. Я спокойно и сосредоточенно начал вербально кастрировать Тони.

– Правильно ли мы поняли друг друга, господин бармен? Давай-ка я резюмирую: я должен передать от тебя Драгану, что тебе насрать на его четкие указания сидеть смирно и ждать его инструкций. Я должен передать Драгану, что ему следует как можно скорее связаться с тобой. А еще я должен передать чадолюбивому дяде Драгану, что ты хочешь убить дочку его любимого адвоката, если тот не исполнит твои прихоти. Если я все правильно понял, то прямо сейчас с правовой точки зрения могу дать тебе совет отрезать свой член и приготовить его по собственному вкусу, прежде чем ты съешь его. В противном случае Драган лично определит и время, и рецепт. Мы друг друга верно поняли?

Тони впервые видел меня таким. Но и дочери моей он еще ни разу не угрожал прежде.

После длительного молчания он наконец сказал:

– Я… дело в том, что… может, ты просто попросишь Драгана обратить внимание на то, что тут творится. Я просто хочу, чтобы…

– Не понял.

– Я просто хочу, чтобы…

– Выбирай выражения: ты не «хочешь», ты «хотел бы».

– Хорошо, значит, я хотел бы, просто чтобы Драган сказал мне, что делать.

– Отлично. Тогда сиди и жди указаний Драгана или следующую гранату можешь засунуть себе вместо свечки.

– Я… я…

– Еще что-то?

– Послушай, Бьорн, если Драган жив и ты с ним на связи, то я извиняюсь перед ним по всей форме.

Ага, сработало. Непривычные интонации от этого кретина. К сожалению, он не стал их придерживаться и вернулся к привычным интонациям.

– Но если Драгана уже нет в живых или ты не можешь связаться с ним, то ты труп. У тебя есть время до конца месяца свести меня с Драганом. Если этого не произойдет, то первое мая ты встретишь по частям.

Я отключился.

Итак, это был уже второй ультиматум. До тридцатого апреля я должен был уладить дело с местом в детском саду. Как-то мой новый осознанный образ жизни ставил меня в условия жесткого цейтнота.

Первый вариант решения проблемы, который приходил на ум, звучал так: Тони, несомненно, нужно убрать.

Но решение, несомненно, не стоит принимать прямо сейчас. В любом случае прежде, несомненно, следует увидеться с Борисом.

20. Еда с наслаждением

Осознанность – это также искусство наслаждаться повседневным. Например, едой. Еда стимулирует все органы чувств. Возьмите любую повседневную пищу и представьте, что пробуете ее в первый раз. Как она выглядит? Как она ощущается? Как она пахнет? Слышны ли какие-либо звуки, когда жуете ее? Что вы чувствуете, когда эта пища становится частью вашего тела?

Наслаждайтесь принятием пищи всеми органами чувств. Познайте все на своем опыте. Этот опыт будет единственно верным.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Связаться с Борисом было довольно просто. Почти каждый вечер он в одно и то же время ел в собственном ресторане русской кухни. На верхних этажах ресторана располагались служебные помещения. В подвале находилась дискотека. В ресторан можно было попасть только по предварительной брони или с ордером на обыск. Или по желанию Бориса. Швейцары у дверей русского ресторана обыскали меня на предмет оружия и сообщили Борису о моем приходе.

С Борисом у меня были хорошие отношения. Он мне даже немного нравился. В отличие от Драгана он не был подвержен перепадам настроения. Но при этом не был менее жестоким. Совсем напротив: Борис точно знал, что делал. Он никому не причинял боли под влиянием импульса. Только из расчета. Он был русским немцем и вырос в той же части города, что и Драган. Оба в школе были аутсайдерами и на этой почве подружились. Они дрались с одними и теми же отморозками, ухаживали за одними и теми же девушками. Они вместе совершали первые преступления, стали вместе продавать наркотики и вместе отправили первых девушек на панель. С первых заработанных совместно денег они заказали себе кольца с печаткой.

Причина их разрыва была очень обычной: Драган отбил у Бориса подружку. Что было необычно, так это реакция Бориса. Он приказал обезглавить подружку и прибил ее тело к дверям Драгана. После этого полиция перевернула с ног на голову жизнь Драгана. Каждый из них пошел своей дорогой. Борис снял с пальца кольцо, чего Драган, к сожалению, сделать не мог. Драган и Борис разделили между собой зоны влияния. Борис знал, что Драган в любой момент был готов нарушить перемирие. Драган знал, что это ему отольется самым непредсказуемым образом. Так что между ними установилось равновесие, основанное на страхе и недоверии.

Чтобы это равновесие не было нарушено, каждые полгода проводились переговоры. С тех пор как я стал адвокатом Драгана, я принимал участие в этих консультациях. Борис ценил мою работу не в последнюю очередь еще и потому, что я тайно давал ему советы по легализации отдельных направлений его бизнеса. Это скрепляло установившийся гражданский мир. Но Борис никогда бы не стал переманивать меня у Драгана. В их среде с адвокатами, как и с подружками, так не поступают. Это знание, по правде говоря, успокаивало меня многие годы. Мне бы доставило мало удовольствия, если бы Драган из мести прибил мое обезглавленное тело к дверям Бориса.

Если Драгана можно было сравнить с деревом, то Бориса – с медведем. Большой, волосатый, массивный. Он казался тучным и добродушным, однако состоял из одних мышц, а за его мягким округлым обликом скрывался холодный рассудок.

Борис сидел за своим столом и ел. Повсюду стояли тарелки и миски. Я еще ни разу не пробовал русской кухни. Честно говоря, у меня даже вызывало отвращение то, как Борис с наслаждением поглощал все эти незнакомые блюда.

Я вспомнил об упражнении господина Брайтнера в отношении еды. Именно еда способна доставлять удовольствие всем органам чувств. Мы вместе съели кусочек яблока и понаблюдали за тем, как каждый орган чувств обострился. Это было несколько смешно, но снимало напряжение. Чтобы придать немного позитива негативным ассоциациям при виде жующего Бориса, я попытался мысленно проделать это упражнение с ним и его едой.

«Возьмите любую повседневную пищу и представьте, что пробуете ее в первый раз. Как она выглядит?»

Для меня русская еда всегда выглядела так, будто китаец поел в итальянском ресторане, а потом его вытошнило на тарелку с немецкими национальными блюдами. Небольшие порции кисловатой мешанины с тестом и овощами, из которой постоянно выглядывал знакомый картофель или кусок мяса. Я никогда не фанател от рагу. А Борис их любил.

«Как она ощущается?»

Судя по соусу, который незаметно для самого Бориса капал с его подбородка, эта еда должна была ощущаться как вторая кожа. Теплая, мягкая, нежная.

«Как она пахнет?»

Пахло, как в полдень воскресенья пахнет в подъезде многоэтажного дома. Множество запахов, которые не сочетаются между собой.

«Слышны ли какие-либо звуки, когда жуете ее?»

Да. По крайней мере, во рту Бориса. Казалось, будто кто-то в дорогих замшевых шлепанцах наступил на довольно жидкую коровью лепешку. Если вслушаться, то звук был именно таким.

«Что вы чувствуете, когда эта пища становится частью вашего тела?»

Чувство благодарности переполнило меня оттого, что эта пища не стала частью моего тела.

«Наслаждайтесь принятием пищи всеми органами чувств. Познайте все на своем опыте. Этот опыт будет единственно верным».

Опыт я получил, хотя бы такой, что благодаря этому маленькому упражнению по осознанности все мои органы чувств действительно обострились и разогрелись, перед тем как я буду пользоваться ими в разговоре с Борисом.

– Бьорн! – поприветствовал он меня. – Я ценю, что ты пришел лично. – Я знал, что Борис говорил серьезно. – Хочешь чего-нибудь? – спросил он и показал на блюда на столе.

– Спасибо, нет. Я…

– Только не говори, что ты уже поел.

– Нет. Я еще не ел. Я терпеть не могу русскую кухню.

Борис рассмеялся:

– Ты знаешь, что я предпочитаю смелую правду трусливой лжи. К сожалению, ты лишаешь себя невероятного удовольствия.

Я вежливо улыбнулся.

Борис снова стал серьезным.

– Давай сразу к делу, – сказал он. – Почему этот бесхребетный пес Драган не пришел сам?

– Он… залег на дно. – Я не соврал. Просто он залег не целиком, а частями.

– Он прячется от меня.

– Он скрывается от полиции.

– Он прячется от меня.

– И он прячется от тебя. Но у меня кое-что для тебя есть.

Я протянул Борису страницу вчерашней газеты. Она была испещрена всякими закорючками и линиями. Внизу виднелся отпечаток большого пальца с отчетливой буквой Д. Борис с отвращением взял в руки газету.

– Как в старые добрые времена?

У Бориса на большом пальце правой руки была выжжена буква Б. Этот метод посланий в газете он изобрел совместно с Драганом в прошлой жизни.

– Если это очередной кроссворд от Драгана, то пусть наколет себе на заднице «Гори в аду!».

Тем не менее Борис прочитал все три предложения, складывающиеся из обведенных букв: «Сожалею о смерти Игоря. Парковка была ловушкой. У адвоката все полномочия на ведение дел».

Борис взял газету, поджег ее от свечки, стоявшей на столе, и поднял листок передо мной.

– Если я правильно запомнил, то на видео Игорь горел намного дольше, чем эта газета. – Борис стряхнул пепел в ведерко со льдом. – И Игоря не потушили водой, а убили, пока он горел. Тут и правда есть о чем сожалеть.

Борис сунул себе в рот полную вилку еды. Какое-то время он жевал.

– Ладно, – сказал он наконец и посмотрел на меня. – Стало быть, Драган утверждает, что на парковке ему подстроили ловушку? – Я кивнул. – И он не хотел убивать Игоря, и случившееся было побочным ущербом.

Я снова кивнул.

– Хорошо. – Борис надел узнаваемую фальшивую улыбку. – Если он в этом убежден, то… Дай-ка мне подумать… Да, тогда он тут ни при чем, что же он мог поделать с тем, что сейчас от Игоря осталась кучка прибитого пепла. Тогда вопрос решен. Скажи, пожалуйста, Драгану, что он может выйти из своего убежища и при следующей возможности мы вместе напечем блинов.

– Этих тонких русских оладий?

Борис снова посерьезнел.

– Эти тонкие русские оладьи будут последним, что попадет в голову Драгана, прежде чем я его обезглавлю.

Почти скучая, Борис в очередной раз поднес вилку ко рту.

– Борис, давай поговорим о возмездии позже. Если Драгана заманили в ловушку, то тот, кто за этим стоит, виновен и в смерти Игоря. Если найти этого типа, то вы сможете вместе отомстить ему.

Борис перестал жевать. Он проглотил последний кусок, отложил вилку и вытер рот салфеткой. Наконец-то я добился его внимания.

– Ну, давай сделаем вид, что у нас с Драганом общие интересы. Что, по-твоему, произошло на той парковке?

Его вопрос я расценил как хороший знак. Я набрал в легкие воздуха:

– Уже несколько недель на территории Драгана якобы продавали дурь за полцены.

– Я не имею к этому никакого отношения, – отрезал Борис. Его заявление прозвучало как объективное утверждение, не как оправдание.

– Саше позвонил Мурат, – продолжал я.

– Кто такой Мурат? – Борис смотрел на меня с искренним недоумением.

– Мелкая сошка Тони. Не важно. Как бы там ни было, Мурат сказал, что на той парковке Игорь получит дурь от какого-то типа для торговли на территории Драгана. Саша и Драган поехали туда. Игорь был на месте. И тот тип тоже.

– И дурь была? – уточнил Борис.

– Нет, только ящик с ручными гранатами.

– Тогда нам нужно спросить этого Мурата, почему он порет такую чушь.

– Драган с удовольствием бы так и сделал, но вчера утром Мурата нашли застреленным.

Борис взял салфетку в руки и сложил ее вдвое. Он думал.

– А что говорит Тони?

– Он хочет, чтобы Драган немедленно выступил против тебя. Он уже угрожал, что с моей дочерью может что-то случиться, если он срочно не переговорит с Драганом.

– А что думает Драган?

– Ему не нравится, когда дочери его адвоката угрожают. Мне это, вообще-то, тоже не по душе.

– Тот, кто хочет поговорить с Драганом, наверное, должен просто убить тебя. В таком случае Драган лишится своего рупора и будет вынужден объявиться.

Так я еще на это не смотрел. Дурацкая ситуация. Но пока что я был этим самым рупором. И поэтому еще разговаривал.

– Для Драгана ты в приоритете. Не Тони. Драган не хочет с тобой войны, Борис. Он хочет прежде всего добиться ясности между вами.

Борис посмотрел на меня. Было очевидно, какие выводы он сделал из моих слов: Драган жив. Драган обделался от страха. У Драгана есть внутренняя проблема.

Борис отодвинул в сторону тарелку, визуально освободив место на столе перед нами.

– Ты говорил со мной открыто, и я буду говорить с тобой открыто, господин адвокат. Игорь получил очень выгодное предложение на французские ручные гранаты. Обычно мы этим не занимаемся. В качестве военного оружия они не годятся. Но такие гранаты можно бросать в клуб конкурента, где в будущем будет продаваться наша наркота, поэтому они время от времени нужны. Игорь не видел ни товара, ни продавца. Это была их первая встреча.

– И для Игоря последняя.

Лучше бы я этого не говорил.

Борис угрожающе нахмурил лоб:

– Игорь был одним из самых важных моих людей. И пока у меня нет доказательства, что Драган не собирался втянуть в это меня.

Я поднял руки, пытаясь успокоить его:

– Борис, Драгана одурачили, как и Игоря. Мы исходим из того, что все трое, Драган, Саша и Игорь, вечером должны были отправиться на тот свет. Об этом должен был позаботиться тот тип. Но тут приехал автобус с детьми.

– Кто в ответе за эту хрень? Мне нужно имя!

Мы оба знали, о ком идет речь. О Тони. Но ситуация изменилась бы существенно, если бы я произнес его имя официально. Борис немедленно добрался бы до Тони. Но прежде чем он это сделает, мне нужно, в качестве страховки собственной жизни, убедить остальных офицеров Драгана в том, что Тони следует убрать. Для этого мне необходимы доказательства. А для доказательств необходимо время.

– Дай мне немного пространства для маневра, и я…

Борис перебил меня:

– У Драгана есть шесть дней. Потом он скажет мне четко и ясно, кого мне благодарить за мертвого офицера. Ты преподнесешь мне эту свинью на блюдечке. С яблоком во рту. Я лично вставлю ему несколько гранат куда надо. В противном случае…

Я был весь внимание.

– В противном случае я повешу несколько гранат на твою шею. Может, это тебя мотивирует.

– Шесть дней? – Я сделал вид, что мне нужно подумать. Я сделал вид, будто мне не называли этот ультимативный срок уже дважды – тридцатое апреля. – Но ведь это уже… в понедельник.

– Именно. В следующий понедельник ты передашь мне предателя. В противном случае ты труп.

Шесть дней. Непросто, но выполнимо. Я почувствовал некоторое облегчение.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я приведу к тебе того типа. Еще что-то?

– А потом ты отведешь меня к Драгану.

Облегчения как не бывало.

– Что, прости?

– Мне нужно кое о чем переговорить с этим трусом. Чтобы подобное больше не повторялось.

– Да, но… как ты себе это представляешь? Драгана ищет полиция.

– Это твоя задача – представлять. Если до следующего понедельника я не поговорю с Драганом, ты труп.

Я уже начал спрашивать себя, не стала бы моя жизнь проще, если бы Драган прикончил меня в ту субботу. Ну ладно, у меня прибавилась еще одна проблема, которую предстояло решить до понедельника.

– Ну что, кажется, мы обсудили все дела. – Борис посмотрел на меня, сияя от радости. – Как насчет кусочка петербургского торта на десерт?

21. Паника

С помощью следующего упражнения по осознанности вы сможете снять паническую атаку: найдите спокойное место в квартире, доме или офисе, где вас никто не потревожит. В идеале – с видом на сад или хотя бы на одно дерево. Прежде чем начать, при необходимости ослабьте тугую одежду, ремень или снимите туфли. Прочувствуйте окружающую вас обстановку.

Мысленно перечислите пять вещей, которые вы сейчас видите. После этого сконцентрируйтесь на пяти звуках, которые вы слышите (например, шум или голоса).

По возможности зафиксируйте взгляд на чем-то неподвижном. Прочувствуйте, как ваши ступни опираются о землю. Как ваши голени и бедра крепко поддерживаются ступнями. Как все ваше тело опирается на бедра, голени, ступни, землю. Ощутите, как ваш вес давит на землю, и представьте мысленно, что ничто не может сбить вас с ног.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

На следующее утро в связи с отсутствием профессиональных обязанностей я мог бы и выспаться. Но к несчастью, в восемь тридцать меня разбудил взрыв, прогремевший у самого дома. Последовательно практикуя осознанность, я для начала сел в кровати и сделал три глубоких вдоха. Затем поднял жалюзи и выглянул на улицу. В самом деле, под окном горел служебный автомобиль, на котором я ездил до недавних пор. Вся задняя часть кузова была раскурочена и объята пламенем, от машины поднимался черный дым. Передняя часть, казалось, не пострадала, но огонь подбирался и к ней. Перед обломками пылающего автомобиля стояла белая как мел, в слишком узком дизайнерском платье, парализованная от страха стажер Клара, которая, очевидно, в рамках своего обучения получила задание забрать арендованную машину. Это был третий взрыв за пять дней. Первые два предназначались для Драгана. Я должен исходить из того, что этот третий предназначался не Кларе, а мне. Ясное дело, Тони хотел придать весомости своим вчерашним словам. И ему это удалось. Сердце мое бешено колотилось, я весь покрылся потом. Это был не страх, а настоящая паника.

Я быстро схватил справочник по осознанности и открыл главу с упражнениями против паники. Там было написано:

«Найдите спокойное место в квартире, доме или офисе, где вас никто не потревожит. В идеале – с видом на сад или хотя бы на одно дерево. Прежде чем начать, при необходимости ослабьте тугую одежду, ремень или снимите туфли».

Это было просто. Я уже стоял у окна моей спокойной – до этого взрыва – спальни, окна которой выходили на тихую зеленую улицу. Я смотрел на палисадник с обломками машины. И на дерево на другой стороне улицы, на котором повисла горящая задняя шина. На мне были удобные штаны и футболка. Я стоял босиком. Я прочитал дальше:

«Прочувствуйте окружающую вас обстановку».

Я находился в спокойной квартире с приятным прохладным гранитным полом. Комната моя была обставлена в минималистском стиле, в ней было очень просторно. За окном все выглядело так, будто там взорвалась бомба. Что было связано с тем, что там и правда взорвалась бомба.

«Мысленно перечислите пять вещей, которые вы сейчас видите».

Я видел горящую шину на дереве. Я видел горящий автомобиль. Я видел искореженный багажник. Я видел бледную стажерку, и еще я видел осколки стекла в радиусе двадцати метров от машины.

«После этого сконцентрируйтесь на пяти звуках, которые вы слышите (например, шум или голоса)».

Я сконцентрировался на вое многочисленных сигнализаций, которые явно сработали от взрывной волны. Я слушал шумное потрескивание огня, который пожирал заднее сиденье «ауди». А потом я услышал, как взрывается бензобак. Я услышал, как на землю с дерева упала горящая шина, и под конец я услышал истерический визг стажерки.

«По возможности зафиксируйте взгляд на чем-то неподвижном».

Сначала я хотел зафиксировать взгляд на стажерке. Но она вдруг ни с того ни с сего начала носиться туда-сюда. И поэтому я зафиксировал взгляд на остове автомобиля. Что было вовсе не просто, так как контуры машины все время расплывались в клубах черного дыма, исходивших от нее.

«Прочувствуйте, как ваши ступни опираются о землю. Как ваши голени и бедра крепко поддерживаются ступнями. Как все ваше тело опирается на бедра, голени, ступни, землю».

Я прочувствовал все это. Прекрасное чувство.

«Ощутите, как ваш вес давит на землю, и представьте мысленно, что ничто не может сбить вас с ног».

И действительно, ничто не могло сбить меня с ног.

«А теперь уделите внимание дыханию. Дышите спокойно и равномерно».

Две минуты я дышал спокойно и равномерно. Моей нарастающей паники как не бывало. Звуки сигнализаций смолкли. Стажерку прохожие уложили на землю и сейчас пытались успокоить ее. Простое упражнение на осознанность прояснило ситуацию. И я смог снова обратиться к практическим вопросам. Что теперь следует предпринять?

Поскольку я собирался сказать Петеру из убойного отдела, что уволился из фирмы, то воспользовался моментом и решил сообщить ему еще и о том, что на служебный автомобиль, очевидно, было только что совершено покушение. Петер взял трубку после второго звонка.

– Что у тебя?

– Вчера я забыл сказать тебе кое-что важное.

– Валяй выкладывай.

– Я уволился из фирмы. Со вчерашнего дня я там не работаю, а официально с первого мая.

– И чтобы сообщить это, ты звонишь мне в девять утра.

– Да, потому что эта информация может облегчить тебе работу.

– Каким же образом?

– Таким, что примерно восемь минут назад перед моим домом на воздух взлетел автомобиль.

– Какой автомобиль?

– Черный «Ауди А8».

– Твой служебный автомобиль?

– Уже нет. Вчера днем я сдал документы на него и ключи. С юридической точки зрения, да и фактически, я не являюсь ни владельцем, ни арендатором этой машины. А если будут какие-то уточняющие вопросы, то прими к сведению: взрыв меня разбудил, так что я ничего не могу сказать о том, как все произошло.

– За этим стоит Драган?

– По этому поводу я могу сказать еще меньше.

– Значит, теперь ты представляешь Драгана как свободный адвокат?

– Кто-то ведь должен это делать.

– Ладно, ну… спасибо за информацию.

– Увидимся.

Я отключился.

После этого я позвонил Саше и рассказал ему, что случилось. Я попросил его все же затребовать у Вальтера персональную охрану для меня. Но такую, которая не бросалась бы в глаза, а смогла выяснить, наблюдая за мной, кто еще за мной наблюдает. Саша заверил, что через полчаса в моем распоряжении будет такая охрана. Кроме того, Саша сказал, что сегодня вечером мы можем заскочить в детский сад и пообщаться с родительской инициативной группой. Я согласился. Чем раньше все решится, тем лучше. К тому же на завтра уже была назначена встреча офицеров.

После этого мне стало гораздо лучше. Это был первый день за более чем десять лет, когда мне не нужно было выполнять никакие профессиональные обязанности. Я сменил выгодную постоянную работу на свободу внештатного папы. Счастливый Ганс гордился бы мной. Ладно, мне еще нужно было разобраться с парой судебных дел, возбужденных против меня за пособничество в уклонении от наказания, с угрозой в адрес моей дочери, двумя угрозами в мой адрес, а также с властными играми по меньшей мере одного психопата, а то и двух, если считать таковым и Бориса. К тому же служебный автомобиль, которым я прежде пользовался, взлетел на воздух перед окнами моей квартиры. Но счастливый Ганс не оставил у себя лошадь, а продолжил обмен. Что не помешало ему быть счастливым. И я должен быть таким.

Я сделал еще несколько дыхательных упражнений, стоя у окна, и решил рассказать сегодня Катарине о переменах в своей профессиональной деятельности. В конце концов, именно наша дочь вселила в меня желание этих перемен. Я позвонил Катарине и спросил ее, не будет ли она против, если я заберу Эмили, чтобы погулять с ней на детской площадке.

– В среду днем?

– Да, именно так.

– Что случилось? Драган тебя выгнал?

Я не стал указывать ей на тонкости трехсторонних отношений между адвокатом, его работодателем и его клиентом. Вместо этого я представил, что моя будущая бывшая жена думает обо мне хорошо. Что вся вселенная думает обо мне хорошо. Что все люди в метро думают обо мне хорошо… И я успокоился.

– Послушай, Катарина. Благодаря курсу осознанности мне стало ясно, что в профессиональном плане я не могу больше так продолжать. Я на голову перерос работу в фирме. Я подписал с «Дрезен, Эркель и Даннвиц» договор о прекращении трудовых отношений.

– То есть… – Катарина явно не знала, что сказать.

– С финансовой точки зрения ничего не поменяется. Я выбил очень хорошее выходное пособие.

– Это означает, что ты наконец-то завязал со всеми этими преступниками?

– С теми, что шли через фирму, завязал. С другими… ну, я же должен как-то зарабатывать на жизнь и дальше. Уголовное право – моя специальность. Не могу исключить, что одно или два дела не…

Я не совсем солгал.

– Что с Драганом? – перебила меня Катарина.

– Я даже не знаю, где он. Но об этом деле мне еще точно предстоит позаботиться.

О том, что вчера в рамках этих забот нашей дочери угрожали расправой, я предпочел не говорить.

– Главное, что бесконечный кошмар закончился. Это пойдет тебе на пользу.

– И Эмили тоже пойдет на пользу. – (Если Тони угрожал не всерьез.) – Можно, я ее сейчас заберу?

– Конечно. Заезжай!

Поскольку в результате расторжения трудового договора у меня больше не было служебного автомобиля, то не пришлось и злиться из-за того, что он взлетел на воздух и больше мне недоступен. Посему я совершенно добровольно отправился к Катарине на автобусе. Эмили невероятно обрадовалась, узнав, что мы снова отправимся на прогулку.

Катарина выглядела очень спокойной и еще раз выразила свою радость по поводу того, что я наконец-то бросил свою работу.

– Возможно ли, что эта серебристая полоска на горизонте медленно превратится в зарю?

Я не мог намекнуть ей на то, что эту серебристую полоску на горизонте уже перекрыли яркие вспышки от взрывов ручных гранат, которые я пока не стал бы интерпретировать как восход солнца. Но и лишать Катарину радости я не хотел. Кто знает, может быть, все вокруг меня взрывалось как раз в лучах восходящего солнца. Я был оптимистичен.

– Возможно. Сейчас я наслаждаюсь моментом, таким, какой он есть. К тому же у меня теперь больше времени, чтобы заняться детским садом.

Катарина обняла меня и поцеловала в щеку. Столько нежностей я не получал от нее уже несколько месяцев. Осознанность явно сделала меня сексуальным.

22. Горечь

Горечь – это выражение продолжительного разочарования. Разочарование может прийти извне. Но вот как долго оно останется с вами, решать исключительно вам.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Когда между мной и Катариной установилась гармония, мы с Эмили отправились в путь. Катарина попросила меня каждые два часа растирать Эмили грудь какой-то детской мазью с ментолом, так как у нее были легкие симптомы простуды. Я взял мазь, взял Эмили, и мы поехали на трамвае на детскую площадку в городском парке. Вчера мне там очень понравилось. Множество турников, горок, качелей. И повсюду масса песка. А еще эспрессо-бар со множеством пакетиков соевого молока для увеличивающегося с каждым годом числа мамочек, любительниц латте-макиато, страдающих от всевозможных непереносимостей.

Эмили хотела прокатиться с горки. И притом одна. Чтобы показать мне, как здорово у нее получается. Так что я уселся на краю площадки и наблюдал за ней. И за другими детьми. И за другими взрослыми.

Если кто-то скажет вам, что все дети клевые, то он соврет. Ваш собственный ребенок – вот кто самый клевый. И точка. К счастью, есть еще много других детей, вполне милых. К тому же есть еще много говнюков. Таких детей, при взгляде на которых сразу понимаешь, какие уроды их родители. Но не только наружность становится причиной, по которой дети попадают в эту группу. Они требовательны, занудливы, вечно недовольны чем-то, утомляют окружающих. На детской площадке в городском парке таких детей можно было быстро вычислить по их монотонному нытью.

Кроме меня, какой-то парочки и еще одного мужчины, на площадке были одни только женщины. Парочка была из тех, что всем своим видом агрессивно транслируют окружающим: «Ха, мы счастливы». Красивые, спортивные, успешные. Очевидно, так и живущие с самого своего рождения на деньги родителей, которые семьдесят процентов своего времени уделяют внукам.

Единственный мужчина казался печальным и потерянным. Возможно, тоже не частый гость на детских площадках, он явно чувствовал себя среди женщин не в своей тарелке. Вероятно, разведен и постоянно пытается разыграть для своего ребенка маленький спектакль о беззаботных буднях, которые у него забрали.

Помимо этих троих, я обнаружил также два типа женщин: мамочек и нянек.

Мамочки – как правило, апатичные и измотанные – с вымученными улыбками опекали каждая своего единственного бойкого и веселого ребенка.

Няни – наоборот, бойкие и веселые дамочки – толкали перед собой огромные коляски, и в каждой коляске сидело по пять апатичных и измотанных детей младше трех лет.

У няни может быть до пяти детей на попечении. И если среди этих пяти попадется хоть один говнюк, то четверо других в основном будут предоставлены сами себе, в то время как няня будет вынуждена удерживать говнюка, чтобы тот не кусался, не дрался и не царапался. Или просто успокаивать его, чтобы он прекратил ныть.

Пока мой взгляд блуждал по детской площадке, я предавался этим своим мыслям и вдруг обнаружил, что, вместо того чтобы радоваться времени, проводимому с Эмили, я, полный горечи, критикую присутствующих мамочек, нянь и детей.

Спустя три минуты пребывания на детской площадке мое настроение сменилось с «Ах, как тут прекрасно!» на «Какие же они все скучные!». При этом окружающая обстановка ничуть не изменилась.

В моем справочнике по осознанности о горечи говорится следующее:

«Горечь – это выражение продолжительного разочарования. Разочарование может прийти извне. Но вот как долго оно останется с вами, решать исключительно вам. Если вы не хотите, чтобы качество вашей жизни определяли старые разочарования, то задайте себе следующие вопросы:

1. Как возникло это разочарование?

2. Вы действительно хотите дать причинам этого разочарования такую власть над своей жизнью, чтобы теперь жить с горечью?

3. Как бы вы себя почувствовали, если бы поняли, что счастье не зависит ни от чего конкретного?»

Чем я был так разочарован, что сейчас сидел с чувством такой горечи на детской площадке? Ответ был очень прост: в отличие от всех присутствующих тут женщин, я впервые в жизни был на детской площадке с дочерью в будний день.

На протяжении двух с половиной лет я был полностью избавлен от забот о дочери, потому что работал как идиот. За эти годы я ни разу не появился на детской площадке вымотанным после работы, за многие дни и недели мне ни разу не пришлось отказаться от своих потребностей, чтобы побыть тут ради одного-единственного человека. И я был не только безумно разочарован, но и прежде всего безумно зол на самого себя за то, что никогда этого не делал. Эти два с половиной года были бездарно растрачены, и мне их уже никогда не вернуть. И виноваты в этом были, уж конечно, не мамочки с их детьми, на которых я так ополчился. Виноват был только я сам. Я не хотел давать этой горечи такую власть. Тем более теперь, когда я столь радикально поменял свою жизнь. Мое счастье было возможно здесь и сейчас.

Я встал, подошел к Эмили, взял ее на руки, подбросил в воздух и снова поймал свое счастье.

В довершение всего я собирался в ознаменование своего счастья пригласить на латте-макиато другого папашу, с горечью поглядывавшего на меня, а еще ту счастливую парочку, но в этот момент зазвонил мой телефон.

Звонил Саша. Он сообщил мне, что ребята Вальтера только что обезвредили моего преследователя. Он шел за мной от моей квартиры до дома моей бывшей жены и дальше до детской площадки в дворцовом парке. Сотрудники охранной фирмы, замаскированные под влюбленную парочку, незаметно вывели его из игры, когда тот с латте-макиато в руке отошел за дерево поговорить по телефону. Он стоял у кофейного бара с пистолетом и двумя французскими ручными гранатами в кармане, его связали и положили в багажник.

Я оглянулся вокруг: ни счастливой парочки, ни мрачного типа как не бывало. Я молча поздравил себя с тем, что я с моим явно хромающим знанием людей стал только адвокатом, а не специалистом по кадрам. Я бы скорее принял трех нянек за профессиональных киллеров, чем того запуганного типа. А то, что счастливая парочка является не воплощением антиродительства, а охраняет меня, не приснилось бы мне даже во сне.

Я попросил Сашу, чтобы эта парочка дала мне еще немного времени. Тому типу несколько лишних часов в багажнике не повредят. Чуть позже мы с Сашей сможем вместе заняться им. Саша заверил меня, что нет проблем. К тому же инициативная группа подтвердила сегодняшнее совещание через программу – планировщика событий. Саше оставалось только прислать согласие по электронной почте. На этом мы закончили разговор, и до конца дня я заботился о своем солнечном лучике, ощущая счастье и безопасность. По дороге домой вместо бара с латте-макиато были какао и бульварная газета в «Макдоналдсе».

23. Акционизм

Вы, конечно, можете тянуть за траву, чтобы она быстрее росла. А можете просто положить голову на траву, пока она растет. Ни то ни другое не повлияет на рост травы. Но только во втором случае вы будете отдохнувшим, когда дело дойдет до покоса.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Родительская инициативная группа «Как рыбка в воде» была очень заинтересована в разговоре. Иск о выселении – каким бы необоснованным он ни был – с экономической точки зрения является большим недостатком арендуемого помещения. Никто не отдаст ребенка в детский сад на три года, если уже через год на этом месте должен появиться бордель. И хипстеры очень хотели избежать подобного процесса. Саша от моего имени согласился на хипповое предложение о встрече, переданное через хипповую программу-планировщика, хиппово ответив по электронной почте.

Помещения детского сада были мне знакомы со времен собеседования, когда мы подавали заявку на место для Эмили. Родительская инициативная группа снимала первый этаж с выходом в сад в прекрасной, но довольно обветшалой городской вилле. На верхних этажах ее до недавних пор располагались архитектурное бюро, школа йоги и какой-то стартап по доставке супа с лапшой. Все три организации уже дали положительный ответ на мое предложение как можно скорее освободить помещения, чтобы поберечь свои же нервы.

Из всех собеседований, которые мы с Катариной провели во многих детских садах, самым абсурдным нам показалось собеседование именно тут. Когда оба родителя вместе приезжают в детский сад, чтобы пристроить туда своего ребенка, то у нормальных, здравомыслящих людей возникает вопрос: к кому пристроить ребенка на это время? Мы с Катариной пришли к очень логичному решению – нужно просто взять Эмили с собой. А куда еще, как не в детский сад, можно без всякой задней мысли взять с собой ребенка?

Когда мы приехали, нас возмущенно спросили, не хотели бы мы оставить Эмили в машине. Иначе это несколько помешает процессу ассессмента[413]. Парковка якобы очень хорошо просматривается из окон. Но хорошо просматриваемая парковка была для меня хоть и не последним, но и не решающим критерием при выборе детского сада.

Собеседование, на наш взгляд, прошло максимально успешно. Спустя тридцать секунд мы совершенно точно знали, что, попади Эмили к этим людям, она окажется совершенно не в тех руках. Тем не менее мы остались. Вместе с Эмили. Хотя бы потому, что имели законное право на место в детском саду. А также у нас было право посмотреть на всю эту клоунаду поближе. И это стоило того.

Трое акционеров-хипстеров устроили из собеседования своего рода «ассессмент-центр». На встречу пришли четыре пары и одна мамочка. Трем парам удалось отправить ребенка к бабушке с дедушкой. Единственная мамочка оставила дитя у «своей лучшей половины». Все смотрели на Эмили, словно привести с собой вечером в детский сад ребенка было явным признаком социальной беспризорности.

Сначала нам пришлось пройти письменный тест, в котором спрашивалось, что мы знаем об этой «Рыбке в воде». Родители справа и слева от нас строчили как чокнутые. Когда я хотел подсмотреть у одной из мамочек, что она там пишет, она демонстративно повернулась ко мне спиной, чтобы не дать мне списать. Поскольку мы с Катариной знали только то, что детский сад находится в десяти минутах езды на машине от обеих наших квартир, то мы отдали бланк и карандаш Эмили, чтобы она могла порисовать.

Затем с нами провели креативно-мотивационную групповую беседу. Родители должны были рассказать, почему ребенок пары, сидящей справа от них, – а кроме Эмили, детей больше не было, – будет настоящим сокровищем для детского сада. К этому моменту мы с Катариной уже не особо серьезно воспринимали происходящее. Поэтому и подсказали родителям слева от нас, что Эмили обладает сверхчувствительностью. Она видит глупых людей. И именно поэтому нам срочно нужно возвращаться домой, чтобы не перегрузить органы чувств Эмили.

В следующий раз мне снова пришлось иметь дело с детским садом, когда выяснилось, что это здание должно быть выкуплено Драганом. И я ничуть не колебался, готовясь выставить за порог этих детсадовских шутов. В то время я еще считал, что Эмили ни за что не пойдет в этот сад. Как же быстро все может измениться.

24. Коммуникация

Если вы хотите оптимизировать собственные коммуникативные навыки, то путь к этому – задействовать эмоциональный интеллект. Этот интеллект можно тренировать, целенаправленно тренируя внимание. Попробуйте представить потребности вашего оппонента. Научитесь лучше понимать и оценивать своего собеседника.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

То, что после всей этой лживой возни с отбором хипстеры решили насолить именно моей дочери, потому что их не устраивала моя профессия, совершенно не устраивало меня.

Я решил свои проблемы с Драганом благодаря осознанности. От этого мне стало хорошо. По этому пути я собирался идти и дальше. То есть я не видел тут никаких препятствий, напротив, я горел желанием, теперь вместе с Сашей, как можно более осознанно надрать этим шутам гороховым их самодовольные задницы. За Эмили, за себя и, да, за Катарину тоже.

Само собой разумеется, я психологически подготовился к встрече.

Мой справочник по осознанности был очень щедрым на рекомендации в отношении коммуникации:

«Если вы хотите оптимизировать собственные коммуникативные навыки, то путь к этому – задействовать эмоциональный интеллект. Этот интеллект можно тренировать, целенаправленно тренируя внимание. Попробуйте представить потребности вашего оппонента. Научитесь лучше понимать и оценивать своего собеседника».

Итак, я тренировал свой эмоциональный интеллект, обдумывая, какие же потребности были у моих оппонентов. Я знал, что мои собеседники – самоуверенные благодетели человечества. Они проводили много времени перед зеркалом, чтобы стильно выглядеть. А еще они проводили много времени перед своими «яблочными компьютерами», чтобы красиво лгать в социальных сетях о своей фирме по производству обуви из покрышек. Их первоочередной потребностью были они сами. На этой планете мира, радости и омлетов.

Вопрос был только в том, сколько им нужно предложить мира и радости, чтобы получить омлет – детский сад.

Из троих хипстеров один изучал экономику и управление и мнил себя финансовым гением. Второй изучал право и мнил себя адвокатом. Третий сначала бросил экономику, потом право и потому мнил себя творческой личностью. Ни один из этих самовлюбленных кретинов не додумался привлечь для поддержки в предстоящем разговоре кого-то со стороны. В отличие от меня.

Мы встретились в администрации детского сада. Кроме Саши, я взял с собой еще одного господина около шестидесяти лет, который был таким неприметным, что уселся как ни в чем не бывало на детский стульчик перед дверями кабинета, не вызвав ни у кого вопросов. Атмосфера в кабинете была ледяной. Поскольку эти трое были оригиналами, они отказались от принятых даже между противниками традиционных рукопожатий. Вместо рукопожатий мы получили по чашечке эспрессо из кофемашины за пять тысяч евро. Верный признак высокомерия, ведь эти трое могли позволить себе даже в детский сад купить кофемашину за пять тысяч евро.

Мы впятером сидели за маленьким переговорным столиком, который, вообще-то, был рассчитан на четверых. В этом кабинете все было рассчитано на показ. Казалось, будто сидишь в рекламном агентстве, специализирующемся на дизайне детских продуктов. Не было ощущения, что находишься в помещении, где организуется жизнь детей в соответствии с их потребностями. Пока хипстер номер три со всей серьезностью раскуривал электронную трубку, нажав на кнопку «вкл.», я первым взял слово.

– Мы попросили об этой встрече, чтобы прояснить некоторые недоразумения. Меня вы уже знаете, этого господина вам стоит узнать, – я указал на Сашу. – Это Саша, новый директор детского сада «Как рыбка в воде».

Невероятное замешательство на лицах хипстеров.

– Ага. И с каких это пор?

– С этих самых. Ну, минут через двадцать, я думаю.

Хипстер номер один включился в разговор:

– Я не понимаю, что это за бред.

Я попытался осознать потребность своего собеседника в понимании. И я попытался объяснить ему простыми словами, что сейчас будет.

– Произойдет следующее: за ваши доли в ООО «Как рыбка в воде» мы предлагаем вам цену в полтора раза выше номинальной стоимости. Ваши доли перейдут в ООО «Детский сад и рыбалка Серговича». Детский сад будет работать и дальше. Всем детям найдется место. У вас же будет чуть больше денег на счетах и значительно больше свободного времени. Этот маленький человек у дверей – нотариус, он уладит все формальности. Через десять минут мой друг Саша станет новым директором, и все мы сможем спокойно разойтись по домам.

Хипстер номер один спросил лишь о том, что понял:

– Вы же сказали, что все закончится через двадцать минут.

– Все верно. Я учел, что некоторое время уйдет на дополнительные моменты.

Тут подключился Саша:

– Еще какие-то вопросы или мы можем звать нотариуса?

Саша встретил этого нотариуса года два-три назад, когда тот висел на Андреевском кресте вниз головой, совершенно голый, с красным кляпом во рту, в подвале одного из борделей Драгана. Саше нужно было срочно предупредить всех клиентов об облаве, которая вот-вот начнется. Нотариус с тех пор был ему очень благодарен за то, что не полиция вновь поставила его на землю. И он чувствовал себя немного обязанным Саше, пусть даже причина этого заключалась в том, что Саша запечатлел тот подвал на свой смартфон, до и после снятия с креста.

Хипстеры тем не менее готовы были выразить все, что угодно, но только не согласие. Хипстер номер два взял слово:

– О чем они вообще? Хотят сделать из нашего детского сада бордель для их грязного шефа и требуют, чтобы мы продали им наши доли?

– Нет, как я уже объяснил, мой клиент будет и дальше заниматься детским садом. То есть сейчас речь идет не столько о детях, сколько о вашем эго. И в расчете на него я как раз сделал предложение.

Следующим взял слово хипстер номер три:

– Послушайте-ка. Мы исходили из того, что вы пришли сюда извиниться за ваше поведение. Угрожать нам выселением, чтобы сделать из этого рая для детей бордель, – так дело не пойдет. Но если вы ищете неприятностей, то вы их получите. Вы явно не представляете, какие у нас контакты в социальных сетях. Вас накроет такая волна хейта, из которой вам никогда не выплыть.

Я действительно планировал вести разговор в дружеском русле. Но оказалось, что для начала нужно его в это русло направить.

«Волна хейта» была и остается для меня мелочью, которую даже игнорировать не стоит. Совершенно пустое понятие, в чем его ни измеряй. Утверждение, которое было достаточно просто произнести, чтобы цифровое поколение целиком и полностью уверовало в его силу. Выражение «Не делай этого, иначе на тебя обрушат волну хейта!» можно воспринимать настолько же серьезно, как предостережение своему ребенку: «Доешь все в тарелке, иначе в Африке умрет какой-нибудь ребенок». Каждую секунду в Африке умирают дети. И каждую секунду всякие идиоты строчат несуразицу в Интернете. Этого не исправишь, без всякой причины сваливая вину за все на кого-то.

Хипстер с идеей о «волне хейта», по-видимому, испытывал потребность в скандалах. Поскольку я действовал осознанно, то решил, что скандал он получит. Когда эта потребность будет удовлетворена, у него, может быть, возникнет потребность в гармонии.

25. Прощение

Прощение – это нечто освобождающее. Прежде всего для того, кто прощает. Ярость и жажда мести могут совершенно сковать вас. Когда вы прощаете того, на кого злитесь, вы даруете себе свободу. Когда вы понимаете, что тот, на кого вы так яростно злитесь, сам является израненной душой, прощение дается вам намного легче.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Порой людей приходится принуждать к счастью. Я, во всяком случае, не хотел мешать потребностям этих господ.

– По правде говоря, я бы хотел извиниться за то, что сейчас произойдет, – сказал я дружелюбно, но убедительно, при этом косясь на Сашу.

– Не понял, что сейчас… а-а-а!

Без всяких предупреждений Саша схватил сидящего рядом с ним хипстера номер два за голову и ударил о стол. Из его носа хлынула кровь. За столом воцарился безмолвный ужас.

– После того как я извинюсь за этот инцидент, мы сможем перейти к делу.

Наконец хипстер номер два снова обрел дар речи.

– Этот тип сломал мне нос! – закричал он и посмотрел на своих партнеров. – Вызовите полицию.

– Вызывайте полицию, пожалуйста. Но для начала, может быть, вам стоит очистить ваши жесткие диски?

– Наши жесткие диски? А что с ними не так? – заинтересовался хипстер номер три.

– Для детского сада на ваших дисках чересчур много нацистской детской пропаганды, – ответил я.

– Что за чушь, откуда вам вообще известно, что у нас в компьютерах?

– Потому что я поиграл с вами, мои кончиты[414], – сказал Саша, излучая душевный покой. – С помощью прикольной подтверждающей ссылки в вашей хипповой программе-планировщике.

Хипстер номер один повернулся к компьютеру на письменном столе. Он кликнул мышкой, и экран ожил. В качестве заставки ребята выбрали свое селфи, где они втроем стояли на каком-то азиатском пляже. Три соломенные шляпы, три пары солнцезащитных очков фирмы «Рэй-Бэн», три благодетеля человечества.

– Видишь там папку «Зиг хайль, баю-бай»? – спросил его Саша. – Вот там вы и храните все свое грязное белье. Как по мне, то спрятано плохо.

Через программу – планировщика событий Саша отправил хипстерам троянский вирус, который сейчас и разместился на рабочем столе. Хипстер номер один с недоверием и в то же время с любопытством дрожащими от страха руками кликнул на папку. Открылся файл с расширением «exe» и что-то установил на компьютер.

– Этого просто не может быть, – сказал растерянный хипстер.

В тот же миг во всей локальной сети детского сада сохранились и размножились сотни фотографий, книг, фильмов и плакатов немецкой нацистской педагогики прошлого века. Полная библиотека политически корректного воспитания детей и подростков минувшего столетия: от антисемитской брошюрки «Ядовитый гриб» до веселой окопной истории для детей, учащей ненавидеть французов, «Ганс и Пьер» и проклинающей коммунистов повести «Юный гитлеровец Квекс».

Я посмотрел на Сашу.

– Этого просто не может быть. Вот идиот, он и в самом деле кликнул на установочный файл.

– Я же говорил тебе. Доступ к чужому компьютеру получаешь только тогда, когда тебе открывают дверь. А войти в него – это уже детская игра.

Хипстер номер три первым пришел в себя:

– Нацистская детская пропаганда? Что за дрянь вы загрузили нам на компьютер?

Я с удовольствием разъяснил ему:

– Все просто. У нас есть два варианта окончания этой встречи. Первый: этот тип с ушибленным носиком вызывает полицию. Рассказывает вашу историю о плохих парнях, учредителях борделя, которые сломали ему нос. Мы рассказываем свою историю о засранцах, которых мы поймали на попытках возродить нацистские методы воспитания. И посмотрим, на чью историю клюнет пресса.

– А второй вариант?

– Я еще не закончил с первым. В рамках расследования по поводу вашего представления о политически корректном воспитании детей выйдет история о Таруке.

– О каком еще Таруке?

– О том Таруке, друг мой, который стал вашим работником месяца. Семилетний мальчик с заболеванием дыхательных путей, работает на одной из ваших фабрик на Шри-Ланке. Он паяет и клеит с двух лет хипповые резиновые тапочки для вас, без всякой защиты органов дыхания. За пятнадцать центов в день.

– Но это фейк.

– Да ну? И кто же из нас двоих перекроил этот квазиреальный мир под свои хотелки? Для Тарука ничего не изменится из-за того факта, что ваш детский сад и ваши брендовые сандалии вылетят в трубу после одного звонка в полицию.

– А поскольку у вас столько контактов в социальных сетях, то эта новость, несомненно, быстро облетит всех, мистер Волна Хейта, – добавил Саша.

– В этом случае за недостатком заявлений в ваш садик из него, вероятно, все же сделают элитный бордель, а если вы трое исхитритесь, то найдете какой-нибудь хипповый способ производить в странах третьего мира экопрезервативы из старых покрышек. Это была бы неплохая бизнес-модель, – продолжил я.

– Вы не можете это сделать.

– Можем. Но не обязаны. Ведь есть еще и вариант номер два.

– И какой же? – поинтересовался хипстер с окровавленным носом.

Наконец мы пришли к тому, с чего я хотел начать.

– Вы передаете ваши доли в предприятии «Как рыбка в воде» компании Серговича «Детский сад и рыбалка». Детский сад будет работать и дальше. Вы получите половину номинальной стоимости ваших акций и можете продолжать делать детскими руками ваши идиотские шлепанцы.

– Но сначала вы говорили, что заплатите нам в полтора раза больше номинальной стоимости…

– Это было до того, как мы обнаружили нацистскую пропаганду в вашей сети. Ну что, согласны?

Хипстер номер один все еще был не согласен:

– А что бы вы сделали, если бы я не открыл ту папку по ошибке? Тогда ваши картинки не загрузились бы на мой компьютер?

Я пояснил ему:

– Во-первых, ты загрузил эти данные не по ошибке, а по своей тупости. Во-вторых, тогда Саша сломал бы не нос одному из вас, а минимум по одной ноге каждому. В таком случае кто-то из вас точно доковылял бы до компьютера, чтобы кликнуть на папку.

В разговор снова включился хипстер номер три:

– Сначала нам нужно втроем все обсудить. Я считаю, что это чисто мафиозные мето… а-а-а!..

Саша схватил за голову хипстера номер три и шарахнул его о стол. К сожалению, там еще лежала электронная трубка. Столешница сломала этому хипстеру нос. А трубка выбила зуб.

– Достаточно дискуссий?

– Да. Да… давайте все оформим.

Я подошел к двери и позвал нотариуса.

– Это доктор Деркес. Господин доктор Деркес, эти господа хотели бы передать свои акции ООО «Как рыбка в воде» в ООО «Детский сад и рыбалка Серговича». За четверть от номинальной стоимости.

Хипстер номер один хотел было что-то сказать, но, похоже, его больше интересовал целый нос, чем справедливая цена.

Подписание и нотариальное оформление договоров не заняло и пяти минут. С момента начала нашей встречи не прошло и двадцати.

Перед нами стояли трое глубоко униженных хипстеров, бывших соучредителей инициативной группы родителей. Родителей, которые финансировали роскошное детство своих детей за счет рабского труда детей из стран третьего мира и кончали от мысли, что они ответственные основатели стабильной компании. Засранцы, которые отказались предоставить моей дочери место в их детском саду, потому что их не устроила моя профессия. У двоих из этих идиотов уже был сломан нос. Пока нотариус собирал свои вещи, а Саша что-то распечатывал на компьютере, я понял, что, по сути, передо мной стоят три глубоко израненные души. И в тот момент я осознал, что подразумевалось под прощением в моем справочнике по осознанности.

«Прощение – это нечто освобождающее. Прежде всего для того, кто прощает. Ярость и жажда мести могут совершенно сковать вас. Когда вы прощаете того, на кого злитесь, вы даруете себе свободу. Когда вы понимаете, что тот, на кого вы так яростно злитесь, сам является израненной душой, прощение дастся вам намного легче».

Моя неприязнь улетучилась. Я больше не чувствовал ненависти к этим парням, которые хотели выместить свою ненависть ко мне на моей дочери. Я чувствовал себя раскованным и освобожденным. Я простил этих парней.

В такой вот расслабленной манере я мог уже и попрощаться с ними.

– Ах да, – вспомнил я еще кое-что. – Поскольку здесь наши пути разойдутся, у меня есть потребность сообщить вам, каким будет второе официальное действие нового директора вашего бывшего детского сада.

Хипстер номер один, с целым носом, озадаченно спросил:

– И каким же будет это второе действие?

– Он аннулирует ваш отказ моей дочери и предложит ей место в детском саду. Вы знаете, как зовут мою дочь?

Никто из троих хипстеров не знал. Все смущенно пожали плечами. Для них Эмили всегда была безымянным ребенком «паршивого» адвоката.

– Хорошо. Тогда перейдем к первому официальному действию. Господин директор – прошу вас.

Саша встал перед хипстером с целым носом и изменил его состояние одним метким ударом.

– Малышку зовут Эмили, задница. А теперь подпиши бумаги.

Саша, очевидно, еще не в полной мере постиг, что такое прощение.

26. Внутреннее сопротивление

Внутреннее сопротивление имеет позитивное намерение. Для конструктивного обращения с внутренним сопротивлением важно уметь распознать и оценить это позитивное намерение.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

После успешно завершившихся переговоров я, будучи адвокатом, всегда чувствовал себя немного марафонцем, добежавшим до цели: измотанным, но счастливым и полным эндорфинов. В этом приподнятом настроении я вместе с Сашей направился в центральный офис охранной фирмы Вальтера, чтобы побеседовать со своим сегодняшним преследователем. Он все еще находился в багажнике «фольксвагена-пассата» той секьюрити-парочки. А сам «пассат» при этом стоял в подземном гараже совершенно неприметного промышленного здания на окраине города.

Мои ангелы-хранители встретили нас. Они не состояли в амурных отношениях, оба были настоящими профи. В неоновом свете гаража они выглядели такими же подтянутыми и симпатичными. Но уже не как избалованные детишки богатых родителей. А как два человека, шутить с которыми можно было только по предоплате.

Я поблагодарил обоих за выдающуюся работу. Саша открыл багажник. Есть разница: держать кого-то в багажнике тридцать шесть часов, из которых двадцать четыре – на палящем солнце, или всего только восемь. В отличие от Драгана этот тип не демонстрировал никаких признаков трупного окоченения и еще не начал разлагаться. Тем не менее он выказывал умственное окоченение, граничащее с тупостью, и не был готов обмолвиться с нами хотя бы словечком. Номер, на который он хотел позвонить, прежде чем его погрузили в багажник, все еще сохранялся в телефоне. По крайней мере, та его часть, которую он успел набрать. Не хватало последних четырех цифр. Однако первые семь совпадали с цифрами последнего предоплаченного телефона Тони.

В охранной фирме Вальтера в подвале была переговорная комната. Название намеренно вводило в заблуждение. Тут не было тарелок с кексиками, чтобы создать атмосферу, располагающую к беседе; тут стоял стандартный генератор электрического тока со специально изготовленными зажимами для пальцев. Помимо этого, в переговорной было ультрасовременное оборудование для проведения видеоконференций, при помощи которого подобный интимный допрос можно было транслировать третьим лицам в онлайн-режиме. Это оборудование также позволяло производить превосходную запись результатов подобных «переговоров».

Имелось множество вопросов, ответы на которые я хотел бы получить от этого типа из багажника. Например, кто его нанял, что стоит за всей этой игрой, он ли виновен в смерти Мурата, в засаде на парковке или во взрыве моего бывшего служебного автомобиля.

Но с другой стороны, у меня было внутреннее сопротивление к тому, чтобы подключить совершенно незнакомого мне человека к генератору электрического тока.

С теми хипстерами я разбирался очень осознанно, прежде чем пришел к выводу, что это отвечало их внутренней потребности в скандалах – позволить Саше сломать им носы. И именно такой осознанный способ давал мне возможность прощать израненные души, которые я встречал на своем осознанном пути.

С другой стороны, с этим типом я пока вообще не был знаком. То, что я хотел узнать от него, должно было стать основанием моей к нему симпатии или антипатии.

Я видел, как Саша и секьюрити-парочка натренированными движениями фиксируют его к металлическому садовому стулу посредством наручников и грубой железной цепи. Мне стало несколько неуютно. При одном взгляде на ведро с водой, очевидно предназначенное для того, чтобы смочить одежду этого молодого господина ради лучшей проводимости, мое внутреннее сопротивление преобразилось в испарину на лбу. Все во мне противилось тому, что я тут видел.

Я, недолго думая, отошел в туалет, чтобы поискать в своем справочнике совет на тему преодоления внутреннего сопротивления. И нашел следующее: «Внутреннее сопротивление имеет позитивное намерение. Для конструктивного обращения с внутренним сопротивлением важно распознать и оценить это позитивное намерение. За шесть шагов вы сможете научиться конструктивно обращаться с вашим внутренним сопротивлением».

Я попытался осознать прочитанные советы и быстро вернулся в переговорную. Так как Саше и этой парочке самим еще нужно было пройти несколько шагов, до того как подключить к зажатым пальцам молодого человека электроды генератора тока, я использовал это время для упражнения по осознанности и мысленно последовал только что вычитанным рекомендациям.

«Шаг первый: осознанно воспринимать то, что происходит.

Опишите открыто ситуацию, в которой вы оказались».

Ну, я собирался подключить генератор тока к пальцам типа, которого почти не знал. Что мне при этом давалось с трудом, так это подключить генератор тока к его пальцам.

«Шаг второй: назовите все ваши внутренние составляющие.

Внутреннее сопротивление не единственное, что есть в вашем теле. Оно противостоит какому-то внутреннему побуждению. Что это за побуждение? Чему противится ваше сопротивление?»

Мое побуждение было таким: я хотел жить мирно и спокойно. Я не хотел, чтобы мою жизнь определяли властные игры каких-то мафиози. Я не хотел в свои выходные проверять инфракрасным термометром, испекся ли уже мой клиент. Я не хотел, чтобы кто-то был застрелен, когда я пропускаю с ним встречу. Я не хотел, чтобы из-за моего шуточного эсэмэс взрывали квартиру ненавистной мне секретарши. Я не хотел просыпаться утром от взрыва автомобиля. И я, хоть убей, не хотел, чтобы какие-то засранцы угрожали моей дочери, подвергали опасности ее жизнь или просто следили за ней. Я хотел добиться от этого типа правды: кто несет ответственность за всю эту хрень.

Мое внутреннее сопротивление было таким: я выучил и усвоил, что нельзя причинять боль другим людям. По крайней мере, не тем, которых ты вообще не знаешь. Пропускать ток через мокрое тело незнакомого человека, даже не зная, как его зовут, никак не вязалось с этими уроками. Я не хотел пыток.

«Шаг третий: научитесь понимать позитивное намерение вашего внутреннего сопротивления.

Если вы уже знаете, чего не хочет внутреннее сопротивление, то попытайтесь теперь выяснить, чего внутреннее сопротивление хочет. Какое у него позитивное намерение? Проведите диалог с вашим внутренним сопротивлением. Спросите его сначала, что ему мешает. Потом спросите, что оно хочет взамен».

Так, ладно…

– Дорогое внутреннее сопротивление, почему ты не хочешь, чтобы я пустил ток через тело этого типа?

К моему удивлению, внутреннее сопротивление ответило быстро и без долгих раздумий.

– Привет, – сказало оно. – Итак: могу себе представить, что места, к которым присоединят клеммы, будут очень сильно вонять. От этого запаха в носу ты никогда не сможешь избавиться, и он всегда будет тебе напоминать, что ты мучитель. С нечистой совестью.

Все ясно. Взял на заметку. Теперь второй вопрос.

– Дорогое внутреннее сопротивление, а чего бы ты хотело взамен?

– Разве ты не можешь просто предложить этому типу два-три кексика, и тогда он выложит тебе все и без электрического тока? Тогда и совесть твоя останется чиста, и ответ ты получишь.

И вот совершенно автоматически я обнаружил позитивное намерение своего внутреннего сопротивления: оно хотело просто и трогательно уберечь меня от угрызений совести.

«Шаг четвертый: переименование внутреннего сопротивления.

Дайте вашему внутреннему сопротивлению какое-то позитивное имя, соотносящееся с его позитивным намерением. Благодаря этому вам будет проще его оценить и привнести его позитивное намерение в следующий шаг».

Мое внутреннее сопротивление хотело уберечь меня от угрызений совести. И поэтому я назвал его так: совестливость.

«Шаг пятый: склоните внутреннее сопротивление на свою сторону.

Ваше побуждение имеет позитивную мотивацию. Как вы уже выяснили, и в основе вашего внутреннего сопротивления лежат позитивные мысли. Если какие-то две вещи позитивны, то они не различаются между собой принципиально. Они не должны вступать в противоречие. Они могут даже поддерживать друг друга. Посмотрите, есть ли проходимый путь, по которому могут направиться и побуждение, и внутреннее сопротивление».

Теперь мне было ясно, что проблема в угрызениях совести, из-за которых я не могу пустить ток через тело незнакомого человека, глядя ему в глаза. Но угрызения совести будут гораздо сильнее, если этот тип причинит вред моей дочери, мне или кому-то из моего окружения только потому, что я не был готов выдержать запах паленой кожи. Чистая совесть из-за того, что я смог уберечь близких мне людей, перевесит нечистую совесть из-за причинения вреда незнакомому человеку. А чтобы моя совесть не оказалась изгрызенной напрочь, я воспользуюсь сразу двумя возможностями объединить побуждение и сопротивление. Я предложу этому типу два-три кексика и спрошу его, готов ли он ответить на все мои вопросы. Если он откажется, то я без всяких угрызений совести подстегну его электричеством. А против запаха мне поможет ментоловая мазь моей дочки, которую я забыл ей отдать.

«Шаг шестой: пройдите этот путь последовательно.

Если вы нашли проходимый путь, то идите по нему последовательно. Может статься, что в какой-то момент либо ваше побуждение, либо сопротивление заявит, что хочет свернуть с этого пути. Тогда кратко побеседуйте с ними, отнеситесь серьезно к их потребностям, но оставайтесь последовательны».

Прежде чем Саша и парочка приступили к делу, я повел себя последовательно и обратился к человеку на стуле. Я любезно улыбнулся ему и вежливо предложил два-три кексика. Он отказался. Ну ладно. Я спросил его, готов ли он ответить на два-три моих вопроса. Он опять отказался. Что ж, прекрасно. Я помазал свою верхнюю губу ментоловой мазью. Секьюрити-парочка и Саша тоже с благодарностью воспользовались ею.

Я спросил свое внутреннее сопротивление, нормально ли будет сейчас прикрепить электроды к пальцам того, кто отказывается от кексов. Внутреннее сопротивление было не только согласно, но и подсказало мне, что будет рационально для лучшей проводимости еще и вылить на него ведро воды.

После того как этот тип промок до нитки, Саша занялся зажимами для пальцев. Пять штук с отрицательным зарядом пошли на пальцы правой руки, зажимы с положительным зарядом Саша распределил на пальцы левой. Я с интересом повернулся к регулятору силы тока на генераторе.

Секьюрити-парочка между тем скромно сидела в углу и играла на телефонах в «Борьбу умов»[415] друг против друга.

Через десять минут мы уже все знали. Нам понадобилось всего два разряда тока, чтобы выяснить, что типа зовут Мальте и что родом он из Хемница. Как только начало было положено, последовали и остальные ответы, и нам не пришлось тратить столько электричества. Начало было положено, и следующие ответы поступали в более энергосберегающем режиме. Мальте был племянником Тони, в прошлом служил в Иностранном легионе и еще ни разу не привлекался для работы на Драгана. Тони нанял его, чтобы Мальте для него «прибрался», как он выразился. Что это могло значить? Мальте не знал. А через один разряд тока все же вспомнил.

Тони сначала отправил Мурата, чтобы заманить Драгана на парковку. Тот тип с ручными гранатами был каким-то мелким уголовником, тоже из Хемница, он предложил Игорю от имени Тони ручные гранаты. В его задачу входило подорвать Драгана, Сашу и Игоря. Это нападение должно было быть списано на Бориса. Тони занял бы место Драгана, Мурат стал бы офицером, а последовавшая за всем этим война банд послужила бы укреплению новых позиций. Но вот школьный автобус с детьми спутал им все карты.

– Можно разок? – спросил Саша.

Конечно. Саша повернул выключатель на максимум. Мальте заорал так, будто его посадили на кол. Саша снова выключил ток. А что, вопросов у Саши нет? Нет, у Саши нет никаких вопросов. У него была только потребность еще раз услышать, как этот идиот орет. Я мог продолжать.

Понадобился еще один разряд тока, чтобы узнать от Мальте, что в воскресенье Тони поручил ему застрелить меня и Мурата в лесу. К сожалению, меня там не было, в том заповеднике. А-а-а-а… и почему же он получил еще один разряд тока? Он же ответил на вопрос.

– За слова «к сожалению».

Саша спросил его, откуда Тони знал, что в понедельник утром Мурат собирался встретиться со мной. Ну, из сообщений на автоответчике. Мой телефон ведь прослушивался.

Кем? Без понятия. А-а-а-а… Еще один разряд. И снова он все вспомнил. Телефон прослушивала полиция. У Тони там было доверенное лицо. И как же его звали?

– Без поня… а-а-а-а… Мёллер. Его зовут Мёллер… Работает в убойном отделе.

– Ага. А граната в квартире фрау Брегенц?

– В квартире кого? – Он с искренним удивлением посмотрел на меня.

– Офисного дракона.

– Офисного дракона? Без поня… а-а-а… Я ничего не знаю об офисном драконе. Правда ничего… а-а-а…

Ладно, поверим ему. Хотя не так уж это и важно. Я попробовал спросить по-другому:

– В четверг ты бросал гранату в квартиру женщины?

– Да.

– Сегодня утром ты взорвал мою машину?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы показать тебе, что нельзя угрожать Тони.

– Хорошо. Больше вопросов нет. А у вас есть вопросы?

– Какой биотехнический процесс лежит в основе производства прохладительного напитка «Бионад»? – поинтересовалась секьюрити-леди в углу. Мальте сначала не понял, что этот вопрос никак не связан ни с Драганом, ни с Тони, что это вопрос из «Борьбы умов», который вот сейчас выпал ей и ее партнеру. Мы с Сашей поняли это чуть раньше и подстегнули память молодого человека небольшим разрядом тока.

– Что? Не понял. А-а-а-а… Брожение. Процесс называется брожением.

– Вообще-то, правильное слово – «ферментация». Но это одно и то же на латыни. Зачтем и брожение.

– А-а, спасибо… – попытался вставить Мальте. Но никто не хотел его слушать.

– Что ты выберешь? «На природе» или «Еду и напитки»? – спросил секьюрити-парень.

– Я бы с удовольствием встал с этого сту… а-а-а… «На природе». Я выбираю «На поле».

– Из какого растения получают шафран?

– Гибискус? А-а-а… Крокус, из крокуса!

Мы с Сашей передали секьюрити-парочке аккумуляторную батарею и кандидата на викторину. Было решено оставить пока молодого человека в переговорной. На два-три дня такое всегда возможно, и вопросов ни у кого не возникнет. До тех пор ни одно произнесенное здесь слово не покинет этой комнаты без моего согласия.

У нас с Сашей теперь была ясность: Тони был предателем, Мальте – киллером, Мёллер – кротом. И у нас была масса причин предпринять меры против всех троих. У Саши – потому что Тони пытался убить его и его шефа. У меня – потому что я убил шефа Саши и Тони попытается сделать то же со мной.

Итак, мы с Сашей, хоть и по разным причинам, сходились в одном: Тони нужно убрать. Но это решать было не нам. Это решение мог принять только Драган.

27. Мозговой штурм

Первый шаг к хорошему решению – это в принципе наличие проблемы. Многие отличные идеи по поводу решений рушатся оттого, что нет такой проблемы, для которой они подходят. Второй шаг – избегать поиска единственного решения. Есть бесконечное число решений. Для каждой проблемы. Верное решение само найдет вас.

Для этого выполните следующее упражнение: пойдите на прогулку. Как физически, так и мысленно. Пригласите вашу проблему сопровождать вас. Подождите, пока проблема не расскажет вам, что ей нужно для того, чтобы исчезнуть. Не оценивайте эти предложения. Каждый из предложенных вариантов является решением. Пригласите каждое из решений немного пройтись с вами. Пусть несколько решений, какими бы нелепыми они ни были, на равных сопровождают вас в ваших мыслях, а вы посмотрите, какие вам подходят, – этот способ называется мозговым штурмом.

С прогулки вы вернетесь втроем: вы, ваша проблема и подходящее решение.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

В четверг утром я проснулся отдохнувшим. Я был близок к тому, чтобы выполнить ультиматум, выдвинутый Катариной. Со вчерашнего вечера я также знал, что выполню и ультиматум Бориса, если до вечера понедельника доставлю ему Тони. Тем самым и ультиматум Тони будет аннулирован.

Для этого нам с Сашей было необходимо сегодня вечером склонить всех офицеров на свою сторону и убедить их убрать Тони. Именно потому, что Драган не мог дать эти сугубо личные указания лично, мы с Сашей должны были выступить очень убедительно.

В связке с Тони шли коррумпированный полицейский Мёллер и этот молодой немец из Восточной Германии, Мальте.

Я должен был действовать наверняка, чтобы Тони, прежде чем отправиться через Бориса в преисподнюю к Драгану, не устроил мне до истечения срока ультиматума еще какую-нибудь хрень, перечеркнув тем самым всю мою осознанность.

Таким образом, сегодня до вечера мне нужно было найти решение следующих проблем: Тони, Мёллер и Мальте. Кроме того, мне нужно было ответить на требование Бориса встретиться с Драганом, а также на вопросы Петера Эгманна о происхождении безымянного пальца. И мне нужно было так презентовать решение по Тони, Мёллеру и Мальте, чтобы убедить офицеров Драгана.

Не будь я знаком с осознанностью, все это мне не удалось бы сделать без болей в голове, животе и шее. Для начала я уяснил для себя, что единственный человек, который ставит мне требования, это я сам. А если так, то только от меня зависит, как сформулировать эти требования.

Итак, сперва я сформулировал вот что: у меня была прекрасная возможность уже сегодня вечером обсудить способы решения всех проблем с моими офицерами, если, конечно, к этому времени у меня эти решения будут.

Это уже звучало намного лучше. Так, следующий шаг. Как обстояли дела с решениями? Йошка Брайтнер написал целую главу на эту тему. Там говорится:

«Первый шаг к хорошему решению – это в принципе наличие проблемы. Многие отличные идеи по поводу решений рушатся оттого, что нет такой проблемы, для которой они подходят. Второй шаг – избегать поиска единственного решения. Есть бесконечное число решений. Для каждой проблемы. Верное решение само найдет вас.

С прогулки вы вернетесь втроем: вы, ваша проблема и подходящее решение».

Ну что ж. Первые шаги на пути к решению я уже с успехом сделал: я знал, в чем мои проблемы. Так как встреча офицеров была назначена только на вечер, впереди у меня был еще целый день и можно было пойти погулять. Я надел удобные джинсы и старую пару походных ботинок, миновал выгоревший парковочный карман, где вчера взорвался мой бывший служебный автомобиль, подошел к автобусной остановке и направился общественным транспортом в ближайший пригород, где в последний раз бывал лет десять назад.

Мои телохранители под видом влюбленной парочки были единственными пассажирами, которые вышли со мной из автобуса на последней остановке посреди леса. Больше никто в четверг в девять часов утра не отправился погулять. На парковке стояла одна машина. Но она была там еще до того, как подъехал автобус. Я попросил парочку подождать меня на остановке. Мобильника у меня с собой не было. Никто за мной не шел. Никто не мог знать, что я буду в это время в этом месте.

Я решил пройти обозначенным круговым маршрутом продолжительностью около двух часов. Очень скоро мои проблемы – Петер Эгманн, Тони, Борис, Мёллер и Мальте – изъявили желание сопровождать меня. Я поздоровался со всеми пятью и для начала занялся проблемой Петера Эгманна. Эта проблема выделялась на фоне остальных четырех: я не знал, насколько она велика. С остальными все было ясно: Тони хотел меня убить, Борис хотел меня убить. Мальте пытался меня убить. А Мёллер предоставил ему для этого всю необходимую информацию. Что же касалось Петера Эгманна и найденного пальца, то я не знал, что меня могло ждать. Этот палец в худшем случае укажет на меня как на убийцу. В лучшем случае – не найдется пригодного материала для сравнения его с ДНК Драгана, и тогда дело утрясется само собой. Если Борис и Тони узнают о пальце и смекнут, что Драган вопреки моим заверениям мертв, то расследование в отношении меня будет наименьшей из всех моих проблем. Но возможно, я могу повлиять на то, узнают ли об этом Тони с Борисом, а если узнают, то когда. Возможно… в лучшем случае… в худшем случае… по сути, до тех пор, пока я не знал масштабов проблемы, искать решение было бесполезно. Поэтому я распрощался с проблемой Петера Эгманна по-дружески и обратился к другим проблемам, более конкретным.

Я попросил проблему Тони рассказать мне, что ей нужно, чтобы исчезнуть. Как по команде, из нее посыпались решения. От «отведи меня к Драгану» до «сделай меня шефом» и, наконец, «просто убей меня».

Это были уже три возможных решения проблемы Тони. А я прошел всего только пятьсот метров.

«Отведи меня к Драгану» фактически сводилось к «просто убей меня». «Сделай меня шефом» имело бы своим следствием то, что я сам в конце концов был бы мертв. Так что самым привлекательным вариантом из тех, что продолжали шагать со мной, казался вариант «просто убей меня».

Проблема Бориса была несколько проще. Тут речь шла исключительно об «отведи меня к Драгану» или «убей меня, иначе я убью тебя». Как бы там ни было, в этом случае вариант с убийством казался мне немного более сложным, чем в случае с Тони. Если я все правильно разыграю, то Тони будет совсем один. А за Борисом стоял целый синдикат. Но я не хотел пока оценивать это решение здесь и сейчас. Я был просто рад, что оно так быстро обнаружилось.

С проблемой Мальте было нечто похожее. «Предложи мне работу», «предложи мне денег», «избей меня так, чтобы я никогда больше не осмелился сделать что-то плохое» – все это были возможные решения. Самым многообещающим был все же вариант «просто убей меня».

Немного иначе все складывалось с проблемой Мёллера, этого крота из полиции. С самого допроса я ломал голову над тем, как вывести его из игры. На первый взгляд мое решение могло показаться очень поверхностным. Непосредственной опасности Мёллер не представлял. Этому Мёллеру было известно лишь то, что я передавал по своему мобильнику, который поставили на прослушку, и кое-что он узнавал по службе от Петера Эгманна. И только это он мог передать Тони. Значит, я мог просто ограничиться тем, что перестану общаться по своему обычному телефону, а Петеру укажу на прореху в рядах полиции. Но я прошел двенадцать сессий у тренера по осознанности не для того, чтобы в итоге обходить стороной все конфликты. Я хотел активно их решать. И действительно, у меня был конфликт с полным идиотом, таким как Мёллер, который приплел мою испачкавшуюся мороженым дочку в качестве доказательства того, что я помог убийце сбежать. Прежде всего – он был прав, а значит, не мог быть таким уж полным идиотом. Но этот тип передал Тони информацию, полученную в результате слежки за мной во время выходных на озере. Он рассказал Тони, что Мурат хочет встретиться со мной в заповеднике, и потому тоже нес ответственность за его смерть. На нем была бы и моя смерть, если бы я пошел на ту встречу. Такому человеку я не позволю решать, как мне использовать мой телефон. Другими словами, этот тип действительно представлял из себя проблему.

Эта проблема предложила мне следующие варианты решения: «заяви на меня в полицию», «припугни меня тем, что заявишь в полицию» и «просто убей меня».

Заявить на Мёллера в полицию значило взять на себя массу работы. Прежде всего потому, что в полиции обмусолят каждый мой телефонный звонок и каждое эсэмэс. В результате я буду под таким же прицелом в этом расследовании, как и Мёллер. Последнее решение, «просто убей меня», и тут показалось мне самым подходящим.

Я еще и четверти часа не погулял по лесу, а для всех четырех проблем было найдено несколько решений. И из всего многообразия решений самые оптимальные автоматически шагали рядом со мной. Не столь оптимальные отстали сами собой.

Какое-то время я шел молча, и, хотя мне казалось, что я совершенно один в лесу – если не считать решений, – у меня вдруг возникло чувство, что за мной наблюдают. К тому же я заметил тихое механическое жужжание над головой. Когда я посмотрел наверх, то все понял: маленький дрон. Современная чума воздушного пространства. Он летел в трех метрах надо мной. Я сделал несколько шагов влево – дрон полетел влево. Я вернулся обратно – дрон последовал за мной. Я понятия не имел, кому могло быть так интересно наблюдать за мной с помощью дрона.

Поскольку секьюрити-парочку я оставил на опушке леса, устранить эту помеху мне предстояло самостоятельно. Я поднял с земли большую палку и бросил наудачу в летательный аппарат, действовавший мне на нервы.

Бросок оказался точным. Еще в воздухе дрон развалился и, упав, разлетелся на десятки мелких частей. Как выяснилось, дрон составлял почти полметра в диаметре, имел четыре ротора и маленькую камеру высокого разрешения.

Пока я задавался вопросом, кто потратил столько денег для того, чтобы наблюдать за мной, из-за дерева выскочил какой-то взвинченный тип.

– Вы сломали мой дрон! – раздраженно закричал он.

– Вы помешали мне, – возразил я. – Как вы додумались до такой нелепой идеи: следить за людьми в лесопарке с помощью этой кошмарной штуковины?

– Это была игрушка для сына. Где еще прикажете с ней тренироваться? На пешеходной улице? К тому же вы заметили дрон, только когда я опустил его. На десятиметровой высоте вы ничего не видели. – Мужчина, сдерживая слезы, собирал осколки с земли.

– Секундочку, – сказал я. – Говорите, это детская игрушка? С камерой и еще какой-то ерундой? Сколько вы за мной так наблюдали?

– Минут пять.

– А почему я вас не видел?

– Камера передает изображение на мой монитор. Я вас вижу, а вы меня – нет.

– И сколько стоит эта детская игрушка?

– Больше четырехсот евро. Вы возместите мне ущерб. – Он встал и с яростью посмотрел на меня. – Или я вызову полицию.

Я дал этому типу пятисотенную купюру в обмен на то, чтобы он отстал от меня, а еще посоветовал ему впредь не тренироваться прямо над головой незнакомых людей. Он исчез, и я снова остался один в лесу. Правда, дрон из моей головы не исчез полностью, а навел на одну идею.

Я пошел дальше. Вскоре мои решения вновь присоединились ко мне – те самые, которые касательно всех четырех проблем сводились к «просто убей меня».

Оглядываясь назад, понимаешь очевидное: если жизнь какого-то человека представляет проблему, то его смерть будет решением. Но к самому очевидному решению в такой ситуации обычно самостоятельно не приходят. Этот опыт – что можно целиком и полностью освободиться, просто убив проблему, – я получил не далее как неделю назад, когда решал проблему Драгана. Точку невозврата я уже прошел. А со смертью Мурата, когда и я должен был умереть, Тони, Мальте и Мёллер лишились всякого морального права на угрызения совести по их поводу с моей стороны. Казалось совершенно правильным устранить этих троих. И то, что Борис не имел никакого отношения к убийству в заповеднике, еще не было достаточным поводом не убивать его, так как он сделает это со мной.

Однако теперь предстояло проработать все детали их устранения. Четыре человека, которые были связаны друг с другом, по крайней мере, через Тони, должны были умереть. В идеале никто не должен узнать то общее, что их связывало. С другой стороны, было бы желательно, если бы из отношений этих четверых друг к другу получилась некая форма синергии[416], что облегчило бы мне работу. Тони я и так планировал устранить руками Бориса, это ясно. Но может быть, до этого Тони успел бы взять на себя Мальте или Мёллера? Что я могу для этого сделать?

Я шел дальше по лесу, и в мозгу моем штормило. Я думал о каждом из четверых мужчин, об их прошлом, их пристрастиях, сильных и слабых сторонах. И если бы у проблем и решений имелись ноги, то на моем круговом маршруте встретились участки, где тропинка была бы истоптана сотнями следов. Но чем ближе к концу пути, тем меньше их оставалось. И когда я снова вышел из леса у автобусной остановки, меня окружали только четыре стройных решения, которые уже несли на своих плечах проблемы Тони, Бориса, Мальте и Мёллера.

Я отправился обратно в город с секьюрити-парочкой. В центре я пригласил обоих на чашечку кофе в своем любимом новом ресторане. А заодно, пользуясь случаем, приобрел там последний выпуск бульварной газеты.

Вернувшись в квартиру, я начал реализовывать найденные решения. Рассказывая о них большому пальцу Драгана.

28. Давать и брать

Мы можем давать и можем брать. Это круговорот. И если между «давать» и «брать» равновесие, то нам хорошо. Кто только дает, но не может брать, тот чувствует себя истощенным в этом круговороте. А кто только берет, но не может давать, чувствует себя плохо.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

До самого обеда я занимался тем, что прорабатывал найденные в лесу решения, чтобы от имени Драгана преподнести их офицерам на сегодняшней встрече… Такой как бы бизнес-блеф. Я просто осмотрелся дома: что мне понадобится, чтобы изложить решения правдоподобно? Большой палец Драгана и пара газетных страниц.

Оставшееся время до встречи с офицерами я провел, планируя свое профессиональное будущее.

Я был так называемым универсальным юристом – с полным юридическим образованием. Это предполагает для себя каждый студент-первокурсник юридического факультета. Но правда в том, что и универсальный юрист может заниматься чем хочет, только если у него богатые родители. Впрочем, если у тебя богатые родители, то заниматься чем хочешь можно и с образованием чертежника, или путевого обходчика, или вообще без какой бы то ни было квалификации. Однако плотность отпрысков богатых родителей среди первокурсников юридического факультета несравнимо выше, чем среди чертежников или путевых обходчиков.

Я не был ребенком богатых родителей. И мог быть только «адвокатом». И прежде всего в области «уголовного права» и «экономики». Поскольку последние десять лет я проверял, нравится ли мне быть наемным работником – нет, не нравится, – то сейчас я наконец хотел проверить, каково это – работать на себя. Если я переживу тридцатое апреля, то уже первого мая сниму офис на два-три кабинета, лучше всего неподалеку от квартиры, неподалеку от дома моей дочери и неподалеку от ее будущего детского сада.

Здание, в котором располагался детский сад «Как рыбка в воде», отвечало этим требованиям не только с географической точки зрения. Благодаря моему мастерству, которое я проявил в переговорах о выселении, все помещения, за исключением детсадовских, были свободны. Поэтому я решил поближе осмотреть пустующие помещения на верхних этажах и отправился на автобусе к месту назначения.

Там и в самом деле были чудесные офисные помещения с высокими потолками, лепниной, раздвижными дверями и классным паркетом. Этот дом стал бы непревзойденным элитным борделем. Уж Драган набил руку на таких вещах. Но как бы там ни было, теперь большой палец его правой руки был у меня и я сам мог решать, что случится с этим недвижимым имуществом. А что может быть лучше собственного офиса, расположенного над дочкиным детским садом?

Я не спеша прогулялся по трем пустующим этажам и мысленно уже обставлял офис, переговорную, игровую комнату для Эмили. Я уже собирался заняться приемной с телевизором и удобными диванами, когда зазвонил телефон. Это был Петер, глава убойного отдела. Я очень надеялся, что этот звонок никак не будет связан с пальцами, а только с ручными гранатами.

– Привет, Петер, что нового?

– Я просто хотел держать тебя в курсе дела по взрыву твоего служебного автомобиля.

– У меня нет служебного автомобиля.

– Хорошо, твоего бывшего служебного автомобиля. Взрыв произошел из-за ручной гранаты.

У меня от сердца отлегло. Но я сделал вид, что удивлен. Что далось мне с трудом, так как я получил эту информацию самостоятельно еще накануне посредством нескольких разрядов тока.

– Из-за ручной гранаты? Это как?

– Примитивное, но эффективное запальное устройство. Ручную гранату прилепили изолентой к обтекателю заднего колеса. Чека была соединена проводом с ободом колеса. Малейшее движение колес вырвало бы чеку из гранаты, и тогда… бум!

– С технической точки зрения звучит просто, но с эмоциональной – сложно.

– Могу тебе сказать три вещи: во-первых, твоя граната была такой же, какую подкинули в квартиру фрау Брегенц в четверг и какая взорвалась на парковке в пятницу.

Итак, теперь даже Петер мог просчитать, что за нападением на меня стоял Тони. Но доказательств у него не было.

– Во-вторых, гранату расположили так, что она не убила бы водителя. Если бы кто-то хотел тебя убить, то нужно было крепить гранату к обтекателю переднего колеса.

– А в-третьих?

– В-третьих, я бы с удовольствием переговорил с тобой с глазу на глаз.

– Хорошо. Где?

– А ты сейчас где? Я подъеду.

– Я как раз в одном из зданий Драгана. Хердерштрассе, сорок два. Не знаю, есть ли поблизости кафе…

– Какой этаж?

– Как это – какой этаж? Я на третьем, а что?

– Буду через десять секунд.

Удивленный, я отложил мобильник в сторону и услышал приближающиеся по деревянной лестнице шаги. Через пять секунд в прикрытую дверь постучал Петер и вошел.

– Ты что тут делаешь? – спросил я изумленно.

– То же самое могу спросить и я.

– Я смотрю недвижимое имущество своего клиента. Сказал же.

– А я смотрю на жертв твоего клиента.

– Я, возможно, жертва нападения с гранатой, но все же не жертва своего клиента.

– В городе происходят и другие преступления, не связанные с гранатами.

– Вот как?

– Тяжкие телесные повреждения, вымогательство, клевета, компьютерное мошенничество…

Я считал, что донос со стороны хипстеров с цокольного этажа исключен. Они точно знали, что до выходных у них еще есть время упаковать свои вещи и сообщить родителям о передаче предприятия новым владельцам. Если это не так, то они на краю полного профессионального краха.

Я кивнул:

– Ага. И именно поэтому ты что-то вынюхиваешь именно в детском саду.

– Ну, просто ложная тревога. Жена одного из акционеров сегодня утром позвонила нам и хотела поговорить с сотрудником, который занимается Драганом Серговичем. А это я.

– И чего она хотела?

– Сказала, что вчера вечером двое людей господина Серговича угрожали ее мужу и избили его. У него сломан нос и выбит зуб. К тому же ему грозились сломать ногу и оклеветать его фирму, если он не передаст свои акции этого детского сада господину Серговичу.

Сломан нос и выбит зуб… Это был хипстер с электронной трубкой. Я не удивился, что эта рохля плакалась своей жене.

– Это довольно неприятные утверждения. Но есть ли свидетели?

– Ну вот тут-то и начинается смешное. Я просто поехал к этому человеку, который как раз освобождает свой офис в детском саду, здесь внизу. И он совершенно ничего не помнит.

– И нос у него не сломан?

– Да нет, сломан. И зуба нет. Однако он твердо уверяет, что упал с лестницы, ведущей в подвал, тут, в доме.

– И есть свидетели?

– Да. Два других акционера. Как ни странно, у обоих тоже сломаны носы.

– Тоже упали с лестницы в подвал?

– Тоже упали с лестницы в подвал.

– Тогда мне стоит переговорить со своим клиентом о состоянии лестницы в подвале.

– Хорошо. Это хорошо. Вот только еще…

– Не переживай. Мой клиент и его сотрудники не будут заявлять на эту женщину за клевету.

– И это хорошо. Хорошо.

Что-то еще тревожило Петера, было видно. Наконец он выдавил:

– Там внизу на стене я увидел фотографии детей и их родителей. Странное совпадение, среди них были Пол и Мэри.

– Кто такие Пол и Мэри?

– Дети Карла Бройера, главы строительного управления. Я регулярно играю с ним в сквош. Он всегда с большим воодушевлением рассказывает об этой «Рыбке в воде».

Ах, вы только посмотрите на него. Глава строительного управления. Когда Драгану нужно было быстро решить какие-то вопросы, связанные с его объектами, господин Бройер поначалу всегда высказывал серьезные опасения по поводу климата или защиты животных, а затем обсуждал их с Драганом в одном из борделей последнего, и там его опасения испарялись. И дети этого утонченного господина ходили в мой садик? Хорошо, что я теперь в курсе.

– Может быть. Не знаю. Это же не мой детский сад.

– Сейчас трое бывших акционеров в один голос заверили меня, что передали свои доли дочерней фирме Драгана. Об этом ты что-то знаешь?

– Конечно. Я и придумал этот проект. Но ты ведь знаешь, я всего лишь адвокат. Не педагог. А вот Саша – дипломированный педагог.

– И Саша будет новым руководителем детского сада?

– Верно. А что?

– Ну… Не пойми меня неправильно, но… – Он вдруг сделался по-настоящему жалким. Переборов себя, он спросил: – А у вас еще есть свободные места?

Я ушам своим не верил. Неужели мой план, который я на ходу придумал для Саши, действительно работал? Места в детском саду были приманкой для родителей. И делали их зависимыми. А я-то удивлялся, зачем Петер по собственной инициативе доложил мне о результатах расследования по взрыву моего бывшего служебного автомобиля. Все оказалось очень просто: потому что жизнь – это давать и брать. Петер кое-что хотел от меня. Место в детском саду.

Хипстеры еще не успели покинуть дом, а на мой новый наркотик уже подсели Саша, глава строительного управления и глава убойного отдела. Это ли не отличное начало?

Даже исходя из соображений осознанности, я не мог отказать Петеру в месте для его сына. В моем справочнике по осознанности черным по белому было написано:

«Мы можем давать и можем брать. Это круговорот. И если между „давать“ и „брать“ равновесие, то нам хорошо. Кто только дает, но не может брать, тот чувствует себя истощенным в этом круговороте. А кто только берет, но не может давать, чувствует себя плохо».

Я не хотел ни чтобы Петер чувствовал себя истощенным, ни чтобы я чувствовал себя плохо. Конечно, я предоставлю ему место в детском саду. Однако приму его сына под свое крыло лишь в том случае, если Петер отдаст мне взамен палец Драгана.

– Ты спрашиваешь просто так? Или это нужно для твоего Лукаса?

– Да, для Лукаса. Не поверишь, как сложно получить место в детском саду. Эта тупая система подачи заявок…

– Отстой. Мне знакомо.

– Мы подали двадцать восемь заявок.

– А мы тридцать одну.

– И ни одного приглашения.

– У нас та же история.

– Вот я и подумал, просто спрошу-ка у тебя: как ты считаешь, есть ли шанс, что тут вдруг окажется одно свободное место?

Я оценивающе посмотрел на него:

– Я правильно понимаю? Чтобы твой трехлетний сын не был вынужден по полдня разрисовывать постановления об аресте Драгана, ты спрашиваешь меня, можно ли вместо этого зачислить Лукаса в детский сад Драгана?

– Ну, я просто спросил. Дети – это дети, а работа – это работа. К тому же это не его детский сад, а некоммерческого общества, чьим учредителем является дочерняя фирма Драгана. Даже будучи полицейским, я ведь имею право выпить пива в баре Драгана. Если сам за него заплачу.

– И ты смиришься с тем, что Лукас будет ходить в одну группу с Эмили, чей отец подозревается в похищении пальца, на котором было кольцо, которое так похоже на то, что носит владелец этого детского сада?

– А кто это сказал? – возмутился Петер. – Пальцев в мире почти в десять раз больше, чем людей. Тут могут быть недоразумения.

– Дай мне, пожалуйста, определение «недоразумения»…

Петер откашлялся.

– Я еще раз внимательно изучил все документы. Палец ведь был найден на соседнем участке, это однозначно. А стало быть, ты с этим уже никак не связан. К тому же у меня, к сожалению, нет надежного образца ДНК Драгана. А лаборатория, как обычно, перегружена. И я думаю, что этот палец, скорее всего, вообще не имеет отношения к нашему делу…

Вот это уже звучало гораздо лучше. Я расслабился и сунул руки в карманы пальто.

– Мне тоже так кажется. «Немо» или «Флиппер»?

– Что, прости?

– Куда хочет Лукас: в группу «Немо» или «Флиппер»? У всех групп имена известных рыб.

– Дельфины все-таки не рыбы.

– Если хочешь место в самом хипповом хипстерском детском саду во всем городе, то не стоит так узко смотреть на вещи. Добро пожаловать в сад «Как рыбка в воде»!

Я протянул Петеру руку и случайно вытащил из кармана птичку-повторюшку. Она упала на пол между нами и произнесла своим дурацким фальцетом: «Я расчленил своего клиента и остался на свободе».

Хорошо, что эта чертова игрушка наконец-то заработала. Только более неподходящего момента и придумать было нельзя. Между мной и Петером повисла напряженная пауза.

– Что это было? – спросил Петер.

«Что это было?» – повторила птичка.

– Это птичка-повторюшка с неисправным микрофоном, о которой я тебе рассказывал. Итак, «Немо» или «Флиппер»?

Я снова засунул птичку в карман.

Петер помедлил секунду. Потом сказал с полной уверенностью:

– «Флиппер». Лукас должен пойти в группу «Флиппер».

– Отличное решение. Ты не пожалеешь.

«…не пожалеешь», – послышалось из моего кармана.

29. Убеждение

Если вы хотите убедить кого-то в своем мнении, то есть одна простая мудрость: кто чувствует себя хорошо, тот открыт для новшеств. Кто чувствует себя нехорошо, автоматически отгораживается. Создайте атмосферу, в которой вы сами будете чувствовать себя хорошо. Перенесите ваше хорошее самочувствие и вашу открытость на оппонента. Удивите его в позитивном смысле. Вызовите его любопытство. Расскажите о том, что даст ваше предложение. В большинстве случаев и убеждать не понадобится – он будет уже убежден.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Встреча была назначена на девятнадцать часов. Все офицеры подтвердили свое участие. Нелегальная деятельность Драгана до сих пор делилась на четыре четко разграниченные отрасли: наркотики, проституция, торговля оружием и контрабанда любых видов.

Подразделением наркотиков заведовал Тони, законспирированный под директора сети баров и дискотек.

За проституцию отвечала Карла. Сама бывшая проститутка и экс-подружка Драгана. Официально она была директором кастингового агентства. Карла смертельно ненавидела Тони, потому что Тони видел в ней исключительно бывшую шлюху.

Торговлю оружием курировал Вальтер. Бывший кадровый военный немецко-французской бригады, который теперь был директором охранной фирмы.

Контрабанду разного рода, от товаров до людей, вел Станислав, который в общественных кругах был известен как директор транспортно-экспедиционной фирмы.

Между фирмами сложилось множество видов синергии. Станислав возил наркотики Тони, охрана Вальтера проводила разъяснительные беседы с людьми, которые не воспринимали всерьез Карлу. На дискотеках Тони туда-сюда шныряли кастинговые агенты Карлы. Воспользоваться арсеналом оружия Вальтера мог любой офицер по закупочной цене. Любая фирма Драгана могла обратиться за содействием к любой другой его фирме.

И вот, помимо наркотиков, оружия, шлюх и рабов, после исчезновения Драгана появился еще и Саша. Офицер педагогического подразделения.

На собрании предстояло прояснить четыре пункта.

Я должен был убедить офицеров в том, что Драган залег на дно на неопределенное время и будет, не теряя авторитета, управлять делами издалека. При этом я основывался на их убежденности в том, что Драган жив.

Но никто, за исключением Тони, кажется, в этом и не сомневался.

Второй пункт зависел от первого: я должен был убедить всех офицеров в том, что Драган хотел – а его воля – благо для всех, – чтобы все шло как прежде. Читай: никакой бандитской войны с Борисом.

Но никто, за исключением Тони, и не был в этом заинтересован.

Третий пункт состоял в следующем: я должен был убедить шлюху, бывшего кадрового военного, контрабандиста и работорговца в том, что в нынешней ситуации подчинение детского сада является первостепенной задачей. Задачей, которая к тому же оправдывала повышение Саши до уровня офицера.

То, что убедить в этом Тони мне не удастся, было ясно с самого начала. Но это и не было моей целью.

Ах да – пункт четвертый: убедить всех, кроме Тони, в том, что Борис должен убить Тони.

По теме целеполагания Йошка Брайтнер сказал мне на прощание нечто очень мудрое:

«Осознанность – это признание частичных успехов. Тот, кто стремится достичь 100 процентов, будет считать себя на 100 процентов неудачником, даже достигнув 90 процентов. Тот, кто стремится достичь всего лишь 80 процентов, будет считать себя на 100 процентов успешным, достигнув 90 процентов».

А значит, мне не нужно было даже ломать голову над тем, чтобы убедить всех. Нужно было подумать лишь над тем, как убедить Карлу, Вальтера и Станислава. Саша-то уже был убежден.

На то, чтобы убедить и Тони, мне вообще не нужно тратить силы. Наоборот. Если все пойдет так, как запланировано, то единоличное противостояние Тони будет даже преимуществом.

Я и без того собирался настроить остальных против него. И было бы хорошо, если бы, глядя на него, все поверили, что он действует самостоятельно. Таким образом, проблема «Тони» становилась частью его собственного решения.

Так что речь шла лишь о том, чтобы я максимально убедительно выступил. В моем справочнике по осознанности под заголовком «Убеждение» было сказано следующее:

«Если хотите убедить кого-то в своем мнении, то есть одна простая мудрость: кто чувствует себя хорошо, тот открыт для новшеств. Кто чувствует себя нехорошо, автоматически отгораживается. Создайте атмосферу, в которой вы сами будете чувствовать себя хорошо. Перенесите ваше хорошее самочувствие и вашу открытость на оппонента. Удивите его в позитивном смысле. Вызовите его любопытство. Расскажите о том, что даст ваше предложение. В большинстве случаев и убеждать не понадобится – он будет уже убежден».

Обычно встречи Драгана с офицерами проходили в каких-нибудь уединенных помещениях убийственно дорогих и столь же стерильных фешенебельных ресторанов. В атмосфере страха в начале и бесконечного облегчения в конце. Каждый офицер был настроен на то, что Драган в любой момент может ни с того ни с сего осыпать его похвалами, а потом тут же впадет в ярость и начнет бешено орать. Самое прекрасное в этих встречах было то, что проходили они редко.

Я хотел изменить этот стереотип. По сравнению с атмосферой, которую все знали, доброжелательная комфортная обстановка не была чем-то неосуществимым. Если на этой встрече не будет бешеного рева и вспышек ярости, то это уже станет квантовым скачком в плане релаксации. В остальном мы с Сашей рассчитывали на эффект неожиданности. Поэтому в доме на Хердерштрассе, 42 мы подготовили для встречи помещение группы «Моби Дик». Мы убрали с середины комнаты столы для рисования, составили их к стене, а в центре поставили в круг шесть стульев. На каждом стуле лежала именная карточка в форме рыбки. Саша целый день работал с документами в детском саду и попросил поставщика привезти к вечеру шесть дополнительных порций ужина. Атмосфера в комнате не сильно отличалась от фешенебельных ресторанов.

В 19:12 пятеро опасных профессиональных преступников и один адвокат сидели в кругу на разноцветных деревянных стульчиках, предназначенных для детей максимум шести лет, и удивленно озирались по сторонам.

Все ждали неприятных объявлений по пунктам повестки дня: война банд, насилие и предательство. Ничто в группе «Моби Дик» не намекало на подобные ужасы. Над головами Карлы, Вальтера и Станислава отчетливо виднелись знаки вопроса. Над головой Тони парило черное как смоль грозовое облако.

Если вы хотите вконец сбить с толку и без того смущенных сотрудников, то есть один верный трюк: просто поблагодарите их без всякой причины. И вот я открыл нашу встречу следующим образом:

– Позвольте от имени Драгана искренне поблагодарить вас всех за то, что смогли прийти на эту спонтанную встречу.

Подобное приветствие удивило всех. В хорошем смысле. До сих пор самой большой благодарностью со стороны Драгана его офицерам было отсутствие брани.

– Драган по известным причинам сейчас не может с нами связаться. Он был бы рад оказаться здесь. Хотя бы только для того, чтобы увидеть вас на этих дурацких стульях.

Первые несмелые проявления веселья.

– Я получил от Драгана целый ряд посланий для вас. Давайте просто начнем с первого.

Я открыл термоящик, который стоял рядом со мной, и раздал каждому офицеру по пластиковой тарелке под крышкой. Шепот удивления прошелестел по кругу.

После этого я развернул вчерашнюю газету, которая тоже лежала в термоящике. Она была отмечена отпечатком большого пальца Драгана. Только два слова в газете были обведены и соединены между собой.

Веселье испарилось. Каждый из офицеров ожидал увидеть на своей тарелке как минимум уши Бориса. Я прочитал послание из газеты и одновременно снял крышку со своей тарелки:

– Приятного аппетита.

На каждой тарелке лежали горох и морковка, круглая вермишель и рыбные палочки, а также тетрапаковский пакет экологически чистого яблочного сока с мякотью.

Карла, Вальтер и Станислав вздохнули с явным облегчением. Только Тони был, как и ожидалось, разочарован тем, что на тарелке не оказалось никаких трупных частей.

– Что это? – осведомился Тони с выражением отвращения на лице.

Я как раз собирался ответить, когда вклинился Станислав:

– Старик, это рыбные палочки. Знаешь, как давно я не ел рыбных палочек? Последний раз… точно, когда мне было не больше пятнадцати!

– А круглую вермишель я ел в последний раз в военном лагере. Вот это воспоминания! – вмешался Вальтер.

Не только путь к сердцу лежит через желудок, но и путь к хорошему самочувствию. Дорогие рестораны – это супер, если хочешь выпендриться. Они не делают только одного – не утоляют голод. Ни физический, ни духовный. Рыбные палочки с круглой вермишелью спонтанно создали особую, открытую атмосферу.

– А есть еще «Капри-Зонне»? – спросила Карла, втыкая соломинку в яблочный сок с мякотью. – В детстве я их очень любила.

Мне с Сашей с помощью детских стульчиков, табличек с именами и рыбных палочек удалось превратить четырех скептически настроенных уголовников в трех способных восхищаться детей, спрятанных в телах уголовников, но один раздраженный уголовник среди них все же остался.

– И что мне делать с этим дерьмом? Давайте уже наконец-то начнем, – прервал Тони воспоминания остальных.

Есть очень простой способ создать атмосферу, в которой все будут чувствовать себя хорошо. Этот способ называется моббингом[417]. Моббинг может стать очень приятным занятием с точки зрения осознанности. По крайней мере, для мобберов – тех, кто «нападает». Они свободны смеяться над другим, если хотят смеяться. И они свободны ничего не делать для этого другого, если не хотят. Мобберы отдыхают в тот момент, когда нападают, довольные и счастливые тем, что нападают не на них.

Поскольку я был ведущим этой встречи, то взял на себя ответственность и начал моббинг.

– Хорошо, Тони. Если ты не голоден, то можешь принести мне портфель с оставшимися указаниями? – сказал я, продолжая есть с остальными, и показал на свой портфель, оставленный у входа.

Чтобы совсем не уподобляться обиженному ребенку, Тони был вынужден волей-неволей встать и принести портфель. А вы когда-нибудь пробовали, не потеряв лица, встать с детского стульчика? Нет, не пробовали. Это просто невозможно. Вот и Тони, такой натренированный, мускулистый, выглядел совершенно нелепо и по-дурацки, пытаясь встать с крошечного стульчика. Его жалкие попытки провалились. Он никак не мог найти нужное положение для ног и, трижды потерпев поражение, вынужден был в конце концов опереться о плечи Саши и Карлы. Когда он все же встал, то пошатнулся, не сумев сохранить равновесие. Остальные не удержались от смеха. Их настроение улучшилось ровно настолько, насколько оно испортилось у Тони. Он в ярости направился к двери, взял мой портфель, бросил его к моим ногам и снова сел.

– Спасибо, Тони. К сожалению, это не тот портфель. Нужный остался у двери в сад.

Тони выпучился на меня в растерянности. Остальные язвительно ухмылялись.

– Шутка. Сиди. Это тот самый портфель.

Я вытер рот салфеткой, отставил тарелку и вытащил из портфеля несколько газетных страниц.

– Как все вы знаете, с пятницы произошли события, которые можно рассматривать как нарушение привычного хода наших дел.

Хотя в действительности все знали, что произошло, я все же коротко описал эти события. Начал с засады на Драгана и Сашу в пятницу вечером, перешел к исчезновению Драгана, смерти Мурата, ручной гранате в квартире фрау Брегенц и еще одной в моем бывшем служебном автомобиле.

– И за всем этим стоит Борис, – вмешался Тони.

– А вы знаете, что такое лиса-молчунья? – спросил я сидящих в кругу. Детские стульчики, рыбные палочки и желание отведать «Капри-Зонне» открыли для группы мир детских воспоминаний.

Саша и Карла тут же сделали жест лисы-молчуньи в направлении Тони.

– Что это значит? – спросил Вальтер.

– Тот, на кого показывает лиса-молчунья, должен замолчать, – объяснил Станислав и показал на Вальтера, изобразив жестом лису-молчунью: средний и безымянный пальцы соединялись с большим, а указательный и мизинец смотрели вверх, как лисьи уши.

Четыре лисы-молчуньи показали в сторону Тони.

Тони только молча хлопал глазами. Он привык к аргументам в виде оружия и кулаков. А что делать с лисами-молчуньями, он не знал. Я продолжал далее по тексту.

– Драган хочет, чтобы все шло как прежде. Он не поддастся на провокацию и не развяжет войну до тех пор, пока не будет знать, от кого исходит угроза и по какой причине.

Лисы-молчуньи исчезли, все облегченно закивали.

– А почему Драган сам не может сказать нам об этом? – спросил Тони.

Лисы-молчуньи вновь появились и осуждающе покачали головой. Я не стал прямо отвечать на вопрос Тони.

– Если с Борисом возникнут разногласия, то разрешит их Драган. И только он. И притом через меня. Все остальные дела должны идти, как и шли. Понятно?

Четыре кивающие лисы-молчуньи. Один молчащий Тони.

– Хорошо, теперь перейдем к индивидуальным указаниям от Драгана. Сначала одно общее для всех. А потом для каждого в отдельности. Итак, я зачитаю сообщение, касающееся всех.

Все в кругу от нетерпения подались вперед, насколько это было возможно, сидя на детских стульчиках.

– У меня все хорошо. Появилось много времени, чтобы переосмыслить всю свою жизнь. Я никому не позволю втянуть меня в бандитскую войну. Пока у нас не будет фактов, пусть все идет своим чередом. В знак того, что у нас все нормально, вчера по моему распоряжению наш бизнес поглотил детский сад, в котором вы сейчас находитесь. Все вопросы по этому поводу к Бьорну.

Я продемонстрировал всем страницу вчерашней газеты с отпечатком большого пальца Драгана, исчерканную закорючками и линиями.

После этого я выдал каждому из пяти присутствующих, включая Сашу, по странице газеты за предыдущий день. Для меня газета тоже была.

Чтобы придать всему происходящему групповую динамику, я позволил себе от лица Драгана небольшую вольность.

– Драган просит о том, чтобы каждый из вас передал свое послание соседу справа, и пусть он его громко зачитает. Так мы вместе узнаем, что Драган хотел сказать каждому из нас.

Шесть газетных страниц сменили владельцев. Я намеренно рассадил всех так, чтобы Тони прочитал послание для Саши, Карла – для Тони, а Саша – для меня.

– Тони, предлагаю начать с тебя.

Тони в мрачном расположении духа очень медленно – по причине явной дислексии – начал расшифровывать послание Драгана для Саши.

– Саша… назначается… офицером. За многолетнюю… верную… службу он… становится… директором… как… рыбка… в воде. – Тони посмотрел на меня: – Что это за хрень?

– Тони, прежде чем прояснить все вопросы, дай нам, пожалуйста, дочитать до конца все послания, – попросил его новоиспеченный офицер, теперь уже на равных.

Карла взялась за послание для Тони:

– Для Тони три указания. Во-первых, закрыть пасть и никуда не дергаться. Во-вторых, еще одна угроза с твоей стороны – и ты труп. В-третьих, когда мы найдем ответственных за то дерьмо, которое сейчас творится, допросы ты возьмешь на себя.

Карла пропела послание почти веселым ангельским голоском. Шеф-психопат съездил по физиономии своему психопату-преемнику и одновременно умаслил его. Тони между тем покраснел от злости. Но не решился прервать чтение следующего послания.

Станислав зачитал послание Карле:

– Карла, элитный бордель будет. Но не в детском саду, как планировалось. Ищу другое место.

У Вальтера было послание для Станислава:

– Возможно, вскоре тебе придется отправить несколько дополнительных пакетов. Жди указаний Бьорна.

У меня было послание для Вальтера:

– Твои охранники отныне следят за Борисом и обеспечивают защиту каждому из наших офицеров. Подозреваемых доставляй к Тони.

И наконец, послание для меня было у Саши:

– По всем вопросам ты остаешься моим рупором. Если кто-то что-то хочет от меня, пусть идет к тебе. Если ты что-то говоришь другим, то они могут не сомневаться, что распоряжение исходит от меня.

Четверо из пяти офицеров вздохнули с облегчением. И утвердились в мысли, что Драган жив. И что он не хочет никакой войны. И что ему, кажется, пошло на пользу лежание на дне. И что лег на дно он благодаря мне, крутому парню. И что Драган мне целиком и полностью доверяет. Атмосфера без него гораздо приятнее, чем с ним. Итак, первые два пункта моей повести большинством голосом были признаны решенными более чем удовлетворительно.

Только Тони больше не мог держать себя в руках:

– Что с Борисом? Когда мы нанесем ему ответный удар?

– А что с Борисом? – переспросил я, изобразив удивление.

– Мурат, за которого я ручаюсь, выяснил, что Борис хочет захватить мою территорию. И вот Драган исчез, а Мурат мертв. Застрелен Борисом.

– У кого-нибудь в инструкциях что-то было про это? – ответил я вопросом на вопрос.

– Нет, именно поэтому я и спрашиваю.

– Карла, повтори, пожалуйста, что было в инструкции для Тони, – сказал я.

Карла еще раз с нескрываемым наслаждением прочла:

– Закрыть пасть и никуда не дергаться.

Я обвел взглядом всех сидящих в кругу.

– Еще вопросы?

Карла подняла руку. Я кивнул ей.

– А что с планами на бордель? Его же должны были тут организовать или нет?

– Да. Все будет. Но не в этом здании.

– Можно спросить, почему не в этом?

Благодаря информации, полученной днем от Петера, ответ был очень простым.

– Глава строительного управления водит в этот детский сад своих детей. Если бы детский сад закрылся, то мы не получили бы его одобрения на перестройку здания. Если же мы будем руководить этим предприятием, то он будет гораздо сговорчивее насчет наших проектов в других местах.

– Я и не знал об этом, – прошептал мне Саша.

– В будущем должен будешь знать, – прошептал ему я. – Ты же, в конце концов, офицер, отвечаешь за эту лавочку.

– Ах, милейший господин Бройер? – вставила с улыбкой Карла. – До сих пор его легко убеждали мои девочки, и этого ему хватало…

– Это следующий важный момент в отношении детского сада, – продолжил я. – Людей гораздо проще убедить, если задействованы их собственные дети. Сегодня утром, например, не кто иной, как сам глава убойного отдела, подал заявку в наш детский сад для своего сына. Именно этого и хотел добиться Драган, подчиняя себе детский сад. По его мнению, в будущем имеет смысл обращаться к людям через их сердца, а не только посредством шлюх и героина. Это направление настолько важно для Драгана, что он выделяет его в самостоятельную отрасль и ставит во главе офицера, который в этом разбирается. В данном случае это Саша.

Три головы восхищенно кивали, поражаясь мудрости их отсутствующего шефа. Пункт номер три из моего списка выполнен.

– То есть это значит, что еще есть свободные места? – спросил Вальтер.

У Вальтера было трое детей от трех женщин. Двое из них были совершеннолетними и жили во Франции с бывшей женой. Внебрачной дочке было пятнадцать, и жила она тут.

– Конечно. А у тебя что, где-то еще есть маленький ребенок?

– У меня – нет. У моей сестры. Ты даже не представляешь, как сложно в этом городе получить место в хорошем детском саду.

– Это bdsm.de – чистейшая наглость, – поддакнул Станислав.

Я удивленно посмотрел на Станислава:

– А ты-то откуда знаешь этот сайт?

– Моя новая подружка ищет место для своей дочки…

– А что с Наташиными Ларой и Александром, им разве не нужно место? – спросила Карла у Саши.

– Они уже в списке, – ответил Саша.

Приятная атмосфера сработала. Я убедил всю группу, за исключением Тони, по всем пунктам.

Прошел всего один день с момента подчинения нам детского сада, а мы с Сашей уже не только имели пять новых заявлений, но на нашей стороне были глава убойного отдела, глава строительного управления и офицеры, отвечающие за оружие, проституток и торговлю людьми. И я вбил клин между Тони и остальными офицерами, не выдвинув против него ни одного персонального обвинения.

– Хорошо. Если вопросов больше нет, то мы можем переходить к приятной части, – подытожил я.

Встреча была окончена. К сожалению, Тони так не считал. Унижения сегодняшнего вечера были все-таки перебором для него.

Тони вскипел. Но произнес ледяным голосом:

– Всем сидеть. У меня для вас есть информация. В понедельник полиция нашла безымянный палец Драгана у озера. Этот адвокатишка втирает нам очки.

Вот и настал решающий момент. От Мёллера Тони знал об этом пальце. Поскольку он был приперт к стене, то решил разыграть последнюю карту. После того как палец перестал быть проблемой для полиции, Тони сделал его проблемой для всей банды.

В комнате повисло ледяное молчание. Все офицеры теперь смотрели на меня. Так как нападение – лучший способ защиты, я обратился напрямую к Тони.

– И почему же ты сообщаешь эту важную информацию только сейчас? – рявкнул я на него.

– Потому что сначала хотел посмотреть, что за комедию ты будешь тут ломать, чтобы облапошить всех нас. Драган мертв. Его безымянный палец лежит в полиции в пластиковом пакете. А его большой палец может поставить отпечаток где угодно, прежде чем сгниет. Ты убил Драгана.

Вальтер первым обрел дар речи:

– Бьорн, это правда, про палец?

– Ну конечно правда, – ответил я. Все офицеры ошарашенно посмотрели на меня. – По крайней мере, отчасти: полиция нашла палец с кольцом Драгана. Разумеется, это палец не Драгана.

– Прекрати держать нас за идиотов и скажи наконец, в чем дело, – прорычал Тони.

Я сохранял спокойствие.

– В чем дело? А в том, что… Я, в отличие от тебя, сейчас выполняю свою работу. Драган хотел залечь на дно. Исчезнуть с радаров. К сожалению, сейчас против него ведется предварительное расследование, очень однозначное, по делу об убийстве. По сути, есть лишь три возможности завершить подобное расследование. Первая – обвинительный приговор, этого Драган не хотел. Вторая – прекращение дела, что абсолютно исключено из-за наличия видео. И третья – смерть обвиняемого. И если полиция находит у озера палец с кольцом Драгана, значит Драган именно так и задумал, чтобы полиция нашла там этот палец. Чтобы все поверили, что Драган мертв. А тебя, засранец, я могу успокоить. Кольцо принадлежит Драгану, а вот палец – нет.

По крайней мере, мне удалось сделать так, что Карла, Вальтер, Саша и Станислав не переметнулись на сторону Тони. Им моя аргументация показалась убедительной. Я был либо убийцей и предателем, либо гениальным героем. Но стопроцентной уверенности у них все же не было.

Тони не отступал:

– Ну конечно! И как, расскажи, пожалуйста, Драган сумел снять это кольцо со своих сарделек?

– Так же, как ты годами залезал Драгану в задницу: благодаря усердию и ведру вазелина.

Тони вскочил со своего стульчика и чуть не вцепился мне в горло, но Вальтер и Станислав успели удержать его.

– Да пошел ты, ублюдок! Нет никаких доказательств, что это не ты отрезал палец Драгана и водишь тут всех нас за нос всей этой газетной дребеденью.

Несмотря на убедительность моих аргументов, Тони, к сожалению, был прав. Не было ни одной души, которая могла бы подтвердить, что Драган жив. И так как я не нашелся что ответить, то просто промолчал. Остальные переводили взгляды с меня на Тони и обратно. Очевидно, все ждали объяснений. Они желали веских доказательств, которых у меня не было.

Ну хорошо, подумал я. Я смотрю на ситуацию, не оценивая ее. Мне удалось убить своего босса и прожить с субботы до четверга. А сейчас, вероятно, наступит конец. Конец лжи. Конец стрессу. Это все. Расслабься.

В тот момент, когда я уже подумал, что с жизнью моей покончено – заодно со стрессом, который, несмотря на всю мою осознанность, вызвала моя шарада, – раздался чей-то голос и заявил обратное.

– Постойте. Одно доказательство есть. – Это говорил Саша. Все уставились на него. – Еще сегодня утром я разговаривал с Драганом по телефону. А ты, засранец, – он показал на Тони, – лучше закрой свой поганый рот.

Тони бросил на меня уничижительный взгляд и прошипел:

– Понедельник, старик. Либо я встречусь с Драганом до понедельника, либо не видать тебе этого детского сада. – Он развернулся и вышел.

Все вздохнули с облегчением.

Я храбро улыбнулся и хотел уже отпустить и остальных, но Карла, Вальтер и Станислав непременно пожелали осмотреть все здание детского сада.

30. Делегирование

Если у вас возникает субъективное чувство, что на вас слишком много всего навалилось, то причина тому может оказаться объективной: на вас действительно слишком много всего навалилось. Отпустите все это. И не только субъективно, но и объективно: переложите часть своих дел на кого-то. «Отпускать» – это хорошо! «Отпускать» не значит «ронять». «Выпустить из рук» не значит «потерять». Есть волшебное слово – «делегировать». Передайте часть вашей работы с любовью кому-то, кто переймет работу с этой любовью. И вместе вы получите за половину того времени, которое было бы для вас обременительно, двойной конечный результат.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

– Что тебе еще успел сказать этот козел напоследок? – спросил Саша, когда мы стояли на террасе детского сада спустя двадцать минут после встречи с офицерами.

Саша курил самокрутку, я потягивал натуральный яблочный сок с мякотью, от которого отказался Тони. Карла пошла в туалет. Вальтер и Станислав запасались в кабинете рекламными материалами для сестер и подружек.

– То, что и следовало ожидать. До понедельника Тони хочет увидеть Драгана, или я труп.

– Трусливая свинья. Но все остальное прошло отлично.

Я был рад, что Саша высказался по собственной инициативе. Я знал, что он не мог говорить с Драганом по телефону. Но я не знал, знает ли Саша, что я это знаю. Почему он солгал? Только чтобы утереть нос Тони? Или он действительно знал правду?

Любопытство взяло вверх.

– Так, значит, ты сегодня разговаривал с Драганом, – сказал я как бы невзначай.

Саша пристально посмотрел на меня, прежде чем ответить:

– Бьорн, я понятия не имею, что это за игра. Но я знаю, что от твоей игры все мы будем в ажуре, чего не скажешь об игре Тони. Так что не задавай мне больше таких вопросов, и я тебя не буду спрашивать.

– Все ясно, господин офицер. Ну, тогда просто прими вполне официально мои поздравления с повышением.

– Спасибо, господин адвокат. Впрочем, благодаря этой истории с пальцем для всех ты настоящий герой. Для меня в том числе. Надуть полицию, убедив ее в том, что Драган мертв, это гениальный ход.

Это было хорошо. Мне нужна была их поддержка. Было много такого, в чем меня надо было поддержать. Нужно было нейтрализовать Тони. Успокоить Бориса. Заткнуть рот тому кроту из полиции, Мёллеру. И устранить Мальте, наемного убийцу из Восточной Германии. И все это до понедельника. Слишком много работы для одного меня. Слишком много даже для нас с Сашей вдвоем. При всей своей осознанности я не представлял, как справлюсь без поддержки всех остальных офицеров.

К счастью, осознанность не означает, что нужно делать лишь то, что хочешь или можешь. Осознанность предполагает разделение проблем на те, которые ты в состоянии решить самостоятельно, и на те, которые другие могут решить гораздо лучше тебя. Решение этих проблем можно спокойно переложить на доверенных лиц.

Я уже успел обсудить с Сашей, как мы распределим задачи. Я пообещал ему обсудить наш план с Драганом. И Драган – о чудо! – одобрил это распределение и внес несколько дельных предложений.

– Когда сообщим остальным? – спросил Саша и затушил выкуренную сигарету о кафельный пол. Окурок он держал в руке.

Мы с Сашей решили показать Карле, Вальтеру и Станиславу запись допроса Мальте, как только Тони уйдет. Все трое собственными глазами видели, что Тони из кожи вон лез, когда речь зашла о возможности спихнуть всю вину за произошедшее на Бориса. Теперь не нужно было прилагать особых усилий, чтобы освежевать его до конца. Тем более после его последней выходки.

Мы с Сашей стояли около чаши для костра, на которой, вероятно, хипстеры осенью поджаривали веганский хлеб на палочках. Я мысленно отметил, что следующей осенью нужно будет заказать с этой же целью тюрингские сырые колбаски. Когда Карла, Вальтер и Станислав тоже вышли на улицу, Саша как раз складывал газетные вырезки с отпечатком большого пальца в чашу и сжигал их.

– Жаль, что мы все время их сжигаем, – сказала Карла. – Через несколько лет эти клочки стали бы историческими документами.

– Из-за которых ты будешь вынуждена обосноваться за решеткой на исторически долгий срок, если эти бумажки вдруг обоснуются в полицейском архиве, – не смог сдержаться я от колкости. – Но самый важный исторический документ сегодняшнего вечера я до сих пор не зачитал.

Я помахал еще одной газетной страницей.

– А что с Тони? – спросила Карла. – Разве этот обломщик не должен остаться хотя бы ради проформы?

– Именно о нем тут и сказано. Просто послушайте.

Я развернул газету с отпечатком большого пальца Драгана. Судя по дате, газета была сегодняшней. То есть она вышла на день позже, чем предыдущие новости. К тому же вся она была испещрена всякими закорючками и линиями.

Я прочел:

– Если Тони – впрочем, как можно ожидать – раньше положенного покинет встречу, то, пожалуйста, посмотрите видео, которое Бьорн прислал мне сегодня.

Все трое с тревогой посмотрели на меня. Я показал им на своем айфоне нарезку допроса Мальте.

Содержание видео должно было вызвать возмущение. Не из-за применения пыток. А из-за признаний, добытых благодаря электричеству. А именно, что Тони – предатель. Что Тони хотел убрать Драгана, Сашу, еще Мурата – с помощью Мальте – и меня. Что в случае с Муратом ему это удалось, а в случае со мной – нет. Хотя еще полчаса назад Тони ручался перед всей командой за своего подчиненного Мурата, которого сам же и приказал застрелить. Он планировал свалить всю вину за смерть Мурата на Бориса. Как и прежде, он жаждал развязать бандитскую войну с Борисом.

Он всех нас обманул.

– Ручные гранаты у этой свиньи от меня, – сказал Вальтер. Он мрачно посмотрел на меня. – Я понятия не имел, что задумал этот урод.

– Давай сейчас же поедем в его берлогу и прикончим этого предателя на месте.

– Нужно зажать ему мозжечок теми же клеммами, которыми ты пытал этого Мальте, – сказала Карла.

Я поднял руки, пытаясь всех успокоить:

– Давайте сначала послушаем, что Драган хочет нам сказать по этому поводу.

С этими словами я развернул очередную газету.

Текст был длинный, с совершенно определенными указаниями, как делегировать все задачи между офицерами, чтобы в итоге получить идеальный результат.

Мы еще около получаса обсуждали детали плана Драгана. После того как все усвоили, что им нужно делать до понедельника, Саша сжег и эту газетную страницу и встреча была окончена.

31. Благодарность

Есть чувство, которое можно очень быстро вызвать и которое перекрывает все негативные мысли. Это чувство называется благодарностью. Даже испытывая стресс, подумайте о трех вещах, за которые вы благодарны. Это может быть первый солнечный луч, увиденный вами на улице, или последнее повышение зарплаты, или просто приятный разговор. Почувствуйте совершенно конкретную благодарность. У вас не получится быть одновременно и благодарным, и фрустрированным.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Следующей ночью я спал беспокойно. Мне снились угрозы и предательство, пытки и насилие. Проснувшись, я понял, в чем дело. Конечно, мне нужно было заняться этими темами чуть серьезнее, если я собирался пережить следующий понедельник. Но почему же разум всегда слабеет под влиянием всего негативного? Вероятно, потому, что осознанность требует еще и в определенной мере дисциплины. Ровно неделю назад состоялось мое последнее занятие по осознанности с Йошкой Брайтнером. Вчера был первый за долгие месяцы четверг, вечер которого я провел без упражнений по осознанности под руководством моего наставника.

Но Йошка Брайтнер обратил мое внимание на некоторые упражнения в своей книге, которые я мог выполнять и один. Я прочитал соответствующий отрывок:

«Есть чувство, которое можно очень быстро вызвать и которое перекрывает все негативные мысли. Это чувство называется благодарностью. Даже испытывая стресс, подумайте о трех вещах, за которые вы благодарны. Это может быть первый солнечный луч, увиденный вами на улице, или последнее повышение зарплаты, или просто приятный разговор. Почувствуйте совершенно конкретную благодарность. У вас не получится быть одновременно и благодарным, и фрустрированным».

Итак, я вполне осознанно сел в кровати, закрыл глаза и попытался подумать о трех вещах, за которые был благодарен.

Я был благодарен за свою дочку, за свое здоровье, за полный холодильник, за эспрессо, который сейчас собирался пить, за профессиональную свободу, за книгу Йошки Брайтнера, за поддержку Саши, Карлы, Вальтера и Станислава, за детский сад для Эмили, за неразорванную связь между мной и Катариной, за свое адвокатское будущее в хорошей фирме, за то, что уже выполнил ультиматум Катарины и почти выполнил ультиматум Бориса…

Ого! Я насчитал гораздо больше трех вещей. На первом своем занятии по осознанности я был не в состоянии ограничиться пятью вещами, которые вызывали у меня стресс. И вот спустя неделю после последнего сеанса позитив бьет из меня ключом.

За каждый отдельный пункт в своем позитивном списке я попытался почувствовать благодарность. Попытка удалась. Я чувствовал благодарность почти физически. Благодарность переполняла меня, излучала откуда-то изнутри тепло, которое растопило ледяные заботы, еще недавно докучавшие мне. Я хотел провести весь день с этим ощущением теплоты. Хотел разделить с кем-нибудь свою благодарность. И решил разделить ее с Катариной и Эмили.

Из соображений драматизма было бы уместно сообщить Катарине о том, что я выполню ее требования лишь тридцатого апреля, когда истечет срок ее ультиматума. Но я никогда не был склонен к драматизму, даже до тренинга по осознанности. Скрывать от человека хорошую новость ради того, чтобы он больше обрадовался в назначенное время, было, по мне, абсолютно бессмысленно.

Пример: вашему дедушке, который курит как паровоз, через три дня исполнится восемьдесят пять. Уже неделя, как он кашляет с кровью. Из-за этого вы три дня назад были у онколога. Сегодня пришел результат: у дедули всего-навсего воспаление легких. Ничего хорошего, конечно. Но не смертный приговор. Вы, само собой разумеется, можете подождать три дня и как раз на восьмидесятипятилетие дедули выложить прямо за праздничным столом эту информацию – что у него нет рака – в качестве подарка. Но все, что вы ему в таком случае подарите, это три дня, прожитых в страхе смерти. Если эффект стоит того, ну, тогда пожалуйста.

Драматизм – это противоположность осознанности.

Поскольку я сегодня почувствовал, что благодарность положительно влияет на меня, то захотел поделиться своей благодарностью с Катариной и сообщить ей, что Эмили получила желанное место в детском саду.

Я позвонил ей, и она предложила встретиться в кафе в нашем квартале.

Кафе было «ориентировано на детей». «Ориентированность на детей» заключалась в том, что половина кафе была занята мамочками всех возрастов и весовых категорий с открытыми бюстгальтерами, они кормили своих грудничков, попивая латте-макиато без лактозы и кофеина. Детские коляски у входа, от дешевых до самых дорогих, блокировали велосипедную дорожку. В женском туалете была организована большая пеленальная зона. За счет мужского туалета. В нем находился один-единственный унитаз. И ни одного даже самого маленького пеленального столика. Мамочки крошили веганские круассаны за 3,90 евро на брендовые вещи своих детей и сочувствовали друг другу в связи со сложной финансовой ситуацией в их семьях.

Один в один клиенты детского сада «Как рыбка в воде».

Как бы там ни было, Эмили здесь очень понравилось, потому что можно было рисовать мелом на стене и вытирать руки о мягкую мебель. Несмотря на это, кафе выглядело ухоженным. Высокие цены во многом были обусловлены, наверное, частыми ремонтами.

– С каких пор ты ходишь в подобные кафе? – спросил я Катарину, найдя столик, откуда можно было видеть, как рисует Эмили.

– С тех пор, как от меня съехал муж.

– Как мой переезд связан с этими людьми, которыми ты себя тут окружаешь? Это же не твое.

– Время от времени мне нужно почувствовать, что есть люди, с которыми я не хотела бы поменяться местами. Даже несмотря на то, что в их жизни не фигурируют мафиози и элитные бордели. Зато мне все равно, если надо вытереть пятна соевого молока при тридцатиградусной жаре с куртки от Джека Вольфскина. По сравнению с проблемами матерей из высшего общества, от которых страдают все эти дамочки, наши с тобой семейные проблемы достойны похвалы.

Обычно люди ходят в кафе, потому что им нравятся люди, которые его посещают. Катарина ходила в кафе, потому что ненавидела людей, которые его посещали. Вот такой она была.

– У меня для тебя письмо, – сказал я, проигнорировав ее замечания.

Я передал Катарине сначала письмо от «Рыбки в воде», написанное от имени тех хипстеров.

Уважаемая фрау Димель!

Мы хотели бы принести свои извинения. На прошлой неделе мы отправили Вам отказ касательно места в детском саду для Вашей дочери. Это было ошибкой. Ваша дочь – самый чудесный ребенок на свете, Вы – самая чудесная женщина на свете, а у Вашего мужа, тоже самого чудесного мужчины на свете, самая чудесная профессия. Мы признаем, что поняли это слишком поздно. Чтобы начать все с чистого листа, сообщаем Вам, что добровольно отказываемся от управления родительской инициативной группой «Как рыбка в воде» с первого числа следующего месяца. Новый директор свяжется с Вами и предложит Вашей дочери место в детском саду.

С дружеским приветом Вам и Эмили.

Катарина с недоверием посмотрела на меня:

– Это кровь?

– Где?

– Вот тут, между «самый чудесный мужчина» и «самая чудесная профессия».

Я еще раз внимательно рассмотрел письмо. Так как, вообще-то, все хипстеры, перед тем как подписать его, с воем затыкали сломанные носы платками, кровь исключить было нельзя.

– Без понятия. Но если ты хочешь, я могу попросить этих господ еще раз распечатать письмо.

– Не нужно. Мне нравится письмо. Хотела бы я знать, как ты заставил их написать подобное?

– Благодаря осознанности.

– Это как?

– Я изучил их потребности и удовлетворил. В итоге они согласились признать свои ошибки и отменили неверные решения.

– И что это значит для Эмили?

Я отдал Катарине второе письмо от «Рыбки в воде».

Уважаемая фрау Димель, уважаемый господин Димель!

Я рад сообщить Вам, что для Вашей дочери Эмили в нашем заведении с первого августа этого года готово место. Эмили, несомненно, станет украшением детского сада «Как рыбка в воде». Пожалуйста, свяжитесь с нами в ближайшее время, чтобы подписать договор.

С дружеским приветом Вам и Эмили,

Саша Иванов.

Катарина снова посмотрела на меня с недоверием:

– Постой, Саша Иванов… Разве это не водитель Драгана?

У меня что-то шевельнулось в желудке. Я глубоко вдохнул:

– Он самый.

– И теперь он руководит детским садом?

– Драган был мне должен.

Катарина переводила взгляд с одного письма на другое, и я уже начал бояться, что она в любой момент швырнет их мне в лицо. Однако неожиданно для меня в ее глазах заблестели слезинки, и наконец-то Катарина по-настоящему обняла меня:

– Ты делал вещи и похуже. Спасибо.

Осознанность может убивать людей и ломать им носы. А еще растапливать вечную мерзлоту.

32. Ревность

Одно из самых древних и сильных переживаний человечества – это ревность. Это чувство связано с яростью, ненавистью, страхом и бессилием. Как правило, ревность мешает четкому, рациональному мышлению. Остается только одна мысль – что кто-то другой в ответе за все это.

Способ справляться со своей ревностью – ее принятие. Примите ту боль, которую чувствуете. Это именно ваша боль. Никто, кроме вас, не несет за нее ответственности. Никто, кроме вас, не может ее унять.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Пока мы еще сидели в кафе и рисовали себе, как все будет, когда Эмили пойдет в детский сад, я получил эсэмэс от Карлы на предоплаченный мобильник, который не прослушивали: «Отель „Домино“. Прямо сейчас».

У Катарины, будто рефлекторно, изменилось настроение.

– Ты никогда не расстаешься со своим телефоном?

Катарина знала, что ради семьи я прошел курс осознанности, постоянно проводил время с Эмили, бросил работу, а сейчас даже раздобыл столь необходимое место в детском саду.

Она не знала, что для этого я убил Драгана, шантажировал своих шефов в адвокатской конторе и угрожал учредителям детского сада. И еще меньше она знала о том, что из-за всего этого моей собственной жизни угрожала опасность.

Но она могла бы и заметить, как хорошо я себя чувствую в данный момент, который она только что разрушила своим замечанием.

Тем не менее она считала уместным произносить подобные стандартные бессмыслицы: «Ты никогда не расстаешься со своим телефоном?»

В этот миг я понял, что невозможно изменить свою жизнь ради жены до тех пор, пока она сама не изменит свою. Стало быть, я изменил свою жизнь не ради жены. Я изменил ее ради себя и Эмили. И это уже было более чем хорошо.

Якобы отреагировав на тонкое замечание Катарины, я взглянул на свои часы: одиннадцать. Потом осмотрелся в кафе. Я был единственным мужчиной. И тогда я произнес:

– Скажу так: тот факт, что в одиннадцать часов утра я единственный мужчина, который в обществе жены и дочери пьет дорогущий эспрессо в детском кафе, в действительности очень сильно связан и с этим телефоном, и с моей работой. Все остальные мужчины в этот самый момент сидят в офисах, привязанные к стационарному Интернету. И ничуть не заботятся о месте в детском саду для своих дочерей.

Атмосфера в кафе, казалось, и в самом деле хорошо повлияла на Катарину. Она посмотрела на остальных мамочек. Посмотрела на оба письма. Посмотрела на меня. И потом сказала то, чего не говорила уже несколько лет:

– Прости. Ты прав. Как бы ты там все это ни провернул – спасибо.

Ну вот, сработало же.

– Если нужно ответить на звонок – конечно отвечай.

Вроде бы очень мило. Но на самом деле это наглость. Катарина была не в состоянии понять, что в основе этого разрешения лежала ее самонадеянная уверенность в том, что она имеет право также и запрещать мне что-то.

Но в тот момент мне было все равно. Передо мной стояла более важная задача. Первый пункт первой части плана, родившегося вчера утром в лесу и утвержденного вчера вечером, согласно эсэмэс от Карлы сработал.

В пятнадцать часов Карла вызвала в отель «Домино» спутницу жизни Клауса Мёллера, полицейского, работавшего на Тони. Причиной этого приглашения стала осознанно продуманная мысль.

Вчера во время мозгового штурма в лесу я понял, что мне нужен этот Мёллер, чтобы заставить Тони прийти туда, куда требуется. Я собирался просто и эффектно заставить Мёллера перейти на свою сторону и использовать его в своих целях.

Но как склонить коррумпированного полицейского средствами осознанности к тому, чтобы он прислушался ко мне? Для этого в первую очередь нужно было вторгнуться в его чувственную жизнь.

Полицейские – это чиновники. Чиновники, как правило, мыслят рационально и не позволяют эмоциям руководить собой. Манипулировать рациональным человеком сложнее, чем иррациональным. Следовательно, нужно было для начала заставить этого Мёллера распрощаться с его рациональностью.

Вообще, осознанность в первую очередь предназначена для чего-то прямо противоположного: с помощью осознанности люди избавляются от иррациональных эмоций. Самое прекрасное в осознанности как раз и состоит в том, что это мирный путь обезвреживания самых сильных взрывных эмоциональных всплесков. Но к счастью, это дорога не с односторонним движением.

Чувства можно обезвреживать, как бомбы. Основное различие между применением осознанности и разминированием заключается в том, что сапер, выполняя свою работу, может погибнуть. С тем, кто практикует осознанность, такое произойти не может. Если приемы осознанности не сработают сегодня и проблема не будет решена, то все обязательно получится завтра.

Если у сапера выдается плохой день, то завтра для него уже не наступает.

Но решающим является вот какой момент: сапер знает, как устроена бомба. Это значит, что он может снова зарядить уже разряженную бомбу.

С осознанностью это тоже работает: практикуя осознанность, можно как добиться душевного покоя, так и, наоборот, из рационального человека сделать иррациональный комок нервов. Для этого всего-то и нужно – сознательно вывести своего оппонента на эмоцию, которая выбьет почву у него из-под ног.

Так что я искал эмоцию, которая сможет помутить рассудок славному, рациональному господину Мёллеру, и тогда я смогу сделать с ним все, что захочу. Для этого я от имени Драгана выработал прекрасный план вместе с Сашей, Карлой, Вальтером и Станиславом.

Господин Мёллер имел весьма привлекательную спутницу жизни по имени Баша, с которой он жил в гражданском браке. Она была на десять лет младше его. Полька, которая считала преимущества чиновничьей зарплаты с правом на получение пенсии статусным символом. А ее привлекательная внешность была для Мёллера больше чем просто статусный символ. Судя по тому, что я узнал, оба вели вполне счастливую совместную жизнь, пусть даже внешне они совершенно и не подходили друг другу. Баша по возможности избегала любых компрометирующих контактов с мужчинами.

Но это, конечно, не означало, что она не любила комплименты. Или не соглашалась на общение с женщинами.

Именно поэтому мы решили, что Карла заговорит с Башей на улице. Представится серьезной руководительницей модельного агентства, ищущей новые лица. Она должна была пригласить Башу на чашечку кофе в отеле «Домино», серьезном доме свиданий для эскортниц высшего класса, хотя по его виду этого и нельзя было сказать. Она предложила Баше обсудить возможности оставаться домохозяйкой и между делом зарабатывать деньги снимками для рекламных проектов.

Как только я получил подтверждение от Карлы, что Баша заглотила наживку, а также разрешение Катарины написать несколько эсэмэс, мы с Сашей провели заранее спланированный эсэмэс-диалог. По телефону, который прослушивал господин Мёллер.

Я: «Ты знаешь, где Тони? Не могу дозвониться до него».

Саша: «Его точно снова объезжает дамочка того легавого».

Я: «Какая?»

Саша: «Блондиночка того несговорчивого прихлебателя из убойного отдела».

Я: «Любовница Мёллера?»

Саша: «Она самая».

Я: «У нее что-то с Тони?»

Саша: «Да, встречаются каждый раз, когда славный Мёллер уходит на службу. Всегда в отеле „Домино“. Номер 812».

Я: «Ясно. Спасибо за информацию».

Поскольку я уже имел определенный опыт в делах, связанных с равновесием между работой и личной жизнью, то после этих деловых эсэмэс я вновь переключился на свою семью. Я не просто подружился с идеей делегирования, но так глубоко проникся ею и воплотил в жизнь, что совершенно свободно дал событиям развиваться своим ходом. Довольный, я спрятал свой мобильник.

Катарина рассказала мне о своих планах поехать в субботу с Эмили к родителям. Мы оба знали, что я мог бы поехать с ними. Мы оба знали, что я не стал бы это делать. И мы решили в воскресенье организовать семейную поездку. Я предложил показать Эмили детский садик. Хотя она и помнила его с того собеседования, но тогда еще ее папа не был там главным.

Итак, воскресенье станет семейным днем. Если, конечно, папа доживет до воскресенья. Все зависело от того, как пройдет эта пятница.

При делегировании важна, прежде всего, открытая обратная связь всех задействованных лиц. О последующих событиях, к счастью, мне рассказал Саша настолько подробно, насколько и весело.

Чтение нашего эсэмэс-диалога должно было стать для Мёллера, как и планировалось, невероятно побудительным событием в эмоциональном плане. Я сунул свой мобильник в карман пиджака и ждал, когда же на лице Катарины появится хотя бы натянутая улыбка, а в это время Мёллер уже стер только что перехваченное сообщение и как раз садился в машину, чтобы примчаться в отель «Домино». На парковке которого действительно стояла машина его спутницы жизни.

Обезумев от ярости, ненависти и страха, он примчался на восьмой этаж к двери того самого номера. Из спальни доносились звуки дикого секса. Но в спальню вела массивная двойная раздвижная дверь. Она была заперта, и просто так туда было не попасть.

То, что произошло дальше, вживую, должно быть, выглядело гораздо более захватывающе, чем та сцена, которую в итоге мне показали на видео. Само собой разумеется, Карла установила в каждом номере миникамеры. Нет более ценных воспоминаний, чем воспоминания о том, как ты ходил налево. По крайней мере, с позиции того, кто снимает.

В гостиной номера было видно обезумевшего от ярости полицейского, бьющегося в запертые двери спальни.

В спальне находились Саша, Станислав и секьюрити-парочка. А также телевизор, включенный на максимальную громкость и транслирующий порнопрограмму отеля. Саша и Станислав стояли, прислонившись к стене, отделявшей спальню от гостиной. Парочка ждала в ванной, оба были раздеты.

Господин Мёллер старался перекрикивать звуки, которые он приписывал не фильму, а своей жене и Тони.

– Тони, открой немедленно дверь, ты, подлый мудак!

Никакой реакции. За дверью продолжали стонать.

– Я выложил тебе всю информацию, а за это ты забираешь мою жену?

Никакой реакции. Кроме криков страсти за дверью.

– Я рисковал ради тебя работой. Теперь выходи и рискни жизнью, трусливая свинья.

Никакой реакции. Кроме ритмично нарастающего рычания мужчины и женщины.

– Если на счет «три» ты не откроешь дверь, я прикончу тебя и эту потаскуху прямо в кровати!

Никакой реакции. Кроме протяжного «да-а-а!» за дверью.

– Раз… два… три…

Мёллер в бешенстве разрядил весь магазин в дверь спальни. Выстрелы попали в пустую двуспальную кровать, и без того уже дряхлую.

Когда в магазине совершенно очевидно не осталось патронов и слепая ярость Мёллера утихла, Саша выключил телевизор. Как только стало ясно, что кровать уже не представляет опасности, Станислав дал знак голой секьюрити-парочке, чтобы они ложились, и открыл раздвижные двери спальни.

На пороге стоял дрожащий от ярости полицейский с пеной у рта, крепко сжимавший побелевшими от напряжения пальцами разряженный пистолет.

– Сюрприз! – прокричал Саша.

– Тут скрытая камера, – прокричал Станислав и показал на датчик дыма, в который была вмонтирована камера.

– Но… что… где? – запинаясь, твердил полицейский.

– А может, вы нам все объясните, господин Мёллер? – спросил Саша. – Вы только что расстреляли весь магазин своего табельного оружия через закрытую дверь спальни в номере, в который вы нелегально проникли, целясь в совершенно незнакомую вам молодую пару. Что это значит? Где ваши манеры?

Мёллер стоял совершенно растерянный.

– Но моя Баша… и Тони… где они?

– Где Тони, мы не знаем. В данный момент это нас совершенно не интересует, – заявил ему Саша.

– А вот ваша Баша… – продолжил Станислав.

– Или, как вы там ее называли, потаскуха… – вставил Саша.

– Она сейчас в отеле, – закончил Станислав. – У нее беседа с владелицей кастингового агентства восемью этажами ниже. Если вы пожелаете, мы с удовольствием приведем вашу Башу сюда. Тогда она узнает, что вы из-за беспричинной ревности чуть не застрелили незнакомую вам парочку. Видео и аудио просто великолепны.

– И при этом она вдобавок узнает, что вы приписываете ей связь с этим придурком Тони, – сказал Саша. – И что вы собирались при первой же возможности вместе с Тони застрелить и эту «потаскуху». Мое мнение, что не успеете вы еще спуститься на первый этаж, как Баша решит стать вашей бывшей.

– Если Баша не заинтересуется этими материалами, то ими непременно заинтересуется начальник полиции. Ему даже придется лично просмотреть все записи, если эта милая пара решит обвинить вас в покушении на убийство.

– Но я… – запинаясь, проговорил Мёллер.

– И в таком случае вы, скорее всего, лишитесь и работы, и спутницы жизни. Верно? Ведь без работы вы будете для вашей мадам недочеловеком, – заключил Саша.

– Как говорится, день у вас не задался, господин Мёллер. Так ведь?

Есть такой опыт перед смертью, когда перед внутренним взором умирающего, как кинофильм, проигрывается вся его прежняя жизнь. Перед внутренним взором господина Мёллера сейчас проигрывался кинофильм о его будущей жизни. И это был фильм ужасов. Так как господин Мёллер как будто принимал контрастные ванны («Черт, моя подружка обманывает меня… Ура, моя подружка не обманывает меня… Черт, моя подружка не обманывает меня, и все же она уходит… Как так – я лишусь работы?»), то он без всякого сопротивления принял предложение Саши.

Господин Мёллер должен был в последний раз передать Тони полицейскую информацию. Информацию ложную. После этого господин Мёллер больше никогда не услышит ни о Тони, ни о парочке в спальне и не увидит запись своего выступления в номере отеля.

А все потому, что он женится на Баше и будет жить с ней счастливо до самой пенсии.

Часть о женитьбе и пенсии, конечно, никогда не сбудется, но представлять это было так приятно. Ведь одними угрозами нельзя мотивировать человека к сотрудничеству. Ложь для этих целей подходит куда больше.

33. Ложь

Ложь отягощает совесть. Правда – освобождает. Так говорят. Но это неверно. Обращаться с правдой зачастую труднее, чем с ложью. Правда может ранить сильнее, чем ложь. Бывает такая правда, которая никого не касается и ее можно защитить с помощью лжи. Важно, с какой позиции вы сами делаете выбор между ложью и правдой.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Как и планировалось, Саша и Станислав очень быстро привели господина Мёллера в требуемое состояние. В Сашиных руках он был податлив, как воск. Ему требовалось быстро придать подходящую нам форму, прежде чем он окончательно не расплавился и не растекся.

– Как ты называешь свою подружку, когда не зовешь ее потаскухой? – поинтересовался Саша.

– Я… Баша… Мою подружку зовут Баша, – ответил Мёллер.

– Это ясно. Но мужчины обычно дают ласковые имена своим женщинам. Потому что, если женщину зовут, например, Гильдрун, это не очень располагает к эротике. Или потому что женщина по имени Роза действительно благоухает, как роза. Итак, как ты называешь Башу, когда речь заходит о делах амурных?

– Зайка.

– А она тебя?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Никакого. Просто у меня есть веселое видео, и я задаю веселые вопросы.

– Она называет меня… кроликом.

Саша прыснул от смеха, представив амурные подвиги кролика Мёллера с его польской зайкой.

– Хорошо, а теперь перейдем к диктанту, господин кролик.

Саша положил на маленький письменный стол у стены карандаш и бумагу и жестом приказал Мёллеру сесть.

– Зачем это?

– С этого момента ты больше не «мистер-я-убью-эту-потаскуху», ты «мистер-хочу-провести-свою-жизнь-с-тобой». Поэтому сейчас ты напишешь своей зайке небольшое письмо, в котором объяснишь, почему тебя не будет на выходных.

– Что значит… не будет?

Саша проигнорировал вопрос Мёллера.

– Пиши: зайка моя, меня не будет на этих выходных, но это во благо нашей любви. Не спрашивай больше ни о чем. Знай только одно: речь идет о нашем будущем. В понедельник ты обо всем узнаешь. Любящий тебя кролик.

Что касается этой части плана, то меня немного мучила совесть. С моральной точки зрения это было так себе – заставлять господина Мёллера врать его ни в чем не повинной спутнице жизни. Но пребывающая в полном неведении подружка, в истерике ищущая своего пропавшего кролика-полицейского, – это тоже было так себе, ведь и без того нужно было устранить этого самого полицейского и еще двух мафиози. К счастью, книга Йошки Брайтнера заверила меня, что ложь сама по себе не является чем-то плохим. В этом случае уж точно нет.

«Ложь отягощает совесть. Правда – освобождает. Так говорят. Но это неверно. Обращаться с правдой зачастую труднее, чем с ложью. Правда может ранить сильнее, чем ложь. Бывает такая правда, которая никого не касается и ее можно защитить с помощью лжи. Важно, с какой позиции вы сами делаете выбор между ложью и правдой».

Ведь никто бы не поверил, если бы Мёллер написал на листочке: «Моя зайка, я коррумпированный легавый. Я понятия не имею, увидимся ли мы снова. Скорее всего, сейчас меня убьют. Твой кролик».

И как потом рассказал мне Саша, осознанные мотивирующие аргументы были совершенно излишни в случае Мёллера.

После того как Мёллер оскорбил свою Башу, назвав ее потаскухой, и чуть не застрелил, ему относительно легко далось вранье в письменной форме. Тем более что два мафиози угрожали его жизни и эта ложь была единственной возможностью избежать того, чтобы Баша узнала эту историю с потаскухой и стрельбой. Ложь облегчила ему восприятие ситуации, пусть даже он понятия не имел об осознанности.

Мёллер написал записку, о которой его просили, и даже очень красивым почерком.

Саша перечитал записку и отдал ее секьюрити-леди, к тому времени уже полностью одетой, как и ее партнер.

Парочка вышла из номера и направилась в бар отеля. Там записка незаметно перекочевала в сумочку Баши, которая, предположительно через час, должна была найти ее, когда будет искать ключи от входной двери.

– Так, – сказал Саша, – а теперь нам пора позаботиться о твоем звонке Тони…

– Зачем мне звонить Тони? – со страхом спросил Мёллер.

– Ну, это будет последний звонок. Положишь конец многолетнему сотрудничеству.

– И что мне ему сказать?

– Скажи ему, что наш драгоценный адвокат Димель держит в подвале охранной фирмы Вальтера некоего Мальте.

– Но… – Мёллер, очевидно, тоже думал, – откуда я мог это узнать?

– Господин Димель написал мне об этом в эсэмэс, а ты, как полицейский, ведущий расследование, конечно, прочитал его, – разъяснил Саша.

– Или это эсэмэс мы тоже должны для тебя подделать, чтобы ты зашевелился? – сказал Станислав.

– Нет, но что конкретно мне ему сказать?

– Ну, прекрасно, давай проиграем всю ситуацию.

Саша взял в левую руку цветочную вазу, которая стояла на столе.

– Это господин Димель.

Потом он взял в правую руку пульт, лежавший на телевизоре.

– А это я.

Он приподнял пульт.

– Я такой господину Димелю: «Этот тип в подвале у Вальтера начал приходить в себя».

Потом он приподнял вазу.

– А господин Димель такой: «Он уже что-то рассказал?» А я такой: «Не. Только то, что его зовут Мальте. Он еще оглушен. Сообщить о нем Тони?» А господин Димель такой: «Пока не надо. Сначала я поговорю с ним наедине». А я: «Когда?» А он: «Через два часа». И на этом все.

Саша посмотрел на Мёллера.

– Понятно?

Подобные разговоры явно были близки Мёллеру. Он кивнул.

– Ну, тогда за телефон!

Мёллер достал мобильник и позвонил Тони. Тони сразу же ответил. Без лишних вопросов он проглотил байку о том, что нанятый им убийца – почему бы и нет – сидит в подвале у Вальтера. И что он, очевидно, близок к тому, чтобы расколоться. И максимум через два часа он расскажет все Димелю, то есть мне.

Тони поблагодарил Мёллера и отключился.

Следуя оговоренному накануне плану, Станислав установил за Мёллером слежку, и Саша позвонил мне, чтобы доложить о результатах. Тем временем Тони был уже на пути к Вальтеру.

Мы с Сашей отправились туда же. И все последующие события я пережил, находясь в самой гуще событий.

34. Улыбка «в себя»

В вашем теле есть мышцы, напряжение которых сразу ведет к осознанному расслаблению. Речь идет о мышцах, задействованных во время смеха. Медленно улыбнитесь только для себя. Проследите за этим процессом. Почувствуйте, как напряжение мышц вокруг рта ведет к тому, что напряжение в области шеи автоматически уходит. И далее почувствуйте, как расслабление, словно небольшая волна, скользит по всему телу. Ваша улыбка продолжается во всех частях вашего тела.

Улыбайтесь самому себе каждый раз, когда это возможно.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

В то время как мы с Сашей своим ходом, а Тони – своим добирались к Вальтеру, Станислав с Мёллером в его машине ехали к отдаленной стоянке грузовиков в очень тихом промышленном районе. Они припарковались за большой фурой с польскими номерами. Станислав попросил господина Мёллера самостоятельно надеть наручники и пристегнуться к рулю.

Поскольку Мёллер вел себя при этом немного строптиво, а Станислав был немного на взводе, то просьба привела к небольшой стычке, окончившейся для Мёллера переломом большого и указательного пальцев левой руки, а также пястных костей.

Когда Мёллер понял, что у Станислава теперь не только целых костей больше, но и к тому же на одно табельное оружие больше, чем у него, Мёллера, полицейский наконец уступил просьбе и приковал себя к машине. К его большому удивлению, вслед за этим двери польской фуры открылись, обнаружив большое, наполовину пустое пространство. В передней части фургона стоял внедорожник. Двое сотрудников Станислава закрепили борт-подъемник. Потом загнали Мёллера вместе с машиной в фуру, должным образом закрепили внедорожник и снова закрыли двери.

Мы с Сашей к этому времени прибыли на парковку фирмы Вальтера, ярко освещенную солнцем. Машина Тони уже стояла там, прямо у входа. Мы подождали пять минут и зашли в информационный центр Вальтера на первом этаже, в помещение, куда стекались все сведения от патрульных, агентов, а также сигналы со скрытых камер в доме.

Вальтер стоял у пульта управления с одним из своих диспетчеров, умным, накачанным типом с трехдневной щетиной и в очках без оправы, и смотрел на экран, показывавший комнату для допросов в подвале.

Там на диване лежал Мальте, очевидно без сознания. Тони как раз проверял, выключена ли камера для записи допросов. Камеры на потолке, с помощью которых мы как раз и наблюдали за ним, этот идиот даже не заметил. И его смышленая голова явно не сообразила, что наличие в комнате динамиков имеет смысл, только если там есть микрофоны.

– Давно он уже там? – спросил я Вальтера.

– Пришел за десять минут до вас. Злостно обругал нас за то, что сразу не сообщили ему о «заключенном». Я дал ему понять, что нет никакого заключенного. Есть только преследовавший тебя целый день тип, которого засек наш патрульный. Я сказал, что патрульный заговорил с этим типом. А тот сразу вытащил оружие, но наш быстро выбил пушку у него из рук. К сожалению, нога нашего патрульного не успела затормозить у подбородка этого типа. С тех пор парень без сознания. Вероятно, сейчас у него болит голова, он только начал приходить в себя.

– И что? Тони на это повелся? – спросил Саша.

– Абсолютно. Он тут наорал на всех. Напомнил мне перед моими людьми, что Драган доверил ему одному вести допросы. Трижды спросил, не говорил ли чего этот тип, а потом убрался вниз.

И вот он перед нами на экране.

Тони осмотрел Мальте. Потом дал ему затрещину. Никакого эффекта. Причиной того, что Мальте действительно лежал без сознания, были в первую очередь снотворные капли, которые Вальтер именно с этой целю и дал ему. Теперь Тони внимательно рассматривал опухший, синий и рассеченный в одном месте подбородок Мальте.

– Как это у вас получилось? Его подбородок выглядит так, будто на него наступили, – поинтересовался я.

– На него и правда наступили, – пояснил Вальтер.

– Но?.. – Я удивленно посмотрел на него.

– После того как подействовали капли, он все равно лежал на полу. Просто напрашивался. Ну и… такой как бы легкий штрафной удар.

– Это было необходимо?

– Мы могли бы пригласить к нему гримершу. Но ничто не выглядит так же похоже на удар в подбородок с ноги, как удар в подбородок с ноги. И быстрее, и стоит дешевле услуг гримерши. И скажу еще так: этот тип ничего не понял. Он уже был в нокауте.

– Ладно, ладно. Прагматичный подход. Драган оценит.

Все в комнате теперь с нетерпением ждали, как будет реагировать Тони. Мы были уверены, что Тони захочет устранить Мальте, чтобы исключить его как свидетеля. На этом был основан план Драгана. То есть мой. Но мы не сходились в том, как Тони это будет делать. Я полагал, что Тони сразу убьет Мальте. Вальтер считал, что Тони сначала будет пытать Мальте, чтобы выяснить, успел ли тот что-то рассказать. А потом убьет. А Саша побился об заклад, что Тони из принципа будет без перерыва мучить Мальте до смерти, не важно, скажет тот что-то при этом или нет.

Каждый из нас поставил по пятьдесят евро.

Благодаря моему позитивному опыту с намеренной концентрацией и преодолением внутреннего сопротивления я вполне мог справиться с тем фактом, что сейчас на моих глазах умрет человек. Это даже было желаемым результатом моего осознанного рассмотрения проблем «Мальте» и «Тони». Так что тут не было непроясненных эмоций. Тем не менее я чувствовал определенное напряжение из-за того, как пройдет убийство Мальте. Напряжение было слишком слабым, чтобы на глазах у всех делать дыхательное упражнение. Но достаточно выраженным, чтобы нарушить мое хорошее самочувствие. Я припомнил еще одно упражнение на расслабление от Йошки Брайтнера. Он называл его «улыбка „в себя“».

«В вашем теле есть мышцы, напряжение которых сразу ведет к осознанному расслаблению. Речь идет о мышцах, задействованных во время смеха. Медленно улыбнитесь только для себя. Проследите за этим процессом. Почувствуйте, как напряжение мышц вокруг рта ведет к тому, что напряжение в области шеи автоматически уходит. И далее почувствуйте, как расслабление, словно небольшая волна, скользит по всему телу. Ваша улыбка продолжается во всех частях вашего тела».

Итак, я стал улыбаться «в себя», чтобы быстро и эффективно избавиться от нарастающего напряжения. Я начал свое маленькое упражнение как раз вовремя.

Мы наблюдали за тем, как Тони склонился над Мальте и проверил его пульс. Потом он стащил Мальте с дивана и оставил лежать на полу. Затем подался в сторону двери, и на мгновение всем показалось, что он собирается уйти. Но он вдруг неожиданно развернулся, поднял правую ногу, обутую в ботинок со стальным носком, и обрушил сильнейший удар на голову Мальте. Голова после этого повернулась под неестественным углом к туловищу, и всем было очевидно, что затылок проломлен и Мальте мертв.

Вальтер, Саша и даже диспетчер в страхе отпрянули от экрана и с омерзением отвернулись. А я благодаря своему упражнению «улыбка „в себя“» достиг максимального уровня спокойствия и смог невозмутимо наблюдать за происходящим на экране. Когда Вальтер и Саша увидели, что в ситуации, которую даже они посчитали отвратительной, я просто улыбаюсь, они, вероятно, сделали совершенно ложные выводы. Они не поняли, что я мог выносить эти сцены только потому, что улыбался. Некоторое недопонимание не повредило моему растущему авторитету лидера. Я был не только гениальным стратегом, который сыграл в свою игру с полицией и убедил ее, что Драган мертв. Я ко всему прочему благодаря улыбке «в себя» спокойно отнесся к смерти, произошедшей на моих глазах. Еще одним плюсом для меня стал тот факт, что я оказался прав насчет развязки: Тони прикончил Мальте сразу, без всяких пыток.

Вальтер и Саша молча протянули мне по пятьдесят евро.

Мы снова наблюдали, как Тони нащупывает пульс Мальте. Вроде бы никакого пульса не было. В итоге Тони опять поднял Мальте и положил его на диван так, как он лежал до его прихода. Потом он собрался выйти из комнаты, но обнаружил, что дверь заперта.

Настал момент, которого я ждал. Я нажал на кнопку переговорного устройства. Мой голос звучал на два тона ниже обычного:

– Привет, Тони!

Тони заметно съежился.

– Ну что, зайчишка-трусишка?

– Кто это?

– Я могу быть кем угодно. Может быть, я немного подвыпивший Мальте, которого ты только что убил? Или Мурат, которого Мальте застрелил для тебя? Или Драган, которого ты хотел прикончить?

– Что за дерьмо тут творится?

Я продолжил своим обычным голосом:

– Ладно, Тони, закончим с этим дерьмом. Просто я тот самый парень, дочери которого ты угрожал, потому что очень хотел увидеть Драгана. И который поэтому отведет тебя не к Драгану, а к тому, кто гораздо сильнее жаждет тебя увидеть.

Тони в приступе ярости несколько раз бросился на стальную дверь, нисколько не впечатлив ее этим.

– Эй, адвокатишка сраный. Сейчас же открывай дверь, или я прикончу тебя.

– Привет, Тони, – сказал Вальтер. – Я не слишком образованный, да и вообще… поэтому спрошу тебя по-простому: как ты собираешься убить Бьорна, если дверь закрыта?

– Мне тоже интересно, – сказал Саша.

– Вытащите меня отсюда. Этот тип пудрит вам мозги. Драган мертв.

– Допустим, – продолжил Вальтер. – Но постой-ка, если Драган мертв, почему он поручил нам загнать тебя в эту ловушку со скрытой камерой?

– Вы все это снимали?

– Верно, – вклинился в разговор Саша. – Как и признание Мальте.

– А я добавлю, – сказал я и добавил: – Dragan was not amused[418].

– Сейчас же открой дверь, мудак, я прикончу тебя. Я начищу тебе…

Я выключил переговорное устройство. Я довел Тони до нужного мне состояния. Для таких, как он, привыкших решать все проблемы насилием, самым ужасным была невозможность применить насилие, потому что все другие персоны в этой комнате были уже мертвы, а остальной мир не обращал на него никакого внимания. Ни с чем не сравнимая пытка для Тони: быть не побежденным, а проигнорированным.

На все выходные мы оставим Тони в полной тишине в этом подвале. Вместе с Мальте, который в результате совершенного над ним насилия со стороны Тони больше не был хорошим собеседником. Вечером в воскресенье Мальте будет утилизирован старым проверенным способом в мусоросжигательной установке. Воскресенья якобы лучшее время для этого, как мне объяснил Саша. Я констатировал, что жизнь – это бесконечный процесс обучения. А Тони в понедельник мы доставим к Борису. Короче: мы полностью укладывались в график.

Когда мы шли на парковку, Вальтер отвел меня в сторону.

– Послушай, Бьорн. Меня это не касается, но… – замялся он.

– Выкладывай, что случилось?

– Да я хочу спросить о Драгане и этих его газетных посланиях.

Меня вдруг обдало холодом, несмотря на солнце, которое еще не зашло. Что еще, черт побери, раскопал Вальтер?

– А что такое?

– Я не хочу давать тебе советы…

– Ну говори уже.

– Ну… мои люди ходят за тобой уже несколько дней. И их изрядно удивило, что есть только одно место, в котором ты бываешь каждый день и что-то там берешь.

– И что это за место?

– «Макдоналдс».

Я был более чем ошеломлен. Я понятия не имел, к чему он клонит.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, если даже мои люди догадались, что передача новостей от Драгана происходит только в «Макдоналдсе», то и полиция догадается. Может быть, стоит организовать все более тонко?

Я насторожился. Тот факт, что я уже неделю каждый день хожу в «Макдоналдс» и покупаю там газету, стал еще одним доказательством того, что Драган жив.

Я улыбнулся «в себя». Просто так. Потому что мне и правда это понравилось.

35. Боль

Есть два вида боли: боль от самой раны и боль оттого, что бередишь рану. Мы не можем сделать так, чтобы раны вдруг не стало. Но если мы не будем бередить ее, то она заживет гораздо быстрее.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

Следующая суббота была очень расслабленной. По крайней мере, для меня. Я начал день с простого дыхательного упражнения перед открытым окном. Я чувствовал близость дерева, чья обгоревшая кора могла зажить. Перед моим внутренним взором раскинулось озеро, у которого ровно неделю назад я сделал первый шаг по тому пути, что привел меня к глубокому внутреннему покою.

Я чувствовал в себе дыхание и жизнь.

Я был благодарным.

Два из трех ультиматумов, предъявленных мне, уже задолго до конечного срока, истекающего в понедельник, перестали играть для меня какую-либо роль. У Эмили было место в детском саду, а Тони существовал только в подвале фирмы Вальтера и уже не представлял никакой опасности. Мне удалось избавиться и от ненависти, и от неприязни по отношению к Тони. Я рассматривал его скорее как подарок. Не в том смысле, что «какой подарок для всего человечества этот Тони». Скорее, более конкретно: Тони был подарком для Бориса. Его осталось только торжественно вручить. Борис будет рад сделать с Тони все, что пожелает. А я радовался тому, что смогу поучаствовать в этой радости. К тому же тем самым первая половина третьего ультиматума будет исполнена. Борис сможет отомстить Тони. И только потом захочет увидеть Драгана. Но и на этот счет я уже особо не переживал. При небольшом везении все получится.

Эмили я сегодня не увижу, так как их с Катариной пригласили на чашечку кофе родители Катарины. Меня тоже. Но я был достаточно осознанным, чтобы понимать, что этот визит не пойдет мне на пользу. У меня за плечами была насыщенная неделя с уже пятью трупами и глобальными профессиональными переменами. Я не собирался опошлять этот опыт двумя часами ничего не значащих разговоров с людьми, которые никогда не понимали и не поймут мою жизнь.

При этом мне очень помогла осознанность в отношении моего эмоционального настроя к родителям жены. До того как Йошка Брайтнер обучил меня искусству осознанности, я регулярно ездил к теще с тестем, хотя ненавидел их.

Сейчас я не поехал к теще с тестем, потому что любил их.

Подобная смена установки была вдвойне хороша. Во-первых, потому, что я больше не ездил к теще с тестем. Во-вторых, потому, что при этом меня не мучила совесть.

А еще Йошка Брайтнер очень быстро убедил меня, что, вообще-то, я люблю родителей моей жены.

– Не важно, что лично вы думаете о ваших теще и тесте, они подарили жизнь вашей жене, – разъяснил мне Брайтнер на одном из первых наших занятий.

– Да. И что? Если бы все было так идеально, то я не сидел бы сейчас с вами.

– Вместе с вашей женой вы подарили жизнь Эмили.

– И какое это имеет отношение к моим теще и тестю?

– Вы же юрист. Вы лучше меня разбираетесь в правиле «сonditio sine qua non»[419].

Я покопался в своих знаниях с первого курса.

– Согласно этому правилу обстоятельство, которое нельзя исключить, не изменив конкретный результат, является причинным для данного результата.

– Верно. А теперь примените это правило к вашим теще и тестю и к Эмили.

– Фактически Эмили не могла бы появиться без них.

– Значит, вы должны быть благодарны им обоим и любить их за то, что у вас есть дочь.

– И как конкретно это должно выглядеть? – спросил я.

– Как выглядит любовь? Вряд ли вы всерьез ожидаете, что я смогу объяснить вам это. Любовь никак не выглядит. Любовь – это чувство. Следовательно, она не имеет ничего общего с посиделками за чашечкой кофе, вынужденными визитами или добрыми советами. Забудьте все это. Любите родителей своей жены и оставайтесь дома. Подарите им, из любви к ним, несколько прекрасных часов с их дочкой и внучкой, без зятя, который в плохом настроении сидит с ними за одним столом. Пусть лучше в это время их любящий зять сидит дома и думает о них.

– Звучит неплохо.

С тех пор я остаюсь дома. И встречи стали проходить для всех участников намного приятнее.

В общем, в эту субботу я наконец смог в спокойной обстановке и с удовольствием заняться повседневными рабочими делами, которыми в пылу осознанности и ввиду угроз моей жизни в последнюю неделю почти не занимался. Мне нужно было основать новую фирму. У меня уже был клиент, и у меня было прекрасное помещение на примете. То, что это помещение принадлежало моему клиенту, а тот был мертв, являлось положительными сопровождающими обстоятельствами.

Сначала я составил рамочное соглашение между мной и Драганом. Как адвокат Драгана, я буду ежемесячно получать постоянный гонорар и дополнительно почасовую оплату, сниженную в связи с наличием постоянного гонорара и тем не менее огромную. После того как я распечатал это рамочное соглашение на одном из подписанных Драганом бланков и тоже подписал его, я составил между мной и Драганом договор аренды помещений над детским садом. Преимущество данной последовательности действий заключалось в том, что за проект договора аренды я уже мог выставить Драгану полный счет.

Я в письменном виде сообщил Адвокатской палате свой новый адрес, оформил онлайн адвокатскую страховку, открыл счет и стал, таким образом, независимым адвокатом.

Совершенно независимый, я отправился в город. В магазине игрушек купил последнее приспособление, необходимое для того, чтобы помешать Борису убить меня. И отправился к Саше, чтобы он мог поупражняться.

Славное чувство.

С менее славными чувствами начал этот день славный парень Клаус Мёллер, как поведал мне вечером Станислав. Польская фура, в которой находилась машина Мёллера, в которой находился сам Мёллер и оплакивал свою сломанную руку, ночью проехала всю Польшу и в тот момент, когда я оформлял свою адвокатскую страховку, находилась примерно в семидесяти километрах от границы с Белоруссией.

Мёллер, не имевший ни малейшего понятия ни о предстоящей ему участи, ни о принципах осознанности, по обеим этим причинам страдал от некоторой напряженности. Вместо того чтобы просто смириться с тем, что он пристегнут к своей машине, что ему больно и что он ничего не может поделать, да и не должен, Клаус Мёллер изводил себя мрачными мыслями. Он досадовал, что оказал бессмысленное сопротивление своему обидчику. И тем самым только ухудшил ситуацию. Поскольку он не имел ни малейшего понятия, что с ним будет, его воображение рисовало ему самые страшные сценарии. Так, он всю дорогу боялся, что его привезут на свалку металлолома, чтобы прямо в машине раздавить мусорным прессом. Когда спустя почти восемнадцать часов езды Станислав наконец освободил его из машины, он понял, что этот страх был необоснованным. Фура стояла на парковке на окраине городка под названием Сокулка. В Восточной Польше. На границе с Белоруссией. В родном городке Баши.

То ли от замешательства, то ли в приступе «стокгольмского синдрома» Мёллер рассказал своему похитителю, что уже боялся закончить свою жизнь в мусорном прессе. В этот момент Станислав подосадовал, что сам не додумался до этой идеи. Она сэкономила бы ему восемнадцать часов, которые он потратил на поездку.

Польская фура стояла на парковке на восточной окраине городка. Станислав и его спутник вновь установили подъемник к дверям фуры и спустили на землю машину Мёллера и внедорожник.

Мёллер вышел, ему разрешили снять наручники, и он потер сильно опухшую руку. Он немало удивился, когда узнал эту парковку. Мёллер неплохо знал эти места благодаря поездкам к родителям его будущей жены. Их дом стоял прямо на противоположной стороне улицы. Значит, все-таки это правда: Саша просто хотел, чтобы господин Мёллер наконец женился?

– Что мы тут делаем? – спросил он у Станислава.

– Не мы. А ты. Сейчас ты перейдешь улицу, позвонишь своему будущему тестю и попросишь руки Баши.

– Но почему?

– Во-первых, потому, что ты любишь Башу. Во-вторых, потому, что женатые мужчины менее падки на все это криминальное дерьмо. И в-третьих, потому, что мы так хотим.

Станислав сунул в руки озадаченному полицейскому бутылку виски для отца Баши и букет цветов для ее матери. Господин Мёллер почувствовал ошеломление и облегчение одновременно. Все будет хорошо. С сегодняшнего дня он перестанет быть коррумпированным легавым. Криминальное прошлое наконец останется позади. Оно, правда, наградило его сломанной рукой, но он готов был заплатить такую цену.

От облегчения господин Мёллер не заметил, как внедорожник свернул на дорогу в сотне метров от него. Он не заметил также, что водитель внедорожника дал полный газ в тот самый момент, когда Станислав вручил ему букет цветов.

В мыслях Мёллер уже подбирал слова, которые скажет своему ошарашенному будущему тестю. Только эта улица и отделяла его от новой жизни. Всего каких-то двадцать шагов. Когда он сделал первый шаг, Станислав остановил его:

– Там впереди едет машина.

– А, она еще далеко…

– Именно, – сказал Станислав и схватил Мёллера за воротник.

Мёллер недоверчиво посмотрел на Станислава, потом на машину. И в этот миг он понял, что по крайней мере в этой жизни уже не попросит руки Баши. Когда до машины оставалось всего три метра, Станислав толкнул полицейского на дорогу.

Внедорожник на полной скорости врезался в господина Мёллера, протащил его по бетону и переехал. Не было никаких сомнений, что он не выжил в этом ДТП. Внедорожник остановился, Станислав сел в него и доехал до парковки, где их уже ждала фура.

Поздно вечером того же дня фура, внедорожник, Станислав и его парни были уже в Германии. Внедорожник уничтожили мусорным прессом. И Станислав решил взять на заметку этот способ устранения следующей жертвы.

36. Минимализм

Пусть в вашей жизни будет лишь то, от чего вам становится хорошо. Людей, вещи, мысли и разговоры, которые вас напрягают, спокойно пропускайте мимо себя, пусть уплывают, как облака на небе. Со всем, что не продвигает вас вперед, что напрягает вас или никак не помогает вам, вы имеете право в любой момент распрощаться.

Благодаря такому осознанному минимализму очень скоро вы поймете, что вам достаточно самого себя.

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

– Самое странное кроется в показаниях счетчика пробега, – нехотя проговорил Петер Эгманн.

Мы стояли на площадке детского сада «Как рыбка в воде» и пили кофе. Наши дети беззаботно возились в бассейне с шариками в группе «Флиппер», пока женщины осматривали помещения.

Петер позвонил мне в воскресенье утром, потому что у его жены появилось несколько вопросов по поводу детского сада. Поскольку я с Катариной и Эмили как раз ехал в машине Катарины на Хердерштрассе, то предложил ему показать садик. Мы встретились на месте. Женщины и дети были в восторге от увиденного. Даже Катарина не нашла к чему придраться.

Когда мы с Петером наконец остались вдвоем, он рассказал мне о Клаусе Мёллере.

– Ты же знаешь Мёллера, да?

Я кивнул, испытывая смешанные чувства.

– Вчера он погиб в аварии.

– Ох. – Я изобразил удивление. – При исполнении?

– Нет. В Польше.

– Как так?

– Очень странное дело. Он написал своей подружке записку, что уезжает на выходные «во благо их любви». Его сбила машина прямо перед домом ее родителей, на границе с Белоруссией. По следам установили, что он нес бутылку виски и букет цветов. Его машина была припаркована на стоянке, на противоположной стороне улицы.

– Может, он хотел попросить руки своей подружки? Что тогда тут странного?

– Странное тут в показаниях счетчика пробега.

– Счетчика пробега?

– Мёллер направо и налево рассказывал, что поехал на техосмотр с пробегом ровно сто тысяч километров. Он был очень педантичен в таких вещах.

– И что?

– А польские коллеги сказали, что пробег машины на стоянке составлял ровно сто тысяч пятьдесят восемь километров.

– И что?

– Мёллер получил машину с техосмотра только в четверг вечером. И мастерская находится не в пятидесяти восьми километрах от польского местечка под названием Сокулка.

Боже мой, о каких мелочах ломают себе голову полицейские. Важно было лишь то, что жизненный пробег этого предателя подошел к концу.

– И почему ты теперь переживаешь об этом? Насколько я тебя понял, не счетчик пробега стал причиной смерти Мёллера, или нет?

– Нет. Мёллера переехал какой-то крупный автомобиль на большой скорости. Водитель скрылся с места аварии. Но дело в том, что… последним, кому звонил Мёллер, был Тони.

– Петер, что за историю ты хочешь мне рассказать? Будто твой Мёллер, окрыленный любовью, после долгой дороги, нервничая до кончиков волос, не посмотрел налево и направо и был сбит, переходя польскую улицу с бутылкой виски и букетом цветов в руках? Или будто Мёллер позвонил Тони, помчался на своей машине в Польшу и там его намеренно сбили? Совершенно случайно перед домом родителей его женщины?

– Просто интуиция. К тому же Тони пропал в пятницу.

Я положил руку Петеру на плечо:

– Петер, когда ты смотришь детский сад для своего сына, то смотри детский сад для своего сына. Когда хочешь искать убийцу, которого не существует, то ищи убийцу, которого не существует. Но будь добр, сделай мне одолжение, не ищи убийцу, которого не существует, в то время, когда смотришь детский сад для своего сына. Хорошо?

– Что это за философия такая? – Петер удивленно посмотрел на меня.

– Это осознанность. Итак, что для тебя важнее? Убийство или детский сад?

Петеру не пришлось думать ни секунды:

– Детский сад! Может быть, счетчик был просто сломан.

Может быть, счетчик был просто сломан. Может быть, Петер Эгманн постепенно открывал для себя принципы осознанности. Может быть, Петер Эгманн не хотел рисковать местом в детском саду, продолжая расспросы.

Как бы там ни было, расследованием по делу смерти Клауса Мёллера я не хотел и не собирался обременять себя.

Когда Эгманны ушли, я показал Эмили и Катарине пустующие помещения в доме. Катарину впечатлил не только сам детский сад при свете дня, но и мой офис над ним. То, что я буду работать по свободному графику всего этажом выше своей дочери, представлялось невероятно позитивным не только мне, но и Катарине. Не важно, какое будущее ждет нас как супружескую пару, данное решение было наиболее оптимальным для Эмили.

– Вы проголодались? – спросил я после завершения осмотра.

– Немного. Что ты предлагаешь? – поинтересовалась Катарина.

– Как насчет «Макдоналдса»?

С одной стороны, выбором этого ресторана я хотел сделать приятное Эмили. С другой стороны, мне, конечно, было на руку и сегодня побывать там и сделать вид, будто я чем-то обменялся с Драганом.

Катарина уже было собралась педагогически возмутиться моим предложением, но Эмили опередила ее:

– Я хочу чикен макнаггетс, ванильное мороженое и какао.

Мы с Катариной посмотрели на Эмили и не смогли не рассмеяться.

– Ну да. Отрицать нет смысла, Эмили уже один раз была со мной в «Макдоналдсе». Поскольку я, будучи вашим защитником, связан адвокатской тайной, никто, кроме вас, об этом не узнает.

Катарина неожиданно взяла меня под руку.

– Как хорошо видеть тебя таким расслабленным. Я тебя таким даже не знаю.

И она была права. Мне доставляло радость видеть, как спустя всего неделю после окончания моего курса по осознанности все мои профессиональные проблемы постепенно испарялись. Йошка Брайтнер поделился со мной на прощание одним абстрактным тезисом на тему минимализма:

«Пусть в вашей жизни будет лишь то, от чего вам становится хорошо. Людей, вещи, мысли и разговоры, которые вас напрягают, спокойно пропускайте мимо себя, пусть уплывают, как облака на небе. Со всем, что не продвигает вас вперед, что напрягает вас или никак не помогает вам, вы имеете право в любой момент распрощаться.

Благодаря такому осознанному минимализму очень скоро вы поймете, что вам достаточно самого себя».

Смотреть на то, как эта абстрактная мудрость принимает совершенно реальные формы, было очень увлекательно. Я распрощался со своим клиентом. Распрощался со своей фирмой. Я придумал, как устранить Клауса Мёллера. Мальте уже сегодня вечером растворится в воздухе, сгорев в мусоросжигателе, и пронесется надо мной в виде идеального чистого облака. А завтра вечером не станет и Тони. Более минималистично устроить свое профессиональное окружение С бо́льшим минимализмом обустроить себе профессиональную среду я бы не смог – во всяком случае, если желал оставить хотя бы одного-двух потенциальных клиентов.

После обильного семейного обеда в «Макдоналдсе» Катарина с Эмили отвезли меня назад в мою квартиру. Катарина припарковалась в парковочном кармане, где в среду взорвался мой служебный автомобиль. Она смущенно посмотрела на обожженное дерево.

– Что тут произошло?

– Тут сгорела машина. Но дерево восстановится.

– Чья машина?

– Во всяком случае, не моя.

И ведь я даже не соврал.

Вечером я позвонил Борису.

– Да, – прорычал Борис.

– Это я, Бьорн. Я только что посмотрел на календарь и определил, что завтра уже понедельник.

– Совершенно верно. И если ты звонишь, чтобы выклянчить еще времени, господин адвокат, то можешь начинать гуглить, что значит «некс»[420].

– Я звоню не по этому поводу. Совсем напротив, Борис. Для начала я хотел тебя поблагодарить.

– Да? За что?

– За то, что ты выполнил свою часть уговора и мы спокойно смогли найти предателя.

Благодарность – это не только чувство, которое разгружает тебя. Благодарность расслабляет и оппонента. А тем самым и атмосферу в целом.

Голос Бориса вдруг зазвучал гораздо более открыто:

– В нашей среде не совсем типично благодарить за то, что кто-то выполнил свою часть уговора. Но, судя по твоим словам, ты поймал этого мудака.

– Верно.

– Когда я получу его?

– Все зависит от того, что ты предпочитаешь: «Голден Делишес» или «Грэнни Смит»?

– Что-что?

– С каким яблоком во рту подать тебе эту свинью: с «Голден Делишес» или «Грэнни Смит»? «Голден Делишес» есть у меня дома.

– Да хоть конский навоз засунь ему в пасть. Главное, что я смогу сделать с этой тварью все, что захочу.

– С Драганом все оговорено. Ты получишь газету с отпечатком его пальца, предателя и яблоко «Голден Делишес».

– А когда я увижу самого Драгана?

– Сразу после этого. Мы сможем все вместе поехать к нему. Ты – со своими офицерами. Я – с офицерами Драгана. Мы обсудим все проблемы на всех уровнях.

– Звучит неплохо. И где это будет?

– Ты же понимаешь, что я никому не скажу об этом заранее. Даже офицеры Драгана ни о чем не догадываются. Все узнают, когда мы прибудем на место. Но ты волен определить, где вручить вам предателя.

– Почему бы не встретиться на той парковке, где заварилось все это дерьмо?

– Там, где сгорел Игорь?

– Именно. Когда там не бывает автобусов с детьми, то обычно по ночам очень спокойно.

– Сегодня ночью или завтра?

– Сегодня в три часа. Ты придешь один?

– Нет, вполне официально – со всеми офицерами.

– И с тем мудаком?

– Тот мудак – один из офицеров.

– Так я и думал.

– Ну да, ты же умный, Борис.

– Прибереги свои льстивые речи на потом. Когда будем у Драгана, можешь сказать ему, как я тебе нравлюсь.

Именно таков и был мой план.

37. Смерть

Все считают смерть чем-то плохим. Но при этом смерть – ваш лучший друг. Вы можете на нее положиться на все сто. Смерти все равно, чего вы добились в жизни. Более того: ей в первую очередь все равно, что вы упустили в жизни. Смерть принимает вас таким, какой вы есть. Почему, ради всего святого, вы думаете, что жизнь не может так же?

Йошка Брайтнер. Замедление на полосе обгона – курс осознанности для руководителей

– Яблоко не держится.

Карла начинала нервничать. Поскольку Тони был напуган до смерти и не был готов добровольно держать яблоко во рту, мы вынуждены были как-то закрепить его. Идея Карлы заключалась в том, чтобы прицепить яблочный черенок к носу Тони с помощью заколки для волос. Тогда яблоко, по крайней мере, болталось бы у его рта. Но хотя ноги и руки у Тони были связаны, он все еще был в состоянии трясти головой так, что яблоко то и дело падало.

– У нас нет какой-нибудь спицы в машине? – спросил Вальтер. – Тогда я бы просто вставил яблоко в пасть этому сукину сыну и проткнул ему щеки слева направо. Так точно будет держаться.

– Просто возьми изоленту вон там, – предложил Саша.

И действительно, под ногами у нас катался наполовину использованный рулон изоленты, с помощью которой Карла и Вальтер совместными усилиями закрепили яблоко у Тони во рту.

Я сидел впереди, рядом со Станиславом, и наблюдал за остальными в зеркало заднего вида.

Тони размахивал руками и ногами, когда его тащили из комнаты для допросов. А ведь должен был радоваться – наконец-то попал на свежий воздух. Пусть даже за несколько минут до смерти. По причине того, что труп Мальте уже начал разлагаться, воняло в этой комнате нестерпимо.

И вот пути Мальте и Тони разошлись. Тони успокоили электрошокером. Саша дал людям Вальтера необходимые указания, какому сотруднику мусоросжигательной установки передать Мальте в пакете. И еще на подъезде к парковке мы получили новость, что Мальте уже покинул топку через фильтр.

Когда яблоко наконец было закреплено у Тони во рту, мы выехали и около трех часов прибыли на абсолютно пустую парковку, на которой в предыдущую пятницу все и началось. Возле туалетной будки, которая в темноте выглядела еще более грязной, стояли два лимузина марки «Мерседес». Перед ними уже маячил Борис с четырьмя своими офицерами.

Станислав припарковал наш «форд-транзит» рядом с ними, и все, за исключением Тони, вышли на улицу.

В нескольких метрах от нашей машины за деревьями стоял брошенный «опель-кадет», на котором уже была красная наклейка ведомства правопорядка, означавшая, что это транспортное средство в скором времени будет утилизировано.

Борис не мог бы выбрать более подходящей локации. На том месте, где, должно быть, стоял Игорь, на забытом колышке трепетала полицейская лента. Точно на этом месте девять дней назад Игорь загорелся и был застрелен. Драганом. Потому что мудак, которого мы сейчас передадим Борису, заманил обоих в ловушку.

Но Борис и его офицеры не принялись сразу же мочить офицеров Драгана, а вместо этого все вполне мирно пожали друг другу руки.

– Борис, – начал я, – хочу передать тебе привет от Драгана. – Он еще раз приносит свои извинения за то, что произошло. Но теперь он знает, кто в этом виноват. И он предлагает, чтобы ты призвал к ответственности предателя, не важно, какое положение тот занимал при нем.

Я передал Борису газетную страницу с отпечатком большого пальца Драгана, на которой было написано то, что я сказал, а также смартфон.

– Зачем мне мобильник? Драган хочет мне позвонить? Я же скоро увижу его! Или этот трус собирается отменить встречу?

– Нет, на мобильнике признание.

Борис посмотрел признание Мальте, добытое под пыткой.

– Значит, это Тони. Я так и думал с самого начала. Почему человек, который его обвинил, сам не здесь?

– Потому что Тони прикончил его на наших глазах, чтобы этого как раз и не случилось. Это было признанием вины, которого нам так не хватало, чтобы рассеять все сомнения. Поэтому здесь и сейчас ты получишь Тони собственной персоной.

Саша открыл наш «транзит» и вытащил оттуда сильно сопротивляющегося Тони. Двое офицеров Бориса тотчас забрали его.

Борис был впечатлен:

– Драган убивает моего номера два и за это передает мне своего. Это по-честному. Как вы умудрились укрепить на нем яблоко? Изолентой?

– Да, – ответила Карла, – заколки не держат.

– И к сожалению, спицы у нас не нашлось, – добавил Вальтер.

– Есть еще изолента? – спросил Борис.

– Конечно.

Я дал знак Саше.

Саша бросил Борису оставшуюся изоленту.

Борис поймал ее и передал своим людям, которые как раз стягивали с Тони штаны. Уже никто не обращал внимания на Сашу, который в этот момент удалился за деревья и открыл багажник «опеля».

– Изолента – это хорошо, – мечтательно произнес Борис. – Она решит мою последнюю проблему. А именно – как прикрепить ручную гранату к яйцам этого предателя.

– Ты действительно хочешь… – вырвалось у меня.

– Я держу свое слово.

– Достойная позиция, – сказал я с уважением, глядя на то, как к мошонке Тони привязывают две лимонки.

– А что с чекой? Ее же должен кто-то вытащить? – Меня интересовал этот вопрос с чисто технической стороны.

Борис показал на два смотанных бикфордовых шнура, концы которых были привязаны к чекам. Тем временем Тони распяли вниз головой на кресте, который люди Бориса, очевидно, позаимствовали в борделе.

– А что делать с осколками и останками? Тут же будет настоящая скотобойня, когда этот тип разлетится по всей парковке. Я имею в виду, что тут же ваши красивые машины.

Никто не обратил внимания на мое замечание.

В этот момент офицеры Бориса подняли крест и отнесли его за туалетную будку. Между нами и ожидаемой скотобойней теперь лежали восемь квадратных метров грязного бетона.

– Этот человек все продумал, – одобрительно заключила Карла.

В действительности холодная расправа Бориса очень сильно отличалась от эмоционального всплеска насилия, в результате которого Драган на этом же месте отправил на тот свет Игоря. Но вот результат был совершенно таким же. Причем как для жертв, так и для уборщиков места преступления.

Офицеры вернулись и передали Борису концы бикфордовых шнуров.

– Не хочешь сказать ему что-нибудь? Пару слов напоследок? Что-нибудь театральное, – подначил я Бориса. Но тщетно.

Борис одновременно потянул за оба шнура.

– Зачем?

– Ну, просто мы так старались с этим яблоком и…

Два одновременных взрыва за туалетом не дали мне закончить фразу. Останки Тони и обломки креста разлетелись на многие метры во всех направлениях, не перекрытых туалетной будкой.

После того как отзвучал двойной взрыв, вдруг послышалось неровное жужжание. Я посмотрел наверх. Борис проследил за моим взглядом. Дрон. Он покачнулся в воздухе и рухнул на землю точно между нами, разбившись вдребезги. На нем была камера. И антенна.

– Что это за дерьмо? – спросил Борис.

– Это… дрон. Нашу расправу снимали, – попытался я проанализировать ситуацию, вложив максимум удивления в голос.

С технической точки зрения это был такой же дрон, какой я сбил несколько дней назад палкой, когда прогуливался в лесу. Только вот на эту модель я налепил маленькую наклейку с надписью «полиция». И эта надпись сработала.

– Это дрон легавых! – прорычал Борис.

– Значит, какой-то урод нас предал, – сказал я.

Борис уже занес ногу и начал топтать дрон и камеру.

– Никто не смеет снимать меня во время убийства!

Я остановил его:

– Это бесполезно. Видишь антенну? Все видео с этого дрона уже сохранены на каком-то внешнем носителе.

– Что это значит? Мы в полной заднице? Нам ждать здесь, пока нас не арестуют? Мы сматываемся. Все. Сейчас же!

Люди Бориса засуетились и бросились к своим машинам. И мои офицеры уже запрыгивали в наш «транзит». Я попытался соответствовать своей новой роли лидера.

– Стойте! Если мы сейчас все в панике сбежим, то не сможем ни о чем договориться. Если этот дрон все заснял, – я, изображая волнение, повернулся к Борису, – то полиция знает, что ты несешь ответственность за это убийство. И все мы в этом участвовали. Важно сейчас убрать тебя с линии огня. А остальные согласуют свои показания.

– Как это?

– Для начала тебе нужно залечь на дно. Все прочее обсудим по телефону.

– Залечь на дно. Где?

Я сделал вид, что думаю. И что мне в голову вдруг пришла гениальная мысль.

– Я отвезу тебя прямо к Драгану. Отсюда. Он в надежном укрытии, вы оба сейчас в одной лодке. Но нужно торопиться. Сейчас сюда нагрянет толпа полицейских.

Борис посмотрел на меня. Сначала со страхом. Потом в раздумье. И наконец с пониманием. Его осенило. Довольная ухмылка появилась у него на лице.

– Ты гений, господин адвокат. Давай так и сделаем. Народ, сейчас вы все сваливаете отсюда. Бьорн отвезет меня к Драгану. Я свяжусь с вами. Влади! Дай адвокату ключи от машины.

Владимир, офицер Бориса, бросил мне ключ от одного из «мерседесов». Остальные расселись по другим лимузинам и в наш «транзит». Мы с Борисом побежали к оставленному нам «мерседесу». Рядом со мной возник Саша.

– Гениальный полет, – прошептал я ему.

– Спасибо. Я тренировался.

– Собери остатки дрона и уничтожь их.

– Как и договаривались.

Саша пошел к туалетной будке. Наш «транзит» и второй «мерседес», скрежеща покрышками, рванули с парковки. Борис уже хотел сесть на пассажирское место своей машины, когда я положил руку ему на плечо:

– Извини, Борис. Но с этого момента тебя никто не должен видеть. Ты обязан исчезнуть здесь и сейчас.

– Куда? – быстро спросил Борис.

Я открыл багажник:

– Не очень удобно, но надежно.

Борис забрался в багажник:

– Значит, я скоро увижу Драгана?

– Ты скоро увидишь Драгана.

С этими словами я захлопнул крышку багажника.

Безоценочно и с любовью. То есть осознанно.

Маттиас ЭдвардссонНе самые хорошие соседи

Это роман.

Любое сходство с реальными соседями или жилыми районами случайно

Good fences make good neighbors.

Robert Frost[421]

Издательство АЗБУКА®

1. Mикаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Я открываю дверь и тут же слышу сирену. Слоняющиеся на школьном дворе ученики, заметив меня, машут руками:

— Хороших выходных!

Закрепляю спортивную сумку на багажнике, ноутбук в чехле кладу в переднюю корзину. Через минуту я уже в туннеле под «большой» дорогой, отпускаю педали, и ветер обдувает мне лицо. На краю тротуара сидят две подружки Беллы по детскому саду. Прикрывая ладонями рты, они ухают, как совы. Звук отражается в туннеле эхом, и девчонки хохочут.

На подъеме мышцы ноют от напряжения, но я сбавляю скорость, только когда меня пробивает пот. На поле для игр лежит забытый кожаный мяч, ветер раскачивает качели на детской площадке. Я здороваюсь с хозяйкой пуделя, который задрал лапу у фонарного столба.

Звук сирен приближается. Смотрю по сторонам, но отблесков синих спецсигналов не вижу. У нас здесь нет автомобильного проезда, утопающий в зелени коттеджный поселок окружен только пешеходными и велосипедными дорожками. Это, кстати, одна из причин, почему мы переехали в Чёпинге[422]. Дети тут добираются в школу и к друзьям на велосипедах и могут вообще не следить за дорогой.

Глубоко вдыхаю. Прохладный осенний воздух заполняет легкие. Свобода, впереди выходные, никаких обязательных дел. Я давно мечтал отпустить все и просто ощутить, что я есть. Буду общаться с семьей. Захочу — потрачу пару часов и подстригу изгородь, как обещал. Впрочем, это легко подождет до весны.

На повороте замечаю ближайших соседей — Оке и Гун-Бритт. Идут рука об руку, быстрыми шагами. Я не видел их несколько дней. Здесь всегда так — с ранней осени и до поздней весны все закрывается и все исчезают. И только в апреле снова начинается какое-то шевеление — рассеиваются холодные туманы, воздух пахнет пыльцой, во дворах появляются щедро смазанные солнцезащитным кремом дети с мячами и самокатами, у всех на головах бейсболки. Тарахтит первая газонокосилка. В садах фланируют приклеенные к телефонам мамы в крутых солнечных очках и папы с рыхлыми животами, вываливающимися из слишком узких шорт. На три месяца коттеджный поселок превращается в курорт с батутами и надувными бассейнами. Кажется, будто прибавили громкость, а дни становятся длиннее. И так до августа, пока не начинается школа. А дальше — ветры, листопад, ранние сумерки, дожди и тишина. Все живое и цветущее забывается, и не верится, что когда-нибудь снова станет светло.

Вот и наши соседи-пенсионеры запирают за собой калитку — уже слишком темно, чтобы оставлять ее открытой. Оке немного задерживается на улице, он готовит сад к зиме, дорожки вымыты, все углы вычищены от паутины, садовая мебель обтянута пленкой с аккуратностью, которой позавидовал бы любой музейный работник. В окне тут же появляется любопытная физиономия Гун-Бритт. Она бдительно следит за всем, что происходит в саду. Ни один листик не пролетит мимо незамеченным.

— Добрый вечер! — кричит Гун-Бритт, когда я подъезжаю ближе.

Я сомневаюсь: остановиться поговорить или проехать. Больше всего мне хочется поскорее оказаться дома. Но тут из калитки на велодорожку выходит Оке, и все-таки приходится затормозить.

— Вы слышали удар? — спрашивает он.

— Похоже, там авария, — сообщает Гун-Бритт.

Я снимаю одну ногу с педали и опираюсь на нее.

— Авария?

— Вы же слышали сирены? — спрашивает Оке, а Гун-Бритт жестом изображает витающий у нас над головой звук.

— Это где-то рядом?

— Кто его поймет, — отвечает Оке и кивает в сторону нашего дома. — Звук вроде шел с той стороны.

— Скорее всего, с «большой» дороги, — добавляет Гун-Бритт.

Все называют так окружную Е60, у которой расположены супермаркет «Ика» и магазин алкогольных напитков «Системболагет». Она выходит на E6, где начинаются просторы Сконе с небоскребом Турнинг-Торсо на западе и шпилем Лундского собора на востоке.

— Кажется, приближаются, — замечает Оке.

Мы втроем прислушиваемся. Он прав, сирены воют громче.

— Ничего удивительного, люди же носятся как сумасшедшие, — сокрушается Гун-Бритт. — Но вы не волнуйтесь, Бьянка с детьми вернулась полчаса назад.

Бьянка. Дети.

В груди у меня что-то сжимается.

— О’кей. — Я быстро сажусь в седло и успеваю услышать слова Гун-Бритт:

— Хороших выходных.

Оставшуюся часть пути мои мысли перескакивают с одной на другую. Бьянка должна была забрать детей и купить продукты, но сейчас они уже дома. В безопасности. Вильям сидит на диване со своим айпадом, а Белла помогает Бьянке на кухне.

Отраженный стенами домов звук сирены становится еще громче. Мои бедра отяжелели, икры сводит судорога. До дома метров двадцать. За забором раздается собачий лай, и в ту же секунду я понимаю, что сирены смолкли.

Я сворачиваю за угол, вижу наш двор, и тут в глаза мне бьет яркий мигающий синий свет. В нем тонет все — асфальт, живая изгородь и невысокий штакетник.

Дыхание перехватывает. Ноги продолжают крутить педали. Я слезаю с велосипеда и иду прямо на этот синий свет.

На земле лежит красный велосипед. Он сплющен, колеса искорежены, руль торчит вверх. Рядом стоит Жаклин Селандер из пятнадцатого дома. У нее белое лицо, а на губах застыл крик.

У нашей живой изгороди из туи припаркована «скорая», рядом на корточках сидят два врача в зеленых халатах. На асфальте перед ними лежит Бьянка. Моя любимая жена.

2. Микаэль

До катастрофы

Лето 2015 года

Впервые я увидел Фабиана и Жаклин Селандер сразу после того, как мы переехали. На тех выходных Белле исполнилось три, и я решил установить в машину новое детское кресло, которое купил по бросовой цене в магазине «Блокет». Солнце жарило мне загривок, и сам я плавился, как сыр, втиснувшись наполовину в салон и мучаясь с ремнем безопасности, который оказался на несколько сантиметров шире, чем предназначенная для него прорезь. Ругательства из меня так и сыпались. Я не заметил, как кто-то подошел сзади.

— Новый «Р-дизайн», да?

Ремень выскользнул из рук, и чертово детское кресло опрокинулось набок. Когда мне удалось наконец извлечь собственное тело с заднего сиденья и вытереть пот со лба, я увидел мальчишку в шортах на подтяжках и кепке с логотипом «БМВ». Он стоял у ворот и рассматривал машину.

— Спортивная модель, — ответил я.

— Да знаю я, — ответил парень. — «Р-дизайн».

Сколько ему? Двенадцать, тринадцать?

— Дизельный двигатель, — сказал он, — подключаемый гибрид, так?

— Видимо, так, — кивнул я.

— Не «видимо», а точно.

На самом деле я торопился, но мне не хотелось показаться невежливым.

— Меня зовут Фабиан, — произнес парень, — я тоже живу в этом дворе.

Жилой массив на окраине Чёпинге был поделен на маленькие кварталы, каждый из которых представлял собой большой заасфальтированный квадратный двор, по сторонам которого располагались четыре более или менее одинаковых коттеджа, построенные в первой половине семидесятых. У каждого квартала было собственное премилое название, связанное с топонимами из книг Астрид Линдгрен: Бюллербю, Леннеберга, Сальткрока, Чёрсбэрсдален. Мы поселились на Горластой улице, и когда я сообщил детям, что отныне мы будем жить там же, где и «Лотта с Горластой улицы», они сначала ничего не поняли.

— Тогда будем соседями, — ответил я мальчику по имени Фабиан.

— О’кей, — ответил он и погладил бампер «вольво», как будто он был живым. — Вам надо было купить «БМВ». Больше опций за те же деньги.

Я рассмеялся, но мальчишка выглядел совершенно серьезным.

— У «БМВ-530», — сказал он, — двести семьдесят лошадей. А у этой сколько?

— Не помню.

Машина для меня — транспортное средство. Все, что мне нужно, — более или менее нейтральный цвет и вместительный багажник.

— Двести пятнадцать, — сказал мальчик.

Он свое дело знал.

Я уже собрался снова полезть в салон с детским креслом, как появилась женщина:

— Вот ты где, Фабиан!

Она как будто испускала какое-то сияние. Сильный загар подчеркивал длинные ноги, короткие шорты, белые зубы и небесно-голубые глаза.

— Ему нравятся машины, — сообщила она.

— Я уже это понял.

— Мне нравится «БМВ», — уточнил Фабиан.

Женщина, которая, видимо, была его матерью, рассмеялась и протянула руку с длинными розовыми ногтями.

— Значит, это вы переехали? Ноль-восемь[423], как я слышала?

Ноль-восемь? Неужели еще так говорят? У меня нет ни одного знакомого, у кого остался бы стационарный телефон, скоро телефонные коды станут такой же древностью, как вращающиеся диски и бакелитовые трубки.

— Ну да, но… — промямлил я и вытер ладонь о шорты, чтобы поздороваться. — Микки.

— Меня зовут Жаклин. Мы с Фабианом живем в пятнадцатом доме.

Она показала на дом, к которому вела подъездная дорожка, между плитками которой пробивались сорняки, а метровый забор не мешало бы покрасить. На фасаде висела подкова, китайский колокольчик и серебряные цифры: единица и слегка покосившаяся пятерка.

Металлический номер на нашем доме я уже открутил. Так потребовала Бьянка. Она согласилась жить в тринадцатом доме только при условии, что я сразу же уберу со стены табличку с этим несчастливым числом.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — произнесла наша новая соседка. — У вас ведь тоже есть дети, да?

Я кивнул. По моему лбу катились капли пота, футболка прилипла к подмышкам.

— Белле только что исполнилось три, а Вильяму шесть.

Фабиан и его мама переглянулись.

— Нам надо идти, — сказала Жаклин, кивнув мальчику. — Увидимся!

Она шла быстрыми шагами, Фабиан семенил рядом, стараясь не отставать. У ворот своего дома она остановилась, оглянулась и посмотрела на меня. Я улыбнулся в ответ.

Потом установил наконец кресло на место и сразу пошел в дом, чтобы рассказать о соседях Бьянке.

— Жаклин Селандер? Бывшая модель. Она жила в США.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Бьянка склонила голову набок и показалась мне точно такой же, какой была восемь лет назад, когда меня сразили ее веснушки и ямочки на щеках.

— Из интернета, любимый.

— Ты проверяла соседей?

Она рассмеялась:

— А ты как думал? Уехать за шестьдесят миль[424] и не выяснить, кто живет рядом?!

Разумеется. Я поцеловал ее в шею.

— Что ты еще выяснила, Лисбет Саландер?[425]

— Не много. Пожилую пару из двенадцатого номера зовут Оке и Гун-Бритт. Похоже, типичные представители поколения сороковых. Гун-Бритт любит танцевальную музыку, вместо фотографии у нее в профиле «Фейсбука» цветок. Оке вроде бы в социальных сетях нет.

— Ясно.

Я всегда жил в многоквартирных домах и никогда не понимал необходимости знать, кто твои соседи, но Бьянка была уверена, что в районе с отдельными коттеджами все обстоит иначе. Здесь не удастся избежать общения с соседями.

— Я нашла пару фотографий Жаклин Селандер. Она, кажется, больше времени прожила за границей, чем в Швеции. Живет, судя по всему, одна, то есть с сыном, в доме номер пятнадцать.

— А в четырнадцатом кто? — спросил я.

— Некий Ула Нильсон, мой ровесник. Ведет, судя по всему, замкнутый образ жизни. Но… — Она сделала небольшую паузу и округлила глаза, показывая, что обнаружила нечто сенсационное. — Он есть в Криминальном реестре.

— Что? Он преступник?

Ведь в реестр попадают только преступники?

— Не факт, — ответила Бьянка. — Но его судили за применение насилия.

— Ты читала приговор?

— Естественно. Нам ведь жить среди этих людей. Ты, любимый, дитя бетона. И не представляешь, как все устроено в таких местах.

— Нам надо было купить дом в Лапландии, — улыбнулся я.

— Я была бы не против. Если бы не дикий холод в тех местах.

Я вздохнул. Как это похоже на Бьянку, вечно она без необходимости перестраховывается, безопасность для нее как наркотик. Хотя сейчас, конечно, основания для беспокойства есть — мы же оказались в совершенно новом месте и ни одну собаку здесь не знаем.

Нам пришлось переехать по нескольким причинам, и я обязан поддерживать хороший настрой. Это мой долг перед Бьянкой. И детьми.

Сконе[426] — наш новый старт. И нам его ничто не испортит, во всяком случае — не соседи.

— Все будет хорошо, — сказала Бьянка и накрыла ладонью мою руку. — Я не хотела тебя пугать. Горластая улица, тринадцать. Разве может здесь что-нибудь пойти не так?

3. Mикаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Развернувшись, «скорая» выезжает на «большую» дорогу, и сразу же снова включается сирена.

Я стою в оглушающей тишине посреди гигантской пропасти, в которой исчезают время и пространство. Сирена унесла с собой все звуки и свет, небо стало черным. Все остановилось. Единственное, что я вижу, — взгляды соседей, опустошенные страхом, который вот-вот обратится в панику.

— Мама! Мама!

Из калитки выбегают Белла и Вильям, без обуви, только в носках. Я наклоняюсь обнять детей.

— Что случилось? — спрашивает Вильям. — Где мама?

Все переворачивается. Я не знаю, за что хвататься.

— Маму сбила машина.

— Что?

Белла отчаянно плачет.

— Ее повезли в больницу, — говорю я и прижимаю к себе сына и дочь.

В груди что-то рвется, я не могу дышать. На общем дворе стоят окаменев Жаклин и Фабиан, они в шоке. К ним подбегает Ула.

— Мама… — всхлипывает Белла. — Я не хочу, чтобы мама умерла.

— Она же не умрет, да, папа? — спрашивает Вильям.

Я чувствую их страх всем своим телом. Этого не может быть.

— А куда она поехала?

— Ей надо было в супермаркет, — говорит Вильям, — минут на десять. Я пообещал присмотреть за Беллой.

— Я думал, вы уже там были!

— Да, но мама забыла фету.

Я встаю, мир вокруг шатается. Держу детей за руки и иду как слепой.

— Мы поедем за «скорой».

Ключи от «вольво» у меня в кармане.

— Вы же не возьмете с собой детей? — произносит Жаклин.

Лучше бы она молчала. Это она сбила Бьянку. Я не могу ее видеть.

— Оставьте их здесь, — подхватывает Ула и уже собирается взять Беллу за руку, но я отталкиваю детей от него:

— Ни за что!

На лице Беллы гримаса плача.

— Мы тоже поедем, — говорит Вильям.

Я не могу решить. Я был на станции скорой помощи в Лунде. Не всякий взрослый такое выдержит, и уж точно не ребенок.

— Я вас люблю, — шепчу я, наклонившись к детям. — Но вам, наверное, лучше подождать дома.

Я разрываюсь между желанием, чтобы они были рядом и я мог их успокоить, и пониманием, что для них лучше остаться и никуда не ездить.

— Я позвоню Гун-Бритт, — говорю я. — Они с Оке пока побудут с вами. А я скоро вернусь.

— Хорошо, — отвечает Вильям и берет сестру за руку.

— Мама тоже вернется? — тревожно спрашивает Белла.

Я обнимаю их и пытаюсь успокоить.

Когда я сажусь в машину, ко мне подходит Жаклин. Ее движения замедленны. Она моргает, сглатывает, подносит руку ко рту.

— Я… я… это произошло так быстро. Она просто появилась из ниоткуда.

Мне нечего сказать. Я закрываю дверь и включаю двигатель. Когда машина трогается, Уле приходится отойти в сторону. Я разворачиваюсь, и из зеркала заднего вида на меня смотрят растерянные лица детей. Они машут мне; машина, миновав живую изгородь из туи, выезжает на «большую» дорогу.

Я нажимаю на газ.

Руки дрожат, колени подпрыгивают. Вижу только асфальт впереди, чуть дальше все словно стерто. В голове страшная картина. Закрытые глаза Бьянки, посиневшие губы, опухшие раны и ссадины.

Склонившись к рулю, выезжаю на трассу. Отчаянно сигналю «фиату», который собирался перестроиться в мою полосу, когда я со свистом проносился мимо. Вынимаю мобильник и набираю Гун-Бритт. Каким-то странным образом мне удается объяснить, что случилось. Телефон замолкает.

— Алло? Вы слышите?

— Подождите, — говорит Гун-Бритт и зовет Оке. Видимо, она прикрыла телефон рукой, слышно как издалека. Говорит, что она «так и знала».

Что, черт возьми, она могла знать?

— Жаклин наверняка была пьяной, — громко раздается у меня в ухе. — Как думаете?!

— Она слишком быстро ехала.

Все жители Горластой улицы заезжают в общий двор медленно, как улитки. Все, кроме Жаклин.

— О господи, — произносит Гун-Бритт. — Бьянка!

Я прошу ее поскорее пойти к нам, присмотреть за детьми и не подпускать к ним Жаклин и Улу. Обещаю позвонить, как только что-то выясню.

— Я буду молиться за Бьянку, — говорит Гун-Бритт.

Заезжаю в Лунд на повороте у «Новы» и дальше по Северному кольцу. При виде меня водители притормаживают, гадая, что случилось. Минутная встряска, отзвук драмы среди будней. Через пять секунд они, как обычно, едут дальше, а вот моя жизнь остановилась.

Как она могла не заметить Бьянку? В общем дворе невозможно никого сбить.

В следующее мгновение я сам уже еду так быстро, что теряю контроль и машина задевает поребрик. Парктроник пищит, и я не удерживаюсь от ругательств.

Внезапно я вижу перед собой указатель приемного отделения «скорой». Быстро поворачиваю руль и выезжаю на узкую встречку. Парень с бакенбардами и в вязаной шапке успевает отскочить от края тротуара, иначе я бы его протаранил.

Он возмущенно жестикулирует, но мне сейчас не до этого. Припарковавшись в кармане, я отстегиваю ремень безопасности.

Несчастный случай.

Это должен быть несчастный случай.

4. Микаэль

До катастрофы

Лето 2015 года

Мы с Бьянкой мечтали о доме. Когда родилась Белла, стало понятно, что в квартире на Кунгсхольмене скоро станет тесно. Да и город больше не привлекал. Все, что казалось соблазнительным (развлечения, ночная жизнь, ритм городской жизни), теперь только отнимало силы и заставляло нервничать. Бьянка хотела, чтобы дети выросли в собственном доме, в тихом пригороде, так же как это было у нее. Мы посмотрели варианты за городом — всюду требовались миллионные взносы, а мы не были готовы отдавать за жилье семьдесят процентов месячного бюджета.

Вспомнили о Сконе. Ни у нее, ни у меня там никого не было, но нам нравились необъятные просторы тех мест и близость к границе с остальным миром. Мне казалось, что жизнь на юге страны течет немного медленнее. Самореализация и карьера там не так важны, можно просто наслаждаться каждым днем.

— Сконе? Мне там всегда нравилось, — сказала Бьянка.

Чёпинге мы выбрали отчасти по финансовым соображениям и в какой-то мере из-за работы. Во-первых, цены на недвижимость там оставались вполне подъемными, а во-вторых, я потерял работу в Стокгольме, а школа в Чёпинге искала учителя физкультуры.

Со Стокгольмом нас больше ничего не связывало. Родители умерли, работы не было. Мои старые друзья жили в Гётеборге, а Бьянка уже давно почти не общалась со своей сестрой. Мы стали родителями, так или иначе надо было что-то менять, вступать в новую фазу. Почему бы не сделать это на новом месте?

Это было что-то вроде приключения. Сжечь мосты и начать все сначала.

И мы поехали смотреть дом в сконской глубинке к западу от Лунда, о существовании которой я не подозревал все мои сорок лет. В доме было все, что нужно, и даже больше. Бьянка часто повторяла, что главное — планировка, а не число квадратных метров. Она понимала все тонкости — десять лет работы риелтором не прошли даром.

— Возможно, понадобится поменять пороги, но, согласитесь, у дома есть все шансы стать домом мечты, — сказал нам маклер.

Бьянка согласилась.

— А как соседи? — спросила она.

— Никаких проблем, — засмеялся маклер.

Он, наверное, подумал, что она пошутила.

— Все здешние жители — простые, скромные люди.

В машине Бьянка положила руку мне на бедро:

— Ну что, делаем первый взнос?

Дом ей очень нравился. Конечно, надо поменять кухню, покрасить стены и отциклевать в гостиной паркет в елочку. У пожилого мужчины, который жил в доме раньше, была жесткошерстная такса, которая поцарапала пол. Собаку похоронили под едва заметным деревянным крестом где-то в глубине сада. Сам хозяин таксы умер несколько месяцев назад, и его, как заверил маклер, похоронили не на участке, а где-то в другом месте.

В общем, в первые выходные после праздника летнего солнцестояния в нашей новой гостиной уже стояли коробки с вещами. В детских я скотчем прикрепил на окна простыни, пока мы не поменяем жалюзи.

— Нам здесь будет хорошо, — сказала Бьянка и обняла меня на маленькой деревянной лестнице за стеклянной дверью в сад.

— Тут так тихо, — сказал я. — Слышишь?

Ни проезжающих машин, ни голосов — только ветер шелестит листвой.

Ночью мы занимались любовью, как раньше, еще до рождения детей, такого у нас не было целую вечность. Новая эра. Новый дом, новое место, новый воздух.

Бьянка громко застонала. Закрыла изумрудно-зеленые глаза.

— Детей разбудишь! — прошептал я в ее потную шею.

— Ну и пусть, — выдохнула Бьянка.

— А если соседей? — рассмеялся я.

На следующий день, когда мы все играли в саду в пятнашки, Белла споткнулась и упала. Я подул ей на колено и убрал с него травинку.

— Пластырь, — заканючила Белла.

Я пошел в дом рыться в коробках, а Бьянка и дети продолжили играть. Я перерыл половину нашего имущества, но ничего не нашел и вернулся в сад слегка раздраженный. У калитки стояли новые соседи. Жаклин и ее сын.

— Извините, если побеспокоили. Мы только хотели поздороваться, — сказала Жаклин.

Из-за дома выбежали Белла и Вильям, Бьянка их догоняла.

— Запятнала! — крикнула моя жена. — Теперь Вильям!

Она заметила гостей только после того, как я кашлянул.

— Ой! — воскликнула она с улыбкой и остановилась рядом со мной.

Вильям ее тут же запятнал.

— Это Жаклин и Фабиан, — сказал я. — Они живут в пятнадцатом доме.

Бьянка поздоровалась, а Жаклин протянула пакет с коричными булочками:

— Они из супермаркета, сама я, увы, пеку плохо.

— Не стоило, что вы… — произнесла Бьянка.

Жаклин улыбнулась.

— А почему вы говорите «запятнала»? — спросил Фабиан.

На нем были те же штаны на подтяжках, застиранная футболка и кепка с логотипом «БМВ» — сильный контраст с платьем Жаклин, открытым, блестящим и почти прозрачным.

— Потому что это так называется, — ответил Вильям. — Игра в пятнашки.

Фабиан посмотрел на него как на дурака:

— Она называется «догонялки».

— Она может называться по-разному, — заметила Жаклин.

Я подтвердил:

— Когда я был маленький, мы говорили «ловитки».

Фабиан посмотрел на меня так же, как только что смотрел на Вильяма.

— Ну, не будем вам больше мешать, — сказала Жаклин.

Я сказал, что они не мешают.

— Вы будете здесь что-нибудь менять? — спросила она, обводя взглядом сад.

— Думаю, да, — ответил я. — Но это подождет до следующего лета.

— Конечно. У вас, наверное, много дел. Так всегда после переезда.

— Это наш первый дом, — объяснила Бьянка. — Раньше мы жили только в квартирах, так что сад — это действительно нечто совсем новое для нас. Но разумеется, все всегда хочется переделать по-своему.

— Не трогайте вон ту яблоню! — махнул рукой Фабиан.

Мы с Бьянкой посмотрели на узловатое дерево в углу сада со стороны улицы.

— Это было любимое дерево Бенгта, — сказал Фабиан. — Он посадил его, когда построил дом, в семьдесят шестом году. Яблоне столько же лет, сколько моей маме.

Щеки Жаклин слегка порозовели. Я отвернулся. Она была такая красивая, что я не мог смотреть на нее в присутствии Бьянки. На ней как бы не было ни единого нейтрального места, на котором можно было бы спокойно остановить взгляд.

— Фабиан был очень близок с Бенгтом, который жил здесь раньше, — добавила Жаклин. — Он был для Фабиана как родной дедушка.

— Понятно, — произнесла Бьянка.

Фабиан подозрительно на нас покосился:

— Почему вы сюда переехали?

— Фабиан! — одернула его Жаклин и извинилась: — Он иногда бывает слишком любопытным.

— Любопытство — это хорошо, — ответил я. — Оно позволяет научиться чему-то новому.

— Верно, — сказала Бьянка и толкнула меня локтем.

Я нередко поддразнивал ее из-за страсти к всевозможным расследованиям.

— Но все-таки почему вы сюда переехали? — нетерпеливо повторил Фабиан.

— Я буду работать в здешней школе.

Жаклин просияла:

— Вы учитель?

— Физкультуры.

— Вот как!

Белла вспомнила про пластырь, а Бьянка знала, в какой из многочисленных коробок он лежит.

— Вы много тренируетесь? — спросила Жаклин.

Она осмотрела меня с головы до ног так пристально, что я покраснел, и Жаклин отвела взгляд.

— Не столько, сколько хотел бы. Все успеть трудно.

— Думаете? — улыбнулась Жаклин.

— Тогда вы, наверное, будете моим учителем, — предположил Фабиан.

— Надеюсь.

— Ну, мало ли.

— Фабиан пойдет осенью в эту школу. В седьмой класс. Не могу поверить, что мой мальчик уже старшеклассник.

Ее глаза блеснули. В том, как они с сыном смотрели друг на друга, было что-то особенное, но я не мог понять, что именно.

— Ну, теперь нам действительно пора, — сказала Жаклин и открыла калитку.

— Хорошего дня! — ответил я.

— И спасибо за булочки! — добавила Бьянка, которая наконец отыскала упаковку пластыря.

— Пустяки! До свиданья! — Жаклин помахала рукой из-за забора.

— Кажутся вполне приятными, — прокомментировала Бьянка.

Я поцеловал ее в щеку:

— Да, более чем. Но я надеюсь, что мне не придется работать в классе у Фабиана. Учить соседа — не самый лучший расклад.

Бьянка рассмеялась:

— А я тебя предупреждала. В таких местах это обычное дело. Сохранять анонимность тебе отныне не удастся.

— Так, фасад мы сейчас трогать не будем! — заявил я.

— Конечно не будем. Мы просто побелим комнаты — три спальни и кухню.

Краска уже стояла во дворе.

— А пятнашек больше не будет? — спросил выбежавший из-за дома Вильям.

— Мы с папой идем красить стены в доме, — ответила Бьянка. — А вы пока сами немного поиграйте.

Я уже поднял ведро с краской, когда калитка за моей спиной снова открылась.

— Здравствуйте, здравствуйте!

Женщина лет семидесяти с любопытством глазела по сторонам.

— Я хотела сказать только: «Добро пожаловать на Горластую улицу!» — произнесла она и протянула руку. — Гун-Бритт, живу в доме напротив.

Пожав руку Бьянке, она заговорила, понизив голос:

— Я подумала, что вам стоит познакомиться с кем-то еще из нашего квартала. Тут не все такие, как эти. — Она сделала легкий кивок в сторону дома Жаклин и Фабиана и продолжила: — Но в целом здесь очень славно. Все помогают и заботятся друг о друге. Уверена, вам у нас понравится.

Я видел, что Бьянка с трудом сдерживается. Она такое не выносит. Проблемы с соседями, сказала она однажды, — это как рулетка: никогда не знаешь, что выпадет. Она никогда не любила выставлять напоказ свою жизнь и оберегала личное пространство. Одним из достоинств нового дома были как раз высокая изгородь из туи и калитка.

— У нас обо всех сложилось очень хорошее впечатление, — произнес я и улыбнулся немного шире, чем требовалось.

— Да-да, не буду вам мешать, — сказала Гун-Бритт. — Я понимаю, сколько всего вам нужно сделать.

Но уходить она при этом не торопилась. И только когда я снова взялся за ведро с краской, Гун-Бритт повернулась к калитке со словами:

— Ну что ж, пойду! Увидимся.

Едва дождавшись, пока она скрылась из вида, Бьянка подошла к калитке и потрогала задвижку:

— Может, повесим здесь замок, как думаешь?

5. Микаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Холл в приемном покое станции скорой помощи пульсирует скрытым отчаянием. Ожидающие смотрят в пол. Беспокойное постукивание ногой, тихие всхлипывания в носовой платок, приступы кашля, переходящие в хриплые рыдания. Медсестра в белом халате открывает передо мной дверь:

— Вы муж Бьянки Андерсон?

— Да. Где она? Что с ней?

— Идите за мной, — велит медсестра; я иду за ней по коридору в маленькую комнату, где стоят два простых стула.

— Когда я смогу увидеть жену?

— С ней сейчас врачи. Они придут сюда и проинформируют вас обо всем, как только будет возможность.

Неизвестность пугает, ноги подкашиваются, по спине бегают мурашки. Что сейчас чувствует Бьянка? Должен быть какой-то способ помочь ей.

— Посидите пока, — предлагает медсестра. — Хотите пить?

У нее мягкий голос, но лица нет. Я вижу только белую фигуру, исчезающую в дверном проеме. Как привидение. Она быстро возвращается с чашкой теплой воды.

— Пожалуйста.

Я проливаю половину на пол — так сильно дрожат руки. Рот онемел, я не могу шевелить губами.

— Она поправится, — говорю я.

По-другому даже думать нельзя.

Медсестра вздыхает, и я впервые различаю ее глаза. Они блестят от волнения.

Час назад Бьянка была такой же бессмертной, как и все, кто меня окружает. Мысль о том, что ее может не стать, была так далека, что в нее едва верилось. Теперь все иначе. Одно мгновение — и все изменилось.

— Пожалуйста, кто-то должен рассказать мне, что происходит! — Я встаю и начинаю нетвердо ходить по комнате.

— Идите сюда, — говорит медсестра. — Вам лучше сесть.

Ей приходится поддерживать меня, у меня нет сил.

— Она поехала на велосипеде за фетой, — произношу я, снова сев на стул.

Медсестра удивлена.

— В такос не кладут фету, сколько раз я ей об этом говорил!

Я проклинаю себя.

Что с нами происходит?

— А мне нравится такос с фетой, — слышу я мягкий голос медсестры.

Растираю себе виски и пытаюсь улыбнуться.

Когда-то мне нравились маленькие причуды Бьянки. Фета в такосе, ночник, который должен гореть, когда мы спим, и выключаться, когда мы занимаемся любовью, ее страх перед птицами и то, что она всегда пакует в багажник пледы, фонарики, спасательные жилеты и лопату, если мы собираемся проехать больше трех миль. То, как она зажмуривается в туннелях и на высоких мостах. И это вечное постукивание пальцев по экрану мобильника. Дурная привычка гуглить всевозможные ответы еще до того, как сформулирован вопрос.

В какой момент все эти мелочи теряют очарование и начинают раздражать? Не надо было нам переезжать в Чёпинге.

Если посмотреть назад, то все эти ее нервные реакции кажутся пугающим предостережением. Она говорила, что нужно держать дистанцию с соседями и допускать только ту степень близости, которая ограничивается просьбой вынимать почту из ящика во время отпуска.

— Вы хотите с кем-нибудь связаться? — спросила медсестра. — У вас с собой телефон?

Я достаю его из кармана.

Да, Сиенна, старшая сестра Бьянки. Нужно сообщить ей. Но как такое сказать? Ее сестре, которую я несколько лет не видел. Мы прекратили отношения и давно не выходили на связь.

— Наверное, уже поздно, — шепчу я.

Медсестра серьезно смотрит на меня.

Как несправедливо. Бьянка этого не заслуживает. Я всегда считал, что побеждает справедливость. Тот, кто совершает добро, получает добро.

Я закрываю руками лицо и в темноте начинаю задыхаться. Перед глазами яркие вспышки. Щека Бьянки на асфальте, запавшие веки и рассыпавшиеся волосы, точно золотой букет посреди черного мрака.

Я прогоняю видение, моргаю, пытаюсь представить что-нибудь другое. Ее губы сердечком и лукавый взгляд, сафари на мотороллерах вдоль моря на Сардинии, ночи под звездами. Как она все время таскала у меня свитеры и рубашки и ее запах, который я чувствовал после этого на одежде. Как мы покупали кольца и попросили выгравировать на них «Навсегда вместе». Сколько это — «навсегда»?

6. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2015 года

Несколько недель ни капли дождя. Палящее солнце и средиземноморская жара. Мы с Бьянкой стояли каждый на своей стремянке и красили стены в спальне, дети гуляли в саду.

— Мама, папа, ну когда вы закончите?

Я предложил купить им надувной бассейн.

— Не знаю, — сказала Бьянка, — чаще всего дети тонут на мелководье.

Мне пришлось загуглить, и это действительно оказалось так, хотя само число детей среди утопленников крайне невелико, тонут в основном семидесятилетние мужчины.

— Мы должны все время пить воду. Организму нужно намного больше воды, чем кажется, — сказала Бьянка и так обильно смазала детей защитным кремом, что они стали походить на маленьких гейш. — Еще два часа — и поедем на море.

Белла и Вильям заорали от радости, а Бьянка хлопнула меня по заднице, чтобы я возвращался на стремянку.

— Давай, Рембрандт. Поторопись, осталось чуть-чуть.

В заляпанных краской рабочих штанах и огромной майке, она была неотразима. Я внезапно почувствовал полную уверенность, что все обязательно сложится хорошо.

Когда мы смывали с себя растворитель из садового шланга, в глазах Бьянки мелькнула печаль.

— Папа так все это любил. Представляешь, если бы он нам сейчас помогал?

Она потеряла отца меньше года назад. Рак медленно уничтожал его тело, но он до последнего ухаживал за садом и дачей, забирался на крышу, заколачивал гвозди, чинил и красил. На нем закончилось поколение. Мои родители и родители Бьянки умерли, и мы больше не могли закрывать глаза на тот факт, что жизнь не бесконечна.

Однажды на закате, когда мы, уложив детей, расположились на террасе с игристым вином, калитка открылась и показались пенсионеры из дома напротив.

— Вечер добрый, — сказала Гун-Бритт, — как у вас тут мило!

— Ой! — воскликнул Оке. — Это не дело!

— Что — не дело?

Ему показалось, что я шучу.

— У вас же трава высохла!

Я посмотрел на пожелтевший, как в прерии, газон. После переезда голова моя была забита множеством разных проблем, и я совсем забыл, что газон нужно поливать.

— Тут запрещено использовать водопроводную воду на орошение, — сказал я.

— Да, вам нужно пробурить собственную скважину, — объявил Оке. — Не знаю, сколько раз я говорил это Бенгту, но он же никогда меня не слушал.

— Пробурим, но потом. До осени мы хотим в первую очередь закончить спальни и кухню.

— Понимаю, — ответил Оке. — Дел тут вам надолго хватит. Бенгт был во многих отношениях хороший человек, но ленив, сукин сын.

— Эй, — одернула его жена, — о мертвых плохо не говорят.

— Я слышал, вы уже познакомились с Жаклин и мальчишкой, — сказал Оке, обходя гараж и постукивая по обшивке фасада. — Мы не собираемся ничего вам рассказывать. Лучше сами составьте о них собственное представление.

— Так будет правильно, — добавила Гун-Бритт.

— Да, но мальчишка… — продолжил Оке, — боюсь, с мальчишкой все не очень хорошо.

Бьянка чуть не подавилась «кавой». У Оке была особая манера недоговаривать.

— Вы уже видели Улу? — спросила Гун-Бритт. — Он живет в четырнадцатом доме. Славный парень.

Приговор славному парню на сайте Криминального реестра она, по всей видимости, не читала.

— Тут надо все менять, — сообщил Оке, показывая на панели, которыми был обшит гараж. — Одно гнилье.

Он обращался ко мне.

— Мы собирались для начала их покрасить, — сказала Бьянка.

— Покрасить свинью помадой, — проворчал Оке.

— Однако мы пришли не за этим, — перебила его Гун-Бритт. — Мы хотим пригласить вас на традиционный праздник нашего двора.

Оке оставил в покое гараж и поднялся на террасу.

— Понимаете, мы с Гун-Бритт каждый год устраиваем праздник двора для тех, кто живет по соседству с нами. И мы всегда радуемся, когда на Горластой улице появляются новые жильцы. Мы все тут держимся вместе.

— Спасибо за приглашение, — ответила Бьянка. — Звучит заманчиво.

— Будет замечательно, — заверил Оке.

Гун-Бритт и Оке скрылись за калиткой, мы с Бьянкой молча помахали им вслед.

— Соседи — это прекрасно, — сказала Бьянка и наполнила бокалы.

— Нам, наверное, не надо идти на этот их праздник, — предложил я.

— Ты с ума сошел? Это будет социальным самоубийством. Мы не сможем здесь дальше жить.

— Но ты же говорила…

— Дорогой, ты действительно не понимаешь, как тут все устроено. С соседями нужно соблюдать дистанцию, но ни в коем случае не следует их сторониться или выказывать неблагодарность. Так что мы пойдем на этот праздник и будем делать вид, что нам страшно весело.

Я положил голову ей на колени и рассмеялся:

— Без тебя я бы здесь и недели не справился.

Она взъерошила мне волосы:

— Ты, дорогой, без меня нигде бы не справился.

— Жалеешь, что мы переехали? — спросил я как бы шутя, хотя на самом деле это интересовало меня всерьез.

Бьянка медлила с ответом, перебирая мои волосы.

— Конечно нет. Думаю, нам тут будет очень хорошо.

Я выдохнул, но в душе все равно осталась какая-то тяжесть.

Через несколько дней я сидел в шезлонге, укрывшись в тени и пытаясь отодрать следы краски на груди, когда с улицы прибежали Вильям и Белла:

— Папа, папа! Можно мы поиграем с Фабианом?

Они подпрыгивали, глаза сверкали.

— Ну да…

— У него есть батут, — сообщил Вильям.

— Батут? — переспросила появившаяся в саду Бьянка.

Полгода назад Вильям захотел поехать в батутный парк, но, после того как Бьянка узнала из интернета, сколько людей в Швеции каждый год ломают ноги на батутах, мы решили не ехать.

На этот раз Вильям не собирался сдаваться и клянчил:

— Он совсем маленький.

Бьянка посмотрела на меня, угадывая мои мысли.

Такие решения были для нее мучительны, но она понимала, что нужно согласиться.

— Тебе лучше пойти тоже и присмотреть за ними, — велела она мне.

— О’кей.

Батут меня не волновал. А вот Фабиан… Он же слишком взрослый, чтобы водиться с Беллой и Вильямом.

— Пойдем, папа, пожалуйста! — упрашивала Белла.

— Хорошо, но ненадолго.

Я натянул футболку, и мы с детьми отправились в сад семейства Селандер.

Фабиан уже прыгал на батуте, Вильям и Белла быстро сняли сандалии и встали в очередь. Это действительно был самый маленький батут из всех, что я видел, прыгать на нем можно было только по одному.

— Надо же, здравствуйте!

На меня чуть не натолкнулась внезапно появившаяся во дворе Жаклин. Ее длинные волосы были собраны в пучок, глаза прятались за черными солнцезащитными очками. На ней не было ничего, кроме ярко-красного бикини.

— Здравствуйте, — ответил я и посмотрел в сторону.

Было трудно отвести глаза от ее неприкрытой кожи.

— Как мило, что вы заглянули. Хотите выпить? — Без тени смущения Жаклин обеими руками подняла очки на лоб, еще более обнажив тело с идеальным загаром.

Я не знал, на чем остановить взгляд.

— Спасибо, но мне нужно идти работать. — Я показал следы краски на руках.

Жаклин оглядела меня с улыбкой:

— Бедный, только и делаете, что работаете.

— Ничего, если я оставлю детей? — спросил я.

Она со смехом кивнула:

— Идите красьте! Мы тут разберемся.

Она прошла так близко от меня, что я почувствовал запах кокосового масла. На газоне возле шезлонга Жаклин сбросила шлепанцы и улеглась, вытянув блестевшее от масла тело и закинув руки за голову. Я не хотел смотреть, хотя удержаться было трудно.

— Я заберу вас через час, — сказал я Вильяму и Белле, — или сами найдете дорогу.

Они были слишком заняты, чтобы ответить.

Когда я возвращался, низко над крышами домов висело солнце, этот разрывающий небо гигантский огненный шар. По моему лицу тек пот, перед глазами мелькали красные и золотые звездочки. Солнце так сильно слепило, что я отвел глаза в сторону, и в поле зрения оказался дом номер четырнадцать, в котором жил Ула Нильссон, осужденный за применение насилия.

Это заняло секунду или две. Я моргнул и прищурился, глядя на конек крыши.

Ула смотрел на меня из окна на фронтоне. Острым пристальным взглядом. Заметив, что я его вижу, он исчез.

7. Жаклин

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Микки уехал вслед за «скорой», а я так и стою у въезда в квартал. На земле лежит красный велосипед Бьянки, руль погнут, колесо смято.

— Пожалуйста, — говорю я Фабиану. — Я не могу этого видеть.

Он поднимает велосипед. Ула помогает отнести его к тринадцатому дому.

На улице воцаряется мрачная тишина, кожу царапает холод.

— Что мы будем делать? — спрашивает Фабиан.

Мне хочется закричать. Это случилось именно сейчас, когда все уже почти наладилось.

Передо мной стоит «БМВ» с разбитым бампером. Зачем я купила этот проклятый автомобиль? На меня смотрят Белла и Вильям. Хочется обнять их, прошептать что-то утешающее, но они отстраняются, держатся вместе, они начеку.

— Мама умрет? — спрашивает Белла.

— Зачем вы ее сбили? — спрашивает Вильям.

Я молчу, у меня нет сил отвечать.

— Это был несчастный случай, мы столкнулись, я не успела затормозить.

Вильям берет сестру за руку, я иду за ними к их дому.

— Пойдем! — кричу я Фабиану и Уле, они так и стоят у въезда во двор, ничего вокруг не видя.

— Я хочу домой. — Голос Фабиана звучит тихо и слабо.

— Сейчас, мы только дождемся Гун-Бритт и Оке. — Я поворачиваюсь и зову его. — Иди сюда!

— Может, мне тоже пойти с вами? — спрашивает Ула.

— Не нужно.

Я не могу его видеть. Не хочу иметь с ним никаких дел.

— Ты уверена?

Он делает шаг вперед, но я тащу Фабиана за руку к дому, у дверей которого Вильям пытается утешить отчаявшуюся сестру. Ула так и стоит у въезда, широко раскрыв глаза.

Через пять самых долгих в моей жизни минут в дом Андерсонов врываются Гун-Бритт и Оке.

— Что тут случилось? — Гун-Бритт сжимает детей в своих объятиях; Вильям всхлипывает, а плач Беллы пронзает мне сердце.

— Там приехала полиция, — говорит Оке.

За окном идут двое молодых мужчин в форме — о чем-то болтают, показывают на двор и потягиваются.

— Я ожидала чего-то подобного, — произносит Гун-Бритт, гладя детей по голове. Руки утешают, но всем своим видом она обвиняет.

— Прекратите, — прошу я, — не сейчас.

— Но что дойдет до такого… — продолжает Гун-Бритт.

Мне приходится прикусить язык. Ради детей. И Фабиана. Оке открывает дверь полицейским, те здороваются, их лица сама серьезность. Черные ботинки и широкие ремни с дубинкой и пистолетом.

Гун-Бритт и Оке представляются.

— Мы живем рядом. Микки попросил нас присмотреть за детьми.

Один из полицейских внимательно смотрит на меня:

— А вы?

— Я тоже живу здесь.

Фабиан сидит в кресле и вращает руками одна вокруг другой, он всегда так делает, когда нервничает. Взмахивает и крутит. Я осторожно присаживаюсь на корточки рядом с ним. Не слишком близко.

— Все будет хорошо, родной.

— А если она не поправится? — говорит он.

Я делаю глубокий вдох:

— Не надо так думать.

Слышу в прихожей раскатистые голоса полицейских. Пол скрипит под их ботинками.

— Жаклин? — окликает меня первый. — Нам надо поговорить с вами.

Они видят сидящего в кресле Фабиана. Второй полицейский наклоняется к нему:

— Как ты?

Фабиан молчит. Его руки продолжают вращаться.

— Это мой сын, — объясняю я. — У него шок, он сидел рядом со мной в машине.

— Ему нужна медицинская помощь?

Полицейский без предупреждения протягивает руку, намереваясь коснуться Фабиана.

— Не трогайте его! — вскрикиваю я.

Рука повисает в воздухе, полицейский удивленно смотрит на меня.

— Он не любит телесные контакты.

Полицейский какое-то время колеблется, но потом убирает руку:

— Понятно. Не торопитесь, мы можем поговорить и после.

Они оставляют нас в гостиной вдвоем, Фабиан дышит все прерывистее. Руки все быстрее вращаются одна вокруг другой.

— Полиция! — шипит он.

— Я знаю, не бойся.

Все его тело трясется.

— Тебя могут забрать в тюрьму.

В конце концов ему приходится сесть на собственные руки, чтобы они остановились.

— Не могут, — отвечаю я. — Это был несчастный случай.

Полицейский записывает мои показания. Мы сидим за столом друг против друга в кухне Андерсонов.

— К сожалению, нам придется изъять автомобиль.

— О’кей, — киваю. — Зачем? Что вы хотите проверить?

— Таков порядок, его должны осмотреть технические специалисты.

Я долго и внимательно рассматриваю полицейского — открытое лицо, добрый взгляд.

Из-за двери доносятся всхлипывания Беллы и вопросы, которые растерянно задает Вильям и на которые у Гун-Бритт нет ответов.

Каждое их слово режет меня на части, это полный крах; мысли и чувства наталкиваются друг на друга, в глазах слезы.

— Вам известно, что с Бьянкой? Что-то серьезное?

— К сожалению, сведений об этом у нас нет, — отвечает полицейский.

Черт, что же я наделала!

Он протягивает мне стакан воды и пачку бумажных носовых платков:

— Вам сейчас тяжело, я понимаю, но я должен задать вам несколько вопросов. Что именно произошло? Что вы можете вспомнить, Жаклин?

Я закрываю глаза и впиваюсь правым указательным пальцем в тонкую кожу на левой ладони.

— Я ее не увидела.

— Она ехала на велосипеде, верно? Мы думаем, она выехала из своих ворот примерно тогда же, когда вы свернули на территорию общего двора.

— Да.

По-другому быть не может.

— Но вы ее не заметили?

— Нет.

Это не так.

— Ну или я заметила, я увидела велосипед, что-то красное, но уже было поздно. Я поздно затормозила.

Эхо удара непрерывно звучит в голове.

— Я закричала. Я помню, что я закричала. А потом затормозила.

Полицейский пишет в блокноте.

— Вы спешили?

— Нет, совсем.

— С какой скоростью вы ехали? Там довольно крутой поворот.

— Я не смотрела на… на…

— Спидометр?

— Не знаю.

Под блузкой стекает холодный пот. Я будто покидаю собственное тело, взмываю к потолку и оттуда наблюдаю за происходящим. Сидит и отвечает на вопросы полицейского совсем другой человек.

— Я не понимаю. Как я могла на нее наехать?

Полицейский снова записывает. Я пытаюсь дышать спокойнее, но при каждом вдохе в груди жжет.

— Ваш сын, Фабиан, тоже был в машине?

— Да.

— Сколько ему лет?

— Пятнадцать.

Полицейский записывает, покачивая головой. Я думаю, чтó говорить о Фабиане.

— Вам же не обязательно беседовать и с ним? Я не уверена, что он это выдержит. У него шок.

— В этом нет необходимости, — уверяет полицейский.

Я закрываю глаза и снова вижу перед собой Бьянку на велосипеде, слышу визг тормозов и удар.

— А вдруг она…

Все во мне кричит от страха.

— Послушайте… — начинает полицейский.

— Это я виновата, — всхлипываю я.

— Иногда случаются страшные вещи, в которых не виноват никто, — произносит он.

Не уверена, что он в это верит.

— Мы можем пойти домой?

Он поднимает голову:

— Еще несколько вопросов. Выдержите?

Киваю. Лучше сразу покончить с этим.

— Какие у вас отношения с Бьянкой Андерсон?

— Отношения?

Странный вопрос.

— Мы соседи.

— Вы поддерживаете с соседями тесные контакты?

— Ну да, немного. Как обычно в таких районах.

Полицейский понимающе кивает:

— То есть вы общались с семьей Андерсон?

Он произносит «общались» так, как будто вкладывает в это слово еще какой-то смысл.

— Иногда, — сдержанно отвечаю я.

О чем, собственно, он?

— Как бы вы описали ваши отношения?

— Не знаю…

Как можно описать отношения? Два года назад я бы сказала, что семья Андерсон — лучшие соседи на свете. Но с тех пор многое изменилось.

— Вы с Бьянкой дружили?

Я смотрю на него, пытаясь догадаться, что он успел узнать.

— Я бы так не сказала.

— А с Микаэлем, ее мужем?

Я вздрагиваю. Чуть-чуть, едва заметно, но наметанный взгляд полицейского, скорее всего, это фиксирует.

— Что с Микки?

Слегка качаю головой, и несколько прядей с вполне достоверной случайностью падают мне на лицо.

— Какие у вас с ним отношения? Вы часто видитесь?

С ответом я не медлю. Видимо, он уже успел побеседовать с Гун-Бритт.

— Честно говоря, я не понимаю, как это относится к делу.

Я же не отрицаю: это я сбила Бьянку. Я была невнимательна и наверняка ехала слишком быстро.

— Конечно-конечно, я просто пытаюсь получить более общее представление о случившемся. Узнать предысторию.

— Нет никакой предыстории. Это был несчастный случай.

Я отвела взгляд всего на миг, сотую долю секунды. Для того чтобы разрушить жизнь, больше не требуется.

— Вы же понимаете, что это был несчастный случай? — говорю я.

Полицейский молчит. Потом кладет на стол какой-то черный прибор.

— Я должен попросить вас выдохнуть сюда.

Это алкотестер.

Я снова вздрагиваю, и теперь полицейский это точно замечает.

8. Жаклин

До катастрофы

Незадолго до того, как в дом номер тринадцать вселились Андерсоны, мы с Фабианом заметили на Горластой улице черный «порше» — маклер приехал убрать оранжевую вывеску «Продается». После смерти Бенгта Фабиан был все время подавлен, а вывеска только ухудшала положение. Интересно, людям приходит в голову, что за продажей дома часто скрывается трагедия? Какая гадость — надеть костюм, сесть в «порше» и поехать водружать на газон оранжевую вывеску. Как будто надо просто продать очередную недвижимость, кусок пространства, ограниченный деревом и кирпичами. Как будто дом никто не строил и никто в нем не жил. В этом доме человек упал с лестницы и исчез. И остался мальчик, потерявший своего лучшего друга, который был ему как дедушка.

Когда в доме поселились Микки и Бьянка с детьми, Фабиан начал быстро меняться. У него появился аппетит и румянец на щеках. Он чаще выходил из комнаты в летнее тепло, и появилась надежда, что все наладится.

Изменить собственную жизнь легко, намного легче, чем кажется. Просто взять и начать сначала. Я делала это несколько раз. Прекратить отвечать на звонки, отказываться от всего, ни с кем не встречаться. Тебя забудут быстрее, чем ты думаешь. Есть много других людей, о которых можно позаботиться.

Прожив в США десять лет, я сначала вернулась в родной Тидахольм. Это был кошмар. Во всем мире прошло десятилетие, но здесь не изменилось ничего.

Подружки, как и раньше, сидели в местной гамбургерной — слегка располневшие, с первыми морщинами на лице и в окружении детских колясок, а не парней, но школьное отношение к жизни осталось прежним: не вздумай выпендриваться и думать, что ты круче других. Мать, по своему обыкновению, ворчала, отец, как и раньше, молчал.

Мы с Фабианом предприняли одиссею на юг с остановками в Йончёпинге (засилье сектантов-пятидесятников), Ландскроне (вокруг одни бандосы) и Сольвесборге (слишком много нациков). Когда Фабиану исполнилось четыре, я нашла дом на Горластой улице. Чёпинге, правда, пришлось искать в «Гугл»-картах, чтобы понять, где он находится, но потом оказалось, что это было лучшее мое решение. Риелтор неправильно оценил виллу, и она досталась мне очень дешево. Так мы и оказались в стране Астрид Линдгрен, где всегда светит солнце, не запираются двери — и живет Бенгт. Потрясающий человек, который действительно заботился о Фабиане, всегда находил для него время и ни разу нас не разочаровал. Рядом с ним Фабиан расцветал, а когда Фабиан счастлив, я тоже счастлива.

Но мне не хватало общения вне семьи. Работы не было, мест, где можно было бы встречаться с другими людьми, тоже. Двадцать четыре на семь я занималась Фабианом. Через детскую поликлинику я попала в родительскую группу. Медсестра с непропорционально длинной челкой и добрыми, как у бабушки, глазами сообщила, что у них есть группа матерей, чьи дети, как и Фабиан, родились в 2002-м, и эта группа регулярно проводит встречи.

— Я поговорю с ними, — пообещала она. — Там наверняка найдется еще одно место.

Когда-то моя учительница точно так же заставляла девочек принять меня в свою компанию, чтобы прыгать с ними через веревочку. Это было еще до того, как у меня оформились ноги и грудь, и одноклассницы хотели убить меня по другим причинам.

Почти год каждую вторую пятницу мы с Фабианом встречались с родительской группой. Мама близняшек Кина и Кита даже название для группы придумала — «Мамашки и няшки». Шесть женщин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти хвастались детьми и сплетничали о собственных мужьях. Собирались друг у друга «просто по очереди», но угощение на этих встречах простотой никогда не отличалось. Домашний хлеб на закваске, настоящие итальянские кростини или капкейки фантастического дизайна. Кофе быстро сменялся вином. Дети, четыре мальчика и три девочки, проводили время в беззаботных играх в уютных домах, где деньги тратились на игрушки, а не на погашение долгов по ипотеке.

После каждой встречи я говорила себе, что больше не пойду. Я не выносила этих людей, их жилища и одежду, все, что они говорили, и то, как они это говорили. Но когда я получала сообщение с приглашением, меня снова пробивал жар. В точности как в старших классах школы. Я снова стала девочкой, которая сидит у телефона и ждет. Когда текстовые сообщения прекратились, я сначала ощутила какую-то пустоту. Потом злость. В конце концов я убедила себя, что с этим надо покончить. «Мамашки и няшки» должны кануть в прошлое.

И все же я скучала. По этим родительницам с «усами» красного вина на губах, конфетам с сухофруктами и по детям, устраивающим торнадо в гостиных Чёпинге. Наступала очередная пятница, и в груди у меня появлялась брешь. В конце концов я разослала всем сообщения с приглашением. Очередь была не моя, но пусть это станет последней попыткой остаться в группе. Мне никто не ответил. А через два дня позвонила мама близняшек.

— Приве-е-ет! — произнесла я с напускной радостью.

— Хм… привет.

— Как дела?

Вопрос повис.

— Ну, в общем…

Видимо, они бросили жребий или рассчитались по какой-нибудь детской считалке, чтобы выбрать того, кто мне позвонит. У них все решения принимались так.

— Мы уже назначили встречу в следующую пятницу. Понимаешь, некоторые девочки считают, что общаться с Фабианом невозможно. Поэтому мы вас не пригласили.

— Невозможно?..

Слова застряли у меня в горле.

— С ним постоянно возникали сложности, — сообщила мне мама близняшек. — Я пыталась заставить остальных мам относиться к нему по-другому, но у меня не получилось. Мне жаль, понимаешь? Но мы точно увидимся, в подготовительной школе или где-нибудь еще.

Телефон у меня в руке стал тяжелым. Она попрощалась, в трубке щелкнуло. Я налила себе бокал вина и пошла к Фабиану, который лежал на полу и строил башню из кубиков.

— Ты самый лучший ребенок, о котором любая мама может только мечтать, — сказала я и села рядом с ним.

Он посмотрел на меня удивленно. Я обняла его, но он убрал мою руку.

О чем тут, собственно, жалеть? Если честно, то группу эту я ненавидела. Странно, что я вообще так долго выдержала среди ангелоподобных мамаш, уверенных, что их появившиеся в результате непорочного зачатия и кесарева сечения, вскормленные просекко отпрыски посланы с небес на землю, чтобы спасти человечество. На таких я вдоволь насмотрелась в Штатах.

Но если бы только эти «Мамашки». Если бы этим все ограничилось…

9. Жаклин

До катастрофы

Лето 2015 года

Первый раз в жизни я ждала ежегодный праздник на Горластой улице. Бьянка и Микки казались очень приятными людьми, и мне хотелось познакомиться с ними поближе. В том числе и ради Фабиана. Всю последнюю неделю он без умолку говорил о Вильяме и Белле.

— Они что, не придут? — спросил Фабиан, когда мы появились в саду Гун-Бритт и Оке через минуту после назначенного времени.

— Думаю, они вот-вот будут, — тихо ответила ему я.

В следующую секунду они действительно показались из-за угла. С цветами и коробкой конфет из разряда «подарить кому-нибудь при случае». Фабиан тут же увел Вильяма в сад. Оке постучал по бокалу и прочистил горло.

— Добро пожаловать в дом номер двенадцать, — провозгласил он. — Как прекрасно, что на традиционном и очень важном для нас празднике собрались обитатели всех домов нашего квартала. Мы с Гун-Бритт поступили немного неразумно, и все это, конечно, не ко времени, но нам нравится соблюдать традицию. В следующем году этот праздник пройдет уже в четырнадцатый раз.

По садовой лужайке пробежал легкий гомон, а Ула инициировал робкие аплодисменты.

— Да, и теперь из старых жильцов тут остались только я и Оке, — вздохнула Гун-Бритт.

— Старики и слабаки сошли с дистанции, — хохотнул ее муж.

Оке в своем репертуаре. Он же прекрасно знает, как много Бенгт значил для Фабиана.

— Может быть, нам всем имеет смысл по очереди рассказать о себе, — предложила Гун-Бритт. — Ведь к нам присоединились новые лица.

— Отличная идея, — поддержал Ула, который только что поздоровался за руку с Микки и Бьянкой. Это была их первая встреча.

— Я могу начать, — взял инициативу Оке и сразу застрочил как из пулемета: — Родился в сорок шестом, в один год с его величеством, сорок семь лет проработал на железной дороге, сейчас на пенсии. Двое детей, оба депортированы в столицу, пять внуков, одна жена. Вот эта. — Он ткнул пальцем в сторону Гун-Бритт.

— Эта? — рассмеялась она. — То есть я, да? Ну ладно, я так я. Я много лет сидела дома с детьми. Сюда мы переехали из Мальмё, когда они пошли в школу. Оке построил этот дом сам. — Она повернулась к мужу, который от ее слов стал как будто выше ростом.

— Впечатляет, — произнес Микки и тут же, отвернувшись к Белле, попросил ее не трогать цветы и садовые украшения.

Это я их предупредила. У Гун-Бритт и Оке все как в музее — смотреть можно, трогать нельзя. Маниакальный порядок во всем до последней мелочи. Фабиан однажды получил горький урок.

— Ну а когда дети выросли, — продолжила Гун-Бритт, — я пошла работать в супермаркет и трудилась там до пенсии. Нам с Оке всегда нравилось жить здесь, и мы очень ценим дружбу с соседями.

— Ничего важнее этого нет, — добавил Оке. — Маклеры всегда говорят о квадратных метрах, расположении, хорошей планировке и тому подобном. Но важнее всего — по-настоящему хорошие соседи. Как вы считаете, Бьянка? Вы ведь тоже маклер?

Бьянка замешкалась с ответом, но потом произнесла:

— Да, пожалуй, так. Соседи, без сомнений, очень важны.

Мы все посмотрели друг на друга, кивнули, улыбнулись и подняли бокалы.

Чистейшая фальшь, доморощенный театр. Интересно, Бьянка и Микки это заметили?

— Теперь ваш черед. — Оке махнул своим бокалом в мою сторону.

— Э-э-э… — Что бы такое им сказать, чтобы не выглядеть уж слишком нелепо? — Ну-у, меня зовут Жаклин, как вам всем известно.

— Вы давно здесь живете? — спросил Микки.

— Мы купили дом восемь лет назад, когда Фабиану было пять. Я десять лет жила в США, но, когда он родился, вернулась в Швецию.

— Она была фотомоделью, — сообщил Оке.

Я сделала глоток и посмотрела вдаль. На самом деле я должна гордиться своей карьерой, но знаю, что думают люди. Конечно, на многих это производило впечатление, но первое восхищение быстро сменялось презрением. Модель? Мы знаем, что это означает.

— Но моделью вы больше не работаете? — Вопрос Бьянки прозвучал скорее как утверждение.

— Нет, — рассмеялась я, — для этого я уже слишком старая и некрасивая.

Все дружно запротестовали, а я показала на Улу:

— Передаю эстафету.

Он закусил губу и начал переминаться с ноги на ногу.

— О’кей, меня зовут Ула. Я переехал сюда… э-э-э… сколько уже… да, два года назад. Живу в четырнадцатом доме, работаю в банке.

Оке похлопал его по плечу:

— Если вам понадобится кредит, обращайтесь к Уле.

Тот посмотрел на меня, незаметно для Оке закатил глаза и продолжил:

— Что еще сказать? Был женат, но недолго. Живу с двумя котами — Хугином и Мунином[427]. С ними, признаться, намного проще, чем с женщинами.

Микки и Бьянка натужно рассмеялись.

— Уле трудно находить общий язык с мыслящими индивидами, — произнесла я.

— Ха! Да у моих котов уровень интеллекта выше, чем у большинства знакомых мне людей.

В этот момент Бьянка как будто случайно чихнула, прикрыв руками нос и несколько раз моргнув.

— Это домашние коты, на улицу они не выходят, так что не беспокойтесь, — засмеялся Ула.

— Вы слышали? — сказала я. — Он еще и держит друзей взаперти!

Улу я знала и не собиралась позволять ему строить из себя этакого искреннего рубаху-парня. Он открыл было рот, чтобы продолжить, но вмешалась Гун-Бритт:

— А теперь мы хотим услышать о вас, Микаэль и Бьянка! Нам всем очень любопытно.

Бьянка огляделась в поисках Микки, который следил за Беллой и клумбой, на которой цвели знаменитые розы Гун-Бритт. Бьянка попыталась поймать его взгляд, но быстро поняла, что ей придется выпутываться самой.

— Не знаю, насколько мы сможем оправдать ваше любопытство, — начала она. — Мы из Стокгольма, как вы уже знаете.

— Из каменных джунглей, — хохотнул Оке.

— А почему Чёпинге? — спросил Ула. — Как вы вообще нашли это место?

— Мы жили в самом центре. Для детей там не вполне безопасно. В Стокгольме всякое происходит.

— В Стокгольме происходит всякая дрянь, — категорично заявил Оке.

Ула потер рукой подбородок:

— И вы решили уехать в Сконе, но это же очень далеко?

— В Сконе нам всегда нравилось.

— Здесь можно купить просторное жилье за те же деньги, — заметил Оке.

— Да, конечно. К тому же Микки нашел тут работу, и нам очень понравился этот дом. И сам район. Все очень быстро решилось.

— Невероятно смело, — кивнула Гун-Бритт.

Я мысленно согласилась. Я знала, что такое переезжать на новое место. А еще я знала, что за переездом, как правило, что-то стоит. Что-то такое, от чего убегают.

— Вы, значит, риелтор? — спросила Гун-Бритт.

— Да, — улыбнулась Бьянка. — Попытаюсь освоить сконский рынок.

— В Чёпинге есть местное бюро, — сообщил Оке, — тамошним дамам стокгольмский дух пойдет на пользу.

Губы Бьянки улыбались, но по глазам я видела, что ей неприятно. Когда мы встретились взглядами, я слегка качнула головой, показывая, что понимаю ее. Бьянка была мало похожа на ту, кто станет продавать выморочное деревенское жилье.

Тем временем Гун-Бритт отвела Оке в сторону. Тот посмотрел на жену и откашлялся.

— Теперь, думаю, мы обязаны выпить за наших новых соседей. — Он снова наполнил бокалы. — Микаэль и Бьянка, Вильям и… Белла! Добро пожаловать на Горластую улицу!

Вскоре все расселись в садовые кресла, а Оке положил на гриль свиные котлетки.

— Тут, в Сконе, мы называем это корейкой.

Я скривилась:

— «Котлетки» звучит аппетитнее.

Оке задал тональность, и все остальные слаженно подхватили короткую заздравную песню «До дна». Прошло немного времени. Гун-Бритт, хихикая, пролила кофе на скатерть. Ула налил виски Микки. Подали «десерт мечты»: сливки, шоколад и мороженое.

Стемнело, Белла уснула на руках у Бьянки, а я радовалась, наблюдая, как Фабиан играет с Вильямом на газоне. Ему действительно недостает соседей-приятелей. Вильям, конечно, младше, но это не важно, если им хорошо вместе и они ладят. А вот Белла, предупредила я Фабиана, слишком мала. Буду следить, чтобы они не оставались наедине.

Микки и Ула обсуждали кредиты и ренту, Оке подливал им в бокалы. Мы с Бьянкой увлеченно беседовали о местных школах, их репутации, преимуществах и недостатках, но вдруг я заметила, что Бьянка смотрит куда-то в сторону. Похоже, она перестала меня слушать и сосредоточенно вглядывалась в сад за моей спиной.

— Что там? — спросила я.

Она встала и принялась ходить по саду.

— Где Вильям? Вы видели, куда они ушли?

Все разговоры за столом прервались.

— Я думал, ты за ними присматриваешь, — сказал Микки.

Бьянка сердито отмахнулась и позвала:

— Вильям!

— Он наверняка где-то с Фабианом, — сказала я. — Ничего страшного.

Но Бьянка нервно ходила туда-сюда, всматриваясь в темноту.

— Пойдемте поищем, — предложила ей Гун-Бритт и открыла калитку.

Я посмотрела на Микки и тех, кто оставался за столом, и сказала:

— Они, наверное, пошли к нам. Я сбегаю посмотрю.

Когда я вставала, то почувствовала, что земля качается под ногами. Неужели я так набралась?

— Я провожу, — сказал Ула, и я не успела возразить.

В общем дворе горел одинокий фонарь, небо было исколото звездами. Тишина, лишь стук моих каблуков по асфальту.

— Подожди! — крикнул Ула, который смог догнать меня только у самых ворот.

Открывая входные двери, я затылком почувствовала его дыхание. Он прошел за мной в прихожую. Темно и тесно. Я нащупала выключатель, но не нажала. Я уловила его запах и вздрогнула, когда плечо Улы, кожа к коже, коснулось моего. Мы стояли слишком близко друг к другу. До моих губ долетело его дыхание, рука осторожно коснулась моего бедра.

— Прекрати, — сказала я.

Но прозвучало это так, как будто я хочу обратного.

Его рука на моих ягодицах. Он прижал меня к себе:

— Давай же.

— Уходи, ты пьян, — сказала я.

Он усмехнулся и поцеловал меня жестко и жадно. А потом зажглась люстра. И, залитые ее светом, мы увидели перед собой Фабиана и Вильяма.

10. Mикаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

В комнате для родственников пациентов отделения реанимации холодные стены. От окна дует, я сажусь на стул, он скрипит, я листаю брошюры с информацией, но не понимаю, что читаю, с тем же успехом они могли быть написаны по-гречески.

— Где моя жена?

Молоденькая медсестра, которая привела меня сюда путаными коридорами и лестницами, смотрит с сочувствием:

— Как только врачи определятся, они придут сюда и все вам сообщат.

Дрожащими пальцами ищу в списке контактов номер Сиенны. Между сестрами пять лет разницы и шестьдесят миль, и, насколько мне известно, они никогда не были по-настоящему близки. Когда мы виделись в последний раз? Наверное, на похоронах их отца. У Сиенны тогда был новый муж, новые губы и двое детей-подростков. На церемонии она с трудом выдавила из себя слезу. Вполне в ее духе, сказала потом Бьянка.

— Здравствуйте, — произношу я, когда на звонок отвечают. — Это Сиенна?

— Микки? Что-то случилось?

Иначе зачем бы я звонил?

— Бьянка попала под машину. На велосипеде.

Сиенна на несколько мгновений замолкает.

— Она сильно пострадала?

— Не знаю. С ней сейчас врачи. Я только что приехал в больницу.

— Что? Что произошло?

— Ее сбила машина соседей. Когда ее забирала «скорая», она была без сознания.

Сиенна со свистом выпускает воздух.

— А дети?

— С ними все в порядке. Бьянка хотела быстро съездить в супермаркет.

— Я… я приеду.

Сперва я не понимаю, что она имеет в виду.

— Я немедленно вылетаю.

— Может, лучше подождать? Пока врачи что-нибудь скажут?

На миг становится тихо, а потом она повторяет:

— Я приеду.

Медсестра периодически поднимает на меня глаза. Спрашивает, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего-нибудь. Отвечаю, что хочу узнать, как моя жена.

Спустя минуту, десять или сто, я потерял счет времени, телефон издает сигнал, на экране мелькает новое сообщение. Перед глазами все плывет.

Прости!!! Я понимаю, это мелко, но что еще я могу написать. Пожалуйста, прости!!! Не знаю, как это могло случиться. Она внезапно выехала на дорогу прямо передо мной. Я хотела бы поменяться с ней местами. Я никогда себя не прощу. Как такое могло случиться?

Кликаю на сообщение и читаю его еще раз. Начинаю писать ответ, но стираю. Пишу снова и опять удаляю. В конце концов прячу мобильный. Что здесь скажешь?

— Пришел доктор, — сообщает медсестра.

Врач — мужчина моего возраста с перебитым боксерским носом. Пожимая руку, смотрит мне прямо в глаза и называет свое имя: Ариф.

— К сожалению, у Бьянки кровоизлияние в мозг. Это очень серьезно.

Вокруг все темнеет. Слова повторяются в голове эхом, я перестаю чувствовать собственные ноги.

— Ее везут в операционную, — продолжает врач.

Ноги медленно немеют, я готов упасть.

— Как — в операционную? Она же поправится, да?

Мягкие карие глаза доктора по имени Ариф смотрят в сторону. Он делает глубокий вдох, несколько раз моргает, а когда выдыхает, все его боксерское тело словно сжимается.

— К сожалению, пока ничего сказать нельзя. Мы сейчас попытаемся остановить кровотечение.

Он смотрит в стену мимо меня.

Я не вполне понимаю, что происходит дальше, медсестра, видимо, берет меня за локоть, чтобы я не упал.

Все по-прежнему как в тумане, кружится голова, и мне никак не унять дрожь. Телефон снова вибрирует. На дисплее номер Гун-Бритт. Объясняю, что Бьянке будут делать операцию.

— О нет! Дорогая, милая Бьянка!

— Как дети?

— В шоке. Волнуются.

Мне трудно говорить, но я должен им что-то сказать.

— Вы можете включить громкую связь?

Гун-Бритт тяжело дышит и, кажется, открывает дверь.

— Полиция отпустила Жаклин, — сообщает мне она. — Они ее быстро допросили у нас на кухне и отпустили домой. Хорошо хоть машину забрали.

На это я не отвечаю. У меня нет сил.

— Самое важное — чтобы Бьянка поправилась.

— Да, конечно.

Раздается треск и звук изменяется, когда она включает динамик. Я пытаюсь сосредоточиться.

— Папа?

Я слышу голос Вильяма.

— Малыш.

В горле растет ком, я стараюсь сдержать слезы.

— Сестренка тоже рядом?

Белла отвечает сама:

— Ты приедешь домой? Доктор уже вылечил маму?

— Нет, но скоро, — сдавленно шепчу я. — Сначала ей сделают операцию. А потом мама вернется домой.

— Это долго? — спрашивает Белла.

— Не знаю.

Вильям явно нервничает:

— А где ей будут делать операцию?

— В голове.

Я не хочу ничего скрывать, но они все-таки дети.

— Тут очень хороший доктор, и он обязательно вылечит маму.

— Обещаешь? — спрашивает Белла.

— Обещаю.

Обещаю и клянусь. Что еще остается?

— Я скоро к вам приеду. — Я чувствую, что больше ни минуты не могу без них. — Я вас люблю.

Гун-Бритт выключает громкую связь и снова закрывает двери:

— Это настоящий кошмар, Микки.

— Да. Здесь я сейчас ничем помочь не могу. Я еду домой, к детям.

— Мы с Оке рядом, вы же знаете.

— Сестра Бьянки тоже приедет, — сообщаю я.

— Сиенна? Я думала, они не общаются.

Я тоже так думал. Откуда Гун-Бритт знает, как ее зовут?

— Послушайте, — Гун-Бритт понижает голос, — в том, что случилось, виноваты вы. Вы же понимаете это, да?

11. Микаэль

До катастрофы

Лето 2015 года

В одно из последних воскресений лета меня разбудил голос с нижнего этажа:

— Есть кто-нибудь? Вы дома?

Бьянка побежала по лестнице в трусах и рубашке, а я смотрел вниз, наклонившись через перила. В холле стоял Фабиан, в застиранной футболке и бермудах, его короткие, кое-как остриженные волосы были взъерошены еще больше, чем обычно.

— А чем вы занимаетесь? — спросил он, глядя вверх на меня.

— Спим, — ответила Бьянка.

— Так долго? Можно мне войти?

Как будто он уже не вошел.

Я вздохнул, Бьянка, обвязавшись вокруг талии банным полотенцем, поспешила в кухню.

— А который час? — спросила Бьянка.

— Не знаю, — ответил Фабиан.

— Как ты попал в дом? — крикнул я сверху.

Он запрокинул голову и улыбнулся так широко, что при желании я мог бы разглядеть миндалины.

— Через дверь, конечно.

— Разве она была открыта? — спросила Бьянка.

И оба они посмотрели на меня.

— Не знаю, — ответил я. И тут же добавил: — Я исправлюсь.

После переезда в Чёпинге у меня появилась плохая привычка оставлять наружную дверь незапертой. В Стокгольме такое совершенно немыслимо, но тут другое дело. Запираться здесь казалось излишним.

— Звонка же нет, — объяснил Фабиан.

— И то верно, — вздохнул я.

Звонок так и лежал в одной из коробок из-под бананов, что стояли вдоль стенки в гостиной. Как только я о них вспоминал, у меня начиналась мигрень.

— Можно мне побыть у вас? Я могу помочь красить. Или поиграть с Вильямом.

Бьянка бросила на меня умоляющий взгляд. Мы оба считали, что Фабиан слишком взрослый, чтобы играть с Вильямом, но ни я, ни она не решались об этом сказать.

— Можно, но позже, — сказала Бьянка и посмотрела на дисплей телефона. — Сейчас только четверть восьмого.

— О’кей, — ответил Фабиан. — А когда будет можно?

— Приходи через несколько часов.

— Несколько часов? — переспросил он. — А точнее нельзя?

Бьянка сдержала вздох:

— Через два часа. Возвращайся через два часа.

И он вернулся. Он всегда возвращался.

Вечно возникал в саду, у ворот, в гараже, в общем дворе. Такой черт из табакерки. Отвернешься на минуту — парень тут как тут, стоит и что-то говорит прямо тебе в ухо.

— Он как привидение, — как-то сказал я Бьянке. — Появляется ниоткуда.

— И похоже, интересуют его не игры с Вильямом, — заметила Бьянка.

— Вот-вот, ему нужны именно мы.

Мы рассмеялись, и капля краски упала с моего валика на пол.

— Черт, везде эта краска.

— Думаешь, он с диагнозом? — спросила Бьянка.

— Наверняка. Народ сейчас получает диагнозы чаще, чем письма по почте.

Бьянка рассмеялась и брызнула в меня кистью.

— Не надо красить все только в черное и белое. Хорошо, что людям сейчас помогают. И что каждый может узнать, почему он чувствует то, что чувствует.

— Конечно. Но иногда получается чересчур. Разве нужно наклеивать ярлыки на каждую личность?

— Пожалуй, нет. — Бьянка задумалась. — Что ты думаешь о Фабиане? Синдром Аспергера?

— Не знаю.

— Он очень начитан в некоторых областях, — сказала Бьянка. — Я думаю, он умный. И речь у него более взрослая, чем у нормального тринадцатилетнего подростка.

— С интеллектом у него точно все в порядке, — сказал я.

— Тогда что? — настаивала Бьянка.

Если б я знал.

Я немного помолчал, а потом сказал:

— В школе много учеников с синдромом ЧТНТ.

— ЧТНТ? — переспросила Бьянка.

Я смущенно улыбнулся:

— Что-то-не-так.

В том же месяце я приступил к новой работе — учителем физкультуры в старших классах школы Чёпинге. На крыши домов мягко опускалось утро, сквозь густые облака пробивалось солнце, я ехал на велосипеде вдоль речки на восток. Место работы я менял несколько раз, но это всегда были стокгольмские школы, и я никогда не волновался. На этот раз у меня слегка сосало под ложечкой, когда я, припарковав велосипед в школьном дворе, впервые направился к входу. Все было по-новому. Летом я один раз встречался с директором. Это был приятный мужчина лет пятидесяти, который любил и Транстрёмера[428], и «Тоттенхэм Хотспур»[429]. Теперь же, чтобы посмотреть на меня, в зале школы собрался весь педагогический коллектив. Еще бы, новичок. Из самого Стокгольма.

Через неделю начались уроки, и я познакомился с учениками, вежливыми, воспитанными и в целом очень милыми, хоть я и не всегда понимал их сконский диалект. В подавляющем большинстве это были благополучные дети из семей среднего класса, в свитерах «Гант» и модных узких джинсах. Но были и те, кто приезжал из сельских районов, для которых Чёпинге считался центром, — ребята в кроксах и кепках козырьком назад; их свозили автобусами из Альсторпа, Хофтенторпа и прочих мест, которые пролетаешь, не успевая глазом моргнуть.

Все мои волнения быстро улетучились. Школа Чёпинге мне понравилась. Сплоченный коллектив, хотя было трудно избавиться от ощущения, что ты новичок в замкнутом мире, где все знают всё друг о друге. Учителя держали учеников под полным контролем.

Тот живет там-то и там-то. Этот внук такой-то и играет в одной футбольной команде с таким-то, а с мамой вон того я училась в одном классе.

— Так всегда получается в маленьких городах, — сказала мне преподавательница английского Май-Роуз в учительской за чашкой кофе из автомата.

А обладатель моржовых усов Рон, преподававший музыку, добавил, что никто эту стратегию и не скрывает:

— Директор принимает на работу исключительно жителей Чёпинге.

Поэтому-то он и спрашивал у меня на интервью, не собираюсь ли я поселиться в Мальмё или Лунде. На уроках физкультуры в нашем распоряжении были большой спортзал, футбольное поле, хоккейная и баскетбольная площадки, беговые дорожки и стойки для прыжков в высоту. Мы были полностью обеспечены самым современным инвентарем, многие ученики активно занимались спортом, играли в футбол, гандбол, плавали, увлекались конным спортом и гольфом. Просто день и ночь в сравнении со школами в стокгольмских пригородах, где я работал раньше.

Как-то в пятницу в сентябре я заканчивал занятие в девятом «А» игрой «оторви хвост» — в ней нужно оторвать как можно больше «хвостов» у товарищей, сохранив при этом собственный.

На обеденном перерыве я забыл зайти в туалет и, не в силах дотерпеть до конца урока, поручил следить за игрой двум ответственным девочкам, которые сами были освобождены от физкультуры из-за простуды. Уходя, предупредил:

— Я отлучусь не больше чем на пять минут.

Пропахшая потом раздевалка мальчиков находилась ближе всего, я быстро повернул к туалету и дернул за ручку двери. Черт. Занято.

— Фабиан? — Я заметил его в самом дальнем углу душевой, он стоял, засунув руку в серебристую куртку, висевшую на одном из крючков. — Что ты делаешь?

Когда я подошел, он не сдвинулся с места.

— Это не то, что вы подумали, — проговорил он, — я… я…

Не думая, я схватил его руку и выдернул ее из кармана дорогой брендовой куртки. На пол упали ножницы.

— Что ты делал?

Я понял это, сняв куртку с крючка. Он ее порезал. Эксклюзивную ткань рассекала огромная прореха.

— Я не первый начал, — сказал Фабиан. — Это просто моя ответочка.

Я был в таком шоке, что забыл про туалет.

— Что ты имеешь в виду? Что кто-то раньше испортил твою одежду?

Я внимательно осмотрел его с головы до ног. Кепка «БМВ», штаны на подтяжках и некогда белые кроссовки.

— Нет, но они сделали много другого.

— Чего, например?

Его лицо искривилось в упрямой гримасе. Если они над ним издевались, он об этом ни за что не расскажет.

— Как бы они ни поступали, так делать нельзя, Фабиан. Если кто-то плохо обращается с тобой, нужно говорить об этом учителям или маме. Месть — это неправильно! Получается порочный круг.

— Простите, — сказал он.

— Чья это куртка? — дернул я серебристый рукав. — Тебе придется извиниться. А потом мы позвоним твоей маме. Вам надо будет возместить стоимость.

— Нет! Не надо маме! Я сам отдам деньги. — Он умолял, сложив ладони. — Микки, пожалуйста! Мама не должна об этом знать. У нее и так плохо с деньгами!

На него было больно смотреть. Но выбора у меня не было. Или был?

Черт возьми, он изрезал чужую куртку!

— Я призна`юсь и попрошу прощения, — умолял Фабиан. — Деньги принесу в понедельник! Только не вмешивайте сюда маму!

Мне было жаль его, но я все-таки рассказал.

12. Фабиан

До катастрофы

Осень 2015 года

Люди как загадки, а загадки мне никогда не нравились. Ответы всегда дурацкие и притянуты за уши. «Что идет, оставаясь на месте?» Ха-ха-ха. Полный отстой.

Мне никогда не нравилось то, что любят сверстники. Когда они в детском саду играли в маму и папу, я сидел и думал, что попал не на ту планету. В младших классах все мальчишки играли в футбол. Спорт я ненавижу. Мерзость. Девчонки прыгали со скакалкой или просто играли, а я сидел в углу с книжкой.

Ненавижу «Мелло»[430] и musical.ly[431]. Всю эту фигню в социальных сетях. Я люблю чему-нибудь учиться и читать. Но не придуманные истории — меня интересует реальность.

Мне нравятся машины и компьютеры. «БМВ» и игры «Каунтер Страйк»[432]. Чувства и все такое меня не очень занимают. Люди слишком много говорят. Им все время надо спорить, обсуждать, высказываться. Что плохого в молчании и одиночестве?

Большинство считает, что у меня с головой не в порядке, я чокнутый и сам не замечаю, что я не такой, как они. Но на самом деле у них самих проблемы с башкой. Идиоты! Говорят, что любят разное и каждый имеет право быть собой. Вранье, пустые слова.

Я предпочитаю машины и компьютеры. И животных.

Если бы мама не так боялась собак и у нас было больше денег, у меня была бы собака. Лабрадор или боксер. Говорят, собака — лучший друг человека. Верный и преданный.

Самое страшное наказание для собаки — когда ее исключают из своры. Не ругают, не бьют, не морят голодом. Хуже всего, когда ее оставляют одну. Не пускают к другим.

Люди тоже во многом как животные. Мы просто убедили самих себя, что мы особенные.

Я жил в разных местах, но ничего о них не помню. И ладно. Я родился в Калифорнии, в США, на другой стороне Атлантики. И однажды туда вернусь. А Чёпинге — реальная жопа. Стая в десять тысяч человек. Крысиная. Мама жила во многих таких местах и говорит, что везде одно и то же. Раньше здесь хотя бы был Бенгт, но сейчас тут пусто. Бессмысленно. Через пять лет я сдам на права. И сразу уеду. В Калифорнию, в автомастерскую к отцу, работать в гараже. А мама будет сидеть на веранде за сетчатой занавеской от комаров и пить рутбир.

По Чёпинге я скучать не буду. Дыра, которая не стóит ни слов, ни воспоминаний.

Сначала мне казалось, что после приезда Микки и остальных станет лучше. Я слушал мамины вдохновенные рассказы, хотя точно знал, что у нее на уме.

Конечно, Микки классный. Тут я редко ошибаюсь, обычно я быстро различаю фальшивых людей. А после этой истории с курткой Рубена он вообще стал для меня прозрачным, и я вижу его насквозь. Когда я вернулся домой, мама сидела за столом на кухне и плакала. Тысяча двести крон за тряпку. Ей придется брать кредит.

Как я мог? Она была такая грустная. Несчастная.

Ненавижу смотреть на нее, когда она такая.

Если бы Микки ничего не сказал, я бы сам как-нибудь достал деньги.

— Почему всё всегда так, Фабиан? — спросила мама.

Если б я знал. Больше всего мне хотелось пообещать, что это никогда не повторится, но я не даю обещаний, если нет стопроцентной уверенности, что смогу их сдержать.

Позже в ту же пятницу случилось кое-что еще, совершенно безумное.

Весь вечер я проторчал за компом. За окном совсем стемнело. Потом я услышал, что мама в спальне. Дверь была закрыта, но я сразу почувствовал — что-то не так. Подкрался и прислушался. Мама разговаривала шепотом. Она говорит с кем-то по телефону?

Я догадался по тембру. Глухому и низкому, хотя он тоже разговаривал шепотом. Мужской шепот не похож на женский. И смеялся он по-другому.

Мне стало очень жарко, в голову ударила кровь.

Я узнал, узнал этот голос. После того как мы уехали из Калифорнии, он был со мной всегда. Говорят, что плод умеет различать голоса родителей еще до рождения.

Он приехал, чтобы забрать нас домой.

13. Жаклин

До катастрофы

Осень 2015 года

Что делать, когда понимаешь — с твоим ребенком что-то не так? Закрыть глаза. Надеяться, что тебе просто показалось, это возрастное и пройдет. Убеждать себя: все люди разные и каждый уникален, нет единственно правильного образа жизни.

Но он — мой ребенок. Своему ребенку всегда желаешь лучшего, а «лучшее» это чаще всего «быть как все», не слишком выделяться, не быть странным или другим.

Когда я начала что-то замечать? На самом деле намного раньше, чем смогла себе в этом признаться. И в тот момент, когда я купила дом и мы переехали в Чёпинге, я уже все знала.

Фабиану было пять, мне хотелось создать ему самые лучшие условия. Более подходящего места для ребенка я не могла представить. Чёпинге, где все здороваются друг с другом, где можно объехать на велосипеде весь район, не пересекая ни одного перекрестка, где у школ отличный рейтинг и везде, даже в самом дальнем закоулке, идеальные чистота и порядок. Ни дать ни взять Бюллербю.

Маклер уверял, что о таком доме можно только мечтать. Конечно, для двоих он был немного великоват, но мы с Фабианом тогда не думали, что проживем здесь десять лет в одиночестве.

Когда Бенгт упал с лестницы и сломал шею, часть Фабиана как будто тоже умерла. Он замолчал и закрылся у себя на несколько дней. Не плакал, но отказывался разговаривать. А когда я предложила ему помощь психолога, он так сильно ударил кулаком о дверной косяк, что в кровь разбил костяшки пальцев.

Потом стало чуть лучше, но в норму он не пришел. Фабиан почти не улыбался. Сидел у компьютера или с книжкой и на все обращения отвечал только «да» или «нет».

Самое страшное — когда ты видишь, как твоему ребенку плохо.

И только тем летом, когда приехали Микки и Бьянка, ситуация начала меняться.

Как-то в пятницу в сентябре я поехала на машине в Лунд за вином и случайно слишком сильно нажала на газ. Музыка в салоне играла на полную мощность, и черный «вольво» я заметила только после того, как он, совершив крутой обгон, затормозил прямо передо мной. Вот придурок. Я уже собралась ему посигналить, но тут на «вольво» загорелся синий маячок. На обочине было место для остановки. До того как полицейский подошел, я успела найти в сумке жвачку и опустить боковое стекло.

— Вы ехали с превышением скорости. Куда-то спешите? — Полицейский сунул голову в салон — и уперся в мое декольте.

Конечно, я могла бы возмутиться, но вместо этого решила подыграть и сказала:

— Извините, констебль.

— Петер, — ответил он.

— Простите?

— Меня зовут Петер. Вам не нужно называть меня «констебль». Будьте добры, ваши права.

Я поставила сумку на колени, слишком сильно наклонилась вперед и очень долго искала кошелек.

— Жаклин Эва Селандер, — прочел он и посмотрел так, как на меня обычно смотрят все мужчины.

— Просто Жаклин, — сказала я.

— Впереди школа, просто Жаклин. Поэтому тут надо ездить помедленнее.

Я притворилась маленькой и взмахнула ресницами:

— Простите… Петер.

Он сделал шаг назад. А в полицейской форме что-то есть. К тому же этот Петер, судя по всему, не вылезает из тренажерного зала.

— Вообще-то, обычно я не лихачу.

Так говорила героиня одного фильма. От сердитого настроя Петера не осталось и следа. Возвращая мне права, он просто сиял.

Реальный мачо. Из-под рубашки выпирали мускулы, обвитые жилами.

— Похоже, я обязан взять у вас номер телефона.

Очередное подтверждение, что я еще ничего. Иногда это нужно. Ровно сутки Петер присылал текстовые сообщения и мемы. На вторые сутки мы переспали.

14. Жаклин

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Когда я выхожу из кухни Бьянки и Микки, мне кажется, что температура упала на несколько градусов. Оке на диване читает новости на канале «ТВ-текст», Гун-Бритт увела детей наверх. В тишине скрыты капканы. Я надеваю кофту и подхожу к сидящему в кресле Фабиану:

— Вставай, пойдем домой.

Он на меня даже не смотрит. Мне хочется взять его и встряхнуть, погладить, обнять. Как это делают мамы. Но вместо этого я просто говорю:

— Идем!

Полицейский в дверном проеме внимательно смотрит на нас. Оке тоже.

— Вы ее не арестуете? — спрашивает Гун-Бритт. Она стоит на лестнице и так крепко сжимает перила, что они вибрируют. — Она алкоголичка, — выпаливает Гун-Бритт.

Она никогда не скрывала собственного презрения, но это уже переходит все границы.

— С тех пор как вы сюда переехали, от вас одни неприятности. Видишь, что ты натворила! Ты этого хотела, да?

Полицейский смотрит на меня. Нужно промолчать, взять себя в руки. Что бы я ни сказала, они истолкуют это против меня.

— Успокойся, — говорит жене Оке.

— Ты понимаешь или нет? Бьянка, возможно, никогда больше не придет в себя!

Она облачает в слова самые страшные опасения. Я отстранялась от них, но сейчас на меня обрушивается реальность. Гун-Бритт права. Во всем виновата я.

— Это для всех шок, — произносит Оке.

Гун-Бритт продолжает:

— Что, если ты ее убила? Как ты могла?

«Заткнись!» Мне очень хочется крикнуть это, но я сдерживаюсь и отворачиваюсь.

— Это был несчастный случай, — удается мне выдавить из себя.

Гун-Бритт не успокаивается.

— Ты сама — несчастный случай, Жаклин, — театрально всхлипывает Гун-Бритт, а Оке спешно обнимает ее за плечи:

— Ну-ну…

Я тону. Больше всего мне хочется уйти на дно, исчезнуть, пока все не закончится. Я хватаю Фабиана за руку и тащу его за собой. Только в прихожей он успевает вывернуться.

— Мы в таком же отчаянии, как и вы, — говорю я.

Гун-Бритт отталкивает Оке и, размахивая руками, кричит полицейским:

— Почему вы ничего не делаете? Остановите ее!

Полицейский, который допрашивал меня, пытается ее успокоить. Объясняет, что проверил меня на алкогольное опьянение. И тест отрицательный, следов опьянения нет.

— Последний раз я пила двадцать второго августа, — говорю я.

Клятва, данная Фабиану, тисками сжимает мою голову.

15. Жаклин

До катастрофы

Так наверняка почти у всех девчонок. Нужно, чтобы тебе говорили, что ты красивая. Всегда, что бы ты ни делала, ты должна быть симпатичной или красивой. Так говорят не только родители. Воспитательницы в детском саду, учителя, тренер по плаванию, родственники, знакомые и соседи. В конце концов ты только об этом и думаешь. Подружки. Именно так рождалась дружба.

Какая ты сегодня красивая!

Ой, какая прическа! И ногти!

Я БЕЗ УМА от твоего нового топа.

И парни. Мы позволяли им оценивать нас по этой шкале.

Суперсекси! Вот это задница!

Какая же ты уродка.

У Жаклин не грудь, а прыщики.

Счастье и страдание, успех и унижение. Девочка, ты красавица или чучело?

Граница такая тонкая. Одно слово — и все изменилось.

Я знаю, что должна благодарить собственное тело за многое. Мне не на что жаловаться. Внешность была для меня важнее любого самого крутого диплома. Мое резюме — это мой вес, размеры и просвет между бедрами. Все, что было в моей жизни, — благодаря внешности. Все люди, с которыми я познакомилась, все, что я съела и выпила. Все вечеринки, на которых я танцевала, и все те, с кем занималась любовью.

Мне было семнадцать, когда я уехала из Швеции по приглашению, от которого не отказался бы никто. Так все говорили. Лучшее мировое агентство, сотни тысяч крон за то, что тебя фотографируют в прикидах, о которых я и мечтать не могла, мое лицо на билбордах, в журналах и по телевизору. Несколько лет я ходила по подиуму в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. С карьерой у меня все сложилось удачно, но ровно перед тем, как мне исполнилось тридцать, работа закончилась, а я оказалась в гостиничном номере с младенцем и начала скучать по дому.

— Что вы умеете? — спросила меня женщина в бюро трудоустройства Тидахольма.

А я не понимала, как она, со своей посредственной внешностью, жирной кожей и редкими волосами, может так счастливо улыбаться?

— Не знаю, — мрачно ответила я. — Я ничего не умею.

Выдвинуть вперед губы, встать на носочки и трахнуть камеру взглядом. Вот и все мои таланты.

— Я в это не верю, — сообщила сотрудница бюро трудоустройства. Кажется, она явно была не на стороне работодателя.

Фабиан у меня на руках орал, как дикий зверь.

— Какой милый! — сказала женщина.

Я бы ей врезала, но нос у нее и так уже был кривой.

Через две недели мы с Фабианом двинули в Йончёпинг. Очередная мамашина телега про то, какая я никудышная родительница, стала последней каплей. Я послала на фиг и ее, и бессловесного папашу и переехала в однушку с мини-кухней к рабочему-бетонщику, с которым переписывалась в каком-то чате знакомств.

На самом деле, когда я уезжала из США, то для себя решила — больше никаких отношений только ради секса и никаких тупых влюбленностей. Всем этим я сыта по горло. Если я когда-нибудь еще свяжусь с особью мужского пола, эта связь будет мимолетной и желательно безымянной. Или же она медленно вырастет из дружбы с человеком, который думает так же, как я, с которым можно вместе состариться, который будет понимать Фабиана и меня.

У бетонщика было отличное оборудование ниже пояса и недоразвитость в области мозга. И, обнаружив как-то в холодильнике шприцы с тестостероном рядом с порошковым молоком, я поняла, что пора искать что-нибудь получше.

На этот раз в жилище не должно быть ни единой Y-хромосомы, кроме той, что стала проклятием для маленького Фабиана.

Моя жизнь редко складывалась так, как я ожидала. Подозреваю, что почти у всех именно так.

16. Микаэль

До катастрофы

Осень 2015 года

Вскоре осень сжала Сконе мертвой хваткой. По радио передавали штормовые предупреждения, от ветра скрипели стены домов и срывало черепицу. Зеленый газон у дома превратился в бурое море палой листвы.

Дни становились все короче, не прекращались ливни. Темно, когда утром идешь на работу, мрак, когда вечером возвращаешься домой.

Мы рано уложили детей, я зажег свечи и открыл бутылку вина.

— Ты же знаешь, что` я об этом думаю. — Бьянка кивнула на колышущиеся язычки пламени.

Чувство катастрофы никогда ее не отпускало.

— Обещаю, что задую их прежде, чем мы уйдем из комнаты. — Я подвинулся на диване поближе к ней.

— Когда же мы докрасим? — спросила Бьянка.

Оставалась только наша спальня.

— Давай на выходных? — предложил я.

Не сказать чтобы эта идея меня вдохновляла. Работа в школе отнимала массу сил. Хотя большинство учеников активно занимались спортом, в каждом классе было по паре-тройке ребят, которые по каким-то причинам не любили физкультуру и здоровье в целом не очень их занимало. Такие вечно забывали дома форму, каждую неделю жаловались на критические дни и тайком курили за пригорком на ориентировании.

Их-то мне и хотелось увлечь. Вдохновить и изменить. Если мне удастся сделать так, чтобы хоть один из них стал лучше, все мои усилия уже пройдут не зря.

— Тебе не надо спасать мир, — повторяла Бьянка, еще когда я работал в Стокгольме.

Но речь не об этом. Я просто не могу спокойно реагировать, когда человек уже в молодом возрасте чувствует себя плохо и ничего не делает, чтобы поправить здоровье. Это и есть мой чертов долг. Вот почему я решил стать учителем.

— Я тебя люблю, — улыбнулась Бьянка и снова слегка покосилась на свечи.

В конце концов я их задул.

— У меня завтра собеседование, — сообщила она.

— Что? Какая хорошая новость! Отлично, дорогая!

— Это, конечно, не то чтобы работа мечты, но как будто бы вполне неплохо. Мне будут платить комиссионные и дадут перспективный район Лунда.

Блестяще! Весь бизнес с недвижимостью построен на комиссионных, а на суперместо она, разумеется, так сразу рассчитывать не может, поскольку почти ничего не знает о местном рынке жилья.

— Я бы, пожалуй, еще немного посидела дома с детьми. Сейчас у нас все по-новому. На работе буду постоянно нервничать.

— Тут прекрасный детский сад!

— Да, я в курсе. Но ты же знаешь, что дело не в этом.

— Любимая, ты справишься!

На самом деле, когда она вернулась на работу вскоре после рождения Вильяма, это был полный ад. Мы с Вильямом ни секунды не оставались в покое, Бьянка все время звонила, заезжала между встречами и показами, и в конце концов я тоже начал слетать с катушек и сомневаться в себе как в родителе. Не выдержав, Бьянка снова бросила работу, и через несколько недель все параноидальные настроения более или менее улеглись. Пока не пришло время идти в детский сад. Бьянка с трудом отпускала туда Вильяма и не уходила домой, а подолгу торчала под окнами. Переносила на выходные все показы, чтобы забирать его пораньше. А вскоре завела разговор о втором ребенке.

Я смотрел на Бьянку, и меня переполняла нежность.

— Я знаю, что тебе трудно, но мы справимся.

Она сняла заколку, и светлые волосы рассыпались по подушке.

— Я устала оттого, что все время торчу дома. Было бы хорошо познакомиться с кем-нибудь из местных.

— У тебя же есть… как ее зовут… Лиза?

Ее близкая приятельница по риелторским курсам переехала в Сконе примерно год назад.

— Но она живет в Мальмё. А я имею в виду здешних, из Чёпинге. Летом здесь хотя бы встречаются люди на улицах. А сейчас просто город-призрак какой-то.

В этом она была права. С наступлением осени все дворы и улицы пустели, за опущенными жалюзи мерцали телевизоры, а народ сновал от машины до входной двери, волоча за собой портфели и сумки, пакеты из супермаркета и орущих детей. Взгляд через плечо и кивок из кухонного окна — так теперь в лучшем случае выглядел социальный контакт. У всех полно дел и на работе по будням, и дома на выходных. Тренажерный зал, бассейн и визит к родственникам.

— Уверен, что все будет супер. И у тебя появится куча новых друзей.

Она показала, что держит за это кулаки.

— Но меня еще не взяли.

— Разве они смогут тебе отказать? — сказал я и поцеловал ее.

— Спасибо за поддержку, любимый. Ты хороший.

Через два дня она подписала трудовой договор. Это была маленькая частная фирма, расположенная в старом здании на окраине Лунда. Раньше мы о ней ничего не слышали. У Бьянки сложились неоднозначные впечатления о новой работе, но я всеми силами ее подбадривал. Все обязательно будет хорошо. Чёпинге — это наша надежда, новый старт. И тут по щелчку пальцев ничего не бывает, требуется время.

17. Mикаэль

До катастрофы

Осень 2015 года

Как-то в пятницу я решил возобновить пробежки. С трудом натянул тайтсы, потом полчаса присобачивал на лоб фонарик, проверял пульсометр и надевал «дышащую» шапочку. Когда все наконец было готово, в окна настойчиво забарабанил дождь.

— Все равно пойду, — заявил я, — на худой конец, это будет заплыв.

Бьянка на диване рассмеялась:

— Может, все же купишь абонемент в тренажерный зал?

— Не могу. Вся эта дрянь сожрала весь бюджет ЗОЖ. — Я показал на свою экипировку с многочисленными спортивными приблудами, которые в момент покупки казались страшно нужными.

— От небольшого дождя еще никто не умер, — провозгласил я, хлопнув себя по ляжкам.

— Дорогой, за окном не небольшой дождь. Там Ниагара.

Я открыл наружную дверь и сделал осторожный шаг. Лило как из ведра, но отступать было поздно. Я сделал еще два решительных шага, после чего подпрыгнул так, что меня чуть не откинуло назад в дом.

— Извините.

На нижней ступеньке крыльца стоял Фабиан в натянутой почти на самые глаза бейсболке. Держа руки в карманах, он пялился на струи дождя.

— Ты почему тут стоишь? — крикнул я сквозь шум ливня.

Фабиан начал вращать руками одна вокруг другой:

— Я нажимал на кнопку. Я делал так, как вы сказали, я звонил.

Я попробовал нажать на звонок. Ни звука.

А я полдня устанавливал эту чертову штуку.

— Наверное, что-то сломалось, — произнес я, продолжая давить на пимпочку.

— А вы куда собрались? — спросил он, глядя на меня с нескрываемым скепсисом.

Я поднял лицо и глянул вверх:

— На пробежку.

— Зачем?

Вопрос был вполне уместным. Что ответить, я не знал.

— Бьянка дома? А Вильям и Белла? Можно мне к вам?

— Сейчас нет. Уже поздно.

— Ну ладно.

Он выдвинул вперед нижнюю губу и загрустил.

— Почему ты не дома в такую погоду? — спросил я.

— Не хочу там торчать. Меня мама достает.

— Идем, — сказал я, открывая калитку, — я отведу тебя домой.

Мы побежали по лужам через общий двор.

Оказалось, что я не в лучшей форме. Пульс очень быстро перевалил за сто, и мне было трудно поспевать за Фабианом.

Дверь дома номер пятнадцать оказалась запертой. Фабиан громко постучал, ему сразу открыли, но это была не Жаклин. А мужчина. Высокий и широкоплечий.

— Ты что это устраиваешь? — обратился он к Фабиану, который, втянув голову в плечи, проскользнул мимо него и исчез в теплой прихожей.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я из тринадцатого дома.

Но он смотрел на меня как на психа.

— Зачем вы бегаете в такую погоду?

— Фабиан стоял у нас на крыльце, он пришел и звонил, но звонок не работал.

Великан прищурился и, глядя на струи воды, заявил:

— Я закрываю, а то тут сейчас все промокнет.

Дверь захлопнулась, а я остался стоять на крыльце вопросительным знаком, мокрый как мышь, в дорогущей шапочке, которая должна дышать, которая должна была дышать, но на самом деле только страшно давила на лоб. Я почти добежал до туннеля мимо детской площадки и площади, когда наконец почувствовал, что мышцы достаточно поработали, после чего потрусил домой.

Уставший и промокший, ввалился в прихожую. Просто символ спортсмена-лузера.

В гостиной работал телевизор.

— Солнце, где ты? — крикнул я.

Никто не ответил.

Я спустился в хозяйственную комнату, чтобы бросить мокрое облачение в стиральную машину. Еле стянул прилипшие к телу тайтсы и беговой джемпер, надел мягкие спортивные штаны. А на обратном пути услышал незнакомый голос.

— Алло? Любимая? — позвал я снова.

Бьянка сидела в гостиной на диване и смеялась.

— Привет! — произнес я в третий раз.

Она вздрогнула и выпрямилась:

— Привет, дорогой! Промок?

В кресле напротив нее сидел Ула, сосед из четырнадцатого дома. Нога на ногу, в руках очки.

— Случилась ужасная вещь, — сообщила Бьянка. Смех исчез, теперь она невесело качала головой. — Улу ограбили.

— Что? В банке?

— Нет, — ответил Ула, — в центре Лунда, рядом со спорткомплексом.

— Сегодня?

— Вчера вечером.

— Он вышел после тренировки, и на него напали два парня, — объяснила Бьянка.

Ула кивнул и продолжил:

— Внаглую, не таясь. Забрали кошелек и мобильный.

— Они были вооружены? — спросил я.

— Я не заметил, но у них могло быть что угодно — нож, пистолет. Я просто им все отдал.

— Чудовищно. Как такое может быть? — Я похлопал его по плечу.

Мне нетрудно было представить, насколько это мерзко. В Стокгольме одного моего ученика ограбили и унизили несколько взрослых парней. Бедняга потом три месяца не мог ходить в школу.

— Врач дал мне освобождение от работы, — сообщил Ула, — и выписал успокоительное.

Последнее он проговорил так, словно ему было стыдно в этом признаваться.

— Когда стемнело, я вдруг почувствовал, что мне как-то не по себе, — признался он, — а сесть за руль я не могу из-за таблеток. Вот я и решил зайти к вам, чтобы немного поговорить.

— А иначе зачем нужны соседи? — проговорила Бьянка.

Ула улыбнулся. Знал бы он, что она думает на самом деле.

— Пойду приму горячий душ, — сказал я.

— Ну, мне пора, — сказал Ула, вставая с кресла. — Чувствую себя намного лучше. Спасибо за компанию.

Бьянка быстро коснулась его руки:

— Надеюсь, вы сможете заснуть.

Я вышел с ними в прихожую. Ула надел ботинки, пальто и шапку.

— Берегите себя, — произнес я.

Он благодарно кивнул, а Бьянка его обняла.

— Мне его жалко, — сказала она, когда он ушел. — Похоже, он довольно одинок.

Меня бы, конечно, больше устроило, если бы об Уле заботился кто-нибудь другой, но говорить об этом вслух было бы цинично. Раздевшись в ванной, я обвязался вокруг пояса полотенцем и вышел к Бьянке.

— Хочешь в душ вместе со мной?

Она улыбнулась, запустила руку под мою набедренную повязку и дразняще поцеловала.

— Идем!

Мы залезли в душевую кабину. Горячая вода лилась струями и рассыпалась брызгами.

— Представляешь, — сказал я, — у Жаклин был какой-то мужик. Он открыл, когда я привел Фабиана.

— И что? — ответила Бьянка. — Или ты думал, что она монашка?

— Нет, но…

Я и сам не понимал, в чем тут дело. Он просто вел себя как-то нагло.

— А ты знаешь, что между Улой и Жаклин что-то было? — спросила Бьянка.

— В смысле, что-то?

Они не пара друг другу.

— Да, именно это и было. Ула сказал, что, если бы не Фабиан, это могло бы быть что-то серьезное.

— То есть?

— Ула не выносит Фабиана.

Так себе объяснение. Такие, как Ула, у Жаклин наверняка не вызывают никакого интереса.

— Видимо, Фабиан плохо обращался с его котами, — сказала Бьянка. — Пинал их ногами и таскал за хвосты.

Я рассмеялся так, что вода попала в горло, и закашлялся.

— Взрослый дядька и котята.

Бьянка ущипнула меня за ягодицу, я поскользнулся, но не упал, удержавшись за ее плечи. Кончик носа Бьянки щекотал мне подбородок.

— Надеюсь, Ула не будет бегать к нам постоянно, — сказал я.

— Не страшно, — ответила Бьянка. — Он выглядит вполне приятным. А немного общения всегда полезно.

— Общения с соседями?

Она помолчала.

— Ну… Ула кажется хорошим.

— Кто ты такая? — пошутил я. — И куда ты дела мою жену?

18. Mикаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября 2017 года

Еду домой из больницы на огромной скорости. Съезжаю с Е6, опасно перестраиваясь прямо перед круговым съездом на Чёпинге. Паркуясь, вижу Улу.

— Как она? Послушай! Я должен знать, как она.

Закрываю за собой калитку, но Ула не оставляет попыток, подходит ближе и смотрит в щель между досками.

— Ее оперируют, — говорю я. — Больше ничего не известно.

Его глаза за очками округляются.

— Это серьезно.

Я разворачиваюсь к нему спиной и ухожу. Не хочу его знать.

Как только я захожу в дом, ко мне выбегают дети, и уже в следующую минуту мы все плачем на диване.

— Когда мы увидим маму?

— У нее на голове останется шрам?

— Они сбреют ей волосы?

Вильям и Белла беспрерывно задают вопросы, я пытаюсь их успокаивать, хотя ни одного ответа у меня нет.

— Идите домой, — говорю я Гун-Бритт и Оке. — Спасибо за помощь.

— Если нужно, мы останемся, — отвечает Гун-Бритт.

Не нужно. Не хочу слушать ее странные обвинения. Я должен сам заботиться о собственных детях. Их мама лежит на операционном столе, и наше будущее неизвестно.

— Сюда едет сестра Бьянки, — говорю я. — А мы сейчас что-нибудь съедим и снова поедем в больницу.

— Сколько времени будет длиться операция? — спрашивает Оке.

— Неизвестно. Несколько часов. Потом понадобится время, чтобы она пришла в себя после наркоза.

Я спрашиваю у детей, помнят ли они тетю Сиенну. Вильям качает головой.

— Странное имя, — произносит Белла. — А у нее есть дети?

— Взрослые. Им лет по пятнадцать.

— Такие же, как Фабиан, — говорит Белла.

Да. Хотя надеюсь, не такие. Но вслух это, разумеется, не говорю.

— Кажется, я ее вспомнил, — говорит Вильям. — А зачем она едет?

— Она мамина сестра и беспокоится за маму.

— Я тоже, — говорит Белла.

Я обнимаю ее:

— Родная, мы все о ней беспокоимся.

Выхожу в прихожую, где Гун-Бритт надевает пальто.

— Как вы могли позволить этому случиться? — спрашивает она меня.

Оке открывает дверь и выходит на крыльцо, впуская в дом холодный ветер.

— Прекратите! — перебиваю ее я.

На самом деле я не должен до этого опускаться, я сдерживаюсь, хотя у меня даже руки чешутся.

— Бьянка знала больше, чем вы думаете, — говорит Гун-Бритт. — Она как чувствовала, что что-то случится. Летом она…

— Замолчите!

Я не намерен говорить об этом. Бьянка постоянно была чем-то встревожена. Сколько я ее знал, она всегда была невротиком. К Жаклин это не имеет никакого отношения.

— Это был несчастный случай, — говорю я тихо.

Гун-Бритт застегивает верхнюю пуговицу на пальто. Делает два шага вперед и заглядывает мне в глаза:

— Вы действительно в это верите?

19. Фабиан

До катастрофы

Осень 2015 года

В тот вечер в маминой комнате прятался не папа. Иногда я так долго о нем думаю и так сильно скучаю, что сам себе что-то внушаю. Мне кажется, что я его вижу, слышу его голос. Однажды в магазине «ИКЕА» я подбежал к какому-то мужчине в полной уверенности, что это он. А когда тот повернулся, я увидел чужое лицо и закричал от разочарования и продолжал кричать, пока не прибежали охранники.

Петер похож на всех других мужчин, которых мама прятала в спальне. Накачанные мускулы и что-то опасное во взгляде. До них почему-то не доходит, что жизнь стала бы легче, если бы они выглядели немного добрее. Первую неделю она их прячет.

Всегда. Говорит, что не хочет, чтобы все случилось слишком быстро. Но потом верх берут эмоции. На этот раз все будет по-другому. Она чувствует это всем своим телом.

Ей надо больше думать и меньше чувствовать.

Если ты не владеешь собственными чувствами, то легко превращаешься в мишень. Я пока не знаю, что думать о Петере. Возможно, он ни капли не лучше остальных. Вскоре в прихожей появляются две золотые звезды, они свисают с потолка, и нельзя пройти мимо, не задев их. Их повесил Петер:

— Потому что вы — звезды моей жизни.

До тошноты слащаво, но мама как будто заколдована, ей кажется, что все, что он делает, так романтично. Петер работает в полиции и разрешает мне потрогать его пистолет. Он тяжелее, чем я представлял.

— Ты в кого-нибудь стрелял? — спрашиваю я.

— Только по ногам.

— А что этот человек сделал?

— Он угрожал ножом ребенку. — Петер смотрит на меня очень серьезно. — Потом я узнал, что он псих.

Я взвешиваю оружие на ладони:

— А ты мог бы кого-нибудь убить?

— Если бы это был мой долг. Можно попасть в ситуацию, когда у тебя нет выбора.

Мне кажется, он бы не колебался. В действительности я хорошо знаю людей. Интересно, а мама видит то же, что и я?

Во всяком случае, ей не нравится, когда Петер приходит в форме и с оружием. Вдруг соседи подумают, что она преступница. Он над этим смеется, целует в шею и говорит:

— Моя звезда!

И тогда я представляю, что он — это папа. Меняю его грубое лицо и железный взгляд на папины круглые щеки и широкую улыбку. Его руки испачканы машинным маслом, он держит гаечный ключ, а на коленях пятна. Папа проводит половину жизни, лежа под подвешенными автомобилями или под капотом «шевроле» или «студебеккера».

У меня есть две его фотографии, я храню их в моей комнате в запертом ящике.

— Твой папа любит кабриолеты, — сказала мне как-то мама, зайдя пожелать спокойной ночи. Мы сидели на кровати и рассматривали снимки. — Даже когда шел дождь, мы ездили без крыши.

Я отчетливо представляю себе, как мамины волосы развеваются на ветру, а ее рука лежит на рычаге переключения передач поверх папиной. Хайвей Номер Один под палящим солнцем Калифорнии.

— Почему он не поехал с нами в Швецию? — спросил я.

Мама всегда грустнеет, когда я говорю об этом.

— У него была его мастерская. И очень пожилая мама.

Он остался, чтобы заботиться о бабушке. Мама говорит, что мои музыкальные способности от нее.

— Она часто сидела на веранде в кресле-качалке, играла на губной гармошке и пела кантри.

Я тоже люблю кантри. И немецкий синти-поп.

А Петер не любит ничего, кроме тяжелого рока. И слушает его на максимальной громкости, когда приезжает сюда по вечерам. Оке и Гун-Бритт уже жаловались.

— Пусть немного потерпят, — сказал Петер. — Тут им не дом престарелых.

Я согласен.

Оке и Гун-Бритт все время ноют. И считают себя хозяевами всего только потому, что прожили здесь дольше, чем все остальные. Бенгт над ними посмеивался, называл их старперами. Смешно, потому что Бенгт был ровесником Оке. Но только по документам, добавлял он всегда.

Я сомневаюсь насчет Петера, но мама думает, мы должны дать ему шанс. Хотя прикольно, конечно, что он из полиции. Можно кататься на полицейской машине. «Вольво V70», двести сорок пять лошадиных сил…

В среду я прихожу из школы и слышу рассерженный мамин голос. В прихожей позвякивают звезды, но машины Петера во дворе нет. Может, они разговаривают по телефону? Прошло несколько недель, и это теперь нормальный тон.

— Ты не понимаешь слова «нет»? Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Для меня это уже в прошлом!

Снимаю куртку, стараясь не шуметь, и проскальзываю в гостиную. Как только мама замечает мое присутствие, она замолкает. Но рядом с ней, скрестив на груди руки, стоит не Петер, а наш сосед. Ула.

Я смотрю на него не отрываясь.

Он что, до сих пор не просек, что маму надо оставить в покое?

— Ула уже уходит, — объявляет она.

Я молча провожаю его взглядом, пока он идет в прихожую. В дверях он приостанавливается и слегка кивает маме.

— А где Петер? — спрашиваю я позже.

Просто чтобы она о нем не забыла.

Потому что выбор между Петером и Улой однозначен. Ула — идиот.

20. Жаклин

До катастрофы

Осень 2015 года

Родители учили меня быть хорошей девочкой, молчать и не суетиться, изящно кивать головой в приветствии и улыбаться. Убеждали, что важно быть красивой, милой и ни с кем не ссориться. Но ничего не объясняли о любви.

— А как узнать, что ты кого-то любишь? — в третьем классе поинтересовалась я у мамы.

Она посмотрела на меня своим особенным, бесконечно удивленным взглядом, который как бы означал «я-не-понимаю-кто-ты-такая-и-что-ты-тут-делаешь».

— Ты это сама поймешь, — сказала она. — Не беспокойся об этом.

До этих слов я и не беспокоилась, мне было просто любопытно, но теперь я сообразила, что любовь — это нечто такое, о чем надо бы побеспокоиться. В общем, все второе полугодие третьего класса я пыталась влюбиться.

Первое чувство обрушилось на меня как раз тогда, когда мне исполнилось десять. Это было как болезнь. Я заразилась, и примерно через неделю в теле поселилась эта восхитительная щекотка. Взгляд, слово, жест, которым он поправлял волосы. Любая мелочь вызывала во мне целую бурю.

Я быстро научилась любить саму влюбленность. Но так и не научилась любить по-настоящему.

Сейчас мне почти сорок, и я снова влюбилась.

Петер вломился в мою жизнь и все изменил.

— То есть как — торопимся? — недоумевал он. — Нельзя все на свете запланировать. Ты влюбляешься — и все!

Он бомбил меня эсэмэсками: громкими словами и тучей сердечек. Пригласил в греческий ресторан в Лунде и всю дорогу держал за руку. Целовал так, словно собирался съесть.

— Но если ты ничего такого не чувствуешь…

— Чувствую, — ответила я; его рука лежала на моем бедре. — Я чувствую то же, что и ты.

Сама ситуация опьяняла. Петер сделал меня снова живой, какой я не была несколько лет. Мне нужно было притормозить и рискнуть жить здесь и сейчас. Вернуться к себе самой, к своей ДНК. Для того чтобы почувствовать себя живым, одному человеку нужно чуть меньше, другому чуть больше. Мне же нужно все.

Петер отвез меня к морю. Мы играли в мини-гольф и ели мягкое мороженое, одну порцию на двоих. Мне нравилось, как он держит меня за руку, чуть крепче, чем надо, как будто боится потерять. И как он начинает обнимать меня, только заметив на мне чей-нибудь взгляд.

И с Фабианом они вроде поладили. Разумеется, все произошло слишком быстро, но казалось многообещающим.

— Мама, — сказал как-то утром Фабиан, — мне не нравится Ула.

Сказал просто так, ни с того ни с сего.

— Почему ты вдруг вспомнил об Уле?

Может, потому, что мы сидели за столом на кухне и видели в окне забор, разделявший его и наш участки?

— Я вспомнил о нем, потому что он мне не нравится. Очень трудно прекратить думать о людях, которые тебе не нравятся.

Иногда он рассуждал намного мудрее меня.

— Я тоже от него не в восторге, — честно призналась я. — Так что выбрось его из головы.

Заводить отношения с соседом было вообще неправильно. Наивно. Ула и Фабиан начали конфликтовать с первого дня.

— Петер лучше, — заявил Фабиан.

Это согревало. Надежда жила.

— Конечно лучше.

Фабиан закончил завтрак, перекинул через плечо школьную сумку и поехал на велосипеде в школу.

Позже в тот же день мне оттуда позвонили, в очередной раз. За все это время бесед, писем и вызовов было так много, что я, если честно, смирилась. Хотя противно, конечно, когда на тебя показывают пальцем и сомневаются в твоих родительских качествах. Конфликт с одноклассницей, сообщил мне в тот раз директор. Ну и разбирайтесь сами, это же ваша обязанность — так и подмывало меня ответить.

— Я пойду с тобой, — сказал Петер, увидев, что я волнуюсь.

Я спросила Фабиана, он сперва пожал плечами, а потом посмотрел на Петера и сказал:

— О’кей. А ты в форме пойдешь?

Петер надел пиджак и рубашку. В такой одежде я его видела в первый раз. Больше всего мне хотелось ее с него снять, но я ограничилась тем, что сунула язык ему в ухо, когда мы припарковались у школы.

Петер вывернулся, посмотрел на Фабиана, который сидел сзади, и спросил:

— Ты нервничаешь?

— Не очень, — ответит тот.

— Не переживай! Мы со всем разберемся.

На улице начало темнеть. От Петера как будто исходила мужская сила. Когда мы шли по школьному коридору, я держала его под руку.

— Здравствуйте, Жаклин, — произнес директор, здороваясь за руку. Он слегка смахивал на Брэда Питта в фильме «12 лет рабства» — длинные волосы и борода, но симпатичный. Не похож на типичного директора школы.

— Петер, — представился Петер, пожимая руку.

Директор проводил нас в зал. «Знания и любовь» — гласил плакат на стене. За столом сидел Микки Андерсон и щелкал колпачком ручки.

— Здравствуйте, — произнес он.

Фабиан говорил, что конфликт случился на физкультуре, но я не была готова к тому, что Микки тоже будет здесь.

— Мы уже встречались раньше, — сказал он, после того как Петер назвал свое имя.

— Вот как! Я вас, наверное, задерживал?

Никто, кроме Петера и Фабиана, не рассмеялся.

— Он полицейский, — объяснила я.

— Да, я видел полицейскую машину, — сказал Микки. — Я живу рядом с Жаклин и Фабианом.

Петер придвинулся ко мне поближе. Убрал с моего лица прядь волос и поцеловал в щеку. Выглядело это неуместно и слишком интимно, но я ничего не сказала.

— А вот и Лилли и ее родители, — сообщил директор.

Мы вежливо поздоровались друг с другом.

На девочке был очень короткий, больше напоминавший бюстгальтер топ, а сверху яркая куртка «Фила» и джинсы с дырками на коленях.

— Пожалуйста, садитесь, — пригласил их директор.

Они опустились в кресла. Родители Лилли выглядели так, как будто они лет двадцать пять пашут часов по десять ежедневно.

— Сегодня на уроке физкультуры между Лилли и Фабианом случился конфликт, — начал директор, — на который мы обязаны немедленно отреагировать.

Я никогда не видела его таким сердитым. И чувствовала себя как маленькая девочка в ожидании выволочки. Как будто это я сделала что-то не то.

— Такое поведение абсолютно неприемлемо, — продолжал директор.

Происходящее вызывало у меня недоумение. По словам Фабиана, не произошло ничего страшного. Просто Лилли его доставала, дразнила и издевалась. В конце концов терпение Фабиана лопнуло, и он ей ответил.

— Если меня правильно проинформировали, Лилли начала первая, — сказал Петер. — Она оскорбляла его вербально. Без провокаций с его стороны.

Директор выпятил грудь колесом и перебил:

— Я думаю, что сначала мы должны выслушать самих участников.

Я взяла Петера за руку под столом. Все его тело было напряжено, властный стиль директора ему явно не нравился. Он привык сам быть главным авторитетом.

— Да, — заговорила Лилли, — я вела себя неправильно, когда называла Фабиана жирным уродом и отсталым. Но так все говорят. Просто другие боятся сказать ему это в лицо.

— Но почему? — заерзал в кресле отец Лилли. — Почему вы так плохо отзываетесь о своем однокласснике?

— Я же только что сказала. Да, это глупо. Но это не дает ему права делать то, что он сделал. Представляете, что все сейчас будут говорить?!

Петер посмотрел на Фабиана:

— Что ты натворил?

Я поняла, что речь идет о чем-то действительно серьезном.

— Так ей и надо! — бросил Фабиан.

Краем глаза я заметила, что Микки смотрит на меня, и мне стало стыдно. Он думает, что я никуда не годная мать.

— Расскажи, что ты сделал, — велел Фабиану директор.

— Я снял ее на мобильник. Она сама корчила рожи, я ее не заставлял.

— А что, человек не имеет права выглядеть так, как хочется? — спросила Лилли и прикрыла глаза рукой.

— Тебе должно быть стыдно, — сказал Фабиану ее отец.

— Вы понимаете, что он натворил? — обратилась ко мне ее мать.

Рука Петера под столом дернулась, но я снова сжала ее и взглядом остановила Петера.

— Фабиан, — произнес директор, — опубликовал фотографии Лилли в вызывающих позах на порнографическом форуме в интернете.

Только этого мне не хватало! Я была готова провалиться сквозь землю.

— Фабиан!

Где же я так сильно ошиблась? С самого его рождения я отчаянно пыталась заставить Фабиана уважать девочек. Откуда это взялось? Я не имела ничего против того, что Фабиан был не такой, как все. Я принимала и любила его в любом случае. Но все это дерьмо с унижением женщин я не потерплю ни при каких обстоятельствах.

— Это правда? — спросил Петер. — Ты действительно выложил снимки на порносайте? — В голосе Петера угадывался смех.

— Она первая начала, — повторил Фабиан.

Лилли всхлипнула и вытерла слезы. Я узнала в ней себя.

— Я тебя немного подразнила, а теперь вся школа думает, что я шлюха.

— Ты должен немедленно удалить эти фотографии, — сказала я Фабиану.

— О’кей.

— Дело очень серьезное, — произнес Микки.

Это были первые сказанные им слова.

Петер посмотрел на него с выражением «а-ты-тут-вообще-ни-при-чем».

— Снимки он, разумеется, удалит, — сказал Петер. — Но мы не должны упускать из виду тот факт, что начала все это сама Лилли. Иногда надо думать, прежде чем что-то делать. У поступков бывают последствия.

Переглянувшись, директор и Микки посмотрели на Петера.

— Мы не поощряем месть среди наших учеников, — сказал директор. — И надеемся, что вы тоже ее не оправдываете.

— Нет-нет, конечно нет, — ответила я.

— Разумеется, нет, — кивнул Петер. — Я имел в виду только то, что всем следует быть осторожными и думать, прежде чем делать.

Фабиан посмотрел на меня:

— Я удалю фотографии прямо сейчас.

— Обязательно, — сказал директор. — То, что ты совершил, — преступление.

Петер присвистнул, как бы демонстрируя несогласие. Я крепко сжала его пальцы под столом, и он сказал:

— Я думаю, что парень уже сделал выводы.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала я и попыталась встретиться глазами с Лилли. Ее родители смотрели на меня как на дьявола.

— То, что однажды попало в интернет, полностью удалить невозможно, — сказал директор Фабиану. — Ты же понимаешь это?

Фабиан кивнул.

В подобных ситуациях он никогда не показывал своих чувств. Наверное, это я научила его сдерживаться. Ведь стоит только продемонстрировать слабость, как тебе тут же всадят нож в спину.

Мы шли к машине в полумраке.

— Порносайт, — усмехнулся Петер. — Креативный подход.

— Прекрати! — обрубила я. — Такое может легко испортить девчонке всю жизнь.

— А как же Фабиан? Думаешь, ему приятно, когда его называют жирным уродом? Впредь эта Лилли доставать его больше не будет.

Я прикусила язык. Петер, видимо, не такой, каким мне казался. Конечно, хорошо, что он защищает Фабиана, но то, как он это делает, многое говорит о его отношении к женщине.

Он открыл машину брелоком, и Фабиан забрался на заднее сиденье. Зажглись фары, и мы увидели впереди Лилли в рваных штанах и мини-топе. Ее родители курили рядом с коричневым «саабом».

— Она получила по заслугам, — сказал Фабиан.

Меня пробила дрожь.

21. Микаэль

После катастрофы

Пятница, 13 октября,

и суббота, 14 октября 2017 года

В коридоре отделения реанимации я наклоняюсь к Вильяму и Белле и беру их руки в свои:

— Я очень вас люблю, вы же знаете это, да? Все обязательно наладится!

Прижимая их к себе, открываю дверь палаты и подхожу к койке, на которой спит Бьянка. Она по самые плечи укрыта одеялом, рядом шелестят и посвистывают аппараты.

Она кажется такой бледной. Измученной. Но сомкнутые губы одновременно придают лицу выражение некоей умиротворенности.

Я вспоминаю, как мы ездили на выходные в спа-отель в Увстад. Запах моря и осени. Мы лежали в халатах у камина и тонули в глазах друг друга.

Операция прошла удачно. Кровотечение удалось остановить. Но картина повреждений в целом остается непонятной.

— Ждать — это все, что мы сейчас можем, — говорит доктор Ариф.

От его слов зависит судьба. Мы будем сидеть здесь много часов подряд. И просто ждать.

Белла плачет навзрыд. Как будто рвется какая-то преграда — и слезы льются рекой. Я становлюсь на колени и обнимаю ее.

— Почему мама не просыпается? Я хочу, чтобы она проснулась!

У Беллы покраснели глаза, в обычный день она уже давно бы спала.

— Я тоже этого хочу, родная. Если ты сама сейчас немного поспишь, то когда ты проснешься, мама тоже проснется.

— Она тогда выздоровеет? — спрашивает Вильям.

— Не знаю. Мозг — это самая важная часть тела.

— Нет, — возражает Белла. — Самая важная — сердце.

— Если сердце останавливается, человек умирает, — соглашается Вильям.

Белла всхлипывает и снова обнимает меня за шею, прижимаясь носиком к моей щеке.

— Я не хочу, чтобы мама умерла. Папа, пожалуйста, скажи, что она не умрет.

Я тоже больше не выдерживаю. Слезы текут по лицу, голос срывается.

— Нет, она не умрет.

— Обещаешь?

— Да, обещаю.

Я должен. Я их отец.

Белла засыпает у меня на руках, дыхание Вильяма вскоре тоже становится сонным и тяжелым. Сам я даже думать не могу о том, чтобы заснуть. Каждая минута как восхождение на гору. Медленно и нежно обвожу взглядом каждый изгиб и каждую складку на лице Бьянки. И хотя годы уже оставили легкие следы на ее коже, я знаю каждую черточку на этом лице еще с тех времен, когда на целом свете не было никого, кроме нас двоих, когда все двери были открыты и все мечты казались осуществимыми.

Навсегда вместе.

Мы так сказали друг другу.

Одно слово для двоих.

Рано утром в субботу приходит сообщение от Сиенны. Она в такси. Посылаю ей лайк и инструкцию, как доехать. В тот момент, когда я нажимаю на «отправить», Бьянка вдруг совершает едва заметное движение. Легкое подергивание плечом, которое передается шее, а потом она откидывает голову, как от удара током. Рот искажается гримасой, ей больно.

Быстро подхожу и беру ее за руку:

— Любимая? Ты слышишь меня?

Губы расслабляются, и вскоре она снова спокойно лежит на подушке.

Я хочу, чтобы она проснулась. Я тоскую по ней.

Странно, но мне кажется, что я давно тоскую по ней. Много лет.

Тоскую по беззаботности и легкости, в которые я когда-то влюбился и за которые готов был умереть.

А потом настала другая пора. «Пока-дети-маленькие» — так она называлась. С этим у нас не было споров. Надо просто пережить это трудное время «пока-дети-маленькие». А потом начнется настоящая жизнь, убеждали мы друг друга.

Нет ничего более постоянного, чем временное.

Я с трудом узнаю Сиенну. Она, видимо, изменила цвет волос. Почти на полголовы выше Бьянки, стройная, спортивная, с карими глазами. У них и темперамент разный, и интересы.

Она медленно гладит Бьянку по руке:

— Как она? Операция прошла успешно?

Я пытаюсь передать слова врачей. Сильное кровотечение удалось остановить, но остались мелкие сосуды, к которым не подобраться.

— Они не могут ничего сказать, пока Бьянка не придет в себя. Только тогда будет понятно, поврежден ли мозг.

Сиенна вздыхает:

— Сестричка. — Сиенна гладит Бьянку по щеке. — Как это произошло? Как она могла попасть под машину прямо у дома?

— Не знаю. Вильям сказал, что она собралась поехать в супермаркет. У нас были такос на ужин.

Сиенна оборачивается:

— Вы что, оставляете детей одних?

В голосе осуждение. Я надеюсь, она приехала не для того, чтобы ссориться.

— Это заняло бы минут пять. Кроме того, я уже ехал домой с работы.

Сиенна кладет руку на лоб Бьянке:

— Мы только что снова обрели друг друга.

Я не понимаю, что она имеет в виду.

— Мы с Бьянкой переписывались все лето.

Мне Бьянка об этом не рассказывала.

— На самом деле я всегда не понимал, почему мы не общаемся.

— Умер отец. Потом вы уехали в Сконе.

— Ну да.

Я знаю, что Сиенна была недовольна нашим переездом.

— То есть ее сбил кто-то из соседей?

Я сглатываю слюну.

— Да, соседка. Она часто гоняет на машине как угорелая.

— Только не говори мне, что это та самая Жаклин.

Сиенна пронзает меня взглядом. Что ей известно о Жаклин?

— Бьянка рассказывала тебе о ней?

Сиенна ахает: Бьянка снова начинает шевелиться, ее плечи дрожат, а голова откидывается в сторону.

— Дорогая!

Губы Бьянки разжимаются, мы замечаем проблеск из-под век. Она несколько раз моргает.

— Бьянка?

Я беру ее за руку. Лицо подрагивает в мелких судорогах, и через несколько секунд я уже смотрю в ее зеленые глаза:

— Любимая? Ты меня слышишь?

Она смотрит на меня, но не видит. Глаза блуждают, взгляд ни на чем не задерживается.

— Любимая? — повторяю я. — Бьянка?..

22. Фабиан

До катастрофы

Зима 2015 года

Петер меня понимает. И говорит: да забей ты!

А мама не понимает. И хочет меня наказать.

— Две недели никакого интернета, — грозится она. — То, как ты поступил с этой девочкой, ужасно.

— Слушай, — возражает Петер, — ты сейчас несправедлива. Девчонка сама начала.

Я говорю маме, что она может отрубать интернет. Я же ее знаю. Уже завтра она начнет раскаиваться, захочет поговорить, а потом и вайфай включит.

— Как вообще в школе? — спрашивает она.

Все тот же вопрос. Сколько раз я на него отвечал?

— Хорошо, мама. В школе все хорошо.

Потому что маму не надо волновать. Ей нельзя рассказывать, что школа — это ад, нескончаемая мировая война. Все хорошо, мама. Хотя в глубине души она все сама знает. Должна знать. Но есть вещи, о которых лучше не говорить вслух.

Стандарт — три недели. После трех недель они начинают ругаться. Часто я этого ждал, иногда очень ждал, но с Петером по-другому. Он нравится мне все больше и больше.

— Я тебя предупреждаю, — говорит ему мама. — Не вмешивайся в то, как я воспитываю сына.

Потом она начинает всхлипывать, а Петер говорит ей «прости».

Мама очень чувствительная.

— Ты же сама хотела, чтобы я пошел с тобой на эту встречу, — говорит он.

Он за меня вступился. Кажется, никто так раньше не поступал.

— Я знаю, прости.

Когда Петер начинает гладить ее по голове, очертания его лица как будто размываются, и он превращается в папу. Мама говорит, что он ей нравится. Надежда пока есть.

Я надеваю наушники и ухожу в компьютер.

Примерно через неделю, когда я еду на велосипеде в школу, идет снег.

За кустами в пешеходном туннеле укрылась компания парней. Они швыряют в меня снежки, я наклоняюсь к рулю и изо всех сил кручу педали на подъеме. Они бегут за мной, бросают снег мне в спину и затылок.

Уже в теплой школе я вижу у самых дверей Микки, на нем синий спортивный костюм.

— Как там погода?

Смотрю удивленно. Он же видит, что я весь в снегу, а на улице метель.

Направляюсь к своему шкафчику мимо Лилли и ее компашки. Они притворяются, что не видят меня, но начинают шептаться.

Все как всегда, я привык.

Если бы я знал как, если бы я мог что-то изменить, я бы сделал это не моргнув глазом. Пытаюсь убедить себя, что все это не важно и мне на них плевать, пусть думают что хотят, но на самом деле это невозможно. Я сам себе вру. Когда тебя не любят, это больно. Я знаю, что сам виноват. Я давно это понял.

«Нет дыма без огня».

«Всегда найдется козел отпущения».

Я стараюсь идти по коридору с гордо поднятой головой. Не оглядываться.

Когда я наклоняюсь, чтобы открыть шкаф, кто-то сзади срывает с меня кепку и бросает на пол. Какие-то парни из девятого ржут. Игнорируя их взгляды, поднимаю кепку и снова надеваю ее.

Мысленно я в Калифорнии. Мы с папой, в синих рабочих комбинезонах, у входа в мастерскую. Мама на веранде. Бабушка играет на губной гармошке.

Утром в День святой Люсии[433] мама с Петером сидят на диване. Он у нас ночевал. Я пью какао, по телевизору показывают праздничную процессию со свечами в темноте.

— Я думал поехать на Рождество к матери в Питео, — говорит Петер. — Было бы классно, если бы вы поехали со мной.

Мама переводит взгляд на меня. Я читаю ее мысли.

— Не знаю. Еще не время.

— Да ладно, мать в этом плане вообще не парится. Так что не думай. И мы не так чтоб большие любители традиций. Ветчина, шнапс, все по-простому, никаких больших семейных обедов.

— Ну-у…

Мама по очереди крутит кольца на пальцах:

— До Питео довольно далеко.

— Мы, разумеется, полетим.

Я делаю осторожный глоток горячего какао. Мама знает, что я на это никогда не соглашусь.

— Ну что скажешь, заказываем билеты?

Мама отворачивается. По телевизору поет «Люсия» в венке из свечей.

— Не знаю. Давай немного подождем.

— Чего ждать? Рождество через две недели.

Петер резко вскакивает, задевает журнальный столик, и какао проливается на ковер. Мама тут же бросается на четвереньки и начинает вытирать пятна, отрывая салфетки от большого рулона.

Мне больно на нее смотреть. Мне так хочется быть нормальным, хорошим сыном, а не таким, который все только портит. Но лететь я просто не могу.

— Понимаешь, — мама выходит вслед за Петером на кухню, — Фабиан никогда раньше не летал, и он…

— И что с того? Когда-то надо начинать. Самолеты не опасны.

— Давай не сейчас, — говорит мама. — У нас еще куча времени. Нам некуда торопиться.

Петер что-то бормочет в ответ, мама переходит на шепот. Голоса становятся тихими, а потом раздаются причмокивания.

Дальше я слушать не могу и на полную громкость включаю хор, который поет по телевизору.

«Сияй за окном, рождественский снег…»

— Сделай тише! — кричит мама.

Потом в коридоре раздаются шаги. Это Петер, а не мама.

— Да что ж ты за человек? — орет он, а потом выхватывает у меня из рук пульт и лупит по всем кнопкам, пока песня не обрывается, и экран гаснет.

23. Жаклин

До катастрофы

Быть родителем — самая сложная задача в жизни. Чуть-чуть оступишься — последствия могут быть ужасными. И нет никаких инструкций, и никакие советы не помогают. И тем не менее есть люди, для которых эта роль становится естественной. Просто такой апгрейд личности, переформатирование мозга под новые цели.

Все девять месяцев, пока Фабиан сидел в животе, я ждала, что это произойдет и со мной. Держала кулаки за это даже во время родов. Сейчас-сейчас. Диск отформатирован, перезагрузка системы. Но из роддома я унесла с собой только инструкцию, как наладить грудное вскармливание и как укладывать малыша, чтобы снизить риск внезапной детской смерти. И ничего о том, как научить человека быть человеком.

Фабиан — замечательная личность. Проблема всегда была не в нем.

Сразу же после того, как мы переехали в Чёпинге, я нашла временную работу на почте, а Фабиан пошел в детский сад в пяти минутах пешком от Горластой улицы.

С одной стороны, именно это ему и было нужно — социализация, общение со сверстниками. Ему было пять, и все пять лет он просидел дома с мамой. С другой стороны, я безумно боялась, что он не сможет находиться в садике.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что беспокоиться не о чем. Дни в садике проходили на удивление гладко, у Фабиана даже появился любимый воспитатель — Йоран, единственный мужчина в коллективе.

На всякий случай я его предупредила, что у Фабиана есть некоторые особенности. Он легко теряется, сталкиваясь с проблемами, а иногда ему нужно спрятаться, если вокруг становится слишком шумно.

— Не беспокойтесь, — сказал Йоран, — все будет хорошо.

Я боялась, что он не понял и отмахнулся от меня, как от очередной нервной мамаши, которая уверена в уникальности своего ребенка.

— Сегодня все было хорошо, — говорил Йоран всякий раз, когда я, взмыленная после велоброска, появлялась в саду, чтобы вовремя забрать Фабиана.

Может, мне действительно просто кажется? И это обычное беспокойство, которое испытывают все родители на свете?

— Скорее, мама, — подгонял меня по утрам Фабиан, ему хотелось быстрее добраться в садик к Йорану.

Фабиан со всей очевидностью искал себе образ отца и часто спрашивал о папе в Америке, а я боялась рассказать ему что-нибудь такое, что его разочарует.

Примерно месяц все было хорошо, а потом мне позвонил Йоран. Я развозила на велосипеде почту и как раз опускала извещение в почтовую щель квартиры на третьем этаже, где жил мужик со злобным терьером.

Голос Йорана тоже походил на собачий лай:

— Вам нужно немедленно приехать.

Я так быстро крутила педали, что не чувствовала ног. Когда снимала ботинки, сердце билось как сумасшедшее. Дверь в группу была закрыта, у кофейного автомата стояли две воспитательницы.

— Фабиан укусил девочку за руку, — сообщил Йоран. — Ее увезли в больницу накладывать швы.

Фабиан сидел среди подушек в игровой комнате полностью одетый, в комбинезоне и шапке. Остальные дети играли на улице.

— Что произошло?

— Иногда случаются конфликты, — сказал Йоран. — Фабиану нужно научиться играть с другими детьми, особенно с девочками. Он с трудом понимает, что можно, а что нет.

Во мне все кипело. Ведь до сих пор ничто не предвещало проблем!

— Почему вы ничего не говорили мне?

Я попыталась обнять Фабиана, но каждый мускул его тела этому сопротивлялся.

— Нельзя ни драться, ни кусаться, — произнесла я. — Фабиан, ты же это знаешь.

Мне пришлось притвориться рассерженной. На самом деле я очень хотела его утешить и с трудом сдерживала слезы. Но я сделала шаг назад и погрозила пальцем, как какой-нибудь персонаж из мультфильма. Иначе что подумает обо мне Йоран? Разве нормальный родитель станет жалеть собственного ребенка, укусившего ни в чем не повинную девочку?

Я попросила у Фабиана прощения, как только мы приехали домой.

— Я знаю, что ты сделал это не специально.

— Нет, специально! Она сказала, что мне нельзя с ними играть, и я ее укусил.

Внутри у меня разверзлась бездна.

— Фабиан, кусаться нельзя! Когда кто-нибудь плохо себя ведет, об этом надо рассказать взрослым. Обещай мне, что никогда так больше не сделаешь!

Он искривил губы в кислой мине:

— Ну-у…

— Ну же?

— Обещаю, мама.

24. Mикаэль

До катастрофы

Зима 2015/16 года

Зима выдалась слякотной, с плюсовой температурой и хлесткими ливнями. Неутихающий западный ветер, постоянная темень и грусть. Ученик школы в Орегоне застрелил учителя и восьмерых одноклассников, а потом покончил с собой. Вскоре после этого человек в маске ворвался в школу в Трольхеттане и убил троих мечом.

— Безумие, — покачала головой Бьянка. — Теперь и в наших школах установят охрану и металлодетекторы.

Мы представляли себе школу по-другому.

— Важно сохранить открытое общество.

— Да, но безопасность — важнее всего.

Рождество мы отмечали в Гётеборге у моих кузенов, с которыми я более или менее тесно общался только в детстве, их дети были намного старше наших. В машине по дороге домой Вильям спросил, почему мы уехали от всех наших стокгольмских друзей. Глаза Бьянки увлажнились, и она часто заморгала, пытаясь объяснить ему причину. Я внутренне сжался от угрызений совести. В этом была только моя вина. Мы бежали от моих демонов. Однако я не смог выдавить из себя ни слова.

Белле и Вильяму пока рано знать правду.

Только в новогоднюю ночь небо вспыхнуло фейерверками, а потом снова погрузилось во мглу. День заканчивался быстро, но и ночи не хватало. Ты укладывался спать, обремененный кучей забот и мыслей, и засыпал лишь в тот момент, когда начинал звонить будильник.

В Джакарте и Стамбуле взрывали ни в чем не повинных людей, на Алеппо падали бомбы, в египетском отеле смертник устроил теракт среди загоравших на пляже туристов. От теленовостей Бьянке становилось физически больно.

— Что за мир мы оставим детям…

Мы полулежали на диване, в окна стучал дождь. На улице в кромешной тьме вода с шумом извергалась из водосточной трубы.

— Не бывает так, чтобы все было плохо, без проблесков, — сказал я. — Должно быть и что-то хорошее.

— Конечно. У нас лучшая на свете семья. Рождество было чудесным. Просто сейчас много всего навалилось.

Работа в риелторской фирме в Лунде оказалась непростой. Район на северной окраине города, который поручили Бьянке, был застроен почти сплошь довольно ветхими многоквартирными домами. Продажи здесь шли вяло, клиенты торговались до последнего или требовали невозможного.

— Я почти ничего не зарабатываю, — вздыхала Бьянка. — Хорошие варианты владельцы продают напрямую.

— Ты обязательно найдешь что-то лучше, — успокаивал ее я. — Для этой убогой конторы ты слишком хороший специалист.

— Но я не знаю здешнего рынка. Я тут даже не ориентируюсь без навигатора.

— Мы можем это исправить. Поехали на выходных в Лунд, запишемся там на просмотр всех продающихся в городе домов и квартир! Так ты сможешь создать себе представление о разных районах.

— Ты просто супер. — Бьянка ущипнула меня за большой палец на ноге.

— Мы же знали, что придется немного побороться, — сказал я. — Но ты — сокровище! Помни об этом!

Она улыбнулась, а я взял ее за плечи и, как одуревший подросток, прижался к ней всем телом. Как будто между нами оставалась невидимая преграда, которую я хотел преодолеть. Бьянка это тоже заметила?

Я провел рукой по ее икрам:

— Ты побрила ноги?

Она давно не делала этого. Это приглашение?

— Ну-у… — пробормотала она и повернулась ко мне.

У нее было горячо между ног.

— Я и вправду в последнее время не очень следила за внешностью, — засмеялась она, — но ты мог бы притвориться, что не замечаешь.

Я просунул руку ей между бедер и поцеловал:

— Я очень люблю тебя.

Это была абсолютная правда. Моя любовь была сильна как никогда, пусть даже теперь она стала иной. Я хотел видеть Бьянку веселой и счастливой и вместе с ней наблюдать, как растут наши дети. И вместе с ней встретить старость. Моя страсть уже не была столь горячей, как прежде. И, засыпая, мне больше нравилось просто чувствовать ее дыхание на своей шее, чем покусывать ей соски. Больше всего меня теперь поражала та красота, которая делала Бьянку лучшей мамой на свете.

Любовь обрела новые горизонты, стала более зрелой. И я не так сильно нуждался в том, другом ее проявлении, которое было так важно в молодости.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала Бьянка.

На «спортивные каникулы» в конце зимы мы забронировали поездку. Беллу и Вильяма нужно было поставить на лыжи, а нам рассказали, что в Бранэсе есть трассы для новичков.

В последнюю рабочую пятницу я отпустил восьмой «Б» сразу после обеда. Потом принял в школе душ и переоделся в джинсы и рубашку. Хотел выгадать несколько часов вечером, поскольку завтра, задолго до рассвета, нам предстояло сесть в машину и отправиться на север.

Пока я перебегал школьный двор, руки покрылись мурашками от холода. Занырнув в здание, я пыхтел и топал ногами, стряхивая с ботинок снежную жижу. В ученическом холле торчали несколько парней из девятого «В», и я уже почти прошел мимо, когда какое-то инстинктивное чувство заставило меня остановиться. Что-то было не так. Хороший учитель чует подобное в воздухе.

— Ребята, что вы тут делаете? — спросил я.

Они переглянулись.

— Тусуемся.

Четверо рослых парней в укороченных джинсах и теннисках. Двое — реально перспективные футболисты.

— Кто там? — спросил я, показав на дверь туалета за их спинами.

— Никого.

Они врали. Защелка на двери была повернута на красное — «занято».

— Эй, — сказал я и дернул дверь, — кто там?

— Прекратите, — произнес один из парней, — нельзя так ломиться в двери.

Это был Анди, известный задира, любитель мопедов. Его отец владел собственной сантехнической фирмой и в свое время тоже доставил хлопот здешней школе.

— Так, парни, быстро говорите, кто там!

Анди с вызовом вышел вперед. Подошел угрожающе близко. Он был прилично выше меня.

— Зачем вы вмешиваетесь?

— Сбавь обороты! — ответил я.

Дверь скрипнула, замок повернулся.

Внутри, ссутулившись и глядя в пол, стоял Фабиан.

— Что здесь происходит? — спросил я.

Футболисты пожали плечами.

— Он сам хотел там посидеть, — сказал Анди. — Мы живем в свободной стране.

— Прекрати! — Я посмотрел на него своим самым строгим взглядом.

— Идем, Анди, — позвали его приятели, — не парься!

Но Анди не собирался отступать. Он поднял руку и навис надо мной, потом навалился на косяк двери, схватился за ручку и повторил:

— Он сам хочет тут посидеть! Правда, Фабиан?

Я попытался помешать ему снова закрыть дверь, поставил ногу между ней и порогом, но Анди, изловчившись, оттолкнул меня и захлопнул дверь прямо перед лицом Фабиана.

— Ну все, хватит! — сказал я.

Анди рассмеялся.

Между нами развернулась стремительная борьба за ручку двери. У меня резко подскочил пульс. Меня смяли и сломили. Шестнадцатилетний сопляк разрушил мой авторитет, мое профессиональное достоинство.

— Отпусти! — закричал я.

Анди засмеялся еще громче.

Его дружки стояли рядом и кричали «юху-у-у». Кто-то снимал происходящее на телефон.

И тут на меня накатило. Я отпустил ручку и нанес двойной удар в бок так, что юный мерзавец запутался в собственных ногах и рухнул на пол.

Я быстро открыл дверь, чтобы Фабиан выбрался из туалета.

— Ты немедленно идешь вместе со мной к директору! — сказал я вставшему на ноги Анди.

— Пошел нах, — смерил он меня взглядом. — Я на тебя заявлю.

Ты серьезно, подумал я, глядя ему в глаза. Сзади нас шумели его приятели, кто-то из них сказал:

— Я все заснял. Железное доказательство, врубаешься?

Анди поднял руку. Дай пять! И каждый одобрительно хлопнул его по раскрытой ладони; прибежали другие ученики посмотреть, что тут происходит.

Кто-то спросил, правда ли я ударил Анди. Я застыл. Огляделся в поисках путей для бегства.

Я перешел черту? Снова?

Неделя в Бранэсе, разумеется, получилась не такой, какой виделась мне перед поездкой. Случившееся прокручивалось у меня в голове, когда я сидел в подъемнике с Беллой. Играл в номере в компьютерные игры с Вильямом. Отогревал одеревеневшие ноги у огня в теплом домике, с чашкой дымящегося какао в руках. Выписывал зигзаги на склоне в лучах слепящего солнца. Инцидент с Анди не отпускал меня ни на миг.

— Что именно ты сделал? — спросила Бьянка. — Ты на него напал?

— Нет, конечно! Я помогал Фабиану выйти из туалета, а Анди случайно упал. Это был несчастный случай.

— Тогда тебе нечего бояться, разве нет?

Мне так хотелось успокоить ее, сказать, что все ерунда и скоро забудется, но я знал, как устроен школьный мир.

— Перед Рождеством у нас была лекция о сдержанности в проявлении эмоций, — сказал я.

Мы с Бьянкой сидели в номере, пили красное вино и играли в «семерку».

— И что там сказали?

— В острых ситуациях взрослый человек должен отступить и подавить собственные чувства, избегать нравоучений и не действовать авторитарно, — объяснил я. — Проще сказать, чем сделать. Кроме того, с таким подходом можно забыть о дисциплине.

— В смысле? Ты вообще не должен был реагировать? Они же действительно заперли Фабиана в туалете.

— Мне надо было выждать и поговорить с ними спокойно. Но я сорвался. Я нервничал, хотел скорей домой, чтобы собираться в дорогу. И когда я в туалете увидел испуганное лицо Фабиана… Черт… Я не сдержался, и обстановка накалилась.

— А что, если… — заговорила Бьянка, — если по Чёпинге пойдут слухи?

— Да нет, вряд ли.

— В следующий раз ты должен просто пройти мимо. Позвать директора. Это невыносимо.

Она была права. Риск слишком велик, а я не имею права ошибаться.

В четверг мы заказали в премилом ресторанчике рядом с подъемником местный деликатес — пиццу с мясом лося. С каждым днем крепла моя надежда, что за время каникул интерес к происшествию с Анди спадет и он угрожал заявить в полицию не всерьез. Школьники сейчас часто так делают. Я надеялся, эта история не получит продолжения.

Я съел столько пиццы, что боялся, как бы меня не вырвало. В номере, когда я читал перед сном сказку Белле и Вильяму, у них слипались глаза. Потом я залез под одеяло к Бьянке. Мы гладили друг друга и целовались. Съеденное стояло у меня в горле комом, живот раздулся как мяч.

— Спокойной ночи, — прошептал я, прервав поцелуй. — Я тебя люблю.

Утром я обнаружил в телефоне сообщение от директора школы.

«Не могли бы вы прийти сегодня в школу?»

25. Mикаэль

После катастрофы

Суббота, 14 октября 2017 года

Когда Бьянка поворачивает голову, ее лицо искажают гримасы. Блуждающий взгляд, дрожащие веки. Она тихо стонет.

— Позови медсестру! — говорю я Сиенне. — Скорей! — Я крепче сжимаю руку Бьянки.

— Ты слышишь меня, любимая? Как ты? Ты можешь что-нибудь сказать?

Вспоминаю слова доктора. Только когда она придет в себя, мы сможем понять, насколько серьезно поврежден мозг.

— Любимая, скажи что-нибудь!

Бьянка медленно открывает рот. По лицу видно, как ей больно.

Сдавленным голосом она произносит единственное слово:

— Дети?

С меня спадает тысячекилограммовый груз.

— Они здесь. Спят, оба.

Я отхожу в сторону, чтобы она могла их увидеть. Мне кажется, я замечаю слабую улыбку на ее лице. Возвращается Сиенна с медсестрой, девушкой лет двадцати пяти с ярко-рыжими волосами.

— Бьянка, вы проснулись?

Медсестра проверяет аппаратуру и кладет ладонь на руку Бьянки. Объясняет, что ей сделали операцию.

— Что случилось? — спрашивает Бьянка.

Молодая медсестра поворачивается ко мне.

— Несчастный случай, — говорю я. — Тебя сбила машина.

Глаза Бьянки заполняет блестящая пустота, она словно обращает их внутрь в поисках воспоминаний.

— Ты поехала на велосипеде в супермаркет, — рассказываю я.

Она как будто все еще где-то далеко.

— Сбила? Машина?

Я колеблюсь, на меня строго смотрит Сиенна. Как рассказать?

— Ты выезжала из двора…

— Когда?

Она говорит очень медленно. Малейшее усилие причиняет боль.

— Вчера, — отвечаю я. — Сегодня суббота.

— Суббота?

Она как будто не может связать одно с другим.

— Ты проспала несколько часов.

Бьянка закрывает глаза и кладет руку себе на лоб.

— Больно? — спрашивает медсестра. — Это нормально. Вас прооперировали.

Бьянка смотрит прямо мне в глаза:

— Меня сбили во дворе? Кто?

Я делаю глубокий вдох:

— Жаклин.

Повисает долгая тишина. Бьянка смотрит на меня испытующе. Ее мозг полностью включился. Слова рвутся у нее изо рта, она шевелит языком, прикусывает нижнюю губу.

— Она хотела меня убить.

— Нет, любимая. Совсем нет. Это был несчастный случай.

Бьянка качает головой, но потом снова кладет руку на лоб и начинает стонать.

— Простите, — обращается ко мне рыжеволосая медсестра, — но сейчас я вынуждена попросить вас отойти.

Через секунду я бужу детей, и они со слезами радостно бросаются к кровати Бьянки. Меня переполняет любовь.

— Ты? — произносит Бьянка при виде сестры.

— Я приехала сразу, как только смогла, — говорит Сиенна.

Они держатся за руки.

— Мама, ты уже выздоровела? — спрашивает Белла. — Я не хочу здесь больше оставаться.

Взгляд Бьянки тяжелеет.

— Я очень устала, — говорит она.

— Но ты же просто жуть как долго спала, — говорит Вильям.

Бьянка треплет его по щеке, ее веки вот-вот снова сомкнутся.

— Для Бьянки сейчас очень важно отдохнуть, — говорит медсестра. — Если хотите, можете пока позавтракать. У входа есть кафе.

— Хорошо.

Я вопросительно смотрю на детей:

— Вы голодные?

Оба утвердительно кивают.

— Я голодный как зверь, — говорит Вильям.

— Или вы можете съездить домой, — говорит медсестра.

Да, принять душ и переодеться не помешало бы, но мы не можем оставить Бьянку сейчас, когда она только что пришла в себя.

— Я хочу домой, — говорит Белла.

Бьянка устало смотрит на меня сквозь полуопущенные веки и говорит:

— Поезжайте!

— Точно?

— Я тоже поеду, — говорит Сиенна, — тебе нужно поспать.

У Бьянки едва хватает сил ответить, она уже наполовину во сне.

— А мама с нами не поедет? — спрашивает Белла, когда мы тихо выходим из палаты.

Я еду через центр.

— Может, купим гамбургеры? — спрашивает Вильям с заднего сиденья.

— Да, в «Макдоналдсе», — предлагает Белла. — На завтрак!

Я смотрю на сидящую рядом Сиенну:

— Почему бы нет?

У моста сворачиваем к «МакАвто». Сами рестораны для Беллы ничего не значат, главное — получить игрушку.

Я довольствуюсь кофе, есть не хочется.

— Слушай, — говорит мне Сиенна, когда мы съезжаем с кольца в сторону Чёпинге, — почему ты так уверен, что это был несчастный случай? — Взгляд ее карих глаз внезапно становится острым. — Я знаю все про эту Жаклин.

— Правда?

— Бьянка рассказывала мне о ней летом.

Быстро смотрю назад. И руки, и взгляды обоих погружены в пакеты с гамбургерами.

— Я не знаю, что тебе рассказывала Бьянка.

— Она боялась, Микки.

— Что? Нет!

Я перестраиваюсь в другой ряд, а Сиенна мне говорит:

— Микки, Бьянка боялась Жаклин.

26. Фабиан

До катастрофы

Весна 2016 года

После каникул снова вызов к директору. Хорошо хоть без мамы. Мордовать будут меня одного. И Анди из девятого «В».

Так я, во всяком случае, думаю. Пока не оказываюсь на месте. А там директор в крутом костюме, Анди, с огромным комком снюса под верхней губой, и его папаша со скрещенными на груди руками. А еще футболисты из девятого «В». И Микки, который не успел переодеть форму.

— Давайте разбираться с самого начала, — говорит директор. — Что привело к этой злосчастной ситуации?

Анди пожимает плечами. Он развалился на стуле, и папаша пихает его локтем.

— Мы просто немного пошутили с Фабианом. Заманили его в туалет. Ничего серьезного, просто разыграли.

Директор смотрит на меня.

Все смотрят на меня.

— Ты тоже так это понял, Фабиан?

— Ну-у…

Стучать я не собираюсь.

— Они его заперли, — произносит Микки.

Голос не такой, как обычно. Почти испуганный.

Само собой, я не хочу, чтобы Микки влез в дерьмо из-за того, что он за меня вступился. И не хочу, чтобы он расстраивался из-за того, что Анди и остальные девятиклассники будут доставать меня до конца года.

— Это правда? — спрашивает папаша и строго смотрит на Анди.

— Нет, — отвечает тот. — Ты что, не понимаешь? Туалет закрывается только изнутри.

Микки хочет что-то сказать, но директор его опережает:

— Как бы то ни было, когда на месте оказался Микаэль, возник конфликт. Микаэль, как вы восприняли ситуацию?

Микки трет рукой подбородок:

— Я велел им выпустить Фабиана. Когда он открыл дверь, он выглядел очень напуганным.

— Тебе было страшно?

— Немного, — признаюсь я.

— Это его вина, — говорит Анди и машет рукой в сторону Микки. — Он сам заварил кашу. Вел себя агрессивно и все такое.

— Меня тут обвинять не в чем, — возражает Микки. — Конфликт начался с того, что вы закрыли Фабиана в туалете. Тут я, как учитель, уже обязан был вмешаться.

— Вся эта хрень есть на видео, — заявляет Анди и кладет айфон на стол перед директором. — Можете проверить.

Я смотрел ролик несколько раз. Через полчаса после происшествия он уже висел в снэпчате и «Инстаграме». Почти во всех комментах говорилось, что Микки надо уволить. А я написал с анонимного аккаунта, что он «сука герой».

Директор не прикасается к мобильному, смотрит на Микки и спрашивает:

— Вам показалось, что Фабиан в опасности?

— Ну, не то чтобы в опасности… Но он был испуган.

— Это был просто розыгрыш, — заявляет Анди. — Да?

Понятно, что приятели его поддерживают на все сто.

— Все, что мы хотим, — чтобы Микаэль извинился, а школа приняла это к сведению и отреагировала, — говорит папаша Анди.

Микки выглядит страшно подавленным.

— Разумеется, я это сделаю, — говорит он. — Я сожалею, что тебя толкнул, но до этого я много раз просил тебя прекратить.

Анди на него не смотрит.

— Вы извинились только наполовину, — заявляет папаша.

Микки делает паузу.

Это почти унижение. В таком раскладе я сам был миллион раз.

— Простите меня, — произносит Микки.

Мне бы хотелось возразить. Сказать, что прощения должен просить не Микки.

— Им по шестнадцать, они пошутили. А если вы распускаете руки, то вам нельзя работать учителем.

Такой же длинный, как и сын. Толстые губы, шрам на щеке и мозолистые ладони.

— Я перешел границу, когда толкнул тебя, Анди, — говорит Микки, — и я сожалею об этом. Но теперь твоя очередь извиниться перед Фабианом.

Йе-ес! Наконец-то кто-то перевел стрелки на того, кто реально виноват.

— Еще чего! — фыркает Анди.

— Ну же, — настаивает Микки.

Меня поражает его смелость.

— Будь мужчиной и отвечай за свои поступки, — говорит он. — И в дальнейшем постарайся оставить Фабиана в покое.

Директор кашляет, прикрываясь ладонью, и наклоняется вперед, но папаша его опережает:

— У Анди СДВГ[434], это не его вина.

Микки откидывается на спинку стула:

— Понятно, я об этом не знал.

— Иногда лучше интересоваться фактами заранее, — говорит папаша.

Микки немного съеживается, сжимает губы и смотрит в стол. Но потом как будто передумывает, собирается с силами и распрямляет спину:

— И все равно он должен попросить прощения у Фабиана.

Папаша Анди передергивает плечами.

В конце концов директор заставляет всех пожать друг другу руки. Анди сжимает мою слишком сильно, но я не подаю вида, что мне больно.

— В связи со случившимся Микаэль получит письменное предупреждение, — говорит директор.

Папаша довольно кивает.

— Мы могли бы передать это дело дальше, — говорит он Микки, — так что скажите спасибо, что у вас такой отличный начальник. — Правой рукой папаша пожимает руку директору, а левой хлопает его по плечу.

По коридору я иду позади Микки. Несколько раз собираюсь поблагодарить его, сказать, что ценю то, что он на моей стороне, но все формулировки в моей голове звучат по-дурацки.

Дома я закрываюсь в своей комнате с компом и наушниками. Рука сжимает джойстик.

Я не отпускаю «энтер» и кошу врагов шквальным огнем, но потом мысленно отвлекаюсь и ни за что ни про что быстро теряю несколько жизней. Думаю о Микки, как он за меня вступился. И не замечаю, что открывается дверь и ко мне подходит Петер.

— Я несколько раз стучал. Ты не слышал?

— Нет. — Показываю на наушники и ставлю игру на паузу.

— Ты не мог бы пойти на кухню и помочь с ужином? Все равно сидишь тут и ни фига не делаешь.

— Я играю.

Он закрывает дверь, я жму на кнопку «продолжить игру».

Всегда одно и то же. Я думал, что Петер будет другим, но он такой же, как все остальные. Ноет и ругается.

— Фабиан! Какого черта! — орет он, снова врываясь в комнату.

Подходит к столу, вырубает комп, выхватывает джойстик у меня из рук и толкает стул так сильно, что я чуть не падаю.

— Ты что, не слышал? Я сказал, что ты должен помочь.

Он весь красный как рак.

— Нет. Ты этого не говорил.

Потому что он действительно этого не говорил.

— Не играй со мной в эти гребаные игры! Быстро на кухню и сделай хоть что-нибудь полезное!

— Почему ты на меня кричишь?

Я крепко хватаюсь за подлокотники и прижимаюсь к спинке кресла. Сидячая забастовка. Петер в ярости и не может взять себя в руки.

— Быстро!

Псих. Хватает меня за руки и пытается поднять. Я напрягаю все тело, сопротивляюсь, уворачиваюсь в разные стороны.

— На, высоси!

— Что ты сказал? — Он заламывает мне руку за спину, упирается коленом в бок и наваливается на меня всем своим весом. Мне так больно, что я кричу.

— Извинись! — орет он.

— Отпусти его!

Врывается мама и начинает колотить его кулаками по спине.

— Пусть сначала попросит прощения!

— Перестань! Ему больно!

Гнев Петера превращается в тяжелый вздох. И хотя он убирает колено и слегка отпускает мою руку, я продолжаю кричать.

— Вон отсюда! — говорит мама.

Она тянет и дергает его, пока его рубашка не рвется.

— Извинись! — повторяет он.

Да пошел ты. Я не собираюсь извиняться.

— Вон! Вон! Вон! — кричит мама, когда он наконец оставляет меня в покое. — Исчезни!

Петер скрежещет зубами и дышит ей прямо в лицо, но мама не уступает ни миллиметра. В прихожей он хватает с вешалки куртку и сует ноги в ботинки. Задевает головой свисающие с потолка звезды и бросает последний взгляд на меня. Мама опускается на пол в моей комнате и плачет, а на улице с ревом срывается с места автомобиль.

27. Mикаэль

До катастрофы

Весна 2016 года

Белла появилась в холле, разбежалась и бросилась мне в объятия:

— Папа!

Она взахлеб рассказывала обо всем, что произошло за день, о собственных чувствах и мыслях:

— Мы ходили в библиотеку, и я взяла нового «Альфонса»[435].

У нее Бьянкины глаза и нос. Я не мог на нее насмотреться.

— А потом Ула дал мне булочку с корицей.

На губах у нее оставались крошки сахарной обсыпки.

— Сюда приходил Ула? — спросил я.

— Он и сейчас тут!

Белла потащила меня в гостиную. На журнальном столике лежали остатки обильного перекуса, а на диване друг против друга сидели Бьянка и слегка откинувшийся назад Ула.

— Полиция их нашла, — сообщил Ула.

Я поцеловал Бьянку, заодно тайком показав глазами, что` я думаю об этом нежданном визите.

— Полиция поймала грабителей? — переспросил я. — Молодцы!

— У них были точные приметы преступников. Эти ублюдки ограбили еще как минимум десятерых.

— Улу вызывали в полицию на опознание, — объяснила Бьянка.

— Это было невероятно! Как в американском криминальном сериале. Несколько человек сидели в ряд.

— Вы их узнали? — спросил я.

— Без колебаний. Я сразу показал на этих двоих. Они еще подростки.

— Тогда, надеюсь, им назначат адекватное наказание, какую-нибудь терапию, которая поможет встать на правильный путь, — сказал я.

Ула распрямил было плечи, собравшись возразить, но потом передумал, откинулся на спинку дивана и спросил у меня, как дела в школе.

— Бьянка рассказывала, что вам вынесли письменное предупреждение. Что-то невероятное.

— Не уверен. Я действительно перешел границы.

Ула приподнял бровь:

— Но учитель обязан вмешиваться. Вы же не просто так ударили его. К чему мы придем, если лишим учителей их авторитета?

Он видел только черное и белое.

— У этого ученика СДВГ, — объяснил я. — Если бы я знал об этом, то…

— Но это не оправдание! Никто не имеет права вести себя, как ему вздумается, только потому, что у него СДВГ!

— Да, конечно, но к таким ученикам нужно относиться по-другому.

— Не думаю, — произнес Ула и посмотрел на Бьянку в поисках поддержки. — Когда я ходил в школу, у нас тоже были кадры, которым закон был не писан. Сейчас бы им точно поставили какой-нибудь диагноз. Но учителя всегда пресекали их выходки и требовали, чтобы они соблюдали общие правила поведения. И все эти парни, между прочим, стали хорошими людьми. А чему сегодня школа учит хулиганов?

Отчасти он был прав. Я помог пацану, над которым издевались и которого заперли в туалете, — и меня же нужно за это наказать. Да, общество взрослых во многих аспектах капитулировало.

— Нужен баланс, — сказал я. — Разумеется, мы должны принимать каждого ученика таким, какой он есть, независимо от оценок в журнале. Но подобная экстремальная индивидуализация, разумеется, несет с собой проблемы. Как бы то ни было, человек — животное стадное. И поэтому мы обязаны подчиняться коллективу.

— Именно так, — согласился Ула и добавил: — Слава богу, я не работаю в школе. Но восхищаюсь теми, у кого хватает на это сил.

— Все начало разваливаться, когда ввели дотацию на образование и родители получили возможность выбирать школу, — сказал я.

Бьянка добавила, что она целиком и полностью за свободный рынок во всех других областях. Но не в школе. Знания — это не товар.

— Но индивидуальный подход теперь ценится не только в школе, — сказал я. — Он сейчас везде. И дело не только в диагнозах.

— Верно, — кивнул Ула, а Бьянка задумчиво произнесла:

— Если взять, к примеру, Фабиана, то никакого диагноза у него нет.

Ула посмотрел на нее удивленно:

— На бумаге нет.

— Интересно почему? — рассуждала вслух Бьянка. — Потому что Жаклин против?

— Вполне возможно, — кивнул Ула.

Я вышел в кухню. Бьянка знала, что` я об этом думаю. Обсуждать ученика в подобном ключе непрофессионально и неэтично.

— Я видел документальный фильм о синдроме Аспергера, — продолжал в гостиной Ула. — Похоже, у Фабиана он самый.

Молодец, посмотрел кино и сразу все понял!

— А я слышала, что у Билла Гейтса тоже такой диагноз, — сказала Бьянка. — Но сейчас от этого диагноза вроде бы хотят отказаться. Теперь это будет называться просто «расстройство аутистического спектра».

— В моем детстве СДВГ называли ЗПР — задержка психического развития, — сказал Ула. — Это наводит на разные мысли. Ни рак, ни диабет никто почему-то не переименовал.

— Ну, это все-таки не одно и то же, — возразила Бьянка.

Меня радовало, что она с ним не соглашается. Зачем она вообще пускает в дом этого прилипалу? Куда подевался ее девиз «соседей надо держать на расстоянии»?

— Мне пора, — произнес Ула.

Ну наконец-то!

Я вышел к дверям помахать ему на прощание, пока он влезал в свои топсайдеры.

— Видели копа, с которым встречается Жаклин? — произнес он, покачав головой. — У меня нехорошие предчувствия.

У меня они были тоже, но я не собирался плодить сплетни. Бьянка как будто вообще не слушала. Ула вышел на крыльцо и, слава богу, оказался с нужной стороны двери.

На кухне Бьянка тихо подошла ко мне сзади, обняла за плечи и начала их нежно массировать.

— Ты очень напряжен, прямо каменный.

Боль пронзила шею и мгновенно добралась до головы. Я старался держать себя в руках, боялся сказать что-нибудь, о чем буду жалеть.

— Что он вообще здесь делал?

Руки Бьянки остановились.

— Ула? Просто захотел с кем-нибудь пообщаться. Врач снова выписал ему освобождение, он действительно не может сейчас ходить на работу.

— У него нет друзей?

Бьянка убрала руки:

— В чем дело, дорогой? Ты ревнуешь?

Да, я, пожалуй, ревновал. Немного.

— Он мне не нравится, — сказал я.

— С ним все нормально.

Я повернулся и посмотрел на нее. Ничем хорошим этот разговор закончиться не мог.

— Что означает «письменное предупреждение»? — спросила Бьянка.

Я помедлил с ответом.

— По сути, так директор показывает клиентам, то есть родителям, что он принял меры. Но теоретически это может означать, что меня уволят, если подобное повторится.

Бьянка тяжело вздохнула и с тревогой посмотрела на меня:

— Только чтобы не получилось так, как в Стокгольме.

Несколько дней спустя по пути домой я заехал в супермаркет. Бьянка уже забрала детей, и я мог не торопиться, хотя в последнее время у меня появилось странное чувство — иногда мне начинало казаться, что жизнь течет куда-то не туда, хотя я при этом смотрел на Беллу и Вильяма. Или Бьянку.

С эйрподами в ушах я выбирал фрукты, когда кто-то осторожно тронул меня за локоть.

— Простите, — сказал я, вынимая наушники.

Жаклин держала в руках яблоко. Розовая помада, нежный взгляд.

— Я просто хочу сказать спасибо. Фабиан рассказал, что случилось в школе.

— Э-э-э… — Я почувствовал, что краснею. — Это моя работа. Иногда получается немного не так, как…

— Вы не должны так думать. Этот Анди… Его отец — старый приятель директора. Мне рассказывали, что он, как и сын, в свое время был реально плохим парнем. Я рада, что вы помогли Фабиану. В школе его всегда обвиняют во всех грехах. Говорят, что это он всегда начинает.

— Это очень… плохо.

Я огляделся. Изо всех сил я старался говорить нейтрально, тут же везде одни уши.

— Это был настоящий ад, — продолжила Жаклин, ничего не замечая. — Вы не представляете, скольких усилий мне стоило сделать так, чтобы Фабиан смог ходить в школу. Если у ребенка нет диагноза, то на особое внимание рассчитывать нельзя.

Я завязал пакет с грушами и подавил любопытство.

— Я знаю, что вы думаете, — сказала Жаклин, вертя в ладонях яблоко. — Но я честно пыталась получить диагноз. Ни один человек в мире не встречался с таким количеством врачей и психологов, как Фабиан. И все они расходились во мнениях. А некоторые к тому же были страшно неприятными чисто по-человечески. Одним критериям Фабиан соответствовал, другим — нет. В одном месте говорили одно, в другом — другое. Я просто вся извелась.

С детьми всегда так.

Жаклин подперла яблоком подбородок. Во всех ее движениях было что-то чувственное. Наверное, издержки профессии, привычка позировать.

— А сейчас Фабиан вообще отказывается разговаривать с кем бы то ни было, — продолжила она.

Я посмотрел по сторонам. В отделе фруктов, похоже, собралась половина всего населения Чёпинге.

— Но вас я очень хотела поблагодарить, — сказала Жаклин, опуская яблоко в свою тележку.

Мне было приятно. Я получил подтверждение, что вопреки всему действовал из добрых намерений.

— До встречи, — попрощалась Жаклин.

Ее пальцы коснулись моей руки, и по телу у меня пробежала теплая дрожь. Я стоял и смотрел ей вслед — длинные ноги, узкие джинсы, высокие каблуки и золотой водопад волос. Жаклин Селандер не походила ни на одну из тех женщин, которые когда-либо ко мне прикасались.

Стряхнув эту мысль, я положил в пакет мандарин.

О господи, нужно взять себя в руки.

У меня лучшая жена на свете и замечательная семья. Смотреть на другую — предательство.

И, поддавшись порыву, я купил Бьянке букет роз. Расхожий маневр.

Когда я открыл дверь, она стояла в прихожей и улыбалась. Потом бросилась мне на шею и прокричала:

— У меня новая работа! В самой большой и самой лучшей компании Лунда!

— Отлично! Вот это новость!

Я опустил пакеты на пол, чтобы найти розы.

— Это заслуга Улы, — сообщила Бьянка.

Я укололся о розовый шип:

— Ой, черт!

— Это Ула устроил мне эту должность. Риелторская фирма принадлежит банку, в котором он работает.

28. Mикаэль

После катастрофы

Суббота, 14 октября 2017 года

Дома, когда я доедаю за детьми картошку фри, раздается телефонный звонок. Мужчина представляется дознавателем и сообщает, что хочет как можно быстрее переговорить со мной.

Когда я выхожу из ванной после душа, он уже на месте. Одет не в форму, просто в белую, тщательно выглаженную рубашку. Бритая голова. Сиенна уводит детей наверх. Мы с полицейским располагаемся в кухне друг против друга. Спрашиваю, не хочет ли он чего-нибудь. Кофе? Он ничего не хочет, но в любом случае благодарит. Включает диктофон. Загорается красная лампочка, он называет номер дела и говорит, что меня допрашивают как свидетеля. И только тут я осознаю, что сильно нервничаю.

— Насколько мне известно, ваша жена пришла в себя после операции. Как вы себя чувствуете после случившегося?

— Волнуюсь, я все еще в шоке.

— Это понятно.

Какое-то время он молча и внимательно рассматривает меня, после чего спрашивает:

— Где вы были, когда произошла авария?

Я почему-то слишком долго думаю и потом говорю:

— Я только что закончил работу и возвращался на велосипеде домой, по дороге услышал сирену.

— О чем вы подумали?

Я не понимаю, чего он хочет.

— О чем я подумал?

— Когда вы поняли, что пострадавшая — Бьянка?

— Ну, когда я повернул во двор и увидел ее велосипед.

— О’кей, — произносит полицейский, — а раньше? Когда вы услышали сирены?

— Что вы имеете в виду?

В нем чувствуется что-то враждебное: и в том, как он себя ведет, и во всей ситуации. Он должен быть на моей стороне.

— Вы сказали, что услышали сирены, когда ехали домой с работы. О чем вы подумали в этот момент?

Кажется, это было сто лет назад. Я помню покалывающий в ноздрях воздух, физически я чувствовал себя прекрасно и предвкушал спокойные выходные в семейном кругу.

— Не уверен, что я думал о чем-то конкретном.

Звуки сирен все еще звучат у меня в голове.

— Вы встретили кого-нибудь по дороге с работы домой?

— Нет.

Я пытаюсь упорядочить воспоминания. Не прошло и суток, а весь мир перевернулся.

— Да, кстати… Вспомнил. Я встретил соседей. Оке и Гун-Бритт.

На лице дознавателя появляется широкая и довольная улыбка.

— Вы с ними разговаривали?

— Да, недолго.

— Вы помните, что они сказали?

— Мы говорили о сирене, они сказали, что слышали удар где-то у выезда на дорогу.

Он кивает.

— И о чем вы тогда подумали?

— Ни о чем особенном.

— Вас это встревожило?

— Да, пожалуй. Меня это встревожило.

— Почему?

— Не знаю. Потому что соседи слышали удар. Произошла какая-то авария.

— Вы говорили, что торопитесь?

До меня начинает доходить. Видимо, Оке и Гун-Бритт что-то ему наговорили.

— Да, я, должно быть, именно так им и сказал.

— А почему?

— Я хотел узнать, что случилось. Я…

— Вы подозревали, что что-то могло случиться с Бьянкой?

— Нет. Или… просто было какое-то чувство тревоги, это могло быть все, что угодно. И я хотел поскорее попасть домой и убедиться, что с семьей все в порядке.

Полицейский почесывает бритую голову и меняет позу. Неспешно. Мысли в моей голове бегают по кругу. Он думает, что я что-то скрываю.

— Была ли у вас какая-либо особенная причина, которая заставляла вас думать, что пострадала именно Бьянка?

— Нет, не было. Это мог быть кто угодно. Мои дети.

Он не спускает с меня глаз.

— Когда вы поняли, что Бьянку сбила Жаклин Селандер?

— Я увидел ее машину. Она как раз из нее вышла.

— И о чем вы в тот момент подумали?

Я действительно пытаюсь это вспомнить, но все чувства тогда смешались. Кружилась голова, и все кружилось.

— Какие у вас отношения с Жаклин Селандер? — Дознаватель ставит локоть на стол.

— Мы… соседи… друзья… И ничего больше.

Он смотрит на меня выжидательно:

— И ничего больше?

— Ничего.

— А если я сообщу, что, по моим сведениям, между вами и Жаклин были любовные отношения? Что вы на это скажете?

— Это неправда.

Спокойно. Я не выйду из себя.

— Это точно?

— Я не знаю, от кого вы получили эти сведения, но между мной и Жаклин никогда ничего не было.

Он как будто ждет продолжения, но я замолкаю. Долгая речь в собственную защиту только усилит его подозрения.

— Тогда, думаю, мы на этом пока остановимся, — говорит он, после чего выключает диктофон и встает.

Он абсолютно уверен, что я лгу.

— Вы должны мне поверить. У нас с Жаклин никогда ничего не было. В этом смысле.

Он даже не смотрит в мою сторону.

Полицейский уходит, а я в растерянности продолжаю стоять в прихожей. Может, нужно пойти и поговорить с Жаклин?

Я не успеваю принять решение, как сверху из-за лестничных перил выглядывает Сиенна:

— Все прошло хорошо?

Я пытаюсь говорить спокойно:

— Ну да.

Она осторожно спускается на несколько ступенек вниз.

— Полиция тоже подозревает, что это не несчастный случай?

— Прекрати! — обрываю ее я. — Жаклин никогда бы не…

Я вздрагиваю.

— Бьянка ее боялась, — повторяет Сиенна. — Она писала мне, что Жаклин ей неприятна.

Она действительно так говорила?

— Бьянке с самого первого дня не понравилась Жаклин, — пожимаю плечами я. — А после того, что случилось с Беллой, она начала тревожиться еще сильнее. Но Жаклин не способна никого убить. Сама мысль звучит очень странно.

Сиенна смотрит на меня, в ее глазах читается упрек. Машет рукой, собираясь что-то сказать, но у меня в кармане начинает звонить телефон.

Незнакомый номер.

— Слушаю, — быстро отвечаю я, отворачиваясь.

— Микаэль Андерсон? — Голос звучит как будто издалека.

Сиенна спускается и следует за мной. А я иду, не видя ничего вокруг.

— Я звоню из реанимации больницы Лунда. К сожалению, вынужден сообщить, что состояние Бьянки ухудшилось.

Я застываю на месте. Контуры кухонной мебели расплываются, реальность исчезает.

— Но… как же так?

Голос в трубке звучит громче:

— Вам лучше приехать как можно скорей.

29. Жаклин

До катастрофы

Лето 2016 года

Одиночество — это боль. Я испытывала ее с самого детства. Моя семья жила как бы на расстоянии — родители всегда держали дистанцию и друг с другом, и со мной. Я ни разу не видела, чтобы они прикасались друг к другу. Они никогда не говорили, что любят. Друг друга или меня. Мы обитали в кукольном доме.

И настоящих друзей у меня не было. В это никто не верит. «Ты же такая красивая. Парни вьются вокруг тебя. Ты всегда получаешь того, кого хочешь». Но я никогда не могла быть той, кем хотела.

Только когда меня выбросило в отрочество и я поняла все мужские слабости, то почувствовала, что меня замечают. Конечно, это признание было поверхностным и хватило его ненадолго, но жизнь показала, что другого я и не заслуживаю.

Тем не менее одиночество для меня невыносимо.

Быть одиноким — это значит оставаться наедине с собой. Ни взгляда, в котором можно спрятаться, ни поцелуев, в которых можно забыться. Любые пустые слова лучше собственных колючих мыслей.

Я никогда не признаюсь в этом ему, и мне трудно признаваться в этом самой себе, но решение оставить Фабиана я приняла все из того же страха одиночества.

Прошло много непростых лет, но я ни разу не пожалела об этом. Фабиан — лучшее, что случилось в моей жизни.

После того как я выгнала Петера, я начала лечить одиночество вином. За окнами расцветала весна и переходила в лето, люди надевали шорты и широкие улыбки, а я так и сидела за столом на кухне, усталая и ни на что не способная.

— Мама, — спрашивал Фабиан, — почему тебе так грустно?

Я не знала, что ответить. Придумывала какие-то фразы, даже что-то говорила, но объяснить ничего не могла. Горло будто раздувалось, а язык переставал меня слушаться.

В прихожей висели две перекосившиеся звезды. У меня не было сил их снять.

Но в последний день учебного года я все же спрятала бутылку подальше. Фабиан окончил седьмой класс, и мы с ним отправились в старую церковь Чёпинге на школьный праздник. «Лето, ах, лето, неужели ты пришло…» На Фабиане была рубашка и галстук-бабочка, а в руках букет для Микки. У входа в церковь я уронила пару слез. Вспомнила, что` чувствовала в такие дни сама, и с тревогой подумала о будущем Фабиана. После церемонии весь класс собрался у дуба в церковном дворе, но Фабиан остался стоять рядом со мной, пряча за спиной букет.

— Ты не хочешь попрощаться с товарищами? — спросила я.

Другие родители пялились на него с приторными улыбками на лицах, но я прекрасно знала все, что они думают и о чем говорят за нашими спинами.

— Они мне не товарищи, — сказал Фабиан. — У меня нет товарищей, ты же знаешь.

У меня внутри все сжалось. Кошмар любой матери.

Это была не новость, но пока ужас не облечен в слова, можно притворяться, что его нет.

Фабиан направился к парковке, я за ним. Впереди мы увидели Микки.

— Это вам, — сказал Фабиан и протянул ему цветы.

Букет был целиком его идеей. В глубине души он очень заботливый парень.

— Я польщен! — воскликнул Микки.

Ему очень шел синий костюм и галстук с узорами. Лицо уже успело загореть.

— Хорошего лета! — сказала я.

Его улыбка снова наполнила меня теплом и надеждой. Не знаю, от чего это зависело, но в присутствии Микки мне было легко. Даже Фабиан просиял.

— Каникулы — это здорово, да? — улыбнулся Микки.

— Наверное, — ответил Фабиан.

Микки посмотрел в сторону церкви и жестом показал, что торопится.

— Мама рассталась с Петером, — внезапно сообщил Фабиан.

Не знаю, кто сильнее смутился, Микки или я.

— Фабиан, ты что? — проговорила я, но он только усмехнулся.

Мы с Микки на мгновение пересеклись взглядами, и он пошел дальше.

А Петер продолжал присылать сообщения. Часто по вечерам и ночью. Я не отвечала, но от него приходили эмодзи с сердечками и восклицательными знаками.

«Ответь! Мне тебя не хватает!!!»

Вряд ли его, но мне тоже чего-то не хватало.

«Я скучаю по тебе», — писал Петер.

Я ответила смайликом, обозначавшим смущение.

Вечером после праздника окончания школы я сидела с Фабианом на его кровати. За целый день не выпила ни капли.

— Расскажи об отце, — попросил он.

И я начала рассказывать. Всю сказку, с самого начала, как всегда. Мы познакомились, потому что у меня сломалась машина на трассе. Я сидела рядом с ним в кабине эвакуатора, пока он вез мою колымагу в мастерскую. Описывала его пропитанные машинным маслом руки и мускулы в татуировках. Как он потом залез под мою машину и сказал, что дело в помпе. Я рассказывала, а Фабиан светился, как лампочка.

— Когда мы к нему поедем? — спросил он.

Я отвернулась к двери:

— Билеты стоят целое состояние.

— Я помогу тебе скопить, — сказал Фабиан.

— Посмотрим, дорогой. Посмотрим.

В тот вечер я выпила всего один бокал. Единственный.

Начались летние каникулы. В кухонном окне яркий солнечный свет резал глаза, словно лезвие бритвы. Сквозь приоткрытые створки доносилось гудение шмелей.

— Фабиан?

В последнее время он прямо врос в компьютер и вообще не выходил из своей комнаты.

— Во что ты играешь?

— В «стратегию», — ответил Фабиан, не отрывая взгляда от экрана.

Война, оружие, взрывы, насилие и смерть. Я не могла понять, как такое может доставлять удовольствие.

— На улице солнце, может, пойдем погуляем?

— Я играю, мама.

Через несколько дней я обнаружила в почтовом ящике рекламу. Спортивный клуб проводит на площади бесплатные уроки аэробики для всех желающих. Мне действительно давно пора было начать выходить из дому и встречаться с людьми. Ну или хотя бы разок попытаться.

Я подышала в ладонь, чтобы убедиться, что от меня не пахнет вином.

Тренировку проводила блондинка в наушниках и с повязкой на лбу. Под диско девяностых, бьющее из блютус-колонки, она чередовала махи, прыжки и отжимания. Сквозь ветви деревьев палило солнце, резко пахло травой. Я быстро почувствовала, что мне не хватает дыхания.

Вокруг были почти сплошь женщины, и большинство из них я, конечно, узнала. А вот Бьянку заметила не сразу. Но после того как я ее запеленговала, мне уже трудно было не коситься в ее сторону через равные промежутки времени.

Тайтсы с узором идеально обтягивали бедра. Ноги казались сильными. Рядом с ней я, наверное, выглядела анорексичкой. Когда она встала на четвереньки, я оценила ее крепкую задницу. Сильные мышцы. И постоянная улыбка на лице. Я то и дело отдувалась, задыхалась и останавливалась попить воды. А Бьянка идеально и легко выполняла упражнение за упражнением.

Есть люди, которые такими рождаются. Они проходят сквозь огонь, не обжегшись. Всю жизнь меня обгоняют такие женщины. Иногда они даже останавливаются и с завистью смотрят на мои ноги или грудь, а потом все равно бегут дальше в полной уверенности, что это они, а не я вытянули счастливый билет в лотерее судьбы. До таких, как Бьянка Андерсон, мне всегда было далеко.

Когда ведущая выключила музыку и призвала всех поблагодарить друг друга аплодисментами, я решила, что это шанс. Мой нью-йоркский менеджер часто повторял: «Не можешь победить — подружись». Приближаясь к Бьянке сзади, я специально смотрела в другую сторону. И уже придумала подходящую фразу для приветствия. Встреча должна была показаться случайной. Но когда я как бы ненароком повернулась, Бьянки уже не было рядом. Держа в руке бутылку с водой, она быстро шла к лестнице. Проследив за ней взглядом, я увидела мужчину, ожидавшего неподалеку под раскидистым каштаном.

Не горя желанием встречаться с Микки, я было развернулась, чтобы пойти домой, но мое внимание вдруг задержалось на солнечных очках и прическе. Потом я увидела рубашку. У выхода Бьянку ждал не Микки. Это был Ула.

30. Фабиан

До катастрофы

Лето 2016 года

Меньше всего я хочу, чтобы мама грустила. Поэтому ничего не говорю о Петере. Но она все равно знает, что я о нем думаю.

Однажды он просто возвращается. Поцелуи, примирение, разговоры о том, кто виноват, — это я слышал тысячу раз. И опять все начинается сначала. Ничего нового. Меня это больше не волнует.

— Это и ради тебя, — говорит мама утром, когда Петер появляется за завтраком и снова заводит свое нытье. — Без него мне было плохо. Ты же сам видел, сколько вина я пила.

Это и ради меня. Я стараюсь помнить об этом.

Ради меня он долдонит обо всех видах спорта, которыми занимался в моем возрасте, о своих победах, о том, чем я, по его мнению, срочно должен заняться. Но я ведь прекрасно понимаю, что единственное, чего он по-настоящему хочет, — это убрать меня с дороги.

— В твоем возрасте я всегда ездил в летние лагеря.

Я на него не смотрю. Притворяюсь, что его нет. Закрываюсь в комнате и играю на компе. Но лето слишком долгое и жаркое. Мне не хватает воздуха, и я открываю окно. В конце концов приходится иногда выходить из дому.

— Может, придумаешь, куда сходить? — спрашивает мама, когда я сижу в тени с книжкой.

— Я читаю.

Сама она поджаривается на солнце, и, кажется, ее кожа уже скоро зашкварчит, как яичница. Весь сад провонял кокосовым маслом. Рядом с ней сидит Петер, он держит в руке бутылку пива и усмехается:

— Ты бледный как поганка.

Мне никогда не нравилось солнце. Многие готовы даже сгореть, чтобы стать «загорелыми и красивыми». Я же предпочитаю комфорт и хорошее самочувствие. Все говорят, что цвет кожи не имеет никакого значения, а потом пользуются кремами и спреями, чтобы добиться привлекательного оттенка.

Я убегаю от солнца, катаясь на велике. Натягиваю на глаза бейсболку и нарезаю круги по Чёпинге, пока не начинает литься пот. Везде люди, они смеются и улыбаются. А я хочу, чтобы скорей наступила осень и все они снова расползлись по норам.

Отпраздновать предложил Петер:

— Разумеется, надо устроить вечеринку! Сорок лет бывает только раз в жизни.

Мама морщится:

— Это не повод.

— Как — не повод? Надо вообще почаще устраивать праздники.

Ясно, что он своего добьется. Не могу больше все это слушать. Снова еду кататься по городу, а когда возвращаюсь, вижу, что Микки загружает вещи в свой «вольво».

— Что вы делаете?

— Собираюсь. Мы едем на Эланд[436]. Ты был там когда-нибудь?

Я не уверен. Если только когда-то давно.

— Нет, наверное. А вы были в Калифорнии?

— Нет, в Штатах я никогда не был, но всегда об этом мечтал.

— Там живет мой папа. У него автосервис в Калифорнии. Через несколько лет я к нему перееду и буду там работать.

— Правда?

— А что? Вы думаете, я вру?

Микки поднимает руку, открывая ладонь:

— Нет, конечно. Я тебе верю.

Но выглядит он так, как будто сомневается. Мне это неприятно. Я думал, мы лучше понимаем друг друга.

И вообще мне не нравится, что они уезжают. Целая неделя в коттедже на Эланде — что в этом хорошего?

Я паркую велосипед у их ворот и помогаю ему укладывать сумки в багажник. Из нашего дома выходят мама и Петер.

— Вам надо купить трейлер, — говорит Петер Микки. — Это чертовски практично.

Видимо, Микки уже рассказал им о предстоящем отпуске. Гун-Бритт пообещала забирать почту из ящика, а Петер говорит, что будет время от времени объезжать дом, чтобы держать все под контролем:

— Я, правда, сейчас в отпуске, но соседям, ясное дело, надо помогать.

Он здесь не живет. И Микки ему не сосед.

— У нас маленький вопрос, — говорит Петер и делает знак маме.

Та как будто даже нервничает.

— Я просто хотела пригласить вас на вечеринку. В следующую субботу мы собираемся отметить мой день рождения. Вы успеете вернуться?

Микки кивает.

— В это трудно поверить, — говорит Петер, обнимая маму, — но этой донне исполняется сорок.

Я не хочу никакого отмечания, но если придет Микки с семьей, то ладно, пусть оно будет.

Микки неуверенно смотрит на маму:

— В следующую субботу? В тот же день, что и праздник нашего двора у Оке?

Выражение маминого лица меняется.

— Черт!

— Им придется его отменить, — уверенно заявляет Петер.

Мама смотрит на него огорченно:

— Как же я могла об этом забыть?

— Думаю, Оке согласится перенести праздник, — предполагает вслух Микки, утрамбовывая сумки и пытаясь закрыть багажник.

— Пойдем поговорим с ним прямо сейчас, — предлагает Петер и поворачивается к Микки. — А вам там хорошо расслабиться! Пейте побольше местного пива, на Эланде оно на пару промилле покрепче.

Он смеется и тянет за собой маму на другую сторону улицы. Микки быстро скрывается у себя. Я иду следом и останавливаюсь возле калитки. Там, где есть щель между досками, через которую можно подсмотреть.

На веранде сидит Бьянка в лифчике и что-то пьет из бокала через соломинку. Открывается стеклянная дверь, кто-то выходит из дома. Я верчу головой, пытаясь рассмотреть, кто это. Ула. В зеленых кроксах. Усаживается рядом с Бьянкой.

— Нас пригласили на сорокалетие, — сообщает Микки.

Я вижу только его спину.

— К Жаклин? — спрашивает Ула.

Бьянка как будто удивлена:

— Она пригласила нас?

— Она собирается позвать всех соседей, — объясняет Микки.

Бьянка вдруг вскакивает, кричит и размахивает руками:

— Фу! Убери его! Кыш!

Ее напугало что-то под столиком. И только когда Ула выгоняет его оттуда, я понимаю, что это голубь. Обычный маленький сизый голубь.

— Они омерзительны, — говорит Бьянка.

Странная она. Из кожи вон лезет, чтобы казаться сильной и уверенной, а на самом деле боится всего подряд. Мне жалко Микки.

— К сожалению, получилась накладка, — говорит он. — День рождения Жаклин выпадает на субботу, в которую Оке хочет устроить этот их праздник двора.

— Вот ведь черт, как всегда, — говорит Ула. — Вечно у нее так.

— Это просто совпадение, — произносит Микки.

— Отнюдь, — уверен Ула. — Жаклин такое любит.

Нет, не любит. Ула врет. Мама никогда не сделала бы это специально.

— Я не пойду к ней. Оке предупреждал всех заранее.

Он ревнует к Микки? Причина в этом. Ула тоже просек, что мама клеит Микки.

Хотя в последнее время он в основном бегает за Бьянкой.

Они друг другу подходят.

— Да, Оке, видимо, предупреждал заранее, — говорит Микки. — Жаклин наверняка просто забыла дату.

— Не думаю, — возражает Ула.

— В любом случае Оке был первым, — говорит Бьянка. — Ей придется перенести свой праздник.

Микки занимает нейтральную позицию:

— Вы делаете из этого слишком большую проблему. Я уверен, что все можно решить так, что никто не останется недоволен. Праздники — это же приятно, разве нет?

Мне становится жарко. Я прижимаюсь руками к забору, отворачиваюсь от щели и упираю взгляд в дерево.

Все линии бледнеют и размываются, я вижу перед собой отца. Он примерно такой же, как Микки. Простой и с большим сердцем. Сзади раздаются шаги, и я возвращаюсь в реальность.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает меня Петер.

31. Mикаэль

После катастрофы

Суббота, 14 октября 2017 года

— Что происходит?

Я распахиваю дверь в палату отделения реанимации, но Бьянки там нет.

— Она же пришла в себя. Вы сказали, что мы можем поехать домой, а ей нужно отдохнуть!

Я хожу по помещению взад-вперед, Сиенна с детьми сидят на стульях. Медсестра говорит спокойно и сдержанно:

— У Бьянки резко поднялось давление. Она сейчас в рентгенологии, ей делают новое сканирование мозга.

— Но все же было хорошо. — Я размахиваю руками, а медсестра делает шаг к стене и говорит:

— Как только у врачей будут новые результаты, они расскажут о прогнозах.

Я закрываю лицо руками. Я больше не могу. Я хочу провалиться, исчезнуть. Но потом вижу детей и понимаю, что не могу их предать.

— Идите ко мне!

Вильям и Белла садятся ко мне на колени, я держу их за руки, прижимаюсь лбом к их маленьким телам и говорю:

— Все будет хорошо! Все наладится.

Рядом стоит Сиенна. Ее лицо напоминает портрет, на котором потекли краски.

Вместо глаз и рта — провалы.

— Она же пришла в себя, — повторяю я. — Операция была успешной.

Снова и снова твержу, что все будет хорошо. Глажу детей по голове, треплю по щеке Вильяма и целую Беллу. На моих губах соленые детские слезы.

Время почти не движется. Стены накреняются, воздух густой и горячий. В ушах шум аппаратуры.

Когда открывается дверь, мы все вскакиваем.

Бьянку перекладывают с каталки на кровать. Бьянка не шевелится. Ощущения покоя в лице больше нет. Она спит тяжелым сном с силиконовой трубкой во рту.

— Любимая…

Я закрываю глаза, и в воображении начинают мелькать картинки. Бьянка в свадебном платье и босиком на пляже, священник под тентом и развалившийся от времени псалтирь. «В горе и радости, пока смерть не разлучит нас». Курсы подготовки к родам, на которых я так усердно выполнял упражнения на дыхание, что у меня закружилась голова, и мы оба разразились диким хохотом и сбежали, взявшись за руки, под возмущенные нотации акушерки. Фотография с Майорки на полке в гостиной: у каждого на руках счастливый ребенок, Бьянка на цыпочках, и наши губы соприкасаются… Навсегда.

— Я люблю вас, — шепчу я и смотрю на них по очереди: Бьянка, Вильям, Белла.

Слезы останавливаются, когда появляется доктор Ариф, лицо его серьезно.

— Я хотел бы поговорить с вами.

Я иду за ним в коридор, и у меня подкашиваются ноги. Он открывает дверь, и мы заходим в соседнюю комнату.

— Присаживайтесь.

Я сжимаю руками колено.

— У Бьянки резко повысилось давление, — говорит Ариф, — нам с трудом удалось ее реанимировать.

— Но почему…

Хочу ли я это знать?

— К сожалению, рентген показал, что небольшие кровоизлияния в мозг продолжаются.

Я качаю головой. Пусть он ничего больше не говорит.

— Мне очень жаль, — произносит Ариф.

Я не понимаю. Совсем недавно Бьянка была в сознании, я с ней разговаривал.

— Что это может означать? — спрашиваю я.

Доктор Ариф делает глотательное движение. Мои руки начинают трястись.

— В нынешнем положении мы ничего не можем сделать. Нужно ждать и наблюдать.

— Но должно же быть что-то, что ей поможет! А нельзя сделать еще одну операцию?

— К сожалению, риск слишком велик. При операции придется пожертвовать относительно большим участком мозга. Оно того не стоит. Бьянка никогда не сможет ходить или говорить. Когнитивные функции тоже будут серьезно нарушены.

Как объяснить это детям? Ничего нельзя сделать.

— То есть остается только ждать? — спрашиваю я. — Снова ждать?

Ариф закрывает глаза:

— Я очень вам сочувствую.

Я смотрю на него, и картинка перед моими глазами распадается на части, я вижу звезды и тени. А потом провода обрываются, и все погружается во тьму.

32. Жаклин

До катастрофы

Лето 2016 года

— За именинницу! — крикнул Петер и ткнул в небо бутылкой с пивом.

Я то радовалась, что он вернулся, то ненавидела себя из-за того, что пошла на попятную. Хотя сейчас рядом был, по крайней мере, хоть кто-то, кто принимал меня в расчет и говорил, что я ему нравлюсь. Сад наполнился поздравлениями и смехом.

После долгих препирательств Оке и Гун-Бритт согласились перенести свою ежегодную встречу соседей. В этом году день двора пройдет зимой.

— Ура тридцатилетней! — подняла бокал Барбара, моя бывшая коллега по работе в почтовой компании «Бринг». — За тридцатник! Всех благ!

Я выпила, а Барбара так громко рассмеялась, что под безвкусной блузкой с фиолетовыми воланами, явно из каталога «Эллос», заволновались огромные шары.

— Ты — золотая, — сказала она, и мы чокнулись.

Это было понятно только нам двоим. У Барбары удивительная особенность восприятия: каждого человека она видит в определенном цвете. Прошло семь лет с тех пор, как я устроилась в «Бринг», но до сих пор помню запах застоявшегося горячего воздуха в цеху, куда сотрудница бюро трудоустройства отправила меня сортировать гигантские груды писем. Персонал там состоял в основном из полуживых мужиков, которые ржали, когда испускали ветры, и заливались краской, если я у них что-то спрашивала. Барбара стала моим спасением. Она подошла ко мне, взяла за руку и тихо сказала:

— Ты, наверное, совершенно особенная. Ты золотая.

Я никогда раньше не слышала о людях, в сознании которых каждый человек обладает собственным цветом. Барбара многому научила меня во время этой моей работы на родине. Первой работы, за которую я не должна была благодарить собственные ноги или грудь.

Мне было уже тридцать два, а я даже не представляла, что можно вставать в шесть утра, терпеть, когда хочется в туалет, и пить кофе по расписанию. А еще бегать как безумная вверх-вниз по лестницам, засовывая в почтовые щели пачки никому не нужной рекламы. Это была настоящая работа, не имевшая никакого отношения к подиумам и похотливым фотографам.

— Ты дико красивая, — часто повторяла Барбара. — Безупречная. Просто мечта.

Иногда она вдруг останавливалась, хотя еще секунду назад куда-то бежала, — стояла и пристально меня рассматривала, не хватало только отвисшей челюсти.

— Прекрати! — просила я.

— Ты как из другого мира, — бормотала Барбара.

Мы вместе обедали в крохотной столовой после разбора дневной почты. Ее бутерброды с сыром, мармеладом, инжиром и грецкими орехами все сотрудники считали кулинарной классикой.

— Ты здесь долго не задержишься, — говорила она. — Такие, как ты, не задерживаются в подобных местах.

— Чушь.

Я не считала себя лучше других. Когда-то я ходила по подиуму с сумками крутых французских дизайнеров на плече. Теперь я бегала по подъездам, таская на том же плече огромную торбу, набитую открытками и счетами. Надо делать то, что можешь и должен. Я всегда мечтала только об одном — выжить и чтобы кто-нибудь меня любил.

— Черт, ты же была моделью и актрисой! — восклицала Барбара.

— Это была очень маленькая роль, я была скорее в массовке.

— Прекрати себя принижать, — говорила Барбара, зажав в зубах сигарету, пока мы крутили педали тяжело груженных велосипедов.

Наверное, мне надо было познакомиться с Барбарой раньше…

— Как же давно все это было, — сказала она, когда мы снова встретились на моем сорокалетии.

Да, семь лет прошли быстро. Перемены во внешности были для меня очевидны — грудь обвисла, на бедрах целлюлит. Но внутренне я оставалась все той же неуверенной девчонкой, которая, хлопая глазами, садилась в самолет, направлявшийся в Штаты.

— Как он вырос, — кивнула Барбара в сторону Фабиана.

Сорок пять минут мне пришлось уговаривать его надеть рубашку. О том, чтобы снять кепку с логотипом «БМВ», не могло быть и речи.

— Мне приятно, что ты меня пригласила, — сказала Барбара.

В последние годы я с ней не общалась. Не отвечала на мейлы и звонки.

— Я рада, что ты приехала, — сказала я, наполнив бокалы пуншем.

Петер махал руками, силясь отогнать дым от гриля.

— У тебя приятный сосед, — сказала Барбара, близко наклонившись ко мне. — Он не женат?

— Кто? Микки?

— Нет-нет, вон тот. Ула.

Она тайком показала на Улу, который стоял рядом с Петером, попивая из бокала. У него уже были красные глаза, и он слегка покачивался.

— Забудь, — сказала я.

Барбара рассмеялась, но, сообразив, что я не шучу, сказала:

— Я поняла.

Ничего она, разумеется, не поняла, но мне было все равно, пусть думает что хочет.

Мясо слегка подгорело, но все сказали, что все равно вкусно. Картофельную запеканку тоже расхваливали. Мне в конце концов пришлось признаться, что я купила ее в отделе кулинарии в «Лидле».

После еды мы подали грог. Петер выставил динамики в окно спальни, и начались танцы в саду под хиты восьмидесятых.

— Ну надо же, какие зануды, — шипел мне в ухо Петер, показывая глазами на Микки и Бьянку.

— Тише, — хихикнула я.

Он был прав. Чета Андерсон забилась в уголок, не принимая участия в общем веселье.

Оке и Гун-Бритт еще утром сообщили, что не придут. Сослались на разыгравшуюся у Оке мигрень, но на самом деле они просто не могли смириться с тем, что их праздник перенесен.

— Ну что, — сказал Петер, — пора, пожалуй, слегка зажечь!

Он подошел к столу, выставил в ряд рюмки и разлил самбуку. Бьянка с высокомерной миной следила за его попытками поджечь ликер зажигалкой «Зиппо».

— Да чтоб тебя!

— Вот, можно попробовать этой. — Барбара протянула Петеру дешевенькую зажигалку «Бик».

Тем временем в плейлист на полной мощности ворвались близнецы Мутич из Эслёва с какой-то югославской балладой со всеми этими скрипками.

Мельком глянув на Бьянку, я схватила Микки за руку и потащила танцевать. После недолгого сопротивления он сдался, я обвила руками его шею и начала двигать бедрами в такт музыке.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала я. — Вопреки всему.

Я подозревала, что именно Микки помог уговорить Оке.

— Такое пропускать не хочется, — улыбнулся Микки.

Свет как-то по-особенному падал на его лицо. Когда он смеялся, на щеках появлялись ямочки. Близнецы заходились в каком-то своем страстном балканском танце.

— Еще раз спасибо за то, что заступились в школе за Фабиана, — сказала я. — Для меня это очень важно.

Я откинула голову назад и прижалась к нему грудью. Он отодвигался, ему было неудобно.

Я слишком много выпила. В очередной раз.

Проклятье. Как грустно. Как только поблизости появляется мужчина, из меня так и фонтанируют неисполнимые желания.

— Спасибо за танец.

Я улыбнулась.

Мне сразу стало ясно, что я могу заполучить Микки. Вообще не проблема, запросто. Но с некоторых пор я изменилась. Мне не хотелось разрушать семью. Хватит.

Кто-то тихо подошел сзади. Оглянувшись, я увидела Улу. Взгляд у него был мутным, он развязно обхватил меня руками.

— Отпусти, — сказала я.

— Давай же. Не строй из себя недотрогу. Я хочу всего лишь потанцевать.

— Какого черта! — Я оттолкнула его так сильно, что он поскользнулся и чуть не упал навзничь в этих своих топсайдерах.

Краем глаза я заметила Петера. Его налившиеся кровью глаза и сжатые кулаки.

— Тут какие-то проблемы?..

— Нет, — буркнул Ула, но Петер в него уже вцепился:

— Отвали от Жаклин!

— Мы просто танцевали. — Ула попытался вырваться.

Петер вопросительно посмотрел на меня.

— Да идите вы все… — не выдержала я.

Я не хотела скандала. Что подумают Микки и Бьянка?

Мне стыдно вспоминать ту немую сцену, которой завершилось празднование моего сорокалетия.

Петер толкнул Улу:

— Давай катись домой, пока я тебе не врезал.

Ула мрачно поплелся к выходу.

— Придурок, — буркнул он и посмотрел на Микки и Бьянку как бы в поисках поддержки.

Через пять минут они тоже собрались домой. Бьянка крепко держалась за Микки, в ее зеленых глазах явно читался испуг. Они ничего не сказали, но Микки накрыл своей рукой мою, как бы в знак благодарности и сожаления.

— Кажется, вечеринка исчерпала себя, — сказала я.

И видимо, не только она.

Петер жестом показал, что он в недоумении, но весь этот театр мне бесконечно надоел. Когда Микки взял за руку Бьянку и они, освещенные светом луны, возвращались к себе через общий двор, мне страшно захотелось оказаться рядом с ним вместо нее. Тогда все сложилось бы совсем иначе.

Я сбросила туфли и побежала к дому, по пути ударив Петера локтем в бок. Он выругался и, кажется, не понял, что произошло.

— Можешь взять такси! — крикнула я, захлопывая входную дверь прямо перед его носом.

Потом я сидела на краю ванны, и слезы смывали с меня лицо, которое я рисовала себе целый час.

История моей жизни.

Мне всегда говорили, что я сентиментальна. «У тебя душа нараспашку», — повторял мой агент в Лос-Анджелесе. Мне пришлось учиться прятать чувства. У каждого есть место, куда их следует засунуть. И не счесть туалетов, в которых можно порыдать.

Через какое-то время Петер принялся стучать в двери и окна, но я не собиралась открывать. Вообще никого больше сюда не пущу. Все и всегда получается не так. Я ошибаюсь, делая выбор и совершая поступки. Я сама по себе ошибка.

Из зеркала на меня смотрело мое отражение. Измазанный тушью монстр.

Есть вещи, которые невозможно исправить. Что делают с тем, что нельзя починить? Прячут, выбрасывают, забывают.

Ничего, кроме бегства, мне не оставалось.

33. Жаклин

После катастрофы

Суббота, 14 октября 2017 года

— Мама, я боюсь.

Фабиан сидит за столом на кухне и смотрит в никуда.

Футболка грязная. Из раковины воняет.

— Что теперь будет?

Мне бы хотелось его утешить, дать какие-то гарантии, но я боюсь снова пообещать то, в чем сама не уверена.

— Я не хочу. Я туда не вернусь.

Фабиан раскачивается из стороны в сторону, вращает руками.

— Ты не представляешь, как там ужасно.

Я не могу даже смотреть на него. Боль невыносима. Как же я могла допустить, чтобы его туда отправили? Пытаюсь стряхнуть воспоминания. Страх в его глазах, когда его сажали в машину. Только это и было у меня в голове все то время, пока я мучилась в лечебнице. Только это и удерживало меня там в моменты, когда желание сбежать становилось нестерпимым.

— Если ты окажешься в тюрьме, — говорит Фабиан, — меня снова отправят в то место.

— Нет, ты туда никогда не вернешься.

Не знаю, сколько времени проходит, пока мы сидим вдвоем на кухне. За окном уже темно, а тонкие тени спрессовались в плотный мрак, когда раздается звук подъезжающего автомобиля и в кухню проникают отблески фар.

— Петер!

Фабиан убегает к себе в комнату и с грохотом захлопывает дверь.

— Открой! — кричит Петер.

— Тебя здесь не ждут! — кричу я в ответ.

Мы стоим лицом к лицу по разные стороны входной двери.

— Дай мне пять минут.

Я начинаю колебаться. Думаю о соседях. Он разбудит всех, кто еще не проснулся.

Я открываю и сразу же оказываюсь у него в объятиях.

— Прекрати, — отталкиваю его.

— Что тебе нужно? — Его огромные ладони обхватывают мое лицо. — Иди сюда. Это же я.

Верхние пуговицы на фланелевой рубашке расстегнуты, рукава закатаны до локтя. Он несколько дней не брился.

— Я не хочу, чтобы ты приходил.

— Слушай, хватит уже быть сильной, не время.

Я закрываю глаза и стараюсь не реагировать на то, как он нежно убирает прядь волос с моей щеки.

— Я нужен тебе. Мы нужны друг другу. Дай мне возможность быть рядом с тобой и Фабианом.

Все та же приманка, та же ласка, на которую я всю жизнь ведусь.

Но теперь я другая.

— Ты же понимаешь, что меня тоже будут допрашивать?

— Почему?

Он не слышит.

— Я знаю, что нужно отвечать. Я знаю, как все устроено.

— Хватит, я уже все рассказала полиции, я призналась и готова ответить за то, что совершила.

— Социальная служба снова заберет у тебя Фабиана, — говорит Петер.

Я вздрагиваю, протискиваюсь мимо него и открываю наружную дверь:

— Уходи!

— Перестань. — Его голос звучит мягче. — Тебе не надо проходить через все это в одиночестве.

— Я не одинока.

Петер слегка улыбается, потом его глаза вспыхивают, а голос снова становится жестким:

— Ты имеешь в виду Микки?

— Прекрати!

— Я знал. Ты его все-таки трахнула!

— Вон! — говорю я.

Напротив у Оке и Гун-Бритт загорается окно. В крайнем случае придется бежать через задний двор.

— Ты пыталась убить Бьянку? — спрашивает Петер.

— Ты с ума сошел?

Он не может так думать всерьез.

— Ты поняла, что это шанс избавиться от нее.

— Ненормальный. Ты же должен понимать, что это был несчастный случай. Или ты действительно считаешь, что я умышленно хотела причинить Бьянке вред?

Он усмехается, а я напрягаю мышцы на ногах, чтобы, если понадобится, заехать ему в пах.

— Уходи!

Он смотрит на меня с открытым ртом. Приближается на два шага:

— Я люблю тебя.

Слова дышат ненавистью. Я отступаю.

— Но ты этого не заслуживаешь, — продолжает он.

И в этот момент дверь позади него распахивается и появляется Фабиан с бейсбольной битой в руках.

— Оставь нас в покое!

Фабиан раскачивается из стороны в сторону и раздувает ноздри. Я никогда не видела его таким. Он вне себя от ярости.

— А то что? — ухмыляется Петер. — Ты меня ударишь этой штукой? Да ты и чертова комара убить не способен.

Бита трясется у Фабиана в руке. И меня всю трясет.

Петер медлит несколько секунд, а потом идет мимо меня в темноту и холод. Я быстро закрываю дверь и запираю замок. Бейсбольная бита падает на пол.

Мы с Фабианом не прикасаемся друг к другу, но близки, как никто другой, как только могут быть близки сын и мать. Животная ярость постепенно отпускает Фабиана.

Со двора отъезжает машина.

34. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2016 года

Утром после дня рождения Жаклин я спал очень долго и проснулся, лишь когда дети превратили меня в батут — прыгали, плюхаясь прямо на живот, щекотали меня под мышками.

— Вставай же, папа, — крикнул Вильям, — мы хотим блинчиков.

— Моя черепаха умерла, — пожаловалась Белла.

В голове как будто всю ночь бетон месили, но делать нечего — пришлось вылезти из кровати и идти готовить завтрак.

— Ну ты и спать! — поцеловала меня Бьянка, сидевшая в халате и босиком за столом на кухне.

Кофеварка уже работала, и я занялся тестом для блинчиков.

— Этот Петер явно не в себе, — сказала Бьянка.

— Ула тоже вел себя неприятно.

— Да, но ему пришлось защищаться. Петер же ему чуть не врезал. Хорош полицейский, ничего не скажешь.

Я забрал чашку с кофе, не дожидаясь, пока она наполнится до краев. Брызги полетели на мои домашние штаны.

— Празднование сорокалетия продолжается, — усмехнулась Бьянка.

Я попытался почистить штанины влажными салфетками.

— Не понимаю, что Жаклин нашла в Петере, — сказал я.

Бьянка взяла салфетку и стала помогать мне оттирать пятна.

— Больше всего мне жаль Фабиана. Только представь, каково жить с двумя сумасшедшими.

Перенос вины с одного на другого. Зло, исходящее от Петера, воспринимается как зло, исходящее от Жаклин. Я заподозрил, что дело в легкой ревности. Наверное, из-за того, что я потанцевал с Жаклин. Которая, кстати, успела изрядно напиться и неприлично прижималась.

— Все, с меня хватит этих соседских увеселений, — вставая, сказала Бьянка.

Я обнял ее сзади. Погладил ключицы, переместил руки к груди и сказал:

— Мне надо было с самого начала слушать тебя.

— Общение с соседями до добра не доведет.

Она вся напряглась, когда я поцеловал ее в шею, а у меня кое-что отвердело примерно там, где заканчивалась ее спина. Одновременно я вдруг вспомнил танец с Жаклин. Мне пришлось зажмуриться, чтобы прогнать воспоминания. Как можно думать о другой, лаская собственную жену?

У Бьянки в кармане тренькнул телефон. Она ввела код для снятия блокировки, и на экране высветилось «сообщение от Улы».

— И что же он пишет? — спросил я.

— Извиняется, что так вышло. Но он давно говорил, что Петер и Жаклин больные на голову оба.

Мне не понравилось, что она так слепо приняла сторону Улы. Он вел себя так же безобразно, как и Петер.

— Ты же помнишь, Ула был осужден за насильственное преступление?

Бьянка застыла на месте, мои пальцы почувствовали, как быстро похолодела ее кожа. Я тоже мгновенно погас.

— Это особый случай, — произнесла она. — И я могу понять, почему Ула тогда возмутился.

— Да-да, возмутился. Но там ведь было что-то совсем другое?

Неужели она действительно будет его защищать? Она же сама боялась, когда рассказывала мне о его деле. О том, как Ула пришел навестить престарелую, больную деменцией мать и обнаружил ее в мокрой постели, в то время как социальный работник находился в квартире. По словам потерпевшего, двадцатилетнего практиканта, Ула вышел из себя, когда соцработник объяснил ему, что только что поменял памперс и по инструкции не может сразу же повторить процедуру, но Уле не возбраняется сделать это самостоятельно. Никаких сомнений у суда не возникло, да и сам Ула вину признал — он действительно прижал практиканта к стене и плюнул ему в глаза.

— Представь, что речь шла бы о твоей маме, — сказала Бьянка и убрала мои руки со своей талии.

— Ужас, конечно. Но вряд ли в этом виноват практикант. А насилие недопустимо ни при каких обстоятельствах, разве ты сама так не считаешь?

— Разумеется, считаю.

Бьянка вылила себе в чашку оставшийся кофе и выключила кофеварку.

Что вбил ей в голову этот Ула? Когда я сам потерял самообладание в школе в Стокгольме, она не проявила ни грана понимания. Вообще никакого сочувствия. Если бы что-то подобное совершил я, она бы тут же забрала детей и ушла.

А мне тогда пришлось ползать на коленях и вымаливать еще один шанс. Я понимал, что совершил ошибку, и готов был отвечать. Насилие — это всегда ошибка.

Видимо, для Улы Нильсона эти правила не действовали.

Конечно, он помог Бьянке найти хорошую работу. Я тоже ему за это благодарен. Бьянка повеселела и чувствует себя лучше. И все же.

— Ты считаешь себя обязанной Уле? — спросил я. — То, что ты получила эту работу, не его заслуга. Ты суперпрофессионал, дорогая, и никого лучше они просто не нашли бы.

Бьянка холодно улыбнулась:

— Спасибо.

У меня возникло омерзительное чувство, что мы оба врем. И не только друг другу, но и самим себе.

И только когда дети уснули, а над крышами сгустилась мгла, я встал наконец с дивана и вылез из штанов, заляпанных кофе.

— Надо, пожалуй, возвращаться к жизни.

— Прямо так, в трусах? — удивилась Бьянка.

— Пойду пробегу кружок.

Внутри у меня все сопротивлялось, но сдаваться я не собирался. Провести прекрасный летний день в похмелье на диване под одеялом — такое я мог позволить себе когда-то давно, в другой жизни. Теперь я взрослый человек, отец семейства.

Я шел через двор, чувствуя, что тайтсы стали мне маловаты, и невольно заглянул в сад Жаклин. Бутылки, банки, бокалы. Сдувшиеся шарики, мятый серпантин, вытоптанный газон.

Так нельзя. Почему она не прибралась?

Я уже собрался было спуститься по ступеням и пойти дальше, но вдруг заметил Жаклин, она сидела в шезлонге у стены дома.

— Добрый вечер! — крикнул я.

Ответа не последовало. На ней были черные солнцезащитные очки. Наверняка чувствует себя дерьмово. Или, может, спит.

— Жаклин? — Я открыл калитку и вошел. — Как вы?

Она вздрогнула, встала и подняла на лоб очки. Сонно посмотрела на меня, без макияжа, со спутанными волосами.

— Простите, — сказала она, — мне стыдно.

Она глубоко вздохнула. Нижняя губа подрагивала, и до того, как она успела выдохнуть, ее лицо словно распалось на тысячу частей.

— Вы в порядке? — Я подошел на несколько шагов ближе — что мне еще оставалось.

— Вчера был перебор. И полный провал.

— Не думайте об этом. Вам, наверное, хочется пить? Пойдемте, я провожу вас в дом.

На столе в гостиной уже стоял стакан с водой. Она сделала несколько глотков, присела на край дивана и мизинцем вытерла слезы.

— Мне кажется, у меня какая-то форма функционального расстройства.

— Что вы имеете в виду?

Она грустно рассмеялась:

— Со мной что-то не так. Изъян психики, который заставляет меня разрушать любые отношения.

Я прикусил язык. В моем понимании проблема была скорее в том, что она заводила отношения не с теми, с кем надо.

— С любовью да, нелегко, — сказал вместо этого я.

— Мне бы хотелось быть такой, как Фабиан, — произнесла она. — Его это все вообще не волнует. Или такой, как вы: обычным человеком, который не устраивает трагедии раз в квартал.

— Воспринимаю это как комплимент, — сказал я.

— Это и был комплимент, — ответила Жаклин.

Она посмотрела на меня с облегчением; по крайней мере, мне так показалось. Хотя во взгляде было что-то еще — грусть или разочарование.

— Вообще-то, на меня это не похоже, — сказала она. — Обычно я не обсуждаю такое с теми, кого мало знаю. Я такое вообще ни с кем не обсуждаю.

Мне оказали большое доверие. Я не знал, как реагировать.

— Зачем тогда нужны соседи? — улыбнулся я. — Чтобы можно было одолжить сахару?

Ее полуулыбка была совершенно обезоруживающей.

— Я страшно устала от самой себя. И от всего остального. Нам надо, наверное, переехать куда-нибудь и там начать все сначала.

Именно так мы с Бьянкой и поступили.

— А где Фабиан? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

Он не должен слышать такие речи.

— Он… Мы…

Жаклин встала и показала на дверь ванной:

— Он там.

Я уставился на красный индикатор дверной защелки.

— Он меня так разозлил, — сказала Жаклин. — Ужасно, конечно, что все это выливается и на него.

— Вы закрыли его в ванной?

— Закрыться можно только изнутри.

Ровно это я слышал от Анди из девятого «В».

— Не выпускать его на улицу? Он и так все время сидит дома, — вздохнула Жаклин. — Закрывать его в комнате? Он без проблем проживет в ней лет десять. Что я могу сделать? Его нужно наказывать. Иначе как он поймет?

Это было не мое дело, я понятия не имел, что значит жить с таким подростком, как Фабиан, но инстинктивно чувствовал, что это неправильно.

— Вы не можете поговорить с ним? Попытаться объяснить ему?

Да уж, из меня тот еще советчик.

— Я перепробовала все.

Жаклин тяжело вздохнула, волосы упали ей на лицо. Мне было жаль ее, но что я мог сделать? Вникать в проблемы семьи Селандер мне не хотелось.

— Я могу поговорить со школьным куратором, — предложил я. — Есть психолог, к которому…

Жаклин остановила меня жестом:

— Спасибо, но смысла нет. Мы все это проходили, да и Фабиан откажется.

— Знаете… — Я посмотрел на входную дверь. — Я собирался на пробежку…

— Простите, — сказала она. — И спасибо, что выслушали. Я чувствую себя самой большой идиоткой на свете.

— И зря, — ответил я. — Всегда найдется тот, кто составит конкуренцию.

Как приятно смотреть на нее, когда она смеется.

На пробежке я думал только о ней и Фабиане. Так и видел перед собой, как он сидит в туалете с нависшей на глаза челкой. Грусть и отчаяние Жаклин. В ушах у меня были наушники с каким-то подкастом, но когда через сорок минут я вернулся на Горластую улицу, то понятия не имел, о чем там шла речь.

У пятнадцатого дома стояла криво припаркованная машина Петера.

Я свалился на диван рядом с Бьянкой, чувствуя себя совершенно разбитым. Но, придя в себя, рассказал ей о Жаклин, о разгроме в ее саду и о том, что она разругалась с Фабианом и закрыла его в ванной.

— Она заперла его? Серьезно? — Бьянка пришла в ужас. — Час от часу не легче.

Возразить мне было нечего.

— Я считаю, мы больше не должны иметь с этими людьми ничего общего, — сказала Бьянка.

— У нас всегда есть в запасе Лапландия. Мы можем переехать туда.

Бьянка даже бровью не повела:

— Надо заявить в социальную службу.

35. Mикаэль

После катастрофы

Суббота, 14 октября 2017 года

— Почему она не просыпается? — спрашивает Белла. — Я хочу домой. — (Мы сидим у кровати, Белла у меня на коленях.) — Мама, проснись, пожалуйста.

Я глажу ее по щеке, секунды тикают.

Наша первая встреча. Я заскочил в «Оленс» за какой-то мелочью и случайно остановился в мужском отделе.

— Вам помочь? — раздалось у меня за спиной.

Я собрался улыбнуться и пойти своей дорогой, но обернулся и увидел завораживающе зеленые глаза. Я накупил одежды на несколько тысяч и на следующий день проклинал себя за то, что не взял у нее номер телефона. Слава богу, я хотя бы знал, где она работает. Через неделю, закончив в центре привычные дела, я зашел в «Оленс», чтобы увидеть ее хотя бы мельком. Спрятался между стеллажами и шпионил за кассой, когда она вдруг подошла ко мне сама:

— Вам помочь?

Та же удивительная улыбка. Я потерял и дар речи, и себя самого. В конце концов спросил, узнала ли она меня.

— Нет. А должна была?

Я начал путано и по-дурацки что-то объяснять, а она улыбалась уголками губ. Кое-как мне удалось выдавить из себя вопрос: не хочет ли она как-нибудь сходить со мной в кафе?

Через две недели, после всех кафе и прогулок мы устроили романтический ужин у меня на балконе, и Бьянка призналась, что сразу узнала меня тогда в «Оленсе». И несколько раз вспоминала после нашей первой встречи. Следующим летом мы поехали на Сардинию и с тех пор не разлучались.

— Папа… — Белла трогает меня за подбородок. Мой страх отражается в ее глазах. Она же почти никогда не видела меня плачущим. — Когда мама поедет с нами домой?

Ответ застревает у меня в горле, мне так грустно, что я заикаюсь:

— Я… н-не… з-знаю…

Ожидание. Ты точно подпрыгнул, завис и ждешь приземления.

— Я хочу посмотреть фильм, — говорит Вильям.

— И я тоже, — убегает к нему Белла.

Сиенна помогает им включить на планшете «Мы все из Бюллербю», и теплый голос рассказчицы Астрид заглушает шипение аппаратуры. Беззвучно здороваясь, в палату заходит санитар. Направляется к окну, поднимает жалюзи, на полминуты открывает окно, впуская свежий воздух, и вздыхает:

— Уже темно.

Для меня это не важно. Здесь всегда темно. Время больше не существует, свет где-то далеко.

Санитар останавливается в дверях, с кем-то здоровается и обменивается несколькими фразами, а потом возвращается в палату:

— К вам посетитель.

Я не успеваю ни о чем подумать, как на пороге появляется Ула. Все пуговицы на рубашке застегнуты, стекла очков запотели. Я не хочу его видеть.

— Что вам здесь нужно?

Я резко встаю со стула.

— Привет, — говорит Белла, отрываясь от планшета.

Нужно сдержаться, ради детей.

— Я купил цветок, — говорит Ула, — но мне не разрешили принести его сюда.

Он протягивает руку Сиенне и называет свое имя.

— Я ненадолго. Я только хотел узнать, как она.

У меня наворачиваются слезы, но устраивать разборку я не буду.

Не здесь и не сейчас.

Ула подходит ближе, смотрит на Бьянку и спрашивает:

— Что говорят врачи?

— Нужно ждать и наблюдать.

— Непостижимо, — произносит он и прижимает ладонь ко рту.

— Вам лучше уйти, — говорю я.

Он кивает. Но не двигается и еще какое-то время смотрит на Бьянку. Потом выходит. Я догоняю его в коридоре и спрашиваю:

— Вы говорили с Жаклин?

— Немного.

— Зачем она купила эту машину? «БМВ»? Она же всегда ездила на старых колымагах.

Ула пожимает плечами:

— Фабиан помешан на «БМВ».

Я в курсе. И еще. Откуда у нее деньги на такой автомобиль?

— Я никогда не прощу ей этого, — говорю я.

— Понимаю.

— Как она могла не заметить Бьянку? Она была пьяна?

Ула возит взад-вперед замок на молнии куртки:

— Она бросила пить. Ее же недавно выписали из клиники.

От этого ситуация странным образом становится только хуже. Жаклин сделала это не по пьянке. Она была в своем уме, абсолютно здравом.

— Тогда она превысила скорость. Она всегда носится по двору как идиотка.

— Возможно, — соглашается Ула.

Меня тошнит от того, как легко он все это воспринимает.

— Бьянка сейчас там, и мы не знаем, выживет ли она. Вы понимаете это?

Я смотрю на его шею. Я где-то читал, что, если нажать на определенные точки, сознание отключается за шесть секунд.

— Надеюсь, она окажется в тюрьме, — говорю я.

— Вряд ли, — говорит Ула, продолжая дергать молнию. — Не справилась с управлением, это повлекло причинение вреда здоровью. Думаю, все ограничится штрафом.

— Нет. Нельзя сбить человека так, что он оказался в коме, и просто отделаться штрафом!

На самом деле я не понимаю, почему мне важно, чтобы Жаклин получила суровое наказание.

Это примитивно, но я не могу от этого избавиться. Мысль о возмездии и справедливости не оставляет меня.

— Я пойду, — говорит Ула.

— Спасибо.

В коридор выглядывает Сиенна:

— Подождите! Я хочу кое о чем вас спросить.

Она выходит, закрывает дверь и опирается о нее спиной.

— Летом Бьянка говорила мне, что боится Жаклин. Вы говорили о ней вещи, которые пугали Бьянку.

Ула оставляет молнию и не мигая смотрит в стену коридора.

— Ну… даже не знаю… что я мог говорить…

— Вы утверждали, что Жаклин явно имеет виды на Микки. Бьянка боялась за собственный брак, думала, что ее семья разрушится.

Эти слова бьют меня в солнечное сплетение.

— Сколько же дерьма ты наговорил! — взрываюсь я, глядя на Улу.

— Я просто рассказывал, как Жаклин поступила со мной. А Бьянка, видимо, делала собственные выводы.

Сиенна чуть не падает, когда Белла с другой стороны толкает дверь.

— Папа? Что вы тут делаете? — Белла обводит глазами всех по очереди.

— Провожаем Улу, он как раз уходит, — говорю я.

В этот момент из другой двери появляется доктор Ариф:

— Как вы?

Сиенна что-то отвечает, я же поворачиваюсь к нему только после того, как Ула скрывается в лифте.

— Сейчас я проведу несколько тестов, — говорит, обращаясь ко мне, доктор. — Вы можете присутствовать, но детям лучше подождать в холле для посетителей.

Белла выглядит встревоженной. На экране планшета дети из Бюллербю танцуют вокруг майского дерева[437].

— Что это за тесты? — спрашиваю я.

Доктор Ариф смотрит на Беллу и тихо отвечает:

— Я проведу обследование различных реакций организма, в частности с применением болевых раздражителей. К сожалению, мы пока не наблюдаем никаких признаков того, что Бьянка в ближайшее время выйдет из комы.

36. Фабиан

До катастрофы

Осень 2016 года

Может, мне просто не везет. По идее, среди учителей должно быть не больше идиотов, чем в любом другом месте. Но мне уже давно не хватает пальцев на руках и ногах, чтобы пересчитать всех тех придурков, что попадались у меня на пути.

Единственным, кто мне действительно нравился, был Хельмер, мой коррекционный педагог в младших классах.

В классе К1, который все называли «коррекционкой», я справлялся с заданиями раньше всех, и в награду в оставшееся время мы с Хельмером играли в карты — в «дурака» и в «восьмерки». Мы оба понимали, что никакой коррекционный педагог мне не нужен. Просто наша классная хотела избавиться от меня.

Потом Хельмер уволился, вышел на пенсию. У меня появились новые учителя и воспитательницы. Целая армия дебилов. Теперь я в восьмом. Всего полтора года до свободы. Многие учителя уже сейчас долдонят про гимназию, как важно получать хорошие оценки, правильно выбрать специализацию и все прочее бла-бла. Мне на гимназию плевать.

Лучше всего то, что чем ты старше, тем легче косить. Можно подделать эсэмэски о визите к зубному, сослаться на головную боль и чувство тревоги или сказать, что нужно срочно поговорить с куратором. Некоторые учителя вообще не отмечают присутствующих. Иногда я ухожу в библиотеку и там играю на компьютере или смотрю «Ютьюб», пока Фрида-аскарида несет свою хрень про устойчивое развитие и глобальное потепление. Шведский ведет наш классный руководитель Кеннет, толстый и лысый. Думаю, он хотел стать писателем. А теперь исправляет сочинения по примитивным книжкам, которые девяносто процентов его учеников все равно одолеть не могут.

Рон по музыке, длинноволосый чувак из каменного века, слепой и глухой. Математик Мамаша Матс, у которого три сына-школьника, а жена свалила на Тенерифе. Говорят, по выходным он подхалтуривает в Мальмё трансвеститом.

Ну и Микки, конечно. До истории с Анди он всем нравился. Теперь только и говорят, что Микки — темная лошадка. А мне иногда даже хочется, чтобы его уволили, потому что лучше бы он был просто сосед, а не учитель.

Но хуже всего Монструоза. На самом деле ее зовут Май-Роуз, так раньше коров называли, и она преподает английский. Носит одежду исключительно розового цвета. И не выносит, когда ученики произносят слова с американским акцентом.

— That’s not the right pronunciation[438].

Она же просто напрашивалась на персональный мем. И я скидываю его в чат класса, он быстро становится почти вирусным и, понятное дело, доходит до директора.

— Это правда? — спрашивает мама. — Это действительно сделал ты?

Она, конечно, сердится, но в глубине души впечатлена, хоть и не подает виду.

— Это просто шутка, — говорю я, когда она увеличивает картинку на экране.

Я сделал гифку: вырезал Маму Му[439] и покрасил ее в розовый. Вклеил на морду Май-Роуз, она же Монструоза. That’s not the right pronunciation. А круче всего у меня получилось исказить голос так, что слово «pronunciation» действительно звучало неправильно.

— Мама, она диктатор. Ее вся школа ненавидит.

— Не важно, что она делает или какая она, Фабиан. Это вообще не оправдание. Ни у кого нет права быть злым.

В итоге три недели без компа, вайфая и мобильника.

— Может, я лучше в ванной посижу?

Нет.

Но уже в конце первой недели комп возвращается.

Ненавижу разочаровывать маму, но в этот раз оно того стоит. Мне кричат «Круто!» и хлопают по спине. Несколько человек из девятых называют меня «бро» и говорят, что круче мема, чем мой, не видели. А мисс Роза за всю неделю ни разу не жалуется ни на чье произношение в нашем классе.

Но через пару недель очередная засада. Маму снова вызывают в школу.

— Я не могу туда больше ходить, Фабиан. У меня нет сил!

Я чувствую себя предателем.

Мама всегда за меня. Много лет. На всех встречах. Со всеми этими учителями и кураторами, которых ей приходится выслушивать и переубеждать. Она мой солдат. Если Фабиан хочет так, значит так и будет.

Школа — это хрень. Тюрьма долбаная. Все, что тебе нужно знать, есть в Сети.

«Будь собой — все остальные места заняты» — написано на стене в нашем классе.

Если все думают одинаково, не думает никто.

Все, что угодно, давно можно найти самому.

Что я здесь делаю? Я буду работать в автосервисе. Зачем мне учиться играть на барабанах бонго, писать тезисы для дебатов и вычислять диагональ куба?

— Что на этот раз? — спрашивает мама, когда мы садимся за стол в зале. — Мне казалось, вопрос с Май-Роуз уже исчерпан.

Директору удается наконец оторвать взгляд от ее груди.

— Да, конечно. Фабиан попросил у Май-Роуз прощения. На этот раз вас пригласил Кеннет.

Тот сидит напротив и барабанит пальцами по столу. Мой классный руководитель сильно смахивает на папашу из «Гриффинов»[440].

— Мы хотели бы обсудить дальнейшее пребывание Фабиана в школе. — Кеннет смотрит на маму, которая раздражается все сильней и сильней.

— Мы обсуждали это много раз. Что тут еще можно добавить?

Директор хватается за галстук, как ребенок за пипиську, когда с него сняли памперс, и спрашивает:

— Фабиан, как у тебя дела в школе? Что ты сам можешь об этом сказать?

— Все нормально, — отвечаю я и пожимаю плечами.

Так я им все и расскажу, как же.

— Насколько я понимаю, со всеми предметами он справляется, — говорит мама, — у него очень хорошие результаты государственного экзамена.

— Это да, — кивает Кеннет. — Собственно с учебой никаких проблем нет.

— Речь идет о социальной сфере, — сообщает директор. — Как вам, наверное, известно, в нашем районе есть коррекционная школа…

— Смена школы для Фабиана не актуальна, — перебивает его мама.

Она весь день пила вино. Я слышу это по ее голосу.

— В школе у тебя постоянно возникают конфликты, — продолжает Кеннет, — и с преподавателями, и с учениками. Чем это объясняется, как ты думаешь, Фабиан?

Тем, что они придурки. Но отвечаю я, разумеется, по-другому:

— Я не знаю, действительно не знаю.

— Другой путь — прикрепить к Фабиану персонального помощника, — предлагает Кеннет.

Директор смотрит на него с неудовольствием: такой помощник дорого обойдется школьному бюджету.

— Мы уже обсуждали это раньше, — говорит мама. — Фабиан не хочет никаких помощников.

Эти помощники везде одинаковые. Неустойчивые художественные натуры, бросившие педагогический институт и вынужденные отрабатывать социальное пособие. Их мало интересует работа. Кому понравится, если такой тип начнет слоняться за тобой по школе, уткнувшись носом в свой мобильник?

— Нужно что-то менять, — заявляет Кеннет.

Директор смотрит на меня:

— Есть ли среди сотрудников школы кто-то, кому ты доверяешь больше других?

Все трое разворачиваются ко мне. Я не вполне понимаю, к чему клонит директор. Я доверяю только себе самому.

— Микки? — предлагает мама.

— Да, но… Возможно.

Микки — это хорошо. Микки на моей стороне. А еще мне кажется, что ему на самом деле не все равно.

— Микаэль Андерсон? — переспрашивает директор; он наконец оставил свой галстук в покое. — Учитель физкультуры?

— Не думал, что ты любишь спорт, — произносит Кеннет.

— Я его и не люблю.

Мы с мамой улыбаемся друг другу. Микки нравится нам обоим, я это знаю.

— Я поговорю с Микаэлем, — обещает директор. — Я освобожу его от некоторых других обязанностей, и он сможет стать для Фабиана кем-то вроде наставника. Что вы об этом думаете?

Мама сияет и переадресовывает вопрос мне:

— Что ты думаешь?

Наставник? С трудом понимаю, кто это. Но это шанс сблизиться с Микки.

— Ну, пожалуй, нормально.

— Тогда так и решим, — подводит итог директор, потом встает и протягивает маме руку.

В какой-то миг мне кажется, что он собирается ее обнять.

37. Mикаэль

До катастрофы

Осень 2016 года

Когда Бьянка вернулась, уже стемнело. Мы с детьми поужинали, оставшаяся питтипанна[441] стояла на плите, накрытая фольгой.

— Я совершила самую крупную сделку в жизни! — крикнула Бьянка из прихожей. — На полтора миллиона больше стартовой цены. Босс открыл шампанское.

— Замечательно, дорогая! — обнял я ее.

Она стала другой с тех пор, как сменила работу. Чувствовала себя лучше и казалась счастливее. Но реже бывала дома и волновалась, потому что боялась что-то упустить.

Пока она ела питтипанну, я выслушал все о проданной квартире, о том, как медленно повышалась цена, чтобы наконец достигнуть максимума, и о том, как ее хвалил начальник.

— Прости, что я только о себе. — Она налила большой стакан молока, — а у тебя что сегодня?

— Ну, — начал я, — у меня все как всегда, более или менее.

На самом деле я не знал, как сообщить ей новость, не убив при этом ее радостное настроение.

— Директор сделал меня кем-то вроде наставника для Фабиана. У них была встреча с Жаклин, и они там выяснили, что я единственный учитель, которому Фабиан доверяет.

Положение было двойственным. С одной стороны, я знал, чтó об этом подумает Бьянка. С другой стороны, это все-таки было поводом для гордости.

— Ты шутишь? Я думала, мы договорились, что больше не будем поддерживать с ними никаких контактов сверх необходимого.

— Да, но это мне поручили по работе.

У Фабиана несколько лет не было рядом ни одного взрослого. И я не могу наплевать на его доверие.

— Любимый, ты просто слишком добрый, — сказала Бьянка, вытирая молоко с губ салфеткой. Там пряталась улыбка.

Бьянка приняла все намного легче, чем я предполагал. Наверное, благодаря ее удачной сделке.

Мы приняли душ, постелили чистое белье, долго занимались любовью, а потом провалились в сон.

В субботу у Бьянки было три показа в Лунде. Мы с детьми забрали ее на машине и поехали в национальный парк Скрюлле. Гуляли по лесу и жарили сосиски на шпажках. Вечером Вильям и Белла рано уснули, а мы с Бьянкой открыли игристое вино, расположились на диване и включили фильм.

Когда раздался стук в дверь, мы переглянулись и посмотрели на часы.

— Кто может прийти в такое время?

— Это Фабиан, ему срочно нужно обсудить кое-что с наставником, — произнесла Бьянка с точно рассчитанной долей иронии.

Мы оба двинулись открывать дверь. На крыльце стояла Гун-Бритт.

— Вы не поверите, но это правда, — начала она.

— А что случилось?

— Жаклин взяли на работу в детский сад!

Бьянка выпучила глаза:

— В наш? Куда ходит Белла?

— Откуда вы знаете? — спросил я.

Гун-Бритт засмеялась.

В округе было ровно два оракула. Первый — группа в «Фейсбуке» «Мы из Чёпинге», второй — Гун-Бритт с Горластой улицы.

— Но Жаклин же не воспитательница? — сказал я. — Раньше она разносила почту.

— Видимо, у нее в гимназии был курс ухода за детьми и организации досуга, — предположила Бьянка. — Для работы в детском саду этого достаточно.

— Можно я зайду? На минуту? — спросила Гун-Бритт, с заговорщицким видом подняв указательный палец. — Никогда не знаешь, кто тебя слышит.

Как любительница подслушивать, она прекрасно представляла все риски.

— Интересно, она будет работать в группе Беллы? — произнес я, а Бьянка бросила на меня недовольный взгляд:

— Очень надеюсь, что нет.

— Странно, что они так нетребовательны к персоналу, — сокрушалась Гун-Бритт. — Доверять Жаклин нельзя.

— Почему вы так говорите?

Все эти пересуды давно стояли у меня поперек горла. Гун-Бритт и Оке вечно твердили о соседской взаимовыручке, но при каждой возможности плевались желчью в адрес Жаклин и Фабиана.

— Мне кажется, вы несправедливы, — сказал я. — Почему Жаклин не может работать в детском саду?

— Да ладно, ты же и сам знаешь, — ответила Бьянка. — Судя по ее воспитательным методам, суперматерью ее назвать трудно. Она запирает Фабиана в ванной.

— С ним все не так просто, — возразил я.

— К тому же она пьет, — добавила Гун-Бритт. — Это всем известно.

Я повернулся к ней спиной и показал Бьянке, что готов придушить эту тетю.

— Неужели вы еще не поняли, что с Жаклин нужно быть начеку? — сказала Гун-Бритт. — Спросите хоть Улу!

— Что? — Я снова повернулся к ней, не справившись с любопытством.

— Это очень грустная история, и мне очень нравилась Луиза, жена Улы.

— Вы знакомы с женой Улы?

— Бывшей, — уточнила Бьянка.

— Мы подружились сразу же, как только они переехали, — начала Гун-Бритт. — Луиза невероятно милая. И я не сразу простила Улу за все, что произошло.

— То есть Ула был женат, когда переехал сюда?

— Конечно.

Я не знал. Но для Бьянки, судя по всему, это была не новость.

— А что произошло-то?

— Жаклин! — произнесла Гун-Бритт с трагической миной.

— Что вы имеете в виду? Он изменил жене с Жаклин?

— Они даже не успели толком вселиться, — произнесла Гун-Бритт. — Ремонт был в самом разгаре. Для Луизы это, конечно, стало страшным ударом.

На лице Бьянки появилось нечто вроде сочувствия. Она знала?

— А как только Луиза уехала, Жаклин порвала с Улой, — продолжала Гун-Бритт. — Она как будто специально хотела разрушить их брак. А когда добилась этого, потеряла всякий интерес.

Ула и Жаклин. Она разрушила семью?

— Так что будьте осторожны! — заявила Гун-Бритт. — У нее когти острые. Ее и из почтальонов из-за этого уволили. В общем, вы за ним следите!

Я не верил собственным ушам.

Она имела в виду меня! Это за мной надо было следить! Эта тетка пришла сюда и намекает, что я способен изменить!

— А то потом… — пробормотала баба-оракул, — ну, сами понимаете.

Это стало последней каплей.

— Я хочу спать, уже поздно.

Я решительно протопал по лестнице наверх.

Бьянка внизу прощалась с Гун-Бритт. Я зашел в ванную почистить зубы, а когда вернулся, Бьянка уже сидела на краю кровати. В углу комнаты начали отклеиваться уродливые коричневые обои.

— Мы собирались перекрасить все стены, когда въезжали, — сказал я. — Но видимо, теперь тут все так и останется.

— Мы скоро этим обязательно займемся, — сказала Бьянка. — Но пока у меня нет сил.

Я посмотрел ей в глаза. Подумал об Уле и Жаклин. О нелепых намеках Гун-Бритт.

— Ты же понимаешь, я бы никогда… — Уже сами слова вызывали у меня сопротивление.

Бьянка закрыла глаза.

— Я тебя люблю, — сказал я вместо того, что собирался.

Она подняла на меня осторожный взгляд, наши губы встретились.

— И я тебя…

38. Mикаэль

После катастрофы

Понедельник, 16 октября 2017 года

Я хожу от стены к стене в тесном помещении для родственников и считаю минуты. Сиенна сидит рядом с детьми, которых, слава богу, увлек мир Астрид Линдгрен, разворачивающийся на экране планшета.

Поздно вечером в воскресенье нам сообщают, что Бьянка не реагирует на боль. Доктор Ариф говорит медленно и серьезно, они будут повторять тестирование через равные промежутки времени.

Я завис между двумя мирами, в зазоре между настоящим и будущим. Я хочу знать, что происходит. И не хочу этого знать. Все может исчезнуть, но мы еще есть: Бьянка, Белла, Вильям и я. Здесь и сейчас. Но через секунду или две уже может быть поздно.

Как измеряется активность мозга? Как измеряется жизнь?

Я представляю, как доктор Ариф держит в руках высокоточный инструмент и высчитывает мое будущее.

Мы редко говорили о смерти, но, когда умер отец Бьянки, дверь в неизбежное немного приоткрылась.

— Должно быть что-то еще, — сказала тогда Бьянка, держа в руках бледную фотографию отца размером с почтовую марку. Сейчас она носит ее в медальоне на шее.

— Должно?

— Иначе все здесь становится… таким… бессмысленным.

— Не бессмысленным, — возразил я. — Жизнь прекрасна. И этим нужно пользоваться.

А мы — пользовались? Мы правильно распоряжались нашим временем? Я смотрю на детей и вижу в их глазах проблески будущего. Еще не поздно.

— Посиди хоть немного, — говорит мне Сиенна.

Я качаю головой. У меня в мозгу вертится столько мыслей. Захожу через мобильный в Сеть. Раздел региональных новостей. «В Чёпинге в пятницу вечером произошло ДТП, в котором серьезно пострадала тридцатипятилетняя женщина. Полиция подозревает состав преступления в действиях женщины, находившейся за рулем, проводится предварительное расследование». Может быть, справедливость все же победит. Я всегда в это верил. Называйте это как угодно: судьба, карма, системное равновесие. Человек получает то, что заслуживает.

Дверь медленно открывается, как будто вырезается тусклым лучом из коридора. Я оказываюсь в плену у реальности, острой как нож.

— Микки, не могли бы вы пройти со мной? — говорит доктор Ариф.

Ноги наливаются свинцом. Небольшое расстояние до палаты Бьянки кажется бесконечным. Мысленно представляю, как Бьянка встает с кровати. Она на меня сердится, кричит, ругает, но это не важно, потому что она жива, мы любим друг друга, и все образуется.

Но образы моих мечтаний рушатся и медленно опадают, и сквозь эти руины я подхожу к больничной койке, на которой спит Бьянка.

— Не оставляй меня, любимая, — шепчу я.

Бьянка отвечает неподвижностью и молчанием. Она похожа на изваяние с силиконовой трубкой во рту.

Достойная человека жизнь — что это значит? Я закрываю глаза, открываю, снова закрываю и вижу перед собой растение, овощ, оболочку человека.

— Присядьте, пожалуйста. — Большие глаза доктора Арифа печальны. — Мы, к сожалению, не наблюдаем у Бьянки никакой активности мозга. Ни на какие раздражители она не реагирует.

Я жду «но». «Но» должно быть всегда.

— Вам известно, как Бьянка относилась к донорству органов?

О чем он?

— Я не понимаю.

Доктор Ариф опускает глаза и говорит тише:

— Я действительно вам очень сочувствую. Время есть, это совсем не срочно.

— Она же дышит. Что вы имеете в виду?

Ариф сглатывает.

— Бьянка дышит не самостоятельно. Жизнь в ее теле поддерживается искусственно.

Я больше не могу. Я распадаюсь на части.

Навсегда.

Что произошло с навсегда?

39. Жаклин

После катастрофы

Понедельник, 16 октября 2017 года

Нас вызвали на допрос в полицию. Мы едем в Лунд на автобусе, и Фабиан начинает сомневаться:

— Я не уверен, что справлюсь.

— Справишься, — уверяю я.

Он смотрит на пустые поля за окном. За плугом тянутся длинные черные полосы, над ними летает стая ворон. Я его подготовила. Перед тем как позвонили из полиции, мы проговорили все несколько раз. Фабиан точно знает, как он должен себя вести.

— Я ненавижу врать, — говорит он.

— Тебе не нужно врать. Просто скажи то, о чем мы договорились. Об остальном не рассказывай.

— А если они спросят?

Я тоже сомневаюсь. Что, если все обернется не так?

— Идем, — говорю я, когда автобус останавливается.

Мы молча пересекаем привокзальную площадь. Фабиан держит руки в карманах, бейсболка надвинута на глаза. Я и сама смотрю только под ноги. Полиция находится в угловом здании, в приемной почти никого. Только бы не встретить Петера. Иду вплотную к стене к окошку для посетителей сообщить цель визита.

— Эмили, — представляется темнокожая девушка лет тридцати.

Это она будет проводить допрос.

— Отлично, что вы смогли так быстро приехать, — говорит она.

Разве у нас был выбор?

— Здравствуй. — Эмили протягивает руку Фабиану.

Он что-то бормочет в ответ, не реагируя на ее руку. Я думаю, стоит ли ей объяснять. Хотя зачем? У нее нет никаких оснований считать, что все должны здороваться одним и тем же способом.

— Хотите что-нибудь выпить?

Эмили ведет нас по лестницам.

— Нет, спасибо.

Мы приходим в небольшую комнату, где нас ждет высокий мужчина с бритой головой.

— Нам нужно поговорить с вами по отдельности, — говорит Эмили. — Давайте начнем с вас, Жаклин, а Фабиан подождет в коридоре. Если что, там есть журналы.

Фабиан садится на двухместный диван. Я спрашиваю, не возражает ли он, и он кивает — о’кей.

Эмили и бритый пропускают меня в комнату, и я начинаю говорить раньше, чем все рассаживаются:

— Честно говоря, я не понимаю, для чего это понадобилось. Я же уже рассказала, как все произошло. Зачем нужно привлекать к этому Фабиана?

Полицейские смотрят друг на друга.

— Фабиан немного не такой, как все, — объясняю я. — В подобных ситуациях он всегда очень нервничает.

Эмили уверяет, что она это понимает.

— К нему у нас всего несколько вопросов, — говорит ее коллега. — Это не займет много времени.

— Как вы чувствуете себя после случившегося? — спрашивает Эмили. У нее оленьи глаза и располагающие манеры.

— Ужасно. Я до сих пор не могу поверить, что это правда. Мы в шоке и очень расстроены. В отчаянии.

Сцепив руки, Эмили смотрит в бумаги, лежащие перед ней на столе.

Ее коллега включает запись.

— Жаклин, вам уже сообщали о том, что полиция подозревает в случившемся наличие состава преступления. Сейчас мы допрашиваем вас по подозрению в нарушении правил дорожного движения, повлекшем причинение вреда здоровью. Вы имеете право не отвечать на вопросы и требовать присутствия адвоката.

— Адвокат мне не нужен, — сразу заявляю я.

— Вы понимаете, в чем вас подозревают? — спрашивает мужчина.

— Да.

— Как вы относитесь к этим подозрениям?

Это уже было.

— Я готова ответить за то, что совершила. Я, разумеется, никому не хотела причинить вред, но если я совершила преступление, я готова понести за это наказание.

Эмили кивает. Похоже, ей меня жалко. Она понимает, что произошел несчастный случай.

— Вы не могли бы еще раз рассказать обо всем, что было в пятницу?

Воспоминания мгновенно отбрасывают меня назад. Мы с Фабианом в супермаркете «Ика», «БМВ» на парковке. Что им можно рассказать?

— Нам надо было купить продукты на ужин и кое-что из хозяйственных товаров. Чаще всего я делаю покупки в «Лидле», там дешевле, но «Ика» ближе.

— Вы встретили там кого-нибудь? — спрашивает Эмили. — Кого-то из знакомых?

Я стараюсь сохранять голову холодной, а дыхание спокойным.

— В Чёпинге почти все друг с другом знакомы. Всё известно о каждом. Я живу здесь уже десять лет.

— Это да, — произносит Эмили, — но, может быть, вы вспомните кого-то конкретного, с кем встретились в магазине в пятницу? С кем остановились и поговорили?

Я начинаю покусывать нижнюю губу.

Что известно полиции? Кто-то мог видеть нас в супермаркете или на парковке. Если они обнаружат, что я вру или скрываю что-то, это будет конец.

— Там был Рон, учитель музыки из школы Чёпинге, — говорю я. — Мы с ним поздоровались.

— А еще? — спрашивает бритый.

Он отнюдь не так дружелюбен, как Эмили.

— Еще мы поздоровались с поляками из киоска со сладостями, — отвечаю я. — А на парковке столкнулись с Улой Нильсоном, нашим соседом.

Эмили выглядит довольной, как будто мои слова совпадают с их сведениями.

— Вы помните еще что-нибудь? Что-нибудь, что произошло перед тем, как вы сели в машину?

— Да нет, ничего особенного.

— Скажите, а вот насчет вашего автомобиля, — произносит полицейский, почесывая бритую голову, — «БМВ-323»… вы же купили его всего неделю назад, да?

— Ну да.

Что говорить о машине?

— Вы совершили эту покупку по какой-либо особой причине?

Я борюсь с волнением, изо всех сил стараюсь, чтобы оно было незаметно.

— Мне нужна была новая машина.

— А куда делась старая? У вас же наверняка и до этого была какая-то машина?

— «Рено». И я ее сменила.

— То есть с ней все было в порядке?

Я пытаюсь улыбнуться:

— Она была старой. И заводилась, только когда сама хотела.

Эмили вроде бы реагирует как надо.

— На какие средства вы купили «БМВ»? — спрашивает бритый.

— Я взяла обычный кредит на машину.

Эмили ловит мой взгляд.

— Мы спрашиваем потому, что это приобретение выходит за рамки вашего обычного бюджета. Если учитывать ваше финансовое положение, то покупка такой дорогой машины кажется несколько странной.

Я сдуваю с лица прядь волос.

— Я сделала это ради Фабиана. Ему очень нравится «БМВ».

Эмили улыбается. Даже бритый немного смягчается, как будто понимая.

— Сколько вы еще будете держать машину? — спрашиваю я.

— Вы можете забрать ее сегодня, — сообщает Эмили.

Лысый кашляет в согнутый локоть.

— Давайте вернемся к пятнице. Вы с Фабианом сели в машину на парковке возле супермаркета. Что произошло потом?

Больше всего мне хочется избавиться от этих воспоминаний. Если долго о чем-то не думать, картинка в мозгу как бы меняется. И я могу подменить реальность, рассказав то, что как бы случилось на самом деле.

— Мы поехали домой.

— Прямо домой?

— Да, там всего три-четыре минуты. И почти никого на дороге.

— Вы с Фабианом о чем-нибудь разговаривали по дороге? Что вы говорили друг другу?

Я задумываюсь.

— Мы в основном молчали.

Воспоминания проносятся как серия вспышек.

Первая: впереди «большая» дорога, асфальт, осенняя листва, кусты бирючины, ни души.

Потом: живая изгородь из туи на повороте, машина едет слишком быстро, страх на лице Фабиана.

Потом: удар! Машина резко тормозит, туман перед глазами, меня отбрасывает вперед, и ремень безопасности натягивается на груди. Пара секунд, и я уже вышла из машины. Первое, что я вижу, — велосипед, одно колесо крутится. На асфальте Бьянка, я кричу. Кричу из бездны.

— Теперь о другом, — говорит Эмили. Она распрямляет плечи, выражение лица становится строже. — По нашим сведениям, вы проходили лечение от алкогольной зависимости. Вы можете это подтвердить?

Это не тайна, но мне интересно, кто им эти сведения сообщил. Гун-Бритт или Петер?

— Я прошла курс лечения и уже почти восемь недель ничего не пила.

— Отлично, — одобряет Эмили.

Мне она нравится. Похоже, представляет, каково оказаться на моем месте.

— Вы же понимаете, что это был несчастный случай? Я с пятницы совершенно разбита и все время боюсь снова сорваться. Но держусь ради Фабиана. Я пообещала ему, что никогда больше не буду пить.

— Понимаю, — говорит Эмили.

— В пятницу у меня взяли пробу. Я была трезвой.

— Я знаю, но эти вопросы все равно нужно было задать.

— Конечно.

Она знает свое дело.

— Мы обнаружили кое-что еще, — говорит Эмили и листает документы. — Это касается Фабиана.

Мне нечем дышать. Что еще? Его обвиняли в совершении преступления.

— Да… но… это было давно.

Отвратительная сцена снова встает у меня перед глазами, но я нахожу силы спросить:

— Какое это имеет отношение к делу?

— Возможно, никакого, — отвечает Эмили.

Тогда почему она выглядит так встревоженно?

— Все это было ошибкой, — говорю я, сама не понимая, что я имею в виду.

Эмили смотрит в бумаги и тяжело вздыхает:

— Потерпевшей была маленькая девочка.

40. Жаклин

До катастрофы

Работать в «Бринге» мне в итоге понравилось. Полезные физические нагрузки на велосипеде, довольные получатели корреспонденции, шутки с коллегами.

— Ты же меня здесь не бросишь, нет? — спрашивала Барбара.

С первого дня ей казалось, что я в любой момент уйду.

— Ты же привыкла к гламурным фотосессиям, среди посылок и бандеролей долго не выдержишь!

Шаг за шагом я ломала неоправданно восторженные представления Барбары о работе модели. Рассказывала, как удирала с шестнадцатого этажа по пожарной лестнице от обдолбанного агента, пытавшегося меня задушить, как заехала между глаз фотографу, который ни с того ни с сего сорвал с меня в лифте трусы.

— Пожалуй, почта не такой уж плохой вариант, — сделала вывод Барбара, откусывая свой легендарный бутерброд.

Мне очень нравилось работать почтальоном. Пока не появился Деян Брюнхильдсен.

Я надеялась, что, когда Фабиан пойдет в школу, все узлы развяжутся сами собой. Он уже умел читать и писать и вообще проявлял интерес к учебе. Конфликты с окружающими в детском саду возникали из-за того, что там ему неинтересно, в этом я была почти уверена. В шесть лет пришла с осмотром медсестра, проверила зрение и слух, спросила у Фабиана, какое у него любимое блюдо, во сколько он ложится спать и с кем дружит. Отвечал Фабиан без особой охоты. Она отметила, что у него высоковат индекс массы тела, и поинтересовалась, давали ли нам инструкции по рациону питания. Потом нас никто не беспокоил — до тех пор, пока я не обнаружила в почтовом ящике извещение о вызове к детскому психиатру.

Для руководителя Деян был очень молод. Двадцать семь. В «Бринге» он сделал стремительную карьеру. Проработал почтальоном всего полгода, потом его взяли в офис в Мальмё, там он уверенно поднимался по карьерной лестнице и в итоге дорос до управляющего в Чёпинге. Кареглазый, с длинными, убранными в конский хвост волосами, он больше напоминал бармена или диджея в каком-нибудь закрытом клубе. Бросался словами вроде «шикардос» или «отпад», а меня называл «крошкой». Я ненавидела его с той же силой, которая заставляла меня на него пялиться.

— Он тебя хочет, — заявила Барбара, когда после очередной развозки корреспонденции мы уселись возле разгрузочного терминала, освободив наши бедные ноги от потных носков.

— Перестань!

— А что, я бы рискнула, — сказала Барбара и поцокала языком.

Прошло совсем немного времени, и Деян Брюнхильдсен переругался со всеми до единого почтальонами в Чёпинге. Это был зацикленный на самом себе карьерист, которого подчиненные вообще не волновали.

— Теперь мы обязаны отмечаться, когда отлучаемся на перерыв, а еще нам запретили выходить дышать свежим воздухом на разгрузочную эстакаду, — сообщила мне Барбара как-то утром.

Деян составил новую схему района, и это позволило ему на одну пятую сократить число сотрудников. Я была уверена, что он меня уволит. Пришла последней, уйду первой. Но в один прекрасный день исчезли Лысый Торстен и Потный Стуре. Их перевели в другое место.

— В Чёпинге останется только элита, — с вызовом заявил Деян.

— Видимо, следующей вылечу я, — тихо прокомментировала Барбара.

— Этому не бывать, — сказала я ей.

Как-то в конце рабочего дня, когда я шла в столовую, Деян сообщил, что хочет поговорить со мной. Его кабинет размерами напоминал сортировочный зал. А рабочее кресло больше походило на трон.

— Я что-то не так сделала? — спросила я и задумалась, где теперь искать новую работу.

— Наоборот, — ответил он. — Хочу тебя похвалить. Ты отличная работница, Джеки.

Я не просила так себя называть.

— Жаклин, — поправила я.

— Разумеется, — усмехнулся он, буравя меня взглядом.

Он подошел слишком близко, округлил губы и подул на мою челку. Потом его рука начала медленно гладить мое бедро. Мне захотелось пнуть его в пах.

Как оказалось, освидетельствования у психиатра потребовали школьные учителя. Первым, к кому мы пришли, был сомнамбулический тип в очках с толстыми линзами и вялым голосом. Он задавал вопросы о моем материнстве и отношениях с Фабианом. В каждом вопросе прятался подвох. Дважды он беседовал с Фабианом и изучал его поведение по тому, как тот играл, читал и рисовал море, в котором плывет лодочка.

— С мальчиком все в порядке, — обрубил он в итоге. — А учителя иногда перестраховываются.

По их словам, Фабиану не удавалось общение со сверстниками ни на уроках, ни на переменах. Не то чтобы это стало для меня новостью.

— Он не по годам развит, — сказал психолог. — Фабиан очень умный и крайне прагматичный мальчик. Он просто не видит особого смысла в общении со сверстниками. Надеюсь, они его скоро догонят.

Я забирала справку в клинике, пританцовывая и улыбаясь. Потом мы с Фабианом ели мягкое мороженое на залитой солнцем террасе «Грильмастера».

Я повела его обратно в школу с высоко поднятой головой и про себя все время повторяла, что виновато окружение, то есть дело не том, что я плохая мать или с Фабианом что-то не так.

Но через неделю из школы снова позвонили — Фабиан закрылся в кладовке для велосипедов и отказывается выходить.

Деян проводил беседы с сотрудниками. Меня поставили в очередь последней на вечер пятницы. Когда я подошла к приемной, в здании было темно, все уже разошлись по домам. Деян опоздал:

— Извини, был важный телефонный звонок.

Он предложил мне сесть и принялся нарезать круги вокруг меня:

— Мы должны стать лучшими во всем Сконе! Довольные клиенты — высокая рентабельность. А для этого необходима сплоченная организация.

Он вдруг остановился за моей спиной. Горячие руки сжали мои плечи.

— Ты же знаешь, что нравишься мне, Джеки. Для меня ты одна из лучших.

От него шел плотный аромат мужской парфюмерии. Сильные руки нажимали на нужные точки.

— Я знаю, что ты много общаешься с Барбарой, — сказал он. — Но она, увы, совсем другой материал.

— Что? — Я отшвырнула его руки и посмотрела назад. — Что это значит?

Деян поднял руки вверх:

— Я понимаю, что вы дружите и все такое, и я это уважаю. Но оставить Барбару я не могу. Она тянет команду назад.

— Барбара перейдет на другой участок?

Он поморщился:

— Ну, я пробовал. Но ее нигде не хотят брать.

Как больно. Я отлично помнила, каково это, когда тебя вышвыривают вон.

У меня было несколько секунд на раздумье. Выбор, надо полагать, стоял между мной и Барбарой.

— Оставь Барбару, урод!

Его явно повергло в шок то, как я отшвырнула стул и с грохотом хлопнула дверью. Я шла к выходу большими шагами и чувствовала, как на глазах выступают слезы.

Через неделю на моем сортировочном столе появилась бумага. Увольнение в связи с недостаточной занятостью. Барбара плакала — что-то же можно сделать! Профсоюзы? Я не была членом профсоюза. Письмо протеста? Я рассмеялась и заверила ее, что все будет хорошо.

Я справлюсь. А она меня забудет.

При переходе из подготовительного класса в первый школа предложила Фабиану персональную помощницу, которая будет всегда находиться в классе рядом с ним. Это была жизнерадостная девушка, которая только что окончила гимназию и каждую неделю перекрашивала волосы в новый цвет. Фабиан ничего против нее не имел, но не мог понять, почему помощницу дали ему, ученику с самыми высокими оценками в классе, а не тем, кто действительно нуждался в индивидуальных занятиях.

К счастью, дома у него был Бенгт.

Как только у Фабиана портилось настроение, он шел к Бенгту, а когда возвращался домой, у него снова горели глаза.

— Бенгт сказал, что у него есть внучка Элис, но что я тоже могу называть его дедушкой, если мне хочется.

Меня тогда просто захлестнула волна благодарности. Конечно, это моя вина, что рядом с Фабианом нет взрослого мужчины. Бенгт был идеальным кандидатом на эту роль, лучшего я и представить не могла.

В тот год перед восьмилетием Фабиана Бенгт купил внукам надувной бассейн. Но Фабиан согласился купаться только в теплой воде, и поэтому Бенгт бегал между ванной и бассейном с пластиковым ведром, подливая горячую воду и поддерживая нужную температуру. Когда во дворе появилась его дочь, манерная молодящаяся дамочка, которая, как обычно, привезла Элис, чтобы на время оставить у деда, Фабиан сидел в бассейне в спасательных манжетах и солнечных очках.

— Я тоже хочу купаться, — сказала Элис.

Ее мать с осуждением посмотрела на Бенгта и на меня. Она не скрывала своего отношения к тому, что Бенгт позволяет Фабиану все время находиться у него дома. И видимо, считала, что положить этому конец обязана я, поскольку у ее отца слишком доброе сердце.

— У нас нет с собой купальника, — сказала она Элис. — А на улице всего шестнадцать градусов.

— А в воде тридцать четыре, — сообщил Фабиан, показав на пластиковый термометр.

— Само собой, ты тоже искупаешься, — сказал Бенгт, взъерошив волосы Элис.

Девочка дрожала, раздеваясь догола и складывая одежду на траве. Мать бросила на нее недовольный взгляд и быстро обняла Бенгта:

— Слушай, мне надо бежать. У меня процедура через десять минут. Я имею в виду лечебную процедуру для ногтей.

Бенгт помахал ей рукой, а дети уже брызгались и плескались вдвоем в бассейне. Я улыбнулась сама себе и пошла домой. Решила, что заслужила бокальчик вина. Меня не было максимум полчаса.

А когда я вернулась, Бенгт сидел на корточках перед Элис и успокаивал ее. Она была завернута в большое полотенце, зубы у нее стучали.

— Что случилось?

Я бросилась к бассейну. Там по-прежнему сидел Фабиан. С опущенной головой и взглядом. Рядом плавали нарукавники, от очков на лице остались красные следы.

— Он ее облапал, — сказал Бенгт.

— Как это?

Фабиан отвернулся от меня.

— Что ты сделал?

Я взяла его за руку и вытащила из бассейна.

— Что ты ей сделал?

— Успокойся! — сказал Бенгт.

— Я хотел всего лишь рассмотреть, — сказал Фабиан. — Я никогда раньше не видел письку.

У меня что-то замкнуло в голове и перевернулось в кишках. Фабиан всхлипывал и шмыгал носом. Я погладила его по голове. Мой мальчик… Но к грусти примешивалось омерзение. Я уже давно приняла то, что Фабиан не такой, как все, и общение с другими людьми дается ему с трудом. Сигналы из окружающего мира он воспринимал не так, как большинство из нас. Но с неуважительным отношением к девочкам я не смирюсь никогда. Он перешел все мыслимые границы. Это, по сути, изнасилование.

— Мне было больно, — сказала Элис.

Бенгт крепко обнимал ее обеими руками.

— Я должен рассказать обо всем ее матери, — сказал он.

— Разумеется.

Я его понимала.

И понимала, какой шум поднимет мать Элис.

41. Микаэль

До катастрофы

Зима 2016 года

Я шел с урока гимнастики на спортивных снарядах, когда Рон окликнул меня на лестнице:

— Я за вами, идемте, дело касается Фабиана.

Рон с решительным видом направился в зал для музыкальных занятий. Там сидел Фабиан, зажав руки между коленями.

— Вы же его наставник, — буркнул Рон в усы.

— А что произошло?

Фабиан что-то невнятно промямлил.

— Он взял трубу и дунул прямо в ухо однокласснице, — сообщил Рон. — Я пытался объяснить ему, что она могла лишиться слуха.

— Почему ты это сделал? — спросил я.

Фабиан пристально посмотрел на меня и сказал:

— Потому что она плохо пела.

Он меня дурачит? Вид у него, впрочем, был совершенно серьезный.

— Я думаю, нам с Фабианом нужно поговорить с глазу на глаз, — сказал я, и Рон с готовностью собрал свои вещи.

— Рассказывай, — велел я, когда мы остались одни. — Что произошло?

Он вертел руками, держа их у колен.

— Рон сам не слышит ничего.

— Что?

— Мы должны были петь «We shall overcome»[442], но Софи, Тиндра и другие девчонки начали петь «У Фаба член кривой». В конце концов я взял трубу и дунул Софи в ухо.

— А Рон это слышал?

— Трубу — да.

— Мне придется поговорить с ним, — вздохнул я.

— Не надо, — сказал Фабиан. — Проехали.

Я посмотрел на часы, мы опоздали на урок, оба.

— Все равно спасибо, — сказал Фабиан.

Сколько же ему приходится терпеть. Нелегко быть не таким, как все, в замкнутом и однородном социуме вроде Чёпинге.

Я понимал, что Бьянке это не нравится, но был рад, что Фабиан мне доверяет. И это не предполагало никакого дополнительного общения с Жаклин. Фабиан улыбнулся, и я осторожно накрыл его руку своей.

Не надо было этого делать. Он отшвырнул мою руку так, как будто у меня были горящие угли вместо пальцев.

— Не трогайте меня!

— Прости?

Он вспыхнул и замотал головой:

— Я ненавижу телесные контакты.

В четыре часа я поехал на велосипеде в детский сад за Беллой. Я очень торопился, чтобы не опоздать, и, когда вошел в здание, пот тек с меня ручьями.

К этому времени почти всех детей уже разобрали. Родители дошкольников в Чёпинге обычно работают по сокращенному графику.

Белла сидела на полу и складывала кубики с буквами. Я прочел ее имя, а она прыгнула мне в объятия.

— Ну что, хороший сегодня был день? — спросил я.

— Да. — Она спрятала лицо у меня на груди.

— День был просто супер, — раздалось у меня за спиной; голос я узнал сразу. — Правда, Белла?

Жаклин похлопала Беллу по плечу.

— Здравствуйте! Вы теперь здесь!

— Мне дали место практиканта. Я давно хотела работать с детьми. Это же безумно интересно.

За нее, конечно, можно было порадоваться, но лучше бы она попала в другую группу. Бьянка страшно разозлится.

— Жаклин — моя новая воспитательница, — сообщила Белла, а я широко улыбнулся, надеясь скрыть беспокойство:

— Замечательно, Жаклин! Мы вам рады.

Вечером у Бьянки был поздний показ в Лунде.

— Меня привезет Ула, — сообщила она по телефону, — мы где-нибудь поедим, так что ужин можете мне не оставлять.

— Ула? А разве банки закрываются не в три? Что он будет делать в офисе так долго?

В ответ Бьянка лишь рассмеялась.

Ревность всегда некрасива, но, видимо, не так опасна, как розовые очки. Когда она вернулась, я уже уложил детей и смотрел спортивные новости, сидя на диване и положив ноги на журнальный столик. Бьянка прошла в гостиную, даже не сняв обувь и куртку.

— Сегодня на показе была дама из Чёпинге. Ты знаешь, мама близнецов Кина и Кита.

— И?..

Да, я их хорошо знал, близнецы прекрасно играли в хоккей, а мать — блондинка с пластикой, по слухам, бросила мужа ради личного тренера, который был на двадцать лет ее моложе.

— Так вот, она рассказывала, что, когда дети были маленькими, Жаклин состояла в их родительской группе, но в конце концов мамы других детей решили это прекратить, и Фабиана с Жаклин из группы выбросили.

— Почему? — спросил я.

— Фабиан не мог играть с другими детьми. Все время возникали конфликты и ссоры.

— Неудивительно. Ты же знаешь Фабиана.

Бьянка начала расстегивать куртку.

— Но проблема была не в Фабиане, а в Жаклин.

— В каком смысле?

— Она всегда принимала сторону Фабиана, — сказала Бьянка, высвобождаясь из рукавов куртки. — Что бы ни случилось, виноват всегда был кто-то другой. А Фабиана можно было только жалеть. Она считала, что плохо воспитывают своих детей другие, но не она. В конце концов они просто перестали приглашать ее на встречи.

— Какого черта…

В школе я видел такое минимум раз в неделю. Им за сорок, а они так и не научились договариваться, сплетничают, перекладывают вину друг на друга.

— Она предложила цену? — спросил я.

Бьянка посмотрела на меня с удивлением:

— Кто?

— Мамаша близнецов. Она сделала предложение?

— А-а, нет, спальня оказалась слишком маленькой.

Через какое-то время мы улеглись в кровать, и я набрался духу поделиться собственными новостями.

— Слышишь? — начал я, когда Бьянка уже натянула одеяло до подбородка и повернулась ко мне спиной.

Она что-то пробормотала в ответ.

— Сегодня в садике я встретил Жаклин.

Бьянка медленно повернулась, ее верхняя губа слегка подрагивала.

— Судя по всему, она теперь работает в группе у Беллы, — сказал я.

— Абсурд, — покачала головой Бьянка. — Там же много групп. Видимо, она специально попросилась.

— Зачем? — спросил я, а Бьянка закатила глаза:

— Действительно — зачем?

Разумеется, она имела в виду то, что наговорила Гун-Бритт. Это была ревность.

Мы друг друга ревновали.

— Из-за меня? — Я не смог удержаться от смеха. — Против меня, конечно, не устоит никто. Но тебе не кажется, что ты несколько сгущаешь краски?

К шуткам Бьянка была сейчас явно не расположена. Она молчала, и мне это не нравилось. Она действительно думает, что Жаклин намерена соблазнить меня на глазах у моей собственной семьи?

— За площадью есть частный детский сад, — сказала она. — В новостройках. Может, переведем Беллу туда? Я слышала, там намного лучше, красивые помещения и хорошо кормят.

— А я слышал, что место там ждут чуть ли не годами, — сказал я, и Бьянка тоже это знала.

— Скажи честно, ты мне доверяешь? — спросил я. — Почему меня должна интересовать Жаклин?

Бьянка закуталась в одеяло:

— Она мне просто неприятна. Все, что о ней рассказывают. Как она может работать с детьми?

— Но мы должны дать ей шанс, — сказал я.

Бьянка вдруг повернулась ко мне лицом:

— Я поговорю с Гун-Бритт! Может, они с Оке захотят присматривать за Беллой в дневные часы?

— Ну не знаю. Давай немного подождем. Если в саду будут проблемы с Жаклин, мы спросим Гун-Бритт.

Бьянка как будто осталась довольна.

Я поцеловал ее в щеку. Я раскаивался из-за своей недавней ревности. И стыдился за самого себя.

— Слышишь, — произнес я, перемещая руки под ее одеяло, — в целом свете нет ничего такого, что было бы больше моей любви к тебе. Ты же знаешь это, да?

Мы целовали друг друга долго и нежно. Она тихонько засмеялась от щекотки, когда я коснулся ее подмышки. И в этот момент в мое воображение тайком проникла Жаклин. Она, конечно, заигрывала, но я воспринимал это как привычный флирт, а не действие, направленное именно на меня. Я снял с Бьянки лифчик, бросил его на пол и коснулся губами груди. Бьянка часто задышала. Я медленно гладил ее по внутренней части бедер. Мои пальцы проникли под трусики и окунулись в горячую влагу. Она ездила на мне верхом, я закрыл глаза и, постанывая, сжимал края матраса, всеми силами стараясь удержаться подольше. И снова видел перед собой Жаклин. Ее грудь, бедра и просвет между стройных ног.

Черт возьми, что это значит? Прогоняя наваждение, я открыл глаза. Снял с себя Бьянку, положил ее на бок и снова проник в нее. Она произнесла мое имя. Но как только я закрыл глаза, опять появилась Жаклин.

Предательство, чудовищное предательство, но я ничего не мог с этим сделать.

42. Микаэль

После катастрофы

Понедельник, 16 октября 2017 года

Полная тишина. Во мне словно погас свет. Сирены, грохот, паника, гнев, отчаяние — все исчезло, обратившись в ничто.

Я иду во тьму.

Мои дети рядом, я слышу их плач. Держу в руках их ручки, но знаю, что этого недостаточно. Ничего и никогда больше не будет достаточным.

Человек — это «тогда», «сейчас» и «потом». Но если больше ничего не ждет впереди, если «сейчас» — пустота, что остается? Память и история. Говорят, что человек живет, пока о нем помнят, но всем известно, как бесповоротна смерть и как быстро блекнут воспоминания.

Я вижу твое лицо, но оно не твое.

Твое сердце бьется, я чувствую вибрацию под рукой, но тебя больше нет. Ты оставила нас.

Это самый долгий миг нашей жизни. Белла и Вильям крепко держат меня за руку, и никто из нас не хочет первым разжать ладонь.

Скоро твое сердце будет биться в чужом теле. Ариф говорит, что твои органы смогут спасти несколько жизней. Наверное, это должно утешать, но во тьме нет ничего, кроме тьмы.

Лучше бы было больно, тогда я мог бы хотя бы не покоряться.

— Хотите, я позвоню священнику нашей больницы? — спрашивает доктор Ариф.

— Что он может сделать?

Не нужно никаких священников. Мой бог не отнимает у маленьких детей их мать.

Кто-то зажигает на столе свечу. Пламя освещает твои красивые волосы, разметанные на подушке, ямочки на щеках, родинку и тонкие губы.

Я пытаюсь встать, но ноги отяжелели, и тело не подчиняется мне.

— Не покидай меня, любимая, — шепчу я.

Белла хватает тебя за руку:

— Проснись! Проснись, мама!

Сиенна уводит детей, я беру тебя за руку, Ариф спрашивает, готов ли я.

Разве можно быть к этому готовым?! Человек не способен подготовиться к этому.

— Вы готовы?

Я никогда не буду готов.

— Я люблю тебя, — произношу я.

Последний поцелуй.

«Навсегда».

Навсегда обрывается здесь.

43. Микаэль

До катастрофы

Зима 2016 года

Я вытащил из кладовки коробку с рождественскими украшениями, развесил звезды и проверил подсвечники. Когда в дом влетела запыхавшаяся Бьянка, дети играли с фигурками из рождественского вертепа, которые перешли мне от родителей.

— Прости, я опоздала?

Быстрый поцелуй, и Бьянка уже обнимает Вильяма, по воле которого три волхва только что отдубасили посохами Иосифа и младенца Иисуса.

— Смотри, мама, летающий ослик, — сказала Белла.

Бьянка неискренне рассмеялась.

— Вот сейчас я действительно в ярости, — шепотом сообщила она мне.

Я отложил в сторону бумажную звезду, которую никак не удавалось приклеить на оконное стекло.

— Ты же знаешь, тут до нас жил Бенгт, — начала Бьянка.

— Да, и что?

— У него была внучка Элис, которую ему иногда привозили, чтобы он за ней присматривал. И знаешь, Фабиан называл Бенгта дедушкой и сутками торчал у него.

Похоже, это была версия Гун-Бритт и Оке, но возражать в любом случае не хотелось.

— В итоге все закончилось тем, что Фабиан дал волю рукам. Они купались вместе с Элис в надувном бассейне, и Фабиан вдруг сунул пальцы ей во влагалище.

У меня свело живот.

— Где ты это услышала?

— Не важно. Дочь Бенгта просто с ума сошла. И ее можно понять. Она заявила в полицию, но общаться с Жаклин и мальчишкой Бенгт все равно не прекратил. И в конце концов дочь порвала с отцом все отношения.

Я подумал о Белле.

— Когда это было? Сколько лет было Фабиану?

— Когда он учинил этот разврат с девочкой? — с вызовом спросила Бьянка. — Восемь или девять. Полиция передала дело социальным службам.

— Беллу нельзя оставлять с Фабианом наедине, — сказал я.

Его жалко, конечно, но доверять ему нельзя. Когда дело касается Беллы, я не готов допустить ни малейшего риска.

— Ула считает, что мы должны поговорить с директором садика или заявить в отдел дошкольного образования мэрии, — сказала Бьянка. — Жаклин не должна работать с детьми.

Это звучало категорично. И не вполне логично.

— Но она вряд ли как-то содействовала тому, что произошло.

— Она несет ответственность за это, — возразила Бьянка. — Восьмилетний ребенок должен понимать, что нельзя так трогать девочку. Прекрати ее защищать.

— Я никого не защищаю.

Я сомневаюсь, что мир черно-белый. А с Фабианом Селандером всегда все непросто.

— Тебе тоже лучше поговорить с директором, — сказала Бьянка, — пусть у тебя заберут это наставничество. Оно мне очень не нравится.

Она, пожалуй, права, это была плохая идея. Между нами и Жаклин с Фабианом должна быть дистанция. С другой стороны, мне было жаль, потому что Фабиан действительно доверял мне. Если рядом с ним не останется вообще ни одного взрослого, станет только хуже.

— Я считаю, что мы должны поговорить об этом с Беллой и Вильямом, — предложила Бьянка.

К этой идее я отнесся скептически, но спорить не хотел, и вскоре наши дети уже сидели на диване с испуганными лицами.

— Вы же знаете, что нельзя прикасаться к чужому телу, — сказала Бьянка.

Щеки у нее покраснели, и она явно ждала, что я ей помогу.

«Стоп! Тебе нет дела до моего тела!» — подсказал я. Эта тема уже обсуждалась у них в садике. Белла вспомнила и улыбнулась.

— Твое тело — твое дело, — сказала Бьянка, — никому не разрешается его трогать.

Неужели действительно есть необходимость все это с ними обсуждать? Дети выглядели растерянно.

— А если я хочу, чтобы его кто-нибудь потрогал? — спросила Белла.

Бьянка поджала губы и умоляюще посмотрела на меня.

— Есть некоторые места, которые никто не должен трогать, — сказал я. — Не важно, хочешь ты или нет.

— Какие места?

— Ну, между ног.

— Что? — захохотала Белла.

А Бьянка показала:

— Например, это.

— Письку?

— Именно.

— А у Вильяма нет письки, у него писюн, — сообщила Белла.

— И писюн Вильяма тоже никто не должен трогать, — сказала Бьянка.

— И мою письку тоже никто не должен трогать, — радостно сказала Белла.

— Совершенно верно.

— И я сама тоже не должна?

— Ну, нет… ну, да, ты сама можешь, — проговорил я.

— О’кей, — кивнула Белла. — А когда я пописаю, вы же можете меня вытереть?

— Да, конечно.

— Маме и папе можно трогать письку, — объявила Белла.

Бьянка подперла руками подбородок.

— Можно, когда мы тебя вытираем, — сказал я.

— Или смазываете кремом.

— Да, конечно, или когда мы смазываем тебя кремом.

Бьянка смотрела на меня и качала головой.

Я вернулся к попыткам приклеить на окно рождественскую звезду. А Бьянка, выходя в прихожую, заметила, что разговор вроде бы получился.

В первый день рождественских каникул я решил взять детей и отправиться на каток в Лунд. Бьянка уехала на очередной показ квартиры, что нас всех устраивало, потому что она согласилась поставить детей на коньки только при условии, что сама она этого видеть не будет. После того как ей в Сети попался клип, в котором ребенок получает в лицо хоккейной шайбой, Бьянка приравняла коньки к самолетам, кораблям, паркам развлечений и всему прочему, где можно нанести вред жизни и здоровью. Я уже даже не спорил. Страхи Бьянки были порой нелогичны, и чаще всего я просто приспосабливался к ним, чтобы лишний раз ее не беспокоить. Когда Вильям был маленьким, она пару месяцев походила на поведенческую терапию, я тогда заметил явное улучшение, но со временем все стало как прежде.

— А давайте поедим в «Макдоналдсе» по дороге домой? — попросил Вильям, когда мы закончили кататься и я помогал ему расшнуровывать коньки.

— Папочка, пожалуйста! — навалилась на меня Белла.

— Конечно заедем.

Мы направились на привокзальную площадь и съели по бургер-кингу.

— Знаете что? — предложил им я. — Мама сейчас на работе, а это совсем рядом. Давайте навестим ее!

Выставленная на продажу квартира находилась в шаге от площади. В Стокгольме я иногда ходил к ней на показы. Как правило, инкогнито. Ходил и все пристрастно осматривал, как будто действительно собирался покупать. Цену, конечно, не предлагал и никогда ничего не обсуждал, но во всем этом была какая-то приятная интрига, а еще я очень гордился Бьянкой, ее профессионализмом, манерой общения, знаниями и обаянием. А потом мы, бывало, подолгу обсуждали квартиру и потенциальных покупателей, гадали, кто внесет залог и кто в итоге купит.

— Ну что, сделаем вид, что мы не знаем нашу маму? — спросил я Беллу и Вильяма у стоящего на тротуаре рекламного штендера с названием риелторской компании и портретом улыбающейся Бьянки.

— Зачем? — спросила Белла.

— Мы притворимся, что хотим купить квартиру.

— Это будет весело, — согласился Вильям, грозя пальцем Белле и подпрыгивая вокруг меня.

На лестнице чувствовался сильный запах кофе. Дверь одной из квартир на втором этаже была приоткрыта, мы надели голубые бахилы и вошли в прихожую.

— Смотрите, — сказала Белла и потанцевала на придверном коврике.

Мы с трудом протиснулись через очень узкую прихожую. Стоявшему на пути высокому и тучному молодому человеку с хипстерской бородкой пришлось даже вплотную прижаться к стене, чтобы я не задел его живот. Посмотрев через плечо, я удостоверился, что Белла и Вильям идут следом.

В гостиной был дощатый пол, стена с аркой и прекрасная изразцовая печь, одна из самых красивых, которые я видел. По квартире небольшими группами ходили люди.

В центре гостиной стояла Бьянка в безупречном пиджаке и с высоко убранными волосами.

— Мама! — крикнула Белла.

— Балда! — зашипел Вильям. — Мы же договорились…

Я похлопал его по руке:

— Ничего страшного, поиграем в следующий раз.

Я поднял глаза на Бьянку. Я рассчитывал на удивление. Я мог даже предположить, что она рассердится. Но в ее глазах читалось нечто совсем иное — сильный испуг.

— Что вы здесь делаете? — спросила она Беллу.

В следующую секунду я все понял. Рядом с ней с кипой цветной рекламы в руках стоял не кто иной, как Ула Нильсон.

— Что-то случилось? — спросил он, непонятно к кому обращаясь.

Что он здесь делает? Бьянка никогда не упоминала, что он ходит с ней на показы.

— Мы хотели устроить сюрприз, — сказал я Бьянке. — Навестить маму на работе.

Я сам понимал, как грустно это прозвучало.

Бьянка раздраженно улыбалась, глядя на меня поверх детских голов.

— А еще мы катались на коньках, — сказал я и посмотрел на Улу.

— Вы не вовремя, — сказала Бьянка, — видишь, сколько народу! Ты мог бы сначала позвонить или прислать сообщение.

— Прости, мы не будем тебе больше мешать. — Я взял Вильяма и Беллу и снова направился в тесную прихожую.

— Но, папа, мы же только пришли. Мы же хотели…

— В следующий раз. Навестим маму на работе в следующий раз.

Я сам этого не заметил, но по тому, как замолчали и повесили носы дети, понял, что произнес это очень жестким тоном.

Когда мы припарковались на Горластой улице, от Бьянки пришли две эсэмэски. Она извинялась, что была сердита, и сообщала, что у нее сильный стресс, но показ прошел отлично. Первое предложение уже прислали.

«Ничего страшного», — ответил я.

А потом:

«Что там делал Ула?»

Это наверняка выглядело как ревность, но мне было все равно. Ула мне изрядно надоел. Что у него общего с Бьянкой? Я помог детям переодеться в пижамы и почистить зубы. Пока Белла выбирала книгу для чтения, от Бьянки пришел ответ: «Ула был там как представитель банка. Они так иногда делают».

Через два часа я проснулся в нашей двуспальной кровати с книгой на груди, Вильям и Белла сопели справа и слева у меня на плечах. Бьянки рядом не было. Осторожно, чтобы не разбудить детей, я встал и в темноте поднялся наверх. Из комнаты Вильяма доносились звуки дыхания и мерцал синий свет. Бьянка постелила себе здесь и спала, положив на подушку мобильный телефон.

Я долго стоял и смотрел на нее. Во мне как будто прокололи отверстие, из которого медленно вытекал воздух.

44. Жаклин

До катастрофы

Зима 2016 года

Впервые праздник нашего двора проходил не летом. Мы ведь сами убедили Оке перенести мероприятие, поэтому, когда он предложил встретиться в Новый год, выбора ни у кого не осталось.

— Все равно этот праздник все ненавидят, — сказал Фабиан, — и никто не хочет туда идти.

— Но Микки с Бьянкой славные, — ответила я, — а ты сможешь сбежать после того, как мы поедим.

Я сделала кружок перед зеркалом в новом платье на тонких бретельках.

— Как тебе?

— Красиво, — без особого интереса отозвался Фабиан.

Он ждал меня в прихожей. Я сломила его сопротивление и заставила переодеться в единственную рубашку, но снять с него бейсболку мне не удалось.

Мы прошли по холоду через общий двор под звуки взрывающихся петард. Гун-Бритт приветствовала нас объятиями и бокалами с игристым вином. Ула, Бьянка и Микки уже были на месте нарядно одетыми.

— Жаль, что Петер не смог прийти, — произнесла Гун-Бритт.

Это услышал Ула.

— Его что, не будет?

У него был такой довольный вид, что даже Бьянка заметила.

— Его вызвали на работу, — объяснила я.

Я соврала. Правда заключалась в том, что мне сорок, но я не способна на нормальные отношения. Что тут сказать? Вся осень прошла как на качелях. Сегодня мы с Петером ссорились, кричали и швыряли друг в друга то, что попадало под руку. А назавтра вокруг уже летали бабочки, начинались мольбы о прощении, примирительный секс и мечты о будущем.

Перед Рождеством он начал вопить, что я купила Фабиану слишком дорогие подарки, и я его выгнала, не помню в который раз.

Но сейчас я хотя бы не боялась, что он меня опозорит. Никто не жаждал на новогодней вечеринке повторения моего сорокалетия.

— За уходящий! — Микки поднял бокал с игристым вином.

— И за наступающий, — сказала я и улыбнулась.

После ужина Оке пригласил всех к столу, уставленному напитками. Я продолжала пить вино, а Ула и Микки вели себя как маленькие дети в кондитерской, очень скоро «поплыли» и начали громко смеяться.

— Можно я пойду домой? — спросил Фабиан. — Ты же обещала!

Я разрешила, но сказала, что он должен поблагодарить Гун-Бритт и Оке. Жаль, конечно, что мой мальчик вырос и все это его больше не интересует, но я помню себя в этом возрасте. По воле отца я тоже часто мучилась на таких вот жутких взрослых сборищах. Сидевшая рядом Бьянка внимательно посмотрела вслед уходящему Фабиану. Разговор между нами не клеился, но я не оставляла попыток найти подходящую тему.

— Я так довольна практикой в детском саду. Там действительно очень интересно. Дети просто замечательные.

Я ничего не преувеличила. Новая работа мне нравилась.

— Это хорошо, — сдержанно ответила Бьянка и зевнула, прикрывшись рукой.

Я думала, как бы продолжить разговор, но Бьянка повернулась к Вильяму, который сидел с другой стороны от нее. Я сделала что-то не то или она просто не в духе? С тех пор как Бьянка начала работать в риелторской фирме при банке, она много общается с Улой. Может, это он наговорил обо мне гадостей? Ничуть не удивлюсь.

— Ула, а у тебя теперь как? — спросил Оке, в который раз уже подливая Уле в бокал. — Ты все еще на больничном?

— Работаю на полставки, — ответил Ула. — Врачи говорят, что у меня ПТСР.

— ПТСР? А что это? — спросил Оке.

— П-Т-С-Р, — тщательно выговорил по буквам Ула, — посттравматическое стрессовое расстройство.

— Довольно распространенное среди участников военных действий, — добавил Микки.

— Ой, да как послушаешь этих врачей! — махнул рукой Ула и отпил из бокала. — Взяли моду придумывать всякие сокращения.

— Господи, столько неприятностей, и все из-за этого ограбления? — удивилась Гун-Бритт, которая все время бегала туда-сюда, как официантка.

— А что тут странного? — отозвался Ула. — Идешь в зал, тренируешься, выходишь, и на тебя накидываются два головореза! Понятно, что такое бесследно не проходит.

— Но ведь это случилось уже довольно давно, — заметил Оке.

— Я начал было работать как раньше, — сказал Ула, — и не особенно обо всем этом думал, но потом неожиданно страх вернулся. Я всегда был интровертом, но сейчас мне трудно оставаться в одиночестве.

Поэтому-то он и ходит за Бьянкой по пятам. Чувствует себя одиноким, неприкаянным.

— Плохо бывает всем, это неизбежно, и надо уметь с этим жить, — сказала Бьянка, глядя на Улу. — Настоящие мужчины не позволяют себе слабость.

А она хорошо информирована. Со мной Ула никогда ничего подобного не обсуждал.

— Их ведь почти сразу нашла полиция? — спросил Микки.

Ула принялся вертеть в руках бокал:

— Да, но потом расследование забуксовало. Все тянется ужасно медленно.

— Прошло уже больше года, — заметила я.

Ула выглядел раздраженным.

— Ну да, через три недели суд.

Я тайком наблюдала за ним. Мне не нравилось выражение его глаз, когда он смотрел на Бьянку. Странно, что она до сих пор его не раскусила.

— Надеюсь, они получат по заслугам, — сказал Оке.

Ула со вздохом отставил бокал в сторону:

— Не получат. Им всего по семнадцать.

— Шведская исправительная система — это карикатура, — заявил Оке.

Бьянка вставила что-то в духе, мол, эти парни должны сделать выводы из случившегося и бросить свои преступные дела. И я ее поддержала.

— Надежда умирает последней, — вздохнул Ула.

— Вы будете выступать на суде свидетелем? — спросил у него Микки.

Что-то мне подсказывало, что ответ Микки знал. И спросил специально.

— Нет, — ответил Ула.

— Что? Вы не будете свидетельствовать? — удивился Оке.

— Не буду. — Уле стало явно не по себе. — Пострадавших по меньшей мере десять человек, так что там найдется кому выступить.

— Вам не разрешают выступить со свидетельскими показаниями? — спросила Гун-Бритт.

— Вы же их узнали? — добавил Микки. — Вы были на опознании и указали на них, так ведь?

— Да, так. — Ула закусил нижнюю губу. — Но сидеть напротив них в суде — совсем другое дело. Врачи говорят, что это может повредить процессу лечения.

Он боялся. Это было очевидно.

— Конечно, давать свидетельские показания очень тяжело, — сказала Бьянка, и я кивнула в знак поддержки.

— Но наша судебная система основывается на свидетельских показаниях, люди рассказывают то, что знают, — сказал Микки. — Что, если все жертвы преступлений будут рассуждать так же, как Ула? Понятно, что это неприятный опыт, но…

— Их все равно не накажут, — сказал Ула, — просто пошлют к какой-нибудь тете из социальной службы. «Бедный мальчик, у него было тяжелое детство». А я могу потом в любой момент столкнуться с ними в городе.

— Я вас понимаю, — сказал Оке.

Но Микки не сдавался. Он словно решил прижать Улу к стенке. Возможно, его раздражало, что Бьянка проводит с Улой так много времени.

— Я считаю, что долг каждого гражданина — помогать правосудию, — заявил он.

Бьянка бросила на него сердитый взгляд, и одновременно заплакала Белла.

— Я переехал в Чёпинге именно для того, чтобы избежать этого, — заявил Ула. — Я не хочу ни во что вмешиваться.

— Но вы уже вмешались!

— Хватит! — сказала Бьянка, вставая из-за стола и поднимая на руки Беллу. — Ты перешел на крик, Микки.

Она преувеличивала. Это был обычный спор.

— Но ты же слышала…

— Тсс!

Я была поражена. Микки, конечно, напился, но ей все равно не стоило обращаться с ним как с глупым ребенком.

— Легко говорить, когда это не касается тебя самого, — сказала Бьянка и потрепала Беллу по щеке. — Я тоже всегда думала, что надо сотрудничать со следствием и давать показания. Но если бы я действительно оказалась в сложной ситуации, то я бы задумалась, а стоит ли?

Ула и Оке согласно кивнули, но Микки, видимо, пускаться в публичные дебаты с собственной женой не хотел. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и посмотрел в другую сторону.

— Пойду уложу детей, — сказала Бьянка. — Белла очень устала.

Микки поднялся было, чтобы пойти вместе с ней, но Бьянка положила руку ему на плечо и как бы силой усадила на место:

— Оставайся! Я вернусь до двенадцати. Если сама не усну.

Через полчаса Ула тоже исчез. С красными, слегка осоловелыми глазами Микки требовал от меня новых историй о моей жизни в Штатах. Я смеялась, рассказывая о свиньях-фотографах и скользких агентах, о дизайнерах, в сравнении с которыми Нарцисс — образец альтруизма, о порабощающей тяге американцев к роскоши, о наркотиках и сексуальных отклонениях.

— Какая интересная жизнь! — прокомментировал Оке.

— Да на самом деле для этой жизни я никогда не подходила. Я же обычная провинциальная девчонка. Girl next door[443].

Микки мечтательно посмотрел на меня.

— Блеск и гламур меня вообще не привлекают, — сказала я. — Ни одежда, ни обувь, ни украшения никогда меня особо не интересовали. Я могу быть счастливой и без них.

Именно это я и чувствовала — свободу и счастье. Чувствовала сильнее, чем когда-либо раньше. Алкоголь, конечно, свое дело сделал, но прежде всего меня вдохновляла мысль о том, что впереди двенадцать месяцев приключений и новых возможностей.

2017-й станет моим годом.

Без Петера. Без долгов.

— Скоро пробьют часы в «Скансене»[444], — крикнула с дивана Гун-Бритт.

— Что? Уже двенадцать? — сказал Микки и начал стучать пальцами по дисплею мобильного. — Бьянка, наверное, уснула.

— А куда делся Ула? — спросил Оке.

— Ушел домой, — ответил Микки. — Видимо, под действием этого ПТСР.

— Или алкоголя, — сказала Гун-Бритт.

Я взяла Микки под руку:

— Пойдемте. Я хочу посмотреть фейерверк.

Он слегка пошатывался, и, пока мы шли через гостиную, мне пришлось взять его под руку. Когда я помогала ему надевать куртку, то заметила, что у меня упала бретелька с одного плеча.

— Вы тоже пойдете? — спросил Микки.

— Мы останемся, — ответила Гун-Бритт. — Там всегда такой дикий грохот.

Микки мне улыбнулся. Мы вышли на улицу и посмотрели в небо, озаряемое разноцветными вспышками. В распахнутом пальто, без шарфа и шапки, я стояла рядом с Микки и видела в его глазах отражение салюта. От мощного залпа вся улица задрожала. Я спрятала руку под куртку Микки. Мои зубы стучали, сказочная стужа, небо, раскрашенное в красный, синий и золотой. Я склонилась к теплу, которое шло от Микки, — в его глазах сияли звезды и кометы.

— С Новым годом!

Наше дыхание смешалось. Повсюду взрывались огни фейерверка.

— С Новым годом! — прошептала я.

Его язык имел божественный вкус.

45. Фабиан

До катастрофы

Весна 2017 года

После новогоднего праздника все становится другим. Сначала я чувствую отвращение и злость, но, когда шок проходит, начинаю замечать преимущества.

Я не говорю маме, что видел их в ту ночь, но когда встречаю у дома или в школе Микки, у меня внутри как будто сама собой начинает мигать какая-то лампочка. Кажется, что все будет хорошо.

Как-то в скучный январский вторник в школьной столовой ко мне пристали три девятиклассницы. Пришел директор, поднялся страшный шум.

— Он пялился на грудь Сусси! Мерзкий вуайер! — кричит одна из девиц.

На это Сусси швыряет мне в лицо морковный салат.

— Это сексуальные домогательства, — сообщает она директору.

А зачем она надевает такое облегающее белье, из которого все вываливается? Понятное дело, хочет, чтобы на нее смотрели.

— Нужно позвать Микки, — говорит директор. — Этим должен заниматься наставник.

Я сижу в зале школы, жду, у меня свело живот.

Микки, в спортивной форме и с влажной от пота повязкой на голове, появляется в самом конце обеденной перемены.

— Почему так получается? — спрашивает Микки.

В голосе нет усталости — скорее, интерес. Как будто ему действительно не все равно. Я к такому не привык и не знаю, как реагировать. Но мне хорошо.

— Потому что я урод, — отвечаю я. — Урод из летающей тарелки.

В детстве я думал, что оказался не на той планете. А психологи и врачи не могут определить, что со мной не так, потому что они никогда не видели ни одного инопланетянина.

— Ты не из летающей тарелки, — говорит Микки. — Но я понимаю, что ты чувствуешь.

Да? Реально? Никогда бы не сказал, что Микки доводилось переживать что-то похожее. Он же такой нормальный. Веселый, обаятельный и простой. Таких все любят.

Во всяком случае, он меня не осуждает. Не сердится и не говорит с преувеличенной заботой. Он ищет решение. Мне это нравится.

— Девочки сказали правду? Ты смотрел на грудь Сусси?

— В общем, да. Взгляд сам приклеился. Я не специально.

Если бы смотрел кто-то другой, Сусси, наверное, еще больше вертела бы бюстом и наслаждалась тем, что находится в центре внимания. Но со мной все, конечно, иначе.

— Она бросила в тебя едой?

— Да, — показываю пятна на свитере.

— Надеюсь, директор поступит согласно уставу школы и запретит ей посещение столовой, — говорит Микки.

Я улыбаюсь. Мой наставник. Где-то в затылке вырисовывается картина: он с мамой в новогоднюю ночь. Это меня обнадеживает.

Хотя для Сусси я могу придумать наказание и получше, чем тупой запрет на посещение столовой. Вряд ли она будет скучать по овощному супу и котлетам.

— А как дома? — внезапно спрашивает Микки.

Раньше такого никогда не было. Это из-за поцелуя? Ему интересно, как мама?

— Как Петер? — продолжает он. — Он все еще…

— Нет, — быстро отвечаю я.

Микки доволен, и ему не удается это скрыть. Именно это он и хотел услышать. Но я не должен его обманывать, обман Микки легко раскроет. Поэтому я говорю:

— Он приходит не так часто, как раньше, и они с мамой почти все время ссорятся.

Микки выглядит озабоченным. Они с Бьянкой наверняка никогда не ссорятся. По крайней мере, не так. И Микки такой человек, который не может, услышав о какой-нибудь несправедливости, не попытаться что-нибудь предпринять.

— Мне бы хотелось, чтобы она встретила кого-нибудь… получше, — говорю я.

Микки не дурак. Он наверняка понял, что я имею в виду, но не говорит ни слова и не реагирует вообще никак. За это он мне нравится. Он не хочет давать мне никаких фальшивых надежд. В столовой для меня оставили порцию. Ничего страшного, что я опоздаю на математику, я и так сильно обгоняю остальных.

— Спасибо за помощь, — говорю я Микки.

— Ну что ты! — отвечает он.

А я решаю плюнуть на Сусси и ее подружек. Не потому, что они не заслуживают мести, а потому, что не хочу, чтобы Микки во мне разочаровался.

В субботу возвращается Петер. Мама говорит, что не может выдержать одиночество.

— Но ты же можешь встречаться с кем-нибудь другим? — говорю я. — Вы с Петером только собачитесь.

— Это непросто, — отвечает мама.

Да ладно. Что тут сложного? Захотел — и сделал.

Петер врубает в гостиной тяжелый рок. Они пьют и орут, а я не хочу ничего слышать. Поднимаю звук в наушниках до максимума и пытаюсь сосредоточиться на игре, но басы колотят по полу и стенам, бьют мне по ушам, проникают внутрь, и в конце концов я понимаю, что надо уйти.

Надеваю в прихожей ботинки, мама с Петером полулежат друг на друге на диване. Надо отвернуться, пока меня не вырвало.

— Ты куда? — Мамин крик пробивает завывания электрогитары.

— На улицу! — ору я и громко хлопаю дверью.

Несколько раз объезжаю квартал, небо темнеет. В центре сквера тусуются деревенские парни на мопедах, в кустах тайком курят девчонки, в Чёпинге пусто и тихо. Вернувшись на Горластую улицу, я слезаю с велосипеда у тринадцатого дома. У ворот стоит «вольво». Я оглядываюсь по сторонам и подхожу к калитке. Смотрю в щель, но ничего особенного не вижу.

— Почему ты там стоишь?

Я оборачиваюсь и вижу направляющегося ко мне через общий двор Улу.

— Я увидел тебя из окна, — говорит он. — Что-нибудь случилось? Ты так замерз, что весь дрожишь.

А я этого вообще не замечал.

— Я катался на велосипеде.

Изо рта у Улы идет пар. Пахнет алкоголем и одеколоном.

— Субботний вечер, на часах половина двенадцатого. Тебе давно пора домой.

Я ничего не говорю и не двигаюсь с места.

— Дело в Петере? — спрашивает Ула.

Мы оба смотрим в сторону нашего дома. Оттуда доносится музыка.

— Почему она его не выгонит? — произносит Ула. — Я пытался с ней поговорить.

Можно подумать, она бы его послушала. Мнение Улы маме нисколько не интересно.

— Давай я тебя отведу, — предлагает он.

Странно. Уле я никогда не нравился. У него наверняка есть какой-то скрытый мотив, но какой? Когда он сюда переехал, то очень быстро начал бегать за мамой. Для меня это не представляло проблемы, хотя его жену, конечно, было жалко. Но потом он начал говорить всякую хрень про Бенгта, и я понял, что он за тип.

— Хорошо, — соглашаюсь я вопреки всему.

Мне просто интересно, чем это может закончиться. Петер же терпеть не может Улу. Я беру велосипед и иду за ним через двор. У него жесткие и напряженные руки, он выбрасывает вперед пальцы, сжимает и разжимает их, сжимает и разжимает.

Когда я открываю дверь, он пролезает вперед и заходит в дом.

— Алло! Есть тут кто-нибудь?

Музыка смолкает, и мама слезает с дивана.

— Я обнаружил Фабиана возле дома, — сообщает Ула. — Он до смерти замерз.

Это, конечно, сильное преувеличение, но маме не помешает щелчок по носу.

— Прекрати, он не младенец, — отвечает Петер.

Он так и сидит на диване с расстегнутыми штанами, закинув грязные ноги на журнальный стол.

— С какой стати ты вдруг притащился? — спрашивает мама.

Ула проходит дальше в гостиную и заявляет:

— Тебе, возможно, стоит пересмотреть приоритеты.

Ноги Петера опускаются на пол. Он выпячивает грудь колесом, а мама пытается удержать его за руку.

— Иди отсюда и не вмешивайся, — говорит Уле Петер; он пьян, мама тоже.

— Прекрати! — требует она.

Но Петер вырывает руку и идет к Уле:

— Ты еще что-то хотел сказать? Или как?

Прямо видно, как из глаз Улы сочится злоба, но Петер вдвое больше, и удар в челюсть повисает в воздухе.

— Уходи! — говорит мама.

Ула медленно выходит в прихожую, а Петер снова разваливается на диване. Мама подходит ко мне и смотрит на меня так же, как когда я был маленьким. Мне приятно, что она волнуется.

— Идиот, — говорит Петер, как только за Улой закрывается дверь, и снова включает музыку.

Мама готовит какао и заворачивает меня во флисовый плед. А когда мы заходим в гостиную, Петер уже громко храпит, открыв рот и положив голову на подлокотник кресла.

— Ты же знаешь, что ты для меня номер один, — говорит мама. — И всегда будешь номер один.

46. Жаклин

До катастрофы

Весна 2017 года

Я не первый раз пыталась свести отношения на нет. Но Петер мог бы переупрямить самого упрямого. Если я не отвечала на сообщения, через несколько минут он звонил. Если не отвечала на звонки, он тут же приезжал и стучал в дверь.

— Я думал, что-то случилось. Ты меня напугала.

Это длилось больше года, и я не знала, как поставить точку. Мысленно я уже двигалась дальше, но потом усаживалась в кухне, открывала вино, и в голову начинали приходить грустные мысли, а одиночество причиняло физическую боль, и у меня не хватало сил сказать «нет», когда он звонил в очередной раз.

После Нового года я часто думала о Микки. Поцелуй, фейерверк, его крепкое объятие. Во мне что-то зашевелилось, и я ничего не могла с этим поделать. Так глупо… Ведь между нами все равно ничего не могло быть.

— Ты хотел бы переехать куда-нибудь из Чёпинге? — как-то вечером спросила я у Фабиана.

Никаких конкретных идей у меня не было, но их не было и когда мы переезжали раньше.

— Нет! Зачем?

Фабиан ненавидит резкие перемены. Но потом он спросил:

— В Калифорнию? Мы переедем к отцу?

Я имела в виду Хальмстад или Кунгэльв. А в Эммабоде есть премилое кафе.

— Посмотрим.

Не хочу сказать, что я следила за семейством Андерсон, но из окна на кухне было видно, как они приезжают и уезжают, иногда я видела Микки — и воспоминания о новогодней ночи разгорались с новой силой.

Как-то вечером, когда Бьянка с детьми уехали на «вольво», я решила рискнуть. Микки растягивался после пробежки, опираясь о ворота гаража. Впервые после Нового года мы оказались наедине.

— Добрый вечер, — сказала я. — Как тренировка?

Он подтянул одну ногу к ягодице. По лбу тек пот, а мускулы на груди перекатывались под облегающим спортивным джемпером.

— Чувствуется, что уже не тридцать пять, — рассмеялся он, и его теплое дыхание облаком взлетело к гаражной лампе. Вокруг него было точно магнитное поле, которое затянуло меня и крепко держало.

— Мы собираемся переехать, — сказала я.

Да, детский, что и говорить, трюк для того, чтобы вызвать реакцию. Но он сработал. Микки опустил ногу и потряс ею.

— Куда?

Я уловила некоторую тревогу.

— Точно пока не знаю. Возможно, в Смоланд, в Эммабоду.

Микки кивнул. Он выглядел удивленным, но не более того.

А чего я ожидала? Что он вцепится в меня и будет просить остаться?

Прошло несколько долгих секунд. Мы стояли молча и выдыхали друг на друга облачка пара.

— Послушай, то, что произошло на Новый год…

Он заговорил шепотом и не мог смотреть мне в глаза. Я знала все, что он скажет, но затаила дыхание и в глубине души все же надеялась, что ошибаюсь.

— Я люблю Бьянку. Будет ужасно, если она о чем-нибудь узнает.

— Разумеется, — сказала я, хотя внутри у меня все оборвалось. — Это был просто дружеский поцелуй.

Микки, казалось, испытал облегчение.

— Я слишком много выпил, — сказал он. — Это была ошибка, да?

— Мм…

Я отогнала боль. Надежда вспыхнула и погасла.

— Никто ничего не узнает, — сказала я. — Само собой.

Уходя, я заметила, что Микки выдохнул и с облегчением прижал к груди руку.

Для таких, как он, я могла быть только ошибкой.

47. Микаэль

До катастрофы

Весна 2017 года

На самом деле за уборку общего двора отвечали коммунальные службы муниципалитета, и никто не требовал этого от жителей. Но дважды в год, в воскресенье весной и осенью, исключительно по инициативе Оке мы собирались, чтобы подмести асфальт, привести в порядок растительность и перекрасить уличную мебель. Гун-Бритт угощала кофе, а Оке жарил на гриле сосиски.

— Мы соблюдаем традиции. Вместе все легко, — твердил Оке, видимо не замечая, что никого из нас это не интересует, и не догадываясь, что эти уборки прекратятся, как только он сам сойдет с дистанции.

Собственно, еще было слишком рано — первое воскресенье марта, но Оке принял решение, и оно не подлежало обсуждению. Я помогал ему красить скамейки, а Жаклин сидела на корточках и возилась с клумбами. Чуть в стороне Бьянка сметала ветки, которые Ула срезал с деревьев.

Всякий раз, когда Бьянка и Жаклин оказывались рядом, я начинал нервничать. С тех пор как Жаклин стала работать в детском саду, я старался всегда, когда мог, сам отводить и забирать Беллу. И хотя я был на девяносто девять процентов уверен, что Жаклин ничего не расскажет, все равно не мог избавиться от тревоги. Одно случайно оброненное слово, малейший намек — и весь мой мир рухнет. Как я смог такое допустить? Это мимолетное мгновение, когда пробило двенадцать, захватило меня целиком, заставило забыть правила игры. В плену у новогодней ночи, под вспышками салютов я позволил Жаклин прикоснуться к моим губам. Разумеется, я виноват. Я не остановил ее, не оттолкнул, не вырвался. Я поступил как мерзавец, свинья, как один из тех, кого всю жизнь искренне презирал. Я никогда не изменял. Даже мысли не допускал. Пока был собой. Был таким, каким себе казался… Потом мы долго смотрели друг другу в глаза, и я был уверен, что мы оба воспринимаем случившееся одинаково, как ошибку, как то, чего никогда не должно было быть. Но теперь я сомневался. Жаклин надеялась на что-то другое?

На большее?

Разумеется, немедленно пришло раскаяние.

Начало нового года прошло под соревнования по прыжкам с трамплина по телевизору, перед которым я лежал с удавкой на шее. Мне действительно хотелось рассказать обо всем Бьянке, но я слишком долго искал подходящего случая. Потом прошло несколько дней, и, по моим ощущениям, признание стало невозможным. Лучше просто стереть и забыть. Это никогда не повторится. Я ненавидел себя за то, что допустил это, и любил Бьянку до боли.

Бьянка придерживала стремянку, на которой стоял и обрезал торчавшие ветки березы Ула.

— Давайте там побыстрее, — сказала Бьянка и закрыла глаза. Она очень боялась высоты. Не важно, кто забирался наверх, она или кто-то другой.

Ула нарочно размахивал руками, пугал и, поддразнивая, медлил. Они смеялись.

— Глядите-ка! — произнес Оке, и вся работа остановилась.

В общий двор медленно заруливала полицейская машина. Петер включил синий проблесковый маячок, и Белла с Вильямом запрыгали от восторга.

— Можно мы посидим за рулем?

Петер прошел мимо них.

— Как насчет кофе, констебль?

Он взял чашку и подошел к Жаклин.

— Ты не отвечаешь на звонки. Я не знал, что думать.

Жаклин осмотрелась по сторонам, ей было явно неудобно:

— Не сейчас, у нас уборка.

Я вспомнил слова Фабиана о том, что Петер всегда скандалит. Вспомнил растерянность Жаклин на дне рождения летом. Ничего удивительного, что ей хочется чего-то другого.

— Со мной нельзя обращаться так, как будто меня нет, — сказал Петер. — Ты же это знаешь.

Жаклин шепотом попросила прощения. Он бросила на меня быстрый взгляд, в котором я прочел просьбу о помощи.

— Можно детям посидеть за рулем? — спросил я, чтобы прервать их разговор.

Белла и Вильям и так уже были наполовину внутри.

— Что? А, да, можно, — с неохотой согласился Петер, но поднял детей по очереди, посадил на место водителя и показал, как работает полицейское радио.

— А вы всегда хотели стать полицейским? — спросил Вильям.

— А разве не этого хотят все мальчишки? — ответил Петер, потрепав Вильяма по волосам. — Но это трудная работа. Неблагодарная. Сегодня я бы, пожалуй, выбрал другую. — Он потянулся и сделал глоток кофе.

— О да, — рассмеялся Оке. — Это чертовски утомительная работа.

Петер с вызовом посмотрел ему в глаза:

— Вы не знаете, о чем говорите. Вам бы прокатиться со мной в машине как-нибудь ночью. До Росенгорда, Круксбэкка или Линдэнгена. Где не так, как в Чёпинге, этом вашем розовом раю.

— Да, я понимаю, — кивнул Оке. — Мы переехали сюда как раз для того, чтобы нашим детям не пришлось расти в Мальмё.

— Вы преувеличиваете, — сказал я. — Все не так плохо.

Я люблю Мальмё. Западный порт, рождественский базар на площади в Старом городе. Это даже больше Европа, чем Стокгольм.

— Слушайте, — завелся Петер, — каждый день я задерживаю грабителей, дебоширов и воров, но их никогда не наказывают. Они смеются надо мной. Я надеваю на них наручники, а они ржут мне в лицо. Потому что, как и я, знают, что через несколько часов их выпустят.

Он говорил быстро, почти одержимо.

— Вы не понимаете, насколько все безнадежно. Вы такие же слепые, как все прочие «свенсоны»[445]. Вас больше интересуют ставки по кредитам и как получить налоговый вычет за ремонт дома, а не то, что преступники, которые насилуют молодых девчонок, остаются безнаказанными. Вы понятия не имеете о реальности.

— Прекрати эту политическую болтовню, — сказала Жаклин.

Петер посмотрел на нее с обидой. Я тем временем попытался извлечь из машины Вильяма. Конечно, я понимал, что бывают безнадежные ситуации; то, о чем он говорил, я слышал и в школе. В целом же положение не могло быть таким черным, каким Петер его описал.

— Надо переезжать в Исландию, — сказал он. — Там у них всего два убийства в год. И у полицейских нет необходимости носить с собой оружие.

Жаклин смотрела на него так, словно все это ей смертельно надоело. Может, если он уедет в Исландию, всем станет только лучше?

— Вы же знаете, что этим парням, которые ограбили Улу, дали условный срок и обязали работать в социальных учреждениях. Издевательство, и только!

Резким движением он снял крышку термоса с кофе, чтобы налить себе еще. Одновременно Ула слез со стремянки и направился к нам, следом за ним шла Бьянка.

— Но жестокое наказание не очень-то способствует уменьшению преступности, — сказал я. — Достаточно посмотреть на США.

Петер подул на дымящийся кофе.

— Мне плевать, что думают другие. Я забочусь о жертвах преступлений и их близких. Нельзя убить человека и через год вернуться к обычной жизни.

А если надо кого-то выгородить, вину сваливают на несовершеннолетнего. У нас пятнадцатилетнему преступнику сокращают срок на восемьдесят процентов! Восемьдесят! То есть десять лет превращаются в два года, а выходит он вообще через полтора.

— Неужели все действительно так? — спросила Гун-Бритт, собирая в ладонь крошки.

Сказанное в самом деле звучало странно, но я в этих вопросах не очень разбираюсь.

— Действительно так! — подтвердил Петер. — А на лиц до пятнадцати лет уголовная ответственность вообще не распространяется. Четырнадцатилетнего убийцу просто пошлют в кризисный центр для молодежи беседовать с сердобольными тетками из социалки.

— Хватит! — сказала Жаклин.

Разве полицейский может такое говорить? Я отвернулся, увидев, как по двору бежит Белла.

— Смотрите! Я нашла скелет!

У Петера немедленно включился рефлекс. Чеканный шаг. Широкие бедра, скрипящий ремень. Ула, Оке и я пошли следом за ним к кустам туи в углу, куда показывала Белла.

Петер оглянулся и пристально посмотрел на Улу. Впился в него взглядом, как голодный хищник:

— Это твои никчемные коты?

— Мои коты не выходят на улицу, — сердито ответил Ула.

Склонившись к изгороди, Петер пнул ногой птичьи кости с остатками перьев.

48. Жаклин

До катастрофы

Весна 2017 года

Конечно, любимчики есть. Хотя «любимчики» неправильное слово. Ты просто более внимателен, уделяешь больше времени и заботы тому ребенку, чьих родителей знаешь, поскольку они твои соседи. Мне даже представить было страшно, что с Беллой в садике произойдет какая-нибудь неприятность, кто-то причинит ей вред и мне придется рассказывать об этом Бьянке и Микки, глядя им в глаза.

Когда служба занятости отправила меня сюда на практику, я просила, нельзя ли закрепить меня не за той группой, в которую ходит дочь моих соседей.

— В этом плане вам беспокоиться не о чем, — сообщила мне директриса, — в Чёпинге почти все соседи. И каждый знает кого-то, кто знает еще кого-то. Если бы мы обращали на это внимание, у нас вообще не осталось бы сотрудников.

Наверное, я зря беспокоилась? С веселой и воспитанной Беллой мы легко нашли общий язык, а Бьянку я видела редко. Единственным, что заставляло меня нервничать, была необходимость каждый день видеть Микки. Всякий раз, когда мы встречались, в моей памяти раздавался звонок из той самой новогодней ночи.

В службе занятости меня очень хвалили. Довольны были все: директриса, коллеги, дети и родители. Возможно, мне даже имело смысл получить образование дошкольного педагога? Я могла бы пойти учиться без отрыва от практики.

Как-то в марте в пятницу ненадолго вернулась зима. Внезапный ветер прогнал нас со двора. Мы сидели на ковре в игровой комнате, а снег за окнами превращал в сугроб горку и сильно раскачивал качели.

Один за другим приходили за детьми дрожащие от холода родители, на дорогах наверняка был ад. Снежный хаос и сильная гололедица. Когда часы показывали почти пять, не забрали только Беллу.

— По расписанию за ней должны были прийти еще десять минут назад, — сказала моя напарница Элайя.

Через полчаса мы должны были закрыться. Только бы ничего не случилось.

— Я позвоню ее родителям, — сказала Элайя десять минут спустя.

Мы с Беллой складывали пазл. Время шло, и я старательно скрывала от нее, что уже всерьез беспокоюсь. Вернулась Элайя вместе с директрисой.

— Отец уехал в какой-то лагерь, — сообщила Элайя, — он работает в школе Чёпинге.

Видимо, сегодня ее должна была забрать мать, но до нее не дозвониться. Телефон, судя по всему, отключен. Я оставила два голосовых сообщения и отправила эсэмэску.

За окнами разгулялась настоящая метель. Добираться на машине из Лунда сейчас наверняка непросто. Что, если Бьянку вынесло с дороги или еще что-нибудь случилось?

— Мы должны были закрыться пять минут назад, — сказала директриса. — Кто-нибудь из вас может остаться с девочкой?

— Я, к сожалению, нет, — ответила Элайя. — Мне нужно в другое место к назначенному времени.

Белла поняла, что что-то не так, и спросила:

— Жаклин, а где мама?

— Она скоро придет, — ответила я.

Конечно, я хотела бы остаться с ней, но Фабиан уже несколько часов сидел один после школы. Если в шесть на столе не будет обеда, он снова сорвется.

— Я не знаю правил, но я могла бы взять Бьянку к себе домой.

— Конечно, вы же рядом живете, — обрадовалась директриса. — И наверняка близко знакомы с родителями?

— Ну…

Да, близко. Так мне, во всяком случае, казалось.

— Белла, что ты нам на это скажешь? — спросила директриса. — Ты хочешь пойти вместе с Жаклин к ней домой, пока не придет твоя мама?

Увязая в снегу, мы шли домой вдвое дольше обычного.

— Какое твое любимое блюдо? — спросила я у Беллы, хотя знала, что она ест практически все.

— Тефтельки с пюре, подливкой и брусникой.

— Тогда я тебе их приготовлю.

Она сидела за столом на кухне, пока я размораживала в микроволновке фарш и кипятила воду.

— Хочешь посмотреть «Ютьюб»? — предложил ей Фабиан. — Идем ко мне в комнату.

Я насторожилась, инстинктивно.

Но Белла уже радостно убежала.

— Не закрывайте двери! — крикнула я.

Фабиан посмотрел на меня с обидой. Мне стало стыдно. Я обязана ему доверять. Ему должна доверять его собственная мать.

Я лепила тефтельки, готовила порошковые соус и пюре, периодически выключая вытяжку и прислушиваясь к звукам из комнаты Фабиана. Там играла музыка, раздавались звуки работающего компьютера и довольный смех Беллы.

Мы как раз сели за стол, когда пришла Бьянка.

Я открыла дверь, и в дом ворвались огромные снежные хлопья. На ней были шапка и шарф, а в глазах застыл страх.

— Белла здесь?

В мокрой обуви она прошла прямо на кухню.

— Мама, я ем тефтельки и пюре.

Бьянка пристально смотрела на меня. Все ее движения были резкими, отрывистыми.

— Вы представляете, как я волновалась? Я застряла на трассе, и мобильный разрядился.

— Простите, — сказала я. — Мы тоже очень волновались.

— Это законно? Забирать ребенка к себе домой? — Она схватила Беллу и понесла ее к выходу, как куклу-марионетку.

— Пусти, мама, я хочу тефтельку!

Мы с Фабианом молча смотрели друг на друга.

— Я уже собиралась звонить в полицию, — сказала Бьянка. — Вы понимаете, что вы сделали? Я пришла в сад, а ребенка там нет!

Я пыталась объяснить, что сад закрывался, я хотела лишь сделать одолжение, но Бьянка ничего не слышала.

— Мы звонили несколько раз. Микки куда-то уехал, а вы не отвечали. Вы же видели сообщения?

Глаза под надвинутой на лоб шапкой сощурились.

— Видела! Но лишь когда смогла включить телефон!

— Почему мне нельзя тефтельку? — ныла Белла, пока Бьянка запихивала ее в комбинезон.

— Ты получишь тефтельки, дружочек, ты получишь все, что захочешь. Но сначала нам надо пойти домой.

У Бьянки дрожал голос. Она была вне себя.

Может быть, я недостаточно хорошо ее понимаю. Я бы тоже пришла в отчаяние, если бы не нашла собственного ребенка. Но я не могла избавиться от ощущения, что дело не в этом.

— До понедельника, — сказала я Белле.

Она махала мне рукой, пока Бьянка несла ее через двор.

— Бьянка нас не любит, — сказал Фабиан, скрестив на тарелке нож и вилку.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это так.

— Не думаю, — возразила я.

Хотя в действительности я знала, что он прав.

В воскресенье мы с ним играли на диване в «реверси». Редкие белые пятна на земле — все, что осталось от метели. На ветках прыгали сороки и пеночки.

— Мне начинает надоедать, — сказала я после того, как Фабиан выиграл девять раз подряд.

— «Реверси» не может надоесть, — сказал он и начал готовить новую партию.

Мне нравилось смотреть, как он возится с фишками. Терпение и безупречная точность. А мне всегда говорили, что я невнимательна.

— Мама, а почему папа не поехал с нами в Швецию? — осторожно спросил Фабиан и перевернул фишку.

— Это… сложно. Любовь — всегда сложно…

— Вот еще! Либо люди любят друг друга, либо нет.

В ту ночь я плохо спала и встала рано. На завтрак смогла выпить только чашку кофе. Надо поговорить с Бьянкой. Зайти к ней и узнать, что случилось. В пятницу она была явно не в себе. Поэтому в сад я пришла рано, чтобы обсудить это с Бьянкой или Микки, когда они приведут Беллу. Я стояла у входа и смотрела, как снова и снова открываются двери и заходят, топая ногами на коврике, родители с детьми. Вскоре почти все уже были на месте, и в столовой накрыли завтрак.

— Не хватает Беллы, — сказала я Элайе.

— Она заболела.

Во время обеда меня вызвала старшая воспитательница группы и сообщила, что я должна как можно скорее явиться в службу занятости Лунда. И что у меня нет времени даже на то, чтобы попрощаться с детьми.

Там меня встретила хмурая сотрудница:

— Жаклин, я бы хотела как-то на это повлиять, но таково решение мэрии. Оно уже вступило в силу.

Меня срочно переводили из садика в дом престарелых на окраине Чёпинге.

— Но мне там безумно нравилось. Я даже собиралась учиться на дошкольного педагога, — сказала я.

Сотрудница службы занятости еще раз выразила сожаление. Приказ спустили сверху. Сделать ничего нельзя.

— Но ведь руководство садика одобрило то, что я взяла Беллу домой. Мы договорились.

— Мне очень жаль.

В мэрию поступила жалоба, и детский сад был назван неподходящим местом для моей практики.

— За всем этим стоит Бьянка Андерсон? Мама девочки? Мне кажется, она имеет что-то против меня. Что-то личное.

Как глупо. Я сделала Бьянке одолжение, и вот пожалуйста, благодарность.

— По информации из мэрии, речь идет о коллективном обращении, — сообщила сотрудница службы занятости. — На жалобы отдельных родителей обычно внимания не обращают.

Фабиан не ошибался. Бьянка нас не любит. Это месть, объявление войны. Но почему? Все как всегда. Конкуренция, страх, что у тебя украдут, тебя заменят. Она узнала о том, что произошло в новогоднюю ночь?

Я послала сообщение Микки:

— Ты рассказал Бьянке о новогодней «ошибке»?

Ответ пришел сразу же:

— НЕТ! Она что-то сказала?

Я заставила его немного помучиться. Жестоко, но я очень разозлилась.

По дороге домой я выжимала из своей «клио» максимальную скорость. Перед глазами все расплывалось, на меня навалилось знакомое чувство.

Бессилие.

Полное и непреодолимое бессилие.

Да гори оно все огнем, но я не буду жертвой! Жертвой я больше не буду!

Я остановилась на обочине и нашла в контактах Бьянку. Пальцы дрожали, когда я набивала текст.

«СПАСИБО за то, что ты разрушила мою жизнь. Я этого никогда не забуду!»

49. Mикаэль

До катастрофы

Весна 2017 года

Я ездил с девятым классом на несколько дней на горнолыжный курорт Исаберг в Смоланде и вернулся домой со сладостями и мягкими игрушками для детей. Бьянка на кухне смазывала кетчупом только что раскатанное тесто для пиццы.

— Ну, никто не сломал ногу? — спросила она. — И не напился?

— Вроде нет. Хотя, возможно, я просто не заметил — после литра водки внимание несколько рассеивается.

Бьянка натужно рассмеялась. В последнее время шутки нас почему-то не смешили, как раньше.

— Рассказывай, что здесь случилось, — сказал я, стащив кружок колбасы с сырой пиццы.

— Я задержалась на работе, была страшная метель, и у меня разрядился мобильный. А я понятия не имела, что садик закрывается в половине шестого, — начала Бьянка.

Когда она наконец туда приехала, свет не горел и никого на месте не было. Она не знала, что делать, и просто в отчаянии бегала вокруг здания.

— Белла пропала! Ты понимаешь, что я чувствовала?

Потом она обнаружила на одной из дверей записку от руки.

— Я думала, это дурная шутка. Кто так поступает? Как можно быть настолько непрофессиональным?

На продленке никаких проблем не возникло. С Вильямом остался воспитатель. Разумеется, он был недоволен, но никому не пришло в голову тащить ребенка к себе домой.

— Жаклин просто хотела оказать любезность, — сказал я и начал массировать затылок Бьянки.

Она замерла и покрутила головой:

— Ты считаешь, что это я виновата? Если бы я вовремя закончила встречу, ничего бы не случилось?

— Нет, я этого не говорил.

Она наклонилась, открыла ящик и принялась там что-то искать.

— Я отправила по электронной почте письмо и директрисе садика, и в отдел образования мэрии. Такого не должно быть!

— Серьезно? Но это уже перебор.

Она с грохотом закрыла ящик.

— Я знаю, что тебя тянет к Жаклин, но когда это вредит детям, то твое влечение заходит уже слишком далеко. Представь, если Фабиан…

Меня всего передернуло.

— Она же не оставляла Фабиана с Беллой наедине?

— Не знаю. Я знаю только то, что с этим надо покончить. Ула рассказывал, что Жаклин вела себя с ним точно так же. Пыталась влезть в его семью. Они еще толком даже переехать не успели.

Меня обожгла моя нечистая совесть, хотя меньше всего мне хотелось прислушиваться к Уле. Бьянка надела на руку варежку-прихватку и поставила пиццу в духовку.

— И все же нет никакой необходимости устраивать Жаклин все эти неприятности с садиком, — сказал я. — Она же там даже не в штате, а просто на практике.

Дверцу духовки слегка заклинило.

— Я не хочу иметь с Жаклин ничего общего. Надеюсь, ты тоже.

Собственно говоря, она права.

— Любимая, — сказал я и обнял ее, коснулся пальцами ямочки на подбородке, а потом поцеловал ее. — Ты для меня — все.

— Это точно?

Варежки-прихватки упали на пол, и я взял ее руки в свои:

— Мне абсолютно плевать на Жаклин Селандер. Ты же понимаешь это, да?

Если Бьянка хочет, чтобы я держался подальше от Жаклин, значит так и будет. Ни при каких обстоятельствах я не стану рисковать своим браком и своей прекрасной семьей.

Через два дня мы узнали, что Жаклин больше не работает в детском саду. Это был лучший выход.

Я сменил зимнюю куртку с воротником на легкую драповую, но март был, как всегда, переменчив, еще через день погода снова испортилась, и из-за шума проливного дождя я долго не мог уснуть, а утром проснулся с ощущением, что по мне проехался асфальтовый каток. С улицы доносились возбужденные голоса, в дверях стояли дети в пижамах.

— Папа, просыпайся! Там соседи пришли.

Бьянка уже успела выйти на террасу, где, вне себя, кричал Оке.

— Нас взломали! — восклицал он и безостановочно жестикулировал, а Гун-Бритт пыталась его успокоить.

Рядом с Оке стоял с важным видом Ула, а у калитки показался небритый и непричесанный Петер. Видимо, он ночевал у Жаклин. Их отношения меня бесили.

— Ну вот оно и добралось до Чёпинге, — ворчал Оке.

— Оно везде, — произнес Петер.

— Двадцать лет назад такое даже представить нельзя было. Чтобы здесь, у нас… Но люди больше не умеют различать свое и чужое. — Гун-Бритт, казалось, вот-вот заплачет.

— Вы здесь по службе? — спросил я у Петера.

Спросил со зла, но он, похоже, не клюнул:

— Какая, к черту, служба, у меня выходной.

— Когда это произошло? — спросил я Оке. — Вы в это время находились дома?

— Ублюдков это обычно не останавливает, — сказал Петер. — Просто счастье, что вы не проснулись, а то неизвестно, чем все закончилось бы.

— Слушайте, у меня на чердаке есть старый дробовик моего брата, — сообщил Оке. — Мне кажется, пора его доставать.

И он явно не шутил.

— Они взломали дверь? — спросил я.

— Они не полезли дальше гаража, — ответил Оке. — Украли мою бензопилу, совершенно новую.

— И на страховку не имеет смысла рассчитывать, — вздохнула Гун-Бритт. — Нам точно не вернут ни кроны.

— У вас не стоит сигнализация? — спросил Петер.

— Да на кой она нужна? — фыркнул Оке.

В этом плане Оке с Гун-Бритт обошлись минимальными тратами — наклеили на фасад фальшивый знак «дом под охраной», который выглядел, увы, такой самодеятельностью, что не обманул бы и самого неопытного воришку.

— Эти охранные фирмы требуют прорву денег, — произнесла Гун-Бритт.

В общем, прошлой ночью один или несколько злоумышленников взломали гаражную дверь в двенадцатом доме. И теперь Оке, громко топая и ругаясь, вел всю процессию через общий двор показать следы взлома.

— Я думаю, они использовали обычный ломик.

— Может, вам все же стоит сообщить в полицию? — спросил я. — Тут могут остаться отпечатки пальцев или другие следы.

— Бессмысленно, — сказал Петер. — Мы на такое больше не выезжаем. Надо обращаться в охранные фирмы и страховые компании.

Как всегда, преувеличение, но возражать Петеру я в любом случае не собирался.

— Все так плохо? — спросил Ула.

— Общество всеобщего благоденствия в прошлом.

— Но посадить по охраннику в каждый квартал невозможно, — сказал Оке.

— Ну-у… — Петер почесал щетину на щеках. — У меня есть хорошие примеры соседской взаимопомощи. Народ договаривается и устраивает рейды. Обычно это действительно дает результаты. А если у кого-то есть еще хорошая псина, навести порядок вообще легко.

— Что? — переспросил я. — То есть вы предлагаете организовывать комитеты самообороны?

Идиотизм.

— Соседская взаимопомощь, — повторил Петер.

Оке подался вперед и заговорил тише:

— Борье из двадцать первого дома на днях прогнал каких-то головорезов, которые ошивались у них во дворе. Я вообще не понимаю, откуда они берутся. Эти бандиты наверняка не из Чёпинге.

Я с трудом сдержал смех, но остальные выглядели встревоженно.

— Как полицейский, я, к сожалению, не должен участвовать в таких рейдах, — сказал Петер. — Но могу давать советы… например, никогда нельзя идти на открытый конфликт. У них могут быть ножи и прочая хрень. А под кайфом они вообще не понимают, что делают.

— Будь я на двадцать лет моложе, то разделался бы с ними прямо на месте! Зло надо рубить на корню!

Оке топнул ногой и посмотрел на Улу. Тот в свою очередь повернулся ко мне.

— Конечно, мы будем действовать сообща и патрулировать район, — сказал я. — Маршировать по улицам и устраивать ночные облавы.

Остальные посмотрели на меня как на идиота.

— Я могу составить график, — предложил Ула.

Я представлял себе это несколько иначе, но Оке просто рвался в бой:

— Я поговорю с соседями из других домов, мы ведь живем здесь с самого начала.

— Разумная идея, — сказал Петер. — Если вы ничего не предпримете, все может быстро повториться.

— Я знаю, у кого есть собака, — сообщил Оке, — и поговорю с ними.

Я ушел оттуда с чувством нереальности происходящего. Они серьезно? Мои стокгольмские приятели лопнули бы от хохота, если бы услышали это.

— Мерзко, когда взламывают твой дом, — сказала Бьянка за завтраком. — Хорошо, что у нас есть сигнализация.

Да, у нас была сигнализация, но не в гараже. И охраны участка вокруг дома тоже не было. Система работала, только когда нас не было дома. Но Бьянке не обязательно об этом знать.

— Вряд ли нас это коснется, — сказал я. — Снаряд два раза в одну воронку не попадает.

При этом во мне поселилось какое-то беспокойство. Я не боялся пропажи вещей, ведь всегда можно купить новые. Дело было в смутном ощущении утраченной свободы, как будто кто-то проник в нашу личную жизнь.

— Закончится тем, что мы построим забор вокруг всего квартала. С пропускной системой. Камеры наблюдения и охранники будут проверять каждого, кто захочет проникнуть на территорию.

— А я не против, — сказала Бьянка. — Если в этом будет необходимость.

Мы всегда так по-разному думали?

— Ну не знаю.

Я представлял, что мои дети будут расти в другом мире.

— Но вот эта их соседская взаимопомощь, — пробормотал я, — это уже слегка за гранью, нет?

В следующую пятницу я резал помидоры, огурцы и фету для такоса, когда в кухню вошла Бьянка.

— Началось! — Она протянула мне мобильный. — Смотри! Грузовик протаранил толпу на Дроттнинггатан.

Я пытался читать с экрана, а Бьянка пересказывала мне все, что она услышала. Много раненых. Несколько погибших. Грузовик въехал прямо в универмаг «Оленс». Слухи о людях с пистолетами и угрозах взорвать бомбу. Весь Стокгольм охвачен хаосом.

— Безопасных мест больше нет нигде, — сказала Бьянка.

За две недели до этого такой же теракт произошел в центре Лондона. Раньше мы с Бьянкой подумывали, не съездить ли туда летом, теперь же речь об этом больше не шла.

Вечерние новости из Стокгольма описывали мир, который мы перестали узнавать. Кадры из центра Стокгольма, как будто там идет война. Все незнакомое. Далекое и одновременно пугающе близкое.

— А если бы я согласилась поехать на те курсы повышения квалификации! — произнесла Бьянка. — Я могла бы оказаться там в момент, когда появился этот грузовик.

— Но ведь курсы должны были быть в выставочном комплексе «Эльвшё»? И не в эти выходные?

— Да, но такое могло случиться и там. Чисто гипотетически.

— Любимая, мы все равно не должны изолироваться. В этом случае победят террористы.

— Они уже это сделали. Они давным-давно победили.

Как только дети уснули, я рухнул на диван, уставший и объевшийся, и начал листать бесконечные каналы «Нетфликс», но тут кто-то позвонил в дверь.

— Так поздно? — Бьянка всматривалась в темноту, а я пошел открывать.

— Добрый вечер.

На пороге стоял Ула, с ног до головы запакованный в какую-то черную всепогодную униформу с многочисленными карманами. С ним был еще один мужик, которого я раньше встречал.

— Ну что, пора, — заявил Ула.

— Что — пора?

За моей спиной появилась Бьянка, и Ула, выпрямившись, помахал ей рукой.

— Мы сегодня первый раз идем патрулировать. Я составил график.

Второй мужчина поздоровался, представившись как Крилле из Сальткроки.

— У вас учится мой сын. Тристан.

Точно. Тристан из седьмого «В». Хороший рестлер. У папаши густая борода, татуировка колючей проволоки на тыльной стороне ладони и лабрадор на поводке.

— Вот. — Ула протянул сложенный вдвое лист A4. — Мы, разумеется, сможем меняться, если время кому-то не подойдет.

Лабрадор залаял, и Крилле раздраженно дернул поводок.

Ула усмехнулся:

— Теперь у нас тут будут тишина и покой.

50. Жаклин

До катастрофы

Весна 2017 года

После двух дней в душном доме престарелых, среди стона и вони, среди доживающих свой век стариков, ходящих под себя, и коллег, которые отказывались запоминать мое имя, я не выдержала и взяла больничный.

Мне хотелось в сад к детям. Никогда прежде я не чувствовала, что меня так больно и несправедливо унизили. Притом что я десять лет проработала моделью.

Я обосновалась за кухонным столом. Опущенные жалюзи, крепкий кофе. Бутылка вина после обеда, чтобы справиться с роящимися в голове мыслями.

Петер продолжал терроризировать меня эсэмэсками и сообщениями в мессенджере, и долгими ночами, когда накатывало одиночество, я легко сдавалась. Всего один раз, последний, а потом я никогда больше его не пущу.

Меня заперли, загнали в угол. Есть люди, у которых все и всегда получается, а есть такие, как я, — обреченные на вечный провал и безнадегу. Я почти хотела, чтобы случилась какая-нибудь катастрофа, которая бы все разрушила и расчистила место для чего-то нового.

Во мне медленно зрела злоба. Угли разгорались в пламя. На мое сообщение Бьянка не ответила. Я знала, что это она нажаловалась в мэрию и из-за нее меня выставили из детского сада.

Как-то в субботу, когда Фабиан укатил на своем велосипеде, я влила в себя литр красного, прошла несколько метров через общий двор и открыла калитку тринадцатого дома.

Обида кипела во мне. Ночью я не могла уснуть, думая о мести. Я должна за себя постоять, такое нельзя спускать. Мне надоели добропорядочность и самодовольство Бьянки.

«Вольво» у дома не было. Это значило, что она, скорее всего, одна. Я попыталась собраться с мыслями и найти правильные слова. Надо сделать это без грязи и личных нападок, но Бьянка должна осознать, как она со мной поступила. К моему удивлению, дверь открыл Микки.

— Да? — произнес он.

Его взгляд действовал как успокоительное лекарство. Я отгоняла воспоминания о новогодней ночи, но сейчас они вернулись.

— Бьянка дома?

— Она с детьми поехала к подруге в Мальмё.

Микки стоял в дверях, как бы давая понять, что не может меня впустить.

— Мне нужно поговорить, — сказала я.

Отсутствие Бьянки предлагало другие возможности. Те, которые я вчера тоже обдумывала, но все же решила от них отказаться. Сейчас передо мной стоял Микки, и мое решение уже не казалось таким однозначным.

— Я не знаю… — проговорил Микки, — мне кажется…

Я протиснулась в дверь, и ему пришлось сделать шаг в сторону.

— Знаешь, что сделала Бьянка? — спросила я.

Он с испуганным видом захлопнул входную дверь:

— Послушай, успокойся!

Это звучало оскорбительно — успокойся!

— Меня выставили из детского сада. Понимаешь? А мне там было очень хорошо. Она раздолбала всю мою жизнь.

Микки приподнял бровь:

— Ты напилась?

— Прекрати! В мэрии считают, что мне нельзя работать с детьми. Они раскопали какое-то старое заявление из социальной службы. Но главное то, что поступила жалоба от одного из родителей. Угадай, от кого именно?

Микки взял себя за подбородок, видимо не зная, что ответить. Это разозлило меня еще сильней.

— Какого черта! Как можно вот так взять и все сломать!

— Я не думаю, что Бьянка хотела сломать твою жизнь. Она просто испугалась. Ты же знаешь, какой она бывает мнительной.

О Микки! Все и всегда понимающий.

— Бьянка опоздала в детский сад. Я хотела сделать ей одолжение, помочь… — Мой голос дрогнул.

Микки взял меня за руку и, глядя мне в глаза, сказал:

— Я поговорю с Бьянкой. Мы обязательно свяжемся с мэрией и все уладим.

Такие, как Микки, действительно могут уладить все, что угодно. В отличие от меня.

Он отпустил мою руку, но я не отводила взгляд. Мы стояли так довольно долго. Потом я пошла за ним в кухню. Даже его спина, казалось, источала гармонию. Прямая и сильная. Спина, рядом с которой хорошо просыпаться по утрам.

— Наверняка есть другой детский сад, где ты сможешь работать. — Он оперся о холодильник. — Все образуется.

В его мире так и было бы. Если бы и моя жизнь складывалась так же легко.

Медленным движением я откинула назад рассыпанные по плечам волосы, засунула большие пальцы за пояс джинсов и подтянула их.

Микки смотрел на меня не отрываясь.

Тело, мое проклятие, мое счастье и мое оружие.

Я наклонилась к нему, ведомая физическим желанием. Или тоской по чему-то хорошему. Или просто желанием отомстить Бьянке.

— Нет! — сказал Микки.

Я убрала с лица прядь волос и подошла к нему вплотную.

— Нет, Жаклин!

Я медленно обводила пальцами линии его лица. Его взгляд дрожал, он пытался закрываться руками, но я внезапно оттолкнула его к стене, упершись рукой ему в грудь.

— Уходи! — сказал он.

Но глаза просили остаться. Я вдохнула его запах. Моя рука коснулась его джинсов, воздух завибрировал.

— Я не хочу. Я люблю Бьянку. Семью.

Наши взгляды встретились, мои ногти цеплялись за жесткую джинсу.

— Прекрати! — сказал он.

Это прозвучало как «поцелуй меня».

Я коснулась его. Твердый как камень.

— Сейчас, — произнесла я.

Микки тяжело дышал, я сцепила пальцы у него на затылке и поцеловала его.

Сзади нас открылась дверь.

Микки отступил в сторону и прикрыл рот ладонью. В коридоре стояла Бьянка, с сумкой на согнутом локте.

— Что? Что?!

Пожалуй, мне ее даже стало жаль. Почти.

— Жаклин пришла кое-что одолжить, — проговорил Микки.

Бьянка уронила сумку на пол.

— Спасибо за одолжение, — сказала я и прошла мимо нее в коридор.

На улице весеннее солнце слепило глаза так, что катились слезы, а все тело сотрясалось от ударов сердца.

51. Фабиан

После катастрофы

Понедельник, 16 октября 2017 года

Сижу рядом с комнатой, где проходит допрос, листаю журнал об автомобилях. Спинка дивана натирает мне лопатки. Неприятно, какую позу ни прими.

Маму допрашивают целую вечность. Когда она выходит вместе с полицейскими, ее лицо уже не такое бледное. И не так заметно, что она несколько суток почти не спала.

— Мне, наверное, лучше присутствовать на допросе Фабиана, — говорит она темнокожей девушке. — Он же несовершеннолетний.

Сотрудница полиции, которую зовут Эмили, смотрит на своего лысого коллегу. Похоже, решает тут он.

— Я сам с этим справлюсь, — говорю я маме.

Так будет легче всем.

— Точно?

Она мне не доверяет. Порой она ни капли не лучше остальных.

— Не волнуйся, — говорю я. — Можешь подождать здесь.

Уже в комнате Эмили зачитывает номер и все прочее, что нужно для записи. Сообщает, что меня будут допрашивать как свидетеля.

— Фабиан, прежде всего расскажи нам все, что было в прошлую пятницу.

— О’кей.

Начинаю с самого начала. Как мы поехали в «Ику» и там покупали все по списку. Мама катила тележку, а я отмечал. Потом мы положили покупки в машину и поехали прямо домой. Как раз перед поворотом в общий двор выехала на велосипеде Бьянка, никакого шанса затормозить у мамы не было.

— Подожди немного, — говорит Эмили. — Давай вернемся в супермаркет. Сколько времени вы там провели? Как тебе кажется?

— Наверное, минут двадцать… полчаса, — предполагаю я.

Эмили как будто довольна ответом.

— А вы говорили с кем-нибудь в магазине?

— Нет, так вот прямо не говорили. Но понятное дело, с кем-то здоровались. А еще мама вроде бы немного поговорила с парнем на кассе. Больше я не помню.

— А потом? — спросила Эмили. — Когда вы вышли на парковку?

Я подготовился. Я знаю, что говорить. И все равно все слова как-то спотыкаются, не поддаются, застревают в горле.

— Мы… там… на улице…

— Вы там встретили кого-то? — нетерпеливо спрашивает лысый.

— Улу, нашего соседа. Мы столкнулись с ним на парковке.

У меня резко начинает зудеть шея и затылок. И вообще все. Я должен почесаться.

— Вы разговаривали с Улой? — спрашивает лысый.

И он, и Эмили смотрят на меня со странным выражением. Я пытаюсь перестать чесаться.

— Он хотел посмотреть новую машину. «БМВ-323» две тысячи четырнадцатого года выпуска.

— А потом? — спрашивает Эмили.

— Что?

— Что было с Улой дальше, после того как он посмотрел автомобиль? Куда он пошел?

Я смотрю на свои руки, стараюсь сделать так, чтобы они остановились и не двигались.

— Он ушел. Я думаю, у него там была своя машина.

Эмили листает бумаги. Все идет хорошо, я справлюсь. Чешется уже не так сильно.

— Потом вы поехали на Горластую улицу. Вы говорили о чем-нибудь в машине?

Я пытаюсь вспомнить.

— По-моему, нет.

— Что произошло потом? — спрашивает лысый. — Расскажи.

— Мы свернули во двор и… Мама закричала.

— Что ты увидел, когда вы свернули во двор, Фабиан?

— Мелькнуло что-то красное. Мама закричала, а потом раздался удар. Все было очень быстро.

Эмили смотрит на коллегу со странным выражением. Я сказал что-то не то?

— Сначала мама закричала, а потом вы столкнулись, — произносит он. — Я правильно тебя понял?

Я чешу шею у ворота свитера.

— Это могло быть и наоборот. — (Эмили как будто разочарована.) — Хотя мне кажется, что сначала она закричала, — быстро говорю я.

Я знаю, как работают эти криминалисты. По телевизору рассказывали, что они могут выяснить, когда водитель затормозил, измерив следы на асфальте.

— Мы бы хотели задать тебе и другие вопросы, — произносит Эмили. — Некоторые могут показаться странными, и тебе будет трудно на них отвечать, но для нас важно получить ответы.

— О’кей.

Все мое тело напрягается.

— Твоя мама много общалась с Микаэлем и Бьянкой?

— Ну, не напрямую. Мы же соседи. И…

Я смотрю в стол.

— И?..

Эмили наклоняется вперед.

— Микки мой учитель по физкультуре, а мама работала в садике у Беллы.

— Как мы поняли, в садике был инцидент. Мама говорила что-нибудь об этом?

— Нет. Или?.. — Что она подразумевает под «инцидентом»? — Это когда была метель, а Бьянка не забрала Беллу?

— Именно, — кивает Эмили. — Расскажи, что ты об этом знаешь.

— Ну, мама взяла Беллу домой и приготовила тефтельки. Но потом пришла Бьянка, и она была очень рассержена.

Эмили вроде бы довольна ответом, но через полминуты начинает снова:

— Ты слышал, что они говорили друг другу в тот вечер?

— Точно не помню. Бьянка довольно сильно ругалась. Она считала, что мама сделала неправильно, забрав Беллу с собой.

— А мама что говорила?

— Особо ничего. Но потом ей пришлось уйти из детского сада.

— Как она к этому отнеслась?

— Расстроилась. Поэтому она каждый день пила.

Я замечаю в глазах Эмили легкую грусть, а лысый продолжает:

— В начале осени твоя мама проходила курс лечения. Где ты жил в это время?

У меня сводит живот. Я не хочу об этом говорить. Даже думать не хочу.

— В этом… кризисном центре.

Смотрю в сторону.

— С папой ты связь не поддерживаешь, насколько я понимаю, — говорит лысый.

— Он живет в США.

— А у мамы нет партнера? Или бойфренда?

Они уже навели справки?

— Она встречалась с Петером, он полицейский.

Эмили говорит, что знает, о ком речь.

— Они часто ссорились, — говорю я, — расставались, а потом снова сходились. Но теперь, наверное, больше не помирятся. Мы с мамой собираемся переехать.

— Почему? — спрашивает полицейский.

Я пожимаю плечами:

— Вы когда-нибудь жили в глуши?

Эмили едва заметно улыбается, а лысый отвечает:

— Я живу в Текоматорпе.

— Тогда вы понимаете почему.

Эмили ловит мой взгляд:

— Прости, Фабиан. Надеюсь, ты понимаешь, с какой целью мы задаем неприятные вопросы. Когда подобное происходит, нам нужно разобраться во всем до мельчайших подробностей.

— Да.

Я хорошо представляю, как проводится расследование.

Они говорят, что допрос заканчивается, и меня отпускают к маме. Она держит перед собой дурацкий журнал со сплетнями, а колени у нее слегка дрожат.

— Как все прошло, родной? Ты в порядке?

— Конечно.

Ей нужно взять себя в руки. Полицейские начнут что-то подозревать, если заметят, что она дрожит.

— Как мы уже сказали, криминалисты закончили работу с автомобилем, подождите немного, я сейчас распоряжусь, чтобы вам его вернули.

Нам с мамой тесно на неудобном диване. У меня все чешется, а мамины колени подпрыгивают.

Она все время повторяет, что все будет хорошо и что я не должен волноваться. Как будто это мне нужно успокоиться.

— Что-то долго их нет, — говорит она, когда проходит всего несколько минут.

Я не отвечаю.

Чешется уже даже живот.

— Кажется, у меня аллергия на стиральный порошок.

Мама обещает купить другой. Есть специальные неаллергенные.

— Ну наконец-то, — произносит она и почти встает с дивана, но появившаяся Эмили предлагает ей снова сесть:

— К сожалению, у нас плохие известия.

Мама так и остается полусогнутой:

— Что-то с машиной?

— Нет. — Эмили протягивает ключ от «БМВ».

— Мы вынуждены переквалифицировать преступление, — объясняет лысый.

Эмили опускает взгляд. В чем дело?

— Сегодня утром Бьянка Андерсон скончалась.

52. Mикаэль

До катастрофы

Весна 2017 года

Бьянка забрала детей и уехала в Мальмё к Лизе. Я, конечно, не мог ее за это осуждать.

«Я люблю тебя и нашу семью, — написал я в эсэмэске. — Я бы никогда тебе не изменил».

Я даже не осознавал, наяву ли все это происходит. Где та граница, за которой начинается неверность? Я ничего такого не делал. Жаклин была пьяна, я сказал, чтобы она ушла, но, конечно, мне надо было действовать более решительно. Увернуться от нее, оттолкнуть, вышвырнуть ее из дому. Мне не хватило силы воли, и в итоге я на миг позволил себя в это втянуть.

Все это я рассказал Бьянке. Стопроцентно честно. Я объяснил, зачем пришла Жаклин, вовсе не затем, чтобы что-то одолжить, она была заметно пьяна, ее переполняло возмущение из-за случившегося. Она хотела поговорить с Бьянкой.

Но безрезультатно. Бьянка меня не слушала. Она педантично собирала детские вещи в две сумки из «ИКЕА» и не смотрела в мою сторону. Даже не позволила мне толком попрощаться с Беллой и Вильямом.

«Мы должны поговорить, — написал я ей в субботу вечером. — Прости. Я тебя люблю. Мы уедем отсюда».

Ответа я не получил. Вместо этого раздался звонок в дверь. В голове у меня промелькнула тысяча разных мыслей.

— Вы готовы? — На пороге стоял Ула в черном обмундировании.

— Не сегодня. Я не могу.

У меня не было никакого желания идти на ночную прогулку, к тому же Ула был последним человеком на земле, с кем мне бы сейчас хотелось общаться.

— Почему? Бьянка и дети ведь не дома?

Откуда ему это известно? Я разозлился:

— Вы с ней говорили?

Ула поспешил отрицательно покачать головой:

— Я видел, как они отъезжали.

— Я уже сказал, что не могу сегодня.

— Но вы же видели график! — Он порылся в своих многочисленных карманах и вытащил бумагу. — Вот, мы сегодня дежурим. Если не можете, надо было сообщить об этом раньше.

Мне хотелось сказать ему, чтобы он засунул этот график себе в задницу и что я не признаю общество, которому нужны патрульные и дружинники. Но вместо этого ответил:

— О’кей. Подождите минуту.

Мы шли по велосипедным дорожкам, прочесывая двор за двором, тьма вокруг домов сгущалась. Ула всюду заглядывал — прислоняя руки к стеклу, всматривался в окна технических построек, перевешивался через ограды и светил фонариком в садовую темноту.

Я вздохнул. Казалось, что мне снова двенадцать и я играю в супергероя.

Мы почти не разговаривали. Меня занимали лишь собственные мысли, в горле стоял ком. Но под фонарем у ступенек возле игровой площадки мы остановились, а Ула заговорил об ограблении, которое ему пришлось пережить и которое все в нем перевернуло.

— Я думаю, самое страшное, что может случиться с человеком, — это утрата ощущения безопасности, — сказал он.

— Странно, — ответил я. — Во всех фильмах и книгах безопасность показывают как что-то глуповатое, зону, из которой надо вырваться, чтобы стать свободным.

Внимательно осматривая площадь и сквер, Ула ответил:

— Отношение меняется, как только ты сам оказываешься в опасной ситуации.

Он наверняка прав. Мое положение было во многом привилегированным.

В третий раз обходя наш двор, мы заметили Жаклин, сидевшую на кухне с бокалом вина.

— Она слишком много пьет, — сказал Ула. — Мне кажется, ей плохо.

Угрызения совести сдавили мне грудь.

— Ей не разрешили работать в детском саду, — сказал я. — Бьянка говорила о том, что случилось?

Ула, казалось, даже сочувствовал, когда я рассказал, как Жаклин взяла домой Беллу, и не понимал, почему Бьянка так резко отреагировала.

— Жаклин просто пыталась оказать ей услугу, — сказал он, когда мы шли через наш двор.

Вот так сюрприз. Ула всегда принимал сторону Бьянки.

Я хотел попросить его сказать то же самое и ей, когда вдруг заметил что-то в нашем гараже. Какое-то движение в маленьком окне. Отблеск света на стене.

— Это еще что за чертовщина?

— Идем! — осторожно махнул рукой Ула.

Я двинулся за ним в мрачном предчувствии. Быстро и тихо мы приблизились к выездным воротам.

— Тсс… — приложил палец к губам Ула.

Держа фонарик, как пистолет, он направил его на дверь. Никаких сомнений — следы взлома.

— Я звоню в полицию, — сказал я.

— Бессмысленно. Они не успеют, — сказал он и схватился за ручку.

— Это может быть опасно, — произнес я.

Ула дышал через нос, его глаза сузились, он резко открыл дверь и крикнул:

— Стоять! Не двигаться!

Луч фонарика нашарил в темноте двух парней в спортивных костюмах и кроссовках.

— Не двигаться! — крикнул Ула.

Я узнал взломщиков сразу.

— Я знаю вас, — сказал я, — Лиам и Бленидон.

Они учились в нашей школе.

— Свиньи, — бросил Ула.

— Это мальчишки, — сказал я, — им нет восемнадцати.

Ула фыркнул и топнул ногой, по-прежнему держа их под прицелом фонарика.

— Закрой дверь.

Я закрыл.

Лиам и Бленидон так и стояли замерев.

— Спокойно, о’кей? — проговорил в конце концов Лиам. — Мы сейчас уйдем. Я клянусь, нас здесь больше не будет.

Это было здравое предложение. Я же их узнал. У Лиама я вел уроки, славный парень, хорошо играет в гандбол. Сбился с пути после развода родителей. А Бленидон из тех неуверенных в себе подростков, которые всегда добывают себе авторитет жесткими поступками.

— Даже не думайте! — сказал Ула. — Станьте к стене!

— Но…

С ненужной силой оттолкнув меня в сторону, Ула сделал несколько резких шагов и, приблизившись к парням, вытащил из кармана брюк продолговатый черный предмет.

— Что это? — спросил я.

Дубинка. Складная дубинка.

— Руки на стену! — заорал Ула.

— Прекратите! — сказал я. — Мы позвоним их родителям. Мы заявим в полицию.

Ула отметал все возражения, размахивая дубинкой:

— Им никто и ничего не сделает, даже если мы заявим.

Тут Лиам сделал резкий маневр, пытаясь вырваться, но Ула перекрыл ему путь и ударил. Одновременно Бленидон понял, что для него это шанс, и за спиной у Улы бросился к двери. Я сделал шаг в сторону и дал ему уйти.

— Ну все, хватит, — сказал я.

Но Ула продолжал угрожать Лиаму дубинкой.

— Клянусь, я на тебя заявлю, — сказал Лиам и сплюнул кровью. Его щека мгновенно распухла.

— Что, черт возьми, происходит? — проговорил я.

Они стояли друг против друга, как на дуэли. В конце концов Ула отступил, по-прежнему держа дубинку в поднятой руке.

Лиам провел рукой по разбитой губе, посмотрел на меня с обидой и скрылся во дворе.

Хватка Улы ослабла, дубинка выпала у него из рук.

Голова кружилась. Насилие всегда вызывало у меня отвращение, но после того, что случилось в стокгольмской школе, мне пришлось признать, что оно живет в каждом из нас. Под кожей. У Улы. И у меня тоже.

— Черт… — проговорил Ула; он тяжело дышал, держась руками за колени. — Это ведь останется между нами, да?

— Разумеется, — ответил я.

Там, где уже живут ложь и тайны, всегда найдется место для очередного секрета.

53. Микаэль

После катастрофы

Понедельник, 16 октября 2017 года

Наш дом — прибежище привидений. Свет выключен. Из звуков — только скрип стен. Обеденный стол похож на прилавок цветочного магазина. Я осторожно переворачиваю и читаю прикрепленные к букетам открытки с соболезнованиями.

«Мы думаем о вас».

«С тоской и любовью».

Я разрываюсь, точно тряпка, выкрученная мраком. Даже плакать больше не могу.

Сиенна отводит детей в их комнаты, а я целый час просто стою в душе под струями воды. Нахожу щетку-мочалку в ящике Бьянки и жестко скребу всего себя. Когда я выхожу из кабинки, воздух в ванной густой от пара, а все тело покрыто красными пятнами.

Я стою у окна в гостиной. Стучу лбом о стекло. Улица и весь мир лишились цвета. Я не понимаю, как буду жить без Бьянки.

Я кончился. У меня нет сил. Все мускулы как будто атрофировались. Дрожащей рукой наливаю виски и сажусь на диван. Пытаюсь представить Бьянку — другой, не той, какой она была, когда оставила меня, но память рисует только зыбкие тени. Я больше не вижу ее лица. И голоса не слышу. Все, что мне осталось, — «БМВ» во дворе, искореженный велосипед в сполохах синего проблескового маячка и крик Жаклин.

Я встаю, чтобы налить еще виски, но дойти до бара не успеваю — звонит телефон.

Незнакомый номер.

Я колеблюсь — надо ли отвечать. Рингтон доиграл почти до конца, когда я нажимаю на зеленую кнопку.

— Микки.

— Микаэль Андерсон? Это из полиции Лунда.

Тот же сотрудник, который допрашивал меня в субботу, сообщает, что у него новая информация о ходе предварительного следствия.

— Расследование показало, что преступление можно исключить. В пятницу произошел несчастный случай.

Этого не может быть. В газете писали, что Жаклин подозревается в преднамеренных действиях. Я делаю несколько неровных шагов и хватаюсь рукой за спинку дивана.

— Мы провели техническую экспертизу автомобиля, осмотрели место происшествия, а также допросили всех участников, — говорит полицейский. — Я понимаю, что вам очень тяжело, но все указывает на то, что произошел несчастный случай.

Я хочу возразить, но слова застревают в горле. Как можно просто убить человека и не понести за это наказания? А куда делась неосторожность при управлении транспортным средством, повлекшая смерть человека?

— Лучше позаботьтесь о своей семье, — говорит мне полицейский. — Вашим детям вы нужны сейчас как никогда.

Я отключаю телефон и падаю на диван.

Что это? Бьянки больше нет, дело закрыто. Что мне делать дальше?

Пустота внутри начинает медленно заполняться. Мрак становится цветным. Это цвет не горя и не боли, а раскаленной ярости.

Мне нужна Жаклин.

— Как ты? — окликает меня в коридоре Сиенна. У нее темные круги под глазами.

— Я… Бьянка… — Я не могу произнести ничего вразумительного.

— Дети уснули.

— Спасибо.

Я тру виски:

— Жаклин. Я должен поговорить с ней.

— Зачем? Разве в этом есть смысл? — пожимает плечами Сиенна.

Наверное, нет. Но я хочу посмотреть ей в глаза, когда она будет говорить, что это был несчастный случай и что она не увидела Бьянку на велосипеде. Я хочу сказать ей, что она разбила жизнь, мою и моих детей.

— Бьянка была уверена, что между тобой и Жаклин что-то есть, — сказала Сиенна. — Она писала мне, что застала вас вместе. Ты изменял моей сестре?

— Да, я поцеловал Жаклин. Это абсолютно ничего не значило, но так случилось. Я люблю Бьянку. Я всегда ее любил. Она для меня все.

В настоящем времени. И так будет всегда.

Сцепив кулаки, я прижимаюсь лбом к костяшкам пальцев. Дышать, дышать. Как это пережить? Я предатель, а Бьянки больше нет.

— Бьянка же не рассказывала тебе о ее сообщении? — спрашивает Сиенна.

— Каком сообщении?

Сиенна делает глотательное движение. У нее красные глаза.

— Насколько я поняла из ее слов, она заявила на Жаклин в мэрию после того, что произошло с Беллой в садике. Когда Жаклин об этом узнала и ее перевели в другое место, она отправила Бьянке СМС-сообщение… можно сказать, с угрозами. Но она ревновала. Боялась, что Жаклин отнимет тебя у нее.

Невыносимо.

Если бы мы могли поговорить…

— Что она написала? Жаклин?

Сиенна садится в кресло, наклонившись вперед и скрестив ноги.

— Что Бьянка разрушила ее жизнь. И что она никогда об этом не забудет.

Слова разъедают меня изнутри. Как далеко могла зайти Жаклин? Я по собственному опыту знаю, как легко преодолеваются все мыслимые границы.

— Вы летом часто переписывались? Бьянка мне не рассказывала, что вы снова общаетесь.

Я кладу руку себе на грудь, кожа все еще зудит после душа.

— В последний раз она написала перед этим вашим праздником. Ей не понравилось, что я ей тогда сказала.

Наверное, не надо было этого делать, но я спросил:

— А что ты тогда сказала?

— Что она должна тебя бросить.

Я даже обидеться не могу.

— Я тоже думал, что у нас все кончено.

Сиенна сжимает колени:

— Что тогда случилось?

54. Mикаэль

До катастрофы

Весна 2017 года

Поздно вечером в воскресенье Бьянка с детьми вернулась из Мальмё.

— Взломали замок? Как мерзко.

Мои сообщения она не читала и теперь стояла у гаражной двери и осматривала место происшествия. Я пытался оттереть пятна крови на полу, но на цементе все равно остались темные разводы.

— Что это? — спросила Бьянка.

— Ула показал свое настоящее лицо.

Она думала, что я снова лгу, это было видно по ее взгляду. Когда я рассказал о дубинке, она просто покачала головой, отказываясь верить.

— Мы же знаем, что он сделал с работником социальной службы. Так что удивляться нечему.

— Это нельзя сравнивать. Типы, которые влезли к нам в гараж, виноваты.

Я не верил собственным ушам. Она оправдывала жестокость Улы.

— У него была дубинка. А этим парням по шестнадцать лет.

— Иногда ты бываешь наивным, Микки. Ты же знаешь, что пришлось пережить Уле из-за того ограбления. Он рассказывал мне, что купил дубинку и кастет. Слава богу, у него было чем защититься. Иначе это могло бы закончиться очень плохо.

Я не понимал, что произошло с моей женой. Теперь мы совершенно по-разному представляли себе безопасность.

— И кстати, не тебе судить, — сказала она. — После всего, что ты натворил в Стокгольме. И с этим Анди.

Все правильно. Не только Ула мог сорваться и применить насилие. И мы с ней оба это знали.

— Прости. Я просто не понимаю, как это могло произойти. Если бы я только мог что-нибудь изменить.

— Но ты не можешь.

В пристальном взгляде Бьянки сквозило презрение.

Снова наступило лето, но в нашем саду птицы не пели. Бьянка сидела под зонтиком от солнца и внимательно следила за детьми, которые играли, наполняя водой воздушные шарики.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

— Нам не о чем говорить.

Когда мы только познакомились, могли разговаривать обо всем на свете. Прижавшись друг к другу, сидели в парке Роламбсхов, наблюдая, как заходит солнце. Для нас не было ничего невозможного или трудного. Когда я спросил у Бьянки, что самое важное в отношениях, она ответила не думая. Честность. Если мы будем честными друг с другом, то справимся с чем угодно.

Бьянка видела, как Жаклин меня поцеловала. И это никогда не удастся стереть из ее памяти.

— Я не хочу отрицать собственную вину, — сказал я, взяв безвольные руки Бьянки в свои. — Но Жаклин на меня напирала. Я пытался сказать «нет». Такого никогда больше не повторится.

— Пытался сказать «нет»?

Я и сам понимал, как это звучит. Почему, черт возьми, почему я не устоял? Я же сказал себе после новогоднего праздника, что такое никогда больше не повторится. И все же… Что я за человек?

— Я знала, — проговорила Бьянка. — Какое-то время думала, что мне кажется. Но все так и было. Она поставила на тебя.

Это звучало слишком патетично. Все произошло случайно.

— Бьянка, я люблю тебя всем сердцем.

Она смотрела на меня так, словно ничего больше вернуть нельзя.

— Почему Жаклин решила, что ты тоже не прочь? Какие сигналы ты ей посылал?

Все верно. Я шел навстречу.

— У меня было ощущение, что мы… не знаю… что мы как-то отдаляемся друг от друга. Ты очень много работала, мне было трудно до тебя достучаться.

— То есть это я виновата, да?

— Нет!

Обычно я легко находил слова.

— Я же тебе говорила. Прямым текстом просила тебя держаться подальше от Жаклин! Ты понимаешь это? Люди все видели. О вас говорили.

— Ты имеешь в виду сплетни Гун-Бритт?

Бьянка приподнялась, пытаясь отнять руки:

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь доверять тебе, Микки.

В ее голосе звучало отчаяние, я порывисто встал и попытался ее обнять, но она вывернулась.

— Прости, любимая, — повторял я снова и снова. — Прости.

Слова звучали слишком драматично, но их говорило мое сердце. По щекам Бьянки текли слезы.

Я действительно хотел во всем признаться и тоже верю в честность. Стопроцентную честность. Но сейчас я уже не мог рассказать о новогодней ночи. Это бы погрузило меня еще глубже во мрак.

— Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

Мы стояли так близко, что я слышал дыхание и стук ее сердца. И все равно мы никогда не были так далеки друг от друга.

— Если ты меня больше не любишь, ты должна сказать мне об этом, — прошептал я.

Это была еще одна ложь.

Я готов был обманываться. Если она меня разлюбит, мне об этом лучше не знать.

55. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

В День Конституции Оке вывесил у себя в саду сине-желтый флаг[446]. Я теперь пила вино на завтрак, обед и ужин. Только оно помогало справиться с одиночеством, отогнать дурные мысли и сделать чувства не такими болезненными.

Я сидела за столом на кухне, когда во дворе появилась машина Петера. Он уже несколько дней бомбил меня сообщениями, а я то не хотела ни слышать, ни видеть его, то собиралась ответить как-нибудь грубо, то готова была признать, что мне его не хватает.

Сунув ноги в сандалии, я поспешила во двор.

— Привет, красотка, — сказал Петер, целуя меня в щеку.

— Что ты тут делаешь?

— Я хотел угостить вас! Приготовить настоящие пальты[447] в честь Дня Швеции. По рецепту моей бабушки.

Я молча на него смотрела. Как же мерзко — он старательно делает вид, что ничего не произошло и между нами все прекрасно. Но устраивать сцену мне не хотелось.

— Ты что, уже пьяная? — воскликнул он. — Еще только половина двенадцатого!

Я сбросила его руку со своего плеча:

— Сегодня День Конституции, и я его праздную.

Мы посмотрели в синее небо на флаг, реющий над крышей дома Оке и Гун-Бритт.

— Я тут пробил по базе твоего соседа, — сообщил Петер.

— Ты проверял Микки?

— Нет-нет. Улу. Похоже, это лицемерный ублюдок. И рыло у него в пушку.

— Зачем ты проверяешь моих соседей? Это разве законно?

Петер подавил смешок:

— Иногда полезно знать, с кем имеешь дело.

Я сделала вид, что мне все равно. Прислонилась к стене садовой пристройки и сощурилась, посмотрев на солнце.

— Он был осужден за насильственное преступление, — сказал Петер, — избил сотрудника социальной службы, потому что тот якобы недостаточно хорошо ухаживал за его матерью.

— Расскажи что-нибудь поновее, — предложила я.

Тем временем нас заметил Оке, который вышел из своего гаража в тапочках и слишком коротких шортах.

— Здравствуйте-здравствуйте! — сказал он, показывая нам какую-то круглую пластиковую штуку. — Теперь у меня тоже будет сигнализация.

— Хорошо, но поздновато, — отозвался Петер.

Оке обиделся:

— Они вернутся. В этой стране больше нет никакого порядка, чтоб оно все провалилось. Власти ничего не контролируют. Вы же слышали, что они залезли и к Микки в гараж?

— Нет, — ответил Петер и посмотрела на меня.

Я закатила глаза. С какой стати я должна отчитываться ему о последних новостях Горластой улицы?

— Да, и Ула с Микки их поймали, — сообщил Оке. — Настоящие головорезы. А на следующий день я обзвонил все охранные фирмы.

Он протянул Петеру пластиковую штуковину, тот посмотрел на нее без особого интереса.

Может, мне тоже стоит установить сигнализацию? Тихий Чёпинге больше не гарантировал никакой безопасности.

— Сколько это стоило?

Оке просиял. Он обожал хвастаться своими выгодными приобретениями:

— Две с половиной тысячи.

Откуда мне взять такие деньги?

— Тогда это не очень по качеству, — кратко констатировал Петер, возвращая устройство.

Возразить Оке не успел. В тринадцатом доме открылись ворота, и рядом со сверкающим на солнце «вольво» появился Микки. Как только он заметил нас, на его лице отразилось сомнение.

— Глядите-ка. Микки, человек-легенда. Микки, квартальный полицейский.

Микки притворился, что смеется. Он покачивался с носка на пятку в белоснежных кроссовках и оглядывался через плечо в сад, откуда доносились голоса. Бьянка с детьми тоже шли к машине.

— Я пойду в дом, — сказала я Петеру.

Для Микки я была теперь не ошибкой — полным провалом.

На полпути с меня слетела сандалия, я остановилась и, удерживая равновесие на одной ноге, снова ее надела. За моей спиной Бьянка спешно сажала в машину Вильяма и Беллу.

— Поехали, — произнесла она с явным раздражением.

Микки послушно сел за руль и завел машину. В зеркале заднего вида мне почудился убийственный взгляд Бьянки.

Она пришла ровно в тот момент, когда я поцеловала ее мужа. Сперва я убедила себя, что, вообще-то, добивалась именно этого, чтобы сделать Бьянке больно за то, как она поступила со мной. Мне должно было стать от этого лучше? Как бы финиш, миссия выполнена. Но на самом деле мне стало только хуже, я поняла, что обманываю сама себя. Все это не имело никакого отношения ни к Бьянке, ни к мести. Это касалось только Микки.

Петер так ныл, что пришлось его впустить. Он готовил свои пальты, а я накачивалась вином. Все мои мысли окутывало тяжелое темное облако.

Прошло много времени, и после страшной суеты и бесконечных ругательств Петер крикнул Фабиану, что все готово.

— Давай иди, пока не остыло!

Я залила брусникой эти картофельные ошметки и, когда Петер спросил, как мне блюдо, попыталась сдержать гримасу. Фабиан не церемонился, ел только брусничное варенье, сдвинув в сторону пальты.

— Ешь как следует, — велел ему Петер. — А то ты питаешься хуже уборщиков на вокзале.

Фабиан выпрямился и наколол кусок пальта на вилку.

— Есть дети, которым вообще нечего есть, — проворчал Петер.

Я попыталась жестами попросить Фабиана хотя бы притвориться, что он ест. Фабиан проглотил кусок и скривился.

— Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе нравится, черт побери, — сказал Петер. — Я вложил сюда душу и два часа своей жизни, которые не вернуть.

— Извиняюсь, — сказал Фабиан, а потом взял салфетку и выплюнул в нее все, что было у него во рту.

Петер отложил нож и вилку:

— Ты спятил, сопляк?!

— Это невкусно.

Петер повернулся ко мне:

— И ты позволяешь ему так себя вести? Ты собираешься реагировать?

Я старалась оставаться спокойной. Он знает Фабиана. Зачем его провоцировать?

— Прекратите оба, — сказала я. — У меня больше нет сил. Оставь Фабиана в покое. Это все не имеет никакого значения.

Петер барабанил пальцами по столу.

— Какого черта! Пытаешься угодить, готовишь. По бабушкиному рецепту. Почему ты его не воспитываешь? Почему не показываешь, кто главный!

Фабиан подался вперед и сгорбился над тарелкой.

— Никто не просил тебя готовить, — проговорила я. — И никто не хотел есть твои пальты. Мы тебя вообще не звали.

Все. Хватит. Это вредно для Фабиана.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Петер. — Что мне нужно письменное приглашение?

— Фабиан прав. От этого тошнит. — Я резко встала и выбросила содержимое тарелки в помойное ведро. — И прекрати говорить, как мне воспитывать собственного сына! Ты в этом ни черта не понимаешь!

Фабиан медленно распрямил плечи, поднял голову и, откинувшись назад, развалился на стуле, как в кинотеатре.

— Спасибо, это все, — сказала я и дернула Петера за свитер. — Теперь уходи!

— Какого дьявола!

Фабиан пошел за мной в прихожую, где я распахнула входную дверь. Ветер в саду почти стих, и флаг Швеции повис, как тряпка.

— И звезды с собой прихвати! — сказала я Петеру.

Я вошла в ванную, потянув за собой Фабиана, и закрылась на замок. Я села на край ванны, а он на унитаз. И пока не хлопнула входная дверь, мы не проронили ни слова.

56. Фабиан

До катастрофы

Лето 2017 года

Летом я много катаюсь на велосипеде. Всегда без направления и цели. Мне просто нравится крутить педали. Ветер в лицо и знакомые кварталы, пролетающие мимо. Мчишься вперед, и все сливается в единое целое.

— Куда ты? — спрашивает мама, пока я в прихожей зашнуровываю обувь.

— На велике прокачусь, — отвечаю я.

Площадь и сквер, пригорок, детская площадка. В туннель, мимо школы и футбольного поля, к супермаркету «Ика». Время от времени торможу и подбираю бутылки, чтобы потом сдать. Иногда останавливаюсь посмотреть, как другие играют в футбол или прыгают через скакалку. Я воображаю, что выполняю секретное задание, что я шпион, которого никто не должен заметить.

А еще я так ухожу от мамы. Ненавижу, когда она пьяная и полусонная просто сидит за столом в кухне. Это как будто не моя настоящая мама. И в такие моменты я очень скучаю по отцу.

В один солнечный день, когда я еду мимо пригорка у сквера, кто-то окликает меня по имени. За строительным вагончиком сидят несколько человек, которых я знаю по школе.

— Фабиан, ты куришь? — спрашивает один из них.

На его бейсболке изображен вытянутый вверх средний палец.

— Ты получишь двадцать крон, если съешь это, — говорит другой в кепке с надписью «Адидас».

Он размахивает скрюченным окурком, и все смеются. Я тоже смеюсь. Самоубийство — не смеяться, когда другие шутят.

— У меня другая идея, — усмехается парень в бейсболке и машет мне, предлагая идти за ним. — Вот, — говорит он, показывая на красные дорожные конусы, расставленные четырехугольником за строительным вагончиком. Только подойдя к краю, я понимаю, что это яма. Довольно глубокая, примерно два на два. На дне видна желтая пластиковая труба. Между конусами натянута лента, означающая, что проход запрещен. Парню в бейсболке на это плевать.

— Если прыгнешь вниз, получишь сотню.

— Еще чего.

Я не идиот. Подхожу близко и заглядываю вниз. Глубина метра полтора, не меньше, может, даже два. Если прыгнуть, край окажется над головой.

— Триста? — предлагаю я.

Нормальный вклад в наши билеты до Калифорнии.

— Он чокнутый, — говорит парень в «Адидасе», а тот, что в бейсболке с пальцем, собирает с остальных деньги и пересчитывает замусоленные купюры.

— Двести шестьдесят. Они твои, если прыгнешь.

— Точно?

Легкие деньги. А меня они там не бросят. Не рискнут. А если рискнут, я буду орать, пока кто-нибудь не услышит.

— Клянусь Богом, — говорит этот в бейсболке и в подтверждение протягивает руку для пожатия. — Двести шестьдесят крон.

— О’кей, но деньги вперед, — говорю я.

«Бейсболка» медлит.

Я не дурак. Я понимаю, что они издеваются, но мне на это плевать. А на двести шестьдесят крон — нет.

Шуршащие купюры у меня в руке. Пересчитываю и кладу в карман шорт. Потом сажусь на корточки и прыгаю вниз. Придурок в бейсболке истерически ржет, все хлопают его по раскрытой ладони.

Яма реально глубокая. Подпрыгиваю с поднятыми руками и достаю только до края.

— Круто, Фабиан, — говорит тип в бейсболке. — А теперь тебе надо оттуда вылезти.

— Да уж как-нибудь.

Тоже мне, большое дело. Рано или поздно выберусь.

— Ну давай, Фабиан! Вперед! — орет «бейсболка».

Я делаю пару бессмысленных попыток. Встаю на цыпочки, тянусь вверх и наконец касаюсь пальцами земли. Опираюсь ногой на желтую трубу и хочу ухватиться руками за гравий. Вверху включены камеры телефонов и раздается гогот.

Я сажусь на землю. Не надо пытаться. Лучше сидеть и ждать, когда им надоест.

— Крошка Фабиан в яму упал, крошка Фабиан в яме пропал, — поет кто-то.

Все смеются и дразнят меня. Я стараюсь отключиться и думать о чем-то другом.

Но потом что-то наверху происходит, и все они вроде бы убегают в сторону площади.

— Эй, слышишь, подожди! Иди сюда!

Я прислушиваюсь.

Шарканье ног по гравию, перешептывание и новый взрыв смеха.

— Мы поймали редкого зверя, — заявляет «бейсболка». — Он тут.

Остальные ржут и свистят. Потом шаги приближаются, я встаю и смотрю вверх. На краю ямы стоит Вильям.

— Привет, — говорю я.

Из всех прохожих здесь оказался именно он.

— Помоги мне, — говорю я. — Они дали мне двести шестьдесят крон, чтобы я прыгнул, но я должен выбраться сам.

Вильям молча смотрит на меня.

— Дай руку, — прошу я и протягиваю ему свою.

— Давай! — шипит идиот в бейсболке. — Ну давай же, давай!

Остальных прямо корчит от буйной радости.

Я умоляюще смотрю на Вильяма. А он вдруг спускает штаны, и, до того как я успеваю среагировать, на меня сверху льется струя мочи. Запах креветок и металлический привкус во рту. Я отплевываюсь и фыркаю, глаза щиплет, но это не важно. Мне больно не от мочи.

Когда я открываю глаза, Вильяма уже нет, а вся компания стоит вокруг ямы, высунув ядовитые языки из приоткрытых ртов. Издевательский смех и включенные камеры.

— Иди сюда, — говорит главный дебил, присаживаясь у края и протягивая мне руку. — Я тебе помогу.

Я уезжаю оттуда на велосипеде. Скорее, скорее, прямо домой. В горле ком, мне трудно дышать, в глазах слезы.

Ненавижу. Все и всех.

Умываясь, не смотрю в зеркало над раковиной. Я не хочу себя видеть. Жирного, уродливого, отвратительного выродка.

Быстро прохожу мимо мамы и закрываюсь у себя с компом и наушниками. Но когда я начинаю мочить гадов-врагов на экране, злоба по капле уходит. Через полчаса в дверь стучит мама. Я выключаю экран и сажусь рядом с ней на кровати.

— Как ты, родной?

У меня нет сил притворяться. По моим щекам текут слезы, мама в отчаянии. У нее изо рта воняет кислятиной, но я все равно позволяю ей сидеть рядом. Я хочу, чтобы все было по-другому. Чтобы мы с мамой были другими.

— Мальчик мой. — Она обнимает меня, и я не убираю ее руку.

— Мама, почему живут такие, как я?

Я все делаю неправильно. Я не вижу никакого смысла продолжать.

— Но, родной, ты не должен так думать. Никогда.

Но не думать я не могу.

— У тебя что-то случилось? — спрашивает мама. — Я могу что-нибудь сделать?

Я знаю, что она меня любит, но этого мало.

— Я не хочу, чтобы ты так много пила, — говорю я. — Мне не нравится, когда ты пьяная.

Она убирает руку и опускает голову. Мама мне не поможет. Я должен все решить сам. Как и раньше. Как всегда.

57. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

Я заблокировала номер Петера в телефоне. Это окончательный разрыв. Надо быть добрее и к самой себе, и к Фабиану, к нему в первую очередь. Мы так долго жили в этом дурдоме, наполненном ссорами и склоками, что я порой забывала — это не норма и можно по-другому. Но теперь я обязана все изменить.

Есть другая жизнь.

Погодой лето не баловало. Замечая в кухонном окне отблески выглянувшего солнца, я спешила выйти в сад погреться. Но мгновения синего неба наступали редко и ненадолго, быстро возвращались косматые, похожие на горные кряжи тучи, а кожа от холода покрывалась мурашками.

Как-то в середине июля выпал на удивление теплый день, и я дремала в шезлонге за домом, когда услышала чьи-то шаги. Я так быстро встала, что у меня потемнело в глазах. У калитки стоял Ула, на нем была рубашка с узором «турецкий огурец», шлепанцы и солнечные очки.

— Что делаешь? — спросил он.

— Загораю, — ответила я, посмотрев вниз на свое бикини.

Когда мы только познакомились, я не смогла устоять перед его совершенно мальчишеской улыбкой. Теперь же она меня только раздражала.

— Я приготовил сюрприз, — заявил он. — Для Фабиана.

— Что?

С Фабианом Ула никогда не ладил. Это была одна из многих причин, почему между ним и мной ничего не могло быть.

— Сюрприз, — повторил он и улыбнулся. — Думаю, он будет доволен, если можно так сказать.

У него наверняка была какая-то задняя мысль, видимо, он пытался снова сблизиться, но сейчас все, что касалось Фабиана, вызывало у меня отчаяние.

— Мне за него очень тревожно, — призналась я. — Не знаю, что делать.

Я боялась, что Фабиан думает о чем-то действительно страшном.

Он попросил меня бросить пить, но как только я начинала об этом думать, мне становилось так плохо, что я пила еще больше.

— Мы должны поддерживать друг друга, — сказал Ула.

Он прошел мимо меня вглубь сада и посмотрел на шезлонг.

— Фабиан одурел от этих каникул, — сказала я. — Он нуждается в четких рамках. В школе ему было намного лучше, особенно в последнее время, когда Микки сделали его наставником.

Ула откинул голову назад и пожал плечами:

— И ты считаешь это нормальным?

— Что ты имеешь в виду?

Он поднял очки на лоб:

— Давай, Джеки, давай! Я не слепой. У тебя уникальная способность преследовать соседей.

— Прекрати называть меня Джеки. Между мной и Микки, да будет тебе известно, ничего нет.

— Ничего нет?

— Ничего.

— Ну тогда в новогоднюю ночь мне, видимо, просто показалось.

Я постаралась скрыть удивление. Как он мог что-то видеть? Он же ушел домой.

— Не знаю, что там тебе показалось.

— Ты же не забыла, как расположена моя спальня?

— Чердачное окно?

Я попыталась представить, но память размыло выпитым на завтрак вином и двумя порциями джина-тоника.

— Я случайно выглянул в окно в двенадцать, хотел посмотреть салют перед тем, как лечь спать. А окно моей спальни, как тебе известно, выходит прямо в сад Оке и Гун-Бритт.

Черт!

Он это давно знает. Почему же сказал только сейчас?

— Мы просто слишком много выпили. Ничего не было. Легкий поцелуй.

— Примерно как со мной, да? Как ты назвала наши отношения? Увлечение?

Мне стыдно вспоминать, как меня тогда накрыло. Ула тоже был хорош, но я должна была понимать, что делаю. Они только что купили дом, переехали, а я все разбила. У него было полное право злиться.

— А Петер знает, что у него появился конкурент? — спросил Ула.

Надо было с самого начала вести себя более твердо. Наше «увлечение» прошло, а его семья распалась. Общего будущего у нас с Улой никогда не было. Но несмотря на это, все эти годы я позволяла себе небольшие рецидивы. Иногда я веду себя так, как будто мне лет двенадцать. Я не умею прощаться. И никогда не умела.

— Что тебе нужно? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — То, что мы с Микки поцеловались на Новый год, правда. Это ошибка, которая никогда больше не повторится. Хочешь меня шантажировать? Только Бьянка и так обо всем знает.

Ула задумчиво потер подбородок:

— Знает?

Я была уверена, что да. Если я правильно представляю себе Микки, он наверняка признался в том, что поступил неправильно. Может быть, он пообещал Бьянке никогда больше не разговаривать со мной. В худшем случае он откажется от роли наставника для Фабиана.

— Не думаю, что Бьянка что-то знает, — сказал Ула.

— Пожалуйста, мне так надоели все эти драмы. Уходи.

Он взял в руки очки и посмотрел на меня со всей серьезностью:

— Ты ведь не знаешь, почему Бьянка и Микки переехали сюда, да? Потому что, если бы тебе это было известно, ты сама бы не захотела, чтобы Микки был наставником для Фабиана.

— В смысле?

Я задумывалась об этом сразу после того, как они приехали. От чего они убежали?

— Микки мгновенно выходит из себя. В это трудно поверить, он это умело скрывает, — сказал Ула. — Но я видел его таким, когда мы поймали воров у них в гараже. Микки совершенно озверел и избил этих парней.

Какая нелепость. Но с другой стороны, об этом ограблении все молчат, что тоже странно.

— Ты лжешь.

Микки самый спокойный и надежный из всех, кого я знаю. Он не способен потерять самообладание и применить силу.

— Тогда почему, по-твоему, мы не заявили в полицию? — спросил Ула.

Я даже содрогнулась от неприятного чувства.

— А какое-то время назад Бьянка рассказала мне, почему они сюда переехали, — продолжил Ула, не сводя с меня пристального взгляда. — У Микки случился приступ ярости, он набросился на своего ученика в стокгольмской школе. Прижал парня к стенке и буквально сломал ему руку. Пятнадцатилетнему мальчишке.

Фабиан. Я же сама предложила Микки в качестве наставника.

— Ему пришлось выбирать: либо он обещает, что не будет работать в школах Стокгольма, либо на него заявляют в полицию, школьную инспекцию и все прочее.

— Нет, это не про Микки.

— А ты сама у него спроси, — предложил Ула и снова надел солнечные очки; в них отразился мой купальник.

Потом он открыл калитку и пошел к себе в своих дурацких шлепанцах. В голове у меня завертелись всякие мысли. Я села в шезлонг, выудила мошку из бокала с теплым джин-тоником и выпила залпом. В горле стоял ком. Я не разобралась, что за человек Микки? И в очередной раз напялила розовые очки? Но хуже всего, что я вмешала в это дерьмо Фабиана. Снова.

58. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2017 года

Лучше бы мы вообще не переезжали. Мечта о спокойной жизни в собственном доме оказалась химерой. Надо было слушать Бьянку.

Отдохнув две недели, она вернулась на работу в риелторскую фирму при банке, а у нас с детьми продолжались каникулы.

Мы все чаще проводили дни порознь. Вечером Бьянка засыпала с детьми после чтения сказки. Я заглядывал к ним, пытался ее разбудить, а она что-то бормотала и отворачивалась. Я ворочался в кровати, пробовал читать, слушал подкасты в интернете, считал овец. Часто засыпал глубоко за полночь.

Проснувшись тем утром, я в очередной раз обнаружил, что она уже уехала на работу.

— Чем вы хотите заняться? — спросил я детей.

Погода была прекрасной. После вереницы холодных серых дней в небе ярко сияло солнце, и вся Горластая улица была залита его слепящим светом.

— Я хочу на качели, — сказала Белла.

Мы поехали на велосипедах на площадку, где многочисленные местные мамочки сидели на скамейках, выставив ноги на солнце для загара, а единственный папаша тренировал мускулы, раскачивая качели.

— Я — на канатку! — сказал Вильям и пошлепал по траве босиком под неодобрительными взглядами мам.

— Выше, папа!

Я так сильно толкнул качели Беллы, что мне пришлось отклониться, когда они полетели назад.

— Еще! До неба! — просила Белла.

Когда я в следующий раз ловил качели, то, отступив назад, наткнулся на кого-то и чуть не упал. Держа руки в карманах и улыбаясь от уха до уха, за моей спиной стоял Фабиан.

— Представляете… — заговорил он.

Ему пора бы покончить с этой привычкой незаметно подкрадываться.

— Ты меня напугал, — сказал я.

— Представляете, — повторил он с сияющими от счастья глазами, — я сидел за рулем «БМВ M3»! То есть я реально водил машину. У Улы есть знакомый в Мальмё, и он дал нам покататься. Я рулил, а Ула сидел рядом. Круче этого ничего в моей жизни не было!

Похоже, он все придумал.

— Ула? Наш сосед?

— Да, он стал просто супер. Раньше только ныл и ругался, а теперь его не узнать.

— И он разрешил тебе водить спорткар?

— «M3», — ответил Фабиан и скрестил на груди руки. — Я не вру. Вы ведь мне не верите?

— Ну почему же…

Я поймал качели и помог Белле слезть.

— Четыреста тридцать лошадиных сил, — продолжал Фабиан. — Разгон с места до ста за четыре и три десятых секунды.

Я изобразил одобрение.

— Пойдем играть. — Белла взяла Фабиана за руку и потянула за собой к песочнице.

— Может, покатаетесь с Вильямом на канатке? — предложил я.

— На канатке страшно, — покачала головой Белла, — я хочу на горку.

Я поплелся за ними мимо песочницы и загорающих мам, которые о чем-то шептались, пристально глядя на нас. Фабиан отсчитал: три, два, один, пуск! И Белла отпустила руки и поехала вниз. Наверх они забирались вместе, и Фабиан показывал ей, как ставить ноги и где надо быть особенно осторожной. Белла просто сияла. Она такое любила. Вильям никогда не проявлял никакой заботы и чаще всего считал, что младшая сестра ему только мешает. Да и пока я рядом, повода для волнений быть не могло. Пусть Фабиан немного поиграет в старшего брата. От этой роли он как будто вырос на несколько сантиметров, и я подумал, что вся эта давняя история с внучкой Бенгта, скорее всего, какое-то недоразумение.

Потом Белла захотела покататься верхом на пластиковой лошадке. Мы было направились в другой угол детской площадки, но меня остановили дружно вставшие со скамейки мамы:

— Он с вами?

— Кто? — Хотя я, конечно, сразу понял, о ком речь.

— Нам кажется, что это неподходящее для него место. Он слишком взрослый, чтобы находиться на детской площадке.

— Не знал, что здесь установлен возрастной ценз, — сказал я и с иронией посмотрел в сторону папаши, который отжимался, опираясь на стену игрового домика.

Мамаши вздохнули и посмотрели на меня предельно строго. В общем, я их понимал, но что могло случиться на детской площадке? Да и Фабиану, наверное, нелегко терпеть такое отношение, тем более от взрослых. К счастью, сам он, похоже, на этот раз ничего не заметил.

— Ну, все, — сказал я Белле, — пора забирать велосипеды и ехать домой.

— Нет! Я хочу еще поиграть! — закричала она, изо всех сил подгоняя свою пластиковую лошадку.

Тем временем Фабиан посмотрел на меня понимающе и, не поворачиваясь к Белле, произнес:

— Я тоже сейчас поеду домой на велике. Мы можем поехать вместе.

— Тогда ладно! — Белла быстро спрыгнула с лошадки и побежала за Фабианом к велосипедам.

— Идем, — позвал я Вильяма, который ждал своей очереди на подъемнике у начала канатки.

— Папа, я чуть-чуть задержусь, — сказал он. — Я еще три раза прокачусь, честное слово, не больше. И сразу домой.

У велосипедной стоянки, помогая Белле надеть шлем, Фабиан покосился в сторону мамаш на скамейке.

— Тебе грустно? — спросила его Белла.

Я только сейчас заметил у него в глазах слезы. Он все-таки слышал? Моя рука уже почти легла ему на плечо, но я вовремя опомнился.

— Мне что-то попало в глаз, — сказал Фабиан и выдавил из себя улыбку.

Мы доехали быстро. У въезда в общий двор Фабиан слез с велосипеда и попрощался с Беллой.

— Мы же увидимся в следующую субботу? — спросил я.

— Зачем?

— У Гун-Бритт и Оке, на их празднике?

Фабиан убрал подножку велосипеда и наклонился вперед, чтобы закрепить на руле замок.

— Нас не пригласили.

Ну да, само собой. Бьянка ни за что не пошла бы туда, где будет Жаклин. Почему до меня это сразу не дошло?

— Тогда увидимся в другой раз, — произнес я, а Белла потянула меня за рукав:

— А почему их не пригласили?

Я не ответил. Поставил ногу на верхнюю педаль и покачивал ее, пока Белла махала рукой вслед Фабиану. В темном кухонном окне промелькнули светлые волосы Жаклин и еще какая-то тень. Смутное лицо, улыбка, поднятая в приветствии рука.

Я решил, что это Петер, ожидал увидеть его. Но когда помахал рукой в ответ, увидел, что это не Петер. Из кухни Жаклин со мной здоровался Ула.

59. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

Лето близилось к концу, дни укорачивались. Каждое утро солнце задерживалось на другой стороне земного шара еще на несколько минут, а вечерняя тьма все раньше гасила желто-красные сполохи над Эресунном[448].

Мою жизнь поддерживали вино и таблетки.

Я опускала жалюзи в кухне, садилась за стол и час за часом убивала время. Мысль, что Микки избил в гараже этих парней, не давала мне покоя. Это о многом говорило. И о Микки. И обо мне.

Я чувствовала себя обманутой.

Неужели он и вправду набросился на ученика в Стокгольме? Притом что создает впечатление увлеченного учителя, который всегда поддерживает слабого. Что бы ни было, но это вполне объясняет, почему они с Бьянкой вот так, с бухты-барахты, все бросили и уехали за шестьдесят миль на юг.

Я почти полностью выпала из реальности и, случалось, просыпалась за кухонным столом, не понимая, сколько времени, ночь на дворе или день. Воздух был плотным и горячим. Последние знойные дни лета. Над высохшими под горячими лучами солнца растениями кружились мухи.

— Мама, — сказал Фабиан, — ты не должна вот так здесь сидеть. Ты же обещала больше не пить.

На нем была грязная одежда, я давно не включала стиральную машину. Давно немытые волосы.

— Это же не так трудно, — произнес Фабиан. — Просто соберись.

Мне было жутко стыдно.

— Я соберусь.

Я должна. Ради него.

Я просто обязана оторвать задницу и выбраться из этого дерьма.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала я ему однажды, когда вино закончилось и я, собираясь за выпивкой, вышла из кухни переодеть футболку.

Фабиан, как всегда, сидел перед компьютером. Он снял наушники, оставив их висеть на шее:

— Что-то случилось?

Я не знала, с чего начать. Как он отреагирует? А если все просто рухнет?

— Я узнала кое-что о Микки, — проговорила я наконец. — О том, что случилось в школе, где он работал раньше. Он там якобы напал на одного ученика и избил его.

Фабиан приподнял бровь:

— Кто тебе это сказал?

Я почесала шею. Если Фабиан узнает, что Ула, он ни за что не поверит.

— Они же так внезапно переехали в Сконе. Хотя никого здесь не знали. Это значит, что в Стокгольме что-то произошло.

— Кто тебе это сказал? — снова спросил Фабиан.

Еще немного — и он взорвется.

— Просто слухи. — Я изобразила фальшивую улыбку и собралась с духом. Я должна спросить. — Он же никогда не… Ну, я имею в виду, ты же ничего такого не замечал?

Если он сделал что-то дурное Фабиану, я сверну ему шею. Просто сверну, и все.

— Мама, ты это о Микки?

— Ну да, я все понимаю…

Уле, конечно, доверять нельзя. Он легко мог все придумать. Из ревности? Фабиану нравится Микки. А это было бы невозможно, если бы он заметил в нем хоть какую-то склонность к жестокости.

— Микки самый добрый из всех, кого я знаю, — сказал Фабиан.

— Конечно.

Пошатываясь, я вышла в прихожую, накинула плащ и сказала, что мне нужно в магазин. До закрытия винного магазина оставалось совсем немного времени.

— Можно мне с тобой? — спросил Фабиан.

— Не сегодня.

Одной ногой я уже была за порогом. Мне не хотелось, чтобы Фабиан видел, как я дрожащими руками ищу нужную бутылку, а потом в машине отвинчиваю пробку и делаю несколько глотков перед тем, как завести двигатель.

— Я скоро вернусь, любимый.

Несколько дней спустя мы с Улой поехали в одно поместье под Мальмё, где Фабиану позволили поводить спорткар. Он светился от счастья, а я была трезвой до самого вечера.

В пятницу мимо наших окон проехало на велосипедах семейство Андерсон в полном составе, с корзинками для пикника и пледами. Все выглядели совершенно счастливыми, как будто ничего не случилось.

— Завтра этот их праздник двора, — сказал Фабиан. — Хорошо, что нам туда не надо.

Именно это я и хотела услышать. Я боялась, что Фабиан слишком привязался к Микки. Сколько ударов он еще сможет вынести?

— Так что ты думаешь о том, чтобы уехать? Подальше от всего этого. Начнем все сначала где-нибудь в другом месте.

Он посидел немного в задумчивости, но потом в его взгляде вспыхнула радость.

— В Калифорнию? К папе?

Я взяла в руки стоявшую на столе бутылку вина и начала читать этикетку, не понимая на ней ни слова.

— Не получится.

— Что? — Фабиан вдруг раздулся, как кобра. — Мы же хотели скопить деньги. Мы можем получить несколько миллионов за этот дом, а потом…

— Прекрати!

У меня закончились силы. В ушах шумело, потемнело перед глазами. Я встала, и слова посыпались градом:

— Мы не можем жить у твоего папы. Он в тюрьме!

Фабиан выглядел так, как будто я ударила его в лицо. Он весь сжался, закрыв себе руками рот.

— Прости, любимый. Мне давно надо было рассказать тебе правду.

Я ненавидела себя, но сейчас хотя бы призналась.

— А автосервис?

Его плечи дрожали, он сжимал и разжимал руки.

— Нет никакого автосервиса. Твой отец работал в баре, когда мы познакомились. Но он нигде долго не задерживался. Он был настоящий бунтарь, в действительности у него золотое сердце, но почему-то он все время попадал в неприятности. Я думала, что моя любовь его вытащит. Но одной любовью никого никогда не спасешь.

Фабиан сильно ударил по столу, как будто прибил насекомое. Он стонал, его била дрожь.

— Прости, дорогой.

Он боролся с самим собой. Красный потный лоб, напряженные мускулы…

— А фотографии? Бабушка?

Я перешла все мыслимые границы, когда дала ему эти снимки. Но он просил несколько месяцев, и они вызвали у него полную эйфорию.

— На фотографии не твой отец, — сказала я. — Это один американский актер.

Лицо Фабиана исказилось в гримасе. Из носа лилось, он кусал губы.

Я самая худшая мать на свете.

— Но о твоей бабушке я ничего не наврала, — сказала я. — Она наверняка до сих пор сидит в кресле-качалке и играет на губной гармошке.

Я протянула ему рулон бумажных салфеток, чтобы он высморкался.

— Прости меня, но без твоего отца нам будет лучше.

Фабиан не ответил. Бросил скомканную салфетку в раковину, до краев заполненную грязной посудой, и, громко топая, вышел в коридор. Я ждала, что сейчас с грохотом закроется дверь его комнаты, но хлопок так и не раздался. Что он делает? Я вышла в коридор. Фабиан сидел на полу и завязывал шнурки на кроссовках.

— Ты куда?

— На улицу, кататься на велосипеде.

На меня он не смотрел. Все его тело было напряжено и заряжено злобой. Движения резкие и быстрые, он встал и вышел, а я подумала, что должна пойти за ним. Я боялась, что он совершит что-нибудь ужасное, причинит вред кому-нибудь или самому себе.

Позже вечером я молила о прощении. Пьяная и отчаявшаяся, сидела с ним рядом и ныла о том, какая я отвратительная мать, говорила, что он заслуживает лучшей жизни. А потом роли поменялись, и это он начал меня утешать и уверять, что все наладится.

Я уснула, упав лбом на кухонный стол. Проспала не больше часа, проснулась глубокой ночью. Побрела в ванную чистить зубы, чтобы избавиться от кислого привкуса.

Но в коридоре услышала странные звуки, доносившиеся с улицы. Как будто шаги. Снова взломщики? Теперь наша очередь?

Быстро вернувшись в кухню, схватила нож для мяса. Руки дрожали, пока я ходила от окна к окну, всматриваясь в темноту.

Ничего нигде.

Из комнаты Фабиана доносился храп.

Раздался какой-то стук, — возможно, сломалась ветка.

Там кто-то в саду.

В этом доме я всегда чувствовала себя в безопасности. Детский страх темноты я давно преодолела, а в Чёпинге привыкла не закрывать двери. Да и жизнь объяснила мне, что самая большая угроза всегда исходит изнутри.

Не задумываясь я открыла стеклянную дверь в сад. Шлепанцы стояли снаружи на коврике, я обулась и двинулась в темноту, зажав в дрожащей руке нож.

— Эй! Кто здесь?

На забор падал свет уличного фонаря. Калитка была открыта. Наверное, я забыла закрыть. Или Фабиан. Или…

Я быстро направилась к въездным воротам, мимо садового сарайчика и груды металлолома, которая была нашей машиной.

— Эй! Кто тут?

Среди темных теней я различила фигуру. Очертания человека.

Я инстинктивно выставила вперед нож.

— Черт, что это ты делаешь? — раздался голос Улы, и в темноте сверкнули его светлые глаза.

— Это ты?

— Мне не спалось, — сообщил он и, не отрывая взгляда от ножа, спросил: — Что ты делаешь? Собираешься меня зарезать?

— Мне что-то послышалось, — ответила я, опуская нож.

И вдруг растерялась: что, если звуки раздавались только у меня в голове? Ула обошел общий двор, проверил велосипедную дорожку, дошел до выезда на «большую» дорогу и заглянул за все заборы. Горластая улица спала глубоким сном.

— Вроде тихо, — сказал он.

— Наверное, мне показалось.

Глядя на нож у меня в руке, Ула подошел ближе. Его парфюм ударил мне в нос.

— Еще раз спасибо, — сказала я. — За сюрприз. Фабиан теперь все время говорит об этой машине.

Ула рукой зачесал назад волосы и улыбнулся. Но потом у него во взгляде появилась тревога.

— Как ты вообще? — спросил он.

Сложный вопрос. Вот бы просто сказать «хорошо» и сменить тему. Но этот вопрос всколыхнул меня, проник куда-то глубоко в сознание. Я сглотнула. И не смогла произнести ни слова.

— Идем, — сказал он. — Я провожу тебя.

Каждая клетка моего тела кричала «нет». Это была безумная идея. И все равно моя свободная рука оказалась в руке Улы, и мы смотрели друг другу в глаза, пока шли через сад.

— Тебе нельзя оставаться одной этой ночью.

60. Mикаэль

После катастрофы

Вторник, 17 октября 2017 года

Часы перемешались. Просто чередуются день и ночь, свет и тьма. Опущенные шторы остановили время.

Сиенна готовит, но никто из нас не может смотреть на еду.

— Я хочу, чтобы мама была здесь, — говорит Белла.

Я выхожу из комнаты, чтобы она не видела, как меня разрывает на части. Бутылка виски почти пустая, но в баре найдется еще что-нибудь, чем можно унять самые сильные приступы горя.

В середине дня приходят коллеги Бьянки. Приносят большой венок, игрушки детям и говорят добрые слова. Я почти никого из них раньше не видел, странное чувство, когда они плачут и обнимают меня. Я понимаю, что это сочувствие, я должен быть благодарен, но мне тяжело находиться среди людей. Я просто не могу стоять на ногах.

Потом приходит директор школы с цветами и открыткой, на которой от руки написаны соболезнования.

— В это невозможно поверить, — говорит он. — Так не бывает.

Именно. Так не бывает, это случается только с другими. Но все же бывает.

— Мама теперь на небе? Как у Пэппи?

Как бы мне хотелось во что-то такое верить.

Впервые в жизни я испытываю нечто вроде тоски по Богу.

— Никто не знает, где сейчас мама, — говорит Сиенна и обнимает Беллу. — Некоторые думают, что люди отправляются на небо, когда умирают. Может, так оно и есть.

Белла растеряна.

— Как ты думаешь, где мама? — спрашивает она.

— Я думаю, что она здесь. — Сиенна обводит рукой комнату. — Она с нами.

Это утешительная мысль, но я ничего не чувствую. Никакого присутствия Бьянки нет. Есть только пустота. В один из букетов вложена карточка с изображением голубки. Витиеватым почерком написано: «Покойся с миром. Жаклин и Фабиан». Я долго смотрю на эту надпись, а потом рву и комкаю карточку. В дверь снова звонят, я прошу Сиенну открыть.

— Я не выдержу.

Как хорошо, что она здесь. Без нее был бы хаос.

Сиенна выходит в коридор с Беллой и Вильямом. Я слышу, как они разговаривают, узнаю голоса.

— Это твои коллеги, — сообщает Сиенна и спрашивает, есть ли у меня силы выйти к ним.

Я справлюсь. Если недолго.

В коридоре Май-Роуз и Рон, взгляды опущены, они принесли маленький цветок в горшке.

— Мы просто хотели выразить соболезнования.

— Мы думаем о вас, — говорит Рон. — О всей вашей семье.

Он дергает себя за усы, когда Май-Роуз передает мне цветок.

— Спасибо.

— Любезно с вашей стороны, — произносит Сиенна.

— О школе не беспокойтесь, — говорит мне Май-Роуз. — Оставайтесь с семьей. Берегите детей.

Мне удается пробормотать что-то в ответ. Им тоже нелегко. Кто знает, как надо вести себя в такой ситуации?

— Я читал, что полиция закрыла дело, — говорит Рон. — Странно. Я звонил им и оставил свой номер. Они сказали, что перезвонят.

— Вам?

Он кивает.

— Рон тоже был в супермаркете в пятницу, — объясняет Май-Роуз. — Он видел Фабиана Селандера и его мать.

Картина в моем мозгу внезапно приобретает максимальную резкость. Рон тоже был в «Ике»?

— На самом деле я пытался сделать вид, что не заметил их, но меня увидел Фабиан, и поздороваться все равно пришлось.

— Где? В самом магазине?

Но мой интерес быстро гаснет. Зачем полиции знать, что Рон поздоровался в магазине с Жаклин и Фабианом?

— Нет, на парковке, — отвечает Рон. — Они стояли у машины с полными пакетами.

— Мы только что видели эту машину у их ворот, — говорит Май-Роуз, а Рон кивает:

— Да, «БМВ».

Я чувствую, что устал. Видимо, Рон это замечает, потому что ловит мой взгляд и начинает говорить громче:

— Вы знаете, что в машине был мужчина? А не только Фабиан и его мать?

Внутри у меня что-то обрывается. Голова кружится.

— Что?

— Я его сразу узнал, — говорит Рон и снова дергает себя за усы. — Это ваш сосед.

Меня сводит судорога, все мои кровеносные сосуды закупорены.

— Ула?

— Да, именно. Ула Нильсон, — подтверждает Рон. — Мы у него оформляли кредит на дом несколько лет назад.

— Вы уверены? Почему вы не связались с полицией?

Я прислоняюсь к стене. Сиенна уводит детей наверх.

— Я связывался. Вчера. Я думал, что они перезвонят, а сегодня прочел в газете, что следствие уже прекращено. Мне казалось, они обязаны все проверить. И я посоветовался с Май-Роуз.

Рон и Май-Роуз пришли в школу давно, сразу после института. Среди учеников ходили сплетни, что они не просто коллеги.

— А я сказала, что лучше сообщить это вам, — подхватывает Май-Роуз. — Чтобы полиция не упустила что-то важное.

Я ищу в кармане мобильный. Нужно немедленно поговорить с полицией. Почему они это не выяснили?

— Вы точно уверены? — спрашиваю я Рона.

— Иначе я бы никогда не сказал. Ула сидел в машине и ждал, пока мать Фабиана загрузит в багажник покупки.

Я вижу это воочию. Там был Ула.

Это все меняет.

— Где он сидел?

— Впереди, — отвечает Рон. — На водительском месте.

61. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2017 года

Вильям уселся в гостиной на ковер, скрестил руки и заявил:

— Я не хочу туда идти. Я демонструю.

Вопреки всему мы не могли не рассмеяться.

— Ты, наверное, хочешь сказать «я протестую», — сказала Бьянка.

— Идем! Мы недолго там пробудем. Для такого места, как наше, подобные праздники, увы, неизбежны.

Честно говоря, я и сам готов оплатить половину их расходов, лишь бы не тащиться на эту вечеринку.

— Я не хочу встречаться с Фабианом, — ныл Вильям, который продолжал сидеть на ковре. — Вы будете заставлять меня играть с ним.

— Нехорошо так говорить, — сказал я.

Вильям надул губы.

— Фабиана там все равно сегодня не будет, — сказала Бьянка, помогая ему встать.

Через минуту она уже держала детей за руки и шествовала по Горластой улице в туфлях на высоком каблуке. Я семенил сзади, пытаясь закрыть рюкзак с запасной одеждой и игрушками.

А потом Гун-Бритт и Оке привычно взялись за свое:

— Вот теперь все как надо! Праздник нашего двора летом. Солнце светит, трава зеленеет. Порядок восстановлен.

Оке, в кожаном фартуке, жарил на гриле свиные ребрышки. С него капал пот, а щипцы для гриля походили на домкрат.

— Пиво? — предложил он, протягивая бутылку «Пильзнера».

Пока мы ели, он говорил, не отступая от привычного репертуара, состоявшего из телепрограмм, кулинарных рецептов, политики и сплетен. В нужных местах я принужденно смеялся и иногда вставлял в меру веселые комментарии.

Бьянка была полностью поглощена тем, что следила, как едят дети, а Ула, похоже, пребывал в дурном настроении.

После ужина я вышел с Оке в общий двор. Оглядевшись по сторонам, Оке зажег сигару.

— Гун-Бритт не любит, когда я курю, — произнес он, попыхивая.

— Она может учуять запах, — сказал я, разгоняя дым рукой.

— Исключено, — засмеялся Оке. — Ее нос уже лет двадцать как вообще ничего не чувствует. Она не заметит, даже если пернуть ей в лицо.

Он одновременно засмеялся и закашлялся. Мне очень хотелось домой, в кровать и тишину.

— Глядите-ка! — сказал Оке.

Из-за угла на велосипеде выехал Фабиан.

— Привет! — крикнул я.

Он посмотрел на нас и сделал круг по двору. Пробормотал что-то в ответ на приветствие и снова свернул на «большую» дорогу.

— Этот мальчик, — проворчал Оке, — все время ездит на этом своем велосипеде как недоразвитый. Мне его жалко.

— Перестаньте, — сказал я. — Ему приходится нелегко.

Мне страшно надоели все эти глупые разговоры.

— Так и я о том же, — продолжил Оке. — Его мать совсем им не занимается. И с этим пора, черт возьми, что-то делать!

— Фабиан — умный мальчик, — сказал я. — Вы совершенно зря беспокоитесь.

На самом деле он вообще не беспокоился. Испустив облако дыма, он потушил сигару и бросил окурок в бочку для дождевой воды.

Когда мы вернулись на террасу, он налил мне виски. Именно это мне и было нужно. Чтобы перестать реагировать на происходящее.

Опустились сумерки, во дворе зажглись фонари. В беседке на садовой скамье сидел Вильям и играл во что-то на планшете, Белла бегала рядом. Ула так и не разговорился. Просто пил грог бокал за бокалом, нос его становился все более красным, а взгляд — все более мутным.

Поздно вечером разговор зашел о страшных событиях, случившихся на прошедшей неделе. В четверг грузовик намеренно въехал в толпу на одной из туристических улиц Барселоны, в результате чего пострадало около сотни человек, а в пятницу утром пришла новость о том, что вооруженный ножом человек набросился на прохожих в центре второго по величине города Финляндии.

— Везде одно и то же, — вздохнул Оке, — безопасных мест больше нет.

Мне снова пришлось вступить в спор. Я призывал к самообладанию и здравому смыслу. Это неблагодарное занятие постепенно исчерпывало мое терпение.

Ула не высовывался. Несколько раз я смотрел на него в поисках поддержки, но он с задумчивым видом молчал. Его явно что-то беспокоило. Я вспомнил, как он глупо повел себя в гараже, когда накинулся с дубинкой на Лиама. И только когда разговор коснулся внешней политики Швеции и для иллюстрации деградации общества Оке вспомнил старый армейский анекдот — только тогда Ула слегка оживился. Он отставил бокал и несколько раз попытался привлечь к себе внимание, пока ему не удалось наконец взять слово:

— Почему сегодня не пригласили Жаклин?

Все замолчали.

Я посмотрел на Оке, который уставился на Бьянку. Та уперлась взглядом в стол.

— Ну, потому что… — начала Гун-Бритт, — я думала, это всем понятно.

— Разумеется, мне все понятно, — сказал Ула. — Я не умственно отсталый. — Он заговорил агрессивно и быстро, проглатывая слова: — Сидите треплетесь о соседской взаимопомощи и о том, как у нас тут все прекрасно, а Жаклин и Фабиан там одни.

— Да, но…

— Знаете, как это называется? — Ула повернулся к Оке. — Травля!

— Пожалуйста, — заговорила Гун-Бритт, — не надо. Жаклин сама поставила себя в такое положение. Что посеешь, то и пожнешь.

Ула открутил пробку на бутылке джина и резким движением плеснул себе в бокал так, что половина пролилась на скатерть.

— Для того чтобы станцевать танго, нужны двое, — сказал он, припечатав меня взглядом. — И для того чтобы переспать, тоже.

Я не ослышался?

Прикрыв рот рукой, Бьянка в шоке смотрела, как Ула вливает в себя неразбавленный джин.

— Я не знаю, что вы там себе навоображали, но мы с Жаклин никогда не спали друг с другом, — сказал я. — То, что между нами произошло, было ошибкой, которая никогда не повторится.

— В этом надо убеждать не меня, — фыркнул Ула, поставив бокал и посмотрев на Бьянку.

Она тоже думает, что у меня что-то было с Жаклин? Она обсуждала это с Улой?

— Мне страшно надоело, что вы все время вмешиваетесь… — начал было я, но Бьянка меня перебила.

— Вы защищаете Жаклин? — обратилась она к Уле. — Вам ее жаль? Хотя, как только мы сюда переехали, вы только и говорили о том, какая она страшная соблазнительница.

— От мелких сплетен еще никто не умер. Речь о другом. Разве Жаклин и Фабиан еще недостаточно настрадались? — перебил ее Ула, массируя себе брови.

— Я думаю, нам пора, — сказала мне Бьянка, резко встав из-за стола. — Ты с нами?

В ту же секунду со стула вскочил Ула.

— Вы поступили с Жаклин отвратительно, — сказал он Бьянке. — Вы разрушили ее жизнь.

Он как будто выплевывал слова.

— Вы слышали, что она сделала?

Оке и Гун-Бритт, похоже, впервые в жизни онемели.

— Вы же сами… — возразила Бьянка, но он перебил:

— Она сделала вам одолжение! Она хотела быть любезной, а вы устроили так, что ее уволили.

Ула покачнулся и стукнул кулаком по столу, бутылка пива упала на землю и разбилась. Гун-Бритт тут же начала собирать осколки.

— Тебе не надо больше пить, — сказал Уле Оке.

Гун-Бритт согласно закивала:

— Да, пора заканчивать.

Пока Бьянка собирала детские вещи, я попытался уйти подальше от Улы, но тот встал у меня на пути.

— Можно я пройду? — спокойно сказал ему я.

— Оставь, к чертовой матери, в покое и Жаклин, и Фабиана, — сказал он мне.

Я снова вспомнил, как он ударил Лиама и кровь на полу в гараже.

— Беспокоиться не о чем, — ответил я. — Ни с кем из вас я больше никаких дел иметь не намерен.

Оглянувшись в поисках Бьянки, я увидел ее лицо и сразу понял, что что-то не так.

— Где Белла? Я не могу ее найти.

Я старался подавить панику. Белла недавно была в саду, далеко уйти не могла.

— Она только что была здесь!

— Где? Когда? — переспросила Бьянка, стаскивая Вильяма со скамейки. — Ты не видел сестру?

— Что?

Когда Бьянка вырвала у него из рук планшет, Вильям с удивлением посмотрел на меня:

— Она же сказала папе.

— Сказала? — Я ничего не слышал.

— Она пошла на площадку. Папа сказал, можно.

— Я ей это сказал?

Я вообще ничего такого не помнил.

— Она пошла на площадку? — спросила Бьянка. — Так поздно?

Оке и Гун-Бритт уставились на меня. Ула тоже.

— Одна? Там же темно!

Бьянка смотрела на меня как на чужого.

— Она была не одна, с Фабианом.

62. Mикаэль

После катастрофы

Вторник, 17 октября 2017 года

Не прошло и часа после ухода Май-Роуз и Рона, как я уже сидел за рулем «вольво». «Дропкик Мёфис» играют так громко, что машина содрогается. «Дворники» работают на максимальной скорости, мир мелькает между потоками дождя и слез. Это Ула сбил Бьянку? На водительском сиденье «БМВ» сидел именно Ула. Рон, во всяком случае, в этом не сомневался.

А полиция его свидетельские показания не учла. Следователи заняты другими делами. Когда я позвонил на коммутатор, мне сказали, что перезвонят. Но я не могу ждать.

Заезжаю в Лунд и паркуюсь на привокзальной площади перед полицейским управлением. Дождь хлещет по асфальту, люди перебегают улицу, кто-то под зонтиком, кто-то просто натянув на голову джемпер.

Почему Жаклин и Фабиан не признались, что машину вел Ула? Видимо, они у него и впрямь под колпаком.

Я быстро поднимаюсь по каменной лестнице на углу площади, но вдруг из какой-то двери появляется полицейский в форме и встает у меня на пути.

— Петер?

Я складываю руки, как будто защищаюсь от дождя. Мне надо отклониться, чтобы увидеть его лицо.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. — Я слышал, дело закрыли.

— Мне нужно поговорить с кем-то из следователей, — отвечаю я. — У меня есть новые сведения. Есть свидетель, который…

Не слушая, он берет меня за руку и ведет обратно вниз по лестнице к переходу.

— Что ты делаешь?

Я озираюсь по сторонам, но кто станет помогать человеку, которого полицейский поймал недалеко от вокзала.

Его огромные ботинки ступают по лужам, не разбирая дороги. Он ведет меня к воротам за голубым зданием банка.

— И что, оно того стоило? — спрашивает он.

— О чем ты?

Дождь бьет его по лицу, но он этого как будто не замечает. Даже не моргает.

— О Жаклин. Оно того стоило? Конечно, с ней хочется переспать, но Бьянка мертва, а твои дети потеряли мать.

— Заткнись! — говорю я.

Петер стреляет в сторону слюной сквозь сжатые зубы.

— Если бы ты держал член в штанах, ничего бы не случилось! Как ты потом объяснишь это детям? Папа трахнул тетю-соседку, и она убила маму? Зачем она была тебе нужна? Ты же знал, что она не свободна!

Он ослеп от ревности.

Я пытаюсь объяснить:

— Я никогда не спал с Жаклин. Один раз в новогоднюю ночь мы поцеловались, это была совершенно идиотская ошибка, не более. Я никогда не стал бы рисковать собственной семьей. Поэтому давай ты меня сейчас отпустишь?

Петер вытирает рукой мокрую челку и смотрит на меня внимательно:

— Ты жутко выглядишь, и от тебя несет алкоголем. Радуйся, что я не дал тебе пойти в полицию. Тебя бы забрали за езду в пьяном виде.

Сквозь дождь я вижу криво припаркованный «вольво», двумя колесами заехавший на тротуар.

— Но я должен с кем-нибудь поговорить! Бьянку сбила не Жаклин. Это был Ула. Мой коллега видел его. Они должны возобновить следствие!

Петер закладывает пальцы за ремень.

— Ты ни фига не понял.

Он источает фальшивую жалость.

— Ты ведь не знаешь, что случилось на этом вашем празднике, да? — спрашивает он.

Во мне как будто что-то останавливается. Я прикасаюсь рукой к груди.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы с Жаклин переписывались в тот вечер, когда остальные веселились. А после ночной смены я поехал к ней домой. Вот тогда Фабиан и проговорился. Понятно, я не должен был ничего знать.

— Что знать?

Петер замолкает.

У меня во рту появляется привкус гнили.

— Фабиан был в ужасе, боялся, что его отправят в исправительное заведение. Пытался убедить меня, что Белла наврала и все придумала. И надеялся, что я помогу ему выбраться из передряги, если что.

— Какой передряги? О чем ты?

Дождь набирает силу, и Петер начинает кричать сквозь шум:

— Фабиан не первый раз делает такое. В прошлый раз это тоже было у соседей. С внучкой Бенгта.

Я поднимаю лицо к небу, и на меня наваливается стена яростного ливня. Перед глазами встает страшная картина. Белла и Фабиан на детской площадке. Что он сделал?

63. Фабиан

До катастрофы

Лето 2017 года

Нас не пригласили на праздник двора. Мне-то этот праздник по барабану, но маму жалко.

У нас в младшей школе было правило: если тебе устраивают день рождения, ты зовешь либо всех, либо никого.

Вильда отмечала день рождения в апреле, и ей устраивали не просто детский стол, а настоящую вечеринку с танцами и игрой в «русскую почту»[449]. Я, как и все в классе, получил пригласительную открытку. Вильда соблюдала школьные правила. Но в тот же вечер нам позвонила ее мать — какой-то крутой адвокат и член родительского совета школы. И объяснила, что я могу прийти при одном условии: со мной должна быть мама. Потому что «мы не можем нести ответственность за Фабиана».

Мама пришла в ярость, но потом испугалась, что мне будет хуже, если она скажет им все, что думает. За несколько часов до праздника у меня разболелась голова и стало гореть все тело. Я сказал маме, чтобы она позвонила им и предупредила, что мы не придем.

А через две недели из школьной раздевалки пропал самый крутой подарок Вильды — белые кроссовки «Найк» с золотыми шнурками. Их так и не нашли.

Но все равно это было хорошее правило. Приглашать надо либо всех, либо никого.

Пока все развлекаются в саду у Оке и Гунн-Бритт, я бесцельно нарезаю круги на велике. От доносящегося смеха у меня сводит живот. В какой-то момент в общий двор выходят Микки и Оке. Старик зажигает отвратительную сигару. И тогда я уезжаю подальше, через туннель на площадь.

Последняя неделя летних каникул. Скоро опять в школу. Радует только то, что там снова будет Микки. А все разговоры, что он якобы избил ученика в стокгольмской школе, — вранье. Придуманное кем-то из идиотов, которые несли всякую фигню после истории с Анди. Микки классный с теми, кто и сам классный. И это справедливо. Но некоторым не нравится, что он не такой слабак, как остальные учителя.

Я боюсь за маму. Она должна прекратить пить.

Если пойдут разговоры, это может закончиться чем угодно.

Мне кажется, она тоскует по Микки. После этих их новогодних нежностей они ни разу толком не поговорили. Если б только я мог что-нибудь сделать… Может, обсудить это с Микки?

Утром я обнаружил у нас на диване Улу. Похоже, он провел там всю ночь. Конечно, Ула поступил по-доброму. Позволил мне сесть за руль «M3». Но будет ужасно, если мама снова с ним сойдется. На самом деле он псих. Мама была с ним совсем недолго, но мне хватило, чтобы его раскусить.

Я кручу педали велосипеда не останавливаясь. Не важно, куда я поворачиваю, — ветер всегда встречный. Когда я возвращаюсь на Горластую улицу, из сада Оке и Гун-Бритт выходит Белла:

— Привет, Фабиан!

Она вся сверкает в расшитом блестками платье и балетках и говорит, что идет на площадку.

— Можешь покатать меня на качелях?

Я немного сомневаюсь. Никого из взрослых рядом нет. Ей действительно разрешили пойти одной так далеко? Скоро стемнеет.

— Тебе надо сначала спросить у родителей.

Я ставлю велик на парковку и жду, пока Белла спросит у Бьянки и Микки. Она быстро возвращается, бежит вприпрыжку, волосы так и танцуют за ее спиной.

— Можно! Папа сказал, что можно!

Она хватает меня за руку и бежит по велодорожке.

Выбора у меня нет. Я пойду с ней и не буду спускать с нее глаз.

— Я хочу, чтобы ты раскачал меня мегасуперсильно! — кричит она и забирается на качели.

Толкая качели, я замечаю у канатки компанию. Какой-то большой парень уселся на круглое сиденье, а двое других раскачивают его из стороны в сторону.

Тот самый тип в бейсболке со своими дружбанами.

— Идем, Белла. Нам надо вернуться.

— Нет! — Она смотрит на меня с обидой. — Я хочу покачаться! Ты обещал!

Я снова подбрасываю качели и смотрю в сторону канатки. Черт, поздно. Придурок в бейсболке слез, и все они уже на полпути к качелям.

— Это твоя систер? — интересуется «бейсболка».

Белла сразу чувствует, что что-то не так.

— Или это твоя подружка? — ржет парень в «адидасе».

Я беру Беллу за подмышки и поднимаю с качелей.

— Нет, — говорит она, выворачиваясь из моих рук и цепляясь за качели, — я хочу еще покачаться.

— Она хочет покачаться! — передразнивает «бейсболка». — Может, ей лучше прокатиться на канатке?

Белла замолкает и долго смотрит на канатную дорогу. Я знаю, что она ее не любит. Там довольно высоко и разгон реально крутой. Мне было лет десять, когда я впервые рискнул проехаться. А Белле всего пять.

— Идем, — говорит «адидас». — Мы дадим ей попробовать.

— Нет, — говорит Белла. — Я не хочу.

— Бери ее, — приказывает «бейсболка».

Белла сучит ногами, когда я снова пытаюсь ее поднять.

— Это не страшно. Я обещаю. Съедешь один раз на канатке, и мы отделаемся от этих идиотов.

— Давай пошли! — поддакивают парни. — А то придется тебе самому прокатиться. А, Фабиан, рискнешь? Голым? Туда-сюда.

Они ржут. «Адидас» сильно толкает меня в бок, я чуть не падаю. Белла очень испугана, но в конце концов кивает головой. Соглашается проехать ради меня.

Но как только я беру ее на руки, она передумывает:

— Фабиан, я не хочу!

— Ну так кто из вас едет? — спрашивает «бейсболка», теряя терпение. — Ты или она? Давай выбирай!

Белла плачет.

Придумать бы что-нибудь. Но раздеваться и кататься я не буду. Не хочу оказаться в Сети на канатке, голый и напуганный. Иногда приходится чем-то жертвовать ради собственной шкуры, даже если это мучительно.

— Прости, — шепчу я Белле. И несу ее к подъемнику.

Она пинает меня ногами и машет руками, но я держу крепко. Когда мы поднимаемся на площадку подъемника, у нее текут слезы.

— Это не страшно, — шепчу я, опуская ее на настил. — И быстро. А потом они оставят нас в покое.

— Я не хочу.

— Кто у вас главный, Фабиан? — спрашивает «бейсболка». — Ты или твоя систер?

— Всего один раз, быстро. Крепко держись за ручку и не отпускай ее, пока не остановишься.

Мне больно от ее взгляда. Но иногда приходится делать то, чего не хочешь. Так все устроено.

— Давай сажай ее! — кричит «бейсболка».

Я ловлю свисающее с троса сиденье.

Белла перемещается маленькими кругами по площадке подъемника, но деваться некуда. До земли метра два или три, а выход к лестнице я перекрыл.

У меня в горле ком, но я силой усаживаю ее на сиденье. Она хватается за веревку и поджимает ножки в балетках.

64. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

Суббота выдалась долгой. Утром Ула сварил кофе и спросил, можно ли ему остаться. Он скажет им, что не придет на праздник. Но в резком свете трезвости мне хотелось только одного — избавиться от него как можно быстрее.

— Если что, звони, — сказал он перед уходом. — По любому поводу.

Сожаление о случившемся уже ныло где-то в животе.

С полки в кухне на меня смотрела бутылка вина. Я пряталась от нее в спальне, на краю ванны, в саду, но жажда не отступала. Я сдалась еще до обеда.

— Мама… — сказал Фабиан.

Такие же глаза, как тогда, когда он был маленьким.

Как же мне стыдно. Слабая и жалкая.

— Я знаю. Я не должна… Я не буду…

Все мои обещания — это слова на ветер. Я снова сидела за кухонным столом, склонившись над очередным бокалом.

— Последний, — уверяла я.

Ну или предпоследний.

Фабиан повернулся ко мне спиной и вышел.

— Ты куда?

— Кататься.

Что я могла сказать? Я все понимала. Я тоже всегда сбегала.

Я просто очень боялась, что он не выдержит, однажды перейдет все границы и никогда больше не вернется.

Я просидела у окна на кухне до сумерек. Через щели жалюзи видела, как Микки и Оке вышли в общий двор и в небо стали подниматься облачка сигарного дыма.

Я должна уехать.

Надо уезжать отсюда.

Хотя на этот раз я не сбегу. Я должна получить право распоряжаться собственной жизнью.

Когда начало темнеть, Фабиан снова показался под окнами. Тяжесть в груди немного отпустила. Мне стало легче дышать.

Фабиан был не один.

Кто с ним? Куда они идут?

Вытянув шею, я разглядела, что рядом идет, подпрыгивая, Белла. И держит его за руку. Фабиан шагал решительно и твердо. Они приблизились к лестнице и исчезли из вида.

Мне стало тревожно. Еще немного — и станет совсем темно. И меньше всего я хотела оставлять Фабиана наедине с Беллой.

Я посмотрела в окно коридора, но и оттуда уже ничего не было видно. В ванной я брызнула себе в лицо водой и вышла на улицу. Там уже было по-вечернему прохладно.

Я успела дойти до угла.

Навстречу мне шла плачущая Белла, с грязными руками и коленками, спутавшимися волосами, в платье, испачканном песком. В ее огромных глазах застыл крик.

— Нет! — проговорила я. — Нет! Нет!

Я села перед ней на корточки и обняла ее. Погладила по спине и попыталась успокоить. Вспомнила Элис. Как у нее стучали зубы, когда Бенгт держал ее сильными руками в тот предательски прекрасный летний день у бассейна. Теперь я так же держала Беллу, обнимала ее крепко, пока она не перестала дрожать.

— Ты не должна никогда и никому об этом рассказывать, — сказала я. — Фабиан может попасть в детский дом. А это как тюрьма.

Белла всхлипывала у меня на плече.

— Обещаешь?

Она кивнула.

В следующую секунду появился запыхавшийся Фабиан.

— Что ты сделал? — спросила я.

— Прости меня, — тяжело проговорил он, держа руки на бедрах.

Потом наклонился к Белле и начал просить прощения.

— Не трогай ее! — сказала я и оттолкнула его. — Что с тобой не так?

— Но мне пришлось. Я не хотел…

— Пришлось? О господи! Фабиан!

— Это вышло ненамеренно.

Я закричала, чтобы он заткнулся. Потом закрыла глаза и начала глубоко дышать. Я как будто уходила от реальности. Уходила в другую — еще более мрачную.

— Белла! Белла! Вот она!

Сначала до нас долетели крики. Потом в общий двор ворвались Бьянка и Микки.

— Белла!

Каблуки Бьянки громко стучали по асфальту.

Как только она обняла Беллу, ее радость превратилась в ярость и обрушилась на меня.

— Ей всего пять лет!

— Я нашла их на площадке, — соврала я. — Мы сразу же вернулись сюда.

Я заметила взгляд Микки. Он догадался?

— Ты что, не понимаешь, что так делать нельзя? — сказала Бьянка.

— Ты же понимаешь, что нельзя так вот взять и уйти? — сказал Микки Фабиану, который кивал головой, ни на кого не глядя.

— Полный идиотизм, — проговорила Бьянка. — Пожалуйста, оставьте нас в покое! Мы оказались соседями, но это не значит, что между нами должно быть что-то общее.

Отвечать не имело смысла. Я надеялась только на то, что Белла будет молчать.

— Главное, что с Беллой все в порядке, — сказал Микки.

— Слава богу! — Бьянка так и впилась взглядом в Микки.

Чуть в стороне под фонарем ждал Вильям со светящимся планшетом.

— Я иду домой, — сказала Бьянка Микки, подсадив Беллу себе на бедро и взяв за руку Вильяма.

— Я вас догоню, — сказал ей Микки.

Я глазами показала Фабиану на дверь, и он молча скрылся в доме.

Меня тошнило.

Во всем была виновата я. Я это знала. В глубине души я чувствовала, что что-то случится. И все равно ничего не сделала. Просто сидела и пропивала мозги, жалея себя.

В голове все кружилось. Я посмотрела на Микки:

— Не знаю, что сказать. Прости.

Он сунул руки в карманы брюк:

— Все в порядке. Бьянка впала в панику, когда пропала Белла.

— Я имею в виду не только это, — сказала я.

— Я знаю, — кивнул он.

Я должна рассказать ему. Так будет правильно.

— Послушай… Я…

Слова разрастались во рту, как плесень. Микки терпеливо ждал. Я не могла даже смотреть в его сторону. Эта его спокойная улыбка, его губы. Я все еще помнила их вкус.

— Мне кажется, я больше не могу, — вырвалось у меня вдруг. Мне надо было это сказать.

Он вынул из карманов руки и посмотрел на меня с тревогой:

— Что ты имеешь в виду?

— Зайдешь на минуту?

Я положила руку на калитку. Оставаться в общем дворе не стоило, нас кто-нибудь наверняка заметил бы.

Микки в сомнении посмотрел по сторонам:

— Хорошо, только быстро.

Он зашел вслед за мной в сад, и мы сели на ротанговую скамейку за домом.

Было ветрено, пели кузнечики, с темного неба смотрел глаз луны. Я подумала о Белле. Она такая маленькая. И отныне всю жизнь будет тащить это с собой. Что изменится, если я расскажу? Я не знала, как поступить. Микки смотрел на меня в задумчивости.

— Я всегда и от всего убегала. Как только возникали проблемы, я паковала вещи и удирала. По-другому я не умею. Я не представляю, что нужно делать, чтобы остаться и все исправить. Я из тех, кто накосячит и потом сматывается.

Видимо, я снова подошла к развилке. Возможно, последней.

Микки потер переносицу.

— Всегда можно измениться. Стать как бы другим человеком, — сказал он.

Если бы это было так просто.

— Я не умею расставаться, — проговорила я.

Речь же об этом, да? Если Микки узнает правду, он будет ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь.

— Иногда бывает приятно что-то завершить, — сказал он. — И перейти к чему-то совсем новому.

— Фабиан… э-э… так не считает…

Где же я с ним ошиблась? Или, может, дело в наследственности? Его отец ненавидел женщин и вел себя как настоящая свинья. Видимо, генетику не победить.

— Если бы не Фабиан, я давно бы уехала из Чёпинге, — сказала я. — Но он не выносит перемен.

Сколько будет молчать Белла? С большой вероятностью она уже рассказала все Бьянке. Ее ярость будет нечеловеческой.

— А что Петер? — спросил Микки. — В последнее время я его здесь не видел.

— Он ушел, — ответила я. — Надеюсь, навсегда.

Микки молчал, но все и без слов было ясно по его глазам.

— Находить мужчин, которые мне не подходят, — это мой самый яркий талант, — сказала я. — Выбери я кого-нибудь вроде тебя, моя жизнь была бы немного легче.

Он положил руки на колени. Глаза его затуманились, голос стал тихим.

— Я люблю Бьянку. И я никогда не хотел давать тебе повода думать что-то другое. Прости. — Он отвел глаза в сторону.

— Я никогда и не думала, — сказала я.

Внутри меня все кричало от острого чувства вины. Все равно все узнают правду.

— А бегство не помогает, — сказал Микки. — Я тоже пытался.

Он вдруг посмотрел мне в глаза.

Это было доверие.

— Я знаю, — сказала я. — Я слышала о том, что случилось в Стокгольме.

— Что? Где ты это слышала?

— Ты же знаешь, как тут все устроено, — ответила я.

Микки смиренно улыбнулся, покачал головой и спросил, что конкретно я знаю.

— Никаких подробностей. Только что тебя уволили из-за того, что ты избил ученика.

Его плечи опустились, и весь он словно погас.

— Я неверно оценил ситуацию. Один физически сильный парень бил нескольких младшеклассников, и я вмешался. Закричал, чтобы он прекратил, но он вел себя как сумасшедший. В конце концов я прыгнул на него и повалил на землю. Он неудачно упал, сломал запястье и лишился одного зуба.

По словам Улы, все было не так.

Я вспомнила историю с Анди и то, как Микки заступился за Фабиана.

— Это был несчастный случай, — попыталась утешить его я. — Ты поступил правильно. Ты же не должен был стоять и спокойно смотреть, как он дерется?

Я почему-то не решалась спросить о тех парнях в гараже. Ула наверняка и тут все преувеличил.

— Но потом я узнал, что парня, с которым я вступил в борьбу, много лет травили одноклассники, — тихо сказал Микки. — Его избивали, в него плевали, унижали самыми страшными способами, которые только можно представить. И вся школа, видимо, об этом знала.

— О господи!

Все намного хуже, чем я думала. Я вдруг увидела Микки по-новому. Таким, каким он был. Человеком, чьи добрые намерения привели в итоге к страшным последствиям. Да, от таких мук не убежишь.

— После нескольких лет издевательств мальчишка решился наконец дать отпор хотя бы младшим, когда те начали его доставать. И ему это удалось, но тут появился я и сломал ему руку.

— Но ты же не знал!

— Я должен был знать. Все остальные знали. Я попытался объяснить и попросить прощения, но ни мальчик, ни его родители меня даже слушать не захотели.

— Как ужасно.

Микки подался вперед. Лунный свет очертил его профиль, живая изгородь позади нас шелестела под легким дуновением ветерка.

— А через три недели он покончил с собой. Ему было всего тринадцать.

Кошмар. И поразительно, что в последнее время я боялась, что Фабиан поступит так же.

Микки закрыл руками лицо, а я осторожно положила руку ему на спину.

— После этого я уговорил Бьянку переехать в Сконе. Я бежал от всего.

Я даже представить не могла, что мы с ним так похожи.

— Странно, — проговорила я. — Когда Фабиан родился, я думала только о том хорошем, что нас ждет. Представляла, как он будет расти счастливым. И упорно закрывала глаза на все остальное. На трудности.

— Это очень по-человечески, — отозвался Микки.

Наверное, он прав. Но жить с закрытыми глазами я больше не хотела. Еще был шанс все спасти. Разумеется, я сочувствовала Белле и осуждала Фабиана за то, что он совершил. Но если правда вскроется, между мной и Фабианом возникнет трещина, которую невозможно будет устранить никогда. А когда вопрос стоит так, надо защищать себя и свою семью.

— Микки, я слишком много пью. Я больше не могу это контролировать.

Он выпрямился, и я убрала руку.

— Тебе могут помочь. Профессионально.

Он, конечно, и раньше об этом знал. Обитатели Чёпинге меня наверняка обсуждали.

— Но что будет с Фабианом? Если я на несколько недель лягу в клинику? Куда ему деваться?

— Должен быть какой-то выход, — сказал Микки. — Хочешь, я поговорю со школьным инспектором?

— Нет!

Ни в коем случае.

— Я просто хотела, чтобы ты знал. Если однажды нас здесь не окажется, значит я снова сделала то, что и всегда.

— Жаклин, ты никуда от себя не убежишь. Куда вы поедете? Лучше позвони в социалку, там помогут.

— Фабиан меня никогда не простит. Если он окажется в приемной семье или каком-нибудь приюте, это будет самое страшное предательство с моей стороны. Он просто никогда больше со мной не заговорит.

Микки знал, что так и будет. Он достаточно хорошо изучил Фабиана, чтобы это понимать.

— Я бы хотел вам как-то помочь, — сказал он.

Его уверенность в том, что он может спасти мир и все исправить, иногда раздражала. Но сейчас я с теплотой приняла его заботу.

— Представляешь, если бы мы встретились, когда я была моложе? До всего этого, — произнесла я.

Закидывая руки за голову, я случайно задела его плечо. У меня защекотало в животе.

— Если бы мы встретились, когда ты была моложе, ты бы даже не посмотрела в мою сторону, — сказал Микки.

— И то верно. Увы.

Его глаза блестели в ночи, как звезды. Луна захватила половину неба, и на Горластой улице пахло волшебством. Я посмотрела на его губы.

65. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2017 года

Оставив Жаклин на скамейке, я поспешил домой. Тихо поднялся по лестнице, заглянул к детям, Вильям и Белла сладко сопели в кроватях. Прошептал в темноте, что люблю их.

Бьянка сидела в спальне в нашей кровати, поджав колени и прикрыв их одеялом.

— Где ты был? — Она не сердилась, голос был скорее уставшим.

— Разговаривал с Жаклин.

Бьянка закуталась в одеяло, пока я снимал с себя одежду. Она вся была пропитана запахом сигары Оке.

— Прости эту мою панику, — сказала Бьянка. — У меня перед глазами вставали ужасные сцены. С Беллой все в порядке. Я спросила, не делал ли Фабиан чего-нибудь глупого, но она, судя по всему, просто упала с канатки.

— Фабиану действительно нужна помощь, — сказал я. — Я займусь этим, когда начнется учебный год.

Надо что-то делать, чтобы не было слишком поздно.

Я сел на край кровати и снял носки.

— О чем говорила Жаклин? — спросила Бьянка.

— О том, что она алкоголичка. Ей тоже нужна помощь.

Бьянка задумчиво посмотрела на меня:

— Твоя?

— Нет, конечно! Мы больше вообще не будем с ними общаться. Мне надо было с самого начала слушать тебя.

Бьянка как будто почувствовала облегчение. Ее рука легла на мое колено.

Там, в саду, все закончилось. Жаклин сказала, что не умеет расставаться, и мы с ней просто смотрели друг на друга. Молчали и понимали, что это и есть прощание.

— Ула слишком много выпил, — сказала Бьянка. — Он очень изменился. Даже не представляю, как он мог мне раньше нравиться.

Да, Ула совсем слетел с катушек. Сначала приступ в гараже, теперь эти его заявления. Вспомнив, я страшно разозлился:

— То, что он говорил обо мне и Жаклин, — неправда. Знаешь что? Между нами ничего никогда не было. Этот поцелуй был чудовищной ошибкой.

Бьянка поджала губы, ее ресницы задрожали. Я ненавидел себя за то, что поступил с ней так.

Но если мы хотим идти дальше, нужно рассказать всю правду.

— В новогоднюю ночь тоже кое-что произошло, — сказал я. — Мне надо было давно в этом признаться.

Если Бьянка меня простит, я никогда больше не проявлю слабость.

Один поцелуй мог разрушить всю жизнь, и больше никто и никогда не украдет у меня ни мгновения. То же самое я сказал Жаклин — меняться никогда не поздно.

— Когда пробило двенадцать, — произнес я, — и начался салют…

Бьянка посмотрела мне в глаза, положила руку мне на локоть и перебила:

— Я знаю. Ула рассказал. Он видел вас из окна.

Слезы жгли мне глаза. Я не хочу жить без Бьянки.

— Это была ошибка. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя.

Она придвинулась, раскрыв руки, и мы обняли друг друга. Наши глаза встретились. Навсегда.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Бьянка.

Все вернулось на свои места. Грудь стала дышать свободно, кровь заструилась по жилам, сердце забилось легко, наполнились воздухом легкие, и мне показалось, что я сейчас взлечу.

— Нам надо уехать отсюда, — сказала Бьянка.

— И начать все сначала? — прошептал я.

Она почти рассмеялась.

Я отклонился назад и коснулся рукой ее щеки:

— Ты когда-нибудь меня простишь?

У меня пропал голос.

Мы долго смотрели друг на друга. В тишине было слышно дыхание спящих детей.

— Я тебя уже простила.

Часы остановились и начали новый отсчет.

Весь этот морок закончился за несколько секунд, чтобы теперь мы были вместе. Навсегда.

— Я так скучал по тебе, — прошептал я.

Бьянка впилась ногтями мне в спину с такой силой, словно никогда больше не хотела меня отпускать.

— Навсегда, — прошептала она.

66. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

Что делать, если с ребенком что-то всерьез не так? Раньше, весной или всего неделю назад, я точно знала, как поступить. Мне казалось, у меня есть ответы на все вопросы. Но когда речь заходит о твоем собственном сыне, все становится не таким однозначным.

Разумеется, это болезнь, некая форма неправильных связей в мозгу. Я всегда учила Фабиана с уважением относиться ко всем. Сколько раз я говорила с ним о праве девочек на собственное тело и о допустимых границах. И уверена, что всем пятнадцатилетним эти правила вдалбливаются так же жестко. Но я всегда помнила об Элис.

Однако может ли хоть что-то быть только черно-белым? Когда Микки набросился на того мальчишку из стокгольмской школы, он думал, что защищает слабых. Мы редко видим полную картину. И легко осуждаем и делаем поспешные выводы.

Случившееся будет преследовать Микки всю жизнь.

И меня тоже.

Может быть, Белла расскажет, что произошло на площадке. А возможно, и нет. Независимо от этого я надеялась, что она выберется из всей этой истории максимально невредимой.

В ту проклятую субботу в конце августа, после того как мы с Микки попрощались навсегда, на Горластой улице появился сердитый и громкий Петер.

Фабиан впустил его в дом и пытался спокойно поговорить с ним, а я закрылась в ванной, единственном месте, куда пока удалось сбежать.

— Уходи! — кричала я. — Все кончено! Я не хочу тебя видеть!

Петер колотил в дверь ванной руками и ногами:

— Открой! Черт! Ты там не одна, да?

Он приставал с расспросами к Фабиану, и тот в конце концов признался. Сказал, что он отвел Беллу на детскую площадку и там с ней отвратительно поступил.

— Мама боится, что теперь меня заберет социалка.

— Обязательно заберет, — сказал Петер.

— Но там, на канатке, я ничего не хотел, мне пришлось, мне просто пришлось взять ее… Ты потом сможешь что-нибудь сделать? Ты же полицейский.

Фабиан был сломлен. Такого отчаяния в его голосе я не слышала никогда.

Когда же всему этому наступит конец?

Потом Петер все же сдался и ушел. Я отправила ему вслед сообщение: «Если ты не прекратишь приходить, я заявлю на тебя в полицию» — и следующим утром начала новую жизнь.

Я решилась, когда услышала отчаяние в голосе Фабиана. Или немного раньше, после разговора с Микки. Наверное, я все поняла в тот момент, когда он встал и оставил меня одну в саду, залитом лунным светом.

— Так нельзя, — сказал он.

В моей жизни должен быть смысл.

Вот тогда я и приняла решение. И у меня должно получиться.

Это последняя развилка, другой дороги просто не будет.

Ни один год больше не пройдет зря. Теперь я не сделаю ни одного неверного шага, не буду ни ползать, ни прогибаться, никаких мужчин и никакого алкоголя.

Я не убегу. Я все исправлю.

Некрасиво подставлять других. Но Фабиан никогда бы меня не простил, если бы узнал, как все было на самом деле. Ему этого не понять. Конечно, он считал меня слабой, безвольной и зависимой, но я должна была тащить себя за волосы сама. Потому что мы оба понимали, какую ему придется принести жертву, если я запишусь на реабилитацию.

Но и продолжать так дальше я уже не могла. Нам обоим нужна была помощь — и Фабиану, и мне.

Как ищейка, я обыскала каждую комнату, перерыла все и перевернула дом вверх дном. Мойка на кухне была заляпана красным, а на столешнице выстроилась шеренга пустых бутылок.

Из своей комнаты вышел, прихрамывая, Фабиан.

— Что ты делаешь, мама? — Он потянул носом воздух.

— С этим покончено.

Когда последние капли вина стекли в сливное отверстие, я окатила раковину кипятком.

Фабиан сел за стол, скрестив на груди руки. Челка нависала на глаза, на лице застыла му´ка.

— Там, вчера… было не то, что ты думаешь.

Я повернулась к нему в клубах поднимавшегося из мойки пара. Разговор вызывал у меня омерзение.

— Я заставил Беллу подняться на канатку, — сказал Фабиан. — Там было несколько парней из школы, они заставили меня сделать это. Но…

Я закрыла кран, пар рассеялся. Я посмотрела ему в глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Я посадил ее на сиденье и пустил вниз по канатке. Но она отпустила ручку. И упала прямо в песок.

Фабиан был в отчаянии, но голос звучал совершенно искренне.

Я поторопилась и все неправильно поняла? Это невозможно. Почему он не возразил?

— Прости, — сказал он. — Это было жестоко, но это все. Я не трогал Беллу. Я никогда бы такого не сделал.

Я ему не верила. Наверное, именно это и было больнее всего, но я действительно ему не доверяла. Я знала, на что он способен.

— Почему ты не сказал об этом вчера?

В его глазах застыла безнадежность.

— Я говорил. Но ты не слушала. Я пытался объяснить все Петеру, но он тоже мне не поверил.

Вся моя злость исчезла.

Больше всего на свете мне хотелось ему поверить. Я была пьяной и ничего не соображала, когда увидела, как они с Беллой уходят. А когда она прибежала назад, грязная и плачущая, в моем мозгу возникло только одно объяснение.

Теперь же я ни в чем не была уверена.

Не сомневалась я только в том, что мне нужна помощь.

В понедельник я встала рано и сразу позвонила в Ассоциацию помощи людям с зависимым поведением. И в социальную службу мэрии Чёпинге.

А потом сложила руки в молитве и стала упрашивать высшие силы, чтобы Фабиан меня простил.

Если он когда-нибудь узнает правду.

67. Mикаэль

После катастрофы

Вторник, 17 октября 2017 года

Дождь закончился, но, когда я возвращаюсь домой и выхожу из машины, в воздухе все еще стоит его запах.

Нащупываю замочную скважину, поворачиваю ключ. Сбрасываю в прихожей куртку и бегу вверх по лестнице. Кровать Беллы пуста, но в комнате Вильяма я обнаруживаю Сиенну. Она сидит в кресле-качалке рядом со спящими детьми и прикладывает палец к губам, предупреждая, чтобы я не шумел.

Дети спят крепко, на лицах умиротворенность.

Кладу руки на спинку кровати и слежу за их спокойным размеренным дыханием. А в это время будущее проникает во все мои поры, и я понимаю, что их жизнь навсегда изменилась. У моих детей больше нет мамы. Вильям уже достаточно большой, чтобы ощутить горе. Для Беллы ад впереди.

Сиенна становится рядом. На ее щеках следы слез.

— Тебе тоже надо попытаться поспать, — тихо говорит она.

Я знаю, что она права.

Смотрю на Вильяма и Беллу и понимаю, что нужно лечь в кровать.

— Сначала я должен сделать одну вещь.

— Ты уверен? — спрашивает Сиенна.

— Нет, — честно отвечаю я.

Но потом все же решаюсь и снова выхожу из дому.

Под фонарем почти неподвижно висит пелена мороси. За жалюзи в кухне Жаклин горит свет.

Обхожу «БМВ» и стучу в дверь так, что руке становится больно:

— Жаклин! Фабиан! Откройте! — Обхожу дом, стиснув ладони, стучу в стеклянную дверь со стороны сада. — Откройте! Я знаю, что вы там! — Прижимаюсь лицом к стеклу и вижу в полутьме чей-то силуэт. — Фабиан! Я должен с тобой поговорить!

Он настороженно смотрит на меня сквозь запотевшее стекло. Снимает наушники, вешает их на шею и поворачивает замок. Сильным рывком открываю дверь, так что Фабиан вылетает вслед за ней на крыльцо, а наушники падают на землю.

— В чем дело? Мамы дома нет.

Он пятится назад, упирается спиной в кирпичную стену. Я сжимаю кулак, рука дрожит. Вспоминаю Анди у школьного туалета и того рослого парня во дворе стокгольмской школы, который потом покончил с собой.

Меня разрывает от желания бить.

— Я знаю, что ты сделал с Беллой, — говорю я.

— Нет.

Фабиан задыхается. У него белеет лицо, плечи прижаты к стене дома.

— Я знаю, что ты сделал на площадке во время праздника.

Фабиан смотрит по сторонам в поисках пути для бегства. Вытягивает перед собой руки. Те же руки, которыми он трогал Беллу.

— Что вы имеете в виду?

Он всматривается в темноту за моим плечом и в тот миг, когда я оглядываюсь, вырывается и бежит. Три быстрых шага, бросок, захват сзади — и я заламываю ему левую руку за спину.

— Не надо! Не надо!

Адреналин заглушает все. Я не могу этого прекратить. Тащу Фабиана к двери и заталкиваю в дом.

— Ей пять лет, ублюдок! Ты понимаешь, что ты больной?

— Но я не трогал ее!

Моя рука замирает у его подбородка, я прижимаю его к стене, он не может дышать.

— Поверьте мне! — хрипит он. — Я плохо поступил с Беллой на площадке. Там было несколько парней из школы, они заставили меня. Я отнес ее на канатку и… — Он делает вдох и сглатывает слюну. — Она не хотела кататься, а я сказал ей, чтобы она крепко держалась. И все! Больше я ничего не делал!

— Ты лжешь! Петер сказал, что ты лапал ее.

— Петер?

В глазах у Фабиана мелькает сомнение, я немного ослабляю хватку.

— Ты признался ему той же ночью.

— Нет, я спросил его, что со мной будет. Мама очень сердилась и страшно боялась, что меня заберет социалка. Я пытался объяснить Петеру, что не трогал Беллу, но он совсем двинулся, потому что мама закрылась в ванной и не хотела с ним разговаривать.

Хватка снова слабеет. Силы меня покидают.

— Я обещаю, я клянусь, — говорит Фабиан. — Я ничего такого не делал!

Я не знаю, во что верить.

— Но Петер был уверен.

— А Бьянка тоже так думала? Это она заявила на меня в социалку? Они приехали и забрали меня в кризисный центр в лесу. Это было худшее, что мне пришлось пережить.

Воспоминания заставляют его замолчать.

Но он не прав.

— Бьянка никуда не заявляла, — говорю я.

Если бы она узнала, что Фабиан причинил вред Белле, то сразу бы сказала об этом мне.

И Белла бы рассказала.

Фабиан тяжело дышит, его тело напряжено, взгляд растерян.

— Я знаю, что в пятницу в машине был Ула, — говорю я. — Это он сбил Бьянку?

— Нет, в машине были только я и мама.

Он говорил, что никогда не врет, но я в этом сомневаюсь.

— Я знаю, что Ула сидел в машине. Его видели!

Фабиан качает головой:

— Мы встретили его на парковке у супермаркета. Он захотел посидеть за рулем «БМВ». Но когда поехали, его с нами не было.

Моя рука поднимается и упирается Фабиану в грудь.

— Ты лжешь!

Что-то хрустит и ломается у меня в руке. Вся моя злость уходит в костяшки пальцев.

— Это правда, — хрипит Фабиан. — Ула посидел в машине, но вышел перед тем, как мы тронулись с места.

Мысли скачут. Зачем ему садиться в машину, чтобы выйти через секунду?

— Неужели до тебя до сих пор не дошло? Бьянка мертва! — Я сильнее вдавливаю кулак ему в грудь.

— Это был несчастный случай.

— Нет. Вы должны были заметить ее. Почему вы не затормозили?

Фабиан корчится и тяжело дышит:

— Не та педаль. Мама просто нажала не на ту педаль.

— Чушь!

— Машина сбавила ход, — говорит Фабиан, — надо было нажать на тормоз, но перепутать педали так легко! Перепутать и нажать на газ.

Все это они придумали потом. О том, как водят машину, Фабиан ничего не знает. А опытный водитель никогда не перепутает педали.

— Говори правду! — Я снова беру его руками за горло.

В груди все сжимается, там как будто извивается угорь. Фабиан стонет, я крепко его держу. Я ненавижу насилие, но выбора у меня нет.

Раздается звук. Поворот ключа в замке, а потом скрип пола в прихожей.

Мы с Фабианом смотрим друг на друга, и я убираю руки с его шеи. Он делает глубокий вдох и опускает взгляд.

На миг я забываю о детях, обо всем, что у меня осталось. Все мои мысли занимает Бьянка. И все, чего у меня больше нет.

— Ты умеешь врать, — произношу я. — Ты врал, когда говорил, что не умеешь врать.

— Простите. Больше я врать не буду.

Жаклин зовет его из прихожей, но Фабиан не поднимает взгляда.

— За рулем сидел я, — говорит он.

68. Mикаэль

До катастрофы

Осень 2017 года

Через неделю после злополучного праздника началась школа. Я стоял в коридоре и делал копии на ксероксе, наблюдая, как загорелые и уставшие от долгих летних каникул ученики заходят в классы.

Мне всегда нравилось это время — ранняя осень, самое начало учебного года. Особое чувство свободы, предвкушение новых событий, избавление от лишнего и новые перспективы.

— Вы слышали о Селандере? — услышал я за спиной голос Кеннета, классного руководителя Фабиана.

— Что именно?

— Вы же вроде общаетесь с его матерью? Я думал, вы в курсе.

Что все это значит? Я вдруг забыл о ксероксе, который продолжал выплевывать листы на пол.

— Фабиан ушел из школы, — сообщил Кеннет. — Его от нас открепили.

Значит, Жаклин все-таки сделала это. То единственное, что она могла сделать.

Собрала вещи и уехала.

— Его мать в клинике для алкоголиков, — сообщил Кеннет.

Лечится?

На такое я даже не надеялся.

— Это разумно, — сказал я. — А Фабиан? Где он?

Кеннет положил руку себе на живот и огляделся по сторонам:

— Фабиан на попечении социальной службы.

Вскоре об этом уже знали все жители Чёпинге: Фабиана определили в кризисный центр где-то в лесах под Смоландом, а Жаклин лечится от алкоголизма.

— Конечно, она слишком много пьет, — заявила Гун-Бритт, — но у этой женщины есть и другие проблемы.

Они с Оке явились без приглашения, чтобы разузнать, что произошло после праздника.

— С тех пор я ни разу не видела Улу, — известила меня Гун-Бритт.

Мы тоже. И никто из нас по этому поводу не грустил. Бьянка только раз увидела его возле банка, но отвернулась и поспешила прочь.

— Мы рассчитывали, что он хотя бы извинится, — сказал Оке.

— Да, — кивнула Гун-Бритт, — он слишком много выпил.

Они ушли, а я расположился на диване с компьютером, зашел на сайт риелторской компании и принялся смотреть квартиры в Лунде.

— Посмотри четырехкомнатную возле Софиапаркен. — Рядом присела Бьянка. — Прекрасный вариант.

— И цена приемлемая.

Бьянка наклонилась над экраном и увеличила фотографию. Она выглядела искренне счастливой. Кризис миновал. Наверное, мы сможем вернуться друг к другу. Прогулки в парке Ролис, вечера на Сардинии.

— Я слышала, что это очень хороший район.

— А как там с соседями? — улыбнулся я.

Она рассмеялась и взяла мои руки в свои. Вечером мы вчетвером читали в нашей с Бьянкой кровати. Белла и Вильям в центре, мы с Бьянкой по сторонам.

— Я вас люблю, — сказал я.

— Но мы же это знаем, — произнесла Белла. — Папа, читай дальше!

Мы с Бьянкой посмотрели друг на друга поверх их голов. Я не понимал, как мог помыслить о чем-то другом.

В конце сентября мы с Бьянкой устроили себе спа-выходные в Истаде. На залитом апельсиновым солнцем балтийском побережье она целовала меня так, как когда-то в молодости.

Это было что-то вроде возвращения и новой встречи. Прежняя непреодолимая сила заставляла меня стремиться только туда, где была Бьянка. Мне все время ее не хватало, хотелось прикасаться к ее коже, находиться рядом, слышать ее голос.

В воскресенье мы лежали, укутавшись в одеяло, на втором этаже нашего номера. В ведре со льдом стояло шампанское, на губах у нас был вкус клубники, горел камин, за панорамными окнами простирался морской простор — бесконечный и синий. Впереди нас ждало будущее.

69. Жаклин

До катастрофы

Осень 2017 года

Через шесть недель я вышла на свободу новорожденным теленком. От синевы неба сжималось сердце, солнечный свет был ослепительным, а воздух — со вкусом осени. За Фабианом мне пришлось ехать на машине социальной службы. Сто километров по лесной дороге под постоянно орущее радио. Я не видела Фабиана с того мрачного утра, когда его забрали. С тех пор мы только дважды говорили телефону, он либо что-то мямлил, либо молчал. Больше всего я боялась, что он навсегда закроется. Фабиан иногда был нереально проницательным.

Он ждал, стоя на гравийной дорожке. Вещи кое-как набиты в рюкзак, и бумажный пакет из дешевого магазина. Плечи опущены, взгляд он оторвал от земли, только когда мы припарковались и я направилась к нему широкими шагами.

— Я никогда больше сюда не вернусь, — мрачно сказал он.

Мне хотелось обнять его крепко-крепко, прошептать, что отныне все будет хорошо. Тактильный контакт всегда был для нас проблемой. Я никогда не прикасалась к нему, не обнимала, как это делают мамы.

— Пообещай мне, — сказал он, — что я никогда больше сюда не попаду.

Конечно я пообещала. И на этот раз сдержу обещание.

В первые дни после возвращения домой Фабиан почти все время сидел у себя в комнате. Я заходила к нему с разными предложениями, но он от всего отказывался. Даже на велосипеде не хотел кататься.

Из школы никто на связь не выходил, а когда позвонили из социальной службы, я сказала, что мы переезжаем.

Я не могла больше оставаться на Горластой улице. Улу я бы еще вытерпела, как делала это уже несколько лет, но каждый день видеть Микки и Бьянку было выше моих сил.

Пить больше не тянуло. Теперь у меня отсутствовала потребность чем-то заглушать реальность. Я справлялась даже с одиночеством, потому что ощущала, что куда-то иду.

Конечно, я никогда бы не купила эту проклятую машину. Все было бы по-другому, если бы я оставила старую, маленькую и не такую мощную. Я же всегда осуждала тех родителей, которые платят за любовь детей вещами и подарками. Но это был единственный способ вытащить Фабиана из дому. Когда мы на новой машине вырулили из автосалона, в глазах Фабиана впервые сверкнуло будущее.

— «БМВ-323». Мама, неужели это правда? Она наша?

— Да. Твоя и моя.

Он с одобрением рассматривал переднюю панель из дерева.

— Просто мечта!

Мы молча возвращались в Чёпинге, на кольце возле «Ики» свернули на «большую» дорогу, где посаженные вдоль речки молодые деревца уже надели осенние наряды.

— Теперь тебе лучше? — спросил Фабиан.

— Намного.

— Ты бросила пить?

Отвечать на такой вопрос собственному ребенку… Я вдруг остро почувствовала, сколько вреда я ему причинила.

— Да. Навсегда. Обещаю.

На Горластой улице я остановила машину. Но музыку не выключила. Я откинулась назад и просто дышала. Дышала, пока не запотели все окна и за ними ничего больше не было видно. Плодный пузырь, защищающий от мира.

— Мама… — сказал Фабиан.

Я пробормотала что-то в ответ.

— Это ведь Бьянка виновата, что я попал в то жуткое место? Это же она заявила на нас в социалку, да?

Я тянула с ответом. Что я могла сказать? Фабиан никогда не простил бы меня, если бы узнал, что я сама попросила о лечении и отправила его в кризисный центр.

— Не волнуйся, — сказала я, — тебе никогда больше не придется там жить. Больше я тебя никогда не оставлю. Я же тебе пообещала.

Вся моя прежняя жизнь была обещанием, которое я не смогла сдержать. Но на этот раз я его больше не разочарую. Фабиан улыбался. Он снова мне доверял.

Я скрывалась. Гасила свет во всем доме и опускала жалюзи.

Я не хотела ни с кем встречаться. В Чёпинге я навсегда останусь алкоголичкой и никчемной матерью. Таким, как я, здесь никто не дает новый шанс.

Из дому я выходила редко и всегда после наступления сумерек, чтобы не сталкиваться с соседями. Они бы ничего не поняли. С Микки все было, конечно, иначе. Мы знали друг о друге многое. Но его я не хотела видеть по другим причинам. Как-то вечером я заметила из окна, что они с Вильямом играют в мяч во дворе. В клинике я много думала о Микки. Он мне снился. Я говорила о нем на сеансах терапии. Но мы никогда не будем вместе. И я смирилась.

Я связалась с маклером, и он сделал предварительную оценку. Маклер гарантировал, что дом можно легко продать. У дворов Астрид Линдгрен в Чёпинге была фантастически прекрасная репутация.

День за днем с поразительным усердием Фабиан надраивал наш «БМВ» вплоть до мельчайших деталей под капотом, а когда темнело, мы садились в машину и обкатывали ее на бесконечных сельских дорогах Сконе.

— Пятница, тринадцатое, — сказал Фабиан, когда мы сели в машину и поехали в «Ику».

— Ты же не веришь в эту чепуху?

— Я читал, что в пятницу, тринадцатого, происходит больше несчастных случаев, чем обычно, — сказал Фабиан. — Есть статистика.

— Э-э-э… начиная с сегодняшнего дня пятница, тринадцатое станет моим счастливым днем.

Вскоре мы уже ходили между стеллажами супермаркета.

Фабиан вычеркивал товар за товаром из нашего списка, а я старалась не отрывать глаз от тележки, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Когда мы расплатились на кассе и Фабиан толкал тележку с покупками через стеклянные двери, мы чуть не налетели на Улу.

— Ты вернулась? Рад тебя видеть, — сказал он, глядя на меня так, будто видел впервые. — Хорошо выглядишь!

— И хорошо себя чувствую.

Ула ничего не должен знать о моих планах уехать из Чёпинге. Скоро мы с Фабианом исчезнем без следа.

Если он начнет нас искать, получит только «адресат выбыл в неизвестном направлении».

Фабиан потянул меня к выходу:

— У нас там мороженое.

— О’кей, о’кей, — сказал Ула.

Он направился с нами к выходу и подождал, пока Фабиан отвозил на место тележку.

— Петер купил новую машину? — спросил Ула, одобрительно рассматривая блестящий корпус «БМВ».

— Петер? — переспросила я. — Какой Петер?

Ула усмехнулся:

— Понятно.

— Петер в прошлом.

Как и ты.

Но этого я не сказала. Ула — пиявка; пока ты рядом, он будет пытаться в тебя впиться. Единственный способ от него избавиться — без предупреждения исчезнуть.

— Это наша машина, — гордо сообщил Фабиан, погладив капот.

— Ты уже водил ее? — спросил Ула.

Фабиан рассмеялся.

Я подошла к багажнику, чтобы положить покупки, и когда открыла замок, Ула запрыгнул на водительское место.

— Ты же дашь парню порулить, Джеки? — произнес Ула.

— Вряд ли.

— Да ладно, он же водил «M3».

— Но не на настоящей дороге, — сказал Фабиан. — Можно получить предупреждение в реестр, а потом вообще лишиться прав.

Ула завел двигатель. Для этого надо было, чтобы ключ просто находился поблизости.

— Что ты делаешь? — Я встала у водительской двери. — Выходи!

Ула несколько раз нажал на газ и показал Фабиану педали:

— Смотри: газ, тормоз, сцепление.

Фабиан был похож на ребенка, которого привели на рождественский праздник.

Новая тактика Улы: завоевать расположение Фабиана. Когда они только познакомились, все было ровно наоборот.

— Я серьезно, Ула. Выходи!

Он выключил двигатель и усмехнулся. А выйдя из машины, встал прямо передо мной. Но я не подвинулась ни на миллиметр.

— Поехали, мама, — недовольно сказал Фабиан.

Только что он выглядел таким счастливым.

— Ладно, давай!

Черт, ехать не больше трех минут, больше шестидесяти он разгоняться не будет.

— Серьезно? — переспросил Фабиан.

— Только один раз, — сказала я, пересаживаясь на пассажирское сиденье.

Полицейских в Чёпинге нет, камер, замеряющих скорость, тоже. Всего через несколько месяцев Фабиан пойдет на курсы вождения.

Что страшного может случиться?

70. Mикаэль

После катастрофы

Вторник, 17 октября 2017 года

— Молчи, Фабиан! Ничего больше не говори!

Жаклин медлит в коридоре. В голосе отчаяние.

— Это правда? — спрашиваю я.

У нее совершенно белое лицо.

— Бьянку сбил Фабиан?

Жаклин не отвечает, но молчание — это тоже ответ.

— Ты дала ему сесть за руль? Ты сумасшедшая?

— Это был несчастный случай, — повторяет Фабиан, — я заметил велосипед краем глаз и попытался затормозить. Я просто нажал не на ту педаль.

Жаклин отворачивается и уходит, я догоняю ее в кухне:

— Черт возьми, Жаклин, почему вы с Фабианом с самого начала все не рассказали?

Она поворачивается и чуть присаживается на край стола.

— Я боялась, что у меня снова отнимут Фабиана. И сказала, что это я сидела за рулем.

— Бьянка мертва! — говорю я.

— Я думаю об этом каждую секунду, — отвечает Жаклин. — Все случилось так быстро. Мы приняли решение сразу после того, как вышли из машины.

Меня переполняют образы. Бьянка на асфальте, ее закрытые глаза. Наши ночи на Сардинии. Она смеется мне на ухо. «Навсегда». Мы в Истаде, закутавшись в одеяло, смотрим в будущее, которое раскинулось перед нами и притворяется морем. Тело с отключившимся мозгом на больничной койке. Бедро Жаклин соскальзывает с кухонного стола, она хватает стул и почти падает на него.

— Я думала, у нее легкие травмы, — говорит она, закрывая лицо ладонями. — Я не думала, что она может…

— Она умерла из-за вас. Вы убили ее.

Жаклин смотрит на меня, широко открыв глаза:

— Ты с ума сошел? Это был несчастный случай!

Мы смотрим друг на друга, и я не понимаю, где правда.

— Ты думала, что это Бьянка заявила на тебя и что по ее вине тебя отправили на лечение, а Фабиана в кризисный центр.

— Нет! — возражает Жаклин.

— Я бы никогда специально не сделал Бьянке ничего плохого.

На пороге, с трудом передвигаясь, появляется Фабиан. На его шее отпечатались красные пятна. Я чуть не задушил его. У меня все еще дрожат руки.

— Теперь меня снова отправят в это жуткое место?

Он в отчаянии. Он судорожно трогает себя руками за шею и подбородок.

— Успокойся, родной, — произносит Жаклин.

Она идет к нему, но я выбрасываю вперед руку и останавливаю ее.

— Ты была уверена, что Фабиан обидел Беллу, — говорю я. — Но ты не собиралась рассказывать об этом ни мне, ни Бьянке. Тогда в саду ты сидела и жалела саму себя. И ни слова не сказала о том, что сделал Фабиан.

— Но я ничего не сделал, — говорит Фабиан.

Я смотрю в глаза Жаклин. Она нервно моргает:

— Я хотела рассказать. Поэтому и позвала тебя. Но у меня не получилось.

— Клянусь, я ничего не сделал, — говорит Фабиан.

Жаклин взмахивает руками:

— Я не понимала, куда мне деваться. Я просто хотела защитить своего ребенка. Все, что я делала, было ради него.

В ее светлых глазах мелькает беспомощность, и ярость капля за каплей оставляет меня. Чувства покидают тело, постепенно превращая его в мешок из кожи с костями внутри.

— Как ты могла разрешить ему сесть за руль? — В моем голосе слезы. — Ему всего пятнадцать.

Жаклин запускает пальцы в волосы, и они падают на ее узкие плечи.

— Никогда себе этого не прощу.

— Это была не мамина идея, — говорит Фабиан. — Как водить, мне показал Ула. Мама не хотела, но он считал, что глупо не разрешать.

Его руки постоянно двигаются.

— Простите, простите, — бормочет он. — Туда я больше не хочу. Лучше умереть!

Он бьет себя кулаками по бедрам и тяжело дышит.

— Прекрати, Фабиан! — Жаклин пытается удержать его руки.

— Мама, я не хочу! Я не хочу!

— Фабиан, пожалуйста…

Жаклин крепко держит его за руки, и Фабиан в конце концов обмякает. Медленно расслабляется мускул за мускулом, и Жаклин отпускает его руки. Они вдвоем так и стоят сцепившись, потные, как борцы после тяжелого раунда.

Подо мной разверзается земля. И открывается бездна, и я лечу в эту воронку вниз головой.

Бывает так, что винить некого.

Жизнь ломается, люди исчезают. Прежнего уже не вернуть, и никто не знает почему.

Я продолжаю падать.

71. Фабиан

После катастрофы

Зима 2017 года

У маклера «Порше-911 Каррера». Мне не нравится его взгляд. Он из тех, кто любит себя чуть больше, чем надо. Похож на солиста диско-группы, походка как у футболиста.

Я прячусь, натягивая на глаза капюшон, а он возится с оранжевой вывеской «Продается». И при этом держит меня в поле зрения.

Потом идет по общему двору и насвистывает.

— Послушай, парень… — говорит он, двигаясь прямиком на меня.

Но я не отвечаю и вообще не смотрю в его сторону.

— Ты же здесь живешь, да? Ты из пятнадцатого дома?

— Мм… — бормочу я.

У него неестественный загар. Выглядит по-идиотски.

— У нас в воскресенье показ. Буду вам очень признателен, если в это время вы посидите дома и не будете выходить в общий двор. Некоторые покупатели обращают излишнее внимание на соседей. — Улыбка на его лице проросла навечно. Он продолжает улыбаться, хотя по взгляду ясно, что больше всего ему хочется, чтобы я сдох.

Нащупываю отвертку в кармане куртки. Не знаю, сколько стоит покрасить «порше», но он наверняка выложит не меньше, чем Ула за свой «мерс».

— Хорошего вечера! — произносит маклер.

Прежде чем сесть в машину, он поднимает руку и машет в сторону четырнадцатого дома. Там, притаившись за цветочными горшками, стоит Ула и машет маклеру в ответ.

Какое-то время я жалел, что Улу не покалечили те грабители. Он этого заслуживает. Но в итоге все так или иначе встало на свои места. Ула съезжает, и я уверен, что больше он нас доставать не будет. Мне надо было с самого начала рассчитывать только на себя.

Нельзя надеяться на судьбу, карму или Бога. Хочешь что-то изменить — позаботься об этом сам.

Как было с Хугином и Мунином.

После несчастного случая с котами Ула быстро сообразил, что с Горластой улицы лучше уехать.

Маклер смахивает с плеча невидимую соринку и садится в машину. На клумбе недалеко от вывески «Продается» стоит маленький деревянный крест с золотой выгравированной табличкой. Там навечно упокоились Хугин и Мунин.

Девяносто девять дней. Ровно столько дней мама не пьет. Она обещает, что так будет всегда, но я не сильно в это верю. Люди часто обещают то, что не могут выполнить. Что делать, приходится выживать. Пообещать и обмануть.

Мама врет часто, но неумело. Она врала, что на нас заявила Бьянка. А я знаю, что в социалку она позвонила сама. Я не дурак. Но мне кажется, ее можно простить. И когда-нибудь я прощу ее за то, что она отправила меня в ту страшную тюрьму.

Через семь месяцев и две недели я пойду на курсы вождения. Но на Калифорнию мне теперь плевать. Что мне там делать? США — дерьмовая страна: насилие, оружие, бедность и гадость. А мой так называемый отец просто долбаный лузер.

«БМВ» у меня уже есть. Почти все расходы покрыла страховка, недавно нам вернули машину после ремонта. Я мою ее, губка пенится в моей руке, и капли падают на штаны.

Перед окном на кухне стоит на деревянной стремянке мама. Распыляет чистящее средство, и скребок скрипит по стеклу. Грязь стекает вниз, а мама напевает знакомую мне мелодию. Тысячу лет я не слышал, как она поет.

Когда из своего двора выходит Микки, он меня сперва не замечает. Останавливается и смотрит на маму, которая, вытянувшись во весь рост, медленными движениями моет окно. Его взгляд не вызывает сомнений.

— Привет! — говорю я и размахиваю губкой так, что брызги летят во все стороны.

Микки удивленно вздрагивает и машет мне в ответ рукой. Потом скрывается у себя в гараже.

Мне нужно терпение. Прошло всего несколько месяцев после смерти Бьянки. Если я дам ему еще немного времени, все будет хорошо.

Во всяком случае, съезжать отсюда они не собираются. И мы тоже. Мама передумала и сообщила маклеру, что решила подождать.

Весной Микки снова вернется в школу. Директор утверждает, что в последнее время я веду себя на удивление хорошо. Надо не перестараться, а то меня лишат наставника. Если верить во всякую хрень, например в судьбу, то можно сказать, что это она позаботилась, чтобы именно Микки переехал в дом Бенгта.

Микки хороший. Мне он нравится.

Не то чтобы я ему доверяю. Я никому не верю. Но мне кажется, что Микки нам подходит. Маме и мне.

Будущее выглядит довольно светлым. У меня есть мечта, то, за что можно держаться, и на этот раз я ее из рук не выпущу.

Я долго думал, что смогу опереться на Бенгта. Он был не такой, как другие, относился ко мне иначе, чем остальные, и видел во мне человека.

Но даже Бенгт меня недооценил. Он не понял, что я замечаю то, чего не видят другие. Несколько раз я наблюдал за ними, когда они думали, что рядом никого нет. Мама и Бенгт целовались, обнимались и лапали друг друга. Каждый миллиметр моего тела просто пел. Мама и Бенгт. Может, у меня наконец появится настоящая семья и папа. Но когда я сказал Бенгту, что видел их вместе, он превратился в тень, в пустую оболочку самого себя. В ответ на мой вопрос, можем ли мы с мамой теперь переехать к нему, он рассмеялся: «Ну и фантазии у тебя, малыш».

А чего я хотел? Напридумывал себе всякого. Мама нравилась ему, но не в этом смысле.

Бенгт ее растоптал. Разбил ее сердце и даже не заметил.

А потом эта история с Элис. Мы сидели в бассейне, и я спросил, можно ли мне посмотреть на ее письку. Мне было любопытно, и все. Она сказала: можно, и ей не было больно. И только потом, когда на меня заорал Бенгт, она расплакалась.

После этого все изменилось. И Бенгт тоже. Он ничего не говорил, но это было ясно.

А потом все само собой совпало.

Стоял такой совершенно шведский летний день. Под голубым небом в живой изгороди из туи пели птицы. Бенгт приставил стремянку к стене дома и полез наверх с кисточкой и банкой краски, чтобы покрасить чердачные рамы. Он улыбнулся, когда увидел меня. Я ничем себя не выдал. Нужно было всего лишь раз решительно толкнуть лестницу — и готово.

Помыв машину, я переодеваюсь и иду на кухню к маме. Теперь она редко сидит там за столом. Жалюзи подняты, пахнет свежестью.

В одной руке у мамы спрей, в другой тряпка. На лице сияет улыбка.

— Ты куда? — спрашивает она.

— Покатаюсь на велике.

Еду мимо супермаркета и школьного двора, через туннель на другую сторону. Площадь, как пудрой, покрыта тонким снегом, а ветки деревьев сверкают кристалликами изморози.

С детской площадки доносятся смех и веселые крики.

На подъемнике канатки стоит в предвкушении Вильям, рядом на качелях сидит Белла, болтая ногами.

Я слезаю с велосипеда и здороваюсь.

Белла хохочет. Мы давно не виделись.

— Можешь меня раскачать?

— Конечно.

Я смотрю на канатку, Вильям только что прокатился и спрыгнул. Я толкаю вверх качели. Белла стремительно летит в серое небо.

— Прямо в космос! — кричит она.

Вильям, понурив голову, садится на соседние качели. Елозит ногами по песку, но ничего не говорит.

Я понимаю, почему он тогда на меня нассал. Я поступил бы так же. Иногда, если речь идет о выборе между собой и другим, ты выбираешь себя. Так делают все нормальные люди.

— Тебя тоже раскачать? — спрашиваю я.

Вильям с сомнением смотрит на меня из-под шапки. Я улыбаюсь. Только простак ведется на первую же приманку. Жертву надо обмануть, внушить чувство безопасности. И всадить нож в спину тогда, когда она меньше всего этого ожидает.

— Лови меня, Фабиан! — кричит Белла и прыгает с качелей, отпуская веревки.

Я приседаю, раскрываю руки и ловлю Беллу в объятия. Мне приятна ее близость.

— Я хочу, чтобы ты был моим старшим братом, — говорит она.

Я беру ее за руку, и мы идем к канатке.

— Может, так и будет.

— А-а-а-а…

На лице у Беллы вспыхивают тысячи звезд.

Так похожа на свою мать.

Хотя я помню Бьянку другой. Страх в ее глазах. Подозрение. Догадка. Наши взгляды встретились на сотую долю секунды, но этого было достаточно. Она знала. Она поняла. Сотая доля секунды — и я нажал на педаль газа.

Маттиас ЭдвардссонПочти нормальная семья

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Припертый в угол, я реагирую на каждое движение, которое воспринимаю периферийным зрением. Малейший звук заставляет меня вздрагивать. Секунды замедлились и застыли в неподвижности. Должно быть, я просидел здесь минут пять. А может быть, час.

Суд города Лунда расположен в самом центре, наискосок от полицейского участка, недалеко от вокзала. Все жители Лунда то и дело проходят мимо здания суда, однако большинство из них умудряются прожить всю жизнь, так и не побывав внутри. До самого недавнего времени это относилось и ко мне.

И вот теперь я сижу на диванчике перед залом заседаний номер два, а сообщение на мониторе передо мной гласит, что в зале проходит слушание дела об убийстве.

Внутри, по другую сторону двери, – моя жена. Так близко и так далеко. Прежде чем войти в здание суда и пройти контроль безопасности, мы остановились на лестнице и обнялись. Моя жена сжала мне руки так сильно, что они задрожали, и сказала, что от нас уже мало что зависит, что решение не в нашей власти. Мы оба знаем – это не совсем так.

Когда из громкоговорителя раздается треск, меня охватывает острый приступ тошноты. Я слышу свое имя. Настал мой черед. Пошатнувшись, я поднимаюсь с дивана, охранник открывает передо мной дверь. Он кивает, не выражая ни малейшего чувства или мысли. Здесь для этого нет места.

Зал суда номер два оказался больше, чем я ожидал. Моя жена сидит, зажатая в толпе зрителей. Вид у нее усталый, измотанный. На щеках следы слез.

В следующее мгновение я вижу свою дочь.

Она бледная и сильно исхудавшая, волосы свисают спутанными лохмами, потускневшие глаза смотрят на меня. Все мои силы уходят на то, чтобы сдержать желание броситься к ней и крепко обнять, прошептать, что папа рядом и не отпустит ее, пока весь этот кошмар не закончится.

Председатель суда приветствует меня – у меня сразу складывается о нем хорошее впечатление. Вид у него бодрый, при этом он кажется человеком, наделенным эмпатией. Он и чуток, и авторитарен. Подозреваю, что присяжные не станут возражать против его решения. К тому же мне известно, что он тоже отец.

Поскольку я близкий родственник обвиняемой, мне не надо давать присягу. Я знаю, что суд будет рассматривать мои показания в свете того, что подсудимая – моя дочь. Но мне известно также, что моя личность и не в последнюю очередь моя профессия придадут моим словам вес в глазах суда.

Председатель предоставляет слово адвокату. Я делаю глубокий вдох. То, что я сейчас скажу, определит жизнь многих людей на много лет вперед. То, что я сейчас скажу, определит все.

Но что я скажу – этого я пока не решил.

Отец

Смотрящий кротко помилован будет, а встречающийся в воротах стеснит других. От плода уст своих человек насыщается добром, и воздаяние человеку – по делам рук его.

Притч. 12: 13–14

1

Мы были самой обычной семьей. У нас была интересная, хорошо оплачиваемая работа, широкий круг общения и множество интересов – от спорта до культуры. По пятницам мы ели заказанную из ресторана еду и смотрели передачу «Кумир», засыпая на диване перед телевизором еще до того, как будет выбран победитель. По субботам мы обедали в ресторанчике в городе или в каком-нибудь торговом центре. Мы смотрели гандбол или ходили в кино, общались с друзьями, сидя за бутылочкой вина. Ночью мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Воскресенье проводили в лесу или музее, вели долгие разговоры по телефону с родителями или сидели на диване, каждый со своей книжкой. Воскресные вечера мы нередко завершали, сидя с компьютерами, бумагами и папками прямо в кровати, чтобы подготовиться к грядущей рабочей неделе. По понедельникам моя жена ходила на йогу, а по четвергам я играл в хоккей с мячом. У нас была ипотека, которую мы честно выплачивали. Мы сортировали мусор, включали поворотники и соблюдали допустимую скорость, всегда вовремя сдавали книги в библиотеку.

В этом году отпуск у нас был поздний – с начала июля до середины августа. После нескольких прекрасных летних отпусков в Италии мы решили отправляться в заграничные путешествия зимой, а летом отдыхать дома, совершая небольшие поездки по побережью, чтобы навестить родственников и друзей. На этот раз мы к тому же сняли дачу в Орусте.

Почти все лето Стелла проработала в «H & M». Она копила деньги на поездку в Азию, которую намеревалась совершить зимой. Я все еще надеюсь, что она туда поедет.

Можно сказать, что в то лето мы с Ульрикой снова открыли для себя друг друга. Это звучит банально, почти нелепо – трудно поверить, что можно снова влюбиться в собственную жену после двадцати лет совместной жизни. Словно этот период, пока в доме рос ребенок, был всего лишь кратким этапом в нашей истории любви. Словно именно этого лета мы все время ждали. Во всяком случае, ощущение было именно такое.

Дети занимают все твое время. Сначала они груднички, и ты ждешь, когда они станут самостоятельными, – боишься, что они поперхнутся или разобьют себе нос, потом начинается садик, и ты постоянно волнуешься, когда их нет рядом, что они упадут с качелей или посещение врача выявит отклонения в развитии. Затем начинается школа, и ты беспокоишься, что их будут дразнить или у них не будет друзей, – уроки, катание на лошади, гандбол, пижамные вечеринки. Потом идут старшие классы, приятели, поздние посиделки, конфликты, вызовы в школу и поездки на такси. Ты переживаешь по поводу алкоголя и наркотиков – как бы они не попали в плохую компанию. Подростковые годы проносятся, как мыльная опера, со скоростью сто девяносто километров в час. И внезапно ты осознаёшь, что ребенок стал взрослым, – и думаешь, что теперь можно перестать волноваться.

Этим летом мы почти не переживали за Стеллу. Никогда еще отношения в нашей семье не были такими гармоничными. Но потом все разом изменилось.

В пятницу в конце лета Стелле исполнялось девятнадцать лет, и я забронировал столик в нашем любимом ресторане. Италия и итальянская еда нам всегда нравились, а неподалеку от нас есть чудесная маленькая траттория, где подают совершенно божественную пасту и пиццу. Я предвкушал спокойный уютный вечер с семьей.

– Una tavola per tre[450], – сказал я официантке с глазами серны и жемчужиной в носу. – Адам Сандель. Я заказывал столик на восемь часов.

Она опасливо огляделась.

– Минуточку! – проговорила она и убежала куда-то в глубину переполненного зала.

Ульрика и Стелла обернулись ко мне, пока официантка объяснялась с коллегами, жестикулируя и хмурясь.

Выяснилось, что человек, принимавший нашу заявку, случайно записал ее на страницу четверга.

– Мы ожидали вас вчера, – сказала официантка, почесывая в затылке ручкой. – Но мы сейчас все решим. Дайте нам пять минут.

Другой компании пришлось встать, когда сотрудники внесли в зал еще один стол. Ульрика, Стелла и я стояли посреди тесного ресторанчика, делая вид, что не замечаем раздраженных взглядов, устремленных на нас со всех сторон. Меня так и тянуло что-то сказать, объяснить, что ошиблись не мы, а работники ресторана.

Когда наш стол наконец-то был накрыт, я уселся, спрятавшись за меню.

– Просим прощения, – проговорил человек с седой бородой – судя по всему, владелец заведения. – Разумеется, мы компенсируем. Десерт после ужина – за наш счет.

– Ничего страшного, – заверил я его. – Все ошибаются.

Официантка записала на бумажке, какие мы заказываем напитки.

– Бокал красного? – проговорила Стелла и вопросительно взглянула на меня, а я повернулся к Ульрике.

– Сегодня особый день, – ответила моя жена.

Я кивнул официантке:

– Бокал красного новорожденной.

После ужина Ульрика вручила Стелле открытку с узором Йосефа Франка.

– Это карта?

Я загадочно улыбнулся.

Вместе со Стеллой мы вышли из ресторана и завернули за угол. Чуть раньше я поставил туда ее подарок.

– Но, папа, я же говорила… Это слишком дорого! – Она прижала ладони к щекам, открыв рот.

Это был розовый мотороллер «веспа-пиаджио». Мы присмотрели его в Интернете пару недель назад, – само собой, он стоил немало, но мне удалось уговорить Ульрику купить его.

Стелла покачала головой и вздохнула:

– Почему ты никогда меня не слушаешь, папа?

Я поднял ладонь и улыбнулся:

– Достаточно маленького «спасибо».

Я понимал, что Стелла больше всего обрадовалась бы наличным, но дарить на день рождения деньги так скучно. На мотороллере она легко могла добраться до города, на работу или к друзьям. В Италии вся молодежь разъезжает на мотороллерах.

Стелла обняла нас и еще несколько раз поблагодарила, прежде чем мы вернулись в ресторан, но меня не покидало чувство разочарования.

Официантка внесла тирамису, подарок от заведения, – и мы констатировали, все трое, что не можем проглотить больше ни крошки. А потом все же все съели.

К кофе я заказал себе лимончелло.

– Мне уже пора, – сказала Стелла и заерзала на месте.

– Ну не прямо же сейчас?

Я взглянул на часы. Половина десятого.

Стелла поджала губы и продолжала вертеться на стуле:

– Могу еще посидеть. Минут десять.

– Сегодня твой день рождения, – сказал я. – Вы ведь завтра открываетесь только в десять?

Стелла вздохнула:

– Завтра я не работаю.

Как так? Она всегда работала по субботам. Именно таким образом она в конце концов и закрепилась в «H & M», работая сначала по субботам, потом летом, потом – на неполную ставку.

– У меня сегодня после обеда болела голова, – уклончиво ответила она. – Мигрень.

– Так ты сказала им, что заболела?

Стелла кивнула. Дала мне понять, что это не проблема. Там есть другая девушка, которая с удовольствием выйдет за нее.

– Не этому мы тебя учили, – произнес я, когда Стелла поднялась и взяла свою куртку, висевшую на спинке стула.

– Адам… – сказала Ульрика.

– Но почему ты так торопишься?

Стелла пожала плечами:

– Мы с Аминой договорились встретиться.

Я кивнул, подавив недовольство. Наверное, в девятнадцать лет они все такие.

Стелла сердечно обняла Ульрику. Сам же я едва успел привстать со стула, когда она обняла меня, поэтому прощание вышло каким-то скомканным.

– А мотороллер? – спросил я.

Стелла взглянула на Ульрику.

– Мы доставим его домой, – пообещала моя жена.

Когда Стелла исчезла за дверью, Ульрика медленно вытерла рот салфеткой и взглянула на меня.

– Девятнадцать лет, – проговорила она. – Подумать только, как быстро летит время!

Вернувшись домой, мы с Ульрикой почувствовали, что смертельно устали. Мы уселись в разных углах дивана с книжкой, фоном включив Леонардо Коэна.

– И все же я считаю, что она могла выразить чуть больше благодарности, – сказал я. – Особенно после происшествия с машиной.

«Происшествие с машиной» стало в нашей семье устойчивым понятием.

Ульрика без всякого энтузиазма произнесла «угу», даже не подняв глаз от книги. Ветер за окнами крепчал, стены потрескивали. Лето было на исходе, заканчивался август, но меня это не смущало. Мне всегда нравилась осень – это чувство, что все начинается заново, словно новая влюбленность.

Когда некоторое время спустя я отложил свой роман, Ульрика уже заснула. Осторожно приподняв ее голову, я подложил ей под затылок подушку. Она тревожно зашевелилась во сне, и я даже подумывал разбудить ее, но потом вернулся к чтению. Прошло немного времени – и буквы стали расплываться перед глазами, мысли улетали куда-то. Я заснул, ощущая тяжесть в груди из-за той пропасти, которая вдруг образовалась между мной и Стеллой – между тем, какими мы были и какими стали, между моими представлениями о нас и реальностью.

Когда я проснулся, посреди комнаты стояла Стелла. Она покачивалась взад-вперед, а свет луны из окна освещал ее голову и плечи.

Ульрика тоже проснулась и протирала глаза. Вскоре комната заполнилась всхлипами и тяжелыми вздохами.

Я сел:

– Что произошло?

Стелла покачала головой, огромные слезы катились по ее щекам. Ульрика обняла ее, и, когда мои глаза постепенно привыкли к темноте, я увидел, что Стеллу буквально трясет.

– Ничего.

Затем они с мамой вышли из комнаты, а я так и остался сидеть с ужасным чувством пустоты в душе.

2

Мы были самой обычной семьей, но потом все изменилось.

Много времени надо, чтобы выстроить и наладить жизнь, а зачеркнуть все можно в одно мгновение. Понадобится много лет, десятилетий, возможно, вся жизнь, чтобы стать тем, кто ты есть. Пути, которыми мы идем, обычно извилисты, и мне представляется, что так и задумано: вся наша жизнь строится на ошибках и мытарствах. Характер закаляется в испытаниях.

Куда труднее мне понять то, что случилось с нашей семьей этой осенью. Я знаю – все понять невозможно, и в этом есть большой смысл, но в событиях последних недель лично я никакого смысла разглядеть не могу. Не могу объяснить ни себе, ни кому-либо другому.

Вероятно, такое случается со всеми, но мне кажется, что я, как священник, в большей степени, чем другие, несу ответственность за свое мировоззрение. Вообще-то, у людей часто вызывает сомнения моя вера. Меня спрашивают, вправду ли я верю в Адама и Еву, в Непорочное зачатие, в то, что Иисус шел по воде и воскрешал мертвых.

В самом начале своей христианской жизни я нередко уходил в глубокую защиту и начинал оспаривать взгляды на мир, которых придерживался мой собеседник. Случалось, я утверждал, что наука – всего лишь одна из религий. И конечно же, не раз в душе моей пробуждались сомнения, пошатывалась моя убежденность. Однако теперь я тверд в своей вере. Я принял благословение Господне, и Господь обратил ко мне светлое лицо свое. Бог есть любовь. Бог – мое упование и надежда. Бог – мое прибежище и утешение.

Обычно я говорю, что я верующий, а не знающий. Когда начинаешь думать, будто что-то знаешь, легко совершить промах. Полагаю, что жизнь – это постоянное обучение.

Как и многие другие, я считаю себя человеком добрым. Это звучит, конечно, несколько самодовольно, чтобы не сказать высокомерно. Но я не то имел в виду. Я человек с огромным количеством недостатков, человек, совершивший массу ошибок и просчетов. Я прекрасно это осознаю и первым готов в этом расписаться. Просто я хотел сказать, что всегда имел благие намерения, руководствовался соображениями любви и заботы. Мне всегда хотелось поступать правильно.

Неделя, последовавшая после дня рождения Стеллы, мало чем отличалась от других. В субботу мы с Ульрикой поехали на велосипедах к друзьям в Гуннесбю. Воспользовавшись случаем, я задал осторожный вопрос по поводу ночных событий, но Ульрика заверила меня, что со Стеллой ничего страшного не случилось – проблемы с каким-то парнем, у девятнадцатилетних девушек такое бывает. Мне не стоит волноваться.

В воскресенье я беседовал по телефону с родителями. Когда речь зашла о Стелле, я сказал, что она теперь редко бывает дома, – в связи с чем мама напомнила мне, как сам я вел себя в подростковые годы. О таком легко забываешь.

В понедельник у меня были похороны в первой половине дня и крещение во второй. Удивительная у меня профессия, в которой жизнь и смерть обмениваются рукопожатиями на крылечке. Вечером Ульрика поехала на йогу, а Стелла заперлась в своей комнате.

В среду я повенчал пожилую пару в своем приходе; они познакомились, оплакивая утрату бывших спутников жизни. Эта история поразила меня до глубины души.

В четверг я слегка подвернул ногу, играя в хоккей с мячом. Мой старый приятель по гандбольной команде Андерс, ныне пожарный и отец четверых сыновей, в пылу атаки случайно наступил мне на ногу. Тем не менее я сумел завершить передачу.

В пятницу утром, когда ехал на велосипеде на работу, я ощущал усталость. После обеда хоронил мужчину, который дожил только до сорока двух лет. Рак, само собой. Никак не могу привыкнуть к тому, что умирают люди, которые моложе меня. Его дочь написала прощальное стихотворение, но не сумела его прочесть, поскольку ее душили слезы. Я не мог не думать о Стелле.

В пятницу вечером я чувствовал себя совершенно разбитым после долгой недели. Стоя у окна, наблюдал, как тает за горизонтом конец августа. Осень со всей серьезностью стояла на пороге. Последний дымок от гриля поднялся и растворился над крышами домов. С садовой мебели убрали мягкие подушки.

Наконец-то я мог снять с себя пасторский воротничок. Я провел рукой по вспотевшему затылку. Наклонившись к подоконнику, случайно задел семейную фотографию в рамочке, и та упала на пол.

По стеклу прошла трещина, но я все же поставил фотографию обратно. На снимке, сделанном лет десять назад, кожа у меня ровнее и свежее, а в глазах таится озорство. Помню, мы смеялись чему-то как раз перед тем, как фотограф нажал на кнопку. Ульрика широко улыбается, а перед нами стоит Стелла с розовыми щечками, двумя косичками и Минни-Маус на джемпере. Долго еще я стоял у окна и смотрел на семейное фото, а воспоминания теснились в груди.

Приняв душ, я приготовил свинину с чоризо в горшочке. Ульрика купила себе новые серьги, маленькие серебряные перышки, за ужином мы выпили на двоих бутылку южноафриканского вина, чтобы потом провести остаток вечера на диване за игрой в «Тривиал персьют», поедая соленые палочки.

– Ты знаешь, где Стелла? – спросил я, раздеваясь в спальне.

Ульрика уже забралась под одеяло.

– Она пошла к Амине. Не факт, что она придет ночевать.

Последнее было сказано мимоходом, хотя Ульрика прекрасно знает, чтó я думаю по поводу того, когда наша дочь не ночует дома.

Я взглянул на часы – они показывали четверть двенадцатого.

– Придет, когда придет, – сказала Ульрика.

Я уставился на нее. Порой мне кажется, что некоторые вещи она говорит лишь для того, чтобы меня спровоцировать.

– Отправлю ей эсэмэску, – ответил я.

И я написал Стелле, спрашивая ее, придет ли она ночевать домой. Само собой, ответа я не получил.

С тяжелым вздохом я улегся в постель. Ульрика тут же перекатилась на мою половину и стала гладить меня по бедру. Она целовала меня в шею, а я лежал и смотрел в потолок.

Знаю – мне не следовало волноваться. В молодости я никогда не был невротиком. Страх прокрался ко мне в душу, когда у меня появилась дочь, – и теперь он с каждым годом только растет.

Имея девятнадцатилетнюю дочь, нужно сделать выбор: либо сойти с ума от бесконечных страхов за нее, либо выбросить из головы все рискованные ситуации, которые она, похоже, обожает. Тут остается надеяться лишь на инстинкт самосохранения.

Вскоре Ульрика заснула у меня на плече. Ее дыхание касалось моей щеки, словно теплая волна. То и дело она вздрагивала – быстрые, напряженные движения, но сон тут же снова одолевал ее.

Я честно пытался заснуть, но голова моя была забита всякими мыслями. Усталость перешла в состояние маниакальной мозговой деятельности. Я думал о своих мечтах и планах, которые были у меня в разные периоды жизни, – многие уже изменились, но некоторые я все еще надеюсь осуществить. Потом я подумал о мечтах Стеллы – и с болью констатировал, что мне неизвестно, чего моя дочь хочет от жизни. Сама она упорно утверждает, что не знает. Никаких планов, никакой структуры. Она так не похожа на меня. Оканчивая гимназию[451], я уже имел в голове четкое представление, как сложится моя жизнь.

Я знаю, что не могу повлиять на Стеллу. Ей девятнадцать, она сама делает свой выбор. Как-то раз Ульрика сказала, что любовь – это когда размыкаешь ладони и отпускаешь в полет того, кого любишь, но мне часто кажется, что Стелла все еще сидит на краю гнезда и машет крыльями, не решаясь взлететь. Я представлял себе нечто иное.

Несмотря на усталость, я никак не мог заснуть. Перекатившись на бок, проверил мобильный. Там я обнаружил ответ от Стеллы.

Еду домой.

Часы показывали без пяти два, когда в двери повернулся ключ. Ульрика перекатилась на свою половину кровати и повернулась ко мне спиной. На первом этаже ходила Стелла, в туалете спускалась вода, быстрые шаги в постирочной, снова шум спускаемой воды. Это продолжалось целую вечность.

Наконец лестница заскрипела под ее шагами. Ульрика дернулась на подушке. Я склонился над ней и посмотрел на нее, но она, похоже, спала.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, раздражение из-за того, что Стелла заставила меня мучиться, с другой – облегчение, что она наконец-то вернулась домой.

Я поднялся с постели и отворил дверь спальни как раз в тот момент, когда Стелла проходила мимо в одном белье, а волосы были собраны в мокрый хвост на затылке. Когда она открыла дверь в свою комнату, ее спина казалась в полумраке светящейся чертой.

– Стелла! – окликнул я.

Не отвечая, она быстро проскользнула в комнату и заперла за собой дверь.

– Спокойной ночи, – донеслось из-за двери.

– Приятных снов, – прошептал я.

Моя доченька дома.

3

В субботу утром я проснулся поздно. Ульрика сидела в халате за кухонным столом и слушала музыку.

– С добрым утром!

Она достала наушники из ушей, повесила их вокруг шеи.

Хотя я проспал дольше, чем обычно, туман в голове еще не рассеялся, и я пролил кофе на утреннюю газету.

– Где Стелла?

– На работе, – ответила Ульрика. – Когда я проснулась, ее уже не было.

Я попытался вытереть газету тряпкой.

– Она, наверное, совершенно разбитая. Прогуляла полночи.

Ульрика с улыбкой оглядела меня:

– Ты тоже не особо бодро выглядишь.

Что она хотела этим сказать? Ведь ей прекрасно известно – я не могу заснуть, пока Стеллы нет дома.

В этот день мы были приглашены на поздний обед к Дино и Александре. Такой обед предполагает алкогольные напитки, поэтому мы поехали в город на велосипедах. Поравнявшись с боулинг-клубом, я увидел полицейскую машину, а в пятидесяти метрах от нее, у развязки с круговым движением рядом с гимназией «Польхем»[452], стояли еще две. У одной были включены мигалки. По улице Родмансгатан быстрым шагом шли трое полицейских.

– Интересно, что тут произошло, – сказал я Ульрике.

Велосипеды мы поставили во внутреннем дворе, и только тут до меня дошло, что неудобно являться в гости с пустыми руками.

– Как хорошо, что хоть кто-то в семье об этом позаботился, – сказала Ульрика, вынимая из сумочки коробку дорогих трюфелей.

– Ты просто молодчина, моя дорогая, – шепнул я и чмокнул ее в щеку.

Александра открыла нам дверь с улыбкой на лице.

– Да что вы, это лишнее! – воскликнула она, когда я вручил ей коробочку трюфелей.

От хозяйки дома приятно пахло ландышами и лимоном.

– Привет-привет, – сказал Дино, пожимая мне руку.

Несколько минут мы стояли в холле и обменивались самыми насущными новостями и любезностями.

– Давно не виделись. Как дела?

– А Амины нет дома? – удивилась Ульрика.

На мгновение Александра заколебалась:

– На самом деле она должна была сегодня играть, но почувствовала себя неважно.

– Прямо не понимаю, что с ней! – воскликнул Дино. – Не припомню, чтобы она пропустила хоть один матч по гандболу.

– Может, это обычная простуда, – сказала Александра.

Дино чуть заметно поморщился. Наверное, я один заметил его гримасу.

– Лишь бы она поправилась к началу учебы, – сказала Ульрика.

– Нет уж, первый день учебы она не пропустит, будь у нее температура хоть под сорок, – усмехнулась Александра.

Ульрика рассмеялась:

– Из нее получится замечательный врач. Такого старательного и работящего человека еще поискать.

Дино просиял и загордился, как павлин. Впрочем, с полным правом.

– А как дела у Стеллы? – спросил он.

В этом вопросе не было ничего странного. Напротив. Но мне показалось, что мы слишком долго не могли подобрать ответ.

– Все хорошо, – произнес я наконец.

Ульрика улыбнулась в знак согласия. Возможно, этот ответ все же не был так уж далек от реальности. Все лето наша дочь пребывала в отличном настроении.

Сидя на застекленном балконе, мы наслаждались питой и мини-пирожками, приготовленными Дино, – и, конечно же, гандбольными историями. У Дино потрясающая способность вспоминать детали игры, даже если она была десять лет назад. Между тем мои самые яркие воспоминания связаны с событиями за пределами спортивного зала. Как из автобуса, везущего нас по Ютландии, вдруг стало подтекать топливо, или как чиновник из Шёвде начал тепло отзываться о национал-социализме, или как однажды в Литве, когда мы потеряли ключи, нам пришлось коротать ночь под открытым небом.

От гандбольных воспоминаний Александру вскоре стала одолевать зевота.

– Вы слышали об убийстве?

Весьма эффективный способ сменить тему.

– Об убийстве?

– Прямо тут, у гимназии «Польхем». Там сегодня утром обнаружили труп.

– Полицейские… – пробормотала Ульрика. – Так вот почему…

Ее прервал скрип балконной двери. В проеме двери за нами стояла Амина – с потухшим взглядом, бледная, словно выцветшая тень.

– Боже мой, девочка моя, ты ужасно выглядишь! – воскликнула Ульрика, не проявляя ни малейшего такта.

– Я знаю, – хрипло ответила Амина, которая, казалось, держалась за балконную дверь, чтобы не упасть.

– Иди ложись.

– Стелла, наверно, так же разболеется – это вопрос времени, – сказал я. – Ведь вчера вечером она была с тобой?

Взгляд Амины остановился. Всего на полсекунды, даже на десятую долю секунды, но я сразу понял, что это значит.

– Да, со мной… – Амина закашляла. – Авось она не расклеится.

– Иди скорее ложись, – сказала Ульрика.

Амина закрыла балконную дверь и поплелась обратно через гостиную.

Ложь – искусство, которым мало кто владеет в совершенстве.

4

Если бы не дочери, мы с Ульрикой вряд ли бы подружились с Александрой и Дино.

Амине и Стелле было по шесть лет, когда они оказались в одной команде по гандболу. Большинство других девочек в ней были на год старше, но это не бросалось в глаза. И Амина, и Стелла с самого начала проявили боевой дух. Они были сильны, настойчивы и не сдавались. В отличие от Стеллы, Амина обладала к тому же неординарным чувством мяча.

На первых тренировках мы с Ульрикой сидели на скамейках в пропахшем по`том спортивном зале и смотрели, как наша девочка носится до полного изнеможения. Редко мы видели ее такой свободной и счастливой, как на площадке для гандбола. Единственным тренером у девочек был Дино – человек увлеченный, отдающий юным гандболисткам всю душу. Однако существовала одна проблема: его жестикуляция. Когда кто-нибудь из девочек прекрасно выступал на поле, он, с его взрывным темпераментом, всем телом, мимикой и жестами выражал свою радость, однако так же мощно демонстрировал и свое разочарование, когда у них что-то не получалось. Разумеется, мы с Ульрикой не могли не реагировать и обсуждали это после каждой тренировки. Я предложил поговорить с другими родителями или обратиться в руководство клуба. Нам очень нравился Дино как тренер. Возможно, он просто не понимал, как можно истолковать его жестикуляцию.

– Лучше давай поговорим с ним лично, – сказала Ульрика и после следующей тренировки подошла к Дино, который, как говорили, когда-то и сам играл в гандбол на довольно высоком уровне.

Я стоял в сторонке, пока Дино выслушивал Ульрику. Потом он сказал:

– Похоже, ты в этом разбираешься. Не хочешь работать со мной в паре?

Ульрика была настолько потрясена, что лишилась дара речи. Когда же ей удалось совладать с собой, она указала в мою сторону, пробормотав, мол, на самом деле это я что-то понимаю в гандболе и наверняка стал бы ему прекрасным напарником.

– Отлично, – сказал Дино и перевел взгляд на меня. – Ты принят.

Остальное, как говорится, уже история. Мы вели команду от одной победы к другой, объездили пол-Европы и выиграли столько медалей и кубков, что они не помещались у Стеллы на книжной полке.

На поле Амина и Стелла сразу же подружились. С изяществом и ловкостью Амина подавала Стелле мячи, а та вырывалась вперед к первой линии и не останавливалась, пока мяч не оказывался в воротах. Но инстинкт победителя имел свою оборотную сторону. Стелле было всего восемь, когда ситуация впервые вышла из-под контроля. Во время матча в Фэладсхаллен она получила прекрасный пасс от Амины, оказалась наедине с вратарем, но пропустила подходящий момент. Не колеблясь ни секунды, она подхватила мяч и со всей силы послала его в лицо вратарю с расстояния в три метра.

Начался полный хаос. Тренер команды-соперника и родители выбежали на поле и набросились на Стеллу и на меня.

Она сделала это не специально. Стелла никогда не обращала свой гнев на других, только на себя. В досаде из-за упущенного шанса она потеряла над собой контроль. Стелла сожалела о случившемся, была буквально убита.

– Простите, я не подумала.

Эта реплика в дальнейшем повторялась так часто, что стала почти что мантрой.

Дино нередко говорил мне, что главный противник Стеллы – она сама. Если ей удастся победить себя, она далеко пойдет.

Просто ей было так трудно обуздать свои эмоции.

В остальном же Стелла излучала очарование. Она была внимательна к другим, всегда на стороне справедливости, энергичная и общительная девочка.

Вскоре Амина и Стелла так сдружились, что стали неразлучны и за пределами спортзала. Они учились в одном классе, покупали одинаковую одежду и увлекались одной и той же музыкой. Амина положительно влияла на Стеллу. Она была мила и сообразительна, заботлива и полна надежд на будущее. Когда Стеллу заносило, Амина всегда оказывалась рядом, чтобы сбалансировать ситуацию.

Ах, если бы мы с Ульрикой серьезнее отнеслись к проблемам Стеллы! Если бы мы спохватились раньше. Мне стыдно в этом признаться, но причиной, вероятно, стала наша гордыня. И для меня, и для Ульрики обратиться за профессиональной помощью означало бы признать свое капитальное поражение. Возможно, эгоистично – но вполне по-человечески и не так уж неправильно. Мы старались быть для нашего ребенка самыми лучшими родителями, но недотянули до желаемых высот.

И кто же знал, что дело зайдет так далеко.

5

Когда мы с Ульрикой ехали домой от Александры и Дино, полицейские машины все еще стояли у школы. Это было так неприятно. Слишком близко. Судя по всему, тело обнаружили на детской площадке, куда одна ранняя мамочка вышла утром погулять со своими детьми. При одной мысли об этом я содрогнулся.

Ульрика соскочила с велосипеда и поспешила к двери.

– Не хочешь запереть его на замок? – спросил я.

– Мне срочно нужно в туалет, – пробормотала она, роясь в сумочке в поисках ключей.

Я провел ее велосипед по каменной дорожке и поставил рядом со своим под железным навесом. Обнаружил, что забыл накрыть гриль, и пошел в сарай, чтобы взять чехол.

Когда я вошел в дом, Ульрика в растерянности стояла на лестнице:

– Стеллы по-прежнему нет дома. Я звонила ей, но она не снимает трубку.

– Наверняка работает сверхурочно, – ответил я. – Ты же знаешь – на работе им не разрешают носить с собой телефоны.

– Но ведь сегодня суббота. Магазин закрылся несколько часов назад.

Об этом я как-то не подумал.

– Наверное, пошла куда-нибудь за компанию. Сегодня же вечером надо будет с ней побеседовать. Она должна держать нас в курсе.

Я обнял Ульрику.

– У меня возникло такое жуткое чувство, – проговорила она, – когда мы увидели все эти полицейские машины. Убийство? Здесь?

– Понимаю. Мне тоже как-то не по себе.

Мы сели на диван, я нашел в телефоне новости и стал читать ей вслух. Убитый – мужчина тридцати лет, родом из нашего города. Полиция пока не раскрывала подробностей случившегося, но в одной из вечерних газет женщина, жившая недалеко от места происшествия, рассказала, что среди ночи слышала под окнами шум и крики.

– С нормальными людьми такого не случается. Скорее всего, разборки алкоголиков или наркоманов, – проговорил я, игнорируя тот факт, что именно Ульрика была специалистом в данной области. – Или организованная преступность.

Ульрика спокойно дышала мне в плечо.

Но я сказал это не для того, чтобы успокоить ее. В тот момент я был твердо уверен, что дело обстоит именно так.

– Лично я собираюсь приготовить пасту карбонара.

Я поднялся и поцеловал ее в щеку.

– Прямо сейчас? Мне кажется, я не смогу съесть даже листик салата.

– Когда еще будет готово, – улыбнулся я. – Настоящая еда готовится не быстро, моя дорогая.

Свинина уже шипела в отменном оливковом масле, когда Ульрика с грохотом сбежала по лестнице:

– Стелла забыла свой мобильный!

– Что?

Она беспокойно бродила взад-вперед между кухонным островом и окном.

– Он лежит на ее столе.

– Надо же! – Карбонара была на той стадии, когда я не мог от нее оторваться. – Так она его забыла?

– Ты что, не слышал, что я сказала? Он лежит у нее на столе!

Ульрика почти кричала.

Конечно, было очень странно, что Стелла забыла свой телефон, однако не было причин так переживать. Я перемешал карбонару, уменьшив жар на плите.

– Плевать на еду, – сказала Ульрика и потянула меня за рукав. – Я начинаю всерьез тревожиться. Пыталась позвонить Амине, но она тоже не отвечает.

– Она же больна. – Я швырнул деревянную ложку на столешницу и сорвал сковородку с плиты. – Возможно, она сознательно оставила его дома, – проговорил я, борясь с чувствами, которые бурлили у меня в душе. – Ты знаешь, что начальница ругала ее за телефон?

Ульрика покачала головой:

– Начальница ее не ругала. Просто побеседовала с ней по поводу использования телефона на рабочем месте. Ты же не думаешь, что Стелла могла сознательно оставить телефон дома?

Нет, пожалуй, это выглядело маловероятным.

– Скорее всего, она его забыла. Слишком торопилась сегодня утром.

– Я должна обзвонить ее подружек, – сказала Ульрика. – Это так на нее не похоже.

– Может, все же подождать?

Я начал говорить о том, что мы слишком избалованы современной техникой и постоянной доступностью – привыкли к тому, что всегда можно выяснить, где находится наша дочь. Строго говоря, нет никаких причин накручивать себя.

– Наверняка она скоро явится домой, – сказал я.

Однако внутри все сжалось. Когда у тебя есть дети, ты никогда не можешь расслабиться.

Ульрика ушла наверх по скрипучей лестнице, а я отправился в постирочную. Как правило, этим занимается Ульрика, – возможно, это напоминает старомодное распределение домашних обязанностей, но на самом деле мы это никогда не обсуждали, просто так сложилось. Кухня была моим царством, постирочная комната – Ульрики.

Несмотря на это, я пошел туда. Случайностей не бывает. Открыв люк стиральной машины, я достал влажные вещи. Темные джинсы, которые мне пришлось вывернуть, чтобы убедиться, что они принадлежат Стелле. Черную майку, тоже принадлежащую Стелле. И белую блузку с цветком на нагрудном кармане, которую она буквально не снимала этим летом. Держа блузку одной рукой, второй я искал вешалку. Тут-то мне и бросилось в глаза, что что-то не так.

Любимая блузка Стеллы. Правый рукав и перед были покрыты темными пятнами.

Подняв глаза к потолку, я беззвучно прочел молитву. Но в душе я знал – Бог не имеет ко всему этому никакого отношения.

6

Много раз за все эти годы я встречался с теми, кто по недоразумению считает, будто моя вера автоматически предполагает наличие своего рода детерминизма, словно моя свободная воля ограничена Господом. Трудно найти более ошибочное суждение. Я верую в человека, созданного по образу и подобию Божьему. Верую в человека.

Порой, встречая людей, которые утверждают, что не верят в Бога, я спрашиваю их – в какого именно Бога они не верят? Обычно они описывают Бога, в которого я тоже не верю.

Свою веру мне пришлось объяснять и Стелле. В один прекрасный день она спросила меня, действительно ли я считаю, что мы с Ульрикой были предназначены друг для друга. В школе кто-то сказал, что Библия запрещает разводы.

– Папа, разве на свете существует один-единственный человек, который для тебя предназначен?

Мы сидели на краю кровати в ее комнате. На ней была пижама с изображением кукол Братц, которыми она в то время увлекалась.

– Нет, это было бы ужасно. Тогда пришлось бы потратить всю жизнь на поиски этого единственного человека.

Стелла сглотнула. От напряженных размышлений ее бровки нахмурились.

– Так вместо мамы мог бы быть кто угодно?

– Вовсе нет. На свете мало вещей, которые либо черные, либо белые. Обычно мы живем среди серых оттенков.

– Серый цвет такой скучный.

– Но ведь это не так. Серый цвет удивительный.

Стелла посмотрела на меня своими большими светлыми глазами, забралась в постель и натянула пахнувшее свежестью одеяло до самого подбородка.

– Натти-натти[453], папа, – прошептала она.

Найти человека, который для тебя предназначен, – от этого голова идет кругом. Для меня не существует более явного свидетельства бытия Господа. Однако это не исключает того, что есть и другие люди, с которыми ты мог бы быть счастлив.

Мы с Ульрикой встретились в молодости, и с тех пор альтернативы не существовало. В Лунде мы оба были новичками. Поскольку мною владела наивная мечта стать актером, я стал участвовать в капустниках студенческого клуба Вермланда, а ближе к зиме там появилась Ульрика. Она была из тех, кто заметен, хотя и не стремится к этому, – сияет, не ослепляя.

Пока я боролся с прыщами и своим акцентом, выдававшим, что я родом из Блекинге, Ульрика блистала в любой студенческой компании. Я расклеивал по всему городу плакаты с надписью «Нет Европейскому союзу, нет мосту»[454], а тем временем Ульрика стала заместителем председателя студенческого клуба и сдала все зачеты по юриспруденции.

Когда под конец года мы оказались на одной вечеринке, я собрался с духом и заговорил с ней. К моему удивлению, Ульрике, похоже, понравилась моя компания. Вскоре мы начали общаться постоянно. Могли разговаривать часами. У нас были различные взгляды на все – от книг и музыки до международной политики, но нам обоим нравилось вести споры, а в конце мы почти всегда приходили к согласию – хотя бы в том, что у каждого свои взгляды и это вполне нормально.

– Не понимаю, почему ты хочешь стать пастором, – заявила она мне еще в первый вечер. – Ты мог бы быть психологом, или социологом, или…

– Или пастором.

– Но почему?

Ульрика посмотрела на меня так, словно я добровольно попросил ампутировать себе здоровую часть тела.

– Ты из Смоланда, верно? У тебя это в крови?

– Я из Блекинге, – рассмеялся я. – И мои родители не имеют к этому никакого отношения. Помимо того, что они отдали меня в воскресную школу. Но сделали это скорее ради пары свободных часов.

Единственный раз, когда я услышал, что мой брат обратился к Богу, – это когда заболел наш отец. Семья у меня была не религиозная и не атеистическая. У моих близких отсутствовало какое-либо отношение к религии, что так характерно для нашей секулярной эпохи. О Боге вспоминают лишь тогда, когда он зачем-то понадобился.

– Я был стопроцентным атеистом, пока не поступил в гимназию. Одно время я даже входил в организацию «Революционная молодежь», цитировал Маркса и мечтал упразднить всякую религию. Но из догм с возрастом вырастаешь. Со временем разные религиозные мировоззрения стали вызывать у меня все большее любопытство.

Мне нравилось, как Ульрика разглядывает меня – словно я загадка, которую она хочет разгадать.

– А потом кое-что случилось, – сказал я. – На последнем курсе гимназии.

– Что?

– Я возвращался домой из библиотеки, когда услышал, как кричит женщина. Она стояла на краю причала, подскакивала, махала руками. Я кинулся туда. – Ульрика подалась вперед. Я рассказывал, видя перед собой эту сцену. – Ее дочь упала в холодную воду. Еще двое детей стояли рядом с ней на причале и тоже кричали. Подумать я не успел. Кинулся в воду.

Ульрика охнула, но я покачал головой. Я вовсе не собирался изображать из себя героя.

– И тогда что-то произошло. В тот момент, когда мое тело рассекло воду. Я не понял, что это было, но теперь я знаю. Это был Бог. Я почувствовал его.

Ульрика задумчиво кивнула. Она не осуждала меня, но и не готова была принять мой рассказ. Сохраняла нейтралитет. В хорошем смысле.

– Словно яркий свет зажегся в темной воде. Я увидел девочку и схватил ее. Никогда еще я не чувствовал себя таким сильным и решительным, и ничто не могло помешать мне спасти этого ребенка. Мне даже не пришлось сильно напрягаться. Нечто сверхъестественное позволило мне вытащить девочку на пирс и вернуть ее к жизни. Мама и ее младшие сестренки стояли рядом и кричали, когда изо рта у девочки потекла вода и она очнулась. В то же мгновение Бог покинул мое тело, и я снова стал самим собой.

Ульрика пару раз сморгнула с открытым ртом.

– Девочка выжила?

– Да, все закончилось хорошо.

– Потрясающе, – проговорила она и улыбнулась своей восхитительной улыбкой. – И с тех пор ты знаешь?..

– Я ничего не знаю, – уверенно ответил я. – Но я верю.

7

Субботним вечером, незадолго до того, когда наша жизнь должна была измениться, я обратился к Богу. Меня встревожила перепачканная блузка в стиральной машине, но я решил ничего не говорить Ульрике. Эти пятна могли быть от чего угодно, они ничего не значили, и не было причин давать ей дополнительный повод для беспокойства. Вместо этого я закрыл глаза и стал молить Бога, чтобы он уберег мою девочку.

Я стоял у кухонного острова и вертел в руках бокал с янтарным виски, когда Ульрика сбежала с лестницы.

– Я только что разговаривала с Александрой! – выпалила она, задыхаясь. – Она пошла и разбудила Амину. Судя по всему, с Аминой случился шок, когда она услышала, что Стелла не вернулась домой.

– И что она сказала?

– Похоже, она ничего не знает.

Я залпом выпил свой виски.

– Может, позвонить ее коллегам по «H & M»? – спросил я.

Ульрика положила телефон Стеллы на столешницу:

– Я уже пробовала. У нее в контактах только телефон Бениты, а та не знает, кто сегодня работал.

Я вздохнул и стал ворчать себе под нос. К тревоге примешивалось раздражение. Разве Стелла не понимает, что` она заставляет нас испытывать? Как мы волнуемся?

Когда телефон запрыгал по столешнице, мы с Ульрикой оба кинулись к нему. Я успел раньше и схватил трубку:

– Да?

Мне осторожно ответил низкий мужской голос:

– Я звоню по поводу мотороллера.

– Мотороллера?

Мысли беспорядочно завертелись у меня в голове.

– Мотороллера, который продается, – продолжал мужчина.

– Здесь не продается мотороллер. Вы ошиблись номером.

Он извинился, но заявил, что вовсе не ошибся номером. В Сети выложено объявление с этим номером о продаже мотороллера. Розового «пиаджио».

Проворчав что-то по поводу досадной ошибки, я закончил разговор.

– Кто звонил? – нетерпеливо спросила Ульрика.

– Она собирается продать мотороллер.

– Что?

– Стелла дала объявление о продаже.

Мы сели на диван. Ульрика разослала всем сообщение, в котором просила тех, кто что-то знает о Стелле, позвонить нам. Я налил себе еще виски, а Ульрика положила айфон Стеллы на столик перед нами. Мы сидели, не сводя с него глаз, и каждый раз, когда он гудел, буквально подпрыгивали на месте. Время остановилось. Ульрика водила по дисплею большим пальцем.

Несколько друзей Стеллы откликнулись, некоторые выражали тревогу, но большинство лишь сообщали, что им ничего не известно.

Набрав в «Гугле» номер телефона Стеллы, я тут же обнаружил объявление. Она действительно выставила мотороллер на продажу. Подарок на день рождения. Что она такое творит?

По телевизору что-то говорили, я держал Ульрику за руку. Рядом с нами, словно привидение, витала неизвестность – и она все росла и росла.

– Может быть, мне взять велосипед и поехать поискать ее?

Ульрика поморщилась:

– Не лучше ли нам оставаться здесь?

Я сжал ее пальцы:

– Такого больше не должно повториться. Неужели она не понимает, как мы волнуемся?

Ульрика уже готова была заплакать:

– Может, позвоним в полицию?

– В полицию?

Нет, это уж чересчур. Все еще не настолько плохо.

– У меня есть там связи, – сказала Ульрика. – Во всяком случае, они будут повнимательнее.

– Это просто какой-то бред! – воскликнул я и вскочил. – Чтобы нам пришлось обращаться… Я просто…

– Тсс! – проговорила Ульрика, подняв палец. – Слышишь?

– Что такое?

– Звонят.

Замерев, я посмотрел на нее. От волнения мы оба были просто вне себя. Через несколько секунд по всему дому разнесся звонок.

– Городской? – проговорила Ульрика и поднялась.

Никто никогда не звонит нам по городскому.

8

Стелла не была запланированным ребенком. Желанным – да, долгожданным и любимым еще задолго до того, как научилась самостоятельно дышать. Но вышло все спонтанно.

Ульрика только что получила диплом и должна была приступить к работе в суде, когда однажды вечером она села напротив меня, положила ладони поверх моих и заглянула мне глубоко в глаза. Со сдержанной улыбкой она сообщила мне потрясающую, оглушительную новость.

Мне оставался год до окончания учебы, а потом еще год службы в качестве помощника пастора. Мы снимали однокомнатную квартирку на Норра-Феладен, жили в долг, и условия для рождения ребенка были далеко не оптимальными. Конечно же, я заметил, что Ульрика колеблется, – первая бурная радость вскоре уступила место пугливому сомнению, но прошла еще целая неделя, прежде чем было произнесено вслух слово «аборт».

Ульрика вполне обоснованно волновалась по поводу практической стороны дела. Расходы, жилье, наше обучение и последующая карьера.

– Любовь поможет нам со всем справиться, – сказал я и поцеловал ее в животик.

Пока Ульрика делала экономические расчеты, я купил крошечные носочки с надписью «My dad rocks»[455].

– Ты ведь не против абортов? – спросила она меня в те первые дни пылкой влюбленности пятью годами раньше, когда мы буквально не выходили из комнаты в большой студенческой квартире.

– У тебя странные представления о том, что такое быть христианином, – ответил я.

Сейчас я знаю, что она не шутила. Моя вера внушала ей страх и сомнения. Это была самая большая угроза нашим только что зародившимся, еще хрупким отношениям.

– Никогда не думала, что выйду замуж за пастора, – говорила она иногда.

Вовсе не для того, чтобы меня обидеть. Это был всего лишь ироничный комментарий по поводу того, что неисповедимы пути Господни.

– Не беспокойся об этом, – отвечал я. – Я тоже не мог себе представить жену-адвоката.

Ни разу я всерьез не рассматривал тот вариант, что мы откажемся от рождения этого ребенка. Однако в своих разговорах с Ульрикой я держался нейтрально, был открыт для разных возможностей. Вскоре мы пришли к единому решению.

Перед родами мы ходили на курсы и учились правильно дышать. По утрам Ульрика плохо себя чувствовала, и я массировал ее отекшие ноги.

За неделю до расчетной даты родов Ульрика разбудила меня в четыре часа утра. Она стояла в изножье кровати, завернувшись в одеяло:

– Адам, Адам! Воды отошли!

Мы взяли такси и поехали в роддом, и когда Ульрика лежала передо мной на кушетке, извиваясь от боли, а акушерка натягивала длинные перчатки, до меня наконец дошло, что именно поставлено на карту и как легко все может пойти не так. Словно все это время я копил страх и тревогу в потайном уголке души и теперь все разом выплеснулось наружу.

– Сделайте что-нибудь!

– Папа пусть сядет, – сказала медсестра и указала на стул рядом с Ульрикой. Едва приземлившись на стул, я снова вскочил. – Спокойно, возьмите себя в руки, – сказала акушерка.

Ульрика тяжело дышала и ругалась. Когда накатывала новая схватка, она с усилием садилась, кричала и вслепую била руками вокруг себя. Схватив ее за запястье, я настойчиво шептал сквозь зубы молитву. Медперсонал по-прежнему обращался к нам совершенно спокойно. Никаких оснований для беспокойства не было. Однако по их глазам я увидел: что-то изменилось. Их движения стали отрывистыми, инструкции акушерки звучали резко, и вскоре воздух в комнате так сгустился, что кажется, давил на нас. Призвали врача, говорившего нервно и с акцентом, и я услышал слова «экстренное кесарево сечение».

– Что происходит? – раз за разом спрашивал я.

Меня они не слышали. Акушерка наклонилась к Ульрике и жестко, по-деловому сказала:

– Ребенок застрял плечиками. Когда придет очередная схватка, тужься что есть мочи. Надо, чтобы ребеночек вышел.

Я крепко держал Ульрику за руку. Она тряслась всем телом.

– Дорогая, ты сможешь!

Она замерла и напряглась. В комнате стало тихо, и я буквально ощутил волну боли, пронесшуюся по ее телу, когда она изо всех сил тужилась.

– Боже, помоги!

Акушерка потянула изо всех сил, Ульрика издала звериный рык. Я крепко держал ее и клялся Богу, что не прощу ему, если это плохо закончится.

Тишина окутала нас, как мягкое одеяло. В этот момент можно было бы услышать, как Бог щелкнул пальцами. Самая длинная секунда в мире. Все, чем я дорожил, было брошено на весы. В голове у меня не осталось ни единой мысли, однако я знал, что все решается в этот момент. В тишине.

Оглянувшись, я увидел его. Синий окровавленный комочек на полотенце. В следующее мгновение комната заполнилась самым прекрасным детским криком, какой я когда-либо слышал.

9

Лицо Стеллы пронеслось у меня перед глазами, когда я несся вслед за Ульрикой в кухню. Хотя нашей девочке уже девятнадцать, при мысли о ней я всегда вижу детское личико – полные любопытства глаза, веснушки и косички с резиночками.

Ульрика схватила трубку нашего городского телефона, висевшего на стене как реликвия. За время разговора я не спускал с нее глаз.

– Это был Микаэль Блумберг, – сказала она, положив трубку.

– Кто? Адвокат?

– Он только что назначен представлять интересы Стеллы. Она в полиции.

Моя первая мысль была – что наша дочь стала жертвой преступления. Авось ничего серьезного. Даже если ее ограбили или избили, это ничего. Лишь бы не изнасилование.

Беседуя об этом с другими отцами, я пришел к выводу, что совсем не одинок в своем жутком страхе – что мою дочь изнасилуют. Возможно, потому, что мы, мужчины, не представляем себе худшего преступления против другого человека, хотя и не можем во всей полноте ощутить, что это такое – жить в постоянном страхе стать жертвой сексуального насилия.

– Мы должны немедленно туда ехать, – выпалила Ульрика.

– Что произошло? – спросил я, вспомнив о странном телефонном разговоре и объявлении в Сети. – Что-то с мотороллером?

Ульрика бросила на меня такой взгляд, словно я сошел с ума:

– Черт с ним, с мотороллером!

По пути в прихожую она толкнула меня в плечо.

– Что сказал Блумберг? – спросил я, но не получил ответа.

В шоковом состоянии все люди проявляют себя по-разному – никто не может заранее предсказать, как поведет себя в острой ситуации. Я проходил антикризисные тренинги и знаю, как люди реагируют на тяжелые ситуации. Бессчетное количество раз я имел дело с людьми, находившимися в кризисном состоянии и пережившими психическую травму. В этот момент все это не имело ни малейшего значения.

Ульрика уже схватила свое пальто с вешалки в прихожей и направлялась к двери, но вдруг резко остановилась.

– Подожди, я должна сделать одно дело, – сказала она и вернулась в дом.

– Да расскажи наконец! Что сказал Блумберг?

Я понесся за ней через кухню. У лестницы она обернулась и замахала на меня руками:

– Подожди здесь. Я сейчас приду!

Я изумленно застыл на пороге и стал считать секунды. Вскоре Ульрика снова спустилась по лестнице и протиснулась мимо меня.

– Что ты сделала?

Я вышел за ней в холл, продолжая повторять свои вопросы – что случилось и что сказал Блумберг.

И снова передо мной встало лицо Стеллы. Ее беззубая улыбка, маленькие ямочки на мягких щечках. И я подумал обо всем том, чего желал ей – и чего не получилось.

10

Знакомые предупреждали нас о тяготах младенческого периода. Никому из нас не удастся как следует высыпаться, ребенок будет орать, есть и какать, о сексуальной жизни можно забыть, мы начнем ненавидеть друг друга. Многие считали, что мы к тому же слишком молоды. Некоторые полагали, что мы испортили себе жизнь. Временами мне представлялось настоящим чудом, что люди вообще производят на свет детей.

Но Стелла оказалась образцовым младенцем. Очень скоро она научилась спать всю ночь, засыпала где угодно и просыпалась тихая и спокойная, всегда всем довольная, что многим кололо глаз. «Подождите, то ли еще будет», – говорили они. Друзья и коллеги, знакомые и родственники – все высказывались по этому поводу.

Чувствовать грудью биение сердца другого человека – значит ощущать Господа. Стелла лежала на мне, я гладил ее нежную кожу кончиками пальцев – и не мог наглядеться на нее. Под моими ладонями мягкие округлости ее тельца были податливы, как расплавленное стекло. Мы дышали в унисон.

Легко поверить в то, что лучшее впереди. Подозреваю, что это глубинная человеческая особенность. Даже Бог учит нас тосковать по тому, что будет.

Но почему же мы никогда не задумываемся о том, как быстро проходит время, когда нам хорошо?

Первое слово Стеллы было «абба». Так она говорила и обо мне, и об Ульрике. Сейчас большинство шведов связывают это слово с поп-музыкой или маринованной селедкой[456], но на языке Иисуса – арамейском – оно означает «папа».

Четыре прекрасных осенних месяца я провел со Стеллой в отпуске по уходу за ребенком и день за днем наблюдал, как развивается ее личность. Другие родители, приходившие на детские мероприятия в нашу общину, говорили, что она – папина дочка, каких свет не видел. Боюсь, лишь задним числом я в полной мере осознал суть этого выражения. В каком-то смысле вся моя жизнь была esprit d’escalier[457].

Ни разу не удалось мне остановить мгновение. Все утекало между пальцев.

Похоже, я обречен тосковать.

11

Мы стояли в прихожей. Моя рука лежала на замке. Ульрика дрожала всем телом.

Почему звонил Блумберг? Что Стелла делает в полиции?

– Рассказывай!

– Я знаю только то, что сказал Микаэль.

Микаэль Блумберг. Его имени я не слышал несколько лет. Блумберг был известен не только в юридических кругах. Он прославился как один из лучших защитников в стране, представляя интересы обвиняемых во многих скандальных делах. То и дело фигурировал он в вечерних газетах и появлялся в качестве эксперта в телепередачах. Именно он взял когда-то Ульрику под свое крылышко, помог ей добиться успеха в качестве адвоката. Я никогда не питал к нему особой симпатии. Высокомерный и напористый тип.

Ульрика тяжело дышала. Глаза заметались, как перепуганные птицы.

Она попыталась протиснуться мимо меня в дверь, но я поймал ее, уперевшись руками в стену с двух сторон от нее.

– Стеллу задержала полиция.

Я слышал, что` она говорит, слова достигали сознания, но понять их было невозможно.

– Это какая-то ошибка.

Ульрика покачала головой. В следующую секунду она уронила голову мне на грудь, ее мобильный телефон упал на пол.

– Ее подозревают в убийстве.

Я похолодел.

Первое, что пришло мне на ум, – блузка Стеллы, покрытая пятнами.

Ульрика вызвала такси, пока мы шли в сторону дороги. У площадки для сбора мусора она выпустила мою руку.

– Подожди, – проговорила она и скрылась за мусорными баками и контейнерами.

Стоя на тротуаре, я слышал, как она кашляет и отплевывается. Ее рвало.

– Как ты? – прошептал я, когда мы пристегивались на заднем сиденье.

– Отвратительно, – ответила Ульрика, кашляя в ладонь.

Потом она стала набирать что-то на телефоне двумя пальцами, а я открыл окно, чтобы освежить лицо потоком прохладного воздуха.

– Вы не могли бы ехать побыстрее? – спросила Ульрика водителя.

Тот что-то пробурчал себе под нос, прежде чем надавить на газ.

Мне пришла на ум библейская притча об Иове. Такое мне ниспослано испытание?

Ульрика пояснила, что Блумберг ждет нас в полицейском управлении.

– Почему именно он? – спросил я. – Разве не странноватое совпадение?

– Он выдающийся адвокат.

– Ясное дело, но какова вероятность?

– Некоторые вещи – просто дело случая, дорогой. Не все нам подвластно.

Мне не хотелось признаваться, что я недолюбливаю Блумберга. Не люблю плохо говорить о людях. Когда тебе кто-то не нравится по непонятным причинам, когда почти инстинктивно осуждаешь другого человека, опыт подсказывает, что проблема чаще всего в тебе самом.

Дав водителю на чай, я чуть ли не бегом кинулся вверх по лестнице к входу в полицейское управление – Ульрика уже дергала ручку двери.

В фойе нас встретил Блумберг. Я почти забыл, какой он огромный. Блумберг двинулся нам навстречу, словно медведь, так что полы пиджака заколыхались вокруг живота. Загорелый, в голубой рубашке и дорогом костюме, с зачесанными назад волосами, завивавшимися на затылке.

– Ульрика! – произнес он, но шагнул ко мне и пожал руку, прежде чем обнять мою жену.

– Микаэль, объясни мне, что происходит?

– Спокойствие, – ответил он. – Мы только что завершили допрос – этот кошмар скоро закончится. Полиция приняла очень поспешное решение.

Ульрика тяжело вздохнула.

– Одна молодая женщина указала на Стеллу, – продолжал Блумберг.

– Указала?

– Вы, наверное, слышали, что на детской площадке на Пилегатан нашли тело?

– Что Стелла могла там делать? На Пилегатан? – спросил я. – Это недоразумение.

– Именно так и обстоит дело. Но эта девушка живет в том же доме, что и убитый мужчина, и она утверждает, что видела там Стеллу вчера вечером. Говорит, что узнала ее – видела в магазине «H & M». Похоже, это единственное, что следователи имеют против нее.

– Какое-то безумие. Неужели человека можно задержать на таких зыбких основаниях?

Я подумал о вчерашнем вечере, силясь вспомнить детали. Как я лежал без сна и ждал Стеллу, как она наконец вернулась домой и принимала душ, прежде чем проскользнуть в свою комнату.

– Она задержана? – спросила Ульрика.

– А в чем разница? – спросил я.

– Полиция имеет право задержать человека, но для ареста требуется санкция прокурора, – ответил Блумберг. – Следователь переговорит с дежурным прокурором, и потом Стеллу отпустят. Уверяю вас. Все это лишь досадная ошибка.

Голос его звучал слишком уверенно, таким я его и помнил, и это очень тревожило меня. Адвокат, лишенный сомнений, скорее всего, не проявит должного усердия.

– Но почему они так поторопились ее задержать? – спросил я. – Если у них против нее больше ничего нет?

– Тут дело щекотливое, – вздохнул Блумберг. – Полиция хочет показать свою расторопность. Убитый-то не кто попало. – Повернувшись к Ульрике, он понизил голос: – Это Кристофер Ольсен. Сын Маргареты.

Ульрика охнула:

– Сын Мар… Маргареты?

– Кто такая Маргарета? – спросил я.

Ульрика даже не взглянула в мою сторону.

– Убитого звали Кристофер Ольсен, – сказал Блумберг. – Его мать зовут Маргарета Ольсен, она профессор в области уголовного права.

Профессор? Я пожал плечами:

– Какое это имеет значение?

– Маргарета – живой классик юриспруденции, – продолжал Блумберг. – Сын тоже сделал себе имя. Успешный бизнесмен, владелец недвижимости, заседавший в правлении нескольких компаний.

– Но ведь это не играет никакой роли? – спросил я с нарастающим раздражением.

Между тем мне вспомнились мои собственные слова. Такое случается только с алкоголиками и наркоманами. Конечно, это было утверждение, построенное на предрассудках, но также на эмпирическом опыте и статистике. Иногда приходится закрывать глаза на исключения, чтобы не сойти с ума.

– Вообще-то, это не должно играть никакой роли, – произнес Блумберг, однако между строк читалось, что это все же играет роль и он вовсе не находит это странным.

– Сын Маргареты Ольсен, – задумчиво произнесла Ульрика. – Сколько же ему… было лет?

– Кажется, тридцать два. Или тридцать три. Смертельный удар, нанесенный колющим предметом. Полиция пока не разглашает детали. Во время допроса они очень интересовались, что делала Стелла вчера вечером и ночью.

– Когда его убили? – спросила Ульрика.

– Точно не известно, но свидетели слышали крики и шум около часу ночи. Вы слышали, как Стелла пришла домой?

Ульрика обернулась ко мне, и я кивнул.

Я вспомнил, как лежал и ворочался в кровати, не в силах заснуть. Вспомнил эсэмэску, которую послал, не получив ответа. Выходит, моя тревога была оправданной. Вспомнилось, как Стелла пришла домой, как возилась в ванной и постирочной. Сколько было времени?

– Должен найтись кто-то, кто обеспечит ей алиби, – сказал я.

Ульрика с Блумбергом дружно посмотрели на меня.

12

Микаэль Блумберг предложил подвезти нас домой на своей огромной машине. Летний вечер оказался очень теплым, по улицам города прогуливались люди, словно бы ничего и не случилось. Владельцы собак и молодежь, возвращающаяся с вечеринок, люди, идущие домой, или из дома, или куда глаза глядят, работники ночных смен и страдающие бессонницей. Повседневная жизнь продолжалась, невзирая на то что вся наша жизнь висела на волоске.

Когда мы подъехали к дому, Блумберг спросил, может ли еще что-нибудь для нас сделать. Он готов остаться и побыть с нами.

– В этом нет нужды, – заверил я его.

Ульрика стояла у машины, разговаривая с ним, я же поспешил в ванную. Меня прошибал пот, во рту пересохло. Я выпил воды из-под крана и обмыл лоб.

Когда я вышел в кухню, было далеко за полночь. Ульрика сидела, обхватив голову руками. Несмотря на поздний час и мои возражения, она начала обзванивать своих знакомых в полиции, журналистов и юристов – всех, кто мог чем-то помочь. Я сидел напротив, выискивая в Сети информацию о событиях на Пилегатан, Кристофере Ольсене и его маме-профессоре.

Прошел целый час, и я уже не мог усидеть на месте:

– Почему нет никаких новостей? Сколько времени все это занимает?

– Я позвоню Микаэлю, – сказала Ульрика и поднялась.

Заскрипела лестница, я услышал, как Ульрика закрыла дверь в свой кабинет. Тревожные мысли бередили мне мозг, страх расползался под кожей тысячей мурашек.

Я бессмысленно бродил по кухне, вышел в прихожую и зашел обратно. Телефон я держал в руке, когда он вдруг зазвонил.

– Это Амина.

Она всхлипнула и откашлялась.

– Амина? Что-нибудь случилось?

– Прости, – прошептала она. – Я соврала.

Так я и думал. В пятницу она вовсе не встречалась со Стеллой. Они договаривались, но встреча не состоялась.

– Я совершенно растерялась, когда вы с Ульрикой спросили меня, – проговорила она. – Я взяла и солгала ради Стеллы. Я подумала, что вдруг что-то… Хотела сперва спросить у нее.

Я понимал ее. Что тут такого? Маленькая ложь во спасение.

– Но должен же быть кто-то другой, кто подтвердит ее алиби! – в отчаянии воскликнула Амина. – Это просто бред!

И в самом деле, какой-то сюрреализм. Вместе с тем происходящее обретало все более и более реальные черты. Перед глазами рисовалась картина – моя дочь в холодной грязной камере, куда сажают убийц и насильников.

Ульрика почти бегом спустилась по лестнице:

– Прокурор дал санкцию на арест Стеллы.

– Дал санкцию?

Сердце стучало. Пот выступил на лбу.

– Ее будут держать под арестом.

– Как это возможно? Ведь никаких доказательств нет!

– Вероятно, это связано со следственными действиями. Полиция хочет что-то проверить, прежде чем отпустить ее.

– Типа алиби? – спросил я.

– Например.

Я понятия не имел, что делать. Тело протестовало. Я мог усидеть на месте не больше минуты, потом вставал и ходил кругами по дому. Словно зомби я бродил по комнатам, выходил наружу и в одних носках нарезал круги вокруг дома.

Когда из-за горизонта показались первые осторожные лучи солнца, мы по-прежнему ничего не знали. Я влил в себя столько кофе, что живот тревожно урчал, а мозг туманился от недосыпа.

Наконец позвонил Блумберг. Стоя напротив Ульрики в кухне, я затаил дыхание.

Она отвечала ему коротко и односложно. Закончив разговор, осталась стоять, прижав к уху телефонную трубку.

– Что он сказал? – спросил я.

Ульрика смотрела будто сквозь меня. Ее взгляд был устремлен куда-то в другое место.

– Мы должны покинуть дом. – Голос ее звучал тоненько, вот-вот готовый надломиться.

– Что? Что все это значит?

– Полиция едет сюда. Они будут делать обыск.

Я тут же подумал о перепачканной блузке. Но ведь это не может быть кровью? Само собой, должно быть какое-то разумное объяснение. Все так, как говорил Блумберг, – недоразумение, поспешные решения…

Стелла никогда бы не… Или все же?..

Я прокрался в постирочную комнату и приподнял стопку вещей, под которую засунул блузку. Мои руки похолодели.

Блузки не было.

– Что ты там делаешь? – окликнула меня Ульрика из кухни. – Нам надо уходить.

В отчаянии я рылся среди других стопок с бельем, но так ничего и не нашел. На веревке тоже ничего не висело. Блузка исчезла.

– Пошли! – крикнула мне Ульрика.

13

Будущее всегда светлое, но порой оно ослепляет, как зимнее солнце сквозь утренний туман. Никакой тревоги, хотя и приходилось идти вперед нехожеными путями. Помню Стеллу с молочными зубами и двумя хвостиками. Как она отказывалась засыпать одна после того, как прочла книжку про привидение по имени Лабан. Помню, как провожал ее в садик – каждый день, год за годом. Ее взгляд за окном, когда она все махала и махала мне. Моя малышка, которую дразнили в садике мальчишки – они обзывали ее Христовой говнючкой, и она рыдала, уткнувшись в подушку, хотела бросить все на свете и уехать за тысячу миль. А я, несколько лет работавший пастором в тюрьме, имевший опыт общения с убийцами и насильниками, прошедший тренинг по стрессоустойчивости, разъярился настолько, что схватил одного из обидчиков за плечо и пригрозил ему неприятными последствиями.

Помню, как нас пригласили на беседу в садик, когда Стелле было пять лет. На самом деле была очередь Ульрики, но так получилось, что в то утро я тоже оказался свободен и решил пойти с ней. Мы сидели в зале для совещаний сотрудников, а дети играли под окном.

– Лучше опустим шторы, – сказала воспитательница и перегнулась через стол.

Ее было около сорока – седые волоски в челке и потрясающая способность мгновенно переключаться с самого безмятежного выражения лица и напевности в голосе на суровую мимику и отрывистые приказания. Вероятно, это необходимо при такой работе.

– Вам у нас понравилось? – спросила она, когда мы уселись.

Мы с Ульрикой посмотрели друг на друга и кивнули. Нам казалось, что все хорошо.

Воспитательница, которую звали Ингрид, рассказала нам обо всех развивающих играх и занятиях, которым они посвящали время в течение осени и зимы. У нее была папочка с рисунками Стеллы и ее фотографии, когда она играла на площадке, стояла вместе с другими на экскурсии или сидела на полу. Мы с Ульрикой смотрели, улыбались и кивали. Нас не покидало ощущение, что мы ждем чего-то другого, словно все это лишь вступление, разбег, чтобы Ингрид могла собраться с мыслями для основного разговора.

Повисла небольшая пауза. Ингрид рассеянно перелистывала свои бумаги, глядя в одну точку.

– Некоторые родители выказывают тревогу, – сказала она, не глядя на нас. – Иногда Стелла склонна доминировать, и… она легко может рассердиться… если что-то не по ней.

Естественно, мы об этом знали, хотя и надеялись, что в садике это не так заметно, как дома. А тот факт, что другие родители высказывались по поводу моего ребенка, мне показался неприятным и провокационным.

– Неужели все так плохо? Ей ведь всего лишь пять лет.

Ингрид кивнула.

– Несколько родителей обратились к заведующей, – сказала она. – Важно, чтобы Стелле помогли справиться с этим как в садике, так и дома.

– А в чем дело? И что это за родители? – спросила Ульрика.

– Вы не могли бы уточнить? – попросил я. – Что Стелла делает не так?

Ингрид снова перелистала бумажки.

– В ролевых играх, например, когда дети играют, Стелла всегда стремится решать все за всех.

Ульрика пожала плечами:

– Иногда хорошо, что кто-то берет на себя роль лидера, не так ли?

– Я знаю, что Стелла может показаться напористой, – сказал я. – Вопрос в том, нужно ли с этим бороться. Как сказала Ульрика, полезно иметь лидерские качества – наша дочь энергична и настойчива.

Ингрид нервно почесала правую бровь:

– На прошлой неделе Стелла сказала, что она как Бог. Остальные дети должны ей подчиняться, потому что она как Бог, а Бог все решает.

Взгляд Ульрики чуть не прожег мне бок. Стелла не раз бывала со мной в церкви, интересовалась моей работой и уже задавала экзистенциальные вопросы, но я никогда не предложил бы ей готовые решения и ответы. Всемогущество Бога – та тема, которую я не затрагивал в присутствии дочери.

– Мы поговорим со Стеллой, – кратко ответил я.

Когда мы сидели в машине по пути домой, Ульрика решительно выключила радио.

– Просто невероятно, что` люди думают по поводу чужих детей!

– Не стоит волноваться, – ответил я и снова включил музыку. – Ей всего лишь пять лет.

Тогда я и понятия не имел, как быстро пролетит время.

14

Воскресным утром я сидел в помещении для допросов со спартанской мебелью и ожидал, когда мною займутся. Мне дали чашку крепкого кофе, минуты тянулись медленно и мучительно, у меня чесалось во всех местах сразу. Комиссара криминальной полиции, наконец прибывшего для допроса, звали Агнес Телин. В ее глазах я прочел сочувствие. Она начала с того, что прекрасно понимает, что я испытываю, – у нее самой два сына в возрасте Стеллы.

– Понимаю, что вы напуганы и расстроены.

– Я бы так не сказал.

Более всего я ощущал гнев. Это звучит странно – во всяком случае, теперь, но, по всей видимости, я находился на стадии шока. Подавив страх и скорбь, я сосредоточился на вопросах выживания – выживания моей семьи. Я должен вывести всех нас из этой ситуации.

– Что вы ищете? – спросил я.

– Вы о чем?

– Ваш обыск. Куча полицейских, которые в данный момент роются в моем доме.

Комиссар криминальной полиции Телин кивнула:

– Мы ищем вещественные доказательства. Это может быть все, что угодно. Возможно, мы найдем что-то, что говорит в пользу Стеллы, подтверждает ее рассказ. Или же мы ничего не найдем. Мы стараемся выяснить, что же произошло.

– Стелла не имеет ко всему этому никакого отношения, – заявил я.

Агнес Телин кивнула:

– Давайте по порядку. Можно попросить вас начать с того, что вы делали в пятницу?

– Весь день провел в церкви.

– В церкви?

У нее это прозвучало так, будто церковь – последнее место на земле, куда бы она сама отправилась.

– Я пастор, – пояснил я.

Несколько мгновений Агнес Телин смотрела на меня с открытым ртом, потом взяла себя в руки и принялась усердно перелистывать свои бумаги.

– Стало быть, вы… работали?

– Во второй половине дня у меня были похороны.

– Похороны, хорошо. – Она что-то записала в блокноте. – В какое время вы вернулись домой?

– Примерно около шести.

Я рассказал, как принял душ и приготовил свинину в горшочке, которую мы с Ульрикой поели на ужин. После еды мы сыграли партию в настольную игру, а потом отправились спать. Стелла работала до семи, затем должна была встретиться в центре города с подругой.

Агнес Телин спросила, связывался ли я со Стеллой в течение вечера, и я ответил, что послал ей эсэмэску, но не помню, ответила ли она.

– Часто случается, что она не отвечает на ваши сообщения?

Я пожал плечами:

– Ведь у вас свои дети-подростки.

– Но сейчас мы говорим о Стелле.

Я пояснил, что такое вполне допустимо. Рано или поздно ответ все же приходил – но чаще поздно. К тому же случалось, что этот запоздалый ответ состоял из смайлика или поднятого большого пальца.

– Кто эта подруга?

Я сглотнул.

– Что вы имеете в виду?

– Кто та подруга, с которой Стелла собиралась встретиться? И потом гулять в центре?

Я опустил глаза в стол:

– Моей жене Стелла сказала, что собирается встретиться со своей подругой Аминой. Но мы поговорили с Аминой и узнали, что в пятницу они не встретились.

– Как вы думаете, почему Стелла солгала?

Это слово вывело меня из себя.

– И вовсе она не солгала. Амина рассказала, что они собирались встретиться, но потом у Стеллы изменились планы.

– Как вы думаете, куда она пошла вместо этого?

Я не ответил. С какой стати мне тут строить догадки? Что я по этому поводу думал, вряд ли имело значение.

– Вам известно, что она делала? – спросила Агнес Телин.

Это куда более разумный вопрос.

– Нет.

Агнес Телин снова молча перелистала свои бумаги. На самом деле прошло всего несколько секунд, но я успел прочувствовать, что эта тишина несла в себе некий смысл.

– Какой у Стеллы мобильный телефон? – спросила комиссар.

Я объяснил, что у нее айфон, но я всегда путаю модели. Во всяком случае, он белый, это я точно могу сказать.

– У нее есть еще один?

– Нет.

Само собой, полиция найдет телефон у нас дома и конфискует его. На мгновение я взвешивал, не сказать ли Телин, что Стелла забыла телефон дома, но решил этого не делать. Странно, чтобы девятнадцатилетняя девушка забыла дома телефон. Словно с ней что-то не так.

– Есть ли у Стеллы перцовый баллончик?

– Перцовый баллончик? Как у полицейских?

– Именно. У Стеллы есть такой баллончик?

– Разумеется, нет. Я вообще не знаю, законно ли это.

Меня начало подташнивать.

– В каком часу вы легли спать в пятницу? – спросила Агнес Телин.

– Около одиннадцати.

– Вы сразу заснули?

– Нет, я не мог уснуть.

– Стало быть, вы долго не спали?

Я затаил дыхание. Мысли вертелись в голове. Расплывчатые образы Стеллы – маленькой девочки, гордого подростка, взрослой женщины. Моя доченька. Наша семья: Ульрика, я и Стелла. Фотография на окне.

– Я лежал без сна, ожидая Стеллу. Не важно, что дети взрослые. Все равно волнуешься.

Агнес Телин кивнула. Мне показалось, что она поняла меня.

То, что произошло потом, мне трудно объяснить.

Ничего такого я не планировал. Пришел на допрос с намерением сделать все, чтобы помочь следствию. Ни на секунду я не задумывался над тем, чтобы отклониться от истины.

– Так вы не спали, когда вернулась Стелла?

У Агнес Телин были большие добрые глаза.

– Угу.

– Что, простите?

– Так и есть, – ответил я, заставив себя говорить громче. – Я не спал, когда Стелла пришла домой.

– Можете примерно сказать, сколько было времени?

– Я могу точно сказать.

«Что такое ложь?» – подумал я. Раз есть несколько видов истины, должно существовать и несколько видов лжи. Ложь во спасение, например, – к ней я никогда не относился с предубеждением. Лучше щадящая ложь, чем ранящая правда. Так и рассуждал всегда.

Но здесь ситуация была, конечно, немного иная.

– Часы показывали двадцать три сорок пять, когда Стелла вернулась домой.

Комиссар Телин уставилась на меня, а девятая заповедь, подобно змее, извивалась в животе. В Библии сказано, что «лжесвидетель не останется ненаказанным и кто говорит ложь, не спасется». С другой стороны – мой Бог справедливый и всепрощающий.

– Откуда вы знаете? – спросила Агнес Телин. – Я имею в виду – с такой точностью?

– Я посмотрел на часы.

– Какие часы?

– В мобильном телефоне.

В Евангелиях есть строфа о том, что дом, разделившийся сам в себе, падет. Внезапно я осознал, что позабыл о своей семье. Относился к ней невнимательно. Воспринимал ее как данность. Не был тем отцом и мужем, которым мне надлежало быть.

Я по-прежнему ничего не знал о том, что произошло на детской площадке у Пилегатан, когда этот мужчина лишился жизни, но одно мне было доподлинно известно: моя дочь не убийца.

– А вы уверены, что это именно Стелла пришла домой? – спросила Агнес Телин.

– Разумеется.

– В смысле – не может быть, что вы слышали что-то другое?

Я безмятежно улыбнулся, внутренне разрываясь на части:

– Я уверен. Я разговаривал с ней.

– Так вы разговаривали с ней? – выпалила Агнес Телин. – Что она сказала? Вам не бросилось в глаза что-нибудь необычное?

– Нет. Собственно, мы просто пожелали друг другу спокойной ночи.

И вновь змея принялась извиваться у меня в животе. Меня не покидало чувство, что не я, а кто-то другой сидел в тесной комнатке для допросов, произнося эти слова.

В первом письме к святому Тимофею апостол Павел пишет: тот, кто не умеет управлять собственным домом, будет ли печься об Иисусе? Я не очень хорошо заботился о своей семье. Теперь мне представился шанс все исправить.

Я подумал, что именно так поступают в семье. Защищают друг друга.

15

В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать, Оса из параллельного класса, о которой я вздыхал много лет, наконец-то стала моей девушкой и я чувствовал себя счастливым, как никогда. Но во время пребывания в кемпинге в Даларне я познакомился с Дорис, которая была на два года старше меня, курила сигареты с ментолом и писала роман. Между мной и Дорис ничего не было, но, вернувшись домой, я мучился угрызениями совести и в конце концов рассказал Осе о Дорис – даже о том, что мне хотелось ее поцеловать, хотя прекрасно знал, что мы с Дорис вряд ли когда-нибудь еще встретимся. Оса немедленно дала мне от ворот поворот, а вскоре распространились слухи обо мне как об изменнике, которому нельзя доверять. Ни одна девушка в Блекинге больше не хотела со мной встречаться, однако я внутренне был абсолютно уверен, что поступил правильно.

Я вырос в семье, где были приняты ценности семидесятых – свобода и солидарность. Мой отец выращивал экологически чистые овощи и всегда завтракал нагишом в кухне – с кофе и свеженабитой трубкой. Моя мать рассказала мне все о менструальном цикле и ночных поллюциях еще до того, как я пошел в первый класс. Правила и запреты практически отсутствовали. Достаточно было здравого смысла и внутренней морали.

– Хорошо ли тебе на сердце? – спросил меня отец, застав за тем, что я таскал сестру за волосы, так что клоки волос оставались в руках.

Этого оказалось достаточно, чтобы я расплакался от стыда и чувство вины.

Несколько раз я пытался опробовать это на Стелле.

– Хорошо ли тебе на сердце? – спросил я, когда мне позвонил директор школы и рассказал, что она забросила шапку другой девочки на крышу.

Стелла уставилась на меня:

– Сердце ничего не чувствует. Оно стучит, и все.

Я глубоко убежден, что нет ничего труднее, чем быть родителем. Во всех остальных отношениях всегда есть запасной выход. Ты можешь покинуть партнера или партнершу – все так поступают иногда, когда любовь иссякла, когда ты перерастаешь другого или на сердце становится нехорошо. Друзей и знакомых ты тоже можешь оставить у дороги, родственников – и даже братьев-сестер и родителей. Ты можешь оставить их и идти дальше, и все у тебя сложится в жизни. Но ребенка ты никогда не сможешь бросить.

Когда родилась на свет Стелла, мы с Ульрикой были молоды и неопытны. Ясное дело, мы понимали, что будет трудно, но наши мучения вертелись в основном вокруг житейских вещей – недосыпа, болезней и проблем с грудным вскармливанием. Прошло немало времени, прежде чем до нас дошло: в родительской миссии это далеко не самое трудное.

Почти десять лет мы с Ульрикой пытались подарить Стелле братика или сестричку. Временами вся наша жизнь вращалась вокруг этой задачи, отнимающей все наши силы. Мы кидались в бой, одурманенные мечтой о победе. Мы внушали себе, что крошечная полоска в тесте на беременность стала бы универсальным решением для всего.

Мы не замечали, что происходит с нами, как мы все глубже закапываемся в яму вины, стыда, чувство собственной неполноценности.

Сидя на отделении ЭКО[458], мы обменивались косыми взглядами через голову Стеллы, строившей на полу замок из лего. Снова негативный ответ. Оплодотворения не получилось.

В машине по дороге домой я сказал Ульрике:

– Это не судебное заседание! Тут нет виновного!

Она хмыкнула, глядя в запотевшее окно:

– Тогда я валю все на Господа. Ты можешь объяснить, почему Бог не дарует нам ребенка?

– У нас есть ребенок, – ответил я и подался вперед, чтобы включить радио на полную катушку – так, что колонки затрещали, словно вот-вот взорвутся.

В последние годы мы были настолько поглощены нашей битвой с природой и друг другом, что на какой-то момент забыли, за что боремся. Мне довелось читать о солдате в окопах Первой мировой, который, забыв, с кем сражается, начал стрелять по своим соотечественникам.

Однажды вечером, после очередной попытки ЭКО, Стелла с всклокоченными волосами стояла в прихожей в пижаме и смотрела на нас заспанными глазами. Кажется, она только что пошла в школу – ей было около семи. Мы с Ульрикой резко постарели – горечь и молчание поселились в трещинах нашего когда-то гордого «мы». Похоже, у нас не оставалось уже ничего общего, кроме нашей борьбы.

– Я не хочу братика или сестричку, – резко заявила Стелла.

16

После допроса я позвонил Ульрике. Она только что проезжала мимо нашего дома – но там по-прежнему работали полицейские.

– Они думают, что Стелла замешана в этой истории, – сказал я. – Это просто какой-то кошмарный сон.

– Что ты сказал полицейским? – захотела узнать Ульрика.

– Я сказал, что точно знаю, когда Стелла вернулась домой в пятницу вечером. Пояснил, что я не спал и разговаривал с ней.

Некоторое время Ульрика молчала.

– И сколько было времени? – спросила она.

Я набрал воздуха в легкие. Ненавижу лгать. К тому же лгать собственной жене. Но альтернативы не было. Замешивать в это Ульрику я не мог. Она ничего не знает – она спала, когда вернулась Стелла. Как я объясню ей, что солгал в полиции?

– Двадцать три сорок пять, – ответил я.

Ощущение было вовсе не такое ужасное, как я ожидал. Внутреннее сопротивление таяло с каждым разом, когда я произносил эту ложь.

Ульрика сказала, что идет на встречу со знакомым следователем. Мне же в настоящий момент заняться было нечем. Полное бездействие – и так много всего нужно сделать. Быстрым шагом я отправился к площади Банторгет. Солнце било в лицо, заставляя меня опустить глаза. В голосах, раздававшихся вокруг, звучали обвинительные нотки. Я прибавил шагу. Казалось, весь город таращится на меня.

Во второй половине дня полицейские наконец-то уехали. Когда я вернулся домой, Ульрика сидела на допросе у комиссара криминальной полиции Агнес Телин. В животе у меня неприятно защекотало, когда я, отперев дверь, медленно прошел по комнатам. Что касается уважительного отношения со стороны полиции, жаловаться не приходилось – немногочисленные следы их пребывания были едва заметны. Однако меня заедало чувство, что кто-то вторгся в мою личную жизнь.

Я прошел по первому этажу, заглянув в постирочную, прихожую и гостиную, даже в камин. Затем поднялся по лестнице в комнату Стеллы. Некоторое время я стоял в дверях, и меня охватило чувство, что в комнате ужасно пусто. Должно быть, полицейские многое забрали с собой.

У окна нашей спальни я задержался на некоторое время, разглядывая фотографию, которую случайно уронил накануне. Я медленно провел пальцем по стеклу – от этого мне стало легче на душе. Нет на свете ничего важнее семьи.

За окнами сгущались сумерки. Взглядом я проследил за вереницей уличных фонарей, уходящих к горизонту, и подумал, что милость снизойдет на терпеливого. Праведник идет своим путем.

Тут я заметил, что на другой стороне улицы стоят соседи и тычут пальцами в наши окна. Я рывком опустил рулонную штору. Одновременно я решил позвонить председателю церковного совета и сообщить ему, что заболел. Он искренне огорчился за меня, сказал несколько слов в утешение и посоветовал мне оставаться дома столько, сколько нужно, заверив, что я могу не беспокоиться за общину.

Когда я позвонил Ульрике, она только что вышла после допроса.

– Все не так просто, как думал Блумберг, – сказала она.

Голос звучал отрывисто. Я не мог понять, что это – плохая связь или Ульрика вот-вот расплачется.

– Что ты имеешь в виду?

В трубке несколько раз щелкнуло. Я слышал сдавленное дыхание жены.

– Должно быть, полиция что-то обнаружила в нашем доме. Прокурор только что подал в суд заявление о переводе в следственный изолятор.

17

Адвокатская контора Микаэля Блумберга находилась на четвертом этаже здания по Клостергатан, в двух шагах от Гранд-отеля. В понедельник утром, задолго до открытия, мы с Ульрикой уже ждали там. На лице моей жены ясно отражался недостаток сна. Хотя я и сам двое суток не сомкнул глаз, усталость не казалась мне непобедимой. Слишком много было внутренних переживаний.

В кабинете под высоким потолком с лепниной и завитушками нам подали по чашке кофе, пока Блумберг расхаживал туда-сюда в своих начищенных до блеска кожаных ботинках, засунув большие пальцы рук в задние карманы штанов.

– Заседание по избранию меры пресечения состоится в тринадцать часов, – сказал он.

В груди затрепетало. Наконец-то мы увидим Стеллу.

– На месте преступления полиция обнаружила отпечаток обуви, – продолжал Блумберг, почесывая шею. – Такого же размера и с таким же рисунком на подошве, как у Стеллы.

Я сжал руку Ульрики.

– И все? – спросил я. – Единственное доказательство? А при обыске они ничего не нашли?

– Пока рано что-либо утверждать. Некоторые предметы, изъятые из вашего дома, отправлены на анализ в лабораторию.

– Это обычно затягивается? – спросил я.

– Ответ будет получен через несколько дней, – ответил Блумберг. – Сейчас речь идет о помещении в следственный изолятор. Проще говоря, Стеллу будут держать в изоляторе, пока полиция не получит ответа из криминалистической лаборатории. Чтобы человека поместили в изолятор по подозрению в преступлении, многого не нужно.

– То есть достаточно даже отпечатка обуви?

Блумберг взглянул на Ульрику, как бы предполагая, что она должна что-то сказать. Словно в ее обязанности входило объяснять все своему недотепе-мужу.

– Мне кажется, вы должны быть готовы к тому, что ее поместят в изолятор.

Это звучало так, будто нам следовало покориться судьбе. Ужасно. Я взглянул на Ульрику – она молча кивнула. Что происходит?

– Кто прокурор? – спросила Ульрика.

– Йенни Янсдоттер.

– Она – один из лучших прокуроров.

Мне трудно было судить, хорошо это для нас или плохо. Как-то не доводилось углубляться в тексты законов о лишении свободы. Большинство людей, к счастью, никогда с этим не сталкивается. Несмотря на то что я женат на адвокате, мои познания в данном вопросе, мягко говоря, ограниченны. Теперь-то я знаю, как немного требуется улик, чтобы засадить человека за решетку. Сколько раз я слышал прямо противоположное – полицейские с горечью сетовали, что преступника освобождают еще до того, как его успели посадить под замок, общественное мнение стоит на том, что шведская правоохранительная система разваливается и слишком много заботится о правах подозреваемых и осужденных, не принимая в расчет страдания потерпевших и их близких. Раздавались призывы ужесточить наказания, строже обращаться с преступниками. Я сам, работая в тюрьме, не раз думал в таком же ключе. У меня не было повода взглянуть на все это с другой стороны.

– Кроме того, у прокурора есть свидетель. Соседка, – продолжал Блумберг и, подавшись вперед, прочел: – Мю Сенневаль.

Он произнес это спокойным тоном, словно призывая нас смириться. Но ведь он должен быть в ярости! Рваться в бой!

– Свидетельница, – проговорил я, – как она может быть уверена, что видела именно Стеллу? Ведь она ее не знает.

– Она утверждает, что много раз видела ее в «H & M».

– Много раз… – повторил я.

Ульрика толкнула меня в бок.

– Что говорит Стелла?

Блумберг откашлялся и провел рукой по волосам. И снова он заговорил, обращаясь только к Ульрике. С каждой секундой во мне росла убежденность в его некомпетентности.

– После закрытия магазина Стелла пошла с несколькими коллегами в ресторан на Главной площади. Они поужинали и выпили по бокалу-другому вина. Около половины одиннадцатого Стелла покинула ресторан. Все коллеги это подтверждают. О том, куда она направляется, она ни словом не обмолвилась, однако все были уверены, что она сядет на велосипед и поедет домой.

– Но она этого не сделала?

– Сама Стелла говорит, что поехала в сторону «Тегнерс» и зашла еще в несколько баров. Она точно не помнит, где находилась в тот или иной период времени.

Мы с Ульрикой переглянулись. Это совсем не походило на алиби. Скорее, уклончивый ответ, который дал бы виновный. Почему она не приложила усилий, чтобы вспомнить какие-нибудь детали?

– Должна же она вспомнить что-нибудь еще! – воскликнул я. – Неужели нет людей, которые ее видели? Ведь она знает полгорода!

Блумберг посмотрел на Ульрику.

– Что еще известно о времени происшествия? – спросила она. – Эта свидетельница, Сенневаль, слышала крики и шум около часу ночи?

– Верно. В первых отчетах говорится, что все произошло вскоре после часа ночи, но теперь ожидается заключение судмедэкспертизы, прежде чем что-либо будет установлено окончательно.

Ульрика взглянула на меня:

– Если выяснится, что Кристофер Ольсен был убит в час ночи, это будет означать, что у Стеллы алиби.

– Именно, – проговорил Блумберг.

У меня перед глазами замелькали светлые и темные точки.

– И не какое попало, – добавил звездный адвокат с довольной улыбкой. – Все, с кем я говорил, единодушны в том, что ты, Адам, – сама честность.

Я с трудом проглотил ком в горле.

18

Заседание суда началось сразу после обеда. Тысячи раз проходил я мимо здания суда, мимо этого необычного фасада, облицованного плитами из серого сланца с медными элементами и маленькой колокольней перед входом. Впервые я вошел внутрь, и меня заставили вывернуть карманы. Словно распятый, стоял я при входе, пока охранник обыскивал меня металлодетектором. Затем я уселся в коридоре рядом с Ульрикой на скамью, напоминающую кушетку, и стал ждать. В коридоре стоял затхлый запах.

Каждый раз, когда открывалась входная дверь, мы подскакивали, так что охранники дергались, и в конце концов они попросили нас соблюдать спокойствие.

Наконец появилась Стелла, зажатая между двумя мужчинами в униформе. Казалось, она висит в воздухе, как привидение, между двумя широкоплечими конвоирами. В нашу сторону она даже не взглянула. Ульрика кинулась вперед и обхватила ее обеими руками, но охранники ее тут же отогнали.

– Стелла! Девочка моя!

Я протиснулся между конвоирами, чтобы прикоснуться к своей дочери, но один из парней выставил свои бицепсы и преградил мне путь.

– Держись, Стелла, скоро все закончится! – крикнула Ульрика.

Лицо у Стеллы было серое, глаза потухли – было и что-то еще, чего я не замечал у нее раньше. Отчаяние. На ее лице отражалась усталость такого рода, какая бывает только у людей, смирившихся и предоставивших все судьбе или, как в данном случае, системе. Человек словно говорит: «Делайте что хотите». В глазах нет ни единой искорки жизни.

Я встречал людей, капитулировавших перед обстоятельствами. Людей, которые настолько утратили смысл своего существования и волю, что не могут найти энергии даже на то, чтобы покончить с собой.

Когда Стеллу ввели в зал судебных заседаний, я рухнул в лимбус неизвестности. Я словно завис в воздухе, размахивая руками и ногами, в тщетных поисках точки опоры.

Зал заседаний оказался не больше гостиной. Председательствующий перелистывал бумаги, пока мы занимали места на скамьях для публики. Блумберг придвинул Стелле стул, и когда она попыталась сесть, казалось, что она разваливается на куски, части тела больше не были соединены в единое целое, – Блумбергу пришлось поддержать ее обеими руками.

Мы с Ульрикой сидели, вцепившись друг в друга. Наша девочка находилась в пяти метрах от нас, а мы не могли даже дотронуться до нее.

Прокурор вошла на высоких каблуках, заранее возвестивших о ее приближении по всему коридору. Упругие шаги, дорогая одежда, позвякивающие украшения на шее и запястьях, типичное тело гимнастки: невысокая, стройная, тренированная, ноги колесом. На ней были очки в прямоугольной оправе, а волосы на голове аккуратно прилизаны, ни один волосок не выбивался. Разложив свои бумаги на столе в три большие стопки, она поправила их, сверкнув рубиновыми ногтями, и пожала руку Блумбергу и Стелле.

Не успел я сообразить, что суд начался, как председательствующий принял решение, что заседание будет закрытым, и охранник сообщил, что мы с Ульрикой должны удалиться.

– Это моя дочь! – крикнул я ему в лицо.

Охранник изумленно покосился на мой пасторский воротничок.

Любить – самая трудная задача для человека. Понимал ли Иисус, о чем он просит, когда призывал нас возлюбить ближнего своего, как самого себя?

Можно ли продолжать любить убийцу?

Пока я снова сидел в ожидании у дверей зала суда, во мне стала крепнуть одна мысль. Она возникала и ранее, но только теперь я позволил себе остановиться на ней. Мысль о том, что Стелла может быть виновна.

Пятна на блузке. Конечно, это могло быть все, что угодно. Но почему никто не видел Стеллу? Кто-нибудь, кто мог бы подтвердить, где она была и что делала. Несколько часов в пятницу вечером оказались провалом, пустотой. Чем она занималась в это время?

Не раз сидел я перед жуткими убийцами, обещая им безусловную любовь Господа. Человеческая любовь – нечто иное. Мне вспомнились слова апостола Павла о том, что любовь сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит.

Ради семьи. Вот о чем я подумал в тот момент. Я должен сделать все ради своей семьи. Слишком часто я терпел неудачу в своих стараниях быть лучшим в мире мужем и отцом. Теперь мне выпал шанс все исправить и искупить.

Когда вновь открылись двери зала заседаний, тело мое так отяжелело, что Ульрике пришлось помочь мне встать и войти туда. Перед нами сидела Стелла, уронив голову в ладони.

Мы с Ульрикой вцепились друг в друга, как два утопающих в бурном море.

Дверь за нашими спинами захлопнулась, и судья обвел взглядом помещение:

– Стелла Сандель на основании представленных улик подозревается в убийстве.

Ни один родитель никогда не поверит, что ему когда-либо доведется услышать имя своего ребенка в подобной ситуации. Никто, когда-то державший ребенка на руках, видевший, как тот дрыгает крошечными ножками и радостно гулит, не может представить себе ничего подобного. Это происходит с кем-то другим. Не с нами.

Крепко сжав руку Ульрики, я думал, что мы совсем не такие. У нас нет проблем с зависимостью, мы люди с высшим образованием и высокими доходами. У нас прекрасное здоровье – как физическое, так и психическое. Мы не какая-нибудь проблемная семья из дальних пригородов с социальными и экономическими проблемами.

Мы – самая обычная семья. Мы не должны сидеть здесь. И тем не менее мы здесь.

19

После заседания суда мы с Ульрикой в полном молчании ожидали Блумберга в конторе. Я вставал, снова садился и снова вскакивал. Подходил к окну и вздыхал.

– Где он?

Ульрика сидела неподвижно, уставившись в стену.

– Когда нам дадут поговорить со Стеллой? – спросил я. – Это бесчеловечно – держать ее в полной изоляции.

– Так это и делается, – ответила Ульрика. – Пока идет следствие, она будет в изоляторе.

Наконец появился Блумберг. Его щеки, напоминавшие два апельсина, теперь казались еще краснее. Он говорил возбужденно, взахлеб, словно взволнованный персонаж из мультика.

– Я поручил всем своим людям проверить Кристофера Ольсена. Выяснилось, что у него тоже есть труп в шкафу – уж извините за это выражение, – и даже не один.

Извинять его мне не хотелось, но сказанное меня слишком заинтриговало, и я промолчал, желая услышать продолжение.

– Рассказывай!

– Будучи бизнесменом, легко наживаешь себе врагов, – сказал Блумберг. – Но в случае с Ольсеном это не просто враги. Похоже, он вступил в конфликт с поляками, у которых список прежних судимостей нескончаем, словно проповедь.

Я состроил скептическую гримасу. Уж слишком все это смахивало на плохой полицейский сериал.

– Весной Ольсен прикупил недвижимость. А поляки держат на первом этаже пиццерию, от которой он мечтает отделаться. Думаю, такое соседство не очень хорошо сказывается на ценах за жилье.

– Но способ не указывает на мафиозное убийство, – возразила Ульрика.

– Кто говорит о мафии? Я упомянул лишь о польских держателях пиццерии. Но дальше будет еще интереснее.

Мне вся эта ситуация все меньше нравилась. В моем представлении расследованием убийства занимается полиция, а не адвокат. Кроме того, как-то некрасиво в чем-то подозревать жертву преступления.

– Всего полгода назад на Кристофера Ольсена было подано заявление в полицию по поводу многократных избиений и изнасилований. Было начато предварительное следствие, но через пару месяцев прокурор решил закрыть его за недостатком доказательств.

Блумберг сделал театральную паузу, окинув нас взглядом:

– Заявление подала бывшая сожительница Ольсена, прожившая с ним три года. По ее словам, Кристофер – насильник и жестокий тиран, загубивший ее жизнь.

Ульрика изменилась в лице:

– Стало быть, ей не удалось ничего доказать?

– Нет, – сказал Блумберг.

– Ее наверняка переполняет жажда мести.

Блумберг кивнул.

Ульрика повернулась ко мне:

– Ты понимаешь, что это значит?

План Блумберга состоял в том, чтобы представить альтернативного подозреваемого и вызвать обоснованные сомнения в виновности Стеллы. Польские владельцы пиццерии были первым вариантом, но бывшая сожительница Ольсена оказалась куда более подходящей кандидатурой.

– Но она, возможно, не имеет ко всему этому никакого отношения, – сказал я Ульрике, когда мы сидели ночью на диване, не в силах уснуть. – Разве не лучше будет предоставить это полиции?

Она взглянула на меня как на глупого пастора:

– Именно этим и занимаются адвокаты.

– Но разве не достаточно будет доказать, что Стелла невиновна? Представь себе, что другой человек попадет в трудную ситуацию. Ее избивали, насиловали, а теперь…

Ульрика резко поднялась:

– Мы говорим о Стелле! Наша дочь сидит в следственном изоляторе!

Само собой, она права. Нет задачи важнее, чем как можно скорее вызволить Стеллу. Допив виски, я встал и подошел к камину. Когда я открыл стеклянную дверцу, жар ударил мне в лицо, и я вынужден был подождать пару минут, прежде чем засунуть в камин кочергу, так что пепел полетел во все стороны и облако дыма поднялось над моей головой.

– Ты любишь меня? – спросил я, не глядя на Ульрику.

– Солнышко мое, ясное дело, я тебя люблю. – Она потянулась ко мне и погладила меня по затылку. – Тебя и Стеллу. Я люблю вас больше всего на свете.

– Я тебя тоже люблю.

– Это просто какой-то кошмарный сон, – проговорила Ульрика. – Никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной.

Я сел и обнял ее одной рукой:

– Что бы ни случилось, мы должны держаться вместе.

Мы поцеловались.

– А что, если она… – проговорил я. – Как ты думаешь, а если она…

Ульрика отшатнулась от меня:

– Не надо так думать!

– Знаю. Но… ее блузка…

Я просто обязан выяснить, что с ней произошло. Должно быть, Ульрика забрала блузку. А в этом случае она, конечно же, обнаружила пятна – их невозможно было не заметить.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Пятна на блузке.

– Какие пятна?

Она смотрела на меня так, словно я бредил.

Стало быть, она не брала блузку? В таком случае вещь должна была найти полиция. Мое сердце громко стучало, когда Ульрика положила руку мне на рукав:

– Мы знаем, что Стелла была дома, когда убили этого человека.

Больше она не произнесла ни слова.

20

В ночь с понедельника на вторник я не сомкнул глаз. Разные мысли вертелись в голове. Что натворила Стелла?

Я пылесосил, мыл полы и тер дверцы кухонных шкафов, чувствуя, как голова идет кругом. Боялся своих собственных мыслей. Стелла, моя девочка. Что я за отец, если допускаю саму мысль о том, что она может быть виновна? Воздух застревал в гортани, как густая слизь; мне пришлось выйти в сад, чтобы продышаться.

Ульрика закрылась в своем кабинете. Через несколько часов я обнаружил ее спящей за письменным столом. Рядом стояла пустая бутылка вина и недопитый бокал. Осторожно проведя рукой по ее волосам, я вдохнул ее запах и оставил спать дальше.

Утром я в полном изнеможении плюхнулся за стол в кухне, перелистал газету и увидел снимок детской площадки, где был убит Кристофер Ольсен. Неужели Стелла была там в пятницу вечером? Но зачем? Отбросив эти мысли, я поднялся к Ульрике.

– Хочу поехать туда. Увидеть все собственными глазами.

– Что именно?

– Место происшествия. Детскую площадку.

– По-моему, не самая удачная идея, – сказала Ульрика. – Нам с тобой лучше держаться от всего этого подальше.

Тогда я стал копаться в Сети.

Пока информации об убийстве было мало, но это, ясное дело, вопрос времени – пройдет несколько часов, и народ кинется писать об этом на разных форумах и обсуждать в социальных сетях. С большой вероятностью Стеллу будут называть виновной. Нет дыма без огня. То, что речь идет о дочери пастора, придаст этой истории особую пикантность.

Люди наделены властью судить и осуждать, что бы там ни говорила правоохранительная система, и в народном суде не требуется весомых доказательств. Мне достаточно оборотиться на самого себя. Сколько раз сам я начинал сомневаться, когда подозреваемого освобождали за отсутствием доказательств?

Я продолжал гуглить, но слов и картинок было недостаточно. Я хотел увидеть все своими глазами, постоять на этом месте.

Ульрике я не рассказал, куда направляюсь. Похоже, она глубоко убеждена, что Стелла не имеет ко всему этому никакого отношения. В машину я садился с тяжелым чувством в груди.

На полпути к городу зазвонил телефон – дисплей показал, что это Дино.

– Полиция допрашивала Амину. Нехорошо, что она оказывается замешанной в этом деле.

Он говорил быстро и с необычной жесткостью в голосе.

– О чем они ее спрашивали? – спросил я, но Дино меня не слушал.

– А что, если на медицинском факультете узнают, что Амина втянута в расследование убийства? Это бросает на нее тень.

– Прекрати, Дино! Мою дочь подозревают в убийстве! Не Амину надо жалеть.

На мгновение он замолчал.

– Знаю, знаю. Прости, я просто не хочу, чтобы у Амины были неприятности из-за того, к чему она… не имеет отношения.

Само собой, он не имел в виду ничего плохого. Дино известен отсутствием такта и привычки размышлять перед тем, как что-либо сказать или сделать. Бессчетное количество раз мне приходилось заглаживать на игровом поле его поспешные выпады и резкие слова. Но теперь мне самому было тяжело – мягко говоря.

– Ты хочешь сказать, что Стелла имеет отношение ко всему этому? – спросил я.

– Ясное дело, нет, но ведь речь идет об учебе на медицинском факультете. Амина ничего не знает о том, что произошло в пятницу.

– Но ведь и Стелла об этом ничего не знает!

– Как назло, все это должно было случиться именно сейчас. Не впервые Амина попадает в неприятную ситуацию из-за…

Он не договорил. В этом и не было нужды. Дрожащим пальцем я нажал кнопку сброса.

Поставив машину возле боулинга, я прошел остаток пути пешком. За живой изгородью возле дачных домиков отыскал детскую площадку. От заграждения, поставленного полицией, остался небольшой обрывок сине-белой ленты на фонарном столбе. На площадке какая-то девчушка, хохоча, так раскачалась на качелях, что у нее слетел один сандалик. Ее отец стоял чуть в стороне у горки, раскинув в стороны руки, а младший братишка сидел на самом верху и сомневался, стоит ли ему съезжать вниз.

Рядом с плотной живой изгородью за ними уже возник небольшой мемориал. Фонарики с горящими внутри свечами, розы и лилии, фотографии и открытки с прощальными словами. Крупными красными буквами на черном фоне кто-то написал: «За что?»

Девочка на полной скорости соскочила с качелей, одним движением подхватила и натянула свой сандалик и кинулась к папе с радостным возгласом.

– Тсс! – шикнул он, покосившись на меня.

Я стоял, склонив голову, перед цветами и свечами и молился за упокой души Кристофера Ольсена.

Раньше я видел его лицо лишь на экране компьютера и телефона – несколько фотографий из репортажа и с презентации его предприятия. Теперь я впервые увидел его как человека из плоти и крови, которого другие оплакивали, по которому горевали. На самой большой фотографии он смотрел прямо в камеру – с сияющими глазами и радостно-удивленной улыбкой, словно фотограф застал его врасплох. Смерть особенно остро ощущается, когда видишь, насколько живым был когда-то человек.

Меня охватило чувство тотальной беспомощности. Все казалось таким беспросветным и диким. Незнакомого мне молодого мужчину лишили жизни на этой самой площадке, посыпанной скрипучим гравием. До сих пор можно было угадать, где растеклась кровь.

Кто мог хоть на секунду поверить, что Стелла имеет к этому какое-то отношение? Я снова взглянул на фотографии Кристофера Ольсена. Красивый молодой парень со счастливыми глазами, устремленный в будущее. Чудовищная трагедия.

Я поспешил выйти на тротуар и бросил взгляд на улицу Пилегатан.

Почему эта соседка утверждала, что видела здесь Стеллу в пятницу вечером? Кто она такая и как может быть так уверена в своих показаниях? Если она сознательно лжет, кто-то должен объяснить ей, к чему это может привести.

А если она не лжет? А что, если Стелла и вправду была здесь?

Пройдя чуть дальше вниз по улице, я нашел желтый дом, построенный на рубеже веков, в котором жил Кристофер Ольсен. Взглянул вверх на красивое обрамление окон и элегантные балконы. Потом потрогал дверь подъезда. Она была открыта.

Я не знал, существовали ли юридические основания, мешавшие мне потолковать со свидетельницей. С моральной точки зрения это было, конечно, возмутительно, хоть я и поклялся самому себе не пытаться повлиять на девушку. Мне только хотелось выяснить, что именно она видела. И она должна понять, что Стелла – живой человек, чьи близкие сходят с ума от волнения. Надо объяснить ей, что все это не игрушки. Ей полезно будет увидеть, что существую я.

21

Нетвердой походкой я медленно поднимался по лестнице. Здесь пахло кофе и свежими булочками. Какой абсурд! Как кто-то может стоять у плиты и печь булочки – в такой момент!

На втором этаже я остановился и прочел табличку. На блестящем металле изящным шрифтом было выведено: «К. Ольсен». Напротив находились еще две квартиры. Справа жила некая Агнелид, а у левой двери висела написанная от руки бумажка – «Мю Сенневаль». Я тут же узнал имя.

Звонок прозвучал громко и резко, я изо всех сил пытался сообразить, что скажу. Надо объяснить ей, почему я здесь. Вскоре за дверью послышались неторопливые шаги, заскрипел пол, потом снова стало тихо. Я снова нажал на кнопку.

Стало быть, она стоит за дверью и прислушивается?

– Эй! – проговорил я приглушенным голосом. – Есть кто-нибудь дома?

Я услышал, как поворачивается замок, и дверь медленно открылась на небольшую щелочку – настолько, что мне пришлось наклониться в сторону, чтобы разглядеть фигуру, стоящую в потемках.

– Добрый день. Простите, что явился без предупреждения.

Я видел лишь пару поблескивавших в темноте глаз.

– Меня зовут Адам Сандель.

– Да-да?

– Можно мне войти?

Она приоткрыла дверь чуть пошире:

– Вы что-то продаете?

Голос у нее был совершенно детский.

– Я просто хотел задать пару вопросов о Стелле. Я ее папа.

– Стелла? – Она задумалась. – Ах та Стелла!

– Пожалуйста, мне очень важно узнать.

В большом сомнении она сняла с двери цепочку и открыла мне, так что я смог войти в полутемный холл. На полке для шляп лежала кепка, на вешалке висели ветровка и зонтик. Больше ничего не было.

– Это ведь вы Мю? – спросил я. – Мю Сенневаль?

Девушка попятилась к стене и уставилась на меня. Она была невысокая и хорошенькая, с густыми волосами до талии. Вероятно, не намного старше Стеллы.

– Не понимаю, чего вы хотите, – сказала она. – Я уже все рассказала полиции.

– Я буду краток, – пообещал я и вытянул шею, чтобы заглянуть в квартиру.

Голые стены, одинокий торшер в темной комнате, отбрасывавший матовый свет. У окна видавшее виды темно-синее кресло. На книжной полке несколько фарфоровых статуэток, какие обычно находят на блошином рынке. Ни письменного стола, ни стула, ни какой другой мебели. Лишь неубранная односпальная кровать в углу.

– Ну так чего же вы хотите? – спросила Мю Сенневаль.

Я сам не был уверен, чего именно хочу.

– Вы не могли бы просто рассказать, где вы ее видели? Мне хочется понять, что же произошло.

Мю Сенневаль заморгала.

– Я обычно сижу там, у окна, – сказала она и ткнула пальцем в кресло. – Мне нравится все держать под контролем.

– Что именно?

– Все, что происходит.

Странные слова. Что за личность такая?

– Когда вы видели Стеллу? – спросил я. – Вы уверены, что это было в пятницу?

Она хмыкнула:

– В первый раз – в половине двенадцатого.

– В первый раз?

Она кивнула:

– Стелла примчалась на всех парах на своем велосипеде. Рванула дверь подъезда и вбежала внутрь.

Мю Сенневаль сделала несколько неспешных шагов вглубь комнаты, остановилась возле кресла и указала на окно. Вид на улицу отсюда открывался отличный.

– Потом я увидела ее снова. Примерно полчаса спустя. Она стояла на тротуаре на другой стороне улицы, наискосок от дома. Вон под тем деревом.

Полчаса спустя? Стало быть, в пятницу вечером Мю Сенневаль видела человека, которого приняла за Стеллу, не один, а даже два раза.

– Как вы можете быть так уверены, что видели именно Стеллу? Вы ее знаете?

Она наклонила голову:

– Я знаю, что она работает в «H & M». Я так и сказала полиции.

Она снова взглянула на меня. Хотя Мю Сенневаль казалась немного странноватой, ничто не указывало на то, что она лжет. В пятницу она отчетливо видела человека и была убеждена, что это Стелла. Я невольно подумал о том, что она не выглядит как человек, способный солгать. Нелепая мысль!

– Вы знаете в лицо всех, кто работает в «H & M», или только Стеллу?

Она снова хмыкнула.

– У меня отличная память на лица, – сказала она и опять взглянула в окно. – И вообще очень хорошая память. Я подмечаю такое, что другие пропускают.

– Не сомневаюсь, – поддакнул я.

– Вашу дочь я много раз видела в «H & M». Когда полиция показала мне фото, я была уверена на сто процентов. Они сказали – не часто случается, чтобы свидетели были так уверены.

Я чуть присел, чтобы видеть то же, что видит человек, сидящий в кресле, и констатировал, что другая сторона улицы просматривается прекрасно.

– Потом я проснулась оттого, что кто-то кричал диким голосом. Во всяком случае, голос был мужской.

– Когда это было?

– Я только что легла, так что, должно быть, около часу ночи.

В точности как сказал Блумберг. В час ночи.

– Я всегда ложусь в час. Тут я подбежала к окну и некоторое время наблюдала. Ничего не увидела, но уверена, что звуки доносились с детской площадки.

Я попытался представить себе, как все это выглядело в темноте. Вдоль тротуара тянулась череда фонарей, однако разглядеть среди ночи какие-то детали все равно было непросто.

– Откуда у вас такая убежденность, что это была она? – спросил я. – Вы отдаете себе отчет, что можете загубить человеческую жизнь – жизнь многих людей, если укажете не на того человека? Вы должны быть уверены на сто процентов.

– А я и уверена на все сто. Я же сказала.

Это звучало так наивно – почти полный отрыв от реальности. Какое безумие, что Стелла сидит взаперти в изоляторе на основании утверждений этой женщины!

Я с трудом взял себя в руки. Меня так и тянуло схватить Мю Сенневаль и хорошенько встряхнуть ее.

– Вы не знаете Стеллу. Вы видели ее только на работе – в магазине. Как вы можете утверждать, что настолько уверены?

Мю Сенневаль глянула мне в глаза. Взгляд ее был полон сострадания.

– Стелла приходила сюда далеко не в первый раз.

22

Когда девочкам было по четырнадцать лет, Амина разыскала меня в моем кабинете в приходе. Она стояла в дверях, вся дрожа, – вид у нее был такой, словно мир вот-вот рухнет и поглотит ее.

– Пастор обязан хранить тайну?

Едва она произнесла эти слова, как я понял, что все должно измениться. В ее испуганных глазах лани словно бы лежала на весах вся наша жизнь.

Все детство Амина и Стелла были неразлучны. Временами Стелла проводила у семьи Бежич не меньше времени, чем дома с нами. У Амины тоже не было ни братика, ни сестрички, и, хотя мы никогда не обсуждали это с Дино и Александрой, мы с Ульрикой подозревали, что Александре, как и Ульрике, не удалось забеременеть во второй раз.

– Что произошло? – спросил я, положив руку на плечо Амины.

– Ты ведь обязан хранить тайну? – снова спросила она. – То, что я тебе скажу, ты не имеешь права никому рассказывать?

– Все зависит от того, что именно ты собираешься мне доверить.

Я попросил ее сесть, налил ей апельсинового сока и угостил печеньем. Прежде чем перейти к делу, мы поговорили обо всем на свете – как у нее дела в школе, о подружках и гандболе, о ее мечтах и планах. Потом она сообщила, что речь идет о Стелле.

Я выждал два дня, но потом все же вынужден был заговорить об этом с Ульрикой.

– Наркотики?

Моя жена уставилась на меня недобрым взглядом. Казалось, она ждет, что я возьму назад свои слова – скажу, что это была шутка.

– Так утверждает Амина.

– С какой стати Амине рассказывать тебе нечто подобное?

Она не хотела во все это верить.

– Думаю, она боится, – ответил я.

В последующие дни Ульрика поставила всех на голову. Она связалась с директором школы и школьной медсестрой, которая организовала анализ крови на содержание наркотиков.

– Вы не сможете меня заставить, черт подери! – кричала Стелла, пытаясь вырваться из наших рук у поликлиники.

– Очень даже можем, – отвечала Ульрика. – Ты несовершеннолетняя.

Народ с любопытством косился на нас, когда Стелла продолжала громко возмущаться и в холле. Я изо всех сил пытался успокоить ее, но потом ситуация стала настолько невыносимой, что мне пришлось втащить Стеллу в лабораторию и пояснить, что мы не можем больше ждать. Ульрика крепко держала Стеллу за руку, когда медсестра вводила ей в вену иглу.

Несколько дней спустя мы получили ответ по телефону. В крови у Стеллы обнаружили следы марихуаны.

– Почему? – раз за разом повторяла Ульрика. – Почему?

Мы со Стеллой сидели за кухонным столом, а она кругами ходила вокруг нас. Я чувствовал себя адвокатом.

– Потому что в жизни ничего не происходит, – ответила Стелла.

Вскоре это стало у нее стандартным ответом.

Ульрика, вся дрожа, смотрела на нее, стиснув кулак у бедра.

– Наркотики, Стелла! Это наркотики!

– Всего лишь травка. Я просто хотела попробовать.

– Попробовать?

– От этого поднимается настроение. Как у тебя от твоего вина.

Ульрика шарахнула кулаком по столу с такой силой, что стаканы подпрыгнули. Стелла вскочила и выпалила поток боснийских ругательств, которым научилась дома у Дино.

Когда в тот вечер я пришел в спальню, Ульрика лежала, отвернувшись лицом к стене.

– Дорогая… – проговорил я, осторожно погладив ее по спине.

Она лишь всхлипнула.

– Все уладится, – сказал я. – Мы вместе. Вдвоем мы все одолеем.

Она перекатилась на спину, уставилась в потолок:

– Это моя вина. Я слишком много работаю.

– Ничьей вины тут нет.

– Мы должны обратиться за помощью. Завтра же позвоню в отделение детской психиатрии.

– Что о нас подумают? – спросил я.

Однажды вечером на той же неделе, возвращаясь домой, я заметил Амину. Издалека узнав розовую куртку с белой оторочкой на капюшоне, я отпустил руль, чтобы помахать ей, но Амина не ответила на мое приветствие. Замедлив шаги, она в конце концов остановилась у большого электрического щита, и я понял: тут что-то не так.

Пока я приближался к ней, ее лицо становилось все более мрачным. До последнего я надеялся, что ошибся. Амина поднесла руку к щеке в тщетных попытках скрыть свою реакцию; я затормозил и наклонился вперед через раму велосипеда.

– Амина, дорогая, что случилось?

Она отвернулась.

– Ничего, – проговорила она, удаляясь от меня. – Я думала, пасторы обязаны хранить тайну.

Через две недели мы пришли на прием в отделение детской и подростковой психиатрии. К этому моменту мы уже побывали на совещании в школе – с участием директора, социального педагога, медсестры и школьного психолога. Я чувствовал себя самым бездарным родителем на свете.

Психотерапевт носил подкрученные вверх усики – настолько длинные, что они завивались на концах. Трудно было смотреть на что-то другое.

– Всегда говорю, что проблемы подросткового возраста идут из семьи, – заявил он и подался вперед, склонившись над низким круглым столом так, что его ожерелье из черного бисера заплясало в воздухе.

Как только Ульрика или я пытались изложить наш взгляд на ситуацию, он прерывал нас, поднимая ладонь.

– Мы должны смотреть на ситуацию глазами Стеллы. Что ты чувствуешь?

Стелла смотрела на свои ноги:

– Да мне плевать.

– Но Стелла… – попытались вмешаться в разговор мы с Ульрикой.

– Стоп-стоп, – сказал психотерапевт. – Она имеет право чувствовать то, что чувствует.

У меня чесались руки. Разве это моя маленькая доченька сидит тут, сложив руки на груди, с упрямым выражением лица? Это совсем другой человек, а не тот младенец с нежной кожей и ямочками на щечках, которого я когда-то прижимал к груди. Мне хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть.

– Стелла, дорогая! – сказала Ульрика.

Мой тон всегда был строже.

– Стелла!

Но Стелла продолжала что-то бурчать себе под нос на всех встречах и беседах:

– Ничего вы не понимаете. Нет смысла объяснять. Мне плевать.

Постепенно я свыкся с тем, что произошло. Наша дочь курит марихуану – такое случается и в других семьях. Это не обязательно означает вселенскую катастрофу, как я опасался поначалу. Большинство людей, покуривавших в подростковые годы травку, становятся потом вполне успешными, добропорядочными гражданами, не страдающими наркозависимостью.

Однако наркотики были всего лишь одним из симптомов, и мы испытывали настоящую фрустрацию, будучи не в силах помочь дочери. Дома мы с Ульрикой ходили словно по раскаленным углям. Малейшее замечание могло вызвать настоящий взрыв. Глаза у Стеллы темнели, она кричала и швырялась вещами:

– Это моя жизнь! Не вам решать, как мне жить.

Когда становилось совсем плохо, мы не видели другого пути, кроме как запереть ее в комнате, пока она не успокоится.

Осенью вместо черных усиков на отделении детской и подростковой психиатрии появились огненно-рыжие волосы милой женщины. Она давала нам задания, которые мы должны были выполнять дома. «Инструменты», – говорила она. Нам нужны были инструменты. Но когда Стелле не удавалось добиться своего, она переворачивала весь мир вверх дном – невзирая ни на какие «инструменты».

Во время одного обследования выяснилось, что Стелла не способна контролировать свое импульсивное поведение. По словам рыжей, этот навык можно было натренировать.

Я поделился с коллегами в приходе, которые поняли и поддержали меня. С подростками нелегко. Однако я не мог не заметить в глазах некоторых из них удовлетворение, своего рода облегчение оттого, что и на моем безупречном фасаде появились трещины.

Однажды в субботу, собираясь ложиться спать, мы с Ульрикой обнаружили, что Стелла выбралась из комнаты через окно и сбежала. Я вскочил на велосипед и, к счастью, обнаружил ее довольно скоро. Она сидела на перроне вместе с десятком других подростков в дырявых джинсах и надвинутых на глаза капюшонах. В воздухе сгустился сигаретный дым, во всей этой сцене было что-то угрожающее.

– Ты пойдешь со мной домой, – сказал я.

Стелла не стала возражать. Молча сидела на багажнике всю дорогу до дому, а когда мы уже подъезжали, обхватила меня обеими руками и прижалась лбом к моей спине.

В понедельник мы получили результаты очередного анализа. Ответ был отрицательный.

Мне почудился свет в конце тоннеля.

23

Следующей ночью мы с Ульрикой опять сидели в разных концах дивана. Мы боролись со временем и с той раной, которая открылась в сердце нашей маленькой семьи. Воздух казался удушливым от всего того, что мы не говорили друг другу.

Мысли о Мю Сенневаль возвращались снова и снова, как непрошеные гости. Ее слова поселили в моей душе страх. Она была совершенно уверена, что в пятницу вечером видела Стеллу, потому что Стелла приходила домой к Кристоферу Ольсену не в первый раз.

Около двух Ульрика пошла за очередной бутылкой вина. На обратном пути она споткнулась и оперлась о стену.

– Может быть, нам не стоит больше пить? – сказал я.

– Нам?

Я пожал плечами.

Не раз говорил я в своих проповедях, что иной раз нужны трагедии и катастрофы, чтобы люди сплотились и объединились, чтобы мы могли остановиться и всерьез посвятить себя друг другу. В горе мы вновь открываем для себя друг друга и осознаем, что такое быть человеком среди людей. В беде мы как никогда нуждаемся друг в друге.

– Адам, дорогой мой, не говори, что мне делать и чего не делать, – сказала Ульрика. – Мою дочь подозревают в убийстве.

Она снова покачнулась, потом уселась в своем углу дивана. Я сделал глубокий вдох. Мы одна семья, мы должны держаться друг за друга. Нет места лжи и тайнам.

– Знаешь, мне кажется, Стелла была знакома с тем мужчиной.

– С Кристофером Ольсеном?

Я кивнул, а она отпила еще глоток вина.

– Что заставляет тебя так думать?

– Интуиция подсказывает.

Ульрика посмотрела на меня округлившимися глазами.

Рассказать ей все? Признаться, что я разговаривал с Мю Сенневаль? Я побоялся, что Ульрика меня не поймет. Выйдет из себя, сочтет, что я пытался воздействовать на свидетельницу. Само собой, это для нее дело чести. Узнай она об этом – возможно, даже сочла бы себя обязанной немедленно сообщить о моем поступке в полицию.

– Что мы сделали не так, дорогая? – спросил я. – Почему все пошло вкривь и вкось?

Глаза Ульрики заблестели.

– Меня на все не хватало, – тихо, почти шепотом, проговорила она. – Я плохая мать.

Я подвинулся ближе к ней:

– Ты чудесная мать.

– Да нет, Стелла всегда была папиной дочкой. Все так говорили. Только она и ты.

– Перестань.

Я протянул к ней руку, но она повернулась спиной, замкнувшись в своих переживаниях.

– У вас со Стеллой всегда были прекрасные отношения, – продолжал я. – В последнее время…

Она покачала головой:

– Чего-то всегда не хватало.

– Возможно, так и должно быть, – ответил я, сам не до конца понимая, что имею в виду.

Я долго ворочался, пока наконец не забылся беспокойным, прерывистым сном. То и дело я просыпался с болью во всем теле, недоумевал, где нахожусь, и пытался разобраться, что же реально, а что – лишь видения из моих полубредовых сновидений.

Ульрика полулежала рядом, посапывая во сне, ее веки подрагивали. На рассвете я перебрался поближе к ней, чтобы ощущать во сне ее присутствие.

Когда я проснулся в очередной раз, ее не было. Я поспешил в кухню. Утренние лучи заливали молчаливый дом. Взбежав по лестнице, я рванул дверь спальни. Кровать была пуста. В следующее мгновение я услышал ее шаги в комнате Стеллы.

– Пришли результаты из лаборатории. Сегодня будет новое заседание суда по избранию меры пресечения.

Она стояла в дверях с поникшими плечами и черными кругами под глазами.

– Что это означает?

– Человек может быть арестован на основании мотивированных подозрений или на основании правдоподобных подозрений. Мне кажется, разница очевидная. Для задержания на время следствия, когда человека подозревают в совершении преступления, требуется не много, но, чтобы задержать человека как обоснованно подозреваемого, требуются серьезные доказательства.

Слова звенели у меня в голове.

– По словам прокурора, у суда появились более веские доказательства против Стеллы.

Более веские? Сердце отчаянно забилось в груди.

– Что они нашли?

24

Мы с Ульрикой никогда не обсуждали то чувство вины и стыда, которое испытываешь, когда твою дочь поймали за употреблением наркотиков. Мы молча переносили встречи на отделении детской и подростковой психиатрии, давали себе клятвы и зароки на будущее и доказывали всем, кто желал, а также всем, кто не желал слушать, что благо нашего ребенка для нас превыше всего, словно всерьез думали, что это отличает нас от всех других родителей.

В ту осень Ульрика перешла на неполную ставку. Стала больше бывать дома, хотя работы у нее не убавилось.

Однажды ночью я проснулся и услышал, как она стучит по клавиатуре. Я тихонько прокрался в ее кабинет, где она сидела за столом в одном белье. За последние месяцы она сильно похудела, и в слабом свете настольной лампы я увидел у нее на теле, чуть ниже лифчика, красные пятна с волдырями.

– Опоясывающий лишай, – констатировал на следующий день врач.

Выписывать ей снотворное он отказался, но готов был посадить ее на больничный.

– Ты должна подумать о себе, дорогая, – говорил я, помогая ей смазывать волдыри мазью.

– Я должна думать о Стелле, – отвечала она.

Стелла же неслась по жизни на всех парах. Подозреваю, что так и должно быть; когда тебе четырнадцать, некогда нажимать на тормоз. Нужно торопиться, чтобы не отстать, не оказаться за бортом. Частенько вспоминал я слова Дино, что худший враг Стеллы – это сама Стелла. Что ей надо победить саму себя. Временами казалось, что в этом матче она уже вне игры.

– Ну что еще? Мне плевать!

Весной рыжую тетеньку сменила совсем молодая, которая верила, что панацеей от всех бед является когнитивная терапия – по крайней мере, до того момента, как Стелла взорвалась во время одной из бесед и обрушила на нее поток грязных ругательств. Тогда нас отправили к семейному психотерапевту, моложавой женщине с челкой и тревожной улыбкой, которая призывала нас «замораживать ситуацию», когда у Стеллы случались срывы.

– Остановитесь и поговорите о том, что вы чувствуете и почему все получилось именно так.

Несколько дней спустя Стелла швырнула бутерброд в дверцу холодильника, когда мы с Ульрикой объяснили ей, что она не поедет на вечеринку в Мальмё.

– Вы убиваете меня! – кричала она. – Зачем жить, если ничего нельзя?

Я встал и раскинул руки, как судья в хоккее.

– Давайте заморозим ситуацию, – сказал я.

– Да брось!

Стелла кинулась в прихожую, но я успел блокировать ей дорогу.

– Я этого не выдержу! – крикнула Стелла и пронеслась мимо Ульрики вверх по лестнице.

Дверь с грохотом закрылась за ней, и я разочарованно вздохнул.

– Она должна выдержать, – проговорил я, прислоняясь к кухонному острову. – Мы все должны выдержать.

– Не понимаю, что происходит, – сказала Ульрика.

Никто из нас не понимал. В возрасте пяти лет Стелла могла часами собирать сложный пазл. В садике говорили, что такого терпеливого ребенка еще не видели. Теперь она была не в состоянии усидеть на месте и сосредоточиться больше чем на десять минут.

Но каждый раз, когда психологи заговаривали о СДВГ[459], Ульрика сразу же переходила в наступление. Им она никогда не приводила никаких конкретных доводов, но мне объяснила: она боится, что диагноз сам по себе наложит на Стеллу свой отпечаток, сделает ее изгоем и приведет к развитию заболевания.

– Когда я была маленькая, взрослые постоянно твердили мне о том, что я девочка-паинька.

Вид у нее при этом был такой, словно в рот ей попала какая-то гадость. Я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Пай-девочка, говорили они и гладили меня по головке. Ульрика пай-девочка. В конце концов у меня не оставалось иного выбора, как стать той самой пай-девочкой, которой меня все хотели видеть.

Никогда раньше я не смотрел на нее под таким углом.

В классе пятом-шестом Стелла перестала ходить со мной в церковь. Я не придал этому особого значения – воспринял как обычный протест подросткового возраста. Дети теперь раньше становятся подростками, начинают освобождаться из-под родительского влияния еще до наступления пубертата. Ничего странного в том, что Стелла стремится к самостоятельности. К тому же мне и в голову не пришло бы навязывать ей свою веру.

С годами Стелла все чаще обвиняла религию во всех бедах мира, насмехалась над людьми, которые придерживались каких-либо иных убеждений, кроме строго атеистических. Конечно же, я понимал, что спорить с ней не имеет смысла. Сам когда-то был таким. Но меня огорчало то, что она делала все это, как мне казалось, назло. Я переживал. Больно видеть, как твое дитя меняется в таком направлении, какого ты и представить не мог.

Учитывая отрицательное отношение Стеллы к церкви, мы были очень удивлены, когда она изъявила желание поехать в конфирмационный лагерь.

Когда я только пришел в приход, одним из моих первых проектов было налаживание деятельности по подготовке к конфирмации. Вместе с соседним приходом мы нашли прекрасный учебный центр у озера Иммельн на границе с Блекинге, а потом благодаря счастливой случайности нам удалось привлечь в качестве руководителя лагеря молодого диакона Робина.

Лагерь имел большой успех, и в этом году подростки и их родители со всего города звонили и желали записаться. Понимая, что немалая часть успеха принадлежит Робину – молодому и харизматичному, при этом глубокому, я отвел неразумно большую часть бюджета прихода на то, чтобы и в этот раз привлечь его на роль руководителя лагеря.

Конечно же, я видел, какими глазами смотрят на него юные конфирмантки, понимал, что его обаяние таит в себе опасность, но оказался достаточно наивен, чтобы не прислушаться к тревожным сигналам.

Стелла сдавала анализы раз в три недели, результаты каждый раз были отрицательные, и разговоры на детском отделении психиатрии все больше касались обычных подростковых проблем – уроки, друзья, непослушание.

– Думаю, надо отпустить ее в лагерь, – сказал я однажды апрельским вечером, когда ветер дул так сурово, что стены дома сотрясались.

Мы сидели за ужином – в тот период мы не часто собирались всей семьей. Целая неделя прошла без крупных выходок.

– Правда?

Стелла бросилась мне на шею.

– Ты лучший! – сказала она мне с набитым ртом. – Я люблю тебя, папочка!

– Давай сперва послушаем, что скажет мама.

Ульрика интенсивно жевала. Ее только что назначили адвокатом в процессе, который вскоре станет одним из самых громких в Швеции. Она тут же с головой окунулась в работу. Если до этого она работала слишком много, то теперь стала работать еще больше.

– Что я могу сказать?

Отпив несколько глотков молока, она посмотрела на меня.

– Скажи, что мне можно поехать, – сказала Стелла, по-прежнему висевшая на мне.

– Пожалуйста, – проговорил я, глупо улыбаясь.

Должен признаться – я рассматривал конфирмационный лагерь как возможность для Стеллы открыть для себя новые ценности в христианском единении. Шанс найти себя. Я надеялся, что так может начаться ее возвращение. Возвращение к той девочке, которой мне так недоставало.

– Ясное дело, ты можешь поехать, – произнесла наконец Ульрика.

Казалось, все в нашей жизни должно измениться к лучшему.

И однажды в августовский день Стелла села в автобус на парковке у церкви. Ульрика опоздала на самолет из Стокгольма, дочь провожал я – стоял и махал ей, пока автобус выезжал с парковки. Стелла широко улыбалась, прижавшись лицом к заднему стеклу. Она не махала мне в ответ.

25

Во второй половине дня в среду мы снова явились в городской суд. Ульрика прошла впереди меня через металлодетектор на входе. Когда же настала моя очередь, рамка начала пищать и мигать. Все глаза обратились ко мне, но охранник быстро обнаружил, что я забыл снять цепочку.

Микаэль Блумберг едва успел поздороваться с нами в коридоре. На лбу у него выступили бисеринки пота, узел на галстуке был завязан небрежно. Действительно ли он тот человек, который в состоянии защитить Стеллу?

Ноги не слушались меня, когда я входил в зал суда. Стелла уже сидела там – сзади она выглядела как самая обычная девушка, у которой вся жизнь впереди. Только увидев ее остановившийся взгляд, я вернулся к реальности. Все это было совершенно дико.

Началось заседание, и на этот раз никто из сторон не потребовал слушания при закрытых дверях. Слово взяла прокурор Йенни Янсдоттер. Она говорила быстро, не колеблясь:

– На основании новых улик, обнаруженных следствием, степень подозрения в отношении Стеллы Сандель повысилась.

Я не сводил глаз со Стеллы. Так ужасно, что она сидит всего в нескольких метрах от меня, а я даже не могу с ней поговорить. Мне хотелось лишь одного – обнять мою любимую девочку.

По данным лаборатории, отпечаток подошвы, обнаруженный экспертами рядом с местом убийства, соответствует тому типу обуви, который был на Стелле, когда ее задержали. Однако не удалось с уверенностью констатировать, что след оставлен именно туфлями Стеллы.

Кроме того, анализ установил, что на теле жертвы имеются отчетливые следы капсаицина, что с большой вероятностью означает, что Кристофер Ольсен подвергся воздействию так называемого перцового баллончика.

– Несколько коллег Стеллы на допросе показали, что Стелла всегда носила с собой в сумочке перцовый баллончик, – продолжала прокурор.

Это звучало нелепо. Зачем Стелле таскать с собой какой-то баллончик?

Кроме того, экспертам полиции удалось обнаружить множество следов пребывания Стеллы в квартире Кристофера Ольсена на Пилегатан. Волосы, отслоившиеся чешуйки кожи и волокна ткани.

– Стелла не смогла дать никакого объяснения этим уликам и связно рассказать, что она делала в тот вечер, когда произошло убийство.

Ульрика взяла меня за руку, но я не смел поднять на нее глаз.

Прокурор сообщила, что они ожидают отчета судебно-медицинской экспертизы, чтобы детально восстановить ход событий.

Меня не покидало ощущение, что нас снимают для какого-то сериала. Несмотря на юридическую карьеру жены, я лишь несколько раз бывал на заседаниях суда и даже тогда воспринимал все это как своего рода представление, происходящее на сцене перед публикой в течение ограниченного времени. Примерно как свадьба или похороны. И только когда действо непосредственно задевает тебя, оно перестает быть театром. Речь идет о твоей жизни. О твоей семье.

– В компьютере Кристофера Ольсена, – продолжила прокурор, вытащив стопку бумаг, – обнаружено также большое количество сообщений в чате между Ольсеном и Стеллой Сандель. Эта переписка свидетельствует о том, что Стелла и Кристофер знали друг друга и, с большой вероятностью, состояли в интимных отношениях.

Меня начало подташнивать. В сознании вспыхивали страшные картины.

Когда Блумбергу предоставили слово, он не высказал практически никаких возражений, и судья объявил, что суд удаляется на совещание. На этот раз охранники повели Стеллу из зала суда прямо в следственный изолятор в подвальном этаже. Когда дверь за ними закрывалась, Стелла ни разу не обернулась.

– Почему она не протестует? – спросил я Ульрику. – Почему позволяет так с ней обращаться?

Казалось, Стелла все принимает. Словно она тоже участвует в этом шоу.

– Она мало что может сделать, – ответила Ульрика. – Наверное, она тоже в шоке, как и мы.

О других вариантах я даже не хотел думать.

Через десять минут нас пригласили обратно в зал, и судья провозгласил, что суд постановил заключить Стеллу под стражу как обоснованно подозреваемую в убийстве.

Мы отправились прямиком в контору Микаэля Блумберга на улице Клостергатан. Звездный адвокат тяжелыми шагами ходил туда-сюда по скрипучему полу, во взгляде сквозила тревога.

– Скандально убогое расследование. Похоже, и Янсдоттер, и полиция зациклились на Стелле.

– Почему ты ничего не сказал в суде? – спросил я.

Блумберг резко остановился:

– Что ты имеешь в виду?

Он обернулся к Ульрике, словно она, а не я высказалась по поводу его поведения.

– Почему ты все это проглотил? – спросил я. – Ты ведь должен был протестовать! У нее алиби! Почему ты ничего не сказал о ее алиби?

Блумберг сделал неопределенный жест рукой:

– В данный момент это ничего бы не дало. Слишком много улик указывают на Стеллу, и к тому же судмедэксперты пока не установили точного момента смерти.

– А свидетельница? – спросил я. – Мю Сенневаль. Она слышала под окном крики около часу ночи.

Блумберг взглянул на Ульрику.

– Правда, это так и есть, – подтвердила моя жена. – Микаэль, что нам известно об этой Мю Сенневаль?

Блумберг опустился за свой стол.

– Это не самый надежный свидетель. Мю Сенневаль проводит всю жизнь у окна. В самом буквальном смысле слова. Она выходит только за едой и на беседы с психотерапевтом, в остальное время сидит у окна и шпионит за соседями. Как никто другой, знает обо всем, что происходит в квартале.

– Похоже, она прекрасный свидетель, – проговорил я.

На самом деле я знал, что это неправда.

– Да нет, эта девушка просто воплощение психического нездоровья. У нее все фобии и неврозы, какие только бывают.

Это я мог себе представить.

– Но ведь это не имеет отношения к делу?

– Как знать, – проговорил Блумберг.

– А как обстоят дела с бывшей сожительницей Ольсена? – спросила Ульрика. – Удалось откопать про нее что-нибудь новенькое?

«Откопать»? Слово-то какое неприятное. У меня невольно возникли ассоциации со сплетнями и с клеветой, желтой прессой. Словно мы любой ценой должны были найти козла отпущения.

– Думаю, именно на нее нам следует сделать ставку, – сказал Блумберг. – Линда Лукинд.

– Ее так зовут?

Блумберг придвинул к себе бумагу на столе:

– Именно. Линда Лукинд, Тульгатан, десять.

– Вы поговорили с ней? – спросила Ульрика.

– Она не из болтливых. Утверждает, что уже все рассказала полиции и прокурору, но ей никто не верит. Я пытался получить протоколы предварительного следствия, пока, правда, безуспешно. Но это мы решим. Придется действовать через суд.

– Сколько времени все это займет? – спросил я.

Блумберг защелкал своей ручкой.

– Успокойся, – сказала Ульрика и погладила меня по руке.

– Успокойся? В каком смысле? Если у этой Лукинд есть мотивы, все заинтересованы в том, чтобы ее допросить! Ведь полиция должна работать объективно, разве нет?

– Полиция ее допросила, – ответил Блумберг и отбросил ручку. – В порядке ознакомления.

– Этого явно недостаточно, – сказал я; Блумберг встревоженно глянул на Ульрику. – И когда нам разрешат увидеться со Стеллой? Мы должны поговорить с нашей дочерью!

Я уже готов был вскочить со стула.

– Стелле не разрешается общаться ни с кем, кроме меня, – произнес Блумберг.

– Ей всего лишь девятнадцать, – сказал я.

– К сожалению, возраст роли не играет.

– Она ребенок!

Я не собирался кричать. Просто так получилось. Кулаки сжались, и Ульрика крепко схватила меня за запястье.

– В глазах закона – нет, – осторожно произнес Блумберг.

– Плевать мне на законы. Я хочу видеть свою дочь!

В ушах у меня зашумело. Даже огромный, похожий на медведя Блумберг выглядел слегка испуганным, когда я вырвался из рук Ульрики и вскочил со стула.

– Сделай так, чтобы Стелла все рассказала полиции. Больше никаких тайн и неприятных неожиданностей. Невиновный не станет лгать.

26

О том, что я собираюсь приехать в конфирмационный лагерь, Стелле я рассказывать не стал. Вероятно, я поступил глупо. Конечно, мне следовало бы предупредить об этом, но для меня это само собой разумелось. Я был священником в одном из приходов, организовавших лагерь, инициатором его создания, – само собой, я приеду навестить ребят.

Когда я прибыл в обучающий центр, конфирманты как раз пожарили сосиски. После этого многие из них переоделись в купальники и плавки, кто-то зашел по пояс в воду и стоял, поеживаясь от холода, другие прыгали с мостков. Две вожатые стояли под деревом и смеялись, пока Робин с радостными возгласами плескался в озере.

Некоторое время я стоял на поросшем травой склоне. Словно перед картиной. Радость и единение, написанные яркими красками.

Подросткам было не до меня. Кто-то из одноклассников Стеллы поздоровался со мной, но большинство вообще не обратило внимания на мое появление.

Я подошел к вожатым, стоящим под деревом, и обменялся с ними рукопожатиями. Они рассказали, что все замечательно. С группой очень здорово работать, и у них уже случилось несколько интересных и откровенных бесед.

Ни одна из них не упомянула Стеллу – это я воспринял как признак того, что она ведет себя хорошо. Я заранее настроился на то, что не буду волноваться, но теперь, когда стало ясно, что ничего не случилось, я почувствовал, как по всему телу пробежала волна облегчения.

Ситуация ухудшилась, когда Стелла обнаружила мое появление.

Она вышла из озера с мокрыми волосами, свисающими сосульками. На берегу она завернулась в полотенце.

Увидев меня, Стелла переменилась в лице:

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал вас навестить. – Я попытался улыбнуться.

– Оставь меня в покое!

Шлепая кроксами, она удалилась вверх по склону.

Говорить с дочерью о сексе я никогда не умел. Я не хотел быть традиционным отцом. Таким, который краснеет и смущается при слове «противозачаточные средства», который предпочитает закрывать глаза и делать вид, будто никакой сексуальности у его дочери-подростка нет, будто она живет в замкнутом пространстве, понятия не имея о том сексуализированном мире, окружающем нас всех. Долгое время я говорил себе, что стану совсем другим отцом – таким, которому можно довериться, который не переключает телевизор на другой канал при виде пылкой постельной сцены или тайно подкладывает в сумочку презервативы, не говоря ни слова. Даже не знаю, что случилось, почему все вышло так, как вышло.

Другие мужчины давали мне понять, что в этой ситуации я не одинок. Очень хочется думать, что мы продвинулись куда дальше, что благодаря равноправию большинство современных отцов умеют правильно относиться к сексуальности своих дочерей-подростков. Но факт заключается в том, что, как это ни грустно, я не знаю ни одного мужчины, который мог бы просто и естественно поговорить с дочерью-подростком о сексе.

Когда я после нескольких банок пива спросил как-то об этом Дино, тот аж поперхнулся:

– Если кто тронет Амину хотя бы пальцем, я ему хрен отрежу!

Ясное дело, я понимал, что он говорил это не всерьез. В последние годы у Амины было несколько бойфрендов, и ни один из них, насколько мне известно, не лишился ни одной части тела. Однако я не верю, что Дино сидел и откровенно разговаривал с Аминой о сексе.

До конфирмационного лагеря мы с Ульрикой никогда не обсуждали сексуальность Стеллы. Знаю, что Ульрика помогла ей, когда у нее начались месячные, но в остальном Стелла была ребенком во всех отношениях. Ей только что исполнилось пятнадцать. Возможно, я был слишком наивен.

Робин уговорил меня остаться на ужин. В столовой был отдельный зал, где мы могли сидеть так, чтобы Стелла нас не видела.

Повара в этом месте работали отменные, и еда была просто великолепная. Мы с Робином вели интереснейшую беседу. Он рассказал мне, что почти все конфирманты признались: они верят в божественную силу, которая сильнее человека. Робин спросил их, почему эта сила не является Богом, и потом, выслушав каждый ответ, объяснил им, что они, вполне вероятно, говорят именно о Боге.

Я не хотел примешивать сюда личные дела, однако не мог удержаться от вопроса:

– А что сказала Стелла?

Робин положил в рот порцию картошки с розмарином, и мне пришлось ждать, пока он не прожует.

– Сообразительная девочка. У нее острый ум.

– Так что же она сказала?

– Она сказала, что Бог наверняка существует, но лучше все же сделать вид, будто его нет, потому что все религии и конфессии ведут к разногласиям.

Кажется, мне не удалось скрыть улыбку.

– Как я уже сказал, она умная, – проговорил Робин.

После ужина я спросил, можно ли мне посидеть в столовой. Вскоре я должен был отправиться домой, однако мне надо было кое-что подготовить перед завтрашней службой.

– Само собой, – ответил Робин.

Он рассказал, что конфирманты продолжат работу в малых группах.

После нескольких часов добросовестного общения я с удовольствием остался наедине со своими мыслями и с компьютером. В целом я человек достаточно общительный, но все же описал бы себя как интроверта. Частное я всегда почитал самым главным, в том числе и в своей собственной семье. Право на личное пространство для меня столь же важно, как и возможность раскрыться и поговорить обо всем на свете. Мне кажется, нас с Ульрикой не раз выручало то, что мы всегда могли уединиться и побыть наедине с собой. Необходимость все делать вместе часто становится обременительной. Нередко говорят, что человек стадное животное, однако не следует забывать о том, что мы в такой же степени одиночки.

Когда я закончил свои приготовления, над озером начали сгущаться сумерки. Время пролетело незаметно – мои дела потребовали куда больше усилий, чем я рассчитывал. Поскольку Ульрика работала в Стокгольме, у меня не было причин спешить домой. Осталось только попрощаться с Робином. Стеллу я решил избегать, чтобы не раздражать ее попусту. То, что выезд и на этот раз получился удачным, – во многом заслуга Робина, этого никак нельзя отрицать. На душе у меня было легко оттого, что дела в лагере идут хорошо. Словно гора упала с плеч, и я наслаждался каждым шагом, ступая по гравийной дорожке, ведущей через площадку перед главным корпусом.

Учебный центр состоял из трех самостоятельных зданий. В большом здании находились столовая, кухня и помещения для занятий, а спальные корпуса располагались напротив. Чуть в стороне, отчасти скрытый за стволами буков, прятался маленький корпус, где спали вожатые, свободные от ночного дежурства.

Судя по всему, у конфирмантов было свободное время. Некоторые сидели снаружи на травке, но большинство находилось где-то в доме.

– Вы не видели Робина? – спросил я у одной из вожатых.

– Кажется, он пошел в наш корпус.

Я поспешил туда через небольшую рощицу. Под вечерним небом эхом разносился смех подростков.

Подойдя к двери, я постучал. Никакого ответа. Может быть, Робин сидит в туалете? Или пошел в душ? Я подергал ручку, но дверь была заперта. Неужели он заснул?

Обогнув угол дома, я заглянул в окно, но увидел лишь пустую кровать. Не питая особых надежд, я подошел к другому окну. Штора была опущена, но внизу осталась полоса, и изнутри пробивался слабый свет. Вероятно, Робин задремал. Я подался вперед, чтобы постучать, и вздрогнул, когда заглянул через щель в комнату. Там в полумраке сидели два человека и в панике смотрели друг на друга.

Одного взгляда было достаточно, чтобы все понять. Прошло четыре года, но я по-прежнему буквально вижу перед глазами эту сцену. Вероятно, она никогда не сотрется из моего сознания.

Робин и Стелла, которые поспешно пытаются натянуть на себя одежду.

27

К утру четверга Стелла провела за решеткой уже пять ночей. Я представлял, как она лежит на грязной кровати в узкой темной камере. Во время завтрака я ходил туда-сюда по кухне, не находя себе места.

– Перестань, – бросила Ульрика. – Оттого, что ты нервничаешь, никому пользы нет.

– И что же мне делать?

– Лично я собираюсь поработать, – ответила Ульрика. – Может, и тебе бы это пошло на пользу?

Ладно, по крайней мере, отвлекусь. Оставив сообщение по телефону, что выздоровел, я отправился в приход. В сентябре в этом городе начинается суматоха, как перед Рождеством. После летнего затишья улицы заполняются возбужденными студентами, сбитыми с толку поисками собственного пути и занятыми демонстрацией своей неповторимости. Повсюду появляются вихляющие велосипедисты, у которых из кармана звучит голос навигатора, двадцатилетние юнцы с рюкзаками и кожаными портфелями, в которых лежат готовые ответы на все вечные вопросы. Лишь в октябре Лунд приходит в себя, когда напряженность спадает, когда прошел обряд посвящения в студенты, а то кто-то уже укатил домой, не выдержав ностальгии по родине. В этом шарм и своеобразие жизни в университетском городе. Каждую осень его захватывают новые мечтатели и строители лучшего мира. Каждую осень, в краткие недели бабьего лета, он перерождается, словно меняя кожу. Это может нравиться или не нравиться, но до конца привыкнуть к этому невозможно.

Мои коллеги сидели в приходской кухне, их голоса доносились до холла, когда я вошел и повесил на крючок куртку.

– Поначалу я была в шоке, но если хорошенько подумать, то становится ясно, что…

– У нее всегда был бешеный темперамент.

Не услышать, о чем они говорят, было невозможно.

– У них не получилось поставить ей четкие границы. Такая девочка, как Стелла, понимает, только когда с ней твердо…

– Ульрика и Адам слишком распустили ее.

Замерев в холле, я вслушивался в их слова.

– Ясное дело, Стелла ни в чем не виновата, – сказала Моника, одна из диаконис. – Она всего лишь дитя. Подросток.

Повисла пауза. Я почувствовал, что словно парю в воздухе. Затем все продолжилось.

– Стелла ходила к детскому психиатру.

– Меня это не удивляет.

– Стелла всегда была немного не в себе. С самого детства она отличалась от других.

Снова повисла пауза. Кто-то кашлянул.

Я люблю своих коллег. Всегда мог положиться на них, ощущал их доверие и любовь. С тех пор как я поступил в приход, его деятельность претерпела значительные изменения, и многие согласились бы с тем, что в этом немалая доля моей заслуги. Я был настолько не подготовлен к тому, что они могут вот так откровенно сплетничать у меня за спиной, что все мысли как будто застыли в голове. Словно зомби, я шагнул в кухню и уселся за общий стол.

– Боже мой, Адам! – выпалила Моника.

Пять пар округлившихся глаз взирали на меня, словно наблюдая второе пришествие.

– Ты ведь не собираешься работать? – хором спросили они.

– У меня во второй половине дня венчание.

– Но мы поставили на него Отто, – произнесла Анита, наш администратор.

– Ты пропустила мое сообщение о том, что я поправился?

Она покраснела:

– Мы не могли подумать, что ты…

Я переводил взгляд с одного на другого в надежде, что кто-нибудь скажет все как есть, но они могли выдавить из себя лишь обрывки невнятных фраз.

В конце концов Моника поднялась и взяла меня за руку. В приходе она работала со времен святого Ансгара[460] – и всех объединяла, как скала, на которую мы могли опереться.

– Пошли, – сказала она и повела меня по коридору, пока мой мозг по-прежнему работал на холостых оборотах.

Мы сели друг против друга в низких креслах в ее кабинете. Моника положила мне на колени свои украшенные перстнями руки и подалась вперед, вкрадчиво глядя на меня кошачьими глазами.

– Как ты считаешь, Моника, что мы сделали неправильно?

Она положила руки мне на локти и горестно покачала головой.

– Вы ни в чем не виноваты, – сказала она. – У Бога свой план, смысла которого нам пока не дано постигнуть.

Все внутри меня требовало послать Монику подальше вместе с Богом, но, к счастью, я сдержался и поблагодарил ее за заботу.

– Отправляйся домой, тебе надо хорошенько отдохнуть. Позаботься об Ульрике, – сказала Моника и обняла меня. – Я буду молиться за вас. И за Стеллу.

В тот момент эти слова звучали фальшиво и жалко.

Сейчас мне остается лишь сожалеть, что я не последовал совету Моники.

От волнения я буквально не находил себе места. Густой туман в голове начал понемногу рассеиваться, а сердце царапалось в груди, как терьер. Тело требовало, чтобы я побежал, вырвался из мучительного, липкого настоящего; и я побежал – или, по крайней мере, пошел – и наматывал километр за километром, пока спина не покрылась по`том.

Спустившись вниз к городу и оставив позади молокозавод, я размышлял о том, как все сложилось бы, подай мы тогда заявление в полицию на Робина. Он изнасиловал Стеллу, и мы позволили ему выйти сухим из воды. Какие выводы могла сделать из всего этого наша дочь? Что мы за родители такие?

На шее отчаянно пульсировала жилка, мышцы подрагивали. Проходя мимо площадки для выгула собак на Южной эспланаде, я прибавил шагу.

При виде таблички «Тульгатан» что-то кольнуло у меня в груди. Здесь живет бывшая подружка Кристофера Ольсена. Блумберг прочел нам ее адрес. Я просто не мог пройти мимо.

28

Решение не подавать на Робина в полицию во многом было принято благодаря Ульрике. Не то чтобы я пытался переложить на нее ответственность, но, если бы не возражения Ульрики, я наверняка постарался бы засудить эту скотину.

Я прижал его к стене в корпусе вожатых, мой кулак уже взмыл в воздух, но в последнюю секунду мне удалось взять себя в руки. Вместо этого я схватил Стеллу, поволок ее через рощу и затолкал в машину. Как мы доехали до дому, я не помню.

Ульрика полагала, что мы должны срочно отвезти Стеллу в больницу, я же считал, что следует немедленно позвонить в полицию.

– Это изнасилование, – заявил я. – Даже если Стелла добровольно последовала с ним в корпус вожатых. Даже если она проявила инициативу.

Ульрика нервным шагом ходила туда-сюда по кухне.

– Просто не знаю, как лучше поступить, – сказала она.

– Не хочешь же ты сказать, что на Стелле лежит ответственность за случившееся? Ведь она ребенок!

– В глазах закона – нет. Ей исполнилось пятнадцать.

Ульрика остановилась у окна. Плечи у нее тряслись.

– Я слишком хорошо представляю себе, как проходят такие процессы. Сама побывала на нескольких.

Я почти забыл об этом, но за пару лет до того Ульрика защищала в суде парня, которого вместе с другими обвиняли в групповом изнасиловании. Какой скандал начался, когда суд всех их оправдал!

– Они наедут на нее, как танки, – проговорила Ульрика. – Обсосут каждую подробность. Что она сказала, что она сделала, что на ней было надето.

– Прекрати! – воскликнул я. – Ведь жертва – она.

– Понимаю. И все понимают. Но на суде решающим будет то, кто что делал, какую инициативу проявляла Стелла, как она вела себя до события и после него. Адвокат защиты будет хвататься за любую информацию, способную посеять сомнения.

Я подошел к окну и обнял жену за талию:

– Так не должно быть. Это несправедливо.

Ульрика погладила меня по руке:

– Не знаю, бывает ли по-другому.

Позднее вечером она поделилась со мной самыми отвратительными подробностями, которые пытаются выудить на суде у девочки, пострадавшей от насилия. Я был потрясен. До этого момента я не считал себя наивным, но факт остается фактом – меня чуть не стошнило, когда мне стало ясно, как проходит рассмотрение подобного дела. Само собой, я слышал и читал об адвокатах, которые спрашивали потерпевшую, какой длины у нее была юбка и сколько алкоголя она выпила, но считал, что все это крайности и исключения. Только теперь я понял, что в таких делах это скорее повседневная практика.

Раньше мне бы и в голову не пришло советовать кому-либо, в особенности собственной дочери, не обращаться в полицию, не полагаться на систему, не добиваться правосудия, но, когда я начал понимать, чем все это чревато для Стеллы, что ей придется пережить, мне пришлось пересмотреть свое мнение.

– Что для тебя важнее, – спросила Ульрика, когда мы уже легли в постель, – чтобы Стелла вышла из этой истории с минимальными потерями или чтобы Робин был наказан?

Словно существовало какое-то противопоставление. Почему нельзя было добиться и того и другого? Сегодня я жалею, что не поставил под сомнение ту черно-белую картину, которую нарисовала мне Ульрика, что не настоял на своем, не добился правосудия.

Наше предательство по отношению к Стелле было непростительно.

29

Я подошел к первому попавшемуся подъезду на Тульгатан. Всего лишь взглянуть.

Может быть, за этой стеной сидит сейчас Линда Лукинд, бывшая сожительница Кристофера Ольсена? Кажется, Блумберг был уверен, что она имеет отношение к убийству.

Сердце застучало чаще, когда я стал читать фамилии возле домофона. Йербринг, Самуэльсон, Макка. Никаких Лукиндов.

Я двинулся к следующему подъезду.

По крайней мере, Линда Лукинд могла бы помочь мне понять, она могла бы рассказать мне о Кристофере Ольсене. Возможно, у нее есть какие-то мысли по поводу того, где он мог познакомиться со Стеллой и что между ними происходило.

У третьего подъезда я нашел, что искал. Лукинд, третий этаж. Я долго стоял, уставившись на это имя. Что я, собственно, затеял?

Я нажал на ручку двери. Закрыто. Наклонился, заглянул через стекло в подъезд. Что я ей скажу? Как смогу объяснить, кто я такой, не испугав ее? В ее глазах я буду выглядеть сумасшедшим. А что, если она вызовет полицию?

Снова проглядев список жильцов, я выбрал имя И. Янссон. Оно звучало дружелюбно. Я нажал на кнопку, и, когда старческий голос ответил: «Кто там?», я объяснил, что должен доставить букет цветов соседу, которого нет дома. И. Янссон тут же впустил меня на лестницу.

Возле лифта обнаружилась узкая мраморная лестница, по которой я и стал подниматься вдоль стен с нарисованными по шаблону ветвями деревьев и листьями. На третьем этаже я остановился и позвонил в дверной звонок.

Вспомнив визит к Мю Сенневаль, я задумался, как на этот раз обставить дело более удачно. Уже при посещении Мю Сенневаль я преступил границу дозволенного, а это еще более ужасное нарушение. Если выяснится, что я навещал Линду Лукинд… А что, если она опасна? В худшем случае это убийца, одержимый жаждой мести, а в лучшем – психопатическая лгунья, обвинившая своего бывшего сожителя в самых чудовищных вещах. У меня были все основания проявлять осторожность.

Когда дверь распахнулась, я попятился. Неужели это она? Стоявшая передо мной женщина выглядела как фотомодель.

– Линда? – спросил я.

– Да.

Она с подозрением оглядела меня.

– Я хотел бы поговорить с вами.

– А вы кто такой?

Я указал на свой пасторский воротничок.

– Можно мне войти?

Она охнула:

– Что-то случилось? Надеюсь, не с мамой?

– Речь идет о Кристофере Ольсене.

Линла Лукинд сразу же успокоилась.

– Хорошо, – проговорила она и впустила меня в квартиру. – Но я уже сказала, что не хочу быть замешанной в этом деле.

Квартира у нее была светлая и просторная. Стену между гостиной и спальней украшала символическая карта мира, а на полу под ней стояла ваза высотой в метр в виде бутылки с одинокой лилией. На полке было несколько книг по фитнесу, втиснутых между разноцветными декоративными слониками. Все это освещалось светом гигантской люстры современного дизайна.

– Мы можем присесть? – спросил я и указал на обеденный стол, стоявший возле французского балкона.

– Зачем? Чего вы хотите?

Она остановилась на пороге, уперев руки в бока.

– Я представляю семью Ольсен, – сказал я и выдвинул сам себе стул.

Теперь мне казалось, что план существовал с самого начала. Мне оставалось лишь привести его в исполнение.

– Я же сказала, что больше не желаю иметь ко всему этому отношения.

– Пожалуйста, присядьте на минутку, – попросил я. – Я пришел потому, что семья имеет право все знать.

– Какая семья? Маргарета?

– Именно, – поспешно кивнул я. – Кристофера больше нет. Мы хотим лишь одного – чтобы стала известна правда.

– Что вы имеете в виду?

Само собой, я и не ожидал, что она тут же сознается в убийстве, но наблюдать ее реакцию было интересно. Мне всегда неплохо удавалось определить, когда человек лжет.

– Что произошло между вами и Кристофером? – спросил я.

– Я уже все рассказала в полиции.

– Вы не могли бы рассказать еще раз? – попросил я.

– Эта женщина-полицейский, Агнес Телин, она мне не поверила. Я попыталась добиться, чтобы ее заменили, но меня просто никто не стал слушать.

Линда Лукинд, вне всяких сомнений, была привлекательной женщиной, однако за гладкой кожей и правильными чертами лица угадывалось и нечто другое: забитость и нерешительность. Сколько ей? Двадцать два? Двадцать три? Я мог бы с уверенностью сказать, что она рассказала не всю правду, однако я был почти уверен, что она не тот хладнокровный убийца, которого я себе представлял.

– Я понимаю, что Маргарете тяжело смириться с этой мыслью, но ее сын психопат. Вернее, был психопатом. Крис был психически болен.

Я ничего не ответил. Имея многолетний опыт общения с самыми разными людьми, я знал, что молчание нередко вытягивает ответ. Молчание требует реплики. Молчание напрягает, его хочется прервать. Люди желают выговориться, многие просто мечтают об этом – стоит только показать, что готов их выслушать.

Первые два года все шло хорошо, рассказала Линда. Во всяком случае, она так думала. Уже задним числом она поняла, что и раньше их отношения нельзя было назвать безоблачными: тайны, предательство, измены. Однако прошло не менее двух лет, прежде чем благополучный фасад начал рушиться.

Когда они познакомились, Линда была очарована. Крис Ольсен был хорош собой, обаятелен, умен и общителен. Из бурной страстной влюбленности вскоре выросла любовь с планами на будущее. Слишком поспешно, как она теперь понимала. Вероятно, она могла бы вовремя заметить первые тревожные сигналы, если бы ей удалось трезво оценить ситуацию.

– Не обвиняйте себя, – сказал я. – И сердце, и голова могут быть хорошими помощниками. Но только задним числом понимаешь, на какие дорожки не стоило ступать.

Она улыбнулась. Несмотря на то что она явно что-то скрывала, мне она начинала нравиться – ее неприкрытая наивность и острое желание, чтобы ее поняли.

– Кода он впервые меня ударил, я поклялась себе, что больше этого не допущу. Я просто не из таких женщин. Даже не знаю, сколько раз я давала себе эти клятвы.

– Никто не определяет себя как «такую женщину».

Она кивнула. Улыбка исчезла, глаза затуманились.

– Это звучит абсурдно, но Крис во многом был замечательным человеком. Когда не дрался. Каждый раз я думала, что это в последний раз, что этого больше не повторится. Что я должна уйти. Но потом все начиналось заново, и во мне опять загоралась надежда. Может быть, на этот раз все будет по-другому. Если только я дам ему шанс. Глупо, правда?

– Вовсе нет.

Я верил ей. Мне довелось слышать немало рассказов других женщин, оказавшихся в такой же ситуации.

– Сам я не могу себе этого представить, но в своей работе мне часто приходилось встречаться с мужчинами, склонными к насилию. И я понимаю, что это лишь одна сторона их личности. Ни один человек не может быть только хорошим или только плохим.

– Я легко могла бы уйти, – проговорила Линда и провела мизинцем под глазами. – Никогда себе не прощу, что я этого не сделала. Не могу больше считать себя тем человеком, которым была раньше. Вы представить себе не можете, какой это ужас – когда рушится твое представление о самой себе.

Она была совершенно права. Этого я представить себе не мог. Во всяком случае, тогда.

– Но Крис – негодяй, который заслуживает того, чтобы гореть в аду. То, что он сделал со мной… Об этом вы можете прочитать в полицейском протоколе. У меня нет сил еще раз все это рассказывать. Все равно это уже не имеет значения.

– Ради Маргареты…

– Мне нет до нее дела. Я не сожалею, что Крис умер.

Взгляд ее был холоден как лед. Было очевидно, что она говорит это очень серьезно, – впервые я подумал, что она, возможно, все же причастна к убийству. Может быть, преступников несколько? Может быть, она наняла киллера?

– И я нисколько не удивлена.

И снова я использовал молчание как стратегию, выжидая, когда она продолжит.

– С ней он наверняка проделывал то же самое.

Я изо всех сил сдерживал любопытство, сложил руки и смотрел на нее, но на этот раз продолжения не последовало. Линда сжала губы и устремила взгляд в окно.

– С кем? – спросил я наконец.

– Со Стеллой. С той, которая его убила.

Что она имеет в виду? Откуда ей известно имя Стеллы?

– Она всего лишь подросток. И она сделала то, что я должна была сделать давным-давно.

Я не мог отогнать от себя эту картину. Блестящий нож, которым наносят удар за ударом. Красивая улыбка Кристофера Ольсена, сменяющаяся гримасой боли. Оглушенный, я пытался исключить из этой сцены лицо Стеллы. Все это просто не может быть правдой.

– Почему вы так говорите? – выдавил я из себя.

– Что именно?

– Что его убила Стелла?

Линда с удивлением взглянула на меня:

– Ведь ее за это арестовали.

– Вы ее знаете?

Она покачала головой:

– Но я надеюсь, что ей удастся выкрутиться.

Я буквально лишился дара речи. Неужели правда, что Кристофер Ольсен напал на Стеллу или подверг ее каким-то издевательствам? Тогда почему она ничего не рассказала полиции? А что, если во всей этой истории Стелла является настоящей жертвой?

– Как чувствует себя Маргарета? – спросила Линда Лукинд.

Погруженный в свои мысли, я не успел ответить.

– Должно быть, ей сейчас тяжело, – проговорила Линда. – Собственно, мне нравилась Маргарета. Вернее, я ничего против нее не имела. Ко мне она всегда была добра. Не ее вина, что Крис психопат.

– Нет, не ее вина, – согласился я, но внутри засомневался.

Разве Маргарета совсем ни в чем не виновата? Как-никак она его мать.

– А что говорит Станни?

Я почесал затылок. О ком это она?

– Станислав? – продолжала Линда.

Ее взгляд вдруг стал суров и строг.

– Вы сказали, что представляете семью Ольсен. Вы что, не знаете, кто такой Станислав?

– Да нет, само собой, знаю.

Линда отодвинула стул и сделала несколько резких шагов назад:

– Кто вы такой? Вы так и не представились.

– Правда?

В моем сознании сразу возникло имя, но что-то мешало мне его произнести. Сколько раз можно лгать? Рано или поздно пересекаешь границу допустимого, каким бы благим целям ни служила ложь.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – сказала Линда.

Она отступила к стене за большой стеклянной вазой. Теперь она точно напугана. Но в ее глазах мне почудилось и нечто другое – она в одном шаге от безумия.

– Я немедленно ухожу, – сказал я и поспешил к двери. – Спасибо, что согласились уделить мне время.

Она встала на пороге, пристально глядя мне вслед. В руке она держала телефон, готовая позвонить одним нажатием на кнопку.

Я присел в узкой прихожей, чтобы надеть ботинки. Завязал один шнурок и собирался взяться за второй, когда мой взгляд упал на полку для обуви, стоявшую рядом. Там было семь-восемь пар обуви, но мое внимание привлекла одна из них.

Дрожащими руками я сумел завязать второй ботинок и снова бросил взгляд на полку. Сомнений быть не могло. На полке стояли туфли абсолютно такой же модели, как у Стеллы. Возможно, даже того же размера. Те самые туфли, оставившие отпечатки в песке на месте преступления. Те самые, которые были на убийце Кристофера Ольсена.

30

Я почти бегом шел по городу, а мысли в голове более всего напоминали растревоженное осиное гнездо. Стало быть, у Линды Лукинд есть пара обуви такой же модели, что и у Стеллы. А этот взгляд, когда она отступила к стене! Растерянный и отсутствующий и, кроме того, исполненный ненависти. Слишком сильно она смахивает на человека, у которого случаются вспышки ярости. От мысли о том, что Кристофер Ольсен мог подвергать Стеллу насилию, у меня заболел затылок. Это был вполне реалистичный сценарий. Неужели этот мерзавец сделал Стелле больно? Я прибавил шагу, громко топая ногами по асфальту. Только бы это было не так. С другой стороны, нетрудно представить себе бурную реакцию Стеллы, вспышку слепого гнева, нож, случайно оказавшийся под рукой. Но почему именно там? Возле дома, на детской площадке? И откуда взялся нож? И почему же тогда она не рассказала полиции все как было?

Я размышлял, не посвятить ли в свои соображения Ульрику, но опасался, что она отметет мои выкладки как бесплодные фантазии и постарается заставить меня действовать по ее указке. Похоже, она совсем иначе смотрит на то, как нам наилучшим образом помочь Стелле. Я не мог понять, почему она так доверяет Микаэлю Блумбергу. При всех своих заслугах и профессионализме он, казалось, не слишком старался. Почему Стелла до сих пор под арестом? Нам пока даже не разрешили с ней встретиться.

Вместо этого я решил обратиться в полицию. Такого просто не должно быть. Любому ясно, что Линда Лукинд может многое дать следствию. Почему не она, а Стелла сидит под замком?

Я прибавил шагу и почти бегом поднялся по улице Стура-Сёдергатан. Когда я проходил мимо ресторана «Стекет» и большой крытой парковки, в кармане у меня завибрировал телефон. Это была мама. Она говорила, не делая пробелов между словами, часть смысла терялась, но главную мысль невозможно было не понять.

Все знают.

Вечерние газеты написали о Стелле и выложили материал в Сеть. А сейчас, во второй половине дня, по радио передали небольшой репортаж. Ее имя нигде не было названо – этические соображения в расчет еще принимались, но на подсказки не поскупились, так что всякий, кто желал узнать, мог сделать это без особого напряжения.

– Тетушка Дагни уже звонила и спрашивала, правда ли это, – сказала мама. Судя по голосу, она была в потрясении от случившегося. – Скажи как есть: полиция допустила ошибку.

Едва договорив, я свернул в крошечный переулок рядом с крытой парковкой, чтобы найти уединенное место. Сидя на скамейке около Кафедральной школы, я потратил целых полчаса на одуряющие поиски в Интернете. Для начала я прочел, что написано в газетах, а затем перешел на страницы анонимных комментариев. Общая информация о Стелле и нашей семье перемежалась с откровенной ложью и безумными домыслами.

Стелла была многообещающей гандболисткой, однако не умела контролировать вспышки гнева.

Видимо, она поджидала его у детской площадки. Ольсен был миллионером, это наверняка заказное убийство.

Читая все это, я готов был закричать в голос. Это было настолько дико, настолько далеко от реальности! И с теми людьми, которые сидят и пишут такое за своими компьютерами, я должен встречаться на улице, на работе, в зале суда!

Мне надо поговорить с полицией. Направляясь вверх по улице Лилла-Фискарегатан, я позвонил в офис Агнес Телин и предупредил, что хотел бы с ней встретиться. Она попросила передать, что ждет меня.

По пути туда меня несколько раз останавливали любопытные, желавшие поговорить со мной. Мне пришлось стоять в окружении людей, которые знали, кто я, но чьи имена я давно забыл, а мимо проносились велосипедисты, и румын, стоявший у дверей магазинчика, играл на своей гармошке мелодию из «Крестного отца».

Ко мне подошла женщина из прихода.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она. – Все это ошибка. Полиция опозорилась.

Обычно для меня не составляет никакого труда стоять на кафедре в переполненной церкви и вести службу или здороваться с каждым, кого я встречаю. Я охотно останавливаюсь, чтобы перекинуться парой слов, послушать ближнего своего и сказать что-нибудь вежливое или умное. Но сейчас все было по-другому. Я почувствовал, что задыхаюсь.

В конце концов меня охватила паника, я спрятал лицо в воротник и поспешил к Вокзальной площади, под виадук и дальше к зданию полиции.

Комиссар криминальной полиции Агнес Телин ждала меня в комнате для допросов. Она предложила мне кофе, но руки у меня так сильно тряслись, что ложечка упала на пол, когда я пытался размешать сахар.

– Как дела? – спросила она.

– Сегодня мне наконец удалось немного поспать.

Агнес Телин тепло улыбнулась мне:

– Я очень надеялась, что вы позвоните, Адам.

Что она имеет в виду?

– А я надеялся, что вы позвоните, – проговорил я неуклюже. – Такое ощущение, что мы не получаем совсем никакой информации.

Агнес Телин налила себе в кофе молока.

– Мы напряженно работаем, пытаясь восстановить ход событий.

– Работаете? – переспросил я и сложил руки на груди. – Пытаетесь? Вы действительно берете широко, исследуя все версии? Со стороны легко может показаться, что вы уже определились.

На мгновение в глазах у меня потемнело. Я наклонился вперед и приложил руки ко лбу.

– Вы в порядке? – спросила Телин. – Понимаю, что эта ситуация сильно вас изматывает.

Я взглянул на нее исподлобья. Постарался собраться. Нельзя выглядеть сумасшедшим.

– Линда Лукинд. Почему вы не заинтересовались ею? – спросил я.

Телин потягивала свой кофе.

– Само собой, мы рассматриваем все, что может иметь отношение к делу, – сказала она и провела пальцем по губам.

– Вам известно, что у Линды Лукинд есть пара совершенно таких же туфель, как и у Стеллы? Тех самых, которые оставили отпечатки на месте преступления.

Комиссар полиции чуть не поперхнулась кофе.

– Что? А вам-то откуда это известно?

– Наверное, не так принципиально, откуда я это знаю. Мне рассказал один человек. Вопрос в том, почему вы это не выяснили. Почему вы не проведете обыск в квартире Линды Лукинд?

Агнес Телин промокнула салфеткой губы.

– Я не могу обсуждать с вами ход предварительного следствия, но я гарантирую…

– В данный момент у меня нет оснований полагаться на ваши гарантии. У меня такое чувство, что вы не делаете свою работу.

– Очень жаль, что у вас такое чувство, – произнесла Агнес Телин. – Но это не так.

Я сделал глубокий вдох:

– Линда Лукинд в течение многих лет подвергалась избиениям и унижению со стороны Кристофера Ольсена. Когда же она наконец решилась заявить в полицию, вы не стали ее слушать и закрыли дело. У нее были все основания вершить правосудие самолично. Она хотела отомстить человеку, который сломал ей жизнь. Бывают ли более очевидные мотивы? Кроме того, у нее есть как раз такая обувь, которая была на убийце. Вы можете объяснить мне, почему она на свободе, в то время как моя дочь сидит за решеткой, даже не имея возможности поговорить с родителями?

Агнес Телин покосилась на дверь. Было очевидно, что ей трудно что-либо возразить.

– Все это смахивает на предвзятость, – продолжал я. – Беспредел.

– Я понимаю, что вы ощущаете фрустрацию, однако нам известно гораздо больше, чем вам, Адам. Положитесь на нас – мы делаем все от нас зависящее, чтобы выяснить истину.

– Но почему тогда вы не рассказываете, что вам известно?

Она почесала нос.

– Я могу сказать так. У нас были основания не доверять словам Линды Лукинд. Мы провели обширное расследование в связи с обвинениями, которые она выдвинула против Кристофера Ольсена, и следствие было закрыто из-за отсутствия доказательств. Ничто не указывало на то, что нечто подобное происходило в действительности.

– Вы хотите сказать, что Линда Лукинд лжет?

Агнес Телин закусила губу.

– Я просто рассказываю, к чему пришло следствие.

31

Агнес Телин подождала, пока я не размешал сахар в чашке.

Неужели Линда Лукинд провела меня? Стало быть, это она сошла с ума, а не Ольсен и обвинила его в избиениях, чтобы отомстить.

– Ведь скорее правило, чем исключение, что мужчины, избивающие своих жен, уходят от правосудия? – спросил я.

– Чаще всего трудно бывает найти весомые доказательства, – сказала Агнес Телин. – Но в данном случае обнаружилось так много неясностей, что я советую вам осторожно относиться к сведениям, полученным от Линды Лукинд. К сожалению, больше я ничего не могу сказать.

Этого и не требовалось. Она не сомневалась, что Линда Лукинд солгала по поводу Кристофера Ольсена. Я тоже был убежден, что Линда что-то скрывает.

– Однако это мало что меняет. Если Линда Лукинд готова была выдвинуть против бывшего сожителя лживые обвинения, то с таким же успехом могла и применить насилие. Вы ведь это понимаете?

Агнес Телин попыталась скрыть ладонью вздох:

– Я слышу, что вы говорите, Адам.

Я стиснул зубы. Она слышала, что я говорю, но не намеревалась ничего предпринимать.

– Когда вы в последний раз разговаривали со Стеллой по телефону? – спросила она.

Какое это имеет отношение к делу?

– На самом деле я точно не помню. Мы почти никогда не разговариваем по телефону. Я перестал звонить – она все равно не отвечает. Переписываемся эсэмэсками или в мессенджере.

– Вы сказали, что связывались с ней по эсэмэс в пятницу вечером.

– Ну, не совсем связывался. Я послал ей сообщение, но не получил ответа.

– Вы уверены?

Я не спешил отвечать. Может быть, полиции удалось восстановить сообщения Стеллы? Или они конфискуют у меня мобильный и исследуют его содержимое? Не стоит попадаться на лжи, которая в дальнейшем не будет иметь ровно никакого значения.

– Честно говоря, не помню. Может быть, ответила, а может, и нет.

Комиссар откашлялась.

– Когда вы в последний раз видели мобильный телефон Стеллы?

Что? Я отвернулся, чтобы скрыть изумление. Полиция не обнаружила мобильник Стеллы? Я считал само собой разумеющимся, что они забрали его во время обыска.

– К сожалению, не помню.

Агнес Телин сделала отметку в блокноте.

– Вы видели телефон после того, как Стеллу задержали?

Что все это значит? Где же телефон Стеллы, если полиция его не нашла?

– Нет, – ответил я.

Агнес Телин резко втянула носом воздух:

– Это очень важно, Адам. Вы помните, что было надето на Стелле, когда она вернулась домой в пятницу вечером?

Меня прошиб холодный пот.

– Это что – допрос? Я имею право не отвечать на ваши вопросы.

Телин молча смотрела на меня.

– Я не обращаю внимания на одежду. Моя жена всегда сердится на меня, что я не замечаю ее обновки.

Агнес Телин делано улыбнулась:

– Но ведь вы разговаривали со Стеллой, когда она вернулась домой? Вы видели, в чем она была одета?

– Да, пожалуй.

– Вы не обратили внимания на что-нибудь необычное? Пятна или что-нибудь еще?

– Было темно. Не помню точно…

Не помнить – это не совсем то же самое, что лгать. Я использовал малейшую лазейку, чтобы отвертеться. Тем временем Телин нервными пальцами перелистывала свои бумаги.

– Когда вы впервые услышали имя Кристофера Ольсена?

– В субботу, – честно ответил я. – Когда узнал, что вы задержали Стеллу.

– Стало быть, до этого момента вы о нем не знали?

Я потер глаза:

– Насколько мне известно, нет.

– Адам, это простой вопрос. Вы слышали об Ольсене или нет?

– Нет, не слышал.

– Стало быть, Стелла не называла его имени. Говорила ли она о ком-то, не называя по имени, как о своем бойфренде? Вам было известно, что она с кем-то встречается?

– У Стеллы не было бойфренда. Можете спросить кого угодно. Насколько я понимаю, она пару раз встречалась с Ольсеном случайно. Зачем ей желать ему смерти? Это нелогично.

– Человеческое поведение не всегда поддается логике.

– Но чаще все же поддается.

Агнес Телин взяла со стола одну из своих бумаг.

– Послушайте вот это, – произнесла она и прочла вслух: – «Думаю о тебе двадцать четыре на семь. Сам понимаешь, как я скучаю». Или вот это: «Ты самое прекрасное, самое сексапильное существо на земле. Безумно рада, что повстречала тебя».

От отвращения в горле встал ком. Как она может так со мной поступать? Это вопреки всем правилам, совершенно аморально.

– Это сообщения в чате, которые Стелла посылала Кристоферу Ольсену. Мы нашли много подобных сообщений в его компьютере.

Я крепко сжал руки в кулаки под столом:

– Откуда вам известно, что это писала Стелла? Кто угодно мог создать аккаунт от ее имени.

Телин не обратила внимания на мои слова:

– Я понимаю, как вам тяжело, Адам. Но все образуется, мы пройдем этот путь вместе.

– Вы о чем? Вам не нужно ничего проходить. Вечером вы пойдете домой и обнимете своих сыновей. А моя дочь сидит под замком в камере!

– Знаю, знаю. Но единственный способ продвинуться – это решиться сказать правду. Вы действительно не спали, когда Стелла пришла домой?

– Не спал.

– Сколько было времени?

Я сделал глубокий вдох.

– Без четверти двенадцать, – сказал я так сдержанно, как только мог. – Двадцать три сорок пять.

Агнес Телин кратко кивнула и отодвинулась от стола вместе со стулом. Откинувшись на спинку, она устремила взгляд в потолок.

– Адам, Адам… – проговорила она. – Я понимаю, почему вы так поступаете. Возможно, на вашем месте я поступила бы точно так же.

Я не ответил. Она понятия не имеет, каково мне сидеть здесь.

– Наши дети для нас все, – продолжала она. – Стелла – ваша доченька. Ужасно обнаружить, что мы не можем защитить наших детей.

Я снова подумал об Иове.

– Я вовсе не пытаюсь вас осуждать, – проговорила Агнес Телин. – Но мне кажется, это не самый лучший способ. Это неправильно, Адам.

Я прикрыл глаза. Неправильно защищать своего ребенка? Свою семью? Разве это может быть неправильно?

– Мы закончили, – сказал я и поднялся.

Агнес Телин вздохнула, глядя мне вслед.

Я должен поговорить с Аминой.

Найдя в мобильном ее телефон, я позвонил. После первого же сигнала металлический голос сообщил, что такого абонента больше не существует.

32

Я поспешил в сторону «Арены». Тренировка у девчонок вот-вот закончится, и у меня есть шансы встретить там Амину.

Как правило, мне нравилось приходить в «Арену». Этот спортзал стал для меня вторым домом. Запах пота из раздевалок, прилипающие к полу подошвы, свистки и постукивание мяча. Входя через эти двери, я как бы принимаю другую роль. И я уже не пастор, а тренер, но в первую очередь папа Стеллы.

На этот раз, потянув за ручку двери и втянув ноздрями знакомый запах, я испытал только неприятное чувство. В кафетерии сидели несколько подростков в спортивной одежде, какая-то женщина пронеслась мимо меня к парковке. Внезапно все во мне стало сопротивляться. Взгляды, вопросы, ощущение того, что все знают. Ведь все и правда знают? Все что-то думают, полагают, представляют себе, имеют готовые версии. Мозг затуманился, сердце колотилось где-то в горле. Мысль о том, чтобы повстречать здесь знакомых, стала невыносимой.

Вывалившись из здания, я вышел на велосипедную парковку и спрятался за деревом. Там я стоял, прижавшись спиной к шершавому стволу, закрывшись от всего мира, в ярости из-за всего этого, чего просто не должно происходить. Такого в Швеции не бывает! Здесь невинного не выставляют на всеобщее обозрение и не судят до суда.

Я чувствовал себя обманутым. Как я мог позволить настолько промыть себе мозги – поверить, что можно слепо доверять шведской правовой машине?

Через некоторое время из дверей хлынул поток девочек. Товарищи Амины по команде. Я выглянул из-за дерева, не выдавая своего убежища.

Наконец появилась и Амина и направилась к велосипедной парковке. Она прицепила на багажник спортивную сумку и наклонилась вперед, чтобы отстегнуть замок, когда я окликнул ее.

– Ой, как ты меня напугал!

Она отпрыгнула назад.

– Прости, я не хотел. Я пытался позвонить, но…

– У меня украли телефон.

Она забросила замок в корзинку и стала задним ходом выводить велосипед с парковки.

– Мы можем поговорить? – спросил я.

– Мне нужно домой, – ответила она, не глядя мне в глаза. – У меня очень много дел, занятия начинаются через три дня.

– Я могу тебя проводить, – предложил я. – Если ты поведешь велосипед.

Она вздохнула и повела велосипед вперед, положив обе руки на руль, – так поспешно, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

– Почему ты не хочешь разговаривать со мной? – спросил я.

– В смысле? Мы же сейчас разговариваем.

Я пошел следом за ней по пешеходному мосту через Рингвеген. Амина смотрела далеко вперед и продолжала идти быстрым шагом.

– Тебе что-то известно, Амина?

Она не ответила.

– Пожалуйста, ты должна мне рассказать! – с мольбой в голосе попросил я.

– Я ничего не знаю! Я все рассказала полиции.

Сделав несколько быстрых шагов, я поравнялся с ней:

– Ты знала, что Стелла общалась с Кристофером, не так ли?

– Да, – коротко ответила она.

Мы зашли в Городской парк.

– Они были вместе? У Стеллы были отношения с этим мужчиной?

Мы как раз миновали кафе, когда она резко затормозила и уставилась на меня.

– Нет, ничего такого не было. Они встречались пару раз в баре, знали друг друга достаточно поверхностно. Не более того.

Ее глаза блестели в полумраке. Она убрала одну руку с руля, и велосипед пошел неровно.

– Ты тоже с ним знакома? – спросил я.

Она снова обернулась, решительно схватилась за руль и покатила велосипед по гравийной дорожке.

– Амина! – проговорил я. Мой голос прозвучал суровее, чем мне бы того хотелось. – Стелла сидит в изоляторе. Ты когда-нибудь бывала в камере? Знаешь, какая там обстановка?

Меня чуть не сбил с ног бегун с наушниками, который пробормотал что-то типа «проклятый старикашка», но я тут же снова догнал Амину. Она чуть замедлила шаг. Беззвучные слезы текли по ее щекам, болью отзываясь в моем сердце. Мое первое движение было – обнять ее, как ребенка, ведь она и была ребенком. Вместо этого я попросил прощения.

– Мне плохо, Амина. От всего этого я просто схожу с ума.

– Я знаю, – проговорила она, всхлипывая. – Мне тоже очень хреново.

– Расскажи, – попросил я.

33

У нас с Аминой всегда были особенные отношения. Случалось, она предпочитала обратиться ко мне, а не к своим родителям. Думаю, я знаю об Амине такое, чего не знает никто из взрослых.

Это произошло четыре года назад. Поздняя осень после конфирмации. Девочки учились в девятом классе, и наша команда возглавляла рейтинг своего региона среди женских команд.

Однажды утром на лестнице приходского дома стоял Рогер Арвидсен, в меховой шапке. Вид у него был потерянный и расстроенный.

Рогер Арвидсен выглядел старше, чем был на самом деле. Ему только что исполнилось пятьдесят, но пренебрежение к гигиене и плохая наследственность в сочетании с малоподвижным образом жизни, курением и постоянным употреблением кофе придавали ему весьма своеобразный вид. Его очень портили коричневые зубы, двойной подбородок и грязные пальцы. Дети в нашем квартале прозвали его Монстром.

Каждое воскресенье Рогер честно сопровождал в церковь свою маму, у которой жил. У меня вскоре вошло в привычку беседовать с ним каждый раз, когда мы встречались, поскольку я предполагал, что, помимо матери, с ним мало кто общается. Ясно было, что умом Рогер обижен, однако он производил впечатление человека доброго и скромного, заслуживающего хорошего отношения.

Ни разу Рогер сам не обращался ко мне, и, когда мы беседовали, каждое слово приходилось тянуть из него буквально клещами. Поэтому я сразу понял, что что-то случилось, увидев его на церковной лестнице без мамы.

Я спросил, чем могу ему помочь.

В следующую минуту Рогер уже сидел в моем кабинете, по-прежнему в меховой шапке. Зубы у него стучали. От его рассказа я испытал почти физическую боль.

Рогер сообщил, что его дважды навещала юная девушка. Оба раза это происходило сразу после того, как его мать уезжала играть в бинго. Он знал, что девушка приходила не одна. Он видел ее подружку, которая стояла в подъезде на карауле.

Девушка спросила, не угостит ли Рогер ее кофе, что он и сделал. Его так воспитали. Когда приходят гости, им предлагают кофе. В первый раз они лишь немного поболтали, и девушка снова исчезла. Но в следующий свой приход в разгар беседы она попросила Рогера снять брюки. Само собой, он отказался. Он не понимал, каковы намерения у этой девушки, но догадывался, что вряд ли она влюблена в него. После долгих уговоров Рогер все же разрешил девушке посидеть у него на коленях. Она засняла эту сцену своим мобильным телефоном.

– А потом потребовала у меня тысчонку, – пояснил Рогер. – Если я не дам ей тысячу, она распространит эти фотографии и заявит в полицию. Сказала: тогда все подумают, что я педофил. Якобы обо мне уже слухи ходят.

Так что он дал ей тысячу крон. По поводу этой части рассказа его трудно было в чем-то упрекнуть. Он не первый человек на свете, пытавшийся откупиться от лживых обвинений.

Однако теперь он нашел в почтовом ящике записку от той девушки, где она требует еще тысячу крон, иначе фотографии окажутся в полиции.

– Я не хочу, чтобы у нее были неприятности, – проговорил он. – Я тоже виноват.

Решительно поднявшись, я заверил Рогера, что немедленно займусь этим делом.

Я даже не стал спрашивать имя девушки. И так было предельно ясно, о ком речь.

Я сказал диаконисе Монике, что у меня мигрень, понесся домой и стал так колотить в дверь Стеллы, что она тут же открыла мне.

– Какого дьявола ты натворила?

Я никогда не ругаюсь. Стелла была буквально раздавлена. Она тут же во всем призналась. Поклялась, что вернет деньги и попросит прощения. Это была просто дурацкая игра, которая вышла из-под контроля. Ничего подобного никогда больше не повторится.

Ульрике я ничего не рассказал. С одной стороны, мне казалось, что я ее обманываю, – такими вещами вроде бы положено делиться с супругой. С другой стороны, я пожалел ее, следуя пословице, что то, о чем мы не знаем, не может нам навредить. Задним числом вынужден признать, что за всем этим стоял стыд. Я не мог примириться с тем, что моя дочь могла так поступить, и не желал, чтобы кто-нибудь другой, даже моя жена, об этом узнал.

В следующее воскресенье после службы я отвел Рогера в сторонку. И снова мне пришлось тянуть из него каждое слово.

– Тебе вернули деньги?

– Угу.

– Все?

– Да.

– Стелла попросила прощения? Она раскаивалась? – спросил я.

– Да, – снова кивнул Рогер, нервно переступая с ноги на ногу. – Но это была не она.

– Что?

Он опустил голову.

– То была не Стелла, – сказал он, – а та, вторая, темненькая.

34

Мы с Аминой шли бок о бок по Городскому парку. Мы уже почти добрались до Сванегатан и слышали шум проезжающих по ней машин.

– Когда Стелла познакомилась с Крисом, я тоже была с ней, – сказала Амина. – Это было в баре «Тегнерс». Он показался нам самым обычным парнем. Ничего подозрительного. Кроме того, что он был намного старше нас. Но тогда мы этого не знали.

– Когда это было?

Она пожала плечами:

– Несколько месяцев назад.

– Но что Стелла могла делать у него дома? Полиция нашла доказательства, что она побывала там.

– Наверное, зашла в гости.

Я уже пожалел, что задал этот вопрос. Не желал больше ничего слышать.

– Может быть, решили выпить по бокалу после вечеринки, – проговорила Амина. – Точно не знаю. В последний раз я видела Стеллу в прошлые выходные.

Велосипед покачнулся, и я приготовился его подхватить, если она выпустит руль.

– Вы и тогда встречались с Кристофером Ольсеном?

Амина повернула руль.

– Да, в прошлую пятницу.

– Это был день рождения Стеллы.

– Мы коротко повидались с ним, а потом пошли со Стеллой на площадь, чтобы выпить по бокалу вина. В субботу у меня был матч, так что особо мы не гуляли.

– И с тех пор вы не встречались? Но ведь вы разговаривали? Писали друг другу?

– Да нет, не особо. Но в пятницу она написала мне. Вечером мы должны были встретиться, но у меня была тренировка, и я почувствовала себя неважно. А в субботу я свалилась с температурой.

– Так ты совсем ничего не знаешь о том, что случилось в пятницу?

Она поспешно покачала головой. Я ощутил некоторые сомнения.

– Что же ты сказала полиции, когда тебя допрашивали?

– Ясное дело, сказала все как есть. Я же не могла им соврать?

Я не ответил.

С годами я понял, что ложь – искусство, которым некоторые владеют в совершенстве, а некоторые не владеют вообще. Аналогично другим талантам, можно натренировать и отточить свои умения, однако, по сути, это вопрос генетической предрасположенности. Стелла всегда великолепно умела лгать. Еще в младших классах мне трудно было уличить ее во лжи даже в самых банальных вещах.

«Стелла, ты убралась в своей комнате?»

«Да, папочка».

Один раз это оказывалось правдой, другой – она лгала мне прямо в глаза. Невозможно было определить, когда она говорит правду, когда нет.

Амина же неумелая лгунья. После происшествия с Рогером Арвидсеном она со слезами просила у меня прощения и вырвала обещание никогда ничего не рассказывать Дино и Александре. Обещание, которое я, разумеется, сдержал.

И на этот раз у нее не получилось солгать. Сомнений быть не могло – она что-то скрывает. Кого она пытается защитить? Саму себя или Стеллу?

Или меня? Может быть, она думает, что я не вынесу правды?

Мы свернули налево, на Сванегатан. Мимо на полной скорости пронеслась машина.

– Амина, ты считаешь, что Стелла… Как ты думаешь, Стелла могла это сделать?

Она резко остановилась:

– Нет! Стелла ничего такого не делала!

Как Амина может быть в этом так уверена?

– Пожалуйста, – попросил я, когда она села на седло, чтобы проехать последние пятьдесят метров до дома. – Я должен знать.

– Знать – что?

– Все.

– Я тоже всего не знаю. – Поставив ноги на педали, Амина слегка надавила на них. – На самом деле я знаю не больше твоего. Возможно, всего не знает и Стелла.

Она помахала мне рукой через плечо, направляясь к дому.

Я знал, что она солгала мне.

35

Когда в тот вечер я вернулся домой, Ульрика стояла в спальне и смотрела в окно. Мои мысли едва ворочались в голове. Все мышцы болели, словно я покорил гору.

– На что ты смотришь? – спросил я.

Она не ответила. Обняв ее за талию, я увидел на ее лице тени – словно бы слезы проложили бороздки на щеках, высушили губы.

– Любимая, – прошептал я.

– Где ты был?

Голос ее дрожал.

Я пояснил, что с работы меня отправили домой, уговорив остаться на больничном еще неделю. Ульрика никак не отреагировала. Ее глаза казались пустыми и безжизненными. За окном была лишь темнота. Черная непроглядная тьма.

– Ты ведь слышала об Иове? – спросил я.

– Имя знакомое. – Я прижался подбородком к ее плечу, она вздрогнула и обернулась. – Ты ведь не можешь всерьез верить, что все это – испытание, посланное нам Богом?

Я не знал, что ответить.

– Иов был самым праведным человеком на земле, – сказал я. – Но лукавый заявил, что легко верить в Бога, когда у тебя все так хорошо, как у Иова.

– Лукавый?

– Так сказано в Библии. Имеется в виду Сатана.

Несмотря на все несчастья, я разглядел на лице жены подобие улыбки.

– Как у адвоката, у меня нет возражений по этому пункту.

Когда я пересказал ей предание об Иове – как Господь позволил лукавому отнять у того все, чем он владел, убить его скотину и его десятерых детей, сделав его самого тяжелобольным, Ульрика кивнула.

– Стало быть, ты Иов? – сказала она.

Трудно было понять, шутит она или говорит это с презрением.

– Разумеется, нет. Жена Иова считала, что он должен был бы отвернуться от Бога после всех несчастий, случившихся с ним. И знаешь, что ответил Иов?

– Нет. Что же сказал Иов?

– Он ответил, что если мы берем от Бога все доброе, то должны принимать и злое.

Ульрика усмехнулась. Я не совсем понял, что это значило.

Затем она вздохнула:

– Мы не сможем тут оставаться.

– Что?

Ульрика смотрела мимо меня, снова устремив взгляд в окно.

– Ты видел сегодняшние новости в Сети?

– Да, мама звонила.

– Лунд – город маленький. Большинство знает, кто мы такие.

Мы продолжали стоять, глядя в темноту.

– Ну зачем же так драматизировать? – проговорил я.

– Ты даже не представляешь себе. Я столько раз с этим сталкивалась. Людям приходилось бежать, все побросав, и начинать жизнь с нуля в другом месте.

– Так ты думаешь, что Стеллу осудят?

Она взглянула на меня так, словно я ребенок, которого она вынуждена разочаровать:

– Возможно, суд первой инстанции ее оправдает. Пока рано строить догадки. Но это, собственно говоря, не имеет значения. Людской суд куда суровее. И народу вообще наплевать на выводы суда.

С этим я не мог согласиться:

– Ты все же преувеличиваешь.

– Вовсе нет. Неделя в изоляторе – и в глазах окружающих ты уже преступник. Даже если Стеллу оправдают, у тех, кто ее знает, навсегда останется зерно сомнений. Во всяком случае, если за это преступление не осудят никого другого.

Звучало это цинично. Возможно, сказывался горький опыт двадцати лет работы адвокатом по уголовным делам. И наверняка в ее рассуждениях была доля истины. Достаточно спросить самого себя: сколько раз я не воспринимал как данность, что подозреваемый виновен, хотя суд пришел к противоположному выводу? Если Стеллу оправдают, но никого другого не осудят за это преступление, многие, безусловно, усомнятся в ее невиновности.

– Ты серьезно? Ты хочешь, чтобы мы уехали из Лунда?

Ульрика кивнула:

– Микаэль предложил мне одно дело в Стокгольме.

– Микаэль?

– Блумберг.

Я несколько раз сморгнул:

– А что за дело?

– У него есть для меня работа – большой процесс, который займет немало времени, несколько месяцев. Мы сможем жить в служебной квартире нашего адвокатского бюро в центре города, пока не подыщем себе что-нибудь свое.

– Переезжать?

Она обняла меня за шею:

– Если мы останемся в этом городе, нам будет только хуже.

От тепла ее рук я размягчился:

– А как же Стелла?

– Само собой, она поедет с нами. Пока не отправится в свое азиатское путешествие.

– Но она сидит под замком.

– После суда, – уточнила Ульрика, уткнувшись носом мне в шею.

– После?..

– Конкретно сейчас мы ничего не можем сделать. Скорее всего, дело дойдет до суда.

– Ты так думаешь?

Я завертелся, но Ульрика крепко обняла меня, прижав мою щеку к своей груди.

– Мы знаем, что она невиновна, – сказал я.

– Дорогой, мы ничего не знаем.

– Что ты имеешь в виду?

Я высвободился из ее объятий. Ульрика казалась невыносимо бессильной. Все это, по-видимому, измотало нас куда больше, чем я мог предполагать.

– У нее алиби! – воскликнул я. – У Стеллы есть алиби!

Ульрика протянула ко мне руку:

– Дорогой мой, я тоже не спала, когда Стелла вернулась домой в пятницу вечером. Я прекрасно знаю, во сколько это было.

Во мне что-то оборвалось. Почему она ничего мне не сказала? Все это время она знала, что я лгу полиции.

А что еще ей известно? Я подумал о запятнанной блузке и телефоне.

– Что произошло с телефоном Стеллы?

– О чем ты?

– Я думал, что полиция конфисковала его, но у них его нет. Что ты с ним сделала?

– Я… я…

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Я чувствовал себя одиноким и всеми покинутым – мне пришлось сдерживаться, чтобы не произнести слов, о которых потом придется пожалеть.

– Что ты сделала с телефоном? – снова спросил я.

Она провела рукой по моей щеке:

– Телефона нет.

Я охнул. Что она натворила? Выбросила его? Если это всплывет, ее карьера навсегда загублена.

– Чем закончилась история с Иовом? – тихо спросила она.

– Она закончилась счастливо. Бог послал ему десять новых детей.

Я выдавил из себя улыбку, и Ульрика поцеловала меня.

– Мы должны держаться вместе, мой дорогой, – сказала она. – Ты, я и Стелла. Мы должны поддерживать друг друга.

Меня не покидало острое чувство, будто она что-то от меня скрывает. Даже моя жена.

36

В понедельник позвонил Блумберг. Не могли бы мы зайти к нему в офис прямо сегодня во второй половине дня? У него есть для нас новости.

– Нам вряд ли стоит ожидать хороших новостей, – сказал я Ульрике.

Во время краткой прогулки от парковки до Клостергатан я крепко держал ее за руку. Когда мы проходили мимо нашей старой любимой пиццерии на Бангатан, дверь распахнулась и появился долговязый парень, державший в охапке кучу коробок, от которых шел чудесный запах, словно напоминание обо всех тех моментах, когда мы сидели там, глядя в глаза друг другу. В окне стоял один из пекарей, и, узнав нас, он помахал нам рукой.

Наверное, Ульрика права. Нам придется покинуть Лунд. Мне всегда нравился Стокгольм, там немало уютных уголков; и ни у Ульрики, ни у меня не возникнет проблемы найти работу. Возможно, получится начать с чистого листа. Как в Орусте этим летом. Долгий отдых от всего, что стало скучной привычкой, проем во времени, где мы могли посвятить себя лишь друг другу. Нам это пошло на пользу. Стокгольм мог бы стать для нас убежищем.

Однако мы не можем бросить Стеллу в Сконе. Пока она сидит в изоляторе, мы никуда не поедем. По этому пункту я был настроен весьма решительно.

Мы завернули за угол на Клостергатан и подошли к воротам. Поцеловав Ульрику, я ощутил слабый запах алкоголя. В лифте по пути в офис она достала из сумочки пудреницу и блеск для губ и поправила перед зеркалом макияж.

– Садитесь, – сказал Блумберг; на этот раз он был в обычной футболке.

Странно было видеть его так небрежно одетым. Возникало чувство неудобства. Словно он вышел к нам голым.

– Я рассказала о твоем предложении относительно работы, – произнесла Ульрика.

Блумберг улыбнулся мне. Мне не понравилось, что они с Ульрикой что-то обсуждали у меня за спиной.

– Ты говорил, что нашел что-то новое, – сказал я.

– Именно так, – ответил Блумберг и уселся напротив нас, широко расставив ноги. – Как я уже сообщал, в досье на Криса Ольсена много интересного. Но за ним числится и немало такого, что в досье не вошло.

– Например? – сказал я.

– Парень занимался кое-какими гешефтами, настоящий подпольный бизнес. – Блумберг кивнул, очень довольный собой. – Я ведь рассказывал вам про поляков и пиццерию? Теперь выясняется, что у Ольсена был целый синдикат по использованию дешевой рабочей силы из Румынии. Он селил бедолаг в бытовке в Ревинге, чтобы они вкалывали с утра до ночи, ремонтируя квартиры, принадлежащие его компании.

– Звучит чудовищно.

– Такие типы, как Ольсен, покупают убитые квартиры, ремонтируют и продают по баснословным ценам.

– Но каким боком все это имеет отношение к убийству? – спросил я.

Блумберг широко улыбнулся:

– Далеко не всем нравились такие условия работы, многие считали, что Ольсен пытается их надуть. И вполне могли убрать его – в этом на все сто уверены некоторые из их земляков, с которыми мы поговорили в Ревинге.

– Что? А полиции об этом известно?

– Я проинформировал Агнес Телин, но предварительным следствием руководит Янсдоттер.

– Агнес Телин! – фыркнул я.

Ульрика бросила на меня удивленный взгляд.

– С поляками мы тоже продолжаем работать, – добавил Блумберг. – У нас есть два человека, которых мы намерены проверить.

У меня возникло ощущение полного провала. И это все? Частное расследование Блумберга в моих глазах выглядело убого и жалко. Расследование убийства – дело полиции.

– Когда нам разрешат встретиться со Стеллой? – спросил я.

Шея у Блумберга покраснела.

– Поверь мне, я сделал все от меня зависящее, но эта чертова Янсдоттер отказывается разрешать вам свидания со Стеллой.

– Это ни в какие ворота не лезет! Может быть, обратиться в вечерние газеты? В программу «Миссия: расследование»?[461]

Блумберг покачал головой:

– Для этого пока слишком рано. Пока никого не осудили, их не заинтересовать.

– Ты должен поговорить с Аминой Бежич, – сказал я. – Уверен, она что-то скрывает.

Блумберг стал поигрывать цепочкой на шее.

– Ну, даже не знаю, – проговорила Ульрика.

Вероятно, она опасалась, что это возмутит Дино и Александру.

– Я пытался, – ответил Блумберг. – Полиция тоже допросила ее, но, похоже, она не знает ничего существенного.

– Она знает, – возразил я.

Ульрика ткнула меня в бок:

– Мы ведь говорим не о ком-то, а об Амине! Зачем ей лгать?

– Я уверен, что она лжет!

Больше я ничего не мог сказать – Ульрике незачем знать, что я разговаривал с Аминой. Она не поняла бы меня, только разозлилась бы и сочла, что я опять перешел все границы.

– Все-таки нас по-прежнему больше всего интересует Линда Лукинд, бывшая сожительница Ольсена, – сказал Блумберг.

Над бровями у него выступили бисеринки пота. Он попросил разрешения открыть окно.

– Конечно, – ответил я.

Блумберг повернул ручку и стал на сквозняке. Меня тут же начал пробирать озноб.

– Выяснилось, что у Лукинд интересная история болезни со страхами и депрессиями, – продолжал Блумберг. – Еще в подростковые годы она побывала у психиатра и с тех пор практически беспрерывно находилась на лечении.

Меня это не особо удивило. Линда Лукинд была молодой женщиной с растоптанной самооценкой. Во многом она напоминала других женщин, подвергавшихся домашнему насилию, с которыми мне доводилось встречаться. Я понимал, что Линда солгала мне, но не знал точно, в каком объеме. Неужели вся история о насилии со стороны Кристофера Ольсена – чистый вымысел? Страшная месть, поскольку она не желала смириться с тем, что Крис захотел с ней расстаться? Я сомневался, что Линда Лукинд способна на такое. Но тогда что именно она скрывает?

– Это просто дикость, что полиция не занимается этой самой Лукинд, – проговорил я. – Ты должен надавить на них!

– В последнее время это все чаще становится делом адвоката, – ответил Блумберг. – У меня опытные люди, поверь мне. Но нам нужно что-то конкретное на Линду Лукинд, чтобы двигаться дальше.

Что-то конкретное?

– Туфли, – сказал я.

Ульрика и Блумберг уставились на меня.

– Какие туфли? – спросил Блумберг, подаваясь вперед.

Я вздохнул. Почувствовал, как Ульрика, сидящая рядом со мной, замерла. У меня не оставалось иного пути, как во всем признаться.

– У Линды Лукинд есть такие же туфли, как у Стеллы. И как те, от которых остались следы на месте преступления.

Блумберг приподнял брови:

– А ты откуда это знаешь?

Я взглянул на Ульрику. Она сидела с неподвижным лицом.

– Я побывал у нее дома.

Оба слушали меня затаив дыхание, когда я рассказывал о визите к Линде Лукинд на Тульгатан. Эти туфли я видел вблизи и был уверен на сто процентов.

Повисла пауза, я сидел как пришпиленный под взглядами двух адвокатов.

– Ты с ума сошел? – воскликнула Ульрика. – Ты приперся к ней домой?

– Я должен был что-то предпринять. Стелла сидит в изоляторе! Я не могу просто стоять и смотреть, как рушится вся наша жизнь!

Ульрика не проронила ни звука. Блумберг взглянул на нее, потом оба опустили глаза. Конечно же, они понимали меня.

37

В очередной раз я совершил прогулку по кварталу, надвинув на лицо кепку с козырьком и глядя себе под ноги, опасаясь, что придется остановиться и с кем-нибудь разговаривать. Быстрым шагом я свернул за угол на дорожку, ведущую к нашему дому.

Ульрика сидела, склонившись над своим рабочим столом, и перелистывала кипу бумаг с маркером в руке.

– Чем ты занимаешься? – спросил я.

– Стокгольмское дело, которое дал мне Микаэль. Это помогает отвлечься и подумать о чем-то другом.

Я не был уверен, что это правильно. Как мы можем думать о чем-то другом, когда Стелла сидит в изоляторе?

– Закрой за собой дверь, будь так любезен, – сказала Ульрика.

Усевшись на диван в гостиной, я достал свой мобильный. С верхнего этажа до меня донесся голос Ульрики. Она разговаривала по телефону.

Я налил себе виски, выпил залпом и налил еще. Вернувшись на диван, я стал искать новые сведения о том, что в СМИ уже стали называть «убийством на детской площадке».

Я начал со страниц вечерних газет, но потом по глупости опять стал ходить по сайтам в Интернете, где меня поджидали самые чудовищные домыслы по поводу Стеллы. Кто-то, у кого якобы был с ней мимолетный роман, заявлял на весь мир, что Стелла Сандель извращенка, которая, ясное дело, пристукнула того мужика. Остальные, писавшие на том же форуме, все поголовно были лично знакомы со Стеллой, что делало происходящее еще более ужасающим. В посте одного из авторов, под псевдонимом Фликкис, подробно рассказывалось о том, что происходило со Стеллой в школьные годы. Там говорилось, что Стелла – гиперактивная девочка, которая считала, что ей принадлежит весь мир, однако то, что она могла кого-то убить, автору этого опуса представлялось в высшей степени маловероятным.

Читать все это было ужасно, однако я не мог оторваться. Так или иначе здесь могло промелькнуть что-то важное. Несколько раз у меня возникало чувство, будто я стою со связанными за спиной руками, в то время как мою девочку ведут на бойню.

По поводу жертвы сплетен было мало. Кто-то лаконично констатировал, что парень был и богат, и хорош собой. Кто-то назвал его типичным психопатом, что заставило меня подумать о Линде Лукинд. Не отсюда ли она узнала имя Стеллы?

Влив в себя остатки виски, я прислонился головой к подлокотнику дивана. На самом деле мне нужно было поспать. Несколько раз сморгнув, я попытался закрыть глаза, продолжая прокручивать чат в своем мобильном.

Все началось с анонимного комментария.

Это наверняка сделал ее папаша. Пастор. Небось пронюхал, что его доченька трахается с Ольсеном.

Я тут же выпрямился и стал прокручивать дальше.

С языка снял. Папаша! – писал пользователь, называвший себя Meow76. Ему вторили несколько других.

Все в Лунде знают, что за тип этот Адам Сандель, – писала Misspiggylight. – Он всегда был с приветом.

В следующем комментарии Meow76 вставил мои личные данные из «Eniro»[462]. Полное имя, адрес и номер телефона. Возраст и дату рождения.

В груди у меня закипело. Что за чертовщина!

Я принес компьютер и наскоро написал письмо администратору форума с угрозой принять юридические меры. Затем сделал скриншот и начал формулировать заявление в полицию.

Ульрика спустилась по лестнице, и я услышал, как она открывает холодильник для вина.

– Дорогая, подойди сюда! – окликнул я ее.

Когда она прочла мое письмо, я показал ей скриншоты.

– Это можно назвать клеветой? – Я ткнул пальцем в экран.

– Сомнительно, – ответила Ульрика. – Как бы то ни было, это вряд ли подпадает под статью о клевете.

– Что это значит?

– Твое заявление приведет лишь к тому, что дело в конце концов будет прекращено за отсутствием состава преступления.

В пятницу утром я проснулся с тяжелой головой и позже, чем обычно, не зная точно, сколько времени – проспал ли я час или всю ночь? Когда я спустился по лестнице, Ульрика стояла у кухонного острова в махровом халате, с только что помытой головой. Перед ней дымились две чашки кофе.

– Пришло заключение судебно-медицинской экспертизы, – сказала она. – Они установили момент смерти Кристофера Ольсена – от часу до трех часов ночи.

– Это означает…

Ульрика кивнула.

– Причина смерти – внутреннее кровоизлияние, – продолжала она деловым тоном. – Две резаные и четыре колотые раны.

Тот, кто убил Кристофера Ольсена, не просто пырнул его ножом. И вряд ли это была необходимая оборона. Кто-то ударил его несколько раз. Крови было море.

Я подумал о пятнах на блузке Стеллы. Да, она может прийти в ярость и потерять над собой контроль. И происходит это очень быстро. Но убить человека?

– Такого рода повреждения обычно означают присутствие личных мотивов, – сказала Ульрика. – Судя по всему, преступник испытывал к жертве острую ненависть.

– Как жаждущая мести бывшая сожительница?

– Например.

Ульрика подула на свой кофе.

– Мы с Микаэлем поговорили о квартире.

– О какой квартире?

– О служебной квартире в Стокгольме. Мы можем переехать туда уже на следующей неделе. Нам надо взять с собой только самое необходимое.

Я обжег язык своим кофе.

– Так скоро? Но разве не следует все это основательно обдумать?

– Я уже все решила, – резко ответила она. – От этого дела я отказаться не могу.

– Но ты ведь не собираешься оставить Стеллу?

– Нам все равно не разрешат с ней видеться. До суда мы ничего не сможем сделать.

– Ты уже сдалась.

– Напротив, Адам. Я всю жизнь проработала в уголовном праве. Положись на меня.

Я подошел к ней. Так близко, что ощутил тепло ее дыхания.

– Отпусти меня! – сказала она.

Взглянув вниз, я обнаружил, что держу ее за руки.

– Прости, я не хотел.

Ульрика попятилась:

– Что с тобой происходит? Я тебя не узнаю.

– Что ты имеешь в виду?

– Дорогой мой, мы должны держаться вместе. Мы – семья.

– Я делаю все, чтобы сплотить семью. Это ты оставляешь меня в стороне.

– Микаэль – опытный защитник, – сказала Ульрика. – У него есть своя стратегия, но он не может раскрыть нам все детали. Нам нужно положиться на него. Он уже нарушил конфиденциальность, разве тебе этого мало?

– Я не доверяю Блумбергу.

– Мы должны ему доверять, Адам.

Теперь она готова была расплакаться.

– А что, если это сделала она? – проговорил я. – Если это все-таки Стелла?

Ульрика отвернулась, и я снова приблизился к ней:

– Ты избавилась от ее мобильного. А блузка? Зачем ты это сделала? Ты думаешь, что Стелла действительно убила этого мужчину?

Она положила руки мне на грудь. Слезы лились градом.

– Прости, – пробормотал я.

Ульрика покачала головой:

– Ты сошел с ума. Ты побывал дома у этой самой Линды Лукинд. Ты вошел в ее квартиру, Адам!

– Полиция ничего не предпринимает! Кто-то же должен хоть что-нибудь делать!

– Мы тоже кое-что делаем. И еще много кто, поверь мне, Адам. Но не таким образом. Есть более эффективные способы.

Она вытерла слезы. Не так часто я видел ее плачущей. Чувство вины рвало душу на куски.

– Вчера мне написала Александра, – продолжала она. – Правда, что ты поджидал Амину у «Арены»?

Я не знал, что ответить.

– Преследовал Амину, задавая ей множество вопросов?

– Все было не совсем так.

Я не мог поверить, что Амина все рассказала матери. В каком-то смысле это были хорошие новости, потому что теперь ей придется во всем признаться, что бы там она ни скрывала. Александра не даст ей молчать. Очевидно, что Амина располагает сведениями, от которых зависит будущее Стеллы.

– Обещай мне больше так не делать, – сказала Ульрика.

– А что я должен делать? Мою дочь обвиняют в убийстве!

Громко топая ногами, я вышел в прихожую и сорвал с вешалки пальто. Распахнул дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

38

Я шел по городу, а внутри все кипело, как вода в котле. Взгляд, устремленный в землю, походка, напоминающая удары молотом по наковальне. Я начал бояться самого себя.

Ближе к вечеру позвонила Ульрика. Я стоял на гравийной дорожке посреди парка Лундагорд, не помня, как я туда попал.

– Прости, дорогой, – сказала она. – Мы не должны допустить, чтобы все это разрушило наши отношения. И без того тяжело.

Она заказала столик в ресторане «Списен» и предложила мне встретиться, чтобы вместе провести вечер.

Пульс у меня снизился, я медленно прошел мимо Кафедрального собора. Строго говоря, не было ничего странного в том, что горе встало между нами. Еще раз вспомнил я библейское высказывание, что разобщенная семья не выживет, и пообещал взять себя в руки.

По чистой случайности несколько часов спустя я встретил неподалеку от торгового центра Йенни Янсдоттер. Что я специально преследовал ее, как она потом будет намекать, – совершеннейшая чушь. На самом деле я шел в сторону «Списен», когда увидел прямо перед собой Янсдоттер. Ее тоненькие ножки-палочки и своеобразную походку, словно она прыгала вперед на своих высоких каблуках. Она была такого маленького роста, что ее легко можно было бы принять за ребенка, если бы не каблуки, пиджак и дорогая сумочка через плечо.

В голове у меня прозвучали слова Блумберга о том, что предварительным следствием руководит Янсдоттер. Именно она направляла действия полиции и, по словам Блумберга, полностью сосредоточилась на Стелле как на потенциальном убийце. Увидев ее перед собой, я задался вопросом, почему она так себя ведет. Неужели она настолько погружена в свою работу, что забыла о главном – от ее решения зависит жизнь настоящих людей, наделенных настоящими чувствами? Как она могла запретить нам встретиться с нашим ребенком? Я искренне недоумевал, какой же человек мог так поступить, и, увидев ее на площади Ботульфсплатсен, не смог сдержаться. У западного входа в торговый центр я догнал ее:

– Простите, можно вас на минуточку?

Она резко обернулась. Кажется, прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, кто перед ней.

– Это крайне неуместно, – сказала она.

– Я только хотел задать один-единственный вопрос.

Она даже не ответила мне. Развернулась так резко, что сумочка закрутилась вокруг тела, когда она направилась к стеклянной двери торгового центра.

– Почему вы не занимаетесь Линдой Лукинд? – спросил я, идя за ней. – Вам известно, что у Лукинд есть пара обуви как раз той модели, которую вы ищете?

Она поспешила внутрь, и я вынужден был повысить голос:

– Почему нам не разрешено встретиться с собственным ребенком?

Прокурор резко затормозила и посмотрела на меня холодным равнодушным взглядом:

– Вы осуществляете попытки давления на следствие.

– Вовсе нет. Я просто пытаюсь понять, почему вы так поступаете.

Йенни Янсдоттер покачала головой и отвернулась. В заявлении, которое она потом составила, она утверждала, что я схватил ее за руку, пытаясь ей помешать. Разумеется, это неправда. На самом деле я всего лишь протянул вперед руку в последней отчаянной попытке заставить ее послушать. Правда, я прикоснулся к ее руке, но мне бы и в голову не пришло задерживать ее.

– Ты рушишь всю нашу жизнь! – крикнул я ей вслед.

Вокруг нас начала собираться толпа. Лес любопытных лиц – вздохи, шепот, взгляды, жгущие затылок. Прикрывая лицо рукой, я поспешно вернулся на тротуар и кинулся в сторону кинотеатра.

Впоследствии полиция допросила не менее десяти человек, но никто из них не подтвердил слова Йенни Янсдоттер.

39

Ульрика ждала меня в ресторане «Списен» за столиком у окна. Я сел рядом с ней, и она положила голову мне на плечо.

– Прости, дорогая. Прости.

– Мы оба не в себе.

– Я люблю тебя, – сказал я.

Это физически ощущалось во всем теле. Малейшая мысль о будущем без Ульрики больно обжигала меня.

– Поедем со мной в Стокгольм, – сказала она. – Здесь мы сейчас ничего не можем сделать. Ты же понимаешь, что я никогда в жизни не бросила бы Стеллу, но нам все равно не разрешают с ней видеться. Для нее не имеет никакого значения, где мы находимся – в Лунде или где-то в другом месте. О себе тоже надо подумать. Я много повидала родителей в такой же ситуации, как у нас. Не многим удалось сохранить семью.

Она была права. Пока Стелла сидит взаперти и в полной изоляции, мы и вправду ничего не можем сделать. Самое ужасное, что может произойти, – что мы с Ульрикой отдалимся друг от друга.

– Как ты думаешь, что будет со Стеллой?

– Не знаю, но прокурор, похоже, намерена возбудить уголовное дело.

Тут перед глазами у меня снова встала Йенни Янсдоттер. Сказать ли Ульрике, что я случайно столкнулся с ней?

– Как ты думаешь, что произошло в тот вечер? – спросил я.

Ульрика замерла:

– Не знаю… Я не могу…

– Тебе даже не приходила в голову эта мысль?

– Какая мысль? – спросила она, хотя, скорее всего, прекрасно поняла, что я имел в виду.

– Мысль о том, что… что, может быть… что Стелла все-таки… что-то сделала?

В глубине души я все же надеялся, что она ответит «нет». Пусть бы она разозлилась на меня и спросила, как я смею думать о подобных вещах. Лучше бы она заявила, что я схожу с ума, – чем услышать, что для моих сомнений есть основания.

– Ясное дело, эта мысль у меня была. Само собой. Но я не позволяю ей укорениться в мозгу.

Это звучало так просто. Слишком просто.

– Есть улики, – продолжала она. – Но доказательства слишком слабые.

Словно это был чисто юридический вопрос.

Она положила руку мне на колени, и я стал гладить ее медленными движениями. После стольких лет совместной жизни я ощущал ее кожу как свою собственную.

– Я только не понимаю, что скрывает Амина, – сказал я. – Чего-то она не рассказывает.

Ульрика отдернула руку:

– Зачем бы Амине лгать? Она лучшая подруга Стеллы.

– Не знаю. Правда не знаю. Но чувствую – она не все рассказывает.

– Ты что, всерьез думаешь, что Амина каким-то образом замешана в этом деле?

– Я уже ничего не думаю. Просто не знаю, что и думать.

Сытые и немного опьяненные, мы решили пройтись пешком. По городу мы прошли, почти не разговаривая. Народ смотрел на нас, некоторые здоровались, другие оборачивались, когда мы проходили мимо, я слышал их шепот за спиной. Ульрика крепко держала меня под руку и решительно шла вперед, не останавливаясь.

Вероятно, именно по инициативе Ульрики мы отправились в гости к Александре и Дино. Раз уж мы оказались неподалеку. Ей показалось, что нам полезно пообщаться, и она послала им эсэмэску, что мы идем к ним.

В дверях дома нас встретила Александра и уставилась на нас большими глазами:

– Это вы?

За ее удивлением скрывалось внутреннее неудовольствие. Возможно, Ульрика этого не заметила, потому что она без малейших сомнений вошла в квартиру, обняв Александру:

– Мы понадеялись, что вы дома. Я послала эсэмэску, но ты не ответила.

Александра взглянула на меня через ее плечо.

Из глубины квартиры показался Дино, в одних шортах, с пивом в руке. Увидев нас, он широко улыбнулся и полез обниматься.

– Как вы? – спросила Александра. – Как Стелла?

Когда мы рассказали о том, что случилось – вернее, не случилось – в последние дни, Дино потащил меня в гостиную, где возбужденный телекомментатор пыхтел из телевизора, в то время как из колонок лилась спокойная музыка. Балконная дверь была нараспашку, и с улицы в комнату проникали приятные запахи бабьего лета.

– Два – один, – сказал Дино, указывая на экран.

– Ну хорошо.

Трудно описать, насколько мало меня все это интересовало.

– У тебя усталый вид, – сказал он. – Вот, держи пиво.

Крышка зашипела, и я принял из его рук холодную бутылку.

– Амина уже получила расписание. И знаешь что? Они поставили обязательные занятия и контрольные на субботу. Разве можно так делать?

Я не понимал, говорит он всерьез или шутит.

– Во всяком случае, я позвонил туда.

– Правда?

– У Амины по субботам бывают важные матчи. Кажется, они поняли. Во всяком случае, мне так показалось.

Я обернулся, ища глазами Ульрику и Александру, застрявших в кухне. На самом деле мне не хотелось разговаривать с Дино. У меня вообще не было сил общаться. Я пошел туда по одной-единственной причине.

– Помнишь, мы всегда говорили, что Амина хорошо ориентируется в книгах, а Стелла на улице? – сказал Дино. – Они прекрасно дополняли друг друга – и на поле, и в жизни.

– Угу.

Мне трудно было сосредоточиться, когда из колонок лилась музыка, а из телевизора – взбудораженный голос футбольного комментатора, к тому же из кухни доносились голоса наших жен.

– Стелла не сдается, – продолжал Дино. – Она борец.

Я что-то пробормотал в ответ и подошел к колонке:

– Можно я выключу?

– Конечно, – ответил Дино, и я вырубил музыку.

В кухне наши жены говорили о Стокгольме. Александра сказала, что это хорошая идея – ненадолго уехать.

Я покосился на дверь в комнату Амины.

– Она дома? – спросил я.

Дино покачал головой.

– Ее нет?

– Нет.

Он почесал в затылке и выпил несколько больших глотков пива.

– Она в своей комнате? – спросил я, указывая на дверь.

– Нет, ее нет дома.

Я шагнул вперед и положил руку на ручку двери.

Тайное всегда становится явным.

– Какого черта? Прекрати!

Дино вскочил с дивана.

– Амина! – произнес я и открыл дверь.

Она сидела за столом в глубине слабо освещенной комнаты и читала. Она едва успела обернуться.

Дино кинулся вперед и вцепился в меня. Обхватив меня обеими руками, он вытащил меня из комнаты.

– Прекратите! – услышал я крики Ульрики и Александры.

Но Дино не прекратил. Он заломил мне руку за спину так жестко, что чуть не сломал ее, и толкнул меня перед собой.

– Что вы делаете? – крикнула Ульрика.

Александра побежала следом и потянула Дино за локоть:

– Прекрати!

– Этот тип сейчас пойдет вон отсюда, – сказал Дино и вытолкнул меня в прихожую, где уперся коленом мне в крестец и прижал меня щекой к стене.

– Ты спятил, – сказал я.

Среди всеобщего хаоса я заметил испуг в глазах Ульрики.

– Что произошло?

Я попытался ответить, но Дино перекричал меня:

– Он силой ворвался в комнату Амины!

– Что ты творишь? – спросила Ульрика.

От жесткой хватки Дино я застонал. Я ожидал, что он ответит на вопрос Ульрики, что сейчас последует какое-то объяснение всему этому бессмысленному насилию. Только когда мне удалось повернуться, я понял, что Ульрика призвала к ответу не Дино, а меня.

– Ты что, зашел в ее комнату? Без разрешения?

Ульрика прижала ладони к лицу. Ее щеки побледнели.

Я ничего не понимал. Что я такого сделал? Я всего лишь старался сохранить свою семью. Все случившееся сильно повлияло на меня. Но я верил, что в лучшую сторону. Как отец я стал лучше, чем когда-либо. Я делал все для своей семьи. Ульрика должна была бы это оценить.

– Адам… – проговорила она. – Пожалуйста, прошу тебя.

Дино взглянул на меня с сочувствием. Когда он ослабил хватку, я немедленно вывернулся, но споткнулся об обувь, стоявшую на коврике у двери, упал спиной назад на входную дверь и сполз по ней на пол.

– Она лжет, – проговорил я. – Она знает куда больше, чем рассказывает.

Все трое смотрели на меня так, как смотрят на человека, только что признавшегося, что он болен неизлечимой болезнью.

– Я вам сочувствую, – сказал Дино. – Но не впутывайте в это Амину.

Ульрика медленно кивнула, а Александра обняла ее:

– Естественно, мы поговорили с Аминой. Она ничего не знает о том, что произошло.

– Понимаю, – проговорила Ульрика. – Надеюсь, вы простите нас. Мы не в себе.

Мне удалось надеть ботинки и куртку и выбраться на лестницу. Мозг отказывался работать. Мысли проносились мимо, как обезумевшие лошади, в ушах свистело и гудело, а перед глазами вставали разные картины. Не знаю, говорил ли я что-то по пути на улицу. Не помню, может, что-то бормотал или кричал. Все это как белое пятно в памяти. Временное помутнение сознания. Полагаю, что опытный адвокат смог бы доказать, что в тот момент я не отвечал за свои поступки.

40

Остаток выходных я пролежал с температурой и невыносимой мигренью. Перейти с кровати на диван было невероятным подвигом. Я питался киселем из шиповника и таблетками от головной боли.

– Может, тебе обратиться за помощью? – спросила Ульрика.

Я выключил телевизор. Каждый негромкий звук звучал у меня в ушах как оглушительный вой.

– Чем мне может помочь врач?

– Я имела в виду не врача.

Я подтянул плед до подбородка.

– Может быть, тебе нужен кто-то, с кем можно поговорить, – сказала она.

– И что я скажу? Что я нарушил все, во что верю? Изменил всем своим моральным принципам? Солгал полиции, ходил домой к свидетелям и издевался над ними. Я сделал для своей семьи все, что мог, однако моя жена убеждена, что я теряю рассудок.

– Ничего подобного я не говорила. Мы находимся в состоянии кризиса. Ничего странного в том, что мы на грани срыва.

– Мы?

Ульрика не смотрела на меня:

– Все по-разному справляются с кризисами.

Рано утром в понедельник она улетела в Стокгольм на важную встречу, а также для того, чтобы взять ключи от квартиры. Я получил эсэмэску с селфи и обещанием, что мы выберемся из всего этого. Она писала, что любит меня, что вместе мы все преодолеем.

Утром я позвонил Александре и Дино и тысячу раз извинился за свое поведение. Не могли бы они передать мои извинения Амине? Они проявили понимание и выразили надежду, что весь этот ад скоро закончится.

Постепенно мне удалось стряхнуть с себя состояние забытья. Я бродил по кварталу с мутным взором, мысли вяло текли в голове. Каждый встречный откровенно пялился на меня. Седовласый мужчина в сером пальто что-то пробормотал себе под нос и покачал головой, но, когда я спросил, что он сказал, взглянул на меня с укором, словно не понимая, о чем я.

В прихожей Ульрика составила коробки. Она уже начала укладывать самое необходимое для переезда. Остановившись, я долго глядел на них. Потом открыл одну коробку и покопался в ней. Вся наша жизнь в восьми коробках из-под бананов. В груди остро ощущалась пустота.

Всего две недели назад мы были нормальной семьей.

В четверг я встречал Ульрику на станции. Она вылезла из автобуса, доставлявшего пассажиров из аэропорта, и улыбнулась мне, сощурившись на солнце.

Мы обнялись и долго стояли так. Словно во времени образовалась дыра, и мы просто держались друг за друга, два тела, слившиеся воедино, – соединенные любовью, временем, судьбой. Богом? Среди всех этих маневрирующих автобусов, звенящих звонками велосипедов, опаздывающих студентов с дымящимися стаканчиками кофе в руках, спешащих клерков и прочего городского люда. Не думаю, чтобы мы изначально были созданы друг для друга, что существовал заранее составленный план свести нас с Ульрикой, но я верю – нет, я знаю, что время и любовь связали нас навсегда, мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

Бок о бок мы спустились к площади Клементсторгет и пошли по Бютарегатан. У меня в голове звучали слова апостола Павла. Тот, кто не заботится о своей семье, потерял веру в Христа.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ульрика.

– Ужасно, – честно ответил я.

– Я люблю тебя, Адам. Мы должны быть сильными.

– Ради Стеллы, – откликнулся я.

Затем мы снова сидели в креслах в офисе Микаэля Блумберга. На нем была рубашка нежно-голубого цвета с большими кругами пота под мышками.

– Мне удалось добиться предварительного расследования делишек Кристофера Ольсена, – не без триумфа в голосе доложил он. – Они пошли по предложенному мною пути, хотя некоторые моменты остаются засекреченными. – Он помахал пачкой бумаг. – Послушайте. Выдержки из допроса Линды Лукинд.

Я подался вперед на своем кресле.

– «Следователь: Те сведения, которые вы сообщили о Кристофере Ольсене…»

– Следователь – это кто? – прервал его я.

– Агнес Телин, комиссар полиции, – ответил Блумберг, не поднимая глаз. – В данном случае она проводит допрос.

– Хорошо, я понял.

Блумберг стал читать дальше:

– «Вы ведь понимаете, Линда, что выдвигаете против Кристофера Ольсена очень серьезные обвинения. Если в вашем рассказе есть отклонения от правды, то скажите об этом сейчас».

– Но если честно, – воскликнул я и развел руками, – имеет ли она право так говорить? Получается, она утверждает, что Линда лжет!

Блумберг тяжело вздохнул и стал читать дальше.

– «ЛЛ» – означает «Линда Лукинд», – сказал он и покосился на меня. – «ЛЛ: Возможно, было так, что… Я не знаю. Иногда я не уверена, происходило все это в действительности или только в моем воображении. У меня такое ощущение, что это происходило на самом деле. Мне так кажется».

Блумберг посмотрел на нас с самым серьезным видом и продолжил:

– «Следователь: Вы говорили то, что не соответствует действительности, Линда? Я хочу лишь выяснить правду. ЛЛ: Я не знаю. Я не помню. Все как бы сливается – реальность и… и… видения».

Я просто не знал, что и подумать. Звучало все это совершенно нелепо. Неужели Линда Лукинд не может отделить свои фантазии от реальности?

Свернув протокол допроса, Блумберг протянул его Ульрике:

– И так далее. Линда Лукинд не знает, что произошло на самом деле, а что ей привиделось. Вот и поди разберись. Ничего удивительного, что дело закрыли.

Ульрика полистала бумаги:

– Так Кристофер Ольсен не избивал Линду?

Не исключено, что так оно и было. Но то, что Линда не может отличить фантазии от реальности, – в это мне трудно было поверить. Напротив, у меня возникло убеждение, что она солгала совершенно осознанно. Она что-то скрывает. От меня, от полиции, от всех. Я должен выяснить, что именно.

41

Выйдя из конторы Блумберга, мы с Ульрикой пошли по узкому тротуару Клостергатан. Внезапно перед нами остановился пожилой мужчина в светлом пальто и уставился на меня так, словно я – привидение. Я поскорее прошел мимо, отвернувшись к витрине.

Мы зашли в «Месье Патиссье», сели за столик в уголке, выпили кофе и съели по пирожному со сливками и марципаном.

– Ты выглядишь по-другому, – сказала Ульрика.

– Бодрее? Мне удалось немного поспать.

Она долго рассматривала меня, изучая каждый миллиметр моего лица. Это было приятно – словно ее глаза нежно и заботливо гладили меня.

– Я поняла, в чем дело, – сказала она. – Воротничок! Я не привыкла видеть тебя без пасторского воротничка.

Втянув подбородок, я опустил голову. Даже не заметил, что снял с себя воротничок. Это не было моим осознанным решением. Просто в последние дни я забывал его надеть.

– Будешь читать? – спросила Ульрика, выкладывая на стол пачку протоколов следствия.

Мы поделили между собой бумаги и стали читать. Время от времени мы вздыхали, переглядывались и качали головами.

Не могло быть никаких сомнений, что Линда Лукинд представала человеком, оторванным от реальности, постоянно путающимся в показаниях. На основании того, что можно было прочесть в протоколах следствия, трудно было бы упрекнуть прокурора в том, что он снял с Кристофера Ольсена все подозрения. Обвинения Линды Лукинд казались сфабрикованными психически нестабильной партнершей, одержимой жаждой мести за то, что ее бросили. Но действительно ли все так просто?

Когда мы снова вышли на тротуар, Ульрика предложила пробежаться по магазинам:

– Мне нужен новый шарф. Это займет не более получаса.

– Мне эта идея не нравится, – ответил я.

– А что такое?

– Мне не нравится, как на нас смотрят.

– Я быстро, – пообещала она.

Ворча себе под нос, я последовал за ней в «Оленс», протискиваясь вперед с опущенной головой и кругами пота под мышками. Я все время старался держаться поближе к Ульрике. Когда мы наконец вышли наружу, я положил двадцатку в кружку женщине, мерзнущей у входа. Она стала молить Бога, чтобы он благословил меня.

– Давай быстренько заглянем в «H & M»? – предложила Ульрика.

– Только не туда! Это немыслимо.

– Ну и пусть смотрят.

– Но они могут начать спрашивать. Сотрудники.

Она взглянула на меня и провела рукой по моему локтю:

– Скоро все это закончится. Мы уедем отсюда…

Собрав волю в кулак, я вошел следом за женой в душное помещение «H & M» и поднялся по лестнице. Увидев девушку-сотрудницу, я тут же свернул в отдел мужской одежды и ушел в самый дальний конец магазина. Повернувшись спиной ко всему миру, я подергал несколько рубашек и встал так близко к вращающейся вешалке, что в носу защекотало от запаха новой одежды.

Прошло несколько минут, а я все стоял, прижатый к полосатым футболкам. Когда же Ульрика закончит? Я сделал шаг в сторону, ища ее глазами.

– Адам?

Крошечная оплошность – и она тут же налетела на меня. Я узнал звонкий голос, характерную интонацию в духе Бетти Буп. Хотя, конечно же, если мне неизбежно придется поговорить с кем-то из сотрудников «H & M», то я выбрал бы Бениту.

– Привет! – сказала она, глядя на меня одновременно с участием и восторгом.

– Здравствуй, – со сдержанным вздохом ответил я.

Бенита была ровесница Стеллы и начала работать в магазине примерно в то же время. Пару раз она приходила к нам домой, и мне она понравилась. Умная и веселая девушка, мечтавшая стать певицей. Полушутя-полусерьезно мы говорили о том, что ей надо написать в телепрограмму «Кумир».

Бенита раскинула руки в тот момент, когда я отступил назад, так что получились какие-то странные полуобъятия.

– Я все время думаю о вас, – сказала она. – Как она там?

Я огляделся. Вокруг все было спокойно, никто не подслушивал наш разговор.

– Это полное безумие, – проговорил я. – Все указывает на то, что она невиновна, однако прокурор отказывается ее отпускать. Все это почти заставило меня потерять доверие к нашей правоохранительной системе.

– Прекрасно понимаю, – кивнула Бенита. – Прошлым летом моего кузена посадили в изолятор только за то, что он был знаком с парнем, который кого-то застрелил.

Я кивнул, но ничего не сказал. Я не понимал, какое все это имеет отношение к Стелле.

– Ужасно жаль, что она не может больше у нас работать. Но ясное дело, начальство тоже можно понять. Многих покупателей это могло бы отпугнуть, если бы они узнали Стеллу, – это стало бы антирекламой.

– Подожди. Что ты имеешь в виду? Так ее выгнали с работы?

Бенита прижала ладонь ко рту:

– Я думала, она рассказала. Малин написала ей несколько дней назад.

– Стелла сидит в изоляторе с запретом контактов. Ей разрешено общаться только со своим адвокатом.

Бенита оглянулась через плечо.

– Я… – пробормотала она и указала на кассы. – В любом случае передавайте привет Стелле. То есть я хотела сказать… Надеюсь, что все образуется.

– Все в порядке, – проговорил я, желая пощадить ее чувства.

По пути к лестнице я ни разу не поднял глаз. Ульрику я не увидел. На полпути вниз мне пришлось схватиться за перила. Воздух стал невыносимо удушлив, в глазах у меня двоилось. Пошатываясь, я преодолел последние ступеньки. Вокруг меня звучали голоса, однако все смешивалось в единый гул. Чья-то рука коснулась моего локтя, но я стряхнул ее, протиснулся между вешалок к выходу и пересек улицу под гудение машин. Перед витриной туристического бюро я наклонился вперед и стал глубоко дышать, уверенный, что меня вот-вот вырвет.

42

Почти бегом я спускался по улице Стура-Сёдергатан. У меня было срочное дело, не терпящее отлагательств.

Мне необходимо было внести ясность в случившееся. Неужели Линда Лукинд солгала по поводу избиений и тирании Кристофера Ольсена? Тогда почему она по-прежнему придерживается этой лжи и теперь, когда Ольсен мертв? И зачем на полицейском допросе она утверждала, что смешивает реальность с видениями и фантазиями? Что-то тут не сходилось.

После моего прошлого визита я пребывал в убеждении, что Линда что-то скрывает, однако многое в ее словах было мне хорошо знакомо из опыта других женщин, подвергшихся домашнему насилию.

Я не верил в то, что Линда Лукинд не в состоянии отличить сны от реальности. Может быть, она все это выдумала, заметив, что полиция не принимает ее обвинения всерьез? И вместо этого решила сама разобраться с Крисом Ольсеном? Маловероятно, чтобы она отпустила его просто так после всего, что он с ней сделал.

Но почему она назвала имя Стеллы? Знает ли она что-нибудь о Стелле или просто прочла кучу домыслов в Сети?

Вопросы роились в голове. Мною владела острая потребность разобраться. Ждать я не мог.

Я делал только то, что мне полагалось, – так поступил бы в моей ситуации любой отец семейства.

У подъезда на Тульгатан я остановился, чтобы перевести дух. Не помню точно, как я проник в подъезд, но, тяжело поднимаясь по лестнице, я мысленно молился.

Мой Бог справедлив и милосерден.

Я знал, что поступаю правильно. Распавшаяся семья не может устоять. Тот, кто не заботится о своей семье, забыл свою веру.

Линда Лукинд отперла дверь, оставив ее на цепочке, и просунула нос в образовавшуюся щелочку:

– Опять вы?

Взгляд затрепетал в полумраке лестницы.

– Можно мне войти? У меня всего несколько вопросов, на которые мне очень важно получить ответ.

Она оглядела меня, нахмурив брови.

– Подождите, – сказала она и закрыла дверь.

Я ожидал, что она сейчас снимет цепочку, но секунда проходила за секундой, и ничего не происходило. Я стоял, уставившись в безмолвную закрытую дверь. Она вообще не собирается меня пускать? Терпеливо подождав пару минут, я снова нажал на звонок.

Вскоре я услышал за дверью ее шаги. Снова стало тихо. Я окликнул ее по имени, и наконец она отперла дверь:

– Простите, что так долго. Просто мне пришлось… Проходите.

Я повесил пальто и наклонился, чтобы развязать ботинки. Уголком глаза я посмотрел на полку для обуви.

Они исчезли. Вся остальная обувь стояла на полке, но именно та пара – туфли, в точности такие же, как у Стеллы, – исчезла.

– Это не займет много времени, – сказал я, когда Линда предложила мне сесть.

Она удивленно посмотрела на меня и указала на свое горло:

– На вас нет…

– Пасторского воротничка, – сказал я и пощупал рукой. – Невозможно всегда быть на службе. Даже пастор иногда выступает как частное лицо.

Она улыбнулась с сомнением на лице и села.

– В общем, дело в следующем, – начал я, обдумывая, как лучше сформулировать вопрос. – Все то, что вы мне рассказали в прошлый раз, когда я приходил сюда, – о том, как Кристофер избивал вас, – я во все это верю. Уверен – то, что вы мне рассказали, правда.

– Ну и отлично, – проговорила она все с тем же выражением сомнения.

– Но почему вы взяли свои слова обратно на допросе в полиции? Вы сказали, что не знаете, где правда, а где фантазии. Но на самом деле вы это знали, не так ли?

– Мне все равно никто не поверил.

– Стало быть, вы отказались от своих обвинений, потому что никто не верил вашим словам?

– Угу.

– Вам действительно трудно отличать фантазии от реальности?

Линда отвела глаза.

– Полиция не стала вас слушать, – сказал я. – Что вы решили предпринять?

Она заерзала на стуле:

– Ничего. То есть…

– То есть?

Она почесала плечо. Ничто не указывало на то, что эта женщина сумасшедшая и не может отличить фантазии от реальности. Почему же она сказала об этом на допросе?

– Я знаю, кто вы, – внезапно заявила она.

Все мысли мгновенно застыли в голове.

– Что вы хотите сказать?

– Я все выяснила после того, как вы приходили сюда в прошлый раз.

Я открыл было рот, но слова замерли на языке.

– Я много размышляла над тем, как отомстить Крису, – сказала Линда Лукинд. – Вероятно, убить его я все же не смогла бы. Но я продумывала способы, как ему навредить. Такое было.

Она уставилась на меня.

– Мне очень жаль, – проговорила она и опустила плечи. – Криса убила Стелла. Я пыталась ее предупредить. Понимаю, что вы не хотите в это верить, но полиция права. Его убила ваша дочь.

Я не мог пошевелиться. Все внутри меня рухнуло, все мысли исчезли, и я сидел, как в тисках, в полной тьме.

– Ты лжешь.

Она покачала головой.

Осторожно отвернула рукав блузки и взглянула на часы.

В дверь постучали. Три громких удара.

Линда поднялась, ноги мои почти подкосились, когда я последовал за ней. Все вокруг завертелось перед глазами.

– Мне надо на воздух, – пробормотал я.

Линда шла впереди меня. Я остановился посреди гостиной, когда она вышла в прихожую. Я услышал, как она повернула ключ в замке. С лестницы раздался мужской голос, но я не мог разобрать слов. Тем временем я быстро двинулся в сторону кухни, ища убежища, путь к отступлению – сам не знаю, что именно.

Я видел лишь спину Линды, когда она закрывала дверь. Теперь в ее движениях ощущалась неуверенность. Инстинктивно я отступил назад, чтобы скрыться из виду.

Мужчина ввалился в квартиру, не снимая обуви. Шаги звучали решительно, как топот сапог по деревянному полу, и, не успев даже подумать, я сделал быстрый шаг в сторону и схватился за горлышко большой напольной вазы.

Думаю, это очень по-человечески. Тот, кто никогда не ощущал прямой угрозы себе и своей семье, вряд ли меня поймет. Просто защищаешь себя и своих близких. Принимаешь иррациональные решения и совершаешь поступки, которые никогда не позволил бы себе в обычной ситуации. Тот, кому некуда бежать, должен сражаться.

Приподняв вазу над полом, чтобы прикинуть, насколько она тяжелая, я понял, что мне придется держать ее двумя руками. Когда я поднял глаза, мужчина появился из-за косяка. Я увидел его блестящие черные ботинки, и в крови заиграл адреналин.

– Полиция!

Он кинулся на меня.

Все произошло так быстро, комната покачнулась, осколки полетели во все стороны, словно внезапный снегопад. В следующую секунду я уже лежал, придавленный щекой к полу, и не мог дышать. Ощущение было такое, словно меня переехала машина, позвоночник наверняка сломан, а между ребрами как будто вонзили нож.

– Адам Сандель? – спросил полицейский.

Я смог только застонать.

– Адам Сандель? – спрашивал он раз за разом, пока мне в конце концов не удалось подтвердить, что это мое имя.

Только когда меня подняли с пола, я понял, что их двое. Второй полицейский стоял рядом с Линдой и с презрением смотрел на меня, доставая наручники.

– Оружие есть? – спросил он.

– Оружие? Вы с ума сошли!

– Острые предметы?

Меня обыскали и заявили, что меня отвезут в участок на допрос. Когда я спросил, в чем меня подозревают, последовал уклончивый ответ. Мне придется подождать, пока мы не приедем в участок.

На мои просьбы снять наручники последовало молчание. Машина завернула за здание полицейского участка, и двое рослых полицейских повели меня через парковку, словно преступника.

43

Только через тридцать минут в маленькую комнатку для допросов вошла Агнес Телин. Она положила на стол мои ключи и бумажник.

– Ваш телефон мы оставим для технического анализа, – сказала она и помахала санкцией прокурора.

– Технический анализ? В чем меня обвиняют?

На лице Агнес Телин мелькнуло озабоченное выражение, словно ее действительно беспокоила моя судьба.

– Адам, Линда Лукинд связалась с нами сразу после того, как вы побывали у нее дома. Она была напугана. Вы обманом проникли к ней в дом.

– На мне случайно оказался пасторский воротничок.

– Вы утверждали, что представляете Маргарету Ольсен.

Этого я не мог отрицать, хотя и считал, что это весьма небольшое нарушение. И оно никак не оправдывает грубости полицейских.

– Мы договорились, что Линда немедленно позвонит нам, если вы снова явитесь к ней, – продолжала Агнес Телин.

Стало быть, вот почему ей понадобилось так много времени, чтобы отпереть мне дверь.

– Почему я сижу здесь? За что меня арестовали? Я не нарушил никаких законов.

– Вы кинули в моего коллегу вазой.

– Кинул? Он это утверждает?

– Он ничего не утверждает. В комнате вас было четверо.

– Но вы должны снова допросить Линду Лукинд. Она призналась мне, что все, в чем она обвиняла Кристофера Ольсена, – правда. Он издевался над ней раз за разом, и она продумывала разные способы отомстить ему.

– Я не могу комментировать подробности следствия, Адам. Вы должны полагаться на нас, так как мы делаем свое дело.

– Как я могу полагаться на вас? Моя дочь сидит под замком, хотя никаких доказательств нет!

– Мы только что получили новые результаты из лаборатории. Эксперты обнаружили мелкие отклонения на подошвах Стеллы, которые совпадают с отпечатками на месте преступления. Мы уверены, что те отпечатки оставлены туфлями Стеллы.

– Это неправда.

– Разумеется, это правда.

– Но они могли попасть туда в любое другое время! У Стеллы алиби!

Агнес Телин сложила руки пирамидкой под подбородком. Глаза у нее чуть заметно блестели, но взгляд был твердый и решительный. Я понял, что ничего не добьюсь. Она и прокурор Янсдоттер решили, что Стелла виновна, а я просто лгун. Что бы я ни говорил, это уже не изменит их отношения.

– Что с вами происходит, Адам? В последнее время вы преступили немало границ.

Я прижал руки к вискам, чтобы унять непрекращающийся стук.

– Прокурор Йенни Янсдоттер подала на вас заявление, – продолжала Телин, беря со стола бумагу. – Вы напали на нее на улице, кричали и вели себя угрожающе.

– Напал? Угрожающе?

Перед глазами замелькали черные точки. Я пошарил руками на столе, ища, что бы выпить. Рот был засыпан пылью. Свет казался таким резким, что я вынужден был прищуриться.

– Адам?

– Я прошу адвоката.

Вопреки ожиданиям я ощутил огромное облегчение, когда Микаэль Блумберг вошел в дверь и плюхнулся рядом со мной.

– Положись на меня, – сказал он, хлопнув меня по плечу своей огромной лапой.

Его приход организовала Ульрика.

– Я не нападал на Янсдоттер, – выдавил я.

– Разумеется, нет, – ответил Блумберг. – Это совершенно голословные обвинения. Можешь не беспокоиться.

Я все еще был как в кошмарном сне.

– Понимаю, что все это тяжело, – сказала Агнес Телин. – И что вы не очень хорошо себя чувствуете.

Блумберг поднял руку.

– У меня все больше сомнений по поводу того, как вы делаете свою работу, – сказал он.

Я взглянул на него. Наконец-то он что-то предпринимает.

Агнес Телин продолжала как ни в чем не бывало:

– То, что я сейчас расскажу, поначалу покажется вам шокирующим и ужасным, но со временем, я надеюсь, вам полегчает, Адам.

Я обернулся у Блумбергу, который перебирал пальцами свой галстук.

– Я понимаю, что вы всего лишь пытаетесь защитить свою дочь, – сказала комиссар криминальной полиции Телин. – Но это не может больше продолжаться.

Странное чувство спокойствия разлилось по телу. Я не понимал, откуда оно исходит. Стук в висках затих, во рту появилась слюна. Теперь я все видел ясно и отчетливо. Словно до меня начало доходить все происходящее.

– Вчера я была в изоляторе и в очередной раз допрашивала Стеллу, – сказала Агнес Телин. – Выяснились новые сведения.

Я уже видел перед собой, что случится в ближайшие несколько секунд. Будущее напоминало фильм, проигрывающийся в моей голове до того, как все произойдет.

– Стелла говорит, что она вовсе не возвращалась домой так рано, как вы утверждаете.

– Как это?

– Она думает, что было больше часа ночи – ближе к двум.

– Нет, этого не может быть. – Я решительно покачал головой. – Она была пьяна, не ориентировалась во времени.

Секунда текла за секундой. Я смотрел на Блумберга, который смотрел на Телин, а та смотрела на меня. Мы все трое знали. Все это – всего лишь игра, и ничто другое. Представление.

– Стелла этого не говорила.

Я набрал в легкие воздуха.

– Она была там, – сказала Агнес Телин. – Стелла была на детской площадке на Пилегатан, когда умер Крис Ольсен.

– Нет, – возразил я. – Это неправда.

– Она призналась, что была там, Адам.

Перед глазами снова замелькало. Воздух стал удушливым.

– Нет, – повторял я раз за разом. – Нет, нет, нет!

– Она призналась.

Дочь

…Как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика!

Федор Достоевский. Преступление и наказание

Он знал, что теперь все дни будут похожи один на другой, что все они будут приносить ему одни и те же страдания. И ему представлялось будущее – недели, месяцы, годы, мрачные, неотвратимые; они потянутся бесконечной вереницей, и в конце концов он задохнется под их тяжестью.

Эмиль Золя. Тереза Ракен[463]

44

Самое ужасное в этой камере не жесткая кровать, в которой едва можно повернуться. Не жидкий свет из окна. И даже не отвратительные наслоения мочевого камня на унитазе. Самое ужасное – это запах.

Его не описать никакими словами.

Винни-Пух, ясное дело, со мной не согласен. «Все можно описать», – говорит он. Ну да, конечно.

Он говорит, чтобы я описывала все, не используя прилагательных.

Без прилагательных?

Да-да, понимаю. Типичный педагогический приемчик. Таким вещам учителей обучают на всяких там конференциях по повышению квалификации. Заставить учеников описать что-то, не используя прилагательных. Заставить их складывать, не используя знака плюс. Заставить их стоять на руках, не используя рук.

Грамматика. Это примерно так же мило, как свищ на ягодице. Прилагательное – часть речи, обозначающая признак предмета. Они показывают, какими свойствами обладает предмет или как он выглядит.

Или пахнет.

Прилагательные нужны только для того, чтобы описывать другие вещи. Это единственная задача прилагательных в этом мире. А теперь Винни-Пух желает, чтобы я не использовала их, рассказывая об этом запахе.

Он говорит, что почти его не ощущает. Что я преувеличиваю, что это все у меня в голове. Я отвечаю, что у меня, наверное, сильно развито обоняние.

– Ну вот и договорились! – восклицает он и смеется.

Винни-Пух часто смеется. Отличное качество. Большинство учителей, у которых мне довелось учиться, предпочитали орать, а не смеяться.

– Нет, правда, если есть специальные слова, описывающие качества, – почему нельзя их использовать?

– Это называется гештальт. Показывай, а не говори. По-шведски для этого нет подходящего слова.

Мы смеемся – вот ирония!

Чего же удивляться, что я задвинула родной язык еще в первом классе.

Хотя потом мне часто говорили, что я хорошо пишу, что у меня выразительный язык и все такое. Но нас слишком много мучили грамматикой и прочей ерундой, правилами, которые надо соблюдать, а как только начинаешь их соблюдать, тут же выясняется, что есть исключения. Я никогда не любила правил.

Это прямо какой-то синдром. Навязчивые действия. Если есть правило, я просто должна его нарушить.

Винни-Пух и вправду не похож на других учителей, которые у меня были. В гимназии родной язык у нас вела Бим. Ее так звали. Бим. Старушка, похожая на сову, которая должна была выйти на пенсию еще в прошлом веке.

Она была у меня классным руководителем. Я обычно говорю, что она подрубила мою академическую карьеру, хотя это, конечно же, шутка. Винни-Пух понимает, хохочет. Он классный. Врубается и с чувством юмора.

По глазам Бим сразу было заметно, что она меня не любит. Правда, она никого в классе не любила, только говорила о том, какие толковые ученики на отделении обществоведения и что она ничего особо не ожидает от нас, необучаемых, с отделения торговли, но что нам все равно потребуется уметь писать, а также читать письма из различных учреждений, которые мы будем получать, когда станем взрослыми. На самом деле мне плевать, если кто-то меня не любит, – они имеют на это полное право, но меня огорчает, когда человек так глуп, что не умеет это скрывать. Бим, в очках с прямоугольной оправой и маленькими усиками над верхней губой, постоянно ходила с фальшивой улыбочкой, изображала приветливость и говорила: «Доброе утро, мальчики и девочки!»

Не многим учителям я нравилась. Не из-за меня они вечером в воскресенье скучали по работе. Образцовой ученицей я никогда не была. Вероятно, все сложилось бы по-другому, будь я мальчишкой. Считается, что они себя не контролируют, мальчишки есть мальчишки и прочая чушь.

Но Винни-Пух совсем другой.

Или это я изменилась.

– С какого перепугу ты записался в учителя? – спрашиваю я.

А он хохочет в ответ. Кажется, от чистого сердца.

– Тебя больше никуда не взяли?

Он перечисляет все эти клише – типа, что это такая важная работа, так интересно и так много дает тебе самому, когда общаешься с молодежью.

– О’кей, ты имеешь в виду наркоманов и членов преступных групп. Очень увлекательно.

Он вздыхает и поднимает глаза к небу.

– А получаешь ты почти столько же, что и те, кто сидит на социале? – говорю я, чтобы довести тему до конца.

Винни-Пух не обижается. Его не так просто спровоцировать – это огромное преимущество, когда работаешь в таком месте.

Но я все равно пытаюсь. Ради Винни-Пуха. И потому, что больше мне все равно нечем заняться. Пытаюсь описывать без прилагательных.

– Здесь пахнет… старыми долгами, – предлагаю я, готовясь записать.

– Старый…

– Прилагательное. Ах, черт!

У Винни-Пуха завидное терпение. На такой работе лично я не выдержала бы и пяти минут. Я мгновенно закипаю, едва покупатель начинает метаться, мне приходится подышать в пакет, чтобы не закричать: «Але, цена вопроса – сто тридцать девять крон, по чеку товар все равно всегда можно вернуть!»

В конце концов я прихожу к следующей формулировке.

«Здесь пахнет клаустрофобией. Тоска и страх, словно дым, поднимаются над полом из пластика. Каждая мысль, которая возникала до меня в этих стенах, щекочет мне ноздри. Здесь пахнет пóтом, страхом, спермой и чувством вины».

Ни одного прилагательного.

Винни-Пух хвалит меня. Он всегда хвалит – это входит в его обычный репертуар, хотя на этот раз у меня появляется ощущение, что все немного по-другому, что мой опус и правда произвел на него впечатление.

– Очень суггестивно. Поэтично.

Конечно же, он тоже меня недооценивал.

Уходя, он всегда пожимает руку. Странная привычка. Мне она кажется дикостью. Возможно, это подходит тем крутым парням, которые тут обычно сидят. Несмотря на это, я ничего не говорю. Просто беру его руку и пожимаю. Все-таки приятно прикоснуться к живому человеку.

– Может быть, увидимся завтра, – говорит он.

Всегда «может быть». Строго говоря, существует некая вероятность, что меня здесь завтра не будет. Так он пояснил мне это в первый раз. В изоляторе ничего наперед не знаешь. Людей переводят, отпускают, осуждают. Некоторые умирают.

Хотя о последнем Винни-Пух не заикнулся. Это мой собственный вывод.

– Увидимся завтра, – говорю я.

Догадываюсь, что еще некоторое время пробуду здесь.

45

Должна признаться в одной вещи. Я искренне верила, что шведская пенитенциарная система – это нечто вроде сети отелей. Что сидение за решеткой в этой стране не особо похоже на наказание. Я думала, что это как досуговый центр, где можно расслабиться, поваляться в постели, посмотреть сериалы, поесть приличную еду и не париться.

В гимназии я как-то сказала, что не понимаю, откуда в Швеции берутся бездомные, и что я предпочла бы сидеть в тюрьме, чем ночевать на улице.

В тюрьме я не сидела, но после шести недель в изоляторе я никогда больше не скажу, что готова снова оказаться за решеткой или что это похоже на отель.

Моя комната размером девять квадратных метров. Они называют это комнатой, потому что «камера» звучит слишком уныло. Она меньше, чем обычная шведская теплица. Здесь помещается кровать, письменный стол, стул и книжная полка, унитаз и раковина.

Я не хочу, чтобы меня жалели. Я оказалась здесь по конкретному поводу, и я не жертва. У меня все болит, я похудела, мысли мучают меня, как звон в ушах. Но жалеть меня не надо. Какого черта! В средней школе у меня было любимое выражение, к которому я часто прибегала и которое сейчас актуально, как никогда: ел волк коровку – кушай и веревку.

Раз в день здесь выпускают подышать воздухом. Если повезет. Иногда не хватает сотрудников, а порой не удается скоординировать доставку к лифту. Иногда они просто забивают, как мне кажется.

На крыше расположено нечто вроде места для выгула собак. Здесь можно только ходить туда-сюда или кругами. Ну так что ж? Все же перерыв, смена обстановки. На некоторое время можно освободиться от запаха и затхлости. Но от мыслей и тяжести в животе все равно никуда не денешься.

Однажды вечером шел такой дождь – словно огромные гвозди сыпались с неба, но я все равно ходила по крыше. Взад-вперед. Плевать, что я застудила себе все на свете, что дождь хлестал меня по щекам. Все, что отличается от сидения или лежания на кровати, имеет ценность.

Ясное дело, именно поэтому я стала брать уроки шведского. Английским и математикой я тоже с удовольствием бы позанималась – да чем угодно, но нельзя заниматься по тем предметам, по которым у тебя уже есть оценки в аттестате. Спасибо тебе, совушка Бим, что ты не поставила мне оценку по шведскому! Без Винни-Пуха я бы тут просто спятила.

Радио, телевизор, Интернет? Ни малейших шансов. Полная изоляция. Мне нельзя ни слышать, ни смотреть, ни читать ничего, что не имеет прямого отношения к моему делу – типа решения о содержании под стражей, постановления суда и прочее развлекательное чтиво. Никаких комиксов, никакой музыки, ни единой эсэмэски. Мне нельзя звонить или принимать звонки, а единственный человек, которому разрешено меня навещать, – это мой адвокат.

Три раза в неделю приезжает вагончик-киоск, и тогда я запихиваю в себя две тысячи калорий «Дайма» и колы. Сахар – недооцененный наркотик, к тому же единственный, который тут можно достать.

Просто невероятно, как можно ждать того момента, когда два незнакомых человека отопрут замок и войдут с едой на подносе. В первые дни я чуть не плакала от радости. Просто от вида другого человека во всем теле возникало чувство восторга. Я соскакивала с кровати и была готова буквально броситься им на шею, а потом забрасывала их вопросами обо всем на свете, только бы они не уходили.

Едва я остаюсь одна, в голове снова начинают роиться мысли. Возвращается запах.

Когда я пробыла тут два дня, меня отправили к психологу.

– Я же не просила психолога, – сказала я охраннику.

Он уставился на меня так, словно я была пятном грязи, которое пропустили уборщики:

– Это не повредит.

Кажется, его зовут Йимми. У него на самом кончике подбородка такая мерзкая козлиная бороденка, напоминающая жесткие волосы на лобке, и холодные как лед голубые глаза. На сто процентов уверена, что видела его в «Этажах» или каком-то другом ночном клубе.

Охранников можно легко разделить на две группы. Первая: те, кто считает, что это просто работа, как любая другая, приносящая раз в месяц некую сумму на счет. По-видимому, изолятор для них – всего лишь временная остановка в поисках более интересного или более высокооплачиваемого занятия. Вторая: те, кто наслаждается властью. Вероятно, их прокатили в полицейскую академию – скорее всего, завернул психолог. Они обожают насилие, а на заключенных смотрят как на вшей.

Различать их начинаешь очень скоро. Хотя у многих из них одинаково холодный взгляд, существует принципиальная разница между равнодушием и презрением.

Йимми явно из тех, кто одержим властью. Есть что-то особенное в том, как он на тебя смотрит. Как бы снизу вверх и одновременно сверху вниз. Словно он думает, что он лучше и приличнее тебя, хотя в глубине души понимает, что все на самом деле наоборот, и это доводит его до безумия. Он проводит слишком много времени в спортивном зале. Бицепсы у него больше ляжек, а такая шея лучше смотрелась бы у быка. Меня так и подмывает проверить, может ли он опустить руки по бокам.

На все вопросы он отвечает новыми вопросами.

Ты шутишь? А что ты сама думаешь? Я похож на твою маму?

Мне хочется просто заорать ему в лицо.

Если кому-то из нас и нужен психолог, то точно не мне.

По поводу психологов у меня есть своя теория. Не стану утверждать, что она применима ко всем, но я все же немало психологов повидала за все эти годы и пока не встречала исключений.

Дело обстоит так. Если человек учился пять-шесть лет и его постоянно кормили всякими моделями объяснения человеческого поведения и диагнозами, то, мне кажется, довольно неизбежно, что человек начинает применять свои знания. Иначе было бы странно. Стало быть, он идет и встречает людей – клиентов, пациентов или кого-то там еще – с убеждением, что можно объяснить, почему люди такие, какие они есть, и поступают так, как они поступают. Работа психологов – запихнуть нас в свои шаблоны.

Предложение: делать наоборот!

Причина: каждый человек уникален.

Все эти психологи, которые появлялись и исчезали. Что толку? Все эти опросники и тесты на личностные качества. Первое, что они ищут, – конечно же, трудное детство. Похоже, сокровенная мечта каждого психолога – найти заблудшую душу с кучей жутких воспоминаний детства, загнанных в подсознание.

Ужас всех этих диагнозов, которыми они жонглируют, – в каждом из них узнаёшь себя. Нет ни одного теста на психические нарушения, в котором ты не поставил бы «да» хотя бы в нескольких пунктах.

Некоторое время я сильно всем этим увлекалась. Поскольку все считали, что со мной что-то не так, даже моя семья – да, более всех моя семья, – я пыталась выяснить, в чем же дело. Повсюду я читала, что было бы легче найти этикетку, назвать свой дефект конкретным именем и знать, что есть много других людей, живущих с той же проблемой.

Поначалу я думала, что у меня синдром дефицита внимания и гиперактивности, потом – пограничное расстройство личности, шизоидное расстройство, биполярное аффективное расстройство.

И наконец я пришла к выводу, что все это фигня.

Я такова, какова я есть. Диагноз: Стелла.

У меня масса заскоков, я не отрицаю. Нормальной меня никак не назовешь. Мой мозг подставляет меня двадцать четыре часа в сутки. Но мне не надо для этого иного имени, чем мое собственное. Я Стелла Сандель. Если у кого-то со мной проблемы, то пусть он и принимает лекарство.

Не секрет также, что у самих психологов часто бывают психические проблемы. Если у них изначально их нет, то потом эти проблемы появляются. Кто угодно спятит, если начитается Фрейда.

Именно изучая все это, я заинтересовалась психопатами. Можно сказать, что я застряла на этой теме. Иметь хобби полезно, и для меня на смену гандболу пришла психопатия.

У всех психологов, с которыми я сталкивалась до того, как попасть в изолятор, было нечто общее. Большинство из них – женщины, многие рыжеволосые, с особым встревоженным взглядом, нередко одетые как учительница музыки в средней школе. На удивление многие говорили на смоландском диалекте.

Поэтому, когда охранник Йимми отводит меня в кабинет психолога, мне не удается скрыть свое изумление.

– Привет, Стелла. Меня зовут Ширин, – произносит девушка, протягивая руку.

Она темненькая и симпатичная, с двумя строгими косичками – восточный вариант принцессы Леи.

– Мне не нужен психолог, – говорю я.

На самом деле я подготовила гневную речь, украшенную такими сочными выражениями, как нарушение неприкосновенности частной жизни и злоупотребление властью, – все это хорошо срабатывает на пугливых государственных служащих, которые тебя недооценивали. Но Ширин сидит совершенно спокойно, словно собачка Леди на свидании в диснеевском мультике, и я не могу заставить себя повысить голос.

– Все в порядке, – говорит она. – Я понимаю, что ты чувствуешь внутреннее сопротивление, но я встречаюсь со всеми молодыми людьми, находящимися здесь, в течение часа в неделю. Это не мое решение.

Она сердечно улыбается мне. Вправду добрая и милая – такими бывают разве что пожилые тетушки и щенки.

– В общем, ничего личного, – подчеркиваю я. – Ты наверняка очень хороший психолог. Просто я уже очень со многими пообщалась.

– Понимаю, – отвечает Ширин. – Я и не обижаюсь.

После этого наступает молчание – тишина, которой я не выношу. Ширин с улыбкой сидит напротив меня, смотрит на меня своим приветливым взглядом.

– Так вы собираетесь меня принуждать? Будем сидеть вот так час в неделю и смотреть друг на друга?

– Как ты пожелаешь, Стелла. Если захочешь поговорить, я с удовольствием.

Я поднимаю глаза к небу. Не собираюсь разговаривать, какими бы мягкими ни были ее карие глаза и как бы ни напоминала она собачку Леди. Что я скажу? Никогда никому не смогу рассказать, что мне пришлось пережить. Никто не поймет. Я сама с трудом понимаю.

Начинается игра в молчанку.

Мы сидим и смотрим друг на друга. Время от времени Ширин задает вопрос, на который я не отвечаю: «Как ты себя тут чувствуешь? Удалось тебе пообщаться с семьей? Как у тебя со сном?» Час пролетает невероятно быстро – у меня даже закрадываются сомнения, что она жульничает со временем.

– Ну что, тогда, может быть, увидимся на следующей неделе, – говорит она и встает, чтобы позвать охранников.

– Наверняка, – отвечаю я, после чего Йимми встречает меня у дверей и ведет по коридору, как козу или корову.

Запуская меня в мою комнату, он смотрит на меня ледяным взглядом.

Я ненавижу одиночество. Оно меня пугает. Здесь, в изоляторе, все наваливается такой тяжестью. Никуда не скрыться от мыслей и чувств, когда Йимми поворачивает ключ в замке и оставляет меня наедине со стенами и с запахом. В голове словно буря завывает. Меня вот-вот разорвет на части.

Не уверена, стоит ли оно того. Смогу ли я все это пережить. Знаю, что многие не вышли отсюда живыми.

46

Само собой, они были в штатском, но тот, кто посмотрел хотя бы парочку сериалов, сразу догадался бы, что это копы. Два стандартных качка с внимательными глазами, в джинсах и кроссовках. Еще не хватало рации на поясе.

До закрытия оставалось около часа, и после достаточно напряженного дня поток субботних покупателей стал иссякать. Я стояла на кассе, принимая оплату у седоволосой тетки в джинсовой куртке, решившейся наконец взять лиловую тунику, которую щупала еще утром.

– Чек в пакете, – сказала я и протянула ей чудовищную тунику. Она ей подойдет как нельзя лучше.

Тетка задержалась у прилавка – изучала чек, приподняв очки в толстой оправе. Двое полицейских чуть не сбили ее с ног.

– Стелла Сандель? Это вы?

Я взглянула на их удостоверения. Тетка с туникой разинула рот от изумления.

– Что-то случилось? – спросила я.

У меня в голове пронеслось множество катастрофических сценариев.

– Только не говорите, что…

– Нам нужно побеседовать, – сказал старший из них, почесывая щетину. – Пройдемте.

У него были добрые зеленые глаза. Похож на человека, любящего жаркое в горшочке и обожающего поговорить о чувствах, хотя он и родился в пятидесятых. Вероятно, женился по молодости и теперь развелся и, после того как дети зажили своей жизнью, начал заходить на сайты знакомств, однако принадлежит к той беспокойной категории людей, которым всегда кажется, что у соседа трава гуще, поэтому все романы заканчиваются через несколько месяцев.

– Кто-нибудь может вас подменить? – спросил второй полицейский.

Моложе лет на двадцать, но глаза куда более усталые. Судя по загару на лице, только что вернулся из двухнедельного отпуска где-нибудь в Турции. Выглядит как человек, не упускающий своих возможностей. Если отпуск, так уж на полную катушку. Поздние посиделки, пиво «Эфес» и ракия, игра в карты на балконе. Ему понадобится не меньше недели, чтобы прийти в себя.

– Кто-нибудь может постоять за вас у кассы? – спросил пожилой, словно я не слышала слов его коллеги.

– Да все в порядке, – сказала я. – Мы через час закрываемся.

Малин и София обе вызвались заменить меня на кассе. Потом они в ужасе смотрели мне вслед, когда я выходила из магазина в окружении двоих полицейских.

– Что случилось? – прошептала София.

Я не слышала, чтобы ей кто-нибудь ответил.

Женщину, которая меня допрашивала, звали Агнес Телин. Встретив ее на улице, я никогда не догадалась бы, что она полицейский. Выглядела она скорее как визуальный мерчандайзер или креативный директор. Одежду она точно покупает не в «H & M». Наверняка живет на вилле, построенной по индивидуальному проекту, – открытое пространство и освещение от датского дизайнера. Она из тех, кто никогда не признается, что терпеть не может суши. Из тех, кто на словах обожает грубую прямоту, но на самом деле будет убита наповал, если кто-то осмелится критиковать ее персону.

Мне она сразу понравилась. Возможно, потому, что я отчасти могла узнать в ней себя.

– Если я назову имя Кристофера Ольсена, что ты на это скажешь?

Я пожала плечами.

– Ты его знаешь?

– Не думаю.

Агнес Телин склонила голову набок:

– Это довольно простой вопрос.

Я объяснила, что знаю тысячи людей – по школе, по гандболу, тех, с кем я познакомилась в баре или в Интернете, знакомые и знакомые знакомых. Кроме того, у меня безнадежно плохая память на имена.

– Вы сказали, Кристофер?

– Кристофер Ольсен, – кивнула Агнес Телин. – Большинство называет его Крис.

Я задумалась.

– Крис? Да, я знаю как минимум одного парня с таким именем. Он постарше меня, да?

Агнес Телин кивнула. И потом, без всякого предупреждения, выложила на стол фотографию и спросила, не его ли я имею в виду.

Сердце забилось чаще. Я долго и внимательно изучала фотографию. Взяла ее в руки и рассмотрела вблизи.

– Да, – сказала я наконец. – Его я знаю.

– К сожалению, он мертв, – сказала Агнес Телин.

Словно со стороны я услышала, как охнула.

Она рассказала, как какая-то несчастная мамаша с маленькими детьми обнаружила тело на детской площадке у гимназии «Польхем».

– Тьфу, черт, – пробормотала я и зажала рот рукой.

Мне всерьез казалось, что меня сейчас вытошнит.

– Ты училась в гимназии «Польхем»?

– Нет, в «Випан».

– И ты только что сдала экзамены?

Я кивнула, и Агнес Телин чуть-чуть отодвинулась на своем стуле.

– Мой старший сын в прошлом году окончил «Катте»[464]. Он сейчас в Лондоне. А младший учится последний год на международном бакалавриате.

Я попыталась изобразить на лице интерес. Возможно, это просто прием – поговорить о чем-то личном. Она желала создать непринужденную атмосферу.

– А ко мне какое все это имеет отношение? – спросила я. – Ради этого меня забрали с работы?

– Сожалею, но это было необходимо.

Агнес Телин внимательно оглядела меня. Я ощущала, как тревога змеей извивается в животе. Тошнота сменилась чем-то другим – грозным предчувствием, холодным, жгучим страхом.

– О чем речь? – спросила я.

– Ты не могла бы рассказать, что ты делала вчера?

– Работала. Я работала до самого закрытия. Затем мы пошли на Главную площадь и поужинали. Выпили вина, поболтали.

– Кто – мы?

– Я и еще несколько коллег.

Агнес Телин щелкнула ручкой и сделала отметку в своем блокноте.

– Когда это было?

– Мы закрываемся в семь. Рабочее время до девятнадцати пятнадцати.

Агнес Телин спросила, как долго мы просидели в кафе на площади.

– Не знаю, как долго просидели другие, но я пробыла там несколько часов. Думаю, было около половины одиннадцатого, когда я ушла.

– Что ты делала потом? – спросила она, не прикасаясь к ручке.

– Я… я села на велосипед.

Я попыталась вспомнить точно, как все это было:

– Сначала я поехала в бар «Тегнерс». Там я взяла себе сидра в баре, но никого из знакомых не увидела. Потом я провела некоторое время в… «Инферно», или как оно там называется. Оно находится наискосок от городской библиотеки.

– «Инферно»? Это тоже бар?

– Да.

– Сколько ты выпила?

Агнес Телин говорила таким же тоном, что и мой отец. И взгляд у нее был такой типично родительский. Когда они утверждают, что просто волнуются за тебя, но на самом деле ты их чертовски бесишь.

– Не очень много. Утром мне надо было на работу.

Она взглянула на меня так, словно я лгу, и я почувствовала себя оскорбленной.

– Это правда. Алкоголь – это не мое.

Мне вспомнились слова папы. Он говорит, что лгать трудно, что большинство людей выдает себя. Долгое время я считала, что он не прав. Раз за разом мне удавалось доказать обратное. Мне вовсе не трудно лгать. Люди вообще очень доверчивы, как я думала.

А потом я поняла, что все, вероятно, как раз наоборот и папа прав. Возможно, народ вовсе не так легко покупается на любую ложь. Просто я исключительно талантливая лгунья.

Теперь я знаю, что так оно и есть.

47

Когда я была маленькой, папа был моим героем. Сильнее Пеппи, умнее Супермена, отважнее Рони.

Однажды в детском саду Шапка-Ниссе стал смеяться над моим папой. Мы называли его Шапка-Ниссе, потому что он круглый год ходил в шапке. Он громко объяснил всем, как это странно – что у меня папа пастор.

Я толкнула Шапку-Ниссе так, что он упал спиной назад и разбил себе голову о полку. Папа ругал меня, когда услышал об этом. Разумеется, никто не рассказал ему, из-за чего вышла ссора, – а только то, что у меня был приступ ярости и я так толкнула мальчика, что его пришлось везти в больницу. Я тоже ничего не рассказала.

Я всегда надеялась, что папа все поймет сам. Мне было так важно, чтобы ничего не нужно было объяснять. Возможно, у меня какой-то дефект, другие относятся к этому не так, но мне всегда казалось позорным, когда меня призывают к ответственности за то, какая я есть.

Каждый раз, когда папа не понимал меня, я испытывала разочарование и мы все больше отдалялись друг от друга.

По иронии судьбы именно те качества, которые я унаследовала от папы, раздражали его сильнее всего.

Вот задачка прямо для тебя, Ширин!

Психологи любили нашу семью. Пастор, адвокат и ребенок с девиантным поведением. Мы могли бы стать прекрасным примером в их учебниках.

Однажды в гимназии Бим, наша классная, наорала на весь класс за то, что у нас слишком много точек зрения. «Так типично для вашего поколения! – кричала она. – У вас обо всем есть масса мнений!»

Подозреваю, что куда проще было раньше, когда молодежь молчала в тряпочку и слушалась. Я такой никогда не была и никогда не стану. Думаю, не имеет значения, на какое время выпала моя молодость – на восьмидесятые годы или на нынешние.

Когда я вспоминаю все эти бесчисленные встречи на отделении детской психиатрии, то понимаю, что некоторые любители покопаться в чужих мозгах испытывали своего рода самодовольное злорадство. Должно быть, им доставляло особое удовольствие заглянуть в жизнь внешне вполне успешной семьи – мамаша-адвокат, которая иногда появляется в телевизоре, и пастор, боже мой, пастор! Подумать только – засунуть нос в самые грязные уголки нашей безупречной жизни. Возможно, именно этого им не хватало, чтобы вынести собственное убогое существование в задрипанной психиатрической клинике.

А вот интересно, как Ширин? Она выглядит не так, как те, – она не такая, какими я помню их.

Было время, когда я сама мечтала стать психологом. Мне кажется, я вижу людей насквозь и понимаю то, в чем они сами не отдают себе отчета. Я хорошо разбираюсь в людях. Если до конца честно, то не только я так думаю – люди мне не раз это говорили. Ко мне обращались со всевозможными проблемами – семейные неурядицы, вялый, нерешительный бойфренд. Я знаю людей, умею их анализировать.

В девятом классе мы ходили на день открытых дверей в гимназии «Катте», «Спюкен» и «Польхем». Других я для себя не рассматривала.

В «Катте» перед нами выступали двое парней с зализанными назад волосами и застегнутыми доверху рубашками, которые рассказывали о направлении «обществоведение». Когда я сказала, что мечтаю стать психологом, они расхохотались.

– Ты знаешь, что поступить на психологию практически невозможно?

Это был удар прямо в лицо.

На следующей неделе специалист по профориентации подтвердила, что для поступления на психологию надо иметь высший балл по всем предметам. Во всех университетах это одно из самых популярных отделений. Может быть, мне стать «специалистом по персоналу»? Это типа почти то же самое.

Наверное, именно тогда я решила задвинуть учебу в гимназии. Поняла, что игра не стоит свеч.

Сколько народу среди моих знакомых потратили три года, вкалывая, как рабы на галерах, чтобы на выходе получить самые заурядные оценки. Они отказались на это время от социальной жизни, некоторые даже стали принимать таблетки или резали себе руки из-за тройки по английскому. А толку-то? Чтобы потом весь день сидеть за столом в офисе?

Бим-то соображала лучше, чем можно было подумать. В личной беседе она сказала моему папе, что я легко могла бы получить пятерки и четверки по большинству предметов. Если бы только захотела.

Она попала в точку. Я не хотела.

Я предпочитала вечеринку под открытым небом в баре «25+» задаче по практическому маркетингу. Поездка в Копенгаген с подружками была для меня важнее, чем национальный экзамен по математике. Вместо контрольной по истории я сидела в «Эспрессо-хаус» и целовалась с таким пылом, словно от этого зависела вся моя жизнь.

Это был осознанный выбор.

На третьем курсе, когда пошли разговоры о выпускных экзаменах и нас пригласили на день открытых дверей в университет, я была полностью поглощена планированием своей поездки в Азию. Лунд и Швеция надоели мне страшно. Я с наслаждением смотрела на «Ютубе» клипы из Малайзии и Индонезии, и вскоре эта поездка стала главной целью моей жизни. Меня влекли приключения, долгие ночи, новые встречи, вечеринки и райская природа.

Классная, кажется, перебрала все возможные варианты в поисках разумного объяснения моих плохих оценок. Наркотики? Анорексия? Развод родителей?

– Твой отец пастор? – спрашивала она, глядя на меня так, словно весь ее мир рассыпался в прах.

– Пастор? – Бим задавала этот вопрос каждый раз, когда речь заходила о моем отце.

Вероятно, у нее были проблемы с памятью, однако это не объясняло того шока, который она всякий раз выражала всем своим видом.

– Пастор? В Шведской церкви?

В конце концов все всегда сводится к контролю.

Люди об этом не думают. Потребность все держать под контролем обычно ассоциируют с педантами, у которых случается истерика, стоит одной бумажке попасть не в ту стопку на письменном столе, и которые развешивают одежду в шкафу по цвету. Люди представляют себе остервенелых любителей порядка с расписанными на много месяцев вперед ежедневниками или невротиков, которых охватывает паника, если они не могут мгновенно просматривать все входящие сообщения и взрываются из-за крошек на диване или немытой посуды в раковине. Таких, которые всегда носят с собой бактерицидные салфетки.

Но тут речь идет о другой разновидности контроля. О том, чтобы не терять лица. Никого не подпускать близко.

Только в подростковые годы я поняла, что наша семья не единственная, у которой есть свои тайны. Для папы всегда было суперважно поддерживать внешний фасад перед окружающими.

«Поговорим об этом дома». Не знаю, сколько раз я слышала эти слова. «Посторонних это не касается».

Меня воспитывали в убеждении, что наша семья уникальна, что мы – единственные носители огромного количества дерьма, которое не надо выносить из избы. Возможно, это связано с папиной профессией. Пастор просто обречен на то, чтобы вести тайную жизнь – по крайней мере, частично.

Звучит абсурдно, однако папа был убежденным атеистом до того, как пришел к церкви. Много лет назад я случайно обнаружила старую школьную газету, в которую он когда-то писал заметки. Кажется, он только поступил в гимназию. Он от души ненавидел религию, писал о том, что христианство – опиум для народа, что религия разорвала мир на части, что обряд крещения – насилие над невинными младенцами. Пасторов он называл чернорубашечниками и паяцами.

Иногда я задумывалась над тем, как могла сложиться наша жизнь, будь у папы другая профессия. Будь он обычным конторским служащим, или мелким начальником, или просто человеком с высшим образованием, как все другие нормальные родители.

Честно говоря, мне кажется, что мы с папой очень похожи. По сути. Я тоже легко могу увлечься чем-то, полностью отдаться какому-то делу, которое в данный момент кажется сверхважным. В пятом классе я помешалась на Гарри Поттере. Прочла все книги на шведском и на английском, по двадцать раз просмотрела все фильмы и писала в Сети длинные рассказы из разряда фэн-фикшен, пока чуть ли не совсем растеряла всех друзей. Несколько лет спустя у меня наступил период, когда я попала в зависимость от «BD»[465], раскрашивалась под панду и проводила каждую свободную минуту на сайте helgon.se. У нас в генах есть черты аутизма. Правда, в отличие от отца, я довольно рано приняла решение держаться подальше от всякой религии.

– Никогда не говори «никогда», – поддразнивал меня папа. – До восемнадцати лет я тоже не понимал, что это мое призвание.

– Я лучше буду мыть сортиры, – отвечала я. – Нет, я лучше стану этакой тетенькой в стиле нью-эйдж, поеду в нудистский отпуск в Гану и буду жевать кат[466].

– Поживем – увидим, – отвечал папа с ноткой нервозности в голосе.

Как и все прочие люди моего возраста, я провела довольно много часов, размышляя о будущем, образовании и разных профессиях. Ведь некоторые профессии – это не просто профессии. Не то же самое, что стоять за кассой в «H & M». Без пяти десять надеваешь улыбку продавца и через пять минут после закрытия сбрасываешь ее. Это не стало частью моей личности. Я без всяких сомнений перешла бы в «Kappahl», если бы они предложили мне на тысячу больше. С таким же успехом я могла бы стоять за кассой в «Clas Ohlson» или «SIBA». Какая разница? Деньги – единственное, чего мне будет не хватать, если я лишусь работы. А я ее, скорее всего, лишусь.

Нет, папа не понимал, на что соглашался, когда стал пастором. Сейчас он изо всех сил старается вписаться в некий шаблон: идеальный пастор, идеальный отец, идеальный человек. Говорят, этим вовсю занимаются юные девушки. Видимо, не только мы.

Ясное дело, со всех сторон давит и жмет, если, по сути, не вписываешься в этот шаблон. И в конце концов он начинает трескаться.

Ну что, Ширин, неплохой психоанализ? Пять лет изучения психологии, лучшие оценки по всем предметам в гимназии – оно того стоило?

Я сама себе психолог.

Никогда не понимала людей, которые раскрываются, словно взболтанная бутылка шампанского, стоит кому-то склонить голову набок и приготовиться слушать. Людей, выворачивающих душу наизнанку в каком-нибудь блоге или социальной сети, набивающих на руке татуировку о том, как у них плохо на душе, и мучающих каждого встречного своими дурацкими признаниями.

У меня есть одна-единственная подруга, которая знает обо мне все и понимает, что я чувствую, о чем думаю, что делаю. Как мне хотелось бы поговорить с ней сейчас! Она так нужна мне. Без Амины я не знаю, что мне делать. Не знаю, выдержу ли я. Сегодня ночью я по-настоящему билась головой о стенку и кричала так, что больно было ушам. Хуже этого было бы, только если бы Амину заперли в камере. Однажды, когда охранники вели меня к лифту, мне почудилось, что я увидела ее. Я обернулась и выкрикнула ее имя, но за черными волосами скрывалось незнакомое лицо. Эта камера доведет меня до безумия.

48

Агнес Телин почти что с виноватым видом сообщила мне, что я подозреваемая. Все завертелось в голове, как торнадо. Подозреваемая? Я плюхнулась на стул, пытаясь собраться с мыслями.

Я по-прежнему сидела как мешком по голове ударенная, когда в помещение вошел мой адвокат и потребовал возможности поговорить со мной наедине.

– Мы разрулим все это, – заявил он, положив левую руку мне на плечо, сжимая одновременно мою правую руку. – Не волнуйся.

Рука у него была большая и липкая, и выглядел он как помесь Тони Сопрано и Лассе Бергхагена. Огромный, как медведь, загорелый, с золотыми цепочками на шее и запястье. Нежно-голубая рубашка с тремя расстегнутыми верхними пуговицами. Явно из тех мужчин, которые прутся на своем джипе до самой виллы, невзирая на знаки, запрещающие движение на машине. У которых позади дома стоит гриль размером с автоприцеп. Которые считают, что раньше было лучше, хотя чувствуют себя на двадцать три. В сексуальном рейтинге разведенных молодых мам такие наверняка занимают одну из топовых позиций.

– Стало быть, вот ты какой, – проговорила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не очень тебя помню.

– Мы раньше встречались? – спросил адвокат.

– Думаю, да.

В его глазах загорелись искорки.

– Стелла Сандель. Как же я не догадался? Дочь Ульрики!

Я кивнула.

– Все это быстро закончится, – сказал он. – У них на тебя ничего нет. Просто у некоторых полицейских очень чешутся руки. У них есть своя библия и свои правила. Они вбили себе в голову, что первые часы – решающие для следствия, и хватают наугад первого попавшегося.

Он сел, широко расставив ноги, положив свои большие руки на колени.

– Но что-то у них, похоже, есть, – возразила я. – Они заявили, что есть свидетель, указавший на меня на какой-то фотографии.

– Ее вряд ли можно назвать свидетельницей. Какая-то сумасшедшая, утверждающая, что видела тебя из своего окна. В темноте! И она на сто процентов уверена, что это ты, хотя с тобой не знакома. Нет, это так себе свидетель.

Я буквально увидела ее перед собой. Тень в окне второго этажа. И это все, что у них есть? Поэтому я сижу здесь?

– Они хотят как можно скорее продолжить допрос, – сказал Блумберг. – Тебе повезло. Агнес Телин – одна из самых вменяемых в этом здании. Хорошо, что ты будешь разговаривать с ней.

Он поднялся и стал ковыряться в телефоне, держа его в полусантиметре от носа. Очки, видимо, заставили бы его почувствовать себя старым или некрасивым – или и то и другое одновременно.

– Забыл линзы, – пробормотал он.

Когда я встала, мои ноги более всего напоминали переваренные спагетти. Адвокат направился впереди меня к двери.

– Так что мне говорить?

Блумберг обернулся так стремительно, что челка упала на один глаз.

– В смысле?

– Что мне говорить полицейским?

– Просто скажи все как есть.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, снизу вверх, и я поспешно поправила кофточку на груди. В эту минуту я чувствовала себя как выставочная кошка. Адвокат поднес руку ко лбу и откинул с него челку вместе с пóтом.

Я выпрямилась:

– И это все, что ты предлагаешь? Скажи все как есть. Это и есть твоя стратегия?

Блумберг слегка сдулся:

– Ты о чем?

– Ты же вроде такой крутой адвокат, – сказала я. – Разве ты не выиграл массу громких процессов? Неужели у тебя нет более удачной стратегии?

Блумберг развел руками:

– О чем, собственно, речь?

Мне удалось пробудить в нем неуверенность. Кто-то из философов сказал, что знания – сила. Так и есть, это точно. Незнание других – мощный фактор власти.

– А что, если это действительно сделала я?

Блумберг мгновенно преобразился. Пять минут назад он гордо вошел в помещение, как слегка поджаренный в солярии альфа-самец, теперь же он более всего напоминал растерянного бледного мальчишку.

– А зачем тебе было это делать? – спросил он.

Вопрос, конечно, хороший.

49

Винни-Пух притаскивает мне книгу, в которой триста страниц. Плотный текст без диалогов. Я с жадным любопытством перелистываю страницы. Читаю первую фразу: «Стояло странное удушливое лето – то лето, когда супругов Розенберг отправили на электрический стул, а я не знала, что делаю в Нью-Йорке»[467].

Полгода назад я просто рассмеялась бы. Если бы учитель принес мне книгу пятидесятилетней давности с длинными предложениями и намеками, которых я не понимаю, я сочла бы это неудачной шуткой. Даже если бы у учителя была челка а-ля Тинтин, вид как у певца из молодежной группы и прозвище Винни-Пух.

Правда, Винни-Пухом его зову только я, но все же.

Даже не вспомню, когда я в последний раз прочла целую книгу. Мне как-то не удается сосредоточиться. После нескольких минут мысли улетают прочь, я забываю, что прочла, и приходится начинать сначала. Но здесь все совсем по-другому. Мне так не хватает чего-нибудь, что могло бы хоть на время отвлечь меня от моих размышлений. Я так устала от самой себя.

– Как тебе удалось уговорить прокурора?

– Это оказалось непросто. Ей обязательно было знать, что это за книга, какова цель чтения, связь с курсом и все такое. Но в конце концов все же удалось.

– Спасибо, Винни-Пух!

Он улыбается, вид у него довольный. Его не раздражает, что я зову его Винни-Пухом. Когда он представился мне как Бьёрн[468], я спросила, есть ли у него уменьшительно-ласкательное прозвище.

– Нет, я Бьёрн, – ответил он.

– Только Бьёрн?

И я твердо решила дать ему прозвище. Обожаю прозвища. В младших классах меня называли Звездой, узнав, что означает мое имя, но вскоре это уже стало звучать слишком пафосно. Амину я часто называла Мини – пока папа не сказал, что Дино это не нравится. Этому человеку по любому поводу надо иметь собственное мнение! Сам он называет Амину «мой питбуль».

Но Винни-Пух и вправду похож на Винни-Пуха – мягкий, симпатичный, с круглыми щечками. Интересно, скучала бы я по нему, если бы мы познакомились в другой ситуации? Если бы мы находились где-то в другом месте? Если бы не камера, и запах, и мысли, разрывающие мозг на тысячу частей? Вероятно, нет. Если бы я встретила Винни-Пуха летним вечером на веранде ресторана, то, скорее всего, даже не обратила бы на него внимания.

Теперь же я пододвигаюсь так близко, как это только возможно, – чтобы он ничего себе не вообразил и не начал говорить о сексуальных посягательствах.

– А что это за книга? – спрашиваю я, пробегая глазами текст на задней стороне обложки.

– Классика феминизма.

Я приподнимаю бровь.

– Попробуй. Думаю, она тебе понравится.

В передвижном киоске я покупаю большую колу и два «Дайма». Охранница, которая запирает меня, – новичок. Видимо, одна из тех бесконечных работников на лето, которые то появляются, то исчезают во время отпусков. Она с ужасом смотрит на меня, когда я возвращаюсь к своим девяти метрам запаха. Новенькая стоит в дверях, и я чувствую, как ее взгляд ползет по мне, будто перепуганный червяк.

– Что такое, черт подери? – спрашиваю я.

Ее голова откидывается назад. Глаза широко распахнуты.

Она выглядит как самая обычная девушка. Из тех, что окончили школу с хорошими оценками, покупают одежду в «Nelly» и «Vero Moda» и любят тексты Хокана Хельстрёма, потому что он точно знает, как обстоят дела. В другой жизни мы с ней наверняка подружились бы.

– Ничего, – отвечает она, прикрывая лицо рукой. – Ничего.

Потом она громыхает ключами, все больше нервничая. Когда замок защелкивается, я кидаюсь на кровать в полный рост, уткнувшись в книгу, набив рот шоколадом и колой. Наконец-то мне удастся хоть ненадолго сбежать от самой себя. Благодаря книге в моем сознании открывается совсем иной мир, и я с головой окунаюсь в него. Мне не хочется возвращаться назад, к этой трижды проклятой камере.

Когда я читаю, то даже запаха не ощущаю.

На следующее утро Винни-Пух приходит снова.

– Я дочитала. Что теперь – написать рецензию?

Я кидаю книгу на кровать, и у Винни-Пуха такое лицо, словно я уронила ее ему на ногу.

– Что? Уже?

Я пожимаю плечами.

– Ну и как? Тебе понравилось?

– Жутко депрессивная книга.

– Что правда, то правда.

Лицо Винни-Пуха выражает чувство вины.

Не понимаю, почему я не скажу все как есть – что книга мне ужасно понравилась, что она вызвала у меня грусть и ярость, но я ничего не имею против того, чтобы грустить и злиться. Мне нужны чувства. Никогда не простила бы Винни-Пуху, если бы он притащил мне дешевую мелодраму с хорошим концом.

– Ну так как, написать мне рецензию?

Винни-Пух смеется. Сейчас он более всего смахивает на верблюда.

– Написать рецензию? Такое у тебя представление об уроке шведского языка?

Не понимаю, что он имеет в виду. Что плохого в рецензиях?

– Ты можешь достать мне еще книг? – спрашиваю я. – Одной ведь мало, если я хочу получить оценку в аттестат.

Улыбка от уха до уха. Теперь он и вправду выглядит как мечта любой тещи – когда вот так улыбается, когда исчезает верблюжий смех. Маме он наверняка понравился бы. Конечно, если бы он был лет на десять моложе.

– Ясное дело, я достану тебе еще книг.

– Отлично.

Он садится за стол, кладет свои папки и открывает молнию на своем совсем не маскулинном пенале, украшенном зверюшками всех цветов радуги.

От него так вкусно пахнет. Никакого тяжелого мужского запаха, это не одеколон. Мне кажется, это и не мыло. Какой-то слабый ополаскиватель? От него пахнет человеком.

Внезапно по щекам начинают катиться слезы. Не могу объяснить почему. Кажется, мысль коснулась чего-то, что обожгло меня изнутри. Я прижимаю ладони к лицу – кожа горит, ее словно жжет огнем. Мысли обращаются к Эстер из «Стеклянного колпака», попавшей в сумасшедший дом.

– Как ты? – спрашивает Винни-Пух мягким голосом.

Ответить невозможно. Что бы я ни сказала, это будет звучать жалко, даже непонятно. И эгоистично. Моя жизнь загублена. Крис мертв, я все испортила. Как я смогу снова смотреть в глаза маме с папой? Решения нет, только бегство.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – говорю я Винни-Пуху.

Я заслуживаю лишь темноты.

50

Нам с Аминой всегда говорили, что мы странная пара. Она такая сдержанная и основательная. А я громко возмущаюсь, привлекаю к себе внимание и всегда нахожу какое-нибудь дурацкое правило, которое меня так и подмывает нарушить.

Однако за внешним фасадом у нас много общего. Я всегда узнавала себя в Амине. Внутри мы из одного теста. Просто показываем миру разные стороны. Так обычно бывает. У каждого из нас есть свои тайные глубины и темные уголки души, куда мы мало кого впускаем. Если чуть-чуть копнуть, то в каждом из нас найдется своя порция дерьма. И Амина не исключение.

Как бы мне хотелось, чтобы она поехала тогда со мной в конфирмационный лагерь! Все сложилось бы по-другому. И не только в лагере, но и во всем остальном.

Это называется «эффект бабочки». Взмах крыльев одной бабочки может иметь огромные последствия и повлиять на все, что происходит.

Но Амина даже не решилась спросить своих родителей, можно ли ей со мной поехать. Мама наверняка ничего не имела бы против, но ее папаша мусульманин. Не то чтобы я замечала его за какими-либо занятиями, связанными с исламом. Скорее наоборот. Дино любит выпить пивка, и ему в голову не пришло бы соблюдать пост или вставать на колени, повернувшись лицом к Мекке. Кроме того, на матчах по гандболу он всегда выкрикивал страшные ругательства, по поводу которых Аллах наверняка мог бы много чего сказать.

Но все это не имело значения. Амина не собиралась даже спрашивать, можно ли ей поехать в конфирмационный лагерь. Она мусульманка, и важно было показать, что она мусульманка, хотя никому до этого нет дела. Черт, дома они преспокойно ели колбасу и свиные ребрышки, но в школе у нее всегда было меню «без свинины».

Амина наверняка остановила бы меня. Если бы только она поехала со мной в лагерь у того маленького озера. Она объяснила бы мне, какая это идиотская идея. Встряхнула бы меня за плечи, строго поговорила бы со мной тоном старшей сестры и уговорила остаться в комнате, играя в карты с остальными конфирмантами.

Я никогда не пошла бы с Робином, будь рядом Амина.

Возможно, тогда я не сидела бы сейчас здесь.

Эффект бабочки.

В летние каникулы между седьмым и восьмым классом мы поехали на турнир по гандболу в какую-то датскую дыру. Как всегда, мы взяли золото, а я получила звание лучшего бомбардира. Ночи мы проводили на надувных матрасах в пропахшем по`том классе, а по вечерам для нас дважды устраивались дискотеки на школьном дворе под тентом.

Уже с первого дня за нами с Аминой постоянно следовала компания хорватских парней, на несколько лет старше нас, – с неотразимыми карими глазами и рельефными мышцами на груди и руках, от которых у нас просто дыхание захватывало. Поначалу мы попытались разыгрывать из себя недоступных гордячек. Не обращали на них внимания, поддразнивали их – скорее потому, что от нас ожидалось такое поведение, какого всегда ожидают от девочек. Но во время нашего последнего матча они сидели на трибуне и свистели в два пальца каждый раз, когда мне или Амине пасовали мяч; в тот вечер мы с Аминой пошли после дискотеки погулять с ними. Мы сидели большим кругом на пляже, чайки кружились над кронами деревьев, а волны несли на кромку песка белую пену. Парни передавали по кругу сигарету, и только когда она оказалась у меня в руках, я поняла, что это не обычная сигарета.

– No strong[469], – сказал Лука.

Его зеленые кошачьи глаза мерцали в темноте. Мне он понравился с первого взгляда. Амина же выбрала себе хорватского вратаря.

Я сделала несколько затяжек. Закашлялась и засмеялась, голоса вокруг зазвучали вязко, и словно все говорили в банку, но в целом ничего не произошло.

Как только джойнт попал в руки к Амине, она заерзала на месте.

– She does not want to[470], – сказала я.

Лука и другие вопросительно уставились на меня.

– You have to espect her will[471], – добавила я и потянулась, чтобы взять у нее из рук джойнт.

Час спустя я лежала на спине в укромном местечке, а Лука взасос целовал меня в шею, прежде чем запустить в меня пальцы, и пытался очаровать меня репликами, почерпнутыми из порнофильмов.

Летние каникулы. Когда я думаю об этом сейчас, они кажутся бесконечными, однако это было всего лишь лето. Наша жизнь перешла на иные обороты – словно целый мир раскрылся перед нами.

Мне было четырнадцать, и все казалось сплошным приключением. В собственных глазах я была почти совсем взрослой и не нуждалась в родительской опеке. Мне все труднее удавалось контролировать свои эмоциональные вспышки – каждый день проходил как на войне.

Мама по большей части держалась в стороне. Пряталась, работала допоздна, жаловалась на головную боль. С папой все было иначе. В поисках меня он мог обегать полгорода, если я не возвращалась домой вовремя. Я заметила, что он проверяет мои карманы, и каждый вечер он стоял в прихожей, словно привратник.

– Дыхни на меня, – говорил он и наклонялся вперед, чтобы я дохнула ему в лицо. – Еще раз.

Он нюхал воздух, словно пес. Подозрительно смотрел на меня.

– Ты ведь не курила, а?

Самое забавное во всем этом – папа не узнал бы запах травки, хоть зажги косячок прямо у него под носом.

Его тревога не была совсем необоснованной. После той поездки в Данию я полюбила марихуану и курила практически каждый день. Травка стирала лишние мысли, делала меня легкой и свободной.

Как ни смешно, более всего я опасалась мамы.

– Обещай ничего не говорить маме, – говорила я, держа Амину за обе руки.

– Клянусь!

– На Коране?

– Да на любой книге, на какой хочешь.

У Амины с моей мамой всегда были особые отношения, и в то лето они, казалось, еще больше сблизились. Бывало, прихожу домой, а они сидят в саду и смеются над чем-то – и как бы они потом ни пытались мне объяснить, я так и не могла понять, что их рассмешило.

Я познакомилась с компанией парней из Ландскруны, которые умели доставать алкоголь и курево. Они угощали меня, и я чувствовала, что жизнь бьет ключом. Однажды вечером я сбежала из дому и ночевала под открытым небом на Вене[472]. В колючих кустах я потеряла свою невинность и целых две недели встречалась с датчанином по имени Миккель.

Казалось, все вокруг танцует и улыбается мне, когда я наполняю легкие сладким дымом.

– Мне не нравится, что ты этим занимаешься, – заявила мне Амина.

– Ничем таким я не занимаюсь, – ответила я. – Это просто для развлекухи, пока каникулы.

Хотя на некоторое время мы отдалились друг от друга, поскольку Амина предпочитала держаться подальше от компании из Ландскруны, я ни на секунду не сомневалась в нашей дружбе. Амина всегда поддержит.

Однажды вечером, когда до конца каникул оставалась всего неделя, она поджидала меня у нашего дома.

– Твой папа наезжал на меня после тренировки.

– Что такое?

Я поежилась и плотнее завернулась в куртку. Снова начался гандбол, но я прогуляла первые тренировки. Не было желания.

– Чего он хотел?

Амина посмотрела на меня сквозь слезы:

– Он припер меня к стенке и задавал массу вопросов. С кем ты общаешься, есть ли у тебя парень, занимаетесь ли вы сексом.

– Занимаемся ли мы сексом? – Я просто не поверила своим ушам. – Он спрашивал тебя, занимаюсь ли я сексом?

Амина кивнула:

– Куришь ли ты, пьешь ли ты и все такое.

– У него с головой не в порядке. Нет, честно – это бред какой-то.

Амина переступала с ноги на ногу. Откинула прядь волос со щеки. Она боялась. Папа угрожал, что расскажет Дино, – хотя Амина не пила и не курила и ничем другим не занималась. Она и не встречалась с этими парнями. Предпочитала сидеть дома и смотреть телевизор, играла в гандбол или баскетбол, общалась с мальчиками из нашего класса. Каждый раз, когда она ездила со мной в Ландскрону, она делала это только ради меня.

Несправедливо со стороны папы так наседать на нее.

Несколько дней спустя мы встретились у вокзала. Амина была усталая и ненакрашенная – выглядела как привидение.

– Прости, прости, прости, – сказала она.

Я взяла ее за руку и повела на пустой перрон. Убрала волосы с ее лица и похлопала по щекам:

– Рассказывай. Что случилось?

Она прерывисто дышала.

– Твой папа, – тихо произнесла она. – Я рассказала. Вынуждена была рассказать.

– Что ты ему рассказала?

Она уронила голову на грудь и заплакала. Я не могла удержаться и стала трясти ее за плечи:

– Что ты сказала папе?

Она могла выдавить из себя лишь отдельные слова:

– Мне пришлось… Он держал меня… за руку… так крепко.

– Вот скотина! – воскликнула я. – Что ты ему рассказала?

Она в отчаянии покачала головой.

– Анаша, – проговорила она сквозь слезы, – я рассказала про анашу.

Я уставилась на нее. Моя лучшая подруга навсегда. Астральный двойник. Единственный человек, которому я доверяла.

Предательство было таким чудовищным, таким непостижимым.

– Да как ты могла?

Амина потерла глаза.

Я смотрела на нее, а рука моя сама сжалась в кулак. Мышцы дернулись и напряглись. Управлять этим я не могла. Кулак просвистел в воздухе, я буквально видела это со стороны, как в фильме.

У Амины не было шансов улизнуть. Костяшки пальцев попали прямо по щеке. Скула хрустнула – меня охватило чувство, ярче которого я до сих пор не испытывала. Круче, чем наркотик. Никогда мне даже близко не приходилось чувствовать ничего подобного.

51

Охранники не стучат. Ключ поворачивается в замке, и в следующую секунду они уже стоят в моей комнате.

Это Йимми с козлиной бородкой и та новая девушка, которая не сводила с меня глаз, когда я позавчера покупала сласти в киоске. Они пришли, чтобы забрать мой поднос с едой.

– Сегодня невкусно? – спрашивает Йимми и улыбается.

Я оставила на тарелке кучу фасоли. Нет, не то чтобы я очень разборчива – ем почти все. Но фасоль никак в глотку не лезет.

– Киоск-то вечером будет? – спрашиваю я.

Йимми все еще улыбается. Похоже, он все время ходит с этой улыбкой на лице. В ней нет ни капли дружелюбия. Самодовольная такая ухмылочка – словно он улыбается собственному мнимому великолепию.

– Посмотрим. Каждому отопри – легко кого-нибудь и забыть. Не так ли, Эльза?

Новая девушка не отвечает. Она и глаз не поднимает. Вероятно, более всего ей хочется избежать этой двусмысленной ситуации.

– Ты слышала, что он сказал, Эльза, – говорю я подчеркнуто четко. – Ты мой свидетель. Если сегодня вечером мне не дадут купить сладости…

Я не договариваю. Все это лишено смысла. Такого, как Йимми, не переспоришь.

– Шутишь, да? – произносит он и хохочет.

Он передает мой поднос Эльзе. Улыбка исчезает с лица, теперь он смотрит на меня с отвращением:

– Правда, что ты несколько раз всадила ему в грудь нож?

Я борюсь с собой. Точно знаю, чего он добивается, и не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Йимми оборачивается к Эльзе:

– Можешь представить себе, что эта невзрачная девчонка – зверский убийца?

Эльза умоляюще смотрит на него, словно мечтая поскорее уйти отсюда, от этого запаха, домой, в свой нормальный мир, где все розовое и мягкое.

Но Йимми не сдается.

– Трудно поверить, правда? – продолжает он. – Скажи, Эльза?

Эльза смотрит на свои ноги.

– По человеку же не видно, убил он кого-то или нет? – произносит она.

Я ценю ее мужество.

– Послушай, Эльза, – говорит Йимми с грубым смешком. – Я тоже был наивен, когда начинал работать здесь. Ты научишься. Проведя в этом месте пять лет, я понял, что это все фигня. Напротив, по человеку видно, что он грязь. Большинство убийц выглядит так, как ты себе и представляешь: черножопые, грязные бродяги. Редко приходится удивляться.

Глаза у Эльзы округляются. Вид у нее такой, словно она готова провалиться сквозь землю.

– Заткнись уже! – говорю я Йимми.

Просто не могу молчать. Это у меня такая проблема. Сколько раз мне советовали сдержаться, промолчать, отступить – не обязательно, дескать, высказывать все, что думаешь. Психологи называют это «расстройством контроля над импульсами». Проходя тест, я получила худший из возможных результатов. Я из тех детей, которые тут же засунули бы в рот зефирку, едва им представилась бы такая возможность[473].

– Это что еще за выкрики?

Йимми проводит рукой по своей козлиной бородке и дышит мне прямо в лицо.

– Давай заканчивать, – произносит Эльза у него за спиной.

Но Йимми не намерен следовать ее совету.

Он стоит всего в полуметре от меня, и в глазах его пылает ненависть.

– Ты грязная вонючая шлюшка. Ты сперва подумай, прежде чем хайло раскрывать.

Он не знает, что контроль над импульсами у меня на нуле. Знай он это, не стал бы заводиться.

– Хватит, – строго произносит Эльза. Мне даже кажется, что она тянет его за рукав. – Это уже переходит все границы.

Она мне нравится.

– Границы? – Йимми оборачивается так резко, что Эльза подпрыгивает. – Какие гребаные границы?

– Ты не имеешь права обращаться…

– Ты что такое несешь? Ты что, защищаешь эту шлюху и убийцу?

Он указывает на меня рукой.

– Успокойся, – говорит Эльза.

– Это я должен успокоиться? Да это тебе следует подумать, подходит ли тебе это место.

Я страдаю вместе с ней. Совершенно очевидно, что она здесь не на месте. Ей бы вернуться туда, где молочные реки в кисельных берегах и все сказки кончаются счастливо.

– Здесь только две стороны, – говорит Йимми. – Или ты на нашей стороне, или на их.

И тут он медленно поворачивается ко мне.

Должен был бы сообразить. Держать ситуацию под контролем. Он не новобранец – и в этих стенах не у меня одной нет контроля над импульсами.

Я примериваюсь, целя в яблочко. И в ту секунду, когда он оборачивается, наношу удар ногой прямо ему между ног.

Он со стоном сворачивается пополам.

Мы с Эльзой смотрим друг на друга, пока Йимми извивается в муках у наших ног. Хотя я четко показываю ей, что намерена сдаться без сопротивления, она заваливает меня каким-то приемом из дзюдо, прижимает щекой к грязному полу, уперев колено мне в спину.

Вот чего стоила сестринская солидарность. Но старательная девочка никогда не позволит поставить под сомнение свое прилежание.

Двое коллег спешат на помощь Эльзе, и после нескольких секунд обсуждения они решают отправить меня в «камеру наблюдения».

Они вытаскивают меня из комнаты – по пути к лифту я перестаю сопротивляться. Все бессмысленно.

Строго говоря, камера наблюдения предназначена для того, чтобы защитить заключенных от них самих. Маленькая и темная, лишь матрас на полу, и через окно в двери за тобой постоянно наблюдают.

Мне приходится провести там всю ночь. Не помогает, что я колочу в стену, кричу до хрипоты, угрожая на них пожаловаться.

Утром после ночи, проведенной без сна, они отворяют и ведут меня обратно в мою комнату.

– Добро пожаловать домой, – говорит охранник, отпирая дверь.

Запах наводняет мозг.

Я кидаюсь на кровать и сплю до самого обеда.

52

Я по-прежнему переживаю из-за того, что ударила Амину. Прошло пять лет, а воспоминания все еще мучают меня, возвращаясь по нескольку раз в неделю. Что я за человек, если смогла ударить лучшую подругу?

Через секунду после того, как я это сделала, у меня случился нервный срыв. Я носилась, словно обезумевший наркоман, кричала и махала руками. Сама не понимала, что делаю. Мне хотелось лишь вычеркнуть последние минуты из своей жизни и сделать все по-другому – так, как сделал бы нормальный человек.

Самое странное – я даже получила от этого удовольствие. То потрясающее чувство свободы, когда костяшки моих пальцев коснулись ее щеки.

На скамейке рядом со мной сидела Амина, спрятав лицо в ладони. Я разомкнула ее руки и оглядела заплывший глаз и лиловый мешок, набухший на щеке.

– Прости меня, пожалуйста! Прости!

Это уже невозможно загладить, после такого никогда уже ничего не будет по-прежнему. Я все испортила. Единственная опора в жизни, единственное, что имело значение в моей жизни, я бездарно загубила.

Стоя на коленях, я держала ее за руки. Прохожие оборачивались. Некоторые даже останавливались и спрашивали, все ли в порядке.

Все было совсем не в порядке. Все пошло прахом.

Я ударила ее. Я ранила Амину.

– Ничего страшного, – сказала она. – Я это заслужила.

– Ерунда! Во всем виноват мой отец!

– Я не должна была ничего ему говорить. Ты простишь меня?

– Прекрати! Не ты же должна просить прощения!

Не важно, что она говорила. Я и так понимала, что простить такое невозможно. На словах можно все сказать, но внутри все равно никогда не забудешь.

Мы прижались друг к другу лбами и заплакали.

В ту зиму Амина нужна была мне больше, чем когда-либо. Мама чувствовала себя отвратно и постоянно запиралась у себя в кабинете. Порой казалось, что она предпочитает общаться с Аминой, а не со мной. У меня возникало чувство, что она не отказалась бы поменять меня на Амину. Я приносила ей одни разочарования, в то время как в Амине мама наверняка видела себя – старательную девочку, никогда не допускавшую ошибок.

Между тем у папы началась настоящая паранойя. Он обыскивал мои карманы, мою сумочку и мою комнату. Заказывал выписки у оператора, чтобы выяснить, с кем я разговаривала по телефону. В компьютере он постоянно просматривал историю, требовал, чтобы я дала ему все пароли.

Все это ради моего же блага. Так это называлось. Он опасался за меня.

Папа несколько лет проработал пастором в тюрьме, о чем охотно рассказывал. Он знает, до чего могут довести наркотики. Он повидал всякого.

Вскоре я выработала стратегию, чтобы удовлетворить папины потребности, одновременно живя в свое удовольствие. С марихуаной я закончила, но было еще много другого: парни, с которыми можно было целоваться, ночи, которыми можно было наслаждаться, вечеринки, на которых можно было погулять. Я давала папе обыскивать мою одежду, проверять, чем от меня пахнет, заглядывать в зрачки и думать, что он контролирует все, чем я занимаюсь. Гораздо проще что-то скрыть, когда притворяешься открытым.

Когда пошли разговоры о конфирмационном лагере, я навострила уши. О прошлогоднем выезде много чего рассказывали. Алкоголь, секс и сигареты. Масса небожественных занятий. И как вишенка на торте – начальник лагеря по имени Робин, который, по мнению всех источников, был самый лакомый кусочек, какой только можно себе представить.

Христианская сторона конфирмации меня мало интересовала. Само собой, я не верила в Бога, но и остальные, кто собирался в лагерь, в него тоже не верили. Большинству было наплевать – лишь бы им вручили подарки и дали недельку порезвиться на свободе. Возможно, где-то и есть высшая сила, но в их повседневной подростковой жизни это значило не больше, чем жизнь на Марсе. Я, пожалуй, была единственной, кто высказывал какую-то активную позицию в тех редких случаях, когда в школе обсуждались вопросы веры, и мое враждебное отношение к церкви и религии, конечно же, во многом было связано с папой.

Я точно знала, как это подать. Если у папы зародится малейшая надежда, что я заинтересуюсь Библией, его нетрудно будет уговорить.

– Что скажешь? – обратился он к маме за ужином. Оставалось несколько дней до окончания приема заявок. – Разрешим ей поехать?

Мама ответила совершенно пустым взглядом:

– Не знаю. Может быть.

В последние полгода это был ее стандартный ответ. Она плохо спала по ночам, ела как фотомодель на диете и бродила по дому словно зомби. Мне трудно было правильно относиться к такой апатии – особенно учитывая, что я сама отчасти была в ней виновата. Вместо того чтобы поджать хвост и постараться достучаться до мамы, я все больше удалялась от нее, считая, что исправить ситуацию – ее задача, а не моя.

– Это ты меня завела. Я не просила о том, чтобы меня родили в такой семье.

По-детски? Конечно, но мне и было всего четырнадцать.

Когда папа однажды сказал, что мама измотана, что у нее нет сил и ей следовало бы сесть на больничный, я возразила:

– Она все время работает. Потому она такая усталая.

Мама уронила на пол вилку и очень долго ее поднимала. Папа закусил нижнюю губу.

– Она говорит, что будет работать меньше, но вместо этого просиживает за своим столом все ночи. Разве ты не видишь?

Папа ничего не ответил. Может быть, это была осознанная стратегия? Лучше, чтобы все эти вещи озвучила я сама.

Во всяком случае, вскоре было решено, что я поеду в конфирмационный лагерь. Родители были единодушны в этом вопросе, и я тут же начала собираться.

У нас были с собой алкоголь и курево в разных форматах. В пятнадцать лет разбираться особо не приходится. Кто-то перелил в бутылку от шампуня виски и ликер из папиного бара. Кто-то стырил у бабушки полбутылки крепкого глинтвейна. А нескольким девчонкам удалось уговорить алкашей на скамейке купить им маленькую бутылочку водки «Эксплорер». На дне сумок лежали припасенные сигареты – завернутые в фольгу, упакованные в контейнеры или железные коробочки.

До сих пор помню то чувство свободы, которое охватило меня, когда автобус отъезжал от парковки.

Первые дни в лагере пролетели незаметно. Мы едва успевали подумать о бутылках, лежащих на дне сумок. Однажды вечером я ускользнула в лес с двумя мальчишками и выкурила сразу три сигареты, так что закашлялась и меня чуть не вырвало. Некоторые еще в первый вечер нашли друг друга и теперь целовались, накрывшись с головой одеялом, в нашей спальне.

Там было озеро, в котором мы каждый день купались. Однажды утром Робин стоял по колено в воде, глядя на озерную гладь, а лучи солнца играли на его мокрой груди.

Другие девчонки с хихиканьем побежали на берег. Озеро все еще было холодным, невозможно было оставаться в воде больше десяти минут.

Сама же я медленно прошла по воде мимо Робина, поймала его взгляд и улыбнулась. Знала, что он продолжает смотреть мне вслед, когда я медленно выходила на берег. Очень не спеша я нагнулась, поднимая с земли свое полотенце.

Чуть в стороне на травке стояли двое вожатых и улыбались. Откинув мокрые волосы и завернувшись в полотенце, я двинулась в сторону корпуса.

Когда я увидела папу, я должна была бы удивиться. Но я ощутила только боль и горе.

Он стоял там как ни в чем не бывало, немного неуверенно улыбаясь мне. Даже этой недели свободы он не желал мне дать. Даже этого.

Я сказала ему, чтобы он проваливал. Потом побежала в корпус.

И тогда я приняла решение.

Самоисполняющееся пророчество – да, папа? Если он ожидает кошмара, я обеспечу ему этот кошмар.

53

– Как ты сегодня? – осторожно спрашивает Винни-Пух.

Я не отвечаю.

Он кладет на стол новую книгу.

– Эта не такая мрачная, как «Под стеклянным колпаком».

Я читаю аннотацию на обороте обложки и рассеянно перелистываю книгу.

– Сам я очень ее любил, когда был в твоем возрасте.

Похоже, речь там идет о семнадцатилетнем Холдене, который считает, что почти все люди – идиоты. Мне куда больше нравится название по-английски: «Catcher in the rye»[474].

– Что произошло вчера? – спрашивает Винни-Пух.

Видимо, до него дошли рассказы о моем пребывании в камере наблюдения.

– Ничего.

Не хочу это обсуждать. Честно говоря, не верю, что Винни-Пух до конца понимает нравы изолятора. Он неглуп, я не то имею в виду, и даже не наивен. Просто если закрыть глаза достаточно крепко, можно сколько угодно отрицать действительность. У Винни-Пуха сложилась своя картина мира. Он знает, каким он хочет видеть этот мир, а ко всему, что противоречит этому образу, весьма эффективно поворачивается спиной или закрывает глаза. Шведский изолятор – хорошее место. Здесь у человека есть права, его содержат в приличных условиях в ожидании возможного суда. Издевательства, насилие и злоупотребление властью – это такие вещи, которые в мире Винни-Пуха можно увидеть только в кино.

– Может быть, тебе стоит поговорить об этом с Ширин? – говорит он.

Я не выдерживаю:

– Ты здесь, чтобы преподавать шведский. Обо всем остальном можешь забыть!

У Винни-Пуха виноватый вид, как у щенка, написавшего на пол.

– Мне что, написать на нее рецензию? – спрашиваю я, размахивая в воздухе книгой.

Он поднимает руку к лицу, словно боится, что я его ударю.

– Хорошо-хорошо, можешь написать рецензию.

– Спасибо.

На следующее утро я просыпаюсь с книгой на подушке. В мозгу сохранились смутные образы ночи, и мне трудно различить – что я читала, а что мне приснилось. Я чувствую себя, как Холден, когда тот просыпается в доме своего старого учителя и старик сидит, гладя его по волосам. Я долго стою над раковиной и плещу себе в лицо холодной водой.

Настроение поднимается, когда приносят завтрак. У охранников довольные лица, и кофе на этот раз не имеет привкуса козьей мочи.

За едой я листаю книгу, пытаясь понять, сколько же успела прочесть, прежде чем заснуть, когда дверь у меня за спиной снова открывается.

Одна из пожилых охранниц, с ясными глазами и бодрой улыбкой, у которой вид как у воспитательницы в детском саду, заглядывает ко мне:

– Пришел твой адвокат, Стелла.

– Подождет. Я пью кофе.

Она изумленно разглядывает меня, ничего не говоря. Наконец я с тяжелым вздохом поднимаюсь, складываю пополам бутерброд и запихиваю его в рот, запивая остатками кофе.

Волоча ноги, иду за охранницей в комнату, где меня ожидает Микаэль Блумберг.

– У меня хорошие новости, – говорит он, пожимая мне руку. – Прокурор разрешила свидание с родителями.

Я вздрагиваю всем телом:

– В смысле, свидание? Кто просил об этом?

Улыбаясь, Блумберг тычет себя пальцем в грудь:

– Ваш покорный слуга.

– Но…

Тревога шевелится в животе как змея. Мама и папа.

– Спасибо, но – нет, – отвечаю я.

Блумберг с озабоченным лицом подается вперед. Его лицо размывается, у меня кружится голова.

– Что ты хочешь сказать?

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

– Я этого не вынесу, – говорю я и чувствую, как по щекам текут слезы. – Не хочу с ними встречаться.

54

Я знала, что папа до одури в восторге от Робина. Не раз слышала, как он восхищался им.

Заманить с собой Робина в лес не представляло никакой проблемы. А уж когда я это сделаю, он не устоит. Затем вся компания мальчишек подкрадется и застанет нас на месте преступления. Скандал будет страшный.

Папа, ясное дело, станет бегать по потолку. Я знала, что он еще не уехал, – его машина по-прежнему стояла на парковке у столовой.

Первая часть моего плана сработала прекрасно. Но когда я увела Робина за деревья, где нас не видно было из лагеря, у меня возникли сомнения. Робин поднял руку, чтобы прикоснуться ко мне, глядя на меня совсем другим взглядом, чем раньше. В его глазах светилась нежность, словно он действительно хорошо относился ко мне.

– Мы не можем этого сделать, – прошептал он, коснувшись меня кончиками своих тонких пальцев.

Он был прав. Я была близка к тому, чтобы испортить ему все. Его выгонят с должности, вероятно, никогда больше не примут на работу в Шведскую церковь. А то и еще что похуже.

Я хотела отомстить папе. Не Робину.

– Через пару лет, – проговорила я, медленно отводя его руку. – Через два года и одиннадцать месяцев мне исполнится восемнадцать.

Он улыбнулся.

– Ты готов ждать так долго? – спросила я.

У нас было еще несколько минут, прежде чем появятся мальчишки, крадучись среди деревьев. Я взглянула на губы Робина. Мне так хотелось его поцеловать. Только один разочек. Это же не опасно?

– Твой папа, – сказал он и повернул голову. – Адам – твой папа.

– И что в этом такого? Ты боишься моего отца?

– Боюсь? – рассмеялся он. – Кто может бояться Адама?

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем. Просто вы такие разные.

Он взял меня за руку и повел дальше в рощу:

– Пойдем.

Его зубы блестели в темноте.

Он хотел мне что-то показать. В своей комнате в корпусе вожатых. Когда я напомнила, что конфирмантам строго запрещено находиться на территории вожатых, он только рассмеялся:

– То, о чем никто не узнает, никому не принесет вреда.

Незнание – сила.

– А как же папа? – спросила я, нервно озираясь.

Робин не слышал меня.

– Пошли, – сказал он и отпер дверь.

В корпусе вожатых было четыре комнаты. Узкая прихожая с зеркалом и четыре двери. Дачный запах. Робин жил в конце коридора слева.

Подойдя к окну, он опустил штору.

– Садись, – сказал он и указал на кровать.

Тут было не убрано, вещи разбросаны по всей комнате – на полу, на кровати и маленьком столике. Рядом с кроватью стояла полураскрытая сумка Робина, и, садясь на кровать, я с любопытством заглянула туда, увидев трусы, майки, дезодоранты.

– Я сейчас вернусь, – сказал он и снова вышел в прихожую.

Я сидела на кровати, ощущая, как бьется мое сердце. Вскоре я услышала, как Робин спустил воду в туалете.

Я не дура. Правда, мне было всего пятнадцать, но я все поняла. Ничего Робин не собирался мне показывать. Я могла вскочить и убежать, эта мысль пронеслась у меня в голове, но мне хотелось остаться. Все это было так увлекательно.

К тому же теперь не было риска, что мальчишки застукают нас и поднимут шум. Самое неприятное, если они начнут нас искать и…

Я отправила сообщение:

Отбой. Я передумала

Получила в ответ большой палец, поднятый вверх.

В следующую секунду Робин распахнул дверь. Теперь в его лице было иное выражение – решительное, непоколебимое. Его верхняя губа дрогнула, когда он привлек меня к себе. Наши губы встретились, его язык забрался ко мне в рот, и мы стали целоваться.

Я наслаждалась.

Он прижался ко мне, от этого я очень возбудилась. Я хотела, чтобы он продолжал.

Через несколько мгновений он опрокинул меня на кровать. Я лежала на спине, а он навалился на меня всей тяжестью, закрыл мне рот своими губами и запустил язык глубоко мне в горло.

Теперь мне уже не понравилось. Нечем было дышать.

Я дергалась под ним, как рыбка на крючке. Пыталась закричать. Как он не видит, что делает мне неприятно?

Я задыхалась, а Робин продолжал как ни в чем не бывало. От нежности не осталось и следа. Его движения были мощными, демонстрировали власть и силу. Я была зверем, которого ему удалось завалить.

В конце концов я поняла, что все протесты бесполезны. Мне оставалось лишь закрыть глаза и ждать, чтобы все поскорее закончилось.

Робин стянул с меня трусики и раздвинул мне ноги. Во мне как будто что-то лопнуло.

Он крепко держал меня. Я ничего не могла сделать.

Но внезапно все прекратилось.

Я не знала, жива я или мертва.

Робин вскочил и заметался по комнате, путаясь в спущенных штанах.

– Там кто-то есть, – прошипел он.

Я набирала в легкие воздух, раз за разом. Наконец-то я снова могу дышать свободно!

– Это Адам!

Робин в ужасе посмотрел в окно, забегал, ища свой джемпер. Он схватил меня за руки и попытался стащить с кровати:

– Это твой папа!

Я закрыла глаза и вздохнула.

Папа.

Слава богу.

Папа.

55

Я так ужасно скучаю по маме и папе, но не знаю, как буду смотреть им в глаза. Я скучаю по Амине. Скучаю по свету.

Здесь можно свихнуться. Воспоминания преследуют меня, а бежать некуда. Среди ночи я просыпаюсь оттого, что умираю. Я тону.

Я кидаюсь из стороны в сторону на кровати. Колочу в стены, пытаюсь выломать дверь. Стучу в нее ногой, пока не отбиваю себе пальцы. Мои крики рвут барабанные перепонки.

В конце концов Йимми распахивает дверь. Они вбегают вчетвером, я не успеваю ни о чем подумать. Они кидаются на меня и валят на пол.

Грубая рука Йимми придавливает меня к полу. Его вонючая ладонь душит мой крик.

Воспоминания об изнасиловании так отчетливы – я вижу все в мельчайших деталях. Какая-то часть моего существа навсегда осталась лежать, задыхаясь, распростертой на кровати в корпусе вожатых.

Они выкручивают мне руки за спину и поднимают меня. Я пытаюсь кричать, но мой рот заткнут.

Четверо мускулистых мужчин выносят меня из комнаты. Я извиваюсь, и в коридоре им приходится меня выпустить. Я с грохотом падаю на пол, и один из них бьет меня по лицу. Не знаю, нарочно ли.

Им потребовалось минут пятнадцать, чтобы дотащить меня до лифта. Внизу, в камере наблюдения, им помогают еще несколько человек. Меня кладут на доску, на моих руках и ногах затягиваются ремни. Я лежу на спине, плачу и трясусь. Словно я снова в корпусе вожатых в конфирмационном лагере. Задыхаюсь в пыхтении Робина. Пот смешивается со слезами. Все во мне протестует против того, что другой человек берет власть над моим телом. Другой человек насильно проникает в скрытые глубины и отнимает у меня достоинство, право собой распоряжаться – то, что я считала само собой разумеющимся.

Тот, кто говорит, что никогда не стал бы мстить, что кровавое возмездие неоправданно, сам никогда не подвергался насилию. Даже в Библии сказано: «Око за око, зуб за зуб». Пока не пришел Иисус и не испортил все, призывая подставить другую щеку.

56

Два дня спустя именно Эльза, новая девушка, ведет меня к психологу.

От Эльзы пахнет ванилью. Похоже, у нее в голове масса вопросов, но она относится к делу слишком профессионально, чтобы что-либо говорить.

– Стелла.

Ширин указывает мне на стул.

Ее темные, как у Бемби[475], глаза исполнены сочувствия и доверия. Трудно настолько не любить Ширин, как это пытаюсь делать я. Она такая, что ее просто невозможно не любить. А я предпочитаю ненавидеть таких людей.

– Как прошла неделя?

– Как «ол инклюзив» на Тенерифе.

Она с трудом сгоняет с лица улыбку:

– Я много думала о твоих словах. Ты говорила, что побывала у многих психологов. Что именно тебе не понравилось?

Я понимаю, что она пытается меня разговорить. Это всего лишь способ заставить меня раскрываться. Но все же я покупаюсь.

– Вы помешаны на диагнозах. Пытаетесь загнать народ в готовые шаблоны. Я в такое не верю.

– Знаешь что? – произносит Ширин. – Я тоже не верю. Обещаю не ставить тебе диагноз.

Ее голос звучит предельно искренне.

– Когда-то я тоже мечтала стать психологом, – говорю я и фыркаю. – Глупо, правда?

– Вовсе нет.

Я откидываюсь на спинку стула, сложив руки на груди.

– Послушай… – говорит Ширин. – Ты можешь дать мне шанс? Я так обычно говорю – каждому человеку надо дать шанс. Мне кажется, это неплохая мысль.

– Примерно как ты собираешься дать мне шанс?

Она улыбается:

– Ты не должна судить меня по тому, что делали другие психологи. Я не они. Я – это я.

– И ты не будешь относиться ко мне предвзято? Хотя и знаешь, почему я здесь?

Ширин колеблется. Она слишком дорожит своей искренностью, чтобы просто сказать нужные слова.

– Ясное дело, у всех людей есть предрассудки, но я постараюсь строить свое отношение к тебе максимально свободно от них. Это я могу тебе пообещать. Мне любопытно познакомиться с тобой, Стелла. Узнать тебя поближе.

– Потому что я убийца?

– Об этом мы пока ничего не знаем. Ты еще ждешь суда.

Ширин хитрая как лиса. Каким-то боком ей все же удалось раскрутить меня на разговор.

– Здесь, в изоляторе, бывает много разных людей, – говорит она. – Виновные и невиновные, в юридическом и моральном смысле. И я здесь не для того, чтобы кого-то осуждать.

– Слышу, слышу.

Она совершенно неотразима. Или я просто изголодалась по общению.

– У тебя есть братья-сестры, Стелла?

Звучит подозрительно. Сейчас пойдут разговоры о детстве. Это что, психологическая экспертиза?

– Почему ты спрашиваешь?

– С чего-то мы должны начать, – говорит она. – Чтобы я могла получше узнать тебя.

Я еще крепче прижимаю руки к груди:

– Я единственный ребенок.

– Я тоже, – отвечает Ширин. – Есть исследования, показывающие, что из нас получаются хорошие лидеры. Мы часто очень успешны. Если хочется, это можно объяснить желанием угождать нашим родителям и производить впечатление на маму и папу даже в зрелом возрасте.

Я морщу нос:

– Я, наверное, то исключение, которое только подтверждает правило.

– Думаешь? – спрашивает Ширин.

– Хм… успешна? – Я развожу руки в многозначительном жесте. – Нечем похвастаться, правда?

Скосив глаза на часы за спиной у Ширин, я констатирую, что прошло пятнадцать минут. Осталось сорок пять. Нужно использовать их на что-то толковое. Час в неделю вдали от стен, запаха и затхлости. Я не могу просто сидеть и молчать, убивая время.

– Почему ты стала психологом? – спрашиваю я.

Ширин касается пальцами серебристой кнопки на ухе:

– Из-за родителей.

– Они этого хотели?

– Нет, наоборот. – Она наклоняет голову и проводит рукой по волосам. – Они хотели, чтобы я стала врачом. Дедушка был врачом, и мама с папой тоже врачи. Они рассматривают человека как биологическое существо. Не верят, что можно вылечить болезни, говоря о чувствах и прочих абстрактных вещах.

Она улыбается, хотя голос грустный, а глаза блестят.

– Так почему же ты стала психологом? В знак протеста?

– Не совсем. Наверняка бы я тоже стала врачом, если бы не мизофобия[476]. Как единственный ребенок, я была очень настроена на то, чтобы угождать своим родителям.

– Мизофобия?

Ширин кивает:

– Я ходила на когнитивно-поведенческую терапию.

– Помогло?

Ширин двусмысленно улыбается:

– Может, тебе попробовать лекарства?

На следующее утро приходит Винни-Пух. Он останавливается в дверях с настороженностью во взгляде. Эльза стоит рядом, обменивается с ним парой фраз, потом он заходит и раскладывает на столе свои папки и милый пенальчик.

– У меня тоже был такой в начальной школе, – поддразниваю его я.

Он смотрит на меня строгим учительским взглядом:

– Его выбирала моя дочь.

Видимо, для него это больная тема.

– Ну как тебе эта? – спрашивает он о книге «Над пропастью во ржи».

– Прочтешь в рецензии.

Винни-Пух улыбается.

– Но ты сказал, что она не такая депрессивная.

– А что, она оказалась депрессивной? Вообще-то, я читал ее много лет назад. Помню только, что она мне очень понравилась.

– Он заканчивает в психушке, – говорю я. – Иногда у меня возникает вопрос, можно ли в этом больном мире закончить как-то иначе. Самоубийство или психушка, – похоже, третьего не дано.

Щеки у Винни-Пуха краснеют.

– Не обязательно все должно быть именно так, – говорит он. – Жизнь бывает и легкой. Не обязательно все усложнять.

Я смотрю на него, широко раскрыв глаза. Он хочет сказать, что я сама виновата? Что у Эстер Гринвуд и Холдена Колфилда все могло бы сложиться проще, если бы они сделали другой выбор в жизни и сами бы все не усложняли?

– Что такое? – спрашивает Винни-Пух.

Я качаю головой. Даже не знаю, как передать словами свое раздражение.

– Хорошо, – говорит он. – Давай посмотрим на твою рецензию.

Пристально глядя на него, я спрашиваю:

– Что ты обо мне думаешь, Винни-Пух?

Щеки у него по-прежнему розовые, и теперь он морщится, словно у него где-то болит:

– Не понимаю тебя.

– Как и все остальные, – говорю я, – ты думаешь, что я виновата.

Он отводит глаза.

Мне следовало бы все ему рассказать. Постараться объяснить, как все вышло. Винни-Пух никогда бы этого не понял, но и осуждать бы не стал. Он выслушал бы и изо всех сил постарался бы отложить свою мораль и свои предрассудки.

– Ты хочешь узнать правду? – спрашиваю я.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

– Скажи, ты хочешь узнать, как все было?

Он тяжело дышит.

Я терпеливо жду, даю ему время обдумать свой ответ. Наконец он оборачивается ко мне и качает головой:

– Нет, Стелла, я не хочу этого знать.

57

Строго говоря, я не собиралась никуда идти. После долгого и тяжелого дня на работе сама мысль о том, что надо вылезать из домашних штанов, мыть голову и краситься, вызвала у меня тошноту.

– Давай же, – сказала Амина, выставляя на стол маленькие бутылочки с водкой. – Давай хоть куда-нибудь сходим, раз у меня в кои-то веки нет завтра матча.

Более всего ее тянет в «Тегнерс», но она открыта к любым предложениям.

– Знаешь, чего тебе нужно? – Она протянула мне стопочку с водкой. – Кого-нибудь подцепить.

– Серьезно? Единственные парни, которые меня сейчас интересуют, – это Бен и Джерри[477].

С некоторым сомнением я повертела стопку в руках.

– Будем, – сказала Амина, и мы выпили.

Я пошла туда ради Амины. Ради дружбы и алкоголя. После двух бокалов сидра и нескольких стопочек, выпитых с уговорами, пульс участился, по телу разлилось тепло. Пью я обычно очень мало. Амина завела наш список песен «Party Like an Animal»[478] на Spotify[479], и в конце концов мы сели в такси, чтобы ехать в «Тегнерс».

Мигающие огни манили на переполненный танцпол. Каскады света обрушивались на нас со всех сторон, а басы отдавались в груди приятной вибрацией. Мы с Аминой зажигали, поставив сумочки на пол и размахивая руками над головой.

Откуда-то появились несколько парней из нашего бывшего класса – они оказались на удивление забавными. Пока я болтала с ними, Амина удалилась в сторону бара.

Через некоторое время, когда парни отправились куда-то дальше, я заметила, что она все еще не вернулась.

Я обнаружила ее в баре.

Она стояла на цыпочках. Ей всегда хотелось быть сантиметров на десять выше ростом. Глаза сияли, а губами она держала длинную соломинку, опущенную в ядовито-зеленый напиток. Рядом стоял парень в рубашке с узором «пейсли» и что-то без остановки говорил.

– Стало быть, вот где ты прячешься?

Амина вздрогнула. Парень резко замолчал и уставился на меня так, словно я испортила ему вечеринку. Это был этакий классический красавец с зачесанными назад волосами и голубыми глазами. Теперь я заметила, что он старый. Лет на десять старше нас.

– А кто этот дедуля? – спросила я, внимательно оглядывая его.

Амина застонала, но парень в пестрой рубашке непринужденно засмеялся:

– Ну не такой уж я и старый!

– Все относительно. Аль Пачино типа семьдесят пять. А Авраам дожил до ста семидесяти пяти.

– Авраам? – переспросил пестрый, одновременно делая знак бармену.

– Это из Библии, – сказала я. – Типа праотец всех религий.

Он заказал напиток и уставился на меня:

– Ты верующая?

– Нисколько. Это называется «общая эрудиция».

Он снова рассмеялся. Зубы казались слишком прямыми и белыми, чтобы быть настоящими.

– Прошу прощения за свою подругу, – проговорила Амина. – Она не привыкла пить.

– Да-да, вали все на алкоголь, – сказала я.

– У нее есть и хорошие стороны, – продолжала Амина. – Если искать достаточно глубоко и достаточно долго.

– Сколько тебе лет? – спросила я. – Ты все же староват.

Он встал в позу. Уперся руками в бока и выкатил вперед грудь, снова ослепительно улыбнувшись:

– А вы как думаете?

– Тридцать пять, – сказала я.

Парень изобразил уязвленное достоинство.

– Двадцать девять? – предположила Амина.

– Супер. С первой попытки, – сказал он, слегка прикоснувшись к ее руке. – Ты выиграла любой напиток из бара по твоему усмотрению.

Амина обернулась ко мне:

– Его зовут Кристофер.

Он протянул руку – я изобразила на лице колебание, но потом все же пожала ее.

– Крис, – сказал он, подмигивая мне. – Можешь называть меня Крис.

Мне хотелось еще потанцевать, и Амина пообещала вскоре ко мне присоединиться. Она только…

Вскинув руки над головой, я скакала под бит-музыку. В груди словно разливался гелий. У меня буквально выросли крылья.

Время шло, а Амина все не появлялась. Когда я, вспотевшая и слегка уставшая, снова отправилась на поиски, она сидела за столиком, не сводя глаз с Криса.

– Мы пьем шампанское, – сказал он, предлагая и мне бокал.

Я пыталась встретиться глазами с Аминой. Что происходит? Неужели ее так заинтересовал этот мужик? Амина не из тех, кто любит пофлиртовать. Никогда не пошла бы из бара домой к парню. В последний раз она была всерьез влюблена в пятом классе. А этот почти на десять лет старше нас. Ему уже около тридцати.

Потягивая шампанское, я не могла отделаться от чувства, что тут что-то не так, что-то не сходится.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

Крис широко улыбнулся, словно ему понравился мой вопрос:

– Самыми разными делами. Бизнес. Недвижимость. У меня есть парочка собственных фирм.

На мой вкус, все это звучало подозрительно.

– Амина говорит, что хочет стать врачом, – продолжал Крис. – А у тебя какие планы на жизнь?

Я пыталась привлечь внимание Амины, но она никого не видела, кроме Криса.

– Одно время я мечтала стать психологом, – проговорила я. – Но теперь я думаю, что не выдержу. У народа до фига всяких проблем.

Крис снова рассмеялся. Меня всегда раздражали люди, в которых все идеально. За всем этим безупречным фасадом должна скрываться какая-то дрянь.

– Может быть, стану юристом, – сказала я. – Мама у меня адвокат, но мне бы хотелось стать судьей. Я люблю принимать решения.

– У меня мама тоже юрист, – ответил Крис. – Сейчас стала профессором.

– Любопытно.

Это прозвучало куда более иронично, чем я предполагала.

– Вовсе нет, – рассмеялся он. – Юриспруденция – это всего лишь жонглирование словами и всякая заумь.

– Мне так не кажется.

– Сама увидишь.

– Да ладно, – сказала я и потянулась. – Наплевать на юриспруденцию, я лучше поеду в Азию. Уже много лет мечтаю съездить в Камбоджу, Лаос и Вьетнам.

– Она совсем зациклилась на этой поездке, – сказала Амина. – Только задай ей вопрос – и она будет говорить, пока у тебя голова не закипит.

– Классно. Я тоже люблю путешествовать, – ответил Крис.

Казалось, на карте мира не найдется закутка, где бы он ни побывал. Видел всю Азию, за исключением Монголии. Жил в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне и Париже. Но его детство прошло в Лунде, здесь его дом.

Я ломала голову, какими это делишками он занимается взаправду. Он держался как человек, у которого денег навалом, – у меня это вызывало и любопытство, и скепсис.

– Неплохо, наверное, иметь в семье профессора юриспруденции, когда у тебя своя фирма и все такое?

Крис кивнул:

– Да, в последнее время мне от мамы была большая польза. Но не в бизнесе. В эти мои дела она не вмешивается.

– А что тогда с тобой случилось?

Впервые за все это время он замолчал и опустил глаза в стол.

– Нас с тобой это не касается, – с важным видом произнесла Амина.

– Да нет, все в порядке, – ответил Крис. – Я подвергся всяким… нападкам. Но это долгая история.

– Они тут закрывают в три часа ночи, – сказала я.

Он взглянул на меня. Теперь его улыбка стала другой. Губы – сама мягкость.

– Меня преследовали, – сказал он.

– Преследовали?

– Серьезно?

Амина приподняла брови.

– По-настоящему больной человек, – продолжал Крис.

58

Крис не любил танцевать, и, когда мы с Аминой вернулись в неоновое море на танцполе, он остался сидеть за столом со своим шампанским и своей улыбкой.

– Скажи честно, Амина, – крикнула я. – Ты в него втюрилась?

– Да брось! С чего ты взяла?

Мы взялись за руки и стали кружиться. Басы чудесно вибрировали во всем теле.

– Не то чтобы страхолюдина, – сказала я.

– Да, видала я мужиков и пострашнее.

Я рассмеялась, вибрируя бедрами.

Потом я точно не помню, что произошло. Как уже было сказано, обычно я много не пью. Со временем я обнаружила, что алкоголь мне не нужен, у меня свои всплески счастья – от другого. От крепких напитков я становлюсь неугомонной, привязчивой, а на следующий день я больна в хлам.

В общем, один парень стал вертеться вокруг меня. Мы танцевали все ближе друг к другу, вскоре я уже ощущала его губы на своей шее, бугорок у него в штанах прижимался к моей попе. Мы с ним встречались и раньше, по весне. Секс получился отличный, но я не могла вспомнить, как его зовут, чем он занимается, о чем мы говорили.

– Я должна найти подружку, – сказала я через некоторое время.

– Черт, как жаль!

Вид у него был такой, словно я только что сообщила ему о страшном заболевании.

Я стала пробираться через танцпол в поисках Амины. Часы показывали уже половину третьего. Неужели она снова сидит с этим Крисом в ожидании медляка? Я прокладывала себе дорогу между столами, мимо бара, но ее нигде не было видно. Когда я достала мобильник, чтобы написать ей, оказалось, что мне пришло сообщение.

Прости!!! Уехала домой проблевалась в туалете не могла найти тебя

На что я ответила, что все в порядке, я понимаю, сама собираюсь домой. И тут же получила зеленого блюющего эмоджи.

Выпив в баре большой стакан воды, я, пошатываясь, вывалилась на тротуар. Ночную тишину нарушало пение птиц, и воздух был пропитан запахом перегара, пота, духов и цветочной пыльцы. Небо все было в точечках звезд.

– Такси? – произнес за моей спиной мужской голос.

Я проигнорировала его. Никогда не езжу на случайных тачках.

– Можем взять напополам, – сказал он, и тут я обернулась.

Это был Крис.

Он снова улыбался той мягкой, уютной улыбкой. Свет уличного фонаря отражался в его светлых глазах.

– Я не знаю, куда ты едешь, – ответила я, отметив, что мне трудно стоять прямо.

Надо ли мне ехать с ним в одном такси?

– На Пилегатан, – ответил он. – Прямо возле гимназии «Польхем».

Ну что ж, по крайней мере, нам в одну сторону.

Крис подошел к ближайшему такси и помахал мне рукой, чтобы я шла за ним. Насколько это опасно? Нам предстояло ехать вместе минут пять.

Мы сели на заднее сиденье каждый со своей стороны, и я сдвинула коленки.

Машина стартовала с места рывком, от которого все внутри у меня перевернулось. Во рту было сухо, как в пустыне. Я закрыла глаза в надежде, что тошнота отступит.

– С тобой все в порядке? – спросил Крис.

Я попыталась взглянуть на него, но перед глазами все кружилось и мерцало.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, кладя руку мне на локоть.

– Как принцесса, – ответила я и рыгнула, прикрывая рукой рот. – Наверное, это от китайской еды. Я съела там какую-то утку.

– А, тухлая утка! Знаю, со мной такое случалось. Не самые приятные воспоминания.

Я посмотрела в окно. Вытащила мобильник и написала Амине.

Еду в такси с дедулей Крисом!

Она не ответила. А что, если она обиделась?

Ты что, дуешься?

На этот раз ответ пришел быстро.

Ха ха дедулю можешь забрать себе без проблем

Радостный смайлик в солнечных очках.

– Ты здесь часто бываешь? – спросил Крис.

Снова эта омерзительная идеальная улыбка.

– В «Тегнерс»? Ну, выбор-то невелик, когда ты слишком молод.

– Или слишком стар, – подхватил он.

Это было даже забавно. Мне понравилось, что он смотрит на себя отстраненно.

– В твоем возрасте, наверное, ходят в «Глорию»?

– Ты хотела сказать – в землячество Мухосранска?

Такси резко затормозило, отчего у меня в животе снова началось какое-то тревожное шевеление.

– С тобой все хорошо? – спросил Крис.

Я глубоко вздохнула и пробормотала что-то насчет того, что ему удалось найти худшего таксиста во всем городе.

– А «Тиндер» не пробовал? – спросила я. – «Happy Pancake»?[480] Там полно народу твоего возраста.

– Хэппи – что?

– Это такая новая штука. Интернет называется. Всемирная паутина. Наверное, в основном для нас, молодых.

Он рассмеялся, однако тут же снова стал серьезным:

– У меня не самые лучшие воспоминания.

– Об Интернете?

– О девушках.

Я засмеялась, но улыбка Криса казалась натянутой и печальной. Такси свернуло влево и затормозило, на этот раз чуток помягче. Возможно, водитель услышал мой комментарий. Однако у меня в животе уже началась революция, и я опасалась, что меня вот-вот вырвет.

– Вот здесь я и живу, – сказал Крис, и только тут я поняла, что машина остановилась. – Я заплачу за нас обоих, а ты сама скажешь водителю, где тебя высадить.

Он наклонился вперед между спинками сидений, чтобы вставить в терминал свою карту «American Express».

Мой мобильник заурчал. Новая эсэмэска от Амины.

Баллончик у тебя с собой??? Черт их знает!

Что она себе думает? Я начала было писать ответ, но тошнота поднималась все выше, рот заполнился слюной – больше я не могла ждать ни секунды. Распахнув дверцу, я вывалилась из машины.

Не поднимая глаз от асфальта, я рванула, пошатываясь, к ближайшему кусту, кинула сумочку на землю, и меня вывернуло.

Потом снова и снова, и так до бесконечности. Я кашляла, отплевывалась, и меня опять выворачивало. Наконец во мне ничего не осталось, кроме желчи. Как мне удалось так нализаться? Вроде не так много и выпила.

Из-за всего этого я терпеть не могу напиваться.

Ведь вряд ли кто-то подсыпал мне что-нибудь в бокал?

Немного отдышавшись, я постаралась вытереться, достав из сумочки влажную салфетку. После этого смущенно обернулась и обнаружила, что такси уехало. На тротуаре стоял Крис с суровым взглядом.

– Пошли, – сказал он. – Поднимешься ко мне, приведешь себя в порядок.

Вспомнив об эсэмэске Амины, я стала нащупывать в сумочке перцовый баллончик. Долго копалась, вороша ее содержимое. Что за хрень? Я запустила в сумочку руку по локоть. Ни черта. Я всегда ношу с собой этот баллончик. Всегда.

Но теперь его не оказалось.

59

Крис жил на втором этаже в желтом доме рядом с гимназией «Польхем». На двери было написано: «К. Ольсен».

Что я здесь делаю? Пьяная, одурманенная, совершенно измотанная после того, как из меня вышло все содержимое желудка.

Когда в прихожей я наклонилась, чтобы снять с себя туфли, то чуть не упала лицом вниз. Крис поймал меня и придержал, положив руки мне на бедра.

– Ляг, полежи на диване, – сказал он, бережно проводив меня в гостиную.

Я рухнула на диван. Лежала там, как куча мусора, уставившись в высокий потолок с роскошной лепниной. Тем временем Крис гремел чем-то в кухне. Веки мои отяжелели, я начала погружаться в дремоту.

– Ты спишь? – спросил Крис.

Он поставил на журнальный столик большой стакан с водой:

– Выпей вот это.

Перед глазами все покачнулось, когда я приподнялась. Я выпила воду большими глотками. Крис выжидательно посмотрел на меня.

Когда я поставила стакан, у меня мелькнула мысль: до чего же дико наивной я оказалась. Ведь я же прекрасно знаю, что насильники используют одурманивающие средства, не имеющие никакого вкуса. Почему я была так неосторожна? Ну ладно, сейчас мы у него дома, и я, по-видимому, самая пьяная девушка во всей Северной Европе. И вероятно, волноваться нечего.

– То, что ты сказал про девушек… Ты что имел в виду?

– А что я сказал про девушек?

– Ну, типа, что у тебя не самые приятные воспоминания.

– А, ты об этом.

Он пососал нижнюю губу, словно жалел, что вообще об этом заговорил.

– Ну ладно, – сказала я. – Не рассказывай, если не хочешь.

Крис откинулся на спинку дивана, положил руки на колени:

– Знаешь, я рассказал тебе, что меня преследовали…

– Да-да, преследовали.

Память постепенно возвращалась ко мне.

– Это был не какой-нибудь случайный человек. Это была моя бывшая.

– Ой!

Он кивнул и почесал подбородок:

– Она не смогла перенести, что мы расстались. Я вел себя не лучшим образом, если честно. Встретил другую, влюбился. Не очень-то красиво, но ведь сердцу не прикажешь, так ведь?

– Ты ей изменил?

– Смотря как судить. Между нами ничего не было – в физическом плане, ни одного поцелуя. Но в эмоциональном плане я ей изменил, и тут мне гордиться нечем.

Я понимала его. Терпеть не могу измены, но чувствами мы не управляем.

– Ясное дело, я понимал, что причиню боль Линде, именно поэтому я тянул время. Но я представить себе не мог, что у нее совсем съедет крыша.

– А что она сделала?

Он снова почесал подбородок.

– У Линды с давних пор проблемы с психикой, – проговорил Крис.

– В смысле?

Никогда не понимала, что под этим подразумевается. О проблемах с психикой вообще редко говорят.

– Я знал, что она неуравновешенная. С ней случались депрессии, анорексия и всякое такое – еще в подростковом возрасте. Она очень чувствительная.

Это звучало нелепо. Кто не будет чувствительным, когда тебя бросает тот, кого ты любишь?

– Она буквально обезумела, когда я рассказал ей все как есть. С ней случались ужасные истерики. Она швырялась в меня тяжелыми предметами и угрожала мне. Хотя это моя квартира – я владел ею уже три года, когда познакомился с Линдой, – она отказывалась съезжать. Несколько недель мне пришлось жить у мамы и угрожать полицией, прежде чем она сдалась.

– Это тогда тебе пригодилась твоя мама?

– Ну да, среди прочего. Потом стало еще хуже. Линда начала преследовать мою новую девушку. Она посылала ей сообщения, несколько сотен в день. Поджидала ее у работы и шла за ней.

– Ужасно!

Казалось, это взято из фильма.

– Мне все время казалось, что с ней можно договориться. Как-никак мы три года были вместе. Моя девушка хотела подать заявление в полицию, но я отговорил ее. Ведь я хорошо знал Линду.

– Какая чудовищная история! Понимаю, что теперь ты держишься с девушками осторожно.

Крис кивнул:

– А дальше будет еще ужаснее. Линда пошла в полицию и заявила на меня. Обвинила во всяких диких вещах. До сих пор тяжело об этом думать. Она утверждала, что я избивал и насиловал ее. Это был полнейший абсурд.

– Ах, черт! – вырвалось у меня.

– Меня вызвали на допрос, мне пришлось выслушать про кучу извращений, которым я ее якобы подверг. Самый тяжелый период в моей жизни! В какой-то момент я даже опасался, что ее план удастся. Казалось, следователи ей поверили. Я чуть было не попал в тюрьму как садист и насильник. Моя жизнь была бы загублена навсегда.

– Ах ты черт!

Ничего другого мне не удалось из себя выдавить. Крис выглядел напуганным, словно на него снова нахлынуло прошлое, и мне стало стыдно за свои мысли, что он мог подмешать мне какую-то дрянь. На самом деле я не совершила никакой ошибки. Жизнь научила меня видеть в каждом мужчине потенциального насильника. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Мне вроде бы не должно быть стыдно – но, увидев страх Криса, я не могла справиться с этим чувством.

– Через некоторое время мы с новой девушкой тоже расстались. Она уверяла, что находится на моей стороне, но я заметил, что она начала сомневаться. Наверное, неправильно ее осуждать – откуда она могла точно знать, правда все это или нет? Но я не могу быть с женщиной, которая считает, что я в состоянии сделать ей больно.

Его голубые глаза подернулись пеленой. Мысли носились у меня в голове, как перепуганные птицы.

– Поэтому я живу один и немного опасаюсь девушек, – с грустной улыбкой сказал Крис. – Пройдет время, прежде чем я снова смогу кому-нибудь доверять.

– Понимаю.

Он тяжело вздохнул и опустил голову. Рефлекторно я положила руку ему на колено. Его тепло передалось мне и разлилось по телу. В глазах у него блеснули слезы.

Не знаю, что я в тот момент думала. Наверное, мне было просто жаль его. От алкоголя мозги мои превратились в пюре.

– Послушай… – проговорила я и обняла его за шею.

Когда он поднял лицо, я потянулась к нему и поцеловала его.

– Не надо, – пробормотал он и оттолкнул меня.

Я отпустила его. Что мне вдруг взбрело в голову?

– Не так, – проговорил он. – И не сейчас.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Думаю, тебе лучше поехать домой, – сказал Крис, нажимая на кнопки своего мобильника. – Я вызову тебе такси. Где ты живешь?

Как глупо получилось! Я не могла поднять на него глаз.

Сказав адрес, я поковыляла в прихожую, пока он звонил. Увидев свое отражение в зеркале, я невольно прищурилась. Вид у меня был такой, словно я и до дому не доберусь без посторонней помощи.

В мобильнике меня ждало новое сообщение от Амины.

Что происходит? Где ты???

Еду домой, – ответила я.

Крис проводил меня на улицу и обнял на прощание. Объятие получилось сдержанным. Я была уверена, что больше никогда его не увижу. Сидя в такси, я ругала себя за то, что дала ему свой настоящий адрес.

60

Сегодня на Микаэле Блумберге новая рубашка, синего дельфиньего цвета, с белыми пуговицами и закатанными рукавами, в нагрудном кармане – небрежно скомканный платок.

Он наклоняется над столом с невероятно широкой улыбкой:

– Я очень хочу, чтобы ты встретилась с мамой. Нам нужно переговорить – всем втроем.

– Это невозможно, – отвечаю я.

От одной мысли у меня поджилки трясутся.

– И что, по-твоему, я должен ей сказать? – спрашивает Блумберг. – Что ты не хочешь видеть собственную маму?

Само собой, я хочу. Хочу больше всего на свете. Но Блумбергу этого не понять.

– Скажи как есть. Я не могу.

Он тяжело вздыхает.

– Или можешь солгать, – предлагаю я. – Ты наверняка сумеешь придумать убедительную ложь.

Адвокат качает головой:

– Я знаю Ульрику много лет.

– Я в курсе. И ты ведь довольно хорошо ее изучил, не так ли?

Блумберг замирает. Не в первый раз я бросаю такой намек – да и не в последний. Пусть ломает голову. Незнание – сила.

– Маргарету Ольсен ты тоже знаешь? – спрашиваю я.

– Ну, в каком смысле – знаю… Она ведь…

– Профессор.

Он вздрагивает, делает раздраженное лицо.

– Лунд – маленький…

– Поселок.

– Город, – отвечает он. – Лунд – маленький город.

– Она тоже думает, что я виновна?

– Что? Кто?

– Маргарета Ольсен. Она так думает?

– Об этом я не имею ни малейшего понятия, – отвечает Блумберг. – Да и какое это имеет значение? Плевать, что народ думает. Для нас важно вызвать у суда обоснованные сомнения.

– Это и вправду самое важное? Почему тогда меня не покидает ощущение, будто все уже решили для себя вопрос, что же именно произошло?

– Кто это – все?

– Полиция, прокурор – типа весь мир.

Блумберг ерзает на месте, но голос его звучит так же предельно уверенно, как и раньше:

– Это называется confirmation bias. Когда у человека есть теория и он отбрасывает все, что ее опровергает. Весьма распространенное явление. И это не обязательно делается сознательно. Чаще всего нет.

– Но ведь следствие должно вестись объективно?

Он пожимает плечами:

– Мы говорим о людях. Все мы просто-напросто люди.

Потом он трогает рукой золотую цепь на шее и собирается с духом, прежде чем сбросить на меня свою маленькую бомбу:

– Линда Лукинд.

Он ждет, не спуская с меня глаз.

– А что с ней такое? – спрашиваю я.

– Ты ее знаешь?

– Ну, в каком смысле – знаю. Лунд – маленький…

– Поселок.

Блумберг откидывается назад, подмигивая мне одним глазом:

– Рассказывай, Стелла. Ведь ты общалась с Линдой Лукинд?

– Общалась? В общем, я знаю, кто это.

– Знаешь?

Блумберг медленно кивает. Вопрос в том, что ему известно.

– Встречалась с ней пару раз. Не более того.

– Но ты знаешь, что она несколько лет была вместе с Крисом Ольсеном? Они жили вместе.

Я пытаюсь изобразить удивление, но Блумберга оно явно не убеждает.

– Я намерен представить Линду Лукинд как альтернативную подозреваемую.

– Как это? Сдать ее полиции?

Он кивает.

– Ты не можешь так поступить!

Мне становится жарко, голова кружится.

– Но ведь благодаря этому ты будешь свободна, – отвечает Блумберг.

Так он считает, что это Линда убила Криса? Потянувшись за стаканом воды, я проливаю ее на стол, пытаясь налить себе. Блумберг с интересом следит за каждым моим движением.

– Линда Лукинд подала на Криса Ольсена заявление в полицию после того, как они по весне расстались. По ее словам, Ольсен настоящий тиран. Но доказательств не было, так что следствие довольно быстро закрыли. Весомый мотив для мести, не так ли? Вне зависимости от того, правда это или нет. Как считает Лукинд, Ольсен – насильник, который издевался над ней самыми жуткими способами.

– Как считает Лукинд? Так ты думаешь, что это ее фантазии?

Блумберг машет рукой:

– Это не имеет значения. Многое и без того указывает на Лукинд как на виновницу. Мы откопали кое-что против нее.

– В смысле – откопали? – спрашиваю я. – Ты ведь не полицейский. Ты должен защищать мои права, а не изображать из себя следователя.

Он смотрит на меня как на несмышленого ребенка:

– Тем не менее обычно получается именно так. Когда полиция не делает свою работу, мы копаем вместо них. Речь не о том, чтобы засадить Лукинд. Я просто должен позаботиться о том, чтобы существовали обоснованные сомнения в твоей виновности.

По мне течет пот. Воздух кажется душным.

– Нет, – говорю я. – Так нельзя. Не впутывай сюда Линду.

Он смотрит на меня с изумлением:

– Но это может быть твоим спасением, Стелла! Я поговорю с твоей мамой.

– Черт подери, ты же обязан хранить тайну! Я могу добиться, чтобы тебя заменили.

Блумберг складывает руки на животе. Вид у него такой, словно ему жаль меня.

– Ты не представляешь, через что Ульрике пришлось пройти ради тебя.

– Что ты хочешь сказать?

Он отодвигает стул и поднимается.

– О чем ты говоришь, черт подери? – спрашиваю я.

Мою маму волнует только она сама и ее карьера. Через что, собственно, ей пришлось пройти ради меня?

– Я еще вернусь, – говорит Блумберг.

Обернувшись, он стучит по стеклу.

– Ты тоже так думаешь, да? – спрашиваю я.

– Думаю – что?

– Ты тоже думаешь, что я его убила?

61

В воскресенье мы с Аминой встретились, чтобы поесть гамбургеры. В кафе стоял запах пота и фритюра. Люди за столиками – взлохмаченные, с красными прожилками в глазах – вели неспешные разговоры.

Амина схватила меня за руку:

– Что-нибудь было?

Я резко поставила поднос на стол:

– Нет, я же сказала.

– Да брось, что-то ведь было? – продолжала настаивать она. – Он тебя лапал?

Чуть раздраженное любопытство, ни капли энтузиазма.

– Ты что, ревнуешь?

– Прекрати.

Амина – единственный человек на свете, который ест гамбургер ножом и вилкой. Она вонзила вилку в гамбургер и принялась пилить его ножом.

– Прости. Я не собиралась идти к нему домой. Мы просто договорились разделить расходы на такси.

– Да перестань. Я не ревную.

– Уверяю тебя, ничего не было.

Амина с такой силой разрезала гамбургер, что тарелка заскрипела.

– Помнишь, он говорил, что его преследовали? – сказала я. – Это была его бывшая.

– Что?!

Я пересказала ей всю историю о бывшей девушке Криса, которая не могла смириться с тем, что он влюбился в другую. Как она преследовала его новую подругу, а потом пошла в полицию и обвинила Криса в том, что он издевался над ней и насиловал ее.

– Дичь какая-то, – проговорила Амина с гримасой отвращения на лице. – Правда, тебе следовало бы держаться от этих типов подальше.

– Каких типов? Крис-то не виноват, что у его бывшей крыша съехала.

Казалось, Амина со мной не согласна.

– Ты намерена с ним дальше встречаться?

– С какой стати?

Я говорила куда более уверенно, чем все было на самом деле.

Весь понедельник я проработала. Перцовый баллончик я обнаружила в кармане куртки и положила его на прежнее место. Вернувшись домой поздно, я надела мягкие домашние штаны, намазала два бутерброда арахисовым маслом и уселась в уголке дивана, чтобы посмотреть в телефоне свои новости. Тут-то я и обнаружила, что Крис подал мне заявку в друзья.

Чего он от меня хочет? Крутой красивый двадцатидевятилетний парень с собственным бизнесом, разъезжающий по всему миру. Ясное дело, я тут же поняла, чего ему надо. Мне нужно последовать совету Амины. Нет никаких причин дальше общаться с этим парнем.

Поколебавшись минуту, я все же приняла его приглашение. Ведь это всего лишь «Фейсбук». Не замуж же я за него выхожу.

Прошло полминуты, и прилетело первое сообщение.

Думаю о тебе, – написал он.

Что-то в этой формулировке зацепило меня. Тогда я не могла этого выразить, но теперь знаю. Время – он писал в настоящем времени. Правда, Винни-Пух? Словно он думает обо мне всегда и конкретно в данный момент.

Стелла? – написал он, когда я не ответила. – Безумно красивое имя.

Я написала краткий ответ, стерла, написала новый и снова стерла. Наконец я отправила следующее:

На итальянском оно означает «звезда»

В ответ он прислал мне эмоджи в виде звезды.

Мой папа обожает Италию, – ответила я. – Он прямо балдеет от нее

Крис прислал большой палец вверх.

Италия – это круто. Чинкве-Терре, Тоскана, Лигурия.

В ответ я послала зевающий смайлик.

Кружочек с тремя точечками показывал, что он что-то пишет, но сообщение все не приходило. Я сжала в руке телефон. Наконец пришло.

Ты знаешь, когда людей на смертном одре спрашивают, о чем они в жизни жалеют, они никогда не сожалеют о том, что сделали, а лишь о том, чего не сделали.

Что? Стало быть, вот как флиртуют в двадцать девять лет?

Лично я не намерена ни о чем сожалеть, – написала я.

Он ответил смайликом с улыбкой.

Мне кажется, мы похожи, – ответил он. – Мы не ищем покоя. Таким, как мы, надо держаться вместе, чтобы выжить.

Он пытался анализировать меня. Терпеть не могу людей, которые пытаются это делать.

Ты ничего обо мне не знаешь, – написала я.

Он ответил:

Думаю, я знаю больше, чем ты предполагаешь.

Это уже чересчур.

Например, я думаю, что ты спишь голая.

Какого черта! Я прочла три раза.

Мне хотелось разозлиться, но меня все это заинтриговало. Так неожиданно.

Мне пора ложиться, – написала я.

Он ответил:

Спокойной ночи, звезда!

Я тут же набрала Амину. Голос у нее был подавленный.

– Делай как знаешь, – сказала она.

– Забудем, мне это неинтересно.

Понятно, что это была очевидная ложь.

– Просто так надоело, что никогда ничего не происходит, – сказала я. – У нас тут невыносимо скучно!

– Ты ведь скоро отправишься в свою поездку.

– Скоро?

У нас с Аминой разные представления о времени.

– До этого еще несколько месяцев. Если я вообще поеду.

– Ясное дело, ты поедешь, – ответила Амина. – Время быстро пронесется.

Взяв с собой компьютер, я улеглась в постель. За несколько дней до этого я обнаружила американский сайт про психопатов, который оказался просто золотым дном. Масса исследователей и психиатров, писавших длинные интересные посты. Я прочла, что психопатов иногда описывают как хищников в человеческом обличье, которые манипулируют своим окружением за счет выдающегося шарма и харизмы. Тот, кого психопат пытается очаровать, обычно не замечает, что им манипулируют, а когда замечает, уже поздно. Психопат часто лжет, не испытывая никаких мук совести. Психопат лжет ради выгоды, для улучшения своего образа и успеха в жизни.

Я всегда виртуозно умела лгать. Интересно, это выдает во мне психопатку?

Психопат отдает себе отчет в том, что он лжет. Я тоже отдавала себе отчет. И ведь случалось, что я лгала, чтобы получить какую-то выгоду. К тому же я не уверена, что меня всегда мучила совесть, когда я лгала. Что все это говорит обо мне?

Я прочла о женщине, вся жизнь которой была испорчена, потому что она встретила мужчину, выманившего у нее все ее имущество. Конечно же, мне было ее жаль, однако я невольно испытывала к ней легкое презрение.

В пятницу я была на работе, когда увидела сообщение от Криса. Никогда не беру с собой телефон в магазин. Особенно когда там есть Малин, заведующая. Она из тех, кто может и уволить только за то, что в рабочее время ты вынула телефон.

Поскольку я на почасовой, уволить меня нельзя, но все равно. Правила есть правила. Такая она, эта Малин. Поговаривали, что она перестала брать на почасовую одну девушку за то, что та жевала жвачку, стоя на кассе.

Однако у меня был перерыв, когда я увидела сообщение от Криса. В комнате отдыха я была одна – и, вероятно, это оказалось очень кстати, потому что моя реакция сильно смахивала на радостные прыжки четырнадцатилетней девочки.

Можешь выйти в 18 сегодня вечером? Тебя заберет лимузин. Предлагаю платье. Или пижаму. Нет, ты ведь спишь голая.

По всему телу побежали мурашки, когда я это прочла.

С одной стороны, Криса было как-то многовато. С другой стороны, моя жизнь казалась мне такой убогой. Никогда еще я не каталась на лимузине – приходится признать, что роскошью на меня легко произвести впечатление.

Насколько это опасно? Всего лишь свидание. Кто откажется красиво одеться, чтобы прокатиться на лимузине и сходить в крутой ресторан, где даже названий блюд не выговорить?

Некоторое время я выжидала, но, если до конца честно, я не колебалась. Слишком заманчивое предложение, чтобы от него отказываться.

Ровно в шесть я стояла на тротуаре в своем самом новом и самом сексапильном платье, когда к дому подкатил лимузин. Это такая суперогромная тачка с белыми сиденьями и баром. Мы открыли бутылочку «Моэт» и выпили, пока переезжали мост по направлению к Копенгагену.

– Я так рад, что ты согласилась поехать со мной, – сказал Крис.

Глаза его сияли.

Когда мы прибыли на место, он обежал машину и распахнул мне дверь. Потом повел меня впереди себя, легко положив руку мне на бедро.

Ресторан был увенчан звездами Мишлен[481] и известен на весь мир. Название я забыла. Еда была очень странная, и, несмотря на три перемены блюд, я даже близко не наелась, когда мы снова уселись в лимузин.

– Вы не могли бы остановиться здесь? – крикнула я шоферу, когда мы проезжали мимо киоска с мороженым.

Я взяла себе гигантский рожок мороженого со взбитыми сливками и вареньем. Потом мы сидели за пластмассовым столиком, вокруг бродили чайки, и Крис, широко открыв глаза, смотрел, как я слизываю мороженое и обсасываю пальцы.

– Мне нравится твой стиль, – проговорил он.

Не знаю, что ему так понравилось, но его слова мне, ясное дело, польстили.

Вечер мы завершили в баре на верхнем этаже небоскреба с видом на залив, мост и Швецию. Рыжеволосый парень играл на пианино грустные мелодии, и Крис смотрел на меня так пристально, что я едва не зарделась.

– О чем ты мечтаешь? – спросил он.

– Прости, я просто задумалась…

– Да нет, – прервал он меня, и на щеках у него проступили ямочки. – Я имел в виду – какие у тебя мечты? Чего ты хочешь в жизни?

– А, вот ты о чем…

В животе возникло хорошо знакомое неприятное чувство.

– Ненавижу этот вопрос.

– Почему?

– Потому что у меня нет на него ответа.

Крис приподнял брови.

– Нет, правда, – сказала я. – Все мои друзья точно знают, чем будут заниматься, – у них выработан план на всю жизнь. Поездки, образование, работа, семья. Со мной так не получается. Мне это все безумно скучно.

– Согласен. Звучит ужасно. На самом деле я не это имел в виду.

– Даже планировать следующие выходные для меня напряжно. Лучше пусть будет сюрприз.

От смеха в глазах Криса блеснули искорки.

– И я в точности такой же.

Я улыбнулась ему. Несмотря на разницу в возрасте, у нас много общего.

– Большинство людей моего возраста живут строго по расписанию, – проговорил он, пока пианист выводил мелодию Элтона Джона из мультика «Король Лев». – Обычно это происходит лет в двадцать пять. Люди становятся невыносимо скучными. Все их дни выглядят одинаково, они делают одно и то же, смотрят одни и те же телепрограммы, слушают одни и те же мелодии, едят одну и ту же еду, ходят в один и тот же зал, подписаны на одних и тех же пользователей в «Инстаграм» и придерживаются одних и тех же взглядов на все – от погоды до политики.

– Ужас! Не дай бог мне стать такой.

– Риск минимален. Мы с тобой не такие.

Он стал подпевать припеву. «Can you feel the love tonight?»[482]

– Поэтому-то я и бросила гандбол. У меня неплохо получалось, меня брали в национальную сборную и все такое. Но вдруг выяснилось, что вся моя жизнь будет строго предопределена. Каждая атака планируется заранее, а если сама проявишь инициативу, то тренер устроит тебе разнос. Мне стало неинтересно.

– Они убили момент творчества, – вздохнул Крис.

– И интригу. Насколько все это увлекательно, если определено заранее?

– Ты рассуждаешь так мудро.

– Для своего возраста?

Он рассмеялся:

– Возрасту придается слишком большое значение. Для многих это как те же пустые калории. Один год накладывается на другой, но развития нет.

Час спустя наш шофер подрулил на лимузине и придержал мне дверцу. Уголком глаз я отметила массу завистливых взглядов.

Посреди моста Эресундсбрун Крис открыл люк в потолке и поднялся. Мы стояли рядом, близко-близко, а ветер развевал наши волосы. Казалось, мы парим в воздухе. Когда мы плюхнулись обратно на белые сиденья, я ощутила легкую усталость. Мы взглянули друг на друга – ощущение было такое, словно мы только что занимались сексом. Крис рассмеялся, приблизившись, и в конце концов наши губы уже просто не могли не встретиться. Быстрый поцелуй – и он тут же отодвинул меня от себя.

– Прости, – сказал он. – На меня налетело.

Я откинулась назад, положив руки на затылок, и вытянула ноги.

– Перестань извиняться. Просто поцелуй меня.

Однако плечи Криса опустились, взгляд потух.

– Именно этого мне и хочется больше всего на свете.

– Но?..

Я выпрямилась, свела колени и собрала волосы пальцами.

– Я все еще не отошел от того, что случилось с моей бывшей. Честное слово, к тебе все это не имеет отношения. Просто мне нужно время.

– Понимаю.

Я подумала об Амине. За все те годы, что мы дружим, ни разу мы с ней не влюблялись в одного и того же парня. Но мы предвидели такую ситуацию и дали друг другу клятву, что никогда не позволим парню встать между нами. На этот раз все вышло странно. Амина первая познакомилась в баре с Крисом. И вид у нее был весьма заинтересованный. Вероятно, мне следовало бы дать задний ход, забыть Криса и заняться другими делами.

– Спасибо, что ты все понимаешь, – проговорил Крис и положил руку мне на колено. – Наше время еще придет.

62

– Это я читать не могу, – заявляю я Винни-Пуху, возвращая книгу, которую он мне только что дал.

Она называется «Изнасилование» – самая тоненькая и самая современная книжка, которую он мне принес, но текст на задней стороне обложки вызвал у меня тошноту.

– В смысле? – спрашивает Винни-Пух.

– Это не для меня.

С обиженным видом Винни-Пух запихивает книгу обратно в свой кожаный портфель.

– Для человека, который практически ничего не читал, у тебя весьма четкое представление, что тебе может понравиться, а что нет.

Горечь ему не к лицу.

– Я всегда готова поменять свои представления, – отвечаю я. – Дело не в этом.

– О’кей, так в чем тогда?

Он заслуживает объяснения. Винни-Пух – единственный, кто у меня тут есть, не хочу рисковать теми крошечными ростками доверия, которые, несмотря ни на что, зародились между нами.

– Не могу читать об изнасиловании, – говорю я и отвожу глаза.

Чувствую, как Винни-Пух смотрит на меня во все глаза.

– Не можешь?

– Не могу.

Я произношу это почти шепотом.

– Прости. Я не знал.

– Откуда ты мог бы знать?

Медленно обернувшись, я вижу, как искажается лицо Винни-Пуха. Его светлые мальчишеские глаза темнеют.

– Никто не знает, – продолжаю я. – Мы не стали заявлять в полицию.

– Мы?

Сделав глубокий вдох, я смотрю в стол, рассказывая о конфирмационном лагере, о Робине и папе, о своем идиотском плане мести и обо всем, что случилось потом.

Винни-Пух осторожно кладет руку мне на спину:

– Мне так жаль, Стелла.

Голос не слушается меня.

Не понимаю, зачем я это делаю. Так много барьеров захлопывается внутри, так много внутренних голосов кричит мне, чтобы я прекратила, но я все равно рассказываю. Меня не так воспитывали. Есть вещи, которые не предназначены для посторонних ушей. Нельзя выносить сор из избы.

Даже Амине я не все рассказываю. В ранние подростковые годы я думала, что дело во мне, что я просто не такая, как все. Не дай бог поделиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями – меня немедленно запрут в психушку и будут принудительно ставить капельницу с самыми сильными препаратами.

Да, знаю. Затертое клише. Назовите такого подростка, который не считает, что он уникален и его никто не в состоянии понять.

Однако не поэтому я долго не рассказывала Амине про изнасилование. Тут другое. Мне так безумно хотелось быть той сильной девчонкой, которой меня все считали, – я не видела себя в роли жертвы. Да разве я жертва? Мама с папой в один голос утверждали, что у меня будут неприятности, если мы заявим в полицию. В течение недели или типа того я ходила и думала, что ничему такому не подвергалась. Ведь я сама пошла в корпус вожатых, я согласилась. Более того – изначально именно таков и был мой план. Я сильно разозлилась на папу за то, что он приехал за мной шпионить.

– Какой кошмар! – воскликнул Винни-Пух. – Ты подверглась изнасилованию, а твои родители не отнеслись к этому всерьез.

– Но я их понимаю, – сказала я. – Теперь я их понимаю.

– Что? Не хочешь ли ты сказать…

– Я рада, что мы не заявили на него в полицию.

Винни-Пух охает.

– А иначе мне пришлось бы выступать в суде и объяснять, зачем я поцеловала его, зачем пошла в его комнату. Они усомнились бы в моих словах – почему же я не сопротивлялась, не звала на помощь? Народ осудил бы меня, хотя я была пострадавшей.

Винни-Пух качает головой:

– Надо полагаться на правосудие.

– Нет. Я бы хотела на него полагаться, но не могу. Я должна защитить себя сама.

В глазах у Винни-Пуха мелькает искорка, словно он только что о чем-то догадался. Я начинаю бояться, что рассказала ему слишком много.

63

В субботу вечером мы сидели на балконе в квартире Амины и обсуждали, чем бы заняться. То Амина всячески меня убеждала, что надо куда-нибудь сходить, а я сомневалась. То мне вдруг жутко хотелось где-нибудь оторваться, а Амина шла на попятную.

– Завтра у меня матч, – сказала она. – А тебе разве не надо на работу?

Мне нужно было на работу. Я собиралась работать каждый день практически все лето.

– Это не труд, потому что он не трудный. Это даже весело. Учиться было безумно тяжело, а работа в «H & M» меня ничуть не напрягает.

Амина рассмеялась:

– Неужели тебе было так тяжело в школе?

– Возможно, мне и не так, а вот тем, кто по-настоящему учился, – да.

Разумеется, Амина была одной из них. Сама я как-то выплывала за счет общей эрудиции, здравого смысла и того, что у меня язык подвешен. Амина же, напротив, обладает качествами, которых у меня нет. Кажется, это называется чувством долга – эта способность принимать некоторые вещи, делать, что скажут, не протестуя и ни в чем не сомневаясь. Она говорит, что у нее это в крови, но я не уверена, что это так. Во всяком случае, так было всегда. Амина послушно кивает и делает, что ей велели, чтобы выплеснуть потом все чувства в другом месте, в то время как я упираюсь, раззадориваюсь и жарко протестую в тот момент, когда меня пытаются заставить.

– Отлично, будем сидеть дома, – сказала я. – Будем сидеть и разлагаться от безделья.

Внизу на улице радостно вопила компания девчонок, в то время как Амина налила нам еще вина в бокалы.

– Чем занят Крис сегодня вечером?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – Чем там занимаются тридцатилетние дядьки? Званый ужин? Банковская встреча? Закупки на неделю?

Амина ввела его имя в поиске в «Фейсбуке».

– Страница закрыта.

– Ничего удивительного, раз его преследовали.

– Общий друг, – продолжала Амина. – Стелла Сандель. Ты можешь зайти на его страницу.

– Зачем?

– Чтобы разнюхать, ясное дело.

Достав мобильник, я нашла его страницу. На фото аватарки он смотрел прямо в камеру – с роскошной шевелюрой и искоркой в глазах.

Страничка у него была почти пустая. Несколько обновлений статуса и фотографии из поездок, одна рекомендация ресторана. Всего сто восемьдесят семь друзей.

– Посмотри старые фото обложки, – посоветовала Амина. – Народ обычно забывает их почистить.

Я кликнула на фото обложки, изображавшей бескрайний пляж с белым песком на фоне апельсинового заката. Обнаружились и еще две фотографии. Одна представляла собой логотип футбольного клуба «Ливерпуль». На второй Крис стоял у высокой каменной стены. Он был загорелый и держал за руку женщину.

– Это она? Его бывшая?

Амина потянула у меня из рук телефон.

– Не знаю.

Однако меня не покидало ощущение, что я все-таки знаю. Должно быть, это она. Линда.

Женщина на фотографии выглядела как супермодель. Роскошные светлые локоны и сияющие голубые глаза, высокие скулы, ровная персиковая кожа.

– Что-то она не очень смахивает на психопатку, – проговорила Амина.

Я не ответила. Мне не нравилось то, что я видела.

– Взгляни сюда! – сказала она, указывая на дисплей своего телефона.

Она нашла страничку с личными данными. Наверху стояло имя Кристофер Ольсен. Адрес верный – Пилегатан в Лунде. Ниже указывалось, что он владеет акциями четырех компаний. Холост, день рождения в декабре. Ему исполнялось тридцать три.

– Тридцать три? Но ведь он же сказал…

– Наврал про возраст.

Амина озабоченно посмотрела на меня. Я ничего не заподозрила. Видимо, Крис Ольсен – талантливый лжец.

Ночной воздух был теплым, когда я ехала домой на велосипеде. Сумочка болталась на руле. Все окна погашены. Лунд спал.

Когда позвонил Крис, моя первая мысль была – не отвечать. Опустив ноги на землю с двух сторон от велосипеда, я стояла в тоннеле под железной дорогой и держала в руке вибрирующую трубку. Его имя на дисплее влекло меня, и в конце концов любопытство победило.

– Ты не могла бы приехать ко мне?

– Сейчас?

Я взглянула на часы. Половина первого.

– Да, сейчас.

Он побывал на каком-то роскошном ужине в Хельсингборге и был немного нетрезв.

– Я скучаю по тебе, – проговорил он.

Казалось, он говорит это очень искренне.

Я по-прежнему была бодра и полна сил и немного разочарована тем, что Амина не захотела пойти в бар.

– Хорошо. Я приеду.

Что могло бы случиться? Типа самое худшее?

Дверь подъезда желтого кирпичного дома была открыта, и я быстро поднялась по лестнице. Крис был в клетчатой рубашке и при галстуке. От него исходил запах мужественности – воздух между нами завибрировал.

– Меня весь день мучило раскаяние, – проговорил он, беря у меня из рук мою куртку. – Сам не понимаю, почему я не… Я действительно хотел поцеловать тебя, Стелла.

Он взял мои ладони в свои и заглянул мне в глаза.

Я колебалась. Почему он наврал про свой возраст?

– Так сколько, говоришь, тебе лет?

Он ответил мгновенно, даже не отреагировав на мой тон:

– Я сказал, что мне двадцать девять. На самом деле мне тридцать два.

– Стало быть, ты солгал?

Он сделал смущенную гримаску:

– Я боялся отпугнуть тебя. Когда Амина предположила, что мне двадцать девять, я автоматически сказал, что так и есть.

Маленькая ложь. Я сама не раз и не два прибавляла себе годы.

– Возраст – всего лишь цифра, – проговорила я.

Крис улыбнулся:

– Я не знал, что ты тоже так к этому относишься. Но все равно – прости, я должен был рассказать раньше.

– Да все в порядке.

Встав на цыпочки, я поцеловала его. Кончик его языка осторожно скользнул мне в рот, я закрыла глаза, и все закачалось.

Сердце мое прыгало от радости. Наконец-то что-то происходит!

Вскоре я лежала на диване, а Крис ласкал меня – взглядом и кончиками пальцев. Я была на седьмом небе!

64

И снова я сижу у Ширин. Как всегда, она сдержанно дружелюбная, а глаза Бемби как никогда трогательные – как в тот момент, когда маму в мультике застрелили охотники.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

У меня едва хватает сил пожать плечами.

– Я принесла тебе вот это.

Она протягивает мне брошюру с заглавием: «Профессия: психолог». Я беру ее и без особого энтузиазма перелистываю.

– Спасибо, – говорю я. – Но я не очень-то верю в то, что смогу стать психологом.

Ширин делает удивленное лицо:

– Не можешь или не хочешь? Думаю, из тебя получился бы прекрасный психолог.

– Да уж, лучше не придумаешь.

Я откладываю брошюру и сижу, уставившись в стол.

– С чем это связано? – спрашивает Ширин.

– Что именно?

– Отчаяние. Словно ты не веришь в свои силы.

– Ты шутишь? Я сижу здесь за убийство. Даже если суд признает меня невиновной, моя песенка спета. Меня осудит молва. Ты и вправду думаешь, что я могу стать психологом? Что за чушь!

Ширин подается вперед:

– Твоя песенка совсем не спета, Стелла. Ты умная, веселая, быстро соображаешь, и… и еще ты красивая.

Ее слова меня смущают.

– Ты что, бьешь под меня клинья?

Ширин беззаботно смеется.

– О чем ты хотела бы поговорить сегодня? – спрашивает она.

– О чем угодно, только не о себе.

– Можем поговорить о ком-то другом. Решать тебе.

Я думаю о папе. В последние дни я много думала о нем.

– О чем угодно?

– Разумеется.

– Мания контроля. Что тебе об этом известно?

– Мания контроля?

– Это то же самое, что и навязчивые идеи?

– Нет, не совсем, – произносит Ширин, придвигая ко мне пластмассовый кувшин с водой. – Контролирующее поведение может быть навязчивым, но не обязательно. Многие связывают потребность в контроле с педантизмом и стремлением к порядку, но я бы, скорее, сказала, что за этим часто стоит потребность предвидеть будущее.

Я наливаю воды в стакан.

– Многие люди живут в страхе, потому что реальность переменчива. И мы ищем уверенности в жизни. Поэтому человеку часто кажется, что он контролирует ситуацию, когда у него есть возможность предвидеть то, что будет происходить, и принимать хорошее решение на весомых основаниях.

Я не успеваю проглотить всю воду, и она подтекает у меня из уголка рта.

– А что такое хорошее решение?

Ширин протягивает мне салфетку.

– Ну, это такое решение, которое человек сам считает наилучшим, – которое, по его мнению, идет на пользу ему и его семье.

Звучит разумно. Само собой, существует разница между объективно хорошим решением и тем решением, которое человек сам считает наилучшим.

– В современном обществе, где люди превращаются в торговые марки и каждый шаг документируется в соцсетях, у многих появляется острая потребность выглядеть в глазах окружающих определенным образом. Естественно, это может привести к нездоровому контролирующему поведению.

В голове эхом отдаются папины слова: «Незачем выносить сор из избы». Он ненавидит соцсети. «Некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз и ушей».

– Главное противоречие заключается в том, что чем больше человек пытается контролировать, тем меньше у него ощущения контроля. Получается замкнутый круг. Человек теряет контроль и пытается уравновесить это тем, что контролирует близких в еще большей степени.

Ширин трет ухо и смотрит на меня долгим взглядом. Порой она выглядит обеспокоенной, словно ей действительно не наплевать на меня, словно все это для нее не просто работа.

Тут ее взгляд проясняется. Она кладет руки на стол, голос звучит суровее:

– Мы сейчас говорим о Кристофере Ольсене?

– Что?

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю связь.

– Он пытался контролировать тебя, Стелла? Ревновал?

Я изо всех сил борюсь с импульсами, которые стучат изнутри по черепу, тянут за каждую клеточку моего тела. Кристофер Ольсен? Так вот к чему Ширин хотела прийти с самого начала? Она все же пытается обследовать меня? Все это была игра!

– Fuck you!

Уперевшись руками в стол, я пытаюсь испепелить ее взглядом. Ширин подается назад на стуле и запускает одну руку под крышку стола. Я знаю, что там расположена кнопка тревоги.

– Пропади пропадом, – говорю я. – Ты такая же, как все.

Я поднимаюсь как раз в тот момент, когда вбегают два охранника и заламывают мне руки за спину.

65

Последующие недели прошли потрясающе. Мы с Крисом ели мороженое на длинном причале в Бьярреде, он тайком запускал руку мне под юбку и слизывал с моих пальцев карамельную посыпку.

– Мы едем в спа-отель в Истаде, – сказал он на следующий вечер, когда мы сидели с бокалами прохладного пива на Главной площади.

– Я работаю все выходные, – сказала я с разочарованной улыбкой.

– Я имею в виду – не на выходные! Я имею в виду – прямо сейчас!

Ясное дело! Какие могут быть сомнения?

Я позвонила Малин и сказала, что заболела.

– Жутко болезненные месячные, – простонала я в трубку. – С трудом могу подняться с постели.

Затем мы провели весь день в махровых халатах, занимались сексом раз в час, а когда наступил вечер, сидели обнявшись в плетеном кресле с шампанским и клубникой и наблюдали, как солнце бросает последние отсветы на Балтийское море.

В воскресенье позвонила Амина – как раз в тот момент, когда мы прогуливались вдоль пляжа.

– Я волнуюсь, – сказала она. – Ты не отвечаешь на мои эсэмэски.

– Прости!

Я осознала, что совсем забыла о времени и пространстве. Крис полностью оккупировал мой мир, я была совершенно околдована.

– В пятницу, – сказала я Амине, – сходим в «Тегнерс».

Крис подмигнул мне и сжал мою руку.

Я продолжала прогуливать работу. В понедельник мы поехали на поезде в «Тиволи» и катались на американских горках, крича до хрипоты, заселились в отель, когда настал поздний вечер, а утром занимались сексом до тех пор, пока нам не позвонила администратор, напоминая, что мы должны были освободить номер еще час назад.

В пятницу Амина явилась ко мне домой с пиццей.

Сидя перед телевизором, где шла программа с доктором Филом[483], мы ели руками пиццу «Везуио» и обсуждали главные жизненные вопросы. Как например: стоит ли упоминать в резюме, что ты участвовала в реалити-шоу (зависит от того, какое реалити-шоу и на какую работу претендуешь), какую цитату мы хотели бы набить себе и на каком месте («I fear no evil»[484] на затылке или «Больно не знать, но еще больнее ломать голову» на руке ниже локтя), а также, конечно, сделала ли жена доктора Фила очередную пластическую операцию и насколько дико, что она в каждом выпуске сидит среди публики и выходит из студии рука об руку с Филом, когда программа заканчивается.

Каждые несколько минут мне приходила эсэмэска от Криса, и я отвечала ему.

– Дай посмотреть! – сказала Амина, дернув к себе мой мобильник. – Что он там тебе пишет? Всякие скабрезности?

– Скабрезности?

– Ну, про секс и всякие неприличности.

– Да я и слов таких не знаю!

Она рассмеялась:

– Ну давай же, почему все так таинственно?

Не знаю, в чем дело. Обычно у меня нет никаких проблем с тем, чтобы рассказывать о своей личной жизни. Напротив, я обожаю перетереть все до малейших деталей. Нет ни одной эрогенной точки на моем теле, о которой Амине не было бы известно. Но почему-то в этой истории с Крисом все было по-другому. Не хотелось обсуждать подробности. Это касалось не только секса, но и всего остального.

– Что такое? Вы с ним сошлись? – спросила Амина.

– Само собой, нет.

– Но он тебе нравится?

– Даже не знаю.

Мне почему-то не хотелось углубляться в свои чувства. Это явно не приведет ни к чему хорошему. В мои планы не входило влюбляться без памяти – особенно в тридцатитрехлетнего мужика.

– Но я не отказалась бы от питомца на лето.

Амина хлопнула меня по руке:

– Ты спятила. Питомец на лето?

– Да, он может стать моим летним котиком. Знаешь, такой, с которым играют все лето, а потом оставляют на даче и забывают.

Амина расхохоталась в голос.

Хотя на самом деле я сказала первое, что пришло в голову. Это звучало забавно. Но, уже произнося эти слова, я понимала, что это неправда. Проблема заключалась в том, что те чувства, которые я обнаружила в себе, сильно меня напугали.

– Ах ты, игрунья чертова! – весело сказала Амина.

– Может, тебе тоже завести себе летнего котика? – рассмеялась я в ответ. – Мило и приятно.

После похода в «Тегнерс» я ночевала у Криса, а когда проснулась, меня ожидал почти ресторанный завтрак с горячими булочками и зажженными свечами. Крис сделал свежевыжатый апельсиновый сок и массировал мне плечи, пока я пила.

– Ты не можешь и сегодня задвинуть работу?

– Нет, – ответила я. – На этот раз не могу.

Без работы мне никак. Мне нужно заработать как можно больше денег, чтобы отправиться в поездку в Азию. Но об этом я не упомянула ни словом. Боялась, что Крис огорчится, начнет уговаривать меня отказаться от моих планов. Или – в худшем случае – начнет проситься со мной. К подобной дискуссии я не была готова.

– Зато я сегодня закончу пораньше, – сказала я, гладя его по руке. – Скоро мы снова увидимся.

Он покачал головой:

– Не понимаю, что ты со мной сделала. Стоит тебе уйти – и я начинаю скучать по тебе.

В дверях мы несколько раз поцеловались, потом я побежала вниз по лестнице и понеслась на своем велосипеде как ненормальная. С трудом переводя дыхание, я ворвалась в магазин с опозданием на пять минут. Малин взглянула на меня и подмигнула:

– Не ночевала дома?

Я довольно долго простояла на кассе, прежде чем Бенита наконец подменила меня. Недосып последних недель слегка вывел меня из равновесия.

– Ну так вы все же что-нибудь выбрали? – спросила я покупательницу, примерившую четыре разные блузки одного цвета.

Она зло посмотрела на меня.

Чтобы немного переключиться, я ушла в отдел мужской одежды и стала распаковывать мужские рубашки. Погруженная в свои мысли, я вздрогнула, услышав за спиной чей-то голос:

– Привет, Стелла.

Девушка лет двадцати пяти стояла рядом со мной, сжав руки.

– Вы меня знаете?

Что-то знакомое промелькнуло в ее лице, но я не могла вспомнить, где ее уже видела.

– Мы друг друга не знаем, – сказала она. – Но ты знаешь Криса.

В ту же секунду я сообразила, кто это. Та самая девушка, которую я видела на фото в «Фейсбуке».

– Чего ты хочешь?

Я отступила на шаг назад.

– Меня зовут Линда, – сказала она. – Крис наверняка рассказывал тебе обо мне. Поэтому у тебя такой перепуганный вид?

Сердце застучало в груди. Я огляделась, но в поле зрения не было ни души.

– Я хочу, чтобы ты ушла.

– Я уйду. Ты можешь не бояться меня, Стелла.

Она была маленькая и стройная, очень красивая, и ничто не указывало, что она может быть неуравновешенной или опасной.

– Я только хочу, чтобы ты была осторожна, – сказала она. – Крис не тот, за кого себя выдает.

Выставив локоть, я стала протискиваться мимо нее.

– Пожалуйста, послушай меня! Крис пытается запудрить тебе мозги.

Быстрым шагом я направилась к лестнице, но ощущала, что она идет за мной.

– Посмотри в большом шкафу в его комнате. В той, которую он называет своим кабинетом, – сказала она, когда я ступила на лестницу. – Правый верхний запертый ящик. Ключ от него ты найдешь в левом нижнем.

Я свернула к кассам. Шла не оборачиваясь, пока не поравнялась с небольшой очередью. Здесь я почувствовала себя в безопасности.

Обернувшись, я увидела спину Линды. Она выходила в стеклянные двери, ведущие наружу.

– Что случилось? – спросила у меня за спиной Бенита. – Вид у тебя такой, будто за тобой гнались.

Я попыталась успокоить дыхание.

– Ничего, – ответила я. – Ничего не случилось.

Я не знала, что и подумать.

66

– Ты это серьезно? – восклицаю я, когда Винни-Пух приносит мне книги. – Эта какая-то жутко толстая.

– Это проект, – говорит он и рассказывает, что мне предстоит написать эссе.

– Что это за хрень?

Терпеть не могу, когда люди кидаются словами, которых я не понимаю.

– Спокойно, к этому мы еще подойдем.

Я смотрю на него исподлобья, стараюсь всем видом показать, будто мне совсем не нравится эта идея, но все это, конечно, просто шоу, и он это знает, потому что продолжает как ни в чем не бывало:

– «Преступление и наказание». Шестьсот сорок шесть страниц о России девятнадцатого века.

– Короче, – бормочу я, листая книгу большим пальцем, – если бы мне предложили выбирать между тем, чтобы прочесть вот это или страдать болезненными месячными две недели подряд…

– Тебе понравится.

– Хорошо, я прочту. Чтобы хоть ненадолго забыть о запахе. К тому же мне тут все равно больше нечем заняться.

Винни-Пух улыбается мне.

– И вот эту, – говорит он, указывая пальцем еще на одну книгу.

Она называется «Тереза Ракен» – тоже девятнадцатый век, но в ней всего лишь сто девяносто пять страниц, чуть больше, чем в обычном каталоге «H & M».

– Пожалуй, я начну с нее.

Пока я читаю предисловие и первую главу, Винни-Пух сидит и что-то бормочет себе под нос, уткнувшись в одну из своих папок. Половина его жизни проходит в этих папках.

Книга довольно скучная, бесконечные описания Парижа, и мои мысли вскоре улетают куда-то. Скосив глаза, я смотрю на Винни-Пуха, который открывает свой пенал с разноцветными зверюшками. Мне приходит в голову, что я почти ничего о нем не знаю.

– Сколько у тебя детей? – спрашиваю я.

– Одна дочь, – отвечает он с удивленной улыбкой. – Ловиса.

– Почему?

Вид у него растерянный.

– Потому что это красивое имя. У моей жены тетушку звали Ловиса.

– Нет-нет, я не об этом. Я хочу сказать – зачем ты завел детей?

– Что? – восклицает он с такой наигранно широкой улыбкой, которая явно призвана скрыть страх и неуверенность.

– Или это произошло по ошибке? Презерватив порвался?

Улыбка на лице Винни-Пуха тут же гаснет.

– Вовсе не по ошибке, – бормочет он. – Я всегда хотел иметь детей. Казалось, мы созрели. Я… даже не знаю.

Я закатываю глаза:

– Знаешь, Винни-Пух, у меня есть одна теория.

– Не сомневаюсь, – вздыхает он.

– Мне кажется, многие заводят детей ради самих себя. Типа когда все серо и скучно, едешь в город и покупаешь себе новую помаду, чтобы настроение улучшилось.

– Ты сравниваешь рождение детей с покупкой помады?

– Да, я знаю, сравнение хромает, но ты понимаешь, что я имею в виду. Народ заводит детей, чтобы улучшить себе настроение, укрепить уверенность в себе, развеять скуку – в общем, по всяким таким причинам.

– Или потому, что это главное событие в жизни человека, самая прекрасная форма любви. Смысл жизни.

– Боже мой, Винни-Пух. Смысл жизни? Что за…

Он с улыбкой качает головой и снова утыкается в свои папки.

– А у вас будут еще?.. – спрашиваю я.

– Еще – что?

Винни-Пух делает вид, что занят чтением.

– Еще дети. Вы с твоей девушкой… или женой… вы собираетесь заводить еще детей?

– Думаю, да. Думаю, для ребенка хорошо иметь братика или сестричку.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

– Мои родители тоже так считали. Несколько лет подряд они трахались, как кролики, чтобы сделать еще ребенка. Не получилось. Не знаю – может быть, Бог был не вполне доволен тем, как они обращались с тем ребенком, который у них уже есть. Иногда мне кажется, что половина моего детства вертелась вокруг этого самого братика или сестрички, которые так и не состоялись.

Винни-Пух поднимает голову над папкой:

– Это, конечно, трагедия.

– Больше всего на свете мне хотелось, чтобы мы просто жили дальше. Ведь у нас уже была семья.

– Понимаю.

– Не поступай так со своей девочкой, малышкой Ловисой, – прошу я. – Обещай мне.

– Обещаю.

Винни-Пух объясняет мне, что эссе – это прозаический текст на какую-то конкретную тему, написанный в свободной манере.

– Ты можешь изложить собственные мысли по поводу этих двух романов девятнадцатого века: «Терез Ракен» и «Преступление и наказание». Тема эссе – убийство. Какие причины толкают человека к тому, что он становится убийцей? И все ли убийства одинаково отвратительны?

Я смотрю в пустой блокнот. Наверху на первой странице я пишу большими буквами: «ЭССЕ». Некрасивое слово. Звучит как какой-то предмет, который старики носят в нагрудном кармане. «У тебя с собой твое эссе, Карл-Густав?»

Для видимости я перелистываю страницы, но на самом деле мне никак не удается сосредоточиться на чтении.

– Удачи, – произносит Винни-Пух, прежде чем уйти.

Я улыбаюсь и киваю, но тут же откладываю книгу.

Вместо этого я размышляю над идеей Микаэля Блумберга возложить вину на Линду. Альтернативный подозреваемый, как он сказал. Он обсуждал это с мамой. Уверена, что он это сделал. А мама, само собой, переговорила с Аминой.

Я размышляю, как это работает в Швеции. Если существуют двое альтернативных подозреваемых, необходимо доказать – чтобы это не вызывало никаких сомнений, – кто из них что сделал, либо же доказать, что оба могут быть виновны, поэтому ни одного из них нельзя осудить. Мне всегда казалось, что это бред, что с этим надо что-то делать.

Сердце сжимается, когда я думаю об Амине. Как я по ней скучаю! Амина. Мама. Папа.

Вспоминаю то время, когда я была маленькой и папа был лучше всех на свете. Может ли это чувство вернуться? Возможно ли это вообще? Или все безнадежно испорчено?

Может быть, лучше будет, если я расскажу все полиции, чтобы это дерьмо закончилось.

Тут я озираюсь по сторонам. Запах, стены, тоска. Время, застывшее неподвижно, ночи, которые убивают меня. Я не вынесу, я больше не могу! Я бьюсь головой о подушку и кричу. Я должна выйти отсюда!

67

– Кошмар! – воскликнула Амина, когда я рассказала ей о случившемся. – А что, если она права? Почему ты так уверена, что именно Линда психопатка, а не Крис?

– Да брось! Если кто-то и разбирается в психопатах, так это я!

Мы вели свои велосипеды через Городской парк, где большая компания возрастных женщин в легинсах и разноцветных кроссовках стояли на газоне в йоговской позе «писающая собака».

– Она показалась тебе сумасшедшей?

Амина смотрела на меня, и я не знала, что ответить.

– Разве нормальный человек стал бы разыскивать девушку, с которой встречается ее бывший парень?

– Не знаю, – ответила Амина. – Но ведь она сказала, что хотела тебя предупредить. Если у тебя нет к нему никаких чувств, может быть, стоит подумать…

Я бросила на нее раздраженный взгляд:

– Я знаю Криса.

– Ты знаешь его типа три недели!

– Достаточно, чтобы понять: он не психопат!

Естественно, мне было ужасно любопытно, что лежит в том ящике, о котором говорила Линда. Как бы то ни было, я решила ничего не рассказывать Амине. Чтобы не лить воду на ее мельницу.

– Ты собираешься сообщить об этом Крису? – спросила она. – О том, что Линда приходила в «H & M»?

– Даже не знаю.

Конечно, мне следовало ему рассказать. Но с другой стороны, незнание – сила.

– Обещай мне, что будешь осторожна, – сказала мне Амина, когда мы прощались у «Арены». – Ты ведь носишь с собой баллончик?

Я нащупала его в сумочке и кивнула.

Сев на велосипед, я поехала домой к Крису, приняла душ и переоделась. Он томно поцеловал меня, и от запаха его шеи у меня подкосились колени.

– Ты совершенно свела меня с ума, – проговорил он. – А я-то не собирался ни во что ввязываться.

Меня интересовало, что он подразумевал под словом «ввязываться», но я решила не спрашивать.

Мы пили вино и играли в «Тривиал персьют». Крис присвистнул, когда я правильно ответила, кто из режиссеров был женат на Шэрон Тейт, одной из жертв Чарльза Мэнсона. Я наслаждалась его восторгами, однако предпочла не распространяться о том, что психопаты меня всегда интересовали.

В конце концов я дала Крису победить.

Нет, на самом деле он выиграл совершенно справедливо. Смог назвать кучу королей и дат из периода до Рождества Христова. Лично я никогда не любила историю. Я предпочитаю будущее.

– Что-то я устал, – проговорил он, выливая из бутылки остатки вина.

Мы одновременно поднялись, и он положил руку мне на бедро. Взгляд стал суровым и колючим. Решительным движением он повел меня в спальню.

– Что-то не так? – шепнул он мне в ухо.

Я покачала головой.

Едва мы заснули, как нас разбудил телефон Криса. Он перекатился на свою половину кровати и отвернулся, пока разговаривал. Какая-то деловая встреча, переговоры и тендер.

– Ты можешь полежать и понежиться, – сказал он и поцеловал меня в затылок. – Мне надо бежать на деловую встречу.

– Прямо сейчас? Сколько времени?

– Без пяти семь.

– Ах, черт!

Сквозь полуопущенные веки я видела, как он надевает свой баснословно дорогой костюм и завязывает галстук, стоя перед зеркалом шкафа.

– Наверное, буду лежать тут, пока ты не вернешься.

Он обернулся и слегка ущипнул меня за палец ноги:

– Вот она, современная молодежь!

– Я еще подросток. Мне нужно особенно много спать.

Он улыбнулся, глаза у него засияли.

– Так ты сегодня не работаешь?

– К сожалению, работаю, – вздохнула я. – Но мне к десяти.

Он наклонился вперед, его галстук болтался между моих грудей, когда он поцеловал меня.

– Замок на двери захлопывается. Просто закрой за собой дверь, когда пойдешь на работу.

Когда он ушел, я некоторое время лежала в постели, пытаясь заснуть, но, хотя я почти не спала ночью, сон не приходил. По всему телу бегали мурашки, в подошвах покалывало. Минут пятнадцать я надеялась, что все пройдет, вертелась с боку на бок и раз сто взбивала подушку. В конце концов я сдалась и вышла в кухню, завернувшись в одеяло.

Холодильник оказался до краев заполнен всякими вкусностями, и я сделала себе роскошный завтрак. Потом ела, положив ноги на стул, и слушала через приоткрытую дверь балкона, как просыпается город.

В голове у меня звучали слова Линды. Большой шкаф, правый верхний ящик, ключ в нижнем левом.

Я вышла в прихожую. Некоторое время стояла перед зеркалом.

Мне надо было пописать. В ванной я быстренько порылась среди лекарств в шкафчике. Спрей от насморка, таблетки от аллергии, вольтарен. Ничего интересного.

Умывшись, я зашла в комнату, которую Крис называл своим кабинетом.

У окна стоял письменный стол. На стене висела огромная картина шириной метра в два. Невозможно было сказать, что на ней изображено, однако я не сомневалась, что она стоит больше, чем годовая зарплата сотрудника «H & M».

Вдоль противоположной стены стоял большой архивный шкаф. О нем-то и говорила Линда.

Я бросила взгляд в окно. Это предательство по отношению к Крису, но глупо было бы не проверить, что лежит в том ящике. Хотя бы для того, чтобы развеять свои сомнения. Крис ничего не узнает.

Присев на корточки, я выдвинула нижний левый ящик. Внутри лежало два пластиковых контейнера. Один был набит мелочами: браслеты, брелоки, значки. Безделушки, которые у хозяина, очевидно, не поднялась рука выбросить.

Второй контейнер был поменьше. Поначалу крышка не поддавалась, но в конце концов мне удалось ее открыть. На дне лежало штук десять ключей.

Я внимательно оглядела правый верхний ящик. Нашла два ключа, которые могли подойти к такому замку. Засунула первый из них в замочную скважину и повернула, но ничего не произошло. Тогда я решила попробовать второй. Когда я повернула его, замок щелкнул. Выдвинув ящик, я уставилась в него.

Что я ожидала увидеть?

Я стояла, словно оцепенев, пытаясь привести в порядок свои мысли.

68

Когда я с грохотом захлопываю «Терезу Ракен», Винни-Пух строго косится на меня. Поначалу я почти узнавала себя в Терезе, в ее фрустрации по поводу скуки и того, что ничего никогда не происходит. Терезу выдают замуж за ее кузена Камилла, причем сначала я подумала, что это женское имя. Тереза, само собой, любит мужиков, мы ведь говорим о девятнадцатом веке. Как бы то ни было, Тереза начинает спать с другом своего мужа Лораном. Втроем они берут напрокат небольшую лодку, и любовник Лоран сбрасывает Камилла за борт, в результате чего тот утонул.

После убийства Тереза и Лоран ссорятся из-за того, кто из них на самом деле виновен. Оба совершенно теряют голову, мучаются угрызениями совести и планируют убить друг друга. Под конец они совершают коллективное самоубийство.

– Мне не нравится эта книга, – говорю я, больше чтобы поддразнить его.

– Это несущественно, – отвечает Винни-Пух. – Кто угодно может сказать, что ему нравится или не нравится. А ты должна научиться анализировать.

Словно мне надо этому учиться. Девятнадцать лет все подряд пытались меня анализировать, а я анализировала их. Если я что-то и умею делать, то именно это.

Винни-Пух бормочет что-то про «литературный анализ». Он утверждает, что мы будем анализировать книги, но в глубине души мы оба знаем, что это не так. На самом деле мы будем копаться во мне, Стелле Сандель, и моей больной душе.

После обеда у меня есть целый час в спортзале. На велотренажере я переключаюсь на самую малую передачу и жму на педали, пока ноги не начинают отваливаться от молочной кислоты, а от пота подо мной не образуется целая лужа.

Затем я подтягиваюсь и отжимаюсь на брусьях в несколько подходов. Моя сила в выносливости. На гандбольном поле я любила поймать мяч, когда за спиной у меня болтались два защитника. Я была непобедима, когда они висели на мне, как два рюкзака, пытаясь удержать меня на шестиметровой линии. Пять раз подряд я становилась лучшим бомбардиром.

Случается, что я тоскую по гандболу. Мне не хватает командного единения и духа состязания – ставить себе цель и настойчиво бороться всем вместе, чтобы ее достигнуть. Но под конец мне стало трудно выносить, когда мною управляют, когда тренеры определяют за тебя каждый шаг, каждый пасс и бросок. Я чувствовала себя пешкой в игре, которую режиссировали другие, и всякое желание играть в гандбол пропало.

После тренировки я долго стою под душем, вытянувшись в струнку, и вода окружает меня оглушительным тоннелем. Я почти физически ощущаю, как с меня смывается запах.

Как только что зажженный бенгальский огонь, я выхожу из душа, вытираюсь и одеваюсь, пока не приходят охранники.

– От тебя почти приятно пахнет, – говорит Йимми с отвратительной ухмылкой.

Второй охранник громко хохочет. У него яркие зеленые глаза и шрам в форме буквы «S» над левой бровью. Думаю, он албанец – он произносит «р» на американский манер и не выговаривает «у».

Они ведут меня через подвал и запихивают в лифт, продолжая ухмыляться. Их взгляды, словно жадные руки, скользят по моему телу.

Я пытаюсь дышать беззвучно. Мне удается себя сдерживать. У меня получается. Я молчу.

Тут Йимми наклоняется вперед и нажимает на красную кнопку. Лифт резко тормозит, я теряю равновесие, откидываюсь назад и отступаю на албанца, который обхватывает меня руками за талию.

Йимми смотрит на меня. В его скользком взгляде проглядывают и отвращение, и возбуждение. Без всякого предупреждения он выбрасывает руку, чтобы ударить меня, но в последнюю секунду кулак повисает в воздухе прямо у моей щеки. Отвратительная улыбка расползается по его морде.

Он дышит мне прямо в лицо, я пытаюсь вырваться, но ничего не могу сделать, потому что албанец заломил мне руки за спину.

Йимми сопит мне в ухо. Жесткие волоски на его подбородке царапают мне щеку.

– Маленькая шлюшка. Теперь ты не так крута, как кажешься.

Проглотив ком в горле, я до боли сжимаю челюсти.

– Здесь тебе расслабляться нельзя, – шепчет Йимми. – Я возьму тебя, когда захочу. Ключи у меня.

Все с той же отвратительной ухмылкой на губах он делает шаг назад. Одновременно он хватает меня за грудь и сжимает. Я сдерживаюсь изо всех сил – не проявляю ни малейшего чувства. Йимми смотрит мне в глаза с презрением и пылающей ненавистью, а его ненавистная рука скользит по моему животу.

За моей спиной албанец хохочет до хрипоты.

Потом Йимми нажимает на кнопку, и лифт с толчком движется дальше.

Войдя в камеру, я тут же пишу первые строки своего эссе.

Любой человек в состоянии совершить убийство.

Если человек достаточно глубоко оскорблен, нет границ, которых он не мог бы нарушить.

Это не предположения. Я знаю точно.

69

Амина, как настоящая подруга, тут же откликнулась:

– Это ненормально, Стелла. Тут явно пахнет патологией.

Мы сидели в гостиной, положив ноги на край дивана, – я только что рассказала ей о находках в запертом ящике у Криса. Родители уехали на ярмарку итальянской еды и планировали переночевать в замке на Эстерлене.

– Многие это любят, – сказала я. – Привязывать друг друга и все такое. Это встречается чаще, чем принято думать.

– Нет, серьезно. Ты могла бы сделать что-нибудь подобное?

– Я – нет.

Сама мысль о том, чтобы потерять контроль – висеть, прикованной к спинке кровати во время секса, вызывала у меня глубокое отвращение.

– Почему Линда хотела, чтобы ты увидела все эти штуки? – спросила Амина.

Я не знала. В запертом ящике я нашла кляп из черной кожи с шариком, который запихивается в рот. Пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью, темно-серую тряпку и мощные металлические наручники. А в самом низу – складной нож с острейшим лезвием.

– Линда хочет меня напугать. Все эти предметы не являются доказательством того, что Крис психопат.

– А нож? Зачем ему нож?

– Вот именно – зачем?

Сама я даже подумать об этом не решалась.

– Ты будешь спрашивать его?

– А что я ему скажу? Что я случайно нашла ключ от его запертого ящика?

Он уже послал мне три сообщения, на которые я не ответила. Я просто не знала, что делать.

– Он солгал про свой возраст.

– Это была всего лишь маленькая ложь.

Амина вздохнула.

– А мы не можем заняться чем-то другим? – спросила я. – Поехать куда-нибудь?

– У Йеркера Линдеберга вечеринка, – сказала Амина, проводя пальцем по дисплею телефона.

– Линдеберг. Где он живет – в Бьярреде?

– В Барсебекке.

Еще хуже. Туда километров пятнадцать.

– Вообще-то, мы можем одолжить папину машину, – сказала я. – Их повезли друзья.

Амина поморщилась:

– Ненадолго. Если вечеринка дерьмо, тут же смоемся.

Не в первый раз мы одолживали папину машину. Это такая огромная тачка – даже чересчур, по моему мнению. Такое ощущение, что сидишь за рулем грузовика. Мне куда больше нравится брать уроки вождения на маленьком «фиате» автошколы.

Я проехала город насквозь, мимо Новы и далее вдоль побережья. Амина подключила свой мобильник к стереоустановке и поставила громкость на максимум. Мы сидели и иронично подпевали какой-то танцевальной мелодии про высокие горы и глубокие долины в сопровождении саксофона, когда крошечный, но дорогущий «ауди» вывернул у меня перед носом буквально из ниоткуда.

Я боднула маленькую немецкую тачку в бок со стороны пассажирского сиденья и отправила его прямо на поле клубники. Водитель оказался маленьким сухоньким старичком с прической под Элвиса Пресли, который закатал брючины, чтобы не запачкать их клубникой, а потом наорал на меня, заявив, что он всегда считал женщин бездарными водителями и теперь у него есть реальные доказательства этого тезиса.

Папе и маме пришлось наспех покинуть праздник и замок. Они приехали за нами в полицейский участок. Глаза у папы потемнели, а я ревела без остановки.

К счастью, никакого судебного разбирательства не последовало. Я подписала обязательство выплатить штраф и уехала домой, проклиная собственную глупость.

«Происшествие с машиной» – так впоследствии называл это папа.

Полиция квалифицировала это как управление транспортным средством без прав и халатность при вождении. А страховая отказалась возмещать ущерб – плюс еще и штраф пришлось заплатить. Тридцать тысяч крон коту под хвост.

Я была так зла на себя, что заперлась в своей комнате и не выходила. Тридцать тысяч! Половина моих сбережений на поездку. Теперь у меня нет шансов никуда поехать этой осенью.

Сама себе подрезала крылья.

Лежа на кровати с музыкой в наушниках, я читала о психопатах и их отношении к сексу. Я уже читала об этом, но у меня возникла потребность освежить все это в памяти.

Для психопата секс – это власть.

Поначалу психопат сосредоточивает все свое внимание на партнерше во время секса. Однако психопаты любят острые ощущения и разнообразие. Вскоре у него возникает желание добавить остроты к сексуальной жизни – нередко за счет действий, которые не доставляют партнерше никакого удовольствия. Постепенно психопат отодвигает границы дозволенного, тем самым обретая власть над партнершей. Если партнерша отказывается участвовать в том, что он предлагает, он в ответ оскорбляет ее или угрожает прервать с ней всякие отношения.

Я ощутила отвратительный привкус во рту.

Подумала о нашей прогулке по пляжу, запах Криса, когда я лежала у него на груди, как он кормил меня на закате клубникой, как его рука крепко сжимала мое колено на американских горках.

Невозможно, чтобы все это было про него.

Когда позвонил Крис, я похолодела и уставилась на мобильник, словно это был пылающий кусок угля.

– Что случилось? – спросил он.

Держа трубку чуть в стороне от щеки, я рассказала ему о ДТП.

– На меня наложили штраф, – сказала я. – А страховая компания отказывается возмещать ущерб.

– Все образуется, Стелла. Это всего лишь деньги. Главное, что вы с Аминой не пострадали.

– Ты не понимаешь. Я столько лет мечтала об этой поездке в Азию. Для меня это так важно. И я так долго на нее копила!

В трубке зашуршало. Крис молчал.

– Теперь я не смогу поехать, – всхлипнула я.

– Все устроится, Стелла. Ясное дело, ты должна поехать в Азию.

70

– Кажется, мне нечего больше ждать от жизни.

Само собой, Амина считала, что я преувеличиваю. Наморщив нос, она смотрела на меня через стол.

– Послушай, хватит драматизировать.

У нее только что закончилась тренировка. Мы сидели в кафетерии в «Арене», вокруг витал запах пота и кофе.

– Легко тебе говорить. Ты-то всю жизнь знала, что тебе предстоит делать. Диплом врача, свадьба, двое детей, вилла в Сонгбю и дача в Боснии.

– Звучит дико скучно.

Мы рассмеялись, и Амина отпила своего протеинового коктейля.

– Я так давно мечтала отправиться путешествовать.

– Знаю, – ответила Амина. – Ясное дело, ты поедешь. В самом худшем случае придется отложить поездку на несколько месяцев.

Я тяжело вздохнула. Несколько месяцев? Ее послушать, так жизнь продолжается бесконечно.

– Меня так достало, что никогда ничего не происходит! Неужели все так и будет? Пятьдесят лет скуки – а потом помирать?

– Пятьдесят? – Амина покачала головой. – Думаю, ты можешь рассчитывать еще на шестьдесят-семьдесят.

– О ужас! – вздохнула я и закатила глаза. – Хотя у моих родителей в пожилом возрасте все, похоже, наладилось. Дома типа совсем другая обстановка.

– Мне твои предки всегда нравились.

Она-то думала, что все о нас знает. Догадывается ли Амина, что ее никогда не допускали в тайники нашей семьи?

– На следующей неделе они поедут вдвоем в отпуск. Сняли домик в Орусте.

– Ах, как романтично!

– Ты должна приехать и составить мне компанию.

– А твой котик?

Амина допила остатки напитка.

– Котик?

– Крис!

– Ой, даже не знаю, – проговорила я, проводя руками по волосам. – На самом деле больше всего на свете мне хотелось бы в Азию.

– Поедешь, – сказала Амина, улыбаясь. – Рано или поздно.

Она рассеянно поприветствовала девчонку из своей команды, проходившую мимо. Затем встала, примерилась и точным броском послала пустую пластиковую бутылку в ближайшую мусорную корзину.

– Легко быть тобой, – сказала я.

Амина взглянула на меня так, словно ей хотелось как следует меня стукнуть.

Удивительное дело – папа приготовил на ужин не итальянскую еду. Мама бросала на него через стол нежные взгляды, папа улыбался. Когда мы доели, он захотел показать мне кое-что в компьютере.

– У тебя скоро день рождения.

Он нашел розовый мопед. Очень крутой, но дико дорогой.

– Так что тебе не придется одалживать машину, – сказал он.

– Но послушай, папа, тридцать тысяч! Страшно подумать, какие это деньжищи! Я же сказала – больше всего мне нужны деньги на поездку.

Он взглянул на экран:

– Посмотрим. Мне он очень нравится.

– Но ведь день рождения не у тебя!

Остаток вечера я просидела на диване между мамой и папой. Между ними ощущалась какая-то положительная энергия. Все было необычно спокойно. Мы мало говорили, да это и не требовалось. Мне было так хорошо. Откинувшись на спинку дивана, я на минуточку закрыла глаза. Когда я проснулась, часы показывали начало первого. Папа храпел, открыв рот, положив щеку на раскрытую книгу. В другом углу дивана сидела мама, подтянув под себя колени, со слезами на глазах.

– Что случилось? – сонным голосом спросила я.

– Собака… – проговорила она, указывая на экран телевизора. – Собака погибла.

Я похлопала ее по плечу:

– Мама, в голливудских фильмах собаку всегда убивают. Ты еще этого не выучила?

Покопавшись под подушками, я выудила свой мобильник.

Четыре пропущенных звонка от Криса. Одно новое сообщение.

Я кликнула на эсэмэску и обнаружила, что она послана с номера, не внесенного в список моих контактов.

Сейчас он наверняка чудесно с тобой обращается. Со мной он тоже поначалу был таким. Мне понадобилось два года, чтобы понять, кто он такой. Не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Будь осторожна.

Какого дьявола! Неужели Линда настолько не в себе, что до сих пор не хочет отпускать Криса? Пытается контролировать того, с кем он встречается? Рушить все, что может сделать его счастливым?

Еще раз перечитав сообщение, я удалила его и занесла номер Линды Лукинд в черный список.

Поднимаясь по лестнице, я набрала Криса.

– Наконец-то, – сказал он. – Я уже начал волноваться.

На заднем плане раздавался шум. Звуки мотора, гудок.

– Прости, я отключилась на диване.

– Ты должна выйти. Я сижу в машине. Забронировал для нас с тобой люкс в Гранд-отеле.

71

Эльза отпирает дверь Винни-Пуху, и тот с сомнением останавливается на пороге.

– Ты здорова? – осторожно спрашивает он.

– Да, а что?

Правда, я лежу на кровати, но я полностью одета.

– Они говорят, что вчера ты была больна, – объясняет Винни-Пух.

Я уже и забыла об этом.

– Да нет, ерунда, просто не хотелось встречаться с психологом.

Винни-Пуха мои слова, кажется, не убедили. Неуверенными движениями он достает свои папки и пенал.

– Не понимаю, зачем заставлять человека ходить к психологу? – говорю я.

Винни-Пух рассеянно перелистывает «Преступление и наказание».

– Это действительно может быть утомительно. Я много раз думал, что мне надо пройти курс психотерапии, но так и не нашел в себе сил.

Я сажусь рядом с ним со своим блокнотом в руках.

– Ну как идут дела с твоим эссе? – спрашивает он.

– Да так себе.

Текст по-прежнему состоит из четырех убогих предложений.

– Давай побеседуем об этом, тогда к тебе наверняка придет вдохновение, – говорит он, перелистывая Достоевского. – Что ты думаешь по поводу этой книги?

Некоторое время я размышляю.

– Она такая длинная.

Подумать только – я по доброй воле перепахала длиннющий русский роман девятнадцатого века! И даже не возненавидела его.

Раскольникову чуть больше двадцати, и он думает, что умнее других. Поскольку ему очень нужны деньги, он решает убить старуху-процентщицу, которую сам описывает как отвратительное злое существо, не заслуживающее того, чтобы жить.

Не надо учиться десять лет в педагогическом институте, чтобы понять, чего добивается Винни-Пух.

– Какова твоя отправная точка? – спрашивает Винни-Пух и указывает на заголовок в моем блокноте: ЭССЕ. – Тебе нужен исходный вопрос. Например: все ли убийства одинаково отвратительны, или могут быть смягчающие обстоятельства?

Я задумчиво смотрю на него:

– Насколько ты посвящен в дело?

– Посвящен? Во что?

Он пытается изобразить непонимание, однако Винни-Пух не в состоянии обмануть и детсадовца.

– Сейчас мы говорим об этих двух романах, – заявляет он. – Ни о чем другом.

Я киваю и саркастически улыбаюсь:

– Ясное дело, могут существовать смягчающие обстоятельства.

– Это само собой разумеется?

– В этих книгах их, возможно, нет, но в реальности они могут присутствовать. Чисто гипотетически.

– Гипотетически, – повторяет Винни-Пух, словно никогда раньше не слышал этого слова. – Что, например? Что может оправдывать лишение другого человека жизни?

– Не оправдывать. Это другое дело. Мы ведь говорим о смягчающих обстоятельствах.

– Приведи пример, – говорит Винни-Пух, разводя руками.

– Самооборона.

– Это совсем другой случай. Тогда речь уже не об убийстве. Каждый имеет право защищаться. Приведи мне другой пример.

Я почесываю щеку.

– Некоторые не заслуживают того, чтобы жить.

Глаза Винни-Пух сужаются.

– Я вовсе не имею в виду, что любой может пойти и лишить другого человека жизни, – поясняю я. – Но есть люди, которые как бы израсходовали свое право на жизнь. Решением проблемы, конечно, могла бы стать работающая правоохранительная система. Если бы убийцы и насильники получали по заслугам…

– Ты хочешь сказать, что ты – поборница смертной казни?

– Думаю, что большинство людей за смертную казнь. Легко быть против, пока тебя самого жареный петух не клюнул. Если спросить тех, у кого убили кого-нибудь из членов семьи, ответ будет очевиден.

У Винни-Пуха вокруг рта образуется удивленная складка. Он выглядит как мальчишка-шестиклассник.

– По-твоему, человек не заслуживает того, чтобы ему дали шанс исправиться?

– После того, как он убивал и насиловал?

Не знаю, сознательно ли он пытается меня завести, но ему это, во всяком случае, удается.

– Мужик, который меня изнасиловал… – выпаливаю я. – Ты считаешь, что ему надо дать шанс?

– Я… да…

– Мне было пятнадцать лет. Пятнадцать! Он держал меня и придавил так, что я не могла дышать. Я задыхалась и билась, пока он вставлял в меня свой отвратительный член.

Лицо Винни-Пух застывает в гротескной гримасе.

– Нет никаких смягчающих обстоятельств, – провозглашаю я. – Я бы хотела видеть, как эта сволочь умирает.

У Винни-Пуха хватает ума не возражать мне. Он моргает и смотрит на свои руки.

– Я сама могла бы его убить, – говорю я.

72

Я проснулась в номере люкс в Гранд-отеле. Крис сидел в мягком кресле напротив меня с чашкой кофе в руке, положив ноги на пуфик.

– Доброе утро, красавица.

Я улыбнулась и босиком прошлепала мимо него в ванную. Ополоснула лицо и присела на край ванны, в которой мы с ним лежали накануне поздно вечером.

– Когда тебе на работу? – крикнул из кресла Крис.

– К десяти.

Времени оставалось мало.

Быстро одевшись, я постаралась выглядеть счастливой и благодарной, когда обнимала Криса.

– Не забудь вот это, – сказал он и протянул мне карту.

Это был подарок. Он подарил мне ее, когда мы пили шампанское в постели на огромной кровати, – какой-то предмет, скрученный, как пергаментный свиток, и стянутый красивой серебряной ленточкой. Развернув его, я почувствовала, как сердце запрыгало в груди. Это была карта Азии, где Крис пометил золотыми звездочками особенные места. Те места, которые он хотел посетить вместе со мной. Я ни словом не упомянула о том, что у меня уже есть такая карта – хотя куда больше, и вся утыканная булавками.

Мне следовало бы быть счастливой, когда я спустилась на лифте и свернула на Лилла-Фискарегатан. Но я ничего не могла поделать со своими чувствами. Мне и представить себе было трудно, что я поеду в Азию, поездку всей моей жизни, вместе с тридцатидвухлетним мужиком. Это было просто немыслимо! И все же что-то в груди будто горело, меня не оставляла мысль, что мне нужно перестать анализировать и просто плыть по течению.

Когда я пересекала Главную площадь и до работы оставалась пара минут ходьбы, небеса разверзлись и полил дождь. Впервые за несколько недель.

Вечером, когда я выходила из магазина, дождь шел по-прежнему. Я рассчитывала завернуть за угол и сразу сесть на автобус на Бутульфсплатсен. Вышла точно ко времени, чтобы не промокнуть до нитки.

Не успев пройти и нескольких метров, я увидела две фигуры под зонтиком.

– Стелла!

Амина схватила меня за руку:

– Иди сюда. Ты должна это услышать.

Волосы у нее были мокрые, глаза напуганные.

– Что случилось?

– Давай зайдем под крышу, – сказала она и потащила меня за собой. Рядом с ней стояла, вся дрожа, Линда Лукинд, держа одной рукой зонт, а другой пытаясь стянуть вырез блузки.

– Какого черта, Амина!

Она поджидала меня вместе с Линдой Лукинд? Они сговорились? Вырвавшись, я уставилась на нее.

– Прошу тебя, послушай, что говорит Линда.

Дождь бил ее по лицу. Во всей этой сцене было нечто драматическое.

– Хорошо, – сказала я, бросив взгляд на Линду. – Только быстро.

Мы нашли уединенное местечко под крышей, и Амина откинула со щеки мокрые пряди. Она попросила Линду еще раз рассказать мне то, что сама, видимо, только что услышала.

– Я прожила с Крисом три года, – сказала Линда Лукинд. – Поначалу мне казалось, что у меня все идеально. Я и не заметила, как что-то начало меняться.

Она взглянула на меня неуверенным взглядом.

– Продолжай, – сказала Амина.

– Это происходило постепенно. Какие-то мелочи. Я убеждала себя, что это не повторится, что хуже не будет. Мне так хотелось, чтобы все у нас было хорошо.

Дождь барабанил по крыше. Несколько мальчишек догнали автобус и висели на двери, пока водитель не впустил их.

– Первое, на что я обратила внимание, – его ревность, – продолжала Линда. – Поначалу мне казалось, что это даже мило, словно бы это доказывало, что он и вправду любит меня. Но ситуация усугублялась. Однажды он чуть не избил парня, потому что ему показалось, что я с этим парнем флиртовала.

Я посмотрела ей прямо в глаза. Ничто не указывало на то, что Линда говорит неправду.

– Когда мы познакомились, я училась, но он убедил меня бросить учебу. Он счел, что мне будет лучше работать в его фирме. Образование мне ни к чему. Уже на этом этапе мои родители начали волноваться за меня, и тогда он вынудил меня разругаться с ними. Потом мы перестали общаться с моими друзьями. Всегда находилось какое-то объяснение. Когда я говорила, что мы приглашены в гости к кому-нибудь из моих друзей, выяснялось, что Крис как раз собирался сделать мне сюрприз – пригласить на уик-энд в Прагу. И так каждый раз. Наконец у меня совсем никого не осталось. Только Крис.

Я вспомнила фотографию с обложки в «Фейсбуке». Они выглядели такими счастливыми – она и Крис. Может быть, все это придумано задним числом? Жестокая и расчетливая месть?

– Постепенно вся моя жизнь стала вращаться вокруг Криса, – продолжала она. – Как он и хотел. И он начал потихоньку порабощать меня.

На улице появился автобус, из-под колес во все стороны летела вода. Я обернулась к Амине. Понимала, что она так поступила из заботы обо мне, но все же мне было сложно все это воспринять. Что она себе думала? Просто так взять и свалиться как снег на голову в сопровождении Линды Лукинд. Неужели Амина доверяет этой женщине?

– И с тобой он поступит точно так же, – сказала Линда, встряхивая свой зонтик. – Он маниакально подозрителен. Поначалу я этого не понимала, но после нескольких месяцев он показал свою ревность. Он желал знать, что я делаю, с кем и где нахожусь. А в конечном счете это он мне изменил.

Мне вспомнились слова Криса: «В эмоциональном плане, хотя ничего не было».

– Я обнаружила в его телефоне эсэмэску. От девушки, которую мы оба знали. Ее я считала своей подругой. Было совершенно ясно, что` между ними происходит, но когда я спросила Криса, он ударил меня о стену.

Она сложила зонтик и посмотрела на улицу:

– В результате у меня был разрыв селезенки. В больнице мы наврали, что я упала с велосипеда.

Нет. Крис не склонен к насилию.

– Когда это произошло?

– Прошлой зимой. Незадолго до Рождества.

Крис рассказывал, что только этой весной повстречал другую и расстался с Линдой.

– Почему ты не ушла от него?

– Это не так просто. Мне трудно тебе объяснить, но он как будто владел мною. Я все время боялась. После того как он ударил меня в первый раз, возник как бы эффект кетчупа. Каждый раз я обещала себе, что такого больше не повторится, но он… Никогда не прощу себе, что осталась с ним.

Она зажмурилась. Дождь или слезы текли по ее лицу? Амина осторожно тронула меня за руку, словно прося прощения.

Был ли у меня выбор? Вне зависимости от того, правда все это или нет, я не могла больше встречаться с Крисом. На самом деле глупо было дать всей этой истории зайти так далеко. Правда, он интересный, сексапильный и при деньгах, но с меня довольно. Не выношу такого драматизма.

– Ты открыла ящик? – спросила Линда.

Я кивнула.

– Крис заставил меня пойти на такое, чего я на самом деле не хотела. Он сказал, что если я действительно люблю его, то должна доказать это. Когда же я наконец решилась сказать «нет», он пришел в ярость. Он связал мне руки за спиной и запихнул мне в рот мячик. Я еле могла дышать.

Я рефлекторно сделала глубокий вдох. Воспоминания сверкнули в голове как молния.

– Он насиловал меня. Наверное, ему хотелось, чтобы я сопротивлялась. Именно это доставляло ему удовольствие. Тут я все поняла.

Я подумала о нежных руках Криса в ванне Гранд-отеля. О воде, ритмично ударявшейся о наши тела. Слова Линды никак не подходили к тому Крису, которого знала я.

– Почему ты не обратилась в полицию?

– Я обратилась, но следствие вскоре было закрыто. Мама Криса – профессор юриспруденции, знает каждого судью и прокурора в этой стране. Крис – успешный предприниматель и миллионер. С какой стати кто-нибудь поверил бы мне?

– Когда ты подала заявление в полицию? – спросила я.

Линда переминалась с ноги на ногу:

– В апреле.

– После того, как ты бросила его? – спросила Амина.

Линда кивнула.

– После того, как ты бросила его? – спросила я. – Или наоборот?

На мгновение она закрыла глаза и вытерла щеку.

– Наоборот, – чуть слышно проговорила она.

Я сплюнула на тротуар. Передо мной свернул еще один автобус, и женщина с чемоданом отскочила, когда брызги из-под колес полетели на тротуар.

– Вон мой автобус, – сказала я и побежала за ним.

73

– Почему ты так резко отреагировала на мои слова при нашей прошлой встрече?

Ширин тянет к подбородку уголок своей пестрой шали, не сводя с меня глаз.

На мое упорное молчание она задает один вопрос за другим:

– Тяжело об этом думать? Может быть, станет легче, если об этом поговорить?

Я вздыхаю. Не знаю, зачем я сюда пришла. Я могла бы снова притвориться больной, дико протестовать или сопротивляться.

– Тебе знакомо такое понятие – «любитель острых ощущений»?

Скрестив руки на груди, я смотрю в одну точку за спиной Ширин. Пусть не думает, что все хорошо и супер. Она обещала отказаться от предубеждений против меня и тут же сделала вывод, что я говорю о Крисе, когда я спросила о мании контроля.

– Ученые обнаружили, что некоторым людям требуются особенные стимулы, чтобы испытать удовольствие. Их обычно называют «любителями острых ощущений», – говорит она. – Например, некоторые занимаются экстремальными видами спорта – альпинизмом или прыгают с тарзанки. Но бывает и так, что человек ищет рискованных отношений и хорошо себя чувствует в состоянии конфликта.

Я напускаю на себя равнодушный вид, хотя, конечно же, слушаю навострив уши.

– С ним все было так увлекательно, да? С Кристофером Ольсеном.

На этот раз она произносит его имя значительно осторожнее – сидит с прямой спиной, вероятно держа палец на кнопке тревоги.

– Ну хватит уже, – вздыхаю я.

– Ведь ты любишь острые ощущения, не так ли?

Я громко фыркаю.

– Мне нравится, как ты анализируешь. Правда. Если мне когда-нибудь понадобится психотерапевт, я сразу же позвоню тебе.

Теперь я смотрю ей прямо в глаза.

– Твой юмор… – произносит она.

– Защитный механизм, правда?

Она не отвечает.

«Наконец-то, – думаю я. – Наконец-то она от меня отстала».

Вернувшись к себе в камеру, я лежу, растянувшись на кровати, и разглядываю пятно на потолке, пока оно не начинает расти, оживает и превращается в оптическую иллюзию с тусклыми узорами.

Я думаю о Крисе. Вероятно, что-то все же есть в этих разговорах Ширин о химических процессах в мозгу, чувствах и потребности в стимулах. Но что все это означает – что мне не в чем себя упрекнуть? В конечном счете каждый человек несет ответственность за свои поступки, разве нет? Дофамин, серотонин и адреналин к ответу не призовешь. Смягчающие обстоятельства? Не знаю.

Я знала, кто такой Крис Ольсен. Должна была бы догадаться.

Импульсы и чувства – субстанции недолговечные. Мне всегда казалось, что любовь – это нечто другое, осознанный выбор. Влюбленность вспыхивает и гаснет. Обычным октябрьским днем я могу влюбиться хоть десять раз подряд. Но я решила не влюбляться в Криса. Или все же влюбилась? Да и есть ли выбор?

Почему внутри все начинает болеть, когда я думаю об этом?

Все возвращается. Растерянность, отвращение.

Предательство.

Когда я думаю об Амине, кажется, что кожа начинает трескаться. Горе и чувство вины нарастают, и меня подташнивает, словно укачало в машине.

Я думаю об Эстер Гринвуд и Холдене Колфилде. Можно ли вообще прожить жизнь и не рехнуться?

К приходу Винни-Пуха я совершенно не готова. Я подскакиваю, сажусь на край кровати, закрываю лицо руками, чтобы он не видел моих слез.

– Что такое? – спрашивает он, ставя на стол свой кожаный портфель.

– Ничего, – бормочу я. – Просто устала.

Он наклоняется вперед и кладет мне на плечо свою надежную руку.

Я медленно поворачиваю к нему лицо и даю волю слезам.

74

В пятницу мы с Аминой ели кебаб, сидя на диване, хотя я и пообещала родителям есть в кухне или за обеденным столом.

– Не доставляй папе разочарований, – сказала мама на прощание, когда они уезжали.

В каком-то смысле это story of my life.

– Не понимаю, зачем ты привела ко мне эту сумасшедшую, – сказала я, сердито глядя на Амину.

– А что мне оставалось делать? Я не могла от нее отделаться.

– Давай начистоту, Амина. Линда Лукинд выяснила, кто ты такая, и разыскала тебя. Должно быть, она следила за тобой. Как и за Крисом.

Амина закусила губу. Ясно было, что ей хочется возразить, но она понимает, что момент неподходящий.

Мы порыскали в Сети в поисках хотя бы какой-то информации о Линде, каких-то доказательств, что у нее не все дома, однако Линда Лукинд оказалась почти невидимкой.

– У тебя там испачкано, – сказала Амина, указывая пластмассовой вилкой. – Нет, вон там. Выше.

Я пощупала пальцем на щеке и вытерла пятно соуса.

Амина вздохнула. Ей неудобно за меня, когда я пачкаюсь и свинячу. Сама она держит приборы так, словно это операционные инструменты, берет крошечные порции еды, которые словно проскальзывают внутрь, хотя она, кажется, и рта не открывает. Никогда не увидишь ее жующей.

– Пойдем сегодня вечером в «Тегнерс»? – просит она. – Пожалуйста! Прошу тебя!

– О нет.

У меня весь день болела голова, мне хотелось одного – упасть на диван и проспать часов десять. Все условия для тихого домашнего вечера. К тому же по поводу Криса можно было не переживать. Он написал, что у него встреча со старым другом, – созвонимся в другой день. Почему-то мысль о том, чтобы разорвать с ним отношения, пугала меня. Я не знала, взять ли мне быка за рога и поговорить начистоту или подождать, пока все само собой не рассосется.

– Please, – ныла Амина. – Очень тебя прошу!

Ей хотелось танцевать, веселиться, общаться. Она была бодра, как никогда. И я, как лучшая подруга, должна была ее поддержать. Мы похихикали, потанцевали под старые шлягеры «Евровидения», повертелись перед зеркалом в прихожей, примеряя разные наряды. Около полуночи сели на велосипеды и покатили в «Тегнерс».

Мы трясли волосами и потели под вспышками прожекторов на танцполе. Амина держала меня за руку, пока мы пробирались в толпе ночного клуба мимо танцующих, и вскоре мы оказались в баре, где заказали у бородатого бармена по бокалу сидра.

Я вымокла от пота до нитки, в голове стучало.

– Взгляни, кто там! – воскликнула Амина, указывая в другой конец бара. – Разве он не со старым другом собирался встречаться?

Крис стоял спиной к стойке, слегка наклонившись вперед к девушке в открытом платье с большими серебряными кольцами в ушах. Они чему-то смеялись, и ее рука осторожно касалась его локтя.

– Кто она такая? – воскликнула Амина.

Схватив свой бокал, я обогнула стойку бара. Крис как раз собирался обернуться, он все еще смеялся, когда увидел меня.

– Стелла! Вы тоже здесь?

Я напряглась всем телом в знак протеста, когда он обнял меня. Девушка с кольцами в ушах удивленно смотрела на меня.

– Это Беатрис, мой давний друг, – сказал Крис.

Когда мы пожимали друг другу руки, я пристально оглядела ее. Ей было лет двадцать пять, а то и все тридцать. Сильно накрашенная, с большими губами и узкой талией.

– Прости, – сказала я. – Когда ты сказал «со старым другом», я подумала…

– Старым? – Беатрис рассмеялась.

Крис изобразил смущение.

– Откуда вы знаете друг друга? – спросила я.

– Изначально – через бывшую девушку Криса, – ответила Беатрис.

Крис сделал вид, что не слышал, и сказал что-то о том, какая у меня красивая блузка. Похоже, ему совсем не хотелось продолжать этот разговор, но я не собиралась уходить от этой темы.

– Ты имеешь в виду Линду? – спросила я.

Беатрис взглянула на Криса, который лишь молча пожал плечами.

– Мы с Линдой дружили еще с гимназии, – сказала Беатрис. – Мы с ней были вместе, когда она познакомилась с Крисом. И часто встречались в начале их отношений, до того как она… заболела.

Она чуть заметно опустила голову.

– Заболела? – переспросила я.

Беатрис кивнула, не уточняя.

– Линда приходила ко мне, – сказала я и обернулась к Крису, который схватился за лоб.

– Приходила? Правда?

– Она даже разыскала Амину. Хотела предупредить нас. Рассказывала о всяких жутких вещах, которые ты с ней якобы проделывал.

– Черт подери! – возмутился Крис. – Ну все, с меня довольно. Она решила испортить мне жизнь любой ценой.

– Как грустно, – проговорила Беатрис, похлопывая Криса по руке. – Линда была самой очаровательной девушкой на свете, когда я познакомилась с ней. Правда, она уже тогда была немного подозрительной и ревнивой, но кто мог ожидать, что все зайдет так далеко?

– Она что, не лечится? – спросила я. – У психиатра там…

– Линда ходила к психологам еще с подросткового возраста, – сказал Крис.

– К сожалению, с годами ситуация все ухудшалась, – вздохнула Беатрис. – Когда Крис расстался с ней, все совсем пошло вразнос.

Примерно так я и думала. Я взглянула на Амину, сделав многозначительный жест.

Она положила руку мне на плечо.

– В тубзик, – сказала она.

– Но…

– Прямо сейчас, иначе я описаюсь.

Мы заперлись в кабинке и по очереди пописали. Мне было жарко, голова тяжелая, все тело ломило. Может, я подхватила какой-то вирус? Или переработала?

– Что с тобой такое? – спросила Амина.

– Не знаю. Устала до чертиков.

На самом деле мне больше всего хотелось поехать домой и залезть в постель.

– Теперь ты мне веришь? – спросила я. – Понимаешь, что у Линды Лукинд серьезные нарушения?

Амина постучала рукой по лбу, чтобы проиллюстрировать, насколько та сумасшедшая.

– Откуда я знала? Я не хотела рисковать.

– Да все в порядке, – заверила я ее.

– Он такой классный, – сказала Амина с лукавой улыбкой.

– Кто?

– Твой летний питомец.

Я рассмеялась, но в следующую секунду меня охватило навязчивое и неприятное чувство. Я понятия не имела, откуда оно взялось, но по всему телу побежали мурашки.

– Давай пошли! – сказала Амина, распахивая дверь кабинки. – Меня так и прет!

Мы пробрались в центр танцующей массы. Я боролась с усталостью, а Амина отрывалась по полной. Махала руками над головой и просто заходилась от смеха.

Вскоре Крис присоединился к нам и стал танцевать рядом со мной, положив руки мне на бедра. Его горячее дыхание ласкало мой затылок. Тяжелые ритмы отдавались в животе. Ноги становились все слабее.

Я взяла Криса за руку:

– А где Беатрис?

– Уехала домой к своему парню.

– Я неважно себя чувствую. Мне тоже надо домой.

Крис с Аминой обеспокоенно уставились на меня.

– Может, мне поехать с тобой? – спросил Крис.

– Нет, останься тут с Аминой. Я поеду домой и лягу.

Я быстро поцеловала его в щеку и обняла Амину.

– Ты уверена? – спросила она.

– Sorry, – ответила я.

От свежего воздуха мне сразу полегчало. Голова казалась не такой тяжелой, в ногах появились новые силы, когда я неслась на велосипеде по ночному городу. После двух таблеток альведона и одной ресорба я рухнула на кровать с мобильником в руках и отключилась.

Меня разбудила вибрирующая подушка. Я подскочила и принялась искать телефон, завалившийся между изголовьем кровати и матрасом.

– Да?

В трубке засопела Амина:

– Я должна тебе кое-что рассказать.

– Что случилось?

– Я поехала домой к Крису.

В груди резануло. Что она имеет в виду?

– Просто так получилось. Мы взяли одно такси на двоих. Я забыла, что приехала на велосипеде.

Она глубоко вздохнула. Сердце у меня отчаянно билось.

– Что-нибудь было? – спросила я.

– Нет-нет, ничего.

– Ничего?

Я снова опустилась на подушку.

– Ясное дело, ничего не было. Что ты обо мне думаешь?

– Да нет, ничего.

– Я просто хотела рассказать тебе, что поехала к нему домой.

Я ответила, что все нормально, все о’кей, ничего такого.

На самом деле я уже приняла решение закончить отношения с Крисом. Но теперь я не чувствовала прежней уверенности.

– Тебе лучше? – спросила Амина.

– Кажется, да.

Я взглянула на часы. Половина пятого.

– Давай домой и ложись, пока Дино с ума не сошел.

Амина нервно рассмеялась:

– Он уже звонил мне два раза.

– Созвонимся завтра. Целую.

Пять процентов зарядки. Я нашла на полу зарядное устройство и как раз собиралась воткнуть его в телефон, когда обнаружила, что мне пришло сообщение с неизвестного номера.

Пожалуйста, держитесь подальше от Криса! Он опасен.

75

Я просыпаюсь в холодном поту и не в состоянии понять, сколько сейчас времени. Может быть, около полуночи, а может, уже почти утро. Здесь, в изоляторе, движения времени не ощущается.

Что-то гнетет меня. Я вываливаюсь из кровати, брожу кругами по комнате. Запах такой же резкий, как и в первый день, когда я попала сюда.

В истерике я колочусь в запертую дверь, отгоняя ужасные видения. Такие реалистичные, что грань между фантазией и реальностью размывается.

– Выпустите меня! – кричу я и продолжаю колотить в дверь, хотя руки уже болят и просто отваливаются.

Перед глазами у меня – окровавленное тело Криса на земле. Оно дергается, по нему проходят судороги, когда из раны на животе выплескивается новая порция крови.

– Откройте дверь!

Я стучу головой по холодному металлу, падаю на колени, в отчаянии пытаясь порвать дверь ногтями. Наконец окошко в двери открывается, пара испуганных глаз смотрит на меня. Это Эльза.

– Помогите, – с трудом произношу я.

Я тону. Мое тело куда-то проваливается, хотя я уже кучей лежу на полу. Я рвусь вверх, тяну руки, но воздух слишком плотный. То же, что пытаться плыть в цементе.

– Мама! Мама!

Эльза велит мне отойти от двери, мне удается медленно отползти. Я слышу, как Эльза зовет на помощь.

Лежа на спине, я смотрю в потолок, пока они обследуют меня. Их голоса доносятся издалека – слабый шепот.

Образ умирающего Криса все время встает перед глазами. Пульсирующее окровавленное тело на земле.

Медик шлепает меня по щекам. Я объясняю, что мне трудно дышать, в горле что-то застряло. Он подносит к моим губам стакан воды, но почти все выливается на подбородок и щеку. При помощи охранника он сажает меня в постели.

К моему лицу прикасаются чужие руки. Пластиковые перчатки, копающиеся у меня во рту. Кто-то заталкивает в меня две таблетки и говорит, что мне надо поспать.

– Не-ет! – кричу я и начинаю биться в их руках.

Сон опасен. Я не хочу туда.

– Прекратите!

Меня держат сзади.

Я набираю в легкие воздуха и задерживаю дыхание. Буквально ощущаю, как кислород наполняет кровь и сердце замедляет удары.

В уголке передо мной стоит Эльза со взглядом потерявшегося ребенка.

– Полиция, – выдавливаю я из себя. – Я хочу поговорить с полицией.

Не знаю, что говорить: всю правду, часть правды или то, что не имеет никакого отношения к правде. Знаю только, что мне нужно выговориться. Я должна рассказать, иначе я взорвусь.

76

Крис пожелал приехать ко мне домой.

Хочу посмотреть, как ты живешь, – написал он мне. – С твоими родителями я тоже охотно встречусь, но, может быть, пока подождать с этим? Тогда лучший случай сейчас, пока они в отъезде.

Я огляделась вокруг. Одежда, пакеты и всякая ерунда, разбросанные по всему дому. В кухне пахнет тухлятиной, а в постирочной навалена целая гора нижнего белья и блузок.

Хорошо, – отвечаю я Крису. – Только дай мне два часа

Я должна поговорить с ним. Мы не можем продолжать вот так. Хотя мне нравится его беззаботность и желание жить сегодняшним днем, для меня также важно знать, что мы одинаково воспринимаем то, что происходит. Опасаюсь, что этот разговор заставит кого-то из нас почувствовать себя задетым.

После происшествия с машиной не помешало бы прибраться в доме к приезду родителей, которые вернутся в пятницу. Я начала с гостиной. Все пропылесосила и оттерла журнальный столик. Пошла в кухню. Вынула посуду из машины, расставила по шкафам, загрузила в посудомойку новую партию, натерла столешницу так, что та заблестела.

Под конец у меня образовалась куча мусора. Запах щекотал ноздри, когда я вытаскивала мешки за дверь.

Обожаю эти теплые летние вечера, когда солнце уже зашло, но оставило светлую полосу на небе, когда воздух неподвижен, а птицы распевают колыбельные.

Засунув мешки с мусором в контейнер, я осталась стоять перед домом, наслаждаясь, ощущая в теле редкое чувство покоя.

Что-то шевельнулось в кустах. Быстрое движение. Птица?

Когда я подошла поближе, чтобы взглянуть, то снова уловила там какое-то движение.

Сердце отчаянно заколотилось.

– Кто там? – громко крикнула я.

В пяти метрах от меня что-то снова зашевелилось в кустах. Зашуршали листья, хрустнула ветка.

– Кто там? Выходи!

Я стала рыться в карманах в поисках мобильного. Проклятье! Он остался в доме.

Я быстро забежала обратно в дом, захлопнув за собой дверь. Заперла оба замка и услышала собственное тяжелое дыхание.

Мне все это почудилось? У меня начинается паранойя?

Может быть, это просто птица. Большая птица. Или другое животное. Кошка?

Или за мной кто-то следит?

Крис принес с собой букет роз. Я взяла себя в руки и ни слова не сказала ему о том, что произошло.

Он обошел дом, словно посетитель музея. В моей комнате уселся на кровать и покачался, будто проверяя ее устойчивость. Потом увидел карту Азии на стене и многочисленные булавки.

– Так у тебя уже была карта?

Возникла неловкая ситуация. Я не могла ничего сказать, когда получила от него подарок, да и сейчас не знала, что говорить.

– Знаешь что? – сказал Крис. – Я устроил так, что в феврале и марте следующего года я могу взять отпуск. Прекрасное время для поездки в Азию.

Я только улыбнулась ему. Что я могла сказать? Что я предпочитаю путешествовать одна? Что у него нет никаких шансов поехать со мной?

Крис прижался ко мне. Легким движением он откинул мои волосы и поцеловал меня. Его рука скользнула по краю моих трусиков, я закрыла глаза и в то же мгновение вспыхнул разноцветный фейерверк. Никто никогда не вызывал у меня такого сильного желания.

– А где спят твои родители?

Не выпуская меня, он вышел задним ходом из моей комнаты.

– Там? – спросил он, указывая рукой.

Он повел меня сквозь холл словно в странном танце. Само собой, я не собиралась ложиться с ним в родительскую постель. Я сопротивлялась, а Крис подталкивал меня. Дверь распахнулась, и мы ввалились в спальню. Я напряглась, вцепилась в косяк и встала насмерть:

– Только не здесь.

Крис рассмеялся и отпустил меня. Застыв на месте, он стоял перед двуспальной кроватью моих родителей.

– Стало быть, вот где спит твой папочка-пастор.

Когда он взглянул на меня, я увидела в его улыбке что-то недоброе.

– Иди ко мне, – сказал он. – Я хочу взять тебя в кровати мамы и папы.

– Нет, прекрати.

Я уперлась. Он сделал попытку завалить меня на кровать, но, видимо, недооценил мои силы. Я напрягла ноги, так что они уперлись в пол, как присоски, и нажала на него плечом. Мне случалось вести и куда более серьезную борьбу на шестиметровой линии.

– Ну ладно, ладно, – сказал Крис и засмеялся с обезоруживающим выражением лица. – Это была просто идея. Эксперимент. Разве ты не любишь экспериментировать?

Мне вспомнились предметы в запертом ящике его архивного шкафа.

– Во всяком случае, не так.

– Не так?

Все мое желание улетучилось.

– Пойдем посидим на диване.

Крис сделал обиженное лицо и выждал чуть-чуть, прежде чем двинуться вслед за мной вниз по лестнице. Я включила телевизор и положила голову ему на плечо. Мысли крутились в голове.

Что заставляло меня оставаться с Крисом? Меня так достало, что ничего никогда не происходит, и, когда появился Крис, я с головой окунулась в неизвестное. Но теперь? Мне вовсе не нужен бойфренд, и уж особенно тридцатидвухлетний. И я не намеревалась экспериментировать в постели своих родителей. Более всего мне хотелось отправиться в поездку, о которой я мечтала целую вечность. Ни один парень не помешает мне это сделать.

Я посмотрела на Криса. Он – один из самых прекрасных людей, рядом с которыми мне доводилось быть. Но какое это имеет значение? Мне еще нет девятнадцати, у меня вся жизнь впереди.

Крис посмотрел на меня долгим взглядом. Улыбка у него снова стала добрая и благостная. Жесткое выражение лица исчезло без следа.

Я не знала, что сказать. Не знала, как это сказать. Знала лишь одно: что-то сказать придется.

77

На следующее утро Крис торопился на деловую встречу. После быстрого завтрака я прошлась по всему дому с чистящим спреем и тряпкой, чтобы стереть все возможные следы его пребывания.

Написала Амине:

Боюсь мне придется бросить Криса

Почему??? – ответила она.

Я долго искала формулировку, сохраняла черновик за черновиком и писала заново. Наконец я отослала следующее:

Кажется он в меня влюбился

Амина не отвечала почти час. Затем написала, что так, наверное, лучше.

Вечером вернулись из своего отпуска папа с мамой.

– Как мило, что ты тут все прибрала! – сказала мама.

Я спросила, хорошо ли они провели время, и оба закивали.

– Жаль, что тебя не было с нами, – добавила мама.

Или как раз наоборот.

Они были в отличном настроении. Папа шутил и дурачился. Когда мама пыталась распаковать свой чемодан, он стал щекотать ей живот, обхватил ее сзади и поцеловал в затылок.

– Что ты с ним сделала? – спросила я.

– А что такое? – захихикала мама.

– Да, что такое? – спросил папа и стал щекотать меня в боках, так что мне пришлось спасаться бегством в кухню.

– Он что, принимает пилюли счастья?

– Я – единственная пилюля счастья, которая нужна твоему папе, – рассмеялась в ответ мама.

Сев на велосипед, я поехала к «Арене», чтобы встретить Амину после тренировки. Начинало смеркаться. Но в Городском парке по-прежнему было полно народу, все наслаждались летним теплом. Кто-то пел под гитару, какая-то компания гоняла мяч, было и несколько парочек на свидании.

Возле пляжа дорогу переходила утка с утятами, идущими за ней в ряд. Я затормозила и слезла с велика, чтобы пропустить их.

Пока я стояла, с улыбкой наблюдая за утятами, шествующими через дорожку, за моей спиной раздались шаги. Осторожно, чтобы не спугнуть утят, я отвела велосипед в сторону.

– Прошу тебя, послушай меня.

Обернувшись, я увидела в двух метрах от себя Линду Лукинд.

– Какого черта? – сказала я. – Оставь меня в покое. Между мной и Крисом все равно нет ничего серьезного. Ты можешь успокоиться.

Она взглянула на меня так, словно я говорила на иностранном языке.

– Мне все о тебе известно, – сказала я. – Тебе нужна помощь. Лекарства или что там еще. Если ты сейчас же не оставишь меня в покое – не знаю, что я сделаю.

Я говорила громко. Ничего страшного, пусть прохожие слышат.

– Ясное дело, – проговорила Линда. – Крис говорит, что я больна. Сумасшедшая, да?

Я покачала головой:

– Дело не только в Крисе. Полиция тебе тоже не поверила. И еще я общалась с твоей давней подругой Беатрис.

Рука Линды дернулась и потянулась к карману брюк. При этом она повернулась боком, чтобы я не видела. У нее что-то в кармане?

Я поставила между нами велосипед.

– Я рассказывала тебе про девушку, с которой он мне изменял, – сказала Линда. – Как я нашла у него в телефоне сообщение от нее.

Я прибавила шагу, но Линда следовала за мной.

– Это была Беатрис, моя лучшая подруга. Он спал с моей лучшей подругой. Затем он наговорил ей обо мне невесть что. Она до сих пор верит, что во всем виновата я, что у меня начался своего рода психоз.

Я остановилась и повернула велосипед, так что он встал между нами как стена.

– Ты врешь.

У меня больше не было сил все это выносить. Пусть Крис, Линда и Беатрис катятся в тартарары.

– Клянусь тебе, это правда.

– Мне наплевать, – ответила я.

В траве перед нами несколько семей устроили пикник на ярких подстилках. Две девочки лет пяти скакали вокруг на игрушечных лошадках, прищелкивая языками. Одна из них выглядела в точности как я в этом возрасте.

– Однажды этой зимой я собиралась повесить в спальне картину, – проговорила Линда. – Она упала, когда Крис швырнул о стенку бутылку с пивом. Когда я прибила ее, он подошел и стал ее внимательно рассматривать: «Она висит неровно. Гвоздь кривой». Я извинилась и пообещала тут же все исправить.

В ее словах было столько боли и отчаяния, что я не решалась отвести глаз от девочек, играющих в траве, чтобы взглянуть на нее.

– Когда я потянулась за молотком, Крис опередил меня. Он швырнул меня на кровать, размахивая у меня перед носом молотком. «Ты даже картину не можешь нормально повесить!»

По телу у меня побежали мурашки. Линда стояла передо мной, а девочки на газоне вопили от счастья.

– Он изнасиловал меня молотком.

На меня накатила волна отвращения.

– Хватит!

Линда запустила руку в карман:

– Я хотела бы отомстить ему. Хочу, чтобы он страдал так же, как когда-то я.

Щеки у нее покраснели, шея вытянулась, брови опустились. Ее вид напугал меня.

– Я могла бы убить его.

Прыгнув на велосипед, я понеслась к «Арене». Еще до того, как у Амины закончилась тренировка, я нашла в мобильнике номер Криса и удалила контакт.

78

Микаэль Блумберг сидит напротив меня в небесно-голубой рубашке, расстегнутой почти до пупка. Он кладет на стол свою медвежью лапу и смотрит на меня, словно он мой папа.

– Почему ты хочешь встретиться с Агнес Телин?

– Я собираюсь рассказать.

– Рассказать – что?

Я пожимаю плечами:

– Рассказать, что произошло.

Он машет своей большой рукой:

– Послушай меня. Мы с Ульрикой посоветовались и решили, что ты должна молчать как можно дольше.

Я сжимаю руки под столом:

– Вы по-прежнему трахаетесь?

У Блумберга такой вид, словно я залепила ему между ног.

– Можешь не отвечать. Я и не хочу знать.

Он проводит рукой по губам.

– Это было давно, – тихо отвечает он. – До этого случая я не видел Ульрику несколько лет.

Он вытирает пот, стекающий по затылку и за ушами. Затем ставит на стол свой компьютер, смотрит на экран, сурово стучит по клавишам и наконец снова переводит взгляд на меня:

– Версия прокурора – что Амина и Кристофер Ольсен обманывали тебя.

– Что? Серьезно?

– Прокурор считает, что Ольсен изменил тебе с Аминой, а ты их, так сказать, застукала.

Он беспощадно барабанит слово за словом. Я знаю, что речь обо мне, но это звучит так дико – как все эти случаи, о которых читаешь на сайте «Flashback».

– Изменил?

Он кивает:

– Они считают, что ты это обнаружила и решила убить Ольсена.

– Подожди. Прокурор всерьез верит, что я убила Криса, потому что он и Амина… в смысле… занимались сексом?

– Да.

– Потому что я приревновала?

– Приревновала, почувствовала себя обманутой – уж не знаю.

– Но ведь это полный бред!

В груди у меня вспыхивает ярость. Я должна рассказать. Пусть все знают, как это было на самом деле.

– Тебе дорога Амина? – спрашивает Блумберг.

– Ты о чем вообще? Я ее люблю!

– Тогда послушай меня.

Я хмыкаю, выпуская воздух через нос, но заставляю себя слушать.

– Ради Амины, – повторяет Блумберг.

Я вижу ее перед собой, страх в ее глазах, разбитые мечты, и я словно рассыпаюсь, все мое тело разваливается на части. Что было бы со мной без Амины! Кем бы я стала? Никогда ни за что не предам ее.

– Вероятнее всего, прокурор будет утверждать, что ты ворвалась в квартиру Ольсена с намерением лишить его жизни. Но доказательства слабые, – говорит Блумберг. – Конечно, у них есть показания соседки, которая утверждает, что видела тебя возле дома. Но эта девчонка весьма неуравновешенное юное существо, такой свидетель – отнюдь не мечта следователя. – Он смотрит прямо перед собой на экран компьютера. – Из улик у них есть отпечаток обуви и следы перцового баллончика. Волосы, кусочки кожи и волокна ткани. Но никаких прямых доказательств, что именно ты убила Ольсена.

– О’кей.

Он поворачивает экран ко мне, но у меня нет сил разбирать крошечные буковки.

– В компьютере Ольсена они тоже кое-что обнаружили: сообщения и чаты. К тому же у них есть распечатки от операторов мобильной связи и все такое.

Голос Блумберга звучит уверенно и надежно.

– Самое главное в данный момент – твое алиби, Стелла.

– Да? – переспрашиваю я, не понимая, что он имеет в виду.

Он снова смотрит на меня:

– Временнáя линия обвинения не выстраивается, потому что у тебя алиби на тот момент, когда, по словам судмедэксперта, произошло убийство.

Слова вертятся в голове.

– У меня алиби?

Это звучит совершенно невероятно.

– По заключению экспертизы, Ольсен умер в промежутке от часа до трех часов ночи.

Я все еще ничего не понимаю.

– Тогда ты уже была дома, Стелла.

– Дома? Как это?

– Твой папа посмотрел на часы. Он на сто процентов уверен, что ты вернулась в тот вечер домой без четверти двенадцать.

Папа? Без четверти двенадцать?

Мое базовое ощущение времени полностью выведено из строя. Я не могу восстановить его.

– Этого не может быть.

– Ясное дело, так и есть. Если твой папа говорит, значит так и есть.

Голос Блумберга доносится откуда-то издалека.

Я начинаю понимать, что происходит.

– Ты же не думаешь, что твой отец мог лгать?

79

Ресторан для празднования моего дня рождения папа выбрал на свой вкус. Естественно, итальянский. Поскольку сам он без ума от итальянской кухни и всего остального, имеющего хоть малейшее отношение к этой трижды проклятой макаронной стране, он воспринимает как данность, что и у нас с мамой те же вкусы.

Все эти отпуска в Италии! Честно говоря, меня тошнит от брускетты и пасты, бира гранде[485] и вино россо[486], а также от всех этих кучерявых официантов с жирными волосами и их проклятого «Ciao, bella»[487].

Короче говоря, я не ожидала от этого празднования ничего хорошего, но родители говорили о нем пол-лета, и, учитывая происшествие с машиной, я не хотела их разочаровывать.

Вечер начался так себе. Ресторан забронировал нам столик не на тот день – или во всем виноват папа, не знаю. Потом папа не хотел, чтобы я заказывала себе вино.

– Мне исполняется девятнадцать, – сказала я. – Закон на моей стороне.

– Закон не совершенен, – ответил папа.

Правда, при этом он хотя бы улыбался.

– Или что скажет наш юрист?

К счастью, мама тоже была на моей стороне.

– Ясное дело, она может выпить вина.

Когда мы поели, мне вручили открытку с небольшой картой, следуя которой я должна была выйти из ресторана и завернуть за угол. Там стоял розовый мотороллер с безобразной розой из ленточек на руле. Я не поверила своим глазам! Папа откровенно наплевал на мои просьбы насчет денег на поездку и вместо этого потратил тридцать тысяч на мотороллер.

– Я же сказала…

– Достаточно маленького «спасибо», – ответил папа.

Я сама себя ненавидела. Ясное дело, я должна быть благодарна, броситься папе на шею – а я стояла, словно ноги мои приросли к земле, и меня переполняли противоречивые чувства. Что со мной не так?

После десерта мы сидели, сытые и молчаливые, и смотрели друг на друга через стол. Время от времени я проверяла телефон. На мою страницу в «Фейсбуке» сыпались поздравления, но от Амины пока не было ни слова.

– Скоро мне пора идти, – сказала я.

Папа, конечно же, выглядел раздраженным. Они тут устроили мне праздничный ужин, а я намерена просто взять и свалить.

– Я собиралась пойти погулять с Аминой. – Я надела куртку. – Большое спасибо за ужин и подарок.

– Опробуешь подарочек? – спросил папа.

Я взглянула на свой бокал с вином. Так вот почему! Он надеялся, что я поеду на мотороллере, – поэтому мне нельзя было пить.

– Не волнуйся, мы доставим его домой, – сказала мама.

Она поднялась с грустной улыбкой – обняв ее, я закрыла глаза. Внезапно я почувствовала себя такой несчастной. Тоска и боль жгли меня изнутри, и я долго обнимала маму.

Папа не поднялся из-за стола, мы обнялись неуклюже и холодно. Он грустно смотрел мне вслед, когда я уходила.

Теплые вечера поздним летом имеют особый запах. После продолжительной жары он разливается в воздухе, и его может смыть лишь сильный дождь.

Я пересекла Фъелиевеген и пошла мимо стадиона. Там пахло яблоками и баней, а на дорожках кто-то стучал мячом по бетонной стене. Счастливые голоса и несдержанный смех поднимались из монотонного шуршания шин по Рингвеген.

На самом деле у меня не было никаких планов. Когда в четверг вечером мы с Аминой разговаривали, я сказала, что у меня ни на что нет сил. Я пойду поужинаю с мамой и папой, а потом отправлюсь домой расслабляться.

Но сейчас мне было жаль просто так убить такой чудесный вечер. От вина я почувствовала бодрость, к тому же я отказалась от работы на субботу, так что могла завтра отсыпаться хоть полдня. Я послала эсэмэску Амине, но когда она не ответила в течение минуты, позвонила ей.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

Что-то щелкнуло. Негромкий глухой стук.

На мгновение все стихло, и затем раздался отчетливый голос Амины. Она тяжело дышала, словно пробежалась.

– Мы тут с Крисом, – сказала она.

– С Крисом?

Что-то как будто кольнуло меня в грудь.

– А что ты делаешь с Крисом?

Ответ последовал не сразу.

– Нет, мы просто… типа тусуемся.

Некоторое время в трубке было тихо. Что такое? Амина с Крисом общаются без меня?

– Мы готовим тебе сюрприз.

Не очень-то в это верилось.

– Вы в квартире Криса? Я могу быть там через пять минут.

– Через пять минут? – переспросила Амина.

В следующее мгновение она торопливо заговорила, и, прежде чем я успела понять, что она сказала, она уже нажала на отбой.

Я знала, что Амина не будет меня обманывать. Никогда она не стала бы вступать в какие-либо отношения с Крисом, не поговорив со мной. Но по ее голосу я слышала, что что-то не так.

Вспомнив ужасный рассказ Линды в Городском парке, я поспешила мимо гимназии «Польхем» в сторону частных участков. В девятом классе я какое-то время встречалась с парнем, который как раз оканчивал эту гимназию. Несколько раз мы с Аминой прогуливали уроки и сидели на детской площадке в стороне от улицы, курили без перерыва, чтобы снять подростковую тревожность, и ожидали парней, у которых уже были права и папина машина, а их популярность в среде наших сверстниц буквально зашкаливала.

Когда я свернула на улицу, где жил Крис, зазвонил телефон.

– Слушай… – проговорила Амина, задыхаясь. – Подожди меня снаружи. Я спущусь.

– Но почему?

Я взглянула в сторону желтого дома, расположенного чуть дальше по улице, и увидела, как зажглись лампы в окнах подъезда.

– Я выхожу, – процедила Амина в трубку.

– Что случилось?

И снова она нажала на отбой. В следующую секунду она распахнула дверь и вылетела на улицу.

Прибавив шагу, я встретила ее на полпути.

Глаза у нее округлились, она прерывисто дышала.

– Хрен с ним.

Она уставилась в асфальт. Тушь на лице размазалась, шнурки на кроссовках свисали до земли.

– Чего? – не поняла я.

– К черту этого гребаного Криса Ольсена.

80

Впервые за много дней я просыпаюсь более-менее отдохнувшей. Это дает мне новый, куда более здравый взгляд на вещи. Только когда долго не удается выспаться, понимаешь, как много значит сон.

Полиция потребовала нового допроса сразу после завтрака. Медленно жуя сухую французскую булочку, я размышляю, что сказать Агнес Телин.

Эльза и Йимми спускаются со мной на лифте в помещение для допросов, где уже ждет Микаэль Блумберг.

– Доброе утро, Стелла!

Похоже, он нервничает. Боится того, что я скажу? Он пыхтит и фыркает, снимая с себя узкий пиджак. Рубашка на этот раз цвета морской волны.

Агнес Телин говорит о всякой ерунде, прежде чем сесть на свое место напротив меня и включить магнитофон.

– Стелла, у тебя было время подумать с тех пор, как мы беседовали в последний раз. Ты хочешь что-нибудь рассказать или уточнить?

– Ну…

Агнес Телин терпеливо улыбается.

– Думаю, нет, – отвечаю я и смотрю на Блумберга, который перебирает свой галстук.

– Давай поговорим о твоих действиях в день убийства, – говорит Агнес Телин. – У нас тут что-то не сходится, Стелла.

– Да?

Она долго молча рассматривает меня. Слишком долго. В конце концов мне уже хочется что-нибудь сказать – все равно что, лишь бы прервать эту паузу.

– Блумберг говорит, что папа подтверждает мое алиби.

Глаза адвоката округляются. Он чешет нос.

– Ну да, – говорит Агнес Телин и смотрит на Блумберга. – Однако все не так просто.

– Нет? А в чем дело? – спрашиваю я.

– Бывает трудно установить точный момент, когда наступила смерть.

– А соседка? Она ведь слышала крики около часу ночи.

Агнес Телин не отвечает. Я еще не решила, что именно расскажу ей.

– Стелла, ты можешь точно вспомнить, что именно ты делала после того, как ушла с Главной площади?

Я тяжело дышу. С памятью у меня все в порядке. Я точно помню, что я делала.

– А что говорит папа?

Агнес Телин смотрит мне прямо в глаза:

– Твой папа утверждает, что вечером в пятницу ты вернулась домой ровно в двадцать три сорок пять. Говорит, что он совершенно уверен.

Я не понимаю. Неужели папа собирается лгать на суде?

– Он говорит, что разговаривал с тобой. Это так?

Я ерзаю на стуле, но ничего не говорю.

Во взгляде Агнес – почти мольба.

– Так когда же ты пришла домой в тот вечер, Стелла?

Она подается вперед, но я смотрю мимо Агнес Телин, мимо всего, прямо в голую стену позади нее. Я думаю об Амине. И снова как будто слышу ее перепуганное дыхание. Вижу ее убитый взгляд.

– Сведения твоего папы соответствуют действительности? В тот вечер ты пришла домой без четверти двенадцать?

– Хм…

– Что-что?

В комнате повисает гробовая тишина. Все затаили дыхание.

– Я пришла домой в два.

На душе у меня легко.

Глаза у Блумберга вылезают из орбит, а Агнес Телин переводит дух:

– Стелла, что произошло в тот вечер?

– Я поехала на велосипеде домой к Крису.

Я думаю об Амине. Вижу ее перед собой во врачебном халате. Она сияет, как всегда. Сейчас она уже, наверное, начала учиться. Вспоминаю все наши годы, все, через что мы прошли вместе. Страха нет, запах испарился, все хорошо.

– И что было потом? – спрашивает Агнес Телин.

Блумберг вытирает пот со лба.

Я думаю о его словах по поводу Амины: «Если тебе дорога Амина, не говори ничего».

Я думаю о Винни-Пухе и Ширин, о своей поездке. Думаю о маме и папе.

Думаю о насильнике.

Больше я не могу молчать.

81

Неуверенной рукой Амина поднесла к губам бокал.

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, – проговорила она. – Что-то устроить вместе. Он предложил мне прийти к нему.

Я смотрела на нее, не отводя взгляда. Она быстро отхлебнула вина.

– Он поцеловал меня, – сказала она затем, как бы мимоходом.

– Что? Крис поцеловал тебя?

Я отпила большой глоток розового.

– Клянусь тебе, он застал меня врасплох. Просто вдруг подошел, совсем близко, и его губы… Я пыталась его отпихнуть. Ты должна мне поверить.

Я уставилась на нее, потом допила остатки вина. Мы сидели на веранде на Главной площади, была среда, повсюду масса народу. Но несмотря на это, мне казалось, что мы с Аминой совершенно одни в каком-то пузыре. Остальные звуки звучали фоном, как музыка в лифте.

– Ты доверяешь мне? Ты ведь понимаешь, что я никогда не стала бы ничем таким с ним заниматься, – сказала Амина.

Ее большие зрачки двигались туда-сюда. Вопрос чести, конечно. Ведь мы с ней лучшие подруги.

– Само собой, – ответила я, поскольку знала – Амина не умеет лгать.

– Он скотина, настоящий бабник, – сказала она. – Так не поступают. Он знает, что мы лучшие подруги. Какая разница, что ты…

Она сбилась.

– Что я – что?

Она опустила глаза, теребя свой кулон – серебряный шарик, который я подарила ей на восемнадцатилетие.

– Что ты собиралась его бросить.

– Но он-то, черт подери, об этом не знает, – сказала я.

– Нет, ясное дело, нет.

Она продолжала теребить серебряный шарик.

– Ты ему рассказала?

Лгать она и правда совершенно не умеет.

– Прости. Он все спрашивал и спрашивал. Сказал, что отправил тебе кучу сообщений, но ты не отвечаешь. Он понял, что что-то не так.

Я не могла выдавить из себя ни звука. Даже смотреть на нее не хотелось.

– Он оказался плохим питомцем, – проговорила Амина, пытаясь выдавить из себя улыбку. – Может, и хорошо, что все так получилось. Теперь мы знаем, какая он скотина.

Мне не хотелось улыбаться. Да и ничего хорошего в том, что произошло, я не видела. До меня еще не дошел весь смысл произошедшего.

Более всего мне хотелось разозлиться. Позвонить Крису и сказать ему, какая он жалкая свинья – и чтобы убирался ко всем чертям. Но злость заслоняли другие чувства, к которым я совершенно не привыкла.

В первую очередь я чувствовала себя обманутой.

На следующий день он вновь засыпал меня сообщениями в «Фейсбуке» и «Snapchat». Сдержав первое импульсивное желание – ответить, я заблокировала его везде. Больше я не хотела иметь дела с Крисом Ольсеном.

В течение недели я старалась о нем не думать. То есть бывали минуты, когда он не наводнял мой мозг. Бывали часы, когда на сердце не давило. Я решила для себя, что это вопрос времени, что я должна продержаться. Это как бросать курить.

В среду, вернувшись домой с работы, я поняла, что мыслей о Крисе у меня не возникало с самого утра. Это уже хорошо, и те чувства, которые, возможно, у меня к нему были, теперь погребены глубоко-глубоко – и больше я не намерена выкапывать это дерьмо. Все прошло быстрее, чем я думала.

Ни Крис Ольсен, ни Линда Лукинд не станут частью моего будущего. Как тысячи других людей, они прошли по периферии моей жизни. Всего лишь краткие гастроли, ничего больше. Скоро я забуду об их существовании. Через десять или двадцать лет я буду со смесью ужаса и удивления вспоминать эту безумную историю и рассказывать новым друзьям про мужика на четырнадцать лет старше меня, который возил меня на лимузине в Копенгаген и снимал для нас номер люкс в Гранд-отеле, и его психически неуравновешенную бывшую подругу, которая меня преследовала. У меня останутся лишь смутные воспоминания о них и о том, как все это происходило. Само собой, я буду смеяться над всей этой чушью, а мои слушатели будут сомневаться в правдивости моей истории.

Так все бы и вышло, если бы не Амина.

82

В пятницу светило солнце. Конец лета выпал волшебный, и ничто не указывало на то, что очарование этой поры скоро исчезнет.

Я думала о своей поездке в Азию. Когда зимняя тьма укутает продуваемые всеми ветрами сконские равнины, у меня в кармане наконец-то будет лежать билет в один конец к солнцу, теплу и приключениям. Я накоплю достаточно денег, даже если мне придется ради этого вкалывать от открытия до закрытия семь дней в неделю. В четверг вечером я выложила в Сети объявление о продаже мотороллера. Чувствовала себя чудовищно неблагодарной, однако я выразилась предельно ясно. Мне не нужен мотороллер, мне нужны деньги на поездку.

В первой половине дня я написала Амине, спросив ее, будет ли у нее время ненадолго встретиться вечером. Нам нужно было поговорить. Я все еще испытывала разочарование по поводу того, что произошло, однако не могла отделаться от чувства, что я все преувеличиваю. Амина рассказала Крису, что я не планирую с ним дальше встречаться, – что тут такого? В каком-то смысле она оказала мне услугу.

Амина ответила, что у нее тренировка, но после нее она с удовольствием выпьет со мной бокальчик вина.

Все мысли о Крисе мне удалось отогнать. В груди возникло новое ощущение легкости, я ходила с улыбкой на губах, напевая мелодии из диснеевских мультиков.

Когда в семь часов мы закрыли магазин, я пошла ужинать с коллегами на Главную площадь. У Амины все равно тренировка до восьми.

В половине девятого она прислала мне сообщение.

Устала не могу никуда тащиться завтра матч

О’кей, – ответила я. – Целую

Ты на меня не дуешься?

Ясное дело нет, – ответила я.

Созвонимся завтра люблю тебя целую

Мне самой надо было рано вставать на работу, и я все равно не планировала долго болтаться в центре. К тому же я все больше привыкала к тому, что произошло, и начала видеть в этом положительные стороны. К серьезному разговору о доверии и всякой прочей муре я уже не была расположена.

Заказав себе еще бокал игристого, я надела солнечные очки и откинулась на стуле.

Коллеги завели обычный разговор о пеленках, какашках, детском питании и мягких игрушках, и хотя я выразительно зевала во весь рот, они не понимали намека. Для оживления беседы явно требовалась более острая тема.

Малин сказала, что детский сад, в который ходят ее дети, уделяет особое внимание одинаковой ценности всех людей, и остальные в унисон согласились, что это хорошо и важно.

Я тут же увидела зацепку, за которую не упустила случая ухватиться.

– Но если говорить начистоту, – сказала я, – вы и вправду считаете, что все люди одинаково ценные?

Они уставились на меня так, как бывает, когда точно не знают, шутишь ты или случайно сморозила какую-то невероятную глупость.

– Нет, серьезно, – повторила я, обернувшись к Малин, заведующей магазином, поскольку ее легче всего завести. – Если бы тебе пришлось выбирать между тем, что погибнут пятьдесят детей в Сирии или умрет твоя Тиндра, что бы ты выбрала?

– Перестань, – сказала София. – Так нельзя говорить.

Но Малин пожелала ответить:

– Этот пример не имеет никакого отношения к одинаковой ценности всех людей. Ясное дело, Тиндра для меня особенно ценна, поскольку она моя дочь, но чисто объективно я считаю, что она представляет не бо`льшую ценность, чем любой другой человек.

Ничего другого я от нее и не ожидала. Малин не дура.

– Ты могла бы сказать, что Тиндра имеет такую же ценность, что и педофил?

Малин поморщилась:

– Педофилов я бы даже людьми не стала называть.

Я торжествующе улыбнулась:

– А убийцы? Насильники?

– Но ведь это какие-то жуткие исключения, – снова попыталась возражать София. – Девяносто девять процентов людей не педофилы и не убийцы.

– Ну а тот, кто бьет свою жену или ребенка? Или расист? А тот, кто занимается буллингом в Сети или в реальной жизни? Неужели такой человек так же ценен, как невинный ребенок?

София начала было отвечать, но ее прервала Малин, заявив, что «дискуссия бессмысленна». Напрасно я пыталась вызвать ее на разговор – вскоре квохтанье по поводу маленьких детей вновь пошло полным ходом. От моральной дилеммы до витамина D и подгузников-трусиков не так далеко, как кажется.

Меня все это достало.

– До завтра, – сказала я и обняла всех по очереди, а затем пересекла площадь, чтобы забрать свой велосипед.

По всему было заметно, что настали выходные после зарплаты. Хотя часы показывали уже половину одиннадцатого, народ валом валил в центр в приподнятом настроении оттого, что можно позволить себе лишний стаканчик, от бабьего лета и возможности насладиться последними теплыми деньками перед наступающей осенью.

У автобусного вокзала на площади Бутульфсплатсен я выкатила свой велосипед и уже закинула было правую ногу на раму, когда мой взгляд зацепился за одну фигуру.

Она ничем не выделялась – выглядела как одна из горожанок, которая вышла насладиться солнечным вечером. Женщина стояла на другой стороне улицы, прислонившись спиной к кирпичному фасаду, глядя на площадь, – в желтом летнем платье с цветами, полусапожках и бежевом плаще, с сумочкой на плече.

Я вынуждена была взглянуть еще раз.

Руки мои ослабели, велосипед покачнулся, и я потеряла равновесие.

83

У Винни-Пуха в глазах слезинки.

– Возьми себя в руки, – говорю я.

Сентиментальное прощание – это не мое. Естественно, я делаю все наоборот.

– Я еще буду тут сидеть, когда ты вернешься.

– Не думаю, – отвечает Винни-Пух, закусывая губу.

Он уезжает завтра и будет отсутствовать три недели.

– Скоро суд, да? – спрашивает он.

– Похоже на то.

Об этом мне не хочется говорить.

– Канарские острова? – произношу я со скептическим выражением лица. – Наверняка еще можно отказаться. Ты же купил страховку от невылета?

Грустная физиономия Винни-Пуха переходит в сияющую улыбку.

– Ты просто дразнишься. Там двадцать семь в тени.

– Не забудь крем от солнца, – смеюсь я. – Все включено, да?

Он кивает, наморщив нос.

– Ты такой предсказуемый, Винни-Пух.

– Да, увы. Иногда мне хочется быть таким, как ты.

– Нет, тебе этого не хочется.

И снова он улыбается:

– Нет, не хочется.

– Можно задать тебе один вопрос, Винни-Пух?

– А ты вообще чем-нибудь другим занимаешься?

– Нет, правда! Серьезный вопрос.

Он перестает смеяться и кивает. Я пытаюсь подобрать слова, но это не так легко.

Всю ночь я пролежала без сна, думая о папе. Почему он утверждает, что я вернулась в тот вечер намного раньше, чем на самом деле?

– Как далеко ты готов зайти, чтобы защитить свою дочь?

– Что-то я тебя не понимаю, – бормочет Винни-Пух. – Ради Ловисы я готов на все. Думаю, так поступил бы любой, у кого есть дети.

– И даже лжесвидетельствовать?

– Что?

Винни-Пух смотрит на меня с подозрением.

– Это означает, что человек лжет на суде.

– Я знаю, что значит это слово, – но мне кажется, человека не могут заставить под присягой давать показания против собственного ребенка.

– Нет, но черт с ними, с подробностями. Ты мог бы солгать на суде, чтобы защитить Ловису?

– Трудно сказать, – отвечает он. – Это зависит от…

– Нет, серьезно, Пух!

– Хорошо, – решительно произносит он. – Я наверняка сделал бы все, что в моих силах. Даже солгал. Даже на суде.

– Отлично.

– Но о чем на самом деле речь?

Я отвожу взгляд. Сожалею, что вообще завела этот разговор. Винни-Пух все равно не поймет. Между ним и папой сто световых лет.

– Родитель способен на самые невероятные вещи, чтобы спасти свое дитя, – говорит он.

– Но мой папа не такой, как ты. Он все делает ради самого себя. Или чтобы другие не заметили, что он и его семья не такие идеальные, как ему хотелось бы.

На лбу у Винни-Пуха появляется складка. Проходит некоторое время, прежде чем он снова что-то произносит.

– Знаешь, что я тебе скажу? Мне кажется, это не так уж и редко встречается. Все мы хотим, чтобы наша семья выглядела чуть-чуть более гармоничной и образцовой, чем на самом деле.

Я качаю головой. Винни-Пух не понимает – ему себе такого даже не представить.

– Мой папа не воспитывал меня. Он хотел создать меня, словно он – сам Бог Отец. Хотел, чтобы я стала такой, как он. Вернее, нет – он хотел, чтобы я стала такой, какой он представлял себе свою дочь. А когда этого не произошло…

Больше я не могу говорить. Горло сжимается, голос пропадает.

– Не думаю, чтобы твой папа стал лгать, чтобы защитить себя или репутацию семьи.

Я отворачиваюсь от него. Что Винни-Пух может знать о моем папе?

– Тогда почему он это делает?

– Потому что так поступают папы. Потому что он любит тебя.

Я не смотрю на него. Мне хочется сказать что-нибудь жесткое, ранящее, разрушить это мелодраматичное настроение, но я не могу выдавить из себя ни слова.

– Все будет хорошо, Стелла.

Я чувствую его нежную ладонь на своей руке и хочу лишь одного – чтобы он ушел.

– Послушай… – шепчет он.

Из глаз у меня льются слезы. Уходи, черт тебя подери!

Он медленно гладит меня по спине. От него веет надежностью, однако я знаю, что он сейчас покинет меня. Скоро он будет сидеть в шезлонге у бассейна на одном из Канарских островов и щекотать малышку Ловису, чтобы она смеялась до упаду.

Не глядя на него, я отталкиваю его руку.

– Эссе, – говорю я и вытираю слезы на щеках. – Я не много написала.

Винни-Пух глубоко вздыхает.

– Да бог с ним, – произносит он.

Я тру глаза ладонями.

– Мне надо идти, – говорит Винни-Пух и поднимается.

Я по-прежнему сижу спиной к нему.

– Сейчас мне и вправду надо идти, Стелла.

– О’кей.

Обернувшись, я вижу, как он топчется у двери. Заглядывает себе за плечо, переступает с ноги на ногу.

– О’кей, – снова произношу я.

Затем я делаю два шага вперед и обхватываю его за шею.

Я снова плачу. Слезы льются из меня, как фонтан.

Винни-Пух обнимает меня долго и крепко.

– Удачи тебе, – шепчет он.

Я не отвечаю. Голоса у меня нет.

84

Я стояла, опустив ноги на землю по обе стороны от велосипеда, в маленьком переулке. Все это зашло слишком далеко. Линда Лукинд продолжает преследовать меня, хотя я рассталась с Крисом. Я осторожно высунулась, оглядела площадь, но ее нигде не было видно.

Подавив неприятное чувство, я достала телефон и позвонила Амине. Когда та не ответила, я попробовала отправить ей эсэмэску, написать в мессенджер и «Snapchat», но везде ответом мне было молчание.

Каждый звук, малейшее движение заставляли меня оборачиваться. Сердце колотилось. Я чувствовала себя загнанной в угол и не хотела оставаться одна.

Быстро направляя велосипед в сторону Кафедрального собора, я перебирала в уме возможные варианты. Само собой, я могла вернуться к коллегам на Главной площади. Мне даже не придется объяснять, почему я вернулась, – а посидеть с ними было бы безопаснее.

Или же поехать домой. Минус в том, что это заняло бы минут пятнадцать. Уже стемнело, улицы опустели. Мне хотелось, чтобы вокруг было людно.

Я снова проверила телефон. Амина везде была офлайн. Наверное, спит.

Кому бы еще позвонить?

Среди аватарок профиля в мессенджере я увидела его лицо. Широкую улыбку и сияющие глаза. Рядом с его именем горел зеленый значок. Онлайн. Я забыла удалить Криса из мессенджера.

Черт! Я ведь решила забыть его, вычеркнуть из своей жизни, но сейчас Крис показался мне все же самым лучшим вариантом. Он знает Линду. Может быть, он сможет объяснить ей, что между нами все кончено? Уговорить ее оставить меня в покое? Если кто-то и успокоит меня, то только Крис.

Я снова взглянула на его фотографию. В это мгновение я вдруг осознала, как скучаю по нему. Слезы жгли глаза, когда я двинулась дальше в парк Лундагорд.

Мимо проехали несколько велосипедистов, а у статуи Тегнера какая-то тетка выгуливала мохнатую таксу, но в остальном здесь было тихо и спокойно.

Что мне делать?

Я снова позвонила Амине. Ответа не последовало.

Приняв быстрое решение, я написала Крису.

Ты на связи?

Я уставилась на дисплей, но ничего не происходило. Несколько раз я оборачивалась, оглядывалась через плечо – мне казалось, что я слышала шаги, видела поблескивавшие в кустах глаза.

В мессенджере – никакого ответа.

Найдя номер Криса, я послала ему эсэмэску. Выждала пять минут и набрала номер несколько раз подряд. Ничего.

Что делать?

У бара «Тегнерс» я припарковала велосипед и послала еще несколько сообщений Крису и Амине. Написала большими буквами, что они должны связаться со мной как можно скорее. По важному делу.

Я сделала кружок по бару, пытаясь спрятаться в гуще народа. Обежав помещение в надежде найти хоть одно знакомое лицо, которое отвлекло бы меня от мыслей о Линде Лукинд, я припарковалась у бара, потягивая грушевый сидр, проверяя телефон по десять раз за минуту. По-прежнему ничего.

На меня стали коситься. Парень с прической под Роналду попытался меня склеить, но я сразу же его отшила. Уткнувшись в телефон, я старалась делать вид, будто кого-то жду. Побродила бесцельно по разным сайтам и в тысячу первый раз написала Амине.

Когда я вышла наружу, стояла кромешная тьма. Сев на велосипед, я поехала напрямик через парк. Объезжая лужу, чуть не наскочила на двух пьяненьких мужичков, которые спросили, нет ли у меня зажигалки. Я не ответила. Озираясь в темноте, я решила поехать домой. Сворачивая направо, на Чюркгатан, бросила взгляд через плечо – и чуть было не свалилась с велосипеда.

На другой стороне перекрестка в конусе света от уличного фонаря стояла, словно привидение, Линда Лукинд. Запустив руки в карманы плаща, она смотрела перед собой остановившимся взглядом.

Не колеблясь я въехала на тротуар и спрыгнула с велосипеда. В конце Сандгатан находится паб, – кажется, он называется «Инферно». Дверь была нараспашку, оттуда доносились музыка и смех, так что я протиснулась мимо двух татуированных бородатых парней и нырнула в полутемное помещение.

Должно быть, это была Линда.

Или нет? Может, я ошиблась?

Склонившись над бокалом вина, я забилась в самый дальний угол. Сердце стучало. Вправду ли это была Линда? Поразмыслив, я поняла, что толком не разглядела лица.

Мне вспомнились ее слова, сказанные в Городском парке. Как она угрожала убить Криса. А что, если он в опасности? Или еще хуже. Может быть, она его уже убила. А теперь… теперь охотится за мной?

Где Амина? Почему она не отвечает?

Я бросила взгляд на слабо освещенную стойку бара. Линды не было видно. Народ пил пиво, болтал о всякой ерунде и смеялся, словно ничего не случилось. Я допила вино, и у меня началась икота. Тут телефон наконец-то завибрировал.

Все ок. Сплю. Увидимся завтра. <3

Сообщение было отправлено с номера Амины.

Я прочла его несколько раз.

Что за чертовщина?

Мы с Аминой переписывались с детского сада. Как я из сотни голосов узнала бы голос своей подруги, так я не могла ошибиться по поводу ее манеры писать.

Амина никогда не ставит точки в эсэмэсках.

Амина не сокращает «о’кей» до «ок».

Эту эсэмэску написал кто-то другой.

85

Я неслась с такой скоростью, что ничего вокруг не замечала, не видела – только я и мой велик. Улицы, люди, машины – все проносилось мимо на периферии сознания. Мысли вертелись в голове, как обезумевшие белки в колесе.

Перед глазами у меня стояла Амина. Нужно что-то срочно предпринять. Я должна найти Криса.

Выезжая из тоннеля под железной дорогой, я увидела перед собой здание полиции, и у меня мелькнула мысль обратиться туда. Ситуация серьезная. Кто-то пытался убедить меня, что с Аминой все в порядке. Кто-то пытался выдать себя за Амину.

Миновав здание, я все же решила ехать дальше. Всего несколько минут отделяли меня от Пилегатан.

В голове у меня звучали слова Линды Лукинд. Я видела перед собой Криса. Амину. Что же могло случиться?

Добравшись до его дома, я отбросила велик к стене и подняла глаза. Во всех окнах у Криса были опущены шторы. Везде темно.

На непослушных ногах я взбежала по лестнице. Сердце стучало, мозг готов был взорваться.

Я колотила в дверь, звонила в звонок. Ни звука.

Прижав ухо к двери, я прислушалась. Открыла щель для почты и крикнула:

– Крис! Амина!

Ничего.

Я понимала – что-то случилось.

И даже представить себе не могла, что будет дальше.

Мать

Такой штуки, как справедливость, не существует – ни в суде, ни за его пределами.

Клэренс Дэрроу[488]

86

Через громкоговоритель вызывают на основное слушание в зал суда номер два.

Судья Йоран Лейон встречается со мной глазами и сухо кивает, когда я сажусь на стул в зале. За все эти годы мы не раз сталкивались с ним в различных ситуациях, и никогда у меня не было оснований для недовольства. Лейон не только опытный юрист, он к тому же чуткий, тонкий и добродушный человек, независимый в своих суждениях.

За долгие годы работы суд стал для меня как бы вторым домом – однако сейчас я чувствую себя здесь совсем не комфортно. То, что мне обычно нравится, – торжественная обстановка, серьезность, напряжение, висящее в воздухе, – на этот раз вызывает только тревогу. Помещение, воздух, стены, лица – все кажется грозным, так что у меня голова кругом идет.

В последние сутки все смешалось. Места и даты пересекаются у меня в мозгу причудливыми узорами. Впечатления то вспыхивают, то гаснут без всякой логики и связи. Я словно брожу в туманном сне, которому нет конца.

Только что я сидела на встрече с клиентом в Стокгольме. Уже и не вспомню, что говорилось, зачем я там была. Затем я заснула в самолете по пути домой. Стюардесса спросила меня, как мое самочувствие. Буквально вижу перед собой ее встревоженное лицо.

Только что моя карьера бодрым шагом шла в гору, я была с ног до головы одета в «Dolce & Gabbana», меня ценили за прямоту, профессионализм и настойчивость. И вот я сижу в зале суда в ожидании заседания, на котором решится будущее моей дочери, меня и всей моей семьи.

Только что мы были нормальной семьей. Теперь мы – заложники в беспощадном свете прожекторов.

Передо мной председатель суда Йоран Лейон что-то шепчет присяжным. Двое из них – женщины лет семидесяти, одна из партии зеленых, другая из социал-демократов, вполне типичные присяжные. Судя по всему – женщины, не лишенные эмпатии, с глубоким пониманием влияния социально-экономических факторов на преступные действия. Такого рода присяжных я сама сотни раз встречала в ходе своих дел, и в девяти случаях из десяти это было удачей для меня и моего клиента. Но в данном конкретном деле я вовсе не уверена в положительном эффекте, о чем я и сказала Микаэлю. Во-первых, Стелла – женщина, во-вторых, ее внешность в данном случае играет против нее. К тому же при любом раскладе она воспринимается как человек из верхних слоев среднего класса. Но, помимо всего, у нее есть склонность вести себя совсем не так, как ожидается от воспитанной молодой женщины. Надеюсь, Микаэль объяснил ей, как много зависит от ее поведения в суде.

Вот в отношении третьего присяжного я чувствую себя более уверенно. Мужчина-инвалид лет сорока, член партии «Шведские демократы», который, по словам Микаэля, редко проявляет интерес к судебному процессу.

Обычно не приходится особо беспокоиться по поводу присяжных. Их роль в зале заседаний скорее чисто декоративная. Никому особенно нет дела до их мнения, и если они будут придерживаться иной позиции, нежели судья, он расплющит их не моргнув глазом. В этом аспекте я всей душой полагаюсь на Йорана Лейона.

Но вот открывается дверь в конце зала, и головы слушателей обращаются туда. Все замирает. Передо мной чернеет дверной проем. Кажется, я застряла в узком тоннеле. Я поворачиваюсь, изгибаюсь всем телом и пытаюсь ровно дышать.

Сначала в дверях показывается охранник в форме. Он оборачивается и что-то говорит. Поле зрения у меня сужено, я вижу все как через мутное стекло, тоннель сжимается вокруг меня.

Наконец-то появляется Стелла. Слезы катятся у меня из глаз, еще больше затуманивая картинку.

Она такая маленькая, на нее просто больно смотреть. Кажется, еще вчера она помещалась у меня на коленях, когда я гладила ее, как куколку. Помню ее соски и любимое одеяльце; первый раз, когда она поднялась и побежала. Стелла не ползала и не ходила, она сразу побежала. Помню ее ветрянку и расцарапанные коленки, пятна земляники на летнем платье, веснушки – и как я вечер за вечером засыпала в ее кроватке, уронив себе на лицо книжку.

Успеваю подумать обо всех ее мечтах. Она хотела изменить мир. А иначе какой смысл жить? Поначалу она хотела стать пастором, как папа, потом полицейским или пожарным. Как ее бесило, что это называется «пожарный»! Она будет называться «пожарная»!

Остались ли у нее мечты? Когда я вижу, как ее вводят в зал суда, все становится предельно отчетливым – словно удар в лицо. Моя неудача тотальна и непростительна. Стелле девятнадцать, и все мечты рухнули.

Ей всегда хотелось помогать людям. Собиралась увидеть весь мир, поплавать с акулами, покорить горы, научиться нырять с аквалангом, прыгнуть с парашютом и проехать на мотоцикле через все штаты Америки. Какое-то время она мечтала стать актрисой или психологом.

Что такое человек, у которого нет мечты?

Наши взгляды на мгновение встречаются, когда она садится рядом с Микаэлем. Глаза у нее усталые и пустые, волосы потускнели, кожа на лице покрыта высыпаниями. Она все еще маленькая напуганная девчонка. Моя маленькая напуганная девочка. Я приподнимаюсь на стуле, встаю на носки и вытягиваю руку. Не быть рядом, когда твоему ребенку плохо. Нет более страшного предательства.

87

Я сижу в своем тоннеле, вцепившись в край скамьи для слушателей. Один взгляд в сторону – и я рискую наткнуться на обвинения, ненависть и упреки, с которыми мне не справиться.

Адам ждет в коридоре, поскольку он будет выступать в качестве свидетеля. Внезапно я понимаю, что тоскую по нему. Никогда я так остро не нуждалась в нем, как в эту минуту.

Поскольку я сижу ближе к прокурорской стороне, мне хорошо видно на краю моего тоннеля Маргарету Ольсен. В девяностые она вела у нас пару курсов в Юридикуме, сейчас она профессор уголовного права. Однако сегодня она в первую очередь мама, у которой убили сына. Рядом с ней сидит представитель потерпевшей стороны, рыжеволосая женщина, которую я, кажется, знаю, но не могу вспомнить ее имя, а также представитель обвинения, мужчина с зализанными волосами и в круглых очках. И среди них прокурор: Йенни Янсдоттер.

Я знаю, что Янсдоттер моя ровесница, хотя она выглядит значительно моложе – возможно, потому, что она такая низкорослая. Волосы у нее собраны в строгий узел, взгляд предельно сосредоточен, когда она надевает очки. Я вспоминаю все те случаи, когда сама находилась в такой же ситуации – напряженная, собранная, вхожу в зал, и начинается рассмотрение нового дела.

Когда сидишь на местах для слушателей, ощущение совсем иное. Я ерзаю на месте, пытаясь сдержать слезы, не знаю, куда деть ставшие вдруг неуклюжими руки. Сосредоточенность сменилась растерянностью и нарастающей тревогой. Под мышками течет пот, язык прилип к гортани.

Я смотрю на Микаэля. Мне хотелось бы, чтобы он взглянул в мою сторону, но он полностью занят своими бумагами. Вместе мы уже несколько раз прочитали и обсудили предъявленное обвинение.

Типичное дело, где все держится на сопоставлении улик. Прокурор строит свое описание преступного деяния исключительно на обстоятельствах, каждое из которых само по себе не доказывает преступления, но вместе они образуют цепочку, которая должна исключить альтернативные объяснения.

Эти доказательства состоят из отпечатка туфли, который показывает, что Стелла находилась на месте преступления в ночь убийства, распечатки от телефонных операторов и чатов между Стеллой и Кристофером Ольсеном, а также следов из квартиры Ольсена в виде частиц кожи, волос или волокон тканей.

Помимо следователей и сотрудников криминально-технической лаборатории, прокурор вызвала еще нескольких свидетелей. Мю Сенневаль, проживающая на Пилегатан, должна подтвердить, что Стелла находилась в том месте в момент убийства. Коллеги Стеллы по «H & M» Малин Юханссон и Софи Сильверберг дадут показания о том, что Стелла носила в сумочке перцовый баллончик. Йимми Барк, сотрудник следственного изолятора, подтвердит, что в последние недели Стелла неоднократно демонстрировала склонность к агрессивному поведению.

Защита вызвала двух свидетелей: Адама и Амину.

Йенни Янсдоттер, откашлявшись, смотрит прямо на Стеллу. Мне хочется закричать ей, чтобы она прекратила, чтобы она оставила моего ребенка в покое. Она излагает суть дела, не моргнув глазом, не переводя духа, ни разу не запнувшись.

– Стелла Сандель знакомится с Кристофером Ольсеном в июне этого года. Они встречаются в ресторане «Тегнерс», где между ними завязывается беседа. Вскоре у них начинаются сексуальные отношения.

У Стеллы вид совершенно отсутствующий. Она смотрит прямо на Янсдоттер, и на ее лице не видно и намека на протест против рассказа прокурора.

– Через некоторое время подруга Стеллы Амина Бежич, которая будет заслушана судом, начинает втайне от Стеллы встречаться с Кристофером Ольсеном. Амина также вступает в сексуальные отношения с Кристофером Ольсеном, что Стелла вскоре обнаруживает.

Кажется, председатель Йоран Лейон чуть заметно кивает. Сидящие рядом присяжные внимательно и с большим интересом следят за рассказом прокурора. Никаких сомнений в его достоверности ни у кого не возникает.

– Кристофер Ольсен решает прервать отношения со Стеллой Сандель, и в течение недели они никак не контактируют. Но в день убийства Стелла вновь пытается связаться с ним и отправляется к его дому на Пилегатан. В 23:30 свидетельница Мю Сенневаль, проживающая по соседству с Ольсеном, видит, как Стелла приезжает на велосипеде к его дому и бежит наверх в квартиру Кристофера Ольсена. Тридцать минут спустя Мю Сенневаль снова видит Стеллу. Та стоит на тротуаре напротив дома Ольсена с таким видом, словно чего-то ждет.

Благодаря правилам ведения заседания на стороне прокурора несомненные психологические преимущества: первым представить ход событий так, как он тебе видится. Тот рассказ, который присутствующие слышат вначале, кажется самым убедительным, поэтому от последующих выступающих требуется куда больше, чтобы изменить это первое впечатление об обстоятельствах дела. А судья и присяжные, увы, люди, как бы они ни старались быть объективными, отказавшись от предрассудков и прочих психологических механизмов, управляющих нашим сознанием.

На местах для слушателей щелкают клавиши ноутбуков. Кто-то записывает от руки. Разумеется, у журналистов и репортеров уже есть полная картина произошедшего, которой они готовы поделиться с каждым, у кого есть доступ к телеантенне или выход в Интернет. Я протягиваю руку к бородатому парню, сидящему рядом со мной. «Есть и другая правда, ты еще не все услышал. Надо выслушать обе стороны». Бородатый удивленно смотрит на меня, на мгновение перестав стучать по клавиатуре, и поднимает брови, словно желая спросить, что мне от него нужно.

Я снова прячусь в свой тоннель. Ощущаю запах собственного пота.

– В какой-то момент между двенадцатью и часом ночи Кристофер Ольсен возвращается домой, – произносит прокурор. – Он впускает Стеллу, которая стоит и ждет его на улице. В квартире разгорается ссора – по всей вероятности, связанная с отношениями Ольсена с Аминой Бежич. Во время ссоры Стелла берет нож со стены в кухне Кристофера Ольсена. Ольсен выбегает из квартиры на улицу, направляясь к детской площадке на пересечении Пилегатан и Родмансгатан. У площадки Стелла настигает его, нападает и вонзает нож в безоружного Кристофера Ольсена. Она наносит ему удары в грудь, живот и шею, но ни один из ударов не является смертельным. Кристофер Ольсен еще жив, когда Стелла Сандель оставляет его лежать на земле, где он умирает от потери крови.

В голове у меня все это проигрывается, как фильм. Я вижу нож в руках Стеллы – как она замахивается через плечо и бьет им.

Я вынуждена встать со стула. Народ пялится на меня – все наверняка знают, кто я такая. Журналисты давно меня вычислили. Лишь последняя капля профессионального достоинства и уважения к другим людям мешает им наброситься на меня с вопросами и обвинениями. Оглядевшись, я делаю несколько шагов вправо, потом влево и снова сажусь на место. В голове все путается.

– С вами все в порядке? – спрашивает бородатый.

Я качаю головой. Прижимаю руки к животу и глубоко дышу, ощущая, как дрожат губы.

Я знаю, что Адам сидит за дверями, – несмотря на это, я чувствую себя абсолютно одинокой и всеми покинутой. Мне самой это удивительно. Когда говорят, что человек – стадное животное, кусок суши, а не остров, мне трудно бывает соотнести это с собой. Всю свою жизнь я ощущала себя отрезанной от остального человечества. Большого горя из-за этого я не испытывала – невозможно тосковать по тому, чего никогда не имел, и те связи, которые соединяют людей, – обручальные кольца или узы родства – для меня всегда были менее прочными и значимыми, чем для других.

Впервые я осознала это несколько лет назад, наблюдая дружбу Стеллы и Амины, – внезапно я увидела такое, чего мне самой так недоставало. Это было совершенно неестественное чувство – завидовать дружбе дочери. Понадобилось немало времени, слез и горьких размышлений, прежде чем я поняла – хоть я и испытываю сильные чувства к Амине, вижу в ней себя и ощущаю глубокое взаимопонимание, тянет меня все же к собственной семье.

Я тосковала по Стелле. Тосковала по своей любимой маленькой доченьке.

И мне не хватало Адама.

88

Наверное, более всего меня тронула в Адаме его скромность. Несколько раз я видела его мимоходом в коридорах вермландского землячества, но никогда не обращала на него особого внимания. Однажды декабрьской ночью мы оказались друг против друга за столом в кухне большой студенческой квартиры и несколько лет спустя стали семьей.

Задним числом это звучит нелепо, но на самом деле я и не догадывалась о существовании таких мужчин, как Адам. На родине у меня было немало бойфрендов, но редко попадался такой, с которым хотелось встречаться больше пары месяцев. Те парни, которые меня интересовали, были раскованные, общительные красавцы, но очень часто за неотразимым фасадом скрывался маленький, неуверенный в себе мальчишка.

Парня, с которым я встречалась недели три на последнем курсе гимназии, звали Клаббе – четыре вечера в неделю он качал в зале бицепсы и грудь, а в остальное время разъезжал между двумя площадями города на своем «БМВ», съедавшем половину его зарплаты рабочего хлебозавода. Он называл меня принцессой, поскольку я настаивала на том, чтобы он прополоскал рот после жевательного табака, прежде чем со мной целоваться.

Конечно же, в моем окружении существовали и другие мужчины, похожие на Адама, но я их не замечала, ибо их положение и статус в маленьком городке, откуда я родом, были ничтожны. В Лунде все оказалось по-другому. Здесь ценились совсем другие качества. Я твердо решила никогда больше не возвращаться домой.

У Адама был необычный взгляд на вещи – как в большом, так и в малом. Наши дискуссии обычно начинались со столкновения диаметрально противоположных взглядов, и потихоньку мы приходили к новому видению и своего рода консенсусу. Он обладал поразительной способностью относиться к мнению других людей с таким уважением, что на него невозможно было сердиться. И это меня дико бесило.

– Ты не можешь просто взять и уступить, Адам! С одной стороны, с другой стороны, каждый по-своему прав. Весь смысл дискуссии в победе!

– Думаешь? А мне кажется, дискуссии существуют для того, чтобы мы, люди, развивались. Каждый раз, когда мое мнение ставится под сомнение, я узнаю что-то новое.

Полночи мы могли просидеть в его крошечной комнатушке в студенческом общежитии. Адам на кровати, поджав под себя колени, я – на полу, вытянув ноги. Бутылка вина и пакет чипсов.

– Знаешь, Адам, весь этот привлекательный релятивизм пробуждает во мне тревогу. Некоторые ценности все же должны быть абсолютными. Разве в религии не так? Неужели можно верить во все, во что захочется?

– Разумеется, можно. Именно поэтому это и называется верой, а не знанием.

Тема веры показалась мне новой и пугающей. Не задаваясь вопросом «почему», я считала, что всякая религия по сути догматична и направлена против индивида. В мой либеральный секулярный мир это никак не вписывалось. Сама я происходила из тех мест, где считалось одинаково естественным крестить детей в церкви и высмеивать людей, заявлявших, что они христиане.

– Думаю, руководствоваться убеждениями вообще неправильно, о чем бы ни шла речь, – возражал Адам. – Все это не имеет никакого отношения к религии или вере в Бога.

– Хватит интеллигентских разговоров! – говорила я и засовывала себе в рот очередную порцию чипсов. – Я хочу дискуссии, в которой можно победить!

– Из тебя получится великолепный адвокат.

Мы смеялись, целовались и занимались сексом. Все казалось мне в новинку. Адам по-новому прикасался ко мне, смотрел на меня так, как никто раньше не смотрел. Он раскрывал мне свое сердце, был предельно искренен и ничуть не смущался, сидя передо мной на своей небрежно застеленной кровати, окруженный запахами мужского дезодоранта и чипсов со сметаной и луком.

Я воспринимала наши отношения как бурную влюбленность. Каким-то образом я с самого начала предполагала, что все это скоро оборвется – так же внезапно и резко, как и началось. Любовные отношения в моем представлении такими и должны быть: быстрыми, интенсивными и быстротечными. Надо наслаждаться моментом и вовремя сваливать, пока все не рухнуло.

Окружающие всегда бурно реагировали, когда я рассказывала об учебе Адама.

– Он что, действительно собирается стать пастором?

Каждый раз я и сама приходила в легкий ужас. Обычно я начинала объяснять, что Адам на самом деле не такой, как обычный пастор. Совсем не такой.

– Но он верит в Бога и в Библию и все такое?

Этого я не могла отрицать.

– Хотя все не так, как может показаться, – добавляла я иногда, не зная, как передать словами то, что мне хотелось высказать.

Естественным образом мы продолжали жить вместе. Задним числом, двадцать лет спустя, все это звучит банально и скучно, но наши с Адамом отношения всегда строились на доверии, единении и ясном понимании, что каждый обрел свою спокойную гавань. Как раз то, что мне было нужно.

В повседневной жизни мы почти не успевали думать о будущем – слишком заняты были тем, что происходило здесь и сейчас. Думаю, в этом мы мало отличались от других наших сверстников. Не то чтобы мы закрывали глаза на очевидное – и откладывали решения, которые нам вскоре придется принимать в связи с семьей, профессией и прочим. Мы просто не хотели заглядывать за горизонт.

Две черточки в тесте на беременность за пару недель до Рождества разом перевернули все. Поначалу я пребывала в заколдованном состоянии, напоминавшем влюбленность, но когда первое опьянение прошло, на меня навалились тоска и страх – да такие, с которыми я раньше и близко не сталкивалась. Все началось с сомнений в правильности решения создать семью – может, лучше было все же подождать еще несколько лет? – и заканчивалось безнадежной фрустрацией по поводу окружающего мира, исполненного насилия и страданий. В полном ужасе я могла порой рыдать из-за того будущего, которое с неизбежностью ждет моего еще не родившегося ребенка.

Жутко думать об этом теперь. Словно я уже тогда знала. Какой-то пугающий сигнал из глубин моего существа предостерегал меня от того, чтобы рожать Стеллу. Чувство вины рвет меня изнутри, выворачивая наизнанку все внутренности.

Я была слишком юная. Дала себя уговорить.

89

Председатель суда обращается к Стелле:

– Вы не могли бы рассказать об этих событиях и о вашей роли в них?

Стелла смотрит на Микаэля, и тот кивает ей. Я так благодарна, что именно он сидит сейчас рядом с ней.

Когда он позвонил тогда, вечером в субботу, и рассказал, что Стеллу задержала полиция, я поняла, что мне удастся его уговорить. Он мой должник – после всего, что произошло. Разумеется, для меня было сплошным мучением сидеть в его конторе вместе с Адамом, постоянно балансировать, стараясь не проговориться, однако без Микаэля ничего бы не вышло.

– С чего мне начать? – спрашивает Стелла, глядя на председателя.

Суд сидит, уставившись на нее. Глаза у Йорана Лейона добрые и понимающие, но я вижу, как руки Стеллы, лежащие на краю стола, дрожат. Как бы мне хотелось сидеть рядом с ней, обнять ее! Тоннель вокруг меня сужается, я хватаю ртом воздух. Бородатый журналист смотрит на меня.

Стелла прекрасно знает, что говорить, а чего не говорить. Микаэль несколько раз все с ней повторил. Теперь осталось, чтобы она впервые в жизни сделала так, как ей сказали. Стелла, девочка моя, пожалуйста!

Эта часть судебного заседания имеет колоссальное значение. Первый и, возможно, единственный шанс для обвиняемого произвести хорошее впечатление на суд. Технику Микаэля я знаю как свои пять пальцев. Именно от него я научилась почти всему. Подсудимый должен вызвать к себе доверие, показать себя и сильным, и уязвимым. Лучше всего – насколько это возможно – согласиться с версией событий, изложенной прокурором, отрицая лишь то, что подтверждает участие в преступлении. Важно продемонстрировать готовность к сотрудничеству. Стелла должна показать, что она человек – не больше и не меньше.

– Вы знакомы с Кристофером Ольсеном? – спрашивает председатель Лейон. – Можем начать с этого.

Стелла делает глубокий вдох и смотрит на Микаэля. Он кивает ей, словно подавая сигнал, потом поворачивается всем телом в сторону, спиной к местам для слушателей, спиной ко мне.

У меня ощущение, будто в живот мне всадили нож. Краткий миг сомнения. Ведь я могу целиком положиться на Микаэля?

– Мы познакомились с ним в «Тегнерс», – негромким голосом говорит Стелла. – Я и Амина.

Я не шевелюсь, боюсь даже дышать.

– Это было где-то в июне. Мне показалось, что Крис симпатичный и… с ним интересно. Он был сильно старше. Ему было тридцать два, а мне восемнадцать.

Женщины-присяжные переглядываются.

– Он рассказал, что много путешествует, – продолжает Стелла. – Где он только не побывал! И легко было догадаться, что у него есть деньги. Похоже, у него была такая насыщенная жизнь – о какой я сама мечтаю.

Она использует настоящее время – «мечтаю». Не «мечтала». Она по-прежнему мечтает.

– После того вечера он написал мне и предложил снова встретиться, и мы встретились.

Голос звучит увереннее. Время от времени она поднимает голову и смотрит прямо в глаза Лейону и присяжным. Микаэль выпрямляется и призывает ее продолжать, похлопав по руке. Разумеется, он одет в одну из своих голубых рубашек, которые он специально заказывает у портного в Хельсингборге. Много лет назад, когда мы с ним работали вместе, он признался мне, что после дня работы в суде выбрасывает рубашку. Пот невозможно отстирать.

– Несколько раз мы встречались в квартире Криса, – говорит Стелла. – Ездили на лимузине в Копенгаген, чтобы сходить в роскошный ресторан. Проводили время в спа-отеле в Истаде, а однажды вечером он снял для нас номер в Гранд-отеле.

Просто невероятно, как мало мы знаем о собственных детях. А я-то считала, что в последние годы мы со Стеллой сблизились. Однако мне известна лишь ничтожная часть того, что происходит в ее жизни. Я ломаю голову, странно ли это и моя ли в этом вина, характерно ли это для наших отношений, или все мамы подростков считают, будто знают о своих детях куда больше, чем на самом деле.

– Иногда мы тусовались втроем: Крис, Амина и я, – продолжает Стелла. – Собственно, у нас с Крисом не было отношений. Мы несколько раз занимались сексом, но серьезных отношений у нас не было.

Присяжные снова переглядываются. Две женщины морщат нос, а шведский демократ краснеет до ушей. Мне тоже не нравится, что публично обсуждается сексуальная жизнь моей дочери, но, для того чтобы шокировать меня, требуется гораздо больше.

– Никаких серьезных намерений – ни с его, ни с моей стороны. Честно говоря, я не думаю, что Крис хотел быть вместе с девушкой восемнадцати лет, а я и вовсе не планировала отношений. Я ведь собиралась уехать. В Азию.

У меня начинает щипать в глазах, и я осторожно прикладываю к ним платок. Вижу перед собой Стеллу под пальмой на райском пляже. Альтернативный вариант я даже не решаюсь себе представить. Несколько лет в тюрьме. Пожизненное осуждение в глазах общества – на рынке труда, среди друзей и знакомых. Как мы с Адамом сможем жить дальше? Как Стелла все это перенесет?

– Я знала, что Амина тоже несколько раз была с Крисом, – произносит Стелла. – Меня это не задевало.

Йоран Лейон чешет в голове:

– Не могли бы вы уточнить это?

– Что именно?

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что Амина была с Крисом?

Впервые суд видит другую сторону Стеллы. Глаза ее сверкают, на шее набухают жилы.

– Я имею в виду, что они общались. Ничего другого! Амина не занималась сексом с Крисом, если вы это имеете в виду.

Йоран Лейон краснеет и отпивает глоток воды, а Микаэль кладет ладонь на руку Стеллы, желая успокоить ее.

– Я была в шоке, когда узнала… – Голос дрожит, и Стелла трет рукой вокруг губ. – Когда полиция рассказала, что произошло. Не могла поверить. Я знала, что Крису угрожали, но чтобы его убили… До сих пор не могу привыкнуть к этой мысли.

На местах для слушателей выражение лиц понемногу меняется. Журналистское стучание по клавишам замедляется. За моей спиной кто-то громким шепотом спрашивает, о каких угрозах идет речь? О бывшей сожительнице? Я закрываю глаза и стараюсь дышать ровно. Тоннель немного расширяется.

– Прежде чем прокурор задаст свои вопросы, не могли бы вы рассказать, что вы делали в тот вечер, – спрашивает Йоран Лейон.

Голос у него мягкий, взгляд спокойный и полный эмпатии.

– Я работала в «H & M» до самого закрытия, до семи пятнадцати, – отвечает Стелла. – Затем мы пошли с коллегами в ресторан на Главной площади. Несколько часов просидели за столиком на открытой веранде. Около половины одиннадцатого я простилась с ними и взяла свой велосипед на Бутульфсплатсен.

Микаэль слегка откинулся назад на своем стуле, плечи его расслабились. Это внушает мне одновременно и надежду, и тревогу.

– Как раз когда я собиралась сесть на велосипед, я заметила на другой стороне улицы Линду Лукинд, бывшую девушку Криса. Она и раньше меня преследовала. Вела она себя довольно угрожающе, и я попыталась позвонить Амине, но та не ответила. Я не знала, что делать. Тогда я и стала дозваниваться до Криса.

Я силюсь понять, как бы я сама действовала в этом случае. Так легко думать, что точно знаешь, как бы ты поступил в той или другой ситуации. Но благодаря своей профессии я давно убедилась, что, когда начинает пахнуть жареным, человек ведет себя непредсказуемо.

Стелла рассказывает, что Линда Лукинд преследовала ее в течение нескольких недель и угрожала ей. Это пугало ее, поскольку она знала, что Линда неуравновешенна и, возможно, опасна. Поэтому Стелла и зашла в «Тегнерс», чтобы быть среди людей, пока Амина или Крис не перезвонят ей.

– Они так и не перезвонили, и я, успокоившись немного, решила ехать на велосипеде домой. Доехала только до Чюркугатан, до перекрестка у библиотеки. Там снова стояла Линда Лукинд.

Присяжные вздрагивают, по залу пробегает шепот. Единственный человек, кого, похоже, нисколько не трогает рассказ Стеллы, – Йенни Янсдоттер. Она сидит с прямой спиной, совершенно неподвижно, словно только и ждет случая раздавить Стеллу.

– Я дико перепугалась, – продолжает Стелла и рассказывает, что кинулась в паб «Инферно», расположенный у перекрестка.

– Амина не отвечала, дозвониться до Криса мне не удалось, так что я решила поехать к нему домой. Все это было так ужасно! Я просто не знала, что мне делать.

Дыхание Стеллы – единственное, что слышится в зале. Все взгляды прикованы к ней.

– Их там не было, – произносит она.

Рядом со мной народ поворачивает головы. Кто-то шаркает подошвой по полу. Девица с телевидения жует жвачку.

– Я звонила в квартиру и стучала. Потом я прижалась ухом к двери и прислушалась, но их там не было.

Стелла берет в руки стакан с водой. Рука у нее дрожит, и, когда она наклоняется вперед, волосы падают ей на лицо.

Что-то пошло не так. А что, если она расскажет все? Стелла всегда любила драматизм. Мечтала стать актрисой, а тут у нее и сцена, и публика – ее бенефис.

Я в отчаянии тяну к ней руку.

– Потом я поехала домой и легла в постель, – говорит Стелла и отбрасывает волосы с лица. – Что произошло дальше, мне неизвестно.

90

– Передаем слово прокурору, – говорит председатель суда.

Йенни Янсдоттер не шевелится. Ее суровое лицо сосредоточенно, каждый мускул под контролем. Весь зал суда ждет, что она скажет.

И вот она поднимает глаза и обращается к Стелле:

– Кого там не было?

Голос звучит сурово и надменно.

– Что?

– Вы только что сказали: «Их там не было». Кого вы имели в виду?

Стелла делает неопределенный жест рукой.

– Криса, – отвечает она. – Кристофера Ольсена. Его не было в квартире, и поэтому я села на велосипед и уехала домой.

– Но вы не сказали «его». Вы сказали «их». Во множественном числе. Более одного лица. Кого еще, помимо Кристофера Ольсена, там не было?

Стелла бросает быстрый взгляд на Микаэля:

– Амины, как я полагаю.

– Амины Бежич?

Стелла кивает.

– Я должен просить вас ответить вслух на вопрос прокурора, – говорит Йоран Лейон. – Чтобы это было зафиксировано в записи.

Стелла смотрит на него. Верхняя губа дрожит.

– Да, – произносит она утрированно громко.

Повернув голову, я замечаю, что бородатый журналист внимательно наблюдает за мной. Едва наши взгляды встречаются, как он поспешно отворачивается.

Что он думает обо мне? Я оглядываюсь на других слушателей. Что они думают? Жалеют меня? Некоторые наверняка меня обвиняют. Считается, что родители несут часть вины за своих детей. Особенно в моем случае. Во-первых, я женщина и мать – к мужчине всегда больше снисхождения. Во-вторых, я хладнокровный адвокат защиты, в то время как мой муж – милейший пастор, проповедующий любовь Всевышнего и золотое правило христианской морали.

Может быть, мое место тоже на скамье подсудимых? Бок о бок со Стеллой, по обвинению в родительской несостоятельности и сопричастности преступлению. Уверена – есть люди, которые считают, что так и должно быть.

Йенни Янсдоттер бросает многозначительный взгляд на председателя суда и продолжает. Я понятия не имею, о чем думает прокурор, но то, что она считает меня совершенно неповинной, маловероятно.

– Почему вы сочли, что Амина может быть дома у Криса? – спрашивает она Стеллу.

– Не знаю. Я так не считала.

– Но вы только что сказали именно это.

Янсдоттер добивается эффектной тишины в зале. Стелла не знает, куда направить взгляд.

– Почему вы считали, что в этот вечер Амина была вместе с Кристофером Ольсеном? – спрашивает прокурор. – Разве вы не прекратили все контакты с Ольсеном? И вы, и Амина?

На лбу у Стеллы выступает испарина. Ее страх просачивается сквозь душный зал и пристает к моей коже, словно липкая масса. Я начинаю отчаянно чесаться.

Держись, Стелла! Не теряй самообладания!

– Мы перестали проводить время с Крисом, – говорит она, глядя на прокурора.

– Перестали? – переспрашивает Янсдоттер, не сводя с нее глаз, но Стелла не отводит взгляда. – У вас была договоренность?

– Типа того.

Янсдоттер не слушает ответа. Она уже задает новый вопрос:

– Вы утверждаете, что поехали на велосипеде домой, когда никто не открыл дверь в квартире Криса. В каком часу это было?

– Не знаю, – отвечает Стелла.

Она косится на Микаэля. Все происходит так быстро, что большинство сидящих в зале, вероятно, ничего не замечают. Но я все вижу. И я знаю, что процесс достиг критической точки. Если Стелла по-прежнему будет утверждать, что она пришла домой в два, свидетельские показания Адама рухнут. Не может он, выступая на суде, противоречить словам Стеллы. В груди у меня словно бы все залито цементом.

Микаэль тянет за узел галстука. Пот начинает проникать через рубашку. Сейчас станет ясно, удалось ли ему выполнить свою задачу.

– Вы даже примерно не знаете, сколько было времени? – спрашивает Янсдоттер.

Стелла чуть заметно поджимает губы:

– Что-то около половины двенадцатого или ближе к двенадцати. Типа того.

Цементный блок в моей груди перестает давить, воздух проникает в легкие.

– На допросе вы сказали, что пришли домой в два часа ночи, – сурово говорит Янсдоттер. – Это не соответствует действительности?

Стелла опускает глаза:

– Я сказала так, чтобы наказать папу.

Похоже, Янсдоттер искренне удивлена.

– Поясните.

– Когда я узнала, что папа дал мне алиби, я захотела выставить его лгуном.

Ни малейшего сомнения в голосе.

– Вы хотите сказать, что солгали на полицейском допросе, чтобы наказать своего отца?

– Да.

– Почему вы захотели наказать своего отца, Стелла?

– Он всегда слишком меня опекал. Временами у нас совсем портились отношения. Я вела себя по-детски.

Я рада, что Адам этого не слышит. И я знала, что ему не придется это слышать.

– Вы наверняка понимаете, что это звучит очень странно, – говорит Янсдоттер.

– Да, но это так.

– Все действительно так? Может быть, вы лжете сейчас, Стелла? Чтобы защитить своего отца?

Она поднимает глаза и уверенно качает головой:

– Нет!

Янсдоттер листает свои бумаги:

– Когда вы вернулись домой в тот вечер, Стелла? На допросе вы заявили, что вернулись в два часа ночи…

– Я была дома до двенадцати. Между половиной двенадцатого и двенадцатью.

Прокурор громко вздыхает.

– Стало быть, вы с Аминой Бежич заключили соглашение, что никто из вас не будет встречаться с Кристофером Ольсеном, – произносит прокурор. – Я правильно поняла?

– Это не было соглашением. Мы просто решили, что не будем больше иметь с ним дело.

– Почему вы решили не общаться с Кристофером?

– Мы обнаружили, что он лжет. Он типа хотел поссорить нас с Аминой, а это никому никогда не удастся.

– А не в том ли дело, что вы узнали о сексуальных отношениях Амины и Кристофера?

– У них не было сексуальных отношений.

– Вы обнаружили, что Кристофер обманывал вас, Стелла?

– Вовсе нет.

Я узнаю стальные нотки в ее голосе. Ее терпение скоро иссякнет.

– Не обстояло ли дело так, что вы узнали о том, что ваша лучшая подруга и мужчина, с которым у вас только что начались отношения, общались без вашего ведома? Вы ведь не могли всерьез верить, что их общение было чисто платоническим?

У меня перехватывает дыхание.

Взгляд Стеллы скользит по залу. На десятую долю секунды мы видим друг друга. Этого достаточно.

Известно ли ей, что я тоже знаю?

– «Платонический» означает… – начинает Янсдоттер, но Стелла отмахивается от ее объяснения.

– Я знаю, что означает слово «платонический». Во всяком случае, мне кажется, я знаю, на что вы намекаете. На самом деле Платон не говорил о том, что истинная духовная любовь не предполагает телесной близости и секса, но это очень распространенное заблуждение, так что вам не следует переживать по поводу своей необразованности.

Какой-то мужчина, сидящий на местах для слушателей, смеется, а бородатый, сидящий рядом со мной, ободряюще улыбается мне.

– Платон – мой любимый философ, – говорит Стелла.

– Лично я всегда предпочитала Сократа, – отвечает Янсдоттер.

– Неудивительно.

Микаэль прячет улыбку, прикрывшись ладонью. Присяжные переглядываются, и даже у председателя суда Йорана Лейона на губах мелькает улыбка.

– Амина не спала с Крисом Ольсеном, – заявляет Стелла, и атмосфера веселья гаснет так же быстро, как и возникла.

Йенни Янсдоттер как раз собирается сформулировать новый вопрос, но Стелла еще не закончила. Она поднимает руку. Голос у нее тонкий и дрожащий.

– Амина ни с кем не спала. Она была… и есть… девственница.

91

Я роюсь в сумочке в поисках влажной салфетки. Сердце стучит уже где-то в горле, и хотя я беспрестанно вытираю пот со лба, он продолжает течь ручьями. Кажется, жара проникает внутрь, мозг закипает.

Стелла перед моими глазами уменьшается. Не знаю, иллюзия это или ее плечи опускаются и тело сжимается.

Каковы ее мотивы? Восемь бесконечно долгих недель Стелла просидела взаперти в камере, в полной изоляции. Это почти нечеловеческая ситуация, которую осуждает и ООН, и Европейский комитет по предупреждению пыток. В общественных дебатах о шведских тюрьмах часто говорится, что там хорошие условия, – иногда, что даже слишком хорошие. При этом обычно упускается из виду та ужасная обстановка, которая царит в шведских следственных изоляторах.

Естественно, она делает это ради Амины. Но этого недостаточно. У Стеллы были и другие пути. Более простые. Единственное объяснение – она делает все это, сидя сейчас передо мной с опущенными плечами и блестящими от слез глазами, не только ради Амины, но и ради нас. Ради меня и Адама. Ради нашей семьи.

Сколько раз я мечтала о такой подруге, как Амина! Еще с детского сада, когда они со Стеллой были неразлучны. Само собой, у них случались размолвки, но в конце концов их непоколебимое единение побеждало все трудности. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Не могу представить себе ничего более надежного, чем иметь в жизни такую союзницу, какой были друг для друга Стелла и Амина. Вероятно, вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы и у меня была такая подруга. Само собой, в школе у меня были приятельницы, но уже тогда я начала возводить стену вокруг своего внутреннего мира. Показывать другим людям свои чувства всегда казалось мне проявлением слабости.

Я снова промокнула лоб салфеткой, пытаясь держать себя в руках. Бородач рядом со мной шуршит пакетом со сладостями и жует с открытым ртом, в то время как прокурор оглашает доказательства. Вызывается технический эксперт, который сообщает суду, что, вне всяких сомнений, отпечаток подошвы, обнаруженный на месте убийства, оставлен туфлями Стеллы. Отпечаток был обнаружен в полуметре от тела Кристофера Ольсена, и в нем оказались брызги крови, показывающие, что он был оставлен до того, как Ольсена ударили ножом. Поскольку в пятницу в первой половине дня прошел сильный дождь, можно предположить, что в день убийства Стелла находилась на площадке не ранее середины дня в пятницу.

Когда на свидетельское место садится Мю Сенневаль, атмосфера в зале меняется. Словно все опасаются, что хрупкая девушка с настороженным взглядом и спутанными волосами рассыплется у них на глазах. И прокурор, и Микаэль понижают голос, задавая свои вопросы. Мю Сенневаль долго оглядывается через плечо, прежде чем ответить.

– Вы утверждаете, что около часу ночи слышали крик, – говорит Микаэль. – Вы не могли бы поточнее описать этот звук?

Мю Сенневаль смотрит на него долгим взглядом:

– Было похоже на то, что кого-то ударили ножом. Мужчину. Он крикнул несколько раз, словно в него втыкали нож.

Разумеется, Микаэль ставит под сомнение ее слова. Откуда она может знать, что крики издавал человек, которого ударили именно ножом?

– Если бы его застрелили, я услышала бы выстрелы, – отвечает Мю Сенневаль.

Бородатый журналист поднимает глаза к потолку.

– Вы не могли бы рассказать о состоянии своего здоровья? – просит Микаэль. – Правда ли, что вы в течение ряда лет регулярно посещаете психиатра?

Я слушаю вполуха, пока Мю Сенневаль рассказывает печальную историю своей жизни. Покидая зал суда, она совсем съеживается. Звук захлопнутой за ней двери звучит как вздох облегчения.

Следующие свидетели дают показания быстро и без особых сенсаций. Коллеги Стеллы по «H & M» Малин и София подтверждают, что Стелла всегда носит с собой в сумочке перцовый баллончик и что вечером в пятницу сумочка была при ней. Прокурор показывает баллончик со спреем, и обе свидетельницы подтверждают, что видели у Стеллы именно такой.

Технический эксперт из полиции показывает суду точно такой же баллончик и поясняет, что благодаря химическому анализу удалось установить – жидкость, остатки которой обнаружены на теле Кристофера Ольсена, идентична содержимому перцового баллончика, которым владела Стелла.

После этого сотрудник изолятора Йимми Барк рассказывает, что Стелла во время пребывания в изоляторе неоднократно проявляла агрессию и склонность к насилию. Йимми Барк производит самое неприятное впечатление, отвечает на вопросы кратко и небрежно, и я думаю, что такой человек вызвал бы агрессию у самого далай-ламы.

Бородатый журналист хмурит лоб, слушая показания сотрудника изолятора. Ни с того ни с сего он вдруг протягивает мне своей пакет со сладостями. Я настолько застигнута врасплох, что беру одну конфету, хотя не люблю такие.

Он улыбается мне. Может, я неверно его оценила?

К людям я всегда относилась с долей предубеждения. Со здоровым скепсисом. Всю жизнь я боялась показаться доверчивой. Однажды мой отец сказал, что только собаки, которые чувствуют себя побежденными, подставляют живот противнику. И только сейчас, дожив до сорока пяти лет, я начинаю понимать, что в другом человеке не обязательно всегда видеть именно противника.

Во времена моей учебы в Юридикуме вся жизнь воспринималась как сплошное соревнование.

– Мне нужны баллы, а не друзья, – могла я заявить, отказываясь пойти на вечеринку.

Казалось, я сама заключила себя в капсулу, оболочка которой с каждым днем становилась все прочнее. Все несовершенства надлежало скрыть при помощи усердия и успешности, хотя страха, что мое истинное «я» откроется, меньше от этого не становилось. Тем не менее я часто оказывалась в центре самых разных событий. Мне трудно было где-то находиться, не стараясь взять все под свой контроль, люди тянулись ко мне, стремились со мной познакомиться, однако единственным, кто действительно понимал меня, был Адам.

Сейчас он сидит у дверей зала суда и ждет. Скоро вызовут его. Моральные принципы Адама всегда были непоколебимы. То, что он мог солгать полиции, кажется почти немыслимым. Но я недооценивала значение семьи. Люди готовы отбросить все, что именуется этикой и моралью, чтобы защитить свою семью. Самые суровые принципы легко обращаются в пыль, когда требуется защитить собственного ребенка. Ложь, чувство вины и тайны. Сколько семей построено на этом фундаменте!

В ту минуту, когда на свет рождается новый человек, двое других людей превращаются в родителей. Любовь к нашим детям не знает законов и правил. Сегодня ночью мы с Адамом молча сидели в кухне за бутылкой красного вина.

– Не знаю, дорогая, получится ли у меня.

Я молю Бога, чтобы у него получилось. Странное чувство, но я складываю руки и молюсь Богу. В следующий момент в зал вызывают Адама.

92

Адам медленно проходит через зал. Пока председатель суда приветствует его и поясняет, где он должен сесть, Адам не сводит глаз со Стеллы.

Он садится на свидетельское место спиной к публике. Бородач рядом со мной смотрит на меня таким взглядом, каким смотрят на тяжелобольного.

Председатель суда передает слово Микаэлю.

– Здравствуйте, Адам, – говорит он. – Я понимаю, что все это для вас исключительно тяжело, поэтому я постараюсь не затягивать. Вы не могли бы рассказать суду, чем вы занимаетесь?

Адам все еще не спускает глаз со Стеллы.

– Я пастор в Шведской церкви.

Отвечая на вопросы Микаэля, он рассказывает, что много лет проработал пастором в тюрьме и теперь возглавляет один из крупнейших приходов города.

Его голос звучит немного неуверенно.

– Не могли бы вы кратко рассказать о своих взаимоотношениях со Стеллой? – просит Микаэль.

– Я люблю Стеллу. Она для меня все.

Сердце у меня сжимается. За все эти годы я не раз упрекала Адама в том, что наши отношения со Стеллой сложились не лучшим образом. Когда она была маленькой, я постоянно слышала, какой Адам замечательный папа и какое мне выпало счастье родить от него ребенка. Это была чистая правда. Адам всегда был и остается потрясающим отцом, я люблю его за это. И мне стыдно за ту зависть, которую я порой испытывала. Почему я так реагировала на свои неудачи со Стеллой, все дальше отдаляясь от нее? Я много работала, чтобы не пришлось заниматься нашими отношениями, целиком отдаваясь тому, что у меня получалось хорошо. Понятно, что это был самообман. Предательство по отношению к Стелле.

– Мы со Стеллой не всегда ладили, – продолжает Адам. – Бывало по-всякому. Периодами – очень тяжело.

Микаэль дает ему возможность развить свою мысль, и Адам чуть заметно опускает голову.

– Родительская роль – самая трудная. Конечно же, много раз я оказывался не прав. У меня было множество своих представлений и надежд, как все будет. Каким я буду отцом, какой Стелла будет дочерью. Как будут выглядеть наши отношения.

– Все вышло не так, как вам хотелось бы? – спрашивает Микаэль.

– Думаю, проблема не в том, что получилось, а в том, чего я ожидал. Мне трудно было принимать некоторые вещи, которые Стелла выбирала в жизни. Иногда забываешь, каково это – быть подростком.

Я смотрю на председателя суда. Вижу в глазах Йорана Лейона искорку понимания. У него тоже дети-подростки.

– Адам, – продолжает Микаэль, – не могли бы вы рассказать, что произошло в тот вечер пятницы?

Адам чуть-чуть оборачивается, чтобы видеть Стеллу. Я подаюсь вперед, чтобы увидеть выражение его лица.

Адам не произносит ни слова. Почему он молчит?

Разумеется, я должна была сообщить ему больше, но я боялась, что он не поймет или же его высокие моральные принципы станут преградой.

А что, если уже поздно? Если он изменит свои показания, возьмет все назад? Это будет катастрофа.

– В тот день я работал допоздна, – говорит он, растягивая слова.

Дрожащим голосом он рассказывает о похоронах молодого человека. Неделя выдалась тяжелая, и в пятницу Адам чувствовал себя усталым и подавленным. После работы он приготовил ужин, мы поиграли в игру на диване, а потом пошли спать.

– Вы знали, где в тот вечер была Стелла? – спрашивает Микаэль.

– Она сказала, что собирается встретиться с подругой, Аминой Бежич.

– Хорошо, – спокойно произносит Микаэль. – Стало быть, вы с женой легли до того, как Стелла вернулась домой?

– Точно так.

– Сколько было времени?

Я приподнимаюсь на стуле.

Адам, умоляю тебя! Подумай о семье!

– Около одиннадцати, – отвечает он. – Я не смотрел на часы.

– Вы сразу же заснули?

– Нет, я пролежал без сна несколько часов.

– Несколько часов?

– Да.

Я быстро отпиваю глоток воды, но мне не удается хорошо завинтить крышку, я проливаю воду себе на колени и вытираю рукой. Бородач косится на меня.

– Вы не спали, когда Стелла вернулась домой в тот вечер? – спрашивает Микаэль.

Я еще больше подаюсь вперед. Адам поднимает подбородок, так что его пасторский воротничок сияет белизной невинности прямо в глаза суду.

– Я не спал, когда она вернулась, – отвечает он.

Голос звучит громче. Четко и ясно. Я откидываюсь на стул.

– Вам известно, сколько было времени? – спрашивает Микаэль.

– Было без четверти двенадцать. Я посмотрел на часы, когда услышал, что она пришла.

Одна из присяжных подносит руку ко рту. Остальные члены суда сидят молча, уставившись на Адама.

– И вы совершенно уверены, что было без четверти двенадцать? – спрашивает Микаэль.

– Совершенно уверен. Клянусь Богом.

93

– Как ты можешь быть так уверен? – спросила я Адама.

Это был его любимый конек: всегда во всем сомневаться. Но теперь для нюансов уже не оставалось места. Он принял решение.

– Все будет замечательно. Ты будешь лучшей мамой на свете.

Все мои опасения он просто отбрасывал. Мой страх, по мнению Адама, был совершенно естественным. Когда мы станем родителями, нам придется во многом перестроиться и наша жизнь изменится навсегда. Нет ничего странного в том, что я сомневаюсь и что мне не по себе.

Строго говоря, мы были слишком молоды, чтобы заводить детей. Я только что получила место помощника судьи, а Адам еще вовсю учился. Всего за полгода до этого мы жили в студенческой квартире и проводили по нескольку вечеров в неделю в пабе или на шумных посиделках, но летом нам повезло – мы неожиданно нашли себе однокомнатную квартирку на Норра-Феладен. К тому же Адам был уверен, что управляющая компания согласится подыскать нам двухкомнатную, если у нас в семье случится прибавление.

– Я люблю тебя, – повторял Адам по нескольку раз в день, потом наклонялся и целовал растущий холмик у меня на животе. – И тебя, человечек, который там, внутри.

Постепенно шок от грядущих перемен прошел, сменившись болью в тазовых костях и отеками на ногах. В некоторые дни я вообще оставалась лежать в кровати, чувствуя себя самой большой неудачницей на свете.

Адам окружал меня заботой: поил киселем из шиповника, надевал мне компрессионные чулки, прикладывал к спине разогретые подушечки с рисом и массировал мне плечи. Хотя я и колебалась относительно момента – стоило ли нам заводить ребенка именно тогда, – но ни на секунду не усомнилась в том, что Адам самый лучший отец для моего ребенка.

Когда Стелла была маленькая, я довольно много работала. Порой я думала – возможно, со мной что-то не так или я устроена иначе, чем прочие молодые мамы, поскольку не могу перевести всю остальную жизнь в спящий режим и добывать энергию из того обстоятельства, что я стала матерью.

Без Адама все это было бы невозможно. Он всегда был рядом, всегда подставлял плечо. Мне он никогда и ни в чем не отказывал. Он поддерживал меня, чего бы это ни стоило.

Те победы, которые мне не суждено было одержать на семейном фронте, я вскоре начала одерживать на профессиональном. В возрасте двадцати девяти лет я стала адвокатом и была принята в адвокатское бюро, работавшее с большим размахом и имевшее представительства в трех крупнейших городах Швеции. Пока Адам учил Стеллу кататься на двухколесном велосипеде и заклеивал пластырем ее ободранные коленки, я моталась туда-сюда между высокопоставленными клиентами и читала деловые письма под детскую передачу с разогретой в микроволновке порцией еды на коленях. Вряд ли я была так уникальна в том, что для меня важна была и карьера, и семья. Хоть я и родилась без пениса.

Между тем вокруг меня было много других женщин, которые отказались от своих юношеских мечтаний и целей, чтобы реализовать себя в обслуживании, на кухне и в детской. Материнская самоотдача постоянно сталкивалась с моими эгоистическими стремлениями к успеху в других областях жизни, и, хотя я изо всех сил пыталась, мне так и не удалось стать идеальной матерью, соответствующей ожиданиям других, – такой матерью, какой, как мне тогда казалось, я сама мечтала быть. Одновременно я постоянно наблюдала мужчин с теми же недостатками, которые терзали и меня, – при этом они вовсе не считали себя плохими отцами.

Сердечные отношения, установившиеся между Адамом и Стеллой, поначалу меня очень радовали. Стелла была папиной дочкой. Я могла прийти домой поздно, когда голова забита статьями закона и прецедентами, и застать их уютно устроившимися в окружении подушек и читающими сказку на ночь. На всех перекрестках своей маленькой жизни Стелла держала папу за руку. Все было как в сказках Астрид Линдгрен, и по утрам мое сердце подпрыгивало от счастья, когда маленькие ножки нашей доченьки топали по полу спальни в направлении нашей кровати.

Изменения подкрались незаметно. Не могу сказать, когда все началось, но то, от чего раньше теплело в груди, теперь вызывало холодок, бегущий по спине. Многое меня стало раздражать. Когда кто-либо указывал мне на то, какой Адам потрясающий отец и какие чудесные у него со Стеллой отношения, я уже не испытывала гордости, а чувствовала себя чужой. Когда Адам подробно и в красках описывал свой очередной сказочный день, проведенный вместе со Стеллой, во мне пробуждались вина, стыд и зависть.

Мы довольно рано заговорили о прибавлении. Понятно, что наше желание иметь еще одного ребенка происходило из-за смутного разочарования, о котором никто из нас никогда не решился бы говорить вслух. Семейная жизнь сложилась не так, как мы надеялись. И я уверяла себя, вопреки логике и здравому смыслу, что мои отношения со Стеллой улучшатся, если у нее появится братик или сестричка.

Больше года мы прилагали все усилия, чтобы я забеременела. Мы никогда не говорили о том, почему у нас ничего не получается. Подозреваю, что из взаимного, но неверно понятого уважения. Рано или поздно тест покажет положительный результат, а пока нам оставалось делать то, что было в наших силах, и – в случае Адама – молить Бога о помощи.

На Вальборг[489], когда Стелле было четыре года, мы наконец-то решились поговорить. Мы лежали в постели, и весь мир закружился перед глазами, едва я открыла глаза. Запах гари проникал до самого нутра.

– Дорогая… – прошептал Адам. – Что-то не так?

– Не так? – переспросила я, хотя и понимала, о чем он.

– Что же нам делать?

Я не могла вымолвить ни слова. Слезы жгли веки, но я продолжала усилием воли сдерживать их.

– Я люблю тебя, – сказал Адам.

Ответить ему я была не в состоянии.

94

– У прокурора есть вопросы к свидетелю? – спрашивает председатель суда Йоран Лейон.

– Да, есть.

Йенни Янсдоттер кратко совещается с помощником прокурора, прежде чем обратиться к Адаму:

– В каком душевном состоянии вы находились в ту пятницу?

Адам пожимает плечами, но не успевает сформулировать ответ, потому что Янсдоттер продолжает:

– Ранее вы сказали, что чувствовали себя уставшим и разбитым после долгой недели. Вам только что пришлось похоронить молодого человека.

– Так и есть.

– И тем не менее вы не могли заснуть вечером?

– Иногда усталость дает обратный эффект, – спокойно произносит Адам. – Не можешь заснуть, хотя смертельно устал. Ну и потом, я, конечно, волновался за Стеллу. Очень волновался. Я не люблю ложиться спать, пока она не вернулась домой.

Йенни Янсдоттер берет карандаш и вертит его в руках.

– Стало быть, вы утверждаете, что не спали, когда Стелла вернулась в тот вечер домой?

– Да.

– И сколько было времени?

– Я уже сказал.

– Я хочу, чтобы вы это повторили.

– Без четверти двенадцать, – чуть раздраженно произносит Адам.

Йенни Янсдоттер поднимает подбородок и подается вперед, словно хищная птица.

– Странно, – произносит она. В ее голосе слышатся триумфаторские нотки, что меня пугает. – Очень странно, – повторяет Янсдоттер и разворачивает на столе перед собой кусок бумаги.

Что это такое? Мы что-то пропустили?

– Вот здесь у меня список ваших эсэмэс-сообщений, Адам. В этом списке обозначены все сообщения, которые вы отправляли в вечер убийства, и все сообщения, которые были вами приняты. Два сообщения были удалены с вашего телефона, однако технические специалисты полиции восстановили их. Вам известно, что можно восстановить удаленные сообщения?

Адам склоняет голову.

Черт, этого не может быть! Как мог Микаэль пропустить список сообщений? Мы знали, что полиция конфисковала телефон Адама, но мне и в голову не пришло, что в нем может содержаться нечто компрометирующее.

– В двадцать три восемнадцать с вашего телефона на номер Стеллы было послано следующее сообщение: «Ты придешь сегодня домой ночевать?»

Прокурор поднимает список и указывает кончиком карандаша.

– Да? – произносит Адам.

– Вы помните, что посылали подобное сообщение?

Он пожимает плечами:

– Да, вероятно. Жена говорила, что Стелла, возможно, переночует у Амины. Поэтому-то я и написал ей.

– «Ты придешь сегодня домой ночевать?» – повторяет Янсдоттер. – Вы получили ответ от Стеллы?

Адам чешет подбородок. Я пытаюсь привлечь внимание Микаэля, но он решительно не смотрит в мою сторону. По его лицу течет пот, он дергает за узел галстука, словно ему не хватает воздуха.

– Не помню, – бормочет Адам.

– Вы уверены? Вы не помните, получили ли вы ответ?

Адам сглатывает, опускает глаза и качает головой:

– Скорее всего, нет.

Янсдоттер помахивает списком. Рядом со мной бородач втягивает воздух между зубами. Я начинаю понимать, к чему она клонит. Как мы могли это упустить?

– Стелла послала вам ответ, – говорит прокурор.

– Да?

Адам сидит с таким видом, словно готовится принять смертельный удар. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он стоял на своем, чтобы не сдавался.

– Технические эксперты смогли восстановить и его тоже. Вы удалили оба сообщения в субботу, когда узнали, что Стеллу задержала полиция.

– Правда? – произносит Адам.

По его голосу ясно, что он не умеет врать.

– Стелла написала: «Еду домой». Сообщение было принято вашим мобильным телефоном без двадцати два. Когда Стелла, если верить вашему рассказу, уже два часа как находилась дома.

95

Адам не отвечает на вопрос прокурора.

– Как вы можете объяснить это сообщение? – повторяет Янсдоттер. – Зачем было Стелле посылать сообщение о том, что она едет домой, в час сорок, если вы утверждаете, что она была дома уже в двадцать три сорок пять?

Спина Адама молчит. Секунды тикают.

Женщина, сидящая позади меня, хватает меня за блузку, жестами показывая, чтобы я села, но я должна прорваться к Адаму! Я нужна ему! Во всем виновата я!

– Наверняка бывают задержки, – произносит наконец Адам.

Бородач произносит «тсс!» и указывает в конец зала, где охранник, выпятив грудь, недовольно смотрит на меня.

– Адам, что вы имеете в виду? – спрашивает Янсдоттер.

– Иногда сообщения застревают где-то в эфире, – произносит он с сомнением в голосе. – Если я принял сообщение в определенное время, это еще не означает, что оно именно тогда и было отправлено.

Со вздохом облегчения я опускаюсь на стул. Разумеется, Адам прав. Конечно же, в таких технических вопросах он совсем не разбирается, но он умен и быстро соображает. Здравый смысл помогает ему высказаться верно. Если прокурор может доказать, когда было принято сообщение, это ничего не означает на практике, если она не сможет доказать, когда оно было отправлено. А для этого ей нужен доступ к телефону Стеллы.

Йенни Янсдоттер делает недовольное лицо:

– А может быть, Стелла на самом деле вернулась куда позднее, чем вы утверждаете?

Скосив глаза на охранника, я отмечаю, что его интерес ко мне угас.

– Нет, – отвечает Адам. – Стелла пришла домой без четверти двенадцать.

Микаэль проводит по потному лбу тыльной стороной ладони. Рядом с ним сидит Стелла, уставившись в стол. Глаза ее блестят. Она кажется такой маленькой и хрупкой – я ненавижу себя за то, чему мы ее подвергаем.

В последние недели я раз за разом убеждала себя и Микаэля, почему не нужно рассказывать Стелле все как есть. Сомнения терзали меня, но рассказать было бы слишком рискованно. Стелле тяжело дается сдерживать свои порывы. Чуть больше чувства, случайно сорвавшееся слово – и все погибло.

Кроме того, Стелла всегда любила делать все наперекор. Если тренер по гандболу говорил ей бить низко, она пробивала высоко, когда мама Адама похвалила ее волосы до талии, она побрилась наголо.

Я смотрю на нее, и боль переполняет мое сердце.

– Вам известно, где находится телефон Стеллы? – спрашивает прокурор у Адама.

– Понятия не имею.

– Почему следователи его не обнаружили?

– Не могу знать.

Адам спокойно встречается глазами с прокурором.

– Когда вы в последний раз видели телефон Стеллы?

– Не помню.

– Не получилось ли так, Адам, что вы нашли его?

– Нет, – отвечает он. – Свой телефон Стелла всегда носит с собой.

– Вы хотите сказать, что она взяла его с собой на работу в «H & M» в ту субботу, когда ее задержала полиция?

– Я исхожу из того, что это было так.

– Тогда полиция обнаружила бы его, не так ли? – Янсдоттер буквально буравит его взглядом, но Адам сохраняет спокойствие. – Не получилось ли так, что вы нашли телефон Стеллы в субботу? На следующий день после убийства?

– Вовсе нет. – Адам оглядывается через плечо, и мы на мгновение встречаемся глазами. – Мне ничего не известно о мобильном телефоне Стеллы, – повторяет он.

Это куда ближе к правде, чем кажется прокурору. Адам не знает, что случилось с мобильным телефоном Стеллы. Об этом знаю только я.

На несколько мгновений прокурор теряет нить. Она делает все, чтобы это скрыть, но этот факт не может ускользнуть ни от меня, ни от других опытных юристов, сидящих в зале. Я позволяю себе немного расслабиться, откидываюсь на спинку стула и отпиваю пару глотков воды. Бородач снова косится на меня, и мне кажется, что он все знает – видит меня насквозь, читает мои мысли.

Собравшись с мыслями и посовещавшись со своим помощником, Янсдоттер продолжает допрос:

– Вы разговаривали со Стеллой, когда она вернулась домой в пятницу – в ту ночь, когда умер Кристофер Ольсен?

– Да, – говорит Адам. – Я об этом рассказывал.

– Что вы сказали?

– Я открыл дверь и сказал: «Спокойной ночи!»

– Стало быть, вы видели ее?

– Да.

– Что на ней было надето? – спрашивает Янсдоттер.

– Нижнее белье.

– Только нижнее белье? Она имеет привычку раздеваться, прежде чем подняться к себе в комнату?

– Случается. Если одежду надо постирать, она оставляет ее в постирочной.

– По словам коллег Стеллы, которые сидели с ней в тот вечер в ресторане на Главной площади, Стелла была одета в синие джинсы и белую блузку. Джинсы были найдены полицией во время обыска, а вот блузку обнаружить не удалось. Вы видели эту белую блузку, когда Стелла вернулась домой?

– Нет, – отвечает Адам. – Я ничего не знаю ни о какой блузке.

Частично это даже правда.

– Вы уверены? Вы не заметили белой блузки в постирочной комнате?

– Нет.

– И в субботу тоже?

– Насколько я помню, нет, – отвечает Адам. – Но если бы я и увидел ее, то вряд ли бы запомнил.

– Думаю, вы бы ее запомнили, – произносит Янсдоттер. – Подозреваю, что эта блузка была вся покрыта пятнами. Пятнами крови. Вы и вправду не видели блузку, забрызганную кровью?

– Точно нет!

Адам отвечает так решительно, что в голосе его звучит злость. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Микаэль подает ему знак.

Янсдоттер копает дальше:

– У вас в доме есть камин?

– Да, – отвечает Адам.

– При обыске полиция отметила, что в камине незадолго до того что-то жгли. Кто разжигал камин в ту субботу?

Адам чешет себя за ухом:

– Может быть, я. Или моя жена.

Он умен. Само собой, он понимает, в чем дело. Теперь осталось держать голову в холоде. Подумай о своей семье, Адам. Подумай о Стелле и обо мне.

– Так вы не знаете? – спрашивает Янсдоттер.

– Мы довольно часто разжигаем камин.

– Летом? В августе? Когда более двадцати градусов?

– Мы считаем, что с ним уютнее.

Прокурор громко вздыхает:

– А не обстоит ли дело так, что вы нашли окровавленную блузку Стеллы и сожгли ее в камине?

– Вовсе нет, – отвечает Адам. – Я не сжигал никакой блузки.

Нет, он ее не сжигал.

96

Когда председатель суда Йоран Лейон объявляет об окончании первого дня слушаний, я встаю и мне удается поймать взгляд Стеллы, прежде чем охранники уводят ее. Буквально пару секунд мы смотрим друг на друга. Я протягиваю к ней руки, обнимая воздух. Сейчас я должна быть настоящей мамой, компенсировать то, что мне не удалось сделать, когда Стелла была маленькой. И сейчас я делаю то, что у меня лучше всего получается. Стелла, милая моя девочка, положись на меня!

В последние годы наши отношения понемногу улучшились. Если Адаму все труднее удавалось принимать тот выбор, который Стелла делала в жизни, то я, наоборот, сблизилась с ней и начала лучше понимать свою дочь. Во многом это произошло благодаря Амине. Именно она научила меня общаться с дочерью по ее правилам.

Разумеется, я всегда страдала от мысли, что мне легче разговаривать с Аминой, чем со Стеллой. Чувство вины лежало на дне души, как тяжелый слой ила. В те моменты, когда у меня никак не получалось понять поступки Стеллы, ее мотивы и побуждения, я всегда искала поддержку у Амины.

– Стелла не такая, как вы и я, – сказала она однажды. – Стелла – это просто Стелла.

Этот разговор произошел вскоре после того, как Стелла бросила гандбол. Накануне она была на встрече национальной молодежной сборной, где ей предрекали блестящее будущее, а на следующий день выложила свои гандбольные кроссовки на продажу в Интернете. Мы с Адамом были в растерянности.

– Вы не сможете понять Стеллу, пока не начнете мыслить, как Стелла, – сказала мне Амина.

Это звучало так просто, так ясно – но мыслить, как Стелла, было нелегкой задачей.

– Стелла не любит, когда ею пытаются управлять, – пояснила Амина. – А гандбол порой сводится к тому, чтобы выполнять определенные движения, заученные приемы. Стелла такого не выносит.

Мне кажется, Адам более всего страдал оттого, что мы не смогли завести еще детей. Он бился до умопомрачения, чтобы Стелла соответствовала нашим представлениям, вместо того чтобы принять Стеллу такой, какая она есть. Просто чудо, что наша семья не развалилась. То, что происходит сейчас, я пытаюсь рассматривать как возможность начать все заново – это шанс, который я любой ценой не хочу упустить.

– Если бы ты была хоть чуть-чуть похожа на Амину, – пробормотала я однажды, когда у Стеллы отказали тормоза и она в который уже раз перевернула все вверх дном.

Тогда у нее не нашлось для меня убийственного ответа. Она молчала. Только смотрела на меня – и, хотя глаза у нее были сухие, мне казалось, что она плачет.

Конечно же, она все поняла. Я сказала это случайно – единственный раз, и никогда больше, но Стелла видела меня насквозь. Видела, как я смотрю на Амину, как я говорю с ней, как много нас объединяет.

Я крепко обняла Стеллу и заплакала, уткнувшись ей в плечо:

– Прости, дорогая моя, прости. Я ничего не имела в виду.

Однако все было напрасно. Мы обе прекрасно понимали, что я имела в виду.

Когда я выхожу из зала, Адама нигде не видно. Скамейки у стойки администратора заняты другими людьми. Я делаю несколько шагов по коридору, но Адама не вижу.

Где же он?

Только что перед судом он клялся Богом, что его дочь была дома, когда тот мужчина истекал кровью на детской площадке в другом конце города.

Он должен быть в совершенно убитом состоянии.

Сердце стучит, я быстрыми шагами сворачиваю за угол. Мой муж сидит съежившись на скамье возле туалетов с таким видом, словно все косточки в его теле переломаны.

– Дорогой мой! – шепчу я. – Я так горжусь тобой!

Я обнимаю его одной рукой. Его тело кажется застывшим. Я осторожно прислоняюсь к его плечу, и мягкое тепло разливается в груди. Не только ради Стеллы и Амины я все это делаю.

– А если это не поможет? – шепчет он. В его взгляде – отчаянная мольба. – Что я наделал?

Я глажу его по затылку и спине.

– Я рядом, – шепчу я. – Мы вместе.

Это не так уж и много, но лучшего утешения я не могу предложить. Все эти долгие недели я наблюдала за его муками совести и сопоставляла их со своими. Аналогично тому, как Адам нарушил свою профессиональную этику, так и я пошла против всего, что для меня свято. Юриспруденция всегда была моей религией. Конечно, у нее есть свои недостатки, однако на протяжении всей своей профессиональной жизни я искренне верила в законность и правопорядок как основу современного общества. Видела в них оптимальную возможность регуляции демократических отношений. Теперь я не знаю, во что мне верить. Есть ценности, которые невозможно объяснить или измерить параграфами закона. И, как и сама жизнь, закон игнорирует то, что обычный человек называет справедливостью.

Взглянув на Адама, я понимаю, что вся эта история стоила ему куда больше лет жизни, чем мне. В худшем случае он сам окажется на скамье подсудимых – за незаконное проникновение в чужой дом, сопротивление полиции, попытки повлиять на суд.

В конце концов мы поднимаемся со скамьи. Я крепко обнимаю его за талию, пока мы идем через здание суда, минуем стойку администратора и выходим на лестницу.

– Ты сделал единственно верное, дорогой, – говорю я. – Завтра черед Амины.

Мы берем такси, и Адам расспрашивает меня обо всем, что происходило в зале до его свидетельских показаний. Когда я говорю об отпечатке и анализе перцового баллончика, сделанном полицией, он хмурит брови.

– Но никаких конкретных доказательств нет, – говорит Адам.

– Оценка доказательств остается на усмотрение суда. В таком деле, как это, нельзя рассматривать каждую улику в отдельности – надо видеть целостную картину. Затем суд будет сопоставлять описание деяния, данное прокурором, с альтернативными гипотезами. Если не представляется возможным исключить иные объяснения, говорят о наличии обоснованных сомнений – и суд должен вынести оправдательный приговор.

– Но ведь всегда могут находиться и другие объяснения?

– Существуют минимальные требования: подсудимый должен находиться на месте преступления и иметь возможность осуществить преступное деяние, а альтернативных виновников можно исключить.

Адам смотрит в окно машины, и я достаю мобильный телефон, чтобы взглянуть, что пишут газеты. «Сюдсвенска» и «Сконска» кратко излагают отчет о первом дне суда, не прибегая к цветистым выражениям. В колонке криминальной хроники «Афтонбладет» заголовок гласит: «Прокурор жестко прессовала папашу». Текст полон намеков, ставящих под сомнение показания Адама.

Сто лет назад было совершенно немыслимо, чтобы пастор солгал на суде, но после сегодняшнего слушания в суде первой инстанции в Лунде возникают все основания задуматься, действительно ли это по-прежнему так.

Я не верю своим глазам. Только бы Адам этого не прочел! Наверху страницы помещена маленькая фотография автора статьи. Это бородач, сидевший весь день рядом со мной.

Такси сворачивает на нашу улицу. На тротуаре стоят тесной группкой соседи и смотрят в нашу сторону.

– Приятного вечера, – говорит водитель, когда я расплачиваюсь.

– Хм…

Обойдя машину, я беру Адама за руку. Никто из нас не смотрит в сторону соседей.

В прихожей Адам замирает:

– Так это… так это все-таки она его убила?

Я держу его за руки. Мне так тяжело лгать Адаму. Пусть это будет в самый последний раз.

– Не знаю, дорогой мой.

97

Зал суда – мой дом и моя крепость. В разных залах суда я, пожалуй, провела больше времени, чем со своей семьей. Но никогда еще я не чувствовала себя в этих помещениях такой потерянной и незащищенной, задыхающейся от страха, мучимой сомнениями.

Адам идет рядом со мной по коридору здания суда. Когда мы входим в зал, я вижу сперва лишь незнакомые лица. Полагаю, это в основном журналисты и, возможно, любопытные из так называемой общественности. Я ищу глазами бородатого репортера, но его не видно. Может быть, «Афтонбладет» послала сегодня кого-то другого? Деловые знакомые Кристофера Ольсена в безупречных костюмах сидят на том же месте, что и вчера. Они переговариваются громким шепотом. Судя по всему, некоторые из них проходят по делу о сомнительных сделках с недвижимостью и незаконном привлечении рабочей силы, что удалось раскрыть Микаэлю.

В самом дальнем конце на местах для слушателей я замечаю знакомое лицо. Александра только что наклонилась, чтобы достать что-то из сумочки, – ее челка падает на глаза.

Некоторое время я рассеянно обвожу взглядом зал. Потом Александра убирает с лица челку и смотрит на меня. Мы кратко киваем друг другу, и я перевожу дух, когда вижу, что Дино нет.

Александра мне всегда нравилась. Во многом мы с ней схожи. Сильная женщина, успешная в карьере, спокойно смотрящая на жизнь. Вкусная еда, пара бокалов хорошего вина и веселый смех в дружеской компании – вот и все, что нас объединяет. Однако не могу отрицать, что временами я испытывала к ней зависть, наблюдая, как легко ей было с Аминой, – порой мне даже казалось, что я согласилась бы поменяться с ней местами.

Помощник судьи вызывает первого свидетеля, и дверь открывается.

Амина направляется прямо к свидетельскому месту и садится, не поднимая глаз. Бледная и ненакрашенная, за последние недели щеки немного ввалились.

Микаэль беспокойно косится в мою сторону.

– Понимаете ли вы, что такое давать свидетельские показания? – спрашивает Йоран Лейон.

Амина кивает и шепотом произносит:

– Да. – Затем она повторяет вслед за Лейоном: – Я, Амина Бежич, клянусь и заверяю честью и совестью, что буду говорить только правду, ничего не замалчивая, не добавляя и не изменяя.

Я с тревогой кладу руку под грудью, заставив себя сосредоточиться на дыхании. Ужасное чувство надвигающейся катастрофы вдавливает меня в спинку стула.

– Слово предоставляется адвокату, – говорит Йоран Лейон.

Теперь все решится.

Микаэль говорит медленно и мягко. Стелла, сидящая рядом с ним, подняла подбородок и не сводит глаз с Амины. Они не виделись несколько недель.

– Вы не могли бы начать с того, откуда вы со Стеллой знаете друг друга? – просит Микаэль.

Амина смотрит в стол:

– Мы дружим с детского сада. С первого по девятый мы учились в одном классе и играли в одной команде по гандболу.

В груди у меня жжет будто огнем. Я вижу перед собой двух девочек.

– Как вы охарактеризовали бы ваши отношения сегодня? – спрашивает Микаэль.

Амина продолжает смотреть в стол. Время идет, и я догадываюсь, как волнуется Микаэль.

– Она по-прежнему моя лучшая подруга.

Микаэль кивает. В наступившей тишине я замечаю, как взгляд Стеллы проясняется. О чем она думает? Если бы это зависело от Амины, мы никогда не оставили бы Стеллу одну в изоляторе наедине с ужасными мыслями и страхом. Это было мое решение – сделать так, как мы сделали, мне и отвечать перед Стеллой по полной программе, как бы все ни обернулось.

– Что бы вы могли сказать о Стелле как о личности? – спрашивает Микаэль.

– Ну, это самое… Она такая, какая она есть. Она Стелла – ни на кого не похожая.

Я невольно улыбаюсь.

– Она ужасно смелая. Всегда умеет постоять за свои убеждения, поступает так, как считает нужным. Давления группы для нее не существует.

Лучшие подруги смотрят друг на друга. Узы, связывающие Стеллу и Амину, крепче, чем кто-либо из сидящих в зале может себе представить.

– Ну и потом, она еще очень умная, – продолжает Амина. – Многие этого не понимают, пока не познакомятся с ней поближе. И она самая напористая из всех, кого я знаю. Очень импульсивная, просто мотор и огонь. Некоторые считают, что в ней все через край. Думаю, Стелла – такой человек, которого можно либо обожать, либо ненавидеть.

Микаэль как раз собирается задать следующий вопрос, когда Амина поднимает руку и прерывает его:

– И я люблю ее.

Голос изменяет ей, она закрывает лицо ладонями. В горле у меня стоит ком. Даже Микаэль, похоже, тронут.

– Вы не могли бы рассказать немного о Кристофере Ольсене? – говорит он. – Как вы с ним познакомились?

Амина смотрит на Стеллу. Мое сердце готово выскочить из груди, подмышки мокрые от пота. Ужасное чувство – когда больше не можешь повлиять на происходящее. Теперь мне остается только довериться Амине. От нее зависит все.

98

– Расскажите о Кристофере Ольсене, – просит Микаэль. – Как вы с ним познакомились?

Он передает через стол пакет бумажных платочков, и Амина вытирает слезы.

– Мы познакомились с Крисом в «Тегнерс»… однажды вечером.

Исподволь я смотрю на Адама – он сосредоточенно слушает.

Амина рассказывает ту же историю, что и Стелла вчера. Девушки несколько раз встречались с Кристофером Ольсеном, в барах и в квартире Ольсена.

– Вы можете сказать, что у Стеллы и Кристофера Ольсена были отношения? – спрашивает Микаэль.

– Совершенно точно нет. Они переспали пару раз, и все.

Микаэль кивает:

– Вы не могли бы уточнить? У них были сексуальные отношения?

– У них был секс, а отношений не было.

Амина произносит это естественно и убедительно.

– На вчерашнем заседании мы услышали о том, что Стелла иногда проявляет агрессию. Это соответствует действительности? Вы когда-нибудь замечали в ней склонность к насилию?

Амина поднимает плечи. Мое сердце подпрыгивает.

Не понимаю, зачем Микаэль задает этот вопрос? Чтобы опередить прокурора?

– Нет, – отвечает Амина.

Но звучит это уже совсем не так убедительно.

Микаэль вытирает пот со лба.

– У защиты есть еще вопросы? – спрашивает Йоран Лейон.

– Нет, спасибо.

– Тогда передаю слово прокурору.

Я оборачиваюсь. Адам смотрит на меня, широко открыв глаза.

Йенни Янсдоттер не торопится. Все делается специально, чтобы вывести Амину из равновесия. Она складывает перед собой стопкой бумаги, педантично выравнивает края и медленно поднимает голову.

Микаэль и Стелла с напряжением следят за ней.

Когда в ту самую субботу я обнаружила на кухонном столе телефон Стеллы, меня сразу же буквально скрутило от тревоги. Как она могла забыть телефон дома?

Строго говоря, я не любитель рыться в чужом белье. Меня никогда не занимали сплетни и пикантные подробности. Факты и убедительные доказательства – вот что меня интересует. Если кто и шпионил за Стеллой, в каком-то смысле вторгаясь в ее частную жизнь, – так это Адам. Не знаю, что бы произошло, если бы он обнаружил мобильник Стеллы.

Когда час проходил за часом, а от нее все не было вестей, я решила посмотреть в ее телефон. Не для того, чтобы шпионить. Просто я была вне себя от волнения. И когда я прочла сообщения, то осознала, что случилось нечто ужасное. Я тут же попыталась связаться с Аминой, но та отказалась со мной разговаривать. Она заперлась в своей комнате, утверждая, что больна и не может говорить. Конечно же, я понимала, что она лжет.

Сейчас она сидит перед прокурором и свидетельствует под присягой. Голос у прокурора холодный, как скальпель.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что у Кристофера Ольсена и Стеллы не было отношений?

– Я… именно это я и имею в виду. У них не было отношений.

– Вы не могли бы подробнее рассказать об этом? Как они относились друг к другу?

Амина осторожно смотрит на Стеллу, словно просит ее согласия:

– Она называла Криса своим летним питомцем.

Я охаю от неожиданности. Летним питомцем? Есть вещи, которых мамам лучше не знать.

– Летний питомец? – переспрашивает Йенни Янсдоттер.

– Ну, типа летнего флирта.

Но Янсдоттер не слушает ее объяснения. Ей не терпится задать следующий вопрос.

– Что вы, Амина, думали по этому поводу?

– О чем?

– Об этой ситуации. Что Стелла вступила в сексуальные отношения с Кристофером Ольсеном, не имея каких-либо серьезных намерений?

Амина опускает голову. Секунды тикают в тишине.

– Какие чувства вы испытывали к Кристоферу? – спрашивает Янсдоттер неожиданно мягко и вкрадчиво.

– Мне нравился Крис. У него был свой шарм. С ним было интересно.

– Он вас привлекал?

– Возможно.

Я смотрю на Стеллу. Ее лицо ничего не выражает. Какие мысли вертятся у нее в голове? Я даже не в курсе, что именно она знает, а чего нет.

Мне плохо. Какая мать подвергнет своего ребенка такому испытанию? Наверное, у меня какие-то серьезные нарушения. Эмоционально неустойчивое расстройство личности? Проблемы с привязанностью? Глядя на себя со стороны, я вижу человека, которым мне не хотелось бы быть.

А если бы все было наоборот, если бы в изоляторе сидела Амина – я поступила бы так же? Не уверена. Наверное, надо было с самого начала оставить право решать за Аминой. Надо было послушать ее. Сделать, как она говорила. Сейчас уже поздно.

Йенни Янсдоттер сверлит Амину взглядом.

– Между вами и Кристофером Ольсеном происходили какие-либо сексуальные действия? – спрашивает она.

Амина опускает плечи.

– Да, – отвечает она. – Кое-что было.

99

То, что Стелла любит командовать, мы заметили довольно рано. Часто она начинала стравливать нас с Адамом. На того, кто сдавался первым, изливались потоки любви, а второй не стоил ни гроша. Все могло поменяться за секунду – только что ты была лучшей в мире мамой и вот уже стала парией на неопределенный срок.

К счастью, Амина всегда была рядом как нейтрализующий фактор, посредник между нашей своенравной доченькой и остальным миром.

Гандбол тоже помогал Стелле выпускать пар. На поле она могла выплеснуть всю ту энергию, которая кипела и давила изнутри, а на шестиметровой линии ее упрямство и взрывной темперамент были настоящим кладом.

Гандбол хорошо действовал и на Адама. Вместе с Дино они образовали дружный тренерский дуэт, вскоре добившись успехов для своей команды. Во время напряженного матча случалось, что Адам совсем забывался, стоя на боковой линии. Полностью поглощенный игрой, он кричал, подпрыгивал и размахивал руками.

Однажды во время субботнего матча, когда я сидела на трибуне в Боргебю и наблюдала, как Стелла забивает гол за голом, произошло нечто, о чем я не могу забыть до сих пор. Я задумалась о чем-то своем, и когда Амина вдруг стала кататься по полу, корчась от боли, я понять не могла, что же произошло. И поскольку Александры в тот момент не было, я спустилась на поле и отвела Амину в раздевалку.

– Может быть, поедем в больницу, покажемся доктору? – спросила я.

Мы сидели друг против друга на скамейках и смотрели на ее небрежно перебинтованное колено.

Она потрясла головой:

– Я больше не могу.

В ее голосе звучало полное отчаяние.

– Чего ты не можешь? – спросила я.

– Поклянись, что не скажешь папе! Он никогда не поймет. И маме тоже. Обещаешь?

Не совсем понимая, на что иду, я дала ей обещание.

– Ты видела, как я прокололась в защите? Два раза, оба раза очень грубо?

Я вынуждена была признаться, что пропустила этот момент.

– И потом, я упустила мяч, когда пасовала Стелле. Ведь ты это видела?

– Но ведь вы ведете со счетом двенадцать – четыре! – возразила я.

– Папе плевать, – пробормотала Амина, глядя в пол, и резкими движениями сорвала повязку с ноги. – Я не могу все время быть лучше всех. Просто сил больше нет.

Ее слова болью отозвались в моей душе. Я подумала о том, как сама всю жизнь выбивалась из сил, чтобы не разочаровать других людей.

– Но это ведь просто гандбол, – проговорила я. – Это ничего не значит в жизни. Просто игра.

– Так ведь не только в гандболе такое. – Она подняла на меня полные слез глаза. – Так во всем. В школе, с друзьями, дома. Не могу больше.

Не задумываясь, я села рядом с ней и раскрыла ей объятия. Амина съежилась, стала маленькой, как ребенок, а я медленно покачивала ее вперед-назад.

К Амине я испытывала сильные чувства, точно не зная, как их назвать.

Когда несколько лет спустя, в то ужасное воскресенье в конце августа, я была поставлена между невозможным выбором между Аминой и собственной дочерью, я выбрала… их обеих.

Боюсь, этот выбор дорого мне обойдется.

100

Йенни Янсдоттер терпеливо ждет ответа Амины. Весь зал ждет, что скажет Амина. Скоро она все раскроет.

– Однажды вечером, когда мы были в «Тегнерс», – точно не помню, когда это было… Во всяком случае, у Стеллы разболелась голова, и она рано уехала домой. Все закончилось тем, что я поехала с Крисом к нему домой.

Сделав долгую паузу, она смотрит на Стеллу:

– На самом деле мы собирались просто взять одно такси на двоих, но… мы довольно много выпили и…

Амина проглатывает последние слова и опускает голову. Стелла изумленно смотрит на нее.

– У него в гостиной мы сели на диван и стали болтать. Я слишком много выпила. Все произошло само собой.

– Что именно? – спрашивает Янсдоттер.

– Он попытался меня поцеловать.

– А вы что сделали?

Для меня все это мучительно. Стелла и Амина так много значат друг для друга. Сможет ли их дружба выдержать все это?

– А я не возражала, – отвечает Амина слабым голосом. – Он поцеловал меня несколько раз, и тогда у меня началась паника, я сказала, что мне нужно домой. Я выскочила на улицу, а по пути домой позвонила Стелле.

– Вы рассказали Стелле о поцелуях?

– Нет. Я собиралась, но потом… Не смогла.

Стелла медленно подносит к губам стакан с водой, некоторое время держит его на весу, прежде чем отпить. Янсдоттер вертит в руках карандаш.

– После этого вы еще встречались с Крисом?

– В следующую пятницу он позвонил мне. Предложил устроить сюрприз для Стеллы – это был ее день рождения. Крис забрал меня на машине, мы купили суши и отвезли к нему домой.

Она закрывается, прижав руку ко лбу.

– И что произошло в квартире?

– Он снова поцеловал меня.

Стелла опускает голову, и я вспоминаю, как мы с ней обнялись в ту ночь после ужина по случаю ее дня рождения. Только в последнее время мы с ней стали так обниматься. Естественно и сердечно. Адам спал, сидя на диване, и храпел, запрокинув голову, и мы изо всех сил старались его не разбудить. Всхлипывая, Стелла рассказала мне о том, что произошло после того, как она покинула итальянский ресторан. Тогда мне в голову и пришла эта мысль. Хотя я и не специалист по сердечным делам, я ясно увидела то, чего Стелла не замечала. Ее сердце было разбито. Она была влюблена и чувствовала себя обманутой.

– О чем вы беседовали с Кристофером в тот вечер? – спрашивает прокурор. – Когда были наедине?

Амина глубоко вздыхает:

– Крис сказал, что я ему нравлюсь. Именно на меня он обратил внимание в день нашего знакомства в «Тегнерс». Он сказал, что Стелла ему тоже нравится, но не в такой степени. Он начал открывать для себя ее негативные стороны. Понял, что могут возникнуть проблемы, – но ведь чувствам не прикажешь, сказал он.

Стелла заламывает руки. Мне так хочется ее обнять.

– Вы ему поверили?

– Он говорил очень убедительно, – отвечает Амина. – И я знала, что Стелла в нем все равно не заинтересована. Не то чтобы это имело значение, но все-таки.

– Стало быть, вы предали лучшую подругу?

Амина всхлипывает, качает головой:

– Ну, вообще-то… я была типа влюблена. Или… по крайней мере, мне так казалось.

Я беру Адама за руку, вижу изумление в его глазах. Вокруг нас – симфония строчащих ручек и щелкающих клавиш. Поспешно бросив взгляд через плечо, я вижу Александру. В глазах у нее ужас, тушь растеклась по щекам.

– Вы не встречались в тот вечер со Стеллой? – спрашивает Янсдоттер. – Вы сказали, что собирались праздновать ее день рождения.

– Ну да, она позвонила и сказала, что едет домой к Крису. У меня началась жуткая паника, я крикнула Крису, что Стелла внизу на улице, – а потом я выбежала к ней.

– Вы рассказали Стелле о том, что произошло?

Амина всхлипывает:

– Я сказала, что Крис меня поцеловал. Я очень раскаивалась, чувствовала себя ужасно, и потом мы решили, что Крис – свинья и мы никогда больше не будем с ним встречаться.

– Вы соблюдали эту договоренность? – спрашивает прокурор.

Амина переводит взгляд на Стеллу.

– Нет, – произносит она. – Я не соблюдала.

101

Подозреваю, что куда проще связать свои проблемы с чем-то конкретным. Когда не доискаться до сути, когда что-то давит и тревожит, удобнее всего сосредоточиться на чем-то осязаемом.

Может быть, именно поэтому люди обращаются к Богу? Мир, который невозможно осмыслить, требует понятных объяснений. Вседержавного правителя, созданного по образу и подобию человека.

Долгое время картина мира у меня и Адама строилась вокруг ребенка, который так и не родился. Яйцеклетка, не желавшая оплодотворяться, стала символом нашей застойной жизни, которая не соответствовала нашим представлениям. В то время, когда расстояние, разделявшее нас, все больше росло, я ощутила тоску по душевной близости, какой никогда раньше не испытывала. Хуже всего бывало в те моменты, когда я только что заканчивала дело. Во мне словно открывался вакуум – бездонное одиночество. Случалось, я сидела в самолетном кресле на пути к семье в Лунд, а внутри меня все словно бы рушилось.

Не узнавать себя в своем ребенке – ужасное ощущение. Чаще всего я чувствовала себя бессильной и беспомощной в своих попытках достучаться до Стеллы.

– Она вся в тебя, – заявил как-то Адам после очередного скандала, продолжавшегося весь вечер.

– В каком смысле?

Все началось с того, что учительница сообщила нам – Стелла травила нескольких девочек в классе. Когда мы попытались поговорить с ней начистоту, у Стеллы случился приступ ярости и она швырнула в Адама стаканом с молоком. Она отказывалась разговаривать о ситуации в классе. Мы хотели узнать, что с ней происходит, но она превратилась в берсерка, и Адаму пришлось держать ее руки за спиной, пока она после долгого крика и плача не повисла у него на руках как выжатая тряпка.

Два дня спустя Амина стояла у нас в прихожей в гандбольных кроссовках и гольфах, с красным рюкзаком за плечами. В то время как Стелла пошла к себе собирать вещи для тренировки, Амина посмотрела на меня столь серьезно, что разом показалась мне взрослой.

– На самом деле Стелла не виновата, – проговорила она.

Я вопросительно уставилась на нее.

– Я имею в виду то, что происходит в школе. Они вынуждают Стеллу так поступать. Они точно знают, что сказать, чтобы она вышла из себя, а потом жалуются учительнице.

Чувство стыда и вины всколыхнулось у меня в груди.

– На самом деле это другие ее достают, – сказала Амина.

В слабо освещенной прихожей ее карие глаза казались почти черными.

Я вспомнила слова Адама о Стелле: «Она вся в тебя».

В то лето, когда Стелле должно было исполниться четырнадцать, мы поехали в Данию на турнир по гандболу. Девочки и тренеры расположились в школе, а мы с Александрой сняли на двоих номер в отеле.

Однажды вечером мы пошли в прокуренный бар, где нас угостили коктейлем. Александра перепила, и у дверей отеля ее вырвало. После того как я почти насильно обмыла ее в душе, она лежала в гостиничном кресле и рыдала над своей унылой жизнью. Она жаловалась на Дино, которому небезразличен только гандбол, а дома он и палец о палец не ударит. Сокрушалась и по поводу Амины, у которой ни на что не хватает времени, кроме учебы и этих проклятых тренировок. Само собой, я ничего не сказала, но в душе росло колючее раздражение. Сама я всегда ощущала, что мои родители мною недовольны. У других всегда были оценки выше, всегда находился кто-то, у кого что-то получалось лучше, кто был умнее и красивее.

Несколько недель спустя в яркий солнечный день к нам зашла Амина. В кои-то веки мне удалось расслабиться, сидя в саду с бокалом вина и книжкой.

– Стеллы нет дома, – пояснила я. – Она уехала в Ландскруну. Я думала, ты тоже поедешь с ней.

Амина не ответила. Стоя под вишней в шортах и майке, она смотрела на меня с самым серьезным видом.

– Что-то случилось? – спросила я и отложила книгу.

Амина огляделась:

– У тебя есть минутка?

– Само собой!

Когда я принесла для нее лимонад и булочку с корицей, она немного расслабилась.

– Я чувствую себя как самая худшая подруга на свете.

– Почему? Что произошло?

Прищурившись, она оглядела сад и сообщила, что ждала с этим до последнего. Она не хотела быть плохой подругой, но страх взял верх. Ее тревожит Стелла.

– Эти парни из Ландскруны, с которыми она общается… Они – плохая компания. Занимаются черт-те чем. Курят и пьют.

– Пьют? Но вам же по четырнадцать лет.

– Знаю.

– Хорошо, что ты мне рассказала, Амина.

Она подалась вперед:

– Обещаешь ничего не говорить Стелле? Если она узнает, что это я… Обещай мне!

Само собой, я пообещала.

Как ни странно, я думала тогда не о Стелле. Больше всего я думала об Амине. Восхищалась ее мужеством, ее естественным стремлением поступать правильно.

– Я рада, что ты пришла ко мне, – сказала я.

Мы обнялись.

В последующую неделю мы с Адамом пытались серьезно поговорить со Стеллой. С этого момента в нашей жизни начался длительный и ужасный период. Чем больше мы пытались урезонить ее, тем больше Стелла отбивалась.

– Не лезьте в мою жизнь! С вами жить хуже, чем в тюрьме!

Когда осенью выяснилось, что Стелла употребляет наркотики, мы с Адамом после долгих сомнений и мучений признали, что придется обратиться за профессиональной помощью.

Так мучительно было сидеть на встречах с директорами, учителями, медсестрами – не говоря уже обо всех социальных работниках и психологах. Никогда еще я не чувствовала себя такой уязвленной и униженной, утратившей человеческую ценность. Никакая неудача на свете не сравнится с осознанием своей родительской несостоятельности.

Микаэль Блумберг предложил мне выход и утешение.

102

Сидя в зале суда, я оборачиваюсь и снова вижу Александру. В ней мне чудятся черты моей собственной мамы. Все во мне сжимается, когда я думаю, какой неблагодарной она была по отношению к Амине.

Александра встречается со мной глазами. Она еще ничего не знает. Я уверена, что Амина ничего ей не рассказала.

С того момента, как она сообщила мне о том, что произошло, я четко дала ей понять: чем меньше людей знают о нашем плане, тем лучше.

Адам тоже не знает. И Стелла.

Придет время – они всё поймут.

Йенни Янсдоттер повышает голос, и ее острый дискант разрывает тишину зала:

– Стало быть, вы нарушили договоренность со Стеллой и продолжали встречаться с Кристофером Ольсеном?

Амина качает головой:

– Не совсем так.

Прокурор делает удивленное лицо:

– Разве не это вы только что сказали?

– После дня рождения Стеллы я встречалась с Крисом только один раз. В течение недели он несколько раз связывался со мной, но я отвечала, что мы не можем видеться. Он настаивал. Писал, что ему любопытно познакомиться со мной поближе, потому что у нас с ним может что-то получиться.

– Так вы согласились с ним встретиться?

– Я и правда хотела послать его подальше. И согласилась встретиться с ним не для того, чтобы завязывать какие-то отношения или типа того. Просто чтобы от него отделаться. Клянусь. – Она берет новый платок и сморкается. – В пятницу он снова написал мне. На самом деле я договорилась встретиться со Стеллой. Я не хотела общаться с Крисом.

– Но все же согласились?

– Он написал, что приготовил мне сюрприз. Хотел приехать и забрать меня на лимузине. Я сказала, что мой папа отправит его в нокаут, если он появится у нашего дома. Но он не сдавался. И в конце концов мы решили, что он заберет меня у боулинга.

– И он приехал на лимузине?

– Нет, он был на своей машине. Там произошла накладка с бронированием.

Стелла не сводит глаз с Амины. Что из этого ей известно?

– И все это случилось в тот вечер, когда Кристофер Ольсен был убит? – спрашивает Янсдоттер.

– Да.

– Что вы делали потом, Амина? Когда Крис Ольсен забрал вас на своей машине?

– Мы поехали к морю. Точно не знаю, как называется это место, но оттуда, по крайней мере, хорошо был виден Барсебэк. И АЭС. Мы сидели на траве, у Криса была с собой корзинка с вином, хлебом и разными сортами сыра.

Амина замолкает.

– Продолжайте, – говорит ей прокурор.

– Мы ели, пили вино. Посмотрели на закат, а потом…

Амина снова сбивается. Журналист, сидящий впереди меня, роняет ручку – звук разносится по всему залу, когда она ударяется об пол. Стелла оборачивается и смотрит в зал. Глядит на меня потемневшими глазами.

– И что дальше? – спрашивает Янсдоттер. – Что произошло потом?

Микаэль кладет ладонь на руку Стелле, желая успокоить ее.

– Потом он поцеловал меня, – шепчет Амина. – Мы стали целоваться.

103

Работать с Микаэлем Блумбергом – это просто мечта. Один из лучших адвокатов в стране. Я понимала, что придется много ездить и ночевать по отелям, но Адам тогда всей душой поддержал меня, к тому же это был шанс, который я не могла упустить.

Как бы все сложилось, если бы я тогда отказалась от предложения Микаэля? Понимаю, что бесполезно об этом размышлять, но уж очень трудно удержаться.

Когда Амина рассказывает суду о Кристофере Ольсене – как она не могла ему противостоять, как увлеклась и даже чувствовала себя влюбленной, хотя на самом деле все объяснялось совсем иными причинами, мне легко узнать в этой истории себя.

Возможно, иногда достаточно того, чтобы тебя заметили и оценили, – и уже можно вообразить, что ты влюбилась. Когда тебя видят такой, какая ты есть, любят за сам факт твоего существования, а не за твои действия. Именно это в свое время заставило меня привязаться к Адаму. Его умение естественным образом воспринимать меня отдельно от моих достижений. Одним взглядом он сумел уловить мою душу!

Пятнадцать лет спустя то же самое сделал Микаэль Блумберг.

Мои отношения с Микаэлем развивались, в то время как общаться с Адамом становилось все труднее. Тот мужчина, в которого я однажды влюбилась, – романтический идеалист с большим сердцем, – похоже, перестал существовать. Я слишком часто отсутствовала, чтобы понять, как это произошло, но постепенно Адам превратился в невротика с почти маниакальной потребностью все контролировать.

Адам представлял себе совсем иную жизнь, нежели та, в которой теперь застрял. Те образы будущего и своей семьи, которые он рисовал себе, оказались диаметрально противоположны реальности, и его нарастающая потребность в контроле была всего лишь отчаянной, но вполне объяснимой попыткой сохранить свои мечты. И если я понимала, что происходит, это еще не значит, что я собиралась с этим мириться.

Однажды вечером Адам нарушил все границы, выломав дверь в комнату Стеллы, когда почувствовал запах дыма. Я прилетела из Броммы последним рейсом и оказалась в нашей кухне около полуночи – уставшая до смерти.

– Ты не можешь лишить Стеллу права совершить собственные ошибки. Полагаю, ты и сам когда-то был подростком? Ты нарушаешь неприкосновенность ее частной жизни.

Адам бродил туда-сюда, что-то мрачно бормоча себе под нос. Увидев его таким, я приняла решение.

– Я люблю тебя, – сказала я, обняв его за шею. – Я постараюсь проводить больше времени дома, с вами.

– Прости, – проговорил Адам. – Это я во всем виноват. Тебе нет необходимости…

Усилием воли я подавила чувство вины.

– Я слишком много времени отдаю работе, – сказала я и пообещала чаще бывать дома.

– Я должен собраться, – проговорил Адам, – чтобы спокойно поговорить со Стеллой.

– Сначала сосчитай до десяти.

Он улыбнулся, и мы поцеловались.

В понедельник, едва Адам ушел на работу, я села за телефон. Само собой, мне льстило внимание Микаэля, но я не ожидала, что это приведет к чему-то большему. Микаэля я достаточно хорошо знала и не строила никаких планов совместного будущего, да и не считала, что наша история в чем-то особенная.

В его голосе не прозвучало ни удивления, ни разочарования, когда я позвонила и объяснила, что впредь наши отношения должны строиться строго на профессиональном уровне. Надо признать, что я почувствовала легкий укол разочарования, когда он закончил и разговор, и наши отношения коротким «Не вопрос».

Положив трубку, я рухнула лицом на кухонный стол. Словно внутри меня прорвало плотину – и слезы хлынули потоком. Я и не заметила, как в кухню вошла Стелла. Внезапно я ощутила ее ладонь на своем плече.

– Кто это был? – спросила она.

– Уф, как ты меня напугала! И давно ты тут стоишь?

Стелла смотрела на меня во все глаза.

Я поняла, что она все слышала.

– Все не так, как ты думаешь. Это по работе. Микаэль, мой начальник.

Я потянулась к ней, но она резко развернулась и пошла в прихожую. Задыхаясь, я кинулась за ней, и когда она занесла ногу на первую ступеньку, я обхватила ее сзади за плечи и прижала к себе:

– Я люблю тебя, Стелла.

Мы долго держали друг друга в объятиях; и как бы грустно это ни звучало, я много лет не ощущала такой близости со своей дочерью. Меня буквально распирало от красивых слов и обещаний, но я не могла вымолвить ни слова, да в тот момент и не требовалось ничего, кроме этого ощущения близости.

Через несколько месяцев я покинула бюро Микаэля Блумберга, найдя работу в своем городе. Постепенно отношения между мной и Адамом наладились, и Стелла, казалось, стала более уравновешенной. Они с Аминой скоро снова сделались неразлучны, и я начала думать о случившемся как о периоде, который чуть не разрушил нашу семью, но через который мы все же прошли вместе, так что в конечном счете наша семья стала только крепче.

Тогда я еще не подозревала, что настоящая катастрофа впереди.

104

Прокурор Йенни Янсдоттер вертит в руках ручку в ожидании, пока Амина снова высморкается.

– Стало быть, вы поехали на пляж с Крисом Ольсеном и там вы с ним опять целовались?

– Меня мучили сомнения, – говорит Амина. – Я просто разрывалась – знаете, как бывает.

– И это было в тот вечер, когда был убит Крис Ольсен? Во сколько все это происходило?

Амина пожала плечами.

– Стелла для меня все, – произносит она, словно не слыша вопроса прокурора. – Ни один парень не сможет нас разлучить.

– Но вы его целовали? – спрашивает Янсдоттер. – В какое время все это происходило?

– Я тут же обо всем пожалела. Казалось, я смотрю на все со стороны – словно мне показывают фильм. Я поняла, что поступаю неправильно, и сказала Крису, чтобы он перестал…

Янсдоттер прерывает ее:

– Амина, полиция допрашивала вас два раза. Почему вы ни словом не обмолвились обо всем этом? На допросах вы последовательно утверждали, что вообще не встречались с Кристофером Ольсеном после дня рождения Стеллы.

– У меня не было сил об этом рассказывать. Я думала, Стеллу и так отпустят.

Я перевожу взгляд на присяжных. Шведский демократ откинулся назад, выкатив живот, как после сытного обеда. Спонтанное чувство – что он уже все для себя решил. Рядом сидят две тетки и перешептываются.

В голосе Йенни Янсдоттер слышится искреннее любопытство, когда она задает следующий вопрос:

– Почему мы должны поверить вам теперь, Амина? У вас было много возможностей рассказать об этом полиции.

Я незаметно вкладываю ладонь в руку Адама, но поднять на него глаза не решаюсь.

– Он не прекратил, – продолжает Амина. – Несколько раз я просила его прекратить.

Янсдоттер роняет ручку, но не перестает крутить пальцами, словно бы не замечая этого.

– Он все продолжал и продолжал… – говорит Амина.

У прокурора открывается рот. Теперь до нее доходит. Несколько раз она собирается что-то сказать, но сбивается и снова пытается собраться с мыслями.

– Я сказала ему, что не хочу, – говорит Амина. – Я кричала, чтобы он меня отпустил.

– Почему вы ничего не сказали об этом на допросе в полиции? – спрашивает прокурор.

Амина выдавливает из себя ответ:

– Я – была – девственницей.

Янсдоттер умолкает.

– Я пыталась отпихнуть его, но у меня не получилось. Он прижал мои руки к земле. Я не могла… Я билась, царапалась и кричала, но вырваться не могла.

Выпустив руку Адама, я снова оборачиваюсь и смотрю на Александру. Этого достаточно, чтобы развеять все сомнения. Теперь я понимаю, что это было единственно верным решением. Иного пути просто не было. Все равно никакой справедливости не существует.

Амина пытается совладать с голосом. Отпив глоток воды, она откашливается. Потом смотрит прямо на председателя суда:

– Кристофер Ольсен изнасиловал меня.

105

Собственно говоря, идея с самого начала была идиотская. К церкви Стелла была настроена враждебно. Что ей делать в конфирмационном лагере?

– Думаю, для нее это будет полезно, – сказал Адам. – Кроме того, она окажется белой вороной, если не поедет.

– Амина тоже не поедет, – возразила я.

– Но ведь она мусульманка.

– Ее папа мусульманин. А Стелла – атеистка.

Почему я не проявила больше настойчивости? Эти мучительные угрызения совести, с которыми мне теперь приходится жить. Почему я позволила ей поехать?

Со временем Адам начал отпускать поводья и постепенно становился более терпимым и рассудительным в отношениях со Стеллой, и мне не хотелось отыгрывать все назад. Поэтому, несмотря на свои опасения, я сдалась; и радость на лице Стеллы еще больше утвердила меня в этом решении.

Когда позднее Адам позвонил из лагеря, пытаясь объяснить, что произошло, что эта скотина сделала с нашей дочкой, я поначалу даже не поняла. Сама я только что прилетела поздним рейсом из Стокгольма.

Адам что-то бессвязно говорил о том, чтобы призвать этого человека к ответственности – и что это уже не имеет значения.

– Ты понимаешь, что произошло? – кричал он в трубку. – Стеллу изнасиловали!

Голова у меня закружилась, трубка задрожала в руке.

– Ты должен позвонить в полицию. Отвези ее в больницу, Адам!

Он ответил уклончиво.

– Адам! Очень важно, чтобы ее немедленно осмотрел врач.

– Поговорим позже. Мы едем домой.

Я сидела за кухонным столом, когда у дома зарычал мотор машины. Я выбежала им навстречу, голова у меня раскалывалась.

Стелла упала ко мне в объятия, и я почти внесла ее в дом, словно ей снова было пять лет. Она сидела в кухне как парализованная, с совершенно отсутствующим лицом.

Я плакала, стуча кулаками в грудь Адама.

– Как такое могло произойти?

– Успокойся, – проговорил Адам, держа меня за руки.

– Почему ты не позвонил в полицию? Зачем вы приехали домой?

Он поднял на меня пустые глаза.

– Что ты там делал? Шпионил за Стеллой?

– Это моя работа.

– Твоя работа? – Мне он ни слова не сказал о том, что собирается поехать в лагерь. – Я звоню в полицию.

Я вытащила телефон из чехла, но Адам отобрал его у меня:

– Подожди! Все не так просто, как ты думаешь.

– Что такое?

Взглянув на Стеллу, он сделал мне знак выйти с ним в прихожую.

– Стелла пошла с Робином в корпус для вожатых. Более того, похоже, все произошло по ее инициативе.

Я не поверила своим ушам:

– По ее инициативе?

– Другие конфирманты рассказали, что она планировала его соблазнить.

– Соблазнить? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ей пятнадцать лет.

– Само собой. Я не защищаю Робина.

– А что ты тогда несешь?

Он сжал мои плечи и посмотрел на меня грустными глазами:

– Я гарантирую, что больше он не получит работу в Шведской церкви. Я мог бы его в порошок стереть…

– Но?..

– Но начать всю эту процедуру… Это только навредит нам всем. Навредит Стелле.

Внутри у меня все оборвалось.

– Мы должны, Адам! Мы должны!

Он потряс головой:

– Все узнают. Люди станут осуждать ее. Ей придется жить с этим всю жизнь.

Мысли отчаянно вертелись в голове. Я откашлялась, боясь, что меня вытошнит. В каком-то смысле я понимала Адама. Мне и самой приходилось защищать мужчин, которых обвиняли в изнасиловании. И я сама задавала потерпевшей все эти неприятные вопросы – про одежду, алкоголь, наличие сексуального опыта и сексуальные предпочтения. В одних случаях я сама сомневалась в показаниях потерпевшей. В других просто делала свое дело.

– Она жертва, – проговорила я, всхлипывая. – Она ни в чем не виновата.

– Знаю, дорогая. Само собой, она не виновата. Но изнасилование уже произошло, этого мы не можем изменить. Единственное, что мы можем сделать, – защитить ее, чтобы не стало еще хуже.

Он обнял меня, и я прижалась к его груди. Наши сердца отчаянно бились, но совсем не в такт.

«Вот до чего мы дошли», – подумала я тогда.

Но сейчас мне кажется, что еще есть возможность все изменить. Еще есть шанс спасти нашу семью, стать той матерью, которой я всегда мечтала стать, – такой, которая готова на все, чтобы спасти своего ребенка.

106

В то воскресенье, когда полиция обследовала наш дом, Адама забрали на первый допрос. Я просила его держать себя в руках, взвешивать каждое слово. Тем временем я размышляла, о чем могу рассказать ему. Не было сомнений, что ради Стеллы Адам готов пройти через все круги ада, но я подозревала, что в данном случае в силу его безупречной морали это ляжет тяжелым крестом на его душу.

Ночью прокурор приняла решение об аресте Стеллы, и единственным лучиком света среди всей этой тьмы было то, что защищать ее назначен Микаэль Блумберг.

Я попросила полицейского позвонить, как только будет закончен обыск в нашем доме. Потом на подгибающихся ногах обошла все комнаты, пытаясь выяснить, что же обнаружили полицейские. Подозреваю, что не много.

В субботу вечером, прежде чем мы с Адамом сели в такси, чтобы ехать в полицейский участок, я отошла к мусорным контейнерам за углом. Громко изображая, что меня рвет, я растоптала ногами телефон Стеллы и выкинула остатки в контейнер для металлических отходов. Сим-карта уже лежала в надежном месте – у меня в сумочке. Еще не представляя, что же произошло, я понимала, что сообщения Стеллы могут ее скомпрометировать. Страх сдавил грудь, но все прошло даже легче, чем я себе представляла. Тебе кажется, что ты никогда в жизни так не поступишь, – и вдруг это становится совершенно естественным, когда речь идет о спасении собственного ребенка.

Поздно ночью я обшарила в доме каждый угол и обнаружила окровавленную блузку, небрежно засунутую под кучу белья в постирочной. Она была все еще влажная. Кто ее туда спрятал – Стелла? Или машину опорожнял Адам? Некоторое время я колебалась, как лучше поступить, но когда позвонил Микаэль и сообщил, что полиция едет к нам, я решила выбрать самый надежный вариант и бросила блузку в камин. Стоя рядом, я видела, как искры скакали по съеживающейся в огне ткани.

В душе у меня бушевали противоречивые чувства. Как юрист я только что совершила самое неприемлемое, что только можно себе представить. Как мама – сделала единственно правильное. Мне по-прежнему ничего не было известно о событиях вечера пятницы, однако я точно знала, что мой долг – защитить дочь.

Утром в воскресенье Адам позвонил мне, как только закончился допрос. Когда я поняла, что он солгал полиции и дал Стелле алиби, в груди у меня потеплело. Это было продиктовано любовью – высшее доказательство того, как сильно он привязан к Стелле и ко мне. С этого момента я поняла, что готова на все ради своей семьи.

Адаму я сказала, что полицейские все еще работают в доме. И пока ему нельзя возвращаться. Мне нужно было все обдумать.

Через несколько минут раздался стук в дверь. Неслышно проскользнув в постирочную комнату, я выглянула в окошко.

Мне была видна лишь черная кепка, натянутая так низко, что почти скрывала лицо, и ноги в темных сникерсах, беспокойно переминавшиеся на каменной лестнице.

Я приоткрыла дверь – ровно настолько, чтобы схватить ее за рукав и втащить внутрь.

– Я решила не звонить, – сказала она.

Я посмотрела наружу через стекло во входной двери и убедилась, что улица пустынна. Мою посетительницу никто не видел.

– Проходи, – сказала я.

Не снимая обуви, она направилась прямо в кухню. Я поспешно обогнала ее и рывком задернула шторы.

– Что произошло?

Голос у меня дрожал.

Амина посмотрела на меня своими прекрасными карими глазами с покрасневшими белками.

– Я ничего не понимаю… Стелла… Я…

Она тряслась всем телом, когда я взяла ее за руку. Мы крепко обнялись, – казалось, она хватается за меня как за соломинку. Через некоторое время мне пришлось высвободиться из ее объятий.

– Я знаю, – проговорила я. – Я читала эсэмэски Стеллы.

– Читала?

Она замерла. Я провела ладонью по ее руке и убрала с ее щеки прядь волос.

– Стелла забыла дома телефон.

Амина охнула. Я держала ее за обе руки, изо всех сил стараясь не поддаваться панике.

– Мы справимся с этой ситуацией, дружочек. Все образуется.

Она разрыдалась, как ребенок.

Она и была ребенком. И она, и Стелла еще дети.

Из нас самой взрослой была я. Я мама. Я должна их спасти.

Внезапно рыдания прекратились. Амина шмыгала носом:

– Никто не собирался его убивать.

107

– Это ведь была самооборона, – сказала Амина. – Правда?

Я пыталась переварить ее рассказ. Слишком много всего – эмоций и деталей.

– Я собиралась сбежать, едва он остановит машину. Держалась за ручку, готовясь рвануть наружу. Но он запер двери на детский замок. Я не могла вырваться.

Она смотрела на меня так, словно висела над пропастью, а я была единственной, кто мог протянуть ей руку помощи.

– Должно быть, ты очень испугалась, – проговорила я.

Амина кивнула.

– Ведь это была самооборона?

– Не знаю, – честно ответила я. Я все еще не до конца осознала, что же произошло. – Откуда взялся нож?

– Он лежал в корзине, которую Крис взял с собой на пикник.

Амина поехала с Крисом на свидание где-то у моря. Это я поняла.

– Нож лежал в корзине сверху. Между сиденьями, – продолжала она. – Я заметила его и взяла. Даже не подумав.

Он напал на нее. Эта скотина изнасиловала Амину.

– А перцовый баллончик? – спросила я.

– Он у меня всегда с собой. У Стеллы точно такой же. Их можно купить в Интернете.

Об этом я прекрасно знала. Собственно, я сама и посоветовала Стелле обзавестись баллончиком. Я же его и оплатила.

– Стало быть, ты пшикнула на него из баллончика, а потом схватила нож?

Амина кивнула, и я осторожно погладила ее по бледной, распухшей от слез щеке.

– Еще до того, как я нажала на баллончик, он его заметил. Он отвернул лицо и закрыл голову руками. Что-то, должно быть, все-таки попало, потому что он завопил, как зверь. Потом я попыталась открыть дверь машины, но кнопка оказалась не там – впереди, на торпеде. Мне пришлось перегнуться через его колени, но в конце концов мне удалось открыть дверь. Тут я и увидела нож.

– И ты выбежала из машины с ножом в руке?

– Ну да.

Я попыталась представить себе эту картину.

– Он преследовал тебя?

Она снова кивнула.

– Само собой, я не собиралась использовать нож. Зачем я только схватила его?

– Перестань, – сказала я. – Зачем себя корить? Ты была до смерти напугана, ты поступила правильно. В такой ситуации любой схватился бы за нож.

Амина тихо выругалась.

– А Стелла? – спросила я. – Что в это время делала Стелла?

– Не знаю. Она… сердилась… волновалась. Она звонила и посылала мне кучу сообщений.

– Она не знала, что ты уехала с Кристофером?

– Я солгала ей. Солгала лучшей подруге.

Амина согнулась пополам и снова разрыдалась.

А я пыталась утешать ее, обнимала и гладила. Одновременно в голове что-то заработало.

– У Стеллы на блузке была кровь, Амина.

Она задрожала и подняла лицо:

– Он мертв! Понимаешь? Мертв!

Я крепче обняла ее. Прижала к себе, как держат младенца, чтобы он не упал на землю.

Постепенно мои мысли принимали новый оборот.

Мы не представляем себе, на что способны, пока не сталкиваемся с настоящей угрозой. Я все еще не до конца понимала, чем готова пожертвовать ради Амины.

– Стелле предъявлено обвинение в убийстве, – сказала я. – Полиция приходила к нам с обыском.

Амина часто задышала:

– Прости! Это я во всем виновата! Ты не могла бы отвезти меня в полицию, чтобы я все им рассказала? Они должны отпустить Стеллу.

Разумеется, она была права. Именно так и следовало сделать. Амина расскажет в полиции правду, и Стеллу выпустят из изолятора. Рано или поздно справедливость восторжествует… в каком-то виде. Если справедливость вообще существует. Так или иначе, есть смягчающие обстоятельства. Вероятно, Амину осудят за непредумышленное убийство, но с учетом ее юного возраста наказание может быть смягчено. Вполне возможно, что через несколько лет ее освободят.

Но врачом она уже никогда не станет. Судимость навсегда останется с ней. И никакого светлого будущего у нее не будет.

– Мы должны освободить Стеллу, – говорит она. – Ты поедешь со мной? Пожалуйста, отвези меня туда!

Я отодвинула стул и взяла ключи, лежавшие на серебряном блюде на кухонном островке.

А есть ли альтернатива?

– Полиция и так догадается, что это сделала одна из нас, – проговорила Амина. – Ведь так, они догадаются?

Я замерла на месте.

Само собой, альтернатива есть. Выход есть всегда.

Слова Амины вертелись в голове: «Они догадаются, что это сделала одна из нас». Однако этого недостаточно, чтобы вынести обвинительный приговор.

Я смотрела на Амину и думала о Стелле. Сердце мое разрывалось.

Нельзя осудить человека за убийство, если есть два альтернативных виновника и невозможно доказать, кто из них совершил преступление, – или что они совершили его по предварительному сговору.

Я положила ключи от машины обратно на блюдо.

108

Я потянула Амину к дивану и попросила ее сесть. Она двигалась механически. Очевидно было, что она еще не оправилась от шока. Моя задача – быть сильной, мыслить рационально и рассуждать как адвокат.

– Разве мы не поедем? – спросила Амина.

Я села рядом и положила руки ей на колени:

– Положись на меня.

– Но…

Ее коленки дрожали. Губы пересохли.

– И ты, и Стелла – вы обе были там, когда умер Кристофер Ольсен?

– Да.

– В Швеции права граждан в суде защищены, – сказала я, пытаясь сама разобраться, к чему веду. – Если на месте в момент убийства находятся два потенциальных преступника, то прокурор должен либо доказать, что преступление совершил один из них, либо убедить суд, что они действовали по предварительному сговору.

Казалось, я ощущала, как бешено стучит у Амины сердце, и меня тоже стало колотить.

– Что ты такое говоришь? Я должна рассказать полиции, что мы со Стеллой были там вместе?

– Ох, даже не знаю.

Может быть, я в бреду? Идея возникла от полного отчаяния и безысходности. Что это может означать? Мне удастся спасти и Стеллу, и Амину? Но готова ли я подвергнуть их всему тому, что для этого потребуется?

– Думаю, этого делать не нужно, – сказала я. – Если ты расскажешь полиции о том, что вы были вместе, они приложат все усилия, чтобы осудить вас обеих. Чтобы это сработало, нужно подождать до суда.

– Почему?

– Это должно застать прокурора врасплох. Внезапно обнаруживается возможный альтернативный виновник, и суд не может исключить обоснованных сомнений. А если суд вынесет оправдательный приговор, необходимо наличие обширной базы новых доказательств, чтобы прокурор мог снова возбудить уголовное дело. Ни один прокурор не пожелает дважды проиграть один и тот же процесс.

Амина уставилась на меня, открыв рот:

– На суде? Но ведь это может затянуться. Неужели мы оставим Стеллу…

Нет, это немыслимо. Мы не могли так поступить со Стеллой.

– Не знаю, – вздохнула я.

– Лучше будет, если я просто признаюсь…

– Но твое образование, Амина! Все твое будущее…

Перед глазами у меня встала Стелла, сидящая в крошечной обшарпанной камере в изоляторе. Какой матери пришла бы в голову такая мысль: оставить своего ребенка сидеть там? Может пройти несколько недель, а то и пара месяцев, прежде чем дело будет рассматриваться в суде.

– Мы должны сделать так, чтобы Стелла молчала, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не можем ей всего рассказать. Сама знаешь, какая Стелла несдержанная. Мы должны убедить ее молчать, не посвящая в подробности.

– Ты с ума сошла? Так мы оставим Стеллу сидеть в изоляторе, ничего ей не рассказывая?

– Нет иного способа сделать так, чтобы ни одну из вас не осудили. Я знаю адвоката Стеллы. Он нам поможет.

– Нет, это невозможно, – пробормотала Амина.

Я взяла ее за руку:

– Мы любим Стеллу – она это знает. И когда все останется позади, она поймет, что это было необходимо.

Амина всхлипнула:

– Это я во всем виновата.

Я подумала: правда ли это? Существуют ли ситуации, когда во всем происходящем виновен один-единственный человек? Все, что случается в жизни, зависит от множества разнообразных факторов, которые взаимодействуют самыми разными способами.

Кто виноват в том, что с нашей семьей все получилось так, как получилось?

Порой мне хотелось бы уверовать в какого-нибудь бога, в какую-то высшую силу. Может быть, тогда было бы легче – есть на кого свалить. С другой стороны, даже самые отчаянные фундаменталисты не склонны обвинять своего всевышнего в тех несчастьях, которые рано или поздно на нас обрушиваются. Родиться человеком – значит познать вину.

– Как ты думаешь… Стелла, как бы она хотела, чтобы мы поступили? – спросила я.

Амина посмотрела на меня с отчаянием в глазах. Теперь я держала ее за обе руки, мы словно скрепляли договором наш тайный союз.

Справедливости не существует. Есть только то, что сообща создаем мы сами.

– Стелла уговорила бы нас поступить именно так, – сказала Амина.

Она вышла в прихожую и принесла оттуда полиэтиленовый пакет. Я уже догадалась, что в нем.

109

Амина зарывается лицом в ладони, и видны лишь вздрагивающие плечи маленькой девочки.

– Вы хотите, чтобы мы сделали перерыв? – спрашивает Йоран Лейон.

Микаэль кивает. Похоже, что и он, и Лейон потрясены услышанным рассказом.

После того как Стелла подверглась изнасилованию, между нами впервые возникли близкие отношения, ранее невозможные. Именно меня она будила среди ночи, когда ей казалось, что она больше не проснется, если заснет. Именно я сидела на краю ее постели и гладила по щеке, когда она плакала. И по мере того как она открывала мне свою душу, я все больше осознавала, как много у нас общего. Тот же страх проявить слабость. Постоянная тревога из-за своего несовершенства. Парализующее отсутствие настоящих чувств и привязанности к другим людям.

– Иногда мне хочется быть похожей на Амину, – как-то сказала Стелла. – Точно знать, кто я и чего хочу в жизни. Меня бесит, что мой мозг как гребаный игровой автомат.

– А я не хочу, чтобы ты была похожа на кого-то другого, – ответила я, проглотив комок в горле. – Ты прекрасна такая, какая ты есть. – И потрепала ее по щеке, однако не решилась взглянуть в глаза. Меня давил стыд – в глубине души мне тоже хотелось, чтобы Стелла была похожей на Амину.

Стелла что-то шепчет Микаэлю, выразительно жестикулируя. Кажется, она раздражена, сбита с толку. Интересно, как она оценивает происходящее?

– Не надо никакого перерыва, – говорит Амина, скомкав очередной платок.

Адам хватает меня за руку:

– Что происходит?

Не оборачиваясь, я говорю ему:

– Тсс!

– Тогда прокурор может продолжать.

Янсдоттер сосредоточенно листает свои бумаги. Помощник указывает ей на что-то в них, делает жесты руками.

– Не понимаю, Амина, – говорит прокурор. – Почему вы не рассказали все это полиции?

– Я не могла.

– А теперь вы можете?

– Я должна, – отвечает Амина. – Ради Стеллы.

Прокурор снова поднимает ручку и подносит ее к подбородку.

– Что произошло после… – Она проглатывает последнее слово. – Что произошло потом, Амина? Вы поехали с Кристофером Ольсеном обратно в Лунд?

– Всю дорогу в машине я ревела. Но у меня не было выбора.

– Почему? Вы могли бы…

– Я так перепугалась! – прерывает ее Амина. – Тут я поняла, что все, о чем рассказывала Линда Лукинд, – правда. Кристофер Ольсен действительно был психопатом. Я пыталась отправить эсэмэску Стелле, но Крис заметил это и отнял у меня телефон. Если бы я только добралась до города, то сбежала бы при малейшей возможности. В сумочке у меня был перцовый баллончик, и я подумала, что если пшикну, когда Крис остановит машину, то смогу выпрыгнуть и убежать.

Йенни Янсдоттер подается вперед, опираясь на локти:

– Почему у вас в сумочке лежал перцовый баллончик?

– Он у меня всегда с собой. Девушка всегда должна быть готова защищаться.

По лицу Янсдоттер видно, что ее не слишком убедил этот ответ, однако она молча делает небольшую отметку в своих бумагах. Потом просит Амину рассказать, что произошло, когда Кристофер Ольсен остановил машину у своего дома.

– В ту секунду, как он заглушил мотор, я пшикнула в него из баллончика. Схватила свой мобильник и попыталась открыть дверь, но она не поддавалась. Крис кричал: «Глаза! Мои глаза!» Наконец я нашла кнопку открывания дверей и кинулась бежать изо всех сил. Никогда в жизни мне не было так страшно. Я была уверена, что он убьет меня, если догонит.

– В какую сторону вы побежали?

– Понятия не имею, я просто побежала прочь. Помню, что я видела перед собой «Польхем» – в смысле, гимназию, но в остальном в голове у меня все смешалось.

– А Кристофер Ольсен, что сделал он?

– В первый раз, когда я обернулась, он сидел в машине. Но потом я увидела, что он выбрался наружу. Я знала, что он гонится за мной, так что я бежала, сколько хватило сил.

Янсдоттер пытается задать еще один вопрос, но Амина не дает ей и слова вставить.

– На парковке у боулинга я заметила компанию парней. Так что я затормозила и пошла к станции, спрятавшись за ними. Я все время оборачивалась, но Криса не было видно. Казалось, он решил на меня плюнуть.

– Вы позвонили в полицию?

– Ясное дело, эта мысль сразу пришла мне в голову, но потом… – Амина качает головой. – Потом я начала думать, чтó в этом случае произойдет.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Янсдоттер.

Амина тяжело дышит. Ее спина ходит ходуном.

– Оставалась неделя до начала занятий на медицинском факультете. Я еще с детства мечтала стать врачом.

– Стало быть, вы никому не рассказали о том, что вас изнасиловали?

– Я побоялась. Подумала о папе. Понимаю, это звучит глупо, но папа был бы в шоке, если бы узнал. Я очень боялась, чтó он в этом случае может натворить. Кроме того, Линда Лукинд уже подавала на Криса заявление в полицию, и это ни к чему не привело. Такие, как он, всегда выходят сухими из воды.

У меня уже нет сил слушать дальше. Я мечтаю лишь о том, чтобы все это поскорее кончилось. Адам косится на меня, и я не знаю, как он воспримет правду.

Амина немного повышает голос:

– Стеллу тоже изнасиловали.

Проходит несколько секунд, прежде чем до меня доходит смысл ее слов. Я охаю так, что журналист, сидящий впереди, оборачивается.

Что ты творишь, Амина?

– Ей было пятнадцать лет.

По залу проносится шепот. Я вжимаюсь в стул. Мне хочется провалиться сквозь землю.

– Ее родители тоже не стали доводить дело до суда, – произносит Амина.

Все взгляды устремляются на нас с Адамом. Мне кажется, я сейчас рассыплюсь в пыль.

– Мама Стеллы сама адвокат, она прекрасно знала, что такое процесс по делу об изнасиловании.

Амина, умоляю! Прекрати!

Мне хочется провалиться сквозь землю. Адам смотрит прямо перед собой остановившимся взглядом.

– Такого процесса я бы не выдержала, – продолжает Амина. – Мне это сразу было ясно. Чтобы все сомневались в твоем поведении, говорили, что ты сама виновата, – а потом наблюдать, как Крис будет оправдан или максимум получит несколько месяцев тюрьмы! Я помнила, как ужасно чувствовала себя Стелла, когда ее изнасиловали, – и видела, насколько раздавлена и уничтожена была Линда Лукинд.

Я начинаю понимать, что делает Амина. Она умная. Сейчас она жертвует моей репутацией ради Стеллы. Она догадалась, что я стала бы возражать, и потому ничего мне не сказала. Взглянув на Йорана Лейона и возмущенных присяжных, я понимаю, что все сработало.

– Когда вы рассказали об этом Стелле? – спрашивает Янсдоттер.

Амина опускает плечи:

– Я ей не рассказывала. Да и не смогла бы.

Стелла смотрит на нее. Она пытается вызвать в себе гнев, но на лице у нее – только горе.

– Вы ничего не сказали лучшей подруге?

Амина опускает глаза в стол:

– Я предала Стеллу. Больше всего на свете я хотела поговорить с ней, но не могла. Это было невозможно. Мне пришлось бы рассказать все: что я подвела ее, обманула, общалась с Крисом у нее за спиной…

– Так вы не вступали в контакт со Стеллой тем вечером и ночью, когда был убит Кристофер Ольсен?

– Стелла писала мне и несколько раз звонила, но я не отвечала.

Пока Янсдоттер совещается со своим помощником, я нахожу в себе силы выпрямиться. Быстрый взгляд на Адама – и я понимаю, что он начал кое о чем догадываться.

– Стелла сообщила, что в тот вечер поехала на велосипеде к дому Кристофера Ольсена, – говорит прокурор. – Она звонила и стучала в дверь. Вы ее видели?

– Нет.

– Вы видели Стеллу в какой-либо момент в тот вечер и в ту ночь?

– Нет.

Янсдоттер вздыхает. Помощник снова тычет в ее бумаги.

– У Кристофера Ольсена был с собой на пикнике нож?

Амина отвечает быстро и без сомнений:

– Да, в корзине для пикника лежал нож.

Янсдоттер просит ее описать нож:

– Какой он был длины?

Амина показывает руками – десять-пятнадцать сантиметров.

– Куда потом делся этот нож, когда вы поехали обратно в город?

– Наверное, остался в корзинке.

– Но его там не было. Полиция не обнаружила ножа.

Амина чуть медлит с ответом. Все трое присяжных сидят как на иголках.

– Я не знаю, что случилось с ножом.

Я ловлю себя на том, что киваю, хотя делать этого не надо.

И Стелла, и Амина находились на месте преступления, когда умер Кристофер Ольсен, и у обеих есть мотивы. Но орудия убийства нет.

Нож они никогда не найдут.

– Вы убили Кристофера Ольсена? – спрашивает Йенни Янсдоттер.

Адам удивленно охает. Амина смотрит прямо в глаза прокурору.

– Я его не убивала, – отвечает она. – Я пшикнула в него из перцового баллончика и убежала, спасая свою жизнь. Что было потом – я не знаю.

Прокурор смотрит на своего помощника. Адам смотрит на меня, а я беру его руку в свою.

– Никогда в жизни я не смогла бы убить человека, – произносит Амина.

110

Что говорится во время заключительных выступлений прокурора и адвоката – этого я уже почти не слышу. Голоса звучат как эхо в пустой жестяной банке – где-то далеко-далеко. Как на чужом языке, которого я не понимаю.

То мне кажется, что все идет как надо. В следующую секунду – что мы все испортили. Стеллу посадят за решетку и навсегда навесят на нее ярлык убийцы, а Амина будет осуждена молвой, ее карьера врача закончится, не начавшись.

Прокурору Янсдоттер трудно справляться с голосом. Несколько раз она сбивается, смотрит в свои бумаги и советуется с помощником. Она считает доказанным, что Стелла находилась в том месте, где Кристофера Ольсена лишили жизни. Она утверждает также, что у Стеллы имелись мотивы убить Кристофера Ольсена. Стелла приревновала и задумала месть, когда Ольсен вступил в отношения с Аминой. По мнению прокурора, у Стеллы было достаточно времени, чтобы обдумать свои действия. Она решила убить Ольсена еще тогда, когда отправилась к нему на квартиру. Поэтому Янсдоттер считает, что ее следует осудить за убийство. Прокурор говорит, что по поводу сведений, приведенных Адамом и Аминой, возникает слишком много сомнений. По мнению Янсдоттер, есть весомые основания не верить рассказу Амины об изнасиловании, в том числе и потому, что она не сообщала об этом ранее, во время следствия. Стало быть, Стелла должна быть осуждена за убийство – прокурор предлагает назначить ей наказание в виде четырнадцати лет тюремного заключения.

От этой мысли у меня голова идет кругом. Через четырнадцать лет Стелле будет тридцать три. Я невольно думаю о том, что она пропустит и сколько всего можно повидать в мире за четырнадцать лет! Когда мне самой было тридцать три, жизнь была в самом разгаре. Возможно, Стелле так и не удастся создать семью, стать матерью, сделать карьеру.

Четырнадцать лет – долгий срок. Четырнадцать лет тюрьмы – невероятно долгий срок. Целая вечность.

Взглянув на Стеллу, я поражаюсь тому, какой маленькой она сейчас кажется. Все та же двенадцатилетняя девочка с любопытными голубыми глазами, все та же сопливая первоклашка, которая просыпается от страшных снов и тихонько пробирается в постель к родителям, чтобы заснуть между мамой и папой. Вероятно, я всегда буду видеть ее такой. В моих глазах она останется ребенком. Моим ребенком.

Чувство вины проникает все глубже в душу. Что я натворила? Почему я не посадила Амину в машину и не отвезла ее в полицию, как она просила?

Не раз я думала, что таким способом компенсирую то, чего недодала своей семье. Но что, если в результате я пожертвовала собственной дочерью, чтобы спасти Амину? Не знаю, смогу ли я после этого жить.

Микаэль поправляет узел на галстуке, прежде чем начать свою заключительную речь. И затем, не оставив камня на камне, он быстро и профессионально разрушает доказательства прокурора.

– Единственное, что прокурору удалось установить, так это то, что моя клиентка находилась неподалеку от дома Кристофера Ольсена в тот вечер, когда на него было совершено нападение. С другой стороны, во время сегодняшнего заседания мы услышали, что и Амина Бежич находилась в этот момент на том же месте.

Глядя на председателя суда, он обращается к нему задушевным тоном, словно в зале, кроме них двоих, никого нет.

– И Амина Бежич, и Стелла Сандель находились в том месте, где был убит Кристофер Ольсен. У обеих к тому же могли быть мотивы убить его. Однако это ничего не доказывает. Никоим образом нельзя утверждать, что именно моя клиентка, вне всяких обоснованных сомнений, нанесла те удары ножом, которые привели к смерти Кристофера Ольсена.

На этом все. То, что будет происходить дальше, я уже не контролирую.

Йоран Лейон бросает быстрый взгляд на присяжных и обращается к публике, поясняя, что слушания окончены.

– Суд удаляется на совещание и затем огласит свое решение.

Я снова безвольно опускаюсь на стул. Кажется, я зависла над пропастью – дырой во времени и в пространстве.

Стеллу выводят через дверь, ведущую в подвал, вместе с Микаэлем – в обход толпы журналистов и фотографов, которые собрались в коридоре суда.

На местах для слушателей народ толкается и ворчит, пытаясь поскорее выбраться из зала. Тем временем я собираю вещи. Сумочку, плащ, шаль.

Адам просит меня поторопиться. Я не понимаю, куда он так спешит.

Когда я поднимаюсь, кажется, что вся кровь прилила к ногам. Своего тела я не чувствую – ни головы, ни рук. Потеряв равновесие, я снова плюхаюсь на стул.

Адам берет меня за руку и помогает встать. Осторожно выводит меня из зала. Ноги не слушаются, воздух кажется вязким. Мы идем прочь по коридору, мимо любопытных лиц и голосов.

– Мне надо выпить воды, – говорю я, указывая на автомат с напитками в углу.

Я роюсь в сумочке в поисках монеток. Рука дрожит, я все копаюсь и копаюсь. Вытаскиваю пачку жевательной резинки и зажимы для волос, которые кидаю прямо на пол. Рука движется машинально, перемешивая содержимое сумочки.

– Успокойся! – произносит Адам и берет меня под локоть.

Сумочка падает на пол, я стою перед мигающим автоматом, дрожа всем телом. Адам протягивает мне две блестящие монетки по десять крон и поднимает с пола сумочку.

– Дорогая, что сейчас произошло там, в зале?

Я понимаю, что скоро придется все объяснить Адаму. Вот только не знаю, получится ли у меня.

– Суд удалился на совещание, – отвечаю я, жадными глотками отпивая воду.

– Это надолго?

Я смотрю на него. Мое сердце – как большая пульсирующая рана. Что я сделала со своей семьей?

– Не знаю, – отвечаю я. – Это может занять от пяти минут до нескольких часов.

Адам растерянно оглядывается:

– Ничего не понимаю. Так это Амина…

Я прикладываю к его губам палец.

– Я люблю тебя, – шепчу я и беру его за руку.

Адам и Стелла для меня все. Я знаю, что Стелла и я для него тоже – все.

– И я люблю тебя, – шепчет он в ответ.

Я держу его за руку. Нет, я обхватываю ее, цепляюсь за нее.

Мне придется все рассказать.

111

Долгое время я боялась, что Адам все раскроет. Он не дал бы мне довести до конца мой план, если бы знал, как все обстоит на самом деле. Уже одно то, что он спрятал окровавленную блузку, а затем солгал полиции относительно того, когда Стелла вернулась домой, было совершенно невероятно. Больше ему точно ничего знать не надо.

Еще в субботу у него появились подозрения насчет Амины. После обеда с ее родителями он стал намекать, что Амина лжет по поводу того, что была в пятницу вечером со Стеллой. Мне пришлось еще более тщательно заметать следы.

Когда в субботу вечером мы вернулись из полицейского участка, я осталась на улице, чтобы поговорить с Микаэлем, подвозившим нас домой. Он ожидал, что Стеллу вскоре отпустят, но я прочла сообщения в ее телефоне и подозревала, что ситуация гораздо сложнее, чем мы предполагаем. В ожидании вестей я намекнула Адаму, что Стелле нужно алиби. Многого я не могла сообщить – он не должен был догадаться, что мне известно куда больше, чем я ему рассказываю, но я дала понять, что он, и только он мог бы выгородить Стеллу, заявив, что она пришла домой куда раньше, чем это было на самом деле. Ясное дело, я и сама могла солгать полиции, чтобы создать Стелле алиби. Однако слова Адама прозвучали бы куда весомее. Кто решится подвергнуть сомнениям слова пастора, всю жизнь боровшегося за правду?

Кроме того, мне не хотелось выступать в качестве свидетельницы. Солгать перед судом – не такая уж сенсационная вещь, учитывая все остальное, что я уже сделала. Моя профессиональная честь все равно загублена. Но для меня было важно следить за процессом с мест для слушателей. Я хотела видеть все от начала до конца. Вероятно, это называется «потребностью в контроле».

В ту субботнюю ночь я была абсолютно не в состоянии заснуть, мысли носились в голове, как пущенные в галоп лошади, но через несколько часов я заметила, что Адам уже клюет носом на своем стуле. Несколько раз он мигнул, голова упала на плечо – а я сидела неподвижно, не издавая ни звука, пока из его горла не вырвался громкий храп.

Тут я поднялась на цыпочках в свой кабинет и позвонила Амине. Она говорила жарко и бессвязно. Мы договорились встретиться при первой возможности, но прямо сейчас она должна позвонить Адаму и признаться, что солгала. Но ей не следует говорить, что она была в пятницу вечером вместе со Стеллой.

Однако Адама не так легко убедить. Он всегда прекрасно чувствовал, когда ему лгут, и понял, что Амина что-то скрывает. На свете есть только два человека, которые умеют обмануть Адама. Один из них – это Стелла, другой – это я.

В четверг после убийства мне снова позвонила Амина. До этого момента все шло так, как мы и предполагали, но теперь Амина возмущенно пыхтела в трубку. Адам поджидал ее у «Арены» и пытался вытянуть из нее дополнительные сведения. Она была уверена, что он все знает. Интуитивно Адам догадался, что Стелла и Амина обе каким-то образом замешаны в смерти Кристофера Ольсена.

Я не планировала рассказывать Адаму, что я тоже не спала, когда Стелла вернулась домой ночью с пятницы на субботу, но по мере того, как его поведение становилось все более непредсказуемым, я поняла, что надо что-то предпринять. Именно тогда у меня возникла идея о переезде в Стокгольм.

Я люблю Адама. Наш брак не раз давал трещины, бывали в нем свои взлеты и падения, но ведь не зря говорят, что скрипучее дерево сто лет стоит. Два человека, вместе прошедшие через все то, что довелось пережить нам, связаны друг с другом такими узами, которых посторонним и не понять.

В Стокгольме мы смогли бы построить нашу жизнь с нуля. Между тем следствие затягивалось, а я вынуждена была увезти Адама из Лунда, пока все не закончилось катастрофой. Хотя в конце концов мне пришлось признаться ему, что это я позаботилась об исчезновении телефона Стеллы, и хотя он и сам мог догадаться, что именно я уничтожила окровавленную блузку, мне удалось убедить Адама стоять на своей лжи до конца и дать Стелле алиби.

В ту минуту, когда я обнаружила, что Стелла забыла дома мобильник, мне стало ясно, что случилось нечто ужасное. Свой телефон Стелла не забывает никогда. С каждой минутой моя тревога нарастала. Наконец я уже не видела другого выхода, кроме как пролистать ее сообщения.

С ужасом прочла я последнее отчаянное письмо Стеллы Амине. На мгновение у меня возникла мысль показать это Адаму, но я тут же поняла, что это имело бы катастрофические последствия.

Я сидела на диване, не сводя глаз с мобильника Стеллы, когда позвонил Микаэль.

– Сожалею, Ульрика, но Стелла задержана полицией.

Для меня было шоком снова услышать его голос после стольких лет.

– Она потребовала, чтобы я выступал ее защитником по назначению.

– Что?

Я ничего не понимала. Стелла захотела, чтобы Микаэль был ее адвокатом?

– Она знает, кто ты? – спросила я, когда он поздно вечером подвозил домой нас с Адамом.

– Ясное дело, знает.

Это так типично для Стеллы. Она прекрасно знала, что наши с Микаэлем отношения простираются далеко за рамки профессионального общения, она слышала, как мы разговаривали по телефону, и поэтому потребовала его в качестве адвоката.

Не могла же она все понимать? Не могла знать, что Микаэль нарушит обязанность соблюдать профессиональную тайну и посвятит меня во все подробности дела?

Оставить Стеллу в неведении относительно того, что происходит, одинокой и покинутой в своей камере, – это было ужасное решение. Я так из-за этого мучилась, что в конце концов попросила Микаэля организовать мне встречу с ней, чтобы все объяснить, но Стелла отказалась от встречи, а я не решалась доверить эту задачу Микаэлю. Чтобы выручить из беды и Амину, и Стеллу, нужно дождаться суда. Ставки в этой игре были чудовищно высоки. Я рисковала дочерью. Своей семьей.

В воскресенье утром, вскоре после того, как полиция провела в нашем доме обыск, Амина пришла ко мне. Адам сидел на допросе в полиции, и, когда он позвонил, я выиграла время, сказав, что обыск еще не закончен.

Когда мы приняли решение, Амина достала пакет, который был спрятан у нее под курткой. Она пояснила, что нашла пакет в урне на детской площадке, и я сразу поняла, что в нем.

Мы сели в машину и отправились прямиком на гранитный карьер в Дальбю, где я заехала на узкую гравийную дорожку. Боязливо оглядевшись, я вывалила содержимое пакета на землю. Амина стояла радом со мной и всхлипывала, пока я растаптывала мобильный телефон Кристофера Ольсена.

– И твой тоже, – сказала я.

Она посмотрела на меня, широко открыв глаза. Потом протянула свой телефон, и я вынула из него сим-карту, прежде чем разбить его. Под ложечкой сосало от страха, но времени на колебания не было. Наконец-то я поняла, что именно на самом деле имеет значение в жизни. Настал момент это доказать.

Я взобралась на скалу над карьером – на самый край уступа, где каменная стена круто уходила в воду – такую неподвижную, что казалось, там внизу бездонная черная дыра. Натянув перчатки, я швырнула вниз нож, которым был убит Кристофер Ольсен. Нож пролетел по воздуху, описав широкую дугу, потом острие разрезало темную воду. И глубокое озеро с бульканьем поглотило свою добычу.

112

Адам делает шаг назад, чуть не налетев спиной на автомат с напитками:

– Ты сама понимаешь, что ты наделала?

Внутри у меня сплошная боль. В эту секунду я раскаиваюсь во всем. Я рискую потерять не только дочь. И Адама тоже.

– Я сделала это ради вас. Ради семьи.

– А как же Амина?

Я киваю.

– Тогда я ничего не понимаю. Я своими глазами видел у Линды Лукинд такие же туфли, как у Стеллы. И она преследовала ее в тот вечер.

Я допиваю последний глоток воды и, скомкав банку, бросаю ее в урну.

– Линда Лукинд не убивала Кристофера Ольсена, – говорю я. – Все, что говорила Линда, пытаясь предупредить Стеллу, вероятно, было правдой. Ольсен подвергал ее чудовищным издевательствам.

С особым усердием я подчеркиваю последние слова. Может быть, чтобы убедить Адама, что он поступил правильно? Или чтобы убедить саму себя?

Взгляд Адама по-прежнему блуждает, ни на чем не останавливаясь.

– А как же те поляки?

– Владельцы пиццерии? – Я пожимаю плечами. – Они, конечно, воришки и обманщики, но к смерти Ольсена не имеют отношения. Они хотели лишь сохранить свою пиццерию в принадлежавшем ему доме.

Адам качает головой.

– Безумие какое-то, – произносит он. – Почему Амина не рассказала? Как она могла бросить Стеллу одну, позволить ей пройти через все это?

Я открываю рот, но осекаюсь на полуслове. Адам ни за что не простит меня. Он никогда не поймет.

– А ты? – спрашивает он. – Ты?

Это, скорее, констатация факта, но в его голосе не слышно обвинения.

– Чего не сделаешь ради своих детей, – говорю я.

Адам смотрит мне в глаза. И у меня возникает мысль – а вдруг он все же в состоянии понять меня?

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Теперь мне ясно, что это правда. Именно так. Я люблю Адама. Я люблю Стеллу. Я люблю нашу семью.

В динамике раздается треск, и всех приглашают обратно в зал заседаний номер два.

Мы с Адамом сидим, держась за руки. Места для посетителей почти пусты. Наверное, многие журналисты решили, что суд будет совещаться долго, и ушли. Другие, вероятно, не ожидают никаких сенсаций и рассчитывают, что Стелла останется в изоляторе, пока решение суда не вступит в силу, что произойдет позже.

Она сильно исхудала. Волосы свисают спутанными прядями, взгляд пустой и тусклый. В нашу сторону Стелла даже не смотрит. Как и все остальные, она не сводит глаз с Йорана Лейона.

– Совещание состоялось, – произносит он и смотрит на присяжных, – и суд готов огласить приговор.

Мое сердце на мгновение замирает в груди. Как, у них уже есть решение? Хотя прошло не более двадцати минут.

Адам сжимает мою руку:

– Они уже все решили?

Я киваю и подаюсь вперед.

В мире для меня не существует ничего, кроме голоса Йорана Лейона. Я не все могу разобрать, но самое главное достигает моего сознания. Самые важные слова проникают сквозь гул в голове и настигают меня, как мощные удары в лицо.

Я сижу не шевелясь. Мой мозг регистрирует информацию, но отказывается ее воспринимать.

Через некоторое время я поворачиваюсь к Адаму. Он сидит, уставившись в пол.

Это не может быть правдой. Я не могу поверить, что это правда.

– Суд постановил: уголовное дело в отношении Стеллы Сандель прекратить, меру пресечения отменить.

По залу пробегает шумок. У меня в мозгу сплошной хаос. Это правда?

– Что происходит? – спрашивает Адам, глядя на меня округлившимися глазами.

– Уголовное дело прекращено. – Только когда я произношу это вслух, до меня доходит смысл. – Стелла свободна!

В следующую секунду Микаэль встает и обнимает Стеллу. Люди, сидящие на местах для слушателей, начинают двигаться. Всем вдруг становится жутко некогда. Рослый охранник надувает грудь и смотрит по сторонам ястребиным взглядом. И я наконец способна осознать, что все это происходит на самом деле.

– Стелла! – кричу я, пробиваясь между стульями, прохожу мимо строгого охранника, мимо Микаэля, который улыбается мне едва ли не со слезами на глазах.

Я иду, как по мосту, перекинутому через все плохое, что было раньше, через тоннель сияющего света и падаю в объятия Стеллы.

За нами раздается удивленный голос Адама:

– Это правда? Что произошло?

– Цепочка улик рассыпалась, – отвечает Микаэль с такой гордостью в голосе, что можно подумать, будто это в первую очередь его заслуга. – После твоих и Амининых свидетельских показаний возникло чересчур много сомнений. Они были вынуждены освободить Стеллу.

Адам смотрит на Микаэля.

– Прошу прощения, что сомневался в тебе, но ведь я ничего не знал, – произносит он. – Теперь я понимаю, чтó ты сделал для нашей семьи.

Микаэль выглядит ошарашенным. Он кивает Адаму, а когда потом бросает взгляд в мою сторону, я замечаю у него на губах улыбку. Похоже, он наслаждается моментом. Так вот почему он все это делает!

– Прости меня, Стелла, – говорю я, убирая с ее лица прядь волос.

– За что?

– За это. За все.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Моя девочка. Я обнимаю ее и не хочу больше отпускать. Ее сердце стучит у моей груди, наши глаза снова встречаются, и меня охватывает почти забытое ощущение покоя.

– Мама, – шепчет она.

Не имеет значения, сколько ей – девятнадцать лет или четыре недели. Она всегда будет моим ребенком.

Ради нее я готова на все.

– Я люблю тебя, мамочка.

Я пытаюсь ответить, но в горле стоит ком. Словно пробка из чувств. Многолетняя тоска, не имевшая выхода. И когда плотина прорывается, кажется, все мое тело превращается в воду.

Время останавливается, пространство не имеет значения. Мы соединяемся в вечности – моя доченька и я. Медленно наклонившись ко мне, она шепчет мне на ухо:

– Правда, я выбрала хорошего адвоката?

Когда Стелла отодвигается от меня, я вижу в ее глазах свое отражение. Она поворачивается к отцу.

Адам выглядит раздавленным. Словно что-то важное в нем сломалось.

Слишком часто я его предавала. Если Адам узнает обо мне и Микаэле… Это невозможно будет исправить.

Микаэль снова улыбается мне. Я поворачиваюсь к Стелле.

– Спасибо, – шепчет она папе.

Адам плачет, как ребенок. Не скрываясь и не пытаясь сдерживать слезы, без малейшего стеснения.

Стелла протягивает руку, чтобы прикоснуться к нему. Адам следит взглядом за движением ее пальцев, которые прикасаются к его коже. Тонкие волосинки у него на руке поднимаются дыбом.

– А теперь у тебя на сердце хорошо? – спрашивает Стелла.

Эпилог

Позвонив в квартиру Криса и приложив ухо к двери, я снова сбежала вниз по лестнице. Сев на велосипед, я бессмысленно крутилась по кварталу, пытаясь собраться с мыслями. Действительно ли Линда Лукинд преследовала меня, или мне все это почудилось? Может быть, я схожу с ума?

Я всегда была не такой, как все, и никогда не узнавала себя в других. А что, если все это время я шла к этому – к психозу, для которого требовался лишь толчок, чтобы расцвести буйным цветом?

Сделав несколько кругов, я поставила велосипед у гимназии и села на скамейку. Ноги у меня тряслись, кровь стучала в висках. Я не могла уехать домой, бросив Амину в беде.

В сотый раз я перечитала ее сообщение.

Все ок. Сплю. Увидимся завтра.<3

Сердечко в конце я могла допустить. Но ок? Точки в эсэмэске? Нет, не верю. Нетерпеливо пролистав километры сообщений, которые мы посылали друг другу, я убедилась, что Амина никогда не ставит точку в конце. Эту эсэмэску писала не она.

Должно быть, это Крис. Он не отвечает на мои звонки и эсэмэски. А что, если Линда Лукинд все же рассказала правду? Вдруг Крис держит Амину взаперти? Или еще того похуже…

Я нервно ходила туда-сюда по улице, заглядывала в школьный двор, поднималась к дорожной развязке и возвращалась обратно. Пробравшись вдоль живой изгороди, я снова оказалась рядом с домом, где жил Крис. Я стояла и смотрела на его окна, пока не заметила какую-то тень в окне соседней квартиры, после чего поспешила обратно к школе. Как только я останавливалась, садилась или прислонялась к дереву, по всему телу бежали мурашки – словно крошечные лапки семенили по коже, и меня начинало трясти, тогда я снова вскакивала, чтобы куда-то идти.

Когда я стояла на повороте между школьным двором и детской площадкой, в пятидесяти метрах от дома, где жил Крис, тишину неожиданно нарушил стук шагов – словно сдавленные крики, впечатанные в асфальт. Она бежала посередине улицы. Джемпер соскользнул с одного плеча, волосы разметались. Взгляд был воинственный. На гандбольном поле ее сравнивали с питбулем.

– Амина! – крикнула я.

Тяжело дыша, она оглянулась через плечо, и ее губы сложились в беззвучный крик ужаса.

В эту минуту из-за угла у нее за спиной показался Крис. Одну руку он прижимал к лицу, другой размахивал, как бегун на стометровке.

– Беги! – крикнула мне Амина.

Но мои ноги словно приросли к асфальту. Амина вскоре поравнялась со мной, и я увидела, как перекосилось ее лицо.

– Беги!

Куда – вот вопрос, а Крис был уже рядом.

Обернувшись, я увидела нож. Крошечное движение рукой – и лезвие сверкнуло в свете уличных фонарей.

– Сюда! – крикнула я и увлекла за собой Амину.

Обогнув живую изгородь, мы укрылись в темноте на детской площадке. Гравий шуршал у нас под ногами. Амина дрожала и тяжело дышала, хватая ртом воздух. От нее пахло пóтом и страхом и еще чем-то острым. Перцем?

– Что случилось, черт подери?

Амина не ответила. Взгляд у нее был совершенно безумный. Схватив ее за запястье, я заставила ее повернуться ко мне:

– Что он с тобой сделал?

Она открыла рот – губы у нее дрожали.

– Прости, – сказала она. – Я нарушила… уговор.

– Что он сделал с тобой, Амина?

– Он… он…

Шаги приближались. Через пару секунд мы окажемся лицом к лицу с Крисом.

– Он изнасиловал меня.

Слова Амины были как удар в живот.

– Изнасиловал?

В следующее мгновение Крис обогнул угол и оказался перед нами. Затормозив на гравии, он остановился и замер, прикрывая рукою глаз.

Я отступила. Два быстрых шага назад. Руку Амины я выпустила, но была уверена, что подруга последует за мной.

Тело напряглось до предела. Но страха не было – вместо этого каждая клеточка моего тела исполнилась яростью. Я ненавидела его. Я ненавидела Криса Ольсена до такой степени, что меня разрывало на части.

Сколько раз мне приходилось вновь и вновь мысленно переживать собственное изнасилование: я не могу набрать воздуха в легкие и задыхаюсь, тяжесть наваливается на мое тело – и жгучая боль, когда он проникает в меня… Он отнял у меня право на неприкосновенность.

Как я могла допустить, чтобы с Аминой произошло то же самое? Почему я не послушалась Линды?

Крис Ольсен, тяжело дыша, что-то бормотал себе под нос и с отвратительной гримасой тер глаза тыльной стороной ладони. Обернувшись, я обнаружила, что Амина вовсе не отступила в тень вслед за мной. Вместо этого она сделала шаг навстречу Крису. В ее дрожащей руке, которую она занесла на него, трепетал нож.

– Твари вроде тебя не заслуживают того, чтобы жить, – прошипела она сквозь зубы.

– Прекрати, – сказал Крис.

В его голосе не было ни страха, ни сожаления. Лицо ничего не выражало.

– Прекрати, Амина.

Это был мой собственный голос.

Не знаю, слышала ли она меня. Она словно бы находилась в другом мире, где существовали только она и Крис. Она и насильник. И еще нож, дрожавший в ее руке.

– Убирайся! – выпалила она.

Крис уставился на нее.

– Убирайся к черту!

Я встала рядом с ней. Острое лезвие ножа дрожало в воздухе совсем рядом со мной. Все внутри свело от злости – она превратилась в сжатый кулак, готовый взорваться.

Я видела опустошенный взгляд Амины и понимала, что во всем виновата я. Если бы я послушалась предупреждений Линды Лукинд! Почему я была так слепа!

И тут Крис Ольсен рассмеялся.

Посмотрев на свою лучшую подругу, я взяла нож у нее из рук.

Марчелло Фоис и другиеТретий выстрел

От составителя

Кто-то скажет, что «итальянский нуар»[490] – это бренд, кто-то посчитает это просто удачно найденной формулой. Неоспоримо одно: что с течением времени итальянский детектив становится известен все более широкому кругу читателей.

Так что же подразумевают под словосочетанием «итальянский нуар»?

Я думаю, группу авторов, которые, используя выразительные средства жанра, бывшего в итальянской литературе крайне редким, за несколько лет сумели создать действительно оригинальную манеру повествования о мифах, обычаях, блеске (весьма редком) и нищете (весьма распространенной) современности.

Разумеется, у каждого из них свой путь в литературе, они одиночки, не принадлежащие ни к одной литературной школе, академии или секте – не все ли равно, как назвать! У каждого из них свой язык, своя манера повествования, свои излюбленные сюжеты. И один рисует их в мрачных тонах, другой выбирает саркастический тон, третий – патетический, а кто-то – эпический. В единое целое под названием «итальянский нуар» эту пеструю компанию анархистов объединяет только и единственно восприятие читателей.

Такое разнообразие стилей и авторов не могло не отразиться на нашей антологии, задуманной как беглый обзор – краткий тур по Италии в стиле нуар – и выросшей в результате в большой коллективный портрет «итальянского нуара».

Эта антология, как и всякий уважающий себя нуар, не только подчиняет логические связки эмоциональным, но и позволяет вычленить все главные, пронизывающие ее темы только по завершении чтения.

Первая из тем, наиболее заметная, присутствующая во всех рассказах, – это тема коррупции. Коррупции имущественной, понимаемой как страстное стремление к легкой наживе, как судорожный поиск кратчайшего пути к инфернальной роскоши материального благополучия. Но также и более тонкой и тревожной моральной коррупции (потери чувства меры, полного отсутствия этических норм), сопровождающейся склонностью к насилию и криминальному поведению и подпитанной мистикой резкого поворота событий, «перелома». Все это ведет к пренебрежению последствиями своих поступков, даже самых экстремальных.

Вторая тема, которая в последнее время ворвалась в современную итальянскую (и не только итальянскую) прозу, – это тема «чужаков». Рассказы густо населены бандитами, рабочими, женщинами легкого поведения, убийцами, ворами, бродягами, сорвиголовами, причем зачастую они играют роль «богов из машины». Всех их принесло волной эмиграции, которую воспринимают и как угрозу, и как вечную возможность обновить застоявшуюся кровь стареющей, усталой страны. Иммигранты – это новая реалия, и с ней надо считаться. Авторы «нуара» поняли это первыми.

Третья тема – это одержимость успехом, стремление к цели любой ценой, неизбежное следствие моральной коррупции и равнодушия к последствиям собственных поступков. И, как частный случай, жажда славы, известности, ведущей к высшим кругам шоу-бизнеса. Успех выступает гарантом бессмертия и противоядием от удела большинства: повседневной серости. В этой жажде, как правило, таится источник депрессивной патологии.

В результате возникает картина современности, порой леденящая душу, но не лишенная хрупких проблесков надежды. Пространство без ориентиров, в котором надо плыть, стараясь не сбиться с курса. А уж если сбился, то делать это стильно.

Джанкарло Де Катальдо

(пер. Е. Жирновой.)

Николо Амманити, Антонио МандзиниТы – мое сокровище

Вам, наверное, приходилось слышать о Гроппоне из Фикулле. Он был величайшим капитаном в Тушии, а я – тот самый, что одним ударом топора разрубил его надвое.

Армада Львиного Когтя

Если бы кто увидел его лежащим на диване, со стекающей по подбородку слюной и с прижатой к груди початой бутылкой рома «Памперо», гроша бы ломаного за него не дал. А ведь он был большой человек.

Родился он в 1960 году в Кастелло в семье торговца лесом. Окончил классический лицей в Перудже, медицинский факультет во Флорентийском университете с результатом 110 баллов и похвальной грамотой. Специализировался по пластической хирургии в университете в Берлингтоне, занимался мышечно-фасциальной реконструкцией с профессором Роланом Шато-Бобуа в Лионе. В тридцать пять лет – главный ассистент в больнице Христа-Младенца, в сорок – заведующий отделением частной клиники Сан-Роберто Беллармино, что у подножия Монте-Марио.

Звали его Паоло Бокки, профессор Паоло Бокки.

Профессор спал на диване в аттике, откуда виднелись мозаики Санта-Мария ди Трастевере,[491] а чуть подальше, из-за крон пожелтевших платанов на набережной Тибра, выглядывала церковь Сант-Андреа делла Валле.

Зазвонил телефон, и надрывался минуты три, прежде чем центральная нервная система профессора, перегруженная кокаином и ромом, пришла в себя.

Бокки протянул руку, пошарил по полу, отыскивая трубку, и утробно рыкнул в нее что-то нечленораздельное. Этот дифтонг вполне можно было принять за какое-то слово на кельтском, но он означал всего лишь «слушаю».

Голос на том конце провода был куда живее:

– Профессор Бокки, это секретарь клиники Беллармино. Я звоню, чтобы напомнить вам, что в десять тридцать у вас операция по аддитивной мастопластике.[492] Если вы не можете приехать, то доктор Каммарано готов вас заменить.

Бокки из сказанного уловил три темы:

1) он должен кому-то перекроить сиськи;

2) операция не завтра, а сегодня;

3) сукин сын Каммарано только и ждет, чтобы его обскакать.

Ответил он быстро и решительно:

– Еду. – И, положив трубку, наконец открыл глаза.

Взгляд его упал на столик эпохи Гая Авленция, на котором лежали три пакетика белого порошка и целлофановый пакет. В пакете было не меньше килограмма чистейшего кокаина, привезенного с Восточных Кордильер, за сто пятьдесят километров от Ла-Паса.

Гибким движением коралловой змеи, которая подстерегла добычу, он скользнул к порошку и быстро и точно занюхал один из пакетиков.

Теперь ему стало гораздо легче.

Он огляделся.

Мокасины фирмы «Феррагамо» покрыты той же грязью, что и обшлага брюк. Майка «Ральф-Лоран» прожжена по меньшей мере в десяти местах, а из носков торчат какие-то стебли. Полные карманы земли.

«Что, черт побери, вчера было?» – спросил он себя.

Он помнил, как вышел на террасу отеля «ES» вместе с… и на этом месте воспоминания обрывались, дальше – тьма.

Однако осталось ощущение, что вечер удался на славу.

Он добрел до террасы. Теплое солнышко над крышами еще не начало поджаривать город. Внизу, в переулке, царила привычная неразбериха: гудки, голоса, собачий лай. Трастевере стал невыносим. Ближайшей целью Бокки была вилла на Сакса-Рубра.

Он разделся догола и стал мыться из поливального шланга.

По телосложению профессора можно было догадаться, что в молодости он занимался спортом. Он был неплохим теннисистом и неоднократно выигрывал турнир Ауреджи ди Борго Саботино. Теперь мышечный тонус был уже не тот. Единственное, что осталось от прежней формы, был овальный и тугой, как мяч для регби, живот. В волосах, которые он обычно зачесывал назад и приглаживал гелем, было полно какой-то красноватой земли. Глаза, маленькие, глубоко сидящие под квадратным, как кирпич, лбом, разделял нос, который он сам считал выдающимся, но который на самом деле был похож на толстую сплющенную шишку.

Пока он вытирался под полотняным навесом, взгляд его скользнул по фасаду дома напротив, к старой закусочной Кваттрони. Перед витриной торчал тип, которого на первый взгляд можно было принять за шведа-туриста. Белобрысый, в шортиках, с тросточкой, делает вид, что изучает карту Рима.

– Вот гады! – Они даже в североевропейских туристов переодеваются. – Думаете, сели мне на хвост? – Ясное дело, это никакой не швед, а агент по борьбе с наркотиками.

За ним следили.

В прошлом месяце он вычислил как минимум пятерых агентов в штатском, которые следили за ним в баре «Кваттрони»: лжедомохозяйка, нагруженная сумками с покупками, дворник, панк с тремя собаками (явно натасканными на наркотики), электрик, который притворялся, что меняет лампочку в уличном фонаре, и, конечно же, Чарин, филиппинка, приходящая прислуга, которой он доверял не больше, чем «боингам» египетского воздушного флота.

Он быстро надел чистый шерстяной костюм от «Ком де Гарсон», застегнул часы «Ролекс».

Уже без двадцати пяти десять!

Надо спешить в клинику. Он даже не помнил, придет ли сегодня Чарин убирать квартиру. А вдруг она воспользуется его отсутствием и приведет из отдела по борьбе с наркотиками бригаду с собаками?

Оставлять кокаин дома было нельзя. Он схватил оставшиеся порошки, засунул целлофановый пакет в карман пиджака и вышел из дому.

Куда подевался этот хренов «ягуар»?

Непонятно.

Мимо ехала машина с надписью «Такси». Он поднял руку.

Набережная была забита, как сток канализации на станции «Тибуртина». У него вспотели руки. Он поднял одну вверх: она тряслась, как у больного паркинсонизмом.

Сзади грохотало, как будто в кузове везли листовой металл: какой-то мотороллер, как слепень, прилип к такси и не отставал до самого моста Гарибальди. На нем ехала девушка, совсем непохожая на полицейского в штатском. Но почему она на своем скутере не шныряла между машинами, как сделал бы на ее месте любой добрый христианин?

Теперь ему пришлось бороться с дрожью, которая с рук перекинулась на плечи и добралась до шеи. Надо было срочно принять еще дозу, хотя бы минимальную, иначе он не сможет оперировать. Он согнулся крючком, сунул нос прямо в пакет с кокаином и решительно потянул носом.

И отключился.

– Доктор? Доктор!

Бокки пришел в себя, когда такси остановилось перед клиникой. Он отсчитал водителю пятьдесят евро и вышел.

Суставы одеревенели, локти и колени не сгибались, как алюминиевые профили. Шатаясь, он добрел до регистратуры. Двигался он медленно, волнообразно колыхаясь, как робот-полицейский после перестрелки.

Чтобы придать себе небрежно-расслабленный вид, он просунул сквозь судорожно сжатые зубы леденец, который случайно оказался в кармашке пиджака, отсалютовал римским приветствием девушкам в регистратуре и вызвал лифт.

Коридор в операционную никак не кончался. Пока Паоло Бокки преодолевал его, стук сердца колоколом отдавался в ушах, рот наполнился горечью.

«Даже кофе не успел выпить», – подумал он, повстречав негра санитара, который вез на каталке старушку.

– Здравствуйте, доктор.

Криво улыбнувшись, Бокки ответил на приветствие.

«А это еще кто, черт побери?»

Наверное, очередной инфильтрат.

Он вошел в раздевалку, где уже была Сара, его ответственный ассистент.

– Ага, и ты туда же.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, ничего. Такие пробки…

Даже Сара, с которой он работал уже десять лет, была по другую сторону баррикад. Шлюха! Она тоже предпочитала этого педераста Каммарано.

Он оказался один, в кольце врагов.

Он стерилизовал руки, пока сестра надевала на него халат.

– А вы не хотите снять пиджак, профессор?

– К черту! – рявкнул он и потрогал оттопыренный карман.

На него надели перчатки, маску и шапочку.

Бокки глубоко вздохнул и, подняв руки, шагнул в операционную.

На столе под наркозом лежала красивая женщина. Высокая, светловолосая и худая.

– Кто это? – спросил Паоло Бокки у анестезиолога.

– Симона Сомаини. Телевизионная актриса.

– И что у нее с носом?

Пока профессор ехал в такси, его голова, как дуршлаг, не удержала всех сведений, которые ему сообщила секретарша.

Бригада в замешательстве уставилась на него, потом Сара тихо сказала:

– Это аддитивная мастопластика, – и указала на два огромных силиконовых протеза на тележке.

Груди у актрисы, конечно, были маловаты, но вполне ничего.

Может, надо было попробовать ее отговорить. С таким весом спереди она рисковала схлопотать лордоз.[493]

«Да ну ее на фиг».

Хирург закрыл глаза. Руки успокоились и стали проворными, как у Гленна Гульда, исполняющего «Вариации Гольдберга».[494]

Все страхи и тревоги разом улеглись в дальний ящичек мозга.

– Скальпель.

Как только сталь скальпеля коснулась его пальцев, он сразу снова стал великим хирургом, вернувшим молодость стройным шеренгам римских дурех. Он был великолепен и изящен, как Ориелла Дорелла в «Лебедином озере».

Ударом, достойным лучшего рапириста, он рассек левую грудь и начал подкапываться под железу.

Ассистенты и медсестры сразу узнали руку мастера.

А потом очарование исчезло так же быстро, как и началось. Руки снова одеревенели, и он кончиком скальпеля наткнулся на ребро. Он потел, и пот катился прямо в глаза.

– Сестра, вытрите мне лоб, пожалуйста!

– А разрез не слишком широк? Шрам будет виден, – осмелился спросить ассистент.

– Нет, нет… Так, пожалуй, лучше. Протез большой.

Он поднял глаза на операционную бригаду. Оглядел всех одного за другим. Знают… Все знают. Мало того, он понял, что они боятся. Боятся, что он погубит эту женщину. Стиснув зубы, он продолжил работу. Ему, как никогда, была нужна доза кокаина.

Неожиданно вошла сестра, подошла к нему и шепнула на ухо:

– Профессор, там с вами хотят поговорить какие-то двое.

– Сейчас? Разве вы не видите, что я оперирую? Кто такие?

Сестра смутилась и прошептала:

– Полицейские… Они говорят, это очень срочно.

Операционная поплыла у него перед глазами. Чтобы не упасть, он взялся рукой за бедро пациентки.

– Профессор, что с вами?

Он сделал знак, что все в порядке, и повернулся к сестре:

– Скажите полицейским, что я не могу. Я оперирую, черт возьми!

Бокки отдавал себе отчет, что давно ожидал этого момента. Вот все и кончилось. Теперь ему остается только пройти дезинтоксикацию в богадельне и начать плести корзины. Кстати, перспектива не такая уж плохая.

Надо быть готовым к неизбежному, как говорил его отец. Золотые слова.

Но въедливый голосок противоречия нашептывал: «Ну и куда ты пойдешь? У тебя в кармане столько кокаина, что потянет лет на десять, не меньше».

– Профессор, что с вами? Вам плохо?

Слова ассистента привели его в чувство.

– Извините… Подайте, пожалуйста, зажим номер пять, – пробормотал он.

Зажим дали, и он, глотая слезы, принялся удалять соединительную ткань.

«Ну же, придурок! Ищи выход. Думай!»

И выход нашелся.

Одурманенный кокаином мозг выплюнул решение так легко, словно подпитался еще одной дозой.

Он перевел дыхание и отослал одного ассистента в соседнюю операционную за нитками, другого попросил проверить, хорошо ли работает тонометр, а сестру отправил за историей болезни.

Всего на мгновение он остался один.

Наедине с актрисой.

Он взял стерильный силиконовый протез и сунул его в левый карман пиджака. А из правого вытащил пакет с кокаином и засунул в грудь Сомаини.

Готово.

Операция пошла своим чередом, быстро и без осложнений. Он вскрыл вторую грудь, взял второй протез, настоящий, и поместил под грудную железу.

– Отлично! Мы закончили. Зашивайте и везите на реанимацию, – сказал хирург. – А теперь пойдем посмотрим, что нужно этим господам.

Два года спустя

Под тяжелым, как чугунная сковорода, небом отворились двери тюрьмы Ребиббия, и оттуда вышли трое.

Один из них был Абдулла-барах, вор-рецидивист из Алжира, отсидевший шесть месяцев. Другой – Джорджо Серафини, присвоивший авторские права на песню «Gioca jouex» диджея Клаудио Чеккетто. Третий был пластический хирург по имени Паоло Бокки.

Невероятно, но он отбыл эти два года вовсе не за хранение и сбыт наркотиков.

В 1994 году Паоло Бокки арестовали за растрату гуманитарных денег, поступивших в фонд пострадавших детей Камбоджи. Цифра превышала многие миллиарды в старых лирах и была потрачена по многим статьям, в том числе на аттик в Трастевере, наркотические средства и на пожизненное членство в гребном клубе «Бьондо Тевере».

Из тюрьмы он вышел, избавленный от наркотической зависимости, а заодно и от всего имущества.

Он стал бедняком.

За те два года, что хирург мерил шагами камеру, которую делил с двумя китайскими мафиози, актриса Симона Сомаини, в том числе и благодаря операции, стала телезвездой.

Семидесятисерийный фильм о Марии Монтессори,[495] в котором она снялась, на восемь месяцев заставил нацию прилипнуть к экранам. Бокки не пропустил ни одной серии, благо в камере был маленький китайский телевизор. Он завороженно пожирал глазами шикарную грудь римской педагогини. И это не было простое сексуальное влечение.

Там, внутри, колыхалось его сокровище.

Над койкой у него висел календарь журнала «Макс», на котором Сомаини беззастенчиво демонстрировала немыслимое декольте. Бокки обвел левую грудь маркером. В тюрьме он слыл первым фанатом Сомаини. Заключенные завалили его иллюстрированными журналами, где обсасывались все сердечные похождения актрисы. Из другого чтения он позволил себе в тюрьме только «Графа Монте-Кристо» Дюма.

Бокки вышел из тюрьмы, набрав лишних пятнадцать килограммов. Неподвижная жизнь в камере, скверная еда и гектолитры выпитого саке сделали свое дело. Кожа его обрела восковой оттенок, как фигуры мадам Тюссо. Седые волосы он сбрил наголо. Он еле влез в костюм, в котором его арестовали. Единственное, что у него осталось, это старый билет, подарок Линь Хао, тридцать тысяч лир, уже два года как вышедших из употребления, портфель, набитый журналами «Новелла-2000» и «Ева-3000», и безупречный план по возвращению своего сокровища.

Снова завладев тем, что ему принадлежало, он мог бы улететь в какой-нибудь тропический рай и доживать там свои дни.

Он сел в метро и вышел на станции «Цирк Массимо». Прошло два года, а Рим остался таким же мерзким.

Он направился к Сан-Саба и остановился у дома 36 по Авентинской улице. На табличке домофона были обозначены номера квартир. Он позвонил в пятнадцатую.

Ему ответил голос филиппинки:

– Кто там?

– Я друг Флавио… Он дома?

– Какого еще Флавио? Нет тут никакого Флавио!

Элегантный портье с аристократическими манерами Алека Гиннеса разглядывал его с отвращением, словно собачье дерьмо.

В этом пронизывающем, как осевая томография, взгляде Паоло Бокки увидел свое отражение: бомж, человек вне закона, стоящий на социальной лестнице ниже какого-нибудь сенегальца, едва сошедшего с корабля в Лампедузе.

Он, хирург экстра-класса, теперь робел перед портье.

– Чем могу быть полезен?

– Я друг Флавио Сарторетти… – объяснил Бокки.

Портье начал медленно водить головой вправо-влево:

– Нет.

– Что – нет?

– Он здесь больше не живет. – Портье приподнял плечи и повернулся спиной.

Бокки привычно облокотился на решетку:

– А где он живет?

Лорд воздел руки к небу и исчез в швейцарской.

Флавио Сарторетти был всенародно известный комик. Замечательный имитатор, актер кабаре и фильмов социальной ориентации, он прославился как главный ведущий передачи «Хорошего воскресенья» и блистательный артист «Шоу Маурицио Костанцо».

Флавио Сарторетти и Паоло Бокки познакомились в фитнес-клубе «Душа и тело» в Портуэнсе, где пилинг и аюрведический массаж служили прикрытием для борделя с русскими проститутками, сбыта наркотиков и незаконной торговли оружием.

Там они вдвоем трахали Ирину, перемывали косточки всем подряд, купили себе по автомату Калашникова и стреляли из них по овцам в Маккарезе.

Пика своей популярности Флавио Сарторетти достиг благодаря неподражаемой имитации центрового игрока «Ромы» Пако Хименеса де ла Фронтера, перекупленного за тридцать миллиардов у клуба «Ривер Плейт», обладателя «Золотого мяча» 2001 года и бесспорного идола столицы.

А потом, в 2002 году, Флавио Сарторетти растворился, как почечный камень под воздействием магнитного поля, и никто больше ничего о нем не знал.

После тщательных и долгих поисков Паоло Бокки прочел в статейке из «Газеттино делль Агро Понтино», что его старый друг нынче вечером выступит перед публикой на Празднике равиоли из омаров в «Нептуне».

Паоло Бокки вышел из автобуса за несколько минут до того, как комик закончил выступление перед компанией старичков из дома отдыха «Вилла Мимоза».

Сарторетти не выказал особого удовольствия от встречи со старым другом золотых времен, но согласился пойти съесть чего-нибудь в «Голубой пагоде», китайском ресторане на сто втором километре Понтиновой дороги. Над тарелками с кисло-сладким супом приятели поглядели друг на друга, и каждый подумал, что другой сильно постарел.

– Что это с тобой? – спросили оба почти в унисон.

Паоло Бокки рассказал, что последние два года провел в Афганистане, присоединившись к движению «Врачи без границ», чтобы залечивать кошмарные последствия войны. Сарторетти посмотрел на него:

– Невероятно… Я тоже! Я уехал в Анголу смешить детишек в больницах… Я понял, что живем только раз и что очень важно заставить улыбаться того, кто в этом нуждается…

Они заказали курицу с миндалем и кальмара под бамбуковым соусом.

Бокки решил, что настал момент поговорить о серьезном:

– У меня есть план… как подзаработать… и я подумал…

– Сколько? – перебил его Сарторетти.

– Десять тысяч евро!

– Что надо делать?

– Помоги мне связаться с Симоной Сомаини.

– С актрисой, значит… – Сарторетти выудил колечко кальмара из теплой жижи. – Знаешь… когда находишься в Анголе, контакты…

– Да брось ты эту чушь! Тебе вовсе не надо с ней знакомиться. Сейчас объясню… Я долго изучал биографию Сомаини. Жизнь у нее что надо! Профессиональный успех, после премии Салерно за «SMS из небытия» она стала королевой телеэкрана. Денег – куры не клюют. Вместе с Самантой де Грене она будет вести конкурс в Сан-Ремо. Спросишь, чего ей не хватает? Не поверишь, но кое-чего не хватает для полного счастья. Сентиментальной истории, чтобы растормошить иллюстрированные журналы. Типа той, что произошла с Микаелем Симоне, пиарщиком из «Эскалибура», и всего того дерьма, что выплеснулось из журналов. Ну, помнишь, с каким-то плейбоем… с Грацио Билья, таким же мыльным пузырем. Сомаини не хватает одного: футболиста! – И он ткнул пальцем в Сарторетти.

– А я тут при чем?

Бокки мрачно кивнул:

– При чем, еще как при чем. Ты загримируешься под Пако Хименеса де ла Фронтера и пригласишь ее на ужин.

При звуке имени центрфорварда аргентинцев комик чуть не подавился бамбуковым соусом.

– Забудь об этом, – проворчал он. – Это – ни за какие деньги.

И после двух чайников теплого саке Флавио Сарторетти поведал другу, что 15 марта 2002 года, в шестнадцать тридцать, он отправился на осмотр к дантисту доктору Фрорайху, на улицу Кьяна.

Пока он ждал своей очереди, в студию ворвались четверо «ультра»: клички Закуска, Питбуль, Молитвенник и Гробовщик.

Парень по прозвищу Закуска, у которого на правом бицепсе была вытатуирована волчица с Ромулом и Ремом, а на левом – первые двенадцать стихов из «Энеиды», схватил его в охапку и засунул в багажник «форда-Ка».[496] Когда его вытащили, он обнаружил, что находится на палубе речного трамвайчика Чивитавеккья–Ольбия.

Его протащили за волосы от носа до кормы, потом слово взял теолог группы по прозвищу Молитвенник:

– Образ Пако Хименеса де ла Фронтера воспроизведению не подлежит. Ни в рисунках, ни тем более в твоем паясничанье. Твое подражание есть акт богохульства! Согласно Корану, ты должен понести наказание!

Его привязали за ногу к чалке и, на манер древних корсаров, четырежды протянули под килем.

Когда его, полуживого, вытащили из воды, Гробовщик, у которого на спине была вытатуирована Большая кольцевая дорога со всеми остановками и кассами, вежливо разъяснил ему, что не надо больше имитировать легендарного центрфорварда.

Пако Хименес не шутил.

– С этой минуты тебя не должно быть ни видно, ни слышно, как пук во чреве, – посоветовал Молитвенник.

– Забудь о телевидении. Твое телевидение кончилось! – рявкнул Питбуль.

И с этого дня звезда Сарторетти закатилась.

– Ни фига себе… ну и дела… А за двадцать тысяч евро?

– Нет, не могу. Они меня убьют.

– Но ведь тебя никто не увидит. Ты просто пригласишь ее поужинать и растворишь в ее бокале таблеточку рогипнола.[497] А о дальнейшем позабочусь я.

Дальнейшее заключалось в том, чтобы прооперировать актрису и достать пакет с кокаином. А потом он сядет в самолет и остаток богатой и счастливой жизни проведет на коралловых пляжах какого-нибудь из островов архипелага Святого Маврикия.

Чтобы уломать комика, Бокки потребовалось ровно три часа двадцать три минуты. На двадцати пяти тысячах Сарторетти капитулировал.

Симона Сомаини пыталась читать сценарий фильма «Доктор Кри-2», продолжения удачного телесериала, где она играла главную роль.

Сценарий ей не нравился: слишком много техники и разных медицинских слов: эпидуральный, маммография, хрящ, саридон… Просто голова раскалывается. Публике нужны любовь, чувства, грандиозные страсти, а не истории про аборты, наркоманов и инвалидов.

Она в четвертый раз набрала номер своего агента, Елены Палеолог-Росси-Строцци.

– Еле… это никуда не годится! Не сценарий, а психушка какая-то! Спазматики, хромые, монголоиды, токсикоманы… Чушь собачья!

– Симу, успокойся. У меня грандиозная новость. Ты сидишь?

Актриса крутила велотренажер. Значит, сидела.

– Сижу. Ну, что там? Голливуд?

– Лучше!

– Господи, телемарафон!

– Еще лучше!

– Ну не тяни, говори, ты же знаешь, я не люблю сидеть как на иголках!

– Тебя приглашают на ужин…

– Ох, ты ж понимаешь! Так я и поверила!

– И догадайся кто? Пако Хименес де ла Фронтера.

Елена услышала грохот падения, и в трубке наступила тишина.

– Эй, Симу, ты где?

Сомаини, пошарив по полу, подняла трубку:

– Прекрати меня разыгрывать! Терпеть этого не могу!

– Но это правда! Послезавтра. Симу, наша взяла! Вот это номер! Фотографы – моя забота!

Актриса вскочила с такой скоростью, словно ей сунули в зад петарду.

– А что же я надену? У меня ничего нет! О господи! – закричала она.

– Симу, завтра опустошим кредитные карточки, и будь что будет…

– Ладно… ладненько… – хрипло прошептала Симона. – Черт возьми, нет времени чуть-чуть подтянуть скулы…

Бокки придумал сложный план.

Прежде всего надо было найти машину, достойную великого аргентинского футболиста.

Его соседи по камере, китайцы, дали ему адрес некоего Хью Ланя, который, не говоря ни слова, отдал ему ключи от «мирафьори-131» семьдесят девятого года, цвета бутылочного стекла.

Потом Сарторетти хрипловатым голосом Пако заказал столик на двоих во «Всей Италии», одном из лучших ресторанов столицы, где администратором был непредсказуемый болгарин Золтан Патрович, большой приятель Сомаини.

В прекрасно организованном деле вдруг обнаружилось непредвиденное препятствие: Хименес одевался только в «Прадо».

В однокомнатной квартире Сарторетти имелись всего-навсего промасленная спецовка «Серджо Таккини» и смокинг с блестками.

Тогда за внешний вид Сарторетти взялся Мбума Бованда, суданский пастух шестидесяти лет от роду, весь в псориазных чешуйках, который разделял с Бокки жилую коробку под Сикстовым мостом. Все имущество Мбумы составляло церемониальное одеяние для обряда инициации в его племени. Наряд этот ревниво хранился в пакете: длинная туника из хлопка-сырца, разрисованная наскальными рисунками. По мнению Мбумы и Паоло Бокки, Сарторетти в ней был элегантен и в то же время необычен.

– Вы уверены, что мне идет? – говорил он, глядясь в тухлое зеркало реки.

Помимо африканской туники он напялил старые туфли Бокки, которые потом заменили на высокие сабо, найденные на дамбе. В довершение всего ему выкрасили волосы аммиаком, спертым у уборщика больницы Христа-Младенца, и он стал блондином «под Барби».

Он был неотразим.

Елена Палеолог-Росси-Строцци распласталась на диване, обессиленная бешеным шопингом. Как орда вестготов, вооруженных кредитными картами, они опустошили половину магазинов по улице Кондотти.

Сомаини голышом расхаживала по гостиной. Любой, в ком есть хоть малость тестостерона, пожертвовал бы всем чем угодно, лишь бы оказаться с ней рядом.

Ноги у нее были длинны, как Восточная линия метро, и заканчивались они полукружиями, словно спроектированными Ренцо Пиано. От тонкой талии тени брюшных мышц спускались к лобку, покрытому полоской пушка цвета шотландского солода. Густая грива золотистых непокорных волос обрамляла лицо с пухлыми, сливового оттенка губами и черными берберскими глазами.

Но вся эта роскошь бледнела в сравнении с шедевром современной хирургии: грудью. Пышные, огромные груди возвышались, как конусообразные апулийские дома-трулли.

Елена Палеолог-Росси-Строцци, стопроцентная гетеросексуалка, и та не отказала бы себе кое в чем со своей любимой клиенткой.

Она оглядела себя: худущая, как эфиопская бегунья, плоская, как электрокардиограмма покойника, ростом с мальчика-жокея с Контрада дель Бруко… Спрашивается, почему, Отец Предвечный, все свои дары Ты распределяешь хрен знает как?

– Ну, так что же мне надеть? – спросила Сомаини.

– Чем меньше, тем лучше, сокровище мое…

В 19.42 Сарторетти–Хименес был готов.

Он уселся в автомобиль, Бокки и Мбума подтолкнули его по набережной, он включил вторую передачу и тронулся.

Аттик Симоны Сомаини находился в престижном квартале Париоли, на улице Кавальере д'Арпино, слава богу, на спуске.

Сарторетти позвонил в пятнадцатый номер. Ему ответил хрипловатый голос прислуги-филиппинки:

– Слушаю.

– Soy Расо.[498]

– Госпожа сейчас спустится.

Сердце комика запрыгало где-то в пищеводе. Он расхаживал взад-вперед, повторяя про себя: «Ты справишься. Ты справишься!»

Сомаини в лифте тоже твердила себе: «Ты справишься. Ты справишься!» Она бросила на себя последний взгляд в зеркало. Наверное, даже с точки зрения парней с Кастрокаро, это выглядело слишком. Она была практически голой. Двери лифта распахнулись, и она, вдохнув, застучала каблучками по мраморному вестибюлю.

Когда ей повстречался инженер Качча, который возвращался с вечерней прогулки со своей лайкой-маламутом, собака шарахнулась в сторону и чуть не сорвалась с поводка.

Актриса открыла калитку[499] и вышла на улицу. Пако не было видно. Перед ней торчал какой-то тип, одетый негром. Карнавал, что ли? Да нет, вроде еще июнь. Однако лицом он явно походил на Хименеса. Только выглядел как после сыпняка. На ее памяти Пако был много привлекательнее и в лучшей форме. И потом, она точно помнила, что Хименес натуральный блондин, а у этого волосы выкрашены перекисью и на лбу залысины.

Но не время было создавать себе проблемы.

Футболист подошел к ней:

– Olà… chica…[500]

– Привет, Пако. Я немного волнуюсь: все-таки знакомлюсь с Золотым Мячом. – Она подошла ближе и подставила щеку для поцелуя.

Пако ограничился рукопожатием:

– Tambien tambien… vamos![501] – Он указал на нечто о четырех колесах, припаркованное во втором ряду.

Симоне не удалось скрыть разочарования.

– No te gusta? Es un carro vintage. Es muy de moda a Londra… saves quanto costa?[502]

Симона помотала головой.

– Mas… Muy mas![503]

Удивленная Сомаини полезла в автомобиль, и ее обдало запахом чеснока и жаркого.

Не включая двигателя, Пако снял машину с передачи, и она заскользила вниз по уклону улицы. Потом шикарным жестом врубил вторую передачу, и автомобиль, кашлянув, завелся. Таинственным светом зажглась приборная доска, осветив леопардовые чехлы на сиденьях.

– Esto es un carro, chichita![504]

Паоло Бокки, оседлав «фантик-кабаллеро»[505] зятя Сарторетти, следовал за «мирафьори-131» как тень. Покашливая, автомобиль повернул к проспекту Бруно Буоцци.

План, который обдумывался в камере два года, начал осуществляться.

Его сокровище лежало совсем близко.

Сарторетти был хорош. Он был просто великолепен!

Флавио Сарторетти вел машину и мучился. Никогда еще он так остро не чувствовал себя изгоем.

Из-за этого ублюдка футболиста, лишенного чувства юмора, его сослали на задворки блистающего мира сцены. В этой сумеречной зоне ему доставались праздники пельменей, вечеринки в провинциальных ночных клубах и конкурсы красоты в деревнях.

А теперь за какие-то гроши он снова вынужден подражать своему злому гению.

В былые времена он бы эту Сомаини в узел завязал, сжевал бы, как тартинку.

Он посмотрел на себя в идиотском одеянии африканского торгаша и прикинул, как будет разыгрывать этот низкий фарс…

– Кто делал рисунок в стиле «фолк» на твоем костюме, Пако? – Голос Сомаини ворвался в переплетение его мыслей.

– Es un stilista magrebbinio. Muy famoso…[506] – ответил он, запретив себе поворачиваться. Если он поглядит еще раз на эти груди, он ее трахнет прямо тут, на Квадратной площади.

Он быстро посмотрел в зеркало заднего вида.

Бокки не отставал, прилипнув к седлу «кабаллеро».

Японский архитектор Хиро Итоки спроектировал ресторан «Реджони» в виде итальянского «сапога» в миниатюре. Если посмотреть на него сверху, вытянутое здание имело форму и пропорции италийского полуострова со всеми островами. Внутри оно разделялось на двадцать залов, соответствовавших формой и кулинарным искусством каждому из итальянских регионов. Столики именовались названиями городов. Сарторетти и Сомаини провели в «Сицилию», в самый отдаленный и обособленный уголок, в пяти метрах от «Калабрии».

Особенность ресторана заключалась в том, что никто никому не морочил голову автографами и фото в различных позах: клиентура тщательно отбиралась.

Для них был заказан столик «Сиракузы», который располагался за огромным аквариумом с лангустами, груперами и муренами. Их встретила официантка в традиционном костюме сицилийских женщин.

За столиком «Катания» сидел президент Национального олимпийского комитета Италии с дамой. Увидев входящего Пако Хименеса в африканской тунике, он выпалил:

– Эй, Пако, ты что, только что высадился в Лампедузе? – и восторженно захохотал над своей шуткой.

– Olà, chico…[507] – процедил сквозь зубы Сарторетти.

Со столика «Кальтанисетта» его заметил обладатель майки с номером один команды «Рома», Серджо Париани. Увидев, как в зал вошел аргентинский центрфорвард с этой финтифлюшкой Сомаини, он выплюнул первую вилку баклажанов и скрючился над тарелкой, как морской пехотинец во вьетнамских джунглях.

– Присядь, присядь! – зашипел он на Риту Бальдо. – Это же Пако, чертова лахудра!

При звуке этого имени знаменитая ведущая передачи «Телегид-4» подпрыгнула на стуле:

– Где?

Серджо, стоявший на четвереньках под столом, удержал ее:

– Заткнись! Можешь ты понять, что если моя жена… А вдруг он меня увидел?

– Конечно увидел и сделал вид, что ничего не случилось. Настоящий джентльмен, не то что ты!

Используя старинную дыхательную технику, вратарь попытался погасить охватившее его волнение. Он расслабил брюшные мышцы, чтобы опустилась диафрагма, и сдавленно захрипел.

– Что за чертовщину ты вытворяешь? – прервала его упражнения журналистка.

– Волнение-волнение-волнение… Позвонить ему? Что делать, звонить? Звонить! Да, звонить.

Он вытащил мобильник.

Его загнали в угол. Патроны кончились, факел погас. У него осталась только кирка. Три медсестры-зомби окружили его и стали стягивать кольцо. Он поразил одну из них, и она рассыпалась. Но две другие уже впились в него зубами.

Тут зазвонил телефон. Пако выронил джойстик и взял трубку:

– Какого черта?

– Привет, это Серджо.

Пако терпеть не мог, когда ему звонили после половины восьмого.

– Давай говори…

– Ты меня не видел!

Пако опешил:

– В каком смысле?

– В том смысле, что ты меня не видел. Если Луана узнает…

– Да в чем дело? Абла громче, ничего не слышно, каброн![508] Ты где?

– Я в «Кальтанисетте»! Ты меня видишь?

– Не-а! – Пако провел по лбу рукой. – У нас послезавтра дерби… куда ты пропал?

– Подожди, я подниму руку… А так видишь? Вот, теперь видишь?

Пако откусил кусочек сосиски, лежавшей на электрогриле возле дивана.

– Серджо, ты меня начал доставать!

– Эй, конечно, Сомаини… куколка, а?

– Ну, куколка… – Он ничего не понимал.

– Не врубаешься? Мы с тобой в «Сицилии». Видишь ли, жизнь иногда… В общем, это лучшее место… Я заказал баклажаны и советую тебе лапшу «алла Норма».[509]

– Серджо, ты меня задолбал!

– Извини, извини… Но ты ведь в «Сиракузах», и я хотел дать тебе совет…

Футболисты долго не могли понять, кто где и что к чему, но примерно через четверть часа клубок начал разматываться.

– Пожалуй, ты прав, это не можешь быть ты. Я тебя вижу, и у тебя в руке нет мобильника. Но тогда кто же это?

– Подожди-ка… В ресторане я и в то же время не я?

– Вот-вот. Но он говорит и двигается, как ты. Правда, одет он странно…

– Серджо, все в порядке. Я понял. Спасибо. Дальше разберусь сам.

Симона Сомаини очень устала, у нее слипались глаза.

Удивительно. Вот уже два года, как она спала не больше трех часов в сутки и не уставала. Точнее, со времени операции на груди она чувствовала постоянный прилив сил и такую энергию, что выдерживала ритм работы, который мог бы свалить слона.

А сегодня, ужиная с Пако Хименесом де ла Фронтера, она хотела только нырнуть под одеяло, и больше ничего. А ведь наверняка на улице ее поджидала армия фотографов, расставленная ее агентом.

Не спать. Не теперь. Не нынче вечером. Не с Пако.

Что произошло? «Шардонне Планета» со льдом, хлеб с овощным салатом-фантазией? Флавио Сарторетти и сам не знал. Но ему не было так хорошо с тех пор, как он победил в телевизионном конкурсе в девяносто девятом году. Единственным диссонансом была Сомаини, которая клевала носом и перестала его слушать. Три таблетки рогипнола, брошенные в ее бокал, пока она ходила в туалет, делали свое дело.

Вот незадача, а то он бы непременно трахнул ее сегодня.

Но ему очень было нужно от нее еще одну вещь, и спрашивать надо было быстро, пока она не вырубилась.

– Симона, послушай, ты знаешь одного актера, великого актера, muy lindo che se llama Flavio Sa…[510]

И вдруг он оказался в другом мире: Симона Сомаини, сидевшая перед ним, исчезла, на ее месте колыхалась какая-то жидкость и на него любопытно таращилась морда групера. А сквозь аквариумное стекло, расплываясь, приветливо махали руками Молитвенник, Закуска, Питбуль и Гробовщик.

Тут его схватили за волосы.

На улице возле ресторана Паоло Бокки нервно глядел на часы. Они сидели там уйму времени, и, по его расчетам, Сомаини уже должна была вырубиться.

С минуты на минуту Флавио выйдет вместе с актрисой. Бокки забрался в автомобиль и стал следить за выходом из ресторана. Наконец двери распахнулись. Четверо орков со страниц «Властелина Колец» волокли какой-то мокрый тюк, завернутый в тряпку, похожую на тунику Мбумы.

Он выругался. План, кажется, провалился.

Он увидел нечто невозможное в природе. Один из «ультра» согнул Сарторетти, как рекламный проспект, и, вопреки всем законам физики твердых тел, засунул в багажник «форда-Ка».

Потом все четверо вскочили в машину и уехали.

Бокки выскочил из «131-го» и оседлал «кабаллеро».

Он не мог все это так оставить.

– Помнишь фильм «Бен Гур» с Чарлтоном Хестоном? – спросил Молитвенник у Флавио Сарторетти, который лежал на земле посреди цирка Массимо, пристегнутый цепью к «харлей дэвидсону» модели «уайд глайд» восемьдесят третьего года.

Сарторетти прохрипел что-то, видимо означающее «да».

Закуска увеличил обороты двухцилиндрового двигателя до четырех тысяч, газанув в лицо комика:

– Помнишь гонки с грузом?

Сарторетти понял. Это был один из его любимых фильмов, вместе с «Крамер против Крамера».

– Сколько кругов положено сделать?

Сарторетти прошелестел:

– Че… тыре, как кругов под… ки… лем…

– Молодец. – Молитвенник повернулся к Закуске. – Давай, вали!

Закуска сделал вираж, выпустив фигурную струю дыма, выжал педаль газа, стрельнул глушителем и поехал на одном колесе.

С высоты общественного розария Бокки наблюдал, как друга тащат по древнему римскому стадиону. Тот брыкался, как марлин в сети, среди собачьего дерьма и битых бутылок.

Бывший хирург закрыл лицо руками. Под рев мотоцикла, что отдавался в стенах Августинского собора, он погружался в бездну отчаяния.

Надо было придумывать другой план!

Спустя два месяца

Для Паоло Бокки это были два тяжелых месяца.

Первые две недели после провала операции он провел в коробке под мостом Сикста, прислушиваясь к реву моторов над головой. Несмотря на все усилия, никакой другой план в голову не приходил.

Мбума возвращался поздно и был не в духе: его мучила тоска по засушливым просторам родины. Бокки решил, что пришло время действовать.

Сарторетти использовать не выходило: он лежал в коме в клинике Фатебенефрателли.

Однажды утром, когда Бокки подрабатывал мытьем витрин в магазине Трони, он увидел на экране плазменного телевизора Симону Сомаини, дававшую интервью. Он бросил тряпку и скользнул внутрь магазина.

– Я снова буду доктором Кри, как и прежде, опекающей всех слабых. Мы старались как можно ближе подойти к реальности. В общем, все будет как в настоящей больнице.

– А есть какие-нибудь новости в съемочной группе? – спросил расфуфыренный ведущий.

– Конечно. Прежде всего, новый режиссер. Микеле Морин… мастер… и, в общем…

Бокки почувствовал землетрясение в правом полушарии мозга, там, где содержится память.

Микеле Морин…

Пять лет назад он его оперировал.

Это был шедевр. Одно из тех хирургических вмешательств, что достойны занять место в тележурналах или на страницах альманаха «Природа», но о которых не принято распространяться. Учитывая исключительную интимность вмешательства, был подписан контракт о полной секретности на весьма солидную сумму. Хирург увеличил до двадцати пяти сантиметров член Микеле Морина, который в состоянии эрекции едва дотягивал до девяти. Операция длилась семь часов.

Микеле Морин теперь зависел от его милости.

Антонелла Иоцци голышом сидела на кожаном диване в квартире на проспекте Анджелико. Она была худа, пепельные волосы коротко острижены, над острыми сосками болтались на цепочке круглые очки в золотой оправе. Маленькие голубые глаза разделял крючковатый нос. Она сидела неподвижно, как в зале ожидания на вокзале. Перед ней, широко расставив длинные ноги, в одном кимоно, стоял знаменитый режиссер Микеле Морин.

Не то чтобы Морин был сражен красотой своей секретарши, просто Умберто, главный осветитель труппы, уверил его, что Антонелла – мастер минета и проделывает его с таким искренним энтузиазмом, что все остальное отходит на задний план.

Как правило, прежде чем начать съемку, Микеле Морин заставлял всех женщин труппы заняться с ним оральным сексом. Он завел этот обычай вовсе не по причине своих грязных наклонностей, а по двум простым соображениям: во-первых, профессиональная дисциплина требовала, чтобы вся женская половина труппы ощущала себя сообщницами. Во-вторых, надо было ублажать свои двадцать пять сантиметров.

– Не угодно ли полюбоваться на эту кефаль! – шиканул он яркой метафорой, вытаскивая из-под кимоно хирургический шедевр.

Антонелла, которой недоставало многих диоптрий, водрузила на нос очки.

– Ого, ну, громадина! – воскликнула она с сильным умбро-маркийским акцентом.

Режиссер схватил ее за волосы, как Персей Медузу, и потянул на себя.

В этот деликатный момент в тридцати метрах от них раздался звонок в дверь.

– Кого там еще несет?

Если это была Грация, костюмерша, то дело принимало интересный оборот. Можно было бы заняться кое-чем втроем.

– Подожди… у меня сюрприз.

Открыв дверь, он был разочарован.

Там стоял мужчина.

– Зря стараетесь, я ничего не куплю. И вообще, кто вас впустил? – На следующем заседании товарищества собственников он привратнику голову оторвет.

– Микеле! Неужели ты меня не узнаешь?

Режиссер быстро обшарил свою знаменитую фотографическую память, но это лицо ничего ему не говорило. Должно быть, это один из тех актеришек, что ходят и выпрашивают снять их в эпизоде.

– Нет. Извините, я занят… – И попытался закрыть дверь.

Но мужчина просунул в щель старый мокасин фирмы «Феррагамо»:

– Микеле, как уверенно ты стал разговаривать. Значит, преодолел психологический барьер? – И он покосился на член, который свисал из-под кимоно, как язык соборного колокола.

Микеле нервно одернул кимоно:

– Да что вам нужно?! Уходите!

– Это – мой шедевр! – сказал незнакомец, указывая на лобок режиссера.

Мозг Морина спроецировался в прошлое, на пять лет назад, когда в клинике Сан-Беллармино он познакомился… как же его звали… Бо… Бокки! Паоло Бокки! Они находились в кабинете у хирурга, который взвешивал на руке его причиндалы.

– Прибавить четыре-пять сантиметров – и у тебя не будет проблем…

– Нет, доктор, я хочу превзойти всех.

Если уж светило обеспокоилось, то, наверное, выявились какие-нибудь противопоказания, затруднения или, чего доброго, начнется отторжение…

– Профессор, простите меня! Я вас не узнал. Пожалуйста, входите! – И он провел Бокки в кабинет.

Антонелла подождет.

– Скажите, доктор, что-нибудь случилось?

Бокки уселся и закурил сигарету.

– Да, кое-какая проблема есть.

– Ради бога, доктор, не заставляйте меня сидеть как на иголках! – Безотчетно он потрогал пах.

– Представьте себе, что вы сняли фильм… шедевр… ну, я не знаю… «Апокалипсис наших дней», но никому не можете его показать. Как бы вы себя ощущали?

Куда это он клонит?

– Плохо бы ощущал…

– Вот и я говорю. Это, – он снова указал на режиссерский член, – мой шедевр. Что вы скажете на то, чтобы мне начать его немножко рекламировать?

Микеле Морин побелел:

– Что… что это значит?

– Вам известно, что есть фотодокументация объекта до и после операции? Убежден, что многие журналы дорого заплатят за такой материал! И прежде всего потому, что дело идет о знаменитом режиссере.

В голове Морина промелькнуло видение: сотни женщин перемигиваются у него за спиной… его высмеивают в убийственных репризах… и сам он, с веревкой на шее. Ретроспектива его работ на канале RAI-3 в два часа ночи…

Этот гаденыш его шантажирует.

– Вы не имеете права, – захныкал он, – это противоречит законам Эскулапа. Вы меня губите. Вы подписали контракт о секретности, и я…

– И что вы мне сделаете? Вычеркнете меня из сословия медиков? – развязно заявил Бокки. – Без вас вычеркнули. Посадите в тюрьму? Уже отсидел. Подадите в суд? А я неимущий, с меня взять нечего, значит, и терять мне тоже нечего. А вот вам… В хорошенькое дерьмо вы вляпались, а?

– Я понял. Вы – бессердечный злодей, вы пользуетесь слабостью другого…

– Браво!

Делать было нечего. Этот сукин сын припер его, как «рейндж-ровер» в узком переулке.

Морин бессильно опустился на диван в стиле Людовика XVI.

– Сколько вы хотите?

Бокки помотал головой:

– «Чего вы хотите?» Вот это будет правильный вопрос.

– Ладно. Чего вы хотите?

Бокки погасил сигарету.

– Вы приступили к съемке сериала «Доктор Кри». Сценарий третьей серии напишу я.

Морин не понял:

– Зачем?

– Затем. В этой серии бедняжка доктор Кри обнаружит у себя в левой груди узелок и ее прооперируют. Из врача она станет пациенткой. Драматургической шероховатости в этом нет. Для операции пригласят знаменитого хирурга из Штатов. Меня. В сопровождении афро-американского ассистента Мбумы Бованды-младшего.

Морин спросил себя, не переборщил ли он с ксанаксом[511] прошлой ночью.

– Но зачем вам это, профессор? Вы хотите стать актером?

– Нет.

– Но я не могу… Меня ни в грош не ставят. Все решает дирекция канала. И Сомаини будет против. Я…

– Синьор Морин, я не буду с вами препираться. Дело обстоит так: через два дня у вас будет сценарий. Или третья серия, или «Новелла-2000»! Спешу откланяться.

Бокки поднялся и вышел из дома.

Сцена 12. Операционная. День

Доктор Кри лежит под наркозом на операционном столе. Операционная бригада с нетерпением ждет прибытия знаменитого хирурга Джона Престона.

Клаудио. Но когда же он приедет?

Линда. Его автомобиль уже ждет в аэропорту. Не понимаю…

В этот момент открываются двери операционной. Входит доктор Престон в сопровождении своей правой руки, ассистента Мбумы Бованды-младшего. Бригада робеет: перед ними легенда современной медицины. Женщины глазам своим не верят: так красив этот мастер скальпеля.

Доктор Престон, это большая честь…

Доктор Престон. Во-первых, зовите меня Джон. Во-вторых, мы одна бригада и здесь мы все равны. Для доктора Кри я хочу получить от вас лучшее, на что вы способны.

Клаудио. Профессор, я бы хотел, чтобы вы меня освободили. Для меня доктор Кри…

Доктор Престон (останавливает ассистента жестом). Клаудио, не расслабляйся. Ты будешь мне ассистировать. Эта женщина…

– Эта женщина?.. – Бокки поднял голову от листка.

– Эта женщина?.. – спросил Мбума, который поджаривал хлеб на костре возле отмели. Негр глядел куда-то вдаль, в сторону острова Тиберина. Низкое солнце красило оранжевым крыши домов, а по небу плыли лиловые облака. Медленно и торжественно Мбума произнес: – Эта женщина будет матерью твоих детей, Клаудио, и поведет твоих овечек к большой реке!

– Мбума, ты велик! – И Бокки снова застрочил огрызком карандаша.

На третьем этаже дома, что на проспекте Мандзини, вот уже третий час шло экстренное совещание. Вокруг длинного стола сидели Эцио Моши, руководитель секции RAI, режиссер Микеле Морин, продюсер RAI Франческа Витоколонна, актриса Симона Сомаини, агент Елена Палеолог-Росси-Строцци и президент секции художественной литературы Уго Мария Рисполи.

Только что закончилось чтение сценария третьей серии.

Все молчали.

Молчание прервал Моши:

– Симона, ты уверена, что расположена показывать грудь? Можно, например, придумать какую-нибудь почечную колику или кисту, на худой конец…

Симона Сомаини вытирала слезы:

– Нет! Это так прекрасно… Наконец-то в сценарии появились сердце, душа. Это лучшая из серий. Для такой серии я на все согласна, даже обнажить грудь, которая для многих женщин создает такие проблемы.

Опытная профессионалка Елена Палеолог-Росси-Строцци тут же подхватила мяч на лету:

– Это должно отразиться на гонораре моей клиентки!

– Конечно, конечно, – раздраженно остановил ее Уго Мария Рисполи. – Но не слишком ли жестока сцена в операционной, когда докторша при смерти? Вся эта кровь, дефибрилляторы… Подумайте о публике.

– Нет, доктор. Пусть все в этом месте подумают, что наша героиня умрет. Это будет обжигающая сцена.

– Правильно! – загорелась Сомаини. – Это ключевая сцена. И пусть будет кровь. Публика должна понять, что докторша такая же, как все, и может умереть под скальпелем, как любая другая. Пусть в этой сцене узнают себя!

Уго Мария Рисполи с сомнением покачал головой:

– Ну-ну… Будем надеяться, что нам не заморочат головы разные ассоциации…

– Не волнуйтесь. Много мы показывать не будем. Я хочу вызвать эмоции, а не устраивать бойню, – вмешался режиссер.

– Морин, вы висите на волоске. Если облажаетесь, можете забыть про мини-сериал о Пертини.

Воздух в комнате похолодел, как будто заработали все кондиционеры разом.

Режиссер провел рукой по волосам и подумал: «Ладно, здесь я рискую задницей, зато спасаю свои двадцать пять сантиметров». Он взглянул на Уго Марию Рисполи и безмятежно покачал головой:

– Не беспокойтесь. Все будет отлично.

– А кого вы прочите на роль Джона Престона и этого… как его… Мбумы? – спросила Франческа Витоколонна, которая делала какие-то заметки в блокноте.

– Исполнители у меня есть, – ответил Морин. – Это прекрасные театральные актеры.

Больше вопросов не было.

– Ну ладно… тогда… в добрый час, – заключил Уго Мария Рисполи, закурил сигарету и поднялся. – Но прошу вас, эти груди… Все-таки первый опыт!

В павильоне № 2 рабочие сцены уже поставили декорацию операционной. В дневном плане съемок сцена операции числилась последней.

В гримерной № 12 с Паоло Бокки и Мбумой работал костюмер. Бокки, в зеленой операционной блузе, погляделся в зеркало и сразу почувствовал себя на коне. Это была его вторая кожа. Мбума выглядел хуже. Гримерша наложила на его лицо кило три тона, чтобы спрятать следы псориаза, и теперь он был похож на зеленого зомби.

– На этот раз нам повезло, Мбума, я это нутром чую. Поедем мы с тобой на остров Маврикия. Белые пляжи, креолочки, море… Целыми днями ничего не будем делать…

В дверь постучали.

Это был ассистент режиссера.

– Если угодно спуститься, то мы готовы…

Бокки посмотрел на Мбуму, махнул рукой:

– Готовы! – И положил в карман брюк какой-то пакетик.

– Дай-ка еще беленького! Инея дай! Нет, этот слишком резкий… Чуть-чуть уберем… – Это командовал Марцио Де Сантис, главный оператор. Он, как лозоходец, бродил по павильону, тыча в воздух экспонометром. Усталые осветители перетаскивали с места на место прожектора и не могли дождаться, когда же кончится этот сумасшедший день, за который отсняли восемнадцать сцен.

– Эй, Марцио, когда кончим? Уже шесть часов! Я бы хотел встретить Рождество дома! – сказал Умберто, главный осветитель.

Механик уже заканчивал подъем тележки оператора:

– Умбе, ну можно хоть посмотреть на Сомаини? – И он руками очень выразительно очертил роскошные формы актрисы.

– Мальчики! – вмешался помреж, молодой парень с волосами, завязанными хвостиком, и эспаньолкой. – На площадку не входить! Пока снимаем, никто не должен болтаться под ногами. Сомаини против!

– Ну во-о-от! – поднялся хор разочарованных голосов.

– Еще поправь. Две и восемь – и мы готовы, – бросил Марцио Де Сантис первому оператору, и тот сразу сменил диафрагму в камере.

– Ну что, порядок? Можно снимать? Давай актеров! – Морин сидел перед монитором. Рядом, со своим неразлучным блокнотом, примостилась на табуретке Антонелла Иоцци.

Вошла Сомаини в халате. Парикмахерша на ходу поправляла ей прическу:

– Чао, Симона… У нас все готово!

– Всем добрый вечер! – обратилась актриса к труппе.

– Добрый вечер, синьора… – К ней относились с почтением и в то же время так и норовили разглядеть роскошное тело.

– Кто не занят – кыш с площадки! – Морин надел наушники и подправил резкость на мониторе.

Вошел исполнитель главной мужской роли, Фабио Салетти, которого нашли в реалити-шоу «Гуантанамо», где восемь конкурсантов, закованные в цепи, четыре месяца просидели в камерах два на три метра и к тому же раз в неделю их пытали.

Прошедший суровую школу жизни актер подошел к Морину:

– Что я должен делать?

Режиссер взял его под руку и поставил возле операционного стола рядом с другими актерами, уже готовыми играть сцену:

– Итак, Фабио, стой здесь. Тихо стой, будь паинькой, ничего не трогай и говори свои реплики, когда придет время. Спокойно, Фабио. Никто тебя не съест.

Качая головой, Морин вернулся к монитору. Ему было легче иметь дело с роем африканских ос в первом своем полнометражном фильме «Роковой укус», чем с этим придурком Фабио Салетти.

Бокки и Мбума появились в кадре. Бутафор повернулся к Бокки:

– Кто хирург, ты или негр?

– Я, – ответил Бокки.

– Тогда… – И он сунул в руку Бокки скальпель. – Давай объясню, как его держать. Берешь двумя пальцами…

Бокки его остановил:

– Я знаю, как им пользоваться, спасибо.

Сомаини тем временем уже сняла халат и, укрытая простыней, лежала на операционном столе. Можно было подумать, что между ней и простыней запихали два здоровенных арбуза.

– Начнем с Симоны под наркозом. С надреза скальпелем. Бутафорская кровь готова?

– Готова! – раздался голос декоратора.

– Хорошо, начинайте операцию и ведите сцену, пока я не скажу «стоп». Прошу вас, в момент реанимации будьте максимально естественны, думайте, что она и в самом деле умирает. Симона, умоляю, ты должна дрожать, как… – Он не нашел слова. – Ну… ты сама знаешь, ты великая актриса. Камера готова… Хлопушка!

– Все замолчите и выключите мобильники, иначе остановлю съемку! – заорал Роберто, звукооператор, которому надоели все эти отморозки на площадке.

– Хлопушка…

Бокки подошел к операционному столу и вытащил спрятанный в ладони шприц.

Сколько раз он в мечтах переживал этот момент. Его сокровище было рядом, в полуметре, под молочной железой Сомаини. Сердце билось, как во время первой в жизни операции. Он взял себя в руки. Надо действовать быстро и точно. Он поглядел на суданского пастуха. Похоже, тот тоже был готов.

– Я просил хлопушку! – крикнул Морин.

Бокки нагнулся и быстро ввел иглу под левую грудь актрисы.

В шприце содержался коктейль из лидокаина, мепивакаина и бензодиазепина, который должен был обеспечить локорегиональную анестезию в торакальной области, но оставить Сомаини в сознании.

Актриса вздрогнула:

– Ой, что это было?

– Здесь булавка в простыне. – Бокки показал ей кончик иглы.

– Осторожнее, пожалуйста! – заволновалась актриса.

– Мотор!

– Есть мотор.

– Хлопушка.

– 12–24, дубль один!

– По-о-шел! – крикнул Морин.

Камера начала снимать.

Бокки со скальпелем подошел к операционному столу. Прикоснулся к телу. Попробовал сделать надрез. Лезвие даже следа не оставило.

Черт, он же не настоящий! Как же он раньше не подумал?

Тем временем из-под левой груди актрисы обильно потекла кровь, заготовленная бутафором.

Мбума быстро взглянул на Бокки. Он понял, что что-то не так.

В этот момент Сомаини, точно по сценарию, начала дрожать.

– Отлично, отлично! – шептал Морин перед монитором. – Давай зум! Зум! Грудь крупным планом! – приказал он оператору.

Бокки внимательно посмотрел на Сомаини. Или она гениально играет, или… Твою мать! Симптомы были те самые.

Мышечный тремор. Угнетение дыхания. Сужение зрачков. Цианоз.

Передозировка кокаина!

Когда он вводил обезболивающее, игла задела пакет с наркотиком, и кокаин попал в кровь.

Актриса умирала.

Бокки посмотрел на монитор электрокардиографа. Он не горел! Что есть силы он дал по монитору кулаком, не отдавая себе отчета, что прибор тут стоит только как декорация.

– Дефибриллятор! – заорал он актрисе, что стояла сбоку.

Она передала дефибриллятор, Бокки его схватил:

– Двести пятьдесят джоулей! Разряд!

Морин был в экстазе. Никогда еще он не снимал такой правдивой сцены.

Сомаини не дышала. Широко открытым ртом она пыталась вдохнуть, но грудные мышцы были парализованы.

Бокки приложил электроды к груди актрисы, но ничего не произошло. Он поднял их снова и только тут заметил, что они ни с чем не соединены.

– Какого черта?! – крикнул он Фабио Салетти.

– Они не настоящие! – брякнул актер.

– Да пошел ты в задницу! – Бокки размахнулся и двинул его в переносицу.

– Ай, дьявол! Нос! – Салетти согнулся пополам, и по его подбородку побежала струйка крови.

– Реплики! Реплики! – рычал Морин, бросаясь к актерам.

Звукооператор схватил его за руку:

– Реплики пойдут при озвучивании. Сейчас наплевать на реплики!

– Скорее, доктор Престон! Мы теряем доктора Кри, – произнесла свою реплику актриса, играющая операционную сестру.

Мбума посмотрел вокруг и, повинуясь мудрому африканскому инстинкту, повернулся и бросился прочь из операционной.

Бокки между тем пытался сделать непрямой массаж сердца, но сердце Сомаини было далеко, оно угасало, как звезда на небе.

Обливаясь кровью, но оставаясь в роли, Салетти подал свою реплику:

– Доктор, надо ее интубировать![512]

– Да каким хреном ты будешь ее интубировать, идиот? Она умирает!

Невозмутимая Антонелла Иоцци следила за текстом по сценарию:

– Микеле, но этой реплики нет!

– Наплевать! Снимай! Снимай! Вот это блеск!

Бокки стянул маску и растерянно сказал:

– Она мертва!

Потом, заметив, что Мбума сделал ноги, повернулся спиной к съемочной площадке и последовал его примеру.

Четыре дня спустя

Солнце над Пьяцца дель Пополо стояло уже высоко и изрядно палило запрудившую площадь толпу. Граждане Рима пришли проститься с великой актрисой телесериалов. С раннего утра они уже были здесь, чтобы отдать ей последний долг. Площадь наводнили патрули и журналисты, полиция организовала кордон, чтобы в церковь могли беспрепятственно пройти представители власти. Над историческим центром города, как мухи над мертвечиной, жужжали вертолеты. Это были меры на случай терактов при большом скоплении народа. Движение перекрыли. Мэр приказал приспустить флаги на всех общественных зданиях.

Битком набитая церковь ожидала гроб с покойницей. К завешенному черной завесой алтарю были прислонены штук сто венков из живых цветов. Оркестр Академии Санта-Чечилия в полном составе настраивал инструменты. Маэстро Ренцо ди Ренцо молился, склонив голову. Десять служек с кадилами нагнали в нефы тошнотворного дыму. На передних скамьях расселись все родственники Сомаини, прибывшие в специальном вагоне из Субиако, где семейство обитало уже не одну сотню лет.

– А кто женится? – Бабушка Италия, страдавшая глубоким склерозом, ни шиша не понимала.

Джованна Сомаини, старшая сестра Симоны, в который раз объясняла бабушке, что это умерла ее внучка. У Джулианы Сомаини слез уже не было, и она все не могла понять, почему умерла ее дочь, смысл всей ее жизни. Она обессиленно склонила голову на плечо Елены Палеолог-Росси-Строцци в траурном платье от «Шанель». Дальше сидели кузены, племянники, невестки – в общем, половина Субиако. В этой объятой скорбью толпе выделялся человек, пристально глядящий на то место, куда должны были поставить гроб. Для Паоло Бокки это была последняя возможность получить то, что ему принадлежало.

На этот раз его план отличался простотой, от которой становилось не по себе. После церемонии он намеревался как-нибудь завладеть катафалком и угнать его в сосновую рощу Инфернетто, что возле Остии, где его уже будет ждать Мбума с клещами для вскрытия катафалка. А там уже до Фьюмичино и до острова Святого Маврикия рукой подать.

Маэстро поднял руки, и оркестр заиграл душераздирающее адажио Барбера.

– Везут, – выдохнула толпа.

Все повернулись ко входу. Снаружи припарковался длинный похоронный «мерседес». Дверца открылась. От машины к алтарю церемониальным шагом пошел человек. Паоло Бокки ничего не понимал.

Как мог один человек взгромоздить себе на плечи гроб?

Но гроба не было. В руке человек нес урну…

Эта шлюха велела себя кремировать!

Паоло Бокки стоически перенес два года тюрьмы. У него на глазах из-за кретина комика рухнул гениальный план. Он уже почти держал в руках то, что принадлежало ему по праву. Он поборол тяжкую депрессию. Но при виде того, как рушится смысл его жизни, неистовый, животный гнев, сдерживаемый так долго, взорвался в нем, как атомная бомба. Он вскочил на скамью и заорал мучительно:

– Мое сокровище! Отдайте мне мое сокровище!

Толпа уставилась на него.

Обезумевший фанат, потерявший голову от горя.

– Успокойтесь, – тронул его за плечо кто-то из родственников Сомаини.

– Фиг я успокоюсь! – И он бросился бежать по центральному нефу.

Взвившись в мощном фосбюри-флопе,[513] он перелетел через две скамьи и приземлился как раз на бабушку Италию. Та, сделав пару лихих кульбитов, плюхнулась на четвереньки.

Бух!

Похоронный автомобиль уехал.

– Свинья! – взвизгнула бабушка, перекрыв адажио американского композитора.

Бокки вскочил на ноги. Все бросились на него, как в регби, когда на поле свалка. Он двинул локтем по губе маленькому Пьетро Сомаини, впечатав ему в десну ортодонтическую пластинку.

– А-а-а! – Малыш в слезах повалился на землю.

– Мерзавец! Я тебя убью… – крикнул папаша.

Но Бокки метким ударом по яйцам заставил его замолчать. Лес рук тянулся к нему, пытаясь схватить. Резко увернувшись, хирург выхватил у служки кадило и завертел его над головой, как булаву, сбивая с ног всех, кто рисковал приблизиться.

– Остановитесь, во имя закона! – Старший капрал Ла Роза вытащил служебную «беретту».[514] – Приказываю остановиться!

Вращая над головой свое смертельное оружие, Бокки, окутанный дымом, как всадник Апокалипсиса, мчался к человеку с урной. Уложив его точным ударом в затылок, он на лету подхватил урну, повторив знаменитый бросок капитана команды «Майами делфинс», и выскочил на площадь.

У выхода его встретили аплодисментами, которые не стихали, пока Бокки, шарахнувшись в сторону, не врезался прямо в столики кафе «Розати».

Рита Бальдо и ее бригада «Телегида-4» были единственными, кто продолжил погоню за обезумевшим фанатом, который барахтался среди разбитых бокалов и тартинок с лососиной.

К ним присоединился старший капрал Ла Роза. Широко расставив ноги и вытянув руки с пистолетом, он целился прямо в Бокки:

– Стоять! Стоять!

Бокки, изловчившись, как сумасшедший ниндзя, схватил хрустальную пепельницу и запустил ею в капрала, попав по передним зубам.

– Шукин шын, я их только фто ффтавил! – И представитель закона упал на колени.

Бокки поднял с земли пистолет и трижды выстрелил в воздух. Толпа расступилась и рассыпалась по боковым улицам.

Марко Чиволи, из спецгруппы по борьбе с терроризмом, высунулся из вертолета, зависшего над площадью.

– Что там случилось? – крикнул он пилотам.

В двухстах метрах внизу от центра улицы Фердинанда Савойского к Тибру бежал человек, а за ним неслась разъяренная толпа.

Радио захрюкало и прокаркало: «Всем постам. Опасный вооруженный субъект направляется к Савойскому мосту. Задержите его!»

Марко Чиволи усмехнулся. Он столько времени палил по картонным силуэтам. Теперь у него есть шанс.

Вертолет уверенно начал пикировать на беглеца.

– Сейчас мы его подстрелим! – Чиволи взвел курок.

Бокки бежал, держа урну под мышкой. Бросил пистолет. Обернулся. Толпа не отставала. У него екала селезенка и перехватило дыхание. Над головой шумел пропеллер вертолета.

Он бросился через набережную, увернулся от «микры», но его на полной скорости сшиб «смарт», сломав ему три ребра. Он с трудом поднялся, и тут же на него наехал «бергман-250». Урна откатилась к тротуару. Не чувствуя левой ноги, Бокки доковылял до контейнера и схватил его.

– Мое! Мое! – выдохнул он вместе со сгустками крови.

Все заволокло туманом. Платаны, машины, тусклое небо.

Потом он заметил, что парапет набережной, как раз перед его носом, раскрылся и стала видна крутая лестница, ведущая прямо к воде. Наверное, это Бог поставил ее для него. Крича от боли на каждой ступеньке, он начал спускаться.

Стало неестественно тихо. В ушах отдавалось только собственное дыхание.

Перед ним раскинулось спокойное прозрачное море, и чайки гонялись друг за другом над зеркальной водой.

Остров Святого Маврикия. Он доехал…

У него все получилось. И было совсем нетрудно…

Он сделал всего один шаг по пляжу, и тут в груди что-то взорвалось. Он опустил глаза. В куртке краснела дыра. Он сунул туда палец.

Кровь.

Он упал на колени, подняв руки к небу. Урна покатилась перед ним и раскрылась. Пепел высыпался на мостовую. Глаза заволокло красным туманом. Голова запрокинулась назад, потом упала вперед, и он секунду держал равновесие на коленях, а потом ткнулся лицом в пепел.

– М… ое со… кро… ви… ще!.. – прохрипел он и перестал дышать.

Чиволи попал с первого выстрела. Пилот поднял большой палец. Вертолет взмыл вверх.

Труп, распростертый на берегу реки, мост, лица в окнах, полицейские машины, замок Сант Анджело, собор Святого Петра, Кольцевая дорога, море.

Море.

(пер. О. Егоровой.)

Массимо КараоттоСмерть информатора

В этой цветастой рубашке, рваных джинсах и стоптанных кедах инспектор Джулио Кампанья чувствовал себя посмешищем. Он не любил подобные переодевания, но сегодня ему нужно было смешаться с толпой иностранцев, наполнявших падуанский вокзал. Вместе с двумя коллегами из уголовного отдела он ждал курьера, снабжавшего кокаином боливийскую группировку. Он предпочел остаться незамеченным агентами железнодорожной полиции: эти недоумки способны были подмигнуть ему, рискуя провалить к чертям собачьим всю операцию. Не исключено, что боливийцы прислали сюда пару своих прихвостней проконтролировать ситуацию. Инспектор прислонился к одной из колонн, поддерживающих навес над платформой, и посмотрел на табло. Скорый поезд из Милана, следовавший в Венецию, опаздывал всего на пять минут. Двое других полицейских расположились в подземном переходе, держа под наблюдением лестницы, ведущие к двум выходам. У курьера не оставалось ни малейшей возможности пройти незамеченным. При условии, конечно, что информация о нем была достоверной. Чтобы опознать его, в их распоряжении было только описание. Достаточно, впрочем, подробное, особенно в отношении внешности.

Пассажиры, выходящие из поезда, заполонили платформу. Их было больше, чем предполагал инспектор. На какой-то миг он испугался, что курьер ускользнет. И тут неожиданно он увидел его. Вернее, ее. Потому что это была женщина. Красивая женщина. «Обалденная баба», – подумал он, внимательно ее разглядывая. Лет двадцати пяти, высокая, черные стриженые волосы, длинные ноги, красивая задница и эффектная грудь. Элегантная походка манекенщицы. Впрочем, у нее была совсем другая профессия. Она зарабатывала на жизнь, танцуя в одном из ночных клубов в Варезотто, где ее тискали и трахали тщательно отбираемые ею стареющие бизнесменишки. И подрабатывала, перевозя кокаин для боливийцев. Насколько знал Кампанья, она была француженка и с боливийцами скорее всего познакомилась в каком-нибудь ночном заведении, когда работала в Тулоне. Боливийцы умели ловко организовывать доставку и имели недобрую славу, гарантировавшую им порядочность со стороны клиентов, но они пока не научились оставаться незамеченными. Они сорили деньгами в клубах и содержали дорогих проституток, которые проверяли качество их кокаина. В конце концов, в их дела всегда вмешивались легавые.

Одной рукой француженка придерживала элегантный ридикюль из крокодиловой кожи, в другой у нее была небольшая дорожная сумка. Инспектор подумал, что обнаружить кокаин им будет несложно.

Танцовщица спустилась в переход. Инспектор последовал за ней и едва заметным движением подбородка указал на нее коллегам. На лице одного из них появилась многозначительная гримаса: не каждый день им приходилось выслеживать таких красоток.

Она села в такси. Ожидавший в машине четвертый полицейский завел мотор и подобрал всех остальных. Девица поехала на другой конец города, в недавно отстроенный район трехэтажных коттеджей, имитирующих стиль старых деревенских домов. Инспектор грустно подумал, что когда-то в этих местах были только поля и канавы, полные лягушек, которые часто заканчивали свое существование в качестве ингредиента в любимом бабушкином ризотто. За последние годы город существенно изменился, и Кампанья совсем не был уверен, что перемены эти к лучшему. Стало слишком много иностранцев, многие из них вели отнюдь не добропорядочный образ жизни. Инспектор предпочитал преступный мир старого доброго Венето,[515] там все было гораздо проще.

Девица позвонила в домофон и, когда ей ответили, назвала свое имя:

– Лиз.

Щелкнул замок, но в тот же миг она оказалась окружена полицейскими. Она сразу все поняла, побледнела, но ничего не успела предпринять: Кампанья зажал ей рот рукой, в то время как остальные бегом устремились в дом. Затем инспектор взял француженку под руку и повел наверх. Там они обнаружили двоих смуглых мужчин, стоящих лицом к стене.

Лиз посмотрела на них и повернулась к Кампанье.

– Я хочу сотрудничать, – решительно сказала она. – Кокаин здесь, в сумке.

Инспектор скользнул взглядом по ее декольте. Лиз заметила и недвусмысленно улыбнулась ему: она была готова на все, лишь бы облегчить свою участь.

На следующий день у себя в кабинете Кампанья читал в газете об операции против боливийской преступной группировки, когда зазвонил его мобильный телефон.

Увидев высветившийся номер, он не стал отвечать. Он знал, что, дав пять звонков, телефон замолчит. У каждого его информатора было определенное число звонков, которыми тот оповещал инспектора о необходимости встретиться. Пять – это Джанкарло Ортис. Кампанья сложил газету, достал из ящика стола пистолет, сунул его в кобуру под мышкой и вышел из кабинета.

Движение на дорогах в этот утренний час еще не было затруднено. Кампанья проехал по Прато делла Вале, свернул на боковую улочку, идущую вдоль берега Бренты, и минут через двадцать был в Альбано-Терме. Ортис ждал его в баре огромного отеля, полного немцев и голландцев, привлеченных целебными свойствами античных терм. На глаза инспектору попалась пара жиголо, которые работали в местных гостиницах. За триста евро они готовы были нашептывать комплименты пожилым иностранкам, жаждущим последних любовных приключений. Ортис пил аперитив. Кампанья заказал томатный сок со щепоткой перцу. Информатор, мужичок лет сорока пяти, как всегда, был в хорошем костюме. Ворот его рубашки был расстегнут, выставляя напоказ массивную золотую цепь – одна из слабостей старой гвардии преступного мира. Ортис отсидел когда-то несколько сроков за торговлю наркотиками, а сейчас вместе с женой держал пиццерию на окраине Падуи. Жену, бывшую проститутку, он в свое время выкупил у банды сутенеров. Кампанья держал его на крючке из-за очередной истории с наркотиками, которая могла отправить Ортиса обратно за решетку еще лет на десять – слишком много для почтенного возраста информатора. Ортис хорошо знал, что для того, чтобы достойно выживать в тюрьме, нужно быть либо молодым и сильным, либо большим боссом. Иначе все будут тобой помыкать. И прежде всего молодые арабы. Тюрьма тоже стала уже не та, что раньше. Ортису совсем не улыбалось сделаться стукачом, но, выбирая между тюрьмой и свободой, он был вынужден пойти на это.

– Спасибо за наводку, – сказал Кампанья. – Мы прикрыли эту боливийскую лавочку.

– Француженка понравилась?

– Красивые сиськи, – прокомментировал инспектор. – И совсем не глупа. Мы еще не успели доехать до квестуры,[516] а она уже выложила все, что знала. Она быстро выкрутится.

– У меня проблема, – сказал Ортис, меняя тон.

– Я тебя слушаю.

– К моей жене приехал в гости хорват.

– Ничего удивительного. У тебя же жена хорватка, – перебил его Кампанья.

– Они с ней из одной деревни. Но он бывший военный. Из этих… из нехороших… Не знаю, понимаешь ли ты, о чем речь.

– Этнические чистки и прочая мерзость?

– Вот именно. Он попросил Назу снять ему квартиру в Йезоло. С гаражом. Сказал, что на пару месяцев.

– А Наза?

– Моя жена стала тянуть время. Она хотела отказать ему, но боится.

– А я тут при чем?

– Я не верю, что они хотят снять квартиру, чтобы провести отпуск. Этот бывший военный что-то замышляет.

Кампанья взял горсть арахиса из вазочки на стойке и по одному стал отправлять орехи в рот. Ортис мог оказаться прав. Хорваты вели довольно бурную деятельность на северо-востоке Италии: банды, промышлявшие похищением людей и продажей наркотиков, легко пересекали границы и часто состояли именно из бывших военных… А то и самая настоящая хорватская мафия, вооруженная и хорошо организованная…

– Как зовут этого типа?

Ортис вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку и положил ее на стойку. Кампанья тут же забрал ее.

– Я посмотрю, что можно сделать.

Ортис разочарованно покачал головой:

– Он вернется за ответом завтра вечером.

Полицейский развел руками:

– Ну, Ортис, придумай что-нибудь. Пусть Наза потянет время.

– Наза скорее окажет ему эту услугу. Она боится. В родной деревне у нее остались родители и сестра.

Кампанья провел рукой по лбу:

– Если за этим стоит какое-то грязное дельце, вы окажетесь его сообщниками.

– Вы нас прикроете.

– Ортис, не говори ерунды. Без одобрения начальства я не могу сделать ни шагу. А пока у меня в руках нет ничего, чтобы начать расследование. Делайте, как я говорю. А иначе вы сильно рискуете.

По возвращении в квестуру инспектор поспешил к компьютеру: его интересовало, есть ли у них что-то на хорвата по имени Йосип Персен. И через несколько минут он уже знал, что этот сорокалетний мужчина был командиром отряда экстремистов в Загребе и считался одним из наиболее жестоких и опасных. Когда началась гражданская война, его отряд вошел в состав полувоенных формирований, поддерживавших крайне правых. В свое время он обвинялся в военных преступлениях, но был оправдан. Кампанья распечатал эту информацию и отправился в кабинет Джорджо Веронези, своего непосредственного начальника, которому и объяснил ситуацию. Делал он это исключительно для очистки совести, и точно – Веронези сказал подождать, пока не появится что-то более конкретное для начала расследования. В конце концов, Персен мог и вправду намереваться провести пару месяцев отпуска в Йезоло.

– Мошенники тоже иногда ездят в отпуск, – сказал Веронези.

Он прекрасно сознавал, что говорит ерунду. Мошенники, собираясь в отпуск, не просят бывших соотечественниц снять им квартиру. Кампанья промолчал, ограничившись выразительным взглядом. У него не было желания в очередной раз спорить. Веронези был отличным полицейским, но он никогда не доверял информаторам, особенно Ортису, и уже неоднократно говорил Кампанье, что тот хитрит и сообщает лишь о малозначимых вещах, только чтобы избежать тюрьмы. Начальник сделал вид, что очень занят бумагами на своем письменном столе, и Кампанья мысленно послал его подальше.

Через пару часов Кампанья вернулся домой. Зайдя на кухню, он обнаружил, что мать готовит ужин. Поцеловав ее в щеку, он заглянул в стоящие на огне кастрюльки и не удержался от комментария по поводу готовящихся блюд.

– Я же из-за тебя растолстею, – с притворным возмущением сказал он.

– Тебе это не повредит: ты худой как спичка.

Кампанья провел рукой по плоскому животу.

– А Илария? – спросил он.

– Играет с дедушкой.

Кампанья прошел по коридору и заглянул в комнату дочери. Та бросилась ему на шею, едва увидев. Отец же приветствовал его лишь мимолетным движением руки, так как был слишком занят постройкой робота из кубиков «Лего».

– Я звонила маме, – проинформировала его Илария. – Она сказала, что возвращается на следующей неделе.

– Будем надеяться, – пробормотал отец. – Я наконец смогу вернуться к спокойной жизни пенсионера.

Кампанья улыбнулся: отец постоянно жаловался, но на самом деле только и ждал, когда Гайя, невестка, снова уедет в командировку, чтобы целыми днями проводить время с единственной внучкой.

Зайдя в свою комнату, чтобы переодеться, он позвонил Гайе.

– Значит, тебя не будет еще целую неделю! – рявкнул он в трубку.

– Об Иларии позаботятся твои старики, – спокойно ответила ему жена. – А ты можешь сколько хочешь заниматься своими проститутками и наркоманками.

– Черт побери, Гайя, не начинай опять эту чушь.

Она ничего не ответила, а просто бросила трубку.

Она не могла простить ему истории годичной давности, когда его обвинили в изнасиловании девицы, промышлявшей продажей наркотиков. Эта тридцатилетняя дрянь, из хорошей семьи, с папой – большой университетской шишкой, заявила, что смогла избежать ареста благодаря ловкой работе ртом на парковке перед дискотекой. В результате проведенного внутреннего расследования он был признан невиновным, но Гайя поверила рассказу торговки наркотиками. Она слишком хорошо его знала.

Гайя была архитектором и весьма успешно занималась ландшафтным дизайном. Ее постоянно приглашали в разные места. На этот раз она обустраивала городской парк где-то в Тоскане. После истории с наркоторговкой она предпочитала брать такие вот заказы и уезжать как можно дальше от дому. Кампанья знал, что рано или поздно они все равно разойдутся, но переживал из-за дочери. Да и из-за себя тоже. Перспектива одинокой жизни разведенного мужчины не привлекала его.

Он вернулся в кухню, задумчивое выражение его лица не ускользнуло от матери.

– Ты ничего не делаешь, чтобы поправить ситуацию, – упрекнула она сына.

– Ладно, мама, хватит об этом.

– Семейная жизнь не складывается сама по себе. Чтобы она сложилась, нужно немало потрудиться.

«Вот именно», – подумал Кампанья. А сказал:

– Ну и у кого есть на это силы?

На следующий день он заглянул к коллегам из следственного управления по борьбе с мафией и поинтересовался, не было ли у них свежей информации о последних передвижениях хорватов.

Пожилой сотрудник отдела только рассмеялся:

– Передвижениях? Да они у нас под носом провозят по грузовику с оружием каждый божий день. Но твой Персен нигде не значится.

Кампанью это не успокоило. Он слишком хорошо знал Ортиса. Чутье матерого рецидивиста подводило крайне редко.

Вечером, перед уходом из квестуры, он заглянул в кабинет суперинтенданта Амелии Ди Натале.

– Не пойти ли нам в пиццерию? – спросил он.

Она сняла очки и внимательно посмотрела ему в лицо. Ее бывший муж, комиссар полиции, после развода перевелся служить в другое место. Она была хорошенькой и никогда не скрывала своей особой симпатии к Кампанье.

– Это что, приглашение?

– Да, но только на пиццу. Мне нужно проверить одно местечко.

Амелия вздохнула.

– А я уже бог знает что себе вообразила, – сказала она, беря сумочку. – Но ты платишь.

Пиццерия Ортиса была переполнена. Они сидели за столиком, откуда им было прекрасно видно и входную дверь, и выход на кухню. Когда Ортис подошел к ним принять заказ, то сделал вид, что они незнакомы, и как ни в чем не бывало посоветовал попробовать пиццу с моцареллой из молока буйволицы. Но когда в заведение вошли двое и решительным шагом направились прямо на кухню, информатор постарался встретиться взглядом с инспектором, чтобы дать ему понять: хорват вернулся.

Кампанья скользнул по ним натренированным взглядом полицейского. Йосип наверняка тот, который постарше. Второму – не больше тридцати пяти. Оба коротко стриженные, но у того, что помоложе, баки и серьга в ухе. Вид у них был весьма решительный. В тот же миг у инспектора появилась уверенность, что Ортис не ошибался. Эта парочка совсем не намеревалась проводить тихий отпуск на берегу моря.

Амелия отлично уловила интерес Кампаньи к вошедшим типам, но не сказала ни слова. Это было не ее расследование, и она находилась там лишь потому, что пара меньше бросается в глаза. По Кампанье сразу было видно, что он полицейский. И один за столиком он никого бы не смог ввести в заблуждение.

Йосип и его приятель вышли из кухни буквально через несколько минут. Их разъяренные лица свидетельствовали о том, что они все еще не получили того, что хотели.

Кампанья дождался, пока за хорватами закроется дверь, встал и вышел вслед за ними. И почти сразу вернулся.

– Тебе удалось заметить номер? – спросила Амелия.

– Нет. Их ждал темный «мерседес» с заведенным двигателем.

– Не повезло, – прокомментировала она.

Инспектор пожал плечами:

– Неважно. Знаешь, это ведь не настоящее расследование…

– Капля инстинкта в куче инструкций, – пошутила коллега.

– Вот именно.

– Вот такие инициативы и не нравятся нашему шефу. Веронези, конечно, умница, но уж слишком придерживается правил.

– В общем, полное дерьмо.

Кампанья провожал Амелию домой, когда его мобильный дал пять сигналов. Она сразу все поняла.

– Я даже не могу предложить тебе подняться и что-нибудь выпить, – вздохнула она разочарованно.

Ортис ждал его на парковке перед супермаркетом, совершенно пустынной в этот ночной час.

– Кто второй? – спросил Кампанья.

– Впервые вижу, – ответил информатор. – Тоже хорват. Представился Зораном.

– Я заметил, что выходили они не слишком довольные.

– Они были вне себя от ярости. Наза сказала, что должна еще подумать, и Йосипу это совсем не понравилось. Он вернется сегодня.

– Пусть Наза скажет, что согласна. Более того, пусть она даст понять, что если есть возможность заработать, то вы готовы потрудиться.

– Мне не кажется, что это хорошая мысль.

– Подумай сам, Ортис. У них тут какое-то дело, они спешат, и, кроме вас, им не к кому обратиться. Иначе они бы так не настаивали.

– Мне это не нравится. Риска много, а заработок пустячный.

Голос Кампаньи зазвучал жестко:

– Ты зарабатываешь свою свободу. Передо мной у тебя долг, который тебе никогда не отдать до конца. Заруби себе на носу.

– Ты не имел права, – прошипел Веронези. – Сначала ты должен был переговорить со мной.

– Я говорил, но ты не захотел меня слушать.

– Я твой начальник. Ты обязан подчиняться.

– Успокойся. Я всего лишь расставил силки. Наза снимет им квартиру, которую мы будем контролировать.

– Кто «мы»? У нас нет ничего, чтобы начать расследование.

– Я их видел. Это бандиты. Как-никак, я уже много лет работаю в полиции, у меня нюх на такие вещи.

– Да начальство плевать хотело на твой нюх!

– Ты знаешь, что мне можно доверять. Послушай меня…

– Джулио, ты не прав. И пока у тебя не будет чего-то конкретного, тема закрыта.

Кампанья покачал головой. Когда Веронези начинал играть в бюрократию, он был совершенно невыносим. Инспектор вернулся за свой письменный стол, попробовал поискать в компьютере информацию о Зоране, но ничего не обнаружил.

В тот же вечер он снова встретился с Ортисом. Информатор был встревожен и обеспокоен.

– Я вижу тебя чаще, чем собственную дочь, – пошутил инспектор.

– Они передумали. Им больше не нужна квартира. Йосип сказал, что они используют кладовку пиццерии.

Кампанья встрепенулся:

– Когда?

– Не знаю, – ответил информатор. – Они придут, когда настанет время.

– Что еще они сказали?

– Ничего. Только, что они заплатят за беспокойство.

– Сколько?

– Мало.

– Не выводи меня из себя.

– Пять тысяч.

– То есть ты все-таки заставил их раскошелиться, – хмыкнул полицейский. – Как только они проявятся – сразу звони.

Кампанья заглянул к Амелии:

– Мне нужна твоя помощь.

– Еще одна пицца в том же местечке?

– Я должен найти тех двух типов, что мы видели. Они хорваты и, возможно, остановились в какой-нибудь местной гостинице.

Амелия посмотрела на него настороженно:

– Веронези знает?

– Нет. И был бы против.

Амелия подняла глаза к небу.

Через два часа поисков они сдались. Йосип и Зоран не были зарегистрированы ни в одной гостинице.

– У них тут квартира, – сказала Амелия.

– Тогда зачем им кладовка Ортиса?

Информатор объявился снова два дня спустя. Они встретились в гостинице в Альбано-Терме. Вид у Ортиса был совсем мрачный. Он даже не побрился с утра.

– Что случилось? – спросил Кампанья.

– Они приезжали вчера ночью, сразу после закрытия пиццерии, – ответил Ортис. – Они выгрузили из фургона несколько ящиков, после чего Зоран закрылся в кладовке и даже не позволил мне зайти взять пива, чтобы пополнить бар. А сегодня утром приехал другой грузовик – и ящики исчезли.

– Почему ты мне не позвонил?

– Я боялся. Случись что, и они сразу поняли бы, что это я их заложил.

– Ты записал номера машин?

Ортис покачал головой.

– А деньги?

– Они оставили мне конверт в кладовке.

– Как ты думаешь, что лежало в ящиках?

– Тяжелые они были. Уверен, что оружие.

Кампанья допил свой томатный сок.

– Слушай внимательно. В следующий раз ты мне позвонишь. Я только хочу проследить за грузом. А если ты мне не поможешь, я отправлю в суд эту старую историю с кокаином и тебе не поздоровится.

Он возвращался в Падую, когда зазвонил мобильный телефон. Звонили из квестуры: его вызывало начальство.

Веронези ждал его не один. В кабинете сидели три типа, которых он раньше никогда не видел. У них был вид легавых, и Кампанья готов был поспорить, что это карабинеры. Но оказалось, типы из финансовой гвардии, а именно – из отдела по борьбе с организованной преступностью.

Веронези сразу перешел к делу:

– Ты мешаешь операции, которую проводит финансовая гвардия. Наши коллеги просят прекратить все контакты с Ортисом.

– Но это мой информатор, – попробовал протестовать инспектор.

– Больше нет, – ответил один из троих. – С сегодняшнего дня он наш.

– Он мне доверяет.

– Нам он тоже будет доверять, – ответил другой.

Кампанья взглянул на начальство в ожидании поддержки:

– Почему мы не можем сотрудничать? Я поддерживаю связь с Ортисом и передаю всю информацию вам.

– Ты сам знаешь, что так не бывает, – отрезал Веронези.

– Могу я узнать хотя бы, о какого рода операции идет речь?

– Когда она завершится, мы организуем обычную в таких случаях пресс-конференцию, – ответил тот, что до сих пор продолжал хранить молчание.

Попрощавшись с коллегами из финансовой гвардии, Веронези устроил Кампанье головомойку, угрожая мыслимыми и немыслимыми санкциями, но инспектор прекрасно знал, что до этого дело не дойдет. В глубине души Веронези и сам был раздосадован, что коллеги увели дело у него из-под носа. Даже если он этого дела так и не открыл.

В последующие дни Ортис неоднократно звонил ему. Но Кампанья не подходил к телефону. Он не мог. И сам страдал из-за этого. Не то чтобы он так беспокоился из-за Ортиса, но он был убежден, что настоящий полицейский никогда не должен обманывать доверия своего информатора.

Он поделился своими мыслями с Амелией, но та лишь пожала плечами:

– Я никогда не имела с ними дела, но на твоем месте не создавала бы себе проблем. Все информаторы – продажные твари, кто из-за денег, а кто из страха перед тюрьмой.

– Ты рассуждаешь, как Веронези. Но вы оба заблуждаетесь. Без этих продажных тварей нам не удалось бы раскрыть множества дел. Они нужны нам как воздух, и хороших информаторов найти очень трудно, – резко парировал он.

Прошел месяц. Он начал забывать об Ортисе, и даже Веронези простил его. С Гайей же, напротив, они постоянно ссорились. И все по вине одного архитектора, который стал звонить ей слишком часто, в том числе и домой по вечерам. Илария очень переживала из-за происходящего, стала нервной и вспыльчивой. По обоюдному согласию они решили дать друг другу передышку и договориться о разводе так, чтобы не слишком травмировать девочку.

Как-то в субботу после обеда Кампанья с женой и дочерью был в гипермаркете. Он устало толкал перед собой тележку, нагруженную продуктами и моющими средствами. Илария бегала между стеллажами, возвращаясь к ним с полными руками сладостей. Услышав мелодию мобильного телефона, Кампанья страстно пожелал, чтобы звонили из квестуры, – так он устал от еженедельного обряда совершения покупок. Это оказалась Амелия – она в тот день дежурила.

– Возможно, тебе стоит приехать.

– Что такое?

– Пока непонятно, в чьей компетенции дело, но тела были обнаружены нашими сотрудниками.

– Чьи тела?

– Ортиса и его жены.

Первыми на них наткнулись две синьоры. Сорокалетние дамы, чтобы оставаться в хорошей форме, каждое утро совершали пробежки вдоль канала. Трижды в неделю ходили в спортзал. Носили самые модные спортивные костюмы и туфли. Обе высохшие, как палки. Волосы подстрижены у самых дорогих парикмахеров, на лбу повязки от именитых модельеров. Ухоженные руки. Обе в разводе и в поиске достойной партии. Им хватило пяти минут, чтобы поведать все это Амелии. У нее был такой талант – люди всегда охотно рассказывали ей о своей жизни.

Когда они заметили тела, то самая энергичная из них сразу набрала «113». Кампанья наблюдал за работой экспертов. Фотографии, отпечатки… Впрочем, опытным взглядом он уже оценил происшедшее. Положение тел, два окурка, найденные рядом, не оставляли сомнений. Ортиса и Назу привезли сюда в машине, угрожая оружием, заставили встать на колени и прикончили классическим выстрелом в затылок.

– Их казнили, – сказал Веронези, неизвестно откуда появившийся рядом с ним.

– Да, – лаконично ответил Кампанья.

– Я уже пообщался с нашими боссами, – продолжил начальник, указав на судью, который тем временем разговаривал с медэкспертом. – Как только закончим снимать отпечатки, мы передадим все финансовой гвардии, и они, как мне было сказано, немедленно начнут операцию. Эти убийства заставили их поторопиться.

Кампанья схватил его за плечо.

– Ты должен был послушать меня, – прошипел он. – Они бы остались в живых, а мы бы взяли хорватов.

– Не доставай меня! – рявкнул Веронези. – И убери лапы.

Все обернулись. Кампанья невозмутимо зажег сигарету.

Специальные отряды финансовой гвардии той же ночью начали действовать. На путепроводе в Местре они заблокировали фуру, в которой под грузом матрасов было обнаружено несколько ящиков с автоматами Калашникова и взрывчаткой, предназначавшихся для калабрийской мафии. Одновременно они ворвались в три квартиры, произведя десяток арестов. На следующее утро на пресс-конференции несколько высокопоставленных чинов совместно с агентами, чьи лица были закрыты масками, поведали о проведенной операции. После долгой и кропотливой работы финансовой гвардии удалось обезвредить хорватскую преступную группировку, специализировавшуюся на торговле оружием. Главарем банды являлся Йосип Персен, которому вместе с Зораном Руньянином и еще тремя сообщниками удалось уйти. Об Ортисе и его жене не было сказано ни слова. «Этого стоило ожидать», – подумал Кампанья, смотревший выпуск новостей по местному телевидению.

Чего он никак не мог ожидать, так это того, что один из трех офицеров финансовой гвардии, с которыми он разговаривал в кабинете Веронези, постучит в дверь его отдела.

– Папка с делом еще не готова, – буркнул Кампанья.

– Я пришел поговорить с вами, – ответил тот. И протянул руку. – Майор Эрнесто Фьоре.

Инспектор пригласил его сесть. Рослая фигура и манера двигаться выдавали принадлежность майора к отрядам специального назначения.

– Это я поддерживал связь с Ортисом, – объяснил он. – И хочу, чтобы вы знали: я был осторожен. Это не я спалил его.

– Тогда кто?

– Понятия не имею. Возможно, он сам себя выдал. Или ввязался в какую-то опасную игру. Ортис всегда и на всем стремился заработать.

– Вы знаете, кто именно привел приговор в исполнение?

– Да. Один из арестованных стал давать показания. Стрелял Йосип, с ним были Зоран, Мате Миханови и еще двое, нам известны только их имена.

– Группа бандитов, скрывающихся от правосудия.

– Ударный отряд банды. Все в прошлом принадлежали к полувоенным формированиям и прошли хорошую подготовку.

Кампанья подыскивал подходящие слова, чтобы задать вопрос, не дававший ему покоя с самого начала разговора:

– Я благодарю вас за то, что вы были столь любезны и пришли…

Майор прервал его движением руки:

– Я пришел по одной очень простой причине. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что я оказался не способен работать с информатором.

– Я и не думал.

– Приятно слышать. – Майор пожал ему руку и направился было к двери, но передумал. – Я не должен был бы говорить вам… Но мы уверены, что группа Йосипа осталась в этом районе.

Инспектор насторожился:

– Почему?

– Тот, что стал давать показания, сказал, что их ищет и хорватская мафия. Старые разборки, закончившиеся самыми настоящими смертными приговорами. Так что они не ушли обратно за границу, исключено.

– Но хорватская мафия сильна и в наших краях.

– По словам арестованного, они здесь проездом. Им нужно заработать немного денег, чтобы перебраться в Канаду.

– А это им не удалось…

– По нашим подсчетам, у них достаточно средств, чтобы продержаться в укрытии еще пару недель. Потом им придется что-то предпринять. Прятаться от правосудия – дорогое удовольствие.

Майор улыбнулся и вышел. Кампанья тоже улыбнулся. Смысл послания был совершенно ясен.

Он размышлял над услышанным, когда его вызвал Веронези и сообщил, что приехала сестра Назы Сабич. Она должна была опознать тело и увезти его на родину.

– Она ждет тебя в морге, – сказал Веронези.

– Почему именно я?

– Хочешь получить от меня письменные указания?

Мара Сабич оказалась красивой женщиной лет тридцати пяти. Не слишком высокая, но хорошо сложенная, с мягкими чертами лица и застенчивой улыбкой.

– Инспектор Кампанья, – представился он, протягивая руку.

– Мара Сабич.

– Мои соболезнования.

– Знаете, моя сестра бежала из Хорватии, чтобы спасти свою жизнь, – сказала она на хорошем итальянском, – и в результате была убита теми же хорватами.

– Откуда вы так знаете наш язык?

– Я медсестра и во время войны работала в госпитале, принадлежавшем итальянскому Красному Кресту.

Служащий проводил их в помещение, где находилось тело ее сестры. Мара держалась мужественно и с достоинством. Она с нежностью провела рукой по лицу Назы и сказала:

– Да, это моя сестра.

Кампанья помог ей оформить документы, необходимые для перевозки тела, после чего довольно настойчиво пригласил выпить кофе: ему нужно было допросить Мару, но вести ее в квестуру он не решился. В баре он вытащил из кармана фотографии Йосипа, Зорана и Мате:

– Вы знаете этих людей?

Она кивнула:

– Да, всех троих. Они из моей деревни.

– Что они за люди?

– Футбольные фанаты, превратившиеся в фанатиков политических. Националисты. Сволочи. Они причинили много зла людям.

– Почему они обратились за помощью к вашей сестре?

– В деревне многие знали, что она не любит полицейских и имеет связи с преступным миром.

Кампанья собрал фотографии и убрал их в карман.

– Мы надеемся скоро взять их. Как только будут какие-то новости, я сообщу.

Мара решительно покачала головой:

– Я не вернусь в Хорватию.

– Почему?

– Хочу помочь полиции арестовать убийц моей сестры.

– Я понимаю ваш гнев и вашу боль, но вы не можете принимать участие в расследовании. Уверяю вас, что сделаю все возможное. Положитесь на меня.

– Тогда я буду действовать самостоятельно.

Кампанья разозлился:

– Поступайте, как считаете нужным.

Он заплатил за кофе и вышел из кафе, провожаемый пристальным взглядом хорватки.

Два дня спустя Кампанью разбудил посреди ночи телефонный звонок. Это снова оказалась Амелия.

– Что случилось? – спросил инспектор, бросив взгляд на часы.

– У нас тут была облава на проституток. Среди них попалась одна без документов, которая утверждает, что знает тебя.

Он тут же поднялся, и жена не преминула отпустить пару малоприятных замечаний по поводу его профессии. Кампанья едва сдержался, чтобы не ответить и не завязать очередную ссору.

– С завтрашнего дня я буду спать на диване, чтобы не мешать тебе.

– Мне мешаешь не ты, а твои коллеги. Могу поспорить, что опять звонила эта Ди Натале.

– Думай о своем архитекторе и оставь в покое Амелию. Она звонит исключительно по работе.

Через час в прескверном расположении духа, глотая кофе из пластикового стаканчика, он зашел в корпус, где находились камеры для задержанных. Как всегда после подобных рейдов, там царила большая суматоха. Уставшая после долгого дежурства Амелия пыталась навести порядок. Завидев инспектора, она указала на камеру.

– Мара! – воскликнул Кампанья, с удивлением разглядывая короткое платье и яркий макияж женщины. – Не успела приехать, как уже пустилась во все тяжкие?

В ответ она громко обругала его по-хорватски. Инспектор подозвал коллегу, чтобы открыть камеру, взял задержанную под руку и повел ее в свой кабинет. Мара шла с видом оскорбленного достоинства.

– Сейчас оформим документы о высылке и отправим тебя домой, – сердитым тоном пообещал Кампанья.

Мара вздохнула:

– Я не проститутка. Я пошла туда, чтобы найти одного человека.

– В таком виде?

– Я не хотела, чтобы на меня обратили внимание.

– Ага, и сразу попала в облаву.

– Поверь мне, прошу тебя.

– И кого ты хотела там найти?

– Я тебе скажу, а ты не будешь высылать меня из Италии. Договорились?

– Посмотрим. Попробуй сначала доказать мне, что ты там не работала.

– Бывшая невеста Зорана – проститутка где-то в этом районе. Я уверена, что он обращался к ней за помощью.

Информация не оставила Кампанью равнодушным:

– Почему ты не сказала мне об этом в прошлый раз?

– Ты же не захотел моей помощи.

Он смерил ее взглядом.

– Ладно, – сказал он. – Теперь хочу. Как ее зовут?

– Не знаю. Она была из соседней деревни. Но я хорошо ее помню.

Инспектор вышел из кабинета и вернулся со стопкой фотоальбомов. Мара принялась перелистывать их, внимательно вглядываясь в каждое лицо. Уже рассветало, когда она нашла то, что искала.

– Вот. Это она!

Инспектор увидел на снимке блондинку славянского типа, круглолицую и кареглазую. Ее звали Динка Задро. Кампанья немедленно связался с коллегами из полиции нравов, и те сообщили, что девушка несколько месяцев назад перебралась в Местре.

Кампанья отправился переговорить с Веронези, после чего вернулся и сказал Маре, что оставит ее ненадолго, велев не покидать здания квестуры.

Амелия вела машину быстро. Рядом с ней сидел Веронези и по мобильному объяснял ситуацию заместителю начальника квестуры Местре. Кампанья, расположившийся на заднем сиденье, позвонил жене.

– Я не смогу забрать Иларию из школы. Я занят, – сказал он тихо, чтобы начальство не слышало.

Гайя попробовала протестовать, и, поскольку возможности ввязываться в дискуссию у него не было, он просто положил трубку.

«Она делает это специально, – подумал он, – Знает же, что Веронези не выносит семейных разборок на работе».

Начальник и вправду пробурчал что-то по этому поводу, но и он, и Амелия сделали вид, что не услышали.

Машина свернула с автострады, проехала по путепроводу и въехала в Местре. Дом, где проживала Динка Задро, стоял на одной из улочек, пересекающих виа Пьяве, в районе железнодорожного вокзала. Прибыв на место, они обнаружили, что коллеги из Местре уже установили наблюдение.

– В доме кто-то есть, – проинформировал их одетый в штатское комиссар. – Не женщина. Ее мы перехватили, когда она возвращалась с работы.

Динка сидела в машине под наблюдением женщины-полицейского. Кампанья открыл дверцу и спросил ее:

– Кто в доме? Зоран?

Она кивнула и разразилась рыданиями.

– Он один?

– Не знаю.

Инспектор подошел к коллегам, готовящимся к штурму.

– Там точно Зоран. Возможно, один.

– Мы должны все предусмотреть, – ответил Веронези. – Они вооружены и опасны.

Один из сотрудников, седой, явно имеющий немалый опыт в подобных операциях, заметил, что чем дольше они ждут, тем больше рискуют, что человек в доме обнаружит их присутствие.

– И тогда нам придется устраивать осаду с этими чертовыми переговорами и кучей дополнительных рисков.

Разделившись на две группы, они приготовились к штурму. Кампанья и Амелия первыми вошли в подъезд, за ними последовали остальные. Дверь в квартиру оказалась самой обычной, не железной, и выбить ее было проще простого.

– Полиция! – рявкнул Кампанья, врываясь в квартиру.

И увидел перед собой Зорана, вставляющего магазин в автомат модели «скорпион». Ствол был направлен в потолок.

– Положить оружие! – крикнул инспектор, а его палец уже жал на курок.

Два выстрела прямо в грудь – хорват умер еще до того, как рухнул на землю.

– У меня не было выбора, – заявил в свое оправдание Кампанья. – Он не захотел сдаться.

Веронези вынул «скорпион» из рук Зорана и передернул затвор, отправив пулю в ствол.

– Ты действовал правильно. Иначе он убил бы тебя, – сказал он спокойно.

Амелия взяла Кампанью под руку, и они вышли из квартиры.

– Хочешь кофе? – спросила она.

Он покачал головой:

– Это уже второй убитый мною человек. Первый был, когда я еще служил в группе быстрого реагирования.

– Я помню. Вор. Он стрелял в тебя.

– Да, но я все равно чувствую себя подонком.

– И правильно. По-моему, ты немного поторопился.

Кампанья посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась.

– Не беспокойся, – тихо сказала она. – В рапорте я напишу, что он взял тебя на прицел.

В это время из дома вышел Веронези и махнул им, чтобы они возвращались: в одной из комнат обнаружили интересный материал. Кампанья прошел мимо тела Зорана, не удостоив его даже взгляда.

На кухонном столе было разложено содержимое спортивной сумки: оружие, патроны, маски, рации. Но больше всего полицейских заинтересовали две пары наручников, цепи, замки, хлороформ, шприцы и седативные средства – полный комплект для похищения людей. Веронези приказал двум полицейским привести девушку. Едва завидев труп своего бывшего возлюбленного, Динка принялась кричать. Полицейские усадили ее прямо перед предметами, составлявшими содержимое сумки, дали ей стакан воды и принялись атаковать вопросами. Необходимо было воспользоваться психологическим эффектом, произведенным бездыханным телом ее Зорана. Девушка реагировала именно так, как они и ожидали, и в определенный момент Амелия попросила всех выйти, села перед ней, предложила сигарету и спокойным голосом стала задавать вопросы. Динка заговорила. Рассказала все, что знала. Немного, но достаточно, чтобы полицейские забеспокоились.

– Она не знает, где прячутся Йосип и другие, – сообщила им Амелия. – Но Зоран сказал ей, что они планируют похищение какого-то венецианского предпринимателя.

– Похищение? – изумился Кампанья. – Но они же в бегах, у них нет необходимой поддержки для ведения долгих переговоров.

– Речь и вправду идет не просто о похищении. Они нацелились на дельца, который отмывает грязные деньги для хорватской мафии.

– То есть никто не будет заявлять в полицию, – прокомментировал инспектор. – Она не знает, кто он?

– К сожалению, нет. Об этом Зоран помалкивал.

Кампанья, Веронези и Амелия возвращались обратно в Падую, в то время как их коллеги из Местре продолжали допрашивать Динку в надежде, что та вспомнит еще что-то полезное. Иногда бывает достаточно пустяка, чтобы раскрыть дело.

– Мы можем возвращаться к нашим бумажкам, – обрисовал ситуацию начальник, – дальнейшим расследованием этого дела займутся отдел по борьбе с организованной преступностью финансовой гвардии и следственное управление по борьбе с мафией.

Кампанья откашлялся:

– Ну, у нас есть еще двадцать четыре часа, чтобы поработать над этим делом.

Веронези обернулся:

– Джулио, я достаточно хорошо тебя знаю. Что за дурь ты опять придумал?

– У этой банды есть одна отличительная особенность – они все из одной местности. Зоран скрывался у бывшей невесты. Я уверен, что, двигаясь по этому следу, мы сможем выйти на Йосипа и его друзей.

– О тотальной проверке места рождения всех хорватов, проживающих в Венето, не может быть и речи. У нас на это просто нет времени.

– Правильно, – ответил инспектор. – Зато у нас есть Мара, сестра Назы Сабич. Она знает тех, кого мы ищем, и может помочь нам установить их связи.

Веронези довольно улыбнулся:

– Согласен. Вы с Амелией отработаете этот след. Но если он даст результаты, мы всё передадим нашим коллегам. Договорились?

В квестуре они обнаружили, что Мару снова отправили в камеру.

– Она пыталась смыться, – объяснил один из полицейских.

– Я устала ждать, – оправдывалась женщина. – Я хотела пойти в гостиницу переодеться, чтобы не выглядеть как проститутка.

Кампанья с Амелией отвезли ее в гостиницу. Когда Мара снова спустилась в холл, на ней был строгий костюм довольно старомодного покроя и ни следа косметики.

– Так-то лучше, – заметил инспектор.

– Я проголодалась, – сказала Амелия, – ужас как проголодалась.

Время обеда давно прошло, и женщинам пришлось довольствоваться бутербродами. Кампанья есть не хотел вовсе и надеялся, что томатный сок поможет ему избавиться от привкуса оружейного масла, стоявшего в горле.

– Зоран мертв, – сказал он устало. И тут же почувствовал необходимость как-то оправдаться: – Он вынудил меня выстрелить.

Мара продолжала есть свой бутерброд с ветчиной.

– Мне жаль его мать. Хорошая женщина. Но он был просто скотиной. Не знал жалости. Даже Назу не пощадил, а ведь они были знакомы с детства.

При воспоминании о сестре она залилась слезами. Амелия ласково погладила ее по голове.

– Мы знаем, что ее убил Йосип, – сказала она. – Мы должны поймать его. Иначе твоя сестра так и останется неотомщенной.

– Нам нужна твоя помощь, – добавил Кампанья. – Нам нужно проверить, не живут ли в этих краях друзья или родственники бандитов.

– Ты же знаешь всех в вашей деревне, – вмешалась Амелия. – Ты могла бы позвонить под каким-нибудь предлогом друзьям и знакомым и постараться разузнать что-либо.

Мара посмотрела ей в глаза:

– Но потом я не смогу больше вернуться домой. Их родственники отомстят мне.

Полицейские обменялись взглядами: о таком исходе они не подумали.

– Ты права, – согласился Кампанья. – Оставим это.

Некоторое время Мара размышляла молча.

– Я не прощу себе, если Йосип выйдет сухим из воды, – сказала она наконец решительным тоном. – Значит, я останусь здесь. В конце концов, я хорошая медсестра и работу я везде найду.

– Не принимай поспешных решений, – сказала Амелия. – Да, мы полицейские и нам нужна твоя помощь. Но ты в данном случае ставишь на карту свое будущее.

– Я делаю это для Назы, – отрезала Мара. – Она была моей единственной сестрой.

Когда они вернулись в квестуру, Кампанью вызвали в кабинет Веронези. Там его ждали двое, занимавшиеся служебным расследованием по факту применения оружия. Инспектор предвидел их появление – оно было в порядке вещей. Они задавали вопросы вежливо, но скрупулезно. Веронези защищал его, как всякий настоящий начальник защищает своих подчиненных. Была вызвана и Амелия. Она подтвердила, что у инспектора не оставалось выбора. Или он, или Зоран.

Мара провела весь остаток дня и весь вечер у телефона. Она переговорила со множеством людей, среди которых оказался и приходский священник, и старая школьная подруга, работавшая теперь в отделе регистрации актов гражданского состояния.

И в конце концов выяснила одно-единственное имя – Антун Де Заич. В 1980 году он переехал в Сан-Дона ди Пьяве, что под Венецией. Ему было пятьдесят пять лет, и он торговал винами.

Кампанья и Амелия слишком устали, чтобы начинать собирать информацию о хорвате, и решили отложить расследование до утра. Амелия отвезла Мару в гостиницу, а инспектор по дороге домой завернул в бар. Ему нужно было подумать. Не каждый же день убиваешь человека. Он заказал бокал сухого вина. Потом еще один. Он целый день ничего не ел и, чтобы не опьянеть, закусывал соленым печеньем. Он старался вспомнить каждый миг и каждое свое движение во время штурма. Сомнений не было. Он ошибся. Зоран скорее всего сдался бы. Кампанья поклялся, что в следующий раз он не пойдет первым. Третий, и последний бокал он выпил за упокой души хорвата. Посмотрел на часы – действительно очень поздно. Домой идти не хотелось, но больше идти было некуда.

Илария уже давно спала, но жена сидела ждала его, смотря старый фильм, записанный на видеокассете, – «Похитители велосипедов» режиссера Де Сика. Гайя знала эту ленту наизусть и всякий раз, когда ей становилось грустно, смотрела ее снова.

– Нам надо поговорить, – сказала она сухо. – Мне сегодня пришлось прервать встречу с клиентом, чтобы поехать в школу за Иларией.

– А мне сегодня пришлось пристрелить хорватского бандита, направившего на меня автомат. Я свалил его двумя выстрелами.

Гайя побледнела и замолчала.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он.

– Уходи спать на диван… пожалуйста.

Карточка Антуна Де Заича была чиста, как белая лилия. В полицейском участке Сан-Дона ди Пьяве его характеризовали как порядочного и честного гражданина. Кампанья же всем сердцем надеялся, что это не так. Иначе он не знал, где искать Йосипа и его банду.

– Вам нужна помощь? – спросил Веронези.

Инспектор ответил отрицательно. И теперь он ехал с Амелией по автостраде, внимательно следя за тем, чтобы не проскочить нужный им съезд.

– Чем именно занимается этот Антун? – спросила Амелия.

– Торгует вином. В основном крепленым. Привозит из Хорватии и продает местным виноторговцам.

– Это какая-то афера?

– Нет. Все законно. В общем, хорватские вина вполне приличные… – Кампанья заметил, что Амелия не сводит с него внимательных глаз. – Что такое?

– У вас с Гайей все совсем плохо, да?

– Хуже некуда.

– Развод?

– Неизбежен.

– Мне жаль. Впрочем, нет. Может, это как раз удобный случай для того, чтобы залучить тебя в свою постель. Я устала бегать за тобой.

– Мне не нравится, когда женщины столь прямолинейны.

– Я должна была сказать тебе это, Джулио.

– Не было необходимости. Я уже давно все понял.

– Тогда в чем проблема? Я тебе не нравлюсь?

Именно в этот момент их вызвали на связь, и разговор прервался.

В Сан-Дона у Антуна были вилла и склад. А еще старая заброшенная ферма, километрах в десяти от городка. По сведениям местной полиции, там уже давно никто не жил. Вокруг простирались поля, засаженные соей.

– Хорошее место для содержания заложника, – заметил Кампанья.

– Как сказать, – ответила Амелия. – Эти поля кажутся пустынными, но на самом деле крестьяне всегда в курсе всех дел.

– Они могут не совать нос в чужие дела. Так уже бывало.

Кампанья имел в виду случай с серийным убийцей, который мучил и убивал молодых женщин на ферме, подобной этой. Живущие поблизости постоянно замечали странные вещи, но решились рассказать о них, только когда к ним пришли карабинеры.

Кампанья остановился на мостике через ирригационный канал, за которым заканчивались деревья, скрывавшие дорогу, дальше она хорошо просматривалась до самой фермы.

– Если мы поедем дальше, нас увидят, – сказал инспектор. – Если они вообще там.

– Мы можем притвориться влюбленной парочкой, ищущей укромный уголок.

– Не считай их дураками. Они прошли войну и на фуфу не поведутся.

– Ну, не пешком же идти. Тут как минимум километра три.

– Не вижу другого выхода. Только придется подождать темноты.

– Тогда у нас полно времени, чтобы найти какого-нибудь добровольца.

Тут у Кампаньи зазвонил мобильный телефон. Это был Веронези:

– Звонили из Управления по борьбе с мафией и сказали, что со вчерашнего дня ходят слухи о похищении человека, но его семья все отрицает. Речь идет о некоем Альфио Россато, владельце текстильного предприятия. Судя по всему, его похитили, когда он открывал ворота собственной виллы. Соседка все видела, но ей девяносто два года, и она весьма путано рассказывает о происшедшем.

– А что семья?..

– Они утверждают, что Россато уехал по делам за границу и – ну надо же – его мобильный сейчас выключен.

– Короче, старушка все поняла правильно.

– Похоже что так. Вы где?

– В Сан-Дона. Проверяем заброшенную ферму, принадлежащую некоему Антуну Де Заичу. Идеальное место для укрытия заложника.

– Я предупрежу коллег из управления и отправлю вам подкрепление.

Кампанья отъехал назад и припарковал машину чуть в стороне. Затем они вышли из машины и, оставаясь в укрытии деревьев, продолжили разглядывать ферму.

Когда инспектор говорил, что хорваты прошли войну и знали свое дело, он был абсолютно прав. По приказу Йосипа Мате вел наблюдение за мостиком, единственным местом, откуда можно было следить за фермой, оставаясь незамеченным. Он заступил на пост еще на рассвете и через бинокль отлично видел все маневры Кампаньи и Амелии. Периодически по рации Мате сообщал о происходящем Йосипу. Мате не сомневался, что перед ним легавые, и главарь решил, что заложника необходимо вывозить. Но перед тем как закончить сеанс связи, он отдал последний приказ Мате.

Полицейские увидели, как белый фургон выезжает с фермы и направляется к ним.

– Что будем делать? – встревоженно спросила Амелия.

– Пропустим их и поедем следом. Будем надеяться, что Веронези и коллеги из Сан-Дона сумеют быстро организовать перехват.

Они, не медля, сели в машину, и Кампанья сдал назад, заехав в кустарник, чтобы не быть замеченным из фургона. Амелия по мобильному говорила с начальством. Оба не сводили глаз с мостика и не заметили, как сбоку к ним подходит человек, вооруженный автоматом Калашникова. Метров с десяти он открыл огонь. Длинная очередь прошила правый борт автомобиля. Амелия была буквально расстреляна. И, словно щитом, своим телом закрыла Кампанью. Инспектор распахнул дверцу, бросился на землю и покатился в кустарник, стремясь укрыться от пуль. Мате остановился, чтобы сменить магазин, потом дал еще очередь, прикрывая проезд фургона. Сзади распахнулась дверца, убийца заскочил в фургон, и шофер до упора нажал на газ. Кампанья пришел в себя. Отправил пулю в ствол своей «беретты» и побежал. Он летел через поле, стремясь догнать фургон на повороте, где тот вынужден будет сбросить скорость. У него не было плана. Он знал только, что в магазине его «беретты» пятнадцать пуль девятого калибра. Он поскользнулся на траве и потерял несколько драгоценных секунд. Фургон миновал поворот, а он был еще метрах в тридцати. Тогда он остановился, прицелился, держа пистолет обеими руками, и начал стрелять по кабине. Он не хотел рисковать, чтобы не попасть в заложника. Несколько секунд – и он израсходовал все пули, но ему показалось, что он попал в человека, сидевшего рядом с водителем. Ему почудилось, что тот дернулся. И был уверен, что это Йосип. На какую-то долю секунды их взгляды пересеклись.

Он вернулся к машине. Закрыл Амелии глаза, обнял ее и разрыдался.

Когда приехал Веронези, зона уже кишела полицейскими. Кампанья сидел на пне и курил сигарету, бессмысленным взглядом глядя в поле. Начальник приподнял простыню, накрывавшую лицо Амелии, и несколько секунд пристально смотрел на нее. Потом дал волю эмоциям.

– Не могу поверить, что Амелия мертва, – прошептал Кампанья.

– Вы позволили им себя обнаружить, – жестко ответил Веронези. – Я же сказал вам не высовываться.

Инспектор покачал головой:

– Они организованы как маленькое войско. Территория уже была у них под контролем, когда мы приехали. Они отреагировали быстро и четко.

– И убили Амелию.

– Возможно, я тоже достал одного из них.

– Уверен?

Кампанья развел руками:

– Знаешь, как это бывает, когда прицеливаешься и стреляешь. Тебе кажется, что ты попал, но не знаешь наверняка.

– Нет, не знаю. Стрелок у нас ты, – сурово сказал Веронези. – Но надеюсь, что ты не промахнулся.

К ним подошел один из сотрудников Управления по борьбе с мафией и сообщил, что в доме были обнаружены неопровержимые доказательства содержания там заложника.

Через час на проселочной дороге, ведущей к шоссе на Триест, был обнаружен фургон со следами крови в кабине. Для Кампаньи это было подтверждением того, что он ранил Йосипа.

– Они бежали в сторону Местре, – сказал Веронези. – Они угнали машину у двух бельгийских туристов и, по свидетельству пострадавших, направились именно туда.

– Граница находится в противоположной стороне, – заметил инспектор.

– Заложник все еще у них, – заметил один из сотрудников управления. – И они надеются получить деньги.

Кампанья подождал, пока тот уйдет, и сказал:

– Я хочу найти Йосипа.

Веронези посмотрел на него:

– Посмотри, на кого ты похож. Езжай домой.

– Нет, я хочу участвовать.

– Ты слишком завяз в этом деле, и я не хочу, чтобы ты оставался. Ты способен наломать дров.

Подъехала патрульная машина и привезла Антуна Де Заича. Он плакал и воздевал к небу закованные в наручники руки в ожидании помощи свыше. Он кричал, что ничего не знал о похищении и всего лишь хотел оказать услугу Йосипу Персену, так как тот был кузеном его шурина.

– Ты ему веришь? – спросил инспектор.

– Он не мог не знать, что́ Йосип за человек. Мы задержим его за соучастие в похищении человека и убийстве. А потом поглядим.

После того как эксперты сняли все отпечатки, а врач закончил свою работу, тело Амелии погрузили в полицейский фургон. Кампанья кусал кулаки, чтобы не закричать.

На машине его подвезли до Падуи. По дороге он молчал, но, когда перед ними распахнулись ворота квестуры, он уже знал, что будет делать. Прежде всего он отправился в оружейную и взял несколько полных магазинов для своей «беретты», потом забрал свою машину. По мобильному он позвонил в финансовую гвардию, оставил свой номер и попросил передать майору Фьоре, что ждет его звонка.

Тот перезвонил ему спустя десять минут.

– Я хотел попросить об услуге.

– Я уже оказал вам одну, – ответил майор. – Обращайтесь официальным путем.

– Не могу. Хорваты на моих глазах убили напарницу, а коллеги отправили меня отдыхать.

– Я знаю. Мне жаль, но я ничего не могу для вас сделать. Особенно если вы собираетесь действовать в нарушение инструкций.

– Сделаем так: я задам вопрос, а вы сами решайте, отвечать или нет.

– Хорошо, я согласен.

– Если бы я был ранен и прятался в районе между Местре и Падуей, к кому бы я мог обратиться за медицинской помощью?

Майор вздохнул:

– Если бы вы были раненым хорватом, я посоветовал бы обратиться к китайцам. Отношения между этими двумя преступными группировками отличные, а у китайцев есть пара квартир, оборудованных для оказания скорой хирургической помощи.

– Спасибо.

– За что? Вы же не ранены и уж точно не хорват.

Китайская община на протяжении многих лет оставалась защищена неприступной стеной круговой поруки и молчания. Но новое поколение китайцев, родившихся в Италии, стало демонстрировать более независимое поведение. Совершив ряд ошибок, они привлекли внимание правоохранительных органов. В один из городков, где хозяйничала когда-то мафия Бренты, проданная государству собственным боссом, Феличе Маньеро, как убыточное предприятие, однажды явились банды китайских юнцов. Они попытались обложить данью местных предпринимателей. Кампанья, к которому поступило заявление местного скорняка, взял в оборот одного из этих молодчиков. Страшась, что родственники узнают о происшедшем и отошлют его в Китай, он предпочел стать информатором. До сих пор инспектор довольствовался незначительными сообщениями, ожидая того момента, когда парень продвинется по служебной лестнице в какой-либо организации и сможет рассказать что-то действительно интересное.

Но на этот раз он выжмет его по-настоящему. Он непременно должен разузнать, где лечится Йосип. Если тот, конечно, еще не отдал концы. Но что-то подсказывало инспектору, что хорват жив и готовится бежать с полученным выкупом.

Кампанья нашел Ху Венжу на площади, где обычно собирались китайские юнцы, надеющиеся достичь положения в преступном мире, показался ему и отправился ждать на улочке неподалеку. Ху появился на своем мотороллере – он ехал медленно и сел в машину инспектора, только убедившись, что его никто не видит. Кампанья объяснил, что он хочет узнать, но парень не мог ничего сказать, он понятия не имел, где может находиться эта импровизированная клиника. Тогда инспектор приказал ему поговорить с кем-нибудь, кто знает. Ху боялся, но Кампанья пригрозил ему страшной карой в случае непослушания. Мотая головой, китаец залез на свой мотороллер.

Кампанья ждал уже больше часа, когда заметил машину с четырьмя китайцами. Вышел тот, что сидел рядом с водителем, и подошел к инспектору. Ему было около шестидесяти, у него был заметный животик и вид человека, привыкшего командовать.

– Я знаю, что кто-то из ваших врачей лечит хорвата с огнестрельным ранением, – сказал Кампанья. – Это я стрелял в него. Ничего не имею против вас, но его я должен найти. Иначе, обещаю, у вас будут проблемы.

Не говоря ни слова, китаец пошел к своей машине и стал звонить по мобильному телефону. Через несколько минут он вернулся к инспектору и сказал, что хорват действительно оказался плохим человеком и они рады помочь полиции. Они не могут дать адрес врача и уж тем более не хотят, чтобы их сочли причастными к его аресту. Но они знают, что друзья Йосипа вернутся за ним в условленный час, и инспектор может дождаться их на перекрестке, где они обязательно должны будут проехать. Китаец подробно описал модель и цвет машины. Кампанья спросил, откуда ему известно, что будет именно такая машина, на что китаец улыбнулся и ответил, что он сам достал ее для хорватов.

Кампанья приехал в условленное место на два часа раньше. Он хотел быть уверен, что не упустит их. Зазвонил мобильный телефон. Посмотрев на экран, он увидел номер Веронези и решил ответить.

– Ты не поехал домой, как я тебе велел, – сказал начальник. – Вместо этого ты отправился в оружейную пополнить боезапас. Хотел бы я знать, что ты намереваешься делать с тридцатью пулями.

– Ничего. Не беспокойся.

Тон Веронези стал жестким:

– А я беспокоюсь, Джулио. Очень беспокоюсь. Ты бог знает где и черт знает что собираешься делать. Рискуешь карьерой, изображая мстителя. У тебя жена и дочь. Ты о них подумай.

Кампанья не ответил.

– Джулио, скажи, где ты. Я подъеду, и мы поговорим.

Вместо ответа инспектор выключил мобильный. Разговор не имел смысла. Он сам понятия не имел, что будет дальше. И у него не было никакого плана. Он просто хотел найти убийц Амелии – и всё. Последствия будут потом. Инспектор еще подумал, что, возможно, его карьера уже кончена, так как он не послушался прямого приказа начальника. Тем более имело смысл идти до конца. Он в который раз проверил пистолет и принялся ждать. Он был уверен, что хорватов будет трое: Йосип и двое других. Четвертый останется сторожить заложника. А значит, у него должно получиться. Да, должно.

А в это время метрах в трехстах от Кампаньи старый врач-китаец перевязывал плечо и бок Йосипу Персену. Хорват был ранен двумя пулями. К счастью для него, пробив обшивку фургона, пули потеряли убойную силу, только поэтому он не умер. Йосип застонал: действие обезболивающего стало ослабевать. На смеси хорватского с итальянским он стал просить врача вколоть ему еще одну дозу.

– Пока нельзя снова колоть морфий, – сказал китаец по-итальянски. – Это может быть опасно.

– Какое твое собачье дело?! – рявкнул Йосип.

Врач пожал плечами и сделал ему укол. Хорват довольно ухмыльнулся при мысли о том, что сейчас он снова перестанет воспринимать действительность. На сегодня он уже перенес достаточно.

Веронези собрал у себя в кабинете группу верных людей.

– Вы все знаете Кампанью, и я знаю, что вы уважаете его и как человека, и как профессионала. Сейчас он, вооруженный до зубов, ведет где-то охоту на хорватов. Я хотел бы, чтобы вы помогли мне найти его. Естественно, речь не идет об официальной операции, поэтому я никого из вас не принуждаю участвовать.

Никто не проронил ни слова. Веронези улыбнулся:

– Тогда за работу.

Мате и еще один член банды, по имени Юре, припарковались неподалеку от подпольной клиники, которая находилась на первом этаже одного из жилых домов на южной окраине Падуи. Жили там почти исключительно китайцы. Хорваты обнаружили своего главаря без сознания, и, чтобы довезти его до машины, им пришлось воспользоваться креслом на колесиках, которое отдал им врач. Китаец взял у них деньги, поблагодарив коротким кивком.

Очень осторожно они положили Йосипа на заднее сиденье машины, погрузили кресло в багажник и поехали. Ехали они не торопясь, не только чтобы не беспокоить раненого лишней тряской, но и чтобы не привлечь внимания сил правопорядка.

Спустя пару минут Кампанья увидел их машину на перекрестке. Узнав в водителе человека, убившего Амелию, он на несколько секунд словно окаменел и из-за дрожи в руках не сразу смог повернуть в замке ключ зажигания. Обругав самого себя, он немного успокоился и поехал, следуя за габаритными огнями автомобиля хорватов.

Когда они проследовали по мосту Тенкарола и направились дальше по виа Дей Колли Эуганеи, Кампанья догадался, что новым прибежищем банды стала одна из многочисленных вилл в этом районе – обширном, местами заросшем лесом, испещренном многочисленными проселочными дорогами, перемещаться по которым можно было быстро и незаметно. Но инспектор знал эту местность гораздо лучше их. Тут они не могли от него уйти. Время от времени он бросал взгляд на соседнее сиденье, где лежали пистолет и мобильный телефон, – у него было два пути, чтобы завершить эту партию.

Кампанья был так занят преследованием, что совсем забыл про зеркало заднего вида. Иначе он заметил бы, что за ним по пятам следует машина комиссара Альберто Марангони, чей пост был как раз у моста Тенкарола, одного из возможных путей выезда из города. Марангони постоянно поддерживал связь с Веронези, и сюда уже спешили все остальные машины.

Хорваты повернули налево, в сторону старого аббатства Пралья. Дорога была совершенно пустынна, и Кампанье пришлось увеличить дистанцию. Еще через несколько километров они оказались на неасфальтированной дороге, которая поднималась к вершине холма. Наступил момент, которого больше всего опасался Кампанья. Теперь ему трудно оставаться незамеченным, даже несмотря на прикрытие густой растительности и постоянные повороты. Но, видимо, хорваты считали себя в безопасности, так как ни разу не проверили, нет ли за ними слежки. Они въехали в ворота, выходящие прямо на дорогу, и еще через сто метров оказались перед домом, полностью погруженным во тьму. Инспектор погасил фары, вышел из машины и пошел по аллее. Пистолет он держал двумя руками, в любой момент готовый открыть огонь. Полоска света прорезалась сквозь темноту: кто-то открыл дверь, чтобы впустить Мате и Юре, которые на руках несли Йосипа. И снова стало темно.

Кампанья не знал, что предпринять. Он подумал, что нужно дождаться рассвета, но даже тогда в одиночку он не смог бы ворваться в дом и застать бандитов врасплох. Достаточно одной очереди из автомата Калашникова, как та, что прошила тело Амелии. Эта мысль заставила его немного прийти в себя.

– Какого черта я делаю? – процедил он сквозь зубы.

Он вернулся к машине, достал мобильный телефон и набрал номер. И подпрыгнул от неожиданности, услышав, как в нескольких метрах от него зазвучал сигнал. Рука дернулась к кобуре, но его остановил голос Веронези.

– Готов поспорить, что ты звонишь мне, чтобы сообщить о местонахождении преступников, – сказал начальник.

Из темноты вокруг материализовались остальные коллеги.

– Именно так, – согласился Кампанья. – Но как вам удалось…

– Оставим это, – прервал его Веронези. – С возвращением в наши ряды, инспектор, и слава богу, что эта история закончилась благополучно. Для всех…

Кампанья был растроган тем, что его в очередной раз прикрыл его начальник и коллеги. Он хотел сказать что-то важное, чтобы поблагодарить их, но в голову ничего не приходило.

Незадолго до рассвета прибыло подкрепление. С первыми лучами солнца они разобрались в планировке дома и продумали ход операции.

– Ты тоже хочешь участвовать? – спросил его Веронези.

– Ты доверяешь мне?

– Я очень надеюсь, что ты не будешь палить как идиот.

Они вошли через парадный вход и дверь гаража. Хорваты спали. Йосип – вечным сном. Он умер еще ночью, но его приспешники этого не заметили. Заложник, со скованными руками и ногами, во время штурма тоже спал. Не успел он обрадоваться освобождению, как сотрудники Управления по борьбе с мафией снова защелкнули на нем наручники.

– Куда вы меня везете? – испуганно спросил он.

– На этот раз в настоящую тюрьму.

– Но я ничего не делал.

– Заткнись, урод! Чтобы освободить тебя, наша коллега подставила себя под пули.

Кампанья ударил убийцу Амелии ногой в пах, а затем дулом пистолета заехал ему в нос.

– Хватит, – спокойным голосом приказал ему Веронези.

На похороны Амелии пришло множество людей. Даже мэр и министр внутренних дел. Кампанья стоял в первом ряду, рядом с ее родителями, приехавшими с юга Италии. Инспектору было тяжело прощаться с Амелией.

В последующие дни инспектор помог Маре Сабич найти работу в краях, не затронутых хорватским криминалитетом. Ее приняли в одну из частных клиник области Марке. С тех пор он не получал от нее известий.

Труп юного Ху Венжу был обнаружен в одной из заброшенных печей на окраине Падуи. Ему перерезали горло. Кампанья узнал о происшедшем, как только вернулся из отпуска, который он проводил с дочерью на Сицилии. Гайя же предпочла отправиться во Францию со своим архитектором. Забрав все материалы по делу об убийстве китайца, Кампанья заперся в своем кабинете. После чего отправился к Веронези.

– Я хочу, чтобы меня перевели в отдел, занимающийся китайской мафией, – сказал он серьезно.

– У тебя солнечный удар? Там никто не хочет работать.

Инспектор положил на стол папку с материалами по делу Ху Венжу:

– Думаю, его убили из-за меня.

Начальник перелистал несколько страниц, чтобы понять, о чем идет речь:

– Это тот самый информатор, который вывел тебя на связь с их боссом?

– Он самый.

– Надеюсь, ты не собираешься мстить за всех своих убитых информаторов?

– Это не месть. Парню было всего семнадцать лет, и ему перерезали горло только за то, что он передал мое послание. Мы не можем допустить, чтобы происходили подобные вещи.

– Ну, китайская мафия делает дела и похуже. Мы же знаем лишь половину того, что они творят.

– Вот именно. Я знаю в лицо босса, который вел со мной переговоры. Это след, который поможет нам узнать, чем именно они занимаются и какова структура их организации.

– Хорошо, будешь заниматься китайцами.

Поздно ночью за столиком одного из китайских ресторанов собралось несколько мужчин. Он ели, пили и разговаривали о делах. В припаркованном на улице фургоне Кампанья и еще один полицейский с помощью видеокамеры следили за входом в заведение.

– Скоро три часа, – жаловался напарник инспектора. – Эти уроды когда-нибудь отправятся спать?

Инспектор не ответил. Он продолжал внимательно следить за рестораном. В какой-то момент дверь открылась и на улицу вышли четверо китайцев. Среди них был и толстяк, сообщивший информацию о Йосипе.

Кампанья довольно улыбнулся. Мужчины попрощались, и толстяк сел в свою «тойоту». Не успел он включить передачу, как оказался окружен полицейскими в штатском. Китаец развел в стороны руки и спокойно вышел из машины. Предъявил документы и без возражений позволил себя обыскать. Кампанья вышел из фургона и принялся осматривать «тойоту». Из-под сиденья он извлек пакет с порошком сероватого цвета.

– Могу поспорить, что это бирманский героин, – заявил инспектор.

Китаец побледнел и затряс головой.

– Это не мое, не мое! – запротестовал он.

В ответ Кампанья прошептал ему на ухо:

– Я знаю. Это подарок, присланный тебе Ху Венжу.

(пер. Анны Карловой.)

Диего Де СильваЛогово Терезы

Женщина возвращалась домой днем. Она выходила в магазин, то ли за средством для мытья посуды, то ли за фаршем (переходя дорогу, сама уже не помнила и не было ни малейшего желания заглянуть в пакет и припомнить), и потому она была без кофты и без сумочки; в левой руке вместе с ключами зажата сдача.

Подойдя к подъезду, она заметила, что дверь уже открыта, повернулась и толкнула ее плечом.

В подъезде покореженный велосипед тех, что со второго этажа, был привязан цепью к перилам лестницы, ведущей к лифту. Каждый раз, как ни пыталась она сделать вид, что все в порядке, это зрелище выводило ее из себя: такая неприкрытая наглость. Она вздохнула и заглянула в почтовый ящик, просто так, на всякий случай. И тут дверь хлопнула – так сильно, что едва не слетела с петель. Женщина вздрогнула, сердце ее замерло – против воли. Она зажмурилась, потом медленно открыла глаза.

– Опять, – сказала она сквозь зубы и, уперев руки в бока, повернулась к хлопнувшей двери.

Больше всего ее бесило объявление на доске, недавно повешенное на стенд управляющим: «Воспитанные люди придерживают дверь», с кучей подписей и печатей. Да сделай так, чтобы пружину починили, а не учи жить других, зараза. Скажи этим нахалам, чтобы забрали свой велосипед, это же дом, а не гараж, нет?

– Синьора Тереза, – окликнули ее из лифта.

Кто-то назвал женщину по имени, и ей показалось, будто у нее прямо перед носом щелкнули пальцами.

– Испугались? – спросил парень, высовываясь из лифта.

Она расправила плечи, легко встряхнула волосами и мысленно расплылась в улыбке, полной тщеславия: именно оно заставляло ее совершать эти жеманные движения всякий раз, как мужчина здоровался с ней или просто спрашивал, который час, пусть даже сын соседки с третьего этажа, которого она помнила маленьким мальчиком.

– Нет, устала от всего этого, – ответила она, направилась к лифту и зашла, преувеличенно изображая одышку.

Молодой человек закрыл дверцы с серьезным видом.

– На третий, да? – спросил он, прежде чем нажать кнопку.

– Да, спасибо.

Лифт тронулся.

– Нет, ну мне интересно, зачем мы держим этого бездельника? – Тереза опять взялась за свое.

– Вы про управляющего?

– А про кого же еще! Входная дверь уже два месяца не закрывается.

– Да, вы правы, он дурак.

Парень сказал то, что она хотела услышать. Впрочем, похоже, он и сам так считал.

– И вид у него дурацкий, – добавила Тереза, засмеявшись.

Молодой человек тоже рассмеялся, довольный.

Теперь Тереза разглядывала его с интересом. А он стал симпатичным, этот Марко. Лицо осунувшееся, и вид поэтому такой задумчивый. Чем он занимается? Терезе это интересно, но она никогда не задает таких вопросов людям, которых встречает. Где ты работаешь, жениться не собираешься, долго ли тебе еще учиться. А если человек не работает? Если нет денег или не на ком жениться? Зачем ставить человека в неловкое положение? Люди об этом не думают. Или думают и делают это нарочно.

– Извини, милый, что-то я запыхалась.

– Ничего. Лучше скажите, как вы, я вас сто лет не видел.

– А как оно может быть? Старею понемногу.

Марко повел бровями, сочувствуя ее ложной скромности. Терезе пошел седьмой десяток, но все еще заметно, что она была красавицей. У нее такая манера издеваться над окружающим миром: деланая терпимость по отношению к нему. Денег у нее нет, это тоже видно, но на лице читается достоинство. Она из тех людей, с которыми сразу понимаешь, что ты – свой в доску, и чувствуешь себя уютно.

– Как мама? – спросила она.

Марко пожал плечами:

– По-прежнему, нога у нее болит. Почти не выходит.

– Да, я ее и правда давно не вижу. Но ты-то ей помогаешь?

– А как же, – ответил парень, стараясь не реагировать на наставительный тон, и тихонько фыркнул.

Лифт остановился. Тереза открыла двери и вышла.

– Передай маме привет.

– Как только приду, передам первым делом.

– Всего тебе хорошего, Марко.

При этих словах ей захотелось поцеловать его.

– И вам тоже, синьора Тереза, до свидания, – попрощался парень, открыл наружную дверцу и захлопнул внутреннюю.

Марко уже собирался вставить ключ в замок, когда услышал за дверью голос: какой-то мужчина разговаривал с матерью. Он выпрямился, отдернул руку от замка и прислушался.

Мужчина расспрашивал о нем: хотел знать, когда он вернется, какой у него распорядок дня, работает ли он все в той же фирме, где его комната. Что-то в этих вопросах настораживало: тон сдержанный, непонятно, полицейский или бандит.

До Марко доносились лишь обрывки ответов матери – она была испугана и одновременно рассержена вторжением в свою квартиру. В свою очередь она тоже спрашивала: что им нужно от ее сына, что он сделал, почему вдруг его разыскивают? Кстати, господин действительно тот, за кого себя выдает? Это ведь несложно – добыть фальшивое удостоверение.

Марко сделал пару шагов назад и посмотрел на дверь собственной квартиры. Теперь он хорошо расслышал целую фразу, произнесенную матерью, – ей пришлось повысить голос, чтобы к ней прислушались:

– Нет, в комнату моего сына без ордера я вас не пущу. Вы этого не сделаете. У вас будут неприятности.

Он поглядел на лестницу, ведущую вверх, словно желая убедиться в отсутствии посторонних или предупредить их появление. Двигался быстро, со сноровкой, которая бог знает откуда только берется в таких случаях: это уже не тот милый и приветливый молодой человек, который только что ехал в лифте с синьорой с нижнего этажа. Прильнув к перилам, он взглянул вниз и через мгновение отшатнулся в испуге. Потом прислонился к стене.

В подъезде, у почтовых ящиков, стоял какой-то человек.

Марко дышал так бурно, точно бежал. Но это был просто способ собраться с мыслями. И действительно, решение он принял быстро. Он спустился этажом ниже и постучал в дверь квартиры, которая располагалась прямо под его собственной.

Вскоре из-за двери послышался голос Терезы:

– Кто там?

– Синьора, это я, Марко.

– Марко? – переспросила она и тут же открыла.

Не успела она спросить, зачем Марко пришел, как он проскользнул в квартиру и закрыл дверь.

– Что случилось? – Тереза скорее удивилась, чем испугалась.

– Ничего страшного, простите, небольшая неприятность.

– Да что стряслось, кто там? – спросила Тереза, попытавшись отстранить его, чтобы открыть дверь.

Марко преградил ей путь, выставив руки.

Тереза подалась назад, и на лице ее отразился испуг.

Марко замахал руками, пытаясь успокоить ее:

– Прошу вас, простите, там один человек, которого я не хочу видеть.

Она посмотрела на него в замешательстве.

– Одна женщина, – на ходу выдумал Марко.

Тереза молчала. Тогда он продолжил лгать, говоря вполголоса:

– Пожалуйста, поглядите в глазок, там она или нет.

И с этими словами отошел от двери, инстинктивно почувствовав, что от этого версия с незадачливой любовницей покажется убедительнее.

Тереза отодвинула заслонку глазка и посмотрела на искаженную линзой лестничную клетку.

– Там никого нет, – сказала она, отстраняясь от двери, но в ее голосе не слышалось ни малейшей уверенности.

– Простите, простите еще раз, что побеспокоил, – продолжил парень; врать у него получалось все хуже. – Можно вас попросить еще об одном одолжении? У вас есть окно, которое выходит на улицу?

Тереза глядела на него с опаской и подозрением.

– Что такое, Марко? – спросила она, будто повторный вопрос лишил ее всех сомнений насчет недоговорок гостя.

– Да говорю же вам, ничего, – нетерпеливо откликнулся он и, не дожидаясь разрешения, прошел на кухню, словно уже знал, где найти то, что ему нужно.

Тереза пошла за ним. Поначалу легкость, с какой он сориентировался, удивила ее, но потом она сообразила, что комнаты в их квартирах расположены одинаково.

Марко остановился примерно в метре от окна и осторожно наклонился, чтобы взглянуть вниз, стараясь держаться на некотором расстоянии от стекла.

И вдруг резко подался назад. Перед входной дверью, во втором ряду, стояла темная «альфа-ромео». К боковому окну машины со стороны водителя прислонился спиной тот самый мужчина, которого Марко недавно видел в лестничном пролете.

Тереза наблюдала за ним, стоя в дверном проеме.

– Что ты натворил? – спросила она.

Марко обернулся, изменившись в лице. Маски больше не было. В его голосе слышалось страдание и сожаление:

– Пожалуйста, не кричите.

– О господи. – Тереза глядела на него уже другими глазами.

Марко сделал шаг в ее сторону. Тереза инстинктивно закрылась руками. Губы Марко болезненно скривились – так задел его этот детский жест.

– Я не сделаю вам ничего плохого.

Тереза попыталась подбежать к входной двери. Марко бросился на нее, перехватив сзади в маленьком коридоре, ведущем к входной двери, – так, что она завалилась вперед. Тереза ударилась коленом о пол. Марко прижал ее к себе, обхватив, чтобы она не упала. Тереза испустила пронзительный вопль. Марко широко распахнул глаза, ужаснувшись тому, что сделал, зажал ей рот рукой и прошептал на ухо:

– Синьора Тереза, послушайте, пожалуйста. Я ничего вам не сделаю, честное слово. Если пообещаете не кричать, я вас сразу отпущу. Прошу вас. Обещаете? Кивните, и я вас отпущу.

Тереза, с глазами полными слез, сдержала вопль и кивнула. Марко отпускал ее постепенно, желая удостовериться, что она сдержит слово. Тереза все еще стояла на полу на четвереньках, тяжело дыша. Она не кричала и не оборачивалась к своему церберу.

Марко сел на пол, спиной к стене, согнул ноги в коленях. Затем бессильно опустил на них руки, прислушиваясь к своему замедляющемуся дыханию. Тереза смотрела на него с презрением.

– Извините, я не хотел, – сказал Марко.

Тереза вытерла нос рукой.

В этот момент они услышали, как этажом выше открылась и снова закрылась дверь в квартиру Марко. Человек, допрашивавший его мать, вышел. Слышно было, как он идет по площадке, потом вниз по ступеням.

Марко распрямил спину. Он прислушивался, пока не понял, что шаги прекратились именно на той площадке, где находилась квартира Терезы.

Он встал. Посмотрел на Терезу, поднеся указательный палец к губам, и подошел к двери, правой рукой достав из-за пояса пистолет.

Тереза прижала три пальца к губам.

Он сверху снова сделал ей знак молчать, потом задержал дыхание, держа пистолет обеими руками, дулом вверх, словно в некоей издевательской, безмолвной мольбе.

После нескольких секунд тишины на лестнице снова послышались шаги. Мужчина ушел.

Марко перевел дух, расслабился, вытер лоб тыльной стороной руки, в которой сжимал пистолет. Потом в замешательстве перевел взгляд на Терезу:

– Пожалуйста, не смотрите на меня так.

– А как мне на тебя смотреть, преступник?

– Я не преступник.

– Ах, не преступник? А кто же?

– Послушайте, мне жаль, что я оказался в вашей квартире, но мне больше некуда было пойти. Меньше всего я хочу впутывать вас в эту историю, поверьте.

Тереза засопела.

– Вечером ко мне сын должен прийти.

Марко переварил информацию и шумно выдохнул. Еще одна проблема на его голову. Но пока он отложил ее решение.

– Где у вас телевизор? – спросил он.

Тереза мотнула головой в сторону кухни.

Марко засунул пистолет за пояс и протянул руку, помогая ей подняться. Женщина отвергла предложение и поднялась сама, неловко держась за стену. Марко почтительно посторонился, затем последовал за ней на кухню.

Тереза села с отсутствующим взглядом: казалось, происходящее доходит до нее с опозданием. Марко включил маленький телевизор, стоявший рядом с плитой, опасливо пробежался по всем каналам, держа пульт в руке и сверяясь с телепрограммой. Фыркнул. Выключил. Провел рукой по волосам. Он сосредоточенно смотрел перед собой, казалось, перебирая в уме, какие у него остались возможности. На лбу блестели капельки пота. Он снова стал наблюдать за тем, что делается на улице, держась на безопасном расстоянии от окна. Машины во втором ряду больше не было. Но это не успокоило Марко. Наоборот, он теперь выглядел еще более затравленным.

– Пожалуйста, Марко, уходи, – внезапно сказала Тереза. – Возвращайся к себе, не впутывай меня в эту историю.

– К себе? Вы шутите?

– Я ничего не скажу, обещаю.

– Я не могу вернуться домой, синьора Тереза. Это последнее из всех мест, куда я пойду, понимаете? Меня ищут. И потом, я не хочу втягивать в это мать. Она ничего не знает, и не надо. Это лучший способ защитить ее.

– Но почему я в это влипла, что я тебе сделала? – проговорила женщина, сдерживая рыдания.

– Вы мне ничего не сделали, синьора Тереза, так получилось. Мне очень жаль, но у нас нет другого выхода, ни у вас, ни у меня.

Терезе хотелось сделать ему больно, броситься на этого парня, который сейчас воплощал собой судьбу, никак не желавшую оставить ее в покое и втягивавшую в новые неприятности. Она затеребила юбку и заплакала от отчаяния.

– Синьора Тереза, я и так нервничаю и не хочу потерять из-за вас остатки терпения. Пожалуйста, прекратите немедленно.

Тереза прекратила рыдать. Лицо ее мгновенно стало сухим и дерзким. Помолодевшим.

– И что ты собираешься делать? Убить меня?

Марко взглянул на Терезу так, словно та чертыхнулась в храме.

– Вы что, шутите? Я не убийца.

– У тебя пистолет.

Гримаса, точно рана, исказила лицо Марко. Он должен был подумать, прежде чем ответить:

– Я не виноват в том, что идет война.

Тереза в замешательстве широко раскрыла глаза, словно сомневаясь в его душевном здоровье:

– Война?

– Да, война. Война – это не только самолеты с бомбами и войска, шагающие по чужим землям. Вы – тоже война.

Ноздри Терезы раздулись. Она сжала кулаки и зубы:

– Да что ты обо мне знаешь? Что ты знаешь о моей жизни?

– Знаю кое-что, знаю, – спокойно ответил Марко.

Тереза побагровела от гнева. «Это мой дом».

– Ты должен уйти. Я уже сказала, придет Винченцо.

– Да, я слышал.

– И что ты будешь делать, когда он придет?

– Он не придет.

– Что это значит?

– Это значит, что вы сейчас ему позвоните и скажете, чтобы он не приходил.

Тереза побледнела, видя, как тает последняя возможность, которой она рассчитывала воспользоваться.

– Я не знаю, где его найти. Он в разъездах.

– Да, но у него ведь есть мобильный?

– Нету.

Марко тряхнул головой:

– Вы не понимаете. Я не хочу причинять никому вреда, ни вам, ни тем более Винченцо. Если он придет, то по вашей вине вляпается в неприятности. Давайте звоните ему, не теряйте время.

Телефон стоял на столике у двери, Тереза сняла трубку. Набрала номер – медленно, словно с трудом вспоминая цифры.

Марко снова глянул в окно. Чуть погодя Тереза повесила трубку:

– Не отвечает.

– Как это – не отвечает?

– Связи нет.

– Ну попробуйте еще раз. Когда он придет?

– Я ждала его к ужину.

– Хорошо. Значит, у вас еще есть время.

Тереза вздохнула.

Марко достал мобильный, вынул батарею и симку:

– У вас есть ножницы?

Тереза кивнула на ящик в столе.

Марко открыл ящик, отыскал ножницы с пластиковыми кольцами и разрезал карту пополам: два кусочка упали рядом с раковиной. Затем вытащил бумажник из заднего кармана, вынул из него другую симку, вставил ее в телефон, включил его, набрал номер. В тишине кухни были слышны гудки. Марко считал их. Он выглядел очень напряженным: казалось, его мучит какое-то подозрение, которое вскорости и подтвердилось. На пятом гудке он отключился и сжал зубы.

– Дерьмо, – бросил он.

Тереза нахмурилась, услышав бранное слово.

Марко выключил телефон, вынул карту, разрезал ножницами и ее. Растерянно огляделся. Посмотрел на часы, снова включил телевизор. В дневных новостях сообщали о том, что полиции удалось задержать группу террористов, совершивших убийство и два грабежа. Марко сел, словно загипнотизированный кадрами на экране. Там показывали, как двоих арестованных ведут из дома к полицейской машине. Лицо Марко помрачнело. Потрясенная Тереза отшатнулась.

– Святая Дева, – вырвалось у нее.

– Довольно! – разозлился Марко, выключая телевизор: новости закончились. – Лучше позвоните еще раз вашему сыну.

Тереза не торопилась.

– Хотите и дальше терять время? Ладно, говорите номер, я сам позвоню. – Марко поднялся и направился к телефону.

– Нет, нет, – отозвалась Тереза; в голосе ее слышалось отчаяние.

– Слушайте, мне надоело. Мне новые проблемы не нужны. Давайте диктуйте этот проклятый номер!

Он был на грани.

Тереза страдальчески взглянула на Марко, закрыла лицо руками и заплакала.

– Что с вами такое?

Марко положил трубку. На этот раз он не требовал, чтобы Тереза успокоилась.

Она указала ему на листок бумаги, висевший на стене рядом с холодильником. Марко сорвал листок и протянул ей:

– Вы ведь не ждали Винченцо к ужину, так?

Тереза хлюпнула носом, согнула листок и сунула в рукав кофты.

– Я его не видела полгода. Последний раз он звонил месяц и еще двадцать один день назад.

Марко сел рядом с ней, стараясь держаться как можно вежливее. Тереза глядела в пространство. Слова ее выдавали долго скрываемую боль, которая теперь рвалась наружу, и от этого становилось легче.

– Винченцо нужен дом, но я не могу дать ему дом. – Она вытащила из рукава листок и вытерла лицо. – Но тебе-то какая разница. Вот теперь ты знаешь, до чего я дошла. Можешь быть спокоен. Тебя не станут искать здесь. Никто никогда сюда не приходит.

– Мне жаль.

– Жаль тебе! – насмешливо произнесла она.

– Мне жаль, правда, – повторил Марко.

Тереза посмотрела на него, словно вспоминая кого-то другого.

Остаток дня Марко раздумывал, делал короткие пометки в блокноте, включал и выключал телевизор, смотрел на улицу. Этими мелочами он занимался сосредоточенно, будто составляя план. И, только заслышав над головой шаги матери, Марко изменился в лице и сглотнул, хотя во рту пересохло.

Терезу охватило что-то вроде усталости, и она взирала на своего цербера со спокойной покорностью. Она больше не просила у него разрешения сходить в туалет, а он больше не следил за каждым ее шагом.

Они сидели за столом. Вечерние новости начались с известия об аресте еще одного члена группы, к которой принадлежал Марко.

Тереза только что вытащила из духовки макароны, приготовленные еще вчера.

– Это закоренелое зло, – диктор читал заявление следственных органов, – скоро будет уничтожено на корню.

Марко, подавленный, поник. Тереза выкладывала на тарелки приборы.

– И что теперь будешь делать?

– Не знаю, – удрученно ответил Марко.

– Попробуй рассказать, что случилось. Может, я смогу чем-то помочь.

– Не думаю.

– Я такая тупая?

– Да нет, не в этом дело. Это сложно рассказать.

– И ты не хочешь рассказывать такой, как я, правильно?

Марко не нашелся что сказать и поэтому отозвался грубо:

– Вы, часом, в политике не разбираетесь?

– Нет. Ничего в ней не понимаю.

– Ну вот. Так о чем нам говорить?

Обезоруженная, Тереза не ответила. Ее молчание Марко счел упреком в высокомерии. Честно говоря, он выбрал слишком простой способ от нее отделаться.

– Скажем так, – произнес он, чувствуя необходимость что-то сказать, – я устал. У нас отбирают наши права, надежды, даже то немногое, что нам удалось…

Внезапно он стих, понимая, что говорит бессвязно. Тереза смотрела на него с чем-то вроде сочувствия:

– Я тоже устала. Но не от этого…

Марко вышел из себя:

– Ну уж нет! Знаю я, к чему вы клоните. Легко вот так вот считать себя правым. Думаете, что вы лучше всех, и судите свысока, никогда не спускаетесь до людей, не понимаете их.

– А ты сам? Ты не считаешь себя лучше других?

– Вот именно, тут мы похожи. Что вы так на меня смотрите? Может, в глубине души вы все-таки думаете, что я прав?

– Нет, просто я тебя не понимаю.

– Я же говорил, лучше ничего не объяснять.

– Если мы не понимаем друг друга, это бесполезно.

Тереза встала, спросила, может ли она лечь спать.

Марко пошел за ней. Подождал за дверью ванной, пока она вымоется, и за дверью спальни, пока она разденется. Потом расположился рядом с ней, в потертом кресле.

– Что случилось? – спросила Тереза, которая внезапно проснулась.

Она приподнялась, ища выключатель лампы на тумбочке, зажгла свет.

– Молчите, пожалуйста.

Марко стоял с пистолетом в дрожащих руках. Лицо его кривилось от сдерживаемого гнева: он смотрел в потолок. С верхнего этажа доносился шум – обыск, протестующий голос его матери, которую никто не слушал.

Вот они в комнате. Сначала письменный стол. Затем шкаф. Безжалостно выворачивают содержимое ящиков. Перебирают его вещи, портят, изучают, разбрасывают, изымают одну за другой. Шум одновременно звучащих голосов. Что-то бьется. Завуалированные угрозы («А вы, значит, ничего не знаете? Никогда ничего не подозревали, никогда не замечали ничего странного, не так ли?»).

Марко зарычал и направил пистолет куда-то вверх, словно пытался нацелить его на некий предмет, беспорядочно блуждавший по потолку.

Тереза, не вставая с постели, обратилась к нему:

– Успокойся, Марко, не делай глупостей.

Он взглянул на нее. Что-то необычное послышалось ему в голосе женщины.

– Положи пистолет. Ты ничего не можешь сделать.

Это были правильные слова, именно те, которые ему надо было услышать. Он опять опустился в кресло, положил руку, сжимавшую пистолет, на подлокотник.

Обыск закончился. Топот каблуков: спускаются по лестнице. Мать прибирается в разгромленной квартире, плача, взывая ко всем святым своим детским голоском. Марко сжал кулак, поднес его ко рту, впился в руку зубами.

Тереза откинула одеяло, собираясь встать:

– Хочешь, я схожу к ней?

Он недоверчиво оборачивается:

– Что вы сказали?

– Если хочешь, я поднимусь к твоей матери и спрошу, не надо ли ей чего.

Губы Марко сложились в некое подобие безрадостной улыбки.

– Ты мне не доверяешь, так?

Марко шумно выдохнул через нос.

– А вы на моем месте поверили бы?

– Ты прав, не поверила бы, – отозвалась она через пару секунд.

И снова легла, укрывшись одеялом, затем погасила свет.

Они не знали, сколько времени прошло, прежде чем наверху все стихло. Когда Марко открыл глаза, уже светало.

Постель Терезы была пуста. Марко схватил пистолет (выскользнув из его руки, он оказался под креслом), вскочил. Он злился на себя, оглядываясь в поисках Терезы. Как можно быть таким идиотом? Почему не связал ее? Почему не запер ее комнату на ключ?

Он заглянул в ванную. Пусто. Поспешил на кухню. Щелкнул выключателем. Света не было. Открыл дверь в кладовку рядом с кухней. Направил дуло пистолета в темноту. Пусто.

Со стороны входной двери донесся шум. Марко выглянул, держа пистолет перед собой обеими руками. В полумраке он разглядел силуэт Терезы, копавшейся в выключателе.

– Отойдите, живо! – приказал он.

– А? – обернулась она.

Марко подошел и грубо оттащил Терезу от выключателя. Та ударилась плечом о стену.

– Что вы делаете? – угрожающим тоном спросил он.

– Света нет. Испортилось.

Марко раздраженно стукнул по выключателю, словно желая опровергнуть слова Терезы. Однако свет тут же вспыхнул. Марко зажмурился.

– И так все время, – сказала Тереза, потирая плечо.

Марко растерянно взглянул на нее.

Она ждала.

– Вы давно встали? – спросил он.

Сейчас пистолет в его руках казался совершенно неуместным.

– Минут пятнадцать-двадцать назад.

– Шутите?

– Как видишь.

Марко не нашелся что ответить.

Она помолчала.

– Можно я сделаю кофе?

Марко не знал, как быть. Тогда Тереза повернулась и направилась на кухню.

Марко вяло потащился за ней. Тереза открыла шкафчик над раковиной, достала кофеварку, пакет с кофе и сахар. Марко сел, пока женщина наполняла кофеварку и зажигала газ.

– Я вам сделал больно? – виновато спросил он через несколько минут.

– Ничего страшного, – ответила Тереза.

– Мне жаль, я подумал, что…

– Что я ушла, пока ты спал, и теперь, наверное, сдаю тебя полиции.

– Да, именно так.

Тереза приоткрыла кофеварку и снова закрыла.

– Почему вы этого не сделали? – продолжил он.

Тереза пожала плечами. Можно сказать, что это уже не важно, раз она все равно не пошла в полицию. Или что ей не хотелось оставаться одной. Или что это не ее дело. Но, по правде говоря, ей просто не хотелось отвечать. И она не ответила.

Кофеварка зашипела.

Марко за день ни разу не взял пистолет в руки. Тереза хозяйничала, стараясь не беспокоить его, когда он думал или выглядел озабоченным. В начале первого она приготовила поесть, накрыла на двоих (Марко почти ни к чему не притронулся), вымыла посуду, прилегла и вздремнула часок. Марко сидел, положив руки на стол и опустив на них голову. Правая рука разжалась: в ней был пульт от телевизора.

На цыпочках Тереза подошла к нему, вынула пульт из его ладони, выключила телевизор. Потом вернулась в комнату, оделась, чтобы идти на улицу, и стала ждать, пока он проснется. Услышав, что он зашевелился, она вернулась на кухню.

– Мне надо в аптеку, – сказала она.

– Зачем?

– За лекарством. У меня закончилось.

Марко выглядел слегка растерянным.

– Вот, смотри. – Тереза протянула ему рецепт.

Марко взял, но читать не стал. Глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Тереза, сцепив руки на ручках сумочки, ждала разрешения.

Почему он не может ей доверять? Она заслужила это.

– Ну ладно.

Тереза вышла. Марко сидел неподвижно, уставившись на холодильник.

– Марко, – окликнула Тереза от входной двери.

Он обернулся.

– Я быстро, не волнуйся.

Марко изобразил согласие. Скрежет ключа, открывшего замок и затем закрывшего – кажется, что навсегда.

Он провел руками по лицу, ото лба к подбородку, словно умывался. Пригладил волосы. Взглянул в свои заметки. Встал. Пошел в комнату Терезы, положил пистолет на тумбочку, растянулся на кровати и задремал.

Внезапно его разбудил звонок в дверь. Звонили уже в третий раз.

Он вскочил с кровати, схватил пистолет, выглянул в коридор. Еще один долгий звонок. Он зажмурился: горечь разочарования и осознания. Если Тереза сдала его, он, в общем-то, на нее не злится. Он сжал пистолет обеими руками, нацелив дулом в пол. Приготовился. Возможно, скоро он умрет. В квартире соседки снизу.

Когда Тереза, нагруженная сумками, вышла из лифта и увидела перед своей дверью двоих незнакомцев, она, казалось, начала пританцовывать – так задрожали коленки. Но лишь на мгновение. Она взяла себя в руки.

Те смотрели, как она подходит.

– Что вам надо? – поинтересовалась Тереза.

– Вы здесь живете?

– Да, я здесь живу. А вы что делаете у моей двери? – спросила Тереза, покачивая сумками.

Двое переглянулись.

– Полиция, синьора. Хотелось бы задать вам пару вопросов.

– Мне? Почему? Я что-то сделала?

– Нет, абсолютно ничего. Мы просто собираем информацию.

– Я вас слушаю. – Тереза опустила сумки на пол.

Полицейский, казалось, не знал, с чего начать.

– В последнее время не происходило ничего необычного?

– О чем вы говорите? – спросила она, глядя на них как на зачумленных.

– Я имею в виду, в доме, – добавил он, слегка смущенно. – Вы ничего не видели, не слышали? Кто-нибудь приходил, кого вы раньше не встречали?

– Послушайте, вы меня пугаете. Вы о чем?

Второй полицейский тряхнул головой, давая коллеге понять: мол, зря теряем время.

Марко за дверью слушал их разговор, его сердце бешено колотилось. Он был потрясен и растроган сценой, которую разыграла Тереза. Перед ним раскрылась пропасть. И если он в нее еще не упал, то только благодаря Терезе.

– Ладно, извините, – произнес полицейский.

– А в чем дело, можно узнать? – спросила Тереза им вслед.

– Ничего особенного, – ответил второй, – просто проверка, вот и все. Не беспокойтесь.

И они ушли.

Тереза подняла сумки, поставила их на коврик, вытащила из сумочки ключи, открыла дверь, снова подняла сумки, толкнула дверь ногой, вошла, закрыла дверь за собой. И напряжение, сдерживаемое во время разговора, всей тяжестью обрушилось на нее. Она бессильно опустилась на пол, прикрыла глаза и распахнула рот, словно ей не хватало воздуха.

Марко, стоявший в коридоре спиной к стене, поспешил к ней, опустил руки ей на плечи и произнес голосом, полным признательности:

– Синьора. Синьора Тереза.

Тереза тяжело дышала:

– Ничего, сейчас пройдет, не беспокойся.

– Я беспокоюсь, как же иначе?

Он, не раздумывая, сжал ее ладонь в своей.

Тереза улыбнулась. Ей было приятно.

– Это я во всем виноват, мне жаль, – сказал Марко.

Терезе, похоже, было трудно дышать.

– Пожалуйста, отведи меня в комнату.

Марко помог ей подняться, довел до кровати и уложил так бережно, как только мог. Сложил пополам подушку и подсунул ей под голову. Потом чуть-чуть приподнял ее ноги, придерживая за лодыжки.

– Кровь прильет к голове, и вам сразу станет лучше.

Она остановила его движением руки:

– Пожалуйста, принеси лекарство из сумочки.

Марко отпустил ее ноги.

– Конечно.

Он побежал в коридор, поднял с пола сумочку Терезы, вытащил упаковку, завернутую в рецепт, и быстро вернулся в комнату.

– Что мне сделать?

– Одиннадцать капель на полстакана воды.

Марко ринулся в кухню, набрал воды, вернулся, сел рядом с женщиной, протянул ей стакан и придерживал ее, пока она пила.

Тереза снова опустилась на подушку. Постепенно лицо ее приняло нормальный цвет. Через некоторое время Марко заговорил с ней:

– Вы понимаете, какой опасности подвергаетесь? Вы знаете, во что вы ввязались? Зачем вы это сделали?

Тереза сама удивилась, насколько естественно у нее вышло:

– Потому что я испугалась, что тебя убьют. Потому что ты не сдашься без боя, я же знаю.

Марко не знал, что сказать. Глаза у него заблестели. Он взял ее руку в свою и накрыл другой ладонью. Тереза произнесла, не открывая глаз:

– Не уходи.

– А как иначе?

– Оставайся. Я о тебе позабочусь.

Марко сочувственно улыбнулся:

– Ну что вы такое говорите, я же не могу тут остаться навсегда. И потом, есть люди, с которыми я должен встретиться.

Она повернула голову, печально соглашаясь. Марко еще сильнее стиснул ее ладонь:

– Рано или поздно они и досюда доберутся. Мне надо спешить.

Тереза шумно выдохнула.

– Но я не смогу уйти без вашей помощи.

Потянулись долгие секунды, Тереза шевелила на свой манер губами; казалось, что она ждала этой просьбы. Она высвободила ладонь из рук Марко и приподнялась на постели.

– Скажи, что мне делать.

Ближе к вечеру Тереза снова вышла. С другой сумкой, более вместительной, чем обычно. Выйдя из подъезда, недоверчиво оглядела улицу. Пошла спокойно, хотя и была сильно взволнована. Придя на автобусную остановку, она стала ждать.

Вышла на нужной остановке. Прогулялась немного. Зашла в нужный ей магазин.

Стенка напротив входа была вся заставлена телевизорами разного размера, настроенными на один канал. Один был огромным почти как экран в кинотеатре. Тереза возмущенно разглядывала ценник, а потом, как зачарованная, уставилась в экран; качество изображения потрясло ее. И звук ее поразил. Он был потрясающе ясный, чистый и насыщенный.

Витрины в центре зала были заполнены мобильными телефонами. Дальше располагался компьютерный отдел. Тереза достала из кармана кофты листок и подошла к прилавку. Продавец заинтересованно улыбнулся:

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

– Добрый вечер. Мне нужен ноутбук.

– Да, конечно. В подарок?

– Ну да, в подарок.

– Вы уже знаете, какой именно, или вам показать, что у нас есть?

– Нет, вот тут все написано, я в этом не разбираюсь, – сказала Тереза, протягивая листок.

Продавец читал и кивал головой:

– Как же, есть. Подождите минутку, я схожу на склад.

И удалился.

Тереза прохаживалась по магазину. Настоящий технический супермаркет. Идя через отдел бытовой техники, она обнаружила в небольшой нише двухместный кожаный диван, вокруг которого стояла аудиоаппаратура разной ценовой категории. На диване лежали наушники с антенной. Немного подумав, Тереза села, надела наушники, закрыла глаза, откинулась на спинку дивана и расслабилась. Классическая музыка окружила ее.

Через некоторое время она почувствовала, что ее трогают за плечо, и открыла глаза. Продавец смотрел на нее в упор. Под мышкой у него была коробка. Тереза сняла наушники:

– Извините.

– Представьте себе, так всегда и бывает. Если я не могу найти клиента, то иду сюда.

Они вернулись к кассе. Продавец открыл коробку с ноутбуком, кратко пояснил Терезе условия гарантии, поставил печать на чек, закрыл коробку, опустил ее в пакет.

– Тут есть и оборудование для подключения к Интернету. Я положу рядом с гарантийным талоном.

Тереза протянула ему кредитную карту, которую уже держала в руке.

– А, карточка, – произнес продавец. – Удобно, правда? Я хотел, чтобы и моя жена такую завела.

В этот момент Тереза слегка покраснела.

Продавец проделал манипуляции с картой, протянул Терезе пакет, держа его за ручки, и вежливо попрощался.

Тереза вышла из магазина, огляделась, перешла дорогу и забрела в первый попавшийся бар, где заказала кофе без кофеина. Потом пошла в туалет, вытащила коробку с ноутбуком из пакета, а ноутбук – из коробки. Положила компьютер и сетевую карту в сумку. Коробку снова опустила в пакет. Вышла из туалета и из бара. Направилась к остановке. Вскоре подъехал автобус. Тереза вошла и села: сумка на плече, в руке – пакет с коробкой. Она вышла на одну остановку раньше, чем нужно, заметила ближайший к себе мусорный контейнер, подошла, подняла крышку и выбросила пакет с коробкой. Домой она вернулась пешком.

Перед входной дверью ее подождала женщина, которая тоже возвращалась из магазина: в руках – сумка с покупками. Увидев Терезу, она придержала дверь ногой. Узнав соседку, Тереза на мгновение запаниковала, но потом поспешила и, войдя в подъезд первой, поблагодарила ее.

– Как ваши дела? – спросила Тереза.

Та с трудом сдерживала слезы:

– А как они могут быть!

– Что у вас случилось?

– Да не знаю. Весь дом вверх дном перевернули.

– Да, я слышала, как они приходили.

– Конечно, весь дом слышал.

Тереза крепко стиснула ручки сумки, борясь с собой: как же сложно лгать.

– Сочувствую.

– Спасибо. Спасибо большое.

Они поднялись. Прежде чем попрощаться, Тереза сказала соседке, чтобы она не стеснялась обращаться за помощью, если что.

Вернувшись к себе, она застала Марко на кухне, как обычно перед телевизором.

– Все в порядке? – спросил он, явно довольный, что Тереза вернулась.

– Да. Я все сделала.

– Выбросили коробку, как мы договаривались?

– А как же.

Марко открыл сумку и вытащил ноутбук. И что-то новое – надежда? – засияло на его лице.

Тереза протянула ему кредитку:

– Вот.

– Спасибо. Спасибо большое.

Тереза улыбнулась, услышав, как он произнес ту же фразу, что недавно его мать, причем с той же интонацией.

Марко принялся возиться с компьютером, быстро настраивать его. Тереза наблюдала за его действиями, как за экспериментом алхимика. Марко достал из кармана футляр для ключей, вынул оттуда флешку. Вставив ее в компьютер, он открыл текстовый файл и в спешке прочел его. Тереза присела осторожно, стараясь не издавать звуков, чтобы не мешать ему. Марко, заметив это, улыбнулся. Потирая лоб, размышляя, покачивая и кивая головой, он двигал курсор по строчкам. И вдруг остановился, вперив взгляд в монитор, словно нашел то, что искал. Набрал обеими руками на клавиатуре какую-то команду. Взял устройство для подключения к Интернету, которое прилагалось к ноутбуку, открыл бумажник, достал телефонную сим-карту, приладил ее. Затем вставил в компьютер. Быстро подключился и отправил по электронной почте письмо (всего одно слово) по адресу, скопированному из файла, который он только что прочитал. Потом он отключился от Интернета, сцепил пальцы в замок, положил руки на голову и посмотрел на Терезу, сидящую перед ним, которая буквально только что открыла рот.

– Что ты сделал?

– Ничего особенного. Теперь я должен получить ответ. Потом я попрошу вас еще об одном одолжении, и все.

– И уйдешь?

– Да, и уйду, – неохотно ответил Марко.

– Я видела твою мать.

У Марко отвисла челюсть.

– Когда?

– Только что. В дверях столкнулись.

– И как она?

– Я сказала, что она может обращаться ко мне, если что.

Марко с грустным выражением отметил, что Тереза увильнула от ответа. И, поддавшись внезапному порыву, протянул руку и погладил ее по щеке. И Тереза не уклонилась от ласки, ей понравилось.

– Вы можете мне кое-что пообещать?

– Да.

– Не говорите ей ничего. Что бы ни случилось.

– А что может случиться, Марко?

– Ничего. Просто мне бы не хотелось, чтобы она узнала, что я был тут.

– Ладно.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Спасибо.

Марко взглянул на часы, потом на монитор.

– Марко.

– Что?

– Что может случиться?

Марко раздумывал, что ответить, когда в дверь позвонили. Он испуганно взглянул на Терезу, словно спрашивая ее, что делать.

– Спокойно, – сказала Тереза, – иди в спальню.

Марко взял ноутбук, записную книжку, сим-карты и сделал, как велела Тереза. Она поправила прическу и направилась к двери. Глубоко вздохнув, она подняла заслонку глазка и поглядела.

Затем обернулась к Марко, который, высунувшись из спальни, спрашивал «кто?» одними губами, сделала знак молчать, открыла дверь.

На мать Марко она глядела так, словно ждала ее прихода. Та выглядела еще более измученной, чем недавно у лифта. Волосы завязаны в хвост, сильно поношенный халат, круги под глазами стали еще заметнее.

– Добрый вечер. Простите, можно войти?

– Конечно. Проходите.

Женщина прошла на кухню, где совсем недавно сидел ее сын. Эта мысль привела Терезу в сильнейшее замешательство, однако она сумела его скрыть. За дверью спальни Марко прикусил указательный палец правой руки, как делают, когда доктор говорит, что сейчас будет больно, и ты готовишься к боли. Его мать села, изо всех сил стараясь не расплакаться и постоянно за это извиняясь.

– Не беспокойтесь, все в порядке. – Тереза взяла ее за руку.

– Знаете, я никому об этом не рассказывала. Мне самой странно, что я пришла.

– Вы совершенно правильно поступили, не переживайте.

Мать Марко шмыгнула носом.

– Вы себе не представляете, что такое вернуться домой и бояться включить телевизор. Как услышу, что новости начались, сердце так колотится, будто сейчас выскочит из груди.

Тереза хотела найти подходящее слово в ответ, но сейчас матери Марко нужно было, только чтобы ее выслушали, и Тереза ничего не сказала.

– Я не верю в то, что они говорят. – Она облизнула верхнюю губу, составляя в уме следующую фразу. – Политика, да какая политика? Да что я сказать могу, если о ней дома и не говорили никогда. Ни разу, ни слова.

– Мне очень жаль, – пробормотала Тереза.

– Знаете, мне страшно. – Мать Марко понизила голос, словно наконец-то заговорила о главном. – Почему он не возвращается? Если он ничего не сделал, а я знаю, что не сделал, почему не звонит? Что с ним случилось?

И в этот самый момент разговор двух женщин прервал звук падающего предмета – он донесся из ванной. Обе одновременно повернулись в ту сторону, а потом переглянулись.

Тереза покраснела. Она не представляла, что сказать. Мать Марко вскочила, словно почувствовала себя не в своей тарелке:

– Извините, бога ради, я не знала, простите…

И быстро двинулась к двери.

Тереза тоже вскочила и направилась за ней, на ходу сочиняя оправдание:

– Да нет же, нет…

Мать Марко остановила ее жестом, не дав закончить фразу:

– Я сама виновата, пришла без приглашения.

Она вышла из квартиры и бросилась по лестнице бегом.

Ошеломленная Тереза наблюдала за ее бегством. Закрыв дверь, она еще какое-то время стояла у входа. Можно было бы расхохотаться, если бы речь не шла о трагедии.

Марко сидел в кресле, вцепившись обеими руками в волосы, включенный ноутбук лежал на коленях.

– Я уронил круглое зеркало.

Тереза ничего не ответила.

– Правда. Только ручку сломал.

Тереза легонько вздохнула.

– Простите меня, – продолжил Марко, – но мне пришлось заткнуть уши туалетной бумагой. Еще немного, и я бы вышел на кухню.

– Не переживай, даже и лучше, что она ушла.

Марко изобразил подобие улыбки, потом сменил тему, как бы переходя к самому важному:

– Завтра утром. В десять пятнадцать. Это последнее, о чем я вас прошу.

Тереза села на кровать и стала внимательно слушать.

На следующее утро Тереза вышла из дому заранее. Она пошла пешком: погода стояла хорошая, а идти было недалеко. Остановившись у газетного киоска, она купила рыболовный журнал.

В десять пятнадцать она вошла в магазинчик «Мейл корнер». Здесь можно было также позвонить и отправить денежный перевод. Несколько негров разговаривали по телефону, лазили по Интернету, стояли в очереди, чтобы перевести деньги. Тереза пристально посмотрела на продавца со светлой бородкой, подошла к нему, держа журнал так, чтобы было хорошо видно обложку, и попросила снять копию со статьи на центральном развороте.

Когда она вернулась, Марко выглядел гораздо лучше. Должно быть, он принял душ: от него пахло свежестью, а волосы были влажными. Тереза отметила эти перемены, знак неминуемого ухода, и ничего не сказала, чтобы не расплакаться. Она сняла кофту, повесила ее на спинку стула в кухне, вытащила из сумки журнал и протянула Марко. Он раскрыл журнал. Между страницами был вложен конверт. Он разорвал его сверху. Внутри были билет на самолет и удостоверение личности. Тереза подошла к окну и уставилась на улицу. Там она и стояла, пока Марко перекладывал билет в карман, а удостоверение – в бумажник.

В наступившей тишине Марко пытался подобрать слова. И не нашел что сказать.

– Мне надо идти.

Тереза по-прежнему стояла у окна, спиной к нему.

– Спасибо за все, что вы для меня сделали, я этого не забуду.

Он подошел. Тереза не могла повернуться. Марко положил ей руки на плечи. Она напряглась, задержала дыхание.

Марко обнял ее, не надеясь, что она обернется. Сильно сжал и поцеловал – в щеку и в волосы. Потом, ни на секунду не задерживаясь, вышел.

Тереза стояла у окна, пока не увидела, как он выходит из подъезда и спокойно удаляется по тротуару. Только тогда она пошевелилась, а затем стала слоняться по квартире.

По своей квартире, внезапно опустевшей.

Марко шел быстрым шагом, не глядя встречным в глаза, как один известный актер в старом фильме. Дойдя до станции метро, он спустился вниз, порылся в карманах перед билетным автоматом. Мелочи не было. Марко подошел к киоску, стоявшему рядом.

– Билеты не продаю, – сказала продавщица и указала на кассу со специальным значком.

Марко повернулся, посмотрел на окошко кассы. Увы, шторка была опущена.

– Но там закрыто, – заметил он.

– А я что могу сделать? – отозвалась продавщица.

Марко глянул на часы.

– Черт! – ругнулся он сквозь зубы и быстро направился на платформу.

Тереза, скрестив руки, разглядывала кухонные шкафчики. Ходила вокруг стола. Глядела в потолок.

В вагоне были свободные места. Марко сел и стал заглядывать в журнал сидевшего рядом. Сосед заметил и отодвинул журнал подальше. Марко скорчил виноватую рожицу, потом уставился в пол и задумался. Через некоторое время его потрогали за плечо:

– Ваш билет, пожалуйста.

Марко с ужасом посмотрел на контролера, встал, начал рыться в карманах куртки и брюк. Тот ждал, но на лице его было написано, что все это он сто раз видел.

– Послушайте, мне очень стыдно, – сказал наконец Марко, – но я не могу найти.

– Извините, но вы нарушитель. Пожалуйста, выйдем.

– Выйдем?

– Выйдем, выйдем. Вам что-то не нравится?

Ничего страшного, подумал Марко и пожал плечами. Не стоит волноваться, время еще есть.

На ближайшей остановке контролер предложил Марко пройти с ним на пустой перрон. Вытащил бланк и стал заполнять. Поезд меж тем выгрузил пассажиров и уехал.

– Ваши документы, пожалуйста.

Марко протянул удостоверение. Контролер взял и стал записывать данные в бланк.

Среди вышедших пассажиров, которые направлялись мимо них по перрону, был молодой человек с залысинами: он с беспокойством смотрел на Марко. Марко не заметил этого, сосредоточенно наблюдая за тем, что делает контролер. Мужчина подошел. Марко увидел его в последний момент и растерялся.

– Марко, привет. Что случилось, тебе помочь? – спросил мужчина.

Контролер мгновенно оторвался от протокола и посмотрел Марко в глаза:

– Как это – Марко? Вас ведь зовут Антонио?

Наступило гнетущее молчание, во время которого легенда Марко с треском развалилась. Он мог бы что-нибудь придумать: сказать, например, что это его второе имя или что его приняли за другого, – хоть какое объяснение, пусть самое дурацкое, но ему не пришло в голову ничего. Он был связан своей ложью и не мог найти выход, как мальчишка, которого мать ругает за порнографический журнал, забытый в туалете. Марко пристально поглядел на контролера, подсознательно уже угадавшего в нем преступника. Потом неожиданно развернулся и помчался к эскалаторам.

Контролер закричал, чтобы он остановился и еще что-то, чего Марко не понял. Он просто бежал, перескакивая через три ступеньки, а люди, испуганные, шарахались в стороны.

Тереза в спальне поправила простыни, пригладила подушку. Отдернула и задернула шторы. Села в кресло, снова встала.

Марко внезапно остановился, задыхаясь, как хронический астматик. Наверху у эскалатора уже стоял полицейский с пистолетом наготове. Марко вытащил свой пистолет, стал спускаться по лестнице спиной вперед. Какая-то женщина закричала. Полицейский крикнул Марко, чтобы он бросил оружие, одновременно вытащил свободной рукой из громадного кармана телефон и поднес к уху. Марко продолжал спускаться; холодный пот заливал ему лицо. За его спиной народ жался по сторонам, эскалатор все ехал и ехал. Кто-то помянул Матерь Божью. Может ли все вот так закончиться? Из-за какого-то билета на метро? Марко обернулся и побежал вниз. Если прямо сейчас приедет поезд, у него получится.

Едва он вбежал в один из двух проходов, ведущих к поездам, как на соседней платформе возник еще один вооруженный полицейский. Марко едва успел его заметить, развернулся, побежал по перрону. Стояла неестественная тишина.

Полицейские появились, оба вместе, через пару секунд и увидели Марко, вжавшегося в угол в конце платформы. Они подходили медленно. Марко схватил пистолет и направил на них. Полицейские сделали то же самое.

– Не делай глупостей, сдавайся, – спокойно посоветовал один из них.

Марко дрожал. Все из-за какого-то билета. Из-за одного чертова евро.

Тереза добрела до двери, взяла ключи, открыла ее, вышла. Медленно поднялась по лестнице. Остановилась перед дверью в квартиру Марко. Постояла немного, потом позвонила. Мать Марко открыла почти сразу:

– Синьора Тереза.

Тереза молчала.

– Что случилось? – спросила женщина, отходя от двери и предлагая войти.

Тереза тряхнула головой: мол, не могу сказать ни слова, а то расплачусь.

Зазвонил телефон. Мать Марко извинилась и пошла брать трубку.

– Последний раз повторяю: брось пистолет, немедленно!

Марко колеблется. Шум подходящего поезда заставляет его на мгновение обернуться. И он стреляет. Может, он и сдался бы, если бы этот оглушительный звук не заставил его автоматически спустить курок. Бессмысленный, неумелый выстрел, в никуда, как удар по мячу неловкого дилетанта. Но полицейским этого достаточно.

Поезд тормозит со страшным свистом, Марко опрокидывается назад, едва не коснувшись руками контактного рельса.

Когда его тело упало на пол, он все еще сжимал в руке пистолет, а в глазах появилось выражение грустного смирения, словно Марко только что понял, что его обманули.

Тереза слышала, как мать Марко что-то говорит по телефону в соседней комнате: судя по ее тону, кому-то из родственников. Какое-то время она стояла у двери, потом заглянула в соседнюю комнату, такую же, как в ее квартире. Комната Марко. Его мать, должно быть, недавно в ней убиралась, так тут чисто.

Тереза огляделась. Кровать. Окно. Шкаф. На стене плакат – Альберто Сорди в фильме «Уличный регулировщик», с воздетым указательным пальцем и выражением лица, как у Муссолини. На письменном столе – несколько книг и фотография в рамке. Тереза взяла ее, чтобы рассмотреть поближе.

Снято несколько лет назад. Марко, с длинными волосами и бородой, мочится под деревом. Руки сомкнуты спереди, смотрит на фотографа, выражение – даже не думай снимать! Забавный снимок. Но Тереза даже не улыбнулась. Поставила фотографию на стол, села на кровать.

В соседней комнате мать Марко все еще разговаривала.

– Я ничего не знаю, – выдавила она из себя сквозь слезы, – я пока ничего не знаю.

Тереза легла на край кровати, вытянула ноги, опустила голову на подушку и посмотрела в окно.

(пер. Е. Жирновой.)

Джорджо ФалеттиПочетный гость

Я благодушно развалился в удобном офисном кресле, а Марио Манни, директор «Скаута» и владелец офиса и уютных кресел, устроившись напротив, разглядывал меня так, будто я разворошил термитник.

– Сдается мне, ты опять блефуешь.

– Ничего подобного. Когда это я блефовал?

– Да постоянно.

Я хорошо знал Марио: ему трудно было отказаться от театрального эффекта, особенно если этот эффект ему преподносили на серебряном блюдечке, как это сделал я.

Однако если он думал, что я останусь на трибуне и буду ему аплодировать, то он сильно ошибался.

Я поднялся с кресла:

– Ладно, вижу, мой репортаж тебя не интересует.

– Погоди. Да где твое чувство юмора, черт возьми! Сколько тебе дают в «Монте ди Пьета»?

Я снова уселся в кресло.

– Гораздо меньше, чем дашь ты, когда я принесу тебе фотографии и эксклюзивное интервью.

Марио снял очки и потер переносицу пальцами:

– Итак. – Он поднял на меня близорукие, выпуклые, как у форели, глаза. – Ты говоришь, что знаешь, где находится Вальтер Чели…

Я скорчил рожу – нахальнее не бывает. Пусть теперь не сомневается, что термитник разворошил именно я.

– Я не говорю, я знаю, где находится Вальтер Чели.

На физиономию Марио, будто бы с небес, снизошло ангельское выражение.

– Ах вот как? И где же он?

Я расхохотался:

– Так я тебе и сказал. Даже маме не сказал бы, будь она жива. Я прекрасно знаю, что в соседней комнате у Ланцани уши оттопырились, как крылья «фольксвагена-жука», чтобы расслышать, о чем мы тут говорим. Думаешь, он не заметил, что ты оставил включенным переговорное устройство? Если я скажу, этот истеричный пидор на брюхе приползет раньше, чем я сниму плащ с гвоздя.

Ангельское выражение на лице Марио омрачилось недоверием. И ты, Брут…

– Да ладно тебе, я…

Дверь распахнулась, и Бенито Ланцани влетел в офис:

– Фальки, я тебе зад порву.

– Браво! Вижу, ты выучил катехизис и знаком с Евангелием: поступаешь с другими, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Может, и другую щеку подставишь?

С ним чуть не сделалась истерика:

– Ах ты, грязная скотина, вот я…

Я невозмутимо его перебил. Закинув ногу на спинку кресла, я начал томно загибать пальцы:

– Ты не можешь набить мне морду, потому что драться – занятие мужское. Это раз. Ты не можешь расцарапать мне морду, потому что царапаться – занятие бабское. Это два. И тебе остается меня только ненавидеть, ненавидеть и ненавидеть.

На какую-то секунду мне показалось, что Ланцани на меня бросится.

– Прекратите оба!

Манни стукнул ладонью по столу, повернулся ко мне:

– Перестань! А ты… – он сверкнул глазами в сторону Ланцани, – придержи язык, идиот.

Беднягу аж передернуло: его самолюбие было уязвлено. Вид у него был, как у Нерона, чью арию центурионы дружно и громко освистали, воспроизведя губами неприличный звук. Обиженный, он покинул офис, несильно хлопнув дверью. Наверное, отправился поджигать Рим.

Марио Манни повернулся ко мне, как будто ничего не произошло и я не поймал его за руку.

– Сколько ты хочешь?

– Сто тысяч.

– Сколько? Ты спятил!

Я внимательно разглядывал кончики своих пальцев.

– Спорим, если я отнесу репортаж в «Госсип», мне там дадут сто тысяч? Знаешь, насколько вырастет тираж с такой новостью? Я уж не говорю о том, что информацию можно дозировать, как историю с Дюкрюэ и Стефанией дель Монако или с Клинтоном и Моникой Левински. На этом материале можно продержаться месяца два.

Я попал. В его глазах читалось «иду ко дну».

– Я не могу дать тебе сто тысяч евро даже за такой репортаж.

Я снова начал разглядывать кончики пальцев. Надо помнить, что заброшена слишком жирная приманка.

– Давай поступим так…

– Как?

– Дай мне пятьдесят процентов с прибыли, которую тебе принесет увеличение тиража.

Он поглядел на меня, и в глазах у него закрутились долларовые знаки, как у диснеевского Скруджа Макдака.

– Лучше сто тысяч.

Ему явно не понравилась моя торжествующая улыбка.

– Ненавижу тебя.

– И ты тоже? По-моему, ты слишком много времени проводишь рядом с Ланцани.

– Проваливай отсюда! Я велю подготовить контракт и пришлю его тебе факсом. Вернешь мне подписанную копию. Издателя хватит удар…

Я поднялся:

– Издателя хватит удар, когда он поймет, что ты его обобрал. У тебя ведь есть процент с увеличения тиража?

Похоже, я потопил авианосец. Манни побагровел, а я ринулся к двери, чтобы не видеть, как с ним случится инфаркт.

Его голос остановил меня на пороге:

– Фальки…

– Ну?

– Как тебе, черт побери, удалось узнать, где находится Вальтер Чели?

– Все дело в бесчисленных дарованиях, которые из простого журналиста делают журналиста великого. Фантазия, дедукция, а также интуиция…

Я осторожно прикрыл дверь и уже не увидел разлития желчи.

Едва выйдя из офиса Манни, я наскочил на Ланцани. Он стоял возле стола редакторши и болтал с ней, опершись на монитор компьютера. Взгляд его источал яд.

На виду у целой кучи народу я пересек просторную комнату с застекленными дверями, которые вели в разные офисы, и медленно подошел к Ланцани. Его глаза тревожно забегали. У него в штанах, похоже, вместо яиц – пришпиленная кнопкой моментальная фотография яиц.

Я подошел к нему и пристально посмотрел в глаза:

– Бенито, я тебе никогда не говорил…

Его голос слегка дрожал:

– Что?

Он не успел отреагировать. Я стиснул его физиономию ладонями, притянул к себе и страстно прижался губами к его губам.

Потом произнес с аффектацией, достойной провинциального трагика:

– Я всегда любил тебя.

Повернувшись, я удалился под оглушительный хохот, от которого стены затряслись.

Занавес.

В истории с Вальтером Чели у меня сработала не просто интуиция, я его задницей почуял.

Во всей Италии не было ни одного журналиста или выдающего себя за журналиста, кто не отдал бы кусок своей задницы (Ланцани, тот отдал бы всю целиком) за информацию о том, что же все-таки сталось с Вальтером Чели.

И я единственный это знал.

Вальтер Чели был телезвездой. Наверное, точнее было бы сказать, что в определенный период Вальтер Чели – это и было телевидение.

И стал он звездой с той же скоростью, с какой Бенито Ланцани тащил в дом подвернувшегося на вокзале Термини едва знакомого симпатичного парня.

(Только, ради бога, не проговоритесь ему. Не Ланцани, а тому парню.)

Во времена бурного роста количества телепрограмм и жесткой борьбы двух китов: RAI и Mediaset,[517] – а также третьей силы, в любой момент готовой вмешаться, все лихорадочно искали новый материал, новые программы и персонажей. И Вальтер Чели буквально свалился с неба, как комета, появляющаяся раз в две тысячи лет.

Он, несколько лет проработав массовиком-затейником на деревенских туристических маршрутах, начинал с коротенькой молодежной передачи перед выпуском новостей на канале Mediaset.

И имел большой успех. Этот парень являл собой средоточие всех дарований, составляющих портрет успешного артиста. Он владел речью, умел петь, танцевать и смешить, обладал очаровательной внешностью и нравился женщинам. За пределами студии он вечно собирал целую армию девиц, которые, завидев его, в буквальном смысле начинали рвать на себе волосы, так что мне не раз приходило в голову поставить возле студии лавку с паричками.

Как бы он ни одевался, в какой бы автомобиль ни садился, какое бы произведение ни публиковал, он в полчаса создавал собственное направление, и его гонорары взлетали до небес.

Одним словом, Вальтер Чели обладал тем, что называют харизмой.

Его агент урвал пятилетний эксклюзивный контракт, круче, чем у всех, вместе взятых, игроков «Ювентуса» и «Милано».[518] У руководства Mediaset не один месяц зад чесался по этому поводу. Боль поутихла, когда начались первые матчи, и чесотка перекинулась на задницы спонсоров, которые вожделели попасть в программы.

А потом этот кошмарный случай.

Чели вел передачу «Только в субботу» вечером по субботам на Mediaset, и передача эта била все рекорды по вложениям и рейтингу. Его и авторов специально попросили выйти за лимит намеченных десяти выпусков, поскольку рейтинг передачи возрастал с каждой неделей.

За возможность в ней появиться бились и спонсоры, и журналисты, и гости, а руководство канала потирало руки, как бойскаут, добывающий огонь с помощью двух палочек.

Девятый выпуск собрал замечательных почетных гостей. Рок-певец, идол подростков (его последний диск продавался, но об этом распространяться не следовало), полный актерский состав американского фильма с суперпопулярными героями, а также Вики Мерлино, итальянская субретка, при виде которой слюни рекой текли у всей Италии, а теперь и у всей Америки. На этом потоке она и вплыла в Голливуд, где теперь снимала фильм.

Во время шоу Вальтер пригласил на сцену Вики, она появилась из-за кулис и стала спускаться по лестнице под звуки оркестра. Такой способ представить зрителям звезду Голливуда, вместе с шармом, таил в себе изрядную долю иронии. Однако делу это не вредило, да и не думаю, чтобы сама звезда уловила эту иронию.

Суть дела заключалась в том, что красавица подошла к Вальтеру, поздоровалась с ним, обняла и поцеловала, а потом так естественно, словно долго репетировала, упала на пол и умерла.

Умерла мгновенно.

Поначалу все решили, что это обморок от усталости, тем более что Вальтер, наклонившись над ней, произнес какую-то реплику вроде: «Черт возьми, не знал, что я так тебе нравлюсь…» – но все быстро поняли, что произошло, заметили, что у нее не бьется сердце.

Зрители у экранов ужаснулись, рейтинг передачи взлетел на беспрецедентную высоту, а шоу, вопреки закону, требующему продолжать передачу любой ценой, было прервано.

Вскрытие показало, что смерть наступила от естественных причин: остановка сердца была вызвана врожденным пороком, о котором Вики не знала или не хотела говорить.

Журналисты-стервятники вроде меня на этих похоронах чувствовали себя как на свадьбе (да простится мне черный юмор). Кричащие заголовки во всю страницу красовались во всех газетных киосках, тележурналы ни о чем другом не говорили, хотя никто не пытался ни на кого возложить ответственность за случившееся.

Через несколько дней Вальтер Чели исчез.

Не просто уехал, взял тайм-аут или что-нибудь в этом роде. Он действительно исчез, испарился, улетучился.

Его агент, невеста (родителей Вальтера уже не было в живых) и руководство Mediaset сидели и ждали, не подаст ли он признаков жизни хотя бы по телефону.

Так они и просидели целых четыре года, уже плесенью покрылись, но никакого звонка не дождались. Никто на свете не знал, где Вальтер.

Никто, кроме меня.

Когда я вышел из лифта на лестничную площадку своего дома (мини-аттик с видом на крыши, хата суперлюкс), на ступеньке перед дверью сидела моя племянница Сара.

– Привет, красавчик.

– Привет, милашка. Что ты тут делаешь?

– Тебя жду.

– Ладно, верю. Хотя мне кажется, что тут не зал ожидания.

– Консьержка не дала мне ключи.

– И правильно сделала. На это Рождество я подарю ей свежий кулич, а не купленный на послепраздничной распродаже.

Она встала, чтобы я мог открыть дверь, и вошла вслед за мной. Сара – дочь моего брата Клаудио: восемнадцать лет, красивая, как мать, высокая и стройная, как отец, и хитрая, как племянница Улисса. Не знаю, ясно ли я выразился.

Она закрыла дверь как раз в тот момент, когда факс начал выплевывать листы контракта, который посылал мне Манни. Пока я их раскладывал, она с невинным видом меня разглядывала:

– Что ты сделал с моими слайдами?

– Какими слайдами?

Сара подошла ко мне и стряхнула со стола листки, которые я рассматривал.

– Риккардо, хватит строить из себя дурачка. Думаешь, я так и поверила твоим россказням?

Когда она называла меня Риккардо, а не дядя, это означало неприятности. Я хорошо понял, что должен был чувствовать Манни. На этот раз кое-кто потопил мой броненосец. И, черт возьми, этот кто-то – восемнадцатилетняя девчонка, плоть от плоти моей!

Хорошо еще, что она была моей племянницей, а не дочерью.

Сара вообще мастерица находить приключения, ей в этом просто сказочно везло.

Двумя днями раньше я ужинал у брата, что обычно со мной случается как минимум раз в неделю. Сара только что вернулась с каникул, проведенных в Гвадалупе, и я, даже не без удовольствия, присоединился к просмотру слайдов. Мы трое, то есть я, мой брат и невестка, сидели на диване, а Сара, стоя позади нас, лихо переключала изображения.

Щелк – белый пляж с пальмами, щелк – живописный рыночек, щелк – Сара идет в купальнике, без верха, под восхищенный свист присутствующих, щелк – прогулка в лодке… Вдруг что-то в веренице слайдов привлекло мое внимание. Я попросил ее вернуться назад и подошел поближе к экрану, чтобы лучше разглядеть изображение. Сердце бешено заколотилось. В моей алчной голове уже возник образ распростертого в песках пустыни безжизненного тела директора любого скандального еженедельника. Он скончался, узнав сумму, которую я потребую с него, если то, что я увидел, правда.

В глубине кадра, хорошо замаскированный густой бородой, темными очками и бейсболкой, виднелся Вальтер Чели.

Сара возобновила атаку:

– Ты рассказал такую правдоподобную историю, выпрашивая дать тебе на время слайды, что Мюнхгаузен бы обзавидовался.

Да, с чувством юмора у нее явно всё в порядке. Интересно, от кого она его унаследовала? На месте брата я бы сделал анализ ДНК.

Ладно, я наплел историй, но слайды таки выпросил… Вернувшись домой, я сразу сканировал интересовавший меня слайд. Компьютер тут же вывел его на экран, и я увеличил нужный фрагмент изображения. Хотя маскировочная завеса борода-очки-бейсболка и не давала уверенности, что это именно Чели, у меня эта уверенность была. Когда-то я брал у него интервью в бассейне одной из гостиниц в Римини и заметил на руке, чуть выше кисти, красную родинку в форме земляничины.

Вот она, родинка, красновато поблескивает на загорелой коже человека со слайда. Я чмокнул мужчину на экране компьютера (Ланцани тоже целует, только без экрана), и в моем алчном мозгу возник образ: тело директора банка, распростертое у себя в офисе, а вокруг порхают последние взносы моего кредита.

– Ну… знаешь, чисто художественный интерес и определенная привязанность должны бы…

Сидя в кресле напротив компьютера, она прервала меня движением руки:

– Дядя…

Когда она снова начинала называть меня дядя после того, как назвала Риккардо, это означало еще большие неприятности.

– Ты очень симпатичный, даже красивый. По меньшей мере две из моих подруг пошли бы на все, только бы оказаться на моем месте, но их мамаши гарантируют, что ты один из самых мерзких сукиных сынов, появившихся на свет в нашем городе при попустительстве бабушки.

– Сара, я поражен лексиконом, который такая юная девушка, как ты…

– Эта юная девушка уже три года как пользуется противозачаточными пилюлями и не имеет ни малейшего желания давать себя облапошивать всяким умникам вроде тебя, пусть ты и мой дядя. Что дальше?

Я вздохнул, словно вострубил, обрушив стены Иерихона, и рассказал ей все. Рассказывая, я отправился на кухню к холодильнику налить нам холодной кока-колы.

Пока я наполнял бокалы, до меня из другой комнаты донесся ее голос:

– Сколько они тебе дают за услугу?

– Тридцать тысяч.

– Здесь в контракте сказано сто.

Черт! Сара была не племянницей Улисса, она была Улиссом собственной персоной. А я был последний остолоп. Я оставил листки контракта на столе, как раз перед шерлок-холмсовским взглядом моей племянницы.

Сара появилась в дверях маленькой кухни:

– Как ты думаешь его разыскать? Это фото ничего не значит. Он мог оказаться там проездом.

Я пожал плечами и протянул ей бокал кока-колы.

– В любом случае это отправная точка. Я решу на месте. Покажу его фото. Наверняка найдется кто-нибудь, кто его видел, говорил с ним…

Я отпил глоток.

– Если тебе интересно, я знаю, где он.

Я поперхнулся кока-колой, и белый кухонный столик принял леопардовый окрас.

– Ты что, знаешь, где он?

– Конечно.

– Где?

– Сколько?

– Что «сколько»?

– Сколько ты мне дашь?

– Ты хочешь сказать, что за информацию я должен тебе заплатить?

– Эта информация принесет тебе сотню тысяч, милый Риккардо.

Если она снова начала называть меня Риккардо после того, как назвала дядя, то дело совсем хана, кто бы я ни был, дядя или Риккардо.

– Сколько ты хочешь, змея?

– Было бы справедливо, скажем, тридцать процентов.

– Ты сошла с ума! Пять.

– Двадцать пять.

– Ты забываешь одну вещь. Я ведь могу найти его и один.

– Ты никогда его не найдешь, можешь поверить мне на слово.

Не знаю почему, но я ей поверил.

– Ладно, десять процентов.

Она расхохоталась, запрокинув голову. Эта паршивка была восхитительна. Я не знал, обнять ее или выдрать. Но в ее глазах светилась искорка, та самая, что присуща только человеку и отличает его от животного. Была, была искорка.

– Пятнадцать, и кончим этот разговор.

– Идет. Так где он?

Она снова засмеялась. На этот раз мне захотелось ее только выдрать.

– Нет нужды тебе говорить, тем более что я тоже еду.

– Ну уж нет!

– Ну уж да! Conditio sine qua non:[519] либо е́ду, либо ничего не скажу.

Манни, Манни, если бы ты был рядом, как бы ты торжествовал! Кто ранит шпагой…

– Дай мне знать, когда едем.

Она взяла брошенный на кресло рюкзачок, закинула его на плечо и открыла дверь.

– Разумеется, дорожные расходы твои.

Она уже собиралась уйти, но я преградил ей дорогу:

– Сара, меня мучит один вопрос…

– Ну?..

Я задал этот вопрос, а в ушах у меня раздавался голос Манни.

– Как тебя угораздило обнаружить, где Вальтер Чели?

Она посмотрела на меня с довольным видом:

– Очень просто. Я с ним трахалась.

И она удалилась, оставив меня в одиночестве.

Слава богу, что она мне только племянница, а не дочь.

Закрыв душ, я на миг остался понежиться и вкусить блаженство последних капель.

Я вообще-то слегка побаиваюсь самолетов. Так, ничего серьезного, просто мне всякий раз делается не по себе, когда я вижу даже нарисованный самолет. Пока я восемь часов как на иголках сидел в самолетном кресле, вслушиваясь в каждое изменение шума двигателей, у меня из-под мышек струились горные ручьи. А когда мы наконец сели в Гвадалупе, я был мокрый как мышь.

Завернувшись после душа в халат, я вышел на балкон любоваться карибским вечером. Меня сразу же целлофаном обволокла сырость, а в ушах заревел оглушительный лягушачий хор. Я заказал две комнаты в отеле «Меридиан» и теперь убедился, что лягушачий концерт стоил мне столько же, сколько концерт знаменитой группы «Cream», с той только разницей, что там я мог беспрепятственно встать и выйти из зала.

Если не принимать в расчет звуковое сопровождение, панорама открывалась очень даже недурная. Передо мной развернулась живая открытка: пальмы, буйная растительность, влажное, чувственное дыхание жары, белый песчаный пляж и в глубине – небо и море, оспаривающие друг у друга линию горизонта.

Хотя я и дипломированный стервятник, мне не удается отделаться от ощущения, что в некоторых местах чувствуешь себя так, словно висишь в комнате вместе с табличкой «Прошу не беспокоить».[520] Может, с такой философией и легко наворачивать жареные каштаны, но стоит ли рваться изо всех сил на две недели в отпуск, если там всегда найдется тот, кто будет смотреть на тебя сверху вниз только потому, что ты нездешний?

Сара прервала мои мысли, войдя без стука в дверь, которая соединяла наши смежные комнаты:

– Ты готов?

Я вернулся в комнату. Увидев, что я еще в халате, она на меня набросилась:

– Ты еще в таком виде? Я умираю с голоду!

Я удивленно на нее взглянул:

– Баронесса, вы тоже здесь? Никак не мог себе представить, что вы покинули родимый Оксфорд в разгар сезона поло…

Племянница покосилась на меня, и высокомерная гранд-дама на время уступила в ней место прилежной отличнице.

– Хорошо, как только высокоученый, изысканный синьор соизволит привести себя в порядок, думаю, не будет излишней дерзостью с моей стороны попросить его сопровождать баронессу to насытить herself произведениями местной кухни?

Крыть было нечем. Моя племянница обладала первоклассным умом да к тому же была красива. Она станет неотразимой женщиной, если только кто-нибудь, например собственный дядя, не убьет ее раньше.

Я продолжал в том же духе:

– А не будет ли дерзостью с моей стороны, если я попрошу у леди Привереди оставить меня на минутку, чтобы я мог одеться?

Сара фыркнула так, что люстра закачалась, и удалилась в свою комнату, сухо хлопнув дверью. Оставшись один, я скинул халат и, все еще улыбаясь, попрыскал на себя немного дезодорантом и духами.

Открыв чемодан, я надел белую футболку и синие хлопчатые брюки. На ноги – пару лихих мокасин, тоже когда-то белых, которые через четверть часа ходьбы превратились в нечто совершенно непотребное.

Я погляделся в зеркало. Ладно, сойдет.

То же выражение появилось и на лице Сары, когда она меня увидела. Она присвистнула, сложив губы трубочкой:

– Риккардо, я ведь тебе уже говорила, что куча моих подруг…

– Ну да, я только и слышу что об этих подругах.

– Ты старый свин.

Я взял ее за плечи и притянул к себе, как старого друга:

– Сказать по правде, я себя вовсе не чувствую старым.

Мы хохотали, подкалывали друг друга и ужасно друг другу нравились, потому что и впрямь в каком-то смысле разница в возрасте сравнялась. В коридоре нам встретилась женщина лет тридцати, загорелая и привлекательная, одетая явно по-американски. По ее взгляду и выражению лица я понял, что она «засекла» шикарного мужчину тридцати восьми лет на отдыхе с юной «племянницей». При первом же случае объясню ей, что племянница у меня без кавычек, а сам я хоть и не сатир, но всегда готов в такового превратиться. С ней, например, застигнув ее в номере. К несчастью, мысли мои пока были заняты другим.

Ad major a, Rosalynd.[521]

Мы невредимыми вынырнули из безмолвия, которое неизбежно таит в себе каждый лифт, высадились в холле гостиницы и проследовали в направлении, которое указывала стрелка с надписью «Ресторан». О чудо организованных путешествий! Мы действительно оказались в ресторане.

Интерьер оформлял, видимо, тот же архитектор, которому в начале времен поручили проект земного рая, потому что создан он был исключительно из растений. Надо было помнить о том, чтобы, не дай бог, не заказать яблоки.

Несколько официантов, белых, черных и всевозможных промежуточных оттенков, с озабоченным видом сновали между столиками.

Метрдотель с тонкими усиками, похожий на гангстера, усадил нас за столик. Делая заказ, я обнаружил, что по-французски Сара говорит лучше меня, и подло взвалил на нее сражение с меню.

– Кухня местная?

– Исключительно.

По уважительному взгляду, брошенному на меня, я понял, что с помощью Сары продвинулся вперед на несколько пунктов. Оба мы не принадлежали к той категории итальянцев, которые, куда бы ни заехали, требуют в ресторанах только спагетти, а на остальное смотрят с отвращением.

Сара оживленно беседовала с метрдотелем, предоставив мне заниматься винами. Я выбрал новозеландское белое, хорошее уже потому, что мы его никогда не пили, и удостоился признательной и сочувственной улыбки, которую метрдотели обычно приберегают для знатоков.

Мы ожидали заказа, потягивая вино с легким ароматом цитрусовых, разглядывали людей за столиками, вполголоса делились впечатлениями, громко смеялись, дурачились, и все нам было нипочем.

Моя племянница подняла глаза от бокала и заметила, что я смотрю на нее с особым вниманием.

– Ты чего?

– Ничего, я думал о тебе…

– И что же ты обо мне думал?

– Если я когда-нибудь решу обзавестись дочерью, я буду держать перед глазами твою фотографию, когда буду ее заделывать.

Она чуть покраснела и снова опустила взгляд в бокал с вином. Неловкость момента была шумно прервана двумя официантами, черным и белым, один из которых толкал перед собой тележку с тарелками. Они водрузили перед нами сооружение, покрытое выпуклой крышкой, и, в отличие от шахмат, где первый ход всегда за белыми, с синхронностью, которую грешно было бы не назвать танцем, открыли крышку и предъявили нам содержимое: мастерски приготовленное блюдо из риса и бананов.

Мысленно я поставил семь баллов за церемонию, а когда попробовал кушанье, оценил его гораздо выше.

Наступило молчание проголодавшихся. Старая ищейка с племянницей поглощали блюдо с завидной скоростью, готовясь к следующему этапу церемонии, который предвещал новое появление официантов с тележкой. Я отдал себе отчет в драматичности ситуации, когда понял, что еды, заказанной Сарой, хватило бы, чтобы одолеть голод во всем мире. Я уже начал поглядывать на дверь в кухню, как генерал Кастер[522] поглядывал на холм, из-за которого должны были появиться индейцы.

Под конец я с нескрываемым восхищением наблюдал, как моя племянница разделывается с мороженым, перед которым я вынужден был отступить.

Теперь я уже не был уверен, что хочу такую дочку…

– Поздравляю!

– С чем?

– Если честно, то я предпочел бы скорее оплачивать твою учебу, чем твое питание. Ты сожрала курс обучения в Сорбонне. Теперь понимаю, почему твой отец пашет с утра до ночи…

Сара рассмеялась, что не помешало ей уничтожать мороженое, как личного врага.

– У моего отца есть увлечения подороже, чем моя страсть к еде. Да и у мамы тоже. Тебе никогда не говорили, что дети, выросшие без присмотру и нуждающиеся в ласке…

– Эти истории меня не впечатляют, девочка. У тебя врожденная склонность к обжорству, которой в нашей семье никогда не наблюдалось.

На самом деле такое единение, как у этих троих, составлявших и мою семью тоже, встречалось редко. Именно поэтому я и посещал их дом постоянно и, что там говорить, с завистью, в которой ни за что не сознался бы даже перед лицом инквизиции.

Огромная чашка американского кофе, а потом и сигара, которую мне выбрал и зажег Гангстер, появились как знаки перемирия.

Жизнь, жизнь, жизнь…

Я пустил колечко дыма, и оно застыло в неподвижном воздухе. Это хорошая примета. Прежде чем оно исчезло, я сунул в него палец и загадал желание. Благополучный мужчина, уверенный в собственном будущем, обратился к племяннице:

– Когда ты… ну, словом, когда ты встретила Вальтера Чели, ты его не узнала?

– Ты имеешь в виду, когда я была с ним в постели? Да что с тобой, Риккардо, ты что, стесняешься называть вещи своими именами?

Сара просверлила меня взглядом, и я почувствовал себя идиотом.

– Да нет, мне просто трудно относиться к тебе как к пожирательнице мужчин…

Сара откинулась на спинку стула и обвела глазами зал.

– Никого я не пожирала. Это случай особый, совсем особый… – Она помолчала и снова перевела разговор на суть моего вопроса: – Когда все это произошло, я имею в виду успех Вальтера четыре года назад, мне было всего четырнадцать и я больше интересовалась зарубежными исполнителями…

Да, я прекрасно помнил ее восторги по поводу какой-то американской группы. Она тогда заклеивала стены своей комнаты их афишами и доводила отца и меня до бешенства, требуя достать билет на концерт, когда они приехали в Италию. Потом группа распалась, и Сара плакала навзрыд, а семья вздохнула с облегчением.

Сара взрослела, и казалось, ей самой стали смешны эти детские страсти.

– Меня не особенно интересовало то, что происходило на итальянском телевидении. Признаюсь, я узнала, кто изображен на фотографии, только когда ты мне об этом сказал.

– То есть ты хочешь сказать, что не поняла…

– Именно. Я понятия не имела, кто такой Вальтер Чели, когда… ну, словом, когда познакомилась с ним здесь, в Гвадалупе.

Черт бы побрал меня и мою склонность попадаться на мистификации. Сара на мне заработала даровое путешествие и солидный процент с моего сенсационного материала, а мне досталась роль мокрой курицы. Я ощутил, как кровь прилила к лицу. Теперь мой тон переменился, и она это почувствовала.

– О'кей, где он?

– Кто?

Я ошибался или невинность вмиг исчезла из двух кусочков голубого неба, светившихся в ее глазах?

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Где он?

Молчание длилось целый век. Сара опустила глаза, и небо почернело.

– Не знаю.

Я спокойно откинулся на спинку стула.

– Слушай, еда, вино и дорога, должно быть, сыграли со мной плохую шутку. Мне показалось, что я услышал слова не знаю.

Если верно, что лучший способ защиты – это нападение, то Сара выбрала наиболее прибыльный из видов этой стратегии. Она подняла на меня глаза, и в них снова засветилось небо, но небо было грозовым.

– Ты понял правильно. Я не знаю, где находится Вальтер Чели, будь он проклят.

Грозовое небо неожиданно разразилось дождем, и Сара разревелась. Она упала лицом на сложенные на столе руки и затряслась от рыданий. Немногие клиенты, находившиеся в зале, не сводили с нас глаз.

Я растянул губы в улыбку, которая вполне могла бы заставить застучать счетчик Гейгера. Положив ей руку на плечо, я нагнулся к ней:

– Эй, девушка, если ты решила продолжать в том же духе, лучше тебе уединиться, пока нами не занялась полиция.

Сара снова предоставила мне возможность любоваться ее лицом. Она вытерла ненакрашенные глаза столовой салфеткой. Слезы, смех и бананы. И объяснения. Не существовало такой тактики, пусть хоть ревет, хоть хохочет, которая позволила бы моей племяннице уйти от ответственности за вранье.

Бог простит, но не я. Так мне казалось.

– Можем мы хоть минуту поговорить серьезно, сообразно драматическому моменту? Кроме твоих рыданий, которые я нахожу безошибочными с точки зрения тактики, есть еще проблема: я чувствую, что меня надули.

Она шмыгнула носом, и тут, как по волшебству, появился бумажный носовой платочек. Женщины – непостижимые существа. У них всегда найдется бумажный носовой платок, даже если они абсолютно голые. Может, на то эволюция и создала пупок, чтобы дать им возможность хранить там платочки?

Сара прервала мои размышления:

– Я вовсе не собиралась тебя надуть…

Она выдержала эффектную паузу, которая разбилась о стенку закипавшего во мне гнева. Сара это поняла и ударилась в патетику:

– Представь себе, вопреки всему, что ты обо мне думаешь, Вальтер Чели был моим первым мужчиной. Я решила, что уж если на это идти, так со сто́ящим человеком, а он был сто́ящим.

– И что?..

– А то, что я влюбилась сразу, как только его увидела…

Помню, у меня был чуб, как у Элвиса Пресли, но мне не приходило в голову запеть рок в разгар сеанса «Унесенных ветром».

– Послушай, девочка…

Она взглянула на меня, видимо отдавая себе отчет, что если я называю ее девочкой после того, как назвал Сарой, то дело дрянь.

– Хочешь сказать, что заставила меня проделать восемь тысяч километров в этом распроклятом самолете, чтобы подсунуть историю в стиле с-той-минуты-как-я-его-увидела? Тебе не кажется, что с этого момента действия, будь оно трагедией или фарсом, я имею право знать более важные детали? А ты мне вкручиваешь, что он прискакал на белом коне, сорвал цветок твоей невинности и опять исчез неведомо куда! И за все время, которое он провел с тобой, он ни разу не сказал тебе, как его зовут, где он живет и что собирается делать?

Голос мой, помимо воли, обрел лишние децибелы. Гангстер и еще несколько официантов с любопытством обернулись в нашу сторону. Остальные посетители оживились. Сара снова шмыгнула носом, и снова появился бумажный платочек.

– Мы познакомились на рынке, через десять минут после того, как была сделана фотография. Послушай, я не какая-нибудь придурочная девчонка…

– Нет, – перебил ее я, – ты просто девчонка. Придурок я!

Голос Сары был таким жалостным, что в сравнении с ним голос девочки со спичками[523] показался бы наглым и вызывающим.

– Нет, дядя, как только я услышала его голос, то сразу поняла, что со мной происходит что-то очень важное, что незнакомец, с которым я разговариваю, уже фактом своего существования важен для меня. И вместо того чтобы сказать себе подожди, я вдруг услышала голос, произнесший теперь. Потому и случилось то, что случилось…

Фразы, весьма далекие от назиданий, так и рвались у меня с языка, но я поймал их на лету, как детские летающие тарелки, ибо во всяком случае Сара сделала свой выбор, плохой или хороший, и она заслуживала уважения. Мое молчание подтолкнуло ее по пути рассказа, и это был путь наверх.

– Я практически рассталась с друзьями, он снял коттедж на берегу моря. Мы выходили…

Минута смущения. Опущенные глаза. Руки терзают бумажный платочек. Неоспоримое присутствие Божественной справедливости.

– Мы выходили, только чтобы поесть и выкупаться. Никогда в жизни я не была так счастлива. Все то, что я читала или слышала о любви, казалось банальным в сравнении с тем, что чувствовала я… – Она тут же себя поправила: – Что чувствовали мы… Все это длилось не больше месяца, а потом он исчез. В один миг. За день до моего отъезда Лука…

– Лука?

– Он сказал, что его зовут Лука Моро.

– Скажи спасибо, что он не назвался Марио Бьянки.[524]

Сара не ответила и продолжала:

– Вечер накануне отъезда Лук… то есть Вальтер, хотел провести со мной вдвоем. Мы сами приготовили ужин. Он сел на мотоцикл, который мы взяли напрокат, и поехал за шампанским, и…

– И?..

– И с этого момента я его больше не видела. Я много часов просидела одна, гадая, что могло случиться… Дом стоял далеко от города, и мне было страшно идти одной пешком, в темноте. Потом я заснула, а наутро автостопом догнала своих друзей в аэропорту. Когда самолет оторвался от земли, мне показалось, что вместе с ним оторвался кусок моего сердца. С той минуты я все время искала способ вернуться. А потом…

Она помолчала. Меня охватила нежность. Я представил, как она, в страхе и одиночестве, терзает бумажный носовой платочек. Однако от нее не укрылось, насколько я был зол в эту минуту.

– А потом явился идиот, твой дядюшка, и преподнес тебе эту возможность на серебряном блюдечке…

Я добавил яду:

– А тебе не приходило в голову, что такое поведение типично для мужика, который нашел симпатичную девочку для развлечений, а потом благополучно слинял?

Я тут же возненавидел себя за эти слова, но возненавидел и мерзавца, который вынудил меня их произнести и заставил плакать мою племянницу. Я был уверен, что такие передряги случаются с ней не впервые. Может, это и пошлость, но я бы охотно придавил ему яйца медвежьим капканом. Ладно, пусть это будет капкан для маленьких медвежат, в конце концов, я умею прощать.

Сара подняла голову. В жизни не видел таких голубых глаз, сияющих от непролившихся слез.

– Нет. Все не так, я чувствую…

Ну да, если бы слухи стали привычным для влюбленных языком, «Амплифон»[525] завладел бы счетами Медельинского картеля.[526] Этого я не сказал. Сара перешла на шепот:

– А потом все усложнилось…

– Что такое?

– Я жду ребенка.

Опа! Мое адамово яблоко вдруг раздулось до размеров баскетбольного мяча в руках Шакила О'Нила.[527]

– Какого еще ребенка? – просипел я.

Сара сделала выпад и, пользуясь моментом, восстановила утраченное равновесие; я же потерял равновесие окончательно. Но «Золотой мяч» перешел ко мне, и я послал его обратно, не потому, что выиграл, а потому, что ничего на этом не заработал.

Голос Сары добил меня:

– Знаешь, такие маленькие существа, которые пищат, пачкают пеленки, а потом рано или поздно произносят «мама» или «папа». Вот такого и жду.

Мой язык вполне можно было бы подать вместо котлеты по-милански, и никто не отослал бы его обратно шеф-повару.

– Да кто тебе сказал, что ты ждешь ребенка?

Сара подняла глаза и поглядела на меня, как смотрят на человека, которого похитили, а потом вернули назад, на Землю, пришельцы.

– Синьор, именуемый гинекологом, а еще раньше синьор, именуемый предиктором. Тебе достаточно мнения этих двух светил?

Я опустил глаза и посмотрел на пол, чтобы увидеть, куда упал тот обух, которым мне дали по голове. Воцарилось молчание. Моя племянница обладала даром превращать пару благопристойных хлопчатых брюк в непотребные полотняные подштанники.

Она взглянула на меня, и, хотя к ней и вернулась прежняя бойкость речи, в глазах застыли растерянность и испуг. В конце концов, она была всего лишь восемнадцатилетней девчонкой.

– Что будем делать?

Я поднялся из-за стола и расправил брюки.

– Пойдем спать. Я весь как выжатый лимон, и голова не желает работать в таком состоянии. Утро вечера мудренее.

Мы поднялись к себе и остановились перед дверью ее номера. Вид у нее был такой потерянный, что я обнял ее. Она уткнулась головой мне в плечо, и я растаял от нежности:

– Да ладно, все образуется, вот увидишь.

– Спасибо, дядя.

Я оторвал ее от себя и заглянул ей в лицо. Теперь была моя очередь покинуть Оксфорд.

– Спасибо, дядя, чертов хвост! Это будет стоить тебе твоего процента. Немного, но зато надежно!

Наконец-то она улыбнулась и в ее потерянных глазах затеплилось облегчение.

– Что касается меня, то мне на это абсолютно наплевать. Спокойной ночи.

Она закрыла за собой дверь, и я остался один в коридоре. Войдя к себе, я слышал, как она возилась и шуршала, готовясь ко сну. Сквозь тонкую стенку раздался ее голос, и я понял, что она звонит своим, чтобы сказать, что мы доехали прекрасно, что все «о'кей» и так далее. Интересно, что сказали бы заботливые папа с мамой, если бы узнали, что скоро станут заботливыми бабушкой и дедушкой? Я разделся и тоже улегся в постель. Как ни странно, лягушачий хор затих. Наверное, их гонорар не предусматривал выступления на бис. Я погасил свет и лежал в темноте, слушая шум кондиционера, как слушал совсем недавно рев самолетных двигателей. То, что сказала мне Сара, звучало в моей голове, отскакивая от стенок, как пинг-понговый шарик.

Теперь, когда я лучше узнал свою племянницу, самое время было задать себе один вопрос.

Что же было пулей: ее рассуждения о противозачаточных пилюлях или о ребенке?

– Ну?

Сидя за рулем прокатного «пежо», я удрученно взглянул на племянницу, изнывавшую на пассажирском месте. Жара была адская, несмотря на работающий кондиционер, и мы чувствовали себя потными и грязными. И разочарованными. И вообще…

– Ничего. Здесь его тоже никто не видел. Я показывал его фотографию даже гекконам.

Мы стояли на парковке гольф-клуба «Кокос», некоей мегаструктуры из разряда «пощечина нищете», с полем на восемнадцать лунок и помещением клуба, которым распоряжался не иначе как сам Жан-Люк Пикар.[528] Наша запыленная машинка должна была казаться каретой Золушки в пять минут первого.

Представьте себе, как выглядели мы сами.

Мы излазили весь остров, только что пауков из нор не выковыривали. Если уж быть точным, то нор мы не видели. На следующее утро после приезда мы поехали на тот самый рынок, где было сделано фото, и с него началось наше путешествие, способное заставить Марко Поло побледнеть от зависти. В агентстве, через которое Вальтер арендовал коттедж, мы ничего не добились: аренда была оплачена вперед. Сара не знала, где Вальтер брал напрокат мотоцикл, да и бесполезно было разыскивать конкретную прокатную контору в месте, где на каждом углу висели объявления о прокате мотоциклов.

Мы посетили все места, где Сара и Вальтер бывали вдвоем, а потом и все остальные, то есть гостиницы, туристические агентства, бюро по найму квартир, порты, аэропорты, магазины, ночные клубы, бары, рестораны и аптеки. Мы опросили всех белых и черных, мужчин и женщин, гомосексуалистов и проституток, инструкторов подводного плавания при полном погружении, собак, котов, лошадей и даже несколько статуй. Для большей уверенности я возил с собой, кроме фото Вальтера в бородатой версии, несколько старых фотографий, где он еще без бороды.

Ничего, ничего и еще раз ничего. Никто его не знал, никто не видел. Ответ был всегда одинаков: отрицательное покачивание головой и «Нет, месье, никогда не видел» – слова, которые въелись в мою кожу, как татуировка. Я допросил даже двух бездельников по-креольски, но они поняли только общий смысл вопроса, а в детали вникнуть не смогли, поэтому толку с них было ноль.

Наше разочарование росло, да и, если вдуматься, чего было ожидать в такой ситуации? Эйфория первой добычи сбила меня с толку, и я не подумал, насколько трудно найти кого-либо в городе туристов, где ежедневная концентрация новых лиц повергает в ужас. Я просчитался, решив, что беглец поселился на острове или, по крайней мере, провел там достаточно времени, чтобы оставить ощутимые следы.

Может быть, он был здесь только проездом, может быть, он вел кочевую жизнь, колеся по всему свету, может быть…

Короче говоря, такой же бездельник, только итальянец.

Мы с Сарой переглянулись. Яркое солнце, сиявшее за окнами автомобиля, только подчеркивало тень разочарования на наших лицах. Мне показалось, что Сара устала.

– Как ты?

Очевидно, в моем голосе прозвучали тревожные нотки, и она сразу взвилась:

– Ты, случайно, не впал в мужское беспокойство по поводу беременной женщины? Я себя чувствую прекрасно, да и как еще я могу себя чувствовать? Просто у меня чуть-чуть плывет в глазах и очень жарко…

С позиции человека опытного я объяснил Саре, что в глазах может плыть от работающего вентилятора, хотя это и случается довольно редко. Мне казалось, что пока не время уменьшать поток воздуха, но в любом случае слабым звеном была она. На этом я бы, конечно, слегка отыгрался и вернул свой грошовый престиж, но в свете происшедших событий под ударом оказалась именно ее жизнь.

Получалось, что в известной мере мы влипли. И пока я заводил машину, я задал вопрос, уже несколько дней вертевшийся на языке:

– Слушай, а ты окончательно решила рожать?

Сара неотрывно глядела на улицу перед нами, пока я выруливал по маленькому городишку Капестер-Бельо, который был меньше таблички с собственным названием, и выезжал сквозь бесконечные пальмы, пыль и тропические заросли на дорогу к Трем Ривьерам.

– Не знаю. Я не перестаю об этом думать и все никак не могу решить. Я вроде не дура и человек, в общем, достаточно практичный, но на этот раз не знаю, что делать…

Говоря, она теребила руки, и я впервые увидел ее такой, какой она и была на самом деле: растерянной и напуганной девчонкой. Весь этот груз лежал на ее плечах, и только она одна могла нажать кнопку, которая изменит ее жизнь. Единственное, что я мог сделать, – это уверить ее в том, что она всегда сможет рассчитывать на мою поддержку.

Она посмотрела на меня, словно впервые увидев:

– Риккардо, ты уникум. Ты намного лучше, чем хочешь казаться и чем сам себе представляешь. Когда мы уезжали, ты ехал разыскивать человека, который был нужен тебе для твоей работы. А теперь, после того как я тебе все рассказала, я знаю, что ты разыскиваешь его уже для меня, и я тебе за это очень благодарна.

Этот сеанс психоанализа начинал принимать скверный оборот. Я вовсе не желал, чтобы моя племянница превратила меня в тунца с рекламы, которого можно пройти с головы к хвосту, грызя сухарик. И я сделал неожиданный поворот, чтобы выйти из шока:

– Есть идея.

– Ну?

– Раз мы на Карибах и тут полно солнца, моря и кокосовых орехов, почему бы нам не устроить себе каникулы? Мотаясь по дорогам, мы пропылились, как дальнобойщики. Сделаем-ка вот что…

Я остановил машину на площадке для отдыха. Точнее, площадка превратилась в место для отдыха, когда я решил, что оно тут должно быть. Дорога шла по берегу моря, и слева от нас был пляж с совершенно бессовестным количеством белоснежного песка, не говоря уже о лазурном море и небе. Я открыл дверцу со своей стороны, вышел из машины, обошел ее и распахнул дверцу Сары.

– А теперь мы выкупаемся прямо на этом пляже с рекламной картинки, и, как говорится, до завтра у нас game over.[529]

Сара вышла из машины и, не говоря ни слова, стянула с себя майку. На свет божий, подтверждая тезис, что молчание – знак согласия, появились верхняя часть купальника и улыбка. Мы перешли дорогу и пляж, отделенный длинной пальмовой аллеей, и мелкий, как пудра, песок скрипел у нас под ногами. Мы оставили вещи рядом с небольшим холмиком и бросились в воду. Мы бесились в теплой хрустальной голубизне, как дети, визжа, брызгаясь и плавая вдоль берега кролем. Примерно через полчаса я, запыхавшись, выбрался из воды. Чтобы выдержать дольше, надо было курить меньше сигарет, проводить меньше ночей, отплясывая рок-н-ролл, и больше заниматься спортом. Я рухнул в тень под пальму, ощутив всем телом теплую плойку песка. Сара осталась в воде еще поплавать, а я растянулся на боку, улегшись у самой кромки воды. Какое-то время я наблюдал за ней. Вдруг за спиной я услышал глухое «бум!». Я повернул голову и увидел на земле огромный кокосовый орех, которого раньше не было. И тут же перед моими глазами запестрели журнальные заголовки: «Знаменитый хроникер убит в Гвадалупе кокосовым орехом» – и развернулась моя собственная похоронная процессия, в ходе которой никто из друзей не мог сдержать хохота. Я поднялся и переместился поближе к холмику, где мы оставили вещи. Сара как раз вышла из воды и двигалась в том же направлении. Мы одновременно подошли к одежде, и я вдоволь налюбовался ее красотой, исключив всякую возможность того, что мое суждение пристрастно.

Наверное, Вальтер Чели думал так же, и живое тому доказательство мы получим через несколько месяцев. Через девять, если точнее.

– Как чудесно, – сказала Сара, наклонив голову, чтобы отжать длинные волосы. Капли воды упали на песок, и он их тут же с жадностью поглотил. – Жаль, что нельзя ненадолго…

Сара вдруг вздохнула, закатила глаза и каким-то неестественно текучим движением подогнула колени. Я успел вовремя подхватить ее, прежде чем она упала на землю. Она повисла у меня на руках, оставив меня лицом к лицу с гамлетовским вопросом: что делать мужчине, одному на пляже в Карибском море, с молодой беременной дамой, потерявшей сознание?

– А теперь как она себя чувствует?

Голос моей невестки чуть повизгивал, отчасти из-за качества связи, отчасти от волнения.

– Говорю тебе, отлично. Всего-навсего сомлела от жары и солнца, и больше ничего. Врач сказал, что она в полном порядке, здорова как бык, а что ее подержат ночь в больнице, так это профессиональная перестраховка…

– А кто теперь с ней?

– Ради бога, Мариция, не делай из нее даму с камелиями. Она уже и так устроила дикий скандал, потому что желает выйти на волю, поэтому, кто бы с ней ни был, хоть бы и сам сатана, ему будет несладко.

– Там хоть чисто?

– Ясное дело, чисто. Если мне будет надо лечь в больницу, попрошусь именно сюда. Здесь не больница, а цветочная лавка.

Невестка, кажется, начала успокаиваться:

– Ну ладно. Хорошо еще, что ты там рядом, Риккардо. Держи меня в курсе и сообщи, если мне надо будет приехать.

– Тебе совершенно незачем приезжать. Я позвоню завтра, пока.

– Пока.

Я повесил трубку и перевел дух. Этот звонок был самым тягостным из всех событий дня. Я оплатил телефонный звонок кассиру бара. Тот близко поднес руку к глазам и копошился в ней, словно пересчитывал заодно и зубы, и волосы. Когда я вышел, он все еще перекладывал персональный мобильник из ноздри в ноздрю и глядел вверх на вентилятор, словно надеясь, что местная Мадонна наконец заставит его чудесным образом заработать. Я пересек улицу и распахнул калитку больницы, где находилась Сара. Пройдя по аллее и оставив слева от себя парковку, где стояла и моя машина, я вошел в светлый вестибюль, сразу же насладившись благами кондиционера.

Когда Сара потеряла сознание, я так перепугался, что, наверное, встреча с Фредди Крюгером по сравнению с этим показалась бы мне смешной. Я попытался привести ее в чувство пригоршней морской воды в лицо, но безрезультатно. Решив, что ей надо сделать искусственное дыхание, я перенес ее в машину, разложив заднее сиденье так, чтобы она могла лежать, и понесся во весь дух к ближайшему городку километрах в двадцати от места, надеясь найти помощь там. По дороге я нарушил все правила движения, кроме запрета на остановку, прописанные в гвадалупских законах, тем более что уже нагляделся, как водят местные автомобилисты. Сара тем временем начала приходить в себя и возвращаться к своей доле участия в этом мире.

В машине не было люстры, а то мой вздох облегчения ее точно бы разбил.

– Все в порядке?

– Вроде бы в порядке. А что случилось?

– Случилось то, что ты потеряла сознание. Я думал, умру от страха.

Она оперлась на локоть и высунулась в окошко. Лицо ее слегка побледнело, но, с моей точки зрения, это было нормально.

– И потеряю опять, если ты не снизишь скорость.

Я перестал давить на газ, и сразу же автомобиль стал поднимать меньше пыли. Со скоростью, уже близкой к нормальной, мы въехали в город, и я повел машину, ориентируясь по табличкам, указывающим на больницу. Сара запротестовала:

– Даже мертвой не желаю попасть в местную больницу.

Я утихомирил ее тоном взрослого, отвечающего на каприз ребенка:

– Если вместо врача к нам выйдет шаман с будильником на шее, я тебя увезу, а до тех пор делай, что я говорю.

Пока мы препирались, перед нами, как кинодекорация, появилось больничное здание. Так и казалось, что сейчас оттуда выбегут разом много медсестер и начнут петь и танцевать, как в мюзикле. Здание было низкое, выстроенное в виде буквы «V», явно с учетом местной архитектуры, элегантно отделанное деревом и бамбуком. От центрального корпуса, где располагались отделение первой помощи и приемный покой, отходили два боковых крыла с палатами для больных. Повсюду царила чистота, и все утопало в тропической зелени, на зависть любому садоводу.

Оба мы уже успокоились, а необыкновенная расторопность персонала убедила нас окончательно. Врач, рыжеватый американец, который вполне смотрелся бы в любой футбольной команде, заверил меня, что ничего страшного с Сарой не произошло. Однако, когда я рассказал о ее состоянии, он настоял на том, чтобы на ночь она осталась под врачебным контролем.

Сара немного поворчала, но место произвело на нее такое впечатление, что перспектива здесь переночевать уже не казалась тоскливой. Сестра в ослепительно-белом халате (его, наверное, стирали тем самым средством, упаковка которого заменяет две более дешевого) проводила нас в комнату, которую язык не поворачивался назвать больничной палатой. Я подождал, пока Сара устроится на кровати, и отправился позвонить, поскольку автомат с жетонами находился за территорией больницы. Позвонив брату и невестке, я возвращался к Саре.

Стоп.

Улыбнувшись дежурной вахтерше, я пересек вестибюль и свернул налево в коридор. Пройдя его целиком, я уверенно, без стука, открыл дверь в последнюю палату. Даже сейчас я доволен, что туда вошел. Тут же стало ясно, что я ошибся дверью. Занятый своими мыслями, я свернул не в то крыло и оказался в мужском отделении.

Прошла доля секунды, и сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Я не верил своим глазам.

На койке, с загипсованной ногой, растянулся Вальтер Чели.

– И ты затеял весь этот шурум-бурум, чтобы найти меня?

Я вскинулся:

– Это я затеял шурум-бурум?! Да ты отдаешь себе отчет, какую неразбериху ты устроил в Италии, когда внезапно исчез? До сих пор у нас полно таких, кто заложил бы душу дьяволу, чтобы узнать, что с тобой стряслось. Мало того, ты появляешься здесь под фальшивым именем, тебе огребается такая девчонка со всеми прибамбасами, а ты вновь испаряешься! По части искусства исчезать Дэвид Копперфилд тебе в подметки не годится.

Вальтер развалился на койке, а рядом с ним сидела Сара. Они держались за руки и были оба такие загорелые, ухоженные и счастливые. Как только я попал не в ту комнату и оставил там вместо себя повисшее в воздухе «sorry!», я тут же помчался к Саре, сдернул ее с кровати и потащил к этому счастливчику – Куку-погляди-ка-кто-это! Надо сказать, они поначалу глядели друг на друга, словно не узнавая, а потом бросились обниматься с такой страстью, что я даже опешил. Особенно он: у него слезы стояли в глазах, а в ушах, должно быть, играла музыка. А у Сары было такое личико, какое, наверное, было у Бернадетты, глядящей на Лурдскую Мадонну.[530] Я незаметно вышел из комнаты, почувствовав себя лишним. Вернулся я, насвистывая, на следующее утро, но они, по-моему, так ничего и не заметили.

Но теперь-то уж я наверняка заслужил объяснений.

Вальтер глядел на меня своими черными глазищами, которые я так хорошо знал. Эти глазища были способны зажечь огоньки телекамер и создать у зрителей ощущение, что он находится рядом с ними, в их гостиной. Прошло четыре года, он прибавил пару килограммов, но обаяние его осталось прежним.

– Я уже все объяснил Саре. В тот последний вечер, когда я поехал за шампанским, меня сбила машина. Я очнулся наутро в этой больнице, с ногой на вытяжении…

Сара сияла и силилась объяснить все и сразу:

– Он здесь не живет, поэтому мы и не могли его разыскать…

– У меня дом на Мари-Галант, острове напротив Гвадалупы. Я редко оттуда выезжаю, а если и выезжаю, стараюсь не останавливаться дважды в одном и том же месте. У меня есть маленький туристский самолет, я вожу его сам. Если лететь над морем, от острова до острова не больше двух часов лету, и можно запросто остаться незамеченным. Неподалеку отсюда, в Ламантене, есть маленький получастный аэродромчик, что-то вроде контрольной вышки с посадочной полосой. Там же можно и заправиться без лишних вопросов. Обычно я еще и приплачиваю, чтобы скорее забыли…

Вот почему никто не мог нам помочь, ни в аэропорту, ни в других местах. Наш герой передвигался на собственном транспорте, и я хлопнул себя по лбу: как же я мог забыть, что дружище Фриц владел патентом на полеты! Я видел не одну его фотографию а-ля Красный Барон.[531] Но я простил себе этот просчет, поскольку в Вальтере всегда было что-то раздражающее. За его словами стояла какая-то скрытная, охотничья жизнь, которую он сам, может, и не принимал в расчет, а мне она доставляла немало хлопот, потому что я не мог ее понять.

– Когда я познакомился с Сарой…

Вальтер с улыбкой обернулся к ней, и словно свет упал на зеркало. В ответ глаза моей племянницы засияли, как два маяка. Молчание их обоих было красноречивее любого диалога.

Что ж, теперь мне осталось выяснить только одно: почему?

Вальтер посмотрел на меня с видом той самой веревочки, которая сколько ни вейся… Он знал, что рано или поздно я ему задам этот вопрос. Знал, что рано или поздно придет некто и все равно его задаст, и придется на него ответить. Он этого боялся и в то же время, наверное, этого хотел. Нет такого самолета, который может увезти от себя самого. Он заговорил, будто снимая груз с души:

– Ты ведь помнишь, какую жизнь я вел четыре года назад…

Я кивнул.

– Я вертелся в такой каше, что тебе и представить трудно. Не могу сказать, что это мне не нравилось. Я кучу времени потратил на это, и каждое проявление признания, даже надоедливое, было благом. Когда мне становилось невмоготу без конца раздавать автографы, я говорил себе, что без них было бы хуже. Наверное, разъезжая в «BMW» и имея еще «феррари» в гараже, я был не только достоин своей публики, я был ей обязан. А потом я затеял эту передачу…

Он приподнялся на постели, чтобы устроиться поудобнее, и Сара поправила ему подушку. Вальтер невидящими глазами уставился в потолок.

– Все шло прекрасно, был энтузиазм, эйфория шумного успеха, пока не пришел черед последнего шоу, на которое я пригласил Вики…

Он помолчал, а у меня почему-то пошли мурашки по коже. Муха, жужжавшая под потолком, притихла. Наверное, ей тоже было интересно, что же дальше.

– Репетиции начались за три дня до съемки. Как всегда, во вторник мы собрались, чтобы обсудить режиссерский набросок, в среду собрали авторов, в четверг начали репетировать песни и балетные номера. Репетиции с гостями передачи начинались обычно в пятницу или, если случались трудности с явкой, прямо в субботу вечером на генеральной репетиции…

Он закурил сигарету, а я все оставался под обаянием его голоса. Неудивительно, что он пользовался таким успехом. Уже просто слушать его было удовольствием. С таким же оглушительным успехом он мог бы читать, к примеру, список телефонных абонентов.

– Пожалуй, впервые я увидел этого человека в пятницу. Он стоял в сторонке, стараясь никому не мешать, словно был посетителем или чьим-нибудь аккомпаниатором. На него никто не обращал внимания, потому что в телестудии всегда хаос, а если передача пользуется успехом, то она напоминает просто морской порт, где кто только не толчется: и журналисты, и менеджеры, и репортеры, и еще черт знает кто. Мое внимание привлекла не столько его странная одежда, сколько конфета…

Я с любопытством посмотрел на него. То же любопытство отразилось на лице Сары.

– Какая еще конфета?

Вальтер, казалось, не слышал меня и продолжал рассказ, словно беседуя с самим собой:

– На нем был темный костюм из очень странной ткани: она то отражала свет, и тогда по ней прокатывалась волна вспышек, то поглощала его, сразу тускнея. Я хорошо помню желтую рубашку, красный галстук-бабочку и жилет в цветочек, причем цветы казались рельефными и живыми…

Казалось, его воспоминания расцвечиваются все новыми подробностями, будто сам факт, что он об этом заговорил, вызвал к жизни детали, которые раньше он не считал важными.

– И во рту у него все время торчала конфета, ну такой леденец, типа чупа-чупса, по-моему «Лейтенант Койяк».[532] Палочка в углу рта, щека оттопырена. Он озирался по сторонам с явным любопытством, словно все, что происходило в студии, было ему в новинку. А потом прибыла Вики, и я о нем забыл, потому что такая девушка, как Вики, где бы ни появилась, вносит жуткую неразбериху. Она была невыносимая зануда, ибо знала, что природа не наделила ее никаким талантом, кроме внешности. Но от ее красоты можно было взвыть. Она не умела ни петь, ни танцевать, ни декламировать, но более красивой женщины я никогда не видел…

Он покосился на Сару, сжал ее руку, как бы говоря: «присутствующие не считаются», – и продолжал:

– Она отчаянно суетилась по пустякам, проявляя маниакальный для репетиции энтузиазм. Нам предстояло составить нечто вроде попурри из мелодий мюзиклов, которое должно было пойти после интервью, где она рассказывала о своей жизни в Голливуде. Она довела до белого каления авторов и продюсеров, поскольку, как все неуверенные в себе люди, нуждалась в постоянной поддержке. Ее секретарь, бедняга, дошел до нервного тика, но худо-бедно дело шло. С ее появлением студия наполнилась разными экстравагантными людьми, так что я не особенно удивился, увидев того типа с конфетой. Невысокого роста, пухлолицый, с торчащей изо рта палочкой, он, заложив руки за спину, болтался по студии и ничего не делал. Только смотрел.

Вальтер дал наконец выход тому, что долго держал в себе, поэтому каждое сказанное слово падало как камень с души. Сара нежно провела рукой по его волосам.

– Вечером в пятницу, после репетиций, мы все вместе отправились ужинать. Компания состояла из продюсеров, моего агента, режиссера, Вики с секретарем и меня. Мы пошли в…

Он назвал ресторан, который я знал превосходно. Он ничем не выделялся, но, по странному стечению обстоятельств, вошел в моду среди людей шоу-бизнеса и был наводнен теми, кто готов был заплатить заоблачную сумму, лишь бы оказаться за столиком рядом со звездами кино или телевидения. Так уж устроен мир.

– Все взгляды были устремлены на нас, особенно на Вики. Мужчины пожирали ее глазами, а женщины – испепеляли, знаешь, как это бывает…

Я это знал, ох как знал.

– Хозяин ресторана провел нас в отдельный маленький зал, заказанный заранее, и, пока мы туда шли, я увидел за столиком в правом углу, у двери, того самого типа в темном костюме. Трудно было не заметить желтую рубашку и дурацкую красную бабочку. Помню, что недососанную конфету он положил рядом с собой на скатерть, сбоку от тарелки. Усаживаясь за столик, я спросил у продюсера Горла, кто этот тип.

– Какой тип? – переспросил он.

– Да тот коротышка в темном костюме, который шатается по студии с чупа-чупсом во рту.

Вики пришла мне на помощь:

– Ты имеешь в виду того, в желтой рубашке, с красной бабочкой, который сидит вон там?

– Того самого. Ты тоже его заметила?

– Конечно, его трудно не заметить.

– Мы продолжали болтать, а Горла поднялся и пошел в соседний зал поинтересоваться предметом нашего разговора. Вернувшись, он сказал, что за столиком, на который мы ему указали, никого не было…

Не знаю почему, но мне стало не по себе. Мне вдруг расхотелось узнать, чем кончилось дело. А Вальтеру, наоборот, хотелось скорее завершить рассказ. Он словно нашел дорогу домой и преодолевал последние километры пути.

– Дело кончилось ничем, да тогда это и не казалось важным. А потом была та передача, и вы знаете, что произошло. Когда я увидел, что Вики мертва, я так испугался, страшнее мне было только однажды.

Вальтер помолчал. Волосы у меня на руках встали дыбом, как солдатики по стойке «смирно». Однако я не удержался от вопроса:

– Что было страшнее?

Вальтер посмотрел на меня, и то, что я прочел в его глазах, мне не понравилось. Ох как не понравилось.

– В ту ночь я вернулся домой потрясенный. После того как унесли Вики, начался неописуемый бардак. Когда видишь, как такую девушку, воплощение жизни и красоты, уносят, накрыв белой простыней, это впечатляет. И производит впечатление, когда видишь, как тип в желтой рубашке и с конфетой во рту глядит на закрывшуюся дверь «скорой помощи» с тем же любопытством, с каким глядел на репетицию балетного номера…

В его рассказе была какая-то неуловимая тоска и тревога, и она тут же передалась нам. Должно быть, кондиционер вдруг заработал на полную мощность, потому что мне ни с того ни с сего стало холодно.

– У меня, как и у всех, была привычка записывать свои выступления на видео. Обычно на другой день я просматривал запись, чтобы насладиться удачными моментами и иметь потом возможность исправить неудачные. А в ту ночь я, не знаю почему, сразу, не дожидаясь утра, подошел к телевизору и стал смотреть запись передачи. Я быстро прокрутил начало, до того кадра, где я представляю Вики. Оркестр сыграл позывные, она вышла из-за кулис и начала спускаться по лестнице. За ней, буквально в одном шаге, как тень шел человечек в темном костюме и желтой рубашке…

Я весь покрылся гусиной кожей, и волосы у меня встали дыбом, как колючки у дикобраза. Сара крепче сжала руку Вальтера. У нее в глазах стояли слезы. Голос Вальтера слегка дрожал.

– Я видел, как бедная девушка под рукоплескания зала спустилась с лестницы и подошла ко мне, на середину сцены. И видел, что, едва мы обменялись приветствиями, человечек за ее спиной поднял руку и коснулся ее виска…

Голос его прервался, и воцарилось молчание.

– Вики скользнула на пол и умерла. Я видел в записи, как я склонился над ней, как подбежал директор студии, но меня интересовал только человечек в темном костюме. Пока Вики лежала на полу, а мы хлопотали вокруг нее, он достал из кармана новую конфету, развернул ее, засунул за щеку и спокойно вышел из студии. – Он замолчал и перевел дыхание. – Не знаю, как я не сошел с ума…

Мы с Сарой глядели на него, потеряв всякий контроль над собой. Комната сделалась ледяной. Нашу растерянность Вальтер принял за недоверие:

– Вы вольны не верить, мне абсолютно все равно. Я знаю, что я это видел, и мне этого достаточно. Я тут же вызвал своего агента, заставив его подняться с постели и приехать ко мне. Я был близок к панике, а может, впал в истерику, не знаю. Факт тот, что, когда он вошел, у меня был вид сумасшедшего. Я силой усадил его в кресло и заставил смотреть запись. В нужном месте Марати, мой агент, посмотрел на меня уже как на абсолютного психа. Человечек с конфетой с видеозаписи исчез. Была Вики, был я и все остальные, но от человечка не осталось и следа…

Вальтер протянул руку, свободную от вцепившейся в другую руку Сары, взял с тумбочки бутылку минеральной воды и долго пил. У нас было время переварить то, что мы только что услышали.

У меня в горле застрял вопрос. Все это было слишком невероятно, а задать этот вопрос означало признать, что я поверил. Но я его задал:

– А того человека с конфетой ты еще когда-нибудь видел?

Вальтер явно расслабился, ему придало силы старинное правило: разделенная беда – почти что радость.

– Нет, никогда. Мне хватило. Он и сейчас иногда мне снится, хотя я бы с удовольствием без него обошелся. Тем более что я теперь точно знаю: из всех, кто был тогда на передаче, его видели только мы с Вики.

Он подумал с минуту и продолжал:

– Вот почему я предпочел исчезнуть. На следующий день я подписал у нотариуса доверенность на продажу всей моей собственности, закрыл счета в банке и перевел все деньги на зашифрованный счет в Барбадосе, который открыл через банк в Монте-Карло. Потом, с помощью организации, которая помогает людям, желающим бесследно исчезнуть, я получил новое имя, документы и место, где мне следует жить. Остальное вы знаете. В одном я уверен на сто процентов: никогда в жизни я больше не войду ни в одну телевизионную студию.

Молчание стало заволакивать комнату, стелясь низко, как пары искусственного льда.[533] Был слышен только шум кондиционера. Сара встала со стула и обняла Вальтера. Так они и остались, обнявшись, и снова в их безмолвном диалоге я оказался лишним.

Я подошел к окну и сквозь стекло стал смотреть на улицу. Цветы уже не казались мне такими яркими, а зелень – такой свежей. Все было по-прежнему: солнце, небо над крышей, но теперь все утеряло былое очарование.

Я не знал, что и думать, и поймал себя на том, что вспоминаю горькую улыбку Лила Абнера,[534] когда он говорит, что нет ничего путанее путаницы. Было такое чувство, что я поднял крышку с чайной чашечки и в нос мне ударил запах дерьма.

Отперев дверь своей квартиры, я почти удивился, найдя все так, как и оставил. Обычно женщина, которую я нанимаю для уборки, пользуется моим отсутствием, чтобы дать решительный бой привычному беспорядку. После этого, правда, неделями приходится искать нужную вещь, зато поначалу даже приятно войти в жилище, явно принадлежащее человеческому существу.

Сара осталась в Гвадалупе с Вальтером Чели. Как только я их покинул, они перебрались в дом Вальтера на Мари-Галант.

Вместе.

Может, настоящей любви и нет, но то, что было между этими двоими, казалось мне суррогатом, вполне достаточным, чтобы они счастливо прожили уйму времени. Жизнь есть жизнь, и всегда есть элемент риска. От жизни презервативом не спасешься. С другой стороны, если едешь на мотоцикле и у тебя зачесалась голова, бесполезно чесать каску.

Перед тем как уехать, я встретил в аэропорту брата и невестку, примчавшихся тотчас же после телефонного разговора с Сарой. Когда они узнали о ребенке, Мариция заплакала, а брат не сказал ни слова. Потом же, как и положено в кино, справедливость восторжествовала и все с чувством друг друга обняли.

Аминь.

Я оставил чемодан в коридоре и несколько минут вдыхал воздух дома. Из приоткрытого окна доносился шум римских улиц, и купол собора Святого Петра был таким привычным, домашним. Я подошел к компьютеру и включил его, чтобы послушать новости, скопившиеся на факсе.

Там была пара сообщений от воздыхательниц, послание от Манни, давно ожидавшего от меня известий, от коллеги, просившего адрес, запрос из агентства о счете и письма от приятелей, желавших знать, что же стряслось с Риккардо Фальки.

Я закурил и плюхнулся в кресло. Как раз этот вопрос я и сам себе задавал. Может, вопрос, повисший еще в гостиничном номере в Гвадалупе, требовал предварительного ответа, может, я выкурил слишком много сигарет, может, я постарел, а может…

Я сидел и курил, обдумывая этот вопрос, и вдруг решил, что самое время попробовать. Поднявшись, я направился в свою комнату, где над всем, как герой-любовник в постели, царил телевизор «Грундиг» с сорокадюймовым экраном, модели «домашний кинотеатр». Порывшись в кассетах, я нашел то, что искал. Я знал, что эта запись существует, потому что в тот вечер сам запрограммировал запись с телеканала, но просмотреть не успел, а просто положил вместе с остальными. Но совершенно точно не выбросил.

Сидя на кровати, я глядел на кассету у меня в руке, как на неизвестную диковину. И взгляд мой постепенно соскальзывал с реальности в воспоминания. Я вспомнил тот вечер, как в раскадровке фильма, увидел свою руку, закрывающую дверцу машины, проход до дверей студии; увидел людей, с которыми здоровался, идя по коридору, увидел комнаты с именами приглашенных, приоткрытые двери пошивочной и гримерной.

А потом увидел его.

Когда я входил в студию, где уже начиналось шоу, я у самой двери столкнулся с забавным человечком в темном костюме, с палочкой от конфеты во рту и с оттопыренной щекой. Двое не могут миновать друг друга, если один входит, а другой выходит в ту же дверь. Мы оказались друг напротив друга, он справа, а я слева. Цвет рубашки и жилет с рельефными, совершенно живыми цветами, как вспышкой, высветились в мозгу. Глаза его были так близко от меня, что я мог видеть зрачки, в которых непрерывно менялся и переливался цвет. Это было, как заглянуть в колодец, где в глубине, вместе с отраженной луной, видишь не гладкое водное зеркало, а мерцающий водоворот. Только теперь я понял, почему этот потешный пухлолицый человечек вызвал у меня такое странное чувство. Тогда я спешил, мною владело проклятое стремление скорее увидеть то, что хотел увидеть, услышать то, что хотел услышать, и понять то, что хотел понять. Во всем, что происходит, есть свой смысл. Можно притворяться, что это не так, суетиться, спать, думать, что живешь, прятать голову под одеяло… пока не придет некто или нечто и не ткнет тебя носом в полную тщетность всего.

Я даже не вставил кассету в телевизор. И так все было ясно. Пока я плелся в гостиную, чтобы налить себе чего-нибудь покрепче, я думал о Вальтере Чели, о Вики Мерлино и о себе. Мы трое оказались объединены волей случая, а может, неуемным любопытством узнать, каков на вкус этот чупа-чупс. Может, не случайно именно мне удалось обнаружить Вальтера Чели. Вот он, смысл, который должен был открыться мне, хотя я и не знал, где его найду. У меня не было никакого желания его искать, но было много, слишком много времени.

Будут другие ночи и другие дни, и те, кто придет ко мне, наверняка спросят, что же случилось, что стало с человеком, который мог шутить даже перед самим дьяволом. И бесполезно будет ставить им эту кассету. Я уверен, что они не увидят человечка в темном костюме, с конфетой за щекой. Его увижу только я.

И получается, что ответ на все их вопросы будет один.

Вот тут мне стало страшно.

(пер. О. Егоровой.)

Сандроне ДацьериПоследняя реприза

1

Меня обвели вокруг пальца. От сегодняшнего выступления мне стало тошно еще до поднятия занавеса, потом стало еще хуже.

Первым на сцену вышел шестидесятилетний комик, который уже сорок лет выдает одни и те же репризы о свекрови и парочке в свадебном путешествии. Он велит называть себя Джоррриго, с раскатистым «р», а физиономия у него такая испитая, что я каждый раз сомневаюсь, доживет ли он до конца спектакля. Публики мало, половина от той, что бывает обычно по вечерам в «Розовом крокодиле». Да и эти немногие выглядят так, будто ошиблись дверью.

Джоррриго закончил номер и ушел со сцены. Раздались аплодисменты, настолько жидкие, что я услышал, как чавкает жвачкой гардеробщица. Потом появился Пиккио, изображающий пьяного фокусника; этот номер удавался еще молодому Джино Брамьери. Публика не реагирует. Пиккио пробует разогреть атмосферу, ввинчивая несколько фривольных словечек. Возникает легкий шумок, но ненадолго. Оживление наступает, когда Пиккио делает вид, что вытаскивает кролика из кармана брюк. О господи!

Мимо меня прошел Мауро, мой бармен:

– Ну и вечерок!

Я мрачно взглянул на него.

– То ли еще будет! – заключил он, удаляясь.

Я понял, что он имел в виду, когда появился следующий комик. Он был в костюме повара. Вот этого мне не надо было показывать.

Меня покоробило, но публика начала подавать признаки жизни: когда повар поплевал на тарелку, раздались смешки, еще посмеивались, когда он, в наказание надоедливому клиенту, стал возить по полу бифштексом.

Потом этот тип и вовсе разошелся: начал кидаться в публику мукой и дразнить какую-то женщину в шубке. Прежде чем встать и направиться к выходу, она отпустила ему смачное ругательство. Опытный комик не растерялся бы и ответил какой-нибудь хлесткой репликой, а этот смутился и потерял ритм. Номер сбился, и зрители снова скисли.

Он закончил номер, опрокинув себе на голову спагетти. Последовал хохот средней интенсивности. На что он заявил:

– Советую вам оплатить счет, иначе я приду к вам домой и написаю в холодильник.

Аплодисменты. Повар удалился, явно поставив себе, вместе с «Пиппо и Будино», пять очков в списке звезд вечера. Я не стал смотреть дальше, поднялся со скамьи и вышел в артистическую.

Господи боже ты мой, артистическая уборная! Кабаре было мне в новинку, и я велел оборудовать комнату рядом с туалетами и разделить ее занавеской. Когда я вошел, Джоррриго стоял, склонившись над единственной в комнате раковиной.

– Если хочешь блевать, выйди вон, – бросил я ему.

Он обернулся. Без грима его лицо было желтым, как лимон.

– Шеф, тебе понравилось? – спросил он с виноватым видом.

Я вовремя остановил его: раковина осталась чистой.

– Конечно, – промямлил я.

Повар стаскивал запачканный мукой костюм. Я подошел и ни с того ни с сего пожал ему руку:

– Поздравляю.

– Спасибо. Хочешь автограф?

– В другой раз.

Из глубины комнаты раздался голос Анны, на сцене Стрекозы:

– Полегче, это он нам платит.

Стрекоза была певица, но на сцену прорывалась редко: у нее болело горло. Она ждала своего выхода, потягивая из большой чашки красное вино, как будто это кока-кола. Можно подумать, никто не чувствовал запаха, а главное, хоть кому-нибудь было до этого дело. Я ее мало знал. Когда-то она была хорошенькая и даже работала на телевидении, а теперь вполне сойдет за дублершу какого-нибудь тенора. Непонятно, она пьет, потому что у нее подорвано здоровье, или здоровье подорвано, потому что пьет. Однако в больших программах ей удается сорвать аплодисменты.

Повар быстро сменил тон:

– Извини… Извините…

Вблизи он выглядел лет на двадцать пять, этакий крепыш с телом грузчика.

– Да ладно, говори мне «ты».

– Я чуть-чуть сбился, но закончил неплохо, правда? – волновался он.

– Отлично. – Я соображал, что бы еще сказать. – Хорош был финал со спагетти.

– Правда? А реплика с холодильником? Я ее придумал прямо на сцене.

– Так это была не заготовка? Да ты способный! – Я похлопал его по плечу и повернулся к остальным. – Я хотел только попрощаться с вами. Ни пуха ни пера!

Направляясь к выходу, я заметил, что повар пристально на меня смотрит.

– Извините… Извини, – говорит он. – Теперь я понял, где тебя видел. Черт возьми, да ведь можно считать, что я твой ученик…

И он бросился ко мне, но я успел выскочить за дверь.

2

Впервые за год я не остался в пятницу закрывать бар, и ребята смотрели на меня с удивлением. Не знаю, как это объяснить, но кое-кто меня и так понял. Мауро понял наверняка и помахал рукой. Тем временем на сцене появился квартет заморышей в трико, как у классических танцовщиков. Судя по зевкам зрительного зала, я ничего не потерял.

Когда я садился в машину и выруливал в Навильи, мне досталось сполна и дождя, и тумана, и смога. Я припарковался в третьем ряду и отправился бродить вдоль каналов, вдыхая запах темной воды. Домой идти не хотелось, и я поступил, как обычно поступают в таких ситуациях: пошел шататься по другим барам. Я выпил пару стаканов тоника, немного поболтал и там и сям, а потом завернул в Дарсену, в «Золотое дерево». Владельцем заведения был мой старый друг Бруто, но мы открывались и закрывались в одно и то же время, и я уже целую вечность не заглядывал посмотреть, как у него дела. Обычно мы общаемся по телефону, и иногда, раз в сто лет, я прихожу к нему в гости посмотреть матч «Милана» на сорокадюймовом экране его телевизора.

«Золотое дерево» ни капли не изменилось. Как было, так и осталось старой остерией, заново отделанной розовым мрамором, с разноцветными пластиковыми столиками. Посетителей гораздо больше, чем у меня. Я с завистью смотрю на очередь, выстроившуюся у бара. В «Дереве» сегодня тоже спектакль, но идет он оживленно. В углу, на маленькой сцене с дешевой аппаратурой, двое стариков наяривают блатные песни под гитару и казу. Они выступают со времен Валланцаски,[535] но старая школа еще держится, и выступления все дают полный сбор. Стараясь не попадаться на глаза знакомым, я пробираюсь сквозь толпу к бару. К знакомым относятся бывшие коллеги и те, кто себя таковыми считает. А также журналисты и пара агентов. Все-таки кое-кто меня узнал и окликнул:

– Эй, Супчик!

Но я сделал вид, что не слышу.

Бруто по-хозяйски радушно вышел ко мне из-за стойки. Раньше он был спортивным комиссаром,[536] а потом футболисты так вымотали из него душу, что он все бросил и, как я, купил себе в Милане пивной бар. Ему шестьдесят, седые волосы он завязывает в хвост, а на лице написано, что раз в год он может позволить себе отдохнуть пару месяцев на уютной ферме.

Он хлопнул меня по плечу и проорал на ухо:

– Ну, как идет эксперимент?

– Есть у тебя формочки?

– Это для мороженого, что ли?

– Не совсем. Этим я не занимаюсь.

– Сдается мне, тебя начала заедать ностальгия.

Я поглядел на него:

– Ты так даже не шути. Я согласился только потому, что люди из агентства мои друзья, и мне хотелось им помочь. Но одного раза мне на десять лет хватит.

– Если передумаешь, я могу устроить тебе вечер. Многие будут рады снова увидеть старину Сэмми в деле.

– Это была другая жизнь, Бруто, и я о ней не жалею.

– Правда?

– Почти.

– Ну, тогда я угощаю. – Он подозвал хорошенькую официантку лет тридцати пяти, слегка рассеянного вида. – Обслужи-ка нашу прежнюю славу и гордость, как подобает.

– Сию минуту.

У нее красивый голос, с хрипотцой от курения. Голоса с хрипотцой – моя слабость.

Бруто отошел, а девушка улыбнулась:

– Что будешь?

– Кока-колу.

Она откупорила бутылочку.

– А ты прежняя слава и гордость чего?

– Спорта. Сто метров за пять минут.

В ее глазах отразилось сомнение.

– Шучу. Когда-то я был актером.

На этот раз в глазах загорелось внимание.

– Так вот где я тебя видела! Только ты был без бороды, да? Сэмми Донати?

– Превосходная память.

– Так ведь ты знаменитость. И я отправлю его в супчик!

Она передразнила меня очень похоже, и я невольно вздрогнул:

– Слушай, сменим тему.

– А ты был хорош.

– Очень многие так не думали.

Она поморщилась:

– Да ну, эти критики… Сэмми твое настоящее имя?

– Нет, псевдоним. Кстати, не особенно оригинальный. По паспорту я Самуэле.

Она задумалась о чем-то, протягивая салфетку девушке, пролившей шампанское на юбку со стразами. Если хочешь понять, кто преуспевает в шоу-бизнесе, смотри, вокруг кого крутятся самые отвязные девчонки. Она сидела рядом с явно преуспевающим импресарио с напомаженными волосами. Он сделал вид, что не узнал меня. Когда-то я запустил ему в голову стаканом.

Официантка вернулась к моему столику:

– А псевдоним – это обязательно?

– Думаю, да, хотя теперь в меньшей мере, чем раньше. А почему ты спрашиваешь, тоже хочешь стать актрисой?

– Я нет, а вот сын… Он очень способный. Когда-нибудь и ему понадобится псевдоним.

– Сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Никогда бы не сказал, что у тебя такой большой сын.

Она снова улыбнулась и протянула мне стакан, украшенный теневым китайским рисунком.

– Спасибо. Его зовут Альберто. Он уже участвовал в конкурсе «Самый юный». Да ты, наверное, смотрел по телевизору.

Меня передернуло. «Самый юный» – сборище маленьких чудовищ. Там обязательно будет какой-нибудь китайский гимнаст пяти лет от роду и десятилетний исполнитель любовных песен.

– Нет, кажется, не смотрел.

– Он рассказывал анекдоты. Ты бы видел, как они хохотали! Правда хохотали, не притворялись.

– Молодое растущее дарование…

Я произнес это явно с большей иронией, чем намеревался. Черт бы побрал мой язык!

Она оцепенела:

– Если не веришь, приходи и посмотри сам. В четверг вечером.

Она порылась под стойкой и протянула мне билет.

Я, как дурак, остался с листочком в руке, а она отправилась обслуживать Джоррриго. Он тоже сюда явился. Нет, «Золотое дерево» было явно прибежищем для всех на свете грешников.

Билет был напечатан на ротапринте, я сам такие печатал, когда начинал. Реклама гласила, что в клубе «Арчи алла Бовиза» состоится вечер «Кабаре – новые имена». Я положил билет в карман. Официантка уже болтала с Джоррриго, который всегда рад найти себе слушателя. Я встрял в разговор. Она глядела холодно, Джоррриго и подавно. Джоррриго я дал пинка, а официантке улыбнулся:

– Как тебя зовут?

– Лиза.

– Слушай, Лиза, я не хотел тебя обидеть. Если твой сын и вправду такой способный, как ты говоришь, он обязательно пробьется.

– Раз я сказала, значит, он…

Она уже опять была готова обидеться.

– Ладно, я только хотел предостеречь тебя от разочарований. Мир театра безжалостный, он полон хищников. Можно сильно пораниться. Уж я об этом кое-что знаю.

В конце концов она улыбнулась:

– Ты что, специалист по ранениям?

– В более интимной обстановке я покажу тебе шрамы. Мы сможем поболтать спокойно. Не здесь, где ты поминутно вскакиваешь, чтобы обслуживать эту пьяную орду.

– Например?

– Например, поужинаем вместе.

В повисшем молчании я улыбался так старательно, что заболели щеки.

– А ты мне расскажешь о прежних временах?

– И о новых тоже.

– По вечерам я всегда здесь, только в этот четверг иду на выступление сына.

– Целая неделя – это много. Я предлагаю завтрак. При дневном свете я не так красив, но рискну.

Она оживилась:

– Ладно. В воскресенье?

– Я приеду за тобой с букетом орхидей.

Мы обменялись номерами сотовых, и она снова вернулась к стойке бара.

Я поднял глаза, чтобы полюбоваться на себя в зеркало, и увидел за спиной лицо Катерины.

3

На несколько секунд я застыл, уставившись на нее, и у меня даже не засосало привычно под ложечкой. Потом все стало как прежде. Вот только с нашей последней встречи прошло три года, вот только Катерина очень похудела и подурнела… И я совсем недавно так ее ненавидел, что предпочел бы видеть мертвой.

Когда я пришел в себя, Катерина уже оказалась у выхода. Она размахивала руками, словно характерным жестом посылала кого-то куда подальше. Этот кто-то был Бруто. Он направлялся ко мне, качая головой. Не отдавая себе отчета, я увернулся и бегом бросился к выходу.

Катерина исчезла. Я кружил по окрестным улочкам, потом увидел ее, но с трудом узнал. Она брела по другому берегу Альцайи неуверенной походкой пьяницы. Я добежал до моста, вернулся уже по другому берегу и встретил ее у лавки гадалки. Мы почти столкнулись.

– Катерина…

Она глядела, словно не понимая, кто я. Теперь, вблизи, она показалась мне еще более взбудораженной. Над бровью у нее расплылся уже начинающий желтеть синяк.

Она смотрела на меня, как на чужого:

– Сэмми? Ты что тут делаешь?

– Я был в баре и вышел следом за тобой. Что случилось?

– Не твоего ума дело!

Она пошатнулась и снова торопливо зашагала прочь. Я хотел было оставить ее в покое, но почему-то опять догнал.

– Отстань! – заорала она.

Я никогда ее такой не видел, даже во сне. Во сне она обычно просит у меня прощения на коленях.

– Катерина, ты ведешь себя как помешанная. Что с тобой, кто тебя ударил?

Она подняла руку и потрогала синяк, потом шумно перевела дух и, казалось, немного успокоилась.

– Так, несчастный случай. Мне надо идти.

– Катерина…

Она на миг прикрыла глаза:

– Ты не видел Луку?

Вопрос был настолько неожиданный, что я так и застыл на месте:

– Я?!

Она потрясла головой:

– Не обращай внимания, я сморозила глупость. Бывай! – Она сделала несколько шагов, потом вернулась. – Сэмми, извини, ты не мог бы одолжить мне денег?

– Денег?

– Сколько можешь, хоть пятьдесят евро. Я… я забыла кредитную карту. – Она закусила губы. – Мне очень нужно. Я сразу верну, когда мы увидимся.

Я плохо соображал. Вынув из кармана две банкноты по пятьдесят евро, я протянул их ей.

– Спасибо. Я позвоню.

Я смотрел ей вслед, вдруг сообразив, как холодно на улице. Куртку я оставил в баре. Я вернулся. Почти все посетители уже разошлись, остались только друзья-завсегдатаи. Жалюзи наполовину закрыли. Лизы не было видно, а Бруто сидел с двумя певцами, с тосканской сигарой в зубах.

– Я думал, ты спать пошел, – сказал он.

– У меня была странная встреча. – Двое певцов откланялись и ушли, а я сел на место одного из них, – Катерина.

Бруто поднял брови:

– Гляди-ка!

– Я говорил с ней секунд пять. Она искала Луку и спросила, не видел ли я его. Представляешь?

– Бедная. И он бедняга. Или сволочь, это с какой стороны посмотреть.

– Я не знаю чего-то важного?

Он посмотрел на кончик сигары.

– А зачем тебе?

– Сам не знаю. Уже три часа ночи, у меня был мерзкий вечер, и я плохо соображаю. Но я никогда такой Катерину не видел. Никогда.

– Лука совсем опустился, Сэмми. И она тоже. Может, немножко меньше.

У меня поплыло в глазах.

– Не возражаешь, если я себе налью?

– Валяй.

Я зашел за стойку, с вожделением глядя на бутылки. Быть алкоголиками не перестают. Перестают только пить. Я налил себе тоника, представив, что это водка, и сел напротив Бруто, подперев голову рукой.

– Официантка хорошенькая, – сказал он.

– Давай рассказывай дальше.

– Да нечего рассказывать. Заходил бы почаще, сам бы давно все знал. Лука сел на наркотики.

– Героин?

– Теперь это не модно. Кокаин. Он уже привык, и ему надо больше и больше. Он каждый раз оставляет следы в мусорных корзинах в туалете. Кончится тем, что я его побью.

– Поверить не могу. Только не Лука! Он даже травку не курил. Да и Катерина держалась молодцом.

– Времена меняются, и люди тоже. Заметь к тому же, что Лука уже давно не работает…

– Я давно выпал из этого круга, не хожу даже в кино. Так, иногда пролистываю театральные страницы журналов вместо лекарства.

– В общем, с Лукой совсем плохо. Дрянь дело. – Он погасил сигару. – И с Катериной плохо. Они ссорятся, расходятся, потом опять сходятся. Он уходит из дому, а когда кончаются деньги, возвращается. На прошлой неделе он заходил сюда выпить, так она явилась и закатила ему скандал. Они производят впечатление двух наркоманов в последней стадии. Они и есть наркоманы.

– Как давно это началось?

– С Лукой? Да около года, хотя он баловался уже давно. – Он бросил сигарету в пепельницу. – Ты доволен?

– Не говори гадостей.

– Нет, в самом деле?

– Мне это абсолютно безразлично. Они из моей прошлой жизни, и эта жизнь кончилась, Бруто.

– Тебе же лучше.

– Наверное.

Я решил не думать об этом. И не думал, пока ехал домой, пока укладывался в постель и считал часы, дожидаясь сна, который все не приходил. Едва я задремал, как зазвонил телефон. Это был Бруто. Он сказал, что Катерину арестовали. Полиция утверждает, что она убила Луку.

4

Мне позвонили трое журналистов и попросили комментариев. Я их послал. Они начали настаивать и ломились ко мне в дом. Я перелез через забор и ушел. Все равно написали, что я вне себя от горя, что я в гневе и что мне на все это наплевать. Порылись в прошлом: опубликовали старые фото, телевидение стало передавать отрывки из моих старых шоу. Мне их посмотреть не удалось, зато я начал улавливать в глазах прохожих вопрос, который, как я надеялся, навсегда остался в прошлом: уж не тот ли это?..

Не тот, и уже давно не тот. Когда-то я дорого заплатил бы за такой интерес к своей персоне, а теперь не показываюсь даже в баре, чтобы не попасться какому-нибудь папарацци. Двоих таких субъектов Мауро уже вышвырнул за дверь.

Не удалось уйти только от полицейских. Меня вызвали дать показания, или как там это у них называется. Через пару дней стало еще кое-что известно. Лука был убит ударом палки по голове, потом его погрузили в собственный автомобиль, вывезли за город и там сожгли вместе с автомобилем. Когда его нашли, тело еще дымилось. Его опознали по номеру машины и по зубам. Это был точно он, и не могло идти речи о дьявольских трюках, чтобы уйти от кредиторов. Когда его сжигали, он был мертв уже несколько дней.

Полицейский, который меня допрашивал или, точнее, выслушивал в качестве свидетеля, владевшего фактами, был сицилиец лет пятидесяти пяти. Его черные усы пожелтели от никотина. Фамилия его была Феролли, а табличка на двери гласила, что он начальник оперативного отдела. Его кабинет в квестуре на улице Фатебенефрателли был похож на кабинет заместителя директора провинциальной школы: темный, неприбранный, со значками футбольного клуба «Интер», развешенными между фото президента и итальянским флагом. Хозяин кабинета вел себя спокойно, почти по-штатски, хотя мне это особой радости не доставило. Его интересовало наше давнее знакомство с Лукой и последняя встреча с Катериной в день убийства.

Я рассказал ему все, что знал, да и знал-то немного. Я давно уже не имел никаких известий о Луке, если не считать того, что мне рассказал Бруто. Феролли все пытался дознаться, не было ли у меня какой обиды на Луку, не задевали ли меня его успехи.

Я ответил абсолютно искренне:

– Да, было немного. Но ведь это по-человечески…

– Да-да, конечно, – заметил он сочувственно, – а синьор Мелис не пытался больше с вами встретиться?

– Пытался.

– Когда?

– Года два назад. Он оставлял мне сообщения на автоответчике.

– А вы?

– Не отвечал. Даже не прослушивал их. Как-то раз он заходил ко мне в бар, но я велел сказать, что меня нет, и он ушел.

– Как по-вашему, зачем он вас искал?

– Думаю, он приходил мириться. Хотя сейчас я уже в этом не уверен.

– То есть?..

Я помолчал.

– Мне кажется, он приходил за помощью. У него начались неприятности с работой.

– И вы могли бы ему помочь?

– Нет.

Он расспросил, как провел я неделю, предшествовавшую гибели Луки. Вспомнить было нетрудно: я день и ночь проводил в баре. Он слушал, что-то записывая, потом провел рукой по редеющим волосам.

– Думаю, мы закончили.

– Это всё?

– А вы чего ожидали? Что вам направят в глаза лампу и будут бить мокрым полотенцем? – Он внимательно посмотрел на меня. – Впрочем, если вы хотите что-то добавить…

– Нет, прошу прощения.

Он продолжал меня разглядывать.

– Можете нам еще что-нибудь рассказать. Конфиденциальность гарантируем. Можете исповедоваться, если желаете.

Я был настолько ошарашен, что не нашелся что сказать.

Он улыбнулся, обнажив зубы, такие же желтые, как и усы.

– Да не волнуйтесь, шучу. Профессиональные шутки. Мы вовсе не считаем вас убийцей.

Я сглотнул:

– Меня?

– А вы не считаете профессиональную ревность достаточным мотивом?

– Я владелец бара.

– Но не всегда им были. Конечно, прошло много времени…

Феролли закончил записи и отдал их полицейскому в форме, чтобы тот набрал на компьютере. Я прочел. В протоколе было все, что я сказал, только записано в ужасном бюрократическом стиле: «На вопрос отвечает: „До нижеизложенной даты с жертвой не виделся…“».

Я пожал протянутую руку:

– Синьор Феролли, вы всерьез думаете, что это Катерина?

Он задумчиво покачал головой:

– Берегитесь, Донати.

Я вышел из кабинета с чувством, как будто сдал экзамен. В коридоре торчал какой-то прилично одетый небритый тип. Я решил, что это полицейский в штатском.

– Синьор Донати?

– Феролли передумал и решил меня арестовать?

Он удивленно поднял брови:

– Надеюсь, что нет. Мое имя Мирко Бастони. Я адвокат.

– А, вот как вы работаете. Засада на потенциального клиента? Но я не нуждаюсь в адвокате.

– Я защитник синьоры Моретти.

– Катерины.

– Да. Я был бы рад поговорить с вами несколько минут. Могу я предложить вам чашечку кофе в баре?

– Извините, а по какому поводу?

Он устало улыбнулся и почему-то сразу стал мне симпатичен.

– Мне нужна ваша помощь.

5

С Бастони мы расстались уже почти в полдень. Голова соображала плохо, да и настроение мало подходило для первого свидания с понравившейся девушкой. Но что с воза упало, то пропало, и я подтвердил заказ столика в суши-баре на Соборной площади. Лиза явилась вовремя, но захотела сидеть у стойки с японскими поварами, и я согласился. Стойка представляла собой длинную спираль, которая проходила через центр зала и позволяла посетителям видеть, как сидящие за ней повара готовят блюда. Дальше тарелки с суши ехали через весь зал на маленькой транспортерной ленте: бери что хочешь. Лиза была в восторге. По тому, как она держала палочки, я понял, что ей нечасто приходилось бывать в таких ресторанах.

– Ты не принес обещанные орхидеи, – сказала она.

Затем разговор зашел о ее сыне. Все родители одинаковы, хотя обычно они хотят видеть свое дитя инженером, а не покорителем подмостков.

– Что? Ой, извини. Ты права, но со всеми этими делами… – Я отпил глоток зеленого чая. – Я что-то сегодня плохо соображаю, прости.

– Ты имеешь в виду историю с Лукой Мелисом?

– Ну да.

– Ужасно жаль. Вы были друзьями?

– Когда-то. В другой жизни.

– В той, о которой ты мне еще должен рассказать. Ты обещал, помнишь? Обо всех твоих бедах.

– Мы правда договаривались?

– Бьюсь об заклад. Обещаю, что эти сведения не попадут на страницы прессы.

Она поглядела на меня, и я подумал: а почему бы и нет? Иногда просто необходимо выговориться, иначе взорвешься.

– Ладно. Начнем с тысяча девятьсот девяностого года нашей эры.

Идея репризы «Что за гадость этот обед!» пришла мне, когда я посмотрел фильм, где Уго Тоньяцци, изображающий повара, и Витторио Гассман начинают кидаться друг в друга всякой всячиной, и в результате клиенты, довольные и счастливые, едят суп, в который чего только не попало. Я подумал, что из этого получится неплохой скетч, который можно было бы разыгрывать в разных стилях. Идея начала давать ростки, и я почувствовал, что ухватил что-то интересное, хотя Лука поначалу сомневался. Он считал, что это слишком похоже на одноактные пьески, которые дают для «разогрева» публики перед спектаклем. Но я уже впал в творческий раж и быстро его переубедил.

Мы с Лукой проработали на сцене вместе года два, стараясь увлечь публику своей предельно классической комической парой. Он – худой, угловатый, с вытянутым лицом; я – коренастый, с квадратной челюстью. Он – утонченный, с изысканными манерами; я – неотесанный невежа. Мы без конца меняли названия нашего дуэта: от «Двух придурков» до «Лука и Сэмми, Скажипожалуйста и Дайсюда». Ни одно из них не удовлетворило нас и не принесло нам зрительских симпатий. У нас был напор, темперамент, но чего-то недоставало: недоставало «своего голоса». Даже когда мы ставили уже «обкатанную» вещь, она все равно воспринималась как дурная копия с оригинала. Кто же пойдет смотреть копию, если есть оригинал? И кто ее будет помнить?

Тем не менее мы работали. Школа миманса, школа танца, ежедневные поиски материала для новых реприз в журналах. Мы соглашались на любую работу, даже малооплачиваемую. Соглашались даже на бесплатную, только бы заявить о себе. Нам так страстно хотелось вынырнуть, оторваться от общей массы, что от этого непрестанного желания мы заболевали.

Я стал просыпаться среди ночи от ощущения, что на грудь давит огромный камень. И на этом многотонном камне было начертано: «ТЫ НЕУДАЧНИК». Будущее представлялось мне длинной серой вереницей дешевых кабачков, опротестованных счетов, подержанных автомобилей, кусочков расфасованной пиццы и девушек, которые отливали мне пули о некоем парне, веселом только на сцене и вечно сидящем без денег. Или еще того хуже: безработица, полная нищета, а потом ночлежка.

В отличие от меня, Лука был спокоен. Он никогда не злился, даже если импресарио в последний момент нас надувал. Если нас освистывали, уши у него никогда не горели, как у меня, и он никогда не завидовал замухрышкам, которые пробивались на телевидение. Он вовсе не был олухом-оптимистом, он просто был уверен в собственном таланте и убежден, что рано или поздно у него получится. Без него я бы, наверное, пропал.

А может, и нет. В конце концов, я больше ничего не умел делать. Мой опыт работы вне сцены ограничивался несколькими месяцами исполнения обязанностей торгового агента по кассовым аппаратам и вполне соответствовал сложившимся у меня представлениям об аде. Да и в тридцать лет уже поздновато было переучиваться и держать конкурс на место.

На этот раз мы нашли интересное решение. Вместо примитивной драки повара и официанта у нас получился целый часовой спектакль. К черту старый репертуар и заезженные репризы. Весь текст написан, минимум импровизаций и два совершенно новых характера. Повар будет выказывать патологическую ненависть к клиентам, которые не оценили его искусство по достоинству, а его жертвой станет элегантный официант. Первый вариант текста мы написали за неделю, почти ни разу не вздремнув. И он работал!

Более того, это оказался великолепный комический механизм, это было произведение искусства.

Мы начали с ним выступать. Спектакль за спектаклем, мы на ходу меняли те куски, которые тормозили действие. Постепенно повар перестал быть просто неотесанным мужланом, а начал приобретать черты этакого народного персонажа «себе на уме», маски из комедии дель арте. Ему было плевать на моду, на новые технологии и компьютеры. Он все это поднимал на смех. Официант, которому отводилась роль жертвы, превратился у нас в английского мажордома, знающего толк в поэзии и литературе. Он был накоротке со знаменитыми клиентами и рассказывал сплетни про политиков и футболистов, не забывая при этом время от времени ставить повара на место изысканной и острой репризой.

Можно было считать, что номер «Что за гадость этот обед!» родился на свет. Спектакль пошел на таких площадках, о каких мы и не мечтали, разве что нас наняли бы выгребать пепельницы. Мы обзавелись агентом Марчелло, который обеспечивал выездные турне и выступления на телевидении. Конечно, мы появлялись по большей части на местных каналах, но передачи были не из последних. Их смотрела в основном молодежь, но заглядывали на эти каналы и серьезные импресарио, искавшие артистов для сенсаций второго плана на национальном телевидении. Нас начали узнавать на улицах, к нам потекли деньги. И я впервые ощутил себя на правильном пути. Я чувствовал это так же ясно, как раньше чувствовал призрак нищеты.

А потом Луке пришла идея сделать публику участницей спектакля. Он придумал это во время одного особенно удачного выступления на частном телеканале, когда публика начала хором повторять наши репризы, ставшие классикой, вроде: «И отправлю его в супчик». В тот вечер мы вызвали на сцену зрителя из партера и поручили ему роль клиента. Что бы он ни заказал, я находил повод придраться к нему и в наказание запустить чем-нибудь ему в голову. Публика просто падала со смеху.

Лука сказал об этом, когда разгримировывался. Он обычно накладывал много грима, чтобы казаться бледным и утонченным.

– А что, если так делать всегда? – вдруг предложил он.

– Что делать?

– Брать волонтера из публики и разделываться с ним. А если в зале есть кто-то из знаменитостей, тем лучше.

– Не уверен. Мне кажется, это может сбить ритм.

– А по-моему, нет. Все время будут появляться какие-нибудь новые детали, которые мы сможем использовать.

– Придется много импровизировать. И половина написанных реприз не пойдет.

– Публика смеялась?

– Да, – согласился я неохотно. – А что, если нам попадется какая-нибудь рыба вареная, а не волонтер? Номер пропадет.

– Может, ты и прав.

Но, похоже, я его не убедил.

Мы еще и еще обсуждали это в свободные вечера, и вдвоем, и с Катериной. Катерина была моей девушкой и третьим, неофициальным членом нашего дуэта. Мы всегда репетировали в ее присутствии, и ее суждения отличались основательностью. Если ей что-то не нравилось, мы могли быть уверены, что это не будет иметь успеха. Мы с Лукой настолько ей доверяли, что без разговоров вырезали все, что не заставляло ее хохотать.

Господи, как же она смеялась! Фантастика! В трудные вечера я сажал ее в первый ряд, чтобы ее смех придавал мне силы. Впервые я заметил ее сразу после спектакля, когда она буквально спасла нас своим смехом. Я понял, что она, кроме необычной, ни на что не похожей красоты, обладает еще и острым умом. У нее было стройное тело атлета, сформированное долгими годами занятий художественной гимнастикой. Она работала переводчицей и стюардессой в компании «Фьера ди Милано».

К великому моему сожалению, Катерина согласилась с Лукой.

– Думаю, это прекрасная идея, – сказала она.

Я мрачно взглянул на нее. Мы сидели у меня дома, не в маленькой однокомнатной мансарде, а наконец-то в хорошей трехкомнатной квартире с прелестным внутренним садиком, куда я выбрасывал окурки.

– Не злись, Сэмми, – продолжала она, – это придаст спектаклю остроты. Люди легко вживаются в роль обиженного, и, если доброволец не годится, можете оставить его в покое и продолжать дальше по сценарию. Это тоже будет смешно.

Все это мне очень не нравилось, и я не мог понять почему. Но я привык во всем доверять Катерине.

– Двое против одного, – сказал я. – Ладно, попробуем.

Катерина, как всегда, оказалась права. Человек из публики внес новую динамику в номер. Мы уже не были дуэтом, мы стали трио, которое менялось от раза к разу. Теперь мы каждый раз по этой схеме завершали свои телевизионные вечера, включая прямой эфир. На конкурсе «Золотой комар» в Болонье мы вытащили на сцену одного из членов жюри и всласть заставили его покувыркаться. Конкурс мы выиграли. Потом мы победили в Сен-Венсане на конкурсе «ГрациеПрего»,[537] и предложения посыпались на нас в таком количестве, что мы начали отказывать. Теперь мы могли позволить себе роскошь отдыхать и выбирать. Порой выбор был рискованным, как, например, распрощаться с телевидением и отправиться в турне по театрам Северной Италии. Половина спектаклей прошла при аншлаге. Газеты отметили наш успех хвалебными рецензиями и интервью.

Единственная загвоздка заключалась во мне: я страдал как собака.

При новой структуре номера публика начала меньше смеяться над моими репризами. Взрывы смеха стали короче, аплодисменты все реже заставляли меня замолкать. Спектакли шли с небывалым успехом, но в них сместился центр зрительского внимания. Лука-Официант сделался защитником обиженного клиента, которого мы вытаскивали из зрительного зала. Люди вставали на его сторону. Они хотели услышать такие реплики, которые поставили бы Повара на место, и только после этого разражались хохотом. Лука наслаждался этим вовсю. Поначалу он только служил мне опорой, но его роль была тоньше, она включала слишком серьезные пассажи, чтобы довести публику до неистовства. Теперь же хватало одной его гримасы, чтобы украсть аплодисменты, предназначавшиеся мне. Его интермедии с клиентом стали гвоздем спектакля.

А меня мучило чувство раздвоенности. С одной стороны, я получил успех, которого так жаждал, с другой – я отчаянно завидовал Луке. Это сразу сказалось на нашей работе: мы начали ссориться. Ссоры вспыхивали на репетициях, перед выходом на сцену, после спектакля. Во время спектакля я норовил сбить его с реплики, орал, стараясь его заглушить.

Я мечтал выступать самостоятельно, но не был к этому готов, меня пугала сама мысль о том, что будет со мной без нашего спектакля. Я тайком разрабатывал сольные номера, но ни один из них не шел ни в какое сравнение с парочкой Повар–Официант. Я это понимал и в спокойные минуты повторял себе: Подожди, Сэмми, не спеши. Будь молодцом, Сэмми.

Ничего у меня не получалось. Хотя было бы неправдой сказать, что я начал пить из-за этого. Я всегда порядочно пил. Завсегдатаи баров делятся на две категории: сильно пьющие и совсем непьющие. Середины не существует. Я относился к категории сильно пьющих интеллигентов. Пил после спектаклей, после репетиций, после читок в студии. А потом стал выпивать и перед спектаклями.

Не раз выходил я на сцену пьяным. Публика ничего не замечала: ведь Повар тупица, и если у него не выговаривается слово или он сбивается с мысли, то это вполне соответствует образу. Чтобы покрыть мои промахи, Луке приходилось порой выделывать в репликах настоящие сальто-мортале. Он подавал мне знак начинать, безрезультатно ожидая ответа, потом поворачивался к залу и тоном английского лорда, который стал мне ненавистен, просил помощи у партера. Снова обернувшись ко мне, он откровенно подсказывал реплику. Публика веселилась.

Отношения с Катериной тоже начали мне досаждать. В худшие моменты я обвинял ее в том, что она заодно с Лукой, что у них сговор против меня. Она терпела, сколько могла, потом собирала вещи и уходила домой. Все чаще я спал в одиночестве. Все чаще я начал отказываться от выступлений и срывать даты спектаклей исключительно из удовольствия насолить Луке. Это была тактика самоубийцы, и я это понимал, но ничего не мог с собой поделать.

После целой недели особенно тяжких выходок Марчелло пригласил меня пообедать. Хороший агент должен обладать ангельским терпением, поэтому он выслушал все мои жалобы и претензии, а потом бросил бомбу:

– Мне поступило предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Нас приглашали на первый канал RAI TV.

– Сейчас «Кабаре» слегка забуксовало, и они боятся, что их обойдут конкуренты. Они хотят сделать ежедневную передачу, посвященную кухне. Вести передачу будет (он назвал имя), а вы должны обеспечивать комические заставки при появлении разных гостей. По предварительным подсчетам, аудитория составит около пяти миллионов, а может, и больше. Контракт подписывается на один-два месяца с последующим возобновлением. Само собой, ненормативной лексики быть не должно, но думаю, для вас это не составит труда.

Он назвал сумму: она была огромна. Да будь эта сумма хоть в две лиры, ничего бы не поменялось. Меня увидит такое море людей, и для каждого я стану привычным, как член семьи.

– Я – за, – сказал я, – но схема должна быть старой, без клиента.

Марчелло согласился: заставки должны быть очень быстрыми, их нельзя утяжелять тремя персонажами. Переговоры с Лукой он взял на себя, но у меня создалось впечатление, что решение он уже принял. Осталась пустая формальность: проба. Дирекция канала запросила показ номера в рамках экранного времени. Я согласился с легким сердцем: ведь весь мир был в моих руках. Но я ошибался.

6

Я говорил уже больше часа. Лиза одолела шесть рыбных деликатесов и приступила к тортику, похожему на торт Бабушки Гусыни в миниатюре.

– И как прошла проба?

Я перевел дыхание. Прошло уже семь лет, а в груди все еще жгло.

– Плохо. Я дал себе слово не пить, однако в гримерке приложился к бутылке. Мне казалось, что все пройдет без следа, но, выйдя на сцену, я уже не стоял на ногах. Все было как в тумане…

– Кошмар!

– Я попытался взять себя в руки, но практически ничего не соображал. В голове было пусто. Я хихикал, упал на четвереньки. Жалкая сцена.

Лиза взяла меня за руку:

– Бедный…

– Если разобраться, поделом мне. – Я переплел свои пальцы с ее пальцами. – Режиссер поднялся на сцену, чтобы меня вывести. Я сопротивлялся, а когда он взял меня за руку, ударил его по лицу. В руке у меня была бутылка с маслом, и я сломал ему нос. Последнее великое шоу Сэмми-комика.

– Но не последнее шоу Луки.

– Не последнее. Дальше идет хроника. Лука подписал контракт с RAI и не без успеха вел программу в одиночку. Так он и плыл с попутным ветром, пока я перебивался кое-как по провинциальным театрам. Сплетни распространяются быстро, и история о том, как я сломал нос режиссеру, не осталась в тайне. Вскоре никто не желал иметь со мной дела. Мне осталось сидеть дома, смотреть Луку по телевизору и ненавидеть себя. И Катерину. После той истории на телевидении она ушла к Луке. Не знаю, началось у них это раньше или нет. И знать не хочу.

Я положил палочки для еды, которыми и так работал достаточно лениво. Есть не хотелось.

– В конце концов для меня все кончилось как нельзя лучше. Я прошел курс лечения и открыл бар. Все было как в кино: посиделки, где все садятся в кружок и, к примеру, говорят друг другу: «Привет, меня зовут так-то и так-то, я алкоголик». Я пять лет посещал эти сеансы и теперь не пью. Целый день нахожусь среди бутылок с ликерами, и мне удается устоять перед искушением. Извини, я тебя совсем заболтал.

Лиза погладила меня по лицу:

– Вовсе нет. Ты так здорово рассказываешь.

– Это заслуга Школы актера.

Я придвинулся и поцеловал ее.

Всю дорогу до «Золотого дерева» мы целовались. Я уговаривал ее сказаться больной, но она на уговоры не поддалась. В конце концов, мне тоже надо на работу, хотя теперь своим делом я не занимаюсь.

7

Адвокат Бастони говорил очень убедительно, а может, это мне хотелось, чтобы меня убедили. Он угостил меня отличным кофе, а потом заговорил о Катерине. Она чувствовала себя плохо. Ей проводили дезинтоксикацию в госпитале тюрьмы Сан-Витторе, одновременно держа ее на психотропных лекарствах. Она была очень напугана и растеряна.

– Учитывая ее состояние, – сказал Бастони, – надо запрашивать соответствующее психиатрическое лечение, и, думаю, мне это удастся. Возможно, удастся также добиться справки о превышении пределов необходимой обороны. Она объяснила мне, что в последнее время Лука ее избивал. Я и так это понял, поглядев на ее лицо.

Катерина настаивала на том, что она невиновна. Для адвоката это был интересный случай.

– Она не может воспроизвести свои действия, только смутно помнит, что делала перед убийством синьора Мелиса и в то время, когда оно произошло. Более того, в доме найдены следы крови убитого и медицинская экспертиза показала, что кровопотеря совпадает с датой убийства. Возможно, в тот день синьор Мелис просто порезал палец, но синьора Моретти не может это доказать.

– Вчера вечером Катерина пришла в бар, разыскивая Луку. Но ведь Лука был уже мертв к тому времени, разве не так? Если убила она, то зачем ей его искать?

– Учитывая ее состояние, моя клиентка могла выбросить содеянное из головы. Это бывает довольно часто, особенно в таких случаях. И потом, нельзя списывать со счетов гипотезу, что она сознательно ломает комедию, чтобы обеспечить себе алиби.

– Она не врет, я ее видел и говорил с ней.

– Ваше мнение будет принято во внимание, но… – Адвокат красноречиво развел руками.

– Теперь расследование закончено?

– Не факт. Не найдено орудие убийства, и непонятно, где держали труп синьора Мелиса перед тем, как его сжечь. С убийства до сожжения прошло дня три, и синьора Моретти явно не могла прятать его в припаркованной внизу машине.

– Может, его прятали в лесу, где потом сожгли?

– Нет. Лесок популярен среди парочек и любителей косячков. Его бы обнаружили раньше. И потом, зачем его везти в лес, чтобы через три дня вернуться и сжечь? Рискованно, правда?

– Пожалуй. – Я ничего не понимал в этих делах.

– Кроме того, полиция пытается прощупать торговцев наркотиками, хотя и без особой надежды.

– Зачем?

– У синьора Мелиса оставалось еще достаточно денег, чтобы платить тем, кто его снабжал. Он, несомненно, им платил, потому что продолжал употреблять кокаин. Обычно, если тебя убивает твой поставщик, он редко попадается, потому что сразу тебя сжигает, а не оставляет у себя в доме на чучело. Но никогда нельзя сказать наверняка.

Он рассказал еще несколько деталей. Телефонные разговоры и SMS-сообщения мало что дали, потому что Лука боялся пользоваться мобильником, – он считал, что от них может развиться опухоль. Были еще опросы соседей, результаты вскрытия. Пока что Катерина оставалась единственной подозреваемой. Соседи слышали шумный скандал в день убийства. И в этот день на теле и лице Катерины прибавилось синяков.

Беда, беда…

Рассеянно скользя взглядом по бару, я пытался осмыслить услышанное. Кроме Бастоне и меня в зале находились четверо полицейских в форме, которые, весело смеясь и перекидываясь шутками, ели хлебцы. Может, это они нашли труп Луки. И я спросил себя, какие следы оставляет в душе постоянное соседство с насилием и смертью?

– Что я могу сделать? Все, что знал, я уже рассказал.

Бастоне потягивал свой кофе.

– Буду откровенен: возможности синьоры Моретти весьма ограниченны. С тем, что я имею на руках, объявлять ее невиновной практически равно самоубийству.

– Понимаю.

– Мне необходимо иметь дополнительную информацию о синьоре Мелисе и о том, чем он занимался в дни, предшествовавшие убийству. Не имел ли он врагов, о которых мы не знаем. Или еще что-нибудь.

– Но полиция уже ведет расследование…

– У полиции есть все, чтобы отправить в тюрьму синьору Моретти. И генеральный прокурор не будет возражать. Боюсь, что дополнительного расследования не назначат. В этом случае начнет действовать защитник, то есть я.

– Каким образом?

– В игру вступите вы. Моя клиентка говорит, что вы большие друзья, она много раз называла ваше имя.

– В самом деле?

– Да. Я прочел в журналах, кто вы такой и что вас связывало с покойным синьором Мелисом. Вы единственный можете мне помочь. Вы знаете специфику сцены, знаете друзей Мелиса, настоящих и бывших.

– Минуточку… для этих целей существуют частные детективы.

– Нам они тоже помогают от случая к случаю. Новый закон это предусматривает. Сказать по правде, у нас есть только один такой детектив. Студия Пеллачча невелика, но он не очень аккуратно работает. Скажу откровенно: он любит наделать шуму, – тут Бастоне мне подмигнул, – и в театральных кругах не сможет ориентироваться так же хорошо, как вы. Я не призываю вас устраивать кому-либо допрос с пристрастием, я прошу аккуратно, как бы невзначай, поспрашивать людей. Все может пригодиться. Если синьора Моретти невиновна, синьор Мелис должен был встретиться с кем-то в день убийства. Было бы очень полезно об этом узнать, но мне от вас нужно гораздо меньше. Мне нужны скрытые подозрения и сплетни театральных кругов.

– А если Катерина действительно виновна?

– Если вы придете к такому выводу, синьор Донати, вы мне об этом сообщите. Я постараюсь убедить мою клиентку изменить линию защиты.

– Но это же огромная ответственность.

– Но кто-то же должен ее на себя взять.

– Почему я?

– А почему не вы? Разве вы желаете зла моей клиентке? Не думаю. Кроме того, подтвердить вашу информацию – это уже моя забота.

– А если настоящий убийца решит, что ему совсем ни к чему мое вмешательство? В этом случае я рискую головой.

– Если почувствуете опасность, сразу предупредите меня. Конечно, я не имею права вас обязывать…

Он вытащил из портфеля связку ключей на плетеном кожаном ремешке:

– У меня тут как раз оказались ключи от квартиры синьоры. В доме был обыск, но, учитывая, что труп нашли далеко от дома, квартиру не опечатали. Вы вполне могли бы туда сходить. Может, увидите что-то такое, что полиция не сумела или не захотела разглядеть.

Я положил ключи в карман. Бастоне наконец залпом допил свой кофе.

– Какая гадость, остыл!

8

«Черт знает что за история», – думал я по дороге к себе в бар. Мы закрылись рано, и я ограничился только просмотром счетов. Голова была занята совсем другим. Ключи от дома Катерины жгли карман. Наконец я решился и поехал.

Катерина и Лука жили рядом с «Фьера ди Милане», в районе, где обитали богачи. Я был здесь всего один раз, когда Лука купил эту квартиру, месяца за два до того, как мы расстались. «Навсегда», – подумал я. Не то чтобы я хотел когда-нибудь вернуться к работе с ним, просто смерть имеет жестокое свойство окончательно расставлять все по местам. Я нашел дом, открыл дверь подъезда и поднялся до квартиры. Конечно, на площадке сразу появились любопытные соседи: пара старичков. Старичок спросил меня, не из полиции ли я, и я произнес заранее заготовленную фразу:

– Я пришел взять кое-какие вещи для Катерины.

Они поверили, значит, я еще не разучился актерскому ремеслу. Пока я открывал дверь, они норовили заглянуть внутрь, но я быстро ее захлопнул.

Внутри был страшный бардак. И вонь. На секунду мне даже пришла сумасшедшая мысль, что запах исходит от трупа Луки, хотя этого быть не могло, если принять во внимание все, что мне рассказал адвокат. На меня накатила тошнота, и пришлось долго и глубоко дышать, чтобы она унялась. Я шагнул в квартиру.

Вонь шла от раскиданных повсюду отбросов. Конечно, полицейские переворачивали бидоны, чтобы заглянуть внутрь, вытряхивали все из шкафов и ящиков, но я знал, что и до обыска с порядком в этом доме дело обстояло скверно. Грязный пол, немытые тарелки с остатками пищи и окурками, почерневшие от грязи вонючие простыни. Я побрел по комнатам как призрак.

По стенам развешены афиши выступлений Луки: «Официант» и «Что за гадость этот обед!». Название спектакля не изменилось. В ванной я увидел старую афишу «Лука и Сэмми, Скажипожалуйста и Дайсюда». Вот уж чего не ожидал. На фотографии мы оба улыбаемся, я скосил глаза и сдвинул брови. Какой же я был молодой, какие мы оба были молодые!

Не знаю, что я должен был увидеть по замыслу Бастони, но мне в глаза не бросилось ничего интересного, никакой «косвенной улики», как пишут в бульварных романах. Я смотрел и ничего не понимал, стараясь успокоить расходившиеся мысли.

Единственным местом, где было хоть какое-то подобие порядка, оказался маленький кабинет, выходивший пыльными окнами на улицу Вашингтона. Здесь тоже поработала полиция, разбросав исписанные листки бумаги и оставив включенным компьютер, где на экране яркими красками переливалась заставка.

Листки были исписаны Лукой: наброски реприз, напечатанные и правленные от руки тексты. Его твердый почерк стал корявым и почти нечитаемым, листки измазаны и прожжены сигаретами. Я начал с любопытством читать. Тут были всевозможные варианты Официанта-англичанина, маловыразительное пережевывание старого. Иногда попадались отдельные блестки, но в целом все производило впечатление работы дилетанта, плохо владеющего родным языком.

Я пошевелил компьютерную мышку, заставка погасла, и появился рисунок из десятикратно повторенного лица Луки.

– Э, да ты был не в ладу с собой, братишка, – сказал я вслух и испугался звука собственного голоса.

В квартире стояла тишина, стены надежно отделяли ее от соседей. Однако Бастони утверждал, что соседи жаловались на шумные ссоры между Лукой и Катериной. Интересно, как же они должны были орать?

В компьютере было много материала. Не только тексты, но и фотографии, и видео. Я не стал их смотреть, а скользнул мышкой по более новым папкам. Лука разместил их по периодам, и папки последних двух лет были удручающе скудны.

Ни одной сценической фотографии, мало полных текстов, в основном разрозненные фрагменты. Я быстро открывал и закрывал папки и остановился только на одной, датированной прошлым месяцем. В ней содержался законченный текст. Я прочел его целиком и, если бы не ситуация, хохотал бы от души. Текст будто написал Лука лучших времен. Официанта больше не было, был совсем другой персонаж, очень напоминавший Беппе-Грилло. Его острые репризы были направлены на правительство, проблемы экологии и мирового голода. Воспользоваться ими он не успел.

Начало темнеть, голова моя распухла от прочитанного. Я тихонько вышел из квартиры. Старичок сосед снова оказался на площадке: либо он оттуда не уходил, либо выглянул сразу, как только услышал, как поворачивается ключ в двери.

– Я так ничего и не взял, – сказал я, для верности показывая пустые руки. – Не нашел. Надо будет попросить Катерину объяснить получше.

Старичок кивнул. Было видно, что ему очень хочется поговорить, и я предоставил ему эту возможность, тем более что уже вошел в роль частного детектива без лицензии. «Бедный синьор, несчастная синьора…» Старичок излучал симпатию и к живым, и к мертвым, объясняясь изысканными оборотами прошлого века. Из его слов вытекало, что он считает Луку негодяем, а Катерину виновной.

– Вы знаете, синьор Лука никогда не возвращался домой вовремя, – заявил он под конец. – Он говорил, что занят каким-то спектаклем, но лично я убежден, что… в общем, гонялся за юбчонками.

Я молча кивнул. Бастони говорил мне об изменах Луки. Он погуливал, и это могло стать одним из мотивов убийства. Катерина терпела, пока могла, а потом взяла и убила. Прежняя Катерина ограничилась бы тем, что сменила замки в дверях, а теперешняя… кто знает.

Я попрощался со старичком. Теперь я знал, куда пойду дальше, но мне не хватало мужества. Чтобы его обрести, я отправился в одно из своих излюбленных мест, в кошерную мороженицу на улице Равицца, в самое сердце еврейского квартала. Кошерное мороженое не такое, как у нас: оно на молоке, но без яичного белка, вафля похожа на мацу, а шоколад – на тертый шербет. Мне оно ужасно нравится и нравится его есть в компании людей в камилавках, болтающих на миланском диалекте. Я сразу ощущаю себя частицей огромного мира. Мороженое мало меня успокоило, но я все же сел в машину и вернулся в район «Фьера», на улицу, где в прежние времена бывал очень часто.

Подъезд не изменился, и на табличке над звонком по-прежнему красовался кенгуру в черных очках, окруженный надписью «Агентство Шампань».

Я позвонил и поднялся на второй этаж. Две сотни квадратных метров творческого беспорядка, на стенах афиши и фотографии, молоденькие секретарши, перезвон телефонов. Все осталось таким, как в последний раз. Все, кроме лиц. Теперь я никого здесь не знал.

Хорошенькая смуглая секретарша лет двадцати, с колечком в носу, спросила, что мне угодно, и на мою просьбу встретиться с владельцем агентства высокомерно заявила:

– Без записи это трудно. Если вы оставите мне свои координаты, я постараюсь…

– Сэмми! – заорали у меня за спиной, и я оказался в крепких объятиях.

– Привет, Роза, – сказал я.

Розе под сорок, она пухленькая, как шарик, и едва достает мне до груди, притом что я вовсе не великан.

– Ну-ка, парень, покажись!

– Ты здорово выглядишь.

Она тряхнула головой:

– Не ври, годы летят, а в моем возрасте каждый год считай за два. Ты хочешь вернуться?

– Нет, мне просто надо поговорить с шефом.

Ее лицо помрачнело.

– Ты слышал о Луке?

– Да.

– Я знаю, вы с тех пор не виделись, но…

– Поверь, мне вправду все это очень горько.

Я указал на девушку с колечком в носу:

– Поможешь миновать заслон?

– Конечно, о чем речь…

Мы беспрепятственно вошли в кабинет. Марчелло встретил меня, стоя за письменным столом, на котором сидел все тот же кенгуру, только из пластика. Он мало изменился и казался прежним Марчелло, тем самым, что сказал мне когда-то: «Ты должен подыскать себе другого агента».

Миг замешательства, потом объятия. Усевшись друг напротив друга, мы уже совсем походили на Сэмми и Марчелло лучших времен. Он предложил мне бокал шампанского и, когда я объяснил, что совсем бросил пить, расплылся в широкой улыбке. У него были длинные светлые волосы, и выглядел он гораздо моложе своих пятидесяти. Одевался он элегантно и официально, может, для того, чтобы подчеркнуть свой статус среди клиентов, как правило одетых неряшливо.

– Ты знаешь про Луку?

– Да, я затем сюда и пришел.

И я объяснил ему задание, данное адвокатом. Настоящий детектив, наверное, соврал бы что-нибудь, но мне это казалось пустой тратой времени. И потом, мне была нужна поддержка.

Услышав, что я получил роль частного детектива, он с недоверием хмыкнул, но отключил непрерывно звонивший мобильник, и наш разговор продолжился.

– Не знаю, что тебе сказать такого, чего ты не знал бы.

– Ты все еще был его агентом?

– В какой-то степени да. За год я не заключил ни одного контракта. Думаю, бессмысленно объяснять тебе почему.

– Все было так плохо?

– Хуже, чем ты думаешь. – Марчелло вертел в руках ручку. Перед ним лежала стопка рукописей и контрактов. – Знаешь, трудно ковать славу ненадежному человеку… – Он смущенно замолчал. – Лука не мог находиться на сцене дольше десяти минут. RAI разорвал с ним контракт, после того как он трижды не явился на репетицию. – И он начал рассказывать о спектаклях, все более и более редких, о приступах ярости, пугавших администрацию. – Для последних работ он даже не прибегал к помощи агентства. Перебивался на разовых.

– Ты знаешь где и как?

– Подожди-ка…

Марчелло подозвал рыженькую девушку в круглых очках, которая занималась прямым эфиром, и представил меня. Она составила короткий список мест, где Лука выступал в последнее время. Я не мог поверить.

У комиков существуют три уровня. Первый уровень (А) – это высший класс: национальное телевидение, театры, кино, солидные контракты. Потом идет уровень В: редкие появления на видео и в престижных кабаре. Уровень С составляют кабачки от силы на пятьдесят человек, раскиданные по глубокой провинции. Перед смертью Лука съехал на уровень D. Ему оставалась только улица. Меня поразило, насколько похожими оказались наши с Лукой судьбы, с той только разницей, что я не сумел подняться так высоко, зато пал гораздо быстрее.

– Но ведь работал же он с кем-то в последнее время? – спросил я у Марчелло и рыженькой.

Марчелло покачал головой:

– Учти, что я его даже не видел. Если бы у него не было авторских прав на старые видеозаписи, мы бы и не перезванивались.

Рыженькая подняла палец:

– Мне говорили, что у него были какие-то дела с Гринго.

– С Гринго? Он еще жив?

– Более или менее, – ответила девушка. – Я узнала об этом случайно, что-то около месяца назад. Но если ты хочешь поговорить с Гринго, я не знаю, где его искать.

– Ладно, и на том спасибо.

Девушка вернулась к своим бумагам.

– Как-нибудь на днях поужинаем вместе? – спросил Марчелло, прощаясь.

– Приглашаешь, заранее зная, что не смогу отказаться?

– Как знать, за столом во время еды приходят интересные идеи.

– Почему бы и нет?

Он обещал позвонить, как мне показалось, почти искренне.

9

Было семь часов вечера. Я заскочил в «Крокодил», где меня уже считали пропавшим без вести. Мауро обнаружил векселя, оставленные мной для оплаты, и теперь приводил их в порядок. Я подумал, что хозяин нужен в баре только для внешних сношений. Я велел принести себе бутерброд с колбасой, выслушал доклад кассирши и жалобы новой официантки (смены очень трудные, и она отказывается мыть туалеты), попрощался со всей компанией и ушел.

Дождь кончился. Движение в Милане вполне приемлемо, когда знаешь, как проехать. Я внимательно изучил список мест, где Лука выступал в последнее время, и решил начать с самого близкого. Я поговорил с владельцем, выпил кока-колы и уехал. Желудок урчал мне, что я много пил и мало ел, и было жаль потерянного времени. Мне ничего не удалось получить, кроме пустой болтовни и описаний провальных спектаклей. Лука действительно брался за любую работу, не гнушаясь ничем, даже играл Верного Друга в спектакле о животных в театре «Ува ди Лоди». Администратор дал мне программку, которая гласила: «Виляние хвоста с пением, танцами и размышлениями В ЗАЩИТУ ЖИВОТНЫХ. При участии хора Голубых Ангелов».

По словам администратора, Луку вынуждены были будить между выходами на сцену и он вел себя с публикой грубо. Мне всучили также благотворительную кассету Ангелов.

В два часа ночи я заехал за Лизой. Она как раз заканчивала уборку стойки бара. Бруто стоял уже на пороге и собирался уходить:

– Слушай, а почему ты не устраиваешь засаду на своих официанток?

– А я не нанимаю таких хорошеньких.

Он на миг сделался серьезен:

– Все в порядке? Ты сегодня не сходишь со страниц газет, в основном твои старые фото.

– Сделать новые я им не даю. Я бегаю быстрее папарацци. Все в порядке. Спасибо, что интересуешься.

Он кивнул в сторону Лизы, которая уже надевала пальто:

– Веди себя хорошо, бери пример с меня, Ганимед.

Но я его не слушал. Я взял под руку Лизу, и мы превратились в чудную пару в ночных огнях Милана.

Мы пешком дошли до ее дома, благо жила она близко. Вошли на цыпочках, потому что ее сын уже спал. И дальше все делали тихо, чтобы его не разбудить. Обычно в первый раз я справляюсь не бог весть как. Я вырос в слишком благовоспитанной семье, чтобы изображать из себя плейбоя и менять женщин каждый вечер. Я разгоняюсь долго, как дизель, и поначалу всегда спрашиваю себя, не слишком ли я груб, или, наоборот, слишком деликатен, или слишком отвлеченно-техничен, не эгоист ли я и не пошлет ли она меня в следующий раз подальше. Но, видно, разум мой слишком утомился за день, и с Лизой я просто плыл по течению. Надо сказать, результат был неплохой, судя по тому, как она приникла к моей вспотевшей волосатой груди и затихла, пока я гладил ее по голове. Наверное, она была довольна, потому что какое-то время молчала и не рассказывала о своем гениальном сыне, а когда опять начала, часы показывали уже шесть утра, и мне пора было идти. Я уходил, и со мной оставался ее запах, и, пока я снова не погрузился в исследования кабачков с их нищетой и мерзостью, я буквально летал над землей.

10

Из кабачков я не вылезал дня два, тоже без особых результатов, если не считать обычного перечня бед. Единственным плюсом было то, что мы с Лизой каждый день спали вместе, правда, мне приходилось рано уходить, чтобы не разбудить мальчика. В «Крокодиле» все шло своим чередом и без меня. В четверг Мауро удалось напасть на след Гринго. Мобильник зазвонил под конец дня, когда я проверял очередное заведение по списку. На этот раз я находился в городке Сесто Сан-Джованни, награжденном золотой медалью Сопротивления. Лука выступал в клубе «Анпи» с ужасающе безвкусными репризами по поводу концлагерей. Он рисковал нарваться на самосуд, но мне показалось, что никто из стариков, посещавших клуб, не собирался ему мстить. Я сделал несколько записей: кто знает, что сможет заинтересовать Бастони. С адвокатом я связался в перерыве между переездами. Из тюрьмы новостей не было, за исключением того, что Катерина перестала есть. Если так пойдет и дальше, ее придется кормить через зонд, как гуся к Рождеству.

Гринго изображал шута на открытии нового торгового центра «Рододендрон» на радиальной линии метро: бесформенного каменного сгустка с розовыми стеклами и огромным стометровым цветком над входом. Обитатели района протестовали, потому что здание центра деформировало пейзаж, но, судя по всему, бой проиграли. Когда я приехал, шоу, слава богу, почти закончилось. Не знаю, что могло подвигнуть шестидесятилетнего мужика переодеться Майклом Джексоном, но, подозреваю, кое-что похуже обычного голода. На помосте, полускрытом от толпы покупателей, Гринго, в видавших виды штанах с люрексом и когда-то белой рубашке, пел «Thriller» на ломаном английском. Лицо его, в лучших традициях расистской иконографии прошлого века, казалось покрытым слоем блеска для обуви, и кожа смотрелась гораздо темнее, чем на самом деле. Гринго домучил песню с одышкой и отпустил несколько бородатых острот. Никто не засмеялся, и какой-то человек, наверное администратор, отобрал у него микрофон раньше, чем разошлись зрители.

Я настиг Гринго у подножия помоста, он платком стирал с лица темный грим. От него за версту несло вином, и поначалу он меня не узнал. Я раз десять повторил ему свое имя и имя Луки. Тогда он залился слезами.

Я постарался его утешить, и он повис на мне, пачкая рубашку. Я разрывался между жалостью и желанием убить его и положить конец всем его страданиям. В конце концов я выбрал третье решение: затащил его в бар торгового комплекса, украшенный желтыми цветами, как покрывало на кровати моей тетушки. Нам удалось найти свободный столик, я усадил его и заказал двойной коньяк. Он выпил коньяк, как воду, слегка пустив слюну. Я заказал еще, и на этот раз Гринго заправился достаточно, чтобы говорить. Теперь остановить его было трудно. Он начал восхвалять Луку, какой он был добрый, какой он был молодец, настоящий талант.

– Он обещал взять меня в свой новый спектакль. И посмотри, какое несчастье. У меня был настоящий шанс. А теперь его убили. Эта шлюха.

Он снова захлюпал носом, но я его остановил:

– Что за спектакль?

– Новый. Он уже написал текст, оставалось только найти другого импресарио. Этого козла Марчелло он не выносил. И Лука бы его нашел. Он вернулся бы на телевидение, и я вместе с ним. Надо было его поддержать. И тут – на тебе. Из-за этой шлюхи…

– Я не уверен, что это Катерина, Гринго.

– Она, кто же еще. Я видел Луку неделю назад. Он был взбешен как черт и говорил, что эта шлюха грозилась его урыть. И урыла. Мы должны были быть вместе сегодня. – С носа у него скатилась огромная слеза.

Неделю назад. Как раз перед тем, как его убили.

– Как это – урыть?

Он не отвечал, и я встряхнул его:

– В каком смысле «урыть»?

Гринго отпихнул мою руку:

– Какая тебе разница? Она его пришибла. Как собаку. Бедный Лука.

На этот раз он заплакал по-настоящему. Я не выдержал и бросил его за столиком, как живую рекламу о вреде алкоголя. Потом устыдился, вернулся и сунул ему в карман полтинник:

– Постарайся не пропить сразу.

Он поглядел на меня пустыми глазами, и на душе у меня лучше не стало. К счастью, когда я влез в машину и в клочки порвал листовку «Рододендрона-два» на станции «Орци Нуови», позвонила Лиза:

– Ты не забыл о сегодняшнем вечере?

– О сегодняшнем вечере?

– Сегодня четверг. Что у нас в четверг?

– Клецки? – Из мобильника повеяло холодом. – Да шучу, шучу, в четверг в «Арчи» выступает твой сын, правда?

– Браво! Я смогу вас познакомить, и ты дашь ему несколько полезных советов.

– Я не уверен, что способен теперь давать советы по поводу спектаклей.

– Не скромничай. Мне так хочется, чтобы ты стал его менеджером.

Бог не слишком милостив ко мне в этот период. И если это было единственным недостатком Лизы, с ним можно было и примириться.

– Обсудим это в спокойной обстановке, ладно?

Мы договорились увидеться прямо в клубе, и я поехал в «Крокодил». Мауро делал вид, что в упор меня не замечает, пока я не пригрозил его убить.

– Как Гринго? – спросил он.

– Исчезни!

Я отправился в складское помещение, ибо всегда чувствовал себя лучше в компании бочонков с пивом и ящиков с прохладительными напитками. Я не узнал о Луке ничего нового, кроме того, насколько он опустился. Единственным, от кого я хоть чего-то добился, был выживший из ума старик, убежденный в виновности Катерины. Его явно кто-то обманул. Но зачем? Я чувствовал себя опустошенным и, как всегда в таких ситуациях, на какую-то долю секунды пожалел, что бросил пить.

Я переоделся в чистую рубашку и тихо, как вор, вышел из бара.

11

Лиза, в компании маленького чудовища, поджидала меня у входа в клуб. Вот он, Альберто, одетый, как к первому причастию, при пиджаке и галстуке. Вокруг толпилось много народу, в основном люди среднего возраста, но попадалась и молодежь. Видимо, новые лица на эстраде привлекательны.

Лиза наклонилась к Альберто:

– Ты видел, кто пришел?

Альберто протянул мне руку, которую я уже собирался пожать, но он ее отдернул и поднял большой палец:

– Обратись в секретариат!

Лиза рассмеялась:

– Славный парень, правда?

Умереть, до чего славный.

– Меня зовут Сэмми.

Альберто серьезно на меня взглянул:

– Я знаю, мама мне говорила. У меня дома есть книга с твоими репризами.

– Нынче это редкость. Тебе нравится?

– Некоторые репризы – да, но, позволю себе заметить, в них слишком много сквернословия. Все эти словечки – трюки на продажу.

Я не нашелся что ответить, во многом он был прав.

– Значит, остерегись ими пользоваться.

– Конечно.

Лиза попыталась поправить ему галстук, но он раздраженно отодвинулся:

– Ну, мама, ты же знаешь, что мне неприятно, когда меня трогают при всех.

Она снова рассмеялась:

– Ладно, извини. – Потом повернулась ко мне. – Сэмми, посоветуй ему что-нибудь.

Альберто смотрел на меня без особого интереса. Я вздохнул про себя.

– Итак, Альберто, могу дать тебе совет, который сам когда-то получил от Вальтера Кьяри. Знаешь, кто это?

– Конечно. Он рассказывал анекдоты.

– Ответ немного упрощенный, но по сути верный. Так вот, он говорил мне: если публика смеется много и громко, держи ее подольше, если же ты почувствовал, что смеха маловато, понемногу ускоряй темп и отступай.

– Это всё?

Если бы здесь не было матери, я бы дал ему под зад, но я не мог.

– Нет, не всё. Расскажу тебе свой прием. Выбери кого-нибудь из публики, лучше того, кто смеется вяло и сидит насупившись, понял?

– И что дальше?

– А дальше сконцентрируйся на нем и думай о нем как о враге, которого надо победить. Следи за его реакцией и старайся застать его врасплох. Играй для него. Увидишь, когда он начнет смеяться, весь партер будет у тебя в руках. У меня это срабатывало всегда.

Он задумался:

– Спасибо, но сегодня я не смогу этим воспользоваться: здесь я нравлюсь всем.

– И это правда, – вмешалась Лиза. – Альберто – звезда вечера. – (Мальчишка кивнул.) – Поделись своей новостью, Альберто.

Он поднял подбородок:

– Я участвую в «Слышал новый анекдот?».[538]

Лиза обняла его, Альберто отодвинулся.

– Ну разве не умница, Сэмми? Это его первый профессиональный контракт. Его пригласили на десять передач. И это будут сольные выступления!

– Поздравляю, – сказал я.

– Спасибо. – Альберто отряхнул лацканы пиджака. – А теперь, извините, мне надо сосредоточиться перед спектаклем.

Он исчез за дверью входа, и я остался с Лизой.

– Можно я тебя поцелую или это неудобно?

– Лучше не надо. Альберто ничего про нас не знает, он считает тебя моим старым приятелем.

Она закурила.

– Я так волнуюсь… Знаешь, ему заплатят за выступление…

– Вот это действительно хорошая новость.

Я почувствовал ее испытующий взгляд.

– Не слышу убежденности в твоем голосе.

– Я просто осторожен. Тебе не кажется, что он рановато начал? Ему надо еще расти, играть, ходить в школу… Если он начнет выступать на телевидении, его нормальная жизнь пойдет кувырком.

– А кто тебе сказал, что нормальная жизнь лучше? Посмотри на меня, думаешь, в официантках очень весело?

– Ну… я ведь тебя чуть-чуть развлекаю.

Она смягчилась:

– Ты – да, но этого недостаточно. Если надо, Альберто будет заниматься с учителем дома. – Она стиснула мою руку. – Сэмми, для него это фантастический шанс. Он сможет проложить себе дорогу в жизни и заниматься тем, чем всегда хотел заниматься. И ему не надо будет работать черт знает где ради куска хлеба, как мне. Ты ему поможешь?

– Мне кажется, он и так хорошо справляется.

– Не обращай внимания на его позы. Он талантлив, но он еще ребенок. Он очень боится. И я тоже. Сегодня вечером мне прислали контракт с телевидения. Я в этом ничего не понимаю.

– Я кое в чем еще разбираюсь. Дашь мне прочесть.

– Потом пойдем ко мне. Я накормлю тебя ужином, и ты прочтешь контракт. – Она улыбнулась. – Альберто быстро уляжется. После спектакля он устает как собака.

– Заманчивое предложение. А если я скажу «нет»?

Она быстро огляделась и поцеловала меня.

– А то я бы сказал «нет». Ладно, пошли, я хочу поглядеть на него в деле.

Клуб «Арчи» представлял собой просторную, как гимнастический зал, комнату со скамьями для зрителей и бесхитростно сколоченным помостом. Почти все места были заняты, в зале присутствовало человек сто. Неплохо, в мое время на спектакль собиралось гораздо меньше публики, да и сам я не был мальчишкой двенадцати лет.

Мы с Лизой уселись подальше от сцены, чтобы не маячить перед глазами Альберто. Он выступал не первым. После вступительного слова парня в красном пиджаке с эмилианским[539] акцентом, который довольно сносно имитировал телеведущих, я с удовольствием посмотрел номер двух одетых в трико восемнадцатилетних ребят, танцевавших на письменном столе на роликовых коньках. Дальше следовала девочка лет семнадцати с байками о Пьерино, потом десятипудовый толстяк, хрюкавший подмышками в такт музыке, за ним три мальчика, притворявшихся геями, и очаровательная девчушка с рассказами о своих любовных фиаско. Старая истина театрального спектакля: она была слишком хорошенькая, чтобы над ней смеяться, но публика и ей аплодировала так же великодушно, как и остальным.

Лиза толкнула меня локтем:

– Его выход. – Она вся сжалась, предельно собравшись.

Конферансье в красном пиджаке поднялся на сцену, проводил девочку, и голос его посветлел:

– А теперь момент, которого мы все ждали: наш любимчик, Альберто!

Конферансье вышел, и появился Альберто. От грома аплодисментов задрожали стены. Мальчишка выглядел дерзко. Он встал посредине сцены, широко расставив ноги, и осветитель выхватил его лучом прожектора. Сделав вид, что озирается по сторонам, он произнес:

– Тому из вас, кто попробует не рассмеяться, подмешают в пиво гутталакса.

Взрыв оглушительного хохота. Я покосился на Лизу и понял, что для нее сейчас не существует никого, кроме сына. Она еле слышно повторяла каждое слово Альберто, чуть шевеля губами.

– Он держится молодцом, – шепнул я.

Она даже не пошевелилась. Напряженно подавшись вперед, она не сводила глаз с Альберто.

Мальчик казался более раскованным, чем она. Он не боялся публики и, не тушуясь, довольно развязно выдал несколько реприз среднего качества из стандартного репертуара кабаре. Произнося текст, он жестикулировал, при этом не удаляясь от микрофона. Этим приемом мои бывшие коллеги не владели. Потом, остановившись, он поднял руку, прося тишины.

– А теперь, – сказал он, – поговорим о серьезном.

Почти не переводя дыхания, он проговорил одну за другой целую серию реприз на злобу дня: точных, разящих и необыкновенно смешных. Зрители лопались со смеху, хватаясь за животики. Все, кроме меня.

Я смотрел на него в испуге.

12

Было трудно после спектакля идти к Лизе и делать вид, что все в порядке. Она, казалось, ничего не замечала, возбужденная успехом сына. Мальчик устал и вспотел. Я машинально его поздравил и похвалил.

Дома Лиза усадила меня в столовой и зажгла плиту, чтобы разогреть заранее приготовленный ужин.

– Я подумала, что у нас ведь так все и начиналось…

– Да-да…

Желудок мой сжался и завязался в узел.

Альберто подошел к столу. В пижаме он больше походил на мальчишку, чем на маленькое чудовище.

– Тебе правда понравилось?

– Очень. А скажи-ка, как вышло, что тебя пригласили в «Слышал новый анекдот?»?

Он улыбнулся:

– Это все мама. Она записала на видео мой последний репертуар, сделала кучу копий и разослала куда только возможно. Да, мама?

Лиза вернулась с большой сковородой клецек по-римски.

– Конечно. Чтобы добиться успеха, надо быть настойчивым. Разве я тебе этого не говорила всегда?

– Говорила, – подтвердил Альберто.

– Сегодня ты был великолепен. Хотя репризу об автомобилях опять сказал без паузы в середине.

– Но ведь публика и так смеялась…

– Не имеет значения. Что я тебе всегда говорю?

– Что надо быть точным.

– Молодец! Тем не менее я тебе сегодня ставлю восьмерку с половиной.

– Да ладно, мама, ну хотя бы девятку.

– Сожалею, но нет.

Я вспотел, хотя вроде бы жарко не было.

– И весь свой репертуар ты приготовил сам?

Альберто явно смутился:

– Ему можно сказать, что ты мне помогаешь, мама?

– Ему можно. – Лиза пристально на меня смотрела.

Я не мог поднять на нее глаза.

– Да ты молодец. Настоящий профессионал.

– Ясное дело, работая в баре, я кое-чему научилась. – Она приласкала сына. – Сейчас будем ужинать, но сначала… – Она откупорила бутылку вина и, прежде чем налить себе и мне, налила сыну в бокал с водой примерно на палец. – Выпьем за успех Альберто.

– С удовольствием, но ты ведь знаешь, я не пью.

– Подожди, я что-нибудь найду для тебя. – Она вернулась на кухню, принесла бутылку кока-колы и налила мне в чистый стакан. – Она немного отстоялась, и газ вышел.

– Ничего.

Мы подняли бокалы и выпили за Альберто.

– Ну а теперь за ужин. – Она положила мне клецек, но я смотрел на тарелку без энтузиазма. – Ты что, не хочешь есть?

– Я немного устал за эти дни. – Я взял вилку. – Очень мно… го пришло-о-ось рабо… тать.

Язык вдруг перестал меня слушаться. Он отяжелел и прирос к нёбу. Я попробовал им пошевелить.

– Что за е… рунда… – прогремел в ушах мой собственный голос.

– Ты устал? – спросила Лиза.

– О-о-о-очень. – Голоса и звуки стали какими-то ватными, а лицо Лизы превратилось в мутный серый овал. На миг мне показалось, что я опять стою на сцене, а вдали свистит и улюлюкает публика. Я поморгал и вернулся к действительности. – Я… не очень хорошо… хорошо себя… чувствую, так, словно я в-в-в…

– Выпил? Это лексотан, – сказала Лиза. – Он действует мгновенно. Альберто, иди в свою комнату.

– Ну, мама…

– В свою комнату, и не рассуждать!

Вне моего поля зрения Альберто поднялся и побрел в свою комнату.

– Ну, мама, ты же обещала…

– Марш к себе!

Голос Лизы теперь был похож на рычание. Я попытался схватиться за скатерть, чтобы подняться на ноги, но кончилось тем, что я сгреб со стола и тарелки, и вилки. Они падали, как в замедленной съемке. Звон разбитого стекла смешался с шумом аплодисментов.

Я пришел в себя:

– 3-з-зачем?

– Ты знаешь зачем. – Лицо Лизы было в миллиметре от моего, и она пристально меня разглядывала. – Как ты догадался?

– Репризы… – Ноги отказали совсем. – Это были репризы… Луки. Из нового… спектакля.

– А ты-то откуда узнал, что есть новый спектакль?

– В доме Луки… в ком… в компьютере были файлы… Я про… чел. Это ты его… Не Катерина… Ты… Гринго…

– Я совершила ошибку. Что за дура! До меня дошло в клубе. Ты так смотрел на него… – Она поднялась. – Мне очень жаль, нам было хорошо вместе. Ты мог бы стать превосходным менеджером для моего сына. Он так нуждался в отце. А ты все испортил.

Я услышал, как она роется в кухонном шкафчике, попытался встать на ноги, но вместо этого упал на пол и пополз. Невидимый зрительный зал шумел, мне казалось, что я вижу нацеленный на меня глазок телекамеры. Попытался нащупать поварской колпак, но его на голове не оказалось.

– Пожалуйста, Сэмми, не усложняй мне задачу.

Лиза тенью нависла надо мной, держа что-то в руке. Я дернулся. Сильная боль пронизала плечо.

– Не двигайся! Не двигайся! – слышал я визг Лизы.

Она наступила ногой мне на спину, чтобы я не дергался, но боль снова привела меня в чувство. Я перекатился по полу, и Лиза упала. Я на четвереньках пополз к выходу, нащупал ручку и открыл дверь.

Меня настиг еще один удар, в спину. Но я уже высунул голову из квартиры, схватился за косяк и перевалил тело к лестнице. Я не почувствовал ступенек, когда скатился по ним на нижнюю площадку. В дверях орала Лиза. Кое-кто из соседей начал выглядывать из квартир. Я снова пополз и прокатился кубарем еще один лестничный марш. По всему телу разлилась боль, но она была какой-то далекой, чужой. Я выполз на тротуар, и тут меня подхватили чьи-то руки. Последней мыслью была надежда, что это не руки Лизы. И я уснул. А может, умер.

13

Я не умер, однако сломал себе три ребра и плечо. С больничной койки я следил за развитием событий. В подвале у Лизы нашли следы, указывавшие на то, что труп Луки лежал там, пока у нее не выдался свободный вечер и она не отвезла его в лес.

Разве для того, чтобы сын выступал по телевидению, надо кого-то убивать?

Хотя почему бы и нет? Бьюсь об заклад, что не она первая.

Я вышел из больницы как раз к похоронам Луки. Пришло множество народу: люди шоу-бизнеса, актеры, певцы, конферансье. Явились и журналисты, но Марчелло настоял, чтобы полиция держала их на расстоянии. Они попытались взять у меня интервью, но я здоровой рукой зашвырнул микрофон за ограждение. Журналисту это явно не понравилось, и он наверняка черт знает что напишет завтра. Но меня это все уже не волновало.

Я шел за гробом рядом с Марчелло.

– Мне сказали, что тебе удалось не уснуть под сильной дозой снотворного, – сказал он.

– Преимущество бывшего алкоголика. Не хочешь, а научишься держаться на ногах, несмотря ни на что. Но так, как в тот день, я чувствовал себя только однажды. Угадай когда.

– Сдаюсь.

Мы поравнялись с Катериной, шедшей под руку с адвокатом. Бастони подмигнул мне, что совсем не соответствовало обстановке. Катерина сделала вид, что меня не узнала. А может, это мне было нечего ей сказать. Пока нечего.

– На репетиции спектакля с Лукой на телевидении, когда я приклеивал бороду. То же ощущение, один в один. Я даже будто снова пережил тот вечер, пока старался не дать себя убить.

– Странно.

Мы молча вошли на территорию кладбища. Луку должны были кремировать. Теперь уже окончательно.

– Слушай, Марчелло, мы на освященной земле, и ты не можешь соврать. Лука хотел играть спектакль со мной или один? Ответ объяснил бы множество вещей. Например, бутылку виски со снотворным на моем столике в гримерке.

Марчелло глядел вдаль:

– Какая теперь разница?

– Ты прав, никакой.

– Знаешь, – сказал он вдруг, – куча народу все время спрашивает о тебе. Я давно подумываю вернуть тебя на сцену.

– Да брось ты!

– Это моя работа. Я агент и привык ловить шанс на лету. Да и ты уже достаточно вошел в форму, и скалкой тебя теперь не убьешь.

– Это был топорик для разделки мяса, с чугунной ручкой. Я же когда-то изображал повара, не забывай об этом.

– Представь себе, не забыл. Более того, думаю, что мог бы начать снова.

– Брось, я тебе уже сказал.

– Увидимся скоро за ужином. У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– Пари?

Мы подошли к печам. Кортеж остановился, и гроб опустили в узкую нишу. Из-за больной руки я не мог присоединиться к тем, кто его нес, и наблюдал со стороны, как Лука принимал последние в своей жизни аплодисменты.

Занавес.

(пер. О. Егоровой.)

Андреа КамиалериСлишком много недоразумений

1. ПредысторияОн

Бруно Коста – техник телефонной компании, из тех, кто ставит новые линии или по вызову жильцов устраняет в квартирах неисправности.

У коллег этот симпатичный тридцатипятилетний здоровяк слывет человеком надежным и щедрым.

Постоянной девушки у него нет, он считает, что еще не время заводить серьезные отношения, но до женщин чрезвычайно падок и ценит свободу маневра.

Живет один в маленькой квартирке в Монделло, в пяти минутах езды от Палермо. Квартира вообще-то принадлежит родителям, но они вот уже пять лет как уехали на родину, в Барчелону Поццо ди Готто, что в провинции Мессина. Там живет их замужняя дочь с двумя детьми, и бабушка с дедом решили перебраться к внукам. Так Бруно досталась квартира, которую он содержит в почти маниакальной чистоте и порядке.

Друзей у Бруно немного. По вечерам, если он не слоняется по улицам или не сидит в кино с очередной девушкой, предпочитает остаться дома и почитать хороший роман (он знает в них толк, вкус у него врожденный) или посмотреть хороший фильм по спутниковому каналу.

Кроме чтения у Бруно есть еще одно тайное увлечение: любопытничать. Может же он позволить себе увлечение?

Каждый раз, когда его посылают в какую-нибудь квартиру с проверкой, он непременно задает себе вопросы: что за люди здесь живут, какие у них отношения? И пытается найти ответы на эти вопросы по еле уловимым признакам.

Такое любопытство абсолютно невинно – в отличие от дьявола Асмодея, срывавшего крыши с домов, чтобы подглядывать за людскими жизнями и коверкать их, Бруно тактичен и осторожен. О том, что ему удается увидеть в чужих домах, он размышляет в одиночку, по вечерам, прежде чем приняться за очередной интересный роман. И эта маленькая слабость – единственный порок нашего героя.

Она

Ее зовут Анна Дзанки, ей чуть-чуть за тридцать, она броская элегантная блондинка из порядочной миланской семьи.

В юности она закончила факультет венгерского языка и литературы. Почему венгерского? В детстве зачитывалась романами Кёрменди и Зилаи. После окончания учебы год провела в Будапеште, совершенствуясь в языке.

Вернувшись домой, вышла замуж за своего кузена, блестящего молодого инженера из очень богатой семьи, тоже миланской. Служебные интересы мужа привели их в Палермо. Обе семьи просто мечтали об этом браке, однако продлился он не больше года. Муж оказался отъявленным бабником, и Анна взбунтовалась против ежедневного унижения.

После развода она приобрела изящную квартиру в центре Палермо и живет в ней одна, переводит с венгерского и консультирует во многих издательствах. В результате развода мужа обязали выплачивать внушительные алименты.

Печальный опыт супружества сделал из Анны убежденную холостя́чку. Она тщательно избегает любовных приключений, даже мимолетных, а пустоту, образовавшуюся внутри, маскирует под маской высокомерного безразличия. Живет затворницей, редко принимая приглашения кого-нибудь из подруг. Занимается, пишет статьи о любимой литературе. Имеет заветную цель: победить в университетском конкурсе и получить место на кафедре.

Первая встреча (пятница)

Однажды Бруно отправляют проверить телефонный аппарат у одной из клиенток, Анны Дзанки, проживающей на проспекте Виктора Эммануила. День клонится к вечеру, и это последний вызов.

Войдя в квартиру, Бруно приятно удивился. Он ожидал встретить сварливую старуху, а увидел Анну, которая, однако, держится подчеркнуто безразлично.

– Ну, наконец-то вы явились! Надо все закончить как можно быстрее: я спешу, у меня назначена встреча.

Анна ведет его в столовую, где стены сплошь уставлены книжными стеллажами. Среди них Бруно по обложкам узнает несколько знакомых романов. Подборка авторов возбуждает в нем любопытство.

– У меня есть еще две телефонные розетки: в спальне и в кабинете, – говорит Анна.

Бруно уже понимает, что дело не в линии, а в неисправном аппарате. Можно закончить в несколько секунд, но он медлит. Ему хочется побольше разузнать об этой женщине.

– В спальне есть еще розетка?

– Да.

– А как слышно оттуда?

– Плохо.

Ясное дело, неисправный телефон, куда его ни поставь, неисправным и останется.

– Можно взглянуть?

Анна ведет его в спальню и молча наблюдает, как он возится с трубкой. Наконец не выдерживает:

– Нельзя ли поскорее?

Ее почти приказной тон раздражает Бруно, но он с изысканной вежливостью отвечает, что в лучшем случае на ремонт уйдет около часа.

– Хотите, чтобы я пришел еще раз?

– Боже избави! Вас и так три дня было не дозваться!

Выйдя в прихожую, Анна достает из сумочки мобильник, кому-то звонит и прячет его обратно в сумочку.

Бруно тем временем осматривается. С удовольствием отмечает царящий в спальне порядок. Вытянув шею, заглядывает в ванную, примыкающую к спальне. Ни там, ни там не заметно ни малейших признаков мужского присутствия.

– Синьора, а где кабинет?

Анна открывает дверь. Кабинет маленький, сплошь заставленный книгами и забитый бумагами. Розетка находится возле стола. Бруно осматривает ее, оглядываясь по сторонам, и не может удержаться от возгласа:

– Ого, сколько венгерских книг!

Анна глядит на него слегка удивленно, но ничего не говорит.

Бруно возвращается в гостиную, Анна идет за ним, берет из шкафа книгу и углубляется в чтение. Бруно следит за ней краем глаза в надежде разглядеть название книги, но у него ничего не выходит.

Он не замечает, что Анна тоже потихоньку наблюдает за ним.

– Если уж вам так интересно, то я читаю «Умирающего зверя» Филипа Рота.

– Мне не очень понравилось, – говорит Бруно.

Анна смотрит на него в замешательстве. Как, телефонный мастер читает Рота? Ей становится любопытно, в самом деле он читал Рота или просто треплется.

– Правда? А что вам нравится у Рота?

– Ну… «Американская пастораль», к примеру, или «Субботний театр».

– Могу я предложить вам что-нибудь? – говорит вдруг Анна.

– Спасибо, с удовольствием. Тем более что это мой последний вызов, дальше я свободен. Кстати, линия ни при чем, в понедельник я принесу новый аппарат.

Так начался этот вечер.

Как вечер закончился

Выпив по бокалу белого вина, они вдруг понимают, что им совсем не хочется расставаться. Их охватывает непреодолимое желание познакомиться как можно ближе, и они говорят, говорят без умолку.

– Вам пора возвращаться домой? – спрашивает Анна.

– Нет, меня никто не ждет, я живу один.

– А не заказать ли нам пиццу?

– Великолепная идея.

Они едят пиццу и снова болтают, сразу перейдя на «ты».

Уходя около полуночи, Бруно знает об Анне почти все. За весь вечер они друг к другу даже не прикоснулись и простились нарочито грубовато, за руку.

Они договариваются, что назавтра вечером Бруно заедет за Анной около восьми и они отправятся ужинать вместе.

2. СобытиеВечер второй (суббота)

Выясняется, что следующий день – суббота. Назначая свидание накануне, Бруно и Анна об этом не подумали. Поэтому Бруно звонит Анне около десяти утра:

– А ты знаешь, что сегодня суббота?

– Нет, а какое это имеет значение?

– А такое, что сегодня вторую половину дня я свободен, и мы могли бы…

– Что?

– Могли бы увидеться пораньше. Например… Я заеду к тебе около шести, и потом поедем ужинать.

– Ладно.

Не прошло и четверти часа после того, как Бруно появился у Анны, как происходит то, что неизбежно должно было случиться. Видимо, к взаимному удовольствию, потому что ближе к восьми перспектива встать с постели, одеться и ехать ужинать вызывает бурную дискуссию.

– Давай так: едем ужинать, а потом снова бегом сюда, – предлагает Бруно вполне практичное решение проблемы.

Стоя вместе голышом под душем, они весело хохочут.

Ресторан выбирает Анна, а отправляются они туда в машине Бруно. Субботним вечером в Палермо повсюду толпится народ, и рестораны не исключение. Наконец они с трудом находят столик напротив стойки бара, совсем рядом с дверью в туалет. На стойке стоит мобильный телефон для клиентов (у которых, кстати, имеются собственные) и для того, чтобы бармен мог получать распоряжения. Едва наша пара усаживается, как телефон звонит. Не услышать его надоедливого верещания невозможно. Бармен снимает трубку, слушает и, держа ее над головой, идет между столиками, спрашивая посетителей.

– Кто здесь синьор Дзанки? К телефону просят синьора Дзанки!

– Наверное, это какой-нибудь твой родственник, – смеясь, говорит Бруно.

– Вот попросит дать ему трубку, тогда увидим, кто это, – отвечает Анна, вытягивая шею.

Но трубку никто не просит. Бармен возвращается, что-то говорит в телефон и ставит его снова на стойку.

Анна и Бруно пребывают в том состоянии счастливого возбуждения, когда мало что замечаешь вокруг. Они словно не слышат гула голосов в зале, не отдают себе отчета, как медленно их обслуживают: в ожидании первого блюда они расправились с целой бутылкой сухого вина.

Они с жадностью набрасываются на первое и заказывают еще вина. Пока ждут второго, бармен снова идет между столиками, громко вопрошая:

– Кто синьор Дзанки? Синьора Дзанки к телефону!

Синьор Дзанки снова не отзывается.

– Почему бы тебе не ответить в следующий раз? – подначивает Бруно.

– Мне?

– Возьми трубку и скажи: «Я его кузина, говорите все, что надо, мне, а я ему передам». И тот, кто звонит, сразу успокоится.

– Сумасшедший!

Третий звонок синьору Дзанки верещит, когда Анна и Бруно принимаются за сладкое. На этот раз бармен отправляется в путешествие между столиками, оставив телефон на стойке. Прежде чем Анна успевает его остановить, Бруно вскакивает, хватает трубку и подносит к уху:

– Да?

С сильным сицилийским акцентом:

– Бруно?

Да ведь это его зовут Бруно!

– Да, кто это?

– Ты что, за дураков нас держишь? Мы тебе уже третий раз звоним! Слушай внимательно: встречаемся через два часа. И тебе же будет лучше, если ты явишься. Понял? Больше я ничего не скажу, но звоню тебе в последний раз.

На другом конце вешают трубку. Бруно кладет мобильник и быстро возвращается на место.

– Ну что? – спрашивает Анна.

Бруно уже порядком пьян и не чувствует угрозы.

– Да ну! Ему хотели напомнить, чтобы он явился на какую-то встречу. Представляешь? У этого синьора Дзанки твоя фамилия, а имя мое, Бруно!

Над этим совпадением он хохочет до слез.

Комната представляет собой что-то вроде офиса, расположенного над башенкой. Стены сплошь застеклены, пространство перед окнами загромождено какими-то товарами.

В офисе двое мужчин: толстый и тощий.

– Это не он, – говорит толстый, которого зовут Тони, кладя трубку на аппарат, стоящий на столе.

– С кем же ты говорил? – спрашивает тощий, которого зовут Микеле.

– Голос вроде не похож на голос Бруно, – объясняет толстый с сильным сицилийским выговором. – Даю руку на отсечение, это не он.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что Бруно сидел с подругой в ресторане, и мы не беспокоились. Но пока наши ждали его в условленном месте, он вдруг испарился.

– Что же делать?

– У меня есть идея, – говорит толстый, набирая номер телефона.

В ресторане Анна и Бруно пьют ликер. Телефон опять верещит. Тот же бармен подходит к телефону и отправляется между столиками, выкрикивая:

– Синьора Ансельми к телефону!

– Дайте сюда, – говорит человек, по виду чиновник, сидящий в двух столиках от Анны и Бруно.

– Джулио! Тот парень, что ответил за Бруно, еще там? – спрашивает толстяк Тони.

– Да, – отвечает из ресторана человек, похожий на чиновника.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Он все еще пьян?

– Да.

– Ты его когда-нибудь видел с Бруно?

– Нет.

– Когда он выйдет, ступай за ним. Погляди, где он живет.

– Я об этом тоже подумал, – отвечает Чиновник.

– И сразу мне позвони.

Тони набирает другой номер. Телефон звонит в неопрятной спальне, хозяин, развалившись на неубранной постели, смотрит телевизор. Он снимает трубку с телефонного аппарата на тумбочке:

– Алло!

– Пеппино, это Тони. Езжай быстро к дому Бруно. Если никого нет, оставайся и жди.

– А если кто-нибудь есть, что тогда делать?

– Не волнуйся, парня нет дома. Как приедешь, позвони.

Тем временем, после долгих ухищрений, Бруно удается наконец припарковать машину возле дома Анны. Они выходят и спешат к дому. Анна открывает дверь, и парочка проскальзывает внутрь. Чиновник действует точно по инструкции. Он человек педантичный: сначала он записывает на клочке бумаги номер машины Бруно, потом название улицы и номер дома. Отъезжая, он набирает номер на мобильнике.

Мобильник звонит в кармане Тони, который мчится в роскошном модном авто по дороге к аэропорту Фальконе-Борселлино-Пунта Райзи.

За рулем Микеле.

– Алло! Это я, – говорит Чиновник.

– Ну что?

– Я проследил. Знаю, где он живет, и даже записал номер его машины. Что дальше?

– Возвращайся на склад и жди.

Анна и Бруно занимаются любовью.

Пеппе, взломав замок, входит в квартиру Бруно. В квартире страшный беспорядок. Платяной шкаф пуст, белье с полок исчезло. Ясно, что Бруно смылся. Пеппе набирает номер сотового.

Мобильник Тони звонит, когда они с Микеле пешком направляются со стоянки к аэропорту.

– Это Пеппе. Бруно смылся. Вещи взял с собой. Что делать теперь?

– Встречаемся все на складе.

Тони и Микеле входят в здание аэропорта. Народу мало, движение вялое.

– Сдается мне, Бруно нас продинамил, – безутешно вздыхает Тони.

– У нас три часа форы, – говорит Микеле. – Посмотри-ка расписание.

Они, не надеясь на удачу, направляются к расписанию вылетов.

Анна и Бруно спят в обнимку.

В офисе склада собрались все: Тони и Микеле, Чиновник и Пеппе. Теперь ясно, что заправляет всем Тони, а Микеле – его ближайший помощник. Остальные двое всего лишь вышколенные исполнители.

Тони подводит итог. Теперь понятно, что Бруно их надул. Сначала проделал ловкий трюк с деньгами, вырученными от продажи товара, а потом не явился на последнюю встречу. Он сказал им, что отправляется ужинать в тот самый ресторан, и они проверили. Но он устроил себе подмену, чтобы выиграть время и улизнуть. Единственный, кто теперь может навести их на след Бруно, – это его приятель, который ответил за него на телефонный вызов. Других вариантов нет. Бруно надо найти, деньги надо вернуть. Оба главаря никак не могли предположить, что попадутся на удочку такого, как Бруно. Но они свое возьмут, и Бруно за все заплатит. Значит…

Третий день (воскресенье)

Едва рассвело, Бруно осторожно поднимается с постели, где сладко спит Анна, одевается, даже не умывшись, пишет записку, кладет ее на кухонный стол, выходит из квартиры, спускается на улицу, садится в машину и уезжает.

Едва отъезжает машина Бруно, как с другой стороны появляется машина Чиновника. Он сразу же замечает, что машины Бруно нет на месте. На глаза ему попадается похожий автомобиль, он сверяет номер, записанный на бумажке. Номер не совпадает. Он человек дотошный, поэтому делает еще круг по кварталу. Пусто. Тогда он паркует машину.

Подойдя к подъезду, который еще закрыт в такой ранний час, он изучает фамилии жильцов на доске домофона. Занятие абсолютно бессмысленное, потому что он ничего не знает о предполагаемом сообщнике Бруно, но он тупо смотрит в список жильцов, потому что надо что-то делать. Пока он изучает список, у него за спиной возникает здоровенная тетка:

– Что вам угодно?

– А вы кто?

– Консьержка.

Чиновник явно оказался в неприятной ситуации, но он быстро соображает, как эту ситуацию можно повернуть в свою пользу. Он напускает на себя растерянный и озабоченный вид:

– Не знаю, как и объяснить… Дело касается одного человека…

Консьержка заинтригована, кроме того, просто не может не помочь такому приличному, порядочному господину.

– Если смогу быть вам полезна…

Чиновник тут же сочиняет историю: накануне он случайно познакомился с парнем, Марио Дзолли, с которым они оказались коллегами. Да еще выяснилось, что у них и увлечение одинаковое: оба занимаются игрушечными поездами. Марио назначил ему встречу по этому адресу. Но такого имени нет на домофоне…

– Да, такого нет, – говорит консьержка.

– Выходит, я ошибся, – говорит Чиновник таким сокрушенным голосом, что консьержка считает своим долгом спросить:

– А как выглядит этот парень?

Этого вопроса Чиновник и ждал. Он описывает Бруно, но консьержка качает головой:

– Нет, такого не знаю.

И не грешит против истины, потому что Бруно никогда не видела. Зато в пятницу вечером видела телефонного мастера, который быстро прошел мимо нее, но обратно не выходил. И вчера она его тоже не видела, потому что по субботам подъезд закрывается. Анна и Бруно вернулись поздно ночью, но консьержка не может связать этого человека с тем, которого разыскивает симпатичный синьор. Чиновник уходит. Консьержка возвращается в подъезд и закрывает дверь, потому что по воскресеньям ее тоже положено запирать.

У себя на кухне Анна, прихлебывая кофе и улыбаясь, читает записку Бруно.

Бруно в своей квартире принял душ и наводит порядок в ванной. Звонит телефон. Это Анна вызывает его по сотовому.

– Почему ты ушел, дурачок? Я заснула с мыслью о том, как хорошо будет проснуться, а ты рядом.

Бруно смущен:

– Понимаешь… а я подумал, что тебе будет неприятно увидеть меня, проснувшись…

– Господи, какой ты глупый! Мы упустили такую возможность. Что делаем сегодня?

– Я подумал, сегодня воскресенье, погода чудесная… можно было бы отправиться за город. Что ты скажешь насчет Чефалу?

– Прекрасная идея. Когда ты за мной заедешь?

– Около полудня тебя устроит?

– Что делать дальше? – спрашивает Чиновник из машины, припаркованной у самого подъезда Анны.

– Ну, – отвечает Тони из офиса над складом, – если его машины нет и консьержка его не знает, остается одно: пойти к той шлюхе, с которой он был в ресторане и к которой потом они поехали трахаться. Рано или поздно он вернется к ней.

– И что дальше?

– А дальше ты сумеешь заставить ее заговорить.

– Но, Тони, я даже не знаю, как ее зовут! Лучше бы заняться этим завтра. Завтра понедельник, подъезд откроют, и мне будет гораздо проще.

– Завтра будет уже поздно.

– Но как же это провернуть?

– Ты все сказал? Дом высокий?

– Нет, пять этажей.

– Даже если там по три квартиры на этаже – это уже куча народу. Дождись, когда кто-нибудь вернется домой, войди и расспроси. Ты хорошо разглядел девчонку?

– Да.

– Давай шевелись. Только без твоих всегдашних глупостей!

Чиновник выходит из машины и занимает наблюдательный пост у газетного киоска, как раз напротив подъезда. Он готовится долго и терпеливо ждать.

Бруно едет по улице. Трасса свободна, и можно прибавить газу. Он поет за рулем: это выплескивается радость от предвкушения встречи с Анной.

Анна одета не так нарядно, как вечером: ей надо всего лишь выбежать в киоск напротив, купить, как обычно, утреннюю газету и вернуться домой. Она уже подходит к двери подъезда и открывает ее.

Чиновник глазам своим не верит, тем более что Анна сама направляется прямо к нему. Он прячется за киоском. Когда же Анна, вернувшись к подъезду, достает ключ, он возникает у нее за спиной и, придержав дверь, проходит за Анной в подъезд. Анна идет к лифту. Обернувшись, она видит незнакомца, вошедшего за ней. Он улыбается:

– Мне повезло.

Анна открывает дверь лифта, входит. Незнакомец за ней.

– Разрешите?

Вместо ответа Анна отодвигается к противоположной стенке лифта.

– Вам какой этаж?

– Последний.

– Мне тоже.

Анна бегло просматривает заголовки в газете. Когда лифт останавливается, Чиновник медлит, не выходит сразу. Едва Анна открывает дверь своей квартиры, он выскакивает, вталкивает ее внутрь и захлопывает дверь. Анна оборачивается в замешательстве. В ее грудь уже упирается пистолет, но самое страшное – не пистолет, а улыбка Чиновника.

– Только пикни, и я тебя убью.

Анна каменеет.

– Ты одна или тут есть еще кто-то?

Анне с трудом удается покачать головой.

– Вперед!

Анна отупело двигается по коридору. В гостиной Чиновник приказывает ей сесть в кресло. Девушка подчиняется. Чиновник, как кляп, запихивает ей в рот попавшуюся под руку вышитую салфетку.

– Спокойно. Я задам тебе несколько вопросов и уйду.

Анна, убежденная, что этот человек – вор, еще больше теряется и пугается. Что от нее нужно этому бандиту? И тут Чиновнику приходит в голову гениальная идея, которая, если только она верна, должна помочь ему продвинуться.

– Ты знаешь Бруно?

Анна в смятении широко распахивает глаза. Что же такое Бруно от нее скрывает? Чем он занимается?

– Так знаешь или нет?

Анна кивает. Улыбка Чиновника делается еще шире: он попал в точку и нащупал дорогу, по которой можно смело идти.

– А где он, ты знаешь?

Анна медлит с ответом, ей не хочется выдавать Бруно. Потом ей приходит в голову, что это из-за него она оказалась в такой ситуации, и она кивает.

Чиновник вытаскивает кляп, и она может перевести дух.

– Где он? – допытывается Чиновник.

– У себя дома, – отвечает Анна.

На нее обрушивается удар такой силы, что она почти теряет сознание. Из разбитой губы сочится струйка крови. Во рту снова оказывается кляп.

– Не ври. У него дома мы уже были, его там нет. Смылся. Но ты мне скажешь, где он. Учти, я парень крепкий.

Бруно застрял в пробке, которая образовалась из-за аварии, и теперь не может двинуться ни назад, ни вперед.

Медленно, спокойно, все время улыбаясь, Чиновник снимает пиджак, галстук, рубашку и остается по пояс голым. Анна смотрит широко распахнутыми глазами, ее начинает бить дрожь. Он рывком поднимает ее за руку и, таща за собой, осматривает квартиру. В кабинете видит венгерские книги и продолжает развивать свою идею:

– Поглядите-ка! Бруно однажды говорил мне, что есть у него одна, которая знает венгерский.

Оказавшись в спальне, Чиновник швыряет Анну на кровать:

– Здесь нам будет удобнее.

Анна пытается бороться и что есть силы бьет его коленом между ног. Он сгибается пополам. Анне удается вскочить на ноги и выдернуть кляп. Она готова закричать, но кулак Чиновника выбивает ей зубы, ломает нос, и она падает без сознания. Глядя на нее, Чиновник переводит дыхание. В ушах звучит голос Тони: «Смотри, чтобы без твоих всегдашних глупостей!»

Поздно. Его возбуждает изуродованное лицо Анны, и он уже собой не владеет. Со свирепым мычанием он срывает с нее блузку, потом лифчик. Из кармана брюк вынимает хирургические перчатки, медленно их надевает. Потом из заднего кармана достает складной нож.

– А теперь поиграем в доктора.

Бруно кружит вокруг квартала Анны, ему никак не удается найти место, где поставить машину. Наконец он его находит, паркуется, выходит, собирается позвонить в домофон, но замечает, что дверь не заперта, а только прикрыта. Бруно входит, поднимается в лифте и видит, что дверь в квартиру Анны распахнута настежь. В чем дело? Он зовет:

– Анна?

Никто не отвечает. Квартира чисто убрана. Все больше удивляясь, он входит в спальню. Растерзанное тело Анны лежит на постели, простыни красны от крови. Бруно подбегает, хватает Анну на руки; он не в состоянии осмыслить происшедшее. Под телом девушки он видит складной нож и машинально берет его.

В этот момент соседи Анны из квартиры напротив, супруги Кавилли, отправляются погулять.

– Странно, – говорит синьора.

– Что – странно? – отзывается муж, запирая дверь.

– Десять минут назад, когда я вернулась с мессы, дверь синьоры Анны была открыта – и теперь открыта. Пойду посмотрю.

– Да тебе-то что за дело? – ворчит муж.

Но синьора настроена решительно. Она входит в квартиру:

– Можно? Синьора Анна? – Через минуту ее пронзительный крик сотрясает весь дом: – Ее убили!

3. Что случилось дальшеВоскресенье, день и вечер

А что могло случиться после крика синьоры Кавилли, пригвоздившего Бруно к месту?

С другой стороны, трудно в чем-либо обвинить синьору Кавилли: она видит голую, растерзанную Анну на окровавленной постели и какого-то постороннего мужчину, тоже в крови, который держит тело Анны у себя на коленях, да еще в довершение всего у него в руках нож!

Никто не решается войти в квартиру, где совершено убийство, все толпятся на лестничной площадке. Бруно мог бы убежать, если б захотел, но ему это и в голову не приходит. Он плачет, оцепенев от горя. Так его и застает полиция, которую вызвал кто-то из жильцов. Двое агентов его разоружают, с трудом отрывают от тела Анны и ведут в гостиную.

Затем появляются комиссар Кименти, следователь прокуратуры Вилланова и эксперты, которые сразу начинают заниматься спальней. После осмотра места преступления и первых наблюдений Кименти и Вилланова входят в гостиную, чтобы допросить Бруно. Первое, что он говорит:

– Я не убивал. Я нашел ее уже мертвой, я только что приехал.

– На машине? – спрашивает Кименти. Он следователь немногословный, с огромным опытом.

– Да. У меня голубой «сузуки».

– Предъявите ключи, – говорит Кименти, потом кричит: – Айрольди!

Вбегает инспектор, Кименти отдает ему ключи:

– Пойди-ка осмотри машину этого синьора, голубой «сузуки», пусть объяснит, где она стоит.

Следователь поворачивается к Бруно:

– Как ваше имя? Вы живете здесь? Давно знакомы с жертвой?

Бруно, впавший в полное отчаяние, начинает что-то путано объяснять. Вопросы следователя еще больше сбивают его с толку.

Возвращается Айрольди, зовет комиссара Кименти.

– Двигатель машины еще горячий.

Но следователю прокуратуры все уже порядком надоело, он берет инициативу в свои руки и отводит Кименти в сторонку:

– Слушайте, комиссар, а мы можем отложить это на завтра? Нынче воскресенье, и я обещал жене… Ну, вы понимаете?

Кименти явно не возражает, тем более что он ждет не дождется, когда Вилланова перестанет мешаться под ногами. Он отдает Айрольди распоряжение отвезти Бруно в комиссариат.

– Надеть ему наручники?

– Ты что, шутишь? И постарайся сделать так, чтобы его никто не видел в лицо.

Теперь, когда следователь убрался, а жильцов отправили по квартирам, комиссар Кименти может начать расследование. В прихожей на полу он замечает две купленные Анной газеты. Взглянув на них, он убеждается, что они сегодняшние.

– Айрольди! Кажется, как раз напротив подъезда есть газетный киоск. Иди-ка проверь, покупала ли жертва газеты и когда.

Потом идет в кабинет и садится к столу. В ящике Анна держит все свои документы. Кименти их перебирает. Входит судебный медик:

– Я пошел, до свидания.

– Доктор, ее изнасиловали?

– До более подробного осмотра точно не скажу, но кажется, нет.

– Что вы об этом думаете?

– На лице бедной девушки, возле волос, есть следы… Словом, думаю, что убийца мастурбировал после того, как ее убил.

– Как она была убита?

– Задушена. Руками.

– А раны на теле?

– Раны он нанес потом. Убийца – садист.

– В котором часу она умерла?

– Вот это я могу сказать точно: не раньше чем за два часа до нашего прихода.

Доктор уходит, а Кименти занимается описью документов Анны. Возвращается Айрольди:

– Я вовремя поймал киоскера, он уже собирался закрывать. Газеты действительно купила жертва, она их покупала каждое утро. Он сказал, что видел ее в пол-одиннадцатого или в одиннадцать.

– Ладно, я пошел. Ты оставайся здесь, а как только все закончат, езжай в комиссариат.

Кименти спускается по лестнице пешком. На первом этаже его останавливает консьержка:

– Синьор комиссар, я хочу вам сказать, что убийцу я раньше никогда не видела. Однако, когда его уводили, одного взгляда хватило, чтобы понять, что это точно тот парень, которого мне описывали.

– Не понял, объясните-ка получше.

И консьержка рассказывает комиссару о своей встрече с Чиновником и о том, как он задавал вопросы о Бруно и прекрасно его описал.

– И потом, сегодня утром, вы этого синьора больше не видели?

– Нет, синьор комиссар.

– Если вы скажете это журналистам, у вас будут неприятности.

Открыв дверь подъезда, Кименти оказывается перед толпой журналистов, операторов и фотографов.

– Это правда, что вы поймали убийцу?

Кименти удается пробраться сквозь строй прессы, ничего не ответив. Он садится в машину, и водитель трогает с места. Зато консьержка не может устоять против искушения стать знаменитостью в одночасье.

Кименти – человек добросовестный, он считает, что во время расследования выходных быть не должно. Поэтому, наскоро перекусив в баре, он направляется в комиссариат и велит привести Бруно.

Появившийся в кабинете комиссара Бруно все еще потрясен, но уже не так растерян. Он понимает, что на этот момент он – подозреваемый номер один, и вовсе не намерен что-то выдумывать, не столько ради себя, сколько ради того, чтобы следователь не терял с ним времени, потому что время, потерянное полицией, выигрывает убийца. Он надеется, что убийцу поймают и Анна будет отомщена. Именно об этом его первые слова, обращенные к комиссару.

Он рассказывает, как в пятницу познакомился с Анной. В регистрах телефонной компании должен быть отмечен вызов. Более того, в субботу, вернувшись в офис компании, он оставил заявку на новый телефонный аппарат для этой клиентки. Аппарат он должен был поставить в понедельник.

Рассказывает о внезапно зародившейся симпатии между ним и Анной, о том, как Анна заказала пиццу, как искала в записной книжке, лежавшей возле телефона, номер пиццерии. Можно проверить по книжке (которую комиссар велел Айрольди изъять вместе с другими документами Анны), и все подтвердится.

Рассказывает, как в субботу вечером приехал к Анне и что произошло между ними. И как потом они отправились в ресторан, название которого он прекрасно помнит. Официанты могут подтвердить, что они там были. Хотя… Постойте, синьор комиссар! Он роется в карманах пиджака и достает бумажку, которую протягивает Кименти:

– У меня остался счет.

Он продолжает рассказ, как они вернулись в квартиру Анны, где он оставался до рассвета. Потом вернулся к себе домой. Анна еще спала.

– Почему же ты не остался? – спрашивает Кименти.

– Я подумал, что это неудобно… у нее в ванной было нечем побриться… и потом, у меня не было смены белья…

– Почему же ты вернулся?

Бруно отвечает, что Анна ему позвонила… Тут он вскакивает: ведь у Анны сломан телефон, значит, она звонила ему с мобильного и там должен был остаться вызов… Этот вызов, несомненно, докажет, что он не провел утро у Анны и что Анна была жива, пока он оставался дома…

Бруно продолжал: да, они договорились провести воскресенье за городом, в Чефалу. Он застрял из-за аварии на дороге, а когда приехал, то увидел, что дверь подъезда приоткрыта. Он поднялся, увидел распахнутую дверь квартиры, вошел и…

Тут он не выдерживает, все спокойствие слетает с него, и он снова разражается безутешными слезами.

– Кроме Анны и вас, кто-нибудь еще знал, что вы собираетесь утром вернуться?

Бруно понимает плохо и просит повторить вопрос.

– Да никто не мог знать!

Кименти объясняет, что дело обстоит вовсе не так, и пересказывает то, что ему сказала консьержка. Бруно никак не может взять в толк, что за человек о нем спрашивал.

Матч на телеэкране закончился. Кименти целует дочку, которая сидит за уроками, целует жену.

– Может, сегодня я задержусь. Я позвоню.

Он едет в комиссариат, где его дожидается Айрольди. Айрольди отчитывается: он допросил всех соседей и все они в один голос говорят, что Анна была женщина серьезная, симпатичная и воспитанная. И ни от кого он не слышал, что у нее были любовники или любовник. Большинство жильцов считает, что Анна, возвращаясь из киоска с газетами, застала у себя вора. Он ее так зверски и убил. Соседи уверены, что это был один из тех бродяг, которые повсюду шныряют и обделывают свои дела. По мнению жильцов, оставшихся в меньшинстве, полиции следовало бы поинтересоваться бывшим мужем Анны, который первое время, когда она переехала сюда, являлся и устраивал ей сцены.

– Это еще ничего не значит, – говорит Кименти.

– Чего – не значит?

– Что у нее не было других любовников. При известной осторожности никто ничего не заметит. Как с Костой: никто не видел, как он входил в квартиру Анны. А ведь он вернулся в субботу вечером, вышел вместе с ней, еще раз вернулся ночью, потом уехал рано утром в воскресенье и снова вернулся около полудня… А тот парень, что спрашивал о Бруно, не мог быть ее бывшим любовником и приревновать?

Айрольди в ответ только разводит руками.

– Пошли со мной!

Они выходят из комиссариата, садятся в машину Кименти и едут в ресторан, где идут приготовления к вечеру. Владелец узнает счет, выписанный накануне вечером. Официант тоже вспомнил пару. Сидя снова в машине, Кименти листает записную книжку Анны, набирает на мобильнике номер пиццерии, просит адрес.

В пиццерии хорошо помнят две пиццы, заказанные в пятницу вечером.

– Почему вы запомнили именно этот заказ?

– Синьора была нашей постоянной клиенткой, и она всегда заказывала одну пиццу. Но в пятницу она заказала две. И я спросил себя: в чем дело? Синьор комиссар, ради бога, скажите, эта несчастная синьора съела пиццу в компании своего убийцы?

Кименти пожимает плечами. Потом обращается к Айрольди:

– Может, и мы закажем пиццу?

– А почему нет?

Естественно, пока едят, они обсуждают происшедшее. Похоже, что оба они не верят в виновность Бруно.

– Двигатель автомобиля был еще горячий, когда вы меня послали проверить, – говорит Айрольди. – По-моему, Бруно действительно уезжал к себе и вернулся как раз вовремя, чтобы нарваться на приключение.

– Завтра, возможно, у нас будет окончательное подтверждение, – говорит Кименти.

– Каким образом?

– Бруно утверждает, что Анна звонила ему со своего мобильника, который теперь у нас в комиссариате. Если звонок действительно был, он высветится. И высветится продолжительность и время разговора.

– Почему же нам не пойти и не проверить сразу?

– Ты что, забыл, что сегодня воскресенье?

После пиццы оба едут к Бруно. Ключи он им отдал. Они входят, осматривают квартиру, и им ничего не остается, кроме как подивиться царящему там порядку.

На следующее утро, около десяти, пока Бруно устало повторяет следователю прокуратуры все, что накануне говорил комиссару, Кименти получает подтверждение. С мобильника Анны в половине десятого вызывали номер Бруно. Разговор был недолгим. Кименти и Вилланова совещаются, и Бруно отпускают на свободу после того, как он подписывает свои показания. У входа толпятся журналисты: им не терпится узнать новости о преступлении, занявшем страницы всех газет, но Бруно никто не фотографирует, никто не знает, что он был задержан по этому делу. Выпуская его из комиссариата, Кименти замечает, что Бруно не в себе.

– Что думаете делать?

– Поеду домой.

– Послушайте, давайте Айрольди довезет вас в моем автомобиле хотя бы до вашей парковки.

По пути к внутренней стоянке комиссариата Бруно вдруг окликает женский голос:

– Бруно!

Удивленный, он останавливается, но не узнает окликнувшую его женщину в форме, которая подходит ближе:

– Привет, Айрольди! Бруно! Ты что, не узнаешь меня?

– Грация! – говорит Бруно, пристально вглядевшись.

Грация радостно обнимает его:

– Мы с тобой лет пятнадцать не виделись! Как ты тут оказался?

Бруно смущен. Вмешивается Айрольди:

– Потом объясню. Поехали?

Озадаченная Грация смотрит, как они садятся в машину Кименти и уезжают.

Бруно открывает дверь своей квартиры, идет прямиком в спальню, не раздеваясь, падает на постель. Его бьет судорожная дрожь.

Грация рассказывает Айрольди о своих отношениях с Бруно. Оказывается, они были помолвлены, когда им было еще по пятнадцать лет. А потом потеряли друг друга из виду.

В последующие дни

В последующие дни интерес к убийству Анны Дзанки спадает, теперь почти все уверены, что это дело рук вора и бродяги, который, будучи застигнут на месте преступления, дал волю своим звериным инстинктам. Расследование Кименти тоже застыло на мертвой точке. У бывшего мужа Анны на воскресное утро оказывается железное алиби.

У Бруно жизнь круто изменилась. Его сразила нервная горячка, очевидное последствие стресса, уложившая беднягу на три дня в постель. За ним заботливо ухаживает Грация, которая забегает каждую свободную от службы в полиции минуту. Бруно не хочет читать газеты, смотреть телевизор: он отчаянно стремится забыть все, что случилось. Он даже не знает, что тело Анны отдали родственникам и похороны состоялись в Милане.

В один чудесный вечер Грации удается уговорить Бруно выйти с ней на прогулку. Похудевший и побледневший, Бруно оглушен уличным движением Палермо, снующими повсюду людьми.

– Давай вернемся домой.

– Ну, еще пять минут.

Наконец они возвращаются. Бруно без сил опускается в кресло. Грация убирает со стола, потом очень тихо включает телевизор. Передают последние новости. Грация не замечает, что Бруно стоит у нее за спиной и тоже смотрит на экран, где появляется фото незнакомого мужчины. Голос диктора говорит: «Вчера стало известно имя итальянца, убитого в Париже при неясных обстоятельствах. Это сицилийский турист из Палермо, Бруно Дзанки…»

Но Бруно уже не слушает. Его неожиданно захлестывают недобрые воспоминания. В их потоке возникает бармен, мечущийся по залу и выкликающий фамилию Дзанки. Бруно вспоминает, как он в шутку спросил Анну, не ее ли это родственник, как из озорства схватил трубку и его назвали по имени.

Бруно Дзанки!

Грация оборачивается на громкий стук и видит, что Бруно без памяти падает на колени.

Грация не уходит домой, так как пришедший в себя Бруно очень возбужден. Проснувшееся любопытство толкает его к действию. Он рассказывает Грации про свою глупую выходку в ресторане в субботу вечером, когда он выдал себя по телефону за Бруно Дзанки.

– Ну и что все это значит? – спрашивает Грация.

Бруно догадывается, что все это значит. Он пытается выдвинуть свою гипотезу, пусть не совсем точную, но логичную. Не доверяя Дзанки, которого они втянули в какое-то темное дело, подельники посылают одного из своих проследить за ним в ресторане. Этот человек не знает Дзанки, ему его только описали. Можно себе представить, как удивился соглядатай, когда на телефонный звонок ответил мужчина, совсем непохожий на Дзанки по описанию.

Он решает выследить незнакомца, убежденный, что они с Анной живут вместе. Назавтра он возвращается, но Бруно не застает, а застает Анну, которая не может ответить на его вопросы. Тогда он пытает ее и убивает.

– Завтра поговорю об этом с Кименти.

– Нет. Я тебе запрещаю.

– Почему?

– Потому что я сам должен это сделать. Завтра я выхожу на работу. Ты же должна только узнать, когда этот Дзанки приехал в Париж.

Теперь Грация может вернуться домой. Она видит, что Бруно на редкость быстро выздоровел.

Бруно возвращается на работу. Всем он говорит, что болел, и друзья действительно находят его похудевшим и физически ослабшим. Единственный плюс во всей этой истории – никто из коллег не связывает его имя с убийством. Они знают, что в пятницу вечером он был у Дзанки по вызову и в понедельник собирался поставить ей новый аппарат, знают, что он давал показания по делу, но не знают остального. Поэтому их вопросы не выходят за рамки праздного любопытства.

– Она что, действительно была так красива, как в газете написано?

Бруно нехотя отвечает, что клиентку разглядел плохо. Его вызывает начальник и сообщает, что на сегодня больше нет заказов. Он может приступить к работе завтра с утра.

Но Бруно не уходит из офиса. Он спускается в подвальное помещение и оказывается перед дверью, на которой квадратными буквами написано, что посторонним вход строго воспрещен.

У двери стоит стол с двумя телефонами и разными документами. За столом человек в форме.

– Мне нужно поговорить с синьором Умберто Доминичи.

– Вы не можете войти.

– Хорошо, но он может выйти на минуту.

– Ваше имя?

Бруно называет имя и фамилию, человек нехотя набирает номер, коротко с кем-то говорит.

Вскоре дверь открывается и показывается Умберто, один из тех немногих друзей Бруно, кто часто звонил ему, пока он болел. Они договариваются вечером поужинать вместе.

Бруно ведет Умберто в тот самый ресторан, где был с Анной. Бруно в темных очках:

– У меня резь в глазах.

Когда они приступают к первому блюду, между столиками снова начинает суетиться бармен с трубкой в руке:

– Синьор Доминичи? Синьор Умберто Доминичи?

– Это тебя, – говорит Бруно.

– Меня? Никто не знает, что я здесь!

– Все равно возьми трубку.

Умберто поднимает руку, и бармен протягивает ему мобильник.

– Алло! Кто это?

– Это Грация, подруга Бруно. Он с вами?

– Да. Передать ему трубку?

– Пожалуйста.

Растерянный Умберто передает трубку Бруно.

– Я была молодцом?

– Молодчиной из молодчин.

– Увидимся завтра?

– Обязательно.

Бруно возвращает трубку бармену.

– Объясни, что за история с тобой приключилась?

И Бруно начинает рассказывать. Под конец Умберто задает вполне логичный вопрос:

– Почему ты решил посвятить меня в эту историю?

– Ты можешь мне помочь. Видишь, тут только один мобильник. Ты как раз тот человек, кто с этим справится.

– С чем «справится»?

– Надо узнать, с какого телефона сделали те три звонка в субботу вечером.

– Почему ты не скажешь полиции?

– Скажу потом, когда все узнаю.

– А ты знаешь, что, если меня засекут, я потеряю место?

На уговоры Умберто уходит еще с полчаса. Наконец он соглашается:

– Но для проверки нужен именно этот телефон.

– Запросто.

Бруно ждет подходящего момента. Потом быстро встает, хватает телефон со стойки, выключает его, сует в карман и направляется к туалету. Вернувшись, он усаживается рядом с приятелем:

– Готово. Я сразу спрошу счет.

Грация, в форме, беседует с консьержкой дома, где жила Анна. Она просит описать человека, который расспрашивал про Бруно.

– Но он назвал его совсем другим именем.

– Неважно, опишите его, пожалуйста.

Консьержка дает довольно точное описание незнакомца и заключает:

– По виду чиновник.

Грация прощается с ней, сворачивает за угол и садится в машину Бруно. Они едут к нему, разговаривая на ходу. Грация сообщает, что Дзанки успел обосноваться в отеле в Париже еще до истории с телефонными звонками. Выходит, в субботу вечером его уже не было в Палермо.

Звонит телефон. Это Умберто:

– Мне повезло. Телефон принадлежит Антонио Карузо, владельцу торговой фирмы импортных товаров, улица… Кстати, звонков было не три, а четыре. Записывай номер.

– Все сходится, – говорит Бруно Грации. – Четвертый звонок был сообщнику, с приказом следить за мной, тому самому, что потом выспрашивал обо мне консьержку.

– Тебе не кажется, что пора пойти к Кименти?

– Пока нет.

Назавтра с телефона, оказавшегося под рукой в одном из домов, где он был по вызову, Бруно набирает номер Тони (Антонио) Карузо и слышит в трубке голос с сильным сицилийским акцентом:

– Тони Карузо, импортные товары. Кто это?

Бруно отвечает:

– Бруно! Ты что, за дураков нас держишь? Я уже третий раз тебе звоню!

И вешает трубку.

Уже на закате, позвонив в шестой раз, он говорит по-другому:

– Из офиса носа не высовывай. Если ты думаешь, что на остальные мои звонки можешь наплевать, то ты ошибаешься. После пожалеешь. Когда я позвоню вечером в восемь, постарайся быть один. В твоих интересах не делать глупостей.

Ровно в восемь Бруно спокойно звонит со своего телефона. Отвечает Тони.

– Ты один?

– Да.

Он действительно один.

– Слушай, – идет в атаку Бруно. – Я знаю, что это вы убили в Париже Бруно Дзанки, а здесь – женщину, которая была со мной.

– Это получилось…

– Случайно? А мне все равно. Я спокойно могу вас всех сдать.

– Что ты хочешь?

– Заключить с тобой соглашение.

– Какое?

– Ты выдаешь мне того, кто убил женщину, парня, похожего на чиновника…

Тони не может сдержать удивленного возгласа.

– Да, я и это знаю. Мне хватит его одного. Он и так принес вам кучу неприятностей.

– И что взамен?

– Я не стану на вас доносить, я о вас просто забуду.

Молчание. Тони обдумывает предложение.

– Я позвоню тебе завтра в восемь утра. Подумай.

Он как раз вовремя вешает трубку: Грация открывает дверь в квартиру.

Настроение Бруно так переменилось, что Грация смотрит на него озадаченно. Он не хочет есть дома, приглашает Грацию в пиццерию. Когда они возвращаются к нему, Бруно страстно ее обнимает, и из сиделки она становится его женщиной.

– Завтра утром мне на дежурство, – говорит Грация, одеваясь.

Однако ее машина не желает заводиться. Она звонит Бруно по домофону. Он спускается вниз и пытается помочь: та же история. Тогда Бруно предлагает ей взять его машину и отдает ключи. Она отдает ему свои.

В восемь утра Бруно звонит Тони. Тони объявляет, что согласен выдать ему Чиновника. При одном условии: Бруно должен убить его, потому что Чиновник слишком много знает и ему нельзя оказаться в руках полиции. Бруно принимает условие. И назначает встречу на одиннадцать вечера, на определенной улице на Бабьем острове, неподалеку от Палермо, на море. Потом спускается, идет к знакомому механику и отдает ему ключи от машины Грации:

– Она мне нужна к восьми вечера.

Пока Бруно ходит из дома в дом по вызовам, Тони собирает всех своих в офисе фирмы. Нет только Чиновника. Тони излагает условие Бруно, но не говорит, что на него уже согласился. Он подводит итог:

– Этот Чиновник мне уже поперек горла. Мало того что он вечно лезет со своими глупостями и может нас подставить… Кой черт ему надо было убивать эту девку? Я не против, чтобы кто-нибудь меня от него избавил.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что на Бабий остров мы едем все вместе. Пусть парень расправится с Чиновником, а мы потом прикончим его. Ну что?

Все переглядываются. Потом один спрашивает:

– Где Чиновник?

– Дома, в Багерии. Ему надо было отсидеться подальше от города.

– Вызови его.

Это звучит как приговор.

Прежде чем звонить Чиновнику, Тони излагает свой план:

– Мы скажем Чиновнику, что вызнали, где скрывается сообщник Бруно. Его надо убрать. И я назначу ему встречу на улице Сарацинов на Бабьем острове в то же время. Идет? Мы тоже там будем, но обнаружим себя не раньше, чем он убьет Чиновника.

Бруно едет в машине к Бабьему острову. Улица пустынна, как и весь город: не сезон. Он едет в машине Грации, которой сказал, что сегодня не сможет с ней увидеться. Уже почти одиннадцать. Бруно въезжает в узкую улочку. Чиновник уже здесь, он спрятался за кустом возле каменной ограды. Чиновник видит подъезжающую машину, но не узнает ее, тем более что это машина Грации. Машина исчезает в глубине улицы.

Спустя минуту машина снова появляется, уже с зажженными фарами. Все происходит в один миг. Машина рывком рассекает куст, придавливает Чиновника к ограде, и он оказывается в отчаянном положении: деваться ему некуда, ноги, видимо, перебиты, он со стоном пытается отпихнуть от себя машину.

Очень спокойно Бруно вылезает из-за руля, открывает дверцу и выходит.

– А теперь я тебя убью, – говорит он Чиновнику.

И замахивается гаечным ключом, который держит в руке. Но тут кто-то бросается на него сзади и разоружает. Бруно отбивается, но человек, висящий у него на плечах, подминает его под себя. Только теперь видно, что это Айрольди. Чуть поодаль появляется и комиссар Кименти. Пока Айрольди, Кименти и остальные пытаются вытащить из-под машины Чиновника, Грация помогает Бруно подняться. Он совершенно обессилен, опустошен.

– Это ты их предупредила?

– Да. Твой телефон уже два дня на контроле. Сегодня арестовали всю их шайку. Они решили убить тебя, после того как ты…

Бруно резко отстраняется от нее и идет прочь, растворяясь в ночи.

(пер. О. Егоровой.)

Марчелло ФоисНедостающая деталь

«Ох», – подумал Маркини, вешая трубку.

Комиссар Куррели, собиравший на столе документы, подождал несколько секунд, но информации не дождался. Мотнув подбородком, он вопросительно уставился на Маркини, сидевшего у телефона.

– Ну и?.. – бросил он, видя, что ассистент не решается сказать.

– Убийство, – вздохнув, ответил Маркини. – Звонил Де Пизис. На улице Гауденци убита старуха. Это наш участок.

В окне, за спиной комиссара, неслись лиловые облака.

– Звонил комиссар Де Пизис, – повторил Маркини, чтобы подчеркнуть, что уж если звонит сам комиссар полиции, то дело важное.

Тем временем облако в форме дельфина планировало почти над самой террасой, но это был, конечно же, оптический обман. «Вот черт», – подумал Маркини.

Куррели уже приготовился уходить, но остановился посреди кабинета.

– Эй, ты что, заснул? – спросил он.

Маркини оторвался от облака как раз в тот момент, когда оно стало превращаться во что-то неуяснимое.

– Комиссар… – начал он снова.

– Ну да, звонил Де Пизис, я понял. Ты чего? Сдурел? Мы идем или нет? – отрезал он, надевая пальто.

– Дело в том, что убитая – некая Елена Маркуччи…

При этом известии Куррели повернулся спиной и пошел к выходу.

– Бабушка Крешони… Инженера… – уточнил Маркини.

Куррели застыл как пораженный молнией:

– Это какой Крешони? Кандидат в мэры?

Маркини закивал: да, именно он.

– Комиссар Прекосси уже на месте. Совершенно случайно…

«Вот уж хреново, так хреново», – подумал Куррели. Внештатный заместитель, который «совершенно случайно» приезжает раньше полиции… Совершенно случайно. Этим все сказано.

А поскольку для Куррели случайностей не существовало, и поскольку комиссар Эральдо Прекосси, заместитель, которому поручили следствие по делу об убийстве Елены Маркуччи, явился раньше следователей и даже раньше инженера Стефано Крешони, внука убитой и кандидата в мэры, и поскольку ему, комиссару полиции Джакомо Куррели, ничего не оставалось, как носиться как ужаленному по совершенно случайному поводу, который выглядел как подстава… В общем, все эти «поскольку» довели комиссара до того, что он запыхтел, как скороварка.

Маркини еле удержался, чтобы не спросить его, с чего это он так пыхтит, и взял со спинки стула пиджак, как бы давая понять, что надо пошевеливаться и спешить за комиссаром Прекосси на место преступления, пока совершенно случайно не случилось что-нибудь непоправимое.

Дело было так: по невероятному стечению обстоятельств Прекосси оказался в районе улицы Гауденци как раз в тот момент, когда совершалось убийство, и зашел навестить… Заместитель счел своим долгом предупредить главного прокурора, который в свою очередь счел необходимым, во-первых, доверить ему расследование и, во-вторых, известить инженера Крешони. Инженер Крешони приехал немедленно, оставив вечеринку своих сторонников, и провел с минуту над распростертым на полу трупом бедной бабушки. Губы у него тряслись, что сразу заставило замолчать все шепотки столпившихся на лестнице соседей. В полном соответствии с порядком прошло короткое совещание Крешони и Прекосси, и состоялся возбужденный телефонный разговор заместителя Прекосси с главным прокурором Де Пизисом, в ходе которого Де Пизис официально назначил комиссара Прекосси координатором расследования убийства Елены Маркуччи. И наконец, настал момент, когда снизошли до звонка соответствующему комиссару, то бишь Куррели.

Начнем сначала…

Маркини принял звонок и сказал: «Ох!..» Потом сообщил Куррели, что произошло убийство и надо побыстрее попасть на место преступления, потому что Прекосси – ох и лис, хоть и прокурор, – уже там.

На самом деле Куррели и Маркини прибыли на третий этаж дома № 3 по улице Ипполито Гауденци, ученого, 1729–1792, когда Прекосси уже все проконтролировал, всех опросил, все определил, со всеми распрощался и сделал выводы. Он успел даже задержать подозреваемого, художника, настолько явно виновного, что о подозрении говорилось чисто формально.

Куррели огляделся: в комнате все было перевернуто вверх дном. У Прекосси был вид человека, который хочет разом со всем покончить. Послушать его, так все станет ясно, стоит только опросить соседей по площадке. Прекосси был из тех, кто суетился, чтобы суетиться, и непрерывно сновал взад-вперед по квартире. Сейчас, к примеру, через минуту после прибытия Куррели, он, непонятно зачем, выскочил на лестницу.

– Пусть выметается, – сказал Куррели равнодушно, обращаясь к Маркини и наблюдая за перемещениями Прекосси. – Когда приедут эксперты, им будет сюда даже не войти.

Маркини поколебался с минуту, как всегда, когда ему предстояло сделать что-нибудь неприятное. Куррели, заметив его замешательство, решил его опередить.

– Тут нет ничего интересного! – крикнул он в сторону лестничной площадки.

Маркини, чуть отступив, махнул рукой, как бы говоря: вот, слушайте, что говорит комиссар. Жильцы подались назад.

– Нет, от этого можно озвереть, – сказал Куррели достаточно громко, так, чтобы его слышали. – Они перевернули всю квартиру… и только хуже сделали, – обратился он к темному закутку в коридоре. – Нет ни одной собаки, которая бы тут не пробежалась, никто ничего не видел и не слышал, а теперь все собрались, чтобы поглазеть, как мы надрываемся на работе!

Маркини скромно помалкивал, во-первых, потому, что никак не мог привыкнуть к внезапным тирадам Куррели, а во-вторых, потому, что в квартиру опять вошел Прекосси.

Хозяйка квартиры лежала в коридоре. Судя по положению тела, она пыталась убежать от убийцы. Видимо, без особого успеха, ибо сейчас она походила на брошенный на пол манекен: ноги слегка разведены, руки у горла.

– Ее нашла прислуга, вернувшись из магазина. Она уходила за покупками, пока хозяйка отдыхала после обеда. Она сразу нас вызвала, – проинформировал Прекосси.

– И вызвала именно вас, – уточнил Куррели.

– Задушена? – предположил Маркини.

– Несомненно, – подтвердил Прекосси.

Куррели состроил гримасу, которая не означала ни да, ни нет:

– Подождем экспертизы, ладно?

Прекосси взглянул на него без тени смущения.

– Как закончим здесь, в кабинете комиссара Де Пизиса состоится брифинг, – сухо объявил он и вышел, не дожидаясь ответа.

Маркини взглянул на Куррели… Он ожидал самой худшей реакции, потому что словечки типа «брифинг» выводили шефа из себя.

– Как вы думаете, дождь будет? – спросил он, исключительно чтобы отвлечь начальника.

– Маркини! Пошел ты в задницу! – был ответ.

Куррели опоздал на брифинг.

Де Пизис и заместитель Прекосси пригласили его сесть.

– Мы собрались по поводу убийства на улице Гауденци, – объявил Де Пизис.

Куррели уселся:

– Елены Маркуччи, – уточнил он.

Де Пизис поправил галстук.

– Да, дело ясное, мне кажется…

Прежде чем Куррели смог ответить, встрял Прекосси:

– Мы буксуем, надо постараться спешно закончить дело.

– Спешно? – спросил Куррели.

– Спешно, – подтвердил Де Пизис.

– От меня что-нибудь ускользнуло? – не унимался Куррели.

Де Пизис прокашлялся.

– Нет, – квакнул он.

У Прекосси был такой вид, будто у него срывалась интимная вечеринка.

– Елена Маркуччи действительно приходилась бабушкой по материнской линии Стефано Крешони.

Куррели издал короткий смешок. Его всегда забавляла мелочность заместителей. Считая в уме, он стал ждать, не задавая больше вопросов.

На счете «пять» вопрос задал Де Пизис:

– Вам известно, о каком Крешони идет речь?

– О кандидате в мэры, – просто сказал Куррели.

От такой наивности Де Пизис заморгал глазами.

А Прекосси уселся поудобнее.

– Совершенно верно, – произнес Прекосси. – И этим все сказано, не находите?

– Не нахожу, – сказал Куррели голосом синхронного переводчика.

Де Пизис подпрыгнул на стуле. Прекосси поднял брови, словно его ослепило неожиданной вспышкой света.

– Расследование еще идет, выводов экспертизы пока не имеется, заключение судебного медика ожидается только завтра… – Куррели старался придать фразе бюрократический оттенок.

– Но у нас есть подозреваемый, жилец из квартиры напротив… – Прекосси плохо знал Куррели.

– …который все отрицает.

Де Пизис развел руками:

– Можно подумать, это такая новость, что подозреваемый все отрицает.

Куррели не сдавался:

– С теми данными, что у нас имеются, мы не можем отправить его в камеру.

– Это мы поручим уладить предварительному следствию, что скажете? – Саркастический тон вполне подходил Прекосси. – Есть показания жильцов и Крешони. Подозреваемый… – Прекосси поискал глазами Де Пизиса, прося о помощи.

– Порцио Фабио.

– Да, Порцио Фабио был в натянутых отношениях с Еленой Маркуччи, которая к тому же являлась его квартирной хозяйкой и норовила его выселить…

– Я работал. Я, когда работаю, всегда включаю музыку на полную громкость и держу входную дверь открытой, чтобы не прерывать работы, если кто-нибудь придет. – Вид у Порцио был очень усталый.

– Вы были один? – Нельзя было сказать, чтобы Куррели его прижимал.

Порцио смотрел на комиссара, не отвечая.

– Вы были один? – повторил Куррели, и на этот раз в его голосе не было прежней вальяжности.

– Да, – ответил Порцио, но через пару секунд.

– Правда? А у нас выходит, что с вами кто-то был. Если верить синьоре, которая живет под вами, это женщина, с которой вы ссорились…

– Синьора ошибается. – Было не похоже, чтобы Порцио собирался сотрудничать со следствием.

– Ну хорошо, вы работали… И что произошло потом?

– Может, она услышала музыку, я поставил громковато… Я работал, потом вышел в ванную за растворителем. А когда вернулся, увидел его.

– Вы уверены, что он вошел?

– Но ведь ее задушили, к тому же я уверен, что увидел его. Со спины, но сразу узнал… Наверное, так и было…

Тут Маркини его перебил:

– То есть, по-вашему, Стефано Крешони находился в доме в тот день, когда была убита его бабушка.

Порцио подтвердил, и Маркини испытующе на него уставился.

– А у нас так не получается, – сказал он. – Доктор Крешони представил алиби на весь вечер того дня.

Порцио опустил голову.

– Он здесь был, – сказал он.

– Если Крешони здесь был, то очень жаль, что никто, кроме вас, не может это подтвердить. – В констатации комиссара слышалась плохо скрытая надежда.

Порцио не ответил.

– Это все усложняет. Особенно учитывая то, что у вас был мотив расправиться с Еленой Маркуччи.

– Она была невыносима. Теперь ее объявляют чуть ли не святой, но в доме ее терпеть не могли. Все, даже собственный внук.

– Значит, вы утверждаете, что никогда не продавали и не дарили своего рисунка Елене Маркуччи?

– Что? Мой рисунок этой?.. Что я, псих? Я его даже не закончил, я только работал над эскизом.

Выражение лица Куррели очень не понравилось Маркини. Он слишком хорошо знал напарника, чтобы понять, что надолго его не хватит. Собственно, вопрос был прост: было ли убийство Елены Маркуччи следствием давно сдерживаемой вражды? В этом плане показания жильцов отличались единодушием: Маркуччи всеми силами старалась выжить Порцио. Он был чудак, он якшался с людьми, которые старухе должны были казаться худшими из отбросов общества. К тому же, якобы во имя искусства, он каждый день являлся с новой дамочкой. И потом, вечно эта музыка на полную мощность и привычка держать дверь настежь…

Сейчас вся загвоздка заключалась в следующем: из показаний Крешони вытекало, что между Порцио и старухой произошла ссора и та позвонила внуку и сказала, что Порцио пытался наладить отношения, подарив ей рисунок. Скорее всего речь шла об эскизе, который, по замыслу художника, должен был изображать сирену или что-то вроде того. На рисунке красовалась полуодетая женская фигура в окружении волнистых росчерков голубого и лазурного мелка. Она, то есть старуха, была не из тех, кому нравятся такие подарки. Да и сам факт подношения старуха сочла провокацией, потому что обыкновенно Порцио обзывал ее старой ведьмой. В общем, с подарком или без подарка, а Елена Маркуччи чувствовала себя в опасности и боялась за свою жизнь. Порцио, в свою очередь, все отрицал: не было никакой ссоры со старухой и никакого рисунка он ей не дарил. Еще чего не хватало, эскиз «Танцующей наяды» – да за кого его принимают?! Мелки и акриловая краска на картоне… Порцио нарисовал эскиз в тот же день вечером: задумал неплохо, но получилось неуклюже, все надо переделывать…

И все-таки «Танцующая наяда», удачная или нет, как получилось, была в наличии на месте преступления и лежала на столе неподалеку от трупа.

Разберемся спокойно: Порцио утверждает, что Крешони был в доме бабушки вечером в день убийства, но этого не подтвердил никто из соседей. Крешони утверждает, что Порцио подарил старухе рисунок, но художник это отрицает. Алиби Порцио не подтверждено, потому что нет следов той женщины, которая, похоже, находилась в доме в тот вечер. Порцио наотрез отказывается помогать следствию. Что же до алиби Крешони…

Маркини медленно вел машину, и со стен домов на них глядело лицо Стефано Крешони.

– На предвыборных плакатах он что-то больно молодо выглядит. Он что, фотографировался в день первого причастия? – обронил Куррели.

Маркини ничего не ответил, но где-то внутри у него притаился смешок.

– Спрашивается: это что, наипервейшая задача кандидата – выглядеть молодым во что бы то ни стало? Если ты нехорош собой, значит, у тебя нет хороших идей и с честностью не все в порядке… Вот уж с чем не согласен: я знаю многих мерзавцев, у которых лица, как картинки…

Маркини вел, не прибавляя скорости, и ждал, когда шеф наконец спустит пары, потому что останавливать его было бесполезно.

– Ломброзо…[540] Мы вернулись к Ломброзо, только поначалу воображали, что можем по лицу распознать преступника, а теперь любой тип со смазливой физиономией считается честным по определению.

Маркини резко тормознул, чтобы не столкнуться с внезапно вывернувшим мопедом. Этого хватило – Куррели замолчал.

– Извините, – сказал Маркини, снова набирая скорость. – Как бы то ни было, а ситуация щекотливая, и этот парень, Порцио, не из тех, кто внушает доверие.

– Как? И ты туда же! Почему это Порцио не внушает доверия? Потому что он художник, потому что по неделям не бреется, а в июле ездил в Геную?

– Да нет, при чем тут это… Просто у него такой вид, словно ему есть что скрывать.

– Как и у большинства людей, с которыми я знаком. Приведу пример: что, если бы тебе сказали, что все полицейские взяточники, фашисты и все распускают руки?

– Я бы ответил, что есть комиссары полиции, которые уволились с работы, чтобы не прогибаться под тех, кто представляет собой реальную опасность внутри полицейских подразделений.

– Ну и?..

– Что «ну и»?

– Значит, надо различать…

– И что?

– А то, что в таком случае и Порцио не может быть виновным по определению.

– Но и Крешони не может.

– Ладно, и Крешони не может, а что мы о нем знаем? Только то, что он сам счел нужным нам сказать.

– Но он сразу приехал, и потом, скоро выборы, и он кандидат…

– Это я понимаю, ну и что?

– Что я могу на это сказать? Что мы приехали… Похоже, приехали? – неуверенно сказал он, паркуя машину возле виллы Крешони.

Де Пизис обливался потом, Прекосси смотрел так, будто вот-вот взорвется. Куррели, стоя перед ними, ожидал взрыва. Кто разрешил беспокоить доктора Крешони в его собственном доме? Как можно было предпринять этот демарш, ни с кем не проконсультировавшись? Доктор, по доброте своей, не стал протестовать, только позвонил в квестуру с просьбой подтвердить его алиби, и алиби тут же было подтверждено, и его обещали больше не беспокоить. Для этого его вызывали. Куррели выслушал спокойно и заявил, что ему надо было уточнить некоторые детали, например, как складывались отношения у Крешони и Елены Маркуччи. Ну и как они складывались? Послушать Крешони, так там была просто идиллия. И что дальше? А то, что не было там никакой идиллии. Об этом говорят все соседи. Ах вот как? И что же это означает? Это означает, что кто-то врет. Ну это уже, извините, смешно, и прекратите тратить время впустую! В общем, доктор Крешони получил извинения от квестуры и от прокуратуры. И стало ясно, что никакая самостоятельная инициатива Куррели больше так гладко не пройдет.

Комиссар вышел из кабинета Де Пизиса с видом человека, которому все нипочем. Маркини ждал его в офисе. Вопросов он задавать не стал, хотя было видно, что ему страсть как хочется узнать, чем кончилась беседа. Куррели держал рот на замке и усиленно делал вид, что изучает совершенно его не интересующие дела.

– Учти, я ничего не сказал, – проворчал он через какое-то время.

Маркини от удивления повернулся на сто восемьдесят градусов.

– Ага, – продолжил Куррели так, словно Маркини ему ответил. – Можешь удивляться, сколько хочешь, но я был паинькой и позволил вылить на себя целый ушат дерьма. Надо было видеть рожу Де Пизиса!

– Да я видел. Меня вызывали сегодня утром, еще перед тем, как вы пришли.

– Вот оно как? И что же тебе сказали? Держать меня на цепи?

– Что-то вроде.

– А ты?

– А что я?

– Что думаешь делать?

– С чем?

– С тем, что я останавливаться не собираюсь, даже если это будет мое последнее дело.

Разложим все по полочкам. Маркуччи была убита вечером. Задушена. В квартире все перевернуто, словно преступник что-то искал. Официально заподозрить Крешони нельзя. Под подозрением один Порцио. И потом, рисунок…

Обыкновением Куррели было опережать события. Он прибыл в научный отдел за полчаса до того, как Джинетти должен был закончить анализ рисунка, найденного в доме жертвы. Результатами интересовался Прекосси и хотел первым с ними ознакомиться. Куррели напомнил эксперту, что однажды покрыл его просчет, не спрашивая ничего взамен. Джинетти вышел, оставив отчет на столе…

– Мне не интересно, что у нас есть, мне интересно, чего нам не хватает. Где недостающая деталь?

Маркини искоса взглянул на шефа:

– Прекосси разозлится.

Куррели продолжал как ни в чем не бывало:

– Что на рисунке будут отпечатки пальцев Порцио, я не сомневался. Но там есть и еще чьи-то пальчики. Ты, кстати, сделал запрос?

– Жду результата.

– И потом, эта царапина на краске. Джинетти говорит, что она слишком ровная и не похоже, что ее оставил художник.

Маркини молча слушал:

– И чего не хватает?

– Не хватает отпечатков старухи, – ответил Куррели.

Маркини вытаращил глаза:

– Вы хотите сказать, что Маркуччи даже не видела рисунка?

– Или к нему не прикасалась. Но тут получается неувязка: если Крешони говорит правду и старуха приняла подарок, даже поцапавшись с Порцио, ее отпечатки должны там быть.

Маркини уже собрался возразить, что это вовсе не означает, что Порцио не мог положить рисунок на стол, когда старуха была уже мертва, но тут зазвонил телефон.

– Да?.. Ну-ка, ну-ка… Ты уверен?.. Подожди, сейчас запишу… Да, понял. – Маркини записал номер и положил трубку. – Вакки Серена, – объявил он. – Другой отпечаток принадлежит Серене Вакки, зарегистрированной в полиции.

– Проверь все, и пойдем послушаем, что она нам скажет.

Если приглядеться, она не отличалась красотой. Она была из породы тех броских женщин, облик которых в комплексе производит потрясающее впечатление, а в отдельности каждая черта груба и топорна. Губы, к примеру, смотрелись как искусственно накачанные гелем, на коже ясно обозначились морщины, особенно вокруг глаз.

– Это Фабио сказал вам, что я там была? – У Серены Вакки была манера задавать вопросы с видом человека, который терпеть не может на них отвечать.

– Нет, – ответил Куррели тоном третьей степени раздражения. – Мы сами догадались, опросив кое-кого. Итак?

Серена Вакки не смутилась и жестом, который претендовал на соблазнительность, приподняла на затылке высветленные волосы.

– Ни для кого не секрет, что я позирую некоторым художникам. Это запрещено? – Она с вызовом уставилась на Маркини.

– Мы здесь не за этим, – внес ясность Куррели.

Эта женщина его раздражала, может быть, потому, что, отвечая, не смотрела на него.

Глядя все время на Маркини, она тряхнула головой, и волосы рассыпались по плечам.

– Комиссара интересует, были ли вы в студии Порцио в день убийства, – разъяснил Маркини, словно желая снять неловкость.

– Затрудняюсь сказать, – ответила Серена, стараясь придать тону отстраненность.

На несколько секунд воцарилось молчание. Потом Куррели встал нарочно напротив женщины, чтобы она наконец смотрела на него.

– А у Фабио Порцио вы выполняли только работу модели?

Застигнутая врасплох, Серена Вакки плотно сжала губы, чтобы с них не слетел ответ, который мог ей дорого стоить: в конце концов оба этих козла были должностными лицами.

– За кого вы меня принимаете?

– Два задержания за приставание, один арест за сбыт краденого и еще всякие интересные вещи, – перечислил Куррели.

– Вы хорошо выучили урок, но все это было давно. Уже пять лет, как я с этим завязала.

– То есть завязали с уличным промыслом… – инстинктивно заключил Маркини.

Женщину это особенно задело: она была уверена, что со стороны Маркини опасности ждать не приходится. Казалось, она вот-вот капитулирует, но она взяла себя в руки и даже попыталась улыбнуться:

– Когда вы ничего не понимаете, вы всегда такие – один плохой, другой хороший?

Куррели начал уставать:

– Нет, нынче мы решили оба быть хорошими. Так вы были или не были у Порцио в день убийства Елены Маркуччи?

Серена Вакки посмотрела ему прямо в глаза:

– Если Фабио сказал, что меня там не было, значит, меня там не было.

– По-моему, они друг друга покрывают, – прошамкал Маркини, надкусывая горячую рисовую зразу.

Куррели покачал головой, проглотил кусочек бутерброда и полез за очередной бумажной салфеткой.

– Хорошенькое укрывательство! Она могла избавить его от тюрьмы, и не стала. Ну и укрывательство! – повторил он.

– Может, она и не врет. У нее были неприятности с полицией, и она не хочет новых. Она и рада бы ему помочь, но ее действительно не было у Порцио.

– Если продолжишь, я растрогаюсь. Да была она там! Уж не дал ли ты себя завлечь прекрасным глазкам?

– Кто, я?

– Ты, ты. Пожалуй, еще скажешь, что она красавица.

– Да уж не дурнушка.

– Да она же вся сделанная, с головы до ног, это я тебе говорю, и лет ей под сорок.

– Ей тридцать. Я видел документы, – колко заметил Маркини.

– Тридцать? О как! – Куррели поискал еще салфетку.

– Сами говорили про Ломброзо, а судите по внешнему виду.

– Я не сужу по виду, я уверен, что Серена Вакки врет. Я всегда смотрю в глаза, когда разговариваю с человеком, а она глаза прячет.

– Просто она вам не понравилась.

– Да, не понравилась. И этот манекен Крешони тоже, и все такие, как он. Вот у меня где сидят все, кто вечно хочет выставиться… Кто хочет казаться не тем, что он есть на самом деле. Может, я не так скроен, но уж какой есть…

– А что плохого в том, что хочешь казаться другим? Если кто-то с собой не в ладу…

– И заметь, я сужу не только по внешнему виду, постарайся понять.

– И все-таки я думаю, что в этом нет ничего плохого.

– Еще как есть, если речь заходит о демократии.

– Комиссар, она вроде бы не занималась политикой, так при чем тут демократия?

– Ага, теперь то, что именуют демократией, имеет накачанные гелем губы, обесцвеченные волосы и все такое прочее… Она насквозь фальшивая: она не то, чем кажется… и не то, за что ее выдают.

Маркини отказался от третьей порции зраз.

– Ну и что с того? – спросил он и тут же пожалел, что спросил.

– Не знаю, пока не знаю. Но у той демократии, что нравится мне, нет ни денег, ни времени, чтобы сделать себе искусственную грудь. Понятно?

Маркини содрогнулся:

– Вы считаете, что у Вакки искусственная грудь?

Куррели посмотрел на напарника. Ответ у него был уже готов, вот только вряд ли Маркини поймет.

Итак, Серена Вакки была в доме Порцио и видела рисунок, может быть, даже к нему прикасалась. Порцио отложил его в сторону, чтобы он высох. Вечер начался с позирования, а потом… в общем… Порцио и Вакки отправились в спальню… Что тут плохого? Нет, она не знает, как рисунок оказался у старухи. В какой-то момент Порцио вышел из комнаты, то ли взять чего-нибудь выпить, то ли в ванную, но сразу вернулся. Минут через пять-десять. И сказал: в дом кто-то вошел! Она, то есть Вакки, перепугалась, решив, что это какой-нибудь эротоман, любитель подглядывать… «Что за идиотская мания не закрывать дверь!» – крикнула она, наспех одеваясь. Фабио ее любит, он сказал, что ее не было, чтобы защитить ее, он ведь знает обо всех ее сложностях. А когда всплыла эта история с убитой старухой, она думала пойти в полицию, но полицейские – известно, какие они. А что полицейские?.. Видала она их и в Генуе, и в Неаполе! Да нет, не будем всех под одну гребенку…

– Одним словом, убыл Порцио, прибыла Вакки, – суммировал Прекосси.

– Похоже на то, – задумчиво отозвался Куррели. – Вот только не могу понять, зачем было Серене Вакки убивать старуху.

– Да потому что она уголовница, у нее длинный список судимостей, может, она решила обокрасть Маркуччи, которая жила одна.

– Да, но по времени ничего не совпадает. Если Порцио и Вакки занимались любовью до шестнадцати, а служанка вернулась в пятнадцать пятьдесят, то Вакки должна была убить старуху в то время, когда служанка была в доме, но служанка нашла свою хозяйку уже мертвой.

– Ну, это если парочка сказала правду.

– Если не сказали, то они идиоты, потому что Вакки прокомпостировала свой автобусный билет в шестнадцать десять.

– Тогда Порцио снова выходит на сцену. Женщина сказала, что он отлучался минут на десять около пятнадцати тридцати. Он вполне мог зайти к старухе, убить ее, забрать рисунок, а потом…

– Перевернуть все вверх дном. Потрясающе, учитывая, что он был голый, с картиной в руках, может, прикрывал ею срам. И Маркуччи его так легко впустила? Да ладно вам!

Прекосси начал закипать:

– Во-первых, выбирайте выражения! Во-вторых, я надеюсь, вы не собираетесь отправиться туда, куда, как я полагаю, хотите отправиться!

– И куда же это я хочу отправиться?

– К… к Крешони! – прошипел Прекосси.

Куррели сначала кивнул, потом помотал головой.

– Я ограничусь тем, что проверю счета Крешони. Говорят, его предвыборная кампания выдохлась на манифестах и телерекламе… – Он протянул Прекосси заранее отпечатанный листок.

Прекосси поглядел на листок, поглядел на Куррели – так, словно тот наставил на него оружие.

– Вы отдаете себе отчет? – хрипло прокаркал он. – Вы… вы…

– Не трудитесь подыскивать слова, я знаю, что вам не нравлюсь.

– Не нравитесь, – подтвердил Прекосси, с впечатляющей скоростью взяв себя в руки.

– Ну вы тоже у меня не в любимчиках.

– Однако некоторые считают вас превосходным работником. Только не я… Я не выношу вашей врожденной склонности к предвзятости.

Куррели нервно рассмеялся.

– Врожденной, – повторил он, как бы про себя.

– Мы сейчас одни, давайте поговорим начистоту. Времена изменились, доктор Куррели, и вы, коммунисты, теперь не можете вытворять все, что вам заблагорассудится, – заявил Прекосси.

– Мы – кто? – Фраза Прекосси выбила Куррели из седла.

Прекосси замолчал.

– Так, значит, я не согласен с вами, потому что я коммунист? А с каких это пор стало обидным называться коммунистом? В какой такой стране мы находимся? Вы говорите, что я ударился в политику, а потом сами же мешаете вести расследование по делу Крешони.

– Не говорите вещей, за которые можете поплатиться. Я ни в чем вам не мешаю. И прошу вас выбирать более подходящие выражения…

– Хорошо, тогда подпишите, пожалуйста, вот это. Если откажетесь, я буду вынужден думать, что вы сознательно препятствуете выяснению имущественного состояния инженера Крешони…

– Вы совсем сошли с ума. Да я вас туда зашлю, где вы будете расследовать разве что дела о краже кур!

– Это все, что я хотел узнать, – ответил Куррели, забирая листок.

Маркини не поверил. Не поверил, что Куррели пытался получить у Прекосси разрешение на запрос о имущественном состоянии Крешони. И не удивился, узнав, что Прекосси встретил его в штыки. Крешони был для Прекосси образцом, он значил больше, чем просто местный предприниматель. Куррели, в свою очередь, знал, куда хотел отправиться…

…Когда бледный как смерть Маркини вошел, чтобы сообщить Куррели, что Крешони хочет с ним поговорить и ожидает в приемной, Куррели даже не пошевелился. Маркини не мог поверить: он понимал, что Куррели устроил всю кутерьму только ради этой встречи. Чтобы залучить инженера Крешони в свой кабинет, и вот сейчас он войдет… Он смотрел на комиссара, как смотрят на акробата, крутящего тройное сальто без лонжи и без сетки…

– Очень холодно сегодня, – начал Крешони заносчиво, снимая перчатки, чтобы пожать Куррели руку.

Куррели ответил на пожатие.

– Я ждал вашего визита, – сказал он.

– Не хотелось бы, чтобы вы подумали, что я здесь, чтобы оправдываться. Я просто хотел спросить вас, что вы против меня имеете.

– Против вас? Ничего. Что я могу иметь против представителя светлого будущего нашего города?

– В этом-то и все дело. Как можно себе позволить… Как вы могли себе позволить даже заподозрить…

– …Подозревать – мое ремесло. Если вам нечего скрывать, то не вижу проблемы.

– В наше время не так-то просто выдержать избирательную кампанию.

– Конечно, нужно много денег.

Крешони воспринял слово «деньги» как оскорбление, но сохранил лицо:

– Конечно, что тут скрывать, кампания требует больших расходов.

– Итак, нужно много денег, – повторил Куррели. – Но разве в политике недостаточно остроумных идей и предложений? – спросил он, педалируя риторические интонации.

– Ну да!.. – взорвался Крешони. – Бывает, что и ослы летают.

– Летают и высоко залетают.

– Я вам не позволю, моя репутация в городе безупречна… Если перестанете попусту тратить время со мной, у вас будет больше времени, чтобы найти убийцу бедной бабушки!

– Как говорят, в последние месяцы у вас наметился серьезный финансовый кризис, – как ни в чем не бывало прокомментировал Куррели.

Крешони пристально на него посмотрел:

– Я отдаю себе отчет, насколько ошибся, полагая, что с вами можно разговаривать. – Уходя, он стал оглядываться по сторонам. – Кажется, у меня были перчатки, – сказал он.

Куррели сидел за письменным столом с самым безразличным выражением лица.

– И знайте, что я не позволю вам совать нос в мою жизнь. У меня не было мотива убивать бабушку.

– Кто знает, что бы мне открылось, даже если бы бабушка выступала вашим гарантом. Если хорошо порыться в ваших счетах, мотив найдется. Знаете, вы мне напомнили школьного товарища, про которого говорили, что он родную бабку убьет, лишь бы добиться своего.

– Надеюсь, вы понимаете, что ваша карьера на этом кончена? – Тон Крешони поднялся как минимум на октаву. – Вы понимаете, что мы еще увидимся?

– Конечно увидимся, – невозмутимо согласился Куррели.

Они действительно увиделись, на суде. Крешони «совершенно случайно» забыл перчатки в кабинете комиссара Куррели, а тот тоже «по счастливой случайности» обнаружил на шве правой перчатки крошечную, почти неразличимую синюю точечку. В научном отделе ее определили как смесь мела и акриловой краски с картины «Танцующая наяда», найденной рядом с убитой Еленой Маркуччи.

(пер. О. Егоровой.)

Джанкарло Де КатальдоМальчик, которого украла фея Бефана(сказка в стиле нуар)

I

Фею Бефану,[541] которая 5 января в 12.35 увела Карло, на самом деле звали Адриана, и была она высокой рыжеволосой девушкой.

Ей исполнилось тридцать пять, и, по мере того как она по жизни скатывалась все ниже и ниже, следы былой красоты улетучивались с опасной скоростью. Но когда начинаешь с провала на подмостках, а потом тебе приходится познавать сцену только со стороны интриг и кокаина, не больно-то будешь корчить из себя недотрогу. Еще один шажок вниз – и ей придется делить постель с торопливыми и взвинченными мужиками. Этого она уже хлебнула, и повторять было неохота. Потому она и согласилась на предложение Джанджильберто.

– Ты потихоньку уводишь мальчишку, гуляешь с ним, ведешь его поесть или в кино, а потом, в четыре или в полпятого, приводишь к дому, звонишь в домофон и делаешь ноги.

– Ты что, с ума сошел? Хочешь, чтобы я в тюрьму попала?

«Вот заладила: тюрьма да тюрьма! Да все пойдет как по маслу, мы только подшутим над мамочкой, над давнишней подружкой», – говорил он. У Джанджильберто просто дар преподносить самые невероятные вещи как естественные и само собой разумеющиеся. Адриана знала, что с этой мамочкой по имени Лаура Джанджильберто спит. Как и со многими другими. Но ее это уже не касалось. Во-первых, Джанджильберто – не мужчина ее жизни. Во-вторых, она уже перестала искать мужчину своей жизни. Да и невелика забота: полдня побыть нянькой. Дети ее не раздражали, не то что взрослые мужики. И потом, цена вопроса – пятьсот евро, и этого вполне хватало, чтобы не задавать лишних вопросов.

И вот, горе-Бефана быстро ведет мальчика по узкой улочке, что соединяет площадь Навона с проспектом Ринашименто. Угловой проезд, так она называется, объясняет она, подталкивая его вперед. Когда-то отсюда давали старт соревнованиям колесниц, как в «Бен Гуре»…

– Ты смотрел «Бен Гура»?

– Нет, – ответил мальчик, которого звали Карло.

– Да ведь тебе уже десять лет. Господи, все мальчишки в десять лет уже давно посмотрели «Бен Гура»!

– У мамы нет времени ходить со мной в кино.

– А друзья?

– У меня нет друзей, – тихо и безразлично пожал плечами Карло, словно это само собой разумеется.

Пока смущенная Бефана огибает монументальное здание сената республики, направляясь к своей допотопной колымаге, припаркованной вопреки всем запретам, Лаура, мамочка, о которой шла речь, говорит по мобильнику со злым гением нашей истории: Джанджильберто.

Спортивный обозреватель, знаток скачек и пород лошадей, он состоял внештатным сотрудником в одном из журналов. Ему жаль, более того, он в отчаянии, но должен сообщить, что грипп спутал все планы, короче, загнал его в угол. Полетел ко всем чертям обед со средиземноморскими суши в кафе «Риччоли», вечерний поход в кино отменяется, остается только слабая надежда на ужин при свечах, если нянька будет свободна в канун Богоявления, и…

– Это уже не важно, – шепчет Лаура.

Джанджильберто рассыпается в извинениях. Но Лаура его уже не слушает. Краешком глаза она высматривает сына, который пробирался сквозь толпу японских туристов, сгрудившихся вокруг мумии под золоченым покрывалом и тиров, где стреляли по мишени. Его внимание привлекла высокая статистка в костюме Бефаны, со свирепой улыбкой на красных губах, которая могла напугать ребятишек и менее робких, чем Карло.[542] Одной рукой Лаура прижимает к уху мобильник, другой пытается зажечь сигарету. Праздничный день плещется вокруг, и его лихорадочное возбуждение волнами ударяет в грудь, но от сознания того, что придется провести еще один такой день в одиночестве, противно сосет под ложечкой.

– Ну, я перезвоню, когда что-то прояснится…

– Ладно, ладно.

– Ну, сокровище мое…

– Что еще?

– Прости меня…

Лауре наконец удалось нашарить в сумочке зажигалку и закурить. Она снова огляделась вокруг и поняла, что в кадре чего-то не хватает. Карло исчез.

II

На рассвете нового года в одном из обшарпанных игорных домов Мандриона неотразимый соблазнитель, откликавшийся на имя Джанджильберто, проиграл пятьдесят тысяч евро бандиту из Туффелло по кличке Турок.

– Даю тебе неделю, потом пеняй на себя.

Его банковский счет иссяк, ростовщики отказывались иметь с ним дело, не доверяя его болтовне и не зная, под какое обеспечение он хочет взять ссуду. Джанджильберто уже обдумывал всякие решения. Во-первых, крайние вроде того, чтобы добыть пистолет и застрелить Турка или застрелиться самому. Во-вторых, промежуточные, например, бежать за границу. И наконец, в-третьих, решения отчаянные: донести на некоторые неприглядные деяния уже имевшего судимость кредитора, с которым он познакомился случайно, и добиться награды согласно уложению о поддержке свидетелей. И вдруг он понял, что решение-то находится под рукой: Лаура. Она сможет вытащить его из беды. Их роман с переменным успехом тянулся уже год. До сих пор он представал перед ней таким, каким и должен быть изысканный профессионал. Одинокий, с лицом старого нераскаявшегося цыгана, с хвостиком, помогающим прикрыть лысину, с глазами немыслимой синевы, которым невозможно не довериться, он был, как мы уже заметили, неотразим. Прошлое, проведенное в прокуренных барах и кабаре, научило его привлекать и удерживать всеобщее внимание, но при необходимости он мог быть и серьезным, и убедительным, и предельно логичным. Лаура угодила в сети на втором свидании. Она была хороша в постели, хотя и немного назойлива, а в самые интимные моменты просто пугала своей нервозностью. Если бы не этот увалень-мальчишка, который все время терся возле нее, отношения могли бы принять вполне приемлемую стабильность хотя бы на годик-другой, пока есть еще порох в пороховницах и не пришло время упадка. Джанджильберто до смерти боялся и этого упадка, и постоянства в отношениях. Они виделись два-три раза на неделе, иногда он оставался у нее на уик-энд (при условии, что Карло удавалось сбагрить тетушке). Но когда Лаура начинала кружить по опасным тропам, типа «Мы уже целый год вместе, надо бы достойно продолжить наш роман…», у него вдруг возникала срочная командировка в Европу или в Милан (что было одно и то же в его виртуальном мире, огороженном непробиваемой сеткой из отлитых «пуль» крупного, среднего и малого калибра). Взяв интервью у знаменитого гонщика или занявшись скандалом с допингом, он возвращался, шторм утихал, бедняжка Лаура снова была полна страсти и нежности, и все катилось по прежним рельсам. Время от времени он позволял себе маленькие развлечения с женщинами без особых амбиций, вроде этой дылды Адрианы. От них требовалось: а) скрашивать вечера и ночи, которые без того были бы заполнены тоской; б) быстро исчезать, выполнив свое назначение. В общем, все шло бы совсем неплохо, если бы не затесался этот ублюдок Турок. До сих пор с Лаурой ему удавалось соблюдать, так сказать, моральное целомудрие. Но врожденный инстинкт навигатора в мутной воде уже не раз подсказывал, что за счет этой взбалмошной, но податливой синьорины рано или поздно удастся хорошо поживиться. Теперь момент настал.

Лаура заведует филиалом небольшого банка. Вот она-то и раздобудет ему пятьдесят тысяч евро для спасения шкуры. И сверх того еще, скажем, пятьдесят, чтобы ликвидировать подельников (эту потаскушку Адриану и Славянина) и оставить кое-что на черный день. Он лично ничего не имеет против Лауры и ее урода-сына, но, когда речь идет о жизни и смерти, тут не до щепетильности.

И теперь, сидя за столиком в «Трех ступеньках», Джанджильберто наблюдал за жертвой, которая пошатнулась, чуть не упав, заметалась вокруг фонтана, лихорадочно вглядываясь в толпу, забегала взад-вперед в тревоге, но в истерику еще не впала. Тогда он передал мобильник Славянину.

Славянин нажал на зеленую кнопку. Лаура начала лихорадочно рыться в сумочке, схватила телефон и почти выкрикнула: «Да?» Славянин, изменив голос, сказал то, что было заготовлено. Лаура побледнела, снова огляделась и, почти не дыша, прислонилась к столбу. Мумия озабоченно сошла с пьедестала и склонилась над белой как полотно женщиной, сразу потерявшей и силы, и равновесие, а может, и жизнь. Но Лаура пришла в себя и тряхнула головой, отказываясь от помощи: спасибо, все в порядке, ей ничего не нужно.

Потягивая кока-колу, Славянин покачал головой:

– Бедная женщина. Итальянец, ты бессердечный кретин.

– Притворяется, я ее хорошо знаю. На мальчишку ей наплевать. Можешь мне поверить, она не такая, как ты думаешь…

– Ничего я не думаю. А тебе придется платить.

– Позвонишь ровно в четыре. Ты знаешь, что надо сказать. Потом исчезнешь. Телефон можешь оставить себе, но какое-то время им не пользуйся. И помни: это просто шутка!

– Ничего себе шуточка! – прошипел Славянин, поднимаясь. – Эта шуточка называется похищением. Я тебя не знаю, никогда не видел, никогда не слышал. И за такие шуточки идут другие деньги!

– Спокойно, ты все получишь завтра, идет?

– Завтра! – злобно ухмыльнулся Славянин и провел пальцем по горлу. – Иначе…

Джанджильберто попросил счет. Приливы и отливы толпы плескались на площади. Лаура, закрыв руками лицо, сидела на бортике фонтана Четырех Рек. Джанджильберто, зажав в руке мобильник, начал считать. Ровно на счете «семь» тот зазвонил.

III

Карло осторожно провел рукой по исцарапанному «ситроену 2CV». Старые машины его завораживали. Он про них знал все, выучил за долгие часы сидения в Интернете. Когда ему на улице попадалась такая старинная модель, он застывал на месте, пока не слишком любезная рука не оттаскивала его прочь. Бефана с улыбкой наблюдала за ним:

– Нравится?

– Когда-нибудь и у меня такая будет. Или «феррари».

– Ну, это не совсем одно и то же.

– Нет… А эта ездит?

– А то! – гордо заявила Бефана. – Она дважды объехала вокруг света и ездит лучше «феррари»!

– Тогда я на ней когда-нибудь поеду в Индию!

– Почему именно в Индию?

– Не знаю, так…

Карло чуть не рассказал о страсти к Индии, которая завладела им, когда он посмотрел по телевизору документальный фильм о великой реке Ганг, куда все, большие и маленькие, должны окунуться по крайней мере раз в жизни. Диктор говорил, что воды Ганга смывают прочь все плохое. А в его жизни, если вдуматься, плохого – целая куча, а хорошего – по пальцам можно счесть… Но потом решил молчать. А вдруг, если он скажет, Бефана поднимет его на смех, не примет всерьез, обидит. Никто его всерьез не принимает, все над ним смеются и многие начинают обижать. Он научился мало говорить, только самые необходимые вещи. И его стали считать придурком. Ну и пусть, по крайней мере оставили в покое.

– Ладно, залезай скорее, а то я жду не дождусь, когда можно будет снять это тряпье.

Карло, вздохнув, полез в автомобиль.

IV

– Джанджильберто? У меня случилась ужасная вещь… увели Карлетто…

– Увели? Кто увел? Как? Ты уверена…

– Черт возьми, его похитили! Они увели моего сына!

– Но кто?

– Не знаю. Один из них позвонил, голос незнакомый. Сказал, чтобы не звала полицию…

– И не вздумай, Лаура. Я сам вызову…

– Сиди спокойно, ничего не предпринимай, это мой сын! Проклятие, это мой Карлетто! Этот тип сказал, чтобы я шла домой и ждала, а я…

– Ты где?

– Где же мне быть? На пьяцца Навона…

– О'кей, слушай меня: иди сразу же домой и жди, как сказал тот тип… Я сейчас приеду, ладно? Иди домой и жди меня… не вешай нос, мы его найдем!

V

Без костюма и грима Бефана оказалась высокой хрупкой девушкой, нет, пожалуй, взрослой женщиной, с красивыми, с поволокой глазами и потрескавшимися от холода губами. Ей около тридцати пяти, как и матери Карло, у нее короткие рыжие волосы и правильный маленький носик.

– Привет, – сказала она, протягивая руку. – Меня зовут Адриана.

– Карло, – прошептал он, едва коснувшись тонкой горячей руки.

– Ты разочарован?

Карло залюбовался ее улыбкой и с горечью отметил явную глупость заданного вопроса. Главной загадкой его короткой жизни было то, что все люди задавали ему удивительно глупые вопросы. Не то чтобы вопросы были глупые сами по себе, просто их так задавали, словно считали себя умнее всех. А тебя держали за идиота, хотя сами-то…

– Почему разочарован? – наконец ответил он. – Я знаю, что ты не настоящая Бефана. И вообще, никакой Бефаны нет!

– И давно ты это понял?

– В прошлом году.

– Наверное, тебе сказал кто-то из старших приятелей…

– Нет. Ну, в общем… мама подарила мне рождественский носок. Ну, знаешь, в котором шоколадки и конфеты… и шоколадные медали, и даже шоколадные сигареты…

– Ух ты, ну и объедение!

– Да, но… мама забыла внутри чек из супермаркета. Бефана что, в супермаркет ходит, что ли?

Адриана уже приготовилась отшутиться, но, во-первых, подходящей шутки не нашлось, а во-вторых, по спине прошла легкая дрожь жалости, смешанной с грустью.

– Подожди меня здесь. Я сейчас, – сказала она, выскользнув из автомобиля.

Но мальчик полез за ней. Тогда она со вздохом швырнула через парапет узел с костюмом Бефаны.

– Гляди-ка, ты попала вон в того рыбака, – хихикнул Карло.

VI

На отмели у реки стоял высокий светловолосый парень и пытался на самодельную удочку поймать к завтраку кефаль, умоляя всех древних богов, чтобы в очередной раз не попалась мерзкая, скользкая улитка. В своем подбитом мехом пальто он казался гораздо толще, чем на самом деле. Звали его Витас, и был он родом из Литвы, из далекой и холодной страны, которая всегда была бедной, а теперь, после грабежей и всяких вторжений, стала еще беднее.

Когда в литовца попал пущенный с высоты снаряд, он разразился громкими проклятиями. «В меня стреляют, – было его первой мыслью. – Чертовы итальянцы, они что, боятся, что я уменьшу количество всякого дерьма в их драгоценном Тибре?»

Но тут он обнаружил, что цел и невредим, и нагнулся, чтобы поднять узел, брошенный, наверное, каким-нибудь дураком-мальчишкой. Тем временем удочка выскользнула из его рук, и быстрое течение утащило ее на середину реки, где ее было уже не достать. Прощай, удочка, и прощай, кефаль! В этот миг Мама Ирина, которая, казалось, с головой ушла в свою собачью дрему, но на самом деле была начеку, глухо заворчала и бросилась в воду.

– Ты куда, глупая собака? – заорал Витас.

Но Ирина, уже вволю набултыхавшись в воде, вылезла, с торжеством положив к ногам хозяина узелок.

– Одежда. Фу, гадость. Ну если найду паршивца, на куски разорву!

Мама Ирина понюхала сверток, залаяла и, подняв хвост трубой, нацелила морду куда-то вверх.

– Хочешь сказать, что ты его уже нашла? Ну, пойдем посмотрим, девочка.

Собака устремилась к лесенке, выводившей на набережную. Витас схватил сверток и кинулся за ней, крича на ходу, чтобы она не так быстро бежала.

VII

Мотор покашлял, фыркнул, но заводиться и не думал.

– Похоже, от путешествия в Индию придется отказаться, – попыталась пошутить Адриана.

– Можем поехать в автобусе, – миролюбиво заметил мальчуган. – У меня есть два билета!

Адриана снова несколько раз сердито попробовала включить зажигание.

– Мотор захлебнется, – буркнул Карло.

– Да ты-то что в этом понимаешь?

– Моторы мне нравятся. Когда я вырасту, может, стану механиком. У нас внизу живет механик. Он мне объяснял, что все зависит от газа и от искры. Когда он так тарахтит, значит, нет искры, а газ продолжает поступать; если ты жмешь на педаль, машина начинает пыхтеть и вонять, но не едет. Это значит «захлебнулась»…

Адриана раздосадованно вздохнула. Впервые с тех пор, как она взялась заниматься этим странным мальчиком, ей пришла мысль, что задача ей не под силу. И может, не стоит проводить с ним все запланированные часы. Ей надо было в туалет, потом поймать такси, потом отыскать подходящий ресторан, потом отвезти мальчишку по адресу, которого она не помнила… А Карло все время так и будет смотреть на нее с коровьей доверчивостью. Вот если бы сейчас разжиться дозой кокаина, тогда другое дело, все показалось бы проще некуда…

– Ну что, поехали в автобусе?

Они выбрались из автомобиля. Карло прислонился к парапету. Адриана выронила ключи, тихо выругалась и нагнулась их поднять, но они снова выскользнули из руки. Что за черт, вещи прямо взбунтовались! Когда она наконец собралась выпрямиться, прямо в лицо ей заглянула круглыми добрыми глазами огромная собачья морда, и ее окутало густое облако терпкого собачьего запаха. Ключи в третий раз звякнули уже где-то под автомобилем, и сверху раздался низкий, мелодичный голос, который произнес с иронией:

– У вас дурная привычка терять вещи!

На нее смотрел не просто человек, на нее смотрел гигант. Длинные взлохмаченные волосы падали на воротник смешного старомодного пальто. Она успела, однако, отметить, что этот белобрысый великан хорош собой. Он был красив забытой красотой актеров прежних времен, силачей, которые кого угодно могли стереть в порошок, при этом даже не вспотев. На крупном, гладко выбритом лице читалось выражение застенчивой нежности. Лицо это могло одинаково принадлежать аристократу и шуту, и было в нем что-то античное…

– Я… не понимаю, о чем вы, – вспыхнув, пробормотала она.

– Сверток, – улыбнулся гигант, указывая на собаку. – Мама Ирина говорит, что он ваш, а она никогда не ошибается!

Сверток, пакет с костюмом Бефаны. Он лежал перед зверюгой, которая неистово виляла хвостом, словно в ожидании бог весть какой награды. Черный трюфель собачьего носа протянулся к самому носку сапога Адрианы. Псине явно понравился ее запах, а может, она сама понравилась хозяину, и в системе собачьих ценностей это стало безоговорочным пропуском к общению…

– Я… я могу забрать его, если хотите… – поспешно прошептала она. Потом сунула руку в карман, нащупала там смятую банкноту и протянула гиганту. – И это тоже возьмите…

Но гигант на нее и не взглянул. Его внимание целиком переключилось на Карло, который явно заинтересовался собакой, но не решался к ней наклониться.

– Можешь ее погладить, она добрая!

Тогда Карло протянул кулачок к черному трюфелю, и Мама Ирина его старательно обнюхала, а потом завалилась на спину, покорно и доверчиво подставив белый живот с тугими розовыми сосками.

– Как ее зовут?

– Мама Ирина.

– И у нее бывают щенки? – осведомился Карло, почесывая белое брюхо, а собака при этом подвывала от удовольствия.

– Каждый раз, как встретит настоящего кобеля! – засмеялся гигант.

– А какой она породы?

– И сам не знаю. – Великан запустил пальцы в длинные волосы. – Что-то от волка, что-то от венгерской гончей… а я говорю, что ее порода зовется Мама Ирина!

– Дашь мне щенка?

– Надо подождать четыре месяца, последний раз она ощенилась весной… Потом щенок должен по крайней мере дней пятнадцать провести рядом с Мамой Ириной… И тогда, если не раздумаешь, приходи к Витасу – и получишь щенка.

– А Витас – это кто? – спросил Карло, который и так понял, кто такой Витас, но ему понравилось, как по-особому тот произнес конечное «с», и ему хотелось еще раз услышать.

– Я и есть Витас! – заорал гигант, ткнув себя пальцем в грудь, и звонко расхохотался.

– И ты правда дашь мне щенка?

Тут гигант поднял глаза, взглянул на Адриану и хитро прибавил:

– Если мама позволит!

– Мама не хочет, – помрачнел Карло. – Она говорит, что от собак вонь и грязь, и потом, она работает, и некому будет вывести собаку сделать свои делишки…

– Я точно знаю, что, когда твоя мама увидит щенков Мамы Ирины, она сразу передумает!

Адриана поняла, что великан принял ее за мать Карло, но не стала его поправлять. Пусть так и думает. И пусть скорее убирается. Но он упорно не замечал протянутую банкноту.

– Мы идем обедать или нет, Карло?

Мальчик неохотно оторвался от собаки.

– Пока, – сказал Витас.

Никто из двоих ему не ответил. Мама Ирина заворчала, хвост ее снова пришел в движение.

VIII

Сто тысяч евро! И ни одной меченой купюры! Приду за ними в пять! Лаура сухо отпихнула заботливо протянутый Джанджильберто стакан виски.

– Бред какой-то, – прошептал он, стараясь стряхнуть капли с шарфа, который она подарила ему на Рождество, – у тебя… то есть у нас, нет таких денег!

Лаура, зарычав, как тигрица, бросилась на белый кожаный диван в своем обиталище матери-одиночки.

– Ты что, не понимаешь? Этот человек знает все!

– Кто? Тот, кто звонил? Что он знает?

– Все о банке, идиот! Знает, где я работаю, знает, где у меня сейф… и знает, что, если я хочу снова увидеть сына, я должна взять оттуда деньги…

– А какие гарантии он дает, что Карло…

– Ясно, никаких! Я должна, и все тут! Он сказал… Он сказал, что я должна оставить деньги в двух конвертах у английского кладбища в Тестаччо… и возвращаться домой. И Карлетто уже будет там меня ждать…

Джанджильберто нежно обнял ее за плечи:

– Напрасно ты не дала мне с ним поговорить.

– Ну что ты такое говоришь!

Джанджильберто вздохнул:

– Я говорю, что надо бы вызвать полицию, не рисковать…

– Это не твой сын! И если ты его ненавидишь… А ты его ненавидишь!

Боже, избавь от истерики, пусть даже тихой. Джанджильберто изобразил на лице огорченную улыбку, голос зазвучал покровительственно и ободряюще:

– Прости меня. Но тебе не хватает трезвости рассудка, чтобы…

– Слушай, – вскинулась Лаура, – сделай милость, уходи, а? Видеть тебя не хочу. И не путайся под ногами. Убирайся!

Джанджильберто вознесся на пик своей мужественности:

– Нет, я тебя не брошу. Ну, ругай меня, вызверись, если тебе от этого станет легче. Я не уйду. Мое место здесь, рядом с тобой!

– Но я не хочу!

– Это неправда. Когда этот тип увез Карлетто, ты сразу подумала обо мне. И позвала меня. Кроме тебя, обо всем знаю только я. Я твой единственный близкий человек, Лаура. Ты мне доверяешь – и правильно делаешь. Потому что я никогда тебя не брошу. Я останусь с тобой, и все, что нужно, мы будем делать вместе.

Лаура глядела на него, словно видела впервые. Джанджильберто – верный друг, прочная скала, на которую можно опереться в миг опасности. Она плохо о нем думала. Он – не случайное приключение, он – последняя отчаянная надежда не утонуть в одиночестве, с розовыми мечтами за спиной и с черной перспективой воспитывать трудного мальчика впереди. Лаура и сама не заметила, как оказалась в его объятиях. Джанджильберто шептал ей ласковые слова. По его красивому, слегка потасканному лицу пробежала усмешка: ну конечно, ты получишь своего чудика обратно. План удался на славу, никто не пострадает, я все продумал. Турок получит свой долг. И если все обойдется и тебя не выгонят из банка, мы снова окажемся в постели. Да ладно, все пойдет как по маслу!

IX

Овощное рагу на закуску. Макароны по-матричански, с луком, чесноком, оливковым маслом, окороком и сыром. Телячья грудка, запеченная с картофелем, и мороженое. Прожорливость Карло просто потрясает, и его уступчивость тоже, думала Адриана, вяло отщипывая кусочки сыра скаморцины-гриль с салатом без приправы. Мальчуган был толстенький, бледный, очень чистенько одетый, и в его рыхлом теле ощущалось что-то женственное. Адриане стало его жаль, и она почувствовала угрызения совести. Мне его доверили, думала она, потому что у него никого нет. Никого в целом мире. Как у меня. Я прилепилась к этому Джанджильберто, а ведь знаю, что ему на меня наплевать.

– Здорово, – смеялся Карло с полным ртом. – Мама никогда не готовит, у нее нет времени. У нас дома только булочки и замороженная пицца. А школьный обед просто гадость!

– А как получилось, что у тебя нет друзей?

– Нет, и все. Никто не хочет со мной играть, и меня никогда не зовут.

– А ты возьми и устрой вечеринку у себя в доме!

– Мама не хочет.

– А твоя мама вообще чего-нибудь хочет? – Адриана вышла из себя.

Ясное дело, она была на стороне Карло. Она не знакома с этой Лаурой, но, кажется, начинает ее ненавидеть.

– Тишины. Мама всегда хочет, чтобы было тихо, – подумав немного, ответил Карло.

Уголки рта у него были вымазаны мороженым.

– А папа?

Карло посерьезнел. Он не любил касаться этой темы. Если бы мог, он не стал бы отвечать.

– Папы у меня нет, – прошептал он.

Адриана взяла его за руку, но он быстро высвободился. Казалось, он вот-вот расплачется. Он поднял на нее водянистые глаза.

– Я много читаю, – с гордостью заявил он.

– Сказки? – с облегчением спросила Адриана, потому что тупик, в который она завела разговор своей неосторожной фразой, был наконец преодолен.

– Книги по науке. И о путешествиях. Мне путешествия нравятся…

– Понимаю. Индия…

– И Мексика, и пирамиды майя. А ты знаешь, что майя было два миллиона, а испанцев всего восемьдесят и они перебили всех майя?

– Как это грустно!

– А американские индейцы? Знаешь, их было много миллионов, и ковбои их уничтожили.

Адриану вдруг охватило беспокойство. Она решила, что все дело в официанте, который крутился возле столика и строил ей глазки. Официанта она отшила, но ощущение тревоги не прошло. Тогда Адриана поняла, что на нее кто-то смотрит. Она обернулась и поймала взгляд человека, которого узнала. Он тоже ее словно бы узнал и, подняв бокал, подмигнул. Ей захотелось провалиться сквозь землю, оказаться далеко-далеко или исчезнуть как по волшебству.

– Счет! – резко вскрикнула она, но человек уже поднялся и направился к ней.

X

Витас взял кларнет и попытался сымпровизировать сокрушительную версию «St James Infirmery» для последних редких прохожих, спешащих на обед. Но в его шляпу не упало ни одной монеты. Рассеянные и мрачные итальянцы пробегали мимо. Последнее «ля» Витас адресовал витрине ресторана на другой стороне улицы, а потом убрал инструмент в футляр. Мама Ирина, опустив хвост и насторожив уши, снова глухо заворчала.

– И что такого особенного в этой женщине? Она немолода, худая, у нее мальчик какой-то странный, она все время нервничает… а глаза красивые… они много страдали, но умеют и смеяться… Почему бы не провести чуть-чуть времени с женщиной, которая смеется, а, Мама Ирина? И потом, куда нам с тобой девать время? Сегодня мы здесь, а завтра?.. Или в тюрьму, или нож в спину. Эх, завтра… что ты об этом знаешь, Мама Ирина…

Мама Ирина завиляла хвостом, завалилась на спину и подставила живот. Витас вытащил из кармана куртки окурок сигары, зажег и стал спокойно ждать.

XI

Звали его Джерардо, он продавал автомобили. Был он богатый хам: почему-то обе эти добродетели прекрасно уживаются вместе. Когда они с Адрианой познакомились, он ни на минуту не перестал отпускать шуточки сидевшему рядом трясущемуся, видно от паркинсонизма, старичку. Адриана понимала, что объектом беседы была она, и не надо было обладать богатой фантазией, чтобы уловить настрой. Она помнила агентство «Иления Эскорт» и прейскурант еще в лирах: тогда только-только переходили на евро. Джерардо нанял ее на выходные с единственной целью: запихнуть в постель к другому хаму, миланцу, с которым у него намечалась выгодная сделка. Правда, миланец оказался голубым.

– Учитывая, что мы оба здесь… – без обиняков отрезал тогда Джерардо, закрывая за собой дверь комнаты, – и что я заплатил…

Неужели ей никогда не расстаться со всем этим? Счет все не приносили. Джерардо поднялся и направился к ней, надевая пиджак. Протянул жирную руку. Адриана неохотно ее взяла и слабо пожала, исключительно из воспитанности и чтобы не напугать Карло, который наблюдал за сценой со своим обычным полусонным и немного отрешенным видом. Наверное, у нее, когда она позволила Джерардо с собой заговорить, тоже был такой же вид.

– Сын?

– Нет, сын подруги. Оставила мне на пару часов…

– Ага… – сладко промурлыкал он. – Значит, у тебя все по-прежнему.

Потом, не дожидаясь приглашения, подсел за их столик и протянул Карло банкноту:

– Пойди, малыш, купи себе мороженое.

– Я уже ел мороженое, – удивленно запротестовал Карло.

– Ну тогда кока-колы или чего хочешь… Нам с синьориной Адрианой надо поговорить.

– Мне с тобой говорить не о чем! – отрезала Адриана, сердито перехватив на бегу официанта и напомнив о счете.

Тут Карло, как назло, забрал деньги и направился к игровому автомату возле кассы.

– Видишь, шкет оказался умнее тебя, – ухмыльнулся Джерардо и взял ее за руку, которую она поспешно выдернула.

– Что тебе от меня надо?

– Ты еще работаешь в агентстве?

– Нет.

– Обзавелась своим делом?

– А тебе-то что?

– Так просто… может, с мамашей мальчонки. Две подруги, знаешь, как это бывает…

– Джера… я спешу. Говори, чего тебе надо.

– Маленькой благотворительной акции, – неожиданно по-человечески вздохнул Джерардо.

– Дальше?

Рассеянным жестом, снова вздохнув, он указал на старичка, который, тряся головой, шумно тянул свой кофе.

– Папаша мой… бедняга, при смерти…

– И что? Я в сиделки не нанимаюсь.

– Мне бы хотелось… сделать ему подарок… пока он не помер…

– А я при чем?

– Слушай… Папа в больнице, сама понимаешь, это не курорт… Видишь, в каком он состоянии, и я ничего не могу сделать… А сегодня я на полдня выпросил разрешение вывезти его. Я, как тебя увидел, сразу сказал себе: а что, если Адриану попросить… совсем простую вещь… если бы мы пошли ко мне, а мальчишку этого слабоумного оставили поиграть на компьютере… и ты бы… сыграла для папы маленький спектакль…

– Спектакль?

– Ну да, ты ему в последний раз покажешь… бедный старичок, хоть одним глазком… да что он может сделать, такой плохонький!

– То есть я должна раздеться…

– Во-во!

– И дальше?

– А потом, если тебе взойдет в настроение, мы с тобой…

Джерардо недвусмысленно подмигнул и весь расплылся в такой широкой улыбке, что Адриана увидела прилипшую к его ослепительно-белым зубам петрушку. На нее накатила волна тошноты. Прежде чем она успела что-то ответить, наконец явился официант со счетом. Надо держать себя в руках, я держу себя в руках, расплачиваюсь и ухожу, подумала Адриана и полезла за кошельком. Но Джерардо ее опередил, и официант ушел с его кредитной картой.

– Я угощаю, если ты не возражаешь… а за то наше дельце, при твоем согласии, еще пятьдесят…

Адриана вскочила как пружина, опрокинула стол, и все увидели, все, кроме Карло, погруженного в игру, и старичка, который тряс и тряс головой, – все увидели, как огромными прыжками она налетела на официанта, уже стоявшего у кассы с кредитной картой и счетом, как швырнула ничего не понимающей женщине две пятидесятиевровые купюры и, заорав: «Сдачи не надо!» – схватила за руку Карло. Он сопротивлялся: «Я ставлю рекорд!» – а она, не переставая кричать: «Идем отсюда, идем отсюда, ублюдок, мерзавец!» – вмиг выскочила прочь из проклятого кафе, в сырой и ветреный вечер. Господи, если бы вот так выскочить из прошлого, из настоящего и из всей своей несчастной жизни…

XII

Джерардо был не из тех, от кого легко отделаться, и не так-то просто было сказать ему «нет». Чтобы какая-то потаскушка вздумала ему отказать! Зажав в руке кредитную карту, он ободряюще махнул старичку, выскочил на улицу и в два прыжка догнал Адриану.

– Учти, я могу накинуть и до тысячи!

Она ничего не ответила, так и шла, не останавливаясь, а ее урод семенил рядом. И тогда Джерардо потерял терпение:

– Слушай, ты, кобыла, ты что о себе воображаешь?

И только он схватил ее за руку, как на спину ему обрушился сокрушительный удар, горло сжала чья-то железная рука и неодолимая сила заставила его сделать причудливое антраша. Перед Джерардо стоял светловолосый гигант, ни дать ни взять – статист киностудии «Чинечитта», чудище, сошедшее с экрана «Гладиатора». Чудище было о двух ногах, а на заднем плане виднелась оскаленная, рычащая морда другого чудища – о четырех…

– Я так понял, ты оскорбляешь даму!

И Джерардо, которого жизнь научила прогибаться в нужный момент, развел руками, стал сразу маленьким-маленьким и жалобно пискнул:

– Извините, я, кажется, ошибся…

Витас внимательно посмотрел на Адриану, утиравшую злые слезы, и на испуганно прижавшегося к ней Карло. Она кивнула, и литовец ослабил хватку. Джерардо оправился, отбежал на несколько шагов и, уже у самого порога ресторана, плюнул на землю и заорал:

– Могла бы и сказать, что нашла себе мужика, шлюха паршивая!

И тут же поспешил ретироваться внутрь.

Витас еще раз вопросительно взглянул на Адриану, и она, приподняв плечи, дала ему понять, что лучше оставить все как есть и не связываться.

Тогда Витас подошел и протянул руку.

– Я – Витас, – заявил он гордо.

– Я так и подумала, – вздохнула Адриана и, снова передернув плечами, пожала протянутую руку:

– Адриана.

– Красивое имя, – сказал гигант, задержав ее руку в своей чуть дольше, чем следовало.

Адриана опустила глаза и снова вспыхнула. Не потому, что ее только что спасли от этого заведенного кретина. Просто в голосе Витаса прозвучали нотки, которых она не слышала бог знает как давно. От его голоса исходило тепло, он обволакивал этим теплом и заставлял почувствовать себя снова маленькой девочкой или, быть может, любимой девушкой. Если вдуматься, то за всю жизнь никто ее так не держал за руку. Никто так ласково с ней не говорил. Она высвободила руку. Лучше не поддаваться опасным мыслям. Не время нынче для мечтаний.

– Мне пора, – сказала она, с трудом напустив на себя решительный вид.

И снова потупилась, заметив разочарование в его глазах.

Мама Ирина звонко залаяла. Они с Карло играли в догонялки. Сначала она неслась вдогонку, потом он резко останавливался, а она разворачивалась и начинала удирать. Оба менялись ролями с той беспечной легкостью, какая бывает только при полном взаимном согласии.

– Они словно старые друзья! – заметил литовец, весело блеснув глазами.

– Мне пора, – повторила Адриана.

– Ну, так пошли, – авторитетно скомандовал Витас.

XIII

Главный недостаток всех итальянцев, размышлял Славянин, паркуя старенький «мерседес» в одном из переулков Болоньи перед знаком «стоянка запрещена», – это то, что все они считают себя чертовскими хитрецами. Ну какие они хитрецы? Взять, к примеру, Джанджильберто. Он, с этой своей затеей выпросить деньги и с вечными «пулями», возомнил себя прямо гением криминала. А сам просто обыкновенный идиот. Потому что только идиот нанимает профессионала класса Славянина и при этом вешает ему на уши лапшу про месть обманутого мужа. И – только-чтобы-припугнуть-вероломную-жену – заставляет сделать телефонный звонок, который сам по себе тянет лет на пятнадцать, и при этом хочет отделаться какими-то вшивыми пятью тысячами евро. Да нет, он просто лох, этот Джанджильберто. Наняв Славянина, он совершил крупнейшую ошибку. Сделав блестящую карьеру снайпера, просто так с поля боя не бегут. Просто так не водят за нос «голубые каски» и военную полицию половины мира. Просто так не приезжают в Италию порожним рейсом на грузовике, груженном героином. И просто так не становятся Славянином в этой говенной стране, если не имеют шаров в запасе! Славянин закурил сигарету и расплылся в довольной усмешке. Ему хватило двух телефонных звонков и одной беседы с нужным человеком в баре Маймоне, который он планировал со временем сделать своей штаб-квартирой, чтобы составить себе полную картину дела. И решение пришло само собой: зачем довольствоваться пятью тысячами, если можно получить раз в двадцать больше? Славянин погасил сигарету и с улыбкой потрогал пистолет во внутреннем кармане куртки. Трастевере – район пустынный, он оживает только к вечеру. Идеальный сценарий, чтобы все сделать спокойно и наверняка. Славянин терпеть не мог спешки и всяких импровизаций. Ему нравилось все делать спокойно и наверняка. Он никогда не спешил. Закурив еще сигарету, он стал ждать.

XIV

– Ты уверен? – тихо спросила Лаура, когда Джанджильберто парковался напротив банка.

– Я же тебе сказал, – нежно прошептал он, беря ее за руку, – я с тобой, я тебя не брошу!

– Тогда… я пошла…

– Иди, сокровище мое, и ни за что не поддавайся панике. Войдешь, поднимешься, пройдешь контроль, перекинешься парой слов со служащими и выйдешь… все максимально спокойно, без спешки… поняла?

Но Лаура уже вышла из машины, и, чтобы привлечь ее внимание, Джанджильберто вынужден был высунуться в окошко:

– Ты забыла…

Лаура вернулась, взяла сумку для ноутбука и перекинула ее через плечо. Сумка была пустая: она служила оправданием неожиданного визита директрисы. И в нее Лаура намеревалась положить деньги.

Пересекая улицу, она подумала, что ближайшая проверка счетов предвидится не раньше конца месяца. Может, если заложить или продать дом, удастся заделать финансовую брешь и ликвидировать долг. А нет – она теряет все, но зато обретает Карло. Но в самом дальнем закоулке сознания шевелилась мысль, что жизнь ее была бы совсем другой, если бы этот нежеланный ребенок не путался под ногами.

XV

В конце моста Тестаччо есть маленький бар, настолько захудалый, что никто из присутствующих не стал возражать, когда огромный литовец, усевшись за столик под открытым небом, вытащил кларнет и начал импровизировать. Даже управляющий, толстый румын в засаленном переднике, слушал с удовольствием, а потом даже подошел представиться и принес кофе, мороженое и шоколад для Карло и огромную миску объедков Маме Ирине. Получив разрешение Витаса, псина быстро приговорила обед под восхищенные и любопытные взгляды честной компании.

– А ты хорошо играешь, – сказала Адриана.

Витас пожал плечами:

– Раньше этим я прилично зарабатывал, а теперь…

– Больше не выходит! – с горечью констатировала она.

– Да нет, просто становится все труднее. Вы, итальянцы, меняетесь. Раньше вы все время смеялись, а теперь все какие-то ощеренные. Охренелые какие-то, и движения у вас резкие, торопливые. Иногда мне кажется, что я попал в Россию…

– Ты русский? – спросил Карло.

– Чуть-чуть. Я родом из Литвы.

И Витас заговорил о своей далекой родине. О высоких и массивных, как деревья, мужчинах и тонких светловолосых женщинах, впрочем, иногда тоже сильных и рыжих, как Адриана.

– Во мне силы мало, – с откровенностью прошептала она.

Но Витас ее не слышал или притворился, что не слышит, и продолжал рассказ о кабанах в заснеженных лесах, о русских, которые раньше были хозяевами, а потом их прогнали, а тех, кто был русским наполовину, как Витас, стали считать неполноценными полукровками.

– И я сказал себе: Витас, что тебе делать там, где тебе все говорят, что ты иностранец на своей родине? И я уехал. Один. А потом встретил эту глупую псину с большим носом и большим сердцем, такую же сиро́ту, как я…

– Сироту́, – поправил Карло, который попросил и получил второе мороженое.

– Сироту, как я, – продолжал Витас, – и дорога сразу стала легче! С тех пор так и путешествуем вместе. Сегодня здесь, а завтра – кто знает? Но придет день, когда Витас и Мама Ирина найдут свою деревню, свой дом и свою хозяйку…

Ну вот, можно чуть-чуть помечтать. Последние слова Витас произнес, глядя прямо в глаза Адриане, и ей вдруг захотелось разреветься и уткнуться в широченную грудь великана. Карло почувствовал ее смущение и стал яростно чесать за ухом Маму Ирину, пока та не вздрогнула всем телом и не взвыла от удовольствия. Адриана очнулась и попробовала снова, уже в который раз, пролепетать, что им пора, но Карло вовсе не хотелось никуда уходить, и он, глядя в лицо Витаса, сказал, что много знает о Литве.

– В самом деле, малыш? А что же ты знаешь?

– Например, что вы там, в Литве, здорово играете в баскетбол.

– Правда. А откуда ты знаешь?

– Интернет говорит, – рассмеялся мальчуган, – что литовская сборная выиграла кучу чемпионатов…

– Точно!

– А ты играешь в баскетбол?

– Играл, только в запасных. Я очень маленький!

Тут уже и Адриана не выдержала и прыснула.

– Нет, правда! – запротестовал великан. – У нас в сборной все минимум два – два десять, а я всего метр девяносто пять. Карлик, понимаешь? А ты, Карло, играешь?

– Очень бы хотел.

– Так за чем дело стало?

– У мамы нет времени меня водить, – вздохнул он.

Витас изобразил страшный гнев и насупил брови:

– О женщина, почему ты не можешь найти время и отдать сына в спорт? Если он и дальше будет есть столько мороженого…

– Это не моя мама, – уточнил наконец Карло.

Все сразу почувствовали себя так, словно разрушилось очарование, колдовство. Витас помрачнел, и в его мозгу зашевелилось множество лишних вопросов. Адриана сочла своим долгом объяснить, что просто помогает подруге. Карло взял ее за руку и сказал, что ему с ней очень хорошо. Мама Ирина уловила перемену настроения и глухо заворчала. Когда снова появился управляющий с какой-то веселой репликой, ему никто не ответил.

– Мне правда пора, – сказала Адриана.

Все молча поднялись.

XVI

Ну все, главное сделано, подумал Джанджильберто, когда Лаура, обессиленная и бледная, бросила на заднее сиденье сумку с деньгами и уселась рядом с ним. К привычному аромату ее любимых цветочных духов примешивался запах искушения и страха.

– Ты молодчина, – нежно сказал он.

Если бы она была чуть меньше оглушена и напугана, она без труда уловила бы нотку скрытого самодовольства в этой ободряющей реплике. Потому что на самом деле Джанджильберто сказал: это я молодчина. Я везде – номер один. Я – непотопляемый. Я единственный и неподражаемый хитрозадый Джанджильберто, который найдет выход из любой ситуации. А тому, кто держит меня за торгаша, придется туго. Я работаю в тени, но уж если выйду на свет – мало не покажется!

Но Лаура думала совсем о другом. Теперь она поверила в этого человека, который рисковал всем ради нее и ее мальчика. Она была полна признательности, и в то же время ее мучила тревога.

– Поехали скорее!

Джанджильберто послушно взялся за руль, и, только когда Лаура заметила, что они поехали совсем не в том направлении, ее кольнуло сомнение.

– Куда ты повернул? Тот человек говорил о районе Тестаччо!

– Ну конечно, – успокоил ее Джанджильберто, – я поеду в Тестаччо, но сначала отвезу тебя домой. Не надо там появляться вдвоем…

– Но тот человек сказал, что я сама должна привезти деньги!

– Какая ему разница, приедешь ты или приеду я? Ему нужны только деньги… послушай, доверься мне…

– А если что-нибудь случится с Карло?

– Да ничего с ним не случится, успокойся! Ты должна мне доверять, Лаура! Все будет хорошо…

И Лаура, которой в глубине души только и надо было, чтобы кто-то взял все на себя, чтобы ему можно было довериться уже как другу, а не просто как любовнику, откинулась на сиденье и разрыдалась. Ладно, пусть будет так, но поехали скорее, скорее, я больше не выдержу…

XVII

Увидев в глубине переулка приближающуюся компанию с собакой во главе, Славянин сплюнул очередной окурок и притаился за «мерседесом». Проклятие, в его планы вовсе не входила встреча с этим белобрысым великаном и с псом. И где только они выудили эту глупую курицу? Что вообще происходит? Он чуть не поддался искушению выскочить им наперерез по пустынной улице, отобрать мальчишку, отбиться от белобрысого ублюдка и от шлюшки и удрать… Но великан имел больно уж устрашающий вид, да и реакцию животного сразу не предвидишь. Славянин взял себя в руки. Спокойно, спокойно, не горячиться. Сейчас дамочка из банка, наверное, забирает бабки, а этот идиот Джанджильберто потирает руки. Ладно, пусть делают свое дело, а мы выступим с альтернативным планом. Это как на войне, когда занимаешь дом и выкидываешь на улицу пару мусульманских детенышей, а тут тебя засекают, и ты вынужден отступать. Тогда тебе, как хлеб, становятся нужны и дом, и двор, и башенка, и всегда необходимо иметь в запасе план Б, план отступления. Побеждает тот, кто может просчитать все в нескольких вариантах, на несколько ходов вперед. Пусть все идет своим чередом. Пусть они поднимутся в дом, а там посмотрим. Их надо застать врасплох. Может, рыжая захочет затащить гиганта к себе в постель. Это мы поглядим. Против ожидания, компания разделилась у самого входа в дом. Великан ласково попрощался с мальчишкой, а мальчишка – с собакой. Женщина и маленький заложник вошли в дом, а непрошеные гости отвалили. Славянин подождал еще пару минут, стиснул в руке пистолет и двинулся вперед. Ладно, это была всего лишь ложная тревога.

XVIII

– Почему Витас не пошел с нами?

Карло разочарованно огляделся. Комната маленькая, неприбранная, на стенах какие-то чудные, непонятные картины, на столе у крохотного дивана, рядом с телевизором, разбросаны бигуди совсем как у мамы. Адриана фыркнула. И без того было так трудно отказать ему, а тут еще и малыш туда же… Но, слава богу, все это скоро кончится…

– Потому что мы скоро пойдем к маме, – поспешно ответила она, нервно глядя на часы.

– Они могли бы пойти с нами, и Витас, и Мама Ирина.

– Ну, это могло бы не понравиться маме.

– Почему?

– Ну подумай сам, вдруг мама видит иностранца, да еще с собакой… ведь мама не любит собак? И потом, она ведь доверила тебя мне. Ведь я ее подруга, правда?

– Никакая ты не подруга, – запротестовал Карло.

Он, стиснув руки и нахохлившись, сидел на диване и явно собирался расплакаться.

Адриана подошла к нему и попыталась растормошить и приласкать, но он ее оттолкнул:

– Никакая ты не подруга. Я тебя никогда у мамы не видел.

– Мы работаем вместе.

– У мамы нет друзей на работе. И друга, я думаю, тоже сейчас нет…

– Да ладно, думай как хочешь! – вскочив, вспылила Адриана. – Вот что мы сделаем: я на минуточку пойду в душ, потом мы возьмем такси и поедем к маме. Такая программа годится?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Ты не мамина подруга, а моя. Мне здесь хорошо, и домой я не хочу!

Адриана улыбнулась. От жалости и растерянности. Господи, что же за жизнь у мальчонки, если с незнакомой теткой, с бродягой и собакой он чувствует себя более защищенным, чем с матерью?

– Слушай, но ведь, если я тебя не верну домой, мама может подумать…

– Мама все время говорит, что, если бы не я, у нее жизнь была бы гораздо лучше… А что, позвонить нельзя? Позвони ей и скажи, что я остаюсь у тебя…

Адриана стиснула голову руками. Из всех сегодняшних сюрпризов этот был самым… В дверь постучали. Незнакомый мужской голос назвал ее по имени.

– Адриана, открой! Я – друг Джанджильберто…

И Адриана со вздохом облегчения пошла открывать. Перед ней стоял сухопарый, бледный человек с огромным, на скорую руку зашитым шрамом через всю левую щеку. Улыбка его была еще страшнее пистолета, который он сжимал в руке.

– Pusti deckica ili si jedna mrtva kurva[543] – прорычал он, с силой отбросив ее плечом.

XIX

Витас медленно брел по набережной, за ним с тихим ворчанием трусила Мама Ирина. Он ласково к ней обернулся:

– Говоришь, надо было войти? Но она сказала «нет». Хотя если женщина говорит «нет», понимай – «да»… Говоришь, надо было остаться? Зато я теперь знаю, где она живет… Завтра наведаемся. А чего ты все время ворчишь, Мама Ирина? Хочешь сказать, что незачем ждать до завтра? Ну, давай скажи, как мне поступить?

Очень просто: вернуться. Витас вздохнул и повернул назад. Он сначала подождет, а потом попробует войти, и уж на этот раз она не скажет «нет», он точно знает… В его мозгу на миг вспыхнули давно забытые образы: дом… кончай с перекрытием и рубероидом; женщина… наверное, это ее ребенок; работа… чтобы не заснуть; руки-то сильные, а ума нисколечко, а не помешало бы, ей надо нам доверять, отложила бы бутылочку, что ли, про запас, а потом… Мимо Витаса, обдав горячим выхлопом и визжа на вираже, промчался «мерседес». Мама Ирина с неистовым лаем бросилась следом. Витас, не поверив своим глазам, тоже что есть силы побежал за машиной. Впереди красный сигнал светофора, есть еще время разглядеть… Нет, он не ошибся: на заднем сиденье – Карло, руками упирается в стекло, личико бледное и напряженное. И тогда Витас, свистнув Маму Ирину, побежал обратно к дому Адрианы. Что-то случилось, и скорее всего очень серьезное…

XX

В просторной квартире, которую для него арендовал Фонд журналистов, Джанджильберто, насвистывая, раскладывал на столе содержимое компьютерной сумки Лауры. С религиозным благоговением он выстраивал пачки банкнот в ровный ряд. Ну все, теперь последний взгляд на свой шедевр и – звонок Лауре:

– Сокровище мое, деньги я передал. Теперь мне непременно надо в редакцию, иначе меня уволят. Вот увидишь, все будет хорошо!

Пока шел разговор, Лаура еще держалась, а потом расплакалась. Она сидела в комнате Карло, среди его вещей, его игрушек. Никогда она так отчаянно не любила сына. Страх и тревога заслонили собой все дурные мысли. Он вернется. И Джанджильберто поможет им пережить случившееся. Они теперь всегда будут вместе, и он станет ее мальчику отцом. И все у них будет хорошо. Господи, только бы он вернулся…

Половину суммы Джанджильберто отложил в сторону. Турку он заплатит сразу, чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос. С Адрианой и Славянином встретится завтра. Теперь самое время выпить виски с содовой и наскоро пробежать биржевые котировки. Если все пойдет, как намечено, через полчаса мальчишка будет дома. Он начнет рассказывать о Бефане и о вкусном обеде, и мать, конечно, ничего не поймет, но пережить шок ей будет легче. Лаура намекнула, что хочет продать дом. Посмотрим… Зазвонил телефон. Должно быть, «контрольный» звонок. Джанджильберто бросился к аппарату.

– Привет, итальянец!

Это Славянин. Проверяет.

– Все в порядке, – уверенно отчеканил Джанджильберто, – увидимся завтра.

– Что за спешка? Спешка – плохой советчик, итальянец. Тебе никто этого не говорил? И еще, тебе не говорили, что с друзьями надо здороваться?

– Да пошел ты!.. С каких это пор мы стали друзь-я-ми? Я сказал: все в порядке. Что тебе еще нужно?

– Мальчишка у меня.

– Что?!

– Ты все понял, не валяй дурака. Думал отделаться милостынькой? Мальчишка у меня. Встретимся в Тестаччо через полчаса. Где – ты знаешь. Ты мне – сто тысяч, я тебе – мальчишку. И не звони больше. Пока, приятель!

XXI

Когда Витас и Мама Ирина возникли в дверном проеме, Адриана ничком лежала возле дивана. Собака громко залаяла. Витас бросился к безжизненному телу, бережно приподнял девушку и перевернул. Лицо ее было в крови, глаз заплыл, нос свернут на сторону. Витас поднял ее за плечи и потащил в ванную, ласково шепча что-то на своем непонятном языке. Когда они добрели до зеркала, Адриану вырвало кровью и слизью. Она попыталась высвободиться, но Витас сунул ее голову под кран и держал, пока девушка окончательно не пришла в себя и не затрясла головой. Тогда он понял, что кризис миновал, растер ее полотенцем, без труда поднял на руки и отнес на кровать.

– Может, нос сломан, может, и нет, а в общем, ничего страшного, – сказал он, слегка улыбнувшись. И сразу же лицо его стало жестким, и Адриана даже испугалась, услышав решительное требование: – Ну-ка, выкладывай все как есть!

Прежде чем Адриана успела что-то сказать, зазвонил телефон. Витас ответил, но на том конце бросили трубку. Звонил Джанджильберто. Мужской голос для него означал одно: у Славянина есть сообщник. Эта идиотка обвела его вокруг пальца! Они с самого начала были в сговоре. А он, дурак, попался! Но больше этого не будет. Славянин думает, что его перехитрил, но у Джанджильберто есть пистолет, и стрелять он умеет. Ему приходилось бывать и не в таких переделках.

Тем временем Адриана все рассказала литовцу и наконец разразилась слезами.

– Что толку реветь? – сурово сказал Витас. – Если не прекратишь – ударю.

Испуганная Адриана взяла себя в руки. Витас посопел носом, покачал своей огромной головой:

– Не пойму, ты дура или притворяешься? Ты что, сразу не сообразила, что ввязалась в похищение?

– Но он сказал: пусть мальчишка побудет у тебя несколько часов, а потом отведешь его домой…

– А кто он такой, что ты ему поверила?

– Один…

– Твой любовник?

– Нет… один… я тебе говорила…

– Такой же, как тот тип из ресторана? Один…

Адриана не ответила. Витас сердито фыркнул:

– Когда все это кончится, поговорим. Тебе нужен кто-то, кто заботился бы о тебе. Одна ты такого натворишь!

Но теперь надо было решать более серьезную проблему: найти мальчика. Витас заставил Адриану несколько раз повторить, как выглядел тот человек. Он еще говорил как-то странно, вспомнила Адриана. Коренастый. Со шрамом на щеке и с пистолетом.

– Таких в Риме знаешь сколько? Тысяча, а может, и десять тысяч. Тут дело в другом… странно говорил? Как это – странно? Как я?

Тогда Адриана вспомнила точнее:

– Mrtva kurva… ну да, так, это я хорошо помню. Mrtva kurva.

– Mrtva kurva? Ты уверена?

– А что это значит? Это на твоем языке?

– Нет, это по-хорватски.

– А откуда ты знаешь хорватский?

– Когда много путешествуешь, еще и не тому научишься.

– А что это значит по-хорватски?

– Поганые слова. Лучше их не повторять.

– Но мне надо знать!

– Это значит мертвая шлюха. Извини, ты сама попросила. Однако, – отрезал Витас, – в Риме не так уж много хорватов. Это важный след, и, кажется, я знаю, куда идти.

Витас свистнул. Мама Ирина слезла с дивана, где развалилась на голубом шарфе, и с воинственным видом улеглась у ног хозяина. Витас вспомнил, что голубой шарфик он видел на шее у Карло, и прихватил его с собой: пригодится.

– Я пошел, а ты оставайся здесь, ясно?

– Я иду с тобой, – решительно заявила Адриана.

Витас изучающим взглядом посмотрел на нее и кивнул. В глазах его вспыхнула искра радости, но к девушке он обратился строго:

– Ладно, пошли, но без выкрутасов!

XXII

На улице стоял собачий холод, и прохожие, не успевшие купить подарки у Бефаны на ближайшей улице Мармората, не шли, а бежали. Возле английского кладбища у своих лачуг мрачно и озабоченно беседовали иммигранты. Слишком мы цацкаемся с этими иностранцами, думал Джанджильберто, выбивая зубами дробь и пританцовывая от холода, с зажатым в руке пистолетом. Больно мы добрые; это наш природный итальянский недостаток. Мы их принимаем с распростертыми объятиями, а они нам всаживают нож в спину. Славянин – ублюдок… И тут заверещал мобильник.

– Привет, итальянец!

– Поторопись, черт тебя дери, я уже околел!

– И когда ты научишься хорошим манерам? Я с тобой поздоровался!

– Привет, Славянин!

– Вот так уже лучше! Извини, что заставил ждать в Тестаччо. Я передумал.

– Что значит «передумал»?

– Знаешь ту старую фабрику, где теперь театр?

– Это «Индия», что ли? Театр «Индия»? Конечно знаю.

– Я тебя буду там ждать на улице. В Тестаччо слишком много народу, большое движение. И давай скорей, у меня не так много времени!

Джанджильберто сунул мобильник в карман и двинулся вперед сердитым шагом. Славянин отделился от группы крестьян у входа на кладбище, кивнул на прощание и направился к своей машине. Итальянец один. Это хорошо. Он вооружен: его выдают походка и манера оглядываться по сторонам. Это плохо. Мог отделаться данью, а теперь нарывается на приключение. Тем хуже для него. И для мальчишки.

XXIII

С набережной Витас угнал лимузин с табличкой «Дипломатический корпус». Достав из кармана своего огромного пальто металлический прут, он без труда вскрыл замок и, навалившись всем телом на черную коробку под рулем, точным, привычным движением сдвинул ее с места. Раздалось хриплое «псс!», словно спустило колесо.

– Противоугонное отключено, – объяснил он. Потом тем же металлическим прутом включил зажигание. – Ну, залезай!

Адриана послушно уселась рядом с водителем, а Мама Ирина дисциплинированно устроилась сзади. Витас уверенно повел машину в темноте, держа высокую скорость, но внимательно следя за знаками.

– Кто его знает, надо быть поосторожнее. Хотя вряд ли кто остановит машину дипкорпуса, пока не подняли тревогу.

Адриана осторожно спросила, уж не вором ли он был в Литве.

– Вором? – вскинулся Витас. – Я был полицейским, правда, служил в русской полиции. И когда Литва получила независимость, меня вышвырнули как паршивую собаку… Но я, по счастью, успел поймать многих преступников и кое-чему научился!

Следя за дорогой, он объяснил, что знает место, где собираются выходцы из Югославии. Правда, этот бар у черта на куличках, но он надеется его найти, потому что однажды там был, а чувство ориентации в пространстве у него редкостное. Адриана глядела на него с восхищением, но ее одолевали сомнения.

– Надо было спросить у Джанджильберто, он-то, конечно…

– Он-то, конечно, сообщник югослава! Ну и чепуху ты несешь! Кто, ты думаешь, подослал к тебе югослава? Твой приятель Джанджильберто, кто же еще?

– Мне не верится, Витас. Он… ему были нужны деньги, согласна, но он не злодей. Он бы никогда не сделал зла ребенку. Вот тот тип – настоящее животное…

– Ой-ой, как ты защищаешь своего Джанджильберто! И после всего, что он тебе сделал, ты еще в него влюблена?

– Ни в кого я не влюблена!

– Ну, это никогда не поздно!

Но эта игривая перепалка двух влюбленных быстро закончилась. Витас свернул с главной дороги – с улицы Салариа? А может, Адреатина? А может, это уже за чертой города? Похоже, она так и не успела узнать свой благословенный город и без этого бродяги никогда бы не увидела вызывающих содрогание окраин. А он уверенно колесил по едва освещенным переулкам, где горел только каждый пятый фонарь и все тонуло во мраке. Бараки стояли островками, скроенными на один манер, с закрытыми дверями магазинов и вытоптанными клумбами. Повсюду молодежь гоняла мяч или заводила мотоциклы.

– Гляди, – с горечью сказал Витас, – и это Италия! Больше похоже на Россию или Болгарию в период «железного занавеса»… да, тут я чувствую запах дома…

– Здесь мы уже проезжали, – робко вмешалась Адриана.

Витас резко затормозил, и Мама Ирина, выведенная из дремы неожиданным рывком, заворчала.

– А ведь ты права, – почти с отчаянием сказал литовец. – Узнаю это место…. Бар Маймоне где-то недалеко, только не могу вспомнить…

– Может, вон там, где огни? – с надеждой ободрила его Адриана.

– Посмотрим, – согласился Витас, немного подумав. – Может, и здесь ты права!

XXIV

Славянин вылез из «мерседеса» и с хитрой усмешкой пошел навстречу Джанджильберто. Какая-то собака залаяла на луну, выглянувшую из-за облаков. Лунный свет падал на газометр на заброшенной строительной площадке.

– Привет, итальянец! Ты принес сам знаешь что?

– Где мальчишка?

– В надежном месте.

– Приведи его, и я отдам деньги.

– Сначала покажи деньги, потом пойдем за ним!

Джанджильберто снял с плеча компьютерную сумку:

– Они здесь.

Он медленно пошел на Славянина, но тот тряхнул головой:

– Стой, итальянец. Брось сумку сюда и отойди на два шага… Вот так, молодец!

Сумка оказалась у ног Славянина, и, чтобы ее поднять, ему пришлось наклониться. На короткий миг он потерял бдительность. Джанджильберто резким движением вытащил из кармана пистолет и бросился на Славянина. Но тот был настоящим профессионалом: одно легкое движение бедра – и Джанджильберто пролетел мимо. Правая рука Славянина режущим ударом обрушилась ему на затылок. Джанджильберто оказался на земле, пистолет выпал из руки. Славянин подобрал пистолет, шмыгнул носом и фыркнул с горечью:

– Ну и скажи, что с тобой сделать, итальянец?

Джанджильберто попытался подняться, но Славянин ударом ноги уложил его на землю.

– Давай договоримся, а? – рискнул Джанджильберто.

Славянин сплюнул на землю и проверил пистолет, блеснувший в лунном свете.

– Ух ты, «беретта»… ну и итальянец! Да она бьет, как пушка!

– У меня дома еще есть деньги… Ладно, Славянин, не дури… Мы же друзья!

– Да что ты? Мы уже стали друзьями? Не ты ли говорил, что мне не друг? Ха! Значит, я тебя не понял… значит, жаль, но ты был прав. У меня нет друзей. Пока, итальянец!

Славянин наклонился над Джанджильберто и выстрелил.

XXV

Бар Маймоне был сконструирован по принципу игрушки «Лего», которую собирал ребенок по чертежу, нарисованному на ладошке. По существу, это был большой барак с покосившимися столбами, затерянный в пустошах безликих пригородов. Адриану Витас запер в машине под охраной Мамы Ирины: время от времени какая-нибудь гнусная рожа, между двумя кружками пива, норовила заглянуть в окно, но грозный оскал собачьих зубов быстро отбивал охоту подходить. Закурив сигарету, Адриана клялась себе, что если ей удастся выйти живой из этой передряги и вернуть Карло матери, то она изменит свою жизнь навсегда. Она останется с Витасом. Они найдут скромную работу, нарожают детишек и построят дом, достойный называться домом. И она все ему о себе расскажет, ничего не утаит, даже самое ужасное и постыдное. И найдет способ оформить ему постоянный вид на жительство. Может, для этого даже выйдет за него замуж. Впервые после стольких лет Адриана начала вдруг молиться, а ведь Бог был ей совсем чужим. Да поможет Он ей найти мальчика и вернуться на истинный путь, да поможет Он ей стать лучше.

– Сядь назад, – приказал Витас, быстро влезая в машину.

С ним пришел низенький, сухопарый парень, которого он представил как Мирко. Мирко поклонился с улыбкой, и стало заметно, что у него нет половины зубов. Адриана скользнула на заднее сиденье, Витас снова завел двигатель железным прутом, Мирко, сидя рядом с ним, показал ему еле заметную дорогу в поле. Мама Ирина положила морду на колени Адриане, и она тихонько ее поглаживала.

– Красивая у тебя женщина, русский, – сказал Мирко.

– Я не русский, а женщина к этой истории отношения не имеет! – прошипел Витас, нахмурившись.

– Да я просто так сказал, – стал оправдываться Мирко.

– Молчи и следи за дорогой! – приказал Витас.

Мирко втянул голову в плечи и начал что-то тихо напевать. Дорога кончилась у подножия холма, и машина с натугой поползла вверх. За холмом оказалась железная дорога, над ней мост, а возле моста сгрудились почти невидимые в темноте домики.

– Здесь, – сказал Мирко.

Витас погасил фары и на самой малой скорости подъехал к домикам. Потом обернулся к Мирко:

– Здесь не меньше сотни домов. Какой из них?

– Не помню. У Славянина здесь магазин. Ищите!

Витас сжал кулаки, и вены у него на шее угрожающе налились. Мирко засмеялся нехорошим смехом:

– Может быть, если твоя женщина будет со мной поласковее, я вспомню получше…

Витас коротко и резко ударил его в подбородок, голова парня мотнулась к стеклу, и он захныкал. Мама Ирина залаяла.

– Ну-ка, вылезайте! – приказал Витас Адриане и Маме Ирине.

– Но он угонит машину! – запротестовала Адриана.

– А у нас уговор: он мне – Славянина, я ему – машину. Ну, пошли!

Не успели они выйти, как Мирко уже умчался, со ссадиной на подбородке, но в новой машине.

– Но как же мы теперь его найдем? – спросила Адриана.

Витас порылся в кармане куртки, вытащил шарфик Карло и помахал им перед носом Мамы Ирины:

– Мальчик, Ирина. Его надо найти. Ищи!

Мама Ирина, казалось, кивнула, все поняв, потянула носом и решительно двинулась вперед. Хвост ее быстро-быстро завилял.

XXVI

Сколько времени прошло? Лаура положила трубку, и сердце у нее оборвалось. В редакции журнала ей сказали, что Джанджильберто уже с неделю не подавал признаков жизни. Его сотовый не отвечал. Мысль, которую она гнала от себя, постепенно прокладывала дорогу в мозгу. Лаура снова взялась за трубку и набрала номер 113. Долго гудели длинные гудки, потом трубку сняли, но при первых же звуках голоса полицейского она бросила трубку. Ее остановила мысль о Карло. Надо еще подождать. На кухне она накапала себе в чашку двадцать капель транквилизатора и залпом выпила. Потом побрела в комнату сына, взяла плюшевого мишку и, обняв его, улеглась на кроватке Карло, широко раскрыв глаза.

XXVII

Домики оказались полуразвалившимися бараками, вокруг никого не было, если не считать кучки бродяг, гревшихся у костра и передававших по кругу бутылку дрянного вина. Адриана прижалась к Витасу, все внимание которого было поглощено тем, чтобы отшвыривать ногами разбуженных Мамой Ириной крыс. Собака уверенно шла по следу. Они очутились перед деревянной, заколоченной крест-накрест дверью. Мама Ирина залаяла и отказалась идти дальше.

– Иди за мной след в след, – шепнул Витас. – Славянин опасен. У себя он отстреливал людей, был… как это… снайпером. Я пошел…

Чтобы открыть дверь, понадобилось два сильных удара. На третьем доски соскочили, и дверь со скрипом открылась. Мама Ирина, как выпущенная из пращи, метнулась в темноту. Витас за ней. Никто на него не бросился, никто не выстрелил. Витас провел рукой по стене и нащупал выключатель. Помещение осветилось тусклым светом. Это была аккуратная, почти шикарная комната, повсюду стояли ящики с ликерами, телевизорами, персональными компьютерами. Похоже, Славянин приторговывал краденым. Мама Ирина заскребла когтями возле люка в полу. Витас откинул люк и спустился вниз.

– Адриана! Я его нашел!

Адриана заглянула в люк. Витас поднял ребенка, передал ей и вылез. Карло спал. Он был очень бледен, дыхание еле слышно.

– Скорее всего ему дали какой-то наркотик… Быстро, надо его вынести отсюда!

Они выбежали из дома. Витас нес Карло на плече, и для такого великана ноша была не тяжелой. Адриана и Мама Ирина еле за ним поспевали. Скорее, скорее, нельзя возвращаться по заброшенной дороге обратно к бару, где Славянин как у себя дома. Возможность только одна: по мосту перейти железнодорожный путь, поймать машину и наконец отвезти Карло домой. Свежий ночной воздух благотворно подействовал на мальчика, и он со слабым стоном проснулся. Первым, что он увидел, было улыбающееся лицо Адрианы, а внизу, за спиной великана, крутящийся хвост Мамы Ирины. Карло решил, что он спит и видит сон, наполовину хороший, наполовину плохой, но ясно, что все беды уже позади. Он крепко вцепился в сильную спину Витаса, а литовец стал говорить ему, что после такой переделки он стал мужчиной, что теперь он совсем взрослый… И только они подошли к середине моста, как на другом конце замаячила фигура с компьютерной сумкой через плечо и с пистолетом в руке. Славянин.

– Ну и ну, вот так прелестная семейка!

Адриана потом вспоминала, что все было как вспышка молнии. Мама Ирина залаяла и бросилась вперед. Славянин потерял равновесие, хотел ее ударить, но промахнулся. Витас посадил Карло на брусчатку моста и закричал Адриане:

– Возьми его и уходи!

Она схватила все еще полусонного Карло и потащила к другому краю моста, к свободе… Славянин пришел в себя и отбросил ударом ноги Маму Ирину, но Витас уже навалился на него: сто килограммов живого веса подмяли под себя Славянина и притиснули его к балюстраде моста. Мама Ирина снова бросилась в атаку. Но Славянин был не из тех, кто легко сдается. Следующий удар поразил Витаса в низ живота, и он согнулся и взвыл от боли. Маму Ирину отбросил в сторону сильный удар кулака, она, пролетев по воздуху, ударилась о землю и затихла, оглушенная падением. Витас остался без прикрытия, и теперь Славянин на него навалился, схватив за горло, и великан обмяк, а Славянин, приподняв его за плечи, подтащил к балюстраде и стал выталкивать с моста вниз. И сбросил бы, если бы Адриана сзади не прыгнула на него и не вцепилась ему в глотку ногтями с такой дикой яростью, что Славянин растерялся. Тогда Адриана схватилась за ремень сумки, все еще висевшей у него на плече, обвила его вокруг шеи Славянина и начала тянуть и давить. Славянин невольно ослабил хватку, повернулся к Адриане и рукой отбросил ее прочь. Она упала, но Витас выиграл несколько драгоценных секунд. Он обхватил Славянина за талию, тот потерял равновесие, и Витас что было силы отпихнул его. Славянин перелетел через балюстраду и наверняка упал бы вниз, если бы Витас не удержал его за ремень сумки и не стал тянуть наверх, чтобы помочь ему выбраться, но рука Славянина не выдержала, пальцы соскользнули, и он с воплем полетел с моста, с высоты десяти-пятнадцати метров. Все еще сжимая ремень сумки, запыхавшись от борьбы, Витас обернулся. Адриана сидела на брусчатке, дрожа всем телом, и смеялась и плакала одновременно. Мама Ирина тихонько скулила, а Карло ее ласково гладил.

– Будем надеяться, что она ничего себе не сломала, – тихо сказал мальчик и прибавил серьезно, изо всех сил стараясь не заплакать: – Отвезите меня, пожалуйста, домой.

XXVIII

Сказка кончилась для каждого по-своему.

Карло вернулся домой в час ночи в сопровождении Бефаны, которая оставила его на пороге, поцеловала напоследок, а рядом положила компьютерную сумку с оборванным ремнем и со ста тысячами евро внутри.

Лаура долго плакала и обещала стать хорошей матерью. А Карло отчаянно хотелось рассказать о своих приключениях и завести собственного щенка и еще не сомневаться, что после каникул ни один школьный хулиган его не узнает: они увидят совсем другого человека, сильного и надежного, с которым придется считаться.

А по залитой лунным светом улице старого Рима рука об руку шли навстречу своему будущему двое счастливых людей, а рядом, размахивая хвостом, трусила слегка потрепанная в бою мудрая собака.

(пер. О. Егоровой.)

Карло ЛукареллиТретий выстрел

Среди ночи она поднялась, чтобы снять с себя лифчик. Марко что-то недовольно забормотал во сне, и она, приподняв одеяло, выскользнула из постели, чтобы засунуть руки под майку и расстегнуть застежку. Что-то было не так, и, снова вытянувшись и ощутив подушку под головой, она уставилась на отсвет огонька радиобудильника на потолке. Губы, пересохшие со сна, сами сложились в слова: «Я знаю, в чем дело». Она снова села на постели, уже не обращая внимания на Марко, который на этот раз проснулся и спросил: «Ты чего?» – но тут же опять заснул. «Ничего», – прошептала она одними губами, подумав при этом: «Я поняла, в чем дело», встала, вышла в гостиную и уселась на диван, протянув босые ноги на подушку. Подперев ладонью щеку, она принялась нервно покусывать ее изнутри, словно хотела прогрызть дырку.

Она поняла, в чем дело.

Вернувшись в спальню, она достала из кармана куртки, брошенной на спинку стула, блокнот и еще полежала, на этот раз с закрытыми глазами, прижав блокнот к животу.

Она так и не заснула, но немного успокоилась, когда наконец положила блокнот на комод и прикоснулась к нему рукой, словно это прикосновение придало ей силы и помогло не передумать.

– Ты что, не выспалась? Кто бы мог подумать, что Маркино… с виду такой спокойный…

– Иди ты в жопу! Все вы спокойные. И я не то что не выспалась, я вообще не спала. И Марко тут ни при чем.

Обычно она не грубила. То есть ему не грубила. Они были знакомы бог знает сколько времени, с тех пор, как она еще курсанткой-новичком явилась в Болонью. Форма на ней тогда была с иголочки, наглажена – ну прямо как с обложки журнала «Женщины в полиции». И теперь, после пяти лет за рулем, когда пиджак на ее спине вытерся хуже куртки таксиста, когда ей удалось дослужиться до начальника патруля, она по праву могла рассчитывать на толику почтения с его стороны, даром что он был начальник. И она всегда эту толику имела. Он опустил взгляд на листок, который она положила перед ним на письменный стол, пригвоздив его пальчиком с лакированным ногтем.

Он отодвинул листок подальше от глаз, ибо не желал складывать оружие перед временем и окулистом.

Квестура Болоньи. Отдел Воланти. «Я, нижеподписавшаяся ассистент Д'Анджело Лара…»

– Ну и что? Я уже читал твою служебную записку и отправил ее магистрату.

– Она неправильная. То есть… она неполная.

– В каком смысле?

– В том смысле, что все на самом деле было по-другому, а не как я написала.

– В каком смысле?

Ей ужасно хотелось снова прикусить щеку и погрызть ее, потому что надо было подумать. И еще больше хотелось высказаться, потому что боялась сказать: «Нет, ничего, извини» – и уйти ни с чем.

Однако заговорил он:

– Давай по порядку. Такого-то и такого-то числа, то есть позавчера, в ноль часов тридцать две минуты, какой-то мужчина позвонил в сто тридцатое и заявил, что слышал выстрелы на улице Эмилии Поненте у дома такого-то. Вы с агентом Джулиано поехали туда и обнаружили разбитую витрину ювелирного магазина и двух албанцев на земле. Мертвых. На месте преступления вас ожидал инспектор Гарелло, который предъявил вам свое удостоверение за номером таким-то и сообщил, что стрелял он. Возвращаясь из кино, он увидел, как двое албанцев бьют витрину. Он назвался и приказал им прекратить, но один из них вытащил пистолет и выстрелил в его сторону. Тогда Гарелло, не будь дурак, занял выгодную позицию, приготовил оружие к бою и – бах, бах – и они лежат. Я правильно излагаю?

Не говоря ни слова, Лара затрясла головой. Трудно было говорить с перекошенным лицом и губами на сторону: она кусала щеку.

– Джулиано тоже все подписал и засвидетельствовал. Есть также свидетельские показания человека, который позвонил в сто тридцатое, синьора такого-то, карабинера на пенсии, где сказано: «Я услышал один за другим три хлопка, которые, благодаря моему опыту службы в карабинерах, я квалифицировал как выстрелы. Кроме того, заявляю, что два выстрела были громче, видимо, калибр оружия крупнее, а один тише, видимо, калибр мельче». Он так и сказал: «два „тум-тум“ и один „так“». Если не ошибаюсь, ты сама так написала. Я правильно излагаю?

Щека прокушена. Лара сглотнула, ощутив во рту сладковатый привкус крови.

– Почти.

– Сама так написала.

– Да, но я написала не все. Я не спала всю ночь и думала. Свидетель, тот карабинер, сказал не совсем так.

– «Тум-тум, так». Два выстрела Гарелло из калибра девять-двадцать один и выстрел албанца из калибра шесть-тридцать пять. Все верно.

– Нет.

– Два «тум-тум» и один «так».

– Нет, два «тум-тум», а потом один «так».

Ну вот и сказала. Лара тронула ранку на щеке кончиком языка и ощутила укол, как бывает, когда лизнешь батарейку. На лице комиссара не отразилось ни понимания, ни растерянности.

– Албанец стреляет – Гарелло отвечает: «так, тум-тум». А здесь наоборот: «тум-тум, так».

Растерянности на лице комиссара снова не отразилось. Отразилась скука, более того – отвращение.

– Первое, – сказал он, – предположим, что карабинер ошибся. Второе: предположим, что ошиблась ты. Третье, – он отогнул кончик пальца наружу, словно хотел отломать, – примем как гипотезу, просто как гипотезу, что Гарелло там проходил, увидел, как бьют витрину, закричал: «Стой, полиция!» – и вытащил пистолет. Не хватало еще, чтобы ты, вот так же проходя, вытащила, к примеру, мотыгу. Ну, ведь так?

Лара кивнула, снова скривившись, только в другую сторону: в сторону непрокушенной щеки.

– Тогда примем как гипотезу, но только как гипотезу, что те двое обернулись, все побросали, может, у них и был пистолет, может, Гарелло имел при себе калибр шесть-тридцать пять. Внештатный, конечно, но мало ли что бывает… И тогда (гипотеза, только гипотеза) он стреляет первым, да и кто бы не выстрелил, а потом, чтобы уж наверняка, делает контрольный выстрел в мертвого албанца.

Он откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники. Казалось, он спокоен, но только казалось.

– Ты же знаешь, кто такой Гарелло?

Лара кивнула.

– И мы отправим под суд такого, как Гарелло, из-за этих албанских засранцев?

Лара застыла, потом затрясла головой.

Комиссар улыбнулся. Теперь он, похоже, действительно успокоился.

– Оставим все как есть. Если магистрат сочтет, что в деле что-то не так, приложим максимум усилий, если же нет – ну и ладно. И перестань рожи корчить и терзать щеку. Ты такая симпатяга… Смотри дырку прогрызешь.

Лара вполне могла бы быть красавицей, если бы не считала себя дурнушкой. Больно уж длинная и худая, говорила она, и в каком-то смысле была права. Но когда она, высокая, светловолосая, очень коротко стриженная, надевала синий форменный пиджак с белой портупеей, казалось бы подходивший больше агенту полиции, чем хорошенькой женщине, при первом взгляде на нее все оборачивались. А при втором, заметив, что она сутулится и горбит плечи, чтобы скрыть маленькую грудь, а длинные негнущиеся руки болтаются вдоль боков, на нее переставали обращать внимание, разжаловав из каланчи в дубину. На самом деле Лара не была ни такой уж длинной, ни такой уж худой: атлетически стройная, упругая, как мячик, с широкими плечами, длинными ногами и маленькой грудью. А лицо было милым, и серо-стальные глаза из-под форменного берета светились добротой. Симпатяга, говорил комиссар. И вправду симпатяга.

Агент Джулиано Паскуале был в нее влюблен. Он относился к тем немногим, кто имел мужество взглянуть на нее еще и в третий раз. К тем же относился и Марко, только он взглянул раньше.

– Ты слушаешь или нет?

Нет. Паскуале почти никогда ее не слушал. Особенно когда вел машину. Он весь собирался и сосредоточенно смотрел на дорогу, потому что знал, что рассеян и если не будет мысленно себе говорить: «Притормози, смотри на знак, глаза на „стоп“», то может проскочить перекресток. И когда за руль просилась она, хотя ей, как начальнику патруля, можно было самой и не водить машину, он смотрел на нее во все глаза, но не слушал. Ему нравилось, как двигались ее губы, когда она говорила, как опускалась нижняя губа, чуть-чуть смещаясь вправо. Ее хотелось целовать, а не слушать.

– Я говорю, в профсоюз.

– В какой профсоюз?

– В наш. Я говорю, может, поговорить об этом в профсоюзе.

– Об этой истории с Гарелло? Ты спятила. Ты же знаешь, кто такой Гарелло. И потом, он сам в профсоюзе.

Лара поджала губы. Паскуале не видел ее, потому что на этот раз вел он, но хорошо себе представил, как она поджимает губы. Он сколько раз видел. Нижняя губа наползает на верхнюю. Очень это по-детски у нее получалось.

– Если бы я влипла, и влипла сильно, – сказала Лара, – ты бы на меня донес?

– Нет! – слишком быстро и громко ответил Паскуале и добавил уже тише: – Даже в профсоюз.

– Потому что на товарищей не доносят?

– Нет. То есть не только… Просто я тебя уважаю.

Сложила губы одна на другую – и молчок. Паскуале рискнул обернуться и мельком взглянуть на нее. Нет, губы не сложены. Палец на щеке, которую собирается кусать.

Лара думала. Думала о том, что с уважением относилась к Гарелло. Да его все уважали, старшего инспектора Гарелло. Последний раз ему торжественно объявили благодарность в День полиции, да и других поощрений у него было не счесть. На стене в отделе по борьбе с наркотиками красовалось фото, на котором он стоял у стола, заваленного конфискованным героином. И такое же фото висело в кабинете начальника. А на снимке в коридоре он наполовину высовывался из окна автомобиля, а рядом с ним сидел в наручниках особо опасный преступник. Лицо полицейского закрывала маска, но все знали, что это Гарелло, потому что он был самым толстым. Лара подумала: ладно.

– Ладно.

– Что – ладно? – Выходит, иногда Паскуале ее слушал.

– Ладно – в смысле хватит. Дело закрыто. Это противно, но меня не касается. Не мое дело.

– Молодец.

– Дай я поведу.

Паскуале вылез, поменялся с ней местами. И в этот момент запищало радио:

– Пятый, пятый, вызывает сто тридцатый.

Паскуале сделал попытку снова сесть за руль, но Лара покачала головой. Он по мобильнику связался со сто тридцатым. В районе овощного рынка было замечено какое-то подозрительное движение. Может, конечно, ерунда, но надо заглянуть на всякий случай.

– Мы тут неподалеку. Сейчас приедем.

Улица Карраччи, налево, еще налево, прямо, прямо. Это была просторная площадка, где недавно снесли социальный центр. Еще виднелись остатки старых стен, а рядом уже начинали возводить новые. Было темно, фонарь на другой стороне улицы не горел.

– Ничего не вижу, – сказал Паскуале.

– Там кто-то есть, – откликнулась Лара, – что-то белеет.

В следующий миг лобовое стекло взорвалось. То есть это Ларе показалось, что оно взорвалось, потому что с ее стороны оно все раскололось, покрывшись паутиной мелких трещинок, напоминавших мозаику. Она быстро крутанула руль, автомобиль вскочил на тротуар, и Паскуале упал на нее. Он был какой-то слишком уж мягкий, липкий и горячий, голова его скользнула вниз, ей на руки, которые она все еще держала на руле. Когда она убрала руки, он ткнулся головой ей в тяжелые, непослушные ноги.

Лара увидела три дырки в лобовом стекле, увидела, что весь рукав пиджака у нее красный и спина у Паскуале тоже вся красная. Тогда она распахнула дверцу, выскочила из машины и на четвереньках забежала за нее, выхватив пистолет и нацелившись в темноту.

Никого, ни тени, ни шороха.

Лара подождала. Потом она говорила, что хотела убедиться, что действительно никого нет, а на самом деле она ждала, чтобы унялась дрожь. Она поднялась, только когда заметила, что кровь затекла из рукава на руку и рука начала замерзать. Она обошла машину и заглянула в открытую дверцу.

Паскуале лежал, уткнувшись лицом в водительское кресло. Она попыталась его поднять, но он был очень тяжелый, и ей удалось только повернуть его на бок, и он так и застыл в нелепой позе.

Одна дырка была у него в груди, другая в шее, а лица вообще не было.

Лара выпустила его из рук, отпрыгнула назад, и ее начало рвать.

Будь Лара потверже характером, она бы сразу же снова попросилась за руль, прямо так, с пластырем на носу, расцарапанном осколками ветрового стекла, и с легкой дрожью в руках. Но Лара твердостью не отличалась и все три дня отдыха, рекомендованные врачом после перенесенного шока, просидела дома. Более того, она взяла еще два выходных и укатила с Марко на море, к его родне, у которой был пансион в Римини. Сидя на пляже, зарывшись ногами в холодный зимний песок, она раздумывала, не попроситься ли подальше от патрульного руля в офис, где поспокойнее. Гибелью агента Паскуале Джулиано занимался мобильный отряд сыскной полиции, и комиссар сказал ей, что у них есть уже рабочая версия. Стройка входила в территорию Яри Албанца, известного сутенера и торговца наркотиками, и кто их знает, какое дельце у них из-за вас сорвалось, почему они так на вас отреагировали, но, будь уверена, мы этих ублюдков поймаем. Больше Лара ничего знать не хотела. Не потому, что ее не волновала смерть Джулиано, а потому, что она не хотела об этом думать, она от этого отстранялась. Даже на похороны не пошла. Потом, рано или поздно, все это вспыхнет в памяти и она снова увидит мертвое лицо, залившее кровью ее форменные брюки, которые она выбросила, даже не попытавшись отстирать. Потом, рано или поздно, но не сейчас. А сейчас она сидела на пляже и сыпала на босые ноги струйку сероватого песка, зажатого в кулаке, и песок относило влажным и соленым морским ветерком.

Все было не так, не так, она знала.

Что-то, и она прекрасно понимала что, заставляло ее думать совсем о другом: надо переходить в офис, возобновить учебу в университете, поменять работу. Надо узаконить отношения с Марко, обзавестись домом, родить ребенка. И привыкнуть наконец заниматься любовью без лифчика, а то она ни с кем еще, ни с Марко, ни с кем другим, его не снимала. Думать о чем угодно, только не об этом. Лара знала о чем, но думать не хотела. Хотела жить спокойно. Не ее это дело. И нечего встревать.

Но она прекрасно понимала, что все было не так.

Поднявшись с песка, она отряхнула ноги, подняла спортивные тапочки и зашагала по бетонной дорожке, делившей пляж пополам.

Он впервые увидел Лару в штатском, без форменного пиджака, и подумал, что так она выглядит даже не такой уж дылдой, как на первый взгляд. Да она просто хорошенькая, просто симпатяга. И грудка есть, гляди-ка. Надо с ней поласковее, по-отечески. Кто ее знает, что она еще вытворит.

– Эй, и где ж ты прятала всю эту красу? Надо перевести тебя в опера́, штатское тебе гораздо больше идет. И почему ты здесь? У тебя же еще день отпуска.

Лара куснула внутренний уголок губы. Совсем чуть-чуть, но это помогло. Она и без того не знала, как начать, а тут еще комиссар глядел на нее с этой идиотской улыбкой, и она совсем смутилась. Другая девчонка на ее месте надела бы не джинсы, а юбку и короткую маечку, чтоб живот было видно, а не эту, с высоким воротником, которая от стирки так села, что все сиськи торчат, вот комиссар и пялится. Но прежде чем она ему все скажет, она должна кое-что услышать от него.

Она заставила себя выпрямиться и выставить грудь вперед, при этом надеясь, что комиссар не заметит, что она это сделала нарочно.

– Так вот, насчет Гарелло, – сказала она.

Комиссар нахмурился и сразу перестал пялиться.

– Так вот, я поняла, что все это ерунда, и я, наверное, ошиблась, и не мое это дело, и вообще… я просто хотела спросить: вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Я? Нет, конечно.

– Ну, там, магистрату или в квестуре…

– Я же сказал: нет.

– А Гарелло?

– Еще чего? С чего бы я стал ему рассказывать?

Он ответил сразу, и тон его не изменился, но что-то в глазах блеснуло, дрогнуло, какая-то искорка все-таки пробежала.

– Конечно нет… ну разве что… чтобы узнать подробнее, как было дело, и не чувствовать себя потом дураком…

Лара знала эту искорку. Хоть она и не отличалась твердостью характера, она, как-никак, пять лет крутила патрульную баранку и научилась распознавать, когда человек врет, а когда нет. Будь то хоть сенегалец, хоть цыганенок, хоть наркоман, хоть просто горожанин… хоть комиссар.

– Нет, успокойся, Гарелло я ничего не сказал.

На этот раз искорки не было, но она проскакивает не всякий раз. Только в первый, и надо уметь ее разглядеть.

Лара уселась за письменный стол и закинула ногу на ногу так, словно на ней была мини-юбка. На этот раз совсем не нарочно, даже не думая, но так изящно, что комиссар снова покосился на стройные ноги в чуть выцветших джинсах.

– Вы все рассказали Гарелло.

Комиссар ничего не ответил.

– Комиссар, вы все рассказали Гарелло.

Комиссар отвел глаза. Потом прищурился и пристально уставился на Лару:

– Слушай, Лара. Я знаю тебя вот уже три года, с тех пор как взял руководство отделом, и мы каждый день видимся на службе. Ты молодчина, нет слов, и все у тебя тип-топ, но мы общаемся на уровне «добрый день – добрый вечер – пока». В общем, мы коллеги. Я начальник, ты подчиненная, просто коллеги – и все. А с Гарелло мы вместе воевали с мафией в Калабрии. И с тех пор как встретились здесь, в Болонье, мы много времени проводим вместе: вместе ужинаем, вместе что-то делаем. Он мне не просто коллега, он мне друг. И ясно, что когда какая-нибудь доставала – молодчина, все тип-топ, но доставала – сообщает мне сведения, которые могут ему повредить, я его предупрежу, и он точно так же предупредит меня. Разве ты не предупреждала Джулиано, когда я тебе что-нибудь про него говорил?

Лара быстро кивнула и поднялась с места. Мысли ее были далеко.

– Слушай, – продолжал комиссар, – я сказал Гарелло, что ты не дерьмо какое-нибудь, а просто доставала. Ты выполняла свой долг и правильно сделала, что поделилась со мной, это даже он понял.

Лара еще раз испуганно кивнула и вышла. Если бы она могла, она бы сказала комиссару две вещи.

Первое. Когда в них, в нее и Джулиано, стреляли, то стреляли не просто так, наугад по машине, бум-бум-бум, пуля туда – пуля сюда. Все три пули легли кучно и нацелены были в одно место.

На пассажирское кресло.

А по логике вещей на этом месте должен был сидеть начальник патруля, то есть она.

Штатский не мог знать этих тонкостей, а коллега знал. Двое наркоторговцев, спрятавшись на стройке, выстрелят по патрульной машине и убегут. Но тот, кто нарочно стрелял по пассажирскому креслу, зная, что там сидит доставала со странными идеями в голове, хотел застрелить именно ее. Штатский знать не мог, а коллега знал. Гарелло знал.

Второе. Прямо с пляжа, еще с ногами в песке, она вскочила в автомобиль и помчалась в Болонью, к отставному карабинеру. Адрес она запомнила хорошо: улица Эмилии Поненте, 16. Как она и думала, он сказал, что она ошиблась, он слышал не «тум-тум, так», а «так, тум-тум», то есть сначала калибр шесть-тридцать пять, а потом девятый калибр пистолета Гарелло. Он так и сказал, а она ошиблась, записывая его показания.

Когда он говорил, у него в уголках глаз промелькнула та же искорка, а в уголках губ затаилась улыбка. Она была уверена, что, спроси она, не являлся ли к нему коллега из отдела по борьбе с наркотиками, такой толстяк, в штатском, он ответил бы: «нет», но голос у него точно дрогнул бы.

Не хватало последнего доказательства: того, что Гарелло знал про ее догадку. Но это доказательство предоставил комиссар.

И что дальше?

Лара шмыгнула носом, потому что собралась разреветься. Можно было пойти к кому угодно, куча народу наверняка выслушала бы ее: комиссар полиции, магистрат, мэр, наконец. Она бы все им рассказала, но ведь у нее были только подозрения и обвинения, и непонятно, соответствовали они истине или нет. Если бы она вот так все рассказала Джулиано, он бы поверил? Зачем такому человеку, как Гарелло, понадобилось в нее стрелять? Затем, что она знала, что он застрелил двоих албанцев. А зачем он застрелил двоих албанцев? По ошибке? Но такому, как Гарелло, вовсе не надо убивать коллегу из-за того, что поспешил нажать на спусковой крючок. Что ему будет из-за этих двоих засранцев? Чем он рискует? Служебным взысканием? Судом? Худшее, что ему может угрожать, – это выговор.

Лара разревелась. Куча народу могла бы ее выслушать, но это было не для нее. Не тот она была человек и твердостью характера не отличалась. Она почувствовала себя ужасно одинокой.

Она тихо плакала, глаза застилали слезы, рот скривился. Вдруг она услышала, что с площади, от машин, ее кто-то окликает. Это был Гарелло.

– Ну-ну, ты же видела фото, только все это давно в прошлом и награды тоже. А я тебя видел в прошлом году на торжестве, и ты мне понравилась. Ты хорошенькая. Сначала кажешься больно уж высокой, просто дылдой, а потом приглядишься – а ты красотка. Не обижайся, это комплимент. Не гляди на фото, я тебе говорю, это все старье, ты гляди на меня. Я уже два года в Болонье, в отделе по борьбе с наркотиками, и вкалываю так, как тебе и не снилось. Нечего говорить, и вы, патрули, и мы, опера, все вкалываем, но я – крепкий орешек, у меня статистика. Знаешь, сколько я сделал в Болонье? Шестьдесят задержаний. Сто пятьдесят кило наркоты изъял. Трижды все кончалось перестрелкой, как в ту ночь. Меня дважды ранило. Конечно, я тогда лопухнулся, но что поделаешь. Ну что, я говорю, поделаешь, ты ведь коллега, и ты побывала в перестрелке. У тебя это был первый раз?

– Да.

– Ну, будем надеяться, что и последний. Знаешь, что я думаю? Яри вел со славянами торговлю оружием, и так уж получилось, что это были чертовы сербы. Если бы не это, они не стали бы стрелять. А так, считай, вы тоже лопухнулись. Не повезло твоему приятелю, как его там, Джулиано? Это имя или фамилия?

– Фамилия.

– А как его звали? – спросил Гарелло.

– Паскуале.

Гарелло остановил машину перед подъездом, вытащил карточку из-под солнцезащитного щитка и положил на виду под стекло.

– Так нас не оштрафуют, – сказал он.

Лара просидела, вжавшись в дверцу, весь короткий путь от площади Рузвельта до улицы Риццоли. Во-первых, он был и вправду толстый и ей не хватало места, а во-вторых, ей было страшно. Точнее, ее охватила паника.

– Зайдем выпьем кофейку? – сказал Гарелло и вышел из машины.

Перед дверью в кафе Лара почувствовала себя дурой. «Чего я боюсь? – подумала она. – Что он убьет меня прямо здесь, у Трех Башен, посадив в машину возле Управления полиции? Да ладно тебе, Ларик… А он симпатичный. Здоровенный, упрямый римский мужик, грубый бузотер». В какой-то момент он поднялся, чтобы показать ей, куда его ранили в первый раз, и она прыснула со смеху: большой, толстый, он возвышался посреди бара с поднятой до подмышек футболкой, чтобы шрамы на боку было лучше видно.

– Чего ты смеешься? Мне, между прочим, было больно.

– Извини.

И у него была хорошая улыбка, у Гарелло. Некрасивый, толстый, с перебитым носом, а улыбка хорошая. И красивые руки, что совсем уже странно у такого, как он. Сильные, но негрубые и теплые. Она это почувствовала, когда он, заглядывая ей в глаза, накрыл ее руки своими.

– Ларик, коллега, я клянусь тебе, они стреляли первыми. Я не убийца, я опер. Ты мне веришь?

– Да, – ответила Лара, но Гарелло тряхнул головой:

– Нет, не веришь. У тебя в глазах искорка проскочила. Если бы ты знала меня лучше, ты бы поверила. Что ты делаешь сегодня вечером, Ларик? Я вот занят. А давай пойдем и съедим по хорошей пицце завтра вечером? Вот получше и познакомимся.

– Я… у меня есть жених.

– Ларик, ты же понимаешь, что я вовсе не собираюсь тебя трахнуть. Я хочу убедить тебя, что я не убийца. Завтра вечером, а? Послезавтра я опять не могу. Или завтра, или никогда.

– Завтра, – сказала Лара, и не успела она это сказать, как уже спрашивала себя, зачем сказала. И не успела себя спросить, как улыбка сбежала с ее лица.

В назначенный вечер они ужинать не пошли, а пошли неделю спустя. Лара была свободна от дежурства и обо всем узнала из тележурнала. Нашли Яри, наркокурьера, которого подозревали в убийстве агента Паскуале Джулиано. Его взяли на хуторе в Вергато, в Апеннинах, и при этом завязалась перестрелка. Лара видела на экране, как носилки, покрытые простыней, тащили в машину «скорой помощи» и потом начальник отдела по борьбе с наркотиками что-то говорил, но слов не было слышно, их заглушал голос диктора. За начальником стоял серьезный Гарелло со скрещенными на груди руками.

На другой день она заскочила наверх в сыскную полицию, якобы отнести какую-то бумагу, и оглядела коридор отдела по борьбе с наркотиками. Там было полно снующего туда-сюда народу, но Гарелло среди них не было. Начальник забрал у нее документ, и она спросила, как движется дело. Да, они взяли всю банду албанцев. «Скоро в Болонье будет поспокойнее», – сказала она, чтобы потянуть время, а сама все вертела головой, заглядывая в коридор. «Может, и станет, – сказал он, – но что-то не верится. Есть такая теория пустот и заполнений. Албанцы Яри оставили пустоту, и она тут же заполнится марокканцами Рашида».

Лара спустилась к себе. В лифте, сунув руки в карманы брюк, она почувствовала себя не в своей тарелке и поняла, в чем дело.

Дело было в том, что Гарелло не позвонил ей и не отменил свидание, что было нормально, если учесть обстоятельства. Но он не позвонил и на следующий день. Вот почему она чувствовала себя не в своей тарелке, чуть сердитой, чуть грустной, чуть глупой.

Хуже всего было то, что, когда он ей позвонил через два дня, она почувствовала себя счастливой.

Если Лара в кого-нибудь влюблялась, она всегда знала почему. Это случалось, когда за внешним обликом и характером человека ей открывалось что-то неожиданное, далеко запрятанное, что ее удивляло, поражало и наполняло нежностью. У Марко это был поцелуй. Познакомившись с ним, она решила, что он и есть ее идеал мужчины. Прежде всего, он не был полицейским, а она как раз в этот период ни с кем, кроме полицейских, не общалась, и ей стало невмоготу. К тому же он очень на нее походил: им нравились одни и те же книги, фильмы, музыка. Он был сражен, когда узнал, что она из полиции: «Да ладно тебе, ведь ты так на меня похожа. Что же, и я тебе кажусь полицейским, что ли?» Потом, в машине, когда она его провожала домой, этот поцелуй… Он начинался как беглый, ничего не значащий поцелуй двоих, которые друг другу пока понравились, а дальше – кто его знает… А превратился в сильный и властный, которого она никак не ожидала, и она поняла, что влюбилась.

Фокус заключался в том, что все это было неправда. Вскоре она стала замечать, что не было никакого открытия и, наверное, она сама все придумала, а поняла слишком поздно, уже войдя в игру.

А может, она с самого начала знала, что открытия не будет. Наверное, поэтому она и не брала на себя никаких обязательств, согласившись на помолвку, и никогда не отдавалась целиком, всегда держа в себе что-то, и, когда занималась любовью, никогда не снимала лифчика.

В Гарелло она влюбилась из-за рук. То есть его руки ее удивили. Она не ожидала, что он их положит на ее руки, посмотрит в глаза и улыбнется такой улыбкой. Тут сложилось все вместе: в голове маячил образ убийцы, в крайнем случае парня с киноэкрана, а реальный человек оказался привлекательным, страстным и в какие-то моменты нежным. Но это ее только удивило.

Она влюбилась из-за комплимента. И из-за того, как он этот комплимент говорил: сначала улыбался, потом опустил глаза, смутился и рассмеялся одними глазами.

– Твой начальник говорит, что ты хорошенькая, но он не прав. Ты красавица, Ларик, и вообще, ты мне нравишься.

Сними лифчик, Ларик.

Не сниму.

Как так, не снимешь? Кто же занимается любовью в лифчике? Снимай, Ларик, у тебя такая красивая грудь, не большая и не маленькая, как раз как мне нравится.

Лара положила руки на голову Гарелло и подтолкнула ее вниз, подставляя его губам живот, а не грудь. Гарелло поцеловал пупок, провел языком по светлой коже, какая бывает зимой у блондинок, обвел кончиком языка круглую чашу живота и вернулся наверх, к груди.

Ну, Ларик. У тебя что, табу? Я сказал, что ты красавица, я хочу тебя всю, Ларетта, всю, сними лифчик, ну хочешь, я сниму?

Нет.

Лара села на постели, повернувшись спиной к Гарелло, который глядел на нее, приподнявшись на локте. Она завела руки за спину, нащупала кончиками пальцев металлическую застежку и отстегнула ее. Бретельки сползли вниз, на локти, и там остались, потому что она держала чашечки руками, как на пляже, когда переворачивалась на лежаке. Она посидела так, сколько смогла, потом вскочила и быстро застегнула лифчик.

Извини.

Что – извини? Ты что, того?

Извини, не могу.

Почему?

Не знаю. Не могу. Я помолвлена.

Ну, сними!

Не сниму. Не могу. Нет.

Она схватила юбку и облегающую маечку с открытым животом и выскочила из комнаты.

– Ну и катись отсюда, шлюха! – крикнул ей вслед Гарелло, даже не приподнявшись с постели.

Ей не раз снилось, что она купается и волна срывает с нее верхнюю часть купальника. Холодная водяная плюха отзывалась дрожью удовольствия, но потом волна выбрасывала ее на берег, она бежала среди пляжных зонтиков, а горячее солнце надувало ей груди, и они торчали, огромные, как у Памелы Андерсон. Потом она просыпалась. Не в поту, как от кошмара, но с чувством досады и смущения: вот дура!

Гарелло она больше не видела, только однажды он попался ей на парковке, на какой-то миг, и бросил на нее свирепый взгляд, как зверь в клетке. Она хотела подойти, сказать ему что-нибудь, пусть чепуху, но с ним были еще двое, и они быстро сели в машину.

Потом однажды ее вызвал комиссар и сказал, что ее хочет видеть начальник отдела по борьбе с наркотиками.

Лара не понимала по-арабски, и никто в отделе не понимал, ни начальник, ни Гарелло, который глядел на нее без всякого выражения. Но имелся переводчик. Единственное, что она уловила сквозь шум в наушниках, было ее собственное имя. Имя и фамилия.

– Это перехваченный разговор по мобильнику, говорит североафриканский сбытчик, человек Рашида, который… Впрочем, это не важно. Приятель говорит по телефону с кем-то, кого мы не знаем, и, как вы слышали, называет ваше имя. Он говорит… что он там говорит?

Переводчик произносит фразу сначала по-арабски, потом по-итальянски:

– Должна умереть.

– Да, но не совсем так, он говорит с вопросительной интонацией, он спрашивает. Должна умереть?

Лара оперлась рукой на спинку стула, потому что была там вопросительная интонация или нет, а сознание она все равно начала терять. «Должна умереть. Как это, я должна умереть? Почему?»

– Это мы у вас и спрашиваем. Потому что этот парень говорит еще… что он там еще говорит?

На этот раз переводчик сказал сразу по-итальянски:

– Эта албанская подстилка должна умереть.

Лара села.

– В Болонье есть друзья албанцев Яри и друзья марокканцев Рашида. Если албанцы к кому-то относятся хорошо, то марокканцы к нему относятся плохо, и наоборот.

Ей не понравилось, как смотрел на нее начальник отдела по борьбе с наркотиками. Гарелло тоже на нее смотрел, но не так. В его взгляде чувствовалась скрытая ненависть и еще много чего, но в глазах начальника было другое.

– Послушай, Лара, я тебя так называю, потому что ты могла бы быть моей дочерью. Если у тебя есть что сказать, лучше скажи сейчас. Ты ничего не хочешь мне сказать? Этот интерес марокканцев очень странен. И странно, что ты получаешься соучастницей албанцев. Когда вы оказались там с этим бедолагой, в вас стреляли. Почему? Какой промах вы с ними совершили? А потом, те говорят, что ты должна умереть… Тебе так-таки и нечего сказать?

Лара не ответила. Голос куда-то исчез, и внутри было очень холодно. Она даже задрожала.

– И потом, этот случай с главным инспектором Гарелло…

– Нет, комиссар, прошу прощения…

Начальник отдела поднял руку, и Гарелло пожал плечами.

– Мы же договорились не упоминать об этом… – пробормотал он.

– Ну уж нет, потому что и это тоже странно. Вот смотрите, именно вы прибываете на место происшествия, когда инспектору пришлось отбиваться от двоих албанцев, причем они не просто воры, они сбывают наркотики, и на кого они работают? Ясно, на Яри.

– Но у нас был вызов, – прошептала Лара, – из оперативного центра…

– И вы поехали туда, тут сказать нечего, таков был приказ. Но потом что ты делаешь? Ты меняешь показания и обвиняешь инспектора. Почему? Знаешь, как это называется, Лара? Это называется вводить в заблуждение. Разумеется, мы здесь обсуждаем только гипотезу. Если только у тебя не появилось что сказать. Ты ничего не хочешь сказать, Лара?

Она почувствовала, как слезы побежали по щекам еще раньше, чем она подняла взгляд. Даже носом не шмыгнула. Просто плакала с сухими глазами, только две слезы выкатились, и еще вздохнула, будто всхлипнула, как ребенок.

Начальник отдела еще немного подождал:

– Хорошо. То есть плохо. Послушай меня. Я похлопочу, чтобы тебя перевели в другой город, в офис, потому что здесь нам не нужен еще один мертвый полицейский. Тебе сразу придет извещение о расследовании, которое я открываю по твоему делу и по делу убитого бедняги. И все-таки подумай. Только мы можем тебя прикрыть. Помни об этом. У тебя никого нет, кроме нас.

Лара подняла глаза и встретилась взглядом с Гарелло. Он улыбался одними глазами.

Она думала: меня подставили.

Я ведь не такая, как в кино, я боюсь, я ничего не поняла, и мне страшно. Я умею разговаривать с мужьями, которые бьют жен, с мальчишками, пропадающими на дискотеках, я могу распознать наркомана в передозировке, угнанный автомобиль, я никогда не затопчу места преступления, не оставлю даже следа от туфель. Я все нахожу, могу найти кокаин в машине, нож в кармане, я знаю все диски «U2», все книги Барикко, я быстро просекаю, когда мне морочат голову, но я не из тех, кто с лету все понимает. Я подам рапорт. Но кому подавать, если я сама в подозреваемых?

Она думала: я ничего так и не поняла.

Думала: что же теперь делать?

Она залезла под душ. Потом подождала, пока вернется Марко после работы в библиотеке, и все ему рассказала.

И по мере того как рассказывала, слезы высыхали, и она заметила, что, даже если она и не такая, как в кино, она тоже начинает кое-что понимать.

– Ты что, спятила, Ларик?

«Ага», – подумала Лара, но вслух не сказала. Она держала Гарелло под прицелом пистолета, одна рука снизу, другая сверху, как учили в академии.

– Брось пушку. И сними палец с курка, она может выстрелить, когда ты того не захочешь.

А я захочу. Но она знала, что не выстрелит. Она еще никогда ни в кого не стреляла.

– Ты в кого-нибудь стреляла, Ларик? – прошептал Гарелло. – Ничего хорошего в этом нет, даже если у тебя куча причин выстрелить, можешь мне поверить.

– Пошли наверх. Повернись. И не вздумай шутить.

– Не вздумай шутить, Ларетта. Ты что, думаешь, это кино?

Всю дорогу наверх в лифте и потом, когда он открывал дверь, она думала, что, с его силой, он запросто мог наброситься на нее и вырвать из руки пистолет, но почему-то этого не сделал. Она закрыла дверь и остановилась в коридоре.

– Там мы почти что занялись любовью, помнишь? – Гарелло указал на комнату в глубине коридора.

– Ты меня достал, – сказала Лара. – Но почему именно я? Ты работаешь на Рашида.

Гарелло ничего не ответил. Только удовлетворенно хмыкнул. Лара поняла на лету. Она принялась расстегивать блузку и открыла живот, вытащив ее из джинсов. Приподняв блузку рукой, она повернулась боком, чтобы было видно спину.

– У меня нет микрофона. Если хочешь, разденусь догола.

– Валяй.

– Свинья.

– Я не шучу. Не знаю, чего тебе надо, Ларик, но если хочешь говорить со мной, я должен быть уверен. А нет – стреляй и будь здорова.

Лара стиснула губы, прикусив изнутри нежную кожицу. Потом, наступив на пятку кроссовки, стянула с ноги сначала ее, потом носок и то же самое проделала уже босой ногой с другой кроссовкой. Она сняла блузку, сначала один, потом другой рукав, перекладывая пистолет из руки в руку. Расстегнула джинсы, спихнув их вниз, и потопталась, пока они не съехали на пол. И осталась в трусиках и в лифчике.

Гарелло улыбнулся. Поднял бровь.

– Свинья! – сказала Лара.

Она оттянула резинку трусиков большим пальцем и стянула их вниз. Остался только лифчик.

Гарелло покачал головой:

– Сейчас делают такие малюсенькие микрофоны… Что-то мне кажется, что вот эта грудь больше вот этой.

Лара забрала щеку между зубов и так куснула, что губы онемели. Она чуть не разревелась. Потом опустила бретельки, схватила лифчик за чашечки и стащила на живот. Губы исказила гримаса, словно она что-то от себя отрывала и ей было очень больно. Перевернув застежку наперед, она отстегнула ее, и лифчик упал на пол.

Теперь она была совсем голая. Только пистолет в руке.

– Я работаю на Рашида, – сказал Гарелло. – Я с ним сговорился против албанцев. Если бы ты подумала, ты бы поняла, что все крупные операции я провел против Яри. Марокканцев же мы задерживали так, для отвода глаз, по уговору с Рашидом. Но не беспокойся, он никогда никого не пас.

Лара перенесла тяжесть тела с одной ноги на другую. Она начала замерзать, стоя голышом посреди коридора, с тяжелым пистолетом в руке. Ей казалось, что весь холод сосредоточился у нее на груди. Грудь заледенела и подрагивала.

– А тех двоих албанцев я пришил потому, что за пару дней до этого они хлопнули парня из группы Рашида. Они и не собирались ничего красть: это были крупные шишки. Рашид хотел их ликвидировать, но не привлекая внимания, поэтому за дело взялся я. Это я стрелял, я кинул кирпич. Никакой полицейский не прогнал бы воров лучше меня. Загвоздка одна: в дело влезла доставала. Слушай, может, пойдем сядем? Сидя лучше беседовать.

Лара кивнула и двинулась за Гарелло в гостиную, держа его на прицеле. Он уселся на диван. Она в кресло. Гарелло отстегнул свой пистолет от портупеи и положил на столик. Тихо, как велела Лара. Она взяла пистолет Гарелло, а свой положила рядом: зачем ей два?

– А знаешь, у тебя действительно красивые груди, – сказал Гарелло. – Вот черт, а ведь я хотел тебя убить: кровь ударила в голову. Так бывает, когда уже убил кого-нибудь. Либо ты в полном депрессняке, либо у тебя избыток адреналина. К сожалению, я такой… Я дал маху, Ларик. Я думал, что если я ничего не предприму, то ты меня не выдашь. Но ведь было же чувство? Или я ошибаюсь? Зачем ты сюда пришла, Ларик? Ведь не убить же меня?

– Нет, – сказала Лара. – Я пришла поговорить. Я хотела сказать тебе, что сама все поняла, сама выстроила все события в линию, но мне наплевать. Я знаю, что это несправедливо, и мне жалко Паскуале, а тебя надо бы отправить в тюрьму, но что я могу сделать? Теперь вы меня загнали в угол этим фальшивым телефонным звонком и можете убить, стоит вам только пожелать. В общем, я пришла просить тебя оставить меня в покое: я ничего не скажу, да и на черта тебе надо, чтобы я говорила? Меня хотят упрятать в тюрьму, так что я теперь неопасна. Я хотела сказать, что буду сидеть тихо, пока буря не утихнет, а потом уволюсь из полиции, такие вот дела… Выйду замуж за Марко и стану тренировать школьную команду по ручному мячу. Я пришла, чтобы сказать тебе все это, но потом решила по-другому.

Гарелло нахмурился, но ничего не сказал, потому что увидел блеск в глазах Лары. Нет, не искру, другой блеск. Холодный.

– То есть?..

– То есть я поняла, что теперь смогу тебя убить. Не знаю. Думаю, все дело в лифчике. Это было уж слишком.

– Послушай, Ларик, – сказал Гарелло, но выстрел оборвал фразу.

Он отпрыгнул назад, громко ударившись затылком о стену над спинкой дивана, и застыл на подушке, потом рука его скользнула вдоль туловища, и он сполз боком на ковер.

У Лары звенело в ушах. Она намеренно действовала быстро, прежде чем в голове появились мысли. Быстро оделась, взяла пистолет, посмотрела, нет ли кого на лестнице, и вошла в лифт.

Если ее никто не видел, она пойдет домой и примет душ, хотя вроде не запачкалась. Если ее никто не видел, она выбросит пистолет Гарелло и уволится из полиции. Если ее никто не видел, она выйдет замуж за Марко и станет тренировать школьную команду по ручному мячу. Она родит ребенка. Может, начнет даже заниматься любовью без лифчика.

Если только ее никто не видел. Если же видели, то в тот же день явятся с ордером на арест и наручниками.

Но ее никто не видел.

(пер. О. Егоровой.)

Джулия КорбинНе доверяй мне секреты

Моим родителям, Синтии и Яну Хендерсон, научившим меня мечтать, посвящается

Издательство Иностранка®

Пролог

Говорят, у каждого есть какая-нибудь тайна. Для кого-то это преступный поцелуй, сорванный на стороне теплым вечерком после двух-трех бокалов вина. Для кого-то – девушка, подвергаемая безжалостным насмешкам по поводу формы ее носа или странных обертонов в голосе, что вынудило ее поменять школу.

Кое у кого из нас, впрочем, есть такие тайны, которые всю нашу жизнь превращают в сплошное вранье. Далеко ходить не надо, возьмем для примера хотя бы меня. Скелет, которого я постоянно страшусь, прячется не у меня в шкафу. Он давным-давно покоится в земле. Когда-то эту девочку звали Роза, и она погибла в девятилетнем возрасте.

Я не собираюсь оправдываться, что было, то было. Просто хочу рассказать, как все случилось.

Это еще не начало истории, но начать лучше именно отсюда…

Глава 1

Я живу в Шотландии, на восточном побережье, в нескольких милях от города Сент-Эндрюс. Восточная часть Шотландии низменная и равнинная, и пейзажи здесь не столь эффектны и живописны, как на западе страны. Тут не увидишь ни скалистых горных вершин, ни суровых ущелий с отвесными пропастями, где, по множеству жутких рассказов, погибло ужас сколько народу. У нас все мягче и гораздо менее драматично: однообразные холмы с пологими склонами да море, вид которого всегда поднимает мне настроение, что не способны сделать никакие красоты горных пейзажей.

Погода здесь тоже не сказать чтобы очень. Пара-другая солнечных дней – и снова все укрывают холодные густые туманы, надвигающиеся с Северного моря, такие плотные, что не видно даже пальцев вытянутой руки. Но в этот вечер погода как раз по мне, и, закончив приготовление ужина, я стою перед кухонной раковиной, ополаскиваю ножи и разделочную доску и гляжу в окно в сторону моря, где вдоль берега гуляет какая-то парочка, любуясь последними лучами заходящего солнца.

Звонит телефон. Вытираю мокрые руки, беру трубку:

– Алло.

– Грейс?

Не отвечаю. Кажется, я узнала этот голос, но сомнения еще остаются. В памяти что-то проступает, я морщу лоб. Свободной рукой потираю щеки.

– Грейс?

И снова я не отвечаю. На этот раз потому, что узнала голос наверняка.

– Грейс, это я, Орла.

Кладу трубку, возвращаюсь к раковине, не торопясь беру ножи, тщательно ополаскиваю, стряхиваю капельки воды и устанавливаю на подставку. Промываю спагетти, сбрасываю в кастрюлю с маслом, накрываю крышкой, наклоняюсь и открываю дверцу духовки. Ягоды пустили сок, он пошел сквозь дырочки пузырями и побежал поверху алыми ручейками. Выключаю духовку и иду в нижнюю ванную комнату. Закрываюсь на задвижку, и меня вдруг начинает рвать, непрерывно и так сильно, что чувствуется привкус крови.

Слышу, как открывается и с грохотом захлопывается входная дверь.

– Мама!

Это Дейзи, она бросает школьный ранец на пол в коридоре и топает в сторону кухни.

– Мама!

– Я здесь! – Голос дрожит, я откашливаюсь. – Подожди, через минуту выйду.

Споласкиваю лицо, гляжу на себя в зеркало. Вижу застывший взгляд, расширенные зрачки. Кожа бледная, под черепом кто-то безжалостно молотит в барабан. Глотаю две таблетки ибупрофена, запивая водой из горсти, медленно считаю до десяти и только потом открываю дверь. Дейзи сидит на нижней ступеньке лестницы, ведущей в верхние комнаты, рядом с ней наша собака Мерфи, положила ей голову на колени. Дейзи что-то ей напевает и чешет за ушами. Собака замедляет дыхание и негромко, удовлетворенно рычит.

– Как дела в школе?

Дейзи поднимает голову:

– Господи, на кого ты похожа! Жуть! Снова мигрень?

– Скорей всего, – говорю я, пытаюсь улыбнуться, но не выходит; голова раскалывается. – А Элла где?

– Идет… со своим Джеми. – Она закатывает глаза, встает и сбрасывает туфли. – Не знаю, что она в нем нашла. А что у нас к чаю?

– Спагетти болоньезе и ягодный крамбл.

Представив себе еду, снова чувствую: к горлу подступает тошнота. Пытаюсь отвлечься, нагибаюсь и подбираю с пола ее туфельки, ставлю на полку для обуви под вешалкой; мне становится лучше, но барабанщик в черепе продолжает выстукивать так, что кажется, будто сейчас виски лопнут. Прислоняюсь к стене и пытаюсь успокоиться, но, когда барабан немного стихает, снова слышу голос: «Грейс, это я, Орла».

Иду за Дейзи на кухню, она подходит к плите и зачерпывает из кастрюльки полную ложку соуса:

– Вкуснятина!

Она улыбается, протягивает мне руки, целует в щеку, потом обнимает. Дейзи уже на целых два дюйма выше меня ростом, и это рождает во мне странное чувство робости, словно мы с ней поменялись местами: она стала взрослой, а я превратилась в ребенка.

– Мама, ты пойди полежи хоть немного. Чай подождет.

– Да ничего, скоро пройдет. Я выпила пару таблеток. Скоро подействуют.

– Ну, как хочешь, – говорит она, гладя меня ладонями по спине. – А я пойду переоденусь.

Я отстраняюсь, оглядываю ее и улыбаюсь: «Ах, Дейзи, Дейзи…» Рубашка выбилась из-под пояса юбки, галстук съехал на сторону, в колготках светится дырка, манжеты почти нового свитера уже расползаются.

– Терпеть не могу форму, – говорит она, и на щеках появляются ямочки.

Глажу ее по стриженой голове, по щеке, и дочь на секунду прижимается к моей ладони. Я мягко отталкиваю ее.

– Давай, – говорю. – В бой.

Кликнув за собой Мерфи, она выходит из кухни, и собака мягко ступает рядом, отчаянно вертя хвостом. Я сажусь на стул и пытаюсь не думать ни о чем и ни о ком. Сосредоточилась только на своем дыхании – положила руку на грудь и считаю вдохи и выдохи.

Когда раздается шуршание шин по гравию подъездной дорожки, я уже почти спокойна. Слышу щелчок замка закрывающейся дверцы, приглушенный голос Пола, ответ Эллы. Вот они входят в дом, и Элла что-то говорит, захлебываясь смехом:

– Я вовсе не то имела в виду, папа! Ты чем, интересно, слушал? Я тебе про Томаса, а ты про Джереми.

Пол тоже смеется:

– И ты считаешь, что у моих дочерей нет чувства юмора? Слышала? Что дальше-то будет!

Они входят в комнату; Элла висит у него на руке. Пол наклоняется ко мне и целует.

– Как себя чувствуешь, радость моя? – Он гладит меня ладонью по щеке.

– Прекрасно. – Я встаю и кладу голову ему на грудь. – А ты как? Как прошел день?

– Устроили в отделе общее собрание, такую нудятину развели, не знал, когда кончится…

Он умолкает. Внимательно смотрит на меня. Я делаю вид, что складываю в аккуратные стопочки письма и счета, лежащие на буфете. Он берет меня за руку и снова тянет к себе:

– Грейс, ты вся дрожишь. Что случилось?

– Да ничего особенного… Голова болит. – Я прижимаю кончики пальцев к векам, не хочу, чтоб он видел мои глаза. – Не волнуйся, скоро пройдет.

– Правда?

– Честное слово. – Откашливаюсь. – Просто устала… да еще обезвоживание… – Гляжу в пространство между ним и окном. – Ты же знаешь, мне не хватает жидкости.

– Сколько раз я тебе говорил…

– Ну да, тысячу раз, а мне хоть кол на голове теши.

Украдкой заглядываю ему в глаза: в них ни недоверия, ни раздражения, ничего, кроме искреннего беспокойства. Этот добродушный взгляд всегда успокаивает меня, несет утешение. Набравшись смелости, снова прижимаюсь щекой к его груди:

– Спасибо тебе.

– За что?

Тянусь вверх и целую его чуть пониже уха:

– За то, что ты есть.

Он крепко прижимает меня к себе, потом отпускает и оглядывается на стол, переводит взгляд дальше, туда, где Элла роется в холодильнике.

– Дейзи дома?

– Наверху, переодевается.

– А как сегодня папа?

– Хорошо. Ездил в Сент-Эндрюс, в магазин. Вернулся с полным багажником, будет ремонтировать изгородь.

– И никакой потери памяти? – Пол пытается сделать безмятежное лицо.

– Ни о чем таком он не упоминал. – Веду рукой от его плеча вниз, к ладони, сплетаю наши пальцы. – Не будем пугаться раньше времени, хорошо?

– Хорошо, – скупо улыбается он. – Просто очень не хочется думать, что он может заблудиться, потеряться и никто не сумеет ему помочь. Ну ладно, – он открывает дверь, ведущую во внутренний дворик, – пойду-ка загляну к нему.

Он направляется к небольшому флигелю, примыкающему к нашему дому, а я продолжаю заниматься салатом.

– Еду готовишь? – спрашивает Элла, пристально глядя на меня поверх стакана с соком, который она поднесла к губам и теперь делает огромный глоток, так что щеки раздуваются.

– Да. Собственно, все уже готово. Советую не кусочничать, аппетит перебьешь. – Поливаю салат маслом и спрыскиваю лимонным соком. – Переодеваться не собираешься?

Она окидывает себя взглядом. На ней такая же форма, как и у Дейзи, но на Элле почему-то она выглядит гораздо элегантней. Синяя плиссированная юбка красиво облегает бедра, складки при ходьбе изящно расправляются, на мгновение приоткрывая коленки. В ее колготках дыр не бывает, а галстук всегда лежит точно по центру.

– А зачем? Мне и так хорошо.

Сует в рот кусок холодной ветчины, берет пакет с соком, собирается долить в стакан, но, подумав, подносит ко рту и преувеличенно огромными глотками поглощает содержимое.

Я не говорю ни слова. Все еще болит голова, нервы натянуты, как струны. «Это я, Орла». Нет-нет, что бы там ни было, спорить с дочерью я не собираюсь. Иду к плите, достаю из духовки теплые тарелки.

– …и тут я ему говорю: «Не беспокойтесь, молодой человек, меня и коричневый устроит»…

В дом входят Эд с Полом.

– Грейс, что у нас сегодня к чаю? – кричит Эд, потирая ладони. – Эх, люблю это время – лучшее время дня, я считаю.

Я улыбаюсь. Обожаю своего свекра. Редко найдешь такого джентльмена до кончиков ногтей.

– Что-то у вас нынче усталые глаза, дорогая, – говорит он, беря меня за руки. – Помощь нужна?

– Перемешайте салат, – говорю я, слегка приобнимая его жилистое тело. – С остальным справлюсь сама.

Наконец садимся за стол. Пол с Эдом по разные концы стола, мы с девочками друг против друга. При виде еды желудок болезненно сжимается. Я стискиваю зубы, жду, пока не пройдет приступ тошноты. Накладываю себе совсем немного. Остальным – как обычно. Все благодарят, кроме Эллы. Она нырнула под стол и устраивает у себя на коленях голову Мерфи. Пол смотрит на пса и приказывает ему убираться на свою подстилку. Мерфи – ноль внимания.

– Папа, он мне совсем не мешает, – говорит Элла. – Он мне ноги греет.

Пол улыбается:

– Прямо как Бесси, папа, помнишь?

– Да-а, классная была собачка, – откликается Эд.

Кладу в рот немного спагетти и машинально жую, занятая тем, что творится в голове. А там черт знает что, воспоминания проклевываются одно за другим, как цыплята в инкубаторе: вот Орла делает стойку на руках, вся освещенная солнцем, я держу ее за ноги, волосы ее падают мне на босые ступни; вот мы бежим с ней, обнявшись, на соревнованиях по бегу на трех ногах, моя правая нога связана с ее левой, мы хихикаем и толкаем друг друга, потом, задыхаясь, падаем; вот лето, мы взбираемся по песчаному склону и переваливаем через высокие дюны, носы и уши забиты песком и жутко чешутся; вот мы на занятиях по кулинарии, на ее щеках мука, она в шутку замахивается на меня скалкой; вот примеряем обувь, кофточки, брюки, юбки, собираясь растранжирить все свои карманные деньги. И вот в последний раз, когда мы с ней были только вдвоем. Горит щека при воспоминании о жесткой пощечине, которую она мне отвесила.

– Мам, добавка есть? – Дейзи протягивает мне пустую тарелку.

– Конечно. – Накладываю, передаю обратно. – Кому-нибудь еще?

Эд похлопывает меня по руке:

– Как всегда, Грейс, очень вкусно, просто объедение. Но надо оставить место и для сладкого, если позволишь.

Кладу добавку Полу, гляжу на Эллу, потом на ее тарелку. Такое впечатление, что еды там стало больше, чем вначале. Элла ковыряет в ней вилкой, устраивает какие-то узоры, оливки располагая отдельно, помидоры отдельно, сыр моцарелла с одной стороны тарелки, базилик – с другой. Когда из соуса болоньезе она начинает доставать кусочки красного перца, я отворачиваюсь.

– Погодите, девочки, вот вырастете, вылетите из гнезда, тогда поймете, что такое мамина еда. Пожалеете, что мало кушали, – говорит Эд.

– Почему, я и сейчас понимаю, – говорит Дейзи, бросая косой взгляд на сестру.

Элла, похоже, не слышит и, отодвинув тарелку, оглядывает нас всех по очереди.

– Угадайте, кто получил главную роль?

– Какую роль и в какой пьесе, позвольте узнать?

– В «Ромео и Джульетте», дедушка.

– А-а…

Словно облако надвинулось на солнце, глаза Эда вдруг тускнеют. Уставившись на вилку, он вертит ее в руке и так и этак, разглядывает со всех сторон, потом аккуратно кладет рядом с тарелкой.

– Что-то я не совсем понимаю, зачем мне эта штуковина, – объявляет он, а потом, оглянувшись, спрашивает: – А где же Эйлин?

– Эйлин сейчас здесь нет, дедушка, а мы все сидим ужинаем, – говорит Дейзи.

– А-а, ну да, конечно, конечно… Сидим ужинаем…

На лице его беспокойство, так и чувствую, что в груди его, как снежный ком, нарастает страх. Кладу ладонь на его руку.

– Ну так где же все-таки Эйлин?

Как объяснить ему, что жена его уже пять лет как умерла? Когда-то мы все вместе пытались вернуть его в реальное время, в настоящее, но это лишь вновь пробуждало в нем скорбь, острую как бритва.

– Мама сейчас занята, папа, – говорит Пол. – И сегодня ты ужинаешь с нами.

– Да-да, понимаю. – Он кивает, словно разговаривает сам с собой, пытаясь осмыслить ситуацию, обдумывая слова сына, а потом смотрит на меня: – Элисон, а десерт будет?

– Сейчас подам, – отвечаю я.

В такие моменты он часто путает меня с дочерью, и я его, конечно, не поправляю.

– Вообще-то, – небрежно говорит Элла, поворачиваясь к отцу, – роль дали мне.

А потом так широко, так взволнованно и радостно улыбается, что кажется, за столом становится светлее.

– Поздравляю! – говорим мы с Полом одновременно.

– Фантастика! А кто играет Ромео? – спрашиваю я.

– Роб. – Она пожимает плечами. – Честно говоря, я бы выбрала кого-нибудь другого, но мистер Симмонд, похоже, считает, что лучше его не найти.

– А сколько девочек прослушивали на роль Джульетты?

– Кажется, двадцать, что-то около того.

– И ты оказалась лучше всех. Молодец!

Пол тянется к ней и хлопает по плечу.

– Это потому, что она флиртовать хорошо умеет, – вставляет Дейзи вполголоса.

– Можешь говорить громко, я все равно слышала, – говорит Элла.

– Но это же так, разве нет?

– К твоему сведению, тут главное – умение играть, вот, это лишь на первый взгляд кажется… Что такого, что я парням нравлюсь? Может, если б ты не одевалась как чучело…

– А ты бы не гонялась за модой и не тянула из меня деньги в долг.

– А еще сестра называется… другая бы радовалась за меня, – огрызается Элла.

Глаза полны злых слез, она отшвыривает ногой стул и выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью.

Дейзи смотрит ей вслед:

– Ишь какие представления устраивает, неудивительно, что ей дают роли.

– Дейзи! – со вздохом говорит Пол. – Ей-богу, это уже слишком.

Дейзи краснеет. Я передаю ей десерт.

– Зелен виноград, – продолжает Пол, ковыряя ложечкой в тарелке с фруктовым крамблом. – Тебя недостоин.

Дейзи застывает, не донеся ложечки до рта:

– Думаешь, я ей завидую? С какой стати? Между прочим, мы близняшки, мы абсолютно одинаковые. Я точно так же способна…

– И поэтому не стоит вот так заводить друг друга. В этом нет никакого смысла. Понимаю ты, небось тоже хотела бы получить роль…

– Да я даже на прослушивание не пошла, – раздельно проговаривая каждый слог, возражает Дейзи. – Актерствовать? Мне это неинтересно.

– И поэтому нападаешь на Эллу?

– Наоборот, я поддерживаю ее. Между прочим, больше, чем вы знаете.

– Странно… я почему-то этого не замечаю.

Говорит он сдержанно, мягко, но Дейзи явно злится. Я жду, что она совсем выйдет из себя, но этого не происходит, она молча доедает десерт и передает мне пустую тарелку. Движения рук спокойны, только глаза выдают, что у нее творится на душе.

– Да мне-то что… – бормочет она, выходя из комнаты.

– Дейзи! – кричит Пол ей в спину, но она не обращает внимания, и он виновато улыбается мне. – Прости, милая. Ты приготовила прекрасный ужин, но вот пожалуйста, девочки расстроились, обе. Сам не знаю, что это иногда вдруг на Дейзи находит. Элла хотела блеснуть перед нами, а сестра все испортила.

– Они же сестры, – пожимаю я плечами. – Сестры всегда так себя ведут. Ругаются, даже дерутся. Элла тоже бывает такой, когда не в настроении.

– Пожалуй, ты права, – грустно говорит он, передавая мне тарелку. – Я поговорю с Дейзи, и мы с ней помиримся. Попозже. И кто это сказал, что быть родителем легко?

– Только не я.

Вспоминаю собственных родителей. Им от меня тоже досталось.

– Впрочем, ты ухитряешься делать так, что обе тебя любят.

– Сегодня что-то не очень. Особенно Дейзи.

– Любят-любят, даже сегодня, – стою я на своем. – И уважают. Иногда мне кажется, что Элла ревнует тебя ко мне, хотела бы, чтобы меня не было с тобой рядом.

– Погоди, скоро переметнется на другую сторону, настанет моя очередь принимать огонь на себя. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – Ничего, все будет хорошо. Главное, что мы вместе.

Заглядывает мне в глаза. У него глаза серые, как голубиное крыло, взгляд мягкий, в них светится столько мудрости, что на душе сразу становится спокойно. Даже хочется рассказать про телефонный звонок. И не только про него. Но я не могу. Нельзя. Не теперь. Никогда.

Он смотрит на Эда, сидящего на другом конце стола:

– Может, в скраббл сыграем, а, папа?

Спокойно доедающий десерт Эд сразу светлеет, оба отправляются в гостиную, а я остаюсь на кухне загружать посудомоечную машину. Делаю я это автоматически, мысли блуждают далеко. Да-да, Орла. Не встречалась и не разговаривала с ней уже больше двадцати лет – до сегодняшнего вечера. Даже думать о ней забыла. А в юности мы были самыми близкими подругами. Ходили всюду вместе, делились друг с другом мечтами, тайными желаниями, победами и поражениями. И вдруг, когда нам было по шестнадцать лет, все изменилось. Погибла Роза. У нас был шанс открыть, как все было, но мы не воспользовались им. Мы лгали, каждая ложь порождала следующую, пока мы не нагромоздили огромную гору лжи, запутанный клубок, который стал нашей тайной.

Раздается звонок в дверь, я вскакиваю, роняю тарелку; она катится по полу и со звоном ложится рядом с собачьей мисочкой для питья. Поднимаю, кладу на подставку и иду в переднюю. Ужасно боюсь, что сейчас вот открою – а там стоит Орла во плоти и крови, материализовавшись всего через пару часов после того, как я слышала ее голос. Открываю и облегченно вздыхаю – это не она, это Джеми, последний из многочисленных ухажеров Эллы. Стоит на пороге, смотрит на меня, явно робеет. Волосы густо смазаны какой-то дрянью и торчат пиками наподобие гребня, от него так и несет дезодорантом.

Стуча каблучками, сверху сбегает Элла и отталкивает меня локтем. На ней коротенькая, узенькая, в обтяжку, джинсовая юбочка и кофточка, открывающая живот.

– Элла, здесь все-таки Шотландия, – говорю я.

Она еще и волосы распрямила, и они теперь падают со лба широкой прядью, закрывая один глаз. Другой же смотрит на меня довольно воинственно, даже агрессивно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты же замерзнешь. Прошу тебя, надень что-нибудь потеплее.

– Я ее согрею, – осмеливается вставить Джеми, и Элла хихикает.

Он смотрит на нее откровенно похотливо, даже плотоядно. Облизывает губы, и я представляю, как моя прекрасная доченька лежит на песке в дюнах под его потным, еще не вполне созревшим телом. Сразу хочется вытолкать его взашей и никогда больше не пускать в дом.

– Вы будете только вдвоем? – спрашиваю я.

– Не-а, – мотает она головой. – Еще будут Сара, Мэтт, Люси, Роб. Как всегда.

– А где встречаетесь?

– Возле «Ди Роллос».

– А потом идете на пляж?

Она одаривает меня лицемерной улыбкой:

– А то куда же?

Провожаю их взглядом: идут чуть ли не в обнимку, бедрами трутся друг о друга. Вот его рука скользит по ее спине, и, дойдя до уличного фонаря, они целуются. Я отворачиваюсь. Вижу рядом Дейзи; она натягивает сапожки.

– Послушай, папа вовсе не хотел тебя обидеть, – говорю я, гладя ее по голове.

– Я знаю, мама. – Она пожимает плечами и быстренько набирает на мобильнике какое-то сообщение. – Пойду немного прогуляюсь. Вернусь, когда стемнеет. А насчет Эллы не беспокойся, – уже кричит через плечо, – она будет осторожна.

«Что? Будет осторожна?» Тревога змеей заползает в сердце, под ложечкой сосет. Хочется закричать в спину Дейзи, позвать ее, но она уже в конце улицы. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней, потом иду к лестнице, кое-как поднимаюсь, вхожу в комнату Эллы. На туалетном столике полный хаос: коробочки с косметикой вперемешку с обрывками оберточной бумаги, ватными палочками, мелкими монетами, использованными автобусными билетами, пустыми банками из-под диетической колы, огарками свеч. Одежда на полу – чистая и грязная в одной куче. Школьные учебники свалены в углу. Выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и вижу щетку для волос, а сверху полупустой блистер с пилюлями. Беру, читаю название. Микрогинон. Каждая таблетка поименована днем недели.

В голове полный хаос; пытаюсь собраться и разложить мысли по полочкам. Не получается. О чем это я… ах да, она слишком молода, образ жизни взрослого человека ей не по силам: секс, ответственность, проблемы правильного выбора, последствия. Это же минное поле. Умом понимаю, что она уже не ребенок. Ей сейчас столько же, сколько было мне, когда мы с Орлой в последний раз видели друг друга; это было в полицейском участке, обе грязные, завернутые в одеяла, обе замешаны в чем-то очень нехорошем.

Кладу пилюли обратно в ящик. Надо поговорить с Полом. Человек он более уравновешенный, чем я, у него есть навыки и опыт воспитателя, здесь мне до него далеко. Мною же движет материнский инстинкт, который подсказывает, что я должна как-то защитить своих девочек от роковых ошибок. Но в голову приходит единственный способ – запереть на ключ и не выпускать из дому; других я не знаю.

В кармане чирикает мобильник. Гляжу на экранчик: это Юан.

– Привет, Грейс. Сара не у тебя?

– Нет. Они все отправились в «Ди Роллос».

Он вздыхает:

– Плохо. После школы она еще дома не появлялась, а ей на завтра готовить историю.

– Так пойди и забери ее, хотя…

– Вот и я не знаю, стоит ли. Ну что тут такого, почему не погулять вечерком в пятницу и в субботу?

– Вспоминаешь нашу молодость?

– Ага, – смеется он.

Мы с ним часто ведем такие разговоры. И всегда они заканчиваются примерно так: вот в наше время мы не смели даже подумать о чем-нибудь этаком…

– Ну а вообще как дела? – спрашивает он.

– Как дела? – повторяю я, как эхо, и смеюсь; правда, смех получается какой-то сдавленный.

– Чего не приходила работать?

– Да ездила в Перт, к Марджи Кэмпбелл, – оправдываюсь я, закрыв глаза, чтобы не думать об Орле и о том, что она обо мне знает. – Она заказала мне картину с видом на ее родовое гнездо в Ионе.

– Здорово! – Я так и вижу, как он одобрительно кивает. – Ты у нас становишься местной знаменитостью.

– Может быть. Но, Юан… – делаю паузу, прижимаю трубку к уху плечом и складываю руки на груди. – Ты помнишь Орлу? – торопливо задаю вопрос.

– Да, а что?

В глазах закипают слезы, прижимаю к векам пальцы, жму, пока не сыплются искры.

– Она недавно звонила.

– Вот черт! – Он даже присвистывает. – И что ей было надо?

– Не знаю. Я сразу отключила мобильник, она не успела сказать. – Пытаюсь отскрести ногтем чернильное пятнышко на стене. – У нее был такой голос, что я чуть с ума не сошла. Я думала, что больше никогда о ней не услышу… что мы не пересечемся. Надеялась…

– Как думаешь, она еще будет звонить?

– Не знаю.

Слышу, он что-то говорит жене, Монике, отвернувшись от микрофона.

– Пошла на пляж, – разбираю я слова. – Ну хорошо, иди. Да.

Потом он возвращается к разговору:

– Интересно, с чего это она вдруг позвонила? Столько времени прошло.

– Двадцать четыре года минус шесть дней. Я подсчитала.

– Послушай, Грейс. Не надо. Не вороши прошлое.

– А помнишь, когда мы были маленькими? – Теперь я говорю шепотом. – Помнишь, как Орла всегда все делала по-своему и всегда ей это удавалось, помнишь?

– Как же, помню.

Несколько секунд он молчит. Интересно, уж не пытается ли он понять, о чем я сейчас думаю?

– Завтра на работу придешь?

– Да.

– Ну тогда до завтра, и… послушай, Грейс!

– Да?

– Не переживай.

Я не отвечаю. Ну как я могу не переживать?

– Грейс!

– Что?

– Мы что-нибудь придумаем. Скорей всего, она вспомнила прошлое, ей стало тоскливо, схватила трубку – и все такое… Думаю, она больше не позвонит.

Хотелось бы мне в это верить.

– Откуда у нее мой номер? Как думаешь, от Моники могла узнать?

– Моника ничего не говорила, а сказала бы обязательно. Она никогда не любила Орлу. Так что сначала спросила бы у тебя, можно давать ей твой телефон или нет.

Да, похоже, он прав. В детстве они были как кошка с собакой. Вряд ли Моника дала бы ей мой телефон, вряд ли даже поздоровалась бы с Орлой, встретившись с ней на улице. Закончив разговор с Юаном, я иду в гостиную; Пол с Эдом сидят за столом, играют в скраббл. Так увлеклись, что меня и не замечают. Отец и сын. Играют себе. И им хорошо вместе. Пол выигрывает, но, как всегда, не кичится этим, он смеется вместе с Эдом, ему нравится ощущение воображаемого соперничества с отцом. Какой он все-таки хороший человек, добрый, прекрасный муж и отец… и как я люблю его, так сильно, что и словами не выразить. Что бы я делала без него в этой жизни, не представляю. Интересно, насколько может хватить у него терпения жить со мной. Насколько глубока и сильна его любовь ко мне. Но выяснять это мне что-то не очень хочется.

15 июня 1984 года

Роза пробирается вперед, острыми локтями расталкивая девчонок. Они и не пикнут. Уступают дорогу, потому что у Розы недавно умерла мать и мисс Паркин строго приказала нам всем быть с ней помягче.

– Грейс, Роза будет в твоем звене, ты уж возьми над ней шефство, я ведь знаю, на тебя можно положиться, – говорит она.

Мне это все малоинтересно, но я не подаю вида. Мне скоро шестнадцать, я ужасно хочу поскорей выйти из скаутской организации, и это последний мой поход с ночевкой, что делать, я обещала. В моем звене пять девчонок, всем еще нет и двенадцати, а Розе, самой младшенькой, недавно исполнилось девять. Вообще-то, в скауты принимают с десяти лет, но мисс Паркин, ее учительница в начальных классах, разрешила ей вступить в организацию на год раньше.

Девочки уставились на меня, раскрыв рты, ожидают приказаний.

– Ищите ветки для костра, – говорю я. – Обязательно сухие. А ты, Роза, задержись. – Я хватаю ее за руку, пока она не успела удрать с остальными, и указываю на волочащиеся по земле шнурки. – Сначала завяжи, а потом догоняй их.

Она провожает пропадающих между деревьями девочек беспокойным взглядом.

– Не волнуйся, догонишь, они далеко не уйдут.

Я наклоняюсь, чтобы помочь ей.

– Спасибо, Грейс. – Она неуверенно улыбается, открывая дырку на месте выпавшего зуба. – Я не умею завязывать бантиком.

– Научишься. – Ерошу ей волосы и слегка подталкиваю: – Давай беги.

– Ну что, избавилась наконец от собственной тени?

Ко мне подходит Орла. Руки в карманах шорт, челюсти непрерывно двигаются, жуют резинку, губы слегка приоткрыты.

– А что, хорошая девочка. Просто слишком старается. Мы тоже когда-то были такими.

– Ты – может быть. А вот я – никогда, – говорит она, доставая из кармана сигареты и зажигалку. – А папа у нее ничего, скажи?

– Да я как-то внимания не обратила.

– Ладно врать!

– Что ты несешь! – шепчу я, оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто. – У него недавно жена умерла.

– Ну и что? – Она небрежно пожимает плечами. – Он что, от этого стал уродом? Так ты идешь?

Орла протягивает мне сигареты. Я качаю головой.

– Ну как хочешь. – Она бросает на меня сердитый взгляд. – А еще подруга называется!

Орла топает прочь, ботинки ее шлепают по грязи, а я не знаю, что делать, хочу идти за ней, но потом решаю: нет, не надо. Последние несколько недель она ведет себя очень странно. Не знаю, что с ней такое творится, а сама она ничего не говорит. Подозреваю, тут что-то связанно с ее родителями. У них там какие-то свои проблемы, Орла – единственный ребенок, и она как между молотом и наковальней. Хотелось бы ей помочь, но только я пытаюсь заикнуться об этом – нарываюсь на грубость: не суй, мол, нос не в свое дело.

Пробираюсь между деревьями к лагерному костру. Земля усыпана желудями и сосновыми шишками, они то и дело выскакивают у меня из-под ног. Сквозь густые заросли веет легкий ветерок, а воздух такой густой и ароматный, что хоть ножом режь и уплетай за обе щеки, и еще в нем есть что-то от запаха новорожденного племянника Юана, когда его выкупают и попудрят тальком. Все звеньевые уже собрались на поляне, и минут десять мы стоим болтаем о том и о сем, ждем, когда придет мисс Паркин с новыми распоряжениями. Вот и она. Лицо усталое, утомленное. Волосы торчат во все стороны, блузка мятая, словно она не снимала ее уже не одну неделю.

Возвращается Орла, снова веселая, жизнерадостная. Бочком подходит ко мне, припадает губами к уху.

– Еще денек-другой, и у нее совсем крыша поедет, – шепчет она.

– Вечно ты болтаешь, Орла, – рявкает мисс Паркин и переводит взгляд на меня. – Вы обе займетесь сосисками.

Сосиски завернуты в жиронепроницаемую бумагу, их больше сотни, все они такие плотненькие, блестящие. Я отрезаю несколько штук, выкладываю на поднос. Потом беру за конец гирлянды и начинаю вертеть ею над головой, как ковбой лассо. Мы с Орлой переглядываемся и хихикаем. Локаторы мисс Паркин мгновенно улавливают непорядок, и она поворачивает голову в нашу сторону. Выкрикивает наши имена, мы становимся по стойке смирно и застываем, как два телеграфных столба. Я держу сосиски, а Орла ножом отрезает их по одной и кладет на поднос.

– Интересно, что это тебе напоминает, а? – спрашивает она, приставляет сосиску себе к шортам, кончиком немного вверх, и вертит туда-сюда, туда-сюда.

– Как у Каллума, когда мисс Фрейзер наклоняется у доски, – отвечаю я не задумываясь, и нами овладевает припадок истерического смеха, так что руки и ноги слабеют, и мы, вцепившись друг в друга, падаем на землю.

Вдруг, будто из-под земли, появляется мисс Паркин и шлепает нас по голым ногам.

– Какой пример вы подаете младшим? – шипит она. – Быстро вставайте и продолжайте работу, иначе ваши звенья не заработают ни одного очка.

Мы поднимаемся, я пытаюсь подавить новые приступы смеха тем, что думаю о голодающих детишках в Биафре, о людях с отмороженными ногами и о бедных собачках, которых бьют хозяева.

Потом разжигаем костер и выкладываем сосиски на решетку самодельного гриля. Я должна вовремя переворачивать их, и я старательно это делаю, то и дело стряхивая горячие искры, так и норовящие попасть на руки. Орла вертится рядом, организуя тарелки и столовые приборы. Всякий раз, когда мисс Паркин не смотрит, она толкает меня в спину, причем довольно сильно. Когда Орла проделывает это в четвертый раз, я с силой отталкиваю ее, и она падает на землю, рассыпав при этом кучу палочек, которыми надо протыкать сосиски. Она лежит без движения, притворившись мертвой. Я не обращаю на нее внимания. У меня есть значок санитарки, недавно получила, и мне раз плюнуть отличить мертвого от живого.

Сосиски почти готовы, и некоторые я сдвигаю в сторону. Запах такой, что слюнки текут, даже сплюнуть хочется, как это делают мальчишки, но мисс Паркин зорко за мной наблюдает, впрочем, и за Орлой тоже.

Моника и Фей, голова к голове, тоже усердно трудятся. Одна разрезает ножом продолговатые булочки, другая кетчупом выводит на каждой половинке синусоиду. Моника, как всегда, чистенькая и опрятная, прическа такая, будто только что из парикмахерской. Интересно, как ей это удается.

Орла снова поднимается на ноги.

– Я же могла насмерть разбиться, – говорит она, раздраженно надув губки.

– Вот бы мне повезло, – парирую я.

Она берет сосиску и откусывает кончик.

– Как ты насчет слинять вечерком к мальчишкам?

Я не отвечаю. Лагерь мальчишек из юношеского клуба всего в трех сотнях ярдов, через лес и вокруг озерца. Там есть и парни из нашей школы, среди них Юан, с которым я встречаюсь уже пять недель и шесть дней. Он живет по соседству, а знаем мы друг друга чуть не с рождения, но я все равно взяла и влюбилась в него. При одной мысли остаться с ним наедине в палатке сердце мое бьется, как птичка в клетке, но мне не очень хочется, чтоб при этом присутствовала Орла. Юан мой, и делиться временем, проведенным с ним, я не собираюсь ни с кем.

Наконец усаживаемся за еду, и впервые за весь день все сидят тихо, как мышки. Сосиски, уложенные между половинками булочки, кажутся пищей богов. Булочка тает во рту, сосиска острая, пряная, сочная, просто объедение. Мы уплетаем одну за другой, а насытившись, откидываемся на камни, подложив под спины свитера, и хвастаемся оттопырившимися животами.

Солнце садится, тени становятся все длиннее, сквозь деревья постепенно подкрадываются сумерки, прохладный ветерок обдувает наши усталые тела. Когда мисс Паркин отворачивается, Орла тянется к бутылке с кетчупом, переворачивает горлышком вниз и, не торопясь, аккуратно выводит на подносе слова, буква за буквой, с таким видом, словно украшает торт. Я выпрямляюсь, чтоб прочитать: «Роза! Мамочка хочет поговорить с тобой».

Мы встречаемся взглядами. Она смотрит самоуверенно и дерзко, как волк, который вышел на охотничью тропу. Не отрывая от меня взгляда, толкает Розу ногой. Та уже почти спит, свернулась котеночком у меня под боком, но принимает сидячее положение, хотя один глаз остается закрытым.

– Что такое? – спрашивает она, потирая щеку.

– Вот тут для тебя послание, Роза! – Орла трясет ее, чтобы та проснулась как следует. – Смотри! Прямо из астрального мира.

Я быстро хватаю пережаренную, почерневшую сосиску и, до того как Роза успевает прочесть надпись, провожу ею по кетчупу, пока все, что осталось, не превращается в неудобочитаемое месиво.

– Ой! – горестно вскрикивает Роза, а я притягиваю ее к себе.

– Спи, Роза, она пошутила, – говорю я, укладывая ее снова себе под бочок.

– Но что за послание такое, из какого астрального мира? – бормочет она.

– Ни из какого. Спи, – повторяю я, а сама бросаю сердитый взгляд на Орлу.

Она отвечает мне таким же и цедит сквозь зубы:

– Хотела повеселиться, и на тебе, всё коту под хвост.

Глава 2

На следующий день я валяюсь в постели почти до семи, прижавшись к спине Пола, все еще под впечатлением ночной близости с ним. Весь вечер после звонка Орлы меня не покидало чувство настороженности и тревоги, но, когда я уже засыпала, звонок ушел куда-то на периферию сознания. Как только мужчины закончили играть в скраббл и Эд отправился к себе готовиться ко сну, я рассказала Полу, что Элла принимает противозачаточные таблетки. Его реакция, как я и ожидала, была более взвешенной и не столь панической, как моя. Он напомнил мне, что девочка она ответственная и разумная, что через несколько дней ей уже будет шестнадцать лет, еще не взрослая, конечно, но уже и не ребенок. Строгостью тут ничего не добьешься, но поговорить с ней надо, спокойно и мягко, о том, как она себя чувствует и каковы ее планы на будущее. Мы вместе решили, что я поговорю с ней после школы, а заодно и с Дейзи; Элла не должна считать, что я к ней придираюсь.

Потом девочки вернулись с гулянки домой, и все легли спать. Мы с Полом лежали рядышком, тихо говорили о том, не отправиться ли нам пожить на какое-то время в Австралию. Пол уже четырнадцать лет преподает в Сент-Эндрюсском университете биологию моря. Но ему положено заниматься и научно-исследовательской работой, и он подал заявление в Мельбурнский университет. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, ему не должны отказать, и через пару месяцев мы соберем чемоданы и поплывем в город Виктория. Там уже пятнадцать лет живет сестра Пола с семейством, и они ждут не дождутся, когда мы приедем.

Лежа в постели, мы с Полом рассуждали, где будем жить, как станем проводить там время, спорили, что лучше – подводное плавание или верховая езда. Большой Барьерный риф или Голубые горы. А через несколько минут уже занимались любовью; в брачной жизни это занятие продолжается минут десять, но оставляет за собой сладостное чувство, которое потом длится несколько дней.

Дейзи просыпается и встает первой, а за ней я; готовлю завтрак, провожаю до дверей и лишь потом сама отправляюсь работать. С работой мне повезло. Я хожу туда пешком. Кликнув за собой Мерфи, выхожу из дома, и мы идем до конца нашей улицы, упирающейся в береговую линию. Сегодня утром гавань пуста, отлив. Лодки рыбаков отправились дальше в открытое море, туда, где поглубже, где водятся съедобные моллюски и крабы. Гаванская стена простирается более чем на две сотни ярдов, толщина ее почти четыре фута, и я шагаю по внутреннему ее краю, с удовольствием подставляя лицо соленому морскому ветру, который безуспешно пытается согнать меня со стены. Мерфи то и дело останавливается, привлеченный каким-нибудь неотразимым запахом, долго обнюхивает то одно место, то другое, а я оборачиваюсь, жду его и любуюсь нашим домом. Стены его выкрашены лазурной краской, он так уютно смотрится на берегу, словно греется под ласковыми лучами летнего солнышка. Садик, конечно, не мешало бы привести в порядок, да и посыпанная гравием дорожка упирается прямо в дорогу, но мне наш дом кажется идеальным.

Дойдя до конца стены, спускаюсь на дорогу с односторонним движением и кустами утесника, усыпанными желтыми цветами, с одной стороны и песчаным пляжем – с другой. Море, серое и неспокойное, ритмично бьет волнами в берег у моих ног – постоянный мой спутник, несущий мне душевный покой. Я дышу полной грудью, вдыхаю соленый воздух, гляжу в синее небо, где облака несутся к далекому горизонту.

Мне очень нравится здешний климат. Для меня погода не фон, на котором происходят события, она сама – главное событие этих мест. Иногда за сутки здесь можно наблюдать все четыре времени года, словно природа – некий актер, участвующий в прослушивании, чтобы получить свою роль в божественной драме. Сбитые с толку туристы то натягивают непромокаемые плащи, то снимают их и стаскивают теплые свитера, ворча на немилосердно палящее солнце, а уже через двадцать минут снова роются в рюкзаках в поисках теплой одежды, которая согрела бы их, покрывшихся гусиной кожей.

Вода тут не бывает теплой. Никогда. Поэтому огромным благом для этих мест стало изобретение гидрокостюма. В нашей молодости мы ни о чем таком и не слыхивали. Детьми мы вбегали в море, толкались, плясали на волнах, подпрыгивали то на одной замерзшей ноге, то на другой. Зато здесь всегда дует ветер, и в сотне ярдов от берега уже виднеется несколько виндсерферов. Их паруса устремлены в небо, и яркие цветовые пятна бегут по белой ткани, как мазки кисти по картине, выполняемой детской рукой.

Это небо внушает оптимизм, и я чувствую, как и в моей груди оживает надежда. Мысли теснятся, сменяют одна другую, об Орле, об Элле, об Эде – это троица, порождающая в сердце тревогу, – но я стараюсь отбросить их. Наслаждаюсь прогулкой, каждым ее шагом, Мерфи идет по пятам, и морской ветер приятно ласкает мои щеки.

В последний раз поворачиваю за угол и вижу Монику, укладывающую в багажник машины портфель и сумку. Я замедляю шаг, иду нога за ногу. Понимаю, что это трусость, но все равно надеюсь, что она усядется в машину и уедет до того, как я подойду ближе, когда неизбежно надо будет вступить в разговор.

Моника – такой человек, на фоне которого высвечиваются все мои недостатки. Она преуспевающий, всеми любимый и уважаемый врач-терапевт. Прекрасно одевается: на ней всегда шелковая кофточка и элегантный, сшитый по фигуре костюм. Ходит на фитнес, бегает на длинные дистанции, играет в теннис и гольф. Она не сомневается в том, какими достоинствами обладает и чего хочет. Жизнь ее организованна и упорядоченна. Ее дети никогда не забывают взять с собой в школу завтрак или физкультурную форму, а домашние задания всегда делают вовремя. И ей кристально ясно, как их надо воспитывать. Она в точности знает, что нужно ее детям: любовь, мудрое руководство и благоприятные перспективы. Она не пьет больше одного бокала вина за вечер, двух чашек кофе в день и всегда выбирает низкокалорийную выпечку.

Мы с ней давно знаем друг друга, с первого класса начальной школы, с той минуты, когда я, новоиспеченная первоклашка, в своем новеньком передничке, в тугом белоснежном накрахмаленном воротничке, стояла совсем одна на школьном дворе. Кругом царил страшный шум. Мальчишки толкались и теснились в очереди. А у меня болел живот и воротило от самого вида школьного обеда: комковатое картофельное пюре, капуста, от которой меня пробирало до самых печенок, и громадная металлическая банка с сардинами в масле.

Мне очень хотелось плакать. А Моника подвинулась и освободила место рядом. Она похлопала ладонью по скамейке: давай, мол, садись. Волна благодарности поднялась у меня в груди и, видимо, отразилась на лице улыбкой. А потом она вдруг сказала, что у меня грязные туфли. Не мешало бы почистить, обязательно, нынче же вечером. А еще лучше – выбросить и купить новые.

Такова Моника. Одной рукой дает, а другой тут же отнимает.

Что-то сегодня она не очень-то торопится. Ну да, нарочно поджидает, когда я подойду. Что делать, подхожу ближе, она поворачивается ко мне и улыбается, щурясь на солнце:

– Привет, Грейс. Слышала, тебя можно поздравить.

– С чем это?

– Юан говорит, ты получила еще один заказ?

– А-а, вот оно что, – киваю я, будто только что об этом вспомнила. – Да, от Марджи Кэмпбелл.

– От Марджи Кэмпбелл, значит…

Она проводит ладонью по лавандовой живой изгороди. Мерфи думает, что она собирается его приласкать, и подходит ближе, виляя хвостом. Она отталкивает его и быстрыми, проворными движениями срывает увядшие цветы лаванды.

– Марджи… – повторяет она, – потрясающий человек. Настоящий член общины, она чувствует единение людей. Всегда поддерживает местных художников.

Делает паузу и заглядывает мне в глаза:

– И в радости, и в горе.

– Мм… Пожалуй, – улыбаюсь я, не отводя взгляда.

– Том у нас сегодня не пошел в школу. Вчера вечером вдруг заболел, лежит в постели.

Открывает дверцу машины:

– Напомни Юану, чтоб не забывал проверять, как он.

– Хорошо.

– И если ему станет лучше, пусть Юан напомнит, чтобы позанимался на пианино.

– Ладно.

Я открываю калитку и иду к дому.

– И где-то в одиннадцать придет мойщик окон! Его гонорар на кухонной стойке!

Не оборачиваясь, машу рукой и захожу за угол дома. Он построен из громадных цельных кусков серого гранита, соединенных между собой швами золотистого и серебристого цвета. Этот камень хорошо переносит негативные влияния атмосферы, а растущие повсюду вьющиеся розы довершают картину идеального деревенского дома.

Иду по выложенной камнями извилистой дорожке в дальнюю часть сада. Юан – архитектор, и мы с ним работаем вместе. Он проектировал здесь все сам, когда с семьей переехал обратно из Лондона. Флигелек, в котором расположена мастерская, современной конструкции, построен из скандинавской сосны, в нем нет ни единого острого угла. Крыт несколькими слоями кедровой кровельной дранки, и это прекрасно гармонирует с окружающими деревьями. Стропила поставлены под таким углом, что это позволило сделать пять больших мансардных окон, чтобы в дом попадало как можно больше солнечного света. Здесь два помещения: в одном мы работаем, в другом спальня для гостей с двуспальной кроватью и смежной ванной комнатой.

Подходя к двери, вижу через боковое окно Юана. Он стоит перед чертежной доской, работает над перепланировкой амбара для одного из местных стряпчих. На нем футболка с надписью «Не сейчас, я занят», джинсы и кроссовки.

Толкаю дверь. Мерфи с громким лаем бежит к Юану и прыгает ему на грудь. Юан сбрасывает его, чешет за ушами, Мерфи снова лает. Тем временем Маффин, собачка Юана, подбегает ко мне и сует в руку тряпичную тапку. Маффин тоже лабрадор, но характером поспокойней и помягче, чем Мерфи. Беру тапку и швыряю ее через всю комнату. Маффин несется вслед, за ней и Мерфи, потом они вдвоем устраиваются на своем коврике в углу, уложив головы друг другу на спины.

Юан машет руками, словно делает разминку.

– Как прогулялась?

– Отлично. День сегодня просто изумительный. Слышала, Том у вас заболел?

Снимаю куртку.

– Ну да, температура, голова болит, всю ночь рвало. Не знаю, что и делать. – Он трет ладонями лицо. – Я думал, все это уже в прошлом.

– Во сколько ты начал работать? – спрашиваю я.

– Где-то около шести. – Он садится. – От Орлы больше звонков не было?

Качаю головой:

– Я шла сюда сегодня и думала: может, не с чего волноваться?

Вешаю куртку, гляжу на него, ища поддержки. Выражение лица его неопределенное.

– Ну скажи, зачем ей раскачивать лодку? Что ей с этого, какая выгода? – Проверяю, сколько воды в чайнике, потом включаю. – С чего это ей вдруг захотелось ворошить прошлое? Ну в самом деле? – Я вздыхаю. – Кофе будешь?

– Буду.

Пауза.

– Нет, вряд ли она снова позвонит.

Гляжу на него, он поднимает бровь, ждет продолжения.

– А если позвонит, я дам ей ясно понять, что знать ее больше не хочу. В конце концов, мы взрослые женщины. Что она задумала? Будет преследовать меня? Угрожать? Залезет на крышу и станет кричать о нашей с ней тайне?

Поток моего красноречия быстро иссякает. Проходит минута.

– Знаешь что? Я все принимаю слишком близко к сердцу.

– В общем-то… – с сомнением в голосе начинает Юан.

– Нет, правда, так нельзя. Ей самой, наверно, от всего этого не по себе, и…

– Ей никогда не бывает не по себе. Ее ничем не прошибешь, – перебивает он.

– Но она могла измениться.

– А ты изменилась? Или я, например?

– Мы с тобой… – Я думаю. – Ну… и да и нет.

– Только не позволяй ей себя одурачить. Ты прекрасно знаешь, на что она способна.

Я вспоминаю: да, пожалуй, она столько врала в своей жизни, столько людей от нее пострадало… я даже невольно вздрагиваю.

– Как думаешь, она собирается сюда вернуться? – Проглатываю комок в горле. – Думаешь, станет рассказывать всем про Розу?

– Не знаю, – говорит Юан; лицо озабоченное. – Думаю, все возможно… если только она не сделала операцию по трансплантации личности.

Совсем не это я хочу от него услышать. Коленки дрожат, и я плюхаюсь на стул.

– И что же мне делать?

– Веди себя спокойно, говори с ней дружелюбно. Постарайся узнать, чего она хочет.

– По принципу «с друзьями будь близок, а с врагами еще ближе», так, что ли?

– Точно.

– Ты и правда считаешь, что она мой враг?

– А ты сама подумай. Вспомни, как она себя вела.

Я думаю.

– Ну… не такая уж плохая она была… не всегда, правда.

– Она всегда заставляла тебя плясать под свою дудку.

– Так уж и всегда… – медленно говорю я. – Порой мне казалось, что мы с ней занимаемся перетягиванием каната…

В коридоре скрипит пол, мы оба смотрим туда. Господи, как это Тому удалось незаметно прокрасться через сад? Мы слишком увлеклись разговором. Стоит перед нами босой, чешет в паху.

– Грейс, а я заболел.

– Бедняжка. – Гляжу на него с состраданием. – Тебе все еще плохо?

– Нет, уже немного лучше. – Он щурит на меня глаза. – Солнце на улице какое-то слишком жаркое.

– Слышу голос истинного шотландца! Хочешь полежать здесь?

– А можно? А то я в доме совсем один…

– Ну конечно можно.

Юан слегка хлопает его по спине и ведет в спальню. Кровать застелена, я сдергиваю покрывало.

– Залезай, малыш, – говорю я, стараясь придать голосу интонацию веселой и заботливой няньки. – Сон для тебя – лучшее лекарство.

– Жалко, что в этой постели никто никогда не спит. – Он бросается на кровать, обнимает подушку. – Когда у нас гости, они всегда спят в доме. Вот будет мне восемнадцать лет, надеюсь, папа разрешит мне жить здесь, будет у меня такая холостяцкая нора, знаете… А для работы ему вполне хватит места и света в двух комнатах наверху. – Он открывает один глаз. – И для вас тоже, Грейс. Понимаете, я уже буду большой, мне нужно будет свое местечко, потому что я ведь буду приходит поздно… и все такое.

– Сара тоже глаз положила на это бунгало, Том. А она на два года старше.

– Так она ж не собирается все время торчать дома. Как кончит школу, так сразу в университет поедет учиться. – Широко зевает. – Да и мама действует ей на нервы.

– А ты думаешь, просто быть мамой? – спрашиваю я, подтыкая вокруг одеяло. Вспоминаю про Эллу, и снова на сердце ложится камень. – Порой хочешь сделать что-то хорошее, а получается наоборот.

– Я очень хочу есть.

– Потерпи, тебе еще рано есть. Вот проснешься, я тебе что-нибудь приготовлю вкусненькое. Обещаю.

– Спасибо, Грейс. Вы такая клевая.

Я приглаживаю ему взъерошенные волосы. Длинные ресницы его ложатся чуть ли не на полщеки, нос усыпан веснушками, рот широкий, уголками вверх, словно он постоянно улыбается. Он так похож на Юана, что мне даже смотреть на него больно.

* * *

Домой я прихожу позже девочек. Они уже в гостиной. Элла лежит на диване на животе, подложив под голову учебник вместо подушки и закрыв глаза. При этом она лениво накручивает волосы на палец левой руки. Другая рука, свисающая чуть ли не до пола, тянется к Мерфи, который, опередив меня, врывается в комнату. Дейзи сидит боком в мягком кресле, свесив ноги через подлокотник, на коленях у нее какая-то научно-популярная книжка, и, когда я вхожу, она поднимает голову.

– Мам, а ты знала, что химику Антуану Лавуазье во время Французской революции отрубили голову на гильотине? А перед этим он объявил своим друзьям, что, когда голова его отскочит, она будет еще очень долго моргать. – Она снова смотрит в книгу. – И последний раз он мигнул через пятнадцать секунд после того, как его обезглавили.

– Поразительно! – улыбаюсь я. – Представляю, как ему должно было быть больно. – Потираю руки. – Ну-ка, девочки, сменим тему. Думаю, сейчас самое время немножко поболтать.

– Отлично! – Дейзи захлопывает книжку.

– Элла! Хочешь поболтать?

Элла приподнимается на локте и, нахмурив брови, смотрит на меня.

– Я, между прочим, повторяю домашнее задание.

– Вижу, – одобрительно киваю. – Но может, хоть минут на пять отвлечешься, а? Слышишь?

Она тяжело вздыхает и кое-как, чуть не кряхтя, принимает сидячее положение.

– Если это про беспорядок в моей комнате, скажу сразу, что приберусь в выходные. И не надо читать мне нотации.

– Нет, я вовсе не об этом хотела поговорить. – Я сажусь на подлокотник кресла. – Скорее, о мальчиках. Ну, скажем, о тебе и о Джеми, о том, как вы представляете себе будущее.

– Господи! Ты что, смеешься?

Она встает и складывает на груди руки. На ней обтрепанные почти до дыр джинсы. Мерфи лапой пытается поймать бахрому, тянущуюся от штанины по пола.

– Если начнешь давать всякие дурацкие советы насчет мальчиков, я уйду.

– Прошу тебя, Элла. – Я вытягиваю руки ладонями вперед. – Прошу, выслушай меня.

Она смеется – саркастично, почти издевательски. Я стискиваю зубы: только бы не взорваться.

– Могу поспорить, до восемнадцати лет ты была чистенькая такая, аккуратненькая девственница. Ну что ты можешь рассказать нам про мальчиков?

– Может, я действительно отсталая по вашим меркам и не очень-то потакала в их домогательствах, но не забывай, что я как-никак родила вас двоих…

Тут я прикусываю язык и перевожу дыхание, напоминая себе, что речь не обо мне, что мне нужно постараться не замечать неприязни Эллы и убедить ее выслушать меня.

– Дело в том, Элла, что ты быстро растешь, и…

Я умолкаю, пытаясь найти правильные слова.

– И что?

– И торопить этот процесс не всегда хорошо, – продолжаю я. – Порой мы хотим поскорей стать взрослыми, а время еще не пришло. От этого у нас могут быть большие неприятности.

– У нас? У кого это – у нас?

– У вас, Элла. У вас, у кого же еще.

Я встаю перед ней. Особенного толку в этом мало, ведь она выше меня ростом, зато теперь я могу расхаживать по комнате.

– Я понимаю, ты не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали, но пойми и ты, тебе еще только пятнадцать лет, и это факт.

– В субботу будет шестнадцать, – быстро вставляет она. – И мы будем отмечать, не забыла?

– Дело в том, – продолжаю я, стараясь говорить тверже, – что ты моя дочь, и ты живешь в моем доме, и я бы хотела, чтобы ты вела себя так, как должна себя вести всякая порядочная девочка.

Дейзи ерзает в кресле и цокает языком.

Элла смотрит на нее, но лишь секунду, а когда снова поворачивается ко мне, взгляд у нее какой-то ломкий, и я больше не сомневаюсь, что ступила на скользкую дорожку и в любое мгновение могу не удержаться.

– Ах, ты, значит, шарила в моей комнате.

– Да, я была в твоей комнате, но не шарила, как ты выражаешься.

Недоверчивость на ее лице сменяется обидой, а потом гневом.

– Ты моя дочь, и я очень люблю тебя, – продолжаю я. – И желаю тебе только добра.

Она все еще сердито смотрит на меня, но вдруг трезвонит телефон, и Дейзи вскакивает, чтобы ответить.

– Отдохните немного, – говорит она, протягивая мне трубку. – Мам, тебя.

– Кто? – шепчу я.

Она пожимает плечами.

– Мы договорим позже, хорошо? – поворачиваюсь я к Элле.

Та молчит. В последний раз с ненавистью бросает на меня взгляд и уходит. Слышу, как ее каблуки барабанят по ступенькам – она бежит к себе.

Беру у Дейзи трубку:

– Алло?

– У твоей дочери приятный голос.

У меня сжимается сердце: снова Орла. Вся моя решимость испаряется мгновенно, как капля воды на раскаленной плите.

– Грейс!

Я кладу трубку, беру аппарат, иду через кухню и спускаюсь на три ступеньки вниз, в подсобку. Через несколько секунд он снова звонит. Я не отвечаю. Отключаю звонок, вижу, как вспыхивает дисплей и наконец гаснет – на другом конце трубку повесили. Стою, сложив руки на груди, жду. Это повторяется несколько раз, и мне становится ясно, что настроена она решительно и прекращать не собирается. Когда дисплей вспыхивает уже в десятый раз, отвечаю:

– Чего тебе надо?

Говорить стараюсь спокойно, кажется, получается, но колени дрожат, и ноги подкашиваются. Снова беру себя в руки.

– Говорю, голос у твоей дочери совсем как у тебя. Она на тебя похожа?

– Чего тебе надо, Орла?

– Поболтать, – беззаботно отвечает та. – Чего же еще?

– А вот мне не хочется с тобой болтать, – говорю я. – Так что больше не звони.

– Послушай, Грейс, чего ты на меня дуешься? – В ее голосе слышится недоумение. – Почему бы нам не встретиться, не провести вместе часок-другой? Ведь когда-то мы дружили.

– Вот именно – когда-то. Двадцать четыре года назад.

– Но мы же все равно были подругами. Причем близкими. Настоящего друга найти не так-то легко, ты не согласна?

– У меня хватает друзей. И я вполне ими довольна.

– А я хочу с тобой встретиться, – говорит она, на этот раз более уверенно, и за внешне вполне доброжелательным и дружелюбным голосом я ощущаю холодную сталь.

– А я – нет, – твердо отвечаю я. – И хочу, чтоб ты мне больше не звонила.

– Не понимаю. – Она громко вздыхает.

Я жду.

– У нас же с тобой было столько общего, вспомни. Разве нет?

– Все это было давно… и неправда.

«Похоронено и забыто», хочется сказать, но я этого не делаю.

– Ну хоть разок. Давай хоть разок встретимся. Ради нашего прошлого.

– Какого именно прошлого?

– Ты что, хочешь сказать, у нас с тобой в прошлом не было ничего хорошего? Неужели все годы нашей дружбы будут окрашены тем, что случилось потом?

Я снова вспоминаю Розу. Она мне во всем доверяла – безоговорочно, бесконечно. Знакомая печаль сочится и заливает душу, как сок помятого до несъедобности плода.

– Да, будут, – отвечаю я.

– Грейс, я переменилась, теперь я совсем другая. – Она понижает голос до шепота. – Честное слово. Не могу объяснить… По телефону все звучит как-то глупо, и мне кажется… я боюсь, что ты мне просто не поверишь.

Она смеется, и этот звук раздражающе скрежещет у меня в голове.

Я отнимаю трубку от уха и держу ее на вытянутой дрожащей руке, чтобы только не слышать ее взвинченного голоса.

– Понимаю, все это может показаться довольно странным, прошло столько времени, и вот я снова явилась, позвонила, но прошу тебя, выслушай меня. Я приехала в гости к маме. Сейчас она в Эдинбурге живет. В Мерчистоне. А папа, ты знаешь, наверно… несколько лет назад он умер.

Я снова прикладываю трубку к уху.

– Мне очень жаль. – Мне действительно его жаль. – Мне очень нравился твой отец. Он всегда ко мне хорошо относился. И твоя мама тоже. – Секунду молчу. – И я ее тоже любила.

– Я знаю. Все это было очень грустно. Папа сильно болел, мучился, ему было очень больно, но в конце успокоился и… ну… В общем, всем нам придется рано или поздно…

– Ты говоришь как настоящая американка.

– Правда?

– Интонация. Некоторые слова.

– Это благодаря Канаде. Я жила там довольно долго.

– А как твоя мама?

– Нормально. Снова вышла замуж. Счастлива с новым мужем. Мюррей Купер его зовут. Добрый малый, как ты говоришь.

Я напряженно пытаюсь уловить в ее голосе хоть капельку озлобленности или обиды, но ничего такого не слышу. Может, она и вправду изменилась? Отбрасываю эту мысль, вспомнив слова Юана: «Выясни, чего она хочет».

– Зачем ты хочешь встретиться?

– Длинная история. Лучше говорить тет-а-тет.

– А какое отношение эта твоя длинная история имеет ко мне?

Стараюсь говорить легко и свободно, а у самой челюсть трясется, во рту пересохло, каждое слово дается с трудом.

– Успокойся, Грейс. Это совсем не то, что ты думаешь, – таинственно говорит она, и в интонации ее слышится радость. – Давай я заеду к тебе завтра, идет?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Лучше я к тебе. И не завтра. Давай в четверг.

– В Эдинбурге?

– Да. Мне все равно там надо купить кое-какие материалы – кисти, акрил и все такое.

– Ты все еще занимаешься живописью?

– Где встретимся?

– Есть один ресторанчик, на середине Кокберн-стрит, с левой стороны, если ехать к центру. В час устроит?

– Отлично.

– С нетерпением жду.

Слышу, она улыбается.

– До встречи.

И все, тишина, но ноги мои продолжают дрожать в коленках и больше не держат – я опускаюсь прямо на пол. Минут пять, не меньше, сижу без движения, пытаюсь осмыслить степень своего испуга. С одной стороны, она говорила дружелюбно и заинтересованно, но с другой – была напориста, бесцеремонна и довольно решительна. Возможно, ей просто хочется возобновить нашу дружбу, но это вряд ли. Орла никогда и ничего не делала просто так, у нее всегда были тайные намерения и планы, и, как напомнил мне Юан, пока она не добьется своего, не остановится. Вспоминая прошлое, мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к твердому убеждению: даже если в ней осталась лишь половина прежней неудержимости и способности манипулировать людьми, мне надо ее очень и очень опасаться. Осторожность и еще раз осторожность. Нельзя снова впускать ее в свою жизнь, ни в коем случае. Зачем мне это живое напоминание случившейся много лет назад трагедии? А кроме того, я не хочу, чтобы она появилась рядом с Полом и моими девочками в свете того, что ей обо мне известно.

Июнь 1978 года – 1982 год

Мать Орлы – француженка. Она носит аккуратные черные костюмы с узкой юбкой ниже колена и коротеньким, свободного покроя жакетом с квадратными карманами и большими пуговицами. На ней всегда какой-нибудь шелковый шарфик с узорами, который она обычно три раза оборачивает вокруг шеи и подтыкает под воротничок. И еще она неизменно надевает не колготки, а чулки. И туфельки с каблуками в три дюйма. Губы красит красной помадой, хранит которую в холодильнике. Духи ее одновременно и простенькие, и очень необычные, и это мне в ней чрезвычайно нравится. За мойкой посуды она всегда напевает печальные песенки. Она курит сигареты открыто и вызывающе, затягивается, закидывает голову и пускает в потолок кольца дыма. Меня она называет «mon petit chou»[544] и гладит по голове, словно кошку, медленными, долгими и щедрыми движениями, и я всегда при этом гляжу ей в лицо и не могу не улыбаться. Когда я прихожу к ним в гости, она целует меня в обе щеки. У нее случаются вспышки гнева, и тогда она топает ножкой и употребляет слово «merde».[545] И тут же, буквально через секунду, весело смеется, словно мир для нее снова стал исполненным счастья и радости. Когда отец Орлы приходит домой с работы, она целует его в губы и гладит его руку таким же движением, каким меня по голове.

– Эта мадам – совершенная эгоистка, – говорит моя мама.

– Рыбка, которую выбросили из воды, – говорит мать Юана.

– Бог знает что в ней Роджер нашел, – говорит мой отец. – Кокетничает, как блоха в бутылке.

А мне она кажется удивительной женщиной. Когда мне уже десять лет, я задаю ей вопрос: неужели она всегда хотела жить в Шотландии? Она запрокидывает голову и хохочет, словно не слышала вопроса смешнее. Потом смотрит на меня загадочным взглядом.

– Будь осторожна, Грейс, с человеком, в которого влюбишься. Жизнь можно прожить по-всякому, выбрать любую дорогу.

Мне разрешается называть ее просто по имени.

– Ан-же-лин, – говорю я, отчетливо выговаривая каждый слог.

Она хлопает в ладоши:

– Произношение просто идеальное!

Для Анжелин я умненькая, хорошенькая девочка, и лучшей подруги для своей дочери она и желать не хочет.

Орле разрешают пить вино. Его смешивают пополам с водой, но она пьет его из настоящего винного бокала, сидит с родителями за столом как равная, имеет право вступать в разговор, и ее слушают, как настоящую взрослую.

Мы с Орлой – единственные дети в наших семьях, но меня часто оставляют дома, никуда не пускают, грузят всякими выражениями типа «это очень опасно», «будь осторожна», «смотри не упади», «так и убиться можно», а Орле разрешают зимой купаться в море, бегать по лужам, отправляться в походы с ночевками под открытым небом.

Однажды, когда мне уже десять, я застаю Анжелин в садике позади дома без бюстгальтера.

– В этой стране, – говорит она, – мало солнца, надо пользоваться каждой минуткой солнечного дня.

Я глаз не могу от нее оторвать. Кожа цвета жженого сахара и вся блестит, смазанная маслом с сильным запахом кокосового ореха. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, и соски ее касаются моей руки.

И еще она католичка. Носит на голове черную кружевную мантилью. И тогда становится похожей на Скарлетт О’Хара из фильма «Унесенные ветром». Когда взгляд ее черных блестящих глаз устремляется в мою сторону, я испытываю настоящее блаженство. Иногда мама позволяет мне сходить с нею в церковь, и я вижу, как истово она молится, словно вся жизнь ее зависит от этой молитвы. Молитвы она читает на французском, вполголоса, с придыханием, быстро произнося монотонные фразы, и пальцы ее перебирают жемчужины четок, проходя полный круг и опять начиная сначала. Потом зажигает перед статуей Девы Марии свечку, крестится, поворачивается ко мне и берет за руку.

– Хочешь мороженого? – спрашивает она, и я с улыбкой киваю, заглядывая ей в глаза.

У нас в доме пища за столом обычно самая простая.

– Давай наворачивай, – говорит мама, передавая мне тарелку с горячей тушеной картошкой с помидорами. – Румяная станешь, как помидор.

Анжелин же при одном упоминании об отварной солонине с капустой или о рубленом бифштексе с картошкой морщит носик. Она говорит, что традиционный шотландский хаггис[546] даже порядочная собака есть не станет. Раз в неделю она едет в Эдинбург и покупает там цукини, баклажаны и сладкий перец, а также оливковое масло и анчоусы. Порой они едят перед экраном телевизора. Обычно сушеные фрукты – абрикосы и фиги, макая их в мягкий сыр камамбер, специально для этого расплавленный прямо в коробочке.

Орла с матерью общается мало, чаще всего вообще не обращает на нее внимания.

– Я скорее папина дочка, чем мамина, – говорит она.

Когда мы уже становимся старше, подросткового возраста, между ними происходят настоящие ссоры, с визгами и криками, кто кого перекричит. Орла ругается по-французски, орет на мать, быстро и лихорадочно выкрикивая французские слова, швыряется чашками и бокалами, пока мать не хватает ее за кисти рук и не начинает трясти изо всех сил. Как раз после таких схваток Орла без предупреждения заявляется к нам, просто приходит, и все, как к себе домой. Неважно, чем я в это время занимаюсь – пью чай, или мокну в ванне, или даже сплю, – она все равно врывается и закатывает истерику. Мама успокаивает ее, утирает ей слезы, выслушивает жалобы, кормит домашним печеньем и пирожными. Потом папа отвозит ее домой. Если бы я устроила что-то подобное, мне просто сразу указали бы на место, велели бы немедленно прекратить эти глупости, но Орле все сходит с рук.

– Очень нервная девочка, – заявляет мама. – Это в ней французская кровь играет.

Когда мне исполняется четырнадцать лет, бабушка везет меня в Эдинбург. В большом универмаге она отправляется в туалет, я стою неподалеку, жду, когда она выйдет. Потом делаю буквально несколько шагов и захожу в отдел дамского белья, стою у прилавка, перебираю висящие на вешалке ночные сорочки с изысканными кружевами на лифе и рукавах.

И вдруг вижу Анжелин. Сердце подпрыгивает, я открываю рот, чтобы поздороваться, но тут к ней подходит какой-то мужчина. Я узнаю его, это отец Моники. Недоумеваю, что он здесь делает. Вижу, как он обнимает ее сзади и она прижимается к нему спиной, а он целует ее в шею. Потом что-то шепчет на ушко, еще крепче обнимая за талию.

Она замечает меня, и бровь ее слегка приподнимается. Анжелин прижимает пальчик к губам и держит так до тех пор, пока я движением бровей не даю ей знать, что поняла. Она улыбается и посылает мне воздушный поцелуй.

Я не знаю, что и подумать.

Глава 3

На кладбище никого, кроме меня. Деревья качаются и шелестят листьями, они кое-как защищают кладбище от непрерывного соленого ветра с моря, но все равно многие надгробные камни уже покосились или совсем упали, другие потускнели, покрылись мхом. Люди забыли про лежащих под ними близких, а погода довершила остальное. Но к одной могиле это не относится. Надгробный камень стоит прямо, позолоченные буквы на розовом мраморе читаются отчетливо.

Роза Адамс

1975–1984

Покойся с миром в руках Господа

Видно, что за могилой тщательно ухаживают. И я тоже принесла с собой несколько нежных желтых роз, двенадцать, если быть точной, перевязанных шелковой ленточкой кремового цвета. Ставлю их в вазу, выпалываю несколько сорняков. Потом становлюсь на колени, складываю ладони и закрываю глаза. Вот уже двадцать четыре года я прихожу сюда, и всякий раз меня неизменно охватывает чувство вины, сожаления, глубокой печали и раскаяния. Но сейчас, после вчерашнего звонка Орлы, все эти чувства вытеснил страх. Я ужасно боюсь разоблачения. Пытаюсь молиться, но мы с Богом никогда не были близки, и молиться я не умею, а теперь и подавно – я не чувствую, что у меня есть хоть какое-то право призывать Его и обращаться к Нему. И тогда я обращаюсь прямо к Розе: «Прошу тебя, Роза. Прошу тебя, прости. Я сделала все, что могла. Прости меня». Не много, конечно, но больше я ничего не могу придумать.

В ушах продолжает звучать голос Орлы, и я ловлю себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове все, что она говорила. И чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что она настойчиво вела меня туда, куда ей было нужно; она добилась своего, разговорила меня, и я в конце концов согласилась на встречу. Я очень недовольна собой: снова попалась в ее силки и становлюсь частью ее плана, но в то же время не знаю, что можно было с этим поделать. Она бы все равно не отстала от меня. Если бы я не ответила на вчерашний звонок, она бы позвонила сегодня, и завтра, и послезавтра, звонила бы до тех пор, пока бы я не сломалась. Теперь остается лишь терпеливо выслушать все, что она хочет сказать, и надеяться, что она снова исчезнет с моего горизонта, не причинив ни мне, ни моим близким никакого вреда. В одном я совершенно уверена: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она встретилась с Полом и с моими девочками, я отчаянно не хочу этого. У меня своя жизнь, неплохая, надо сказать, и для Орлы в ней нет места.

На обратном пути к машине останавливаюсь перед камнем на могиле матери Юана.

Морин Элизабет Макинтош

1927–1999

Возлюбленной жене, матери и другу

Меня снова поражает, как, впрочем, и всегда, одна мысль: это тире между двумя датами ничего не говорит о жизни, которую прожила эта женщина. Морин, или Мо, как все ее звали, воистину была земным воплощением самой идеи материнства; ее любили все без исключения, а вдобавок она принимала участие в моем воспитании не меньше, чем мои собственные родители. Мо родила шестерых детей – четверых мальчиков и двух девочек. Мои же родители в течение почти двадцати лет безуспешно пытались зачать ребенка, и у них получилось, только когда брак приблизился к концу второго десятилетия и никаких надежд на долгожданное дитя у них уже почти не осталось. Каждый месяц они ждали знака, а когда этого не происходило, предавались горестному отчаянию, посылая проклятия судьбе; жизнь их потеряла всякий смысл, говорила моя мать, и тогда, совсем уже расставшись с мечтами о ребенке, они с головой окунулись в работу: мать трудилась в университетской библиотеке, а отец плотничал в местной строительной фирме.

Мо со своим мужем Энгусом жили по соседству, их дети, здоровый, жизнерадостный выводок, частенько лазили через нашу изгородь, и эти вторжения не могли не влиять на жизнь моих родителей. Возможно, общение с соседскими ребятишками было для них неким утешительным бальзамом. С девочками моя мать частенько пекла вместе пирожные, а отец учил мальчиков работать с деревом, пользоваться электрической пилой, скреплять деревянные детали, шлифовать, делать скворечники, вырезать деревянные ложки, изготовлять вешалки и полки.

В такой вот атмосфере, когда родители уже совсем махнули на все рукой, на двадцать первый год их брака вдруг появилась на свет я. Но после всех этих бесконечных ожиданий, надежд, молитв и разочарований моя бедная мать вдруг обнаружила, что уход за ребенком требует слишком много сил и забот и она зачастую с этим просто не справляется. И вот так вышло, что, когда я наотрез отказывалась есть кашу или вместо горшка писала в трусы, Мо просто забирала меня к себе, и я оказывалась в чужом доме, окруженная толпой детишек. Меня сажали в детскую коляску к Юану, младшенькому, который был всего на три месяца старше меня, или совали в детский манеж на кухне, где Мо резала овощи, разделывала курицу и вела с нами бесконечные беседы.

Когда я подросла и меня отдали в детский сад, мама снова стала ходить на работу. И теперь каждый день я была избавлена от назойливой опеки родителей, столь омрачавшей мое детство, но неизбежной, когда в семье всего один ребенок; из детского садика меня забирала Мо вместе с Юаном, и остаток дня я проводила с ними и с другими отбившимися от семьи детишками, которым некуда было пойти. Частенько я оставалась до вечернего чая, мне с Юаном под попу подкладывали подушки, пока мы не подросли и не смогли сидеть нормально, чтобы над столом были видны не только наши макушки, но и подбородки.

Жаль, что я не принесла двух букетов, надо было и для Мо захватить. Зато убрала с могильной плиты комья земли и опавшие листья – и то дело. Она умерла уже почти девять лет назад, но я до сих пор помню ее голос. «Есть вещи, Грейс, которых нам знать не положено. Принимать как должное – и все тут».

Пытаюсь вспомнить, что я принимала как должное, а что – нет. И надеюсь, что, где бы Мо сейчас ни была, она бы поняла меня.

До дома, где живут родители, две минуты езды, и на обратном пути из церкви я заворачиваю к ним ненадолго. Отца застаю на стремянке. Ему уже под девяносто, но он все такой же бодрый и деятельный. «Если б я не жил как нормальный мужик, давно бы сыграл в ящик», – любит говорить он.

Я подхожу к стремянке:

– Эй, там, наверху, привет!

Он смотрит сквозь ступеньки вниз:

– А, это ты, детка. Чего не на работе?

– Надо было кое-что сфотографировать, как раз для работы.

– Хорошая, как я погляжу, у тебя работенка! А сюда каким ветром занесло? – Он осторожно спускается. – Ну конечно, небось за тортами приехала ко дню рождения. – Он крепко меня обнимает. – Мама уже несколько дней переживает, все из-за этой глазури. Как делать, розовую для обеих или только для Эллы?

– Только для Эллы.

– Я ей так и сказал.

Иду за ним к скамейке, он тяжело опускается на нее и откидывается на спинку так, что ноги взлетают в воздух.

– Ты посмотри, какой вид!

Дыхание у него хриплое, он торопливо достает из кармана платок и откашливается.

– Нет, такого вида ни за какие денежки не купишь.

Папина скамейка стоит на вершине холма, с нее действительно открывается прекрасный вид: склон полого сбегает вниз, постепенно переходя в береговую линию, за которой раскинулось море. Воздух здесь чист и свеж, на далеком горизонте едва заметно ползет танкер. Ветер довольно крепкий, на волнах, бьющихся о скалы, белые барашки, в небе кричат чайки; они изящно планируют над водой, время от времени резко срываются вниз и ныряют в погоне за рыбой.

Я дышу полной грудью и невольно улыбаюсь.

– Да, мне очень здесь нравится, – говорю я и вдруг замечаю на папином носовом платке красное пятнышко. – Это что у тебя там, папа, кровь?

– С чего вдруг? – Он прячет улику подальше в карман. – Что мама, что ты – все вы одинаковые. Вечно ищете проблемы там, где их нет и быть не может.

– Папа!

– Ну что «папа»?

Лицо его невинно, как у младенца, но в глазах затаилась явная тревога.

Как хочется обнять его, крепко прижать к себе, но я беру себя в руки. Хватит с меня своих проблем, они и так скоро сведут меня с ума… я едва удерживаюсь от слез и от желания рассказать ему обо всем, что меня мучит.

– Хочешь, приготовлю чая?

– Боюсь, ты только помешаешь маме. – Он саркастически хмыкает. – Минуту назад я пытался сочинить себе чашечку, но меня поперли с кухни.

Кладу руку ему на плечо, потом встаю и иду в дом. На стенах коридора у моих стариков развешено множество фотографий: вот мы с Юаном сидим рядышком в коляске, с ног до головы перемазанные мороженым; вот я с папой, который держит в руках полку, сделанную моими руками; свадебная фотография родителей, на которой потрясающе юная парочка, застенчиво взявшись за руки, позирует на паперти церкви.

Есть среди них и фотография, на которой сняты мы с Орлой. Нам по тринадцать лет, мы стоим на фоне высокого деревянного забора, обнимая друг друга за талию, и наши сапожки для верховой езды и бриджи заляпаны грязью. У обеих рот до ушей. Я хорошо помню этот день. Мы с ней участвовали в местных отборочных соревнованиях по верховой езде и вернулись домой с трофеями: четыре наградные розетки и два кубка на двоих.

Я наклоняюсь поближе и вглядываюсь в эту фотографию. Сразу видно, что на ней сняты лучшие подруги: мы с Орлой почти висим друг на друге, усталые и веселые, моя голова лежит у нее на плече. Она тогда была почти на шесть дюймов выше меня, лишь позже я догнала ее. Я гляжу на ее лицо, обрамленное черными вьющимися волосами, на ее темные глаза, открытую улыбку, и меня охватывает чувство, которого я никак не ожидала. Я счастлива. Завтра, в первый раз за двадцать четыре года, мы снова посмотрим в глаза друг другу. Ей стоит лишь шепнуть несколько слов кому надо, и мой мир будет полностью разрушен, уничтожен… но, оказывается, в душе моей есть крохотный уголок, который с нетерпением ждет встречи с ней.

Потрясенная, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене, пытаюсь напомнить себе, что в моей ситуации подобная чувствительность просто неуместна. Мне надо постоянно быть начеку и использовать любой удобный случай, чтобы дать ей от ворот поворот, пока она еще не успела снова разрушительным вихрем ворваться в мою жизнь. Здесь ошибок делать нельзя ни в коем случае, иначе…

Снимаю фотографию со стены и иду на кухню, где мама украшает розовой глазурью поверхность торта диаметром двенадцать дюймов. Открываю дверь, и она сразу испуганно вскидывает голову. Щеки покрываются малиновым румянцем, она тяжело дышит, словно только что пробежала стометровку.

– Ах, это ты, Грейс, – говорит она и обходит стол кругом, чтобы поприветствовать меня. – Боже мой, как ты здесь оказалась? – Она кое-как обнимает меня, делает шаг назад и сердито смотрит в глаза. – Если явилась за тортами, то знай: я еще не закончила.

– Да знаю, раньше субботы готовы не будут, – говорю я и целую ее теплую щеку. – И я не собираюсь тебя торопить. – Протягиваю ей фотографию. – Можно, я возьму ее на время?

– Конечно. Хоть совсем забирай, – машет она ножом.

– Спасибо, мама.

Сую фотографию в сумку, хотя сама еще не совсем понимаю, зачем она мне.

– Интересно, как у нее сейчас дела, у Орлы, – небрежно бросает она.

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею. Сорвалась с места и пропала куда-то.

– Но она же писала тебе, Грейс. – Мама бросает на меня пристальный взгляд. – А ты отнеслась к ее письмам небрежно, можно сказать, наплевала.

Да, с этим вряд ли поспоришь. Снимаю с крючков пару чашек.

– Я только что была у папы. Хочется выпить с ним чая. Может, прервешься на минутку и посидишь с нами?

– Нет, нет, нет! Я занята, надо сделать последние штрихи. – Она прищурилась и с разных ракурсов проверила безупречную гладь глазурованной поверхности торта. – А ты иди поговори с ним. У него вдруг появились какие-то нелепые идеи насчет покраски дома. Я закончу с тортами и быстренько приготовлю ланч. Как я понимаю, ты остаешься на ночь?

Не знаю, что на это ответить.

– Ну… только если это будет удобно.

Она хмурит брови:

– С каких это пор моя родная дочь считает, что это может быть неудобно? Разве я давала тебе повод?

– Нет, мама, я не то имела в виду, – отвечаю, раскладывая пакетики с чаем по чашкам. – Конечно, я с удовольствием останусь на ланч. Но у тебя, как я понимаю, еще с тортами много работы.

– Я делаю торты для девочек на каждый день их рождения, начиная с года. – Она вынимает из папиной чашки пакетик с чаем. – Этот твоему отцу не пойдет! Положи ему лучше с мятой. У него неприятности с желудком.

– А что там у него такое? – Стараюсь говорить как бы по ходу дела, разливая по чашкам кипяток, и лишь потом гляжу ей прямо в лицо. – Мама, скажи честно, папа плохо себя чувствует?

– Ну ты же знаешь своего отца. – Она проскальзывает мимо и берет из стола еще один нож. – Вечно твердит, что у него ничего не болит.

Думаю, стоит ли сообщить ей, что видела кровь на его платке, но мама уже вышла из кухни в кладовую и что-то там энергично ищет. Я беру чашки, выхожу к скамейке и сажусь рядом с папой.

– Слышала, у тебя желудок пошаливает?

– У кого, у меня? – Он оглядывается, будто рядом еще кто-то может быть. – Да я здоров как бык, не знаю, куда силы девать. Твоя мать помешалась на моем здоровье. – Он отхлебывает из чашки и морщится. – Ну рассказывай, как там мои внучки?

– Почему ты не сходишь к врачу провериться, папа? Столько хороших клиник кругом… ты же знаешь.

– Я знаю одно: старость – не радость. А я старею, детка. Это факт. И суетиться по этому поводу нет смысла. Только хуже будет. Посмотри вон на Энгуса. В голову ничего не брал, пока до него не добрались врачи. К ним только попади. Да и Мо тоже. – Он устало качает головой. – С ней то же самое случилось.

– Прошу тебя! – Я беру его за руку и кладу ее себе на колени. – Пожалуйста, папа. Ради меня.

– Ну… даже не знаю, девочка.

На лице его сменяется несколько выражений, от неприятия моей идеи до раздражения, брови сдвигаются, потом вскидываются, шевелятся; кажется, он смилостивился, на лице написано: «Ну так и быть, может, и схожу».

– Ты всегда умела добиваться своего.

– Я так понимаю, что ты согласен, – говорю я с улыбкой.

– Так как там наши девочки? Много с ними хлопот?

– Девочки у меня замечательные, – киваю я.

Кивать-то киваю, а сама думаю о том, что после вчерашней стычки Элла ведет себя так, будто меня на свете не существует. Надо будет продолжить прерванный разговор «про мальчиков», и я понимаю, что борьба предстоит нелегкая.

– Элла получила главную роль в «Ромео и Джульетте», не забудь отметить это событие в своем дневнике.

– Обязательно, с удовольствием.

К соседнему дому подъезжает машина, и из нее выбирается молодая пара. Мы приветственно машем друг другу. Они направляются по дорожке к дому, а папа глубоко вздыхает.

– Да, все изменилось с тех пор, как скончались Мо с Энгусом. Вот и весна пришла, а в доме новые хозяева.

– Я тоже, папа, к этому никогда не привыкну.

Кладу голову ему на плечо, и мы смотрим, как волна набегает на берег, откатывается, набирает силу и снова идет на штурм.

– Время не ждет, – говорю я.

– Да уж, в том-то и штука.

– Завтра я еду в Эдинбург. Вам чего-нибудь привезти?

– С чего это тебя вдруг понесло в такую даль?

Отец всегда с недоверием относился ко всяким поездкам и путешествиям, даже самым коротким. Он представить себе не может, какая сила способна заставить человека тащиться куда-то дальше чем за десять миль от Сент-Эндрюса.

– Да и вообще, в наши-то дни можно по Интернету заказать все, что угодно, с доставкой на дом.

– А я люблю сама ходить по лавкам художника, по галереям. Мысли всякие возникают.

Я умолкаю. На языке так и вертится: «Папа, ты помнишь Орлу? Она уже два раза мне звонила. Хочет со мной встретиться. Не знаю зачем, зато знаю, что я очень этим напугана. Ты очень любишь меня, папа? Очень-очень?»

Мне хочется выплеснуть это перед ним, выговориться, и я уже раскрываю рот, но как раз в эту минуту подходит мама и ставит перед нами поднос.

– Давайте уплетайте, и без всяких церемоний.

Мама умеет приготовить вкусный сэндвич, и, когда настает время уходить, я чувствую, что сыта по горло. Отъезжая, вижу в зеркальце заднего вида: они стоят обнявшись и смотрят мне вслед, держась за калитку.

Когда я сворачиваю к дому Юана, где меня ждет работа, уже почти два часа.

Вхожу в мастерскую. Юан говорит по телефону и смотрит на меня.

– Конечно. Не волнуйся. Встретимся через неделю. – Кладет трубку на рычаг. – Ну что, утро прогуляла?

– Делала фотографии. Потом ездила на кладбище. Заехала к папе с мамой, перекусила. – Опускаю сумку на пол. – Как Том? Как себя чувствует?

– Нормально, слава богу. – Не вставая с кресла, он откатывается от стола. – Пошел в школу.

Подхожу ближе, сажусь на край:

– Она снова звонила.

Широко раскрытыми глазами он смотрит на меня в упор:

– Ты спросила, чего ей надо?

– Она не ответила. – Смахиваю со стола несколько крошек, отправляю их в мусорную корзину. – Сказала, что сообщит, когда мы встретимся лично.

– Ну а ты?

– Завтра встречаемся, в Эдинбурге.

Он смотрит в пол, размышляет.

– И еще она сказала, что это совсем не то, что я думаю.

Он снова смотрит на меня:

– Она тебе все, что хочешь, скажет, лишь бы тебя заполучить.

Утром у меня тоже мелькнула такая мысль, а потом весь день изводила, так что сердце болезненно сжимается, когда Юан почти слово в слово повторяет ее вслух.

– Но что еще мне остается делать? Надо ехать. А когда она узнает, за кого я вышла… – Пытаюсь смеяться, но что-то плохо выходит. – Она же ничего никому не расскажет, правда?

Он становится напротив, сунув руки в карманы, двигает плечами вперед, потом назад:

– От нее всего можно ожидать.

Грудь его находится на уровне моих глаз, и я подавляю желание опустить на нее голову и заплакать от страха и отчаяния.

– Ты так плохо о ней думаешь?

– Это ж не баба, а настоящая чума, Грейс. Она всегда такой была. – Он кладет ладонь мне на руку. – Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет.

Ладонь у него теплая, крепкие пальцы охватили мое предплечье. С ним я чувствую себя в безопасности. Освобождаюсь от его руки, отхожу, и теперь между нами стол.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Я справлюсь.

– Думаю, мне лучше удалось бы уговорить ее.

– Сомневаюсь, Юан. Ты ей никогда не нравился. Мне кажется, я сама справлюсь. – Делаю глубокий вдох, иду к своему столу и сажусь в кресло. – Ну да, я уверена, у меня все получится.

Передо мной на столе пачка фотографий, с которыми нужно работать. Это виды с домом Марджи Кэмпбелл в Ионе, мой очередной заказ, которого я долго и с нетерпением ждала. Обожаю писать море с его переливами оттенков и настроений. Марджи дала мне полную свободу интерпретировать фотографии по своему вкусу. Холст уже натянут и загрунтован, я надеялась начать прямо сегодня, но сейчас стало понятно, что сосредоточиться не смогу. В голове маячит только одна мысль: чего Орла от меня хочет, что у нее на уме? Отчаянно хочу это знать, жду не дождусь, поскорей бы пришло завтра, и все бы закончилось, и я снова зажила бы своей обычной, размеренной жизнью.

Июнь 1976 года

Мы с Юаном играем рядом с нашим штабом, который устроили на опушке леса. Юан недавно вступил в скауты и теперь всегда носит в кармане перочинный ножик и тонкую веревку. На ней он тренируется вязать узлы, а сейчас связывает мне обе руки и приматывает к стволу дерева.

– Сбегаю домой, принесу что-нибудь поесть, – говорит он и убегает. – Жди меня здесь! – слышу издалека его голос.

Я жду. А что еще остается делать, если тебя привязали? Я прислоняю голову к коре и наблюдаю за муравьями, которые ползают по стволу и по моим рукам. Незаметно погружаюсь в полудремоту. Проходит неизвестно сколько времени, и сквозь сон слышится голос матери:

– Господи, да что же это такое?

Я виновато вздрагиваю:

– Юан сейчас придет, через минутку…

Мама борется с узлом:

– Что это за игры у вас такие, Грейс? Бог мой, на кого ты похожа!

Юбка у меня задралась почти до пояса, и она торопливо одергивает ее.

– И это твои новые сандалии! – горестно кричит она.

Узел наконец поддается, и я пытаюсь вытереть с сандалий грязь, но мама не дает, изо всей силы трясет меня, хватает за руку и тащит за собой.

На звонок дверь открывает Мо; она стоит в проходе и улыбается, вытирая руки о передник. Но едва лишь мама раскрывает рот, улыбка с ее лица исчезает.

– Знаешь, где я только что нашла Грейс? – Мать толкает меня вперед. – В лесу, за полем! Она была привязана к дереву. Одна! И юбка на ней была задрана чуть не до шеи. А если бы это была не я, а кто другой? Он мог сделать с ней все, что ему захочется!

Рядом с Мо появляется Юан.

– Я уже собирался бежать обратно! – Он поднимает перед собой сумку с сэндвичами, имбирной коврижкой домашней выпечки и двумя бутылками лимонада. – Я прибежал за едой, понимаете?

– В следующий раз, Юан, не оставляй Грейс одну, а бери с собой, – говорит Мо, приглаживая ему вихры.

– Но ведь я охраняла наш штаб, – говорю я.

– Ага, – подтверждает Юан, хмуро поглядывая на наших матерей. Он кладет сумку с едой на землю и дергает себя за пальцы так, что трещат суставы. – И вообще, что мы такого сделали?

– Ты слышишь, Мо, это он привязал ее к дереву! – Мама так кричит, что от неожиданности Мо делает шаг назад. – Привязал к дереву, ты можешь это себе представить?!

– Послушай, Лилиан, немножко свободы им не помеша…

– И ты имеешь наглость учить меня, как воспитывать детей? У тебя самой Клер целыми днями болтается по улицам с местными хулиганами, Джордж по вечерам уже лыка не вяжет… а твой Юан? Вечно что-нибудь натворит!

Мо белеет, как ее же свежевыстиранная, развевающаяся на ветру простыня.

Мама опускает голову и смотрит на меня.

– С Юаном ты больше играть не будешь, поняла? – говорит она и переводит взгляд обратно на Мо. – А на после школы я приму еще кой-какие меры.

Мама резко поворачивается и ведет, нет, скорее, тащит меня за собой, словно на буксире. Я оглядываюсь: Юан все еще трещит суставами пальцев, потом бьет кулаком по дверной коробке, и Мо уводит его в дом.

На следующий день в школе он со мной не разговаривает.

– Я оказываю на тебя дурное влияние, – сообщает он, сковыривая грязь со штанов. – Мама говорит, я должен держаться от тебя подальше.

Я от обиды вся мертвею, что-то лепечу, мол, я постараюсь убедить свою мать, что она не права. Он ноль внимания. Я сержусь, потом меня охватывает невыносимое отчаяние, грудь болит, словно от удара кулаком. Меня зовут прыгать через скакалку, но я не иду. Шаркая новыми сандалиями, отправляюсь смотреть, как Юан играет с мальчишками в футбол.

Весь следующий месяц после школы я хожу играть к Фей. Она целыми днями сидит дома, на улицу носа не кажет, не то что по деревьям лазить. Море, говорит, холодное, в нем купаться нельзя. У нее нет ни собаки, ни цыплят, ни козы, а сестра ее вечно меня поправляет:

– Надо говорить не «заместо», а «вместо»! Не ставь локти на стол! Если что-то просишь, надо говорить «пожалуйста»!

В пять часов у нас вечерний чай, но я отказываюсь есть, выхожу из-за стола, оставляя тарелку нетронутой. Так проходит две недели, я все больше и больше устаю, становлюсь вялой и апатичной, уже не в состоянии ходить в школу, и маме приходится сделать то, что делать она терпеть не может, – взять на работе отгул.

Я перемещаю три горошины на вершину кучи вареной картошки и хлопаю по сооружению вилкой.

– Ненавижу Фей, ненавижу ее сестру. Никогда больше к ним не пойду.

– А вот у вас новенькая появилась, Орла, как ты к ней относишься? – спрашивает мама каким-то чересчур радостным голосом.

– Я ее совсем не знаю, – качаю я головой.

– А Моника? Красивая, умненькая девочка…

Я кричу так громко, что из гостиной выходит папа.

– Что тут у вас происходит? – спрашивает он.

Мама чистит кастрюли. Она даже не оборачивается, продолжает яростно тереть мочалкой.

– Опять капризничает.

– Может, надо выслушать человека, – обращается папа к прямой, как доска, спине мамы. – Что мы ее мучим, какой толк?

– Мучим? Да она сама кого хочешь замучит! – Она со звоном и грохотом водружает скороварку на сушилку. – Вечно все хочет делать по-своему!

– Лилиан! – рычит папа, а я сую в рот полную вилку еды; она не лезет в горло, застревает комом, будто я пытаюсь проглотить большую карамелину. – Ей уже восемь лет. Посмотри на нее, она же так у тебя скоро сляжет. Хватит драть нос и немедленно отправляйся к Мо.

– Ни за что! – кричит мама в ответ, наконец поворачиваясь к нему; губы ее искривлены злостью, в широко раскрытых глазах ярость. – Не пойду, понятно? Она еще будет указывать мне, что делать в моем собственном доме, истеричка и хамка!

Отец еще не успевает ничего прокричать в ответ, как я срываюсь с места, мчусь к лестнице, забегаю в туалет на втором этаже, выплевываю картошку в унитаз и сажусь, зажав уши ладонями, чтобы не слышать их ругани.

Через несколько минут кухонная дверь с грохотом захлопывается. Я бегу к заднему оконцу и вижу, как мать шагает по дорожке в сторону сада Мо. До слуха доносятся обрывки фраз: «нарочно…», «все нервы измотали…», «была не права…» Не пройдя и половины пути, мама закрывает лицо руками. Из дома выбегает Мо, обнимает ее, как она обнимает детей. Дает маме платок, та сморкается, потом идет обратно. Затаив дыхание, жду. Она входит ко мне в комнату. Ничего не говорит, просто смотрит на меня, и все. Я обвиваю руками ее талию как можно крепче, потом выбегаю и мчусь вниз по ступенькам. Папа поднимает глаза от газеты, и, пулей пробегая мимо, я вижу улыбку на его губах. Мчусь к калитке, проскакиваю в нее и попадаю прямо в объятия Мо. Она смеется и отрывает меня от себя.

– Вот чумовая, чуть с ног не сбила, ей-богу.

Я радостно прыгаю вокруг:

– А Юан где?

– Да там, у себя в пещере. И не забудь ведерко! – кричит она уже мне в спину.

На бегу подхватываю ведро.

– Я люблю тебя, Мо! – воплю, не оглядываясь, и спускаюсь к берегу.

Ветер развевает подол платья, волосы. Бегу босиком, раскинув руки в стороны и оставляя на мягком песке следы.

Вижу его у самого берега, он наклонился и смотрит на что-то в воде, плещущейся между скалами. Я кричу, но ветер уносит голос в сторону. Наконец добегаю; я так взволнована, что едва могу говорить, только приплясываю на одной ножке и кружусь.

– Юан! Юан! Знаешь что? А нам снова можно играть вместе! Моя мама сдалась! Я им устроила настоящую голодовку, как в Ирландии, и мама сдалась!

Он смотрит на меня сощурившись. На лице пятнышки прилипшего песка.

– А кто сказал, что я захочу теперь с тобой играть?

Потрясенная, я застываю на месте, слезы наворачиваются на глаза, щиплют веки.

– Как это не захочешь? Ведь мы же с тобой друзья.

– Да, может быть. Но тогда… чтоб больше мне не плакать… и трусы не показывать, – скалится он. – Если, конечно, сама не попросишь, чтоб я их спустил.

– Нахал!

Я толкаю его, он тоже меня толкает. Я падаю, он садится на меня верхом и держит за руки. Морская вода плещется у самых моих ног, я пытаюсь упереться в песок пятками, но у меня ничего не выходит, они скользят и проваливаются.

– Сдаешься?

– Ни за что!

Я сопротивляюсь, брыкаюсь, толкаюсь, но он прижимает мне руки к песку и не обращает внимания на то, что я луплю его по спине коленками.

– Сдаешься?

Всем своим весом он давит мне на живот.

– Ладно, ладно, сдаюсь! – хрипло отвечаю я. – Но только на этот раз, понял?

Он отпускает меня и ложится рядом, головы наши совсем близко. Так и лежим, затаив дыхание, смотрим в небо, по которому медленно плывут облака.

– Вон те, большие такие, видишь? На цветную капусту похожи, – он показывает пальцем, – они называются кучевые. А вон те, смотри туда, они очень высоко, называются перистые… образуются на высоте тридцать тысяч футов и состоят из ледяных иголок.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

– Моника рассказывала.

– Моника?! – поворачиваюсь к нему и хихикаю. – Ты что, играл с Моникой?

Он пожимает плечами:

– Да она все это время ходила за мной как хвост. Между прочим, она очень много чего знает. Даже в рыбалке разбирается.

Я больно щиплю его за руку.

– Ой! – вскрикивает Юан.

Я вскакиваю и бегу прочь.

– Все равно догоню! – кричит он. – Никуда не денешься!

Глава 4

Я сажусь на утренний поезд до Эдинбурга. Пытаюсь читать журнал, пробегаю глазами броские названия: «Муж бросил меня ради мужчины», «Дети, так и не научившиеся дышать», потом начинаю статью про еду с низким индексом глюкозы. Через пару минут откладываю журнал в сторону. Никак не могу собраться с мыслями. Жду не дождусь конечной станции, чтобы покончить с этим делом раз и навсегда.

Встаю, начинаю ходить взад-вперед по проходу. Вагон почти пуст, только какой-то подросток прилип к своему айподу, в перерывах отправляя ко-му-то текстовые сообщения по телефону. Вот поезд въезжает на железнодорожный мост, и я подхожу к окну. Вода серая, как свинец. Внизу проплывает баржа; начинаю считать разноцветные коробки на ее борту, уложенные в высокие штабели, словно строительные блоки. Это заставляет меня вспомнить игру, в которую я играла, когда была маленькая, она всегда скрашивала скуку долгого путешествия. Считаю автомобильные номера, начинающиеся с буквы V, или фургоны, движущиеся на север. Потом автомобили красного цвета, автомобили с кузовом «хэтчбек», коров, которые не стоят, а лежат на траве, пережевывая жвачку. Считаю, сколько раз я вспомнила о Розе с тех пор, как она умерла. Бесполезно. Тысячи раз. Десятки тысяч. В общем, не сосчитать.

Поезд прибывает в Эдинбург, и на платформу я выхожу первая. На вокзале Уэверли толпы народу, гул голосов поднимается до самых сводов. У меня в запасе пять лишних минуток, и я направляюсь в книжный магазин, чтобы выбрать Полу подарок на день рождения, который будет через две недели после дня рождения девочек. Я знаю, какую книжку ему подарить. Автобиографию знаменитого музыканта – это увлекательный, откровенный и во многом саморазоблачительный рассказ о жизни. Расплачиваюсь за книгу и выхожу на улицу, насквозь продуваемую ветром, лишь на минутку останавливаюсь, чтобы застегнуть куртку и полюбоваться Эдинбургским замком. Построенный на глыбе вулканической породы, он гордо возвышается над городом и над заливом Ферт-оф-Форт. В те редкие дни, когда он весь освещен солнцем, замок смотрит со своей высоты на созерцателя величественно и благосклонно, но сегодня он словно погрузился в глубокие раздумья. Над бастионами, бросающими длинные тени на скалы внизу, торчащие острыми пиками, нависают мрачные серые тучи.

Быстренько обхожу толпу туристов, направляющихся к Принсес-стрит-гарденс, и медленно иду вверх по Кокберн-стрит. В животе бурчит, словно там происходит какая-то невидимая работа, но, как ни странно, тревога отходит на второй план, заглушаемая жгучим любопытством: что ждет меня, что сулит мне встреча с былой подругой? Мне уже самой не терпится. Хочется узнать, что она поделывала, чем занималась все эти двадцать четыре года нашей разлуки. Но больше всего любопытно узнать, чего она хочет от меня, зачем ей понадобилось непременно повидаться.

Подхожу к ресторану и только за десять футов замечаю ее в проеме двери. Гляжу и глазам своим не верю. Ни следа макияжа на лице, черные вьющиеся волосы стянуты сзади простой лентой, подчеркивающей седину на висках и надо лбом. Одета просто: джинсы, белая футболка, шерстяной жакет синего цвета, туфли на шнуровке без каблуков. В замке стреляет пушка: ровно час дня. Выстрел так пугает меня, что я невольно бросаюсь к ней, она видит меня, выкрикивает мое имя, бежит навстречу, обнимает и целует в обе щеки. От нее пахнет лавандой.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит она, отступая на шаг и не отпуская моих рук.

Мы с ней одного роста, и глаза у нас на одном уровне; у нее темно-карие, почти черные, как горький шоколад.

– Ты совсем не постарела. – Она смеется, оглядывает меня, качает головой. – Жизнь взрослой женщины идет тебе на пользу, Грейс. Идем! – Она машет рукой и делает шаг обратно, едва не зацепившись за ножку стула. – Я заказала столик вон там, в уголочке.

Мы усаживаемся. Мне и радостно и грустно одновременно, я ужасно волнуюсь, но больше всего ощущаю какую-то неловкость. Она мало изменилась, но все же некая искра в ее глазах пропала. Уже в пятнадцать лет она была очень эффектна и сексапильна, от нее так и веяло озорством и знойным соблазном. Парни ходили за ней табунами, с вытаращенными глазами и лишившись дара речи, а она бросала на них такие жгучие взгляды, одаривала такими многообещающими улыбочками, что они таяли, едва не превращаясь в лужи гормонов.

Не сводя с меня глаз, она переводит дыхание, задерживает его, потом делает медленный выдох.

– Как все-таки здорово снова увидеть тебя! Я так много думала о тебе все эти годы. – Она с задумчивой грустью смотрит на меня, потом взгляд ее снова теплеет. – Ты прихватила с собой семейные фотографии?

Я еще не сказала ни слова и теперь лишь качаю головой, на большее пока не способна. Не знаю, как описать охватившее меня очень странное чувство.

– Ничего страшного. Надеюсь, я скоро приеду в гости и познакомлюсь лично. – Она игриво улыбается. – Лучше поздно, чем никогда, правда? Господи, двадцать четыре года!

Она ставит локти на стол и кладет подбородок на руки.

– Ну давай рассказывай. Про что хочешь.

Взгляд ее пронизывает меня насквозь, и, чтобы не смотреть на нее и подумать, что ответить, я беру меню, но не успеваю прочесть и слова, как она выхватывает его:

– Я уже сделала заказ на двоих. Надеюсь, ты не возражаешь.

Возражаю, еще как возражаю. Какая, однако, бесцеремонность… что и говорить, мне это очень не нравится. Она автоматом присвоила себе право принимать за меня решения, так всегда было и в детстве. Меня это уже начинает раздражать. Еще не очень сильно, но достаточно, чтобы я наконец обрела дар речи:

– На двоих, говоришь?

– Не хотела тратить время. Пока приготовят, понимаешь, пока принесут. Ты же знаешь, в этих маленьких ресторанчиках всегда не хватает обслуги, для них это дорого.

Я откидываюсь на спинку стула и демонстративно оглядываю помещение. Дюжина столиков и три официантки. Может, настоять на своем и заказать себе то, что хочу я сама? Но нет, так и быть, не стану. На это тоже нужно время, а мне хочется поскорее перейти к главному и покончить с этим делом.

– Ну как живешь? – спрашиваю я.

– Нормально. – Она пожимает плечиком, напомнив мне свою мать. – Жила там, жила здесь, где только не жила, пыталась что-то делать. Так, пустяки всякие, ничего серьезного, даже детьми не обзавелась. Расскажи лучше ты! Я знаю, что у тебя дочь… а еще дети есть?

– Так, значит, все двадцать четыре года ты разъезжала по свету? Довольно долго. – Я делаю глоток воды из бокала. – А вообще, путешествовать – это здорово.

– Да, здорово, – соглашается она. – Дальний Восток, Австралия, Перу, Италия, Мумбай, везде года по три провела, потом в Канаде… ну, там задержалась на целых двенадцать лет.

– А мужчина в твоей жизни есть?

Она закатывает глаза:

– Давай не будем об этом. Я и долгая связь – вещи несовместимые, для меня это беда. Впрочем, до недавнего времени.

Выражение лица ее как-то смягчается, она улыбается в воротник.

– До недавнего времени? – Мне становится любопытно; уж не это ли причина, по которой она вернулась сюда. – Ты что, влюбилась?

– Кажется, да. – На лице ее появляется задумчивость. – Да, влюбилась. Но прошу тебя! Расскажи теперь о себе! Как поживаешь, что делаешь.

– У меня все хорошо. Просто прекрасно. – Я беру кусок хлеба и ломаю его пополам. – Событий, конечно, не особенно много. Все то же, все так же, сама знаешь, как это бывает. За городом время течет медленно.

– Не верю ни на секунду! – Она капризно кривит губки. – Перестань! Расскажи про детей! Сколько их у тебя? Чем интересуются? Большие уже небось?

– У меня две девочки, двойняшки, как две капли воды, Дейзи и Элла. У Дейзи, правда, короткие волосы, а у Эллы длинные. Глаза у них папины, но, когда улыбаются, ни на кого не похожи. У Дейзи склонность к точным наукам, любит делать что-то руками. У Эллы явные актерские способности, обожает сцену.

Я умолкаю – подходит официантка и ставит перед нами тарелки с салатом: сыр из молока буйволицы, дыня и листья полевой горчицы.

– В субботу им исполнится шестнадцать лет, – заканчиваю рассказ.

– Шестнадцать? Ого! – Орла встряхивает салфетку и кладет ее себе на колени. – И что, будете отмечать, гостей наприглашали?

– Да, устроим вечеринку в поселковом клубе. С тех пор как ты уехала, его привели в порядок, так, слегка, косметический ремонт, в остальном он мало изменился. Пригласили диджея, заказали еды, напитков. – Я пожимаю плечами. – Сейчас все так делают. В клубе каждые выходные происходит что-нибудь в этом роде.

– А ты помнишь, что было, когда мне исполнилось шестнадцать лет?

Я киваю:

– Как раз вчера вспоминала. Сначала ты поссорилась с матерью, потом все эти дела с Моникой. Надеюсь, у нас обойдется без драм.

– А ты знаешь, я свою мать так и не простила.

– До сих пор?

– Ей всегда хотелось быть в центре всего. – Она морщит нос. – Но… впрочем, ладно, что об этом вспоминать. Проехали.

Покончив с салатом, она отодвигает тарелку.

– Значит, говоришь, две девочки? И уже почти совсем взрослые…

– В общем, да, особенно Элла. Ей очень хочется думать, что это так.

– А что, характер? Упрямая?

– Да не то чтобы упрямая, просто всегда твердо знает, чего хочет.

– Значит, вся в мать.

– Я никогда не была упрямая. – Бросаю на нее оценивающий взгляд. – С тобой мне тут не сравняться.

– Да, были моменты, есть о чем вспомнить, правда? – признает она. – Но все, слава богу, проходит, и пятнадцать лет в жизни бывает только раз.

Подходит официантка убрать наши пустые тарелки, и Орла лезет в сумочку, достает мобильник.

– Мне нужно быстренько позвонить, не возражаешь?

Она встает и отходит в сторону.

Прекрасная возможность понаблюдать за ней, что я и делаю. Интересно, с кем она говорит. Выглядит умиротворенной, улыбается. На вид совершенно безобидна. В лице нет и намека на коварство, внутреннюю злость на весь мир, столь характерные для нее когда-то, и я уже начинаю думать, что волноваться мне не с чего. Она уже не та опасная Орла с ее взрывным характером, от которой всего можно было ожидать. Кажется, мало изменилась, но стала значительно спокойней. В общем, гораздо более причесанная версия прежней Орлы.

Она возвращается.

– А как наша банда? Моника, Юан, Каллум, Фей? – быстро перечисляет она. – Где они, что с ними?

Ресторанчик между тем уже почти полон: время ланча. Официантки снуют меж столиков, ловко пронося над головой подносы с тарелками. Нам подают основное блюдо – кефаль со свежими овощами, и я чувствую, что проголодалась. Перед тем как ответить на вопрос, кладу в рот кусочек.

– Вкусно, – говорю я, указывая вилкой.

– Мама часто ходит сюда. Ты помнишь, какая она всегда была привередливая… да и сейчас не изменилась.

– Как ее здоровье?

– Нормально, что ей сделается. Для ее возраста держится прекрасно. Новый муж, денег полно, много общается. – Она качает головой. – Я иногда удивляюсь, как это папа терпел ее все эти годы. Мы ведь из-за нее отсюда уехали, ты же знаешь.

– Нет, я ничего не знала…

Где-то на периферии сознания у меня всегда маячила мысль, что это случилось из-за Розы, потому что после того, что мы с Орлой натворили, жить вместе в одном поселке, каждый день глядеть друг другу в глаза стало невозможным.

– А ты что думала, из-за Розы?

Я киваю. Она всегда была на шаг впереди, словно умела читать мои мысли.

– Нет, это не так, ты ошибалась.

Она смотрит куда-то в пространство, мимо меня. Глаза ее все еще поразительны. Смесь какао и жженого сахара.

– Ну ладно, расскажи лучше про наших.

– Фей уехала… – делаю паузу, подсчитываю, – где-то лет двадцать назад. Живет на Айл-оф-Бьют. Вышла замуж за фермера, он разводит овец. У нее четверо детей, по последним сведениям. Каллум продолжает бизнес отца. У него с дюжину рабочих на судне и в рыбной лавке. Совсем не изменился. Все так же чешет языком без перерыва, все такой же футбольный фанат. Его сын Джеми ухаживает за моей Эллой. Юан архитектор, а Моника врач.

– Так, значит, Юан все еще в поселке?

– Мм.

– И ты не вышла за него, да? – Глаза ее расширились, сверкают. – Скажи, что это неправда!

– Нет, что ты, конечно не вышла! – Гляжу на нее, как на сумасшедшую. – Господи! Это все равно что выйти замуж за брата!

– Грейс, у тебя нет никакого брата, вы всегда смотрели друг на друга такими глазами, что видно было, братской любовью тут и не пахнет.

– Перестань, Орла! – Делаю вид, что тема мне неинтересна. – Все это было давно и неправда.

– А он женат? Ты с ним видишься?

– Он женился на Монике.

Я произнесла эту фразу небрежно, она слетела с языка, как мороженое с горячей ложки.

– Что? Юан на Монике? – Она откидывается на спинку стула и хмурится, не отрывая от меня взгляда. – Я тебе не верю.

– Мм… – Мгновение молчу, задержав во рту глоток минеральной воды. – У них двое детей, мальчик и девочка. У Моники своя практика…

– Погоди-погоди! – перебивает Орла. – Юан и Моника? Они женаты? Но это какой-то нонсенс!

– В любви часто такое бывает, разве не так?

– Но Моника никогда не нравилась Юану. Ни капельки.

– Откуда ты знаешь?

– Это же очевидно!

– Ну, иногда так тоже бывает, подумай сама. Тебе кажется, что этот человек тебе не нравится, даже противен, и вдруг – бац! Амур делает свой выстрел, и ты готов.

– А ты как к этому относишься?

– Я? Я была за него очень рада!

– И нисколько не ревновала? Вы же были с ним неразлучны, как веревочкой связаны!

– Вовсе нет. Вот мы с тобой – да, – тычу я пальцем в нее, потом в себя, – мы с тобой были неразлучны.

– Юан любил тебя, – тихо говорит она. – Даже тогда, несмотря на шестнадцать лет, мне было видно.

Я смеюсь. Пожалуй, дело оборачивается серьезней, чем я думала.

– Я же сказала. Мы с ним были как брат и сестра. И до сих пор у нас такие отношения.

– Тогда за кого же вышла ты?

– За Пола. Он работает в университете. Преподает биологию моря.

– Я его знаю?

Тут приносят десерт. Я сую в рот ложку взбитых сливок с куском меренги и ощущаю острый вкус малины. Мне приходит в голову, что не стоит сообщать ей фамилию мужа, что надо как-нибудь схитрить или даже просто придумать другую фамилию. Но мой брак уже для нее не секрет, она легко сама все узнает. И еще я надеюсь, что Юан ошибается. Если она намерена обнародовать правду о смерти Розы, это наверняка ее остановит.

– Это Пол Адамс.

Она смотрит на меня, разинув рот. Челюсть отвисает прямо на глазах. Я не отвожу взгляда. Успела к этому подготовиться. Даже репетировала. Знала заранее, что ей очень не понравится мой выбор. И не она первая. Почему люди думают, что знают меня лучше, чем я сама?

Я сверлю ее взглядом так, что она опускает глаза, берет стакан с водой, подносит к губам. Рука ее дрожит, и она пытается унять дрожь другой рукой.

– Не буду притворяться… ты меня очень удивила, – тихо говорит Орла.

– Не сомневаюсь.

Она делает короткий выдох:

– Пол Адамс?

Я не отвечаю.

– Грейс!

– Что?

– Тот самый Пол Адамс?

– Да.

– Отец Розы?

– Да.

– Не знаю, что и сказать… – Она откидывается назад, дергает себя за волосы и повторяет: – Просто не знаю, что сказать.

– Ты считаешь, что это дурной выбор? Но почему? Из-за того, что тогда случилось с Розой? Мы познакомились, узнали друг друга поближе и полюбили. Потом поженились. У нас родились две девочки. Я люблю его до сих пор. Вот и все. – Аккуратно складываю салфетку на коленях. – Все, и хватит об этом.

– И ты счастлива?

– Да, счастлива.

Она улыбается:

– Ну что ж, я рада. Правда, честное слово, рада. Ты заслужила свое счастье. Впрочем, мы все его заслужили.

Не могу поверить, что она искренна. Жду, что она скажет еще что-нибудь, что-нибудь колкое, но она молчит. Мы заканчиваем с десертом, я тоже откидываюсь на спинку стула, поглаживаю живот.

– Вкусно здесь готовят.

Она кисло улыбается.

– А где ты остановилась? У мамы?

– Нет. В женском монастыре в Бордерс.

– В монастыре? В католическом монастыре? С монашками?

– Да.

– Не может быть! – смеюсь я.

– А что тут удивительного?

– Ну как же! Я ж помню, что твоя мать никакими пряниками не могла заманить тебя в церковь. Ты ж с двенадцати лет уже называла себя атеисткой, забыла?

– Мм… да, я и была атеисткой. Но я изменилась. Ухожу в монастырь, для начала послушницей. Хочу стать монахиней.

– Потрясающе… впрочем, что я, ладно. – Пожимаю плечами. – Это дело твое.

Я улыбаюсь, стараюсь делать это искренне. И вдруг понимаю, что действительно улыбаюсь искренне. Правда, это как-то не вяжется с ней, но, ей-богу, мне хочется пожелать ей удачи.

– Я, конечно, удивлена, но… это хорошо.

– А что тут удивительного? Ты же за Пола Адамса выскочила? А этот номер почище будет.

– Что-о?

– А ты чего ждала? Что я ничего тебе не скажу? Ошарашила и думаешь, что я буду только улыбаться и поздравлять, да? – Голос ее становится жестким и неприятным. – Пол Адамс! Ты что, черт возьми, с ума сошла? Отец Розы! Ты вышла за отца Розы!

Я сижу, откинувшись на спинку и сложив руки на груди.

– Интересно выражается будущая монашенка, – говорю я спокойно. – А я все думала, когда же прежняя Орла покажет зубки.

– А что такого? Я обрела Бога, в нашем возрасте это неудивительно, такое часто случается. А вот ты…

– Ты мало знаешь, Орла, о моей взрослой жизни, как, впрочем, и я о твоей… – Неожиданно меня охватывает усталость. Я откидываю волосы назад и с усилием заставляю себя сидеть прямо. – Так что давай-ка лучше перестанем притворяться друг перед другом, и ты прямо скажешь, зачем сюда явилась и что тебе от меня надо.

– Ну хорошо. – Она переводит дух, отодвигает стакан с водой в сторону и кладет руки на стол. – Может, тебе это и не понравится, но я хочу, чтобы ты помнила: зла я на тебя не держу.

– Ладно, ладно, выкладывай.

– Просто хочу исправить прежние ошибки. Хочу примириться с людьми, которым сделала больно.

У меня холодеют сначала кончики пальцев, потом руки, затем холод охватывает все тело, и я начинаю мелко дрожать.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ходила на исповедь, исповедалась. И теперь мне нужно исповедаться перед людьми, которым мои поступки причинили вред, – говорит она не то чтобы весело, нет, но каким-то отвратительно слащавым тоном. – То, что случилось с Розой, было ужасно. Мы поступили плохо, неправильно, а потом еще усугубили это, обманув и полицию, и самих себя.

– И это ты говоришь мне? – Не знаю, смеяться мне или плакать. – С каких пор ты взялась судить о морали?

– Не сердись, Грейс. – Она пытается взять меня за руку, но я вовремя отдергиваю ладонь. – Тут дело не столько в тебе и во мне, сколько в элементарной справедливости.

– Послушай, Орла, я выплатила все свои долги, понятно? – Понижаю голос: – Может быть, я не была до конца честной со своими близкими, да и с обществом тоже, но с собой я всегда была честной и себя не обманывала. – Делаю паузу, тщательно подбираю слова. – Я искупила все грехи, которые когда-то совершила.

– Но надо же принести покаяние…

– Я не католичка. И что касается меня, религия здесь ни при чем. Надо просто вести себя так, как требует справедливость.

– Но и я тоже так считаю. – Она наклоняет голову набок. – Мне как раз и нужно поступить так, как требует справедливость. Неужели ты этого не понимаешь?

– И как ты это себе представляешь?

– Надо все рассказать Полу.

– Зачем? Господи, зачем?!

– Чтобы он узнал правду и почувствовал облегчение.

– Ценой распада семьи?

Я повышаю голос. Чувствую, дамы за соседним столиком поворачивают голову в мою сторону.

– Ценой счастья его дочерей? – Я прихожу в неподдельный ужас. – Мы же с тобой договорились хранить это в тайне! – Я стучу кулаком себе в грудь. – Пол – мой муж. У нас с ним две дочери. Если ты расскажешь правду о том, что случилось в ту ночь, то разрушишь нашу жизнь, каждого из нас в отдельности и всего семейства. Это что, тебе твой поп насоветовал? Неужели ты думаешь, что это угодно Богу?

– Но поставь себя на мое место, – говорит она вкрадчиво, черные глазки блестят, как расплавленный битум. – Мне же надо очистить совесть, чтобы уйти в монастырь.

Я встаю и беру стоящую на полу сумку.

– Так и знала, что ты нисколько не изменилась. Ты чуть не надула меня, но я, черт возьми, знала. Вся в мать, честное слово. Думаешь только о себе.

Роюсь в сумочке, достаю кошелек, вынимаю тридцать фунтов и швыряю на середину стола.

– Отправляйся обратно, откуда явилась, дорогая Орла. И держись подальше от меня и от моей семьи. Иначе берегись, я за себя не отвечаю.

Я поворачиваюсь, но она хватает меня за руку:

– Даю тебе десять дней. И ни дня больше. Или сама все расскажи Полу, или это сделаю я. Выбирай.

Я резко вырываю руку. Мне уже наплевать на остальных посетителей.

– Ты угрожаешь моей семье, Орла, и я этого так не оставлю!

Выдерживаю ее взгляд несколько долгих секунд. В глазах ее ни капельки страха.

– Ты очень пожалеешь о том, что затеяла. Я тебя по стенке размажу. Так что сама выбирай.

Я выбегаю из ресторана и быстро шагаю по дороге к станции. Вдруг вспоминаю, что оставила книгу, которую купила для Пола, но не возвращаться же после того, что случилось. Из глаз текут слезы, но я не обращаю на них внимания. Сажусь на ближайший поезд, идущий в моем направлении, и думаю о том, что же, черт возьми, теперь предпринять. Я всегда, всегда ждала чего-нибудь подобного. Знала, что это вернется ко мне и станет преследовать всю оставшуюся жизнь. Выйдя на станции, сажусь в машину и еду домой, вцепившись побелевшими пальцами в баранку.

Когда сворачиваю на подъездную дорожку, меня уже переполняют страх и раскаяние, в голове мечутся отчаянные мысли, я совершенно не знаю, что предпринять. Все это настолько серьезно, что мне хочется на полной скорости врезаться в стенку, чтобы больше не чувствовать ничего. Но вместо этого ставлю машину, быстро прохожу на кухню, открываю бутылку «пино гриджо» и тупо гляжу, как вино, булькая, перетекает в стакан. Потом выпиваю залпом, наливаю еще и еще. Вся моя жизнь – мои девочки, мой муж, мой дом, моя собака, даже кресло – все это кажется мне сейчас пределом мечтаний… и все это я скоро потеряю.

На кухне появляется Элла.

– Где ты была?

– В Эдинбурге.

– Господи! Хоть бы предупредила. Купила бы мне джинсы, о которых я давно мечтаю.

Ногой закрывает дверцу холодильника и оглядывает меня с головы до ног.

– Как, ты уже на вино налегаешь? Еще только полпятого.

А голова-то уже кружится. Между мной и словами в голове появляется благословенная дистанция. Конечно, Орла стерва, но я найду способ заткнуть ей рот. Обязательно найду. И возможно, в этом мне поможет Юан. Я не была до конца искренна с Орлой. После смерти Розы мы договорились никому не рассказывать, что случилось на самом деле, но я все-таки рассказала. Все рассказала Юану. Буквально через два дня после того, как сделала это. Не смогла держать в себе. Тайна просто не вмещалась у меня в груди.

Руки и ноги тяжелеют, становятся неуправляемыми, я верчу головой туда-сюда, чтобы ослабить напряжение в плечевых мышцах.

– Ну? – продолжает приставать Элла, внимательно наблюдая за мной. – Что это с тобой? С чего это ты вдруг напилась?

Но у меня в груди внезапно появляется уверенность, что все под контролем.

– Элла, – улыбаюсь я ей, – нам все-таки нужно поговорить.

– Ладно, – говорит она. – Во-первых, ты была в моей комнате, и не отпирайся. Так о чем нам с тобой говорить?

Она прислоняется спиной к кухонной стойке и складывает руки на груди.

– Значит, ты знаешь, что я принимаю таблетки, и тебе это не нравится. И еще тебе не нравится Джеми. Ну и что? Подумаешь! – Она усмехается мне прямо в лицо. – Уже давно не девятнадцатый век. И девочки сами выбирают себе парней. И между прочим, знаешь, кто мне посоветовал принимать противозачаточные? Дейзи! Она не такой ангел, как ты думаешь.

– Вот и прекрасно. Я очень рада, что вы, девочки, помогаете друг другу, даете друг другу советы. Вы же все-таки сестры. И… знаешь что? Ты права. – Я поднимаю стакан, размахиваю им из стороны в сторону. – Мое мнение тут не должно иметь никакого значения. Давай, вперед! Делай все, что хочешь, живи своей жизнью, как сама хочешь, и мы посмотрим, что из этого получится.

Наливаю четвертый стакан, швыряю в корзину пустую бутылку, снова поднимаю взгляд на дочь и вижу в уголках ее глаз беспокойство, которое должно обязательно вылиться в какие-то слова.

– Что это с тобой сегодня? – спрашивает она.

– Что со мной? – смеюсь я. – А что со мной? Ах да, знаю, что со мной. Я устала от твоего ко всему отношения. Хочешь быть взрослой? Ну так я и относиться к тебе буду как к взрослой.

Поворачиваюсь к ней спиной и роюсь в ящике для столовых приборов, пока не нахожу то, что искала.

– Ты что, куришь? – недоверчиво спрашивает она.

– Что? А ты думаешь, у тебя и на это монополия? – Я протягиваю ей пачку. – Будешь?

– Мама!

Я прикуриваю, глубоко затягиваюсь, на несколько секунд задерживаю дыхание и только потом выпускаю дым в потолок.

Она начинает загибать пальцы, считая улики:

– Ты плакала – это раз, ты куришь, ты пьешь вино как лошадь, будто завтра конец света…

– Конец света? – смеюсь я сатанинским смехом. – Ну, на этот раз ты попала в самую точку!

– Господи, мама, ты что, заболела? Может, позвать папу?

Из глаз ее уже текут первые слезинки, и она стряхивает их.

Я машу на нее рукой. Вино успокаивает меня, снимает все комплексы и запреты, мне сразу хочется все рассказать, во всем признаться.

– Нет, я прекрасно себя чувствую. Это просто…

Но тут я останавливаюсь. Если начну изливать чувства, обязательно придется рассказать правду. А этого делать нельзя. Гляжу на дочь и понимаю, что она не должна знать об этом, никогда. Нет, никогда.

– Правда, я прекрасно себя чувствую. Просто у меня приступ самобичевания и жалости к себе. – Я пожимаю плечами. – Такое бывает.

Она крепко меня обнимает, и я ощущаю, что ко мне прижимается тело уже созревающей женщины.

– Это тоже часть взрослой жизни, – делаю я виноватое лицо. – Частенько чувствуешь себя неудачницей, стервой, жалеешь о том, что неправильно себя вела, а переменить уже ничего нельзя.

– Но ты всегда ведешь себя правильно… поэтому и действуешь мне на нервы! – кричит Элла. – Всегда со мной такая терпеливая, даже когда должна отругать меня как следует или все рассказать папе. Вот и на дедушку никогда не сердишься, даже когда у него совсем крыша едет и ему сотню раз надо повторять одно и то же… ты всегда такая добренькая, все смеешься… и картины пишешь, лучше тебя художников я не знаю, и выглядишь прекрасно! На тебя все мужики оглядываются! Ты у нас просто «махотра»!

– Что-о? Какая такая «махотра»?

Она делает круглые глаза:

– Неужели не знаешь? Неприлично рассказывать!

– Придется рассказать, ведь мы договорились, мы с тобой взрослые женщины.

– Это сокращенное слово такое. Расшифровывается как «мамка, хочу тебя трахнуть». – Она морщит носик. – Это мне Джеми сказал. – Теперь дочь смеется. – Ты прости меня, мама, но это действительно комплимент.

– Да уж вижу, чего там! – Чувствую, что мне уже можно погладить ее по головке, и пользуюсь случаем. – Так, значит, если меня посадят в тюрьму, ты будешь носить мне передачи?

– Ну, мама, прекрати! – отталкивает она меня. – Ты ж не совершила ничего дурного…

15 июня 1984 года

Яркая вспышка молнии прорезает небо, и я считаю секунды: одна… две… три… четыре… пока оглушительный удар грома не прокатывается над самыми крышами палаток. Льет как из ведра, крупные холодные капли больно жалят щеки. Я пробираюсь по лесу, спотыкаясь о корни деревьев и упавшие ветки и фонарем освещая тропинку под ногами. Проходит всего минуты две, пока добираюсь до Орлы, но волосы уже прилипли к голове, в ботинках хлюпает вода. Она поджидает меня на берегу озера. Сюда нам ходить нельзя, потому что менее чем в сотне ярдов от берега расположен лагерь мальчиков. Где-то сразу за деревьями, совсем близко, в палатках сидят Юан, Каллум и еще несколько наших ровесников и, скорей всего, пьют вино.

Орла пускает по воде блинчики. Один из камешков подпрыгивает шесть раз и лишь потом тонет.

– Лучше вернемся! – кричу я, приближаясь. – Нам влетит! Парки сказала, что кишки нам выпустит, если застукает нас здесь, да еще ночью.

– Учись жить рисково, Грейс, и не трусь, прорвемся! – кричит подруга в ответ, швыряя еще один камешек. – Ну что такого она может с нами сделать? Турнуть из скаутов? – Она поворачивается и смотрит на меня. – И тебя это пугает? Мне, например, наплевать.

– Мне тоже, – признаюсь я.

Орла частенько обвиняет меня в том, что я боюсь рисковать, излишне осторожничаю. А еще в том, что мне не все равно, что обо мне подумают другие люди. Я не разделяю ее подход «да пошли они все…». Жаль, конечно, мне тоже хотелось бы так, но я думаю не только о себе. Меня давит груз ожиданий – мои родители так долго ждали моего появления на свет, они души во мне не чают, трясутся надо мной. Я – Грейс. Я всегда стараюсь со всеми быть вежливой. А также доброй и внимательной к другим людям. В школе у меня никогда не бывает неприятностей и скандалов. Учусь на «хорошо» и «отлично». Стараюсь делать все правильно и как следует.

Скоро полночь. Облака постепенно расходятся, на небе появляется полная луна, яркая, как серебряная монета. Но дождик все не прекращается, наполняя лес шелестом падающих на листья капель, бульканьем, журчанием воды, стекающей с согнувшихся под ее тяжестью веток в лужи. Вода падает и мне на голову, волосы насквозь мокрые, она течет по щекам и по губам. Холодная и свежая на вкус. Я запрокидываю голову и пью ее, не обращая внимания на капли, падающие мимо рта и стекающие под одежду. Скоро мне станет совсем холодно.

– Ну что, Орла? Про что ты хотела мне рассказать? – кричу я.

Подруга подходит ко мне вплотную.

– Как про что? Про Юана, конечно, – громко шепчет она мне на ухо.

– Что про Юана?

– Знаешь, а ведь я испытала его… ради тебя.

В недоумении сдвигаю брови:

– Как это – испытала?

– А вот так, испытала, ради тебя, понимаешь? Целоваться как следует, конечно, еще не умеет, но в остальном… – Она умолкает, смотрит вверх, словно созерцает звездное небо со всеми его вселенскими тайнами, потом снова смотрит на меня. – А в остальном… трахаль хоть куда.

Я гляжу на нее широко раскрытыми глазами; такое чувство, словно в живот мне вонзился ледяной клинок. Я промокла насквозь, мне холодно, но все равно в груди полыхает пожар.

– Господи, какое у тебя лицо! – смеется она, вода капает с ее ресниц, носа, прядей волос, с уголков растянутых в смехе губ, коварных, хитрых и все понимающих; «змея», сказал бы папа, глядя на нее сейчас. – Будто у тебя умерла любимая собачка.

Она толкает меня в плечо, ноги мои скользят по грязному берегу. Я падаю на колени, и мне едва удается удержаться и не шмякнуться лицом прямо в грязь. Мокрая земля пахнет горечью; я кашляю в руку, поднимаюсь, ставлю ноги между камнями и кустами вереска и убираю волосы с лица, закладывая за уши. Орла снова принимается «печь блинчики». Похоже, ей на все наплевать.

– Ты занималась сексом с Юаном? – кричу я.

– Что? – прикладывает она ладонь к уху. – Не слышу!

Я подхожу к ней, хватаю за плечи, притягиваю к себе и повторяю:

– Ты занималась сексом с Юаном?

Она смотрит мне прямо в глаза. В них раздражение, злоба и еще какое-то чувство, для меня непонятное.

– Как ты могла, Орла? Ведь можно было с кем угодно! Как ты могла!

– Да он для меня тьфу! – говорит она. – Трахни его сама, и покончим с этим.

Чувствую, кто-то дергает меня сзади. Не отпуская Орлы, оборачиваюсь. За спиной стоит Роза. Губы ее шевелятся, но я никак не могу разобрать, что она говорит. Не понимаю слов, они превратились для меня в какие-то загадочные звуки.

– Иди обратно в палатку, Роза! – ору я ей прямо в лицо.

Она вздрагивает, отступает, но куртки моей не отпускает.

Я снова поворачиваюсь к Орле.

– Да наплюй ты на него! – кричит она. – И забудь!

Она хохочет, черты лица ее в лунном свете кажутся жуткими, дикими и грубыми. Она крутит головой, и брызги разлетаются во все стороны. И тут до меня доходит, что она просто наслаждается моим шоком, получает от всего этого удовольствие. Она нарочно все спланировала и выбрала подходящий момент, чтобы сообщить мне. Мы в лесу одни, кругом никого. И мне не к кому здесь обратиться за помощью.

– Ну ты и стерва, – произношу я так тихо, что сама едва слышу себя.

Роза снова дергает меня, я поворачиваюсь и сильно толкаю ее назад, прямо на покрытый грязью берег, и опять разворачиваюсь к Орле.

– Стерва и сучка. Сволочь, стерва и сучка проклятая!

Я отвешиваю ей крепкую пощечину. Голова ее дергается, она едва не падает, но в последнюю секунду сохраняет равновесие и выпрямляется. Я снова бью, на этот раз она падает на колени и остается в этом положении. Даже не пытается сопротивляться, дать мне сдачи. Я бью ее снова и снова, пока не становится больно рукам, пока в них уже не остается никакой силы.

Я направляюсь обратно к лагерю, спотыкаясь о камни и упавшие ветки. Два раза ноги скользят по грязи, и я падаю, чувствую боль от удара, царапаю щеку. Встаю и шагаю дальше и наконец прихожу в лагерь. Вижу, рядом со складской палаткой стоит Моника.

– Я подумала, что это лучше убрать подальше от дождя, – говорит она, передвигая пластиковые коробки с кашей на завтрак и кухонную утварь под навес. – Нельзя, чтобы все промокло. Помоги мне, пожалуйста, если ты не против, конечно.

Я не обращаю на нее внимания, расстегиваю нашу палатку и в темноте нащупываю свой спальный мешок. Снимаю влажную одежду, бросаю в угол. Полотенце у меня в рюкзаке, сверху. Вытираюсь насухо, натягиваю пижаму. Вокруг слышно тяжелое, умиротворенное дыхание спящих. Костяшки пальцев болят. Я автоматически потираю их, думать не хочется, я изо всех сил оттягиваю момент, когда начну плакать.

Залезаю в мешок, сворачиваюсь в клубок, размышляю о том, что случилось.

Орла – моя ближайшая подруга. Была. Мы с ней очень дружили, так или не так? Как же она могла? А Юан? Как мог он?

Натягиваю мешок на голову. Все, больше я с ними не разговариваю. Орла мне больше не нужна. И Юан тоже не нужен.

Глава 5

Сегодня утром у нас визит – мы ждем Софи, патронажную сестру психиатрического отделения поселковой клиники, поэтому на работу ни Пол, ни я не идем. Пол сидит в своем кабинете, проверяет работы студентов, я на кухне жарю оладьи, любимое кушанье Эда. Это дает ощущение занятости. Но не вполне. Никак не могу забыть вчерашний день, ужасный ланч в Эдинбурге, Орлу с ее откровениями. Значит, она хочет стать монашенкой. Кто бы мог подумать?! Орла решила принять обет, постричься! В подростковом возрасте она не только отличалась совершенным равнодушием к религии, но всегда была задирой и хулиганкой, лгуньей, обманщицей и плутовкой. В ней никогда не было ни тонкой чувствительности, ни смирения, и, оглядываясь назад, я сама поражаюсь, как это я могла оставаться ее подругой столь долго.

Никак не могу забыть ее прощальное условие: десять дней. У меня десять дней, чтобы объяснить Полу, как на самом деле умерла Роза, иначе явится Орла и сама это сделает. Но я представить не могу, как можно ему рассказать про такое, и с ума схожу от тревоги. В душе теплится робкая надежда, что она передумает и не нужно будет ее переубеждать. До нашей вчерашней встречи она не знала, что я вышла замуж за отца Розы. И этот факт должен заставить ее передумать. Я в такой ситуации обязательно передумала бы. Но это слишком оптимистическая позиция. Гораздо верней будет пессимистическая: я не Орла. И когда она рассуждала о совести и покаянии, на лице ее было написано нечто совсем другое, и тон голоса подтверждал это. А когда я ушла, она самодовольно ухмылялась. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Стараюсь сосредоточиться на позитивном: вчера вечером мы с Эллой сблизились, чего уже давно не было. И выяснилось, что они с Джеми еще не успели зайти так далеко, чтобы заниматься сексом, просто она беспокоилась, что это может случиться, и решила позаботиться заранее. Они собирались использовать «двойной голландский» метод: презервативы и пилюли. Она советовалась с врачом, тот рассказал ей о побочных эффектах этих таблеток. Она принимает их еще всего только две недели и рассказывала об этом с легкой печалью в глазах.

– Мама, скажи, ведь я не очень легкомысленная, правда? – спросила она.

– Мне нравится, что ты со мной так откровенна, – отозвалась я, и мы с ней рассмеялись, прямо как две самые близкие подруги.

Я сама не ожидала, что у нас так получится, слава богу. Не думаю, что это продлится долго, но мне все время хочется вспоминать о вчерашнем вечере, с удовольствием смаковать каждое произнесенное слово и радоваться, что в кои-то веки мне удалось взять правильный тон с дочерью. Но эта радость омрачается иными мыслями, разумеется об Орле. Я понимаю, что не так надо было вести себя с ней, а я не сдержалась, стала орать, выскочила из ресторана как дура – этого нельзя было делать. И вот теперь ситуация зависла в состоянии тревожной неопределенности.

Гляжу в кухонное окно: там Эд занимается прополкой клумбы. Стоит на коленях, подложив циновку, время от времени перенося вес с одной ноги на другую. У него артрит, больные суставы, и я понимаю, что работа в саду дается ему нелегко, он страдает от боли, но упорно ковыряется в земле – Эд обожает это занятие.

– Не могу же я часами сидеть в кресле и ничего не делать, – говорит он. – Может, я и больной, но не совсем же развалина.

Я восхищаюсь его мужеством, его исключительным упорством. Его принцип: «Каждый день и не спеша», – и сейчас у него, похоже, как раз такой хороший день.

На кухне появляется Пол и начинает возиться с тостером.

– Элла говорит, он сломался.

– Сигнализатор дыма сработал, когда ты прогуливал Мерфи, но я думаю, он просто заблокирован, – сообщаю ему. – Она вечно сует туда эти толстые булочки к чаю.

Он несет тостер к черному ходу, переворачивает над мусорным ведром и трясет, высыпая крошки. Я наблюдаю, забыв про свои оладьи. Он на двенадцать лет старше меня, но не могу сказать, что между нами заметна разница в возрасте, ну, разве что росли мы, увлекаясь разными стилями музыки и группами. Но для нас это никогда не было проблемой. Как и у многих других, в семейной жизни у нас бывало всякое, но, несмотря ни на что, я ни минуты не сомневалась и не сомневаюсь в том, что люблю его, что, выйдя за него, я сделала правильный выбор.

Муж ставит тостер на место, и я беру его за руки:

– Слушай, а почему бы нам не отправиться в Австралию пораньше? Прямо сейчас. В выходные, а?

Он смеется:

– Но я же еще не получил согласия из университета.

– Неужели ты думаешь, что тебя могут завернуть? Твое заявление – просто формальность.

Он снова смеется:

– Давай не будем педалировать, родная. Да и куда нам спешить?

– При чем здесь спешить? Просто сделаем это спонтанно, сорвемся с места и…

Я продолжаю настаивать. Мне вдруг приходит в голову, что это самое простое и верное решение. Вряд ли Орла помчится за нами в Австралию.

– Но у девочек еще школа. И Элла… должна же она потрясти всех нас в роли Джульетты.

– Да не думаю, что она станет сильно возражать. И завтра у них день рождения, вечеринка. Успеют попрощаться со всеми друзьями. – Я крепко обнимаю его, потом немного отстраняюсь, заглядываю в лицо. – Ты только подумай! Воплотятся все наши планы, все, о чем мы с тобой мечтали.

– Да они и так воплотятся! Через какие-то два месяца.

– Ну пожалуйста, – выжимаю из себя улыбку. – Я просто хочу, чтобы мы все были вместе, как одна семья.

– Но мы и так живем все вместе, как одна семья, а у тебя ведь еще заказ. Картину для Марджи Кэмпбелл кто будет заканчивать? Да и дом там надо снять, на это тоже нужно время. – Он берет в ладони мое лицо и целует. – И мне на работе надо все закончить. Всегда остаются разные пустяки, надо с ними разбираться. Сама знаешь…

– Послушай, Пол, я…

Умолкаю, не зная, что сказать дальше. Не могу же я взять и все ему рассказать. Когда я выходила замуж, у меня мелькала мысль, что можно признаться ему в случившемся с Розой, что мы достаточно близки и он простит меня. Что будет такой момент, возможность, благоприятные условия, я покаюсь и искуплю все, что натворила. Мы с Полом часто говорим о Розе, но, увы, момент истины так и не наступил, и я постепенно привыкла к мысли, что никогда не смогу рассказать ему.

Он ждет, по глазам вижу, но не торопит меня. Помню, однажды я читала где-то про самые необходимые качества супругов, обеспечивающие долгий и счастливый брак: терпение, чувство юмора, доброта… и умение прощать. Знаю, что первыми тремя качествами Бог Пола не обделил. Но вот умение прощать… это требование несколько иного рода. Зато я знаю, как он понимает ответственность. Он всегда хотел выяснить, кто ответственен за смерть Розы, и я уверена: если он когда-нибудь узнает, то виновника обязательно призовет к ответу. Одного я не могу предположить: что он станет делать, когда узнает, что эта ответственность лежит на мне.

– В чем дело? Я же вижу, тебя что-то беспокоит, – говорит он, дергая меня за прядь волос. – Давай рассказывай.

– Пол…

Я все не решаюсь, я помню, если правда вылезет наружу, обратно ее не затолкаешь. И всю оставшуюся жизнь мне придется расхлебывать последствия. На нашем браке можно будет поставить крест, вся жизнь пойдет по другим рельсам, а девочки… Боже, что будет с девочками?!

– Грейс!

Надо же что-то сказать, но что? Я не могу рисковать, не могу рассказать ему про Розу, про мое участие в ее гибели. Но ведь как-то надо предупредить его о том, что на горизонте появилась Орла.

– Понимаешь… нам угрожает опасность… нет, не жизни, конечно, – быстро говорю я, чтоб он ничего такого не подумал, я ведь хорошо знаю, как он беспокоится о безопасности девочек. – Нашему счастью угрожает опасность.

Он как-то неуверенно улыбается и едва заметно качает головой:

– Что за опасность такая?

– Дело прошлое, но…

– Ну так что же?

– Когда-то давно… я совершила один ужасный поступок.

Он смотрит на меня, обдумывает мои слова.

– Наделала долгов и скрывала это?

– Нет. Я…

Он берет меня пальцами за подбородок и поднимает лицо, чтоб смотреть мне прямо в глаза:

– У тебя завелся любовник?

– Нет. Просто я… Понимаешь… предположим, если кто-то придет к тебе и станет говорить обо мне, – я уже тороплюсь поскорее высказаться, – станет рассказывать про меня что-то нехорошее, чего ты не знал и даже представить себе не мог… ты станешь его слушать?

Он даже вздрагивает и слегка отстраняется:

– Ты это серьезно?

– Да.

Я прислоняюсь к столешнице и жду, пока он все обдумает. Он же ученый. Он живет фактами, выкладками и доказательствами. Информации я ему предоставила, конечно, с гулькин нос, но он все равно размышляет, из вежливости.

– Значит, говоришь, предположим? – Он вскидывает брови и кивает. – Приходит человек и рассказывает, что ты что-то такое совершила… когда?

– Довольно давно.

– Еще до нашего с тобой знакомства?

– Да.

– Это преступление? С точки зрения закона?

– Очень может быть.

– Но тебе сошло с рук?

– Да… Вообще-то, не совсем! – быстро поправляюсь я. – Мне не сошло с рук. Может, внешне это и выглядит так, но я за это дорого заплатила. – Я тяжело вздыхаю. – Да, я считаю, что заплатила дорого.

– Ну тогда все в порядке, – говорит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке. – Да, я не стал бы слушать никого, кто бы там что ни говорил. И если ты считаешь, что я не должен ничего знать, пусть так и будет. – Он пожимает плечами. – Впрочем, как-то странно все получается, Грейс. – Улыбается смущенной, даже несколько болезненной улыбкой. – Не знал я, что у нас с тобой могут быть друг от друга секреты… но… ладно, все равно. – Он решительно кивает. – Это случилось до нашего с тобой знакомства, и я признаю твое право… у тебя была своя жизнь.

– Спасибо тебе.

На глаза наворачиваются слезы, и я усиленно моргаю, чтобы муж не заметил.

– А с чего это ты вдруг об этом заговорила?

– Да так… просто вспомнила, – пожимаю я плечами. – Ты же знаешь, как это бывает. Возраст, время.

– Только ответь мне на один вопрос, – слегка хмурится он. – Тебе не нужно приводить подробности, но мне интересно знать… почему ты не можешь взять и все рассказать мне?

И взгляд у него такой мягкий, обнадеживающий. Мы с ним вместе уже больше двадцати лет, но на пальцах одной руки я могу посчитать, когда мы причиняли друг другу боль. Однажды, когда мы были во Франции, отдыхали на пляже, потерялась Элла. Он тогда очень на меня рассердился, обвинил в беспечности и разгильдяйстве. И потом, уже через несколько месяцев после того, как мы вернулись в Шотландию, у меня была жуткая депрессия и я то и дело ловила на себе его взгляд, он смотрел на меня украдкой, словно боялся усилить мою апатию, боялся, что я совсем размагничусь.

– Не могу, – шепчу я. – Боюсь, что ты навсегда разлюбишь меня.

Он сразу протягивает ко мне руки, и я приникаю к нему всем телом, обвиваюсь вокруг него, как вьюнок вокруг тростинки. Так мы и стоим минуту или даже больше, пока у меня не кончаются слезы, потом он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, заглядывает в глаза.

– Слушай меня внимательно. Я прекрасно знаю, какая ты. Я знаю, что ты хороший, добрый человек. И что бы там у тебя ни было в прошлом, это все не имеет никакого значения! Я никогда не перестану любить тебя. Запомни это. Никогда.

Его слова ложатся мне прямо на сердце, проникают в самые его глубины, и на мгновение все мои страхи приглушаются, но почти сразу же я понимаю, что это чувство долго не продлится.

Он смотрит куда-то мимо меня, в сторону входной двери.

– Похоже, машина Софи. Ты готова к ее визиту? Или попросить, чтоб приехала в другое время?

– Нет, все в порядке, – улыбаюсь я бледной улыбкой. – Ты прости меня, я наделала столько шума.

– Полагаю, что в целом все это дело яйца выеденного не стоит. – Пол быстро обнимает меня. – Так что давай забудем об этом.

Он направляется к выходу, и сразу там, где он только что стоял, становится пусто и холодно. Я споласкиваю лицо под краном, выхожу через черный ход, делаю несколько глубоких вдохов, окончательно проглатываю слезы и нацепляю на лицо улыбку, которой встречу Софи, когда она войдет на кухню.

– Ну, Грейс, как дела, как наш пациент?

Софи – невысокая темненькая женщина, от нее так и веет спокойствием и уверенностью. Она склоняет голову набок.

– У вас все в порядке? Щеки у тебя какие-то красные… Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке. И к Эду это не имеет отношения. Сама знаешь, две взрослые дочери, у них вечно проблемы.

Чувствую себя виноватой, свалив все на девочек, но так проще всего отделаться от ненужных вопросов.

– У меня все это еще впереди. Моим парням два и четыре годика, а третий здесь, на подходе, – осторожно гладит она вздувшийся живот. – Чувствую, еще один футболист. Зато одежды нужно будет меньше. Станет донашивать за старшими.

– Два зайчика, значит?

Она кивает.

– Наслаждайся, пока маленькие. – Передаю ей чашку с чаем. – Это время пролетает в один миг. Бегают в памперсах, а потом глядишь, а он уже выше тебя ростом и заявляет, что ночевать домой не придет.

– А, Софи! Как жизнь? – кричит Эд, входя в кухню и протягивая ей руку. – А я тут, понимаешь, огородом занялся. Погода прекрасная, надо пользоваться.

Садимся за стол, и Софи достает из сумки тетрадку с историей болезни.

– Ну вот, в прошлом месяце мы говорили о провалах в памяти и о том, как с ними бороться.

– Да, – отзывается Эд, доставая из заднего кармана блокнот. – Я тут делаю заметки, чтобы не забыть, кто приходил в гости, о чем говорили и все такое. А Грейс, спасибо ей, специально выписала для меня кое-какие вещи. Они у меня здесь.

Он открывает тетрадку.

– Вот тут телефонные номера, которые могут понадобиться. – Он надевает очки. – На этой странице – что надо делать, если заблудился. А здесь – что делать перед тем, как лечь в постель… выключить телевизор, запереть дверь и так далее. – Он криво усмехается. – Конечно, от этой тетрадки мало толку, если я забуду, что надо в нее заглянуть, когда я что-то забуду. Что тогда будет, а?

У Софи есть целый набор обнадеживающих фраз, и сейчас она прибегает к одной из них:

– Надеюсь, Эд, этого не случится. Тут все касается периодично повторяющихся, ежедневных, рутинных действий. – И она сразу меняет галс: – Ну а как общее самочувствие? Как развлекаетесь?

– Самочувствие прекрасное. Два или три раза в неделю играю в боулинг. – Он смотрит на меня. – Да и в доме у меня есть чем заняться.

– Эд у нас в семье просто незаменим, – говорю я. – Ухаживает за садом, заменяет ручки для дверей, ходит по магазинам, в общем, без него как без рук. Где что сломалось или куда сходить – он тут как тут.

Эд благодарно улыбается, а Софи записывает несколько слов в историю болезни.

– А как у вас с памятью?

– Ну, провалы бывают, конечно. Я уже не тот, что прежде, но в целом, мне кажется, справляюсь. С числами бывают трудности, забываю, как складывать, отнимать, ну и… людей иногда не узнаю.

– По вечерам мы обычно играем в скраббл, – вступает в разговор Пол. – Очень помогает не забывать некоторые слова.

– И еще мы скоро едем в Австралию, ждем не дождемся, – говорит Эд. – Вот об этом я вряд ли забуду! Скоро придет письмо, и тогда… – Он шлепает Пола по коленке. – Я уверен на все сто, заявку Пола обязательно примут, и тогда мы будем жить рядом с моей дочерью Элисон. И свободное время будем проводить вместе.

Софи начинает расспросы об Австралии, и я уже не слушаю, совсем отключаюсь, только киваю и улыбаюсь там, где это необходимо. Но в голове настойчиво звучит голос Орлы, и как ни стараюсь я прогнать мысли о ней, они бумерангом возвращаются и изводят меня. Тогда я пытаюсь разложить все по полочкам – то, что знаю наверняка, и то, что более или менее вероятно. Значит, Орла уходит в монастырь, а перед этим желает очистить и успокоить свою совесть. Если она обнародует правду о той ночи, меня найдут хоть на краю света. И в результате – полная катастрофа.

Попытка все рассказать Полу была ошибкой, больше такого не повторится. Я машинально обратилась к нему, чтоб он меня успокоил, утешил, но в этом деле он мне вряд ли чем-то поможет. Я убедилась, что он меня любит и полностью на моей стороне, но это слабое утешение, поскольку фактически я обманываю его. Он поддержал меня, не имея на руках всех фактов. Узнай он, что я на самом деле от него скрываю, уверена, придет в ужас и посчитает это предательством. И сомневаюсь, что когда-нибудь простит меня. Я хотела еще раз убедиться в том, что он меня любит, а в результате стало еще хуже. Один обман нагромождается на другой… у меня ощущение, что я стою на скользком склоне и, пока еще не поздно, мне надо как можно скорей перебраться в безопасное место.

16 июня 1984 года

Одна из девочек моего звена падает мне прямо на голову.

– Ой! Анджела!

Я отталкиваю ее и потираю ушибленное темя.

– Извини, Грейс, – хихикает она и, пытаясь сунуть вторую ногу в штанину, прыгает в крохотном пространстве между спальными мешками. – Никак джинсы не могу надеть.

– Сидя надо надевать, тогда никого больше не покалечишь.

Я достаю из рюкзака одежду, натягиваю на себя. Линн еще спит. Мэри и Сьюзан уже при полном параде.

– А где Роза?

– Наверно, в туалет пошла, – сообщает Анджела.

Теперь у нее обе ноги в одной штанине, она мелкими прыжками передвигается по палатке и вдруг валится во всю длину прямо на спящую Линн. Та немедленно начинает молотить по воздуху руками и опрокидывает кружку с водой на бумагу с характеристикой Мэри для получения знака отличия. Мэри тут же выходит из себя и начинает орать. Господи, когда все это кончится?! Я почти всю ночь не спала, а когда впадала в забытье, передо мной возникало лицо Орлы, неестественной величины, суровое и беспощадное.

Глаза у меня опухли, соль от высохших слез натянула кожу. Я хватаю мыльницу, расстегиваю палатку и выхожу на воздух, где солнышко еще только показалось и едва начало пригревать землю. По всей территории лагеря видны огромные лужи после ночного дождя. Дрова, сложенные в кострище, намокли. В смысле завтрака это не сулит ничего хорошего.

Семь часов утра, и большинство звеньевых уже встали. Прошедшая ночь кажется каким-то кошмарным сном. «Могла ли я представить себе такое?» Оглядываюсь, ищу глазами Орлу. Ага, вон она. Где-то нашла сухих дров и сооружает костер с девочками из своего звена. Наклонилась и пытается раздуть пламя. Одна из девочек о чем-то ее спрашивает, и она поднимает голову. На щеке виден синяк, а рядом с правым глазом большая царапина – это след моего перстенька. Ночью я этого не заметила. Сердце сжимается, я снова вспоминаю ее слова: «Я испытала его, ради тебя. Целоваться как следует еще не умеет, но в остальном… трахаль хоть куда».

Мне снова хочется кричать на весь лагерь, но тут мисс Паркин, слава богу, свистит в свисток:

– Девочки, построились по звеньям! Кто сегодня дежурит по кухне?

Руки поднимает звено Фей.

– Всем бутерброды с ветчиной. Начинайте. Все, что нужно, найдете в складской палатке.

Она оглядывает остальных:

– Так, Сандра, заправь рубашку. Анджела, прекрати хихикать. Грейс! А где Роза?

Я оглядываюсь и в первый раз замечаю, что Розы с нами нет. Это очень странно, обычно она не отходила от меня ни на шаг, с той самой минуты, как мы сели в автобус. Гляжу поверх голов, надеясь увидеть ее где-нибудь между деревьями с хворостом или с ведерком воды. Ей нравилось быть полезной. И вдруг вспоминаю подробности минувшей ночи. Вспоминаю, что она подошла ко мне и хотела что-то сказать, но мне было не до нее. И я оттолкнула ее. Да-да, я хорошо помню, что оттолкнула ее. Довольно сильно, и если бы она содрала кожу, скажем, на коленке или больно ударилась локтем, я бы услышала, как она плачет, несмотря на шум дождя. Может, она обиделась и сидит сейчас где-нибудь дуется?

– Пойду поищу ее, мисс Паркин. – Выхожу из круга. – Наверно, ботинки чистит или еще что…

– Давай побыстрей, Грейс. Орла, сходи и ты с ней.

Я уже почти на опушке леса.

– Не надо! Сама справлюсь! – кричу я. – Она где-то недалеко!

Уж с кем, с кем, а с Орлой я не хотела бы сейчас оказаться рядом. Я думаю о Юане, представляю, как они целуются, как он шарит языком у нее во рту, лапает ее где только можно. Ну и так далее. Меня бросает в дрожь. Черт бы его побрал! Как он мог? Ведь он встречался со мной, мы с ним гуляли, все это видели.

Слышу, меня догоняет Орла:

– Подожди!

Уже почти догнала.

– Проваливай к чертовой матери, Орла! – Я что было сил отталкиваю ее. – Ты мне больше не подруга, понятно? Не подходи ко мне.

– Ой-ой-ой! – Она снова хватает меня за руки. – Да я просто дразнила тебя! У нас ничего не было, нужен он мне! Он тебя любит, только тебя! Все это знают.

Я складываю руки на груди и гляжу на нее в упор. Ох, как хочется ей поверить, но я столько раз видела, как она нагло лжет всем подряд: учителям, родителям, нашим ровесникам. Глазом не моргнув и без зазрения совести. Лжет интуитивно, вдохновенно, естественно, как дышит, глядя при этом такими невинными глазками, что в ее ложь всегда легко поверить.

– Откуда мне знать, что ты не врешь? – спрашиваю я.

– Как откуда? Мы же с тобой подруги. Лучшие подруги, забыла?

Волосы ее спутались, как попало разбросаны по плечам, отдельные пряди торчат над головой. Под глазом синяк, на щеке царапина, лицо жутко бледное, такого я у нее еще не видела, и мне приходит в голову, что она тоже всю ночь не спала.

Но все же глаза выдают ее. Бегают глазки, беспокойно бегают. Ясно вижу в них тревогу и даже какое-то уныние. И вспоминаю кое-что еще.

– А почему ты не хотела дать мне сдачи? – спрашиваю я.

– Потому что ты была права. Так мне и надо.

– Но ты же утверждаешь, что ничего между вами не было.

– Ну да, не было.

– А почему ты сразу мне не сказала?

– Почему-почему… Потому. – Она сует руки в задние карманы джинсов и пожимает плечами. – В общем, я заслужила.

Такой ответ ничего для меня не проясняет, но мне все равно становится жалко ее. Стоит передо мной, такая несчастненькая, будь она трижды проклята.

– Давай потом поговорим об этом. Сейчас надо Розу поскорей найти. Пойду посмотрю возле пруда.

Она прикладывает ладони ко рту:

– Роза! Пора завтракать!

Я с трудом продираюсь сквозь заросли папоротника и кустов ежевики.

Сейчас мне гораздо легче, дышится как-то свободней. Делаю несколько глубоких вдохов. Я еще не совсем верю, что она говорила правду, неубедительно как-то, но теперь все видится не в таких черных красках, как ночью. Надо бы сейчас как следует вымыть лицо и руки. Я становлюсь на колени, достаю из сумки мыльницу, наклоняюсь к воде. Мама снабдила меня ландышевым мылом. «Когда нет подходящих условий, запах ландыша скрасит вам существование».

Вытираюсь футболкой, откидываюсь спиной на скалу. Кругом тишина, слышен только голос Орлы и в ветках деревьев отрывистые крики черных дроздов, обсуждающих какие-то свои дела. Воздух необычайно тих, неподвижен, солнечные лучи пригревают щеки. Чувствую, что постепенно снова проваливаюсь в сон, беру себя в руки, встаю, машинально отряхиваю обеими руками спину, оглядываю берега озера. Розы нигде не видно.

И вдруг замечаю в воде, футах в двенадцати, куртку. Отсюда плохо видно, но похоже, форменная куртка нашего лагеря. У нас у всех одинаковые синие водонепроницаемые куртки с надписью на левой стороне груди «Герл-гайд» и номером отряда. Это мама Анджелы постаралась, она работает на швейной фабрике.

За моей спиной сквозь кусты пробирается Орла.

– Здесь ее нет. Пошли обратно, а то ветчины не достанется.

Она останавливается рядом:

– Чем это так хорошо пахнет?

– Ландышевым мылом, – отвечаю я, указывая носком ботинка на сумку с туалетными принадлежностями. – Ты же знаешь, мама всегда обращает внимание на подобные мелочи.

– Не то что моя. Все выходные меня нет дома, а ей хоть бы что. Будто не замечает.

Я протягиваю руку:

– Смотри, кто-то из наших куртку потерял.

– Да ну ее, – небрежно говорит она, – потом за ней вернемся.

Но я уже ищу подходящую палку, подлинней, чтоб достала до куртки.

– Погоди, сейчас я ее выужу.

Снимаю обувь и носки, закатываю джинсы и вхожу в воду. Подцепляю палкой куртку. Пытаюсь подтянуть, но что-то плохо получается.

– Зацепилась, что ли… Сейчас подберусь поближе.

Выхожу из воды и снимаю джинсы.

– Здорово ты меня разукрасила, – говорит Орла; она лежит на скале, потирает щеку. – Между прочим, болит, зараза.

– Будешь знать, как болтать что попало. Мало еще получила.

Снимаю футболку, бросаю на джинсы и снова вхожу в воду. Вода холодная, захожу выше колена, у меня перехватывает дыхание.

– Надеюсь, хозяйка куртки скажет спасибо.

– Отправим скрести кастрюли, – говорит Орла. – Парки собиралась приготовить на обед ирландское рагу. Рагу на костре, представляешь! Совсем спятила.

Вода уже доходит до бедер, и я останавливаюсь. До куртки остается всего несколько футов, она покачивается на волне, поднятой мной, слегка разворачивается. Рукав становится ближе. Хочу подцепить его палкой, но останавливаюсь, моргаю, еще раз и еще. Глазам своим не верю. Из рукава торчат пальцы.

– Ну что ты там застряла? Давай быстрей! – раздраженно кричит Орла. – Роза небось давно уже в лагере, уплетает остатки ветчины.

Я поворачиваюсь к ней:

– Орла… там… я…

Не могу продолжать, голос пропал.

– Что там у тебя? – Она хмурится, смотрит на конец палки. – Это еще что?..

Орла с шумом заходит в воду, мы вдвоем хватаем тело, подтягиваем к берегу и вытаскиваем на сушу. Переворачиваем, и из наших глоток одновременно раздается отчаянный визг. Это Роза. Наша красавица с белокурыми волосами… Роза. Посиневшее лицо раздулось, в волосах водоросли и какие-то щепки.

– Черт, черт, черт… Грейс! Черт побери!

Тело ее жесткое и холодное. Я поворачиваю его на бок, жму на спину, чтобы выдавить из легких воду. Изо рта льется, но совсем немного. Снова кладу на спину и разок ударяю в область сердца. Потом щупаю в нижней части груди и начинаю делать непрямой массаж. Нажимаю на грудную клетку, считая движения… пять, шесть, семь… потом вдуваю воздух ей в рот. Изо рта ее страшно воняет, но мне удается подавить позыв к рвоте.

– Сбегай за мисс Паркин, Орла! – кричу я, задыхаясь. – Нужна ее помощь.

– Грейс! Она же мертвая! – Орла пытается оттащить меня от Розы. – Ты что, не видишь? Она давно умерла.

– Не может быть…

Я морщу лоб, эти слова заставляют меня попятиться, я тру ладони о голые ноги, широко раскрыв глаза, гляжу на Розу, точнее, на то, что от нее осталось. А осталось одно лишь тело. Глаза бесцветные, пустые, в них нет больше ни капельки духа, благодаря которому это тело было Розой. В голове моей совсем пусто, ни единой мысли. Все кажется бессмысленным, и ни одно слово не способно хоть как-то помочь осмыслить ситуацию. Оглядываюсь на Орлу.

Руки и ноги ее дергаются, все тело какое-то кривое.

– Это… – Она хватает себя за волосы и протяжно стонет.

Я накрываю лицо Розы футболкой. Нельзя, чтобы она лежала вот так, с открытыми глазами, и смотрела на происходящее.

– Это все ты… – Орла закрывает ладонью рот. – Это ты…

– Что ты такое говоришь! – в ужасе кричу я.

– Это же ты толкнула ее!

– Что?

– Она была в палатке, когда ты вернулась?

– Не знаю.

– Подумай и вспомни, Грейс. – Глаза Орлы широко раскрыты, взгляд лихорадочный. – Вспоминай.

Я пытаюсь вспомнить. Я не проверила, лежит ли Роза в спальном мешке. Вообще никого не проверила. Мне это и в голову не пришло. Я была слишком расстроена. А потом я вдруг вспоминаю, как Роза стояла ночью за моей спиной и тянула меня за куртку. Как сейчас вижу: я поворачиваюсь к ней, мы стоим вот на этом самом месте. Она пытается мне что-то сказать, но я не могу разобрать ни слова, мне не до нее, я не даю ей повторить.

Я опускаю глаза, гляжу на свои руки. Тяжкий груз ложится мне на сердце.

– Господи! Я же толкнула ее. Я толкнула ее, и она упала.

Орла испускает какой-то стон и длинными шагами начинает мерить берег, спотыкаясь о булыжники, кочки, поросшие травой, один раз чуть не падает, но в последний момент успевает сохранить равновесие.

– Думай, думай, думай, – стучит она кулаком по собственной голове. – Надо срочно придумать, что будем говорить.

А у меня в ушах поет чей-то отчаянный голос: «Она мертвая… она мертвая…»

До меня доходит вся чудовищность этих слов, меня начинает трясти, я поворачиваюсь к кустам, начинается рвота, меня буквально выворачивает наизнанку. После нескольких приступов чувствую, что в желудке уже пусто, а во рту одна кислота.

– Только спокойно! – Орла хватает меня за плечи, ногти ее больно впиваются в кожу. – Тебя могут обвинить в убийстве.

– В убийстве?

Тыльной стороной ладони я вытираю губы. Мысленно представляю, что меня ждет: бледные лица родителей, мое имя во всех газетах, решетки тюрьмы. Внутри все холодеет, ноги как ватные.

Орла подхватывает меня и, прижав к своему бедру, подводит к дереву и прислоняет спиной к стволу.

– Но это произошло случайно. Это просто несчастный случай. Господи, Орла. Это же был несчастный случай.

Я гляжу на лежащее на земле тело Розы:

– Нарочно я бы никогда такого не сделала.

В груди словно огромный камень, давит так, что я не могу вздохнуть. Задыхаюсь, хватаюсь за горло, пытаюсь прокашляться, но не могу.

Орла с силой отвешивает мне пощечину. Я вздрагиваю, прикусываю язык, кричу от боли.

Она трясет меня за плечи:

– Послушай! Тебе все равно могут предъявить обвинение. Давай ничего никому не скажем про прошлую ночь. Ни слова, слышишь? Нас здесь не было, мы ничего не видели и ничего не слышали, – шепчет Орла.

Глава 6

В одном конце помещения расположился диджей. За его спиной вспыхивают разноцветные лампочки, постоянно меняя цвет и отбрасывая тени на потолке. Дейзи одета в джинсы и простенькую черную кофточку со стоячим воротничком, лицо ее сияет каким-то переливчатым счастьем. На Элле лосины, раскрашенные под леопарда, золотистые туфельки без каблуков и черная юбочка с оборками. Да еще ярко-розовая футболка с вызывающей надписью искрящимися буквами «Суперстерва». Волосы лежат на спине, высоко зачесанные на одну сторону, – прическа имитирует какой-то тропический цветок. Вокруг них толпятся друзья и подруги. Сестры открывают пакеты с подарками – Дейзи аккуратно кладет пустые на стоящий рядом стол, Элла бросает себе под ноги.

Оставляю их за этим занятием, иду расставлять тарелки, бутылки с напитками и бумажные стаканчики. Потом выношу мешок с мусором на улицу и закуриваю. Господи, как я устала бороться с тревогой, растущей в душе, как ядовитый гриб. Не успеваю выкурить и половины, как вдруг слышу за спиной голос Юана:

– Что я вижу! Ты же бросила! Не выдержала?

– Да не в этом дело. При таких стрессах кто угодно закурит.

Он спускается по ступенькам, подходит ко мне, и я протягиваю ему сигареты и зажигалку. Он вынимает одну, прикуривает и, щурясь, смотрит в небо. Оно все усеяно яркими мерцающими звездами, они так близко, что кажется, можно рукой достать.

– Ну, как прошло у вас в Эдинбурге?

– Ужасно, – признаюсь я. – Хуже не придумаешь.

Он пускает над моей головой струю дыма:

– Неужели собирается рассказать Полу, как умерла Роза?

– Угу.

Он вздрагивает и бледнеет:

– Вот зараза.

– Именно, – пожимаю я плечами, понимая что дело безнадежно. – Ей, видите ли, надо совесть очистить. Она уходит в монастырь.

Он сухо усмехается:

– Чушь собачья. Из нее такая же монашка, как из меня папа римский.

– Я тоже не знаю, верить ей или нет, но не раз бывало, что некоторые монахини как раз и начинали как отчаянные грешницы, пока на них благодать не снизошла.

– Она была хуже чем грешница. Жестокая, злобная, циничная стерва, при этом очень опасная. От нее так несло бедой и угрозой, Грейс. – Он тычет в мою сторону сигаретой. – И она из тех, кого можно было поиметь где-нибудь за сараем. Та еще девица.

Я резко поворачиваюсь к нему:

– И ты тоже имел ее за сараем?

– Может быть.

Я вздрагиваю и выпрямляюсь:

– Может быть?

Он спохватывается и делает вид, что ему стыдно.

– Ну так что, было или нет?

– Думаю, вполне могло быть. Не за сараем, конечно…

– Могло быть или было?

Он вздыхает:

– Ну было.

– Ты никогда не говорил мне об этом. Господи, Юан! Твою мать!

Он тянет ко мне руку, но я отстраняюсь.

– Да это для меня ничего не значило, а еще меньше для нее, честное слово. И вообще, какая разница?! – кричит он.

– Не ори! – Я бросаю взгляд в сторону лестницы, но там все тихо. – Когда это было? Скажи точно, когда ты с ней занимался сексом?

– Да двадцать с лишним лет назад! Я был еще девственником. И был сильно сексуально озабоченным.

– А поточнее нельзя? Юан!

Он пожимает плечами.

– Это было перед гибелью Розы, да?

– Не помню.

– Постарайся вспомнить!

– Да что такое? – Он тянется ко мне, гладит по руке, на которой выступили пупырышки гусиной кожи. – Зачем тебе это?

– Прошу тебя, вспомни.

Я уже едва сохраняю спокойствие. На это тоже требуются силы. Господи, ну почему мы с Юаном не говорили об этом раньше? И вдруг до меня доходит. Как почему? Да потому что я поверила ей. Поверила, когда на следующий день она сказала, что все выдумала. Что никаким сексом с Юаном не занималась. «С какой стати?», – сказала она.

– Ну постарайся… пожалуйста.

Он смотрит куда-то в пространство, несколько секунд размышляет.

– Это случилось, когда мы были в Йоркшире, на экскурсии в пещерах… нужно было для экзамена по географии. Жили в палатках возле молодежной турбазы. Все как обычно, после отбоя никаких контактов с противоположным полом, мы, само собой, нарушали, и вот… – Он вскидывает брови. – Сам не знаю, как получилось, что мы с Орлой оказались в одной палатке в спальных мешках рядышком. Остальные тусовались на свежем воздухе. Ну… и я начал типа приставать к ней. – Он на мгновение умолкает. – А она, похоже, прекрасно знала, чего я хочу и чего она хочет. Все сделала сама. В общем, все было…

– Она заранее все подстроила, – перебиваю я. – Она знала, что ты мне очень нравишься.

Расхаживаю туда-сюда мимо мусорных баков и, загибая пальцы, подсчитываю дни.

– Значит, так, в марте тебе исполнилось шестнадцать. В апреле вы отправились на экскурсию. Пятого мая мы начали встречаться. Роза погибла пятнадцатого июня.

Сажусь на нижнюю ступеньку, ноги не держат.

– А почему ты не сделал это со мной?

– У тебя по географии экзамена не было. Ты с нами не ездила.

– Да почему обязательно именно тогда? В любое другое время не мог? То есть я имею в виду, тогда… – спохватываюсь я.

– Грейс…

Он грустно смотрит на меня, протягивает руку, но я далеко, не достать, и рука его повисает в воздухе.

– Ну да, это было, когда Роза погибла. Вот именно. – Он пожимает плечами. – А ты тогда вообще ничего кругом не замечала.

Он, конечно, прав, но больно слышать, когда он произносит это вслух. Не могу поднять на него глаза.

– Прости, мне надо в туалет.

Иду наверх, с улыбкой прохожу мимо юной парочки, открываю дверь. Мою руки, гляжу на себя в зеркало. Господи, ну и рожа. Будто несколько суток не спала. Глаза мутные, взгляд блуждает, словно я хочу бежать, да не знаю, в какую сторону. Вся моя жизнь пошла наперекосяк только из-за того, что я решила сдавать экзамен не по географии, а по истории! Почему? Если бы я была там, Юан не клюнул бы на Орлу. Уверена. И не о чем было бы спорить.

Но даже если так, как быть с тем, что произошло ночью, когда погибла Роза? Если бы не было такого сильного дождя, я бы услышала всплеск, когда она упала в воду, и сразу бы вытащила ее. Если бы мисс Паркин назначила ее не в мое звено, а, скажем, в звено Моники или Фей, она бы не пошла меня разыскивать. Если бы я простудилась (а это бывало со мной довольно часто), я бы не поехала в этот чертов лагерь… да что там говорить, если б я вообще не вступала в эти скауты, будь они прокляты, Роза была бы жива.

Цепочка случайностей, неверных решений привела к столь ужасному результату, что воспоминание об этом жутком событии преследует меня всю жизнь.

Возвращаюсь обратно. Юан все еще там.

– Мы с ней тогда поссорились из-за тебя, – говорю я и прислоняюсь головой к холодной каменной стене, склоняюсь к нему, пока мое плечо не касается его предплечья. – Она заявила, что занималась с тобой сексом. А потом, уже на следующий день, все начисто отрицала. Сказала, что просто хотела меня подразнить.

– Уж что-что, а врать она всегда была мастерица.

– Вчера я пыталась все рассказать Полу.

Воспоминание об этом снова наполнило меня таким ужасом, что даже дыхание участилось.

– И никак не могла заставить себя… но если я не смогу переубедить ее, придется все ему рассказать, иначе расскажет она, а это гораздо хуже.

– Не делай этого. И думать забудь, ни к чему хорошему это не приведет. – Он крепко хватает меня за плечи, пытается успокоить взглядом. – Сначала надо поговорить с ней.

– У меня это плохо получилось.

В душе полное опустошение, нет и намека на желание вступать в борьбу.

– А знаешь что? Может, действительно пришло время, когда я должна встать и объявить всем, что я совершила в жизни страшную, ужасную ошибку. Толкнула маленькую девочку, она упала в воду и утонула.

– Еще неизвестно, отчего она утонула.

Он уже не раз говорил мне это, и, как и в другие разы, мне очень хочется верить ему, но все это вилами на воде писано. Маловероятно.

– Я устала, ужасно устала скрывать. Честное слово, очень устала. – Я снова принимаюсь расхаживать взад-вперед. – Разве ты не считаешь, что Пол должен знать правду? Он заслуживает… Все-таки его дочь. Дочь, Юан, понимаешь?

– Исповедь хороша для души, но для семейных отношений – не всегда. Подумай о возможных последствиях. – Он умолкает, смотрит в землю, потом снова на меня. – Ты ведь любишь Пола, так?

– Да.

– Значит, должна сохранить семью, – категорическим тоном говорит он. – Сохранить свою любовь к нему и его любовь к тебе. Счастье ваших девочек. На первом месте у тебя должна быть семья.

Он опять прав, и слышать эти слова от него – для меня большое облегчение. Я киваю, расправляю плечи и глубоко вздыхаю.

– А как же Орла? С ней что делать, как остановить ее?

– Если разрешишь, я постараюсь помочь тебе. Вместе подумаем, что с ней делать. Одна голова хорошо, а две – лучше.

На душе становится легче, но внутренний голос не дает мне расслабиться. «Будь осторожна», – шепчет он. Дело в том, что нам с Юаном не всегда полезно быть друг с другом.

– Ты уверен, что хочешь помочь?

– Да, – тихо говорит он, глядя на меня в упор. – Ведь мы с тобой друзья, разве не так?

Его нога касается моей, я сразу отодвигаюсь и едва не спотыкаюсь, торопясь сохранить между нами дистанцию.

– Но надо, чтоб все было, как говорится, кошерно. – Я стараюсь говорить весело. – Ты понимаешь…

– Понимаю, – обрывает он, и глаза его на секунду сужаются. – У нас был роман. Но это было тыщу лет назад. Все давно позади.

– Ну хорошо. – Я сую руки в задние карманы джинсов. – Просто хочу, чтобы между нами все было ясно, никаких недоразумений.

– Орла тебе угрожает, и ты нуждаешься в помощи. Вот о чем речь. – Он снова пожимает плечами. – Это все. Никаких задних мыслей.

– Тогда я ценю твою помощь, – говорю я и быстро обнимаю его. – Спасибо тебе.

– Не за что.

– А все-таки как можно ее остановить?

– Придумаем что-нибудь. Обязательно.

Мы стоим буквально в паре футов друг от друга и не отрываясь смотрим друг другу в глаза. Так проходит несколько минут, по крайней мере, мне так кажется, и вдруг я слышу за спиной голос Пола, быстро опускаю взгляд и непослушными, дрожащими пальцами принимаюсь завязывать мешок с мусором.

– Думаю, она где-то здесь. Да, вот она! Грейс! – широко улыбаясь, кричит он. – Ты посмотри, кого я тебе привел!

Рядом с Полом на верхней ступеньке в дверях черного хода появляется Орла. У меня перехватывает дыхание, я гляжу на нее с минуту, которая кажется вечностью, хватаю ртом воздух, не в силах сделать вдох. Она улыбается нам сверху, потом сбегает по лестнице, обнимает меня и нежно прижимает к себе, будто мы с ней сестры, которые сто лет не виделись.

– Грейс! Наконец-то! Как я рада снова тебя видеть!

Мои же руки повисли плетьми, я молчу, не могу выговорить ни слова. Слишком потрясена ее неожиданным появлением – этого удара исподтишка я никак не ожидала, аж дар речи напрочь пропал.

Орла отпускает меня и тут же бросается на шею Юану, потом делает шаг назад и оглядывает с головы до ног, словно вещь, которую она собирается купить.

– Юан Макинтош! – восклицает она. – Неужели! Да ты нисколечко не изменился!

– Орла! Вот это сюрприз! – слегка усмехается он. – Каким это ветром тебя занесло в нашу дыру?

– Представь, совершенно случайно. Я всегда обожала всякие тусовки… ну вот, прихожу, вспоминаю молодость, вспоминаю, как мы когда-то здесь веселились, и вдруг гляжу – Дейзи! Я ее сразу узнала, с первого взгляда поняла, что эта милая девушка – дочка Грейс! – Она скалится в мою сторону. – Ах, я словно снова вернулась в дни моей молодости! – Отпустив Юана, Орла хватает меня за руки. – А ведь и нам когда-то было шестнадцать! Кажется, это было лишь вчера!

Я вырываю руки. Во рту горечь, я не могу поднять на нее глаза. Кажется, если сделаю это, то немедленно вцеплюсь ей в волосы и стану трясти, пока не вытрясу все мозги, пока у нее не выпадут все зубы, а позвоночник не рассыплется на отдельные позвонки.

Пол словно чувствует какое-то напряжение и по очереди заглядывает нам в лицо.

– Ну ладно, я покидаю вас, вам троим, видно, есть о чем поговорить без меня… правда, дорогая?

Он вопросительно смотрит на меня.

А мне сейчас хочется защитить своего мужа, укрыть его от нависшей опасности. Хочется прильнуть к нему, сказать, чтобы он не верил ни единому слову Орлы, чтобы ни в коем случае не оставался с ней наедине, сказать, что она плохая, что хуже ее на свете нет никого. Что она только делает вид, будто хочет открыть истину и примириться с прошлым.

Беру Пола за руку и подталкиваю вперед.

– Пойдем ко всем, я тоже с тобой.

Мы поднимаемся по лестнице и находим девочек в кухне.

Увидев отца, Элла пронзительно верещит:

– А я-то думала, куда ты подевался! Пошли скорей, папочка, я приглашаю тебя на танец!

Не обращая внимания на его протесты, она тащит Пола танцевать, а Дейзи, раскрасневшаяся от танцев, поворачивается ко мне.

– Какая у тебя милая подруга детства, мама, – говорит она и, запрокинув голову, выпивает стакан колы. – Очень даже. Папа пригласил ее к нам в воскресенье на ланч.

– Что-о?

Дейзи смеется:

– Спокойствие, мама. Ты чего рот разинула?

– Папа пригласил ее на ланч? – переспрашиваю я в надежде, что ослышалась.

– Ну, если честно, она сама напросилась. Сказала, что ей хочется с тобой пошушукаться, посплетничать и все такое, мол, хорошо бы как-нибудь посидеть всем вместе за одним столом, а папа сказал, что она может как-нибудь заскочить, а она тогда спросила, как, мол, насчет воскресенья, а папа сказал – нормально.

Чувствую, как челюсть моя отвисает сама собой. Ушам своим не верю. Значит, эта змея уже успела обработать Пола и явится к нам в воскресенье на ланч, а в воскресенье будет как раз десятый день со встречи в Эдинбурге. О, она всегда умела добиваться своего. И не шутит. Она и вправду намерена рассказать Полу все про ту давнишнюю злополучную ночь. Впервые до меня доходит вся серьезность ситуации. Кружится голова, я едва стою на ногах и, качнувшись назад, больно ударяюсь о дверцу шкафа.

Дейзи успевает подхватить меня и удержать в вертикальном положении.

– Что с тобой, мама?

Я сжимаю пальцами виски, и она убирает мои руки, чтобы видеть лицо.

– Что такое? С тобой все хорошо?

– Да, нормально. Извини. – Делаю глубокий вдох и заставляю себя улыбнуться. – Мы с папой скоро уйдем, прогуляемся до дому пешком. А вы веселитесь…

– Отлично. Не хочешь сначала потанцевать? Хоть один танец, а?

– Нет, спасибо. А ты иди танцуй. Посмотрим, кто кого перепляшет, ты или папа.

Иду за ней, останавливаюсь недалеко от танцующих, наблюдаю, как Дейзи присоединяется к Элле с Полом. Между ними происходит короткий разговор, девочки громко смеются, Пол качает головой, видимо, ему не по душе то, что он услышал. Но храбрая Дейзи выкрикивает в сторону диджея свое пожелание, и энергичный ритм блюза заставляет большую часть подростков высыпать на танцевальную площадку. Девочки с обеих сторон берут Пола за руки и начинают учить его, как нужно двигаться. Через несколько минут он уже вполне освоил движения, но выглядит все еще довольно неуклюже, дочери задыхаются от смеха, но продолжают обучение, пока у него не получается вполне сносно.

Мне тоже хочется к ним, но я понимаю, что никак не могу. Не заслужила. Руки трясутся, и я сую их в карманы. Дрожь мгновенно переходит на бедра, ноги и даже ступни. Это моя семья. Я жена этого человека и мать этих девочек, но я скрываю от них тайну столь огромную и столь страшную, что, выйди она наружу, все хорошее, что я успела сделать за последние двадцать четыре года, будет сметено и уничтожено, а надеяться, что Пол когда-нибудь простит меня, равносильно тому, что луна вдруг сойдет с неба и сядет перед моим порогом.

Я гляжу, как веселятся родные мне люди, и знаю, что готова на все, лишь бы не допустить осуществления нависшей над ними угрозы. Иду обратно в дальнюю часть зала, ищу Орлу. Она в кухне с Юаном и Каллумом – он тоже учился в нашей школе.

– Ну а почему не вышла замуж, не нарожала детей? – спрашивает Каллум. – Неужели не чувствуешь, что упустила свой шанс?

– Главное – духовная жизнь. Это для меня все. Я считаю, что наконец нашла себя и свое предназначение, – напыщенно говорит Орла, смеется и со значением смотрит на меня.

Но я глядеть ей прямо в глаза все еще не могу. Очень хочу, чтоб она поскорей ушла. Вот так, просто и ясно. Кулаки сжимаются и снова разжимаются сами собой, кажется, я уже готова пустить их в ход.

– Я много странствовала по свету, – продолжает Орла. – Совсем было заплутала в этом мире, едва не пропала. У меня были мужчины, но они были… – делает паузу, смотрит на Юана, словно ждет, что он подскажет ей точное слово, – они были черствы, не понимали меня. Сколько времени потрачено на достижение недостижимого, на поиски невообразимого, но теперь я обрела тихую гавань. Да-да, не смейтесь, в монастыре.

Она улыбается так, словно на нее снизошла благодать Божия. Выражение лица точь-в-точь как давеча в ресторане.

– А как же секс? – спрашивает Каллум. Обычно он похож на этакого застенчивого и дружелюбного медведя, но сейчас немного на взводе, вот и задает такие вопросы. Стоит, опершись на стойку, смотрит на Орлу во все глаза, словно хочет проглотить вместе с косточками. – Что будешь делать, когда припрет, а?

Она глядит на него добрыми материнскими глазами.

– Секс в жизни не главное, дорогой Каллум.

– Да я и не говорю, что главное. Но ведь все-таки важная же часть. Ты живой человек. Надо же поддерживать организм в рабочем состоянии. – Он поднимает ладони. – Нет, конечно, я не хочу сказать, что много в этом понимаю. Вот даже развелся. Живу сейчас просто, можно сказать, аскетично. Да и дел по горло, для развлечений просто нет времени.

Сейчас он явно валяет дурака, и Орла смеется, он ее забавляет.

– А ты, Юан, как думаешь? – подмигивает он. – Поддержи друга, а?

– Думаю, от человека зависит, – говорит Юан.

Он стоит слева от меня. В одной руке держит сосиску в тесте, в другой чашку с чаем.

– Послушай, Орла, я представить себе не мог, что тебя потянет на такую жизнь… ведь тут требуется… самоограничение. – Он пожимает плечами и улыбается. – Впрочем, у каждого свои тараканы в голове.

– Вот именно! – хихикает она, и лицо ее при этом как у легкомысленной девочки.

Нет, явно она с ними не кокетничает (все-таки это уже не прежняя Орла), но, похоже, получает огромное удовольствие от внимания мужчин.

– Нет-нет, конец всей этой земной суете, вечному соперничеству. Если б вы знали, как надоело тратить жизненные силы на достижение суетных целей – и ради чего? – Она смотрит вызывающе. – Ради дорогой машины, ради нового дома, который больше, чем у соседа, и напичкан всякими новомодными приспособлениями?

– И вера в Бога освобождает тебя от этих мыслей?

– Да, представь себе, освобождает. Я говорю искренне. – Орла прижимает обе руки к груди. – А разве ты, Юан, не веришь в Бога? Разве не чувствуешь, что за всем этим, – она разводит руками, – стоит какая-то иная, могущественная сила, иная реальность?

– Да мне, вообще-то, все равно, я к вере равнодушен, – отзывается тот. – Жизнь многообразна, в ней много возможностей, они сменяют одна другую, как волны на берегу моря. Такова природа вещей. Есть ли за этим какой-то Бог? Честное слово, не знаю.

– Значит, ты считаешь себя хозяином своей судьбы, так, что ли?

– Я верю в личную ответственность.

– Правда? – Она говорит тихо, и следующие ее слова я едва разбираю: – Личная ответственность и чистая совесть идут рука об руку, ты не согласен?

– Я стараюсь прожить свою жизнь как можно лучше. И не стоять на месте.

Она бросает быстрый взгляд на меня, потом снова на Юана.

– И не оглядываться назад, да?

Он качает головой:

– Прошлое не вернуть, Орла. Что сломалось, того уже не починишь. И что совершил, того уже не переделаешь и не отменишь. Что толку ворошить то, что было и прошло?

– А искупление?.. – Она секунду размышляет. – Спасение души?

– А можно ли спасти душу, принося при этом боль другим людям?

Она не отвечает, и вопрос повисает в воздухе; видимо, все присутствующие поражены ясностью этой мысли. Одна за другой проходят секунды, и мне становится трудно дышать.

– Что-то я ничего не пойму. – Каллум неуверенно улыбается, пытается поймать взгляд то Юана, то Орлы, но тщетно: оба уставились друг на друга с таким видом, будто играют в гляделки. – Ребята, вы что, серьезно? А я думал, все это просто стеб…

– Каллум, мне кажется, диджею нужна рука помощи, – говорю я, обретя наконец дар речи.

– Ну тогда, кроме меня, некому, – говорит он, сует в рот горсть чипсов и направляется к двери. – Сейчас вернусь.

– Послушай, Орла, прошло двадцать четыре года. Мы теперь уже не те, что были когда-то. Если ты исполнишь свою угрозу, то разрушишь жизнь не только Грейс, но и всех членов ее семейства. И ты сможешь, имея такое на совести, спокойно жить дальше?

В помещении повисает тишина, только из угла доносится шум вентилятора. Снаружи задувает ветерок, заставляя колебаться его лопасти. Наконец Орла скашивает глаза в мою сторону, и наши взгляды встречаются.

– Он все еще твой рыцарь в сверкающих доспехах?

Я не отвечаю.

Губы ее дергаются, она кусает их, смотрит вниз, на свои ноги, ставит ступню на носок, потом другую, вращает правой лодыжкой, левой, словно разминается. Снова смотрит ему в глаза. Смотрит так, будто хочет сказать: «Так ты бросаешь мне вызов? Неужели?» Но Юана не так-то просто сбить с толку, человек он решительный. Он смотрит ей в глаза открыто и прямо – я даже любуюсь им в эту минуту.

– Так что же будем делать, Юан? Что будем делать, а?

– Уходи, – быстро встреваю я в разговор. – Вот дверь, уходи, и чтобы духу твоего здесь не было.

– Но я только что пришла.

– Это праздник моих дочерей, и тебя сюда никто не звал.

– А Дейзи сказала, что мне можно побыть здесь, с вами, никаких проблем.

– Это она из вежливости. – Эти слова я произношу нарочно медленно, и глаза Юана предостерегающе сверкают. – Не говорить же тебе в лицо, чтоб ты убиралась вон.

– Да хватит тебе, Грейс! – кричит вернувшийся Каллум и натужно смеется. – С диджеем я разобрался. Послушайте, ребята, может, завалимся вместе куда-нибудь в паб? – Он смотрит на часы. – Самое время. В «Якоре» сейчас скидки. До десяти.

– И приглашение Пола на воскресный ланч я тоже отменяю, – продолжаю я. – В моем доме тебе рады не будут, понятно?

– Ты, что ли, меня приглашала? Как это «отменяю»? – Она поднимает с пола сумочку. – Дело еще не кончено, не надейся.

Орла выходит из кухни, я иду за ней и вижу, что она направляется прямиком на танцевальную площадку, туда, где Пол и мои девочки. И с ужасом обнаруживаю радость на их лицах. Дейзи хватает ее за руку, а Элла вообще лезет обниматься. Несколько секунд, и Орла тоже извивается в одном ритме со всеми тремя, они весело смеются… такое впечатление, будто они уже много лет знают друг друга. Потом, подняв обе руки, она трепыхается всем телом перед Полом, откровенно и нагло, дерзко и соблазнительно.

– Монахиня-стриптизерша, – говорит мне на ухо Юан. – Смотреть противно.

Меня уже охватывает нешуточная злоба. Я делаю шаг вперед.

– Не надо, – хватает он меня за руку. – Она же именно этого добивается, хочет, чтоб ты устроила сцену. Не доставляй ей этого удовольствия.

Стискиваю зубы и жду, когда умолкнет музыка. И вот танец заканчивается, Орла целует всех троих в обе щеки, Пола оставляет напоследок – кладет ему руки на плечи, ладони ее ползут по его рукам, добираются до ладоней, она крепко их сжимает и очень расчетливо отпускает за мгновение до того, как он мог бы почувствовать неловкость. Она направляется к двери, и я иду за ней. Наконец выходит на воздух и топает к машине.

– Дело еще не кончено, – бросает она через плечо. – И ты прекрасно понимаешь это, правда?

– Все, что было той ночью, останется между нами, – отвечаю я. – Я все сказала.

– Между нами троими? – Орла оглядывается в ту сторону, где в тени прячется Юан. – Ты же все ему выболтала, верно?

Я не отвечаю.

– И Юан знает, что это сделала ты. Я права? И он тебя защищает? А может, тут что-то другое? – Она понижает голос. – Ишь ты, как он на тебя смотрит. Как же он на тебя смотрит? – Она поднимает голову, мгновение размышляет, потом щелкает пальцами. – Поняла! Голодными глазами. Да-да, именно так. Он смотрит на тебя голодными глазами.

– Проваливай, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Пока мост не развели.

– Ей-богу, честность и откровенность – лучшая политика. – Орла изо всех сил пытается изображать сожаление. – Мой тебе совет, облегчи свою душу, сними с нее груз.

– Заткнись! – Сил нет, я уже близка к тому, чтобы сорваться. – Хватит лицемерить, все это чушь собачья! Чего ты ожидаешь? Воскресного ланча в нашем доме, где мы, удобно расположившись вокруг стола, станем выкладывать свои секреты? А ты подумала, что будет с моей семьей, когда ты очистишь перед Полом душу?

– Пол – человек разумный. Думаю, ты его недооцениваешь.

– А я думаю, ты должна заткнуться и не лезть в мою жизнь! – Я уже кричу.

Голос рассудка предостерегает, что меня могут услышать, но я так разозлилась, что забыла всякую осторожность. Ох, как хочется силой затолкать ее в машину и смотреть, как она уезжает далеко-далеко, чтобы никогда не вернуться назад.

– Неужели ты так уверена, что можешь мне помешать? – Орла вставляет ключ в дверцу. – И вообще, мотивы моих действий ясны, кроме пользы, они ничего не принесут, Грейс. А твои? Ты можешь сказать о них то же самое?

– Да, могу. Дело касается моей семьи.

Я отворачиваюсь – мое внимание привлекает Моника. Она стоит на другой стороне дороги, сложив руки на груди, и внимательно наблюдает за нами.

– Должны же дети рано или поздно узнать, что родители тоже делают ошибки.

– Да что ты говоришь? – Я снова гляжу на Орлу и киваю. – Так вот о чем ты хочешь затеять разговор, да? О родителях, которые делают ошибки? Может, поговорим о твоей матери? А, Орла? Я, что ли, виновата в том, что твоя мать спала с кем попало? Я виновата в том, что ты от нее не отставала? Сколько мальчиков ты перетрахала за последний год в школе?

Ее передергивает.

Но я продолжаю.

– Дейв Мейкл, Ангус Уэбб, Аластер Мердок, – загибаю я пальцы. – Ах да, Юан, конечно, ну как же! Это ты специально для меня сделала, в подарок лучшей подруге.

Мы стоим лицом к лицу, совсем близко, мы готовы вцепиться друг дружке в волосы и драться до последней капли крови.

– Хочешь покаяться своим попам в смерти Розы – давай кайся, но меня в это дело не впутывай! – кричу я.

– А мне и не надо тебя впутывать. Ты и так впуталась. Я просто расскажу всем правду, нравится тебе это или нет.

Эффектным движением она открывает дверцу машины и садится за руль. О, как хочется пнуть ее шину! Но я сдерживаюсь. Нарочно делаю шаг назад. Пусть поскорей отваливает. Немедленно. Мелкая месть – это не вариант.

Наконец машина заводится, и Орла уезжает.

– Что она здесь делает? – слышу вдруг голос.

Уфф, это Моника, она успела перейти через дорогу и стоит рядом. Лицо побледнело, глаза широко раскрыты, она явно встревожена.

– Чего ей от тебя надо было? И что это ты вдруг на нее взбеленилась?

«Тебе-то что?» – хочется сказать, но я перевожу дух и нацепляю как можно более беззаботное выражение лица.

– Ну ты же знаешь Орлу. Кого хочешь заведет.

– Меня уж точно завела, – отзывается Моника.

Действительно, видно, как она вся трясется, подбородок дрожит, она прилагает явные усилия, чтобы успокоиться.

– Мы с ней всегда собачились, но вы-то как-никак подругами были.

– Больше уже не подруги. Ты зайдешь или как?

Поворачиваюсь и направляюсь обратно к двери.

16 июня 1984 года

Мисс Паркин сидит на деревянной скамье.

– Скорей всего, захотела ночью в туалет, – качает она головой, слезы стекают на воротник кофточки. – Я думала, наш лагерь далеко от озера, на вполне безопасном расстоянии. А тут вот что вышло. – Она повторяет это снова и снова. – Да, а тут вот что вышло. Как же это? Я думала, что лагерь достаточно далеко. Знала ведь, что она не умеет плавать, но думала, что озеро далеко, расстояние безопасное. Сотня же ярдов, даже больше, ведь это достаточно далеко, правда?

Сержант Бингем – мужчина громадного роста, руки у него в два раза толще, чем у моего папы. Одну он кладет ей плечо.

– Уверен, вы сделали все правильно, все, что могли, мисс Паркин. А несчастные случаи… они всегда бывают. Трагедия, конечно. Жуткая трагедия.

– Грейс! – умоляюще смотрит она на меня. – Почему Роза ушла из палатки? Ты ничего такого не слышала?

Открываю рот, хочу сказать что-нибудь утешительное, но не могу. Мы сейчас в полицейском участке. Орла сидит на скамейке напротив. Мисс Паркин справа. На плечи нам накинули одеяла. Орла уже успела сбросить свое, а я все еще плотно кутаюсь, потому что дрожу не переставая. Роза погибла. Она мертва. Милая, добрая Роза, какая была хорошая девочка, мухи не обидела. А я ее убила. Мне кажется, череп мой сейчас расколется, разлетится на тысячи крохотных осколков, которые никогда больше не соберутся вместе. Сижу, стиснув челюсти так, что зубы чуть не крошатся, но они все равно выбивают дробь. Женщина-полицейский пытается заставить меня выпить сладкого чая, но он во мне никак не удерживается, сразу выскакивает обратно.

Зато Орла вполне владеет собой. У меня нет больше сил, хочется рассказать все как было, слова толкаются в груди и рвутся наружу, но подруга не спускает с меня строгого взгляда. У нее железная воля. Каждый раз, когда я начинаю что-то нерешительно мямлить, она посылает мне глазами строгий сигнал, взгляд ее словно магнитом притягивает мой, как бы передавая свою решимость.

Приезжают мои родители, и папа заключает меня в объятия. Я закрываю глаза, прижимаю лицо к его твидовому пиджаку. От него, как и всегда, знакомо и сильно пахнет деревянной стружкой и кофе, и я снова начинаю плакать. Он обнимает меня еще крепче, начинает укачивать.

– Тело девочки нашли ваша дочь и ее подруга Орла, – сообщает им сержант Бингем.

Мама от изумления раскрывает рот.

– Господи боже мой! – выдыхает она. – Да что же это? Как это случилось?

– Похоже, трагический несчастный случай, – говорит полицейский. – Чтобы привести Розу в чувство, ваша дочь безукоризненно проделала все, что необходимо, искусственное дыхание и все такое, но все оказалось тщетно. Скорей всего, тело несчастной пролежало в воде всю ночь.

Мама снова вскрикивает и прижимает ладонь к губам.

– Боюсь, что Грейс пережила сильное потрясение и ей потребуется время, чтобы прийти в себя.

– Сержант! – бочком подходит к нему женщина-полицейский. – Там пришел отец Розы.

Боюсь поднять глаза. Боюсь смотреть на него. Не хочу видеть его лицо… но все-таки какое-то смутное чувство заставляет меня взглянуть на этого человека. Правый глаз мой прижат к папиному пиджаку, но левым я его вижу. Он стоит, сунув руки в карманы. Совершенно неподвижен. Сержант Бингем сообщает ему о случившемся, и я до конца дней своих буду помнить то, что происходит потом. Мистер Адамс падает на колени, а когда сержант Бингем пытается его поднять, он яростно сопротивляется и начинает колотиться головой об пол. Звуки ударов, громкие и глухие, напоминают выстрелы из духовой винтовки.

– Мистер Адамс! Прошу вас! Перестаньте! Позвольте, я помогу вам встать, сэр!

Но Розин папа словно не слышит его. Он начинает плакать, кричать, душераздирающие рыдания оглашают полицейский участок и эхом отзываются у меня в груди.

Меня отпускают домой. Я сажусь на заднее сиденье машины, а сержант Бингем на прощание обменивается с папой несколькими фразами.

– Возможно, нам придется еще раз поговорить с вашей дочерью, – говорит он. – Решение принимает прокурор, конечно, но, похоже, дело ясное: смерть в результате несчастного случая.

Все подробности этой истории были напечатаны в местной газете. Под кричащим заголовком «Смерть в скаутском лагере. Девочка тонет в озере ночью», напечатанном огромными жирными буквами, идет такой текст:

«Прошлой ночью, в живописной лесной местности неподалеку от Сент-Эндрюса, в глубоких водах озера утонула девятилетняя Роза Адамс, единственный ребенок местного жителя Пола Адамса. Трагедия случилась в излюбленном месте, где издавна устраивались скаутские лагеря, а также лагеря других молодежных организаций. Роза, менее двух месяцев состоявшая членом скаутской организации для девочек, глубокой ночью покинула свою палатку. Как предполагает полиция, напуганная грозой, она пустилась бежать и приблизительно после полуночи в темноте упала в озеро. Наутро ее тело было обнаружено Грейс Гамильтон, 15 лет, и Орлой Картрайт, 16 лет. Мужественные девочки попытались привести Розу в чувство, проделав все необходимые процедуры, в том числе и искусственное дыхание, но успеха не добились.

Мисс Паркин, возглавляющая отряд, заявила: „Я знала, что Роза не умеет плавать, но мне казалось, что мы приняли все необходимые меры предосторожности. Я потрясена этой трагедией и испытываю глубочайшее сострадание к мистеру Адамсу. Роза была чудесной девочкой, живой, жизнерадостной, и все ее очень любили. Из нее вышел бы настоящий скаут“.

Для мистера Адамса, совсем недавно получившего место преподавателя биологии моря в Сент-Эндрюсском университете, случившееся – двойная трагедия, поскольку в прошлом году скончалась его жена».

С левой стороны текста помещена небольшая черно-белая фотография Розиного отца. Выражение его лица одновременно безумное и отстраненное. Мама говорит, что он совсем потерял голову от горя. С правой стороны – большая цветная фотография Розы. На ней белая блузочка с глубоким вырезом, заканчивающимся фестончиком в виде сердца, и вязаная шерстяная кофта без воротника. Передних зубов не хватает, она широко и искренне улыбается, обнажая черные дырки. Выглядит веселой, жизнерадостной, и, вспоминая, когда я видела ее в последний раз, я не могу удержаться от слез. На сердце словно огромный холодный камень.

Я лежу в кровати. Встать не могу, нет сил. Пытаюсь, но у меня кружится голова. Это состояние продолжается уже больше недели. Мама изо всех сил пытается сохранять спокойствие и терпение, но к концу третьего дня я замечаю, что она хочет лишь одного: чтобы все это поскорей кончилось и мы вернулись к нормальной жизни. Она пытается убедить меня сделать над собой усилие, принять ванну, спуститься вниз, выпить со всеми чая, но я не могу.

На восьмой день у меня в комнате появляется Мо. Она прижимает меня к груди, и я плачу ей в фартук.

– Это было ужасно, Грейс, то, что случилось. Ужасно. Но я не понимаю, что с тобой, почему ты не встаешь?

– Не могу, Мо. Только встану, сделаю пару шагов – и сразу падаю.

– Это потому, что ты ничего не ешь, – говорит она и лезет рукой в хозяйственную сумку. – Я тут приготовила тебе лепешки с луком и сыром и печенье домашнее спекла – просто во рту тает. – Она протягивает мне мои любимые лакомства. – Ну-ка, понюхай, а потом скажи, что ты есть не хочешь.

Она права. В животе пусто, он отчаянно урчит от голода, я мгновенно забываю, что минуту назад от еды меня воротило.

В дверях появляется мама с подносом, на котором расставлены чашки и чайник.

– Ну что, поела?

– Слопала за милую душу, Лилиан, – отвечает Мо, сжимая мне руку.

Если маме и обидно, что аппетит мой был восстановлен благодаря не ее стряпне, а искусству соседки, то она хорошо скрывает это.

– Ну и прекрасно, молодец! Когда закончишь, наберу тебе горячую ванну. А пока ты отмокаешь, сменю постельное белье.

Мо встает:

– Прислать потом Юана, может, пусть попробует развеселить тебя?

– Отличная идея! – весело восклицает мама – она так и сияет. – Ты много в школе пропустила, он заодно поможет догнать.

– Да, – отвечаю я Мо.

Опускаю печенье в чай и подхватываю размякший кусок губами, пока не отвалился.

– Да, – повторяю я, – передайте, пусть зайдет.

Регулярно встречаться мы с Юаном стали после вечеринки, устроенной Орлой еще в мае. Вечером перед отправкой в лагерь я долго лежала с открытыми глазами в постели, никак не могла забыть вкус его поцелуев, прикосновения его ласковых рук, которыми он обнимал меня, гладил мне волосы. А после трагедии он стучал к нам в дверь каждый день, а мама все говорила, что я сплю. Я не спала, но так легче притворяться. Я боюсь засыпать, потому что сразу начинается кошмар, каждую ночь один и тот же, и кончается он всегда одинаково.

Я понимаю, что нельзя оставаться в постели всю оставшуюся жизнь, но и к прежней жизни нельзя вернуться и вести себя так, будто ничего не произошло. Знаю, если объяснить Юану, как я должна поступить, он обязательно поймет, – только он способен это сделать, только он будет на моей стороне.

– И Орла тоже забегала, уже несколько раз на этой неделе, – сообщает мама соседке. – Грейс спала, но мы с ней немного поболтали. Очень благоразумная девочка. – Мама бросает на меня быстрый взгляд. – Старается поскорей забыть этот кошмар… живым надо жить, говорит. Грейс, она оставила для тебя еще одно письмо. Ты его прочитала?

Я не отвечаю. Это от нее уже пятое. Я игнорирую все ее письма, даже не читаю, но она все равно пишет, не понимает, что я чувствую. А я больше не хочу иметь с ней ничего общего. Сама мысль о нашей встрече мне отвратительна. Нет, я ее ни в чем не обвиняю. Боже упаси. Во всем я виню лишь себя. Но Орла для меня – живое напоминание о том, каким я могу быть ужасным человеком.

Заканчиваю еду, принимаю ванну, жду Юана. Как только он входит, сердце мое переполняется радостью. Выскакиваю из постели, бросаюсь ему на грудь, целую в шею.

– Господи, как мне тебя не хватало.

Он прижимает меня к себе. На мне сейчас хлопчатобумажная ночная рубашка, совсем тоненькая. Мне вдруг становится стыдно, что он сейчас ощущает все подробности моего тела. Быстренько юркаю снова под одеяло, натягиваю его до самого подбородка.

– Я принес тебе сэндвичей.

Он присаживается на край кровати и передает мне один, с яичным майонезом и солеными огурчиками, а сам откусывает от другого. Несколько минут жуем молча.

Потом он наклоняется, хочет поцеловать меня. Я кладу руки ему на плечи.

– Это я сделала, – говорю я быстро, пока хватает духу.

– Что сделала?

– Убила ее.

Он хмурится:

– Кого?

– Розу. – Тут я вспоминаю, что иных версий гибели Розы, кроме несчастного случая, не было. – Это я во всем виновата.

– Если ты была ее звеньевой, это еще не значит, что ты во всем виновата.

– Нет. Я сделала это. На самом деле. Случайно.

– Да что ты такого сделала? Как это случайно? Каким образом?

Он качает головой.

– Понимаешь, Юан, я толкнула ее. Сильно толкнула, лило как из ведра, а она была такая маленькая.

Он отстраняется.

– Земля была скользкая, а озеро глубокое, и она не умела плавать.

Он с изумлением смотрит на меня, словно я сошла с ума.

– Я не знала, что она упала в воду. Было темно, а мы с Орлой ссорились, ругались и…

Тут я умолкаю, вспомнив, из-за кого мы ругались, но на следующий день она сказала, что все наврала, ничего между ними не было.

– Понимаешь, дело в том, что… – Я вытягиваю обе руки вперед и умолкаю.

Он смотрит на меня не мигая, ждет продолжения.

– Я все не так рассказываю.

– Конечно не так! Ты не убивала ее!

Я вылезаю из-под одеяла, становлюсь коленями на кровать и начинаю все сначала. Рассказываю все до мельчайших подробностей, повторяю, что озеро было глубокое, что она дергала меня за куртку, что я обернулась и никак не могла понять, о чем она говорит, заорала на нее, потом изо всей силы оттолкнула от себя – в сторону озера, потом вернулась в палатку и даже не стала проверять, на месте ли она. Выкладываю все, не говорю только, из-за чего мы с Орлой ссорились.

Когда я заканчиваю, он несколько секунд молчит.

– Все равно это еще ничего не доказывает. – Говорит он как-то напряженно, губы дрожат. – Ты слышишь, Грейс, это не доказывает, что именно ты ее убила. Все логично, конечно, когда ты рассказываешь, но вполне могут быть и другие сценарии, не менее логичные.

– Например?

– Например, ты ее оттолкнула, она вернулась в палатку. Потом, когда ты уже спала, она встала и снова вышла.

– Зачем ей это надо было делать?

– Ну мало ли, может, хотела еще с кем-нибудь поговорить, может, что-то искала, может, лунатиком была, в конце концов! – торжествующе заканчивает он. – Я смотрел одну передачу, там как раз описывались такие случаи. Ты не представляешь, сколько людей страдает лунатизмом – очень много!

Хочется ему верить, но я не могу. Я-то знаю, что сделала, и знаю, что надо делать теперь.

– Если это не я, почему она все время ко мне приходит?

– Кто приходит?

– Роза, кто же еще. Каждую ночь с тех пор, как это случилось, во сне. – Я сжимаю кулаки и стараюсь говорить спокойно. – А когда я просыпаюсь, вижу, что она стоит возле кровати и пытается мне что-то сказать.

– Черт побери! Какая все это фигня! – Он хватает меня за плечи. – Ты просто расстроена. И тебе все это только кажется. Знаешь, как бывает по ночам, – чудится чудовище под кроватью. Это все ненастоящее!

Я начинаю плакать. И злюсь – ну какой толк в этих слезах? – сжимаю кулаки и стучу ими по кровати. Но в одиночку мне этого не сделать.

– Послушай, Юан, прошу тебя. Я хочу, чтобы эти сны прекратились. И ты должен помочь мне.

– Помочь? Но как?

Я объясняю.

Он отстраняется от меня, смотрит в глаза:

– Но это же безумие, Грейс. Совершенная чушь собачья.

Говорит, а сам продолжает гладить по голове, и я уже знаю, что он мне поможет. Может быть, даже вопреки собственному желанию и воле, но обязательно поможет.

Совсем скоро он уходит, и в первый раз за неделю с лишним я могу уснуть без страха, что снова окунусь в кошмар. Но кошмар все же приходит, как приходил каждую ночь с тех пор, как я нашла Розу мертвой. Мне снится, что я стою на берегу реки. Вокруг меня сосны, высокие, как пятиэтажный дом, они отбрасывают зловещие тени. В небе над головой грохочет гром, дождь как из ведра поливает меня, но, как ни странно, я остаюсь сухой. Вода ручьями падает мне на голову, на лицо, но тут же стекает, образуя под ногами лужу.

Я стою и терпеливо жду ее. Прислушиваюсь к каждому шороху, поворачиваюсь кругом, на триста шестьдесят градусов, стараюсь не пропустить ее появления в полумраке и вдруг вижу, что она стоит прямо передо мной, насквозь мокрая, полы ее куртки отяжелели от влаги и свисают, прикрывая колени. Она пытается мне что-то сказать, но, когда открывает рот, начинает ускользать прочь. Я тяну к ней руку, касаюсь ее пальцев… секунду держу ее… и вдруг она уплывает и исчезает под водой.

Я отбрасываю одеяло, вся мокрая от пота, дышу тяжело. Сердце сжимается, но я все равно поднимаю голову, не могу не поднять. Она стоит в ногах моей кровати, с волос стекает вода, глаза цвета тины. Губы ее шевелятся. Я наклоняюсь вперед, стараюсь сосредоточиться, пытаюсь читать по губам, но все равно не могу разобрать, что она говорит. Однако на этот раз чувствую, что в силах сама ей кое-что сказать. Долгое мгновение мы смотрим друг другу в глаза, потом я моргаю, и она исчезает.

Глава 7

– С чего это вдруг она приехала? Явилась не запылилась. Странно…

Я не отвечаю. Мы сидим у Моники на кухне. Я пришла вернуть контейнеры с едой, которую она приносила на день рождения моих девочек. Чистота здесь такая, что все буквально блестит. Под настенным шкафчиком в идеальном порядке висят кухонные принадлежности. Все жестяные банки снабжены этикетками – чай, кофе, сахар – и выстроились в ряд позади чайника. Кругом ни пылинки, ни пятнышка, ни капельки пролитого молока, ни луковой чешуйки возле мусорного ведра. Ни яичной скорлупки, случайно прилипшей к посудомоечной машине, ни частички картофельного пюре, раздавленной на кафельном полу. Ну прямо как на выставке. А Моника – как экскурсовод на ней, безупречна с головы до ног, под стать идеальному порядку кухонного пространства. Волосы, всегда тщательно расчесанные, аккуратно лежат на плечах. Макияж наложен безукоризненно, неизменная улыбка словно прилипла к ее губам.

– На-ка, подкрепись. – Она протягивает мне чашку со свежесваренным кофе. – Я спрашиваю, с чего это она вдруг явилась? Орла?

– Я ее об этом не спрашивала, если ты именно это хочешь знать.

– А от тебя чего ей надо? Похоже, она на тебя зуб точит?

– Что-о?

– Если бы взгляд мог убивать, она бы точно лежала мертвой, а я была бы свидетелем.

– Понимаешь, без спросу приперлась на день рождения моих девочек, ее никто не приглашал. Мне это не понравилось.

– И ты не знала, что она приедет? Правда?

Брови ее едва заметно вздрагивают. Она пытается понять, что творится у меня на душе, подловить меня на лжи и тут же разоблачить ее. Мне кажется, ее этому специально учили. Врачи прекрасно знают хитрости и уловки своих пациентов.

– Мой папа прислал тебе вызов? – спрашиваю я в свою очередь, вдруг припомнив кровь на его носовом платке.

– Если бы и присылал, я все равно бы тебе не сказала, – отвечает она. – Врачебная тайна.

– Я все понимаю, но ты, может, хоть подскажешь ему, чтобы он это сделал? Я очень за него беспокоюсь. На днях была у него и заметила кровь на платке, когда он кашлял. Мама считает, что это желудок.

– Вообще-то, с ним работает другой врач, но… – она утвердительно кивает, – ладно, я поговорю с ним.

– Спасибо тебе.

Я чуть было не проговариваюсь про Эллу с ее пилюлями, но вовремя спохватываюсь: не хочется доставлять Монике удовольствие прочесть мне лекцию о правильном воспитании детей, а кроме того, я очень устала. Накануне не спала до двух ночи, да и потом с урывками.

– Ты что, уборкой по ночам занимаешься? – Я оглядываю сияющую чистоту и вздыхаю. – Серьезно, Моника, никак не могу понять, как это у тебя получается. Гляжу на твою кухню, и мне за свою стыдно.

Она откидывается на спинку стула:

– Просто меня по-другому воспитывали, вот и все.

– Вот как?

Меня вдруг охватывает сильное неодолимое желание немедленно закурить; интересно, нет ли тут у Юана где-нибудь заначки на всякий случай?

– Да, тебя в детстве избаловали, – изрекает Моника и умолкает.

Я не отзываюсь. Все еще думаю про сигареты. Если и есть заначка, то наверняка в мастерской.

– У тебя никогда и ни в чем не было недостатка, – продолжает она, садясь напротив. – А мне надо было все делать самой. И воспитывала я себя сама. Брак моих родителей закончился полным крахом. Сколько себя помню, на меня у них не было времени, они были заняты лишь собой и своими страданиями.

– Прости, – я делаю глоток кофе и теплую чашку обратно на стол не ставлю, – я этого не знала.

– А к тебе относились как к принцессе, и не только мать. – Она пристально смотрит мне прямо в глаза. – У тебя была еще Мо. Ох уж эта Мо! Всеобщая любимица. Все ее обожали. – Она умолкает, смотрит куда-то в пространство. – А я была рада, когда она умерла.

– Что?!

Ее слова бьют меня словно током, я вздрагиваю, резко выпрямляюсь, кофе из чашки выплескивается прямо на красновато-коричневую крышку стола.

Моника смотрит на меня безучастно.

– Ну разве я могла бы с ней состязаться?

– Ты еще скажи, что желала ей смерти!

– Нет, не скажу. И не говорила. Я сказала, что была рада, когда она умерла. Впрочем, не совсем так. Когда она умерла, я была не то чтобы рада, просто смерть ее меня никак не тронула. – Она вздыхает. – Ох, я сама не знаю, что говорю. – Роняет лицо в ладони и плачет. – Господи, только не говори Юану. Он очень расстроится. Прошу тебя.

– Успокойся, ничего не скажу.

Я искренне поражена, и не столько откровениями Моники, сколько тем, что на моих глазах она вдруг теряет всю свою выдержку. В таком состоянии я не видела ее с самого шестнадцатилетия Орлы. Не знаю, что делать. Может, сейчас лучше встать, подойти к ней, обнять, пожалеть? Кладу ей руку на плечо, держу пару секунд, потом убираю:

– Ты, наверно, просто устала. Тебе надо отдохнуть, выспаться как следует.

– Послушай! – Она хватает меня за руку, смотрит мне в глаза с таким отчаянием, что у меня сердце падает: тут что-то явно имеет отношение ко мне. – Орла появилась – жди беды. Я знаю, вы были подругами, но мой тебе совет: не подпускай ее к нашему поселку на пушечный выстрел.

Она сжимает мои ладони, я пытаюсь вырваться, но ее хватка становится только крепче.

– Хочу, чтоб ты знала: если тебе нужна помощь, чтобы разобраться с ней, можешь рассчитывать на меня. Я готова.

Лишний раз напоминать мне о том, что Орлу надо держать подальше от наших мест, не нужно. После поездки в Эдинбург я ни на минуту не забываю об этом. Появление Орлы на дне рождения девочек – еще один гвоздь в гроб, где будет похоронено наше счастье и спокойствие. А после того как она хитростью добилась приглашения на ланч, моя судьба вообще под вопросом.

– Прошу тебя, Моника, – говорю я, – отпусти меня.

Она сразу же отпускает и, тяжело дыша, откидывается на спинку стула. Губы ее шевелятся, но вслух она не произносит ни слова.

Я вытираю пролитый кофе, выжимаю тряпку в раковину и кладу ее рядом.

– У тебя есть сигареты?

– В гараже. На верхней полке. За банками с краской.

Иду в гараж, нахожу сигареты. В пачке осталось восемь штук. Помятые, но это все же лучше, чем ничего.

Возвращаюсь обратно, Моника зажигает спичку, дает прикурить, открывает дверь, ведущую во двор.

– Тебе известно, что было между матерью Орлы и моим отцом?

Делаю глубокую затяжку. Вряд ли это поможет от головной боли… но, когда никотин проникает в кровь, я ощущаю прилив энергии иного рода, которая, дай бог, поможет продержаться остатки утра.

– Я видела их вместе в Эдинбурге. Они целовались. Хотя я не сразу догадалась, что к чему.

– Ты их видела, правда? – Все тело ее содрогается. – Где? Когда? Почему мне не рассказала?

– Мне было тогда четырнадцать лет. Я своими глазами видела. Бабушка возила меня тогда в Эдинбург за покупками. Почему не рассказала? – Я качаю головой. – Ох, временами я тогда бывала такая стерва… Решила, что это меня не касается. Но не подумай, я была не такая уж плохая.

– Это у них продолжалось около года, пока я не узнала.

Откидывается на спинку, смотрит в потолок. На щеках следы слез; она отрывает кусок бумажного полотенца, сморкается, потом идет к раковине, споласкивает лицо холодной водой.

– Теперь ты понимаешь, почему я ее так ненавижу.

– Но это же была не Орла, а ее мать.

– Яблочко от яблоньки недалеко падает.

– Моника, ты ведь врач. Это ненаучный подход!

Последние слова я кричу ей в спину, потому что она уже вышла из кухни и поднимается по лестнице. Иду к двери черного хода, гляжу на сад. Отсюда мастерской не видно, но я знаю, что она никуда не делась, меня тянет туда, как магнитом. Хочется скинуть туфли, побежать по дорожке, закрыться там и не выходить больше.

– Вот, смотри, мы тут все втроем. – Моника вернулась и протягивает мне фотографию.

Беру. Черно-белая, вставлена в блестящую серебряную рамку.

– Она всегда стоит возле моей кровати.

Моника сидит на шее отца, положив руки ему на голову. Правой рукой он придерживает ее ноги, левой обнимает талию матери. Моника смеется. Впрочем, смеются на фотографии все.

– Какая ты здесь счастливая, – говорю я, возвращая снимок.

– Мне здесь семь лет. Это мы в Норт-Берике, на отдыхе. – Она смотрит на фотографию, глаза ее неподвижны, видимо, предается воспоминаниям. – А Анжелин все это у меня отобрала.

– Нельзя жить одним прошлым, – говорю я, хотя сама прекрасно понимаю, что прошлое нас никогда не отпускает. – Ты была еще маленькая. От тебя ничего не зависело.

– История имеет обыкновение повторяться.

– Твои родители умерли, Моника. – Я ласково трясу ее за плечо. – А Анжелин сейчас живет в Эдинбурге. Она не может больше причинить тебе вреда.

– А тайны обладают разрушительной силой. Ты это знаешь?

По спине бегут очень неприятные мурашки. Уж кто-кто, а я хорошо понимаю разрушительную природу всяческих тайн, когда чувство вины и раскаяния медленно, капля за каплей подтачивает здоровье, оставляя свой липкий след на всем, что ты делаешь и чувствуешь.

Тычу большим пальцем в сторону двери:

– Мне пора возвращаться.

– Конечно.

Моника провожает меня по коридору до выхода. Рядом с вешалкой на стене висит расписание школьных уроков, уроков музыки, спортивных секций и так далее. Я останавливаюсь, любуюсь.

– Вот бы нам тоже сделать что-нибудь в этом роде.

– Здорово помогает, дисциплинирует.

Она нервно потирает руки. Явно снова отчего-то волнуется. Волны тревоги исходят от нее, как радиация.

– Грейс!

– Мм…

– Послушай, не говори про наш разговор Юану. Ни словечка. Ладно?

С языка чуть не срывается: «А я-то думала, что ты устала от всех этих тайн», – но я вовремя спохватываюсь, потому что ясно вижу, что мы с ней в одной лодке. Не хочу видеть, но вижу.

– Не скажу, – обещаю я.

Сажусь в машину, но трогаю с места не сразу. Сижу с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. В первый раз за много лет Моника раскрылась передо мной, и я вдруг как бы вспомнила, что она тоже человеческое существо из плоти и крови, что у нее, как и у меня, тоже есть душа. Мы с ней далеко не близки, никогда и не были. Детьми мы терпеть не могли друг друга, эти же отношения сохранились, когда мы стали взрослыми. Но супружеская измена – страшная вещь, она не щадит никого, и, когда мы с Юаном стали встречаться, я как могла старалась избегать Монику. Это было легче, чем при каждой встрече сознавать, как станет ей больно, если она узнает. А Пол? Что же со мной такое? Хуже жену, чем я, нельзя и представить. Я обманывала его, я ему изменяла, теперь у меня такое чувство, что все катится по наклонной, летит в тартарары.

Кто-то стучит в окошко машины, я вздрагиваю и поднимаю голову. Это Юан. Он влезает на сиденье рядом, и я машинально отодвигаюсь, прижимаясь к двери.

– Ты чего здесь? – спрашивает он.

– Привозила Монике подносы, контейнеры, – улыбаясь краешком губ, отвечаю я. – Спасибо за вчерашнее. За помощь, я ее очень ценю. Честное слово.

– Жаль только, в самом конце ты стала пререкаться. Не нужно было. – Он вскидывает брови. – Мне казалось, что мы договорились, а ты начала дразнить ее. Не стоило.

– Да я знаю. – Хлопаю ладонью по приборной доске. – Прости. Мне очень жаль. Правда. Но она нарочно заводит меня, честное слово. Сознательно это делает. Как думаешь, она в самом деле намерена уйти в монастырь?

– Слушай ты ее больше! Это все болтовня, и она делает это не для того, чтоб очистить совесть, а чтоб воду мутить, – задумчиво и несколько даже печально говорит он. – Она жаждет крови.

– Ты уверен? Откуда знаешь?

– Ну какой священник может посоветовать такое? Она ведь Розу не толкала. И то, что случилось той ночью, к ней не имеет отношения, никаким боком не касается. Сто процентов, что Орла сама выдумала эту интригу.

– Скорей всего, да, – глубоко вздыхаю я. – Я все думала, думала. Не могу больше сидеть здесь и ждать, когда она снова нагрянет. Поеду в Эдинбург, попробую поговорить с ее матерью.

– Думаешь, поможет? Вряд ли.

– Анжелин всегда любила меня. Может, она встанет на мою сторону и уговорит Орлу передумать. У них частенько бывали стычки по поводу поведения Орлы, но в конце та слушалась ее во всем.

– У тебя есть ее адрес?

– В общем-то, нет, но я знаю, что она замужем за неким Мюрреем Купером и что они живут в Мерчистоне. Найти их будет не очень трудно.

– Ну попробуй. А что, если Орла там?

– Она должна быть в монастыре, но если у матери, то… – я пожимаю плечами, – поговорю и с ней тоже, постараюсь на этот раз держать себя в руках, попробую узнать, зачем… зачем она вернулась.

Он вздыхает:

– Ворошить прошлое – значит заставлять всех вспоминать, как все было. Ничего хорошего это не сулит. Никому из нас.

Я вся так и дрожу.

– Меня беспокоит только, что скажет Пол.

Ох, как нелегко думать о Поле. Я боюсь, что он так болезненно воспримет все это, так близко к сердцу, что станет сомневаться во всем: в нашей любви, в будущем нашего брака, в наших общих воспоминаниях – и наше общее будущее для него потеряет смысл. Несмотря на все мои гадкие тайны, я верю, что у нас с ним крепкий, исполненный любви союз. Смогла бы я встать перед судьями и убедить в этом присяжных? Смогла бы заставить их понять мотивы моих поступков, а значит, и простить мои ошибки?

Мне кажется, смогла бы.

Сентябрь 1984 года

Уже больше двух месяцев, как Роза погибла, я снова хожу в школу, но как-то без интереса, машинально, что ли. Я скоро поняла: надо делать вид, что я уже забыла про случившееся, иначе все будут смотреть на меня, шептаться, показывать пальцем, и покоя мне не видать. Я так и делаю. Притворяюсь. Но перед людьми притворяться можно, а перед собой – это вряд ли. Я помню все до малейших подробностей: и ее раздутое лицо, и восковую кожу, и широко раскрытые, пустые глаза. Помню и горе ее отца, неподдельное и глубокое, опустошающее. Буквально. Словно кто-то взял и вынул из него все нутро.

С началом нового учебного года Орла в школе не появилась, и я потом узнала, что она вообще уехала из поселка. Отца перевели в Лондонский филиал компании, и теперь они будут жить в Суррее. С тех пор как все случилось, я не видела ее и не разговаривала с ней. Зато подслушала разговор Мо с матерью о том, что Орла не хотела уезжать, заперлась в доме. Пришлось вызывать полицию и ломать дверь, и ходили слухи, что ее силой тащили к отцовской машине, а она кричала и отбивалась руками и ногами.

Я рада, что она уехала. Рада, что мне никогда больше не придется видеть ее лицо. Она прислала мне письмо с новым адресом, написанным на обратной стороне конверта. Письмо я порвала не читая. Потом пришло еще пять. Их я тоже порвала.

Юану надоело со мной возиться. Он считает, что уже давно пора прекратить «пускать сопли», оплакивая Розу: жизнь продолжается, ее никто не отменял, говорит он. Я его понимаю, понимаю, что он чувствует, но не могу жить дальше, пока не уляжется муть в душе, иначе эти кошмарные сны не прекратятся. И, просыпаясь, я всегда буду видеть стоящую у своей кровати Розу.

Я читала про привидения и знаю, что нужно, чтобы они оставили тебя в покое. Привидение будет являться до тех пор, пока не восторжествует справедливость, пока те, кого покойник любил при жизни, не заживут спокойно и счастливо без него. Роза не оставит меня в покое, пока я не искуплю свою вину. Я в этом уверена. Уверена так же, как и в том, что я дышу, так же, как и в том, что я виновна.

Но что же делать? Вернуть ее я не могу, как не могу и пойти в полицию, все рассказать, во всем признаться.

И я придумала: надо что-то сделать для мистера Адамса, подыскать для него кого-нибудь. Меньше чем за год он потерял двух близких людей, которые так много значили в его жизни, которых он любил больше всего на свете: сначала любимую жену Марсию, а потом обожаемую дочь Розу. Марсия умерла от рака, причем от той страшной его формы, которая возникает неизвестно по какой причине и пожирает человеческую жизнь быстрее, чем лето сменяется осенью. Это все для меня разузнал Юан. Два вечера в неделю он работает посудомойщиком в ресторане напротив университета. Мистер Адамс и Роза были там, можно сказать, завсегдатаями, и трагедию обсуждал весь персонал. Как, должно быть, тяжело сейчас мистеру Адамсу. Двойная потеря: сначала жена, а потом еще и дочь.

– Все, хватит, я больше не буду шпионить для тебя, – говорит Юан.

– Я и не прошу тебя шпионить. Это не шпионаж.

Мы сидим на кровати у меня в комнате. В динамиках звучит голос Дэвида Боуи. Вообще-то, я предпочитаю Элтона Джона, но поставила Боуи специально для Юана. Мама с папой думают, что мы с Юаном занимаемся, что он помогает мне наверстать биологию. Школьные занятия едва начались, но я сразу отстала. Пора уже решать, чем я буду заниматься после школы, и я заявила, что хочу учиться на медсестру, и консультантше по профориентации это очень понравилось. Она записала и посоветовала, на какие предметы надо обратить особое внимание и в какие заведения я могла бы подать заявление.

Но если честно, я понятия не имею, чем стану заниматься, когда буду взрослой. Пока даже думать об этом не хочется, не могу, и все. Как можно о чем-то думать, когда каждую ночь у моей кровати стоит тень Розы и я должна ломать голову, чем угодить ей, чтобы она оставила меня наконец в покое.

– Выглядит он неплохо. Снова вышел на работу… – Юан вертит в руках пакет из-под пластинки, подбрасывает и снова ловит. – Вчера вечером приходил в ресторан, ужинал.

– Один?

– А что? Многие ходят в ресторан одни… – Он целует меня в щеку пониже уха. – А вообще, я бросаю эту работу. Есть вакансия в местном общественном клубе. Там условия лучше. И спортзалом можно бесплатно пользоваться.

– Тебе уже нашли замену?

– И не думай даже, – мотает он головой. – Знаю, что у тебя на уме, но я не пущу тебя на эту работу. Да и вообще, зачем тебе работать? Карманных денег у тебя и так хватает.

– Да, но…

Но он не дает мне сказать, буквально затыкает мне рот своими губами. Несколько секунд позволяю ему целовать, потом отстраняюсь:

– Больше я тебя ни о чем не попрошу, никогда. Обещаю.

– Да черт меня подери! – встает он. – Долго еще это будет продолжаться?

– Что именно?

– Ты просто зациклилась на этой дурацкой идее.

– Вовсе нет…

Я умолкаю. Как же получше ему это объяснить? Но вижу, он уже сжал зубы, а я хорошо знаю, что это значит.

– Я просто хочу, чтобы все было как надо.

Он вздыхает и смотрит в пол.

– С мистером Адамсом все будет хорошо. Он отличный мужик. Найдет себе другую жену, наделает еще детей. Погоди, всему свое время. Нельзя же прямо вот так заменить одного человека другим, – щелкает он пальцами. – Так что выбрось из головы.

Я не отзываюсь. Не могу избавиться от этой мысли, она держит меня, словно в тюремной камере. Юану что, он спокойно может в любой момент уйти и не думать больше об этом. Я не могу.

– Ну и ладно. С меня хватит.

Со смиренным видом он идет к двери, берется за ручку, оглядывается:

– Пока.

Я вскакиваю с кровати.

– Ты что, вот так и уйдешь?

На лице его каменное выражение.

– А о чем с тобой еще разговаривать?

Он выходит, осторожно закрывает за собой дверь. Слышу, как он прощается с родителями и выходит из дома.

Следующие несколько дней пытаюсь убедить себя в том, что мы с Юаном просто поссорились и это скоро пройдет, и уговариваю родителей разрешить мне пойти работать. А это непросто. Я обещаю хорошо учиться, чуть не вылизывать тарелки за едой и поменьше сидеть одной, запершись в своей комнате. И только тогда они сдаются.

Донни сообщает, что место в посудомоечной уплыло, зато есть кое-что получше. Я буду официанткой. Почасовая оплата ниже, зато гарантированные чаевые.

– Особенно если будешь улыбаться, вот так, как сейчас. Ты же у нас такая хорошенькая.

Когда я обслуживаю мистера Адамса в первый раз, он смотрит на меня внимательно, опускает глаза, потом снова смотрит, будто пытается что-то вспомнить.

– Грейс… Грейс Гамильтон? – Он встает и пожимает мне руку. – Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – смущенно отвечаю я, мне даже почему-то немного стыдно перед ним. – Мне очень жаль… Простите, я так и не смогла сказать вам всего, что я чувствую… – Щеки мои пылают, губы трясутся. – Вы приходили к моим родителям, я это знаю, но… Простите меня.

В глазах его столько печали, что у меня перехватывает горло.

– Роза была так довольна, счастлива даже, что попала в ваше звено. Она очень вас уважала. – Мистер Адамс снова садится и придвигает стул. – И незачем вам извиняться.

Он указывает на черную доску на стенке, где мелом написано сегодняшнее меню.

– Ну так что вы порекомендуете? Что-нибудь особенное, а?

– Все заказывают мидии. И может, медовый пирог на десерт?

Потом ловлю себя на том, что наблюдаю за ним из полутемного коридора, ведущего на кухню. А он довольно красивый мужчина, красивее, чем мне показалось, когда я увидела его в первый раз. Высокие скулы, мягкие серые глаза, которые, когда он улыбается, улыбаются тоже. По вечерам он играет в теннис, часто приходит после игры и ест с большим аппетитом; волосы, еще влажные после душа, зачесаны назад ровными прядями.

Я также помню, что не одна Орла из нашего скаутского отряда западала на него. Он был моложе многих пап наших девочек и произвел на всех нас впечатление, в разной степени конечно. Всегда был очень открыт, дружелюбен, но держался в рамках, зато был способен слушать и понимать нас, в то время как остальные взрослые эту способность давно утратили. Мне всегда очень хотелось поговорить с ним, но всякий раз я стеснялась.

Проходят дни, недели, я постепенно начинаю звать его просто по имени: Пол. Иногда он сидит за столом с коллегами, в основном мужчинами, но порой с ним бывает и женщина по имени Сандра, садится всегда рядом, почти ничего не ест, смотрит ему в рот и ловит каждое слово. Если он один и у меня есть свободная минутка, я подсаживаюсь к нему за столик, и мы болтаем о школе, о его работе в университете, о погоде. Я ревниво и придирчиво наблюдаю за женщинами, с которыми его знакомят, незамужними школьными учительницами и другими посетительницами ресторана, но мне кажется, что ни одна из них ему не подходит, а если честно, несколько раз, когда он приходил с Сандрой, я жутко ревновала и выискивала у нее всяческие недостатки.

Ночные кошмары беспокоят уже не так часто (наверно, я что-то делаю правильно), и жизнь моя обретает какой-то упорядоченный ритм. Юан продолжает ловко избегать встречи со мной, и я не ропщу, а после первой четверти он вообще не показывается в школе. Проходит неделя, в классе его все нет. Я спрашиваю маму, не заболел ли он.

– Не знаю, не слыхала, – отвечает она, но после минутного колебания добавляет: – Вообще-то, он уехал к дяде в Глазго.

– Зачем?

– Ну… говорят, ему там лучше, к экзаменам готовиться никто не мешает.

Я чувствую, что это неправда. Этого быть не может. Он уже сдал экзамены, необходимые для поступления в университет.

Я иду к соседям, хочу поговорить с Мо. Мы с ней уже несколько дней не виделись, она обнимает меня, крепко прижимает к себе, расспрашивает, как дела, как здоровье. Наконец умолкает.

– А где Юан? – спрашиваю я, воспользовавшись паузой.

– В Глазго, у родственников. Там ему будет лучше.

– Он даже не попрощался.

– Торопился, ехать надо было срочно.

– Вы дадите мне его адрес?

Она гладит меня по голове:

– Он напишет тебе, когда будет готов.

– Я сама напишу. Тем более, – усмехаюсь я, – вряд ли он любит писать письма.

Жду, что Мо улыбнется и даст мне адрес, но она отворачивается.

– Лучше не надо, Грейс, – говорит она. – Лимонаду хочешь? Только что приготовила.

– Ну пожалуйста, Мо, – заглядываю я ей в лицо. – Мы же с ним друзья. Я хочу написать ему.

– Нет, – отвечает она. – Нельзя.

– Но почему? – Глаза мои наполняются слезами, и я стараюсь унять их.

Она вздыхает и печально смотрит на меня:

– Он не хочет, чтоб ты ему писала.

Солнечное сплетение прошивает острая боль, как от удара. Выскакиваю из дома, бегу, не могу остановиться, пока не оказываюсь на игровой площадке. Сажусь на качели, качаюсь, отталкиваясь ногами, гляжу в пространство невидящим взглядом. Никак не могу в это поверить. Юан уехал. Мне не дают его адреса. Он не хочет со мной общаться.

Сижу на качелях больше часа. Начинает накрапывать дождь. Я не двигаюсь с места. Выходит, ничего поделать я уже не могу. А что тут поделаешь, если он не хочет, чтоб я ему писала? Я понимаю, что Мо адреса мне не даст, а Макинтош – фамилия очень распространенная, Макинтошей на свете тысячи, и искать его бесполезно. Остается одно: ждать, когда он приедет, и рано или поздно это случится, и он обязательно зайдет, и тогда мы поговорим. Что ж, буду ждать. А пока надо учиться, работать, и время пройдет быстро. В ресторане у меня три вечера в неделю, остальное время я усердно занимаюсь, корплю над домашними заданиями, как и обещала. Учительница рисования считает, что мне нужно поступать в Эдинбургский колледж на отделение живописи. Даже пишет письмо моим родителям.

– Ты прирожденная медсестра, – говорит за столом мама. – И не вздумай менять решение, уже поздно.

– Успокойся, Лилиан, – вмешивается папа, кладя на стол нож и вилку. – Чего ты сама хочешь, Грейс?

«Я хочу, чтобы все было как раньше. Хочу вернуть 15 июня 1984 года и прожить этот день по-другому». Он ждет, что я ему отвечу.

– Сама не знаю, папа.

– В таком случае остановимся на медицине, – резюмирует мама и кладет мне на тарелку еще картофельного пюре. – Так будет спокойнее. Ты не представляешь, какие люди тебя будут окружать, если поступишь в художественный колледж.

– Не торопись, – говорит папа, похлопывая меня по руке. – Чтобы принять окончательное решение, времени хватает.

К окончанию школы нам всем уже по семнадцать лет. Юан, насколько мне известно, домой не вернулся. Даже не заезжал ни разу. Но я узнаю, что его приняли в университет, на архитектурный. Я набираю достаточно баллов, чтобы пойти на курсы медсестер, но мне еще нет семнадцати с половиной, поэтому я решаю продолжить учебу в школе еще один год.

– Ты пока маленькая, чтобы уезжать из дома, – говорит мама.

Биология в последнем классе оказалась гораздо более сложным предметом, чем я ожидала. Уже год, как я обслуживаю клиентов в ресторане, в том числе и Пола, и у меня хватает смелости задать ему вопрос.

– Вы берете учеников? – спрашиваю я, ставя перед ним тарелку с каменным окунем и жареной картошкой. – У меня с биологией проблемы.

Он отрывает глаза от газеты:

– Ну что ж, буду рад помочь. Поговори с родителями, что они скажут.

А что родители, они только счастливы, что я серьезно принялась за учебу, и Пол начинает заниматься со мной прямо в лаборатории университета. Мне нравятся его уроки, очень скоро я ловлю себя на том, что с нетерпением жду очередного занятия. Он помогает мне с проектом, кроме того, я встречаюсь с ним в иной обстановке, вижу, как он увлечен работой, как его уважают студенты и коллеги. С ним мне легко, как не бывает ни с кем другим из моих знакомых. Мы частенько говорим о Розе, а однажды, после занятий, он рассказывает о жене, Марсии. Они познакомились в университете, когда обоим было по восемнадцать лет. Начался бурный роман, она забеременела, и аборт делать не захотели оба. Взяли и поженились. Родилась Роза, он обожал ее до безумия, «прямо влюбился в нее» – это его слова. Она была замечательная девочка, милая и жизнерадостная. Потерять почти сразу и жену и дочь было для него очень нелегко.

– Ну ладно, хватит обо мне.

А я вижу, как дрожат его руки, когда он запирает лабораторию.

– Кстати, ты уже подала заявление на курсы медсестер?

– Еще нет. Но бланк заявления уже достала. Только не заполнила.

– А в чем дело?

Я пожимаю плечами:

– Сама еще не знаю, хочу ли стать медиком. Не переношу вида крови.

– Да, тогда все не так-то просто, – смеется он и нажимает кнопку лифта. – А знаешь, мне очень понравились твои рисунки в практических заданиях, прекрасные рисунки. У тебя настоящий талант.

– Я вообще люблю рисовать, и маслом пишу, и другими красками, – признаюсь я. – Была у меня мысль поступить в художественный колледж, но мама считает, что там учатся только хиппи, наркоманы и всякая богема и я там сама превращусь в хиппи. Марихуана, секс с кем попало и все такое.

– Ну, мама должна беспокоиться, такая уж у нее должность. Ты на нее не сердись.

Я слегка толкаю его в плечо:

– С чего вы взяли, что я на нее сержусь?

– Да уж вижу… у тебя бывает такое лицо… мол, отстань, отвали, а не то…

Мы входим в лифт, и он бросает на меня искоса быстрый взгляд:

– Сварливое, в общем.

– Сварливое? – поднимаю я вверх кулачки. – Это я сварливая?

Ночью, оставшись одна в своей спальне, я снова думаю о нем. Я все еще девственница. Давно пора избавиться, я уже не маленькая, мне почти восемнадцать лет, но этим должен был заняться Юан, а он уехал, и от него нет ни одного письма, ни словечка, и хотя я пару раз гуляла с другими парнями, но мне это быстро надоело. Неинтересно. Мысли переходят на Пола, я представляю, как он меня обнимает, целует, занимается со мной любовью. Руки у него уверенные, опытные, руки взрослого мужчины, он совсем не то что эти сопляки моего возраста, которые торопливо щупают меня дрожащими холодными пальцами.

Роза мне больше не снится. Я каждый день думаю о ней, но общение с Полом несколько умалило чувство вины. До конца, конечно, я его еще не преодолела. Я прекрасно помню, что натворила, и понимаю, что с этой памятью покоя мне не видать до конца дней моих. Я убила маленькую девочку, совсем еще ребенка, я всегда буду помнить об этом, но, слава богу, уже способна работать, совершать поступки, улыбаться и даже порой смеяться. Надо только держаться подальше от мест и избегать ситуаций, которые напоминают мне о трагедии, – теперь я и близко не подойду к лагерю скаутов или к озеру и не выношу запаха ландышевого мыла. Передо мной сразу встает картина: берег озера, посиневшее, распухшее лицо Розы, ее обезображенное водой тело.

Близится к концу учебный год, у меня последнее занятие с Полом. Я в отчаянии. Этот человек так глубоко вошел в мою жизнь, что я не знаю, как буду жить без него, не знаю, что делать, никак не могу придумать, что предпринять, какой найти предлог, чтобы наши встречи с ним не прекращались.

Мы переходим дорогу, направляемся к ресторану. Сегодня я не работаю, не моя смена. Я пригласила его на обед, хочу поблагодарить за все, что он для меня сделал.

Подают закуску – салат с креветками и острым соусом, – и мы начинаем есть, как вдруг он сообщает, что собирается на пару лет уехать в Америку. В Бостонском университете освободилась вакансия, и ему хочется поработать с профессором Баттеруортом, выдающимся и весьма уважаемым ученым в области биологии моря.

Сердце мое сжимается.

– Я буду очень скучать, – ни с того ни с сего вырывается у меня, даже сама удивляюсь и густо краснею.

– И я тоже, Грейс.

Он смотрит на меня добрыми глазами. Он всегда так на меня смотрит – по-отечески сдержанно и вместе с тем сочувственно, всепонимающе. Терпеть не могу этого взгляда.

– Я уже не ребенок, – говорю я. – Вы всегда смотрите на меня, будто я маленькая. А это не так. Через месяц мне будет восемнадцать.

Цепляю на вилку порцию салата и сую в рот.

– Знаю, знаю… – Он секунду молчит. – Я о тебе все знаю.

– Правда?

– Ну конечно. Я ведь мужчина, а ты юная женщина, к тому же весьма привлекательная.

– Вы считаете, что я привлекательная?

Сердце в груди стучит как сумасшедшее.

– Грейс, – он снова смотрит на меня этим своим противным взглядом, – не надо.

– Почему? Из-за разницы в возрасте? Не такая уж большая. Всего каких-нибудь двенадцать лет. Да мы с вами почти ровесники! – всплескиваю я руками.

– Я не совсем об этом. Я пережил большую трагедию. А ты еще так молода. У тебя впереди целая жизнь. И было бы нечестно с моей стороны…

– Да, то, что случилось, ужасно, – перебиваю я. – Вы потеряли Марсию и Розу. Но прошу вас. Не отвергайте меня! – Тянусь через стол и беру его за руку. – Пожалуйста.

До его отъезда в Америку еще три месяца, и он соглашается: мы с ним будем иногда встречаться, проводить вместе время. Сейчас он работает над диссертацией «Проблемы токсикологии и болезни морских млекопитающих», и я прихожу в лабораторию, помогаю ему в опытах или тружусь сама, собираю портфолио для поступления в художественный колледж. Хотя родителям еще не сказала, что решила отказаться от карьеры медсестры. Профессия хороша, конечно, но лишь теоретически, я понимаю, что из меня в этой области ничего не выйдет. И дело тут не в том, что я боюсь вида крови, сломанных рук и ног, нет; мне страшно еще раз своими глазами увидеть смерть. Я просто не выдержу. Сразу вспомню о Розе, о том, что я с ней сделала. И мне будет очень больно.

Три дня в неделю, после занятий в лаборатории, Пол учит меня играть в теннис. Ученица я хорошая, схватываю буквально на лету, и совсем скоро мы с ним играем почти на равных; конечно, выигрывает он чаще, но дается это ему не так-то просто. Еще мы ходим в кино, и выясняется, что у нас одинаковые вкусы, нам нравятся одни и те же фильмы и книги. Он знакомит меня со своими друзьями, и, к моему удивлению, я легко вписываюсь в его компанию. Я уже неплохо разбираюсь в том, чем занимается Пол, и уверенно могу поддержать разговор с его коллегами. Кроме того, на его друзей производит немалое впечатление мое увлечение живописью, а во мне самой растет убеждение, что я действительно могу писать картины, и очень даже неплохо. Проходит время, и я замечаю, что Пол смотрит на меня совсем другими глазами. Я для него уже не прежняя девочка-подросток, он относится ко мне как к ровне и наконец, уже в самом конце лета, решается поцеловать меня. И я понимаю, что он разглядел во мне женщину.

– Ты знаешь, перед твоими чарами не устоит ни один мужчина, – признается он.

И уже перед самой поездкой в Бостон он просит моей руки. Я сообщаю родителям. В ответ изумленное молчание. Мама смотрит на меня, разинув рот. Отец тоже уставился широко раскрытыми глазами, уронив газету на колени и слегка склонив голову набок, хмурится, словно не расслышал, и хочет, чтоб я повторила.

– Вот! – Я протягиваю к ним руку, на пальце красуется обручальное кольцо, поворачиваю палец так, чтобы свет от торшера отразился в бриллиантах.

Папа откашливается:

– И долго будет длиться ваша помолвка?

– Не очень, папа. На следующей неделе Пол приступает к работе в Америке. Я хочу повенчаться уже к Рождеству. Закончу школу и поеду к нему.

– Что? Это же безумие, Грейс! – вставая, восклицает мама. – Тебе еще рано замуж!

– Лилиан! – осаживает ее папа, тоже встает и роняет газету на пол. – Грейс, ты, конечно, прекрасно знаешь, как мы уважаем Пола, но… этот человек пережил в жизни две ужасные утраты.

– В том-то и дело, папа, – говорю я, беру его за руку и тяну к себе. – А я могу сделать его снова счастливым.

– Грейс, но ведь это ты обнаружила его несчастную девочку, – он понижает голос, – мертвой… Невольно приходит в голову, что именно это было причиной твоих к нему чувств, другой я не вижу.

Отпускаю папину руку и делаю шаг назад. Я тоже об этом думала, но искренне верю, что наши с Полом чувства с Розиной смертью никак не связаны. Я уверена, если б Роза была жива, мы все равно полюбили бы друг друга.

– Я люблю его, – говорю я тихо.

– Ну тогда я прошу тебя, не торопись. Подожди немножко.

– Но я хочу быть с ним в Америке.

– Вы можете приезжать друг к другу.

– Два или даже три раза в году, – вставляет мама. – А время летит быстро.

– А если он встретит другую женщину?

– Если он тебя любит, то потерпит, ничего страшного. Другой был бы счастлив…

Папа направляется к телефону:

– Мне надо поговорить с ним.

– Нет! – кричу я; мне почему-то кажется, что он сейчас возьмет и откажет Полу. – С Полом я буду счастлива. Я надеялась, что вы это поймете.

– Грейс, – говорит папа, потирая лоб, – а как же Юан?

– А что Юан?

– Мне всегда казалось, что ты его любишь, что вы собираетесь быть вместе, – говорит он с огорченным лицом. – Вы с самого детства были неразлейвода.

– Но детство прошло, и я уже не ребенок, я тыщу лет не видела Юана, я неделями о нем даже не вспоминаю.

Это, конечно, не совсем правда. О Юане я думаю почти каждый день. Это происходит невольно, само собой, не хочу, а думаю. Не знаю почему и как, но он постоянно возникает в мыслях. Ем сэндвич и думаю, что Юан не любит помидоры. Слушаю музыку и вспоминаю, как мы с ним ездили на концерт в Эдинбург. Иду по пляжу – и в памяти всплывает, как мы качались вместе на волнах. Сажусь в автобус и оглядываюсь, не сидит ли он на заднем сиденье.

Но все это ничего не значит. Юан уехал. Детство прошло. Мне уже восемнадцать, и я готова жить дальше и сама распоряжаться своей судьбой. Отец настаивает, чтобы Пол пришел поговорить с ним. Пол с готовностью соглашается. Он хочет, чтоб все было как у людей, как издавна было заведено, хочет просить моей руки у родителей. Только я не разрешаю. Не хочу, чтобы у папы появилась прекрасная возможность отказать ему. Меня не покидает чувство некоей завершенности, высшей справедливости в том, что мы с Полом отныне будем вместе.

Пол говорит с отцом. Соглашается подождать год. Но я не согласна. Я настаиваю, упорствую, оказываю давление, стою на своем, пока мы не идем на компромисс: полгода, не больше. Мама ворчит и стонет. Ах, надо готовиться к свадьбе, а осталось так мало времени. Я надену ее подвенечное платье. Шелковое, цвета слоновой кости, со старинными кружевами на рукавах и вокруг шеи.

– Целых полгода, вполне хватит, – говорю я.

– Все делается с бухты-барахты, впопыхах, – жалуется она.

– Но я хочу поскорее уехать к Полу в Бостон.

– Куда торопиться. Тем более что ты там уже была, целых два раза.

– Да, но я хочу жить там, а не ездить на экскурсию. Причем как его законная жена.

Я улыбаюсь себе в зеркало и, шурша, расправляю юбку платья то в одну сторону, то в другую.

– Ты только представь, мама! На выходные мы сможем съездить в Нью-Йорк или еще куда-нибудь.

– Да-да, конечно. Но папа будет по тебе очень скучать.

На ремешке вокруг запястья у нее висит подушечка с булавками. Она вынимает парочку и пришпиливает мне платье в талии.

– Господи, какая худая! Я в твоем возрасте была полнее. Надеюсь, Пол знает, что ты очень разборчива в еде.

– А вы с папой будете прилетать к нам в гости, правда?

– На самолете, что ли? Не думаю, что твой отец захочет садиться в самолет. Мы – люди старого склада, Грейс. Любим жить тихо, никуда не рвемся. Ты это знаешь.

Нет, с мамой лучше этой темы не поднимать. Поговорю потом с папой отдельно.

Мы с Полом женимся 15 апреля 1987 года. Когда я вижу его стоящим перед алтарем, стихи, воспевающие любовь, кажутся мне бледными по сравнению с тем, что я чувствую. Обряд проходит в глубоком, прочувствованном ключе, все освящено любовью, которая струится из его глаз к моим и обратно. Гостей совсем мало, лишь самые близкие родственники и друзья. Присутствуют и Мо с Энгусом, а вот Юана нет. Он в Бристольском университете изучает свою архитектуру.

– Сдает экзамены, – сообщает мне Мо накануне. – Но шлет вам наилучшие пожелания.

По глазам ее вижу, что это неправда, но все равно улыбаюсь: как ни странно, мне совсем не больно. Отныне я принадлежу Полу. А он мне. В душе у меня уже совсем иные чувства. Я ощущаю себя не только взрослой, но еще и полноценной личностью, человеком, перед которым лежит прямая и открытая дорога; ощущаю полноту жизни и вижу свое место в ней. Впервые с тех пор, как погибла Роза, я верю в будущее, верю, что я наконец смогу сделать все, чтобы это будущее было счастливым.

Глава 8

Когда я добираюсь до Эдинбурга, уже далеко за полдень. Телефонная книга подтверждает, что существует лишь один Мюррей Купер, живущий в Мерчистоне, в отдельном доме Викторианской эпохи, одном из немногих, не поделенных на квартиры. Оставляю машину на улице и прохожу между двумя каменными колоннами, к которым крепятся железные ворота; за ними начинается гравийная дорожка, с обеих сторон обсаженная кустами рододендронов, которая ведет прямо к парадному входу, где стоит легковой автомобиль с кузовом «универсал» и раскрытой дверцей со стороны водителя. Рядом с багажником покоится сумка для гольфа. Деревянная парадная дверь наполовину забрана цветным стеклом в стиле Ренни Макинтоша: красный мак с зелеными листьями на непрозрачном бежевом фоне. Ощупываю квадратики медной фольги по краям витража и только потом нажимаю кнопку звонка. За дверью слышен мелодичный перезвон, и почти сразу же возникает фигура человека с лысеющей головой и румянцем во всю щеку; он аккуратно прикрывает за собой внутреннюю дверь, открывает наружную и смотрит на меня – внимательно и не говоря ни слова.

– Простите за беспокойство, я ищу Анжелин. Она сейчас дома?

– Как вас представить?

– Грейс Адамс. Девичья фамилия Гамильтон. Когда-то была подругой Орлы.

– А! – Он рассеянно чешет жирный живот, потом тычет пальцем в машину. – Я сам уезжаю, решил, видите ли, в гольф поиграть, но, думаю, Анжелин сейчас свободна и не прочь поболтать. Пройдите, пожалуйста, в дом.

Иду за ним, попадаю в прихожую. Широкие ступени, ведущие наверх, выложены черно-белым кафелем. Застекленный купол впускает естественный свет, заполняющий все пространство теплым светом.

– Так говорите, вы были подругой Орлы?

– Да, в детстве.

– Думаю, она и вас настроила против себя, я прав? Со всеми своими выходками. Представить не могу, чем провинилась перед Богом Анжелин, что у нее уродилась такая дочь. – Он слегка наклоняет голову набок. – Однако если вспомнить про ее отца, полагаю, это неудивительно.

Уж не ослышалась ли я, приходит мне в голову, но переспросить я не успеваю.

– Мюррей! – слышится из глубины дома.

Голос мелодичный, но с повелительными нотками, без сомнения, это Анжелин.

– Мюррей! У нас что, гости?

– Да, дорогая! – Он держится за перила лестницы из орехового дерева и кричит, обратив лицо вверх. – Молодая дама, подруга Орлы. Ее зовут Грейс.

– Грейс? – Анжелин подходит к верхней ступеньке и останавливается. – Грейс!

Быстро и изящно, несмотря на высоченные каблуки, сбегает по ступенькам. Лицо ее буквально светится.

– Дай на тебя посмотреть! – Она протягивает ко мне руки и целует воздух возле моих щек. – Ну до чего же хороша!

Анжелин делает шаг назад и внимательно смотрит мне прямо в глаза, потом оглядывает лицо, скользит взглядом по фигуре, снова смотрит в лицо. Поднимает прядки моих волос, трет их между пальцами.

– Ты знаешь, у меня парикмахер – просто сказка! – Касается кончиками пальцев моего лба. – И пользоваться косметикой никогда не бывает рано. Хотя бы простенькой, совсем чуть-чуть. – Она придвигается ближе, берет меня под руку. – Выглядеть привлекательной – священный долг каждой женщины.

– Спасибо, меня вполне устраивает и так. Какая уж есть. – Я не могу удержаться от улыбки.

Она выглядит почти так же, какой я ее помню, меня будто отбросило в прошлое, когда мне еще десять: я провожаю Орлу из школы до дома, мы заходим к ним, я наряжаюсь в старые кофточки Анжелин, примеряю шарфики, напевая, отбиваю чечетку по дому, Анжелин пляшет впереди; вот мы нарезаем овощи на кухне, я учусь готовить рататуй, рагу из овощей на оливковом масле, жареную утку, настоящий, крепкий рыбный бульон для буйабеса. А потом каникулы в Ле-Туке, где она пропала на целых два дня, а Роджер с Орлой делали вид, что ничего такого не случилось, все идет отлично и только я одна беспокоюсь как дура.

Она все еще красива, морщин почти не заметно, нос все тот же прямой и изящный, взгляд глубок и ясен, как и у дочери. Стиль одежды классический, сдержанный. На ней простенькое черное коротенькое платье и черные замшевые туфельки на шпильках. На шее изящное ожерелье из розовых жемчужин. Впрочем, губная помада, как и прежде, кричащая, кроваво-красного цвета.

– Ты познакомилась с Мюрреем? – Она протягивает руку с наманикюренными ногтями в его сторону. – Мы женаты уже почти пять лет.

– И оба счастливы, – вставляет он, глядя жене в рот, словно ждет подсказки, что говорить дальше.

– Мюррей занимался страховым бизнесом, но сейчас от дел отошел. Мы обожаем путешествовать. В этом году уже три раза побывали за границей.

Она отпускает мою руку и берет за руку мужа, улыбается ему в лицо, потом снова поворачивается ко мне.

– А ты все еще живешь в Файфе, Грейс?

– Да, все там же, в нашем поселке, – киваю я.

– В Файфе прекрасные площадки для гольфа. Вы играете в гольф? – спрашивает Мюррей.

Я отрицательно качаю головой.

– А ваш муж?

– Да, я замужем, но, увы, муж тоже не любитель.

– Жаль. Такой шанс упускает, – поджимает он губы. – Я бы с удовольствием туда прокатился, но у Анжелин с этим местом связано слишком много неприятных воспоминаний. – Он похлопывает ее по руке. – Увы, не всякому мужчине дано такое качество, как верность.

Я пытаюсь поймать взгляд Анжелин, но она как раз занята тем, что поправляет Мюррею воротничок. «Что он такое только что сказал?» – мелькает в голове. Образ Роджера в клетчатых подтяжках, с его бесконечным терпением к вялым, то и дело замирающим ритмам семейной жизни, никак не вяжется в моей голове с понятием адюльтера.

– Я вас не совсем понимаю, – говорю я.

Она поворачивается ко мне спиной.

– Мюррей, хватит болтать, дорогой! Ты опоздаешь.

Она чуть не силой тащит его к двери, сует в руки тапочки для гольфа, ключи от машины и буквально выталкивает из дома. В дверях он машет рукой в мою сторону, выходит, послушно усаживается в машину, покорно дает погладить себя по головке, а потом еще и расцеловать в обе щеки и даже в губы.

Гляжу на них, а сама думаю о Роджере, каким он был трудягой, настоящая соль земли. Добряк, всегда почтительный, спокойный и тихий. И постоянно шокируемый своей экстравагантной женой, которая никогда не упускала случая выпендриться перед публикой. Когда я была маленькой, мне очень нравилась ее буйная жизнерадостность, ее бьющая ключом энергия, ее бесшабашное поведение, которое было так непохоже на поведение моих родителей, но теперь, стоя здесь, я прекрасно вижу, как много усилий прилагает Анжелин, чтобы проявить свою волю.

Она машет рукой, пока Мюррей не скрывается за поворотом, потом возвращается в дом.

– Выходит, Роджер вам изменял?

– Изменять можно по-разному, Грейс. – Она вытирает ноги и смотрит на меня знакомым взглядом, тем самым, который некогда превращал меня в ее рабыню. – Он не дал мне той жизни, которую обещал.

Я озираюсь по сторонам. В прихожую Анжелин могла бы вместиться половина моего дома, а учитывая цены на жилье в Эдинбурге, эта недвижимость стоит раз в десять больше, чем моя.

– Потому что мало зарабатывал?

– Мне нравятся сильные мужчины, Грейс. Мужчины успешные, удачливые. А значит, и богатые. И я не делаю из этого никакого секрета.

– Да, но…

– Но? Но? – Мелодичный тон ее голоса меняется, становится резким. – Если человек постоянно стремится к новому, это что, преступление? Или, может, и жизненный успех – тоже преступление?

– Да я вовсе не хотела никого осуждать, – иду я на попятную, вдруг сообразив, зачем я здесь. – Просто вспомнила, какой Роджер был добрый.

– Память может нас подводить, ты так не считаешь? А кроме того, дети вообще многого не замечают.

Она идет впереди, а я за ней, мы оказываемся в квадратной гостиной со стеклянными двустворчатыми дверями, ведущими во двор с садом. Стены здесь выкрашены в ярко-желтый цвет, ковер на полу голубого оттенка. Над камином висит большая картина. Простыми, широкими мазками на ней изображен африканский пейзаж: заходящее солнце, силуэты крадущихся диких кошек на переднем плане, в отдалении еще какое-то удаляющееся животное.

– Итак, что тебя сюда привело?

– Неделю назад я встретилась с Орлой, мы с ней поговорили, а вчера вечером она явилась в поселок, чтобы встретиться со мной.

– Вот тебе на! А я-то думала, она больше ни с кем не общается. – Анжелин неодобрительно пощелкала языком. – На нее никогда нельзя было положиться. Совершенная эгоистка. Присядем, Грейс.

Я опускаюсь на диван, обтянутый кожей кремового цвета, такой мягкий, что он чуть не затягивает меня в свое чрево. Помогая себе рукой, сползаю на краешек.

– Ну вот, я приехала к вам, чтобы кое-что о ней расспросить.

Анжелин садится напротив на стул с высокой спинкой, выпрямляется:

– А зачем?

– Она может доставить мне много неприятностей.

– Каких?

Я медлю в нерешительности, гляжу на канделябр, потом снова перевожу взгляд на Анжелин:

– Это долгая и сложная история.

– Настолько сложная, что ты не можешь мне ее рассказать?

Пытаюсь улыбнуться:

– Она знает обо мне кое-что такое, что может разрушить мою жизнь. И собирается все рассказать одному человеку, которому это причинит страшную боль.

– Твоему мужу?

– Да.

Она наклоняет голову:

– Знает, что ты изменяла ему?

– Хуже. – Я на мгновение закрываю глаза. – Гораздо хуже.

Она хмурится. Перекидывает ногу на ногу.

– У тебя есть дети?

– Две девочки.

– Ради детей мать готова пойти на все. Ты можешь осуждать меня…

Я открываю рот, но она поднимает руку в останавливающем жесте:

– Ca ne fait rien.[547] Ради своего ребенка мать готова пойти хоть на край света, готова на любое унижение, на рабство, если понадобится. Я не уходила от Роджера из-за Орлы. Какие бы ошибки я ни совершала, а их было очень много, я старалась быть хорошей матерью, насколько это было в моих силах.

– Не сомневаюсь, Анжелин. – С этим спорить я не собираюсь. – Я просто подумала, может быть, вы поможете мне понять Орлу. Понять нынешнее ее поведение. Зачем она вернулась в Шотландию? Зачем она хочет разворошить прошлое? В самом ли деле хочет уйти в монастырь?

Анжелин раздраженно мотает головой:

– В голове у нее одна чепуха. Собирается очиститься от прошлого… У нее это пройдет. – Она разглаживает юбку ладонью, отряхивает от каких-то невидимых пылинок. – Да, пройдет, рано или поздно.

– Рано или поздно… То есть неизвестно когда. – Голос мой дрожит, я судорожно сглатываю, подаюсь вперед. – В воскресенье она снова явится к нам, она угрожает, что все расскажет моему мужу. Я не могу описать, насколько пагубно это будет для моей семьи. Есть ли хоть какая-нибудь возможность, чтобы вы отговорили ее?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Она откидывается на спинку.

– Анжелин, – я пытаюсь унять дрожь в руках, положив их на колени, – я бы ни за что не приехала сюда, но я в полном отчаянии. Я молю вас помочь мне, молю как женщину и как мать.

Она какое-то время обдумывает мои слова, смотрит на меня сквозь ресницы, такие длинные и гладкие, с загнутыми вверх кончиками. Скорей всего, накладные.

– Не выпить ли нам кофе?

– Пожалуйста.

У меня такое чувство, будто рассмотрение моего дела на время отложено, и, когда она встает и выходит из комнаты, я покорно плетусь следом, обходя какие-то столики и прочие интерьерные штучки. Возле стеклянных дверей стоит огромный рояль, словно упоенный своим величием. Крышка его украшена фотографиями в рамках. Еще довольно молодой Мюррей с тремя девочками: улыбающаяся кроха, едва начавшая ходить, с детской лейкой в руке, девочка-подросток с металлической скобкой на зубах, в неуклюжей позе, еще одна девочка, которая пытается пройтись колесом. Три свадебных фото – те же девочки, но уже взрослые: красивые платья, обнаженные плечи, диадемы, смеющиеся подружки невесты, букеты, новоиспеченные мужья в шотландских юбках. Потом фото свадьбы Мюррея и Анжелин: вокруг них какие-то люди, ярко светит солнце, рядом экипаж, запряженный лошадью, ослепительные улыбки. Я внимательно разглядываю лица друзей и родственников, но Орлы среди них нет.

Возвращается Анжелин с подносом:

– Медовый месяц мы провели на островах Теркс и Кайкос. Ты там не бывала?

– На ваших свадебных фотографиях я не вижу Орлы, – говорю я, пропуская вопрос мимо ушей, и сажусь на этот раз рядом с Анжелин на стул с жестким сиденьем.

– Да. – Она берет кофейник, разливает кофе по чашечкам, сделанными из костяного фарфора, с широкой каймой по краю. – Орла не смогла присутствовать.

– Правда?

– Жизнь всегда выстраивается в цепочку вариантов, когда приходится делать выбор. Порой ты идешь направо, порой налево. Но всегда надо двигаться вперед. Обязательно. У Орлы не было такой способности. – Анжелин приподнимает кувшинчик, подносит к моей чашке. – Сливки?

– Спасибо.

– Подняла страшный шум, когда мы уезжали из Шотландии. Она писала тебе, ты знаешь это?

Киваю.

– Но ты ни разу ей не ответила.

Я молчу. Отказываюсь признать себя виноватой и в этом. В конце концов, не Орла убила Розу, ее убила я. Именно мне пришлось жить с теми же людьми, ходить по тем же улицам, днем и ночью ощущать присутствие Розы рядом и нести в себе это чувство доныне, хранить в душе эту тайну, опасную, как рак.

– У нее есть какие-то доказательства?

Отзываюсь как можно более небрежным тоном:

– Доказательства чего?

Анжелин отпивает из чашки, возвращает ее на блюдечко и выпрямляет спину:

– Ты производишь впечатление женщины, обладающей жизненным опытом, Грейс. Как на твой взгляд, всегда ли полезно быть искренним?

– По возможности.

– И тем не менее ты способна хранить тайны, правда?

Отвечаю не сразу. Интересно, много ли она знает, Анжелин, с ее испытующими глазами, острым умом, достаточно широкими взглядами, терпимыми к вульгарным и неприкрытым изменам и лжи, если она несет хоть какую-то выгоду. Могла ли Орла рассказать ей о том, как погибла Роза? Письма ко мне, оставшиеся без ответа, новая школа, отсутствие друзей и подруг – не подтолкнуло ли ее все это поверить нашу тайну матери? Вряд ли. И я не собираюсь поддаваться давлению и говорить нечто такое, о чем потом стану жалеть.

На подносе серебряная сахарница с коричневым сахаром. Беру крохотные щипчики, подхватываю ими кусочек, кладу в чашку. На поверхности напитка появляются пузырьки, я медленно размешиваю, делаю маленький глоток. Все это время Анжелин внимательно за мной наблюдает. Явно ждет, когда же я дам слабину. Но я не собираюсь отступать.

– Значит, когда вы уехали из Шотландии, Орла была несчастлива?

– У нее был кризис, нервное расстройство. Она совершила глупую ошибку, пришлось делать аборт, но это еще не все… пришла, как говорится, беда – открывай ворота. – Она тяжело вздыхает. – Ее госпитализировали, и в больнице она выбросилась из окна. Слава богу, отделалась сотрясением мозга и сломанным бедром, но осталась, как видишь, живехонька.

Анжелин смотрит на меня, ждет реакции. Ломаю голову, зачем она мне все это рассказывает, с такой откровенностью, с такими подробностями. В голове теснятся вопросы: «Аборт? Попытка самоубийства? Но почему? Что произошло?» – однако я стараюсь сохранять бесстрастное лицо. До тошноты устала думать и про Орлу, когда она была юной, и про ту женщину, в которую она превратилась теперь, но меня не покидает чувство, что, если я слишком энергично стану добиваться ответов на свои вопросы, Анжелин замолчит и мне придется убираться несолоно хлебавши.

– Вам, наверно, нелегко пришлось в это время.

– Это все были трюки, театральные жесты, ничего больше. – Она сопровождает слова резким движением кисти. – Печенья?

– Да, спасибо.

Я откусываю кусочек печенья. На вкус – прессованные опилки.

– А что случилось с Роджером?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– Орла сказала, что он умер.

– Ничего он не умер! – восклицает она сердито. – С Роджером я развелась десять лет назад.

– Орла сказала неправду? – быстро спрашиваю я, не веря собственным ушам.

Зачем она это сделала? В ушах моих звучит голос Юана, который дает на этот вопрос недвусмысленный ответ: «Она хотела встретиться с тобой и была готова на любую ложь, чтобы добиться своего».

– Может, неправду, а может быть, ты просто неправильно ее поняла, – равнодушно говорит Анжелин. – Это совершенно не важно. Важнее то, что в этом году моей дочери исполнилось сорок лет, а чего она в жизни добилась? Мужа нет, детей нет, собственности тоже нет, долги и пагубные привычки, да вдобавок…

Она умолкает, снова выпрямляет спину и поворачивает голову, глаза закрыты, подбородок низко опущен. Меня поражает, что каждое ее движение продуманно, многозначительно. Всю эту пантомиму она проделывает специально для меня.

– Пагубные привычки? – переспрашиваю я, понизив голос.

– Да, Грейс. Моя дочь – наркоманка… точнее, была наркоманкой, – поправляется Анжелин, – потом бросила… правда, мы знаем об этом только с ее слов. Но какое значение имеет то, что случилось много лет назад? В жизни всякое бывает, и плохое, и хорошее. Главное – как мы с этим справляемся.

Ее слова отзываются болью в моей душе. Роза погибла двадцать четыре года назад, и что я сделала? Скрыла правду. Да, я старалась возместить Полу его утрату, быть хорошей женой и матерью, но главное… я тщательно скрывала истину.

– Ну а у тебя как дела? – Анжелин одаряет меня открытой улыбкой. – Расскажи, как муж, как дети.

Настроение ее снова меняется, но мне нельзя подыгрывать ей. Нельзя позволить ей увлечь меня в светскую болтовню.

– Все хорошо, живем дружно и счастливо. Я ведь пришла к вам затем, чтобы и дальше все было так же.

– Надо же, как заговорила. Грубишь, милочка. – Она делает паузу, хочет еще более подчеркнуть свой резко охладевший тон. – Но позволь мне напомнить, что это ты явилась ко мне, а не наоборот. Что ты находишься в моем доме!

В ее словах столько враждебности, что мне становится как-то не по себе, даже страшно. Появляется ужасное чувство, что она видит меня насквозь, как и Орла. Ощущаю, как почва уходит из-под ног, чувствую себя перед ней снова маленькой девочкой, хочется скрыть свои переживания, отступить. Но разум подсказывает, что этот дом надо покинуть, лишь получив об Орле как можно больше информации.

– Вы играете со мной, Анжелин. И мне это не нравится.

Она смеется. Смех ее глубокий, гортанный, смеясь, она запрокидывает голову и не сдерживает эмоций – так смеются девчонки-подростки.

– Грейс! Tu es si grave![548]

Она протягивает руку, хочет коснуться моего колена, но я вовремя отодвигаюсь.

– Все это действительно очень серьезно.

Глаза ее вспыхивают.

– Ну хорошо. – Ее губы принимают нейтральное выражение. – Может быть, истина даст тебе возможность помочь и себе, и моей дочери. Когда-то она любила тебя, очень любила… и, может быть, вы снова полюбите друг друга.

В последнем я сильно сомневаюсь, но не говорю ни слова.

– Дело в том, что Орла несколько лет провела в тюрьме. Вышла четыре месяца назад.

Кажется, само время вдруг замерло на месте, настолько я ошарашена.

– В тюрьме?

– Да, в тюрьме, и ей надо время, чтобы прийти в себя, разобраться, что к чему. Отсюда и эти дела с монастырем. Вздор и чепуха.

Она потирает руки.

– И здесь ей может помочь друг, человек, который облегчил бы ей возвращение в нормальное общество. Шотландия занимает особое место в ее сердце. – Она вытягивает ко мне палец, потом прикладывает его к губам. – Я надеюсь, что могу доверять тебе, надеюсь на твою рассудительность. Мюррей ничего не знает, я ограждаю его от всех этих неприятностей.

– Неприятностей? Вы называете срок в тюрьме неприятностями?

– Я что, неправильно употребила английское слово?

Она пытается разыграть удивление, но брови остаются на месте, а на лбу ни единой морщинки. Английским она владеет в совершенстве. Уж я это знаю, знает и она.

– Но за что ее посадили? – спрашиваю я. – Что-то серьезное?

– Да. Понимаешь… – она встает, – Орлу всегда тянуло ко всяким подонкам… Ты хочешь подробностей? Не стану их приводить, пусть сама тебе расскажет при случае. И на этом все, Грейс! Мне кажется, мы достаточно пообщались.

Она дарит мне ледяную улыбку и быстро идет к двери. Я поднимаюсь и следую за ней.

– Будет лучше, если ты больше сюда не придешь. У меня теперь совсем другая жизнь. Возможно, и тебе тоже нужно подумать об этом. О том, чтобы начать новую жизнь. Открыть новую главу. А ворошить прошлое… это не приведет ни к чему хорошему.

– Но куда мы от него денемся? Наша жизнь – результат прошлых событий, поступков, вы не согласны?

Сходя по ступенькам, чувствую, как дрожат ноги.

Анжелин пропускает мои вопросы мимо ушей.

– Фамилия Орлы по мужу – Фурнье. Скандал был ужасный. И еще… – говорит она, уже наполовину закрыв дверь. – Послушай-ка, Грейс…

– Да?

– Вся эта чушь с уходом в монастырь. Узнай там они про ее прошлое, ни минуты не сомневаюсь, ей бы тут же указали на дверь. – Она смотрит на меня совершенно пустыми глазами. – Ну что, получила то, за чем пришла?

Поворачиваюсь к ней спиной раньше, чем она ко мне (маленькая, но все же победа), и мне почти удается устоять перед искушением тут же пуститься по дорожке бегом, прочь от этого дома. Роняю ключи на землю, подбираю, сую в скважину замка машины, открываю и лишь потом оглядываюсь. Над крышей дома зловеще нависают низкие, тяжелые тучи, словно хотят поглотить и задушить его. Анжелин стоит у окна. Она слишком далеко, выражения ее лица мне не видно, но все равно становится не по себе, по спине бегут мурашки. Сажусь, включаю зажигание, проезжаю сотни две ярдов, нахожу стоянку, заезжаю и сижу там, напряженно размышляя, пытаясь вспомнить и связать воедино услышанное только что.

Картина складывается весьма колоритная, правда оттенки, которыми окрашена жизнь Орлы, исключительно мрачные: аборт, попытка самоубийства, наркомания, тюрьма. Что с этим делать, как к этому относиться, я пока не знаю. Все гораздо более драматично, чем я ожидала. Хотела бы я знать, насколько Анжелин сгустила краски, насколько исказила правду, делая столь безжалостные заявления относительно своей дочери и опуская подробности, которые могли бы помочь мне понять Орлу и ее поведение.

Поразительно, что в доме избегают даже упоминать имя Орлы: по ее адресу не было произнесено ни единого слова нежности или сострадания. Даже фотографий Орлы нигде нет, я не видела ни одной. А что касается пафосной речи Анжелин о том, что ради своего ребенка мать способна на все… я ей не верю. Любая другая мать – да, но только не эта.

Звоню Юану:

– Ты сейчас можешь говорить?

– Секундочку.

Слышу, он выходит на воздух и закрывает за собой дверь.

– Ну как, встретилась? Как впечатление?

– Ничего хорошего. Если верить Анжелин, Орла – человек непредсказуемый, от нее всего можно ожидать. Но дело в том, что Анжелин совсем не производит впечатления любящей матери. Если выразить все одним словом – она ее совершенно не щадит.

– Больше чем одно слово.

– Мне даже почти жалко Орлу, – быстро говорю я.

– С чего это вдруг? Она тебя не пожалеет. Забыла, что она намерена тебя уничтожить, Грейс?

– Знаю, знаю. Но послушай, если я хоть когда-нибудь стану тебе жаловаться на свою мать, напомни мне об Анжелин.

– Все настолько ужасно? Ну ладно… Ты хоть что-нибудь полезное для себя выяснила? За что ее можно зацепить и заставить сдать назад?

– Может быть. У тебя компьютер далеко?

– Могу вернуться в дом. А что?

– Погоди минутку.

Я делаю глубокий вдох, сама еще не верю в то, что сейчас скажу.

– По словам Анжелин, у Орлы был аборт, потом она пыталась покончить с собой, потом пристрастилась к наркотикам и сидела в тюрьме.

– Ого! За что, черт побери?

– Не знаю. Анжелин не сказала. Она подчеркнуто делала вид, что ничего от меня не скрывает, но подробности сообщить отказалась. Не удивлюсь, если она все преувеличила. А может, даже просто наврала. Ты еще не у компьютера?

– Как раз включаю.

– Кстати, о вранье. Орла сказала, что ее отец умер, но это не так. Не кажется ли тебе это странным?

– Да, похоже, для этой бабы все средства хороши, лишь бы получить то, что она хочет, – сухо говорит он.

– Можешь поискать ее в Сети? По мужу она была Фурнье.

– Еще не загрузился.

Я размышляю о связях, ниточках, соединяющих одно событие с другим. Когда все это у Орлы началось? После трагедии с Розой? Или еще раньше?

– Ну что, нашел что-нибудь?

Слышу щелканье клавиш.

– Пока ничего.

– Значит, ничего особо серьезного, так?

– Кто знает. Я еще поищу. Завтра на работу выйдешь?

– Да.

– Ну тогда до завтра… Постой, Грейс!

– Да?

– Ты, главное, не очень переживай. Мы все уладим.

5 мая 1984 года

– Ты ведь не откажешься присоединиться к нам в лагере, да, Грейс? – спрашивает мисс Паркин.

– Мм… Я, вообще-то, хотела…

Но на меня смотрит мама.

– А когда? – спрашиваю я.

– Через полтора месяца. Соглашайся, мы будем очень рады, тем более что в твоем звене теперь Роза. Я понимаю, она еще маленькая, но, честное слово, она такая милая, такая хорошая, и отец ее замечательный человек. Между прочим, очень даже симпатичный мужчина, – задумчиво добавляет она. – Вдовцом долго не прокукует.

Мисс Паркин зашла к нам потому, что папа делает для нее кресло-качалку. Меня ее предложение не очень устраивает, в июне я надеялась увильнуть от лагеря, но сейчас, когда мама дышит мне в затылок, отказаться возможности нет.

– Грейс будет очень рада, правда, Грейс?

Я киваю, пытаюсь улыбнуться:

– Ну ладно, я пошла к Орле. Вернусь к одиннадцати.

– Не позже! – кричит мама мне в спину, и я сдерживаю желание хлопнуть дверью.

До дома, где живет Орла, десять минут ходьбы. Дом у них очень красивый, стоит в стороне от дороги, встроен в естественное углубление в скале, кажется, будто вырастает из нее, прямо как в сказке. Вечер только начинается, и я иду, чтобы помочь подготовиться к празднованию ее шестнадцатилетия. В последние два дня она что-то хандрила, обращалась со мной холодно и свысока, и теперь я надеюсь, хандра ее прошла, я увижу прежнюю Орлу и мы неплохо проведем вечерок вместе.

Стучу в дверь и слышу, что Орла о чем-то громко спорит с матерью. Я не удивляюсь, это у них в порядке вещей. Они частенько ругаются, порой до крика, пока один из них не сдается. Но на этот раз, похоже, дело серьезное, уж больно яростные доносятся вопли. Нажимаю кнопку звонка. Через несколько секунд Орла широко распахивает дверь, не обращая на меня внимания, снова поворачивается к матери и продолжает злобно что-то выкрикивать.

Они ругаются по-французски, да так быстро, что я почти ничего не успеваю понять. Ловлю лишь отдельные фразы: «Это не твое дело!», «Да как ты смеешь!», «Твой отец настоящий джентльмен!» – это кричит Анжелин, а Орла швыряет в нее оскорбительные обвинения: «Salope! Garce! Putain!»[549]

Я в коридоре не задерживаюсь. Знаю, что вмешиваться тут бесполезно. Пробовала раньше, но чуть не схлопотала по морде. Сразу иду наверх, в комнату Орлы, сажусь на кровать и начинаю листать старый номер журнала «Джеки».[550] Вообще-то, мы уже выросли из него, но бывает, или она, или я покупаем номер ради раздела «Письма читателя». Сейчас я читаю письмо под заголовком «Я знала, что он женат, но мне было наплевать». Не успеваю дойти до половины, как в комнату врывается Орла и с такой яростью хлопает дверью, что книжная полка срывается со стены и повисает на одном гвозде, а книги, пролетев в дюйме от моей головы, падают на кровать. Правая щека ее пылает – наверно, заработала от матери пощечину.

– Боже мой, Орла! – говорю я, отбрасывая журнал и принимаясь складывать книжки в аккуратную стопку. – Нашли время ругаться! Что вы опять не поделили?

– А то ты сама не слышала!

Она отталкивает меня, сгребает книги в кучу и кидает на пол, где они лежат жалкой бесформенной горкой с разодранными корешками и смятыми страницами.

– На французском у мадам Жирар мы таких слов, кажется, не проходили, – говорю я, пытаясь приладить полку обратно.

– Да оставь ты, к черту, эту полку!

Она хватает ее за край, срывает со стены и швыряет через всю комнату. Полка летит в окно, ударяется о край стекла, по нему веером расходятся трещины. Одна из них проходит почти до рамы.

– Орла, ты что, обалдела?! – кричу я, хватаю ее за плечи, трясу. – Успокойся! Будешь так себя вести, тебя из дома не выпустят. Хочешь пропустить собственный день рождения?

Она отталкивает меня и роется в тумбочке возле кровати. Под кучей бантиков, косметики, мелких монет спрятана пачка сигарет. Она бросается на кровать, скрещивает ноги. Резко меняет их местами, и кровать трясется. Она стучит кулаком по стенке, сучит то одной, то другой ногой.

– Моя мать – сучка позорная, putain, шлюха!

– У всех матери бывают не сахар, – говорю я, хватая ее дрыгающуюся ногу. – Ничего сверхъестественного в этом нет. Господи, да я сама иногда думаю: «Скорей бы ты умерла», – это про мать. Бывает, так меня достает… но потом это проходит.

Она смотрит на меня, в глазах ее слезы. У меня тоже начинает щипать под веками. Не так часто можно увидеть, как Орла плачет. Насколько я знаю, с тех пор, как в десятилетнем возрасте она упала с гаванской стены и в двух местах сломала руку, она ни разу не плакала, ничего даже близко похожего не было. Бывает, выходит из себя, до ярости даже, может наброситься на кого угодно, вытерпеть все, что угодно. Вот поэтому она мне и нравится. Правда, не только поэтому.

Она отворачивается, ковыряет ногтем обои.

– Ты и половины всего не знаешь. – Голос у нее теперь совсем тихий. – Какой же папа все-таки козел, что связался с этой сукой и терпит все ее закидоны!

Я вспоминаю эпизод в Эдинбурге, когда я стояла в универмаге и видела маму Орлы – она прижималась к отцу Моники, а сама улыбалась мне ярко накрашенными губами.

– Орла, не забудь, у тебя день рождения! – протягиваю руки и обнимаю ее. – Забудь про все, давай просто оттянемся как-нибудь.

– Ну да, точно. – Она поднимается, судорожно вздыхает. – И на этом чертовом дне рождения тоже оттянемся.

– Давай сделаем друг другу макияж.

Я нахожу в тумбочке румяна, тени для глаз и тушь для ресниц. Орла вытягивает шею и закрывает глаза:

– Скорей бы выбраться из этого болота.

Я навожу ей на веки зеленоватые тени до самых бровей.

– Бывают места и похуже.

– Например?

– Не открывай глаза!

– Перед нами весь мир, – жалобным голосом говорит она, – а мы живем в какой-то дыре, которой и на карте нет, и все друг друга знают как облупленных.

– А ты поезжай к своей тете во Францию.

Тетушка Орлы еще более шикарная женщина, чем ее мать. Она занимается отбором модной одежды для галереи Лафайет, и, когда приезжает, от нее так и веет духом высокой моды, элегантности и изящества.

– Ах, как бы я хотела пожить в Париже! – вздыхаю я.

– Да что там такого особенного, в этом хваленом Париже? Город как город, – говорит Орла, любуясь собой в маленькое зеркальце. – Вот Америка – это да! Огромная страна, открытые пространства. Ковбои. Мускулистые мужчины верхом и без седла. – Она надувает губки, кокетничая со своим отражением. – Возьми меня, я твоя!

Когда мы приходим в клуб, она успокоилась, стала прежней Орлой. Звучит музыка в стиле «диско», и первые минут десять мы пляшем, потом отходим в сторонку, берем по бутылочке лимонада, смотрим на танцующих.

– Может, выйдем подышим воздухом? – предлагает Орла. – У меня тут за телефонной будкой в кустах немного водки припрятано.

Выходим, и тут из-за угла появляется Моника. Смотрит на нас явно враждебно. Прямо вся светится ненавистью, как красная лампочка, дышит тяжело, словно только что пробежала целую милю. Подходит вплотную к Орле.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Не сейчас, Моника.

Орла тяжко вздыхает. «Ну вот, опять, надоело до смерти», – показывает она всем своим видом, но я стою достаточно близко и замечаю, что жилка на ее шее начинает биться чаще.

– Ты что, не видишь, мне сейчас не до этого? – продолжает она. – У меня день рождения!

– Твоя мамаша – грязная французская шлюха.

– Моника! – Я встаю между ней и Орлой. – Какого черта? Давай вали отсюда! Тебя никто не звал!

– А я не с тобой разговариваю, а с Орлой, понятно?! – кричит она, а у самой глаза горят, волосы дыбом, ну прямо совсем крыша поехала. – Убирайся с дороги!

Оглядываюсь на Орлу – что она скажет.

– Все нормально, Грейс, – говорит она, равнодушно пожимая плечами. – Мы уже раз подрались из-за этого. Похоже, ей показалось мало, вернулась за добавкой.

– Не думай, что так легко отделаешься. – Моника тычет дрожащим пальцем прямо в щеку Орлы. – Чтоб ты сгорела в аду, Орла Картрайт! Чтоб вся твоя семья сгорела в аду! Все до единого!

Последние слова, как какая-нибудь колдунья свои заклинания, она бросает прямо в лицо Орлы, и я не удивляюсь, что заканчивает она проклятие тем, что плюет на землю у наших ног.

Моника поворачивается, чтобы уйти, но тут уже Орла хватает ее сзади за кофточку. Все происходит очень быстро, я не успеваю ничего сделать. Когда прихожу в себя и пытаюсь разнять их, Орла уже сидит на спине у Моники и отчаянно таскает ее за волосы. Визг и ругань такие, что мои просьбы немедленно прекратить не слышны. Орла гораздо сильней меня. Сюда бы сейчас Юана на помощь, но он еще не пришел. Я знаю, где его искать, это недалеко, в гавани, он вечно там болтается с Каллумом.

Что есть духу бегу туда, слышу их голоса. А вот и они, сидят себе на зеленой скамеечке возле стены. У каждого рядом банка пива, развлекаются армрестлингом.

– Скорей! – кричу, задыхаясь, уперев руки в коленки. – Моника с Орлой дерутся!

Оба, как по команде, вскакивают, и мы все вместе бежим обратно к клубу. Каллум оттаскивает Орлу и держит, пока Юан помогает Монике встать. Говорит, что у нее на голове рана и надо обязательно показаться врачу. По щеке ее стекает кровь прямо на воротничок кофточки. Моника трогает ее пальцем.

– Да ничего страшного, царапина. Я знаю, что говорю, сама скоро стану врачом. Все, я пошла.

– Ну как хочешь, – бормочет Юан, делает несколько шагов назад, становится рядом со мной.

Губы Моники кривятся. Ну и видок. Интересно, что она скажет дома.

– Давай провожу, – вызывается Каллум.

Моника меряет его взглядом:

– Можешь не беспокоиться. Иди танцуй, веселись. Не хочу тебе мешать.

Глаза ее наполняются слезами. Она поворачивается и, пошатываясь, уходит.

Гляжу, как она удаляется, и меня охватывает дрожь.

– Ну пошли, что ли… – говорит Юан, трогая меня за локоть. – Хочешь, потанцуем?

Мы все возвращаемся в зал. Тыльной стороной ладони Орла вытирает кровь с губ, в остальном она выглядит нормально, будто и не дралась. Идет танцевать медленный танец с мальчиком из старшего класса. Рука его скользит по ее ягодицам, он прижимает ее к себе. Юан берет меня за руку, тоже ведет танцевать. Обнимает меня за талию.

– Не хочу здесь больше оставаться, – говорю я и отрываюсь от него. – Пойду домой.

– Я провожу, – отзывается он и оглядывает зал. – Тут все равно ничего интересного.

Я беру его за руку, и мы идем к морю, чтоб прогуляться до дому по берегу. У нас есть фонарики, светим ими себе под ноги.

– Из-за чего они подрались?

– У папы Моники с мамой Орлы роман.

– Вот блин!

– Ага. Мы с Моникой никогда не дружили, но мне ее жалко, – говорю я, кладя голову ему на плечо. – Не представляю, как она с таким лицом появится в понедельник в школе.

– А не надо было драться. Особенно с Орлой. Монике с ней не справиться.

Мы подходим совсем близко к воде, волна словно подстерегала нас и сразу же накрывает ноги по щиколотки. Вода очень холодная.

– Просто ледяная! – визжу я и тащу его наверх, к дюнам.

Рука его обвивает мою талию, он нежно целует меня в губы.

– С чего это ты вдруг? – спрашиваю я.

– А ни с чего. Просто ты самая красивая, красивей всех на свете.

– Ну да, неотразимая.

Посылаю ему воздушный поцелуй и принимаю позу манекенщицы на подиуме. Он светит на меня фонарем, свет отражается и падает на его лицо. Странно, я думала, что он улыбается. А у него такое серьезное выражение, будто он решает сложное уравнение.

– А ты хочешь со мной встречаться? Хочешь? А, Грейс? – тихо говорит Юан.

– Да мы и так с тобой с утра до вечера вдвоем.

– Да нет, я не это имею в виду. Встречаться. По-настоящему. – Носком ботинка он чертит на песке полукруг. – Ты меня понимаешь?

Я хмурю брови:

– На свидания, что ли, бегать?

– Ну да.

Молчит, ждет, что я скажу.

Я размышляю. Пытаюсь себе представить, как это будет. Юан и я. Я и Юан. Парочка.

– Ну ладно, давай.

– Давай?

– Давай.

Я хихикаю и толкаю его. Он тоже толкает меня, и я с визгом падаю.

– Грейс, это ты там? – слышу вдруг голос.

Похоже, это папа. Юан подает мне руку, помогает подняться.

– Что тут у вас происходит?

Папа вырастает перед нами словно из-под земли, по очереди освещает фонариком.

– А, это ты, Юан. А я как раз топаю в наш клуб, в бильярд постучать партейку-другую. А вам, ребята, пора по домам. Холодно уже в темноте обжиматься.

Глава 9

Пол уходит в университет, девочки – в школу, я быстренько прогуливаю по берегу Мерфи, а потом и сама еду на работу.

Юан уже на месте.

– Нашел в Сети что-нибудь про Орлу? – спрашиваю я, не успев закрыть за собой дверь.

– Нет, ничегошеньки. Неизвестно, за что она села, в прессе об этом ни слова.

– Блин. – Я начинаю расстегивать плащ. – А я-то надеялась, мы найдем, что она там натворила.

Снова вспоминаю слова Анжелин.

– Мне казалось, что фамилию мужа Орлы она назвала как Фурнье, но, может быть, я не расслышала как следует.

– Неизвестно, как пишется, потом попробую другие варианты, а пока я тут звонил в разные места и нашел, в каком монастыре она остановилась, – говорит он. – Святого Августина. Это недалеко от Хоика.

Он отключает компьютер и встает:

– Ну что, поехали?

– В монастырь? – спрашиваю я удивленно. – Прямо сейчас?

– А почему нет? Ты же сама сказала: нельзя сиднем сидеть на одном месте, пока она плетет свои сети.

– Думаешь? – Я не ожидала от него такой прыти. – Дорога неблизкая. Займет целый день.

– А, все равно на этой неделе я не планировал много работы, – говорит он, уже надевая пиджак. – Обещаю, мешать тебе не буду, говори сама. Зато буду рядом, на всякий случай, мало ли что.

– Как думаешь, надо там кого-нибудь предупредить, что мы едем?

– Нет. Не хочу, чтоб она пронюхала. Лучше всего нагрянуть неожиданно. Тогда она не сможет отшить нас.

Он запирает мастерскую, мы садимся в машину и едем. Мысль, конечно, неплохая – застукать Орлу, когда она нас не ждет, и я очень рада, что Юан вызвался ехать со мной. Собственно, идея-то его. Часы тикают, и с каждой минутой угроза разоблачения приближается, что давит на душу тяжким грузом. До рокового воскресенья, воскресного ланча, осталось меньше недели. Орла в этот день собирается… что? Объявить обо всем, когда мы будем вкушать пищу? «А кстати, вы знаете? Грейс разве не говорила вам? Это ведь она убила Розу. Правда-правда! Толкнула ее в воду, представляете? Повернулась и ушла, а та утонула». Или она отведет Пола в сторонку, ну, скажем, к нему в кабинет, где на письменном столе громоздятся книги, бумаги, материалы исследований, а на стенах улыбаются с фотографий наши девочки. И три его дочери, Элла, Дейзи и Роза, станут свидетельницами его душевных страданий, когда он станет слушать рассказ о печальной судьбе своего первенца. Может быть, Орла даже снимет со стены фотографию Розы и будет держать ее в руках, рассказывая, как все произошло.

Нет, этого я ни за что не допущу. Конечно, она гораздо опытней меня, и нрав у нее покруче, вдобавок мыслит она широко, как и ее мать, рамок для нее не существует, но я бьюсь с ней за своих близких. И важнее этого для меня нет ничего в мире.

Юан мчит меня к месту назначения, и по дороге я рассказываю ему об Анжелин.

– Ведет себя властно. Как королева какая-нибудь. И к Орле никакого сочувствия.

– Ну, у нас к ней тоже никакого сочувствия.

– Но она же мать! Можно было бы ожидать хотя бы капельку любви и понимания. Возьмем, например, аборт. Беременность она называет глупой ошибкой, а попытку Орлы покончить с собой – театральным фокусом.

– Многие женщины делают аборт. Но потом почему-то не выбрасываются из окна.

– Да, а вот Орла выбросилась! И чуть не покалечилась. А мужчина, отец ребенка? С него как с гуся вода.

– Послушай, Грейс, может, хватит оправдывать ее? – Он снижает скорость и внимательно смотрит на меня. – Орла для тебя – беда. Она расскажет Полу про смерть Розы, и твоя жизнь кончена. Ты сама это знаешь. Не пытайся ее понять, эта дорожка приведет тебя в ад. – Он говорит со мной резким тоном. – Она умеет так же ловко манипулировать людьми, как и ее мамаша. Лживая и коварная стерва. И ты это прекрасно знаешь.

– Знаю, знаю. – Меня удивляет его страстность, и я кладу руку ему на колено. – Такое чувство, будто ее мамаша…

Умолкаю и размышляю о собственных дочках, о том, что я готова горы свернуть, чтобы защитить их. Орла – реальная угроза их счастью. И никакого места для слабости у меня в душе не должно быть.

– Да-да, ты прав. Не должно быть к ней никакого сочувствия. Ни капельки.

Монастырь расположен неподалеку от английской границы, в стороне от длинной, прямой как стрела дороги, проходящий меж холмов, по обеим сторонам которой зеленеют рощицы хвойных деревьев. Мы видим знак «Монастырь Святого Августина Римско-католической церкви». Сворачиваем с трассы на узенькую однополосную дорогу, тряскую, с множеством выбоин и рытвин, и подъезжаем к стене из красного кирпича. Высота ее футов этак тридцать, посередине огромные деревянные ворота, по форме напоминающие пасть кита. Сбоку в них имеется небольшая дверца в рост человека, на которой висит дверной молоток. Юан стучит три раза, мы отходим на шаг назад и ждем.

Меньше чем через минуту слышим отчетливый звук отодвигаемого засова. Дверь растворяется, и в образовавшейся щели показывается улыбающееся лицо монахини. Маленького росточка, не больше пяти футов, с телом хрупким, как у ребенка. Так и кажется: подует ветер посильней, легко подхватит ее, раздувая черную юбку, и унесет в небеса.

– Простите за беспокойство. Меня зовут Грейс, а это Юан. Нам нужно поговорить с Орлой Фурнье. Срочно, – говорю я.

– Фурнье? – переспрашивает она и поджимает губы.

– Картрайт, – поправляет Юан и смотрит на меня. – Сейчас она носит девичью фамилию.

Монахиня кивает:

– Вы ее друзья, милая, или как?

– Не совсем друзья, но нам очень нужно поговорить с ней. По важному делу.

– Ну что ж… Орла попросила у нас убежища, а при таких обстоятельствах мы…

– Это очень срочно. Дело касается ее семьи, – говорит Юан, выходя вперед, и как бы невзначай ставит ногу между дверью и порогом. – Мы не можем уехать, не поговорив с ней.

Монашка продолжает все так же улыбаться:

– Вы тот самый молодой человек, с которым я говорила по телефону?

– Да, верно, – подтверждает Юан. – Простите, конечно, что мы явились, не договорившись заранее, но у нас уже не было времени.

– В пятницу Орла покинет нас. Может быть, ваше дело подождет до пятницы?

– Боюсь, что не подождет, – возражает Юан. – Время поджимает.

– В таком случае вам надо пройти внутрь.

Монахиня открывает дверь шире. Петли немилосердно скрипят, пока створка не останавливается, упершись в заднюю сторону ворот.

– Меня зовут сестра Бернадетта. – Она поочередно протягивает нам руку; рукопожатие ее довольно крепко. – Добро пожаловать в наш монастырь.

Мы входим на мощенный камнем двор, посреди которого устроена квадратная площадка, заросшая травкой и по периметру обсаженная розами. Трава аккуратно подстрижена.

– Минуточку, только запру калитку, – говорит сестра Бернадетта и ловкими движениями маленьких ручек загоняет тяжелый железный засов на место. – Осторожность никогда не повредит.

Прямо ко мне направляется неизвестно откуда взявшийся черно-белый кот, трется о мои ноги, обвивая хвостом лодыжки. Потом жалобно мяукает, садится рядом и, подняв мордочку, умильно на меня смотрит. Наклоняюсь, чтобы погладить, и он громко мурлычет, закатывая глаза от удовольствия.

– Вижу, наш Пузырь уже успел с вами подружиться, – замечает сестра Бернадетта. – Уж столько у нас развелось этих котов! А мышей ни один не ловит.

Она отводит в сторону длинную юбку, и мы видим прячущегося в ее складках серенького котеночка. Она подхватывает его и прижимает к груди, у самой шеи.

– Ну что с ними поделаешь… Не станешь же топить, верно?

Я озираюсь и вижу еще пять кошек, аккуратными клубочками свернувшихся на травке, пригревшихся под солнечными лучами.

– Ого, да у вас тут действительно полный набор.

– Когда в последний раз пересчитывали, набралось тридцать шесть. – Монахиня на секунду хмурится. – Надо бы их пристроить в хорошие руки, конечно, – озабоченно продолжает она, но тут же спохватывается: – Пойдемте же, мои дорогие.

Мы огибаем заросший травкой скверик с кошками и проходим в открытую арку здания, расположенного напротив, по диагонали. Пузырь бежит по вымощенному плитами проходу впереди. Легко ступая бесшумными лапками, он останавливается у двери и ждет, когда мы догоним. Нас проводят в квадратное помещение с тремя высокими окнами, выходящими на юг. Уже почти полдень, и видно, как в ярких лучах солнца летают пылинки. Помещение обставлено скромно, но уютно. Два видавших виды дивана, один против другого, и между ними, в сторонке, под окнами, прочный низенький столик из дуба. На нем лежит несколько книжек, довольно потрепанных временем и частым пользованием.

– Сестра Филомена все грозится купить новую мебель, но мне кажется, и так хорошо.

– Вполне уютно, – поддакивает Юан, гладя спинку дивана.

Пузырь прыгает на диван рядом с его рукой и ждет, когда погладят и его спинку.

– Здесь у вас хорошо и кошке, и человеку, – добавляет Юан.

– Именно! Могли бы обойтись малым, кое-где подправить… ведь мы здесь для того, чтоб молиться Господу. Пусть другие заботятся о модных интерьерах.

Мы с Юаном улыбаемся. Я ощущаю такое напряжение, что кажется, кожа на лице сейчас потрескается.

– Пойду поищу Орлу. В этот час она, скорей всего, помогает на маслобойне.

– Минутку, сестра, пока вы не ушли, – говорю я, касаясь ее рукава. – Я вот о чем думаю… Как считаете, Орла останется здесь навсегда?

– Хотите сказать, как послушница?

Киваю.

– Нет, она об этом ничего не говорила. Лично я думаю, что душа этой женщины всецело принадлежит внешнему миру. – Тут она заговорщически подталкивает меня локтем. – Жизнь, посвященная молитвам, мало ее вдохновляет.

– А я думала, что чувство общего дела, возвышенная атмосфера духовной жизни могли бы оказать на нее благотворное влияние.

Лицо монахини выражает сомнение:

– Это со стороны жизнь в молитве и служении Богу может показаться привлекательной… На самом деле она требует от человека много сил и усердия.

Пузырь уходит вместе с сестрой Бернадеттой, и мы остаемся одни.

– Ты был прав, – говорю я. – Она опять солгала. Тоже мне будущая монашка… Тут и говорить не о чем.

– Тем лучше для нас, – отзывается он. – Раз она делает это не из соображений очистки совести, у нас больше шансов заставить ее изменить намерения.

– Господи, у меня сейчас сердце лопнет.

– Успокойся, я с тобой, – говорит он, слегка касаясь моей щеки. – Моральная поддержка.

Но мне все равно очень страшно. От того, что случится в ближайший час, зависит вся моя оставшаяся жизнь. И в то же самое время душу греет, что я первая сделала следующий ход, что не сижу сложа руки. Третья попытка должна быть удачной. «У меня все получится», – пытаюсь мысленно уверить себя. Дышу глубоко, меряю шагами комнату. На этот раз я твердо настроилась не терять головы и держать себя в руках.

Минут через пять в комнату входит Орла. Юан стоит у окна, я сижу на подлокотнике дивана, в руках раскрытая книга «Подражание Христу» Фомы Кемпийского.

– А-а, Грейс! И Юан здесь! – Она выжимает улыбку. – Какой сюрприз!

Орла смотрит на книгу, которую я держу.

– «Видишь, Господь, вот я стою пред Тобой, нагой и нищий, умоляю о милости и прошу о сострадании», – цитирует она.

– До этих слов я еще не дошла.

– Глава сто двенадцатая.

Она одета так же, как и раньше: темные брюки и кофта без воротника, под ней белая рубашка; волосы стянуты назад и подвязаны простой ленточкой, на лице нет и следа макияжа.

– Ну хорошо… – Я кладу книгу обратно на стол. – Прости, что я прервала твое послушание на маслобойне, но мы…

Гляжу на Юана, однако он отвернулся, смотрит в окно, будто увидел там что-то интересное.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Что ж, садись.

Она протягивает мне подушечку с вышитой надписью «Бог – это свет». Я подкладываю ее под себя, сажусь. Она устраивается напротив, кладет ногу на ногу, ждет. Гляжу на нее и сразу вспоминаю Анжелин. И мать, и дочь обладают свойством излучать непоколебимое, как скала, спокойствие, оно словно окружает их неким силовым полем. Обе всегда абсолютно уверены в себе, словно их мысли, мотивы, движущие их поступками, всегда недосягаемо превосходят и мысли, и мотивы остальных смертных.

– В общем… мне показалось, что нам с тобой не удалось поговорить как следует. В первый раз, в ресторане, я была слишком потрясена, чтобы отвечать тебе разумно, во второй раз это был день рождения моих девочек, и, понимаешь… – Господи, как это трудно – улыбаться ей. – Я же все-таки мать, и меня прежде всего заботило это.

Здесь я умолкаю. Повисает напряженная тишина. Орла никак не реагирует на мои слова. Просто сидит, сложив руки на коленях, и наблюдает за мной. Улыбка моя в сложившейся ситуации кажется неуместной и тактически слабой. Поняв это, я сразу становлюсь серьезной.

– Орла, я пришла к тебе с просьбой: не приходи в мой дом в воскресенье.

Он вскидывает одну бровь:

– А ты не думаешь, что для Пола будет лучше, если мы подведем окончательную черту под этим делом?

– У Пола есть заключение патологоанатома.

– Но разве у него не должно было возникнуть вопросов?

– Это был несчастный случай, – нажимаю я на последние два слова. – И скорей всего, причина его – сочетание нескольких факторов: непогода, незнакомая местность, естественное любопытство ребенка, поставившее его жизнь под угрозу.

Пока я это произношу, в памяти всплывает картина. Несколько лет назад Пол, посещая могилу дочери, с горечью вопрошал: «Ну почему она пошла в воду?» Отбрасываю это воспоминание и продолжаю:

– Твоя история стала бы…

– Моя история? – перебивает она. – Что ты называешь историей? Это правда. А правда есть правда – и ничего больше. Ты согласен со мной, Юан?

Все это время Юан стоял у окна, но теперь подходит к нам и садится рядом со мной, прижавшись своим бедром к моему.

– Для этой правды сейчас не время, Орла.

– Правда рано или поздно всплывет… шила в мешке не утаишь, – говорит она медоточивым шепотом.

– И только потому, что ты… благодаря тебе…

– Давно пора.

– Но это не принесет никому пользы.

Она звонко смеется:

– Как – никому? А мне? Мне принесет пользу! Разве мои чувства не в счет?.. И…

– Орла, у нас с тобой была возможность рассказать правду, – перебиваю я. – Но время прошло, и мы с Полом, – я складываю ладони, – наши с ним судьбы неразрывно связаны. У нас двое детей. Ты должна понять, как губительно будет это для нас. Разве ты не видишь, что так оно и будет?! От нашей семьи не останется камня на камне.

Мне удается говорить ровным тоном, но не более того. Я жду ответа, едва дыша.

Но она молчит. Только переводит изумленный взгляд на Юана, потом на меня и снова на Юана.

– Давайте начистоту, – говорит она наконец, наклоняясь ко мне. – Нравится вам это или нет, я все равно все расскажу Полу. А что вы там думаете или чувствуете – это к делу не относится.

– Но, Орла, при чем здесь ты со своей совестью? Ведь ты даже не прикоснулась к ней! Это я ее толкнула! Ты здесь совсем никаким боком!

– Я тоже была там. Стояла рядом с тобой. С таким же успехом могла толкнуть.

– Но не толкнула же! Ты просто присутствовала как свидетель.

– Ах вот как…

Она смотрит в потолок, затем снова переводит взгляд на меня:

– Предположим, по улице идет слепой. На его пути канализационный люк, с которого кто-то снял крышку. Я вижу, что он подходит к нему все ближе. Потом вижу, как он падает в люк. Ответь мне, Грейс, кого нужно винить в этом? Того, кто оставил люк открытым? Самого слепого – если слепой, сидел бы дома, а не шлялся по улицам. Или виновата я: видела, что он сейчас упадет, и ничего не сделала?

– Это не одно и то же, – вмешивается Юан. – Никто не видел, как Роза тонула.

– Значит, ты хочешь сказать, что Грейс невиновна?

Я едва дышу. Жду, что он скажет Орле все, что твердил мне все эти годы: нет никаких твердых и непреложных свидетельств тому, что это сделала я. Бывают разные совпадения. И факт, что Розу нашли недалеко от места, где я ее толкнула, ничего не доказывает.

Но сейчас Юан почему-то не подвергает сомнению мою вину. Он говорит совсем другое.

– В жизни случаются несчастные случаи. Бывают и трагические, когда ничего исправить уже нельзя. – Он пожимает плечами. – Но ведь живым надо жить дальше, другого не дано. Оставить все позади и жить дальше.

Орла снова смотрит на Юана с изумлением.

– Мы убили человека, – решительно говорит она. – И не просто человека – ребенка.

– Но было темно, Орла! – кричу я. – Мы не знали, что она упала в воду.

Она снова оборачивается ко мне:

– А на следующий день, когда мы ее обнаружили? Что ты скажешь про это? Что?

– Но ведь было уже поздно, разве не так? Она была несколько часов как мертва.

– Но мы могли бы признаться.

– Могли бы…

– Но я сказала, чтоб ты молчала.

– Но мне необязательно было слушать тебя!

– Но ты послушалась как миленькая! Ты всегда меня слушалась.

– Я могла и не послушаться. В этом была моя воля. И ты ни в чем не виновата.

– Если б не я, ты вообще туда не пошла бы.

Орла склоняет голову набок.

– А если серьезно, – тихо говорит она. – Как ты жила все эти годы, имея такой груз на душе?

– Нелегко жила, – признаюсь я. – И поверь, это еще мягко сказано. Но я всегда, понимаешь, всегда, насколько могу, стараюсь совершать добрые поступки.

– Она была ребенком. А мы – жестокими и легкомысленными девчонками. И в результате она погибла.

– Я все понимаю, Орла! Все понимаю, черт меня побери!

Юан кладет ладонь мне на руку.

– Поверь, – говорю я, судорожно сглатывая и понижая голос, – не было ни единого дня, чтобы я не вспоминала Розу, чтобы не жалела о том, что случилось, чтобы не желала вернуть все назад и сделать все по-другому. Но это случилось. Ну признаюсь я Полу, протащу всю семью через эту грязь… но это ведь не отменит факта, что мы там были. И Роза погибла.

– И поэтому ты никак не можешь избавиться от прошлого, так, что ли?

– Что ты имеешь в виду?

– Застряла на одном месте, не двигаешься. Раскорячилась – одна нога в одном времени, другая в другом. Ведь это очень неудобно, тебе не кажется?

Пятки мои начинают барабанить об пол.

– Я понятия не имею, о чем ты толкуешь.

– Правда? А ты уверена в том, что не живешь там, в прошлом, где все для тебя остановилось? А, Юан? Что скажешь?

Она смотрит на него, но он наживки не проглатывает.

– Вот перед тобой мужчина, который, как ты считаешь, должен был принадлежать тебе. Твои чувства к нему свеженькие, яркие, как в первой любви. Ты постоянно думаешь о том времени, когда жизнь была простая и ясная, пока ты не взвалила на себя груз вины и раскаяния, да еще семьи в придачу.

– Семья для меня никакой не груз, Орла. Именно поэтому я сейчас здесь.

– Да брось! Ты прискакала сюда себя спасать.

Раздражение мое все растет, охватывает все мое существо, я даже боюсь раскрыть рот.

– Это болото, Грейс, и ты в нем погрязла. Тебя словно магнитом тянет в прошлое. Ты все время мыслями возвращаешься к той ночи, к тому ужасу, который за ней последовал. Даже замуж вышла, – фыркает она, – за ее отца.

– Я просто полюбила его. Я уже говорила тебе об этом. И я все еще люблю его.

Я говорю отрывисто, сжав кулаки. Ах как хочется сделать ей сейчас больно, физически, повалить ее на пол и каблуками вколотить в нее хоть немного здравого смысла. Я не привыкла испытывать подобные чувства, щеки мои пылают от усилий, которые я прилагаю, чтобы сохранить спокойствие.

Она смотрит на меня не отрываясь и удовлетворенно улыбается. Тут до меня доходит, что главная ее цель сейчас – вывести меня из себя. Перед внутренним взором предстает картина: Орла стоит на коленях, деморализованная, на щеках пятна от слез. И сразу на душе становится легче. Я плотно прижимаю ноги одну к другой, тем самым успокаивая их дрожь.

– А знаешь что, Грейс? – Она сплетает пальцы и вытягивает руки над головой. – Мне кажется, тебе станет гораздо легче, когда мы вытащим все это на свет. – Она смотрит на Юана. – Всем нам станет от этого легче.

– Я пришла сюда не шутки шутить. – Голос мой снова звучит спокойно.

Глаза ее раскрываются шире, словно она поверить не может, что я способна на такое заявление.

– А я и не шучу.

Я наклоняюсь, подвигаясь к ней ближе:

– Ты должна понять, насколько немыслимой станет моя жизнь.

– Но подумай, какой она станет, если тебе не нужно будет больше что-то скрывать.

Она тоже наклоняется вперед. Переходит на шепот. Для стороннего наблюдателя это выглядит так, будто мы с ней о чем-то секретничаем.

– Каково тебе будет тогда, а?

Такое чувство, будто я проваливаюсь в бездонную пропасть ее глаз. Ничего не могу поделать. Под прямыми солнечными лучами глаза ее кажутся огромными, дымчатыми, подвижными и мягкими, как кашемир. На мгновение в голову приходит мысль: а как бы сложилась моя жизнь, какой бы она могла быть свободной и легкой без этих отвратительных тайн и скелетов в шкафу. Как естественно и непринужденно текла бы она, если бы не было этого жуткого страха, что все раскроется. Как удивительно и приятно жить, когда не нужно ничего таить, с чистым сердцем смотреть в глаза людям. Просто удивительно. Но, увы, неосуществимо.

Я отрываю взгляд от нее и смотрю в окно. Там древний садовник с тяпкой пытается выполоть сорняки, пробивающиеся между потрескавшимися камнями, которыми вымощен двор. Он работает медленно, не торопясь, время от времени методично нагибается, поднимает выполотую траву и бросает ее в тележку. Проходит минута, я успокаиваюсь и снова гляжу на Орлу. Она сидит, откинувшись и вытянув ноги.

– А ты знаешь, Юан считает, что существует довольно большая вероятность того, что я Розу не убивала, – говорю я.

Она бросает на него косой взгляд:

– Да? Он все еще так считает?

– Он думает, что для случившегося могут быть и другие объяснения. Например, она могла страдать лунатизмом. Или могла выйти, чтобы поискать какую-нибудь потерянную вещь…

– Боже упаси от этих нелепых предположений. Это всего лишь мнение Юана, и пусть оно остается при нем.

– Но эти предположения не лишены оснований.

– Его там не было. Он был далеко, пьянствовал с Каллумом и остальной компанией. Разве не так, а, Юан?

Он не отвечает.

Я хватаю ее за руку:

– Но мы же непроизвольно, совсем не думая, предположили, что виновата именно я.

– Да ведь место то же самое!

– Простое совпадение.

– Я точно знаю, что и как произошло с Розой, – отмахивается она. – У меня нет абсолютно никаких сомнений. Ни единого.

В комнате становится темнее. Солнце спряталось за облака, затянувшие небо, и стены помещения тускнеют. Я застегиваю кофту на все пуговицы.

– А что стало с твоим мужем?

Она пожимает плечами:

– Тебе-то что до этого?

– Просто любопытно.

– У нас с ним не сложилось.

– Почему?

– Не сошлись характерами. Такое тоже иногда бывает, правда? – говорит она вдруг подозрительно охрипшим голосом. – Нам показалось, что мы подходим друг другу. Оба наполовину французы. Оба обожали рок-музыку. Он был красив, такой сексапильный… – Она делает паузу. – Познакомились, а через три недели поженились, в Лас-Вегасе. Это было потрясающе, захватывающе. Прожили вместе год, а потом вдруг я поняла, что он совсем не то, чем казался. Вот так. Добавить больше нечего.

– А наркотики? А тюремное заключение? – спокойно и тихо спрашиваю я.

Она вздрагивает, откидывается назад, но почти мгновенно берет себя в руки:

– Ну, поздравляю. А ты, оказывается, неплохо подготовилась. Юан подсказал, верно?

– Нет, самой пришло в голову. И мать твоя помогла.

Ее так и передергивает. Это длится всего долю секунды, но в мою душу – резко, вопреки желанию – снова проникает жалость. Даже сейчас Орла хочет, чтобы мать думала прежде всего о ней.

– Ты что, ездила к ней?

– Да, вчера.

– Небось мать была счастлива, когда ты у нее появилась! Со своими шикарными друзьями говорить обо мне она не смеет. Такого наслаждения лишает себя, как же – посплетничать, перемыть мне все косточки… потому что тут, видишь ли, тень падает и на нее. Она относится ко мне по принципу «с глаз долой – из сердца вон».

Заметно, что Орла в замешательстве, нога ее дрожит, пальцы барабанят по подлокотнику дивана.

– Не сомневаюсь, она получила огромное удовольствие, рассказывая тебе про негодяев, которые меня окружали все эти годы. Да еще наркотики. И тюремный срок вдобавок. Очень для нее удобно получилось: мол, не будет таскаться по делу и без дела. Спроси, она хоть раз навестила меня? – Орла вскидывает брови. – Ни разу.

Она смотрит на меня и смеется. Смех звучит настолько неожиданно и так не соответствует ситуации, что я с отвращением отшатываюсь.

– Со своим Мюрреем не познакомила небось?

– Почему, познакомила. Но он скоро уехал играть в гольф. На него произвело неизгладимое впечатление, что твой отец изменял Анжелин.

– Понятное дело. Моя мать – и вдруг жертва? – язвит она. – Это ж какой-то нонсенс, кто бы мог подумать!

– В детстве я совсем не замечала, насколько она любила манипулировать людьми, вертела ими как хотела.

– Она считает, что ей дано на это исключительное право…

Орла вдруг обрывает себя, похоже, вспомнила, что нам как-то не полагается хоть в чем-то соглашаться.

– Ну и как, твоей матери можно верить?

– Мне плевать. Хочешь – верь, хочешь – нет.

– Ты солгала мне насчет смерти твоего отца. Это… – я пытаюсь найти подходящее слово, – низко. Низко и бессердечно.

– Ах вот как? И из-за этого ты примчалась ко мне, так, что ли?

Орла произносит эти слова совершенно равнодушно. Настроение ее меняется подобно маятнику – от сдержанности до полной замкнутости и обратно. Взгляд сбивает меня с толку, словно она все понимает, но ее это совершенно не волнует. Да, теперь она совсем не та девочка, какой была прежде. Я-то считала, что имею дело с той же девицей, которую когда-то знала, только повзрослевшей: легко возбудимой, вспыльчивой, упрямой и своевольной, способной лгать и обманывать, но при всем этом обладающей живым, горячим сердцем. Нет, передо мной сейчас сидит совсем другой человек.

– Странная ты какая-то… что-то я не припомню, чтобы ты была такой. – Я протягиваю руку и тереблю ее за колено. – Что с тобой произошло?

– Всякому приходится выбирать, по какой дорожке пойти.

– Как это?

– Одна прямая, другая кривая. Если пошел не по прямой, жди наказания, верно?

– В общем-то, да, но…

– А ты, Юан, как думаешь? – громко спрашивает она. – Должен человек всю жизнь оставаться безнаказанным?

– Смерть Розы была несчастным случаем, – говорит он. – Наказание необязательно должно быть прямым или публичным. И существует много способов творить добро.

– И я делаю это как могу, – подхватываю я. – Стараюсь сделать Пола счастливым. Это правда. А если ему рассказать про гибель его дочери, добра это ему не принесет.

– А кто тебе дал право решать за него? Интересно, если бы ты потеряла дочь, неужели не захотела бы узнать, кто в этом виноват?

Мысль о том, что я могу потерять одну из дочерей, гнусна и отвратительна. Я не собираюсь обсуждать подобные нелепости. И не стану анализировать, насколько заросла душевная рана Пола. Об этом я не смею и думать, даже в самые безмятежные минуты, когда все в доме спят, а я лежу в постели, всем телом прижавшись к спине мужа.

Меняю тему:

– Так, значит, уходить в монастырь ты не собираешься?

– Кто это тебе сказал?

– Сестра Бернадетта. Она говорит, что нет ни намека на это.

Орла пожимает плечами:

– И что из того?

– Как что? Что из того, что ты вся изолгалась? Что из того, что ты суешь свой нос туда, куда тебя не просят? Что из того, что тебе плевать на всех, кроме себя?

– Грейс, – предостерегающе говорит Юан, кладя ладонь мне на руку; я откидываюсь назад и глубоко вздыхаю.

– Да-да! Слушайся Юана! – Орла криво ухмыляется, так что руки чешутся влепить ей пощечину. – Уж он тебя худому не научит.

– Что с тобой случилось, Орла? Явилась через двадцать четыре года, чтобы всех просветить и осчастливить, рассказать о том, что произошло четверть века назад. Зачем?

Она пожимает плечами:

– Да так… Прошлое вдруг вспомнилось… Знаешь, как это бывает.

– Нет, не знаю. Не знаю, как это бывает. Не понимаю, как это ты из прежней Орлы превратилась в такую вот…

– А я не собираюсь выворачивать душу. Тем более перед вами.

У меня в сумочке все еще лежит фотография, которую я сняла со стены в доме родителей, где мы с Орлой сняты в бриджах и обуви для верховой езды, заляпанные грязью, со счастливыми лицами, с наградами в руках. Целых шесть лет мы с ней дружили – водой не разольешь. Почти все свободное время проводили вместе. Мы знали друг о друге все – что мы любим и что ненавидим, мы могли говорить друг за друга, угадывали мысли друг друга. Должно же это хоть что-то значить для нее.

– Слушай, я прихватила с собой одну фотографию. – Роюсь в сумочке, достаю фото. – Помнишь?

Она бросает быстрый взгляд и отворачивается.

– Нет-нет, ты посмотри! – Я протягиваю ей снимок, хочу, чтоб она взяла его в руки. – Ну посмотри же.

Вижу, глаза ее пробегают по фотографии, она разглядывает ее, задерживаясь то на одной детали, то на другой.

– Ты тогда выиграла приз, кажется.

– Мы обе выиграли, – показываю пальцем на значки. – Ты получила награду за преодоление препятствий, а я за кросс.

– Мой Боббин терпеть не мог кросс. Вечно останавливался пощипать травки. – Она возвращает фото. – Да, были времена.

– Были времена. Хорошие времена.

Я улыбаюсь, но вижу, что ее лицо застыло как маска.

– Но в конце концов, не такие уж мы были с тобой подруги… скажешь, нет?

– Орла…

– А мои письма?

– Какие письма?

– Письма, которые я тебе писала после того, как Роза погибла. Ты ведь их даже не читала, признайся.

Она права, я их даже не читала. За три месяца она прислала мне писем двадцать, не меньше, половину опустила к нам в ящик сама, а потом, когда они переехали в Англию, посылала по почте. Сначала я рвала их и клочки разбрасывала по ветру. А потом и это перестала делать. Бросала в мусорную корзину не распечатывая.

– Я долго над ними корпела. Очень хотелось помириться с тобой. Ты должна была их прочитать.

– Орла… – Я умолкаю, не зная, что сказать. – Мне тогда совсем было плохо. Я не вставала с постели. Не могла держаться на ногах. Постоянно в полуобмороке. И страшно боялась, что кто-то узнает, что я натворила, и в то же самое время боялась, что никто не узнает и я всю оставшуюся жизнь буду жить с этим страшным чувством вины.

Она слушает и смотрит в пол. Я хочу коснуться ее руки, но потом, опомнившись, сжимаю ладонь в кулак и кладу на колено.

– Мне очень жаль, что меня не было рядом с тобой, но я и себе не могла помочь, я была сама не своя! Словно зомби. Скажи, Юан!

– Ну вот, опять! Почему ты все время хочешь, чтобы он подтверждал?

– Но он был тогда со мной!

– Ты всегда смотришь на него, будто он что-то знает, а ты – нет.

– Но он на самом деле знает меня как облупленную. Все происходило на его глазах.

– Еще бы!

– Послушай! Не у тебя одной есть совесть. Но, раскрыв правду, мы ничего не изменим, результат останется тем же. Чего мы этим достигнем?

– Я хочу искупить свои ошибки. И добьюсь своего. – Она встает. – Что произошло в ту ночь с Розой? Это касается не только тебя. Мы могли бы помочь друг другу. Если бы ты проявила ко мне хоть малейшее участие…

Я тоже встаю.

– Так ты, значит, собираешься сделать это только потому, что двадцать четыре года назад я не прочитала твоих писем? – Едва удерживаюсь от смеха. – Боже мой, Орла! Прости меня, мне правда очень жаль, что я сделала тебе больно, – я прижимаю ладони к груди, – но…

– Слишком поздно. Я хочу открыть правду и в твоем разрешении не нуждаюсь. И в твоем тоже, – бросает она злобный взгляд на Юана. – А теперь убирайтесь отсюда, оба.

Орла покидает комнату. Юан вскакивает и идет за ней – я не успеваю среагировать. Догоняю их в коридоре, он держит ее за руку повыше локтя. Что-то быстро и горячо говорит, она слушает, потом смеется, плюет ему в лицо, что-то отвечает. Он хватает ее за горло и прижимает к стене. Слышу глухой удар, ее голова отскакивает от камня.

– Юан!

Я пытаюсь оттащить его, но он не обращает внимания, будто меня вообще здесь нет.

Они пристально смотрят друг другу в глаза. Она не пытается освободиться от его руки, сжимающей ей горло. И похоже, ей нисколько не страшно. Более того, как ни странно, она улыбается. Через несколько секунд он ее отпускает, разворачивается и направляется к выходу.

Я поражена его неожиданным нападением, но еще больше поражена тем, что Орла явно наслаждалась происходящим. Гляжу на нее вопросительно, жду объяснений.

– Орла!

Глаза ее ярко горят, в них бушует буйная радость, словно она получила огромное удовольствие. Это так диссонирует с происшедшим только что… Я делаю шаг назад, но тут ее внимание привлекает сестра Бернадетта, которая направляется к нам из другого конца коридора.

– С нетерпением жду встречи… итак, в воскресенье? – громко говорит Орла, прижимая меня к себе. – У нас с Полом есть что рассказать друг другу. – Она целует меня в щеку и шепчет в ухо: – Ты не одурачишь меня дерьмовыми россказнями про то, как ты любишь свою семейку. – Затем протягивает руку в сторону уходящего Юана. – И скажи спасибо, что я не стану рассказывать Полу про твоего дружка.

Апрель 1996 года

Открываю дверь. На нижней ступеньке стоит Юан. На нем темно-коричневая кожаная куртка с поднятым до ушей воротником. Он отпустил длинные волосы, пряди колышутся от ветра, падают на лоб, ветер сдувает их назад.

– Грейс, – говорит он.

Гляжу на него и не могу опомниться. Глаза синие-синие, и в них отражается летнее небо.

– Грейс, – повторяет он и улыбается.

Не могу произнести ни слова. По правде говоря, и не хочу. Совершенно потеряла голову, словно вижу прекрасный сон, боюсь, если хоть разок моргну или заговорю, очарование исчезнет, как дым.

– Можно зайти? – спрашивает он.

Как в полусне делаю шаг в сторону, и он поднимается по ступенькам. Проходит мимо, я глубоко вдыхаю воздух и закрываю глаза. Мы стоим на верхней площадке крыльца. Она квадратная, пять на пять футов. От него пахнет ветром и морем, но главное – Юаном.

– Грейс!

Заглядываю ему в глаза. От смелости кружится голова, словно я прыгаю с высокого моста, привязав к ноге эластичный жгут.

– От тебя пахнет все так же.

– Все так же? – повторяет он и смеется. – А как, интересно, я могу пахнуть, конечно, все так же, разве нет?

Гляжу на него и не могу наглядеться. Упиваюсь этим давно невиданным зрелищем.

– И выглядишь все так же.

– Как двенадцать лет назад, что ли?

Я киваю. Мы не виделись с тех пор, как нам было по шестнадцать, когда он уехал в Глазго.

– У меня теперь возле глаз морщинки, – улыбается он. – Видишь?

Я снова киваю.

Он стоит, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках.

– Ничего, если мы зайдем в дом?

– Да, конечно.

Он проходит в дверь, я иду за ним. Он идет сразу на кухню и останавливается возле окна, смотрит, любуется видом.

– Мама сказала, что у тебя две девочки. Они дома?

Никак не могу унять дрожь. Ничего не могу с этим поделать. Тоже подхожу к окну и закрываю его.

– Пол повез их на Скай, к бабушке с дедушкой. Они должны вернуться завтра утром. Он их очень любит.

Юан смотрит на разбросанные по всему столу бумаги. Берет угольный карандаш, снова кладет обратно.

– Я рисовала. И думала при этом о том о сем.

Умолкаю, мне трудно дышать, потом снова начинаю говорить:

– Надеялась что-нибудь нарисовать. Думала, как подготовиться, чтобы писать маслом. Снова хочу писать картины. – Кое-как заканчиваю свой монолог, чувствуя себя совершенно беспомощной.

Он прислоняется к столешнице и складывает на груди руки.

– А раньше ты разве не писала картины?

Я не отвечаю.

– У тебя хорошо получалось. А теперь что случилось?

Собираю листы в аккуратную стопку, пожимаю плечами:

– Да так, знаешь, суета, дети.

– Ты довольна своей жизнью?

– А ты?

Он кивает:

– Да. В основном – да, доволен.

Стараюсь не смотреть ему в глаза, включаю чайник, раскладываю по чашкам растворимый кофе. Наливаю кипяток, добавляю молока, опускаюсь на скамейку с чашкой в руке. Он садится напротив. Левая нога его касается моей под столом, и я убираю ногу.

– Извини, печенья нет, – говорю я. – Собиралась днем испечь, но…

Умолкаю, гляжу в свою чашку. Слишком много молока налила. Отодвигаю ее.

– Если честно, готовлю я плохо… – И тут вспоминаю, что в доме совершенный кавардак. – Да и хозяйка из меня так себе.

Я смеюсь, получается как-то визгливо, и я хмурюсь.

– Тебе кто-нибудь помогает?

Я морщусь:

– А зачем? Все это совершенно нетрудно. Просто надо не лениться, и все.

– Тогда в чем же дело?

– А в том, что я… очень устала.

Пожимаю плечами, сам, мол, не видишь, что ли. Обычная вещь.

– А девочки? Им уже по четыре, верно? Спят хорошо?

Я киваю. Потом качаю головой:

– Это не из-за девочек.

– А из-за чего тогда?

– Что «из-за чего»?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, будто он разочарован, будто ждал, что я брошусь к нему на шею, раскрою всю душу нараспашку, выложу все сразу, что можно и что нельзя.

– А ты похудела, – говорит он наконец.

Пытаюсь смеяться:

– Зато фигура!

– Да при чем здесь фигура…

– Любая женщина хотела бы иметь такую фигуру, скажешь, нет?

Мне нечем дышать, я с усилием набираю в легкие воздух и кашляю в кулак.

– Ну а ты зачем явился не запылился? У меня сложилось такое впечатление, что ты избегал меня все это время. Мо держала меня в курсе, конечно. Поздравляю с детьми, кстати. Мо говорит, они еще совсем маленькие, но хорошенькие, как ангелочки, правда, писаются.

Пытаюсь подражать добродушной интонации Мо, но, похоже, он не оценивает шутки. Оглядывает меня с головы до ног, словно мерку глазами снимает.

– Ты плохо выглядишь, Грейс.

Эти слова больно задевают меня – мягко говоря. Изо всех сил держусь, чтоб не заплакать, сжимаю кулаки, так что ногти больно впиваются в ладони. Я, конечно, понимаю, что он имеет в виду. Бог свидетель, я первая признаю, что совсем опустилась. Волосы нечесаны. Челку подстригаю сама ножницами. Вечно она лезла на глаза, надоело, взяла и откромсала. И теперь правый край выше левого. На одежде пятна. Отпечатки пальцев четырех детских ручек. Похоже, их уже не отстирать. Не успею вытереть ручки от йогурта у одной, как другая испачкалась мелом, залезла в грязь, измазалась шоколадом. Да, я совсем худая, знаю. Кофточка висит как на вешалке, глазищи в половину лица, щеки ввалились, скулы торчат. В коридоре есть зеркало, еще два в ванных комнатах. Я все вижу, все замечаю. Но слова его задевают больно потому, что хочется, чтобы он видел во мне прежнюю Грейс, такую, какой я была когда-то.

Он смотрит на меня, ждет, что я скажу, ждет, что стану что-то объяснять, оправдываться. Что я ему скажу? Что мне даже некогда поесть, что мне вообще не до еды? Что я слишком устаю, какая уж тут еда! Что сам акт, требующий наколоть на вилку кусочек чего-то и поднести ко рту, начисто убивает во мне всякий аппетит? Что я давно не чувствую вкуса пищи? А самое худшее – не вижу в этом никакого смысла?

– Ты что, в гости к своим приехал? – спрашиваю я, когда обоюдное молчание становится таким тяжелым, что я задыхаюсь.

– И да и нет. Возвращаюсь в поселок насовсем, с Моникой и с детьми, в общем, буду здесь жить.

Я сую ладони под бедра – только так могу унять дрожь.

– С чего это вдруг? Я еще тогда думала, что ты ждешь не дождешься, как бы поскорей удрать отсюда.

– Понимаешь, мы с женой решили, что, в конце концов, здесь нам жилось довольно неплохо. Саре уже четыре года, Тому всего два.

Он смотрит в окно, туда, где детская площадка с конструкцией для лазания и садовая хибарка, дальше низенький частокол, за которым раскинулся песчаный берег, на который обрушиваются и откатываются назад морские волны.

– Разве нам тут было плохо? – спрашивает он. – Лучше места, чтобы растить детей, не найдешь.

– Похоже, ты и вправду истосковался по родине.

Я говорю, а у самой тоже перед глазами всплывают картины прошлого, пикники на пляже, поиски сокровищ, ночевки в дюнах. Вспоминаю, как мы носились по берегу моря, босиком в любую погоду. Заливчики в скалах, замки из песка под дождем, мороженое, которое таяло и стекало по пальцам. Вспоминаю, как резвились на гаванской стене. Хвастались друг перед другом смелостью. Спорим, я залезу на это дерево выше, спорим, если постучишь в дверь миссис Янг, удрать не успеешь – поймают. Где-то оба подхватили ветрянку, две недели не ходим в школу, сидим запертые в гостиной, режемся в «Монополию», мухлюем из-за какой-то гостиницы, чтоб перейти на другой уровень. У меня все красные и зеленые, Стрэнд, Трафальгарская площадь, Бонд-стрит, Риджент-стрит, у него – Парк-лейн и Мейфэр. И в другие настольные игры, «Змейки и лесенки» например, змейка – перепрыгиваешь вверх, лесенка – падаешь вниз. Учимся играть в шахматы, сидим друг против друга, сосредоточенно думаем, пока один из нас не находит удачный ход и – мат.

– Значит, вернулся? – говорю я так тихо, что сама себя едва слышу.

– Моника нашла работу в Сент-Эндрюсе, терапевтом в поликлинике.

– Она у тебя молодец, – говорю я, а сама удивляюсь, как ей удается управляться еще и с двумя детьми. – Впрочем, она всегда была девочка собранная и организованная.

Звучит довольно ехидно. Я совсем не хотела этого.

Он улыбается:

– Моника всегда была трудягой, не то что мы с тобой.

– Но ты ведь выучился на архитектора?

– Да, но я не очень-то честолюбив. – Он смущенно смеется, будто признается, что это его самое уязвимое место. – Но мы наконец возвращаемся домой. Я возьму какую-нибудь работу на неполный рабочий день, зато больше буду с детьми. А Моника станет работать на полную ставку. Мы купили дом Жарденов. Помнишь такой?

– На Маркетгейт?

– Точно.

– Он же старый, вам придется вложиться, чтоб довести его до ума.

Он кивает, отодвигает чашку, ставит локти на стол. Я замираю, едва дышу. В голове какой-то гул, в душе радость и ликование. Сердце бьется так, что готово выскочить из груди, я уже представляю, как мы снова заживем рядом, это будет удивительно и прекрасно, я буду видеть его у газетного киоска, во время воскресных ланчей в пабе, на родительских собраниях, наши девочки обязательно подружатся, мы станем устраивать совместные новогодние праздники, а может быть, даже и пикники на природе, барбекю и все такое.

– Ну что, Грейс, двенадцать лет прошло… Ты-то как поживаешь?

Голос мягкий, словно он разговаривает с маленькой девочкой, но у меня горло перехватывает, трудно дышать…

– Ну… да… в общем-то… – Я умолкаю. Думаю. Тяну время. – Что ты хочешь знать? Что именно тебя интересует?

– Как живешь. Нравится быть женой и матерью? Как вообще жизнь?

Верчу в пальцах ложечку, что-то мычу, достаю из сушилки кучу детской одежды, начинаю складывать. Дохожу до четвертой футболки, когда он осторожно берет меня за руку.

– Так как все-таки поживаешь?

Я не отдергиваю руку. Кажется, она сейчас вспыхнет, так горячо, жар охватывает все тело, хочется даже скинуть одежду.

– Что же ты? Рассказывай.

Только что я была какая-то вялая, словно из жил моих выкачали всю кровь, но теперь краска бросается мне в лицо.

– Справляюсь кое-как, – бормочу наконец.

– Ну-ка, посмотри на меня.

Поднимаю голову.

– Рассказывай.

Я качаю головой.

– Грейс!

– Что?

– Я же твой друг.

– Правда?

Я говорю это шепотом, и он наклоняется ближе, чтоб расслышать, осторожно убирает волосы, упавшие мне на лицо.

– Что ж ты, рассказывай, – снова говорит он.

– Я не лгу тебе. Не лгу. Только не тебе.

– О, Грейс…

Это все, что он говорит, – «о, Грейс», потом протягивает руки через стол, а я не выдерживаю и начинаю рыдать, не плакать, а именно рыдать, слезы текут из глаз буквально ручьями. Он встает, поднимает меня со скамьи, прислоняется спиной к стене, прижимает меня к своей груди, а я все плачу, пока рубашка его не становится совсем мокрой. Он ничего не говорит, просто прижимает меня к себе и гладит волосы, а когда рыдания мои смолкают, берет меня за руку, ведет в гостиную и усаживает на диван. Дает мне носовой платок, садится на корточки напротив и гладит мои колени.

– Тебе, наверно, холодно, – говорит он, откуда-то достает одеяло, заворачивает меня в него, пеленает, как ребенка, и я, несмотря на свое состояние, хихикаю.

– Ты, должно быть, хороший папа.

– В общем-то, да. Правда, не всегда. – Он улыбается, проводит пальцем по моим распухшим векам. – Ну так рассказывай. Как живешь?

– Она является мне, – отвечаю сразу, не раздумывая. – Роза… я ее постоянно вижу, чаще всего во сне, она тонет, а я не могу ее спасти… а бывает, снится на пляже или в саду, и с моими девочками… снится с моими девочками. Все было хорошо, пока я не вернулась в Шотландию.

– Наверно, ты просто очень устала, Грейс, – говорит он с серьезным лицом и стискивает челюсти. – Ты устала, и больше ничего.

– Нет, тут не только усталость. – Я хватаю его за руку. – Я правда вижу ее, Юан. Честное слово.

– Привидений не существует. Ты просто вымоталась. Дети, ешь мало. Послушай! – Он приближает лицо. – Я готов спорить на что угодно, что Роза погибла не от твоей руки.

– Правда?

– Да, я уверен. Ты же добрая, ты очень хороший человек. Лучше, чем многие. Я не знаю никого лучше тебя. Честно!

В его словах столько сочувствия, столько убежденности, что они бальзамом ложатся мне на душу. Кажется, будто я получаю прощение.

– Ты не должна думать об этом. Эти мысли уничтожат тебя. Подумай, как все это скажется на твоих девочках, каково будет Полу.

Я киваю:

– Полу я не могу рассказать. Никогда не могла. Врачи говорят, у меня депрессия.

– Нет, это не депрессия, – горячо говорит он. – Тебе просто нужно быть добрее к себе. Надо жить, а для этого надо хорошо питаться.

Он идет на кухню. Слышу, открывает холодильник, дверцы шкафа. Я откидываю голову на спинку дивана и в первый раз за многие годы чувствую, что оживаю, что я действительно существую. Я трусь щеками о мягкие края одеяла, мне становится тепло и уютно.

Возвращается Юан. Успел приготовить яичницу-болтунью.

– На-ка покушай, и попробуй только сказать, что тебе не нравится. Я же знаю, ты ее обожаешь.

Чувствую, желудок благодарно бурчит: выглядит действительно аппетитно. Слюнки текут, когда я беру у него тарелку. Ставлю ее прямо на колени, гляжу. Это тарелка матери Пола, с ивами, с голубой каймой, очень красивая. Яйца у нас свои, из-под наших курочек, бегающих в загончике, который устроил для них Пол в дальнем конце сада. И цельнозерновой хлеб, поджаренный в тостере. Выглядит великолепно, но есть это почему-то не хочется. Тогда я кладу кусок яичницы на поджаренный хлебец, а сверху аккуратненько так веточку петрушки. Так, а откуда взялась петрушка? Я понятия не имела, что у нас есть петрушка. Где он ее откопал?

Так тихо, что слышно тиканье часов на руке. Кручу в руке вилку. Он ждет, что я скажу.

– Давай наворачивай, – говорю я.

– Не буду, если ты не будешь.

Он подцепляет кусочек яичницы и подносит к моему рту. Я продолжаю сидеть, стиснув зубы.

– Попробуй, за уши не оттащишь.

Перевожу дыхание.

– Ну так и быть, попробую.

Закрываю глаза, открываю рот. Хочется выплюнуть. Но я жую. Медленно. А что, очень даже вкусно. Он добавил туда тертого сыра. Протягивает мне еще.

– Хотела бы я быть твоим ребенком, сидеть на высоком стульчике, а ты бы меня кормил.

– Бедненькая, за тобой никто не присматривает? Придется мне этим заняться.

Когда моя тарелка пустеет, он подвигает мне свою, а сам похлопывает себя по плоскому животу.

– Моя мама пользуется любой возможностью накормить меня до отвала. Теперь я ее понимаю. Надеюсь, не откажешь мне в этом удовольствии.

Я начинаю есть сама. Доедаю его порцию, едва удерживаюсь, чтоб не облизать тарелку. Отдуваясь, откидываюсь назад.

– А что, довольно неплохо. Только сейчас поняла, как проголодалась.

Он гладит мои руки, снова сжимает ладони:

– Ну хорошо, а теперь давай договоримся так. Ты перестанешь думать о Розе и начнешь думать только о том, что существенно в твоей жизни. Вспомнишь, что мы с тобой друзья, что ты умеешь рисовать и писать картины. Обещаешь?

– Да.

– Не слышу.

– Да, – говорю я немного громче.

Он прикладывает ладонь к уху.

– Да, да, да! – повторяю я совсем громко, ощущая в животе благодать. – Даю слово.

Потом мы сидим разговариваем и не можем наговориться, говорим обо всем, что придет в голову. Каково быть отцом или матерью, слушает ли он все еще радио в темноте, зарисовываю ли я до сих пор все, что попадется на глаза интересного. Уходит он около полуночи. Мы останавливаемся на верхней ступеньке крыльца, обнимаемся, потом он разворачивает меня кругом и подталкивает в дом.

– Встретимся завтра на гаванской стене?

Я киваю.

– В два часа нормально? Приводи девочек. Пора мне с ними познакомиться. Я же, в сущности, почти им дядя.

Провожаю его взглядом до конца улицы и только тогда вхожу в дом. Сердце стучит, тает от радости, губы болят – давно я столько не улыбалась. Юан и вправду самый близкий мне человек, ближе брата. Мы с ним росли вместе, практически не разлучались, куда он, туда и я. Конечно, бывало, и ссорились, даже дрались, но вообще нам хорошо было вдвоем. До сих пор, когда он рядом, я думаю о себе лучше, мысль о нем напоминает мне, какой мне хотелось бы быть. И как единственный человек, который знает все о гибели Розы, кроме нас с Орлой, конечно, он олицетворяет собой силу, которая разгоняет мои страхи. Слава богу, что он вернулся, для меня это подарок судьбы. У меня сегодня радостный праздник, радостней, чем все праздники Рождества и дни рождения, вместе взятые.

На следующее утро встаю рано, иду в душ, мою голову, сушу, причесываюсь так, чтобы хоть на что-то было похоже. Нахожу кофточку именно такого цвета, который бы выгодно оттенял мои зеленые глаза. Надеваю ее поверх белой футболки с длинными рукавами, натягиваю свободные брюки с глубокими карманами. Отыскиваю тени для век, полузасохшую тушь и губную помаду. Опорожняю посудомоечную машину, пишу на кухонной белой доске фломастером «Ушла в парикмахерскую», выкладываю на стол тарелку с ложкой. Насыпаю мюсли, заливаю молоком. Подношу ложку ко рту, останавливаюсь, закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Начинаю есть, медленно, вдумчиво и осторожно, словно шум разбудит и привлечет к себе внимание демонов тревоги. Съедаю всю тарелку, чувствую такое облегчение, что хочется плакать. Но нет, я встаю, иду к зеркалу и улыбаюсь своему отражению, будто заново знакомлюсь с собственным лицом. Все еще худое, утомленное, но в глазах уже мерцает свет, которого я давно в них не видела. И если бы потребовалось описать этот свет, я бы назвала его светом надежды.

Когда муж с детьми возвращаются домой, я сижу и рисую; это простенькие наброски углем, портреты моих дочерей, частично по памяти, частично по фотографиям, украшающим кабинет Пола.

Пол заходит на кухню один – девчонки заснули в машине. Я показываю ему рисунки.

– Ну, что скажешь?

– А что, мне нравится, очень даже. – Он внимательно рассматривает каждый, по очереди подносит поближе к свету, вертит в руке и так и этак. – Можно, я оставлю их у себя? Вставлю в рамочки, повешу на стену.

Я прижимаюсь к его руке, улыбаюсь:

– Да они не очень-то хороши для этого.

– Ты меня прости, конечно, но я не согласен. Тем более тут сразу видно, кто есть кто.

Он тычет в рисунки пальцем и называет девочек по именам.

– Верно, – отзываюсь я. – У них позы разные. – Умолкаю, размышляю секунду. – Да, у Эллы осанка немного другая.

Вдруг он порывисто обнимает меня:

– Господи, я так боялся, что мы можем тебя потерять, – горячо шепчет он мне в ухо.

Я отстраняю голову, чтоб заглянуть ему в глаза:

– Пол, ты прости меня, в последнее время я была плохой женой и матерью.

Он хочет что-то ответить, но я закрываю ему рот ладонью:

– Не надо, я ведь понимаю, так оно и было. Но мне кажется, все может измениться. Я даже уверена, что у меня теперь все будет по-другому.

Он осыпает меня поцелуями, я крепко прижимаюсь к нему, мне хорошо, тело мое словно поет от близости с ним, я закрываю глаза и полностью растворяюсь в этом чувстве: о, какое это наслаждение, знать, что он меня любит, что я нужна ему, нужна гораздо больше, чем я могла себе представить.

Пол наконец отстраняется, но я снова притягиваю его к себе. Он смотрит куда-то через мое плечо, да, на входную дверь, и я прислушиваюсь. Снаружи доносятся крики:

– Папа, папа, ты где?!

Рука об руку мы выходим из дома и видим в машине извивающихся девчонок, которые пытаются освободиться от ремней безопасности.

– А, проснулись!

Пол вынимает Эллу, подносит к себе, и они трутся носами. Я обхожу машину кругом и отстегиваю Дейзи. Она немедленно забирается мне на руки и трется щекой о мою щеку.

За несколько минут до двух я сажаю обеих в коляску. Они уже большие, могли бы и пройтись пешком, но Элла настойчиво требует экипаж. Обе сестренки одеты в колготки и юбочки, резиновые сапожки и кофточки домашней вязки, а также шапочки с пестрыми узорами: зеленый, розовый и кремовый тона для Эллы, голубой, красный и кремовый – для Дейзи. Мама души в них не чает, вяжет с утра до вечера, и у девчонок теперь столько шерстяных одежек, что жить можно не только в холодной Шотландии, но и, пожалуй, на Северном полюсе.

Я выдаю им по пакету с хлебными крошками для чаек, и мы держим путь в сторону гавани. Дорога вымощена булыжником, и девчонки хихикают и визжат, когда коляска резко подпрыгивает на выступающем камне. День выдался прекрасный. Море спокойно, поверхность его как полированное стекло, которое разбивается вдребезги всякий раз, когда чайка ныряет за рыбой.

Подхожу к началу гаванской стены и останавливаюсь. Вообще-то, я не очень надеюсь, что он придет. Да был ли весь этот вчерашний вечер? Небось под влиянием недосыпа и пустого желудка мне вдруг привиделось, что осуществились мои тайные, подсознательные желания? Я прикладываю ладонь к глазам и всматриваюсь в даль, туда, где стена делает поворот. И через несколько секунд замечаю Юана. Он стоит ярдах в пятидесяти, разговаривает с рыбаками, починяющими сети на берегу, освещенном яркими лучами солнца. Вот он поднимает голову и видит меня, карабкается на стену и рысцой бежит навстречу, так близко к краю стены, что мне становится за него страшно. Он подбегает и делает вид, будто потерял равновесие и сейчас упадет со стены спиной назад. Я вскрикиваю и хватаю его за штанину.

– Да я пошутил, – скалит он зубы и спрыгивает рядом с нами.

Девочки разглядывают его спокойными, серьезными глазками.

– Дядя глупый, – говорит Элла, тыча в него пальчиком.

– Устами младенца, – комментирую я, а у самой рот до ушей – хоть завязочки пришей.

Мы прислоняемся спиной к стене, и он заводит с девочками беседу:

– Меня зовут Юан, а тебя?

И умолкает, забавно вскинув брови.

Но ни та ни другая не соизволят ему отвечать.

– Это Дейзи, – показываю я. – А это Элла.

– А мне показалось, что у меня в глазах двоится.

Сестры продолжают молчать.

– Они это уже не раз слышали, – шепчу ему на ухо.

– А это что? Чаек кормить?

Он тянет руку к пакету с хлебными крошками, но Элла крепко прижимает его к животу. Он поворачивается ко мне. «Помоги», – говорит его беспомощное лицо.

Посмеиваясь, я качаю головой.

Юан снова разгибается, смотрит в небо, оглядывается и опять наклоняется.

– Идея! – Он потирает руки. – Кто хочет мороженого?

– Я! – кричат обе в один голос, машут ручками и стучат ножками.

– Может, сначала чаек покормим? – спрашивает он.

– Нет! – вопит Элла, стараясь освободиться от ремешка, удерживающего ее за плечи и пояс. – Они не голодные.

– Вся в мать, – говорю я, помогая ей, а потом и Дейзи. – Никак потерпеть не может.

Они бегут по дорожке в сторону магазина «Ди Роллос», топая сапожками по соленым лужицам, натекшим из коробок с рыбой, которые грузят в кузов грузовичка. Юан берет меня за руку, а другой рукой толкает коляску. Мы приходим в магазин, и Элла указывает пальчиком на самый большой вафельный рожок.

– Да ты съесть не успеешь, растает, – говорит ей хозяин, которого зовут Джанлука. – Ну надо же, какие люди! – восклицает он, увидев Юана, и выходит из-за стойки пожать ему руку. – Что, погостить приехал?

– Нет, насовсем, – отвечает тот. – В Лондоне жить невозможно – приличного мороженого днем с огнем не найдешь. – Он смотрит на Эллу и Дейзи. – Ну, какое выбрали?

Элла цепляется за его джинсы и прыгает на месте:

– Мне с шоколадом, мне с шоколадом!

Он бросает на меня быстрый взгляд и подмигивает:

– Меня это нисколько не удивляет. Интересно почему?

Джанлука накладывает в рожок два шарика мороженого, передает Юану, а тот вручает Элле. Она смотрит на него изумленными, полными восторга глазами, потом, удовлетворенно причмокивая, начинает слизывать верхушку.

– А тебе, Дейзи?

А Дейзи стоит в сторонке и наблюдает за происходящим. Хочет что-то сказать, но ни один звук не вылетает из ее рта. Неуверенно смотрит на меня. Юан поднимает ее повыше, она упирается ручками в стекло витрины, хмуря бровки, разглядывает подносы, потом снова ошеломленно смотрит на меня.

– Ты всегда выбирала мятное, – подсказываю я. – Какое папа любит.

Она кивает, и Юан опускает ее на пол. Она подбегает ко мне, обвивает ручкой мою ногу и сует в рот большой пальчик.

– Ты уверена, что они совершенно одинаковые? – спрашивает Юан, доставая из кармана деньги.

Я пожимаю плечами:

– Ты тоже заметил? Да, они совсем разные. С самого рождения заметно было.

Кладу руку на шапочку Дейзи.

– Дейзи у нас скромница, – говорит Джанлука, перегибаясь через стойку и протягивая ей рожок. – И ничего в этом нет плохого, верно, bambina?[551]

Она улыбается в ответ, устраивается в коляске и принимается за мороженое.

Повязываю им на шеи салфетки – Юан тем временем держит мою порцию. Мы прощаемся и выходим на залитую солнцем улицу. Идем к рыбакам, рассаживаемся рядом с ними на перевернутые ящики, Элла сразу втискивается между Юаном и мной. Над нашей головой с криками кружат чайки, потом садятся неподалеку и начинают, толкаясь, клевать кем-то брошенный недоеденный сэндвич с ветчиной.

– Бузотеры и вымогатели эти чайки, вот кто они, – раздается голос Каллума.

Он очищает сеть от запутавшихся в ней водорослей, швыряя их через плечо.

– Как считаешь, а, Дейзи? Надоели небось своими криками, верно?

Каллум ей нравится, и вместо ответа она отдает мне подержать мороженое и закрывает ладонями уши. Он смеется, наклоняется, чтобы пощекотать ей коленки, и она соскакивает с колясочки и пытается поднять пустую сеть для ловли лобстеров и подтащить ее поближе к остальным.

– Как бизнес, нормально? – спрашивает Юан.

– Грех жаловаться.

Каллум пропускает сквозь сеть иглу, заделывая прорехи.

– Что ни наловим, все идет нарасхват – и крабы, и лобстеры. Дорогие рестораны у вас там, в Англии, скупают все на корню.

– Все, Англия больше не наша, – говорит Юан. – Я вернулся, буду жить дома.

– Вот это ты молодец. Взялся наконец за ум, верно, Грейс? – смотрит на меня Каллум. – Что скажешь? Юан вернулся в родные края, к себе на север.

– И не говори, просто здорово!

Разница между моими словами и тем, что я чувствую сейчас, столь велика, столь огромна, что меня бросает в дрожь, чувства мои подобны шампанскому в бутылке, которую взболтали, и пробка вот-вот хлопнет и вылетит, и из горлышка ударит струя. Я скорей встаю и помогаю Дейзи тащить сеть. Оглядываюсь – Юан сидит, где сидел, и улыбается.

Глава 10

Выхожу вслед за Юаном из монастыря. Он так и кипит от злости. Руки и ноги его дрожат, это видно, когда он садится в машину. Он трогает, мы молчим, пока он не идет на обгон грузовика чуть не на повороте дороги, и я прошу его снизить скорость. Он не отвечает, просто сворачивает на придорожную стоянку. Впереди на горизонте собираются тучи, ветер гонит их прямо на нас.

– Послушай, брось ты это дело. У тебя своих проблем полно, – беру его за руку. – Не хватало, чтобы и ты пострадал. Я этого не хочу. Лучше брось меня, сама выпутаюсь как-нибудь.

Он отрывисто смеется.

– Интересно, как ты это себе представляешь? Возьму вот так и брошу, пропадай, мол… Ты же мне ближе родных сестер. Ты у меня вот где. – Он стучит кулаком себе в грудь. – Ну уж нет, дудки! Не за того меня принимаешь. Лучше послушай вот что… нам надо ее перехитрить.

– Как?

– А вот как. Скажем, что в ту ночь, когда погибла Роза, мы были вместе. Прямо так, внаглую. А что? У нее нет никаких доказательств. Кто ей поверит? Кто поверит такой, как она, с ее прошлым – психушка, наркотики, тюрьма. Да она такой же надежный свидетель, как я папа римский.

– Но если мы скажем, что были вместе, это будет ложь. Ты предлагаешь мне лжесвидетельство, так, что ли?

– Грейс, это же не для суда, о суде и речи быть не может.

– Тем не менее.

Я напряженно размышляю. Нет, я не смогу. Двадцать четыре года я скрывала правду, то есть лгала, но на новую ложь не могу решиться. Дело в том, что в полиции меня и не допрашивали как следует о том, как погибла Роза. Сразу приняли версию, что смерть ее – трагический несчастный случай, что никто ничего не видел и не слышал. Мне так и не пришлось оправдываться и защищаться, но я абсолютно уверена, что перед лицом Пола не смогла бы разыгрывать невиновность.

– Никак не могу поверить, что она превратилась в такую… – не уточняю, в какую именно. – От прежней девочки ничего не осталось.

– Она всегда была такой. И не только с тобой. Ты просто сейчас видишь ее с другой стороны. Курить хочется. – Он открывает дверцу машины. – Будешь?

– Нет.

Я отключила мобильник и теперь вижу, что звонил Пол. Говорить с ним сейчас не могу – после. Вместо этого набираю ему текст: «Буду дома позже. Обед в духовке».

Сижу, откинувшись на спинку, грызу ногти, совершенно расстроенная и напуганная, совсем не ожидала, что поездка в монастырь так обернется. Никакие слова, ни мои, ни Юана, на Орлу не подействовали. Кажется, даже наоборот. Чем больше она убеждалась в том, что я ужасно боюсь ее угрозы все рассказать Полу, тем тверже становилась ее решимость это сделать.

Начинается дождь, да такой сильный, что Юан возвращается в машину. Льет как из ведра. Мы смотрим на потоки воды сквозь ветровое стекло. Тяжелые, низкие тучи поливают землю, прибивают траву, в ямках и рытвинах быстро образуются лужи. Несколько овец, втянув голову и прижимаясь друг к другу, стоически ждут непонятно чего на склоне холма, копыта их скользят по его скалистой поверхности.

Я тру ладонями лицо.

– И зачем я только не читала этих проклятых писем, – говорю я.

– Да письма здесь ни при чем, – отзывается Юан. – Ею движет желание властвовать, помыкать тобой. И чувство мести.

– За что она хочет мне отомстить? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как еще две овцы подходят к образовавшейся маленькой отаре. – Честное слово, не понимаю, зачем она после стольких лет вдруг взяла и вернулась.

– Такое с людьми бывает, согласись. Обида, которая гноится и терзает человека много лет. Потом нарыв прорывается – и вот результат.

Я опускаю руки и тоже сажусь боком, чтобы видеть его лицо.

– Что ты ей такое сказал?

– Когда?

– Только что. Перед тем, как схватил за горло.

– Сказал, чтоб отстала от тебя. И засунула свой поганый язык сама знаешь куда.

– И что она тебе ответила?

Он пожимает плечами:

– Не стоит и повторять…

– Почему ты так взбеленился? Ну, когда она плюнула в тебя?

Он качает головой:

– Ну ругалась, порола всякую чушь. Она вообще не похожа на разумное существо…

Приходится с ним согласиться. Глаза ее, когда мы уходили, сияли каким-то нездоровым восторгом, тут скорее не радость, а безумие.

– Дождь стихает, – говорит Юан. – Надо ехать домой.

– В воскресенье в лепешку разобьюсь, лишь бы не подпустить ее к Полу, – говорю я. – Уж я не стану стоять в сторонке и наблюдать, как она ему вкручивает.

– Не торопи события, – говорит он, включая зажигание. – Еще не все кончено. Далеко не все.

Мы выезжаем на трассу, и теперь он едет с нормальной скоростью. Я стараюсь успокоиться, молчу, размышляю. Не могу избавиться от чувства, что прошлое вдруг своей жестокой реальностью вторглось в настоящее. Словно все двадцать четыре года сжались в один-единственный день. И я оказалась отброшенной туда, с чего все это началось. Кажется, только что я убила Розу. Отчетливо помню, как оттолкнула ее от себя, толкнула в грудь, рука помнит это прикосновение, словно оно было вчера. Кажется, что мне снова пятнадцать лет, странное ощущение для взрослой женщины. Мне очень страшно, я в панике, хочется распахнуть дверцу на ходу, выпрыгнуть из машины и бежать куда глаза глядят.

Гляжу на Юана: он уже тоже взрослый мужчина, но во многом все еще шестнадцатилетний мальчишка, каким я его хорошо помню. Несмотря на свою спокойную и уверенную манеру править машиной, несмотря на то, что у него модный автомобиль, деньги и успех в жизни, когда он потерял самообладание в монастыре, это был уже не Юан – муж и отец семейства, добропорядочный член общества. Это был тот шестнадцатилетний юноша, горячий, настойчивый и своевольный.

Пока едем через мост и въезжаем в Файф, оба молчим.

– Может, остановимся перекусим, хочешь?

Я гляжу на часы. Уже начало четвертого.

– Нельзя. Пора браться наконец за картину для Марджи Кэмпбелл. Я и так сколько дней пропустила. Может, за работой хоть немного отвлекусь.

Он согласно кивает, и мы едем дальше.

Зайдя в мастерскую, я сразу сажусь за стол, но тут же вскакиваю и начинаю расхаживать по комнате. Юан проходит на крохотную кухоньку, расположенную между рабочей комнатой и спальней, включает чайник и сооружает сэндвич.

– Нет, сначала пойду прогуляюсь, – говорю я. – Проветрю немного мозги.

– Как хочешь, – говорит он и тычет пальцем в хлебную доску. – Сэндвич будешь?

– Нет, спасибо.

Открываю наружную дверь и на пороге понимаю, что гулять мне совсем не хочется. Поговорить – вот что мне хочется. Поворачиваюсь, подхожу к Юану.

– Орла была права, – выпаливаю я, – когда говорила, что я одной ногой живу в прошлом.

Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

– У тебя бывает такое чувство, будто тебе все еще шестнадцать?

– Нет.

– Совсем-совсем никогда?

Он молчит, думает.

– Остались, конечно, кое-какие чувства, которые были тогда, но чтобы полностью ощущать себя шестнадцатилетним… нет, такого нет.

Терпеть не могу, когда он это делает – начинает вдаваться в подробности и описывать тонкости, казуистикой заниматься, поправлять меня, словно я какая-то недоразвитая. Так и хочется дать ему в лоб.

– А знаешь, что она заявила, когда мы уходили? Я должна сказать ей спасибо, что она не рассказала про нас с тобой Полу.

Он прекращает лить себе в чашку молоко и обращает наконец на меня внимание.

– Откуда ей про нас известно? Откуда она знает, что у нас были отношения? – спрашиваю я.

– А она и не знает! – Он сердито мотает головой. – Она берет тебя на пушку, и я почти уверен: по твоему лицу она поняла, что попала в точку.

– Не только по моему лицу. На дне рождения девочек она сказала, что ты смотришь на меня голодными глазами. Вот так прямо и сказала.

Он разводит руками:

– И что из того?

– Мы же с тобой договорились! – Я хлопаю ладонью по крышке стола.

– А я и не нарушал никакого договора. – Он проходит мимо меня к раковине. – На себя посмотри! Она заводит тебя, а ты таращишь на нее глаза, как кукла.

– Ага, а тебя как завела в конце? Даже ей в горло вцепился. Мог задушить, между прочим!

– А ты что, пожалела эту дрянь? – Он говорит спокойно, вплотную приблизив ко мне лицо. – Тебе действительно было бы ее жалко?

Да пожалуй, она меня и в самом деле достала, я готова сама придушить ее. Вспоминаю, как она стояла на верхней ступеньке лестницы, когда явилась на день рождения, как уходила от нас в монастыре, вспоминаю ее кошачью улыбочку с ямочками на щеках, как она сидела напротив в ресторане, улыбалась, а сама уже знала, что собирается поломать всю мою жизнь. Я угрожала ей, но насколько серьезна была моя угроза? Я не могу ответить на этот вопрос. Стану ли я спасать ее, если она обратится ко мне за помощью? Нет, не стану. Определенно не стану, это уж точно.

– Я просто хочу, чтобы она… ушла из моей жизни… чтоб я ее больше никогда не видела, – говорю я с запинкой.

– Этого не произойдет, если ты сама не примешь меры и не остановишь ее. Так что не спать надо, черт возьми, а действовать!

Я вздрагиваю:

– Только не нужно повышать на меня голос!

Я тычу в него пальцем, как, бывало, в Эллу, и он смеется.

– Что тут смешного, Юан?

– Ничего. Действительно, смешного мало. И послушай! Она теперь поняла, что мы будем защищаться.

– Терпеть не могу, когда ты на меня ругаешься. Отвратительно. Ты становишься сам на себя не похож.

Я прижимаю пальцы к вискам. В мозгу мельтешат разные мысли, крикливые, хаотичные и нестройные, они мечутся, сталкиваясь одна с другой. Кажется, еще немного – и череп разлетится вдребезги. Охватываю голову ладонями и начинаю раскачиваться взад и вперед.

– Иди-ка сюда.

Юан обнимает меня, и сразу меня обволакивает знакомое и сладкое, непреодолимое и опасное чувство, от которого необходимо во что бы то ни стало избавиться.

– Не надо, – говорю я и отталкиваю его.

Со вздохом он отступает.

– Прости, – быстро говорю я. – У меня в голове все смешалось. Никак не могу собраться с мыслями. Да черт побери, черт побери, я не знаю, что делать.

– Соберешься с мыслями – сообщи. А пока я хочу спокойно поесть.

Он идет и садится за свой стол. А я вышагиваю взад-вперед, дрожа от беспокойства и страха, никак не могу успокоиться. Страх парализует волю, я осуждаю себя, но не могу остановить эту безжалостную, жестокую карусель: а что, если… что же теперь будет… где выход… надо что-то делать, пока не поздно. Вспоминаю, что в шкафу стоит бутылка виски. Достаю, наливаю в стакан и в несколько больших глотков быстро выпиваю, невольно содрогаясь, когда огненная жидкость обжигает горло и бежит по пищеводу. Через несколько минут чувствую некое оцепенение в членах, но голоса в голове продолжают кричать и браниться. Мне хочется сейчас полного забвения, и я наливаю снова. Проходит еще несколько минут, в ушах слышится и нарастает умиротворяющий гул, и мне удается погасить посторонние звуки и настроиться на мысли более спокойные: я начинаю вспоминать.

Мне семь лет, и мы с папой едем кататься на велосипедах. Лето, и каждый вечер мы с ним отправляемся на соседнее поле покормить лошадь морковкой и ее любимыми мятными колечками. Завидев нас, она бежит навстречу, позволяет мне гладить бархатистую морду, а потом весело ржет, обнажая зубы, и я тоже смеюсь взахлеб. Но в этот день, как только мы приезжаем, происходит нечто ужасное: бедную лошадку убивают выстрелом в голову. Она падает на землю, резкий звук раскатывается по полю, во все стороны с криками разлетаются вороны. Я с визгом падаю с велосипеда. Папа помогает мне подняться, подходит к хозяину, мистеру Смиту, и стоящему рядом ветеринарному врачу, о чем-то говорит с ними.

– Она была больна, Грейс, – сообщает он мне. – Очень страдала. И врач пожалел ее, посоветовал пристрелить.

– Ничего он не пожалел! – кричу я и в первый раз в жизни начинаю понимать, что взрослым не всегда можно верить, что они часто лгут.

Меня мучают ночные кошмары. Снится кровь, снятся внутренности и много еще всякого, чего на самом деле не было. И единственный человек, который меня утешает и успокаивает, – это Юан, он делает это не словами или еще чем, нет, он просто пускает меня в свою кровать. Целых три ночи я лежу по ночам рядом с ним. Я ни о чем не думаю, просто лежу, в голове совсем пусто, и под звуки его дыхания израненное сердце постепенно успокаивается.

Руки и ноги уже тяжелеют, но я еще держусь, не падаю. Спотыкаясь, иду в рабочую комнату, гляжу на Юана. В ушах звенит, сердце отчаянно колотится, словно хочет выскочить. То, что я собираюсь сейчас сделать, большая ошибка, но я искренне верю, что цель у меня благая.

– Помнишь, как застрелили лошадь Смитов? – Чувствую, губы мои шевелятся, но голос звучит откуда-то издалека. – Помнишь, ты разрешил мне спать в твоей постели, рядом с тобой?

Он уже поел и сидит, откинувшись на стуле, положив ноги на стол.

– Сколько нам было лет?

– Семь.

– И я не воспользовался случаем, не попытался лишить тебя невинности?

Ужасно хочется ответить шуткой, но я не делаю этого.

– На четвертую ночь тебе надоело, и ты выгнал меня из постели пинком под зад, потому что тебе, видите ли, было жарко со мной, но три ночи ты был для меня все.

Я подвигаюсь ближе, словно меня тянет к нему невидимая веревка.

– И когда погибла Роза, ты был единственным человеком, которому я могла все рассказать.

Двигаюсь еще ближе.

– И когда ты вернулся в Шотландию, то снова помог мне. Я понимаю, ты женат, я замужем, понимаю, что я не должна это говорить…

Я в нерешительности умолкаю, пытаюсь сглотнуть, но такое ощущение, будто язык распух и едва ворочается.

– Ты всегда знал, как привести меня в чувство. Всегда, понимаешь?

Выражение его лица становится мягче.

– Грейс…

Он встает.

Я гляжу на его рубашку, не могу оторвать взгляд от пуговиц. Их шесть штук, голубенькие и с острой кромкой. Верхняя расстегнута. Я расстегиваю следующую, и рука моя скользит ему под рубашку, чуть пониже ключицы. Грудь его заросла мягкими волосами, они обвиваются вокруг моих пальцев. Взгляд мой следует за рукой. От него пахнет имбирным печеньем, и теплым шоколадом, и чем-то еще, и этот запах сводит меня с ума. О, какое облегчение. Я ни о чем не думаю, но вместе с тем какая-то неведомая сила тащит меня к нему все ближе и ближе. Касаюсь губами жилки, все быстрее бьющейся у него на шее.

– Ну пожалуйста… – шепчу я.

Он снова произносит мое имя, но на этот раз тверже и нежнее, и я чувствую, как падают последние оковы, мешающие нам. Он поворачивает меня кругом, спиной к себе. Я гляжу в окно, за которым зеленеет сад и на освещенном солнцем пятне во всю длину вытянулся Маффин. Обеими руками Юан берет меня за талию. Раскачивает из стороны в сторону, и я прижимаюсь спиной к его груди. Он целует меня в шею, и я закрываю глаза. Руки его блуждают по моей спине, расстегивают лифчик, и ладони накрывают мои груди. Он спускает с меня брюки, рука его скользит к бедрам, заползает между ними и раздвигает мне ноги. Пальцы проникают внутрь, я ловлю ртом воздух, наклоняюсь вперед, слышу, как он расстегивает молнию на джинсах, и из груди у меня вырывается стон. Сначала он проникает совсем неглубоко, двигается короткими быстрыми толчками, но мне этого мало, он это чувствует и толкает сильнее и глубже, но я шепчу, что сейчас кончу, и он останавливается, гладит мне спину, дожидается меня. Я чувствую огромное облегчение, все тело отдыхает, до кончиков пальцев. Я невольно улыбаюсь и сама себе удивляюсь. Он вынимает было, но я протестующе бормочу, поворачиваюсь, чтобы схватить его пальцами.

Он отодвигается и направляется в спальню. Садится на кровать, опирается спиной на спинку, и я опускаюсь на него сверху.

– Ох, как мне тебя не хватало…

– А мне…

Он бросает на меня быстрый взгляд, берет меня за бедра и сажает на себя еще глубже.

– Мне… больше…

Мы оба не проявляем желания торопиться. Стараемся делать все медленно, продлить сладострастные минуты и лишь потом, когда оба удовлетворены, ложимся на кровати, он на спину, а я сверху, животом к нему. Опираюсь на локоть и заглядываю ему в лицо. Все мои косточки словно размякли, шевелиться не хочется. Он поглаживает меня, рука его медленно скользит от ягодиц к шее и обратно. Так мы лежим несколько минут, молчим. Наконец он открывает рот.

– Нам надо решить, что делать с Орлой.

Я возвращаюсь к реальности, вспоминаю все, и сердце сжимается.

– Да, надо, – говорю я и трусь щекой о его грудь. – У тебя есть идеи?

– Может, откупиться?

– У меня нет денег.

– У меня есть.

– Нет, – хмурюсь я. – Твоих денег я не возьму. Только не это. Видит бог, все, что угодно, только не это.

– Не валяй дурака. – Он берет меня за руку и целует пальцы. – Если она собирается испоганить всю твою жизнь, а деньги помогут заткнуть ей рот, давай оставим дискуссии. Дадим ей сколько надо, и все.

Я, конечно, благодарна ему за предложение. Глаза мои вечно на мокром месте, слезы так и наворачиваются, и, чтоб унять их, я усиленно моргаю, потом встаю с постели и надеваю его рубаху.

– Я тебе отдам, – киваю в знак согласия. – Обязательно.

Он улыбается. Выглядит посвежевшим, лицо светлое и открытое, как у мальчишки, которого я хорошо помню.

Наклоняюсь к нему и целую:

– Сейчас принесу чего-нибудь выпить.

Иду на кухоньку, кладу в большой стакан лед, наполняю апельсиновым соком, возвращаюсь в спальню. Мы сидим, упершись в спинку кровати. Отпиваю из стакана, передаю ему. Какое-то время сидим так, прихлебываем, передавая стакан друг другу.

– На днях я была на кладбище, – говорю я, – и там пыталась представить, что бы подумала обо всем этом Мо.

– Мама была женщина практичная. Если б она знала, что означает фраза «минимизация негативных последствий», то употребила бы именно ее в нашей ситуации.

Он смотрит на часы и встает:

– Пускай Орла приходит к вам на воскресный ланч. Но сделай так, чтобы Пол уехал из поселка. А вы всем семейством отправляйтесь куда-нибудь погулять, на весь день.

– И что будет, когда она придет?

– Я ее встречу. И предложу ей денег. – Он наклоняется, подбирает одежду. – В общем, сделаю все, чтобы от нее избавиться.

Я тоже встаю:

– А что, если…

Он закрывает мне рот ладонью.

– Верь мне, – говорит он. – Я с ней разберусь. А потом все для нас вернется на круги своя. Все будет опять как обычно.

Как обычно. Как обычно – это хорошо. Как обычно – это прекрасно. «Как обычно» означает, что мы с ним снова становимся друзьями детства, коллегами по работе, и ничего более. «Как обычно» – значит, Полу никогда в голову не придет, что я знаю, как погибла его дочь. «Как обычно» – значит, мы уедем в Австралию, на целый год, может, больше, может, даже навсегда.

– Юан! – Я закусываю губу.

Ведь я не говорила Юану о том, что Полу предоставляют творческий отпуск и место для работы в Австралии. Не говорила, потому что мне казалось, он станет отговаривать меня, а теперь, когда мы с ним снова близки, мой отъезд приобретает еще большее значение.

– Что? – спрашивает он, уже наполовину одетый и продолжающий дальше исчезать под новыми покровами.

А потом он уйдет. Эта мысль пробуждает желание толкнуть его на кровать и снова взгромоздиться на него сверху.

– Спасибо, забирай свою рубаху.

Через голову стаскиваю ее, протягиваю ему.

Он медленно оглядывает меня с головы до ног.

Внимательно наблюдаю за движением его глаз и жду. И когда он прижимает меня к себе, вздыхаю с облегчением.

– Забудь ты про эту чертову рубаху.

Руки его блуждают по мне, ласкают спину, шею, ерошат волосы на затылке, потом снова сползают вниз.

– Это мое, не забывай, понятно?

Он берет меня за руку и сует ее мне между ног.

– Вообще-то, мое, – улыбаюсь я.

– Ты всегда была жадная.

Он целует мне шею, и я словно вся вытягиваюсь, становлюсь выше ростом.

– Это у тебя синдром единственного ребенка в семье.

Он дергает меня за мочку уха:

– Ничего, скоро я выбью из тебя эту дурь.

Я не сопротивляюсь, о нет, напротив, и только через час он провожает меня до калитки. Я пугливо оглядываю улицу, не видит ли кто, и, набравшись смелости, целую его на прощание.

Мои все дома. Они шумно приветствуют меня. Дейзи и Элла, а между ними Пол. Смотрят кино.

– А Эд где? – спрашиваю я.

– Ушел шары катать.

Пол хочет встать, но я машу рукой, чтоб сидел, ухитряюсь поцеловать его в щеку, хотя поначалу внутренне сопротивляюсь.

– Сегодня был какой-то сумасшедший день. Не возражаешь, если я сразу отправлюсь в постель?

Лицо его становится озабоченным.

– Может, тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо. – Роняю голову, будто смертельно устала. – Просто мне нужно как следует выспаться.

Желаю всем спокойной ночи, иду наверх, быстренько принимаю душ, ложусь и гляжу в потолок. Круговерть в голове успокоилась. Мысли стали эфемерными, прозрачными, беспомощными и куда-то улетучились. А я – просто машина, которая способна чувствовать. По телу все еще бродит эхо того, что недавно произошло со мной. Конечности расслабленные, податливые, размягченные до самых костей, тело сделано не из плоти и крови, а из воздуха и музыки. Где-то в тени прячется отвращение к самой себе (я не забываю, что измена мужу – это прямая дорожка к страданию), но сейчас мне кажется, будто меня насквозь промыли медом.

Проходит не один час, прежде чем рядом ложится Пол. Я все еще не сплю. Он подвигается ко мне, прижимается всем телом, всеми его изгибами. Я люблю его, в этом у меня ни на минуту не возникает сомнения, но сейчас он мне ничем не поможет. Я должна защитить его от правды ради его же благополучия, да и моего тоже. Бывают такие воспоминания, они подобны порезам, которые никогда не заживают. Зарастают кожей, но она такая тонкая, что небольшая царапина – и рана снова кровоточит. Для нас обоих это воспоминание о Розе. У нас с ним одна и та же скорбь – глубочайшее горе, чувство неверия в случившееся и искреннее, отчаянное желание вернуться в прошлое и прожить его совсем по-другому.

19 июня 1984 года

Прошло три дня, как мы нашли тело Розы, а я все еще не встаю с постели. Сегодня весь день пролежала почти без движения. Когда мама или папа заходят в комнату, я закрываю глаза и стараюсь дышать глубоко, медленно и ровно. Перед самым вечерним чаем слышу голос Орлы внизу. Мама сообщает ей, что я сплю.

– Зайди выпей с нами чая! – приглашает она. – Грейс услышит, что ты здесь, и сразу встанет.

«Нет уж, не встану. Не встану, черт возьми, не дождетесь».

От чая Орла отказывается. Ей нельзя. Ждут родители. Но она оставляет еще одну записку, уже третью с тех пор, как все случилось. Мама приносит ее мне вместе с чаем.

Дорогая Грейс,

я очень за тебя беспокоюсь. Пожалуйста, перестань избегать меня. Мне тоже очень плохо. Забегу еще раз завтра в четыре часа. Прошу тебя, давай поговорим. Я хочу тебе кое-что сообщить. Думаю, мы сможем помочь друг другу.

С любовью,

Орла.

Когда мама уходит, я рву записку на крошечные клочки, подхожу к окну, разжимаю кулак и гляжу, как обрывки уносит ветер.

Где-то в половине восьмого снова слышу звонок в дверь.

– Простите за беспокойство…

– Мистер Адамс, – слышится голос отца, – пожалуйста, проходите.

Я лежу в кровати, боюсь пошевелиться. Даже моргнуть страшно.

– Прежде всего, – слышу серьезный, торжественный голос папы, – мы с женой хотели бы выразить вам наши соболезнования по поводу утраты вашей дочери.

– Да-да, – это уже мама выходит к ним в коридор, – мы вам ужасно сочувствуем…

Голос ее прерывается, и я словно вижу, как она прижимается к папе, чтобы ободриться.

– Проходите, пожалуйста, – говорит папа. – Посидите с нами немножко.

Дверь в гостиную они оставляют открытой, но как я ни напрягаю слух, слышу лишь неторопливое бормотание мистера Адамса и неразборчивые сочувственные реплики родителей. Я вылезаю из постели, выхожу на площадку перед лестницей. Здесь слышно лучше, я разбираю отдельные слова, например «возмутительный» и «прекрасный», но этого недостаточно, чтобы понять, о чем речь, поэтому крадучись спускаюсь на несколько ступенек и сижу почти совсем внизу, там, где начинаются перила, поджав ноги, чтоб из гостиной не было видно.

– И я хотел бы поблагодарить вашу Грейс. Она пыталась спасти Розу.

– Мы передадим ей вашу благодарность, мистер Адамс, – это голос моего отца. – К сожалению, Грейс сейчас нездорова. Мы даже вызывали врача, и он сказал, что у нее нервное потрясение.

– Я надеялся, что она поможет мне понять, почему Роза среди ночи ушла из палатки.

– Она уже рассказала все, что знает, в полиции, – сказал папа. – Она у нас девочка искренняя и… очень впечатлительная.

Я морщусь, услышав эти слова.

– Конечно-конечно, я не стану настаивать, не хочу ее беспокоить. Ни в коей мере. Роза была очень рада, когда попала к ней в звено. Накануне вечером она только об этом и говорила, о том, какая Грейс добрая и как им там всем весело вместе.

Я снова морщусь, подтягиваю и крепко прижимаю к груди коленки, чтоб не расплакаться.

– Нервное потрясение по-разному действует на людей. Она сейчас почти ни с кем не разговаривает. Все молчит…

– Да-да, все молчит и молчит, – эхом повторяет мама.

– Я понимаю, – говорит мистер Адамс. – Но столько накопилось вопросов, на которые нет ответа, и я думал, что Грейс может помочь мне прояснить, что же все-таки произошло и как. Понимаете, Роза не умела плавать. Она боялась воды. Она никогда бы не вошла в воду без серьезной причины.

– Но было уже за полночь. Она, наверно, поскользнулась. Так ведь, кажется, считает полиция?

– Да, но зачем ей понадобилось выходить из палатки? Ей было всего девять. Она была добрая и послушная, дисциплинированная девочка.

– Может, в туалет вышла, не хотела никого беспокоить, – говорит папа. – А потом заблудилась в темноте.

– Но у нее не было привычки вставать в туалет по ночам. Она никогда так не делала. Я почти уверен в том, что она вылезла из спального мешка по какой-то другой причине.

– Господи, что же я сижу, – с наигранным оживлением говорит мама. – Даже чая не предложила. Я сегодня испекла миндальное печенье.

Она проходит подо мной на кухню, а я все сижу на ступеньке, стараясь плотнее вжаться в стену. Мистер Адамс подобрался к самой сути. Ему, как и мне, не дает покоя одна подробность, которой он не знает и не может знать. Как мне донести до него это? Как сказать, что Роза встала ночью с постели потому, что хотела сообщить мне что-то очень важное? Как сказать, что я не проявила интереса к тому, что она хотела объяснить, о чем хотела спросить? Как признаться в том, каким образом она оказалась в воде? Представляю, как я сейчас спускаюсь, вхожу в гостиную и громко объявляю: «Розу убила я! Это я толкнула ее в озеро!» Мама громко вскрикивает, папа хмурится и спрашивает, зачем я выдумываю такие глупости. Поднимется страшный скандал. Нас с Орлой снова потащат в полицию, станут допрашивать. Заклеймят как жестоких и бессердечных негодяек, по которым тюрьма плачет.

Возвращается мама с чаем, а я все еще сижу на ступеньке как приклеенная. Нет, признаваться уже поздно. Я совсем завралась, и с этой дорожки мне не сойти.

– У вас сейчас есть кто-нибудь, чтобы за вами присматривать? – спрашивает мама.

– Родители приехали.

Слышно, как чашка стучит о блюдечко. Видимо, у него дрожат руки.

– Они живут на острове Скай, недалеко от Портри.

– Наверно, тоже очень переживают. Это же их внученька. Такое горе.

– Да… Они очень любили Розу, души в ней не чаяли. Мы часто к ним ездили, особенно после смерти жены.

– Ужасно, ужасно, такое несчастье, – говорит мама, и мне не надо видеть ее лицо, чтобы представить, как она плотно сжимает губы, чтобы не расплакаться.

– И зачем только я послал ее в этот несчастный лагерь. Совсем одну. Мне надо было всегда быть с ней рядом, – говорит мистер Адамс, и в голосе его слышно страдание. – Сидел дома, читал, спал, а в это время моя дочь тонула. Она была такая маленькая, такая беззащитная, и меня не было рядом с ней, я не мог прийти ей на помощь.

Папа бормочет что-то утешительное, потом повисает неловкая тишина, на минуту или даже больше, и наконец мистер Адамс откашливается.

– Ну, не стану больше надоедать вам. Прошу вас, если Грейс сможет когда-нибудь поподробней рассказать, что и как произошло, свяжитесь со мной, пожалуйста.

– Обязательно, – отзывается папа.

Они встают, и я тут же потихоньку крадусь наверх, в спальню и через щелку в занавеске гляжу, как мистер Адамс садится в машину. Отъезжает он не сразу. Наверно, сидит в темноте, горестно размышляет. Я знаю, что его, как и меня, сводят с ума мысли о последних минутах Розы. Боролась ли она, пыталась ли выбраться из воды перед тем, как пошла ко дну? Кричала ли, звала ли на помощь? Было ли ей больно и страшно, когда озерная вода хлынула в легкие, и насколько мучительно это было? Утонула ли она потому, что ноги ее запутались в водорослях, или к заросшему месту подплыло уже мертвое тело?

Мистер Адамс наконец заводит машину и отъезжает – очень медленно, словно не знает, куда ехать.

Глава 11

В поселке, где я живу, всегда тишь да гладь, событий никаких, жизнь течет медленно, неторопливо. Обычная рутина повседневных дел и забот: магазины, возня на кухне, возня с детьми, ланч в пабе по воскресеньям или пикник в выходные на берегу моря. Люди добродушные и дружелюбные, а кроме того, можно сказать, не в меру любознательные, что касается чужих дел, как, впрочем, в каждом небольшом селении или городке, где сплетни и пересуды – самая ходовая валюта, которой надлежит обмениваться в знак доброго расположения к соседям и причастности к жизни общины. Самый распространенный предмет дискуссий, конечно, погода, потом обычно переходят к другим темам: у кого родился ребенок, кто лежит при смерти, кого можно было бы подозревать в отдельных случаях вандализма. Обычно, почти без вариантов, это всегда либо один из Макговернов, либо представитель семейства Стюарт. Две семейки всего-то, да в каждой по четверо сыновей, которых никак не назовешь добрыми гражданами; они дают обильную пищу для пересудов с утра и до вечера: который из них разрисовал неприличными надписями церковные ворота, кто разбил бутылки на гаванской стене, не через их ли руки среди несознательных жителей общины распространяются наркотики.

Когда мы были моложе, порядки в поселке были куда строже, и жить было довольно скучно. Молодежь стесняла эта, как нам казалось, гнетущая атмосфера, хотелось поскорей вырваться отсюда, оказаться на оживленных улицах Эдинбурга или Глазго, даже довольно тихий Стерлинг[552] казался куда привлекательней. Но теперь я полюбила родные места. Каждый день в любую погоду – в дождь или солнце, мокрый ли снег с ветром – я гуляю по дорожке меж скал, наслаждаюсь соленым морским воздухом, наполняющим легкие, радуюсь ветру, который дует с Северного моря, подхватывает одежды и волосы, оставляя чувство, будто он хочет унести тебя с собой куда-то далеко-далеко.

Но жизнь может измениться в одно мгновение, сегодня пан, а завтра пропал, как говаривала Мо, и я убедилась в ее правоте сама: вся моя жизнь отныне под угрозой. Почему я не могла тогда, много лет назад, поступить так, как было нужно? Пятнадцать лет – вполне достаточный возраст, чтобы до сознания дошла простая истина: на весах времени последствия хранения столь страшной тайны перетянут страдания от своевременного признания.

Плоть моя сейчас изнывает по Юану, страстно хочется повторить то, что случилось вчера, но я стараюсь не обращать на это внимания, стараюсь избегать и его самого. Сегодня утром он уже два раза успел позвонить. Я не ответила, и тогда он прислал текст: «Ты меня избегаешь, понимаю. Работать приходи. Я на этой неделе вряд ли здесь появлюсь. Так что не бойся, ничего не будет».

В ситуации, когда человек знает тебя как облупленного, существует масса преимуществ: он может предугадать и удовлетворить твои нужды, он знает твои слабые места, может помочь подняться, когда ты оступился. Он понимает, что сказать, чтобы подбодрить тебя. Знает, как поддержать в тебе уверенность в своих силах.

А что можно сказать о негативных сторонах этой ситуации? Они – реверс преимуществ: Юан может вертеть мной как хочет, я в его власти. С ним я чувствую себя одновременно и сильной, и беспомощной. И конечно, податливой, мягкой, как тесто.

Я знаю его и знаю себя. Если пойду сегодня в мастерскую, мы обязательно будем заниматься любовью. Миллисекунда беспечного удовлетворения желания, и я снова попадаю под его власть. Тогда это было продиктовано крайней необходимостью, я ухватилась за это как за последнее средство в попытке усмирить хаос в голове, и, кстати, помогло. Чувства во мне прояснились, страх уменьшился, появилась способность искать выход из жуткого положения, в котором я оказалась. Но если позволить себе еще раз – это уже рецидив, который грозит перейти в систему, известно, куда приведет такая дорожка – у нас снова начнутся «отношения». Я это уже проходила и ради любви к Полу и к своим девочкам отдала много сил, чтобы такого больше не повторилось.

Вижу перед собой табличку: «Осторожно, пригните голову!» Послушно пригибаю и ныряю в низенькую дверь рыбного магазина Каллума.

– А, вот и она, наконец-то! Моя самая любимая покупательница! – восклицает он. – Ну, как день рождения? Долго потом пришлось убираться?

Сначала не совсем понимаю, о чем он. Праздник, кажется, был тыщу лет назад.

– Да нет, все было отлично. Убрались за полчаса, не больше.

Он стоит, скрестив руки на вощеном фартуке.

– А Орла что там делала? Явилась, как привидение из прошлого.

– И не говори. Я и не знала, что она придет.

– Помнится, когда-то вы были неразлейвода подружки, как нитка с иголкой.

– Вот именно, когда-то. Давно и… неправда.

Ах, если б той нашей дружбы оказалось достаточно, чтобы Орла передумала и оставила меня в покое. Вчерашний визит в монастырь развеял последние на это надежды.

– Так что, мирно разбежались, верно? А то я боялся драчки, назревала уже. Думал, нам с Юаном придется вас разнимать.

– Хуже всего то, что Пол пригласил ее в воскресенье на ланч. Не знаю, что делать.

– Да скажи ей просто, мол, не приходи, и все. Нечего таскаться. Придумай что-нибудь. Скажи, уезжаете в Абердин навестить больного друга. Или что желудок расстроился от какой-нибудь приправы. В общем, соври что-нибудь, от этого большого вреда не будет, – продолжает монолог Каллум, вытирая прилавок. – Ну а ко мне каким ветром?

– Да вот думала приготовить крабовый паштет на пикник. Все вместе отправляемся.

«Сходим навестить Розу. Помянуть ее. Ты-то хоть помнишь ее, Каллум? Это ведь я убила ее. Моих рук дело. Как такое могло случиться? Как могла я совершить этот ужас?»

– Так тебе, значит, одного мяса?

Я киваю, и он начинает разделывать крабов.

– Парочки хватит?

– Отлично!

– Только не забудь добавить тертый мускатный орех. Оттеняет вкус.

– Слушаюсь, шеф. – Шутливо отдаю честь.

Но по правде говоря, не об этом я сейчас думаю. Завтра годовщина смерти Розы. Исполняется ровно двадцать четыре года, как она погибла. Для нашей семьи это день особый, с самого рождения наших девочек мы всегда ходим на кладбище и поминаем дочь Пола, сводную сестру наших двойняшек, которой они никогда не видели. Со временем я научилась не бояться этого дня, но в этом году, когда явилась Орла, угрожая раскрыть правду, чувствую себя не в своей тарелке.

– У Юана сейчас много работы?

– Занимается реконструкцией амбара для Тернеров.

– Слышал, он собирается съездить порыбачить. Для меня это шило на мыло, я и так каждый день этим занимаюсь, но я не прочь прокатиться с ним. В районе Инвернесса хороший лосось ловится.

– У него на этой неделе много работы в школе. Составляют планы работы со старшеклассниками.

– А мой Джеми, конечно, записался на парусное плавание. Беда с этими оболтусами. Никакого сладу.

Он начинает рассказывать про то, что сынок валяет дурака, упускает столько возможностей, и я киваю в нужных местах, а сама думаю о своем. Что он там говорил про рыбалку? А что, интересная мысль, надо подумать. Пол с Эдом давненько не бывали на Скае. Дом, в котором рос Пол, все еще принадлежит семейству. Расположен неподалеку от Портри, на самом берегу моря, позади Красные Куиллинские горы. Надо обговорить эту тему с Полом. Мы с девочками могли бы съездить в Эдинбург, прошвырнуться по магазинам. Они никогда не отказываются от этого удовольствия, особенно если я предлагаю кутнуть. А Орла пусть приходит на ланч, она там встретится не с Полом, а с Юаном.

Каллум вручает мне краба.

– Спасибо. Запиши на меня, хорошо? – говорю я.

И тут как раз заходит еще одна покупательница, миссис Маккалок – близкая подруга моей матери; мы любезно приветствуем друг друга.

– Сегодня хоть ветер поутих, слава богу, – говорит она. – Но все же холодновато для этого времени. Будем надеяться, лето будет как лето. Взвесь мне, пожалуйста, пикши, Каллум.

Она поворачивается ко мне:

– Ах да! Ты, конечно, помнишь ее, Грейс! Я говорю про дочку Роджера Картрайта. Красивая такая была девочка, у нее мать еще была француженка.

Сердце мое сжимается.

– Орлу?

– Да-да, Орлу! Ирландское имя. Я так и знала! А фамилия у нее теперь какая-то иностранная. Наверно, замуж выскочила, правда, мужа что-то не видно. И знаешь что? Помнишь старенький коттедж в самом конце гавани? Куда на машине не проехать… Она сняла его. Скоро переезжает.

Ой, что-то мне нехорошо. От запаха рыбы тошнит, чувствую, сейчас вывернет наизнанку.

– Однажды она уже приезжала, месяца два назад, на разведку, так сказать. Она тогда к тебе не заходила?

Но я уже толкаю дверь, плевать, что поспешное бегство даст кумушкам много пищи для пересудов, и по ступенькам вверх выбегаю на Хай-стрит. Мне еще много чего надо купить: молока, хлеба, помидоров – но я не останавливаюсь. Бегу и бегу, пока не прибегаю домой. Первым делом запираюсь в ванной комнате, усаживаюсь на крышку унитаза, чтобы обдумать услышанное.

Значит, так. Орла переезжает в поселок, собирается здесь жить. Пару месяцев назад приезжала, чтобы осмотреться. Если верить Анжелин, это случилось вскоре после того, как она вышла из тюрьмы, и за несколько недель до ее телефонных звонков. Ясно, что она заранее все это спланировала. Интересно, что она про нас знает. Впрочем, я готова поставить последний пенни, что, когда мы с ней встретились в Эдинбурге, она уже знала, на ком женился Юан и за кого вышла я, сколько у нас детей, знала, что мы с Юаном работаем вместе в его мастерской. И еще много чего. Она держит нас за дураков. Юан прав на все сто: она злобное и коварное чудовище и жаждет крови. Звоню ему:

– Это я. Говорить можешь?

– Мама, это ты? – слышу хихикающий голос Дейзи. – Телефон Юана у меня. А он сейчас занимается виндсерфингом. Вообще-то, забавно получилось, потому что… – Она умолкает и снова хихикает. – Нет, ты весь мокрый! – кричит она.

Слышу в трубке приглушенный смех какого-то парня.

– Дейзи! Попроси Юана, чтоб перезвонил мне, как только сможет, хорошо?

– Ага.

Когда я отключаюсь, она все еще смеется.

Выхожу из ванной. Элла лежит на диване, смотрит телевизор. Держит в руке пакет, достает из него и поедает печенье с кремом, правда, довольно экстравагантным способом: зубами отскребает крем, а само печенье скармливает собаке, которая лежит рядом с ней, не сводя с ее движущейся руки завороженных глаз.

Элла переводит взгляд с экрана на меня, видит мое вытянутое лицо.

– Я люблю только кремовую серединку, – оправдывается дочь.

– А для собаки столько печенья вредно.

Элла кладет щеку на пушистую спину Мерфи:

– Ну вот, вечно она нам все испортит.

Я стискиваю зубы. Как я и предполагала, помирились мы с ней ненадолго.

– Ты с ним гуляла?

– А зачем с ним гулять? Ему и так хорошо!

Она встает и бросает псу пустой пакет. Он подхватывает, тащит на свое место, рыча, принимается рвать зубами.

– Хоть бы посудомоечную машину загрузила…

– Через минуту я убегаю. Сара уже ждет. Будем наводить порядок у них на чердаке, а за это Сарина мама даст нам двадцать фунтов. – Элла недовольно надувает губы. – Она не хочет использовать рабский труд, в отличие от некоторых.

Так и хочется влепить пощечину, руки чешутся. Надавать по мордам за ее наглость, за ее недобросовестность, за ее наплевательское отношение ко всему и всем. Сжимаю кулаки, окликаю Мерфи. Нет, мне сейчас лучше прогуляться на свежем воздухе. Огромное небо, бесконечное море, может, в этой обстановке мои проблемы побледнеют и на душе не будет так отчаянно плохо.

Я быстро шагаю по песчаному пляжу, растянувшемуся до самого Сент-Эндрюса. Орла возвращается к нам в поселок – это одно, но Орла, которая возвращается в поселок с твердым намерением признаться, обнародовать обстоятельства гибели Розы… об этом даже подумать страшно. Стараюсь привести мысли хоть в какой-то порядок, но ничего не получается. С этим невозможно смириться. Орле здесь жить нельзя, это просто немыслимо. Надо как-то заставить ее понять это.

Вижу, по песчаному пляжу навстречу мне движется чья-то фигура. Сначала трудно разобрать, мужчина это или женщина. Когда она подходит ближе, вижу, что это Моника.

– Совсем забыла, какой здесь бывает сильный ветер! – кричит она, придерживая развевающиеся волосы. – Ты не против, если я тоже пройдусь с тобой?

– Нет, не против, – отвечаю я, изображая на лице улыбку.

Ну да, вчера занималась любовью с ее мужем, а сегодня вот… пытаюсь вести себя с ней естественно, и, как ни странно, у меня получается. Она идет рядом, стараясь шагать в ногу.

– Элла сказала, что хочет помочь Саре убраться у вас на чердаке.

– Я не поднималась туда уже несколько лет. Юан всю неделю где-то пропадает, дела у него все какие-то, я и подумала взять пару отгулов, выбросить всякий хлам. Его барахла там тоже хватает. Вряд ли ему уже понадобится, столько времени прошло.

Доходим до конца песчаного пляжа, карабкаемся наверх по кочкам, поросшим травой, и выходим на дорожку, ведущую к полуразрушенному коттеджу. Здесь еще более ветрено, и мы поплотней запахиваем плащи. Добравшись до самого верха, пыхтим, отдуваемся, я поворачиваюсь, чтоб полюбоваться открывшимся перед нами видом. Море цвета свинца, рокочут волны, с грохотом обрушиваясь на берег, сквозь огромные грязно-белые облака, гонимые ветром к востоку, кое-где видно синее небо.

– Здесь у нас так уныло, – вдруг заявляет Моника. – Мрачно, тоскливо, неуютно. В этих пейзажах читается все, что я так не люблю в шотландцах.

– А я так не считаю! – Скашиваю глаза и смотрю на ее профиль. – Эти пейзажи такие яркие, драматичные, захватывающие, а уж восход солнца у нас – такого нигде в мире не увидишь.

Она хватает меня за руку и поворачивается ко мне лицом.

– Ты веришь, Грейс, что прошлое повторяется?

Она это уже однажды говорила мне, как раз на днях, после дня рождения моих девочек. Отвечаю не сразу. Моника ждет. Глаза широко открыты, и кажется, в них отражается мое собственное предчувствие беды. Она ждет, что я изреку что-нибудь умное, исчерпывающее, окончательное, ждет, что мой ответ разрешит для нее какую-то загадку.

– Я считаю, что все рано или поздно меняется к лучшему, – говорю я наконец.

– Ты знала, что мой отец покончил с собой?

– Мм…

В общем-то, я подозревала это. Когда мне было шестнадцать, я подслушала разговор между Мо и мамой.

– Между прочим, из-за Анжелин, – добавляет она.

Моника залезает на камень и смотрит на меня сверху вниз.

– Как думаешь, существует ген самоубийства?

– Не знаю.

Подобные вещи выше моего понимания.

– И все-таки?

– Я не ученый! И не специалист в вопросах человеческого поведения. Порой… – умолкаю, не знаю, стоит ли продолжать. – Да нет, разумное объяснение всегда можно найти.

– Отец совершил самоубийство, а мать спилась и умерла. Какое тут еще может быть объяснение?

– Твои родители не справились со своей судьбой, но это вовсе не значит, что тебя ждет та же участь.

Тут я вспоминаю, что она, как и я, единственный ребенок в семье, но в отличие от меня в шестнадцать лет потеряла отца и в двадцать – мать. Каково ей пришлось? Касаюсь ее руки:

– Послушай, Моника, я тебе очень сочувствую, честное слово. И очень жалею о том, что не смогла помочь тебе, когда мы были моложе.

Она смотрит на меня невыразительными, пустыми глазами.

– Значит, теперь ты понимаешь, почему я так ненавижу Орлу?

– Да… и нет.

– Ей было все равно, Грейс. Ей было наплевать, что ее мать разрушила нашу семью.

– Думаю, все-таки не совсем все равно. Однажды вечером, как раз в день ее рождения, она страшно поссорилась с матерью. Она осуждала поведение матери, ругала ее самыми последними словами. Между прочим…

Хочу рассказать Монике, что услышала от Орлы за ланчем в Эдинбурге. О том, что Орла так и не простила мать. Но вовремя спохватываюсь, потому что, будем смотреть правде в лицо, Орле нельзя верить ни в чем, и уж кому-кому, но только не мне защищать ее.

– Наверно, трудно тебе пришлось после самоубийства отца.

Моника пожимает плечами.

– Он не виноват. – Она поджимает губы. – Это все Анжелин. Она околдовала его.

– Не могла же она завладеть им против воли, – тихо говорю я.

– Это все равно что против воли! Она лишила его собственной воли! Такие, как Анжелин, не уважают, презирают ценности семейной жизни, понятие долга для них – ничто. Мой папа был человек порядочный, прекрасный муж и отец. А эта Анжелин… это она вскружила ему голову.

Она нагибается, срывает несколько травинок, принимается рвать их на тоненькие полоски.

– Мы жили прекрасно, у нас была дружная, счастливая семья. Пока не появилась она.

Я точно знаю, что это неправда. Мать Моники состояла с моей матерью в Женской гильдии. И я хорошо помню, как мама рассказывала отцу, каким легкомысленным человеком был Питер, как наплевательски он относился к дочери, держал их на голодном пайке, почти совсем не приносил денег в дом.

– Однажды Анжелин попросила папу помочь ей со счетами в ее бизнесе, который она тогда затеяла, – продолжает она, приблизив ко мне лицо. – А папа хорошо разбирался в этом. Его услугами пользовались многие мелкие бизнесмены. Если б ты видела, сколько к нам приходило открыток, когда он умер! Все хвалили его аккуратность, дотошность, его внимание к мельчайшим деталям. Вот какой он был. Но Анжелин… она приворожила его. Я бы не удивилась, если б узнала, что она подсыпала ему что-нибудь в чай.

Моника продолжает говорить, оживляя воображаемые моменты детства, в котором ее отец был идеальным существом, только крылышек не хватало, она на ходу творит миф о счастливой семье, миф, где он освобождается от всякой ответственности; ну конечно, ей гораздо легче видеть в нем несчастную жертву коварной ведьмы. А Анжелин и являлась, по ее словам, ведьмой, а вдобавок шлюхой и стервой. Отец был слишком доверчив, вот и получил по полной программе.

Как ни странно, как это ни смешно, но подобное мифотворчество, в котором идеализируется прошлое, чем-то сближает Монику с Анжелин. Для Анжелин это касается ее потрясающего умения манипулировать людьми (хорошо хоть Мюррей считает ее порядочной женщиной), тогда как для Моники жизнь становится сносной, если она уверена, что ее отец ни в чем не виноват и светлый образ его безупречен. Но мужчина, между женой с ребенком и любовницей выбирающий любовницу, не может считаться человеком, который любит семью, и не заслуживает взаимной любви.

Взять хотя бы нас с Юаном. Казалось бы, аналогия очевидна. Но мы с ним никогда не станем разрушать свои семьи. Я люблю своего мужа, а он – свою жену, мы любим своих детей. Мы отчаянно боролись с искушением прежде и намерены бороться впредь. Пол получит свой творческий отпуск в Австралию, я уеду отсюда, и соблазна больше не будет.

– Ах, как важно понять, Грейс, почему все так происходит.

– Это не всегда в наших силах.

Разговор приобретает слишком интимный характер, и я уже еле сдерживаюсь.

– Всякое бывает, – говорю я. – Бывает, просто не повезло, несчастный случай или что-то сделал не так… но это не значит, что в жизни все плохо, не всегда же ты ошибаешься, надо помнить, что есть и хорошее, помнить о ежедневных обязанностях, о долге, в конце концов.

«Да, только не забывай напоминать об этом себе самой», – мелькает мысль.

– Конечно, ты права, – улыбается Моника. – Мой отец делал все, что мог, он старался. А вот мать… А что мать? Она пила уже давно, задолго до этой связи. – Она пожимает плечами, смотрит вверх и глубоко вздыхает. – Орла мне ничем не угрожает. Надеюсь, мы видим ее здесь в последний раз.

Если бы так. Нет, надо ей рассказать. Все равно от кого-нибудь узнает.

– Орла собирается здесь поселиться, – говорю я и вижу на губах Моники неуверенную, недоверчивую улыбку. – Я узнала об этом сегодня утром.

– Этого быть не может! – Она отступает на несколько шагов. – Нет, это просто невозможно…

– Очень даже возможно. Это уже факт. Она сняла коттедж. Не знаю, правда, надолго ли.

Она хватает меня за руку и сжимает так крепко, что ногти впиваются мне в кожу.

– Я должна что-то сделать, надо как-то остановить ее.

– Моника! Что с тобой? Тебе нужно смотреть на это трезво!

Освобождаю руку от ее пальцев, беру за плечи и легонько трясу.

– Я понимаю, Орла будит в тебе дурные воспоминания, связанные с родителями, знаю, что это неприятно, больно, но в данный момент бояться тебе нечего.

Однако взгляд ее говорит совсем другое. По глазам вижу, что она хочет мне что-то сообщить.

– Что такое, Моника? В чем дело? – спрашиваю я и чувствую неприятное покалывание в висках. – Это касается Розы?

Но глаза ее тускнеют.

– Меня предупреждали об этом. Меня предупреждали…

– О чем это ты? Кто предупреждал?

– Грейс! – говорит она громким шепотом. – Ты хоть понимаешь, сколько вреда она может всем нам принести?

Я отрывисто смеюсь, но не потому, что мне смешно, просто пар надо выпустить.

– Самое главное – сохранить статус-кво, – продолжает Моника. – Чтобы жизнь тикала… шла своим чередом. Конечно, иногда она кажется скучной, но…

Она смотрит куда-то в пространство, словно читает слова, написанные в складках воздуха.

– Орла очень опасна. Она здесь у нас все разрушит и разорит, а потом уедет, и поминай как звали. Надо ей помешать.

– Слушай, я тоже не хочу, чтоб она была здесь, – говорю я и беру ее за руку. – Но тебя-то что беспокоит? Скажи…

– Не могу. – Она отдергивает руку. – Это тайна, я слово дала. – И делает несколько шагов назад. – Ты можешь узнать, что ей надо? Что она хочет? Можешь?

«Я уже это знаю».

– Постараюсь, – делаю я бодрое лицо. – Сообщу, если что узнаю.

– Хорошо.

Моника успокаивается, берет себя в руки и несколько неуклюже обнимает меня.

– Может, в школе меня и не очень любили, и дома у нас было все плохо, но…

Она оглядывается вокруг, словно вбирая в себя и море, и небо, и все окружающее пространство.

– …зато я сделала прекрасную карьеру, у меня двое детей, и замуж я вышла по любви. И я считаю, что мне в жизни повезло. Муж у меня замечательный, скажи?

Она улыбается. Лицо искреннее, ни малейшего признака, что она хитрит, хочет на что-то намекнуть.

– Впрочем, что я тебе рассказываю, ты сама это знаешь, Грейс, верно?

14 мая 1999 года

Я работаю с Юаном в его мастерской уже год. На улице сейчас холодно, хорошо, что включено отопление. Я разматываю шарф, снимаю плащ и шляпу, подхожу к незаконченному холсту, с удовольствием ощущаю приятное тепло радиатора. Гляжу на холст, потом на фотографии, с которыми работаю: вечернее небо, сумерки, над морем собираются черные тучи, одна за другой, клубясь, они поднимаются над горизонтом. Снова гляжу на холст и сразу вижу, где у меня ошибка. Картина уже обретает форму, но еще плохо проработан контраст между светом и тенью, нет ощущения грозно приближающейся бури.

Приходит Юан. Посвистывает.

– Доброе утро. Прихватил по дороге круассанчиков.

Вынимает один из сумки, кладет рядом со мной на стол:

– Ну и что ты там такое увидела?

В руке у него другой круассан. Он откусывает и делает шаг назад, чтоб получше рассмотреть картину.

– Гляди сюда, – тычет он в край полотна. – Что это у тебя такое?

– Пока просто красное пятно, потом будет черепичная крыша. Дом будет. – Я качаю головой. – Не чувствуется динамики, вот что.

– Там, где будет дом, что ли?

– Во всей картине. Должно быть движение, драматизм, динамика, а в центре всей композиции – надвигающийся шторм. Баланс света и тени тоже ни к черту.

– Кофе будешь?

– Давай.

В мастерской становится гораздо теплей. Снимаю кардиган, закатываю рукава кофточки, снова разглядываю фотографии. Это всегда самое сложное. Я понимаю, картина сейчас плохая, но можно сделать ее еще хуже, а то и вовсе испортить. Юан протягивает мне кофе, садится за свой стол, откидывается, заложив руки за голову. Я гляжу в другую сторону, но чувствую, что в голове у него шевелятся какие-то мысли. Сейчас он что-то скажет.

– Грейс!

– Мм?

– Ты когда-нибудь представляешь себе, что мы занимаемся любовью?

Вопрос звучит как бы ненароком и совершенно обыденно, будто это нормальный вопрос, который обычно задает в понедельник утром коллега коллеге. Слава богу, я сейчас на него не гляжу, отвернулась. Перевожу дыхание, но дышится с трудом. Я молчу, и, не дождавшись ответа, он повторяет:

– Я хочу знать, у тебя бывают мысли о том, что мы с тобой занимаемся любовью, а?

Встает, подходит ко мне, становится рядом:

– Слышишь, Грейс?

– Я не хочу отвечать.

– Почему?

– Потому. – Жестом обвожу помещение. – Мы сидим и спокойно работаем. Нам хорошо, и не надо все это портить.

– Ну скажи честно. – По его лицу пробегает какая-то тень, но слишком быстро, я не могу уловить, что она значит. – Прошу тебя.

– Зачем?

– Просто хочу знать.

– Зачем?

– Хочу знать, что об этом думать.

Поднимаю голову, пристально гляжу на него, стараюсь удержать мгновение, чтобы оно не ускользнуло от меня, но простейшая истина заключается в том, что я не могу ничего отрицать.

– Да, такие мысли бывают, – отвечаю тихим голосом.

– А ты знаешь, зачем я вернулся сюда?

– Юан, прошу тебя…

Кажется, я уже понимаю, откуда ветер дует. Еще трех месяцев не прошло, как умерла Мо. Атмосфера в семье испортилась. Юан очень переживал, настроение его то и дело менялось от беспокойства к раздражению и злости, а потом и к депрессии.

– Всем нам было в последнее время нелегко, – продолжаю я. – Особенно тебе, конечно.

– Да при чем здесь мама!

Он хватает меня за локти и приподнимает их вверх. Я откидываю голову.

– Ты пойми, я вернулся сюда из-за тебя. Ради тебя.

Мне хочется плакать. За всю жизнь не припомню, чтобы кто-то говорил мне такие вещи – если б он знал, как много для меня это значит. Не знаю, что ответить, просто гляжу ему в глаза и чувствую, как высоко вздымается моя грудь.

– Я постоянно думаю о том, чтобы заняться с тобой любовью. Совсем измучился. Хочу, чтоб ты это знала.

Он отпускает мои руки, поворачивается и идет обратно к своему столу.

Стою и не двигаюсь. Кажется, сам воздух ожил и, если я шевельну хоть рукой, вся жизнь моя толкнется в определенном направлении. Не знаю, куда идти. Грудь что-то сжимает. Я резко поворачиваюсь кругом:

– Ах вот как?

Он сидит за столом как ни в чем не бывало, перебирает бумаги.

– Ты заявляешь мне такое, а потом делаешь вид, будто ничего не произошло?

– А что такого я сказал? – удивляется он, хрустя круассаном и отхлебывая кофе. – Это ж все между нами тянулось годами, с той самой минуты, как мы выбрались из нашей коляски.

– Но ты не должен был об этом говорить, ты переступил черту. Назад не вернешься.

– А я и не хочу возвращаться.

– Зато я, может быть, хочу. Ты об этом подумал?

– А ты действительно хочешь?

– Да, – твердо говорю я. – Я хочу, чтобы все вернулось назад и стало как прежде, потому что чувствую: ты будешь ко мне приставать.

– И не собираюсь.

– Смотри, мы с тобой работаем одни, совсем близко, в этом помещении мы всегда рядом, – оглядываю комнату. – И как мы будем теперь вести себя?

– В этой комнате больше пятисот квадратных футов, а кроме того… да не собираюсь я к тебе приставать, успокойся.

– Интересно, с чего это вдруг? Зачем тогда говорить, если не собираешься? Почему это не собираешься? Потому что у нас с тобой семьи? Потому что ты не хочешь испортить нашу дружбу, добрые отношения? Или, может, у тебя не стоит?

– Думаешь, не стоит?

– А что, стоит?

– Хочешь, проверим?

– Нет. Сначала докажи, что стоит.

Опираюсь ягодицами о стол, складываю руки на груди, поджимаю губы. Сердце стучит, но я очень разозлилась. Жду, чтобы он пошел на попятную и извинился.

Но он, похоже, и не собирается. Расстегивает штаны.

– Может, поможешь?

Я молчу, не отвечаю. Пытаюсь привести в порядок спутавшиеся мысли, снова гляжу на него… Интересно, он, оказывается, обрезанный… когда успел?

– Расстегни кофточку, – говорит он.

Послушно расстегиваю. На мне красивый кружевной лифчик, я купила его на январской распродаже. Темно-синего цвета, в стиле «балконетт», груди из него так и вздымаются белоснежной волной. Он не делает попытки их потрогать, просто сидит и смотрит.

– Когда это ты успел обрезаться?

– Еще когда было двенадцать. Слишком тесная была крайняя плоть.

– Ты мне не говорил.

– Не мешай, дай сосредоточиться, – говорит он, смотрит на меня, а у самого глаза так и горят. – Должен же я доказать тебе кое-что.

Не могу сдержать улыбку, а потом и смеюсь, потому что происходящее и смешно, и нелепо. Груди мои так и колышутся от смеха. И кажется, ему это нравится. Это видно – у него сразу встает.

– Удовлетворена?

– Более или менее.

Я отхожу, застегиваю блузку, слышу, как он застегивает штаны. Звонит телефон. Он берет трубку, с кем-то говорит как ни в чем не бывало. Я сажусь за свой стол. Что это только что было? Меня всю так и трясет.

Он заканчивает разговор и смотрит на меня:

– Ну что, все?

Сердце мое замирает.

– Что – все?

– Да ничего. Просто мне показалось, мы с тобой играем в детскую игру «покажи мне свою, а я тебе свою».

– С чего ты вдруг затеял это, а, Юан?

Он крутит головой, словно удивляется, как это я не понимаю столь простых вещей.

– Мы с тобой давно уже мертвые.

Ловлю его взгляд, вижу в глазах желание и нежность, а также искорку страха. Поднимаюсь, подхожу к нему, встаю напротив, спускаю брюки, потом трусы, не очень, конечно, изящным движением, это все придет потом. А сейчас просто сдергиваю резким движением вниз. Закрываю глаза. В мозгу кто-то отчаянно вопит: «Что ты делаешь, черт бы тебя побрал?!» Голос пытается напомнить мне, что я мать семейства. Голос кричит и не умолкает, и я вижу своих девочек, бегущих на игровую площадку, помпончики подпрыгивают на их шапочках в такт топоту мелькающих ног.

Открываю глаза. Юан во все глаза смотрит мне между ног. Рот полуоткрыт, между зубов виднеется кончик языка. Чувствую дрожь во всем теле, жар распространяется вниз, в паху пылает, и я понимаю, что через каких-то пару минут меня охватит такое желание, что я на коленях буду умолять его сделать это.

– Может, хватит? – говорю я.

– А ты как считаешь?

Я падаю, стремительно и безвозвратно, с ног до головы охватывает сладкое чувство, словно все тело насквозь пронизывает некий свет. Последняя попытка. Вызываю в сознании образ Пола: вот он сидит со своими студентами, терпеливо обсуждая с ними тонкости курсовых, вот смотрит на меня, когда приходит с работы, обнимает, прижимает к себе, спрашивает, как прошел день, подбадривает меня, хвалит, занимается со мной любовью, дает мне деньги, тратит на меня время, отдает мне всего себя. Думаю про девочек – как они держатся за мои руки, как засыпают рядом со мной, как рисуют мне поздравительные открытки с большими красными сердечками, как целуют меня и кричат: «Я люблю тебя, мамочка!» – и ветер далеко уносит их крики. Думаю про Мо, как она плакала на моей свадьбе, как ухаживала за мной, словно за собственной дочерью, как любила нас с ним обоих.

– Если б можно было повернуть время вспять, я бы в лепешку разбилась, чтобы все сделать иначе, – говорю я. – Когда ты уехал в Глазго, я собиралась поехать следом и отыскать тебя. Сколько раз представляла себе, как я появляюсь в доме твоего дяди, какой для всех это был бы сюрприз. И как ты уходишь от меня, тоже представляла…

– Я бы не ушел от тебя, – говорит он и сажает меня к себе на колени. – Ни за что не сделал бы такой глупости.

Он начинает целовать меня – так нежно, что я едва чувствую. Кожа моя словно поет и ликует от радости. Запускаю руку ему под футболку. Грудь такая теплая, пальцы запутываются в волосах.

Вот так у нас и начинается.

В первый раз мы любим друг друга – вся энергия ожидания, удивления, всех наших грез и фантазий вспыхивает от одного прикосновения тел, словно на едва тлеющие угли пустили струю чистого кислорода. Я утрачиваю всякий стыд. Уж на что широко раскинула ноги, так нет, мне кажется, мало. Хочу продемонстрировать ему весь свой опыт, все, на что я способна. Мы сливаемся с ним всецело и полностью, его тело мне кажется моим, а мое – его телом. Кажется, будто это он сотворил меня. Острое желание обладать им пронизывает самые отдаленные уголки моего организма. Мне он кажется сильным, теплым, восхитительным, я хмелею от восторга, глядя на него, так что кружится голова.

Но едва лишь я покидаю мастерскую, потому что уже вечер и надо идти домой, меня начинает безжалостно терзать чувство вины. Зачем я это сделала? Ну зачем? Я же люблю Пола, люблю детей, обожаю их и свою нынешнюю жизнь. Конечно, иногда она кажется скучноватой и однообразной, но привязанность моя к семье очень глубока и вполне меня удовлетворяет.

В конце концов прихожу к заключению, что это была просто вспышка чистейшей похоти. И больше этого не повторится. Хватит. Стою под душем минут пятнадцать. Такое чувство, словно я вся покрыта его эманациями, боюсь, что Пол почувствует на мне этот запах. На скорую руку готовлю ужин и, сказавшись усталой, ложусь спать раньше обычного.

На следующий день работать не иду. В десять утра звонит Юан:

– Ты сегодня придешь?

– Нет.

– Почему?

Я щурю глаза:

– Боюсь… очень.

– Значит, так, даю тебе час, не придешь, приду к тебе сам и заберу, понятно?

И я покорно отправляюсь к нему в мастерскую. И мы делаем это, снова и снова. Рискуем, конечно, но стараемся риск свести к минимуму. Моника в мастерской почти никогда не бывает, но на всякий случай я покупаю такие же простыни и, когда мы с ним весь день только и делаем, что валяемся в постели, меняю их. Даже стиральный порошок, которым я их стираю, у меня точно такой же, как и у Моники. Текстовыми сообщениями мы не обмениваемся. По электронной почте тоже не переписываемся, по телефону друг другу не звоним, разве что в случае, если дело касается детей. И не больше раза в неделю. Тщательно следим, чтобы неожиданно не нагрянули Сара или Том.

Иногда я начинаю наезжать на него. Не могу ничего с собой поделать. Хочется его понять. Хочется знать, за что он меня любит, чтобы я могла дорожить его любовью, беречь ее, питать и лелеять, делать все, чтобы она не умерла.

– Почему ты женился на Монике?

– Моника хороший человек, Грейс. Она много работает. Она мне верна. Она меня любит. И я ее тоже за это люблю.

– Больше, чем меня?

– По-другому.

Вопросы возникают сами собой, не могу остановиться.

– А если бы тебе пришлось выбирать между нами?

– Не знаю, что сказать. Она мать моих детей.

– Значит, выбрал бы ее, так, что ли?

– Ничего это не значит. Я же сказал, не знаю.

Но мне и этого мало:

– А в сердце твоем кто, она или я?

Он долго смотрит мне в глаза. Я жду, и, пока жду, мне приходит в голову, что ответ получать что-то не очень хочется. Закрываю лицо руками, гляжу на него между пальцами.

– Прости. – Кажется, я сделала ему больно. – Прости. Прости.

– Давай с тобой кое о чем договоримся сразу. – Он берет меня за руку, целует в запястье. – Во-первых, не затевать разговоров о моей жене и о твоем муже. Никогда.

– Понимаю. Давай.

И мы с ним вырабатываем следующие правила:

1. Никогда не обсуждать секс – его с женой и мой с мужем.

2. Никогда не говорить о будущем и о том, что случится с каждым из нас, если мы расстанемся.

3. Всячески противиться любым предложениям провести время вместе семьями, какое бы давление на нас ни оказывалось.

Брак – это любовь и взаимное доверие, верность и честность, так должно быть. То, что делаю я, – это неправильно, это ошибка, неблагоразумная и опасная. Но, боже мой, как трудно сойти с этой дорожки! Я понимаю, наш роман имеет много преимуществ перед браком. В наших отношениях нет мертвящей ежедневной рутины, мелочных забот. Юан для меня всегда мужчина, не муж и не кормилец, не человек, которого можно попросить вынести мусор или сбегать в магазин за собачьим кормом. Наши отношения питает высокооктановая смесь любви и чувства утраты. Мне совершенно неинтересно, умеет ли он готовить омлет, не забывает ли вовремя отправить грязное белье в корзину. Главное, чтобы он больше улыбался, чтобы позволял гладить себя, любить и знать, чем он живет и что придает ему силы.

Сейчас не девятнадцатый век. Мы вполне могли бы бросить свои семьи и создать новую. Конечно, процесс был бы неприятный, тягостный, даже отвратительный, но многих это не останавливает. Мы тоже размышляем об этом и даже обсуждали такой вариант. Но только один раз. Мне нельзя совершать еще одной ошибки. Хватит и этой: завести роман было ошибкой. Я понимаю, но эта ошибка еще не самая худшая, куда хуже было бы разрушить сразу две во всех остальных отношениях счастливые семьи.

Так проходит восемь месяцев, и мы решаем прекратить нашу связь. У нее все равно нет будущего, а страдания, которыми грозит разоблачение, значительно перевесят получаемое удовольствие, от счастья же семейной жизни нам отказываться нельзя. Я знаю, что поступаю правильно, я снова становлюсь честной и порядочной женой и матерью. Я делаю то, что является благом для всех нас, что надлежит делать в данной ситуации, и мне должно быть приятно делать это, но ничего подобного, напротив, меня охватывает совершенное отчаяние, словно у меня отняли часть моего «я», причем самую важную. Меня мучит бессонница, предрассветные часы я провожу, скрючившись на кафельном полу ванной комнаты.

Юану не лучше. Он выглядит изнуренным, словно его выпотрошили, с клиентами разговаривает раздраженно, то и дело зевает. Мы все еще работаем вместе в его мастерской, но сидим спиной друг к другу, опустив голову, и друг на друга стараемся не смотреть.

Потом становится легче. Я все больше работаю дома, а Юан получил грандиозный проект в Данди, и ему приходится сидеть там в конторе с утра до вечера. Так мы выдерживаем четыре года. А потом – здрасте: у меня плохое настроение, депрессия. У Пола умерла мать, Эду поставили диагноз – болезнь Альцгеймера. Я работаю, пытаюсь не думать о горе, которое переживает Пол, не думать о том, что ждет впереди Эда. Мы с Юаном одновременно подходим к чайнику, наши руки соприкасаются. Я начинаю плакать. Он тащит меня в спальню, и весь оставшийся день мы валяемся в постели, блаженствуем, наслаждаемся физической близостью, наверстывая упущенное.

Три недели возобновленной любви, и вдруг мы делаем страшный промах. Сара и Элла едва не застают нас в постели. И снова мы все прекращаем. Это дается нелегко и болезненно, но мы это делаем. Проходит еще четыре года, и тут является Орла.

Глава 12

Меня мучит повторяющийся ночной кошмар. Когда я расстроена, мне снится один и тот же жуткий сон, он приходит регулярно и терзает меня. Мне снится стук в дверь. Я открываю: на пороге стоят двое, руки в карманах черных плащей, они одновременно достают документы и подносят к моему лицу. Один молодой, с квадратной челюстью; второй старше, выше ростом и крепче физически, безобразный шрам тянется у него от виска вниз через всю левую щеку, словно серебристый след, оставленный слизняком.

– Миссис Грейс Адамс?

Я киваю.

– Не соблаговолите ли пройти с нами в полицейский участок? – говорит высокий. – У нас есть основания полагать, что в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году вы были причастны к смерти одной девочки. Не припоминаете, миссис Адамс?

Хитрое, злобное, глумливое лицо его вдруг превращается в рожу демона с рогами и горящими, как угли, глазами. Шрам раскрывается, и из него выползает огромный слизняк. Длинные рожки противной твари шевелятся, ощупывая пространство, и вдруг тянутся прямо к моим глазам.

Я просыпаюсь, закрыв лицо ладонями. Кажется, сейчас нащупаю слизь, но ничего не нахожу. Это я, вот моя плоть, мои кости. Не хочу будить Пола, потихоньку выскальзываю из постели, спускаюсь, завариваю чай, сижу на диване, поджав ноги, и жду, когда успокоятся нервы. Тут уж ничего не поделаешь, говорю себе. У меня врожденная предрасположенность к кошмарам, не я одна такая. И психоанализ тут не поможет. Нет никакого смысла вдаваться в тонкости проблемы вины и раскаяния. Все равно толку не будет.

Уже два часа ночи, сна ни в одном глазу, адреналин в крови бурлит. Я понимаю, что возвращаться в постель незачем, и иду на кухню, готовлю паштет, достаю для пикника столовые приборы, стаканы.

Орла была права: я завязла в болоте. Все так, как она говорила: я вечно соскальзываю в прошлое, постоянно вспоминаю о Розе, оживляю в памяти ту ночь, вцепившись в Юана, вижу себя в его глазах; ту самую, которая существовала до злополучного лагеря, открытую, честную, искреннюю. Все это время я пыталась успокоить, смягчить чувство вины тем, что устраивала счастливую семейную жизнь с ее любовью, чувством долга, обязанностями. Я сделала отца Розы счастливым человеком. Пол меня любит, и я тоже люблю его. И тем не менее что я делала все эти годы? Пыталась отсрочить минуту, когда придется платить за свое ужасное деяние. Время шло, и ставки лишь увеличивались. Я могла бы до сих пор жить за границей – так нет же, приехала обратно в родные места. И живу не только там, где это случилось, в самом сердце трагедии, но еще и замуж выскочила за отца Розы. Более эффектное воплощение сценария собственной судьбы трудно себе представить, даже если бы я нарочно планировала ее в этом ключе.

А тут еще Юан. Перезванивая мне вчера, он уже знал, что Орла успела поселиться и живет в Файфе. Жена, конечно, сразу же сообщила ему об этом после нашей встречи на берегу. Я спросила его, почему Моника была так расстроена. Действительно ли из-за давнишнего романа ее бедного отца, или тут еще какая-то причина? Он не знал или не хотел затрагивать тему «романа»: похоже, само это слово было ему неприятно, оно прямо намекало на то, что случилось снова и с нами. Спросил, когда я приду работать. Я ответила, что, как мне кажется, нам больше нельзя оставаться наедине. Сказала, что случившееся в понедельник больше не повторится. Этого нельзя допускать. Он ответил, мол, конечно нельзя. Он все понимает. Но ведь нам надо обсудить наши действия относительно Орлы. Я сказала, что на выходные Пол с Эдом уезжают рыбачить, а мы с девочками отправляемся в Эдинбург. Так что воскресенье в его распоряжении, он должен встретиться с Орлой и подкупить ее. Или убедить другим способом. «Я все понял, положись на меня», – сказал он, и разговор на этом закончился.

К пикнику уже все готово, и я иду обратно в спальню, ложусь в постель, поворачиваюсь к Полу, прижимаюсь всем телом к его спине. Не просыпаясь, он отвечает мне тем же. Закрываю глаза и надеюсь погрузиться в сон, но передо мной всплывает лицо Анжелин, гремучая смесь шарма и сексуальности, на которую мужчины летят, как мухи на мед. Перед ее неодолимыми, развратными, соблазнительными чарами не устоял и отец Моники, и последствия оказались сокрушительными: развал семьи, девочка лишилась отца, а жена мужа.

Я еще крепче обнимаю Пола и пытаюсь изгнать из сознания мысль об аналогичности наших ситуаций. Осталось всего два часа до подъема – надо будет вставать и приниматься за дневные дела; наконец погружаюсь в дремоту, неглубокую и прерывистую. Как только Пол встает, просыпаюсь окончательно.

– Я вот что подумал, Грейс: на кладбище мы могли бы поехать часам к одиннадцати.

– Хорошо. Но для начала я приготовлю завтрак, – отзываюсь я и рывком ставлю обе ноги на пол.

День сегодня теплый, небо безоблачное и высокое. Все семейство собирается за столом, мы завтракаем, а потом грузимся в машину. Эд садится между девочками, сидит прямо, словно аршин проглотил. Последние пару дней он почему-то избегает общения со мной. Всякий раз, когда я смотрю на него, он отворачивается. Уж и не знаю, может, таковы симптомы болезни Альцгеймера? Я пыталась заговорить с ним об этом, но, когда спросила, в чем дело, не случилось ли чего, он бросил на меня испепеляющий взгляд:

– Если сама не догадываешься, тебе же хуже, а у меня не спрашивай.

Останавливаемся у могилы Розы. Мы с Полом и девочками садимся на травку. Эд ковыряется в земле перед могильным камнем, сажает свежие цветочки. В душе моей усиливается волнение, словно в море перед бурей. Поездка на кладбище снова напоминает, что вся жизнь моя вращается вокруг Розы и будущее зависит от моей способности сохранить произошедшее много лет назад в тайне.

– Мама! – говорит Дейзи. – Ты сегодня прямо как сонная муха. Случилось что?

Пол поворачивает ко мне голову. Остальные тоже смотрят на меня.

– Нет-нет, все в порядке, – спохватываюсь я, снова растягивая губы в улыбке. – Прости, что ты сказала?

– Я спросила, как вы с папой поженились. Вы нам никогда не рассказывали.

– Ну… познакомились в «Ла Фароле» через несколько месяцев после смерти Розы, – выручает Пол. – Нет, вообще-то, тогда это заведение называлось не «Ла Фарола», а «Доннины объедки».

– «Доннины объедки»? Вот это название! Как у какой-нибудь дешевой забегаловки.

– Ну нет, ресторанчик был неплохой, правда, дорогая?

Он смотрит на меня, и я киваю.

– Донни в душе был гурман, хотя и скрывал это, – говорю я.

– Донни опережал свое время, – подхватывает Пол. – Для закоренелых шотландцев меню у него было слишком изысканное. Ни тебе ливера в рубце, ни картошки в горшочке – нет, это не для Донни. Если я правильно помню, теща у него была итальянка.

– Она вечно сидела на кухне в своей черной шали, – продолжаю я. – И то и дело покрикивала: «Ах ты, лентяйка такая» и «Ах ты, негодный мальчишка» – по-английски она больше ничего не знала.

– А ваша мама работала там официанткой. Носила миленькую такую униформу с коротенькой юбочкой, выставляя напоказ свои стройные ножки.

– У тебя она еще осталась, мама? – спрашивает Дейзи. – Отличный был бы маскарадный костюм.

– Наверно, валяется где-нибудь на чердаке.

– Между прочим, скоро у меня день рождения. Может, наденешь ради меня в честь праздника? – смеется Пол.

Я тоже смеюсь, а Элла корчит недовольную гримасу.

– Ты что, против? – спрашивает она.

– Ну а дальше? – Дейзи наклоняется к отцу и треплет его по коленке. – Небось кормила тебя до отвала.

– Я вообще перестал питаться дома. Тем более что повар из меня никакой, сама знаешь.

– И не говори!

– И не говорю.

Дейзи смеется.

– В общем, в неделю как минимум пару раз я как штык являлся туда. И мы разговаривали. Выяснилось, что у нас много общего. Потом мы стали вместе ходить на теннис, много гуляли, ваша мама брала с собой альбом для набросков, я – фотоаппарат.

– Как скучно! – говорит Элла.

Остальные не обращают на нее внимания.

– А как дедушка с бабушкой отнеслись к тому, что ты так рано выходишь замуж?

– Их не пришлось долго уговаривать. – Пол ловит мой взгляд. – Когда они увидели, как мы любим друг друга, – он наклоняется и целует меня в губы, – всякие сомнения, если они и были, сразу отпали.

– Может, хватит слащавых воспоминаний? – говорит Элла, обрывая лепестки лютика. – И вообще, для чего мы здесь собрались? Надо говорить про Розу.

– Я помню Розу, – говорит Эд, стоя на коленках и повернувшись к нам. – У нее был свой набор садовых инструментов, и она всегда после работы в саду мыла их дочиста под струей воды, чтобы можно было унести в свою комнату. Обожала помогать мне.

Я встаю, чтоб размять ноги, а Пол тоже начинает рассказывать про Розу. Дорожка впереди чистая до самого спуска к морю. Если пойти в обратную сторону, там будет церковь. Построенная из камня, она уже успела обветшать от бурь и ветров. Уже более двух сотен лет эта церковь стоит здесь, на вершине холма, принимая на себя удары непогоды. В ней мы с Полом венчались – в моей памяти до сих пор ярка эта картина: Пол перед алтарем, вот он оборачивается, берет меня за руку и все время обряда не сводит с меня глаз. Как горячо я его любила тогда, просто без памяти. И до сих пор люблю. Правда, уже по-другому. И виновата в этом я, именно я все испортила, а не он. Когда в моей жизни снова оказался Юан, во мне словно что-то родилось заново. Сама не могу это объяснить, но Юан много дает мне, некое чувство, некое подобие любви, некое подтверждение моего существования, без которого почти невозможно жить. Но как мне любить двух мужчин сразу? Разве такое возможно?

Поворачиваюсь, иду обратно и вдруг вижу, что там у них кто-то еще… какая-то женщина. Осанка, наклон головы – меня словно в один миг отбрасывает в прошлое. Это Анжелин. Вспоминаются каникулы, которые мы провели вместе в Ле-Туке, когда нам с Орлой было по четырнадцать лет. Орла долго боролась тогда с беспокойством, наблюдая, как мать флиртует с чужими мужчинами, а потом вообще на несколько дней исчезла, не сказав никому ни слова.

Но нет, не может быть, эта женщина не Анжелин, она слишком молода. На ней красные, открывающие щиколотки брючки, белая кофточка. Прямые волосы лежат на плечах… ах вот почему я не признала ее сразу. Она сходила в парикмахерскую и выпрямила волосы, теперь нет локонов, завитков, смягчающих острые углы ее скул, и лицо ее кажется более худым и костлявым. Подходя ближе, вижу, что она не только отказалась от простой, неброской одежды, но и лицо размалевала макияжем. Серый цвет глаз подчеркнула тенями, удлинила и загнула вверх накрашенные ресницы. Дейзи с Эллой как зачарованные разглядывают ее туфельки, которые она сейчас сбрасывает, держась одной рукой за руку Пола. Элла немедленно надевает туфли и начинает расхаживать туда-сюда, не отрывая от них восторженных глаз.

– Они тебе очень к лицу, просто потрясающе! – восклицает Орла. – Могу подсказать, где продаются, хочешь? – Она всплескивает руками. – Нет, мы сделаем лучше! Приглашаю вас обеих в поход по магазинам! Я вернулась на родину, домой, мы с вашей мамой старые подруги, и я могу стать вам…

– Вместо тетушки? – подхватывает Элла, передавая туфельки Дейзи.

– Точно!

– Мама! – Дейзи наконец замечает, что я тут и наблюдаю за ними. – Как ты считаешь? Орла приглашает нас…

– Орла! Вот это сюрприз! – перебиваю я, пока Дейзи не успела закончить про воскресный поход по магазинам. – Значит, вернулась к нам в поселок?

– А куда же мне еще возвращаться? – Она раскидывает руки в стороны, закрывает глаза и кружится на месте. – Лучше места во всем мире не найдешь!

– Да, у нас тоже было такое чувство, когда мы вернулись сюда, – говорит Пол и смотрит на меня. – После свадьбы мы жили в Бостоне, правда, Грейс?

– Правда, – цежу я сквозь зубы.

В груди у меня все пылает от ярости, и, как ни парадоксально, одновременно я чувствую холодный, как сталь, собранный в одной точке гнев такой силы, какого у меня в жизни еще не бывало. И все это бушует во мне, окатывая меня то ледяной, то обжигающей волной.

Орла бросается ко мне, обнимает, гладит по голове, поправляет волосы.

– Ну-ну, расслабься! Я ничего не буду говорить. Не сейчас, – шепчет она мне на ухо.

Я стою неподвижно, как столб, онемела, даже оттолкнуть ее от себя не могу.

– А у вас тут пикник! – восклицает она. – Как это чудесно! По какому случаю?

– Годовщина смерти Розы, – отвечает Пол.

– Ах да, конечно… простите, – говорит она, кладя ладонь на руку Пола. – Какая я глупая. – Она оглядывает всех нас с торжественным и важным видом. – У вас семейное мероприятие, а я приперлась тут…

– Да нет, ничего, – говорит Пол. – Мы уже как раз собирались на берег, чтобы там продолжить. Хотите с нами?

– Ой, неудобно… Не сомневаюсь, Грейс приготовила много вкусностей, она это умеет, – Орла бросает на меня восхищенный взгляд, – но мне не хочется вам мешать.

– Да вы совсем не помешаете, – говорит Пол и смотрит на меня, ждет подтверждения. – Грейс набрала полные сумки, на всех хватит и еще останется, правда, Грейс?

– Я думаю, у Орлы сейчас и так много дел – с переездом и все такое, – говорю я. – Как-нибудь в другой раз.

– Грейс права. В коттедже так много работы, надо все приводить в порядок, столько сделать… настоящим домом назвать его пока трудно. – Орла радостно вздыхает. – Но я могу этим заняться когда угодно, переехать успею всегда, у меня уйма времени.

Я молчу, никак не реагирую. Стараясь запугать меня каждым своим замечанием, она здорово перегибает палку. И у нее ничего не выходит. Я чувствую в груди странную силу, мне кажется, я могу сейчас справиться с чем угодно и с кем угодно.

– Роза была такая милая девочка, – говорит она, поедая глазами Пола. – Нам с Грейс было очень приятно присматривать за ней в лагере, правда, Грейс?

Я продолжаю молчать.

– Помнишь, как она любила одну песенку, мы все ее пели? Как же ее… – Она делает вид, что пытается вспомнить. – Народная песня, очень известная. А еще Роза хотела научиться играть на гитаре.

– Я об этом не знал… – Пол вопросительно смотрит на меня.

– Не помню, – говорю я, прекрасно понимая, что Орла лжет, как всегда, но будь я проклята, если стану сейчас с ней спорить, играть с ней в ее игры, она только этого и добивается.

Эд с девочками уже спускаются в сторону пляжа, и я провожаю их взглядом.

– Да… но нам пора, – говорит Пол, поднимая с земли корзину с едой. – Грейс, ты напомнила Орле про воскресный ланч?

– Нет, но сейчас напомню, – отвечаю я и беру Орлу под руку. – Провожу тебя до ворот.

Даю ей пару секунд, чтобы быстренько попрощаться, и веду наверх, в сторону, противоположную пляжу. Моя настойчивость удивляет ее, но мне удается увести ее подальше от ушей моих близких до того, как она делает попытку освободиться.

– Если не возражаешь, – говорит она, отнимая руку.

– Так вот, насчет воскресенья, – говорю я, полная решимости оставить приглашение на воскресный ланч в силе: пусть приходит, но она столкнется у нас дома с Юаном, нас там не будет. – Мы вот что подумали: может, у тебя будут какие-то пожелания? Скажем, что-нибудь вегетарианское… в общем, в таком духе.

– Правда? – Она складывает руки на груди.

– Честное слово. – Я повторяю ее жест. – Так что скажешь?

– Нет пожеланий. Мне все равно. Интересно другое… – Она нервно притопывает носком туфельки. – Ты утащила меня от своих так быстро… Что-то хочешь от меня утаить?

Она снова предвосхитила мои намерения. Несмотря на раздражение, я улыбаюсь:

– Просто мне не понравилась та чушь, которую ты несла насчет пения народных песен в лагере.

– Но прозвучало вполне правдоподобно. И Полу понравилось. Ведь и ты делаешь то же самое, верно? Лжешь Полу, а он на седьмом небе от радости.

– Я никогда ему не лгала.

– Даже случайно? – Она наклоняет голову набок, и волосы ее сползают с плеч. – А часики-то тикают, Грейс.

– Чего ты хочешь? Денег?

– Неужели ты думаешь, что я делаю это из-за денег? – Она презрительно смеется.

– Но тогда почему? Из-за писем, которых я не читала?

Она не отвечает.

Я называю самое тривиальное:

– Совесть нечиста?

Она снова смеется. Нет, скорей хихикает, и нервы мои звенят, едва выдерживая этот отвратительный звук.

– Совесть здесь ни при чем. И вины никакой я не чувствую. Не я же толкнула ее, а ты.

– Тогда почему, Орла? – почти кричу я. – Зачем тебе все это нужно?

Она секунду размышляет.

– Да ни за чем. Просто я могу это сделать, и все.

Она смотрит куда-то в пространство за моей спиной, туда, где пляж, где шумит море.

– В тюрьме у меня было много времени, чтобы подумать. А когда я вышла, сразу приехала сюда, это первое, что я сделала, захотелось посмотреть, как ты поживаешь. И увидела вас с Юаном. Вы шли вдвоем по берегу. И оба такие… – она подыскивает нужное слово, и лицо ее морщится, кривится, в нем появляется нечто маниакальное, и это не может не тревожить меня, – такие вы были… офигенно счастливые.

Я делаю шаг назад:

– Так это, значит, все из-за меня с Юаном?

Она не отвечает. Я продолжаю наблюдать. Она хочет что-то сказать, но тут же закусывает губу. Глаза черные, бездонные. Мысли, похоже, где-то блуждают. Вижу, что в сознании ее всплывают какие-то воспоминания. Понимаю, что сейчас все решится. Если она не заговорит со мной откровенно и честно сию минуту, этого не случится никогда.

– А знаешь что? – Голова ее резко поворачивается ко мне. – Знаешь, о чем я мечтаю? Когда Пол узнает всю правду, он вышвырнет тебя на улицу. А твои дочери откажутся от тебя, не захотят тебя больше видеть. И все от тебя будут шарахаться, как от прокаженной. – На щеках у нее проступают красные пятна. – И еще надеюсь, что раскаяние сгложет тебя и от тебя ничего не останется.

Враждебность ее очевидна, но тем не менее теперь я дышу спокойно.

– Неужели ты так меня ненавидишь?

– Ненависть тут тоже ни при чем. Я тебя презираю. – Капля ее слюны брызжет мне в лицо. – Ты для меня – пешка, ноль без палочки, ничего больше.

Тыльной стороной ладони вытираю щеку и опускаю голову; злость распирает грудь, кипит, ищет выхода.

– Как это я раньше не замечала, насколько ты злобное, мстительное и вредное насекомое. Ведь ты всегда была такой. – Я снова поднимаю голову, гляжу на нее. – Мой тебе совет: остановись, пока не поздно, иначе злоба пожрет тебя.

– Ты что, угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Уж не собираешься ли натравить на меня своего Юана?

Она язвительно ухмыляется, а я в который раз удивляюсь, как это ей удается всегда вычислить мой следующий ход.

– И не собирается ли он поговорить со мной где-нибудь с глазу на глаз? А если у него ничего не выйдет, не перейдет ли он от уговоров к менее джентльменским действиям? – Сверкая глазами, она шепчет: – Понимаю! Пришить, мол, ее – и концы в воду!

– Я не хочу твоей смерти, – откровенно говорю я. – Хочу лишь, чтобы ты уехала.

– Все, что Юан ни задумает, у него прекрасно получается.

Она говорит, а сама обходит меня кругом.

– Ты будешь держать, а Юан сделает все остальное. И тогда руки его будут еще грязней твоих. Все эти годы ты жила, имея на совести смерть. Черт возьми! Что мешает прибавить еще одну? Какая разница? Не волнуйся, сопротивляться я не стану. – Она складывает два пальца и крестится. – Обещаю!

И со смехом уходит, напоследок обернувшись и театральным жестом послав мне воздушный поцелуй.

Ноябрь 1983 года

– Для всех вас этот год решающий. Переломный, можно сказать. Пришло время отделять зерна от плевел.

У нас общее собрание. Всем нам скоро исполняется шестнадцать лет. И учебный год у нас выпускной. Классная руководительница говорит минут пятнадцать. Сидеть прямо и внимательно слушать нет никаких сил, но еще две учительницы зорко следят за нами и записывают имя каждого, у кого шевелится спина, кто рассеян и невнимателен.

– Вам всем нужно сейчас приналечь на учебу и трудиться не покладая рук. Никаких опозданий на уроки. Вовремя делать домашние задания. Все поняли?

Все молчат.

– Отлично, – говорит она. – Ну посмотрим, на что мы способны.

Мы выходим из класса и молча движемся по коридору. Поворачиваем налево. Никто не бежит. Галстучки у всех висят ровненько, пиджачки застегнуты на все пуговицы. Авторучки. Тригонометрические таблицы. Число Авогардо. Меня оставили после уроков, за то что я не выучила новые слова на французском, а училка по физике сказала, что «так выполняют задание только кретины».

Едва дождались сегодня последнего звонка. Мы с Орлой сидим в автобусе. До поселка ехать двадцать минут, и мы обсуждаем предстоящую школьную дискотеку: что наденем, с кем собираемся танцевать, получится ли пронести водку. На полпути водитель останавливает автобус: заметил, что парни на заднем сиденье курят. Делает строгое предупреждение, шагает до конца прохода с видом генерала, угрожая немыслимыми карами, хотя мы все прекрасно знаем, что у него на это нет никаких прав. Потом он снова садится за руль и едет до самого клуба, где все высыпают из автобуса. Мы с Орлой расходимся в разные стороны, она в одну, я – в другую. Я обещаю позвонить и бегу со всех ног, чтобы догнать Юана. Он идет вверх по дороге к нашим домам, противно треща пальцами, каждым по очереди, сначала на одной руке, потом на другой. Он всегда так делает, когда волнуется или о чем-то тревожится.

– Сегодня наши с тобой мамаши поехали в Эдинбург за покупками перед Рождеством.

Он шагает, широко ставя ноги, и я, отдуваясь, стараюсь поспеть за его быстрым шагом.

– Надеюсь, купят мне наконец новый проигрыватель. А ты чего ждешь в подарок?

Он не отвечает. Лицо строгое, сдержанное, словно он что-то обдумывает, очень важное, о чем мне знать не полагается. И продолжает трещать пальцами. Звук этот настолько ужасен, что я стискиваю зубы и хватаю его за руки.

– Макинтош! – орет кто-то за спиной.

Я оглядываюсь. Это Шагс Макговерн, парень, которого все боятся.

– Не оборачивайся, – говорю я.

Юан вырывает руки и оборачивается. Останавливается. Ждет. Я тоже жду. Шагс догоняет. Все лицо его усеяно прыщами, некоторые огромные, багрово-красные, воспаленные, из которых даже гной сочится.

– В общем, тебе крышка, Макинтош.

Указательным пальцем он проводит себе по горлу, а потом тычет им в Юана.

– После футбола, усек?

Он поворачивается и идет обратно в сторону клуба, где его поджидают еще несколько парней.

Сердце мое сжимается. У Юана такое лицо, будто его сейчас стошнит. Я беру его за руку. Он резко отдергивает ее.

– Я все расскажу папе, и твоему папе тоже, и они заявят в полицию, – торопясь, говорю я.

– Я тебе расскажу! Попробуй только, – смотрит он на меня уничтожающим взглядом. – Еще хуже будет.

– Тебе нельзя с ним драться! – шепчу я. – Он же подонок. Он убьет тебя.

– Хватит об этом. И не вздумай никому говорить, поняла? – Он тычет в меня пальцем. – Я знаю, что надо делать.

– Что? – спрашиваю я, толкая его к живой изгороди.

Я действительно чуть с ума не схожу. Щеки пылают, глаза щиплет, сейчас расплачусь.

– Не связывайся ты с ним. Он же безбашенный. Он тебя покалечит, попадешь в больницу.

– Не успеет. Я его сам покалечу.

– Но, Юан…

Я хватаю его за лацканы пиджака, притягиваю к себе. От него пахнет классной доской, и сигаретами, и еще чем-то, присущим лишь ему одному, этот запах, сколько я себя помню, всегда успокаивал и подбадривал меня, был для меня источником силы.

– Я так боюсь, что он изобьет тебя…

Голос мой едва слышен. Я утыкаюсь лицом ему в рубашку, вытираю о нее слезы.

– Ты пойми, тут ничего не поделаешь. Если не пойду сейчас, через месяц или через год все равно придется. Надо покончить с этим делом раз и навсегда.

Он обнимает меня за талию, и весь остальной путь мы идем, прижавшись друг к другу. Доходим до его калитки, он отпускает меня, и я стою, раскачиваясь на каблуках:

– Я пойду с тобой.

– Нет, нельзя, ни в коем случае, – говорит он и трет мне ладони. – Тебя могут застукать. Не волнуйся, со мной ничего не будет.

Он идет по дорожке к дому, потом оборачивается и кричит:

– Спасибо, что переживаешь за меня!

И, проходя в дом, снова оборачивается и улыбается.

Я не сомневаюсь, что вижу его улыбку в последний раз. Наверняка ему проломят голову и его ждет коматозное состояние и инвалидная коляска. В самом крайнем случае выбьют все зубы. Все знают, какой жестокий этот Шагс. Он или мучит животных, или ищет, с кем подраться. Его часто забирают в полицию, совсем недавно забрали за то, что он сломал кому-то ключицу. А в прошлом году отстранили от занятий в школе за наркотики, он их приносил прямо в класс, и два месяца он провел в Эдинбурге, в «доме для нехороших мальчиков», как выразилась моя мама. А когда вернулся, сразу занялся сведением старых счетов – считает, что это Юан настучал на него. А уж если Шагс хочет подраться, от него не отвяжешься.

Футбольный матч молодежных команд начинается в семь часов. Без пятнадцати я стою у окна своей спальни и вижу, как Юан выходит из дома – его одинокая фигура с рюкзачком через плечо спускается по склону холма. Молиться я умею плохо, но остаток вечера провожу на коленях, умоляя Бога защитить его.

К девяти часам я уже места себе не нахожу и, когда раздается звонок в дверь, мчусь вниз, не разбирая дороги и чуть не сбив с ног маму. Это Юан. Я выхожу к нему, осматриваю с ног до головы и вижу, что на нем ни царапинки. Чтобы убедиться окончательно, я даже ощупываю его лицо, руки и грудь.

– Мне бы надо почаще драться, – смеется он.

Я крепко обнимаю его, а он и бровью не ведет.

– Ну, что там было? – Я гляжу на него во все глаза. – У тебя нет даже ни одного синяка!

– Я же говорил, что прибью его первым.

– Как у тебя получилось?

– Он только наклонился, чтобы завязать шнурки, а я ему коленом прямо по морде. Одного раза хватило. Кажется, сломал ему нос.

Он разворачивается на каблуках:

– Вопрос стоял: либо он, либо я… но я сделал так, что получил он. Мороженого хочешь?

– Ты сломал ему нос? – с отвращением переспрашиваю я. – Ну ты даешь, блин.

– Давно пора было это сделать, – отвечает он. – По-другому он не понимает.

Я хватаю плащ, и, держась за руки, мы направляемся в поселок. Каллум уже там, рассказывает направо и налево, что случилось. По его словам, Шагсу досталось очень серьезно, но, при всей их с Юаном непримиримой вражде, он Юана сразу зауважал и ответных действий от него можно не ждать.

Я горжусь Юаном, но в то же время меня кое-что настораживает. Я вдруг вижу в нем такое, о чем раньше не подозревала: безжалостную жестокость, которая мне неприятна и чужда.

Когда возвращаемся домой, Юан кладет мне руку на плечо:

– Ты очень за меня беспокоилась?

– Боялась до смерти. Ты же для меня как брат.

– Брат?

– Не то чтобы брат, – иду я на попятную. – В общем, больше чем просто друг.

– Ну тогда, – с робкой развязностью говорит он, – можешь поцеловать меня, если хочешь.

Сейчас темно, хоть глаз выколи, небо закрыто тучами, звезд не видно, луны нет. Хочу ли я поцеловать его? Сама не знаю. Тревога довела меня до полного изнеможения, более того, рассказ о самой драке расстроил окончательно. Такого Юана я прежде не знала. Не то чтобы я считала, что так делать неправильно, но мне кажется, надо было как-то иначе, по-другому, без насилия и жестокости. Я, конечно, не хотела, чтоб его покалечили, но также не хотела, чтобы и он калечил кого-то.

Однако я его все равно целую за храбрость, и он счастлив. А что мне оставалось делать? Если бы я его не поцеловала, он нашел бы другую, и уж та не стала бы долго думать. А мне этого очень не хочется.

Глава 13

Сегодня четверг. Прошла неделя после того, как мы с Орлой встречались в Эдинбурге. Уже три часа дня, и на работу я не пошла. Но все это время я на ногах, много всяких других дел. Мобильник выключен (я все еще избегаю Юана), время я даром не тратила, провела с пользой – прогуляла Мерфи, а теперь размышляю о прошлом, о настоящем, пытаюсь найти общие точки между тем, что произошло тогда, и тем, что происходит сейчас. Но мне нужна кое-какая информация, и получить ее я могу только в одном месте.

Зову Мерфи, и мы снова идем к машине. Он устраивается спать на своем одеяльце, и я направляю автомобиль вдоль побережья по дороге в поселок. Коттедж, который арендует Орла, расположен на мысу, выступающем в Северное море. Останавливаюсь на некотором расстоянии от места, где, скорей всего, она ставит машину, и высматриваю, нет ли ее автомобиля возле дома. Похоже, нет. Отлично. Я прощаюсь с Мерфи, похлопав его по спине, запираю дверцы и по заросшему травкой берегу около сотни ярдов шагаю к дому.

Снаружи дом выглядит так, будто уже много лет у него не было хозяина и за ним никто не следил. От ветров и соленых брызг сильно пострадала каменная кладка; по углам, а также под окнами она уже крошится. Черепица местами сдвинута, местами даже попадала, и обломки валяются на земле. Сад весь зарос конским щавелем и крапивой, а также жесткой, выше колена, травой. Дверной молоточек болтается на одном гвозде. Придерживая рукой верхнюю часть, с силой стучу. Ответа нет. Стучу еще раз, на всякий случай, потом щитками прикладываю ладони к лицу и всматриваюсь сквозь грязное окно внутрь. Никого не видно.

Я еще никогда не влезала в чужой дом. Не знаю, как это делается. Могу представить, что, если не разбивать стекла или не взламывать двери топором, надо открыть замок хитроумно изготовленной отмычкой или сунуть кредитную карту в щель между дверью и дверной коробкой и осторожно отжать… в общем, чтоб отошла щеколда и дверь сама собой открылась. Но мне не надо делать ни того ни другого – я почему-то не сомневаюсь, что ключ прячется под дверью, в каком-нибудь таком месте, где его всегда оставляла мать Орлы, когда мы были маленькими. Ага, вот он, под камнем средних размеров рядом с первой ступенькой крыльца.

Сую ключ в скважину, бросаю осторожный взгляд назад, поворачиваю, захожу в дом. Внутри так же неопрятно, такая же ветхость, что и снаружи, все выглядит очень мрачно. В затхлом воздухе запах застоявшейся сырости, словно помещение не убирали и не проветривали много лет. Обои в коридоре отклеились и свисают, на потолке темные пятна протечек, одно из них спускается и по стене. Шторы в гостиной кое-как держатся на нескольких зажимах, ковер вытерт, на нем шерсть какого-то животного. Камин покрыт сплошным слоем пыли и сажи, похоже, огонь в нем в последний раз разводили много лет назад. Чугунная решетка с обеих сторон цоколя ощетинилась острыми шипами – не дай бог оказаться в таком месте ребенку.

Никаких следов того, что новая хозяйка взялась за наведение порядка. Помещение совершенно нежилое. Ни картин, ни фотографий на стенах, ни безделушек на каминной полке, ни старых журналов. Ничего. О том, что здесь недавно кто-то обитал, говорят лишь две пустые бутылки из-под виски и остатки ресторанного обеда навынос.

Я перехожу в кухню. Фарфоровая кухонная раковина в старинном стиле испачкана какими-то пятнами чайного цвета, кухонная плита покрыта толстым слоем грязи. Но нельзя терять время – в любой момент может вернуться Орла. Бегло оглядываю ванную и наконец открываю дверь последней комнаты. Это спальня. Вхожу и застываю в остолбенении. Растерянно моргаю: нет, этого не может быть, мне чудится. Я даже на секунду закрываю дверь, а потом снова открываю ее, словно ожидаю увидеть нечто совсем другое. Но нет, все остается так же. Вот оно что. Орла воссоздала здесь свою прежнюю спальню, ту самую, которая была у нее, когда она была еще подростком. Пуховое одеяло той же расцветки в голубенький и желтый цветочек (мы вместе выбирали по каталогу), такие же шлепанцы, и прикроватная тумбочка с тремя ящичками из той же самого твердой породы дуба, и шкаф для посуды, и даже кровать точно такая же, как и тогда, с этикетками, наклеенными как попало по деревянному бортику, и такие же украшения висят на крючке.

Вхожу в комнату с чувством, будто через временной тоннель проникаю в прошлое. Едва дышу. И те же плакаты на стенах: группы «Tears for Fears», «Guns N’ Roses» – и другие тоже. Помню, по краям этих плакатов мы оставляли какие-то надписи и рисунки, комментарии, послания, сердечки. Приглядываюсь и узнаю на полях плаката свой почерк: «Видела тебя в программе „Самые популярные“. Ты был великолепен, Мортен!» – шариковой ручкой с красной пастой.

Меня уже ноги не держат, в коленках слабость, я отступаю и сажусь на кровать. Глазам своим не верю – неужели она сохранила все это? Двадцать четыре года прошло, а у нее тут и прежняя кровать, и тумбочка, даже стеклянный снежный шар, который она забросила подальше в платяной шкаф, когда ей было двенадцать лет. Беру его и трясу, гляжу, как вокруг Эйфелевой башни падают снежные хлопья.

Во всем доме полная тишина, жуткая и зловещая. Она вызывает дрожь, страх, который поселился среди всех этих воспоминаний, страх и чувство опасности, словно пребывание здесь действительно может накликать беду. Чувствую, словно свербит в затылке, и то и дело оглядываюсь, чтобы убедиться: за спиной никого нет. Я встаю, хочу выйти, но каблук цепляется за ручку чемодана, я тяну, чтобы отцепиться, и вытягиваю его из-под кровати. Наклоняюсь, очень хочется заглянуть внутрь. Просто так, бросить взгляд, и все. Открываю.

В нем нет ни одежды, ни туалетных принадлежностей. Зато есть большой цифровой фотоаппарат с мощными линзами. Рядом пачка из нескольких больших конвертов размером со стандартный лист бумаги. Не колеблясь ни секунды, заглядываю в первый. В нем пачка двадцатифунтовых купюр, толстая, как книга. Кладу деньги обратно, лезу во второй конверт. Три новеньких одноразовых шприца в целлофановой упаковке и небольшой пакетик с каким-то коричневатым порошком. Вспоминаю: Анжелин говорила про Орлу, что она наркоманка. Героин? Откуда мне знать. Никогда не видела, не знаю, как он выглядит. В третьем конверте фотографии. Я вываливаю их на пол, раскладываю. И вижу на них Пола, Юана, Эллу и Дейзи; вот мы с Юаном и с собаками, вот Пол рядом с университетом, вот Элла и Дейзи выходят из школы, переходят дорогу, улыбаются.

Я уже знаю, что несколько месяцев назад Орла приезжала в поселок, но видеть это вот так… И Пола, и моих дорогих дочек… У меня сосет под ложечкой, мне не по себе, приходится положить руку на живот, чтобы прошла тошнота. Все это гораздо хуже, чем я думала. Здесь не просто озлобленность или неожиданно охватившее желание разорить осиное гнездо, передо мной настоящее безумие, мания, которая выходит далеко за рамки нормального поведения. Оказывается, она давно уже тайно, украдкой плела свою интригу и собирала про нас информацию.

Меня отвлекает негромкий стук, и не сразу доходит, что это стучат мои зубы. У меня все холодеет внутри, но я уже не могу и не хочу останавливаться. Опустошаю следующий конверт, высыпаю содержимое прямо на пол. Вырезки из газет. Беру одну из них. Она из какой-то канадской газеты семилетней давности. Статья по-французски. Всех слов понять не могу, но суть, кажется, в том, что арестовали какого-то человека, подозревают его в убийстве. Имя жертвы – Патрик Ворнье. Просматриваю текст, ищу имя Орлы, нахожу в середине статьи. Она – жена убитого. Как я и предполагала, тогда я ослышалась, Анжелин сказала, что его звали Ворнье, а не Фурнье, потому-то Юан и не нашел ничего в Интернете о преступлении Орлы. Читаю дальше и вижу, что ее арестовали за то, что она была complice de meurtre – соучастницей убийства.

Читаю дальше, пытаясь понять следующее предложение, как вдруг замечаю, что за окном промелькнула какая-то тень. Кровь застывает в жилах, но только на секунду; я быстро укладываю все обратно, кроме двух вырезок, которые прячу в карман. Вскакиваю на ноги, выглядываю в окно. Никого не видно. Поворачиваю голову слева направо, становлюсь на цыпочки, но не обнаруживаю никого, кто бы мог загородить вид заросшего травой склона, спускающегося к морю. Удовлетворившись, я снова поворачиваюсь к чемодану, как вдруг в поле зрения в окошке появляется чье-то лицо, я вижу взгляд пустых, недоумевающих глаз. Резко вскрикиваю. Это мужчина. Он ухмыляется, но мне не до смеха. Двух зубов у него во рту не хватает, остальные кривые и гнилые. Голова выбрита, в левом ухе серьга. Я узнаю его, это Шагс Макговерн, он выглядит так же зловеще, как и тогда, когда мы были подростками.

Со всех ног бегу по дому, хочу выскочить раньше, чем он дойдет до двери. Не выходит.

– А-а, это ты тут, Грейс?

Мы встречаемся в коридоре. Он входит в дом, осторожно закрывает за собой дверь. Голос хриплый, правое веко дергается.

– Что, ищешь кого-то?

– Орлу.

– Все еще дружите, да?

– Не совсем.

Интересно, по какому это праву Шагс свободно заходит в дом, где живет Орла? В детстве она ненавидела его и пользовалась любой возможностью продемонстрировать ему это. И вдруг в голове мелькает разгадка:

– Что, наркоту принес?

Вопрос срывается с языка сам, я не успеваю ничего сделать.

– А она мне про тебя кое-что рассказывала. – Скаля гнилые зубы, он подходит еще ближе.

Я делаю шаг назад.

– А ты у нас, оказывается, не такая добропорядочная женушка, какую из себя корчишь… Что скажешь?

Сердце сжимается. Пропускаю эти слова мимо ушей, улыбаюсь, надеюсь, достаточно беззаботно.

– Ну ладно, мне надо идти.

Решительно направляюсь к двери, но он не двигается с места, твердо стоит между мной и единственным выходом.

– И куда же ты направляешься?

– Домой, куда же еще. – Стараюсь говорить ровно, но, кажется, удается плохо, голос все равно дрожит. – Меня ждет Пол, будет беспокоиться, пойдет искать…

И снова я пытаюсь пройти мимо него, но он неожиданно подставляет плечо, и я отскакиваю к стене.

– Опа! – Он широко раскрывает глаза, словно хочет извиниться, и тут же всей пятерней хватает меня за волосы. – Ты все еще натуральная блондинка?

Вокруг руки его до самого запястья вьется татуированная змейка. Пальцы его, как и он сам, коротенькие и сильные. Я чувствую их кожей черепа. Я не сопротивляюсь. Не ощущаю ни рук ни ног, в голове шумит, сердце сжимает страх.

– Ты всегда считала себя лучше других, верно, Грейс?

Он подвигается почти вплотную. Под левым глазом желтоватый кровоподтек. От него пахнет пивным перегаром и табаком. Чувствую, меня сейчас стошнит.

– Сучка, всегда задирала нос. – Он прижимается лицом к моей шее и шепчет: – А вот теперь самое время получить, что с тебя причитается. Ну как, не хочешь поцеловать старину Шагса?

Представляю, как он прижимается слюнявыми губами к моим губам, и ужас охватывает меня, придавая сил и смелости. Коленом бью его между ног, он сдавленно охает и сгибается пополам. Проскакиваю мимо, хватаюсь за ручку двери. Опустив голову, одной рукой он держится за промежность, другую тянет ко мне, хочет цапнуть, но я успеваю открыть створку; пулей выскакиваю и со всех ног бегу вверх по склону.

Нельзя сказать, что я хорошая бегунья, но меня подгоняют адреналин и отвращение. Добегаю до машины, прислоняюсь к капоту, хватаю ртом воздух и оглядываюсь. Шагс меня не преследует. Стоит возле открытой двери, прикуривает.

Я хочу открыть дверцу, но тут замечаю, что окошко разбито, а сиденье усыпано осколками стекла.

– Зараза!

Снова оглядываюсь. Шагс стоит, прислонившись к стене дома.

– Скотина, – на этот раз бормочу сквозь зубы и вдруг замечаю на полу кровавое пятно.

А где же Мерфи? Собаки в машине нет.

– О господи!

Еще раз гляжу на Шагса, потом на дорогу в обе стороны, надеясь увидеть Мерфи где-нибудь на травке вынюхивающим кролика или лисицу. Еще пару минут свищу и зову, но пес так и не появляется.

– Что ты сделал с моей собакой?! – кричу я, но ветер относит слова в сторону, и, похоже, Шагс не слышит.

Мерфи прекрасно знает эту местность и мог бы легко найти дорогу домой, если бы не одно «но»: он не боится машин. Не понимает опасности, грозящей ему от движущегося автомобиля. Перед моими глазами уже встает картина: он лежит на краю дороги, истекая кровью… Я быстренько сметаю осколки с сиденья, завожу двигатель. Еду в сторону дома с черепашьей скоростью, внимательно осматривая тротуары, боковые улочки, участки, заросшие травой, площадки перед магазинами. В разбитое окошко задувает ветер, я глотаю слезы и чувствую благодарность, ощущая на лице прохладный морской воздух.

Наконец добираюсь до дому, кое-как ставлю машину, бегу внутрь, чтобы звать на помощь, и застаю на кухне такую картину: Мерфи лежит на полу, а вокруг него хлопочут Дейзи и Элла. Он так и тает от удовольствия, видя к себе такое внимание, а когда замечает меня, не дает себе труда даже встать, ограничивается лишь приветственным постукиванием хвоста по полу. Я припадаю к нему, трусь щекой о его шерсть.

– Вернулся! – бормочу, а он признательно лижет мне щеки. – Какой умный, какой умненький мальчик.

– Мы пытались тебе позвонить, но у тебя телефон выключен.

Является Пол:

– Что, Мерфи удрал от тебя? Странно. Что произошло?

– Мне взломали машину, – говорю я, подняв к нему лицо. – Разбили стекло, и на полу была кровь. Он не ранен?

– Взломали? – Пол трогает мне лоб. – С тобой ничего не случилось? Что-нибудь взяли?

– Нет, я в порядке, и не взяли ничего. – Я снова обнимаю собаку. – А Мерфи, наверно, удрал через разбитое окно.

– У него только маленький порез на голове, кровь уже не течет. Ему повезло – это Орла нашла его, – сообщает Дейзи, и спина моя выпрямляется сама собой. – Он бы мог убежать, заблудиться…

Быстро встаю, поворачиваюсь: бог мой, стоит как ни в чем не бывало. На ней легкое летнее платье – кремовое, открытое. По кромке юбки синие незабудочки. Смотрит на меня нахальным, игривым взглядом. В руке один из моих любимых хрустальных бокалов. Она идет к серванту, берет еще бокал, наполняет и протягивает мне.

– Шампанское, – говорит она. – Мне хотелось как-то отметить свое возвращение. Надеюсь, не возражаешь?

Волна ярости поднимается у меня в груди, готовая выплеснуться фонтаном. Она в моем доме! Она общается с моими родными запанибрата, вешает им лапшу, будто спасла собаку. Наверно, возвращалась в свой коттедж, где у нее была встреча с Шагсом, увидела мою машину и не устояла перед искушением разбить окно и похитить Мерфи. Справа от меня стойка для ножей. Я могу схватить любой, стоит лишь руку протянуть. Вон тот, самый большой, которым я обычно режу тыкву. Взять бы сейчас его и всадить ей в грудь по самую рукоятку. Чтобы кровь ударила фонтаном. Интересно, легко ли войдет лезвие, или придется приложить усилия? Будет ли она кричать?

– Где ты нашла Мерфи?

– На улице, – отвечает Орла и подносит к губам бокал. – Заблудился.

– Как ты узнала, что это наша собака?

Вопрос звучит категорично, почти враждебно. Чувствую, что Пол и девочки тревожно смотрят на меня, потом переглядываются.

– Так на нем же ошейник с твоей фамилией и номер телефона.

– Ну ладно, спасибо.

Я вспоминаю про фотографии моего семейства, разбросанные по полу ее спальни, похожей то ли на склеп, то ли на храм, где она молится на свое отрочество.

– А теперь – до свидания. Я тебя не задерживаю.

– Грейс! – Пол нерешительно улыбается. – Я пригласил Орлу остаться и выпить с нами. – Одной рукой он обнимает меня за плечи и осторожно трясет. – Тем более что она, считай, спасла нашего беднягу Мерфи. Подумай, какую она оказала нам услугу.

– Тебе это покажется странным, Пол, но никакой услуги она нам не оказывала, – холодно говорю я, хотя внутри у меня все кипит, – и сейчас должна уйти.

Орла трогает Пола за руку легким, почти поглаживающим движением:

– Я не хочу доставлять вам беспокойство.

Она широко распахивает глаза, пытаясь выглядеть невинной и уязвленной одновременно, и хотя Пол человек неглупый, он купился – игре Орлы могла бы позавидовать любая кинозвезда со всеми ее «Оскарами».

Я вижу, что он уже совсем слюни распустил, и мне становится очень горько.

– Ну ты и штучка, – цежу я сквозь зубы.

Так, я уже все решила. Понимаю, что очень сейчас рискую. Если буду стоять на своем, она может рассвирепеть и тут же выложить всю правду о смерти Розы, но то, что я только что видела в ее спальне, плюс разбитое стекло в машине, плюс наглые попытки втереться в мой дом, завоевать доверие тех, кого я люблю, – считаю, что все это более важно, чем тайна, которой уже двадцать четыре года.

– Вали из моего дома, к чертовой матери!

– Грейс!

– Мама!

Пол с девочками глядят на меня со страхом и изумлением. У близняшек раскрыты рты, муж хмурится и качает головой. Орла отшатывается, как от удара, на лице испуг, глаза полны слез.

Пол берет меня за руку, тащит в коридор:

– Какая муха тебя укусила?

– Орла нам враг. От нее добра не жди, она… она… – Я запинаюсь, подыскивая подходящее слово. – Ей ни в чем нельзя верить, Пол. Она вертит людьми как хочет, она неискренняя, она коварная и лживая. Испорченная насквозь, порочная, дай ей волю, она с радостью убьет нашу собаку. Она способна не моргнув глазом разрушить нашу семью.

– Что? – недоверчиво спрашивает Пол. – С чего это ты взяла?

– Это она разбила окно в моей машине. И поранила Мерфи.

– Откуда ты знаешь? Ты что, сама видела?

– Нет, не видела. Но я хорошо знаю, на что она способна, знаю, что никто, кроме нее, не мог это сделать. – На этот раз я не сдерживаю эмоций. – А в доме у нее я видела Шагса Макговерна. Принес ей наркотики.

– Как это могло прийти тебе в голову, что за безумие! – Он делает над собой страшные усилия, чтобы поверить мне. – И откуда ты все это знаешь? А что касается твоей машины, у нас в поселке такое не редкость. Не понимаю, почему надо обвинять именно Орлу.

– Да потому, что это сделала она!

Прижимаю пальцы к вискам и лихорадочно думаю: рассказать про ее спальню, про фотографии и все остальное или нет? Нет-нет, если расскажу, неизбежно придется рассказывать и про Розу… это невозможно, нельзя. Я беру его за руку.

– Понимаю, все это кажется нелепостью. Понимаю, кажется, будто я все придумала, но это не так, Пол. Честное слово. Прошу тебя, верь мне. Хорошо?

Он вздрагивает, потом неуверенно улыбается:

– Конечно, конечно, я тебе верю.

– Тогда, прошу тебя, скажи ей, чтоб ушла.

Пару секунд он смотрит мне в глаза.

– Хорошо, скажу. – Он тяжело вздыхает. – Но давай сделаем это как-нибудь поделикатней.

Мы возвращаемся на кухню. Девочки, кажется, оправились от моей вспышки.

– Посмотри, мама! – Элла держит передо мной раскрашенную футболку. – Посмотри, что нам Орла подарила!

У Дейзи тоже в руках футболка, цвет и рисунок другой, но покрой такой же модный и дорогой. А когда девочки глядят на ярлыки, Элла визжит от радости, а Дейзи бежит к Орле обниматься.

– Запоздалые подарки на день рождения, – говорит Орла, легкая, как колибри, бесстыжая и нахальная, как стервятник. – А это для вас, Пол.

Она целует его в обе щеки и протягивает блестящий пакет размером с книгу.

– Собиралась принести в воскресенье в благодарность за гостеприимство, но… – она бросает на меня пристальный взгляд, – случайно утром столкнулась с мамой Грейс, и она сказала, что в воскресенье вы уезжаете… порыбачить решили?

Я молчу, словно в рот воды набрала. Так, значит, она разнюхала, что воскресный ланч отменяется? Ладно. Мы с Юаном придумаем, когда встретиться с ней в другое время, договориться, в общем, сделать все, что нужно.

– Мм… – Пол наклоняет голову, но подарка не берет. – Я, конечно, очень ценю вашу щедрость, Орла, но простите, у нас сегодня так много срочных дел…

– Каких дел? – спрашивает Элла. – При чем здесь это! Открой, папа, давай посмотрим! – Она берет пакет у Орлы и пытается сунуть его в руки Пола. – Это же подарок!

Мне требуются неимоверные усилия, чтобы не схватить этот проклятый подарок, не швырнуть его Орле в лицо и не дать ей под зад, чтоб вылетела на улицу, – не смею, потому что сейчас надо, чтобы все сделал Пол. Он просил меня быть поделикатней; я, конечно, отчаянно желаю поскорей избавиться от Орлы, чтобы она не натворила тут еще больше бед, но, боюсь, Полу это не понравится.

А Элла, не в силах больше ждать, уже срывает с пакета обертку. Под ней оказывается та самая автобиография, которую я купила Полу в Эдинбурге и оставила на стуле в ресторане!

– Вот это подарок! – кричит Элла. – Папа мечтал об этой книге, правда, папа?

Вижу, в глазах Орлы вспыхивает искра торжества.

– Действительно, – признает Пол, а Орла стоит перед ним, охорашиваясь.

«Надо же, ну прямо кокетливый ангел, – с отвращением думаю я. – Какой размах, какие способности!»

– Ты зарыла талант в землю, – не могу удержаться, чтобы не съязвить. – Тебе бы на сцене выступать.

Пол с тревогой смотрит на меня, а Орла и бровью не ведет, будто и не слышала.

– А это вот тебе, Грейс, – пытается она всучить мне какую-то коробку. – В память о прежних временах.

Обеими руками отпихиваю чертов подарок:

– Прости, я как-то не готова принять…

– Но ведь это я специально для тебя выбирала! Посмотри-ка.

Она снимает крышку и подносит коробку к моему лицу. Как только волна запаха достигает моих ноздрей, меня словно кто-то толкает и перед глазами встает воспоминание столь яркое, что все внутри переворачивается, кажется, даже сердце сейчас остановится. Дыхание перехватывает, я не могу говорить, лишь хватаю ртом воздух. Снова, в который уже раз, стою перед ней, как столб, и, выпучив глаза, молча смотрю на нее.

– Ну как, нравится? Это же твое любимое, разве нет? – Она прикидывается, что крайне удивлена. – Ландышевое! Я не ошиблась, правда?

А у меня перед глазами берег озера. Орла пронзительно кричит. Роза лежит на земле. Лицо раздуто, бледная кожа посерела, на висках синие вены. Конечности не гнутся, грудь не дышит, глаза смотрят в пустоту. Мертвая. И виновата в этом я.

Голова кружится, мысли куда-то исчезают. Я делаю судорожный вдох и чувствую, как на лбу выступают крупные капли пота. Упираюсь руками в коленки, несколько секунд стою в таком положении, потом выхватываю у нее коробочку с мылом, распахиваю дверь во дворик и швыряю ее в сад.

Возвращаюсь обратно в комнату. Пол стоит напротив Орлы.

– Не понимаю, что тут у вас происходит, но вижу одно: вы очень расстроили Грейс, и я бы хотел, чтобы вы немедленно ушли.

Он поворачивается к близняшкам:

– Девочки, отдайте мне эти тряпки и шагайте наверх.

– Но… – Элла прижимает футболку к груди. – Разве это хорошо будет?

– Отдайте немедленно и топайте!

На этот раз он повторяет фразу таким суровым тоном, что девочки подчиняются безропотно и сразу. Он берет подарки и протягивает их Орле:

– Возьмите и уходите.

Орла не двигается.

– А ты что на это скажешь, а, Грейс? – спрашивает она.

Живот скручивает спазмом, и я не способна ни говорить, ни вообще что-то делать, стою и молча смотрю на нее. Потеряв терпение, Пол берет ее за плечи, разворачивает и силой ведет на выход. Я жду, что она поднимет шум, начнет кричать, раскроет перед мужем нашу тайну, но нет. Она покорно дает ему вывести себя на крыльцо, и Пол закрывает за ней дверь.

В доме повисает тишина. Слышно лишь, как я дышу, довольно шумно. Слава богу, еще не конец света. Коленки мои дрожат, ноги как ватные, не могу стоять, падаю в кресло.

Пол подвигает напротив еще одно, садится близко, наши колени соприкасаются. Берет меня за обе руки.

– Ну так ты расскажешь наконец, в чем дело?

– Орла очень плохой человек, – медленно выговариваю я. – Когда мы были совсем еще молодые, чего она только не вытворяла…

– А на прошлой неделе, – перебивает он, – помнишь, когда мы разговаривали? Перед самым визитом Софи. Ты была чем-то расстроена. Это из-за Орлы?

Его пальцы нащупывают мое обручальное кольцо, он осторожно вращает его, потом гладит мою руку.

– Может, ты о ней говорила мне когда-то? Это она тот человек, которому что-то о тебе известно?

Я холодею. Он чувствует, как напряглась моя рука, и гладит ее настойчивей.

– Можешь, конечно, не говорить, но, если бы ты рассказала, все стало бы гораздо проще.

Я не смею глянуть ему в глаза. В комнате абсолютная тишина. Слышу в ушах гулкие удары – это бьется сердце, качая по жилам кровь. Вспоминаю фразу из газетной вырезки.

– Она совсем недавно… мм… вышла из тюрьмы. Сидела за соучастие в убийстве своего мужа.

Он откидывается назад, лоб озабоченно морщится.

– Это правда?

Я киваю:

– Об этом печатали в газетах. Где бы она ни появилась, всегда что-то происходит. И по ее вине. И…

Тут я умолкаю. Про спальню рассказывать не хочу. Нельзя, чтобы он знал об этом.

Я встаю:

– Схожу уберу из машины стекло и съезжу в мастерскую, чтоб вставили новое.

– Любовь моя, давай я уберу… ну и все остальное.

Он чуть не силком сажает меня обратно. Берет на кухне щетку, ведерко для мусора и выходит.

Тело мое сразу обмякает, я закрываю глаза, размышляю о том, что только что произошло, точнее, о том, чего не произошло, а могло произойти. Да, Орла хитрая бестия. Умная. Все, что она делает, имеет четкую цель. Сейчас, например, у нее был шанс рассказать Полу все, что касается гибели Розы, но она им не воспользовалась. Ждет более благоприятного случая. Без сомнения, у нее для меня припасен еще не один сюрприз, и какой бы он ни был, мне надо опередить ее, не дать ей исполнить свое намерение.

Май 1982 года

– Шагс Макговерн – парень со странностями, – говорю я.

Мы лежим на песке в дюнах, укрывшись от ветра, рвем стебли песчаного тростника, швыряем кусочки через плечо.

– Не просто со странностями, гораздо хуже… психопат и извращенец, – отзывается Орла. – Жестокость к животным – первый признак. Я про это читала. Большинство психопатов начинают с того, что мучают и убивают животных.

– Фей все расскажет отцу, он что-нибудь придумает.

– Мы тоже должны что-то предпринять.

– Что?

Я вспоминаю про бедную кошечку, которой он поджег хвост, меня бросает в дрожь, я вскакиваю и отряхиваю песок с шортов.

– Слушай, пошли отсюда, скоро кафе закроется, не успеем купить мороженое.

– Да иди ты в жопу со своим мороженым, Грейс! Я тебе о деле толкую, о важном деле! Надо же иметь хоть какие-то принципы! Надо защищать правду!

Едва Орле исполнилось четырнадцать лет, она стала ругаться как сапожник. Я оглядываюсь по сторонам, не слышит ли кто. По пляжу носятся Каллум с Юаном, гоняют футбольный мяч. Когда они подбегают ближе, я приставляю ко рту ладони рупором.

– Юан! – кричу я. – Ты не знаешь, Фей рассказала отцу про Шагса Макговерна, что он замучил кошку?

– Нет еще.

Он подходит к нам и бросается на песок рядом с Орлой, потом закладывает руку за голову.

– Ее папаша еще не вернулся из плавания. И раньше выходных не вернется.

– Ну, к тому времени это все забудется, – говорит Орла, садится и надевает туфли. – Надо срочно что-то делать!

– Я готов, – сообщает Каллум, подбрасывая мяч ногой. – Давно уже собираюсь морду ему набить, еще с тех пор, как он заложил меня, когда я окно кокнул.

– Никто не собирается его бить, Каллум, – говорит Орла. – Это грубо и жестоко. Надо сделать так, чтобы он надолго запомнил урок, понятно?

– Злом зла не поправишь, – не соглашается Юан. – Надо просто пойти в полицию и все рассказать. Пускай они там с ним разбираются.

– Ну и что это даст? – уничтожающим взглядом смотрит на него Орла. – Он наплетет им с три короба, скажет, что это поклеп, он тут ни при чем, ему поверят, этим дело и кончится. Знает, что ему сойдет с рук, полиция ничего ему не сделает. Разве это справедливо?

– Да, но… если он псих, мы-то чем здесь можем помочь? Что, разве не так? То есть если уж он таким уродился, то…

Я пожимаю плечами.

Орла уже встала и уходит, оставляя на песке следы.

– Ты идешь или нет? – бросает она через плечо.

Я гляжу на Юана. Они с Каллумом уже опять пинают мяч.

– На твоем месте я бы не лез в это дело, – говорит он, отправляя мяч в сторону моря. – Мы собираемся в кафе, мороженое есть. Идешь с нами?

Я не знаю, на что решиться. Вижу удаляющуюся спину Орлы. Мы все-таки подруги. Хочется бежать за ней, взять за руку и идти с ней хоть на край света, но я этого не делаю, потому что знаю: если она что втемяшит себе в голову, то никого слушать не станет, сделает обязательно. Не знаю, что она там придумала насчет Шагса, но мне кажется, Юан прав: мне лучше в это дело не лезть.

На следующий день в школе Орла, кажется, совсем забыла про Шагса. Первым уроком английский. Миссис Джессоп пишет что-то на доске, и я поворачиваюсь к Орле, пытаюсь поймать ее взгляд, но ей, похоже, не до меня: она старательно списывает с доски вопросы. Урок заканчивается, мы с ней шагаем наверх, на следующий этаж, делать лабораторные работы. Она берет меня под руку и спрашивает, не хочу ли я в выходные съездить с ней в Сент-Эндрюс. Ее папа подбросит нас до бассейна, мы поплаваем, а потом он возьмет нас поужинать в рыбном ресторанчике, что на главной улице.

Приходим в кабинет биологии и видим: учитель и учительница биологии стоят перед классной доской, у обоих руки прижаты к груди. Мисс Картер, похоже, только что плакала.

– Быстро рассаживайтесь, и чтоб было тихо, – приказывает мистер Мейсон.

Видно, что его буквально трясет. Мы занимаем свои места и ждем. Даже самые отъявленные хулиганы сидят тише воды ниже травы.

– Сегодня утром я пришел на работу и обнаружил Питера мертвым.

Две девочки слабо ойкнули, и в классе наступила гробовая тишина. Питер – это кролик, и наш класс взял над ним шефство. И не над ним одним. У нас еще три морские свинки, змея и несколько полевых мышей. Мистер Мейсон любит иллюстрировать разные темы биологии с помощью живых экспонатов.

– Учащимся только вашего класса разрешается входить в наш кабинет на переменах. Учащиеся только вашего класса кормят животных. Наконец, учащиеся только вашего класса знают комбинации замков на клетках.

Орла сидит рядом со мной. Я украдкой бросаю на нее взгляд. Она сидит с полуоткрытым ртом, наматывая прядь волос на палец.

– Кто кормил животных сегодня утром?

Встает Бреда Уоллес:

– Я, сэр.

– Питер был жив?

– Да, сэр, – отвечает она дрожащим голосом. – Когда я уходила, он ел морковку.

– Садись, Бреда.

Он ходит взад-вперед, сжимая и разжимая кулаки.

– Может, кто-нибудь хочет мне что-нибудь сообщить?

Тянутся томительные секунды. Никто не отвечает на этот вопрос.

– Так. Выкладывайте содержимое ваших портфелей.

В классе ощутимо нарастает напряжение. Мы смотрим на мистера Мейсона, потом друг на друга и только после этого начинаем исполнять приказание. Выкладываем книги, пеналы, школьные завтраки, мешки со спортивными костюмами. Вытряхиваем все, вплоть до завалявшегося пенни и пустой пачки из-под чипсов. На задних партах поднимается какой-то шум, мы все оглядываемся.

– Я этого не делал, сэр! Честное слово!

Перед перепуганным Шагсом лежит нож.

– Это не мой нож!

С помощью носового платка мистер Мейсон осторожно берет нож.

– Значит, говоришь, это не твой нож, Макговерн? Тогда как он попал в твой портфель?

– У меня никогда не было такого ножа! – Шагс попеременно смотрит на парней, сидящих по обе стороны, ища поддержки. – Мне его подбросили…

Но никто не приходит ему на помощь. Более того, дальше становится только хуже.

– А кошке кто хвост поджег, разве не ты? – спрашивает парень, сидящий справа.

– Да, это была кошка Фей! – громко кричит кто-то еще.

Я бросаю взгляд на Орлу. Она закрыла лицо ладонью и кажется потрясенной не меньше других.

Мистер Мейсон берет Шагса за руку и выводит перед классом.

– Посмотрим, что на это скажут в полиции. Так, всем задание: открыть учебник на странице двадцать шесть и скопировать в тетрадки диаграмму цикла трикарбоновых кислот Кребса.

Он обводит глазами класс, словно хочет заглянуть в душу каждому.

– И чтоб тихо мне, пусть только мисс Картер на кого-нибудь пожалуется.

Он уходит, уводя за собой Шагса, который все ноет о своей невиновности. Мы складываем в портфели все, что достали, и открываем учебники. В классе висит тяжелая тишина. Вдруг раздается голос Фей:

– Мисс Картер, а как убили нашего Питера?

– Перерезали горло. – Она судорожно сглатывает. – Вся шерстка запачкана кровью. Смотреть невозможно, ужас.

Слышны вполголоса реплики со всех сторон:

– Это ужасно…

– Бедняжка Питер…

Наконец один за другим приступаем к выполнению задания.

Как только урок заканчивается и все торопятся к выходу, я хватаю Орлу за плечо и резко разворачиваю к себе:

– Это ведь не ты убила Питера, правда?

– Я? – Она смотрит на меня бездонными глазами, черными, как вулканическое стекло, как обсидиан, как черный мрамор. – Да ты что, конечно нет! Ради бога, Грейс! Что за безумная фантазия! Прибереги для уроков английского.

Через две ступеньки она прыгает вниз по лестнице, потом снова оборачивается ко мне:

– Но ведь хорошо, что его поймали, верно?

Глава 14

И снова сон мой прерывист и лихорадочен. Мне все время снятся Орла и Роза, фотографии, вода, сверкающие молнии – и все это сопровождается отвратительным, тошнотворным чувством сожаления и раскаяния. Проснувшись утром, я совсем не чувствую себя отдохнувшей, встаю такая же разбитая, как и перед отходом ко сну. Но еще хуже, что хотя Полу почти ничего не известно обо всей этой истории, а я, естественно, не могу ему признаться, он искренне встревожен угрозой для нашей семьи, которая исходит от Орлы. Из мастерской муж возвращается, взяв для меня машину напрокат, пока моя в ремонте, и заявляет, что ни на какую рыбалку не поедет. Пытаюсь его переубедить, говорю, что с нами ничего не случится, но он наотрез отказывается оставлять нас одних. Тогда я обещаю, что мы с девочками приедем к ним с Эдом в коттедж. Во второй половине дня, когда кончатся занятия.

Мне не дают покоя одни и те же вопросы. Почему вчера Орла не ухватилась за возможность рассказать обо всем Полу? Неужели она хочет устроить публичную разборку, чтобы унизить и опозорить меня перед всем поселком? И еще надо перевести газетные вырезки. Юан знает французский гораздо лучше меня, и я принимаю решение встретиться с ним и попросить о помощи.

А пока уговариваю девочек как следует позавтракать. Приносят почту, в том числе и бумагу о том, что Полу предоставляют творческий отпуск. Месяца через два, может, даже раньше мы уедем в Австралию. Радости моей нет предела, словно мы выиграли миллион в лотерею. Мы будем жить в Мельбурне. Пол откупоривает бутылку шампанского, мы смешиваем его с апельсиновым соком и поднимаем бокалы за удачу. В душе я надеюсь, что мы полюбим новую для нас страну и никогда больше не вернемся сюда.

Девочки на весь день отправляются в парусный поход, организованный молодежным клубом, Пол с Эдом собирают вещи, готовятся ехать на Скай, и я с нетерпением жду, когда наконец останусь одна, чтобы на досуге как следует все продумать. Потом втроем садимся за поздний завтрак.

– Ты меня прости, Грейс, – говорит Эд, – но твой бекон нож не берет.

– Наверно, пережарила…

Я кладу нож и вилку, убираю тарелки.

– Еще кофе?

– Ты только не подумай, нормальный бекон, любовь моя, – утешает меня Пол. – Просто жевать надо дольше.

Какой великодушный. Я все никак не могу сосредоточиться. Эд внимательно смотрит на меня. Хмурится и переводит взгляд на Пола:

– А где твоя мать?

– Куда-то ушла, папа. У нее вечно какие-то дела.

Эд снова смотрит на меня:

– Ты не моя дочь. Ты не Элисон.

– Ну да, я Грейс. – На нем сейчас морской свитер с закрытой шеей, и я снимаю с воротника пушинку. – Я замужем за Полом, вашим сыном.

Он смеется:

– Ничего подобного. Ты разве не замужем за тем молодым человеком, с которым целовалась на Маркетгейт? На днях, когда я шел играть в боулинг, а? Я видел, вы стояли возле его калитки.

Мгновенно с ужасом соображаю, что он прав, память его не подводит, и мне становится трудно дышать. Хочу сделать вдох и не могу. Действительно, так оно и было, в понедельник, после того как мы занимались любовью. Я оглядела улицу и никого не заметила. И мы с Юаном поцеловались. А Эд, наверно, как раз в это время проходил мимо. Вот почему он со мной не разговаривал все это время. «Если сама не догадываешься, тебе же хуже, а у меня не спрашивай». Тогда он ничего не сказал, но теперь память выплеснулась наружу.

На Пола я не гляжу. Да и не надо. И так чувствую, как спина его распрямляется, он замирает и ждет продолжения. Качаю головой и говорю:

– Вряд ли это была я, Эд. Я ведь замужем за Полом.

Тянусь к руке Пола, но за долю секунды он успевает убрать ладонь.

– Ты, ты, кто ж еще! – хихикает Эд. – Если еще не выскочила за этого молодого архитектора, то поторопись! – Он наливает себе кофе сам. – Видел-видел, как вы с ним там обжимались.

Смотрит через стол на Пола:

– Эх, вспомнились деньки, когда я ухаживал за твоей матерью. Самая красивая девочка была у нас, во всей округе такой не сыскать. Красавица, каких мало… Кстати, где она, в конце концов? Опять по магазинам отправилась?

Пол все еще ждет. Чувствую, глаз с меня не сводит. Нужно время, чтобы собраться с силами и вести себя естественно, но времени у меня нет, щеки вспыхивают, на них пылают отсветы моего греха.

Эд поднимает голову.

– Или я все-таки ошибся? Если так, то простите меня… – Похоже, что он наконец видит нас обоих, переводит взгляд с меня на Пола. – О чем это я только что толковал?

– Ни о чем, папа. – Лицо Пола посерело, губы дрожат. – Давай-ка начнем укладывать вещи в машину. Снасти я уже вынес на крыльцо.

– Ах да, конечно, удочки и прочее, отлично, отлично!

Посвистывая, он выходит. Пол поворачивается ко мне:

– Ну, Грейс, что скажешь?

Я уже слегка успокоилась и надеюсь, лицо меня не выдает. Но удар получился поистине оглушительным. Всю неделю только и думала о том, как бы этак помягче сообщить о своей причастности к смерти Розы, а вместо этого меня поставили перед необходимостью признаваться в измене. Я стараюсь тянуть время. Складываю тарелки. Муж останавливает меня, крепко взяв за запястья:

– С кем это ты целовалась, с Юаном?

– Нет. Нет, все было не так! Конечно нет!

Пытаюсь сделать шаг назад, но он держит крепко.

– Ну да, мы с ним обнимались, – признаюсь я. – Я получила новый заказ, вот он меня и поздравил.

– Новый заказ? – спрашивает он, склонив голову набок. – Когда успела? Ты ничего не говорила. От кого?

– От одной подруги Марджи Кэмпбелл.

Стараюсь дышать ровно, но слышу, слышу, черт возьми, что дыхание звучит прерывисто, как у человека, который панически чего-то боится.

– Она узнала, что я пишу картину для Марджи, и позвонила на мобильный.

– Как ее зовут? – быстро выпаливает он.

– Элспет Муллен. Она живет в пригороде Глазго.

– А почему мне ничего не сказала?

– Сама не знаю, – пожимаю плечами я. – Как-то закрутилась. День рождения девочек, день памяти Розы…

Умолкаю. Он не верит ни одному моему слову. Как ни странно, но я отчасти говорю правду, что касается заказа. Я действительно никому об этом не говорила, даже Юану, потому что не до того было.

Пол отпускает меня, складывает руки на груди:

– А если я сейчас прямо возьму и позвоню Юану? Расскажет ли он то же самое – и про эту твою Элспет Муллен, и про заказ?

– Мне почему-то хочется, знаешь, чтоб ты мне верил.

Ах, как тихо, как безжизненно звучит мой голос. На Пола я не гляжу. Совсем завралась, и что бы я сейчас ни сказала, будет только хуже. Мне очень плохо, очень стыдно. Хочется закричать: «Этого не должно было случиться!» – а потом убежать куда-нибудь в темный угол и спрятаться, никого больше не видеть.

– Я всегда толерантно относился… – Он умолкает, барабанит пальцами по крышке стола, размышляет. – Нет, даже поддерживал, да, именно поддерживал твою дружбу с Юаном. Потому что понимал, вы друзья детства и все такое. Но Бог свидетель, если у тебя с ним роман… – Он вздыхает и сжимает кулаки. – Если ты подвергаешь опасности наше счастье, нашу семейную жизнь ради…

– Пол, прошу тебя!

Я понимаю: чтобы хоть чем-то подкрепить свое вранье, мне сейчас надо прикинуться оскорбленной. Изобразить на лице этакое гневное изумление (как ты мог даже подумать такое!), которое может оправдать меня в его глазах и восстановить мою честь. Но я не могу. Не очень-то благоприятная минута для того, чтобы лишний раз убедиться: в критической ситуации лгать мужу я не могу и не умею. Не могу, и все. Прикладываю руку к груди:

– Пол, ты должен знать одно: я люблю тебя.

– Всем сердцем? – спрашивает он ледяным тоном. – Или не совсем?

– Я… Я не…

– Уж не по этой ли причине ты хотела выставить Орлу из дома? – Голос его хрипит. – Потому что она все знает про вас?

– Нет! Это не так! Все, что я говорила про Орлу, чистая правда!

– Так, значит, тут что-то другое, да? – Он склоняется надо мной, лицо побелело от гнева, кожа на скулах натянулась, кажется, сейчас порвется. – Что-то другое? Ты что-то еще от меня скрываешь?

– Прошу тебя, Пол, позволь мне…

– Все, замолчи. – Он поднимает ладонь. – Мне кажется, ты уже достаточно сказала.

Поворачивается и выходит, с грохотом хлопая дверью.

Я открываю створку, хвостом плетусь за ним по пятам.

– Пол, не уходи так, давай поговорим…

– У тебя же на лице написано: ты сейчас думаешь только о том, как бы навесить мне лапшу на уши поизящней. Думаю, нескольких дней тебе на это вполне хватит, что-нибудь наверняка придумаешь.

– Пол, прошу тебя!

Я хочу взять его за руку, но не успеваю, а тут еще Мерфи встревает между нами, и я теряю несколько секунд. Когда подхожу к Полу, уже сидящему в машине, заводится двигатель, и автомобиль трогается. Возвращаюсь в дом. Еще нет и двенадцати, но я наливаю в стакан виски. Думаю. О семье, о своих ошибках, о своих позорных тайнах. Я до глубины души потрясена, смятение кружит голову – в какую грязь я превратила свою жизнь! Господи, какое отчаяние. Остается лишь одно: срочно позвонить Юану. Я и звоню.

– Я иду прогуляться под парусом. Ты работаешь?

– Юан… – Я делаю глубокий вдох. – Эд видел, как мы целовались в понедельник. У калитки. Только что за завтраком все выболтал. – Начинаю плакать. – Господи, беда за бедой… что дальше-то будет…

Достаю из кармана платок, сморкаюсь.

– Пол в ярости… сейчас они уехали на Скай.

Умолкаю, не говорю больше ни слова. Юан тоже молчит. Кажется, проходит несколько минут, прежде чем его голос в трубке звучит снова:

– И что сказал Пол?

– Много не говорил. Был уязвлен, холоден. – Я говорю шепотом, мне стыдно даже стен, которые все это слышат. – Вел себя с достоинством. Я чувствую себя полным дерьмом. Уж кто-кто, а он не заслуживает такого удара.

– О боже… – На заднем плане слышны отдаленные голоса – кто-то зовет Юана. – Грейс, мне тут надо заниматься с детьми. Давай встретимся позже, где-нибудь к вечеру, хорошо?

– Да. И надо поговорить еще насчет Орлы. – Я нащупываю свободной рукой в кармане джинсов газетные вырезки. – Вчера произошло много событий.

Мы прощаемся, я кладу трубку и опускаю голову на стол рядом с аппаратом. Мы с Полом женаты двадцать с лишним лет, и все это время я не представляла, что буду без него делать, у меня не возникало даже желания думать об этом. Я все понимаю: я – лживая, вероломная тварь. Понимаю, что нам с Юаном ни в коем случае нельзя было заводить роман. Кое-кто сказал бы по моему поводу, мол, хочет и рыбку съесть, и… в общем, понятно. Но я бы ответила на это, что без Пола мне нет места в этом мире. Он самый близкий мне человек, он – вся моя жизнь.

А Юан что для меня? Юан дает мне возможность осознавать, что я такое, в каждый данный момент. Он видит меня такой, какая я есть. Не мать двоих детей, не жена при муже или дочь своих родителей, но Грейс в чистом виде, просто… Грейс. Он принимает меня таковой, он открывает меня мне самой, он любит меня такой, какая я есть. С ним мне не нужно притворяться. Он для меня лишь удовольствие, роскошь? Нет, я этого не ощущаю. Он для меня необходим, как мои собственные руки и ноги.

Но наш с ним роман – меньшее из двух зол. То, что знает обо мне Орла, если прибавить еще и это, сломает Пола. Уж кто-кто, а я-то знаю, что свою несчастную дочь он не забыл и никогда не забудет. И если он узнает, что его жена не только ему неверна, но и виновна в смерти дочери… уж и не знаю, как он такое сможет вынести.

Сентябрь 1995 года

Когда все пошло наперекосяк? Сама не знаю. Даже постфактум не могу указать точно этот момент. Первые годы брака мы живем в Бостоне, девочки родились в этом городе, мы счастливы и живем полной жизнью. А потом возвращаемся в Шотландию. Для меня в этом нет ничего хорошего. Постоянно чувствую усталость. То и дело простужаюсь. Теряю интерес к рисованию. Пустой лист бумаги ставит меня в тупик. Снова начинаю ощущать постоянное присутствие рядом Розы. Обычно вижу ее, словно тень, какой-то едва различимый абрис, но бывает – совершенно ясно и отчетливо: ее глаза, ее улыбку, легкие белокурые волосы. Начинаю всюду искать ее взглядом, чувствую ее присутствие в комнате или на улице, например, идущей впереди. Понимаю, что это нелепо, противоречит здравому смыслу, что у меня что-то неладно с психикой, что мне нужна помощь, но кому я могу доверить свою тайну? У меня таких людей нет. Я люблю Пола, он бесконечно добр ко мне, он такой забавный, балует меня, он весел и беззаботен, он идеальный муж и отец, но я никогда не смогу рассказать ему о Розе, и мне приходится признать, что в душе у меня есть некий потайной уголок, закрытый от всех других людей, – признать и смириться с этим. Понимание растет медленно и коварно, как ветвь ползучей ежевики, и нет никакой возможности остановить этот процесс. Я становлюсь осторожной, подозрительной, мне страшно, что все могут узнать, кто я такая – притворщица и лгунья. Мы живем в нашем поселке всего восемь месяцев, девочкам едва исполнилось три года, а у меня совсем пропал аппетит, я стала замкнутой, и мне очень одиноко.

И чем больше я наблюдаю, тем больше вижу, что я здесь не единственная, у кого есть своя тайна. Пола вряд ли можно назвать человеком, склонным пропадать неизвестно куда. Он семьянин на все сто. Ждет не дождется выходных, чтобы полностью посвятить себя мне и девочкам. По субботам берет их с собой плавать, по воскресеньям мы все время вместе – гуляем, посещаем достопримечательности, замки, старинные парки или проводим день у дедушки с бабушкой. Но, вернувшись в Шотландию, я узнаю, что, уходя из дома, Пол не всегда отправляется прямо на работу. Это осознание приходит постепенно, через несколько месяцев: раза два я звоню в университет, но мне говорят, что он еще не пришел, хотя вышел из дому уже час назад или даже больше. И с работы он порой возвращается на машине с грязными колесами и заляпанной грязью, а я знаю, что дорога туда почти идеальная. Такое всегда происходит по вторникам, когда у него свободные от занятий часы. Ясное дело, это время он проводит где-то в другом месте. Как человек, у которого есть свои секреты, я не чувствую себя вправе совать свой нос в его дела, но ощущение, что у мужа есть некая тайна, гложет мне душу. Не появилась ли у него другая женщина? Неужели завел роман? Может, играет в азартные игры? Что же это?

Можно, конечно, за ним проследить. По пути на работу он завозит девочек в детский сад и едет дальше. Можно потихоньку поехать за ним, так, чтобы он не заметил, и узнать, куда он ездит. Но в этом есть что-то нечестное по отношению к нему, шпионские страсти какие-то, поэтому я решаю спросить у него прямо. Стараюсь улучить момент, чтобы как бы невзначай заговорить об этом. Пока девочки еще не в постели, это немыслимо, а когда уже спят, а мы сидим в гостиной, читаем или смотрим телевизор, я никак не решаюсь задать вопрос, он мне кажется слишком большим, слишком откровенным, неуместным и назойливым, и идея сама собой хиреет, не успев воплотиться в жизнь. Может, мои слова прозвучат мягче, не столь осуждающе, если я спрошу в темноте? Я делаю такую попытку. Когда мы сами ложимся в постель, пытаюсь шепотом произнести свой вопрос, но либо мой голос слишком тих, либо Пол не слышит, потому что уже спит. И тогда мне приходит в голову, что самое идеальное время – минуты близости, и как-то раз после любовного акта, когда мы лежим обнявшись, спокойные и расслабленные, я повторяю попытку. «Куда это ты все ездишь, Пол? Признайся, а?» – чуть не срывается с языка, но снова я вовремя спохватываюсь. Не могу, потому что вопрос кажется мне… опасным. Чтобы я просила Пола поделиться своей тайной? Да разве это возможно? К чему это может привести?

Вот так я и мучаюсь, мое любопытство не дает мне покоя месяц за месяцем, я чувствую, что оно превращается в беспокойство, и наконец принимаю решение разом покончить с этим. Надо просто поехать за ним и проследить. Наступает вторник. Я заправляю девочкам рубашки, поправляю им трусики и колготки, застегиваю кофточки и школьные фартучки, надеваю сапожки, сую руки в карманы курточек, нахлобучиваю на голову шапочки, целую обеих, целую Пола и машу им рукой на прощание, словом, делаю все, как обычно. Потом завожу машину и еду за ними. Вижу, как он доставляет близняшек к учительнице, отпускает ручку одной, потом другой, стоит на тротуаре, смотрит, как они бегут к двери, заходят в дом. Потом снова садится в машину, трогает, и я незаметно следую за ним в потоке других машин до самой трассы, но он поворачивает не направо, к университету, а налево.

Мы мчимся в сторону, противоположную морю, вглубь континента. Миль через пять он сворачивает на грунтовую дорогу, проезжает немного, останавливается, и сердце мое болезненно сжимается. Я сбрасываю скорость, сдаю назад, ставлю машину ярдах в пятидесяти от него, выхожу и иду за ним пешком по дорожке, которая приводит прямо к озеру. Тому самому. Только теперь не приходится продираться сквозь заросли ежевики и вереска – тропинка хорошо протоптана. Навстречу попадается пара человек, прогуливающих собак, и одинокий бегун, но, когда я подхожу к воде, никого, кроме Пола, впереди нет. Останавливаюсь на безопасном расстоянии, прячусь за ствол сосны. Пол сидит на скале, той самой скале, где сидела и я перед тем, как заметить в воде куртку, которая оказалась потом Розой. За все эти годы я больше ни разу здесь не была. Кое-что изменилось: деревья подросли, появились заросли там, где их тогда не было. Но в основном все так же, как и тогда, и мне кажется, я снова переживаю самые жуткие минуты в своей жизни.

Мне становится нехорошо, стыд мучит меня, мне кажется, то, что я сейчас делаю, недостойно и подло. Хочется повернуться и бежать, но меня удерживает благоговейный трепет перед мужем. Он совершенно неподвижен. Смотрит вдаль, на противоположный берег озерца, где, журча, в него впадает ручеек, создавая на гладкой поверхности мелкую рябь. Небо над верхушками деревьев лазурно-голубое, редкие облачка легки и прозрачны, как шары одуванчиков. В деревьях перекликаются дрозды, голоса их, тонкие и чистые, выпевают грустную мелодию конца лета. И ничто не говорит о том, что здесь когда-то погибла девочка.

Пол вынимает из кармана какую-то книгу и начинает читать вслух. Слов мне не разобрать, но в интонациях его звучит нежность и еще что-то забавное. И вдруг мне становится ясно. Все эти долгие месяцы я мучилась, ломая голову, куда это он ездит. И мои подозрения оказались постыдны. Ну конечно, как можно было не догадаться, что он предпочтет потратить свободное время, чтобы посетить место, где прошли последние минуты жизни его горячо любимой дочери. Конечно, он приедет сюда посидеть в тишине и предаться воспоминаниям. Как только мне могло прийти в голову, что он завел какую-то пошлую интрижку?

Я вдруг прихожу в ужас: а вдруг он меня заметит? Со всех ног бегу обратно к машине. Возвращаюсь домой и весь день занимаюсь домашними делами: убираю, готовлю, играю с девочками, читаю с ними книжки.

Пол возвращается с работы, ведет себя как обычно. И я тоже не подаю виду, что о чем-то знаю. В три часа ночи я, как всегда, просыпаюсь, но на этот раз иду вниз. Из кармана его пиджака достаю тетрадку. Она в твердой обложке, страниц на двести или даже больше. Открываю первую страницу. Твердым почерком Пола выведен заголовок: «Письма к Розе». Перебираю страницы. Тетрадка почти полностью исписана. Со дня ее гибели он почти каждую неделю пишет ей письмо. Не читая, закрываю тетрадь и кладу обратно, где она лежала.

Его тайна, как и моя, тоже связана с Розой.

Глава 15

Пол с Эдом отсутствуют почти четыре часа. После телефонного разговора с Юаном я сижу на одном месте, все думаю о том, что натворила и что теперь будет. Сердце не на месте от беспокойства и стыда, от страха перед надвигающейся катастрофой. Перед глазами все еще стоит застывшее от боли и разочарования лицо Пола перед уходом. А все остальное – с этим как? Что делать с ненормальной Орлой, которая полна решимости открыть тайну той роковой ночи в лагере? Что тогда станется с моей семейной жизнью? Может, меня вообще упрячут в тюрьму. И что потом будет с моими девочками? Разве можно любить мать, которая изменяет их отцу? А уж тем более – мать, которая, не думая о последствиях, толкнула их сводную сестру в воду, и та утонула?

Я не знаю, что делать дальше. Такое чувство, будто я иду по туго натянутому канату в полной темноте. Все утро пытаюсь дозвониться до Пола, звонила уже шесть раз. Каждый раз оставляю сообщение. Он не отвечает, и я всякий раз посылаю ему текст, прошу позвонить… умоляю. Знаю, я не имею права просить, но мне нужно с ним поговорить. Понятия не имею, что скажу, но мне невыносимо тяжело думать, что я причинила ему боль.

Мерфи сидит на диване рядом, смотрит мне в лицо. Время от времени гладит лапой мою руку. Будто сочувствует, но я-то знаю, это он напоминает: пора гулять. В нашем садике ему негде развернуться. Псу прекрасно известен заведенный порядок: в это время он уже должен вовсю носиться по берегу моря. Надеваю плащ, выпускаю его на улицу. Он бросается вперед. Выходим на берег, я кидаю палку в море, он плывет за ней и приносит обратно, отряхивается, разбрасывая вокруг себя брызги, виляет хвостом и улыбается, радостный и счастливый. Обычно его бурный телячий восторг передается и мне, но сейчас все внутри переворачивается от мысли, что меня ждет в будущем. Разоблачение началось, мой обман раскрывается во всей красе, как персидский ковер, который скоро станут топтать все кому не лень, и от понимания того, что я сама во всем виновата, легче не становится. Я уже не жду ни от кого сочувствия, и меньше всего от мужа.

Весь день я ничего не делаю и наконец, уже к вечеру, сажусь в машину и еду в яхт-клуб на встречу с Юаном. На сердце безрадостно, но настроена я решительно и твердо, душа моя сурова, как сурово свинцовое море, бушующее за окошком автомобиля. С каждой милей внутренняя решимость становится тверже. Никаких больше игр. Никакой больше Орлы. Хватит терпеть угрозу своей семейной жизни. Пора это прекращать.

Въезжаю на стоянку, выбираю площадку поближе к берегу. Парусники уже вернулись. Это совсем маленькие, двухместные лодчонки. Я помню, как училась плавать под парусом примерно на такой же лодочке, и мне это занятие никогда особо не нравилось – сидеть, вцепившись сведенными пальцами в пластиковый борт и с напряженной улыбкой наблюдать, как восторгается Юан. Я оказалась совершенно не способна научиться управлять парусом. Юан то и дело выкрикивал команды типа «Держи по ветру! Не зевай! Полный бейдевинд!», но, как я ни старалась исполнять все как надо, у меня ничего толком не выходило.

Только выбираюсь из машины, как подкатывает Каллум.

– Я же сегодня должен отвозить твоих девчонок домой. Моя очередь. Пол вчера подвозил Джеми.

– Да я просто ехала мимо, – отвечаю. – С Юаном надо поговорить. По работе.

– Им повезло, отличный денек. Завтра обещают бурю. Говорят, с севера движется штормовой фронт.

Мы отправляемся на берег, где на песчаном пляже лежат лодки.

– Вон там Юан, гляди! – Каллум протягивает руку. – С кем-то беседу проводит.

Вижу ярдах в пятидесяти Юана. Один из мальчишек говорит, а он отвечает, что-то рисуя руками в воздухе.

– Поворот оверштаг объясняет, – компетентно замечает Каллум. – Не до всех сразу доходит. Учитель из него хороший, это я тебе говорю. Терпения у него прямо как у святого. Придешь на сентябрьский праздник?

– Конечно, – отвечаю я, а сама понимаю: очень даже не исключено, что не приду.

Ох, как я надеюсь, что мы к тому времени будем уже в Мельбурне, но Юану я об этом еще не говорила, да и вообще, теперь, в сложившейся ситуации… что, если Пол решит ехать без меня? А девочек заберет с собой? Они уже вполне взрослые, чтобы решать за себя.

Вижу, возле складского сарая стоят Элла с Джеми, обжимаются. Руки его у нее на ягодицах, толчками он прижимает ее к своему паху. Отвожу глаза.

Зато Каллуму хоть бы хны.

– А вам что, особое приглашение нужно? Кто будет помогать укладываться? – строго говорит он, и они неохотно отлепляются друг от друга. – Давай-давай, лоботряс, шевели задницей! – Он довольно сильно подталкивает Джеми. – Там еще полно работы. – Потом поворачивается ко мне: – Вот ты бы, например, посмела обниматься с парнем на глазах у собственной матери?

– Да ты что! Да ты что! Со стыда бы сгорела. Но времена меняются, сейчас у них все по-другому.

– И не говори. Везет же им, черт побери. Эх, где наши шестнадцать лет, скажи, Грейс? Вернуть бы снова золотые деньки…

– Нет уж, спасибо, Каллум, это не для меня.

«Разве что если б можно было все изменить», – мелькает мысль.

– С меня хватило одного раза, – бормочу я.

Каллум и Джеми уходят к берегу.

– А что мы такого делали? Мы тоже ходили под парусом, если хочешь знать, – говорит Элла.

– Что-то непохоже.

– Просто вернулись немного раньше, вот и все.

Она отряхивает кроссовки от песка и смотрит на меня сквозь упавшие на глаза волосы.

– Когда Моника высадила Сару, она спрашивала меня про Орлу. Она тоже ее не любит. Очень даже. – Глаза ее расширяются. – А все-таки скажи, чем она так уж плоха?

– От нее одни неприятности. Вечно мутит воду, – отвечаю я и тут вспоминаю про фотографии у нее под кроватью, фотографии моих девочек, моих самых близких людей, моей семьи. – Так что, Элла, держись от нее как можно дальше, понимаешь?

Я беру ее за плечи, и она вынуждена посмотреть мне в глаза.

– Заруби себе на носу, доченька, это очень важно.

– Ладно. – Она освобождается от моей хватки. – Как скажешь.

Мне хочется кое-что добавить, однако… положа руку на сердце, я бы вообще заперла обеих девчонок и не выпускала из дому, пока Орла не уберется, но нет желания их пугать, да и, с другой стороны, не верится, что Орла станет их преследовать. Наказать она хочет меня, и никого больше. Впрочем, нет. Нас с Юаном.

– Ну как, хорошо поработали у Моники на чердаке? – спрашиваю я, стараясь говорить бодрым голосом.

– А ты как думаешь? – отвечает вопросом на вопрос дочь, подбоченясь, и смотрит на меня так, как, бывало, я на нее смотрела, когда ей было семь лет и я ловила ее на обмане.

– Думаю, хорошо, наверно.

– И между прочим, только не закатывай истерики, я набрала коробку барахла, скоро принесу домой.

– Элла, ты и так завалила всю спальню! Сколько можно? Тем более что мы скоро уезжаем в Австралию.

Каллум и Джеми уже на берегу, спускают паруса, но все равно я стараюсь говорить тихо.

– Это кажется нереальным, пока нельзя об этом никому говорить.

– Успеешь рассказать. После выходных. Как мы и договаривались.

– Но это же мука смертная! Я просто не выдержу, – стонет она. – Терпеть не могу скрывать что-то от Джеми. Ему хоть разрешат приезжать ко мне в гости? И Саре тоже?

– Конечно.

Впрочем, вряд ли Сара приедет. Она дочь Юана, как это будет выглядеть? В душе я чувствую, что распрощаюсь со всеми уже навсегда… интересно, каково это будет – оставить все позади и уехать далеко-далеко? Я буду, конечно, скучать по друзьям, по этому морю, по этому небу, даже по этой погоде. И по Юану, разумеется. Мне будет очень его не хватать – общения с ним, его улыбки, которой он встречал меня по утрам, его великодушия, его шутливой, непринужденной болтовни со мной, его молчания тоже. И конечно, мне будет не хватать близости с ним, его любви. Потеря Юана для меня будет почти невыносима, но взамен я обрету гораздо больше, и в первую очередь душевное спокойствие. А это для меня не имеет цены.

А потом, еще мои родители. Я надеялась, что они приедут на Рождество и останутся погостить подольше. А потом кто знает. Может, им понравится и они останутся с нами навсегда. Правда, папа не очень хорошо себя чувствует…

– Элла, вы с Дейзи поезжайте домой с Каллумом, – говорю я, вынимая из кармана мобильник. – Мне сейчас надо позвонить бабушке с дедушкой, а потом поговорить с Юаном.

– Хорошо, – послушно отвечает дочь и вручает мне два спасательных жилета. – Сдашь их вместо меня, ладно?

– Конечно.

Я набираю номер родителей, и трубку сразу снимает мама. Мы обмениваемся обычными приветствиями, пожеланиями, и я интересуюсь, как папа.

– В общем, странное дело, ему предлагают лечь на операцию. Сегодня утром его осматривал врач.

Мысленно напоминаю себе, что за это надо поблагодарить Монику.

– Доктор думает, что это, возможно, язва. Хочет отправить его туда, знаешь, где просвечивают желудок.

– Так это хорошо, мама, – говорю я. – Кажется, ничего серьезного.

Уже открываю рот, чтобы сказать ей про Австралию, но спохватываюсь: не стоит искушать судьбу, а вдруг Пол не захочет, чтоб я ехала с ним, да и с Орлой сначала не мешало бы разобраться. Прощаюсь, даю отбой и иду к лодочному сараю. Юан внутри, укладывает такелаж.

– Смотрела сейчас на вас и вспоминала, как ты учил меня управляться с парусом, – говорю я ему.

– Это был предлог, чтобы лишний раз потрогать тебя.

– Да нам и было-то по тринадцать. Я тебе тогда еще не нравилась.

– Ты мне нравилась, уже когда мне было… – он берет у меня спасательные жилеты, – дай подумать… ну не знаю, лет девять, наверно. Помнишь, когда я тебя привязал к дереву?

– Тогда нам было по восемь, – говорю я и уношусь памятью в те дни, когда мы строили наш штаб, вспоминаю наши замыслы и детские планы на будущее, наши тайны, радость, которой окрашивалось все лето… до тех пор, пока мама не нашла меня привязанной к дереву и все не испортила. – А здорово нам тогда было, правда?

– Это точно.

Он смотрит на меня внимательно, в первый раз с того момента, как я зашла в сарай.

– От Пола что-нибудь слышно?

Качаю головой.

– А Орлу еще раз видела?

Киваю:

– Представляешь, возвращаюсь вчера домой, а она уже там.

Рассказываю всю историю с конца, с того момента, как Пол потребовал, чтоб Орла покинула дом, потом как на меня подействовал запах мыла, как она подлизывалась к девочкам, как я обнаружила, что у Мерфи рана на голове, как увидела, что стекло в машине разбито, и, наконец, про Шагса Макговерна.

– Не выпускал меня из дома, скотина. Лез целоваться.

– Что? – Он вздрагивает и хмурится. – Почему мне не позвонила?

– Не думаю, что он собирался… – Я качаю головой. – Да и не помогло бы, он бы все равно не отстал. И он очень сильный. Пришлось двинуть ему коленом по яйцам. Слегка. И он не стал меня догонять. Просто хотел попугать, вот и все.

– Все равно, – он касается моей щеки, – ты должна была позвонить мне.

– Думаю, он принес ей наркотики, – говорю я, идя за Юаном в самый конец сарая. – Забавно, если вспомнить, как она его ненавидела в детстве.

– Наркотики, тюрьма, тяга к насилию, – задумчиво говорит он, развешивая спасательные жилеты на плечики, болтающиеся на натянутой веревке. – У них много общего.

– Кстати, что касается ее дома… – Быстро рассказываю про ее спальню, про плакаты на стенах, про фотографии, деньги, наркотики и газетные вырезки. – У нее точно крыша поехала. Честное слово. Вот, смотри… – Достаю из кармана вырезки. – Кое-что я и сама поняла, но попробуй лучше ты. Кстати, я неправильно расслышала ее фамилию. Поэтому ты и не мог найти ничего про нее в Интернете.

Он берет, начинает читать и по ходу переводит:

– Медицинские эксперты приступили к посмертному вскрытию тела человека, убитого в выходные в центре Квебека. Его имя Патрик Ворнье, ему тридцать один год, он был найден мертвым в своей спальне. Около одиннадцати вечера соседи услышали какой-то шум и подняли тревогу. Полиция сообщила репортерам, что по подозрению в этом убийстве задержан мужчина по имени Сукре Гонсалес, а также жена мистера Ворнье, Орла Ворнье. Мистер Ворнье, уроженец города Перпиньяна во Франции, в последнее время жил в Канаде. Предполагается, что убийца нанес ему удар ножом в грудь. Существует также предположение, что в ночь убийства мистер и миссис Ворнье, состоящие в браке два года, употребляли героин.

– Черт побери! – сквозь зубы бормочет Юан и переходит к следующей вырезке.

В этой статье ничего принципиально нового нет, информация примерно та же, правда, на этот раз Орла уже объявляется сообщницей Гонсалеса, которую суд приговаривает к шести годам тюрьмы.

– Так, значит, Анжелин не преувеличивала, – говорит Юан, возвращая мне вырезки. – Думаю, это лишь подкрепляет мое убеждение, что Орла способна на все.

Киваю:

– Сначала я очень удивилась, когда она не рассказала Полу про гибель Розы, ведь у нее была прекрасная возможность, но теперь думаю, что она замыслила сделать нечто по-настоящему эффектное. У нее безумная идея фикс, будто мы с тобой должны понести наказание. Она ненавидит нас за то, что мы счастливы. Правда, про меня этого уже не скажешь.

Снова вспоминается утро, уход Пола, и меня охватывают стыд и тревога. Я пытаюсь успокоиться как могу.

– Утром Пол не хотел оставлять меня одну из-за Орлы, его напугала ее вчерашняя выходка, но теперь он думает, что я прогоняла ее из дома только потому, что ей известно про наши с тобой отношения. А мы с девочками тоже собирались ехать к ним на Скай, чуть попозже. Наверное, не стоит.

Пожимаю плечами, гляжу в пол:

– Юан, надо сделать все, чтобы она не рассказала Полу про то, как погибла Роза, понимаешь? Кровь из носу.

– Я позабочусь об этом.

На нем сейчас легкий гидрокостюм, спущенный до пояса. Он стаскивает с себя жилетку, которую поддевал.

– Она знает, что Пол едет на рыбалку, поэтому в воскресенье не придет, – говорю я.

– Хорошо. – Несколько секунд он размышляет. – Тогда я сам пойду к ней, завтра.

– Может, и мне с тобой?

– Нет.

– Почему? Ведь так будет лучше.

– Нет.

После того, что я узнала их газетных вырезок, мне очень за него страшно. Беру его за руку и крепко сжимаю:

– Юан, ты не должен подвергать себя опасности.

Он смеется:

– Ты что, думаешь, я ее боюсь?

– А если она нападет на тебя с ножом? – Касаюсь его голой груди, там, где сердце, чувствую, как оно бьется о мою ладонь. – А вдруг там будет и Шагс?

– Шагс не станет лезть в это дело. Иначе снова за решетку. Зачем ему это? Да он сейчас и не такой крутой, как когда-то.

– Да, пожалуй, он сильно сдал, – признаю я. – Ну а когда ты завтра пойдешь?

– Скорей всего, днем. Пришлю тебе сообщение. Будешь моим алиби.

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова продолжает возиться с каким-то узлом.

– Хорошо, – говорю я, и это самое малое, что я могу для него сделать. – Ты уверен?

– Да.

Не могу не задать следующего вопроса:

– И что ты ей скажешь?

Он пожимает плечами:

– Сам пока еще не знаю. Постараюсь как-нибудь переубедить.

– Вряд ли у тебя получится. Она…

Он закрывает мне рот ладонью. Уже довольно холодно, кончики его пальцев сморщились от влаги.

– Ни слова больше, Грейс. Я знаю, что это за человек. Я разберусь с ней.

– На кладбище она заявила, что мы с тобой можем убить ее. – Я стараюсь говорить беспечно. – И сделать это так, будто произошел несчастный случай.

– А что, это мысль, – сдержанно говорит он, но выражение его лица столь сурово, что мне становится тревожно.

– Ты же не собираешься делать ничего такого… – Я в нерешительности умолкаю. – Мм… определенного?

– Обязательно надо сделать что-то определенное, иначе она не исчезнет отсюда, ты не согласна?

– Но ты же не собираешься убивать ее, правда? – торопливо выговариваю я.

– За кого ты меня принимаешь?

Он сдвигает брови, хочет этим сказать, мол, ну ты, мать, даешь, но меня это не особо убеждает.

– Тогда зачем тебе алиби?

– На всякий случай, если что-то пойдет не так. Впрочем, знаешь что? Ты права. И не парься насчет алиби. – Он улыбается самоуверенно, даже нахально. – Мне оно не понадобится.

Юан наконец стаскивает с себя костюм полностью, я поворачиваюсь к нему спиной, сую трясущиеся руки в карманы и напоминаю себе, что он делает это для меня, ведь если Пол узнает, что я убила Розу, пусть даже и случайно, моя жизнь, как я ее себе представляю, будет кончена. Многие супруги способны пережить измену мужа или жены, но за это Пол никогда не сможет простить меня. Слишком уж велико покажется ему мое предательство.

– Прости, – говорю я и снова поворачиваюсь к Юану, который как раз натягивает джинсы. – Конечно, я обеспечу тебе алиби. Не хочу, чтоб ты думал, будто я сомневаюсь или не доверяю тебе.

Сильный порыв ветра заносит в сарай песок, и я пользуюсь этим, чтобы стереть напряжение с лица.

– От тебя пахнет морем. Обожаю запах моря, – говорю я.

Прижимаюсь головой к его груди, чувствую, как его тепло проникает ко мне в щеку.

– Мне надо проверить, все ли лодки на месте, – шепчет он.

Кладет руку мне на шею, целует, но так быстро, что я не успеваю ответить.

– Завтра позвоню, – говорит Юан.

Провожаю его взглядом, гляжу, как он удаляется, потом возвращаюсь к машине и еду домой.

Войдя, вижу, что дочери уже дома. Дейзи сооружает сэндвич, Элла ест кашу. Сбрасываю сапоги, прохожу на кухню в носках:

– Простите меня, девочки, не успела приготовить чай.

Обе стоят, места, чтобы сесть, не осталось. Элла притащила барахло, которое набрала на чердаке Моники, и разложила по всей кухне, завалила стол. Какие-то пыльные книги в твердых переплетах, поношенная одежда, целая коробка пуговиц, старые открытки.

– Кое-что можно продать на аукционе, через Интернет, – радостно сообщает она.

Я беру древнюю теннисную ракетку и замахиваюсь на нее.

– Это для коллекционеров, – защищаясь, заявляет она и отбирает добычу.

Среди этой рухляди я вдруг замечаю совершенно очаровательный серебряный браслет с брелоками. Изящная цепочка с замком в виде сердечек. Шесть брелоков свисают на равных промежутках между звеньями. Первый – в виде крошечного веера. В раскрытом виде с одной стороны можно прочесть выгравированное слово «España», а с другой «Malaga». Второй брелок сделан в виде уэльского дракона, третий – в форме прялки, четвертый – розы, пятый – ладьи викингов, как ее рисуют дети, а шестой – в виде гондолы. Совсем маленькой и вместе с тем идеально выполненной, с гондольером и сидящей на корме, взявшись за руки, влюбленной парочкой. В передней части по борту можно разобрать слово «Venice». В голове мелькает странная мысль, будто этот браслет мне почему-то знаком, будто я где-то видела его раньше. Верчу украшение в руке, пытаюсь вспомнить – и не могу.

– А что, Моника сказала, что и это можно забрать?

– Ага.

Элла покончила с кашей и теперь роется в холодильнике.

Я поднимаю браслет повыше:

– Элла, а она точно видела его?

– Да. Я же сказала! – В углу ее рта торчит соломинка для сока. – Дашь нам денежек на чипсы? – спрашивает она.

Я ощупываю прохладные серебряные брелоки.

– Возьми сама в кошельке. В моей сумочке возле двери. Возьми, чтоб хватило и поужинать на двоих. И на напитки тоже.

Нащупываю гондолу. Провожу пальцем по килю.

– А дома будем что-нибудь есть? – спрашивает Дейзи, наливая в миску воду для Мерфи. – Тебе что-нибудь принести?

Я качаю головой:

– Спасибо, я не буду. Что-то не хочется.

Вспоминаю про испорченный завтрак, про то, что говорил Эд, и к чему это привело. К горлу подкатывает комок. И вместе с тем нарастает злость. И глаза сами собой наполняются слезами.

За девочками с шумом захлопывается дверь, и я сажусь, совершенно обессиленная, ошеломленная сегодняшним поворотом событий. Хочется плакать, но я знаю, стоит мне только начать, и будет уже не остановиться, так что придется подождать, когда дочки лягут спать. Хотя Пол отсутствует, тень его чудится всюду, в каждом углу. Возле двери стоят его башмаки, возле умывальника бритвенные принадлежности, рядом со стулом книжка, которую он читал, с закладкой посередине. Мерфи слоняется по всему дому, ищет его и не может найти. Идет к нему в кабинет, снова выходит, поднимается наверх, в нашу спальню, снова вниз, на кухню. Наконец устраивается на коврике перед входной дверью и кладет морду на лапы.

Я держу браслет на коленях. Он все еще не дает мне покоя, буквально изводит. Откуда я его помню? Постепенно погружаюсь в дремоту, и, как ни странно, меня это успокаивает, я попадаю в чарующую область между сном и явью, где передо мной плывут и застывают, словно картинки на кинопленке, бессвязные мысли. Я успокаиваюсь еще больше, веки тяжелеют, как свинец, и я скитаюсь среди обрывков воспоминаний: вот наши девочки в младенческом возрасте, пухлые розовые щечки, толстые щиколотки, ноготочки – как розовые перламутровые раковинки; вот выходные в Нью-Йорке, Пол держит меня за руку, и мы прыгаем по Сорок второй улице через лужи то с тротуара, то на тротуар, опаздывая в театр; вот Юан сидит напротив меня в детской коляске, и Мо рассказывает нам, что мои глаза зеленые, как трава, а его глаза синие, как небо; вот мы с Эллой, выигрываем трехногий бег матери и дочери, обнимаемся, весело смеемся.

Далеко в прошлое уходят воспоминания, снова возвращаются обратно, и наконец этот поток приносит меня туда, куда мне надо. Вот оно, надо только крепче ухватиться… Глаза мои внезапно открываются. Я гляжу на браслет, лежащий на коленях. Кладу на ладонь. Сердце бухает как сумасшедшее, потом вдруг вообще останавливается. Я отчетливо помню, где видела его прежде.

Апрель 1987 года

Медовый месяц мы с Полом проводим на побережье Новой Англии. Обосновались на полуострове Кейп-Код, где погода для нас в самый раз. Каждый день одна и та же благодать – яркое солнце и легкий ветерок. Лучше не бывает. Мы подолгу гуляем по песчаным берегам, ездим на велосипедах по проселочным дорогам и тропинкам, посещаем множество маяков, стоящих, как часовые на страже, по всему побережью. В первый же вечер находим прибрежный ресторанчик, который сразу становится нашим любимым. Здесь подают блюда из морепродуктов, тут и треска, и морской гребешок, и лобстеры, и множество разных моллюсков, закутанных в морскую траву, запеченных на пару в ямах с горящим древесным углем и поданных с красным, накрытым влажной марлей жареным картофелем.

Мы много разговариваем, шутим и смеемся, каждое утро и каждый вечер занимаемся любовью. Сначала я очень стесняюсь, мне страшно освободить растущее во всем теле напряжение, я машинально подавляю его, но довольно скоро это проходит, организм пробуждается и раскрывается навстречу ему. Я то и дело трогаю его, щупаю, не могу удержаться, везде, где только можно. Мы с ним все время вместе. Например, едем на велосипедах на почту, он заходит, а я сторожу велосипеды. И уже через минуту не могу без него, изнываю, сама не своя. Он выходит, и я вцепляюсь в него, целую, причем долго, пока не проходит это состояние, пока я не успокаиваюсь. Ах, как мне хочется, чтобы наш медовый месяц длился вечно. Хочется остановить каждое мгновение, чтобы оно застыло, как желе, а самой забраться внутрь и любоваться им, вновь оживить ощущение полноты, когда кажется, что исполняются все желания, а ошибок прошлого словно никогда не существовало.

Нам очень нравится жить в Бостоне. У нас дом в пригороде, с садом и огородом. Пол занимается своими исследованиями в государственном университете с профессором Баттеруортом, у нас есть свой круг друзей, некоторые из них, как и мы, европейцы. Не проходит и года, как я поступаю в художественный колледж: начинает воплощаться в жизнь моя мечта стать живописцем.

Через четыре года семейной жизни мы начинаем предпринимать шаги, чтобы у нас родился ребенок. Теперь каждая ночь любви обретает особое значение: вот оно, это будет наш ребенок, в котором сольется частичка каждого из нас и возникнет совершенно новое, удивительное существо, новый человек. Первый месяц ничего не выходит, на второй месяц у меня задержка на две недели. Вдруг среди ночи я просыпаюсь, меня тошнит, у меня приступ рвоты. Звоню одной из замужних знакомых, она ведет меня к гинекологу. Я беременна, я вне себя от радости, неужели это действительно так, просто невероятно, я беременна!

Сообщаю об этом Полу, и он тут же падает на колени и обнимает меня, благоговейно гладит живот, а я хихикаю от щекотки. Пол – идеальный образец будущего отца. Первые три месяца регулярно утром и вечером у меня приступ рвоты. Пол носит мне в постель сухое печенье и некрепкий чай. Ходит по магазинам и готовит еду. Сопровождает меня, когда я в первый раз иду делать УЗИ.

– Ну и ну! – говорит врач, глядя то на меня, то на него.

С застывшими на губах улыбками мы ждем, не знаем, стоит ли улыбаться еще шире или наоборот.

– Ну вы, ребята, даете! Слышу, бьется сердечко, а потом, господи, другое! Не одно, а два, понимаете?!

– Близнецы, что ли?

Мы переглядываемся, потом смеемся, ну никак не удержаться, все еще не верим своим ушам: неужто правда? Потрясающе! Какая удивительная, какая радостная для нас новость!

Быть беременной для меня одно удовольствие. Такое чувство, будто я высиживаю некое чудо, даже два сразу. Я часами готова сидеть, пытаясь представить, какие они у нас будут, как будут выглядеть, как будут улыбаться и смеяться, как я стану прислушиваться к их дыханию. А когда они начинают во мне шевелиться, такое ощущение, будто бабочка крыльями машет, но проходит месяц, два, их движения становятся энергичней, это уже настоящие пинки, я даже икаю при этом, а растущий живот буквально сотрясается от ударов.

Но вот они рождаются. Дейзи и Элла. Проходит совсем немного времени, и я вижу, насколько они разные.

У Дейзи пухлые розовые щечки, просто кровь с молоком, и с ней мне удивительно легко. Она всем довольна. Взрослеть не торопится. Внимательно наблюдает за Эллой и учится на ее ошибках. Не она вечно стукается головкой о край журнального столика, не она ломает запястье, упав с куста бузины.

Элла – настоящая кошка. Требует внимания к каждому своему слову, видно, что она – хозяйка своей судьбы. Везде и всегда хочет быть первой. Раньше сестры начинает улыбаться, первая учится ползать, потом ходить. Первое ее слово – «папа», потом – «бака», то есть «собака».

– Знаешь, что я думаю? – говорю я Полу. – У нас должно быть шесть детей, не меньше. И жить мы должны в деревне. Где-нибудь на ферме, где есть куры, козы и…

Он только что вернулся домой и целует меня, чтобы я успокоилась.

– Ну-ну! Я с тобой согласен, конечно. Правда, есть одно «но». Мне пора подавать на профессуру. И еще кое-что…

– Что?

Я помогаю ему снять пиджак и вешаю его на спинку стула.

– Открывается вакансия, и ты знаешь где? В Сент-Эндрюсе! – Он берет меня за руку. – Ты бы не хотела обратно домой?

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Я давно уже отказалась от мысли вернуться в Шотландию. Больше не считаю ее своим домом.

– Твои родители помогли бы тебе с девочками, – продолжает он. – Да и мои тоже. Скай не так уж далеко от нашего поселка. А там так здорово, можно приехать на выходные, порыбачить, погулять по холмам. Для детей лучше места не придумаешь.

Я понимаю, в его словах есть резон. Но вернуться? Не знаю, не знаю. В Новой Англии мы отлично устроились. Здесь я чувствую себя прекрасно, здесь я совсем другой человек, словно переродилась.

– Ну, что скажешь?

Он явно волнуется. Берет меня за руки, улыбается и ждет. Он так много мне дал в жизни! Мне очень хочется сделать ему приятное, отплатить хоть чем-нибудь.

– Если для тебя, для твоей работы это очень важно, можно попробовать, – говорю я.

Он кружит меня по комнате, мы падаем на диван, смеемся и начинаем строить планы.

Теперь, когда Пол уходит на работу, я собираю вещи. Раскладываю все по коробкам. И вдруг мне на глаза попадается эта фотография. Крупным планом на ней Пол и его первая жена, Марсия. Они стоят на крыльце Бюро регистрации актов гражданского состояния в Эдинбурге. Это было летом, и на ней легкое платье с короткими рукавами. Оба улыбаются, протянули руки вперед, демонстрируя обручальные кольца. И на запястье Марсии красуется серебряный браслет с брелоками. Два брелока мне отчетливо видны: это ладья викингов и гондола.

– Весной перед свадьбой мы с ней ездили в Венецию, – сообщает мне Пол в ответ на мой вопрос. – Я купил ей этот браслет на площади, там много всяких сувениров продается. Помню, пришлось даже немножко поторговаться.

– Очень красивый, – говорю я, проводя пальцем по изображению серебряной цепочки на фото. – А где он сейчас?

– Сам не знаю. Когда Марсия умерла, я отдал его Розе. Она постоянно его носила, правда, он был ей немного великоват. В скаутский лагерь тоже с собой взяла. – Он помолчал, потом пожал плечами: – Наверно, где-нибудь потеряла. Я несколько раз ходил туда, искал, но ничего не нашел.

Глава 16

– Что тут происходит? – Элла стоит возле стремянки и смотрит на меня снизу вверх. – Откуда здесь этот хлам?

Утро в разгаре, я уже успела перебрать содержимое нижнего шкафа и теперь лезу на чердак.

– Мне надо кое-что найти.

– Если хочешь соревноваться с Моникой, то знай, ей до тебя далеко. У нас там в десять раз больше.

– Может, хочешь помочь?

Она корчит недовольную гримасу и идет в свою спальню. Почти сразу начинается «бумс-бумс» – это у них называется музыкой. Я лезу по стремянке дальше, оказываюсь под крышей. Вешаю фонарь на поперечную балку, оглядываюсь. Книг и личного барахла у нас гораздо больше, чем я себе представляла. Я просто глазам своим не верю: неужели столько накопилось? Каждый дюйм свободного пространства заставлен коробками, ящиками, пластиковыми контейнерами, наполненными всяким ненужным хламом. Надо было, конечно, наклеить на каждый ящик, каждую коробку ярлычок с надписью, что там лежит, но для такой работы требуется ненастный, дождливый день. В общем, руки у меня до этого так и не дошли. Что я сейчас ищу? А ту самую фотографию, где сняты новобрачные Пол и Марсия, и если для этого потребуется перевернуть вверх дном весь дом, я перед этим не остановлюсь. Мне позарез нужно убедиться, что память меня не подводит. А если это тот же самый браслет, тогда как он мог попасть к Монике? И почему она хранила его все эти годы?

Начинаю рыться в коробках и сумках, стараясь не отвлекаться на другие, очень даже любопытные предметы, которые то и дело попадаются под руку. Но когда нахожу фотографию, сделанную во время процедуры УЗИ, где крошечные Элла и Дейзи, свернувшиеся друг возле друга головка к ножкам, как две половинки символа инь и ян, я прекращаю поиски и на минутку присаживаюсь. Порой я играю сама с собой в такую игру: если описать меня, мою сущность одним словом, то каким должно быть это слово? В девяти случаях из десяти ответ будет один: мать. Я в первую очередь мать, а уже потом все остальное, моя любовь к детям и сейчас остается столь же неизменной и истинной, как в тот день, когда я увидела их на мониторе и услышала, как бьются их сердца. К тому времени, как они родились на тридцать шестую неделю и пятый день, я была уже без ума от них, мной владело такое чувство любви к ним, которое невозможно себе представить.

Вспоминается и другое время. Я уже пять месяцев как беременна, просыпаюсь посреди ночи, обнаруживаю, что половина кровати, на которой спит Пол, пуста, иду его искать и нахожу в гостиной; он сидит в кресле полусонный вот с этой фотографией в руке. И вот у нас с ним двое детей, мы живем в одном доме, мы занимаемся любовью, нам хорошо вместе, мы наслаждаемся жизнью и строим планы на будущее. Ну почему же этого мне было недостаточно?

Я кладу фотографию на место и продолжаю свое дело. Под крышей со свистом гуляет ветер, фонарь раскачивается, освещая то один угол, то другой, забитый вещами, которые больше не важны в нашей жизни, да и вообще не нужны, но мы почему-то не можем взять и выбросить их.

Осторожно ступаю по толстым листам картона, выполняющим роль временного настила, нагибаюсь, проходя под стропилами и балками, обхожу коробки со старыми игрушками Пола, солдатиками и сборными моделями самолетов. Вот пластиковый контейнер со старой одеждой. Роюсь в нем, вижу свою униформу официантки, вспоминаю ресторанчик, где я работала, обслуживала Пола, где обдумала и приняла решение полюбить его и всю жизнь о нем заботиться.

Последняя группа коробок, на которую я натыкаюсь, выглядит так, будто она хранится здесь с незапамятных времен. Не с того ли времени, как мы вернулись в Шотландию? Судя по количеству пыли и паутины, очень даже может быть. Открываю первую и чувствую, что повезло. В ней фотографии, которые Пол снимал до знакомства со мной. Просматриваю те, что на самом верху, потом мне приходит в голову, что лучше заняться этим внизу, подальше от сквозняков.

Сбрасываю коробку, и она падает прямо к ногам Эллы, которая только что вышла из спальни. Бедняжка так и подпрыгивает от испуга. Потом заглядывает в нее, морща носик при виде пыли и паутины.

– Так и убить можно, – ворчит она.

Спускаюсь, беру коробку и иду вниз.

Дочь следует за мной:

– А где вообще папа?

– С дедушкой на рыбалку поехал. Они же при тебе говорили.

– Я не собираюсь хранить весь этот хлам под лестницей.

Пальчиком, украшенным ноготком цвета сливы, она указывает в сторону выпотрошенного шкафа.

По коридору теперь почти невозможно пройти: теннисные ракетки, плащи, старая обувь, сломанный факс, с дюжину коробок с учебниками и тетрадками близняшек, а это еще меньше половины.

– Я и не жду от тебя помощи, – сообщаю я.

Кое-как пробираюсь через завалы, спотыкаюсь, чувствую, что-то трещит под ступней, но продолжаю идти, добираюсь до дивана, сажусь. Переворачиваю коробку, вываливаю все на пол и не торопясь разглядываю каждую фотографию, пока не добираюсь то той, которую искала. Сделана профессиональным фотографом, около шести дюймов в длину и четырех в ширину. Пол и Марсия улыбаются в объектив перед офисом регистрации актов гражданского состояния. Кладу браслет на стол рядом с фотографией и внимательнейшим образом рассматриваю и сравниваю. Оба браслета из серебра, цепочки обоих выполнены «елочкой», и два видимых на фото брелока действительно в виде ладьи викингов и гондолы и расположены рядом, как и на реальном браслете.

Это я и ожидала увидеть, но поверить все равно трудно. Возникают вопросы, на которые в данный момент нет ответа. Откуда у Моники этот браслет? Почему она не отнесла его в полицию? Почему она за все эти годы так и не отдала его Полу? Когда после ссоры я вернулась в палатку, Моника еще не спала. Что, если Роза вернулась в палатку после того, как я ее толкнула? Возможно даже, я бессознательно отметила, что все девочки на месте. И Роза могла встать позже, как всегда и утверждал Юан.

Может ли так быть, что я не тот человек, который последним видел Розу живой?

Раздается звонок в дверь, и Элла идет открывать.

– Только предупреждаю, – слышу ее голос, – у нее сегодня какое-то странное настроение.

Дверь в гостиную открывается. Входит Юан. Я прячу браслет в задний карман джинсов. Он оглядывает комнату, в которой царит совершенный хаос.

– Что тут у вас происходит?

– Ничего. Просто уборка.

– Ничего себе уборочка, – говорит он, закрывая за собой дверь. – Словно ураган прошел по дому.

– Захотелось разобрать кое-какие фотографии, и… – беззаботно улыбаюсь, – я подумала, сейчас самое подходящее время.

Он пристально смотрит на меня. Вид довольно усталый. Ужасно хочется его потрогать.

– Как себя чувствуешь?

– Нормально.

Я пожимаю плечами, изображая беззаботность.

– А что ты там прячешь?

– Где?

– Да за спиной.

И правда, я стою, все еще пряча обе руки за спиной. Показываю ладони – пустые. Он оглядывается на закрытую дверь, потом отводит меня в нишу (есть у нас такая в комнате), чтобы, если кто из девочек зайдет, не сразу нас заметили.

– Пол звонил?

– Нет. Я посылала сообщения, но он не ответил.

Он сует руки в карманы, вздыхает.

– По крайней мере, до него Орле сейчас не добраться, – говорю я, стараясь хоть в чем-то найти хорошую сторону. – Но я не знаю, что он станет делать, когда вернется… может, захочет встретиться с тобой.

Жду, что Юан станет обеспокоенно хмуриться, но ничуть не бывало. По губам его пробегает улыбка, смиренная и полная сочувствия.

– Рано или поздно это должно было открыться.

– Монике собираешься рассказать?

Тыльной стороной ладони он проводит по моей щеке:

– Не все сразу. Как насчет моего алиби? Ты согласна?

– Да.

Не могу притворяться, что у меня сейчас не возникло некоторых сомнений.

«А что, если Юан попытается силой убедить Орлу? Что, если мне придется на суде лгать? Под присягой! Что тогда?»

Но не надо забывать, что сейчас самое главное – во что бы то ни стало остановить Орлу. А также то, что мы с Юаном знаем друг друга с тех пор, как говорить научились. Наши души словно срослись. Мы с ним так близки, что без слов понимаем настроение и моральное состояние друг друга. Я доверяю ему всецело.

– Пришлю тебе сообщение, – говорит он.

– Юан… – Я делаю паузу. Кажется, браслет сейчас прожжет мне задний карман. – Моника когда-нибудь говорила с тобой про то, как погибла Роза?

– С какой стати? – шепчет он (мы оба разговариваем шепотом).

– Да нет, это я так, – качаю головой. – Просто подумала.

Он кладет правую руку мне на шею, гладит пальцами под ухом.

– Выкладывай.

– Понимаешь…

Я боюсь, если произнесу это вслух, все покажется сущим пустяком: какие-то обрывки каких-то сведений, я их сложила вместе, и у меня получилось нечто мало похожее на правду, скорее на бред больного воображения.

– Понимаешь… я говорю тебе это не для того, чтобы поднимать шум, было бы из-за чего, но… в ту ночь Моники тоже не было в палатке. Я видела ее, когда возвращалась к себе.

– И что?

– Когда Орла на прошлой неделе появилась на дне рождения девочек, Моника видела, как я с ней ссорюсь, и у нее был такой вид, что я подумала, не сошла ли она с ума. А потом на днях я случайно встретилась с ней на берегу, и она была…

– Грейс, – говорит он, беря меня за плечи, – я понимаю, ты попала в жуткий переплет и пытаешься ухватиться за любую соломинку.

– Вовсе нет.

– Ты давно ела?

– Мм, довольно давно, но…

– К Монике это не имеет никакого отношения, это касается только нас с тобой, – говорит он, мягко тряся меня за плечи. – Не отвлекайся от главного. И не впутывай сюда Монику. Прошу тебя. Никто и никогда не узнает, что на самом деле случилось с Розой. Безнадежный случай. – Он ведет меня на кухню. – Тебе обязательно надо что-нибудь съесть. А потом отдохнуть.

Достает из холодильника сыр, ветчину, масло и соленые огурчики, нарезает хлеб, потом делает сэндвич, и все это стоя за моей спиной, так что я оказываюсь между его руками.

Я закрываю глаза и прижимаюсь затылком к его шее. Можно было бы, конечно, показать ему браслет, но неохота выслушивать очередное, вполне рациональное объяснение. Не хочу упускать из виду то, что я знаю: у Моники оказался браслет, который принадлежал Розе. С тех пор как Орла прибыла к нам в поселок, Моника все время была на грани нервного срыва. Это не просто так. Нутром чувствую, что тут что-то нечисто.

Юан вручает мне толстый сэндвич, я ломаю его пополам, протягиваю половину ему. Он качает головой:

– Мы с Каллумом договорились встретиться в пабе, я там перекушу.

– Передавай привет, – говорю я, откусывая от одной половинки.

– Он подумывает прикупить рыбную лавку в гавани, хозяин ее все равно не использует. Переделать в жилое помещение. Несколько квартир. Предлагает мне вступить в долю.

– Отличная мысль.

– Грейс!

– Да?

– Моника не имеет отношения к гибели Розы.

Кусаю еще раз, жую, глядя вниз, на свои тапки.

– Может, сходишь со мной в паб?

– Через минуту я буду сыта по горло.

– Ну и что? Выпьешь соку. Посидишь с двумя стариками.

– Спасибо, но ты прав… – Я улыбаюсь, наливаю в стакан воды, пью. – Сейчас мне лучше всего прилечь.

Допиваю воду, прижимаю стакан к животу.

Юан задумчиво меряет кухню шагами. Потом подходит ко мне вплотную.

– Ну что ты делаешь, стакан раздавишь. – Он отбирает у меня посудину, прижимается губами к моему уху: – Не забывай, кто у нас с тобой враг. – Нежно прикусывает мочку, слегка дергает. – Ладно, к вечеру пришлю сообщение.

Провожаю его по коридору, гляжу в окно, как он отъезжает. Когда машина исчезает за углом, выхожу, сажусь в свою машину и еду в противоположном направлении. Надо успеть поговорить с Моникой до того, как он вернется из паба. Подъезжаю к их дому и уже собираюсь заехать, как вдруг, буквально за одну секунду, моя решимость слабеет. Снижаю скорость, останавливаюсь. Может быть, не стоит? Может, хватит копать эту историю? Роза мертва. Двадцать четыре года, как мертва. И какое сейчас значение имеют какие-то подробности?

Как какое? Для меня подробности – это все. Они – фундамент, на котором я построила всю свою жизнь. Может быть, этот браслет ничего не означает, может, у Моники будет разумное и правдоподобное объяснение, как он у нее оказался, но я не упущу возможности точно узнать про это. Анжелин говорила, что прошлое не имеет значения, но я веду постоянную борьбу со своим прошлым, а тут появился шанс наконец прояснить его. И я не упущу этот шанс. Даже ради Юана.

Паркую машину, делаю глубокий вдох, подхожу к двери, звоню.

Моника открывает и удивленно таращит на меня глаза. Кажется, только что плакала, лицо словно вдруг постарело на десять лет.

– Ну что ж, заходи, – говорит она.

В доме пахнет подгоревшим в тостере хлебом. Прохожу вслед за ней на кухню, сажусь на табуретку. Сейчас здесь беспорядок – обычный, домашний: груда посуды, бутылки с кетчупом, банки с приправами, немытые ножи с вилками. Но чтоб такое было у Моники? В первый раз в жизни вижу.

Хочется выпалить все сразу: «Ну, Моника, выкладывай. Признавайся, что случилось тогда с Розой? Ты слышишь меня, а, Моника? Говори!» Но внутренний голос подсказывает: не торопись, немедленно успокойся, сбавь обороты. Моника стоит совсем близко, пальцем можно достать, и я не хочу, чтоб она, увидев мое лицо, потеряла дар речи.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

Она пристально смотрит на меня, брови ползут вверх, словно я задала идиотский вопрос и теперь она ждет от меня другого, поумнее. И лишь тогда, может быть, удостоит меня ответом.

– Что-то такое, что имеет отношение к случившемуся тогда, когда нам было шестнадцать лет?

Она молчит. Только смотрит все тем же взглядом.

– Помнишь, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году?

Она упорно не отвечает, тогда я делаю это за нее, задав новый вопрос:

– Уж не это ли?

Вынимаю из кармана браслет и кладу на стол.

Она скользит по нему взглядом и направляется к столику, где стоит чайник:

– Кофе будешь?

– Пожалуй.

Я оглядываю кухню. На стене висит рисунок, который я сделала несколько лет назад. Простой карандашный рисунок, на нем я запечатлела Мерфи и Маффина еще щенками. Саре он очень понравился, она выпросила его и прикрепила между дверью и окном. Меня всегда удивляло, почему Моника не сняла его. Я знаю, что она невысокого мнения о моей работе, считает, что это так, любительство, хобби, а не настоящий труд, то есть совсем не то, что профессия врача. Мы с ней во многом, да что там, почти во всем противоположности: Моника дисциплинированна, управляема, амбициозна и прекрасно владеет собой. Мои амбиции имеют пределы, я считаю, что все должно идти своим чередом, и предпочитаю не вмешиваться в естественный ход событий, и еще я не обладаю ее талантом держать себя в руках. Но сейчас она явно чем-то расстроена, и я твердо намерена выяснить, чем именно.

Моника ставит передо мной чашку с кофе.

– От прошлого никуда не денешься… – мямлит она.

Я протягиваю к ней руку через стол, не дотягиваюсь, но оставляю руку лежать на столе.

– Тебя что-то беспокоит? Что?

– Да не столько меня…

Моника умолкает и отпивает из своей чашки.

– У нас у всех есть какие-то тайны. Что-то хотелось бы изменить, да уже поздно.

Она смеется:

– Тебе-то о чем жалеть, Грейс? Ты всегда казалась такой уравновешенной, ты совершенно счастлива с Полом, у тебя есть твои замечательные дочки, живопись…

– Темные пятна в прошлом бывают у всякого. – Я стучу пальцем по столу рядом с браслетом. – Посмотри сюда. Я пришла поговорить об этом.

Она снова смотрит на вещицу:

– А что это? Я ничего об этом не знаю.

– Возьми его в руки. Посмотри внимательно.

Она повинуется. Брелоки звенят в ее пальцах, она поднимает браслет к свету, вертит, смотрит и так и этак.

– Потускнел немного, но очень мил. Красивый. – Кладет украшение обратно, рядом с моей ладонью. – Нет, у меня на уме сейчас совсем другие, неотложные проблемы.

– Ты знаешь, он лежал у тебя на чердаке, – говорю я как можно беззаботнее. – Элла сказала, что ты разрешила ей взять его себе.

– Правда?

– Да.

Моника пожимает плечами:

– И что с того?

– Он принадлежал Розе.

– Какой Розе? Дочке Пола?

Киваю.

Она снова бросает на браслет беглый взгляд:

– Понятия не имею, как он попал туда.

– Этот браслет она носила в лагере.

– Ах вот ты о чем. Ну не знаю… Как-нибудь случайно оказался среди моих лагерных шмоток.

– Но вы же были в разных палатках.

Кажется, она начинает сердиться.

– Что ты хочешь этим сказать? Что я украла его?

– Пол всегда удивлялся, куда он пропал. Ведь Роза с ним не расставалась. Он принадлежал ее матери. А когда мать умерла, не снимала его даже в душе.

– Ну не знаю… Давай пойду к Полу, объясню ему все, попрошу прощения, – раздраженно говорит она. – А сейчас лучше поговорим про Орлу, ты не возражаешь?

– Все двадцать четыре года я была уверена, что последней видела Розу живой. – Я стараюсь говорить спокойно. – И все это время я думала, что, если бы выслушала ее, то, возможно, сумела бы предотвратить ее смерть. Я представляла, слышишь, Моника, представляла, что, когда я ее оттолкнула, она упала в воду и утонула.

Она встает, идет к раковине, оглядывается:

– Что ты такое говоришь?

Я тоже встаю и подхожу к ней:

– Понимаешь, в ту ночь мы с Орлой крупно поссорились. Роза пришла ко мне, ей нужна была моя помощь. А я оттолкнула ее. И на следующий день я нашла ее в воде, как раз рядом с тем местом.

Моника стоит, сложив на груди руки, постукивает носком об пол.

– Ты что, выпила лишку?

– Нет!

– Ты считаешь, что убила Розу?

– Да.

Мы стоим, уставившись друг на друга.

– И этим тебя шантажирует Орла?

Киваю.

– Господи!

Моника резко отшатывается, теряет равновесие и хватается за столешницу. Глядит на меня как на сумасшедшую.

– Да, верно. – Я поднимаю руки, признавая, что она имеет право так на меня смотреть. – Это кошмар. Но совсем недавно до меня дошло, что мне не все до конца понятно… тут что-то не стыкуется. И я должна это прояснить. Главное – последовательность событий. Ты видела Розу в ту ночь? Она приходила к тебе? Почему у тебя оказался этот браслет?

Моника смотрит мимо меня, словно перематывает время назад.

– Значит, где-то около полуночи, когда я убирала продукты, а ты возвращалась в палатку…

– Я уже толкнула ее.

Она поспешно качает головой:

– В таком случае ты тут ни при чем. Роза вернулась в палатку раньше тебя минут на десять.

Я застываю на секунду, потом хватаю Монику за плечи, трясу.

– Ты абсолютно уверена в этом?! – Я почти срываюсь на крик.

– Ну да. Иначе я бы тебе обязательно сообщила, что в твоем звене не все легли спать.

О, наша всегда обстоятельная, практичная Моника! В этом она вся. Ну конечно, она обязательно проверяла, чтобы все девочки были в своих палатках, и только потом отправлялась спать сама. Моника очень серьезно относилась к своим обязанностям. Пока мы с Орлой дрались из-за Юана, она со всей ответственностью исполняла свой долг.

Меня начинает бить дрожь. Колени подкашиваются, и я больно падаю на жесткую табуретку.

«Господи, я не делала этого, – проносится в голове. – Я не убивала Розу. Это сделала не я».

Задыхаюсь, голова кружится, мне нужен свежий воздух, и я опять вскакиваю, бегу мимо Моники к черному ходу, в садик, и дышу медленно и глубоко, полной грудью. Через несколько минут возвращаюсь и наливаю себе стакан воды.

– Так ты абсолютно уверена в этом? – спрашиваю я снова.

Перед глазами мгновенно встает картина: тело Розы, раздувшееся, посиневшее к тому времени, когда я ее нашла. Прижимаю ладонь к губам, стискиваю зубы и изо всех сил борюсь с подступившей к горлу тошнотой.

– Ну да, конечно… Да ради бога! Я же все это рассказала в полиции, еще тогда!

– Правда?

Меня охватывает противоречивое чувство. С одной стороны, душевный подъем, буйная радость и веселье, неверие в свое счастье, желание смеяться и плакать одновременно, порыв залезть на крышу и на весь свет кричать о том, что я невиновна. А с другой – тяжелое, высасывающее жизненные соки чувство утраты. Долгие, бесконечные годы я испытывала вину, которая грызла меня непрерывно… оказывается, все было зря. Если бы только я вовремя, еще тогда, пошла в полицию, мне бы объяснили, что я тут ни при чем, это очевидный факт.

– Грейс, ты же вышла за ее отца! Неужели ты считала, что виновата в ее гибели? Это же невозможно! Должно быть, она встала позже, куда-то пошла и потом упала в воду. Такое бывает. – Она садится напротив. – А теперь, прошу тебя, давай поговорим насчет Орлы. Ну пожалуйста.

– Так, значит, у нее против меня ничего нет, – бормочу я. – Ничего.

– Ну да, конечно, радуйся, чего еще?

По лицу Моники я вижу, что она страдает, причем не на шутку. Она наваливается на стол и смотрит на меня во все глаза.

– Нельзя допустить, чтобы Орла оставалась в нашем поселке.

– Почему?

Моника колеблется, тень сомнения, неуверенности пробегает по ее лицу, но все-таки она решается.

– Обещай, что больше никому не скажешь… Что это останется между нами. Обещаешь?

Едва дыша, киваю. Слышу, пищит телефон, пришло сообщение, но я не обращаю внимания, жадно жду, что она скажет.

Она смотрит куда-то вдаль, мимо меня.

– Я люблю Юана, Грейс. Всегда любила, еще со школы. Я понимаю, что я его не стою. Я понимаю, что я ничего собой не представляю, а он всегда был парень интересный, особенный, избранный. Но все равно он единственный мужчина, с которым я хотела быть вместе.

Я молчу. Слава богу, она на меня не смотрит, потому что я не сомневаюсь: на моем лице отчетливо проступило чувство вины. Оно светит, как прожектор.

– История повторяется. Когда я была еще совсем маленькой, ее мать, Анжелин, разрушила мою семью, а теперь Орла сделает то же самое, и мои дети тоже станут несчастными.

– Не понимаю…

– Она приехала за Юаном, – быстро говорит Моника.

– За Юаном?

Я едва удерживаюсь от смеха. Вспоминаю, какое у него было лицо в монастыре. Орла его совсем не привлекает как женщина. Абсолютно. Я это знаю наверняка. Конечно, однажды он с ней переспал, когда ему было шестнадцать лет, но потом ведь это больше не повторилось. Он сам мне говорил об этом, и я ему верю. Хватаю Монику за плечи:

– Юан и Орла? Да этого не будет и через тыщу лет! Если ты об этом волнуешься, то забудь, я тебе честно скажу, ты глубоко заблуждаешься.

Она слушает, но, кажется, ничего не слышит, только дышит тяжело.

– Грейс, я понимаю, конечно, мы с тобой подругами никогда не были, но у меня к тебе просьба, пригляди за ним, а?

К собственному стыду, я киваю. Парадоксальность ситуации в том, что Моника просит именно меня присмотреть за ее мужем, ну надо же! Однако мне хочется поскорее прекратить этот разговор. Нужно остаться одной и все обдумать, привыкнуть к мысли, что я не виновата. Хочется наедине с собой оценить новую для меня ситуацию, в полной мере насладиться сознанием того, что Розу я не убивала. И еще я хочу помириться с Полом, хочу жить в Мельбурне и наслаждаться тихой семейной жизнью.

А Моника все еще говорит:

– Она же испортит Юану всю жизнь. И ради чего?

Губы ее дрожат. Вижу, она пытается справиться с этим, но у нее плохо получается.

– Об этом мне тогда Мо говорила. «Не нравится мне эта девчонка. Она еще всем вам покажет, где раки зимуют» – вот что она говорила. И Мо оказалась права, она всегда была права.

Так-так, постой, что это Моника только что сказала?

– В чем Мо оказалась права?

– В том, что Орла опасный человек. И вот сейчас она вернулась за Юаном. Не хочет упустить своего.

– Чего своего?

В доме так тихо, что слышно, как за двойными стеклами окон шумит море.

– Когда ей было шестнадцать лет…

Моника умолкает. Слезы текут по ее щекам. Она не обращает внимания. Наконец она расправляет плечи.

– Когда ей было шестнадцать лет, – теперь Моника говорит в полный голос, – она сделала аборт. Ребенок был от Юана.

Я потрясена до такой степени, что горло перехватило, говорить не могу. Сижу, раскрыв рот, как дура. Сначала не верю, все во мне протестует, внутренний голос кричит, что это, скорей всего, неправда, такого не может быть, но потом в голове начинает складываться цепочка: Юан, что-то уж очень уверенный в том, что намерения Орлы самые злые и враждебные, их горячая перепалка в монастыре, Орла, которая плюет ему прямо в лицо.

«Но почему он не рассказал об этом мне?» – недоумеваю я. Однако постепенно мне становится все ясно. Оказывается, дело тут не только во мне. Орла мстит и Юану тоже.

– Когда у нее был аборт?

– В конце августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года.

Юан говорил, что переспал с ней всего один раз, когда у них была экскурсия в пещеры. Это было ближе к концу апреля. К августу у нее было бы шестнадцать с лишним недель беременности. Это объясняет ее странное, эксцентричное поведение в лагере. Тогда она уже наверняка об этом знала. И, полагаю, об этом же она писала мне в своих письмах. Тех самых, которые я выбрасывала не читая.

– Юан всегда был уверен, что ребенок не от него, – продолжает Моника. – Это и подтолкнуло Орлу… то есть то, что он ей не верил. Ты знаешь, что она пыталась покончить с собой?

Я киваю.

– Помнишь, Юан неожиданно уехал к своему дяде?

Снова киваю.

– Орла совсем достала его, непрерывно звонила, писала письма, подстерегала возле дома. Они уехали в Англию, но все равно это продолжалось. Она посылала ему фотографии мертвых младенцев, писала директору школы. Поэтому он и уехал в Глазго, чтоб там она его не достала.

У меня нет слов. Как я могла не знать всего этого? Юан всегда был ко мне ближе, чем к своим братьям и сестрам, но я совершенно не заметила, что у него такие вот неприятности. Я была настолько поглощена случившимся с Розой, что ничего не видела, жила как слепая. Сейчас мне с трудом в это верится, но, если посмотреть трезво, звучит вполне правдоподобно. Орла решила наказать нас обоих, потому что ни он, ни я не помогли ей тогда, а то, что сейчас у нас с ним роман, лишь усугубляет ситуацию.

– Так ты обещаешь, что все это останется между нами, да? – спрашивает Моника.

– Конечно.

Жаль, очень жаль, что Юан еще тогда не сообщил мне про аборт, но кому-кому, а только не мне осуждать людей за то, что у них есть свои тайны.

Я кладу браслет в задний карман и встаю. Надо срочно найти Юана и сказать, что у Орлы против меня ничего нет, да и, по правде говоря, против него самого тоже. Ну не поддержал он ее так, как ей того хотелось, что из этого? Даже если она опубликует все в газетах, вреда ему от этого не будет. Он взрослый человек, и его поведение с тех пор было образцовым, не говоря уже обо мне. Его все уважают и любят. Орле тут ловить нечего.

Глава 17

У меня больше нет никаких секретов. Впервые за двадцать четыре года мне нечего скрывать от людей. Не будет внезапного стука в дверь. Меня не поведут в полицию. Мне не нужно больше оберегать свое семейство от мнимой правды.

Розу я не убивала.

Я сижу на ступеньке дома, где живет Моника, и гляжу прямо перед собой. Дышу соленым влажным воздухом. С моря налетают порывы холодного ветра, и я поплотнее запахиваю плащ. В голове мелькают беспорядочные мысли, перед внутренним взором проходят картины: призрак Розы в ногах моей кровати, ландышевое мыло, голос Мо, которая говорит, что у меня зеленые глаза, зеленые, как весенняя травка; куртка в воде, мои только что родившиеся крохотные девчушки, когда я держу их на руках в первый раз; берег моря, где я бегу вслед за Юаном; лицо Пола в день нашей свадьбы.

Я этого не делала. Невероятно. Вся моя взрослая жизнь вращалась вокруг события, которого не было. Я встаю, иду к машине, усаживаюсь в кресло.

– Все эти годы я считала, что убила ее, а на самом деле этого не было, – произношу я вслух. – Розу я не убивала.

Невозможно описать, какой тяжкий груз свалился с моей души, и сейчас я наслаждаюсь легкостью, словно место этого груза занял чистейший воздух. Однако моя семейная жизнь теперь в опасности, я об этом не забыла… впрочем, прелюбодеяние – преступление, конечно, но гораздо более легкое.

Ах, Юан. Не могу поверить, что он скрыл от меня аборт Орлы. Не понимаю. Ей было всего шестнадцать лет, в этом возрасте часто делают ошибки. Я бы помогла ему, я бы его поддержала. Вот уже две недели я тяну одну и ту же песню про Орлу и про ее мотивы, про то, что это была моя проблема, а не его, а он все это время хранил свою тяжелую тайну.

Вдруг на капот машины вспрыгивает рыжий кот. Холеный такой, ухоженный, усаживается и принимается умываться: лижет лапу, потом трет ею за ушами. Совершенно доволен собой. Потом прекращает и смотрит на меня сквозь ветровое стекло.

– Моя семейная жизнь на грани катастрофы, но, слава богу, я никого не убивала, – говорю я ему. – Так что все относительно.

Впервые с тех пор, как Орла позвонила мне, меня больше не мучит ощущение нависшего надо мной неизбежного и грозного рока. Наблюдаю за котом. Он ходит взад-вперед по капоту, смотрит на улицу. Время от времени жалобно мяукает, потом вдруг спрыгивает и мчится сквозь живую изгородь в соседский сад.

Собираюсь уже завести двигатель, но вспоминаю, что нужно проверить телефон. Юан прислал текстовое сообщение. Гляжу на время, когда он послала его, сверяюсь с часами. Сорок пять минут назад. Пытаюсь до него дозвониться, но его мобильник переключен на прием текстов, и тогда я срочно еду к дому Орлы. Машины Юана рядом не видно, однако окна в доме светятся. Еще только три часа дня, но все небо затянуто мрачными тучами. Над морем, где-то в нескольких милях, уже идет дождь. Ветер усиливается, возвещая приближение ненастья, и волны весело пляшут, словно предвкушая радость грозы. Воздух дрожит, чайки сбиваются в стаи, с раскрытыми клювами пикируют и садятся на крохотные, в несколько дюймов, скальные уступы, где едва могут поместиться их лапки, машут крыльями, пытаясь удержаться.

Стучу в дверь. Открывает Орла:

– Боже мой! Кого я вижу!

Она разодета в пух и прах. Красное атласное платье, плотно облегающее грудь и бедра, с разрезом до бедра с одной стороны. На шее короткое ожерелье из черных бус, и в тон ему серьги, свисающие чуть ли не до ключиц. Волосы зачесаны вверх произвольной копной, но это на первый взгляд, поскольку отдельные локоны выбиваются именно там, где это надо, чтобы подчеркнуть изящество ее скул. Уж не знала ли она заранее, что Юан явится к ней?

– Я не к тебе пришла. Мне надо поговорить с Юаном.

Я уже вижу его, он стоит за ее спиной.

Но при моем появлении на лице Юана что-то незаметно особой радости. Он выходит из дома, и мы с ним отходим в сторонку.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Я только что узнала кое-что интересное. Моника рассказала. Она сказала, что Роза погибла не по моей вине, – задыхаясь, говорю я. – Она вернулась в палатку раньше меня. И когда я ложилась, Роза была уже в спальном мешке.

С нетерпением жду радости на его лице, но оно остается непроницаемым.

– Юан! – трясу я его. – Ты слышал, что я сказала?

И снова ноль эмоций.

– А Моника вполне уверена в этом?

– Абсолютно! Она ведь тоже была там. И все отчетливо помнит. Ты же знаешь Монику, она всегда все помнит и никогда ничего не перепутает. Ну разве это не здорово? – Я снова трясу его. – Юан!

– Да, пожалуй, – говорит он, правда без особого энтузиазма, и смотрит мимо меня, куда-то вдаль, где набирает обороты шторм, где со стороны моря на нас мчится настоящая буря.

А вот и первая капля дождя падает мне на голову.

– Разве ты не понимаешь, что это значит?

А он все молчит, озабоченно глядя на горизонт.

– Это же значит, что мы с тобой можем плюнуть на это дело.

Опять нет ответа.

Я беру его за руку:

– А почему ты мне ничего тогда не сказал?

Глаза его быстро возвращаются ко мне.

– Про Орлу и ее аборт. Тебе надо было все рассказать мне.

Он расслабляет стиснутые челюсти. Если б я не знала, что к чему, я подумала бы, что он с облегчением вздыхает.

– Не думала, что у нас с тобой есть друг от друга секреты.

Глаза его вдруг тускнеют, даже цвет меняется, был голубой, а стал какой-то лиловый. И лицо сразу становится грустным-грустным.

– Не мне, конечно, осуждать людей, если они что-то скрывают, но от тебя у меня никогда тайн не было.

Он прокашливается.

– Это все было давно… да если честно, я никогда не верил, что ребенок мой. Думаешь, она только со мной спала? Сама знаешь, какая она, ей ни в чем верить нельзя.

Я киваю.

– Понимаю. Ты дорого за это заплатил. Всего лишь раз переспал с ней… ты мне сам говорил. – Умолкаю и снова пытаюсь поймать его взгляд. У меня такое чувство, будто он что-то недоговаривает. – Всего разок, правда?

– Да, когда ездили на экскурсию в пещеры.

– Понимаешь…

Я не решаюсь продолжать, боюсь. Дождь усиливается, я устала и отчаянно хочу домой. Хочу как можно скорей убраться подальше от Орлы, но сначала надо сказать Юану, что между нами все должно быть кончено.

– Я всегда любила тебя и в глубине души всегда буду любить, – говорю я и беру его за руку. – Но я хочу сохранить семью, Юан. Хочу, чтобы Пол простил меня. – «И чтобы мы поскорей уехали в Австралию». – Хочу, чтобы все снова было как прежде, как должно быть.

– Звучит как прощание, – делает он попытку рассмеяться. – Что это с тобой?

– Надо как-то жить дальше…

– Друг без друга? – На лице его обида, страдание и скепсис. – Мы с тобой это уже пробовали.

– Знаю. Но Моника тебя любит, и ты любишь ее. Знаю-знаю, любишь. А что касается того, что было между нами… – Я качаю головой. – Эта дорога ведет в никуда. Я надеюсь, что Пол простит меня и мы снова заживем как прежде. Ему предоставили творческий отпуск на год, и мы уезжаем в Мельбурн. В августе.

Он делает шаг назад, а потом почти сразу шагает опять ко мне:

– Грейс!

– Мы упустили свой шанс, когда были молоды. А он у нас был. И ничего теперь не поправить.

Ветер так и свистит в ушах. Я прижимаюсь к нему.

– Если продолжать наши отношения, чувство вины измучит нас, истерзает, разъест наши души, а если прекратим, но каждый день будем видеть друг друга, это тоже мука, хотя и другого рода. Лучше сразу порвать, расстаться, разъехаться окончательно, раз и навсегда.

– Дети уже почти взрослые…

– Мы уже говорили об этом! – Я едва не срываюсь на крик. – Я не могу предать мужа… как, впрочем, и ты жену.

– Грейс, – умоляюще говорит он и берет меня за подбородок, – я люблю тебя.

Я бы покривила душой, если б сказала, что не чувствую искушения сдаться, бросить все, бросить Пола и уйти к Юану, – соблазн очень велик. Но в глубине души понимаю, что это чистое безрассудство. Такие вещи всегда плохо кончаются. Дети уже почти взрослые, но все равно им еще нужны родители, нужна твердая почва под ногами. Тем более что и у него прекрасная семья, и у меня тоже. Я не могу бросить Пола, я люблю его, и я не хочу оставаться с Юаном, если за это нужно заплатить разбитым сердцем Моники. Я хочу, чтобы жизнь наша продолжалась, как и раньше. А сейчас хочу начать все с новой страницы, начать новую жизнь, в другой стране, где и я уже буду совсем другая – лучше, чище, чем была прежде.

– Юан, мы должны отказаться друг от друга.

Дождь припустил вовсю, и Юан тащит меня в дом – в дом, где живет Орла.

– Отпусти меня, Юан. Мне нужно ехать.

– Что такое? Влюбленные немножко ссорятся?

Орла стоит, упершись плечами в стену, остальная часть тела вызывающе выдается вперед. Зрачки пронзают, как булавочные уколы, голова ходит на шее, как на шарнире.

– Она что, пытается вышвырнуть тебя за борт, а, Юан?

– Не суй нос не в свое дело, – говорю я.

– А не пора ли ей все рассказать наконец? Давай расскажем, а? – говорит она медоточивым, сладеньким голосом. – Сам начнешь или уступишь удовольствие мне?

Юан не слушает ее. Он напряженно смотрит на меня, словно взглядом этим может заставить меня передумать.

– Про твой аборт я уже знаю, – говорю я, обращаясь к Орле. – Мне жаль, что тебе пришлось пережить такое, но…

– А она очень мила со своей сентиментальностью, правда, милый? – Она подходит к нам и гладит пальцами мои мокрые щеки. – Очаровательная невинность.

– А еще я знаю, что Розу я не убивала.

Пытаюсь удержать ее взгляд, но у нее, похоже, проблемы с фокусировкой, взгляд ее скользит в сторону, избегая встречи с моим.

– Дело в том, что, когда я вернулась в палатку, она уже была там.

Орла пожимает плечами:

– Ну, это еще далеко не вся история.

– Так что у тебя против меня ничего нет, – заканчиваю я.

Сейчас я ощущаю в себе огромные силы. Пробежала всю марафонскую дистанцию, впереди финиш, и я его уже вижу. Еще один, последний, рывок…

– Твоя игра закончена, Орла, – говорю я, открывая входную дверь. – Поскорей убирайся отсюда и надоедай кому-нибудь другому своими фокусами.

– Да ты так ничего и не поняла, бедняжка… Хочешь узнать, что на самом деле случилось с Розой?

Поворачиваюсь к ним как раз в тот момент, когда Юан обменивается взглядом с Орлой. Глаза его о чем-то ее предостерегают, в них отчетливо читается приказ: «Не смей!» Сердце мое сжимается, по спине бегут мурашки. А он принимается трещать пальцами – один, потом другой, и так далее, а потом на другой руке.

– Юан!

Лицо его снова словно окаменело, ноль эмоций.

– Может, подсказать ей, как считаешь? – спрашивает Орла.

– Грейс, иди домой.

Юан хватает меня за локоть и пытается чуть не силой вывести из дома, но я отталкиваю его. Он смотрит на меня умоляющим взглядом:

– Пожалуйста, прошу тебя…

Я гляжу то на него, то на нее. Интуиция подсказывает, что надо верить Юану, надо во всем ему доверять. Орла – ядовитая змея, ненормальная, злобная тварь. Для нее нет больше радости, чем вбить между мной и Юаном клин, я это знаю. Однако…

– Нет!

Я закрываю входную дверь и снова иду в гостиную.

Оба следуют за мной. И вот мы стоим в самом центре комнаты. Треугольником. Орла явно возбуждена, так и сияет, и я понимаю, что именно этого момента она и ждала.

– Ну что ж, рассказывай, Орла, – говорю я, – и давай поскорее с этим покончим.

– В общем, когда ты пошла спать, – произносит она, пристально глядя на меня широко раскрытыми глазами, – я осталась на берегу озера. Мы же там с Юаном договорились встретиться. Собирались обсудить, что делать с ребенком.

Она кладет ладонь на живот, словно все еще беременна и хочет защитить свой плод.

– За неделю до этого я успела рассказать ему все… ну, про то, что жду ребенка, и я надеялась… – Тут она усмехается, а потом громко смеется. Смех ее похож на звон разбитого стекла. – Я надеялась, что он поддержит меня, но нет! Он обвинил меня в том, что я пытаюсь обмануть его.

– Да ты же, – говорю я, – спала с кем попало… Сколько мальчиков совратила, признавайся?

– Ты думаешь, я врала? Что не он отец ребенка? Ты что, считаешь, я способна на такое, способна сделать такое своему ребенку? Моему ребенку?

Тело ее содрогается с головы до пят, словно по нему проходит заряд тока.

– Да, я так считаю. Я считаю, что для тебя важнее всего, чтобы все было по-твоему…

Тут я умолкаю, потому что в голове вдруг выскакивают и теснятся мысли: в ту ночь ведь и Юан тоже там был, а браслет Розы был найден на его чердаке, а Моника говорила, что у него там много всякого барахла, которого он не видел уже много лет. Я достаю из заднего кармана браслет. Руки мои трясутся. Швыряю его Юану.

Он ловит украшение, но на меня не глядит.

– Его принесла домой Элла. Нашла на твоем чердаке. Моника понятия не имеет, как он туда попал.

Я упираю одну руку в бок.

– Прошу тебя, Юан, – говорю я очень тихо. – Скажи же, черт возьми, что это сделал не ты.

Ответа я боюсь ужасно, боюсь так, что крепко зажмуриваюсь и хочу сейчас оказаться где угодно, только чтобы не быть здесь.

– Да-да, давай говори, – цедит сквозь зубы Орла, – и не лишай нас удовольствия выслушать все подробности.

Секунды тянутся бесконечно долго, но он все молчит. Я открываю глаза, смотрю на него. Он стоит, расправив плечи, руки свисают, пальцы расслаблены. Но я нутром чувствую, что эта свободная поза у него притворная. В душе у него сейчас агония. Готова жизнь свою поставить на кон, что это именно так.

– Рассказывай, что там произошло, – требую я. – Ты слышишь?

Он сужает глаза и неохотно встречается со мной взглядом. Словно просит пощады. Я могла и не задавать своего вопроса, ответ написан на его лице.

Но мы с ним уже давно не дети, и я теряю терпение.

– Ну что молчишь? – Мой вопрос звучит отрывисто, почти грубо.

Он смотрит в потолок, разрисованный трещинами, протянувшимися по штукатурке от одного угла до другого.

– Я тогда много выпил. Встретил Розу два раза: вечером, еще было не очень поздно, еще до того, как успел нажраться, а потом еще раз, уже позднее.

Он запинается, умолкает. Откашливается.

– В первый раз она мне сказала, что потеряла браслет. Я пообещал поискать и минут через пять, даже меньше, нашел его в траве. Но тут начался дождь, я выпил еще водки и увидел на берегу Орлу.

Он пожимает плечами, бросает на меня взгляд, беспомощный и недоверчивый одновременно.

– Ну и все пошло как-то не так. Орла сказала, что твердо решила оставить ребенка, все рассказать моим родителям…

– Нечего меня во всем обвинять, – встревает та. – Ты просто не хотел брать на себя ответственность.

– Заткнись! – кричу я, резко поворачиваясь к ней. – Речь не о тебе.

– А во второй раз я встретил Розу, когда Орла совсем достала меня, ходила следом и канючила. Было уже поздно, и я лыка не вязал, – продолжает Юан. – Дождь уже кончился, и я пытался выбраться к нашему лагерю и к своей палатке, но было очень скользко, а я был такой пьяный, что никак не мог понять, что хожу кругами. Она снова спросила, не видел ли я ее браслета, и я сказал, что нашел, но…

Он снова умолкает. Губы его дрожат. Он закрывает лицо ладонью, голос едва слышен.

– Сказал, мол, что с возу упало, то пропало. Или рыбка плыла, назад не отдала. В общем, что-то в этом роде. И пошел дальше.

Меня передергивает.

– Юан, этот браслет достался ей от матери!

– Знаю.

Я гляжу ему в глаза и вижу в них отсвет страдания – годами он предавался самобичеванию, корил себя за свой поступок.

– Но это еще не самое худшее.

Голос его все время прерывается, словно слова, которые он произносит, с трудом протискиваются сквозь горло.

– Я сказал, мол, если хочешь браслет обратно, сама поищи, и сделал вид, что бросаю его в озеро. Не мог же я подумать тогда, что она полезет его искать.

Внутри меня все будто застыло, даже кровь перестала струиться по венам.

– А она?

– Не знаю… честное слово, не знаю. В конце концов Орла оставила меня в покое, и я кое-как добрался до лагеря. Я об этом и не вспомнил бы, если б ты тогда не сказала, что она, наверно, утонула из-за тебя, и я стал вспоминать эту ночь, не сразу, постепенно, а потом, уже через несколько недель, разбирал рюкзак, нашел браслет и понял, как там было на самом деле, хотя помнил я это плохо.

– Значит, все эти годы ты знал, что она погибла вовсе не потому, что я ее толкнула?

– Да.

К его чести, он при этом смотрит мне прямо в глаза.

Сердце мое сжимается. Тело все тяжелеет, ноги подкашиваются, и я падаю на стул. И начинаю раскачиваться взад-вперед. Хочется заплакать, но глаза мои остаются совершенно сухими. Хочется что-то сделать, чтобы прошлое исчезло, чтобы ничего не было: ни воспоминаний, ни ночных кошмаров, ни чувства вины, а теперь еще и Юана тоже. Я верила ему, как никому на свете. Полностью и безоговорочно. Я любила его, мы с ним были близки, я почти молилась на него, я обладала им, защищала его, я тянулась к нему и желала его. Господи, помоги… я даже подумывала бежать с ним. Я уязвила Пола в самое сердце, предала его, я рисковала счастьем моих дорогих девочек, и все это время он отлично знал, что к смерти Розы я не имею никакого отношения.

Поднимаю голову, гляжу на него:

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Я пытался.

– Выходит, плохо пытался.

В груди моей вспыхивает отчаянная ярость, я вскакиваю с места и изо всей силы, наотмашь залепляю ему пощечину, потом другую. Он даже не защищается… впрочем, мне от этого не легче.

– Сволочь! Слизняк! Сволочь! Ты ничем не лучше этой гадины!

– Да, ты права… Сволочь и слизняк… Ты имеешь право сердиться на меня…

– Сердиться?! – ору я. – Да я сейчас с ума сойду от бешенства! Ты хоть можешь представить, какая это невыносимая боль… какое это подлое предательство и…

Я умолкаю, качаю головой и начинаю расхаживать, мерить шагами комнату.

– Я никак не мог выбрать удобное время, чтобы признаться тебе…

– Выбрать удобное время? Чего его выбирать? Любое время было бы удобное! – Я продолжаю ходить вокруг него. – Когда я не могла встать с постели, когда меня мучили кошмары, когда я была больна, а ты вернулся в Шотландию. Черт побери! Да хотя бы две недели назад, когда тут объявилась эта крыса. – Оборачиваюсь к нему. – Когда угодно и как угодно, но только не так, Юан. Я должна была услышать об этом от тебя, а не от этой.

Орла стоит в тени. Закуривает и шагает ко мне:

– А он ведь и правда предал тебя, Грейс. Разве нет?

Она хочет положить руку мне на плечо.

– Пошла прочь! – Я грубо толкаю ее, и она чуть не падает на своих каблуках. – Не прикасайся ко мне! – Перевожу взгляд на Юана. – И ты тоже!

Я стою у окна. Небо уже почти черное. Непогода разбушевалась не на шутку. По подоконнику, по стеклам бьет град не переставая, словно бесконечная барабанная дробь. Некоторые экземпляры величиной с мячик для гольфа. Вспоминаю, как в детстве мы с Юаном выбегали из дома и прыгали во дворе, визжа от боли и удовольствия, когда градины били нас по голове, по лицу, оставляя на коже синяки.

– Я уже точно собирался все тебе открыть перед тем, как поехал поступать в университет, – говорит он. – Но мама сказала, что ты обручилась, что у тебя есть жених. А потом я подумал, что ты уехала. Мне казалось, что ты полюбила Пола и про все забыла.

– А когда вернулся в Шотландию? – говорю я, снова поворачиваясь к нему. – Почему тогда не сказал? Видел, в каком я состоянии, и не сказал.

– Ты же была нездорова. И я думал, что…

Он умолкает, втянув щеки.

– Господи! – Вижу неуверенность в его лице и по глазам читаю правду. – Неужели боялся, что я донесу на тебя?

– Но ты была сама не своя.

– Боже мой! Я бы никогда такого не сделала! – Снова начинаю ходить по комнате. – А все эти годы? Неужели тебе ни разу не приходило в голову, что ты должен рассказать мне правду?

– Пока не приехала Орла, ты про Розу почти не заговаривала.

– Юан, ты же сам видел в моем доме фотографии Розы, ты знаешь, что я вышла замуж за ее отца, я всегда о ней думаю. Всегда. – Изо всех сил стараюсь говорить ровно. – А на прошлой неделе, когда позвонила Орла? Тогда-то хоть мог сказать хоть что-нибудь?

– Послушай, меня это самого страшно огорчает. Что и говорить, гордиться нечем.

– Гордиться? – Я обеими руками толкаю его в грудь. – Гордиться! Да ты стыдиться должен! Какой позор! Не могу поверить, неужели это ты?

– Да его мамаша все это и устроила, – снова встревает Орла. – Она держала под контролем все, что творилось в семье. – Ленивой походкой она подошла к нам и снова встала рядом. – Ни перед чем не остановится, если надо защитить своего мальчика. Тигрица.

– Понимаешь… мама, она…

Я яростно тычу в него пальцем:

– Только не перекладывай вину на Мо!..

И вдруг до меня снова доходит.

– Так Мо все знала?

– Надо же мне было кому-то рассказать.

Маятник качнулся обратно, и ярость в груди опять сменилась жгучей горечью. Горло перехватило, и я застонала. Значит, и Мо… Но она же относилась ко мне как к собственной дочери, она же любила меня, заботилась… и все равно предала. Как вынести такую тяжесть, такой удар?

– Она ничего не знала… ну, что ты думаешь, будто ты это сделала, – торопливо говорит Юан. – Она не выбирала между нами.

Хочется ему поверить, но я уже не могу. Нет, я не виню Мо в том, что она в первую очередь думала о Юане, – конечно, своя плоть и кровь в любом случае ближе, и понятно, что Мо предпочла не меня, но мне горько… Почему она мне ничего не сказала?

– Зачем ты сохранил браслет?

– Всегда хотел вернуть его.

У него виноватое лицо, в нем даже читается отчаяние, но сейчас, после всего, что он сделал, мне его нисколько не жалко.

– Я хотел тебе все рассказать. На похоронах мамы…

– Опоздал, – резко обрываю я и поворачиваюсь к Орле. – А ты видела, как Роза тонула?

– Что за чушь! Я бы ее вытащила. Нет, я пошла за Юаном.

– А на следующий день, когда мы нашли ее тело, ты знала, что это не я, что я не виновата?

– Да, – говорит она, раздраженно надувая губы. – Жаль, конечно, но я же Юана защищала. Он как-никак был отцом моего ребенка. А потом, когда я поняла, что от него толку не будет, я все тебе написала, но…

– Так, значит, вы оба все знали.

Перевожу взгляд с Юана на нее и обратно. Все это было бы смешно, когда бы не было так… трагично.

– Да-а… Мой парень и моя лучшая подруга… и ни один не посчитал нужным сказать мне правду… как все было на самом деле.

– А что мне было делать? – Орла пожимает плечами, изображая оскорбленную невинность. – В первую очередь я должна была думать о Юане.

– И вы оба не нашли ничего лучшего, чем повесить все на меня? – В груди моей снова поднимается волна злости. – Ведь именно ты, Орла, убеждала меня в том, что это я убила Розу. Ты заставила меня в это поверить, а сама прекрасно знала, что она была еще жива, когда я вернулась в палатку.

– А что, ты вполне могла это сделать. Ты ведь толкнула ее, так?

– Господи, что за извращенная логика!

– Ну знаешь, если бы ты прочитала мои письма…

– К черту твои письма! – кричу я, трясясь от ярости. – Ты убедила меня в том, что я виновата! Ты, Орла, и никто другой, – тычу ей пальцем прямо в лицо. – Двадцать четыре года я не сомневалась в том, что убила бедную девочку…

Орла торжествующе улыбается, она очень довольна своей хитростью. Хочу как следует врезать ей, но злость моя вдруг иссякает, сменяясь чувством глубочайшей печали. Роза погибла потому, что все мы виноваты, ни один из нас не помог ей, и хотя вина Юана неизмеримо больше, чем моя, я понимаю: я тоже подвела ее. Если бы я ее выслушала тогда, возможно, события пошли бы совсем по другому руслу. Но, увы, я была слишком потрясена предательством Орлы и ничего больше вокруг не видела.

Снова подхожу к окну и гляжу на море. Сквозь рваные облака, несущиеся низко над морем, видно, как светит прожектор какого-то корабля, который отчаянно борется с бурей. Я пытаюсь представить себе людей на его борту: вот корабль накрывает мощная волна, скрипит и стонет под ее ударом палуба, корабль вздымается вверх и снова проваливается в бездну, достигает самой нижней точки и опять взлетает на самый гребень… мне даже кажется, я слышу, как они молятся Богу, да не допустит Он, чтобы треснула палуба, раскололась пополам или груз сдвинуло с места. Отважные матросы, они стойко борются со штормом и терпеливо ждут, когда он кончится.

– Ну что будем делать, Грейс?

Орла похожа на стервятника, ждущего своей очереди, чтобы наброситься на мертвечину.

– Лично я ничего не собираюсь делать. Я ухожу, – отвечаю я, а у самой такое чувство, будто из меня выжали все соки, вынули все нутро. – Глаза б мои вас обоих не видели, противно. Даст бог, никогда больше не встретимся.

– И ты не хочешь воспользоваться возможностью? – Она протягивает руку к Юану. – Ведь вот перед тобой стоит тот, кто во всем этом главный негодяй и преступник. Неужели не хочешь ему отплатить? А давай вместе проучим его, а? Мы с тобой! Что скажешь?

– Скажу: пошла ты в задницу, – отвечаю я. – Скажу, что ты порочная, хитрая стерва, тебе нужно обратиться к психиатру, а меня ты больше не заставишь плясать под свою дудку.

Она вздрагивает, но буквально через секунду делает вид, что пропустила мои слова мимо ушей.

– Но ты же дала ему свое согласие, чтобы он разделался со мной.

– Мы не убийцы.

– Поправь меня, если я не права, но я же видела, что ты об этом серьезно подумывала. – Орла смотрит на меня пронзительным взглядом, но я отворачиваюсь. – Вспомни стойку для ножей у себя на кухне. Разве ты не представляла себе, как схватишь самый длинный и воткнешь мне в живот?

– Ну да, не спорю, было дело.

– Так чего ж сейчас морду воротишь?

– Я уже сказала. – Снова гляжу на нее и повышаю голос: – В отличие от тебя я не убийца.

Она запрокидывает голову и смеется во все горло. Но смех выходит каким-то безрадостным и безумным, и ему вторит безумие, которое светится в ее глазах.

– Я уничтожу тебя, Грейс, – говорит Орла, наклонив голову. – Тебе все равно придется ударить первой. Я не шучу.

– Мне ничего не придется делать. Ты для меня уже не только не проблема, а вообще ноль без палочки. Да и он тоже. В общем, – пожимаю плечами, – я ухожу, и совесть у меня чиста.

– Но ты же двадцать четыре года была уверена, что убила дочку Пола.

– Ну а теперь спокойно и уверенно могу сказать всем, что я этого не делала.

Тяжело дыша, она обходит меня кругом.

– А я вот возьму и скажу Полу, что ты изменяла ему. – Сейчас она налегает на самый серьезный рычаг из оставшихся в ее распоряжении. – Скажу, что это продолжалось у тебя много лет.

– Опоздала, подруга. – Она застывает на месте как вкопанная. – Пол уже все знает.

– Ну тогда, может, расскажем Дейзи и Элле? Или ты предпочитаешь говорить правду избирательно?

Ох, как я от всего этого устала. Я не безупречна и не невинна, я это знаю. Но Орла еще та манипуляторша, ее хлебом не корми, дай поглядеть, как люди пляшут по ее дудку. А я сыта ее играми по горло.

– У тебя больше нет надо мной власти.

Я направляюсь к двери, она идет следом:

– Ты от меня так не уйдешь, так просто не отделаешься!

– Как бы не так, – говорю я, приближая к ней лицо, так что между нами остается всего несколько дюймов. – Я разыщу Пола, буду ползать перед ним на коленях и умолять, чтобы он простил меня. И буду надеяться, что он проявит человеколюбие и пожалеет меня.

– А я глаз с тебя не спущу. – Губы ее кривятся в отвратительной улыбке. – Я затравлю твоих девчонок.

– Зачем тебе это? – качаю я головой. – В конце концов, когда ты от меня отстанешь?

– Только когда разделаюсь с тобой, – говорит она ледяным тоном. – Ты от меня так легко не отвяжешься. И не мечтай.

Она бросает взгляд на Юана:

– В тюрьме я много думала про вас обоих, а когда вышла, вернулась в Шотландию и вдруг обнаружила, что вы разыгрываете комедию, будто счастливы своей семейной жизнью, твердо решила: хватит, я не позволю вам дурачить народ. Вы что же думаете, вы оба заслуживаете счастья, когда у меня нет ничего?

Глаза Орлы так и сверкают злобой. Она хватает меня за горло. Локтем упирается мне в грудь и отбрасывает к стене. На удивление, она физически еще очень сильна, у нее вполне хватает силы прижать меня так, что мне трудно дышать, и как я ни пытаюсь, ничего не выходит, я не могу вздохнуть. Мне становится страшно. Я отчаянно пытаюсь освободиться, вонзаю ногти ей в руку, брыкаюсь, пинаю ее ногой. Легкие разрываются от нехватки воздуха, я хочу закричать, но не могу. Глаза сейчас выскочат из орбит, но я не успеваю их закрыть и вижу, как Юан с силой отрывает ее от меня. Она падает назад, медленно, отчаянно махая руками, как ветряная мельница, и широко раскрыв от удивления глаза. Головой ударяется о чугунную решетку камина. Такого звука я еще ни разу в жизни не слышала: что-то между ударом футбольного мяча о каменную стену и треском раскалывающегося большого ореха. Я вся каменею, не двигаюсь, как, впрочем, и Юан. Веки ее один раз дергаются, опускаются и больше уже не поднимаются.

Тяжелая тишина повисает в комнате. Потом Юан садится перед ней на корточки:

– Орла! Ты меня слышишь?

Он пытается нащупать у нее на шее пульс, потом бросает это занятие и прикладывает ухо к груди. Смотрит на меня снизу вверх:

– Она не дышит.

Юан начинает делать искусственное дыхание рот в рот, потом нащупывает место, где расположено сердце, и ритмично жмет на переднюю стенку грудной клетки. Точно так, как и я когда-то делала с Розой. Пятнадцать нажатий и два выдоха, снова и снова, снова и снова.

Время ползет словно черепаха. Я гляжу на Юана, гляжу на Орлу. На полу кровь. Обхожу ее тело, хочу посмотреть, откуда она течет. Череп раскроен острием каминной решетки. Из глубокой раны в основании его сочится какая-то ноздреватая серая масса. Прижимаю сжатый кулак к зубам. Воздух вокруг дрожит. В глазах вспыхивают огни, сознание меркнет. Я вдруг погружаюсь в глубины памяти. Вот Юан привязал меня к толстому дереву, и я уснула. И снится мне, будто мы с ним летаем по воздуху. Держимся за руки и летим над нашим поселком. Он и я. Я вижу возле наших домов дворики с садиками и кричу: «Смотри, Юан! Видишь, вон там!» И мы летим обратно на землю и с глухим ударом приземляемся.

Прихожу в себя – я лежу на полу. Слышу, кто-то скулит. Ага, это я сама скулю и постанываю. Слабенький такой, вялый, безжизненный звук, в котором совсем не слышно отчаяния, охватившего мою душу. В глазах жгучая боль, в голове что-то бухает, я кашляю и сразу же вздрагиваю. Такое ощущение, будто к горлу приставили острый осколок стекла. Ползу вокруг тела Орлы, хватаюсь за штанину Юана.

– Посмотри на ее голову. – Голос мой хрипит, я пытаюсь встать, но ноги дрожат и не слушаются, и я снова становлюсь на четвереньки.

Юан наклоняется над телом Орлы. Ощупывает ей затылок, потом что-то шепчет, откидывается назад и продолжает сидеть на корточках. Руки у него в крови. Запах крови приторный и отдает железом. К горлу подступает тошнота, чувствую, меня сейчас вырвет. Ползу к своей сумке, где лежит мобильник. Сейчас вызову «скорую». Да, конечно, «скорую». Может, удастся ее спасти. В наши дни врачи способны творить чудеса. У них масса всяких наисовременнейших методов спасения умирающих, вплоть до полного восстановления здоровья. Но как я ни стараюсь, пальцы не слушаются, я все время нажимаю не туда. Руки трясутся, глаза застилает туман. Начинаю плакать, отчаянные рыдания сотрясают все тело.

Не знаю, сколько проходит времени, минута или пять, но я в конце концов встаю на ноги. Юан тоже встает и тупо смотрит на распростертое тело Орлы.

– Она мертва?

Он кивает.

Усилием воли заставляю себя посмотреть на нее. Люди нередко говорят, что мертвый человек похож на спящего. Но Орла отнюдь не выглядит спящей. Лицо совершенно бледное, ни кровинки. Тело неподвижно, аж жуть пробирает. Платье с одной стороны задралось, и на внутренней стороне бедра виднеются какие-то отметины.

– Это от уколов, – говорит Юан. – Сюда она колола себе героин.

Мизинец на левой руке у нее загнулся. Я разгибаю его, равняю с остальными пальцами. Он не слушается. Снова отгибается под прямым углом к соседнему пальцу.

Юан садится в кресло, я опускаюсь на пол, у самых его ног, упираюсь себе в колени подбородком. Чувствую себя опустошенной, выпотрошенной. И в то же самое время в голове бьется, пульсирует вопрос: «И что дальше?» Орла мертва. Все кончено. Сердце болезненно сжимается. Все случилось точно так, как она напророчила на кладбище: «Все, что Юан ни задумает, у него прекрасно получается».

Не вставая, поворачиваюсь всем телом к нему:

– Ты собирался убить ее?

– Нет.

– Это правда?

Он смотрит на меня обиженно:

– Откуда я знал, что она упадет на эту чертову железяку… да если бы и знал, что она там, вряд ли мог бы так рассчитать, чтоб наверняка.

Я молчу, размышляю над его словами.

– А почему ты все-таки не сказал мне про Розу?

Он поднимает брови:

– Струсил.

Я качаю головой:

– На труса ты не похож.

– Ну тогда сама придумай почему. – Он встает. – А пока надо что-то делать с этим.

Юан кивает на нелепо лежащее тело Орлы, из которого все еще тоненькой струйкой течет кровь, прокладывая себе путь меж неровностей пола. Я смирилась с мыслью о том, что надо вызвать полицию и рассказать все, начиная с гибели Розы и кончая смертью Орлы.

– Грейс! – вдруг говорит Юан. – Посмотри на меня.

Я повинуюсь.

– Слушай меня внимательно. Иди к своей машине и жди. Если увидишь, что кто-то идет по дорожке сюда, зови меня. Справишься?

– А что ты скажешь полицейским?

– Мы не будем звонить в полицию. Нельзя.

– Почему?

– Потому что мне предъявят обвинение в убийстве, – строго говорит он. – И тебе тоже. Обоим.

– Но ведь нельзя же это скрывать! – Я встаю рядом с ним. – Это был просто несчастный случай! Самозащита. Она пыталась задушить меня, а ты помешал ей.

– Может, и так, но все равно это выглядит плохо, – гнет свою линию Юан. – Будет расследование, и полиция обязательно узнает, что у нас был повод заставить ее замолчать.

Я уже почти соглашаюсь, но потом в голове возникает мысль: а что меня ждет впереди? Страшные годы. Придется все время бояться, то и дело оглядываться. А если кто-то видел мою машину и сообщит полиции, что я была здесь? Что, если Орла успела кого-нибудь предупредить, мол, ей кажется, мы что-то против нее замышляем? А вдруг Юан когда-нибудь станет меня шантажировать? Я ему больше ни в чем не доверяю. Он такой же негодяй, коварный и вероломный, как и она. Столько лет сознательно таил от меня такие факты! А ведь моя жизнь могла бы пойти совсем по-другому.

– Ступай, Грейс.

Он хочет коснуться моей руки, но, поймав мой взгляд, не делает этого.

– Выйди из дома, отправляйся к машине и не оглядывайся.

Я достаю мобильник.

– Дело в том, – говорю я, глядя ему в глаза, – что тогда мне всегда придется оглядываться.

– Стой! Не торопись, подумай, – горячо говорит он. – Подумай о своих девочках, о Поле, об Эде, о вашей поездке в Австралию…

– Нет уж, – качаю я головой. – Я уже раз попробовала пойти по этой дорожке. Хватит с меня всяких тайн. Больше не хочу.

Я снова пытаюсь набрать номер полиции. Жду, что Юан начнет отбирать у меня мобильник, но он этого не делает. Идет на кухню, смывает с рук кровь. Заканчивает и возвращается, подходит ко мне:

– Ну и что ты им скажешь?

– Всю правду.

– Так-таки всю?

Я не отвечаю.

– Нам надо договориться, чтобы наши показания совпадали. Слышишь, Грейс?

Я отворачиваюсь, вижу огни полицейской машины, подъезжающей к дому, выхожу под дождь, чтобы встретить их.

* * *

И вот снова полицейский участок. Снова я вся мокрая и обмотана одеялом, но теперь напротив меня сидит не Орла, а Юан. Мы молчим. Нас отводят в разные комнаты и задают вопросы. Я сообщаю все как было, всю правду. Впрочем, нет, не всю. Не упоминаю о Розе, не говорю о том, что меня посещали мысли прикончить Орлу, хотя и временами. Всегда говорю одно и то же: она была безумна, одержима жаждой отомстить мне и моей семье, одержима своими подростковыми воспоминаниями. Что преследовала и травила меня почти две недели и что я пришла к ней в коттедж, хотела попытаться урезонить ее. Что она напала на меня. У меня на шее синяки от ее пальцев, и у нее на коже следы от моих ногтей. Подтверждаю версию Юана, что он только оторвал ее от меня и что она неудачно упала. Ни он, ни я не ожидали такого финала.

Со Ская немедленно возвращаются Пол с Эдом. Пол во время допросов находится рядом со мной, он всячески поддерживает меня и в атмосфере кривотолков, которые неизбежно за этим следуют. В течение первых двух недель после смерти Орлы он постоянно рядом, неизменно и полностью на моей стороне, но, когда мы остаемся одни, я вижу и слышу, что он думает и чувствует на самом деле.

– Я делаю это ради наших девочек, – говорит он. – Но ты… Но ты, Грейс…

В глазах его неподдельное страдание, мне стыдно в них смотреть, и я низко опускаю голову.

– Никак не могу понять, – продолжает он, – во-первых, с чего это вдруг у тебя был роман с Юаном, а во-вторых, почему ты мне ничего не сказала о том, что Орла преследует тебя.

– Не могла…

– А Юану могла?! – кричит он.

Мне нечего сказать в свое оправдание. Любые слова будут не в мою пользу. Если бы я открыла всю правду, до конца, стало бы еще хуже. Заглядываю в душу, но не вижу для всех нас абсолютно ничего хорошего, если во всех подробностях опишу Полу цепочку событий, которая привела к гибели его первой дочери. Розу уже не воскресить, мой рассказ лишь вскроет старую рану, и она опять станет кровоточить. Я не считаю, что защищаю или покрываю Юана, впрочем, и себя тоже. У меня такое ощущение, будто я делаю все, что могу, смирилась с мыслью, что случившееся много лет назад уже не исправить и мне придется до конца дней моих жить с этим.

Дейзи и Элла, похоже, страшно испугались, узнав, что Орла маниакально преследовала меня. У Эллы глаза все время на мокром месте, она старается меня всячески опекать, заваривает мне чай, загружает посудомоечную машину, вынимает белье из сушилки. Дейзи тоже совершенно сбита с толку.

– Ничего не понимаю, – то и дело говорит она. – Зачем это ей понадобилось преследовать тебя? Казалось, такая добрая, милая женщина…

Меня беспокоит, что в полицию заявится Шагс и тогда расследование примет несколько иное направление, но пока этого не происходит. Тревожит также, что при нашем с Орлой разговоре в эдинбургском ресторане были свидетели, люди, сидевшие за соседними столиками, что они прочтут об этом деле в газетах, узнают Орлу по фотографиям и заявят в полицию, что, мол, слышали, как я ей угрожала. Но, слава богу, этого тоже не происходит.

В конце концов, Орла сама решила свою судьбу. Через две недели после ее смерти к нам домой приходят полицейские и сообщают, что ни мне, ни Юану обвинение в убийстве предъявлено не будет. Все факты говорят в нашу пользу. Убранство ее спальни – явное свидетельство тому, что безумие ее было непритворным и глубоким. Потом, история ее психического заболевания, ее наркозависимость, приговор, который она получила за участие в убийстве своего мужа. (Я узнаю, что сама она ножа, конечно, в руках не держала, но заплатила человеку, который совершил убийство, и спокойно стояла и наблюдала, как он отрабатывает свой гонорар.)

Когда полицейские уходят, я чувствую глубочайшее облегчение, которое, однако, сдерживается растущим отчуждением между Полом и мной. Как и планировалось прежде, мы все вместе отправляемся в Мельбурн, но счастливые минуты, когда мы с ним строили планы на будущее, уже в прошлом; теперь Пол все решает сам: где он будет проводить выходные, где мы будем жить, что возьмем с собой и что оставим здесь. Разговаривает он со мной вежливо, но холодно. Можно сказать, мы почти не общаемся. Кажется, я его просто не интересую. Ну и любовью мы с ним, конечно, больше не занимаемся.

Я с головой отдаюсь сборам, рада, что есть хоть что-нибудь, чем занять мысли и руки. И вот однажды утром, когда я занимаюсь тем, что освобождаю гараж от лишних вещей, к дому подъезжает машина. Сердце мое снова сжимается: из нее выбираются Мюррей и Анжелин. Я иду навстречу, мы сходимся посередине дорожки, ведущей к дому, и я сразу замечаю, что Анжелин изменилась. Одета безукоризненно, как и всегда, но походка уже не столь уверенная, да и взгляд далеко не такой нахальный, как прежде.

– Грейс, – говорит она, останавливаясь в шаге от меня, – кажется, я тебя недооценила.

– Я очень сочувствую вашей утрате, Анжелин.

– Правда? Ты не шутишь?

– Правда, – стараюсь говорить спокойно. – Я не хотела этого. Честное слово.

– И тем не менее сделала.

Она наклоняется ко мне:

– Ну-ка, посмотри мне в глаза и скажи, положа руку на сердце, что ни ты, ни он не хотели смерти моей дочери.

Гляжу ей в глаза. Открываю рот, но сказать ничего не успеваю.

– Я так и думала!

Лицо ее пылает, ее так и трясет от ярости.

– Я этого тебе не забуду. Может, полицию ты одурачила вместе со своим дружком, навешали им лапши на уши, но меня вы не проведете.

– Анжелин…

Это мямлит Мюррей; он берет ее за левый локоть, но она успевает размахнуться правой и влепить мне такую пощечину, что я удивляюсь, как это у меня зубы остаются на месте. Отшатываюсь, машинально закрывая щеку ладонью. Мюррей разворачивает жену, и они шагают обратно к машине.

Я возвращаюсь в дом, в глазах туман, сердце стучит как бешеное, челюсть болит. Падаю на диван, тащу к себе и усаживаю рядом Мерфи и сижу так остаток дня, в глазах ни слезинки, в груди полная пустота. В доме тихо, меня никто не беспокоит. Девочки придут домой поздно, репетируют «Ромео и Джульетту»; Элла играет Джульетту, да и Дейзи нашла там себе занятие – за кулисами. Эд тоже не скоро вернется. После смерти Орлы он гостит у моих родителей. Все трое, несмотря на первоначальный шок и последующие треволнения на мой счет, особенно когда стали всплывать подробности и нюансы дела, безоговорочно поддерживают меня.

– За нас не беспокойся, мы прекрасно ладим друг с другом, – говорит мама оживленным, полным оптимизма голосом. – И ждем не дождемся, когда поедем в Австралию.

Мне очень приятно, что мама и папа тоже едут с нами. Папа начал курс лечения, желудок у него нормализовался, и они с нетерпением ждут этого «приключения», как говорит мама.

– Мы не на целый год, конечно; поживем немножко, посмотрим, как вы там устроитесь. А потом немного попутешествуем. Я слышала, что через мост Харбор-бридж в Сиднее можно пройти пешком. Может, я даже уговорю твоего отца надеть шорты.

Я очень надеюсь, что Пол вернется к чаю. Он сейчас завершает последние дела в университете, и я никогда не знаю, во сколько он может прийти домой. Сегодня я приготовила его любимого запеченного цыпленка. Блюдо уже готово и на всякий случай томится в духовке на медленном огне.

Пол приходит сразу после шести. Мерфи весело бежит к входной двери встречать его. Я встаю, с удовольствием разминая затекшие ноги, и легонько касаюсь его руки:

– Стол накрыт.

Он на меня даже и не смотрит.

– Минут через пятнадцать, – бормочет в ответ.

Идет наверх принимать душ, а я стою у кухонного окна, гляжу, как волны накатываются на песчаный берег и с шипением уползают обратно. Стараюсь ни о чем не думать.

Пол наконец приходит, усаживается за стол, я подаю еду и сажусь напротив. Потом сама подношу вилку ко рту и понимаю, что не смогу проглотить ни кусочка: мышцы лица одеревенели, зубы словно чужие.

– Может, все-таки расскажешь, откуда у тебя это?

Услышав его голос, я вздрагиваю и роняю вилку:

– Матушка Орлы постаралась.

– Она что, приезжала сюда?

Киваю.

Пол наклоняется через стол и осторожно касается пальцами моей щеки:

– Господи, вот это удар…

Он встает, подходит ко мне, поднимает со стула и разворачивает лицом к свету:

– Почему меня не позвала?

– Боялась, что ты бог знает что подумаешь… – Я умолкаю, голос не слушается. Потом пробую снова: – Мол, так мне и надо.

Он стискивает зубы, потом едва заметно улыбается. Улыбка его печальна.

– Нет, я так не считаю.

Он гладит меня по голове, потом ладони его скользят по моим плечам и рукам.

Меня сразу охватывает дрожь, и я принимаюсь плакать. Молчу, лишь слезы текут по щекам.

– Пол, – говорю наконец, – прошу тебя, скажи, ты простишь меня? Могу я хоть надеяться?

– Можешь… – Он тянет меня к себе, прижимает к груди. – Надо только подождать, Грейс, потерпи немного.

Господи, неужели я не ослышалась? Я уже совсем потеряла надежду. Едва дышу, боюсь, вдруг он передумает и оттолкнет меня. Но нет, этого не происходит. Еда забыта, он тянет меня наверх. Мы ложимся в постель. Он обнимает меня, и мы начинаем говорить. Я признаюсь, что очень сожалею обо всем, что было, что очень люблю его, очень хочу все исправить, чтобы между нами все стало по-прежнему, что я буду стараться, главное, чтобы наша семья снова была счастливой.

За несколько дней до нашего отъезда в Мельбурн мы идем на вечернее представление «Ромео и Джульетты». На лице у меня остался след синяка, но я делаю все, чтобы замаскировать его. Заезжаем за моими родителями и Эдом и отправляемся в Сент-Эндрюс смотреть спектакль. Когда поднимаемся по лестнице в актовый зал, Пол держит меня за руку. Мы сидим во втором ряду, прямо напротив сцены. Пол с одной стороны, мама с другой, а я между ними.

Прямо перед началом представления папа вспоминает, что забыл в машине очки. Я беру у Пола ключи, спускаюсь в вестибюль. Мимо пробегают последние опаздывающие. Нахожу в машине папины очки, спешу обратно и вдруг сталкиваюсь с Моникой и Юаном. С тех пор как погибла Орла, я не видела их и не разговаривала с ними.

Проходит несколько неловких мгновений, пока мы оценивающе разглядываем друг друга. Моника выглядит поразительно хорошо: и прическа, и макияж, и прекрасный брючный костюм с накрахмаленной белой блузкой. Она держится за руку Юана с таким видом, что кажется, без нее он давно упал бы. Лицо Юана неестественно напряжено. Похоже, он несколько дней не брился, челюсть его дрожит. Не знаю, как они ведут себя дома, когда их никто не видит, но на публике Моника держит себя так же, как и Пол. Она, конечно, во всем на стороне Юана, во всем служит ему опорой, отметает все досужие сплетни и отбивается от не в меру любопытных соседей. Я не знаю, известно ли ей о нашем романе, но если она что и знает, то виду не показывает.

– Еще не началось, надеюсь? – спрашивает она.

– Думаю, вот-вот начнется, – отвечаю я и скромненько так, бочком прохожу мимо.

– Грейс! – слышу голос Юана, в котором чувствуется неприкрытое страдание.

Я оборачиваюсь и с удивлением обнаруживаю, что могу смотреть ему в глаза спокойно, не испытывая ни ненависти, ни любви, да, пожалуй, вообще ничего не испытывая.

– Прости меня, – говорит он.

Я не отвечаю. Прохожу в зал, иду по центральному проходу между рядами как раз в ту минуту, когда поднимается занавес, пробираюсь на свое место и сажусь рядом с Полом.

– Что так долго? – спрашивает он. – Кого-нибудь встретила?

– Нет, никого не встретила, – отвечаю я и кладу голову ему на плечо. – Совсем никого.

Джулия КорбинНе возжелай мне зла

Брюсу посвящается

Выражаю особую благодарность инспектору полиции Лотиан и Бордерс Полу Мэттьюсу, а также мистеру Дэвиду Дж. Стидмэну, советнику службы экстренной медицинской помощи Королевского лазарета в Эдинбурге, за то, что они терпели во отвечали на все вопросы. С их помощью мне удалось довести фабулу повествования до логического завершения.

Огромное спасибо Джасмин Сондерс, растолковавшей мне все, что касается медицинских рецептов, Пауле Хили за подробнейшие консультации по поводу ирландской части истории и Сюзанне Уотерс из Сассекского университета за изумительные уроки писательского мастерства.

Особую благодарность выражаю также сотрудникам издательства «Ходдер», особенно моему редактору Изобел Экенхед, чей энтузиазм и советы оказали мне неоценимую помощь. И моему литературному агенту Юану Торникрофту, который всегда был и остается для меня великолепным камертоном, — его поддержку я очень ценю. И наконец, как всегда, огромное спасибо всем моим друзьям по писательскому цеху и моим близким, которые неизменно поддерживают меня в трудную минуту.

Врач должен знать настоящее и предвидеть будущее и, приступая к излечению больного, всегда следовать двум принципам: делай добро и не навреди.

Гиппократ. Эпидемии

1

— Вы родственница?

— Да, — отвечаю я под тычки чужих локтей и плеч — это четверо мужчин врезаются в очередь за моей спиной. — Мне позвонил его друг и сообщил, что он потерял сознание и его привезли сюда на «скорой».

— Как ваше имя?

— Оливия Сомерс.

Снова толкают сзади. Но я крепко держусь за стойку и позиций не сдаю.

— Я его мать. И еще я врач. И хочу видеть своего сына.

Выпаливаю все это одним духом; кажется, голос мой звучит угрожающе. Но это не помогает. На лице регистраторши привычная маска бесконечного терпения. Делаю глубокий вдох и усилием воли заставляю себя говорить спокойно. Если бы не давка, было бы легче. Я сдаю назад и наступаю на ногу мужчине. Кое-как извинившись, чувствую, что его корпус тоже подается назад.

— Так я могу видеть своего сына?

— Да, конечно. — Она смотрит в экран монитора. — Потерпите, сейчас все узнаем. Сначала мне надо кое-что уточнить.

— Но с ним все в порядке? Он в сознании?

— Извините, об этом информации нет.

— Я понимаю, у вас работа такая, но нельзя ли просто…

Она грозно глядит на меня поверх очков. В глазах ее читаю: «Все будет так, как я скажу», поэтому приходится смириться и доложить все, что она хочет знать: прививки, чем болел, имя лечащего врача и так далее. Мои ответы она немедленно заносит в компьютер, и слава богу, потому что руки трясутся так, что вряд ли я смогла бы сама заполнить формуляры.

Проходит еще минуты три, я отвечаю на десяток вопросов, и мое терпение вознаграждается: она поднимает трубку.

— У нас здесь мама Робби Сомерса. Да. Ммм. Отлично. — Она встает и, не глядя на меня, протягивает руку. — Вам сюда. Я вас провожу.

Подхватываю сумку и за ней. Сегодня суббота, вечер, пабы закрыты, и приемный покой забит до отказа. В спертом воздухе тяжелый букет запахов крови, пота и алкоголя, настоянный на бьющем в нос духе дезинфектантов. Те, кому не досталось стула, ходят взад-вперед, укачивая поврежденную руку или зажимая рану. Какой-то мужчина, недолго думая, задрал окровавленный край рубахи, закрыв им глубокий порез на щеке. Напряженная атмосфера может накалиться так, что мало не покажется. Толпа, где много пьяных, все страдают от боли и усталости долгого ожидания, — смесь взрывоопасная, рванет в любой момент.

На ногах регистраторши туфли из плотного пластика с уродливым утолщением на носках. Быстрым, упругим аллюром, ловко лавируя между пострадавшими и их родственниками, она направляется к двустворчатым дверям. На своих трехдюймовых каблуках и в узкой юбке до колена семеню за ней.

Проходим сквозь двери, попадаем в отделение медицинской помощи. У меня в этой больнице была практика — лет двадцать назад с гаком, — тогда заведение располагалось в разбросанных корпусах викторианской постройки в центре Эдинбурга; теперь его перевели в специально возведенное здание к юго-востоку от Сити. Я верчу головой, на ходу читая таблички: туалеты, помещения для посетителей, несколько дверей с табличками «Посторонним вход запрещен». У стенок между ними выстроились тележки для больных, на многих лежат люди, жалко на них глядеть, видно, что они весьма не прочь перебраться на что-то более удобное.

Впереди по обе стороны коридора десятка полтора процедурных клетушек, в которых оказывают первую помощь. От коридора они отгорожены занавесками, кроме одной, где стоит каталка — на ней пожилой мужчина в кислородной маске; худые руки его крепко вцепились в края. Туда-сюда снуют медсестры, они хлопочут вокруг несчастных, подбадривают их, дают советы. Слышны отдельные фразы: «Старайтесь не расчесывать», «Наклоните голову сюда», «Сейчас будет больно, но сразу пройдет», «О господи… Ну ничего… Ничего страшного», на пол плещет струя, и клетушку заполняет кислый запах рвоты.

Я гляжу вниз, в промежутки между занавесками и полом, ищу комнатку, куда поместили моего Робби, хочу различить хоть какой-нибудь намек на его присутствие. Вижу сумки, кучи одежды, чьи-то голые до колена ноги, но никаких признаков Робби.

Мы останавливаемся перед служебным помещением.

— Подождите секундочку, — говорит регистраторша. — Сейчас позову врача, и он с вами поговорит.

Я думаю, что она заглянет за занавески, но она шагает дальше и скрывается за двойной дверью в конце коридора, на которой написано «Реанимация».

«Господи, только не это», — молнией проносится мысль, и меня охватывает паника.

Сердце колотится, ноги подкашиваются, коленки стукаются одна о другую. Я прижимаю руку к губам, второй хватаюсь за стойку. Целую минуту, которая кажется вечностью, прихожу в чувство и уговариваю себя не волноваться. Робби семнадцать лет. Он совсем юный, здоровье у него крепкое. И здесь ему обязательно помогут. Боже упаси, конечно, но, даже если сердце его перестанет биться, здесь найдутся опытные специалисты и необходимое оборудование, и все будет в порядке. Надо успокоиться и срочно позвонить Филу.

Не спуская глаз с палаты реанимации, подхожу к ближайшему шкафу, останавливаюсь возле штабеля костылей и кресел-каталок, лихорадочно роюсь в сумочке, разыскивая мобильник, не нахожу, высыпаю все содержимое на пол и вдруг вспоминаю, что он у меня в отдельном карманчике с молнией. Целый месяц, даже больше, мне удавалось избегать разговоров с Филом, и, как ни смешно, как ни нелепо может показаться, я была бы счастлива вообще никогда не слышать его голоса. Но мы были женаты больше семнадцати лет, и он отец моих детей, поэтому приходится искать слова для общения, не опускаясь до обычного обмена любезностями, переходящего в перебранку. А сейчас дело не терпит отлагательств.

«Хватит ребячиться, Оливия, — говорю я себе. — Возьми и позвони».

Нажимаю кнопки, слышу гудки. Один, два, три, четыре, пять… Включается автоответчик.

— Фил, это я. Прошу, свяжись со мной, как только получишь это сообщение.

Даю отбой и тупо гляжу на мобильник. Черт побери, какая дура! Придется звонить снова. Он не станет перезванивать, будет уверен, что я докучаю просто так. Я уже проходила через это, когда он бросил меня. Я звонила ему по поводу и без, в любое время суток, даже ночью — дети спят, две-три порции джин-тоника, и я ничего не могу с собой поделать. Сначала он отвечал, терпеливо пытался втолковать, что я должна «начать новую жизнь», смириться с тем, что наши отношения «естественным образом подошли к концу, исчерпали себя», а потом просто включил автоответчик. И всякий раз я испытывала унижение и боль, будто в открытую рану мне сунули перочинный нож. Теперь эта стадия позади, но свидетельство о разводе я получила только вчера, и, услышав сообщение, он непременно подумает, что у меня опять тот же бзик.

Хожу туда-сюда по коридору и делаю еще попытку.

— Фил, это снова я. Надо было сразу сказать, дело не во мне. Робби попал в больницу. С ним что-то случилось в городе. Не уверена, но он, наверное, выпил что-то не то. Больше пока ничего не знаю. Жду врача, сейчас вый дет и все расскажет.

Опускаю мобильник в сумку, стараюсь дышать как можно глубже. Вот так. Хоть это сделано. По крайней мере, он не сможет сказать, будто я утаиваю от него все, что связано с детьми. Выхожу из-за шкафа с лекарствами, пропускаю пожилую женщину, толкающую перед собой ходунки на колесиках в сопровождении медсестры. За ближайшими занавесками кто-то плачет в голос, кажется молодой человек.

— Зачем, что вы сделали?! — кричит он.

Женский голос пытается его успокоить.

Гляжу на сплошные двери кабинета реанимации и молю Бога, чтобы они поскорее открылись. «Что там сейчас происходит?» — эта мысль изводит меня. Регистраторша должна была выйти лет сто назад. Подумываю, не зайти ли самой, но, по правде говоря, страшновато. Я прекрасно знаю этот кабинет, знаю, что нередко происходит за этими дверями. И не хочу видеть Робби под дефибриллятором, не хочу испытать ужас, глядя, как его пытаются вернуть к жизни… Но что с ним случилось? Я даже этого не знаю. Около часа назад позвонил его друг Марк Кэмпбелл. Я сидела в ресторане, там был такой шум, что я и половины не поняла из того, что он наговорил. Да и вокруг него, слышно было в трубку, стоял галдеж. Смогла только понять, что он сейчас на Королевской Миле, возле какого-то паба, и что Робби потерял сознание. Эмили Джонс, их подружка, оказала первую помощь, потом приехала «скорая». Я попросила Марка подъехать к больнице, торопливо попрощалась со своим визави и как ошпаренная выскочила из ресторана. Сидя в такси, я нарисовала себе картину, будто Робби просто напился и его привезли в больницу, чтобы сделать промывание желудка. Теперь я в этом не уверена. Прошло столько времени, а он все лежит, и не в процедурной клетушке, а там, в палате реанимации, я уже места себе не нахожу, тревога все нарастает. И где же Марк? Вряд ли он тоже там, вместе с Робби. Он должен быть где-то неподалеку.

— Прошу вас! — слабо хрипит пожилой мужчина, сдвинув кислородную маску, и машет мне рукой. — Мне надо выпить…

— Мистер Дарси, у вас же катетер! — кричит медсестра через коридор из комнаты медперсонала.

Она выходит, в одной руке несколько папок, другой толкает перед собой тележку со стопками стерильного белья.

— Вам нельзя волноваться, расслабьтесь. — Она с улыбкой смотрит в мою сторону. — Вы уж простите его. Ждет, когда освободится койка наверху, но пока все заняты.

Это первая сестра, которая обращает на меня внимание, надо воспользоваться шансом.

— У меня сын в реанимации, а регистраторша пошла за врачом и все не возвращается, — говорю я. — Пять минут уже прошло, а ее нет.

— Там есть еще одна дверь. Наверное, вышла через нее.

— А-а, понятно… Извините. — Я топаю за ней несколько метров по коридору. — Вы, случайно, не знаете, что там с моим сыном?

— Робби Сомерсом?

— Да.

— Сейчас выйдет доктор Уокер. Он как раз им занимается.

— Так, значит, с ним все в порядке?

— Да-да, почти.

— Ну, слава богу! — Отлегло от сердца. Облегченно вздыхаю, в первый раз после телефонного звонка. Решаюсь задать еще вопрос: — С ним в «скорой» приехал его друг. Не знаете, где он может быть?

— Ему сделалось нехорошо, вышел подышать свежим воздухом. Кажется, мальчишки оба слегка перебрали. — Она округляет глаза. — А то еще чего похуже.

— Еще чего похуже?

Сердце снова сжимается.

— Подождите доктора Уокера, он вам все расскажет.

Я семеню вслед за ней, и она говорит на ходу:

— Вашему Робби повезло. Висел на волоске. — Открывает дверь комнаты для родственников, и мы входим. — Врач будет буквально через минутку. Хотите кофе?

Сажусь на стул, красный кожзаменитель подо мной возмущенно скрипит. Комната выкрашена желтоватыми белилами с каким-то простеньким рисунком по всей стене через равные интервалы. В углу холодильник, рядом столик с подносом, на котором стоит чайник и несколько чашек. На другом низеньком столе посередине две аккуратные стопки журнала «Нэшнл джиографик». Ковер на полу со сложным узором из синих, зеленых и желтых цепочек. Я тупо разглядываю его и размышляю над странными словами сестры «а то еще чего похуже». И скоро делаю вывод, что она имела в виду только одно: наркотики. Робби отключился из-за наркотиков.

Когда до меня это доходит, я теряюсь. Мысли разбегаются, в мозгу ярким неоновым светом сияют слова: «экстази», «кокаин» «бутират», «героин». Слова страшные, слова опасные, слова зловещие. Все подростки любят пробовать всякую дрянь, экспериментировать, но неужели Робби у меня настолько глуп, чтобы принимать наркотик, от которого можно лишиться чувств? Тем более совсем недавно, с месяц назад, мы с ним беседовали о наркотиках. По телевизору была передача о вредных для здоровья зельях, и потом у нас состоялся разговор, как мне показалось, честный и открытый, про опасности, которые таят в себе некоторые препараты. Он уверял меня, что наркотики его не интересуют. Да, пару раз он курил марихуану, однажды принял экстази на какой-то вечеринке, но ему не понравилось; а что касается сильных наркотиков, то они, как Робби сам сказал, для неудачников. Помню, я была совершенно уверена в искренности сына. Возможно, он и был искренен. Но не исключено, что недавно что-то случилось и он изменил свое мнение. Не знаю, что конкретно, зато знаю: если он поссорится с другом или его отвергнет девчонка, вряд ли он мне расскажет.

— Вот он, получите.

Это возвращается давешняя сестра, а с ней Марк Кэмпбелл, друг Робби.

— Подождите меня здесь. Пойду узнаю, скоро ли врач.

Лицо у Марка испуганное. Он тяжело дышит, в темных глазах тоска, пальцы теребят край футболки. Его мама — моя лучшая подруга, и я знаю его с рождения. Встаю, обнимаю его и только теперь замечаю, что футболка его беспокоит потому, что на ней большое пятно крови.

— Это что такое? — шепчу я, а у самой в животе вдруг оживает и проталкивается вверх крем-брюле, что я ела на десерт. — Чья это кровь, Робби?

Марка шатает из стороны в сторону.

— Простите, Лив. Робби стукнулся головой о поребрик. — Юноша умолкает и смущенно кашляет в кулак. — Он упал так быстро, что я не успел подхватить его.

— Спасибо тебе, милый, — говорю я, беря его за руки повыше локтя, но стараясь держаться подальше от пятна. — Я знаю, ты сделал все, что мог.

— Не понимаю. Совершенно не понимаю, почему он упал.

— Давай-ка присядем.

Я подталкиваю его к стулу, сажусь напротив и снова беру за руки. Обычно вид крови меня совсем не трогает, но это кровь Робби, и ее так много… А если рана серьезная? Меня снова охватывает паника, но я пытаюсь собраться: успокойся, говорю себе, всякая жидкость расползается по ткани, и кажется, что ее много, больше, чем на самом деле, таково свойство жидкостей. А что касается травм, пару лет назад мы с Робби катались на лыжах, он упал и ударился головой. Пролежал без сознания четыре минуты, потом очнулся и встал как ни в чем не бывало. Будто и не падал.

— Рассказывай, что у вас приключилось. — Стараюсь говорить как можно спокойней. — С самого начала. И не торопись.

— Ну, после тренировки мы решили сходить куда-нибудь.

— Кто? Ты и Робби?

— Да нет, — мотает Марк головой, — все наши. Человек десять. Думали выпить чуть-чуть, а потом на автобус и домой.

— И в конце концов напились?

— Нет, — снова мотает он головой, на этот раз энергично. — Всего по две кружечки. В пабах слишком дорого.

— А в клубе не пили?

— Ну… Капельку… — Он нерешительно умолкает. — Водки по глоточку. Совсем чуть-чуть.

— Давай, Марк, выкладывай все начистоту.

Он молчит, уставившись на свои ботинки.

— Марк, — наклоняюсь я ближе.

Копна густых волос цвета старинных чернил падает ему на лоб, закрывая глаза, и мне приходится согнуться, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Не буду скрывать, Марк, мне очень неприятно, что ты соврал про то, куда вы идете вечером. Я уже догадалась, что у вас обоих есть фальшивые документы, иначе спиртное вам не отпустили бы. Но я не собираюсь ни в чем тебя обвинять. Правда нужна для того, чтобы поставить диагноз и назначить Робби правильное лечение.

Он поднимает голову и смотрит на меня светло-карими глазами, которые абсолютно не гармонируют с его угловатой фигурой.

— В клубе перед уходом распили пол-литра водки на всех, но раньше мы и больше пили, и ничего.

— А в пабе?

— По две пинты пива.

— И все?

— Да. Врач уже спрашивал, принимали мы наркотики или нет, — говорит он, а глаза так и горят. — Нет, не принимали.

— Но если вы пили немного, наркотиков не принимали, почему Робби потерял сознание?

— Не знаю. — Он выдергивает руки из моих и вытирает их о бедра. — Правда не знаю. Заканчивали по второй кружке, и вдруг вижу, он ведет себя как-то странно.

— Что значит — странно?

— Словно ему что-то померещилось.

— Что померещилось?

— Он сказал, что сначала ему почудилось, будто стены двигаются, а потом он начал видеть людей, которых не было.

— Галлюцинация?

— Ага.

— А дальше?

— Вышли подышать свежим воздухом, и он вдруг упал. Я позвал на помощь, какой-то парень позвонил в «скорую», а дальше из паба вышли все наши посмотреть, что происходит. Эмили знала, что надо делать. Перевернула его на живот, ну, в специальную позу, чтобы не задохнулся. У него пропал пульс, и она сделала ему искусственное дыхание рот в рот.

— Господи, — шепчу я, закрыв руками лицо, в глазах темнеет.

— Простите меня, Лив, — говорит Марк, а сам чуть не плачет. — Я знаю, у вас было свидание и все такое.

— Это неважно.

Я усмехаюсь, вспомнив, как провела вечер. Моего визави звали Фрейзер, мы с ним встречались в первый раз. Свидание нам устроили общие друзья, и мы, похоже, друг другу не понравились. Почти весь вечер он брюзжал и скулил по поводу своей бывшей жены, я почти не слушала и с нетерпением ждала, когда он закончит, чтобы поскорей отправиться домой.

Я встаю и иду к двери. Доктора все еще не видно, но в коридоре суматоха. Кто-то бегом катит тележку к дверям еще одной палаты реанимации. На ней лежит крохотный мальчонка в одном подгузничке. Совсем не шевелится, губы синие, на ножках какая-то сыпь. Мать ребенка рыдает, повиснув на руке мужа. Хочется подбежать к ним, утешить, чем-то помочь, но мне сейчас не до сострадания к чужому горю, у меня свое. Я снова поворачиваюсь к Марку:

— Послушай, Марк, я не совсем понимаю, как такое случилось. Может, ты не все рассказал? Упустил что-то важное?

Он вертит головой, не зная, что ответить, но тут с важным видом заходит врач в синем халате и брюках, одежде хирурга.

— Дуг Уокер, — представляется он и протягивает руку.

Высокий, не меньше шести футов, где-то чуть за пятьдесят, по лицу и уверенным движениям видно, что калач он тертый и врач опытный. Я сразу чувствую, что о Робби хорошо позаботятся.

— Оливия Сомерс, — отвечаю я.

Мы жмем друг другу руки, и он довольно долго смотрит мне в глаза, словно пытается вспомнить, где мы с ним встречались.

— Ну, как там Робби? — спрашиваю я.

— Нормально. Несладко ему пришлось, но сейчас он в сознании.

Гора с плеч. Я даже нахожу в себе силы улыбнуться:

— Спасибо.

— Мы с Марком уже побеседовали, он рассказал все как было, что происходило перед тем, как Робби потерял сознание, — говорит хирург и со значением смотрит на Марка. — Может, еще что-нибудь вспомнишь? Нам бы это помогло…

— Нет.

Сложив руки на груди, доктор Уокер останавливает на нем долгий взгляд:

— Для нас крайне важно, чтобы ты рассказал всю правду.

— Я и говорю всю правду! — запальчиво кричит Марк, выставив подбородок вперед. — С чего мне врать?

— Ну, скажем, чтобы не выдать себя, или Робби, или еще кого, кто дал вам наркотики.

— Да не принимали мы никакие наркотики! — вопит он еще громче. — Я не говорю, что мы никогда не пробовали. Курили травку пару раз… Но не больше.

— Не волнуйся, Марк. — Я беру его за руку. — Тебя ни кто ни в чем не обвиняет.

— Честно, Лив, — говорит он тихо, глядя мне прямо в лицо. — Робби ничего такого не принимал.

— А он не мог потихоньку сходить, например, в туалет и принять что-нибудь от вас тайком? — гнет свое доктор Уокер.

— Писать мы ходили все вместе, — отвечает Марк. — И возвращались тоже вместе.

— Ну хорошо, — хлопает врач его по спине. — Пожалуйста, подожди в приемном покое. Мне надо переговорить с мамой Робби, а потом подумаем, как доставить тебя домой.

Марк робко бросает на меня озабоченный взгляд и сматывается, подметая пол бахромой джинсовых штанин. Доктор Уокер закрывает за ним дверь.

— Они давно дружат? — спрашивает он.

— Чуть не с пеленок.

— Вы ему во всем доверяете?

— Да. Мы с его матерью давние подруги. Учились в университете вместе.

— Регистратор говорила, что вы врач.

— Терапевт.

— Мне знакомо ваше имя. Кажется, вы здесь работали.

Глядя на меня, он хмурится, но не враждебно, просто роется в памяти.

— Вспомнил! — щелкает он пальцами. — Я читал статью в «Эдинбургском курьере». Там написано, что вас представили к какой-то городской награде или премии.

— Да. Я работаю на общественных началах в центре реабилитации в Грассмаркете.

— Жена заметила, что у вас есть все шансы загрести эту премию.

— Очень мило с ее стороны.

— Да причем здесь мило… Она говорила о вас с восхищением. Говорила, вы творите там великие дела.

— Да что вы, я лишь винтик в команде единомышленников. Но согласна, многим юнцам мы помогли стать на путь истинный.

— Что ж, желаю получить премию, — улыбается он.

— Спасибо.

Он жестом приглашает присесть, мы садимся друг напротив друга.

— Итак, доктор Сомерс…

— Называйте меня Оливия, прошу вас, — говорю я.

— Оливия, — произносит хирург, и лицо его становится серьезным. — Ваш сын потерял сознание возле городского паба. Ему помогли друзья, особенно девушка, которая знает правила оказания первой медицинской помощи. Когда приехала «скорая», она как раз делала искусственное дыхание и закрытый массаж сердца.

— Да, Марк рассказал.

— Сюда его привезли без сознания. Мы двадцать минут вентилировали легкие, и только тогда он стал дышать самостоятельно.

— А что с головой? Он голову поранил.

— Рана неглубокая. Мы ее быстренько склеили. Заживет без проблем, но, конечно, стоит проверить, нет ли сотрясения мозга.

— Его можно будет забрать сегодня?

— Осложнений мы не ожидаем, но пусть полежит до завтра, где-то до обеда, в токсикологическом отделении. За ним надо еще немного понаблюдать.

— Но Марк утверждает, что они ничего такого не употребляли. Может, он потерял сознание от выпивки?

— Оливия, — заглядывает он мне в глаза, — лично у меня нет никаких сомнений в том, что ваш сын принял наркотик. Скорее всего, оксибутират натрия.

— Оксибутират?

Работая в центре реабилитации, я узнала, что на улицах Эдинбурга достать бутират проще простого.

— Вы уверены?

— Стандартных тестов на наркотики мы здесь не делаем, но его поведение после обморока согласуется с типичными симптомами передозировки оксибутирата натрия. Не сомневаюсь, вам знакома картина: в отделение экстренной помощи привозят пациента с явной передозировкой, делают внутривенное вливание, готовят к обследованию на томографе, а он вдруг выдергивает трубку и пытается слезть с каталки.

— Я не верю… То есть я хочу сказать…

— Он не первый подросток, хвативший лишку.

— Но Робби не употребляет наркотики. — (Доктор Уокер приподнимает брови.) — Да, Марк рассказал, что они, бывает, покуривают, что выпивают не по годам много, но такое? — Я сжимаю челюсти, пытаюсь сглотнуть, но ничего не выходит. — Не верю, что он настолько глуп.

— От алкоголя и марихуаны до так называемых рекреационных препаратов один шаг, — устало пожимает плечами доктор Уокер. — И боюсь, этот шаг уже сделан.

— Но это совсем не в его стиле.

Тело мое вдруг оседает на стуле, но голова продолжает работать, перебирая возможности и вероятности того, что Робби принимал оксибутират. Я не из тех клуш, что во всем готовы защищать своего ребенка, и не слепая: вижу, каким искушениям подвергаются подростки, но все равно убеждена, что Робби не способен так глупо рисковать жизнью и здоровьем. Когда мы с Филом разошлись, он очень переживал, разуверился в себе, но до такого безрассудства никогда не доходило. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что каждый поступок имеет последствия. Да, сын не делится со мной всем, что происходит в его жизни, но он и не скрытен, совсем не скрытен. Если бы он пошел по кривой дорожке, вряд ли я не заметила бы.

— Может, он принял наркотик случайно, — пытаюсь я найти хоть какое-то объяснение. — Может, кто-то подмешал в пиво?

— Да, иногда бывает, что друзья так шутят друг над другом. — Доктор Уокер покачивает головой, словно размышляет над этим вариантом. — Но, боюсь, гораздо более вероятно, что наркотик он принял сам.

Глаза щиплет, я моргаю, пытаясь унять слезы. Доктор Уокер как может мягко поворачивает меня лицом к фактам и убеждает в том, что я совсем не знаю, на какие поступки способен мой сын… У него своя жизнь, он вполне самостоятельно принимает решения. Как терапевт, я сама не раз говорила родителям подобные вещи. У нас в центре я занимаюсь тем, что провожу короткий, всего в нескольких недель, курс лечения молодых людей, попавших в наркотический штопор и решивших взяться за ум.

Но чтобы мой Робби! Никак не могу поверить. У него крепкий стержень, голова на плечах и хватает здравомыслия.

Доктор Уокер передает мне салфетку. Я вытираю щеки, потом комкаю в руке влажную бумагу.

— Главное, он жив и скоро поправится, — произношу я вслух, громко и уверенно, чтобы, услышав собственный голос, самой в это поверить.

— Давайте позвоним кому-нибудь из ваших друзей, пусть приедут, вам будет легче.

— Час назад я звонила отцу Робби, моему бывшему мужу, — качаю головой я. — Оставила ему сообщение. А так… Уже поздно, все спят, не вытаскивать же их из постели. — Выпрямляюсь и встаю. — Я в порядке. Все-таки это для меня потрясение. Ничего, как-нибудь справлюсь. — Напускаю на себя деловой вид, складываю руки на груди. — Что теперь?

— Можете повидаться с Робби. Он еще довольно слаб, но говорить в состоянии.

Хирург открывает передо мной дверь, ведет по коридору. Подходим к одной из процедурных, доктор Уокер отдергивает занавеску. Робби лежит на каталке на боку. На нем больничное белье, до пояса укрыт простыней. Мальчик он у меня долговязый, худущий, руки да ноги, все никак не поправится, хотя ест за троих. Ступни торчат, свисая с каталки, вижу, что носки на нем разные.

Доктор Уокер подвигает мне стул. Благодарю и сажусь.

— Пока оставлю вас вдвоем, — говорит он и задергивает за собой занавески.

Глаза Робби закрыты, дышит он медленно и глубоко, словно все произошло с ним давно, а сейчас он мирно спит в своей постельке.

— Робби, — глажу я его волосы. — Это я.

— Ммм…

— Как себя чувствуешь?

— Горло болит.

— Тебе делали промывание.

— Знаю. Я пытался выдернуть трубку, но она застряла.

— Шар сдувается, и тогда трубка выходит.

— Ага. Мне объяснили. — Он открывает глаза и тут же закрывает. — Стены все еще шевелятся.

— Скоро все придет в норму. — Я беру его за руку. — Завтра наркотики перестанут действовать, и ты у меня будешь как новенький. — Жду, что он на это ответит, но сын молчит. — Можешь сказать, как в твоем организме оказались наркотики?

— Нет.

— Робби… — Я поглаживаю его руку, ощущаю мозоли на большом и указательном пальцах, которыми он тренькает на гитаре. — Мы обо всем поговорим, когда тебе станет лучше… Сейчас только скажи — и, пожалуйста, не ври: ты принимал сегодня бутират?

— Нет.

— Это правда?

— Никаких наркотиков я не принимал, в пабе выпил только пару кружек пива. — Защищается он усталым, унылым голосом, словно у него нет сил даже говорить, а уж тем более обманывать. — И еще немного водки в клубе.

В точности совпадает с показаниями Марка.

— Ты ведь ничего не скажешь папе?

— Я уже оставила сообщение ему на автоответчике.

Он бормочет что-то не совсем разборчивое. Похоже на слово «козел».

— Он твой папа, Робби. Он любит тебя.

— Да сразу сделает из мухи слона. Ты его знаешь.

— Робби, тут и не надо делать никакого слона. Все очень серьезно. — Последнюю фразу я произношу через паузу: — Ты мог умереть.

— Да, но ведь не умер.

Он переворачивается на другой бок, чтобы не смотреть на меня, плечи его провисают. Я встаю и склоняюсь к нему:

— Хочешь, посижу с тобой немножко?

— Не надо, мама. Я очень устал. — Он открывает один глаз. — Спасибо, что пришла.

— Ну, тогда я пойду домой. Выспись как следует. — Я целую его в щеку. — Завтра вернусь с чистой одеждой. Я люблю тебя, помни об этом. — Снова целую его.

— Знаю.

Большего от него не добьешься, но мне достаточно, чтобы убедиться: с ним все в порядке. Ему уже гораздо лучше. Слава богу. Занавеску, выходя, не задергиваю и направляюсь в сторону приемной. Мне уже легче дышать, спина и шея распрямляются. С души словно камень свалился, теперь я уверена, что все еще можно поправить, что все будет хорошо. Только не надо спешить и забегать вперед, тем более я нутром чую, что Марк и Робби говорят правду.

Но как тогда наркотик попал в его организм?

Ты только не волнуйся, сейчас надо успокоиться, говорю себе. Не спеши. Главное, Робби поправляется. И будет здоров. А через пару дней мы наверняка разузнаем, что случилось, и сможем пережить этот столь печальный инцидент.

Мой внутренний монолог резко прерывается, откуда-то спереди доносится очень знакомый голос:

— Я не требую каких-то особых условий, я требую безотлагательных ответов.

Поворачиваю за угол и вижу Фила и доктора Уокера. На бывшем муже какие-то штаны и дорогущая рубашка поло в серую полоску разной ширины и оттенков. Одеж да незнакомая: бросив меня, он поменял весь свой гардероб. И стал словно совсем другим человеком. Он замечает меня и меряет взглядом с ног до головы.

— Ты что, где-то развлекалась?

— Да.

На мне шелковое облегающее платье, ощущение в нем, словно купаешься в теплой ванне. Думаю, оно мне идет, но не хочу показать, что мне интересно, считает ли и Фил так же. Прожив без него уже целый год, я все никак не избавлюсь от желания увидеть в его глазах одобрение и поддержку. И злюсь на себя за это.

— А кто же остался с Лорен?

— Она сегодня ночует у Эмбер.

— Ты говорила ей про Робби?

— Завтра скажу.

— Я заберу ее и сам скажу.

— И не вздумай. — Я настроена решительно. — Тем более в эти выходные они не с тобой.

Стараюсь говорить голосом будничным, но, боюсь, мои слова звучат неубедительно. Доктор Уокер наблюдает за нами с непроницаемым видом, но мне все равно стыдно, что я так себя веду перед ним.

— Марка отвезу домой сама. — Я гляжу на доктора. — Спасибо вам за все. — Мы пожимаем друг другу руки. — А завтра приеду за Робби.

2

Я ухожу, оставляя доктора Уокера наедине с Филом. Сейчас на беднягу обрушится шквал вопросов… Впрочем, не сомневаюсь, он бывал и не в таких переделках, а я слишком устала, чтобы принимать на себя атаку. Фил работает психиатром-консультантом, сейчас он станет лихорадочно перебирать в уме знакомых медиков, желательно светил. Нутром чую, доктора Уокера, пусть и настоящего профессионала, Филу будет мало. Ему нужен еще кто-то, чтобы проверить заключение. Лучше всего близкий приятель. Филу понадобится подтверждение компетентности Уокера. Он станет проверять доктора, даже не скрываясь перед ним. Говорят, люди не меняются, но, увы, это не про Фила, он как-то уж очень быстро переменился в последнее время. Стал подозрительным, нервным, каким раньше никогда не был. И не в меру педантичным, привередливым, а порой и совершенно не чутким. С таким мне самой захотелось бы развестись.

Тем временем атмосфера в приемном покое, похоже, достигает критической точки. Мужчины, которые были в очереди за мной, подступают к охраннику, кричат, тычут в лицо пальцами ему, а потом медсестре. Она стоит неподвижно, как каменная статуя, сложив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.

Я подвигаюсь поближе к стойке, ищу взглядом Марка. Все стулья заняты, по помещению нетерпеливо слоняются не менее двадцати страждущих, видно, что нервы у них на пределе. В углу врач с медсестрой стараются успокоить пожилую пару, отчаянно предающуюся горю: похоже, только что получили ужасное известие. Мужчина рыдает, тщедушное тело его ходит ходуном.

— Все под Богом ходим, — говорит женщина.

Поджав губы, мы с ней обмениваемся взглядом, словно подтверждаем истинность этих слов.

Марка нигде не видно. Бормоча извинения, пробиваюсь сквозь толпу и выхожу на ярко освещенную площадку перед больницей. Эдинбург не славится хорошим климатом, но сегодня весь день светит солнце, как в какой-нибудь Барселоне или в Милане, и вечер удивительно теплый, воздух непривычно благоухает. Перед зданием три машины «скорой помощи», задние дверцы открыты. Рядом врачи из бригады, попивают что-то из пластмассовых стаканчиков, о чем-то весело болтают.

А вон и Марк, метрах в двадцати на травке газона, курит, рядом друзья, двое парней и девушка — это Саймон, Эш и Эмили, все они ходят в хоккейный клуб. Марк замечает меня, гасит сигарету о подошву и шагает навстречу.

— Лив! Как там Робби? Все в порядке?

— Я только что с ним говорила. Еще слаб, ему надо как следует выспаться. Завтра будет совсем здоров.

— Слава богу! — выдыхает Марк, и все четверо радостно улыбаются.

— Спасибо тебе, Эмили, — поворачиваюсь я к девушке.

Она совсем миниатюрная, не больше пяти футов ростом. Я благодарно обнимаю ее, и она прижимается ко мне всем телом.

— Если б не ты, кто знает, чем бы все это кончилось. «Скорая» не сразу приехала.

— Я так рада, что у меня получилось. Как увидела, что он не дышит, так и обомлела. Ужас! — Она даже вздрагивает, и глаза ее блестят. Тушь для ресниц плывет, она пытается вытереть и только размазывает ее по щеке. — Правда, я очень испугалась.

— Ты все сделала просто здорово. И совсем не видно было, что испугалась. Ты у нас молодец! — нахваливают мальчишки хором, и я не могу сдержать улыбки.

Эмили часто у нас бывает, и я знаю, как они все любят ее и уважают.

— Просто в четвертом классе нас научили оказывать первую помощь. Я и не думала, что когда-нибудь пригодится. Вообще-то, я собираюсь стать врачом.

— Прекрасно, — говорю я. — Ты уже подала документы куда-нибудь?

— Хочу поступить в медицинский, в Глазго… — кивает она. — Правда, надо еще экзамены сдать.

— Ну, дай тебе Бог! Сейчас в медицинский поступить не так-то просто.

— Это верно, — соглашается она и, закусив губу, отводит глаза. — В общем, я рада, что Робби стало лучше, но мне надо скорей домой. Родители будут беспокоиться.

— Конечно. Сейчас посажу вас всех в такси. Вы где живете? — гляжу я на Саймона с Эшем. — Давайте прикинем, как ехать.

— Мы можем и на автобусе добраться, — говорит Саймон. — Ночные сейчас ходят.

— Неизвестно еще, сколько прождешь. — Достаю мобильник и набираю городскую службу такси. — Спасибо вам всем, что пришли поддержать Робби.

— Нам в Вест-Энд, — тычет пальцем в себя и Эша Саймон.

— А мне в Мюррейфилд, — подхватывает Эмили. — Так что нам одной машины хватит.

Делаю заказ, дежурный диспетчер обещает два такси в течение десяти минут. Мальчишки обсуждают футбольные новости, Эмили спрашивает, собираюсь ли я сходить куда-нибудь во время летнего фестиваля. Отвечаю, что еще не видела программы, и она рассказывает о паре-другой мероприятий сверх основной программы, заинтересовавших ее. Мы обсуждаем достоинства разных мест, где проводятся представления, а тут и первая машина при езжает. Я сажаю в нее Эмили с мальчиками, даю водителю деньги.

— Послушай, — говорю я Эмили на прощание, — если захочешь поближе познакомиться с работой терапевта, сообщи. Обязательно, слышишь?

— Хорошо, — отвечает она и улыбается нам с Марком. — До свидания.

Такси отъезжает, и все трое машут нам из заднего окна.

Марк подцепляет носком ботинка камешек, несколько секунд удерживает его, а потом подбрасывает высоко в воздух. На его футболке все еще видно кровавое пятно, но теперь он не обращает на него внимания.

— Лив… Не рассказывайте об этом маме, ладно?

— Боюсь, придется. А ты что, не собираешься?

— Ей это очень не понравится. — Он ставит ногу на землю. Камешек катится в канавку. — На месяц запрет меня дома и никуда не пустит.

— К сожалению, все могло кончиться гораздо хуже. А ты знаешь, Марк, ведь доктор Уокер уверен, что Робби перебрал бутирата.

Он смотрит на меня безучастно.

— Надо выяснить, как такое могло случиться, — продолжаю я.

— Доктор ошибся.

— Этот доктор очень опытный, он не мог ошибиться. И если вы с Робби говорите правду…

— Да правду мы говорим, правду! — кричит он, ероша волосы. — Господи! Ну почему нам никто не верит?

— Да потому, что легче поверить в то, что он сам принял наркотики, а теперь врет, чем в то, что ему их подсунули.

— Нет, он не врет.

— Тогда как препарат попал в его организм?

На минуту он умолкает, не зная, что ответить.

— Я вот что думаю. Не исключено, что кто-то действительно незаметно подмешал, — замечаю я.

Марк подцепляет носком ботинка еще один камешек, но тот не удерживается и падает.

— Никто из наших не мог этого сделать, — говорит он.

— Сам понимаешь, все будут думать, что Робби попробовал, не рассчитал и перебрал, поэтому и потерял сознание.

— Ну да. — Марк смотрит на меня сквозь густые, падающие на глаза пряди. — Но вы-то верите нам?

— Верю, если уж на то пошло. Но ведь ты соврал мне про то, где вы провели вечер.

— Я хотел как лучше.

— Врать можно, только если не хочешь сделать кому-нибудь больно. — (Он поджимает губы.) — Во всяком случае, если Робби действительно кто-то подмешал наркотики, это преступление, и надо сообщить в полицию.

— Вот черт! — Марк разевает рот, покачивается с носка на пятку. — Мама с ума сойдет, если меня выгонят.

— За что тебя выгонять?

— Нам ведь нельзя ходить в паб, а если в полиции станут задавать всякие вопросы… — Он покорно вздыхает. — Директор узнает про выпивку, наркотики и фальшивые документы и взбесится. Репутация школы и все такое. Если все обнаружится, нас накажут по полной.

— Что ж…

Чуть не сказала: «Надо было головой думать, а не шляться по пабам». А что, ведь правда, если б думали своей башкой о последствиях, Робби не лежал бы сейчас в больнице чуть не при смерти от передозировки. Но я не говорю ему ничего. Сейчас не время и не место читать нотации.

— Ладно, поживем — увидим. Если понадобится, мы с твоей мамой поговорим с мистером Уэллесли.

Такси с визгом разворачивается и останавливается прямо перед нами; дизельный двигатель довольно урчит у края тротуара. Мы залезаем внутрь. Я называю адрес, водитель трогает с места. Минут через пятнадцать будем дома. Первые пять Марк молчит, смотрит на мчащиеся мимо окна домов; улицы пусты, разве что случайная кошка перебежит дорогу и скроется в темноте. Мы проезжаем мимо выстроившихся в ряд многоквартирных домов с темными окнами. Крыши четко вырисовываются на фоне неба, освещенного почти полной луной, рядом с которой едва видно звезды. Огни светофоров дают дорогу, как только мы подъезжаем, машина едет с постоянной скоростью, миль тридцать в час. Вдруг водитель, не притормаживая, сворачивает за угол, и мы с Марком валимся друг на друга.

— Ну и лихач, — ворчит Марк, и мы с ним, вцепившись в рукоятки над дверцами, отлипаем друг от друга.

— Ему небось тоже хочется поскорее домой, — говорю я. — В ночное время много не заработаешь.

— Так, значит, вы думаете… — Марк вздыхает, вертит головой. — Что-то не верится, что Робби чуть не умер. — Он наклоняется вперед и упирается локтями в колени. — Бред какой-то.

— И не говори.

Меня снова охватывает тот самый страх, который я ощутила в больнице, становится вдруг холодно. Достаю из сумки кардиган и набрасываю на покрывшиеся гусиной кожей плечи.

— Послушай, среди вас есть кто-нибудь, кто не очень любит Робби? Или мог бы, хоть ради забавы, подмешать ему наркотики?

— Нет, мы все нормально друг к другу относимся. Ну… Есть один такой, Дейв Ренуик, но у него с Робби сейчас все нормально.

Наклоняюсь вперед, повторяя его позу, наши руки и лица теперь на одной линии.

— А этот Дейв… Он был в пабе?

— Мы все дружим. Он бы не стал делать ничего такого.

Марк хмурится, ему явно не нравятся мои намеки. Понимаю, что пока лучше набраться терпения и подождать, пусть выспится, утро вечера мудренее. Не стоит давить на него, пусть сам попробует найти объяснение.

Такси останавливается возле дома. Расплачиваюсь с водителем, и мы идем по дорожке. Я глубоко вдыхаю аромат буйно разросшейся цветущей жимолости, он словно вытесняет из организма вонь больницы, запах крови и пота чужих людей, кислый смрад рвоты. Открываю ключом дверь на веранду, где почти весь проход заставлен обувью и сумками. Прижимаясь к стенке, прохожу дальше, и мы попадаем в коридор, а там уже ждет наша собачка, наш Бенсон. Он немедленно бросается к Марку. Бенсон — терьер, от роду ему четыре года, и в характере у него есть некая любовь к смертельному риску — например, он обожает прыгать вниз по ступенькам. Бенсон очень обаятельный пес, он не такой, как все, уникум: в отличие от большинства маленьких собак, у него нет неприятной склонности к непрерывному лаю. Мы все очень любим его.

— Я не стану будить тебя утром, — говорю я Марку. — Съезжу за Лорен, заберем Робби и вернемся после обеда. А потом отдохнем все вместе.

— Неплохо. — Он опускает на пол извивающегося Бенсона и поглаживает, чтобы тот успокоился.

— Ты слышишь, все вместе. Я теперь с вас глаз не спущу.

— Спокойной ночи, Лив. — Он стоит прямо против меня, плечи опущены, шея вытянута вперед. — Правда, мне очень жаль, что все так вышло. Я понимаю, вы думали, что мы сидим у меня дома, дурака валяем, а потом приходим сюда.

— Не люблю, когда меня обманывают.

— Не надо было так поступать. — Он делает еще шаг ко мне и неловко обнимает. — Больше это не повторится.

— Да уж, больше не повторится. — Я отвешиваю ему дружеский подзатыльник и толкаю к лестнице. — Марш в кровать, да не забудь почистить зубы.

Иду в гостиную и сажусь рядом с кучей ждущего утюга белья. Я редко надеваю туфли на высоком каблуке, ноги смертельно болят. Подтягиваю их на диван и массирую ступни до тех пор, пока не убеждаюсь, что смогу спокойно пройтись. Бенсон тоже прыгает на диван и смотрит на меня карими глазками-пуговицами, словно ждет ответа на немой вопрос: а как дальше?

— Ну и что мы будем делать с Робби, а, Бенсон? Ты знаешь, я очень испугалась. Очень-очень.

Бенсон опускает взгляд. Он способен на смертельные трюки, но может и успокаивать. Теперь песик кладет голову мне на колени и снова заглядывает в глаза.

— Как такое могло случиться? Что, если кто-то хотел напугать Робби? — (Бенсон сочувственно ворчит.) — Или наркотики предназначались кому-то другому, а ему попали случайно, по ошибке? — Я щекочу песика между ушей. — Не знаю, что и думать. Не знаю…

Звонит телефон, я вздрагиваю, ковыляю через комнату и хватаю трубку.

— Алло?

— Я звоню сообщить тебе свежие новости.

Господи, это всего лишь Фил. Гора с плеч. Я уж было подумала, доктор Уокер хочет сказать, что состояние Робби ухудшилось.

— Я выхожу из больницы. Состояние Робби стабильное.

— Рада это слышать.

— Он сразу уснул.

Еще бы. Да так крепко, чтобы наверняка не пришлось отвечать на дурацкие вопросы Фила.

— Я навел справки насчет Уокера у Боба Николса из неврологии.

— Ну и?

— Он работает здесь всего полгода, поэтому мы его и не знаем. Очень опытный врач. Долго практиковал в Лондоне, в больнице Святого Фомы. Три срока даже отработал в Афганистане добровольцем.

Чутье меня не подвело.

— Ты говорила с Лейлой и Арчи?

— Марк сегодня ночует у меня. Поговорю с ними завтра, когда вернутся из Пиблса.

— Что они делают в Пиблсе?

— Они остановились в «Гидро». Решили недельку оттянуться. — Я помолчала. — У Арчи день рождения. Давно планировали поездку.

Нет, и это не помогло, между мной и Филом все тот же лед.

— Но они должны знать, что случилось с Марком и Робби.

— Я же сказала, позвоню Лейле завтра.

— Ты была в курсе, что парни идут в паб?

— Конечно нет!

— А что они говорили, куда пойдут?

— Сходят к друзьям, а потом домой.

— И ты отправилась развлекаться?

— Робби семнадцать лет, Фил. А через полгода будет восемнадцать.

— Оливия, нам надо серьезно поговорить. Наш сын не только врет о своем времяпрепровождении, он еще пьет, шляется по пабам, скорее всего, с поддельными документами, а что еще хуже, употребляет наркотики.

— Я не верю, что Робби употребляет наркотики.

— Ты и правда считаешь, что доктор Уокер поставил неверный диагноз?

— Нет. — Я стараюсь говорить медленно и спокойно. — Там явные симптомы передозировки. Я вполне допускаю это. Я не допускаю того, что он сознательно принимал бутират.

— И на чем основано это твое мнение?

— Мальчики в один голос категорично утверждают, что наркотиков не употребляли.

— Оливия, — вздыхает он, — подростки всегда врут.

— Я это знаю. Но я также хорошо знаю своего сына и считаю, что в данном случае он говорит правду.

— Но он же соврал о планах на вечер?

— Он считает, что существует два вида лжи.

— А именно?

— А именно не хочет, чтобы я запрещала ему ходить в паб, поэтому и обманывает. Он уверен, что там нет для него ничего страшного, я об этом все равно ничего не узнаю, поэтому какая разница? — Я откидываюсь назад и прижимаю коленки к груди. — Но принимать наркотики, да еще лошадиными дозами, — совсем другое дело. Сам подумай, он всегда был ребенком…

— Робби больше не ребенок. И ты прекрасно знаешь, что надо срочно принимать меры.

— Он не так легко поддается чужому влиянию и не такой безответственный, как тебе кажется, — гну я свою линию. — Он общается с нормальными детьми, они хорошо учатся, занимаются спортом. То есть… В общем, не торопись, Фил, тут надо подумать.

— Я уже подумал и пришел к выводу, что ты сама убедила себя, что он не врет. Тебе так удобно, потому что это избавляет тебя от необходимости контролировать его.

— Что-о? — Я резко ставлю ноги на пол и встаю.

— Робби и Лорен нуждаются в более ответственном воспитании.

— По-твоему, я плохо их воспитываю? Я всегда разговариваю с ними, я забочусь о них. Я готовлю, стираю, слежу, чтобы они вовремя делали домашние задания, чтобы не грубили старшим и уважали других. Я гуляю с ними, я все делаю ради них, я… Но самое главное, самое главное, — голос мой хрипит под напором сдерживаемых чувств, — я люблю их, ты понял, Фил? Я люблю их по-настоящему, без дураков.

— А вот Эрика говорит…

— Уже два часа ночи, — обрываю я, — и мне плевать, что говорит твоя Эрика, даже если тебе вздумается сообщить мне об этом в два часа дня в воскресенье.

— Оливия, это…

— Сладких снов, Фил.

Кладу трубку и иду наверх в спальню, внутри все кипит. Я понимаю, без толку пытаться открыть Филу глаза на мою точку зрения, но он не заставит меня разувериться в Робби. Еще я прекрасно понимаю, что объективно мои действия выглядят очень наивно, но я все равно верю сыну. Да, подростки часто обманывают родителей, но не все же время.

И я не позволю Филу повернуть все дело так, чтобы он с чистой совестью пошел добиваться права на совместную опеку. Расходясь, мы подписали соглашение об опеке, и он попросил, чтобы Робби и Лорен два раза в месяц оставались с ним на выходные. Что хотел, то и получил. Но с недавнего времени он стал просить позволения чаще встречаться с детьми, в то время как сами дети хотят, чтобы все оставалось, как прежде: два раза в месяц. Здесь, в этом доме, рядом со мной, они чувствуют себя спокойней, чем с Филом и его подружкой Эрикой. Нравится им это или нет, придется смириться.

На следующее утро еду забирать Лорен — она ночевала у подруги Эмбер. В гостиной меня встречает стайка хихикающих девчонок, все, кроме Лорен, громко приветствуют меня. Она бурно прощается с каждой, собирает вещи и выходит за мной из комнаты.

— Ну почему ты всегда приходишь первой? Смотри, еще ни за кем не приехали, а ты уже явилась! — Она швыряет сумку на заднее сиденье, сама садится рядом. — Надоело, честное слово!

— Ну, извини, Лорен… Надо ехать в больницу, я беспокоилась, что мы опоздаем.

— В больницу? Так ведь нам к папе в следующее воскресенье!

— Знаю-знаю. Но мы едем не к папе, а в другую больницу.

Поворачиваюсь к ней, собираясь объяснить все как можно мягче. Лорен и Робби очень близки. Она младше на шесть лет, но мальчик не относится к ней как к назойливой мелюзге. Невооруженным глазом видно, что между ними нет никаких трений и в любой ситуации им весело вместе. Я знаю, что дочь очень расстроится и даже рассердится на меня, что сразу не сообщила о случившемся с Робби.

— Мне надо тебе кое-что сказать, но прежде хочу, чтоб ты знала: все хорошо и беспокоиться уже не о чем.

— Ты про что?

Она хмурится, но губы едва заметно дрожат, а это значит одно: она испугалась.

— Вчера вечером с Робби случилась маленькая неприятность.

— Что за неприятность?

— Ему пришлось провести ночь в больнице.

— Почему?

— Он был в городе и потерял сознание. Марк вызвал «скорую».

— Но почему?! — кричит она. — С чего он вдруг потерял сознание?

Я рассказываю ей все как было. Стараюсь держаться как можно спокойнее. О том, что он мог умереть, — ни слова. А также о том, что ему могли подмешать наркотик. Но и этого хватает, чтобы лицо ее побелело как мел, а губы задрожали.

— Мама, он же мой брат. Почему ты не позвонила?

— Хотела позвонить, но было уже поздно, больше двенадцати…

— Но я не спала!

— И еще я подумала, что тебе неприятно будет в больнице.

— Будто я не бывала в больницах! — восклицает она. — Да я по нескольку часов сидела, поджидая папочку, и здоровалась со всеми его пациентами. Ты знаешь, какие они? Пускают слюни, кричат… Да и вообще очень странно себя ведут.

— Я все понимаю, но…

— И еще… И еще Робби наверняка думал, что я приеду.

Глаза у нее голубые, как две ледышки, и она этим пользуется, под ее ледяным взором я боюсь пошевелиться.

Отвожу взгляд, включаю двигатель и трогаюсь. Лорен сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой, только руки на коленях чем-то заняты. У нее дурная привычка колупать заусенцы на ногтях, откусывать и жевать их. Бывает, так увлечется, что раздерет до крови. Приходится втирать мазь календулы, но не всегда получается, чаще всего она не дает к себе притронуться.

— По пути заедем в супермаркет и купим для Робби что-нибудь вкусненькое, все, что он любит. — Искоса бросаю на нее взгляд: сидит неподвижно, виден только профиль. — Как тебе эта идея?

— А где Марк?

— Спит. У нас дома.

— Может, лучше сразу поехать в больницу и забрать Робби?

— Я звонила туда. Он хорошо выспался, проспал всю ночь, недавно встал. Его все равно не выпустят раньше полудня.

— А папе сказала?

— Да. Когда я вчера уходила из больницы, он был уже там.

— Робби с ним говорил?

— Не знаю. — Я поворачиваю к стоянке супермаркета, торможу перед «лежачим полицейским». — Он казался еще слишком слабым.

— Не надо было звонить папе. — Теперь она смотрит на меня. — Не надо говорить ему ничего из того, что касается меня или Робби.

— Но как же, я должна. Он как-никак ваш отец. Имеет право все знать.

— Он бросил нас. У него не должно быть никаких прав.

— Вас с Робби он не бросал. Он бросил меня.

— Это все чушь собачья! Родители всегда так говорят, чтобы успокоить детей. Как трогательно!

Она выходит из машины, я тоже. Этот разговор мы заводим не в первый раз, и дочь всякий раз садится на свой конек: «Он отказался от всех нас, он бросил всю семью». В прошлом году, когда Фил сказал, что будет жить отдельно, Лорен была так потрясена, что сначала не поверила.

— Но мы же такая дружная семья. Как ты можешь взять и уехать от нас? — твердила она, хвостом таскаясь за ним из комнаты в комнату, пока он собирал вещи. — Ты совершаешь ошибку, папочка. Все это неправильно.

Он старался, как мог, уговаривал ее, пытался что-то объяснить, но в конце концов уехал, безжалостно поправ безграничное доверие этой девчушки.

— Как папа мог нас бросить? Не понимаю! — билась она. — Надо вернуть его. Что сделать, чтобы он вернулся?

Она повторяла это изо дня в день, но со временем пришлось смириться. Лорен перестала кричать и плакать, перестала упрашивать меня сделать что-нибудь, лишь бы возвратить отца. Она твердо усвоила, что он ее предал. Мы с ним оба ее предали.

— Он только делает вид, что заботится о нас с Робби, — говорит она, шагая за мной в магазин. — А на самом деле заботится только о себе и об этой безмозглой сучке Эрике.

— Лорен, прошу тебя, не употребляй таких слов.

— Да боже мой, мама! — топает она ногой. — Совсем не на то ты обращаешь внимание! Какая же ты глупая!

— Послушай, с меня хватит! — Я останавливаюсь и прикладываю руку к груди, чтобы успокоиться. — Мне и без того досталось в эти выходные, а тут еще ты. Грубишь собственной матери!

Пару секунд она стоит молча, потом бледнеет, смотрит на меня виновато:

— Прости меня, мама.

Бросается ко мне, обнимает так крепко, что не оторвать. И начинает плакать — молча, слезы текут в три ручья.

— Послушай, доченька… — Я отдираю ее от себя, чтобы заглянуть в глаза. — Я понимаю, тебе не сладко, но знай, папа любит тебя, очень любит. Ты сама представить не можешь, как он тебя любит.

— Да наплевать мне на папу, — глубоко вздыхает она. — У меня есть только ты и Робби.

— А у нас с Робби есть ты. — Я целую ее в лоб. — И у нас все хорошо, — делаю попытку засмеяться. — Могло быть еще лучше, особенно у твоего братишки, но дело поправимое, надо только прикупить побольше вкусного.

Она поднимает голову и заглядывает мне в глаза:

— А ему сколько можно?

— Сколько влезет.

— И никаких ограничений?

— Никаких.

— Круто! — Лорен рукавом вытирает слезы, хватает тележку, разгоняется и прыгает на нее. — Купим мороженое с карамельной крошкой, чипсы-тортилья и разные соусы. Ах да, и рулетики с креветками, и бисквит с малиной.

Я только успеваю кивать, и минут через десять тележка наша полным-полнехонька, лакомств обоим хватит на месяц. Когда рассчитываюсь с кассиршей, дочь заглядывает мне в лицо. Догадываюсь, что прикидывает, можем ли мы все это себе позволить, и, одарив ее уверенной улыбкой, я, как волшебной палочкой, взмахиваю кредитной картой.

Дело, увы, в том, что полгода назад Лорен случайно подслушала разговор. Тогда мы с Филом продали наш общий дом и делили вырученную сумму. Свою долю он решил потратить на покупку жилья вместе с Эрикой, а я взяла ипотечный кредит и купила для нас с детьми дом, гораздо меньше, конечно, но вполне удобный для работы и учебы. Хотя зарабатываю я прилично, с выплатой по кредиту и расходами на переезд и обстановку от получки у меня почти ничего не оставалось. И как-то Фил попенял мне, мол, перестала покупать детям натуральную, экологически чистую еду, а я без обиняков объяснила ему, в чем причина. Этот разговор и подслушала Лорен, и с тех пор всегда беспокоилась насчет денег.

Мы собираемся сесть в машину, и она хватает меня за руку.

— Прости меня, мамочка, я иногда с тобой бываю… Прям стерва.

— Поняла наконец.

— А это не такое уж неприличное слово? — Она смотрит на меня сквозь белокурую челку. — Ну, не такое, как то… Или слово на букву «х» или «п»?

— Не хватало, чтоб ты их употребляла, да еще при мне.

— Да-да, конечно, мамочка… — Она сует в рот конфету. — А сама-то… Я вот слышала однажды, как ты сказала слово на букву «х».

— Наверно, очень на кого-то разозлилась. — (Она закатывает глаза.) — Ну да, скорее всего! — повторяю я.

— А я? Могу ведь и я на кого-нибудь разозлиться?

— Не думаю, что юным девушкам брань к лицу.

— Фу-ты ну-ты, какие мы аристократы! — Лорен жеста ми изображает даму из общества. — Прямо Джейн Остин.

Мы от души смеемся, и хорошее настроение не покидает нас, пока машина не останавливается возле больницы.

— Вот мелочь, сбегай, заплати за стоянку, — говорю я.

Она смотрит на деньги, но не берет.

— А как он там? У него все на месте, как было?

— У Робби, что ли? Конечно!

— А как от него пахнет? Очень странно? — Она вылезает из машины. — А у него будут провалы в памяти?

— Ммм… — Я делаю вид, что думаю. — Похоже, тут ты профукала свой шанс. А ведь была отличная возможность занять его спальню.

Иду к автомату и одну за другой опускаю в щель монеты.

— Ты хочешь сказать, что я могла остаться дома, переставить вещи и он бы ничего не заметил?

— Кстати, неплохая идея.

Я протягиваю ей ключи и билет, и она вприпрыжку бежит к машине.

— И он получил бы этот пенал на отшибе…

— Твоя комната, Лорен, мало похожа на пенал!

— …а я бы заняла его мансарду.

— Зимой в ней холодновато.

— Меня бы Бенсон согревал. Думаешь, уже поздно? Считаешь, он мог бы со мной поменяться?

— А ты сама его спроси. — Я протягиваю ей руку. — Пошли. Двери вон там.

Она берет меня за руку, старается шагать в ногу. Не дойдя до здания нескольких футов, вдруг крепко сжимает мои пальцы. Лорен и Робби много времени провели в больницах, поджидая своих родителей. И даже после развода Фил брал детей на работу, если выпадало дежурство в выходной или был срочный вызов. Всякое случается: пациент покалечит себя в приступе буйного помешательства или начнет галлюцинировать — все это бывает нередко, и тогда прощай выходные. Робби обычно сидел в кабинете Фила и листал комиксы или играл в настольные игры, но Лорен впитывала в себя больничную суету, как губка, и много успела повидать страданий и боли. Как я ни упрашивала Фила не брать ее с собой, он неизменно отвечал, что для нее это прекрасный жизненный опыт. Что люди избегают психически больных лишь потому, что не знают и не понимают, что с ними происходит на самом деле. Что травма возникает от недостатка информации. Каюсь, я не всегда твердо стояла на своем, и вот Лорен насмотрелась — все эти страсти-мордасти не привели ни к чему хорошему. Теперь она боится больниц.

— Ни за что не стану врачом или даже медсестрой. Этот запах, голые люди, крики… — Ее передергивает.

— Не волнуйся, доченька. Здесь не так, как у твоего папы. Все будет нормально. Вот увидишь.

Входим в приемный покой, и я облегченно вздыхаю: по сравнению с прошлой ночью здесь все по-другому. Никакой толпы, никакой очереди, тишь да гладь. В уголке двое детишек, вид у них, конечно, усталый, но выглядят вполне прилично, играют в игрушки, а мама сидит на стуле, прижав к груди сверток из одеяльца, откуда доносится негромкое хныканье. Сообщаю регистраторше, что пришла забрать Робби, она молча указывает на двойные двери. Проходя по коридору, вижу за открытой дверью кабинета Дуга Уокера: он сидит за столом.

— Вы все еще здесь?

— Да вот разбираюсь с историями болезни. — Доктор Уокер встает. Униформа измята и забрызгана кровью. — Правительство никак не удосужится облегчить нам бумажную работу. — Он снимает очки и трет переносицу. — А ты, наверное, Лорен? — (Лорен молча кивает.) — Твой братишка много про тебя рассказывал. Хочешь поскорей увидеться с ним? — Он выходит из-за стола.

— А это можно, мам? — вопросительно смотрит на меня Лорен.

— Ну конечно. Возьми-ка. — Я протягиваю ей хозяйственную сумку. — Тут одежда. Отнеси ему. А через минутку я тоже приду. Мне надо переговорить с доктором Уокером.

Хирург вызывает сестру. Я легонько подталкиваю Лорен к выходу, и она послушно идет за сестрой в соседнюю палату, где Робби провел ночь.

— Милая девчушка, — говорит доктор Уокер.

— Временами, — отзываюсь я, входя за ним в кабинет. — А у вас дети есть?

— Двое сыновей.

— Работа по воскресеньям не укрепляет семью.

— Младшему уже двадцать. Они не живут дома. Учатся в Эдинбургском университете.

— Поэтому вы и уехали из Лондона? — (Он вскидывает брови.) — Простите, — поднимаю я руки. — Меня это не касается. Просто Фил разговаривал с одним своим коллегой…

— Прощупывал, что я за фрукт?

— Прощупывал, — признаюсь я. — Это было бестактно и неуместно.

— Ничего страшного. Родители всегда беспокоятся, каждый по-своему. — Он прикрывает дверь, оставляя щель, и снова проходит за стол. — Садитесь, пожалуйста.

— Мне хотелось с вами посоветоваться. — Я устраиваюсь напротив. — Робби упорно утверждает, что не принимал вчера оксибутират. И мне кажется, о случившемся стоит сообщить в полицию. Как вы думаете?

Доктор Уокер ставит локти на стол, складывает ладони под подбородком.

— Ваш муж…

— Мой бывший муж, — поправляю я.

— Прошу прощения, — слегка улыбается он. — Ваш бывший муж, кажется, считает, что Робби мог соврать.

— Да… Но я так не считаю. А попытка отравить человека наркотиками преступна.

— Совершенно с вами согласен.

— Я заметила у входа в больницу табличку отделения полиции.

— У них здесь пункт, одна комнатушка. Не всегда открыт, но сегодня вам повезло: утром здесь должна быть их сотрудница, она фиксирует обстоятельства другого дела.

— Я с ней поговорю. Если понадобятся подробности касательно лечения Робби, можно отправить ее к вам? — Я встаю.

— Нужно согласие самого Робби.

— Хорошо, сначала поговорю с ним. Спасибо, доктор Уокер. — Я протягиваю ему руку.

— Удачи вам. Надеюсь, вы во всем разберетесь, — говорит он, кажется от чистого сердца. — И еще раз поздравляю с номинацией на награду.

Я оставляю его наедине с бумажной работой и иду, следуя указателям, в токсикологическое отделение. Время посещений еще не наступило, и коридор пуст, в нем царит воскресная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием моих кроссовок на линолеуме. Как только вхожу в палату, Лорен подбегает ко мне и хватает за руки.

— Робби за занавеской, одевается!

— Прекрасно.

Спрашиваю дежурную сестру, как прошла ночь, потом из-за занавески появляется уже одетый Робби. Он двигается как-то осторожно, словно ему больно ходить. Поблагодарив сестер, мы направляемся к дверям, и я спрашиваю Робби, не против ли он, если я сообщу о случившемся в полицию.

— Понимаешь, если ты не принимал этот несчастный наркотик, значит кто-то тебе его подмешал.

— Хорошо, — пожимает он плечами. — Делай как знаешь.

— Ты ведь правда не принимал его сам?

— Да, мама, не принимал. — Робби останавливается и смотрит мне прямо в глаза. — Честно, мама, не принимал.

Глаза — синие ледышки, в точности как у Лорен, да и у меня тоже. Я не сомневаюсь, что по ним можно читать, как по книге. Я и раньше видела, когда он врал, всякий раз он невольно опускал взгляд, не выдерживая моего, и слегка поджимал при этом губы. Сейчас ничего такого я не вижу. Обнимаю сына: слава богу, я могу ему верить.

Доктор Уокер оказался прав: нам повезло застать в приемном покое женщину в полицейской форме. Мы с Робби рассказываем ей обо всем, что произошло накануне вечером, и она обещает принять нас еще раз ближе к концу дня. Потом мы с детьми выходим на солнце и шагаем к машине. Робби все смеется над попытками Лорен убедить его поменяться комнатами. У Робби комната в мансарде, а у нее поменьше, на втором этаже.

— …Только прикинь, Робби, ты будешь тогда поближе к кухне, и ванная совсем рядом…

Едем домой, я пытаюсь усмирить тревожный внутренний голос, успокаиваю себя, мол, надо благодарить Бога, что все так кончилось, что мы так легко отделались. На какое-то время мне это удается, но не успеваем доехать, как в груди снова шевелится беспокойный червячок, напоминая, что рано радоваться, что если Робби не принимал наркотик, то еще не известно, кто и с какой целью ему его подмешал. Мне очень хочется, чтобы, вернувшись домой, мы забыли о злополучном происшествии, но я понимаю, что это еще далеко не конец.

3

— Полиция борется с наркоманами, понятное дело, — говорит инспектор О’Рейли, оглядывая нас. — Но намеренное подмешивание наркотика — это очень серьезное преступление, виновнику грозит до десяти лет тюрьмы.

Воскресенье клонится к вечеру. Мы теснимся в нашей гостиной: Фил, Лейла, Арчи, Марк, Робби и я, расположившись кружком на трех диванах и в двух просторных креслах. Фила я обычно не приглашаю, но иначе нам пришлось бы ехать в полицейский участок, а у Робби, хотя он и уверяет, что чувствует себя прекрасно, под глазами все еще черные круги, а лицо такое, будто он целый месяц не спал.

Лорен с Эрикой вывели Бенсона. На пороге Лорен бросила на меня обиженный взгляд, тем самым дав знать, что гулять с Эрикой она хочет не больше, чем плавать с акулой. Кстати, Фил отрицает, что бросил меня ради Эрики, но я-то знаю, что это именно так, и мы с детьми, особенно дети, не любим ее, хотя, если честно, она не такая уж плохая женщина. Чуть-чуть задирает нос, конечно, но в сущности не делает ничего дурного. И я сейчас ей не завидую, потому что придется общаться с угрюмой, озабоченной Лорен.

Лейла сидит, подавшись вперед, лицо ее мрачно. В свои сорок один год она все еще поразительно красива, глаз не оторвать. Черные, как сажа, волосы до плеч, густые и натурально вьющиеся. Глаза рыжие, как тигровая шкура, этакая смесь старого золота и осенних листьев; на смуглом лице теплого карамельного оттенка обычно сверкают белоснежные зубы, но сейчас она не улыбается.

Вернувшись из больницы, я сразу позвонила ей и все рассказала. Она слушала молча, что на нее очень непохоже, пока я не добралась до того места, где ждала врача, а Робби лежал в палате реанимации и я понятия не имела, что он находится в критическом состоянии.

— А почему мне не позвонила? — спросила Лейла.

— Хотела, но тебе ведь час было добираться, да и у Арчи день рождения все-таки…

— Какая разница, ты должна была мне позвонить! В голове не укладывается, тебе пришлось столько испытать, а рядом никого.

— Слава богу, я скоро все узнала, но пока ждала, да, было очень страшно.

Я сообщила, что в полиции со всей серьезностью относятся к версии, что наркотик кто-то подмешал, и во второй половине дня нам собираются нанести визит.

— Мы немедленно возвращаемся.

— Но это вовсе не обязательно.

— А я считаю, что обязательно. — Она шумно вздохнула. — Ты вполне уверена, что мальчишки не врут?

— Насчет наркотиков? Вполне. Впрочем, Фил нет. Он думает, Робби врет, а я наивная дурочка.

— Значит, Фил будет с тобой спорить? Но все равно… — Лейла помолчала, а потом добавила: — В последнее время много пишут про случаи с наркотиками, но их подмешивают обычно, чтобы изнасиловать девушку… Ты как считаешь?

— Не всегда. В центре мы со всяким сталкиваемся. Я считаю, что дело гораздо шире, чем можно себе представить. Надеюсь, инцидент с Робби дополнит картину, имеющуюся у полиции.

Она раздраженно вздохнула:

— Погоди, приеду — возьму Марка за жабры.

— Лейла, Марк тут ни при чем. Конечно, мальчикам не следует шляться по пабам, тем более пить, но я считаю, что больше их обвинить не в чем.

— А разве мы не учили их всегда говорить правду? Не твердили, что они должны присматривать друг за другом, помогать и все такое?

— Марк и помог Робби. Поверь, он ему очень помог. И поехал с ним в больницу на «скорой».

Она что-то пробормотала, но я не поняла. У Лейлы четверо детей, Марк старший и единственный сын, и она возлагает на него большие надежды. Часа через два она примчалась к нам, и тут то и дело отводила Марка в сторонку и что-то ему втолковывала. Я видела, что он всякий раз пытался возразить, но Лейла не слушала, и в конце концов он просто опустил перед ней голову и стоически перенес выволочку.

Потом приехали двое полицейских, и вот мы все сидим и слушаем, как идет расследование. Говорит в основном инспектор Шон О’Рейли. У этого широкоплечего и темноволосого детины, несмотря на ирландское имя, явный шотландский акцент. Манера и ритм речи отсылают к Глазго, а не к Эдинбургу. Говорит он ровно, чуть нараспев, несколько расслабленно, совсем не так, как на восточном побережье. Его коллега, констебль Харри Буллуоркс, время от времени вставляет несколько слов, и становится понятно, что он, скорее всего, уроженец горной Шотландии. У него светлые волосы, практически рыжие, нежная кожа на лице покрыта веснушками, черты тонкие, почти женские. Едва ли не каждое слово он торопливо записывает в блокнот, то и дело внимательно поглядывая на босса.

— Двое наших коллег сейчас в баре на Хай-стрит, опрашивают управляющего, — говорит О’Рейли, — проверяют камеры видеонаблюдения и ищут свидетелей. Весь персонал, который работал в тот вечер, допросят, и всю следующую неделю наши ребята каждый вечер будут туда ходить и беседовать с клиентами.

— Вы считаете, это сделал человек, уже известный полиции? — спрашиваю. — То есть он не в первый раз совершает такое преступление?

— Возможно. В делах об изнасиловании, например, злоумышленник участвовал в нескольких эпизодах. Но в вашем случае… Скорее всего, Робби преступника хорошо знает.

Мы все смотрим на Робби. Трудно сказать, о чем он сейчас думает. Уставился на свои босые ноги, утопив пальцы в ковре. Ему явно не по себе. Мне хочется прижать его к груди, но я понимаю, что ему вряд ли понравится прилюдное проявление чувств.

— Иногда наркотики в напиток друг другу подмешивают друзья. Обычно смеха ради. Все остальное относится к злому умыслу, — поясняет О’Рейли. — Судя по тому состоянию, в котором Робби привезли в больницу, он проглотил очень большую дозу.

— Значит, злой умысел? — тихо спрашиваю я.

— Существует вероятность, что человек, который это сделал, ошибся в дозировке, но… — (Видно, что ему очень не хочется договаривать.) — Лично я склонен думать, что мы имеем дело именно со злым умыслом.

— Но кто мог совершить такое? И зачем?

Меня снова охватывает тревога. Фил сидит рядом на диване, и я ловлю себя на мысли, что мне хочется взять его за руку; пальцы сами тянутся, но я вовремя спохватываюсь, хватаюсь за подушку и крепко прижимаю ее к груди.

— Бессмыслица какая-то.

— Никто из моих друзей этого сделать не мог, — заявляет Робби.

— Ты же не знаешь, на что способны эти твои друзья, — говорит Фил.

— Это ты не знаешь, на что способны мои друзья! — огрызается Робби, сверкая на отца глазами. — А я знаю.

— Факт остается фактом: если ты не принимал оксибутират сам, то…

— Я уже сто раз повторял, — чуть не кричит Робби, всем телом подавшись к отцу, — я ничего такого не принимал!

— Значит, у кого-то из твоих приятелей на тебя зуб, — гнет свое Фил. — Может, ты кого-то обидел?

Лицо Робби каменеет. Он что-то бормочет вполголоса и откидывается на спинку дивана, раздраженно отбивая какой-то ритм ногой по ковру. Фил переводит взгляд на Марка:

— Марк, ты, случайно, не знаешь, кого Робби мог обидеть?

— Да ради бога! — вскидывается Робби, так что Марк не успевает раскрыть рот. — Они не такие, как вы думаете! Никто из них вообще ни разу не пробовал бутират, не то что подсовывать его мне!

— Надо учитывать любую возможность, — говорит Фил. — Иначе так и не узнаем, как наркотик попал в твой организм.

— Да зачем узнавать? — с вызовом кричит Робби. — Это уже случилось, и все позади, а теперь я просто хочу жить прежней жизнью.

— Сейчас нам надо поговорить отдельно с каждым мальчиком, — прерывает наконец О’Рейли откровенно враждебную перебранку Робби с отцом. Он смотрит на Марка, потом на Робби и поворачивается ко мне. — У вас есть еще одна комната, где констебль Буллуоркс мог бы побеседовать с Марком?

— Да, — вскакиваю я. — Здесь рядом небольшой кабинет.

— А нам с мужем можно присутствовать? — спрашивает Лейла.

— Как скажет ваш сын. Ему уже семнадцать лет, и по закону мы имеем право допрашивать его без согласия родителей.

Мы все смотрим на Марка, он быстро переглядывается с Робби и только потом открывает рот:

— Я справлюсь сам.

— Ты уверен? А вот я не очень… — Лейла хватается за рукав Арчи. — Как думаешь, один из нас должен присутствовать при допросе? Или, может, адвокат? — Арчи не успевает ответить, Лейла добавляет: — Мальчиков ни в чем не обвиняют, но они имеют полное право на юридическое представительство.

— Все в порядке, мама, — говорит Марк, и на его напряженном лице появляется раздражение. — Хватит делать из мухи слона.

Он идет к двери, и Буллуоркс следует за ним. Арчи берет Лейлу за руку и что-то шепчет ей на ухо. Я жду, что она станет настаивать на своем, но она этого не делает. Арчи встает, выходит на кухню, и она молча идет следом.

— Выпейте чаю… В холодильнике полно еды, угощайтесь, — кричу я им в спину. — А вы хотите чаю, инспектор?

— Нет, спасибо.

Он улыбается в ответ, потом поворачивается к окну, у которого стоит Робби, разглядывая заброшенный дворик. Я вижу ветку вьющейся розы, которая тянется к свету, и вспоминаю, что давно надо заняться садиком, пока с зарослями еще можно справиться.

— Робби, ты не против, если я сначала потолкую с твоими родителями?

— Пожалуйста. — Настроение Робби сразу меняется, лицо светлеет, и он прямиком направляется к двери. — Я буду в своей комнате.

— Рад, что от него отстали, — говорит О’Рейли, когда Робби хлопает за собой дверью.

Спешу занять место: народу поубавилось, и сидеть рядом с Филом теперь не обязательно. Он слишком хорошо меня изучил, ему известны такие интимные подробности, о каких не подозревает ни один мужчина в мире, и не обязательно связанные с сексом. Многое значит не меньше, если не больше: например, он знает, о чем я мечтаю, чего добиваюсь в жизни, чего боюсь и о чем сожалею, знает мои ежедневные проблемы и заботы. Я всегда верила ему всем своим существом, всегда остро чувствовала нашу близость, порожденную взаимным доверием. Более двадцати лет он был хранилищем всех моих дум, всех моих чувств, и вот теперь это не имеет значения и в счет не идет. Между нами пропасть, хотя мы делаем вид, что никакой пропасти нет, будто мы, как все культурные люди, просто держимся на приличном расстоянии, чтобы не прикасаться друг к другу, не ощущать тепло друг друга. Мне все еще отчаянно грустно оттого, что наши отношения, которые с самого начала были столь чисты и полны глубокого смысла, вот так бездарно закончились.

— Я хочу спросить, — начинаю я, — могло это произойти по ошибке? Допустим, наркотик подмешали не тому, кому хотели. — Я усаживаюсь в кресло в нескольких футах от обоих. — То есть преступление произошло случайно. Я знаю друзей Робби и смею утверждать, что он прав: они давно дружат и весьма крепко.

— А что ты скажешь про драку в школе? С кем он там подрался? — вставляет Фил, и я чувствую, что О’Рейли сразу навостряет уши.

— В прошлом полугодии в школе у него были проблемы с одним мальчиком, они с Робби одногодки, — обращаюсь я к О’Рейли. — Все закончилось дракой в комнате отдыха, и обоих на пару дней отстранили от занятий.

— Мы так и не выяснили, в чем там было дело, — говорит Фил. — И директор школы тоже. Но похоже, оба виноваты.

— Сейчас они снова дружат, — возражаю я.

— Откуда ты знаешь?

— Марк сказал.

— Марк всегда будет защищать Робби. Откуда мне знать, действительно ли у них с этим парнем кончилась вражда. Вдруг мальчишка захотел отомстить.

Фил излагает версию, которая вертелась у меня в голове, когда я расспрашивала Марка в такси. Теперь, слушая, как бывший муж озвучивает ее в присутствии О’Рейли, я думаю, что по отношению к Робби это похоже на предательство, злоупотребление его доверием. Изо всех сил пытаюсь скрыть неудовольствие, явно отраженное на моем лице. Я словно силюсь не чихнуть, когда очень хочется, и понимаю, что мне не удается.

— А как зовут этого мальчика? — спрашивает О’Рейли.

— Дэвид Ренуик. — (Он записывает имя в блокнот.) — Но я не очень-то верю, что он тут замешан, — добавляю я. — Мальчики обязательно указали бы на него как на главного подозреваемого.

— Это решать полиции, — произносит Фил.

Я начинаю не на шутку злиться, но пытаюсь успокоить себя. Однажды я курировала курсы под названием «Управление гневом» и теперь использую один прием: представляю нечто умиротворяющее, например солнечный день на Средиземноморье, песчаный пляж, удобное кресло где-нибудь в тени, интересную книгу, холодный напиток под рукой, детей, радостно плещущихся в лазурной воде. Словом, мир без забот и проблем.

— Мне интересно, — обращается Фил к О’Рейли, — как вы думаете, для такого подростка, как Робби, реакция нормальная?

— В каком смысле?

— Складывается впечатление, что ему все равно, кто это сделал.

— Понимаете… — О’Рейли пожимает плечами. — Его сверстники часто считают, что взрослые делают много шума из ничего. Для него это случилось и уже прошло, он хочет вернуться к нормальной жизни, к тому, что его интересует сейчас. Или же… — Он склоняет голову набок. — Ему есть что скрывать. Вы считаете, это возможно?

— Да, — отвечает Фил, — считаю.

Я демонстративно вздыхаю и утыкаюсь взглядом в пол.

— Да, я считаю, не исключена возможность… что он сам принял бутират, — заключает Фил.

— А я с этим совершенно не согласна. — Голос мой звучит очень громко. — Я думаю…

Фил поднимает руку, и я умолкаю, но не потому, что он мне приказывает: О’Рейли внимательно на меня смотрит, и я хочу сохранить хладнокровие и высказать свое мнение как можно более спокойно.

— А я считаю его равнодушие к вопросу о злоумышленнике подозрительным, — талдычит Фил. — Такое впечатление, будто он понимает, что тут и говорить не о чем.

Я молча слушаю, как О’Рейли и Фил толкуют, насколько вероятно, что Робби с Марком лгут. Это продолжается минуты две. Фил с уверенностью профессионального психиатра рассуждает о том, что на слова подростков нельзя положиться. О’Рейли внимает, и мне приятно видеть на его лице не то чтобы недоверие, но некую неопределенность, словно у него есть свои соображения на этот счет.

— Да что там говорить, все видели, как минуту назад, в этой комнате, они несколько раз переглянулись… — Фил держит паузу. — Причем украдкой.

— При чем здесь украдкой или не украдкой, — говорю я вполголоса. — Просто им не нравится, когда все на них смотрят.

— Значит, вы не считаете, что мальчики нас обманывают, стараются прикрыть друг друга? — поворачивается ко мне О’Рейли.

— Нет, не считаю.

— Как вы думаете, они все-таки могли сами достать бутират и случайно хватить лишку?

— Нет, я не верю, что они намеренно купили наркотики.

— И по вашим сведениям, ваш сын наркотиков не употребляет?

— В общем-то… Алкоголь пьет иногда, ну и марихуану пару раз пробовал. А если посмотреть его дневник, то, кроме того инцидента с дракой, никаких замечаний нет.

— Вы только не обижайтесь, доктор Сомерс, но большинство родителей не знают и половины того, что творят их дети.

Филу явно нравится это замечание, он торжествующе смотрит на меня.

— Тут вы, конечно, правы отчасти, но не более. Я считаю в высшей степени маловероятным, что мой сын употребляет наркотики.

— И вы не замечали изменений в его поведении за последний год?

— Нет… Впрочем, да, замечала, — признаюсь я. — Но это связано с нашим с мужем разводом.

— У Робби наблюдались признаки реактивной депрессии и повышенной тревоги, — встревает Фил.

— Что-о? — ошеломленно поворачиваюсь я к нему.

— Я думаю, наш разрыв очень расстроил его, и он решил отплатить нам, выразить, так сказать, свое мнение. Ты сама знаешь, у детей из распавшихся семей всегда возникают проблемы…

— Нет, не всегда, — перебиваю я.

— Но по большей части. Развод родителей так или иначе сказывается на детях.

— Интересно, кто из нас решил развестись?

Краем глаза я вижу, что инспектор О’Рейли, вытянув шею, внимательно слушает.

— Сейчас не время и не место выяснять отношения, — тихо, но твердо произносит Фил.

— Да, ты прав, не время и не место, — отзываюсь я, с трудом овладевая собой. — Но я бы очень хотела, чтобы ты говорил как отец, а не как психиатр.

— Для меня здесь главное установить, — обращается к нам обоим инспектор О’Рейли, — считаете ли вы, что Робби знает, кто это сделал, но либо боится все рассказать, либо покрывает злоумышленника.

— Я ни секунды не сомневаюсь, что Робби не знает, кто это сделал, и никого не покрывает, — уверенно говорю я.

— Оливия, инспектор О’Рейли хочет установить…

— Послушай, Фил, оставь свой тон, я не ребенок и все понимаю.

Пытаюсь выдержать его взгляд, но это не так просто, грудь переполняет гнев, мне горько слушать, хочется, чтобы слова мои хлестали его по щекам. И Робби здесь уже ни при чем, это касается только нас двоих.

— Я принимаю сторону Робби не потому, что я наивная дурочка. А потому, что верю, он говорит правду. — Снова поворачиваюсь к О’Рейли. — Я квалифицированный врач и говорю вам, что не замечала у сына никаких признаков депрессии. Дурное настроение — да, временами бывает, он порой даже грубит, но не было ничего такого из ряда вон. Я на сто процентов уверена: он знает не больше, чем все мы.

— Хорошо. — О’Рейли ободряюще улыбается мне, и искра сочувствия в его глазах дает повод подумать: он не новичок в вопросах супружеских противоречий. — Итак… — смотрит он в свой блокнот, — последний вопрос. Вы как-то связаны с центром реабилитации в Грассмаркете?

— Да. Добровольно дежурю там два вечера в неделю.

— За это вас номинировали на звание «Женщина города»? Я узнал вас по снимкам в газетах.

Молча киваю. Когда еще в сентябре оказалось, что ме ня выдвинули на награду, я обрадовалась, ведь теперь о нашем центре заговорят. Я и не представляла, что помимо своей воли стану этакой мини-знаменитостью.

— А Робби там с вами бывал?

— В центре?

— Да.

Кажется, понимаю, куда он клонит. В центре не поощряют незаконное употребление наркотиков, но большинство обратившихся за помощью — наркоманы или недавние наркоманы, и я не сомневаюсь, наркотики туда иногда приносят, прячут в укромных местах, где персонал не может их найти.

— Он был в центре всего один раз. Я брала детей в прошлом году на Рождество, там устроили праздник. Больше я их туда ни разу не возила, потому что считаю это неуместным. У пациентов своя жизнь, и детям там делать нечего.

— И у Робби нет никаких других контактов с центром?

— Никаких.

— Хорошо, — улыбается инспектор нам обоим. — Кажется, узнал от вас все, что нужно. А теперь надо поговорить с Робби.

— А вы будете допрашивать молодых людей, которые были с ним в тот вечер? — интересуется Фил.

— Обязательно. Робби назовет их всех, и мы поговорим с каждым.

— Сейчас позову его, — поднимаюсь я.

Открываю дверь, подхожу к лестнице и зову Робби… Слава богу, ушла из гостиной, а то ведь чуть не набросилась на Фила. Не помню, когда он стал говорить со мной таким нарочито терпеливым тоном, будто я его пациентка, этот его тон для меня, что быку красная тряпка. Жду, когда спустится Робби, и пытаюсь подслушать, о чем говорят в мое отсутствие Фил и О’Рейли. Доносятся отдельные фразы: «Все, что могу», «Ради детей она готова на все», «Мой опыт наблюдений за поведением подростков»… Хочется застонать от бессилия, я едва сдерживаюсь.

— Пошел ты в задницу, Фил, — бормочу я. — Трепло несчастное.

Робби грохочет по ступенькам, успеваю быстро его обнять, и он выскальзывает из моих рук.

— Хочешь, я или папа побудем с тобой?

— Этот О’Рейли говорит же, что ни в чем нас не обвиняет. — Робби останавливается и качает головой. — Справлюсь сам.

— Только говори всю правду, абсолютную правду, хорошо, сынок? — Я беру его за плечи и заглядываю в лицо. — Ты же понимаешь, как важно схватить этого человека, пока он не навредил еще кому-нибудь.

— Мама, мне нечего скрывать. Честно.

Еще раз обнимаю его и отправляю в гостиную. Слышу некоторые фразы. Фил тоже предлагает посидеть рядом во время беседы, но Робби наотрез отказывается. Вижу, как он прислоняется к дверному косяку, складывает руки на груди, поза вызывающая. Не жду, что будет дальше. Через кухню выхожу в садик, направляясь туда, где в самом конце, на площадке, вымощенной местами потрескавшимся и проросшим травой камнем, стоят деревянный стол и четыре стула. За ним, в пятнах солнечных лучей, сидят Арчи с Лейлой, между ними бутылка вина и два бокала.

— Решили наплевать на чай и выпить винца. — Лейла протягивает мне бутылку. — Хочешь глотнуть, что осталось?

— Воздержусь. Пока здесь Фил, надо держать себя в руках. Чуть не размозжила ему голову. Сидит, надувает щеки. Черт бы его побрал!

— А мне он никогда особенно не нравился, — говорит Лейла.

— Лейла! — предостерегающе бормочет Арчи.

— Да, не нравился! — Она берет меня за руку. — Я не говорю, что терпеть его не могла, нет, но всегда считала, что для моей лучшей подруги он недостаточно хорош.

Мы с ней и в самом деле лучшие подруги. Я двигаю стул поближе и кладу усталую голову ей на плечо. Познакомились мы на вечеринке медицинского факультета перед началом учебы, еще в восьмидесятых, когда обеим было по восемнадцать. Стою одна в зале, кругом полно незнакомых людей, от смущения коленки дрожат, не знаю, куда деваться, единственное желание — спрятаться за тяжелыми пыльными бархатными шторами от потолка до пола. Гляжу — смотрит секунды две не отрываясь, потом идет ко мне через весь зал, покрытый дубовым паркетом, проталкивается сквозь толпу орущих студентов. Несет два полных стакана, один протягивает мне, берет за руку.

— Пошли, — говорит она, — покажу тебе кое-что.

Мы поднимаемся по лестнице с резными перилами, покрытой красной ковровой дорожкой, входим в какую-то дверь, дальше снова вверх по холодным бетонным ступеням, узеньким и грязным. Наверху еще одна дверь, на этот раз металлическая, на ней табличка: «Аварийное помещение. Вход запрещен». Не обращая на надпись внимания, она открывает дверь. Последний пролет — и мы на крыше. У меня дыхание перехватывает. Внизу под нами лежит весь город, вид просто захватывающий: Эдинбургский замок, море огней, церковные шпили, Трон Артура [553].

— Красиво, правда? — спрашивает Лейла.

— Потрясающе! — Я смеюсь и, вскинув руки, медленно поворачиваюсь кругом, впитывая красоту панорамы, потом гляжу в темное небо, а на нем мерцают яркие звездочки. — Откуда ты знаешь, как сюда попасть?

— У меня трое старших братьев, и двое здесь учились.

Мы усаживаемся рядышком на кирпичный уступ в основании высокой печной трубы.

— Третий тоже учился на медика, только в Глазго.

— Семейная профессия?

— Мечты наших родителей. — Она лезет в карман платья, выуживает оттуда пачку сигарет и зажигалку. — Они у нас из Пакистана.

— Вы недавно сюда переехали?

— Нет-нет! — смеется она.

Смех низкий, гортанный, с хрипотцой, прямо как у взрослой женщины. Я даже не ожидала.

— Родители приехали лет тридцать назад. И я родилась уже здесь. У меня разве есть пакистанский акцент?

— Нет, — краснею я. — Ни капельки. Нормально говоришь, как все остальные. А я еще не совсем привыкла к здешней манере речи.

— Так ты, значит, не местная, не шотландка? — смотрит на меня с интересом Лейла. — Погоди-ка. Ты из Ирландии? Северной или Южной?

— Южной.

Весь вечер мы тогда просидели на крыше и проговорили. Я призналась, что первое имя мое — Скарлетт, но предпочитаю, чтобы меня называли по второму, Оливией.

— А почему? — спросила Лейла.

— Скарлетт мне не идет, — ответила я, а сама подумала, что когда-нибудь расскажу ей всю историю, но пока еще рано.

Мы обнаружили, что у нас есть кое-что общее: у нее то же трое старших братьев, а сестер нет, но на этом сходство заканчивалось, во всем остальном мы с ней оказались совершенно разные. Я блондинка, характером спокойная и серьезная. Стараюсь не привлекать к себе внимания, очень застенчивая, не люблю шумных сборищ, зато трудолюбивая. У Лейлы характер горячий, она вспыльчивая, часто рубит с плеча, готова спорить со всяким и по любому поводу.

— Что-то Марка долго там держат, — говорит она, вертя в пальцах бокал, и серебряные браслеты на запястье сверкают в солнечных лучах.

— Небось констебль Буллуоркс очень старается перед начальством… Ишь ты, а с виду не подумаешь.

— Как считаешь, мальчишки хоть понимают, насколько дело серьезное?

— Не знаю. В этом возрасте не любят показывать свой страх… И мне кажется, что Робби будет все отрицать.

— Он все еще, наверное, в шоке, — успокаивает меня Арчи. — Потерпи несколько дней, пусть оправится. Наверняка он изменится.

— Одного не могу понять, — говорю я. — Кому пришло в голову сделать с ним такое?

— Послушай, Лив, — берет меня за руку Лейла, — это наверняка случилось по ошибке. Думаю, тут замешан кто-то другой из их компании. Не могу представить, чтобы твоему Робби кто-нибудь желал зла. Бред какой-то.

— Полицейские считают, что тут был злой умысел.

— А что, полицейские никогда не ошибаются?

— У них больше опыта в таких делах, чем у нас с тобой.

— Да, но они не знают Робби. А мы его знаем. Такое мог сделать человек, который уже не в первый раз… — Она подвигается ближе и обнимает меня. — Ладно, давай наберемся терпения и подождем результатов расследования.

Звучит, конечно, хорошо и правильно, но мне от этого не легче.

— А Марк вам говорил, что Робби подмешали наркотик?

— Нет. Но не сомневайся, я за ним послежу, — уверяет Лейла. — Замечу что-нибудь, он у меня заговорит как миленький. Даю слово. — Она улыбается, и мне становится немного легче. — Поговорим лучше о чем-нибудь более приятном. Как у тебя прошло с Фрейзером?

— Фрейзером?

— Ну, с которым было свидание. Его фамилия Фрейзер. Вы встречались в рыбном ресторане, в Лейте. В том самом, который во всех газетах разрекламировали.

— Ах, вот ты о чем! — Я откидываюсь на спинку стула, ветка жимолости щекочет щеку. — Да нормально прошло. Но тут Марк позвонил, и пришлось срочно бежать. Бросила его одного, бедняжку. Позвоню извинюсь.

— И как, поладили?

— Как тебе сказать. Мужчина, если честно, так себе.

Лицо у нее вытягивается. Явно разочарована.

— Неужели не понравился?

— Да не очень. И, по правде говоря, я не уверена, что он разлюбил жену.

— Ну что мне с тобой делать? — стонет она. — Целый год прошел, как вы с Филом разошлись! А ты по вечерам как дура сидишь дома одна, хандришь…

— С чего ты взяла, что я хандрю?

— …а могла бы жить полной жизнью.

— Лейла, я понимаю, ты хочешь устроить мою судьбу, спасибо, но с мужчинами я сама разберусь.

— С какими мужчинами? Где они все? — Она складывает руки на груди и вздыхает. — Может, тебе нужен кто помоложе? Не станет надоедать разговорами. Будет смотреть себе футбол, а ты делай что хочешь. Хочешь, по магазинам пойдешь, хочешь, с друзьями. Ко мне в гости заглянешь. Он будет любить твою стряпню. Не придется пилить его за болезни. Да и вообще пилить не придется, все равно он ненадолго.

— Ты мне подруга или кто? — качаю головой я. — С луны свалилась?

— А что, молодой мужчина — это интересно, стоит подумать. — Она смотрит на меня глазами опытного торговца, мол, не упусти свой шанс. — Возни с ним явно меньше.

— У молодого я всегда буду лишь на подхвате, промежуточный вариант, — поддерживаю я тему. — А как я его сюда приведу, ты подумала? Что скажет Робби? А Лорен?

— Зачем приводить-то?

— Значит, к нему таскаться? Снимать квартиру на двоих, чтобы он водил туда шлюх?

— Зато тебе будет где расслабиться! Перестанешь думать про своего Фила.

— Сексуальная жизнь для меня не главное.

— А я и не говорю, что главное. Но у нормального человека она должна быть.

— Тебя не переспоришь. — Я бросаю взгляд на Арчи, который стоит у садового сарайчика и теребит побеги плюща на решетке. — Слышь, Арчи, твою жену не переспоришь!

— Если ей что втемяшится в голову, пиши пропало. Носится, как дурень с писаной торбой. Делай, что она говорит, иначе не отстанет. — Смотрит на Лейлу лукаво. — Сопротивление бесполезно.

Она в ответ улыбается, а я гляжу на них, и мне жутко завидно. Время укрепило брак, с годами их близость только усилилась; теперь они, как никогда, тесно связаны любовью друг к другу и к детям.

— Ну, хорошо. Фрейзер тебя не устроил, — подытоживает Лейла, глядя мне в глаза. — Поищем кого-нибудь в Сети.

— Я не из тех, кто знакомится по Интернету, — отрезаю я. — Мне и так хорошо, и никто мне не нужен. — Не совсем правда, конечно, и вижу, что она читает это на моем лице. — Ладно, мне не очень хорошо одной, но я не хочу встречаться с кем попало. Сначала я нервничаю, а потом скучаю.

— Послушай… — Она хитро смотрит на меня сквозь густые, блестящие ресницы, которым не требуется никакой туши. — А что скажешь насчет этого полицейского?

— Которого из них?

— Ну конечно, не этого рыжего хиляка! Второго, который похож на Шона Коннери, только без усов. Разве не видишь? Когда он играл Бонда.

— С тобой не соскучишься! — Я снова смеюсь. — И ты хочешь, чтобы я флиртовала с детективом? Прямо сейчас начинать или потом, когда он найдет того, кто подмешал Робби наркотик?

— А ты заметила, как он на тебя смотрел?

— Он на всех так смотрел. Полицейские всегда так смотрят — пытаются раскусить, что за фрукт. Да и вообще, он, скорее всего, женат.

— Кольца у него нет.

— Многие мужчины не носят кольцо.

Я вдруг вспоминаю его лицо во время нашей перепалки с Филом. У меня возникает чувство, будто он разведен или разъехался с женой. Но Лейле об этом не говорю. Ей только скажи, сразу станет землю рыть.

Дверь в садик скрипит, и лицо Лейлы преображается: из лукавой, насмешливой подружки она мгновенно превращается в строгую мамашу. В дверях показывается Марк.

— Ну как? — спрашивает она.

— Прекрасно. — Сует руки в карманы и пожимает плечами — типичное движение всякого подростка.

— Ты говорил правду?

— Угу.

— И тебя больше не станут допрашивать? — вмешивается Арчи.

— Сказали, что, скорее всего, нет, но если понадобится, он с нами свяжется.

— Тогда пойдем домой. — Лейла встает, задвигает стул.

— Ты поблагодарил Лив?

— Спасибо, что приютили меня, Лив, — говорит он, отрывая взгляд от своих ботинок. — И простите… за все.

— Ничего страшного, милый.

— Марш в машину, — приказывает Лейла. — Надо еще заехать к бабушке с дедушкой, забрать твоих сестренок. — Поворачивается ко мне. — Вечером позвоню.

Провожаю к выходу, смотрю, как они садятся в машину, машу рукой на прощание и вижу, что по тротуару шагают Эрика, Фил и Лорен, а за ними в нескольких ярдах плетется Бенсон. Наверное, Фил пошел их встречать, ко гда понял, что Робби не позволит ему остаться на допросе. Лорен идет слегка в стороне, доедая мороженое. Эрика с Филом держатся за руки, но не естественно, а словно напоказ, крепко сцепившись пальцами. Эрика довольно рослая, еще пара дюймов, и было бы шесть футов, у нее темно-каштановые волосы и мутновато-карие глаза. Одевается всегда строго: дорогие брюки в обтяжку, кофточка белого или черного цвета. Она немка, но акцента не заметно, английский ее почти безупречен. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, мне всегда кажется, ей не хватает естественности. Общаться с Эрикой — не приведи господи. Она всегда осторожно, тщательно, по чайной ложечке подбирает слова, отмеряет их скупо, медленно, начнет говорить — не дождешься конца фразы, так и тянет закончить за нее самой. Они с Филом работали вместе, когда все закрутилось, на меня она не производила особого впечатления, я представить себе не мог ла, что Фил западет на нее настолько, что бросит семью.

Прячусь за куст боярышника и несколько секунд наблюдаю за ними. Вижу, что они счастливы вместе, и на душе становится совсем погано. Я быстренько отворачиваюсь и бегу в дом.

4

Пролетело две недели. С инспектором О’Рейли мы беседовали почти каждый день. Полиция опросила персонал паба и всех друзей Робби, которые были с ним в тот вечер. Трое парней и две девочки признались, что у них тоже есть фальшивые удостоверения личности и что они провели тот вечер в пабе. Но тому, что у кого-нибудь из них был с собой бутират, нет никакого подтверждения. Ребят допрашивали долго и тщательно, и все как один упорно твердят, что понятия не имеют, как такое могло случиться. Впрочем, как бы то ни было, ни у кого из них не было ни малейшего мотива вредить Робби. Дейв Ренуик, мальчик, с которым Робби дрался в школе, тоже там был. Он, как и все остальные, потрясен случившимся. Говорит, что между ним и Робби нет никакой вражды, друзья и учителя это подтверждают. Полиция показала подросткам и персоналу записи камер видеонаблюдения, на которых есть все, кто заходил в паб и выходил из него, но никто не заметил никого подозрительного.

В газете «Эдинбургский курьер» напечатали историю Робби под заголовком «Сыну доктора Оливии Сомерс, номинированной на премию „Женщина города“, подмешали наркотики», с просьбой откликнуться всем свидетелям случившегося. Несколько человек связались с полицией, сообщив, что они были в пабе как раз в то время, их допросили, но ничего существенного к расследованию не добавилось.

— Мы старались как могли, похоже, это висяк, — говорит О’Рейли. — Что делать дальше, ей-богу, не знаю.

Отсутствие улик льет воду на мельницу Фила, который до сих пор убежден, что Робби с Марком водят всех за нос. Он пользуется этим, чтобы наехать на меня и выклянчить дополнительное время на общение с детьми, но в нашем соглашении об опеке все ясно сказано, и я не поддаюсь. Дети не раз говорили мне, что в новом доме Фила им неуютно, там все слишком прибрано и чистенько и ничего нельзя трогать.

— Я там у них совсем чужая, — заметила как-то Лорен.

Я по-прежнему верю, что все происходило именно так, как рассказали Робби с Марком, но постепенно прихожу к заключению, что мы имеем дело со случайностью. Ведь нет ни улик, ни мотива, и говорить о злонамеренности бессмысленно. Робби уже вполне оправился, и в первый день, когда он снова пошел в школу, я сопровождала его. Не все ребята из их хоккейной команды учатся вместе, но четверо из его школы в тот вечер были с ним в пабе. Закончилось все не так страшно, как боялся Марк, никого не выгнали, но директор все равно всех на неделю отстранил от занятий и лишил возможности в конце полугодия съездить на экскурсию в Лондон. Поскольку родители уже внесли деньги за авиабилеты и проживание, наверняка свое наказание ребята получили и дома.

— Не очень-то и хотелось ехать в этот Лондон, — заявил Робби.

Половина шестого, я вернулась домой с работы, Робби уже снял школьную форму и натянул широкие шорты и футболку, сидит в гостиной, закинув босые ноги на низенький столик, и в сотый раз смотрит «Звездные войны». С обеих сторон четыре тарелки с хлопьями и несколько чашек и стаканов. Я его тоже наказала: месяц он должен по вечерам торчать дома, в школу его отвозят на машине и привозят обратно Фил, Лейла или я. Но друзьям его я разрешаю приходить в гости. Он принял все это с неудовольствием — убежден, что я делаю из мухи слона. Как повлиял на него инцидент? Напугал? Озадачил? Не знаю. Но точно знаю: он не похож на мальчика, который относится к чему-либо серьезно.

— Какие новости? Инспектор О’Рейли не звонил?

Он смотрит на меня безучастно:

— Не знаю.

— Не знаешь? Или тебе все равно?

— Ну а если не все равно, что толку?

— Робби! — одергиваю его я. — Когда ты поймешь, насколько опасно то, что с тобой случилось? Еще несколько минут, а может, даже секунд, и ты умер бы.

— Но я же не умер.

— Я просто хочу, чтобы ты понял, как это важно.

— Да понял я, мам. И хватит уже. Дерьмо это все.

— Пожалуйста, не выражайся. — Я стою перед ним, заслонив телевизор, уперев руки в бока. — И это еще не все. Посмотри, к чему это привело! Тебя и твоих друзей на неделю исключили из школы. Вы не съездили на экскурсию, и родители потеряли деньги.

— Да верну я тебе эти деньги.

— Интересно как? — Голос мой дрожит. — У тебя счет в банке?

— Пойду работать. — Он сдвигается в сторону, чтобы видеть экран. — Тут отличный эпизод, не мешай. «Страх порождает злость. Злость порождает ненависть. Ненависть порождает боль», — повторяет он, подражая голосу Йоды.

Я громко вздыхаю, считаю до десяти. Продолжать в том же духе нет никакого смысла. Я слишком устала, и сейчас до него не достучаться. Кончится тем, что не выдержу, раскричусь и лягу в постель с чувством, что мать из меня никудышная. Остается только закатать рукава и собрать его посуду.

— Тебе не приходило в голову, что добавку можно положить в ту же тарелку?

Он смущенно смотрит на стопку тарелок в моих руках с таким видом, будто они сами собой размножились у него на глазах.

— Неужели я съел четыре порции?

— Похоже на то, — отвечаю я и иду на кухню.

— Да, кстати, звонил дядя Деклан! — кричит он мне в спину. — Говорил что-то про бабушку и про операцию, просил перезвонить.

Деклан — мой старший брат, у него своя ферма в Ирландии, там же, неподалеку, живет и наша мать. У меня с ней отношения не сказать чтобы простые, и я боюсь этого телефонного звонка. Она уже несколько месяцев стоит в очереди на операцию бедра, и, судя по всему, назначили дату. Деклан работает с утра до вечера без выходных, а жена его недавно родила пятого ребенка. Ухаживать за матерью после операции они не смогут, а двое других наших братьев живут в Америке. Так что пришла моя очередь. Переодеваюсь в домашнее и сажусь на кровать с бокалом вина в одной руке и телефонной трубкой в другой. Звоню брату, мы обмениваемся приветствиями, он сообщает дату операции и примерное время, когда мама должна вернуться домой.

— Не хочется тебя просить, Скарлетт, — называет он меня первым именем, — но сама понимаешь, Эйслинг только что родила и все такое…

— Ты и так столько помогал маме. Теперь мой черед.

— Если считаешь, что тебе будет тяжко жить с ней в одном доме, можешь остановиться у нас.

— Ловлю тебя на слове. — Я не выдерживаю и вздыхаю, представляя, как мы с ней будем ссориться и подолгу не разговаривать. — Давай смотреть правде в глаза: она сама не захочет, чтобы я жила с ней. И если мы поймем, что по ночам она вполне сможет обойтись одна, я остановлюсь у тебя. Расскажи лучше, как твоя крошка?

— Настоящая красавица. — Голос на том конце теплеет, я чувствую, что он улыбается. — Братья и сестры обожают ее.

Дальше он говорит о детях, я слушаю и тоже улыбаюсь. Какая у них все-таки дружная семья, мне уже не терпится снова встретиться с ними и увидеть новорожденную племянницу. Еще немного беседуем о Робби, я сообщаю, что в полиции пока не знают, кто мог это сделать, и Деклан предполагает, что, раз прошло уже целых две недели и ничего подобного не повторилось, очень даже вероятно, все было случайно.

— Завтра получаешь награду? — спрашивает он.

— Еще не известно. Может, и не меня выберут. Я не очень-то надеюсь, но речь на всякий случай надо подготовить.

— Как можно короче?

— Конечно! Мне-то что, я как-нибудь переживу, а вот Лорен так за меня волнуется, что даже забыла про инцидент с Робби.

— Все будет хорошо, сестренка. Кто заслужил эту награду, если не ты?

Мы болтаем еще минут двадцать, потом я спускаюсь вниз приготовить чай. Робби уже надел штаны, к нему зашли Саймон, Эш и Эмили, друзья, которые были в больнице. Они из другой школы, поэтому их не наказали. Лорен тоже тут, они с Эмили плетут «браслеты дружбы». Хорошие ребятишки. У меня не хватает духу выставить их. Готовлю на всех печеную картошку и салат, и вечер проходит как нельзя лучше. Где-то на периферии сознания слышится голос Фила, мол, совсем ты их распустила, с ними надо строже, держать в ежовых рукавицах. Стараюсь не слушать, пусть говорит что хочет, а я буду делать по-своему.

На следующий день на работе первые пятнадцать минут занимаюсь письмами. В больнице у меня двое пациентов, и мне приятно узнать, что на этой неделе их выписывают. Терапевтами у нас работают семеро, в том числе Лейла. Наши с ней кабинеты рядом, она заскакивает поболтать, но мы не успеваем сказать и слова, как ее вызывают в приемный покой. Договариваемся поболтать за ланчем. Поворачиваюсь к компьютеру и начинаю утренний прием. У нас есть селектор связи, но я люблю сама выходить к пациентам и вызывать их в кабинет. В приемной уже полно народу, большая часть пожилые или детишки не старше пяти.

— Агнес Аберкромби!

Вижу перед собой старушек, они сестры, сидят прислонившись друг к другу, как два сдувшихся шарика. Уже начало июня, но в Эдинбурге сильный ветер, и они одеты соответственно. На головах меховые шапки; твидовые пальто, изрядно поблекшие от времени, застегнуты на все пуговицы. Агнес на три года старше сестры, она здесь частая гостья и моя любимица. Сестра ее, сама в чем только дух держится, пытается помочь ей встать, но ноги Агнес не слушаются, и она снова падает на стул. Иду к ней, какой-то мужчина справа заходится в отчаянном кашле, за ним начинают кашлять еще несколько пациентов. Слева кто-то непрерывно чихает.

— Продувают инструменты, — говорит Агнес, глядя на меня снизу вверх и выгнув шею под каким-то немыслимым углом.

Протягиваю руку, она хватается за нее. Пальцы заскорузлые и кривые, холодные и сухие, как пергамент. У нее артрит, она еле ходит, хромает на обе ноги, но все хорохорится, чувство юмора и интерес к жизни все еще при ней. Помогаю ей принять вертикальное положение, и, креп ко вцепившись мне в руку, она ковыляет рядом.

— Вперед, на прорыв! — с таким жизнерадостным возгласом она входит в кабинет, и мы начинаем беседу.

Выясняется, что обезболивающее, которое я ей прописала, уже почти не действует, и я поднимаю дозу до максимума.

— Только ни в коем случае не принимайте с алкоголем.

— Что вы, что вы, доктор. Впрочем, внучок привез мне из Блэк-Айла бутылочку настоящего шотландского виски. Темное такое, крепкое. Удивительная вещь! Принимаю только по пятницам, по рюмочке, чтобы подольше хватило. Думаю растянуть до Рождества.

— Вашей умеренности можно позавидовать, — отзываюсь я, помогая ей вернуться в приемную. — Если бы все мои пациенты брали с вас пример.

Провожаю пожилых дам до двери, вызываю следующего, шестнадцатилетнюю Тесс Уильямсон. Она совсем маленькая, кругленькая, волосы в беспорядке, глаза усталые.

— Ну, Тесс, чем могу помочь?

На экране передо мной ее история болезни, я вижу, что обычно Тесс принимает Лейла, и месяц назад она прописала Тесс противозачаточные пилюли.

— Ты, кажется, у меня в первый раз?

— Да, меня обычно принимала доктор Кэмпбелл.

Мне известно, что сегодня у Лейлы народу немного. Интересно, с какой это стати девочка записалась ко мне. Из этих юнцов порой приходится чуть не клещами вытягивать суть проблемы. Даю ей несколько секунд подумать перед тем, как начать задавать вопросы. У меня на рабочем столе стоит стеклянное украшение, подарок от фармацевтической фирмы. Тесс берет его, вертит в руках, смотрит, как похожие на слезинки шарики скользят сквозь отверстие и меняют свои очертания. Она смотрит, словно в трансе, потом переворачивает безделушку, и все начинается снова.

— Ну, так чем я могу тебе помочь, Тесс? — повторяю я на этот раз немного тверже.

— Ммм… Понимаете…

Она снова замолкает, ставит стекляшку на стол и признается, что при мочеиспускании чувствует боль. Задаю еще несколько вопросов. Она отвечает как по писаному, а это уже вызывает некоторое подозрение. В наше время информация доступна, и пациенты частенько сверяют свои симптомы с тем, что есть в Интернете, и в результате сообщают о таких симптомах, которых иначе они бы не заметили.

Достаю из шкафа пластиковую бутылочку, пишу на ней ее имя.

— Ты не могла бы сдать мочу на анализ?

— На анализ?

— Ну да. Мочу. На анализ.

— Хорошо. — Она берет бутылочку. — А где тут туалет?

— В конце коридора. Последняя дверь направо.

Пока девочки нет, перечитываю ее историю болезни, пытаюсь разобраться, какие причины, медицинского или социального характера, могли вызвать недомогание. Ничего интересного не нахожу, с семьей ее я незнакома. Она возвращается, я заполняю форму и кладу ее вместе с бутылочкой в ящик для отправки на анализ.

— Результат получим дней через пять, не позже, — говорю я. — Но если хочешь, пропишу тебе антибиотик широкого спектра действия.

— Нет-нет, не надо, — мотает головой Тесс. — Я подожду.

Во мне крепнет уверенность, что она недоговаривает. Больные циститом не склонны отвергать лекарства. Всякий раз, пытаясь пописать, они испытывают адские муки, кажется, будто вместе с мочой выходит битое стекло.

Поворачиваюсь в кресле, гляжу на нее. Хочу успокоить, хочу дать понять, что я в ее распоряжении столько, сколько понадобится, и вдруг вижу на коленях ее крепко сжатые кулачки.

— А еще на что жалуешься? — спрашиваю я.

— Что? — Она смотрит на меня настороженно.

— Может, хочешь сказать что-то еще?

— О чем это?

— Ну, допустим… — Я снова гляжу на экран. — Вот тут написано, что месяц назад тебе прописали противозачаточные пилюли.

— Да, — отвечает она и краснеет. — Может, от них мне больно писать?

— Нет, конечно, это не от пилюль. Но вот от секса может быть. Как побочный эффект. Когда-то это недомогание называли циститом медового месяца, еще в те времена, когда женщины выходили замуж девственницами.

Улыбаюсь, давая понять: я вовсе не осуждаю ее. Сейчас многие девочки уже в шестнадцать лет ведут активную половую жизнь, и я отношусь к этому с пониманием. Это их собственный выбор, никто не принуждает их к этому.

— Ты ведь регулярно принимаешь эти таблетки?

— Да.

— Ну и как? Все нормально?

— Да.

— Никаких неприятностей, побочных эффектов?

— Нет.

— Не забываешь принимать их каждый день? — (Она мотает головой.) — Незапланированной беременности лучше избежать.

— Я знаю.

— А твой парень… У него все в порядке?

Она ерзает на стуле от смущения и краснеет до ушей.

— Наверное.

— А презервативами вы пользуетесь?

— Нет.

— Ты знаешь, что такое хламидиоз? — (Молчание.) — Это инфекция, которая передается половым путем, и цистит — одно из ее проявлений. — Еще немного рассказываю об этом, потом достаю из стола и вручаю ей брошюрку. — Чтобы понять, есть ли эта инфекция, надо сдать мазок.

Хочу сказать что-то еще, но умолкаю, поскольку вижу, что она не слушает. У меня на стенах висит несколько фотографий, и она разглядывает ту, на которой мы сняты всей семьей. Это было пять лет назад на вершине Трона Артура. Над нами синее небо, по нему плывут густые, как вата, белоснежные облака, ветер ерошит нам волосы, они темными ореолами поднимаются над нашими головами. Видно, что все совершенно беззаботны. Мы с Филом обнимаем друг друга за талию, свободными руками прижимаем к себе детей. Я не стала убирать ее, уж очень светлая эта фотография, в ней все так и сияет радостью и счастьем. Бог с тем, что произошло потом, этот снимок пробуждает добрые воспоминания.

— А вы разве не разведены?

— Прости, что ты сказала? — вздрагиваю я.

— В газетах писали, что вы разошлись с мужем.

— Да, разошлась, но на фото мы еще вместе. Итак, — улыбаюсь я ей своей самой лучезарной докторской улыбкой, — есть еще жалобы?

— А как Робби поживает? — быстро произносит она и сразу же прикусывает нижнюю губу.

— Ты знакома с Робби? — удивляюсь я. — Откуда?

Щеки ее пылают, как два помидора.

— По школе.

— Хорошо поживает, — спокойно отвечаю я. — Он уже совершенно здоров.

Она кивает, словно именно это и хотела услышать, и вдруг делает глубокий, прерывистый вдох.

— Полиция уже вычислила, кто это сделал?

По спине у меня бежит неприятный холодок.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто… — Она хмурится и качает головой. — Просто я знаю, что они ищут того, кто это сделал, и я подумала, может, уже нашли.

Ловлю настороженный взгляд девочки, удерживаю его, наклонившись к ней как можно ближе, между нами остается не больше фута.

— Тесс, ты что-то знаешь? — тихо спрашиваю я. — Ты именно поэтому записалась ко мне на прием?

— Нет-нет, — бормочет она, бледнея как полотно. — Просто он мне нравится, и я хотела знать, что с ним все в порядке.

— Он уже неделю ходит в школу. Ты его там не видела?

— У нас были каникулы, а сегодня я не пошла на занятия, и… — Она умолкает, затем произносит: — Спасибо вам.

Встает, я встаю следом.

— Если ты что-то знаешь, прошу, скажи мне. — Я осторожно кладу руку ей на плечо. — Нам очень важно понять, что же, в конце концов, случилось в тот вечер.

— Я ничего не знаю! — Она чуть не кричит, голос истерический, голова на каждом слоге мотается из стороны в сторону, словно девочка следит за шустрым теннисным мячом. — Ничего я не знаю! Не знаю! Оставьте меня в покое! — Она пятится, распахивает дверь и чуть не бегом скрывается за ней.

— Постой, Тесс!

Несусь за ней по коридору, но тут молодая мамаша выходит из другого кабинета, перегораживает проход коляской с ребенком, и, пока отворачивает в сторону, Тесс уже и след простыл. Выбегаю на улицу, смотрю в одну сторону, в другую, но сегодня пятница, на улице полно народу, и девочка легко растворяется в толпе.

Черт побери!

Возвращаюсь в кабинет, несколько секунд сижу, собираясь с мыслями, пока до меня не доходит истинное значение всего, что только что произошло. Ну конечно, нет у этой Тесс никакого цистита. Симптомы она узнала от подруг или из Интернета. Явилась ко мне, чтобы разнюхать что-то про Робби. После инцидента это первая настоящая зацепка. Немедленно звоню О’Рейли и минут десять жду, когда девушка на другом конце провода разыщет его. Она дважды просит меня оставить для него сообщение.

— Инспектор О’Рейли немедленно с вами свяжется, — уверяет она, но от меня так просто не отвяжешься.

Наконец его находят.

— Я вас не отрываю, вы заняты? — спрашиваю я.

— Через минуту у меня совещание.

— Я не задержу.

Стараясь ничем не нарушить врачебной тайны, рассказываю ему про визит Тесс, про то, что она расспрашивала о Робби и о своих подозрениях. Он обещает в течение дня этим заняться, а потом связаться со мной.

— А прямо сейчас никак нельзя? Пока эта девица еще нервничает. Днем она успокоится и что-нибудь придумает.

Он говорит, что расследует еще одно дело, не менее важное. Пытаюсь спорить, но он обрывает меня.

— Вы должны нам доверять, доктор Сомерс. — В голосе слышно некоторое раздражение. — Мы хотим докопаться до истины не меньше, чем вы.

Я в этом сомневаюсь, но молчу, чувствуя, что иначе наврежу нашему сотрудничеству. До сих пор он и его подчиненные и без того уделяли нашей проблеме много времени и внимания. Понимаю, как налогоплательщик, я не вправе требовать большего и стараюсь балансировать на тонкой грани между вежливой просьбой и попыткой заставить инспектора потратить на нас несколько больше времени, чем у него имеется. Я сейчас поступаю подобно многим моим постоянным пациентам, убежденным, что со здоровьем у них что-то не так. Все осмотры и анализы дают отрицательный результат, но они по-прежнему приходят на прием и жалуются.

Но все дело в том, напоминаю я себе, что порой интуиция клиентов не подводит, оказывается, у них действительно со здоровьем что-то не так, просто симптомы болезни нетипичны, и нужно время, чтобы их выявить.

Почти целую минуту сижу в кресле, пытаясь успокоиться, и думаю о странном поведении Тесс, но на размышления больше нет времени: звонят из приемного покоя и спрашивают, можно ли запустить следующего. Отвечаю утвердительно и продолжаю прием.

Во время ланча я вдруг вспоминаю, что надо срочно написать заявление на отпуск, ведь скоро ехать ухаживать за матерью, и делаю это сразу, пока не забыла.

— Двух недель тебе не хватит, — слышу голос Лейлы за спиной; она вошла и прочитала на экране мое заявление. — Почему ты не хочешь пригласить патронажную сестру?

— Ага, чтобы потом выслушивать: «Дочь называется, не могла приехать, помощи у нее не допросишься», — вздыхаю я. — Впрочем, ты права, перед отъездом организую за ней хороший уход, найму кого-нибудь. Не оставлять же все на брата с такой оравой на шее.

Щелкаю мышкой «отправить», достаю из сумки еду.

— Надеюсь, все пройдет хорошо. Мы устроимся на ферме. Лето уже на носу, у Робби и Лорен каникулы, там у брата полно ребятни, они любят друг друга. В общем, дети повеселятся и, по крайней мере, будут перед глазами, а что мне еще надо для счастья?

На столе гудит мобильник. Гляжу на экранчик: Фил.

— Ты чего не отвечаешь? — спрашивает Лейла, усаживаясь напротив и принимаясь за еду.

— Да это Фил. У него новая идея: Робби, а возможно, и Лорен нужно отправить на консультацию к психотерапевту. Ему, видите ли, взбрело в голову, что с Робби не случилась бы эта беда, если бы он вовремя рассказал отцу, что чувствовал, когда мы разводились. — (Лейла закатывает глаза.) — Вот и я о том же. Робби наотрез отказывается. Говорит: если родной отец не верит, что я говорю правду, тогда и я не верю, будто папочка хочет мне добра.

— Значит, Фил все еще считает, что Робби сам принял наркотики?

— Он в этом убежден. И говорит, что я круглая дура, если верю своему сыну. Но хватит об этом. — Я цепляю на вилку салат. — Лучше расскажу, что было утром. Имя Тесс Уильямсон тебе о чем-нибудь говорит?

— Ко мне на прием довольно часто приходит ее мать Одри. Я ей выписываю инсулин. Уровень глюкозы у нее частенько шалит, недавно даже два раза лежала в больнице. Но Тесс я редко вижу.

— Месяц назад она приходила, и ты назначила ей противозачаточное.

— И в чем проблема? Побочный эффект?

— Нет.

Подробно рассказываю Лейле, о чем мы с этой девицей беседовали, она слушает не перебивая, пока я не дохожу до того места, когда Тесс признается, что учится в одной школе с нашими мальчиками.

— Я на девяносто девять процентов уверена, что она врет, — заявляет Лейла. — Девчонка учится в другой школе. Точнее, в каком-то интернате. — Она впивается зубами в самсу. — У нее вечно вши в волосах, мамаша с ума сходит, не знает, как от них избавиться.

— Странно, с чего бы ей врать про школу, — говорю я, делая галочку в уме: не забыть сказать об этом О’Рейли. — А потом вдруг спрашивает, удалось ли уже полиции вычислить, кто это сделал.

Лейла перестает жевать.

— Нормальный вопрос, что тут такого?

— Да, нормальный. Только ты спросила бы, нашла ли полиция человека, который это сделал. А если она спрашивает, удалось ли полиции вычислить, то это значит одно: ей что-то известно. Как считаешь?

— Понимаю, о чем ты. — Лейла вытирает руки бумажной салфеткой. — Тебе надо срочно поговорить со своим разлюбезным детективом.

— Уже говорила. Он собирается заняться этим днем. Мне кажется, я уже достала его.

— Как это?

— Да упрашивала, как могла, чтобы пошел и немедленно поговорил с этой Тесс, а он отказался, причем довольно резко.

— Думаю, он ведет несколько дел.

— Да.

— Арчи говорил, что полиция так внимательна, потому что ты скоро получишь награду.

— Еще не известно.

— Полиция всегда больше внимания уделяет образованным пострадавшим или тем, кто имеет влияние в обществе.

— Циничный взгляд.

— Зато реалистичный.

— Может быть, — вздыхаю я. — Условия всегда диктуют власть и деньги.

— И не говори.

Лейла садится на своего любимого конька, реорганизацию НСЗ — Национальной системы здравоохранения страны, и несколько минут мы рассуждаем о том, что бы изменили, будь у нас власть. Потом возвращаемся к Тесс.

— Только ты не очень-то надейся на эту зацепку. — Она дотрагивается до моей руки. — Не исключено, что никакой зацепки и нет.

— Не может такого быть, чтобы совсем никакой.

— Эти подростки вообще странные существа, Лив, ты не замечала? Может, она просто влюбилась в него и пришла к тебе хоть что-нибудь разузнать.

— А вдруг она подмешала наркотик? Может, Робби ненароком задел ее чувства, она разозлилась и решила ему отплатить, а теперь винит себя. — Я отправляю в рот еще порцию салата. — Интересно посмотреть, что у нее в моче.

— Что ты уплетаешь? — спрашивает Лейла, уставившись на мою вилку и сморщив носик. Она заглядывает в мой пластиковый контейнер. — Господи, Лив, это же есть невозможно! — На ее лице написано отвращение.

— С чего ты взяла? Конечно, свеклы многовато, а так очень даже вкусно.

— Попробуй вот это. — Она протягивает самсу, но я качаю головой.

— После ланча иду покупать платье. А на полный желудок этого делать нельзя.

— К вечеру готовишься? — (Я киваю и отправляю в рот салат.) — И ты молчала? И чего тогда сидишь? У тебя же не будет времени выбрать!

— Ты права, надо бежать. — Я закрываю контейнер, встаю. — Я обещала сегодня забрать детей из школы. Не хочу опаздывать.

— А где будешь покупать?

— Начну, пожалуй, с Джордж-стрит, а потом наведаюсь в «Джон Льюис». — Снимаю с вешалки куртку. — В крайнем случае в «Харви Никс», у них всегда найдется что-нибудь потрясающее… Правда, влетит в копеечку.

— Главное, найди платье под цвет глаз и чтобы подчеркивало твои… достоинства. — Лейла смотрит на часы. — Я бы с тобой пошла, но у меня в два семинар по астме.

— Ничего, думаю, справлюсь сама.

— Главное, не трусь, — говорит она, расправляя мне воротник на куртке. — Выбери что-нибудь эффектное.

— Ну, держись теперь, господин инспектор! — Хватаю сумочку и открываю дверь.

— Вот и я про то, Лив.

— Твои слова греют мне душу! — кричу я на бегу.

В кои-то веки везет с парковкой. Сразу нахожу местечко. И подходящее платье попадается довольно быстро. Уже во втором магазине продавщица буквально на ле ту ловит мою мысль и тащит в примерочную сразу четыре платья разного фасона. В конце концов покупаю шелковое, темно-серое, на бретельках.

— В этом сезоне самый модный цвет. И очень идет к вашей коже, — щебечет продавщица. — И эта лента под бюстом очень вам к лицу.

— А не слишком оно открытое? — спрашиваю я, поддергивая вырез и пытаясь спрятать ложбинку меж грудей. — Как вы считаете?

— Вовсе нет. — Она отступает на шаг и оценивающе оглядывает меня с головы до ног. — Походка у вас твердая, уверенная. Мужчины все с ума сойдут.

Выбирать больше нет времени, плачу, беру еще болеро в тон платью, эффектные туфельки и мчусь в школу. Приезжаю как раз вовремя, чтобы забрать Лорен и Робби. Лорен так и сияет от возбуждения.

— Поскорей бы примерить платье, — говорит она, забираясь в машину. — Умираю от нетерпения. Как долго я ждала этого дня! Неужели он настал? Мам, а ты себе платье нашла?

— Лежит в сумке, завернуто в папиросную бумагу, так что лучше не трогай, пока не приедем. — Бросаю косой взгляд на Робби, который сидит рядом. — Надо еще забрать твой костюм, Робби. Остановлю на желтой разметке возле магазина, а ты одна нога здесь, другая там. Я уже заплатила.

— А это обязательно?

— Хватит! Понимаю, тебе не хочется надевать костюм, но в грязной футболке и джинсах ты будешь там как белая ворона.

— Господи, мамочка! — пищит Лорен. — Просто потрясно!

Гляжу в зеркало заднего вида: дочь успела проковырять дырочку в бумаге и теперь гладит пальцем темно-серый шелк.

— Только не запачкай, милая.

— Нет-нет, мамочка, что ты! Ни в коем случае. — Она откидывается на спинку и закрывает глаза. — В жизни не было дня счастливее. И вечер будет просто чудесный. Я чувствую. — Лорен кладет руку на сердце. — Даже не верится, что за нами пришлют машину, — вздыхает она так, будто переступает порог рая. — Эмбер говорит, что, скорее всего, приедет длинный лимузин с ди-ви-ди-плеером и баром. А ты как думаешь?

— Сомневаюсь, Лорен. Муниципальный бюджет не резиновый.

Робби закатывает глаза.

— Не надо, — шепчу я ему. — Не порть ей вечер.

Меня подмывает спросить про Тесс Уильямсон, но при Лорен этого делать нельзя. Последние две недели она совсем потеряла сон и почти каждую ночь прибегает и забирается ко мне в постель. Она очень переживает, что Робби чуть не умер, гораздо больше его самого, и никакие уверения, что все в порядке, не помогают — главным образом потому, что до сих пор не ясно, как все произошло. Робби просто пожимает плечами и принимает все философски, Лорен же всегда тщится понять причины того или иного явления, неважно, пустяк это, как, например, ревность, которая разрушает крепкую дружбу, или сложнейшие перипетии судьбы, в результате которых родители разводятся. Меня лично церемония награждения мало волнует (моя короткая речь, наверное, уже прожгла в сумке дырку), но я понимаю, что всем нам будет приятно хоть на время отвлечься от забот. И мероприятие подбодрит Лорен, а уж она в этом очень сейчас нуждается.

Подъезжаем к дому, и она пулей выскакивает из машины.

— Чур я первая в душ!

Бежит наверх, а я, пользуясь моментом, увлекаю Робби на кухню.

— Послушай, Робби, ты знаешь одну девочку, Тесс Уильямсон?

Прежде чем ответить, он наливает стакан молока и, не торопясь, выпивает.

— Не помню, кажется, нет, а что?

— У вас в школе нет такой?

— В нашем классе точно нет. И в параллельных тоже. — Достает пакет с хлопьями, грязной рукой берет пригоршню, сует в рот и принимается быстро жевать. — А как она выглядит?

— Невысокая. Пухленькая. Каштановые волосы, тусклые синие глазки. Лицо невыразительное, даже сказать нечего.

— Значит, я ее вряд ли заметил бы?

— Может, ты чем-то обидел ее, нагрубил или еще что?

— Интересно как, если я ее не знаю?

— Она приходила ко мне на прием. Прикинулась больной. — (Он перестал жевать.) — Все это очень подозрительно, — хмурюсь я. — Мне кажется, она что-то знает.

— А-а-а! Понял! — Он тычет в меня пальцем. — Думаешь, ты мисс Марпл!

Эта мысль забавляет его, он громко смеется, и изо рта на пол летят хлопья.

— Робби!

— Осталось раздобыть такую же сиреневую кофту! И коричневые туфли со шнурками. И дело в шляпе!

Гляжу, как Бенсон подбирает с пола хлопья.

— Очень смешно, ха-ха-ха. — Достаю из сумки мобильник, проверяю, нет ли сообщений. От О’Рейли все еще ничего. — Я просто хочу, чтобы дело поскорей закрыли. Надеюсь, ты тоже.

— Возможно, его никогда не закроют, — пожимает он плечами.

Смотрит на меня так, что мелькает мысль: а быть матерью не так уж и плохо. У него такой добрый, такой снисходительный взгляд, сразу видно, он меня очень любит.

— Ну, мам, я серьезно, хватит уже беспокоиться. Подумай о своем здоровье.

— Спасибо, милый, мудрые слова, но любой тебе скажет: как только у тебя родится ребенок, со спокойной жизнью можешь распрощаться.

Дай волю Лорен, она бы из машины не вылезала.

— Фантастика! — то и дело повторяет дочь громким шепотом.

Ди-ви-ди здесь, конечно, нет, мини-бара тоже, зато сиденья из натуральной кожи, тонированные стекла, и вообще автомобиль классный, ее мамочке, да и папочке тоже, такой и не снился.

— Нас никто не видит, а мы видим всех!

Она расправляет платье на коленях. Оно из светло-малинового шифона с блестками по подолу.

— У меня никогда не было такого наряда! Эмбер тоже говорит, что такой красоты в жизни не видела. — Лорен смотрит на Робби и улыбается. — И ты, Робби, такой у меня красивый сегодня. Даже на брата совсем не похож. Не узнаю. — Он хочет стукнуть ее по голове, но она уворачивается. — Не тронь прическу!

Церемония идет в городском Зале собраний, и когда мы вылезаем из машины, приходится позировать фотографу из «Эдинбургского курьера».

— Ну надо же, мы теперь знаменитости! — пищит Лорен.

Ее энтузиазм столь заразителен, что мы все трое смотрим в объектив камеры с улыбками до ушей.

В большом танцевальном зале, метров пятьдесят в длину, с высокими, выходящими на улицу окнами, собралось не менее трех сотен гостей. Помещение покрашено в два оттенка синего, двери и балясины галереи белые с золотым карнизом. С потолка свисают три массивные люстры, зеркала с обеих сторон до бесконечности множат их отражения.

— Прямо дворец какой-то, скажи, мам?! — восклицает Лорен.

— Настоящий праздник, — отзываюсь я.

Подбегает глава нашего центра Мартин Тримбл.

— Ну, наконец-то! Приветствую всех вас! Прекрасно, прекрасно выглядите. — Он заглядывает мне в глаза. — Лив, надо поработать с гостями. Я только что видел Уильяма Нэша, он вошел в гостиную в другом конце зала. — Мартин часто дышит, явно возбужден, вокруг столько богачей, самое время обеспечить центр финансированием. — Слушай, возьми на себя Нэша, а я пойду поищу Элизабет Аптон, хорошо? Мне говорили, она спит и видит, как бы вложить деньги в какой-нибудь благотворительный фонд.

— Будет сделано, — отвечаю я.

Уильям Нэш — владелец нескольких загородных складов с пиломатериалами и, по слухам, тоже мечтает поучаствовать в каком-нибудь добром деле. Гляжу на Робби, потом на Лорен.

— Значит, так, — стараюсь я говорить как можно громче, чтобы слышно было в этом гаме, — слушайте оба. Мне надо кое с кем пообщаться. Пригласительные читали? Там написано, что тут где-то кормят и поят, в отдельных помещениях по обе стороны зала. Двигайте туда, ешьте, пейте и обязательно держитесь вместе. — Я многозначительно гляжу на Робби. — А ты ни в коем случае не оставляй свои напитки без присмотра.

— Мам, да здесь-то что со мной сделается?

— Береженого Бог бережет. — Я целую его в щеку. — И присматривай за сестренкой.

Провожаю их взглядом, Лорен скачет чуть не вприпрыжку, Робби идет неторопливо, словно прогуливается по пляжу. На глаза наворачиваются слезы. Как все-таки я их люблю!

Уильям Нэш оказывается человеком более чем сговорчивым, он охотно переходит на тему пожертвований на деятельность нашего центра, я кратенько рассказываю, чем мы занимаемся, какие отделы больше всего нуждаются в финансировании.

— Я работаю в клинике два раза в неделю, — сообщаю я ему. — Много времени у меня уходит на то, чтобы определить, к какому специалисту направить пациента. Можно было бы нанять оплачиваемых врачей на неполную рабочую неделю и обеспечить диспансерное обслуживание, ведь клиенты частенько пропадают — уходят, и все, ни слуху ни духу.

Он соглашается — это, пожалуй, правильный и эффективный способ потратить деньги. Мы говорим еще немного, потом я перехожу к другому спонсору и еще к одному, так пролетает час, и я понимаю, что самое время перекусить. Повсюду снуют официанты с шампанским, но от него уже в животе булькает. Гляжу по сторонам, вижу Робби и Лорен, они и еще парочка подростков радостно направляются к буфету. Я оказываюсь на другом конце длинного стола, выбираю пару пирожков и блинчик с копченой семгой, кладу себе на тарелку. Последний год я редко и неохотно выбираюсь на сборища, на которых остро чувствую отсутствие рядом Фила, такое ощущение, будто я за рулем машины, у которой отвалилось колесо, а без него далеко не уедешь. Но сегодня я совсем не замечаю, что Фила нет. Какой прогресс! Не могу сдержать довольную улыбку.

— О чем улыбаемся, может, поделитесь? — слышу за спиной знакомый голос.

Оглядываюсь и открываю рот. Передо мной О’Рейли.

— Простите, если напугал. — Он протягивает мне очередной бокал шампанского. — Моя бывшая жена тоже претендует на награду. Она уже пять лет работает в социальной сфере, руководит программой помощи детям в Уэстер-Хейлс.

— Фантастика!

Сжимаю кулачок и дружелюбно тычу ему в плечо, и настает его очередь уставиться на меня с раскрытым ртом.

— Простите! — говорю я и кладу в рот волован. — Это все шампанское на голодный желудок. — (Волован оказался с грибами. Вкусно.) — И нервы, — добавляю я, пытаясь справиться со слоеным тестом. — Извините, что говорю с набитым ртом. Впрочем, неважно… Фантастика, что вы с женой сохранили добрые отношения и она пригласила вас сюда.

— Думаю, тут не обошлось без дочурок… Скорее всего, они заставили пригласить.

Беру еще один волован и на этот раз стараюсь жевать как-нибудь поизящнее. Алкоголь будит во мне буйную фантазию, и я стараюсь представить себе жену О’Рейли. Палитра самая широкая, от маленькой и гибкой красавицы с загадочной улыбкой до высокой и статной спортсменки, любительницы сальных анекдотов.

— Кажется, второго доктора по фамилии Сомерс здесь нет? — спрашивает О’Рейли, обозревая выставленные на фуршетном столе яства.

— Ему пришлось бы тащить с собой новую подружку. — Глаза мои сами собой закатываются в чрезвычайном неодобрении. — Всюду за ним таскается, куда он, туда и она.

— Ну, точно как моя со своей новой подружкой.

Раскрываю рот и наклоняюсь поближе: правильно ли я расслышала, тем более рядом кто-то громко смеется, заглушая конец фразы?

— С подружкой?

— Ну да.

— А-а… — делаю я печальное лицо. — Что ж, уверена, вы ничуть не виноваты…

— Увы, в наши дни это становится нормой. — Он кладет в рот устрицу. — Бабе за сорок, а она вдруг решила заделаться лесбиянкой.

— Правда? А я грешным делом думала, что разделение полов — это абсолют.

— Уже нет. Позиция современного человека — «как хочу, так и ворочу — и крышка».

— Кстати, по поводу «хочу». Я вот хочу спросить, есть что-нибудь интересное про Тесс Уильямсон?

— Буллуоркс разговаривал с девочкой сегодня, — кивает он. — Вообще-то, он с ней и раньше беседовал, она ведь тоже в тот вечер была в пабе, в том самом.

— Да что вы!

Человек рядом со мной беспрерывно гогочет, и, чтобы лучше слышать, подвигаюсь ближе к О’Рейли.

— Ну и что она?

— Говорит, сидела с ребятами за соседним столиком. Свидетели и камеры наблюдения подтверждают. Никто из ее друзей лично Робби не знал, но когда они уходили из паба, видели, что он лежит на тротуаре и врачи «скорой» оказывают ему помощь. Она сказала, что очень расстроилась и захотела узнать, как он теперь.

— Как считаете, это похоже на правду?

— Подозревать ее с приятелями в злом умысле повода нет. Все явились в полицию дать показания сами, без особого приглашения. — Он цепляет шпажкой тигровую креветку. — А вы сами-то спрашивали Робби, знает он ее или нет?

— Говорит, что не знает. — Я делаю глоток шампанского… Ну нет, уже хватит. Ставлю бокал на стол. — И все-таки непонятно, почему она наврала, что учится с ним в одной школе.

— Врачам ведь всегда врут.

— Насчет сигарет и алкоголя может быть, но про школу я ее за язык не тянула. — Я замечаю официанта, беру у него с подноса бокал с водой. — Мне все-таки кажется, она что-то знает. Выскочила из кабинета как ошпаренная.

Пожимает плечами, мол, да, загадка.

— Согласен, поведение странное. Что-то с ней не так, но, вполне возможно, к нашему делу это отношения не имеет.

Гляжу через стол: Робби и Лорен все еще разговаривают с двумя ребятами.

— Ладно… Я рада, что вы пришли, — говорю я, поднимая бокал. — Сразу чувствую себя в безопасности. — (Он слегка кивает, принимая комплимент.) — Простите меня за некоторую фамильярность, — добавляю я.

— Что вы, я успел соскучиться по нашим ежедневным беседам.

— Наверное, всем так говорите.

Он бросает на меня странный, несколько загадочный взгляд, сразу почему-то очень хочется его разгадать. А Лейла права… В нем на самом деле есть некая грубая привлекательность, а пара бокалов шампанского только усиливает это чувство.

— Моя подруга Лейла, вы ее знаете, говорит, что вы чем-то похожи на молодого Шона Коннери, — вдруг срывается у меня с языка.

— Раньше был похож.

— Не думаю, что это сравнение вам не льстит.

Он делает шаг назад, смотрит вниз, на мои ноги, потом медленно скользит по мне взглядом, и глаза наши встречаются.

— Между прочим, красивое платье… Вам идет, — говорит он и глотает устрицу. — Грешно прятать такую фигуру под медицинским халатом.

— Я не ношу халатов.

Он улыбается одними глазами… Господи, что такое? Внизу живота у меня, кажется, разгорается маленький пожар. Ага, значит, не все еще там омертвело, ниже пояса. Лейла бы мной гордилась. Подумав об этом, я рассмеялась.

— Послушайте, инспектор, — щурюсь я на него, — мы с вами, кажется, флиртуем?

— Боже упаси, куда мне! Вы для меня слишком умная. Представить не могу, что вы станете делать со старым, огрубевшим на службе копом.

От шампанского я совсем смелею, гляжу О’Рейли прямо в глаза, прекрасно понимая, что с копом делать. Только для этих дел понадобится отдельное помещение, где его горячие руки смогут проявить особое внимание к тем частям моего тела, которые при свете дня обычно скрываются под одеждой.

— У икры какой-то странный вкус, — раздается над ухом голос Лорен.

Откуда она взялась… Щеки горят, глаза так и бегают, так и сверкают.

— У нее специфический вкус, — поясняет О’Рейли, с видимым усилием отрывая от меня взгляд.

— Все так говорят, но что это значит?

— А это значит, если такую еду будешь есть почаще, научишься ценить ее достоинства.

— Леди и джентльмены! — прерывает нашу беседу ведущий. — Прошу всех занять свои места. Пора начинать церемонию награждения наших почетных гостей.

— Удачи, — говорит О’Рейли.

Благодарно улыбаюсь в ответ, и мы идем к своим местам в первом ряду.

Вместе со мной на награду претендуют еще трое, но жена О’Рейли мне не конкурент, она выступает в другой номинации. Перед тем как назвать имя победителя, ведущий подробно рассказывает о достижениях каждого. Когда произносят мое имя, дети и Мартин бросаются меня обнимать. Я с трудом отделываюсь от них и шагаю на сцену, сосредоточенно глядя под ноги: не хватало только споткнуться и брякнуться. Речь моя короткая и по существу, я гляжу на море лиц в зале, благодарю Мартина, вложившего в проект всю душу, всех остальных сотрудников центра, многие из которых работают в нем на добровольных началах. Награда довольно скромная — стеклянная тарелочка на ореховой подставке. Вернувшись на свое место, я передаю ее Лорен. Она проводит пальчиком по рельефной надписи золотом.

— Смотри, мама, сделано специально для тебя.

Остаток вечера проходит в водовороте разговоров, обещаний и поздравлений. Побеседовать с О’Рейли больше не удается, но я замечаю его в другом конце зала с двумя девочками лет восемнадцати, наверное дочери. Дважды мы пересекаемся взглядами, и оба раза улыбаемся. Я лелею надежду, что, когда все кончится, он пригласит меня куда-нибудь и мы узнаем друг друга поближе.

Потом вдруг мы снова оказываемся в машине, и она мгновенно доставляет нас домой.

— Да-а… — мечтательно тянет Лорен, стоя на краю тротуара и провожая горящим взглядом автомобиль. — Когда еще удастся прокатиться в лимузине.

— Думаю, прокатишься, и не раз, радость моя. — Я целую ее в голову. — Впереди у тебя много радостных дней.

Робби отпирает дверь, мы заходим в дом.

— А где Бенсон? — спрашивает он.

Действительно странно, никто не бросается нам под ноги с радостным визгом.

— Может, мы закрыли его на кухне?

Я пытаюсь вспомнить, правда, от алкоголя и усталости плохо соображаю… Да что уж греха таить, перед глазами так и маячит инспектор Шон О’Рейли, так и смотрит на меня всепонимающими глазами, так и манит грубоватым мужским обаянием.

— Когда мы уходили, Бенсон стоял на лестнице.

— А чем это пахнет? — морщит нос Лорен.

Я тоже принюхиваюсь.

— Похоже на краску, — говорю я. — Очень странно.

— Сейчас посмотрю, откуда несет. — Лорен идет вперед. — Нет, не сверху и не из кухни.

Я сбрасываю тесные туфли. О, какое блаженство! Иду за ней к двери в гостиную. Робби зовет Бенсона, проходит мимо нас на кухню, направляется в садик.

— Пахнет где-то здесь. — Лорен тянет руку к выключателю.

Как туго соображают мозги, мне даже в голову не приходит, что надо остановить ее, что запах не столь уж безобидный, что в наше отсутствие кто-то проник в дом и оставил свои пакостные следы. Но выключатель щелкает, комната озаряется ярким светом, и мы с дочерью застываем как парализованные, с разинутыми ртами: на противоположной стене прямо перед нами нагло темнеет огромная надпись: УБИЙЦА. Потрясение столь сильно, что кажется, мне с размаху врезали по лицу. Буквы не менее фута высотой, кроваво-красные, и к каждой пририсованы капельки, словно с них по стене стекает кровь.

5

Мы стоим как вкопанные, смотрим на стену, потом друг на друга. Лицо Лорен съеживается, она не выдерживает и отчаянно рыдает. Прижимаю ее к себе, она содрогается, уткнувшись лицом мне в грудь. В голове полная каша. Вижу перед собой только это слово — УБИЙЦА. Способности соображать ноль.

— Бенсон оказался в сарае! Всю дверь когтями исцарапал! — кричит Робби, возвращаясь на кухню. — Не представляю, как он туда попал. А ты, мама? — Он входит в гостиную, видит мое застывшее лицо, заплаканную Лорен. — В чем дело?

Смотрю на него, не говоря ни слова, он переводит взгляд на стену.

— Что за фигня? — Робби идет к стене. — Какой псих это сделал? — Изумленно оборачивается ко мне, потом протягивает руку и трогает первую букву. — Уже высохло. Кто-то, значит, залез сюда, как только мы уехали. — Отступает назад и ослабляет на шее бабочку. — Надо срочно звонить в полицию.

— Да, конечно.

Мозги со скрипом начинают работать.

— Робби, — пытаюсь я высвободиться из рук Лорен, — прошу тебя, забери сестру. Наденьте куртки и выходите из дома, стойте на дорожке так, чтобы я видела вас в окно.

Послушно делает, что приказано.

— Все нормально, Лорен, — успокаивает ее он. — Ну что ты, ничего страшного не случилось. Через пару месяцев будем вспоминать и смеяться.

Сомневаюсь, что и тогда это покажется смешным, но он делает все, чтоб она не плакала, и, похоже, ему удается. Я благодарна сыну. Бросаю взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, потом смотрю через коридор на кухню: черным пятном виден выход в сад, где Робби нашел Бенсона.

«О чем я думала? Нельзя было пускать его туда одного!» — мелькает мысль.

Еще у парадной двери я почувствовала, что в доме что-то не так. А если тот, кто это сделал, все еще прятался бы где-нибудь там? Чертово шампанское. Несколько бокалов — и бдительности как не бывало. Размечталась об этом инспекторе О’Рейли, а про детей и думать забыла. Неужели я настолько глупа? Достаю из сумочки телефон и трясущимися пальцами ищу входящие от О’Рейли. Чаще всего он звонил из полицейского участка, но один раз с мобильника. Нахожу нужный номер, выделяю, нажимаю кнопку вызова.

— Алло! — отвечает он. — Доктор Сомерс! Чем могу служить?!

Рядом с ним кто-то смеется, и мне приходится повторять информацию дважды, прежде чем до него доходит.

— К нам залезли в дом, понимаете? На стене в гостиной кто-то краской написал слово «убийца»! Огромными буквами! — кричу я в трубку.

Проходит пара секунд, слышится неопределенный шум, потом хлопает дверь и наступает тишина.

— Вы все еще в доме? — спрашивает он.

— На крыльце. Робби и Лорен рядом с домом на дорожке.

— Выходите на улицу, все, и вы тоже. На всякий случай. — Голос его звучит абсолютно трезво, слышу быстрый стук каблуков, — кажется, он бежит. — Вызываю машину с нарядом, скоро буду у вас.

— Хорошо.

Выключаю мобильник, влезаю в резиновые сапоги. Бенсон вертится вокруг ног, давая понять, что к полуночной прогулке готов.

— Инспектор О’Рейли сказал, что надо выйти на тротуар и ждать полицию, — говорю я, опуская, однако, слова «на всякий случай».

Ну да, на тот случай, если на втором этаже кто-то нас поджидает… Или что-то, какой-нибудь сюрприз.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Робби обнимает нас с Лорен. Стоим, тесно прижавшись друг к другу, сколько ждать, неизвестно. Но полиция приезжает довольно скоро. Первый полицейский идет в дом, второй просит подождать в машине, пока они не закончат с обследованием. Послушно залезаем назад и сидим там рядышком, Лорен посередине, Бенсон у нее на коленях. Она уже не плачет, но глаза широко открыты, на лице тревога.

— Поверить не могу, что кто-то залез к нам в дом.

— Ужасно, — киваю я.

— А почему Бенсон не напал на них?

— Доченька, это же не сторожевой пес. Наверняка они принесли с собой пирожное или колбасы, наша собачка сразу завиляла хвостом и радостно побежала за ними в сад.

— Хорошо еще, что ему ничего не сделали. — Лорен гладит Бенсона по головке. — Кажется, с ним все в порядке.

— Да.

Гляжу на дорожку, ведущую к дому. Парадная дверь открыта, сквозь коридор видна кухня. Полицейские по пути зажигают свет в каждой комнате, и наш дом становится единственным на всей улице, где светятся все окна. Я напряженно жду. Вот сейчас послышится крик, топот шагов, преступник, обнаруженный в шкафу или под кроватью, попробует спастись бегством.

— Краска успела высохнуть. — Робби словно читает мои мысли. — Того, кто это написал, давно там нет.

— Да, похоже, ты прав.

Поворачиваюсь к нему и пытаюсь улыбнуться, но он в ответ не улыбается, а его взгляд еще более угрюмый, чем обычно, в отличие от Лорен, испуганные глаза которой широко раскрыты.

— Думаешь, это как-то связано с моим случаем? — спрашивает он полушепотом через голову Лорен, и я отвечаю так же.

— Скорее всего.

— Не понимаю.

— Я тоже.

— Я все слышу, — говорит Лорен, переводя взгляд то на меня, то на брата. — И нечего от меня скрывать правду… Когда ничего не знаешь, только хуже. Если я понимаю, в чем дело, мне уже не так страшно.

— Извини, лапушка, — крепко обнимаю я ее. — Мы просто забыли, какая ты у нас умненькая.

— Скорее хитренькая, — поправляет Робби.

Он щекочет сестру, она хихикает, как четырехлетняя девчонка, но тут мы видим, что возле дома останавливается машина О’Рейли. Инспектор выходит с пассажирской стороны, коротко машет нам рукой и бежит по дорожке к дому.

— Главный начальник приехал, — произносит Робби.

— А он, вообще-то, дядечка ничего, — подхватывает Лорен, наклоняясь к окошку, чтобы видеть, как инспектор взбегает по ступенькам и скрывается в доме. — Полицейские бывают продажные или пьяницы.

— Да брось ты, Лорен! — Робби тычет ей в ребра. — Поменьше смотри телевизор.

Она со смехом вертится, Бенсон переползает ко мне на колени, лапы его тянут за собой подол моего замечательного платья.

— Да хватит вам уже! — цыкаю я и проверяю, нет ли на шелке дыр, — когти у Бенсона ого-го. — Через минуту уже выйдем.

— Мама, кажется, вы с ним нашли общий язык, — замечает Робби, забирая к себе Бенсона.

— С кем? С инспектором О’Рейли?

— А с кем же еще?

— Да, а что? — Я стараюсь говорить как можно более небрежно. — Боюсь, я надоела инспектору за эти две недели, но надо отдать ему должное, он не стал прятаться в другом конце зала и делать вид, что не заметил меня.

— Хороший получился вечер, — говорит Робби.

— Да, — соглашаюсь я.

С грустью вспоминаю, что всего два часа назад я думала, что история с наркотиком позади, и даже отважилась мечтать о новом романе, напрочь забыв про Фила. Несколько сумасшедших минут я ощущала, как бежит по жилам горячая кровь и кружится голова, словно я сбрасываю серую кожу прежней жизни, которая мешала мне после развода, и обретаю новую, атласную и упругую.

— Робби, а помнишь, я спрашивала про одну девочку, Тесс Уильямсон?

— В тот вечер она тоже была в пабе, — кивает он.

— Кто такая? — спрашивает Лорен, и я рассказываю о визите Тесс ко мне на прием.

— Но если Тесс не знакома с Робби, то при чем здесь она?

— По-моему, все очень просто, — отвечаю я. — Если она ни при чем, то наверняка знает, кто это сделал.

— Если вам будет легче, я признаюсь: лично я никого не убивал, — говорит Робби. — Да вы и так это знаете.

— Ну конечно! — вскрикиваем мы с Лорен в один голос, и она прижимается к его плечу.

— Но можно понимать слово «убийца» не буквально, — рассуждаю я. — Вдруг речь идет о фигуральном убийстве… Скажем, ты убил ее мечту или мечту ее близкой подруги… Что-нибудь в этом роде.

— Но как? — смеется он.

— А она, случайно, не хотела записаться в ваш хоккейный клуб?

Чувствую, все мои предположения строятся на песке, но отчаянно хочу докопаться до истины.

— Или, может, вы встречались где-нибудь на вечеринке, ты ненароком обидел ее, оскорбил и сам того не заметил?

— Я не слежу за тем, кто вступает в клуб, кто не вступает. Ну да, — пожимает он плечами, — может быть, и обидел. Все может быть. Не знаю. Но я обычно со всеми нормально общаюсь. Вежливо.

— Да, это правда.

— Ну, здравствуйте еще раз. — Дверь в машину открывается, в нее просовывается голова О’Рейли. — Внутри никого, поэтому возвращайтесь спокойно. Правда, нам нужно выяснить, что еще в доме вам показалось странным или что пропало.

Вылезаем из машины, топаем вслед за ним, все еще в вечерних нарядах. Робби и Лорен с двумя полицейскими расходятся по своим комнатам, я остаюсь с О’Рейли. Мы проходим в гостиную, и мне сразу бросается в глаза багровая надпись на стене. Вид ее опять потрясает меня, сердце наполняется страхом.

— Хочется оборвать обои, — говорю я. — Можно, я сделаю это прямо сейчас?

— Сначала надо сфотографировать, — отвечает О’Рейли. — Эксперты уже едут. Еще они снимут отпечатки пальцев, хотя это может затянуться, поскольку здесь побывало много народу, а преступник наверняка работал в перчатках.

— А когда все это закончится…

— Когда все закончится, можете обрывать обои и наклеивать новые.

— Спасибо.

— Все на месте, ничего не пропало? — спрашивает О’Рейли.

Я отрываю глаза от стенки, оглядываю комнату. Бенсон уже сидит в своей корзинке, положив голову на ее край, глаза полузакрыты. На кофейном столике куча журналов, учебников, листков бумаги. У Лорен с подругами увлечение вязанием уже прошло, и все диваны с креслами теперь украшают цветастые веселенькие подушечки. Одна стена целиком закрыта книжным стеллажом от потолка до пола: на полках выстроилась классика, триллеры, разные самоучители по рукоделию, скопившиеся у меня за долгую жизнь. Синие бархатные шторы закрывают стекло парадной двери и ведущей в садик двери черного хода, несколько «крокодильчиков» оборвалось, и в этих местах ткань провисает, образуя неровные проемы. Заднюю стенку украшают кое-как развешенные фотографии детей в разном возрасте, сделанные в дни рождения и в Рождество.

— Похоже, все, как и было.

— Где-нибудь деньги припрятаны?

— Если бы, — усмехаюсь я.

Снова гляжу на стенку со зловещей надписью. Всякий раз, поднимая на нее глаза, надеюсь, что страх мой притупится, но ничуть не бывало. Надпись отвратительна, будто в фильме ужасов, она словно визжит в ушах, и кажется, что у меня сейчас лопнут нервы. Да-да, теперь понятно, почему дочери позарез нужно понять, осмыслить все, что происходит вокруг, теперь я знаю, что сама не успокоюсь, пока не пойму, что все это значит.

— Как вы думаете, это имеет отношение к тому, что случилось с Робби? — спрашиваю я.

— Очень вероятно.

Интересно, способна ли на это Тесс Уильямсон? Хватило бы ей духу проникнуть в дом, задобрить собаку и написать на стене это мерзкое слово? Нет, пожалуй, на нее не похоже, слишком она проста для таких изощренных хитростей. Впрочем, откуда мне знать? Я видела ее всего пять минут.

— Как по-вашему, Тесс Уильямсон могла это сделать?

— Проверим ее алиби на сегодняшний вечер, попросим добровольно оставить отпечатки пальцев, но чутье подсказывает, что ее родителям это не понравится. Когда мы в первый раз допрашивали ее, папаша привел адвоката, и тот присутствовал от начала и до конца.

— А разве сам факт уже не говорит о том, что она виновата?

— Нет, не думаю. Полиции многие не вполне доверяют.

— Но я на сто процентов уверена, что Робби никого не убивал.

— Конечно, — соглашается он. — Но нам, возможно, стоит прощупать не только друзей Робби. Надо раскинуть сеть пошире. Может, это проделки пациента Фила?

— Хотите сказать, какого-нибудь психа?

— Ну да.

Хм, в этом что-то есть. Психиатры общаются с людьми, неадекватно воспринимающими окружающее, реальность видится им не так, как всем остальным.

— А мог это сделать человек, который хочет отомстить Филу? Считает, что лечение убило его как личность?

— Все может быть, — пожимает О’Рейли плечами.

— Но Фил никогда не жил в этом доме. Мы с детьми переехали полгода назад, и злоумышленник не может не знать этого.

— Верно, — кивает он. — А вы все двери запирали перед уходом?

— Да.

— Странно. Нет никаких признаков взлома.

— Я отчетливо помню, что сама проверяла. Все двери были заперты. И окна все были закрыты, кроме маленьких на самом верху.

В гостиную входит Робби и с ним полицейский.

— У меня в спальне все как было. — Робби успел переодеться, и на нем снова джинсы и толстовка с капюшоном. — Гитара на месте, компьютер с айподом тоже.

— А мы рассуждаем, как преступник мог проникнуть в дом, — говорю я. — Все двери были заперты, и все окна внизу закрыты.

— Ну да, — подтверждает Робби.

— Ключ от черного входа я всегда оставляю в замке внутри, — объясняю я, а потом рассказываю, что Бенсона мы нашли в сарае. — Следовательно, преступник открыл дверь в сад этим ключом.

— Хорошо, — говорит О’Рейли. — Надо снять с него отпечатки пальцев.

— А ключи от парадного входа были у меня.

— Под половиком или под цветочным горшком не оставляете?

— Нет. У каждого есть свой ключ, и мы всегда берем их с собой. — Вдруг чувствую, что Робби рядом со мной как-то странно мнется. — В чем дело, Робби?

— Ммм… — Он явно смущен, теребит мочку уха и делает виноватое лицо. — Понимаешь, мам, я сразу хотел тебе сказать, но потом все время забывал. Кажется, я потерял ключ… Как раз в тот вечер, когда мне подмешали наркотики.

— Что значит «кажется»?

— Просто я с тех пор его не видел. Думал, может, куда-нибудь за диван завалился или еще что…

— А как же ты дверь открывал?

— Взял запасной из ящика в кухонном шкафу.

— Робби! Простите, — бросаю быстрый взгляд на инспектора и снова перевожу на сына. — Все это потому, что ты не принимаешь ничего всерьез.

— Я виноват. Прости меня, пожалуйста.

— Что значит «прости»? При чем здесь, черт возьми, «прости»?! — Я вкладываю в крик все свои страхи, все свое отчаяние. — Полиция с ног сбилась, делает все возможное…

Он опускает глаза, что-то бормочет. Открываю рот, чтобы еще добавить, но меня опережает О’Рейли.

— Что ж, теперь многое становится ясно, — сухо произносит он. — Преступления явно связаны. — Он садится на краешек дивана. — Надо срочно сменить все замки. Я знаю слесаря, который делает это быстро. Хотите, прямо сейчас ему позвоню?

— Да, конечно!

— Вряд ли преступник вернется, — добавляет он. — Но считаю, переночевать вам надо где-нибудь в другом месте, на всякий случай.

— Лейла пустит нас к себе, — машинально произношу я и гляжу на часы.

Господи, уже почти утро, а у нее сегодня, в субботу, свадьба, двоюродная сестра выходит замуж. Надо и родителям помочь, и с четырьмя детьми справиться, да еще с мужем. Ей только нас троих не хватало. Мне отчаянно хочется быть рядом с верной подругой, но ничего не поделаешь.

— Вообще-то, нет, — исправляюсь я, — так не пойдет. Ночь на дворе.

Спешно перебираю в уме варианты. Позвонить Филу, попросить приютить детей до утра? Но я не хочу с ними расставаться, а кроме того, наверняка он найдет повод оставить их у себя подольше.

— Можно пойти в гостиницу. — Я обнимаю Лорен, успевшую подойти к нам. Она тоже переоделась, на ней снова джинсы. — Побалуем себя немножко, продлим прекрасный вечер.

— А деньги у нас есть? — шепчет Лорен мне на ухо, чтобы не слышал О’Рейли. — Можно отказаться от музыкальной школы, я готова.

— Думаю, доченька, бюджет нам пока позволяет, — отвечаю я.

— Придется взять с собой Бенсона.

— Поищем гостиницу, куда пускают с собаками. Хотя сейчас разгар сезона, хоть в какую попасть бы.

— Пойду поищу в Интернете. — Робби радуется поводу поскорей слинять.

Стараюсь не смотреть ему в глаза. Все еще сержусь за то, что не сказал про ключ. И на себя тоже сержусь, сама ушами прохлопала. И сержусь на подонка, который устроил нам веселую жизнь, залез в дом и испортил стенку этой мерзостью. Хочется найти этому кошмару разумное объяснение, но не выходит, к тому же становится вдруг совершенно ясно, что наркотик подмешали Робби намеренно. Пытаюсь сделать несколько успокаивающих вдохов, но легкие словно наполнены водой, и злость терзает мне сердце. А вместе с ней еще и страх, от которого дрожат коленки.

Возвращается Робби, он нашел подходящую гостиницу, совсем рядом. У них только что освободился номер, и нас рады взять хоть с собакой, хоть без. О’Рейли предлагает подвезти, я с благодарностью принимаю его предложение. Иду наверх в свою комнату, проверяю, цела ли моя небольшая коллекция драгоценностей. Все на месте. Переодеваюсь, собираю туалетные принадлежности. Обещаю созвониться с О’Рейли завтра, как только он сможет вручить нам новые ключи от дома и сообщить, что интересного обнаружили криминалисты.

Гостиница не такая тихая, как я ожидала. По холлу бродят какие-то люди (кажется, здесь справляют свадьбу), и Бенсон каждого вдумчиво обнюхивает. Все пьяны и веселы, рады поприветствовать песика, сказать ему что-нибудь ласковое, а также поболтать с детьми, пока я регистрируюсь у стойки. Заказываю большую комнату с двумя широкими кроватями. Конечно, Робби предпочел бы отдельный номер, но мне хочется, чтобы мы все были вместе.

— Можем предоставить поздний выезд, если хотите, — говорит администратор. — Не до двенадцати, а до двух.

— Прекрасно, — отвечаю я, кладя на стойку кредитную карту. — И если можно, поздний завтрак в номер.

— Разумеется.

Зову детей, и мы идем наверх. Зайдя в номер, сразу запираю дверь и с удовлетворением вижу, что в стенах нет дверей в соседние номера. Робби бросается на широченную кровать, а Лорен с Бенсоном инспектируют ванную комнату, суют нос в шкаф и в мини-бар.

— А здесь шикарно, скажи? — Лорен падает спиной на кровать рядом с Робби. — Зря я все-таки сняла платье.

Бенсон одним прыжком забирается Робби на грудь, тот крепко обнимает собаку, гладит, но лицо отрешенное.

— О чем задумался, сынок? — спрашиваю я.

— Да так… Просто… Ты прости меня, мама. И за ключи, и за все остальное. Я думал, подмешали раз наркотики — и этим все закончилось. Серьезно, я был уверен. Не знаю, кому вздумалось портить стену и зачем. — Губы его дрожат. — Представить не могу, кого я обидел… А тут «убийца»…

— Я уверена, что ты ни при чем, сынок. Уверена, что все это неправда. — Я кладу ему руку на плечо. — Это сделал человек, которого ввели в заблуждение, а может, вообще ненормальный. Я тоже представить не могу, что ты как-то связан с такими людьми.

— Думаешь, полиция найдет его?

— Не сомневаюсь, — отвечаю я. — Криминалисты, скорее всего, обнаружат зацепку.

— Господи, как я устала, — зевает Лорен и поворачивается на бочок. — Ни разу в жизни не ложилась так поздно.

Это сигнал для всех. Пора спать. По очереди идем в ванную, потом Робби залезает в одну постель, мы с Лорен в другую.

— Не понимаю, зачем было писать такое у нас на стене, — недоуменно бормочет Лорен, вздыхая. — Ты даже крылья мухам не отрывал, как все мальчишки. Даже долгоножек в моей комнате не убивал, а выпускал в окно. В нашей семье никто никогда никого не убивал, кроме Бенсона, конечно. Бенсон охотится на кроликов, а однажды загрыз белочку. Помнишь, мам? — (Я киваю.) — А мы ее отняли, вся шкурка была в крови.

— Это, Лорен, какой-то чокнутый, — сонно подхватывает Робби. — Хватит о нем, много чести. Глупо придумывать разумное объяснение диким выходкам.

Я не согласна с Робби, я считаю, преступник посылает нам какой-то сигнал, и чтобы все это прекратилось, надо понять, что он хочет сказать. Думаю над словами Лорен «в нашей семье никто никогда никого не убивал», и вдруг мысли мои принимают новое направление. Если этот человек посылает кому-то из нас сигнал, так, может, он посылает его мне?

Но ты ведь не убийца, говорю себе. И это чистая правда, я не убийца. Всю свою жизнь я оберегаю и защищаю жизнь, а не уничтожаю ее — такова моя профессия. Primum non nocere. Прежде всего не навреди.

Но…

— Лучший вечер в моей жизни вдруг стал худшим вечером в моей жизни, а теперь снова немного лучше становится, — шепчет Лорен.

Я глажу ее волосы, и она засыпает. Засыпает довольно быстро, дыхание ее становится размеренным и глубоким, но и тогда я не меняю позы, не устраиваюсь поудобнее. Лежу неподвижно, а мысли бродят где-то далеко, по закоулкам сознания, высвечивая воображаемым фонарем самые темные углы, и наконец я нахожу то, что искала…

Я вздрагиваю и просыпаюсь, сжавшись в комок от страха. Сощурившись, вглядываюсь в темноту, пытаюсь увидеть, что не так со странными тенями, заполняющими незнакомый мрак, — огромными, почти неразличимы ми, незнакомыми, призрачными очертаниями, выступающими из темноты, разрастающимися и медленно подплывающими ко мне. И вдруг вспоминаю, что я не у себя в спальне, а в номере гостиницы, вместе с Робби и Лорен, и нам ничто не угрожает. Я несколько раз моргаю, чтобы определить, что это за чужие тени: ага, это комод, вон там огромное бюро с телевизором и мини-баром, буфет, кровать, в которой спит Робби.

Пульс перестает бешено биться, успокаивается. Я сажусь, прислоняюсь к спинке кровати. Шея болит, вывернутая под неестественным углом. Я осторожно шевелюсь, чтобы не разбудить крепко спящую рядом Лорен. На часах возле кровати светится цифра: 4:16. Я проспала не больше двух часов, но чувствую себя свежей и отдохнувшей. В голове роятся мысли, выстраиваются в логические цепочки. На первый взгляд кажется, что выводы мои неестественны, притянуты за уши, но это как посмотреть… С другой стороны, мои умозаключения чуть ли не идеальны. Робби еще совсем молод, повидал мало, вряд ли у него есть серьезные враги. Тем более Лорен. Фил с нами уже не живет… Значит, остаюсь я.

Перед глазами стоит абсурдное слово «убийца», написанное красной краской, и я никак не могу избавиться от этой картины. Вижу ее и с открытыми глазами, и с закрытыми, мне от нее никуда не деться — вот он знак, нелепое, неестественное обвинение, от которого просто так не отмахнешься. Вдруг вспоминаю, что всего два часа назад я на короткое время погрузилась в странное состояние — полуявь, полусон, полувоспоминание, и сейчас понимаю, что нужно снова докопаться до мыслей, посетивших меня тогда, вытащить их на свет божий. Но не здесь, когда рядом мирно посапывает Лорен.

Осторожно вылезаю из-под одеяла, на цыпочках иду к двери в коридор, проверяю, закрыта ли задвижка, потом направляюсь в ванную комнату и неслышно закрываю за собой дверь. Пускаю воду. В изголовье ванны, на полке, выставлено несколько шампуней. Беру пластиковую бутылочку с ароматной пеной для ванны, составленной из смеси успокаивающих натуральных масел, капаю немножко в поток из крана. Ванна, довольно глубокая и длинная, набирается несколько минут, и все это время я стою, тупо уставившись в белую кафельную стену. Когда ванна почти полна, закрываю кран, раздеваюсь, аккуратно укладываю одежду на крышку унитаза. Такое чувство, будто я готовлюсь к событию огромной важности, особо не тороплю, не подгоняю этот момент, но и не оттягиваю его. Опускаюсь в ванну, с наслаждением впитываю в себя тепло, вода доходит до самой шеи. Пузырьки пахнут сандаловым деревом и корицей; это зимние запахи, они успокаивают нервы в жарком июне, ведь я знаю, что воспоминания, в которые я сейчас окунусь, суровы и холодны и чрезвычайно неприятны.

Нет, я не убийца, и все-таки однажды я убила человека. Эта мысль толкается изнутри, как толкается в чреве беременной беспокойный ребенок. Ее голос звучит все громче: «Ты. Ты единственный человек в семье, который убил другого человека. Ты — убийца». Снова и снова звучит голос истины, и теперь я чувствую, что остается только порыться как следует в памяти, повертеть воспоминание так и сяк, трезво и честно посмотреть на него, как бы ни было мучительно, чтобы ясно увидеть, может ли мое деяние быть причиной того, что кто-то подмешал Робби наркотики и расписал нашу стену.

Первым приходит в голову воспоминание восемнадцатилетней давности, оно прекрасно сохранилось в памяти. Возможно, оттого, что витало где-то во мраке сознания и я не прикасалась к нему. Психологи давно доказали, что точно и подробно воспроизвести в уме прошлые события чрезвычайно трудно. Мы склонны помнить не само событие, а скорее те подробности его, которые всплывали в голове, когда мы вспоминали его в последний раз. Как в игре в испорченный телефон, многие подробности теряются или искажаются. Мы крайне пристрастно относимся к собственным воспоминаниям, в нашем сознании существует инстинктивное желание изменить, преобразить их. Мы хотим, чтобы они вписывались в тот идеальный образ, который мы рисуем, когда думаем о себе. Сейчас, например, мне кажется, что я человек смелый, мужественный, значит, и тогда, в прошлом, я была такой.

Погрузившись по шею в теплую воду, ощущая пузырьки всем своим телом, я прокручиваю память назад сквозь время, извлекая из прошлого мельчайшую подробность, каждый взгляд, каждый поступок, каждый неверный шаг. Воспоминания мои безупречно чисты, нетронуты, незапятнаны временем, не искажены самообольщением. Истина предстает передо мной во всей своей ясности и строгости, она ничем не приукрашена и не будет приукрашена. Широко открытыми глазами я гляжу в прошлое.

6

Август 1993 года. Я добилась своего, стала врачом и не могу сдержать радостной улыбки. Ради этого момента я много и долго трудилась в аудиториях и лабораториях, в библиотеках и больничных палатах. Труд должен был при нести свои плоды. Я хотела стать нейрохирургом, поэтому и для учебы в аспирантуре выбрала нейрохирургическое отделение. Цель моя высока, меня очаровывает, пленяет работа центральной нервной системы, деятельность мозга с его безграничными возможностями, его удивительными, потрясающими свойствами. Все свободное время я провожу в лаборатории, препарируя мозг и позвоночный столб. Мне страшно хочется познать принципы работы проводящих нервных путей, научиться лечить недуги, поражающие ткани центральной нервной системы. Каждый день я просыпаюсь, и сердце мое радостно бьется, предвкушая новые открытия, пальцы мои дрожат от нетерпения. Я чувствую себя Христофором Колумбом, перед которым лежат неизведанные земли новой Америки. Неврология — так называются таинственные земли, что мне предстоит открыть, и я с наслаждением проживаю каждую минуту, которая приближает меня к этому.

Я организовала свою жизнь так, чтобы все в ней служило удовлетворению моей страсти. Поселилась в современной, не требующей особого внимания квартире всего в пятнадцати минутах ходьбы от больницы. К развлечениям типа ночных клубов или поездок на все каникулы на дальневосточные пляжи я равнодушна. Общение с людьми сводится к тому, что я иногда выбираюсь на импровизированные сборища коллег в местный бар, а вечера чаще всего провожу дома с Филом — смотрим какой-нибудь хороший фильм или сидим, обложившись книгами по медицине, обмениваясь друг с другом новыми знаниями и проверяя усвоенное. Мы встречаемся уже почти три года, а недавно вообще стали жить вместе. Он на два года старше меня и уже несколько месяцев с головой погружен в избранную специальность, психиатрию. Кажется, все идет просто идеально. У нас близкие, родственные интересы, но мы не конкуренты. Сферы интересов сближаются, когда мы обсуждаем некоторые проблемы. Например, может ли травма мозга привести к психическому заболеванию. Наша совместная жизнь кому-то покажется скучной, но я бы сказала, что она не скучна, но сосредоточенна. Мы полностью отдаемся избранной работе, так же относимся и друг к другу. Заботимся друг о друге, готовим друг для друга всякие вкусности, через день занимаемся любовью — часто молча, общаются только наши тела.

Месячные у меня всегда приходили нерегулярно, и когда вдруг стало тошнить, сначала я подумала, что подхватила вирус. Совсем не было похоже на утреннюю тошноту первых недель беременности. Меня тошнило круглые сутки, и прошло целых две недели, прежде чем меня осенило провериться на беременность. Положительного результата совсем не ожидала, потому что всегда пользовалась противозачаточным колпачком, но лишний раз убедиться в том, что и так очевидно, не мешало, вреда не будет, зато проще поставить диагноз. Во время перерыва на обед я сходила в кабинет гинеколога, где работала Лейла, и сдала мочу на анализ.

— Результат положительный. — Она смотрела на меня, не зная, что делать, недоверчиво хмуриться или улыбаться.

— Что? — удивилась я и заглянула ей через плечо. — Тут, наверное, какая-то ошибка.

— Ты же знаешь, у нас ошибки случаются крайне редко.

— Но я не могла забеременеть! Давай еще раз сделаем.

— Лив, — спокойно сказала она, — а ты не забываешь вставлять колпачок?

— Еще бы! — фыркнула я.

Но тут же призадумалась, потому что все это делается машинально, и, если честно, бывали случаи, когда я так увлекалась работой, что забывала обо всем на свете.

— Черт… Вообще-то, я не совсем уверена… Несколько недель назад, во время ночных дежурств… Было столько беготни, что я едва доползала до постели… Может быть, у меня просто опухли яичники или еще что-нибудь… — Я погладила живот. — Что у нас там вырабатывает гонадотропин.

— Вряд ли. Скорее всего, ты действительно беременна.

Мы сидели в крохотном закутке, отгороженном для дежурного врача прямо в палате, Лейла смотрела в стеклянную перегородку, туда, где рядами стояли кровати с больными и выздоравливающими.

— Да и откуда у тебя опухоль, сама подумай. Не дай бог!

— Слушай, помоги! Я так устала, что ничего не соображаю.

Я шлепнулась в подвернувшееся кресло. Оно показалось мне удивительно уютным. Немедленно уснула бы в нем, если бы не стетоскоп в кармане, упершийся в живот. Да еще эта принимающая все более отчетливые очертания новость о беременности.

— Значит, ребенок, — резко выпрямилась я в кресле. — Ребенок, да, Лейла? — В другом кармане заверещал пейджер. — Это из палаты. Мне надо бежать.

— Послушай, — сказала она и положила руки на мои поникшие плечи. — Ну что ты так переживаешь? Давай-ка без паники. Не волнуйся. Надо успокоиться и переварить новость. Всегда можно повторить тест.

— А что толку? Ведь результат не изменится.

— Скорее всего.

— Вот зараза! — Я сделала несколько шагов к выходу и обернулась. — Надо все как следует обдумать. Только не говори Филу.

— Конечно. — Она ободряюще улыбнулась. — Лив, это еще не конец света.

А для меня это был настоящий конец света. Мне казалось, будто весь мир качнулся на своей оси. Меня сейчас швырнет, и я полечу совсем по другой траектории, в иное будущее, какого не планировала и ни в коем случае не хотела. Мы с Филом никогда не говорили о детях, но если бы разговор зашел, я бы сказала: «Да, конечно! Настанет день, и у нас появятся дети. Но не сейчас и не в ближайшее время… Потом когда-нибудь».

Я решила в тот же вечер все рассказать Филу, но, когда вернулась домой, он уже лег спать. Все выходные он был на дежурстве и устал как собака, так что свои тревоги я оставила при себе, молча скользнула под одеяло и тесно прижалась к нему. Он был теплый и такой уютный, все мои косточки пели от радости, когда я обнимала его и молилась неведомому богу, чтобы наутро проснуться с обычным кровотечением.

И на следующий день я ничего не сказала, прошла неделя, все было по-прежнему, если не говорить про постоянную тошноту, растущее утомление и апатию. Фил на несколько дней уехал в Глазго на какие-то курсы, а в выходные снова дежурил, так что за рвотой он поймал меня только один раз, и я ему наврала, что это, скорее всего, от жирной пищи в больничной столовой.

К тому времени я уже приняла решение. Это мой организм, это моя жизнь. Я имею право делать все, что считаю нужным и необходимым для себя. В этом я нисколько не сомневалась. Пригласила Лейлу, чтобы обсудить все с ней. Было воскресное утро, и я знала, что нам никто не помешает. Лейла уже вышла замуж за Арчи. Они поженились сразу после окончания колледжа, и Арчи в тот день, как и Фил, был на дежурстве. Они с Лейлой не скрывали, что хотят много детей, что медицина в их жизни занимает второе после семьи место. Лейла собиралась стать терапевтом, с более гибким графиком, а Арчи очень хотел специализироваться на рентгенологии, в этой области всегда стандартный рабочий день с девяти до пяти. Когда она пришла, я налила ей чашку кофе, усадила в удобное кресло, покрытое огромной шалью, которую я везде таскала с собой с восемнадцати лет.

— Лейла, мне нужна твоя помощь.

— Пожалуйста, — сказала она, выпрямилась в кресле и застыла с чашкой в руке, ожидая продолжения.

— Я хочу сделать аборт.

— Что-о?

Чашка качнулась, кофе чуть не выплеснулся ей на юбку. Я взяла несчастную чашку и поставила на каминную полку.

— Но зачем? Неужели Фил недоволен?

— Я еще ничего ему не сказала.

— Ничего не сказала? — Она встала и заглянула мне в глаза. — Ради всего святого, Лив, почему?

— Прошу тебя, сядь. И выслушай меня.

Лейла разочарованно посмотрела на меня и снова села.

— Нельзя же такое от него скрывать, — пробормотала она. — На зависть дружная пара, таких, как вы, на свете не сыщешь.

Она говорила правду, мы с Филом были очень близки. Фил за последний год уже дважды предлагал пожениться, но оба раза я отказывала. Не потому, что не любила его или не чувствовала, что надо. Я хотела стать хирургом, мне надо было во что бы то ни стало устроиться на работу в хорошее место, а вся эта свадебная суета могла только помешать. А с ребенком было бы еще хуже! Ведь все наши планы на будущее, особенно мои, коту под хвост!

И вот я принялась все это растолковывать Лейле, понимая, что она станет допытываться, насколько мое решение серьезно, и приводить доводы против аборта.

— Я еще слишком молода, чтобы заводить детей, — сказала я.

— Как молода? Когда ребенок родится, тебе уже будет двадцать четыре года.

— Я еще не готова.

— Потому природа и дает тебе девять месяцев, чтобы ты подготовилась, привыкла к этой мысли.

— Я совсем не гожусь в матери, Лейла. — Я постучала кулаком в грудь. — Клянусь, у меня организм не приспособлен к материнству. Я терпеть не могу гинекологов, с ужасом думаю, что придется тратить драгоценное время на все эти анализы, часами сидеть с такими же, как я, будущими мамашами со вздутыми животами и распухшими ногами, без конца обсуждать, какие коляски лучше, какие кроватки удобней, черт бы их всех подрал! Я умом тронусь, если попаду в этот клуб.

— А ты не попадешь! — сказала она весело. — И из тебя получится потрясающая мамаша.

— Ты так думаешь? И я стану во всем подражать собственной мамаше? И закончу так, как закончила она?

— Конечно нет! Она была несчастной только потому, что не смогла проявить себя в полную силу. Как и многие женщины ее поколения. Ей приходилось все время сидеть дома, отсюда депрессия и озлобленность. А ты ведь у нас будешь хирургом.

— Каким хирургом? — горько рассмеялась я. — Ты что, думаешь, профессор Фиггис возьмет к себе, если у меня будет ребенок?

— Это гендерная дискриминация, Лив. Он не имеет права тебе отказать только потому, что у тебя ребенок.

— Но ты сама подумай, Лейла. С чего это он возьмет на работу мамашу с грудничком, если у него под рукой другой кандидат, не менее опытный и умелый? Какая здесь дискриминация? Здесь здравый смысл, больше ничего. Где найти сил, чтобы одновременно управляться с ребенком и повышать квалификацию? Представь, сколько времени надо проводить в больнице и в анатомическом театре. Прощайте все мои мечты.

— Почему прощайте? До скорого свидания. — Она стала убеждать меня взглянуть на дело пошире. — Реальная жизнь не бывает без сучка без задоринки, — говорила она. — А ты что, хотела, чтобы все у тебя всегда шло как по маслу? Всякое случается, и радость и горе, судьба может подсунуть и не такое.

— Да, но ребенок! Надо будет все бросить и заниматься только им.

— Так уж и все? И это совершенно не значит, что надо от него отказываться. Можно все прекрасно организовать, нанять хорошую няньку, в конце концов. Ты здорова. У тебя есть мужчина, который тебя любит. Фил, конечно, сначала слегка обалдеет, но мы-то с тобой знаем, потом он будет только рад. — Она встала и крепко меня обняла. О да, она из кожи вон лезла, лишь бы переубедить меня. — Подумай, это же будет твой ребенок, Лив. В мире появится новое существо, новый человечек! Ведь это удивительно, это просто чудо!

Но я в эти романтические бредни не верила. Более того, мне не давала покоя мысль, что скажет Фил, как сложатся наши с ним отношения, ведь мы оба считали, что на первом месте должна быть карьера. А Лейла выкладывала все новые аргументы, ей во что бы то ни стало надо было заставить меня переменить решение. Она напомнила, что, в конце концов, я католичка. Но я отпарировала, что в Бога я, конечно, верю, но ни к какой церкви больше не принадлежу.

— Уж если кто родился католиком, останется им на всю жизнь, — сказала она.

— Неправда. Я совсем не чувствую себя католичкой.

Тогда она принялась рассказывать про аборты, которые ей довелось видеть: процедура сама по себе ужасная, да еще грозит осложнениями. А недавно она наблюдала, как недоношенный плод даже пытался дышать.

— У меня от силы недель восемь, — защищалась я. — Как тут можно говорить о человеке, зародыш какой-то.

Она попыталась надавить на чувство вины: почему, мол, не сказала Филу. Неизвестно, как мое решение отразится на нашем с ним будущем.

— А мы еще не женаты, — отбивалась я. — Мой организм, что хочу, то и делаю.

— Ну, ты прямо железная леди, на все у тебя есть ответ, — заявила она. — А самой, небось, подсознательно хочется ребенка!

— Нет, Лейла, ошибаешься, не хочется, и хватит об этом! — чуть ли не прокричала я, она даже отпрянула. — Когда полно работы, я поесть забываю, и я не сунула вовремя колпачок, куда надо, вовсе не потому, что втайне хотела забеременеть, а потому, что дура круглая.

Тут она сдалась, взяла свою чашку кофе с каминной полки, снова уселась в кресло и залпом выпила. В черных ее глазах стояли слезы.

— Лейла, ты моя лучшая подруга, — сказала я, опускаясь перед ней на колени. — Я понимаю, ты со мной не согласна, но, прошу тебя, помоги.

— Да, не согласна, — сказала она. — И не хочу, чтобы ты совершила роковую ошибку.

Я ждала. Видно было, что в груди ее идет борьба, она пытается заглушить голос совести. У нее три брата, все старшие, восемь племянников и племянниц, она росла в атмосфере, где каждый ребенок считался Божьим даром. Я чувствовала себя полной мерзавкой, склоняя ее к соучастию в преступлении, но что мне оставалось делать, без ее поддержки было не обойтись, не говорить же Филу. Тут рисковать нельзя, вдруг он не согласится, тогда от аборта придется отказаться. А если так, что со мной будет?

Следующие пару дней все свои действия я совершала втайне. Удалось выдержать, потому что решение я приняла твердо и самостоятельно и менять его не собиралась. Сходила к терапевту, записалась на операцию в клинике в другом конце города, где меня никто не знал. Пробуду там совсем недолго, говорила я себе, Фил ничего не заподозрит.

Приехала в клинику в восемь утра (Фил думал, что я, как всегда, отправилась на работу), а Лейла на вторую половину дня отпросилась, чтобы забрать меня. Пока ждала своей очереди, наблюдала за стайкой студентов-первокурсников. Они бродили по коридору в белоснежных, немного мятых халатах. Несколько лет назад я сама была такой, лица светлые, горят энтузиазмом и желанием учиться. Я бросила мать, уехала из Ирландии, чтобы пойти по стопам великих людей. Свято верила в то, что благородней профессии врача нет ничего на свете, что врачом стать под силу не каждому, что это профессия избранных, что врач — это воин, объявивший священную войну на стороне здоровья против болезни, на стороне жизни против смерти. Хотя я была уже далеко не религиозна, сильное ощущение присутствия Духа Святого в каждом из нас не покидало меня.

И вдруг меня поразила мысль. Став дипломированным врачом, я приняла клятву Гиппократа, а один из основных принципов ее — «Прежде всего не навреди». Я торжественно обещала, что все мои действия будут направлены не во вред человеку, а только во благо, ради его здоровья. Исполняя свои служебные обязанности, была ли я только врачом? Я разделяла эти идеалы, я служила им (в сущности, они определяли всю мою жизнь), и вот я здесь, сознательно, намеренно встала на пути другой жизни, решила погубить ее. Я все думала, думала об этом, и решимость моя постепенно таяла, прежняя ясность сменялась сомнением. Зачем я пришла сюда? Как зачем? Я пришла, чтобы убить живое существо, да не просто живое существо, а собственного ребенка, нашего с Филом.

Но ведь не прошло и десяти недель, уговаривала я себя. У него и сердце еще не бьется. Его почти не видно, он меньше двух сантиметров. Он, в конце концов, почти неживой!

Да, возражал мне чей-то голос, почти. Но он оживет.

Минут десять я мучилась, пыталась перебороть себя, но к приходу врача уже собрала манатки и готова была бежать без оглядки.

— Я не могу сделать аборт, — призналась я. — Простите, что отняла у вас время.

Говорю, а сама боюсь: сейчас заявит, что уже поздно менять решение, уложит меня на каталку и повезет на операцию.

Но она нисколько не рассердилась, наоборот, широко заулыбалась:

— Вот и хорошо, милая, для вас же лучше.

Я взяла такси, вернулась на работу, разыскала Лейлу. Она сидела в столовой, задумчиво ковыряя ложечкой йогурт. Я сообщила, что передумала, и она чуть с ума не сошла от радости, прыгала, смеялась, хлопала в ладоши.

— Я тоже возьму и забеременею, и мы с тобой вместе будем ждать, вместе пройдем через это! И сиськи у нас будут болеть, и плакать будем от каждого пустяка, и учить ся ухаживать за маленьким. Ты и я, вместе! И нам совсем будет не страшно! — Она взяла меня под руку. — И наши дети, когда подрастут, будут дружить. Представляешь, как здорово?

Но меня все это мало радовало. Ребенка я, как и прежде, не хотела и прекрасно понимала: если не вмешается сама судьба и не случится выкидыш, прощайте все мои мечты. Касательно ребенка, который сидел во мне, я все сделала правильно, но самой от этого легче не стало, мысль о том, что отныне я сама себе не принадлежу, повергала меня в уныние.

Как я и ожидала, узнав о моем положении, Фил сначала раскрыл рот, а потом дико обрадовался. Сказал, что медицину я бросать ни в коем случае не должна, но в глубине души я понимала, что теперь это не для меня, и распрощалась со всеми своими амбициями.

Прошло два с лишним месяца, появились первые признаки. Ложась на спину и ощупывая низ живота, я чувствовала, что над лобковой костью уже выступает часть матки. Она казалась твердой, как грейпфрут. Я ведь как-никак врач, я понимала, что там внутри происходит и с точки зрения анатомии, и с точки зрения биохимических процессов, но самого ребенка никак не могла представить. Хуже того, к собственному ужасу, я осознала, что уродилась неспособной любить маленького, что возьму его в руки и не почувствую ничего, кроме тяж кого груза ответственности, мельничным жерновом висящего на шее. Я боялась повторить судьбу моей матери, слишком много вложившей в детей надежд, но не внимательной к их нуждам, она слишком много страдала по своим утраченным иллюзиям.

Я думала, что тошнота пройдет где-то к четырнадцатой неделе, но, увы, мне не повезло: с завидной регулярностью каждые четыре часа меня выворачивало наизнанку. Я постоянно ощущала страшную усталость, казалось, все косточки болят непонятно от какой работы. По ночам мучила бессонница, спала я не больше пяти часов, остальное время только и мечтала лежать в кровати и никогда не вставать. В голове был сплошной туман, спина болела, стоило провести несколько часов на ногах — распухали лодыжки. Мне казалось, что я скоро превращусь в зомби, и мешал этому только страшный дискомфорт, который я постоянно испытывала. Я представляла себе беременных женщин прежних эпох. Ведь им приходилось работать в поле, нередко в поле они и рожали, впрочем, и сейчас в развивающихся странах беременные находятся в тех же условиях. Мне казалось, что я просто тряпка, хилое, слабовольное существо, нытик, желаю невозможного, думаю только о себе и не способна оценить счастье, дарованное мне судьбой.

И вдруг однажды прозвенел тревожный звоночек. Это было воскресным вечером, заканчивалась очередная долгая, суровая и изнурительная рабочая неделя. У нас умерло двое пациентов, которым не было еще и сорока, оба от церебральной аневризмы. Мы все, и врачи и сестры, были свидетелями их угасания и горя родственников, и это не могло не сказаться, нам было очень тяжело. Другие больные, хотя не знали подробностей, тоже переживали общую скорбь. Несколько послеоперационных больных сидели в креслах с забинтованными головами и грустно смотрели в окно на непрерывный дождь, а рядом с ними, как часовые, стояли капельницы.

Где-то часов в пять мне позвонили и сказали, что из другой больницы к нам переводят женщину. Врач сообщила немного, только то, что ее зовут Сэнди Стюарт, что у нее повысилось внутричерепное давление, двигательные реакции нарушены, мучают страшные головные боли и постоянная рвота.

— Да, чуть не забыла, она беременна. Тридцать две недели.

Я позвонила дежурному ординатору. Оказалось, он ушел домой с сильной простудой. Позвонила ему домой.

— Зарегистрируй ее, — попросил он, немилосердно хрипя в трубку. — Завтра на обходе ее осмотрят.

Значит, принимать больную выпало мне, самой молодой из всего врачебного персонала. Я пошла к лифту, встала у двери и прислушалась. Где-то внизу лязгнула дверь, лифт со скрипом поехал вверх, на наш этаж. Сэнди Стюарт лежала на каталке, с одной стороны стоял врач «скорой», а с другой — ее муж. Она была совсем маленькая, я бы подумала, что передо мной девочка, если бы не огромный, выдающийся под простыней живот. От постоянного недосыпания под глазами у нее были черные круги. Волосы белокурые, немытые, судя по всему, их давно не касалась расческа. Видно было, что в последние несколько недель у нее не хватало ни времени, ни сил заниматься собой, но она улыбалась.

— Меня зовут доктор Нотон, — сказала я и протянула руку, и она обеими руками вцепилась в меня. — А вас, наверное, Сэнди.

Мы с сестрой уложили ее в кровать в отдельной палате.

— Я так рада, что наконец есть диагноз, — щебетала она. — Меня непрерывно рвет, а все кругом говорят, ничего страшного, это обычная утренняя тошнота. Но я-то знаю: тут что-то не так, мой ребенок не мог со мной такого сделать. — Она погладила свой живот. — А еще страшно болит голова.

Мне стало стыдно за все свои жалобы. Я всего лишь беременна. А у этой Сэнди Стюарт в черепе опухоль размером с теннисный мячик, она давит на мозг, искажает его строение, мешает его работе. Прогноз малоутешительный. Опухоль быстро растет, пространство, которое она занимает, уже огромно, процесс достиг критической точки. В понедельник профессор Фиггис просмотрел снимки и сказал, что осталось два варианта: оставить опухоль в покое либо немедленно оперировать. В любом случае долго она не проживет, но операция может дать ей лишних полгода или даже год.

— Я хочу увидеть моего ребенка. Больше мне ничего не надо, — улыбнулась она. — Ведь это такое чудо, это удивительно, правда?

Профессор Фиггис сообщил ей, что акушерка предложила рожать на тридцать четвертой неделе, таким образом мы достигли бы компромисса. Сэнди останется у нас в отделении на две недели, ей будут поддерживать жидкостный баланс, давать противорвотное, и она сможет рожать. Она подержит ребенка на руках и перед операцией несколько дней проведет с ним.

Во вторник нам, как всегда, не хватало персонала. Врач-ординатор еще болел, профессор Фиггис уехал в Глазго читать лекции. Одно это было нехорошо, а тут еще затемпературил ординатор в соседнем отделении, и мне пришлось взять на себя и его обязанности. Я понимала: придется бегать туда-сюда в постоянном цейтноте. Однако, когда я заглянула в палату Сэнди, чтобы взять кровь на анализ, ей вдруг захотелось со мной поболтать.

— Простите за любопытство… Но вы ведь тоже беременны?

— Да. Пять месяцев, — ответила я, наматывая ей на предплечье жгут. — Еще не так долго.

— И у вас это будет первый?

— Да.

— Вы уже приготовили для него комнату?

— Еще нет… Но золовка вяжет всякие вещи, — ответила я, нащупывая вену. — Приданого хватит на пятерых.

Сэнди принялась увлеченно рассказывать, что приготовила она. Комнату она обставила еще несколько месяцев назад, покрасила стены в светло-розовый цвет, убрала их картинками, которые могут быть ребенку интересны, понавесила всякие разноцветные штуки, запаслась памперсами, приготовила пеленальный столик и много всего другого, что может пригодиться для ухода за новорожденным.

— У нас с мужем десять лет не получалось, никак не могла забеременеть, уж как мы старались, и вот наконец, — говорила она, излучая такую радость, что в палате становилось светлей, словно в окнах сияло солнышко.

— А вы знаете, кто будет, мальчик или девочка? — спросила я, когда четыре пробирки на подносе наполнились кровью.

— Нет еще. Нам хочется, чтобы был сюрприз. Но я все равно часто представляю, какой он, на кого похож. — Она смущенно засмеялась. — Мне кажется, у него веселенькие глазки, милый носик и полные щечки с ямочками. И он будет всегда улыбаться. — Она снова засмеялась. — Тревор говорит, что груднички красивыми не бывают. Сморщенные, с родимыми пятнами — и всю дорогу кричат не переставая. Но мне, честное слово, все равно, пусть кричит, ведь я знаю, что у меня ничего лучше в жизни не будет. — Она откинулась на подушки и мечтательно уставилась в потолок. — Если родится мальчик, назовем его Майклом, а если девочка — Кирсти. — Сэнди удовлетворенно вздохнула. — Наш ребеночек. Представляете?

— Честно говоря, не очень, — улыбнулась я. — Пытаюсь, но не получается.

Она говорила что-то еще, и я не видела в ней ни капли страха, даже малейшего трепета за собственное здоровье, ужаса перед тем, что ждет ее в ближайшие недели. Я даже засомневалась, поняла ли эта женщина, что именно ей недавно сказал профессор. А вот муж ее, Тревор, похоже, испугался, в глазах у него жила тревога, и я понимала, что уж у него-то нет никаких иллюзий насчет будущего.

Потом я отправилась в процедурный кабинет готовить внутривенные препараты. Я доставала из холодильника пузырьки и вводила стероиды или антибиотики в колбы с солевым раствором, каждая в сто миллилитров, всего пятнадцать. Они стояли передо мной в ряд, я занималась этим, а сама мечтала только об одном — поскорей выспаться. Я наклеивала на каждую колбу бумажку с названием препарата и именем пациента. Меня три раза прерывали: то и дело вызывали в отделение, чтобы уладить кое-какие проблемы. Половина среднего медицинского персонала, включая старшую сестру, была на больничном, и дежурила только младшая сестра, еще не очень опытная.

Оглядываясь назад, я отчетливо вижу, что назревала беда, что-то должно было стрястись, но тогда я ничего не замечала. Носилась по двум отделениям, хваталась то за одно, то за другое и старалась всюду успеть.

Во время двухчасового обхода Сэнди нужно было ввести солевой раствор со стероидами, который я приготовила. Этим занималась одна из сестер, в точности как было расписано в графике. Через пять минут меня срочно вызвали в палату к Сэнди, у нее вдруг появилась крапивная лихорадка, сопровождаемая страшным зудом. У меня на глазах кожа ее распухала и краснела. Но хуже того, она с трудом дышала. Губы посинели, из груди вырывались хрипы. Очевидно, в легких не хватало кислорода, и каждую секунду становилось хуже. Налицо были классические симптомы острой аллергической реакции, причиной которой, скорее всего, явился препарат, введенный ей внутривенно. Я проверила емкость, наклейку и название стероида. Все правильно. На это вещество у нее аллергии не было, она уже несколько раз принимала его без каких-либо отрицательных последствий. Я лихорадочно соображала, что же могло случиться, и вдруг с ужасом поняла. Из-за страшной усталости, из-за того, что меня то и дело дергали, я, похоже, перепутала наклейки. Сэнди Стюарт категорически противопоказан пенициллин, а как раз он содержался в двух приготовленных мною колбах.

Я была так потрясена, что ребенок в животе опустился вниз и головкой нажал на мочевой пузырь. Господи, какая страшная, жуткая ошибка! Надо срочно исправлять ее — немедленно, пока Сэнди не стало еще хуже. Трясущимися руками я остановила внутривенное вливание и приказала сестре вызвать бригаду неотложной помощи, а сама ввела Сэнди адреналин. Через несколько секунд дыхание стало легче, но в глазах Сэнди была такая обреченность, какой я никогда еще не видела.

— Сэнди! — Я взяла ее за руку. — Скоро здесь будут врачи. Мы сделаем все, чтобы тебе стало лучше.

Я видела, она мне не верит, и совсем растерялась. Я словно забыла, что я врач, разом утратила все свои навыки. И без того ограниченные знания в области неврологии словно ветром сдуло, в голове ничего не осталось, и когда я лихорадочно соображала, как аллергическая реакция подействует на и без того поврежденный мозг, там гуляли сквозняки.

Сэнди крепко держала меня за руки и, не отрываясь, смотрела мне в глаза, словно требовала, чтобы я внимательно ее слушала и запоминала.

— Позаботьтесь о моем ребенке, — проговорила она, впившись ногтями мне в кожу.

Ей снова стало трудно дышать. Я попыталась вырваться, чтобы ввести еще порцию адреналина, но она держала меня крепко и не отпускала.

— И еще… Скажите Тревору, что я его люблю.

Когда прибыла бригада, Сэнди уже лежала без сознания, и я готовилась вколоть ей второй шприц адреналина. Дежурный врач из другого отделения неврологии пробовал одну процедуру за другой, но, что бы он ни предпринимал, ей становилось все хуже, и шансов на спасение почти не оставалось. Тогда ей срочно сделали кесарево сечение, и ребеночка, весом всего в три фунта, сразу поместили в инкубатор. Когда врач констатировал смерть, в палате стало тихо, а одна сестра не выдержала и разрыдалась.

Я укрылась в туалете. Лучшее место для осознания масштабов собственной некомпетентности вряд ли найдешь. Я сидела на стульчаке, в голове не укладывалось, как это все могло получиться. Мысли блуждали по кругу, меня попеременно охватывал то ужас, то чувство нереальности происходящего.

В конце концов пришлось выйти. Отделение возвращалось к нормальной работе. Больные ужинали, профессор Фиггис, только что вернувшийся из Глазго, беседовал с Тревисом Стюартом, сообщая, что жена его умерла. Перепробовали все средства, ничего не помогло. Состояние ребенка тоже вызывало серьезные опасения. Он не дышал самостоятельно, его немедленно подключили к аппарату искусственного дыхания. В борьбе за жизнь Сэнди я даже не узнала, мальчик это или девочка.

Я ужасно боялась встречи с мистером Стюартом, и когда он закончил разговор с профессором и пришел в отделение, спряталась в процедурной и подглядывала за ним в щелку двери. Лицо его было белое как мел, невидящие глаза смотрели куда-то в пространство. Сестры собрали вещи Сэнди, упаковали в несколько мешков, они стояли на кровати, уже заправленной чистым бельем, и ничто не напоминало, что здесь совсем недавно лежала его жена. Он устало поднял пакеты и, согнув спину, по-стариковски волоча ноги, направился к лифту. Горе сломило его.

Профессор Фиггис вызвал меня к себе в кабинет, указал на стул и только потом уселся сам за рабочий стол, оперся о него локтями и положил подбородок на руки. В окне за его спиной светило клонившееся к закату солнце, и мне пришлось прикрываться от его прямых лучей. Я рассказала профессору все как было, от начала и до конца, ничего не утаила и ждала, что он немедленно уволит меня. Он выслушал с серьезным лицом и согласился: да, ошибка ужасна.

— Я напишу заявление об уходе, — сказала я, пугаясь собственных слов.

— А толку? — строго спросил он. — Вы молодой и, смею сказать, перспективный врач. А врачам порой приходится учиться на собственном горьком опыте… Вам не повезло, да, и вы сделали глупость. Так не делайте еще одной.

— А как же мистер Стюарт? — Я сдвинулась чуть в сторону, прикрыв глаза от солнца ладонью. — Он знает, как это произошло?

— Мистер Стюарт знал, что его жена неизлечимо больна, и ни вы, ни я не могли тут ничем помочь.

— Да, но…

— Ваша ошибка заключалась в том, что вы поверили в безграничность собственных возможностей.

— Надо было попросить кого-нибудь помочь.

— Надо было, — согласился он. — Но у нас, к несчастью, не хватает персонала, так что удивляться нечему.

— Я понимаю, ничего уже не исправишь, но…

— Мы не боги, доктор Нотон. Мы не в силах исправить то, что исправить в принципе нельзя.

— Да, но будь я более добросовестна, по крайней мере…

— По крайней мере — что? Она бы воскресла, точно Иисус? И все возрадовались бы? — Он устало покачал головой. — У нее диагностировали рак. Конечно, никто не думал, что она умрет сегодня, но месяца через два в любой день можно было ждать развязки.

— Но я приблизила ее кончину. — Я сощурилась на солнце, глаза наполнились слезами. — Я убила ее.

— Вы тоже человек, доктор Нотон, и нет такого врача, который не совершал бы ошибок. Моим учителем был профессор Льюис Маркхэм. Слыхали о таком? — (Я кивнула.) — Так вот, однажды он сказал мне, что врач только тогда становится настоящим врачом, когда убьет пациента. Звучит, может быть, резковато, но, к несчастью, в этом есть значительная доля правды. — Он обернулся и поправил шторы, почти задернул, осталась лишь узкая щелочка, сквозь которую проникал тонкий солнечный лучик, прорезая пространство кабинета. — А сегодня и вы поняли, что способны совершать ошибки.

— Сэр, я…

— Это как в бейсболе, когда бросают крученый мяч. Он летит по непредсказуемой траектории, но отбить его надо, отбить и бежать. Если бы вы работали на государственной службе, учителем или адвокатом, у вас вряд ли получилось бы своими руками убить человека. Но в нашей профессии… — Он пожал плечами. — Это очень даже возможно. Каждый день мы рискуем навредить другому человеку, но чаще всего как-то избегаем этого. А видя сейчас на вашем лице такое раскаяние и муки совести, я не сомневаюсь, что благодаря этой ошибке из вас получится замечательный врач. — Он встал и проводил меня до двери. — С этого момента все, что вы делаете, вы должны делать чуточку лучше. Мистеру Стюарту вы ничего уже не вернете, зато в будущем не допустите ошибок. И в заботе о людях станете примером для подражания.

Я поблагодарила его за все и вышла. Итак, осознание того, что работу я не потеряю, нисколько не умаляло ужаса, который, словно раковая опухоль, терзал все мои внутренности. Когда я приехала домой, Фил обнял меня, повел на кухню, погладил мой раздувшийся живот.

— Как поживает моя вторая девочка?

— Или мальчик, — машинально ответила я.

Бросившись в кресло, я сильно стукнулась лодыжкой о ножку стола и уже не думала ни о чем, кроме боли, пронизавшей всю ногу до колена. Фил приготовил ужин, но ела я тоже машинально. Что-то похожее на курицу, абсолютно безвкусную. Минут пятнадцать говорил только он, но потом вдруг опомнился:

— С тобой все в порядке?

— Помнишь, я рассказывала тебе про пациентку, — сказала я, и перед глазами снова встали муки этого дня, сердце мое разрывалось на части. — Она умерла. — Я отодвинула тарелку, уронила голову на руки и разрыдалась. — Она умерла, Фил. Черт бы меня побрал, она умерла.

— Послушай, Лив, — крепко взял он меня за плечи и приподнял. — Ты очень устала, любовь моя. Пойдем в гостиную, там удобнее, тебе надо отдохнуть.

— Вовсе я не устала. То есть устала, конечно, но плачу я не из-за этого. Я плачу, потому что я плохой врач.

— Ты слишком совестлива, и в этом твоя беда.

— Но я же убила ее.

— Никого ты не убивала! — Он усадил меня в большое кресло, сам устроился рядышком. — Ты ведь неопытный врач! И не обязана отвечать за все, что происходит в отделении. Решения должны принимать ординатор и врач-консультант, они там для этого и сидят. — Он крепко обнял меня; обычно так тепло и уютно в его руках, но тогда мне было тесно. — Твоей вины здесь нет, любовь моя.

Я резко отстранилась:

— Нет есть! Господи, как я устала и… — Я задохнулась от злости. — Черт побери!

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Для врача это, конечно, неплохо, но тебе мешает. Надо учиться отсекать ненужные переживания.

— Фил, я серьезно. — Я схватила его за рубашку. — Выслушай меня, прошу.

— Посмотри, что я сегодня нашел! — весело сказал он, беря какой-то каталог с журнальной полки. — Я ходил в магазин, хотел посмотреть детские кроватки. Смотри, вот эта мне понравилась. — Он заглянул мне в глаза, чтобы убедиться: я вижу, что он показывает. — Ну, что скажешь?

— Скажу, что ты должен меня выслушать!

Я чуть не кричала, потому что эти картинки с детскими кроватками и счастливыми мамашами живо напомнили мне про Сэнди и ее ребенка, которого дома, если он вообще когда-нибудь попадет домой, поджидает детская комната, где будет все, кроме мамы.

— Она тоже ждала ребенка.

— Матрасик придется купить отдельно. — Он совсем не слушал меня. — И еще надо выбрать коляску. Ручку нужно будет подогнать по высоте, так удобней класть и доставать крошку, да и возить тоже.

А передо мной возникло лицо Сэнди, рассказывающей, как они с мужем выбирали коляску.

— Она все приготовила для своего ребеночка. Коляска у них была такая…

— Да ради бога, Лив!

Он рассердился, лоб его прорезала вертикальная морщина. Раньше я ее не замечала. Я подумала, что мы с ним стареем, если стали замечать на лице друг у друга каждую складку. А я лишила этого счастья Сэнди и ее мужа. Они любили друг друга, были друг для друга единственные, у них должен был родиться ребенок, которого они сотворили вместе.

— Ее звали Сэнди Стюарт. Мать умерла, а ребенка сунули в инкубатор. — Я сидела, раскачиваясь взад-вперед. — Если бы я была повнимательней… И зачем только убежала из кабинета, надо было сначала закончить с этикетками…

— Пойду наберу ванну. Тебе надо поскорее забыть об этом и думать только о нашем ребенке. — Он вздохнул и встал.

Пока он готовил ванну, я потихоньку выскользнула из дома и побежала к Лейле. Рассказала все, видела, как ужас метнулся в ее глазах и быстро исчез, она стала меня успокаивать. Лейла, как и Фил, старалась убедить меня, что я не совсем права, но Фил не хотел слушать, а Лейла села рядом на диван и выслушала не перебивая, от начала до конца и убежденно заявила, что во всем виновата не я, а руководство.

— И кто додумался оставить тебя одну во главе сразу двух отделений?! — возмущалась она. — Это же ужас! И ты тут совершенно ни при чем.

Потом за мной явился Фил. Лейла вышла с ним из гостиной, и они долго о чем-то шушукались. Не знаю, что там она ему наговорила, но, кажется, помогло. Он был со мной чу́ток и внимателен, отвел домой, уложил в постель, лег рядом и крепко обнимал, пока я наконец не выплакалась.

На следующий день я отправилась на работу, но мне было так тяжело сознавать свою ошибку, что все валилось из рук. Профессор Фиггис отвел меня в сторонку и сказал, что в последние две недели моей аспирантуры я должна отдохнуть.

— А потом куда собираетесь? — спросил он.

— В Северную центральную больницу, — ответила я.

— Превосходно! Вот отдохнете как следует, и вам станет намного лучше. Тем более совсем другая больница. Прекрасная возможность начать все сначала. Будет время освоиться… Увидите, вам все откроется в другом свете…

Мне показалось, что он просто хочет от меня избавиться, но я это заслужила. Первые несколько дней я без всякого энтузиазма возилась с детской комнатой, но взбудораженные мысли были заняты другим. Передо мной все еще стояло лицо Сэнди, я слышала ее голос, мне казалось, что я обязательно должна повидать Тревора. Ведь я слышала последние слова его жены, нужно было передать их.

На память не жалуюсь, адрес я запомнила, когда регистрировала Сэнди. Я подъехала к их дому, подошла к двери и постучала. Ответа не последовало. Я стучала еще и еще. Безрезультатно. Подумала, что он, наверное, отправился в больницу навестить ребенка, села на ступеньки и написала письмо с соболезнованиями и добавила, что перед смертью Сэнди просила передать, что очень его любит. В самом конце написала, если ему когда-нибудь вдруг захочется со мной поговорить о Сэнди, он всегда может позвонить. Внизу страницы большими цифрами записала номер своего телефона, сложила листок вдвое и бросила в щель дверного почтового ящика.

Прошло дня два, я все ждала звонка, но он так и не позвонил, и тогда я попросила Лейлу сходить в отделение интенсивной терапии для новорожденных и узнать, как дела у ребенка. Она сходила, а вечером сообщила, что ребенок умер.

— Господи…

Живот перехватило таким острым, болезненным спазмом, что я перегнулась пополам. Пришла, как говорится, беда — отворяй ворота. Двойная трагедия. Ребенок родился слишком рано, его силком вытащили из чрева матери, да еще в таких, мягко говоря, неблагоприятных обстоятельствах.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

Я представила себе улыбчивую Сэнди с ее бьющей через край любовью к людям и к жизни и пожелала ей в лучшем мире встретиться со своим мальчиком и не расставаться уже никогда. Я горько плакала, Лейла держала меня за руки, а Фил готовил нам горячие напитки.

— Может, хочешь чего-нибудь покрепче? — спросила я Лейлу, когда слез уже не осталось и я смогла посмотреть ей в глаза. — Я бы тоже выпила, но мне сейчас нельзя.

Она поставила чашку с чаем на стол и легонько толкнула меня в живот:

— И мне нельзя. Я тоже беременна. — Она засмеялась, и ямочки на ее щеках стали еще глубже.

— Да что ты?! — воскликнула я, и мы крепко обнялись. — Господи! Это же потрясающе!

— Ну вот, теперь мы будем вместе рожать и воспитывать наших детей, — улыбнулась она. — Правда, ты на несколько месяцев меня опередила, но ничего! Несколько месяцев пустяки для таких подруг, как мы с тобой.

Мы снова обнялись, она посидела у нас еще часок, мы обсудили планы на следующие несколько дней. Она взяла четыре отгула в счет отпуска, и эти дни мы ходили по магазинам и покупали все, что, как Лейла считала, понадобится нашим детишкам: кроватки и коляски, пакетики с тальком и влажные салфетки, пастели для покраски стен, ткани на занавески. Горячий энтузиазм Лейлы зажег во мне первую искорку материнского чувства, я больше стала думать о растущем в утробе малыше. Если правда, что ребенок чувствует боль матери, то мой бедняжка в последние недели много страдал, и теперь надо сделать все, чтобы этого не повторилось. Конечно, я знала, что никогда не забуду о своей ужасной ошибке, но старалась думать только о ребенке и о Филе, обо всех нас, о семье, членом которой нашему крошке предстояло стать. Я твердо решила: сделаю все, чтобы смерть Сэнди не сказалась на нашем будущем.

И у меня не получилось.

7

Робби с Лорен проснулись поздно и теперь завтракают, конечно уткнувшись в телевизор. Перед ними два подноса с едой. Дети заказали апельсиновый сок и настоящий английский завтрак: ветчину, яйца, сосиски, кровяную колбасу, помидоры, а также поджаренный хлебец с вареньем. Бенсон лежит на кровати рядом с Лорен и провожает взглядом каждый кусочек, путешествующий на кончике вилки от подноса до ее рта. Они едят и смотрят кино, ничего вокруг не видя и не слыша. Я жалуюсь, что плохо спала всю ночь (это правда) и что мне надо еще немного отдохнуть (это не совсем правда). Отдыхать я совершенно не в состоянии. Теперь, когда я извлекла из темных закоулков памяти события октября 1993 года, стало совершенно ясно, почему пытались отравить Робби и почему у нас на стене появилось слово «убийца». Сэнди Стюарт я не убивала, но преждевременная смерть ее наступила в результате моих действий, а это значит, что, по сути, я и есть убийца. Я горько жалела тогда о случившемся, и если можно было бы изменить прошлое, то все переиграла бы, но вину свою я постаралась поскорей забыть навсегда, а если это звучит слишком грубо, то в защиту свою могу лишь сказать, что сделала это ради ребенка, которого носила под сердцем.

Глядя теперь на Робби, я с трудом представляю, что когда-то собиралась избавиться от него. В то время я была совсем другой — тщеславной девчонкой: если чего захотелось, подавай немедленно, а все остальное хоть гори синим пламенем. С тех пор я больше не ставила честолюбивые планы на первое место. Прежде всего семья, друзья, а уж потом все остальное. Мне бы сразу осознать, что беременность — дело серьезное. Сидела бы себе дома на больничном, а не крутилась на работе как белка в колесе, ведь понимала, что от этого только вред, а признавать не желала.

И вот на тебе, приехали… Неужели Тревор Стюарт решил наконец отомстить нам? Небось, прочитал про меня в газетах и все вспомнил. Когда в сентябре меня номинировали на награду, в прессе одна за другой появились три статьи о моей работе в центре реабилитации, и каждую неделю читателям напоминали, чтобы они не забыли «проголосовать за своего фаворита, который трудится на ниве общественного блага». Все эти назойливые, кричащие публикации вполне могли пробудить доселе спящую жажду мести. В свое время Тревор не подал ни одной жалобы на врачей, не обеспечивших надлежащий уход за его женой, но я неплохо изучила человеческую природу и понимаю, что чувство обиды может дремать годами, и признание, которое я получила сейчас, вполне вероятно, послужило детонатором, побудившим его к действиям.

Все мои размышления могут показаться притянутыми за уши, но, с другой стороны, они нисколько не противоречат логике вещей. Вряд ли злоумышленник пошел на преступление без достаточных оснований, а история многолетней давности вполне может быть таким основанием. Во что бы то ни стало надо докопаться до истины, и как можно скорее, пока не случилась еще одна беда.

Сползаю с кровати, выдвигаю ящики тумбочки. В них стандартная информация о гостинице, Библия и телефонная книга Эдинбурга. Листаю страницы, нахожу букву «С», пальцем веду вниз по строчкам… Вот, фамилия Стюарт. Стюартов здесь много, несколько колонок, шестеро носят имя Тревор. Я прекрасно помню, как опус кала в щель почтового ящика письмо, наверняка вспомню название улицы, а может, и номер дома. Читая адреса, вижу, что один из Треворов Стюартов живет как раз на той улице.

Закрываю справочник. Сердце так и бухает. Погоди, это еще ничего не значит. Не исключено, что там какой-то другой Тревор Стюарт… Впрочем, маловероятно… Итак, скорее всего, это он, но есть шанс, что он женился еще раз, у него новая семья, и воспоминание о том далеком времени мучит его лишь по ночам, да и то не всегда, а в зимнюю стужу, когда кругом полный мрак и само небо оплакивает тех, кто давно от нас ушел.

— Мам! — кричит Робби.

— Что? — виновато поднимаю я голову.

— Это папа, — машет он мобильником. — Отвечать?

Ах да, стоило позвонить Филу, рассказать, что случилось накануне, но мне было не до этого, я копалась в собственном прошлом.

— Дай мне трубку, сынок.

Слезаю с кровати, хватаю телефон, успеваю нажать до того, как сигнал прекратится.

— Фил, привет, это я. — Иду в ванную комнату, закрываю за собой дверь. — Как раз собиралась тебе позвонить.

— Зачем? Что-то случилось?

Рассказываю, что мы обнаружили дома, вернувшись с церемонии награждения, стараюсь сообщать только самое главное.

— Почему не позвонила сразу? — раздраженно спрашивает он.

— Было уже поздно. Больше двенадцати. С детьми все в порядке. Я думала…

— А вдруг этот тип вернется?

— Мы сейчас в гостинице…

— А что Робби говорит по поводу этой надписи? Как объясняет?

— Да никак! При чем здесь Робби? Он в жизни никому не делал вреда, ты по…

— А полиция? Какая у них версия?

— Приезжали криминалисты, сняли отпечатки пальцев, я договорилась встретиться у нас с инспектором О’Рейли до…

— Где-где?..

— Может, хватит перебивать? — взрываюсь я. — Я и так пытаюсь все объяснить!

— Надо было сразу сообщить, я бы тогда не злился! — кричит он в ответ.

— Вот именно, — стараюсь говорить ему в тон. — Если не перестанешь задавать дурацкие вопросы, будто я на скамье подсудимых, толку будет мало.

Он молчит. Сижу на краю ванны и упорно жду, не собираясь открывать рот первой. После развода два взрослых человека превращаются в злобных подростков, которым позарез нужно взять над противником верх. В этой игре победителей нет, а я все равно играю, как последняя дура.

— Ну, прости, не буду больше, — слышен наконец его голос, на этот раз гораздо более спокойный. — Просто меня все это возмущает. Честно говоря, не знаю, что делать.

— Мы все не знаем, что делать.

— И за детей беспокоюсь… Волнуюсь, как бы вы там дров не наломали.

У Фила есть одна удивительная способность: он умеет ловко ввернуть несколько нужных слов о своих чувствах. Я только через несколько лет после свадьбы догадалась, что на самом деле все это показное. Нет, он, конечно, и беспокоится, и волнуется, но за этим кроется нечто другое, в чем он ни за что не признается. Он прекрасно понимает, как убедить собеседника в своей искренности, мастерски это делает, собеседник тает, а он этим пользуется, чтобы получить свое. Фил будет это отрицать, но я-то наблюдала за ним не один год и теперь подозреваю, что он симулирует искренность, чтобы умаслить меня. Сейчас он наверняка о чем-то попросит.

— Послушай… Дети должны быть у меня только завтра, но, может, ты позволишь, я заберу их прямо сейчас? — говорит он. — Свожу куда-нибудь, выпьем чайку. Подышим воздухом в парке. Сегодня, кажется, будет хороший денек.

Ну вот, я так и думала. Просьба. Как на ладони еще один побочный продукт развода: использование детей в качестве поощрения или наказания. Я много раз наблюдала, как этот трюк проделывают мои знакомые или пациенты — запрещают, например, своим бывшим встречаться с детьми, если те в чем-то провинились.

Но я в такие игры не играю.

— Сейчас спрошу у них, — говорю. — Подожди минутку.

Оставляю мобильник в ванной, возвращаюсь в спальню. Фильм заканчивается, подносы с едой похожи на поле битвы. Бенсон лежит, уткнувшись носом в край подноса, и ждет разрешения расправиться с последней корочкой жареного хлебца.

— Папа предлагает сводить вас куда-нибудь выпить чаю и развеяться, покормить уток, выгулять Бенсона.

— Ура! — кричит Робби. — Я так и хотел провести субботу.

— Но мы ведь только что поели, — мрачно отзывается Лорен.

— Сначала погуляйте, — говорю я. — А поедите потом.

— А завтра что, тоже идти к нему? — спрашивает дочь, внимательно разглядывая ногти.

— Не знаю, — отвечаю я, садясь на кровать. — Но он очень хочет вас видеть. Беспокоится о случившемся.

— И Эрика будет с нами? — Лорен находит заусенец и впивается в него зубами.

— Думаю, да, — отвечаю я, беря ее за руку. — А что в этом плохого?

— Когда она рядом, папа всегда какой-то другой. — Лорен выдергивает руку и бросается на подушку. — Становится какой-то странный, сам на себя не похожий, порхает вокруг нее, суетится, будто она ничего сама не может сделать… С тобой он таким не был.

«Это потому, что он любит ее. Хочет все время быть рядом, не может с собой сладить».

Я глубоко вздыхаю:

— Поговорить с ним об этом?

— Он подумает, ты от себя говоришь, ревнуешь, — мотает она головой.

Тут Лорен права, и мне очень не нравится, что по нашей вине ей приходится видеть разлад между родителями.

— Он как-никак твой папа, Лорен, — говорю я и щекочу ей пятку. — Эрика в его сердце, возможно, останется не навсегда, а ты там будешь всегда.

Она отдергивает ногу и недоверчиво улыбается:

— Ты так думаешь?

— Я это знаю. Любовь к детям никогда не проходит, что бы ни случилось.

Она оглядывается на Робби, словно хочет увидеть, что он думает по этому поводу. Он, уставившись на экран, кажется, не слушает, но я вижу, что он сжимает зубы.

— Ну, что сказать папе? Вы согласны? — Я делаю веселое лицо. — Попросите, чтоб повел вас в ресторан, который вам понравился, возле школы.

— Робби! — Лорен трясет его за коленку. — Пойдем?

— Только если вместо завтра, — бесстрастно произносит он. — И только если не будет читать нам нотаций. — Бросает на меня язвительный взгляд. — Особенно теперь, когда сам убедился, что я не врал насчет наркотиков.

— Вполне здравая мысль, — отзываюсь я. — Но я почему-то уверена, что теперь он уж точно перестанет читать нотации.

Возвращаюсь в ванную, сообщаю Филу, что дети согласны, но с условием.

— Завтра они остаются дома. И еще… — Я делаю паузу. — Робби надеется, что теперь ты забудешь свои нравоучения.

— Это с твоей, небось, подачи?

— Ты про нравоучения? Нет, конечно.

— Но ты их не отговаривала?

— В общем-то, нет, потому что… Фил, Робби не хочет идти. А поскольку теперь очевидно, что он не врал насчет оксибутирата, может, действительно хватит пилить его? — (Молчание.) — Пойми меня правильно, эта надпись на стене… конечно, ужасна, зато теперь понятно, что Робби не виноват.

— Я все-таки считаю, что для Робби, да и для Лорен, было бы полезно поговорить о нашем с тобой разводе со специалистом.

— А им эта идея не по душе.

— Значит, надо их как-то убедить. Некоторые вещи самому надо попробовать, чтобы увидеть пользу.

— Я с этим не спорю, но…

— Оливия, родители не должны перетягивать канат, доказывать друг другу, кто больше любит детей.

— А я и не перетягиваю!

— Тебе надо больше думать об их воспитании.

Как обычно, мы переливаем из пустого в порожнее, а я слишком устала, чтобы спорить, и пропускаю это мимо ушей, дав себе слово поговорить с детьми потом. Сообщаю Филу, в какой гостинице мы остановились, он говорит, что будет через полчаса. Собираем вещи, спускаемся вниз как раз вовремя. День опять погожий, сквозь листья каштанов, выстроившихся вдоль тротуара, струятся солнечные лучи. Бенсон быстренько обнюхивает стволы, потом садится рядом с нами и тоже ждет.

— А с тобой ничего не случится, когда ты вернешься домой одна? — спрашивает Робби.

— Все будет в порядке. Спасибо, сынок. Приедет инспектор О’Рейли. А потом я, может быть, выскочу ненадолго.

Навестить Тревора Стюарта. Хочется увидеть его как можно скорее, чтобы вычеркнуть из списка подозреваемых.

«Послушай, ты что выдумала? — нашептывает в голове голос. — Ты явишься на порог этого человека восемнадцать лет спустя… И что ты скажешь?»

«Что скажу, не знаю, — возражает другой голос, — но уж точно знаю, что сделать это надо. Я должна успокоиться, убедиться в том, что надпись „Убийца“ не про меня».

Приезжает Фил. Останавливает машину рядом с нами, выходит. На переднем сиденье высится Эрика. Выглядит, как всегда, невозмутимо и величественно, этакая принцесса или герцогиня, сверху вниз взирающая на простых смертных. Из машины не выходит, однако стекло опускает.

— Оливия, может, подвезти вас? — спрашивает она так, словно обращается к одному из своих подданных.

— Нет, спасибо.

«Черта с два! Представляю картину: на заднем сиденье брошенная жена с детишками».

— День такой чудесный. Лучше прогуляюсь, — лучезарно улыбаюсь я.

Отдаю Филу сумки, прощаюсь с детьми и Бенсоном и отправляюсь пешком домой. Дорога идет под гору, от силы через пятнадцать минут буду дома. До прихода О’Рейли куча времени. Только начало второго, но солнце уже высоко. Теплый воздух ласкает кожу, словно целебный бальзам, и через несколько минут мне уже жарко. Неужели надпись на стене не приснилась? Неужели это не кошмарный сон, в котором всюду подстерегают опасности и окружают злодеи? Вот я проснулась, густая травка зеленеет кругом, птички поют, солнышко светит, и жизнь прекрасна.

До встречи еще около получаса. Я сворачиваю за угол на свою улицу и вижу О’Рейли. Он сидит в машине перед моим домом. Глаза закрыты, кажется, спит. Челюсть слегка отвисла, руки на коленях, беззащитный, как ребенок. Усталость туманит мне мозг. Голова тяжелая, глаза слипаются, хочется, как и он, плотно закрыть их и поспать хоть немножко. Останавливаюсь возле машины, гляжу на инспектора сверху вниз, вспоминаю, о чем думала прошедшим вечером, когда была пьяна и счастлива, когда О’Рейли казался самым красивым мужчиной в моей жизни за много лет. Он и сейчас кажется красивым, но после ночных событий романтизма во мне, как в копченой селедке.

Собираюсь постучать по стеклу, но передумываю. Пусть отдохнет, из-за меня, небось, вымотался. Шагаю по садовой дорожке к парадному входу. Ключ, естественно, не подходит, ведь все замки поменяли, а новые ключи у О’Рейли. Может, полежать на травке перед домом? Но мне не терпится поскорее добраться до Тревора Стюарта. Я искренне надеюсь, что ошибаюсь и он не имеет к делу никакого отношения, но хочется знать наверняка и успокоиться.

Возвращаюсь к машине О’Рейли, осторожно стучу по стеклу. Он сразу вздрагивает и просыпается, смотрит на меня прикрытыми глазами и распахивает дверь.

— Простите, — говорю я. — Не хотела вас будить, но Фил забрал детей, а у меня накопилась куча дел, пока я одна, надо все успеть.

— Ничего страшного. — Выходит и сладко, с хрустом потягивается. — Криминалисты закончили работу, а ваши новые ключи у меня. — Он снова лезет в машину, достает с заднего сиденья сумку. В ней четыре связки ключей. — От парадного, от черного и во дворик. Счет пришлют по почте. И возможно, удастся вернуть деньги по страховке.

— Спасибо. — Я беру ключи. — Позабочусь, чтобы Робби больше не терял. И вот что я подумала…

Я умолкаю. Хочется открыть свои подозрения насчет Тревора Стюарта, но что я скажу? Поведаю давнишнюю историю про юную врачиху, которая совершила страшную ошибку? Стыдно. Придется копаться в подробностях, а мне бы очень не хотелось. Нет уж, лучше сначала сама все разведаю, а уж потом, если надо будет, привлеку О’Рейли.

— О чем вы подумали? — Он закрывает дверь и включает сигнализацию.

— Да так, ни о чем, — качаю я головой и иду по дорожке к дому. — Просто хотела спросить, как идет расследование. Чем занимаетесь, каковы результаты?

— Теперь никаких сомнений, этот случай связан с событием в пабе, остается только подтвердить, что тут замешано одно и то же лицо.

— Тесс Уильямсон?

— Она — подозреваемый номер один. Я заглянул к ней утречком. Алиби у нее нет, но она отрицает, что связана с этим делом.

— Думаете, говорит правду?

— Нет, не думаю… Но думаю, вряд ли оба преступления она совершила сама, девочка не того калибра. Скорее всего, она покрывает настоящего преступника. Девочка нервная, ведет себя подозрительно и, возможно, больше боится злоумышленника, чем полицию.

Отпираю парадную дверь, О’Рейли проходит в дом вслед за мной.

— Мы поговорили с вашими соседями, но никто ничего не видел и не слышал.

— Как вы считаете, нам безопасно оставаться здесь?

— Да. Замки поменяли, только обязательно запирайтесь. И соблюдайте прочие меры предосторожности…

— Я детей никуда не отпускаю одних. По вечерам из дома ни ногой, по крайней мере сейчас. Из школы забираю их я или надежный человек из друзей. Они запираются, знают, что парадную дверь никому открывать нельзя. Если заметят что-то подозрительное, сразу позвонят девять-девять-девять.

— Отлично, — говорит он. — Кажется, вы все предусмотрели.

Проходим в гостиную, снова вижу слово «убийца», и голова дергается, словно от крепкой пощечины. Прямо как в голливудском боевике. Но это, увы, не кино, нам угрожает реальная опасность. Только за что? Жили, жили — и вот на тебе.

— Теперь можно оборвать? — спрашиваю я.

— Валяйте. Давайте я помогу.

— Думаю, отдерется легко, — говорю я. — Обои довольно плотные, двуслойные.

Нагибаюсь к полу, ногтем подцепляю уголок над самым плинтусом. Тяну на себя, и вся полоса целиком отстает, а вместе с ней и половинка буквы «У».

— Молодчина! — кричит О’Рейли, и мы улыбаемся друг другу. — Если так дело пойдет, управимся быстро.

Он заходит с другой стороны, и очень скоро мы встречаемся посередине. Большинство обойных листов отодрались целиком, осталось лишь несколько кусочков. Еще пара минут, и мы отходим, любуемся работой: перед нами голая стена, позади куча хлама.

— Мне эти обои все равно не нравились.

— Значит, вы не сами их клеили?

— Не было времени, да и денег тоже, — смеюсь я. — Так что нет худа без добра. Цвет просто ужасный, блеклый какой-то. Неужели вы думаете, что я могла такой выбрать?

— Да я что, я человек простой. Откуда мне знать, какие вам нравятся, какие модные?

Он снова улыбается, и я, не в силах устоять перед его обаянием, чувствую, что коленки мои слегка подгибаются. Вдруг охватывает смущение: я один на один в доме с мужчиной, с которым только вчера мне так хотелось завалиться в постель. В голову лезут непрошеные мысли — его сильные руки задирают мне платье, а губы прижимаются к моим, — и, к собственному ужасу, я, кажется, краснею как рак.

— Что-нибудь не так? — спрашивает он.

— Все отлично, — отвечаю я.

Подхожу к окну, гляжу на улицу, жду, когда щеки перестанут пылать и можно будет снова повернуться.

— У вас, наверное, в субботу много дел. — От смущения голос звучит несколько отрывисто. — Не хочется вас задерживать.

— Может, помочь вам убрать все это? — Он машет рукой на кучу мятых обоев.

— Нет, не надо. — Почти бегом направляюсь к двери, открываю. — Вы и так потратили на меня кучу времени, а сегодня выходной.

Пытаюсь изобразить улыбку, чувствую, что не получается, наоборот, похоже, сейчас расплачусь. Хочется прижаться к его груди, хочется услышать от него, что все будет хорошо, все будет просто отлично. Откуда вдруг на меня накатило? Вспомнилось прошлое? Достало затянувшееся одиночество? Или фильмов насмотрелась, где вдруг является настоящий мужчина, и все у нас, у бедненьких и беззащитных женщин, налаживается, и приходит счастье?

Видит Бог, я, как никто другой, не должна питать никаких иллюзий насчет романтической любви, но вот на тебе, сердце стучит, как Биг-Бен.

— Хорошо. Свяжусь с вами завтра. — Вид у него явно озадаченный и несколько разочарованный. — А вы в случае чего знаете, где меня найти.

— Конечно. Спасибо.

Он выходит, и я сразу закрываю за ним дверь. Черт, черт, черт! Не хватало еще именно сейчас потерять над собой контроль. Нет, надо взять себя в руки и заниматься только тем, что важно, не пудрить себе мозги дурацкими мечтами о любовных интрижках. Прежде всего надо успокоиться — и вперед, к Тревору Стюарту.

Несколько минут как заведенная меряю шагами пол, но все без толку, буря в груди не утихает. Последние несколько недель меня дергали со всех сторон, но, несмотря на страх, а я была жутко напугана последними событиями, плакать я себе не позволяла. А теперь, видимо, пора дать волю чувствам. Сажусь на диван, обхватываю себя руками и плачу, пока не кончаются слезы. Кажется, наревелась от души, все выплакала — и страх за Робби, и собственное одиночество, и тревогу о том, что семена, посеянные в прошлом, дали в настоящем такие плоды. Закончив реветь, иду в ванную комнату, ополаскиваю лицо холодной водой. В зеркале картина ожидаемая: красные глаза, распухшие губы, пунцовые пятна на щеках — словом, видок еще тот. Надо подождать, пока лицо не придет в норму, а потом уж двигать в сторону Тревора Стюарта. Еще час посвящаю обоям, навожу порядок, затем убираю на кухне, подметаю мусор, вытираю пыль, загружаю стиральную машину. И только потом снова гляжусь в зеркало: не супер, конечно, но с помощью румян и туши можно поправить. Вот так, теперь я готова к бою.

Мой докторский саквояж всегда стоит перед дверью, я беру его с собой и еду по адресу, который нашла в справочнике. Что скажу, если он откроет дверь, пока не знаю, но можно прикинуться, будто иду по вызову, но не могу найти адрес. А если он меня узнает?.. Если узнает, буду действовать по ситуации. Там разберусь.

Он тоже живет в южной части города, но ближе к окраине. Надеюсь, он снова женат, обожает свою жену, но, как только я вижу его обиталище, надежда рассыпается в прах. Улица чистенькая, с ухоженными садиками, сверкающими окнами, но нужный мне дом — исключение. Трава по колено, глиняные горшки для цветов обломаны, под эркером валяется размокшая картонная коробка, полная пустых бутылок из-под виски. Не давая себе опомниться, хватаю саквояж, прохожу через скрипучую калитку и иду прямо к парадной двери. В соседнем садике лает собака, хозяйка кричит на нее. Парадная дверь застеклена, но стекло матовое, что творится в коридоре, видно плохо. Кажется, на циновке внутри навалена куча писем и рекламных проспектов. Звоню и жду, без особой надежды, что мне откроют.

— Вы кого-то ищете? — слышу голос.

Женщина стоит за живой изгородью, руки сложены на груди. Типичная соседка, которая всюду сует свой нос. От такой ничто не укроется. Такие люди чрезвычайно полезны, когда замещаешь участкового врача и разыскиваешь адрес больного.

— Я ищу Тревора Стюарта, — отвечаю я. — Вы, случайно, не знаете, где он?

— А вы кто, агент по недвижимости?

Это уже другой голос, на этот раз мужской. Голова его возникает рядом с головой женщины.

— Нет, я врач. Правда, Тревор не с моего участка, — добавляю я на случай, если их обслуживает один доктор.

— Наверное, замещаете? — говорит мужчина. — Да-а, всем надо хоть немного подзаработать, такие времена настали.

— И не говорите, — отзываюсь я, не подтверждая, но и не опровергая его догадки. Подхожу поближе к живой изгороди. — А вы давно его видели?

— Тут какая-то путаница, доктор. Тревор в лечебнице. — Он поворачивается к жене. — Сколько уже, а, Маргарет?

— Минимум месяца три. Я помню, когда за ним приехала «скорая», землю покрывал иней.

— Поместили в психушку на принудительное лечение, по закону, — говорит он. — Совсем крыша поехала… Бедняга. — Пожимает плечами, отчего колышется его огромный живот. — И ведь еще совсем не старый.

— Опасно было оставлять его без присмотра, — подхватывает Маргарет. — Пил много. Все соседи вам скажут, все видели, он буквально каждый день то из винного магазина тащится, то из паба, чуть не ночью, еле на ногах стоит, а бывало, и в канаву свалится.

— Все по Сэнди своей убивается, — вставляет муж. — Любит ее без памяти.

— Опухоль в мозгу у нее обнаружили, подумать только, — продолжает Маргарет, словно отвечает на вопрос, задавать который мне нет нужды. — Страшная смерть, что ни говори.

— А я надеялся, вы агент по недвижимости, — сообщает муж. — Дом-то продавать надо. — Он с опаской смотрит по сторонам, потом доверительно наклоняется поближе. — Послушайте, доктор, может, хоть вы там поговорите с кем надо, растолкуете, что Тревор все равно уже не вернется, а дом надо скорей продать, пока совсем не развалился. Сами видите.

— Хорошо. — Я демонстративно смотрю на часы. — Господи! Надо скорей бежать. Опаздываю. — Улыбаюсь обоим. — Спасибо вам за помощь.

— Так не забудьте поговорить там про дом, доктор! — кричит мне в спину мужчина, и я машу рукой в ответ.

Пока не влезла в машину, чувствую на спине их взгляды. Интересный получился разговор, есть о чем подумать, только мне это мало что дает. Похоже, после смерти Сэнди жизнь Тревора пошла под откос. Они очень любили друг друга, такое теперь редко встречается, я это знаю не понаслышке. Я и тогда заметила, но все же надеялась, что он снова женится и нарожает детей.

А если бы Сэнди еще несколько месяцев оставалась жива, сложилось бы у него все иначе? Кабы не моя несчастная ошибка, она прожила бы еще полгода, возможно, даже год. Потом все равно болезнь взяла бы свое, Сэнди умирала бы долго и мучительно, а уж я-то знаю, каково приходится в таких случаях и страдальцу, и его родственникам. Ее организм угасал бы постепенно. Она потеряла бы способность глотать. Могла бы ослепнуть. Почти наверняка развилась бы эпилепсия. Наблюдать все это мистеру Стюарту было бы крайне тяжело, а ведь пришлось бы еще ухаживать за новорожденным.

Не исключено, что он так и так бы запил. Впрочем, всякое бывает, чего гадать.

А теперь он лежит в Королевской клинике Эдинбурга, а это епархия Фила. Королевская клиника — это городская психиатрическая лечебница, она всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. Первоначально его, скорее всего, отправили на принудительное лечение, но оно длится всего две недели, и если показаний к продлению нет, пациента могут перевести на стационарный режим, а это значит, ему разрешается днем выйти за покупками, погулять, подышать свежим воздухом… А заодно подмешать наркотик в напиток Робби. И наведаться в мой дом.

Но оба события произошли вечером, а в это время больной должен находиться в клинике.

«Но ведь существует еще и ночной пропуск», — напоминаю я себе.

Еду домой, мысли скачут по кругу, от возможности к вероятности и обратно, и я прихожу к заключению, что надо обязательно сходить в клинику, навестить Тревора Стюарта. Не удалось повидаться с ним много лет назад, наверстаю упущенное сейчас.

Останавливаю машину у дома и вижу, что одновременно со мной подъезжает Фил. Мы здороваемся, я вручаю детям новые ключи. Они идут в дом, я остаюсь с Филом и Эрикой, которая на этот раз выходит из машины. Молча стоят передо мной, прижавшись друг к дружке. Потом Фил, для начала взглянув на Эрику, открывает рот:

— Послушай, Лив, может, позволишь детям пожить немного у нас?

— С какой стати? — удивляюсь я и делаю шаг назад.

— Так безопасней. Квартира надежная, оборудована сигнализацией. Мы по очереди будем забирать детей из школы, а дома они всегда будут с кем-нибудь из нас.

— Здесь тоже безопасно. Я сменила все замки.

— Лорен еще совсем маленькая, ее нельзя оставлять одну.

— Лорен никогда не остается одна. Если меня с Робби нет дома, она уходит к Эмбер.

— И ты считаешь, это нормально?

— Знаешь что, Фил, — знакомое раздражение жжет мне грудь, — мы, кажется, договорились об условиях опеки и подписали соглашение.

— Ну да. Но у меня есть некоторые соображения на этот счет… Я хочу пересмотреть наше соглашение. Мы с Эрикой желали бы переоформить опеку на равных условиях.

— Ах вот как! Ну а я, к вашему сожалению, не желаю его пересматривать, и, кстати, дети тоже.

— Но ведь обстоятельства изменились. — Он наклоняется ближе. — Оливия, если Робби угрожает опасность, ему требуется дополнительная защита.

— Полиция во всем разберется. И это не значит, что дети должны жить не со мной.

— А тебе не кажется, что это с твоей стороны просто… — Он беспокойно оглядывает садик в поисках подходящего слова. — Упрямство?

— Упрямство?

Ах, как хочется бросить ему прямо в лицо: «Упрямство? Что за чушь ты несешь?» Но я этого не делаю. Зато делаю глубокий вдох и думаю, прежде чем ответить. Неужели это и правда упрямство? И я подвергаю детей опасности? Фил с Эрикой живут в современной квартире в нескольких милях отсюда, в самом центре города. Для меня — будто у черта на куличках. Это значит, что я не смогу часто видеться с ними. В квартире для них есть отдельные комнаты, но Лорен, например, не хочет уезжать далеко от своих подружек. У Эрики сейчас годичный отпуск, она пишет докторскую, поэтому часто работает дома.

Я окидываю взглядом свой дом, слегка обветшалый. Собственно, это половина двухквартирного дома эдвардианской постройки. Пришлось-таки в него вложиться, привести в порядок, ведь дети хотели остаться в том же районе, где мы жили до развода, поэтому вариант переехать на окраину, чтобы выиграть в цене, не рассматривался. И хотя деньжат у нас было маловато, последние полгода каждый лишний цент мы тратили на дом. И теперь вот, когда поменяли замки и получили поддержку О’Рейли, я нисколько не сомневаюсь, что здесь, в собственном доме, в окружении привычных предметов, дети в полной безопасности.

— Нет, милый мой, это не упрямство, — отвечаю я. — Я, конечно, ценю твою заботу, но детям лучше будет, если они останутся со мной.

— И ты действительно думаешь, что им здесь ничто не угрожает?

— Я их мать, дорогой Фил. Ты что, в самом деле считаешь, что я позволила бы им остаться, если бы думала, что им угрожает опасность?

— Оливия.

Мы с бывшим мужем одновременно поворачиваем к Эрике головы, но она, как всегда, две секунды молчит, выдерживает паузу.

— Я уверена, что в глубине души… — Снова умолкает, и я считаю удары сердца. Раз… Два… — Вы согласны, что лучше будет для детей… если они поживут у нас.

— Нет, не согласна, — резко отвечаю я. — В глубине души я считаю, что лучшего места для моих детей, чем родительский дом, нет. Я по закону — главное лицо, осуществляющее уход за детьми, и здесь их дом.

На этих словах оба как по сигналу молча разворачиваются и идут прочь. Довольно красивая пара. Не очень красиво, правда, то, что, отойдя на несколько шагов, они начинают шептаться. Фил достает из кармана мобильник, тычет пальцем в кнопки. До слуха доносится имя О’Рейли, и мне становится ясно, что он надеется завербовать инспектора на свою сторону. Но я знаю, О’Рейли не считает, что нам здесь угрожает опасность, мы ведь приняли разумные меры предосторожности. Фил заканчивает переговоры, и парочка снова топает ко мне.

— Ну что, инспектор О’Рейли твоих опасений не разделяет?

Ребячество, конечно, но я снова считаю очки в нашей стычке.

Он, похоже, не обращает внимания.

— Мне кажется, сейчас самое время поговорить про лето.

— Хорошо, поговорим про лето, — киваю я.

— В свете последних событий я подумал, что разумно было бы поскорей увезти детей из Эдинбурга.

— Знаешь, на днях звонил Деклан. Моя мать ложится в больницу, и мне надо лететь в Ирландию.

— Когда?

— Через три недели. По времени как нельзя лучше. Как раз наступят летние каникулы.

— И ты хочешь взять с собой Робби и Лорен?

— Конечно, — пожимаю я плечами. — Им там очень нравится. Ты сам знаешь.

— А я надеялся, в этом году они поедут куда-нибудь со мной.

— Нас не будет всего две недели. Потом я выйду на работу, так что остальное лето твое, пользуйся.

— Я хотел бы увезти их, как только закончатся занятия. И… на все лето.

— Что? Да кто ж тебе даст двухмесячный отпуск?

— Есть такой вариант… — Он смотрит на Эрику, а она так и сияет, на лице совершенно блаженная улыбка. — Мы хотим отвезти их к родителям Эрики. В Баварию. Лорен могла бы заняться верховой ездой. Ей всегда хотелось научиться ездить на лошади. А Робби будет ловить рыбу, кататься на лодке, гонять на водных лыжах.

— Для детей это просто чудесное место, — вставляет Эрика, обрушивая всю мощь своей улыбки на меня.

— Заведи своих детей и вози куда хочешь, — говорю я сквозь зубы.

Эрика не слышит, но Фил слышит прекрасно, и лицо его вытягивается.

— Простите, что? — наклоняется ко мне Эрика, скаля длинные лошадиные зубы. — Не поняла, что вы сказали?

— Я сказала…

— Эрика, дорогая… — прерывает меня Фил, становясь между нами. — Прошу тебя, посиди немного в машине.

— Хорошо, милый.

Отворачиваюсь, не хочу смотреть, как они целуются. Интересно, долго будет длиться это бесстыдство на виду у всех.

— Ты же знаешь, мы с Эрикой любим друг друга, — бормочет Фил, провожая взглядом подругу. — И давно пора уже с этим смириться.

— Учитывая все обстоятельства, у меня неплохо получается, как видишь.

Он пристально смотрит мне в лицо:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Посторонний наблюдатель, глядя, как вы то и дело лижетесь при мне, мог бы сказать, что вы это делаете нарочно, чтобы утереть мне нос. — Я корчу презрительное лицо, машу рукой. — Может, хватит демонстрировать ваши поцелуйчики, посмотрите, мол, как мы любим, как мы обожаем друг друга. Лично мне на это совершенно наплевать.

— По-твоему, я задеваю твои чувства?

— Вот именно.

— Но я-то в чем тут виноват?

— Ну конечно, ты не виноват! Потому что ты никогда и ни в чем не виноват! Ты и бросил меня вовсе не потому, что тебе захотелось спать с другой женщиной, нет! Тебе этого было мало, тебе позарез хотелось другого. Если я правильно помню, ты говорил, что наши с тобой отношения «тесны для тебя и как для мужчины, и как для психиатра». — Я делаю паузу. — До сих пор, хоть убей, не могу понять, что это значит.

— Если бы мне хотелось утереть тебе нос, я давно сообщил бы, что мы с Эрикой скоро поженимся. Да, в Германии. Этим летом.

Вот так новость! Несколько бесконечных секунд стою как оглушенная. Разум нашептывает: «Это тебя вполне устраивает!» — но сердце рыдает и воет, глаза наполняются слезами. Нет, конечно, я совсем не хочу, чтобы он вернулся ко мне. Первые полгода очень хотелось, это правда, но в последнее время я, кажется, стала выздоравливать. Да, факт, когда-то этот человек принадлежал мне, я по-настоящему любила его. Но он как-то незаметно перешел к другой женщине и теперь, судя по всему, гораздо счастливее, чем в последние лет шесть со мной. Как тут не страдать?

— Скотина! Ты собирался забрать детей в Германию, не предупредив ни меня, ни их, что они едут на твою свадьбу?

— Потому что догадывался, как ты к этому отнесешься.

— Как?

— Болезненно.

— Да уж, болезненно, — говорю я и делаю несколько шагов к дому. — Хоть плачь, хоть смейся.

— Оставь этот тон, тебе не идет.

— Да пошел ты… — Я гляжу в небо, качаю головой. — Проваливай куда хочешь! Мне наплевать. Женись хоть на Еве Браун! Вали в свою Германию навсегда. Кстати, прекрасная мысль.

— А как насчет лета…

— Не сейчас.

Иду к дому, он плетется за мной. Закрываю дверь у него перед носом и жду: сейчас позвонит. Очень надеюсь, что позвонит, я еще далеко не все сказала… Впрочем, нет, надеюсь, не позвонит, хватит уже разговоров. Ужасно не хочется становиться бывшей женой-скандалисткой, которая, чуть что, срывается в истерику. Хочу поскорей вернуться к собственной жизни, правда, еще не совсем понимаю какой. Даже желаю им счастья. Тем не менее мои синяки еще не прошли, и мне кажется, сейчас он заехал ногой в самое больное место.

Выглядываю в окно на кухне, вижу, как он залезает в машину. От мысли, что он женится, мне, конечно, хреново. Но как ему могло прийти в голову забрать на все лето детей? Два месяца разлуки с ними! Да я просто не выдержу. Я не могу без детей. Говорят, материнское чувство с годами может притупиться, но только не мое. Мне еще рано. Лорен совсем маленькая, да и вообще, что я без них стану делать, я с ума сойду.

Несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться, иду наверх. Робби и Лорен сидят в комнате Робби, уткнувшись в экран монитора.

— Ну-ка послушай, мам, что тут написано! — говорит Робби.

Ложусь на его кровать.

— Давай, слушаю.

Он смотрит в экран и читает:

— «Цианидом кальция и кристаллической кислотой можно наполнить стебли искусственных цветов. При соприкосновении с водой это дает реакцию, в результате которой выделяется газообразный цианид». — Он откидывается на спинку стула и поднимает брови. — «Остерегайтесь интерфлоры».

— В чем дело? — Я поднимаюсь на локте и гляжу на обоих. — Что тут у вас происходит?

— Это я придумала, — говорит Лорен, вертясь в кресле. — Провести исследование и быть начеку. Мало ли, что случится на этот раз.

— Кто-то нас очень не любит, — произносит Робби.

— Очень не любит, — эхом вторит Лорен.

— Поэтому надо придумать, как перехитрить его, — продолжает Робби.

— На всякий случай, — поддакивает Лорен.

— А при чем тут этот ваш цианид? — Я рывком опускаю ноги на пол и встаю.

— Как при чем? В следующий раз принесут, например, цветы, — говорит Робби как нечто само собой разумеющееся.

— Поэтому, когда принесут, сначала проверь стебли, а потом только ставь в воду, — подхватывает Лорен.

Очень смешно. Не смеюсь только потому, что мне самой близко их желание опередить события.

— Не беспокойтесь. Обязательно проверю.

Целую Лорен в макушку, гляжу на экран. Они залезли в Google и набрали «Изощренные способы убийства».

— Смотри, вот еще! — кричит Робби, тыча пальцем в монитор, где видна фотография человека с красными рубцами по всему телу.

— Перестань, — говорю я. — Перепугаешь сестру до смерти.

— Она сама попросила!

— Это правда, мама. — Лорен теребит мою футболку. — Понимаешь, однажды у Эмбер мы смотрели по телевизору передачу про одну женщину, за которой кто-то охотился, и она получала письма по имейлу, сообщения всякие, а потом однажды открыла дверь, а там на пороге мертвый кролик. — Она вздрагивает и быстро облизывает большой палец. — А потом ее мама выключила телевизор, и я не узнала, чем все кончилось.

— Жизнь — это тебе не кино, тут все по-другому.

Тяну ее к себе, чтобы обнять, а сама думаю, что в жизни порой все кончается прямо как в кино, если не хуже.

— Обычно всякое происходит три раза. — Она поднимает голову, смотрит огромными глазами, в которых я вижу страх и желание представить картину будущего. — Сначала Робби, потом кто-то проникает к нам в дом… А дальше что?

— Ничего, Лорен. — Я прижимаю ее к себе. — Больше ничего не случится.

8

В воскресенье просыпаюсь в половине пятого, рановато, еще даже толком не рассвело. Надеваю халат и спускаюсь вниз. Бенсон выплясывает у ног, открываю заднюю дверь, пусть побегает по саду, вспомнит знакомые запахи, забыл уж, наверное. И в открытую дверь вижу небо. Я очень люблю наш дом еще и потому, что он развернут к юго-востоку, вокруг нет высоток, заслоняющих панораму, небо видно до самого горизонта, и сейчас оно окрашено малиновой рябью.

«Небо красно поутру — пастуху не по нутру», — звучит в голове отцовский голос. Меня всегда поражало, как много мыслей и чувств бессознательно привязаны к детству. Наши реакции подобны звуковой дорожке граммофонной пластинки, мы вспоминаем старые мелодии так же легко, как переходим из гостиной в кухню. Думаю, люди не меняются. Мне кажется, для нормального человека это лишь игра на публику, на самом деле нас переделать невозможно, мы всегда останемся такими, какие есть. За нами тянется длинный шлейф прошлого, он неотделим от нас, как хвост от собаки, и нельзя пристегнуть новый, более модный, это не платье. Наше прошлое всегда с нами.

Никогда не была заядлой курильщицей, да и к спиртному отношусь прохладно. Только чашка кофе способна поддержать меня, когда страх мешается с усталостью, как алые и розовые тона на утреннем небе. Сегодня я иду в психиатрическую клинику Эдинбурга встречаться с Тревором Стюартом, чтобы окончательно убедиться: не он чуть не убил Робби, не он в пятницу тайком проник к нам в дом. Дети сегодня не с Филом, я не хочу оставлять их одних, и надо договориться, чтобы они провели время в гостях у друзей. Лейла, конечно, с радостью примет у себя обоих. Она всегда рада присмотреть за чужими детьми, особенно за моими.

Звонить ей сейчас рановато. Иду в гостиную, оглядываю стену. Слова «убийца» там уже нет. Никаких следов. Но я прекрасно помню, где и как оно было расположено: буква «у» в нескольких футах над штепсельной розеткой, а последняя буква «а» над столиком, где у меня хранятся счета и письменные принадлежности: бумага, конверты, ручки. Смотри, ничего не осталось, говорю я себе. Никто даже не догадается, что здесь было. Просто мы решили поменять обои, вот и все.

Наливаю себе чаю, открываю книгу, гляжу в нее, но вижу перед собой не строчки, а все ту же голую стену. Пяти минут не проходит, как я снова встаю. Еще только шесть часов. Гулять с Бенсоном я боюсь, не оставлять же детей одних в доме. Кажется, ничего не остается, кроме как ждать, бороться с глупыми мыслями, мучиться угрызениями совести, искать виноватого. Никогда не прощу себе, если моя давняя ошибка навлекла на Робби, а возможно, и на Лорен беду. Может быть, поначалу я и была плохой матерью, не хотела ребенка, но теперь без детей мне нет жизни. Звучит, конечно, банально, но это правда. Без них я никто.

На глазах выступают слезы, и я иду на кухню, чтобы как-то отвлечься. Вижу несколько перезрелых бананов в вазе для фруктов, пакетик шоколадной крошки в шкафу, рядом липкую банку с черной патокой и овсяные хлопья, срок годности которых вот-вот истечет. Выкладываю все на стол. А не испечь ли банановый хлеб, овсяное печенье с шоколадной крошкой? Компания у меня подходящая: Бенсон и включенное радио. Пока все готовится в духовке, перетряхиваю холодильник, нахожу остатки ово щей, как раз хватит на кастрюльку супчика. Выкладываю печенье на решетку остывать. И тут звонит телефон.

— Что у вас стряслось в пятницу? — слышу в трубке тревожный голос Лейлы. — Робби прислал Марку сообщение, будто к вам в дом залезли воры.

— Да не то чтобы воры…

Подробно рассказываю, что случилось с того момента, как мы вернулись домой, до того, как отправились ночевать в гостиницу.

— Почему мне ничего не сказала? — В голосе явная обида. — Могли бы остаться у меня.

— У тебя вчера была свадьба. Не хватало только нас в доме, и так, небось, дым коромыслом.

— Я тебе подруга или кто, глупая ты корова? — Она тяжко вздыхает. — Ну что тебе стоило позвонить? Разве с друзьями так поступают?

— Прости, я виновата, но сама видишь, Фил от нас ушел, и я привыкла справляться сама.

— Так вот знай, что я всегда рада тебе помочь. У нас все пополам, и радость и горе, понятно?

— Понятно. Спасибо тебе. — Беру Бенсона на колени и глажу между ушей. — Я тут все утро пеку. Заходи на чай. Зайдешь?

— С удовольствием. А вы приходите на воскресный обед.

— Прекрасно.

Вот и решена проблема. Уверена, Лейла не станет возражать, если после обеда я ненадолго исчезну, навещу Тревора.

— Принесу банановый хлеб и печенье. Где-нибудь в районе двух?

— Отлично. До встречи.

Кладу трубку, некоторое время сижу с Бенсоном на коленях, гляжу в окно. Пророчество о том, что погода испортится, начинает сбываться. С запада надвигаются тучи, небо темнеет. Инспектору О’Рейли я про Тревора Стюарта ничего не говорила. А Лейле сказать или нет? Когда все случилось, она очень мне сочувствовала, и, возможно, стоит обратиться к ней за помощью. Но я еще не решила, пока раздумываю. Интересно, в чем тут загвоздка? Что мне мешает это сделать? Ага, вот в чем, доходит наконец до меня, в том, что никому нельзя рассказывать о своих подозрениях только потому, что очень хочется. Тогда подозрения превратятся в реальность, а я очень надеюсь, что это плод моего воспаленного воображения, которое уже выходит из-под контроля. Господи, сделай так, чтобы вдруг явился О’Рейли и сообщил: Тесс Уильямсон раскололась, она, оказывается, с ума сходит по Робби и решила таким оригинальным образом с ним объясниться.

И мое прошлое тут ни при чем.

В жизни и не такое бывает.

Лейла живет в обстановке управляемого хаоса. У них такой огромный дом, что в нем легко заблудиться, на содержание его уходит почти вся зарплата обоих, детей куча, постоянно ссорятся и снова мирятся, но счастливей семьи я в жизни не видела. Общаться с ними одно удовольствие. К нашему приходу воскресный обед, конечно, еще не готов. Лорен с тремя дочерьми Лейлы накрывают на стол, мальчики во главе с Арчи идут колоть дрова для камина. После утреннего дождя в воздухе сыро и прохладно, улицы словно вымыты, блестят как новенькие, травка изумрудная.

— Прямо как в «Домике в прериях», — говорю я, скребя морковку. — Разделение труда: женщины занимаются женской работой, мужчины мужской. А я-то думала, в шестидесятые с этим было покончено.

— А ведь так лучше, — отвечает Лейла, ногой закрывая дверцу духовки. — Я всегда мечтала, чтобы по воскресеньям вся семья занималась по хозяйству, нам ведь приходилось еще маме с папой помогать в магазине. Выходных у нас не было.

— Зато теперь у вас все в порядке. — Я кусаю сырую морковину. — Родители должны вами гордиться. Своего рода рекорд: четверо детей, и все четверо врачи.

— Кстати, они про тебя вчера спрашивали. — Она с грохотом роняет передо мной на стол жареную баранью ногу. — Давненько тебя не видели.

— Знаю. Все собираюсь заглянуть к ним в магазинчик, но на Толлкросс теперь машину приткнуть негде. — С наслаждением вдыхаю запах жареного мяса. — Ммм, вкуснотища. Как прошла свадьба?

Лейла заводит длинный рассказ про невесту, про обряд бракосочетания, про последующее веселье, дочери вставляют свои замечания: кто во что был одет, кто как себя вел, кто скандалил. Я слушаю и забываю про Тревора Стюарта, про сюрпризы, поджидающие нас в будущем, и только когда обед подходит к концу — мы сидим, отдуваясь, с набитыми животами, щеки у всех раскраснелись от смеха, — вдруг вспоминаю о своем деле. Все вместе убираем со стола, девочки бегут во двор прыгать на батуте, мальчики уходят слушать музыку к Марку, Арчи идет соснуть на террасу, обложившись воскресными газетами.

— Послушай, Лейла… — Я уже закончила мыть кастрюли, а Лейла ставит тарелки в посудомоечную машину. — Ты не против, если я быстренько кой-куда смотаюсь?

— Ты еще не рассказала, что случилось в пятницу. — Она достает из шкафа две чистые чашки, ставит на огонь чайник и добавляет: — Просто не хотелось говорить об этом при детях.

— Слушай, давай выпьем кофе, когда я вернусь? Всего часик, и я снова здесь.

— Куда собралась?

На лице такой искренний интерес, что сразу хочется ей все рассказать. Но сейчас меня этим не купишь.

— Надо срочно встретиться с инспектором О’Рейли. Узнать результаты криминалистической экспертизы. — Вот ведь вру как сивый мерин и глазом не моргну. — Ладно, соврала, извини.

— А тогда что? Что-то еще случилось? Выкладывай! — хватает меня за руку Лейла. — Лив, ты ведь мне все скажешь?

— Нет, больше ничего не случилось, честное слово. Это, конечно, бред, но все-таки… — Я гляжу на нее во все глаза. — Понимаешь, мне обязательно надо убедиться, что не я виновата в том, что с нами происходит.

— Не ты? Как тебе такое в голову пришло?

— Я, наверное, совсем уже чокнулась, — целую я ее в щеку. — Все расскажу, когда вернусь.

— Тогда не спеши, выясни все как следует, — озабоченно говорит она. — Когда сможешь, тогда и приходи. Арчи всегда закинет детей к тебе.

Я благодарю ее и еду домой. В психиатрической клинике работает Фил, раньше я там частенько бывала, но это давно в прошлом. В воскресенье приемный день, стоянка наверняка забита, поэтому оставляю машину возле дома и иду пешком. На служебной парковке вижу автомобиль Фила. Из груди вырывается стон. Не дай бог сегодня с ним столкнуться. Рано или поздно, конечно, придется поговорить насчет летних каникул, но только не сейчас, да и вообще, лучше как можно позже. Как и многие клиники по всей Британии, Эдинбургская состоит из нескольких корпусов старой и новой постройки. Я рассчитываю отыскать Тревора в отделении интенсивной терапии для взрослых и направляюсь прямиком в регистратуру. Дежурная сестра сообщает, куда идти — в самый конец длинного коридора, а там вверх по лестнице. Вот и кабинет Фила, чуть не бегу на цыпочках мимо закрытой двери и поскорей сворачиваю за угол. Дежурная по этажу моя старая приятельница, мы знаем друг друга много лет. Она работает здесь почти столько же, сколько и Фил, и мы на «ты».

— Лив! — Она поднимает голову от бумаг. — Сколько лет, сколько зим! Каким ветром сюда занесло?

— Привет, Салли. Надо повидаться с Тревором Стюартом.

— А разве он твой пациент? — недоуменно смотрит она на меня.

— Нет. Он друг одного моего больного, лежачего, и я обещала навестить его, узнать, как дела.

В детстве, как и всякая девчонка, я умела врать напропалую, не моргнув глазом, но чтобы сейчас, в моем возрасте. Слушаю себя и удивляюсь.

— Надо же, как ты о своих больных заботишься.

Выходит из-за стола, идет в комнату отдыха, я за ней.

Там включен телевизор, и из семерых сидящих шестеро, похоже, спят, и только один смотрит в экран.

— Кстати, поздравляю с наградой. Мы все здесь голосовали за тебя.

— Спасибо. Теперь хоть про наш центр стало известно, а это, сама знаешь, полезно в вопросах финансирования.

— Вон он, твой Тревор, в углу сидит, — указывает она на мужчину. Он развалился в кресле с прямой спинкой, обитом немарким клеенчатым материалом под кожу, такие кресла часто встречаются в домах престарелых. — Пытаемся организовать для него дом инвалидов, но сама знаешь, как трудно пробить койку.

— Выглядит старше, чем я думала.

Даже издалека я вижу его совершенно седые волосы, спину колесом, как у больного остеоартрозом.

— Да, не подумаешь, что ему всего пятьдесят, — соглашается Салли. — Совсем за собой не следит. Восемнадцать лет назад потерял жену, и вот результат: спился бедняга.

Ничего удивительного, что после смерти Сэнди он запил. Не он один в такой ситуации старался утопить горе в вине. Жаль только, что не смог оторваться от бутылки, ведь был еще совсем не старый.

— А за что его сюда сунули? — спрашиваю я, а сама думаю: небось, накачали лекарствами, вот он сейчас такой и тихий.

— Совсем крыша поехала — размахивал ножом, хотел зарезаться, что ли. Ну, у нас через несколько дней успокоился.

— Сильно пичкали таблетками? Что давали?

— Да нет, вполне умеренные дозы антипсихотиков, и вот, сама видишь.

— То есть у него не самый плохой день? Он всегда такой? — (Она печально кивает.) — Я ненадолго. Передам привет от друга, и все.

— Да, пожалуйста. Если он что-нибудь ответит, считай, тебе повезло. — Она поворачивается, готовая вернуться на свое место. — Загляни перед уходом.

— Обязательно.

Крадусь к Тревору, стараясь не разбудить остальных. Вероятность того, что этот человек пытался отравить Робби, проник к нам в дом и написал на стене слово «убийца», крайне мала, но мне нужно заглянуть ему в глаза и самой убедиться, что это сделал не он.

Тревор дремлет, опустив голову на грудь, дыхание хриплое, на кофту с толстыми круглыми пуговицами стекает слюна. Когда-то у моего отца была такая же кофта, но, слава богу, его ждал не столь ужасный конец, да и вообще, Тревор всего на каких-нибудь восемь лет старше меня. Подвигаю стул, сажусь перед ним.

— Мистер Стюарт…

Даже не шевелится. Вокруг него облако вони, будто что-то гниет, носом стараюсь не дышать. Осторожно касаюсь его колена, он поднимает голову; движения медленны, словно под водой. Вглядывается в мое лицо слезящимися глазами. Редкие ресницы, радужная оболочка голубая на фоне грязновато-белых с прожелтью глазных яблок. Мелькает не то чтобы искра узнавания, нет, просто мимолетный интерес, но и он сразу гаснет, и Тревор снова впадает в дремотное состояние.

Нет, он меня вовсе не узнал. Пытаюсь разглядеть хоть тень того человека, которого я помню. Но он ничем не похож на прежнего мужчину с румянцем на щеках, которого в последний раз я видела восемнадцать лет назад, когда ему сообщили, что жена умерла. Да, в тот момент он был совершенно убит известием, но я никак не ожидала, что он так никогда и не оправится.

— Меня зовут Оливия Сомерс. Я пришла навестить вас.

Глаза его закрыты, но язык тяжело ворочается во рту, словно он пытается что-то сказать.

— Мистер Стюарт, — снова треплю я его по колену. — Вы меня помните? Моя девичья фамилия Нотон, я ухаживала за вашей женой Сэнди.

Имя жены его я произношу довольно громко, но даже это не производит на Тревора никакого впечатления. Голова падает, подбородок снова упирается в грудь. Через секунду голова валится набок, и раздается храп.

— Он у нас много спит, — слышится женский голос рядом. Длинные, давно не мытые волосы, тощая, как трость; она подносит к губам воображаемую сигарету и жадно затягивается. — Замариновали под завязку.

Принимается кашлять, сплевывая мокроту себе на рукав. Кашель будит еще одного больного, он смотрит на меня сначала испуганно, потом с развратной улыбкой начинает часто двигать рукой, словно мастурбирует.

Снова гляжу на Тревора; он уже крепко спит. Господи, этот человек и до туалета самостоятельно вряд ли дойдет, где ему совершать подвиги: надо выбраться вечером отсюда, дойти до паба, а там еще ухитриться подмешать Робби наркотик. Эта женщина права, он ни на что не способен, его организм отравлен алкоголем и лекарствами. В этом отчасти виновата я. Тяжелая мысль.

— Тогда до свидания, Тревор. Прощайте.

Касаюсь его плеча, встаю и направляюсь к дежурной сестре. Салли нигде не видно, и я, не останавливаясь, иду дальше. С души словно камень свалился: с моим прошлым недавние события никак не связаны. Но это чувство сохраняется недолго, на плечах снова тяжкий груз вины при воспоминании о том, что я причастна к смерти Сэнди и ее ребенка. Я хорошо помню слова профессора Фиггиса: «С этого момента все, что вы делаете, вы должны делать чуточку лучше. Мистеру Стюарту вы ничего уже не вернете, зато в будущем не допустите ошибок. И в заботе о людях станете примером для подражания».

Исполнила ли я это его напутствие? Не принесла ли я еще кому-нибудь зла?

Нет, я искренне надеюсь, что такого не было. Я вполне уверена, что отдавала всю себя каждому больному, который искал у меня помощи.

Иду по длинному коридору и, ярдов двадцати не дойдя до кабинета Фила, вижу, как открывается дверь. Не дай бог, застукает меня здесь. Вжимаюсь в стену, потихоньку ретируюсь за угол и снова попадаю в отделение. Я еще не привыкла к ужасной мысли, что он скоро женится, а сможет ли он на целых два месяца забрать у меня детей, мы еще посмотрим.

Прохожу по всему отделению, пытаюсь отыскать Салли. Нахожу ее у бельевого шкафа, она перебирает и складывает чистые простыни.

— Ну, удалось пообщаться? — спрашивает Салли.

— Нет, ты была права. Бедняга.

— И не говори.

— Наверно, к нему мало кто приходит.

— Дочка приходит почти каждый день, а больше никто.

— У него есть дочь?

Вот это номер! Соседи Тревора говорили, что он так и не оправился от горя после смерти супруги, и я поняла, что он так и не женился.

— А я и не знала.

— Ее отдали на воспитание в дом ребенка.

— А мать?

— Я же говорила, мать умерла.

Молчу, пытаясь сообразить.

— Так у него что, было две жены и обе умерли?

— Да нет, насколько мне известно, одна. — Салли складывает простыню в идеальный прямоугольник и кладет на аккуратную стопку таких же белоснежных прямоугольников, края у нее получаются строго параллельные. — Она умерла от рака мозга.

— Нет, этого быть не может… — Я прислоняюсь к деревянному стеллажу, в нос бьет густой запах больничного белья. — Ведь его ребенок умер.

Салли на секунду замирает с очередной простыней в руках, думает.

— Может, ты и права. Всех подробностей я не знаю. Только то, что мне рассказала Кирсти.

Кирсти. В памяти тяжело всплывает далекое прошлое: больница, юная женщина, такая чувствительная, я беру у нее кровь, а она рассказывает о будущем ребенке, о том, как они с мужем решили его назвать. В ушах звенит, я гляжу на Салли и чувствую, как на губах моих застывает мертвая улыбка.

— Сколько ей лет?

— В этом месяце будет восемнадцать. Она просила разрешения сводить отца куда-нибудь пообедать, но ты видишь, куда его поведешь, совсем плох.

Киваю, а сама чувствую, как у меня дрожат щеки.

— А она молодец, эта Кирсти. Ей повезло, попались хорошие приемные родители. Помогли поступить в школу сценического искусства в Ливингстоне. Наверное, талантливая девочка, из нее вышла настоящая актриса. Одна практикантка рассказывала, что месяц назад видела ее в постановке в театре «Лицеум». — Салли кладет последнюю простыню и смотрит на часы. — Пора делать об ход, раздавать лекарства. Ни сна ни отдыха нам, грешным, — улыбается она. — Приятно было повидаться. Я очень расстроилась, когда узнала, что вы с Филом разошлись.

Мне едва удается пожать окаменевшими плечами.

— Жизнь есть жизнь, никуда не денешься.

Прощаюсь, ноги сами несут меня в коридор, ступаю легко и осторожно, словно внизу не пол, а яичная скорлупа. Иду затаив дыхание, а извилины в мозгу раскаляются и чуть не искрят.

Значит, ребенок остался жив.

Ребенок Сэнди и Тревора — девочка, а не мальчик, как сообщила мне Лейла, и она выжила. Но ведь Лейла уверенно сказала, что ребенок умер. Не представляю, как она могла перепутать. Пытаюсь увидеть эту картину: она спрашивает о ребенке в отделении интенсивной терапии для новорожденных, ей отвечают, что ребенок умер. Лейла обязательно должна была назвать фамилию ребенка: Стюарт. Может быть, в тот день умер мальчик с такой же фамилией? Может быть…

— Оливия! — Окрик такой громкий, что я чуть не подпрыгиваю от испуга. Передо мной стоит Фил. — Ты ко мне?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— И как ты объяснишь, что толчешься у моей двери?

Нетерпеливый тон, раздраженные жесты выводят меня из себя, кровь бросается в лицо. Он смотрит мимо меня в окно и глубоко вздыхает, на физиономии написано: господи, как же с тобой трудно.

— Мне, конечно, очень жаль, ты, наверное, расстроилась, когда узнала, что я собираюсь жениться, но…

— Почему ты уверен, что каждое мое действие касается только тебя? — обрываю я его. — Я приходила к больному, а в коридоре стояла, потому что думала об этом больном, а тут ты… явился не запылился.

Он снова вздыхает, давая понять, что не верит ни одному моему слову. Он считает себя знатоком людских душ, тонким аналитиком мотивов человеческого поведения, и, что ни говори, его не убедишь в обратном.

— И я не собираюсь стоять тут с тобой и выяснять отношения, понятно? — Я отворачиваюсь.

— А детей куда дела?

— Дети у Лейлы.

Он плетется за мной до лестничной площадки.

— Нам все-таки надо поговорить о летних каникулах.

— Не здесь, — отрезаю я. — И не сейчас.

Злость душит меня, я не замечаю, как выскакиваю из клиники, иду по улице и оказываюсь возле дома. Отдышавшись, открываю дверь. При виде голой стены в гостиной напрочь забываю про Фила и мгновенно вспоминаю все, что только что узнала о ребенке Сэнди и Тревора. Иду на кухню, сажусь за стол, пытаюсь привести в порядок мысли. Нет, тут явное недоразумение. В больницах часто такое бывает: то информацию дадут неправильную, то фамилию перепутают. Но очень маловероятно, что так все и было, если учесть, что Лейла — врач, а отделение гинекологии, где она работала, расположено рядом с отделением интенсивной терапии для новорожденных. Ей надо было пройти по коридору и спросить прямо там, и она бы сама увидела младенца.

А если не было никакой путаницы, то Лейла мне солгала. Но зачем?

Есть только один способ узнать. Зову Бенсона, он забирается на заднее сиденье, и мы едем к Лейле. День прекрасный, дети все в саду. Девочки Лейлы, все в купальниках, протянули шланг, подключили разбрызгиватель и с визгом бегают вокруг, уворачиваясь от струй холодной воды. На травке, куда не долетают капли, лежит Марк в окружении вновь прибывших членов хоккейной команды. Все лениво машут мне, и я скорыми шагами иду к ним. Странно, что среди них нет моих детей.

— А Робби и Лорен где? — спрашиваю я.

— Кувыркаются на батуте, — отвечает Эмили, садится, скрестив ноги, на травку и гладит Бенсона. — И отец с ними.

— Ага.

Скорее всего, после разговора в клинике Фил помчался сюда, чтобы опередить меня и побеседовать с деть ми. Зря старается, я не собираюсь отговаривать их от поездки в Германию, не собираюсь рассказывать и то, что он скоро женится. Конечно, Фил мне не доверяет, но если они сами захотят провести с ним лето, я только за. Да, наш брак развалился, но я не хочу, чтобы мои дети потеряли отца.

— Робби рассказал нам про надпись на стене, — произносит Эмили, поднимаясь. — Дикость какая-то.

— Это точно. — Я гляжу на девочку, лицо у нее встревоженное. — Полиция взялась за расследование, надеюсь, скоро все разъяснится.

Бенсон тянет ее за шнурки, она отбивается ногой и смеется, потом, видимо, пугается и резко его отталкивает.

— Пошла прочь, глупая собачонка!

— Это он так, стращает, — успокаиваю я ее, потом направляюсь в дом. — Будет доставать, позови.

Лейла у окна, смотрит во дворик. Там на батуте сидит Фил, свесив ноги и болтая ими в воздухе.

— А-а, вернулась! — Она поворачивается ко мне, и мы обнимаемся. — Ты уж извини, — говорит она, показывая на Фила. — Только что появился.

— Ничего страшного.

Подавляю желание с места в карьер приступить к допросу о ребенке Стюартов, гляжу, что там происходит за окном, прислушиваюсь к разговору. Лорен с мрачным видом, как часто бывает в последнее время, когда с ней говорит отец, стоит возле батута. Робби лежит на нем и явно старается не глядеть на отца. Смотрит куда угодно, только не на него: на улицу, на небо, на дом, снова на улицу.

— Интересно, о чем он с ними толкует? — роняет Лейла.

— Забрасывает удочку насчет летних каникул, — отвечаю я. — А может, сообщает свежие новости.

— Какие новости?

— Женится на Эрике.

— Что-о? — Лейла складывает руки на груди, смотрит на меня недоверчиво, а потом сердито спрашивает: — И когда же?

— Летом.

— Выбрал время! Ведь вы совсем недавно развелись! — Она всплескивает руками, нестройно брякают серебряные браслеты. — И это в то время, когда тут такая каша заварилась! Совсем у мужика крыша съехала.

— Лично меня это мало волнует.

На лице ее вопросительный знак.

— Серьезно! Нужно, конечно, время, чтобы привыкнуть, приспособиться, но… — Я беру ее за руки. — Спасибо тебе за заботу и все такое. Я очень ценю, можешь мне верить. — Я киваю в сторону сада. — Просто не хочется, чтобы дети переживали.

Следуя моему взгляду, она снова смотрит в окно:

— Лучшего места не нашел, чтобы порадовать детишек.

Мы обе смеемся, потому что и вправду Фил выглядит совершенно нелепо: уселся на край батута, Робби то и дело ерзает, батут раскачивается, и Фил пытается удержать равновесие.

— Если честно, я просто… — Лейла умолкает, качает головой, а потом резко продолжает: — Никогда бы не подумала, что он такое дерьмо.

— Что ж, люди со временем меняются. И не всегда в лучшую сторону. — Я тычу пальцем в стекло. — Кажется, закончил.

Уходя, Фил машет детям. Лорен неохотно поднимает руку, на жест прощания это мало похоже, она словно хочет сказать: «Да уходи же скорей». Робби и вовсе не шевелится. Мне почти жалко беднягу Фила.

Почти.

Дожидаюсь, пока он скроется, потом выхожу к детям. Лорен смотрит на меня виновато.

— Все хорошо?

— Папа только что приходил, — отвечает она.

— Правда? — спрашиваю я с наигранным интересом. — И что же ему надо было?

— Опять говорил своим менторским тоном, — вступает Робби, закрываясь ладонью от солнца. — Никак не могу понять сути, когда он так разговаривает.

— Хочет, чтобы мы поехали с ним на каникулы в Германию, — говорит Лорен. Она подходит ко мне, становится рядом, слегка подталкивая меня бедром. — Лично я не знаю, что ответить. — Она теребит в пальцах длинную травинку. — А ты как думаешь, мам?

— Как я думаю… — Пару секунд я молчу. — Думаю, что решать вам. Но я считаю, вам обоим полезно будет пожить какое-то время с папой.

— Придется жить в доме Эрики. У нее там есть лошади. Или у ее родителей, я не поняла. Они в Германии. Эрика умеет ездить верхом. — Лорен бросает вконец истерзанную травинку на землю и, щурясь, смотрит на меня. — Эх, как было бы здорово, если бы ты с нами поехала. Хоть Робби будет рядом, и то хорошо. То есть я хочу сказать, мне вообще туда ехать не очень хочется.

На лице у нее все написано, ей и хочется, и не хочется, выражение меняется каждые две секунды, но я вижу: Фил проделал неплохую работу, она заинтригована.

— Летние каникулы длинные, — говорю я. — Первые две недели мы проведем в Ирландии. Мне надо помочь маме, поухаживать за ней после операции. Она наверняка станет раздражительна, надо будет потакать ей во всем, но вы с Робби поживете на ферме у дяди Деклана, поможете по хозяйству, нагуляетесь. После этого пара недель с отцом вам покажется раем.

— Ты так считаешь?

— Да, считаю. — Прижимаю ее к себе и гляжу на Робби, по-прежнему лежащего на батуте. — А вы что скажете, милорд?

— Пожалуй. — Он глубоко вздыхает, перекатывается на край и спрыгивает на землю.

— Что еще говорил вам папа? — интересуюсь я, когда мы идем к дому.

— Ты о чем? — подозрительно спрашивает Робби. — Говорил, что консультация у психотерапевта отменяется. Это правда?

— Думаю, да. Он не стал бы вас обманывать, сынок.

Лоб его морщится в раздражении.

— Я просто хотела знать, говорил ли он что-нибудь конкретное про поездку в Германию.

«Например, про свадьбу».

— Да нет, просто рассказывал, чем там можно заняться.

— Хорошо.

Сворачиваем за угол, видим, что Эмили с девочками помладше соревнуется, кто лучше пройдется колесом, Лорен бежит через лужайку, чтобы тоже поучаствовать. Робби становится на ворота, и мальчики стараются забить ему гол, и всякий раз, когда получается, беззлобно поддразнивают его. Так, отлично, дети при деле, самое время поговорить с Лейлой.

— Как им у тебя весело, — замечаю я, вернувшись на кухню, она все сидит на том же месте. — Минут десять можно передохнуть, пока они развлекаются.

— Я сварила тебе кофе. — Подруга подвигает мне чашку, я сажусь за стол. — Ну что, Фил сообщил им, что женится?

— Нет еще. Так что и мы помолчим, пусть сам скажет.

— Буду молчать как рыба. — Она подвигает ко мне стул. — Давай рассказывай. Куда ездила?

— В психиатрическую клинику.

— Правда? Зачем?

— Помнишь Тревора Стюарта?

— А кто это? — Она хмурится, глаза ее туманятся, пытается вспомнить. — А-а, тот самый Тревор Стюарт… Как давно это было…

Я пробую кофе.

— Да, тот самый. Я думала, он мог иметь отношение к отравлению Робби. Как увидела на стене надпись, так сразу вспомнила прошлое, когда я работала… Когда… — Зубы мои впиваются в губу. — Когда я фактически убила Сэнди Стюарт. Конечно, не нарочно, но все-таки… Кого еще у меня в доме можно назвать убийцей? Вот и решила навестить его, посмотреть, не сменил ли он адрес.

Лейла слушает открыв рот.

— Соседи сказали, что его поместили в психиатрическую клинику, и я ездила к нему.

— Лив, — Лейла касается моего плеча, — все это вряд ли имеет отношение к смерти Сэнди.

— Понимаю, связь сомнительная, но мне нужно было самой убедиться в том, что Тревор не предпринимал ничего, чтобы мне отомстить.

— Да что ты, восемнадцать лет прошло!

— Но сама посуди, в последнее время я стала в некотором роде известной личностью! Какая-то врачиха уморила твою жену, а ее вдруг прославляют, как какую-нибудь кинозвезду. Кого такое не разозлит?

— Может быть, но…

— И не важно, сколько лет прошло, это все равно очень неприятно и даже больно. Ну ладно, — вздыхаю я, — Тревор оказался совершенной развалиной. Даже чашку ко рту поднести не способен. Уж кто-кто, а он точно не мог отравить Робби или залезть к нам в дом. — Изображаю вздох облегчения. — Но я обнаружила кое-что еще.

— Что?

— Ребенок-то его не умер. — Не отрываю глаз от лица Лейлы и, ей-богу, будь я хоть в другом конце комнаты, увидела бы, как она смутилась. — Лейла!

Она смотрит в пол, губы крепко сжаты.

— Лейла! — трясу я ее за плечо. — Ты что, знала?

— Вот зараза! — Она поднимает голову, глядит на меня, из правого глаза сочится слеза. — Прости меня, Лив.

Теперь моя очередь смотреть на нее с отвисшей челюстью.

— Так ты обманула меня?

— Не надо было этого делать. Я не хотела! — Она протягивает ко мне обе руки. — Честное слово, не хотела!

— Тогда зачем?.. Зачем, черт возьми, тебе понадобилось врать?

— Фил сказал, что вся эта история на тебя сильно подействовала: смерть Сэнди и еще ребенок, а Тревор вряд ли оправится от горя. Сказал, что ты совсем помешалась.

— Ничего я не помешалась! У меня была нормальная реакция! Нормальная, понимаешь? Всякому станет плохо, если он совершит что-нибудь подобное.

— Он настаивал, что это может подорвать твое здоровье. И когда сообщил, что Тревор Стюарт звонил тебе…

По спине бегут мурашки.

— Тревор звонил?

— Да, звонил. Хотел с тобой поговорить.

— Да ведь я оставила ему письмо с номером телефона! — кричу я. — Лейла, этому человеку нужно было помочь!

— Лив, если честно, кто угодно должен был ему помогать, только не ты. В больнице существует специальная служба, есть благотворительные учреждения…

— Господи! — Я совершенно потрясена. — Он ведь подумал, что я нарочно от него бегаю.

— Фил сказал ему, что ты плохо себя чувствуешь, и попросил не звонить больше.

— Значит, это его работа… Скотина! — Я с размаху хло паю ладонями по столу. — Да как он смел?

— Лив, прошу тебя, успокойся. — Лейла пытается взять меня за руки, но я не даюсь. — Лив, мы с Филом не всегда сходимся во взглядах, но тогда он действительно думал только о тебе.

— Да что ты? — Ладони горят, мне так больно, что приходится дуть на них. — Обращаться со взрослым человеком как с ребенком, по-твоему, правильно?

— Сама вспомни, в каком состоянии ты тогда была. Это сейчас ты такая вся уверенная в себе, а тогда разве ты что-нибудь понимала? Чуть аборт не сделала!

— А это еще здесь при чем?

Услышав мой ледяной тон, она вздрагивает и ежится.

— А при том… Просто хочу напомнить… Ты ж была не в себе!

— Я была в порядке, Лейла. — Я тычу пальцем себе в грудь. — Я была я, все у меня было на месте.

— Фил беспокоился, что ты ввяжешься во что-нибудь. Думал, скажешь Тревору, что виновата в смерти Сэнди, и только повредишь своей карьере. Ты же знаешь, как я отношусь к Филу, но тогда он искренне считал, что защищает тебя.

— А ты? Ты тоже так думала?

— Я думала… что ты совсем не заботишься о себе и о своем будущем ребенке. Вспомни сама. Ты была очень расстроена, а лишние волнения…

Ладно, поговорили, с меня хватит.

— Заботиться и контролировать каждый шаг не одно и то же, Лейла, а Фил этого не понимает. — Я встаю. — И знаешь что? Мне кажется, ты тоже не всегда это понимаешь. Спасибо за прекрасный обед. Я иду домой.

— Лив, не уходи так, давай помиримся, слышишь, Лив? Ну, пожалуйста.

Уже стоя у двери, я поворачиваюсь к ней:

— У Сэнди родилась девочка. Ее зовут Кирсти. И я собираюсь ее разыскать.

— Лив…

— И мне плевать, что ты думаешь. Я не сошла с ума. Попробуй только мне помешать. И не смей говорить об этом Филу, понятно?

Выхожу к детям. В груди вскипают горячие слезы негодования, поднимаются и жгут мне глаза.

9

В понедельник на утреннем приеме всегда много народу, сказывается воскресный отдых. Первый пациент заявил, что работал в саду голый по пояс, сосед увидел, заахал и посоветовал срочно сходить к врачу, мол, солнце плохо сказывается на родимых пятнах. Еще один жаловался на диарею, в просторечии — понос, «периодически донимает уже полтора месяца, и жена совсем запилила, сходи да сходи к врачу». А у последнего, пятнадцатого, что-то в груди побаливает, делаю кардиограмму, вижу явные нарушения в работе сердца, вызываю «скорую».

Прием заканчивается на час позже обычного, если не больше, и только в половине третьего могу сказать, что со всеми делами разделалась: больных приняла, рецепты распечатала, на электронные письма ответила, направления к специалистам выдала, а еще позвонила в хоспис справиться, как дела у моего пациента, у которого рак и которому недавно исполнилось восемнадцать.

Во время обеда в кабинет, как всегда, забегает Лейла, с ходу просит прощения за то, что обманула меня тогда насчет ребенка Сэнди. Я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, сразу хочется накричать на нее, но я говорю, что у меня полно работы, отворачиваюсь, она все понимает и выходит. Но через пять минут незаметно просовывает в дверь бисквитный пирог с шоколадом, мой любимый, вместе с карточкой. На ней нарисован медведь с букетом цветов, а внутри написано: «Прости меня, я была такая дура, я все эти годы дрожала от страха, что ты все узнаешь. Пожалуйста, прости. Лейла». Рядом с именем печальная рожица.

Мне, конечно, хочется немедленно простить ее, ведь ближе подруги у меня нет на целом свете, она так обо мне заботится, и о моих детях тоже. Но я на нее очень сердита. Как посмела она у меня за спиной сговариваться с Филом, обманывать меня? Она же мне как сестра, больно думать, что она затеяла что-то втайне. Конечно, все это пройдет, мы помиримся, но не сейчас. Тем более мне нужно все как следует обдумать.

Когда накануне днем я покидала ее, грудь жгли обида и боль, но у меня не было возможности уединиться и хорошенько обо всем подумать. Робби пригласил в гости Эмили и Эша, пять минут спустя мы были дома. Потом Лорен предложила съездить купить новые обои. Старшие остались слушать музыку, а мы с дочкой наведались в парочку магазинов. Лорен долго выбирала обои и наконец остановилась на ярких, с современным рисунком, а когда мы вернулись, все уже помирали с голоду. Эмили и Лорен занялись ужином, и я успела забыть и про дочку Сэнди, и про предательство Лейлы с Филом. Весь вечер мы болтали, играли в настольные игры. Все это выглядело достаточно подозрительно, словно все решили подбодрить, развеселить меня, но наплевать, я развлекалась от души. Когда Эмили с Эшем отправились домой, а Лорен уже лежала в кровати, Робби помог отодрать в гостиной остатки обоев, чтобы наутро все было готово для новых. В постель я отправилась около двенадцати ночи, совершенно выбившись из сил, куда уж там думать про Кирсти.

А теперь утренний прием закончился и появилась возможность поразмыслить, что делать дальше. Искупить мою вину невозможно, зато я знаю, что ребенок жив, и мне хочется убедиться, что у девочки все в порядке. Салли, кажется, говорила, что к своим восемнадцати годам девочка многого добилась и ее ждет неплохая карьера.

Интересно, в Интернете про нее что-нибудь есть? Я набираю: «Кирсти Стюарт, актриса», и появляется парочка ссылок. В одной про то, как она играла в театре «Лицеум», тут же приводится несколько цитат из хвалебных рецензий. В другой говорится, что она училась в так называемой Сандерсоновской академии под Ливингстоном. Выхожу на сайт этой школы, читаю: «Нашим учащимся предоставляются все возможности совершенствовать свои способности и подняться в избранной специализации, будь то танец, драматическое искусство или музыка, до высочайшего уровня».

Мобильник лежит на столе, звук выключен, но я вижу, что светится экран. Ага, это О’Рейли.

— Алло!

— Я вас не отрываю от дел? — слышно в трубке.

— Нет, у меня перерыв.

— Сегодня утром я снова беседовал с Тесс. Ее, оказывается, не так-то просто разговорить. Родители сообщили, что в школе у нее масса проблем и всю эту неделю она сидит дома. Как я и думал, отец захотел, чтобы присутствовал адвокат, зато она согласилась дать отпечатки пальцев. И еще…

Дальше я не слушаю. Точно вспышка молнии, в мозгу проносится смутная мысль. Надо что-то обязательно вспомнить, это очень важно. Да-да, школа. Школа и Тесс. Что-то такое говорила Лейла, когда я спрашивала у нее про Тесс. Что-то про вшей, про то, что ее мать безуспешно пытается от них избавиться. Да-да, Тесс ходит в школу-интернат, поэтому, наверное, никак не удается. На экране монитора под текстом, который я только что прочитала, подробности учебного процесса, а за этим идет: «Девочки старше четырнадцати лет в Сандерсоновской академии переходят на полное обеспечение и учатся в условиях интерната, чтобы иметь возможность заниматься вечерами по программе углубленного изучения танца, драматического искусства и музыки».

В Шотландии закрытые учебные заведения — редкость. Кажется, я где-то читала, что образование в подобных заведениях получает всего один процент детей. Тесс и Кирсти обе учатся в интернате. Очень интересно. Это о чем-то говорит? А вдруг они учатся в одной школе?

— …насколько мы понимаем, — завершает монолог О’Рейли.

— Да-да, спасибо, что позвонили. Давайте обсудим это немного позже. — Я прекращаю разговор, не дожидаясь ответа: мое внимание снова приковано к экрану монитора.

Сбоку вижу несколько кнопок, нажав на которые можно узнать все о жизни в закрытой школе, от бытовых условий до текущих новостей. Начинаю с первой кнопки и, быстро пробегая текст, не очень вчитываясь, прокручиваю страницу за страницей, вглядываюсь в фотографии: девочки играют на музыкальных инструментах, выступают на сцене, сидят с чашками горячего шоколада в своих комнатах. Надо во что бы то ни стало узнать, в этой ли школе учится Тесс, а если да, значит между ними есть связь. Как выглядит Кирсти, я не знаю, поэтому пытаюсь найти снимок с Тесс и, посидев минут десять, натыкаюсь на фото, под которым написано: «Ученицы четвертого класса репетируют выпускной мюзикл „Энни, хватай свою пушку“». Сердце усиленно бьется, к горлу подкатывает комок, дыхание перехватывает. Вот она, Тесс. Стоит вполоборота, улыбающееся лицо повернуто к камере. В руке губка, она накладывает на лицо сидящей перед ней девушки грим.

Не совсем понимаю, что все это значит, зато понимаю одно: я напала на некий след. Первое, что приходит в голову: Тесс Уильямсон и Кирсти Стюарт — один человек. Салли сказала, что Кирсти росла в нескольких приемных семьях и, очень возможно, ее удочерили. Это довольно легко проверить, ведь, если ее удочерили Уильямсоны, сменили ей имя и дали свою фамилию, то это, скорее всего, зафиксировано в медицинской карте. Я вхожу в базу данных клиники, нахожу карточку Тесс, прокручиваю: вот обязательные прививки, вот запись о рождении. Роды с кесаревым сечением, имя матери — Одри Уильямсон, Тесс у нее третья дочь. Об удочерении ни слова. Значит, версию о том, что Тесс и Кирсти — одно лицо, отбрасываем. Возвращаюсь на сайт академии. В этой школе учится более трехсот девочек в возрасте от семи и до восемнадцати лет, из них сотня детей старшего возраста находится на полном обеспечении, включая жилье. Кирсти скоро восемнадцать лет, Тесс шестнадцать, и, как старшие ученицы, они, конечно же, знают друг друга. Не исключено, что они подруги. И даже близкие.

Нажимаю кнопку «Контакты» в начале главной страницы, и на экране появляется номер телефона. Охваченная любопытством и мрачными предчувствиями, набираю номер на мобильнике, слышу несколько гудков, а потом жизнерадостный женский голос:

— Сандерсоновская академия сценических искусств. Слушаю вас.

— Здравствуйте. Я подумываю отдать свою дочь в ваше заведение. Нельзя ли как-нибудь заехать, познакомиться со школой поближе?

— Конечно! Минутку, сейчас взгляну на расписание директора.

Слышу, как открывается и закрывается дверца, шуршит бумага, потом удар, словно на пол упала тяжелая книга.

— День открытых дверей вы уже пропустили, но родителей будущих учениц директор принимает после обеда. Сейчас посмотрю… Завтра у нее окно в половине четвертого, вас устроит?

Быстренько подсчитываю. У меня прием заканчивается самое позднее в час. Днем женская консультация, но акушерка обычно справляется сама, ко мне обращается в исключительных случаях, если проблема серьезная.

— Да, — говорю я, — вполне.

Она записывает мое имя и телефон и спрашивает:

— Вы придете с дочерью?

— Нет, одна, если позволите.

— Разумеется. Не могли бы вы уточнить, какая область искусства ее особенно интересует?

Быстренько проглядываю сайт.

— Она у меня прекрасная музыкантша. Играет на скрипке и фортепьяно, но еще хотела бы приобрести актерские навыки.

Если честно, Лорен скрипку бросила, к фортепьяно тоже подходит не часто, только когда нужно откупиться, чтобы я разрешила отправиться к подружкам с ночевкой или посидеть за компьютером. А что касается актерства… В школе они ставят спектакли, но ей всегда достаются самые маленькие роли, и к большему она не стремится.

— Сейчас запишу. Это для того, чтобы в беседе с директором вы сразу перешли к делу.

— Большое спасибо и, надеюсь, до завтра.

Кладу трубку, секунды две сижу неподвижно, потом закрываю лицо руками. Что я делаю? Разве так нужно себя вести в этой ситуации? Затевать самостоятельное расследование, оставляя за собой липкий след лжи? Разве не нужно просто передать информацию О’Рейли, ведь он должен решать, есть ли в ней что-то серьезное?

«Нет, сначала я сама получу что-то конкретное, хоть что-нибудь», — говорю я себе.

«У тебя уже есть конкретная информация, — спорит со мной внутренний голос. — Ты убедилась, что между Тесс Уильямсон и Кирсти Стюарт есть связь. А Кирсти Стюарт — дочь Сэнди Стюарт».

Еще несколько минут сижу и размышляю. Нет, О’Рейли об этом сообщать рановато. Дело слишком личное. Я совершила роковую ошибку, и сначала надо выяснить, не вернулась ли она ко мне через много лет бумерангом. Прежде я не всегда понимала, зачем люди утаивают информацию от полиции, но теперь понимаю. Для того, чтобы кое-что проверить, ради самосохранения. Ситуация в моих руках, и пока не случилось еще что-нибудь, я надеюсь, что смогу держать все под контролем.

На следующий день прием идет четко по часам. Прошу коллегу, но не Лейлу, с ней мириться еще рано, в случае чего подменить меня на время женской консультации. До Ливингстона добираться не больше сорока минут, но на кольцевой частенько бывают пробки, и я выезжаю пораньше. По дороге продумываю, какие вопросы обычно задают родители: про учебный процесс, про экзамены, про условия занятий, про отношения среди учащихся, бывают ли конфликты, как на это реагируют педагоги, как в заведении заботятся о здоровье детей и так далее, — и когда сворачиваю с трассы, в голове уже готов полный список. До академии еще мили три по дороге, обсаженной каштанами, с обеих сторон стелются обработанные поля. Школа располагается в нескольких разбросанных как попало зданиях самых разных архитектурных стилей. Следуя указателю, направляюсь к самому старому из них, квадратному строению Викторианской эпохи, когда-то великолепному, но теперь несколько обветшалому, идеально симметричному, если не считать поздней пристройки сбоку — безобразной, с плоской крышей, торчащей, как карбункул на изящной ножке.

Ставлю машину на стоянке для гостей, через парадную дверь попадаю на небольшое стеклянное крыльцо, окруженное цветущими и благоухающими на солнце гардениями и бегониями. Дверь в школу из сплошного стекла, через нее хорошо виден вестибюль с изгибающейся лестницей и четырьмя дверьми по углам. Парадный вход оборудован вахтой, над которой замечаю камеру видеонаблюдения, все это резко контрастирует с интерьером, выполненным, скорее, в стиле середины двадцатого века, тогда как на дворе двадцать первый.

Нажимаю кнопку звонка и жду. Сердце бухает, словно хочет выскочить из грудной клетки, я очень беспокоюсь, что кто-нибудь из персонала меня узнает. Эдинбург совсем рядом, а присуждение премии «Женщина города» широко освещалось в «Курьере». Может, стоило представиться чужим именем, но тогда меня легко уличили бы во лжи, а пока я просто интересуюсь, не подойдет ли эта школа для Лорен. Ничего предосудительного я не делаю, если не говорить о том, что сотрудники школы потратят на меня драгоценное время. И законов не нарушаю.

Одна из четырех дверей открывается, из нее выходит девушка. Высокая блондинка не старше Лорен. Отпирает парадную дверь и улыбается.

— Здравствуйте, — говорю я. — У меня назначена встреча с вашим директором, мисс Бейкер.

— Входите. — Блондинка придерживает дверь, впуская меня. — Вам нужно отметиться у секретаря, миссис Твиди. Она вас ждет.

Иду вслед за ней по вестибюлю. Девочка будто нарочно слегка подпрыгивает при ходьбе, и конский хвостик сзади тоже скачет в такт ее шагам. Откуда-то неподалеку доносятся мелодичные звуки фортепьяно, но, как только мы входим в приемную к миссис Твиди, исчезают. В глаза бросается большая клетка в углу, а в ней два спаниеля, которые немедленно поднимаются на задние лапы и начинают лаять, отчаянно виляя хвостами.

— Мальчики! — кричит миссис Твиди, и они сразу умолкают. Она протягивает мне руку. — Вы, должно быть, миссис Сомерс. Добро пожаловать к нам в академию. Мисс Бейкер сейчас вас примет.

Миссис Твиди смотрит мне через плечо, где все еще стоит, прячась в тени, впустившая меня девочка.

— Ты можешь идти, Порция.

— Спасибо тебе, Порция, — благодарю и я.

Она отвечает отрепетированной улыбкой и вприпрыжку удаляется вверх по лестнице.

— Эти девицы обожают всякие сплетни, — говорит миссис Твиди. — Вся школа уже знает, что мисс Бейкер в данную минуту беседует с одним важным лицом. Из Лондона. — Последние два слова она произносит почти шепотом. — Мы очень надеемся, что двух наших старших девочек пригласят на пробы, для них есть роль в одном сериале. В каком именно, сказать не могу. Секрет. — Она выдерживает многозначительную паузу. — Могу только сообщить, что речь там идет об одной шотландской семье, которая оказывается на улице… В общем, двух наших девочек хотят посмотреть и послушать. — С блаженным видом она вздыхает и опускается в кресло. — Нам здесь скучать не приходится, миссис Сомерс.

— Охотно верю.

Наклоняюсь к собачкам, пытаюсь погладить их через прутья, а миссис Твиди тем временем рассказывает об истории школы, о ее выдающихся выпускниках, блиставших на телеэкране, в театре или прославившихся в области музыки. Звучит впечатляюще, и если бы у Лорен действительно был интерес к сценическому искусству, я при задумалась бы, не отдать ли ее сюда.

Два раза открывается дверь, выходят девочки с какими-то исписанными бумажками, и вот наконец выходит сама директорша. Она представляется, и мы идем с ней в гостиную. По виду ей уже за сорок, короткая, круглая стрижка темно-рыжих волос, лебединая шея. Осанка и стать бывшей балерины, движения на зависть легкие и свободные.

— Прошу вас, миссис Сомерс, — показывает она рукой на диванчик, обитый плотной тканью с узором из розочек. — Расскажите о вашей дочери.

Сажусь и пару минут рассказываю про Лорен, ничего не сочиняю, лишь слегка преувеличиваю ее любовь к музыке и актерству. Покончив с этим, задаю вопросы до тех пор, пока не появляется миссис Твиди с чаем и печеньем. Живот у меня начинает ворчать. Вспоминаю, что еще не обедала, и беру парочку печенюшек. Мисс Бейкер спину держит прямо, нога закинута на ногу, в руке чашка с черным чаем, мы продолжаем беседу, теперь уже, собственно, о ее карьере: Лондонский Королевский балет, потом преподавание в Глазго. Ломаю голову, как повернуть разговор к тому, что меня интересует, а меня интересуют учащиеся старших групп, в частности Кирсти Стюарт, но не задавать же такие вопросы в лоб… Так и не достигнув цели, послушно записываю в блокнот имена и телефоны учителей танцев в Эдинбурге.

— Может быть, вашу дочь больше интересует музыкальный театр? Но для поступления в нашу школу умение танцевать, разумеется, обязательное условие. Я понимаю, некоторые девочки считают, что самодисциплина, необходимая для овладения балетным искусством, груз слишком тяжелый, особенно после тринадцати, когда ими начинают интересоваться мальчики.

Где-то далеко звенит звонок.

— Ах, извините. — Мисс Бейкер встает. — Начинается урок, меня ждет класс. Но я попросила двух старших учениц провести вас по школе, показать что и как. Мне кажется, это наилучший способ ощутить атмосферу нашего заведения. — Она улыбается, и на правой щеке появляется ямочка. — К тому же они не станут скромничать перед вами, в отличие от меня. Так что, не сомневаюсь, вы узнаете все наши секреты.

— Прекрасно, — улыбаюсь я в ответ.

Действительно прекрасно, так мне гораздо легче узнать все необходимое про Кирсти, но, с другой стороны, я опасаюсь случайно столкнуться с Тесс, поскольку есть шанс, пусть и слабый, что она уже вышла на занятия. Если увидит меня здесь, неизвестно, как к этому отнесется, а я не хочу выдумывать очередную ложь. Не дай бог, выпроводят меня под белы ручки за то, что проникла сюда обманом.

Девочек, которых попросили провести меня по школе, зовут Бекка и Ариель. Обеим по пятнадцать, они заканчивают третий курс. Живые, симпатичные мордашки, болтают без перерыва. Они ведут меня в музыкальный блок, показывают театр («такой акустики, как у нас, нет ни в одной школе по всей Шотландии»), бассейн, игровые площадки («не смотрите, что мы такие худенькие, у нас тут все отличные спортсмены»), потом заходим в столовую.

— Вы не думайте, кормят нас здесь неплохо, — говорит Ариель, отбрасывая назад идеально подстриженные волосы. — Мама беспокоилась насчет питания, считала, что в интернатах кормят однообразно, да так, что и есть не захочешь, но здесь готовят вполне ничего.

Не прошу расшифровывать, что значит «вполне ничего», передо мной стоит четкая задача, я должна ее решить теперь или никогда. Нет времени на пустяки, я не прощу себе, если эта поездка пройдет впустую.

— Меня интересуют старшие группы, чем вы занимаетесь, как проходят занятия. Расскажите, пожалуйста.

— Пойдемте в комнату отдыха, — говорит Бекка. — Там фотогалерея, мы все и расскажем.

Звучит многообещающе, я иду за ними в комнату отдыха, большое помещение, где особенно строгого порядка не наблюдается. Несколько довольно потертых диванов, по полу разбросаны разнокалиберные коврики. В углу стоит столик, на нем чайник и тостер, рядом холодильник.

— Конечно, это не отель «Риц», — говорит Ариель.

— Зато довольно уютно, — отвечаю я. — А сколько здесь фотографий!

Одна стена целиком увешана фотографиями и газетными вырезками, и девочки подводят меня к ней.

— Интересно, тут есть Кирсти Стюарт? — спрашиваю я. — Недавно я видела ее выступление в театре «Лицеум», мне очень понравилось.

Школьницы переглядываются. К сожалению, мне не очень понятно почему, но чувствую, здесь что-то есть, но что?

— Вот ее фотография, — говорит Бекка.

Наклоняюсь к стене, гляжу на фото. Девочка в платье елизаветинской эпохи, с фижмами, и в парике стоит на сцене. Снято с большого расстояния, лица не разобрать.

— А вот еще. — Ариель тычет пальцем в другое фото.

На этот раз современная пьеса. На ней джинсы, рубаха в клетку. Смотрит в сторону от камеры, но в линии подбородка что-то знакомое, и в позе тоже. Впервые в голове мелькает мысль, что я ее где-то видела, и мне становится страшно. Но где? На улице возле дома? Вдруг она следила за нами, провожала меня до работы или детей до школы?

— Может сыграть все, что угодно, — говорит Ариель скорее язвительно, чем восхищенно.

— Хоть шекспировскую Офелию, хоть миллеровскую Кэтрин, — добавляет Бекка.

— Кажется, вы не очень-то ее любите, — закидываю я удочку.

Они снова обмениваются многозначительными взглядами.

— Она ужасная хулиганка, — говорит Бекка.

— У нас учится, на курс старше, одна девочка, ее зовут Тесс. И вот… — Ариель умолкает, качает головой. — То есть поймите меня правильно, тут, конечно, ничего такого, но только Тесс от нее всегда достается.

— Ариель, — предостерегающе вступает Бекка.

— Да так и есть! Правда, я не знаю, что она делает в нашей школе. Совсем не старается, по актерскому мастерству и по музыке у нее одни пары.

— Потому что она хочет стать гримером.

Бекка шагает дальше вдоль стены славы.

— А вот Келли Маклеод, — говорит она, указывая на еще одну фотографию. — Что-нибудь слышали про нее?

— Нет, пожалуй, — отвечаю я, а сама думаю про Тесс.

Меня нисколько не удивляет, что Кирсти ее задирает, у этой девочки действительно какой-то затравленный вид. Но главное для меня не это. Я отчетливо вижу связь между Тесс и Кирсти.

— Келли счастливая, уже не учится, — сообщает Ариель. — Уехала в Лос-Анджелес и в прошлом году сыграла в трех пилотных сериях для кабельного телевидения.

— До восемнадцати лет мало кто уходит отсюда, — замечает Бекка.

— А это Фрэнсис Скутер, — продолжает Ариель. — В школе ей предложили переменить имя, и она взяла новое, Эйми Фокс. Ей дали роль в радиопостановке. Кстати, как зовут вашу дочь?

— Лорен Сомерс.

— Звучит отлично, — одобряет Ариель. — Вообще, очень важно, как звучит твое имя. Вот смотрите, разве кто-нибудь стал бы всерьез воспринимать Мерил Стрип, если бы она выступала под именем, например, Кайли Сидкап? Или Бриттни Раск?

— Думаю, нет, — смеюсь я.

— Хороши привычные имена с какой-нибудь неожиданной черточкой, как, например, не просто Эмили, а Эмилия, не просто Элли, а Элисса, — поясняет Бекка.

— А это Кэрри Лофтус. — Ариель указывает на фото. — Обычное человеческое имя, но опять же фамилия дурацкая, так?

— Кто знал, что у вас за кулисами такие сложности, — говорю я, твердо намереваясь повернуть разговор в нужную мне сторону. — Значит, Кирсти не понадобилось менять имя?

— Фамилия у нее, конечно, не очень, но имя вполне ничего, приятное, — подхватывает Ариель.

Я киваю.

— Имя-то, может, приятное, а сама она… Про нее такого не скажешь, — добавляет Бекка.

— Если честно, тут почти все обрадовались, когда она ушла, потому что всегда забирала себе лучшие роли.

Так… Кажется, начинается.

— Значит, она уже закончила школу? — спрашиваю я.

— В Рождество.

— Учителя считали, что она у нас самая талантливая.

— Жаль только, что такая сучка.

— Вы о ней невысокого мнения. Неудивительно, что все обрадовались, когда она ушла. А сейчас чем она занимается? — Следующую фразу произношу как можно более небрежно, как бы ненароком: — Где она живет, в Эдинбурге?

— Кажется, в Слейтфорде.

— Ну да, напротив «Теско экспресс», в многоквартирном доме, — говорит Бекка. — Я знаю точно, моя мама видела ее там на прошлой неделе.

— Ты мне ничего не сказала, — обижается Ариель.

Они начинают обсуждать, как была одета Кирсти, есть ли у нее агент, правда ли, что она скоро уезжает в Лондон. У мамы Бекки, судя по всему, информации об этом было маловато, ничего нового я не узнаю, но у меня такое чувство, что в своем расследовании я сильно продвинулась. Теперь знаю, где она живет. Надо ли сообщить О’Рейли? Или лучше сначала встретиться с ней лично? Сейчас я почти уверена, что Кирсти имеет прямое отношение к нашему делу. Конечно, бывают в жизни совпадения, даже невероятные совпадения, но уж очень все сходится к тому, что Тесс и Кирсти играют важную роль во всем происходящем вокруг нашей семьи.

Девочки говорят, что им надо идти к чему-то там готовиться, отводят меня обратно к миссис Твиди, которая все сидит за своим столом и перекладывает листки.

— Ну как, вам у нас понравилось? — спрашивает она, бросая пачку бумаг на пол рядом со столом.

— Все было просто чудесно, — отвечаю я. — Получила огромное удовольствие.

— Я рада, что не зря приехали. — С довольной улыбкой она достает из какой-то кривой глиняной посудины ручку. — Давайте я запишу ваши координаты, мы пришлем дополнительную информацию.

— Я бы не прочь получить все прямо сейчас, — говорю я, не особенно желая попасть в список их адресатов.

— Да-да, конечно. Сейчас дам вам проспект и бланк заявления, но мы хотели бы пригласить вас с Лорен на какой-нибудь наш спектакль.

С этим уже не поспоришь, тем более меня и так мучают угрызения совести — в школе потратили на меня столько времени. Беру ручку, листок бумаги, пишу номер телефона и все остальное.

— Простите мое любопытство, — смущается миссис Твиди, — а вы, случайно, не та самая доктор Сомерс, которая на днях получила награду «Женщина города»?

— Да, — улыбаюсь я, продолжая писать.

— У меня мать живет в Эдинбурге, она говорила, что голосовала за вас.

— Очень любезно с ее стороны. Крайне важно, чтобы о нашем центре узнали, тогда появятся деньги, и мы сможем больше творить добрых дел.

Передаю бумагу с ручкой миссис Твиди и вдруг замечаю на шкафу с картотекой стопку альбомов выпускных классов. Мне приходит в голову, что здесь я найду более качественную фотографию Кирсти.

— Вы позволите просмотреть альбомы? — спрашиваю я.

— Конечно, пожалуйста. — Она тянется к стопке. — За двадцать лет вон сколько собралось. Вы какой хотите?

— Дочка просила поискать что-нибудь про Кирсти Стюарт. Месяц назад мы видели ее в «Лицеуме», и нам очень понравилась ее игра.

— О да, Кирсти — талантливая девочка. Дар перевоплощения изумительный. — Миссис Твиди понижает голос — видимо, от восхищения. — Одна из самых одаренных в нашей школе. Когда к нам поступила, была такая крошка, тихая, скромная, а вот на тебе. Нашла себя, как говорится. Ее мать умерла при родах, отец тяжко болен, а из нее вон что получилось, чудесная актриса! Оказывается, вот как бывает! Страдания бедных деток оставляют в душах незаживаемые раны, а это способствует пробуждению таланта. Я понимаю, мы все хотим, чтобы у наших малышей было счастливое детство, а выходит, что для актерских способностей это не всегда полезно. — Берет один из альбомов, остальные кладет обратно. — Вот он. Только что из типографии, снято как раз, когда был выпуск ее группы, выпуск две тысячи двенадцатого года. — Передает мне альбом, и я открываю его на первой странице. — У нее теперь агент в Лондоне. Мы многого от нее ждем. Да-да, она многого добьется.

Заглядываю в оглавление. Так, двадцать четвертая страница, ученицы делятся впечатлениями о времени, проведенном в академии.

— Слух у нее изумительный, способна воспроизвести любое произношение. Да что вы стоите, садитесь, пожалуйста, вот здесь вам будет удобно, доктор Сомерс! — указывает миссис Твиди на стул рядом с собачьей клеткой. — Если вы не против, я быстренько отправлю пару электронных писем, пока не забыла.

Усаживаюсь, оба спаниеля, виляя хвостами, подходят к решетке, хотят, чтобы я их погладила. Опускаю левую руку на прутья, правой открываю двадцать четвертую страницу. Выпускниц фотографировали каждую отдельно, как на паспорт, и на первых двух страницах в алфавитном порядке расположены фотографии девочек с фамилиями от А до Д, потом от Е до К и так далее. Добираюсь до буквы С. Кирсти Стюарт, я узнаю ее сразу. Она снята анфас, взгляд твердый, смотрит прямо в объектив. На губах играет загадочная, как у Моны Лизы, улыбка, волосы собраны в аккуратный конский хвостик.

У меня темнеет в глазах, перехватывает дыхание. Хочется кричать: этого не может быть, не верю! Крепко стискиваю челюсти, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Веки дрожат, изо всех сил сжимаю их, так что на черном фоне передо мной появляется багровое пятно. Считаю до десяти, снова открываю глаза и гляжу в альбом.

Нет, ничего не изменилось. Девочку на фотографии я прекрасно знаю. Это Эмили Джонс. Да, это Эмили Джонс, подруга Робби. Она приходит к нам в дом. Она ест у нас за столом. Она дружит с Лорен.

Так вот кто этот добрый самаритянин, воскресивший нашего Робби.

Мнимый добрый самаритянин, потому что по фото становится совершенно ясно: Эмили Джонс и Кирсти Стюарт — одно лицо.

10

Не тратя больше времени на пустые разговоры с миссис Твиди, торопливо прощаюсь, пулей вылетаю из здания школы и чуть не бегу к машине. Жуткая истина сияет перед моим внутренним взором во всей своей беспощадной наготе. Хорошенькая, жизнерадостная, всегда веселая Эмили, за которой бегают все знакомые Робби! Их мамаши тоже от нее без ума, потому что она «такая красотка, такая милая». Оказывается, она дочь Сэнди и Тревора. Открытие потрясает меня, ввергает в настоящую панику, порой кажется, что я теряю сознание, это настолько невероятно, что кружится голова.

Но постепенно, шаг за шагом, я выбираюсь из обрушившегося хаоса, аккуратно и осторожно нащупываю твердую почву под ногами: ахи и охи здесь не помогут, надо взять себя в руки и во всем разобраться, спокойно и трезво. В любой ситуации я не теряю способности мыслить логически, рассудок мой бесстрашен и всегда мне повинуется. Наблюдает, все замечает и фиксирует, как стенографистка, бесстрастно, не делая скоропалительных выводов, просто аккуратно запоминает факты. Сердце ка чает кровь со скоростью пять галлонов в минуту; дыхание глубокое, на случай если понадобится кричать или бежать, эндорфины несутся по венам, и если придется драться, я не почувствую боли. Нервы оголены. Слух обострился, зрачки расширились, волосы встали дыбом.

Снова звенит звонок, на этот раз девочки направляются в столовую, время пить чай. Сижу на месте не двигаясь, я достаточно далеко, меня вряд ли кто заметит. В конце очереди вижу Ариель и Бекку, Порция в самом начале. Тесс нигде нет. Интересно, ходит она в школу или все еще сидит дома. Визит ко мне на прием и ее разговор с О’Рейли ясно говорят о том, что она много знает об этом деле (или многого не знает) и страшно боится. И не исключено, что она к этому делу не имеет отношения. Тот вечер в пабе, где она видела Кирсти (Эмили), — не в счет. Да, она соврала, что учится в одной школе с Робби, но это, возможно, от смущения, замешательства, ей хотелось показать, что у нее есть серьезные основания спрашивать, как у Робби дела.

А вот с Эмили сложнее. Она записалась в хоккейный клуб в сентябре и с тех пор не раз гостила в нашем доме. Предпочитает тусоваться с мальчиками, но и с Лорен всегда была в прекрасных отношениях. Они с Лорен часто вместе выгуливали Бенсона, однажды она даже пригласила Лорен в кино. Не было ни малейшего повода подозревать, что она выдает себя за кого-то другого. Но на фотографии в альбоме выпускников ее лицо, в этом я не могу ошибиться. Что же происходит?

Сестра в психиатрической клинике говорила, что Кирсти кто-то удочерил… Может быть, Джонс — фамилия ее приемных родителей? Или она примеряет новое имя в качестве актерского псевдонима? Ариель и Бекка говорили, что имя, его звучание, для артистов имеет большое значение, об этом всегда много спорят, непросто найти псевдоним, который подходит тебе во всех отношениях. Но тут одна загвоздка: в качестве артистического имени Эмили Джонс звучит не очень-то. Довольно банальное и распространенное, в нем нет ничего особенного, нет той самой изюминки, о которой говорили Бекка и Ариель.

Мой мобильник лежит рядом с приборной панелью, и я вижу четыре пропущенных звонка от О’Рейли. В груди мерцает надежда. Он настоящий полицейский. И мне станет гораздо легче, если он скажет, что все мои домыслы — плод глубокой паранойи. Я хочу найти человека, который покушался на жизнь Робби, который забрался к нам в дом, но я распутываю дело непрофессионально. С тех пор как меня бросил Фил, сколько бессонных ночей я провела перед экраном телевизора (и растратила здоровья!), глядя, как какой-нибудь детектив по неявным уликам выходит на след злодея и раскрывает загадочное преступление. Этим теперь занимаюсь и я.

Стараюсь дышать ровно, надо успокоить нервы. Это я, Оливия Сомерс. Я простой врач, и жизнь моя ничем не примечательна.

Да, это так, если не говорить о том, что в короткий промежуток времени в ней случилось несколько любопытных событий: меня наградили престижной премией, кто-то покушался на жизнь моего сына Робби, а потом тайно проник в мой дом и испортил стену безобразной надписью.

— Хватит уже! — говорю я вслух.

Надо позвонить О’Рейли, надо проверить, что Робби и Лорен там, где им надлежит быть, и с ними все в порядке, а потом ехать в центр реабилитации. И не изображать из себя доморощенного детектива.

Но сначала я завожу двигатель, выезжаю за территорию школы и останавливаюсь на природе в стороне от трас сы. Номер О’Рейли я внесла в список важных контактов и звоню ему одним нажатием кнопки, мысленно скрестив пальцы, чтобы новости у него оказались хорошими.

— Какие новости? — спрашиваю я, едва услышав его голос.

— Никаких, — отвечает он. — Результатов экспертизы еще нет, но мы не смогли разобраться с отпечатками пальцев, потому что вы куда-то пропали.

— Не понимаю.

— Отпечатки пальцев. Мы же с вами договорились, вы захватите Робби и Лорен после школы и приедете в участок.

— В участок? — Что-то не припомню, чтобы мы с ним об этом говорили. — Простите. Совсем замоталась. Столько дел. Ни минутки свободной, я просто забыла.

— Я звонил вам в клинику, но к телефону подошел доктор Бедфорд.

Сердце мое падает. Адриан Бедфорд — тот самый врач, которого я попросила в случае чего подменить меня в женской консультации. Сказала, что мне надо срочно съездить в полицию, что меня вызывают по делу о нападении на Робби и проникновении к нам в дом.

— Он сказал, что вы отпросились с работы, чтобы встретиться со мной.

— Да.

— Если честно, я испугался, когда вы не ответили на звонки.

— Я выключила телефон.

— В вашей ситуации это неблагоразумно.

— Да, вы правы. Простите.

Лихорадочно шарю в мозгах, ищу оправдание, которым можно объяснить все разом. Но зачем оправдываться? Нужно откровенно все ему рассказать, и тогда я узнаю, что он думает о новых фактах. Да, придется выложить перед ним все свое прошлое, но что делать? Самой мне с этим не справиться. Если Кирсти (Эмили) представляет реальную угрозу моей семье, нужно сделать все, чтобы она и близко не подходила к детям. А если нет, можно наплевать и забыть.

— У меня была назначена еще одна встреча, и я не хотела говорить об этом на работе. Я ездила в Сандерсоновскую академию, где учится Тесс, и обнаружила, что еще одна девочка, которая у них там учится… — Я морщусь, как от боли. — В общем, еще давно во время студенческой практики мои действия послужили причиной преждевременной смерти одного человека. Эту женщину звали Сэнди Стюарт. Она была беременна, у нее обнаружили рак мозга… И я подумала, что тот случай может иметь отношение к последним событиям, вы же сами говорили про бывшего пациента Фила… И…

— Вы обнаружили какую-нибудь связь?

— Да… Вероятно… Думаю, да.

— А именно?

— Знакомая Робби по хоккейному клубу, та самая девочка, которая оказала ему первую помощь, тоже там учится.

— Эмили Джонс?

— Да. Но дело в том, что там она учится под именем Кирсти Стюарт, а Кирсти Стюарт — дочь той самой женщины, к смерти которой я имела отношение.

— Вы в этом уверены?

— Я видела ее фотографию.

— Может, они просто похожи?

— Нет. Это точно она.

— Хорошо. Найду ее адрес и вечером вызову на допрос. Послушаем, что она расскажет.

— А это обязательно? То есть…

Я думаю об Эмили, она мне очень нравится, я ее хорошо знаю, и если она действительно дочь Сэнди, то, может быть, лучше дать ей возможность сначала поговорить со мной.

— А можно сперва я с ней пообщаюсь?

— Зачем?

— Понимаете, тут много личного. Ее мать была прекрасным человеком, я последняя, с кем она разговаривала. Если Эмили… Или Кирсти… Делает все это из-за меня, то…

— Доктор Сомерс, — в трубке слышен усталый вздох, — если эта девчонка чуть не убила вашего сына, залезла к вам в дом и нанесла ущерб имуществу, ее надо остановить, пока она не наломала дров. Вы это хоть понимаете?

— Да, понимаю, но…

Молчу, размышляю о том, что юнцы вечно впутываются в какие-нибудь истории. Я в ее возрасте тоже не была образцом добродетели, и если бы в свое время не нашлись люди добрые и понимающие, могла бы пойти по кривой дорожке.

— Продолжайте, выкладывайте ваши «но», — говорит О’Рейли.

Но я вдруг вспоминаю про Робби, вспоминаю, каково мне было, когда он лежал в больнице, а я дрожала от страха, что он умрет. А через две недели, когда мы вернулись домой такие радостные, на стене гостиной нас встретила отвратительная надпись кровавой краской.

— Вы абсолютно правы, — говорю я. — И никаких «но». Прежде всего безопасность детей. Кирсти живет, кажется, в Слейтфорде, в доме напротив «Теско экспресс».

— Позвоню в школу и возьму точный адрес.

— Спасибо. Вы сообщите что и как?

— Конечно.

— Да, и насчет отпечатков. Мы с детьми можем заехать завтра.

— А сегодня, где-нибудь вечерком?

— Робби и Лорен сейчас с друзьями, а я тороплюсь в центр реабилитации. По вторникам и четвергам мое дежурство.

— Понятно. Тогда завтра во сколько?

— Можно после шести? Или поздно? Просто по средам у детей чаепитие с Филом.

— Нет, нормально.

— Спасибо. И простите, что подвела вас сегодня. Не знаю, как я умудрилась забыть.

— Просто думали не о том, о чем надо. — Он выдерживает секундную паузу, со значением, и я понимаю, что последует вопрос. — А в субботу, когда вы выходили из дома, тоже думали про Сэнди Стюарт?

— Да, — неохотно отвечаю я.

— А мне почему не сказали?

— Полагала, все это звучит неубедительно, притянуто за уши. Совсем не ожидала, что обернется правдой. Тогда я еще считала, что ребенок Сэнди умер. Молилась, что бы подозрения оказались моей фантазией.

— Так. В следующий раз, что бы вам ни показалось убедительным или неубедительным, притянутым за уши или еще за что-нибудь, знайте, надо немедленно сообщить мне.

— Да, я поняла. Простите.

Чувствую, что краснею. Кажется, получила хорошенький нагоняй. Закончив разговор, минуту сижу неподвижно и жду, когда щеки остынут. Конечно, он прав, нельзя ничего утаивать, но во всем этом столько личного, что трудно быть до конца откровенной.

Звоню Лорен. По вторникам и четвергам, когда я в центре, она после школы отправляется к Эмбер. Лорен сообщает, что они с Эмбер сидят за обеденным столом, делают домашнее задание. Выкладывает последние школьные новости, я жду, пока она выскажется, потом напоминаю, что приеду за ней позже, чтобы вещи собрала заранее и была готова.

Робби у Кэмпбеллов, они с Марком в его спальне, смотрят телевизор. Спрашиваю, как у него с уроками, он отвечает, что на завтра ничего не задали.

— Делай на послезавтра. Будет время перечитать и исправить ошибки.

— Это не в моем стиле.

— Очень жаль. — Следующий вопрос задаю, как бы невзначай, мимоходом: — Ты сегодня, случайно, с Эмили не встречаешься?

— Нет. Мы видимся только по выходным. А в чем дело?

— Да просто интересуюсь.

Думаю, говорить или нет, где я сейчас нахожусь и какое сделала открытие. Нет, лучше не надо, подожду звонка О’Рейли. Посмотрю, что он выяснит, а тогда, может быть, сяду с детьми и расскажу им про Эмили, которую на самом деле зовут Кирсти.

Включаю двигатель, еду в город, по дороге пытаюсь снова разложить все по полочкам. Суетиться нет никакого смысла, что случилось, то случилось. Теперь за дело взялся О’Рейли, и мне остается только ждать. Интересно, что бы я посоветовала, если бы ко мне на прием пришел человек, оказавшийся в моем положении? Я бы сказала что-нибудь вроде: «Да, случившееся с вами ужасно. Вы переживаете, хотите получить ответы на все вопросы. Но ради детей вы должны сотрудничать с полицией, лучшего не дано». А закончила бы так: «И не забывайте о своем здоровье. Вам надо успокоиться, постараться поменьше волноваться». Выписала бы снотворное на короткий срок и еще бы посоветовала почаще общаться с друзьями, побольше разговаривать с близкими. Ни в коем случае не нести этот груз в одиночку.

Хороший совет, надо помнить его. Так не хватает Лейлы, так хочется с ней поговорить. Она была рядом всю мою взрослую жизнь, дольше, чем даже Фил. Что с того, что она все эти годы скрывала от меня правду? Разве это сейчас важно?

Двое суток подряд я думаю о ее обмане, хватит уже, и так понятно, что это сейчас не важно. Лейла — моя лучшая подруга, она мне нужна, и уж кто-кто, а я знаю, что Фил способен убедить в своей правоте кого угодно. Не сомневаюсь, что тогда, много лет назад, у нее просто не было выбора, ей пришлось его послушаться. Вот приеду забирать Робби, обязательно поговорю с ней, возьму с нее обещание никогда больше меня не обманывать, и мы забудем прошлое.

Еду по брусчатке улиц Грассмаркета, протискиваюсь в узенький проход между домами и ставлю машину на стоянке. Не успеваю открыть дверь, как меня встречают радостные крики.

— Наконец-то, вот она! Вот она, наша героиня! — кричит Мартин, лицо его так и сияет. Похоже, он на взводе с вечера пятницы. — Ты только посмотри сюда!

Он протягивает газету «Эдинбургский курьер». На передовице фотография: Робби, Лорен и я у дверей Зала собраний. Вот мы стоим, разряженные в пух и прах, все трое улыбаемся, даже смеемся. Хорошо помню, как мы с Робби радовались, глядя, как волнуется Лорен, как бьет через край ее восторг, как она повторяет то и дело, что это «лучший день в ее жизни». Вглядываюсь в лица своих детей, и меня охватывает страстное желание защитить их от неведомой опасности, чувство это непоколебимо и прочно, как сталь. Я всегда знала, что люблю их, люблю отчаянно и безумно, но с тех пор, как от меня ушел Фил, это чувство стало еще крепче. Пусть личная жизнь в последний год покатилась под откос, но я делаю все, чтобы у детей жизнь была полна и прекрасна, чтобы впереди их ждало счастливое будущее. Как говорится в одной ирландской молитве: «Да будет дорога перед ними гладка, как скатерть, да пошлет им Бог попутного ветра, да хранит их десница Господня».

— У тебя сегодня полно народу, — говорит Мартин. — Но, по моим прикидкам, кое-кто пришел, чтобы просто погреться в лучах твоей славы.

— Послушай, Мартин, нас ждут пациенты, а у них совсем другое на уме.

Действительно, пора кончать этот славословный базар.

— Да ладно, — машет он рукой, — не скромничай.

Иду по коридору к своему кабинету, бросаю искоса взгляд в вестибюль. Он прав, там толпа народу, яблоку упасть негде. На два часа плотной работы, не меньше. По вторникам я принимаю без предварительной записи, это и привлекает наркоманов, которые после разгульных выходных вдруг принимают твердое решение завязать и начать новую жизнь. У нас есть программа поддержки таких людей, мы стремимся отбить у них тягу к наркотикам, помочь в трудоустройстве и получении нормального жилья. Путь этот долог и труден, и не со всяким пациентом получается его пройти, но есть и некоторые успехи. Вот, например, Уинстон. Это наш охранник и сторож, зарплата совсем маленькая, зато он получил разрешение поселиться в комнатке в самом конце нашего корпуса. Этот человек нашел свое место в жизни. Я его очень люблю.

— Кабинет к приему готов, доктор Сомерс, — говорит Уинстон, берет у меня куртку и вешает на крючок.

Здесь мой кабинет оборудован довольно скромно, не то что в клинике. Кушетка, рабочий стол, пара стульев, доска с проспектами о безопасном сексе и советами, как сберечь здоровье. Лекарства хранятся в шкафу, шкаф запирается на ключ, но воровать нет никакого смысла. Наркотиков нет, иголок, шприцов и прочего тоже, тем более денег, которые в кабинете никто не хранит, чтобы исключить малейший риск.

На столе чашка кофе и бутерброд.

— Боюсь, вам опять не удалось выпить чайку, — сокрушается Уинстон.

— От вас не скроешься, видите меня насквозь, — улыбаюсь я.

— Даю вам пять минут и запускаю первого, хорошо?

Молча поднимаю большой палец вверх — во рту кусок бутерброда, и Уинстон выходит в коридор присмотреть за порядком. В этом человеке бездна мудрости, мы все здесь, вместе взятые, мизинца его не стоим. Никто, кроме него, не может так легко уговорить рассерженного или расстроенного клиента не устраивать драки, а сесть на стул и успокоиться.

Вечер проходит быстро. Контингент, как всегда, довольно однороден — состоит из тех, кто еще на что-то надеется, и совсем отчаявшихся. Моя работа заключается, в частности, в том, чтобы убедить отчаявшихся, что еще не все потеряно, что можно переменить жизнь к лучшему, не сразу, конечно, но шаг за шагом, постепенно.

В конце приема кто-то звонит, Мартин снимает трубку и, не прерывая разговора, жестом подзывает меня и тычет пальцем в цифру в блокноте: 20 000 фунтов стерлингов.

— Фантастика! — в восторге шевелю я губами.

Еще бы не радоваться, ведь с деньгами, которые мы собрали в пятницу, наш центр обеспечен на два года, все наши планы вполне могут осуществиться. Уинстон провожает меня до машины, сажусь, мы смотрим друг другу в глаза.

— С вами все в порядке, доктор Сомерс?

Машинально собираюсь выдать что-нибудь оптимистическое, но… Я врач, многое повидала в жизни, и мне кажется, понимаю, что судьба, нередко принимающая об лик нашей собственной глупости, может обрушить на нас любое несчастье, понимаю, что люди часто бывают злы и несправедливы друг к другу. По большей части мне удавалось избегать людской злобы. Но после того, как чуть не отравили Робби, появилось чувство, будто меня силком втащили в какой-то иной мир, куда более опасный, где будущее зыбко и не зависит от наших усилий.

— Возможно, скоро обнаружится, кто подмешал Робби наркотик, — отвечаю я и вдруг ни с того ни с сего добавляю: — Мне кажется, я уже знаю, кто это сделал, правда, не на сто процентов уверена. — Делаю паузу. — И если я, не дай бог, права, значит отчасти я во всем виновата. А не права — тоже не дай бог, потому что я очень хочу, чтобы все это скорей прекратилось.

Уинстон кивает с таким видом, будто совершенно все понял. Засунув руки в карманы мешковатых штанов, он раскачивается взад и вперед и не отрывает от меня взгляда.

— Кажется, вас разрывают на две половинки?

— Да.

— На вашем месте, доктор Сомерс, я прислушался бы к шепоту сердца. — Он говорит это тихим мягким голосом, но слова его жгут, как острый перец. — Я видел, как вы обращаетесь с людьми. У вас есть природное чутье… — Он стучит кулаком в грудь. — Вы уж поверьте.

— Спасибо, Уинстон, — отвечаю я без улыбки, слишком серьезен наш разговор, и в благодарность за совет протягиваю руку и касаюсь его плеча. — Спасибо.

По дороге за детьми отгоняю невеселые мысли громкой музыкой. Сначала заезжаю за Робби, чтобы заодно спокойно поговорить с Лейлой, но ее нет дома, ушла на фитнес. Лорен поджидает меня у окна и, как только видит мою машину, выбегает из дома. Она отчаянно размахивает фотографией из «Эдинбургского курьера».

— Это Эмбер дала мне для моего альбома.

— Какого альбома? — спрашивает Робби.

— Я заведу альбом. Почем знать, может, про нас еще напишут в газете. Когда маму снова наградят.

Дома нас встречает возбужденный Бенсон, и голая стена в гостиной напоминает (будто я нуждаюсь в напоминании) о том, что О’Рейли сейчас допрашивает Эмили. Иду прямиком на кухню, освобождаю посудомоечную машину, потом барабанную сушилку и аккуратными стопками складываю белье на стол.

— Мам, а это еще зачем? — удивляется Лорен, доставая из моей сумки брошюру академии.

— Это для одной моей пациентки, — вру я напропалую, уже нисколько не удивляясь открывшемуся во мне таланту.

— Она хочет стать актрисой?

— Ее дочь хочет стать актрисой.

— А мне это занятие совсем не нравится. — Лорен кладет брошюру обратно в сумку. — Пока сама не знаю, кем хочу стать.

— Узнаешь, у тебя еще много времени.

— Зато знаю, кем не хочу стать.

— Для начала и это неплохо.

— Не хочу стать врачом или медсестрой, вообще не люблю больницы.

— Ничего страшного. — Я передаю Лорен стопку белья. — Работа в больнице, конечно, благодарная, но тяжелая, и физически, и психологически.

— А можно Эмбер в субботу придет к нам с ночевкой?

— Одна или со всей бандой?

— Одна. — Она держит белье на вытянутых руках и секунду молчит. — Нам с ней надо кое о чем поговорить.

— Да?

— Ничего особенного, — прикидывается она невинной овечкой.

— Лорен, ты прекрасно знаешь, что бывает, когда девочки начинают делиться на пары. Неизбежно кто-то чувствует себя лишним.

— У нас ничего такого не будет! — Она бежит наверх, я иду за ней до лестницы.

— Я еще не сказала «да»! — кричу я вслед. По дороге обратно на кухню вижу, что Робби стоит у двери в гостиную и разглядывает стену. — Что такое, сынок?

— Да вот думаю, что будет в следующий раз? — качает он головой. Робби поворачивается ко мне. И сразу видно — передо мной семнадцатилетний юнец. Куда-то исчезла бравада, напускное равнодушие («подумаешь, ну и что?»), вместо этого нервозность в лице, которую прежде я не замечала. — Ей-богу, не знаю, что я такое натворил, за что мне это?

— Дорогой ты мой, — обнимаю я сына, и он прижимается ко мне, лицом тычется в шею. — Я абсолютно уверена, что это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к твоим поступкам, ни к твоим словам. А еще я уверена, что скоро полиция во всем разберется, это вопрос времени.

Он отстраняется, подходит к дивану:

— А инспектор О’Рейли что говорит?

— Криминалисты работают с отпечатками пальцев. Кстати, завтра надо сходить в участок оставить и наши отпечатки.

— Значит, в сущности, у них ничего нет?

— Ну-у… Инспектор О’Рейли работает, ищет улики… Пока рано говорить что-то определенное.

Робби перегибается через спинку дивана и берет пульт.

— Поскорей бы их нашли. Не дай бог, еще что случится.

Собираюсь что-то сказать, лишь бы его успокоить. Нет, лучше не надо, мои слова прозвучат впустую, их нечем подкрепить, реальных фактов все равно маловато. А свои соображения лучше держать при себе, пока не получим известий от О’Рейли. Приходит время ложиться спать, а он все не звонит. Можно только предположить, что допрос Эмили затянулся несколько дольше, чем он сам ожидал. Забираюсь под одеяло, выключаю настольную лампу, лежу с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Сквозь щель в занавесках с улицы в комнату сочится свет, светлый лучик рассекает потолок надвое, как трос, по которому идет канатоходец, а с обеих сторон таится мрак, готовый поглотить его, как только он потеряет равновесие и упадет.

Наступает рассвет нового дня. Погода явно испортилась. Идет дождь, по тротуарам бегут потоки воды, в вестибюле то и дело щелкают мокрые зонтики. О’Рейли звонит за десять минут до того, как я собиралась пригласить в кабинет первого больного. Немедленно отвечаю, прижав аппарат к уху.

— Ну, как у вас все прошло?

— В общем, насчет Эмили Джонс вы оказались правы, это действительно Кирсти Стюарт. Она и не пыталась это отрицать. Сказала, что назвалась Эмили Джонс потому, что Эмили ее второе имя, а имя Кирсти ей никогда не нравилось, а еще потому, что очень привязана к своим приемным родителям, их фамилия Джонс. Кажется, она сейчас оформляет официальную смену фамилии.

— И она во всем призналась?

— Нет. Похоже, сама искренне удивилась, когда я предложил вашу версию.

— Похоже?

— До конца убедить меня в этом она, конечно, не смогла. Она производит впечатление девочки очень смышленой, и если иметь в виду, в какой школе она училась… Я не мог отделаться от ощущения, что она испытывает на мне свои актерские приемчики. Невозмутима, совершенно спокойна, готова отвечать на все вопросы — и тут вдруг пугается и пускается в рев.

— Вы говорили о смерти ее матери?

— Нет. Просто спросил, нет ли у нее причин испытывать к вам вражду. Она удивилась и сказала, что нет.

— Не исключено, что она не знает, как умерла ее мать. О таких вещах у нас не принято распространяться… Хотя Тревору, ее отцу, кто-нибудь мог сообщить, сестра, например, или дежурный врач.

— И что ему могли сообщить?

— Не знаю. Что-нибудь типа того, что у его жены была неправильная реакция на лекарство. Я тогда хотела рассказать Тревору всю правду, была готова отказаться от карьеры врача… Но не сделала ни того ни другого. Отказываться отговорили, с Тревором обвели вокруг пальца.

— Как это?

— Мой профессор сказал, что бросать карьеру нет смысла. А с Тревором я пыталась побеседовать, но Фил за моей спиной сделал все, чтобы наша встреча не состоялась.

— Ох уж эти мужья… Кто их только придумал?

Улыбаюсь, оценив попытку О’Рейли поднять мне настроение.

— Так что теперь? — спрашиваю я.

— Она охотно оставила отпечатки пальцев, но они вряд ли пригодятся, ведь она часто бывала у вас в гостях. Мы побеседуем с преподавателями в академии, проверим базу данных, не засветилось ли ее имя в связи с другими преступлениями. Если это она, то ведь у кого-то же она должна была купить бутират. Удастся доказать, что она имеет отношение к наркотикам — получим зацепку.

— Девочки, которые показывали мне школу, говорили, что у Кирсти с Тесс нелады, Кирсти ее задирает.

— Хорошо. Я и это проверю. А вы пока будьте с ней поосторожней. Не пускайте в дом… И мне кажется, Робби и Лорен надо сказать, что она реальный подозреваемый.

— Ладно, — отвечаю я.

Но как им об этом скажешь? Оба любят Эмили, очень даже. Каково им будет узнать, что она и есть тот самый человек, который чуть не насмерть отравил Робби? Придется поведать, кто она такая, как связана с моим прошлым. Да, разговор предстоит непростой.

— Насколько вы уверены, что это именно она?

— У нее есть мотив, средства и возможность. Вероятность, что за этим стоит она, очень большая.

Он напоминает, что ждет нас сегодня в полицейском участке, я отвечаю, что помню. На этом разговор окончен, я иду в кабинет к Лейле, мне сейчас, как никогда, нужно, чтобы меня кто-то успокоил и утешил, но дверь заперта, и я вспоминаю, что у нее сегодня выходной. С коллегами у меня прекрасные отношения, но, увы, близких друзей среди них нет, и напрягать их своими проблемами было бы не очень тактично. Нечего делать, надо отвлечься работой. Стараясь не выглядеть слишком угрюмой, начинаю прием. Потом звонит Фил, сегодня его очередь забирать детей из школы.

— Дети знают, что я за ними приеду? — спрашивает он.

— Да. Послушай, ты не мог бы подбросить их к полицейскому участку? У нас должны взять отпечатки пальцев.

— Без проблем. О’Рейли там будет?

— Да.

— Отлично. Заодно узнаю, как идет расследование.

«Мог бы и у меня спросить».

— Ты собираешься сообщить детям, что женишься?

— Да. Эрика завтра посидит дома. Пойду с ними погулять и все расскажу.

Интересно, о ком он больше заботится, о детях или об Эрике. Скорее всего, об Эрике, еще не известно, как эту новость воспримут ребята, могут и нагрубить ей, но я стараюсь не нарушать принцип презумпции невиновности.

— Прекрасная мысль. Тем более гулять они предпочитают только с тобой. Чтобы вам никто не мешал общаться.

— С чего ты взяла?

— Они сами говорили. Особенно Лорен.

— А мне она ничего не говорила.

— Фил, ей одиннадцать лет. У нее в душе идет страшная борьба. Ей хочется, чтобы родители были вместе, а это невозможно. — Я ненадолго замолкаю. — В ее глазах отец бросил семью, и она боится быть с тобой откровенной — вдруг ты не захочешь больше с ней видеться?

— Вот поэтому я и хотел, чтобы они сходили к психотерапевту, — вздыхает Фил.

— Не думаю, что им нужен психотерапевт. Им просто хочется больше общаться с тобой без посторонних.

— Совместная опека все бы решила.

— Вряд ли они готовы.

— Они? Или ты?

— Да я не об этом. И вообще, не собираюсь обсуждать с тобой эту тему.

Мы холодно прощаемся. До четырех оформляю направления к врачу и занимаюсь другой бумажной работой. Вдруг пищит мобильник: пришла эсэмэска. Вижу, что от Эмили, сердце стучит с удвоенной частотой.

Нам очень надо поговорить. Давайте встретимся. Пожалуйста.

Гляжу на экран почти целую минуту, размышляя, отвечать или проигнорировать. Если Эмили действительно подмешала наркотики Робби, то я не собираюсь выслушивать ее извинения и оправдания и уж точно не собираюсь прощать ее. Злобная и отвратительная месть. Робби мог умереть.

«А ведь без доказательства нет вины. Ты же всегда верила в этот принцип».

Это говорит во мне голос разума, и ведь правда, хотя улики против нее, не исключено, что она ни при чем. Кирсти девять месяцев приходит к нам в гости, мы не видели от нее ничего дурного. Она положительно влияет на Робби и к Лорен относится прекрасно. Она еще совсем молоденькая, у нее было трудное детство, а уж мне ли не знать, что это такое. Не уверена, что могу помочь, но я не желаю ей зла, и если она хочет поговорить, большого вреда от этого не будет.

«Это может повредить расследованию», — напоминает мне голос разума.

Да, О’Рейли вряд ли понравится, если я побеседую с ней раньше, чем он, но ведь он уже допрашивал ее и отпустил, не предъявив обвинения. И все же не хочется перебегать ему дорогу. Звоню ему, но мобильник переключен на автоответчик. Звоню в участок, и женщина-констебль сообщает: он весь день в суде, что передать?

— Ничего, — отвечаю я, — позже сама с ним свяжусь.

Тут я вспоминаю слова Уинстона: надо больше доверять своему сердцу, и ответ приходит сам собой: я должна это сделать ради Сэнди. Я находилась рядом, когда она умирала, и даже не будь я виновата в ее гибели, в знак уважения и в память о ней я не должна пренебрегать просьбой ее дочери. Не всякий раз, конечно, но сейчас, когда Эмили просит меня о встрече, было бы жестоко с моей стороны отказать.

Посылаю ей эсэмэску:

Да, я готова встретиться.

Она отвечает немедленно:

Вы можете зайти ко мне домой? Прямо сейчас? Буду через двадцать минут.

Эмили посылает мне адрес, я выхожу из клиники, сажусь в машину и мчусь через весь город в район Слейтфорд. Идет сильный дождь, дворники на ветровом стекле работают на всю катушку. Думаю о детях, они, наверное, сидят сейчас с Филом в ресторане, и мне становится тревожно: как они отнесутся к новости, которую собирается сообщить мой бывший муж? А тут еще эта встреча, неизвестно, что она мне сулит. Любопытно, конечно, что скажет Эмили, и вместе с тем тревожно, не ставлю ли я под угрозу расследование.

Оставляю машину возле многоэтажки и по мокрому тротуару шагаю к «Теско экспресс». На мне одежда, в которой я работаю: практичный костюм с юбкой, колготки и туфли, удобные и довольно приличные. От потоков воды меня наполовину прикрывает зонтик, но дождь проливной, и уже через минуту юбка промокает насквозь, а тут еще проезжающие машины все колготки забрызгали грязью. Вот тебе и шотландское лето. Редкие прохожие шагают, втянув головы в плечи.

В доме, где живет Эмили, один парадный вход на восемь квартир. Рядом с четырьмя кнопками звонка таблички с фамилиями, но Джонсов или Стюартов среди них нет, остальные четыре безымянные. Надо было спросить номер квартиры. Звоню по мобильнику. Автомат отвечает, что ее телефон выключен. Ладно. Мне приходит в голову, что квартиры без табличек, скорее всего, сдаются. Домофон не работает, но парадная дверь не заперта, и я вхожу внутрь. В нос бьет запах сырости и плесени.

По лестнице поднимается уже довольно немолодая дама. Она оборачивается ко мне:

— Вы кого-то ищете, милочка?

— Да, ищу, — отвечаю я и поднимаюсь к ней. — Кирсти Стюарт, а может, Эмили Джонс. Молодую девушку лет восемнадцати. Думаю, она тут снимает комнату.

— В двух квартирах наверху живут студенты, — говорит она. Платок у нее сбился, видны мокрые от дождя редеющие волосы. — Такие шумные, не дай бог! Дверьми так и хлопают. Оглохнуть можно!

Я улыбаюсь:

— Позвольте, я помогу донести сумки.

— А вам не тяжело, милая?

— Нет, конечно.

Беру сумки, медленно поднимаюсь вслед за ней на второй этаж. Она достает ключи, открывает дверь, запертую на три замка, и при этом ворчит:

— В наши дни не знаешь, чего ждать.

Отдаю сумки и поднимаюсь выше. Звоню наудачу в первую дверь. Звонка не слышно, — наверное, сломан. Стучу ладонью по почтовому ящику, но толку мало, тогда барабаню кулаком. Открывает голый по пояс мужчина. Сухощав, голова как бильярдный шар, в правой руке бутылка пива.

— Да?

— Здравствуйте. Я ищу Кирсти Стюарт.

— А вы кто, ее подруга?

— Не совсем. Но она меня ждет.

— Что ж, проходите. — Он оставляет дверь открытой и удаляется, бросив через плечо: — Ее нет дома, но если хотите, можете посидеть.

Выговор явно ирландский, как и у меня был когда-то, когда я только приехала в Эдинбург, похоже, мы с ним земляки.

Оставляю мокрый зонтик у двери, иду за ним в гостиную и вижу: на диване развалилась какая-то девица с пустыми глазами. В воздухе витает дух только что выкуренного косячка в сочетании с запахом человеческого пота и несвежей еды. Везде грязные чашки, грязные контейнеры из-под готовой пищи, на полу коробка из-под пиццы с присохшей коркой, по которой ползают две мухи, еще несколько летает вокруг. На пуфе-мешке в углу сидит второй мужчина с дредами, подвязанными сзади яр кой ленточкой, лениво бренчит на гитаре, звуки, конечно, приятные, но атмосфера в комнате смердит праздностью и разложением. Хочется распахнуть окно и глотнуть чистого воздуха.

Но я этого не делаю. Подхожу к дивану, однако девица не делает ни малейшей попытки подвинуться. Тот, который открыл мне дверь, садится на единственное свободное место — бывшее кресло с торчащими пружинами без ножек, без спинки — и, вытянув ноги на грязном ковре, фактически оказывается на полу.

— Вы это смотрите? — спрашивает он, имея в виду телевизор, по которому идет какая-то викторина.

— Вообще-то, нет.

— Дерьмо собачье. Но затягивает, зараза… Понимаете, о чем я?

Меня уже пробирает дрожь, не столько потому, что я насквозь промокла, сколько потому, что нервничаю.

«Эмили, — думаю я, — или Кирсти, уж не знаю, как тебя называть, ты ведь знаешь, что я должна прийти… И где же ты?»

— Можно я загляну к ней в комнату? — спрашиваю я. — Вдруг она уже пришла, вы просто не заметили?

— Ага, — отвечает он, не отрывая глаз от экрана. — У нее на двери нарисован подсолнух.

— Спасибо.

Иду по коридору, в горле комок. Пол покрыт тощим ковриком, мало того что дешевым, так еще и заляпанным до невозможности. Оставляю за собой мокрые следы, оглядываюсь на них, останавливаюсь перед дверью с цветком, осторожно стучу. Никто не отвечает, тогда берусь за ручку и толкаю дверь. Она беззвучно и медленно открывается, и я заглядываю в комнату. На окне кружевные занавески, кровать накрыта лоскутным покрывалом, соседнюю стенку украшает множество ярких разноцветных салфеток, оранжевых, голубых, зеленых. И, в отличие от остальной квартиры и в дополнение ко всему этому изящному рукоделию, в комнате царит идеальный порядок, нигде ни пылинки, ни пятнышка.

Снимаю туфли, вхожу в комнату прикрываю за собой дверь. Вижу перед окном два викторианских кресла в хорошем состоянии. Между ними стол, а на нем изящно вышитая салфетка. На салфетке небольшая стеклянная ваза с тремя бледными розами, рядом фотография родителей в рамке. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе, и у меня перехватывает дыхание. С фотографии на меня смотрят Сэнди и Тревор, такие, какими я их помню. Несмотря на долгие годы, я до сих пор не могу забыть этой пары. Они, прижавшись друг к другу, улыбаются, глаза светятся счастьем.

Черт побери!

Присаживаюсь на краешек кровати, стараясь держать ноги подальше от пушистого коврика из овечьей шкуры. В который раз больно пронзает мысль о собственной непростительной некомпетентности, в результате которой умерла эта прекрасная счастливая женщина. Вот я сижу здесь, гляжу на ее фотографию, и идея о том, что Кирсти пыталась отомстить мне тем, что чуть не убила моего сына и написала страшное слово на стене моей гостиной, уже не кажется притянутой за уши. Если Кирсти знает, как умерла ее мать, ничего удивительного, что она решилась на это.

Но трудно сказать, что в этой комнате живет человек мстительный и злопамятный. Такой преступник обязательно оставил бы здесь какие-нибудь приметы, характеризующие его. Будь она одержима местью, здесь наверняка нашлось бы что-нибудь, связанное со мной. Да она бы могла целую стену посвятить своему заклятому врагу. Тайком фотографировала бы, как я перехожу улицу, как обедаю в ресторане, вырезала бы последние газетные публикации обо мне или другие свидетельства моего существования.

Разве не так?

Вспоминаю свою девичью спальню. Трое братьев занимали комнату в передней части дома, а у меня была своя крохотная в задней. Окно ее выходило на север, за ним виднелся Атлантический океан, и в ней часто царил жуткий холод. Ветер задувал сквозь щели в рамах, а в зим ние месяцы влага между ними превращалась в лед. Но комнатка была моя, и хотя у меня было гораздо меньше вещей, чем у Кирсти, она была чем-то неуловимо похожа на ее светелку. Как и у нее, у меня был туалетный столик с набором тюбиков губной помады и коробочек с тенями для век, расческами и украшениями. В углу, как и у нее, кучей валялись учебники, а на стене висели плакаты с любимыми артистами — одна стена у Кирсти посвящена группе, которая нравится и Робби. Эта комната более опрятна, чем у большинства девушек ее возраста, но, если не считать кресел и столика между ними, это обычная комната восемнадцатилетней девицы.

Есть еще одно важное сходство между мной и Кирсти, оно касается перемены имени. К ее возрасту я перестала называть себя Скарлетт и стала откликаться только на второе имя. Мне хотелось все переменить в своей жизни, стать другим человеком, а имя Скарлетт было слишком нагружено неоправданными ожиданиями. Этот переход дался мне нелегко, и был момент, когда я оказалась на краю пропасти. И если бы не мой брат Деклан, жизнь у меня сложилась бы совсем иначе.

11

Мать дала мне имя Скарлетт, потому что хотела бросить вызов общепринятым нормам. В нашей деревне девочек обычно называли добрыми католическими именами, традиционными и известными в истории церкви, в сами буквы которых были вплетены понятия самоотречения и вины: Бриджет, Мэри, Энн. Целыми днями занимаясь уборкой церкви и расстановкой цветов, душой мама была в Голливуде, представляя себя героиней таких фильмов, как «Семь невест для семи братьев», «Снежный корабль», «Унесенные ветром». Уже к десяти годам я понимала: матери не хочется, чтобы дочь краснела, когда мимо проходят монашки с развевающимися сзади черными вуалями, и чувствовала себя закоренелой грешницей. Мать требовала, чтобы я не подчинялась никаким авторитетам, чего самой ей так и не удалось. Она жаждала бунта, мятежа. Мечтала, чтобы ее дочь не боялась адского пламени и вечного проклятия, уготованного всякому, кто сделает хоть несколько неверных шагов в сторону (как правило, в сторону радостей общения с представителями противоположного пола); мечтала, чтобы дочь ее поднялась по ступеням школы с гордо поднятой головой, уверенная в себе и своем предназначении.

— Скарлетт О’Хара никогда не подчинялась воле мужчины. Она трудилась засучив рукава и брала ответственность на себя. Она была выше обстоятельств, она подчиняла их своей воле.

Я смотрела этот фильм раз десять, а может, и больше, и мне всегда казалось, что, несмотря на несколько базарного свойства бунтарский дух, Скарлетт хотела в жизни только одного: найти мужчину, но сначала ей попался скучный, совершенно неинтересный нытик и тряпка Эшли Уилкс, худосочный, слегка пришибленный блондин, похожий на одуванчик. А потом, уже позже, поняла, что мужчина, которому она покорится, и есть тот самый сорвиголова, жгучий брюнет Ретт Батлер, но, когда до нее это наконец дошло, он взял и уехал.

— К черту, все это чушь собачья, — говаривал отец.

Он был человек добродушный и веселый, и когда по вечерам возвращался домой, от него приятно пахло свежим воздухом и сигаретным дымом; он позволял мне усаживаться на ручку своего кресла и давал допить за ним чай из чашки, на донышке которой оставались кристаллики сахара.

— Мы живем в современном мире, Скарлетт. Хорошо учись, получишь хорошую профессию. Образование — это путь к свободе. Купишь собственный дом. Захочешь — выйдешь замуж, заведешь детей. И это будет твой выбор. Возможность выбирать — вот что дают человеку образование и работа.

У меня было трое братьев: Дайармейд и Финн, старше меня на два и на четыре года соответственно, и еще Деклан; он был на целых десять лет старше, и на нем фактически держалась вся семья. Он следил, чтобы вовремя выплачивался долг за трактор, чтобы отец не слишком увлекался виски, чтобы у каждого из нас к воскресенью был шиллинг и мы могли положить его на тарелочку в церкви. И в отличие от отца, который относился к резким сменам настроения матери как далекий и довольно равнодушный наблюдатель, Деклан обращался с матерью с ловкостью, которой можно было только завидовать. Он всегда точно и тонко улавливал ее настроение — ни я, ни другие два брата так этому и не научились. Мать обладала весьма широким диапазоном эмоций, от необузданного восторга до лютого гнева, и мастерски им пользовалась, а Деклан был идеальный для нее камертон. Он безошибочно улавливал высоту тона ее состояния, и ему всегда удавалось урезонить ее, сменить ноту. Так брат оберегал меня от языка и кулаков матери, норовивших обрушиться на мою голову. Когда мать хандрила, а это бывало довольно часто, и плакала над раковиной или, прислонясь к ограде, проклинала свою несчастную судьбу, Деклан, чтобы утешить ее, собирал букет полевых цветов и украшал кухонный стол. Или, выполнив мелкие поручения стряпчего, чья земля граничила с нашей, возвращался домой с телячьей ногой или фунтом сыра. Он единственный из всех нас умел зажечь на ее лице улыбку.

Дайармейд с Финном росли шебутными, сумасбродными парнями без царя в голове — куда ветер подует, туда и они. Совершенно не понимали, что хорошо и что плохо, совести не было ни на грош, дикари, да и только. Мать махнула на них рукой. Она ставила перед ними тарелки с едой, стирала им грязную одежду, но в остальном, не попадись они ей на глаза, про них и не вспоминала. Если в дом являлся фермер и жаловался, что они опять что-то там сотворили с его овцами или взяли без разрешения лодку порыбачить, наказывал их всегда Деклан или отец.

Так что внимание матери было обращено главным образом на меня. Монахини говорили, что девочка я способная, что мне надо поступать в университет, но, в отличие от отца, мать не высоко ставила образование. Когда она узнала, что говорят обо мне в церкви, то так разозлилась, что совсем распустила руки — я не знала, в какой угол на кухне спрятаться от ее кулаков.

— Книги тебе ничего не скажут! — орала она во всю глотку, тыча мне в грудь. — Вот здесь ищи мудрости, вот здесь, вот здесь! Не диплом тебе нужен, а голова на плечах! В жизни важна не ученость, а храброе сердце, иначе пойдешь по той же дорожка, что и все бабы в нашей дыре.

Ей бы самой в университете учиться, а она где оказалась? В нашей богом забытой деревушке. В семнадцать лет она уже забеременела, бросила школу и поселилась в тесном деревенском доме с прохудившейся крышей, который более чем на тридцать лет стал для нее родным. Она хотела, чтобы у меня все было по-другому, чтобы я сама стала «другая», стала человеком ловким, «предприимчивым», как, например, Финуала Финниган, бывшая ее одноклассница, которая жила в Лондоне, а сюда приезжала только на август, на краю деревни у нее был собственный огромный дом. Мать боготворила ее за то, что она сама всего добилась. Финуала много путешествовала, носила дорогие наряды и каждые три или четыре года являлась к нам в Ирландию с мужчиной, как правило, нового образца. Ее хорошо знали в «высших кругах», и чуть ли не вся наша деревня суетилась вокруг: кто занимался в особняке уборкой, кто делал для нее покупки, ей служили, всячески угождали, возили Финуалу и ее лондонских друзей в аэропорт и обратно. Мать наводила у нее в доме порядок и считала это за честь.

— Я делаю это не из-за денег, ты понимаешь, Скарлетт? Я делаю это ради нашей дружбы.

Только дружба была неравная. В богатой, яркой и красочной витрине жизни Финуалы мать со своим полунищим семейством занимала крохотный уголок. Помню, в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, она однажды вернулась домой из усадьбы Финуалы — восторгом и воодушевлением пылало ее лицо. Оказывается, мать спросила Финуалу, не будет ли та так добра взять меня по старой дружбе под свое крылышко.

— Зачем это? — спросила я.

— Зачем? Зачем? — чуть не завизжала мать в ответ. — Ты что, не понимаешь? Она же откроет для тебя все двери!

А мне не хотелось, чтобы для меня открывали какие-то двери, тем более эта расфуфыренная индюшка, но мой отказ наверняка породил бы бурю негодования, и поэтому целые три бесконечные недели я провела в доме Финуалы, следуя за ней повсюду, как тень. Я досконально изучила, что кофе она любит пить по утрам, а сэндвичи с копченой семгой и фруктовый чай предпочитает во второй половине дня. Утро она обычно посвящала телефонным разговорам, отчитывала свой лондонский персонал, а то и откровенно угрожала. Она организовала компанию по продаже подлинных артефактов из стран Дальнего Востока, дело пошло, оборот за десять лет вырос невероятно: с первоначального миллиона до сотни миллионов фунтов стерлингов. Каждый день к ней сплошным потоком шли самые разные люди: массажистки, косметологи, искусные повара, бизнесмены, юристы, бухгалтеры, — двери в доме не закрывались. Мне позволили присутствовать на одном из ее «предпринимательских» собраний, но почти все, о чем там говорили, у меня в одно ухо влетело, из другого вылетело. Финуала была существом цепким, с сильно развитым хватательным рефлексом, меня это раздражало, как и то, что она то и дело бросала на меня понимающие или игривые взгляды. А я, хоть убей, не смекала, что она хочет этим сказать.

Я изо всех сил старалась делать вид, что хочу «научиться добиваться успеха», но ясно было, что ее не проведешь. В последний день ее так называемого отпуска, потому что отпуск бывает только у слюнтяев и неудачников, мою мать отвели в гостиную, откуда открывался поразительный вид на бесконечную серую водную стихию, до горизонта в огромных валах, увенчанных белыми гребешками, на голые скалы, отвесно обрывающиеся к пляжу. Этот вид всегда приводил меня в оцепенелый восторг, но Финуала говорила, что уже привыкла и не замечает в нем ничего такого — «просто земля и вода, ничего особенного. Красота только в том, что это принадлежит тебе, и никому больше». Я стояла у двери и подслушивала, а она рассказывала матери, что экзамен я с треском провалила.

— Морин, из твоей Скарлетт ничего не выйдет. Нет в ней никакой напористости. Абсолютно без воображения девица. Деловой жилки тоже нет.

Мать вышла от Финуалы повесив нос, но яростные шаги ее, наверное, слышны были на всю деревню. Я поняла, что дома меня ждет головомойка, так оно и случилось: не успела я перешагнуть порог, как мать набросилась на меня, как смерч.

— Я назвала тебя в честь отважной и смелой девушки, когда ты…

— Твоей Скарлетт О’Хара никогда не существовало на свете! — крикнула я.

И тогда она отвесила мне такую пощечину, что я не удержалась на ногах, брякнулась на пол и сильно ударилась головой. В черепе что-то взорвалось, вспыхнуло, посыпалось искрами… Потом голову, как обручем, сжала дикая боль, в ушах оглушительно зазвенело, застучало, и этот стук мучил и изводил меня еще не один день. Подняться я смогла не сразу. Лежала с закрытыми глазами на полу до вечернего чая. Все думала о том, что случилось, и дала себе слово, что никогда больше не позволю ей тронуть меня хоть пальцем.

И помоги мне, Боже.

Я перестала с матерью разговаривать. Когда она делала замечание или задавала вопрос, я не обращала внимания, притворялась, что не слышу. Буфером между нами стал Деклан, но его часто не бывало дома, он ухаживал за одной красивой, очень спокойной девушкой. Мне всегда казалось, что она собирается стать монашкой, потому что мир и безмятежность исходили от нее, как утренний туман от земли. Ее звали Эйслинг, и когда они с Декланом в первый раз обратили друг на друга внимание, я была рядом и все видела. Он пришел встречать меня после школы, а Эйслинг тоже кого-то ждала на автостоянке. Она была на четыре года старше меня, уже заканчивала школу и собиралась ехать в Дублин учиться на медсестру. Когда глаза их встретились, клянусь, между ними словно искра пробежала. Так влюбляются только в сказках или в кино, в фильмах, которые обожает моя мать; они подошли друг к другу, застенчиво перекинулись несколькими словами и договорились встретиться.

Я очень радовалась за него, но за себя боялась, потому что Дайармейд и Финн уже жили в городе, в Голуэе, а мне приходилось коротать долгие вечера наедине с матерью. Отец частенько бывал занят, работал в поле или, когда становилось темно, пропадал в пабе. Он всегда что-то делал и мог усидеть на месте, только когда в его руке была кружка пива: дома пить ему не позволяли, это разрешалось только матери. А она, напиваясь, мучила меня своими нравоучениями.

— Ни в коем случае не выходи за местного. Все пьяницы, все до единого. Застрянешь здесь на всю жизнь с четырьмя детьми. Мне было семнадцать лет, когда я родила Деклана… Семнадцать!

В шестнадцать лет у меня появился мальчик. Трудно представить, где я с ним познакомилась — на мессе! Он появился там только потому, что мать его сломала ногу и не могла ходить самостоятельно. Он был на два года старше меня, и хотя мы с ним не были знакомы, я знала, кто он такой, потому что с ним общались братья Дайармейд и Финн.

— Мама назвала меня Габриэлем в честь архангела Гавриила, на счастье. Это имя означает «Божья сила», — сказал он. Месса закончилась, он стоял и ждал, когда его мать договорит с отцом О’Риорданом. — Но все это чушь собачья!

— Вот уж верно, — отозвалась я. — У меня у самой такое имя, что моя мамаша считает, что я его недостойна, и ненавидит меня за это.

— И какое же?

— Скарлетт.

— Великая блудница [554], что ли?

— Нет, — засмеялась я. — Скарлетт O’Хара из «Унесенных ветром».

Он отвернулся, пустил сигаретный дымок над могильными плитами.

— Не так-то просто быть достойным героя кино.

— Да я пыталась ей объяснить. Неделю потом ухо болело.

Я стала с ним встречаться, мне нравились его темные глаза, проказливое, плутовское лицо. Он не был со мной груб, как Дайармейд или Финн. Не тыкал меня локтем в бок, не делал вид, что хочет подставить мне подножку. И не отворачивался, не дослушав до конца. Относился ко мне по-доброму, как Деклан, подчинялся мне. Часто меня смешил. Он не обращал внимания на всякие условности, и я восхищалась им за это. Был смел и отважен, и рядом с ним я ощущала себя так же.

Конечно, наши отношения должны были плохо кончиться, но поди объясни это шестнадцатилетней, да еще влюбленной, девчонке. В последний раз мы встретились ранним вечером и до ночи просидели на улице, только вдвоем, и потом не один месяц я вспоминала каждое его слово, каждый жест, смаковала свои ощущения, как маленький сластена смакует каждый кусочек шоколадки.

Мы сидели с ним, укрывшись от ветра за толстым стволом одинокого старого дуба, в единственном уютном уголке во всей голой местности. Гейб только вернулся из Дублина, где гостил у брата, привез с собой марихуану и свернул косячок. Прикурил, прикрыв огонек ладонями, глубоко затянулся. Я говорила, как мне хочется уехать из Ирландии, что я пойду на все ради этого. Он не отвечал, и тогда я прижалась к нему плотней.

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Ты мне веришь?

— Конечно. Кто не хочет уехать отсюда подальше?

Я улыбнулась, сползла, опершись спиной о ствол, на землю и стала смотреть сквозь ветки на небо. Ночь была ужасно холодная, изо рта шел пар, безоблачное небо светилось яркими звездами. Я искала знакомые созвездия, представляла себе, что где-то там, в пространстве, есть другие галактики, а в них есть планеты, похожие на нашу Землю, а на этих планетах живут такие же девочки, как и я. Мне хотелось знать названия далеких галактик и звезд, словно так они стали бы более реальны, более осязаемы. И почему в школе нас не учат ничему полезному?

— У меня аттестат с отличием.

— Что?

— Мистер Бирн нас учил. В следующий раз притащу бинокль. В это время года довольно хорошо видны Сатурн и Марс.

У меня челюсть отвисла.

— Ты мои мысли читаешь или как?

— Или как, — ответил он. — А теперь поцелуй меня.

Я приблизилась, но в последний момент увернулась и взяла у него косяк.

— Так и знал, что ты это сделаешь.

— Видишь меня насквозь? — спросила я и глубоко вдохнула дым.

— Словно стеклянную.

Подымить косячком для меня — очень смелый шаг. Я знала, если застукают, буду проклята навеки, из дома больше не выпустят. Но с Гейбом мне море было по колено. Я затягивалась, дым обволакивал легкие, глаза сужались, потом передавала самокрутку Гейбу и прислушивалась к своим ощущениям. Наркотик бродил по моему телу, проникал в кровь, потом в мозг, я ощущала удивительную легкость, казалась себе чуть ли не ангелом; время замедлялось и почти останавливалось, не существовало ни прошлого, ни будущего, сплошное настоящее, и мне в нем было хорошо.

— В детстве мне казалось, — медленно проговорила я, — что ночное небо — это одеяло, а звезды — это такие дырочки в одеяле… А за этим одеялом свет.

Гейб протянул руки кверху, а потом снова уронил.

— У нас дома попугай, и по вечерам, в восемь часов, мама накрывает клетку покрывалом. В нем тоже есть дырочки.

— Точно! Прямо как Божье покрывало. Бог накрывает нас по ночам, чтобы мы могли немного поспать!

Мы похихикали, потом снова замолчали. Сознание было как неподвижная вода, и на поверхность время от времени поднимались пузырьки мыслей, лопались и растворялись в воздухе. Я ощущала такой покой, хотелось остановить это мгновение и так жить всегда. Не остановить течение времени, а приостановить, как на фотографии.

Мы прикончили косячок, и Гейб полез меня целовать. Язык у него был теплый и влажный, он прокладывал себе дорогу, ощупывая мой рот изнутри. Руки его беззастенчиво шарили по мне, длинные и проворные пальцы заползли под плащ, потом под свитер. Я не противилась, пусть погуляют. Вот они юркнули за спину и двинулись ниже, к попе. Было довольно приятно, и я ему не мешала. Он был дюймов на шесть выше ростом, и обниматься было удобно, мои округлости идеально совпадали с его впадинами. Вот руки его залезли под лифчик, он еще сильней прижался ко мне. Пальцы ласкали соски, и в нижней части живота у меня что-то проснулось.

— Ну, хватит, — оттолкнула я его.

Один раз мы с ним уже занимались сексом, один лишь разочек, но я плохо помню, была совсем пьяная, и очень надеялась, что во второй раз все будет гораздо романтичней.

— Ну что ты, Скарлетт, — бормотал он, целуя меня в шею, и я чувствовала, что кровь закипает в жилах. — Ты же знаешь, я с ума по тебе схожу.

— Ага, чувствую, как сходишь, в живот мне уперлось, — хихикнула я, отстранила его и совершенно серьезно спросила: — Думаешь, мне очень хочется забеременеть?

Я не могла без дрожи представить, какой позор это будет для всего нашего семейства. Гейб снова притянул меня к себе.

— Я сначала выну, потом кончу, — пробормотал он и вжикнул молнией на ширинке. — Честное слово.

Руки его потащили с меня джинсы, я шлепнула его перчатками по лицу, но без толку, потому что в душе уже сдалась. На секунду ощутила обжигающий холод, но Гейб тут же накрыл меня горячим телом, потом поднял, прижал спиной к дереву. Он что-то шептал мне на ухо, в чем-то пытался убедить, но в этом уже не было нужды, мной полностью овладели ощущения, передаваемые нервными окончаниями, и я ни о чем не могла думать, да и не пыталась. Погрузилась в свои чувства, растворилась в них.

Потом мы разгладили на себе одежду, застегнулись и оба рухнули на землю. Я уселась ему на колени, свернулась клубочком, прижалась к теплому телу. И когда послышались голоса его друзей, сунула руку ему под куртку, потянулась, чтобы поцеловать в последний раз до того, как они нарушат нашу идиллию. Друзей его я не любила. Они все были грубые, не то что он. Такие же, как Дайармейд и Финн, вечно толкались, пихались, мерялись силой.

Мы вышли из-за ствола, зашагали по полю. Говорят, Ирландия — самая зеленая страна в мире, потому там постоянно идет дождь, и в ту ночь у нас лица были мокрые от дождя, да и сильный ветер дул, так что приходилось двигаться боком, как ходят крабы. Гейб держал меня за руку, но разговаривал со своими дружками, их было трое. Чтобы не отстать, мне приходилось то и дело бежать трусцой. Почти полная луна света давала мало, не разберешь, что под ногами, которые путались в высокой траве, проваливались в ямы и борозды, я то и дело спотыкалась. И каждый раз Гейб тащил меня вверх, чтобы я не упала.

В нижней части поля был полузамерзший пруд, и его друзьям захотелось выяснить, кто дальше проедет по льду. Они пыжились друг перед дружкой, как дураки, подстрекали на подвиги. На лице Гейба отразилась внутренняя борьба: остаться со мной — но тогда он рискует прослыть бабой и трусом — или поучаствовать в этом дурацком состязании. А по дороге к пруду, с правой стороны, нам попался какой-то сарай.

— Слушай, Скарлетт, подожди меня здесь. — Гейб вытащил из кармана бутылку виски, сделал глоток и передал мне. — Я пойду с ребятами, а то бог знает, мало ли что с ними случится.

Как послушная девочка, я засеменила к сараю. Я понимала, что сарай чужой и мне туда лучше не лезть, но до дому было далеко, так что я подумала: ничего страшного. Открыла засов, вошла внутрь. Сквозь дыры в крыше и в стенах сочился тусклый свет. Сарай был довольно большой, футов тридцать в длину, и полный сена, пять рулонов в высоту и десять в длину. В нижнем ряду нашлась щель, и я протиснулась между двумя рулонами. Попивала себе виски и ждала, извела почти треть бутылки, с каждым глотком мысли становились все бессвязнее. Как бы отреагировал Деклан, если бы узнал, что я по ночам не сплю в своей кроватке, а часов в десять вылезаю в окно и бегу на свидание к Гейбу? Не дай бог еще забеременеть. Мать сдерет с меня кожу живьем. И жизнь моя в точности повторит ее собственную. Все тогда пойдет прахом, пропадет моя головушка. Мне, конечно, не хочется огорчать Деклана, но я так люблю Гейба. Кажется, я принадлежу только ему. Это чувство появилось благодаря сексу. Да-да, именно сексу.

Глаза уже слипались, когда я услышала крик и громкий топот. Я встала, подошла к двери, думала, сейчас увижу Гейба с друзьями, но там было еще человек двенадцать, и все они бежали вверх по склону в мою сторону. А за ребятами совсем близко двое мужчин с ружьями. Один из них выстрелил в воздух.

— Проваливайте с моей земли, сволочи, я вам покажу, как воровать! — кричал он.

Когда парни поравнялись со мной, я услышала, как меня зовут по имени. Потом кто-то схватил меня за руку и потащил за собой. И только когда мы добежали до дороги, я поняла, что меня тащит не Гейб, а мой брат Дайармейд.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, хотя прекрасно понимала, что Дайармейд со своей бандой может оказаться где угодно.

Дело в том, что Дайармейд с Финном состояли в шайке юных мародеров и грабителей, которых повышибали из всех местных пабов.

— А ты что тут делаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Я выдернула руку и повернула обратно.

— Мне надо вернуться, найти Гейба.

Он схватил меня за волосы и рванул назад:

— При чем тут Гейб?

— Он мой парень, если хочешь знать.

Он снова с силой дернул меня.

— Ой, больно! Прекрати!

Попыталась освободиться, но брат держал меня крепко.

— Признавайся, ты с ним трахалась? Говори!

Я не ответила, но по моему лицу он и так все понял, и кулак его просвистел в дюйме от моей головы.

— Ах ты, потаскуха! — Он схватил меня за плечи и стал трясти. — Стой на месте и не двигайся, понятно? Стой и не двигайся, слышишь, сучка!

Он свистнул Финна, тот сбегал за машиной, и они отвезли меня к Деклану. Домишко у него был маленький, всего две спальни, стоял на склоне холма. Дайармейд ворвался без стука, волоча меня за собой. Эйслинг сидела у камина (сестра ее, Дейрдре, родила недавно мальчика, и Эйслинг вязала для него крохотную голубенькую кофту), и когда мы ввалились в комнату, она вскочила со стула.

— Скарлетт! Откуда ты? В чем дело?

Но я только плакала навзрыд и не могла сказать ни слова. В машине Дайармейд ругал меня на чем свет стоит, обзывал грязными словами, совсем как наша мать.

— Где Деклан? — рявкнул Финн.

— Его нет дома, — ответила Эйслинг, взяла меня за руку и подвела к камину погреться.

— Придет, расскажи ему про эту… — прошипел он, злобно ткнув в меня пальцем. — Блядует, сучка, задницей вертит по всей деревне.

— Что ты такое говоришь, — спокойно сказала Эйслинг. — Как у тебя язык повернулся, да еще о своей сестре? Ты этот свой поганый язык попридержи! — Она отчаянно замахала на братьев руками. — Ну-ка, убирайтесь отсюда оба! И не приходите, пока не научитесь разговаривать как приличные люди, понятно?

Эта маленькая женщина говорила так властно, что братья сразу замолчали, пулей выскочили из дома, сели в машину, и только мы их и видели, я даже «Аве Мария» не успела сказать.

— Господи, — прошептала Эйслинг, обняв меня за плечи. — Сколько шума перед самой субботой! Деклан скоро придет, а ты пока прими горячую ванну и согрейся у огня.

И снова я послушно сделала все, что было велено, и когда уже вытиралась, пришел Деклан. Я слышала его голос в гостиной, он что-то тихо бормотал, а Эйслинг говорила громко, словно успокаивала его и утешала. Я поняла, что он встретил Финна с Дайармейдом, и они рассказали, где меня нашли и с кем я была. Я вышла из ванной комнаты в ночнушке и в халате Эйслинг, а на ноги надела толстые носки Деклана. Брат крепко обнял меня и долго прижимал к себе, я снова заплакала.

— Послушай, Скарлетт, тебя ведь могли серьезно ранить. Не стоит гулять с такими мальчиками, как этот Гейб Дагген. Он такой же, как Дайармейд и Финн, даже еще хуже.

— Нет, он совсем не такой! Он добрый, он меня любит!

— Он опасный человек! Обещай, что больше никогда с ним не встретишься.

— Не могу!

— Нет, пообещай, Скарлетт, прошу тебя!

И я пообещала, потому что еще ни разу не видела, чтобы он так огорчался, и мне невыносима была мысль, что это из-за меня. Я так и не узнала, что он сказал родителям, но я ушла от них и перебралась к Деклану. Эйслинг училась в Дублине и приезжала только раз или два в месяц. Так что в доме жили только мы с Декланом да еще собака по кличке Капитан, старая овчарка, полуслепая, но очень добрая, она всегда весело виляла хвостом. У Деклана я поняла, что такое настоящее счастье. У нас всегда на столе был суп с хлебом и тушеное мясо с овощами или рисом, а когда приезжала Эйслинг, я старалась не очень ревновать ее к брату. А уж она была со мной сама доброта, я ей до сих пор благодарна за то, что во время кратких своих приездов находила время и на меня.

— Ведь это ты поделилась со мной своим братом, понимаешь, Скарлетт? — говорила она. — Деклан все мне рассказал про тебя: как ты родилась, как ты все время улыбалась, как радовалась, когда он сажал тебя рядом на трактор.

Эйслинг то и дело обнимала меня, она вообще любила обниматься.

— Деклан души в тебе не чает, ты же знаешь.

Однажды Деклан сводил меня к сестре Мэри-Агнес и попросил позаниматься со мной после уроков. Эйслинг она приходилась тетушкой, а у нас в классе преподавала биологию. И та сразу согласилась.

— Ты ведь способная девочка, Скарлетт Оливия Нотон, — сказала она, усаживая меня в кресло. — Господь одарил тебя многим, не стоит растрачивать это попусту.

— Мне кажется, я больше не верю в Бога.

— Скарлетт Оливия Нотон! — воскликнула она, и рука ее сжала распятие на груди. — Как можно так говорить? Неужели мне придется побеседовать с твоими родителями?

— Нет, сестра. Не надо, сестра. Простите меня, сестра.

— Вот так-то лучше. Господь благ, Он верит в тебя, так что давай не будем больше говорить об этом.

Она потянулась к полке и стала снимать с нее книги, передо мной оказалась такая большая стопка, что и не унести.

— Ты когда-нибудь видела, как кузнец делает медную кастрюлю?

— Зачем это мне, сестра?

— А я тебе объясню зачем, Скарлетт. Смотри. В правой руке у него молоток, он стучит им снаружи, а левой рукой придает форму изнутри, мягко, но настойчиво. Вот так и Бог будет лепить из тебя человека.

Через несколько дней сестра Мэри-Агнес перестала называть меня первым именем.

— Скарлетт — это не имя, это цвет.

Она стала звать меня Оливией, вторым именем, которое выбрал отец, потому что я родилась 10 июня, в день святой Оливии, которая считалась покровительницей музыки. Она жила в девятнадцатом веке, и у меня с ней ничего не было общего, но это имя мне нравилось больше, чем Скарлетт, а поскольку в последние десять лет между первым именем и фамилией я вписывала его, оно не воспринималось мной как чужое. Просто мне казалось, что я все та же я, но другая.

С Гейбом мы больше не встречались. Я узнала, что тот фермер все-таки схватил его, и очень беспокоилась. Наверное, думала я, его поймали, потому что он искал меня и не успел убежать. Его обвинили в умышленном причинении ущерба чужому имуществу — мальчишки вытащили на лед две лодки этого фермера, лед не выдержал их тяжести и провалился, и обе лодки утонули. Думаю, это случилось еще до того, как там оказался Гейб, но он все взял на себя. Я переживала, что его посадят в тюрьму и он подумает, будто я его бросила, но не осмелилась нарушить обещание, данное Деклану. Однако через несколько месяцев до меня дошел слух, что Гейба осудили условно и он уехал к дядюшке в Корк, чтобы спокойно закончить школу.

Окажись на моем месте мать, обожавшая драмы, она бы себя, бедняжку, очень жалела и, обмотавшись шалью, подолгу стояла бы на краю скалы и смотрела вниз, но я была не такая и понимала, что я обыкновенная девчонка и в истории этой нет ничего сверхъестественного, просто я немного сбилась с пути истинного. Особым умом я не отличалась, зато обладала чуть ли не фотографической памятью, а сестра Мэри-Агнес уж позаботилась о том, чтобы я запомнила побольше материала. Впрочем, очень скоро ее услуги не понадобились, просто мне самой понравилось учиться. А потом пришло письмо, где сообщалось, что меня приняли на медицинский факультет университета, и прежде всего я поделилась новостью с Декланом. Он прочитал письмо и долго потом сидел, уставившись на него, и улыбался так, словно исполнилась его самая заветная мечта в жизни, а я тут вовсе ни при чем. Отцу я рассказала, что меня приняли на медицинский факультет, когда он был в пабе. Он влез на стол и объявил всем своим дружкам, что его дочь далеко пойдет, что ее ждет блестящее будущее, и заказал всем выпивки. Матери я попросила ничего не говорить, так как знала, что на нее это не произведет впечатления. В последнее время мы с ней и так почти не виделись, и я не хотела, чтобы она явилась и снова стала трындеть, что я вечная неудачница и из меня все равно ничего не выйдет.

Перед моим отъездом Деклан и Эйслинг обвенчались в местной церкви. На ней было белое платье с юбкой до пола и с рюшами, а на голове венок из роз. Если бы меня спросили, что такое счастье, я бы рассказала про Деклана и Эйслинг; это поистине счастье — стоять, как они, на паперти церкви, взявшись за руки. В тот же вечер я села в автобус и уехала в Эдинбург искать свое счастье.

12

Дверь в подъезд скрипит и громко захлопывается. В коридоре слышатся шаги. Стихают у двери, недолгая пауза, — наверное, она заметила мои туфли, — я успеваю сделать глубокий вдох и приготовиться. Заходит Эмили. Наши взгляды встречаются. Она нисколько не смущена. Закрывает за собой дверь и улыбается.

— Здравствуйте, Оливия, — говорит девушка.

Она снимает через голову холщовую сумку и аккуратно ставит рядом с обувью.

— Спасибо, что пришли.

Молчу, жду, что будет дальше. Посторонних людей здесь нет, и я спокойна. Передо мной все та же Эмили Джонс: милая и добрая, стройная и хрупкая, ростом всего около пяти футов. От нее не ждешь никакой угрозы. И лишь приглядевшись как следует, вижу: да, это, пожалуй, Кирсти Стюарт. Очень похожа на родителей: миндалевидные глаза матери, ее же широкий рот, цвет глаз и волосы отцовские.

— Мне очень неловко, — начинает она. — Но, думаю, прикидываться собственной сестрой-двойняшкой нет никакого смысла.

— Пожалуй, — улыбаюсь я. — И как прикажешь теперь тебя называть, Эмили или Кирсти?

— Кирсти, — не задумываясь, отвечает она. — Никак не привыкну к имени Эмили. Не чувствую себя ею. Все равно пробивается Кирсти, понимаете?

— Понимаю, — хмыкаю я. — Еще как понимаю. Ты знаешь меня как Оливию, но в детстве все меня звали Скарлетт, а ирландские родственники до сих пор так зовут.

— Правда? — удивляется Кирсти, берет кресло и ставит его передо мной, совсем близко, всего в трех футах. — А зачем вы поменяли имя?

— С таким именем трудно жить, нужно все время пыжиться, вставать на цыпочки, чтобы оправдать его.

— Да, согласна. — С понимающим видом она кивает, потом садится и расправляет на коленках легкое летнее платье. Оно кремового цвета в бледненький цветочек, подол мокрый, как и моя юбка. Ноги босые, на ногтях радужный педикюр. — Я бы предложила вам чаю, но сами видите, где я живу. Не ровен час, подцепите заразу. — Она поджимает пальцы на ногах, тонущих в овечьей шерсти коврика. — Простите, что не застали меня. Я опоздала на автобус.

— Ничего… — Я откашливаюсь. — Я пыталась позвонить, но у тебя телефон был отключен.

— Да?

— Значит, твои приемные родители живут в Мюррейфилде?

— Не поняла.

— В больнице, когда я заказывала такси, ты сказала, что тебе надо в Мюррейфилд.

— Серьезно? — Она пожимает плечами. — В Мюррейфилде у меня никого нет. А приемные родители жили в Лассуэйде, но недавно переехали в Инвернесс. Я с ними больше не вижусь.

— Правда? — вздрагиваю я. — Значит, поэтому ты взяла фамилию Джонс?

— Нет. Я… — Она умолкает, поджав губы. — Вы все рассказали полицейским.

— Инспектор О’Рейли говорил, что беседовал с тобой.

— Беседовал… Скорее, допрашивал.

— Мне очень жаль, если он был с тобой резок, Эмили…

— Кирсти, — перебивает она. — Я же сказала, что меня зовут Кирсти.

— Прости. Девять месяцев я называла тебя Эмили, трудно сразу привыкнуть.

— Вы ведь ничего не забыли? — Она протягивает руку и берет со стола фотографию в рамке. — Вы ведь помните, кто это?

Она поднимает фотографию прямо передо мной, я вижу улыбающихся Сэнди и Тревора, потом перевожу взгляд на серьезное лицо их дочери.

— Да, помню, — говорю я тихим голосом.

Она поворачивает снимок к себе, выражение ее лица на секунду смягчается, она ставит фото обратно на стол.

— В понедельник я навещала твоего папу.

— Знаю. Медсестра мне сказала. Поэтому я и попросила вас приехать.

Жду продолжения, но она молчит. Смотрит на свои ноги, то поджимая, то вытягивая пальцы.

— С чего вы взяли, что мой отец имеет к этому отношение? — наконец спрашивает она.

— Понимаешь… — Я растерянно гляжу в потолок, перед глазами встают кроваво-красные буквы: «Убийца». — Ты же знаешь, что случилось с Робби, знаешь, что кто-то потом забрался к нам в дом и испортил стену ужасной надписью. В полиции меня попросили подумать, кто мог это сделать, я вспомнила прошлое и поняла, что… — Я умолкаю, не уверена, стоит ли продолжать, стоит ли говорить всю правду.

— Ну, дальше, — требует она, подавшись ко мне; лицо ее бледно, сжатые кулачки лежат на коленях.

— Отец рассказывал, как умерла твоя мать?

— Отец никогда не рассказывал о матери. Но он вел дневник. Он вел его с того самого дня, как они поженились, а потом еще пять лет после смерти мамы. Ему было тяжело смириться с ее смертью, а тут еще ребенок… Я была довольно капризной в детстве. — Она замолкает, словно задумывается. — А он был писателем. Вы не знали этого? — (Я качаю головой.) — Печатался в «Эдинбургском курьере». По иронии судьбы в этой же газете публикуют хвалебные статьи о женщине, которая убила его жену.

Она произносит это без малейшей эмоции. Как бы мимоходом, небрежно, мол, в жизни бывают странные совпадения. Но меня от ее слов охватывает ледяной холод.

— От отца меня забрали в десять лет. Училка в школе, которая всюду совала свой длинный нос, сказала, что я подделываю его подпись в дневнике. Обидно, конечно, ведь мы жили нормально. Чаще всего он бывал пьян, но ни разу руку на меня не поднял и не ругался, а я готовила еду, стирала, убирала в доме. — Она очень старается не смотреть на меня. Внимательно разглядывает свои ногти, открывает ящик, достает пилочку. — Но потом до меня добрались чиновники из социальных организаций, колеса завертелись, и было уже не выбраться. Меня забрали у отца, отдали в чужую семью, потом в другую и в третью. Я нигде не могла ужиться, а потом попала к Джон сам, и мне у них понравилось. Хорошие люди. Принимали детей в семью не из-за денег, а потому что верили в добро, верили, что добро всегда возвращается доб ром. Помогли мне поступить в Сандерсоновскую академию.

— Мне очень жаль, Кирсти, — наконец обретаю я дар речи. — Мне очень жаль, что у тебя было такое трудное детство.

— Вы приходили в академию. — Она прекращает работать пилкой для ногтей, пристально смотрит на меня. — Это правда?

Я киваю и добавляю:

— Мне там сказали, из тебя выйдет талантливая актриса.

— Небось эта миссис Твиди навешала вам лапши, мол, пришла такая вся застенчивая и скромная, а ушла знаменитая, весь мир прямо у ног валяется.

— Да, что-то в этом духе.

— Вы так их и не раскусили? — удивляется она. — Они же штампуют своих актрис, у них там конвейер. Игра, исполнение для них — это все. — Бросает пилку на кровать и встает. — Я вам сейчас покажу.

Идет через всю комнату, что-то бормочет себе под нос. Подходит к двери, где на крючке висит плащ, тянется к крючку — мимо, еще раз — получилось, пытается надеть его. Не может попасть в рукава, хихикает, потом вздыхает, громко сопит, по лицу ее пробегает целый спектр самых разнообразных чувств, завершаясь слезливой жалостью к собственной беспомощности. Улавливаю в ее неразборчивом бормотании некоторые слова — «да плевать я хотела», «что за жизнь гребаная», «да пошли они все», потом она швыряет плащ в сторону и шарит руками по комнате, забавно дергая из стороны в сторону головой.

Впечатляет, что и говорить. Это не пародия на пьяного, я вижу перед собой реально пьяного человека. Она на удивление убедительна. И вдруг словно выключатель щелкает — передо мной снова стоит девушка по имени Кирсти.

Возвращается на свое место.

— Эту сценку я показывала на творческом конкурсе при поступлении. — Она делает медленный вдох. — А вот еще.

Молчит. В комнате полная тишина. Я сижу затаив дыхание. Вижу, как нижняя губа ее начинает дрожать, лицо краснеет.

— Да ладно, я знаю, знаю, иногда у меня перебор, — начинает она. — Но это просто… Это просто… — В глазах ее столько страдания и боли, что я испуганно вздрагиваю. — Я знаю, меня никто не любит, я человек отвратительный, плохой, но я так хочу исправиться, просто не знаю как… — Дыхание ее прерывается. — У меня такой папа… Вы понимаете… Это не жизнь, это сплошной ужас. — Она сжимает пальцы, комкая платье на коленях, юбка натягивается на бедрах. — Все время пьяный… Не просыхает… Со мной не гуляет, не играет, не разговаривает. Сидит и слюни пускает. — По щекам ручьем текут слезы. — Понимаю, я ужасный человек… — Смотрит на меня, качает головой. — Людям от меня один только вред, да и мне самой тоже. — Все ее хрупкое существо сотрясается от горя. — Прошу вас, помогите… — Произносит эти слова смущенным шепотом, в котором слышится робкая надежда, она тускло светится и в устремленном на меня взгляде. — Как думаете, вы могли бы… — Закусывает нижнюю губу, придвигается ко мне, на лице отражается мучительная внутренняя борьба. — Как думаете, вы могли бы помочь мне… Отомстить?

Глаза бедняжки пылают, я уже не могу оторваться от них, они словно гипнотизируют меня. Две секунды она держит мой взгляд, чтобы я поверила до конца, потом откидывается назад и встает. Господи, я снова могу дышать. Она подходит к шкафу в углу, что-то там ищет, возвращается и снова садится.

— Еду приходится держать здесь, если оставлю на кухне, украдут. — Разрывает обертку мюсли, откусывает. — Они по ночам любят похрустеть. — Осторожно, чтобы не раскрошить, отламывает кусок, протягивает мне. — Хотите?

Я отрицательно качаю головой.

— А теперь, — она проглатывает то, что было во рту, — вернемся к моей маме.

— Хорошо, — киваю я, очень хочется поскорее покончить с этим. — А твой отец писал в дневниках, почему твоя мама попала в больницу?

— У нее был рак мозга.

— Верно. Астроцитома четвертой степени, злокачественная опухоль, ее трудно обнаружить сразу, успевает принять довольно большие размеры.

Она доедает мюсли и сидит, скрестив руки и ноги.

— В дневнике ясно написано, когда поставили диагноз, все махнули на нее рукой. А особенно папа, он совсем отчаялся.

— Ты несправедлива к нему, Кирсти. Они очень любили друг друга, они ведь ждали ребенка, которого оба очень хотели, а тут на тебе, рак. Как такое перенесешь?

— А вы про нее подумали? Каково ей было все переносить?

— Я знаю, у нее случались тяжелые минуты, когда было очень страшно. Но я больше всего запомнила, как она мужественно держалась, просто невероятно в ее положении, она была очень счастлива, потому что вынашивала ребенка, которого всегда хотела.

— Ребенка, которого ей даже не удалось подержать в руках.

— Да, это правда. Но твоя мать знала, что жить ей оставалось несколько месяцев.

— Как вы можете так говорить? — Она протягивает ко мне обе руки. — Вы что, Господь Бог?

— Я видела ее снимки. Мозг был серьезно поражен, чисто статистические данные говорят о том, что с такой агрессивной опухолью долго не живут.

— Значит, все-таки считаете, что вы Господь Бог?

— Нет, я…

— И если она все равно умрет, то какая разница, можно прикончить ее на несколько месяцев раньше, делов-то… Ничего страшного, так что ли? Вы так считали, да?

— Нет, конечно, совсем не так…

— И никакого чувства вины. Бедняжка все равно долго не протянет.

— Кирсти! — Я пытаюсь взять ее за руки, но она вскакивает и уходит в другой конец комнаты.

— А эта бедняжка была моя мать! — кричит она оттуда. — И через несколько месяцев могли найти средство ее спасти!

— Не нашли. До сих пор не нашли. Есть, конечно, терапия, но…

— Но ведь могли же! Могли сделать ей операцию, посмотреть, что там у нее творится в мозгу, как он работает. Нормальные врачи, нормальный хирург, в нужный момент. Могли изучить болезнь моей матери и разработать средство. Моей матери, понимаете? — Она бросается ко мне, и я успеваю вскочить до того, как она припадет к моим коленям. — Ну, скажите, что это невозможно, — тихо просит она. — Скажите же.

— Это не невозможно, — медленно говорю я. — Но вероятность этого крайне мала.

— Но все-таки вероятность есть!

Она толкает меня в плечо, я отступаю назад, к окну, машинально вытянув руки, как бы защищаясь, но в этом нет нужды, потому что она отворачивается к стенке, обхватывает голову руками и молчит. Сквозь тюлевые занавески струятся лучи солнца, рыжие пятна солнечного света лежат на ковре. Я отдергиваю занавеску, гляжу в окно, вижу внизу улицу, на ней людей, спешащих по своим делам. Все еще идет мелкий дождичек, но сквозь тучи прорывается солнце, и я знаю, что где-то там люди смотрят на небо и восхищаются радугой.

— Слепой дождик, — говорит Кирсти, подходя ко мне и становясь рядом; лицо ее снова спокойно. — Помню, отец всегда так говорил. Когда дождь и солнце вместе, это слепой дождик. Странно, правда?

Я гляжу на часы. Уже перевалило за пять. Ровно через час мне надо встретиться возле полицейского участка с детьми, хотя теперь, когда Кирсти почти во всем при зналась, вряд ли есть смысл оставлять свои отпечатки пальцев.

— Вы, наверное, торопитесь? — спрашивает она.

— Да.

— Простите, я тут набросилась на вас.

Кажется, она раскаивается, и вполне искренне… Впрочем, кто ее знает? Актриса еще та, она показала, на что способна. Возвращается на свое место, похлопывает ладонью по кровати.

— Сядьте, пожалуйста.

Прикидываю, что делать: немедленно уходить или задержаться. Я пришла сюда, чтобы дать ей возможность выговориться, чтобы узнать, не явилась ли моя давняя оплошность причиной всех наших последних бед, и теперь ясно, что дело обстоит именно так. А остальное можно предоставить О’Рейли. Впрочем, почему бы не задержаться и самой не выяснить подробности.

Думаю я недолго. Уж очень хочется послушать, что она скажет про тот вечер, когда отравили Робби. И еще хочется узнать, не задумала ли эта девица еще чего-нибудь, и если так, ее надо остановить.

— И что ты хочешь от меня, а, Кирсти?

Юбка моя уже подсохла, но еще сыровата, и ноги мерзнут, и вообще, чувствую себя ужасно некомфортно, хочется поскорее сменить одежду. Сажусь в единственное свободное кресло у окна, чтобы погреться на солнышке. Тогда свое кресло она подвигает ко мне, совсем близко, между нами всего один фут.

— Вот и хорошо. Я рада, что вы остаетесь, — улыбается она. — Давайте обсудим, как уладить наше дело.

— У меня с тобой нет никаких дел.

— Даже когда я во всем призналась?

— А в чем ты призналась?

— Между прочим, я была не одна, — говорит она, глядя на меня из-под опущенных век. — Мне кое-кто помогал.

— Тесс Уильямсон?

— Да, Тесс Уильямсон, — подтверждает она, многозначительно качая головой, словно имя Тесс само по себе говорит о многом. — Кстати, она недавно звонила. У нее совсем крыша со страха поехала от всех этих дел. Впрочем, вы ее видели. Трусливый лев из «Волшебника Изумрудного города». — Кирсти произносит это так презрительно, что я прекрасно представляю себе, как она манипулирует этой Тесс. — Да… Вообще-то, я не собиралась с ней дружить, она сама набивалась мне в подруги, — пожимает она плечами. — Такие, как она, готовы на все, лишь бы с ними дружили. А остальным на это наплевать. В мире всегда так бывает.

— Что ты имела в виду, когда сказала «от всех этих дел»? Каких дел?

Она смотрит мне в глаза и словно не понимает.

— Ты сказала, что у Тесс «от всех этих дел крыша со страха поехала».

— Мы вместе залезли к вам в дом, — беспечно, почти весело говорит она. — И написали слово «убийца» на стене в гостиной.

Я потрясена, но это быстро проходит — разве не такого я ожидала? Мне даже становится легче, ведь я попала в самую точку. Но за облегчением тут же накатывает злость. Нет, мне нельзя рисковать, надо держаться.

«Если надпись на стене — ее работа, тогда и Робби она чуть не убила?» Трясу головой, чтобы отогнать эту мысль.

— А зачем? — спрашиваю.

— Это Тесс придумала. Когда вас выдвинули на премию «Женщина города», я очень расстроилась, а Тесс и говорит: возьми и отомсти.

— Это было в сентябре?

— Да. Я про вас к тому времени уже все знала, дневник отца еще раньше нашла, когда его снова забрали в клинику, а я наводила порядок на чердаке. — Она вскидывает голову. — Вы только представьте. Я узнаю, что мою мать убила доктор Нотон, расстраиваюсь, не знаю, что делать с этим открытием, и вдруг читаю про вас в газетах. Что вы приехали из Ирландии, что ваша девичья фамилия Нотон, что вы учились в Эдинбурге и работали в нейрохирургическом отделении. А теперь вы трудитесь терапевтом и творите добрые дела, ну прямо благодетельница всего человечества. Чуть ли не лечите рак или еще что-то там такое. А на самом деле вы никто, ноль без палочки!

— Не совсем. Да, я обыкновенный человек, грешный, как и многие, способна совершать ошибки. А потом жалеть об этом.

— Тесс считала, что я обязана вам отомстить, но вы меня очень заинтересовали. Захотелось с вами познакомиться поближе, а когда увидела, что у вас есть сын по чти моего возраста, поняла, что для меня лучше не придумаешь.

— И ты вступила в хоккейный клуб?

— К счастью, там мало что требуют. Тренировки только по пятницам, а я в это время уже жила и училась в академии. — Она пожимает плечами. — Все складывалось просто как в сказке.

— Ты пришла ко мне в дом под чужим именем, обманным путем. Тебе не кажется, что это уже перебор?

— У меня в жизни сплошной перебор. — Секунду она о чем-то думает, лицо серьезно. — А знаете, у вас хорошая семья.

— Знаю.

— Я бывала в разных семьях, и все они жили на пороге нищеты. Но вы все такие добрые, всегда готовы помочь и такие веселые. Я даже серьезно подумывала, не бросить ли это дело. Я Эмили, и все эту Эмили любят. Так здорово, когда все тебя любят. — Она смеется. — Вы не смотрите, это смех сквозь слезы, потому что Кирсти никто не любит. Наверняка вы разговаривали обо мне с девчонками из академии, и они вам все рассказали.

— Да.

— Вы недавно разошлись с мужем?

— Да.

— А вам не хотелось отплатить бывшему, заставить его страдать или даже убить его?

— Убить… Мысли такой, конечно, не было, но я очень злилась на него, временами мне было очень плохо… Да, очень злилась.

— И вы что-нибудь предпринимали?

— Послушай, Кирсти, — вздыхаю я, — мы, кажется, отвлеклись от темы.

— Почему? Мы как раз об этом и говорим. — Глаза ее горят, не могу оторвать от них взгляда. — Так вы предпринимали что-нибудь?

— Думала, конечно… Все женщины об этом, наверное, думают. Как выбрать дочиста общий банковский счет, изрезать ему всю одежду, вшить креветок куда-нибудь в занавески, чтобы запах тухлой рыбы сводил бывшего му жа с ума… Но я ничего такого не делала, нет.

— Совсем-совсем ничего?

— Гм… Ну, отдала кой-какие вещи в местный благотворительный магазин, и ему пришлось выкупать их.

— Ну, что же вы, продолжайте, — улыбается она.

— Пару раз бродила под окнами его квартиры, подстерегала, как последняя дура, пока он не пожаловался в полицию.

— Вот скотина, — говорит она, сочувственно понижая голос. — Но, похоже, без него вам живется лучше. И вы не запили? В конце концов, вы же ирландка. — Последнюю фразу она произносит с ирландским акцентом.

— Нет, — мотаю я головой.

По правде говоря, несколько раз я напивалась, когда дети были с Филом, и мои жалобы на жизнь выслушивал один Бенсон.

— И у вас было счастливое детство? Цветы в вазе на кухонном столе, запах горячих пирожков с порога? — У нее снова резко меняется настроение, теперь она задает вопросы, скаля зубы и крайне заинтересованно. — Мать, вытирающая о фартук руки, чтобы покрепче обнять?

— Нет. У моей матери была постоянная депрессия. Жизнь не радовала ее, и дети тоже.

— Но даже плохая мать все-таки лучше, чем вообще никакой, вы согласны?

— Может быть. А может, и нет, — прямо говорю я. — Я врач, повидала в жизни всякое.

— А я предпочла бы иметь какую-никакую, но родную мать. — Она наклоняется в кресле ко мне. — А вы ее у меня отняли.

— Кирсти! — Мой голос становится тверже. — Это ты подмешала Робби наркотики?

— Да, я.

Ага, призналась наконец. В горле у меня что-то булькает. Такого звука я никогда не слышала — что-то нутряное, так, наверное, закипает злость в крови у ведьмы, злость, и ненависть, и желание содрать кожу с врага живьем. Мне вдруг становится страшно, по спине пробегает ледяной холод, щеки вспыхивают, я изо всех сил стараюсь сдержаться.

— Вижу, на вас это произвело впечатление, — говорит Кирсти, и губы ее разъезжаются в довольной улыбке.

Закрываю глаза, сжимаю зубы, стараюсь дышать глубоко.

«Только не злиться, ни в коем случае, — уговариваю я себя. — Перед тобой запутавшаяся, растерянная девчонка, она жизни еще не видела. Ей лишь нужно понять, что ее поведение дурно пахнет, и тогда все останется позади».

Прокашливаюсь, пытаюсь заглянуть ей в глаза.

— Расскажи про тот вечер, — вдруг произношу я.

— Гм… — Она молчит, будто размышляет. — Вообще-то, все это придумала Тесс. Это она купила бутират, а потом… — Кирсти пожимает плечами. — Добавить его в пиво было проще простого.

— А почему тогда ты пыталась спасти Робби? — спрашиваю я.

— Я же не хотела его убивать. А когда увидела, как он там лежит, поняла, что дело зашло слишком далеко. — Молчит, глаза сверкают, видно, что говорит правду. — А ключи от дома выпали из кармана, и я поняла, что надо мстить не ему, а вам лично, Робби тут ни при чем.

— Кирсти, ты же чуть не убила его.

— А вы убили мою мать, и не чуть, а на самом деле. Мне кажется, если говорить о морали, у меня достаточно оснований, как вы считаете?

— Послушай! — наклоняюсь я к ней. — Я понимаю, ты сейчас очень сердишься, и ты имеешь на это право. Прекрасно понимаю. Но посмотри сама, что ты наделала. Против Робби ты действовала умышленно. А то, что произошло с твоей мамой, был несчастный случай. Ты хоть чувствуешь разницу?

— Но вы ведь не выступили публично, не рассказали всем правду?

— Я признала свою ошибку. О том, что случилось, я сразу рассказала своему руководителю.

— И что?

— Он убедил меня в том, что увольняться нет никакого смысла, что я обязана взять себя в руки, что для меня это полезный урок и я должна сделать все, чтобы такое больше не повторилось.

— И на этом все кончилось, вы успокоились?

— Не кончилось, и я не успокоилась. Я очень переживала и думала даже бросить медицину.

— Но не бросили?

— Нет.

— И стали дальше делать карьеру?

— Да. Хотя мне было очень нелегко. Поверь, смерть твоей матери не прошла для меня даром. Я до сих пор сожалею, что так случилось.

— Сожалеете, что убили ее?

— Да.

— Скажите это сами.

— Кирсти… — Я беру ее за руки и заглядываю в глаза. — Я сожалею, что убила твою мать.

Она откидывается назад, шумно вздыхает, с усилием подавляя подступившее к горлу рыдание. Пытаюсь обнять ее, но она отталкивает меня.

— А вот моему отцу сделать карьеру так и не удалось. — Она становится на колени, вытаскивает из-под кровати какую-то коробку, снимает крышку, и я вижу пачку тетрадей. Она перебирает их, находит ту, что искала, и снова садится на стул с тетрадкой на коленях. Открывает, из нее выпадает листок. — Помните, что это такое? — Поднимает бумажку и трясет ею передо мной. Она пожелтела от времени.

— Письмо, которое я послала твоему отцу. — Я успеваю разобрать собственный почерк.

…

Дорогой Тревор, мне очень жаль, что я вас не застала, когда вы приходили в отделение, и еще больше жаль, что скончалась ваша жена Сэнди…

— Он знал, что смерть мамы случилась по вине врача, который перепутал лекарства… Он подслушал разговор двух медсестер… — Она откашливается и бросает на меня саркастический взгляд. — А сейчас я прочитаю, что он записал в своем дневнике. «Это письмо пришло сегодня от доктора Нотон. Скорее всего, это она перепутала лекарства. Очень жаль, если эту ошибку совершила именно доктор Нотон, Сэнди любила ее, и я не стану поднимать шума. Все равно никто не вернет мне Сэнди». — Она переворачивает страницу и читает дальше: — «Доктор Нотон дала мне номер своего телефона, я два раза звонил, но врач, с которым она живет, сказал, что она плохо себя чувствует и не может со мной говорить. Он попросил не звонить больше, потому что доктор Нотон очень плохо себя чувствует. Надеюсь, ее беременность протекает благополучно». — Кирсти умолкает, закрывает тетрадку. — Если бы это было все, я бы никогда наверняка не догадалась, что именно по вашей вине умерла моя мать, но хотите знать, что случилось потом? — Она не может скрыть на лице торжества, и я понимаю, что сейчас услышу нечто очень неприятное, однако…

— Да, — отвечаю.

— Прочтите сами. — Она протягивает мне тетрадку. — Вот тут, с середины.

Нахожу нужное место и начинаю читать.

…

Сегодня утром, когда я приходил в отделение повидать Кирсти (ей уже гораздо лучше, она окрепла и начинает самостоятельно дышать… Ах, как была бы счастлива Сэнди видеть ее!), пришел жених доктора Нотон и сказал, что хочет со мной поговорить. Он вел себя довольно бесцеремонно. Кажется, он психиатр. У меня сложилось впечатление, что у него вообще отсутствуют понятия о врачебном такте, его больше волнуют не отношения с пациентами, а отношения с другими врачами. Он потребовал, чтобы я больше никогда не звонил им домой. Я ответил, что не стал бы звонить, если бы сама док тор Нотон не попросила меня об этом. «Вы только расстраиваете ее, — сказал он. — Доктор Нотон в больнице на хорошем счету и не заслуживает того, чтобы этот инцидент повлиял на ее будущее». Я не знал, что и ответить. Смерть Сэнди он назвал «инцидентом». Я молча отвернулся, и тогда он ушел. Даже не спросил, как девочка. Это больше всего огорчило меня.

Закрываю тетрадку, сижу не двигаясь.

— Вы в самом деле с ним развелись? Или подадите на развод, когда вернетесь домой?

Мне трудно дышать, я встаю, ноги совсем ватные, шатаясь, подхожу к окну, дергаю раму вверх, она открывается примерно на фут. Облокотившись на подоконник, дышу прохладным воздухом, он освежает лицо, и становится немного легче.

Фил. Как он мог? Кто дал ему право так грубо вмешиваться в мою жизнь? Хочется схватить его за грудки и трясти, трясти, пока не вытрясется все его высокомерие, все его самомнение, чтобы он своими глазами увидел собственное поведение таким, как оно есть. Я больше не люблю его, но мне невыносимо больно за женщину, которой я была когда-то, которая слепо верила этому человеку, а он самодовольно вертел ситуацией за ее спиной, как ему вздумается.

— А вы знали, что отец звонил вам? — спрашивает Кирсти.

— Нет, тогда не знала. Узнала пару дней назад. Фил скрыл это от меня.

— Господи, почему вы вышли замуж за такого человека?

— Потому что любила его.

— Значит, любовь слепа?

В ответ молча пожимаю плечами и снова сажусь, тело отяжелевшее, на него давит тяжкий груз мрачных дум и переживаний, разбередивших мне душу, никак мне от них не избавиться, не очиститься. Как жить с этим дальше?

— Я много лет присматривалась к другим девочкам, к их матерям, все думала, каково это, иметь свою маму, — говорит Кирсти. — Мне казалось, это значит, что кто-то всегда укладывает тебя спать, читает на ночь сказку, пришивает бирку с именем к одежде, берет с собой в магазин. — Голос ее теперь слаб и хрупок; кажется, она сейчас расплачется. — Играя на сцене, я могу полностью перевоплотиться в другого человека, раствориться в его жизни. Становлюсь как пластилиновая. Могу вылепить из себя кого угодно, кого захочу. Мне это раз плюнуть, потому что у меня нет своего характера, нет собственного «я». Слишком много времени и сил потратила, желая быть как все остальные девочки, у которых есть мамы.

— Глядя на твою комнату, не скажешь, что здесь живет человек без собственного «я». — Обвожу спальню рукой: кровать аккуратно заправлена, на столе букетик цветов. — Вон здесь какой порядок, видно, что его поддерживают тщательно и любовно.

— Я просто играю роль человека, который во всем любит порядок.

— Но зачем? Почему ты не стала как люди, с которыми живешь, твои соседи?

— Просто нравится делать вид, что я другого поля ягода, вот и все. Что я Эмили. — Глаза ее суживаются. — Ваша дочь считает, что у вас теперь не настоящая семья, потому что отец вас бросил. Но она понятия не имеет, как это плохо бывает на самом деле.

— Я знаю, когда от нас ушел мой муж, Лорен было нелегко, но она скоро привыкнет.

Кирсти берет со стола фотографию своих родителей, смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня:

— Вы верите в сказки?

— Про злую мачеху и прекрасного принца? — вздыхаю я. — В жизни не бывает, чтобы либо черное, либо белое.

— И все-таки вспомните, в сказках зло всегда бывает наказано.

— Сказка остается сказкой, Кирсти. И не более.

Я понимаю, к чему она снова клонит, и не хочу больше этого слышать. Гляжу на часы и встаю.

— Ты меня прости, но мне давно пора, у меня важная встреча.

Как же, опаздываю почти на час, О’Рейли небось заждался.

— Вы ведь не хотите, чтобы с вашими детьми что-нибудь случилось? — Глаза ее вызывающе сверкают. — Да?

— Конечно. Каждая мать этого не хочет. — Бросаю взгляд на фотографию Сэнди. — Ты думаешь, твоя мать хотела бы, чтобы ты за ее смерть так жестоко, так безжалостно мстила? А потом пошла под суд и села в тюрьму?

— Понятия не имею. Мы об этом не разговаривали.

— А вот я разговаривала, хоть и не об этом. И я хорошо ее знала. Она была прекрасным человеком, светлым, сердце ее было полно любви ко всем людям. Но больше всех, Кирсти, она любила тебя. — Я замолкаю в надежде, что мои слова проникнут ей в душу, пустят там корни. — Она ждала тебя, как никого и никогда не ждала в своей жизни.

Я говорю еще и еще про ее мать, но уже через несколько секунд Кирсти затыкает уши и начинает гудеть через нос, следя за моими губами, и когда видит, что они больше не шевелятся, вынимает из ушей пальцы.

— Ну что, закончили свой панегирик?

— Кирсти…

— Моя мать умерла, она умерла, понимаете? А вы у нас знаменитость, общественный деятель, вам дали премию «Женщина города». Разве это справедливо?

— Жизнь вообще штука несправедливая. Жизнь сложна и часто сбивает нас с толку. Она непредсказуема. В ней нет ничего определенного и вечного.

— Вам легко говорить! — кричит она, тыча в меня пальцем. — У вас есть все!

— Ну нет! — Я чуть не смеюсь. — Жизнь для меня никогда не была усыпана розами. Все, что у меня есть, я заработала тяжким трудом, и все-таки потеряла мужа, мой брак распался, и я до сих пор совершаю ошибки и страдаю от этого. — (Лицо ее проясняется.) — Мне очень жаль, — продолжаю я, — что тебе выпала такая трудная жизнь, жаль, что я приложила к этому руку, но ты уже отомстила мне. Ты чуть не убила Робби, ты заставила меня пережить несколько самых страшных часов в моей жизни. Ты обманным путем вкралась в мою семью. Ты лгала полицейским, прикрывалась при этом ни в чем не виноватой Тесс.

— Нет, это она все придумала… Почти все.

— Не верю! — Я хватаю ее за плечи. — Кирсти, я знаю, что такое быть девушкой в твоем возрасте, когда кажется, что тебя никто не понимает, но, честное слово, пора остановиться. Хватит уже, наигралась.

— А если нет? Расскажете все полиции? И меня арестуют? — Разыгрывает браваду, но губы дрожат. — У них нет никаких улик, а я буду все отрицать!

— Я не угрожаю, пойми меня, Кирсти. Я хочу, чтоб ты осознала, что ты только себе делаешь хуже. Как бы ни было трудно, мой совет: брось это дело.

— Теперь вряд ли получится. Не смогу. — Она произносит шепотом: — Для меня это слишком важно.

— Вовсе не обязательно разбираться с этим одной. Я найду тебе человека, опытного в таких делах, вы поговорите, и он поможет. Поможет преодолеть себя. — Я берусь за ручку двери. — Давай встретимся завтра и все обсудим. — Выхожу в коридор и надеваю туфли. — Даю слово, у тебя все получится, ты избавишься от этих мыслей.

— Вы позвоните мне завтра?

— Да. — Я кладу руку ей на плечо. — Не беспокойся. Все будет хорошо.

13

Выбегаю из подъезда, мчусь к машине — и снова промокаю насквозь, — влезаю в машину, включаю на полную мощность обогреватель, и от меня пар валит так, что запотевают стекла. Жму на газ, гоню по улицам, кажется, нарушаю, но ведь опоздала на целый час, даже больше, меня давно ждут в участке. Фил с детьми небось уже там, ходит взад-вперед. И О’Рейли ломает голову, куда я запропастилась на этот раз.

Дрожащими руками вцепившись в руль, пробираюсь по вечерним улицам, забитым машинами, несусь на желтый, который сменяется красным, как только пересекаю перекресток. Водитель фургона истошно сигналит вслед. В машине уже жарко, но у меня зуб на зуб не попадает. Разговор с Кирсти выжал из меня все соки. Я все еще злюсь на нее из-за Робби, но мне ее уже жалко, ничего не могу с собой поделать. Временами она ведет себя как обиженный на несправедливость ребенок, не желает понять всю чудовищность собственного вранья, гнусность своей мести. Но порой сквозь ее недоверие и уязвленные чувства проступает личико маленькой девочки, которой сделали больно. Мне кажется, она нормально отнесется к идее проконсультироваться у психолога. Психотерапевтические сеансы не всякому человеку подходят, но, думаю, Кирсти, способной описать свои чувства, они помогут самой яснее увидеть ситуацию. Она должна не только примириться со смертью матери, но и с тем, что отец ее неизлечимо болен. И вряд ли долго проживет, это тоже станет для нее переломным моментом.

Подъезжаю к полицейскому участку и долго не могу найти свободное место. Приходится парковаться довольно далеко и бежать бегом больше сотни ярдов. Снова промокаю насквозь и наверняка, пока доберусь, буду заляпана грязью с головы до ног. Мокрые волосы липнут к черепу, как сахарная вата, на плечи стекает вода. Юбка, промокавшая уже два раза, теперь похожа на грязную половую тряпку, хлопает мне по ногам, с нее тоже течет мутная вода.

— Черт возьми, где ты пропадаешь? — кричит Фил, как только я появляюсь в вестибюле.

— Извини. Задержалась с больным.

— А почему не отвечала на звонки?

— Не могла, — говорю я резко и понимаю это, посмотрев на дежурного; впрочем, он здесь и не такое видел. — Иначе ответила бы, понятно?

— Смотри, вся промокла, с тебя течет, — хмуро бормочет он, качая головой, мол, балда ты, балда, что с тебя возьмешь.

Когда мы были женаты, мне казалось, что так он проявляет заботу обо мне, это звучало, словно покровительство старшего, сильного. Теперь я слышу в его голосе только неодобрительные, критические нотки.

— Где дети? — спрашиваю.

— В служебном помещении, телевизор смотрят. А я уже двадцать минут тебе названиваю.

— Извини.

— Эрика меня заждалась.

Остается только закатить к небу глаза, не могу удержаться. Он не замечает, уставившись в пол, крутит на пальце кольцо, подарок Эрики, перстень с печаткой, что там изображено, не разобрать, на лице его беспокойство.

— Детям новость не понравилась.

— Какая новость? — спрашиваю я, но до меня тут же доходит: это он о своей грядущей свадьбе.

— Как какая? — чуть не кричит он.

— Успокойся! — Я тоже повышаю голос. — Вспомнила, о чем ты. Прошу прощения.

Всего за пару минут я в третий раз прошу у него прощения. Пытаюсь взять себя в руки, поставить себя на его место. Он ведь старается быть хорошим отцом, а детям не нравится, что он снова женится. И сейчас он хочет, чтобы я помогла сгладить ситуацию. И я это сделаю. Не ради него, конечно, ради детей.

— И что они говорят?

Как только он рассказал о своих планах, Лорен кинулась в слезы, а Робби скрестил руки на груди и вообще рта не раскрыл.

— И оба молчали, за весь обед ни слова. Лорен ничего не ела. А Робби проглотил обе порции — и свою, и ее.

— Ну и молодец! — пытаюсь я внести в разговор живую нотку. — Прожорливый мальчик, никакие беды не вредят его аппетиту.

Фил выжимает из себя жалкую улыбку.

— Не знаю, куда их везти отсюда.

— Я поговорю с ними. Им нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

— Спасибо, — отвечает он смиренно. — Я тебе очень благодарен.

— Мы же с тобой взрослые люди! — стараюсь говорить весело и вдруг вспоминаю дневник Тревора.

Щеки мгновенно вспыхивают, глаза наполняются гневными слезами: передо мной во всей красе встает жуткий обман, в атмосфере которого я прожила с Филом восемнадцать лет, сама не подозревая об этом.

— Я понимаю, Лив, тебе это все нелегко принять, — бормочет он, доставая из кармана бумажный платок. — Но моя женитьба…

— Да при чем здесь твоя женитьба?! — Беру платок, но не для того, чтобы вытирать слезы, их нет, я стираю капли дождя на щеках. Он смотрит на меня снисходительно, почти ласково, таким я давно его не видела, но этим сейчас меня не купишь. — Мне надо с тобой серьезно поговорить о том, что случилось…

— Ты только не волнуйся. — Он кладет руку мне на плечо, словно утешая. — О’Рейли говорит, расследование идет успешно, они скоро все узнают. Уже получили результаты экспертизы, отпечатки пальцев совпадают с отпечатками этой девицы, Тесс Уильямсон. Кажется, она приходила к тебе на прием?

— Она тут ни при чем. Ее запугали, шантажом заставили участвовать.

— Оливия, откуда ты знаешь…

— Знаю, причем наверняка. Знаю, черт побери, и расскажу тебе, откуда я все это знаю. Потому что это… — Голос мой переходит в почти змеиное шипение, злость рвется из груди, словно пар из кипящего чайника. — Это…

— Говори потише. — Он берет меня за локоть и отводит в сторону, где нас не слышит дежурный. — Ну что ты, перестань дрожать…

— Я дрожу потому, что сейчас лопну от злости. И от возмущения, и от обиды, и… — Я больно закусываю губу, но это не помогает, яростные слова извергаются, точно лава из вулкана. — Я сейчас глаза тебе выцарапаю, будь ты проклят!

Он бледнеет и делает шаг назад, на всякий случай. В коридоре слышится голос О’Рейли, но я хватаю Фила за лацканы.

— Ты помнишь, как все было, когда умерла Сэнди Стюарт? Ты помнишь, что вы с Лейлой сказали мне про ее ребенка? Вы сказали, что он умер!

— О чем ты, ничего не пойму? — презрительно ухмыляется он. — При чем здесь Сэнди Стюарт?

— Доктор Сомерс, ну наконец-то. — Ко мне подходит О’Рейли, он улыбается, но я не могу ответить ему тем же. — Похоже, вы топали сюда под дождем через весь го род, — говорит он. — Наверное, хотите привести себя в порядок… Туалеты вон там.

Принимаю его совет и иду туда, куда показывает О’Рейли. Туалет сразу за углом, и как только я открываю дверь, меня встречает визгливый гогот. Перед зеркалом вертятся две бабенки, трудятся над своим макияжем, будто здесь не полицейский участок, а ночной клуб. Пусть веселятся, мне сейчас как раз нужен раздражитель, чтобы разогнать злость. Становлюсь за соседнюю раковину, роюсь в сумке в поисках расчески. Ох и устрою я Филу головомойку за то, что восемнадцать лет назад он влез не в свое дело. Но главное — держать себя в руках. Хочу, чтобы он обращал внимание не на то, как я с ним говорю, а на то, что я ему говорю. Он обожает подчеркивать, что мы с ним должны «общаться корректно, сохраняя уважение друг к другу».

Глаза щиплет, как только представлю, что Фил возвращается к своей Эрике и сообщает, что я совсем взбесилась, и вот вам еще один повод настаивать на совместной опеке. Так и слышу голос Эрики — она разыгрывает роль адвоката дьявола, прикидывается, что сочувствует мне, она всегда так себя подает, прямо ангел во плоти, вся из себя такая чуткая, готова протянуть руку помощи человеку, которого сама же втоптала в грязь. Забыла, что похитила чужого мужа, ну конечно, такое легко забывается. Я понимаю, если бы Фил сам не захотел, не ушел бы, я теперь думаю, что они с ней два сапога пара, нашли, как говорится, друг друга, но и она хороша. Вклинилась в семью, отняла у меня супруга, а теперь еще собирается женить его на себе.

— Попали под дождь? — спрашивает та, что поближе.

— Если бы только это, — отвечаю я, разглядывая в зеркале воронье гнездо на голове.

Волосы у меня густые, мягкие, вьющиеся, а сейчас… Нарочно этот ужас не придумаешь. С такой прической только ведьму изображать на Хеллоуине, платье еще подобрать соответствующее. Несколько минут пытаюсь соорудить на голове что-то приличное, а женщины тем временем наперебой рассказывают, как попали в полицейский участок. Это, оказывается, мать и дочь; так вот, муж дочери, он же зять, который вот-вот станет бывшим мужем и зятем, совсем их достал, сладу нет. Так вот, они решили перехватить инициативу и порезали ему шины.

— Додумались, представляете? Прямо школьницы! Зато какое удовольствие! А вы замужем?

— Уже нет, — отвечаю я. — Бывший совсем достал, из кожи лезет вон, напрашивается, чтоб я его зарезала. С ума сойду от него.

— Не обращайте внимания, — говорит дочь. — А еще лучше, постройте себе защиту. Я всегда так делаю: гляжу в зеркало и говорю себе: «Дейв Смит — козел». — Смотрит на меня, глазки лукавые, смеются. — Кому хочется быть женой козла? Вам хочется?

— Нет, не хочется, — улыбаюсь я в ответ.

— Правильно! Попробуйте, сами увидите, как здорово получается.

— Обязательно попробую. — Я готова попробовать все, что угодно. Хоть сейчас. Расправляю плечи, делаю глубокий вдох… — Фил Сомерс — козел, — произношу я ровным голосом.

— Мало страсти, — замечает мамаша, подталкивая меня. — Попробуйте еще разок.

Пробую еще три раза — и… о радость! Как ни странно, работает! Чувствую свою силу, свою крепость. Он больше не имеет надо мной никакой власти. Плевать, что он там себе воображает, ведь правда, ведет себя как козел. Да-да, почаще надо напоминать себе об этом.

Выхожу в коридор, улыбаюсь. О’Рейли все еще в вестибюле, поджидает меня.

— Ну вот, совсем другое дело, — говорит он, — на вас приятно посмотреть.

— В вашем туалете бесплатно дают сеансы психотерапии, — отвечаю я.

— Да ну?

— Какие-то две дамочки обучают женщин обходиться без мужчин.

— От мужиков никакого толку, а бабы дуры, что это терпят?

— Не совсем. Не надо бояться, когда они лезут со своим мнением. У Фила, например, есть дурная привычка, он ведет себя так, что мне становится совершенно ясно: я полное ничтожество. — Впрочем, О’Рейли сам это видел. — Надо не забывать об этом и не обращать внимания, у него это оружие против меня всегда наготове.

— А вы молодец! — говорит он как бы невзначай, но искренне, и мне понятно, что он действительно так думает.

Мы идем по коридору, заходим в голое помещение с серыми стенами, где стоит металлический стол и три металлических стула, вся эта мебель намертво прикручена к полу.

— Это что, комната для допросов? — Я бросаю взгляд на камеру в верхнем углу.

— Сейчас это называется комнатой для бесед. Не беспокойтесь, камера не включена. Садитесь, пожалуйста.

Сажусь за стол, он садится напротив.

— Кажется, вы днем звонили?

— Мне сказали, что вы в суде.

— Были проблемы?

— Да нет. Не то чтобы…

— У нас хорошие новости, — улыбается он. — Экспертиза подтвердила наличие отпечатков Тесс Уильямсон. В двух местах: на стене в гостиной и на ручке двери.

— Фил мне уже сказал.

— Вечером мы вызовем ее и предъявим обвинение во взломе и проникновении. Данных, что она имеет отношение к отравлению, пока нет, но…

— Не думаю, что Тесс нужно предъявлять обвинение, — громко перебиваю я его.

— Это почему же?

— Эмили… То есть Кирсти прислала сегодня эсэмэску и попросила о встрече.

— И вы с ней встретились?

— Да.

Он щурится. Начинает постукивать шариковой ручкой по столу.

— Поэтому я и звонила. Хотела спросить, благоразумно ли будет с ней встречаться. Но с вами связаться не удалось, и я вспомнила, что вы говорили только о том, что нужно быть с ней осторожней и не пускать в дом.

По его лицу вижу, что этим мне не отвертеться. Он откашливается.

— И что она вам рассказала?

— Много чего.

Вкратце передаю наш разговор, сообщаю, что она горько на меня обижена за то, что я оборвала жизнь ее матери, но не скрываю, что у нее есть и слабости, она очень ранима, особенно если дело касается родителей.

— Мне кажется, ей нужен хороший психотерапевт. Весьма вероятно, нет, я почти уверена, она сможет преодолеть…

— Она не говорила, что замышляет еще какие-то действия против вас и ваших близких?

— Нет.

— Она призналась в том, что проникла в ваш дом?

— Сказала, что они это сделали вместе с Тесс.

— Она призналась, что подмешала Робби наркотики?

— Да.

Он хлопает по столу ладонями, не очень громко и не очень сильно, но в комнате так тихо, что я подпрыгиваю на стуле.

— Простите. — Он встает. — Я на минутку выйду, хорошо? Пока нет полной ясности, скажу моим головорезам, чтобы Тесс не трогали.

Оставив дверь открытой, он идет по коридору. Кажется, очень рассержен. Пытаюсь поставить себя на его место: он вечно занят, слишком много дел, а времени в обрез, а тут всякие посторонние суют свой нос в расследование, путаются под ногами, мешают следствию, кого это не выведет из себя? У меня тоже так бывает: больной требует направление к врачу, я трачу время, ищу, к кому направить, пишу письма, рассылаю по электронной почте, проверяю ресурсы и вдруг узнаю, чуть ли не случайно, что больной передумал или обратился к частному доктору, и вся работа коту под хвост.

О’Рейли возвращается с толстым блокнотом.

— Так. Давайте-ка подробно запишем, что было сказано.

— Надеюсь, я не очень прибавила вам работы.

— Доктор Сомерс, мне кажется, для вас крайне важно не забывать о том, что Кирсти чуть не отправила вашего Робби на тот свет, — говорит он с очень серьезным выражением лица. — И наше дело можно вполне квалифицировать как покушение на убийство.

— Понимаю. — Я судорожно сглатываю комок в горле. — Я этого не забываю. Но мне кажется, Кирсти поняла, что наделала глупостей, зашла слишком далеко. Она призналась, что не думала подмешивать Робби много и сама испугалась, когда он потерял сознание. Злой умысел был, конечно, но она хотела только попугать. Чтобы я расстроилась. Она смотрит на меня как на человека, у которого в жизни есть все, и считает, что это несправедливо.

— Простите, но я не разделяю вашего к ней сочувствия. — Голос О’Рейли полон сарказма. — Вы готовы пожалеть кого угодно. Но эта девица постоянно врет, она изолгалась, она меняет личины, запугивает других, шантажом вовлекает в соучастие, подстрекает к преступлению. Не психотерапевт ей нужен, а тюремный надзиратель.

— Я пообещала ей, что мы завтра встретимся и обо всем поговорим, и… — Я умолкаю и беспомощно озираюсь. — По-моему, неплохая идея, как вы считаете?

— Держитесь от нее подальше. Я понимаю, вас мучит чувство вины за то, что произошло с ее матерью, понимаю, вы помогаете несчастным, но при всем уважении к вашим медицинским познаниям и умению обращаться с людьми прошу вас, не лезьте в это расследование.

— Хорошо. Простите. Просто я подумала, что у меня получится, я смогу наставить ее на путь истинный. Ей ведь только семнадцать лет. И у нее не было матери. — Глаза у меня снова на мокром месте, я опускаю голову. — Не знаю… Но мне ее очень жалко. Хотя, не скрою, она меня разозлила.

— Так держитесь от нее подальше, и не будете злиться, — говорит О’Рейли. — И не забудьте предупредить детей, что она очень опасна.

— Хорошо, — отвечаю я, подняв голову. — Мне можно идти?

— Нет, сначала давайте быстренько запишем все, что вы помните из вашего разговора, а потом я снова вызову Кирсти. И Тесс тоже вызову. Рано или поздно они расскажут всю правду, как миленькие.

Еще минут двадцать пытаюсь выудить из памяти все, что узнала, даже номера домов, где Кирсти жила в приемных семьях, рассказываю, конечно, и про дневник ее отца. Приходится сообщить и о том, как Фил за моей спиной плел интриги и обманывал меня. О’Рейли удивленно присвистывает сквозь зубы.

— И вы собираетесь спустить ему это?

— Нет, конечно. Уже сейчас чуть не сорвалась, но хочу выбрать подходящий момент. Например, когда Эрика будет рядом. Или это нехорошо?

О’Рейли не знает, что сказать, наклоняет голову то в одну сторону, то в другую.

— В таких ситуациях наказан обычно бывает тот, кто принес дурную весть.

— Должна же она знать, на что он способен. Летом они собираются пожениться. Сегодня он сообщил об этом детям, и мне кажется, им это очень не понравилось.

— Поэтому они сегодня такие невеселые?

— Да. Мне надо идти, пора забирать их и везти домой. — Я кручу перед собой воображаемую баранку.

— Да, конечно. Теперь, когда преступник известен, обойдемся без ваших отпечатков.

Подмигивает, я улыбаюсь и иду за ним в служебное помещение. Он очень мне нравится, эх, если б в другое время да в другом месте, обязательно попробовала бы вскружить ему голову, но сейчас без толку. Нужен подходящий момент, а теперь любые поползновения только все усложнят и запутают.

— Привет, ребятишки, — говорю я, входя в служебное помещение.

Робби и Лорен смотрят футбол. Услышав мой голос, оба вскакивают, и Лорен бросается обниматься, у нее это первая реакция. Успеваю только заметить, что она действительно плакала, судя по всему, довольно долго.

Прощаемся с О’Рейли, и я везу их домой. Первым делом дети бегут к себе, быстренько переодеваются, спускаются в гостиную и усаживаются на диван с Бенсоном посередине. Я тоже снимаю костюм, вешаю подсушиться, натягиваю джинсы с кофточкой и иду готовить ужин.

Вхожу в гостиную в тот момент, когда Лорен передает Робби пульт.

— Все, что угодно, только не футбол, — говорит она, и Робби начинает переключать каналы.

— Вот вам еда. — Я ставлю перед ними на низкий столик поднос.

На скорую руку приготовила сэндвичи из поджаренного хлеба с сыром и ветчиной, салат и помидоры.

— Отлично, мам, — отвечает Робби, беря тарелку.

— На десерт шоколадный мусс, — объявляю я, разливая по стаканам сок. — Лорен, папа сказал, что ты за обедом ничего не ела.

— Еще бы, после того, что он нам заявил, весь аппетит пропал. — Берет тарелку, отламывает кусочек сэндвича. — Мам, ты знаешь, что он затеял?

— Знаю. — Я сажусь напротив. — Хотите, поговорим об этом?

— Давай. — Она выдавливает на тарелку немного кетчупа, макает в него поджаренный хлебец. — Сначала он долго и нудно распространялся, типа, как ему хочется, чтобы мы разделили с ним радость в этот счастливый день. Да, мы спим и видим, чтобы он поскорей женился на Эрике, для нас это такая радость, — возмущается она. — Он просто не понимает. Ничего не понимает. Представляешь, он надеется, что я буду изображать из себя подружку невесты. Да я вообще ехать туда не хочу, а уж быть подружкой невесты…

— Зато заработаешь еще одно платье, — стараюсь я говорить как можно убедительнее.

— Мама, это же серьезное дело.

— Понимаю. Прости. Признаю свою ошибку.

У Робби течет по подбородку помидорный сок, и он вытирает его рукавом.

— Да не надо его оправдывать, мама. Чего ты все время за него заступаешься?

— Я делаю это не ради него. Ради вас. Хочу, чтобы у вас был отец, к которому в трудную минуту можно обратиться за помощью.

— Мы и так знаем его положительные черты. А вот Эрика еще не знает, — замечает Лорен. — И почему он этого не видит?

— Я тебя понимаю, — соглашаюсь я. — Да, чуть не забыла вам сказать, я считаю, что вы оба отличные ребята, и я горжусь вами. — Целую их в головы. — Конечно, у тебя, Лорен, есть одно преимущество перед братом, ты не превращаешь еду черт знает во что.

Беру у Робби тарелку, подставляю ему под подбородок, чтобы поймать кусочек помидора, падающий изо рта.

— А Бенсон на что? — спрашивает Робби.

— Будешь есть как свинья, ни одна порядочная девушка за тебя не пойдет, — говорит Лорен.

— Ужас, — отвечает он, — я ведь так хочу поскорей жениться.

Она показывает ему язык.

— И вот еще что… — Я вытираю ладони о джинсы.

Разговор про Эмили, то бишь Кирсти, начинать страшно, но надо. Нельзя же манкировать советом О’Рейли. Он прав, я готова жалеть всех подряд. Мне действительно хочется видеть в людях хорошее, а не плохое, а это не всегда благоразумно.

— Нам надо поговорить о расследовании.

— А что, оно идет как по маслу, — говорит Лорен. — Инспектор О’Рейли сказал, что они нашли человека с отпечатками пальцев.

— У каждого человека есть отпечатки пальцев, — смеется Робби.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. — Она со всей силы тычет ему локтем в ребра. — Нашли того, кто их оставил у нас. Это девчонка, про которую ты рассказывала, мама. Тесс Уильямс.

— Уильямсон, — поправляю я.

— Ну да, она самая.

Робби, которого хлебом не корми — дай поразвлечься, снова щелкает каналы и попадает на «Доктора Кто».

— Смотри, Лорен! Как раз та серия, где ребенок бегает и кричит: «Ты моя мамочка?»

Слова «Ты моя мамочка?» он произносит зловещим голосом, и Лорен испуганно хихикает.

— Эта серия такая страшная! — Она прижимается к его плечу. — Я уснуть не смогу.

— А ты закрой глаза руками и смотри сквозь пальцы, — советует он.

— Ну-ка, перестань, Робби, — говорю я. — Мне надо с вами очень серьезно поговорить.

— О чем? — спрашивает Лорен.

— О доверии.

— Что ты имеешь в виду?

— Она имеет в виду, что у незнакомых людей нельзя брать конфетки, — объясняет Робби, выключая телевизор как раз там, где Доктор выходит из машины времени.

— Мама, мне уже одиннадцать лет. — Лорен корчит недовольную рожицу. — Ведь я не совсем идиотка.

— Я не хотела обидеть вас. Но вы знаете: то, что с нами сейчас происходит, из ряда вон. Нам угрожает реальная опасность. А опасны бывают люди, самые обыкновенные люди. От которых не ждешь ничего дурного. Например, какая-нибудь девочка, ваша ровесница.

— Такая, как Тесс?

— Да… Впрочем, нет. — Я делаю паузу. — Я имею в виду Эмили Джонс.

— Эмили? — удивляется Робби. — Она-то здесь с какого боку?

— Оказывается, Эмили вас обманывает. Ее настоящее имя Кирсти Стюарт, и чтобы познакомиться с нами, она разработала хитроумный план.

— Что? — смеется Робби. — Мам, ты у нас прямо мисс Марпл!

— Робби, я говорю то, что есть. Это правда.

— Эмили на такое не способна! — кричит Лорен, а Роб би, улучив момент, когда она не видит, крадет у нее из тарелки кусочек сэндвича. — Она такая хорошая!

— А я и не спорю. Она может быть очень хорошей, когда надо, но может быть и… не очень хорошей. Сегодня Эмили сама призналась мне, что написала то слово на нашей стене в гостиной, что именно она подмешала тебе наркотик, Робби.

Оба смотрят на меня разинув рты.

— Жаль говорить вам об этом, но ради вашей же безопасности вы не должны с ней больше общаться… И вообще иметь с ней какие-либо дела. Не думаю, что она придет в пятницу в хоккейный клуб, Робби, но если придет…

— Погоди, погоди! — Робби раскидывает руки в стороны. — Тише, мама, успокойся. Это бессмыслица какая-то. Зачем это нужно Эмили?

— Понимаешь… — Ох, как не хочется выкладывать все про обстоятельства смерти Сэнди. — Понимаешь, Эмили считает, что у нее есть серьезные причины ненавидеть меня.

— Но, мама, она тебя очень любит! — вскидывается Лорен. — Она сама мне говорила. «Твоя мама такая крутая» — вот что она говорила.

— Лорен, — беру я ее за руки, — прошу тебя, поверь, есть люди, которые хорошо умеют лгать. Эмили рассказывала, в какой школе учится?

— В обыкновенной, в Барнтоне.

— А вот и нет. Она недавно закончила Сандерсоновскую академию. Это школа сценического искусства.

— Но с какой стати? — Лорен смотрит на меня огромными, как у антилопы, глазами. — Зачем ей врать?

— А затем, что она на меня сильно обижена.

— За что? — спрашивает Робби.

— Это непростая история.

— Ну так расскажи. — Лорен пытается улыбнуться. — У тебя всегда хорошо получается.

— Это не…

Гляжу на обоих: лица серьезные, притихли, готовы внимательно выслушать все до последнего слова.

— Не хочется говорить, как все было, потому что… — «Моя роль в этой истории не очень красива», — мысленно продолжаю я. — Потому что это не… В общем, мне стыдно.

— Мама, ты меня пугаешь! — восклицает Лорен, обнимая мои колени. — Рассказывай!

— Ладно. — Во рту пересохло, я беру стакан Лорен с остатками сока и делаю глоток. — Это случилось во время моей стажировки. К нам в отделение перевели маму Эмили, она была беременна. Я ухаживала за ней. Я уже сказала, что настоящее имя Эмили — Кирсти, она еще не родилась, и мама ее очень болела. Рак мозга.

— Погоди! — перебивает Лорен. — Эмили и твоя Кирсти — разные люди, потому что мама Эмили совершенно здорова. Она учительница в начальной школе.

— Нет, радость моя. Это все неправда. Эмили — это Кирсти, и ее мама умерла восемнадцать лет назад. И ее отец так и не женился. И с десятилетнего возраста Эмили воспитывалась в приемной семье.

Лорен отодвигается, по лицу видно, что она о чем-то размышляет, пытается найти зацепку, чтобы опровергнуть мои слова.

— И когда Кирсти родилась, ты там работала? — спрашивает Робби.

— Да. Ребенка принимала не я, но я работала в нейрохирургическом отделении, где лежала Сэнди, мать Кирсти.

— Значит… — Робби смотрит в угол, размышляя. — И что заставило Эмили или как ее там, Кирсти… Что заставило ее нас преследовать?

— Я совершила страшную ошибку, — говорю тихо. — И Кирсти узнала об этом из дневника отца.

— Когда ухаживала за ее матерью?

— Да.

Робби смотрит в потолок, думает. До него доходит прежде, чем до Лорен, я вижу, как на лице его проступает страх.

— Господи, мама. Ты как-то навредила ее здоровью?.. Неужели она умерла из-за тебя? Что ты молчишь?

— Да, ты правильно понял. Из-за меня она преждевременно умерла. — По моим щекам текут слезы, я вытираю их рукой. — Это был несчастный случай, и ее мать…

— Что? — Лорен встает — тарелка летит с ее колен и разбивается вдребезги, так громко, что Бенсон с визгом шарахается в сторону. — Ты убила мать Эмили?

— Мать Кирсти. И это был…

— Господи!

Лицо Лорен мучительно морщится. Совсем недавно в зеркале на меня смотрело точно такое же лицо. Это было мое лицо. Наверное, жизнь ей кажется теперь такой беспросветной, что она даже плакать не может.

— Так ты убийца?

— Лорен, дай мне все объяснить.

— Я не хочу ничего слышать! — пронзительно кричит она, отталкивает меня и бежит наверх.

Она задыхается, шаги ее бухают по ступенькам. Дверь хлопает с такой силой, что сотрясается дом.

— Лорен! — Стою перед лестницей, зову ее. — Прошу тебя, спустись, давай спокойно поговорим.

Ответа нет.

— Лорен, ты слышишь? Пожалуйста…

Ответа нет, я по опыту знаю, что зря трачу время. Пусть немного успокоится, все обдумает, и тогда можно будет поговорить. Она сама должна захотеть.

А пока надо разобраться с Робби. Он не настолько потрясен, но и у него руки трясутся, смотрит настороженно, даже испуганно, словно у меня вдруг выросла вторая голова.

— Вот это да, мама… Черт побери… Ведь это ужасно.

— Я знаю, сынок.

— Как это случилось? Почему мы не знали? А что… — Он недоверчиво крутит головой. — То есть… У тебя в связи с этим были неприятности?

— Нет, больших неприятностей не было. Хотела бросить медицину, но руководитель убедил меня не делать этого, а извлечь урок из своей ошибки.

Бенсон, встревоженный поднятым шумом, прыгает мне на колени, и я принимаюсь гладить его.

— Я собиралась все рассказать, когда вы станете постарше. Тем более если бы кто-нибудь из вас выбрал профессию врача. Врачебные ошибки, чреватые смертью больного, встречаются в нашей практике чаще, чем можно себе представить.

— И как это произошло?

— Я по ошибке дала лекарство, на которое у нее была аллергия.

— А так она бы выздоровела? Или…

— Она была неизлечимо больна. Рак мозга, она умерла бы. Но факт остается фактом, из-за меня она умерла раньше.

— Господи! — Руки его уже не дрожат, но коленки все еще подпрыгивают, глаза широко раскрыты и каждые две секунды моргают. — А папа знает?

— И папа, и Лейла с Арчи. Для меня это была большая трагедия, я не сразу пришла в себя, но тогда я тоже ходила беременная, ждала тебя, и сделала все, чтобы успокоиться и больше не думать об этом.

У меня снова текут слезы. С детьми все оказалось тяжелей, чем я думала. Мне одновременно и стыдно, и жалко — жалко себя, жалко их, остается только надеяться, что наши отношения не испортятся, особенно с Лорен, которая еще слишком мала, чтобы понять, как сложна бывает жизнь.

— Мама… — Робби подходит и обнимает меня. — Не расстраивайся, слышишь? Ты же не плохой человек. Всякий может ошибаться. Тебе просто очень не повезло.

Он прижимается ко мне, укачивает меня, и я молчу, тронутая его участием.

Когда слезы высыхают, мы идем наверх, чтобы попытаться вытащить Лорен из спальни. Но она вставила в ручку двери стул и отказывается со мной разговаривать, поэтому я предоставляю действовать Робби, а сама спускаюсь вниз: у меня еще куча неглаженого белья. Чтобы не было так тоскливо, включаю радио. Но раньше звоню Лейле, надеясь, что она найдет часок и заскочит ко мне. К телефону подходит Арчи, говорит, что ее нет дома, поехала куда-то с невестками и, скорее всего, вернется поздно. Придется разговор по душам отложить до завтра, до обеденного перерыва, не лучший вариант, конечно, но, если позволит погода, можно пойти погулять, посидеть на скамейке в парке. Надо обсудить с ней последние события, иначе эти треволнения меня совсем доконают. У Лейлы есть удивительная способность спокойно и трезво смотреть на вещи, что бы ни случилось. У нее всегда найдется разумный совет, и сейчас она мне нужна как воздух.

Робби спускается вниз около десяти, сообщает, что Лорен в конце концов открыла ему и сейчас в постели.

— Она здорово расстроена.

— Как думаешь, стоит пытаться поговорить с ней?

— На твоем месте я бы не торопился, — говорит он, обнимая меня. — Ты же ее знаешь, мама. Нагородит черт знает чего, а потом на попятную.

— Для нее это сильное потрясение.

— Да. — Он ставит локти на стол и шумно вздыхает. — Бред какой-то. Я знаю Эмили уже чуть не год и понятия не имел, что она… темная лошадка. — Он снова вздыхает. — Ладно, пойду спать. Утро вечера мудренее. До завтра, мама. — Целует меня в щеку.

— Спокойной ночи, Робби, — обнимаю я его. — Спасибо тебе.

Я остаюсь внизу, надо закончить глажку и убраться на кухне. Когда поднимаюсь к себе, в доме стоит полная тишина, только половицы скрипят под ногами. Открываю дверь в комнату Робби, вхожу на цыпочках. Впрочем, его сейчас пушкой не разбудишь, спит без задних ног. Разбросал руки и ноги по всей кровати, как морская звезда, одеяло сброшено, на полу куча одежды. С минуту гляжу на него, потом крадусь в комнату Лорен. Она тоже крепко спит, тихо посапывая, свернулась калачиком на самом краешке кровати, остальное место занимают ее мягкие игрушки: у нее целый зверинец, кого тут только нет, от пушистого коричневого крота до тигра больше ее самой. Когда в гости приходят подруги, она прячет их в шкаф, а как только они уходят, снова достает и раскладывает на кровати, накрытой пуховым одеялом. Как и большинство детей, она в чем-то опередила свой возраст, кажется совсем взрослой, а в чем-то, наоборот, еще совсем ребенок. Это касается учебы, например, знает больше, чем ее сверстники, а также хорошо бегает, легконогая и довольно сильная, но в остальном, и физически, и эмоционально, она совсем еще маленькая.

Осторожно целую ее в лоб, приглаживаю волосы. Она переворачивается во сне на другой бок, приткнувшись к горилле и короткошеему жирафу. Крадусь обратно и вдруг замечаю на ее столе кучку изорванной в клочки бумаги. Открываю дверь пошире, свет из коридора падает прямо на стол. Это альбом и газетные вырезки. Она порвала в клочки фотографию, где мы сняты втроем перед церемонией вручения премии. Мой газетный снимок, опубликованный несколько месяцев назад, тоже изуродован: из него торчит красная ручка, глаза выколоты и рот разорван.

14

На следующий день встаю, как всегда, в половине седьмого и полчаса принимаю душ, одеваюсь и готовлюсь к предстоящему дню. Меня все еще беспокоит вчерашняя реакция Лорен, и я очень надеюсь, что она успокоилась, — по утрам действительно многие вещи видятся совсем в другом свете. Едок она у нас не очень, но на завтрак обожает оладьи, так что быстренько взбиваю жидкое тесто, иду наверх к комнате Робби и стучу в дверь:

— Пора вставать, сынок! — (Никакого ответа.) — Я жарю оладьи!

— Сейчас!

Слышно, как скрипят половицы.

— Будут готовы через пять минут.

Делаю глубокий вдох, иду к комнате Лорен. «Веди себя как всегда», — уговариваю сама себя.

— Лорен, уже семь часов! Пора вставать! — (Ответа нет.) — Можно войти?

Снова молчание, поворачиваю ручку, просовываю голову в комнату и вижу сначала пустую постель, а потом и Лорен. Она сидит за столом, на ней школьная форма, волосы причесаны, на полу у ног портфель.

— Ты уже встала? Молодец! — Я вхожу в комнату. — На завтрак будут оладьи.

Она на меня не смотрит. Не отрывает глаз от изорванных газетных вырезок.

— Лорен, мне очень жаль, ты прости меня. — Я сажусь на корточки рядом с ней и заглядываю в глаза. Лицо у нее несчастное, мрачное. — Понимаю, ты разочаровалась во мне. — Протягиваю к ней руку, она уворачивается. — Лорен…

— Я хочу к папе.

— Понимаю, тебе больно.

— Я хочу к папе! — кричит она так громко, что от неожиданности я сажусь на пол.

Лицо светится отчаянным вызовом, и я вижу, что взяла неверный тон, не надо было извиняться, просить прощения. Похоже, она всю ночь не спала, мучилась, злилась и расстраивалась. Я встаю на ноги.

— Через пять минут завтрак будет на столе.

Выхожу из спальни, не закрывая двери, спускаюсь на кухню, еще раз сбиваю жидкое тесто, и нервы постепенно успокаиваются.

Через несколько минут появляется Робби, падает на стул.

— Что, Лорен все еще дуется?

— Похоже.

— Ничего, пройдет, — говорит он, наливает в тарелку молоко и добавляет хлопья. — Подуется и перестанет. Конечно, для нее это не фунт изюму.

— Дело в том, что в ее возрасте родители кажутся чуть ли не ангелами, а тут… Сначала папа, а теперь вот я. Оба отличились. — Я лью тесто на сковородку. — Особенно я. Она заявила, что хочет уйти из дома и жить с папой.

— Да ну! — Он сует в рот полную ложку хлопьев. — Она ненавидит бывать там. Эрика строгая, все по правилам, музыки никакой, кроме классической. Словно на похоронах.

— Мне кажется, теперь Лорен считает это меньшим злом.

— У нас остался тот вкусный сливочный крем?

— Кажется, да. — Я достаю из холодильника баночку, передаю ему.

— Попробую выманить. Должна клюнуть на оладьи.

Иду следом, стою возле лестницы, слушаю, как он уговаривает ее спуститься позавтракать. Ее ответов не слышу.

— Выходи же, Лорен. Хватит дуться. — (Пара секунд тишины.) — Да мама просто ошиблась, с кем не бывает. Это еще не конец света. Она же наша мама.

Проходит почти минута. Потом снова слышится голос Робби:

— Всем иногда приходится обманывать! Чем мама хуже других? — (Снова пауза.) — Ты же так любишь оладьи. Со сливочным кремом. Идешь или нет?

Бегу обратно на кухню, успеваю как раз вовремя. Являются оба. Быстренько накрываю на стол: тарелку с оладьями, крем, сахар и клубнику, целую миску клубники. Лорен садится, смотрит перед собой, ни к чему не притрагивается, тарелка перед ней пустует. Протягиваю стакан апельсинового сока. Она не берет, зато берет Робби и ставит ей под руку. Потом кладет ей на тарелку оладушек, да и себя не забывает, цепляет парочку.

— Кремика? — Он поднимает перед ней банку, но она отворачивается.

— Отстань.

Он поливает кремом свои оладьи, сверху кладет клубнику, посыпает сахаром и принимается уплетать за обе щеки.

Сажусь напротив с чашкой кофе в руке, и только тогда Лорен открывает рот.

— Все, что случилось с нами… из-за тебя. — Глаза ее сверкают, я не выдерживаю и щурюсь. — Мы так боялись, так переживали, а оказывается, во всем виновата ты.

Не припомню, чтобы когда-нибудь она смотрела на меня с ненавистью. Но, слава богу, сейчас хотя бы смотрит. Все же лучше, чем вчера. Какой-то прогресс.

— Знаю. И поверь…

— Ты все врешь. Говоришь, что Эмили лгунья, а сама? — Она хватает мою сумочку и вытаскивает из нее рекламную брошюру Сандерсоновской академии. — Ты говорила, что это для какого-то твоего пациента. Ведь это не так?

— Так. Мне нужно было кое-что проверить, и я туда ездила.

— А мне что сказала?

— Родители не всегда говорят детям все как есть, порой это неуместно.

— И вместо этого ты, значит, врешь?

— Не всегда. Я…

— Все думают, что ты замечательная женщина, — перебивает она. — Мои подруги считают тебя самой лучшей матерью на свете. Вся такая отзывчивая. Занимаешься благотворительностью. Получила эту чертову награду. — Отодвигает тарелку и встает. — Я тоже думала, что ты замечательный человек. Но я ошибалась. — Она хватает свой портфель. — Ничего удивительного, что папа тебя бросил.

— Лорен! — вступает Робби, переводя взгляд то на нее, то на меня. — Может, хватит уже?

Но Лорен его не слушает. Она выбегает из дома как раз в тот момент, когда подъезжает и сигналит Лейла. Робби быстро глотает оладьи, я несу его портфель к машине. Сегодня очередь Лейлы отвозить детей в школу, и на заднем сиденье ее вместительной семиместной машины сидят все четверо ее детишек. Она смотрит на меня с робкой надеждой. С того дня, как я узнала, что она обманула меня насчет ребенка Сэнди, мы с ней не разговаривали, но теперь это неважно. Я подхожу к опущенному стеклу:

— Мне надо с тобой поговорить. Как подруга с подругой. У тебя будет время?

— Конечно! — Лейла выскакивает из машины, бросается мне на шею. — Арчи сказал, что ты звонила. Я так рада, что ты меня простила. Никогда больше не стану тебя обманывать. Провалиться мне на этом месте! — Она быстро крестится и смотрит на меня преданными собачьими глазами. — С тобой все в порядке? — Берет меня за плечи. — Ты что, плакала?

— Плакала. Сейчас, кажется, тоже заплачу.

— Господи, Лив. Что случилось?

— Мама, мы опоздаем, — кричит Джасмин, выглядывая из окошка. — Мне надо еще перед уроком музыки проверить диктофон.

— Если бы вчера вечером проверила, как и положено, — отвечает Лейла, — не надо было бы так спешить.

— Ладно, езжайте, Лейла, — улыбаюсь я. — Встретимся на работе. — Целую ее в щеку. — Смотри, нам понадобится весь перерыв. Разговор будет долгий.

Машу им вслед рукой, все тоже мне машут, кроме Лорен, которая нарочно отворачивается и смотрит в другую сторону. Иду в дом, чтобы подготовиться к грядущему дню. Только закрываю дверь, как приносят почту, и я быстренько просматриваю ее. Внимание привлекает толстый белый конверт из бумаги, которую могут позволить себе лишь адвокаты. Вскрываю: действительно, письмо от моего адвоката, где он сообщает, что с ним только что связался адвокат Фила. А также ксерокопия запроса от адвоката Фила о пересмотре условий опеки. Я не обязана идти им навстречу (прошло всего пять месяцев, как мы подписали соглашение об опеке), но в свете новых обстоятельств, женитьбы Фила и готовности его будущей жены «обеспечить для Лорен и Роберта надлежащие условия», моя благосклонность будет оценена по достоинству. Несколько долгих секунд гляжу на уведомление, потом кладу его в свой докторский саквояж и еду на работу. Своему адвокату позвоню после девяти. Вполне в духе Фила, он даже не предупредил о письме. Стараюсь взять себя в руки и не расстраиваться из-за пустяков, но все равно расстраиваюсь, потому что и без того забот полон рот. Совсем может выбить меня из колеи.

Добравшись до кабинета, прежде всего проверяю почту (рутинные письма по работе) и на время забываю о неприятностях. Однако минут через десять с беспокойством вспоминаю, что накануне дала два взаимоисключающих обещания: одно Кирсти, а другое О’Рейли. Кирсти я пообещала, что позвоню, мы встретимся и все обсудим, подумаем, как помочь ей разобраться в ситуации. А О’Рейли я пообещала, что у меня с Кирсти больше не будет никаких дел. Мне очень не хочется обманывать и подводить Кирсти, но и О’Рейли я должна слушаться. Ах, если бы с Филом отношения были нормальные, можно было бы попросить его помочь Кирсти. В профессиональной среде он пользуется авторитетом, и я не сомневаюсь, он смог бы связать ее с одним из своих коллег.

Размышляя о Филе, вспоминаю про письмо, достаю его из саквояжа и перечитываю. Оно многословно и напичкано всякой юридической тарабарщиной. Беру маркер, выделяю некоторые фразы, звоню своему адвокату. Проходит минуты две, прежде чем он берет трубку. Разговаривая с ним, ни на миг не забываю, что воображаемый счетчик щелкает, как в такси, только этот складывает не десятками пенсов, а десятками фунтов.

— Простите, вы не могли бы в двух словах изложить суть дела? — прерываю я его непонятное чириканье на юридическом жаргоне. — У меня через минуту начинается прием.

— Разумеется. Закон у нас в Шотландии исходит из насущных интересов ребенка. Если нет никаких фактов, что вы не обеспечиваете для детей необходимых условий, текущее соглашение остается в силе. Робби уже почти восемнадцать, значит это главным образом касается Лорен. — Он приводит еще несколько примеров и подытоживает: — Я отправлю адвокату Фила надлежащий ответ, а копию пришлю вам по почте.

— Благодарю.

Кладу трубку, и телефон немедленно звонит. Загорается кнопка: из регистратуры.

— Лив, ты не могла бы принять парочку больных сверх нормы? Лейла сегодня не выйдет.

— Что с ней? Я только что ее видела, часу не прошло. Она отвозила моих детей в школу.

— Дочка упала на спортплощадке и сломала руку, буквально только что. Лейла сказала, что задержится, а может, вообще не выйдет.

— Кто именно?

— Кажется, Джасмин. В начальную школу ведь только она ходит?

— Да.

Сердце сжимается, мне тревожно за Джасмин, но, признаюсь, больше меня тревожит, что мы с Лейлой не встретимся за обедом.

— Хорошо, — отвечаю я. — Без проблем. Минут десять дашь, чтобы перестроиться?

Быстренько посылаю Лейле эсэмэску, в которой выражаю любовь и сочувствие. Ответ приходит немедленно:

Прости. Очень хотела поговорить. Надеюсь, не придется долго ждать в очереди. Л.

Утро проходит в суете, бесконечная вереница больных и их родственников, настоящий конвейер, но каждый заслуживает внимания, и я стараюсь. О своих проблемах думать некогда. Проходит время обеда, Лейлы все нет, и я предлагаю взять на себя половину ее вызовов. Беру в регистратуре список адресов и, даже не взглянув на имена больных, отправляюсь с визитами. Первые два адреса довольно близко, пробегаю медицинские карты в машине и еду. Третий адрес, он же последний — Одри Уильямсон, мать Тесс. В карточке записано, что она звонила утром, срочно просила врача, доктора Кэмпбелл. Звоню в регистратуру, спрашиваю, в чем там проблема, медсестра отвечает, что миссис Уильямсон отказывается говорить, но утверждает, что это очень важно, врач нужен именно сегодня.

— А у нее диабет, и она недавно из больницы, — говорит медсестра, — так что я не стала с ней спорить.

— И правильно сделали.

Останавливаю машину возле подъезда. Интересно, думаю, Тесс вызывали в полицию снова? И что поду мает О’Рейли, когда узнает, что я была у Тесс дома?

«Но ты ведь идешь туда как врач, по вызову ее матери, — успокаиваю себя. — А Тесс вообще сейчас, наверное, в школе».

Звоню в дверь, открывает сама миссис Уильямсон:

— Доктор Сомерс! — Она пытается улыбнуться, но я вижу, что она чем-то встревожена. — Я вас не ждала, я ждала доктора Кэмпбелл.

— Знаю-знаю, и простите меня. К сожалению, доктор Кэмпбелл срочно взяла отгул, и вместо нее работаю я.

— Понятно.

— И если вы предпочитаете лечиться у доктора Кэмпбелл, я вас прекрасно понимаю.

— Да нет, ничего страшного, — говорит она и открывает дверь пошире. — Вообще-то, даже лучше, что пришли вы. Заходите, прошу.

Она проводит меня в гостиную, где по обе стороны подоконника сидят рыжие кошки, которые презрительно окидывают меня взглядом и продолжают умываться.

— Ну, как мы себя чувствуем, миссис Уильямсон?

— Неплохо, спасибо. — Она улыбается, на этот раз более непринужденно, но все равно вижу, выглядит она не очень. Лицо бледное, волосы спутаны, руки заметно дрожат. — Вы знаете, я больше беспокоюсь не за себя, а за Тесс.

— Она сегодня в школе?

— Нет. Она у себя наверху. Утром к ней приходила полиция, а отец ее уехал по делам в Германию, поэтому мне пришлось сидеть с ней, пока ее допрашивали, но… — Она умолкает и качает головой, смотрит в потолок, потом снова на меня. — Я знаю, что у вас были неприятности, и полиция почему-то подозревает Тесс, но я лично не представляю, какое она имеет к этому отношение…

— Я тоже думаю, что Тесс здесь ни при чем, — пытаюсь я ее успокоить. — Но расскажите, что беспокоит вас.

— Тесс. Меня беспокоит Тесс.

— Но вы ведь просили, чтобы к вам приехала доктор Кэмпбелл.

— Да, но это потому, что не хотела по телефону говорить, в чем дело. — Она подходит ко мне ближе. — Между нами, доктор Сомерс, ее отца все это не обрадует. Понимаете, Тесс не такая, как ее старшие сестры. — Она машет рукой, я поворачиваю голову и вижу на стене фотографию двух улыбающихся девочек в нарядных платьях. — В нашей семье всегда были строгие правила, и на девочек возлагали надежды, но Тесс… У нее нет ни такой напористости, ни уверенности в себе. Вторую неделю никак не могу заставить ее пойти в школу. А тут еще эти неприятности с Кирсти Стюарт. — Она кашляет и умолкает. — Если честно, когда думаю об этой девчонке, то забываю, что я христианка. Такая мерзкая тварь. Она терроризировала Тесс с самого первого дня, но разве в школе стали меня слушать? Она у них, видите ли, удивительная актриса, наверняка прославится, а то, что она хулиганка и настоящая стерва, никого не волнует. — Щеки ее вспыхивают. — Вы простите, что я так выражаюсь, но невозможно поверить, что… Я скоро просто с ума сойду.

— Понимаю, — отзываюсь я, а сама ломаю голову, как Кирсти может создавать Тесс проблемы, ведь в академии она больше не учится. — Давайте вместе подумаем, что тут можно сделать.

— Джордж, мой муж, говорит, что нельзя поддаваться, если кто-то хочет тебя запугать, и я с ним совершенно согласна. Но вы поймите, у нас порядочная семья, мы чтим традиции, мы не так-то легко согласились отдать Тесс в эту академию. Тесс у нас очень стеснительная, ей всегда было трудно с людьми, ну, мы и подумали, может, в этой школе ей помогут, но… Тесс еще такая неопытная, совсем зеленая.

— Может, лучше подождать доктора Кэмпбелл, она завтра придет к вам? Я знаю, что Тесс всегда ходит к ней на прием.

— Но в прошлый раз она ходила к вам.

— Так-то оно так, но… — Господи, как это все непросто. — Если честно, миссис Уильямсон, мне не хотелось бы вмешиваться не в свое дело, а принимая во внимание, что Тесс…

— Что тут у вас происходит?

Мы одновременно поворачиваем головы и видим Тесс. Она стоит в дверях гостиной, рот раскрыт, на лице удивление. Она все еще в пижаме, только сверху накинула кофту, на ногах шерстяные носки. Плечи сутулятся, жирные пряди падают на лицо.

— Здравствуй, Тесс, — говорю я. — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно. — Она садится на диван, на самый краешек.

— Ну, вы поговорите, а я пока приготовлю чай. У меня есть песочное печенье, купила сегодня утром, — говорит миссис Уильямсон и выбегает на кухню.

— Спасибо, но мне некогда пить чай, — кричу я ей в спину.

Как бы поскорей удрать отсюда? Я догадываюсь, что Тесс — жертва Кирсти, но впутываться в это дело у меня нет никакого желания. Слишком уж все тут сложно и непонятно.

— Мне нужно срочно возвращаться в клинику, — произношу я упавшим голосом.

— Я ни в чем не виновата, — шепчет Тесс, хватая меня за руку. — Я не хочу ничего делать, а Кирсти заставляет. — Она вся дрожит и свободной рукой пытается запахнуть кофту. — Заставляет меня и дальше…

— Послушай, Тесс… — Стараюсь освободиться, но она крепко вцепилась, и, хуже того, одна рыжая кошка спрыгнула с подоконника и стала тереться о мои ноги. — Послушай, Тесс… Ты призналась в полиции в соучастии с Кирсти? Сказала всю правду?

— Да.

Надо же, а еще занимается в школе сценического искусства, совсем не умеет врать, лицо неуверенное, сразу все видно.

— Тесс, я не собираюсь тебя ни в чем обвинять, — начинаю я, стараясь оторвать ее пальцы от своего рукава. — Я знаю, что Кирсти тебя запугивает, но, если хочешь освободиться от нее, надо в полиции честно обо всем рассказать, ничего не утаивая. Ведь это не трудно, Кирсти у вас больше не учится.

Она смотрит в пол.

— Вы не понимаете.

— Чего я не понимаю?

— Вы ведь не сказали маме, что я принимала противозачаточные таблетки? — Она поднимает голову и заглядывает мне в глаза.

— Конечно нет. Эта информация конфиденциального характера.

— У меня очень строгие родители.

— Они не знают, что у тебя есть парень?

— Они про меня вообще ничего не знают, — краснеет она. — Если бы знали, сошли бы с ума. Выгнали бы из дома.

— Да-а… Нелегко, когда тебе шестнадцать лет. В этом возрасте родители нас не понимают, им ничего про себя не расскажешь. Но ты уже достаточно взрослая, и сексуальная жизнь — твое личное дело. Если хочешь поговорить об этом со мной, запишись на прием.

Она снова опускает глаза, и я начинаю подозревать, что у нее есть серьезные причины бояться родителей. Грустно думать, что жестокое обращение с детьми попадает в поле нашего зрения, когда подросток несчастлив и не может сказать почему.

— Ты знаешь, у нас есть психотерапевтическая служба, там тебе помогут с любыми, самыми интимными проблемами. С родителями, например, или с твоим парнем…

— Кирсти не остановится, — говорит она, и в первый раз я вижу в глазах ее твердую убежденность. — Пока не добьется своего.

— Все, что делает Кирсти, направлено только против меня, — возражаю я. — И я уверена, что теперь она оставит тебя в покое.

— Вы ошибаетесь, — произносит она едва слышным шепотом, мне приходится наклониться к девочке. — Вы не знаете, какая она.

— Откуда у Кирсти над тобой такая власть?

— Она все про меня знает.

— Что все?

Тесс бросает испуганный взгляд на окно, а потом на дверь.

— Она следила за мной, фотографировала, а потом при грозила, что выложит это на Facebook.

— Что именно?

— Не могу сказать, но у нее есть фотографии, — снова краснеет она. — Родители, они не… То есть я хочу сказать… Мне нельзя… — Она совсем теряет присутствие духа и умолкает.

— Тесс, я вижу, у тебя жизнь не сахар, — медленно говорю я. — Неудивительно, что ты никому не веришь… Но…

— Скоро все кончится, — произносит она. — Я знаю, скоро…

— Откуда?

— Знаю, и все, — пожимает она плечами. — Она для вас еще кое-что приготовила. Будьте осторожны.

Возвращаюсь на работу чуть живая от усталости. Из головы не выходят слова Тесс. Ей только шестнадцать, в таком возрасте девочки склонны к мелодраматизму, но в данном случае я уверена, что она не преувеличивает. Пытаюсь дозвониться до О’Рейли, но его нет на месте. Ах как жаль, что рядом нет Лейлы, не с кем поговорить. Ее телефон отключен, поэтому звоню Арчи. Он не сообщает ничего хорошего. Перелом у Джасмин оказался серьезным, пришлось под общим наркозом вставлять металлический стержень. Девочка останется в больнице на ночь, и Лейла с ней.

— Боюсь, Лейла и завтра на работу не выйдет, — сообщает он. — Я тоже возьму отгул, но у нас здесь есть кому меня заменить.

— Передавай им большой привет. Сегодня уже не стану ее беспокоить. Поговорим, когда она будет дома.

Сегодня моя очередь дежурить в центре реабилитации, но мне ужасно не хочется. Как там Лорен. Из головы не выходит наша ссора. Неизвестно, как на нее подействует мое признание. С Лорен всегда очень непросто, не то что с Робби. Даже когда он был маленький, что бы ни случилось, пожмет плечами, и все. А Лорен — девочка восприимчивая, нежная, остро чувствует, что хорошо и что плохо. Любит, чтобы все было справедливо и честно. Узнав, что ее мать такой же человек, как и все, что она делает ошибки, порой роковые, имеющие необратимые последствия, она может столкнуться с серьезной пси хологической проблемой.

Нужно снова попытаться поговорить с ней, помочь все понять правильно. Звоню в центр Мартину, прошу отменить мой прием.

— У меня дома проблем накопилось — гора… В общем, мне позарез нужно быть сейчас с детьми.

Мартин все еще пребывает в эйфории от нашего общего успеха и с жаром отвечает, что это не проблема. У нас есть небольшой список врачей-добровольцев, которые могли бы меня заменить, и он сразу начинает им названивать.

Лорен сейчас, должно быть, в гостях у своей подруги Эмбер, и я звоню ее матери Элизабет, хочу предупредить, что заеду за дочерью пораньше.

— А Лорен у нас нет, — говорит Элизабет. — Она сказала, что сегодня поедет к папе.

— Но сегодня четверг. По четвергам она всегда у вас.

— И я ей про то же, а она говорит, что решила побольше бывать с папой.

Я закрываю глаза.

— Извини, Лив. Надо было сказать ей «нет»?

— Ты тут ни при чем. Это я виновата. Надо было предупредить тебя, что у нее с утра плохое настроение, это она нарочно, мне в наказание.

— Я, конечно, сразу позвонила Филу в клинику, и он сказал, что спустится и встретит ее. И я подвезла ее прямо туда. В общем, когда я уезжала, она была с ним.

Очень хорошо. Какие еще меня ждут сюрпризы? Хватаю ключи, сумочку и иду к машине. Фил небось на седьмом небе. Какое подкрепление в его кампании за совместную опеку. Не хочется устраивать сцен — я и так у Лорен на дурном счету, — но надо дать ей понять, что не оставлю попыток поговорить с ней. Только ни в коем случае нельзя вступать в перепалку с Филом.

«Буду держать себя в руках. Буду держать себя в руках».

На стоянке возле клиники места хватает (хоть раз повезло сегодня), и появляется надежда, что судьба снова благоволит ко мне, но я вдруг сталкиваюсь в коридоре с Эрикой.

— Здравствуйте, — говорю я. — Я ищу Лорен. Она у Фила?

— А, это вы, Оливия, — улыбается она.

Жду ответа на свой вопрос.

— Да, Филлип у себя в кабинете, но…

— Спасибо.

Бегу мимо, поднимаюсь по лестнице, стыдно, конечно, за свою неучтивость, не дослушала и умчалась, но не выношу этой ее замедленной речи. Подхожу к кабинету, влетаю без стука. Внутри никого, кроме самого Фила, он сидит за столом, говорит по телефону.

— А где Лорен? — спрашиваю я.

Фил накрывает ладонью микрофон.

— Она с подругой в столовой.

— Какой еще подругой? Элизабет не сказала, что она прихватила с собой подругу.

Фил не обращает на мои слова внимания, бубнит что-то в трубку.

— С какой подругой? — чуть не кричу я.

Смотрит на меня, хмурится.

— Слушай, Эд, я тебе перезвоню. Спасибо за совет. — Кладет трубку, встает. — Оливия, мне не нравится, что ты врываешься ко мне в кабинет.

— А мне не нравится, что ты позволяешь Лорен приезжать сюда, когда она должна быть у Эмбер.

— Она моя дочь, и она была очень расстроена. И что, по-твоему, я должен был сказать ей? Не приезжай?

— Но где она? Ты за ней совсем не смотришь!

— Гм… Встретила внизу подругу, и они пошли выпить кока-колы.

— Какую подругу? Как она могла встретить здесь подругу?

— Эта девочка навещала родственника.

— И Лорен знает ее? Ты уверен?

— Да. Она в воскресенье была у Лейлы, они с Лорен вместе играли.

Меня охватывает дикий, панический страх.

— Как ее зовут?

— Кажется, она сказала, Эмили.

— Господи… Боже мой!

С трудом подавляю желание грязно выругаться.

— Эрика пошла за ней, — говорит Фил. — Собирается делать с Лорен домашнее задание. А вот и она!

Дверь в кабинет все еще открыта, и в нее медленно вплывает Эрика.

— Филлип, Лорен внизу нет. — (Пауза.) — Я и в туалет заглянула, но…

Не дожидаясь, когда Эрика закончит фразу, выхватываю из сумочки мобильник и звоню Лорен. Попадаю на автоответчик.

— Лорен, это я. Прошу, перезвони немедленно. Или мне, или папе. Или Робби. Мы страшно за тебя беспокоимся. Пожалуйста.

— В чем дело? — спрашивает Фил.

— Эта девица — Кирсти Стюарт! — кричу я. — Дочка Тревора Стюарта, помнишь такого? Тот самый ребенок, про которого вы с Лейлой соврали, что он умер!

— О чем ты? Она же сказала, что ее зовут Эмили.

— Она тебя обманула!

— А откуда Лорен ее знает?

— Алло! — Я снова звоню. — Мне надо срочно поговорить с инспектором О’Рейли. Очень срочно. — Держу аппарат у уха, гляжу на Фила. — Лорен знает ее как Эмили Джонс, знакомую Робби.

— Доктор Сомерс? — слышится в трубке голос О’Рейли.

Мне сразу становится легче, напряжение спадает. Он говорит, что немедленно будет в клинике.

— Свяжитесь с Робби. Пускай тоже приезжает в клинику. Вам лучше держаться вместе.

— Хорошо. — Даю отбой, протягиваю мобильник Эрике. — Прошу вас, позвоните Робби. Инспектор О’Рейли просит, чтобы он немедленно ехал сюда. Скажите, пусть возьмет такси. Встретьте его на улице и заплатите за машину.

— Да-да, конечно.

Она выходит из кабинета, и я закрываю за ней дверь. В горле пересохло так, что болит, я беру со стола Фила стакан с водой и залпом выпиваю.

— Пожалуйста, позвони Лорен, — прошу я Фила. — Она увидит, что это ты и, может, ответит.

Он повинуется молча; зубы его сжаты, лицо бледное. Но Лорен не отвечает и ему, и тогда он оставляет ей сообщение. От страха меня уже трясет, я не нахожу себе места. Тесс предупреждала, что Кирсти припасла для меня еще кое-что. Но откуда Кирсти узнала, что Лорен пойдет не к Эмбер, а сюда? Скорее всего, они встретились случайно, Кирсти ничего не планировала, и это уже хорошо. Или же…

Фил вышагивает по кабинету взад-вперед, потом останавливается, берет со стола книгу и громко хлопает ею по столешнице.

— А почему я обо всем этом не знаю?

— Почему ты не знаешь? Почему? — кричу я, подходя к нему вплотную. — Да потому, что ты с нами больше не живешь! И еще потому, что ты постарался поскорей смотаться из полицейского участка, в то время как должен был стоять и слушать, что я тебе говорю!

— Но в участке ты мне ничего не сказала! — оправдывается он, вытягивая вперед руки. — И вообще, объясни, что происходит?

— Хорошо.

Складываю руки на груди, рассказываю все про Кирсти (Эмили): что она подружилась с Робби, что она подмешала ему наркотики, что она изгадила нам стену в гостиной.

— А почему ты не предупредила детей, что эта девица опасна?

— Предупредила! Все им рассказала вчера вечером. Но мне пришлось рассказать и про Сэнди Стюарт, про то, как она умерла. Робби отнесся к этому нормально, а Лорен была так потрясена, что поссорилась со мной. Утром на меня даже не смотрела.

— Но бог мой, Оливия, — говорит он, сурово глядя на меня, — если Лорен грозит опасность, потому что ты держала меня в неведении…

— Да-да! Давай поговорим о том, что значит держать кого-то в неведении! — Короткими шажками обхожу кабинет, снова возвращаюсь к нему. — Мне, например, только на днях стало известно, что ты тогда разговаривал с Тревором Стюартом и потребовал, чтобы он больше никогда в наш дом не звонил.

Он и глазом не моргнул.

— Это чтобы тебя оградить.

— От чего?

— От себя самой! — сердито кричит он, что для него очень не характерно. — Видит бог, тебя нужно было оградить… Защитить!

— Да что ты говоришь?! И ты искренне считаешь, что, вмешиваясь в мою жизнь, ты защищал меня?

— Да, как ни трудно тебе в это поверить. Все годы нашей совместной жизни я только и делал, что защищал тебя!

— Ага, и, защищая меня, ты рассказал Тревору, что именно я перепутала лекарства, что я причина смерти его жены! И вот теперь его дочь Кирсти мстит и мне, и моим детям! — (На лице его проступает страх.) — Так что посмотри-ка лучше на себя, дорогой Фил. Черт бы тебя побрал!

Дверь открывается. Снова появляется Эрика.

— Робби уже едет. Я вернулась, потому что забыла кошелек.

— Эрика! — по инерции я почти кричу.

— Что? — Она вздрагивает и испуганно вскидывает на меня глаза.

— Выходя замуж за Фила, подумай как следует. Ведь скоро он будет решать, что тебе пить и есть, с кем дружить, когда и с кем встречаться. — Я обращаюсь к Эрике, но смотрю в глаза Филу. — А если не станешь слушаться, ему это очень не понравится, и он начнет обманывать тебя, лгать на каждом шагу. И будет говорить, что это все ради твоей же пользы, что тебя надо ограждать и защищать, уж не знаю от чего, и скоро ты на своей шкуре почувствуешь, что это такое. Почувствуешь, что тебя просто предают. — На этом надо бы остановиться, атмосфера уже совсем накалилась и потрескивает. — Но ему все будет мало. Чтобы ему угодить, тебе придется лезть из кожи вон, но, что бы ты ни делала, ему все будет хоть бы хны, потому что любовь для него не взаимное доверие и постоянная жертва, а власть над другим человеком.

Фил поднимает руку, я не успеваю сообразить, и он со злостью бьет меня кулаком. Проклятый перстень с печаткой разбивает мне лицо в кровь.

— Филлип! — кричит Эрика.

От неожиданного удара меня шарахает в сторону, я чуть не падаю. Эрика помогает мне устоять, Фил отбегает к окну. С тех пор как меня в последний раз избила мать, тумаков я не получала. Боль и унижение потрясают меня. Щека горит, словно обожженная, я прижимаю к ней ладонь и чувствую между пальцами кровь.

— У вас рана, — говорит Эрика, озабоченно, прямо по-матерински рассматривая мою щеку, и это меня немного утешает. — Филлип, спустись вниз и встреть Робби. Он может приехать в любую минуту.

Голос ее звучит на удивление решительно и строго.

Фил послушно идет к двери и, проходя мимо, бросает на меня злобный взгляд. Эрика берет меня за руку, усаживает в мягкое кресло, исчезает в маленькой нише, где стоит холодильник и есть кран с раковиной. Приносит пакет со льдом, стакан воды и таблетки.

— Противовоспалительное и болеутоляющее, — говорит она.

Пытаюсь изобразить благодарную улыбку, но мышцы на лице не слушаются, пульсирует боль, не могу ничего поделать, щека не шевелится. Эрика прикладывает к опухлости пакет со льдом, я вздрагиваю и резко отстраняюсь, уж очень он кажется холодным, но она убеждает, что так надо, негромко прищелкивая языком. Эта забота, эта доброта, которой я никак от нее не ожидала, смиряет меня. Глотаю таблетки, мне мешает неповоротливый язык, пытаюсь запить, но руки трясутся, вода из ста кана проливается на блузку. И я не выдерживаю. Я плачу, причем в голос, глотая слезы, огромные, крупнее самых больших дождевых капель. Рыдаю, как безумная, ничего не понимаю от невыносимой боли. Эрика держит меня за руки, подает салфетки, сидит рядом до тех пор, пока у меня не кончаются слезы.

— Спасибо вам, Эрика, — говорю я.

— Ну что вы, пустяки. — Она снова берет меня за руку. — Может быть, еще что-нибудь нужно?

— Мой мобильник у вас?

— Да.

— Дайте, хочу еще раз позвонить Лорен.

Левый глаз мой слезится, я плохо вижу, поэтому номер набирает Эрика. И снова у Лорен квакает автоответчик. Вдруг вспоминаю, что у меня есть телефон Кирсти, и Эрика набирает номер.

— Телефон отключен, — говорит она.

— Черт возьми. Что же делать?

В глазах снова стоят слезы, и тут дверь открывается, и в кабинет входят Фил, Робби, О’Рейли и констебль Буллуоркс.

— Что у вас с лицом?! — восклицает О’Рейли, и Робби вторит ему.

— Голова закружилась. Упала и ударилась щекой об угол стола.

Робби обнимает меня, О’Рейли, сощурившись, смотрит на Фила, который в углу шепчется с Эрикой.

О’Рейли с Буллуорксом, похоже, мобилизовали добрую половину полицейских сил Эдинбурга, люди в форме входят и выходят из кабинета, у всех поверх бронежилета на груди потрескивает рация. Каждые несколько минут О’Рейли вкратце передает мне содержание последних сообщений: обшарили всю клинику и ее окрестности, девочек нигде не нашли; их также нет у нас в доме и на квартире у Фила; полиция прибыла на квартиру Кирсти, но и там нет никаких признаков их присутствия, ничего и в хоккейном клубе… И так далее. Голова у меня пухнет от информации, которая только усиливает тревогу, и я вдруг разражаюсь криком. Робби держит меня за руки, возбужденно переминаясь с ноги на ногу.

— Ты только не волнуйся, мама, — уговаривает он меня. — Все будет в порядке, ничего страшного с ней не случится.

Я киваю, делая вид, что верю.

— Схожу в туалет, — говорю я и потихоньку исчезаю, чтобы не привлекать к себе внимания и не слышать больше дурных новостей.

Служебный туалет в конце коридора, я на трясущихся ногах ковыляю туда. В большом освещенном зеркале отражается мое лицо. Левая сторона распухает, закрывая налитый кровью слезящийся глаз, щека пульсирует. Рана на скуле уже не кровоточит, края ее почти сошлись, вы глядит, конечно, страшновато, но я уверена, что повреждена только мягкая ткань, через пару дней все заживет.

У меня все еще пакетик со льдом в руке, захожу с ним в кабинку, щелкаю задвижкой, сажусь на крышку унитаза. Онемение ото льда передается на голову, я уже ничего не чувствую, голова пустая, никаких мыслей. Я — это не я. Меня здесь нет. Лорен ничто не угрожает. Я сижу неподвижно и теряю ощущение времени, существую, но нахожусь в состоянии полного бесчувствия, вокруг меня ничего нет, все мертво.

Вдруг звонит мобильник, я дергаюсь, сердце замирает, потом начинает бешено колотиться, напоминая, что я еще жива. Чувствую огромное облегчение, но одновременно страх, когда на экране вспыхивает имя Эмили. Немедленно отвечаю:

— Кирсти! Лорен с тобой?

— Да, — отвечает она, и по голосу слышно, что она улыбается. — Хотите, чтобы она вернулась?

15

— С ней все в порядке? — кричу в трубку, чуть не засунув ее в ухо.

— Все нормально. Мы гуляем. Она играет во фрисби с Бенсоном.

Надо же, мне и в голову не пришло спросить полицейских, дома ли Бенсон.

— Можно с ней поговорить?

— Она не хочет с вами разговаривать. Она у вас девочка что надо, вы такой не заслуживаете.

Закрываю глаза.

— Кирсти, прошу тебя…

— Она хотела знать про мою мать, и я рассказала ей все… Как вы отличились.

— Кирсти…

— Я слышала, вы ходили к Тесс.

— Я ходила не к Тесс. Ее мать вызвала врача на дом, сказала, что заболела.

— Вы собирались позвонить мне сегодня.

— Я не смогла.

— Почему?

— Долго объяснять.

— У меня была приемная мамаша, которая всегда так говорила. На самом деле это означало, что у нее на меня нет времени.

Что на это ответишь? Я попросила прощения, но понимаю, ей этого мало. Чувствую себя беспомощной, сказать мне нечего, поэтому только слушаю.

— А я-то с вами разоткровенничалась, думала, и вы будете откровенны со мной. А вы в полицию побежали. Соседи сказали, что сегодня полиция весь день меня ищет, я даже отца не смогла навестить, медсестрам небось было дано указание, они бы сразу на меня настучали. — В трубке слышится дребезжащий смех. — Но у меня есть для вас еще кое-что, я уже собиралась было… Но тут ваша Лорен объявилась, эсэмэску прислала. Мол, надо со мной поговорить. Я и подумала, отлично, почему бы и нет? Она сказала, что больше с вами не живет и хочет встретиться со мной на выходе из клиники, где работает ее папашка. Мой папочка, полуживая развалина, занимает в клинике койку, а ее папашка там главный. И что из того? Вы же сами говорили, что на свете правды нет.

— Чего ты хочешь, Кирсти?

— Я хочу, чтобы вы убрали полицейских, и еще хочу с вами завтра встретиться.

— Хорошо, я постараюсь.

— Уж постарайтесь, как следует постарайтесь! — кричит она.

— Понимаю. Я хочу сказать, мы обязательно встретимся, обещаю. Но что касается полиции, могу только попробовать…

— Обещать не можете? — смеется она. — Хотя мы с вами знаем, чего стоят ваши обещания.

— Прошу тебя, отпусти Лорен домой.

— Где мы завтра встретимся?

— Назови любое место.

— Кафе на Хоули-Корнер. В десять часов. И не вздумайте снова стучать полиции.

Обещаю, что не буду.

— Прошу тебя, пожалуйста, отпусти Лорен домой.

— А я ее и не держу.

Она сообщает, что они в парке рядом с нашим домом, что она оставит Лорен там, а сама уйдет.

Выскакиваю из туалета, бегу по коридору, хочется поскорее сообщить всем новость. О’Рейли приказал одному полицейскому дежурить у дома, он сразу звонит ему. Через несколько минут тот сообщает, что он в парке, нашел Лорен, она цела и невредима.

— Вот видишь, мама, — улыбается Робби. — Я же говорил, что все будет хорошо!

Улыбаться не могу, лицо распухло и болит, но радость бьет из меня ключом, я готова прыгать, как девчонка, но кружится голова.

— Давайте-ка мы отвезем вас домой, — говорит О’Рейли, подхватывая меня под локоть, чтобы я не упала.

Я так благодарна ему, что подчиняюсь без слов, и он выводит меня из клиники. Вести машину у меня нет никакого желания, и я сажусь к нему.

— Вы правда ударились о стол или?.. — спрашивает он, когда мы отъезжаем от клиники.

— Да, — отвечаю.

Не рассказывать же, что так закончился наш жаркий спор с Филом.

Он смотрит на меня испытующе:

— А что еще вам сообщила Кирсти?

— Она знает, что ее разыскивает полиция.

— Весь день мы пытались найти ее, но она не появлялась там, где обычно бывает.

— И еще велела, чтобы я убедила полицейских оставить ее в покое, потому что она не сделала ничего плохого.

Он тормозит у моего дома и поворачивается ко мне:

— А вы сами как считаете, она не сделала ничего плохого?

— Нет, сделала. Она зашла слишком далеко, заигралась девочка.

— Вот и отлично. — Он выходит из машины и открывает передо мной дверь. — Теперь не станете распускать нюни, жалеть ее и все такое?

— Не стану. Погодите секунду. — Я хватаю его за рукав, чтобы удержать на тротуаре, где нас никто не слышит. — Я пообещала встретиться с ней завтра в десять часов в кафе на Хоули-Корнер. А она сказала, что у нее есть еще кое-что для меня про запас.

— Хорошо, — улыбается он. — Вы молодец. Мы арестуем ее и предъявим обвинение как минимум в неосторожности, повлекшей за собой угрозу здоровью и жизни, а также во взломе и проникновении в чужое жилище.

Заходим в дом, и Лорен, выпучив глаза, смотрит на мою рану и распухшее лицо. Хочет бежать ко мне, но спохватывается и идет к Филу.

— Ты не должна была выходить из клиники без моего разрешения, — говорит Фил. — Мы очень испугались за тебя.

— Мне надо было поговорить с Эмили, — отвечает она, бросаясь на диван и затаскивая себе на колени Бенсона.

— Ты же знаешь, что ее зовут не Эмили? — спрашивает О’Рейли, садясь напротив. — Ты должна понять, что она тебя обманывала.

— Не одна она, — отвечает Лорен, косясь в мою сторону.

— Расскажи-ка лучше, как вы сегодня с ней встретились, — просит О’Рейли, и Лорен демонстративно вздыхает: мол, ей это все уже надоело, потом сообщает, что именно она, Лорен, захотела с ней встретиться, потому что ей нужно было проверить, правда ли то, что я ей рассказала.

— Так, значит, Кирсти не заставляла тебя идти с ней?

— Нет, я сама пошла, — отвечает Лорен. — Мы купили мороженого, а потом взяли Бенсона и отправились погулять в парке.

— И о чем вы разговаривали?

— Просто о жизни… О том, как моя мама убила ее маму и как ее папа не узнал дочь, когда она к нему пришла. — Она на секунду умолкает, о чем-то думает, а потом снова бросает в мою сторону язвительный взгляд. — Ты думала, покормишь меня оладушками и все наладится? Фигушки!

— Кирсти просила тебя о чем-то? — спрашивает О’Рейли.

— О чем?

— Может, принести что-нибудь из дома… Или сказала что-нибудь такое, что ты не должна говорить родителям?

— Нет.

— Точно?

— У меня нет привычки врать. Не то что у некоторых.

— Это похвально, — говорит О’Рейли. — Но ты знаешь, что Кирсти нельзя ни в чем верить?

— Она такая из-за того, что случилось с ее матерью.

— Но она угрожала твоим близким, Лорен, — произносит он. — Тебе надо держаться от нее подальше.

— Ладно. — Она опустила голову, смотрит на свои ноги. — Я хочу жить с папой. А ты? — Глядит на Робби.

— Нет, — отвечает он раздраженно. — Наш дом здесь. И тебе пора хоть немножко повзрослеть. Ведешь себя как маленькая.

— А я и есть маленькая. И я иду собирать вещи.

Вздернув плечи, она выбегает из комнаты, но видно, что это скорее не вызов, а поза, потому что глаза у нее полны слез. Робби идет за ней, я остаюсь с О’Рейли, Филом и Эрикой. В щеке пульсирует боль, больше всего мне хочется лечь и забыться сном.

— Ну, тогда я пошел, — бросает О’Рейли, и я провожаю его до двери. — Завтра приду в восемь, поговорим, как получше устроить встречу с Кирсти.

— Хорошо.

— Пока продолжим поиски, но, боюсь, найти ее будет непросто, поэтому, прошу вас, закрывайте все двери на ключ и задвижки и помните: при малейшем подозрении звоните мне.

— Спасибо. Обязательно позвоню.

Выйдя на крыльцо, он поворачивается ко мне, протягивает руку и касается моей щеки, осторожно проводит тыльной стороной ладони по больному месту.

— Это он вас ударил? — (Я киваю.) — А раньше он это делал?

— Нет.

— Свидетели есть?

— Только Эрика.

— Разрешите, я напишу рапорт, и ему предъявят обвинение в насилии.

Делаю попытку засмеяться, но у меня не выходит: слишком больно.

— Этого еще не хватало для полного счастья.

— Вас ударили, и вы считаете это нормально?

— Конечно нет. — Вспоминаю долгие детские годы, когда мать била меня за малейший проступок. — У меня мать по любому поводу кулаки в ход пускала. Наверное, поэтому своих детей я совсем не наказываю. Даже кричу на них редко, не могу, не говоря уж про битье.

Он подходит совсем близко:

— Значит, справитесь?

— Да.

Смотрит на меня такими добрыми глазами, что снова хочется заплакать, и, чтобы успокоиться, я складываю руки на груди и опускаю голову.

— Да-да, думаю, все будет хорошо.

— Утром я сразу к вам. — Гладит меня по руке, спускается с крыльца и идет по дорожке к машине. — Помните, чуть что, сразу звоните.

Жду, пока машина тронется с места, потом возвращаюсь в дом. Лорен уже набила две огромные сумки: одну одеждой, другую мягкими игрушками и учебниками. Проходит мимо меня, одну сумку волочит по полу, другую тащит на плече. Фил дает ей ключи от машины, она открывает багажник и грузит вещи.

— Ты получила письмо от моего адвоката? — спрашивает Фил.

— Да, но это ничего не меняет, — отвечаю я. — Лорен на меня сердится, но я знаю, что она вернется к нам.

— Что ты все упираешься? Может, хватит уже?

— Я не упираюсь. Но матерью наполовину становиться не желаю. Мы соглашение с тобой подписали? Перед судом дали присягу? Договор подписан, суд его зафиксировал. И кончим на этом.

— А я не согласен. У меня изменились обстоятельства, и я требую внести в договор изменения.

— Раньше надо было думать.

— Я это дело так не оставлю, слышишь, Оливия? Мы с Эрикой тоже хотим воспитывать детей.

— Что ж, попробуй. Любой судья тебе откажет.

Слегка поворачиваю голову, чтобы он полюбовался моей распухшей, посиневшей щекой.

— Если не возражаешь, схожу за льдом, надо приложить, чтобы быстрей спал отек.

Иду на кухню, закрываю за собой дверь. Робби уже здесь, накладывает Бенсону еду в миску.

— Мам, я налил тебе вина. — Он указывает на полный бокал красного. — А в духовке разогреваются две пиццы.

— А ты как, нормально? — Достаю из морозилки коробку с горошком, прикладываю к щеке. — Господи, какое счастье, что этот день наконец закончился.

Беру бокал, выпиваю несколько глотков, сажусь и жду, пока утихнет боль. И пока уйдут незваные гости. Видеть Фила больше нет сил, надо хоть немного отдохнуть от него. Сыта по горло, меня от него тошнит. А какова, однако, Эрика! Как она хлопотала вокруг меня! Нет, пожалуй, она слишком хороша для него. Как, небось, была ошарашена, когда он ударил меня. О’Рейли, пожалуй, прав, надо написать заявление. Или как минимум сходить к врачу и зафиксировать травму, мало ли, в будущем может пригодиться. Правда, он отец моих детей и обстоятельства действительно экстремальные. Нет уж, лучше держать дистанцию и сохранять хотя бы видимость нормальных отношений, чем таскать его по судам.

Слышу, как отъезжает машина Фила, иду в гостиную, сажусь в мягкое кресло и, чтобы не видеть голой стены, включаю телевизор. Робби остается на кухне, чтобы «организовать перекус». Я его понимаю, он старается хоть как-то смягчить для меня уход Лорен, и его забота греет душу.

Звук ставлю на минимум, из головы не выходят слова О’Рейли о моей жалостливости. Я сделала все, что могла, чтобы загладить обиду Кирсти, но сегодня эта девица зашла слишком далеко. Интересно, что она еще планирует. Пытаюсь в точности вспомнить ее слова по телефону: «У меня есть для вас еще кое-что, я уже собиралась было… Но тут ваша Лорен объявилась, эсэмэску прислала».

А где полиция планирует арестовать Кирсти? По дороге в кафе? Или О’Рейли прицепит ко мне микрофон? Такое в самом деле бывает или только в кино? Кстати, в мобильнике есть диктофон. Пригодился бы записать первый разговор с ней, но тогда я видела перед собой не Кир сти, а Эмили и не понимала, насколько она опасна. А после сегодняшнего звонка всякое сочувствие к ней испарилось. Похоже, у нее нет чувства, что можно, а что нельзя. Не спорю, у нее есть смягчающие обстоятельства. Как врач, я вижу, что ей нужен опытный психотерапевт, а не тюремная камера, но я не ее врач, я мать двоих детей, и против нас направлено ее злобное жало, жажда мести. Хватит уже. Хорошего понемножку.

Просыпаюсь около шести, меня будит ощущение натянутости кожи на щеке, каждый удар сердца отдается болью в глазной впадине, волной прокатывающейся по скуле и челюсти. Спускаюсь на кухню, глотаю сразу две таблетки обезболивающего, выглядываю в окно. Птицы словно с ума посходили, орут так, что в ушах звенит, перелетают с дерева к кормушке и обратно. Небо чистое, ни облачка. Открываю заднюю дверь, выхожу с Бенсоном в садик, с наслаждением вдыхаю свежий утренний воздух. Довольно прохладно, но солнце уже поднялось, обещая прекрасный день; в такие дни Эдинбург предстает во всей своей красе, особенно если есть силы и время добраться до самой высокой точки города и полюбоваться изумительным видом.

— Что это у вас с лицом?

На долю секунды застываю на месте, потом медленно поворачиваюсь на голос. И вижу Кирсти. На ней джинсы, темно-синяя толстовка с капюшоном, туфли без каблуков, на плече полотняная сумка.

— Ночевала у вас в сарайчике, — говорит она, дрожа от холода и потирая ладони. — Черт, как я замерзла! Но нищим не приходится выбирать.

Подхватывает Бенсона и прижимает к груди.

— Слава богу, хоть Бенсону я понравилась. — Она щекочет ему живот, и он благодарно лижет ей лицо. — Мне вдруг пришло в голову, что вы вряд ли устоите перед искушением рассказать о нашей будущей встрече этому милому инспектору. Я права?

До прихода О’Рейли еще два часа. У соседей по обе стороны дети примерно того же возраста, что и мои. Если я громко закричу, а задние окна у них открыты, они наверняка меня услышат. Или бегом к двери и закрыться в доме? Мне ближе, чем ей. Захлопнуть за собой дверь и вызвать полицию. Но и в том, и в другом случае она сбежит, а это значит, снова неожиданно где-то появится. Ее надо срочно взять под стражу. Броситься на нее и повалить на землю? Боюсь, не выйдет. Она, конечно, довольно маленькая, но у меня нет никакого опыта, она может оказаться проворней и сильней. Подозреваю, она из тех, кто станет царапаться, кусаться и пинаться, а у меня и так все лицо болит.

Мысли проносятся в голове в одну секунду, и хитрая Кирсти сразу все смекает.

— Не надо ни кричать, ни звать соседей, я все продумала и кое-что предприняла, обещаю, вам не поздоровится. Так что советую слушаться меня и не дергаться, тогда все будет хорошо, понятно? — Опускает Бенсона на землю. — Может, пригласите зайти?

Делать нечего, плетусь обратно в дом, она за мной.

— Мне нужно в туалет, а вам придется пойти со мной, на всякий случай, — говорит она. — Мало ли, еще в полицию станете названивать.

Прямиком направляется в нижний туалет, я иду с ней. На мне халат, я сую руки в карманы, надеясь отыскать мобильник, но там ничего, кроме скомканных салфеток и пары печенюшек для собаки. Телефон, скорее всего, где-то в спальне, на прикроватной тумбочке. Я всегда стараюсь носить его с собой, но в этот раз думала только о боли и хотела поскорей отыскать и проглотить таблетки. Черт возьми. А еще хотела записать разговор, блестящая идея — и все коту под хвост! Но, может, удастся продержать ее здесь подольше, до приезда О’Рейли, или Робби проснется и спустится вниз. Вдвоем мы наверняка с ней справимся. Может, крикнуть ему сейчас? Но он всегда так крепко спит, его и пушкой не разбудишь, не дай бог, только хуже будет. Если она в самом деле что-то такое предприняла и это может принести нам вред, то чем раньше я узнаю об этом, тем лучше.

Она заходит пописать, оставляя дверь в открытой.

— Вы же врач, вам не в новинку такое видеть, — произносит она, подтираясь туалетной бумагой. — Вас небось ничем не смутишь. — Натягивает штаны, застегивает молнию. — Теперь надо помыть руки. У вас в сарае грязно.

Вытирается, быстро заглядывает в зеркало. Лицо ее гораздо бледней, чем вчера, под глазами черные круги.

— Ну, — поворачивается она ко мне, — может, предложите чашечку чаю?

Иду на кухню, наливаю ей чай, делаю сэндвич. Стараюсь не торопиться, тяну время, авось проснется Робби или появится О’Рейли. Кирсти сидит напротив, жует сэндвич, потом еще один и еще, с арахисовым маслом и малиновым джемом, выпивает две чашки чаю. Говорит в основном она, я поддерживаю разговор, только чтобы подыграть. Я ей больше не доверяю. Я не люблю ее больше. И не хочу, чтобы она была здесь, в моем доме. Но пока надо поддакивать, тянуть время. Кирсти рассказывает про роли, которые играла в театре, про чувства, когда переодеваешься в совершенно другого человека, целуешься с мужчиной, который не нравится, пускаешь слезы, изображая страдания, но не свои, а своего персонажа.

— Это называется погружением, нужно уметь перевоплощаться, нужно богатое воображение, — просвещает она меня, громко чавкая. — Понимаете, надо как бы вселиться в своего героя, как бы стать им самим.

Наконец она заканчивает с едой, с питьем и с болтовней.

— Очень вкусно, — говорит она, отдуваясь. Потом вспархивает со стула, хватает сумку, идет в гостиную (я плетусь за ней) и падает в кресло. — Простите, конечно, испортила вам стенку… Но все равно обои были так себе. — Глаза беспокойно бегают — то на лампу посмотрит, то на телевизор, то на стену, то снова на меня. — Лорен говорила, что выбрала новые обои. — Глаза продолжают бегать: окно, телевизор, камин, снова я. — Что-то вы все молчите.

Я пожимаю плечами.

— Хотите сказать, брось пороть чепуху и будь паинькой? — сварливо произносит она. Ее наигранная веселость дает сбой.

— Уж извини, Кирсти, — отвечаю я. — Похоже, для тебя вся жизнь — театр, и тут мне до тебя далеко.

— Вы именно это видите во мне? Хотите сказать, что я живу придуманной жизнью, что у меня нет ничего своего?

— Не только это. Еще я вижу юную женщину, довольно умную, которая хорошо выражает мысли, но все свои силы и таланты использует не по назначению. Ты бы лучше больше времени уделяла отцу. Врач, вероятно, сообщил тебе, что он долго не протянет, а смерть вещь абсолютная. Упустишь время, другой возможности не будет. — (Смотрит в потолок и вздыхает.) — Я понимаю, ты злишься на меня из-за смерти матери, но не забывай, у нее был рак.

— Я стянула у вас кое-какие рецепты.

— Что?

— Когда в тот вечер была у вас в доме, стянула несколько бланков.

— Зачем?

Сует руку в свою холщовую сумку, достает зеленую бумажку, передает ее мне. В наши дни бланки мы печатаем прямо в отделении, но у нас всегда есть несколько готовых для срочных вызовов. Этот рецепт выглядит так, будто выписывала его я. Не трудно догадаться, откуда он у нее: докторский саквояж всегда стоит в прихожей возле двери. В прошлую пятницу, забравшись к нам в дом, она прекрасно знала, что мы ушли на церемонию награждения и вернемся нескоро, что у нее куча времени, можно не торопиться и осмотреться как следует, и, наверное, очень обрадовалась, когда увидела саквояж. На бланке, в самом верху, имя Тесс Уильямсон и ее адрес, рецепт выписан на двенадцать ампул морфина для инъекций по десять миллиграмм каждая. Я более чем уверена, что никому, а уж тем более Тесс, этого не выписывала.

— Я все разузнала, — говорит она. — Пошла в аптеку, спросила, как правильно пишут рецепты. Сказала, что у меня роль в театре такая, нужно уметь. И мне поверили, даже удивительно. Все рассказали. Потом несколько дней училась копировать вашу подпись. И все получилось, как видите. Что скажете, доктор Сомерс? Пойдет такой рецептик?

— Ловко сработано, — говорю я и кладу бланк на стол. — Только не вижу в этом никакого смысла.

— Это так, на всякий случай. Послушайте, я вовсе не хочу погубить вас. Я просто хочу, чтобы люди увидели, кто вы есть на самом деле. Жаль только, нет машины времени, чтобы вернуться в тысяча девятьсот девяносто третий год, есть только факт, что моя мать умерла и причина ее смерти — вы.

— Не понимаю, какое отношение к смерти твоей матери имеют эти рецепты.

— Я же сказала, на всякий случай. Я долго думала, как устроить, чтобы все было справедливо, и мне пришла в голову одна мысль.

— И какая же?

— За последние девять месяцев в «Эдинбургском курьере» про вас напечатали три хвалебные статьи на всю страницу. Я хочу, чтобы вы встретились с журналисткой, которая их сочинила, как ее зовут, Кэрис Блейкмор, кажется? И поведали ей все, открыли, так сказать, свое подлинное лицо.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала Кэрис, как умерла твоя мать?

— Да. Во всех подробностях. Как она умерла и почему, что стало с моим отцом и со мной тоже. Пусть люди увидят, что вы у нас далеко не ангел.

Интересно, чем это аукнется моей карьере. Буду работать, как работала. Кое-кто из моих пациентов впадет в шок, конечно, но многие просто отмахнутся, мол, все это было давно и неправда. Впрочем, центр реабилитации… Да, тут совсем другое дело. Мы получаем финансирование от частных лиц, и мой профиль таков, что нужно иметь безупречное прошлое, иначе некоторые спонсировать мою работу откажутся.

— Нет, на это я пойти не могу, — отвечаю я. — Негативная публикация поставит под угрозу наш центр.

— А у меня есть еще два рецептика, точно такие же, тоже ждут своей очереди. Оба выписаны на имя Тесс Уильямсон.

— И что? — пожимаю я плечами. — Я скажу в полиции, что ты украла бланки и подделала мою подпись.

— Именно это мне и надо. Тесс скажет, что вы заставили ее вступить с ней в сговор, потому что наркотики нужны вам самой.

— Кому, по-твоему, в полиции поверят, Тесс или мне? — усмехаюсь я.

— Еще не известно. Помните ребят, которые живут в моей квартире? Они мне кругом должны. Смерть матери имеет свои положительные стороны: она оставила мне страховой полис, и я на него получаю денежки. А на эти денежки оплачиваю им проживание, а они за это выручают меня в трудную минуту, достают наркотики, оказывают другие мелкие услуги. Эти ребята скажут все, о чем я их попрошу. Уж я знаю. А я попрошу, чтобы они пустили про вас слушок. Там шепнут, здесь поговорят — и наш знаменитый доктор вдруг предстанет перед всеми во всей своей красе.

— Никто не поверит, что я принимаю наркотики.

— Почему? Люди верят слухам, такова их натура. Они знают, что многие начинают принимать наркотики, когда у них неприятности. А вы как раз недавно развелись. Вам трудно смириться с этим, вы страдаете. По вечерам чаще всего сидите одна. Вы не единственный врач, который попал в зависимость от запрещенных препаратов. — Глаза ее буквально сверлят меня. — Я ведь давно наблюдаю за вами. Для вас нет ничего важнее в мире, чем ваша семья и ваша работа, а ведь и то и другое серьезно пострадают. Я сумею посеять сомнения, сумею показать, кто вы есть на самом деле, и ваш тщательно выстроенный мирок рухнет. Лорен уже считает вас лгуньей. А дальше будет еще хуже, я вам обещаю.

Лежащий на подстилке у моих ног Бенсон, видимо, чувствует между нами напряженность, прыгает на диван рядом со мной и глухо ворчит.

— Да, дорогой, и я того же мнения, — говорю я, а сама наклоняюсь к этой девице, так что между нами остается не больше дюйма. — Вон из моего дома.

Кирсти улыбается:

— Лорен, считайте, вы уже потеряли. Она больше никогда не будет вам верить.

Бенсон рычит чуть громче, Кирсти встает:

— Даю вам время до вечера. Свяжитесь с этой журналисткой. Статья должна выйти на следующей неделе, и тогда мы с матерью… Мы будем с вами квиты. Хорошенько подумайте, доктор Сомерс. Разумеется, вы можете защищаться, но помните: грязь — липкая штука, вовек не отмоетесь. — Она уходит, громко хлопнув дверью.

— Господи! — только и могу произнести я и, уперев локти в стол, тру пальцами лоб.

Да, за последние девять месяцев Кирсти часто бывала у нас в доме, она прекрасно усвоила, что дети и работа — это все, что у меня есть в жизни. Но ей, скорее всего, неизвестно еще кое-что: ее угроза для меня опасна вдвойне, ведь Фил домогается совместной опеки над детьми. К запрещенным препаратам я не имею никакого отношения; если бы имела, Фил немедленно этим воспользовался бы как свидетельством моего недостойного поведения.

А что говорил мой адвокат по телефону? В двух словах, что суд может пересмотреть соглашение об опеке только в том случае, если я не обеспечиваю детям надлежащего ухода. Хотелось бы верить, что Фил не начнет против меня беспощадной войны, но я не могу позволить себе рисковать. Я знаю, если он почует, что я где-то оступилась, что у меня есть уязвимое место, то немедленно этим воспользуется, и я потеряю право опеки над Лорен.

Разумеется, любой специалист почерковед легко определит, что моя подпись подделана. И Тесс тоже, если на нее как следует надавить, признается, что к этим рецептам я не имею никакого отношения. Я знаю, Кирсти способна заставить своих дружков оговорить меня, но если они выступят против врача с безупречной репутацией, кто им поверит?

Нет. При всем при том адвокат противной стороны может заявить, что «на первый взгляд Оливия Сомерс кажется чуть не ангелом во плоти, но если копнуть поглубже, обнаружится, что в ее личной жизни, когда ей уже было за двадцать, есть весьма сомнительные эпизоды, включая период злоупотребления легкими наркотиками, что ставит под сомнение ее во всех отношениях положительный образ».

16

Робби я рожала трудно. За две недели до родов меня положили в больницу с диагнозом «преэкламзия». Резко подскочило давление, анализ мочи показал наличие протеи на. Я пролежала все две недели, пока врачи не решили, что пора применять стимуляцию. Когда начались роды, я согласилась на эпидуральную анестезию, только так можно было снизить давление.

— Но тогда я не смогу тужиться, — сказала я Лейле.

Мы с ней вместе ходили на курсы пренатальной медицины и возлагали большие надежды на естественные роды.

— Думаешь, мне очень хочется, чтобы моего ребенка тащили щипцами?

— Снизить давление гораздо важнее, неужели не понятно?

Да, с медицинской точки зрения она была права.

Роды шли медленно, плод вдруг стал проявлять признаки патологического состояния. Кончилось тем, что применили вращающиеся щипцы Килланда, голова ребенка повернулась, когда он был еще внутри, его протащили через родовые пути и извлекли на свет божий, металлическим инструментом вцепившись в его драгоценную крохотную головку. К этому времени из-за большой потери крови я успела упасть в обморок, а когда очнулась, увидела рядом Лейлу с Филом, он держал меня за правую руку, она за левую. У Лейлы на глазах блестели слезы.

— С ребенком все в порядке? — спросила я.

— Прекрасный мальчик, — сказал Фил и подкатил тележку поближе, чтобы я могла полюбоваться малышом. — Семь фунтов шесть унций, немного бледненький, но абсолютно здоровый.

— Можно мне его подержать?

— Конечно! — засмеялся Фил, а Лейла помогла мне сесть в кровати.

Закружилась голова, и понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, потом Фил положил мне на колени моего сыночка, поддерживая головку ладонью. На ребенке была больничная распашонка, похожая на хлопчатобумажное платьице с завязочками на спине, и крохотный подгузник, из которого торчали кривые ножки.

— Какой он большой, — удивилась я.

— Да, вырастет, будет высокий, — улыбнулась Лейла.

На миниатюрной, прекраснейшей на свете ножке болталась бирка с именем, но мне не было видно, что там написано, глаза застилало туманом, буквы расплывались. Руки, казалось, налились свинцом, но мне удалось подсунуть ладони под теплое тельце, и я поднесла малыша к груди. Фил убрал руку, и на черепе я увидела фиолетовый синяк, там, где головку сжимали щипцы. Зрелище невыносимое. Я заплакала, потрясенная мыслью, что моего маленького мальчика тащили в этот мир железными клещами. Я что-то бессвязно забормотала, кажется, про осложнения, возникающие при таких родах, про опасность внутричерепного кровотечения или трещин.

— С ним все хорошо, Лив, — успокоила меня Лейла. — Подумаешь, синячок… Ничего страшного.

— А он открывал глазки? Он хоть реагирует на внешние раздражения?

— Пытается, бедняжка. У него был нелегкий день.

Лейла с Филом сюсюкали над ним, а я все никак не могла успокоиться. Почему я не тужилась сильнее? Может, было бы лучше сделать кесарево? А что, если здоровью его нанесли непоправимый вред?

— Гемоглобин у тебя низкий, всего лишь восемьдесят два, — сказал Фил. — Дадут пару порций крови, и сразу станет лучше.

Когда мне в вену закачивали вторую порцию крови, температура за полчаса подскочила сразу на два градуса.

— Организм больше не принимает, — сказала сестра. — Придется переливание прекратить. Пару недель попринимаете пилюли с железом — и будете как огурчик.

Через шесть дней я покинула больницу с таким чувством, будто все это время меня мотало по морям и океанам, брошенную и покинутую всеми на произвол судьбы. Филу больше не давали отгулов, а Лейла с Арчи переехали в другую часть города. Тогда у нее еще не было машины, к тому же она была на позднем сроке, а беременной ездить на автобусе не так-то просто. Машины не было и у меня, и квартира на третьем этаже. Еще во время беременности у меня возникли проблемы с крестцовыми суставами, но и после родов лучше не стало. Чуть ли не каждый день меня мучили приступы боли в седалище, простреливающие в правую ногу, и когда приходилось особенно тяжело, я заметно прихрамывала, мне едва удавалось оторвать ногу от земли. Поход в ближайший магазин превращался чуть ли не в подвиг, приходилось тащить сумки, ребенка и одновременно управляться с боль ной ногой. О том, чтобы сесть в автобус и съездить в гости к Лейле, нечего было и думать.

Первые несколько недель после родов я чувствовала себя так, будто постоянно бежала стометровку. Другие матери рассказывали о своей безумной радости, когда они в первый раз увидели своего ребенка; меня же всю трясло; умом я понимала, что люблю его, но глядела на своего краснолицего кроху, и мне было страшно. Словно на лбу его яркими, как неоновая реклама, буквами было написано, какая ответственность лежит на мне, и я боялась, что пойму что-нибудь неправильно. Детскую кроватку я придвинула вплотную к своей постели и постоянно просыпалась, отлежав руку, свешивающуюся ночью через перильца: я то и дело в темноте ощупывала маленького, желая убедиться, что он дышит.

Фил находил моим страхам свое объяснение. Мол, ко мне мать относилась плохо, а отец и вовсе устранился от воспитания. Но, слава богу, я врач, мне по должности положено заботиться о других, так что все будет отлично, надо только немного подучиться, привыкнуть.

Моя акушерка оказалась женщиной доброй и заботливой, целую неделю каждый день навещала меня. Как я завидовала легкости, с какой она обращалась с ребенком! Наблюдая за ее действиями, я старалась запомнить и выучиться тому же, но все равно была неуклюжа, Робби так и норовил выскользнуть из рук, особенно во время купаний. Ума не приложу, как я справлялась, будучи такой неумехой. В университете у меня все получалось прекрасно, я обращалась с детьми уверенно и умело, но теперь вела себя так, словно прежде младенцев в глаза не видела, куда уж держать их в руках.

— Вы принимаете таблетки с железом? — спросила меня акушерка. — У вас все еще низкий гемоглобин, а это влияет на энергетику, уверенность зависит от уровня энергетики. — Вдруг она обняла меня. — Вы прекрасно справляетесь, Оливия. Вы несправедливы к себе.

Фил оказался прирожденным отцом и, когда бывал дома, нянчился с ребенком так, словно всю жизнь этим занимался. Уверенной рукой брал Робби, прижимал к себе, крошечная головка маленького уютно располагалась у него на плече, и он мог часами ходить с ним по комнате, разговаривая по телефону, готовя еду, читая журналы по психиатрии. Я пыталась подражать мужу, но у меня головка Робби вечно съезжала в сторону, а рука моя была слишком мала, чтобы удобно и безопасно придерживать ему спинку.

Я твердо намеревалась кормить его грудью, но он так энергично сосал, что соски мои краснели и начинали болеть. Акушерка сказала, что я должна быть с ним тверже.

— Не давайте ему слишком долго сосать. Покормите немного, и сразу отнимайте от груди.

Легко сказать. Сначала он с энтузиазмом сосал, потом играл соском, снова сосал. И только потом засыпал. Переменив пеленки, я будила его, прикладывала к другой груди, но он начинал капризничать и отказывался кушать. А после кормления извивался, брыкался, потом плакал и кричал, издавая жалобный животный писк, словно его все бросили и оставили одного.

— Кажется, мое молоко испортилось, — сказала я патронажной сестре.

— У него просто колики, — засмеялась она. — Ничего страшного. — Она была воплощением здравого смысла. — А за своим питанием вы следите?

За своим питанием я следила. Делала все, что мне советовали. Старалась отдыхать. Заботилась о том, чтобы мы оба как можно больше дышали свежим воздухом, общалась с другими мамашами. Всю жизнь пыталась подчинить строгому распорядку, как можно чаще его обнимала, ласкала, веселила. Ничего не помогало. Он не поправлялся, в весе не прибавлял, и тогда мне предложили прикармливать его дополнительно из бутылочки.

— Мальчик у нас любит покушать. Вы тут ни при чем, — сказала патронажная сестра. — Не принимайте на свой счет.

И вот однажды Фил вернулся домой и увидел на кухне бутылочки и стерилизатор. Он так и разинул рот:

— Это еще зачем?

— Робби совсем не прибавляет в весе. Я решила его прикармливать.

— А по мне, он выглядит нормально. Я считаю, тебе надо и дальше кормить грудью.

— Ага, тебе легко говорить! — закричала я. — У тебя не потрескались соски, ты спишь сколько влезет! А я все время не высыпаюсь. Скоро с ума сойду.

— Лив, у тебя же ребенок! — разочарованно посмотрел он на меня. — Скажи честно, неужели это так трудно?

Фил вышел из кухни, а я минуту еще плакала от жалости к самой себе, а еще минуту думала, давать Робби молочную смесь или нет, но потом решила, дам, и плевать, что на это скажет Фил. Я начала поить Робби из бутылочки, одну утром и одну перед дневным сном, и через несколько дней он явно обозначил свои предпочтения. Оказывается, он бросал мою грудь и плакал лишь потому, что хотел сосать резиновую соску. Как только она попадала ему в рот, с огромным удовольствием начинал сосать, а потом крепко засыпал.

Я уверяла себя в том, что я не неудачница, но Фил даже перестал со мной разговаривать.

— Я и не подозревал, что ты такая лентяйка, — пробурчал он, когда я попыталась с ним побеседовать.

— Слушай, если бы ты чаще бывал дома…

— Но кто-то должен зарабатывать деньги.

— Фил, у меня такое чувство, будто меня все бросили!

— Вступи в какой-нибудь клуб, что ли… Придумай что-нибудь! Съезди к Лейле! Господи, Лив, ты же умная женщина! — С этими словами он вышел из кухни.

Я пыталась посещать две группы матери и ребенка, но сблизиться ни с кем не удалось, любой разговор заканчивался тем, что собеседница принималась неумеренно хвастаться: мой мальчик уже может делать то, моя девочка может делать это. Мне нужно было нормальное общение, а я уходила оттуда чаще всего с чувством собственной неполноценности, будто недотягиваю до каких-то стандартов.

С Лейлой мы старались видеться хотя бы раз в неделю, но она ходила на курсы врачей-терапевтов и, когда Марку только исполнилось два месяца, вышла на работу. Имея множество родственников в Эдинбурге, она могла не искать няньку и не страдала от недостатка в общении. А я не успела даже закончить аспирантуру и собиралась выйти на работу, когда Робби исполнится полгода. Сама не знала, хочу я этого или нет, печальный опыт охладил рвение, подорвал оптимизм и уверенность в себе. Моя пациентка умерла, и ни знания, ни опыт, ни собственное желание, никакие старания стать образцовым врачом этого уже не изменили бы. А теперь вот у меня самой родился ребенок, и я не могла не думать о том, что со смертью Сэнди оборвалась еще одна жизнь — жизнь ее новорожденного сына. Иногда, держа на руках Робби, я словно чувствовала присутствие другой матери и другого ребенка, призраки незримо стояли рядом, и я могла коснуться их рукой. Приходилось прилагать множество усилий, чтобы не поддаться этим мрачным переживаниям, но бывали дни, когда чудовищность моей ошибки невыносимым грузом ложилась на душу, казалось, сам воздух вокруг ме ня заражен, будто промышленный город смогом, и мне оставалось лишь спрятаться куда-нибудь подальше и заплакать.

И все же я старалась находить в жизни положительные стороны. Например, в том, что я перестала кормить грудью, оказалось два плюса: Робби стал лучше спать, а значит, и я тоже, и теперь можно было без опаски принимать обезболивающее, ведь нога продолжала болеть. Впрочем, таблетки помогали не сказать чтобы очень. Я ходила на курс физиотерапии, но и он не слишком помог; если честно, с ногой становилось все хуже. Однажды я пошла гулять с Робби в парк, а там встретилась еще с двумя мамашами, поболтала с ними немного, сходила в магазин, а когда возвращалась домой, нога так разболелась, что я чуть не плакала. Прописанное мне противовоспалительное почти не действовало.

Помню, я стояла под лестницей, пытаясь достать Робби из коляски. Уже больше четырех часов он был не кормлен и кричал как резаный. С тех пор как стал сосать бутылочку, он значительно прибавил в весе; мне удалось как-то пристроить его на плече, но с сумками было уже не справиться. Сердце бухало, как сумасшедшее, меня бросило в пот, к горлу подкатил комок, охватило чувство полной беспомощности. Вот в такие минуты передо мной и вставал призрак Сэнди. Да, она была прирожденная мать. А я? Только изображала мать, ничего больше.

Вдруг открылась дверь, и в подъезд вошел сосед. Имя его было Бен, но все его звали просто Толстяком.

«Это потому, что у меня такой живот, — объяснил он при знакомстве. — Обожаю покушать».

— Лив, может, помочь?

Я только кивнула, комок в горле мешал говорить. Он взял у меня Робби, подхватил сумки и стал подниматься по лестнице. Я кое-как добралась до своей двери, но нога так разболелась, что я изо всех сил старалась не заплакать.

— Простите, проклятая нога. Больно даже шевелить.

И я рассказала про свои проблемы с седалищным нервом.

— Понимаю, у меня тоже такое было, когда я в регби играл. — Он взял у меня ключ и отпер дверь. — Никакой жизни. Пришлось бросить спорт, но все равно избавиться смог далеко не сразу. — Он прошел за мной в квартиру. — Давайте-ка помогу раздеть вашего богатыря.

Потом он дал Робби бутылочку, я сменила подгузник и положила малыша в переноску поспать, а Толстяк тем временем убрал покупки в холодильник.

— У меня дома свежие пончики, хотите?

— С удовольствием.

Я надела тапки, Толстяк взял переноску, и мы отправились к нему, этажом ниже. Мы с Робби уже бывали у Толстяка в гостях. Он приютил нас, когда в нашей квартире переставляли бойлер, а потом еще раз, через пару недель, когда сломался телевизор. С ним жили еще два аспиранта, писали диссертации, и у них всегда было весело, хотя за рамки они не выходили, порядок поддерживали.

— Вы у нас просто дамский угодник, — сказала я, пытаясь поудобней устроить ногу и морщась от боли. — Большинство мужчин терпеть не могут женских слез. Бегут от них подальше.

— У меня есть кое-что для вашей ноги, помогает отлично.

— Да?

— Забить косячка и покурить, как вы на это смотрите?

— Ну что вы, нет, ни в коем случае.

— Организм плохо реагирует?

— Да, в общем-то, плохо. Вот именно, реагирует, — ответила я, вспомнив про Гейба и наши с ним встречи. — Впрочем, давно уже не пробовала, несколько лет.

— У меня травка совсем слабенькая. Сам выращиваю. — Он глянул на меня с каким-то мальчишеским энтузиазмом. — Хотите посмотреть?

Я прошла следом за ним в коридор, где рядом с кухней стоял небольшой шкаф. Как раз в том месте, где у меня была гладильная доска, барабанная сушилка и полки для белья. Стенки шкафа Толстяк обклеил фольгой и посадил коноплю, пышные стебли которой занимали все пространство, а подсветкой служили несколько лампочек по пятьсот ватт каждая.

— Ну, хотите попробовать?

— Лучше не надо. Но все равно спасибо за заботу.

Недели через две история повторилась, но на этот раз ситуация была еще хуже: нога совсем отказывалась двигаться, словно ее парализовало, и острая боль пронизывала ее от кончиков пальцев до самой спины. Толстяк напоил меня чаем, выразил полное сочувствие и предложил попробовать печенье с гашишем. И я не отказалась.

— Смола первый сорт, — сообщил Толстяк. — Из Афганистана.

Уже через несколько минут по всему телу, по каждой его клеточке, разлилось умиротворение и облегчение. Я откинулась на спинку дивана, и мы стали смотреть какой-то французский фильм, а Робби лежал себе рядом в переноске и крепко спал. В первый раз за много месяцев нога у меня не болела, и расслабленный организм по-настоящему отдыхал.

С тех пор я все чаще заглядывала к соседу, чуть ли не через день проводила у него в квартире по часу, не меньше. Фил обычно до восьми работал, а Робби тоже нравилось бывать в гостях. По вечерам он часто капризничал, а аспиранты всегда его развлекали, смешили, с ними у него сразу поднималось настроение. И мне с ребятами было хорошо и спокойно, я отдыхала и душой и телом и скоро поняла, что потеряла, когда была студенткой и занималась только зубрежкой.

«Какое прекрасное средство психологической адаптации, — говорила я себе, когда принимать угощения вошло у меня в привычку. — Как раз этого мне всегда не хватало».

И хозяйкой я стала чуть ли не образцовой, уже не забывала, как прежде, покупать молоко или хлеб, и рубашки Фила теперь всегда были чистые и наглаженные. Надо отдать и ему должное, он умел вкусно зажарить цыпленка, приготовить яичницу, частенько сам гладил рубашки (он не считал, как многие, что работа по дому делится на мужскую и женскую), тем не менее ему очень нравилось, что я о нем забочусь.

— А ты в последнее время держишься молодцом, — говорил он. — Совсем как прежняя Лив.

Когда мы с Филом решили пожениться, Робби исполнилось пять месяцев. Правда, пришлось повоевать: я не хотела пышной свадьбы, меня вполне устраивало, что у нас в гостях будут Лейла с Арчи, ну, еще несколько близких друзей, но ему хотелось чего-то большего.

— А Деклан? — говорил он. — Неужели ты не хочешь, чтобы он узнал, какая его сестра счастливица?

— Конечно хочу. И Деклан, и Эйслинг, и все их детишки — это нормально. И папа тоже. Даже Финн с Дайармейдом пусть приезжают, если хотят, в чем я не очень уверена. Я не хочу, чтобы приезжала мать.

— Лив…

— Правда, Фил, я не хочу, чтобы она приезжала.

Мы лежали в кровати, отдыхали после объятий и поцелуев. С тех пор как я научилась расслабляться, мы с ним занимались любовью почти каждую ночь, и это очень нас сближало.

— Я еще слаба, не совсем оправилась, она это сразу заметит и, как только я потеряю бдительность, набросится на меня. Уж я-то ее знаю, поверь мне. Тем более я регистрирую брак не в церкви, а в простом бюро, это для нее прекрасный повод.

— Тебе бы самой неплохо избавиться от некоторых устаревших понятий.

— Я еще не совсем окрепла… Ты прав, конечно, от устаревших понятий надо избавляться, но только не для нее.

Торжественный день настал, я надела шелковое платье кремового цвета, изящные босоножки. После родов я снова похудела, чувствовала себя юной и беззаботной. Толстяк приготовил для меня партию конопляного печенья, но я сунула подарок подальше в шкаф, потому что не сомневалась, что день пройдет отлично и так и мне оно не понадобится. Боли обычно начинались, когда я много таскала Робби на руках, и замыкался порочный круг: боль вызывала напряжение в организме, а напряжение усиливало боль. Но сегодня сына будет носить Фил, и я смогу отдохнуть. Я добилась-таки своего, церемония планировалась тихая, мы ждали не более дюжины друзей. Я позвонила Деклану, мы поговорили, и он сказал, что с деньгами, да и со временем, у них сейчас туговато: недавно они получили ссуду, и Деклан с утра до вечера работал, чтобы превратить ферму в солидное предприятие. Было бы разумнее нам с Филом приехать к ним в гости на Рождество, они познакомятся, познакомятся и наши дети, собираясь по вечерам за одним столом.

В бюро регистрации мы явились в четверть одиннадцатого. Лейла, Арчи и маленький Марк уже ждали там. На Лейле, подружке невесты, было зеленое с золотом платье, которое сшила ей одна из золовок, и смуглое лицо ее смотрелось на этом фоне просто идеально. Церемонию устроили простенькую, но вполне приличную, и я была счастлива, что рядом со мной муж и ребенок, друзья. Мы даже что-то спели хором. Потом отправились в паб, где заранее сняли отдельный зал. Арчи с Филом несли детей, мы с Лейлой шли между ними, держали под руки наших мужей и разговаривали.

И вдруг я увидела мать. Она стояла на крыльце паба, прямая, как шомпол, с нескрываемым отвращением на лице.

— Что она здесь делает? — спросила я Фила.

— Честно говоря, Лив, я подумал, что для вас это лучший момент простить все друг другу и помириться.

— Меня не за что прощать, я ни в чем перед ней не виновата. — Я остановила Лейлу, и мужчины прошли вперед. — Ты знала, что Фил собирается это сделать?

— Бог свидетель, ни сном ни духом, — ответила она. — Я бы не позволила устроить тебе такую гадость. — Она казалась пораженной не меньше. — Хочешь, подойду к ней и попрошу, чтоб ушла? Хочешь?

— Нет, не надо. Я сама. А ты иди со всеми.

Я подождала, пока все зайдут внутрь, и только тогда подошла к матери.

— Что ты здесь делаешь?

— Хорошо же ты встречаешь собственную мать. — Она оглядела меня с головы до ног. — Что-то ты растолстела, Скарлетт. Это тебе не идет.

— Ты видела ребенка?

— Все делаешь шиворот-навыворот. Кто ж берет ребенка на свою свадьбу?

— Отец приехал?

— А зачем? — фыркнула она. — Разве свадьбу без венчания можно назвать настоящей?

Не думаю, что отец согласился бы с таким суждением; в глубине души я была уверена, что мать приехала лишь для того, чтобы сделать мне какую-нибудь пакость, но все же надеялась, что, увидев, как я счастлива, она растрогается и откажется от своих намерений.

— Мама, ты рада за меня?

— С какой это стати я должна за тебя радоваться?

— Но ведь все матери радуются за дочерей, когда видят, что у них хороший муж и ребенок, что они счастливы. А я к тому же выучилась, стала врачом.

— За кого ты меня принимаешь? — отрезала она, пронзая меня насквозь сердитым взглядом. — Ты дура, набитая дура! А ведь могла стать человеком, могла!

— Я стала человеком, и сегодня у меня свадьба, я вышла замуж!

— Финуала была права, когда говорила, что из тебя не выйдет толку.

— Господи! — закричала я. — Да мне наплевать, что там говорила твоя чертова Финуала!

— Не упоминай имя Господа всуе, Скарлет Оливия Нотон! — заорала мать и яростно перекрестилась; на руке у нее болтались четки. — Не смей опошлять Бога, как опошлила себя.

— Уже больше часа я не Нотон, а именем Скарлетт меня много лет никто не называет, — сказала я с чувством, по спине поползли мурашки. — Уходи отсюда. Немедленно уходи. Тебе здесь делать нечего.

— Чего ради я сюда притащилась, проделала такой путь? Не собираюсь никуда уходить, меня твой муж пригласил.

— Тогда уйду я!

Я понимала, что поле боя осталось за ней, что я покидаю собственную свадьбу, но ничего не могла поделать. Не могла перенести этой ядовитой смеси из злобы и религиозного фанатизма. Я поймала такси и поехала домой, а когда добралась, то пошла не к себе, а позвонила в дверь Толстяка.

— Так быстро? — удивился он, увидев меня.

— Мне нужно куда-нибудь спрятаться, — ответила я. — Переждать хотя бы часок. А потом вернусь. Ноги отваливаются, и очень хочется убить собственную мать.

Они там как раз дули, ну я и присоединилась. Мы выкурили пару косячков, я потеряла всякую осторожность и нюхнула кокаину. Я действительно собиралась вернуться, но у Толстяка в гостях были друзья, все веселые и интересные люди. Прошло часа три, и только тогда я вдруг почувствовала, что соскучилась по Робби. В руках будто чего-то не хватало, сердце мучительно ныло, я ощущала почти физическую боль.

— Господи, как там мой ребенок? — спросила я Толстяка. — Нет, надо срочно возвращаться.

Проходя мимо своей квартиры, я услышала голоса. Ключей у меня не было, и тогда я позвонила — дверь открылась, и я увидела Фила, он таращил на меня глаза, в которых металось безумие.

— Черт возьми, куда ты пропала?

— А Робби где? — Я быстро протопала по коридору в гостиную.

— С тобой все в порядке? — спросила Лейла, расцеловав меня в обе щеки. — Мы чуть с ума не сошли.

— Я-то в порядке! — Я прошла мимо. — А, вот он!

Робби сидел в своем мягком креслице возле окна, болтал ножками и сосал кулачок. Я взяла его на руки, поцеловала в лобик, в щечки, снова в лобик и снова в щечки, и он все это время хихикал от удовольствия.

— Как мальчик вел себя без мамочки? — спросила я.

— Что у тебя со зрачками? — хмуро проговорил Фил, подойдя ко мне и уперев руки в бока. — Они у тебя как блюдечки.

— Влюбилась, — улыбаясь, ответила я. — Ты такой красивый в этом костюме.

Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, но он отпрянул.

Из кухни в гостиную вошел Арчи.

— Искал чего-нибудь перекусить, — сказал он, помахивая пластиковым контейнером. — Хоть печенье какое-нибудь. И вот что нашел. Можно я съем кусочек?

— Нет-нет! Это мое печенье!

Держа Робби одной рукой, свободной я выхватила у Арчи коробку.

— Извини. Это мне от ишиаса.

В комнате повисла гробовая тишина, на лицах у всех было крайнее изумление, изрядно приправленное явным осуждением.

— В чем дело?

Все трое смотрели на меня так, будто я только что призналась, что жить не могу без героина.

— Да это всего лишь марихуана! Что с вами?

Фил забрал у меня Робби и передал Лейле.

— Ты не могла бы на часок унести его? Нам с Оливией надо поговорить.

— Нет! — Я попыталась встать между ним и Лейлой, но Фил отодвинул меня в сторону. — Ради бога! Что это вы так переполошились?

— Значит, ты принимаешь наркотики, — разочарованно сказал Фил, и от одного его взгляда мне стало не по себе. — Значит, ты занимаешься нашим ребенком под кайфом.

— Гашиш мне нужен, чтобы не болела нога, — возразила я, стараясь говорить как можно мягче. — И это нисколько не мешает мне ухаживать за Робби.

Лейла попятилась из комнаты.

— Лейла!

Мне больно было видеть выражение ее лица, моя подруга пребывала в потрясении, она осуждала меня, ей было за меня стыдно.

— Хоть ты-то мне поможешь? Скажи что-нибудь!

Но она не захотела. Арчи вышел вслед за ней и закрыл за собой дверь, а я осталась наедине с Филом, своим мужем. Мы были женаты меньше шести часов, и сразу же между нами разгорелась война.

— Я так понимаю, ты весело проводила время с уродами, которые живут по соседству.

— Уродами? Как ты можешь так говорить? Ведь ты их не знаешь!

— Оливия, это же настоящие выродки, тунеядцы. Вечные студенты, которые сосут деньги налогоплательщиков, потому что не хотят работать.

— Откуда в тебе такое высокомерие, черт возьми?

— А куда подевалось твое чувство ответственности, черт возьми? — парировал он.

— Ответственности? И ты мне говоришь об ответственности? — Я ткнула пальцем ему в грудь. — Я очень просила тебя не приглашать мою мать. И объяснила почему. Но ты не послушал и сделал по-своему, потому что ты никогда не слушаешь и все делаешь по-своему!

Мы продолжали в том же духе еще полчаса, а то и больше, пока я не расплакалась от бессильной злости и обиды. Я злилась на себя, злилась на Фила, злилась, что свадьба была испорчена, а он говорил, что любит меня, что сожалеет о своем поведении, что теперь понимает, как сильно болела у меня нога, понимает мои чувства к матери. В конце концов мы все простили друг другу и отметили примирение тем, что занялись любовью прямо на диване и кончили одновременно, и это в какой-то мере компенсировало резкие, сказанные в запале слова. Мы пообещали друг другу, что отныне всегда, в любой сложной ситуации будем разговаривать, делиться своими мыслями и чувствами, бережно к ним относиться, даже если они у нас совсем не совпадают; что мы достаточно сильно любим друг друга и наш брак должен быть счастливым.

И я всегда старалась не нарушать этого обещания и только через много лет задумалась, а старался ли муж.

17

Кирсти уходит где-то около семи, и я сразу бужу Робби. Он говорит, что первого урока нет и раньше одиннадцати в школу можно не приходить, я даю ему еще немного поспать, а сама иду в душ.

Стоя под теплыми струями, размышляю о том, что сказала мне Кирсти, верчу ее слова в голове и так и этак. Добираюсь до сути разговора и понимаю, что ставить под удар свое имя, публично допускать даже малейшее подозрение в том, что я злоупотребляла наркотиками, ни в коем случае нельзя. Карьера моя не переживет и одной правдивой статьи о моем прошлом. Я-то как-нибудь справлюсь, но Фил заберет Лорен! Нет, рисковать никак нельзя. Да, я каждый день принимала марихуану, этот факт зафиксирован в моей медицинской карточке. У меня выработалась зависимость, и я до сих пор не вполне избавилась от нее. Марихуана снимала страшную боль, она успокаивала меня и давала отдых, она помогла мне пережить несколько тяжелых месяцев, но когда об этом узнал Фил, пришлось пробовать иные способы борьбы с недугом, вызывать врачей, искать специалистов и месяцами терпеть на себе внимательные взгляды Фила, который контролировал, чтобы со мной не случилось рецидива. Не сомневаюсь, хороший адвокат сможет доказать, что дыма без огня не бывает, а тут еще эти злосчастные рецепты, да и сам факт моей работы с наркозависимыми — чем не идеальный способ добраться до наркотиков? Прошлое говорит о том, что к наркотикам у меня есть явная предрасположенность, особенно когда портится настроение. Кирсти права, я не первая женщина, которую бросает муж и которая ищет утешения в наркотиках. И ради счастья и спокойствия впечатлительной девочки одиннадцати лет Филу вполне могут присудить право на полную опеку. А доказать, что я не пью ничего крепче джина с тоником, будет ой как трудно.

Быстренько вытираюсь и планирую свои действия на первую половину дня: четыре телефонных звонка, две встречи, а потом немного передохну. Натянув джинсы, футболку, сунув ноги в босоножки без каблуков, звоню О’Рейли и спрашиваю, можно ли с ним встретиться, но не у меня, а в участке.

— Что-нибудь стряслось? — спрашивает он.

— Давайте расскажу при встрече.

— Хорошо.

Потом звоню на работу и оставляю сообщение: очень сожалею, но выйти не смогу.

— Вчера со мной произошел несчастный случай, — говорю я в трубку. — Разбила лицо. Ничего серьезного, но понадобится пара дней, чтобы привести себя в порядок.

Третий звонок Кирсти.

— Я согласна, — говорю я без предисловий. — Но какие гарантии, что ты не пустишь в ход рецепты?

— Увижу статью в газете — отдам бланки, и на этом все закончится.

— Но статья выйдет не раньше чем через неделю. А я не хочу так долго ждать.

— Очень жаль.

— Погоди! Не отключайся. — Быстро собираюсь с мыслями. — У меня есть идея. Я позвоню Кэрис Блейкмор, этой журналистке, договорюсь о встрече где-то около двенадцати. Приходи и ты.

— В качестве ребенка убитой женщины?

— Если хочешь.

— Нет, не хочу.

— Тогда я скажу, что ты поступаешь в медицинский, а пока работаешь у меня помощницей. Своими ушами услышишь, как я расскажу ей, что случилось тогда, и отдашь мне бланки.

— Гмм…

— Я не собираюсь дурить тебя, Кирсти. Я хочу покончить с этой историей. Сегодня же. Раз и навсегда.

— А вдруг вы предупредите полицию и меня арестуют?

— Нет. Но имей в виду, они тебя ищут. И тут уж я ничего поделать не могу.

— Знаю. И у меня есть идея, как все устроить. К вам это не имеет никакого отношения.

— Хорошо. Так ты придешь на встречу?

— Пожалуй.

— Я пошлю тебе эсэмэской место встречи и точное время.

Кажется, что-то вырисовывается. Звоню Кэрис, сообщаю, что у меня для нее есть любопытный сюжет: обратная сторона Оливии Сомерс, так сказать.

— Интересно, — отвечает она.

— Давайте сегодня пообедаем вместе, я приглашаю. Заодно и побеседуем.

Договариваемся встретиться в городе, и я посылаю Кирсти эсэмэску, потом еду в полицейский участок и ставлю машину прямо перед зданием. Меня тревожит пред стоящая встреча с О’Рейли, не так-то легко обманывать его, во-первых, потому, что он мне нравится, а во-вторых, его непросто провести, у него нюх на такие штуки.

— Инспектор О’Рейли сейчас к вам спустится, — говорит дежурный.

Благодарно улыбаюсь, хожу кругами по вестибюлю, пару раз останавливаюсь перед доской объявлений, где вывешены советы, как предотвратить преступление; читаю, что там написано, и не понимаю ни слова.

— Доктор Сомерс? — О’Рейли стоит рядом.

— Нам надо поговорить, — бормочу я, пытаясь подавить волнение.

— После вас, — вежливым жестом приглашает он меня в «комнату для бесед».

Впереди, в коридоре, слышна какая-то возня: средних лет человек в костюме ругается и размахивает кулаками, а двое полицейских пытаются его перекричать. О’Рейли открывает уже знакомую дверь и входит за мной.

— Сколько терпения требует ваша профессия, — говорю я.

— Думаю, ваша не меньше. У нас в этом смысле много общего. Врач тоже должен в какой-то мере обладать способностями сыщика. Так что там у вас стряслось? — Указывает на стул, сам садится напротив.

Тру ладони о джинсы.

— Кирсти сегодня не будет.

— Почему?

Во рту пересохло, пытаюсь языком исправить положение, не помогает. Вместо слюны организм выделяет адреналин, который хлещет в венах, как река в паводок.

— У вас найдется стакан воды? Пить хочется.

— Конечно, — вскакивает он. — Могу даже предложить чаю или кофе.

— Нет, просто стакан воды.

Он открывает дверь:

— Дженни, чаю и стакан воды! — Ждет, что ответит не видимая Дженни, но для меня она и неслышная. — Спасибо, девочка! — О’Рейли снова закрывает дверь. — Слышал, вчера вы навещали Тесс Уильямсон, — говорит он, возвращаясь на место.

— Я была у ее матери. Она вызывала врача на дом.

— А с Тесс говорили?

— Немного. Простите, я собиралась вам об этом сообщить, но выскочило из головы из-за истории с Лорен.

— А откуда вы знаете, что Кирсти сегодня не придет?

Лицо его совершенно бесстрастно.

— Она ночевала у меня в сарае.

Мне приходит в голову мысль, что правду надо расходовать экономно, тогда успешней будешь продвигаться вперед. Я рассказываю О’Рейли почти все, кроме деталей будущего обеда с журналистом. Начинаю с того момента, когда обнаружила Кирсти в саду и столкнулась с дилеммой: кричать и звать на помощь или как-то пытаться удержать ее?

— Я подумала, что и то и другое мне не по силам, а мобильник остался в спальне, поэтому решила, пусть лучше говорит. И она говорила. А потом мы с ней заключили соглашение.

— Признавайтесь, снова дали волю своей мягкотелости? — тяжко вздыхает он.

— Не совсем. Но согласилась на компромисс.

— А именно?

— Я поговорю с одним журналистом из «Эдинбургского курьера». И она напишет про меня всю правду. Немножко поправит мой уже сложившийся образ, и тем самым мы восстановим равновесие. Пусть читатели знают, что крылышек у меня, мягко говоря, нет.

— «Пусть читатели знают, что крылышек у меня, мягко говоря, нет», — медленно повторяет он мои слова и скребет подбородок. — И тогда Кирсти будет счастлива?

Открывается дверь, в комнату чуть не бегом влетает Дженни:

— Чай и стакан воды, инспектор.

— Спасибо, Дженни, — благодарит О’Рейли.

Хватаю воду и мелкими глоточками пью, каждый глоток облегчает на время страдания пересохшей глотки.

— Меня интересует вот что, — начинает О’Рейли. — Почему вы не хотите помочь нам поймать человека, который чуть не убил вашего сына?

— Она считает, что ее очень обидели.

— А вы как считаете?

— Я считаю… Думаю, у нее есть основания.

— И ей все должно сойти с рук? Она чуть не убила вашего сына, причем умышленно, она испортила ваш дом… Тоже, кстати, умышленно. И она заслуживает оправдания?

— Не совсем, но ее можно понять.

— И то, что она вас запугивает, тоже, по-вашему, нормально?

— Нет, конечно. Но согласитесь, если общественность узнает, какова я на самом деле, в какой-то мере свершится справедливость.

— Как есть, без прикрас?

— Да.

— Значит, долой с пьедестала? — Он смотрит на меня с вызовом. — Была доктор Сомерс с венчиком вокруг головы, пример для подражания, так вот получите доктора Сомерс в обнимку со скелетом, вывалившимся из ее шкафа. — Он барабанит пальцами по столу. Звук очень противный, у меня даже зубы стучат. — Думаю, когда ваше славное имя снова замелькает на первой полосе «Эдинбургского курьера», заплачут денежки реабилитационного центра… Благотворителей поубавится.

— Надеюсь, этого не произойдет, — отвечаю я, но все равно тревожусь и не могу этого скрыть. — Очень не хочется, конечно, чтобы центр пострадал из-за моих прошлых ошибок, но мне все-таки придется публично взять на себя ответственность за содеянное. И не думаю, что здесь существует срок давности.

— Оливия!

— Что?

По глазам видно, что он что-то высчитывает, но взгляд добрый, и я чувствую, что решимость моя дает тоненькую трещину.

— А почему бы не рассказать всю правду?

— Я вас не обманываю.

Мы прямо смотрим друг на друга, и я не опускаю глаз, сцепив руки под столом так крепко, что становится больно.

— Что ж… — с сожалением вздыхает он. — В таком случае мне придется написать рапорт, на основании которого руководство будет решать, не предъявить ли вам обвинение в том, что вы морочите полиции голову, вынуждая нас тратить драгоценное время.

Вздрагиваю и ошеломленно открываю рот. Мне и в голову не приходило, что может случиться и такое.

— Я… Вы считаете, мне можно предъявить такое обвинение?

— Сами подумайте. Мы ищем девицу, которая подсыпала в напиток вашего сына наркотик, в результате он попал в больницу в коматозном состоянии. И вы, вполне справедливо, заявляете в полицию и называете это преступлением. Уже две недели мы с вами беседуем чуть ли не каждый день. Вы хотите получить гарантию в том, что полиция делает все, чтобы найти преступницу, а та тем временем совершает еще одно преступление, проникает в ваш дом и наносит ущерб имуществу. И тут вы начинаете собственное расследование, результаты которого сообщаете мне только под давлением. — Он отпивает глоток чаю. — Мы преследуем Кирсти Стюарт, которая нарушила закон, и мне бы хотелось думать, что для вас и для ваших близких очень важно, чтобы она попала в руки правосудия. Но происходит нечто странное… То вы на нашей стороне, то непонятно где. Вчера вы заявили, что поможете задержать ее. Сегодня вы говорите, что сама во всем разберетесь. — Он весело (впрочем, не очень) смеется. — Я лично считаю, что вы определенно морочите нам голову и полиция зря тратит на вас время. Будет ли вам предъявлено официальное обвинение? — Он качает головой. — Это решать не мне.

Я глаз не могу на него поднять, поэтому разглядываю предметы на столе: кружку, стакан, его руки. Рукава рубашки закатаны по локоть, руки загорелые и сильные. На левом запястье светлая полоска от часов.

— Где вы так загорели?

— На огороде.

— Не представляю вас на грядках.

Как все-таки мало я его знаю. У меня возникает острое желание узнать его поближе. Мужчина, который проводит время, копаясь в земле, — в этом есть что-то обнадеживающее. Может быть, мне так только кажется, ведь мой отец тоже этим занимался, да и Деклан — фермер. Не знаю. Но я точно знаю, что О’Рейли лучше, чем в моих глазах его рисуют мои незрелые истины, и мне от этого стыдно. В голове мелькает мысль, не рассказать ли ему о предстоящем свидании и о том, что Кирсти тоже там будет, но я понимаю, что он попытается задержать ее. И что тогда? Она заявит, что я наркоманка, О’Рейли сначала не поверит, но Фил, пронюхав об этом, непременно расскажет все инспектору, и тот засомневается. Он знает, я не всегда была с ним откровенна. Знает, я скрывала информацию о смерти Сэнди Стюарт, и, он прав, я рассказываю ему что-то только в крайнем случае, а иначе нельзя.

— Ладно. Извините, у меня много дел… — (Понятно, ему все это уже надоело.) — Где выход, вы знаете. — Встает и идет к двери.

— Спасибо, — говорю я.

— За что спасибо? — кричит он, не останавливаясь.

Выхожу, на улице светит солнце, сажусь в машину.

На сердце тяжело, мучают стыд, досада и разочарование. Всем не угодишь, особенно О’Рейли, надо смириться, заняться первостепенными делами и поскорей покончить с этим.

Еду домой, поднимаю Робби с постели, и мы садимся завтракать. Он у нас не жаворонок, любит поспать и на вопросы отвечает односложно, но мне отрадно общаться с ним, даже просто сидеть рядом. Как только он отправляется в школу, начинаю готовиться к встрече. Есть еще больше часа, но мне очень хочется как-нибудь замазать рану на щеке. Она подсохла, отек почти спал, синяк превратился в лиловое пятно, которое удается спрятать под толстым слоем макияжа. Подкрашиваю глаза и губы, надеваю летнее платье, щипцами завиваю волосы. В ресторан являюсь точно вовремя и вижу, что Кэрис уже на месте. Ей за сорок, черные волосы аккуратно подстрижены, на лице непринужденная улыбка. Она всегда носит однотонные свободные платья с кардиганом, подобранным в цвет. Сегодня платье на ней бледно-розовое и кардиган цвета фуксии с тонким кружевом по краю. Она уже дважды брала у меня интервью, общаться с ней одно удовольствие. Оба раза мы договаривались встретиться еще и поговорить обо всем на свете, о нашем детстве, о работе. У нее есть сын, он страдает аутизмом, и первые несколько минут мы говорим о нем.

— Столик заказан на троих? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я, а сама оглядываю полный народу зал, надеясь увидеть Кирсти. — Я жду знакомую девушку, она хочет стать врачом, вот и общается со мной.

Замечаю на входе какое-то движение.

— А, вот и она! — Я встаю, машу рукой, Кирсти, опустив голову, направляется в нашу сторону и подходит к столику. — Познакомься, Эмили, это Кэрис Блейкмор, журналист, работает в «Эдинбургском курьере». Кэрис, это Эмили Джонс, будущее светило медицины.

— Приятно познакомиться, Эмили. — Кэрис пожимает ей руку.

Кирсти смущенно улыбается и садится на свободный стул.

Она одета так же, как и утром, и ее синяя толстовка с капюшоном резко выделяется на фоне ярких летних нарядов посетителей.

— Давайте сначала сделаем заказ, — предлагаю я. — А потом поговорим о нашем деле.

Ресторан итальянский, и готовят здесь вкусно. Я заказываю брускетту на закуску и стейк из тунца с зеленым горошком. Кэрис то же самое, а вот Кирсти, пожирающая меню откровенно голодными глазами, выбирает пасту и самую большую пиццу с тремя дополнительными соусами.

— Эх, где мои семнадцать лет! — Кэрис с улыбкой смотрит на Кирсти. — Прошли деньки, когда я могла позволить себе столько калорий.

— Мама говорит, что легче меня убить, чем прокормить, — отзывается Кирсти и смотрит на меня.

То же самое я говорю про Робби, она наверняка не раз слышала это. Интересно, она пытается разозлить меня, спровоцировать или просто дает знать, что у нее длинные щупальца, что она глубоко влезла в мою жизнь и в лю бую минуту может нанести удар.

— И что же ты хотела мне поведать, жду с нетерпением. — Кэрис кладет на стол диктофон. — Ничего, если я запишу разговор?

— Конечно.

Она включает диктофон, и я приступаю к рассказу.

— Я хочу кое-что о себе поведать — откровенно и искренне. Ты обо мне уже писала, но, читая твои статьи, люди видели во мне человека во всех отношениях успешного, а это односторонний взгляд, и я подумала, не пора ли приоткрыть другую сторону моей жизни, малоизвестную широкой публике. — Я отпиваю из стакана воды, ставлю локти на стол. — Одно из правил, или принципов, клятвы Гиппократа гласит: не навреди. К несчастью, в самом начале своей врачебной карьеры я нарушила этот принцип. Я перепутала два очень разных лекарства и дала своей беременной пациентке совсем не то, что ей было нужно.

Кэрис шумно вздыхает. Видно, я возбудила в ней интерес.

— Я пошла в медицину, чтобы помогать людям, спасать их жизнь и здоровье, но мне очень не посчастливилось, моя ошибка стоила молодой женщине жизни.

Беседа продолжается в форме вопросов и ответов, и профессиональное чутье подсказывает Кэрис правильные вопросы: ее интересует, как все произошло, что я чувствовала при этом, как несчастный случай отразился на моей профессиональной карьере. Закуски съедены, тарелки убраны, мы доедаем основное блюдо…

— Так ты говоришь, эта женщина была неизлечимо больна? — вдруг спрашивает она.

— Да. Но я лишила ее возможности прожить еще несколько месяцев. Не соверши я роковую ошибку, она бы увидела своего новорожденного ребенка и муж ее, возможно, не так тяжело переживал бы ее смерть. Кто знает? — Я кладу на тарелку нож с вилкой.

— Все, конечно, если бы да кабы, как говорится, но…

— И все-таки ее могли вылечить! — перебивает меня Кирсти.

До этого момента она говорила совсем мало, интересуясь только содержимым тарелки, и изредка поглядывала на меня, когда я говорила о ее матери.

— Да, но это в высшей степени маловероятно.

— Почему вы так уверены? Вы знакомы с теорией хаоса? Она говорит, что всякое действие, неважно, насколько оно мало, порождает другое действие, которое имеет самые непредсказуемые последствия. А ваш проступок трудно назвать маленьким. — Кирсти впивается зубами в остатки пиццы. — Почем знать, может, вы нарушили ход развития всей медицинской науки!

— Это уж несколько сильно сказано! — вмешивается Кэрис, удивленная тем, что Кирсти осмелилась бросить мне вызов.

— Возможно, Эмили, ты в чем-то права, — говорю я. — Но суть в том, что мы этого никогда не узнаем. Быть человеком значит допускать, что существуют вещи, которых мы не можем постичь, а уж тем более изменить.

Она колет меня злобным взглядом, встает и направляется к туалету.

— Странная девица! — усмехается Кэрис. — Вообще-то, я стараюсь избегать таких молодых да ранних, им бы любой ценой не упустить свой шанс, не знаешь, что из них выйдет. Надеюсь, ты не станешь платить по ее счету?

— Да нет, человек она неплохой, — улыбаюсь я. — Схожу посмотрю, все ли с ней в порядке. Может, я что-то сказала не то и она обиделась.

Пробираюсь между столиков, в ресторане стоит гул довольных собой и вкусной едой посетителей. Нахожу Кирсти в туалете, она разглядывает себя в зеркале.

— Я сделала все, что ты просила, — говорю я. — Теперь, пожалуйста, отдай рецепты.

— Эта ваша журналистка — сучка, дерьмо собачье! — кричит она в ответ. — Ей так понравилось, как вы рассказывали про мою больную мать, расписывали, как она мучилась. Моя мать умерла, и… — Она умолкает, опускает голову, я вижу в зеркале ее макушку. — Моя мать была живой человек.

— Кирсти, журналисты все такие. Они любят подробности, особенно если речь идет о несчастном случае, гибели и тому подобном. А публике больше нравится читать не про чей-нибудь успех, а про неудачи, а это как раз история про мою неудачу. Ведь ты же этого хотела.

— Ненавижу ее. Ненавижу людей. — Она роется в сумке и достает два бланка. — Всех ненавижу.

Отдает мне бланки рецептов, я рву их пополам, потом еще пополам, и еще, в клочки, которые можно спустить в унитаз. Кирсти стоит на прежнем месте, но теперь тело ее сотрясается, по щекам текут слезы и капают в раковину.

— Кирсти, — кладу я руку ей на плечо, она вздрагивает, как от укуса.

— Отвали! — кричит она. — И тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу!

Бежит к выходу, пробирается между столиков, выскакивает на улицу и скрывается в толпе.

— Эмили пришлось срочно уйти, — говорю я Кэрис. — Критические дни.

— Это она вам сказала? — сухо спрашивает Кэрис. — Она только что выскочила как ошпаренная. Будто за ней гналась смерть с косой.

Сказать мне на это нечего, но в который раз в груди колет сострадание к Кирсти, несмотря на все неприятности, которые она мне устроила.

— Знаешь, Лив, мне не хочется заниматься этим, — говорит Кэрис. — Давай все сотрем и сделаем вид, что разговора не было.

— Нет, не надо, — отвечаю я. — Опубликуй все как есть.

— Ты уверена?

— Да.

Заказываем кофе, говорим немного о детях, о работе, расплачиваемся, прощаемся. Кэрис отправляется к себе в офис, а я, перед тем как двинуть домой, проверяю мобильник. Читаю эсэмэску от Лейлы. Она узнала, что я не вышла на работу. Она тоже сидит дома с Джасмин, не хочу ли я заскочить.

Покупаю пару безделушек для Джасмин и еду к Лейле; радостно думать, что настало время помириться с подругой. Лейла открывает дверь сразу, они с Джасмин в коридоре, уже надевают летние туфельки.

— А у меня для больной кое-что есть. — Я протягиваю Джасмин журнал и конфеты.

— Спасибо! — Девочка тянется ко мне, целует в щечку, а потом, как зачарованная, смотрит на яркую обложку. — Я так хотела купить этот журнал, но у меня не хватило денег!

Лейла тоже целует меня:

— Ужасно рада, Лив, что ты пришла. Как твое лицо? В первый раз тебя вижу с таким макияжем!

— Вы уже уходите?

— Надо срочно ехать в больницу. — Она закатывает глаза. — Когда я посылала тебе эсэмэску, все было в порядке, а теперь вот, пожалуйста, гипс съезжает. Джасмин, покажи тете Лив.

Вот тебе на, пообщались с подругой. Обстоятельства словно сговорились против меня. Стараюсь не показать, что расстроена. Не отрывая глаз от журнала, Джасмин послушно протягивает сломанную руку. Гипс идет от кончиков пальцев и чуть ли не до локтя. Я сразу вижу, что он болтается.

— Скорее всего, отек быстро спал, врачи сами этого не ожидали, — произношу я.

— Я им звонила, сказали, чтобы немедленно приезжала, надо наложить новый гипс.

— Бедняжка, — обращаюсь я к Джасмин. — Ты у нас прямо как на войне раненная.

— Папа говорит, что из-за железного стержня в руке меня не пропустят в аэропорт, рамка запищит, — заявляет Джасмин, на секунду отрываясь от журнала.

— Столько возни с этим, надоело, честное слово. — Лейла подталкивает Джасмин к выходу и запирает за собой дверь. — Представляешь, то одно сломает, то другое. Уже четвертый раз. Еще раз, и на нас натравят социальных работников.

— Слава богу, хоть сейчас это случилось в школе.

— Ну да. Единственная девочка во всем классе не может залезть на стенку, чтобы не свалиться. Горе ты мое. — Она нежно обнимает дочку. — Давай к машине, доченька. Ну а ты как, Лив?

— Да так, по-разному…

Нет смысла заводить разговор о своих несчастьях. Мне нужно одно: чтобы хоть кто-то положил мне руки на плечи, прижал к себе крепко-крепко, только это должен быть человек не чужой, а которого я люблю… Тут я вспоминаю про Деклана.

— Лейла, у меня к тебе большая просьба. Можно в выходные Робби с Бенсоном поживут у тебя? Лорен сейчас у Фила, а мне так хочется повидать брата. Я бы на выходные слетала к нему в Голуэй.

— Конечно, о чем разговор! С огромным удовольствием! Послушай, ты ведь скоро и так летишь в Ирландию ухаживать за матерью после операции.

— Деклана хочется повидать, сил нет. И вообще немного развеяться. Поменять обстановку. Я так от всего этого устала…

— Понимаю. — Она быстро целует меня в щеку. — Сегодня Арчи забирает детей из школы. Скажу, чтоб забрал заодно и Робби. — Садится за руль. — Ты прости, я перед тобой виновата… Подруга называется. Я помню, нам надо посидеть поболтать обо всем. — Заводит машину. — В понедельник встретимся и поговорим по душам. — Сдает назад. — Договорились? — кричит в окошко. — Да! — машу я ей вслед. — До встречи!

На западном побережье Ирландии чувствуешь себя как на краю света. Торфянистая почва покрыта зеленой травкой, которую щиплют стада овец. В крестьянские поля врезаются отвесно вздымающиеся скалистые утесы, за ними катят белогривые волны Атлантики, разбиваясь о песчаный берег. Я с детства помню запах травы и домашних животных, удивительный вкус свежего, влажного воздуха. Я думаю о брате и его семье, об этих замечательных, добрейших людях: они любят меня, они никогда меня не осудят, двери их дома всегда для меня открыты. Заказываю билет на вечерний рейс в Голуэй и в оставшееся время собираю вещи и навожу порядок в доме. Эсэмэсками сообщаю и Лорен, и Робби, что улетаю на пару дней, Робби присылает ответ с пожеланием хорошо провести время, Лорен не отвечает. Пытаюсь подавить досаду, сажусь в машину, опускаю все окна и еду в аэропорт. Оставляю машину на парковке, иду к стойке регистрации, потом в зал отправления, где покупаю джин с тоником и неторопливо пью, глядя на бетонированную взлетную площадку, на которую один за другим выруливают самолеты, взлетают и исчезают в пространстве. Объявляют мой рейс, я становлюсь в очередь, вхожу в салон и падаю в кресло. Самолет взлетает, чувствую, что меня охватывает полное изнеможение, закрываю глаза и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

18

Я снимаю номер в гостинице Голуэя, но, прежде чем подняться к себе, спрашиваю у администратора, где можно выйти в Интернет. Она указывает в ту сторону, где, по ее словам, находится «бизнес-центр». Это небольшая ниша, на столах два включенных компьютера. Мне очень грустно, что я так нехорошо рассталась с О’Рейли, но говорить с ним сейчас не хочется. Звоню в полицейский участок, спрашиваю адрес его электронной почты, вхожу в свой почтовый ящик и принимаюсь сочинять письмо. Набираю, удаляю, снова набираю фразу за фразой, пока не нахожу правильную интонацию. Сначала благодарю его за все, что он для меня сделал, потом прошу прощения, что не всегда была с ним откровенна. В конце сообщаю адрес гостиницы, прибавляю, что завтра еду в гости к брату, «где могу зализать свои раны и немного отсидеться подальше от неприятностей».

Долго думаю, никак не решусь вставить постскриптум: «Надеюсь, когда-нибудь мы еще встретимся». Нет, так не пойдет. Надо вот как: «Было бы неплохо как-нибудь вечерком пересечься, чего-нибудь выпить». Нет, тоже не то. Лучше так: «Если как-нибудь будете проходить мимо, заглядывайте». Тоже не очень… Да ладно, пусть останется так. Нажимаю «Отправить».

Наутро просыпаюсь около шести, в скуле пульсирует боль, отлежала. Принимаю душ, одеваюсь, завариваю чай и сажусь у окна, гляжу на реку, протекающую мимо гостиницы и впадающую в залив. Всего неделю назад Робби, Лорен и я сидели в номере гостиницы в Эдинбурге, и тогда мне впервые пришла в голову мысль, что Робби отравили из-за меня. А теперь вот я здесь, прячусь от семнадцатилетней девчонки, которая ухитрилась отыскать мою ахиллесову пяту. Остается только надеяться, что газетной статьи будет Кирсти достаточно и она навсегда оставит меня и моих близких в покое.

Кажется, я изрядно проголодалась, пора и позавтракать. Кладу в чемодан туалетные принадлежности и пижаму, звоню Деклану. Он удивляется, узнав, что я совсем рядом, и предлагает заехать, я отвечаю, что хочу прогуляться по городу, а уж во второй половине дня сама приеду на такси.

— Ты не забыла, что мамина операция только через две недели? — спрашивает он.

— Нет, не забыла. Я приехала не за этим. Мне надо с тобой потолковать.

— Опять что-нибудь с Робби?

— Нет. Поговорим позже.

Деклан знает про меня все: и про марихуану, и про ужасную ошибку, которая привела к смерти Сэнди Стюарт, — но про надпись на стене и про то, что жизнь после этого у меня весьма осложнилась, я еще ему не говорила. Не меньше часа уйдет на все подробности, и я очень надеюсь, что он поймет меня, когда я скажу, что решила встретиться с Кирсти и пойти навстречу ее требованиям.

Оставляю чемодан у администратора и выхожу на улицу. Погода стоит отличная. Выпиваю чашечку кофе с сэндвичем и иду по магазинам за подарками для племянников и племянниц. Нечасто мне выпадает столько свободного времени, поначалу даже немного совестно. Детство я провела всего в часе езды от Голуэя, но так давно не была здесь, что вряд ли встретится кто-нибудь из знакомых. Однако все здесь такое родное, такое близкое, что каждую минуту ожидаешь увидеть Гейба, например, или сестру Мэри-Агнес. Этого, конечно, не происходит, я успокаиваюсь и начинаю ценить эту короткую передышку. Не торопясь, хожу от магазина к магазину, пока не набираю полный комплект подарков для всех детей Деклана, потом беру напрокат машину и еду в гостиницу за чемоданом.

Перед стойкой администратора довольно большой холл. Взгляд мой сначала привлекают две группы туристов, громко обсуждающих свои планы. Потом замечаю одинокого мужчину, сидящего лицом к выходу с газетой в руках.

Дыхание перехватывает, я застываю на месте, как статуя.

Это О’Рейли.

Едва передвигая ноги, подхожу к нему.

— Господи! Что-нибудь случилось? Прошу вас, скажите, что ничего не случилось.

— Нет-нет, успокойтесь. Ничего особенного. — Он встает и берет меня за руку. — Простите, я, кажется, вас напугал.

Делаю шаг назад, меряю его взглядом с головы до ног. Он в гражданском — в брюках из плотной шерстяной ткани и рубашке с короткими рукавами и открытым воротом.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Вчера вечером получил от вас письмо и… — пожимает он плечами. — Работал последние две недели как вол, без выходных, вот и решил взять отгул. Давненько не бывал в Ирландии… Подумал, дай-ка приеду, с вами заодно повидаюсь…

— Вот так прямо из Эдинбурга?

— Ну да. Вдруг вы согласитесь показать мне достопримечательности. У меня вся родня живет в Корке. А в Голуэе я так ни разу и не побывал. — Он бросает газету на стул. — А еще мне кажется, я на днях был с вами довольно резок. Чтобы загладить вину, я хотел бы пригласить вас пообедать, вы позволите?

Он умолкает и ждет ответа, но я пока занята: ломаю голову, что бы все это значило. Читает мое письмо, бросает все и мчится в аэропорт, чтобы поспеть на самолет, и нате, вот он здесь, передо мной.

— Но я могу… — Он переминается с ноги на ногу. — Наверное, не надо было этого делать.

Последние слова он произносит с трудом, вся уверенность в себе на глазах испаряется. Понятно, он видит, что я хмурю брови, но, если честно, мне, как это ни смешно, чрезвычайно приятно сейчас видеть его, остается только взять себя в руки и улыбнуться. Что я и делаю. Плевать, что щека болит, я улыбаюсь, и, словно по волшебству, вся его неуверенность куда-то исчезает. Он тоже улыбается, и я чувствую, как от шеи к щекам поднимается горячая волна и лицо мое вспыхивает.

— Я сегодня должна ехать к брату, но… Да! Я проголодалась.

— Отлично.

Он кивает, глядя на меня доброжелательно-оценивающими глазами, и, я чувствую, сердце у меня начинает биться чаще.

Ну надо же, проделал весь этот путь, чтобы только встретиться со мной, причем не в качестве полицейского. Не означает ли это, что я ему нравлюсь?

Приятная мысль. Я снова улыбаюсь, рот до ушей, и слышу голос администратора, она просит забрать чемодан. О’Рейли помогает мне донести его и сумку с подарками до машины, и мы грузим все в багажник.

— Я знаю одно местечко, два шага всего, — говорю я, — там можно неплохо перекусить.

Идем рядом и в ногу по каменному мосту через реку.

— Здесь прошло ваше детство? — спрашивает О’Рейли.

— Нет. Мы жили на ферме, ближе к побережью, — машу я в сторону океана. — Вон там, на западе, — Коннемара, одни скалы и торфяные болота, там выращивали наших знаменитых выносливых лошадей. Люди в Коннемаре все еще говорят на ирландском. А вон там, к востоку от реки, добывают пористый известняк. И болот меньше, и местность не такая гористая. — Я умолкаю. Он смотрит на меня и улыбается. — Что, очень похожа на экскурсовода?

— Нет-нет! Все отлично. Просто вижу, что вы любите эти места.

— Для отпуска лучше места не найдешь, но жить здесь постоянно… Это не для меня. Вот для художника, человека искусства здесь просто рай. В масштабах всей страны в театр, например, ходит не больше четырех процентов населения. А у нас в Голуэе, пожалуй, пятнадцать наберется. Это город для людей творчества, для музыкантов, для тех, кто умеет что-то сотворить руками. А я здесь чужая, мне здесь делать нечего.

Поворачиваем за угол и, словно в подтверждение моих слов, идем мимо торговых рядов, заваленных произведениями искусства и ремесел, а вот и парочка уличных музыкантов, играют в основном ирландские народные мелодии.

Стоим и слушаем, потом идем дальше.

— Я обожаю открытые пространства, и погода мне вполне по душе, но, если честно, всегда хотела уехать отсюда. — Толкаю дверь в кафе с баром; интерьер вполне в современном стиле. — Это довольно известное заведение. Дороговато, конечно, но, чтобы иметь представление, побывать здесь стоит.

О’Рейли останавливается, смотрит в огромное окно, сквозь которое виден залив как раз в том месте, где озеро Лох-Корриб перетекает в Атлантический океан, смешивая соленую и пресную воду в невообразимый коктейль. Ярко раскрашенные лодки самых разных размеров разноцветными крапинками стоят на якоре.

— Сказочный вид, — произносит он. — Хочется самому стать рыбаком.

Он следует за мной к столику, к нам подходит официантка. О’Рейли заказывает горшочек мидий, я — салат с семгой, и первые минут десять мы беседуем о прошлом Голуэя, о том, что ждет этот город в будущем. Сейчас он переживает экономический спад, строительные организации, которые еще недавно активно здесь работали, разоряются.

— Ваш брат занимается фермерством? — спрашивает О’Рейли, ставя локти на стол.

— И очень успешно!

Рассказываю про ферму отца, который работал от зари до зари и едва сводил концы с концами.

— А вот у Деклана на тех же самых землях бизнес процветает. Он стал заниматься экологически чистым сельским хозяйством еще до того, как оно вошло в моду, и теперь на рынке его продукция считается лучшей. Они вдвоем создали на своей ферме нечто потрясающее.

— Похоже, вы очень гордитесь братом.

— Еще бы. — Я гляжу в окно: фотограф расставляет треногу, чтобы снять вид на залив. — Фил часто дразнил меня, говорил, что я боготворю брата, сделала из него кумира, а я и вправду боготворю его, потому что он, когда я была маленькая, заменил мне отца. Да и сейчас я им восхищаюсь.

— И вы хотите рассказать ему все, что с вами стряслось за последнее время?

— Да.

— Все без утайки?

— Про смерть Сэнди Стюарт он знает.

— А про остальное? — О’Рейли смотрит на меня с вызовом.

Я секунду молчу.

— А что остальное?

— Например, про соглашение, которое вы заключили с Кирсти.

Так. Кажется, я рано радовалась. Похоже, О’Рейли явился не ради моих красивых глаз, а по службе.

— Так вы притащились сюда поговорить про Кирсти?

— Нет. Не хотите о ней, и не надо.

Отворачиваюсь и гляжу в окно, давая понять, что тема закрыта. Но его запугать не так-то просто.

— Значит, она узнала ваш секрет? — (Смотрю на него и молчу.) — Ей, похоже, есть чем шантажировать вас, иначе зачем было приглашать ее в ресторан на обед с журналистом.

Приносят еду, мы откидываемся на спинки стульев, чтобы не мешать официантке расставлять тарелки. О’Рейли не спускает глаз с моего лица и ждет, что я отвечу. Беру нож и вилку, и вдруг я чувствую, что аппетит пропал напрочь. Чего не скажешь об инспекторе. Он с явным удовольствием уплетает свои мидии.

— Эдинбург — город маленький. Вчера вечером я отвозил младшую дочку домой, а у моей бывшей как раз был очередной званый вечер, и я случайно услышал, как говорили про вас. Там была и Кэрис Блейкмор, она кому-то рассказывала, что встречалась с вами и что вы ей все про себя рассказали. — Он смотрит на меня, ждет реакции. — Послушайте, я ведь сыщик. Я задаю вопросы. И не прошу за это прощения. — Он наклоняется ближе. — Роль будущего светила медицины играла Кирсти?

— Послушайте, я думала, вы прилетели сюда потому… — Господи, что я несу! — В полицейском участке я сказала вам все, а вы собрались предъявить мне официальное обвинение в том, что я вожу полицию за нос. Я принимаю это. Но добавить мне больше нечего.

— Даже без протокола?

— Да разве у вас бывает без протокола?

— Я могу забыть, что я полицейский. Честное слово. — Он кладет вилку и сцепляет перед собой пальцы.

Глаза его так близко, я невольно чувствую, насколько они обольстительны, кажется, я не выдержу и меня понесет… Я отодвигаюсь подальше от стола.

— Кстати, друзья зовут меня Шон.

— Знаю.

Чувствую, как сердце, словно птичка в грудной клетке, прыгает от счастья… Но и рассудка не теряю.

«Он хочет арестовать Кирсти, — нашептывает он мне. — Будь осторожна! Все это закончится для тебя очередной душевной травмой».

— Понимаете… Шон…

В бешеной схватке сердце и рассудок не хотят уступать друг другу, и я лихорадочно ищу компромисс.

— Перестаньте уже испытывать на мне свое обаяние и прочие мужские приемчики, — тихо говорю я. — Хотите мне понравиться? Если за этим стоит что-то еще, у вас ничего не выйдет.

— А я и в самом деле хочу вам понравиться. И за этим ничего больше не стоит, — невозмутимо отвечает он. — Думаете, я полетел бы на край света только затем, чтобы поговорить про Кирсти? Я примчался сюда, потому что вы мне нравитесь. И еще я подумал, что подальше от Эдинбурга нам будет проще разговаривать.

Сердце мое сразу тает, а рассудок вынужденно признает полное поражение… Помоги мне, Господи. Я уже надеюсь, что ему можно верить, что он не заставит меня страдать.

— Ну, хорошо, — медленно говорю я. — Я все скажу. Как человеку, а не полицейскому, договорились?

— Я внимательно слушаю.

— Ммм… Ужасная ошибка с Сэнди Стюарт серьезно подорвала мою уверенность в себе. Я всегда не очень высоко себя ценила, но, когда выучилась на врача, стала подозревать, что чего-то стою в этой жизни. — Делаю паузу; не хочется создавать впечатление, будто я жалею себя. — Думаю, потому что была увлечена Филом. Фил во многом полная мне противоположность. Он человек способный, уверенный в себе, он считает, что можно контролировать свои мысли и чувства и даже… собственные страхи. — Беру вилку и начинаю ковырять в тарелке. — Когда родился Робби, мне было нелегко, но я изо всех сил старалась выдержать, справиться. Я пыталась говорить об этом с Филом, но либо не получалось толково объяснить ему ситуацию, либо он не понимал или даже не хотел понять, как мне тяжело. Я стыдилась, чувствовала себя страшно одинокой, потерянной. Я любила своего ребенка, но душевное мое состояние было хуже некуда, вдобавок у меня появился ишиас, а это страшные боли. Чтобы справиться с ними, я попробовала марихуану и быстро привыкла к ней. Об этом узнал Фил и принял меры… Довольно крутые.

— Не проявил к вам никакого сочувствия… сострадания?

— Фил ни к кому не проявляет сострадания, — горько усмехаюсь я. — Только поймите меня правильно, он не такой уж плохой человек. Как отец, например, он просто замечательный, не то что муж. Он думал, после смерти Сэнди я продолжу карьеру, а материнство для меня не станет тяжким грузом, но, увы, все оказалось не так. — Я пожимаю плечами. — В общем, сейчас он пытается добиться совместной опеки. Робби уже почти восемнадцать, через несколько месяцев он станет совершеннолетним, и его это касаться не будет. Но Лорен еще только одиннадцать, и Фил хочет, чтобы она больше времени проводила с ним и с Эрикой.

— А сама Лорен что думает?

— Примерно неделю назад я сказала бы, что она категорически против. Но сейчас она на меня очень сердится и, весьма вероятно, согласится, и тогда я ее потеряю. — Глаза наполняются слезами, я быстро-быстро моргаю. — А Фил настроен решительно, он всегда получает то, что хочет. — Я рассказываю о письме от адвоката, об условиях нашего соглашения. — Так вот, проникнув к нам в дом, Кирсти украла из моего докторского саквояжа несколько рецептурных бланков. Я мало понимаю в вашей полицейской работе, зато я кое-что понимаю в людях и скажу, что Кирсти — девочка непростая. Умная, способная управлять окружающими и ситуацией. Как раз такая, от которой любой матери захочется держать своих детей подальше, у нее деструктивный тип поведения. Она мгновенно вычисляет твою слабую точку и тут же использует ее, манипулируя тобой в своих целях. Так она поступила с Тесс Уильямсон, а теперь вот и со мной.

— И что она собирается делать с этими бланками?

— Она научилась правильно выписывать рецепт, в дан ном случае на морфин, и подделывать мою подпись. Указала имя Тесс, чтобы та получила в аптеке морфин, а сама хотела использовать это против меня.

— Каким образом?

— Тесс сказала бы, что это я заставила ее купить препарат. Она полностью в руках Кирсти. Делает все, что та прикажет, и я думаю, так и будет до тех пор, пока Кирсти не выжмет из Тесс все.

— И поэтому вы согласились на статью в газете?

— Да, нельзя допустить, чтобы Фил узнал, будто я незаконно приобретаю наркотик. Он бы, не задумываясь, использовал это против меня.

— На основании всего того, что вы сейчас рассказали, ни один прокурор не сможет открыть дело.

— Уголовное — да, может быть. Но дело об опеке? Люди склонны верить, что дыма без огня не бывает. Тем более в моем прошлом есть факты, которыми не больно похвастаешься. Я работаю в центре реабилитации наркоманов, а у них связи с черным рынком. И это еще не все. Кирсти живет в одной квартире с людьми, которые, как она уверяет, будут рады облить меня грязью. А я не хочу быть матерью наполовину. Потеря Лорен для меня хуже смерти, и я не буду рисковать.

— И все же не думаю, что надо ей уступать, — говорит Шон.

— Может быть… Но знаете, что я думаю? Вся эта история закрутилась давно и по моей вине. Ошибка, конечно, несчастный случай, но цена его — человеческая жизнь. Нравится нам это или нет, любой поступок влечет за собой последствия. Я полагала, смерть Сэнди никак не скажется на моей судьбе… Выходит, ошибалась.

Закончив свою странную исповедь, чувствую, что ко мне вернулся аппетит, подцепляю вилкой что-то на тарелке и отправляю в рот.

— Почему я работаю в центре, вместо того чтобы сидеть дома с детьми? Ведь можно трудиться сверхурочно в клинике, врачей не хватает, а денежки всегда нужны. Но я этого не делаю, потому что хочу быть лучше, чем я есть на самом деле.

— Но зачем трезвонить на весь мир про ваши прошлые ошибки? Вы не заслужили этого и не должны так думать.

— А ведь про мою успешную работу в центре растрезвонили!

— Но не вы же сами просили наградить вас.

— Это правда. И поверьте, я никак не ожидала, что смерть Сэнди вдруг аукнется. Меня мучило чувство вины, но я об этом не очень-то распространялась, а близкие и друзья помогли мне пережить несчастье, сделали все, чтобы я о нем много не думала.

— Но?

— Но… — вздыхаю я. — Все-таки нужно было понести наказание за свою ошибку.

Шон покончил с мидиями, я успешно расправилась с салатом и встала.

— Хотите познакомиться с моим братом?

Мы влезаем во взятую напрокат машину, совсем маленькую, сидеть в ней приходится, прижимаясь плечом к плечу. У Шона билет на тот же обратный рейс, что и у меня, в понедельник утром, так что…

— Пару дней можно погостить у Деклана и Эйслинг, — предлагаю я.

— Может, стоит сначала позвонить? Сказать, что вы едете не одна?

— Они будут только рады. У них там полно места.

По дороге вспоминаем детство, и я узнаю, что у него есть два брата, что он средний, что братья с семьями живут в Глазго. Родители умерли, сначала мать, потом отец, переживший жену всего на два года…

— Это случилось в девяностые, когда Тони Блэр обещал нам всем райскую жизнь.

Шон прижимается к дверце, а я отчаянно верчу баранку на крутых виражах, которые не заканчиваются уже целую милю.

— А ваши родители живы?

— Отец умер десять лет назад. Мать еще жива, но я с ней стараюсь поменьше общаться. Впрочем, у нее скоро операция, и мне надо будет приехать поухаживать за ней. Да-а, это будет непросто, — вздыхаю я. — Мы с ней не очень ладим.

— Неужели здесь трудно нанять сиделку?

— Нет, конечно, но мать станет капризничать, Эйслинг придется приезжать, утрясать… Познакомитесь с моей золовкой, сами увидите, что мирить и утрясать она умеет, это ее стихия, но не хочется сваливать это на нее. Она недавно родила. У них с братом уже пятый.

Чем ближе подъезжаем к ферме, тем больше я волнуюсь, сижу как на иголках, едва замечаю знакомые места.

— Смотрите, это католическая женская школа, здесь я училась, а вон там магазин, где можно заодно перекусить, вкуснее не кормят во всей Ирландии. А вон под тем деревом я потеряла невинность. Его звали Габриэль, в честь архангела Гавриила.

— Как романтично! — смеется Шон. — Наверное, было очень неудобно.

— Вообще-то, нет, довольно приятно.

Дорога вьется по деревне, и, подъезжая к церкви, я вдруг вижу на тротуаре отца О’Риордана; он стоит, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам. Хочется развернуться и удрать, стать невидимкой, но, увы, слишком поздно, он делает шаг вперед, поднимает руку, я жму на тормоза и опускаю стекло.

— Неужели это сама Скарлетт Нотон?

— Да, святой отец. Рада встретить вас, святой отец.

— Издалека приехали, Скарлетт?

— Да, святой отец.

— А на святой мессе мы будем иметь удовольствие вас видеть?

— Думаю, да, святой отец. Но не в этот раз.

— А как поживает ваша матушка?

— Спасибо, хорошо, святой отец.

— Тяжелая женщина, между нами будь сказано. — Он наклоняется, заглядывает в автомобиль, протягивает через меня руку. — Простите, а вы кто будете?

— Шон О’Рейли. Рад познакомиться.

— Доброе ирландское имя.

Вполуха слушаю разговор Шона с отцом О’Риорданом, гляжу вдоль улицы, узнаю знакомые лица, вижу витрины магазинов, которые нисколько не изменились с тех пор, как я уехала отсюда.

— …И прочая чепуховина, — заключает отец О’Риордан и хлопает ладонью по крыше. — Ну, поезжайте и смотрите, в следующий раз погостите подольше.

Не успеваем проехать несколько ярдов, как Шон разражается смехом.

— Чего это он называет вас Скарлетт?

— Меня крестили именем Скарлетт Оливия Нотон, но, приехав в Эдинбург, я предпочла второе имя. Так вот и стала Оливией.

— Здесь вы какая-то совсем другая, — снова смеется он. — Полагаю, мне не будет высочайше позволено называть вас именем Скарлетт?

— Полагаю, что нет, — отвечаю я сухо.

Он хохочет, и в глазах его прыгают чертики.

Выворачиваю на узкую дорожку, она вся в ухабах, и пока мы едем к ферме, расположенной почти в миле от трассы, нас немилосердно трясет и швыряет. Отсюда прекрасно видны освещенные ярким солнцем крыши. Останавливаемся возле дома, племянники и племянницы радостно выбегают навстречу, потом выходит и Эйслинг с новорожденным на руках, мы все обнимаемся, смеемся. Представляю Шона. Мне не терпится увидеть брата. Старший мальчик бежит за ним, мы пока стоим и разговариваем, а я все посматриваю на дом: ну когда же появится Деклан. А вот и он, выходит из-за амбара, слышу свое имя и бегу к нему, словно мне снова тринадцать лет. Он крепко обнимает меня, не отпускает секунд двадцать, я плачу, не могу сдержать слез, потому что очень-очень его люблю.

— Они так привязаны друг к другу, — доносится голос Эйслинг, она обращается к Шону. — Надеюсь, мои дети вырастут такими же дружными.

Вечер проходит в разговорах, воспоминаниях. Потом Деклан показывает Шону ферму, они рассуждают об овощах и урожае, о домашнем скоте и ценах. При первой возможности Эйслинг отводит меня в сторонку.

— А ты у нас темная лошадка. Он прямо вылитый Шон Коннери! И такой приятный акцент. А глаза! — Она подталкиваем меня локтем. — Неужели не видишь?

— Вижу, вижу, еще как.

— Вам вместе стелить?

— Ш-ш-ш! Ты что, нет, конечно.

— Точно?

— Точно. Мы с ним даже не…

— Господи, Скарлетт, ты покраснела!

Дети уложены, мы вчетвером сидим, разговариваем, и мне радостно оттого, что Шон очень понравился брату и его жене, да и они ему тоже, вон с каким удовольствием общаются.

На следующее утро встаю пораньше, надеваю резиновые сапоги невестки и вместе с Декланом обхожу ферму. Он показывает все, что сделал с тех пор, как я в последний раз уехала; я иду рядом, сунув руку в карман его куртки, я так всегда делала. Потом наступает моя очередь рассказывать о том, что случилось в моей жизни за время разлуки; не перебивая, он терпеливо выслушивает все до последней подробности.

— Да-а, Скарлетт… — тянет он. — Такое решение принять непросто… Но думаю, ты все сделала правильно.

Именно за этими его словами я приехала, и на следующий день, когда собираюсь в аэропорт, у меня на душе легко. Детишки обнимаются с Шоном так, будто знают его всю жизнь, и он обещает в следующий раз погостить подольше.

Потом мы с Шоном молча сидим в зале отправления, ну прямо муж и жена, возвращающиеся домой из отпуска. Шон купил в киоске газету «Гарденерс уорлд» и с головой ушел в статью о компосте. Перед вылетом он не суетится, не вышагивает нетерпеливо взад и вперед, как всегда делает Фил, спокойно сидит рядом, и мне с ним тоже очень спокойно и уютно. С трудом сдерживаюсь, чтобы не положить голову ему на плечо, и в душе брезжит робкая надежда, что уж на этот раз в любви мне повезет.

Когда самолет садится в аэропорту Эдинбурга, Шон идет в туалет, а я стою у конвейера и жду багаж. Включаю мобильник и вижу пропущенный вызов от Робби. Гляжу на часы: около шести, дети должны быть у Фила. Лорен в любом случае у него, а Робби собирался отправиться к отцу вечером. Наверное, сейчас обедают, и мне не хочется прерывать их общение. Посылаю Робби коротенькую эсэмэску: «Позвоню после семи». Едва успеваю отправить, как телефон оживает, на экране высвечивается имя Робби. Шон вернулся и жестом показывает, что багаж примет сам: конвейер как раз поехал. Спасибо, отвечаю одними губами и отхожу в сторонку, к стене, где поменьше народу и удобнее разговаривать.

— Здравствуйте, доктор Сомерс.

Мороз пробегает по коже. Это голос не Робби. Это Кирсти…

— Вы меня слышите?

— Откуда у тебя телефон Робби?

— Хотите поиграть в вопросы и ответы, сначала ответьте на мой вопрос.

Я закрываю глаза: «Боже, не дай ей выкинуть еще один фортель».

— Слушаю.

— Зачем вы затеяли нечестную игру?

— Не понимаю, о чем ты.

— А что было после того, как я ушла? Разве вы с этой сучкой Блейкмор не договорились подставить меня?

Вижу, как О’Рейли берет с конвейера мой чемодан. Как далеко он сейчас, господи, как далеко. Словно вижу его в перевернутый бинокль.

— Никто никого не подставлял, Кирсти, — отвечаю я. — Ты была там со мной. И слышала все, что я говорила.

— Вы лжете.

— Откуда у тебя телефон Робби?

— От верблюда. Ваш сыночек сейчас здесь, со мной.

— Где?

Слышу в трубке звуки проезжающих машин и не удивляюсь, услышав ответ:

— На мосту Форт-Роуд.

У меня перехватывает дыхание.

— Кирсти, я все сделала, как ты просила. И ты обещала, что оставишь нас в покое.

Несколько бесконечных секунд она молчит, сердце мое замирает, потом бешено колотится, словно хочет пробить грудную клетку.

— Слишком поздно, — говорит она. — Жизнь за жизнь. Это справедливо, как вы считаете?

Отключает телефон, и я с беспомощно раскрытым ртом смотрю на Шона.

19

— Что случилось? — Шон трясет меня за плечи. — Да говорите же!

— По телефону Робби со мной говорила Кирсти.

— А Робби где?

— С ней на мосту Форт-Роуд.

— Перезвоните ей.

Пытаюсь подавить панику, нажимаю на кнопки, надеюсь услышать голос Робби, молюсь, но… В ответ тишина.

— Она отключила телефон.

— Хорошо, Оливия. Давайте подумаем. — Он берет меня за трясущуюся руку. — Что вам сказала Кирсти?

— Не помню…

В голове полная путаница, обрывки фраз, я лихорадочно ищу нужную, мне страшно, наконец выскакивает то, что запомнилось больше всего.

— Она сказала «жизнь за жизнь», — лепечу я.

— Но почему, ведь вы сделали все, о чем она просила?

— Она еще сказала, будто я ее подставила.

Он отпускает мою руку и берет чемоданы.

— Нужно срочно достать номер «Эдинбургского курьера».

Несколько ярдов до киоска, вокруг которого слоняются, разглядывая обложки журналов, какие-то люди, мы преодолеваем бегом. Газеты лежат стопкой на нижней полке, и Шон хватает одну из них. На пятой странице моя большая фотография, я улыбаюсь, а заголовок гласит: «Хороший врач должен стремиться стать еще лучше». Вдвоем читаем первый абзац: «Оливия Сомерс, совсем недавно удостоенная награды „Женщина города“, признается, что она такой же человек, как мы с вами. Как и у всех, у нее в жизни бывали серьезные ошибки. Но в отличие от многих из нас, Оливия Сомерс способна не только признавать свои ошибки, но и учиться на них».

— Черт, — едва слышно бормочет Шон. — Да это не интервью, это какой-то панегирик.

Легкие мои будто обмотаны колючей проволокой, страшно вздохнуть, боюсь, колючки изорвут их в клочки. О, я прекрасно понимаю, что почувствовала Кирсти, прочитав такое. Еще тогда, выбегая из ресторана, она была на грани истерики, а теперь эта статья совсем доконала бедняжку.

— Идем.

Шон чуть не бежит к выходу, я едва успеваю за ним, лавируя в толпе, заполнившей зал прибытия. Оказавшись на улице, он выставляет чемодан вперед, и, несмотря на довольно плотное движение, мы пулей перебегаем дорогу. Его машина совсем недалеко, мы влезаем в нее, и, не успеваю я что-либо сообразить, он включает полицейскую сирену и срывается с места. Сердце бьется еще сильнее, но приходится закусить губу и терпеть.

— Пристегнитесь, — кричит Шон, с визгом выворачивая со стоянки. — И позвоните Марку Кэмпбеллу, может, ему что-то известно.

Накидываю ремень, начинаю возиться с мобильником. Номер Марка у меня в телефоне есть, но найти его удается не сразу, проходит чуть не вечность, пальцы дрожат, я то и дело нажимаю не туда. Шон мчится с бешеной скоростью, мне страшно, но автомобили впереди притормаживают и расступаются, давая нам дорогу. Наконец нахожу номер Марка, но у него аппарат тоже отключен.

— У Марка отключено, — растерянно говорю я.

— Может быть, он с ними, — предполагает Шон. — Не волнуйтесь, минут через десять будем на месте. Она этого не ожидает.

Эта мысль меня греет, я немного оживаю. Шон тянется к держателю на приборной доске, берет рацию, соединяется с полицейским участком в районе Саут-Куинферри.

— Двое, возможно, трое или четверо молодых людей, — кричит он, а другой рукой крутит баранку, вылетая по развязке на трассу. — Едут в машине к мосту или идут по нему пешком. Мы уже недалеко, я не хочу, чтобы они знали о нашем приближении, подъедем поближе, я выключу сирену. Я в черном «БМВ-5». — Он передает номер своей машины. — Остановлюсь сразу у въезда на мост. Встречайте.

Вдали на фоне неба уже видна металлическая опора моста довольно изящной конструкции: от вершины, изгибаясь дугой к центру, отходят два троса. Движение по мосту четырехполосное, по две полосы в каждую сторону, по бокам велосипедные и пешеходные дорожки и мостки, можно переходить с одной стороны моста на другую и любоваться прекрасным видом на залив Фёрт-оф-Форт, перерезающий восточную часть Шотландии и разделяющий район Куинсферри на северную и южную части.

День только что закончился, значит пробка не пробка, но ехать придется медленно. Шон выключил сирену, однако все равно обгоняет всех подряд, и легковушки, и тяжелые грузовики, мигалка по-прежнему работает, предупреждая встречный транспорт.

Сейчас дорога каждая секунда. В любой миг мой сын может оказаться в смертельной опасности.

«Господи, — молюсь я, — сделай так, чтобы он остался жив».

Уж я-то знаю, как близко вокруг каждого из нас ходит смерть. Я повидала всякое, видела, как умирают люди, неожиданно, ни с того ни с сего, в одно мгновение, в несколько секунд, не успеешь глазом моргнуть, не то что приготовить чашку чаю.

Навстречу мчится машина, неистово сигналит, от страха я вздрагиваю и вжимаюсь в кресло. Но Шон и бровью не ведет, вклинивается в щелку между автомобилями. Сжавшись в комок, я жду, что у нас сорвет боковые зеркала. Доля секунды — ох, с души словно камень свалился, — и автомобили проскакивают, не задевая друг друга. Слава богу, зеркала оказались на разных уровнях, иначе разлетелись бы вдребезги.

В голове мелькают картины одна страшней другой: вот Кирсти пытается столкнуть Робби с моста, перекинуть через перила, вот она угрожает ему ножом… Вот снова хитростью травит наркотиком. Может, она просто запугивает меня и не стоит так нервничать. Сейчас приедем и увидим, что Кирсти вообще там нет, поговорила со мной и сразу удрала.

Тогда почему телефоны Марка и Робби выключены?

И что значат последние слова Кирсти: «жизнь за жизнь»?

Она ведь успела всем доказать, как ловко играет на опережение.

Статья в «Эдинбургском курьере» должна была положить конец этой истории, Кирсти обещала больше не мстить мне, но все вышло наоборот, ситуация усугубилась, стала критической. Проклинаю себя за то, что не попросила Кэрис перед публикацией показать текст, но мне ведь и в голову тогда не пришло, что его напечатают так быстро, и я никак не ожидала, что журналист перевернет все с ног на голову.

«И зачем только меня понесло в Ирландию. Сидела бы себе в Эдинбурге, заперлась бы в доме с детьми и носу не высовывала».

— Вы же не знали, что случится такое! — кричит Шон.

Кажется, я проговорила последние слова вслух… Нет, конечно, он просто угадал по моему лицу, что я виню во всем только себя.

— Мы почти на месте. Она не успеет ничего сделать. Не волнуйтесь.

Не хватает смелости спросить, как он думает, что Кирсти намерена делать. Вдруг его предположения еще страшней моих. Изо всех сил стараюсь не выдать чувств, хотя самой, по правде говоря, волком выть хочется.

Факты обычно меня успокаивают, даже подбадривают, но про этот мост лучше было бы знать поменьше. Лет пять назад у Фила была пациентка, страдавшая повышенным маниакальным синдромом, она непрерывно, без остановки сыпала разными фактами и цифрами. Фил приходил домой с работы и рассказывал, что в тот день мучило ее и не давало покоя. И однажды она выдала ему статистику, связанную как раз с этим мостом (построен в 1964 году, длина два с половиной километра и т. д.), но больше всего я запомнила данные о самоубийствах. Каждый год с моста прыгает в среднем двадцать человек, и за все годы со дня постройки из них не погибли только трое. Упасть на воду с высоты более сотни метров все равно что шмякнуться на бетонный тротуар. И пусть всех подбирали проходящие мимо корабли или лодки, от полученных повреждений люди неизбежно умирали.

Шон останавливает машину прямо перед въездом на мост, и мы выходим. Мимо нас мчится самый разный транспорт. В ушах стоит непрерывный шум моторов, от выхлопных газов трудно дышать. Чтобы заслониться от солнца, подношу ладонь козырьком ко лбу, хочу увидеть, что происходит на мосту; рядом останавливается еще одна машина, из нее выходят двое полицейских в форме.

— По нашей стороне идут четверо, в ту сторону, — кричит один из них, в глазах его тревога. — Сотни две метров отсюда. — Он протягивает Шону бинокль. — Гляньте, может, кого узнаете.

Шон смотрит, но совсем недолго, передает бинокль мне.

— Кажется, там Кирсти, а с ней Робби, Марк и Тесс.

Прижимаю бинокль к глазам. Несколько секунд навожу резкость, наконец получается. Рассмотреть, кто там, мне хватает мгновения, руки дрожат, и я опускаю бинокль.

— Да, это они, — говорю я, едва шевеля языком и пытаясь осмыслить увиденное.

Мальчики идут в нескольких шагах впереди девочек, Марк оглядывается и смотрит на Кирсти. Он явно чем-то напуган. Лица Робби рассмотреть не успела. Да, еще Тесс шагает, прижавшись к Кирсти, будто девочки крепко связаны веревкой.

— Перекройте мост! — кричит Шон — это приказ полицейским. — И срочно вызывайте своих ребят с оружием!

Нарочно отворачивается и что-то добавляет вполголоса, мне не слышно; полицейские быстро садятся в машину и уезжают.

— Значит, так, Оливия, слушайте внимательно. — Шон берет меня за руку и подводит поближе к машине, пытаясь найти местечко, где поменьше шума и не нужно кричать. — Я сейчас поеду за последней машиной, догоню их и попытаюсь с Кирсти поговорить.

— Я поеду с вами.

— Если она что-то задумала, мне кажется, у меня больше шансов отговорить ее, чем у вас.

Смотрит вдаль, туда, где уже горят большие неоновые знаки, принуждающие водителей снизить скорость и остановиться.

— В общем, мне надо ехать. Оставайтесь здесь и никуда не уходите.

— Нет! — Я отталкиваю его руку. — Я должна там быть! Ведь ей нужна я, одна я! Все остальные там только потому, что меня нет.

— Куда вы суетесь?! С вашими-то эмоциями…

— Вот с моими эмоциями я и должна быть там! — Не слушаю больше, сажусь в машину. — Еду с вами, и точка. И вы меня не остановите. Это моя проблема. Там мой сын.

Я крепко цепляюсь за ручку дверцы, готова хоть кусаться, если ему взбредет в голову вытаскивать меня силой. Но он этого не делает. Проходит буквально мгновение, и он принимает решение: чем тратить драгоценное время на уговоры, скорей мчаться туда, где моему сыну угрожает опасность, дорога каждая секунда. О’Рейли обегает машину, садится за руль и включает двигатель.

— Оливия!

— Что? — Поворачиваюсь к нему и вижу его напряженное лицо.

— Я не хочу подвергать вас опасности.

Ничего не отвечаю: оба мы понимаем, что обсуждать это уже поздно.

— Мне кажется, у Кирсти есть пистолет.

— Пистолет?

Вот этого я никак не ожидала, сердце снова, в который раз, болезненно сжимается.

— Откуда у нее пистолет?

— Достать пистолет, конечно, трудно, но возможно.

Пристраиваемся к последней машине колонны и въезжаем на мост.

— Я сразу это заметил, они идут так, будто Кирсти прижимает к Тесс ствол. Может, и нет, но Тесс шагает как-то неестественно… Да и мальчики почему-то послушны, как овечки.

До них остается ярдов двадцать, не больше. На Кирсти черная кожаная куртка и байкерские ботинки, весь вид ее выражает решимость и непреклонность. Да, Шон прав. В руке у нее пистолет.

Но Тесс пугает меня еще больше. Как только Шон останавливает машину рядом с Робби и Марком, я с ужасом вижу, что она отскакивает в сторону и быстро карабкается на перила моста. Сбросив вьетнамки, она усаживается к нам лицом, руки на коленях. Чтобы не упасть, обхватывает голыми ступнями вертикальные стойки перил. У нее за спиной пропасть в сотни метров, но она тупо смотрит перед собой, будто в экран телевизора, где показывают скучнейшую передачу.

Выскакиваю из машины, Шон не успевает меня удержать. Теперь я стою между мальчиками и Кирсти, передо мной ее широко раскрытые глаза.

— Доктор Сомерс! — восклицает она. — Кто бы мог подумать!

— Мама! — кричит Робби.

Я не оборачиваюсь, но боковым зрением фиксирую каждое движение. Шон уже возле мальчиков, пытается оттеснить их от меня подальше.

— Кирсти, это касается только нас. — Я не свожу с нее глаз. — Вот она я, перед тобой. А остальные пусть уйдут.

— Мама! Я от тебя никуда не уйду!

Полицейские в форме уже здесь, я слышу, как Шон приказывает мальчикам сесть в машину, там они будут в безопасности. Робби снова зовет меня, но я не обращаю на это внимания. Теперь им с Марком ничто не угрожает, и на душе становится совсем легко. Остается только обезопасить Тесс, и тогда мы с Кирсти останемся одни и снова попытаемся разобраться во всем, с того самого момента, когда я приняла в больнице женщину, родившую потом ребенка, которого долгие годы считала мертвым.

Не спуская глаз с Кирсти, я обращаюсь к Тесс:

— Все, Тесс, ты ей больше не нужна. Ей нужна только я. А ты можешь идти.

Набравшись смелости, бросаю быстрый взгляд на девочку. Она, как и прежде, сидит на перилах, волосы развеваются на ветру.

— Давай-давай, слезай и уходи.

Не двигаясь с места, протягиваю к ней руку, и Кирсти поднимает пистолет. Шон теперь стоит за моей спиной и пытается зайти спереди, но я машинально поднимаю руку и не пускаю его.

— Не надо! — кричу я, не отрывая взгляда от Кирсти. — Я сама во всем разберусь.

Чувствую, ему очень не хочется меня слушаться, но он повинуется.

— Разговорите ее, — шепчет он сзади. — Пусть говорит.

Дуло смотрит мне прямо в грудь. Я никогда не видела пистолет, понятия не имею, какой он системы или калибра. Раньше у отца была винтовка. Он стрелял из нее лисиц и крыс, а когда мы подросли, стал учить стрелять меня с братьями. Точно прицелиться не так-то просто. Надо знать свойства оружия, иметь твердую руку да и способности, в конце концов.

Но между мной и Кирсти всего шесть или семь футов, с такого расстояния промахнуться трудно. К тому же я знаю, что она ничего не делает без подготовки. Наверняка предвидела эту ситуацию и все продумала, чтобы быть уверенной в успехе.

Губы ее медленно растягиваются, она улыбается. Чувствует под ногами твердую почву, уверена в себе. Как же сильно она запугала Тесс, та меня совсем не слушает, не слезает с перил, остается на месте. Кирсти словно околдовала ее, и только Кирсти может снять это заклятие.

— Кирсти, отпусти ее, слышишь? — прошу я. — Она здесь ни при чем.

— Она у меня для подстраховки. — Кирсти опускает пистолет. — Пока она со мной, вы никуда не денетесь.

— Но я и так никуда не ухожу. — Протягиваю к ней руки, хочу показать, что полностью в ее власти. — Тебе ведь тоже хочется поскорей покончить с этим. Говори, что от меня нужно.

— Гмм… Сначала думала заставить вашего сыночка посидеть на перилах, вот как она, чтобы в любую минуту он мог упасть вниз… — смеется Кирсти. — А тут сама мамаша явилась не запылилась. Прекрасно! Теперь прыгайте в воду. Или в воду полетит Тесс. Выбирайте! — Кирсти смотрит на меня с вызовом.

— Я только что прочитала статью в «Эдинбургском курьере». — Я молитвенно складываю перед ней руки. — Я не знала, что она подаст все под таким углом. Клянусь тебе, я не знала!

— Смерть моей матери стала еще одной ступенькой к пьедесталу? Ишь суперзвезда, посмотрите на нее!

— Давай я с ними свяжусь. Могу хоть сейчас позвонить. Потребую предоставить мне право на опровержение.

— Слишком поздно хватились. Оглянитесь… — Она протягивает руку. — Движение остановили, понагнали полиции. Все равно мне сидеть в тюрьме!

Шон снова делает шаг вперед.

— Вовсе не обязательно, — говорит он.

— Назад! — Она направляет пистолет на него. — Иначе я точно кого-нибудь пристрелю.

Подняв руки вверх, Шон немного отступает.

— Все, все, только успокойся, — просит он.

— Пришло время решать, доктор Сомерс. — Она вздергивает подбородок и снова направляет дуло на меня. — Вы или Тесс?

Тело ее будто пружинит, ноги слегка расставлены, ступни твердо упираются в асфальт. Нельзя провоцировать ее на стрельбу. Ох, как не хочется умирать, но и смерти Тесс не хочется. И вдруг где-то в узком промежутке между угрозой Кирсти и собственным страхом я обретаю мгновение покоя. Поднимаю голову, гляжу в синее небо, делаю глубокий вдох, опускаю глаза и встречаюсь взглядом с Тесс. И вижу, что на лице ее нет и следа прежней скуки и тупого равнодушия. Она смотрит на меня так же напряженно, как и сама Кирсти. Она пытается мне что-то сказать. Быстро переводит глаза то на пистолет, то на меня, и губы что-то беззвучно шепчут, стараясь как можно отчетливей артикулировать каждый слог.

И до меня вдруг доходит. Я понимаю, что хочет сказать мне Тесс, и, не чувствуя под собой ног, не чувствуя под ногами тротуара, бросаюсь вперед.

Кирсти и Шон вскрикивают одновременно.

— Нет! — басит Шон.

— Я убью тебя! — вопит Кирсти.

Грохочет выстрел, но это не останавливает меня, я бегу к Тесс, и она улыбается мне навстречу. В глазах ее нет прежнего угрюмого отчаяния, лишь некая слабая неуверенность, она словно колеблется, но потом делает короткий вдох и…

Оказывается, секунда — это довольно большой отрезок времени. Все секунды одинаковы, сколько бы мы их ни растягивали или ни торопили. Ах, как бы хотелось, чтобы все случилось, словно в голливудском фильме: вот я с быстротой молнии подбегаю, протягиваю руки, хватаю Тесс за лодыжки, держу, потом подбегает О’Рейли, и мы вместе стаскиваем ее с перил обратно на мост.

Но в реальной жизни редко бывает так красиво… Короткое расстояние между мной и Тесс я пробегаю быстро, я мчусь изо всех сил, и кажется, что все происходит как в замедленной съемке.

А в реальном времени ступни ее отпускают стойки перил…

Остается три метра…

Она опрокидывается назад…

Два метра…

Ноги ее взлетают вверх…

Я протягиваю руки, но хватаю лишь воздух в метре от стремительно удаляющихся пяток.

Ах, если бы руки были резиновыми! Перегибаюсь через перила, тянусь к ней, но тщетно, я и глазом не успеваю моргнуть, Тесс летит вниз, все быстрее и быстрее. На лице ее играет призрачная улыбка, которой она говорит мне, что ей не страшно, потом ее тело переворачивается в воздухе, и она падает на водную гладь, удар… О, как этот звук похож на удар кнута… Неужели конец?

— Помогите! — кричу я. — Сделайте что-нибудь!

Вокруг суета, шум, крики. Полицейский хватает меня за плечи и оттаскивает от перил.

— Катер береговой охраны уже на воде. Девочку сразу подберут, — бормочет он.

— Ее зовут Тесс, — лепечу я, и меня захлестывает безысходное отчаяние. — Ее зовут Тесс Уильямсон. Ей шестнадцать лет…

Поворачиваю голову и отыскиваю взглядом Кирсти. Она лежит на земле лицом вниз, Шон что-то ей говорит.

— Ах ты, сука! — кричу я, падаю на колени рядом с ней, хватаю за волосы и рывком задираю ее голову.

— Оливия!

Шон пытается расцепить мои пальцы, отодрать от ее волос, но я держу крепко. Я гляжу Кирсти прямо в глаза.

— Это тебя надо было сбросить туда, дрянь!

Поставив Кирсти на спину ногу, Шон наклоняется, обеими руками подхватывает меня под мышки, дергает вверх, но я успеваю плюнуть ей в лицо.

— Оливия! — Он трясет меня за плечи. — Хватит уже. Все, все, хватит.

Отхожу в сторону, тыльной стороной ладони вытираю губы, грудь сотрясается от ужаса и злости.

— Мама, мама! — доносится крик, это Робби бежит ко мне, обнимает и плачет. — Я услышал выстрел и подумал, что она тебя убила.

— У нее пистолет не настоящий, — говорю я. — Хорошая копия, скорей всего, из театрального реквизита. Тесс сказала мне, что это подделка, а потом…

Меня снова охватывает дрожь, и Робби еще крепче обнимает меня.

У въезда на мост уже полно полицейских машин, слышится вопль сирены, подъезжает машина с группой быстрого реагирования. А я все думаю про Тесс, которая сейчас там, внизу, в воде. Про ужас, который она испытала во время падения. Ужас, когда ее тело ударилось о жесткую воду.

Шон надевает на Кирсти наручники и ведет к полицейскому фургону, я вижу ее тоненькую фигуру, она брыкается, вырывается, выкрикивает непристойности, обращенные главным образом ко мне. Не сопротивляюсь, когда полицейский подталкивает меня и Робби к другой машине; мы садимся, и он едет ко въезду на мост, где нас встречают двое врачей «скорой помощи».

— Это мой сын, — говорю я им. — Прошу вас, присмотрите за ним.

Один доктор провожает Робби в машину, другой накидывает мне на плечи плед и закрепляет его у меня на шее. Я благодарна, что он не пытается остановить меня, когда я подхожу к самому краю дороги и стараюсь заглянуть вниз, но отсюда ничего не видно. Далеко проплывают суда, они движутся либо вдоль по течению, либо против. Тесс, наверное, уже подняли на борт и оказывают помощь.

Меня мутит, я отхожу подальше, тошнота подступает к горлу и переходит в мучительную рвоту… Правда, кроме желчи, из меня мало что выходит. Потом долго стою на месте. Двигаться не хочется… Не хочется разговаривать, думать. Я чего-то жду… И вдруг начинаю молиться. За пятьдесят лет выжило только три человека, упавших с этого моста. Я вспоминаю, что один из них не разбился насмерть только потому, что на спине у него был рюкзак, и врачи сделали вывод, что он смягчил удар о воду. А Тесс была в тоненьком летнем платье. Правда, тело ее перевернулось головой вниз. Хорошо это или плохо?

«Господи, сотвори чудо, пусть она будет четвертой спасшейся».

Но шансов у нее мало, меньше процента. Вероятность того, что она выживет, упав с такой высоты, не более трети процента.

«Но все-таки шанс есть», — шепчет во мне голос надежды.

Да, шанс крохотный, но все-таки есть.

Минут через пятнадцать ко мне подходит О’Рейли, и я чувствую, что, несмотря на жаркое солнце и плед на плечах, меня колотит озноб.

— Она жива?

Он качает головой.

У меня темнеет в глазах. Ноги подкашиваются, но О’Рейли успевает меня подхватить, иначе череп мой наверняка расшибся бы об асфальт.

20

Мне часто снится, что все происходит по-другому: я успеваю схватить Тесс за щиколотки и удержать. И она остается жива, таз не раздроблен, бедра и колени не переломаны. И лицевые кости все на своих местах, не смещены от страшного удара о воду, потому что удара никакого не было. Она вообще никуда не падала.

Когда я вижу ее во сне, она улыбается. Лицо безмятежно и спокойно. На коленях две кошки, и она неторопливо поглаживает им спинки, а сама с жаром рассказывает о пьесе, которую ставят в школе, о том, как ей нравится работать за кулисами.

Я молю Господа послать такие сны и матери Тесс, чтобы та хоть ночью могла успокоиться, потому что реальность поистине невыносима. У человека всего четырнадцать лицевых костей, они не способны выдержать такой удар. Косточки Тесс раздробились на такое количество осколков, что от лица ничего не осталось. Лишенное каркаса, который держит на себе мышцы, лицо ее расплылось в бесформенный блин, сплошной синяк, и узнать в нем Тесс стало невозможно.

Смерть ее кажется бессмыслицей, полной цинизма. Первые два дня я непрерывно мучилась вопросом: почему? Почему она не хотела жить? Почему она это сделала, ведь знала же, что пистолет ненастоящий? В тот день никто не должен был умереть, тем более Тесс, которая не имела никакого отношения к страшной вендетте, объявленной мне Кирсти.

А потом Шон сообщил: осмотр в спальне Тесс показал, что она была готова к самоубийству уже за три месяца до того страшного дня, с тех самых пор, как одна из ее соучениц ушла из академии. Выяснилось, что у Тесс и не было никакого мальчика, а противозачаточные пилюли ей понадобились, чтобы поближе сойтись с другими девочками в школе. По вечерам они разговаривали о своих парнях, о первом разе, о последствиях, и Тесс очень хотелось быть такой, как все. А на самом деле у нее была связь с другой девочкой по имени Тилли Ривери. Кирсти узнала об этом и стала угрожать обеим разоблачением. Тилли ушла из школы, а родители Тесс, не зная о том, что происходит, настаивали, чтобы Тесс закончила хотя бы учебный год. Тесс знала, что родители не одобрят любые ее сексуальные похождения, а уж лесбийские отношения в их понимании вообще выходили за всякие рамки «приличия». Кирсти постоянно угрожала разоблачением, а для такой девочки, как Тесс, и без того застенчивой и неуверенной в себе, угрозы были непереносимы.

Единственным просветом в этой мрачной истории оказался дневник Тесс: в нем она подробно описала, как Кирсти ее запугивала, с указанием дат и точного времени, что та говорила ей в каждом случае, что требовала и что предпринимала. Эти записи оказали следствию поистине бесценную услугу в деле против Кирсти.

На похоронах Тесс провожали не менее двухсот человек. С родителями в церковь пришли и ее сестры. Они очень похожи на Тесс, только спинки держат прямее, да и сами стройнее и красивее. Их одели в опрятные черные пиджачные костюмчики с юбочкой и черные же шелковые рубашечки. Хорошенькие, смотрелись стильно. С окружающими вели себя сдержанно, чувств своих не демонстрировали. В отличие от родителей, наряженных кое-как и будто наспех. На их лицах застыло потрясение, словно они только что чудом избежали страшной опасности. Затянувшееся состояние шока пройдет, и вот тогда они осознают весь ужас случившегося, на них нахлынет настоящее горе. Все в этом мире станет болезненным напоминанием о том, что дочери с ними больше нет. Абсолютно все: магазины, уборка дома, езда на автомобиле, горящий экран телевизора, погасший экран телевизора, накрытый обеденный стол, вращающийся барабан стиральной машины, желтые листья, падающие с осенних деревьев.

Когда я думаю о них, сердце мое сжимается от боли. Но вместе с болью я ощущаю раздражение. Я злюсь и на себя, и на всех тех взрослых, кто был рядом с Тесс и не заметил, насколько серьезно ее душевное смятение. Злюсь на мир, где возможно столь легкомысленное отношение к ближнему.

Но больше всего я злюсь на Кирсти: эта поганка упрямо, настойчиво и сознательно разрушала жизнь другого человека, совсем еще девочки.

До суда Кирсти сидит в женской тюрьме Глазго, расположенной неподалеку от города. Благодаря свидетельствам, оставленным Тесс и подтвержденным другими девочками из школы, ей предъявлено обвинение в преднамеренном убийстве и в преступной неосторожности. Кроме того, она обвиняется в покушении на жизнь Робби и во взломе и проникновении в наш дом. Ее защитник заявляет, что некоторые улики против нее несостоятельны, но Шон не сомневается, что у нас есть все шансы обосновать и доказать все четыре эпизода.

— Ей дадут самое малое шесть или семь лет, — говорит он.

— Это значит, она выйдет через четыре года.

— Может, пять. Но, если честно, Лив, думаю, судья учтет ее грандиозные планы, энтузиазм при их осуществлении и вынесет приговор с рекомендацией к отсидке полного срока.

После похорон Тесс я сразу выхожу на работу. Все держатся со мной благожелательно и сочувственно, кроме Лейлы. Она категорично заявляет, что ни за что меня не простит. Я должна была рассказать все ей, и тогда ее сын не оказался бы в смертельной опасности. Я понимаю, ей больно, и смиренно принимаю ее гнев, хотя время от времени делаю попытки попросить прощения и не теряю надежды, что мы рано или поздно помиримся.

Проходит всего неделя, она является ко мне в кабинет и плотно закрывает за собой дверь.

— Ладно, проехали. Я все забыла. Считай, что ничего не было. Но если ты еще когда-нибудь… — Она умолкает. Опустив голову, расправляет юбку и глубоко вздыхает. — Все-все, хватит, все прошло.

У нас с Шоном завязываются отношения. Правда, не сразу. Сначала он ходит вокруг меня как бы на цыпочках, старается не очень навязываться. Я же теперь отношусь к этому гораздо спокойнее и серьезнее, мне трудно оправиться от всего, что с нами произошло, особенно от потрясения, испытанного на мосту. Слава богу, с Робби и Марком ничего не случилось. Конечно, им тоже досталось, пережили небось немало, но уже через недельку пришли в норму. А вот для меня смерть Тесс надолго остается воплощением ужаса и стыда. Мы с Шоном часто говорим об этом, и я вижу, что и у него есть свои тараканы, от которых лучше избавиться. Он тоже был свидетелем ее гибели, ему тоже хочется вернуть эти последние несколько минут и все исправить.

— Как я сразу не понял, что пистолет ненастоящий?! — повторяет он. — Можно было успеть, и Тесс бы не упала.

— Да как тут поймешь? Он ведь был совсем как настоящий.

— Ну да, и размер, и вес, да и все остальное — точная копия пистолета системы «Глок», — качает он головой. — Но все же…

Из центра реабилитации я ухожу, не знаю, правда, надолго ли. Последняя статья в «Эдинбургском курьере» не повредила его репутации, финансирование продолжается, как и прежде, и наш счет в банке не пустеет. Просто теперь мне хочется вечера проводить с детьми. Лорен меня простила, вернулась домой и восстановила свой альбом с газетными вырезками.

— У папы мне как-то неуютно, — призналась она. — Эрика добрая, конечно, и все такое, но с нашим домом никакого сравнения, тут все-таки ты и Робби.

Шон тоже приходит к нам по вечерам, как минимум три раза в неделю.

— Должен же я на ком-то совершенствовать свое кулинарное искусство, — говорит он, неизменно являясь с овощами со своего огорода.

Он делает салат из свеклы с острым соусом из малинового уксуса, пюре из сладкого картофеля, пирог с начинкой из лука-порея и сыра. Готовит с любовью и основательно, так вкусно, что за уши не оттащишь, я всегда чувствую себя избалованной девчонкой.

Детям эти визиты нравятся теперь почти так же, как мне, а Шон, готовя, всегда учитывает их вкусы. Робби говорит, что он «крутой мужик», а Лорен, что «с ним легко, и в жизни не ела такого вкусного куриного салата». Для меня общение с Шоном — самое настоящее откровение. Оказывается, он человек гораздо более тонкий и чуткий, чем я думала. Причем чуткий не сам по себе, а к людям, к миру вообще. В одном из самых бедных районов на окраине города он организовал подростковый клуб. Заинтересовал мальчишек футболом, вскопал там грядки, развел огород. Обучает своих добровольных помощников, нацеливая их на будущую профессию. Человек прямой и открытый, но при этом не узколобый и не зануда. Впрочем, когда я познакомилась с его дочерьми, Эйлсой и Сьюзи, Эйлса сразу без обиняков заявила: «Папа со своим огородом бывает таким занудой. Во обще-то, он не зануда, вы не думайте, так-то он у нас хороший… Не бросайте его, ладно?»

— Да я и не считаю его занудой, — отвечаю я, улыбаясь ее искренности и прямоте. — Я же люблю его.

— Правда? — Рот до ушей, бросается мне на шею, целует в щеку. — Я знала, что он когда-нибудь встретит хорошего человека! Какая наша мама все-таки дура!

В конце июня в гости является Фил и просит прощения за то, что не сдержался тогда… В общем, когда Лорен куда-то пропала.

— Ты уж извини меня, — говорит он. — Я свинья. Да и когда Сэнди Стюарт умерла… тоже был не прав.

С легкой улыбкой прощаю его, а сама думаю, наверняка это Эрика заставила его покаяться. Но сюрпризы на этом не кончаются.

— Я вот все думал, думал и понял, что детям с тобой все-таки лучше. В общем, свой иск я отозвал. Насчет изменений в соглашении об опеке.

— Ну, спасибо!

На этот раз улыбаюсь гораздо шире, вижу, что он говорит искренне, от чистого сердца.

— Впрочем, мы с Эрикой все-таки хотим как-то общаться с детьми.

— Конечно.

— Ничего, если часть каникул они поживут с нами? И пусть приходят как-нибудь вечерком, хоть на этой неделе.

— Почему нет?

Две долгие секунды смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, как прошлое вновь сливается с настоящим. Прямо здесь. И прямо сейчас. Мы разошлись, это уже навсегда, но у нас двое прекрасных здоровых детей, плод нашей прошлой любви и верности друг другу.

— Эрика будет тебе хорошей женой, Фил, — говорю я и быстро обнимаю его. — Очень надеюсь, что вы будете счастливы.

Потом долго стою у окна, наблюдаю, как он идет к машине. Что я к нему чувствую? От прежней злости не осталось и следа. Я понимаю его и признаю, что он не такой уж плохой человек.

Кто бы мог подумать?

Летние каникулы проходят гладко. Операция моей матери отменилась, так что в Ирландию я пока не еду, зато мы с Шоном заказали четыре билета на самолет, на октябрь, чтобы неделю прогостить у Деклана. Дети на пару недель улетают в Германию и присылают мне по электронной почте письмо, не забыв прикрепить файлы со свадебными фотографиями. Невестам к лицу счастье, но Эрика на снимках просто сияет. Я от всей души рада за них с Филом.

Пока дети в Германии, Шон живет у меня. Все началось с невинного поцелуя на крыльце и мгновенно расцвело откровенной и безудержной любовной связью. Что касается интриг и романов, я тут человек неискушенный, ведь Фил был вторым мужчиной, с которым я… Ну, это самое… Но свое новое положение нахожу довольно приятным. Шон сочетает в себе такие удивительные качества, я и представить себе не могла, что они могут привлечь меня в мужчине, — сила и одновременно поразительная доб рота, бьющая через край энергия и потрясающее спокойствие и уравновешенность, мудрость и желание, а главное, способность учиться.

Любовь приносит мне радость и счастье, но сейчас все воспринимается не так, как прежде, в молодости, когда я во всем сомневалась, была неуверена в себе и трепетала по любому поводу. Я обнаружила в себе такой аппетит, такие резервы любви и инстинктивных влечений, какие бывают только у взрослой женщины. Словно копалась в саду за домом и вдруг наткнулась на нефтяную скважину. Мне и самой в это трудно поверить. Фил бросил меня отчасти потому, что нуждался в «большей близости», но, положа руку на сердце, большей близости, чем с человеком, которого я знаю-то всего несколько месяцев, я не испытывала ни с кем и никогда — у меня такое чувство, будто мы вместе всю жизнь.

Сегодня ложимся спать рано. Мы с Шоном стараемся не выпячивать перед детьми влечение друг к другу, но их нет дома, они в гостях у друзей. У Шона была напряженная неделя, три дня подряд он допоздна сидел на работе, чтобы закончить одно дело. Когда он наконец приходит, мы топаем прямиком в душ. Занимаемся любовью прямо в кабинке, яростно, отчаянно, самозабвенно, все мое существо поет от счастья. Потом я вытираю полотенцем его волосы, расчесываю.

— Как хорошо от тебя пахнет, — говорю я и целую его в шею. — Давай я тебя побрею. Ты такой колючий.

Беру тазик с теплой водой, тюбик с мыльной пеной и бритву. Он садится на кровать, а я устраиваюсь верхом у него на коленях. Оба все еще голые. Повязываю на грудь ему полотенце и начинаю. Гляжу на него и невольно улыбаюсь. С чем сравнить нашу близость? Это как после месяца диеты есть шоколад, самый вкусный, самый изысканный, горький снаружи и сладкий, как мед, внутри.

— У меня хорошо получается? — Делаю несколько завершающих скребков по шее.

— Сплошное удовольствие. Тебе надо открыть салон.

Глаза его закрыты, он улыбается.

Вижу, что немного порезала его, слизываю кровь.

— Слишком много болтаешь.

Полотенцем стираю остатки пены и начинаю поцелуйный обряд. Сейчас он не отвечает мне. Просто с видом падишаха, щедро одаривающего своего верного визиря, предоставляет в мое полное распоряжение свою шею, щеки и губы. Гляжу на него с неудовольствием, но недолго, и лицо его сразу смягчается. Морщины на лбу разглаживаются, я целую тройные морщинки в уголках его глаз, слезаю с колен, устраиваюсь поудобнее и опускаю его голову себе на грудь.

Несколько секунд — и он уже спит, и тогда я осторожно укладываю его руки и ноги и накрываюсь одеялом. Поглаживая его волосы, размышляю о природе любви. О любви сложено немало песен, написано сотни книг, снято сотни фильмов. Существует множество штампов и устойчивых выражений: любовь слепа, в любви и на войне все средства хороши, первая любовь, лебединая любовь. В некоторых языках для разных видов любви существуют отдельные слова, для материнской, например, сыновней, любви к другу, к мужу, к возлюбленному.

Любовь Шона благодатным дождем оживила пустыню моего одиночества, от нее осталась лишь крохотная часть, не больше песчинки. Но вот несправедливость судьбы к Тесс до сих пор не дает мне покоя.

«Но она же не твой ребенок, — пытаюсь урезонить себя, — твои-то дети живы. И благодари Бога за это».

Близкие имеют полное моральное право отомстить за ее смерть. Но я не верю в месть. На короткое время она дает удовлетворение, но тут же наносит тебе страшный вред, который останется с тобой навсегда.

Поэтому я не хочу мести, я хочу другого. Мне нужно чувство защищенности, уверенности в будущем, но оно недостижимо, пока остается все таким же душевное состояние, умонастроение Кирсти. Я говорила об этом с Шоном.

— Если Кирсти выйдет на свободу через пять лет, Лорен будет только шестнадцать.

— В тюрьме ей помогут справиться с собой, — ответил он. — С ней будут много беседовать о содеянном. И не выпустят, пока не убедятся, что она не представляет опасности для общества.

Хочется верить, но что-то не очень получается. Опасности для общества она, может, и не будет представлять. Но для меня и моих детей будет. И тогда я провела кое-какие изыскания. Чтобы прогнать чувство, будто я делаю это за спиной Шона, я выбрала вечер, когда он был у себя, а дети уже спали. Я отыскала несколько уголовных дел, по которым людей сажали в тюрьму на несколько лет за такие же или очень похожие преступления. И убедилась, что ненависть, подкрепленная решимостью во что бы то ни стало отомстить, так просто не исчезает.

— О чем ты думаешь? — Шон садится в постели, закидывает руки за голову, сладко потягивается и снова падает рядом со мной. — У тебя такое серьезное лицо.

— О том, как сильно люблю тебя.

Он внимательно смотрит на меня. Глаза его, кажется, видят меня насквозь, кроме разве что самого темного уголка души, где прячутся мои призраки. Он поворачивается на бок, я выключаю свет и прижимаюсь к его спине. На пороге сна в голове мелькает мысль. Я точно знаю, чего не хочу. Я не хочу еще одну ночь провести в реанимационном отделении. Не хочу слышать голос Кирсти в трубке. Не хочу, чтобы она близко подходила к моим детям.

Я как-никак врач. И верю в то, что жизнь человека священна. Верю в принцип «не навреди».

Но если придется, я это сделаю.

Оливье НорекМертвая вода

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Бабетте, Янну, Коринне, Джейми и Стефану.

Раненым, возродившимся, живым

Амандине[555], деве вод

Пролог

Автомобиль на полной скорости мчался по парижским улицам, а двое парней на заднем сиденье остервенело пытались заставить ее выпустить из рук оружие. Повсюду кровь. Слишком много крови. И это лицо… О господи, это лицо! Точно из мясорубки… То тут, то там проступившие наружу, изрезанные сосуды, больше никуда не ведущие и непрерывно фонтанирующие красным. И эта изодранная почти в клочья и застывшая в гримасе боли правая щека.

— Вашу мать, я не хочу словить шальную пулю! — проорал водитель. — Да отнимите же у нее ствол!

Они проскочили на красный. Неизвестно откуда вылетевшая на перекресток легковушка не успела затормозить и под отчаянный визг покрышек снесла им правое крыло.

Двое на заднем сиденье еще яростнее ухватились за ее пальцы. Пытаясь разогнуть их, разжать. Тщетно. Сведенная судорогой ладонь стискивала рукоять пистолета. На каждом повороте и при малейшем толчке лежащий на спусковом крючке палец угрожал выпустить девятимиллиметровую пулю в свободный полет.

— Невозможно, она будто каменная!

Вцепившись в руль, водитель попеременно то следил за потоком машин на улице, то бросал взгляд на творившийся у него за спиной бардак. Избежать столкновения. Не дать продырявить свою шкуру.

— У нее судорога. Отогните ей большой палец!

Первый крепко ухватился за ствол пистолета, второй с такой силой дернул за большой палец, что вывихнул его.

Оружие наконец упало и звякнуло об пол.

Это был шквал боли и ужаса, но она не сводила с них взгляда. Парализованная, но остающаяся в сознании. Ее левый глаз был устремлен на них, а правый залит кровью.

В салоне автомобиля восстановилось спокойствие, и трое санитаров вновь сосредоточились на своем задании.

Спасти полицейского.

Часть первая. Прямо в лицо

1

На 16 минут раньше

5:59. Полицейские в штатском ждали перед дверью квартиры 22 на плохо освещенном третьем этаже какой-то развалюхи в предместье. По закону задержание разрешается с шести часов утра. Минутой раньше — и несоблюдение правил может завалить все расследование. На всякий случай члены бригады по борьбе с оборотом наркотиков приготовили винтовку и электрошокеры. На лестничной площадке установили опоры штурмового гидравлического тарана, способного разнести дверь на куски. С каждой секундой тревожное возбуждение нарастало. Стояла гнетущая тишина, которую нарушали только вызванные нетерпеливыми движениями случайные шорохи.

Они проверяли боеприпасы. Поплотнее затягивали лямки пуленепробиваемых жилетов. Мысленно освежали в памяти план проникновения и распечатанный накануне чертеж этого социального жилья. Коридор, гостиная, слева спальня, справа кухня. Ванная комната в глубине квартиры. Четыре окна. По словам консьержки, собаки нет.

5:59. Последние недели довели фликов до изнеможения. Гнусный отморозок Сохан мешал кокс с героином, что подсаживало клиентов с первой же дозы. Руки Сохана были обагрены кровью многочисленных конкурентов. Этого вооруженного до зубов дилера непременно следовало завалить. Для общей пользы. Убрать отбросы, как это делают мусорщики.

5:59. Через минуту начнутся грохот и крики. Извержение жестокости и адреналина. Сохан так просто не дастся, это понимали все.

5:59. Глаз тайфуна. Невероятное спокойствие.

Капитан Ноэми Шастен заняла позицию на первой линии. Как всегда. Командир группы — это не пустой звук.

5:59 и 58 секунд. Она сжала пистолет в потных ладонях.

6:00. На гидравлический таран подали давление в десять бар. Дверное полотно робко хрустнуло и тут же разлетелось на куски. Перед ними был коридор, черный, как бездна или дурной сон. Проникнув в квартиру, Ноэми нащупала выключатель и нажала на него пальцем. Лампочка загорелась и сразу лопнула. Какое-то мгновение, прежде чем помещение вновь погрузилось в темноту, нить накала еще светилась.

Ноэми бросилась в сторону спальни. Закрепленный на стволе ее оружия фонарик выхватил из мрака очертания квартиры. Коридор узкий: двоим рядом не пройти. Возбужденная присутствием выстроившейся цепочкой у нее за спиной команды, уверенная в своей непобедимости, поскольку у нее на плече лежала рука Адриэля, которому она доверяла, да попросту ее мужчины уже два года, — она двинулась вперед.

Удар ногой в дверь спальни. И одновременно яркая вспышка. Теперь Ноэми уже ничего не видела, даже стоящего в кровати на коленях совершенно голого наркоторговца, который выстрелил ей в лицо из охотничьего ружья.

Обжигающая волна, едкий запах пороха. В глазах, в носу, во рту — даже в глубине горла.

Ноэми отбросило назад. Она ударилась о стену спальни; как сломанная тряпичная кукла, рухнула на пол, ничего не чувствуя. А потом закричала от боли. Она прикоснулась к лицу. Одно развороченное мясо. Липкая жижа. Рассудок нашел спасение в полной отключке. Ладонь, словно тиски, сжалась на рукояти пистолета. То, что произошло потом, она уже не осознавала. Дважды выстрелил Адриэль. Попадание в левое плечо. Попадание в правое плечо. А затем задержание Сохана. Перекрикивая шум, новобранец, только что пополнивший их команду, почти рыдал в рацию: «Офицер ранен! Офицер ранен!» И этот истошный крик выдавал его испуг. Он только что осознал, что флики умирают не только в кино.

А Адриэль, теперь стоящий на коленях рядом с командиром, осторожно приподнимал ее, чтобы взять на руки:

— Ноэми! Ноэми, твою ж мать! Не уходи, останься со мной!

2

В бесконечных коридорах военного госпиталя Перси каталка стукнулась о двойные двери, распахнув их, словно порыв урагана. Старшая медсестра на бегу торопливо докладывала дежурному врачу:

— Это полицейский.

— Самоубийство? — привычный ко всему, спросил доктор.

— Нет. Утренняя полицейская операция. Огнестрельное ранение. В челюсть, в глаз, в нос и волосистую часть головы.

Она только раз бросила взгляд на лицо Ноэми и старалась больше в ту сторону не смотреть. В спешке и постоянно сменяющихся картинах коридоров, в неоновом свете и крови, доктор и сам не понял, что увидел. А потому довольствовался описанием медсестры.

— Собирайте людей! Мне нужен анестезиолог, офтальмолог, травматолог, челюстно-лицевой хирург, две бригады медсестер и свободный оперблок.

* * *

Бригада Ноэми по борьбе с оборотом наркотиков в полном составе столпилась в зале ожидания, никто не отважился указать им на то, что здесь не курят.

Адриэль сидел, прижав ладони к лицу и низко опустив голову, которую поднимал при малейшем скрипе двери. Новобранец Жонатан, прикуривая сигареты одну от другой, разговаривал по телефону с женой и старался, чтобы его речь выжившего звучала успокаивающе. «Я в порядке». «Позови детей». «Я в порядке». «Я в порядке». Хлоя тихонько плакала, утирая слезы рукавом розового свитера с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department».

Медленно тянулось утро. Потом день. И солнце склонилось к закату.

Приходили другие полицейские из разных отделов. Коллеги, друзья, свои, сотрудники других управлений. В зале ожидания набиралось от четырех до тридцати посетителей, и все были на нервах.

Хирургам госпиталя Перси, специализирующегося на лицевых травмах солдат, а заодно и фликов, раненных при исполнении задания, пришлось работать вахтенным методом, сменяя друг друга. Ведь операция по спасению продолжалась семь часов тридцать минут.

3

Послеоперационный консилиум. Военный госпиталь Перси

— В 6:37, по «скорой», — ответил хирург на вопрос главного врача госпиталя.

— Дальше.

Хирург продолжил, вводя в курс сегодняшнего беспокойного утра интернов, сидящих в обширном застекленном помещении вокруг стола, который занимал почти все пространство. Он перешел к подробностям:

— Огнестрельное ранение в лицо. Вливание физраствора и болеутоляющей сыворотки. В пути интубация силами бригады «скорой». Жизненные функции удалось стабилизировать, когда ее поместили в противошоковую палату. Затем мы отследили объем поражения при помощи компьютерной томографии. Иммуногистохимическое исследование не делали, при наличии дроби это было бы безумием.

— А где у нее дробь?

— Да практически везде. В языке, в подбородке, в челюсти, во лбу и правой щеке, которая почти целиком разворочена выстрелом. Щеку мы пришили: хорошо поработали, но у больной навсегда останется полукруглый рубец диаметром двадцать сантиметров.

— Давненько у нас не бывало таких захватывающих междисциплинарных операций, — подытожил главврач. — Перейдем к подробностям. Череп?

При помощи пульта хирург включил прикрепленный к стене экран и продолжил отчет, иллюстрируя его рентгеновскими снимками и сканами компьютерной томографии.

— Череп не поврежден, но справа частично обгорела кожа волосистой части головы, и я понятия не имею, будут ли там расти волосы и как. В любом случае перед операцией мы все побрили, так что скоро узнаем.

— Ухо и слуховой проход?

— Серьезно раздражена барабанная перепонка. Возможна временная гипоакузия[556], но не обязательно.

— А что с глазом?

— Субконъюнктивальное[557] кровотечение, прекращенное. На несколько недель обеспечена гематома в периорбитальной области[558]. Просто наполненный кровью страшный глаз, однако ничего тревожащего по части зрения.

— Нос?

— Сломан. Прооперирован.

— Челюсть?

— Перелом восходящей ветви правой стороны нижней челюсти. Нам пришлось привинтить три стальные пластины. Заговорит она не скоро. В течение восьми или десяти дней питание через зонд, затем три недели протертая пища и желированная вода.

— Похоже, она была на волоске…

— Да, на пять сантиметров левее, и ей бы снесло все лицо. Но и теперь зрелище будет не из приятных. Кроме шестидесяти швов, которые мы наложили, чтобы прикрепить щеку на место, свой след оставит каждая дробинка. Но как бы то ни было, с хирургической точки зрения работа отличная.

Теперь взгляды всех присутствующих обратились к психиатру.

— Это отвлечет вас от ваших солдат, Мельхиор, — пошутил главврач.

— Не совсем, — холодно парировал специалист. — Раненная в ходе операции. Боевой полицейский. Она ничем не отличается от моих солдат. Если никто не возражает, мне бы хотелось курировать этого пациента.

Мельхиор четыре дня назад вернулся из командировки в долину иракского Евфрата, где сопровождал французские отряды группы «Ваграм»[559], и приступил к работе в военном госпитале Перси, где, пытаясь адаптироваться, изнывал от скуки у себя в кабинете. Случай Ноэми Шастен пробудил его от спячки. Возвышаясь над собравшимися на целую голову, увенчанную зачесанной назад седой шевелюрой, и с высоты своего шестого десятка он заговорил с присущей ему уверенностью:

— Я готов заняться ею незамедлительно, параллельно с послеоперационным уходом и реабилитацией. Чем раньше я начну разговаривать с ней, тем успешнее удастся определить психические нарушения. В данном случае в одном человеке у меня несколько пациентов. Флик, который рискует никогда не вернуться на службу. Женщина, которую пугает мысль о том, что она перестала быть привлекательной. Взрослый человек, которому предстоит обнаружить лицо незнакомки и жить с ним. И девочка, которая наверняка умирает от страха. Прежде чем пытаться заняться восстановлением, ее придется подготовить. Но только не лгать ей. Когда я смогу ее увидеть?

— После компьютерной томографии глазного дна, необходимой для того, чтобы исключить присутствие остаточного инородного тела, и восстановления челюстно-лицевой зоны, если вы хотите, чтобы она отвечала вам, — заверил его хирург.

— Мне не нужно, чтобы она говорила со мной. У меня и так есть что ей сказать, — закончил разговор Мельхиор, захлопнув блокнот.

4

Когда она открыла глаза, яркий свет неоновой лампы под потолком обжег ей сетчатку, точно выстрел. В мозгу образовалась связь с последним событием, и Сохан снова выстрелил в нее. Тело молодой женщины выгнулось, сердце бешено заколотилось, а кардиограмма словно взбесилась, спровоцировав смятение приборов, и те тревожными сигналами вызвали стремительное вторжение медсестер.

С их появлением все полицейские поднялись со своих мест.

Когда свет в палате погас, Ноэми успокоилась, снова закрыла глаза и погрузилась в медикаментозный сон, которому способствовали остатки анестезии.

— Вы не можете сейчас повидать ее, — сказала Адриэлю медсестра. — У нее все в порядке, но ей нужно время.

* * *

В следующий раз Ноэми пробудилась среди ночи. В темноте было спокойнее. Она пощупала одеяло: немного шершавое. Прикоснулась пальцами к простыне: помягче. В приоткрытое окно заметила черноту неба, затем разглядела расплывчатые из-за залившей глаз крови контуры палаты. Она подняла правую руку, увидела большой палец в лубке и вспомнила санитаров «скорой помощи» и как испуганно они кричали, пока везли ее в госпиталь. Она приложила здоровую руку к лицу и не ощутила своей кожи. Всю правую сторону покрывали бинты и компрессы. И все же Ноэми наконец улыбнулась, ведь в какой-то миг ей показалось, что она уже никогда не откроет глаза. Она почувствовала себя живой, вправду живой, к тому же под воздействием поступающего из капельницы морфина боль на мгновение отступила.

Рядом в зале ожидания, привалившись к плечу Жонатана и закинув назад голову, дремала побежденная усталостью Хлоя. Бодрствовал только Адриэль, встревоженный, любящий. Медсестра сделала ему знак:

— Она проснулась. Я должна предупредить врачей, но у вас есть минутка.

Он часами снова и снова твердил слова, которые скажет ей, чтобы успокоить, чтобы показать, что он здесь, рядом и любит ее. Наконец он вошел, присел в кресло возле кровати, положил голову на живот Ноэми и залился слезами. Чтобы успокоить его, сказать, что она все еще здесь, рядом, что тоже любит его, она нежно погладила его по волосам.

Дверь открылась, Хлоя и Жонатан остались стоять на пороге. В конце концов, того, что они видели оттуда, им было вполне достаточно.

5

Он вошел в палату, будто в собственную гостиную.

— Здравствуйте, солдат. Меня зовут Мельхиор. Врачи вас подлатали? Вы знаете, кто я?

Ноэми быстро рассмотрела собеседника во всех деталях и утвердительно кивнула. Док положил на ее постель планшет с белым экраном.

— Занятное упражнение: поскольку вы пока не можете мне отвечать, мы переиначим практику психиатрии. Сегодня говорить буду главным образом я. Вот увидите, я чудовищно болтлив. Так, во всяком случае, утверждала моя жена.

Он уселся возле Ноэми и раскрыл свой блокнот.

— У вас есть семья?

Ноэми схватила планшет и напечатала: «Мать. Лондон».

— Ее нет в вашем страховом полисе среди лиц, которых надлежит предупредить в случае несчастья. Впрочем, там никого нет.

«10 лет», — написала Ноэми.

Психиатр наклонился, чтобы прочесть, пока она печатает:

— Десять лет… как вы не виделись?

Ноэми утвердительно моргнула.

— А тот симпатичный парень, что болтается по коридорам, точно привидение… У него есть имя?

«Адриэль», — написала она.

— Итак, вы не одиноки. Это хорошо. И даже очень важно. Буду с вами честен, ваше лицо сильно изуродовано. Насколько сильно, мы узнаем через сутки, когда медсестры снимут повязки. А пока я бы хотел, чтобы вы сделали небольшое подготовительное упражнение. Нечто вроде проекции. Я буду называть поврежденные участки, а вы должны представить, как они сегодня выглядят.

Ноэми подняла глаза. Один бледно-зеленый, как молодой листок, другой — еще черный от кровоизлияния. Мельхиор заговорил спокойным тоном:

— Вас обрили, но это вы могли почувствовать на ощупь. Ваша правая щека почти полностью вырвана и снова пришита. Ваш сломанный нос теперь восстановлен. Он еще немного опухший, с несколькими кровоподтеками, но восстановлен. Хирурги извлекли из разных мест вашего лица пятнадцать дробин. Каждая из них оставит на нем свой след, от подбородка до лба, в виде звездочки, которая с годами постепенно уменьшится.

Ноэми замолотила по клавиатуре: «Когда я выйду?»

Мельхиора это позабавило.

— Вы отважный солдат, я в вас не ошибся, — заметил он, откладывая блокнот. — Вдобавок ко всему у вас вывихнут большой палец и сломана челюсть. Это что касается вашего физического состояния. Но с точки зрения психики это совсем другая история. Не обманывайтесь, починить вашу оболочку — не столь уж сложная задача. А вот вероятность устранить невидимые повреждения, разумеется, более проблематична, то есть непредсказуема. Полагаю, вы сможете расстаться с нами через месяц. Но после этого нам предстоит еще немало сеансов. Мы с вами станем друзьями, вы и я, или даже родственниками.

6

Военный госпиталь Перси. Четвертое утро

Медсестра дала Мельхиору время, чтобы успокоить пациентку. Последние семьдесят два часа Ноэми провела в ожидании этого момента, который теперь пыталась хоть немного отсрочить.

— Вы готовы? — спросил Мельхиор.

Ноэми отрицательно покачала головой.

— Хорошо. Тогда оставим как есть. Кто знает? Может, этим летом бинты на лице войдут в моду.

Периорбитальная гематома слегка рассосалась, а чернота вокруг зрачка уступила место карминово-красному, по правде говоря не более привлекательному. И все же в минутной тревоге пациентки Мельхиор уловил некоторое нетерпение.

— Отложим до завтра?

Ноэми осторожно взяла его за руку — как младший ребенок, цепляющийся за старшего. Мельхиор согласился на контакт, не слишком частый в психиатрии, и едва заметным пожатием заверил ее, что никуда не денется.

Бесконечно бережными движениями медсестра принялась разматывать бинты, постепенно обнажая бритый череп. Затем она последовательно сняла широкую повязку, закрывающую щеку, другую — предохраняющую сломанную челюсть, и, наконец, освободила лоб. Оставался только гипс в форме буквы «Т» на спинке носа.

По мере того как на вновь открывающихся участках кожи Ноэми ощущала холодок утреннего воздуха, ее дыхание учащалось. Она подняла руку к лицу, но не осмелилась прикоснуться. Прежде чем потрогать, ей хотелось увидеть, но, прежде чем посмотреть самой, она перевела взгляд на Мельхиора. Ад всегда таится во взгляде другого. Он словно суд. Взгляд, который изучает нас, мешает нам решиться, сдерживает, утомляет и печалит, заставляет нас любить или ненавидеть себя.

Ноэми присела на постели, осторожно спустила босые ноги на чистый линолеум и встала. Метр, отделяющий ее от стены, на которой висело зеркало, казалось, все растягивался по мере того, как она к нему подходила. Оказавшись наконец перед зеркалом, она ничего не узнала. Никого. Этот чудовищно оплывший кровавый глаз — как часто она видела такие у избитых женщин, — нависающий над гипсом, какой обычно облепляет носы поверженных боксеров; эта челюсть, распухшая из-за трех пластин и двенадцати шурупов, которыми они к ней привинчены; серповидный шрам на щеке, как будто выгрызенной бешеным псом, и мириады отметин, усыпавших всю правую сторону лица, отчего оно стало похоже на звуковой валик для старинных шарманок. Все это было бы невыносимо, если бы речь шла об отражении Ноэми. Но это была не она.

Она моргнула. Один раз.

Незнакомка по ту сторону зеркала тоже моргнула.

Ноэми приготовилась увидеть свое лицо, пусть даже изуродованное, но это уже не было ее лицом. Она не отождествила себя с анатомической моделью, уставившейся на нее из зеркала.

«Это я смотрю на себя мертвую».

Затаив дыхание, она застыла. Она не верила. В конце концов пальцы Ноэми легли на огромный рубец. Перехваченная хирургическими нитями опухшая дуга, которая брала начало от уха, пересекала скулу, подбиралась к носу и едва касалась губ, чтобы пройти вдоль линии челюсти до соединения с шеей.

Ноэми инстинктивно повернула голову, словно бы для того, чтобы в зеркале виднелся лишь незатронутый профиль. На ее прошлом блеснула слеза. Потом она предъявила зеркалу правый профиль. Женщина, которой она была прежде, исчезла, уступив место незнакомому и безобразному монстру.

Стены внезапно расступились, бездна раскрылась и поглотила ее. Мельхиор успел подхватить Ноэми, прежде чем она лишилась чувств.

* * *

Ноэми снова оказалась в постели, она специально натянула простыню на лицо, чтобы скрыть то, что ей не хотелось ни принимать, ни показывать — даже доктору, например Мельхиору. Она хранила молчание. Подавленная, растерянная, неспособная взглянуть в лицо реальности.

— Ваш рубец имеет форму полумесяца. Пройдет несколько лет, и он превратится в едва заметную бороздку.

Простыня поползла вверх.

— Известно ли вам, что в созвездии Козерога насчитывается пятнадцать особенно ярких звезд? Столько же, сколько на вашем лице.

Ноэми схватила планшет и яростно отбарабанила: «СТОП!!!!»

А потом дала волю гневу, которого ничто уже не могло сдержать.

«Картинки, чтобы меня утешить! Шрам как полумесяц. Рубцы как звездочки. Мне не пять лет. Это бесполезно. Я не верю вашим россказням. Убирайтесь вон вместе с вашим созвездием Козерога».

Мельхиор печально улыбнулся. Почувствовав неловкость, Ноэми напечатала: «Простите».

— Не извиняйтесь. Вы вправе оскорбить даже целую планету. Лучше скажите мне, что я могу для вас сделать.

«Я хочу домой. Хочу спрятаться. Увидеть своего кота. Отпустите меня. Умоляю вас».

— Уже скоро, Ноэми, очень скоро. Не будем спешить. И напоминаю, что сегодня днем у вас гость. Никаких обязательств, ритм задаете вы. Вы принимаете все решения. Адриэль прекрасно может и подождать.

Ноэми вздрогнула. Адриэль! И речи быть не может! Только не в таком виде. Только не с этой искромсанной физиономией.

— Знаю, вас это пугает, но свидание с близкими будет столь же благотворным, как любой сеанс, который мы с вами проведем. Адриэль может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя. Не смотритесь в зеркало, увидьте себя его глазами.

«А если он не выдержит»?

— Тогда вы это поймете. Главное — знать, на кого рассчитывать. В случае необходимости мы найдем другую поддержку. Но прошу вас, не стоит заранее недооценивать его.

Прежде чем выйти из палаты, Мельхиор дал медсестрам распоряжение связаться с ним, как только появится визитер. Если возлюбленный придет, надо будет заранее его подготовить. Его тоже.

7

Пересменка охраны совпала с поступлением тяжелого пациента, что позволило Адриэлю пройти по госпитальному коридору, не повстречав ни одной живой души, и тихонько постучать в дверь палаты Ноэми. Никто не успел сказать ему и слова о том, что ему предстояло увидеть.

Еще в конторе он дал понять Хлое и Жонатану, что хочет повидать ее первым и наедине.

Он осторожно приоткрыл дверь и взглянул на задремавшую Ноэми. С порога ему был виден только левый профиль подруги, но, когда дурной сон заставил ее повернуться в постели, сердце Адриэля мучительно сжалось. В этот момент она вдруг открыла глаза и поспешно, как могла, спрятала лицо. Оттого что ее увидели против ее воли, у Ноэми возникло ощущение, будто она подверглась изнасилованию. Как показать Адриэлю лицо, которое ей больше не принадлежит, лицо, которого она никогда не примет? Изумление Адриэля и то, как он едва заметно отшатнулся, отпечатались в памяти Ноэми, хотя это было лишь мгновение.

Она так и лежала, прикрыв лицо, словно стараясь спрятать шокирующую наготу, когда ее мужчина приблизился и устроился возле нее. Ладонь Адриэля коснулась ее руки и мягким, ласковым движением он попросил Ноэми показать раны.

«Не стоит недооценивать его», — сказал Мельхиор.

Превозмог ли Адриэль себя? Сделал ли над собой усилие, пусть даже небольшое? Он этого ничем не выдал. На сей раз лицо его было совершенно непроницаемо, он внимательно, один за другим рассмотрел рубцы. Ноэми охватил стыд, словно она сама нанесла себе все эти шрамы. Каждое мгновение под его пристальным взором было для нее невыносимо. Вот бы время остановилось и пролетели десять лет, чтобы ее рубцы рассосались и от этого несчастного случая сохранились одни воспоминания, как после прошедшей войны остаются на стенах освобожденных городов следы пуль. Ей захотелось, чтобы окно палаты широко распахнулось и мощный порыв ветра унес Адриэля в другие края.

Но окно оставалось закрытым, а время текло еще медленнее, чем обычно. Утыканная шурупами челюсть едва позволяла ей что-то нелепо бормотать, и она не осмелилась прибавить к отталкивающему виду тела неудобоваримую кашу из неразличимых слов. Вдобавок Адриэль онемел, как и она, так что Ноэми все бы отдала, лишь бы умереть на месте.

Потом улыбка. Улыбка, заставившая ее сдаться при первой же встрече. И слова: «Ты пока отдохни, а я вернусь после службы». А самое главное — нежный, как кожа новорожденного младенца, поцелуй, коснувшийся ее губ.

«Не стоит недооценивать его, — сказал Мельхиор. — Он может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя».

* * *

В больничном коридоре силуэт Адриэля четко вырисовывался в рассветном солнце. На полпути к лифтам он внезапно остановился. Привалился спиной к стене, перевел дыхание и сразу сбросил маску приличия, давившую на него, как свинцовые доспехи. Заливаясь слезами, он молотил кулаками по стене, все сильнее и сильнее, не ощущая боли и не замечая, как при каждом ударе у него на руках лопается кожа.

Это лицо. Простите. Это лицо… Он не справится.

Заступая на дежурство, Мельхиор столкнулся в коридоре с молодым человеком, раздавленным горем и одолеваемым множеством других демонов. Неприятие действительности. Надвигающаяся беспомощность. Готовящееся бегство.

Он без колебаний признал в незнакомце Адриэля, того самого влюбленного, что после несчастного случая слонялся по коридорам.

Принял ли он случившееся?

Или прикинулся, что принял?

8

Военный госпиталь Перси. Двадцать восьмое утро

На протяжении последних четырех недель Хлоя и Жонатан много раз проходили по этим коридорам. Нагруженные журналами, припрятанными сигаретами, а однажды вечером, с заговорщицкого согласия медсестер, даже с бутылочкой рома-аранже[560], который произвел ожидаемый эффект. Двум старым товарищам всегда удавалось найти правдоподобный предлог, чтобы объяснить смущающее всех отсутствие Адриэля. Трудное расследование. Операция по внедрению в каком-нибудь городке. Смена осведомителя. Однако Ноэми уже давно поняла. Наверное, после поцелуя в губы. Того самого, что она приняла за выражение любви, хотя он был всего-навсего прощальным.

Гипс с носа исчез, большой палец обрел былую подвижность, и после долгих сеансов реабилитации ей теперь удавалось правильно артикулировать: так, чтобы звук ее голоса не вызывал у нее самой желания смеяться, рыдать или же навсегда умолкнуть. Оставалось только минное поле этого лица. Невыносимого.

За двадцать восемь дней волосы отросли на добрый сантиметр, и Ноэми сменила стрижку скинхеда на прическу проходящего химиотерапию больного. Теперь стало совершенно очевидно, что в ответ на выстрел, повредивший кожу волосистой части головы, организм запутался в генетической информации и начал творить незнамо что. Весь правый висок покрылся седыми волосами. Некоторые назвали бы это шиком — одинокая серебристая прядь в рыжей шевелюре.

Ноэми сложила сумку, забрала парочку вещей из душевой, спокойно уселась на кровать и принялась ждать, болтая ногами, как нетерпеливый ребенок. С целью избежать возможности отразиться в зеркале, каждое ее движение в этой палате было рассчитано до миллиметра. Она могла бы попросту снять зеркало, развернуть к стене или разбить, но оно как бы предвещало будущие взгляды — взгляды людей, с которыми она столкнется, едва выйдет наружу. На улице можно опустить голову, отвернуть лицо или слегка прикрыть его, но она не вправе ни требовать от прохожих, чтобы они шли, глядя в небеса, ни выколоть всем глаза. Жаль. Так что придется привыкать.

Войдя к ней в палату и заметив, что она совершенно готова, Мельхиор ощутил, как у него сжалось сердце. Хотя «готова» — слишком сильно сказано. Ноэми понятия не имела, с чем ей предстоит столкнуться, и ему казалось, что он собирается бросить девочку-аутистку у ворот школы. Хотя по-настоящему готовой Ноэми не будет уже никогда, и сегодняшний день ничем не отличается от любого другого.

— Возвращаю вам планшет, — вместо приветствия сказала она. — Он мне больше не нужен, я посмотрела все фильмы, которые в нем есть. Среди них много французских черно-белых. Надо бы мне сводить вас в кино, после семидесятых годов прошлого века случилась куча всего интересного.

Мельхиор привык к этому автоматическому проговариванию. Шутки, пошлости, банальности — как если бы пациент не сосредоточился. По правде говоря, примитивный способ защиты — то ли лепет, то ли попытка скрыть глубокую травму.

Как бы Ноэми ни хотелось казаться уверенной, ей это абсолютно не удавалось. И Мельхиор решил еще раз напомнить пациентке о том, как ей следует воспринимать грядущие изменения поведения.

— Прислушивайтесь к себе и пытайтесь анализировать реакции. Если они отличаются от тех, что вы испытывали прежде, возможно, причина в несчастном случае.

— Например?

— Вы и сами поймете. Я предпочитаю ждать появления проблем, а не притягивать их. Порой достаточно лишь упомянуть о неком беспокойстве, чтобы создать его. Наш мозг прекрасно знает, как сделать нас больными.

— А вот я полицейский и сюрпризов не люблю. Так что давайте поточнее и ничего не упускайте.

— Как вам будет угодно, Ноэми, — сдался доктор.

Он потер виски, выиграв время на то, чтобы сообразить, с чего начать, — настолько многочисленны были побочные эффекты.

— Будьте готовы к некоторой агрессивности. Иногда по пустячным поводам. И наоборот, к поразительной пассивности относительно важных событий. В этом же ряду следует перечислить состояние тревожности, раздражительность, беспомощность при фрустрации, но и отказ от малейшего удовольствия.

— Короче, я превратилась в настоящий подарочек. Похоже, недолго мне ходить в девках.

— Вот-вот, и это тоже. Защита в виде вымученных шуток, — подхватил Мельхиор. — Демонстративные средства обороны. Ваш характер изменится вплоть до структуры. Не признав собственное лицо, вы рискуете удивиться своим реакциям, словно вы стали другой. Однако все это — всего лишь новая вы, причем преобладает та личность, которой вы были всегда.

— У меня такое впечатление, будто моя жизнь началась в этом госпитале. Теперь я даже не помню о той, кем была до того, как приобрела эту физиономию из сырого мяса.

Жестокость образа заставила его поморщиться. Неприятие себя следовало бы ставить во главу списка посттравматических реакций, но это был не тот случай.

— Кстати, относительно ваших воспоминаний и вашей памяти… Вы пережили мучительное испытание смертью, и ваш мозг отреагировал, как хороший солдат: он прикрыл вас, взял под защиту, постарался стереть токсичную информацию. Но то, что он старается скрыть, слишком сильно. Это как пытаться удержать дикого зверя в картонной клетке. В тот или иной момент непременно случатся потери, выгорания… Интрузивные мысли[561], внезапные импульсы, спровоцированные самым обыкновенным звуком или запахом. Во время выстрела или после него произошла мнемоническая гиперкаптация.

— Сейчас я вам про это расскажу, — усмехнулась Ноэми.

— Простите. Проще говоря, мы все в точности помним о том, что делали во время взрывов одиннадцатого сентября. Наша память каптировала, то есть ухватила этот момент и навсегда заключила его в себе. Но помимо этого, она каптировала и сведения-паразиты. Помещение, в котором мы находились, окружающих, как они были одеты, цвет неба или запах готовившейся пищи. Именно эти воспоминания-паразиты всплывают на поверхность и открывают путь травмирующим воспоминаниям.

— Угу, короче, от меня больше ничего не зависит, верно?

— По правде говоря, мало что. Во всяком случае, поначалу. Если же продолжить обсуждать тему памяти, существуют риски гипермнезии: например, способность помнить какой-то день в мельчайших подробностях, но также и прямо противоположный случай: ошибки кодирования кратковременной памяти, из-за чего вы напрочь позабудете, что произошло за последние пять минут или пять часов.

— Я в любом случае не предполагала в ближайшие дни включаться в социальную жизнь. Мне доставит огромное удовольствие провести их в собственной постели.

— Однако ночью будет не проще, — поспешил уточнить Мельхиор. — У вас могут случаться навязчивые кошмарные сны, острые переживания произошедшего, ранние пробуждения или бессонница. Если особенно повезет, все это может даже происходить в течение одной ночи! — пошутил эскулап, чтобы разрядить обстановку. — Конечно, я прописал вам несколько седативных средств, которые следует начать принимать сразу по выписке из госпиталя. Но помните, лекарства — всего лишь костыль, не вздумайте к нему привыкнуть, а это может случиться очень быстро.

— И вы что, всю эту тарабарщину вписали в заключение? — встревожилась Ноэми.

— А вы уже подумываете о возвращении на службу?

— Я всегда была только фликом. И не смогу научиться ничему другому. К тому же быть полицейским — это многое заменяет в жизни.

Мельхиор в недоумении вздернул бровь: он не привык терять нить беседы. Ноэми уточнила свою мысль:

— Так вот, сила — это сила. Все видят только это. Он — сила. Но сила в форме — это флик. Так что в нем видят только функцию. Вы помните полицейского, который принимал вашу последнюю жалобу? Не мучайтесь, вы его забыли. Вы видели только то, что он представляет.

— И вы полагаете, что, укрывшись за своим бронежилетом, вы заставите позабыть, кто вы?

— Совершенно верно. Спрятавшись за функцией, званием, властью, силой, оружием, я уже больше не женщина, и тем более не покалеченная. Я просто-напросто флик. Именно потому меня так сильно беспокоит ваше заключение.

Два дня назад в тишине своей парижской квартиры при голубоватом свете монитора компьютера психиатр начал писать имя пациентки. «Ноэми Шастен». Затем он выпил арманьяка, выкурил сигаретку и повторил эту процедуру еще пару раз, прежде чем бросить работу над почти девственной страницей.

— В моем заключении будет говориться только о необходимом тридцатидневном отпуске после болезни, — сымпровизировал он. — Я опасаюсь, что, лишив вас работы, причиню вашему организму гораздо больше ущерба, чем что бы то ни было иное. В остальном — решайте со своим руководством. В любом случае я настоятельно рекомендую вам один сеанс психотерапии в неделю.

— С вами?

— Хотите меня обидеть? Разумеется, со мной.

Похоже, Ноэми решительно успокоилась, и доктор ощутил даже некоторую гордость.

— Так что, значит, все? Вы закончили? Я чувствую себя Красной Шапочкой, которую мамочка инструктирует, прежде чем отправить через лес. Вы ведь хотите, чтобы я осталась еще на несколько дней, верно? Уж не влюбились ли вы, Мельхиор?

— Я бы не рискнул еще дольше разлучать вас с котом. Кстати, вы мне так и не сказали, как его зовут…

— Понятия не имею, — откровенно ответила она.

9

Ноэми сидела в холле госпиталя — клетке Фарадея[562], все еще защищающей ее от превратностей внешнего мира; рядом находился Мельхиор. На рюкзаке сохранилась самоклеящаяся этикетка с фамилией, именем и адресом — воспоминание о последнем путешествии с Адриэлем. Бали, Индонезия, синий нитяной браслет, который она привезла оттуда как сувенир, а несколько дней назад сняла с запястья.

Опечаленная этим милым воспоминанием, отныне отравленным поведением бывшего спутника, она дернула клейкую бумажку, и та порвалась, оставив на рюкзаке лишь крошечный клочок с уцелевшим обрывком имени: «Но».

Ноэми умерла в том предместье от выстрела в упор, и сегодня через широкую застекленную стену госпитального холла на толпу живых смотрела Но.

— Если улица и метро пугают вас, я заказал такси, — успокоил ее Мельхиор.

Она колебалась. Уйти. Обнять его.

— Даже не знаю, как вас благодарить за все, что вы для меня сделали, док.

— Мы только начали наше общее дело, солдат.

* * *

Перед ее глазами пронесся Париж. Шумный и многолюдный. В этом городе, все улицы которого Ноэми знала наизусть, она почувствовала себя чужой. Оробевшей и растерявшейся, как на выходе из аэропорта в незнакомой столице, в новой стране.

Шофер остановил машину у скромного пятиэтажного дома в спокойном квартале. Во время поездки он ни разу не взглянул на пассажирку в зеркало заднего вида.

Ноэми оценила его безучастность.

У входа в подъезд она поздоровалась со своим черным котом, от рождения раз и навсегда замершим под домофоном, там, где два года назад какой-то уличный художник нарисовал его при помощи аэрозольного баллончика. Ни один из жильцов не пожаловался, и никто не решился замазать изображение слоем белой краски.

Котик без клочьев шерсти на диване, без вонючего кошачьего туалета и корыстного мяуканья. Идеальный кот. Ее кот.

Когда дверь квартиры захлопнулась у нее за спиной, она обнаружила студию точно в том же виде, в каком оставила ее двадцать восемь утр назад, если не считать тех мгновений, что потребовались ей, чтобы вспомнить свое жилище. Какие-то шмотки, лениво брошенные как попало, наваленная в мойку грязная посуда и чахлый, полудохлый фикус. Квартира одиночки, впрочем она собиралась съехать отсюда как раз перед несчастным случаем, чтобы поселиться вместе с Адриэлем. Теперь же от него оставалась только забытая на неприбранной постели футболка.

Она размышляла, сложить ли ее или выбросить, когда в дверь позвонили. Даже не открывая, Ноэми узнала свою соседку. Мадам Мерсье. Та никогда не заявляла о себе одним звонком, но всегда долго держала на кнопке узловатый палец, будто так и заснула. Старая сова.

— И где же вы были все это время? — прошамкала восьмидесятилетняя старуха.

— Я получила целый заряд из охотничьего ружья прямо в лицо. И месяц провела в ремонтной мастерской.

Почти слепая и очевидно глухая соседка приложила ладонь к уху:

— Как-как? Что вы говорите?

— Я сказала, что была в отпуске. В ОТПУСКЕ! — почти крикнула Ноэми, прежде чем захлопнуть дверь прямо перед ее носом.

Вновь оказавшись в одиночестве, она горько посетовала на то, что мир состоит не только из равнодушных таксистов и старых, подслеповатых и тугоухих соседок.

Она принялась было за генеральную уборку квартирки, но вдруг неожиданно совершила крутой поворот из гостиной в ванную, где в засаде ее поджидало высокое зеркало в полный рост. Она нос к носу столкнулась с собой.

Рубцы и раны. Шрамы и чертовы созвездия Козерога. Желание привести в порядок и вымыть жилище внезапно показалось ей смехотворным.

Она откупорила пиво и проглотила анксиолитик — сделала все в точности так, как ей не велел поступать Мельхиор. Через пятнадцать минут она примет еще одну таблетку, чтобы уж окончательно отупеть и, рухнув на диван и уткнувшись носом в одеяло, с достоинством встретить первый вечер своей новой говенной жизни.

10

Кабинет руководителя Центральной службы судебной полиции[563]

Глава судебной полиции вызвал к себе комиссара, отвечающего за четыре бригады по борьбе с оборотом наркотиков (одной из них прежде руководила Ноэми Шастен, а теперь Адриэль), на верхний этаж Штаба на улице Бастион, 36[564]. Рядом с комиссаром сидел приглашенный на совещание психиатр службы оперативной психологической поддержки. Впервые получивший доступ в столь высокие сферы, он с интересом разглядывал кабинет директора и окружающую его террасу из металла и неструганых досок, кое-где засаженную какими-то выносливыми растениями. Вся эта конструкция нависала над самой непривлекательной частью Парижа: бетон и башни, серость и тяжелый дым из выпускных коллекторов всего в нескольких метрах от кольцевой дороги.

— Шастен хочет вновь взять на себя руководство своей группой, — с заметным недовольством объявил руководитель бригады по борьбе с оборотом наркотиков.

— Уже тридцать дней, как она вышла из госпиталя? — удивился директор.

— Нет. Двадцать семь. Но двадцать семь или сорок два — это ничего не меняет, на нее же смотреть невозможно!

— Меня беспокоит не это. Псу, получившему пинок под зад, нужно время, чтобы снова дать себя погладить. Флик, участвовавший в операции, которая выходит из-под контроля и плохо для него заканчивается, начинает сомневаться в силе оружия и своей бригады. Однако вы совершенно правы относительно внешности, потому что ее лицо видит не она, а мы. Это станет вечным напоминанием об опасности нашей профессии и о том, что наша бригада не смогла защитить своего офицера. Ее раны будут внушать страх и чувство вины, что не есть хорошо. Даже совсем нехорошо.

— Я рад, что мы одного мнения. Итак, если все согласны, мы подыщем для нее спокойную группу в финансовой полиции или в административном отделе, но в бригаду по борьбе с оборотом наркотиков она не вернется.

— А криминальная полиция? — предложил комиссар. — Все-таки она служила там шесть лет.

— Тут дело не в послужном списке. В криминалке вам скажут то же самое. Никто не согласится взять, ее надо перевести.

Психиатр отвлекся от созерцания террасы, чтобы наконец включиться в разговор.

— И как же вы предполагаете действовать? Вы же, как и я, прочли заключение доктора Мельхиора, который ее курировал?

— Послушайте, — вышел из себя глава судебной полиции, — это ведь вы состоите на должности полицейского психиатра, а не Мельхиор, верно? Ваши заключения будут иметь больше веса, чем его.

— Тем не менее он светило восстановительной психиатрии пациентов с изувеченными лицами. Лично я не стану ему противоречить. На кого я тогда буду похож? Если он скажет, что она готова, я ни словом не возражу.

Установившееся в кабинете молчание выразило ощущение полной катастрофы.

— У вас нет никаких тайных рычагов?

— Никаких. Разве что она промажет в стрелковом тире. Однако речь идет о капитане Шастен. Очень сомневаюсь, что она положит хоть одну пулю мимо цели.

— Это если не учитывать двадцать пять кило чистого кокаина, обнаруженного у наркоторговца Сохана Бизьена. Если разбодяжить и продавать по граммам, это около девяти миллионов евро. Вы отдаете себе отчет в том, что мы говорим о настоящей героине Национальной полиции Франции?

Глава судебной полиции понурился и сдался.

— Дождемся окончания назначенных тридцати дней, она пройдет медицинский осмотр для восстановления в должности, и отправим ее в стрелковый тир. А там посмотрим.

* * *

Когда в шесть часов вечера Ноэми позвонил комиссар, она постаралась изо всех сил сдержаться, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Знайте, что, хотя ваше официальное возвращение состоится через три дня, вы вполне можете не торопиться, — сделал последнюю попытку начальник.

— Нет. Уверяю вас, я готова.

Ноэми, с мальчишеской стрижкой, в окружении груды промасленных упаковок от готовой еды, которую ей весь месяц регулярно доставляли на дом, сидела на диване скрестив ноги, в комнате с задернутыми занавесками. Пепельница была переполнена, вокруг валялись пустые бутылки. Так, под приглушенное бормотание телевизора, чередуя три пропахшие сном и сигаретным дымом футболки, она провела взаперти четыре недели и теперь напоминала пребывающего в глубочайшей депрессии грязного отшельника.

— Ага, я определенно готова.

11

Спустя три дня

«Вот тебе и день выхода на службу», — подумала она, утирая рот над унитазом: ее только что вырвало из-за сильного стресса.

Оказавшись в ванной, она наивно поверила в магические силы макияжа: так некоторые девчушки тщетно замазывают свои мордашки слоями тонирующего крема, чтобы скрыть следы прыщей.

Наложение толстых пластов пудры и крема на серповидный шрам и следы пуль скорее напоминало заштукатуривание фасада старого дома, чем эстетическую процедуру, поэтому она смыла краску мылом и водой.

На прямые брюки и обтягивающий темно-синий свитер надела черное полупальто, прихватила рюкзак, надвинула на лоб кепку и ринулась на улицу, как прыгают с парашютом.

Невероятная удача: столица оказалась совершенно пустынна. От ее улицы до проспекта, от проспекта к метро — ни одной живой души. Два миллиона парижан словно улетучились, были похищены, исчезли. Так, во всяком случае, она подумала по пути, передвигаясь с низко опущенной головой, уткнувшись взглядом в асфальт, надеясь таким образом сделаться невидимкой.

Ноэми автоматически позволила своей памяти вести ее переходами метрополитена, столкнулась с несколькими безликими силуэтами, нечаянно задела какого-то торопливого и мерзкого клерка в костюме и при галстуке, вошла в вагон, проехала пять остановок, перешла на другую линию на станции «Миромениль», вошла в вагон, выбралась на свежий воздух, прошагала определенное расстояние, ввела код замка, взглянула на своего кота, поднялась на четыре этажа и оказалась перед дверью своей квартиры.

Справившись с легким приступом паники, она вспомнила предостережения Мельхиора. Рассеянность, путаница и ошибки кодирования памяти. Это нормально, солгала она себе. Со временем все придет в норму. И Ноэми вновь пустилась в тот же путь, стараясь быть внимательнее.

* * *

Однако перед управлением судебной полиции опущенная голова уже не годилась. Таиться означало только одно: она не готова. Сегодня следовало быть уверенной в себе, как никогда, только вот вопрос: как этого добиться с потными ладонями, ватными ногами и кое-как подштопанной физиономией, которую придется выставлять напоказ.

Она поприветствовала дежурную, и та, после того как Ноэми прошла мимо и достигла двойного ряда лифтов, еще несколько секунд просидела с раскрытым ртом. Ноэми поднялась на пятый этаж, с каждым метром дыхание все учащалось. Согласно чертову закону, гласящему, что неприятность никогда не приходит одна, когда двери лифта открылись, перед ними должен был бы стоять Адриэль, но этого не произошло. Так что она зашагала по коридору, ведущему к ее кабинету.

Жестокие убийства, сцены кровавых преступлений, не стоит забывать также вскрытие трупов всех возрастов и во всех видах: эта обыденность делает полицейских не слишком впечатлительными. И все же она замечала, что все, с кем она встречалась в коридоре, все, кто обращался к ней с теплым приветствием и поздравлял с благополучным возвращением, слегка вздрагивали. На крошечную долю секунды. Но для Ноэми, чутко подстерегавшей каждую реакцию, мгновенно замечавшей ее, этого было достаточно. Какой-то пустяк, вообще ничего, что словами могло бы быть выражено так: «Ну да, меня предупреждали, но все же…»

Она толкнула дверь, на которой красовалась табличка с ее именем.

Бригада по борьбе с оборотом наркотиков — группа Шастен.

А там, нисколько не сдерживаясь, ей на шею бросилась Хлоя. Она надела — возможно, чтобы избавиться от тягостного воспоминания, — тот же розовый свитер с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department», что был на ней в день трагедии и одиноко провисел два месяца в глубине платяного шкафа. Даже встреча сестер не могла бы выглядеть так трогательно.

— Как я счастлива! Ну как же я счастлива! — непрестанно твердила Хлоя, подкрепляя восклицания звонкими поцелуями. — Я каждый день по тебе скучала.

Жонатан просто пожал ей руку, однако частые визиты в госпиталь и радость, которую он испытывал, снова видя командира в строю и в исправном состоянии, мгновенно превратили это официальное приветствие в сердечное объятие. И столь же искренний ответ.

Пришел черед Адриэля. Он посмотрел на нее ускользающим, заискивающим взглядом, как-то снизу вверх, будто собака, распотрошившая содержимое помойного ведра на всю квартиру. И хотя Ноэми старалась повернуться ко всем левым профилем, тут она ощутила необходимость продемонстрировать ему худшее, что могла показать, и даже получила определенное удовольствие.

«На-ка. Получи по полной. Вот то, на что ты не хочешь смотреть. То, что ты не можешь выдержать. То, во что я теперь превратилась».

Сейчас, стоя перед мужчиной, который покинул ее, ничего не сказав, просто потому, что она перестала быть Ноэми и сделалась Но, она должна была решить, кем теперь будет: жертвой или воительницей.

Ноэми смирилась бы, если бы он не выдержал. Никого нельзя заставить любить урода. Но все-таки она заслуживала его искреннего признания, а не беспощадного забвения на долгие шестьдесят дней в то самое время, когда она сильнее всего в нем нуждалась.

Она взглянула на пуленепробиваемые жилеты своих коллег и уже покоящееся в их кобурах оружие:

— Вы собрались уходить?

— Да, — чересчур поспешно подтвердил Адриэль. — Наблюдение в предместье вместе с группой судебной полиции Девяносто третьего департамента[565]. Но тебя ждут в стрелковом тире. Это обязательная процедура. Руководство группой ты примешь только завтра. Приказ комиссара.

Он уже собрался выйти из кабинета, но стоявшая прямо возле двери Ноэми не сдвинулась ни на сантиметр:

— А ты что? Разве ты мне не скажешь, что скучал по мне?

— Ну да, конечно! Конечно скучал, — запинаясь, промямлил Адриэль. — Разумеется, все по тебе скучали.

— Разумеется.

* * *

В лифте, доставившем группу на парковку, Адриэль оставался угрюмым и замкнутым.

— Козел ты, — бросила ему Хлоя.

Молчание. Скрежет кабелей.

— Согласен, — добавил Жонатан.

* * *

Оставшись в кабинете одна, отважная Но, которая только что с преувеличенной бравадой встретилась с тем, кого, наверное, еще любила, заплакала и долго не могла унять судорожные всхлипы, от которых сердце буквально выскакивало из груди.

12

Штаб судебной полиции. Стрелковый стенд

— О’кей, — заявил инструктор. — Занимай стрелковую позицию. Оружие на предохранителе. Вставляй магазин на пятнадцать гильз и вставай на отметку пять метров для стрельбы с близкого расстояния пятью боевыми патронами.

Десятью минутами раньше она открыла чемоданчик, в котором хранился ее «зиг-зауэр» специальной полицейской модели, и посмотрела на него, словно это был готовый ужалить гигантский скорпион из черного металла. Она ощутила легкую дрожь в руке, сосредоточилась и разыграла остаток сцены, почти не дыша.

— Стрелок готов?

Замерев, подняв оружие перед собой и целясь в бумажную мишень, Ноэми не ответила.

— Ноэми?

Оружие, в точности как та, что держала его, молчало. Затем ее вновь охватила дрожь, еще более сильная, лишающая боеспособности. Инструктор незамедлительно, пока пистолет не выпал у нее из рук, завершил сеанс:

— О’кей, Ноэми. Не двигайся, сейчас я заберу у тебя оружие.

Он с осторожностью сапера положил ладонь на ее руку:

— Разожми пальцы. Вот так. Спокойно.

Освободившись, Ноэми смогла наконец набрать в легкие воздух. Инструктор без единого слова отщелкнул обойму и поставил оружие на предохранитель, вынув доведенный в ствол патрон. Отработанные до автоматизма движения позволили ему обдумать ситуацию.

— Мне известно, что такое безоружный флик, — признался он. — Это не что иное, как кастрат. Я тоже был таким — после депрессии. Но моя работа — это также твоя безопасность и безопасность твоей команды.

— Но ты меня провалишь? — забеспокоилась Ноэми.

— Если я это сделаю, придется упомянуть о твоей дрожи, и тебе запретят профессиональную деятельность, а взамен ты получишь серию бесед с полицейским психиатром. В тебя стреляли, и тебе просто нужно время, чтобы опять освоиться с оружием. А вовсе не доктор, который ни черта не смыслит в нашем деле.

Вопросительно подняв бровь, Ноэми ждала его предложения.

— Мы с тобой заключим сделку. Ты придешь завтра, потом послезавтра и будешь приходить столько раз, сколько понадобится, чтобы твой «зиг» прочно держался у тебя в пятерне. А пока я зачту сегодняшний сеанс, но пообещай мне оставаться в конторе. Никаких вылазок на местность, пока хотя бы пять раз не попадешь в мишень так же точно, как тот парень, что отделал твою физиономию.

Обращаясь с ней без всякого стеснения и деликатности, инструктор не мог даже вообразить, какую помощь он оказал Ноэми. Он говорил без малейшего уважения или снисхождения, как с любым другим. А она и была любой другой. В общем, нормально.

* * *

Возвращаясь с задания в 93-м департаменте, Адриэль сделал крюк и завернул в тир. И как бы между прочим поинтересовался результатами командира своей бригады. Инструктор, убежденный в том, что каждый член бригады должен поддерживать другого, не увидел в этом подвоха и в подробностях рассказал, что произошло.

— Мы договорились. Она тебе расскажет. Тебе невероятно повезло, что ты с ней работаешь.

— Ага, — подтвердил Адриэль. — Невероятно повезло.

13

Ноэми почти час провела перед зеркалом в ванной комнате, повернувшись вправо, чтобы видеть только тот профиль, который могла терпеть. Она тешила себя иллюзией возвращения в прошлое. Какая разница, она была такая хорошенькая, так что…

Мечтательное настроение Ноэми прервал звонок, на кухонном столе завибрировал телефон. Трубка сообщила, что ее ждет глава судебной полиции.

Через час быть на службе.

И все, больше никакой информации.

По пути Мельхиор послал ей привет, лаконичное сообщение: «Здравия желаю, солдат. Завтра утром у нас первый сеанс, помните?» Она ответила ему в лифте, который поднимал ее на последний этаж Штаба, и зашла к секретарю, прежде чем постучать в дверь шефа.

— Здесь вам очень рады, — сказал тот, жестом предлагая ей присесть.

Его замечание носило очевидно риторический характер, и Ноэми ждала продолжения. Неочевидного.

— Так уж вышло, моя работа заключается не в том, чтобы любить сотрудников, а в том, чтобы заставлять их работать, — продолжал он. — А вы явно еще не полностью оправились от болезни. Результат вашего испытания в тире был, похоже, более чем удручающим. Я бы даже сказал, вызывающим опасения.

Произнося эти слова, он барабанил пальцами по лежащему на середине стола документу, привлекая к нему взгляд Ноэми. И то, что она увидела, привело ее в полное уныние.

Шеф еще ни разу не взглянул ей в глаза, и она размышляла, как долго ему удастся не встретиться с ней взглядом.

— Я думаю, вам необходим отдых. В сельской местности.

Со дня ее возвращения шеф опасался, как бы она не снизила до ноля боевой дух команды, не стала напоминанием о личной уязвимости каждого, не выкачала из них смелость и отвагу, как вампир — кровь. Так что этот рапорт, обнаруженный на рабочем столе сегодня утром, оказался подарком небес.

— В сельской местности? — невольно повысив голос, повторила Ноэми. — Вы можете на время лишить меня оружия, но уж никак не уволить.

Осознав, что ступает по минному полю, патрон изменил тон:

— Кто говорит вам о подобных мерах? Поймите, я обсуждаю с вами обычный отпуск для выздоровления. Выздоровления с пользой для дела. Вы слыхали о Деказвиле?

Ей захотелось засунуть этот Деказвиль ему в задницу, где бы ни находилась эта сраная деревня.

— Я посовещался со специалистом по кадрам: там, на месте, нам нужен надежный сотрудник. Для командировки на месяц.

— И что мне за этот месяц предстоит сделать? — удивилась Ноэми.

— Мы закрываем тамошний комиссариат. Вы не будете проводить расследования, как можно меньше будете патрулировать, не станете подвергать опасности ни себя, ни тем более ваших коллег. Съездите туда, посмотрите, как они работают, разберитесь в криминальной обстановке и доложите нам, следует закрывать их службу или нет. В Министерстве внутренних дел грядут значительные бюджетные сокращения, а поскольку на месте имеется жандармерия, то начальство желало бы, чтобы она взяла все на себя. Короче, то ли это самая спокойная из всех французских деревень, то ли там собрались самые некомпетентные полицейские. Ваше дело — составить свое мнение и сообщить его нам.

— А потом?

— Потом? Вернетесь в контору, окрепнув после болезни, взбодрившись, и будете готовы снова принять руководство своей группой.

Собственная ложь не слишком смутила его. Он был убежден, что в течение месяца удастся устроить все таким образом, чтобы перевести ее на службу в какой-нибудь административный отдел, с глаз долой.

— А если я откажусь?

— С чего бы вдруг вам отказываться? Я предлагаю вам решение проблемы, которая могла бы повлечь за собой другие. Вы, конечно, вправе обратиться в профсоюз, сделаться досадной песчинкой, мешающей слаженной работе всего Штаба, начать продолжительную борьбу, чтобы оспорить мое решение. Все это, по самым скромным подсчетам, займет целый год и создаст вам определенное количество врагов. А те, что останутся с вами, будут вас избегать, чтобы не нажить себе неприятностей, так сказать, воздушно-капельным путем, за компанию. Итак, год конфликтов? Или месяц хлорофилла и кислорода? Что выбираете?

В бешенстве Ноэми вскочила со стула, схватила со стола рапорт с подписью, которую она узнала бы из тысячи, — с подписью Адриэля, и шваркнула дверью кабинета главы судебной полиции так, как никто еще прежде не делал.

* * *

По мере того как Ноэми приближалась к своему кабинету, ее бешенство росло, а когда она, готовая взорваться, открыла дверь, ее не смутило даже присутствие коллег из другой группы. Один из них представился, дружески протянув руку:

— Привет. Капитан Ронан Скалья, служба судебной полиции, Девяносто третий департамент. Мы сотрудничаем с твоим заместителем по делу…

Ноэми бесцеремонно перебила его:

— Потом. Департаментские, вон отсюда. Собрание группы.

Флики из Сен-Сен-Дени были наслышаны о том, какой нагоняй от нее можно схлопотать, а также о том, что это делается без посторонних глаз. Они покинули помещение, не дожидаясь, чтобы их попросили дважды.

Оставшись наедине со своей группой, Ноэми швырнула рапорт в лицо Адриэлю. Хлоя и Жонатан опустили глаза и стиснули зубы — они, очевидно, были в курсе и явно против принятого решения.

— Почему? — выкрикнула Ноэми. — Потому что ты не способен бросить калеку? Станешь меньше себе нравиться, так, да? Или у тебя просто яиц нет?

— Это временно, — начал было Адриэль.

— Временно, твою мать, сукин ты сын! Знаешь, как это будет? Как только я вернусь, меня запихнут в шкаф с бумагами. Ты просто даришь им время, чтобы они успели построить какой-нибудь покрепче, чтобы я из него не вылезла. Черт, с каким удовольствием я размозжила бы тебе башку!

Адриэль в этом не сомневался, он был уверен, что она вполне могла бы и одолеть его — в таком-то бешенстве.

Уже второй раз за день Ноэми с размаху хлопнула дверью, оставив за ней отныне расколовшуюся команду. Смущенный Адриэль попытался по возможности завладеть вниманием группы.

— Ладно, зовите департаментских. Не будем возвращаться к тому, что произошло.

— Не волнуйся, начальник, — с притворным уважением ответила Хлоя. — Мы не намерены иметь ничего общего с твоей подлостью. Сукин сын.

14

Ночь стала чередой кратких провалов в сон и панических пробуждений. Стоило Ноэми погрузиться в дрему, ее вновь и вновь посещало одно и то же сновидение.

Длинный, идущий вниз тоннель, совсем темный — чернее, чем китайская тушь, почти доводящий до головокружения. Она не способна повернуть назад, ощущает сильные руки, которые толкают ее вперед, во мрак. Она неуверенно делает шаг за шагом в невидимое. Затем где-то вдали обнадеживающее мяуканье — это ее оживший нарисованный кот.

Его лапы ни на что не опираются. Кот парит. Его глаза цвета желтого янтаря зажигаются, пронзают тьму ярким сиянием, мощным, словно два прожектора, указывают ей путь, на который она не отваживается шагнуть. Ей хочется отступить, но кот рычит, прыгает и вцепляется ей в лицо.

* * *

Утром, прежде чем позвонить Мельхиору, Ноэми надела широкие белые льняные штаны и растянутую футболку. Пока лежащий на кровати ноутбук искал связь, она прикрыла простыней скрещенные ноги и прихватила чашку горячего кофе. На экране возник психиатр.

Ноэми описала возвращение на службу, не упустив ни одного огорчения из случившихся за день. А поскольку док желал ей только добра, она не слишком преувеличивала их значение.

— Мне понятно ваше разочарование, однако я не могу расценивать это как дурную новость. Ваши коллеги знают Ноэми, а не какую-то Но, как вы теперь сами себя называете. Возможно, вам будет проще встречаться с людьми, с которыми вы пока не знакомы? Будь я адвокатом дьявола, я бы сказал, что одно ваше присутствие гораздо сильнее, чем шрамы, заставляет их снова переживать то мучительное событие, ту встречу со смертью, тот незабываемый арест — эти воспоминания напрямую связаны с вами. Возможно, временное расставание пошло бы им на пользу. И вам тоже.

Осознав, что ее рубцы отныне принадлежат всем, Ноэми помрачнела. Док успокоил ее:

— После того несчастного случая между вами установилась некая недосказанность, тайна, будто в вашем доме появился чужак. Когда вы признаете факт, что этот другой есть всего лишь часть вас, вы сможете снова стать единым целым. Но на это потребуется время, сейчас вы пребываете в полном физическом расстройстве.

Тогда она рассказала ему о коте с горящими, как маяки, глазами.

— Интересно. Изучение сновидений — это дверь в ваше бессознательное. Персонажи, которых вы создаете в снах, зачастую представляют лишь вариант вас самой. Этот кот, пытающийся указать выход из тоннеля, есть не что иное, как вы сами, стремящаяся вырваться на свободу.

Фрейд говорит о сновидениях как об осуществлении мечтаний. По правде говоря, я думаю, что вы уже согласились на эту работу. В самой глубине вашего «я» идет война. Это принято называть дефьюзинг[566]. По-французски мы определяем этот процесс как «reconnexion», восстановление соединения. Покой сельской жизни представляется мне более подходящим для ведения этой борьбы, чем бешеный ритм города. Вдобавок командировка не таит никаких опасностей, так что, признаюсь, для меня это убедительный фактор.

— Они ни на секунду не могут вообразить себе офицера, которого им предстоит принять. Я оскорбляю почти всех, разве что не вцепляюсь им в горло. Я не пощадила никого: начиная с моего шефа и вплоть до Адриэля.

Мельхиор живо представил свою протеже — гранату с выдернутой чекой — в кабинете шефа судебной полиции и развеселился.

— Если ребенку постоянно твердить, что он совершает одни глупости, он будет нарочно их множить. Повторяйте ему, что он идиот, и ребенок им станет. А все потому, что мы не любим разочаровывать. Именно те люди, на которых вы злитесь, комиссар и Адриэль, отталкивая вас, возвращают вам ваш изувеченный образ. Они не принимают вашу внешность, тогда вы вбиваете гвоздь еще глубже, становясь грубой и жестокой. Вы воплощаете в слова это отторжение, укрепляете их в том, что они думают. Вы стараетесь быть столь же отталкивающей, как ваше лицо. Чтобы не разочаровать их.

Мельхиор изменил угол наклона монитора, чтобы поиграть с освещенностью.

— Будьте добры, перестаньте прятаться. Я вижу только половину вашего лица.

В смятении, будто обнажаясь, Ноэми повернулась к камере анфас. Доктор внимательно рассмотрел ее.

— Скажу честно: в том, что я вижу, нет ничего отвратительного, но вы не готовы услышать и понять это.

На губах Ноэми появилась и мгновенно угасла легкая улыбка…

— Что же касается ваших ночей, если хотите, чтобы они были спокойнее, могу прописать вам локсапин[567], но он может угнетать ваши сновидения. А для нас было бы более продуктивным иметь возможность услышать то, что они нам расскажут. Запасемся терпением и подведем итог, когда вы окажетесь в… Простите, так куда вас отправляют?

— В Деказвиль, это Аверон[568].

— Аверон? Ах, ну да. Вот как.

15

Хлоя закрыла багажник, нагруженный двумя чемоданами Ноэми, и прислонилась спиной к машине. Пятью этажами выше, в доме напротив, Но готовилась покинуть свою квартиру. Через месяц я вернусь, пыталась она себя утешить. Изменюсь ли я? Станет ли мне вправду лучше?

На зеркале Ноэми губной помадой вывела вопрос: «Ну что? Ты себя любишь?» Ответ на эту записку она даст через тридцать дней. Она было сунула тюбик помады в косметичку, потом подумала, стоит ли брать, и оставила на бортике раковины. Два поворота ключа, а затем еще один разворот — невозможный: она добрый десяток раз позвонила в соседскую дверь, прежде чем старая сова наконец услышала:

— Здравствуйте, мадам Мерсье, я просто хочу предупредить, что некоторое время мы не увидимся. Я записала для вас свой телефон, оставляю ключи от почтового ящика и конверты с марками. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы могли пересылать мне почту. Я пришлю вам адрес, когда узнаю.

— С удовольствием, малышка Жюли, — заверила Ноэми старушка.

Решительно, Ноэми не много оставляла после себя. Есть вероятность, что ее переписка окажется в Норвегии, однако следовало рискнуть, потому что никого больше в доме она не знала.

Ноэми закинула дорожную сумку на заднее сиденье и плюхнулась рядом с Хлоей.

— Какой вокзал?

— Аустерлиц.

Ноэми в последний раз взглянула на бежевую стену, с которой, как всегда на посту, наблюдал за ее отбытием кот.

— В любом случае я знаю, что ты за мной последуешь, — сказала она ему.

Часть вторая. Прямо в глушь

16

Вокзал Вивье-Деказвиль, Аверон

Кроме Ноэми, с поезда сошли еще только двое. После семи часов пути она покинула наконец «кукушку» — медленный местный состав, который сделал тысячу крюков, чтобы проехать деревни с неслыханными названиями, которых она, разумеется, никогда не вспомнит. Надо сказать, что, для того чтобы запомнить Ларок-Буйяк, Буас-Паншо и Лакапель-Мариваль, следовало иметь хорошую память или попасть там в аварию.

Никаких кварталов высотных зданий, только леса и поля с изредка попадающимися сельскохозяйственными постройками. Никаких широких проспектов, лишь извилистые улочки, которые порой превращались в грунтовые дорожки и выводили к уединенным домикам. Скирды соломы, трактора и лошади: Париж решительно исчез. Впрочем, станция Вивье-Деказвиль не обладала буколическим обликом предыдущих остановок.

Ноэми осталась у вокзала одна, на залитом солнцем паркинге. Прямо напротив был пустынный ресторан, изобретательно названный «Вокзал». Позади него — покрытые приземистой растительностью облезлые холмы, которые больше ста лет загрязнялись выбросами тяжелых металлов при производстве цинка; у подножия холмов на сотни метров тянулись серые железные склады. Невдалеке, на площади в добрую тысячу квадратных метров, — заброшенный завод: лабиринт ржавых металлических труб и переплетение старых ленточных конвейеров, замерших в шестидесятые годы прошлого века.

За спиной раздался довольно-таки приветливый голос:

— Капитан, не стоит это разглядывать.

И когда Ноэми повернулась, встречавший ее молодой местный лейтенант увидел лицо своего нового командира.

— Ровно это собиралась сказать вам и я, — ответила она.

Утверждать, что он не отпрянул, как другие, к чему Ноэми уже привыкла, было бы неправдой. Однако он мгновенно сориентировался:

— Я хотел сказать, что здесь есть по-настоящему красивые места, надо только немного знать наш регион. Достаточно просто покинуть вокзал. Он даже на меня тоску наводит. — А затем протянул ей руку: — Лейтенант Ромен Валант. Мое почтение.

— Капитан Ноэми Шастен.

Ему было от силы лет тридцать пять, всклокоченные светлые волосы и милое мальчишеское улыбающееся лицо, как будто хорошее настроение для него было привычным.

— У меня есть дядя, так у него прямо под носом взорвался рудничный газ на шахте в Обене. Ему тогда исполнилось двадцать. По правде сказать, вы ему в подметки не годитесь.

— Тогда насмотритесь раз и навсегда, это удовлетворит ваше любопытство, и мы сможем двинуться дальше.

Она тотчас поняла, что была чересчур резка, и рассердилась на себя за столь холодную отповедь при первом знакомстве. Однако, похоже, этого было явно недостаточно, чтобы поколебать обычную жизнерадостность лейтенанта Валанта. Он ответил с обескураживающим чистосердечием:

— Ладно, раз уж вы сами предлагаете, с удовольствием.

Тут Ноэми стало немного не по себе рядом с этим незнакомцем, который со своей чертовой, будто приклеенной к губам улыбкой внимательно изучал рубец за рубцом и как будто не видел ничего страшного.

— Ага, точно, мой дядька был совсем другое дело.

А затем сменил тему, как перелистывают страницу иллюстрированного журнала.

— Я отвезу вас к вам домой. Ну то есть если вам там понравится, то дом станет вашим. Кстати, можно и другой найти, в ином месте. Это в девяти километрах отсюда, в деревне Авалон. Но я говорю: вам там будет хорошо. Авалон красивый. Подождите, я возьму ваш багаж.

В своем семейном минивэне лейтенант Валант устроил чемоданы Ноэми сзади, рядом с детским креслом. Хотя он старался скрыть возбуждение, но походил на кипящий чайник. Одним вопросом Ноэми дала ему возможность сбросить давление:

— Вы введете меня в курс дел? Перед приездом я ничего не успела узнать.

А большего и не потребовалось.

— А знаете, у вас теперь все будет по-другому. Комиссариат Деказвиля отвечает за пять окружающих его коммун. Обен, Крансак, Фирми, Вивье и Авалон — это где вы будете жить. Общая площадь примерно равна Парижу, но жителей меньше пятнадцати тысяч, тогда как в столице вас больше двух миллионов. Так что представляете, какой простор! Всего сто лиц, помещенных в камеры предварительного заключения за год, тогда как в самой маленькой коммуне Девяносто третьего департамента — более полутора тысяч. Это чтобы вы поняли, есть ли у нас время. И всего сорок восемь полицейских, чтобы следить за всем этим. Это чтобы вы поняли, что нас не так много. Последнее убийство произошло пять лет назад. Ага, у вас теперь все будет по-другому.

Сам того не подозревая, Валант подтвердил все опасения министерства о реальной полезности работы комиссариата. А трогательное простодушие, с которым он вывалил перед Ноэми большую часть того, что она прибыла обнаружить, доказало, в свою очередь, что здесь никто и понятия не имеет о цели ее командировки. Внезапно она безрадостно осознала, что в ближайшие недели ей предстоит лгать всем окружающим. Не стоило бы связываться.

— А сколько тут офицеров? — спросила Ноэми.

— Комиссара у нас нет, службой командует майор. Выходит, он, я и вы: трое. Но офицер с таким послужным списком, как у вас: шесть лет в тридцать шестом, в уголовном розыске, и восемь в бригаде по борьбе с оборотом наркотиков — такого у нас не бывало… Должен признаться, для нас большая честь видеть вас в нашем комиссариате. Мы-то считали себя чуть ли не на скамье подсудимых, а тут нам присылают дополнительный контингент, да еще не абы какой. Это реально добрый знак, который всех успокоит.

— Похоже, вы обо мне все знаете. — Ноэми все труднее было увиливать от прямого разговора.

— Так точно. Я и про ваше лицо знал, эта история наделала шуму среди своих. Но как я вам уже говорил…

— Да-да, ваш дядюшка, шахта, все такое, — прервала она его.

Валант расхохотался — он постоянно смеялся чему-то своему. Ноэми предпочла бы, чтобы он оказался отвратительным…

Автомобиль свернул с национальной трассы, попетлял по окаймленным дубами узким дорогам и прибыл на вершину холма, под которым лежала деревня Авалон, которую Ноэми окинула одним взглядом.

Спокойная гладь озера, а по всему берегу — череда домов, разделенных замшелыми низкими стенами; при каждом домике огород или фруктовый сад. Короткая главная улица ведет от мэрии к храму. Справедливо разделенные закон человеческий и Закон Божий.

— Ну как вам? — с гордостью спросил Валант, радуясь эффекту.

Настоящий городской житель, Ноэми никогда и не помышляла жить на почтовой открытке. Какой-то узелок у нее в животе тихонько ослаб, словно пропала тяжесть. Один узелок из тысячи, что еще предстояло развязать, и все-таки это было начало.

Она хотела бы улыбнуться, но ничто не отразилось на ее лице.

Минивэн тихонько скатился по склону, проехал по главной улице через центральную площадь и спустился на ухоженную грунтовую дорожку, идущую через каштановую рощу. В конце дорожки, после крутого поворота, возник дом из камня и дерева, с огромным окном во всю стену, выходящим на лужайку, которая продолжалась мостками. Озеро овальной формы, с узким берегом, усыпанным галечником и коричневым песком, навевало покой.

Место действительно было великолепное. И в дополнение к нежданной роскоши, в ее личном распоряжении находился кусок озера. В животе Ноэми стало еще на один узелок меньше.

— Как я уже говорил, если это вам не подходит, есть еще комната для гостей рядом с церковью.

— А что с арендной платой? — встревожилась Ноэми, которая в Париже никогда не смогла бы снять больше пятидесяти квадратных метров.

— Обсудите с владельцем. Он мой отец. И это не срочно.

— Скажите, Валант, и много у вашего отца такой собственности?

Он провел ладонью по взъерошенным волосам, впервые немного смутившись.

— Пьер Валант — самый крупный землевладелец региона. И еще он мэр Авалона. Так что земли у него полно. И когда говорят: «Валант», чаще всего имеют в виду моего отца. А меня-то лучше звать по имени: Ромен, а то я могу и не обернуться, когда вы меня позовете.

— Хорошо. Передайте ему мою благодарность.

— Давайте уж лучше сами.

Ноэми уловила глубоко укоренившуюся враждебность между двумя мужчинами и убрала эту информацию в ящичек «следователь» своего мозга. Зацепка, какой бы она ни была, всегда может пригодиться тому, кто интригует. И сейчас же ей стало стыдно перед этим таким радушным молодым фликом.

— Ладно, судя по размеру ваших чемоданов, полагаю, вы мало что прихватили с собой. Идемте, сейчас откроем и проветрим дом, я покажу вам, где постельное белье и полотенца, дам код Wi-Fi для Интернета и расскажу, как включается котел. Он своенравный, но работает. А потом оставлю вас обустраиваться.

— А что, в комиссариат мы не зайдем? — удивилась она.

— Новый дом, новая деревня, новая служба и новые коллеги, вы что, хотите все сразу? Знаете, здесь надо уметь притормаживать. Странно, до чего плохо парижане сбавляют скорость.

Ноэми посмотрела на озеро, потом сквозь стеклянную стену заглянула в просторную гостиную, где вся мебель была накрыта белыми простынями, — точно маленькие привидения, которых ей предстояло выселить, и сделала вывод, что новый заместитель совершенно прав.

— За домом у вас есть гараж, ключи в машине. Это вы тоже обсудите с отцом. Кроме того, я кое-что прикупил для вас. Основное, чтобы было, с чего начать. Все это в шкафах на кухне. Завтра в девять утра я заеду, чтобы для первого раза показать вам дорогу к комиссариату Деказвиля.

— Если не трудно, лучше в семь. Мне бы хотелось бегло просмотреть все текущие дела — чтобы, прежде чем повстречаться с командой, иметь четкое представление о том, куда я попала.

Похоже, эта не сразу сбросит скорость, подумал Ромен, уже начиная мысленно готовиться к завтрашнему дню. Дочка, школа, все остальное.

* * *

Даже не притронувшись к чемоданам, Ноэми уселась на мостки и, касаясь босыми ступнями прохладной воды, отдалась долгому созерцанию озера. С удивлением заметив, что стемнело, она достала из сумки свитер, а остальную одежду забросила в шкаф в спальне. Широкая кровать, поставленная на старый неровный пол таким образом, чтобы в окно был виден лес, раскрыла ей свои объятия. Она пощупала ладонью матрас, растянулась на нем с мыслью об ужине и куче всякой другой ерунды и заснула, даже не откинув одеяла.

Около полуночи она внезапно проснулась от душераздирающего крика, горестной жалобы какого-то зверя. Она прислушалась, но все стихло. Тогда она нырнула под одеяло и свернулась калачиком в поисках сна, который потешался над ней до самого рассвета.

Ноэми надеялась оставить свои бессонные ночи в Париже, но и здесь они хранили ей верность.

17

В шесть часов утра после двух больших кружек кофе Ноэми обошла дом и направилась в гараж. По правде говоря, речь шла, скорее, о простом, незапертом деревянном сарайчике, по балкам которого вился совершенно затянувший его плющ. Войдя, она смахнула огромную паутину, занавесившую выключатель. Пыльная лампочка выдала лишь слабое свечение, в котором смутно вырисовывался силуэт машины, покрытой чехлом. Стянув его, она обнаружила кроссовер «лендровер» с шинами в дорожной грязи, но явно в хорошем состоянии. Тачка для лесоруба, сломать невозможно, припарковать в городе — тоже.

Ключи действительно лежали на приборной доске, двигатель завелся, будто только ее и ждал. Она проверила дворники, затем фары, которые тут же залили хибарку светом. Через ветровое стекло она заметила на стеллаже картонную коробку с наваленными в нее игрушками и прицепленной к ней серебристой звездой шерифа.

Ноэми вышла из машины, чтобы рассмотреть поближе. Несколько пластмассовых солдатиков, старые гоночные машинки и под всем этим, в самом низу, деревянная рамка с черно-белой фотографией. Сидящий на спиленном стволе мужчина лет сорока, с охотничьим ружьем на перевязи, а рядом с ним улыбающийся во весь рот мальчонка — уперев кулаки в бока, с приколотой к рубашке звездой шерифа, он буквально светился от гордости, что стоит рядом с тем, кто, похоже, приходился ему отцом. Ошибиться невозможно: несмотря на детскость черт, с фотографии улыбался Ромен. Ноэми снова убрала все в коробку и поставила на место, испытывая легкое чувство неловкости оттого, что покопалась в личной жизни своего нового заместителя.

Ромен появился с совершенно полицейской исполнительностью, даже на десять минут раньше назначенного времени. Он припарковал минивэн и нашел своего нового капитана, который хлопотал в гостиной, выводя дом из оцепенения. Он вежливо постучал в приоткрытое окно:

— Ну и как вам первый вечер в деревне? Тишина не слишком вас смутила? Вы хорошо спали?

Ноэми скинула со старого дивана коричневой кожи последний чехол.

— Этот вопрос мне лучше не задавать. Во всяком случае, пока. Я провожу ночи, как правонарушитель в бегах.

Не дожидаясь его реакции, она подхватила со стола ключи от внедорожника и одновременно надела пальто; ей не терпелось начать этот день, забыть о той женщине, которой она не хотела быть, и наконец снова стать полицейским. В лучах рассветного солнца рыжие вихры Ноэми приобрели медный отлив, и Ромен впервые заметил на ее правом виске серебряную прядь.

— Если хотите, проедем через Фирми, — предложил он.

Ноэми не удержалась от раздраженного вздоха:

— Я прекрасно вижу, как вы стараетесь, и обещаю, что все оценю, но я еще успею посетить все шесть наших коммун. А сейчас единственное, чего мне бы хотелось, это заступить на службу.

— О’кей, понимаю, — развеселился Ромен. — А если я добавлю труп? Это вас больше мотивирует?

— Нашли мое слабое место?

* * *

Полицейская машина была уже там. Она стояла перед узким, высоким, слегка покосившимся домиком, напоминающим криво вбитый в холм гвоздь. Перестроенный из бывшей голубятни, этот дом был невероятно тесным, и все его помещения: прихожая, гостиная, кухня и спальня — громоздились друг на друге, как детали детского конструктора.

Ромен похлопал по капоту автомобиля и разбудил одного из полицейских; второй, углубившийся в свой мобильник, вздрогнул от неожиданности. Оба поспешно выбрались из тачки и приступили к знакомству.

— Капитан Шастен, позвольте представить вам капрала Буске, перебежчика из марсельской бригады по борьбе с оборотом наркотиков; служит здесь уже шесть лет.

Предмет обсуждения, еще не совсем проснувшийся, источал здоровье и добродушие, чего ничуть не опровергло его вялое рукопожатие.

— А вот рядовой Солиньяк, исконно местного производства, родился и учился в Деказвиле. Знаком почти со всеми семействами наших коммун. Между нами, у него прозвище Милк[569].

— Мое почтение, капитан. Добро пожаловать.

Если бы не пистолет в кобуре, Солиньяка нельзя было бы принять не только за полицейского, но даже за совершеннолетнего парня. Казалось, этот мальчишка только что оторвался от материнской груди, так что прозвище Милк подходило ему как нельзя лучше.

— Вместе со мной, — продолжал Валант, — перед вами Опорный пункт охраны правопорядка[570] в полном составе.

Накануне лейтенант предупредил сослуживцев о ригоризме нового офицера и, разумеется, о лице. И если сегодня они старались вести себя корректно, то делали это чересчур усердно. Опасаясь глянуть куда не надо и не суметь отвести взгляд, Буске упорно смотрел Ноэми прямо в глаза; зато Милк пристально рассматривал носки своих ботинок, словно впервые их видел. Игра казалась посредственной, но их усилия были достойны похвалы.

— Заходим, — скомандовала Ноэми. — Перчатки есть?

— Вообще-то, это не потребуется, мы с Милком уже обнаружили убийцу. Это пробки, — прихвастнул Буске.

Не обращая внимания на трупный запах и первых мух, стоя на коленях перед винтовой лестницей, соединяющей все три этажа, Ноэми скрупулезно осматривала труп. Подбородок опущен к левому плечу, рот полуоткрыт, на губах засохшая желтоватая пена… Ладони намертво вцепились в рычаг застрявшего между этажами подъемника для инвалидного кресла. Остекленевшие глаза почти столетней жертвы смотрели в сторону домофона, стоявшего на накрытом салфеткой круглом одноногом столике, всего в двух метрах от покойника. На его лице запечатлелись тревога и отчаяние.

Как горько ощущать свое бессилие, немощность тела и духа, когда знаешь, как глупо тебе предстоит умереть. Ноэми задумалась о тех днях и ночах, когда он, запертый в своем одиночестве, надеялся на чей-нибудь приход. Да, почтальон пришел, но слишком поздно, и связался с комиссариатом: подобные мрачные находки стали для него почти привычными.

Позади Ноэми группа с любопытством следила за офицером в деле. Буске рискнул повторить свои выводы:

— Да точно, пробки выбило. Электричества нет, вот его там и зажало. Вызвать пожарных?

— И не только. Может, есть соседи, которые могли заметить какого-нибудь бродягу?

— Не ближе чем в пяти километрах отсюда. Семья Кроз, — сообщил Милк. — Владельцы пекарни в Фирми.

— Хорошо, пригласите их на допрос сегодня после обеда. Вызовите криминалистов для снятия отпечатков на счетчике и приводе кресла-подъемника. Определите серийный номер, чтобы проконсультироваться с производителем, — пусть пришлет специалиста. Свяжитесь с каким-нибудь родственником, пусть придет и проверит, не пропало ли что-то из дома. Я займусь наружным осмотром, чтобы исключить взлом, и опечатываем халупу.

Пораженные количеством заданий, которые представлялись им совершенно бесполезными, Милк и Буске переглянулись, а затем уставились на лейтенанта Валанта, который, по их понятиям, еще не передал власть капитану. Безвольно пожав плечами, Ромен подтвердил приказания. Оставшись наедине с Ноэми, он все же попытался умерить ее пыл:

— Капитан, понимаете, это точно несчастный случай.

— Я прекрасно знаю, что это несчастный случай. Или вы думаете, что мне повсюду мерещатся убийства? Я делаю необходимый минимум и стараюсь избежать неприятностей для нас. Не более.

Она внимательно осмотрела окна одно за другим, обошла дом сзади и поискала следы на рыхлой земле; затем, завершив обход, оказалась в метре от Буске. Тот кому-то звонил, стоя спиной к ней, напротив сидящего на капоте машины Милка. По-видимому, ожидая ответа абонента, Буске прикрыл ладонью микрофон мобильника и воскликнул:

— Твою мать, Милк, как тебе ее видок? Девчонки с такими рожами, должно быть, постоянно рыдают! Ну, я бы ее ни за что не трахнул даже твоим членом!

Капрал уже собрался было заржать, но смех застрял у него в горле, когда он увидел вылезшие из орбит глаза напарника. Буске обернулся, увидел Ноэми и оторопел. Исполненная достоинства, та даже не рассердилась. Беглый презрительный взгляд, и все.

— Вы с Милком дождетесь здесь пожарных и криминалистов. Встречаемся в конторе.

Парни виновато вытянулись во фрунт: «Есть, капитан».

Сжав челюсти, Ноэми забралась в минивэн и сгорбилась на пассажирском сиденье. Ей удалось быстро справиться с комом в горле. По правде говоря, нет никакой разницы между «знать» и «услышать». Буске всего лишь произнес вслух то, что у всех на уме. Она должна с этим смириться. Ее заместитель сел в кабину, однако не для того, чтобы тронуться с места.

— Капитан?

— Да?

— Вы в моей машине. Ваш внедорожник позади нее.

В зеркале дальнего вида она увидела солидный «лендровер».

Выходит, шеф был прав? Она не готова…

* * *

Спустя ровно двадцать четыре часа после прибытия на вокзал и первого шага по земле Аверона Ноэми наконец оказалась в комиссариате Деказвиля. Двухэтажное краснокирпичное здание, ведущая ко входу лестница в три ступеньки. Тихое место, покой которого тревожила лишь близлежащая школа на переменах между уроками. Однако вокруг явственно проступали признаки всеобщей спячки. Слева сохранял следы былого величия заброшенный отель с выбитыми стеклами. Справа на фронтоне кинотеатра с заклеенными газетами стеклянными дверями виднелось расписание сеансов фильма «Смертельное оружие — 2»[571], что точнее любой аутопсии позволяло определить дату его закрытия. Ромен заметил, что Ноэми очевидно разочарована.

— Я знаю, о чем вы думаете. Но все наоборот. Наши коммуны вовсе не угасают, они пробуждаются. Надо только дать им время. На долину имеются обширные планы, но мой отец, пожалуй, расскажет вам об этом лучше, чем я.

— Потому что?..

— Потому что он мэр Авалона, — уже во второй раз сообщил Ромен.

— Ах, простите, у меня вылетело из головы.

«Фокус, Ноэми, держи фокус!» — поднимаясь на крыльцо комиссариата, мысленно приказала она себе, чтобы сосредоточиться.

Лейтенант Валант постучал в дверь кабинета, а сам остался на пороге. Ноэми увидела, что начальник стоит возле окна и глядит вдаль. Майор даже не потрудился обернуться. Возможно, чтобы произвести впечатление или же попросту показать, что появление какого-то парижского полицейского для него не событие. Впрочем, он продолжил разговор, начатый, очевидно, раньше:

— Вам известно, что они обосновались в двух улицах отсюда? Прямо напротив нас. Мне отсюда видны их тачки последней модели.

— Кто?

— Да жандармы, черт возьми! Однако, когда они узнают, им придется разочароваться. Прибытие нового офицера в наши края доказывает, что министерство по-прежнему оказывает нам доверие. Хотел бы я взглянуть на их физиономии.

Тут он наконец развернулся и, не чинясь, медленно рассмотрел ее.

— Нда… Этот парень не промахнулся, — в заключение осмотра изрек он. — Но у меня тут не модельное агентство, так что все в порядке. Думаю, именно по этой причине вы оказались здесь. Нечто вроде отпуска после болезни. Поближе к природе.

— Можно и так сказать, — согласилась Ноэми.

Ей не показались неприятными его манеры, поскольку хороших в запасе явно не имелось. Каждый реагирует как может, более или менее пристойно, более или менее изворотливо, удивленно, болезненно или с искренним отвращением. Половина ее лица напоролась на мину: это ее проблема, и больше ничья. Она не могла ждать от каждого встречного адекватной реакции.

— Я майор Роз, если вам еще не сказали. Судя по вашему званию, вы должны стать моим заместителем, но я прекрасно и без вас управляюсь в лавке. Так что по документам мы с вами вместе руководим комиссариатом, а по факту вы отныне командуете пунктом охраны правопорядка. Вы там развлечетесь больше, чем следя за старым полицейским, который поджидает отставки, стараясь оставить место в таком же порядке, в каком его принял. Вдобавок, если вы постоянно будете ходить за мной по пятам, у меня сложится впечатление, что меня преследует служащий похоронного бюро, чтобы снять мерки для изготовления гроба. Так что оставляю на вас ведение расследований, а за собой сохраняю горстку дежурных подчиненных.

Ноэми предпочла играть в открытую.

— Я не прошла испытание по стрельбе.

— Знаю, — бросил он, пожав плечами.

— Я физически не гожусь для работы на местности.

— Тоже знаю.

— Я могу случайно подвергнуть коллег опасности.

— Именно так, как мне кажется, считает ваше руководство. Мне и это известно. Но я же не полный идиот. Я прекрасно понимаю, что из Бастиона мне не пришлют парижского офицера в полной исправности. Я подозревал, что имеется какой-то скрытый порок.

— Скрытый? Не совсем. Скорей… явный, я бы сказала.

Роз оценил ее самоиронию. Впрочем, он ошибся: то, что он счел принятием, представляло собой обыкновенную систему самозащиты.

— Рискуя обмануть ваши надежды относительно новой должности, доведу до вашего сведения, что последнее убийство в наших краях имеет пятилетний срок давности, а применить оружие в последний раз мне пришлось четыре года назад. Если и есть на земле место, способное восстановить вас, то оно точно находится здесь. Что касается оружия, то вы уже большая девочка, так что договоримся, что вы сами примете решение, когда снова станете его носить.

От ободряющего отеческого тона майора у Ноэми создалось приятное ощущение, что она опять, как в детстве, стоит перед взрослым, который говорит ей: «Теперь я сам обо всем позабочусь, а ты просто закрой глазки». Но как подобает отцу, решения Роз тоже принимал единолично:

— Что касается Лебеля, я приказал все отменить. Это решительно бесполезно.

— Лебель — это кто? — не поняла она.

— Тот старик, которого зажало между этажами. Вы потребовали чересчур много судебных действий. Лебель — бывший архитектор. Ему так и не удалось спроектировать что-то путное, и вдобавок не удалось ничего сделать хорошо. Кособокая голубятня, в которой он жил, стала его последним проектом. У него нет ни семьи, чтобы наследовать ему, ни завидных богатств и уж тем более врагов, которых можно было бы опасаться. Так что нет никакого повода предполагать нападение. Не стоит вызывать экспертов по части электрических подъемников, а также техников для снятия отпечатков только для того, чтобы констатировать банальный несчастный случай.

Ноэми уже собралась возразить, но передумала, решив не перечить новому патрону в первый же день. Роз удобно устроился в кресле, и она явственно ощутила, как тот подбирает слова, чтобы ее не обидеть:

— Понимаете, у вас там, в Париже, все по-научному. Отпечатки, камеры наблюдения, телефонная прослушка, геолокации, дроны, ДНК да баллистика. Будто это не полиция, а научная лаборатория. А все потому, что вы никого не знаете: ни виновных, ни жертв. А следовательно, поневоле ищете не там. Мы же здесь всегда начинаем с человека, потому что мы его знаем. Когда мы кого-нибудь задерживаем, то это зачастую сосед, иногда даже кузен или дядя, но почти всегда кто-то из тех, с кем мы постоянно общаемся. Нам известны его привычки, его окружение, его тайны, мы знаем его машину и адрес, знакомы с первой любовью, мы в курсе, к какой семье он испытывает неприязнь и почему. И я уверяю вас, что никто не стал бы специально выбивать пробки в старой халупе Лебеля, чтобы поймать его в ловушку на лестнице.

Однако, несмотря на логичность объяснения, Ноэми не собиралась так легко сдаваться:

— Я полагала, что вы займетесь личным составом, а я — расследованием?

Роз едва заметно улыбнулся. Шастен оказалась упрямой и въедливой, короче, занудой, и уже очень ему нравилась:

— Тогда предположим, что вы начнете завтра. Я в курсе, что отец Ромена вполне достойно вас принял. Так что пока обживайтесь в доме или посетите остальные пять наших коммун. Знать свой округ — вот что основное. Уговорите себя, что вы уже работаете, если это избавит от чувства вины.

А поскольку со вчерашнего дня все, кажется, только и мечтали, чтобы она занялась туризмом, Ноэми подчинилась и удалилась.

На служебной парковке комиссариата она столкнулась с Буске и Милком. Оба сразу смутились. Мальчишка-полицейский юркнул внутрь, а Буске принялся извиваться ужом, пытаясь как-то спасти положение.

— То, что произошло… Что я сказал…

Ноэми прервала его, чтобы не выслушивать жалких извинений:

— Чтобы между нами не было никаких недоразумений, капрал. То, что вы полный кретин, меня не слишком беспокоит. Поскольку вы хороший флик. Вы уже виртуозно заработали значок «полный кретин». Мои поздравления. Даю вам возможность получить следующий.

И она оставила его в полной растерянности, напоследок послав ему неслабый апперкот.

18

Деказвиль, Обен, Крансак, Фирми и Вивье. Ноэми потратила меньше получаса, чтобы объехать все и вернуться в Авалон, последнюю из шести коммун. Она решила прокатиться вокруг озера, величины которого не смогла оценить со своих мостков.

Берега тянулись между двумя долинами, а затем терялись в лесу. Дорога быстро пошла в гору, оставляя озеро под головокружительным уклоном все дальше и дальше внизу. За неожиданным крутым поворотом Ноэми увидела обсаженный деревьями участок земли. Прямо перед ней возвышалась внушительная бетонная стена, берущая свое начало сто тринадцатью метрами ниже.

Авалонская плотина.

Она пересекала озеро по всей ширине — так бестактно прерывают разговор на полуслове. По одну сторону низвергались в пропасть миллионы кубических метров воды, а по другую дремала спокойная река. «Сантинель»[572], — прочла Ноэми в GPS.

Тут она поняла, что Авалонское озеро — это творение человеческих рук, гигантская фабрика по производству электричества. Ноэми выбралась из автомобиля и подошла поближе к гидроэлектростанции. Вцепившись ладонями в холодный металл и свесившись над пустотой, она осторожно перегнулась через парапет. Растущие далеко внизу высоченные ели отсюда казались комнатными растениями. Почувствовав головокружение, она преодолела его усилием воли, но тут внезапный телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и отпрянуть от пропасти.

— Мадам Мерсье, у вас все в порядке?

В шестистах километрах отсюда ее старая, почти слепая соседка совершенно неведомым образом справилась с телефонным аппаратом и набрала ее номер.

— Деточка, я потеряла ключ от вашего почтового ящика.

— И очень кстати, у меня нет никакого желания получать новости из Парижа.

— Значит, ничего не рассказывать о вашем мсье?

Адриэль. У него есть дубликат ключей от квартиры. Вот черт.

— Непременно расскажите, — нахмурилась Ноэми.

— Это было сразу после вашего отъезда. Я следила за ним до самой вашей двери. Выглядел он сильно раздосадованным.

— Он что-то вынес из квартиры?

— Нет. Я думаю, он пришел повидать вас. Разве можно вот так оставлять мальчиков. Когда их так оставляют, они могут наделать глупостей. Впрочем, он все равно очень приятный.

Ноэми не отличалась жестокостью, но ей бы очень хотелось в ту минуту оказаться там, лицом к лицу с Адриэлем, чтобы посмотреть, сколько пригоршней азиатских шершней она могла бы затолкать ему в глотку.

— Да, он очень приятный парень. Но если он снова появится, заберите у него ключи и положите их вместе с ключом от почтового ящика.

— Я его потеряла.

— Вот и отлично.

19

Ночь была населена зверьем.

Прежде всего, ее кот. Огромный — его голова занимала все пространство входа в комиссариат, каждый глаз смотрел в отдельное окно, хвост торчал из развороченной крыши и разгонял первые облака, когтистые лапы прочно стояли в коридорах, а от его мурлыканья дрожали и позвякивали стекла.

Затем пробуждение, в полном смятении чувств. Опять то же душераздирающее завывание, острое, как осколки стекла. Нечеловеческое — в этом Ноэми была уверена. Она в льняных пижамных штанах стояла перед широким окном, изо всех сил напрягая слух и пытаясь взглядом пронзить тьму, но, как и накануне, крик послышался всего один раз… если он вообще был реальным.

Ночь пропала, нечего было даже пытаться уснуть снова. Нанизанные одна за другой, как четки, минуты украденного сна не составляли даже трех полных часов. Придется этим удовольствоваться.

Она дождалась восхода солнца, поставила кружку с кофе перед монитором компьютера и, когда наконец появился Мельхиор, кратко изложила ему события двух последних суток.

Разумеется, сильнее всего его заинтересовало сновидение:

— Мне представляется, что вы их несколько потеснили. Образ вас самой, занимающей все пространство комиссариата и даже проломившей потолок, очень показателен. Кого же вы там нахлобучили? Своих подчиненных или начальство?

— Если честно, то практически всех. Я резкая, агрессивная и достаточно упрямая.

— Вы и прежде такой были?

— Вероятно, да, но не настолько. Мне смертельно скучно. Это не деревня, а просто настоящая дыра с почтовым индексом. Не припомню, чтобы я хоть раз улыбнулась с тех пор, как прибыла сюда.

— Очень жаль, улыбка освещает ваше лицо.

— Я его хорошо прячу.

Док не скрыл огорчения.

— Как же вы ошибаетесь… А вы задумывались о функции лица? Поняли, что оно есть отражение наших чувств? На нем можно прочесть печаль, радость, опасения, вопросы, боль — и наслаждение. Словом, оно выражает двадцать и одно чувство, двадцать и одно сообщение, которое вы посылаете другому человеку.

— И даже больше, если учесть ту микромимику, которую любой хороший флик отслеживает во время допроса, — добавила Ноэми.

— Вы превосходно владеете темой, отлично. Так что продолжим. Слепой от рождения не способен использовать этот способ мимического общения. Просто потому, что у него нет опыта визуального взаимодействия. Для самого человека выражение его лица не имеет значения, это всего лишь информация, которой он делится с теми, кто стремится его понять. Лицо представляет один из редких участков нашего тела, который мы не можем увидеть без зеркала. Зато это первое, на что обычно смотрят. Оно целиком для другого человека. Это также единственный участок, который задействует все пять чувств. Он полностью открыт миру. А вы хотели бы скрывать его?

— Предположим, тут дело в страхе — как у начинающей актрисы, которая не выучила текст.

Мельхиор искренне рассмеялся:

— Занятная метафора. Выходит, вы что, собираетесь дождаться, когда снова станете хорошенькой, чтобы показаться? Разве вы полагаете, что принятие себя зависит от красоты? Вы знакомы со статистикой самоубийств в мире модельного бизнеса? Она поразительна. Некоторые манекенщицы несравненно хороши, но несчастны, в то время как другие вполне заурядны и при этом совершенно счастливы. Хотя мы все должны были бы считать себя великолепными. Мы все должны были бы любить себя, не ожидая, когда нас полюбят другие. Вам ведь наверняка известно, что мы очень скудно используем возможности нашего мозга?

— Самое большее — приблизительно на десять процентов.

— Точно. Однако особенно огорчительный факт заключается в том, что мы — это «мы» всего лишь на тридцать процентов. Кто-то на десять, другие на сорок… но полностью — никогда. Мы носим в себе свои раны, тайны, комплексы — и все это не позволяет нам быть цельными, быть совершенными. На Земле почти восемь миллиардов человек, и Господь, если вы в него верите, каждому дал свое лицо, особенное, как код ДНК. Стоит по достоинству оценить его усилия, он сделал большую работу, но вывод таков, что ваше лицо среди восьми миллиардов других — это именно ваше лицо, и вам его не изменить. А теперь вы будете двигаться вперед либо останетесь топтаться на месте.

Ошеломленная, Ноэми выпрямилась на старом кожаном диване:

— Нельзя ли вас попросить во время следующих сеансов быть не таким резким?

— Если вы одарите меня улыбкой, договоримся.

— Посмотрим.

И Ноэми прервала связь.

20

Миновала первая неделя, неторопливая, как дрейфующий континент. Различные правонарушения вроде порчи личного имущества, украденной зерноуборочной машины, разумеется найденной спустя час после преступления ввиду размера добычи. Успешная работа Буске, бывшего сотрудника бригады по борьбе с оборотом наркотиков, который нашел целое поле конопли, но, к сожалению, не поймал его владельца; пара-тройка пьянчужек, оставленных в камере до протрезвления, и тяжкий груз глубокой тоски, что с каждым днем все сильнее наваливалась на капитана. Ноэми не покидало ощущение, что она работает вхолостую. И когда из коридора до нее донеслось слово «исчезновение», она выскочила из кабинета, как чертик из коробки. Она буквально на лету поймала Ромена Валанта, когда тот записывал первые сведения со слов дежурного патруля, и обрушила на него поток нетерпеливых вопросов:

— Кто жертва? Сколько времени прошло после исчезновения? Вы предполагаете облаву? У вас для этого есть обученные собаки?

Под этим напором он уже почти жаждал трагедии, чтобы суметь удовлетворить полицейские аппетиты своего офицера. Сгодилось бы все, что угодно: серийный убийца из детектива, эко-террористы, даже метеорит на деревенской площади.

— Мне очень жаль, капитан, но это всего лишь мадам Сольнье. Девяноста лет от роду. Она сбегает раз в неделю — ничего необычного. Мы незамедлительно обнаружим беглянку в одном из ее излюбленных местечек. В бывшем кинотеатре или в деказвильской медиатеке, на берегу Авалонского озера или на Вольфовой горке в Фирми.

— А какая связь между всеми этими местами?

— Пока не определили… Думаем. Прежде чем пускать в ход тяжелую артиллерию, предлагаю начать с этих мест. Хотя, вообще-то, решать вам.

Плечи Ноэми опустились так скорбно, как у ребенка, которого лишили праздника.

— Нет, вы правы, — сдалась она. — Поступим, как вы предлагаете. Распределяйте силы.

Таким образом, Милк и Буске получили кинозал, медиатеку и озеро, а Ноэми и Валанту предстояло бурить Вольфову горку.

— Вы поведете? — предложил он.

— Нет, мне не хочется.

Только усевшись за руль, Ромен осознал, что именно на пассажирском месте она оказывается к нему тем единственным профилем, который ей не отвратителен.

Через двадцать долгих минут, без сирены и мигалки, они прибыли к месту назначения, пропуская поворачивающих справа водителей, останавливаясь под красным светофором и соблюдая ограничение скорости. Настоящая мука для капитана Шастен. Они припарковались возле водоема, прямо у подножия горы. Валант достал бинокль, внимательно осмотрел вершину и включил рацию.

— Все в порядке. Я ее вижу, — сообщил он другому экипажу.

— На самом верху? — спросил Милк.

— Ага. На самом верху.

— В таком случае удачного восхождения.

Вольфова горка не отличалась особой высотой, да никто и горой-то ее назвать не мог, однако склоны она имела опасно крутые. Жесткая трава землистого оттенка и поросшие темно-зеленым папоротником-ужовником уступы; враждебный для растительности камень, острый и вылезающий отовсюду мерзким минеральным прыщом по всей высоте каких-то четырехсот девяноста метров над уровнем моря. Опасная и негостеприимная природа, создавшая этот нервный и неровный рельеф, мгновенно пленила Ноэми. А над всем этим — белый призрачный силуэт, который, казалось, танцевал на вершине.

— Вот черт, она в отличной форме! — удивилась Шастен, которая на полпути уже задыхалась.

— Сольнье? Да она неутомимая!

— А кто-нибудь знает, что ее туда привлекает?

— По правде сказать, я даже не больно-то уверен, что старуха на самом деле понимает, где она находится и уж тем более что она там делает.

Когда полицейские добрались до нее, пожилая дама направилась навстречу Валанту и прошла опасно близко к краю пропасти, образовавшейся между двумя некогда составлявшими единое целое скалами, на несколько метров вросшими в землю.

— Малыш Ромен! — приветствовала она лейтенанта. — Печальный мальчик. И зачем же ты пришел сюда?

Валант поспешил подойти к ней, чтобы взять за руку и не допустить случайного падения, опасности которого она даже не осознавала. Благодаря старческому слабоумию мадам Сольнье сильно выигрывала в уверенности, подобно детям, полагая себя бессмертной.

— Я тут бродил с подругой, — продолжал Валант, — и, увидев вас, подумал, как хорошо было бы воспользоваться нашей встречей, чтобы вместе вернуться домой. Мы на машине.

— А вы в ночной рубашке, — добавила Ноэми.

Старушка взглянула на облегающую ее тщедушное тело тонкую ткань в цветочек, будто увидела ее впервые.

— Давайте, — только и соблаговолила бросить в ответ Сольнье.

Пестрая компания, состоящая из флика, фрика и буки, приступила к спуску с Вольфовой горки, оставив позади себя расщелину, возле которой заблудилась Сольнье. На дне этой пропасти, под зарослями колючего дрока — единственного растения, что выжило на пятнистой скале, стоял небольшой полусгнивший деревянный крест, скрываемый как тяжкая тайна.

21

Ромен Валант выщелкнул заряженную обойму и убрал оружие в сейф, находящийся у него в шкафу. Имея в доме дочурку-исследовательницу, он ни в коем случае не хотел рисковать. Он никак не мог забыть леденящее душу происшествие, случившееся недавно совсем неподалеку. Рождество. Семья. Мальчонка. Ружье. У него перед глазами так и стояла картина: в гостиной наряженная елка, иллюминация, соперничающая с мигалками пожарных, пытающихся реанимировать ребенка. Впустую… А назавтра останутся все эти красиво упакованные подарки, которые никто никогда не развернет.

Владельцы оружия в три раза чаще рискуют кого-то убить или быть убитыми. Он запер сейф и набрал код безопасности.

Ромен прошел через гостиную, взъерошил волосы дочурки, сидящей перед камином и упершейся подошвами туфелек в решетку. Она была погружена в чтение такого толстого приключенческого романа, что с трудом удерживала книгу в руках.

Амината вышла из кухни с горячим блюдом и поставила его на стол. Разное меню каждый вечер, при этом даже не надо готовить — преимущество работы официанткой в ресторане «Форт» в соседней коммуне Обен. Ромен поймал ее руку и поцеловал. Его белая кожа на черной коже жены десять лет назад дала жизнь Лили, ребенку цвета карамели с глазами цвета лаванды. Впрочем, их браку удалось внести раздор между Роменом и его отцом, поскольку тот не жаловал смешения цветов, и даже появление Лили абсолютно ничего не изменило. С тех пор нога Пьера Валанта никогда не ступала в их дом, а сам он демонстративно шумно вздыхал, когда Ромен заводил речь о своем семействе. Таким образом, мужчины старались пересекаться как можно реже, и слова «отец» и «сын» практически исчезли из их речи. Пьер относился к сыну как к флику, а Ромен видел в отце только мэра Авалона. Все остальное упокоилось в области воспоминаний.

В прошлом остались совместные выезды на охоту. Приколотая к картонной коробке звезда шерифа. А фамильный дом возле озера слишком сильно скорбел по усопшей мадам Валант, от которой осталась лишь фотокарточка в рамке — совершенно одинаковая у каждого из мужчин.

— Ну и что потом? Она смягчилась? — спросила Амината.

— Я бы сказал, скорей, смирилась.

— И что, она осваивается в деревне?

— Как бы не так! — усмехнулся он. — Ей все еще кажется, что она в городе. Запирает на два оборота дом на озере, закрывает дверцы машины, если отходит хоть на пару метров, и ради мельчайшего расследования готова отправиться в крестовый поход. У меня впечатление, будто я работаю с миной замедленного действия. Я знаю, что она вот-вот взорвется, только мне неизвестно, когда именно. Но вот странно, это-то как раз меня не беспокоит.

Привлеченная распространившимся по гостиной дивным ароматом, Лили оставила свои приключения и устроилась за столом. Алиго — картофельное пюре, запеченное с расплавленным сыром «том» и приправленное чесноком, было подано с куском толстой и сочной колбасы. Снаружи по черепичной крыше скребли ветки, словно им тоже хотелось разделить трапезу с хозяевами дома.

— Мне кажется, у нее случаются провалы в памяти, — продолжал Ромен. — Забывчивость. У нее не все запечатлевается. Иногда я ощущаю, что она теряет над собой контроль. Мне даже кажется, что ее раздражительность сильнее ее самой.

— Значит, ты должен стать ее костылем. Подпоркой. Не позволяй больше никому прознать про ее слабости. Защищай ее. Ведь именно это делает помощник, верно?

— Да, именно это делает помощник. Что тут скажешь, я исполняю роль заплатки.

— Наверное, она ужасно страдает, — огорчилась Амината.

— Не думаю. Во всяком случае, она этого не показывает.

— Идиот, она страдает в душе.

Увидев, каким дурацким стало лицо ее папы, Лили громко расхохоталась, а потом, справившись со своей горкой пюре, как само собой разумеющееся, предложила:

— Пригласи ее в гости. Она ведь там одна-одинешенька.

— Я подумаю, — заверил несколько смущенный Ромен.

— Она красавица? — поинтересовалась малышка.

— Ты знаешь, какая она. Я тебе рассказывал.

— Ну и что? Когда я свалилась с велосипеда и ободрала щеку, ты все равно говорил, что я красавица.

— Ладно, согласен, — уступил папа. — Она такая красавица, как будто раз десять свалилась с велосипеда.

— Так ты ее пригласишь, да?

— Ешь, или я тебя съем!

— Как Людоед из Мальбуша? Который кушает детей, даже не жуя их?

— Он самый, мадемуазель.

* * *

Ноэми допивала чай на опушке каштановой рощи, удобно устроившись на наклонном стволе изогнутого дерева, поросшего мхом. Надев шерстяной свитер, она старалась мыслить позитивно, как советовал доктор Мельхиор, пыталась забыть о внешности или скрытых причинах своей миссии, отвлечься от раздумий о том, что вскоре ей предстоит совершить злое дело, закрыв здешний комиссариат. Позади нее в наступающую темноту светили окна дома.

Вдруг ей послышалось, будто кто-то ворошит листву деревьев, раздвигает ветки, чтобы пройти. Она прочно уперлась ступнями в землю и слегка согнула ноги в коленях, уже готовая бежать от волка, медведя, Жеводанского зверя[573] или любого другого фантазма истинной парижанки. Но это оказался всего лишь что-то вынюхивающий беспородный пес. Черный пес с белым брюхом, в роду которого много поколений подряд смешивались и перемешивались разные породы. Он направлялся вдоль озера в ее сторону, но все время держался на расстоянии, оставаясь на краю леса. Ноэми расслабилась и снова устроилась на поваленном стволе.

— Ну, привет тебе. Так это ты так шумишь по ночам?

Пес стал подходить все ближе, сантиметр за сантиметром. Теперь она смогла получше рассмотреть его. Язык нелепо свешивался набок из-за явно вывихнутой челюсти, а левый глаз непрестанно слезился. Поскольку одна из лап была повреждена, передвигался он враскачку и притом прихрамывал.

— Похоже, ты драчун, да?

Она слышала его хриплое дыхание и теперь уже почти могла прикоснуться к нему.

— Во всяком случае, ты в паршивом состоянии. Мы можем стать друзьями.

Наконец Ноэми положила ладонь на собачий бок и легонько погладила его. Мысленно она уже проводила ревизию в своих шкафах в поисках куска чего-нибудь, чем можно угостить вечернего визитера, когда вдали вдруг прозвучал громкий свист. Пес повел ушами, все его тело мгновенно напряглось, и он рванул на зов с такой скоростью, какую только могла позволить ему ненадежная лапа; очень скоро лес поглотил его.

— Рада была познакомиться.

22

Ноэми была знакома с хозяином дома только через его сына, и хотя Ромен никогда не говорил об отце ничего плохого, его молчание и горестный взгляд свидетельствовали о многом. Так что, когда Пьер Валант сам нанес ей визит в дом на озере, она была удивлена его приветливостью.

В длинном темно-зеленом пальто он почти сливался с окружающей природой, словно бы не желая нарушать ее, и Ноэми тотчас заметила, что у Ромена отцовские глаза.

— Возможно, первые десять дней показались вам чересчур длинными, — начал он, — однако это время, нужное, чтобы привыкнуть и войти в ритм. И, кроме того, вы, возможно, даже не заметите, но пройдет целый месяц, потом год — и вы уже не сможете вообразить себя живущей где-то в другом месте. Вы даже задумаетесь, как могли так долго оставаться в Париже, в квартире размером с кроличью клетку.

Поскольку была затронута тема жилья, Ноэми очень быстро перешла к серьезным вещам: логистическим вопросам, слишком долго остававшимся в подвешенном состоянии.

— Что касается платы за жилье… — начала она.

Старший Валант мгновенно уладил проблему:

— Скажем, в качестве платы за жилье я прошу вас поддерживать дом в нормальном состоянии. Согласны?

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, нельзя ничего дарить полицейскому, очень скоро это становится двусмысленностью. Граница между великодушием и субординацией — дело тонкое. Если однажды мне придется арестовать вас, я буду испытывать определенную неловкость и сомнения.

Он поморщился, однако очень тонко уловил холодный юмор и манеру поведения капитана полиции. Глыба льда, которую невозможно заставить улыбнуться. И тогда они сговорились о цене, столь смехотворной, что это больше напоминало подарок. Но аренда студии в городе всяко дороже аренды дома в любой деревне, убедил ее Валант. После чего она получила право прослушать сотни раз затверженную речь искренне заинтересованного и гордящегося своей деревней «господина мэра».

— Авалонская плотина дала нам множество рабочих мест, но это было двадцать пять лет назад. С тех пор наши коммуны снова погрузились в летаргический сон. И только благодаря проекту «Mecanic Vallée»[574] мы опять можем дышать! Заинтере-совались даже китайцы. Не говоря уже об англичанах, которые полюбили наш регион и скупают дома, как в игре «Монополия». На главной улице уже работают два новых торговых предприятия. Мир открывает нас, — взволнованно распетушился он, — а мы готовы принять его. Пока к нам приходят с правильной стороны шарика, если вы меня понимаете.

Эта последняя фраза мгновенно лишила Пьера Валанта всего его обаяния, и Ноэми вежливо свернула беседу, сославшись на назначенную в комиссариате встречу с майором Розом.

* * *

Однако спустя двадцать дней Ноэми пришлось согласиться, что Пьер Валант был прав хотя бы в одном: прошел месяц, а она этого и не заметила, убаюканная умиротворяющей природой и повседневностью без иерархических ловушек. Скука уступила место вялым, размеренным будням, и, несмотря на преступность, которая делала все возможное, чтобы существовать, комиссариат Деказвиля неспешно приближался к своему ненадежному будущему.

Впрочем, Ноэми изо всех сил старалась ни к чему не привязываться, несмотря на множество приглашений Валанта, любезность Милка и усилия бедняги Буске — тот день за днем пытался загладить страшную оплошность, допущенную при первой встрече. Даже майор Роз уже не знал, что бы такое еще придумать, чтобы Ноэми чувствовала себя как дома.

Но вердикт был очевиден, а его следствие — цена ее возвращения в Париж.

И тогда она устроилась перед компьютером, открыла чистую страницу и озаглавила ее недвусмысленно: «О деятельности комиссариата Деказвиля с шестью коммунами и о его передаче в подчинение жандармерии».

Где-то вдалеке завыл искалеченный пес. И его тоже, как и всех остальных, она оставит, когда ее предательство получит широкую огласку.

Она здесь для того, чтобы разрушить, а не для того, чтобы восстановить.

Ночь была невыносимой. Физически и морально. Не шелохнувшись в своей постели, она пробежала многие километры, сотни раз вставала и, стоя перед зеркалом, обзывала себя, помимо прочих лестных имен, «мерзкой шлюхой».

Впрочем, поутру она взяла себя в руки. Солнечный луч пересек гостиную и наполнил светом пустые открытые чемоданы, разложенные перед широким окном. Приняв решение покинуть наконец Аверон, она скачала свой рапорт на флешку.

* * *

Незадолго до семи утра в дверь постучал Ромен, он сильно осунулся, а его простодушие, которое казалось Ноэми несокрушимым, улетучилось.

— Вы что, вообще никогда не спите? — спросил он, удивленный, что видит ее если не свежей, то, во всяком случае, совершенно проснувшейся.

— Мне выбирать не приходится. Но вы-то что делаете здесь в такой час и с таким лицом?

— Кажется, найден труп.

— Вам кажется? В подобных обстоятельствах ничего не бывает наполовину. Мертвый или живой.

— Определенно мертвый.

— Снова несчастный случай на лестнице?

— Хотелось бы.

Она засунула флешку в карман джинсов и взобралась в его минивэн.

Днем она все уладит.

А главное, очень скоро займет свой пост руководителя бригады по борьбе с оборотом наркотиков в Штабе.

А случайная задержка — это всего лишь чертова случайная задержка.

— Где обнаружено тело?

— В пластмассовой бочке, в озере.

Часть третья. Прямо в бурю

23

Обнаруживший тело рыбак, давясь и всхлипывая, поглощал свой завтрак, укрывшись от посторонних взглядов за ближайшим деревом. Следственная группа на песчаном берегу поджидала только Шастен. Вокруг красной бочки высотой около восьмидесяти сантиметров и объемом приблизительно двести литров была протянута сигнальная лента ограждения. Поблизости лежала широкая крышка. Хотя действие происходило на открытом воздухе, от исходившего из бочки чудовищного тошнотворного запаха всех буквально выворачивало наизнанку. Буске протянул Ноэми пару латексных перчаток; прежде чем заглянуть в бочку, та предусмотрительно сделала глубокий вдох.

Внутри находились кости, органический материал в вязком и жидком состоянии, череп с лишенной зубов челюстью и несколько спутанных темных волос. Скелет и зловонная жижа.

— Место обнаружения?

— Примерно вон там, — ткнул пальцем Милк. — В воде, метрах в пятидесяти от берега.

— Слишком неточно, — раздраженно бросила Шастен.

— Увы, Фабр прицепил ее к своей лодке, чтобы вытянуть на сушу, не зная, что он тащит. А потом откупорил.

— Кто это, Фабр?

— Рыбак, который заливается вон там, за елками, — уточнил Ромен.

Отставив всякую деликатность, Ноэми потребовала, чтобы тот подошел.

— Вот у тебя девчонка, да? Ребенка какого возраста туда можно впихнуть?

— Я бы сказал, лет восьми-десяти… Даже двенадцати, если постараться.

— И никакого текущего заявления о пропавшем без вести, — добавил Милк.

Ошеломленная Ноэми опустилась перед бочкой на колени.

— Судя по состоянию тела, тут нет шансов установить хоть что-нибудь. Ни тканей, ни мышц, ни зубов — остаются лишь ошметки волос. Ребенок умер много лет назад. Задолго до того, как ты стал фликом.

Ноэми поднялась с колен, с громким щелчком стянула перчатки и продолжила протокольные мероприятия.

— Ни к чему не прикасаться. Вызываем сантранспорт, плотно завинчиваем крышку и предупреждаем их, чтобы прихватили ремни. Глупо будет, если все это разольется у них в фургоне. Следует отделить содержимое от содержащего сразу, как они доберутся до Института судебно-медицинской экспертизы в…

— Монпелье, — подсказал Валант.

— Ну да, Монпелье. А я сейчас составлю рапорт прокурору…

— Родеза[575].

— Будет чертовски обидно, если мне не удастся сбагрить это дело судебной полиции… Родеза? Монпелье?

— Нет, Тулузы.

— Вот и хорошо. Это несложно запомнить.

В голосе лейтенанта Валанта прозвучала нотка разочарования:

— А я думал, вы захотите оставить это дело себе…

Разочарования, связанного не только с уголовным делом, от которого она уже стремится избавиться, но и с тем сложившимся в воображении Ромена образом заслуженного, опытного капитана полиции, жаждущего интересного расследования, которое помогло бы ему отвлечься.

— Выходит, вы меня плохо поняли, — бросила она.

А случайная задержка — это всего лишь чертова случайная задержка.

Она свалит отсюда, что бы ни случилось, хоть сегодня.

Милк и Буске остались на месте в ожидании сантранспорта, а Шастен поехала в комиссариат. Автомобиль исчез за поворотом, и Милк наконец высказал вслух свои мысли, обратив взор на воды озера:

— Это древнее место высвобождает своих призраков. Что не предвещает ничего хорошего.

— Кончай со своими деревенскими россказнями, — грубо осадил его Буске. — Не то прослывешь местным дурачком.

24

В кабинете следственной группы Ноэми провела видеоконференцию с прокуратурой. Поскольку Деказвиль находится на расстоянии почти сорока километров от суда большой инстанции Родеза, это оказалось лучшим способом связаться с прокурором.

Она вкратце изложила ситуацию: бочка, тело, давность фактов, отсутствие необходимых технических средств; и попыталась дать понять прокурору, что единственным верным решением будет передача дела под юрисдикцию судебной полиции Тулузы.

— Тулузы? Это невозможно, — ответил прокурор. — Я уже отправил им подкрепление из Монпелье, они просто задыхаются. Сведение счетов, изнасилования и гигантский незаконный оборот наркотиков — розовый город[576] блекнет. К тому же нельзя сказать, чтобы ваши люди были чересчур загружены. Кто бы мог мечтать, что звезды так удачно сойдутся? У вас всего одно расследование и в вашем распоряжении целая служба. Сотрудник судебной полиции ничуть не лучше флика из комиссариата, и вам это известно.

— Вероятно, это убийство или сокрытие несчастного случая. И не дело комиссариата заниматься такими вещами, — сделала еще одну попытку Шастен.

— Слава о ваших парижских достижениях докатилась и до нас, капитан. И могу заверить вас в своем личном восхищении и уважении. Используйте багаж знаний, полученных за пятнадцать лет в судебной полиции, этого должно хватить, чтобы успешно провести первые следственные действия. А я подумаю, чем смогу помочь, если процедура усложнится. Вы согласны с таким решением?

— Вы задаете мне вопрос?

— Я предлагаю вам договоренность.

В ярости Ноэми хлопнула дверью и выскочила из кабинета, чтобы сделать еще один звонок. Разумеется, телефон Штаба она знала наизусть, а благодаря сквозным национальным картотекам шеф уже наверняка прослышал про это дело.

— Шастен!

— Вы сказали, тридцать дней, — рявкнула она.

Однако же этого оказалось недостаточно. Глава судебной полиции нашел множество укромных мест, куда можно было бы припрятать неудобного офицера, но не имел для этого никаких оснований. Ничто, абсолютно ничто не оправдывало ее удаления из столицы. Разве что оскорбительный провал, доказательство ее профнепригодности.

— Это дело всего лишь нескольких дней, — постарался он успокоить ее. — Ваша цель — доказать, что комиссариат там ни к чему. Ведь не с этими же сельскими фликами в заляпанных навозом сабо вы справитесь с таким делом. Особенно с висяком вроде этого, судя по состоянию тела. Запорите дело, всерьез наломайте там дров, пусть Тулуза отстранит вас — или жандармы, даже лучше. Ваш пост ждет вас здесь, как вам прекрасно известно. Нам же необходимо просто доверять друг другу.

Это давно забытое детское тельце в бочке становилось основным элементом плана шефа по окончательному и законному устранению капитана Шастен из судебной полиции. Единственным и непременным условием было только одно: чтобы она провалилась.

Когда Ноэми вошла в другой кабинет, к майору Розу, она застала там всю группу, ожидающую ее решения.

— Оставляем расследование за собой до нового приказа, — объявила она.

В восторге от услышанного Буске громко шлепнул по подставленной ладони Милка:

— Я знал, что вы не откажетесь!

— Молодчина, капитан, — добавил мальчишка-полицейский.

Один лишь Ромен понял, что новость эта хороша только для них, и Ноэми упорно старалась не встречаться с ним взглядом.

— Какие сроки обещают в Институте судебно-медицинской экспертизы?

— Вскрытие назначено завтра на десять утра.

— Хорошо. Буске, допросите рыбака. Милк, вы соберете для меня все протоколы дел о пропавших без вести в шести коммунах за последние пять лет. Валант, если в этих случаях производились пробы ДНК, предупредите лабораторию, что мы незамедлительно сравним образцы с обнаруженным телом. Подведение итогов каждый час.

Затем она обратилась к Розу:

— Знаю, что вам это не понравится, но мне бы хотелось также передать копию нашего расследования жандармам. Просто для консультации. Догадываюсь, что вы с ними мало сотрудничаете, но было бы обидно упустить какую-то информацию из-за вражды двух служб.

— Но если дать им какую-нибудь зацепку, они сразу же захватят все! — воскликнул Роз, извиваясь в кресле, словно на электрическом стуле.

— Да, это возможный риск. Но ведь главное — жертва, верно?

Роз сдался, а Валант все еще силился понять, что же на самом деле важно его офицеру. После месяца работы бок о бок с Ноэми он по-прежнему ничего не знал о ней и ее подлинных стимулах.

* * *

— Вы позволите мне говорить начистоту?

— Вы и прежде не были деликатны.

Ранним вечером Ноэми вернулась в дом у озера. Для начала она принялась пинать ногами чемоданы, затем с жадностью приговоренного к смертной казни стала курить одну сигарету за другой. А уж потом связалась с Мельхиором. Однако док был не из тех, кому свойственно заигрывать с пациентами или жалеть их.

— Чего вы в конце концов добиваетесь, капитан? Париж вас предал. Вам не кажется, что бегать за ним смешно? И для чего? Чтобы обнаружить там все того же Адриэля? В том же кабинете, в течение всего дня? Вы хотите быть полицейским, просто полицейским, как вы сказали. И вот вам предлагают команду, которая жаждет работать с вами; дело, за которое в другое время вы бы боролись; а вы все сердитесь и вечно раздражены. Хотя, может, это просто от страха? Вы боитесь, что уже не та, что прежде. Глава полиции полагает, что вы провалитесь. Вам хочется преподнести ему такой подарок? Вы по-прежнему стараетесь не разочаровать его? У вас только лицо изранено. Все остальное великолепно работает!

— Но если я останусь здесь, они выиграют.

— Если вы справитесь с этим делом, они проиграют. Тогда уж никто не сможет отказать вам в громком возвращении. Переведите дух, успокойтесь, а завтра, если хотите, подведем итоги. И примите снотворное, хорошо?

Перевести дух. Успокоиться. Ноэми, сжав кулаки, ощущая болезненные уколы в сердце, тщетно обошла гостиную по кругу, потом вдоль и поперек. Перевести дух, успокоиться… Легко сказать. Она находилась на грани нервного срыва, ей хотелось перевернуть все вверх дном в этом доме.

Потом завыла покалеченная собака. Опять. И в плохой момент.

Ноэми накинула пальто, побежала к дереву с наклонным стволом, где впервые увидела пса. Освещая себе путь фонариком мобильника, проскочила подлесок и оказалась перед каменным домом по другую сторону леса.

Снова нестерпимый вой.

Она перепрыгнула через стенку, ограничивающую огород, пересекла двор и замолотила кулаком в дверь.

— Полиция! — выкрикнула она, прежде чем изо всех сил заколошматить в деревянную дверь ногами.

Пес перестал выть. Послышались шаги, и дверь открылась.

В проеме возник мужчина лет пятидесяти в плотной рубашке и бархатных штанах, явно удивленный столь поздним визитом. Он открыл было рот, но не успел сказать ни слова. Ноэми дала волю своему гневу, грозно тряся перед его носом пальцем.

— Слушай меня как следует, выродок! Если эта собака завоет еще раз, я лично приду и оторву тебе яйца, чтобы они болтались на ретровизоре твоей тачки, а саму тачку подожгу на хрен.

Искалеченный пес подошел и прижался к ноге хозяина, верный ему до глупости. Нос его слегка кровил, ему было трудно дышать. Мужчина поискал что-то за дверью, и, когда Ноэми снова подняла на него глаза, он держал в руке охотничье ружье, направив дуло прямо на нее.

Ее тотчас будто отбросило в ту студию в предместье Парижа, с Адриэлем и бригадой у нее за спиной. Выстрел. Лицо разлетается в клочья, как горящая бумага. Оцепенение.

Пес мгновенно почувствовал ее уязвимость. Он судорожно двинулся в сторону Ноэми и тут же получил такой мощный пинок от хозяина, что откатился в глубину комнаты.

Не говоря ни слова, мужчина отступил на шаг и спокойно закрыл дверь. Ноэми трясло, она рухнула на землю прямо посреди двора, среди ночи, в разгар эмоциональной бури. Она потерпела неудачу, в который раз.

Потом медленно — так поднимается столбик ртути в термометре — сжались ее кулаки. В глазах у нее потемнело. И она наконец встала на ноги, полная решимости.

Да, она боялась, боялась всего: остаться здесь, вернуться в Париж. Взяться за оружие, взяться за это расследование. Противостоять тем, кто полагает, что она уже ничего не стоит. Разочаровать тех, кому хочется в нее верить. Больше не полюбить, больше не быть любимой. Да, она боялась. Этот страх существовал в реальности, как черное чудище, что пряталось в ее тени. Вездесущее, притаившееся, оно питалось ее силой.

На обратном пути полил сильный дождь и не стихал до самого дома.

Когда мужчина во второй раз за вечер услышал, как его дом с удвоенной силой сотрясается под ударами, он дал себе слово навсегда усмирить новую соседку. Он открыл дверь, Ноэми выхватила оружие и приставила ствол прямо к его голове. Однако в ее голосе не было ожидаемой твердости. Она почти плакала:

— Ну, давай, бери свое ружье. Доставь мне удовольствие.

Вид этой женщины, промокшей до нитки и дрожавшей, как осенний листок, держащей палец на спусковом крючке и явно более перепуганной, чем он сам, подсказал ему, что лучше не двигаться. Но была в глазах этого незнакомца какая-то жестокость, едва сдерживаемая ненависть. Бросая виноватые и тревожные взгляды на хозяина, пес проковылял к Ноэми, не решаясь подойти поближе, пока она не схватила его за ошейник.

— Если пойдешь за мной, задумаешь хоть что-то, убью на месте.

Чем дольше Ноэми оставалась там, тем ощутимее тяжелело оружие в руках. С минуты на минуту ее мог охватить приступ паники. Тогда она принялась отступать, постепенно, шаг за шагом, пока не исчезла во тьме.

25

Первое, что увидела Ноэми, открыв глаза, была кривая собачья морда с мокрым носом. Пес устроился на кровати у нее в ногах. Она крепко растерла себе щеки и разобралась в случившемся: так после пьяной ночи обнаруживают в постели незнакомого любовника.

— Случалось, я просыпалась с кем и похуже, — заверила она пса.

В последний момент ей удалось увернуться от мокрого языка и ласково оттолкнуть собаку.

Сперва она решила назвать его Адриэлем, но быстро передумала, потому что не испытывала ни малейшего желания повторять это имя по сто раз на дню. Подметив абстрактный окрас пса, она решила назвать его Пикассо, пообещав себе потом подыскать что-нибудь получше. Таким образом, подсознательно она только что допустила возможность этого «потом».

Теперь она была ответственна за кого-то. Мельхиор подсказал бы, что это такой же естественный способ принять свою судьбу, как любой другой. А она бы по привычке не согласилась с его мнением.

Кончиком ноги она заставила пса слезть с постели.

— Надеюсь, ты достаточно насладился спальней, потому что это в последний раз. Собака не должна жить в доме, говаривал мой отец.

* * *

Буске и Милк уже поджидали ее на парковке комиссариата, их лица не предвещали ничего хорошего.

— Тревога? Новое дело? — принялась расспрашивать Ноэми.

— Да ничего по-настоящему серьезного. Жалоба на угрозу смерти и кража собаки. От вашего ближайшего соседа. Какая-то байка про яйца и зеркало заднего вида. Я не совсем разобрался, но, похоже, он как раз вас имеет в виду.

— Мсье Видаль, — уточнил Милк, — специалист по генеалогии, которому нет равных в наших краях. Бывший легионер. Дело могло бы плохо кончиться. Всем известно, что он не слишком нежен со своими животными, однако было бы хорошо, если бы вы не имели к этому никакого отношения.

Именно в этот миг Пикассо поднял голову на заднем сиденье «лендровера». Со свисающим набок языком и приоткрытой челюстью он составлял полную гармонию с Ноэми.

— Вот черт, — присвистнул Буске. — Капитан, что теперь прикажете делать?

— Для начала пригласите ветеринара, а там посмотрим. Я мчусь на вскрытие, мы и так уже опаздываем.

Ромен уселся за руль, начало пути в машине без опознавательных знаков полиции прошло в молчании. Молодой лейтенант размышлял над одними и теми же вопросами, Ноэми тоже предавалась раздумьям.

— У меня есть собака.

— Да, я слышал.

Автомобиль выехал из Деказвиля и по национальной трассе направился в сторону Монпелье.

— И все-таки разве оружие, которым вы угрожали соседу, не должно было находиться в специальном сейфе? — спросил Ромен.

— Не будьте придирчивы. Завтра я его туда уберу, обещаю вам. И мы по-прежнему опаздываем, — добавила она.

— Вам хочется мигалку и сирену? Это доставит вам удовольствие?

— Угу, вполне.

Стрелка спидометра зашкаливала, а Валант очень осторожно, несмотря на скорость, прокладывал себе путь между машинами.

— Вы как-то странно выглядите.

— Странно?

— Заинтересованной. Увлеченной. И настоящей…

— Выбирайте.

— Тогда увлеченной. И настоящей…

* * *

Институт судебно-медицинской экспертизы Монпелье, представляющий собой неотъемлемую часть университетской больницы, не обладал обветшалой прелестью одноименного парижского заведения с его постройкой из старых камней и омывающей его подножие Сеной. Это была просто отремонтированная в прошлом году гигантская больница с белыми фасадами и нескончаемыми коридорами, как почти во всех подобных учреждениях.

По сравнению с этими прозекторскими, что сияли чистотой, как операционные блоки, и были оснащены оборудованием по последнему слову техники, парижский морг был похож за выставку редкостей или кабинет деревенского лекаря.

На столе из высококачественной нержавеющей стали покоились обнаруженные накануне фрагменты детского скелета, уже отмытые от органических жидкостей, которые теперь находились в больших резервуарах для отходов с этикеткой «Биологически опасно». К изумлению Шастен, которая еще не видела подобного устройства, огромный экран на стене позволял наблюдать за вскрытием в реальном времени.

— Значит, это тоже можно проводить в режиме видеоконференции?

— Вы бы предпочли такой способ? — спросил Ромен.

— Это дает возможность избежать запахов, — входя в помещение и протягивая руку для приветствия, сообщил судмедэксперт. — Впрочем, по моему опыту, следователи, как святой Фома[577], любят увидеть все собственными глазами.

Этот корпулентный мужчина, раз и навсегда сказавший спорту «нет» и многажды «да» всему остальному, заинтересованно разглядывал Ноэми как новый случай из практики, стараясь понять происхождение каждого рубца. Она терпела, пока хватало сил.

— То, что вы ищете, находится на прозекторском столе, — уточнила она.

— Приношу свои извинения, капитан, — сказал он, возвращаясь к останкам.

Натянув перчатки и опустив защитную маску, он щелкнул пультом и запустил видеозапись вскрытия.

— Субъект, взятый на учет как Х. Костная зрелость не достигнута, так что я не могу установить пол. Между восемью и двенадцатью годами. Обнаружен в герметично завинченной и погруженной в воду пластмассовой бочке. Эта емкость изъята для снятия проб, после анализа мы узнаем, для чего она использовалась изначально. На уровне позвоночного столба я наблюдаю явный перелом вследствие жесткой деформации, как будто его попросту сложили вдвое. Для чего, по правде говоря, требуется много силы, голыми руками это почти невозможно. В любом случае причина смерти в этом.

— У вас есть какие-то соображения относительно датировки?

— При подобном состоянии трупа? Между многими годами и немалым количеством лет.

— А с еще меньшей точностью, если можно? — огорчилась Ноэми.

— Я судмедэксперт, а не гадалка.

— А что насчет ДНК?

— В моем распоряжении есть только остеобласт и губчатая костная ткань. Надеюсь, этого будет достаточно.

Он взялся за хирургический бур, выбрал из костей самую подходящую, на мгновение остановился и обернулся к Шастен.

— Огнестрельное ранение, — заявил он, словно только что нащупал кончиком языка нужное слово.

— Вы о ребенке или обо мне?

— Вы ведь и есть тот самый офицер из Парижа, верно? И уже в деле? Подумать только, а у меня ассистентка засела на больничный из-за банального насморка!

— Я бы поступила точно так же. Сопли страшно мешают.

26

Обнаружение трупа ребенка вызвало настоящее потрясение в регионе, и когда они прибыли в комиссариат, Пьер Валант уже беседовал там с майором Розом.

— Вот черт, мэр… — присвистнул Ромен на парковке.

— У него в коммуне происходят неожиданности, неудивительно, что ваш отец приехал справиться.

— Угу. Оставляю его вам. А себе чуть-чуть.

Ноэми присоединилась к начальству, не успев даже поздороваться. Не дав ей отдышаться, мэр засыпал ее вопросами:

— Известно, кто этот ребенок?

— Нет еще.

— Это убийство?

— Вероятно.

— В разгар переговоров с китайцами об инвестициях в «Mecanic Vallée» это катастрофа.

— Вы правы. Я отругаю семью, как только мы их идентифицируем.

— Приберегите свой сарказм для тех, кого это касается. Вам неведомо, какие усилия я вкладываю в Авалон. Вы же знаете этих китайцев, они такие суеверные. Недобрый знак — и вот уже сворачиваются, как ежи. Но этого следовало ожидать, о чем я говорил в муниципальном совете! Принимаем у себя всех без разбору, поэтому нечто подобное должно было случиться. С начала года у нас интегрировалось двадцать шесть сирийских семей, и когда я говорю «интегрировалось», я понимаю, что это значит. Наверняка это их дикие нравы. Вы намерены вести расследование в данном направлении?

— Не думаю, нет, — смягчилась Ноэми, вспомнив сцену из черно-белого фильма Джеймса Уэйла «Франкенштейн»[578], когда разъяренные сельчане преследуют творение ученого. — Мне бы хотелось прежде всего узнать, когда он умер, кто он, а уж потом приступать к карательным операциям. Но обещаю, что при малейшем подозрении я приберегу для вас вилы и факел.

Никто никогда не разговаривал с мэром подобным тоном, и Ромен наслаждался, наблюдая за отцом, остолбеневшим на пороге комиссариата с разинутым ртом, словно заурядный гражданин, которого обуяло чрезмерное любопытство. Принеся извинения Пьеру Валанту, майор Роз бросился за Ноэми и обнаружил всю бригаду на рабочем совещании в кабинете следователей. Тут он сделал попытку немного остудить пыл присутствующих:

— Ладно, я не скажу, что он целиком прав относительно сирийцев. Зато Сен-Шарль уже пишет передовицу об этом деле, и беспокойство мэра очень скоро затронет и деревни. Убийство ребенка — такого в наших краях еще не бывало.

Ноэми достаточно было склониться к Милку, чтобы он восполнил лакуны в ее знаниях.

— Сен-Шарль, его зовут Юго. Это журналист газеты наших шести коммун «Ла Депеш», — шепотом сообщил он. — И мне неловко возражать вам, майор, — добавил он, — но у нас было убийство ребенка, в двухтысячном году, во Флавене. Один тип из ревности убил семью своей бывшей. Там был ребеночек пяти недель от роду. Так он его живьем сжег.

— Об этом я и говорю, — ответил Роз. — Девятнадцать лет назад и в сорока километрах от нас. Нет, в этом нет смысла!

Буске выложил на стол тощую папку и подпихнул ее поближе к Шастен.

— Как было приказано, мы вернулись на пять лет назад. Два упоминания об исчезновении детей. Одна случайная смерть в амбаре, другой ребенок спустя неделю был найден целым и невредимым. Побег.

— А я говорю, что это призраки старой деревни, — уперся Милк.

— Ну вот, ты снова хочешь выставить нас идиотами, — отчитал его Буске.

— А что такого? У них же в Париже есть призрак Оперы.

— Да, но призраки — это те, что летают, накрывшись с головой простынями, и кричат: «Бу», а не болтаются по волнам в пластмассовых бочках.

Из их перепалки Ноэми запомнила лишь один четкий пункт:

— А что вы называете старой деревней?

— Авалон не всегда находился на этом месте, — заговорил Роз. — Двадцать пять лет назад, в девяносто четвертом году, чертеж гидроэлектростанции еще не был разработан в деталях. Предстояло перекрыть речку Сантинель и создать искусственное озеро, затопив долину. Ту самую, где располагался старый Авалон. Поэтому такая же деревня была построена в нескольких километрах оттуда; население было перемещено, и мы оставили наши постепенно уходящие под воду дома. А потом зажили, как прежде, сохранив старое название Авалон. Морально это было не тяжелее, чем переезд.

Ноэми с трудом удалось скрыть изумление:

— То есть вы хотите сказать, что прямо напротив моего дома существует подводный город?

— Ну да, то, что от него осталось. Вместе с легендами о нем. Стоит случиться необъяснимому пустяку, как мы вытаскиваем на поверхность призраков своих предков. Но ведь в нашем расследовании это мало что меняет, правда?

— Труп ребенка, которого никто до сих пор не ищет, и деревня, замершая во времени четверть века назад. Или труп был брошен в воду недавно, или же больше двадцати пяти лет назад. Так что вы не правы, это меняет все наше расследование.

И Ноэми решительно отправила Буске в архив:

— Подберите мне все дела пропавших без вести за последние тридцать лет. Пока зона поисков сохраняется в пределах наших шести коммун, позже, если будет надо, расширим ее.

— А сирийский след? — ввернул Милк.

— Приложите его к делу о фантомах, они подружатся.

Шастен вышла из кабинета, чтобы сделать доклад дежурному судье, но вскоре ее нагнал заместитель:

— А знаете, мальчишка не так уж не прав.

— Насчет сирийцев?

— Нет, насчет призраков. Если зайти так далеко, как вы просите, вы разбудите того, кто был темой разговоров доброй части моего детства.

— Я вас слушаю.

— Превращение одного Авалона в другой не было безоблачным. Во время перемещения пропало трое детей.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Прошло двадцать пять лет. Я не залезал так глубоко в свою память. Вы сами много происшествий помните из того, что случилось двадцать пять лет назад? В любом случае надо потихоньку разыграть эту карту, пока мы ни в чем не уверены.

— То, что вы рассказали, не выйдет за пределы комиссариата, если это вас беспокоит.

— Этого недостаточно. Мать Милка работает в магазине комиксов Деказвиля, она и распространяет все сплетни и пересуды. Если с утра что-то происходит, Милк в подробностях рассказывает ей в полдень за столом, и в два часа дня в курсе уже все. Поймите, что родные этих детей все еще живут в деревне. Представьте, какое землетрясение случится, если они прознают, что дело снова открыто. Особенно если станет известно, что оно поспешно переквалифицировано в похищение. Ни в коем случае нельзя подавать рапорт.

— Что за бардак! — взъярилась Ноэми. — Вы расскажете мне наконец всю эту историю, а, вашу мать?

Ромен уже попривык, так что его не смущали резкие выражения Шастен.

— Его звали Фортен. Он был сезонным рабочим и однажды утром почему-то сбежал, в самый разгар сбора урожая. Последнего перед затоплением. В тот же день внезапно пропали трое ребятишек. Разумеется, возможно, это и совпадение, но Фортен был хорошо знаком нашему брату-полицейскому. Бывший налетчик, освободившийся из заключения.

— Вооруженное нападение — и похищение людей. Это совсем другая песня.

— Людям на это плевать. Вам хотелось знать, какого призрака вы разбудите, я просто назвал его имя. Фортен.

— И никаких известий ни о детях, ни о Фортене?

— Никаких.

— О’кей. Не будем ничем пренебрегать. Останавливаемся на периоде в тридцать лет, и вы тащите мне это дело из архива. Незаметно передаете мне, а я вечерком спокойно его изучу.

— А приходите за ним сегодня вечером ко мне. Жена очень хотела бы с вами познакомиться. К тому же я приглашаю вас уже в третий раз.

— Она встревожена? Вы сказали ей, что моя внешность не опасна?

— Прошу вас, выпьем по стаканчику и разойдемся. Между коллегами ведь так принято? Зато потом она займется другими делами, а главное, прекратит расспрашивать об «этой загадочной мадам капитан Шастен из Парижа».

— Она так и говорит?

— Да. Не делая пауз между словами, как будто это ваше имя.

— Ну, если я могу спасти ваш брак… — сдалась Ноэми.

Она уже представляла, как позволит мадам Валант внимательно рассмотреть себя в лупу, чтобы умерить ее предполагаемую ревность, когда в кармане завибрировал телефон. Судмедэксперту было о чем сообщить.

— Несмотря на его опыт, — заявил он, — вы все же заставили побледнеть моего ассистента. Когда мы извлекли кости и пряди волос, ковыряться в этом органическом месиве стало сущим адом.

— И что вы там обнаружили, в этом аду?

— Только металлические предметы выдержали атаку желудочного сока и времени. Так что мы обнаружили…

Он зашелестел бумагами.

— …двадцать металлических колечек, наверняка обрамлявших дырочки для шнурков в обуви. Пряжку от ремня. Что-то вроде сплава, напоминающего зубную пломбу, и монетку в десять сантимов.

— Короче, ничего интересного.

— А что, если я скажу, что благодаря одному из предметов могу дать достаточно точную датировку?

Приняв вызов, Шастен замялась. Но ненадолго.

— Твою мать, десять су! Это ведь франки, верно?

— Браво! А я уж боялся разочароваться в вас. Да, это франки. А переход на евро произошел в две тысячи втором.

— Выходит, если ребенок не был нумизматом, он погиб не позже две тысячи первого года, то есть более восемнадцати лет назад. Это существенно сократит временной разброс поисков. Что-то еще?

— Отчет о пробах, взятых с бочки. Они содержали пропиленгликоль. Обычно его легко обнаружить у нас в организме: это пищевая добавка для молочных коров и овец.

Обменявшись информацией, Шастен и Валант бросились в подвал, где располагался архив. В длинном обшарпанном коридоре они миновали камеры временного содержания, фотолабораторию, где делались контрольные снимки задержанных, и гардеробные, чтобы оказаться наконец в помещении без окон. Там сидел Милк, окруженный стопками открытых дел и разбросанных вокруг листков отчетов, словно уже наступила осень.

— За тридцать лет пропало без вести четырнадцать человек. Номер один — несовершеннолетняя, спустя два дня обнаружена в Родезе у своего парня. Номер два был найден в Испании, номер три…

— Плевать на найденных, Милк. Нас интересуют незакрытые дела, в частности те, что начаты до введения евро. В кармане жертвы обнаружены старые сантимы.

— Старые? — удивился юный полицейский. — Так это, как минимум, пятидесятые годы прошлого века…

— Две тысячи второй, дурачок, — любезно поправила его Ноэми.

— Две тысячи второй год или четырнадцатый век — у меня в любом случае ничего нет. Ноль. За этот период не пропал ни один ребенок. В Авероне нет ни Эстель Музен[579], ни Марион Вагон[580] или Авроры Пенсон[581]. Единственный случай, который подходит по датам, — вот это дело.

Он с трудом приподнял стопку из многих томов, на корешках красным фломастером было написано «ФОРТЕН».

— Но я знаю, сейчас вы станете говорить, что тут нет ничего общего, потому что это похищение.

Ноэми и Ромен обменялись досадливыми взглядами. С соблюдением тайны они, скорее всего, промахнулись: мальчишка обладал достаточным нюхом и теперь шел по тому же следу, что и они.

— Полагаю, мы это прибережем и распространим в департаменте? — заключил Милк.

— Нет, будем заниматься тем, что имеем, по порядку. Такое расследование ведется по миллиметру. В деле Фортена брались пробы ДНК детей?

— Чтобы снова не промахнуться, скажу, что автоматизированный учет генетических данных[582] был запущен в девяносто восьмом году. У нас разрыв в четыре года, потому что похищение совершено в девяносто четвертом.

— Автоматическая картотека — да, — уточнил Ромен. — Но сравнения делались уже на пятнадцать лет раньше, особенно при пропавших без вести.

Милк, водя пальцем по строчкам, перелистал страницы толстенного дела и обнаружил ответ:

— Ты прав. Вот заключительный протокол анализа проб, взятых в ходе расследования. Фортен ночевал в одной из пристроек фермы Валантов, образец его ДНК найден во многих местах и тогда же зарегистрирован. Также имеются две пробы, взятые в спальнях каждого из трех пропавших детей. Один образец с зубной щетки, другой — с нижнего белья.

— Супер! Звоните в лабораторию и попросите сравнить ДНК ребенка Х из Института судебно-медицинской экспертизы в Монпелье с этими образцами, которые должны быть в их архиве. Просто сравнить, ответ нужен завтра. Лишь бы не было никаких затруднений, ведь это наш единственный след.

— Значит, за дело, да? Мы правда снова открываем это расследование? — спросил Милк.

— Главное, ты сейчас же закроешь пасть, — вмешался Ромен. — Я не хочу без повода распалять страсти в коммунах. Пока мы проверяем и снимаем вопросы. Тебе понятно?

— Ладно-ладно. Только не злись.

Возвращаясь на второй этаж, Ноэми прошла по тому же коридору и, минуя камеры временного содержания, услышала лай. Она заглянула внутрь и заметила Буске с миской воды в руке. Перед ним, в первой клетке, она увидела своего кривобокого и косорылого пса.

— Свяжитесь с Валантом, у него есть свежая информация по расследованию, — сообщила ему Шастен.

Буске подтолкнул миску к перепуганному псу, который свернулся клубком в углу клетки. Похоже, Пикассо знал, что в любом случае схлопочет, так что дичился и боялся любого действия человека, если оно отличалось от тычка или пинка. При виде Ноэми он наконец осмелился подойти к миске и жадно вылакал половину содержимого.

— Ветеринар был?

— Да. Час назад.

— Не замечаю большой разницы.

— Задняя лапа сломана уже давно. Кость срослась. Чтобы вылечить, пришлось бы снова ломать. Доктор говорит, слишком много труда ради пустяка, тем более что пес не страдает.

— А челюсть?

— То же самое, срослась, уже ничего не поделаешь. Теперь он навсегда останется с этой перекошенной челюстью, придется смириться, — развеселился Буске, но вдруг осознал свой промах. — Вот же черт, капитан, — огорчился он, — даже когда я не делаю это специально, все равно туплю…

И впервые за три месяца Шастен расхохоталась. Смех ее звучал так свободно, так приятно, что Ромен и Милк оторвались от архивов и высунулись в коридор — посмотреть, что случилось: они были удивлены больше, чем если бы она взвыла от боли.

Ноэми ушла, а они так и застыли с выпученными глазами.

— Чудо, — усмехнулся Ромен.

— А я знал, что она — человек, — встрял Милк.

27

Обычной веревкой Ноэми привязала пса к столбу опоясывающей дом Валантов крытой галереи, которая защищала деревянную террасу шириной в несколько метров. Гирлянда разноцветных фонариков, висящая на опорах галереи, как в кабачках на берегах Марны, дружески подмигивала в знак приветствия. Ноэми присела перед Пикассо на корточки.

— Сидеть на месте. Не гавкать. Не убегать, — приказала она, при каждой команде грозя пальцем и трепля его по холке.

Именно в таком положении строгой школьной учительницы застал ее открывший дверь Ромен.

— Если хотите, можете позвать его в дом.

— Нет, спасибо. Собаки не должны жить в доме.

— А если дождь?

— Отвалите, Валант. У меня никогда не было живности, так что я учусь на ходу.

— Кстати, у меня десятилетняя дочка, так что все эти выражения оставим за порогом, согласны?

— Буду изо всех сил стараться.

Придется продержаться всего полчасика, успокоила она себя.

Но едва Ноэми перешагнула порог, пьянящий аромат с любовью приготовленной еды буквально завлек ее в ловушку. Ловушка.

— Да, простите. Я, честное слово, хотел пропустить по стаканчику, а она превратила все это в ужин. Только сами скажите ей, что не останетесь.

Ноэми не успела даже рта раскрыть, как к дверям примчалась Амината, прижимая ладони к губам, словно встретила подругу детства.

— Загадочная мадам капитан Ноэми Шастен из Парижа! Как я рада тебя видеть, — сразу обратилась она к гостье на «ты».

Шастен попыталась расположить ее во вселенной. Сомали? Эфиопия? Гораздо проще оказалось найти место хозяйки на эстетической шкале. Амината обладала простой, совершенной и волнующей красотой; это была принцесса, ради которой можно умереть от любви или от ревности. И с кожей столь глубокого черного цвета, что Ноэми стал понятнее антагонизм между Роменом и отцом, не скрывавшим расистских взглядов. Появление этой африканки в сердце его сына наверняка стало для Пьера оскорблением и угрозой генетическому достоянию Валантов. Кстати, само достояние, безупречный результат союза пары, уже высунуло кончик носа из-за коленей матери.

— Познакомься, это Лили, и должна тебе сказать, она стала просто невыносимой, когда узнала, что встретится с тобой.

На протяжении всего ужина Ноэми едва отбивалась от вопросов о прошлых расследованиях. Самых сложных и самых чудовищных; рассказывая о них, ей приходилось мучительно подбирать слова, чтобы не наполнить кошмарами ночи девчушки, не спускавшей с нее глаз.

А главное, она вдруг осознала, что ни разу не заметила, чтобы Амината хоть на секунду задержала взгляд на рубцах или рассматривала ее лицо. Ей было абсолютно плевать на внешность Ноэми, можно было даже подумать, будто на пороге дома та мгновенно избавилась от всех шрамов.

Только сидящая справа от гостьи Лили украдкой косилась на нее — так, спрятавшись в норке, мышка следит за кошкой.

— Ты бы, детка, лучше рассмотрела все за один раз, но как следует, иначе твоя вилка промахнется мимо рта, — сказала Ноэми, с благожелательной полуулыбкой повернувшись к девочке.

Глаза Лили широко распахнулись, и она совершенно неожиданно потянулась пальцами к еще багровым шрамам. Не зная, чего ждать от гостьи, Амината с Роменом затаили дыхание.

— Если ты ко мне прикоснешься…

Ручка Лили замерла в воздухе.

— Если ты ко мне прикоснешься, то будешь первой.

Лили кончиками пальцев погладила шрамы Ноэми, а потом прихватила короткий вихор серебряной пряди.

— Ты красивая.

— Ты маленькая.

— Нет, ты красивая, — подтвердила Амината, нежно отводя руку дочери.

И взгляд Ноэми слегка затуманился.

Дьявольская ловушка.

* * *

На террасе Ромен поставил две чашки дымящегося кофе на служащий низким столиком поперечный спил дубового ствола.

— Вам удастся ее уложить? — с беспокойством спросила Ноэми.

— Она немного перевозбуждена, но история про Людоеда из Мальбуша все уладит.

— Тогда надо будет, чтобы ты и мне ее рассказал.

— Переходим на «ты»?

— Так что там, с этим людоедом? — Ноэми уклонилась от ответа.

— А, пардон. Людоед из Мальбуша. Это было в девятнадцатом веке, в черных горах Коса[583], в сотне километров отсюда.

Ромен протянул Ноэми чашку и придвинул жестяную коробку из-под печенья с кубиками сахара. Пикассо уселся у его ног, прикрыл глаза и казался спокойным. Судя по тому, как Валант излагал историю, можно было догадаться, что это любимая сказка Лили. Он не сочинял, он повторял текст, пересказанный тысячу раз.

— Один человек по имени Жан Грен, как говорят, почти великан, жил один-одинешенек в хижине с провалившейся крышей неподалеку от оврага Мальбуш. Он был охотником и одевался в шкуры убитых животных, так что случалось, трудно было понять, человек он или зверь. К несчастью для него, в тысяча восемьсот девяносто девятом году были похищены и съедены трое детишек, наверняка волком, ведь тогда в Авероне насчитывалось две тысячи этих хищников. Так вот, к несчастью для Жана Грена, этого оказалось достаточно, чтобы он прослыл Людоедом из Мальбуша — тем, кто пожирает детей, даже не жуя. Снарядили экспедицию, деревенские жители выследили, поймали Грена и заживо сожгли в раскаленной добела печи. Но кое-кто утверждает, будто спустя двадцать лет Людоеда видали на свадьбе его дочери. Легенды любят таинственность.

— Выходит, когда через столетие вновь были похищены трое детей, Жан Грен воплотился в Фортена и возродил легенду?

— Что-то вроде того.

— А Атлантида?

— Ты имеешь в виду старую деревню, затопленный Авалон? Это далеко не единственный случай и тем более не новая легенда. Для строительства гидроэлектростанций нужно преграждать реки плотинами, направлять силу воды, чтобы превращать в электроэнергию. А поскольку люди веками селятся на берегах, чтобы кормиться у водоемов, некоторые деревни попросту оказываются там, где будут затоплены. Эссертукс, Антиб, Сарран, Ле-Саль-сюр-Вердон, Драмон, Герледан, Сент-Мари-дю-Кессон… и это далеко не все.

Дом Ромена стоял на возвышенности, в конце извилистой дороги — как точка вопросительного знака. Перед глазами Ноэми и Ромена под защитой холмов простирались пять из шести коммун, за которые они были в ответе. Пять ярко светящихся в темноте островков человеческого жилья.

— Видишь, как здесь все спокойно? — спросил Валант. — Если когда-нибудь мы разберемся с этим делом, нам останется только поудобнее устроиться, чтобы наблюдать, как будет подниматься температура, пока не начнется пожар.

— Мы не отвечаем за побочные эффекты расследования.

— В больших городах, возможно, и так, потому что там у полиции нет лица. А вот в деревне — не уверен.

Ноэми бегло просмотрела дела, и теперь имена жертв непрестанно приходили ей на ум.

— Алекс Дорен, Сирил Кастеран и Эльза Сольнье. — Она неожиданно произнесла их вслух. — Ты знал этих детей?

— На шесть коммун было две школы. Значит, половина здешних тридцатилетних с ними общались. Но без фотографий из дела я бы не смог их вспомнить.

— Эльза Сольнье, случайно, не дочка той старой альпинистки, которую мы снимали с какой-то там горки?

— С Вольфовой горки, да. Но я не уверен, что дочка, скорее, Сольнье ее удочерили. Надо будет свериться с делом.

Появилась Амината с запыленной бутылкой без этикетки:

— Ну что, переходим к серьезным вещам?

Она тоже взглянула на освещенные деревни и, не спуская с них глаз, обратилась к Ноэми:

— Ромен сказал тебе, что мы собственники?

— Нет, мы об этом не говорили.

— Дом записан на нас двоих, — с гордостью продолжала Амината. — У меня есть свой кусочек Франции. Я не иностранка, с этим покончено.

И до краев наполнила три стакана напитком из безымянной бутылки.

28

Наутро по пути в комиссариат Ноэми получила эсэмэс от Ромена и попросила телефон прочесть текст вслух. Потрескивающий металлом голосовой помощник позволил ей не отрывать взгляда от дороги: «Войди через заднюю служебную дверь, потом объясню».

Она незаметно припарковалась, прошла через подвал по коридору отделения временного содержания, поднялась на первый этаж, успешно миновала кабинет майора Роза, через приоткрытую дверь заметив его стоящим перед Милком, который сидел, опустив глаза, словно провинившийся, а затем повстречалась с Буске и Валантом, поджидавшими ее на лестничной площадке возле широкого окна.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Но все к этому идет.

Ноэми выглянула в окно. На парковке собралось человек двадцать, разделившихся на две группы. Одни слонялись и курили, другие уставились в мобильники, еще кто-то просто смотрел на окна полиции.

— Представить их тебе?

Ноэми кивнула именно в тот миг, когда Буске удивился, что они на «ты». Впрочем, среди офицеров так заведено.

— Итак, слева клан Доренов. Они фермеры, крупные землевладельцы, их земли уступают только владениям моего отца. Вот Серж, отец пропавшего мальчика Алекса, и Брюно — младший в семье. Надо сказать, грязный тип.

— А поточнее?

— Список судимостей у этого Брюно длинней, чем моя рука. В юности он переходил из одной камеры комиссариата в другую. Кражи со взломом, наркота, драки, мелкое жульничество — говорю тебе, в самом деле грязный тип.

— Принято. Продолжай.

— Справа клан Кастеранов, родители маленького Сирила. Отец был смотрителем старого авалонского кладбища, мать — сиделка, оба на пенсии. Очевидно, семьи услышали о запросе на сравнение ДНК своих мальчиков с образцами, взятыми с обнаруженного тела.

— Утечка идет от Милка?

— Даже не знаю, можем ли мы на него сердиться. Его мамаша опасный детектор лжи и тайн. Вероятно, что-то унюхав, она надавила и терзала его до тех пор, пока он не проговорился. Теперь Роз отчитывает его у себя кабинете.

— Одной семьи не хватает, — заметила Ноэми. — Родных Эльзы.

— Вот если бы мадам Сольнье нашла дорогу к комиссариату, не оказавшись вместо этого на Вольфовой горке или посреди озера… — сказал Ромен. — Да и в любом случае сама-то она убеждена, что живет с Эльзой. Она целыми днями просиживает возле окна, поджидая девочку из школы. У нас тут Дорены и Кастераны, и уж ты мне поверь, этого вполне достаточно.

— Они что, так и будут там стоять?

— Полагаю, чтобы они уехали, будет достаточно звонка из лаборатории.

— Тогда мы должны ускорить события, — сделала вывод Ноэми.

* * *

При наличии всех образцов сравнение ДНК делается в считаные минуты, так что лаборатория сдержала свое обещание. Результаты ожидали Шастен на другом конце провода.

— Ответ положительный, — сообщил лаборант.

— И кто это?

— Дорен. Алекс. Это продвигает ваше расследование?

— Полагаю, да, как все положительные результаты. Вышлете мне ваш отчет по электронке?

Ноэми вернулась к своей группе, в полном составе выстроившейся возле окна.

— Клянусь вам, я вообще не собирался говорить о сравнениях ДНК из дела Фортена. Но вы же знаете мою мать, она кого угодно заставит сознаться! — воскликнул Милк.

— Не важно, когда они узнали, вчера или сегодня утром, главное — результат, — успокоила его Шастен. — Ты всего лишь избавил нас от визита к ним домой.

— Это ведь один из пропавших, верно? — спросил Ромен.

— Да, это маленький Дорен. Алекс, сын фермера.

— Вот черт… И что будем делать?

— Что всегда делают — сообщать о кончине. Коротко и четко.

Увидев унылые физиономии подчиненных, Ноэми поняла, что объявлять плохую новость придется ей. На долю Шастен выпало взорвать спокойствие семейства, растоптать его жизнь. Поэтому она позволила себе чашку кофе, таким образом отсрочив на десять минут крики и слезы. Когда-то, много лет назад, она познакомилась с одним фликом, который подарил ей простую фразу: «Это не твоя семья, значит, не твоя беда». К сожалению, реальность обычно не столь проста, как поговорка. К тому же Ноэми всегда вела расследование, как играют в шахматы: с опережением на один-два хода, так что если Фортен, Людоед из Мальбуша, в самом деле похитил троих детей, то один из них не мог очутиться под водами старого Авалона. А раз он там оказался, возможно, где-то на дне вот уже двадцать пять долгих лет терпеливо ждут двое других.

Когда Шастен появилась на крыльце комиссариата, собравшиеся мгновенно смолкли. Ноэми абсолютно точно знала, о чем сейчас мысленно молится каждый из них: только бы это не оказался никто из наших, или: лишь бы это был кто-то другой.

Обе семьи восстановили свою жизнь на развалинах драмы, а какое решение они могли бы принять, если бы у них был выбор? Естественно, они предпочли поверить в то, что детей похитил Фортен. Только этим они и дышали. С трудом, подыхая или задыхаясь, но все же дышали. Теперь же новые вопросы в буквальном смысле всплывали на поверхность, и на них не было никакого ответа.

— Я капитан Шастен, руководитель следственной бригады, — сильным и уверенным голосом обратилась она к собравшимся. — В целях нормального хода расследования я попрошу вас разойтись и возвратиться по домам. Всех, кроме мсье Дорена.

Вердикт, точно пуля в полете, чуть не задел одну семью и поразил другую в самое сердце. Кастеран едва успел поймать потерявшую сознание жену, в то время как Дорен мгновение стоически держался, пока не разразился слезами, когда младший сын Брюно упал в его объятия.

Ноэми обернулась и обнаружила своих спрятавшихся в дверях смельчаков.

— Валант, ты мне проведешь краткий допрос Сержа Дорена. Под протокол сообщишь ему об обнаружении тела и отпустишь с самой общей информацией, пообещав, что мы будем держать его в курсе дела. Члены семьи и родственники только мешают, их следует успокоить, постаравшись сказать как можно меньше.

— Ладно, Ноэми.

Услышав свое имя целиком, Шастен поморщилась. Ей вспомнилось, как, уходя из госпиталя, она оторвала от дорожной сумки наклейку со своими данными, и теперь имя «Ноэми» сократилось.

— Капитан. Или Шастен. Или Но. Не Ноэми, пожалуйста.

* * *

В телефонном разговоре с прокурором Родеза Шастен сообщила о возможных последствиях дела, которое в любом случае становилось очень важным для комиссариата.

— Вы знаете, капитан, почему нет группы полиции, которая занималась бы только нераскрытыми делами?

Поскольку Шастен молчала, прокурор ответил на свой вопрос сам:

— Просто-напросто потому, что доля раскрытия таких дел почти равна нулю и подобные расследования растягиваются на неопределенное время. Висяк «остывает»[584] по понятной причине. Если дело не раскрыто, значит другие уже обломали на нем зубы. Снова взяться за него — если только не мнить себя самым крутым полицейским в мире — все равно что искать черную кошку в темной комнате. Вы мало что там обнаружите. Достаточно сказать, что все службы, которым я предложил заняться этим делом, сослались на самые веские причины, чтобы не браться за него.

— Вы могли бы заставить, отдать приказ.

— Чтобы они схалтурили и все провалили? Я не уверен в эффективности расследования. Вам придется снова выслушать все семьи, затронутые трагедией, погрузиться в их воспоминания. Думаю, что следствие пойдет успешнее, если его будут вести знакомые полицейские, которые знают всю историю.

Ноэми поплотнее устроилась в кресле. Она была уверена, что ее идея заставит прокурора подскочить до потолка.

— Вы понимаете, здесь все уже свыклись с мыслью о том, что трое детей похищены неким Фортеном. Значит, они должны быть далеко от Авалона. Обнаружение тела одной из жертв в водах озера наводит на мысль, что двое других тоже тут.

— Вы меня беспокоите, капитан.

— Почему? У вас есть другие идеи, кроме осушения озера?

— Вы шутите? — Ее предложение шокировало прокурора, он уже предвидел, как массмедиа станут смаковать подробности невероятного расследования.

— Не станем же мы нырять с маской и трубкой.

Ухватившись за идею, прокурор тотчас нашел решение на замену:

— Нет; разумеется, нет. Но я разрешаю вам привлечь бригаду речной полиции Парижа. Они обладают соответствующими полномочиями и бороздят Францию в связи со всеми делами, требующими их компетенции. Я уверен, что они не знают об Авалоне. Закажите им исследование при помощи гидролокатора. Потом, если ваша гипотеза окажется справедливой, рассмотрим необходимость более значительных работ.

Услышав такое неожиданное решение, Ноэми онемела. Даже когда прокурор положил конец разговору, она так и не нашлась что ответить.

29

Часы еще не пробили полдень, а в шести коммунах уже говорили только об Алексе Дорене. Следовало действовать как можно скорее, то есть сосредоточиться на самом главном. Прежде всего, надо было узнать абсолютно все о старом деле. Шастен один за другим запихала все тома следствия в служебный ксерокс, который то и дело грозил то зажевать бумагу, то вот-вот взорваться, и сделала по четыре копии каждого документа. Роз, Буске, Милк и Валант должны были знать дело так же хорошо, как содержимое своих карманов.

Она отправила запрос в речную полицию Парижа, спустя сорок минут пришел положительный ответ. Уверенный голос лейтенанта Массе по телефону пообещал, что его группа будет на месте через двадцать четыре часа. На всякий случай он попросил произнести по буквам название «Авалон», которое слышал впервые в жизни.

Затем Ноэми забралась в свой «лендровер», чтобы спокойно еще раз все проверить. Камин, собака, кофе и полная сосредоточенность.

Едва дверца открылась, Пикассо выскочил из автомобиля. Он сделал шаг, потянул носом, на миг замер и, прижав хвост и уши, поспешно спрятался под машиной и съежился там, как будто хотел вообще исчезнуть.

Перед застекленной стеной, с грозным видом засунув руки в карманы, их поджидал Видаль, бывший легионер, а ныне сосед Ноэми. Она подумала о своем оружии, спрятанном в платяном шкафу под свитерами в спальне. Откинув полу пальто, она приложила ладонь к бедру, как если бы в кармане был пистолет. В ответ в знак мирных намерений Видаль показал ей раскрытые ладони:

— Вы собираетесь возвращать мою собаку?

Главное, чтобы не задрожал голос. Возможно, короткие фразы позволят сбить его с толку:

— Этого не предвидится.

— Тогда я возьму другую.

— Чтобы тоже бить ее? Что у вас за проклятая проблема?

— Я был воспитан как легионер. Я воспитал жену как легионера. Какого черта мне изменять своим правилам ради шавки?

— Понятия не имею. Да мне и плевать. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не всадила вам пулю в задницу.

Видаль посмотрел на эту изувеченную женщину, такую отважную и вместе с тем перепуганную. Со времен военной службы он умел сразу отличить солдата, даже если тот был совершенно раздавлен. И он пошел на попятную.

— Я еще вернусь, — на всякий случай припугнул Видаль. — Я не нападаю на безоружных.

Тогда Ноэми убрала ладонь с бедра и провожала его взглядом, пока тот спокойно углублялся в лес. Сердце ее бешено колотилось.

— Пикассо, ко мне! — скомандовала она.

* * *

Ноэми расшила и разделила все тома расследования, чтобы иметь под рукой сотню основных протоколов и относящихся к ним фотоснимков; теперь бумаги были разложены на полу в удобном ей порядке, который, скорее, напоминал беспорядок.

В течение долгих часов она читала, делала пометы и записи, иногда просто просматривала листы этого следственного дела двадцатипятилетней давности, невольно расставляя красные флажки в нужных местах.

Хотя глаза уже слипались от усталости, Ноэми не пропустила сеанса связи с Мельхиором. Она ввела его в курс своего личного состояния, а поскольку оно всегда самыми сложными нитями было сплетено с работой, в беседе сразу всплыло дело о пропавших в Авалоне. Вместе с сомнениями и страхами Ноэми.

— И все-таки удивительно, что вы настолько не в себе, — заметил психиатр.

— Полегче, док, у меня был очень тяжелый день, — предупредила она.

— Допустим, и все же. Вам не кажется, что вы участвуете в игре, затеянной именно ради вас? Невредимая половина лица — для чарующей деревни, вторая половина, искалеченная, — для затопленной деревни, пробуждающей чудовищные воспоминания. Все наоборот, как на фотонегативе, как на диапозитивах того времени. Это расследование все больше и больше становится похожим на вас. Осмелюсь даже сказать, что оно стало спасительным для вас в настолько разных сферах, что странно этого не замечать.

— Не стоит меня недооценивать, док. Я ровно это и вижу, и, похоже, именно это меня пугает. Что эта деревня, что я — у нас одинаковые шрамы.

— И что вы теперь собираетесь делать? Опять бежать? Спрятаться? Или снова стать тем исключительным полицейским, каким были всегда?

— Льстец… Я уверена, вы говорите так всем полицейским, которым снесло половину физиономии и которые затаились где-то во французской глубинке со старым черно-белым расследованием. В любом случае слишком поздно, я редко даю задний ход, особенно теперь, когда уже по уши увязла.

— Молодец, — завершил сеанс Мельхиор.

30

Кофеварка наполнена, круассаны на столе, а часы в кабинете показывают 8:30. После звонка Мельхиору Ноэми под удивленным взглядом Пикассо, который даже начал ее копировать, свернулась калачиком. И тогда она решила завершить ночь на рабочем месте. Когда рассвет потихоньку начал будить деревню, плоды ее бессонницы уже красовались на четырех стенах кабинета, сплошь покрытых копиями допросов, опознаний и фотоснимков из архивного дела.

Когда бригада наконец была в сборе и все, как в музее, осмотрели собственный кабинет, украшенный результатами давнего расследования, Ноэми объявила о полном пересмотре дела. Трое ее подчиненных смирно уселись за стол, не решаясь прикоснуться к выпечке.

— Двадцать пять лет назад, — начала она, — Авалон исчез под водой из-за строительства гидроэлектростанции. Появилась надежда на рабочие места для каждого на стройке, была создана программа переселения и строительства такой же деревни. Все руководство работами, от постройки до эксплуатации объекта, взяла на себя компания «Global Water Energy». И вот во время этой кутерьмы пропало трое детей. Сирил Кастеран, Эльза Сольнье и недавно нами обнаруженный Алекс Дорен. В их похищении был ошибочно обвинен некий Фортен, сезонный рабочий, занятый в аграрном хозяйстве мсье Пьера Валанта, нашего дражайшего мэра.

— Он владел одной третью угодий тогдашнего Авалона, так что имел один шанс из трех нанять этого работника, — встал на защиту отца Ромен. — Это где угодно могло случиться.

— Никто не собирается заковать его в наручники, — успокоила заместителя Шастен. — Мы всего лишь воскрешаем в памяти факты. Итак, продолжим. Именно в день тройного исчезновения пропадает и Фортен, а Валант обнаруживает, что у него украден один из пикапов. Зарегистрированный «форд-транзит»…

Ноэми пошарила по стене взглядом в поисках остальных сведений, но безуспешно, поскольку пазл еще не уложился полностью в ее памяти…

— Плевать, что зарегистрированный, ведь через несколько дней полностью обуглившийся пикап был обнаружен во дворе заброшенного зернохранилища в трехстах километрах отсюда. Я опускаю облавы, вертолетное патрулирование региона, использование собак-ищеек, четыре с лишним сотни допросов и тысячи донесений самодеятельных детективов, которые якобы видели детей: кто в Париже, кто в Реюньоне, кто в киношке. В конце концов, благодаря славному прошлому налетчика, Фортена стали считать признанным виновным, а пропажу детей переквалифицировали в похищение.

— Факт обнаружения одного из трех тел не доказывает того, что Фортен не похитил двоих остальных, — заметил Буске. — Всем хотелось бы, чтобы дети оказались похищены, но они могли быть убиты здесь, все трое. И все тем же Фортеном.

— Верно. И мы ничего об этом не узнаем, пока не увидим своими глазами. Вот почему, вместо того чтобы спускать озеро, мы вызвали из Парижа бригаду речной полиции.

— Ну, это вы круто.

— Поверьте мне, если бы мальчик был найден рядом с горой, я бы попросила, чтобы ее просверлили, как головку сыра грюйер.

Затем она обратилась к мальчишке-полицейскому, который следил за всем происходящим, точно зритель перед экраном телика:

— Милк, расскажешь мне об этих трех семьях?

— Конечно, — загорелся молодой человек, — я уже вчера расспросил маму.

— Оставь ты в покое маму, — грубо осадил его Буске, — тут дело серьезное. Если хочешь, пусть она пройдет конкурс в полицию, но прекрати впутывать ее в наше расследование.

Молодой флик покраснел, Буске дружески взъерошил ему волосы. Так обстановка разрядилась, чашки наполнились кофе, а от круассанов остались одни крошки. С набитым ртом Милк продолжил:

— Кастераны. Как вы знаете, отец семейства, Андре, был смотрителем старого авалонского кладбища, а его жена Жюльетта — сиделкой. Теперь оба на пенсии, хотя некоторые до сих пор не хотят менять сиделку и время от времени вызывают мадам Кастеран. Жюльетта Кастеран никогда не переставала верить в возвращение Сирила. Ей говорили, что его похитили, а она всегда отвечала: он просто сбежал из дому. Она записалась в Ассоциацию родителей детей, ставших жертвами[585], и регулярно звонит туда. Во всяком случае, она никогда не теряла надежды, потому что убеждена, что ее сын где-то далеко, что он жив.

— Однажды я заходил к ним в связи с ограблением, — добавил Ромен. — У них там обоев почти не видать, все стены увешаны фотографиями Сирила. Их надежда еще горше, чем скорбь, которая заполняет собой все, не оставляя места ни для чего другого.

— Самые нудные — это как раз родители, что еще надеются, — вздохнула Ноэми, — не хочу никого обидеть. Бесконечные телефонные звонки в Ассоциацию, разговоры с собеседниками, которые даже не притворяются, что верят им. Мне кажется, работать с ними сложнее всего.

Милк перелистал несколько страниц своего забавного блокнота, обложку которого украшал герб Гарри Поттера.

— Семья Сольнье. Представлять вам мадам Сольнье я не стану — вы однажды спасли старушку во время очередного восхождения на Вольфову горку. Муж и жена Сольнье не могли иметь детей и в восемьдесят седьмом году взяли приемного ребенка. Органы опеки доверили им трехлетнюю Эльзу, вскоре судья дал согласие на удочерение. Через несколько лет супруг ненароком упал с лестницы и скончался, оставив мадам Сольнье вдовой. И та целиком посвятила себя воспитанию Эльзы. После того, что у нас считают похищением, она быстро превратилась в эту старушку в домашнем халате, которую постоянно приходится искать то там то сям. Ее сознание замерло в девяносто четвертом году, с тех пор она не замечает ничего нового. Если Жюльетта Кастеран думает, что ее мальчик живет новой жизнью где-то в другом месте, то Сольнье, наоборот, убеждена, что Эльза никогда и не покидала деревню.

Этот с виду беспечный мальчишка явно обладал полезной полицейской жилкой и продуктивной склонностью к обобщениям.

— Ну и наконец, клан Доренов. Второй крупный землевладелец Авалона. Теперь не осталось никого, кроме отца, Сержа, и младшего сына, Брюно. Мать, Жанна Дорен, покончила с собой после исчезновения Алекса.

— Каким способом?

— Повесилась в сарае, среди коров и лошадей. С тех пор Дорены никогда больше не говорили про Алекса. И про нее. Они замкнулись и сожгли мосты, перестав общаться с большей частью обитателей деревни.

— Хорошо. Поблагодари мамочку, — поддразнила его Ноэми.

Совещание прервал Роз, с заинтригованным видом просунув голову в дверь:

— Там на нашем паркинге пытается найти себе местечко какая-то лодка.

31

В мэрии Авалона неистовствовал Пьер Валант. Он так скомкал дневную газету, что пришлось купить новую. Его негодование легко объяснял заголовок передовицы. И разумеется, подписана она была местным корреспондентом Юго Сен-Шарлем.

ПРОКЛЯТИЕ АВАЛОНА

Кто еще помнит старый Авалон, тот, что был специально затоплен? Умирающая деревня, которая бессильно взирала на конец своей эпохи, подобно старичку на скамейке, следящему, как утекает жизнь у него сквозь пальцы. Исход молодежи, объявленное обнищание и железные жалюзи на лавках, что закрывались одни за другими. Местная школа сражалась за то, чтобы оставаться открытой ради двух десятков учеников, смешавшихся в одном классе. Ни детей, ни будущего — последствия очевидны. Порой, бывает, начинают с чистого листа, чтобы наново сделать лучше. Но в Авалоне мы увидели, как вся деревня ушла под воду в надежде на возрождение. Компания «Global Water Energy» долго выбирала между тремя возможными площадками и в конце концов, благодаря решительности Пьера Валанта — молодого мэра, в то время тридцатилетнего, воодушевленного получением первого мандата, остановилась на деревне Авалон. Работы продлились три года, и вот, когда стройка подходила к концу, пропали трое детей. Сирил, Алекс и Эльза. И вместо того чтобы идти вперед, время замерло, сгустилось вокруг этой трагедии. Первое проклятие.

Хотя строительство гидроэлектростанции предоставило много рабочих мест и вдохнуло в Авалон новую жизнь, после окончания работ для эксплуатации сооружения оказалось достаточно всего около сотни человек, и деревня снова очутилась на грани «оцепенения», как любит выражаться наш дорогой мэр.

И вот через двадцать пять лет, перед объявлением о том, что китайцы привлекут миллиардные инвестиции в «Mecanic Vallée», на деревню обрушивается второе проклятие. Второе или то же самое? Ибо на поверхность в буквальном смысле слова всплывает тело маленького Алекса Дорена, воскрешая воспоминания, считавшиеся глубоко погребенными.

Сложное расследование поручается капитану Шастен, которую недавно перевели к нам из легендарного дома 36 в Париже. Именно на ее плечи возлагается тяжелая задача раскрыть то, что произошло здесь четверть века назад.

Призраки Эльзы и Сирила отныне присутствуют во всех разговорах, как если бы Авалону отказано в праве на покой.

— Все в порядке, господин мэр? — рискнул оторвать шефа от чтения его помощник.

— Вы что, издеваетесь надо мной? Нет, все не в порядке! Происшествию, случившемуся в восьмидесятые годы прошлого века, посвящены три статьи и репортаж. В наше время, с его социальными сетями и непрерывными каналами информации, это превратилось в национальную забаву. СМИ растреплют это дело до последней нитки, будут склонять его в тысячах статеек, пока что-то худшее не отвлечет их от нас.

Газета была отправлена в мусорную корзину, но мэр промахнулся.

— Позовите ко мне майора Роза. Мне бы хотелось раньше газетчиков узнавать, что происходит в моих коммунах. Если я, конечно, не слишком многого требую.

* * *

Ноэми отправилась на паркинг и прошла вдоль новехонького белого внедорожника «форд-рейнджер» с надписью «Национальная полиция — Речная бригада». К нему был прикреплен автомобильный прицеп с черной пятиметровой надувной лодкой, с которой кто-то как раз стащил защитный чехол, и обнажилось имя, которым этот «зодиак» был крещен. На черном пластике серебряными заглавными буквами было выведено: «Арес».

С подножки автомобиля спрыгнул незнакомый мужчина. Коренастый, с задубевшей под солнцем кожей и руками человека, который ходит по ярмаркам с медведем. Когда они здоровались, ладонь Ноэми буквально потонула в его лапище.

— Капитан Массе?

— Нет, я его помощник. Капрал Лансон.

Тут Ноэми взглянула на того, кто теперь взобрался на надувную лодку и проверял какое-то снаряжение, даже название которого было ей неведомо.

— Тоже нет, — перехватил ее взгляд Лансон. — Это специалист по гидролокации. Отвечает за сонар. Кстати, вы так и зовите его: Сонар. Так будет проще. А вообще-то, он лейтенант Радивоевич, да вы с этой его фамилией только язык сломаете.

Взобравшись наверх, Сонар поднял ладонь в знак приветствия, которое потом превратилось в оскорбительно выставленный в адрес Лансона средний палец.

— А Массе? — поинтересовалась Ноэми.

— Он уже на озере. Принюхивается. Обвыкается. Это такая же полицейская операция, как любая другая. Следует познакомиться с местностью, прежде чем действовать. Кстати, вы забронировали нам гостиницу?

— Да, в нескольких километрах отсюда. Отель «Парк» в Крансаке. Ваши ключи у администратора. Я здесь всего месяц, с регионом пока не знакома, но вам там наверняка будет хорошо.

Сонар с ловкостью кузнечика, которого он напоминал долговязыми конечностями, одним прыжком оказался рядом с ними. Кузнечик в круглых профессорских очочках.

— Говорят, под водой есть деревня? — нетерпеливо поинтересовался он.

— Так точно. Для вас это будет премьера?

— Это станет премьерой для многого, — заверил он. — Нам потребуется карта старой деревни, чтобы облегчить поиски. А также размер, форма и материал бочки, в которой был обнаружен мальчик.

— Мы пока в начале расследования, — уточнила Шастен, — и ничто не дает нам уверенности в том, что двое других детей тоже на дне озера или хотя бы в аналогичных емкостях.

— А было бы лучше, — продолжал Сонар. — Потому что, если ваши ребятишки двадцать пять лет лежали в воде без защиты, мы ничего не сможем выудить. Даже если они в состоянии скелетов, пористость костей помешает волнам отразиться, и мой гидролокатор их не засечет.

Закончив расчехлять агрегат, он достал с кормы судна два ярко-желтых чемоданчика. Один — узкий, как футляр для винтовки, а другой — широкий и высокий, как ящик для боеприпасов.

— Во второй половине дня я передам в гостиницу все данные, которые могут вам пригодиться. Вы будете готовы начать погружаться завтра с утра? — спросила Ноэми.

— Да. Если гидролокатор что-нибудь обнаружит. Затем, в зависимости от степени опасности, у нас будет выбор между двумя водолазами: человеком и роботом. Человек — это капитан Массе, он же принимает решение.

* * *

Дедок в лодке согласился ненадолго расстаться со своими крючками и удочками и выплыть на середину озера по просьбе этого молодого человека с неприятным парижским выговором. На парне был гидрокостюм с утеплением и нашивкой «полиция», который должен предохранять даже от температур морских глубин, потому что на глубине сорок метров могло быть всего плюс четыре градуса. Между ногами он зажимал эластичный рюкзак, раздутый, как автомобильная покрышка, с виду тяжелый и набитый до отказа. Он смотрел в темную воду, будто читал книгу, каждое волнообразное движение или рябь что-то значили.

— Здесь будет отлично, — решил незнакомец.

— Не больно-то мудрёно, — в свою очередь порешил дедок.

Пассажир проверил нож, укрепленный на лодыжке, надел водолазную маску, затем рюкзак: сперва на одно плечо, потом на другое, проверил лямки и без предупреждения опрокинулся спиной из лодки. Самое суровое — это вход в воду, в новую стихию, переход из воздуха в жидкость. Все остальное — всего лишь танец. Замедленные плотностью движения, невесомость полета в воде. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не весить — чем не мечта об абсолютной свободе! Тяжесть рюкзака потянула его ко дну. Он выпрямил ноги, скрестил руки на груди и потихоньку отдался плавному движению, головой вперед, ни в коем случае не стремясь увеличить скорость. Если максимально сосредоточиться, он мог даже слышать отдающийся во всем теле звук биения своего сердца. Гипнотизирующий ритм собственного пульса сопровождал его до того мига, когда он ощутил под пальцами смешанную с песком землю. Он взглянул на глубиномер на запястье и запомнил показания. Затем открыл рюкзак и по одному достал оттуда шесть больших камней.

Воды озера вокруг лодки были неподвижны. Затем на поверхности лопнули несколько пузырьков, возвестивших о подводной активности. Массе всплыл после долгой задержки дыхания, и дедок наконец выдохнул.

— Я опасался, как бы деревенские призраки вас не утащили, — приветствовал он водолаза, протянув ему руку.

— Я здесь как раз ради них.

И Массе уже знал, где их искать. Ровно на глубине тридцать шесть метров. Он-то надеялся, что поменьше. С такими глубинами все усложняется.

* * *

Прибыв в гостиницу «Парк», капитан Юго Массе обнаружил Лансона и Сонара на залитой солнцем террасе ресторана. На столике была разложена карта старой деревни, а по углам стояли три запотевшие пивные бутылки, чтобы карту не унесло ветерком. В загоне прямо напротив них, поднимая облака красной сухой пыли, брыкались молодые лошадки.

— Тридцать шесть метров, — сообщил Массе.

— С задержкой дыхания можно совершить прямое всплытие, но с баллонами это невозможно. Придется соблюдать режим декомпрессии, чтобы избежать серьезных инцидентов.

— Они и не предполагаются, — пошел ва-банк Юго.

— Они никогда не предполагаются.

Массе откупорил пиво и чокнулся с товарищами.

— За Амандину, — с ноткой грусти произнес он.

— За Амандину, — повторили двое других.

Они молча помолились. Хотя, может, это просто был момент сосредоточенности. А затем принялись за работу.

— Вся деревня с наших ласт глаз не сводит, — продолжал Лансон. — Шастен, капитан следственной бригады, просит, если можно, начать с семи утра, чтобы избежать наплыва публики.

— Вполне разумно. Сонар, ты в курсе, что ищешь?

— Ага, — кивнул тот, вынимая из папки фотографию, сделанную после обнаружения тела. — Бочку вроде этой. Или две.

Массе не торопясь рассматривал объект.

— Отлично. А вообще, как она тебе? — в конце концов лукаво поинтересовался он.

— Шастен?

Сонар и Лансон странно переглянулись.

— Это как посмотреть.

— Что значит, как посмотреть? Я задал простой вопрос: хорошенькая или нет.

— Вот то-то и оно, что непростой, — смущенно возразил Сонар. — Как посмотреть. Лучше не скажешь.

32

На сей раз Милк был ни при чем. Похоже, все жители деревни провели ночь под открытым небом на берегу озера, чтобы не пропустить ни малейшей подробности работы речной полиции. И если бы только они! Вскарабкавшись с фотоаппаратом на плече на камень, торчавший на опушке леса, Юго Сен-Шарль деловито описывал на диктофон каждое движение полицейских. Стоящая за ним камера местного канала «Франс-3» тоже освещала событие.

Лансон дал задний ход, и колеса прицепа вошли в озеро. Лодка была отвязана и поставлена на воду в ту минуту, когда на место прибыли Ноэми и Ромен. Увидев многочисленную публику, Шастен испытала неприятное ощущение, будто опоздала на собственный праздник. Ромен Валант припарковал машину и встретился взглядом с отцом, занимавшим самое удобное место и пребывающим в тихом бешенстве от такой активности в своей обычно спокойной коммуне.

Хотя Сонар засек, что она появилась, он не бросился навстречу Шастен, а только кивнул ей в сторону офицера, единственного из команды, с кем она еще не была знакома. Массе уже стоял в воде и смотрел на озеро, будто с почтением бросал ему вызов. Когда он наконец оглянулся, Ноэми сразу поняла, что продолжение расследования обещает быть невероятно сложным. Она машинально повернула голову на треть вправо. Массе заметил ее и уверенной походкой двинулся навстречу. Метр за метром, Ноэми все отворачивалась и отворачивалась, и когда он оказался рядом, она его будто не видела.

— Привет. Я Юго Массе, — представился он. — Мы с вами говорили по телефону.

Мгновенное волнение, которое она испытала, насторожило ее. Не желание и, уж разумеется, не влияние момента. Массе был невероятно хорош собой, от этого ей стало больно, как никогда, и Ноэми устыдилась своей внешности. Она ощутила недовольство собой, смущение, неуверенность в себе — и вместе с тем словно бы ожог и восторг. Но главное — стыд.

— Капитан Шастен, — ответила она с теплотой, какой мог бы обладать голос из GPS.

Если капитан Массе сразу и не понял ситуации, то все же он обладал достаточной чувствительностью и догадался, что его взгляд, задержавшийся на лице молодой женщины, должен был обжечь ее и что эта странно ведущая себя особа желает только одного: чтобы он поскорее исчез с глаз долой. Еще не вполне решившись, сомневаясь, стоит ли уйти или все же обсудить, как положено, предстоящий ход операции, он остался на несколько секунд. Тогда Ноэми предпочла упростить дело и послать подальше бесполезные ужимки принцессы. Она резко повернулась и посмотрела прямо в глаза Юго.

— Ну как? Ты приступаешь или тебе нужен спасательный круг? — без смущения обратилась она к нему на «ты». — Тебе надо отыскать двоих ребятишек, и, по последним сведениям, они не на суше.

— Приступаю, приступаю, — ответил он, смутившись от такого напора. — Но мы бы предпочли, чтобы ты находилась на судне. Если с нами будет офицер, который сориентирует нас и еще что-то расскажет о деле, это даст нам возможность выиграть время.

— Разумеется, — согласилась Ноэми. — Это верно.

Она обратилась к Ромену:

— Валант, в лодку! Спасибо. — Ноэми переключилась на другую мишень и развернулась, чтобы уйти. — А я останусь в машине.

Озадаченные парни молча погрузились в «зодиак», Массе устроился на надувном сиденье рядом с Валантом.

— Приношу свои извинения, — вздохнул Ромен. — Не знаю, что на нее нашло. Она частенько бывает не в себе, но не до такой степени. Приношу свои извинения за нее.

— Ничего страшного, мне кажется, я кое-что угадал. Твой капитан, она ведь из Парижа, верно? Бывший сотрудник отдела по борьбе с наркотой?

— Так точно, — подтвердил заместитель.

— Тогда я знаю, кто она такая. И никогда за нее не извиняйся.

* * *

Лодка медленно отчалила, потом Лансон прибавил скорость, и двигатель меньше чем за двадцать секунд буквально отстрелил их на пятьдесят метров от берега.

— Судя по единственному свидетельству, бочка обнаружена примерно в этом месте, — уточнил Валант.

Приняв его слова к сведению, Лансон скинул за борт якорь, и судно прекратило движение.

— Мы установили контакт с руководством служб эксплуатации плотины, — продолжил Массе, — они уверяют, что сбросов воды для регулировки уровня не было несколько недель. Значит, никакого течения. Если бочка была обнаружена здесь, она не могла продвинуться далеко от первоначального местонахождения. Уточним, где мы сейчас?

Сонар достал из герметичного футляра видеомонитор, активировал сенсорный экран и нажатием пальца открыл интерфейс программного обеспечения.

— Я скачал карту старой деревни. Остается только активировать ее, и я буду с точностью до метра знать, где мы находимся, а главное — над чем проплываем.

Программа произвела подсчеты и выдала результат: «44 градуса 31 минута 44 целых и 1 сотая секунды северной широты и 2 градуса 14 минут 54 целых и 9 сотых секунды восточной долготы».

— Судя по карте, мы находимся точно над улицей Алари. Между домами 2, 4 и 6 по четной стороне и 1, 3 и 5 — по нечетной. Из-за масштаба кадастра у меня вызывает сомнение строение под номером 6, оно кажется в три раза крупнее остальных. Возможно, это что-то другое. Карта пишет: «Авалонский О. Д.», вам это о чем-нибудь говорит?

Чтобы сохранить равновесие в раскачивающейся лодке, Валант ухватился за идущие вдоль надувных бортов тросы и подобрался поближе к монитору:

— «О. Д.» — это начальные буквы названия «общинный дом». Это что-то вроде центра деревенской жизни и одновременно складское помещение. Такие есть в каждой коммуне. Если этот дом похож на тот, что существует в моей деревне, в Обене, то там несколько комнат для приема посетителей мэрии, зал собраний, а также столы и навесы для благотворительных ярмарок и гуляний, склад, где хранились краски для подновления общественного имущества, моторное масло, различный инвентарь. Не все владеют обширными земельными угодьями, но у каждого есть хотя бы огород, а иногда и ферма с животными. Когда совершались оптовые закупки зерна или семян, бочки тоже складировались здесь для общего пользования.

— А мог в них содержаться пропиленгликоль? — поинтересовался Массе.

— Вы внимательно ознакомились с протоколом, — оценил его осведомленность Ромен. — Да, потому что пропиленгликоль представляет собой пищевую добавку для коров и овец.

Массе повернулся к Сонару и кивнул ему в знак того, что можно приступать к операции. Тот открыл узкий ярко-желтый чемоданчик, в котором оказался гидролокатор такого же цвета. Он имел форму снаряда длиной примерно метр. С одного конца он был закруглен, что облегчало гидродинамику, с другого оканчивался тремя стабилизирующими элементами в виде крылышек. На корпусе сонара красовалось его название, выведенное крупными черными буквами: «ЦЕНТУРИОН».

— Ваша лодка «Арес», которая носит имя бога войны, и гидролокатор «Центурион» имеют отношение скорее к мужеству и энергии, нежели к окружающей среде, — заметил Ромен.

— Ну да, а ты бы чего хотел? Не станем же мы называть их «Попкорн» или «Вкусняшка»![586] Они ведь не пони, — усмехнулся Лансон.

Видеомонитор подключили к закрепленному на металлическом тросе гидролокатору, погрузили в воду, и он опустился на глубину шесть метров, чтобы картографировать подводный Авалон.

Качество изображения на экране слегка разочаровало Ромена, ожидавшего более отчетливой картинки. А тут виднелись только какие-то оранжевые пятна и темные массивы.

— Пять квадратов, которые ты видишь, это жилые дома, — пояснил Сонар. — А вот это — твой общинный дом. Смотри, крыша как будто частично провалилась. Если бочка находилась здесь, это, возможно, место ее выхода через крышу, благодаря еще остававшемуся в ней воздуху.

— А вы видите что-нибудь еще? — заинтересовался Ромен.

— Под строительным мусором и обломками? Нет возможности. Прикинь: гидролокатор, он как летучая мышь, акустические волны отражаются от камня, но видеть сквозь него мы не способны. Боюсь, моя работа на этом пока что заканчивается. Теперь черед подсуетиться ТПА.

Лансон указал Ромену пальцем на другой желтый чемодан, широкий и высокий.

— ТПА — Телеуправляемый подводный аппарат наблюдения. Грубо говоря, это телеуправляемый робот с маленькими крепкими руками, чтобы перемещать то, что мешает его движению. Он служит для океанографических исследований, для восстановления подводных инфраструктур нефтяных платформ или осмотра обломков затонувших кораблей. Этот совсем новенький, он получен речной полицией специально для Олимпийских игр две тысячи двадцать четвертого года — на случай теракта на воде, под парижскими трубопроводами или Сеной. Честно говоря, теоретическому тестированию мы его уже подвергали, но на практике испытаем впервые.

— И мы сильно рискуем, — вступил в разговор Массе. — Он не сможет перемещать крупные камни, из которых построены дома, а если случится новое обрушение и он окажется под завалом — другого у нас не будет. Так что я предпочитаю сперва взглянуть собственными глазами.

— Если ты проникнешь в дом, это будет погружение в надголовную среду, «под потолок»[587]. Что-то вроде «пещерного дайвинга», а у тебя, как ты знаешь, на это нет права, — возразил ему Лансон. — Мы не первый день знакомы, я понимаю, что ты не останешься на платформе, а непременно захочешь залезть вовнутрь. Так что нет.

— Ты берегов не попутал? Твой начальник я.

— Только не тогда, когда ты становишься козлом.

Лансон резко прервал перепалку и обратился к Сонару:

— Поднимай «Центурион» и доставай робота.

Второй желтый чемодан был открыт, и из него появился ТПА. Поставленный на два поплавка длиной восемьдесят сантиметров пузырь из толстого пластика вмещал в себя вращающуюся камеру, позволяющую увидеть, что происходит вокруг. На пузыре был закреплен мини-прожектор, а слева и справа от него — пара суставчатых рычагов, заканчивающихся мощными клешнями. Сзади два винта, позволяющих двигаться при нейтральной плавучести[588].

— А у этого что, тоже есть имя? — пошутил Валант.

— Пока нет. Но мы назовем его «Попкорн», в память об Авалоне.

Лансон размотал кабель длиной метров сто, который должен был обеспечить связь между роботом и контрольным монитором.

ТПА был спущен на воду, и поплавки частично наполнились водой. Пластмассовый пузырик потихоньку стал погружаться. Десять метров. Двадцать метров. Тридцать пять метров. Наконец на расстоянии пятидесяти сантиметров от дна он остановился.

На борту лодки Лансон включил камеру подводного аппарата, и на мониторе появилась картинка.

Там, перед их глазами, находился старый Авалон.

«Попкорн» активировал фонарь, и сумерки расступились, открыв невероятный подводный пейзаж. Улица, покрытая песком и мелкой галькой, по сторонам которой колыхались высокие водоросли, была застроена поросшими различными мхами домами. Серебристая стайка любопытной мелкой рыбешки окружила робота, а потом юркнула в дверной проем какого-то дома и вынырнула через разбитое окно помещения, некогда бывшего кухней.

Лансон специально запустил винты на малой скорости, чтобы не поднимать облако ила. Отважный маленький робот-водолаз «Попкорн» двигался по этой забытой Атлантиде в свете лучика встроенного фонаря, словно деревенский воришка. Он миновал дома, которые вот уже двадцать пять сонных лет не видели ни одного гостя, и изображал туриста-путешественника, пока не добрался до номера 6 по улице Алари. Тогда ТПА привел в действие систему картографирования, каждые три секунды выдающую снимок. Как только он поднимется на поверхность, полицейские речной бригады смогут составить трехмерный план местности и внутренних помещений здания — если робот найдет проход в него.

Подняв оба винта вертикально, «Попкорн» набрал высоту, чтобы проплыть над общинным домом, в это время Лансон в лодке зафиксировал изображения пролома в крыше, однако отверстие было завалено внушительным куском балки и обломками досок, ощетинившимися кверху, словно копья. В некоторых местах виднелись проемы, достаточные, чтобы пропустить предмет размером с бочку, но «Попкорн» был гораздо шире, и заставлять его протискиваться там было совсем неправильно.

— Мы наверняка обнаружим дыру в стене или разбитое окно, — предположил Массе.

— О’кей, перехожу в режим «ограбление».

ТПА снова скользнул на глубину и занял позицию перед домом, направив свет на его фасад. Обрушение крыши серьезно повредило одну из несущих стен, которая частично развалилась, так что проникновение внутрь обеспечивала внушительная расщелина. Проворными движениями джойстика Лансон поместил «Попкорн» точно напротив пролома в стене, и едва заметным толчком вперед робот на добрый метр заплыл в дом: вполне достаточно, чтобы получить круговой обзор холла. Операция потребовала почти хирургической точности.

Из мутной воды, которую едва пробивал свет фонаря, ТПА посылал изображения гостиной с камином, креслами и диваном, разделенными низким столиком. Вероятно, прежде это был зал собраний. Окно в глубине помещения выходило в ночную темень воды; ее заслоняла пара гардин, обвисших, как уснувшие призраки. При других обстоятельствах обстановка могла бы показаться обыденной, но сейчас напоминала дом с привидениями. В конце помещения Лансон заметил коридор и, чтобы проникнуть туда, запустил винты на большую скорость.

Безмолвным посетителем «Попкорн» проплыл мимо растянутого на стене пластикового транспаранта образца 1993 года, возвещающего о сельском празднике, — до затопления Авалона оставался год. Он прогулялся по коридору и оказался в складском помещении, о котором говорил Валант. Груда хлама, школьные шкафы и парты, деревянные ящики, высокие кувшины, горшки самых разных форм, мебель и целые ряды металлических стеллажей, позеленевших и покрытых крошечными водорослями.

Развороченная крыша над роботом пропускала призрачный свет. Камера зафиксировала рухнувшую балку, нижний конец которой пробил ведущий в подвальное помещение люк с двойной дверью.

— Чтобы хранить тайну, погреб — лучшее решение, — прошептал Лансон. — Пошли посмотрим.

Он задействовал пульт управления, и робот встал точно над отверстием. Полученная тридцатью шестью метрами выше картинка была встречена в полном молчании.

На ней явственно запечатлелась раздавленная балкой красная бочка.

— Вы это искали? — спросил Лансон.

— Отчасти да, — выдохнул Ромен, впечатленный находкой. — Вы можете войти в подвал?

— К сожалению, нет. Слишком узко. На этом работа «Попкорна» заканчивается. Мне очень жаль.

Робот дал задний ход, снова проплыл по коридору, пересек гостиную и слегка задел оконные занавески, одна из которых намоталась на левый винт. Лансон послал робот назад — тщетно, вновь двинул его вперед — по-прежнему безрезультатно. «Попкорн» был парализован.

Ладно, решил Лансон, главное, спокойствие, попробуем отцепить его.

Один из суставчатых рычагов поднялся, повернулся на своей оси и прошел позади защищавшего камеру пузыря, чтобы добраться до ткани. Клешня раскрылась на десять сантиметров и крепко защелкнулась на ней. Поначалу легкое, а затем более сильное натяжение ничего не изменило. Несмотря на проведенные под водой четверть века, гардина крепко держалась на карнизе. Простым нажатием кнопки Лансон перевел клешню в режим ножниц, плотная ткань поддалась и была без усилий разрезана. Однако с инертным, совершенно обездвиженным запутавшейся в нем гардиной винтом управлять ТПА сделалось небезопасно. Следуя командам с поверхности, «Попкорн» дал задний ход, ударился о камин и принялся вертеться вокруг себя, словно собака, пытающаяся ухватить свой хвост. Единственный рабочий винт непрестанно посылал его в одном и том же направлении, так что становилось почти невозможно обуздать аппарат. Однако Лансон резкими толчками сумел заставить робота найти дорогу к прихожей. К несчастью, если коридоры были достаточно широки, то пройти сквозь небольшое отверстие в стене не получилось, хотя именно через него в дом проник ТПА. Операция стала напоминать попытку одной рукой продеть нитку в игольное ушко.

— Черт, в Париже нас сразу вышибут вон, — вздохнул он, как мальчишка, который только что загнал в кювет семейное авто.

— Прекрати! — потребовал Массе. — Полностью страви воздух из поплавков и дай ему погрузиться на дно. Мы у самого входа в дом, чтобы забрать его, мне придется проплыть всего два метра под «надголовкой».

— А вот для этого, Юго, тебе требуется согласие руководства. Без него не разрешу. Клянусь, я сейчас же выпущу газ из твоих баллонов!

— Ну, знаешь, это почти признание в любви!

— Почти.

* * *

«Зодиак» доплыл до берега, где майор Роз уже выставил предупредительное заграждение, чтобы на речную бригаду сразу по возвращении не накинулись с расспросами.

Шастен встречала их на песке, у воды, и Валант взглядом дал ей понять, что поиски увенчались успехом. Массе спрыгнул с лодки, вытянул ее на сушу и пришвартовал к прицепу. Засунув руки в карманы, Ноэми заставила себя не отворачиваться и смотреть прямо на него.

— Наш робот сбежал, — сообщил Массе. — Придется возвращаться за ним. Зато в подвале общинного дома мы обнаружили одну из ваших бочек. Тот же размер, тот же цвет и в непосредственной близости от места, где всплыла первая.

— Только одну?

— Из того, что было на виду. Как я уже сказал, мы утратили контроль над ТПА.

— Думаете, вы сможете вернуться?

— За роботом? Разумеется, он доступен без особого риска. А вот чтобы попасть в подвал, потребуется погружение «под потолок», что не входит в нашу компетенцию, поэтому мне нужно особое согласие руководства.

— Которого ты никогда не получишь, — резко прервал его Лансон.

Ноэми обернулась в сторону зевак, которые, судя по всему, представляли треть населения Авалона.

— Думаю, скрыть от них нашу находку будет трудно, — заметил Юго.

— Я к этому уже привыкла. Здесь ничто не остается тайной надолго. Но обнаружить всего одну бочку — это еще хуже. Это заставит их задуматься над ужасным вопросом.

— А именно?

— Кто внутри? Сирил или Эльза?

33

Судно бригады речной полиции. Набережная Сены. Париж[589]

На палубе судна майор Бержерон нервно вертела в руках снежный шар с Эйфелевой башней, с трудом сдерживая яростное желание швырнуть круглую стекляшку о стену. Висящий у нее за спиной огромный плакат фильма «Титаник» отлично символизировал кораблекрушение, о котором ей только что объявили по телефону.

— Вы в курсе увеличения счета?

— Могу только предполагать, майор, — признался Массе. — Однако повторяю вам, у меня есть возможность достать его без особого риска. Он ровно в двух метрах от входа.

— Погружение «под потолок»? Вы это мне предлагаете? Я действительно испытываю сильное желание утопить вас, Юго, но это всего лишь желание. На мой взгляд, вы обладаете все же большей ценностью, чем робот. Дописывайте ваши отчеты, позагорайте денек в Авероне и возвращайтесь на базу.

* * *

Комиссариат Деказвиля

Юго постучал в дверь кабинета, где нашел Ноэми, поглощенную своим настенным пэчворком из фотографий, газетных вырезок и выдержек из протоколов.

Операция бригады речной полиции хоть и не увенчалась полным успехом, тем не менее позволила подтвердить гипотезу, поверить в которую здесь боялись. Судя по всему, дети никогда не покидали деревню, а Фортен просто очень кстати подвернулся на роль виновника драмы, разыгравшейся в самом сердце Авалона.

— Я тебе помешал? — спросил Массе.

— Учитывая вашу сегодняшнюю потерю, полагаю, что могу уделить тебе пять минут.

— Я был бы менее категоричен относительно наших потерь. Мне кажется, решение есть.

— А вот твои коллеги, по-моему, склоняются к обратному.

— Мои коллеги — это не я; и я, между прочим, единственный ныряльщик. Да и в любом случае я получил согласие на то, чтобы погрузиться и достать ТПА.

Ноэми уселась за стол, а Юго примостился на краешке — ей показалось, слишком близко. Оттуда, где он сейчас находился, ни один шрам не мог укрыться от его взгляда.

— Я что-то не въезжаю, — продолжала Ноэми. — Ты собираешься рисковать жизнью ради какого-то робота? Ради жертвы — я бы поняла, в крайнем случае, но в подобной ситуации это полнейший идиотизм.

— Мне плевать на робота. Я не ради него погружаюсь.

Черты Ноэми немного смягчились, и она перестала обороняться.

— Тогда ради чего ты погружаешься, капитан Массе?

— С каких это пор флик не доводит расследование до конца? У нас три семейства, жизнь которых замерла, когда нашли тело, и ты намерена им объявить, что мы прекращаем дело, потому что это рискованно? Я должен пойти в этот подвал, я должен узнать, там ли находятся двое детишек, и попытаться вытащить их оттуда, если возможно. Я погружаюсь ради них. И чтобы произвести впечатление на тебя, если получится.

Ноэми пришлось опустить глаза, чтобы не покраснеть, как глупая девчонка.

— Ты что, получил зеленый свет и на это тоже?

Юго не мог ответить ей, не солгав. И сменил тему:

— Почему ты осела здесь?

— Меня скрывают.

— После того парижского дела тебя, наоборот, должны были бы продвигать.

— Ты обо мне не беспокойся. Закончу это расследование и вернусь в тридцать шестой.

— Твоя команда знает?

— Нет. Так же как твоя не в курсе, что ты без разрешения собираешься вернуться в дом, что бы ты там ни говорил. Каждому из нас известна тайна другого — это лучший способ не причинить себе зла.

Ноэми взглянула на разбросанные перед ней на столе подводные снимки, сделанные «Попкорном». Провалившаяся крыша и послужившая входом крошечная щель скоро займут свое место на увешанной снимками стене кабинета.

— Ты действительно уверен в этом погружении?

— Когда ты в шесть утра тараном выбиваешь дверь, ты ведь не знаешь, что тебя ждет, верно? Тогда с какой стати ты считаешь, что имеешь право быть храбрее меня?

— Храбрость — это достоинство. А безрассудство — слабость.

— Тебе остается только наблюдать завтра с лодки, — вызывающе бросил он.

34

Полночь. В Авалоне и в других краях

Светя себе под одеялом карманным фонариком, Лили перелистывала страницы «Бесконечной истории»[590]. Она читала роман уже дважды, но все равно из-за него завтра утром личико у нее снова будет помятое.

Рядом в спальне уснула в объятиях Ромена Амината. Словно заразная болезнь, к ее мужу привязалась бессонница Ноэми. Он вспоминал тот день, когда встречал нового офицера на перроне: тогда ничто не предвещало бури, которую принесла с собой эта парижанка, словно привезла в своих чемоданах.

В гостинице «Парк» Сонар уже упаковал багаж, его вызвали в Париж. Какая-то девчушка прыгнула с моста Искусств и не выплыла на поверхность. Он должен ее найти. Спасение «Попкорна» было тщательно разработано, и утром напарники совершат последнее погружение без Сонара.

Мадам Сольнье увидела, как перед окном прошла Эльза, и теперь, сидя в шезлонге в саду, как старая наследница, принимающая солнечные ванны на Лазурном Берегу, только при свете луны, терпеливо ждала, когда девочка появится снова.

Пьер Валант, чьи обязанности мэра и землевладельца заставляли его трудиться по восемнадцать часов в сутки, еще находился с ветеринаром у себя на ферме, в сарае, — единственный свет посреди многих гектаров его полей.

На пропитанной кровью и околоплодными водами соломенной подстилке только что отелилась одна из его лучших коров, Зора, и теперь отбрасывала дитя сильными ударами копыта. Из опасений, что она до крови искусает теленка, невозможно было приложить его к вымени. Тогда Пьер оперся спиной о загородку пустого бокса, взял в морщинистую руку огромный рожок и, держа детеныша между скрещенными ногами, заменил собой мать. Пока теленку этого вполне хватало. И все же его печальный взгляд, казалось, искал тепло мамы, а мокрая младенческая морда пыталась учуять ее запах, ему было не по себе.

Жюльетта Кастеран прежде не верила в Бога, но он пришел к ней в 1994 году, когда ей стукнуло тридцать пять и у нее украли сына. Андре Кастеран счел, что это неожиданное ханжество всяко лучше антидепрессантов, и не мешал появлению на стенах то тут, то там икон и других божественных картинок, которые вместе с мириадами фотографий маленького Сирила превратили их жилище в поминальную часовню. Не желая жить в мавзолее, Андре выходил из дома на рассвете и возвращался только с наступлением ночи, чаще всего крепко выпив: алкоголь, религиозность или медикаменты способствовали одному и тому же — бегству от прошлого. В тот вечер, раздраженный и напуганный тем, что в озере могут обнаружить еще одно тело, возможно их сына, он, едва держась на ногах, яростно сорвал со стен все фотографии, после чего, не раздеваясь, рухнул на постель. Жюльетта смиренно собрала свои усыпавшие пол скомканные и разорванные в клочья воспоминания, кое-как разгладила, подлатала и принялась снова прикреплять на привычные места. К возвращению Сирила все должно быть в порядке.

Серж Дорен сидел в гостиной, опершись ладонями на деревянную столешницу, и не осмеливался щелкнуть четырехцветной шариковой ручкой. Перед ним лежала открытая папка с похоронными документами. Труднее всего было ответить на три первых вопроса: фамилия — имя — возраст.

Дорен. Алекс. 10 лет. Написать это было просто невозможно.

— Это что? — проходя мимо, спросил Брюно.

— Кое-что, что я сделаю завтра, сынок, — закрыв папку, ответил старик.

Пикассо устроился у ног Ноэми, положив голову ей на колени; таким спокойным он, наверно, не был давным-давно. Ему приснилась воля, и пес принялся дергать лапами, будто бежал куда-то, а затем снова утих. Шастен взяла стоящую на низком столике кружку чая, натянув рукава свитера на пальцы, чтобы не обжечься. Она уже в третий раз пролистывала последние текстовые сообщения, по большей части полученные от членов ее бригады. Хлоя раз в два дня присылала ласковую эсэмэску: на последнюю Ноэми все никак не могла ответить. Глядя назад, исцелиться было невозможно. И все же Ноэми заставила себя написать: «Я тебя не забыла. Просто мне нужно время». Но она не хотела тратить силы, отвечая на остальные сообщения. Адриэль злился на себя. Адриэль извинялся. Адриэль проклинал себя. «Дай мне еще один шанс», — непрестанно канючил он. Десяток сброшенных звонков его не остудили, и он продолжал нелепо настаивать. Ноэми внесла его номер в черный список, чтобы он наконец исчез.

«Попкорн», ожидая помощи, дремал в темноте.

35

«Арес» был вновь поставлен на воду, и бортовой GPS привел их к середине озера, туда, где под водой находился общинный дом. Юго Массе и Лансон не перекинулись ни словом, каждый сосредоточенно занимался своим делом.

Ромен увеличил число полицейских, дежуривших на берегу. Они пытались сдержать натиск толпы, ставшей вдвое многолюднее после известия о втором трупе. Одни утоляли мрачное любопытство — так ищут в Интернете патологически мерзкие видео, другие собрались, чтобы поддержать Андре Кастерана, жена которого не пришла, уверенная в том, что ее сын не может быть мертв. Ромен следил, как удаляется лодка с Ноэми на борту.

Натянув утепленный гидрокостюм, Массе кончиками пальцев провел по поверхности воды. Он словно гладил ее, разговаривал с ней, приручал. Шастен наблюдала за ним, таким сосредоточенным, что казалось, будто все остальное вокруг исчезло. Лансон бросил якорь и, проходя мимо напарника, положил ладонь ему на плечо. Их дружба не нуждалась в напыщенных словах.

Лансон проверил вентиль баллона, а Юго два раза вдохнул и выдохнул через регулятор, чтобы убедиться, что воздух проходит хорошо. Потом проверил пояс с семикилограммовым утяжелением, уселся на борт спиной к озеру, прежде чем надеть маску, подмигнул Ноэми, и опрокинулся в воду.

Едва он исчез, Шастен охватила чудовищная тревога. Закрепленная на груди Юго камера «GoPro»[591] передавала на видеомонитор первые картинки, так что Ноэми увидела тьму, в которую он погружался. Она мгновенно оказалась возле Лансона.

— Он пойдет туда, — задыхаясь, заверила она. — Он не остановится на спасении робота. Он войдет в подвал.

Лансон неотрывно следил за картинками на мониторе.

— Разумеется, войдет, — спокойно ответил он. — Вы что, думаете, он способен солгать мне? Я так давно его знаю, что мог бы заранее расписать его жизнь день за днем. К тому же он взял нить Ариадны и надувной буй. Тут бы и дурак догадался.

— Это должно меня успокоить?

— Нить Ариадны — это чтобы найти обратную дорогу. А надувной буй — мягкая нейлоновая сумка, которую наполняют из баллонов, как воздушный шар, что позволяет поднимать на поверхность тяжелые грузы.

— Например, бочку?

— Я практически уверен, что именно так. Но прежде необходимо, чтобы он достал ее из дома.

Ноэми посмотрела на водную гладь, снова ставшую спокойной после погружения Юго.

— А он на это способен?

— Разумеется, способен.

— Но ты беспокоишься?

— В разумных пределах.

Ослабление света уничтожает некоторые цвета. На глубине пяти метров исчезает красный. На семи — желтый. Юго включил прикрепленный к каске фонарь, чтобы восстановить колориметрию: так настраивали бы старый телевизор. Затем под тяжестью грузов на поясе опустился на оставшиеся двадцать восемь метров.

Деревня возникла вдалеке, как китайский театр теней, затем, по мере того как водолаз приближался к развороченной крыше, картина становилась все более четкой. Он ухватился за спускающуюся вдоль стены водосточную трубу и воспользовался ею, чтобы достичь низа общинного дома. Направив туда луч фонаря, он без труда обнаружил расщелину, позволившую «Попкорну» проникнуть внутрь.

Одним движением ласт он переместился к ближайшему окну и выбил его рукояткой ножа. Словно в замедленной съемке, просыпался дождь стекла; чтобы не пораниться осколками, Юго расчистил края проема. А затем обеими руками ухватился за раму и протолкнул себя внутрь.

ТПА, маленький уснувший пузырик, терпеливо ждал его. Чтобы размотать застопорившую винт ткань, Массе пришлось в несколько приемов браться за дело. Наконец, показав камере «GoPro» поднятый вверх большой палец, он дал понять тем, кто оставался на поверхности, что «Попкорн» готов к работе. Робот включил свой фонарь, Лансон двумя ловкими движениями рукояток пульта убедился, что винты в исправном состоянии. Юго поставил робота перед узким проходом — так высвобождают рыбу из сетей — и едва заметно вытолкнул за пределы дома. Свою серебристую нить Ариадны водолаз прикрепил именно в этом месте, чтобы найти выход в случае, если фонарь выйдет из строя или облако ила и наносных отложений ослепит его.

Старые строения живут. Находятся они под водой или нет, по ночам разговаривают, скрипят, трутся, стукаются друг о друга или увеличиваются в размерах. Звук под водой скорей ощущается, нежели слышится. Волны, едва родившись, умирают в глухих и сдавленных вибрациях. Если бы камням стен было что сообщить Юго — предупреждение или предостережение, — он был готов его услышать. Так что он просто уселся в одно из стоящих в подводном зале собраний кресло, закрыл глаза, стал дышать как можно тише и прислушался. Своим молчанием дом одобрил его решение.

Взгляд на глубиномер. 36 метров. 11 минут погружения.

Он завязал вокруг подлокотника кресла еще один узел нити Ариадны.

В невесомости Юго двинулся к коридору, ведущему в складское помещение, и обнаружил там то же самое, что накануне видел на мониторе. Огромная, торчащая из крыши и уходящая в пол, словно столб, балка, закрывающая вход в подвал через люк с пробитой двойной дверью. Красная бочка преспокойно лежала там, но увидеть ее наяву и знать, что она может содержать, было как-то особенно тревожно.

Прежде чем сдвинуть бочку с места и нарушить неустойчивое равновесие, которое не давало дому рухнуть, Юго захотел проверить, нет ли в подвале второй бочки. Он распахнул левую часть люка, чтобы сделать лаз шире. Сперва завязал последний узел нити Ариадны, потом просунул в отверстие голову, за ней последовало тело. Он оказался в подвале — просторном помещении, в прежние времена служившем для складирования угля; даже при освещении мощным фонарем оно так и осталось черным от пола до стен. Черным и абсолютно пустым. Юго представил себе разочарование Ноэми — там, в сорока метрах над ним.

Он поднялся на уровень заклиненной балкой красной бочки и мысленно, как в игре «микадо», проанализировал вероятные последствия в случае, если ему удастся выбить ее. Оставаясь ногами еще в подвале, а туловищем поднявшись над люком, он легонько потянул ее кверху, потом подтолкнул — тщетно. Попробовал посильнее, даже попытался пролезть под нее, чтобы высвободить при помощи ножа. Результат оказался не лучше, тогда он неохотно смирился с тем, что достиг пределов своих возможностей, и перед камерой скрестил руки на груди, чтобы сообщить о завершении погружения.

На борту лодки Ноэми и Лансон наконец-то облегченно вздохнули, хотя новость их не обрадовала. Капитану Шастен придется искать другой способ, чтобы справиться с этой задачей. Они все испробовали, даже рискнули.

Массе снова сверился с глубиномером. Тот показывал 38 метров, то есть на два метра глубже, чем в доме, и 19 минут погружения. Несмотря на второй запасной баллон, пора было подниматься и покидать опасное место. Двигаясь вдоль балки, чтобы выйти из подвального помещения, Юго внезапно ощутил сопротивление, словно его удерживала какая-то невидимая рука. Он мгновенно замер, в поисках постороннего предмета внимательно осмотрел каждую часть экипировки, однако не заметил торчащей из разбитого люка у себя за спиной длинной деревянной щепки, которая воткнулась между одним из его баллонов и регулятором. Успокоившись, он оттолкнулся ногами, и шланг вырвался с фонтаном крошечных пузырьков. Все вокруг Юго превратилось в бешеный вихрь воды и сжатого воздуха.

Необходимо было сконцентрироваться, избавиться от паники и действовать, как во время выполнения простого упражнения. Ему хватило нескольких секунд. Юго выплюнул загубник регулятора и схватил тот, что был на запасном баллоне. Из-за стресса он стал дышать чаще и с ненормальной скоростью израсходовал воздух из второго баллона. В одно мгновение оторвавшийся шланг выпустил на свободу свыше кубического метра сжатого воздуха, который распространился по всему дому, взвихрив копившиеся двадцать пять лет минеральные и растительные отложения в гигантское темное облако. Тысяча литров воздуха заполнила все свободное пространство, просочилась между досками и камнями, и дом завибрировал; весь, целиком. Массе ухватился за серебристую нить, которая, узелок за узелком, отметила его маршрут, и, когда он уже был готов выйти из подвала, дом в последний раз выплеснул свою ярость, камни приглушенно заскрежетали, и верхняя часть балки обрушилась, придавив Юго ноги.

Лансон в лодке яростно сжал кулаки, а Ноэми не осмеливалась даже дышать.

Балка раскрошила бы Массе колени, но красная пластмассовая бочка спасла его, приняв на себя большую часть тяжести. Толстая пластмасса треснула под давлением, и в щель стала видна часть находящегося внутри черепа. На обездвиженного Юго уставились пустые глазницы, и ему показалось, что он видит свое отражение в зеркале.

Он обнаружил второго ребенка. Теперь он сдохнет здесь, вместе с ним, но он его нашел. Водолаз и ребенок мгновение смотрели друг на друга.

— Надувной буй, мать твою! Используй свой надувной буй! — надрывался наверху Лансон.

Несмотря на большой опыт, Юго растерялся и запаниковал, ему не удавалось вернуться к реальности. Прерывистое дыхание капитана поглотило почти весь воздух, у него было лишь около двадцати минут, чтобы принять решение.

Водолаз провел ладонью по бедру и открыл боковой карман комбинезона, чтобы вытащить оттуда надувной буй. Затем он привязал его лямками к балке и задумался.

У него оставался всего один баллон, заполненный только наполовину. Если он надует этим воздухом буй, всплывать придется на задержке дыхания…

— Задержка дыхания практически невозможна, — продолжил Лансон, словно их мозг работал как единый механизм. — Он должен как-то высвободиться из-под балки, выйти из дому и подняться почти на сорок метров, постепенно выдыхая воздух, чтобы ему не разорвало легкие. А усилия уменьшают наши способности задержки дыхания в два раза.

Но напрасно Юго снова и снова прокручивал в голове сценарий всплытия, каждый раз оставалось одно и то же затруднение, потому что выдыхать на протяжении всплытия было не единственной проблемой. Он должен был подниматься со скоростью меньше пятнадцати метров в минуту, чтобы содержащийся в крови азот не закипел и пузырьки не заблокировали сосуды головного и спинного мозга. Ему ни за что не хватит дыхания.

Наверняка Лансон думает так же.

Но это единственный способ выбраться живым. Сейчас он выйдет из общинного дома и совершит аварийное всплытие. Дальнейшее будет в руках его друга.

Юго сделал глубокий вдох, вытащил загубник изо рта и соединил с наконечником надувного буя, который за несколько секунд заполнился почти целиком. Балка зарычала почти по-звериному. Пока буй превращался в огромный подводный монгольфьер, Массе по циферблату манометра следил за тем, как убывает запас воздуха. Он надеялся, что сможет сохранить его на несколько вдохов, чтобы хотя бы покинуть дом. Но буй поглотил все без остатка. Под действием тяги балка сдвинулась едва ли на сантиметр. Этого оказалось достаточно. Именно то, что надо. Он напряг ноги, оттолкнулся руками, и последним усилием ему удалось вырваться из плена. Еще один невольный взгляд в сторону красной бочки… Потом Массе ухватился за свою нить Ариадны и как можно быстрее заработал ластами. Сперва склад, затем коридор, зал собраний, наконец, щель в стене — и он оказался вне дома.

Время задержки дыхания: две минуты.

Ему требовалась минута тридцать секунд, чтобы всплыть на тридцать шесть метров, выпуская из легких воздух контролируемой струйкой.

В бассейне, расслабленный, он выдерживал и по четыре минуты, но стресс, усилия и то, что ему приходилось равномерно выпускать из легких воздух, не имели ничего общего с тренировкой. Это грозило асфиксией. Надеясь, что Лансон поймет, Массе еще раз подал перед камерой знак завершения погружения. Потом закрыл глаза и, устремившись к поверхности, забил ластами так быстро, как только мог.

На борту лодки Лансон произвел те же самые подсчеты и понял, что Юго не избежать аварийного всплытия, так называемого «безэтапного» — то есть без остановок. На поверхность-то он выберется, но организм этого не выдержит.

— У меня есть меньше трех минут, чтобы вернуть капитана на дно, — вслух сказал он сам себе. — Иначе потом будет кессонная болезнь.

Он схватил баллон и бросился в воду. Ухватился за якорную цепь, и потянувшиеся там, посреди озера, секунды стали настоящей пыткой. Лансон озирался вокруг в надежде различить малейшую рябь, малейшее волнение. Его внимание привлекли несколько пузырьков, затем над поверхностью возник Юго, глотающий воздух широко раскрытым ртом.

С вылезающими из орбит глазами, задыхающийся, он выбрасывал руки во все стороны, словно все еще плыл. Лансон схватил его за плечи и заорал во всю мочь:

— Ты должен вернуться на дно, Юго, это твой единственный шанс!

Массе, точно пьяный, мог только кивать. Лансон засунул ему в рот загубник регулятора.

— Пять минут на глубине восемнадцать метров, десять минут на шести и тридцать восемь минут на трех. Не нервничай, я иду с тобой.

Лансон крепко схватил друга и, не отпуская якорной цепи, потащил его под воду. Они остановились на глубине восемнадцать метров, и Лансон прикрепил Юго к цепи, чтобы тот не поднялся. Тридцать секунд оба оставались вот так, в тишине и тьме озера, лицом к лицу, пока Массе, кровь которого постепенно освобождалась от азота, не стал дышать равномернее. Лансон дошел до предела своей задержки дыхания и должен был всплыть.

— Он в порядке? — спросила бледная от волнения Ноэми.

— Мне нужно пятьдесят минут, чтобы быть в этом уверенным, — задыхаясь, ответил Лансон. — Давай баллон, скорей!

Та повиновалась, и он снова исчез. В течение следующих пятидесяти минут, бесясь от собственной бесполезности и беспомощности, Ноэми могла только ожидать вердикта.

Первым всплыл и уцепился за борт «зодиака» Лансон. Юго появился несколько секунд спустя, оторопелый, но живой, и Ноэми протянула ему над водой руку.

36

Ноэми отбросила всякие формальности и теперь обращалась к прокурору как к провинившемуся ребенку.

— Я чуть не потеряла человека! — выкрикнула она. — И все это для того, чтобы не вызывать пересудов? Отлично придумано! Да у вас тут бунт начнется.

— Капитан Шастен…

— А что я скажу семьям? Что мы обнаружили второго ребенка, но он останется с рыбками, потому что вы не решаетесь спустить это чертово озеро?

— Капитан Шастен…

— А что выложит пресса? Что мы не можем туда добраться, потому что это слишком трудно? Слишком рискованно и затратно?

— Капитан Шастен…

— Я вас слушаю. Что «капитан Шастен»?.. Да, черт возьми, в конце концов!

— Я только хотел сказать, что даю вам зеленый свет. Спуск воды в озере начнется завтра утром. Префект и многие другие люди, занимающие гораздо более высокие посты, чем я, ясно дали мне понять, что необходимо способствовать вашему расследованию и предоставить вам полную свободу действий.

— О, простите, — мгновенно успокоилась Ноэми. — Могли бы так сразу и сказать, — добавила она явно в отместку.

Понимая, через что ей пришлось пройти, прокурор оставил едкое замечание без ответа.

— Озеро Анси осушили за шесть недель, а Сарранс — за четыре. Я навел справки. Авалонское озеро в два раза меньше. Полагаю, дней через десять вы увидите первые крыши домов. Сколько времени упущено для вашего расследования…

— Я вижу положение дел по-другому. Этого будет достаточно. Если доказательства находятся под водой, то необходимые мне сведения всегда хранятся в памяти. Теперь мой черед погружаться.

— Да, кстати, как себя чувствует ваш водолаз?

— Головокружения и страшная усталость. Он в гостинице, у себя в номере: дышит чистым кислородом под присмотром напарника. Поспит часов двенадцать, все должно быть хорошо.

— Отлично; признаюсь, мне полегчало. Вам что-нибудь нужно? Оборудование? Дополнительные кадры? На данной стадии я могу, если хотите, привлечь в качестве подкрепления бригаду судебной полиции.

— Нет! Никакой судебной полиции! Это мое дело.

Прокурор оценил изменение поведения Ноэми и не мог отказать себе в удовольствии сообщить ей об этом:

— Интересно, что произошло за эти три дня, капитан?

— Я снова стала полицейским.

— Рад слышать.

* * *

Шастен припарковала «лендровер» перед гостиницей «Парк» и открыла заднюю дверь, чтобы выпустить Пикассо, которого не решилась лишить прогулки. Пес выскочил из машины и тут же обнаружил дорожку к загону с лошадьми. Решив проблему присмотра за собакой, Ноэми направилась ко входу в здание.

Узнав у хорошенькой девчушки на стойке портье, какие номера занимают сотрудники речной полиции, она поднялась на этаж и тихонько постучала в дверь Юго. Не получив ответа, открыла сама — из профессиональной добросовестности. Исключительно чтобы убедиться, что все в порядке, поклялась она себе. Но обнаружила только разобранную постель и баллон с чистым кислородом возле прикроватного столика; она уже собиралась покинуть номер, когда дверь ванной комнаты широко распахнулась.

В обернутом вокруг бедер полотенце, изумленный не меньше, чем она, в клубах пара появился Юго. Они переглянулись — сперва смущенно, потом постепенно освоились с ситуацией.

— Пожалуйста, надень футболку.

— Прости, я думал, это малышка с ресепшен, — пощекотал ей нервы Юго.

— Как ты себя чувствуешь?

— Живым. — Он натянул тонкий черный свитер прямо на голое тело. — Даже чертовски живым.

— Мне это знакомо. Впрочем, длилось это недолго.

Ноэми инстинктивно отвернула лицо, чтобы он видел только левый профиль. Снова она прикидывалась простушкой. Так бы и надавала себе по морде!

— Я бы хотел помочь тебе гораздо больше, честное слово, — прошептал он, усаживаясь на широкую кровать.

— Да у тебя две жизни! Прокурор отдал распоряжение спустить озеро, и это благодаря тебе.

— Значит, моя миссия окончена. Еще двенадцать часов иммобилизации, сутки, чтобы завершить отчеты о погружении, и тебе останется только приказать мне отбыть, — произнес он, склонившись к ней.

Он мог остаться на дне. Он чуть не утонул. Ему неслыханно повезло. И теперь при каждом вздохе он словно бросал вызов судьбе, той участи, которой тогда избежал, задержав дыхание. Живой. Выживший. Жадный до всех секунд, которые еще предстоят. Свободный от страхов и помех. Ему больше нечего было терять. Он схватил Ноэми за запястье и притянул к себе, достаточно медленно, чтобы она успела высвободиться из объятия, если бы захотела.

— У тебя посттравматический шок, — сказала она, но не стала сопротивляться. — Сейчас ты натворишь дел, а потом будешь на себя сердиться.

Ноэми встала коленом на кровать, приложила ладонь к груди водолаза и ощутила, как бьется его сердце. Казалось, она еще сомневается, но Юго уже не слышал предостережений, притянул ее ближе и прикоснулся к ее губам. Первый поцелуй, едва ощутимый, как робкое прикосновение. Второй более долгий, настойчивый. Броня Ноэми разлетелась на куски, и, вздрогнув, она расслабилась, изогнулась, подалась вперед. Следующий поцелуй не имел бы конца, если бы Юго инстинктивно не коснулся ладонью ее искалеченного лица. Бешеный разряд стыда и отвращения к самой себе заставил Ноэми вскочить.

— Прости, мне очень жаль, — взмолился он.

Ноэми рвалась на части между желанием и чувством гадливости к себе.

— Только ты одна считаешь…

— Замолчи, замолчи, прошу тебя, — прервала она его. — Я прекрасно знаю, кто я. Я прекрасно знаю, что ты видишь. И ты не можешь хотеть это.

Испытывая смущение за себя и страдая, что ранил ее, Юго молча смотрел, как она уходит, и, едва дверь за ней захлопнулась, навзничь рухнул на кровать. Он не мог помочь Ноэми на том пути, который ей предстояло пройти.

37

Серж Дорен достал серый костюм, последний раз видевший свет три года назад на свадьбе дальнего родственника, к которому, впрочем, был безразличен. Сегодня церемония будет совершенно иной. То, что осталось от тела Алекса, было вручено ему в шкатулке черного дерева. Он подумал, что она, пожалуй, займет совсем мало места в гробу, и так не слишком большом… Затем он отправился на помощь Брюно в ванную комнату, где тот не мог справиться с узлом галстука. Сын ощутил дыхание отца, когда тот попытался ему помочь.

— Поговоришь с ним? — спросил Брюно.

— Не сегодня.

— Но ты хотя бы знаешь, что он тебе соврал?

— Я в этом не уверен.

— Не обязательно быть уверенным, чтобы поговорить с ним. Это у тебя руки в крови, а не у него.

— Не неси ерунду! — крикнул Серж. — В любом случае я по его глазам пойму, говорит ли он правду.

Наконец он поправил Брюно воротничок и выровнял по центру узел галстука.

— Ну вот ты и при галстуке, сынок.

* * *

Милк припарковал автомобиль с надписью «Национальная полиция» прямо перед стеклянной стеной дома Ноэми. Прежде чем волчком завертеться вокруг него, Пикассо для порядка рыкнул. Ноэми свистом подозвала его, чтобы освободить флика от назойливого спутника.

— Доброе утро, капитан! Ромен уже на месте. Я вот подумал, вам будет легче, если вы приедете не одна. Там толпа незнакомых людей.

— Очень мило, спасибо. Скажи, у тебя все в порядке?

В ответ Милк грустно улыбнулся:

— Я только довезу вас, капитан. Мне не до похорон: всем непременно захочется туда поехать, так что придется вернуться в комиссариат, останусь там дежурить.

Потом он окинул ее взглядом: черный костюм, прямые брюки и приталенный пиджак.

— Вы что, предусмотрели подходящий наряд? — удивился он.

— Я не люблю яркие тона, если ты заметил.

— Чтобы вас не слишком рассматривали? — простодушно догадался он.

— Именно. Чтобы меня не слишком рассматривали.

* * *

Авалонское кладбище притаилось между двумя холмами, словно старалось скрыться от всех, кроме тех, кто приходит сюда молиться. Ряды могил можно было разглядеть лишь из окон поезда, когда он влетал на нависающий над кладбищем железнодорожный мост. Ромен поджидал возле широкой кованой ограды, тоже одетый соответственно случаю. Подле него находилась его жена Амината, обворожительная и строгая в темно-синем платье. Лили отпустила ее руку, бросилась к Ноэми, обняла за талию и приникла головой к ее животу.

— Я знаю, в такой день нельзя радоваться, — доверительным тоном сказала девочка. — А вот я так рада тебя видеть!

Затем она обернулась к Милку и уверенно сообщила:

— Все хорошо, я о ней позабочусь.

Они вдвоем с девочкой молча двинулись по гравийной дорожке. Ноэми склонилась к ее уху:

— Там уже много народу?

— Ну да, увидишь. Там все.

— Как это?

Пройдя в ограду, Шастен встретилась со всей деревней. Здесь было больше шестисот человек: сосредоточенные лица, взоры обращены на пустую яму. Сперва к ней обернулся кто-то один, затем второй, потом десятки других людей, пока наконец весь Авалон не уставился на нее. Некоторые впервые видели этого знаменитого парижского флика со штопанным, словно после аварии, лицом и без смущения изучали его, как будто оценивали стоимость пострадавшего автомобиля. А она-то хотела остаться незамеченной…

Впрочем, Ноэми недолго привлекала внимание присутствующих. Неожиданно толпа расступилась в центре, давая проход двум мужчинам, — а больше-то и не требовалось, чтобы удержать маленький сосновый гроб с золочеными ручками.

Тут она осознала, что большая часть деревни долгие годы жила в полной неопределенности. Старики, словно оцепеневшие во время той жуткой истории, непременно пожелали быть здесь вместе с близкими, чтобы перевернуть страницу мучительной драмы.

Серж Дорен, казалось, пребывал где-то в другом месте. Его взгляд не останавливался на могильщиках, не скользил по лицам людей. Мельхиор наверняка сказал бы что-нибудь о травматической диссоциации.

Младший Дорен, Брюно, стискивал челюсти и кулаки, будто спустя двадцать пять лет еще можно было загладить несправедливость. Его старший брат исчез, когда Брюно было восемь, и он рос и взрослел с этой трагедией, которая заполнила собой все, отняла внимание родителей и в конце концов толкнула мать на самоубийство. Он помнил тот день, когда открыл дверь сарая и рухнул на колени в солому перед висящим на балке телом. Иногда, по ночам, он, случалось, ненавидел брата. Тогда Брюно был ребенком, теперь ему стукнуло тридцать три.

Дорен-отец не был человеком общительным, скорее, наоборот. Угрюмый, словно вытесанный из цельного куска, он даже не подумал о том, чтобы после прощания устроить поминки, да и в любом случае не хотел никого видеть. Бросив горсть земли на гроб Алекса, он покинул кладбище, Брюно тенью последовал за ним.

Серж приостановился возле Ноэми и ее команды, но слова застряли у него в горле. Однако через несколько метров, проходя мимо мэра, он шепнул тому на ухо:

— Пьер, так ты меня обманул?

В растерянности Валант не нашелся что ответить.

— Мой мальчик, — продолжал Серж, — в озере. Ничего не понимаю. Ему ведь там нечего делать, правда?

— Пожалуйста, поговорим об этом позже, — громко ответил мэр.

Кровь прилила к щекам Брюно, он встрял в разговор:

— Позже? Почему же позже? Если тебе есть что сказать, говори сейчас! Твои избиратели услышат, да? Тебя это смущает, господин мэр?

— Замолчи, сын! — оборвал его Серж. — Замолчи.

Брюно готов был снова закусить удила, но взгляд отца, следивший за новым капитаном полиции, которая направлялась к ним, мгновенно заставил его умолкнуть.

Ноэми просто кивнула мужчинам, и все трое сдержанно ответили. Расстояние помешало понять суть их бурной беседы, однако жесты и поведение выдавали настроения клана Доренов и Пьера Валанта. Враждебность. Новые сведения для Шастен. Кое-что для памяти, если та соизволит сохранить.

Перед оградой кладбища она догнала Буске и Валанта. Сама того не зная, она задавалась теми же вопросами, что и Серж Дорен.

— Трое детей, которых считали похищенными и увезенными далеко, — и два тела под водой. Одно принадлежит Алексу Дорену, в этом мы уверены. Кто второй, Эльза Сольнье или Сирил Кастеран, мы узнаем, когда осушат озеро. Однако я убеждена: все произошло в старом Авалоне, а Фортен был лишь отвлекающей гипотезой. Третий ребенок тоже где-то здесь.

— Разве что дело состоит из двух преступлений, — предположил Ромен. — Ничто не доказывает нам, что двоих детей убили здесь, а третьего не похитил Фортен.

— В одну ночь столкнулись убийца и похититель? Слишком много совпадений для такого крохотного местечка, — заметил Буске.

— Я склоняюсь к Фортену, — уперся Валант. — Он мог быть разом и убийцей, и похитителем.

— А я настаиваю на Авалоне, — не отступала Ноэми. — Все случилось тут, в девяносто четвертом году. Если вы не хотите задержаться здесь, предлагаю вернуться на службу и сделать прыжок на двадцать пять лет назад. Поскольку мы ничего не знаем и у нас все еще нет зацепок, надо восстановить картину деревни и всего, что здесь происходило. Нечто вроде полного рентгена, нет, скорей, вскрытия. Даже самые незначительные или анекдотические подробности. Я хочу, чтобы все было у меня на стене. И чтобы дверь в кабинет была заперта как для публики, так и для коллег.

— Кризис доверия, что ли? — удивился Ромен.

— Если у меня нет ни одного подозреваемого, я подозреваю всех. Ключи от кабинета и право входить в него будут иметь только Милк, Буске, ты, майор Роз и я. А тебе вдобавок я поручаю провести для нашего мальчишки-полицейского урок о понятии сдержанности и неразглашения информации о текущем расследовании.

— Проще было бы вообще вставить ему кляп, но это будет расценено как дурное обращение с детьми, — отшутился Буске.

Кладбище осталось позади, и Ноэми позволила себе передышку. Что-то не сходилось. Будто какая-то несовпадающая дата или улыбающееся в камеру лицо в толпе. Или галстук, не гармонирующий с костюмом. Какая-то деталь раздражала ее. Но какая? Мысленно она воткнула рядом с кладбищем красный флажок и поклялась себе туда вернуться.

Усаживаясь в машину, которую вел Ромен, Ноэми заколебалась, стоит ли заговаривать о перебранке, хотя она ничего в ней не поняла. Но не сдержалась:

— Знаешь ли ты, по какой причине Дорены сцепились с твоим отцом прямо в день похорон мальчика?

— Да по тысяче причин, как у всех. Зная его дерьмовый характер, проще спросить, с кем он не ссорится.

Ясное дело, заводить с сыном разговор об отце было по-настоящему плохой идеей.

38

Каждый получил свое задание. Милк был послан в расположенный в конце торговой улицы Деказвиля офис газеты «Ла Депеш». Буске, надев наушники и включив музыку, принялся шарить по Интернету в поисках иголки в электронном стоге сена. Ромен в подвале шерстил папки с делами того времени, а результаты работы команды постепенно стекались к Ноэми.

К вечеру Милк вернулся в бригаду, нагруженный ксерокопиями газетных вырезок, и все, что он приволок, немедленно нашло место на стене рядом с другими материалами.

— Проблем с Сен-Шарлем не было? — поинтересовалась Шастен.

— Нет, он даже провел со мной весь рабочий день, чтобы получилось более продуктивно.

— Это в его интересах, — признала Ноэми. — Если мы разберемся в этом деле, он получит собственную сенсацию. Сейчас он является частью нашей экосистемы.

Она закрыла почти пустую последнюю коробочку с кнопками и полюбовалась на стену кабинета с коллажем разнородных материалов. Происшествия, информация из первых рук, статьи, фотографии, опознания, допросы и жалобы за пятилетний период, предваряющий тройное исчезновение. Если все это действительно произошло в Авалоне, косвенные доказательства находятся во временном интервале, расположенном между днем совершения преступлений и предшествовавшими ему неделями или годами. Так что, вполне возможно, у них перед глазами.

Центр композиции представляли фотопортреты троих детей — исходная точка расследования, напоминающего постоянно расширяющуюся вселенную. Вокруг них теснились самые разнообразные, подобранные там и сям куски, причем некоторым, правильно связанным, предстояло создать зубчатую передачу, ведущую к разгадке. Это и вправду было делом отлаженности часового механизма, сочетания логики и удачи в неизвестных дозах.

Разумеется, на видном месте находилась первая газетная публикация об исчезновении Алекса, Сирила и Эльзы. Шок среди деревенских жителей. Первые предположения, первые подозрения. Майор Роз, в то время молодой лейтенант, обеспечивал связь с журналистами и заверял тех, что все живые силы подразделения пущены в ход, чтобы отыскать следы детей.

— Лейтенант Роз? — с удивлением повторила Ноэми. — Выходит, он всю жизнь служит здесь, в одном и том же комиссариате. Поразительно.

— Я бы тоже так хотел, — оправдался Милк. — Не все стремятся в большие города и переполненные вагоны метро.

Ноэми совершенно некстати вспомнились запахи, грязь и теснота парижского транспорта. Париж казался таким далеким.

Она вновь сосредоточилась на деле и допросах родственников, как близких, так и дальних. Родителям Кастерана, Дорена и Сольнье пришлось отвечать на сюрреалистические вопросы о детях. «Вам известно, есть ли у них враги?», «Имеют ли они дурные наклонности?», «Поддерживают ли дурные знакомства?», «Угрожали ли им в последние дни смертью или насилием?». Ноэми могла только представить, в каком состоянии растерянности и непонимания пребывали перед судебной машиной измученные родители.

— Действительно, а что нам известно об этих детях? — спрашивала она себя.

Что можно сказать про десятилетнего ребенка? Они были дети, просто дети. Однако все три допрошенные семьи единодушно сходились в одном: Алекс, Сирил и Эльза составляли неразлучную троицу. Сирил и Алекс были лучшими друзьями. Алекс и Эльза были влюблены друг в друга, но поскольку в таком возрасте любовь — это держаться за ручки, их роман не нарушал равновесия маленькой компании.

С протоколами допросов соседствовала статья о выигранной компанией «Global Water Energy» сделке на строительство гидроэлектростанции и затопление долины. Сюжетом другого репортажа стала демонстрация экологических активистов. Приехав в деревню, они тщетно пытались устроить здесь защитную зону, чтобы противостоять «Global» и защитить животных, существованию которых угрожала близость гигантской стройки. На фотографиях того времени экологов можно было видеть в одинаковых футболках с изображением рыжей цапли — этот вымирающий вид превратился в эмблему борьбы.

Сделав шаг в сторону, Шастен встретилась с другой гранью расследования, она была посвящена основному подозреваемому. С фотографии смотрел мужчина с густыми бровями под низко нависающим широким лбом. Если бы в те времена кинопродюсер объявил кастинг на роль мерзавца для детектива, Фортен отхватил бы эту роль, даже не успев раскрыть рта. Квадратный подбородок и крайне недружелюбный взгляд делали его идеальным претендентом. Фортена называли «монстром», потом «похитителем людей», «людоедом» и даже «педофилом», впрочем без всяких доказательств, только для увеличения газетных тиражей, не задумываясь о том, каково было родителям услышать последнее слово.

Был там и снимок пикапа, украденного у Пьера Валанта и обнаруженного полностью сгоревшим; тогда все сошлись во мнении, что Фортен скрылся именно на этой машине.

В верхней части стены, от фотографии к фотографии, от статьи к статье, можно было проследить различные этапы возрождения Авалона. Полное затопление долины и в то же время неподалеку, в нескольких километрах отсюда, строительство практически идентичной деревни. Там же на стене была помещена крошечная заметка о лагере отдыха для авалонских детей. Она называлась «Каникулы, чтобы забыть».

Забыть троих пропавших детей? Или забыть о том, что их деревню вот-вот затопят? — спросила себя Ноэми.

— Ты только вообрази, что они пережили, — заговорил Ромен. — Ты видишь, как твоя жизнь и воспоминания с каждым днем исчезают под водой, а в это время в соседней долине для тебя строят нечто похожее на твой дом, хотя это вовсе и не твой дом. Как декорации для съемок фильма: ненастоящие и нереальные. Или новелла из «Четвертого измерения»[592].

— Но ведь ты же там был, ты что, не помнишь? — удивился Милк.

— Нет, не особенно. Мне было всего десять. Помню только прогулки с отцом в тех местах, где потом разлилось Авалонское озеро. И еще большой лагерь. «Каникулы, чтобы забыть», как написано в статье. Компания «Global» подарила всем детям две недели отдыха в горах, якобы чтобы облегчить нам переходный период. Мысль, вообще-то, хорошая, однако никто в компании не догадывался, во что превратятся эти недели. Дети пропали, а с нашим отъездом в деревне остались одни взрослые. Как будто всем родителям суждено было испытать одно страдание. Тем не менее, когда мы вернулись, переселение уже произошло. Воды всё смыли, а у меня появилась новая спальня, побольше, чем прежняя. И дом побольше. «Global» расщедрился, выиграли все.

Затем Шастен сосредоточилась на той части стены, которая была отведена жертвам, в частности семье Дорен. Протокол с фотографией тела, висящего на балке, сообщал о самоубийстве Жанны в сарае. Как обнаружили тело мадам Дорен, одежда самоубийцы, отсутствие прощальной записки, а также наличие украшений, надетых в последний раз.

— Все эти побрякушки? — удивилась Ноэми. — Что-то многовато, пожалуй, слишком.

— Почти вульгарно для человека, раньше не замеченного в показухе, — подтвердил Валант.

— Может, она хотела выглядеть получше для встречи с сыном. В этом ведь есть смысл? — возразил Милк.

Шастен снова отступила в сторону, и ее внимание привлек другой снимок. Мадам Дорен. Прелестное голубое платье с узором из пересекающихся линий. Красиво уложенные волосы. И все ее украшения. Два золотых колье. Серьги с черными перламутровыми шариками. Шесть колец, из которых только два с камешком. И браслет-цепочка на запястье. Скорей, мужской.

На мгновение ее охватила дурнота… Она заставила себя перечитать протокол возврата, под которым, кстати, стояла подпись Сержа Дорена.

В нем фигурировали все украшения.

Все, кроме одного.

— Не хватает цепочки, — сказала Ноэми.

Полицейские собрались вокруг капитана.

— Здесь, в отчете, перечислены украшения. Но на фотографии она в браслете, которого больше нигде нет. И он не сочетается со всем остальным.

— Крупные звенья и широкая пластинка. Скорей, мужской.

— Браслет для парня, который носит женщина, — само по себе не слишком подозрительно, а вот то, что именно это украшение не зафиксировано в протоколе, уже поинтересней.

— Забывчивость флика, который делал опознание? Браслет украл кто-то из полицейских на месте?

— Думайте, — прервала их догадки Ноэми. — У нее было два сына. Если это браслет младшего, Брюно, то почему он был у нее? Но еще интереснее, если он принадлежал Алексу. Объясните мне, как цепочка могла оказаться на ее руке, когда мальчик уже исчез и к тому же должен был носить его сам?

Эта поразительная деталь застала ее парней врасплох, они молчали.

— Нет, я действительно задаю вам эти вопросы! Я жду, что вы загоритесь, воодушевитесь. Именно так я пахала в уголовном отделе. Абсолютно все ветви дерева гипотез должны быть придирчиво рассмотрены, вплоть до самых пожухлых листьев. Это не мои слова, а максима моего шефа в Штабе.

— Тогда гипотеза номер один, — отважился Милк. — Одному из детей не нравится носить браслет, а мать не хочет оставлять его в шкатулке с украшениями?

— Возможно.

— Вторая гипотеза: браслет принадлежит одному из родных — мужу, отцу или какому-то предку.

— Да, годится.

— Третья идея: это ее браслет, хотя модель и кажется тебе мужской.

— Вполне вероятно.

— И тогда что?

Ноэми склонилась над фотографией, почти уткнувшись в нее носом:

— И тогда мы отправляем снимок в фотоархив судебной полиции в…

— В Тулузу, — подсказал Ромен.

— Ну да, в Тулузу, и просим прочитать имя на украшении. Пока мы не узнаем, кому принадлежит браслет, мы не поймем, почему в ходе дела он исчез.

— Это след? — обрадовался Милк.

— Нет. Это всего лишь зона тени[593].

Ноэми отступила на три шага, чтобы иметь полную картину этого лоскутного одеяла, пока непонятного.

— Ладно. Здесь всё или почти всё. Лучшего у нас сейчас нет. Надо читать и перечитывать еще и еще раз, и, если что-то находится не на своем месте или отсутствует, в один прекрасный день это сработает. Даже писатели, когда не пишется, ложатся спать, чтобы во сне подсознательное нашло решение. Я не говорю, что вообще ничего не надо делать, надо просто дать отстояться, это может помочь.

Внимание Милка привлекла вибрация мобильника; читая сообщение, он слегка поморщился.

— Мамочка волнуется? — с издевкой спросил Буске.

— Нет, мамочка советует нам включить BFM[594].

— Этого следовало ожидать, — огорчилась Ноэми. — Мне уже стало казаться, что они как-то запаздывают.

Милк щелкнул пультом, и на экране незаметно стоящего в углу кабинета телевизора полицейские увидели журналистку в прямом эфире:

— А наблюдать за операцией будет Агентство по осушению, восстановлению и инспектированию озер[595]. Рядом с нами сейчас находится мсье Боскюс, начальник центрального поста гидроэлектростанций. Он только что сообщил нам об исключительности этого осушения, поскольку оно носит юридический, а не технический характер.

Тут корреспондентка протянула микрофон Боскюсу, который старался избежать сенсации:

— Вам известно, что процедура осушения, будь то по требованию правосудия или обслуживания турбин гидроэлектростанции, всегда одна и та же. Мы будем последовательно открывать затворы, чтобы осушить Авалонское озеро. Для того чтобы избежать выхода из берегов реки Сантинель, скорость сброса воды не превысит тридцати кубометров в секунду, Тем не менее мы готовы к тому, что уровень озера будет понижаться на пять сантиметров в час. Вместе с тем мы предполагаем использовать инфразвуковую систему, называемую «предохранительной решеткой» или «заграждением» для контроля движения рыбы, чтобы она следовала одним путем. Внимание к обеспечению биологической безопасности лежит в основе всей нашей деятельности.

И тут лицо чиновника побагровело, потому что он осознал, что увлекся скорее рассуждениями о судьбе щуки, нежели принятием мер по обнаружению тела ребенка. Он попытался продолжить речь, но корреспондентка отобрала у него микрофон, оператор перевел объектив на нее, руководитель Агентства по осушению пропал с экрана, и Милк выключил телевизор.

— Конец рабочего дня, господа, — объявила Шастен. — Завтра в восемь утра жду вас на мосту. И чтобы никто не разговаривал с журналистами. И с мамой Милка.

39

Усталая до изнеможения, Ноэми осыпалась во всех смыслах этого слова. Ключи упали рядом со столом, пальто пролетело мимо дивана. Она вскипятила воду и готовилась уже выбрать между ромашкой и солодкой, когда неожиданно осознала, что ей недостает потявкивания и радостной встречи.

За кухонным окном она увидела, что солнце, уже готовое потонуть в озере, касается его поверхности; а на краю мостков — к сожалению, слишком хорошо знакомый силуэт мужчины, рассевшегося как у себя дома, наслаждающегося видом и поглаживающего ее собаку. Она узнала его даже со спины.

Почти не владея собой, Ноэми выскочила в такой ярости, что Пикассо поджал хвост и пулей влетел в дом через приоткрытую дверь. Когда пес промелькнул мимо нее, она мрачно глянула на него:

— Скажи еще только, что ты можешь хоть на что-то сгодиться.

Она пересекла стриженую лужайку и едва удержалась, чтобы не спихнуть незваного гостя прямо в воду.

— Какого черта тебе здесь надо, Адриэль? Как ты меня нашел?

— Спросил.

— Я почти никого здесь не знаю.

— Зато тебя знают все. Тоже мне: найти парижского флика в Авалоне. У меня случались расследования и посложнее.

— Браво, ты в этом деле ас. Но спрашиваю еще раз: какого черта тебе здесь надо?

— Очень миленькое местечко эта твоя лагуна, — уклонился от ответа Адриэль.

Озеро мельчало довольно быстро, над водой уже виднелся крест, увенчивавший колокольню старой церкви. Внезапно появившийся среди вод простой каменный крест.

— Это не лагуна, а озеро. Впрочем, теперь уже и не озеро, а кладбище.

— Да, я видел по телику, и тебя тоже видел. У нас в тридцать шестом все следят за твоим делом, хотя вслух об этом не говорят.

— Послушай, признаюсь, было страшно мило повидаться, но теперь тебе пора отсюда валить, пока я не сделала тебе больно.

Он ничего не ответил и с осторожностью укротителя подошел к ней, не слишком уверенный в правильности такого решения.

— Я приехал, чтобы извиниться, понимаешь? Я страшно накосячил. Поступил как полное ничтожество.

— Мне плевать на угрызения твоей совести, Адриэль. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя сейчас ненавижу. Так что скажи, где ты припрятал тачку, и я тебя туда провожу.

— Я приехал на поезде. И до завтрашнего утра другого нет.

Ноэми почувствовала, как ловушка захлопнулась. Невозможно попросить никого из членов команды приютить ее бывшего без объяснений. А гостиница «Парк» вообще не вариант, потому что там находится Юго. Ноэми сотни раз была готова сбежать из Авалона, как какая-нибудь воровка, так что наизусть знала расписание поездов до Парижа.

— Завтра в шесть пятьдесят шесть отходит поезд до вокзала Аустерлиц. Дом большой, и у меня есть диван, одну ночь вполне можно потерпеть.

— Я не боюсь бессонной ночи, в последнее время у меня было много таких.

— Сложность ситуации касается только меня, кретин. Подъем в пять тридцать, после чего ты исчезаешь из моей жизни. А угрызения твоей совести мне не нужны.

Адриэль сокрушенно сунул руки в карманы:

— У тебя хотя бы найдется что-нибудь пожевать или отбой в двадцать один ноль-ноль?

Чтобы попробовать, она выхватила из кастрюли спагетти и тут же обожгла и пальцы, и губы. Капля масла и соли, больше он ничего не получит. Вокруг нее распространился аромат туалетной воды Адриэля, который прежде ей так нравился. Два года счастливых, страстных отношений медленно, словно труп, всплывали на поверхность.

Она слышала, как Адриэль ходит наверху, в гостиной, потом спускается по лестнице. Его шаги приблизились, она не решалась обернуться.

Теперь его дыхание было совсем близко. Адриэль уверенно положил ладони на бедра Ноэми и, когда он поцеловал ее в затылок, его большие пальцы вонзились ей в поясницу. Он знал ее тело, как никто другой, умел сделать так, как ей нравилось; и его прикосновение пробудило воспоминание о тысяче проведенных вместе ночей. Она, будто обожженная, мгновенно развернулась к нему, потрясенная, злопамятная и оскорбленная:

— В приглушенном свете это, возможно, не так четко видно, но напоминаю тебе: у меня в точности такая же физиономия, как та, что три месяца назад заставила тебя бежать.

— Нет, уверяю тебя. Ты стала гораздо сильнее. Ты приняла себя. И я по тебе скучаю.

— Ты не имеешь права так говорить. Ты даже не имеешь права находиться здесь.

Она открыла кухонный шкаф и достала едва початую бутылку водки.

— Не подумай, что я предлагаю тебе выпить. Я просто пытаюсь убедить себя, что с крепким алкоголем вечер пройдет быстрее.

Ноэми плеснула себе в белую фарфоровую чашку.

— Обслужи себя сам, если хочешь. Мое гостеприимство так далеко не заходит.

Адриэль послушался, пока она не передумала, и заговорил на тему, которая, он знал, интересовала Ноэми.

— Хочешь узнать, как дела в твоей бригаде?

— Это теперь твоя бригада. Ты ведь упорно за нее бился, верно? А моя бригада здесь.

— Хлоя беременна, — без подготовки выпалил он.

Ноэми все оставила в прошлом: и Париж, и Штаб, и даже дружбу с Хлоей. Она поклялась себе позвонить ей и успокоить, но так ничего и не сделала. Ребенок, новая жизнь и новое будущее — во всем этом ей не было места. Оскорбленная тем, что подруга с ней не поделилась, и не имея возможности злиться ни на кого, кроме самой себя, Но одним глотком осушила чашку, снова наполнила ее и машинально съязвила:

— А ее вы куда собираетесь отправить? В Сен-Пьер и Микелон?[596] Флик со здоровенным пузом не слишком полезен в тридцать шестом доме, верно?

— Ты права, что злишься и сердишься на меня. Я заслуживаю всего этого. Приехать повидать тебя было глупо и эгоистично, я принес тебе больше боли, чем чего-то другого. Успокойся, ты даже не увидишь, как я завтра уйду.

Он налил себе еще, хотя первая порция уже распалила его. Ноэми подхватила бутылку, поднялась наверх и уселась перед камином. Забытые спагетти остывали в кухне, разгоревшийся огонь окрасил гостиную в золотистые тона.

— Она на каком месяце?

— На шестом.

Подсчитав, Ноэми поморщилась, и Адриэль подтвердил:

— Да, она была на третьем месяце, когда с тобой произошло несчастье. Она как раз собиралась тогда сказать нам об этом.

Тут Ноэми осознала, что в то время счастье Хлои должно было показаться ей неуместным. Жизнь, которая резко тормозит, против другой, новой, едва начавшейся… Это было бы достаточно жестоко, так что Хлоя предпочла ничего не говорить.

— У тебя хотя бы фотография есть?

— Конечно. Мы устроили безалкогольную вечеринку, чтобы отпраздновать такое событие. Было довольно нудно, но забавно.

Адриэль покопался в мобильнике и протянул его Ноэми. Ее глаза немедленно увлажнились.

— Я должна была бы переживать это событие вместе с вами. Но и его ты у меня украл.

Третья порция улетела с такой же быстротой, как две первые. Адриэль несколько утратил сдержанную осторожность, зато на Ноэми напал новый приступ гнева. Эти угли, как и те, в камине, еще не потухли.

— Но ты не права, — попытался оправдаться он. — Ты не права, что считала меня более сильным, чем я был.

Взгляд Ноэми мгновенно помрачнел, но Адриэль не заметил сигнала тревоги.

— Мне очень жаль, — продолжал он, — но твои раны не давали тебе выбора: жить с ними или без них. А у меня в какой-то момент выбор был. Всего мгновение, а я ужаснулся, что не смогу быть на высоте. Испугался, что не смогу помочь тебе выдержать это испытание.

Несколько месяцев, прожитых Адриэлем в одиночестве, позволили ему переписать историю в свою пользу, однако Ноэми по-прежнему ощущала всю жестокость его малодушия. Она никогда не просила продолжать любить ее. Просто забыть, бросить, если он хочет, но дать ей возможность вернуться на службу. Адриэль, не ощущая опасности, как мышь, которая не видит, что кошка вот-вот сцапает ее, снова пытался оправдаться:

— А то, что я подал рапорт о твоей неудаче на стрельбище, так это исключительно ради безопасности группы. Я принял решение, которое тебе следовало бы принять самостоятельно, потому что ты тогда была не способна это сделать.

Рука Ноэми едва заметно задергалась, и на поверхности водки в чашке образовались концентрические круги, будто вдали громыхало и ворочалось землетрясение. Будто где-то вдали маршировала армия.

Он вычеркнул ее из жизни, когда ее лицо было изуродовано. Удалил из бригады, когда она захотела вернуться к нормальной жизни. Отстранил от группы, когда она так нуждалась в поддержке. Он уничтожил ее жизнь с такой же жестокостью, с какой тот отморозок выстрелил ей в лицо. Внезапно Ноэми пришло в голову, что она ни разу не вспомнила про Сохана, человека по ту сторону направленного на нее ружья, но как же часто она проклинала Адриэля! Его, которому и теперь не удавалось дольше двух секунд смотреть на ее правый профиль.

Ноэми, возможно, сдалась бы. Ноэми, возможно, простила бы. А вот Но предпочла месть.

Она завалила Адриэля на диван, оседлала его и стиснула его голову в ладонях:

— Смотри на меня. Смотри на меня хорошенько. Вот что я теперь такое.

Как животное, она ластилась искалеченным лицом к его лицу, такому гладкому. Она бесстыдно поцеловала его жадно открытым ртом. Потом все так же бесстыдно разделась, одновременно стянув с него брюки, и почти заставила его войти в нее. Адриэль растерялся, не мог ни на что решиться, ему было не по себе.

— Я ненавижу тебя, Адриэль, — прошептала она, и слова коснулись его кожи.

Она схватила его ладони и приложила к своим рубцам. В приливе энергии он высвободился из ее хватки, стиснул руками ее груди словно для того, чтобы взять ситуацию под контроль, и все же Но грубым движением опять вернула его ладони на свои рубцы.

— Ты больше не сможешь сделать мне больно. Ты больше никогда ничего от меня не получишь.

Несколькими энергичными движениями бедер она достигла оргазма и покинула Адриэля, который не успел кончить.

— Я теперь больше не даю. Я беру.

Она не занималась с ним любовью. Она его отымела. Нет, не отымела, она его унизила. Прежде чем отправиться в спальню, оставив Адриэля на диване, она собрала в ком свою одежду.

— Подъем завтра в пять тридцать. Я отвезу тебя на вокзал. И если еще раз увижу тебя здесь, пристрелю.

Под душем, когда Ноэми до боли растирала себя жесткой мочалкой, ее невидимые слезы смешались с горячей водой. Потом как-то сама по себе на губах появилась неуловимая, почти незаметная улыбка.

В гостиной Адриэль по-прежнему не двинулся с места ни на сантиметр.

40

3:3 °Cельскохозяйственное предприятие Пьера Валанта

Разделить под конец жизни свое стойло с теленком, от которого с рождения отказалась мать, согласилась старая кобыла. Тепло лежащего на соломе животного вполне заменяло материнскую любовь, так что теленок прекратил наконец по ночам выплакивать свою боль и непонимание. Вокруг спокойно спали глубоким сном лошади и коровы, а два густошерстых и страдающих бессонницей барана пользовались отсутствием чужого внимания, чтобы потереться боками.

Металлический звук.

Кобыла встрепенулась. Остальные тоже насторожили уши, когда, распавшись надвое, замок сарая упал на землю.

Мягко ступая и неся в вытянутой руке две полные канистры, вошел какой-то человек и одну за другой отвинтил крышки. Когда он стал опорожнять их на соломенные подстилки и деревянные дощатые стены, в помещении распространился запах бензина, от испарений которого картинка странно исказилась.

Оказавшись опять снаружи, чужак пропитал бензином сухую сосновую шишку и подпалил от зажигалки. Этот самодельный снаряд он бросил в сарай. Подпрыгивая, шишка закатилась в глубину, при каждом контакте с полом провоцируя возгорание. Вскоре отдельные участки огня соединились в могучее пламя.

Температура быстро повысилась, и дым плотным белым облаком, которое росло на глазах, растекся по потолку, опасно опускаясь к полу и приближаясь к перепуганным животным.

Встревоженная кобыла поднялась на своих старых ногах и разбудила теленка, ткнув его мордой. Напуганные разгоревшимся огнем лошади из соседних стойл лягали двери своих узилищ. Свободные от пут бараны со всех ног бросились к выходу, но их шерсть в одно мгновение загорелась, они рванули назад и, заживо поджариваясь, метались, пока не рухнули замертво. Запах паленой шерсти и горестное блеяние растревожили остальных животных. Они застучали копытами, во тьме раздались крики.

Кобыла лягнула дверь со всей силой, какую только позволил ее возраст, и ей удалось расколоть древесину, а потом сбить задвижку. Перепуганный теленок свернулся калачиком в углу и отказывался выйти из стойла. Однако кобыла не воспользовалась последними секундами, чтобы убежать. Она ни разу не жеребилась, и этот детеныш, когда его подложили ей под бок, сразу стал ее ребенком. Она развернулась, обошла его сзади и толкнула. Хвост у нее загорелся, она встала на дыбы и опрокинулась на спину. Грива ее тоже занялась, и, когда она увидела, что теленок исчез в дыму, она прекратила биться, закрыла глаза и вздохнула в последний раз.

Коровы вообще не поняли, что происходит, и остались обжариваться и обугливаться, бессмысленно толкаясь боками.

Другие стойла не выдержали, но гораздо позже, и тогда, в кромешной ночной тьме, из сарая выбежали охваченные пламенем лошади и устремились в поля, подобно пересекающим небо молниям.

Ослепленные болью и пожирающим их огнем, жеребцы бешено мчались куда глаза глядят и ржали. Один из них неожиданно появился во дворе фермы обеспокоенного сильным шумом и уже выскочившего из дому с ружьем в руке Пьера Валанта. Конь едва не сшиб фермера и закончил бег, врезавшись в стену дома. Дезориентированный, он на мгновение рухнул на колени, затем в отчаянии поднялся на ноги прямо перед Валантом, весь охваченный пламенем, встал на дыбы и опрокинулся навзничь.

Есть в пожаре необратимая грань, когда ничего уже нельзя сделать — только смотреть, как он пожирает свою добычу. Стоя в носках на влажной земле напротив сарая, Пьер Валант дал костру догореть.

А потом пошел мимо дымящихся лошадиных туш, и, когда было надо, выстрелы клали конец их агонии. Затем, волоча ружье дулом вниз и оставляя за собой в горячей золе борозду, он направился к дому, чтобы позвонить пожарным.

Когда он вернулся во двор, ветровое стекло его пикапа вдребезги разлетелось. Валант замер, но вокруг него была только ночь.

Потом пришел черед окон, одного за другим. Некоторые покрывались паутиной трещин, другие вдребезги разлетались под градом пуль.

Однако Валант не шелохнулся, словно был уверен, что его не осмелятся пристрелить прямо здесь, перед его собственным домом.

Наконец выстрелы прекратились.

41

Ромен много раз пытался дозвониться Шастен на мобильник, но тщетно. Следуя за пучком света карманного фонарика, он обошел дом капитана и удивился, заметив, что в пять утра у Ноэми уже горит свет.

Ноэми появилась на крыльце в льняных пижамных брюках и облегающей футболке, совершенно проснувшаяся.

— Слишком рано для хорошей новости, — вместо приветствия бросила она.

— Самое время, потому что ничего хорошего нет. Но это тебя не слишком касается, как, впрочем, и расследования. Хозяйственные строения моего отца подожгли. Он потерял много голов скота.

— Черт. Сочувствую. Ты знаешь, как это случилось?

— Пожарные почти повсюду обнаружили следы углеводорода. Вдобавок кто-то обстрелял дом.

— Вот так новость… А как отец?

— Не беспокойся. Чтобы его напугать, надо гораздо больше.

Шастен на мгновение задумалась…

— Что бы ты ни говорил, это может касаться расследования, — сказала она. — Поскольку у нас нет никаких улик, все странное, что творится в округе в радиусе десяти километров, надо считать связанным с нашим делом.

За спиной Ромена на фоне рассветного неба появился еще один силуэт.

— Именно это я говорил твоему заместителю по пути, — подтвердил ее слова Юго.

Мгновенное удивление. Смущение. Теперь, в зависимости от развития событий и сдержанности Адриэля, все могло выйти из-под контроля.

— Привет, капитан, — улыбнулся Юго. — А мы-то рассчитывали тебя разбудить.

— Привет, водолаз. А с чего это ты рыщешь вокруг моего дома? — наигранно развязным тоном проговорила она.

— Из гостиницы были видны языки пламени, а потом и дым. Флик остается фликом, так что я решил сходить глянуть и на месте повстречался с твоим заместителем.

Он сделал шаг вперед, будто приглашение войти было совершенно очевидным, однако Ноэми не шелохнулась.

— Предложишь кофе или нам так и торчать на улице с собакой?

Именно этот момент выбрал Адриэль, чтобы выйти из душа с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и глупой улыбкой на губах.

— Буду готов через десять минут, — бросил он, ни к кому не обращаясь, и тут заметил на пороге стеклянной двери полицейских. Без всякого смущения он подошел к ним, одной рукой придерживая полотенце, а другую протянув для приветствия.

— Здравствуйте, господа. Адриэль. Бывший коллега. Бывший бойфренд.

Мужчины поздоровались. Ромен не знал, куда деться, а вид Юго не предвещал ничего хорошего.

— Я делаю себе кофе, может, сделать для всех? — разворачиваясь, чтобы вернуться в дом, непринужденно и уверенно сказал Адриэль, будто всегда здесь жил.

Юго сквозь зубы процедил: «Жду в машине» — и растворился в еще робком утреннем свете. Ромен уже заметил, что Ноэми рядом с Массе всегда испытывает смятение, а тот проявляет к ней явный интерес, недаром всю дорогу к дому только о ней и говорил. Так что Ромен предпочел отвести глаза. Она же в растерянности схватилась за голову с желанием надавать себе пощечин.

— Что за идиотка, ну что за идиотка, вот ведь чистая идиотка! — бичевала она себя.

— Ага, капитан, ты здорово облажалась, — подтвердил Валант. — Да еще с этим бывшим из тридцать шестого дома, про которого ты мне говорила.

Через мгновение Ноэми взяла себя в руки и для начала решила избавиться от того, что ее больше всего раздражало:

— Искренне сочувствую твоему отцу, но не мог бы ты отвезти этого козла на вокзал? Пожалуйста!

— На шесть пятьдесят шесть? Я этим займусь. А ты беги давай!

* * *

— Подожди!

На неровной дороге Ноэми заляпала брюки влажной землей. Она ускорила шаг с зажатыми в руке ключами от «лендровера».

— Да подожди ты, ну пожалуйста! Позволь проводить тебя до гостиницы.

Юго неохотно остановился:

— Даю тебе время на одну задержку дыхания.

— Я накосячила, страшно накосячила…

Она произнесла то же слово, что накануне Адриэль! И не смогла закончить фразу. Ноэми умолкла, пытаясь найти объяснение полному отсутствию правдоподобного объяснения. Всплеск ненависти к Адриэлю. Потаенная месть. Идиотский вызов. По-прежнему жгучая обида. Подчинить его, а потом бросить. Она не могла придумать ничего, что могло бы действительно приглушить боль, которая читалась в разочарованной улыбке Юго. И тогда заговорил он:

— Ты скрываешь свои рубцы. Но для меня ты не хуже и не лучше, чем прежде. Я знал тебя только такой, и меня это не смущает. Они хотя бы честны, эти твои рубцы. Они не прячутся, не лгут. Они говорят о тебе. Но, вероятно, ты все обдумала? Наверное, встретившись с бывшим, ты допустила, что можно все стереть, начать жизнь с той точки, где все прервалось, с момента, когда ты себе нравилась? В таком случае мне в ней нет места. Да это и не важно, мы едва знакомы. Ничего еще не началось, никто не будет страдать.

«Это не то, что ты думаешь!»

«Я все могу объяснить».

«Он для меня ничего не значит».

Хотя все это было правдой, Ноэми мысленно произнесла и отвергла каждое из затертых оправданий, хотя отговорок и быть-то не может. Овладевшая ею немота знаменовала конец разговора. Юго протянул руку к ее ладони. Ноэми понадеялась, что так он дает понять, что прощает, но он просто забрал ключи от внедорожника.

— Оставлю машину на парковке гостиницы, а ты попросишь кого-нибудь из своих парней забрать. Можешь распорядиться жизнью, как сочтешь нужным. Ты знаешь, где я живу. Набережная Сены. Речная бригада.

В мрачном настроении возвращаясь в дом на озере, Ноэми столкнулась с Роменом и Адриэлем.

— Высылай на место криминалистов, я хочу, чтобы они отыскали мне все шальные пули и послали на баллистическую экспертизу. Потом вызовешь отца, пусть через час приедет в комиссариат. Если это поджог, значит у Пьера Валанта есть враг. Я хочу знать, кто он.

— Будет исполнено! — отрапортовал Ромен.

Подошел Адриэль, наверное, чтобы попрощаться. Но он успел только открыть рот…

— А ты заткнись!

42

Ноэми находилась с Пьером Валантом в кабинете наедине: таково было ее требование. И речи быть не могло, чтобы Ромен присутствовал при допросе отца и тем более принимал в нем участие, — конфликт интересов обязывает, даже если обоюдная неприязнь мужчин обеспечивала полную объективность. Официальный костюм господина мэра остался в мэрии Авалона, и сегодня утром перед Шастен предстал просто усталый фермер с седыми взъерошенными волосами, в одежде, покрытой черной сажей, воняющей бензином и горелой древесиной.

— Говорят, будто сельское расследование не имеет ничего общего с городским. Майор Роз мне сразу так и сказал, когда я сюда прибыла. Еще говорят, будто здесь все знают секреты соседей, чужое прошлое и помнят старые ссоры, а все наши научные методы гроша ломаного не стоят рядом с осведомленностью местных. Ну так что, мсье Валант? Кто нынче ночью запалил ваш коровник и стрелял в вас?

— Если мое ружье по-прежнему находится на своей стойке, значит я понятия не имею.

— Почему? Вы из тех, кто привык разбираться с обидчиками самостоятельно?

— Это такой оборот. Просто такое выражение, — спохватился он. — Я бы непременно известил сына.

Ноэми придвинула в себе клавиатуру компьютера:

— Ну, так я пишу, что вы не знаете? Слишком коротко для показаний.

— Сожалею. Вам осталось только сказать, что мы все здесь молчуны, люди земли, а не люди пера. Пополните свой длинный список банальных фраз о деревне.

Учитывая стиль беседы, Ноэми оставила компьютер и отошла к окну, встав спиной к Валанту. Возможно, это объяснялось и тем, что ей трудно было смотреть ему в лицо. Обнаруживая в повадках и жестах мэра определенные черты, полученные по наследству его сыном, она испытывала смутную тревогу.

— У вас есть завистники? — продолжала она.

— Я поддерживаю китайский проект «Mecanic Vallée».

— И как это связано?

— Люди боятся перемен. Тревожатся, что их лишат земли. Одни опасаются, что экономические перемены приведут к упадку сельского хозяйства. Другие попросту не хотят нашествия узкоглазых. Все это создает напряжение, порождает враждебность. К тому же я крупнейший землевладелец во всех шести коммунах. Вопрос не в том, чтобы узнать, кто мне завидует, а скорее в том, чтобы понять, кто не завидует.

— В этом есть смысл. Если вам не удается поладить даже с сыном, могу себе представить, что и с остальными тоже.

— Капитан, я не советую вам заходить на эту территорию.

— Сожалею, но вы же знаете парижан: мы бесцеремонны.

В этом матче банальностей мяч оказался на середине поля.

— Такое случилось впервые? — продолжала она.

— Пожар? Да. И заметьте: стрельба тоже.

— Не собираетесь ли вы в ближайшее время продать или приобрести имущество, есть ли у вас какой-то частный проект, коммерческий спор?

— Мне хватает работы, чтобы добавлять лишнюю. Я живу, как все крестьяне: стараюсь не околеть, вовремя платить работникам и приноровиться к Европе.

Доставленный от гостиницы «Парк» «лендровер» занял место на парковке комиссариата, из него вышел Милк. В знак приветствия он помахал снизу стоящей возле окна Ноэми, та в ответ улыбнулась ему. Наконец она развернулась:

— В городе, бывает, люди поджигают старые тачки и объявляют, что это уголовный случай, — есть такой способ получить страховку.

Валант распрямился на стуле, его честь была задета.

— Мое хозяйство — не старая тачка. Это трудно, не спорю, но я пока еще держусь на плаву. А если бы я дошел до таких крайностей, то спалил бы хлев без животных. Почти все они родились у меня на глазах, у каждого есть имя. Вы ничего не знаете о той связи, что нас соединяет.

Ноэми вспомнила про Пикассо. Ей почему-то не верилось в причастность Пьера Валанта к поджогу. Хотя в любую секунду она могла изменить свое мнение.

— А что ваше расследование? — спросил Валант.

— Должна сказать, продвигается довольно медленно.

— Я спрашиваю вас не как землевладелец, а как мэр, который ждет внятного ответа о расследовании трагедии, произошедшей в его коммуне. Следует ли мне напомнить вам, что по своей должности я являюсь старшим офицером судебной полиции Авалона?

Благодаря одной фразе роли переменились, и теперь Ноэми пришлось самой отвечать на вопросы.

— В бочке был обнаружен Алекс Дорен. Речная бригада нашла вторую бочку, в том же месте. Там тело Эльзы Сольнье или Сирила Кастерана. Но нет третьей бочки. Нет и третьего ребенка.

— Возможно, он где-то в другом месте?

— Я именно так и думаю, но это нерационально. Подвал общинного дома настолько просторен, что мог бы вместить в себя целое кладбище. К чему похищать троих детей и — предположим — убивать двоих, а не троих или прикончить троих, но спрятать их в разных местах? Если основываться только на предположениях, то мы имеем троих пропавших детей, двое погибли, таким образом, есть большая вероятность, что третий тоже мертв.

— Опираться на предположения разумно, но они никогда не станут решающими в расследовании, — заметил Валант.

— Они направляют меня именно к тому, что может привести к цели.

— Короче, вы топчетесь на месте.

Ощутив укол гордости, Шастен распахнула дверь кабинета:

— Я слишком задержала вас, господин мэр. Капрал Буске оформит вашу жалобу для получения страховки.

Когда Ноэми собиралась выйти из комиссариата, чтобы выкурить сигаретку на крыльце и успокоиться, она увидела Милка, болтавшего с молоденьким фликом из дежурной части. Она протянула руку, и Милк вложил ей в ладонь ключи от «лендровера».

— Есть новости от криминалистов?

— Да, капитан. Одна из пуль попала в пикап Валанта. Пробила ветровое стекло, прошла сквозь спинку водительского сиденья и застряла в подголовнике заднего сиденья. Как вы и просили, она уже отправлена к баллистикам.

Пока Ноэми слушала прилежный отчет напарника, ее внимание привлек нелепый горшок с цветами на коленях женщины лет семидесяти, которая сидела в комнате ожидания, вперив глаза в пустоту. Ноэми бросила на Милка вопрошающий взгляд.

— Это Жюльетта Кастеран, мать маленького Сирила. Вы уже видели ее здесь, когда было объявлено опознание первого тела.

Тут взгляды женщин встретились, и Ноэми поняла, что надо подойти и поздороваться.

— Я капитан Шастен, вы меня помните? — представилась она.

— Да, — поднимаясь с места, ответила Жюльетта. — Я как раз пришла повидать вас.

— Пройдемте в кабинет? — предложила Ноэми, засовывая пачку сигарет в задний карман джинсов.

— Я думаю, у вас полно дел. Я просто хотела попросить вас держать меня в курсе, когда вы вытащите из воды малышку Эльзу. Я никогда не смотрю телевизор и радио слушаю редко, так что мне не хотелось бы позабыть украсить цветами ее могилку.

Малышку или малыша, Эльзу или Сирила. Казалось, мадам Кастеран забыла, что по-прежнему есть два варианта, что там может оказаться ее сын. Однако Ноэми не решилась напомнить об этом. Она кивнула на горшок с цветами:

— Это для Алекса?

— Да. Ромашки. Знаете, ведь мой муж был смотрителем кладбища. И у меня вошло в привычку украшать цветами заброшенные могилы. Некоторые усопшие были моими пациентами. Муж частенько говаривал: «Если тебе не удастся их вылечить, я займусь остальным».

День был дождливым, и Ноэми заметила, что брюки Жюльетты Кастеран снизу намокли. Из этого она сделала вывод, что пожилая женщина пришла пешком, чтобы повидать ее.

— До кладбища путь неблизкий. Давайте подвезу?

43

Усевшись на каменную кладбищенскую ограду, Ноэми наконец закурила, дав возможность мадам Кастеран предаться скорби на могиле Алекса Дорена. Потом, засунув окурок в кустик лаванды, она подошла к Жюльетте.

— Наверное, у меня не получится сказать тактично, так что придется откровенно, — предупредила она.

— Я прекрасно знаю, о чем вы думаете, — прервала ее Кастеран. — Мадам Сольнье сумасшедшая, Дорены приветливы, как раненые медведи, а тут еще эта старуха Кастеран, которая отказывается верить в смерть своего сына.

— Я все же выразилась бы помягче, но смысл именно таков.

Жюльетта в последний раз поправила букет ромашек и выпрямилась.

— А чего вы ждали? Мы тут все частично лишились рассудка. Утрата ребенка, а главное, неизвестность, она заставляет предполагать худшее. Говорят, будто у одной матери, когда умер ее ребенок, случился разрыв сердца, хотя их разделял целый континент. А вот я ничего не почувствовала.

— И все? То есть, я хочу сказать, вам этого достаточно?

— Мне достаточно этого, чтобы надеяться. Я никогда не переставала верить. Каждую неделю звоню в нашу родительскую Ассоциацию, чтобы быть в курсе, каждый день молюсь. Я даже наняла частного детектива почти на четыре года, но только потеряла большие деньги. Я не сумасшедшая, я доверчивая. Рождения и похороны. Жизнь умещается между колыбелью и гробом. Одна могила за другой. Но моему Сирилу еще не пора.

Слушая Жюльетту Кастеран, Ноэми испытала ту же дурноту, что и несколько дней назад, когда покидала кладбище, и подсознание заставило ее мысленно воткнуть красный флажок. Что-то не складывалось, и ей вспомнились слова Мельхиора про обостренную память, которая могла стать следствием произошедшего с ней несчастья. Гипермнезия — вот что ей сейчас требовалось. Вспомнить цвет, запах, текстуру ткани, шум или мелодию — ту простую деталь, которая по ассоциации встревожила ее. И Ноэми была убеждена: это имело отношение к расследованию.

Она посмотрела, как вдалеке переходит от могилы к могиле и поливает растения кладбищенский смотритель. Одна могила за другой, как сказала Кастеран. Одна за другой, снова и снова. Чертова память.

И тут разум Ноэми выдал очевидное. Прямо у нее перед глазами. У ее ног. Эта стела с датой смерти в 1987 году. И эти аллеи, протянувшиеся на сотни метров. Все было слишком уж большим для такой маленькой деревни. Она оставила Жюльетту и бросилась к смотрителю, который подхватил лейку и отступил назад, словно она собиралась отругать его.

— Шастен. Полиция, — представилась она, показывая удостоверение с триколором.

— Э-э-э, ага, я знаю, — забеспокоился молодой человек в зеленой спецовке и сапогах того же цвета.

— Сколько здесь точно могил?

— Точно? Не знаю. С тыщу?..

— То есть тысяча человек, так?

— А, да нет. Если вы посмотрите на надгробные памятники, то увидите, что в большинстве здесь фамильные захоронения. В одной могиле может быть от двух до шести тел.

— То есть минимум две тысячи человек, умерших за двадцать пять лет.

Ноэми схватила мобильник и заговорила прямо с ним.

«Показатель смертности Авалон две тысячи восемнадцать», — отчетливо продиктовала она.

«За две тысячи восемнадцатый год в деревне Авалон насчитывается тридцать одна смерть», — металлическим голосом ответил ей телефон.

— Что дает нам за двадцатипятилетний период, если взять две тысячи восемнадцатый за среднее, максимум семьсот семьдесят пять смертей, — вслух размышляла Ноэми. — А никак не две тысячи. Если только в Авалоне не случились эпидемия, война или землетрясение, о которых мне не сказали, то это кладбище в три раза больше, чем надо.

Смотритель стал озираться вокруг и неожиданно осознал, что возраст кладбища никак не увязывается с его размерами.

— Ну да, — вяло согласился он.

Ноэми проверила даты, выбитые на мраморе или местном камне. Некоторые недавние, в районе 2000-х, что прекрасно соответствовало. Другие производили странное впечатление, демонстрируя годы, каких кладбище и знать-то не должно было: 1980, 1970, 1960.

Авалон был затоплен в 1994 году, так что им здесь нечего было делать. Она оставила смотрителя наедине с его лейкой и присоединилась к Жюльетте на гравийной дорожке, ведущей к выходу.

— Подождите, мадам Кастеран, я вас провожу.

— Вы очень любезны, но я живу всего в полукилометре отсюда.

— Ну так что, я все равно вас провожу. Ваш муж дома?

Пожилая дама взглянула на часы, болтающиеся на ее тощем запястье:

— Десять часов? Да. Но стоит поспешить. Меньше чем через час он окажется в баре. Тогда понять его будет сложнее.

* * *

В доме Кастеранов все было так, как описал Ромен Валант. На стенах не осталось ни одного пустого места: их сплошь покрывали фотографии Сирила всех возрастов. Ну то есть до десяти лет.

Жюльетта куда-то исчезла, и Ноэми оказалась наедине с Андре, ее мужем. Трясущиеся руки, изуродованное циррозом печени лицо в красных прожилках, испещренные коричневыми пятнышками, как горелая пластмасса, одутловатые щеки и нос. Он налил себе и гостье кофе: половину в чашки, половину на клеенчатую скатерть.

— Ну и что вы сказали моей жене?

— Ничего особенного. В основном говорила она.

— Не стоит морочить ей голову, ладно? Ее мальчик скоро вернется, вот все, что она может сказать. Жюльетта оставляет меня в покое на то время, которое тратит на свои надежды. А больше мне ничего не надо. Она зануда, но с кем мне еще жить. Не хотелось бы, чтобы тело под водой оказалось нашим мальчиком. Она этого не вынесет.

Ноэми смотрела, как он приправляет кофе эквивалентной дозой арманьяка.

— Но вы, мсье Кастеран, вы ведь точно знаете, что такая вероятность есть?

— Ага. Если это он, я приму меры.

— Вы полагаете, она никогда об этом не узнает?

— Она не смотрит телевизор, не читает газеты, не слушает радио — разве что музыку. Зато вот уже двадцать пять лет рассказывает людям о Сириле. Никто с ней не спорит, так что и теперь не станут. Всем известно, какая она хрупкая. Если это он, я повторяю: если это он, мы его тайно похороним. Все пройдет гладко.

Кивнув, Шастен дала согласие на каплю алкоголя в свой кофе. Дрожащая рука Андре Кастерана очень неудачно превратила каплю в реку.

— Кстати, в связи с захоронением я хотела бы задать вам несколько вопросов о кладбище. Вы ведь были его смотрителем в старом Авалоне? Но сегодня, после двадцати пяти лет использования, не слишком ли оно большое? И что это за могилы до тысяча девятьсот восьмидесятого года? Если это не ошибка в датировках, мне никак не удается понять, как они могут находиться здесь…

— Двадцать пять лет? Откуда вы взяли эту цифру? — удивился он. — У кладбища нет возраста. Оно всегда одно и то же. Это единственное, что не решились затопить. Его, гроб за гробом, перенесли в новый Авалон. Даже если кому-то не слишком нравится, когда тревожат мертвых, им еще меньше нравится идея оставить их под водой.

— А вы помните точную дату?

— Если уж мне удалось утопить в алкоголе память о сыне, то насчет переноса кладбища, скажу честно, я вообще ничего не помню.

— Может, есть архив? — не сдавалась Ноэми.

— Ну, наверняка… Правда, для этого придется вернуться туда, откуда вы пришли. Мне очень жаль, что вы зря потратили время.

— Не стоит. Возвращение назад — это основа расследования.

* * *

Ноэми пробралась между рядами металлических стеллажей, прогибающихся под тяжестью папок. Администрация кладбища располагалась в домишке из светлого камня с поросшей мхом плоской крышей; его единственное окно выходило на заднюю сторону внушительного семейного захоронения, чья стела заслоняла весь свет. Несмотря на худобу, Милку приходилось прижиматься к стене, чтобы не задеть капитана, когда они сталкивались в проходах.

— Что мы ищем? — спросил он.

— Точную дату переноса. Дети пропали двадцать первого ноября девяносто четвертого года. У нас имеется два тела из трех, тогда как все трое представляют собой часть одного дела.

— То есть мы ищем вторую табличку?

— Точно.

— А почему здесь?

Ноэми вернула на место пыльную папку и впервые вслух сформулировала гипотезу, основанную исключительно на полицейском чутье.

— Это простая проверка. Даже если мне не удается понять, почему они были спрятаны в двух разных местах, я могу только констатировать очевидное. А потому я задаюсь вопросом: где можно скрыть тело без риска, что оно рано или поздно будет обнаружено?

— На кладбище?

— Да, Милк. Там, где никто никогда не осмелится шарить.

Наконец Ноэми добралась до папки, дата на корешке которой охватывала два года: 1993/1994. Она принялась перелистывать пожелтевшие страницы и быстро наткнулась на копию государственного контракта, предусматривающего операцию по перемещению с 1 по 30 ноября 1994 года. По первой могиле с устаревшей датой Ноэми, возможно, обнаружила заслуживающий доверия след. Она показала документ мальчишке-полицейскому.

— Именно в те тридцать дней, когда это кладбище обустраивалось и могилы переносились на другой участок, кто-то должен был искать место, чтобы спрятать тело. Тем более что я не обнаружила никакого следа договора о надзоре.

— Понимаете, здесь у нас не Пер-Лашез. Здесь не найдешь готов[597], ночующих между гробницами, и уж тем более сатанистов, которых следует прогонять.

— Я говорю о надзоре во время перемещения в девяносто четвертом году. Кладбища были разворочены, как рождественские шоколадки. Тысяча земляных нор на первоначальном месте, другая тысяча поджидает заселения на новом месте. Одним больше, одним меньше — никакого контроля, никто ничего не увидит.

— Вы думаете, он может быть где-то здесь?

— Понятия не имею, но именно так я действовала, когда служила в уголовной полиции. Абсолютно все ветви дерева гипотез должны быть придирчиво рассмотрены, вплоть до самых пожухлых листьев.

Из уважения Милк не признался, что слышит эту фразу уже во второй раз.

— Как вы видите порядок операций, капитан?

— Мы поделим аллеи на четверых и точно сосчитаем количество могил и число их обитателей. Если окажется на одного больше, мы будем знать, где копать.

* * *

Новость быстро облетела деревню, хотя ни пресса, ни сплетни для этого не понадобились. Даже Пьер Валант, мэр Авалона, издали следил за развитием событий в окружении сотни зевак. Четверо полицейских скрупулезно вели учет обитателей отведенной каждому из четверых зоны, а закончив, объявили конечный результат.

И этот результат потребовал, чтобы все было начато с начала.

Они поменялись местами, чтобы пересчитать заново, и час спустя каждый из них повторил те же цифры, которые при сложении дали 2327 тел. Всего 2327 тел на 2326 записей. Где-то там, среди всех этих могил, находилась захватчица. Лишняя могила. Один неучтенный покойник.

На закате тихонько начал сеять мелкий дождик.

— Теперь предстоит сравнить каждую могилу со списком архивных актов о смерти.

— Через полчаса мы уже ничего не сможем разглядеть, — заметил Ромен.

— Значит, жду вас завтра на рассвете. Публика мне не нужна.

* * *

Вопреки острейшему желанию Андре Кастеран не юркнул немедленно в бар. Он вытерпел дрожь и чудовищные спазмы, которые выворачивали ему желудок, не прислушался к голосу крови, умолявшей хотя бы о нескольких каплях алкоголя. Издали, хотя и не особенно скрываясь, он внимательно проследил за операцией парижского флика, и теперь стресс и глубоко запрятанные дурные воспоминания заставляли его страдать гораздо сильнее, чем потребность в выпивке.

Он вытащил свой мобильник — старую модель с кнопками и терпеливо выслушал несколько гудков, чтобы дождаться ответа собеседника.

— Она на кладбище, — сообщил он, не назвавшись.

— С какой целью?

— Она считает, — встревоженным голосом ответил Андре.

— Даже если она найдет могилу, ума не приложу, как ей удастся добраться до нас.

— Ты готов поспорить?

Видимо, ответом на его вопрос было тяжелое молчание.

— Иди домой, Андре, я тебе перезвоню.

44

Вечером, в самом начале девятого, Ноэми получила мейл из баллистической службы. Пуля, обнаруженная в подголовнике автомобиля Валанта, была годной к использованию, но, к сожалению, не зарегистрированной в картотеках. Восьмимиллиметровый боеприпас, не слишком распространенный, но и не раритет. Нынче вечером тайна Валанта снова осталась нераскрытой.

Усаживаясь в «лендровер», Ноэми задумалась о безмятежном пути, ведущем в Авалон, о камине, о мостках, заходящих в воду, как неоконченный набросок дорожки, о своей собаке. Атмосфера «дома» — ее она ощущала впервые.

Она выехала с парковки, а следом за ней, соблюдая дистанцию, чтобы не быть замеченным, двинулся старый пикап с погашенными фарами. Ноэми миновала Деказвиль, проехала под мостом Обена и поднялась на холм, доходивший до вершины плотины. Внизу, под пологом наступающей темноты, разгорался огнями Авалон. Уровень воды в озере становился все ниже, то тут, то там появлялись крыши самых высоких домов. Еще всего несколько дней, и можно будет пройти по улицам старой деревни.

Дома она заварит себе чай в большой кружке. Позвонит Мельхиору. И если хватит смелости, снова попытается оправдаться перед Юго. Она думала обо всем этом, когда в зеркале заднего вида полыхнул яркий свет. Потом она почувствовала страшный удар в задний бампер «лендровера». Ее отбросило на несколько сантиметров вниз по склону, и, прежде чем выровнять автомобиль резким поворотом руля, она задела крепкий дуб. Но другая машина, с дымящимися покрышками и ревущим двигателем, буквально приклеилась к ее бамперу и столкнула внедорожник в овраг. Когда «лендровер» Ноэми, покинув трассу, на мгновение оказался в воздухе с крутящимися в пустоте колесами, она точно вспомнила высоту плотины.

113 метров.

Значит, 113 метров падения.

Автомобиль, совершив серию двойных переворотов, в сверкающем облаке битого стекла тяжело рухнул в пропасть. Пока он подскакивал, задевая в падении выступы почвы и густую растительность, фары на мгновение обнаруживали цвет скал и деревьев, которые он с корнем вырывал на ходу. Ремень безопасности так придавил Ноэми, что она почти задохнулась, пока тонна металла без усилий вспахивала горный склон. В салоне летали в невесомости различные предметы. И внезапно повалились, когда машина ударилась о песчаный берег реки Сантинель.

45

В темноте оранжевая мигалка техпомощи охватывала лучами стоявшие вдоль дороги деревья. Натянутый до предела металлический трос исчез в пропасти и сантиметр за сантиметром вытаскивал тяжелый пустой каркас с разбитыми стеклами.

Валант и Буске осторожно смотрели вниз на головокружительный склон, который даже их мощные фонари не могли осветить до самого конца.

— Вот что я нашел, — объявил Милк, показывая пакет для вещдоков. — Сколы белой краски, по всей дороге.

— Белый, как все пикапы, — заметил Буске. — И как «лендровер» капитана. К сожалению, это бесполезно.

* * *

Дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля подошел к специалисту, сосредоточенно изучающему подвешенную на световом табло рентгенограмму новой пациентки.

— Черт, да что же это такое? Боксер? Каскадер?

— Нет. Это флик. Женщина-полицейский. Не знаю, как назвать.

Дежурный врач снял со светового табло рентгенограмму и пошел по коридору, продолжая внимательно рассматривать ее и иногда приподнимая к свету неоновых ламп. Он постучал в дверь палаты:

— Мадемуазель Ноэми Шастен?

Падение ее автомобиля последовательно тормозилось деревьями, и только им она была обязана жизнью. Она очнулась, вцепившаяся в ремень безопасности, окруженная мутным облаком бензина, уткнувшись лицом в землю сквозь разбитое стекло, с заполненным черт-те чем ртом.

Теперь багровая ссадина шла у нее через всю щеку. Разумеется, через левую, словно судьба стремилась симметрично выстраивать свои подлянки.

— Судя по вашим анализам и рентгенограмме, — заявил доктор, — я полагаю, что для вас этот день ничем не отличается от любого другого.

— Когда я выйду?

— Черт знает что, — огорчился он. — Сегодня вы переночуете здесь, потом мы проведем обычное сканирование, и вы будете вольны бросаться в следующую пропасть.

— Не стоит ругать меня, это был не несчастный случай.

Врач прикреплял ее довольно увесистую историю болезни к изголовью кровати, но замер от удивления.

— Не несчастный случай? — повторил он. — Вы хотите сказать, что… Но тогда необходимо предупредить…

Тут он осознал, что разговаривает как раз с полицией.

— Ага, — прервала его Ноэми. — Я всем этим и займусь.

Левую часть лица пронзила боль, и она провела пальцами по новым ранам.

— Скажите только, очень ли глубокие порезы. Мне бы не хотелось, чтобы они обезобразили мое лицо, — усмехнулась она.

— Бетадин и зарубцовывающая мазь — и все заживет за неделю. Я выпишу вам рецепт. Зато ремень безопасности оставил вам зловещий синяк, который начинается от плеча и идет до самого бедра. Со временем он пройдет. А пока, знаете, уже час ночи, и я бы хотел, чтобы вы поспали.

— Мне понадобится помощь.

— Это в моих силах.

46

Проснувшись, Ноэми увидела возле постели маленькую девочку в костюмчике — будто ангел-хранитель сторожил ее сон.

— Как дела, Но? — спросила Лили.

Ноэми села и протерла глаза:

— Не беспокойся, бывало и похуже.

Потом она посмотрела на напарников:

— Так что, даже никаких шуток, вообще ничего? Вы меня разочаровываете, парни.

— Просто мы уже все сказали в машине, пока ехали, — заверил ее Милк. — Но это только чтобы разрядить атмосферу, на самом деле мы совсем не смеялись.

Ромен подошел к кровати:

— Ты видела что-нибудь? Или кого-нибудь?

— К сожалению, нет. Но посыл ясен. Мы рыщем вокруг кладбища, а час спустя меня насильно приглашают принять участие в самодеятельном краш-тесте. Причина и следствие. Так что я думаю, что мы недалеки от верного решения. Этой ночью вы установили наблюдение за кладбищем?

— Да, конечно, — заверил ее Валант. — Внутреннее и наружное. Все спокойно.

— Значит, возвращаемся туда, находим эту чертову могилу и заглядываем внутрь.

— Следи за речью, — предостерег Ромен.

— Ты сказала «чертову», — развеселилась Лили.

— Невозможно, я никогда не употребляю это слово. — Ноэми скорчила оскорбленную мину. — Но ты ведь должна быть в школе? Ты что, прогуливаешь? Тебе известно, что ты нарушаешь закон?

— Я хотела видеть тебя, — сказала Лили, дергая тоненькую золотую цепочку на шейке, чтобы найти прикрепленный к ней медальон. — И я за тебя молилась.

Ноэми ухватила медальон двумя пальцами, чтобы лучше рассмотреть:

— Дева Мария?

— Да. Это от моей бабушки из Африки. Я получила его на первое причастие. Он мне нравится больше, чем браслетики.

Цепочка или браслет.

Шастен снова ощутила все то же беспокойство, уже привычное:

— У нас есть ответ из фотоархива насчет браслета?

— Э-э-э, да, — удивился Милк. — Я вам еще вчера сказал, но вас, похоже, это не заинтересовало.

И тут же получил от Ромена удар локтем.

— Хотя я, наверное, забыл, — спохватился он. — Они ответили точно. Снимок сделан под правильным углом, но качество изображения не позволяет разобрать выгравированное на пластинке имя.

— Значит, он пропал в промежуток между фотографированием в сарае и составлением списка личных вещей. Родным было известно о том, что все предметы и одежда, находившиеся при покойной, будут возвращены в течение сорока восьми часов, если не представят интереса для расследования.

— Иначе они ни за что не позволили бы уйти с дорогими их сердцу вещами, — подтвердил Буске.

— Тогда к чему стараться забрать браслет прямо у жертвы? И почему только его? Разве что потому, что именно он может заинтересовать правосудие. Возможно, даже особенно заинтересовать. И как Серж Дорен мог не заметить, когда ему вернули украшения жены, что одного недостает? Что-то здесь не сходится. Или даже чересчур сходится.

— Ты слишком поспешно исключаешь наших коллег. Мы все знавали одного полицейского, который был нечист на руку.

— А вот ты представляешь себя снимающим украшения с трупа? Минус в карму. Ладно, допустим, ты человек, испорченный до мозга костей: ты что, возьмешь наименее ценную вещь? Почти все драгоценности золотые, а пропало серебряное? Нет, с этим браслетом связано что-то очень важное, поэтому его украли с тела мадам Дорен сразу же, чтобы он не попал в лапы к фликам. А поскольку в тот день, помимо полицейских, там были только Серж и Брюно Дорены, подозреваемых остается не много.

— Боюсь, нам не удастся толком пообщаться, — встревожился Ромен. — Дознавательные меры в отношении родственников детей будут сильно буксовать…

— А мне плевать.

— Да знаю я.

— Если считать кладбище, у нас теперь есть две зацепки, — отметил Буске.

— Кладбище — это зацепка. Браслет — всего лишь зона тени.

— Так с чего начнем?

— Прекрасно можно заниматься и тем и другим. Ромен, прошу тебя доложить майору Розу. Все усложняется, мы не можем оставлять начальство в стороне.

Лили потянулась к Ноэми, чтобы поцеловать ее, и шепнула на ушко, как это делают дети, желая поделиться секретом, то есть так, что это услышали все:

— Там в зале ожидания твой возлюбленный.

При мысли об Адриэле лицо Ноэми исказилось, Ромен мгновенно сообразил, о ком речь.

— Нет, не он. Другой, — успокоил он ее. — Должно быть, он в штаб-квартире узнал о несчастном случае с тобой. Так что, едва прибыв в Париж, сделал разворот на сто восемьдесят градусов. Думаю, это хороший знак, согласна?

Тревога Ноэми сменилась угрызениями совести. По крайней мере, на Адриэля она могла бы наорать, разозлиться; могла бы быть мерзкой, укрыться под броней ненависти… Но с Юго… с ним она будет совершенно обнажена, без щита. Самой собой.

— Ждем тебя в комиссариате, Но.

* * *

— Зачем ты вернулся? — В ее голосе прозвучала признательность, которая никак не вязалась с вопросом.

Юго присел на кровать сантиметрах в двадцати от нее:

— Потому что стоит мне на несколько часов отлучиться, как ты творишь глупости со своим телом.

— Ничего не случилось. Ничего особенного, клянусь тебе.

— Тогда не будем больше об этом говорить.

— Так просто?

— У меня тысяча гораздо более сложных вариантов, но я выбрал этот. Больше всего сейчас меня беспокоит твое расследование. Судя по тому, что произошло, ты кого-то сильно разъярила.

— Вот и я так думаю.

— Предполагаю, вместо того чтобы притормозить, ты прибавишь обороты?

— В этом мы здорово похожи, верно? — Ноэми придвинулась к нему поближе. — Ты останешься?

— У меня полно часов переработки, за них я могу взять отгулы. Вдобавок надо же кому-то за тобой присматривать.

Ноэми придвинулась еще чуть-чуть:

— А ты меня поцелуешь?

Юго посмотрел ей прямо в глаза и обвел взглядом все рубцы:

— Мне бы хотелось, но куда?

— Негодяй, — улыбнулась она.

Медсестра, не постучав, открыла дверь палаты и тотчас закрыла ее.

— Давай заходи, — поторопила ее напарница. — Пора делать уборку.

— Думаю, придется подождать.

47

Со вчерашнего дня дождь в Авалоне не прекращался. Между аллеями кладбища на козлах установили стол и воткнули в землю большой пластиковый зонт, чтобы предохранить архивные документы от воды. Милк склонился над списками и, по мере того как Буске и Валант громко выкрикивали выбитые на памятниках фамилии, откладывал копии свидетельств о смерти.

— Клэр Фаван?

— Угу, — подтвердил Милк. — Фаван, Клэр, есть такая.

— Жак Соссе?

— Соссе, Жак, есть.

Буске придумал было втыкать прутики и привязывать к ним красную ленточку, чтобы отметить проверенные могилы, но потребовались бы тысячи прутиков и красных ленточек, так что идея была отклонена. Зато у них в запасе было множество роликов пластиковой ленты, которой ограничивают места происшествий и преступлений. Таким образом, каждая прошедшая проверку могила получала красно-желтую ленточку с надписью «Национальная полиция».

Надгробные камни, стелы и земля постепенно темнели под дождем.

Оставив Юго в доме у озера, Ноэми поехала на его внедорожнике «форд», в котором тот в пожарном порядке вернулся из Парижа. До допросов Сержа и Брюно Доренов она сделала крюк и заглянула на кладбище, где с удивлением увидела новые украшения на авалонских могилах в виде красно-желтых бантов.

— Сильно напоминает современное искусство, — заметила она.

— А нам осталось проверить меньше половины, — доложил ей Милк. — Это занимает чертову тучу времени.

— Знаю, но либо в архиве ошибка, либо где-то здесь, под землей, нас двадцать пять лет поджидает один из ребятишек. Так что не расслабляйтесь, а я возвращаюсь в контору.

* * *

Теперь Серж Дорен не сводил с Ноэми голубых глаз, холодных и недобрых, как суровая зима.

— Вам что, больше нечем заняться?

— Кроме как искать убийцу вашего сына?

— Вы меня прекрасно поняли. В этой истории мы — жертвы. И при этом нас вызывают в комиссариат?

— Обычный опрос свидетелей.

— А вы вправду думаете, что пропажа браслета приведет нас к чему-нибудь?

— Это зона тени. А меня интересует все, что таится в зоне тени.

— Ну и грязная у вас работа.

— Знаю. Так, значит, первым мать обнаружил Брюно?

Стоило заговорить о сыне, Серж Дорен замкнулся еще сильнее:

— Он за год потерял мать и брата. Оставьте его в покое. Лучше найдите полицейских, которые в тот день были в моем доме. Меня не удивит, если один из них подрезал браслетик.

— У нас есть и такая гипотеза, — подтвердила Шастен, чтобы хоть немного его успокоить. — Ваши сыновья прошли крещение?

— Да, крещение и первое причастие. И получили по браслету, если это вас интересует.

— Однако, когда мы обнаружили тело вашего сына, браслета на нем не было. Мы нашли металлические ушки от ботинок, монетку в десять сантимов — и больше ничего.

Дорен сжал кулаки, лежащие на коленях:

— Значит, вы принимаете мысль, что Алекса убили, но не верите, что у него украли ценную вещь? Впрочем, поступайте как хотите. Вы признаете лишь то, что вас устраивает, и отбрасываете все, что не вписывается в ваши смутные предположения!

— Как раз наоборот. Я тяну за все ниточки, которые мне попадаются. Я не придаю большего значения одной в ущерб другой, какова бы ни была их длина или толщина. Я иду до конца. И поэтому мне придется задать те же вопросы вашему сыну.

— Но это же смешно, ему было всего восемь лет! — взорвался Дорен.

— Это необходимо для расследования. Я с вами согласна: до десятилетнего возраста воспоминания редко сохраняются, но травмирующие события остаются впечатанными в память, словно произошли вчера. Мне об этом кое-что известно.

Она уже представляла себе, как он поднимается и начинает орать, оскорблять ее или — почему бы нет? — опрокидывает стол. Но Дорен повел себя совершенно иначе. Его тело как-то безвольно обмякло, черты лица смягчились.

— Это я, — наконец выдохнул он, словно сбрасывая тяжкий груз с души.

— Придется уточнить.

— Алекс всегда носил браслет. А вот Брюно никак не хотел надевать свой, и тот оказался в шкатулке с украшениями жены. Тогда флики перерыли весь сарай, фотографировали, задавали вопросы. Веревка была перерезана, тело положено на носилки, и когда мне разрешили в последний раз ее поцеловать, я узнал браслет Брюно у нее на запястье. И тогда я его снял.

— Почему?

— Потому что он там был ни к чему. Я не мог понять, что это значит. Зачем лишать себя жизни, надев вещь своего сына?

— А сейчас? Где теперь этот браслет?

— Я долго хранил его при себе как память. Сперва носил в кармане, потом он валялся в машине, и однажды я его не нашел. Брюно ничего об этом не знал, задавать ему вопросы бесполезно. Разве что для того, чтобы еще больше его растревожить.

— Судя по материалам судебных дел вашего сына, он не такой уж ранимый. Употребление наркотиков, насильственные действия, мошенничество и вымогательство, кражи со взломом, порча частного имущества. Даже странно, что он избежал тюрьмы.

Серж Дорен вспомнил ночные вызовы в комиссариат и жестокие ссоры с сыном, доходившие до побоев, чего никогда не должно происходить между отцом и его ребенком.

— Не знаю, какое детство было у вас, мадам, а вот его закончилось с исчезновением брата и самоубийством матери. Но с восемнадцати лет он больше не имеет дел с полицией. Он трудяга, гораздо в большей степени, чем я, и теперь никому не создает проблем; так что забудьте о нем, прошу вас.

В запасе у Ноэми больше ничего не осталось, и она решила положить конец разговору. Спустя несколько минут она увидела, как отец с сыном, прикрывшись от дождя одним плащом, выходят из комиссариата и ныряют в заляпанный влажной землей и пылью старый белый пикап.

Она вышла на порог подышать и закурила, но тут к ней присоединился майор Роз:

— Как допрос?

— Как разговор спички с канистрой бензина.

— Он разговорился?

— Плохо.

— У вас складывается впечатление, что он вас послал к черту?

— Возможно. Но у него это хорошо получается.

— В любом случае в протоколах расследования против него практически ничего нет, — заметил Роз. — Только эта история с пропавшим браслетом.

С громким выхлопом черного дыма и ревом усталого двигателя старый пикап Доренов покинул парковку.

— Я склоняюсь к такому же выводу, — согласилась Ноэми.

Тут у нее в кармане зазвонил мобильник, и она жестом извинилась перед Розом.

— Ты что, на стационарный телефон вообще не отвечаешь? — спросил Ромен.

— Я уже не в кабинете. Закончила с Дореном.

— С обоими?

— Нет, сына я не слушала. Чувствую, сейчас неподходящий момент.

— Я на кладбище, с Милком и Буске.

Слушая заместителя, Ноэми раздавила каблуком окурок.

— Вызывай криминалистов, они мне нужны на месте и немедленно, — сказала она и нажала отбой.

После чего наконец повернулась к Розу:

— Они нашли могилу.

Часть четвертая. Прямо в сердце

48

Через два с лишним часа над найденной могилой был растянут брезентовый тент. На стеле виднелось выгравированное и наверняка вымышленное имя: «Полина Дестрель, 1972–1994».

Собравшуюся вокруг кладбища толпу сдерживал кордон полицейских, все с нашивками комиссариата Деказвиля.

— Вы пробили ее по картотеке? — спросила Ноэми.

— Неизвестна.

Она обратилась к своему специалисту по генеалогии:

— Милк, фамилия Дестрель тебе что-нибудь говорит?

— Нет. Во всяком случае, что касается наших шести коммун.

— По такому случаю разрешаю тебе разок позвонить маме, чтобы уточнить.

Милк зарделся, и Ноэми догадалась, что информация исходит непосредственно от матери мальчишки-полицейского. С помощью кладбищенской лебедки могильный камень Полины Дестрель был поднят, первые осторожные удары заступов обрушились на напитавшуюся водой землю. Криминалисты в белых комбинезонах поджидали глухого звука лопаты о дерево гроба, чтобы включиться в операцию. Но их надежды были обмануты. Раздался треск, как будто от сломанной ветки. Один из специалистов привстал на колено, погрузил руку в рыхлую землю и вытащил поврежденную временем и частично изъеденную насекомыми кость. Похоже, левую бедренную. Надо было определить ее размер.

С крайней предосторожностью находку очистили от земли. Уже наступал вечер, теперь картину криминальной археологии освещал прожектор.

— Это скелет взрослого человека, — уверенно определил полицейский из криминалистической службы. — Не совсем то, что вы ищете.

— Да, не совсем, — согласилась Ноэми, растерянная, как никогда.

Дождь зарядил вдвое сильнее. Крупные капли отскакивали от гравия, внизу сгустился туман, доходящий до колен.

Когда останки были освобождены от налипшей земли, Ноэми опустилась на колени перед пазлом из костей и с помощью шариковой ручки откатила в сторону череп с широким отверстием на затылке. Выстрел? Удар тупым предметом? И имеет ли это тело отношение к детям? Ноэми уже проклинала расследование, которое, похоже, никогда не закончится.

— Милк, когда криминалисты завершат работу, отправь скелет к судмедэксперту. Честно вам скажу, этот дерьмовый день возвращает нас в исходную точку. Увидимся завтра, когда выспимся.

— Писатели говорят, что текст должен отлежаться, — постарался выслужиться Милк.

— Вот именно.

Когда промокшая до нитки Ноэми покидала кладбище, позади постепенно расходящейся благодаря усилиям полиции толпы любопытных она заметила журналиста Сен-Шарля. Тот, укрывшись под зонтиком, бесцеремонно уселся на капот внедорожника Юго, заменившего «лендровер», который превратился в груду обломков.

— Ну что, топчемся на месте? — встретил ее журналист.

— Мне не очень нравится это выражение, но да. У меня такое впечатление, будто этот день начался неделю назад.

Сен-Шарль поднялся, держа наготове блокнот:

— А что говорят о вашей аварии?

— Если можно, я бы хотела избежать…

— А в могиле вы что-нибудь обнаружили?

— Да. Скелет взрослого человека.

Журналист еле сдерживался, чтобы не захлопать в ладоши, — столь неожиданной оказалась новость.

— А об этом я могу говорить?

Впервые Сен-Шарль просил у нее разрешения на публикацию, и Ноэми этим воспользовалась:

— Можете потерпеть несколько дней?

— Если получу приоритетное право на дальнейшее, то да.

Ноэми протянула руку, и Сен-Шарль пожал ее:

— Вы в Авероне, капитан. Известны ли вам все последствия рукопожатия? Вот уже сотни лет в наших краях главные коммерческие сделки и соглашения не требуют других подтверждений.

— В Париже обещания возлагают ответственность только на тех, кто их получает, но я охотно присоединюсь к местным традициям.

В знак закрепления соглашения он спрятал в карман ручку и записную книжку.

— Берегитесь, Шастен. Вы явно кого-то сильно разозлили.

— Спасибо, Сен-Шарль, мне уже об этом сказали.

49

Ночью на Авалон и округу обрушились полчища дурных снов. Давние воспоминания ожили и полезли отовсюду, словно оборотни и чудовища из шкафов и из-под кроватей.

* * *

Серж Дорен резко проснулся; кулаки сжаты, живот стиснут чьей-то невидимой рукой.

«Секу». Он вспомнил его имя.

Стоило ему снова уснуть, как кошмарный сон продолжился, словно был поставлен на паузу. Дорен вернулся на двадцать пять лет назад и оказался на строительстве плотины, среди ночи, с ружьем в руке, а перед ним стоял на коленях чернокожий парень, босой, дрожащий от холода в простой футболке.

— Моя есть Секу, — в страхе твердил тот.

Дорен взвел курок и прицелился в мокрый от пота черный затылок.

— Моя есть Секу, — все повторял незнакомец, как будто существовало некое недоразумение, которое можно было рассеять простым произнесением его имени.

— Стреляй, — раздалось за спиной Дорена.

Он отступил на шаг, закрыл глаза и выстрелил.

Тело африканца подалось вперед и ничком рухнуло на землю. Кровь текла и тут же исчезала, впитанная землей.

Дорен опять проснулся, с пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем.

В ванной он пустил холодную воду и освежил лицо.

Затем, незаметно пройдя мимо спальни сына, включил свет на лестнице, спустился в подвал, толкнул старую трухлявую дверь и нащупал позади пустых стеклянных бутылок шаткую этажерку. Достал оттуда пыльную красную коробку и ощутил, как сжалось горло. Словно в гнездышке разноцветных насекомых, он пошарил в золотых и серебряных украшениях и выудил браслет-цепочку с крупными звеньями и выгравированным именем Алекса. Он пропустил его между пальцами и разрыдался.

* * *

Андре Кастеран вертелся в постели; он истекал потом, вместе с удушливым запашком танинов выделяя все красное вино, которое влил в себя в течение дня. Сознание его осаждали образы, которые он пытался отогнать.

Кладбище. Его кладбище. И голоса.

— Надо его похоронить, — говорил один.

— Этот негр — убийца, — говорил другой. — Он получил по заслугам.

Во сне Кастеран копал яму руками, пока они не начали кровить. Тело бросили в яму даже без гроба и забросали землей.

— Ты делаешь то, что надо, Андре, ты делаешь то, что надо.

* * *

Ромену Валанту послышался какой-то шум в доме. Вроде влажного чавканья, как когда ешь сочный плод. Он поднялся с кровати и пошел в тумане, потихоньку расползающемся по старому паркету. Подойдя к закрытой двери дочкиной спальни, он заметил на полу идущий из комнаты лучик света. Чавканье становилось все громче и громче, прерываемое звуками высасывания. С оружием в руке он бесшумно приоткрыл дверь. Спальню Лили освещала только луна, но он ясно различил, что там происходит. Людоед из Мальбуша, вонючий и грязный, с покрытыми звериной шкурой плечами, стоял на коленях на детской кроватке и сжимал в мощных руках тело его дочери. Широко раскрытые, как у змеи, челюсти монстра целиком заглотили голову Лили и принялись за тело. Ромен стрелял, пока у него не кончились патроны и Амината не разбудила его:

— Тебе снится кошмар.

Ему пришлось добрый час просидеть на ротанговом стуле возле кроватки дочери, глядя, как сладко она спит, пока он не успокоился и не улегся снова в постель.

* * *

Ноэми уснула рядом с Юго, а ночью на постель вспрыгнул ее кот. Он осторожно залез ей на ноги, затем стал переминаться по животу, как будто делал массаж или размягчал его. Затем он ненадолго свернулся клубком, а потом стал подниматься все выше и выше. Добравшись до лица, кот шершавым языком лизнул ее щеки, после чего, широко разинув пасть, откусил ей нос. Никакой боли. Ни капли крови. Ее плоть не состояла ни из кожи, ни из мышц — а лишь из бисквитного пирожного «женуаз», легкого и воздушного, слои которого проявлялись при каждом укусе. Кот поглощал Ноэми, пока не вгрызся в ее голову из бисквита и с довольным урчанием не устроился в ней.

Поэтому, проснувшись, она решила связаться с Мельхиором, с которым давно не общалась, и запустила видеозвонок через компьютер.

— Черт-те что, — развеселился психиатр, выслушав отчет о ночи.

— Я так себе и сказала.

— И что же, вы расшифровали послание?

— Не совсем. У вас есть какие-то соображения?

— Пирожное — это десерт, его подают в конце трапезы. Быть может, вы близки к завершению расследования?

— И правда, я ведь давным-давно вам не звонила… Так что постараюсь подобрать точные слова, чтобы быть краткой. Я нахожусь в самом его начале.

— Однако кот представляется мне вполне сытым, он удобно устроился в вашем бисквитном мозгу. Возможно, у вас есть именно то, что нужно, но вы об этом не догадываетесь.

— В уголовной полиции меня научили другому. Улика ведет к доказательству, а оно устанавливает бандита и сажает его в тюрьму. У меня же нет ничего подобного.

— Разумеется, нет, ведь вы отстаете на двадцать пять лет. Улики, доказательства — все это уже давно пропало. Вы расправитесь с этим делом с помощью ума, логики и дедуктивных способностей.

— Финал с фейерверком в духе Агаты Кристи?

— Как вы думаете, что делали ваши предшественники до появления научных экспертиз и исследований?

— Напомню вам, тогда люди оканчивали жизнь в тюрьме по простому оговору.

— Во все времена встречались плохие полицейские, вы не из их числа. На этот счет я совершенно спокоен.

Юго прошел через гостиную, чтобы приготовить кофе, и на всякий случай украдкой бросил взгляд на экран.

— Скажите, пожалуйста, — удивился Мельхиор, — я увидел у вас за спиной какой-то силуэт! Вызвать полицию или вы расскажете?

Ноэми зарделась, как влюбленная школьница:

— Это Юго, водолаз из речной полиции.

— А вы знаете, что я счастлив узнать об этом Юго?

— Спасибо. У меня и собака есть!

— Превосходная новость! По правде говоря, ничего лучшего с вами и произойти не могло, я имею в виду Юго, а не собаку. Это так явно говорит о ваших успехах, что мне придется счесть вас выздоровевшей.

— Я запрещаю вам оставлять меня! — возмутилась Ноэми.

— Однако когда-нибудь придется.

— Может, вы немножко ревнуете?

— А вот этого вы никогда не узнаете. Но обещаю: пока я вас не бросаю. Расскажите-ка лучше о вашей команде.

— Точно, вы нашли правильное слово. Мы стали командой, этим все сказано.

— А что в деревне? Вам пришлось оживить события, о которых никому не хотелось вспоминать. Как воспринимают вашу работу?

— Увы, в этой связи вы очень пригодились бы в нашей группе. Мне приходится вступать в переговоры с довольно сложными жертвами. Множество глубоких рубцов, с моими даже не сравнить. У меня есть алкоголик в последней стадии, женщина, которая убедила себя, что ее сын еще жив, и землевладелец с содранной кожей, который, скорее всего, водит меня за нос. И еще одна сумасшедшая старуха, затормозившаяся четверть века назад, она постоянно бродит по всей деревне и теряется, но с ней я еще толком не поговорила.

Мельхиор одарил ее широкой улыбкой, которая сильно смахивала на насмешку.

— Вы говорите, что у вас есть старая дама, для которой девяносто четвертый год прошлого века был вчера; при этом главнейшую проблему в расследовании представляет давность фактов, а вы с ней до сих пор не встретились?

Онемевшая от смущения и желания провалиться сквозь землю, Ноэми не знала, куда деться от стыда.

— Да, спасибо, я, пожалуй, выгляжу полной идиоткой.

— Капитан Шастен, — мгновенно посерьезнев, сказал Мельхиор, — три месяца назад вам стреляли в голову, вам перфорировали челюсть, чтобы вживить в нее металлические болты, из вашего черепа извлекли ружейную дробь, а сегодня вы стоите во главе группы, вас уважают и вы руководите самым крутым расследованием в своей карьере. Да еще с собакой. И с неким Юго. Вы на высоте, Ноэми, поверьте, вы на высоте.

И, как в американских фильмах, Мельхиор исчез, не дождавшись ответа.

Ноэми спустилась в кухню и обнаружила на столе так много знаков внимания, горячих, сладких и полезных, что отблагодарила Юго долгим поцелуем. Ожидая, когда он нальет ей кофе, она вспомнила о мадам Сольнье. Она знала, что старушка склонна к внезапным прогулкам, и если обычно та плутала в одних и тех же местах, в этом наверняка был смысл. Против всякого ожидания Ноэми смогла в подробностях вспомнить разговор с Роменом, когда тот перечислял места, куда Сольнье приводили ее блуждания.

Медиатека и бывший кинотеатр Деказвиля, берега Авалонского озера и Вольфова горка. Все эти места должны быть как-то связаны с Эльзой.

Медиатека и кинотеатр — там, вероятно, Маргарита пробуждала любознательность дочери.

Озеро, а под водой — дом, где девочка росла, и начальная школа, где она научилась читать.

Из этого списка оставалась только Вольфова горка. Учитывая ее крутизну и сильно пересеченный рельеф, трудно предположить, чтобы это место было выбрано для прогулки. Тем более с девочкой. Нет. Решительно никакого объяснения этой горки нет.

Ноэми положила в кофе сахар и схватила Юго за руку:

— Пойдем на прогулку?

— Профессиональный интерес?

— Там узнаем.

Ноэми ждала своего водолаза на первых деревянных плашках мостков. Уровень воды у нее перед глазами не превышал даже окон домов. Еще двадцать четыре часа, и они наконец смогут заполучить вторую бочку. Сирил или Эльза.

У нее за спиной Пикассо уже вился вокруг Юго.

— Думаю, он унюхал прогулку, — улыбнулся тот.

50

Во время восхождения на горку Ноэми в подробностях рассказала Юго о расследовании, словно он был новым членом команды. Вместе с тем она постепенно сопоставляла в уме разрозненные факты.

— Ты не станешь считать меня слабаком, если я попрошу сделать привал? Подниматься — не по мне, я предпочитаю глубины.

— А вот Сольнье в девяносто делает это запросто.

— И куда она забирается? — спросил Юго, окидывая взглядом огромный холм.

— На вершину.

— Ну, ясное дело…

Задыхаясь и страдая от попранной гордости, Юго пропустил Ноэми вперед и продолжил подъем; за ними поспевал неутомимый Пикассо.

Ветер пригибал к земле дикие травы, камни выступали на поверхность куполами коричневого сухого мха. Иногда то тут, то там внезапно появлялись узкие и острые, как ножи, листья ужовника, похожие на торчащие из земли когти.

Достигнув высшей точки горки, они увидели несколько долин, а за ними — расстилающийся, насколько хватало глаз, потрясающий пейзажный парк Ваисса[598] — самый обширный акациевый лес в Европе. Сейчас, в мае, он был покрыт ковром белых цветов.

— Никак не могу понять, что она делает здесь, вдали от дома, в таком труднодоступном месте, — отметила Ноэми.

Зачарованный буйным великолепием природы, Юго не посмотрел, куда ставит ногу, и поскользнулся на голом валуне, вызвав крошечный обвал мелких камешков, что скатились по склону и исчезли в щели между скалами. Спустя долю секунды Ноэми и Юго услышали, как те горохом застучали по стенкам. Значит, там находится почти невидимая пропасть, в которую мадам Сольнье рисковала свалиться, когда Ноэми встретила ее здесь впервые. Теперь они обнаружили точное месторасположение расселины. Ноэми подошла к краю и глянула вниз. Пикассо тоже приблизился и зарычал.

— Тут не меньше трех метров, — прикинула она. — И все заросло чертовым дроком.

— Давай я пойду первым, — с неловкой любезностью предложил Юго.

— Хочешь меня обидеть?

Ноэми включила маленький фонарик, зажала его в зубах и, цепляясь за кусты, шаг за шагом начала осторожно спускаться.

— Ну как? Видишь что-нибудь?

Оказавшись перед колючей завесой, она опустилась на колени, сняла свитер, обмотала им руку и, не обращая внимания на вцепляющиеся в шерсть колючки, стала раздвигать ветки. Направив луч фонарика прямо перед собой, за зарослями дрока она обнаружила старый деревянный крест, стоящий у скалы.

На нем острием ножа было коряво нацарапано «Алекс. 1984–1994».

— Что за черт. Еще одна могила? — огорчилась Ноэми.

Она достала мобильник и, прежде чем подняться, сделала фотографию.

— Думаю, я догадываюсь, зачем Сольнье приходит сюда, — сообщила Ноэми, отдавая Юго совершенно разодранный свитер.

— Взгляни на свои ладони, можно подумать, ты сражалась с котом!

— В этой истории и правда есть кот, только если я о нем расскажу, ты решишь, что я сумасшедшая.

Ноэми вздрогнула от порыва холодного ветра, и Юго потер ей спину, чтобы согреть.

— Как пожилая дама может спуститься в эту пропасть, не переломав себе все кости? — спросил он.

— Пожилая дама — не знаю, но если ты скинешь ей двадцать пять годков — вполне возможно. И я не думаю, что сюда ходила Сольнье. Посмотри.

Ноэми вывела на экран изображение креста и продолжила размышлять вслух:

— На кресте имя Алекса. Поэтому совершенно логично, что его поставили Жанна или Серж Дорен. Но здесь снова что-то не то с датами.

— Да, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый — тысяча девятьсот девяносто четвертый — это десять лет, возраст мальчика.

— Точно. Но попытайся влезть в их шкуру. Мальчишка пропал двадцать первого ноября девяносто четвертого года, тогда думали, что это простое похищение. Однако кто-то установил крест именно здесь, будто был уверен, что Алекс мертв. Понимаешь, что тут не клеится?

— Срок?

— Именно, срок. Этот крест был поставлен между двадцать первым ноября и тридцать первым декабря. Еще день, и на нем был бы помечен тысяча девятьсот девяносто пятый год, а не девяносто четвертый. Значит, тому, кто вырезал на дереве эти даты, хватило меньше сорока дней, чтобы убедиться, что Алекс мертв. Слишком мало, чтобы потерять надежду.

— Если я правильно понимаю ход твоих мыслей, значит кто-то из Доренов знал, что ждать уже нечего? Ты хочешь копать здесь?

— Нет смысла. Алекса уже нашли в Авалонском озере. К тому же ты видел, какая здесь почва? Скала. Никто не сможет без бурильного инструмента расковырять ее.

— Хоть это и странно, твоя находка все же не будет доказательством обвинения.

— Доказательства… Похоже, мне придется смириться с тем, что я больше не найду ни одного. Я только хочу восстановить реальную последовательность событий. Это новая зона тени, а учитывая историю с браслетом, уже вторая, которая витает над Доренами.

— Ты хочешь поговорить с ними?

— Нет, теперь я уже имею о них представление. Они скажут, что ничего не знают, что забыли, или спишут все на отчаяние матери. Как ты говоришь, у меня против них никаких доказательств. Зато есть кое-кто, кто гораздо охотнее согласится поговорить со мной.

Ноэми смахнула с экрана телефона фотографию и набрала номер Ромена:

— Давай встретимся у Сольнье? Я бы хотела напомнить ей о прошлом.

— А ты что, ничего не забываешь? — кольнул ее Валант.

— О да, многое. Можно сказать, это мой фирменный знак.

— У нас меньше чем через час экспертиза скелета по видеоконференции.

— Успеем. Так ты придешь?

— Мне надо отправить кучу протоколов и описей изъятий для Института судебно-медицинской экспертизы.

— В таком случае пошли Милка.

— Если не хочешь напугать Сольнье, советую пойти с кем-то, кого она знает. С фликом, которого она помнит ребенком.

— Майор Роз?

51

Ноэми припарковала машину перед трехэтажным домом из красного песчаника. Роз меланхолично разглядывал заросший диким виноградом ветхий фасад и покрытые налетом плесени оконные рамы.

— Человеческий мозг способен хранить в памяти столько же, сколько вмещает двести тринадцать тысяч DVD, — рассуждала Шастен. — Посмотрим, что удержала в памяти Сольнье.

Похоже, эта информация не поразила майора Роза.

— Все в порядке, шеф?

— Вы впервые назвали меня так, — заметил тот.

— Мне кажется, вас одолевают сомнения…

— Это просто тяжелые воспоминания.

Ноэми заглушила двигатель и развернулась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

— Это ведь вы сообщили семьям о похищениях?

— Не всем. Но ей — я.

— Хотите, чтобы я пошла одна?

— Я тоже не из слабаков.

Пришлось позвонить много раз, прежде чем в доме послышались какие-то звуки. Сквозь матовое стекло они различили медленно приближающийся силуэт, и дверь наконец открылась.

— Да это мой малыш Артюр из полиции! — радостно воскликнула Сольнье.

— Здравствуйте, Маргарита, — ответил Роз нежным голосом и тоном того молодого человека, которого она знала и наверняка видела в нем и сейчас.

— Что случилось? Эльза натворила глупостей?

— Ни о чем не беспокойтесь. Вы прекрасно знаете, Эльза никогда не делает глупостей. Я просто пришел познакомить вас с Ноэми. Она тоже из полиции. У нее к вам несколько вопросов.

— Не откажусь поболтать в компании. Входите, входите, а я пока приготовлю кофе, — сказала она, прежде чем скрыться за занавеской из деревянных бусин, какую Шастен видела только у двоюродной прабабушки.

Под звяканье чашек Маргарита принесла в гостиную из кухни поднос, который и Ноэми, и Роз несколько раз были готовы увидеть летящим на пол.

— Вы помните нашу встречу там, наверху, на горке? — спросила Ноэми.

Сольнье улыбнулась ей. Той извиняющейся улыбкой, которая свойственна старикам с пошатнувшимся сознанием, когда они теряют представление о времени.

— Вообрази, что мы вернулись на двадцать пять лет назад, — шепнул Роз Ноэми.

Тогда Ноэми скорректировала опросник и приноровилась к перекроенной вселенной пожилой дамы.

— Как дела у Эльзы? — спросила она.

На губах у вновь оказавшейся в своем хронотопе Маргариты Сольнье расцвела улыбка.

— Ах, вы знаете, она так быстро растет! Даже перестала поджидать меня у ворот школы. Сама приходит домой, делает уроки, а когда я встаю — она уже ушла. Настоящая молодая девушка, которая больше ни в ком не нуждается. Мой муж был бы так горд!

— Вы приняли ее в семью, когда ей было три года, верно?

— А, так вы знаете, — помрачнела Маргарита Сольнье.

Она попыталась налить кофе, и Роз успел прийти на помощь и предотвратить неприятность.

— А все ты, Артюр, не умеешь держать язык за зубами, — пожурила она полицейского, укоризненно погрозив узловатым пальцем. — Главное, Эльза не должна ничего знать. Мне все известно: кое-кто говорит, что я чересчур ее балую. Но когда она у нас появилась, педиатр диагностировал у нее сонное апноэ. Я почти два года следила за тем, как она спит, и буквально с ума сходила, когда она не дышала больше нескольких секунд. Так что между нами образовалась очень тесная связь. Муж хотел рассказать ей, когда она станет постарше и сможет понять. Я всегда колебалась. А теперь, когда его больше нет с нами, я уж сама решу.

Она с трудом поднялась и взяла с буфета черно-белую фотографию мужчины в смокинге и женщины в пышном платье с фижмами, осыпаемых дождем конфетти.

— Вы только взгляните, какие мы были красавчики! Бедняга даже не успел увидеть нашей Эльзы, когда ей исполнилось десять. Через несколько лет после появления дочери он умер от нелепого падения. Перегорели пробки, муж светил себе свечкой, когда пошел менять их. А ведь всегда говорил, что рожден под знаком кота и прекрасно видит в темноте. Он много чего говорил, чтобы произвести на меня впечатление. Во всяком случае, на лестнице он оступился, полетел вниз и приземлился на последней ступеньке, раскроив себе череп. И больше уже не встал. Должно быть, это была его седьмая жизнь. Даже семь жизней и те проходят, дети мои.

У каждого своя память. Друг или враг. У Ноэми она была ни то ни се, словно еще искала, что выбрать. Память Маргариты, как верный союзник, защищала ее от невыносимого страдания. Смерть мужа, должно быть, входила в число случайностей, если и не приемлемых, то хотя бы ожидаемых. Но утрата ребенка, невозможный поворот событий, привела в действие механизм самозащиты, который позволял старушке проживать день за днем. Шастен снова привела Маргариту туда, куда ей требовалось.

— А Вольфова горка — это один из маршрутов ваших прогулок с Эльзой?

— Ах, эта горка… Да, это важно. — Сольнье как будто что-то вспомнила. — Ей бы это место понравилось, надо как-нибудь после уроков показать.

— Для кого это важно? — не отставала Ноэми.

— Да для Жанны, конечно! Это она меня туда приводит, чтобы поговорить с маленьким Алексом.

— Жанна Дорен?

— Я других с этим именем не знаю. Понимаете, мы подруги. То есть дружили, — исправилась она. — А теперь она уже давно не заходит за мной, чтобы вместе туда подняться.

Роз осторожно выложил на стол свой телефон, экран которого сообщил Ноэми, что у них осталось не больше десяти минут, чтобы успеть к началу экспертизы.

Капитан и майор оставили Маргариту на пороге, та следила, как они отъезжают. Ноэми на прощание помахала рукой, но старая дама этого даже не заметила. Тогда Ноэми поняла, что Сольнье уже далеко, в своем мире, и ждет окончания школьных уроков.

В машине Роз некоторое время молчал: он был не слишком уверен в успехе этой встречи.

— Узнали что-нибудь интересное?

Шастен показала ему телефон с фотографией найденного креста:

— Вот на что ходила смотреть Жанна Дорен на вершину Вольфовой горки. Крест с именем Алекса, датированный тысяча девятьсот девяносто четвертым годом.

Она ждала, пока майор осмыслит эту новость. Спустя пять минут автомобиль въехал в Деказвиль, и Роз наконец сообразил:

— Девяносто четвертым?

— Что-то беспокоит, малыш Артюр? — съязвила Ноэми.

52

В комиссариате она взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, обогнала майора Роза и ворвалась в кабинет следственной группы с раскрасневшимися щеками. Валант, Буске и Милк сидели перед компьютером.

— Я все пропустила? — встревожилась она.

— Капитан, мы вас ждали, — ответил голос с экрана.

Уже соответственно одетый судмедэксперт дружески помахал ей рукой в перчатке. Позади него виднелся стол из блестящей нержавеющей стали, а на нем — скелет неизвестного.

— Здравствуйте, доктор. Простите за опоздание.

— Здравствуйте, Шастен. Надеюсь, вы не станете снова спрашивать у меня дату смерти?

— Нет необходимости. Он умер между первым и тридцатым ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года, в период, когда переместили кладбище. Но это единственное, что у нас есть.

— Тогда давайте я вам немного помогу, — сказал судмедэксперт, и в его голосе послышалась нотка гордости. — Ваш труп — это мужчина. Судя по ширине переносицы, носового прохода и костям скул — африканец.

— Простите, но я в регионе недавно, — прервала его Ноэми и обратилась к своим парням: — Я не знаю истории иммиграции в ваших краях. Черный здесь в девяностые годы — это обычное явление?

— Обычное — нет, но случалось, — подтвердил Роз.

Ноэми не заметила, как он вошел.

— Металлургия, общественные работы, строительство, — продолжал майор. — Они никогда не представляли значительную часть иммигрантов, но действительно были здесь. Особенно в девяносто первом.

— Почему именно в этом году?

— Тогда компания «Global Water Energy» как раз начала строительство гидроэлектростанции. Кого, как вы думаете, они заставили бы вкалывать за жалкую зарплату, не заботясь ни о соблюдении трудового кодекса, ни о создании профсоюза?

— Таких бедолаг, как он, — ответила Ноэми, указав на скелет.

Судмедэксперт снял камеру со штатива и направил ее на останки:

— Как бы то ни было, дорогие мои полицейские, умер он не от несчастного случая на работе, это наверняка.

Все еще ближе придвинулись к экрану, где теперь транслировалось изображение с камеры.

— Полагаю, первое, что вы увидели, это отверстие на затылке, — продолжал доктор.

— Его сложно не заметить. Пуля? — предположила Ноэми. — Он был застрелен?

— Я думаю, да. Самоубийство не совершают выстрелом в затылок. Но если вы проследите траекторию, то заметите, что снаряд встретил на пути немало препятствий и нанес столько же повреждений.

Он достал из кармана халата лазерную указку и повел ее по изображению, следуя за движением камеры:

— Точка входа расположена в затылочной кости. Затем пуля проходит височную кость у основания черепа, потом верхнюю челюсть и застревает в нижней.

— Застревает? — повторила Ноэми.

— Да, капитан. Именно так я и сказал.

Он приблизил камеру к красной точке лазера и на экране блеснул круглый металлический предмет.

— Вы только взгляните, — наслаждался эксперт произведенным эффектом. — Она ждет нас здесь двадцать пять лет. Это почти трогательно.

Ноэми резко выпрямилась:

— О’кей, док, достаньте нам ее, не поцарапав, — для специалистов по баллистике это важно. Мы вышлем к вам транспорт, чтобы забрать пулю. Великолепная работа.

— Это я должен благодарить вас, капитан. С самого своего появления в наших краях вы оживляете мои будни.

Патологоанатом вернул камеру на место и обратился к Ноэми напрямую, так что его лицо крупным планом появилось на экране:

— У вас есть какая-нибудь зацепка, касающаяся третьего ребенка?

— Отвечу вам прямо: именно его мы ожидали обнаружить в могиле.

— Значит, вы разочарованы?

— Все будет зависеть от того, что нам скажет пуля.

— Я ею немедленно займусь, — завершил сеанс видеосвязи судмедэксперт.

Никто из сидящих в кабинете вокруг погасшего экрана даже не шелохнулся. Словно размышляя вслух, Ноэми внесла новые сведения в запутанную картину разнородных гипотез.

— События происходят в очень коротком интервале времени, — заключила она. — С одной стороны, пропадают трое детей, причем двое из них засунуты в бочки и спрятаны в подвале. С другой, мы имеем новый труп — застреленного в голову африканца. Если две эти истории имеют отношение одна к другой, то как это связано с Людоедом из Мальбуша?

— С Фортеном, — поправил ее Валант.

— Ну да, с Фортеном, я это и имела в виду. Идем от противного: если две эти истории не имеют между собой никакой связи, то в ноябре девяносто четвертого года здесь наблюдалась невероятная криминальная активность!

Четверо мужчин зачарованно смотрели на нее: так ждут развязки захватывающего телевизионного сериала.

— Господа! — проговорила она, повысив тон. — За работу, будьте добры!

Если Милк был самым юным и неопытным в команде, то, не утратив юношеского безрассудства, он и меньше всех боялся переходить в наступление:

— Может, Фортен и черный были в сговоре, а потом это плохо обернулось? И тогда Фортен от него избавился.

— Дуэты убийц встречаются редко, но почему бы и нет? — согласилась Ноэми.

— Неудобный свидетель, который видел Фортена? — продолжил Буске.

— И это может быть.

— Необходимость скрыть несчастный случай на производстве «Global»?

— Почему бы и нет.

Ноэми снова взглянула на свой настенный пазл, где появились новые фотографии. Обнаруженная бочка. Подводные снимки, сделанные речной бригадой. Дымящиеся остатки сарая Пьера Валанта. Разбитый в лепешку «лендровер». И наконец, этот покрытый землей скелет с авалонского кладбища.

— Дадим отстояться, решение не где-то там, а в том, что у нас уже есть.

— А помимо этого, — спросил Ромен Валант, — у тебя есть программа действий?

Ноэми взяла со спинки стула пальто и собралась выйти из кабинета:

— Завтра озеро будет полностью спущено. Мне нужна максимально подробная карта деревни. Милк, разрешаю тебе пойти поболтать с мамой. Пусть укажет нам, кто где жил до затопления. Вероятно, это займет у нее большую часть дня.

— Да она для вас это за час сделает, — расхвастался мальчишка-полицейский.

— А что потом? — спросил Буске.

— Потом? — повторила Ноэми. — Не знаю, как вы, а я куплю себе пару болотных сапог. Денек обещает быть топким.

53

Подобно надевшим сапоги фликам, мини-экскаватор Агентства по осушению, восстановлению и инспектированию озер тоже переобулся в пластиковые гусеницы, предназначенные для пересеченной местности. Он без устали разбирал груду камней, которые долгие годы были общинным домом Авалона.

Вокруг осушенного озера пришлось соорудить зону безопасности из металлических заграждений фирмы «Вобан», которые мэрия использовала в базарные дни. По другую сторону барьеров в операции принимало участие почти все население деревни, компанию которому составляли журналисты с микрофонами в вытянутых руках и камерами на плечах. Спустя четверть века Авалон вновь обретал свою печальную славу.

Ноэми столкнулась с Сен-Шарлем, кивнувшим ей в знак приветствия. Он ни словом не обмолвился ни про аварию, ни про обнаружение скелета. Их скрепленное рукопожатием соглашение было соблюдено, как он и обещал.

Какой-то оператор, едва не свалив с ног Буске, пытающегося натянуть резиновые сапоги, пробился сквозь толпу к сидящей в машине с блокнотом в руке журналистке.

— Ты что, поймал хорошего клиента? — спросила молодая женщина.

— Устанешь отбиваться, — ответил оператор. — Тут у каждого есть своя теория или хотя бы история, которую он готов рассказать. Но мне кажется, я нашел кое-что получше.

Корреспондентка отложила блокнот на пассажирское сиденье, вышла из машины и посмотрела в ту сторону, куда он указывал, — на ответственного за расследование капитана полиции.

— Видишь ее, да? А видишь шрам на щеке? Это флик из Парижа, капитан из отдела по борьбе с оборотом наркоты…

— Ух ты черт! Я ее хочу, — взбодрилась девица. — Сейчас забацаем классную передачку!

Они попытались незаметно перелезть через заграждения, но путь им преградил Буске, не упустивший ничего из их разговора.

— Попробуйте только приблизиться к моему офицеру, я разобью вашу камеру и заставлю вас сожрать ее.

— Вы не имеете права, — возмутился оператор.

— Я скажу, что она упала. И ты тоже, жирный козел; я скажу, что ты упал вместе со своей бандурой. — Буске схватил его за шиворот и заставил отступить на два шага. — Вы же видите, здесь заграждение, вот и стойте с правильной стороны.

В центре деревни под шатром из белого пластика организовали импровизированный генеральный штаб. На столе, утонувшем ножками в иле, была разложена испещренная пометками карта, и на нее были устремлены все взгляды.

— Проблема с прессой? — спросила Ноэми Буске, когда тот наконец присоединился к команде.

— Вы же их знаете, капитан. Они как дети, всегда хотят подойти поближе к огню. Теперь будут осмотрительней.

Закрывающее вход в шатер полотнище приподнялось, и появился рабочий в заляпанном грязью комбинезоне:

— Мы дошли до уровня подвала. Дальше будем работать вручную, приходите, если хотите.

Место было расчищено от обломков крыши и одной из стен — Ноэми узнала интерьер дома, который видела при помощи камеры «GoPro» во время погружения Юго, едва не ставшего для него последним. Вход, зал собраний, коридор, помещения для складирования и, наконец, ведущий в подвал и пробитый рухнувшей балкой двойной люк в полу. Надувной буй, который дал возможность немного приподнять упавшую опору, теперь представлял собой лишь спущенный шарик.

Там, красная, неподвижная, развороченная, местами покрытая мелкими водорослями и раздавленная сотнями килограммов балки, находилась бочка. Через широкую щель в пластике виднелся череп авалонского мальчика.

— Отправляйте тело в Институт судебно-медицинской экспертизы, — распорядилась Шастен, — вместе с требованием на вскрытие и заявкой на сравнение проб ДНК для лаборатории. Все срочно.

— Чтобы не заставлять ждать родственников? — спросил Милк.

— Не совсем. Если это Сирил, мать не признает очевидное. Ее муж даже не хочет, чтобы ей об этом говорили. Если это Эльза, Маргарита Сольнье нас просто не услышит. Результаты нужны срочно только потому, что у меня уже внутренности кипят оттого, что я ничего не знаю.

Один из рабочих сообщил, что бочка сейчас будет поднята и что по требованиям техники безопасности следует освободить помещение. Все покинули дом, предоставив главную роль гидравлическому подъемному крану.

Ноэми вернулась в шатер и вышла оттуда с подробной картой.

— Ну что, Милк, проведешь мне экскурсию по деревне?

Криминалистическая прогулка началась среди унылого, разоренного пейзажа, по болотистой почве, усеянной мокрыми камнями, в окружении окаменевших и ставших бетонно-серыми от минеральных наслоений деревьев с ветками, словно бы молящими о помощи и неподвижными, как жители Помпей. Войдя в старый Авалон, флики сразу ощутили постапокалиптическую атмосферу этого места. Город без единой живой души, развороченные дома, словно обгрызенные каким-то великаном, которому захотелось откусить по куску от каждого.

Они прошли по главной улице и остановились возле склонившегося почти до земли металлического фонаря. Слева от них, в центре двора, перед частично обрушившимся зданием в форме буквы «Г» сохранились заржавленная беличья клетка и горка с треснувшим и не доходящим до земли спуском. Ноэми подошла к указателю, покрытому вязким илом, и протерла его изнанкой своего пальто. Стали видны два держащихся за руки маленьких силуэта.

— Школа? — спросила Ноэми.

— Да, где учились трое ребятишек, — подтвердил Милк.

Она обошла двор и у основания той стены, где прежде был вход, обнаружила запечатленный на камне след детской любви. Там сохранилось неумело выцарапанное сердечко.

Они продолжили путешествие и углубились в прилегающие улочки. Милк показал ей бывший дом семьи Кастеран. На сотню метров дальше и почти на краю деревни — жилище Доренов, рядом с простиравшейся на многие гектары пустошью, свободной от каких бы то ни было строений; должно быть, прежде это были их сельскохозяйственные угодья. И наконец, прямо у границы старого Авалона, на широком холме с крутыми склонами и плоской вершиной, стоял дом семейства Сольнье, почти идентичный тому, что Ноэми видела накануне. Кованая железная калитка, где когда-то располагался вход, была еще крепкой, но внимание Шастен привлек один из камней в примыкающей к ней рухнувшей ограде. Она опустилась на одно колено, чтобы лучше разглядеть глубоко процарапанное на нем сердечко. Второе за день, и высказавшееся гораздо яснее. Она подумала про Алекса и Эльзу. Детская любовь, безграничная, всеобъемлющая, избавленная от всех страхов взрослой любви.

— Капитан!

Ноэми обернулась; ее окликнул специалист из бригады экспертов, одетый в комбинезон, который несколько часов назад, вероятно, был белым.

— Бочка изъята, согласно вашему приказу мы отправляем ее в Институт судебно-медицинской экспертизы вместе с находящимся внутри телом. А вот третьей жертвы мы не обнаружили. Ни в комнатах, ни в подвале дома.

Ничего удивительного, подумала Ноэми, хотя до сих пор так и не нашла объяснения, почему трое детей были разлучены.

— Ну что, Милк, сматываемся отсюда? Что-то это место наводит на меня тоску, — сказала она.

— А представляете, каково им? — ответил молодой флик.

Ноэми взглянула на берег озера, где ряд заграждений удерживал толпу любопытных. Те, кто жил в старой деревне, с горькой ностальгией взирали на то, что осталось от их воспоминаний, летних деньков, вёсен и детства, отныне омраченных ужасом произошедшей трагедии. Следствие топтало их прошлое, оскорбляло былое счастье, не оставляя ничего, кроме мрачного уголовного дела.

Когда Ноэми с Милком вернулись в центр деревни, из шатра вышел Буске с телефоном в руке:

— Капитан, звонят из отдела баллистики.

Ноэми отошла подальше от ревущих двигателей и, прикрыв рукой одно ухо, а к другому поднеся телефон, внимательно выслушала собеседника.

— Пуля не проходит по картотеке, — доложил специалист. — Но поскольку вы уже второй раз отправляете мне ту же модель боеприпаса, мы их сравнили.

— Ту же модель, вы хотите сказать, восьмимиллиметровую? Я полагала, что она довольно редкая.

— Вот именно. Настолько редкая, что при сравнении мы обнаружили, что они идентичны. Пуля, изъятая из подголовника пикапа мэра, выпущена из того же оружия, что и та, которая обнаружена в черепе вашего скелета.

Ноэми лишилась дара речи.

— Капитан, это вам что-то дает?

— Пока не знаю.

— Копию отчета послать вам по мейлу, а оригинал по почте?

— Да, сейчас я вам дам свой электронный адрес. И адресуйте почту на мое имя. Мне бы не хотелось, чтобы письмо пропало… Вы меня понимаете?

Жалкая ложь. Ей просто почему-то казалось важным, чтобы эта информация на некоторое время находилась лишь в ее распоряжении.

— Ну и?.. — поинтересовался Ромен. — Что говорят баллистики?

Краткое сопоставление фактов позволяло установить, что в ноябре 1994 года оружие, стреляющее восьмимиллиметровыми пулями, убило африканца в тот самый момент, когда троих детей будто бы похитил Фортен. А в 2019 году из того же оружия стреляли по пикапу Пьера Валанта в тот самый день, когда хоронили Алекса Дорена. Ноэми была уверена: то, что произошло тогда в старом Авалоне, отражается теперь в новой деревне и вовлекает в расследование гораздо больше участников, чем один Людоед из Мальбуша. Но и эти выводы ей пока хотелось оставить при себе.

— Ничего баллистики не говорят. Такая пуля в картотеке не числится.

* * *

Судмедэксперт пересмотрел свое расписание, чтобы в приоритетном порядке произвести обследование пропавших из Авалона. Потому что оно представлялось ему исключительным, а капитан Шастен, которой поручили ведение дела, тоже, на его взгляд, была необыкновенной. Он даже не дал Ноэми времени переодеться и соскоблить с сапог вязкую землю, как ей уже пришлось усесться перед компьютером. Контраст ее рабочего места с чистейшим залом Института судебно-медицинской экспертизы и его сверкающими, как столовое серебро, хирургическими инструментами был поразительным. Судмедэксперт натянул перчатки и обратился к Ноэми с экрана, установленного специально для демонстрации этого второго вскрытия по видеоконференции:

— Когда мой ассистент увидел, что прибыла вторая бочка, он чуть не упал замертво, если вы мне простите такой каламбур. Напомню вам, что именно он извлек из органического месива в бочке Алекса Дорена ту самую монетку в десять сантимов.

— Поблагодарите его, когда ему станет получше.

— Будет сделано. Перейдем к новому ребенку. Как вам известно, скелет не окончательно сформировался, поэтому я не могу определить его пол. Я применю тот же метод отбора проб ДНК, что и раньше, — сверление остеобласта. Что до датировки, то снова никакой уверенности, но, учитывая обстоятельства обнаружения ребенка в бочке на поверхности и другого — на дне озера, логично предположить, что она также относится к девяносто четвертому году; однако это входит в сферу компетенции следователя, так что оставляю это вам.

— Меня больше всего интересует причина смерти. Если вернуться к вашим заключениям, первый ребенок, Алекс Дорен, скончался в результате «открытого перелома позвоночного столба вследствие жесткой деформации, как будто его попросту сложили вдвое». Вы также уточнили, что подобное ранение невозможно нанести вручную. Что мы имеем сегодня?

Судмедэксперт вынул камеру из гнезда штатива и поставил ее на стальной стол рядом с телом.

— Здесь у нас иной случай. Разбиты тазовые кости, а все ребра позади грудной клетки переломаны в одном и том же месте, как будто по спине с размаху был нанесен удар. Я уже видел нечто подобное на жертвах дорожных аварий.

— Это может как-то вязаться с результатами вскрытия Алекса?

— К сожалению, нет. Если бы он тоже был сбит машиной или если он находился в этой машине в момент аварии, мы имели бы другие переломы или трещины. В его случае задет только позвоночный столб.

— То есть вы хотите сказать, что я ищу две разные причины смерти двух одновременно умерших и обнаруженных в одном и том же месте жертв?

— Боюсь, что так.

54

После долгого рабочего дня, который больше напоминал археологические раскопки, чем полицейское расследование, Ноэми вернулась домой в грязи и тине с ног до головы. Продолжительный душ без труда смыл с нее землю старого Авалона, которая смешалась с горячей водой, струящейся по ее плечам, вдоль спины и стройных ног, и ушла в сточное отверстие, которое поглотило коричневую жижу. Рядом с Юго она позабыла даже об усталости.

В широкой постели Ноэми свернулась калачиком возле своего водолаза. Больше всего она боялась, что заснет рядом с Юго, и тот увидит ее спящую, но в то же время чувствовала себя спокойно и в безопасности.

— Ты их обманула? — удивился Юго.

— Между Доренами и Пьером Валантом какие-то нелады.

— Пьер Валант — это отец Ромена? Твоего заместителя?

— Ну да. Как-то дурно попахивает. А поскольку мне непонятно, в чем дело, я предпочитаю действовать в одиночку. Я никого не обманула, просто отложила момент, когда поделюсь информацией.

— Можешь придираться к словам сколько хочешь, но они вправе обидеться. Отсутствие доверия в команде — это скрытый вирус.

Она потеснее прижалась спиной к животу Юго, чтобы ощутить его тепло.

— Сегодня я весь день размышляла над тем, что мы нашли бы под развалинами, если бы ты оттуда не выбрался. Представила себе твое зажатое балкой тело. Я бы этого не вынесла.

— Но сейчас я здесь.

— А завтра?

— Завтра? Мне казалось, я всего лишь роман на одну ночь, — пошутил он.

Ноэми наконец повернулась к нему лицом:

— Роман на одну ночь? Напоминаю тебе, мы с тобой пока ничего не сделали.

— Ну, это-то можно уладить прямо сейчас…

* * *

Назавтра Ноэми приехала в комиссариат на час раньше и нашла всю команду уже в сборе, а на столе кофе и какую-то выпечку. Она отрезала себе кусок и вгрызлась в него, будто не ела неделю.

— Все согласны, что это отвратительно? — поперхнувшись, заявила она.

Буске и Валант прыснули, а Милк огорчился:

— Это фуасса[599], мучная лепешка. Местное фирменное блюдо. Моя мама испекла.

— Ей не говори, но это правда несъедобно.

Ноэми уселась за свой компьютер и заметила лежащий на клавиатуре конверт с пометкой «личное», адресованный на ее имя. Результаты сравнения восьмимиллиметровых пуль. Специалисты-баллистики сработали быстро, и информация останется «отложенной». Ноэми включила компьютер и открыла письмо, пришедшее из генетической лаборатории. Сравнение было сделано между образцами ДНК тела, извлеченного накануне из развалин общинного дома, и биологическим материалом, взятым с нижнего белья и зубных щеток детей в день их исчезновения.

И естественно, обнаружилось совпадение с одним из двоих: Сирила или Эльзы.

Полицейские уселись: Ромен на край стола, остальные — на стулья.

— Это Сирил Кастеран, — сообщила Шастен.

Ромен крепко растер лицо ладонями, как делают, чтобы проснуться.

— Как поступим с семьей? — спросил он.

— Андре Кастеран попросил меня об одной услуге. Я рассчитываю сдержать данное ему слово. Сообщим только ему, пусть сам решит, говорить жене или нет. Боюсь, если она узнает, мы ее потеряем или она совершит глупость. Она живет только надеждой.

— Мы в любом случае не обязаны общаться со всей семьей, — добавил Буске. — Мы говорим мужу, а будет это обсуждаться между ними или нет — уже не наша ответственность.

— Она поверит, только если ей под нос сунут результаты анализа ДНК, да и то не факт, — согласилась Ноэми. — Вызовите мсье Кастерана.

— А если он спросит зачем?

— Не беспокойся, он прекрасно поймет, что случилось, если его вызывают в полицию.

Ноэми бросила в кофе сахар и помешала, думая о своем. Затем снова взглянула на конверт, который придется потихоньку спрятать в ящик до того дня, когда она решится рассказать им об этих восьмимиллиметровых пулях. Той, что обнаружили в голове поспешно закопанного неизвестного, и другой — из подголовника пикапа. С интервалом в двадцать пять лет. Однако встревожило ее другое: ведь конверт должен был перемещаться внутри службы? Из лаборатории в комиссариат Деказвиля. Выходит, на нем не может быть марки. Однако она есть. Тогда Ноэми пригляделась внимательнее и установила, что письмо послано из Испании. Она поглубже устроилась в кресле, аккуратно распечатала конверт и за уголок вынула письмо, стараясь не оставлять нигде отпечатков пальцев, на случай если бумагу понадобится подвергнуть анализу. Впрочем, кто-то, похоже, решил упростить ей работу, добровольно поместив в центре листа превосходный отпечаток, явно большого пальца, да еще красный. Рассмотрев поближе, она установила, что это не чернила. Глубокий красный цвет, местами карминовый, неровный. Кровь. А под отпечатком — адрес и инструкция: «Казанова. Церковь в Бьельсе[600]. Испания. Только вы».

Отпечаток пальца и свежий образец ДНК. Кто-то проявляет себя ей, и только ей, и хочет, чтобы она имела возможность уверенно его обнаружить. Ноэми могла бы отправить все в лабораторию и дожидаться результатов, но она была совершенно убеждена, что этот «кто-то» пытается привлечь к себе именно ее внимание.

— Есть новости? — спросил Милк, увидев, что, вскрыв конверт, она нахмурилась.

— Да нет. Или да. Небольшая оплошность. Я не заметила, как промелькнуло время, и пропустила прием у своего психотерапевта в Париже. Так что мне непременно надо туда поехать.

— Вам придется ехать на Север? — воскликнул мальчишка-полицейский, которому подобное путешествие казалось настоящим приключением.

— Думаю, да, если только какой-нибудь ловкач за ночь не перенес столицу.

— Это обязательно? Я могу сказать тем, в Париже, что вы абсолютно чокнутая и вам ни в коем случае нельзя покидать Деказвиль.

— Ты прелесть, Милк, но, увы, это обязательно. Если Юго согласится отвезти меня туда, мы будем в Париже сегодня вечером, а завтра днем я к вам уже вернусь.

Она подхватила пальто и набросила его себе на плечи:

— Ромен, предупреди, пожалуйста, майора Роза, хорошо?

И Ноэми покинула их, слегка удивленных столь поспешным отъездом.

* * *

В спальне Ноэми пошарила в шкафу, засунула руку между двумя свитерами и достала небольшой дорожный кофр для оружия. Она открыла его, вытащила за рукоятку пистолет, и ствол задрожал. Они все еще были чужаками, а так не могло больше продолжаться. Ноэми говорила, что снова стала фликом, но к такой службе прилагается оружие. И она пообещала себе, что по возвращении из Испании преодолеет эту последнюю преграду. Преодолеет сама, совершенно самостоятельно, без помощи Мельхиора.

На мостках она потрепала Пикассо по загривку, велела ему быть благоразумным, а затем бросила сумку на заднее сиденье припаркованного перед домом кроссовера «форд».

— Я прихватила кое-что на случай, если нам придется остаться там на ночь. Ты ничего не берешь? — спросила она водолаза.

— Все, что мне нужно, всегда у меня в багажнике. Личное снаряжение для погружения, потому что можно неожиданно нарваться на красивое место, и кое-какая сменная одежда, потому что можно неожиданно нарваться на красивого капитана.

Ноэми поморщилась:

— Думаю, я пока не готова к слову «красивая».

— А уж это твоя проблема.

Шастен стоило большого труда выволочь Пикассо из автомобиля, а когда тот наконец внял голосу разума, ей пришлось объясняться с Юго.

— Ты думаешь, я сбрендила?

— Я думаю, все уже обломали зубы на этом расследовании, и только ты одна способна успешно вести его. Но вот уверена ли ты в себе? Знаешь, дождаться результатов анализа ДНК или отпечатка пальца, вообще-то, было бы недурной идеей.

— Ты мне говоришь о научном подходе, а я тебе — о чутье и дедукции. Я должна найти ключ к этому делу. Перестать рассчитывать на науку. Поставить себя на место главных действующих лиц. Так я и поступила. Потому-то я прекрасно знаю, кто отправил мне это сообщение. Есть один тип, который, вероятнее всего, в девяносто четвертом году бежал из Франции, спасаясь от обвинений в похищении людей и даже в педофилии. Разумеется, ему пришлось все оставить и начать новую жизнь, конечно же, в другой стране. Теперь мы обнаружили две его предполагаемые жертвы в старой деревне. Выброси из головы похищение. Мне кажется, он хочет вернуть себе доброе имя.

— Фортен?

— Ага. Людоед из Мальбуша. И я хотела бы, чтобы он рассказал мне, что произошло той ночью, когда он покинул Авалон.

— И мы, значит, отправляемся туда с пустыми руками, как на прогулку, — без наручников, без оружия, хотя он прекрасно мог убить троих ребятишек, а потом сбежать.

— Прежде это было одной из моих гипотез. Но письмо доказывает другое. Он никогда не проявился бы, если бы был виновен. Мне написал тип, у которого есть желание поговорить. А я испытываю желание его выслушать.

Убежденный ее доводами, Юго ввел адрес в GPS и включил двигатель:

— Будем там через пять часов с минутами.

55

Через два часа они были в Тулузе. Там Ноэми сменила Юго за рулем, и еще через два они уже ехали вдоль Национального парка Пиренеев, приближаясь к французско-испанской границе. Им понадобился лишний час, они несколько раз сбились с пути, но все-таки прибыли в Бьельсу — приграничный городок, вторую Андорру, рай беспошлинного алкоголя, духов и курева. Он примостился на берегах Рио-Синка[601], у подножия массива Монте-Пердидо[602].

Найти церковь оказалось несложно: колокольня высотой пятнадцать метров с тремя вытянутыми в длину нефами. Однако, припарковавшись, они столкнулись с более деликатной задачей: Казанова.

Что это? Отель? Ресторан? Чья-то фамилия? Не помогли ни смартфоны, ни GPS. Следствие велось воистину по старинке.

— Прикинемся туристами и спросим, — предложил Юго.

— Иди ты. Я, со своей физиономией, лучше останусь в машине.

— Еще только не хватало, чтобы мы с тобой спорили.

— Знаю. Но пожалуйста, не доставай меня, — нежно ответила она.

Метрах в двадцати от церкви, на террасе кафе «Los Valles», Юго переходил от столика к столику, но не встретил никого, кроме туристов в бейсболках, с фотоаппаратами и рюкзаками.

— Casanova aqui?[603] — повторял он на ломаном испанском.

Отрицательные ответы на французском, итальянском и немецком едва не заставили его потерять надежду, когда какая-то добрая душа пришла ему на помощь:

— Бускандо Казанова?

— Si, — ответил Юго.

— Tu vas a deceptionar[604].

Спустя несколько мгновений Юго постучал в стекло «форда», держа в руке бутылку холодного лимонада:

— Я нашел Казанову.

— Это название места?

— Нет, имя покойника. Пошли.

Они обогнули церковь по спускающейся под откос дорожке, чтобы оказаться на небольшом квадрате заросшей травой лужайки позади нее.

— Опять? — вышла из себя Ноэми. — Надоели мне кладбища!

То тут, то там могильные плиты, накренившиеся, часто разбитые, с покосившимися стелами и клонящимися к земле коваными железными крестами. Повсюду торчали сорняки, а оставшееся пространство заполонил зеленый мох. Ноэми прогулялась среди трех десятков могил, прежде чем остановилась перед одной из них, из простого серого бетона, на которую кто-то положил чудовищно безвкусные пластиковые фиолетовые цветочки. На камне было выбито: «Хоакина Казанова, 1901–1955».

— Пятьдесят пятый — далековато от нашего Казановы, — заметил Юго.

— Я уже начинаю узнавать могилы, которые водят меня за нос.

— И что мы собираемся делать?

— Понятия не имею. В письме не было никакого другого указания. Мне кажется, надо подождать.

Запущенное кладбище обладало определенным готическим шармом в духе Тима Бёртона, и они не спеша — потому что никуда не торопились — стали переходить от могилы к могиле. Так что не обратили внимания на человека в сутане, который, заметив их, развернулся и ушел.

— У меня тут еще некий Дон Жуан, — развеселился Юго.

Надгробный камень был разбит на восемь кусков, между которыми пророс папоротник.

— Только вот Дон Жуан — персонаж вымышленный, а главное, у меня впечатление, будто над нами издеваются.

Когда они уже раздумывали, не пора ли им после получасового ожидания покинуть кладбище, по отлогой дорожке, которой воспользовались и они, спустилась какая-то женщина с букетом в руке, в простом белом платье и широком голубом свитере и зашла на кладбище. Незнакомка почтительно ступала по аллеям, которые вырвавшаяся на свободу природа сделала невидимыми, остановилась в нескольких метрах от Ноэми и Юго и заменила искусственные цветы на могиле теми, что принесла с собой.

Приезжие обменялись вопросительными взглядами.

— Я просила, чтобы вы пришли одна, — не оборачиваясь, произнесла молодая женщина.

Тут Ноэми осознала, как сильно она заблуждалась в своей дедукции. Но теперь все становилось очевидным.

— Эльза Сольнье?

— Вы как будто удивлены. Это ведь меня вы ищете уже столько недель, верно?

— Помимо прочих, — промямлила изумленная Ноэми.

Тыльной стороной ладони Эльза с бесконечной нежностью смахнула сухие листья, усыпавшие могилу, которую она украсила цветами.

— Разумеется, помимо прочих. — Она вдруг рассердилась. — Я уверена, что вы все еще преследуете Фортена. Вы точно никогда ничего не поймете…

Тогда Ноэми заинтересовалась могилой и стелой с именем какого-то Матео Шапиро, скончавшегося три года назад.

— Кто он? — спросила Ноэми.

— Матео? Когда много лет назад мы приехали сюда, за ним по пятам гналась вся французская полиция. Нам даже пришлось сменить фамилию и стать семьей Шапиро.

Уже во второй раз за день дедуктивные выводы Ноэми оказались разбиты наголову.

— Меня зовут Эльза Фортен. Ваш «монстр» — это мой отец. И единственное, что он совершил, — это то, что защитил меня, увезя из Авалона. И если я вышла на вас, то только ради него. Потому что он умер как беглец, ненавидимый и униженный.

Ноэми действительно ошиблась относительно личности того человека, с которым они только что познакомились, однако точно угадала мотив. Речь и правда шла о восстановлении доброго имени.

— Вы знаете место, где можно было бы выпить чего-нибудь покрепче?

56

Солнце неистово билось в тенты террасы кафе «Los Valles». Эльза, Ноэми и Юго устроились за столиком в тени.

— Как вы узнали, что мы приехали в Бьельсу? — спросила Шастен.

— Я официантка в баре, где мы сейчас сидим. А священник здешней церкви для меня гораздо больше чем просто друг. Я дала ему копию передовицы из газеты «Ла Депеш», там вас отчетливо видно на фотографии. Я узнала о вашем приезде задолго до того, как вы вышли из машины. Надо сказать, что…

— Что меня легко узнать? — договорила за нее Ноэми.

— Простите, но это так.

Затем молодая женщина посмотрела на Юго, который с самого начала разговора не проронил ни слова.

— А он что, тоже флик? — спросила она, указывая на него.

— Нет, я, скорей, бойфренд.

— Но и полицейский тоже, он из речной бригады Парижа, — предпочла уточнить Ноэми. — Это он обнаружил Сирила на дне озера.

Похоже, молодая женщина немного успокоилась.

— В любом случае я буду говорить только с прокурором, — предупредила она.

— Тогда к чему надо было выходить на меня?

— Потому что, если бы я обратилась к нему напрямую, он отправил бы меня в полицию. Так что лучше самой. К тому же я сообщила не полиции, а вам. Я выбрала вас.

— Почему?

— У меня, как у всех, есть иностранные каналы телевидения и Интернет. Вот уже месяц я смотрю, как вы в одиночку бьетесь, чтобы найти Алекса и Сирила. И у вас есть то преимущество, что вы не из Авалона. Я не доверяю жителям этой деревни. Если бы вы прочли все, что они в свое время говорили о моем отце! Нам пришлось бежать, сменить имя, начать все с начала и жить в страхе быть узнанными.

— Вам было десять лет. Как вы можете все это помнить?

— Я провела здесь большую часть отрочества, буквально запертая в нашей квартире. Скучающие дети, сами того не осознавая, шарят повсюду, и я обнаружила газетные статьи, которые сохранил мой отец. Так что ему пришлось мне рассказать. Мне было пятнадцать, когда я обо всем узнала: о похищении Алекса и Сирила, в котором его ошибочно обвиняли и за которое по другую сторону границы считали монстром. Тогда я поняла, почему мы прятались во время французских каникул, почему никогда не покидали этой деревни с ее пятью сотнями жителей. То есть почему были заперты снаружи.

Официант принес кофе, пиво и водку со льдом и приветствовал Эльзу, дружески положив ей на плечо руку.

— Когда мы бежали из Авалона, нам пришлось сперва заехать в Париж, — продолжала девушка. — У моего отца там был друг из его прежней жизни, он сумел сделать нам фальшивые документы. В тот день я стала Эльзой Шапиро. По прибытии сюда отец нашел помощь у человека, который не судит других: это священник местной церкви. Я вам уже сказала, что мы с ним больше чем друзья. Он стал моим крестным и следил за моим взрослением. Отец нанялся разнорабочим, и ему больше не пришлось отвечать ни на какие расспросы. Священник судил о нем лишь по его поступкам и никогда не интересовался прошлым; а когда отец умер, чтобы избежать административных хлопот, которые могли бы поставить меня под угрозу, согласился, чтобы он покоился здесь, среди других притворщиков, вместе с Казановой и Дон Жуаном. С составляющими гордость этой деревни тезками знаменитостей. Ради моей безопасности мы решили не хоронить его под настоящим именем, а сошлись на фамилии Шапиро. Священник договорился со смотрителем кладбища, чтобы тот заказал стелу и могильную плиту без свидетельства о смерти. Ямой больше, ямой меньше — никто и внимания не обратил.

Как на авалонском кладбище, подумала Ноэми. Слова «стелы» и «могилы» замелькали в ее сознании. Не пытаясь ни с чем увязать их, она снова обрушила на Эльзу шквал вопросов.

— Как он умер? — спросила Ноэми.

— Врач сказал, рак. Только вот лечиться отец не мог — чересчур дорого. И чересчур опасно, конечно, из-за фальшивых документов. Но я-то знаю, что отец умер из-за лежащих на нем обвинений, от которых так и не сумел защититься. Вы действительно хотите знать, что произошло в тот вечер в Авалоне? Его поймали в ловушку.

— Кто?

* * *

Ноэми расхаживала взад-вперед возле кафе, разговаривая по телефону с майором Розом.

— Эльза хочет говорить только с прокурором, — сообщила она ему.

— Это можно понять. Но вы? Как вы-то на нее вышли? Я думал, вы в Париже, на сеансе у психотерапевта, и вдруг нахожу вас в Испании.

— Это долгая история. Сожалею, что мне пришлось обмануть вас. — Внезапно Шастен диаметрально сменила стратегию: — Но теперь вы можете сообщить всем.

— Вы имеете в виду свою команду?

— Нет, всех. Мэра, Сен-Шарля и даже, если хотите, мать Милка. Мы вернемся сегодня ближе к ночи. Вы предупредите прокурора?

57

Ноэми поселила Эльзу во второй спальне дома на озере, которая, судя по небольшому размеру, наверняка прежде была детской Ромена Валанта.

— Знаешь, завтра будет очень странный день.

— Я так давно этого жду! Вернуться сюда и благодаря вашему расследованию наконец рассказать правду…

Ноэми бросила на кровать чистые простыни и толстое одеяло.

— Знаешь, ты могла бы рассказать мне все сейчас.

— Я не доверяю полиции, хотя мне очень хочется думать, что вы говорите искренне. Просто вы всего лишь звено, и если даже лично вы — звено честное, то остальная часть цепи прогнила. Разговаривая с прокурором, я могу не опасаться испорченного телефона. Ничего из того, что я скажу, не будет изменено, искажено, урезано или скрыто.

После двадцати пяти лет игры в прятки девушка стала непримиримой противницей полиции, и даже Шастен могла понять ее:

— Ну, устраивайся. Ванная рядом. Мы откроем бутылочку вина и будем ждать тебя в гостиной. Придешь?

— Провести вечер с полицейскими! В доме полицейского! Два месяца назад я не поставила бы на такой вариант, — усмехнулась Эльза.

— Двенадцать часов назад я не поставила бы на тебя, — возразила Ноэми.

Она уже собиралась выйти из комнаты, когда молодая беглянка задала ей последний вопрос:

— А как мадам Сольнье?

— В ее воображении ты никогда не уходила, — заверила ее Шастен. — Она по-прежнему считает, что вы живете вместе.

— Мне хотелось бы повидать ее.

— Если ты полагаешь, что для нее это хорошо… Решишь завтра. Но всему свое время.

Ноэми осторожно прикрыла за собой дверь и, прежде чем вернуться к Юго, зашла в свою спальню. Не включая свет, она направилась к шкафу, где находился ее кофр, и открыла его. Потом провела пальцами по холодному металлу пистолета и прошептала ему, как старому, слишком давно покинутому другу:

— Прекрасный вечер, чтобы воссоединиться, как ты думаешь?

Ноэми налила себе вина и подставила спину только-только разгоравшемуся в камине робкому огоньку.

— Вот я вижу ее, а поверить мне все равно еще трудно.

Юго молчал. Просто так или он чем-то раздосадован?

— Дуешься? — спросила она его.

— Нет, конечно же нет. Просто немного озадачен. Сперва ты изображаешь флика под прикрытием, скрывая от команды, что происходит на передовой линии расследования. А потом выкладываешь всей деревне, что обнаружила Эльзу Сольнье в Испании. В этом нет смысла.

— Я думаю, в конторе мои парни тоже ничего не поняли, когда Роз сообщил им о нашей иберийской вылазке. Но это исключительно потому, что мне следует сменить методику. Почти никто из полицейских не работал над висяками. Отсутствуют какие-то особые способы, потому что не осталось ни доказательств, ни улик. Приходится представлять, предполагать, приводить в порядок, а потом разрушать всю конструкцию, чтобы собрать по-другому, но непременно заслуживающим доверия способом. Мне необходимо получить подлинную историю, а Эльза может рассказать только малую ее часть. Если отец Эльзы невиновен, она может сообщить нам, как и почему ему пришлось бежать из Авалона. Однако это не объясняет смерти Сирила и Алекса, выстрелов в старшего Валанта, поджога его фермы, обнаруженного в лишней могиле африканца и таинственной тачки, которая отправила меня пересчитывать цветочки в овраге. Добавь к этому, что поиски Казановы поставили нас еще перед одним вопросом.

— Я что, должен догадаться или сама скажешь?

— На стеле ее отца выбита фальшивая фамилия: Шапиро. Камень надо было заказать, а в этом помогли священник и смотритель кладбища.

— Пока понимаю.

— Продолжая эту мысль: кто заказал стелу и надгробный камень с фальшивым именем Полины Дестрель, когда тело нашего неведомого африканца было брошено в яму на авалонском кладбище?

Юго принял удар, как если бы этот простой вопрос изменил все вокруг него.

— Ты думаешь про Кастерана? — наконец предположил он.

— Про него или его преемника на посту смотрителя. Пока еще в любом случае рановато вздергивать их на дыбу. Оркестр, даже состоящий из самых блестящих виртуозов, не сыграет без дирижера, сперва надо задать им темп.

— И ты полагаешь, что, сообщив всем о существовании Эльзы, ты получишь реакцию?

— Именно так! Того, кто замешан в этом деле, ее возвращение должно привести в дикий ужас. Я надеюсь на смятение, необдуманные поступки, реакцию испуга, подозрительное поведение. Сегодня вечером и завтра деревня придет в движение, засуетится. Фигуры запляшут на шахматной доске, и нам останется только проявить бдительность.

— Короче, ты пытаешься создать новые доказательства?

— На самом деле у меня нет выбора.

Он подошел к ней, чтобы погреться у огня, обнял ее за плечи, провел ладонью по спине, и его рука замерла, коснувшись металла.

— У тебя под свитером пистолет, это меня тревожит.

— Признаюсь, мы с ним только что возобновили знакомство, но я не верю в прямое столкновение. Никто сюда не придет. Если какая-то каша и заварится, то в Авалоне. Их враг — не я.

— Тогда к чему такая предосторожность?

— Потому что я уже несколько недель думаю о том, как задержать преступника, поместить в камеру предварительного заключения, отправить в тюрьму и вернуться домой, чтобы дожидаться там своей медали. Только вот все всегда происходит совсем не так, как мы себе представляем.

Пикассо прижался к еще теплому двигателю «форда». Через пару часов он пойдет скулить под дверью хозяйки, которая не станет сопротивляться и вскоре впустит его.

Метрах в двадцати от машины, на заднем фасаде дома, была открыта дверь, ведущая в подвал и котельную. Какой-то появившийся оттуда силуэт осторожно закрыл ее и как можно незаметнее удалился.

Они прикончили бутылку, огонь тихо погас, а они не стали больше подкармливать его. Эльза пожелала им спокойной ночи, хотя можно было побиться об заклад, что она глаз не сомкнет, неспособная унять волнение накануне разоблачений, которые ей предстоит бросить всем в лицо.

Юго убрал со стола остатки еды и стал спускаться по лестнице в кухню, но, почувствовав легкое головокружение, был вынужден на мгновение ухватиться за перила. Он объяснил себе эту дурноту почти двенадцатью часами сидения в машине и бутылочкой более крепкого, чем предполагалось, марсийяка, и быстро оправился. Однако, поставив посуду в раковину, Юго снова едва не потерял равновесие и уронил бокал, который упал на пол и разбился. Странный звук, как ему показалось, отразился от стен и все не прекращался. Он наклонился, чтобы собрать наиболее крупные осколки, и вдруг поспешно схватил помойное ведро. Его вырвало. Приступ мучительной икоты — и он остался сидеть на полу с широко раскрытыми глазами, неспособный шевельнуться.

«Ноэми!» — прежде всего подумал он.

В ванной комнате Ноэми разбирала туалетные принадлежности, которые прихватила на случай ночевки в Испании. Позади себя, возле душа, она услышала шум и обернулась. За занавеской появилась какая-то тень. Ноэми резко отдернула ее, так что на рейке застучали кольца, и обнаружила плавающий в отвратительной жиже скелет. От жестокого головокружения ей показалось, что пол валится на нее, и она оказалась лицом на кафельной плитке, мельчайшие детали которой различала теперь, словно под микроскопом. Она услышала, как этажом ниже, в кухне, разбился бокал. Юго!

Ноэми сжала руку в кулак и крепко уперлась им в пол. Потом проделала то же самое со второй рукой и поднялась на ноги с таким трудом, будто выбиралась из зыбучих песков. Она еще много раз падала, а вокруг нее рушились стены. Добравшись наконец до широкого застекленного проема в гостиной, она разглядела омерзительное, уродливое чудовище, которое с завываниями скакало туда-сюда. Ноэми сделала еще шаг и рухнула.

Снаружи оглушительно лаял обезумевший от страха Пикассо. Увидев, что Ноэми упала, он завыл по-волчьи. Затем отступил, разбежался и с размаху налетел на двойное остекление, которое не дрогнуло. Отброшенный на землю, оглушенный, он снова кинулся на стеклянную стену и при второй неудачной попытке разбил себе морду. В крови, с израненным боком, он бросился бежать и, хромая, исчез во тьме.

Юго нашел в себе силы проползти по полу и, ступенька за ступенькой, вскарабкался по лестнице, чтобы отыскать Ноэми. Та была в сознании, только неподвижна. Без сил, лишившись чувств, он тяжело свалился рядом с ней. Увидев, что Юго в столь плохом состоянии, Шастен вышла из оцепенения. Она провела тяжелой, будто свинец, ладонью вдоль своего бедра, достала оружие и взмолилась, чтобы ее руки не дрогнули. Ствол не отклонился от цели ни на миллиметр, и она дважды выстрелила. Первая пуля пробила стеклянную стену насквозь, оставив в ней лишь крошечную дырочку. От второго выстрела все стекло пошло мелкими трещинами и распалось на три части, но двойное остекление по-прежнему хорошо держалось. Ноэми попыталась снова нажать на спусковой крючок, но оружие выскользнуло у нее из рук и оказалось на полу. Авалон сохранит свою тайну, Ноэми в последний раз взглянула на Юго.

А потом стеклянная стена взорвалась тысячами осколков.

Две сильные руки подняли ее, она ощутила, что ее вынесли на свежий воздух, и с облегчением вздохнула. Со спины Ноэми увидела человека, который, обернув лицо платком, возвратился в дом и подхватил тело Юго. Когда мужчина положил его рядом с ней, Ноэми узнала Видаля, своего соседа-легионера. Благодарный Пикассо скакал вокруг бывшего мучителя.

— Эльза… — удалось ей прошептать.

Видаль снова вошел в дом, спустя несколько секунд воротился, словно персонаж театра теней, с телом девушки на плечах и бережно уложил ее на траву. Бездыханную.

Несколько раз глубоко вдохнув, Юго пришел в себя. Ему с трудом удалось добраться до Ноэми, которая ползла к безжизненному телу Эльзы. Эльзы со всеми ее тайнами.

— Это отравление, — еле ворочая языком, произнес Юго.

Ноэми сунула руку в карман, чтобы достать мобильник, и, несмотря на помутившееся зрение, набрала номер пожарных. Даже обыкновенная подсветка треснувшего телефонного экрана обожгла ей глаза.

— Это воздух в доме, — продолжал Юго. — И если это отравление, то он продолжает действовать. Они ни за что не успеют.

Юго обернулся к Видалю и указал ему на гараж:

— Моя машина. Баллон чистого кислорода.

Тот побежал и вернулся со всеми баллонами, которые обнаружил в багажнике «форда». В его могучих руках они казались не тяжелее былинки. Легионер разложил их перед Юго, который оттолкнул предназначенные для погружения баллоны со сжатым воздухом и схватил наполненный чистым кислородом, что был припасен для неотложных случаев при кессонной болезни. Он вставил загубник в рот Эльзе, и та, вдох за вдохом, потихоньку пришла в себя. Когда она открыла глаза, загубник стал переходить от одного к другому: Ноэми, Юго, Эльза. В ожидании помощи.

Мигалки сначала осветили лесную чащу, потом наконец появились на дороге к дому у озера. Ноэми поискала глазами вокруг, но Видаль уже исчез. Пикассо хвостом взбивал воздух, и она вырвала толстый пучок травы, чтобы вытереть его морду, из которой еще сочилась кровь.

— И тебе, мой чудесный, тоже помогут.

Он уткнулся мокрым носом в шею хозяйки и положил лапу ей на живот, как если бы все еще хотел защитить ее.

— Даже не вздумай, грязнуля, — сказала она, нежно отталкивая пса.

В тот вечер, чтобы спасти им жизнь, понадобился совершенно покалеченный пес, мизантроп с тяжелой рукой и чистый кислород водолаза.

58

Вскоре после двух часов ночи дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля просматривал истории болезни вновь поступивших и в одном из троих узнал знакомую пациентку:

— Ноэми Шастен? Да она что, издевается надо мной?

Он стремительно промчался по ведущему к палатам длинному коридору, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

— Судя по тому, что я вижу, деревня подходит не всем. Вы ведь не любите жизнь, верно? Машины у вас больше нет, так вы совершаете коллективное самоубийство угарным газом?

Пооткрывав все окна и двери, пожарные спустились в подвал и обнаружили множественные повреждения котла. Достаточно серьезные, чтобы большая часть ядовитых продуктов сгорания, бесцветных, не имеющих запаха, устремилась в дом.

— И это опять не авария, док!

— Ну, как скажете… Но мне все труднее верить вам.

Он перелистал страницы истории болезни и составил по ним список симптомов отравления.

— Тошнота? Головокружение? Галлюцинации?

— Можете отметить все три, — подтвердил Юго.

— Кому принадлежит идея с чистым кислородом?

— Мне.

— Отлично сработано. Он ускорил отделение монооксида углерода от гемоглобина. Вы как-то связаны с медициной?

— Нет, просто полицейский водолаз. Так что немного разбираюсь в отравлении крови.

— Хорошая реакция. Но ведь вас в этой истории было трое?

— Мадемуазель Сольнье в соседней палате, — уточнила Ноэми.

Подождав несколько минут, чтобы не помешать медицинскому осмотру, Шастен решилась заглянуть к Эльзе.

— Пожарные сказали мне об отравлении воздуха. Нас что, попытались убить или мне приснилось? — встретила ее вопросом молодая женщина.

— Со мной, к сожалению, это уже не в первый раз, — призналась Ноэми. — А если быть честной, то третий меньше чем за четыре месяца.

— Хороший ритм. Браво.

— И две последние попытки были сделаны, чтобы заставить меня прекратить это расследование. Ну как, это годится тебе в качестве доказательства моей искренности?

— Тебе, наверное, пришлось нелегко. Прости. Я очень вам благодарна.

— Да я-то что. Какое-нибудь лакомство моему псу — и мы квиты.

Для большей задушевности Шастен закрыла дверь и присела на кровать:

— Послушай, Эльза, сейчас половина третьего ночи. Мне невмоготу дожидаться утра и поездки к прокурору суда высшей инстанции, чтобы узнать историю твоего отца. Сейчас вся деревня в курсе твоего возвращения, так что я должна прислушиваться к малейшей вибрации. Ход событий в любой момент может ускориться, а я не знаю мелодии и не смогу отличить фальшивой ноты. Ты меня понимаешь?

Льющийся с потолка холодный белый свет придавал помещению отвратительное сходство с операционным блоком или комнатой для допросов. Ноэми включила лампу у изголовья, погасив неоновый светильник, и палата приобрела более располагающий к признаниям вид.

После секундного колебания — а возможно, Эльза просто раздумывала, с чего начать, — та приступила к рассказу о четверти века мистификации.

— Мне бы хотелось заявить, что на самом деле мой отец — ангел, — сказала она, — но это означало бы начать с обмана. Мои родители были двадцатилетними детьми, когда появилась я. Меня не хотели, но сохранили. У обоих была тяжелая наркотическая зависимость, и отец принялся грабить мелкие лавки, чтобы каждый день иметь немного денег. Его задерживали, но стоило ему оказаться на свободе, как он снова брался за старое, пока вконец не рассердил правосудие. Судья недолго колебался между заключенным папочкой-налетчиком и мамочкой-наркоманкой, и их обоих лишили родительских прав. Меня, трехлетнюю, поместили в приемную семью Сольнье в Авалоне, подальше от Парижа.

— И как же отец напал на твой след?

— Увидел по телевизору, когда мне было лет семь. В репортаже о начале строительства плотины. Мы с классом каждый месяц ходили туда на экскурсию, чтобы смотреть, как продвигается проект. Один журналист воспользовался нашим приходом, чтобы оживить свой сюжет, и задал нам пару вопросов. Вот тут-то я появилась на экране, и отец меня узнал. Выйдя из заключения в девяносто первом году, он приехал в наш регион в поисках работы, и его взяли на самое крупное сельскохозяйственное предприятие. К Пьеру Валанту.

— Как сезонного рабочего, если верить расследованию.

— Ага, в первый год. Потом на постоянную работу, неофициально, с черной зарплатой и койкой в пристройке на ферме. Это всех устраивало. Однажды Валант застал отца, когда тот слишком уж пристально рассматривал школьный двор и играющих там детей. Отец отказался объясняться, а Валант вспомнил, что маловато знает о своем странном работнике, и решил покопаться в его вещах. И в них обнаружил мою фотографию. Прежде чем вызывать полицию, Валант, который к тому же опасался, что может накликать на себя инспекцию по труду, предъявил найденную фотографию моему отцу и потребовал разъяснений. Отец поведал ему свою историю. Рассказал об уголовном прошлом. О запрете не только видеться с дочерью, но даже к ней приближаться. Долгое время он издали смотрел, как я расту, и этого ему было достаточно. Потом в результате нелепой случайности мой приемный отец умер, и он отважился заговорить со мной. Я не стану описывать вам, с какой радостью встретила девятилетняя девчонка возвращение родного отца и как нам удавалось ежедневно встречаться тайком сразу после ужина, чтобы рассказать друг другу, как прошел день. Мадам Сольнье думала, что я провожу время с Алексом и Сирилом, она так ничего и не узнала. Это были девяностые годы, мы жили в сельской местности, подростки до наступления темноты успевали нанести свои «четыреста ударов»[605], это никого не шокировало. А вот что касается нашего общения с отцом, тут Валант не упустил даже мельчайшей подробности. Они на какое-то время даже как-то сблизились.

— Сблизились? — удивилась Шастен. — А вот Пьер Валант совсем по-другому говорил об этом во время допросов.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь. А на самом деле отца нередко приглашали к ним на ужин. Но однажды, уже ближе к вечеру, страшно перепуганный Валант ворвался в пристройку к моему отцу, чтобы сказать, что на ферму вот-вот явятся флики, что они вычислили его, Фортена, утверждал, что теперь его арестуют за то, что он общается со мной, что нас видела Маргарита Сольнье, которая и донесла в полицию, что ему придется вернуться в тюрьму, что он никогда больше меня не увидит, что ему надо поскорей бежать и он, Валант, ему поможет.

Ноэми прервала этот шквал несколько надуманных и дешевых угроз:

— Бывает, работодателя действительно предупреждают о задержании, но только в исключительных случаях. По крайней мере, официальных рекомендаций нет. И твоему отцу это не показалось подозрительным?

— Вы анализируете ситуацию с точки зрения полицейского. И бесстрастно. Конечно, сейчас-то я понимаю, что Валанту вообще никто не звонил. Однако надо воспринимать эту историю глазами отца, который только что обрел дочь, а теперь рисковал быть разлученным с ней и вновь оказаться в тюрьме. А я, разумеется, очень разозлилась на Маргариту за то, что та нас выдала, так что во время вечерней встречи согласилась бежать с ним, в чем была. Валант разрешил нам взять один из пикапов, и мы без оглядки бросились вон из Авалона. При мысли, что я покидаю Алекса, у меня сердце разрывалось на части, вот только папа все равно был важнее. Но утром, когда мы прибыли в Париж, нас будто холодным душем окатило.

— Ловушка?

— Именно. По радио и телевидению только о нас и говорили. То есть главным образом про Фортена. Про того монстра, который похитил троих деревенских детишек в департаменте Аверон. По телевидению непрестанно показывали фотографии Алекса, Сирила и меня, а Фортен стал врагом номер один. Так что нам пришлось покинуть Францию; старый знакомый отца согласился забрать пикап Валанта, чтобы спалить машину где-нибудь на востоке, а мы в то время бежали на юг, в Испанию.

Встраивание новых частей пазла и перераспределение информации почти болезненно отдавалось в мозгу Ноэми. Получалось, что, солгав о полицейском рейде, Валант спровоцировал бегство Фортена с Эльзой именно в день убийства Алекса и Сирила. И таким образом, Фортен становился Людоедом из Мальбуша. Но если Валанту требовалось создать фальшивого виновника, значит так или иначе он сам был замешан в этом деле. Могло ли это объяснить поджог его сарая и стрельбу по ферме?

Погрузившись в размышления, Ноэми вздрогнула, когда Юго рывком распахнул дверь, держа на ладони ее разбитый мобильник:

— Это Валант!

— Откуда ты знаешь? — удивилась Шастен.

— У тебя звонит телефон, это Валант, Ромен Валант, твой заместитель. Он у отца. В него только что стреляли.

— В кого, твою мать? В моего флика или в мэра?

— В мэра.

— А ты знаешь, кто стрелял?

— Брюно Дорен, если я правильно понял. Они все на ферме. Ситуация под контролем, они просят тебя присоединиться. Буске уже выехал за тобой. Ты была права, дело сдвинулось с места!

Ноэми резко вскочила.

— Оставайся с ней, — сказала она, указав на Эльзу. — И ни на секунду не спускай с нее глаз.

— Ты серьезно? — возразил Юго. — Это с тебя я не должен спускать глаз!

— Начинается развязка, я чувствую. Клянусь, что больше ничем не рискую. А слова Эльзы имеют огромную важность. Она должна дойти до прокурора, иначе все расследование ни к чему. Умоляю тебя, поверь мне.

И она поцеловала его в губы.

Во время этого поцелуя Юго обхватил ее лицо ладонями, и на этот раз Ноэми нежно накрыла их своими.

59

Авалон. Ферма Пьера Валанта. 4 часа утра

Мчась со скоростью больше ста километров в час по извилистым сельским дорогам, Буске попытался понять ускользающий от него смысл происходящего:

— Какого черта вы снова делаете в больнице, капитан?

— Потом объясню, если ты и правда хочешь.

Почти оскорбленный, Буске все же согласился не задавать лишних вопросов.

— Ты сердишься или просто сосредоточен? — спросила Ноэми.

— Знаете, сердиться на вас довольно сложно. Вы посылаете водолазов на дно озера, потом велите осушить его, потом вам удается обнаружить на авалонском кладбище новый труп, а в конце еще и устраиваете фейерверк: находите в Испании Эльзу. Я смиряюсь, потому что в жизни не видал такого флика, как вы, и потому что думаю, вы знаете, что делаете.

— Надеюсь, — ответила она, наполовину убежденная.

— А я пока довольствуюсь этим.

Подняв облако пыли, Буске резко затормозил во дворе напротив фермы Валанта, освещенной только его фарами. Все выбитые восьмимиллиметровыми пулями окна теперь были затянуты полиэтиленом.

— Вы вооружены? — спросил Буске, направляясь к входной двери.

— Нет. Мой пистолет остался в доме у озера. В любом случае если дело дойдет до оружия, значит я плохо справилась.

Она толкнула дверь и оказалась в вестибюле у подножия идущей полукругом лестницы. Тут еще виднелись следы потасовки. На полу валялись грязные сапоги и теплые куртки, из опрокинутого, словно выпотрошенного комода вывалилось содержимое: пожелтевшие фотографии, письма и счета.

— Наверх, капитан! — услышала она голос Ромена.

Добравшись до последнего этажа, Ноэми окинула взглядом сцену действия. Гостиная Пьера Валанта свидетельствовала о его одиночестве. Низкий столик перед старым телевизором в углу говорил о долгих однообразных вечерах. Пьер Валант, держась окровавленными руками за ногу, сидел в центре комнаты, возле письменного стола, заваленного грудой папок с лежащими на них очками с подклеенной скотчем сломанной дужкой. У него за спиной с ружьем в руке стоял Брюно Дорен и целился мэру в затылок. В метре от них находился Ромен, которому явно пришлось расстаться с пистолетом, который теперь валялся у его ног. С крепко сжатыми кулаками, с побагровевшим от гнева лицом, он только и ждал момента, когда Брюно отвлечется или ослабит внимание, чтобы вновь завладеть своим оружием и освободить отца. Подавленный Серж Дорен сидел в потертом кресле с широкими подлокотниками как зритель, вперив взгляд в пустоту и даже не пытаясь удержать сына.

Первый же вопрос Шастен вывел всех из неустойчивого равновесия:

— Брюно, ты держишь удар?

Старший Валант с простреленной ногой ошеломленно взглянул на нее. На мгновение ствол ружья опустился, но Брюно тотчас угрожающе нацелил его в то же место:

— Он издевается над нами! Вот уже двадцать пять лет, как он издевается над нами!

— Знаю. Эльза мне все рассказала.

— Эльза тоже должна быть мертва, — прокричал он со слезами на глазах. — Почему она жива? Почему, твою мать?

— Потому что Валант дал ей возможность уехать с Фортеном. С ее отцом.

Новость парализовала всех. Шастен следовало воспользоваться этим кратким мигом, чтобы молодой человек не совершил непоправимого. Другого шанса у нее не будет, все должно сложиться именно сейчас, хотя элементов по-прежнему недоставало.

— Дети не были похищены Фортеном, — сообщила она. — Он уехал вдвоем с Эльзой по просьбе Валанта, как раз в день предполагаемого исчезновения Алекса и Сирила.

Сбитые с толку, Буске и Ромен переглянулись. Они были так ошеломлены, что им только и оставалось, что позволить действовать своему капитану.

— Я к вам обращаюсь, господин мэр. К чему было выдумывать всю эту полицейскую операцию, чтобы заставить Фортена бежать? К чему было объявлять Фортена сезонным рабочим, если он два года скрывался у вас? К чему было позволять ему бежать с Эльзой, а потом заставлять нас искать их, перекапывать весь Авалон и погружаться на дно?

Валант молчал, и тогда ствол ружья с размаху опустился ему на голову. Потекла струйка крови и запачкала воротник его рубашки.

— Говори или сдохнешь! — рявкнул Брюно.

Мэр поднял глаза на сына, словно заранее моля о прощении. О боли в ноге он уже почти не думал.

— Я сделал это ради Авалона, — сдался он, не в силах ответить на все обвинения Ноэми. — Я сделал это ради всех нас. Чтобы спасти плотину. Чтобы спасти то, что позволило деревне не умереть в течение следующих десяти лет. Ребятишки не были ни убиты, ни похищены. Они нашли проход через снятую часть заграждения. Добрались до шахт, устроенных в основании фундамента, и упали в яму глубиной двадцать метров.

Один на голову, вспомнила Ноэми, и это спровоцировало скручивание позвоночника. Другой на спину, при падении сломав и раздробив всю заднюю часть грудной клетки. Так что нет разных причин смерти, как предположил судмедэксперт, а просто два разных падения.

— Кто-то из рабочих сообщил начальнику строительства, и тот оказался перед выбором, — продолжал Валант. — То ли вызывать полицию, то ли меня, мэра. Я так бился за этот проект, он прекрасно знал, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы избежать любых последствий.

— Скрыть несчастный случай только ради стройки?

— Только ради стройки? Да вы ничего не понимаете! Смерти двоих ребятишек достаточно для того, чтобы все застопорилось на время расследования. Потеря миллионов из-за задержки строительства. Все оборудование и сотни рабочих — все остановлено. Еще миллионы ущерба и потери прибыли. Ответственность «Global Water Energy» за отсутствие безопасности на объекте. Весь проект ставится под угрозу! Авалон мог лишиться школы, почтовое отделение уже за год до того позакрывало окошки, нас душила безработица, деревня теряла население — это было недопустимо. В тот момент лучшим способом мне представлялось сделать идеальным подозреваемым Фортена, позволив ему бежать вместе с его криминальным прошлым.

Ноэми передвинула фигуры на шахматной доске так, чтобы направить Валанта туда, куда ей требовалось, все крепче запирая его в логической последовательности минувших событий.

— Так что у вас на руках оказались два детских трупа, которые должны были исчезнуть.

— Да, и действовать надо было быстро, до рассвета, пока не возобновятся строительные работы.

— Поганый вечер, Пьер, — согласилась Шастен. — Почему вы выбрали общинный дом Авалона?

— Перемещение общественных учреждений уже началось, но закрыт был только общинный дом, а оставшееся там старье ни для кого не имело никакой ценности. Никто бы туда не возвратился, а уж тем более в угольный подвал. Я сходил к себе в сарай за двумя пластмассовыми бочками, мы подтянули тела и подняли их.

— Кто «мы»? — спросила Шастен.

— Начальник строительства и я, — уточнил Пьер Валант. И в свинцовом молчании, которым были встречены его слова, продолжал: — А потом я сходил в общинный дом и спрятал детей там. Они были мертвы, мы уже ничего не могли поделать. Стала ли известна правда или нет, это ничего не изменило бы в скорби родителей, но эта правда поставила бы под угрозу будущее всей деревни.

Серж Дорен выпрямился в кресле, в его усталых глазах тлела ненависть:

— Тогда зачем было говорить мне, что они похоронены под стройкой?

— Потому что все пошло не так, как было задумано.

Притаившись, словно зверь, выжидающий удобного момента, чтобы наброситься, Ноэми сосредоточенно вслушивалась в каждое слово, внимательно следила за каждым жестом. И вонзила свои когти в Дорена:

— Так, значит, Валант заверил вас, что дети случайно погибли на стройке и там остались? Но спустя двадцать пять лет, когда ваш сын Алекс был обнаружен на поверхности озера за много сотен метров оттуда, вы поняли, что что-то не так. За этим последовала ваша перепалка на кладбище. Но подобная логика не работает. Почему сразу не пойти и не рассказать полиции? Вы же не сделали ничего плохого, выдать Пьера Валанта проще всего. Разве что в этом деле вам тоже есть в чем себя упрекнуть? Есть что-то, что мешало встрече с представителями власти? Как бы то ни было, вы все же отреагировали. На следующий день после похорон Алекса сарай Пьера Валанта был подожжен, а в него стреляли из восьмимиллиметрового оружия, вероятно из мести. Я могла бы взять ружье, приставленное к затылку Валанта, чтобы отдать его на экспертизу в баллистическую лабораторию. Кстати, прежде я именно так бы и поступила. Но мне и без этого известно, что из него в тот вечер вы уже стреляли на ферме. И что оно заряжено восьмимиллиметровыми пулями.

— Мой отец ничего не сделал, — перебил ее Брюно, не отводя ствол от затылка мэра. — Это я решил заставить Валанта заплатить за его ложь. Это я поджег сарай, я обстрелял дом.

Тут Ноэми вытащила из рукава один из главных козырей:

— Только вот имеется информация, которую я сохранила для себя. Баллистическая лаборатория определила, что пуля, обнаруженная в подголовнике автомобиля Пьера Валанта, имеет такие же царапины, как и та, что была найдена в черепе нашего африканского незнакомца. Брюно, вам тогда было всего восемь лет. Из чего я делаю вывод, что на другом конце ствола находился ваш отец.

Теперь Ноэми обратилась к Сержу Дорену:

— Значит, тогда вечером, узнав, что ваш ребенок упал в дыру глубиной двадцать метров, вы убиваете того человека? Как-то нелогично. За это вы пойдете в тюрьму, но на год укоротите себе срок, если расскажете, как вы стали убийцей. А главное, по чьей вине?

Слова «тюрьма» и «убийца» задели Сержа Дорена больнее, чем две пули в живот. Он поднялся с места, вперив разгневанный взгляд в Валанта, который никак не реагировал, как будто уже приготовился к казни.

— Валант никогда не говорил мне о несчастном случае. В тот вечер он сообщил мне об убийстве. Мы с женой почти всю ночь искали Алекса: в лесу, в полях, везде, где он любил играть. Ко мне зашел Пьер и сказал, что моего сына убил один из рабочих и он знает, где его найти, что его предупредил начальник строительства, который сомневается, стоит ли вызывать полицию. Но что такое полиция для отца, когда ему сообщают, что его ребенок мертв? Я взял ружье, сел в машину, и мы поехали туда, к строительным баракам. Валант показал мне запертого в одном из них африканца. Когда мы вошли, тот уже был напуган, в глазах стояли слезы. Я словно обезумел. Бросился на него, принялся бить, спрашивал, где мой сын, но он постоянно твердил одно и то же: «Моя есть Секу». Он все повторял эту фразу, а я все бил его с неистовой яростью.

Секу. Бедолага, который обнаружил детей в шахте и сообщил начальнику строительства. Бедолага, который стал неудобным свидетелем, а значит, тем, кого надо убрать. Секу. Неизвестный с кладбища наконец-то вновь обрел свое имя.

— И вам оказалось достаточно слов Пьера Валанта, чтобы поверить, что этот человек убил вашего сына? — удивилась Шастен.

— Разумеется, нет. Вот что Валант нашел у него в шкафчике.

Серж Дорен порылся в кармане брюк и швырнул на стол тяжелый серебряный браслет с именем Алекса. Цепочку.

— Когда он мне его показал, я сделался сам не свой. Во мне не осталось места ни для чего, кроме ненависти. Этот человек должен был принять смерть, за Алекса, и от моей руки. Мы отошли подальше от барачного поселка, я приставил ствол к его голове, но не мог нажать на спусковой крючок. Сперва я хотел увидеть сына. И тут заговорил Пьер. Он сказал мне: «Этот черный — убийца. Он получит ровно то, что заслужил. Одному богу известно, что он заставил их вынести, прежде чем убил». Я представил себе своего ребенка в его власти. Взглянул на цепочку сына. И выстрелил.

Шастен мысленно увидела стену своего кабинета и фотографию висящей на балке в сарае мадам Жанны Дорен со всеми украшениями и цепочкой.

— Как она оказалась у вас, мсье Валант?

— Вероятно, она сорвалась с руки мальчика во время перевозки тела. Я обнаружил ее на ковровом покрытии своего пикапа. Дети были уже в бочках, в подвале, и мне не захотелось туда возвращаться. Так что я ее сохранил. И вытащил на свет божий в подходящий момент, чтобы обвинить африканца.

— А как же она потом оказалась на запястье вашей жены, мсье Дорен?

— Узнав о похищении детей, Жюльетта Кастеран и Маргарита Сольнье совсем обезумели. А Сольнье так и вовсе спятила. Моя жена последовала той же дорожкой, но я совсем не хотел для нее такого. Я хотел, чтобы она знала и постаралась жить с этим знанием, а не проводила каждую секунду возле телефона, словно он был ее связью с жизнью. И вот спустя несколько недель я ей все рассказал. И отдал ей браслет Алекса, чтобы доказать, что говорю правду. В тот день я, сам того не понимая, накинул ей веревку на шею.

— Похоже, и Брюно знает правду, потому что обстрелял ферму Валанта. Вы ему тоже все сообщили, несмотря на реакцию жены?

— С ним все было по-другому. Ему пришлось расти с братом-фантомом и матерью-самоубийцей. Его подростковый возраст дался нам очень нелегко. Наркотики, жестокость и депрессии — это ведь тоже форма самоубийства, только другая. Как-то вечером, приняв для храбрости немалую дозу алкоголя, я решился рассказать ему. Я убил убийцу Алекса, теперь мстить некому. Надо жить, а не сжигать себя на медленном огне, как это делал он. После этого Брюно образумился и направил всю энергию в наше производство. Тема Алекса больше не возвращалась в наши разговоры. Страница была перевернута. Во всяком случае, мы делали вид.

Ноэми поспешно перенаправила этот поток слов к той ночи на стройке. Как во время очной ставки, не следовало оставлять ни Дорену, ни Валанту времени на то, чтобы каждый мог осознать заявления другого.

— Значит, Валант превращает своего неудобного свидетеля в убийцу и провоцирует вас застрелить его. Наверняка Секу мог заговорить, кому-то довериться или шантажировать «Global Water Energy». В этом есть смысл. Итак, после этого убийства у вас на руках оказывается труп, который необходимо убрать со стройки, так что и речи быть не может, чтобы в последний раз увидеть сына. Следует как можно скорее найти тайник, где никто не смог бы его обнаружить. А правда, почему бы не похоронить его тут же, на месте?

— Перевозка детских тел среди ночи не грозила никаким риском, — ответил Валант. — Но в тот момент как раз занималась заря, так что у нас не было времени ни перенести африканца, ни выкопать яму.

— И тогда вы решили отправиться на авалонское кладбище.

— Это единственное место, которое пришло нам в голову. Леса могут спилить под корень, дома разрушить, поля вспахать, но вот кладбище… Никто никогда не тронет кладбище… Разве что при затоплении деревни, разумеется, но это вряд ли могло произойти с нами во второй раз.

— Полагаю, именно в этот момент появляется Андре Кастеран? Он тоже только что потерял сына, и, чтобы он выделил вам местечко на новом кладбище, Валант преподносит ему эту же историю про «африканца-убийцу».

Валант наконец поднял глаза и нашел в себе смелость встретиться взглядом с Дореном.

— Нет, Андре ничего не сделал, — заверил мэр. — Мы просто воспользовались перемещением могил.

На память Шастен пришли могилы Казановы, Дон Жуана, но главное — Фортена под фальшивым именем Шапиро. И прекрасно вписались в ее доказательную базу.

— Невозможно, — заметила она. — Бросить тело в яму вы могли и тайно. Но ведь есть надгробный камень и стела с выгравированным на ней вымышленным именем. В этом непременно должен был участвовать смотритель кладбища мсье Кастеран. Чтобы заказать все это без свидетельства о смерти. Знаете, Кастеран трясется уже с десяти часов утра. Сорок восемь часов в камере предварительного заключения, да еще на просушке, без капли алкоголя, — и он сам расколется.

Мужчины молчали, и Шастен восприняла это как достаточное признание:

— Таким образом, мсье Валант, вы устранили свидетеля, а из этих ослепленных горем отцов сделали себе двух сообщников, которые ни при каких условиях, даже когда их детей обнаружили совсем не там, где они должны были находиться, не смогли бы связаться с полицией, поскольку рисковали получить обвинение в соучастии в убийстве.

— Я не преступник. Все случилось под влиянием момента, я даже осмыслить этого не успел. Рефлекс сохранения жизни. Иммигрант, принесенный в жертву ради будущего моей деревни и всех тех людей, которые оказали мне доверие. В тот момент мне это показалось почти справедливым.

— Судья, разумеется, оценит. Но если вам удалось убедить их в виновности этого несчастного рабочего, к чему было устраивать побег Фортена?

— Я знал, что дело привлечет всеобщее внимание. Знал также, что мы наверняка наделали кучу ошибок, и, если в Авалоне начнется серьезное расследование, до нас обязательно доберутся. Так что я отдал Фортена на растерзание фликам; и они повсюду его искали, а здесь — нет.

— К несчастью для вас, я начала рыскать вокруг кладбища, и это вас напугало. Достаточно сильно для того, чтобы отправить меня в кювет. Это наверняка сделал один из вас. Кастеран, Дорен или Валант. Мне плевать, кто именно, потому что придумали вы это втроем. Зато я знаю наверняка, что несколько месяцев за решеткой сведут на нет ваш хрупкий союз. Вы заговорите, станете сыпать взаимными обвинениями, перекидывать ответственность с одного на другого, как все обычно и делают.

Серж Дорен впервые осмелился возразить капитану:

— Вы решили разобраться с кладбищем после того, как обнаружили, что где-то имеется одна лишняя могила. И нашли африканца. В наших интересах было просто ненадолго поставить расследование на паузу, чтобы мы успели выкопать тело. Я воспользовался своим пикапом. Я взялся сделать это. Но все оказалось ни к чему, потому что вы обеспечили охрану кладбища.

— Вы могли бы догадаться, что я не оставлю объект без наблюдения.

— Мы не профи. Мы отреагировали, как сумели, по-быстрому. Но клянусь вам, мы не хотели вас убить.

— Однако при падении с высоты ста тринадцати метров риск все же был. Но мне нравится думать, что я стала бессмертной. Особенно после прошлого вечера и второй попытки убийства.

Растерянные Буске и Ромен с удивлением переглянулись, как будто каждый из них старался догадаться, что известно другому.

— Поэтому я и ездил за вами в больницу? — спросил Буске.

— Так точно. Отравление угарным газом в доме у озера. И тут я прихожу к самому простому выводу, мсье Валант. Если вы оказались способны скрыть несчастный случай ради успешного хода строительства гидроэлектростанции, если вы оказались способны убить невиновного просто за то, что он увидел мертвых детей в шахте фундамента, если вы оказались способны обвинить Фортена и заставить его всю жизнь скрываться ради того, чтобы увести расследование из Авалона, то я вполне допускаю, что для вас не составило большой проблемы вернуться в свой дом и испортить собственный котел ради того, чтобы Эльза Сольнье не смогла дойти до прокурора.

Раздавленный двадцатью пятью годами жизни во лжи и тайнах, Валант снова опустил глаза.

— Брюно, — обратилась Ноэми к молодому человеку, — теперь тебе известна вся правда и перед тобой открыты два пути. Первый приведет тебя к тому, что ты пустишь пулю в голову Валанта, и я обещаю, что не стану слишком сердиться…

Ошеломленного всем услышанным, Ромена охватил страх. Валант оказался расистом, негодяем, лжецом, убийцей, но все же это его отец.

— Но затем этот путь приведет тебя к двадцати годам заключения, — продолжала Шастен, обращаясь к Брюно. — Выбрав второй, ты сейчас опустишь ружье и ответишь только за ущерб от поджога. Судья вникнет в твой случай, и ты будешь задержан всего на один день. Так что выбирай. Но выбирай быстро.

Серж сделал шаг в сторону Брюно:

— Мне понадобится кто-то на ферме, сынок. Не порти себе жизнь из-за нас.

Брюно опустил ствол ружья. Отец осторожно вынул оружие из рук сына и передал Ноэми. Буске спокойно ухватил Сержа Дорена за запястья и надел на него наручники.

— Доставь его в камеру комиссариата, — распорядилась Шастен, — разбуди Милка и мчитесь к Кастерану.

Затем она обратилась к Ромену, безвольно опустившему руки и не способному ни на что реагировать:

— Помоги Буске, я займусь остальным.

Она наконец повернулась к мэру и помогла тому подняться:

— Подъем, мы возвращаемся в больницу.

Заря застала Ноэми и закованного в наручники Пьера Валанта, когда они выходили с фермы. Граница леса пока неотчетливо проступала сквозь туман, а в нескольких метрах вырисовывался остов уничтоженного огнем сарая.

Вопреки распоряжениям капитана, Ромен не сел в автомобиль Буске. Он поджидал Ноэми, мрачно опершись о капот ее машины. Она спокойно усадила Пьера Валанта на заднее сиденье, захлопнула дверцу и тут только обнаружила своего заместителя:

— Все получилось немного жестко…

— Ага, немного, — согласился он, не разжимая стиснутых челюстей.

— Ты сердишься на меня, что я разыграла все соло?

— Обставить всех еще круче было бы невозможно.

Если Ноэми удалось влезть в голову подозреваемых, она могла проделать то же самое и с заместителем, чьего отца только что взяла под арест. Вызывающее поведение Ромена было понятно, и она попыталась объясниться:

— Ты только посмотри, сколько народу замешано, и все всё знали с самого начала. Так что можешь понять, что я всерьез призадумалась, кому доверять.

При этих словах ее заместитель потерял над собой контроль и хлопнул ладонью по капоту машины:

— Но мы твоя команда, черт возьми! И объединяет нас как раз доверие!

Столкнувшись с такой неожиданной горячностью, Ноэми вздрогнула:

— Успокойся, Ромен. Да знаю я все это. Но доверие надо заслужить, а я здесь всего семь недель.

Он сделал глубокий вдох, словно хотел сбросить напряжение, и, казалось, овладел собой.

— Всего-то? А у меня такое впечатление, будто с тех пор, как ты прибыла на платформу Деказвиля, прошли годы.

Затем он повернулся к отцу; тот сидел на заднем сиденье с закованными запястьями и омертвелой душой — пустая телесная оболочка.

— Я хотел бы присутствовать на его допросе, — попросил он.

— Сожалею, но ты не сможешь. Впрочем, никто из здешних не сможет. Ты лейтенант, занимающийся этим расследованием, а он — твой отец. К тому же, как мэр, он является высшим полицейским чином Авалона. Это дело непременно будет передано в другую юрисдикцию, и, чтобы быть уверенным в полной объективности, суд воспользуется судебной полицией Тулузы.

— В моей объективности? Пусть прокурор успокоится, если бы я сам мог бросить его за решетку, то сделал бы это.

— Знаю. Возвращайся домой, к семье. Воспользуйся коротким затишьем, прежде чем в Авалоне разразится буря.

60

Прибыв в комиссариат Деказвиля, Шастен передала своего пленника Розу. Задержание мэра всколыхнет деревню сильнее, чем землетрясение, и майор не испытывал никакого удовольствия, сопровождая эдила в камеру предварительного заключения.

Утомленная бессонной ночью, Ноэми осталась на крыльце и закурила. И тут же увидела внезапно появившийся автомобиль с логотипом полиции и Буске за рулем, а когда он резко затормозил практически при помощи ручника, поняла, что к сильно перегруженному списку проблем прибавилась еще одна.

Первым из машины выскочил Милк и бросился к ней:

— Что за подстава, капитан, мы перерыли весь дом, Кастерана нет, а его жена говорит, что в это время он наверняка еще отсыпается после попойки.

— Как поступим? — спросил подошедший к ним Буске. — Запускаем поиск, привлекаем дежурные бригады?

Ноэми спокойно затянулась сигаретой:

— Все в курсе возвращения Эльзы. И он, разумеется, тоже. Он все свое время проводит в барах, а информация туда уже прилетела. И он подозревает, что их карточный домик вот-вот развалится.

— О’кей, ну и?.. — попытался понять Милк.

— Который час? — спросила Ноэми; она так устала, что у нее не хватало сил поискать свой мобильник.

— Восемь утра.

— Тогда дуйте в больницу, чтобы забрать Эльзу и доставить ее к прокурору. По пути, если вас не затруднит, закиньте моего друга в дом у озера. И скажите ему, что я буду там через час.

— А Кастеран? — напомнил Милк.

— Я о нем помню. Он подозревает, что настал его последний день, а ему надо еще кое-что сделать. Я этим займусь.

* * *

Ноэми толкнула тяжелые кованые ворота авалонского кладбища и пошла по центральной аллее. В десяти метрах от нее Андре Кастеран, свесив руки вдоль тела и сгорбившись, наблюдал, как двое рабочих опускают в могилу маленький гроб с телом его сына Сирила. Как бывший смотритель этого места, он, не пожелав дать хоть какие-то объяснения, попросил оказать ему эту услугу немедленно, без публики и кюре.

Шастен присела на каменную ограду и, засунув руки в карманы пальто, стала ждать окончания церемонии.

Поспешное погребение завершилось, и, обернувшись, Кастеран заметил полицейского. Тогда Ноэми позволила себе пойти ему навстречу. Полицейский и правонарушитель обменялись приветствиями, как старые знакомые:

— Добрый день, капитан.

— Добрый день, Андре.

Они стояли рядом, глядя на могилу.

— Вы мне обещали насчет моей жены.

— Не обманывайтесь. Это дело будет очень громким. Она так или иначе узнает о смерти сына.

— И меня не будет рядом, чтобы поддержать ее.

— Да. Сожалею, но иначе не получится.

Кастеран пожал руку молодому смотрителю кладбища и, прежде чем поблагодарить могильщиков и попрощаться, сунул купюру в карман одного из них. Спустя мгновение он и Ноэми остались наконец наедине.

— Я прекрасно осознаю, что являюсь сообщником в деле африканца, хотя почти не участвовал в нем. И я также был в курсе вашей аварии. Я возражал. Пытался предупредить вас. Но когда они приняли решение, я уступил. Я не лучше их.

— Я не таю на вас зла, Андре.

— А должны бы.

— Я вижу в вас только отца, потерявшего своего ребенка. И все.

Ноэми сунула руку в карман, ощутила металлический холодок наручников и передумала.

— Скажете, когда будете готовы?

— Еще минуту, если позволите.

— Сколько угодно.

61

Что до обещаний, то Ноэми давала их только Андре Кастерану. После четырехчасового допроса у прокурора Эльзу сопроводили в Авалон, и на крыльце дома мадам Сольнье она присоединилась к Шастен и майору Розу.

— Вообще-то, я представляла себе встречу в более узком кругу, — огорченно произнесла Эльза, с ног до головы разглядывая незнакомого полицейского.

— Тебе теперь тридцать пять лет, — заметила Ноэми. — А мадам Сольнье знает только десятилетнюю Эльзу. Сама я дважды встречалась с ней, но сейчас совсем не уверена, что она помнит, кто я такая. А вот майор Роз никогда не покидал регион, и для нее он, так же как она, остановился во времени. Так что он здесь для ее спокойствия.

Прозвенел звонок, и дом ожил. Прошло не меньше двух минут между звуком колокольчика и моментом, когда мадам Сольнье открыла дверь. Как будто она по пути немного заблудилась.

— Малыш Артюр!

— Здравствуйте, Маргарита. Помните капитана Шастен?

— Да-да, — с некоторым сомнением, подтверждавшим обратное, закивала она.

— А вот еще одна молодая женщина, которую я хотел бы с вами познакомить.

Он отступил в сторонку, чтобы больше не загораживать Эльзу. Призрак и Сольнье наконец оказались лицом к лицу. На губах Маргариты появилась смущенная улыбка растерянных стариков. Она сложила ладони на уровне груди и переплела пальцы, будто хотела сделать гнездышко. Ее взгляд затуманился, веки набухли слезами, хотя она толком не знала почему. Потом каким-то тоненьким голоском хозяйка предложила им войти.

На сей раз приготовить кофе вызвался Артюр Роз, он мгновенно исчез в кухне за занавеской из деревянных бусин, чтобы создать некоторое уединение сидящим в гостиной женщинам.

Какая-то часть сознания Маргариты прекрасно понимала, кто эта незнакомка с такими родными глазами. Но чтобы защититься, эта часть уже так давно отступила в сторонку и сдерживалась, что вторая мешала ей поверить.

«Педиатр диагностировал у нее сонное апноэ. Я почти два года следила за тем, как она спит», — призналась Сольнье при последней встрече с Ноэми. Вопреки прошедшим годам и повзрослевшему виду сидящей перед ней женщины, старушка не могла не разволноваться.

— Спасибо, что приняли нас, — пробормотала Эльза.

Погрузившись в созерцание ее лица, пожилая дама провела по спине незнакомки рукой с узловатыми пальцами. Она дышала размеренно, спокойно, взгляд был безмятежен, как если бы долгое тревожное ожидание подошло к концу.

— Надо остаться, — прошептала Маргарита. — Надо дождаться возвращения Эльзы. Вы с ней похожи, как сестры. Но она поступает как хочет. Приходит, когда ей заблагорассудится. Хотите на нее взглянуть? У меня столько ее фотографий. У меня и фотоаппарат есть, да я его что-то больше не могу найти. Очень досадно.

Шквал противоречивых чувств, убеждений и сомнений. Сольнье потихоньку терялась в них и путалась в череде бессвязных фраз немного больше, чем обычно. Эльза ласково взяла ее за руку и успокоила:

— Конечно, я останусь. И конечно, мне хочется посмотреть ваши фотографии. Вообще все ваши фотографии.

— Ну вот и хорошо, — приподнимаясь с места, умиротворенно сказала Маргарита.

В тот оказавшийся вне времени вечер старый Авалон вернулся к жизни с истрепанных страниц потертых фотоальбомов. Пересохший клей не мог удержать всех снимков, иногда они, кружась и порхая, падали на пол или на стол.

— Я уверена, все мальчишки влюблены в вас, — заявила Сольнье, открывая первый альбом. — Точно как в мою Эльзу.

Все детство вместе с увековеченными событиями предстало перед взглядами присутствующих. Роз тоже присел на диван рядом с Ноэми и с ощущением приятной ностальгии принял участие в этом прыжке в прошлое.

Фотография смеющейся троицы: Алекс, Сирил и Эльза бегают вокруг совершенно белоснежного щенка. Ежегодные празднования Рождества, зимние свитера, один невозможнее другого, и елки, перегруженные украшениями. Алекс и Эльза, взявшись за руки, следят за плещущимися в луже утятами. Дни рождения, разноцветные торты, разодранные бумажные упаковки подарков, маленькие гости в маскарадных костюмах, готовые задувать свечи, которых с каждым годом, от страницы к странице, становится все больше.

На одном снимке, в стороне от других детей, маленький ковбой с серебряной звездой шерифа. Он почему-то выглядит несчастным. На другом снимке тот же ребенок, спрятавшись в уголке фотографии, смотрит на Эльзу восхищенным взглядом: так смотрят на звезды, прекрасные, но слишком далекие, чтобы к ним прикоснуться. Ноэми узнала его и положила ладонь на страницу, чтобы Маргарита ее не переворачивала:

— А этого мальчика вы помните?

— Это маленький Ромен, мой печальный мальчик, — подтвердила Сольнье.

Эльза Фортен с интересом склонилась к альбому.

— Ромен Валант! Сын мэра, — сказала она, погружаясь в воспоминания. — Он приходил к нам всего один раз, в самом начале, потому что я пригласила весь класс.

— Печальный мальчик. Я уже слышала, что вы его так называете, мадам Сольнье, — подхватила Ноэми. — Почему печальный?

— Потому что любовь делает мальчиков печальными, а девочек — глупыми. Он тоже ужасно влюблен в Эльзу, — пожурила мальчика со старой фотографии мадам Сольнье, которой удавалось говорить о детях только в настоящем времени. — Она сама вам расскажет, когда вернется.

— А я могу это подтвердить, — заявила Эльза. — Все называли его сынком мэра, вот как. Мой отец то, мой отец се, он постоянно бахвалился, говоря, что его отец — хозяин деревни. Помню, нам приходилось прятаться, чтобы он не таскался за нами. Не знаю, был ли он печальным, но вот чертовски странным точно. Как-то даже угрожающе странным.

Испытав неприятное чувство, будто она что-то упустила, Ноэми нахмурилась:

— Вы хотите сказать, что были знакомы?

— Не особенно, потому что мы его избегали. Но он хотел быть в нашей компании. Если уж быть честной, думаю, мы плоховато к нему относились, но его вечные преследования нас пугали.

— Простите, что сомневаюсь, но вы уверены?

— Конечно, я уверена, — ответила за Эльзу Маргарита. — Он частенько поджидает ее у ворот, а едва заприметив, сразу убегает. Слишком робок, чтобы заговорить, мой Ромен. Но эти сердечки — они сами говорят за него.

— Сердечко, выцарапанное на школьной стене? — не выдержала Ноэми.

— И на моем доме. Но сегодня я его что-то больше не вижу. А ведь оно точно там было.

— Ага, эти влюбленности меня ужасно огорчали, — подтвердила Эльза. — Но были еще и письма, рисунки и подарки. На моем подоконнике. Помню, отец даже пошел поговорить с мсье Валантом, потому что Ромен постоянно рыскал вокруг нашего дома.

— Это невозможно! — почти взорвалась Ноэми. — Он вас не знает, он не раз мне это повторял.

— Значит, он меня забыл, а вот я его прекрасно помню. Помню, потому что первые месяцы в Бьельсе постоянно думала про Авалон. Все осталось запечатлено в моей памяти. Ромен всегда хотел привести нас на стройку. Мой отец то, мой отец се, мой отец может нас пустить, когда я захочу, я знаю там все закоулки, это мое королевство. Так что под конец он постоянно там торчал, на этом своем строительстве, и сам себе рассказывал страшилки, чтобы испугаться.

Ноэми так и осталась с открытым ртом, да и Роз тоже никак не мог поверить.

— У него, бедняжки, совсем нет друзей, — объяснила Сольнье. — Он такого не заслуживает. Играет один. Печальный мальчик. Вы должны были видеть его, когда все дети ушли. Он один остался в деревне. Малыш Ромен. Он тоже ждал возвращения Эльзы.

— Когда все дети ушли? — повторила Ноэми. И вдруг резко вскочила. — Когда все дети ушли!

На крыльце дома Маргариты Артюр Роз, прежде размышлявший над тем, что может быть хуже, чем арест мэра одной из коммун, начинал догадываться об ответе на свой вопрос. Разъяренная и кипящая от гнева, Ноэми вцепилась в телефон.

— Юго, гони в редакцию «Ла Депеш», — приказала она, — это в конце улицы Гамбетта, и спроси Сен-Шарля. Я хочу видеть все номера газеты за ноябрь — конец декабря девяносто четвертого года.

— Ты тоже приедешь?

— Постараюсь как можно скорее.

Когда она закончила, Роз поделился своей озабоченностью:

— Почему не попросить Милка или Буске?

— Потому что они нужны мне для другого. Ромен Валант, как правило, дома, отправьте их для скрытого наблюдения. Расскажите им о том, что мы только что узнали, я больше не хочу держать их в стороне. А если Валант выйдет, пусть следят за ним. А мне, прежде чем говорить с ним, надо уточнить последнюю деталь. Там и встретимся, шеф.

— А Эльза? Оставим ее здесь?

— Нет, она мне тоже понадобится.

62

Юго и Сен-Шарль находились в зале заседаний газеты «Ла Депеш», перед большим столом, заваленным запрошенными выпусками.

— Что мы ищем? — спросил Юго у только что примчавшейся Ноэми.

— Статью про большой лагерь, сразу после пропажи детей. То есть после двадцать первого ноября.

— Почему она вас интересует? — спросил журналист, не отрываясь от поисков.

— Мне просто хочется кое в чем убедиться.

— Вы знаете, что задолжали мне историю? — напомнил он ей.

— Мы обменялись рукопожатиями, — заверила его Ноэми.

Юго не слушал их, сосредоточенно перелистывая старые газеты, и вдруг его рука замерла.

— «Большой лагерь. Каникулы, чтобы забыть, — громко прочел он. — Компания „Global“ дарит всем детям Авалона две недели отдыха в горах. Деревня пустеет без своей молодежи».

— Вот оно! — воскликнула Шастен. — Каким числом датирована статья?

— Пятое декабря тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Не знаю, что ты там ищешь, но больше тут нет ничего особенного, даже фотографии.

— Знаю. Эта статья висит на стене у меня в кабинете. Мы здесь именно для того, чтобы обнаружить то, чего недостает.

Потом она повернулась к Сен-Шарлю. Тот прекрасно понимал, что развязка расследования принимает неожиданный оборот и что у него билет в первый ряд.

— Вы постоянно фотографируете, — сказала Шастен. — Надеюсь, ваш предшественник делал то же самое. А главное, что вы храните снимки.

— Разумеется, — заверил ее журналист. — Наша газета — это память наших деревень. Мы все сдаем в архив. Не повторите дату?

Сен-Шарль демонстрировал на экране компьютера фотографии. И те, что пошли в дело, и те, что были отвергнуты из-за дефицита места в номере или отсутствия интереса. Там реконструкция башни форта в Обене. Тут международный конкурс фейерверков. И наконец, общая фотография всех авалонских детей, с улыбками на лицах, в ладно сидящих на головах шапочках — перед автобусом, который сейчас увезет их на каникулы.

— Рискую повториться, — пошутил Юго, — но что мы должны здесь найти?

— Я ищу как раз то, чего здесь нет. Можете увеличить?

— Как прикажете, — повиновался Сен-Шарль.

Ноэми пошарила в кармане и выложила на стол, поверх груды развернутых газет, украденную из альбома Маргариты Сольнье фотокарточку:

— Я была бы удивлена, обнаружив этого ребенка в лагере.

Юго внимательно посмотрел на фотографии с празднования дня рождения:

— На твоего помощника похож.

— Потому что это он.

Она снова, уже во второй раз внимательно изучила все лица, одно за другим.

— Его нет в этой группе.

Сен-Шарль восторженно, почти алчно, приподнял бровь:

— То есть вы хотите сказать, что подозреваете в причастности к этому делу своего заместителя?

— Вы хотели свежей сенсации? Она начинается.

63

Юго припарковал свой «форд» в двадцати метрах от дома Ромена Валанта таким образом, чтобы спрятаться за поворотом. Ноэми схватила зажатую между колен полицейскую рацию:

— Буске, ответьте Шастен.

— Буске слушает, я вас слышу четко и ясно, капитан.

— Он выходил из дому?

— Нет. Все спокойно.

— Жена и дочь с ним?

— Капитан, сегодня воскресенье. Девочка немножко поиграла на улице, потом вернулась в дом. Насчет матери никакой уверенности.

— О’кей. Я пойду одна, но обещаю, что геройствовать не стану. Как только я окажусь возле двери, приближайтесь, но незаметно. Принято?

— Мы вас не оставим, капитан.

— Роз, ответьте Шастен, — произнесла она в рацию, сменив собеседника.

— Роз слушает.

— Только после моего сигнала, ясно?

— Ясно.

Ноэми приготовилась к последней, как она надеялась, схватке. Прежде чем она вышла из машины, Юго поцеловал ее ладони.

— Оружие при тебе? — спросил он.

— При мне моя команда.

Она поправила наушник, перевела рацию на громкую связь, чтобы все могли ее слышать, и спокойно прошла расстояние, отделявшее ее от дома. В находящихся в засаде автомобилях, сквозь потрескивание помех, было слышно ее ровное дыхание.

Она коротко позвонила, спустя несколько мгновений дверь слегка приоткрылась:

— Привет, Но, я не знала, что ты придешь.

Шастен пришлось опустить глаза, чтобы посмотреть на девочку:

— Привет, Лили. Скажем, я пришла без предупреждения. Папа дома?

Не отвечая, девочка исчезла, на бегу что есть силы крича: «Папа!» Ноэми проследила за своим дыханием. Звук шагов, спускающихся по лестнице. И на пороге появился Ромен:

— Но? Все в порядке?

— Я просто пришла узнать, как ты. Жена дома?

— Она в ресторане «Форт», готовится к вечернему обслуживанию.

— Могу себе представить, какой у тебя сегодня тяжелый день.

— Я пока еще все это перевариваю, спасибо за заботу. Может, зайдешь, выпьешь кофе? Или чего покрепче?

— Нет. И здесь нормально.

Если Ноэми обладала чутьем, то и Валант не был лишен его, поэтому сразу почувствовал неуверенность капитана. Во-первых, это, затем наушник рации и тянущийся от него под пальто провод. Он поверх ее головы взглянул налево, направо, словно опасность могла прийти отовсюду.

— Ты хочешь о чем-то поговорить со мной? — настороженно спросил он.

— Я пришла предложить тебе выбор… Перед тобой открываются два пути.

За сегодняшний день Ромен слышал это вступление уже второй раз.

— На первом ты все мне рассказываешь, чтобы я не задавала тебе ни одного вопроса. Это ничего не изменит, но ты выйдешь из испытания с поднятой головой. На втором ты вынуждаешь меня заставлять тебя говорить.

— Ты меня беспокоишь, Но. Понятия не имею, к чему ты клонишь.

— Ну что же, — разочарованно ответила она. — Это не тот путь, который выбрала бы я, ну да ладно.

Она пошарила в кармане пальто, вытащила оттуда две фотографии и протянула ему. Снимок со дня рождения и групповую карточку отъезжающих в лагерь.

— Ты был знаком с Алексом и Сирилом. И тем более с Эльзой, в которую был безумно влюблен. Ты печальный мальчик со своими детскими влюбленностями. Ты мне солгал.

Ромен мгновенно помрачнел.

— Ты знал каждый закоулок стройки как свои пять пальцев. Благодаря связям отца это была твоя площадка для игр. Твое королевство, как ты это называл. Ты мне солгал.

Теперь Ромен посмотрел себе через плечо, вглубь дома, словно опасался, что Лили может услышать.

— Ты никогда не ездил в тот лагерь на каникулы. В течение двух недель ты оставался в деревне единственным ребенком. Ты мне снова солгал. И странным образом все проясняется.

— Я рад, если ты что-то понимаешь, потому что лично я ума не приложу, что это меняет, — не испугался он.

— В таком случае, если я ошибаюсь, скажи мне просто, почему ты издевался надо мной на протяжении всего расследования? Я тебя слушаю.

Ромен молчал, он не знал, как объяснить.

Последняя схватка, сказала себе Шастен. Последняя схватка.

Опустив руку вдоль туловища, она сжала кулак, и Роз принял сигнал. Он тронул автомобиль с места, подогнал почти вплотную к дому и спокойно остановился. Дверца открылась, и из машины вышла Эльза. И осталась стоять в поле зрения Ромена, но на приличном расстоянии. Тот, потерявшись в воспоминаниях, какое-то мгновение всматривался в нее. Эльза, ее лицо, которое он никогда не забывал…

Шастен воспользовалась его явным смятением:

— Просто так не лгут. А три обмана должны наверняка скрывать очень тяжкую тайну. Не было никакой причины, чтобы ты не поехал в лагерь с другими ребятами. К чему оставлять тебя одного в Авалоне, когда все дети играют в снежки, силясь забыть, что в это самое время затопляют их дома и спальни? Просто потому, что десятилетний ребенок разговаривает, он делится с товарищами и с вожатыми, твой отец не мог рисковать, выпустив тебя из-под контроля. Одно неосторожное слово, и вся его хрупкая конструкция рушится. Но что такого уж опасного ты мог сказать, если только не находился на стройке во время несчастного случая? Твой отец никогда не хотел защищать ни Авалон, ни даже плотину. Он хотел защитить тебя. Потому что это ты привел Алекса и Сирила на стройку. И эта невыносимым образом связавшая вас тайна, вместо того чтобы сблизить, разлучила тебя с ним. Кстати, именно об этом он сейчас как раз рассказывает на допросе, после того как Буске показал ему такие же фотографии.

Маленькая ложь и удар ниже пояса. Она впервые видела у Ромена такое лицо, прежде она его не знала. Неприятное и злое. Даже голос у него изменился: стал низким и вызывающим. Он снова взглянул на стоящую в нескольких метрах от него Эльзу.

— Ты сама сказала. Это был несчастный случай. А я оказался бы ребенком, который привел к этому несчастью. Ты можешь упрекнуть отца в том, что он защитил свое дитя? Я показал им шахту. Алекс поскользнулся и, падая, ухватился за Сирила. Что у тебя есть против меня спустя двадцать пять лет? В чем ты меня обвиняешь, кроме того, что я был неосторожным мальчишкой?

— Я тебя ни в чем не обвиняю. Ты сам прекрасно это делаешь. Ты знал, что Эльза не могла умереть вместе с мальчишками, потому что ее не было с вами. В продолжение всего расследования ты позволил мне искать ее и подвергаться опасности. Ты знал, что ее слово установит вину твоего отца, и после случившейся со мной аварии заподозрил, что тот готов на все, чтобы заставить ее замолчать. Даже если нам с Юго тоже придется умереть. Но ты мне ничего не сказал. Это соучастие замалчиванием. Соучастие в тройной попытке убийства. Ты получишь двадцать лет, ты никогда больше не будешь полицейским, и ноги твоей больше не будет в Авалоне. Жизнь Фортена — это все, чего ты заслуживаешь.

Тут Ноэми вынула наушник и прямо на глазах своего заместителя отключила рацию. Остальное произошло между ними двумя.

— Однако есть кое-что, чего мне никак не удается понять, — продолжала она. — Я не могу поверить, как ты сумел вынести все последствия того, что называешь простым несчастным случаем. Фортену пришлось уехать с Эльзой, с этой девочкой, которую ты так любил. Жанна Дорен покончила с собой в гараже. Мадам Сольнье сошла с ума. Жюльетта Кастеран сидит взаперти в своем доме, увешанном фотографиями. И ты долгие годы при всем этом присутствуешь. Затем меня дважды пытались убить, а потом еще и Эльзу. И ты, который был свидетелем этих загубленных жизней, ты так долго скрывал все эти преступления по детской неосторожности?

Валант даже не моргнул, он держался прямо и горестно:

— Продолжай, капитан. Ты почти у цели.

— Скажи, Ромен, Алекс и Сирил правда упали? Или ты их столкнул, чтобы сохранить Эльзу для себя? Факты восходят к таким далеким временам, что утратили свое значение за давностью лет. Ты ничем не рискуешь, но я должна знать.

Тогда он склонился к ее уху:

— Ты уже знаешь все.

Милк и Буске вышли из машины и направились к дому. Они чувствовали себя довольно глупо перед тем, кто еще до Шастен был командиром группы, так что ей пришлось их встряхнуть:

— Милк, надень на него наручники.

Ошеломленный мальчишка-полицейский бросил на нее вопрошающий взгляд: «Почему я?»

— Пора взрослеть.

Когда лейтенанта Валанта с опущенной головой и руками в наручниках за спиной эскортировали к полицейской машине, в приоткрытую дверь дома высунулась маленькая мордашка:

— Что происходит, Но?

— Мне очень жаль, Лили. Мне очень жаль.

Эпилог

Ноэми нашла майора Роза в его кабинете, он стоял лицом к окну, в той же позе, как в тот день, когда она прибыла в комиссариат Деказвиля и они познакомились. И, как в первый раз, он заговорил с ней, не оборачиваясь:

— Судебная полиция Тулузы уже в пути. Дело будет передано. Судопроизводством займутся они. А нам следует оставаться в их распоряжении, они захотят выслушать команду.

— Так будет лучше для всех, — согласилась Ноэми.

— Исчезнувшие из Авалона[606] стали первым серьезным расследованием в моей карьере, — задумчиво произнес он. — И станут последним. Вы, капитан, оказались настоящей осколочной бомбой. Нам понадобится новый лейтенант, чтобы заменить Ромена, и новый мэр Авалона. Но мне кажется, я слегка подустал от этой работы. Я только что отправил рапорт.

— Об отставке?

— Нет, — ответил он, вернувшись к рабочему столу. — Я не хочу уходить, как вор. Я должен хотя бы закончить год. Мой рапорт содержит просьбу о представлении к званию майора. Для вас. Новый майор — это все, что нужно этому комиссариату.

В смущении Шастен не знала, что и ответить. Роз уловил ее замешательство:

— Вы имели в виду что-то другое?

— Мне надо позвонить в контору, шеф.

Он поднялся и переставил городской телефон на середину стола.

— Из моего кабинета вы сможете спокойно позвонить в Париж. Уступаю вам место.

Прежде чем покинуть помещение, Роз положил руку ей на плечо:

— Вам здесь будет хорошо, Ноэми.

* * *

Из секретариата сообщили, что на проводе Шастен. Глава судебной полиции не сразу поднял трубку, дав себе время вообразить предстоящий разговор. Шестой звонок показался ему правильным.

— Капитан Шастен, вы на всех информационных каналах.

— Я не смогла придумать ничего другого, чтобы постараться не дать Парижу забыть о себе, — пошутила она, вызвав нервный смешок собеседника.

— Я говорил вам, нет? Пребывание в сельской местности вас подновило и сделало еще лучше, чем прежде. Вы должны были проводить аудит, живя припеваючи, но на месте вы расследовали дело, которое всем представлялось невозможным, а резонанс оказался таким, что вашим дружкам — деревенским полицейским теперь не грозит в ближайшем времени увидеть закрытие своего комиссариата. Мы здесь очень гордимся вами. Вы знаете, что ваше имя прозвучало в связи с повышением в чине?

— Да, я слышала.

— Отлично. А теперь давайте организуем ваше возвращение. Ваша группа ждет вас, и, если вы хотите избавиться от Адриэля, никаких проблем. В любом случае в ваше отсутствие он звезд с неба не хватал.

— Я не отсутствовала, вы меня «сбросили».

— Не будем ссориться из-за слов, капитан. Если вы полагаете, что я вас «сбросил», тогда считайте, что ваша карта выиграла.

Ноэми переключила телефон на громкую связь, поднялась со стула, встала возле окна кабинета майора Роза. И принялась спокойно созерцать деревню.

— Вы слыхали про Аверон, мсье?

— Не уверен… Нет. Но сомневаюсь, что ваша служба там сможет перевесить легендарный дом тридцать шесть. Вашу карьеру именно здесь, а не в другом месте.

Через окно она заметила Милка, оживленно беседующего с хорошенькой брюнеткой постарше, чем он, с накрытым белой тканью блюдом для торта в руках. Вероятно, это его мать. И уж без всякого сомнения — ее несъедобная фуасса с сахаром.

— Мсье?

— Капитан?

— Подите к черту со своим легендарным домом тридцать шесть.

* * *

Ноэми заулыбалась, осознав, что впервые за долгие месяцы впереди у нее — будущее, и ей захотелось сделать еще один телефонный звонок.

— Хлоя Витали. У телефона.

— Даже в отпуске по уходу за ребенком ты представляешься как флик? — насмешливо спросила она.

— Ноэми? Это ты?

Глаза Шастен наполнились слезами, в горле застрял ком. Слова с трудом давались ей.

— Я тебя немножко забросила, моя дорогая, — наконец пробормотала она.

— Прекрати. Я запрещаю тебе так говорить. Просто невероятно, что ты там сделала.

— Спасибо, но я была не одна. Давай лучше поговорим о тебе. Как малыш?

— Некрасивый и сморщенный, как все младенцы. Я едва успеваю следить, как мелькают дни, с ужасом думаю о выходе на службу. Быть молодой мамой в отделе по борьбе с оборотом наркотиков, да еще с нашим расписанием, — это сущий ад. Я уже представляю, что будет: меня тоже отстранят…

— Кстати, об этом… Ты слышала про Аверон?

— Не говори ерунды!

— Нет, правда. Мне нужен новый заместитель, и лучше бы женщина. Сейчас у меня есть выбор между заместителем, который выставил меня из Штаба, и другим, который покрывает всех желающих меня убить, но я бы предпочла кого-то, кому доверяю.

— Аверон… — задумчиво повторила Хлоя.

— Ты очень скоро поймешь, что надо быть сумасшедшей, чтобы жить в Париже.

* * *

Юго поставил свой «форд» на парковке комиссариата. Его багаж лежал на переднем пассажирском сиденье. Ощущая пустоту в желудке, Ноэми пошла ему навстречу.

— Остаешься? — спросил он ее.

— Уезжаешь?

— Меня призывает речная полиция. Я не могу оставаться здесь вечно. У меня в Париже есть работа.

— Мы ведь это знали с самого начала, верно?

Из заднего окна внедорожника высунулась всклокоченная голова Пикассо.

— Извини, он отказался оставаться в доме у озера.

Юго открыл дверцу, пес выскочил и сразу прижался к бедру своей хозяйки.

Юго протянул к Ноэми руки и нежно поцеловал ее:

— Ты знаешь мой адрес: баржа на Сене.

— А ты знаешь мой, я живу в деревеньке к югу от Парижа.

Автомобиль удалялся, а Ноэми опустилась на колени перед искалеченным псом:

— Ну что? В конечном счете мы с тобой остаемся вместе? Предупреждаю, у меня в голове есть странный кот.

Вместо ответа Пикассо лизнул ее в лицо.

— Сен-Шарль оставил в отделе сообщение, — сообщил Буске. Она не заметила, как тот подошел. — Хочет пригласить вас пообедать. Похоже, вам есть что сказать друг другу.

Пикассо выражал нетерпение и принялся покусывать ботинки полицейского.

— Может, вы хотите, чтобы я занялся вашим пленником?

— Да, держите. — Ноэми протянула ему веревку, которая заменяла поводок. — Потом приведете мне его в предвариловку с водой и куском пирога от Милка.

— Как прикажете, капитан. Капитан или майор?

— Новости распространяются быстро.

«Форд» исчез вдали за поворотом.

— Ваш водолаз вернется?

— Не знаю. Это будет зависеть от течения.

* * *

Ноэми выставила свои сумки перед разбитой вдребезги стеклянной стеной дома у озера и в последний раз заперла двери. Милк пообещал, что его мать подберет ей такое же очаровательное, но не отягощенное дурными воспоминаниями место. А в ближайшие дни ее ожидал номер в гостинице «Парк».

В зеркале заднего вида лес все уменьшался и постепенно исчез совсем. Огибая осушенное озеро, чтобы выехать из Авалона, Ноэми заметила двоих детей, которые бегали друг за другом по пустынным улицам, среди разрушенных домов. Сердце у нее болезненно сжалось, она немного притормозила, и дети подняли головы. Сирил и Алекс помахали ей и исчезли, будто осели песчаным облачком.

Она прикоснулась к своему лицу и улыбнулась.

Она снова была Ноэми.

Надо бы поговорить об этом с Мельхиором.

Оливье НорекМеж двух миров

Моему деду Герберту Нореку,

силезскому беженцу,

ставшему французским гражданином

Издательство АЗБУКА®

В условиях жестокой действительности я не осмелился ничего сочинять. Было придумано только полицейское расследование, основанное на реальных фактах. Я благодарю фликов Кале, фликов из разведывательного управления, жителей Кале, журналистов, мои источники в НЦНИ[607] и Институте политических исследований[608], добровольных гуманистов, но прежде всего тех мужчин и женщин, которые, спасаясь от ужаса войн, согласились сдаться.

Ребенок

Где-то в Средиземном море

Двинув рукоятку переключения скорости, он увеличил количество оборотов и воспользовался ревом старого двигателя, чтобы заглушить свои слова и не спровоцировать несчастный случай или панику.

— Бросай ее за борт.

— Прямо сейчас?

— От нее будет проще избавиться в открытом море, чем на парковке в зоне отдыха. Она кашляет с самого отбытия. Не хочешь же ты, чтобы нас засекли, когда мы напихаем их в грузовики.

На небольшом суденышке двести семьдесят три мигранта. Разного возраста, пола, происхождения, цвета кожи. Страдающих от качки, промокших, замерзших, перепуганных.

— Я, наверное, не смогу. Давай ты.

Вздох раздражения. И только. Второй оставил штурвал и, бесцеремонно расталкивая пассажиров, решительно двинулся к прячущейся в гуще толпы женщине. При его приближении та еще крепче прижала к себе детское тельце, которое оберегала от всех, плотно приложила ладонь к холодному рту малышки и попросила ее перестать кашлять. От страха девчушка выронила потертого фиолетового плюшевого кролика, которого мужчина, даже не заметив, раздавил ногой. И обратился к матери:

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт.

Безумец

Лагерь мигрантов в Кале. Октябрь 2016 г.

Последний день сноса «Джунглей» [609]

Ненасытные экскаваторы поглотили лачуги и палатки, превратив их в груду обломков и мусора, чтобы чуть поодаль сгрести их в горы пластика, тряпья и одежды, которые будут уничтожены огнем, когда стихнет ветер.

Теперь в этих ландах не оставалось ничего из того, что было построено надеждой.

Одноковшовый экскаватор поднял механическую челюсть и приготовился пересечь эту заваленную осколками неизвестных жизней ничейную землю. Заработал двигатель, механизм тряхнуло на неровной, прихваченной морозом поверхности, и он прямиком направился к следующей цели — старой лачуге из деревянных поддонов с картонной крышей. Одной из последних.

Несколько лет назад эту территорию делили между собой свалка и кладбище. Затем государство разместило там беженцев, стремившихся попасть в Англию. Нынче утром на пустырь вернулась свалка. Но когда мощные клыки экскаватора вонзились в землю, воскресло и кладбище.

Поскольку на поверхности показались три наполовину вырытые экскаватором руки, рабочие сделали вывод, что там, в этой дыре, в непосредственной близости от лагеря, как минимум два тела. Одна рука явно детская, судя по размеру. О чем руководителю бригады незамедлительно было отправлено видеосообщение.

Стараясь оставаться незамеченной и одновременно не теряя из вида маневры техники, вдоль кромки окаймлявших «Джунгли» деревьев проследовала какая-то тень. Рабочие же сгрудились вокруг своей находки, практически загипнотизированные ужасом.

Один из них поднял глаза и увидел на опушке леса силуэт. Лохмотья, длинные немытые волосы, темная или попросту грязная кожа. И заржавленный мачете в висящей вдоль бедра руке. Незнакомец осторожно приблизился, пугливо всматриваясь в каждого как в потенциальную угрозу. При каждом шаге лезвие билось о его бедро. Не нашлось ни одного смельчака, который отважился бы преградить ему путь, и все отступили на шаг.

Подойдя к яме, вызывающий беспокойство незнакомец опустился на колени и принялся руками расчищать землю, которая еще покрывала трупы. Сперва исступленно, сопровождая свои движения каким-то звериным ворчанием, потом все более и более спокойно. Он прикоснулся к руке, погладил ладонь, будто она была живая. Схватил детскую ручку, чтобы поднести ее прямо к глазам, затем понюхал и бросил. Мертвая и негнущаяся, она несколько секунд твердо и прямо стояла, прежде чем медленно опуститься на землю под собственной тяжестью.

Даже при свете дня человек выглядел собственной тенью. Этот ворох омерзительных вонючих тряпок погрузил руки в груду трупов, но внезапно перестал в ней копаться, словно утратил всякую надежду. В какой-то растерянности он поднялся с колен и, пятясь и по-прежнему держа в руке мачете, отступил, чтобы снова исчезнуть в лесу.

Флик, получивший уточненные сведения, передал их по телефону прокурору Республики, который все еще сомневался, следует ли ему выезжать на место.

— Криминалисты насчитали семь тел.

— Взрослые?

— Не все.

Полицейский у телефона закончил отчет, и его напарник позволил себе замечание:

— Почему ты ему не сказал про того странного типа с мачете?

— Приберег для лейтенанта. Его одного интересует эта помойка. Если я скажу кому-нибудь из высшего начальства о странном типе с мачете, придется найти странного типа с мачете. А лесная прогулка, да еще вечером, что-то не слишком меня привлекает.

— Заметь, мы уже два года закрываем на это глаза вовсе не для того, чтобы сегодня вдруг открыть их.

Часть перваяБежать

1

Дамаск, Сирия. Июнь 2016 г. Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Допросная в тюрьме

Последний удар раздробил надбровную дугу, но крики обнаженного, привязанного к стулу человека не проникли сквозь толщу подвальных стен. На пыльную желтую плитку комнаты без окон потекла кровь. Адам ухватил узника за затылок и прижал его лоб к своему, пот наносящего удары смешался с потом того, кто их получал.

— Ты заговоришь. Никакая причина не может быть достаточно веской, чтобы заставить тебя вытерпеть предстоящее. Ты об этом знаешь?

В глубине помещения Салим поставил на деревянный стол деформировавшуюся от жары бутылку воды и утер рот рукавом. Поднявшись с места, он схватил толстый черный пластиковый кабель, внутри которого были переплетены электрические провода. Тяжелый и прочный, гораздо более действенный, чем дубинка. Он принялся ходить вокруг связанного человека и бросил Адаму:

— Ты строишь слишком длинные фразы и без единого вопроса. Сразу видать, ты парень кабинетный. Он отлично знает, что мы хотим услышать. С ним и говорить-то нечего.

Удар дубинки обрушился на левое колено, и так уже здорово опухшее, раздробленное и кровоточащее. Другое пока оставалось невредимым. Пластиковый кабель взвился вверх еще дважды и ударил точно в то же самое место, прямо по оголенным нервам. Изнывающий от боли узник не мог даже кричать. Он согнулся вдвое и не переставая взывал к Богу, бормоча одни и те же слова молитвы. А поскольку Бог у них был общий, Салим взъярился:

— В любом случае палкой и проводом мы ничего не добьемся. Я тебе уже час талдычу, что пора переходить на кислоту…

— Тебе от него ответы нужны или ты просто хочешь его изуродовать? — спросил Адам. — От кислоты они просто теряют сознание. Пытки — это еще и передышка, иначе они не работают. Кислота разъедает кожу долгое время, и они не ощущают разницы, когда ты их пытаешь и когда делаешь паузу.

Казалось, Салим удивился:

— Выходит, тебе это не впервой? А я-то думал, вы у себя там, в Управе[610], не любите выполнять грязную работу.

— Этот парень — особый случай. Он мой. Я хочу участвовать во всем, — возразил Адам, направляясь к заключенному.

Он положил руку ему на плечо и прошипел на ухо:

— Слышишь меня, ты! Я от тебя не отстану.

Салим посмотрел на часы и решил, что пора устроить себе перекур, но вернулся он вместе со своим начальником. Этот последний посетовал на их медлительность и спровадил Адама, даже не удостоив его взглядом.

— Сообщите в министерстве, что мы не нуждаемся в наставниках. Этот парень заговорит, как и все остальные, независимо от того, будете вы здесь или нет, и мы, разумеется, расколем его не при помощи своих кулаков.

По его приказанию Адам был выпровожен за дверь, но до того, как она захлопнулась, он рискнул спросить Салима:

— Значит, кислота?

— Нет. Basat al-reeh.

Это значит, что заключенного привязывают к доске вверх ногами. В течение часа кровь прильет к голове, сдавит мозг, и он почувствует, как глаза у него вылезают из орбит и вот-вот лопнут. В этот самый момент ему начнут наносить удары ногами по голове.

А если уж он и тут не заговорит, дело довершит кислота.

Адам поднялся из подвала на внутреннем лифте — единственном, который обслуживал подземную часть здания. Оказавшись на улице, в атмосфере относительной свободы, он несколько раз как можно глубже вдохнул, чтобы изгнать из легких зараженный воздух, еще отравлявший его легкие. Но как бы он ни старался, запах крови и едкого пота все равно пропитал его форму.

Перед ним, в нескольких десятках метров, в этом нетронутом квартале Дамаска, находящемся под защитой режима, располагалось величественное здание факультета медицины и литературы.

Он вспомнил про Алеппо, всего в трехстах пятидесяти километрах севернее. Его рухнувшие здания, выставившие напоказ обстановку комнат, будто кукольные домики. Его лежащие в развалинах, сколько хватает глаз, постройки, ни одна из которых не превышала двух этажей. Его проспекты со стоящими на них сгоревшими или взорванными автомобилями… И во всем этом хаосе, среди полиции и военных, в грохоте армейских внедорожников и танков — перепуганное и покорное население, которое продолжало жить, — похоже на русскую рулетку.

Дамаск. Адам находился там, где надо, и порядок здесь был такой, как надо. Флик с пятнадцатилетним стажем, а теперь специальный агент военной полиции режима Башара Асада. Его никто бы не заподозрил. Возможно, до того как его убьют, ему даже удастся спасти жену и дочь. Времени оставалось совсем мало.

Он окликнул такси и быстро нырнул в него.

— Мухаджирин, главная улица.

— Улица длинная, — заметил водитель.

— У подножия холма будет отлично.

Адам больше никому не доверял и не имел никакого желания давать свой точный адрес незнакомому человеку.

2

Покупая шесть лет назад квартиру, Адам не обратил особого внимания на название этого дамасского квартала для среднего класса. Мухаджирин[611]. Те, кто путешествует. Мигранты.

Два поворота ключа — и он вихрем ворвался в прихожую. Нора услышала его из кухни, и ее сердце забилось сильнее. Даже еще не видя лица мужа, она поняла, что момент настал. Тот момент, к которому они подготовились. От него зависела их жизнь.

— Ну что? — спросила она, обеспокоенная тем, что он вернулся домой средь бела дня.

— Его перевели в сектор двести пятнадцать. Он не выдержит. Где Майя?

— У себя в комнате.

— Ты знаешь, что тебе делать. Два чемодана. По одному для каждой. Действуй. А мне надо позвонить.

Нора поцеловала Адама. Своими еще влажными от чая губами. В его пересохшие от тревоги губы. Он развернулся и направился к выходу. Снял деревянную панель, скрывающую бойлер, засунул руку глубоко под резервуар и отцепил мобильный телефон, приклеенный к нему снизу двумя лентами толстого скотча. Набрав номер, обошелся без всякого вступления.

— Сегодня вечером. Нора и Майя. Это еще возможно?

— Ты с ними не едешь?

— Это подвергло бы их опасности. Тарека взяли.

— Знаю. Думаешь, он заговорит?

— Конечно заговорит. И кто бы на него рассердился? Заполучив человека из ССА[612], они не станут торопиться.

— Им известно, что операция «Павел» — это наша инициатива?

— Надеюсь, нет. Я сегодня видел Тарека в камере пыток, и он выстоял. Он спас мне жизнь. Но когда они его сломают — тебе обещаю: они его сломают, — он назовет мое имя и я стану мишенью. Мои жена и дочь — тоже. Они должны уехать без меня. Потом я присоединюсь к ним. Я все для этого сделаю.

— Inch’Allah[613].

— Ага, это в его интересах.

* * *

Меньше чем за минуту уложив чемодан, Нора собиралась поставить его к дверям. Оказавшись на пересечении двух тесных коридорчиков квартиры, она натолкнулась на комод в прихожей. Стоявшая на нем рамка с фотографией упала на пол, и стекло разбилось. На Нору нахлынули воспоминания, словно только стеклянная преграда их и удерживала.

2015 год. Майе шесть лет.

Черные волосы Норы тщательно выпрямлены, они струятся по ее плечам, словно поток черной туши. Майя с любопытством и жадностью глядит на все вокруг. Девочка, которую невозможно упросить сосредоточиться, даже чтобы просто сфотографироваться. Их обнимает Адам, высокий и широкоплечий. Атлетического телосложения, что особенно ценилось, когда он был студентом школы полиции. Той самой школы, которую спустя несколько лет взорвал переодетый в полицейскую форму человек из ИГИЛ. Тогда погибли два десятка человек. Адам по кускам собирал коллег, своих бывших инструкторов и нескольких гражданских.

Прежде он был примерным полицейским, исправным, верящим в свою страну и свое руководство. Он был преисполнен надежд, когда вместе с арабскими революциями на Сирию дохнул ветер демократии. Когда, как в Тунисе или в Египте, народ неожиданно осознал возможность борьбы за свои свободы.

Однако это благородное движение очень скоро было утоплено в крови тысяч демонстрантов, что привело страну к гражданской войне. И, воспользовавшись этой слабостью, Исламское государство еще сильнее принялось мучить население своей жестокостью и обскурантизмом, словно вирус — изнуренное тело. С тех пор у двоих палачей появилась одна и та же жертва. Диктатура Башара Асада и безумие ИГИЛ против безоружного сирийского народа. Именно вследствие подавления армией этого мирного протеста Адам принял решение включиться в борьбу. Не желая быть всего лишь свидетелем агонии своей страны, он примкнул к мятежному звену Свободной сирийской армии и встал на самую рискованную позицию противодействия правительству. Внедрившись в него через военную полицию.

Была ли это химия — так звери чувствуют тревогу или страх — или же интуиция — так нам удается без слов понять своих близких, — но на этот раз Майя не отвлекалась. Она осознавала, несмотря на свой юный возраст, что происходит нечто очень важное и что капризы и вопросы следует оставить на потом. Из детской она услышала голос отца:

— Днем вы отправитесь к Элиасу. Вечером он по военной дороге отвезет вас в Бейрут, а оттуда ночным самолетом вас доставят в Триполи, в Ливию. Это будет самой простой частью вашего путешествия. Сходи за Майей, я вызову такси.

— Мы едем к дяде Элиасу?

Нора обернулась к дочери, которая старательно тащила из детской свой чемодан, и, глядя на нее, такую маленькую и наивную, подумала, что предстоящая поездка будет совсем небезопасной.

Адам направился в гостиную и, несмотря на свой внушительный рост, привстал на цыпочки, чтобы взять с верхней полки стеллажа «Фантомаса» на языке оригинала. Париж, его тайны и интриги, описанные Сувестром и Алленом[614] в трех томах, — и спрятанный в каждом томе паспорт. Два он отдал Норе, а свой положил в задний карман. Теперь необходимость бежать могла возникнуть в любое мгновение.

У подножия холма, где вырос квартал Мухаджирин, Адам, держа чемоданы у ноги, словно выдрессированных собак, в который раз повторил жене свои инструкции. Скорее ради собственного успокоения, потому что на самом деле Нора знала их наизусть. Семья дожидалась прибытия такси. Все это время Майя оставалась непривычно молчаливой, и родители не могли не отметить, что их дочь как-то вдруг повзрослела. Какая же она умная. Смелая. Каждый из них размышлял, что` она может понимать в сложившейся ситуации и что` от нее ускользает. Пока неожиданно ее глаза вдруг не округлились и не наполнились безропотным страданием.

— Что, Майя? — всполошилась Нора.

Девочка ответила не сразу. Отец наверняка скажет, что это ребячество, и все же она не сдержалась.

— Мсье Бу!

Такси пока не подъехало, и Адам не устоял перед отчаянием во взгляде дочери. Спринтерский забег до одышки, а потом подъем на три этажа, перепрыгивая через ступеньки, — и он оказался в ее спаленке, выдержанной в пастельных тонах. Поискал под одеялом, под кроватью, между подушками и наконец нашел мсье Бу — старого фиолетового кролика из потертого плюша.

Когда дочка только родилась, он прозвал ее Арнуба — «мой крольчонок». Потом она захотела завести живого кролика, но у Норы была аллергия на шерсть зверушек, так что девочке в утешение появился плюшевый Арнуба, которого она уже не выпускала из рук. В устах дочери, как у всякого ребенка, его имя исказилось; так крольчонок Арнуба был переименован в мсье Бу.

Адам наивно понадеялся, что мсье Бу сможет защитить Майю во время пересечения самых опасных стран планеты.

Когда Нора и Адам, усадив Майю на заднее сиденье и погрузив чемоданы в багажник такси, обнялись, ни один из них не захотел придать своему поцелую какого-то особенного значения. Это должен быть обычный поцелуй, как будто и вообразить невозможно, что за ним никогда не последуют другие. Однако невольные слезы Норы выдали эмоциональную напряженность обоих. Они буквально умирали от страха друг за друга.

— Я тебя догоню, — пообещал ей Адам, открывая дверцу машины. — Позвони мне из гостиницы, как только доберешься до Триполи.

Майя дыхнула на окно и нарисовала на запотевшем стекле сердечко. Когда такси тронулось с места, она по губам отцам прочла: «Я тебя люблю».

3

Триполи, Ливия

Гостиница «Авал»

03:00

— Ну как гостиница? — спросил Адам.

Едва приехав, Нора усадила Майю перед плоским экраном телевизора, но всего десяти минут оказалось достаточно, чтобы девчушке наскучили супербодрящие клипы музыкального канала. Ее ножки нащупали толстый ковер, и она принялась исследовать свой комфортабельный номер в четырехзвездочном отеле. Шелковистые простыни, просторная ванная комната и широкие окна, за которыми она под защитой ночной темноты рассмотрела огни национального музея Асарайя[615] справа и освещение четырехэтажной оттоманской часовой башни[616] слева. В городе раздалась долгая пулеметная очередь и эхом отразилась от стен домов и зданий. Любой европейский ребенок принял бы это за хлопки петард или за салют, но Майя, прекрасно понимающая происхождение этих звуков, поспешно отошла от окна.

Она продолжила изучение номера и дошла до комнаты с двуспальной кроватью, где ее мать уже распаковала вещи, необходимые для короткого ночлега. Когда девочка собиралась заглянуть туда, Нора, с зажатым между плечом и ухом телефоном, толчком ноги закрыла дверь прямо у нее перед носом и продолжила разговор:

— Гостиница? Великолепная. Но, по правде говоря, вся эта роскошь производит странное впечатление. Зная, что нас ждет…

— Майя в порядке? — встревожился Адам.

— Да. Почти. Но мне кажется, она простудилась под кондиционерами в аэропорту: нам пришлось ждать пересадки в Аммане больше двух часов. С тех пор как мы поднялись в воздух и до самого прибытия в Триполи она непрестанно кашляет.

— Вам ни в коем случае не следовало ехать одним. Но отослать вас подальше от Дамаска и от меня было единственной возможностью защитить вас. Я страшно огорчен.

— Я запрещаю тебе огорчаться, houbbie[617]. Ты делаешь для нас все, что нужно.

Адам вспомнил, как тремя месяцами ранее готовил эту поездку: была организована операция «Павел» и, объективно рассуждая, следовало ожидать возможного провала. Отсюда необходимость удаления семьи.

— Почему бы не через Турцию? — предложила Нора, уперев палец в карту Востока. — Из Дамаска в Алеппо, потом из Турции на Балканы. Мы бы вообще не коснулись воды, и это гораздо более короткий путь в Европу.

— Тебе известно, сколько пропускных пунктов с севера на юг Сирии, между Дамаском и Алеппо? — возразил Адам. — Между правительственными и игиловскими зонами их насчитываются десятки, не говоря уже о непредвиденных проверках. Уедем ли мы втроем, или по какой-либо причине вам придется отправиться без меня, только тебе и Майе, это ничего не меняет: я офицер, служу сирийскому правительству, и на первом же пропускном пункте ИГИЛ меня пристрелят. А вы с Майей…

Ему было мучительно трудно сформулировать свою мысль. Она заключалась в том, что смерть стала бы наиболее удачным выходом.

— Так что это будет гражданский самолет до Триполи, в Ливию, затем переправа через Средиземное море, а там уж вы окажетесь в Италии. После чего пересечете Европу и встретитесь с твоим кузеном в Англии. Туда ежегодно прибывают полмиллиона мигрантов, так что не вижу никаких причин, по которым мы оказались бы не способны сделать это. Настоящая проблема заключается в том, что я служу правительству Башара, и по этой причине Франция никогда не выдаст нам визы беженцев.

— Но ты ведь сражаешься как раз против этого правительства!

— Изнутри, да. И тайно, чтобы не было никаких улик. Так что пробираться в Англию придется нелегально, через Кале. На это потребуется время, но мы будем терпеливы. Ты же видела в Интернете, есть одно место, где мы сможем остаться. Его называют «Джунгли».

— Это больше похоже на лагерь беженцев.

— Возможно, но там есть охраняемое поселение для женщин и детей, а это самое главное. Я возьму на себя поиск перевозчика, который обеспечит нам место в легковом автомобиле или в грузовике, а потом воспользуемся паромом или Евротоннелем[618]. Твой кузен будет ждать нас на противоположном берегу Ла-Манша. Он обещал помочь.

— Я знаю, что ты предпочел бы остаться во Франции.

— У нас там нет никакой родни. К тому же, я думаю, Франция уже не та страна, которую я знал. Англия нам отлично подойдет.

Прежде, глядя на карту Востока в своей уютной гостиной, где звучала мелодия колыбельной для Майи, такой план представлялся им осуществимым.

Теперь же, оказавшись с малышкой в Триполи, Нора была напугана и гораздо меньше уверена в успехе.

— Тебе удалось снова повидать Тарека?

— Завтра ближе к вечеру. Я подал новое требование для участия в его допросе. Очень надеюсь, что не привлек к себе лишнего внимания. Мне кажется, будто все на меня смотрят, что всем все известно.

— Как тут не стать параноиком, houbbi, — ведь ты переодетый лисом петух в стае волков.

— И зачем только я так себя описал, теперь ты превращаешь это в шутку, — развеселился Адам.

4

Портовый город Гарабули[619], Ливия

05:00

После нескольких часов прерываемого кошмарами сна Нора нежно прикоснулась к плечу дочери и, когда та открыла глаза, осыпала ее горячими поцелуями:

— Вставай, любовь моя. Сегодня мы переплывем Средиземное море.

Майя наконец поднялась и, волоча ноги, словно маленький зомби, поплелась в ванную, держа мсье Бу за лапку вниз головой.

Потом Нора снова закрыла чемоданы, которые едва потревожила накануне.

Меньше чем через полчаса таксист забрал Нору и Майю из холла гостиницы. Автомобиль преодолел сорок километров, отделявшие Триполи от Гарабули, где уже была назначена встреча.

* * *

С первыми лучами зари они оказались одни в нескольких метрах от пляжа, который, казалось, не имел ни начала ни конца. Здесь — белые песчаные дюны, там — скорее скалистый рельеф, о который разбивались волны. Место, если не знать его истории, райское. Однако полгода назад вследствие конфликта между перевозчиками и беженцами шедшее из Египта судно перевернулось в нескольких километрах от ливийского побережья, и волны выбросили на пляж Гарабули двести сорок пять тел как дань человеческой глупости.

Феруз — найденный Адамом посредник — опаздывал уже на час. Обеспокоенные его отсутствием, они провели это время, вглядываясь в лица редких в столь ранний час прохожих, каждый раз надеясь, что это идут за ними и вот-вот произнесут их имена. Тщетно.

Вдалеке, на ухабистой дороге, возникло облако пыли, возвестившее о приближении пикапа с окруженным горсткой солдат внушительным станковым пулеметом на крыше. Когда военный автомобиль приблизился, Нора поспешно спрятала Майю за спину и поправила покрывало на голове, чтобы волосы были пристойно скрыты под ним. Нора забыла этот жест с тех пор, как вышла за Адама. Пикап промчался мимо, но, даже опустив глаза, Нора знала, что военные внимательно рассмотрели и оценили ее.

В 6:15 иностранная рабочая сила — в основном нигерийцы — официально начала рабочий день, отправившись на изнурительные стройки и плохо оплачиваемые работы. В это же самое время открылось первое кафе, и Нора с малышкой устроились там за столиком. Связываться сейчас с Адамом означало только зря встревожить его, а поскольку больше ничего не оставалось делать, Нора решила запастись терпением.

В семь утра перед кафе прошел какой-то мужчина лет шестидесяти, как будто ищущий кого-то. Он казался уставшим от своего избыточного веса, и усиливающаяся жара усугубляла дело. Когда он, все с тем же настороженным взглядом, появился во второй раз, Нора поднялась из-за стола и, взяв с Майи клятву не двигаться с места, вышла из кафе. Девочка сквозь окно следила за матерью. Та сперва держалась на почтительном расстоянии от незнакомца, потом, во время разговора, уперла кулаки в бока и наконец дважды провела ладонью по волосам. Майя поняла, что в их путешествии возникли какие-то препятствия.

Вернувшись в кафе, Нора плюхнулась на стул и полезла в карман за мобильником.

— Мы уже никуда не едем? — спросила Майя.

— Подожди, сейчас свяжусь с отцом.

Телефон Адама зазвонил, когда он находился в душе. Они договорились, что Нора даст знать, как только встретится с посредником в Гарабули. Мокрый, в облаке пара он выскочил из-под душа и, чтобы не пропустить звонок, не подумал накинуть халат. Усевшись голышом на диван, он прижал мобильник к влажным волосам.

— Итальянская береговая охрана вчера вечером конфисковала их катер, — сообщила Нора.

— Твою же мать! — вырвалось по-французски у Адама.

Обычно, когда ему случалось выругаться, он выбирал этот язык, чтобы не оскорблять слуха Майи. И привычка сохранилась.

— Феруз предлагает мне другое судно, надувную лодку «Зодиак». Сегодня вечером. Этих людей он знает. Ты ему достаточно доверяешь, Адам?

— Ферузу? Я вполне доверяю тому, кто мне его порекомендовал, а теперь он в свою очередь собирается рекомендовать тебе других людей. То судно, которое мы изначально выбрали, не такое, как другие. Ты должна была плыть в трюме, защищенная от непогоды, под охраной до самого прибытия в Италию. Мне с трудом верится, что он вот так запросто, в одночасье, нашел два места на приемлемом судне.

— Он говорит, что эти парни с «Зодиака» плохо посчитали и у них слишком много афганцев.

— И это их почему-то тревожит?

— По-видимому, да. Они стараются перемешивать национальности. Если оказывается слишком много пассажиров из одной страны и в пути возникают какие-нибудь проблемы, они могут объединиться в группы, взбунтоваться и взять судно под свой контроль. Поэтому перевозчики хотят завернуть пару десятков афганцев и ищут суданцев или сирийцев, чтобы заменить их. Преимущество заключается в том, что после Италии они обеспечивают также доставку своих клиентов через Европу до Кале. Может, я могла бы подождать тебя в этих знаменитых «Джунглях», где женщины и дети находятся под охраной? Это было бы более надежно, чем оставаться в Италии, рискуя попасться и быть отправленной обратно в Сирию. Похоже, в «Джунглях» нет никакой полиции. Во всяком случае, так говорит Феруз.

Нора слышала, как Адам шумно дышит в трубку. Поставленный в тупик и раздосадованный. Она совершенно явственно представляла его себе.

— Нет, — наконец отрезал он. — Слишком много изменений, слишком много непредвиденного. Возвращайся в гостиницу и жди моего звонка. Я найду что-нибудь другое.

— Я знаю, что все будет хорошо. Не беспокойся за нас.

— Ты просишь от меня невозможного, Нора.

Когда он собирался спросить про Майю, раздался звонок в дверь, и сердце Адама на мгновение замерло.

— Сейчас я должен с тобой проститься. Умоляю тебя, ничего не предпринимай, немедленно возвращайся в гостиницу, не соглашайся ни на какие предложения, никому не доверяй. Свяжусь с тобой через час.

Когда раздался второй звонок, Адам обернул бедра полотенцем, а на третий отпер дверь военному в форме, ниже его по званию.

— Капитан Саркис?

Адам кивнул, высокомерно глядя на него, чтобы оставаться в своей роли.

— Вас ожидают в секторе двести пятнадцать.

Адам подумал про Тарека. Неужели он сломался? Никто не выдерживает пыток. Они даже невиновных заставляют сознаться. Несмотря на то что мозг у него буквально вскипел, Адам не подал виду, что встревожен.

— Две минуты. Только надену форму.

Адам закрыл дверь и предельно осторожно, стараясь не издать ни звука, снял скрывающую бойлер деревянную панель, чтобы достать свой секретный мобильный телефон. За дверью, в нескольких сантиметрах от него, терпеливо ждал солдат. Выверенными движениями, затаив дыхание, Адам вернул панель на место и пробрался в кухню. Там он открыл микроволновку, положил в нее вытащенную на ходу из телефона симку, резко повернул таймер и включил максимальную мощность. В считаные секунды сим-карта вспучилась, заискрила и все содержащиеся на ней сведения исчезли под воздействием восьмисот ватт. Он выбросил искореженную картонку в мусорное ведро и надел форму. Если день закончится плохо, никому не удастся восстановить телефонную связь, которая позволяла ему сохранять контакт со своей ячейкой Свободной сирийской армии.

Он прихватил обычный мобильник, взглянул в зеркало, чтобы проверить внешний вид, и открыл дверь:

— Я готов.

5

Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Кабинет командующего

Он был не приглашен, он был конвоирован. Почувствуйте разницу. Вдобавок, согласно расписанию, допрос Тарека не должен был начаться раньше 17 часов, а когда они миновали первый заградительный контроль правительственного здания на улице Шестого Мая в Дамаске, было только 10 часов утра.

Вокруг отели, дорогие магазины и оживленные торговые центры, словно всего остального не существует или же речь идет просто о городских легендах. Пыточная база? В самом сердце города? Чтобы в это поверить, надо быть сумасшедшим.

Обязательное военное приветствие. Проверка документов. При помощи телескопического зеркала один солдат проверил днище автомобиля на отсутствие взрывного устройства, а другой в это время обследовал салон, после чего служебному транспортному средству было разрешено следовать дальше. Адам сохранил хладнокровие, даже когда их машина не свернула к допросной, а поехала к кабинетам офицеров и высшего руководства.

Конвой, плохое расписание и плохое место назначения. Подобное нагромождение несоответствий предвещало тревожное развитие событий. На мгновение Адам представил, как он выхватывает оружие, стреляет в голову водителя, берется за руль и, в надежде избежать пулеметных очередей, мчится к выходу. Обдумывая этот план, он осознал, что оружие по-прежнему при нем. Значит ли это, что ему достаточно доверяют, если не отобрали до сих пор? Разве при малейшем подозрении он не был бы нейтрализован прямо на входе? Адам попытался выровнять дыхание и сосредоточиться на этом упражнении.

Прибыв на место, солдат предложил Адаму следовать за ним, и, пройдя коридоры и кабинеты, они оказались в приемной генерала, командующего сектором 215 — одной из самых эффективных пыточных баз в стране. Того самого, который, ввиду полученных капитаном скудных результатов, двадцатью четырьмя часами ранее потребовал, чтобы подчиненный покинул допросную.

Сидя на неудобном металлическом стуле под официальным портретом президента Сирии, Адам целую вечность считал секунды, пока не открылась дверь кабинета.

— Капитан Саркис!

Адам стремительно вскочил и, прежде чем обратиться к своему начальству, встал по стойке смирно.

— Мое почтение, генерал Хадур.

Пока высокий чин в ответ на приветствие протягивал ему руку, Адам заметил доброжелательное и оживленное выражение его лица, покрытые здоровым румянцем щеки и округлившийся от обеспеченного существования животик.

— Устраивайтесь у меня в кабинете, капитан, нам о многом надо поговорить, верно?

Опущенные шторы, тлеющая сигарета в каменной пепельнице, а на стене в глубине комнаты — черно-белая фотография Дамаска 1960-х годов. Более подробно разглядеть помещение Адам не успел.

— Согласно полученному мной рапорту вы желали бы присутствовать на допросе заключенного? — спросил Хадур.

— Так точно, мой генерал. Тарека Джебара.

Офицер недовольно поморщился, как если бы комната внезапно наполнилась навозной жижей.

— Слишком много чести произносить его имя. Заключенный четыреста шестьдесят пять — так лучше, не правда ли?

Все фразы намеренно оканчивались вопросом, и это напомнило Адаму об обязанностях сидевшего перед ним симпатичного и приветливого человека — на протяжении долгих лет задавать вопросы заключенным, снова и снова вырывая у них ответы страхом, угрозами и жестокостью. И сегодня с этим столкнулся он сам, Адам.

— Так точно, четыреста шестьдесят пять, мой генерал. Вечером, если мои сведения верны.

— Верны. Даже тверды, — развеселился тот. — А вот ваш заключенный — нет. По внутренним причинам мы ускорили его допрос. Он не выжил. Досадно, не так ли?

Перед Адамом возникли два варианта развития его судьбы. Или Тарек заговорил, или он держался хорошо. Или Адам останется в живых, или он проведет ближайшие дни, отвечая на вопросы генерала Хадура. Пульс участился, живот свела судорога. Из опасения обнаружить, что у него дрожат руки, Адам предпочел не убирать их с подлокотников кресла и остался в прежней позе. Больше ему ничего не пришло в голову.

— Мы хотя бы добыли необходимую нам информацию? — спросил он.

— К сожалению, не совсем. Я поражен его отвагой и стойкостью. Он даже получил право на поблажку. Которую я держу про запас для почетных заключенных. Четыреста шестьдесят пятый из тех, кого я хотел бы иметь на нашей стороне. Несмотря на все наши усилия, он раскрыл нам только один факт.

На этом генерал замолчал и впервые не задал вопроса. Как если бы он знал.

Он знал. Адам был в этом уверен.

— Поскольку номер четыреста шестьдесят пять умер, ваш распорядок стал более свободным, и мне хотелось бы этим воспользоваться. Вы не против?

Прежде чем Адам успел ответить, генерал отмел все иерархические сложности.

— Не беспокойтесь, я предупредил ваше начальство. Вы… Как он сказал? — Генерал сделал вид, что вспоминает, а затем воскликнул: — В моем распоряжении! Именно! Он сказал: «Капитан Саркис в вашем полном распоряжении».

После чего в кабинете повисло тягостное молчание. Генерал придвинул к себе лежавшую перед ним папку, перелистал ее от начала до конца и остановился на документе с прикрепленной в верхнем углу фотографией Адама.

— Отец дипломат, атташе по франко-сирийским связям, — прочел генерал, будто изучал его резюме. — Шестнадцать лет службы в полиции, из которых десять в офицерском звании. Потом в две тысячи двенадцатом вы подаете рапорт с просьбой перевести вас в военную полицию, которой вот уже четыре года оказываете честь своим присутствием. Многочисленные поощрения, медаль за отвагу и ранение при исполнении. Должно быть, вы гордитесь своим жизненным путем?

Адам непроизвольно провел ладонью по лицу — там, где прямо по левой скуле проходил глубокий шрам в форме запятой. Взрыв гранаты, как записано в деле. Что было недалеко от истины. Начиненный взрывчаткой автомобиль. Адам как раз заказывал кофе навынос. Взрывная волна, разбитая вдребезги витрина, разлетевшиеся, как крошечные гарпуны, осколки стекла. Шестеро погибших. Для завтрашней прессы требовался герой. И Адам был произведен в капитаны. Он не гордился ни своей медалью, ни своим званием, ни своим ранением.

— Знаете, что тревожит меня гораздо больше, чем военное досье, напичканное увольнениями, выговорами или предупреждениями? — продолжал генерал. — Досье, в котором они отсутствуют. Я не доверяю прилежным ученикам, отличникам, любимчикам. В них частенько скрывается манипулятор. К тому же вы христианин.

— Во всяком случае, у вас есть уверенность, что я не солдат ИГИЛ.

Генерал Хадур удивленно поднял бровь, а затем расхохотался. Он перевел взгляд на Адама и уже не спускал с него глаз, будто оценивал.

— Что вам известно об операции «Павел», капитан Саркис?

Адам и сам удивился своему самообладанию, когда при упоминании операции, организатором которой он был, голос не подвел его.

— Майор Павел Оленко — это военный советник, предоставленный нашими русскими союзниками. Две недели назад одно из активных звеньев Свободной сирийской армии сделало попытку похитить его, но единственный человек, которого нам удалось идентифицировать и задержать, — это Тарек… Простите. Заключенный номер четыреста шестьдесят пять. Ваш сектор делал все, чтобы заставить его заговорить. До сегодняшнего утра.

Адам старательно обошел ту часть, которую генералу не следовало знать. А именно что Павел Оленко, бывший командир, руководивший русскими военными операциями в Чечне, и военный эксперт по химическому оружию, делится своими знаниями с сирийским правительством. Его похищение и получение от него заснятых на видео признаний нанесли бы сенсационный удар, доказывающий международной общественности, что Башар Асад использует против повстанцев и гражданского населения «грязное» оружие. Тогда сложно было бы оправдать любую поддержку его режима. Изолированный, словно прокаженный, тиран увидел бы, как закачался его режим. Такова была основная идея, утопическая цель операции «Павел».

— Вы с самого начала были привлечены к расследованию, — продолжал Хадур. — По собственной просьбе, если верить моим источникам. А вот чего я не могу понять, так это ваше стремление присутствовать на допросах. Очень редко офицер из Управления судебной полиции испытывает желание дойти до подвалов сектора двести пятнадцать.

Адам с самого начала жонглировал циркулярными пилами. Прежде чем ответить, он взвесил каждое слово.

— Ваши люди известны своими грубыми методами. Моя цель — не пытать, а получать информацию. Иногда у меня складывается впечатление, что «информативная» фаза отодвинута на второй план. Что ни в коем случае не умаляет моего уважения ни к вам, ни к вашим солдатам, генерал.

— То есть это единственная причина?

За спиной начальника, на висящей на стене черно-белой фотографии, обессмертившей толпу гуляющих в тот день, Адам заприметил держащуюся за руки парочку. Этому снимку было далеко до «Поцелуя» Дуано[620], который так ценил отец Адама, но зато напомнил Адаму о Норе. Если она послушалась, то сейчас находится в безопасности в гостинице в Триполи.

— Капитан Саркис!

Адам задумался на лишнюю секунду дольше.

— Да. Других я не вижу.

Генерал молча поднялся, Адам последовал его примеру. Когда они вышли из кабинета, их ожидали двое вооруженных охранников. Адам прикоснулся к внутреннему карману куртки и нащупал мобильник. Не потребуется много времени, чтобы генерал отбросил свое добродушие и снова сделался тем, кем был на самом деле. В эти самые минуты квартира Адама наверняка уже перевернута вверх дном, солдаты произвели обыск, а его фамилия разослана по всем поисковым картотекам, что подвергнет опасности Нору и Майю. Они больше не могут позволить себе дожидаться его. Один звонок. Адаму требовалось сделать всего один звонок, чтобы жена и дочь, чего бы это ни стоило, как можно скорее покинули север Африки.

Внизу, у командного пункта, их ждал тот же автомобиль с включенным двигателем. Открыв дверцу обоим офицерам, солдаты устроились на переднем сиденье. Усевшиеся позади них Адам и генерал все еще молчали, не продолжая начатый разговор.

— Военный аэродром, — скомандовал Хадур.

Один внедорожник возглавил кортеж, другой его замыкал. Без меньшей охраны генерал никогда не перемещался. Так, с конвоем и завывающими сиренами, они проделали двадцать два километра, отделявшие их от места назначения.

На бетонированной площадке с бесконечными взлетными полосами, простеганной сорняками, водитель затормозил возле закрытого ангара длиной метров тридцать и шириной примерно десять. Деформированный жарой и готовыми воспламениться бензиновыми испарениями горизонт вызывал предчувствие преисподней.

Генерал вышел из автомобиля, а когда Адам хотел последовать за ним, оказалось, что дверь заперта. Двое солдат не отставали от своего командира, и Адам остался один, взаперти. Он оценил шансы дожить до конца этого дня равными нулю и сосредоточился на Норе и Майе. Как можно более незаметно он скользнул рукой под куртку, достал телефон и набрал эсэмэску.

«Слушайся Феруза. Уходи. Как можно скорее. Поезжай в Кале. Свяжись со своим кузеном. Он будет знать, что делать. Я люблю тебя».

Затем несколькими нажатиями он для безопасности стер весь репертуар своего мобильника и эсэмэски. Когда он убирал телефон в карман, дверь открылась, пекло снаружи ворвалось в салон и солдат предложил ему следовать за ним.

Военный остановился перед примыкающим к ангару металлическим отсеком с четырьмя рядами пронумерованных ящиков. Пока солдат отпирал ближайший к нему ящик, Адам тщетно искал глазами генерала.

— Оружие и мобильный телефон, капитан.

Адам повиновался, и двери ангара медленно, как им и подобало, с металлическим скрежетом распахнулись. Адам взглянул на часы. 11:35. Именно в это время родилась Майя. Он поблагодарил небо, подарившее ему жизнь, каким бы ни был ее конец.

6

Портовый город Гарабули, Ливия

14:00

Нора просто сказала Майе, что папа чуть позже присоединится к ним, и девочка, глядя в побледневшее лицо матери, сделала вид, будто поверила.

Феруз ждал их возле кафе, которое они покинули только сегодня утром. Истекая потом, он залпом запил обжигающий чай стаканом холодной воды, едва не захлебнулся и отдышался, дважды некрасиво рыгнув. У его ног стоял набитый до краев распухший пластиковый пакет. Нора присоединила к своему смартфону пару наушников, вставила их в Майины ушки и включила «A vava inouva» — песенку, которая убаюкивала ее дочку в детстве.

— У вас ужасное лицо, — встревожился Феруз.

Нора не отреагировала.

— Я получил подтверждение, — продолжал он. — Отплытие вечером, с заходом солнца. Военный «Зодиак» из излишков ливийской армии вместимостью двести человек.

— Так много? — забеспокоилась Нора.

— Это минимум. Они максимально нагрузят его. Как для всех рейсов. Рассчитывайте скорее на триста пассажиров. Места стоят дороже золота — места стоят крови.

При этих словах Нора поспешила убедиться, что дочка не обращает на них внимания.

— Кстати. Во сколько нам обойдутся два места менее чем за сутки? — недоверчиво спросила она.

Тяжело взмахнув рукой, Феруз заказал еще стакан воды.

— Как я вам уже сказал, вы заменяете афганскую семью, так что это будет стоить не дороже, чем было оговорено. Две тысячи за вас и тысячу за малышку. Прибавьте проезд по дорогам Европы до Кале. Следует учитывать дополнительные две тысячи на человека. Всего семь тысяч долларов. Все оплачивается заранее, хотя мне такая идея не по душе.

У Норы при себе было чуть меньше девяти тысяч долларов. Адам полностью опустошил свои счета, продал все, что можно, разумеется, за четверть цены, потому что нет ничего хуже, чем делать что-то в спешке и вынужденно. Казалось, Нора колеблется.

— Вы уверены в этих «Джунглях»? Они еще существуют хотя бы? И там действительно охраняют женщин и детей?

— Если Франция больше не принимает военных беженцев, тогда, думаю, надеяться не на что. Но вы ведь и сами тоже видели этот лагерь в Интернете, тогда почему вы сомневаетесь? Успокойтесь. А у меня для вас кое-что есть…

Он ногой придвинул к себе стоявший под столом пластиковый пакет. И достал оттуда два спасательных жилета, две плоских фляги, с десяток энергетических шоколадных батончиков, пластиковую сумочку для паспортов и денег, чтобы надеть на талию, и еще одну непромокаемую сумочку на шею — для мобильного телефона.

— У нас и так уже полные чемоданы, — возразила Нора.

— В любом случае у вас один лишний, а другой придется наполовину освободить.

— Это невозможно! В них все, что осталось от нашей прежней жизни.

От удивления Феруз перешел на «ты» и даже этого не заметил.

— Не будь дурой. Вот она, твоя жизнь, рядом с тобой, слушает музыку. Чем легче ты будешь, тем лучше, поверь мне. А теперь иди в туалет и произведи отбор. Я возьму себе то, что ты оставишь, это возместит мне расходы на жилеты и шоколадки. Поторапливайся, я присмотрю за малышкой.

Перед зеркалом в туалете Нора залилась слезами. Все-таки стакан наполовину полон: Адам написал ей эсэмэску. Значит, он жив и может свободно действовать. Стакан наполовину пуст: он просил не ждать его и отправляться в Англию к ее двоюродному брату, как будто сам уже не может к ним присоединиться. Она прекратила сравнивать стаканы и стала думать только о Майе.

Избавившись от воспоминаний и одежды, она вернулась и снова уселась за столик, где ее ждал Феруз.

— Твоя малышка что, больна? Она кашляет и уж очень бледненькая.

— Пройдет.

— Знаешь, это не слишком разумная идея — пуститься в такое плаванье, если ты болен.

— Она выдержит.

— Убеждать следует не меня. Ты только представь, а что, если она заразит других и все раскашляются. Не так-то просто пересекать Европу с группой беженцев, которые и без того на грани взрыва. Это повод отказаться взять вас на борт.

— Говорю же, она выдержит. И мы будем тише воды ниже травы.

— Тебе решать. Если ты готова отправиться в путь вечером, мне остается только познакомить тебя с перевозчиками.

Нора решила опередить события:

— А сколько я вам за это должна?

Феруз промокнул лоб, убрал платок, который, наверное, не успевал высохнуть, и с улыбкой погладил Майю по волосам.

— Вам предстоит долгий путь до Англии. И если ты едешь одна с дочкой, это еще опаснее. Попридержи деньги. И береги себя.

Норе, которая так сомневалась в нем, теперь с трудом удалось удержаться, чтобы не обнять его. Малышка Майя оказалась более эмоциональной и на выходе из кафе запечатлела на влажной щеке Феруза поцелуй.

7

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

Металлические боковые ворота высотой около десяти метров теперь были широко раскрыты. В такой ситуации Адам, разумеется, подумал о смерти. Он не предполагал встретить ее лично, собственной персоной присутствующей в ангаре, подобно этому чумному запаху крови, плоти, разложения и выпачканной экскрементами одежды. Перед ним на огромном пластиковом полотнище простирались ровные ряды тел — почти три сотни трупов с серой кожей, изуродованными лицами и в противоестественных позах.

Светило солнце, и верхняя застекленная часть ангара пропускала его лучи к земле, которая аккумулировала тепло. Поэтому внутри было на десять градусов больше, чем снаружи. От этого вонь становилась еще более нестерпимой.

— Обычно их сдают на хранение в морг, в военный госпиталь Меззе, — прокладывая тропу между телами, пояснил шедший впереди солдат. — Но он переполнен.

— Это сирийские военные? — спросил Адам.

— Нет, капитан. Гражданские. Исключительно гражданские. Предатели.

Мимо прошел фотограф, опустился на колени перед одним трупом и сделал серию снимков. Солдат кивнул в его сторону:

— Он и есть ваше задание. Фотограф. Надо следить за ним и забирать каждую отснятую пленку. Генерал Хадур вернется к вечеру. Он сказал, что вы его новое доверенное лицо.

Адам не стал спрашивать, что приключилось с его предшественником.

— А мои личные вещи? — поинтересовался он.

— Приказ генерала. Оружие вам не потребуется. А мобильные телефоны запрещены. Отсюда можно вынести только пленки. Пойдемте, я вас познакомлю.

При их приближении фотограф поднялся с колен и обратился к капитану Саркису с уставным приветствием. Воспользовавшись этим ритуалом, солдат их покинул.

— Мое почтение, капитан.

Воздух был непригоден для дыхания, и овладевшая Адамом тошнота не осталась незамеченной.

— Мне бы очень хотелось сказать вам, капитан, что вы привыкнете. Но это не так, здешний запах будет преследовать вас даже дома.

Адам не раздумывая протянул ему руку. Его поступок удивил фотографа, который помедлил, прежде чем протянуть свою.

— Адам. Будешь обращаться ко мне «капитан» только при начальстве.

— Как прикажете. А я Самир.

Двухместный самолет и вертолет были подвешены на металлическую переборку, чтобы освободить пространство для человеческой плоти, занимавшей каждый сантиметр ангара.

— Самир, я никак не уразумею, что это.

— Это утешает.

Прежде чем начать объяснения, фотограф шагнул к следующему трупу.

— Каждое утро сюда доставляют тела гражданских заключенных. Сначала их было с десяток в день, но в последние недели наблюдается заметное увеличение. Сегодня мы получили тела из госпиталя в Меззе, где полагается хранить трупы, но там больше нет места, поэтому здесь их теперь сотни. Нам понадобятся весь день и добрая часть ночи.

Затем Самир переместился к следующему трупу.

— Взгляните вот сюда, возле ключицы. Здесь написан номер отделения, где их содержали, за ним идет номер задержанного, а я добавляю номер кадра. Делаю один снимок и перехожу к следующему. Когда пленка заканчивается, передаю ее ответственному офицеру.

Адам взглянул на ряд тел и увидел одни и те же цифры — 215. Все эти трупы поступили из отделения генерала Хадура.

— Кстати, насчет твоего офицера. Не знаешь, почему я его заменяю?

— Думаю, он плохо переносил эту процедуру. Хадур выгнал его. Не удивлюсь, если через пару дней буду фотографировать его тело.

— А ты сам? Как ты это выдерживаешь?

Похоже, вопрос старшего по званию поставил фотографа в тупик.

— Ведь это же предатели. Так что все справедливо.

Адам не ответил. Фотограф повторил, как будто ему было необходимо утвердиться в своих словах, чтобы не сойти с ума:

— Это справедливо, слышь ты?

— Да, Самир, справедливо, — сквозь зубы ответил Адам.

Он видел перед собой совершенное доказательство тайного глобального и тщательно организованного уничтожения противников правительства.

— Следующий труп — мой шеститысячный, — прошептал Самир.

Он опустился на колени и вытащил несмываемый фломастер, чтобы записать номер на ключице. Но от подбородка до груди кожа оказалась сильно изуродованной, и написать на ней что-то было невозможно. Тогда Самир выбрал лоб, на котором вывел: 9/24. Пленка 9, кадр 24. Адам внимательно осмотрел труп. Выбитые зубы. Вырванные ногти. Сломанный нос.

— Рядом с вертолетом есть стол с книгой записей. Надо указать время и зафиксировать смену пленки и ее серийный номер. Эту я доснял, держите.

Адам принял в свою ладонь двадцать четыре смерти, столь же медленные, сколь и жестокие. Чтобы не перешагивать через тела, он прошел вдоль стены ангара, сделал соответствующую запись и взял новую пленку, зарегистрировав ее исходные данные. В списке рядом с номерами заключенных он прочел причину смерти.

Несчастный случай.

Самоубийство.

Остановка сердца.

Скудный набор. Нигде не встретилось слово «пытка». Он отвел глаза от списка, развернулся и окинул взглядом ряды трупов. Вот один у самых его ног. Череп раскроен во многих местах, а вместо глаз только обведенные засохшей кровью черные дыры. От омерзения Адам вздрогнул. Вырывание глаз никак не обеспечивало получение нужной информации. Это уже не имело отношения к пыткам. За всем этим крылось единственное желание убивать, заставляя страдать. Опасное помешательство, сопряженное с определенным наслаждением.

Адам подошел поближе, и то, что он увидел, едва не заставило его завыть от ужаса. На ключице был записан номер отделения — 215, а также номер заключенного — 465. Тут ему вспомнились слова генерала Хадура: «Я поражен его отвагой и стойкостью. Он даже получил право на поблажку. Которую я держу про запас для почетных заключенных. Четыреста шестьдесят пятый из тех, кого я хотел бы иметь на нашей стороне».

Тарек.

Из глубины ангара Адама окликнул Самир:

— Капитан, а пленка?

Адам с напускным спокойствием, стараясь восстановить дыхание, усмиряя каждое свое движение и ощущая, что рассудок изменяет ему, двинулся к фотографу. Он подумал о Норе и Майе. Тарек не заговорил, и, вопреки ожиданиям, Адам все еще жив. Значит, они непременно должны встретиться.

— Как отсюда позвонить?

— Здесь нет стационарной линии. Мы не звоним. Нас обыскивают на входе и на выходе, а внутри наблюдают за всеми нашими телодвижениями. Параноидальная обстановка.

Когда Самир произносил последние слова, Адам проследил за его взглядом. Прямо над ними вдоль всего ангара тянулся ряд камер, расположенных на расстоянии пяти метров одна от другой и, похоже, покрывающих все пространство помещения.

— Это вроде работы архивиста. Мы классифицируем и регистрируем, чтобы сохранить административный след, — что-то вроде учета. Для истории. Но никакая информация не должна просочиться наружу. В этом и заключается причина вашего присутствия.

— И сколько времени вы уже этим занимаетесь?

— Чуть больше двух лет. Ежедневно.

Валить отсюда как можно скорее! Адаму необходимо вырваться отсюда!

Ему не удастся спасти свою страну. Теперь значение имеют только жена и дочь. Он немедленно покинет Сирию любым доступным способом. И пусть те, кто станет говорить, что он мог бы сражаться, чтобы помочь своему народу, идут на хрен. Или на его место, в этот перегретый ангар. Переписывать трупы с обгорелыми ступнями и вырванными зубами.

8

Портовый город Гарабули, Ливия

18:00

Феруз занялся оплатой и воспользовался этим, чтобы узнать об условиях рейса. «Зодиак» военного образца более пятнадцати метров в длину производил хорошее впечатление и выглядел почти новым. Чтобы успокоить его, два ливийских перевозчика сообщили об удаляющейся зоне пониженного давления и шлейфе шторма, который скоро выдохнется. Коридор узкий, но им не привыкать. Затем на мобильном телефоне они показали ему то место на морской карте, где зона пониженного давления встречается с антициклоном. Феруз вообще ничего в этом не смыслил и между Ливией и Италией увидел на экране лишь размытые цветные пятна.

Они говорили на одном языке, однако рефрен «no danger»[621] непроизвольно возникал в конце каждой фразы перевозчика, как понятный всем, а оттого внушающий доверие лингвистический термин.

— Вас, вероятно, слегка укачает, — вкратце передал Феруз Норе содержание разговора. — Приходится ожидать сильного волнения, но волны будут затухающими. Если все сложится удачно, шторм закончится к тому моменту, когда вы выйдете в открытое море.

Нора слушала и одновременно надевала на Майю спасательный жилет. Механическими размеренными движениями, внутренне содрогаясь.

— Главное — как следует накинь покрывало. Спрячь лицо. Никто не должен тебя видеть. Ни в коем случае не снимай спасательный жилет, садись на дно лодки, а Майю устрой у себя между ногами.

Девочка выскользнула из рук матери, чтобы броситься в объятия Феруза, который был тронут подобным вниманием. Хотя и не стремился к этому.

— А ты что, не поедешь? — спросила Майя.

* * *

Чтобы выйти в море, несколько наиболее крепких пассажиров с наступлением темноты, распределившись по обе стороны воздушных подушек «зодиака», на несколько метров протащили лодку по песку до воды. На вершине загораживающей их дюны появился армейский пикап. Он затормозил, подняв облако песка, и развернул мощный прожектор, в свете которого пассажиры лодки стали видны, как среди бела дня. В лодке все затаили дыхание, отказываясь поверить в то, что путешествие закончится, не начавшись. Один из пассажиров поднял руку, привлекая внимание военных, которым как раз тем утром уже было щедро заплачено. Тогда свет погас и вновь погрузил ослепленных беглецов в полное небытие. Следующие несколько секунд прошли в кромешной темноте, и по мере того как удалялся звук двигателя пикапа, угроза постепенно таяла.

Оставалось еще много пассажиров, которых следовало втиснуть в уже и так спрессованную массу беженцев, когда в борт со всей силы ударила волна и обрушила на них сотни литров соленой воды. Берег еще не скрылся из виду, а несчастных уже до костей пронизывал холод. Им предстояло преодолеть почти пятьсот километров до порта Поццалло. Это могло занять целую ночь. Или три.

Нору сильно придавили на дне лодки, и она работала локтями, чтобы Майя ничего не почувствовала. Потом и вовсе началась неразбериха. Какая-то женщина и ее дочь уселись буквально ей на ноги, однако Нора не решилась сделать им замечание. Они были их отражением: ее и Майи. Другая история, другая страна, другая война. И в довершение двое чернокожих ребятишек стиснули Нору слева, а третий попытался подлезть под нее. Не добившись желаемого и увидев испуганную, готовую расплакаться Майю, мальчуган взял на себя роль старшего брата и прикрыл их своим телом, скрючившись в три погибели и опустив голову в согнутые колени. Кто-то закричал, что места и так мало, что они свалятся в воду, и перевозчики потребовали снять спасательные жилеты и зажать их между ног. Все неохотно повиновались, и установилась тишина. Начало путешествия сопровождали только несколько молитв, произнесенных шепотом на разных диалектах и разных языках, но с одной надеждой. Майя сдерживалась изо всех сил, но ею овладел приступ лающего кашля. В поисках источника звука один из перевозчиков обшарил лучом своего фонарика лица пассажиров, а Нора тем временем, прижав ладонь ко рту дочери, почти не давала ей дышать.

* * *

Переход Ливия — Италия

23:00

Четвертый час пути

Не надо было иметь ни малейшего представления о навигации, чтобы понять, в чем проблема. Волны сопротивлялись им с самого начала, так что суденышко еле-еле продвигалось вперед, с трудом преодолевая метр за метром. Если они находились в шлейфе шторма, то, наверное, это был исключительно сильный шторм.

Казалось, холод угнездился прямо в теле, в костях и плоти, и при малейшем порыве ветра водяные брызги превращались в лед на коже пассажиров.

Один перевозчик находился у штурвала, другой сидел в нескольких метрах от Норы с дочерью. Он постоянно слышал кашель больного пассажира, но никак не мог определить, кто это. Поэтому он был начеку, поджидал, когда тот снова выдаст себя. Майя едва не задохнулась, и оттого, что она пыталась сдержаться, звук ее кашля, резкий и болезненный, был как треск лопнувшего стакана. Взгляд перевозчика встретился с глазами ребенка.

* * *

— Брось ее за борт, — велел он напарнику.

— Прямо сейчас?

— От нее будет проще избавиться в открытом море, чем на парковке в зоне отдыха. Она кашляет с самого отбытия. Или ты хочешь, чтобы нас засекли, когда мы в Италии напихаем их в грузовики?

— Я, наверное, не смогу. Давай ты.

Вздох раздражения. И только. Второй оставил штурвал и, бесцеремонно расталкивая пассажиров, решительно двинулся к прячущейся в гуще толпы женщине. При его приближении та еще крепче прижала к себе детское тельце, которое оберегала от всех, плотно приложила ладонь к холодному рту малышки и попросила ее перестать кашлять. От страха девчушка выронила кролика из потертого фиолетового плюша, которого мужчина, даже не заметив, раздавил ногой. И обратился к матери:

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт.

Нора даже не отреагировала. Похоже, вставший на их защиту черный мальчишка понимал язык перевозчика, потому что он поднялся, готовый охранять их. Однако мощным ударом ногой в лицо перевозчик избавился от него, буквально уложив парня на месте. Другая мать вместе со своей дочерью, те самые, что устроились как могли, отдавив Норе ноги, поспешно отодвинулись, чтобы быть как можно дальше от опасности. Мужчина подошел ближе и протянул руку к Майе.

Прижав руку к отхлестанной физиономии, перевозчик ушел к корме лодки. Между пальцами сочилась кровь.

— Это она тебя так отделала?

— Когда она уснет, я снова возьмусь за дело.

— Женщина… — насмешливо протянул другой.

— Заткнись.

* * *

02:00

Седьмой час пути

Семь часов содроганий от страха и холода.

Каждые пять минут тело Норы оседало, ее рассудок медленно затуманивался, веки тяжелели — и тут же подсознание резко, будто электрический разряд, будило ее. Тогда она озиралась вокруг, не различая в кромешной тьме ничего. Она слышала только прерывистое дыхание, шорох одежды в ритме дрожания человеческих тел и толчков этих невидимо рыщущих вокруг и то вцепляющихся клыками в корпус лодки, то плюющихся пеной чудищ — морских волн, становящихся все более яростными.

Прошло пять минут, и Нора снова позволила умиротворяющему водовороту сна поглотить ее. Но на этот раз из оцепенения ее вывел кашель Майи. И тотчас на них нацелился фонарь. Движение человеческого тела, ворчание. Ослепленная ярким светом, Нора могла только с тревогой слушать приближающийся звук. Кто-то накинулся на нее, схватил ребенка — сначала за руку (завывание ужаса), потом за ногу (сердце замерло) — и со всей силы швырнул в воду, будто отделался от балласта.

Между ногами Норы снова сильно раскашлялась Майя, и перевозчик понял, что бросил за борт не ту. Другая мать поднялась, кинулась к борту, легла на воздушные подушки лодки, погрузила руки в воду и стала на ощупь шарить вокруг, выкрикивая имя своего ребенка, которого уже поглотило бурное море. Женщина не прыгнула за борт. Наверное, не умела плавать. И не обернулась к перевозчику. Наверное, не хватило смелости. Зато набросилась на Нору, из-за чьей больной дочки потеряла свою. Она грубо схватила ее за волосы и в оскорблениях излила все свое горе. Двое мужчин разняли женщин, которые в любой момент могли спровоцировать волнение толпы и перевернуть лодку. И во второй раз перевозчик уже не ошибся. Он оторвал Майю от пола, и ее ручки тщетно хватали пустоту. Какой-то момент она парила в воздухе, пребывая в мгновенном состоянии невесомости, а потом сильно ударилась о поверхность воды.

Видя, как дочь летит за борт, Нора не смогла вымолвить ни звука. Она рванулась к борту лодки, протянула перед собой руки, стала шарить по воде, пытаясь нащупать тело, одежду, прядь волос — что-нибудь, что можно было бы ухватить. Напрасно. Она узнала голос той, другой женщины, по-прежнему истеричный. Нора почувствовала, как чьи-то руки толкнули ее в спину. Она потеряла равновесие и тоже упала. Огромная волна подняла судно и вновь опустила его в десяти метрах от нее. Оттуда, из ледяной воды, она разглядела луч фонаря: он становился все тоньше и удалялся, пока не исчез совсем.

На борту все успокоилось: проблема была решена и порядок окончательно восстановлен.

Нора сотню раз прокричала имя Майи, прежде чем оставить свои попытки. За семь часов пути, сдавленная соседями, она не двинулась ни на сантиметр. Ноги и руки занемели и закоченели, так что она с трудом держалась на воде, и когда ей судорогой свело икру, стала медленно тонуть. Она задержала дыхание, насколько хватило легких, потом сдалась, вдохнула и наполнила их соленой водой.

* * *

Сперва дна Средиземного моря мягко коснулась ее ладонь, потом предплечье, потом все тело — и, наконец, голова, которая легла на песчаную подушку в окружении ее волос, будто в венке из черных цветов.

9

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

02:00

Вспышка в триста шестнадцатый раз осветила ангар. Адам теперь несколько лучше понимал, как Самиру удается так долго выносить это, потому что к концу первого дня трупы стали для него уже просто абстрактными объектами, редкостно порочной работой художника с монохромной красной палитрой. Возможно, это был единственный способ не терять над собой контроль.

Конец пленки. Четырнадцатой. Адам уже не ощущал запаха крови, он смаковал ее прилипший к нёбу, проникший в ноздри, на язык металлический привкус. У него за спиной широко распахнулись боковые ворота, чтобы впустить внедорожник с тонированными стеклами, из которого вышел генерал Хадур, когда ему открыли дверцу.

Самир и Адам выпрямились и встали по стойке смирно, как всякий хороший солдат перед старшим по званию. Из-за эха в ангаре голос генерала, от природы низкий и значительный, приобрел несколько театральный оттенок.

— Капитан Саркис! Я знал, что могу рассчитывать на вас! — И, двинувшись в сторону Адама, продолжил свой выход на сцену: — Человек, который не боится присутствовать при пытках заключенного, способен на все. А в этой войне как раз и требуется быть способным на все, не так ли?

— Мое почтение, генерал, — только и ответил Адам.

— Завтра с шести утра следует снова приняться за дело. Морг тюрьмы Седнайя[622] тоже просит нашей помощи.

— Такое расписание оставляет нашему фотографу всего четыре часа на сон, — заметил Адам, как будто всерьез увлекся новым заданием.

Генерал, не слишком привыкший к метким возражениям своих людей, нахмурился. Адам решил оправдаться:

— Величайшие военачальники умели заботиться о своих войсках, чтобы выигрывать войны. Что Наполеон, что Цезарь.

— Цезарь… — польщенный сравнением, пробормотал Хадур себе под нос. — Тогда явка в девять утра, такова воля Цезаря, — сделал он уступку фотографу.

И, резко хлопнув дверцей, снова уселся в свой кроссовер.

Выйдя из ангара, Адам направился к металлическому отсеку с ящиками, куда по прибытии были убраны его личные вещи. Солдат протянул ему оружие и снова занял свой пост.

— А мобильник? — удивился Адам.

— Его завтра отправляют в техническую службу. Возврат в течение сорока восьми часов. Приказ генерала.

Адам испытал желание, воспользовавшись своим званием, дать ему хорошенько понять, кто есть кто. Его кулаки бесполезно сжались, потому что единственное, что он действительно мог, — это покориться обстоятельствам. Подошел Самир и сразу заметил, насколько Адам взвинчен.

— Ничего личного, капитан, — заверил его фотограф. — Просто вы в стадии проверки. Подобную верификацию прошли все, кто здесь работает. Я же вам говорил, атмосфера здесь параноидальная.

Они двинулись по полотну аэродрома прочь от ангара, и, только пройдя несколько метров, Адам попросил Самира об услуге:

— Не дадите на минутку свой мобильник? Только позвонить жене. Я не рассчитывал закончить рабочий день среди ночи, так что она наверняка умирает от беспокойства.

Самир посмотрел на него, и Адам впервые прочел в его глазах смесь страха и замешательства.

— Мне очень жаль, капитан. Но я бы не хотел. Вы еще не утверждены. Надеюсь, вы меня понимаете?

Адам заставил себя улыбнуться. Прося об этой услуге, он сильно смахивал на тех типов, что в аэропорту или на таможне умоляют вас пронести их багаж. Недоверие фотографа было оправданным.

— Похоже, пользуясь пристальным вниманием генерала Хадура, лучше как следует соблюдать инструкции. Не волнуйтесь, моя жена может подождать, — беззаботно сказал Адам.

Домой его привез армейский шофер. По пути через уснувший город мужчины не обменялись ни единым словом. Прибыв к подножию холма Мухаджирин, Адам вышел и сделал вид, что направляется к дому. Но когда армейский автомобиль исчез за углом улицы, развернулся и взял такси. Взглянул на часы: 02:30. Через три километра он попросил остановить машину возле интернет-кафе и толкнул дверь. Сотрудник лет тридцати, в футболке и с висящими на шее стереофоническими наушниками взглянул на мужчину в военной форме. Махнув рукой, он пригласил его в дальнюю комнату, хотя в это позднее время только двое страдающих бессонницей пользователей еще шарили в Сети, не обращая на них никакого внимания. Проходя мимо музыкального оборудования, из которого доносилась спокойная и назойливая электронная музыка, парень усилил звук.

Адам не мог терять ни секунды, и то, как он начал разговор, свидетельствовало о стрессовом состоянии, в котором он пребывал.

— Тарек мертв, я ничего не смог сделать, хотя до последнего пытался вытащить его оттуда. Но он не раскололся, в этом я уверен, потому что вот он я, перед тобой. Нора и Майя сегодня ночью уехали, я должен присоединиться к ним. У меня больше нет мобильника, мне срочно нужен другой — с картой, разблокированной для международных звонков.

— Ты хочешь простую звонилку?

— Нет, смартфон с интернетом.

— Элиас в курсе, что ты покидаешь страну?

— Нет еще, но я надеюсь, что он сумеет помочь мне в этом.

Парень на мгновение исчез и вернулся с телефоном и каким-то предметом, обернутым жирной тряпкой.

— Оружие хочешь?

— Я уезжаю как гражданский, оно принесет мне больше неприятностей, чем пользы. Я еще должен зайти на квартиру. Чемодан собран, деньги на дорогу есть. Но мне надо, чтобы ты записал для меня телефон Феруза, я его уже не помню.

Адам вышел на свежий воздух. Теперь на часах было три часа ночи.

Первый звонок он сделал Норе, но попал на автоответчик. Он представил, сколько раз она пыталась дозвониться до него, пока он был заперт в том ангаре, в гигантской покойницкой. И после бесплодных попыток она в конце концов отключила мобильный телефон, чтобы максимально сохранить заряд аккумулятора. Тогда он позвонил Ферузу.

Стараясь не разбудить жену, мужчина выпростал свое крупное тело из постели и уселся в коридоре прямо на пол. Чтобы успокоить Адама, Феруз сообщил, что дождался отбытия лодки и что теперь Нора, должно быть, уже различает итальянский берег. Он рассказал ему и о Майе, которая так его очаровала. У Адама на глазах выступили слезы.

— Если они покинули Северную Африку, значит они в безопасности. Мне надо связаться с Элиасом, чтобы попасть в Ливию, а ты, Феруз, найди для меня лодку.

— Доверься мне, — искренне успокоил его Феруз.

После этого разговора Адам не удержался и снова попытался позвонить жене, чтобы оставить ей сообщение.

В трех тысячах километрах от него и на глубине пятисот метров тишину ее могилы нарушил телефонный звонок. Герметическая сумочка, в которой находился мобильник, содержала воздух, и теперь этот воздух стремился подняться на поверхность. Сумочка с тесемкой на шее Норы плясала в воде. Когда телефон зазвонил, прямо над ее лицом засиял голубоватым свечением экран, как если бы освещая сцену преступления.

— Нора, это я. Мне так жаль, что я напугал тебя, но, поверь мне, я действительно думал, что… Слушай, все в порядке, плевать, я буду с тобой через несколько дней, максимум через неделю. Мне пришлось сменить номер, запомни его наизусть. Жди меня, как мы договорились, возле Кале, в самом надежном месте барачного лагеря «Джунгли», в поселении для женщин и детей. Я тебя найду, обещаю, что я найду вас! У нас будет новая жизнь, Нора! Наша новая жизнь!

Часть втораяНадеяться

10

Кале. Июль 2016 г.

Даже рискуя вывалиться, высунувшись в окно их новой квартиры на четвертом этаже, Бастьен не мог увидеть прибрежную полосу или хотя бы голубоватый горизонт. Похоронить себя в Кале и не иметь даже вида на море. «Игра не стоит свеч», — сделала вывод его четырнадцатилетняя дочь.

Они переехали три дня назад, и посреди гостиной все еще высились картонные коробки с вещами, которым предстояло постепенно распространиться по комнатам.

Звук разбившегося стакана вывел Бастьена из задумчивости, и он пошел на шум. Прислонившись спиной к дверному косяку в кухне, он посмотрел на жену.

— Все в порядке, Манон?

— Да. Это я специально, — улыбаясь, призналась она.

В рубашке, расстегнутой на одну лишнюю пуговку, словно собиралась выйти из дому, она вооружилась совком и веником, повязала короткие волосы красным платком и объяснила свой поступок:

— Говорят, это к счастью, когда переезжаешь.

Бастьен взглянул на разноцветные осколки на полу.

— А может, надо было разбить обычный, а не цветной?

Его замечание на мгновение озадачило Манон.

— Ну что же, значит, я просто грохнула стакан, — разочарованно согласилась она, выбросила цветные стеклышки в мусорное ведро и заглянула в холодильник. — Хорошо бы ты сходил на охоту, у нас на вечер вообще ничего нет.

Бастьен пренебрег повешенной на дверную ручку табличкой «Вход воспрещен». Дочь лежала на кровати, уткнувшись в планшет, и не обратила на него никакого внимания. Добрую часть комнаты занимала груда коробок, помеченных ее именем, которое она ненавидела, как и собственное отрочество: Жад[623].

— Не хочешь разобрать свои вещи?

— Предпочитаю пока подождать. Вдруг вы измените свое решение.

Для порядка Бастьен нахмурился:

— Только не шути так с матерью, ладно? И вставай, пойдем в магазин.

— Пять минут, только твитну всему миру о своем отчаянии.

— Имей в виду, через десять секунд я вытащу из первой попавшейся коробки первую попавшуюся вещь и выкину ее. Надевай куртку.

— Флик паршивый.

— Паршивая девчонка.

* * *

Они свернули с Королевской улицы и направились в сторону покрытой однообразной серой плиткой Оружейной площади, на которой возвышалась статуя четы де Голль[624]. Несколько почти безлюдных кафешек, один работающий магазин на три — с опущенными в разгар дня жалюзи да группа английских туристов — вот и все признаки человеческой жизнедеятельности. Бастьену внезапно потребовалось больше, захотелось чего-то прекрасного, чтобы успокоиться относительно их будущей жизни в этом городе.

— Может, пройдемся немножко до пляжа?

— А разве нам не велено наполнить холодильник? Почему ты нам это навязываешь?

— Потому что я твой отец, потому что мне хочется прогуляться с тобой. И даже если ты не можешь сказать ничего интересного, мне и этого будет довольно. Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя люблю?

Движением, выражающим согласие, Жад схватила Бастьена за руку. Они покинули площадь и через каких-нибудь двадцать метров уже шли вдоль каменных доков, покрытых пятнами зеленых водорослей, и мимо причалов, принимающих грузовые суда, которые своей неповоротливостью напоминали металлических китов. Кале — портовый город. Хотя Бастьен знал это, окружающая грязища заставила его на мгновение взгрустнуть, что не ускользнуло от внимания Жад и дало ей повод не слишком обольщаться. Чтобы спасти впечатление от первой прогулки, должно было случиться чудо. И оно явилось — на деревянной лошадке с сахарной ватой.

— Э… Пап, я что, брежу?..

Из ниоткуда между доками и парковкой внезапно возникла самая нелепая и неожиданная сельская ярмарка. Киоск со сластями и десяток работающих каруселей с музыкой, крикливыми красками и яркими лампочками. Но совершенно пустые аллеи и отсутствие радостных детских возгласов придавали ей несколько тревожный вид, как если бы в каком-нибудь городке-призраке ежедневно устраивалась развеселая пирушка, на которую никто никогда не приходил.

Из кабины управления, увенчанной головой тигра из папье-маше, раздался еле различимый в грохоте музыки отчаянный голос диджея:

— Давай-давай, вертимся-крутимся. Праздник.

Бастьен с некоторой досадой взглянул на дочь:

— Пляж?

— Пляж.

Они пересекли примыкающую к пустынному луна-парку автостоянку, прошли еще несколько метров и оказались на одном из пляжей Кале. Пахнущий йодом воздух, крики чаек, такие непривычные для городского жителя, песок повсюду, насколько хватало глаз, и ощущение солнечного тепла на коже. Это был в точности тот вид с почтовой открытки, который искал Бастьен.

Жад внимательно посмотрела на море, потом перевела взгляд на ярмарку и, наконец, на отца.

— Тебя ничего не смущает?

— У меня уже есть небольшой список.

— Нет, я имею в виду вот что: твое полицейское чутье тебе ничего не подсказывает? Тебе не кажется, что мы находимся в декорациях фильма? Есть все. Абсолютно все. Кроме людей. Никчемная автостоянка, которая могла бы вместить не меньше тысячи машин, безлюдный луна-парк и пустой пляж… в самый разгар июля! Представь, какие зимы нам предстоит провести здесь. Твою мать, но что мы здесь забыли?!

Бастьен в замешательстве пробормотал:

— Не говори «твою мать».

Затем он мысленно постановил, что их прогулка потерпела фиаско, и вернулся к первоначальному заданию: добыть в супермаркете пропитание в вакуумной упаковке. Надо вернуться на Королевскую улицу, пересечь Оружейную площадь по направлению к исторической каланче, гигантской Сторожевой башне с четырьмя часовыми циферблатами, охраняемыми флюгером в виде дракона.

По пути они продолжили разговор.

— С тех пор как мы здесь, у тебя постоянно обеспокоенный вид. Это из-за новой работы? — спросила Жад.

— Нового места службы, а не новой работы. И я прекрасно справлюсь.

— А мама?

— Я надеюсь, здесь все наладится. Надо просто быть к ней повнимательней. И стараться мыслить позитивно.

Где-то вдалеке Бастьен различил слабый, но постоянный сигнал тревоги.

— Типа, когда она пытается освятить дом разбитым стаканом, не говорить ей, что он неправильного цвета?

— Увы, я сообразил уже после того, как сказал…

Инстинктивно он схватил дочь за руку: проходя мимо парка Ришелье, Бастьен понял, что звук был не только непрерывным, но и все более громким. И что он с дочерью идет прямо на него, хотя угроза еще не видна. Бастьен резко остановился, буквально прощупал взглядом окрестности. И непроизвольно, стараясь защитить, заслонил дочь своим телом.

— Папа?

В начале улицы, судя по разносу двигателя, на предельной скорости появился грязный красный автомобиль с разбитым ветровым стеклом и уже сильно вмятыми боками. Колеса на какой-то момент утратили контакт с асфальтом, затем машина вновь обрела устойчивость, набрала скорость — чрезмерную для того, чтобы выполнить круговое движение, — и пересекла перекресток прямо по центру. Тут, ударившись о бордюр, она буквально взлетела и приземлилась точно в автобусную остановку, которая развалилась на куски, словно расстрелянный из винтовки арбуз. Гудок, вероятно вследствие короткого замыкания, продолжал завывать, а потом постепенно заглох, перейдя от пронзительного завывания сперва к низкому, а потом и к полному молчанию. Оторвавшись от металлической арматуры, последний кусок стекла упал на тротуар, и этот звук, как выстрел стартового пистолета, перевел Бастьена в режим «флик».

— Стой на месте и звони пожарным, — приказал он Жад.

Из окон высунулись любопытствующие, а на улице первые зеваки уже снимали происшествие на телефоны. Бастьену с третьей попытки удалось открыть левую переднюю дверцу, и он обнаружил за рулем повисшего на ремне безопасности бездыханного молодого человека с распухшим лицом и в залитой кровью рубашке. Бастьен высвободил его, просунул руки ему под мышки, вытащил из автомобиля и уложил на землю. Веки парня поднялись, но глаза, неспособные сосредоточиться на чем-либо, бессмысленно вращались.

Бастьен приподнял полу его рубашки и увидел довольно глубокий боковой порез, не меньше десяти сантиметров длиной. Ему случалось видеть ножевые ранения, и в данном случае это было именно оно. Бастьен снял с парня куртку, свернул ее комом и положил на рану, придавив сверху коленом — чтобы руки оставались свободными. Предполагая наличие других ран, он не стал терять времени и рывком, так что разлетелись оторванные пуговицы, дернул в стороны полы рубашки, обнажив безволосую грудь молодого человека. Открывшееся ему зрелище вызвало у Бастьена противоречивые чувства. Отсутствие других ран успокоило его относительно жизненного прогноза жертвы. Но вытатуированная на всей правой стороне груди свастика глубоко оскорбила его.

Услышав приближающиеся сирены пожарных, он приподнял ноги раненого, чтобы уменьшить приток крови, и продолжал сдерживать кровотечение, все так же давя коленом на рану.

— Ты выпутаешься. Не знаю, хорошо ли это, но ты выпутаешься.

Бастьен поднял глаза и встретился со взглядом дочери, которая подошла к нему, несмотря на его приказание. Девушка смотрела на отца, на его покрытые кровью руки, которые удерживали парня между жизнью и смертью.

Чертова первая прогулка.

Офицер пожарных проверил полицейское удостоверение Бастьена, который устроился на лужайке транспортной развязки, и, махнув рукой, указал на него какому-то флику. Тот подошел и поприветствовал Бастьена, почти позабавленный сложившейся ситуацией.

— Лейтенант Миллер? Людовик Пассаро, командир бригады по борьбе с преступностью[625] города Кале. Вам не терпится приступить к служебным обязанностям?

— Я начинаю только завтра.

— Судя по тому, что я вижу, вы идете с опережением на день. Вам известно, кого вы спасли?

— Какого-то кретина со свастикой.

— Все гораздо сложнее.

Бастьен попросил разрешения уйти: рядом стояла Жад, скорее заинтересованная, нежели шокированная увиденным.

— Если вас не затруднит, вы расскажете мне все завтра в конторе. Я бы хотел отвести дочь домой.

— Разумеется, это может подождать.

Пассаро отступил в сторону, и мужчины на прощание обменялись рукопожатием.

11

Комиссариат Кале

Шаг у комиссара Дорсэ был короче, чем у Бастьена, так что лейтенант приноравливался к нему, чтобы не обогнать начальство в главном коридоре комиссариата Кале. Шеф регулярно смотрел прямо в глаза вновь прибывшего, как если бы хотел убедиться, что его не разыгрывают. Еще один офицер здесь — что-то неожиданное. Даже сомнительное.

— Если начистоту, я не знаю, чего от вас ожидать, лейтенант Миллер.

Он вдруг резко развернулся, вынудив Бастьена сменить направление, чтобы не отстать от него. Все в этом четырехэтажном здании из красного кирпича было тесным: и коридоры, и кабинеты, которые Миллер мог видеть через приоткрытые двери.

— Никто по своей воле не выбирает Кале, — продолжал комиссар. — Так что нам даже пришлось блокировать прошения о переводе. Однажды оказавшись в этом комиссариате, его уже невозможно покинуть. Вы знали об этом?

— Скорее, нет.

— Естественно, это ведь почти противозаконно. Если бы мы допустили переводы по службе, то в первый же месяц потеряли бы сорок процентов сотрудников. Поэтому ваше добровольное присутствие здесь вызывает у меня множество вопросов. А главное, я надеюсь, что вы не являетесь подсадной уткой.

Комиссар внезапно остановился перед запертой дверью и взялся за ручку.

— Отзывы о вашей службе в Бордо положительные, ваш бывший руководитель группы оценил вас выше среднего, и вам не навесили никакого ярлыка. Так скажите мне, где тут собака зарыта?

— Успокойтесь, ее нет. Просто-напросто семейные обстоятельства.

Комиссар внимательно оглядел нового члена своей команды. Тридцать пять лет, как сказано в его деле. Гладко выбрит, специально принарядился ради первого рабочего дня, каштановые волосы в аккуратном беспорядке. Дорсэ попытался представить, в каком состоянии Миллер будет через пару месяцев.

— Готовы познакомиться с группой?

В этом-то и заключалась вся проблема. Миллер, едва переступив порог комиссариата, вел себя не более приветливо, чем парижский таксист, ограничиваясь лаконичными фразами. Он отдавал себе в этом отчет. И был не в восторге от собственного поведения. Но все же предпочитал сойти за молчуна или дурно воспитанного типа, чем за того, кем он был на самом деле — растерянным лейтенантиком, отслужившим жалких три года, который готовился в качестве руководителя группы познакомиться со своей самой первой командой.

Дверь открылась, и они оказались в помещении размером едва ли пятнадцать квадратных метров, с тремя столами. Преимущество: одного постера хватило на то, чтобы украсить это место, а судя по его пожухлым краскам, он висит здесь с самого начала. На афише фильма «Побег из Шоушенка» Тим Роббинс был бледным, а Морган Фримен почти белым. Двое сидевших в кабинете сотрудников подняли головы, покинули свои столы и направились к Бастьену, чтобы познакомиться с ним.

— Рядовой Лорис, мое почтение, лейтенант.

— Капрал Корваль, мое почтение, лейтенант.

Бастьен пожал каждому руку. Искреннее рукопожатие Лорис. Вялое и влажное — Корваля. На лице комиссара появилось довольное выражение человека, с успехом выполнившего свою миссию, и под предлогом совещания с префектом он их покинул. Оставшись без высшего руководства, Бастьен начал все сначала и обратился к своим подопечным:

— Если вы не против, давайте заново, на этот раз с именами. Я Бастьен. Не лейтенант, не месье, не Миллер. Просто Бастьен.

Лорис опять подошла к нему. Тонкий черный свитер и обтягивающие джинсы, лет двадцати, янтарно-смуглая — видимо, какая-то смесь кровей, — на бедре оружие в кобуре из блестящей кожи.

— Эрика Лорис, рада вашему прибытию.

Затем настал черед Корваля. Растянутая футболка, широкие штаны, толстячок, пытающийся скрыть живот. Явно лет сорок, черные волосы зачесаны назад.

— Рубен Корваль, добро пожаловать.

— А остальные? — удивился Миллер.

— Не хватает Мартена, он в депрессии, и Шабера — у него уже девять месяцев отпуск по болезни в связи с ранением колена.

— На службе ранен?

— Нет, на футбике.

— А ваш бывший офицер? Я слышал, что покинуть комиссариат Кале невозможно, как же ему это удалось?

— Как я вам уже сказал, порвал связки на футболе девять месяцев назад. В это никто не верит, но каждые три месяца ему продлевают больничный.

Чтобы въехать, Миллеру понадобилось две секунды.

— Подождите… Так сколько же вас? Опербригада из двух человек — это не канает.

— С вами — из трех, — попыталась успокоить его Эрика. — Мы охраняем и поддерживаем порядок, с преступностью в Кале скорее спокойно. Работу нам поставляют только патрули, потому что бригаду по борьбе с преступностью монополизировали «Джунгли». Слыхали про них?

— Еще бы.

— Десять тысяч беженцев, которые каждый вечер устраивают бардак, чтобы любыми способами добраться до Англии, — добавил Корваль.

Бастьен повесил куртку на стул перед свободным столом. За один день ему не понять ни своих напарников, ни своей реальной работы, поэтому он принялся за то, что умел делать лучше всего.

— Я полагаю, мы постепенно познакомимся лучше, а самое простое — узнать друг друга в работе. Так что, если вы дадите себе труд кратко ввести меня в курс относительно всей совокупности предварительных материалов наших дел и тех, что сейчас в разработке…

— Сейчас? Вообще ничего, — сообщил довольный Корваль.

Бастьен вспомнил грохот уничтоженной красной тачкой автобусной остановки.

— Даже ни одного приметного ранения в живот у какого-нибудь пронациста?

Корваль подхватил тонкую, как брошюра, папку и кончиками пальцев подтолкнул ее к Миллеру.

— Это вы про малютку Кевина? Если немного повезет, магистрат переквалифицирует дело в покушение на убийство. А преступления отправляются в судебную полицию. Надо только подождать.

— А вам не хочется немного продвинуть расследование?

— Пахать как волы, чтобы потом у нас его отобрали и все лавры достались судебной полиции? Пожалуй, не хочется.

Мысленно Бастьен надавал себе кучу пинков под зад. Но внешне сохранил вид слегка незрелого офицера, парализованного выбором из многих вариантов и задумавшегося, как поступить. Из этого ступора его вывела Эрика. Впрочем, худшее свершилось, и Корваль уже нащупал слабое место старшего по званию, чтобы ублажать свою леность.

— Его зовут Перш. Кевин Перш. Это один из основателей сообщества «Разгневанные жители Кале», — сказала Лорис.

— Разгневанные на кого?

— В основном — на беженцев.

— И нам известны его враги?

— На самом деле, я вот размышляю, знаем ли мы его друзей. У него был сложный год.

— То есть?

— Давайте я познакомлю вас с тем, кто лучше осведомлен об этом. С журналистом. Годится?

Эрика одним движением надела куртку, сунула в карман ключи от автомобиля и, прихватив материалы дела, открыла перед Миллером дверь, а Корваля оставила шарить по сайтам турфирм, хоть он никогда в жизни не покидал Па-де-Кале. В коридоре Бастьен по-прежнему испытывал смущение за свое провальное первое выступление в роли руководителя.

— Ваш бронежилет, оружие, наручники и нарукавная повязка доставлены еще вчера. Когда выдастся минутка, надо будет сходить за ними в кладовую оружия… — Она помедлила, а потом продолжила: — Или послать кого-нибудь, кому, например, больше нечего делать.

Миллер колебался всего долю секунды, прежде чем смекнул, что важно отбить удар, чтобы подчиненный не взял на себя роль альфа-самца. Он вернулся и с размаху распахнул дверь кабинета.

— Корваль, пока мы будем отсутствовать, будьте любезны сходить к оружейникам и забрать у них мое снаряжение. И положите все в служебный сейф.

— Мне сегодня надо уйти пораньше, — пробурчал толстый бездельник.

— Тогда не теряйте времени.

Широко улыбаясь и пребывая в полной уверенности, что пометил свою территорию, Миллер спустился по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и вышел на парковку, где его поджидала Эрика с самокруткой в зубах. Она трепалась с тремя фликами, среди которых он даже со спины узнал солидную фигуру руководителя бригады по борьбе с преступностью.

— Мое почтение, лейтенант.

— Здравствуйте, Пассаро.

— Малышка сказала нам, что вы оставляете себе дело Кевина Перша?

— Пока оно не переквалифицировано в покушение на убийство, не вижу причин слишком сильно волноваться по этому поводу.

— Ого, опербригада, которая пашет, это меняет дело, — усмехнулся один из фликов, входивших в группу Пассаро. — Каждый раз, когда вашему предшественнику предлагали дело, он сматывался, семеня, словно маленькая девочка, которая хочет пи-пи.

Руководитель бригады по борьбе с преступностью досадливо глянул на напарника с гладко выбритым черепом и представил присутствующих:

— Простите, лейтенант. Представляю вам Кортекса[626], это наш умник, который никогда не знает, когда следует заткнуться. А позади него, на капоте нашего нового автомобиля, который, однако, очень скоро отрихтует свой вид, сидит Спринтер.

Тот, жилистый как канат, поднялся и приветствовал Бастьена болезненно ощутимым рукопожатием.

— Разумеется у них есть настоящие имена, но я их давно забыл, — завершил процедуру знакомства Пассаро.

— А вы? — с любопытством спросил Миллер.

— А он Анестезиолог, — развеселилась Эрика. — В команде по регби говорят, что его удар отшибает мозги. Короче, это зверь.

Пассаро расхохотался, даже не подумав возразить на такой комплимент. Эрика направилась к их машине без опознавательных знаков, уверенным движением согнала восседавшую на крыше чайку, и Бастьен сел в салон под укоризненные крики птицы.

12

Бастьен следовал за Эрикой по коридорам редакции местной газеты «Северное побережье», как за экскурсоводом в музее. Возле стола секретаря она достала полицейское удостоверение:

— Соедините, пожалуйста, с Тома Лизьоном.

Секретарь набрала номер, и спустя несколько минут журналист уже вел их к своему кабинету. Эрика снова взяла разговор в свои руки.

— Том, представляю тебе моего нового начальника, лейтенанта Бастьена Миллера.

— Так это вы спасли Кевина? Как раз в тот момент, когда его карма решила отомстить за себя, — усаживаясь в кресло, пошутил журналист.

— У меня складывается впечатление, будто на меня за это почти сердиты, — сыронизировал Бастьен.

— Именно поэтому мы здесь, Том, — пояснила Эрика. — Расскажешь лейтенанту, что тебе известно?

— А что я с этого буду иметь?

— Вечно одна и та же песня. Ты предсказуем, как восход солнца. Тебе не кажется, что в твоих интересах иметь добрые отношения с фликами?

Едва заметно улыбнувшись, Лизьон сдался и, кликнув мышкой, включил компьютер.

— Я распечатаю вам опубликованные статьи, это избавит вас от необходимости записывать. Вкратце: Кевин Перш состоял в сообществе «Разгневанные жители Кале», пока его оттуда не вышвырнули. Но если мы начнем с Кевина, я вас запутаю. Вы располагаете временем?

— Это наше единственное текущее дело, — ответил Бастьен.

Журналист налил две чашки крепкого кофе для себя и нового лейтенанта, который, и это ему зачтется, уже подержал город за пульс, прежде чем подумать о том, сможет ли он установить здесь подобие порядка.

— С закрытием в две тысячи третьем году лагеря в Сангатте[627] приток беженцев не прекратился. Разумеется, он продолжался, однако принимать их было уже негде, а люди по-прежнему хотели попасть в Англию. А значит, оставаться вблизи портов, чтобы пересечь Ла-Манш. В результате они принялись самовольно занимать все пустующие жилые дома, все заброшенные здания, сады, парки, мосты — и это очень скоро стало невыносимо. Тогда потребовалось найти какое-то место, куда их можно было бы загнать. Вдоль побережья, вдали от центра города, между лесом и дюнами, по соседству со свалкой располагалось старое кладбище. При помощи бульдозеров государство сровняло его с землей и спустя год предложило беженцам обосноваться там. Они прибывали тайком. Поначалу было не больше сотни любопытствующих, потом информация распространилась по миру, и нахлынули тысячи. Так родились «Джунгли».

— Как-то не слишком политкорректно. Кто придумал название?

— Не усматривайте в этом расизма, назвать так лагерь придумали сами иранские беженцы. Прибыв на место, они увидели участок леса и назвали его «Лес». На фарси «jangal». А мы здесь услышали это слово, как произнесенное по-английски, «jungle». Обычное квипрокво. А затем это было сознательно забыто. Но не всеми. Темой завладели средства массовой информации, Кале перестал быть украшением Опалового берега Франции[628] и превратился в город мигрантов и проблем с их размещением. Туризм в рекордно короткие сроки закончился; и даже англичане, с тех пор как их таблоиды заговорили о гражданской войне, не торопятся приезжать сюда. Недвижимость упала в цене почти на сорок процентов, стали закрываться магазины и торговые склады. Самое крупное наше хозяйство и наш ресурс рабочих мест — это порт. Десять миллионов пассажиров в год пересекают Ла-Манш через Кале. Вдобавок это важнейший европейский порт транспортных грузоперевозок.

— Фургоны с грузами перемещаются в Англию на специальных судах, — пояснила Эрика Бастьену, в котором явно отсутствовала морская жилка.

— Но водители грузовиков умирают от страха, а транспортные компании ищут другие порты, стремясь избежать Кале.

— Что, именно из-за беженцев? — удивился Бастьен.

Лизьон бросил на него косой взгляд, как если бы только сейчас осознал, насколько недооценил масштаб пробелов в познаниях лейтенанта. Тон журналиста сделался почти снисходительным.

— Знаете, как им все-таки удается забраться в грузовики? Они берут тяжеловозы приступом. Нападают на водителей. Провоцируют несчастные случаи, сильно смахивающие на хорошо организованные захваты. Устраивают пробки и пожары на национальных трассах. Слыхали о таком?

— Видел репортажи по телеку, но подробностей, пожалуй, не знаю, — признал Бастьен.

— В таком случае эту часть пока отложим, ее возьмет на себя Эрика. А я возвращаюсь к «Разгневанным жителям Кале». Первой их задачей было заснять на видео и выложить в социальных сетях повседневную жизнь Кале. Тяжелые будни горожан в соседстве с вновь прибывшими без связей и без денег и попытки этих последних, порой крайне жестокие, перебраться в Англию. Потом к этому процессу присоединились экстремисты, «Охотники на мигрантов», которые организовывали погромы и «охоты на черных». Кое-кто называл это «сафари». Вот в этой-то атмосфере ненависти, подобно личинке комара в болоте, и развился Кевин. Однако очень быстро, в связи с реакцией в социальных сетях, сообщество «Разгневанные жители Кале» притихло, и свободные электроны оттолкнулись. Сегодня сайт по мере сил старается распространять только видеозаписи свидетельств, без комментариев. Я бы сказал, что время от времени это отдает ксенофобией, но они себя контролируют. Вдобавок они знают, чем рискуют, имея дело со мной.

— Плохая статья? — пошутил Бастьен.

Задетый за живое, журналист крутанулся на стуле и принялся перелистывать старые выпуски в поисках номера, который мог бы утереть нос зеленому флику. Он вытащил из стопки газету полугодовой давности и с гордостью выложил ее на стол. Серию фотографий пользователей Сети и текст, где дословно цитировались их расистские комментарии и призывы к жестокости по отношению к беженцам, обнаруженные на персональных и публичных страницах, предварял заголовок «Лики ненависти». И в первом ряду фигурировал Кевин Перш со своими близко посаженными поросячьими глазками. Его слова были жестоки: «Для тех, кто не утонул и не попал под грузовик, следовало бы предусмотреть концентрационные лагеря», а еще там красовался хештег «#labonneepoque»[629]. В свете подобных разнузданных высказываний свастика на груди этого парня дополняла картину робкого протеста.

— Именно после этих комментариев он стал нежелательным членом сообщества «Разгневанные жители Кале». Впрочем, сиротой он оставался недолго. До меня дошли слухи, что его приняли в ультраправую группировку «Поколение идентитаристов»[630]. У них есть отделение в Лилле.

— И вы выложили это на первую страницу? — недоверчиво спросил Бастьен.

— Это называется «Стена позора». Нечто подобное сделала немецкая газета «Бильд». Вас это оскорбляет, лейтенант?

— Не слишком. Но если все в курсе, значит мой список подозреваемых только что увеличился. Анархист, ультралевый, мститель, беженец в состоянии самообороны… По тому, что мы об этом знаем, может быть кто угодно.

— Я уже вам говорила, Кевин Перш давно пользуется отсрочкой в Кале, — вступила в разговор Эрика. — Во всяком случае теперь вы знаете, кому спасли жизнь.

Из редакции «Северного побережья» Бастьен и Эрика вышли, нагруженные кипой распечатанных документов.

— Лизьон хороший журналист, а главное — здешний уроженец. Он в курсе многих дел и вдобавок всех знает. Вот я и подумала, что вам следует с ним познакомиться.

Бастьен объединил несколько частных вопросов в один личный:

— Вы запросто разговариваете с ним, обращаетесь к нему на «ты» и без колебаний набрасываетесь на него. К тому же он знает, что вы не пьете кофе, потому что приготовил только две чашки. Из чего я делаю вывод…

— Увы, — прервала его Эрика, которая не испытывала ни малейшего желания услышать окончание этой фразы. — Не лучшее решение в моей жизни. Теперь это уже в прошлом.

* * *

Комиссариат Кале

18:30

Бастьен набрал код служебного сейфа и обнаружил, что тот пуст, за исключением лежащих в нем серебряных печаток и нескольких граммов гашиша, которым пропахло все замкнутое пространство. Ни оружия, ни бронежилета, ничего из его личных вещей.

Нахмурившись, он прошел по коридору, бросил куртку на стол и в тот момент, когда уже был готов взорваться, заметил у себя на столе записку: «Флику лучше быть при пушке».

Меньше чем через минуту Бастьен постучал в дверь бригады по борьбе с преступностью, и навстречу ему широко заулыбался здоровяк Пассаро. Кортекс заканчивал печатать отчет о проделанной за день работе, а Спринтер заталкивал бутылки с водой в холодильник, на дверце которого красовалась наклейка «Ребенок в машине», сама по себе представляющая образчик полицейского юмора. Пассаро открыл боковой ящик своего письменного стола и вынул из него все то, что должно было находиться в сейфе. Оружие, наручники, нарукавную повязку и бронежилет.

— Я просил об этом Корваля, — пробурчал Миллер.

— А он покинул службу через минуту после вас, похваставшись, что ничего не сделал. Завтра надо будет все-таки подписать в оружейной журнал исходящих, чтобы оформить все в надлежащем порядке.

— Есть псы, которые понимают команды, и такие, которых надо лупить, — заметил Кортекс, не поднимая головы от своего рапорта. — Надо действовать соответствующе.

Оценив ситуацию, Бастьен сказал себе, что Корвалю подошел бы строгий ошейник. Забирая свое обмундирование, он решил кое-что прояснить:

— У меня впечатление, что лагерь беженцев является центром напряженности. Вы часто бываете в этих «Джунглях»?

— В окрестностях — часто. У входа — когда требуется. Но внутри — редко. Это одновременно зона, где не соблюдаются законы, и трущобы.

— А в чем заключается ваша работа?

Пассаро на мгновение утратил добродушие. Кортекс и Спринтер не стали отвечать ни всерьез, ни в шутку.

— Мне было бы почти стыдно это описывать, — признался Пассаро. — Это надо пережить. Но никому не хочется переживать подобное. Нам это плохо удается.

13

Леваллуа-Перре[631]Генеральное управление внутренней безопасност и[632](контрразведка)[633]В тот же день

Зазвонивший мобильный телефон на сутки опережал события. Выход на связь был по средам, и не имелось никаких причин что-либо менять. Майор Парис запер дверь кабинета, подготовил ручку, раскрыл черный потрепанный блокнот и только потом ответил.

— Сегодня плохой день, — спокойно произнес он.

— Знаю, твою мать! — ответил молодой, чрезмерно напряженный голос.

— Какая-то проблема?

— Разумеется, проблема! При каждом звонке я рискую спалиться и звоню вам не для того, чтобы узнать свой гороскоп. — Неловкий щелчок зажигалки и глубокий вдох. Голос умолк, пока раскуривалась сигарета, потом продолжил: — Вчера сорвалось. Потасовка, которая плохо закончилась. Саль узнал одного фашика из «Поколения идентитаристов», того типа с вытатуированной свастикой. А потому психанул и рассвирепел.

Майор, не испытывающий никакого интереса к этим сведениям, отложил ручку и закрыл блокнот; он был слегка раздосадован нарушением протокола из-за банальной драки. Но все же постарался сохранить возможную вежливость.

— А если серьезно, мне-то что с этим делать? Вы отклоняетесь от своего задания.

— Я как раз об этом. Если вы по-быстрому не поможете, мне будет сложно продолжать.

— Говорите яснее.

— Вначале Саль хотел просто задать ему взбучку и записать все на видео, чтобы унизить говнюка. Только вот фашик оказался доска доской, он не чувствовал ударов. Чем больше его били, тем более странным становился. Я попытался их разнять, и мне разбили нос. Я даже не уверен, не Саль ли постарался, он молотил почти с закрытыми глазами.

Представив себе окровавленное лицо своего протеже, Парис улыбнулся.

— Потом все изменилось. Тот взял верх, и Саль достал ножик. Не знаю, умышленно ли он воткнул его, но мы увидели, как лезвие стало красным, а тот тип согнулся пополам. И тогда мы дали деру.

Слегка заинтересовавшись, Парис снова раскрыл блокнот.

— Вы хотите сказать, что он мертв? — спросил он, будто просто хотел получить дополнительную информацию.

— Нет. Сегодня утром об этом написали в газете. Он выкарабкается. Но боюсь, из-за всего этого бардака у него на рубашке оказалась моя кровь, а вы знаете, что я известен полиции. Напомню, именно так вы меня и завербовали. А значит, меня вычислят меньше чем за семьдесят два часа. Вот почему я звоню вам! Если вы хотите, чтобы я и дальше поставлял вам сведения о жизни «Джунглей», меня надо выводить из этого расследования.

Наступившее за этими словами молчание только усилило напряжение.

— То есть вы намерены меня бросить, да? — спросил обеспокоенный голос.

— Не будьте параноиком, я размышляю.

Майор поднял глаза и встретился взглядом с шефом, который сидел напротив и внимательно слушал разговор. Тот в знак одобрения кивнул.

— Хорошо. Посмотрим. Следующий контакт завтра в десять. Назову вам место встречи. Повторите.

— Да ладно, понял я, завтра в десять.

Майор Парис поднялся со стула и встал возле плотно облепленной фотографиями стены. Неповоротливый, как Дед Мороз, он провел ладонью по стриженой бородке, поседевшей к его шестидесяти годам, из которых сорок прошли в разведке. Молчавший все это время шеф заговорил:

— Напомните-ка мне про этого вашего внедренного.

— Конечно, господин комиссар. Александр Мерль, двадцать семь лет, завербован контрразведкой меньше года назад.

— Как мы его держим?

— Это член ультралевой группировки «No Border», выступающей за отмену границ, которая незаконно квартирует в «Джунглях» Кале и облегчает переезд мигрантов в Англию. Именно они спровоцировали блокировку тоннеля под Ла-Маншем. Они же в январе этого года пошли на абордаж парома. Личность Мерля как участника обеих операций была установлена, и, чтобы избежать шести месяцев тюрьмы, он пошел на сделку с нами. Он из хорошей семьи, отец — хирург, мать — руководитель отделения банка. Он бы ни за что не выдержал полгода заключения.

— Однако он ставит нас в скверное положение. Расследование этого вооруженного нападения будет наверняка передано в судебную полицию. Кстати, в Кале есть судебная полиция?

— Нет, она располагается в нескольких километрах оттуда, в городке Кокеле.

Комиссар подошел к майору, который собрал на стене всю информацию об их операции. В центре — фотография рыжего парнишки в шерстяном пуловере и пестрых штанах, с подписью «МЕРЛЬ» — того самого, чей встревоженный голос только что взывал о помощи. Под другой фотографией, расположенной выше, было написано «САЛЬВАДОР, он же Саль, лидер базирующегося в Кале отделения „NO BORDER“». Тридцатилетний молодой человек средиземноморского типа с длинными каштановыми волосами. Комиссар отступил на два шага, подобно тому как камера переключается на общий план. Таким образом Мерль оказался в центре других фотографий, занимавших целиком всю стену и иллюстрирующих сложное расследование, над которым вот уже год работала группа майора Париса. Мечеть. «Джунгли» Кале — снимок с вертолета. Оружие, захваченное в грузовике. Взорванный автомобиль возле здания с разлетевшимися стеклами. Список фамилий. Утыканная флажками карта Африканского континента. И семь снимков человеческих лиц в очень слабом разрешении, как будто сделанных длиннофокусным объективом.

— Есть ли среди этих шести фотографий ваша цель? — поинтересовался комиссар.

— Фантом? Да. По сведениям нашей группы в Тунисе, он ведет себя подозрительно. Почти не перемещается и больше не разговаривает по телефону. Как если бы все уже было готово и ему осталось только перейти к действию.

— Фантом. Неплохая кличка для вербовщика ИГИЛ.

Парис бросил взгляд на шесть вывешенных на стене портретов.

— Которую ему осталось носить недолго — мы вот-вот до него доберемся. Перед тем как он исчез с радаров, по нашей последней прослушке мы поняли, что он избавился от двух ближайших пособников.

— Избавился?

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь еще услышим о них, если это то, о чем вы хотите знать. Что для нас скорее хорошо. Это, возможно, наша единственная возможность наконец идентифицировать его. Если повезет, он сам явится вербовать людей, а по имеющейся у нас информации, есть большая вероятность, что он собирается делать это в «Джунглях» Кале. К сожалению, никто из посторонних не может туда и шагу ступить — его сразу развернут; отсюда наша заинтересованность в контакте внутри лагеря: Мерль и его «No Border».

— Хорошо, я позвоню в судебную полицию Кокеля и передам, что вы их навестите. Поскольку Мерль — ваш осведомитель, разумеется, вам и идти по следу.

Пузатый Парис опустил взгляд, но носков своих ботинок увидеть не смог.

— Я вот уже десять лет не работаю на местности, мсье.

Комиссар вздохнул.

— Вы преследуете Фантома с тех пор, как я заступил на службу, и сегодня я по-прежнему не могу поздравить вас с тем, что вы близки к цели, — миролюбиво начал он. — Значит, поезжайте в Кале, как солидный турист снимите номер в гостинице, пригласите к себе Мерля, покажите ему шесть имеющихся в нашем распоряжении фотографий, пустите его по следу и ждите. Валяться в гостиничном номере — это ведь вам пока по силам? Вытащите парня из этого сраного дела о поножовщине и верните к работе.

14

Взгляд Манон подробно останавливался на каждой детали отцовского кабинета, как если бы она заново открывала его для себя. Только здесь, в доме своего детства, она обретала подобие успокоения. У нее за спиной тихонько скрипнул пол. Манон обернулась, улыбнулась матери и продолжила осмотр комнаты, как не раз делала в детстве.

— Думаю, Жад скоро уснет.

— Ты устроила для нас королевский ужин, мамочка. Любой рухнул бы после такого.

Манон задержалась возле одной фотографии и прикоснулась к рамке пальцем.

— Это была его любимая, — шепнула мать.

— Сомневаюсь. Папа ненавидел, когда его фотографируют.

Бремя недавней кончины отца удерживало ее в этой жизни, как якорь удерживает корабль. Но здесь она могла делать вид, что ничего не изменилось.

— Эта карточка здесь так давно, что ты, должно быть, позабыла, как она появилась. Именно ты сделала ее своим первым фотоаппаратом, который он тебе подарил. Он любил не столько этот снимок, как тот взгляд, которым ты его увидела в тот день.

На мгновение погрузившись в черно-белое воспоминание, Манон грустно улыбнулась.

— Я кое-что отложила для тебя. На чердаке. Хочешь, покажу?

Мать и дочь поднялись на второй этаж, а дальше пошли по такой узкой лестнице, что должны были двигаться гуськом. На последних ступеньках Манон толкнула люк в потолке, зацепила его специальным крюком и шагнула под самую крышу родительского дома. Она щелкнула прикрепленным к балке выключателем, и по всему пространству чердака разлился свет. Старая одежда, давно позабытые книги, велосипед без одного колеса — все отцовские вещи, от которых никому не приходило в голову избавиться, хотя они занимали бо`льшую часть помещения. А к чему тогда иметь большой дом, оправдалась ее мать, когда один дальний родственник сделал ей замечание.

— Посмотри в шляпной коробке — там, в глубине.

Манон сдула с крышки пыль и открыла коробку. Внутри она увидела Карлов мост с его музыкантами, музей Альфонса Мухи, картины которого когда-то на долгие часы погружали ее в гипнотическое состояние, кафе в стиле ар-нуво, треугольный фасад дома Кафки, астрономические часы, еврейское кладбище с покосившимися надгробиями и величественный готический собор Cвятого Вацлава в Праге. Путешествие дочери с отцом, о котором тот сохранил все воспоминания, чтобы удержать этот момент ее детства. В маленькой шляпной коробке.

Под разными открытками, пластинками негативов и какими-то рулонами чистых пленок Манон обнаружила фотокамеру своего отрочества. Она взяла аппарат в руки. Ей вспомнилась его тяжесть, его форма и мир, каким она видела его через объектив.

— Забери себе.

— Он будет скучать.

— Не больше, чем на чердаке. Твой отец представлял, как ты при помощи этого аппарата покоряешь планету.

Потерявшаяся во времени Манон не отреагировала на ее слова.

— Оставлю тебя ненадолго одну, — шепнула мать, шагнув на верхнюю ступеньку узкой лестницы.

В гостиной она обнаружила Бастьена, который, стараясь не шелохнуться, сидел на диване и гладил по голове задремавшую у него на коленях Жад. За ужином он был неразговорчив, и мать подумала, что причина в ней.

— Ты не очень скучаешь по Бордо? — тихонько, чтобы не разбудить внучку, спросила она, усаживаясь рядом с ним.

— Пока не знаю. Мне больше недостает Манон. И дочери тоже — в отрочестве это особенно тяжело.

— Манон, как и ее отец, очень сложные натуры. Она для него была всем. А прошло всего три месяца. Ей потребуется еще много времени, чтобы перебороть себя.

— Знаю. И не сержусь на нее.

Пытаясь устроиться поудобнее, Жад завертелась, но все же не проснулась окончательно.

— Ты ведь знаешь, что мне никто не нужен, и я никогда не просила Манон вернуться в Кале, — добавила пожилая дама. — Я не верю в разделенную скорбь. Это значит вообще никогда не выплыть или поочередно тянуть друг друга ко дну.

— Знаете, даже если бы вы попросили ее вернуться, я бы на вас не рассердился. Если тут, рядом с вами, она лучше себя чувствует, значит мы должны быть здесь. Самое главное, чтобы она вышла из депрессии, которая всех нас держит в заложниках.

Мать Манон накрыла ладонью руку молодого флика, понимая, как повезло ее дочери, что однажды их пути пересеклись.

— Ты добрый человек, Бастьен.

— Ага, знаю. За что и приходится расплачиваться. Надо будет над этим поработать. Научиться быть твердым.

— Ты про комиссариат?

— Я взял плохой старт.

* * *

Уже перевалило за полночь, а Жад даже не заметила перемещения из дома бабушки в свою спальню. Едва вернувшись, Манон убрала шляпную коробку поглубже в шкаф, словно для того, чтобы забыть о ней, и заперлась в ванной.

Спустя несколько минут она вышла из душа, одетая только в коротковатую и липнущую к влажной коже футболку, и растянулась на большой новой кровати, укрыв одну ногу одеялом, а другую положив сверху. Рука Бастьена осторожно погладила ее бедро и поднялась к лобку. Манон нежно улыбнулась мужу, поцеловала его в лоб и, пожелав ему спокойной ночи, отвернулась. Задетый, он несколько минут пролежал с открытыми глазами, а потом покинул постель.

В гостиной включился компьютер и осветил комнату голубоватым мерцанием. Бастьен напечатал в поисковой системе слова «Разгневанные жители Кале. Видео», и ему осталось только выбрать из множества выплывших результатов.

Шофер-дальнобойщик с окровавленным лицом и растерянным взглядом на автотрассе, среди ночи. Видео дрожит, в свете мигалок — флики, пожарные, лежащий в кювете грузовик. Голос за кадром говорит об организованном нападении. Неоднократно повторяется выражение «как дикари».

Потасовка между беженцами, за пределами «Джунглей». Внушительная толпа с палками, мачете и камнями. Многие сотни людей по обе стороны разделяющей их дюны. Затем с воинственными выкриками эти две армии сталкиваются, со всей силой, как мчащиеся навстречу друг другу поезда.

Республиканские роты безопасности[634], вслепую стреляющие слезоточивым газом. Гранаты взлетают высоко в воздух, потом приземляются в тянущиеся вдоль автотрассы поля, заставляя отступить толпу беженцев, чтобы они не приближались к большегрузам.

Женщина в слезах у своего дома. Ограда сада повалена, стекло широкого окна разлетелось вдребезги. Голос ее дрожит: «Их преследовала полиция, они прибежали ко мне, не меньше полусотни, пронеслись через мой дом как ураган. Все сломано. Я больше не могу, понимаете? Я не могу больше терпеть этих людей!»

Бастьен запустил еще несколько видео, однако не узнал почти ничего нового. Ему недоставало основного. Он сунул руку в карман висящей на спинке стула куртки и вынул оттуда список необходимых каждому офицеру телефонных номеров, который ему дали в комиссариате. Полагая, что в такой час Пассаро должен уже спать, Бастьен предпочел отправить ему эсэмэску: «Мне бы хотелось увидеть „Джунгли“».

Против всех ожиданий, не прошло и десяти секунд, как на экране мобильника высветилось: «Я не особенно удивлен. До завтра, лейтенант».

15

С утра Бастьен прошелся вдоль камер предварительного заключения, чтобы ознакомиться с меню дня. В первой камере сидел тип в драном спортивном костюме и с перевязанной рукой; в вытрезвителе лежал мужчина с мотоциклетным шлемом на голове, в стягивающем руки смирительном поясе, опоясывающем его, будто он самый опасный псих в дурдоме.

— Он слегка вошел в штопор, — пояснила Эрика. — Пьян в дымину, бился головой о стену. Пришлось защитить его от него самого.

— А Кевин Перш? Что слышно из больницы? С ним можно поговорить?

— Да, можно. Но по распоряжению прокуратуры вечером дело забрала себе судебная полиция. Этого следовало ожидать, в комиссариате не занимаются расследованиями, связанными с убийством.

В несколько широких шагов Бастьен провел смотр остальных камер и вернулся к Эрике.

— Не понимаю, — удивился он. — Вчера их не было, и сегодня нет.

— Ты о ком?

— О беженцах. Все описывают мне их как тучи саранчи, налетевшей на город. Я ожидал увидеть переполненные камеры.

— Мы не трогаем мигрантов, — уточнила Эрика.

— А если застаете их на месте преступления?

— Если имеет место насилие или убийство, тут ничего не скажу, но что касается других правонарушений, мы просто доставляем мигрантов к лагерю и переходим к другим делам.

— Без протокола?

— Прокурору и комиссару удалось создать тупиковую ситуацию, которая всех устраивает.

— Обожаю трюки. Объясните мне этот.

Эрика прихватила досье двоих задержанных и ответила на вопрос лейтенанта по дороге к их кабинету, расположенному этажом выше.

— Итак, думаю, мы оба согласны, что все эти типы в «Джунглях» бежали от войны или голода. Мы имеем дело не с обыкновенной экономической миграцией, а с вынужденным изгнанием. Было бы бесчеловечно лепить этим несчастным протокол о правонарушении и отправлять их восвояси. Кем мы тогда будем? Но с другой стороны, совершенно очевидно, что никому неохота брать на себя заботу об их устройстве, раз уж их поселили на свалке за пределами города. Так что для них изобрели статус «потенциальных беженцев».

— Впервые такое слышу, — признался Бастьен, засовывая евро в стоящий на лестничной площадке кофейный автомат.

— Даже не ищите, такого термина нет нигде, ни в одном законодательном тексте. Это то, что называется «сделано в Кале», — фирменное блюдо. В общем, с этим половинчатым статусом их нельзя задерживать. Логично: если мы отказываемся интегрировать их во Франции, то ведь не для того, чтобы подчинить их нашей судебной системе. Но им также не дают полного статуса беженцев, иначе ими пришлось бы заниматься. Так что с этим наименованием потенциальных беженцев мы и не арестовываем их, и не оказываем им помощь. Просто оставляем плесневеть в надежде, что они сами собой рассосутся.

— Вижу, у вас тут долго соображали, как поступить, чтобы ничего не делать.

— Лично я перестала об этом думать ради собственного психического здоровья.

Эрика толкнула бедром дверь кабинета и поздоровалась с Рубеном Корвалем, лицо которого выглядело не менее помятым, чем его шмотье.

В знак приветствия тот кивнул новому начальнику, который ответил ему тем же и умышленно задержал на нем взгляд на секунду дольше, чтобы дать понять, что вчерашнее оскорбление не прошло незамеченным.

— На сегодня два протокола, — перешел к делу Бастьен. — С ними вы разберетесь сами. Появление в общественном месте в пьяном виде и, как следствие, выходка, приведшая к причинению ущерба личному имуществу. И налетчик, который поранил руку о разбитое им стекло. Он сам же и вызвал помощь. Город новый, а кретины те же. И, — Бастьен Миллер обратился к капралу, — Корваль, меня не будет всю первую половину дня. К своему возвращению я хотел бы, чтобы допросы были проведены, жертвы опрошены, а ущерб установлен. Я возьму на себя уведомление прокуратуры — это даст мне повод познакомиться с коллегами. Принято?

Корваль ограничился невнятным бурчанием, которое не прошло мимо внимания Бастьена.

— Разве что вы не чувствуете себя способным справиться самостоятельно и предпочитаете действовать под командованием Эрики.

Эта колкость мгновенно вывела Корваля из дремотного состояния, и его лицо озарила искра ненависти.

— Я капрал, а она рядовой, я не обязан подчиняться ее приказам.

— Перечитайте устав. Если я поручаю Эрике ведение расследования, что превышает ее полномочия по званию, вам придется слушаться ее распоряжений. Лично мне это бы очень подошло.

Эрика спрятала улыбку за кружкой с чаем с логотипом ФБР. Корваль принял удар и капитулировал.

— В этом нет необходимости, лейтенант, — холодно ответил он.

— Все-таки именно это я вам искренне советую.

И на пике этой теплой беседы в кабинет, который еще никогда не казался таким крошечным, вторгся здоровенный, как ствол дуба, Пассаро.

— Утром в «Джунглях» спокойнее всего, лейтенант.

— Иду.

* * *

Размеры комиссариата были столь незначительны, что приходилось использовать каждый квадратный сантиметр. Так, например, маленький внутренний дворик служил парковкой, но, чтобы поставить там машину, требовалось как минимум иметь уровень эксперта в «Тетрис». Бастьен направился к новехонькому автомобилю бригады по борьбе с преступностью, но Пассаро окликнул его:

— Воздержимся от служебной тачки. Если мы не хотим, чтобы нас в два счета застукали, лучше на моей.

В этот самый момент подоспели Кортекс и Спринтер с ведром воды, жидким мылом и губками.

— Я воспользуюсь этим, чтобы дать деткам выполнить функции автомойки.

— Простите за наряд вне очереди, парни, — извинился Бастьен.

— Нет проблем, лейтенант, мы проводим в этой тачке минимум по шесть часов в день, поэтому и заботимся о ней.

И тут, уставившись на автомобиль бригады по борьбе с преступностью, Бастьен сообразил.

— «Ниссан-кашкай» как полицейский транспорт — это уже само по себе необычно. Но со стеклянной крышей! Это что, шутка такая? А магнитную мигалку-то вы к чему крепите, если у вас нет металлической крыши?

Кортекс оценил замечание и добавил к нему:

— Держим в руке или ставим на приборную доску, как копы в американских сериалах. Пока решения принимаются людьми, которые ничего не смыслят в нашем деле, приходится терпеть подобную херню.

— Это как с фонарями: на всю группу работает только один. Так что мы заказали два новых. И через неделю получили мини-фонарики, которые крепятся на предплечье. Точно такие, как те, что я цепляю своей дочурке, чтобы ее было видно на дороге, когда она в темноте катается на велике. Что нашим шишкам плевать на ситуацию — к этому мы уже привыкли, но вот что плевать и на нас, — это, в конце концов, обидно.

— Думаю, с нытьем пора заканчивать, — вмешался Пассаро. — Вернемся через час, максимум — через два.

Видавший виды автомобиль командира бригады по борьбе с преступностью покинул центральную часть города и поехал вдоль доков. Многоэтажные здания исчезли, уступив место более плотной малоэтажной застройке. Улицы превратились в подъездные аллеи, а дома встречались все реже, пока не началась промышленная зона, которая занимала обширный пустырь, приспособленный для маневров грузовиков самых разных размеров. В конце этой зоны стояли три фургона республиканских рот безопасности, одновременно обозначая начало территории еще невидимого лагеря беженцев. Пассаро припарковался рядом и поприветствовал коллег, одетых в специальную форму стражей правопорядка.

— А что за отношения у вас с ними? — поинтересовался Бастьен, вслед за Пассаро лавируя между фликами и фургонами.

— Скорее, добрые. Это вроде как обязательно: без них никак. Мы чаще обращаемся за помощью к ним, чем в Марсель и в девяносто третий департамент[635]. Но через несколько недель их снимут отсюда для другой работы. А вот мы остаемся здесь. И так всегда. Думаю, мы внушаем им невольное уважение.

За последним фургоном перед ними возник лагерь.

— То, что они называют дерьмовой службой, — это наша повседневность.

Перед Бастьеном, насколько он мог окинуть взглядом огромную территорию, почти на тысяче квадратных метров, простирались окруженные густым лесом дюны. С того места, где он находился, невозможно было понять, какая там почва, потому что все свободное пространство было занято палатками и хлипкими бараками, сооруженными из проржавевшего от дождя металла, кусков дерева и обрывков полиэтиленовой пленки. Все эти жилища повторяли линию дюн, отчего создавалось впечатление бушующего океана мусора.

— Добро пожаловать в «Джунгли», лейтенант. В самый крупный бидонвиль Европы.

Костры, избежавшие штрафстоянок автоприцепы без колес. Тысячи лиц Северной Африки, черной Африки, Азии и Среднего Востока. Бродячие собаки с поджатыми хвостами. Детское пение. Где-то вдали пакистанская поп-музыка. Тяжелая вонь свалки смешивается с запахами стряпни. Какие-то светловолосые сотрудники в футболках с логотипами Красного Креста, «Врачей без границ» и других обществ, о которых Бастьен никогда не слышал. Длиннобородые мужчины — одни в джеллабах, другие в джинсах, у кого-то в руке сигарета или пиво, ни одной женщины, несколько бегающих друг за другом грязных улыбающихся ребятишек.

Ничто не соответствовало привычным представлениям Бастьена о жизни. Новые звуки, новые запахи, новые типы лиц. Его охватило смутное ощущение нарушения внутреннего равновесия.

Ветер поднял над лагерем песчаное облако, которое тут же обвалилось тяжелой грудой и грубо проникло повсюду, пробив палатки, устремившись между лачугами и, в конце концов, натолкнувшись на обвитую колючей проволокой мощную ограду высотой несколько метров, отделявшую «Джунгли» от ведущей в порт Кале национальной автомагистрали.

— В основном афганцы и суданцы, — начал Пассаро, отвечая на еще не сформулированные Бастьеном вопросы. — В остальном эритрейцы, иранцы, сирийцы, курды, пакистанцы, йеменцы. В меньшем количестве иракцы, палестинцы и эфиопы. Большинство этих стран я бы даже не смог показать на карте. По данным префектуры, тут пять тысяч мигрантов. По подсчетам гуманитарных организаций, семь с половиной тысяч мужчин, полторы тысячи женщин и около девятисот детей. То есть десять тысяч — вдвое больше официальной цифры.

— Женщины? — подхватил Бастьен. — Не вижу ни одной.

— Это нормально. Заверяю вас, лучше не носить юбку в таких местах, среди многих тысяч мужчин, которые месяцами не трахались и иногда росли в культурах, где не принято спрашивать специального разрешения, если испытывают желание. Женщины, как и большинство ребятишек, спрятаны в глубине лагеря, в предназначенной для них и в некотором роде охраняемой его части. Пошли, оценим ситуацию в целом.

Бастьен снова двинулся за Пассаро к первой дюне и следом за ним вскарабкался на нее. На них уже сошлись все взгляды. Заинтересованные, недоверчивые, боязливые, дружеские и откровенно неприязненные. Так что перед Бастьеном предстала полная палитра человеческих чувств.

— Здесь, слева от вас, афганская часть. В глубине — суданская. Все остальные национальности создали свои микродеревни вокруг этих двух основных этнических групп. Видите, впереди нечто вроде проспекта? Это местные Елисейские Поля. Торговая улица, если хотите. Похоже, на ней можно найти абсолютно все, но я там не задерживался. Как я вам уже говорил, мы по-настоящему никогда не входим в «Джунгли».

Бастьен молчал. Он наблюдал и констатировал. Пытался осознать реальность, которую сильно недооценивал.

— Как дела, лейтенант?

— Средне. Мне с трудом верится, что мы во Франции.

— Особенно если учесть, что они только и хотят покинуть ее. Их цель — Юке, как они говорят. UK, то есть United Kingdom. Англия. Они по-прежнему убеждены, что там неиссякаемые источники работы по-черному и что статус беженца раздают как бонусы.

— А это не так?

— Пять лет назад, возможно, было именно так. Но с Брекситом Англия замкнулась. Даже как-то сжалась. Подобно всем богатым странам, испытывающим только один страх: увидеть, как другая часть мира вытирает ноги об их коврик. Как бы то ни было, даже если интеграция туда теперь сложнее, чем прежде, совершить переход удалось довольно многим беженцам. Вот и новым тоже хочется воссоединиться со своими семьями.

— Но если они так хотят попасть в эту свою Англию, по какому праву их удерживают здесь?

— Договоренности Ле-Туке[636], лейтенант. Согласно тексту, граница Англии располагается во Франции, в Кале, а не в Дувре. И британцы дорого платят за то, чтобы ничего не менялось. Например, совсем недавно они выдали больше двадцати миллионов евро только за то, чтобы целиком восстановить все заграждение из колючей проволоки, защищающее национальную скоростную магистраль и автотрассу от нападений мигрантов.

— Это лишено смысла.

— Увы. Беженцы спасаются из воюющей страны, куда, разумеется, их нельзя отослать, но, с другой стороны, им мешают уехать туда, куда они хотят. Скажем так: ситуация тупиковая.

Бастьен сегодня уже второй раз слышал это выражение, и вызванное утром смутное ощущение конкретизировалось.

— Вы верите в призраки, Пассаро?

— Никогда над этим не задумывался. Вы имеете в виду духов, которые населяют дома?

— Точно. Застрявшие между жизнью земной и небесной. Будто зависшие между двумя мирами. Да, эти беженцы наводят меня на мысль о душах между двух миров.

Пассаро тоже приходило в голову нечто подобное, но он не сумел подобрать верного выражения. Слова Бастьена его взбудоражили.

— Не слишком задумывайтесь, лейтенант. Это плохая идея. Наша работа делается на задержке дыхания. Старайтесь не дышать под водой.

— Кстати. Вы ведь мне так и не сказали, в чем же она состоит, эта работа.

— Днем, почитай, практически спокойно. Но скоро начнется ночное дежурство. И я вам все покажу.

Внимание Бастьена было по-прежнему сосредоточено на этом беспорядочном мусорном городе, скрываемом, как позор, коим он и являлся. Поэтому от него совершенно ускользнуло появление группы молодых мужчин и женщин европейского типа, с дредами, в широких штанах и разноцветных футболках. Все они нацелили на фликов свои мобильники. В случае вторжения каких-либо представителей власти в «Джунгли» Кале участники группы «No Border» записывали происходящее на видео. Они вели себя без агрессии, но, не говоря ни единого слова, приблизились почти вплотную, готовые увековечить любое дурное высказывание или неверное движение, чтобы раздуть из этого сенсацию в социальных сетях.

— Нам лучше свалить по-быстрому, если вы не хотите в ближайшие пятнадцать минут увидеть свою физиономию на «Фейсбуке».

Пассаро в два прыжка спустился с дюны, за ним, чуть более неуклюже, последовал Бастьен. Покидая «Джунгли» под пристальным и осуждающим глазом десятка телефонов, они столкнулись с молодой женщиной, одетой в жилет с логотипом «Care4Calais», одного из местных гуманитарных обществ, лучше других встроенного в лагерь. В руке она держала фотографию, которую ей передал мужчина, ни на сантиметр не отстававший от нее. В его глазах Бастьен прочел горькую, почти обжигающую надежду. Как если бы, показывая обыкновенный снимок, он рисковал своей жизнью.

— When?[637] — повторила молодая женщина.

— Я вам уже сказал, что говорю по-французски, — с раздражением заметил он.

— Значит, когда? — переспросила она по-французски.

— Они должны были прибыть как минимум неделю назад.

— Если они здесь, мы найдем их в лагере для женщин. Подождите, сейчас я запишу имена, и мы вместе проверим.

Она достала блокнот, и Адам медленно продиктовал по буквам:

— Саркис. Нора и Майя Саркис. Моя жена и моя дочь.

Глядя ему вслед, Бастьен подумал о Манон и Жад. Во всем этом не было никакого смысла. Никакой морали.

«Наша работа делается на задержке дыхания», — сказал Пассаро.

16

Накануне

Адам не спал трое суток. И всего по нескольку часов за ночь в течение целой недели. Шофер грузовика, которого ему удалось уговорить на парковке зоны отдыха на немецкой трассе при выезде из Мангейма, прежде чем рвануть прямиком в Дюнкерк, за триста евро посадил его в кузов своей машины между коробками с аудиотехникой и поддонами с консервными банками. Однако отказался въезжать во Францию с нелегальным пассажиром на борту. Он высадил Адама в какой-то бельгийской дыре под названием Абель, и тот, следуя указаниям GPS в своем мобильнике, пешком преодолел последние шестьдесят километров, отделявших его от Кале.

Прибыв среди ночи с рюкзаком в центр города, он не нашел никого, чтобы спросить дорогу. Из опасений, что его выдадут, Адам, возможно, и не решился бы это сделать, поскольку не знал, как в Кале относятся к иностранцам и каков уровень взаимопонимания между жителями города и полицией. В слабой надежде он включил на телефоне приложение Google Maps и ввел «Джунгли» как обыкновенный адрес. И «Гугл» ответил ему: «„Джунгли“ Кале, лагерь беженцев, в 4,3 км от вашего местонахождения, 4,5/5 звезд, улица Гаренн, 2123». Он даже не удивился тому, как это можно отметить лагерь беженцев, будто это ресторан или отель, и из последних сил пошел дальше, следуя проложенному красной линией на карте маршруту. Он оставил позади город, миновал мирные особняки и на пустынном проспекте заметил группу из десятка молодых африканцев. Чтобы нагнать их, он ускорил шаг.

— Jungle? — по-английски спросил он.

— Jungle, — раздался усталый голос.

Тогда Адам решился закрыть навигатор и последовать за ними на расстоянии нескольких метров.

Когда около четырех часов утра он прибыл на место, лагерь еще спал. При свете почти полной луны он различил тысячи палаток, вырисовывающихся в бледной ночи, словно в театре теней. Где-то там спали Нора и Майя.

Он только что преодолел немыслимое расстояние. Почти шесть тысяч километров. Он поставил тяжеленный рюкзак под дерево и сел на песок, прислонившись спиной к стволу. У него дрожали ноги, напряженные мышцы теперь, в состоянии отдыха, отдавались судорогой по всему его телу, и совершенно неожиданно для себя он залился слезами. При этом именно сейчас Адам был счастлив до безумия. Сквозь слезы он начал смеяться, и ему все никак не удавалось остановиться.

Он позволил себе в течение нескольких минут созерцать небо с тем самым расположением звезд, какое он еще в Сирии показывал Майе. Этого утешения, хоть и слабого, ему хватило, чтобы забыться. Потом он резко проснулся: солнце нагрело его кожу в этих «джунглях», теперь уже не черно-белых, а в цвете, возбужденных и бурлящих жизнью.

* * *

Адаму уже случалось видеть лагеря для перемещенных лиц. И немало, учитывая ситуацию в его стране. Но привычка не делает кожу толще. Он, кстати, заходил в Интернет, чтобы подготовиться к прибытию в «Джунгли», и все же рассчитывал на более гуманный прием от такой страны, как Франция. Казалось, здесь, вдали от посторонних глаз, все эти люди, сидящие утром перед бесчисленными кострами, распространявшими запах сухой горелой древесины, предоставлены самим себе, заброшены.

Он мог бы, переходя от одной группы к другой, выкрикивать имена жены и дочери, бродить по сотням этих извивающихся между палатками песчаных улочек; но перед ним был настоящий город, непроницаемый для того, кто не знает его кодов, где можно безрезультатно провести неделю. Поэтому, как человек военный, он никуда не пошел, просто поднялся на небольшую дюну возле дерева в ста метрах от главного входа и принялся искать глазами кого-то, напоминающего хоть какое-нибудь начальство.

Старый белый автомобиль с длинной наклейкой «Care4Calais» на дверцах въехал в лагерь и направился по разбитой, но асфальтированной дороге, идущей вдоль всей северной части поселения. Когда он остановился, к нему подошли полтора десятка человек в разномастной, грязной и изношенной одежде. Они мгновенно окружили вышедшую из машины женщину, которую их приближение не взволновало и не встревожило. Ее широкая улыбка, пожалуй, даже выражала определенную уверенность. Адам видел, как она спокойно отвечает на вопросы, задаваемые ей на дурном английском с самыми разными акцентами. Круглые очочки, легкая полнота и зеленая футболка с расползающейся на ее большой груди надписью «Care4Calais». Похоже, она здесь в своей стихии. Вот от нее-то он все и узнает.

* * *

Адам передал ей фотографию, которую на протяжении всего своего путешествия бережно хранил в бумажнике. То, что он впервые расстается со снимком, встревожило его, поэтому он не спускал с фотографии глаз, будто ее могли украсть.

— When? — повторила молодая женщина.

— Я вам уже сказал, что говорю по-французски, — с раздражением заметил он.

— Значит, когда? — переспросила она по-французски.

— Они должны были прибыть как минимум неделю назад.

— Если они здесь, мы найдем их в лагере для женщин. Подождите, сейчас я запишу имена, и мы вместе проверим.

Она достала блокнот, и Адам медленно продиктовал по буквам:

— Саркис. Нора и Майя Саркис. Моя жена и моя дочь.

Она старательно записала заглавными буквами, а потом махнула рукой на свою белую колымагу.

— Для вас не будет оскорбительно сесть в машину, которую ведет женщина?

С опущенными стеклами они на черепашьей скорости проехали километр по дороге, шедшей по всему периметру лагеря. Беженцы постоянно здоровались с молодой женщиной, и одного ее присутствия было достаточно, чтобы вызвать улыбку на их изнуренных лицах. Одни, с мачете на плече, несли дрова, другие канистры с водой, еще кто-то — большие котелки с рисом. Ей пришлось нажать на клаксон, чтобы разогнать игроков в футбол, оккупировавших дорогу как единственное более или менее ровное место в лагере. Казалось, никто уже не обращает внимания ни на ряд осаждаемых собаками и кишащих крысами, заполненных до краев контейнеров с отходами, ни на череду временных туалетных кабинок, из-под запертых дверей которых сочилась коричневая жижа.

Ребятня, молодежь, взрослые. Только мужчины. Бедность. Нищета. И при этом достоинство. Никакой печали.

Прибыв из самых отдаленных и самых жестоких краев, они оседали здесь пеной африканских и средневосточных конфликтов.

В конце дороги машина остановилась перед решеткой, окружавшей парк с редкими деревьями, в котором, впрочем, не было выстроено ни одного случайного жилища. Бараки для женщин были явно защищены от остального лагеря, что придало Адаму уверенности. Его спутница извлекла из багажника увесистый полотняный мешок и пригласила своего подопечного следовать за ней. Подойдя к будке контроля, она опустила мешок на землю и обратилась к сторожу в такой же зеленой футболке, как у нее. Этого плешивого старика с косичкой легко можно было бы представить где-нибудь в коммуне Ларзак[638].

— Привет, Антуан!

— Миру мир, Жюли.

— Нижнее белье. Трусики и бюстгальтеры, — сообщила она. — Подарки от общества «Католическая помощь»[639]. На заднем сиденье у меня еще целая куча гигиенических салфеток. — Затем она вырвала из блокнота листок и, прежде чем продолжить, протянула его Адаму. — А это Хаким. Он ищет жену и дочку.

Адам не стал ее поправлять и подошел к караульному, а молодая женщина вернулась к машине. Фотография перешла из рук в руки.

— Do you have the name?[640] — наконец спросил Антуан после долгой паузы.

— Я говорю по-французски, — уточнил Адам.

— Не стану скрывать, что меня это устраивает, английский у меня говенный. Мне нужны имена. А потом мы пойдем и спросим у них, хотят они тебя видеть или нет.

— Это моя семья.

— Вот именно. Случается, они сбегают.

Адам протянул ему листок из блокнота Жюли.

— У нас тут не информатизировано, потребуется какое-то время.

— Информатизировано?

— Я думал, ты говоришь по-французски, — удивился сторож-хиппи. — Не внесено в компьютер, мне придется рыться в журнале регистрации, строчка за строчкой, так что, будь добр, не стой над душой.

— Я могу искать вместе с вами?

— Нет, но ты можешь прийти через час.

Антуан, на которого Адам возлагал всю свою надежду, притягивал к себе, как магнитом, и Адам присел в двух метрах от охранника, изо всех сил стараясь не смотреть на старика, но все же подстерегая момент, когда тот найдет в списке имена Норы и Майи и его лицо немного прояснится. Однако через сорок пять минут древний хиппарь перевернул последнюю страницу и закрыл журнал регистрации. Адам никак не мог удовлетвориться этим.

— Умоляю, посмотрите еще раз.

Антуан потер глаза и понял, что тот ни за что не отстанет, пока сам не убедится. Как всякий муж, как всякий отец. Он подтолкнул журнал к Адаму.

— В любом случае, если я их не найду, ты заставишь меня читать в третий раз.

Когда Адам в свою очередь дошел почти до конца списка, он готов был читать его снова в обратном порядке. Старик смотрел на просителя с растущим сочувствием.

— Она пробовала тебе позвонить?

— У меня были проблемы. Мне пришлось сменить номер.

— Ну а сам-то ты с ней связывался?

— Когда я говорил с ней в последний раз, она была в Ливии, — ответил Адам, не отрывая глаз от списка. — Как раз перед тем, как плыть через Средиземное море. А с тех пор — ничего.

Это воспоминание лишило Адама сил, и подступившее головокружение вынудило его сесть. Старик на мгновение покинул свою будку и подошел к нему, скручивая себе сигаретку.

— Знаешь, Хаким, не бывает двух одинаковых путешествий. Здесь у меня было время понять это, потому что рано или поздно все они рассказывают мне свою историю. Одним хватает недели, чтобы прибыть сюда, другие, если добираются от Африканского Рога[641], — тратят на дорогу многие месяцы. Тебе надо запастись терпением. А мобильники… все завязано на эти поганые аппараты. Они ломаются, в них попадает вода или набивается песок, их продают, отдают, берут в долг, воруют. Это одно из самых желанных сокровищ. Есть тысяча причин, по которым она не смогла тебе ответить.

В мозгу Адама вырисовалась усеянная пятьюстами миллионами жителей карта Европы. Чувствуя ком в горле, он перевернул последнюю страницу и закрыл журнал. Его сердце и душа рвались в клочья, только тело еще держалось.

— Они могли попасть в беду или затеряться в Германии, Бельгии или Италии, и я ничего о них не узнаю. Что же мне делать?

— Если ваше место встречи здесь, ты не можешь делать ничего другого, только ждать. Ты заперт в «Джунглях», Хаким.

— Меня зовут Адам.

— И когда же ты прибыл, Адам?

— Сегодня ночью.

Делая последнюю затяжку, старик обжег пальцы.

— Иди за мной. Найдем тебе палатку и спальный мешок. С остальным разбирайся сам.

Следуя за сторожем, Адам много раз оглядывался на решетку, защищавшую женское поселение, будто Нора или Майя в этот самый момент могли вдруг выйти оттуда. Он представлял, как бежит им навстречу. Гладит дочку по волосам, обнимает жену, словно они одни в целом свете, почти до боли сжимает их в своих объятьях.

— Не беспокойся, Адам. Я сохранил бумажку с именами. Я постараюсь. Ты только сообщи, где устроился. В любом случае ты будешь приходить каждый день, я уж знаю.

«Не ты первый», — хотел было добавить старик.

17

Все присутствующие здесь люди познали тот же ад и тот же переезд. Поэтому Адам подумал, что кто-то из них мог повстречаться с Норой где-то между Триполи и тем местом, где она остановилась. Шанс этот, может быть, и ничтожен. Но в настоящий момент его жизни даже самый ничтожный шанс — это уже что-то.

Никакой необходимости быть полиглотом. Он показывал фотографию, и этого было достаточно. Он познакомился с афганцами, пожалуй холодными на первый взгляд, с пакистанцами, которые предложили ему покурить косячок у костра, и с суданцами, угостившими его переслащенным чаем. Он десятки раз в день шагал по пересекающей «Джунгли» каменистой дороге с ее атмосферой торговой улицы. Под палящим солнцем тяжелый запах помойки и отхожих мест усилился, и аромат свежего хлеба из индийской пекарни с трудом мог перебить его. На земле перед устроенной под деревянным ящиком каменной печью стояла табличка, которая гласила: «Good bread — Good day — One euro»[642]. Были там и продавцы сигарет — два евро пачка с десятью самокрутками, но набитыми наполовину. И раздача пищи из снятого с колес, изъеденного ржавчиной трейлера, открытого и плохо освещенного. Чуть дальше установленный на козлах и заваленный всякой всячиной длинный прилавок, где два иракца в тюрбанах предлагали кроссовки, спортивные костюмы, батарейки и зарядные устройства для мобильников. Один парнишка разжился даже старым блендером, в котором делал себе смузи из фруктов, полученных от гуманитарных организаций. Рынок под открытым небом в центре города или, скорее, черный рынок в трущобах.

Но никакой информации о Норе и Майе.

С наступлением темноты Адам поставил себе палатку. Позади него — «Джунгли». Перед ним — кордон из фургонов республиканских рот безопасности с включенными на полную мощность кондиционерами, откуда большинство полицейских вообще не выходили. Он, не ощутив вкуса, проглотил два купленных днем индийских хлебца и заставил себя лечь отдохнуть. Однако, несмотря на усталость, закрыть глаза оказалось почти невозможно. Он слышал какое-то пение, звук двигателя грузовика на близком шоссе, ветер яростно трепал брезент палаток, потом кто-то вскрикнул от боли. Крик повторился трижды и затих.

Позже, среди ночи, его внимание привлек шум ссоры. Голоса, незнакомый язык, треск дерева, что-то упало. Адам высунулся из палатки и увидел у подножия своей дюны тени людей, которые разрушили накрытую полиэтиленом лачугу и принялись ее грабить. Он осторожно закрыл молнию своей палатки и снова улегся. Он будет геройствовать только ради жены и дочери. А пока затаится и заткнет пасть своей нравственности.

Следующий день оказался в точности таким же, как этот, и последующие дни тоже, и все с теми же приемами. Подойти к группе, понять ее состав и обратиться к тому, кто выглядит ее главой.

— Military man!

Адам вздрогнул и поискал глазами источник голоса.

— I see you, military man![643]

В нескольких метрах от Адама, подняв руку в знак приветствия, ему улыбался высокий тощий африканец. Чернокожий, в шерстяной шапке и толстом свитере, несмотря на летнюю жару. Скрестив ноги, он сидел на деревянном чурбане. Чтобы не продолжать этот затруднительный разговор слишком громко, Адам подошел. Поскольку во многих африканских странах говорят по-арабски, он ответил на этом языке:

— Ты меня знаешь?

— Да. Ты Адам. Ищешь своих. Прибыл из Сирии. Два дня назад ты пил с нами чай. Но я суданец, черный как ночь, все мы на одно лицо, верно?

— А я араб, коричневый как земля, так что это то же самое.

— Я узнал тебя по шраму под глазом. А история, которую ты нам рассказал, меня удивила. Мужчины в основном прибывают сюда одни. Они пытаются перебраться в Юке, ищут работу, дом, а потом перевозят свою семью. А вот ты сделал наоборот.

— Я был вынужден.

— Я тебя не сужу, military man. С тем, что Бог хочет нам дать, каждый поступает как может.

Преодолев различия между суданским и сирийским диалектом арабского языка, мужчины быстро поняли друг друга. Возможность оставаться в пределах своего языка придавала их разговору почти отточенный характер.

— Почему ты думаешь, что я военный?

— По тому, как ты смотришь на вещи. Ты все анализируешь. По твоим движениям и поведению. Ты спокоен. Могу сказать, что ты познал войну. Так что «Джунгли» тебя не испугают.

И он протянул Адаму руку.

— Меня зовут Усман. По-африкански это значит «молодой змей». Адам и его змей, мы ведь должны были встретиться, а?

— «Джунгли» — это не райский сад, Усман.

— Это точно. Оттуда ты был бы изгнан, даже не успев откусить от плода. Ты грязен, как деревенский пес, и так же смердишь. Уверен, у тебя нет ничего, чтобы привести себя в порядок.

Адам провел рукой по своей густой бороде, взглянул на черные полоски под ногтями и на ладони, на которых линии жизни, ума и сердца прочертили грязные борозды. Он действительно очень давно не мылся.

— Пойдем. Я займусь тобой. Ты не можешь встретиться с женой в таком виде.

Они углубились в самое чрево лагеря и дошли до торговой улицы, которую добровольцы из гуманитарных обществ называли Елисейскими Полями. Усман взял на себя роль гида:

— Здесь базар, но раз ты уже исходил «Джунгли» вдоль и поперек, ты должен это знать. Тут ты можешь купить все. Если у тебя есть деньги, ты не будешь нуждаться ни в чем. У тебя есть деньги?

Адам инстинктивно сложил руки на животе, чтобы ощутить под футболкой припухлость поясной сумки. С паспортом и деньгами. Он никогда с ней не расставался.

— Да так, пустяк, — ответил он.

— Пустяк — это кому как. Пустяк — это кое-что. Я знаю, что у тебя есть деньги, ведь ты только что прибыл. Как и все, для этого путешествия ты продал все свое имущество и бережешь деньги, чтобы было чем оплатить переход в Юке, если это то, чего ты хочешь. Но ты должен всегда отвечать «нет». «Нет, у меня нет денег». Иначе к тебе придут с ночным визитом. Понимаешь, о чем я? Во всяком случае, как ты понял, кормежка бесплатная.

Мысль сменить рацион Адаму понравилась, потому что индийские хлебцы ему уже поднадоели. Прямо посреди базара на Елисейских Полях Усман внезапно остановился.

— Центр Джальфари находится в самом конце «Джунглей», рядом с поселением для женщин. Там ты найдешь пункт подзарядки. Это лачуга с двумя десятками электрических розеток, питающихся от генератора. Там ты можешь зарядить свой мобильник. Предупреждаю, надо запастись терпением. Здесь у всех есть мобильники, это наша единственная связь со страной, так что ты увидишь, что двадцать розеток — это мало. Также в центре Джальфари происходит официальная раздача еды, но соваться туда не надо. Мы часами ждем в очереди, и нас избивают афганцы, которые считают нас низшей расой и проходят перед нами, чтобы их обслужили первыми. С афганцами ты должен быть осторожным. Они не хуже остальных, но их здесь больше всего, и они стараются наводить свои порядки. Это естественно. Это способ выживания. Мы все превращаемся в чудовищ, когда История дает нам такую возможность. Нам удается даже найти врагов среди собственных братьев. У тебя в Сирии есть Алеппо, у меня в Судане — Бентиу и Дарфур.

Усман ткнул пальцем в две очереди, каждая примерно по сотне человек:

— Если вернуться к вопросу питания, тебе подойдет «Кале Китчен» в том синем прицепе и «Бельгиум Китчен» сразу за ним, в автобусе без колес. Два раза в день, и иногда это почти вкусно. Но мы, суданцы, предпочитаем ходить в ассоциацию «Салаам», чтобы получить коробки с продуктами. Стряпня занимает нас в течение дня. Очень важно быть занятым.

Они пошли по песчаной тропе, много раз свернули в разные стороны, и Адам уже утратил способность ориентироваться в пространстве. Обойдя хибару из деревянных поддонов, они оказались в поселении, насчитывающем с десяток палаток, стоящих вокруг большого, обложенного камнями костра.

— Добро пожаловать к суданцам, мой друг. Сейчас я тебя со всеми познакомлю, и ты сможешь приходить сюда, когда захочешь. А можешь и поселиться с нами. Оставаться одному не слишком надежно, вдобавок это вынуждает тебя постоянно таскать на спине рюкзак, чтобы тебя не обокрали. Ты же не черепаха, Адам.

— Я предпочитаю находиться поближе ко входу. Когда они приедут, они обязательно пройдут там.

Усман подошел к костру, рядом с которым парнишка раскладывал табак и индийскую коноплю на длинный лист для самокруток. На углях кипятился чайник.

— Чай или гашиш? — предложил суданец.

— Мне это не доставит удовольствия. Я не должен прекращать поиски.

— Значит, ты один из немногих, кому днем есть чем заняться. Очень хорошо, это позволит тебе не сойти с ума. Здесь их много, сумасшедших. Из-за того, что они пережили, видели, потеряли. Их единственное дело — это по ночам искать грузовик для переезда в Англию. А днем они жуют свою жвачку, как коровы.

— У меня впечатление, что тебя это не касается. Ты оставил мысль пересечь Ла-Манш?

— Я пытался двадцать шесть раз, и двадцать четыре раза меня задерживала полиция. На двадцать пятый меня унюхали собаки таможенников прямо перед тем, как грузовик был поставлен на корабль. На двадцать шестой я видел, как моего родственника протащило метров пятьдесят под колесами большегруза. Он умер у меня на руках. Понимаешь, это очень опасно. Тогда я подал прошение об убежище во Франции. Существует «Legal Center» с двумя парижскими адвокатами, которые приезжают раз в неделю, чтобы помочь нам оформить наши дела. Если хочешь, я тебя с ними познакомлю.

И как если бы он только что рассказал банальную историю, Усман перешел к другой теме. Он подозвал одного из соотечественников и прошептал что-то ему на ухо. Минуты не прошло, как тот принес упаковку мыла, тюбик зубной пасты и зубную щетку, а также бритву и наполовину наполненную шампунем бутылочку из-под воды.

— Еще тебе понадобится мачете. Они есть у всех. Или нож. Чтобы рубить дерево, резать веревки и — как знать — защищаться.

— Я не собираюсь наживать себе неприятности.

Адам протянул руку, Усман с улыбкой посмотрел на нее и крепко пожал. Как другу. Его поступок удивил Адама, и он немного напрягся.

— Теперь ты знаешь, где меня найти, а сейчас меня ждет чай. И если ты захочешь к нам присоединиться, мы ужинаем в девять вечера по Jungle time[644].

— Jungle time?

— Начиная с девяти и до позднего вечера.

Поскольку в течение дня делать здесь было совершенно нечего, понятие пунктуальности растягивалось, как резинка. Адам уходил из лагеря, испытывая к Усману чувство признательности.

Однако каждая вещь имеет свою цену, а потому он сказал себе, что этого стоит опасаться.

Часть третьяВыстоять

18

Темнота быстро окутала «Джунгли», и только слабое сияние от умирающего отсвета костров висело над дюнами. Адам собрал свои вещи, засунул их в палатку и закрыл вход на молнию. Он раз сто покрутил рукоятку светодиодного фонарика, что позволило на десяток минут погрузиться в глаза жены и дочери на совсем измятой фотографии. У него появилось желание помолиться за них, но он вспомнил о телах всех невиновных людей там, в ангаре, о пытках, о войне, о бойнях. С какой стати Богу специально заботиться о нем?

Потом раздались крики. Как всегда по вечерам, под покровом темноты. Сведение счетов и наказания, кражи и нападения. И никто не вмешивался. Адам даже дал название этим невыносимым моментам.

«Ночь трýсов».

И он был одним из них.

Адам сжал кулаки и подождал, чтобы сон избавил его от стыда. Но когда в лагере снова наступила тишина, тьму разорвало рыдание, которое пронзило его сердце. Почти звериный вой. Невозможно было различить ни единого слова, во всяком случае ничего внятного, одни гласные звуки, сопровождаемые горестным завыванием. И все же не было никакого сомнения: это ребенок.

Сосредоточиться на Норе и Майе. Не навлекать на себя неприятности до их приезда. Он твердил эти слова, чтобы убедить самого себя.

Но когда завывание раздалось с новой силой, еще более душераздирающее, еще более звериное, Адам, неспособный оставаться просто свидетелем, уже был снаружи. Он сунул фонарь в карман и пошел на звук. Ноги сами привели его к относительно благоустроенному поселению в афганской части «Джунглей». На пороге самой большой палатки, вроде шатра бродячего цирка, площадью десять квадратных метров, топтались двое мужчин.

Сирийцы и афганцы говорят на разных языках, поэтому дальнейшее произошло без слов. Адам двинулся ко входу, и один из мужчин, поставленный часовым, отпихнул его сильным ударом в грудь, так что Адам отступил на два шага, но затем с бараньим упрямством снова направился ко входу. Страж собрался нанести такой же удар, метя в то же самое место, но, прежде чем его кулак достиг цели, Адам поймал запястье обидчика, вывернул и резко дернул книзу. Кость переломилась без сопротивления. Второй вышибала набросился на Адама сзади и обхватил его торс обеими руками. Адам со всей силой дернулся назад и затылком разбил нападавшему нос. Тот упал на землю, прижав ладони к окровавленному лицу. Отблеск костра мелькнул на лезвии короткого ножа у него за поясом, чуть длиннее охотничьего и с кривым клинком, как у садового. Мачете. Завладев им, Адам проник в шатер.

Он видел лежащего на животе черного мальчишку лет десяти. Над ним навис мужчина, который скрутил ребенку руки за спиной, надавил коленом между лопаток и полностью обездвижил его. Другой мужчина, в спущенных штанах, крепко ухватил мальчика за тощие бедра. На Адама обратились удивленные взгляды, и, прежде чем присутствующие поняли ситуацию, лезвие коснулось горла насильника. Его сообщник отступил на два шага и, не дожидаясь продолжения, бросился к выходу. Чтобы отреагировать, у Адама было всего несколько секунд. Боковым ударом ноги он свалил мерзавца, зажал его голову обеими руками и принялся бить ею об пол, пока тело не обмякло, как тряпичная кукла. И прекратил все это, только чтобы не убить негодяя.

Потом опустился на колени, помог ребенку встать и натянуть тренировочные штаны. Тот увидел своего насильника на полу, без чувств. Полные слез черные глаза внимательно рассмотрели Адама, и в этот самый миг что-то произошло. Что-то вроде соглашения. Клятвы верности. Адам подхватил мальчика, а тот обнял его за шею. Свободной рукой сириец поднял мачете. Все это продолжалось довольно долго, так что не было никаких причин для того, чтобы они и дальше оставались под этим шатром. Тут Адам осознал, что его ждут снаружи. И что их много. Он сделал глубокий вдох, чтобы придать себе отваги. Тщетно: он все еще пребывал в оцепенении. Но черный мальчик еще крепче обнял своего спасителя за шею, как будто был убежден, что находится под защитой, и из этой его уверенности Адам почерпнул свою силу.

На выходе из палатки его поджидали восемь разъяренных типов. При приближении кого-нибудь из них Адам, ощущая себя пастухом, окруженным стаей волков, отгонял нападающих, делая широкие вращательные движения мачете. Но если только обороняться, долго не выстоять. Ударом ноги по тлеющим поленьям Адам запустил в воздух кучу красных углей, которые упали на ткань шатра, и та мгновенно загорелась. Почти все «Джунгли» были построены из легковоспламеняющихся материалов, поэтому группа афганцев кинулась тушить то, что представляло опасность для всего их стойбища, и перед Адамом остались всего двое.

Лезвие свистело в воздухе, столь яростными и стремительными были движения Адама. Он никого не задел, однако ни у кого не достало дерзости приблизиться.

Он держал мальчонку на одной руке, это было тяжело, и его мышцы стали ныть. Из последних сил Адам перепрыгнул через костер, в полете сбил с ног одного из мужчин, тот упал на землю, а сам со всех ног бросился бежать, петляя между поселениями и лачугами, пока не заблудился. Пока не перестал слышать за спиной дыхание преследователей. Ослепленный темнотой, он все же распознал под ногами асфальт дороги, что шла вдоль «Джунглей», среди невысоких деревьев, на границе между дюнами и лесом. Там он и спрятался. Его легкие выхаркивали лаву, она поднималась по горлу, и ему не сразу удалось восстановить дыхание. Мальчик, которому пришлось так долго кричать, теперь дышал трудно, с хрипом.

Неожиданно Адам ощутил, что по его руке течет какая-то вязкая жидкость. Он достал из заднего кармана фонарь. Красное. Повсюду. У него в руке, но в основном на мальчонке, в районе бедер. Его спортивные штаны пропитались насквозь. Мальчик истекал кровью.

19

Дежурившие той ночью у «Джунглей» бойцы из роты безопасности приглушили рацию, которая связывала их с командным пунктом. В любом случае, если что-то не так, они будут в первых рядах.

Бойцы дремали в глубине фургона, оставив сидящих впереди водителя и командира роты поболтать. Приоткрыв окно, те выкурили по сигаретке и продолжили беседу, вроде бы касающуюся кино.

— Знаешь, это как в фильмах ужаса, когда баба бежит по лесу, каждые три метра на что-то натыкаясь, а убийца спокойно и неспешно идет следом за ней.

— Не вижу связи.

— Да нет, подожди. Ладно, ей удается выбраться из лесу, и она видит какой-то домишко. Стучит в дверь, кричит, что ее сейчас зарежут, что ее преследует псих и все такое. Так вот, если хозяин не откроет, зрители же сочтут его мудаком? Нормально?

— Ну да… Неоказание помощи человеку в опасности. Но я по-прежнему не вижу связи.

— Связь в том, что мы делаем в точности то же самое. Все эти беженцы как будто спасаются от серийного убийцы, они стучатся в нашу дверь, а мы делаем вид, что не слышим.

— Согласен, только вот этих стучащихся десять тысяч. Если мы откроем этим, набегут десять тысяч других, потом еще.

— Да, понимаю, с точки зрения математики все так, но по-человечески… это как-то всегда стопорит…

Внимание командира роты, выбрасывающего сигарету в окно, привлекло какое-то движение снаружи.

— Зажги.

— Что?

— Фары, твою мать! Фары зажги!

Два пучка света пронзили сумерки, и в метре от капота фургона возник человек, обхвативший окровавленными руками потерявшего сознание ребенка.

20

Больничный комплекс в Кале

На стуле с потертой обивкой в белом коридоре хирургического отделения терпеливо сидел Бастьен Миллер, с сомнением глядя на оставленные на низком столике в комнате ожидания толстые журналы: некоторые из них относились еще к прошлому веку. Поверх высокой стопки лежала газета, с гордостью возвещавшая о победе «Синих»[645] на чемпионате мира по футболу 1998 года. В двойные распашные двери ударилась каталка, появились на бегу толкающие ее санитары. Колеса скрипнули на повороте, и каталка исчезла, унося тихонько плачущего черного малыша.

Следом за каталкой показался мужчина с оранжевой полицейской нарукавной повязкой. Бастьен сразу узнал капитана Котена — ночного дежурного в отделении полиции Кале. За ним следовал араб атлетического сложения с замашками бродяги. Пришедшие направились к комнате ожидания, и флик попытался сказать так, чтобы его поняли:

— You. Sit Here. Wait. Ok?[646]

И только освободившись от своего бремени, он заметил присутствие Бастьена.

— Миллер, какого черта ты здесь делаешь в такое время?

— Привет, Котен. Дело о семейном насилии. Жду, чтобы хирурги вернули на место челюсть жертвы, она должна подать жалобу на своего муженька.

— Тебе следовало бы оставить это ночной службе, и я бы занялся.

— Звонок поступил в восемнадцать сорок пять. Я вместе с оперативниками участвовал в задержании мужа, успокоил жену и отвез их ребятишек к бабушке. А потом решил, что если уж начал, то доведу дело до конца.

— Ага, тебе, похоже, неохота домой, верно?

Бастьен уклонился от ответа.

— Мальчишка на носилках — твой?

— Ну да, — подтвердил Котен. — Черный малыш, изнасилованный в «Джунглях». А этот араб, уж не знаю, как он замешан, но это он доставил его к машине роты безопасности. Может, он его сутенер, а может, и насильник, с ними никогда не знаешь. Но, судя по разнице цвета кожи, точно не его отец. Как бы там ни было, будет у меня гражданским ответчиком[647]. Как только парнишку зашьют, отправится восвояси с ним под ручку.

Услышав столько несуразицы в одной фразе, Бастьен воздержался от комментариев. Сидящий напротив араб опустил глаза и сжал кулаки.

— А как насчет следствия?

— Насилие? Это для судебной полиции Кокеля. Но они не рискнут заняться этим всерьез.

— Понимаю. Хотя жаль, — с горечью заметил Бастьен.

— А что бы ты сделал, суперполицейский? Общий тест на ДНК для всех в «Джунглях»? Учитывая стоимость анализов, это расследование обойдется тебе в два миллиона евро, что в клочья порвет весь бюджет. Или, может, поищешь в лагере свидетеля? Я почти убежден, что все захотят поболтать с тобой. Они так доверяют фликам. Думаешь, мы поначалу не пытались? Знаешь, со сколькими подобными историями я сталкиваюсь в течение года? Две-три операции в неделю по причине разрыва анального отверстия у несовершеннолетних. Иногда эти ребятишки используют свою жопу, чтобы пересечь Африку. И чтобы пересечь Ла-Манш в сторону Англии тоже. Вот и живи с этим теперь.

Оборвав свой монолог, Котен отправился на поиски доктора, чтобы подвести итоги по делу маленькой жертвы, оставив молодого лейтенанта с арабом, про которого по-прежнему никто ничего не знал, кроме его реакции на жесткие слова Котена. Бастьен поднялся со стула, сунул в кофейный автомат несколько монет и, вернувшись на место, поставил на низкий столик два стаканчика.

— Кофе?

Мужчина поднял глаза и после короткого колебания утвердительно кивнул.

— Меня зовут Бастьен. И я знаю, что ты нас понимаешь.

Вместо ответа тот только подул на свой кофе.

— Где ты выучил французский?

Молчание. По-прежнему никакой реакции.

— Откуда ты? Можешь хотя бы назвать мне свое имя? Your name?

Бастьен уже было усомнился в своей интуиции, когда незнакомец наконец ответил ему низким голосом:

— Меня зовут Адам. Я сириец. Твой язык я выучил благодаря своему отцу, так что да, я тебя понимаю. А вот чего я не понимаю, так это почему полицейские не захотели пойти со мной в «Джунгли», чтобы я показал им мужчин, которые изнасиловали ребенка.

Когда изумление от столь совершенного, почти без акцента, французского языка прошло, Бастьен Миллер, испытывая отвращение к ситуации, осознал, что взял на себя ответственность за нее.

— Это сложно, — услышал он свой беспомощный ответ. — Нам не удается проводить расследования в лагере беженцев.

— Значит, от вас мне ждать нечего. Я просто должен знать, что с мальчиком все в порядке. Это ты хотя бы можешь мне сказать?

Бастьен поискал взглядом Котена. Тщетно.

— Тобой занимается другой флик. Надо будет спросить его.

— Флик?

— Полицейский, — исправился Бастьен. — Я думал, ты говоришь по-французски.

— Только на книжном французском. Мне кажется, тому, другому, я не нравлюсь. Потому и спрашиваю у тебя.

Как и надеялся Адам, Бастьен снова поднялся со стула и направился в сестринскую, откуда вернулся очень нескоро.

— Насчет мальчонки: разрывы есть, но операция не требуется. Утром сможете уйти. Два дня в постели — и все зарубцуется. Ты о нем позаботишься?

— Он не мой. Это дитя «Джунглей». Не уверен, что у него есть семья. Я даже не знаю, как его зовут.

— Врачи говорят, что с ним это не в первый раз. Что он уже пережил такое же насилие. Это ты ему помог?

— То ли помог, то ли создал новые проблемы — пока не знаю, — ответил Адам.

К Бастьену вышел врач и сообщил, что челюсть жертвы вправлена. Да так успешно! Теперь дама пользуется этим обстоятельством, чтобы костерить представителей органов правопорядка, собственного мужа, медсестер и врачей. Понимая, что молодой флик вот-вот исчезнет, Адам решил не упускать шанса. Когда Бастьен встал со стула, сириец схватил его за руку:

— Я слышал, что в «Джунглях» никто не хочет с вами разговаривать. У вас там нет никакого контакта. А я очень хочу вам помочь. Однажды вам может пригодиться то, что вы имеете там, внутри, глаза и уши, верно?

Бастьен снова сел, заинтригованный: во что ему может обойтись этот новый осведомитель.

— Ну а чего же ты хочешь взамен?

Поток слов Адама заметно ускорился.

— В «Джунглях» я должен был встретиться с женой и дочерью. Их там нет. Возможно, их арестовали где-то во Франции. В твоем распоряжении ведь имеется картотека задержаний, картотека находящихся в розыске или картотека пограничного контроля? Я хочу, чтобы ты посмотрел для меня.

Бастьена поразили познания собеседника.

— Откуда тебе все это известно?

— В Сирии я тоже был фликсом.

— Правильно говорить «фликом», Адам. Мы говорим «флик».

Медсестра вот уже второй раз нетерпеливо позвала Бастьена.

— У тебя есть мобильник? — спросил он своего сирийского «коллегу».

— Да.

— Дай его мне, я введу свой номер и запишу твой.

* * *

Два часа спустя, под брань и рыдания молодой женщины, Бастьен закончил составлять исковое заявление и вышел, чтобы покурить, воспользовавшись вечерним покоем и свежим воздухом. На крыльце он повстречал капитана ночной бригады, которому дал свою зажигалку.

— Ты хочешь, чтобы я предупредил управление по делам несовершеннолетних? — спросил Бастьен.

— О ком? — как будто не понял Котен.

Миллер только досадливо вздохнул, чтобы коллега объяснился.

— Это управление занимается только несовершеннолетними Кале, и все. У них нет никакого способа, а главное, никакого решения для малолеток из «Джунглей». Для меня это взрослый, и как с таковым я с ним и обращаюсь.

— Я согласен и понимаю, что сегодня ночью у тебя есть работа, но он не сможет проделать обратный путь. От больницы до «Джунглей» верных шесть километров.

— Разумеется, я их доставлю, Миллер. За кого ты меня принимаешь?

За полного кретина или же переутомившегося флика, — Бастьен не мог решить.

— Извини. Тут все будто на пределе. Мне уже не удается понять разницу между ожесточенностью и идиотизмом.

— Ставь все-таки на ожесточенность — более частый случай. Вдобавок не так обидно.

В нескольких сантиметрах от переполненной пепельницы Котен раздавил каблуком окурок, отразив стресс тех, кто обычно томится на крыльце отделения неотложной помощи.

— Медсестры тебе сообщили?

— О чем? — спросил Бастьен.

— О том, что они обнаружили у мальчишки? Точнее, о том, чего у него не хватает.

21

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

В ту же ночь

Едва разобрав чемодан, майор Парис заказал в номер поднос с едой, остатки которой теперь подсыхали на дополнительном столике его номера. До середины ночи он одну за другой просматривал телевизионные передачи, не особо обращая внимание на их содержание, одновременно перелистывая, как он уже делал в поезде, досье на своего осведомителя, «Джунгли» и цель, которую его служба выслеживала уже год, — Фантома.

Опоздав всего на шесть часов, в дверь постучал его информатор. Парис с трудом выбрался из чересчур уютной постели и дотащил свое брюхо до входа.

— Мерль! Какого черта?

Не дожидаясь приглашения, молодой человек торопливо проник в номер. Его рыжая шевелюра буйно топорщилась во все стороны, будто после взрыва, а рассыпанные по лицу веснушки придавали ему сходство с невинным подростком. Пока он не раскрыл рот:

— Вашу мать, только не начинайте! Я потратил хренову тучу времени, чтобы незаметно вырваться от «No Border». И я вам говорил, что эта ваша гостиница «Лазурь» — плохая идея. Здесь собираются албанцы. Вы не заметили всех этих чернявых стервятников, что ночуют в холле? Они все перевозчики беженцев. Через день наведываются в «Джунгли» в поисках клиентов. Кто-нибудь из них легко мог меня узнать. Так что с секретностью вы наверняка облажаетесь.

— Если вы хотите спрятаться, оставайтесь в толпе.

— Плевать я хотел на ваш сраный учебник идеального флика контрразведки. Придется слушать меня, ведь именно я работаю на местности!

Парис выключил телевизор, прервав болтовню Брюно Кремера[648] в энной экранизации «Мегрэ», и открыл дверцу мини-бара.

— Прежде всего это вам, Мерль, придется меня выслушать. Налейте себе и успокойтесь.

Информатор снял свой провонявший гарью и сыростью растянутый шерстяной свитер, склонился над холодильником, сгреб все бутылочки с алкоголем и сунул себе в карман. Пока он опустошал мини-бар, Парис разложил на кровати серию фотографий. Шесть портретов сомнительного качества.

— Мы назвали его Фантом. Это один из них. То есть я надеюсь. Вербовщик ИГИЛ вот уже почти восемь лет, и только теперь нам удалось к нему приблизиться. Иными словами, он очень хорош.

— И что вы рассчитываете с ним сделать? Обратить его, чтобы он вкалывал на вас?

— Невозможно. Это не юный идеалист вроде вас. Такой человек готов умереть за свое дело. Сотрудничество немыслимо. Как я вам уже сказал, он очень хорош. Может быть, один из лучших сейчас. Так что нас интересуют те, кого он будет вербовать, новички, те, кто может допустить промах. Они будут приняты в группы джихадистов и, если повезет, позволят нам идентифицировать активные ячейки на территории Франции.

— То есть Фантома вы трогать не станете?

— Нет. Фантом — это что-то вроде взрывающихся чернил в банковских мешках с купюрами. Он пятнает джихадиста, тот пятнает целую ячейку, и нам остается только идти по следу, подбирая по цвету.

Парис махнул рукой на разложенные на кровати портреты.

— Сфотографируйте эти лица себе на мобильник, запомните их наизусть и, если кто-то из них причалит в «Джунглях», свяжитесь со мной. Не слишком сложно для вас?

— Я никогда не говорил, что мне трудно. Я говорил, что это опасно. В «Джунглях» есть две мечети. Умеренная, куда каждый может войти и помолиться, и другая, салафитская[649], консервативная и жесткая, с ВИП-допуском и фейсконтролем на входе.

— Но ведь не будет же он целый день оставаться в мечети. Ничто не обязывает вас обратиться, достаточно подождать, чтобы он проголодался или захотел пить.

— Ага. Достаточно подождать. Кстати, об этом: чего мне ждать от того нацика, которого подстрелил Сальвадор? У него на рубашке все еще моя кровь.

Откровенно говоря, Парис обожал такие моменты, когда он мог поступать как в кино и говорить фразами секретного агента:

— Дело замято. Больше никакой крови. Никакого фашика. Никакого расследования. Дело прекращено, преступник не установлен. Уговорить судебную полицию Кокеля оказалось делом несложным. Вы чисты. Годны к службе.

Успокоившись, Мерль сфотографировал шесть лиц и бросил завистливый взгляд на уютную постель. Было три часа ночи, а «Джунгли» находятся более чем в пяти километрах от гостиницы.

— Вам не помешает, если я немножко посплю, пока вы смотрите телевизор? Настоящая постель — как давно это было…

Парис одарил его своей самой обворожительной улыбкой:

— Меня удивляет, что вы совершенно не чувствуете моменты, когда начинаете нести околесицу.

— Значит, нет?

— Убирайтесь вон, Мерль.

22

На рассвете Адам с мальчиком были доставлены ко входу в «Джунгли», после чего привезший их полицейский фургон незамедлительно отбыл. Черный парнишка шел медленно, но без видимого затруднения или боли. Возможно, просто потому, что был выносливым. Один Господь, даже с закрытыми глазами, знал о тех ужасах, которые этому ребенку уже пришлось испытать за его короткую жизнь.

Еще не добравшись до своего места, Адам издали увидел дюну и дерево, но без палатки и рюкзака. Прошлой ночью он уже думал о возможной расплате за свой поступок. Эта была справедливой, но оставляла его без укрытия и одежды.

— Эй! Military man! — раздался у него за спиной зычный окрик Усмана, заставивший вздрогнуть первых пробудившихся.

Адам досадливо глянул на него. Однако Усмана это не остановило, и в знак приветствия он обнял сирийца. Адам никак не мог привыкнуть к подобной фамильярности.

— Усман, я уже просил тебя не называть меня так, мне это доставит только новые неприятности.

— Ты из них прекрасно выпутываешься самостоятельно. А если ты ищешь свои вещи, то они в суданском поселении. Услышав о том, что ты сделал сегодня ночью, я решил, что их стоит посторожить.

— Как ты узнал?

Усман расхохотался:

— Городок у нас тут маленький. Когда какой-нибудь тип принимается за афганцев, это настолько редкий случай, что все мгновенно становится известно всем. Особенно если он нападает на них в одиночку. С ними никто не связывается, а уж тем более не лезет в их дом терпимости.

— То есть это что, официально? Все об этом знают?

— Да, все, кроме тебя. Они создали его вместе с добровольцами «Католической помощи», которые думали, что строят школу. Пять евро за взрослого, десять — за ребенка. Ты нарушил работу рынка, который приносит хороший доход. В другое время я дал бы тебе один-два дня жизни, но сейчас я надеюсь на лучшее.

— Могу себе представить, как я тебе обязан.

— Нет, ты обязан своей счастливой звезде, Адам. С самого твоего прибытия они знают, что ты говоришь по-французски с членами гуманитарных обществ и ты единственный в «Джунглях» знаешь этот язык. А самое главное — то, что сегодня ночью ты ради ребенка прямиком пошел к полицейским, а ведь здесь им никто не доверяет.

— Ну и что?

— А то, что они в сложной ситуации. Они размышляют, кто ты такой; может, ты агент разведки. Так что я подогреваю их подозрения, называя тебя military man, хоть тебе это и не нравится. Пока у них есть сомнения, они оставят тебя в покое. Закроют свой дом терпимости и на пару недель спрячут насильника. Однако не подливай масла в огонь, держись от них подальше.

— Все?

— Нет, друг мой. Если ты хочешь перебраться в Англию, ты сам себе поставил подножку. Рынок перевозчиков держат как раз афганцы. Они и албанцы. С ними сложнее, но я буду рядом.

— А по-честному, почему ты делаешь для меня все это?

— Чтобы не сойти с ума, надо находить себе занятия. Я помогаю тебе, потому что вижу по твоим поступкам, насколько ты смелый человек. Господь даровал нам шанс встретиться, значит тому есть причина. А долг платежом красен.

— Я тоже люблю пословицы и даже знаю одну суданскую. Когда льет дождь, каждый старается прикрыть свою голову.

— Зачем же ты вчера заступился за мальчишку?

Адам улыбнулся:

— Дождь был слишком сильный, он бы утонул.

Неизменно склонный к тактильным контактам, суданец положил руку на плечо сирийца и предложил ему следовать за собой.

— Давай, друг, пойдем, заберешь свои вещи.

Через несколько метров Усман бросил взгляд назад.

— А ты знаешь, что твой маленький подопечный идет за нами?

— Да. А что бы ты хотел, чтобы я сделал? Не буду же я швырять в него камнями.

Прибыв в суданское поселение, Адам и Усман уселись у костра. Если дни порой стояли невыносимо жаркие, утра, наоборот, даже требовали тепла огня. Мальчонка остановился на некотором расстоянии от них.

Как обычно, суданцы поприветствовали Адама, прикоснувшись к его затылку и приложив ладонь к его голове и бедру, а некоторые позволили себе даже искреннее объятие. Прикосновение к коже, к другому в «Джунглях», вдали от любимых. Боль разлуки. Потребность в ласке. После «Jungle time» Адам узнал понятие «Jungle love».

У его ног лежали рюкзак и сложенная палатка; Усман покопался в кармане.

— Я нашел это в песке на твоей дюне. Наверное, выпала.

Адам вгляделся в улыбку Майи на фотографии. Как он мог позабыть о ней? Даже на одну ночь? На какое-то мгновение черный мальчишка сделался для него важнее всего. Он перенаправил его внимание, перевел на себя его тревоги.

— Ты знаешь ребенка, которому я помог?

— Да. Я его уже видел. Он здесь примерно с месяц. Настоящий дикий зверек. Он принадлежит афганцам. Всякий раз пытается сбежать от них, но «Джунгли» маленькие. Они всегда ловят его и наказывают.

— Не понимаю, как это «принадлежит»?

— Беззащитный малыш всегда попадает к хищникам. Ты ведь знаешь, во что тебе обошлась твоя поездка во Францию? Вероятно, ты отдал почти все, что у тебя было. Как, по-твоему, мальчонка вроде этого сумел пересечь Африку? Как сексуальный раб или попросту раб. И здесь они делают то же самое. Может, они пообещали, что переправят его в Англию. И даже если сейчас он понял, что они ему не помогут, зло свершилось. Он принадлежит им.

— А ты пытался помочь ему?

— Тебе известно, что да, Адам. Ты ведь теперь меня знаешь. Но он и суданцам тоже не доверяет, и вообще всем черным. Мне кажется, его сознание разбито на множество кусков. Похоже, ты единственный, кто может сблизиться с ним.

— Он нас понимает?

— Понятия не имею. Откуда мне знать. Вот смотри.

Усман поднялся и пошел к мальчишке с плошкой чаю в руке. Тот, словно заяц, сиганул от него между двумя палатками.

— Во всяком случае я избавил тебя от него, — усмехнулся суданец.

23

В течение всего дня Адам ощущал чье-то присутствие, ненавязчивое, но постоянное. Ни опасности, ни угрозы — но мальчонка не отступал от него ни на шаг.

Мальчик покинул сирийца лишь на короткое мгновение, которого хватило, чтобы юркнуть в лес за дюнами и забрать оттуда нечто, замаскированное ветками, — то, что в его представлении имело наибольшее значение. То, что ему удалось сохранить от своего путешествия из Судана в Кале, — ядовито-синий рюкзак с красным наружным карманом. А в нем обрывок набивной ткани от платья матери, кожаный браслет старшего брата и еще несколько сокровищ, представлявших ценность только в его глазах. Он надел лямки рюкзака на плечи и вышел из леса, чтобы вернуться к своему покровителю. Но быть на расстоянии.

Адам снова обосновался на дюне. Снова сходил повидать Антуана, старого хиппующего сторожа женского поселения. Безрезультатно. Воспользовавшись близостью центра Джальфари, где происходила официальная раздача еды, он снова встал возле нескончаемой очереди с фотографией в руке, чтобы выклянчивать минутку внимания, как нуждающиеся клянчат монетку. Прочитав надпись на вывеске «Центр имени Жюля Ферри»[650], он понял, что название «Джальфари» представляет собой очередную переделку мигрантами на свой лад французского имени. Он провел там больше трех часов и опять ничего не добился, только едва не получил солнечный удар.

Он снова отправился к Жюли из общества «Care4Calais», «бюро» которого заприметил прежде. Спасенный со свалки белый сборный домишко стоял прямо на песке, сразу за «Бельгиум китчен», в западной части «Джунглей», где располагались палатки «Врачей без границ» и трейлер волонтерского юридического центра. В некотором роде административная зона, вечно переполненная беженцами. Все эти люди с документами в руках надеялись, что английские власти наконец дадут положительный ответ на их запрос о воссоединении семьи.

Прошло уже две недели с тех пор, как Адам приходил туда и ему отвечали — вежливо или ободряюще, с сочувствующей улыбкой или со скорбным взглядом. И все же каждый день до наступления темноты он продолжал показывать фотографию всем, кто соглашался на нее взглянуть. У гуманитарных добровольцев он вызывал эмпатию, но в беженцах мгновенно пробуждал воспоминания об их собственных утратах, так что некоторые старались его избегать.

Выбившись из сил, Адам укладывался у себя в палатке, но еще долго не мог заснуть. Он понимал их — те взгляды, которые советовали ему больше не ждать, больше не надеяться, отказаться от борьбы, смириться со случившимся, чтобы не сойти с ума. Адам понимал их и видел, как люди проходят мимо. С комом в животе, с судорогой во внутренностях, так что от боли слезы выступали на глазах. Он боялся за жену и дочь вот уже три недели — с тех пор как расстался с ними и Майя пальчиком нарисовала на стекле такси сердечко. Три недели страха, постоянного, острого — никто не вынесет подобного. Преодолев отвратительную ночь, Адам вышел из палатки, готовый встретить новый день.

Черный мальчишка сидел всего в метре от него на дюне, положив голову на согнутые колени. У его ног стоял рюкзак пронзительно-синего цвета, а в руках у него было мачете, острием лезвия которого он чертил узоры на песке. Сперва стрела, потом круг, а затем — полоса, напоминающая копье. Услышав, что его покровитель проснулся, он прекратил свое занятие и стер знаки.

По изгибу лезвия Адам признал оружие, которое отобрал у одного из стражей афганского борделя, а потом оставил на опушке леса, где они спрятались. Он и сам не мог бы сказать почему, но после мучительной ночи появление этого ребенка что-то изменило в его душе. Адам присел рядом с мальчонкой и позволил первым солнечным лучам ласково гладить лицо. Увидел собственное загнивание и застой. Он не хотел обустраиваться, словно желал убедить судьбу, что не останется здесь надолго. Но утро меняет беззащитных людей, без меча и щита. Невозможно лгать себе. Вероятно, он проведет в «Джунглях» гораздо больше времени, чем ему хотелось признаться себе.

Надо было развести огонь и обложить кострище камнями. Купить кофе, чай и какое-нибудь печенье. Найти кусок ткани и натянуть между деревом и палаткой, чтобы защититься от полуденного солнца. Адам погрузил пальцы в еще прохладный песок, а потом повернулся к мальчику:

— Ты понимаешь мой арабский?

Тот неуверенно закивал головой, и Адам решил использовать самые простые фразы.

— Ты сидел здесь всю ночь?

Новый кивок.

— А как тебя зовут?

Мальчонка не ответил. Тут Адам вспомнил его крики той ночью. Крики без слов, горловые. И его молчание со вчерашнего дня. Он взял его за руку и притянул поближе. Ребенок попытался высвободиться, но Адам сильнее прижал его к себе. Потом схватил за подбородок и насильно открыл ему рот. Культя языка. Отрезанного или вырванного. Обрубок бесполезной розовой плоти. Хотя Адам держал крепко, мальчишка пустил в ход кулаки и ноги, так что сириец в конце концов отпустил его. Однако, освободившись, ребенок остался сидеть возле Адама.

— Писать умеешь?

Скрестив на груди руки и насупившись, ребенок отрицательно покачал головой.

— Ладно. Тогда мне придется подобрать тебе имя. — Адам поднялся с песка, мальчишка тотчас последовал его примеру. — И найти для тебя палатку. Даже у псов есть конура.

Черный мальчуган обиженно нахмурился.

— Отлично, вижу, что ты меня действительно понимаешь, — улыбнулся Адам.

* * *

Эта парочка казалась невероятной. Эта связь — немыслимой. Высокий мужчина, достаточно крепкого телосложения, чтобы не возникло желание ему докучать, и мальчонка с черным, как его кожа, взглядом, под удивленными взглядами других беженцев вместе шагали по Елисейским Полям «Джунглей».

По пути, завидев человека, чье лицо было ему незнакомо, Адам показывал фотографию, а мальчик держался рядом, каждый раз отступая на несколько шагов, как только посторонний подходил слишком близко.

Когда они добрались до входа в суданское поселение, ребенок уселся на плоский камень, и дальше Адам отправился один.

— Мой друг, — встретил его Усман. — Вижу, вы стали неразлучны.

— Мне это не мешает. Он, пожалуй, тихая компания. Я подбираю ему имя.

— Назови его Килани, — без малейшего колебания предложил Усман.

— Почему бы и нет? Звучит красиво.

— Так звали моего сына.

— Я не знал, что у тебя есть сын, а тем более что ты потерял его.

— Ты вообще мало что обо мне знаешь, Адам, и это хорошо. Я был солдатом. Убивал мужчин и других, которые ими еще даже не стали. У меня не было выбора. Но у каждого из них тоже был отец, который должен ненавидеть или искать меня. И этому нет конца. Мы такие разные в нашей единственной жизни. Отец, убийца, друг.

Какой-то суданец поставил перед ними две разнокалиберные чашки, до краев наполненные чаем, сладким, как пчелиные соты. Адам сделал глоток и поморщился.

— Когда Нора приедет сюда, она приготовит тебе чай гораздо вкуснее. И ты никогда не сможешь пить никакой другой.

Нора и Майя. Усман слышал их имена по сто раз на дню, но никогда бы не осмелился высказать Адаму свои мысли. Он даже предпочел укрепить друга в его иллюзиях и ткнул пальцем в сторону пластикового навеса, натянутого вокруг костра, чтобы защищать от ветра. На этом навесе одно за другим черным фломастером по-арабски были написаны имена и фамилии.

— Это те, кому удалось перебраться в Юке. Мы грустим о том, что утратили общество наших братьев, но они дают нам надежду. Они говорят нам, что это возможно. Однажды ты, твоя жена и твоя дочь будут в этом списке. Я сам впишу вас в него. Это будет прекрасный день.

Усман тотчас укорил себя за то, что обольстил нового друга сладкой ложью. Очень скоро Адам поймет, что ему придется совершить путешествие в Англию одному. Но этот момент еще не настал.

Они допили чай, и Адам попрощался. Весь день, стоило ему встать, мальчишка повторял его движение, как мимы, которых ребенком Адам видел на улицах Парижа.

— Килани. Как тебе такое имя?

В знак согласия мальчик пожал плечами.

— Во всяком случае теперь оно у тебя есть.

24

Когда жара делала невыносимым пребывание в сборной металлической постройке ассоциации «Care4Calais», кабинетом Жюли служили установленные прямо на песке стол и четыре раскаленных от солнца пластиковых стула. Она как раз заканчивала бурный телефонный разговор, и Адам впервые мог увидеть девушку без ее такой успокаивающей улыбки.

— Здравствуйте, Жюли. Наверное, я не вовремя?

Она сделала глубокий вдох, словно перевернула страницу, чтобы перейти к следующей главе. И улыбка засияла снова.

— Извини, Адам. Это опять английская ассоциация, которая требует список одиноких детей. Они обещают приехать и забрать пятьдесят человек, но детишек-то у нас почти тысяча. Я что, должна выбирать? Почему этот, а не тот? Только зря давать надежду. Я уже в третий раз обновляю список, а в «Джунгли» так никто и не приехал. А взгляды ребятишек, которые думали сбежать из этого места и которым мне приходится говорить, что все отменилось, — кого это заботит? Мою башку!

— Мою башку? — повторил Адам.

— Да, извини. Мою башку. То есть меня. Эти дети беспокоят меня больше всего, но одновременно именно они придают мне упорства. Они в большей опасности, чем можно было бы подумать. Несколько дней назад одного изнасиловали, а я не знаю, ни кто он, ни где находится. Знаю только, что его спас какой-то беженец и что он смог попасть в больницу. — Новый глубокий вдох, новая глава: — Скажи мне, Адам, что я могу для тебя сделать?

— Мне бы еще одну палатку.

— Ты меры не знаешь.

— Это не мне, а ему.

Он кивнул в сторону Килани, который прятался за трейлером. Жюли присела на корточки и знаком подозвала его. Завороженный неотразимой улыбкой, говорившей о том, что ее обладательница способна любить весь мир и даже больше, мальчишка не устоял; он покинул свое укрытие и недоверчиво подошел.

Когда он оказался достаточно близко, Жюли внимательно рассмотрела его. Дырявые кроссовки и растянутый голубой свитер с длиннющими рукавами. Килани неуверенно протянул руку к светлым кудрявым волосам Жюли и осторожно погладил их кончиками пальцев, как будто в любой момент они могли укусить.

— Хорошо бы ему еще новые штаны, — добавил Адам.

Взгляд волонтерки остановился на выцветших спортивных штанах с пятнами крови сзади. Она обернулась к сирийцу, потом снова к мальчишке и наконец поняла:

— Адам, только не говори мне, что изнасилованный ребенок и спасший его мигрант — это вы.

Он молчал.

— И это ты поджег шатер афганцев?

— А как бы ты поступила на моем месте?

Жюли встала и, хотя она первая отговаривала от этого жеста всех прибывающих в «Джунгли» женщин-волонтерок, заключила Адама в объятья.

— Ты сумасшедший. Ты действовал не подумав. И ты подвергаешь себя опасности.

— Если понадобится, я снова сделаю то же самое.

Своими зелеными глазами она заглянула в глаза Адама, и его взгляд, волевой и уверенный, на мгновение поразил ее.

— Я вижу единственное решение, чтобы защитить вас, но ты должен мне довериться. Я отведу вас в ЦВП[651].

* * *

Они вышли на дорогу, огибающую лагерь с севера, двинулись по ней в сторону бараков для женщин, и за сотню метров до них Жюли указала пальцем на ряд белых металлических контейнеров, вроде тех, что можно увидеть сложенными штабелями на грузовых судах. Новехонькие, три метра в ширину, четырнадцать в длину, они были огорожены перекрывающей доступ к ним высокой решеткой. Жюли направилась ко входу.

— Я здесь никогда не был, — признался Адам. — Как чисто. Я подумал, что вы, гуманитарная миссия, здесь и живете.

— Нет, большинство волонтеров — жители Кале, калисси, как их прозвали суданцы. У них есть собственный дом. Другие живут в гостинице или у кого-нибудь из горожан. Некоторые, как я, через ночь остаются в «Джунглях». То, что ты видишь за оградой, — это ЦВП. К сожалению, мигранты с недоверием относятся к этому месту. Они думают, что здесь у них берут отпечатки пальцев и вносят в картотеку.

— Мне знакомы все слова, которые ты употребляешь, но я ничего не понимаю.

— Тогда смотри, — сказала Жюли, указывая на вход, охраняемый контрольным постом из листового железа, где красной краской было выведено: «ЦВП» — Центр временного пребывания.

Мимо прошел парень лет двадцати и направился к контрольному посту; Адам проследил за ним взглядом. Разодранная на спине в клочья футболка, на правой ноге кожаный ботинок, зеленый пластиковый шлепанец на левой, а вместо брюк — обычные трусы землистого цвета. Он поприветствовал двух охранников, встал перед привинченным к будке домофоном и набрал на нем шесть цифр, чтобы получить доступ в шлюз. Пройдя в первую дверь, он приложил ладонь к закрепленному на стене экрану и подождал, пока оптический лазер распознает его. После чего открылась вторая дверь, и парень оказался наконец в ЦВП.

Адама потрясло это несоответствие, эта пропасть, существующая между парнем в рванье и совокупностью окружавших его охранных технологий.

— Код доступа позволяет им войти в шлюз, — пояснила Жюли. — В шлюзе имеется контрольный блок. Он называется ладонным ключом доступа. Надо было найти ключ, который они не могли бы потерять, и им стала ладонь. Лазер анализирует только ее форму, а также расположение и длину пальцев. Но мы и не подозревали, что эта техника вызовет такое недоверие. Сомалийцы, например, убеждены, что мы пользуемся ею, чтобы снимать их отпечатки пальцев, и что, когда наберется достаточное количество лиц одной национальности, ночью их контейнер запрут и погрузят на судно для отправки домой.

— Сомневаюсь, чтобы Франция действовала таким образом.

— Потому что ты разумный. Другие, менее просвещенные или более сломленные люди, питаются всякими слухами. Знаешь, здесь почти десять тысяч человек, которым целый день напролет нечем заняться, кроме как ждать ночи, чтобы попытаться забраться на идущий в Англию грузовик. Мало кому это удается. К травмам войны добавляются скука и неудовлетворенность. Если ты любишь читать, рисовать или писать, прошу тебя, делай это хотя бы час в день, это очень важно. Найди себе занятие, чтобы резьбу не сорвало.

От этих слов, которых Адам никогда не читал в книгах своего отца, он скривился.

— Это значит «сойти с ума», — уточнила Жюли. — Некоторые здесь живут месяцами, другие больше года, и три четверти уже имеют психические расстройства, порой серьезные. Я знаю таких, кто совсем спятил. Они не выносят всех остальных; по правде сказать, они и себя уже не выносят и живут отшельниками в примыкающем к «Джунглям» лесу. Эти уже ничего не ждут, кроме смерти.

— Предпочесть жизнь в лесу, как дикий зверь, но не быть зарегистрированным в ЦВП — это как-то уж слишком радикально, — удивился Адам.

— Все основывается на слухах, и опровергнуть их очень сложно. Один курд сказал мне, что отказывается переселиться в ЦВП, поскольку мы передаем все сведения непосредственно их правительству, чтобы оно могло сорвать зло на их оставшихся в стране родных мигрантов. Именно из-за этих идиотских сплетен наш центр временного пребывания заполнен всего на две трети, в то время как в остальной части «Джунглей» люди буквально задыхаются и живут как сельди в бочке. Но самое главное, что здесь вы будете полностью защищены от афганцев.

Молодая женщина заметила, что Адам колеблется. Она представляла себе, сколько информации он, должно быть, получил за несколько дней, и прекрасно поняла, что он уже не знает, кому доверять. Но главное, в его глазах она прочла, что сириец не согласится покинуть вход в «Джунгли». Дюна — это его контрольный пост, а ЦВП расположен слишком далеко от него. Так он рискует пропустить Нору.

Глупо, но Жюли на мгновение позавидовала той женщине, ради которой Адам пересек земной шар. Горе, нестерпимая боль и даже определенный тайный страх сквозили в каждом его жесте, в каждом решении, в каждом вдохе, а единственной его движущей силой была беспредельная надежда. Жюли находила его невероятно трогательным, волнующим, привлекательным.

Значит, Адам не поселится в ЦВП. Однако для Килани место было превосходным. Адам развернулся, чтобы поговорить об этом с черным мальчишкой. Разумеется, паренек тоже ускользнул из ее рук. Интересно, какой легенде он мог поверить, чтобы так бояться этого места?

— Детских штанов и новой палатки будет достаточно.

Жюли посмотрела на Адама взглядом рассерженной любовницы, но тут же вернула свою улыбку, которую носила как форменную одежду. Она дошла до контрольного поста, ввела код, отсканировала свою ладонь и нырнула в первый белый контейнер, где находился склад одежды и предметов первой необходимости.

Спустя несколько минут Жюли появилась, она принесла мешок чистых вещей и палатку. Когда Жюли протянула свою ношу Адаму, из рации у нее на поясе раздался голос Антуана, караульного из будки женского поселения. Она сняла ее и усилила звук.

— Слушаю тебя, Антуан.

— Мир всем, Жюли. Меня только что предупредили о прибытии транспорта. У входа в «Джунгли» примерно шестьдесят новеньких.

Волонтерка перехватила взгляд Адама, который уцепился за эту информацию, как ныряльщик за свой кислородный баллон.

— Скажи, Антуан, есть ли там женщины или дети?

— Прямо сейчас у меня попросили два места. Значит, две женщины, или двое детей, или женщина и ребенок. Больше ничего не знаю. Не говори пока ничего Адаму, я бы хотел, чтобы ты прежде проверила. Мне больше не вынести его взгляда.

Смущенная Жюли торопливо прервала разговор, но Адам услышал главное, не обратив никакого внимания на завершение сообщения Антуана. Нора и Майя приехали, мучения подходят к концу, и он выдержал. Очень скоро он покажет им всем любовь своей жизни и они вместе покинут это чистилище между двух миров — сирийским адом и английским раем.

Никогда еще он не бегал так быстро, толкаясь и извиняясь одновременно, продираясь сквозь многотысячную толпу беженцев. Его сердце готово было разорваться, губы дрожали, едва удерживая слова, которые скажет им, когда заключит их обеих в объятья.

25

Антуан взял старую белую машину ассоциации «Care4Calais» и поехал встречать новых беженцев. Затормозив в облаке песка, он вышел из автомобиля, врубился в группу вновь прибывших, исчез в ее центре и выбрался оттуда с женщиной и мальчиком. И это было первым, что увидел Адам. Словно эта женщина и этот мальчик отправили Нору и Майю в другое место, и оно могло быть где угодно на земле.

Адам думал, что еще может идти, но ноги у него подкосились, он рухнул на колени, будто получил апперкот, и его рука с зажатой в кулаке фотографией утонула в песке. Он ненавидел эту женщину с ее мальчишкой. Он попытался выровнять дыхание, но силы совсем покинули его. От надежды до полного упадка духа. Переход от одного состояния к другому за четверть секунды был как пощечина во время взрыва смеха.

Килани ни на мгновение не спускал с него глаз, и когда Адам поднял голову, мальчик был перед ним и с суровым и укоризненным видом протянул к нему руку. Адам не сразу отреагировал, но потом доверил ему свою фотографию. Килани в течение многих дней видел, что Адам с ней делает. Он уверенно улыбнулся Адаму и бросился к вновь прибывшим.

Видя, как ребенок тянет их за полы плащей и рубах и мычит, чтобы привлечь внимание взрослых, держа фотографию в поднятой руке, несмотря на то что его толкают и чуть ли не наступают на него, Адам преисполнился благодарности. Килани действовал с таким жаром, с такой охотой, как если бы искал собственную семью. Какой-то беженец обогнал его и толкнул черного мальчонку своим тяжелым рюкзаком; тот потерял равновесие, упал и выронил снимок. Порыв ветра отнес фотографию на два метра от него. Килани бросился вдогонку, и ему удалось схватить карточку, пока она окончательно не улетела. И тут он впервые по-настоящему разглядел лица. Нора и Майя. Женщина была божественно хороша, а у дочери был взгляд отца.

* * *

Колымага Антуана проехала мимо Адама и остановилась недалеко от него. На заднем сиденье Адам заметил ту женщину с мальчиком и спросил себя, по какому праву они получили шанс добраться сюда. Мальчик улыбнулся Адаму, тот отвел глаза, чтобы не видеть его невыносимой радости.

— Твои жена и дочь ехали через Ливию, так ведь? — через открытое окно спросил его Антуан.

Адам молча кивнул.

— Тогда тебе надо повидаться вон с тем человеком в черной футболке. Не спрашивай меня, что он здесь делает, но это ливийский перевозчик, и он сопровождал свою группу через всю Европу.

Сражаться, а потом капитулировать. И начать сначала. И так без конца. Адам сам себе казался условно мертвым, которому впрыскивают адреналин, чтобы он прожил еще немного. Он поднялся на ноги, снова исполненный решимости.

* * *

Жюли вместе с медсестрой из общества «Врачи без границ» приняла эстафету и разъясняла прибывшим правила, коды и организацию «Джунглей». Жюли занималась логистикой, а медсестра разузнавала потребности новых беженцев в возможной срочной медицинской помощи после подобных испытаний.

— As Salam Alaykum.

Ливиец обернулся к Адаму и в свою очередь тоже приветствовал его:

— Wa Alaykum Salam[652].

Адаму бы сразу показать ему фотографию, но он заранее знал ответ, потому что ответ всегда был одним и тем же. Человек посмотрит на снимок и скажет, что ему очень жаль.

— Я думал, что, прибыв в Италию, перевозчики разворачиваются и возвращаются в Ливию.

Удивленный тем, что Адам подошел к нему, незнакомец пристально оглядел его. Обеих женщин-волонтерок уже и так засыпали вопросами, и ему не оставалось ничего другого, как ответить сирийцу:

— Ты прав. Но я не только перевозчик, я, понимаешь ли, бизнесмен. Переход через Средиземное море очень опасен. Оно поглотило уже десятки тысяч беженцев и много моих братьев. А в Ливии исламисты то берут власть, то теряют ее, а потом берут снова. Очень нестабильно для бизнеса. Сплошные неприятности. Зато здесь новый рынок, гораздо более надежный. Перевозчики берут вдвое больше за Англию, не рискуют своей жизнью. А Франция, кроме того, что это мирная страна, вдобавок еще и демократическая. Так что я приехал разведать. И когда у меня будет достаточно денег, я куплю себе дом в Каннах, где проходят кинофестивали со звездами.

Каждый прибывал в «Джунгли» со своими мечтами. И Адам решился наконец попытать счастья.

Он вытащил фотографию и разгладил ее ладонью на своих грязных штанах.

— Они отплыли из Ливии в Италию, и у меня нет никаких вестей от них. Ты часто совершаешь такие переезды, может, ты…

Ливиец внимательно вгляделся в лица. Он узнал их в первую же секунду, но сделал вид, что роется в памяти.

Хотя именно с его лодки эту женщину столкнули в воду. И маленькую девочку тоже — он сам бросил ее в море. С утомленным и сочувствующим видом он поднял глаза от фотографии.

— Мне очень жаль, друг. Благодаря мне тысячи человек смогли покинуть Африку и встретиться со своими родными, но, пойми, я не могу запомнить все лица. Тем более что эти путешествия совершаются по ночам.

А поскольку надежда убивает, пока она есть, он ввел ему большую дозу, прямо в сердце.

— Скоро ко мне присоединятся другие ливийцы. Новый рынок не завоевывается в одиночку. Я тебе сообщу, и ты покажешь им фотографию. Ты не должен отчаиваться.

Адама тронули его слова, и, подобно тому как в свое время поступил с ним Усман, он предложил ливийцу помощь.

— «Джунгли» — это непросто. Если у тебя появится проблема или будут вопросы, я здесь, на дюне. Приходи без смущения.

Ливиец протянул ему руку, и Адам искренне пожал ее. После чего они расстались.

* * *

Когда настала ночь, Адам и Килани уснули, каждый в своей палатке, тесно прижавшейся одна к другой. Вибрация телефона вывела Адама из дремы. На экране высветилось: «Полиция-Миллер». Это сообщение отправил тот молодой флик, с которым они познакомились в больнице.

«Никакой информации во Франции о Майе или Норе Саркис. Я так хотел бы помочь тебе. Мне искренне жаль. Миллер».

Мобильник выпал у него из рук. Адам спросил себя, где взять силы, чтобы жить дальше. Он подумал о лежащем в его кобуре табельном оружии и успокоился, что пистолета нет под рукой. Хорошая дырка в голове, из которой капля за каплей вытекла бы его боль. Как это было бы просто…

Погруженный в мрачные мысли, он внезапно услышал, как в соседней палатке, в нескольких сантиметрах от него, в сновидении, которым он не хотел бы поделиться с ним, бьется, кричит и хнычет Килани. Счастливые дети, наверное, воображают себе монстров, которые прячутся у них под кроватью. За свою жизнь Килани повидал уже многих, и вот они-то не скрывались.

26

«Меня зовут не Килани, — мысленно твердил маленький приемыш Адама. — Если бы только я мог ему рассказать, он бы все знал. Я бы рассказал ему про кошмары, которые постоянно снятся мне с тех пор, как я оказался в „Джунглях“. Хотя я ведь храню квадратик ткани, кусочек маминого платья, и прошу его избавить меня от злых духов. Я знаю, что мама наблюдает за мной и поминает в своих молитвах, но иногда злые духи оказываются сильнее. Они как демоны, поджидающие ночи, чтобы вернуть мне воспоминания, от которых я хочу избавиться. Я знаю, эти же демоны преследуют Адама. Я слышу, как он в своей палатке умоляет, чтобы они оставили его в покое, и бьется головой об пол, чтобы не думать об этом. Он говорит: „Нора“. Он говорит: „Майя“. Однажды ночью я даже видел, как он в кровь разбил себе руки, молотя кулаками по стволу дерева, а потом упал и залился слезами. Некоторые воспоминания болят, как ожоги, и эти кошмары никого не щадят. Тот, что преследует меня чаще всего, возвращает меня на два года назад, домой, на берег моего озера. К моим родным».

Озеро Но, Южный Судан. 2014 г.

Граница штатов Верхний Нил и Юнити

Я лежу в траве бескрайних лугов, окаймляющих Белый Нил. Я говорю «бескрайние», потому что иначе не скажешь. Куда ни глянь — повсюду зеленый океан. Когда дует ветер, травы склоняются от его прикосновения. Как от ласки невидимого гиганта. Сновидение всегда начинается с этого места. А потом сразу течет кровь.

Я слышу крики и вижу вдали военные автомобили. Отец говорит, что нашу землю раздирают на части два человека: один президент, а другой хочет на его место[653]. Больше мне про это ничего не известно. Только то, что сюда стекаются военные.

Щелкают выстрелы, и я бегу к озеру, на берегу которого стоит моя деревня. Я оставляю коров, хотя это единственное богатство нашей семьи. Старший брат научил меня всем премудростям пастушьего дела, а главная из них — никогда не покидать стадо. Но сейчас даже животные беспокоятся и чувствуют опасность.

Ближе к озеру луга сменяются болотами. Я вязну в них по щиколотку, потом до середины икры, идти все тяжелее, мои шаги укорачиваются, а расстояние, мне кажется, удлиняется.

В горле першит от дыма. Прямо передо мной горит хижина. Они выгнали из наших жилищ мужчин и мальчиков. И построили их в ряд. А в нескольких метрах перед ними посадили женщин. Братья смотрят на своих сестер, жены глядят на своих мужей. Они клянутся себе, что все будет в порядке.

Какой-то солдат приставляет ствол оружия к маминому животу и медленно ведет его вверх, к подбородку, чтобы она подняла голову и посмотрела на него. Моя мама самая красивая из всех женщин, каких я знаю. Даже солдат это заметил. Он тянет ее за руку, заставляет встать и волочет в хижину.

Брат у меня еще молодой, но уже высокий и сильный. Он встает перед солдатом, чтобы преградить ему путь. Наш отец еще неделю назад уехал за новым мотором для генератора. Он сказал, что на время своего отсутствия мой брат — «мужчина». И вот брат делает то, что должен сделать. Он поступает по-мужски.

Солдат без колебаний стреляет ему в голову. Тело брата отбрасывает назад, и он падает на землю. Земля пьет его кровь.

На этом закончилось мое детство.

Я вижу себя бегущим изо всех сил. Я мчусь прямо на солдата, готовый наброситься на него. Его кулак обрушивается на мое лицо, и, прежде чем потерять сознание, я успеваю услышать, как он смеется.

Когда я прихожу в себя, он раскрывает мне рот и берет меня за язык. Он тянет его, но язык мокрый и скользкий. Тогда он берет свой мокрый от пота и потемневший от грязи белый платок и с его помощью снова хватается за мой язык. Потом снимает с пояса охотничий нож и показывает его лезвие всем, кто еще хочет бунтовать. И резким движением отрезает мне язык почти под корень. Все вокруг меня забрызгано красным. Мне еще не больно. Страх парализует все чувства. И только потом обрушивается боль, и я ощущаю вкус собственной крови.

В этот момент я всегда просыпаюсь с криком, со слезами и со сжатыми кулаками — несчастный, подавленный, перепуганный. Мне требуется несколько минут, чтобы понять, где я нахожусь: в этих «Джунглях», вдали от своих.

Но на сей раз, когда в ночной тьме я кричу, чтобы прогнать этот кошмар, меня крепко, но не делая мне больно, держат две мужские руки, а голос, за которым я готов идти на край света, успокаивает меня.

— Тише, малыш, уймись. Я здесь, — шепчет Адам.

27

Поверх футболки Бастьен Миллер надел пуленепробиваемый жилет с надписью «Полиция» и затянул его по бокам лямками. Было 23 часа. Встреча с бригадой по борьбе с преступностью состоится меньше чем через час. Он проверил обойму, вставил ее, после чего довел патрон и снял оружие с предохранителя. Сосредоточившись на своих действиях, он не заметил встревоженной мордашки Жад, которая заглянула к нему.

— Собираешься охотиться на беженцев?

Бастьен надел черную куртку и кожаные перчатки.

— Откуда у тебя такое выражение?

— Из лицея. Там говорят, что это работа фликов.

— И ты считаешь, что я этим занимаюсь? Так-то ты обо мне думаешь?

— Не знаю. В этом доме обо всем приходится догадываться самой. О тебе, о маме, о твоей работе. У меня чувство, будто я живу с чужими людьми.

Бастьен осознал, что, решив, будто его дочь достигла зрелости, он просто-напросто переоценил ее. Ведь она всего лишь ребенок, который нуждается в стабильности, а они заставили ее переехать ради незнакомого города, нового лицея расстаться со своими друзьями и привычками. Да вдобавок в разгар семейного кризиса — с матерью в депрессии и отцом, неожиданно брошенным на работу, сложности которой он не мог даже предвидеть.

— Я служу с людьми, чьей деятельности по-настоящему не знаю, в городе, который ночью становится совсем другим, и никто не хочет ничего объяснить мне. Придет время, когда все изменится, — сказал он, словно пытаясь оправдаться. — Но это не заставит меня забыть о самом главном.

— Обо мне? — нерешительно спросила Жад.

— Разумеется, о тебе.

Бастьен обнял дочку за талию, усадил на край кровати, а сам опустился перед ней на колени на толстый ковер.

— Я ходил туда, в эти «Джунгли», и уверяю тебя, мне не понравилось то, что я там увидел. Те картины так и стоят у меня перед глазами, будто я ответственен за что-то.

Отец впервые заговорил с ней о своей работе, и Жад не осмеливалась перебить его.

— К тому же я там кое-кого встретил. Сирийского мигранта. Он тоже флик, как и я, но из другой страны. Он давно не имеет никаких вестей от жены и дочки. Он их ждет, ищет, и когда он рассказал мне об этом, я не смог больше думать ни о ком, кроме вас. Я знаю, что в нашей семье сейчас не все ладно, знаю, что должен бы разрулить создавшуюся ситуацию, что не следует спокойно дожидаться, пока произойдет взрыв. Но у меня есть вы, и мы можем все исправить. А вот у него больше нет ничего.

— Как его зовут? — спросила Жад.

— Адам.

— Ты ему поможешь?

— Я попытался.

— О’кей, значит, если я правильно поняла, с одной стороны, ты оказываешь беженцам помощь, а с другой — ты на них охотишься. Очень жизнеутверждающе: папаша-шизофреник и депрессивная мамаша.

— Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить тебе твердую опору, — отшутился Бастьен. — Если повезет, еще до того, как тебе стукнет пятнадцать, ты станешь наркоманкой. А пока немедленно отправляйся в постель.

— Можно я полчасика почитаю? — сделала попытку Жад.

— Чтобы сделаться еще более вредной и дерзкой? Хотя почему бы и нет…

Манон калачиком свернулась на диване в гостиной перед телевизором — там шел триллер, в котором молодая девушка старательно пыталась свести счеты с жизнью.

— Не надо бы тебе такое смотреть, — сказал ей Бастьен. — К тому же мы его уже видели. Там во всем виноват флик.

Манон подняла взгляд на своего мужчину, собравшегося на выход.

— Ты куда?

— Патрулирую вместе с бригадой по борьбе с преступностью, я тебе об этом только что говорил. И утром тоже.

— Извини, я немного устала.

Взгляд Бастьена упал на блистер антидепрессантов, лежащий на низком столике рядом со стаканом воды. Вот уже три месяца таблетки были частью обстановки. Достаточно долго, чтобы поставить законный вопрос об их эффективности. Иногда Бастьену удавалось проявлять терпение, но бывало, он буквально умирал от желания хорошенько встряхнуть жену. Он поцеловал ее в лоб, сунул в карман ключи, вышел из квартиры и, перепрыгивая через две ступеньки, спустился по лестнице.

Внизу, опершись на капот служебного «ниссана» с работающим в темноте двигателем, его ждал Пассаро.

— Добрый вечер, лейтенант. Встречаемся с отрядом «Клык»[654] на сорок седьмой транспортной развязке. Это там, где мигранты атакуют грузовики. Воспользуемся этим, чтобы определиться с материальной частью. Хотите сесть вперед?

— Давайте без церемоний, Пассаро. Это ваша группа, вы и на борту остаетесь шефом.

Бастьен залез на заднее сиденье и заметил, что за рулем Кортекс, а Спринтера нет.

— Вы будете нашим подкреплением, лейтенант, с вами наш личный состав увеличился на единицу. Спринтера мы отправили на вертолете, у нас будет поддержка с воздуха.

— Что? У вас есть вертолет? — удивился Бастьен.

— Ну да, одолжили у жандармерии, — похвастался Кортекс.

Застегивая ремень безопасности, Пассаро обернулся к Миллеру:

— У нас есть примета, лейтенант. Когда над городом появляется вертолет, а в нем бригада по борьбе с преступностью, значит прогнило что-то в королевстве.

* * *

Вокруг ночной автозаправочной станции в нескольких километрах от дорожной развязки скопилось множество полицейских машин. Обрадованный бесплатной охраной менеджер угощал присутствующих кофе и бутербродами. Там были проводники с собаками из отряда «Клык» и несколько фургонов республиканских рот безопасности, грузовик Ведомства управления дорожным хозяйством[655], готовый очистить дорогу после возможных столкновений, и грузовик пожарных. Как будто худшее уже стало обыденностью.

Стоя перед открытым багажником автомобиля опербригады, Пассаро производил обзор полицейской экипировки.

— Шлем, щит, поножи, налокотники, назапястники, бронежилеты. Полное обмундирование Робокопа.

— У меня этого нет, — встревожился Бастьен.

— Если они начнут стрелять, вы останетесь в машине, так надежнее.

— А часто они стреляют?

— Их цель — отвлечь наше внимание. Одна команда перевозчиков нападает на нас в пункте А, чтобы другая в пункте Б посадила своих клиентов в грузовики. Камни, кирпичи, строительная арматура. Если в Кале идет дождь, то это крупный град. Бывает, чтобы усилить удар, они сооружают гигантские пращи из велосипедных камер. Знаете игру для мобильников «Angry Birds»? Примерно такая задумка.

Опустившись на одно колено, Кортекс пересчитывал гранаты со слезоточивым газом. Хотя Бастьену уже случалось использовать подобные боеприпасы, в таком количестве он их видел впервые. Здесь было, наверное, штук двести, уложенных ровными рядами, — словно готовый ужалить осиный рой.

— Вы уверены, что они потребуются, или это просто чтобы произвести на меня впечатление?

— Вы ведь уже поняли, что у нас нет права задерживать мигрантов, — продолжал Пассаро. — Или, точнее, это никого не устроит. Так что единственная наша задача — отогнать их от трассы, чтобы они не залезли в грузовики и не напали на водителей.

— Мы вечера напролет гоняем их, как зайцев, — подхватил Кортекс. — Это охота, и ничего больше, только вот дичи мы домой не приносим. Мы расходуем столько слезоточивых гранат, что каждую неделю нам их доставляют поддонами. У нас в Кале их больше, чем на национальном складе спецназа. Комиссар говорит, что за год мы их нащелкали почти на два миллиона евро. И ни одного задержания. Только чтобы обезопасить дорогу к парому или тоннелю под Ла-Маншем. А если мигранты не понимают, мы спускаем собак. Или роты безопасности — разница небольшая.

Среди гомона мужчин, говоривших излишне громко и отпускавших грубые шуточки, чтобы придать себе смелости, по рации раздался голос Спринтера:

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП.

— ББП слушает, — ответил Пассаро.

— Только что совершили облет зоны кольцевой дороги в двух километрах от вашей позиции. Тепловизор активирован. Walking Deads[656] на подходе. Несколько сотен мигрантов выжидают по обе стороны автострады. Они начинают строить заграждения. Надо бы предупредить грузовики, чтобы сбросили скорость, освободить дорогу при помощи слезоточивого газа и расчистить ее силами путейцев.

— ББП-четыреста, принято.

— Всем удачной охоты на зомби. Конец связи.

Охота. Слово прозвучало уже дважды, и Бастьен размышлял, сможет ли он рассказать об этом Жад. Очень вероятно, что нет.

Позади них неожиданно расхохотался плохо выбритый человек нетрезвого вида в мятых шмотках и с собакой на коротком поводке.

— Твою мать, я взбудоражен не меньше, чем Вольф.

Бастьен сделал шаг вперед, чтобы поприветствовать Макса из вспомогательного состава «Клыка», но тот вытянул руку, чтобы не дать ему подойти ближе.

— Оставайтесь там, лейтенант. Вольф уже никого не узнает. Флики, беженцы, сучка — ему без разницы, порвет любого.

Макс присел перед своим псом, и уже перевозбужденный зверь попытался ударить его намордником, так что хозяин едва увернулся.

— Эй, псина, ты что, идиот? — развеселился Макс. — Это нормально. Он выходит на столкновение почти сто раз за ночь. Если бы я дрался по сто раз в ночь, мне тоже понадобились бы намордник и клетка.

Хозяин похлопал пса по загривку и погладил его. Оба казались верными кандидатами на ошибку.

— Этот пес вот уже год охотится за всем черным и коричневым. Невозможно вернуть его к гражданской жизни или перевести в другую службу. Последний раз, когда я вошел к нему в клетку, он чуть меня не сожрал. Пришлось задать ему взбучку, чтобы он успокоился. Когда он здесь закончит, останется только усыпить его.

И Макс поцеловал собаку в голову.

— Эй, псина дурацкая, усыплю тебя. Ты это знаешь? Выберу для тебя лучший марафет, ты ничего не почувствуешь. Если понадобится, я пойду вместе с тобой, псина дурацкая.

А пес воспользовался этим, чтобы снова ткнуть его намордником.

Пресытившись этой сценой, Бастьен ненадолго отошел в сторонку, за заправку, и к нему скоро присоединились Кортекс и Пассаро.

— Все в порядке, лейтенант?

А поскольку все было не в порядке, Бастьен дал волю своему гневу:

— Какого черта вы творите? Что за чушь несете? Вы же знаете, кто эти беженцы, вы мне сами говорили. Люди, бежавшие из воюющей страны, которые пытаются воссоединиться со своими семьями в Англии. Мы все делали бы то же самое в их положении. Как вы можете называть их зайцами, дичью, Walking Deads или зомби — этих простых затравленных переселенцев?

Кортекс опустил голову, а Пассаро предложил:

— Кортекс, оставь нас, лейтенанту необходимо курнуть.

Оставшись вдвоем с Бастьеном, Пассаро посерьезнел и во весь рост выпрямился перед своим офицером.

— Это вы, лейтенант, несете чушь со своим трехнедельным опытом. Позвольте объяснить вам ситуацию. Кортекс, который постоянно корчит из себя умника, переживает вторую депрессию. Спринтер — тот, что присматривает за нами с воздуха, — в прошлом году совершил попытку самоубийства. Мы все на пределе. Мы все творим и говорим черт-те что, лишь бы выстоять. Мы все хотели бы свалить отсюда, но отделение Кале закрыто, никто не может уйти.

— Вы считаете нормальным держать штатный состав на грани срыва? Вы не можете их заменить?

— Но другие мне не нужны! Вы можете себе представить количество психических отклонений, если бы я отбирал тех, кому это нравится? Кому нравится травить газом невиновных? Моим коллегам эта работа ненавистна, и для меня это гарантия, что она будет сделана без злоупотребления властью, без нездорового удовольствия. Если мы называем мигрантов зомби, то только для того, чтобы расчеловечить, потому что единственная наша миссия — стрелять в мужчин, женщин и детей, которых на самом деле следовало бы защищать.

— Тогда почему же вы продолжаете? Безнравственным приказам не подчиняются, разве не так?

— Эти грузовики, эти транспортные компании — основа экономики нашего города. Из-за того что их каждый вечер атакуют на нашей автостраде, они могут предпочесть другую дорогу, другой порт. Моя бывшая жена закрыла свой магазин одежды в центре города. Сестра Эрики ежедневно ездит на работу за сто пятьдесят километров, а кузен Корваля был вынужден за полцены продать свой ресторан. Туристы тоже уходят. Мы защищаем работу наших близких. Пытаемся удержать на плаву свой город. Изображаем пугала. Я вам еще не говорил, что в этом и заключается работа в полиции?

— А Макс со своими черными и коричневыми?

— Макс — это другое. Он полный идиот.

— Вы меня успокоили.

Второй раз за вечер из рации раздался голос Спринтера:

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП. У нас намечается небольшая проблема. По передаточным сведениям с видеокамеры, их больше трех сотен, заграждения уже горят, они возвели их быстрее, чем предполагалось. Грузовики мчатся прямо на них. У вас есть пять минут, чтобы остановить их.

Пассаро повернулся к Миллеру:

— Вы готовы? Все остальное только слова.

* * *

Транспортная развязка 47,

называемая «пункт Ромео»

Тесным строем, бампер к бамперу, автомобили путейцев, пожарных и полиции прорывались сквозь тьму. Этот участок автострады А-16 на много километров был огорожен колючей проволокой высотой десять метров, о существовании которой Бастьен каким-то странным образом оказался не в курсе. Он знал колючую проволоку с шипами, способными проколоть шкуру животных, если те слишком близко подходят к границам поля. Но эта была в форме бабочек, колючих по краям и с острыми как бритвы крыльями. Эта была сделана, чтобы кромсать кожу, оставляя глубокие раны, а не просто отгонять. Эта была создана и задумана специально для людей.

Пошел мелкий дождь. В свечении фонарей морось портила видимость, как на старых видеокассетах.

На самом верху колючего заграждения Бастьен заметил зацепившуюся детскую кроссовку, потом обрывок свитера — промелькнувшие со скоростью подсознательных образов свидетельства ежедневных попыток перехода и отчаянного упорства беженцев.

Кортекс вдавил в пол педаль газа и обогнал колонну, чтобы встать впереди. Они миновали три десятка стоящих на обочине грузовиков, водители которых были вовремя предупреждены по рации путейцами о выставленных заграждениях. Кто-то из них боязливо оставался в кабине, а другие выбрались наружу и с фонарями в руке обходили свои прицепы, опасаясь возможных нелегальных пассажиров и повреждений, которые те могли нанести их грузу.

Перед ними, меньше чем в двадцати метрах, дорогу перекрывал гигантский костер, освещавший все вокруг ярче, чем полицейские мигалки. Старая мебель и заплесневелые матрасы, прихваченные в городе мусорные баки, покрышки, деревянные поддоны, ветки и стволы деревьев — все питало это впечатляющее пламя.

Тридцать грузовиков, флики и пожарные перед заблокировавшим движение огненным заграждением. Пробка, растущая прямо на глазах. Беженцы, невидимые и готовые идти на приступ. Наивысшее напряжение. И ничего.

Пассаро единственный из группы остался в машине.

— ББП-четыреста — вертолету, — бросил он. — Что ты видишь?

— Облетаем развязки с сорок третьей по сорок шестую, чтобы убедиться, что заграждение не для отвода глаз. Будем над вами через минуту.

— Они ждут? — спросил Кортекс.

— Нет. Проверяют.

— О’кей. Перехожу к светлому дню.

Кортекс обогнул машину и достал из багажника здоровенный фонарь с боковой ручкой «Поларион» модели «Абисс», который между собой они называли «Солнышко». Настолько мощный, что он был неприменим в городе; настолько мощный, что мог нейтрализовать человека, просто ослепив его. В два счета Кортекс забрался по боковой лестнице кабины первого грузовика на крышу. И нажал кнопку выключателя. Луч чистого света разогнал тьму и проявил силуэты.

Они перелезли через колючку. Их были сотни, лежащих в кюветах по обе стороны автотрассы, — единственный способ спрятаться, с тех пор как город вырубил все лесные насаждения на обочинах. Они были здесь, неподвижные, в десятке метров от полицейских. Кортекс спустился с крыши и подошел к своей машине.

— Твою мать, их много. И они повсюду. Если пустим газ, задохнутся все, включая фликов и водителей.

— В данной ситуации ключ к успеху — это количество, — уточнил Пассаро к сведению Бастьена. — Сейчас они все полезут в прицепы и спрячутся среди груза. В итоге горстке беженцев, возможно, удастся укрыться от нашего контроля и добраться до таможни парома, на несколько километров дальше. Но там совсем другая история. А в данный момент самое лучшее — это увидеть, какие грузовики они попытаются атаковать. Тогда будем знать, куда стрелять.

Где-то в колонне, как крик о помощи, раздался гудок. Потом второй. Бастьен обернулся, старясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь заднее стекло, тьму и дождь, а Пассаро уже заряжал в свой «кугуар»[657] гранату со слезоточивым газом.

И в этот самый момент они хлынули. Буквально.

С обеих сторон автотрассы из кюветов выскочили люди и бросились бежать в разных направлениях. Человеческое цунами обрушилось на грузовики, игнорируя все прочие попадавшиеся на их пути автомобили, будь то полицейские или пожарные. «Ниссан» ББП был мгновенно взят штурмом. Люди лезли на капот, забирались на стеклянную крышу, разбивали зеркала заднего вида; под их тяжестью треснуло ветровое стекло. Выйти невозможно.

Чтобы заблокировать колонну и помешать ее продвижению, двое мигрантов прокололи колеса первого тяжеловоза. Железный прут пробил стекло с водительской стороны, фары были вдребезги раздроблены каблуком. Водитель лег в кабине на пол, прикрыв голову руками. Дверца открылась, и его выволокли за ноги, бросили на землю и осыпали градом ударов. Нападение на головную машину позволяло дать время остальным забраться в следующие.

Брезент порван, задние двери выбиты, и постепенно грузовики были оккупированы. Когда один из беженцев приблизился, держа в вытянутой руке горящую ветку и готовясь швырнуть ее в кабину первого грузовика, его отбросило ударом пластиковой пули, потом еще одной. Пятью метрами дальше Кортекс перезарядил двумя новыми боеприпасами свой «флэшбол»[658]. Вольф, полоумный пес, стрелой носился слева направо, сбивая с ног все, что не было белым человеком. Нечувствительный к слезоточивому газу, как все собаки, он казался неутомимым и почти счастливым.

Столкнувшиеся с таким непривычным множеством нападающих, Пассаро и экипаж роты безопасности не имели иного выбора, кроме как попытаться деблокировать зону. Десятки гранат со слезоточивым газом фейерверком взлетели высоко в небо и упали на этот участок автострады, ставший полем сражения. Вокруг образовалось облако раздражающего газа. Ослепленным, с обожженной носоглоткой, едва не задыхающимся полицейским досталось ровно столько же, сколько беженцам.

Когда водитель второго грузовика в колонне увидел, какая участь выпала на долю его собрата, от страха у него помутился рассудок, и он, подобно многим до него, решил форсировать горящее заграждение. Неловко сдав назад, он ударил стоящий за ним автомобиль, переключился на первую скорость, мотор взревел, и он обошел первый неподвижный тяжеловоз.

Потом уже ничего было не разобрать. Только ужасающий грохот среди воплей, предупредительных окриков, звона разбитого стекла и завывания двигателей. Вопреки советам Пассаро, Бастьен отказался оставаться в укрытии. Он вышел из машины и в этом аду, где ничего нельзя было различить на расстоянии пяти метров, попытался найти своих.

Кортекс почти вслепую выстрелил еще два раза и вновь зарядил «флэшбол». Каждый флик был занят отслеживанием двух десятков мигрантов, так что никто не заметил на полной скорости мчащегося к заграждению полуприцепа, прямо на пути которого находился Кортекс. В тот самый момент, когда грузовик вот-вот мог со всего размаха сбить флика, Бастьен молнией метнулся перед радиатором и сильным ударом оттолкнул Кортекса на автомобиль ББП. С закрытыми глазами и искаженным лицом, всем телом придавив его к дверце, он спиной ощутил мощное дыхание грузовика. Когда опасность миновала, они не успели даже обменяться взглядами и мгновенно сосредоточились на сумасшедшей гонке водителя.

Не снижая скорости, тот врезался в костер, который взорвался облаком искр, раскидав во все стороны куски горящего дерева. Железный прут вонзился в переднее колесо, а металлический брус вошел в ось. Отчаянный визг тормозов, прицеп качнулся влево, затем вправо, серьезно накренился — слишком сильно, чтобы выровняться, — и упал на бок, пропахав в земле глубокую борозду, прежде чем завершить свой пробег в кювете.

При виде столь впечатляющей аварии все присмирели. В слезоточивом тумане, который с трудом пробивали даже проблесковые маячки, все еще крутилось в пустоте одно горящее колесо тяжеловоза. Царящий вокруг хаос на сегодняшний вечер явно превратит эту трассу в непроезжую. Обстановка стала более спокойной, как бывает в школьном дворе, когда один из играющих детей произносит «Чур-чура!» и война заканчивается.

Едва различимые в дыму и тумане силуэты спокойно начали отступать, не пытаясь бежать, а те мигранты, которым удалось спрятаться среди грузов, вылезли из-под брезента и прошли перед бойцами рот безопасности, чтобы присоединиться к своим соотечественникам. Какой-то слегка растерянный мальчишка неловко свалился из грузовика на землю, и неотличимый от других в обмундировании Робокопа флик с осторожностью поднял его.

Завтра беженцы снова примутся за свое. А флики будут наготове. Этот бег по кругу длился уже больше года.

Из лежащей на боку кабины через ветровое стекло, половина которого рассыпалась по капоту, выбрался водитель. Едва не раздавленный им Кортекс схватил его за воротник и отшвырнул в сторону.

Тени мигрантов удалялись, а один юный пакистанец лет пятнадцати оставался возле потерпевшего аварию грузовика, по другую сторону огненного заграждения, как будто что-то делало для него невозможным покинуть это место, и сквозь туман буквально ощупывал глазами задние двери прицепа.

Когда шофер оказался в безопасности, Бастьен и Пассаро вскарабкались сзади на прицеп. Если кому-то из мигрантов пришло в голову забраться туда, он, возможно, ранен. Полицейские с трудом проникли внутрь и перелезли через высокие коробки с электромонтажным оборудованием или с тем, что от него осталось после жестокого столкновения.

Фонарик Бастьена обшарил тесное пространство и остановился на безжизненном теле. Голова была размозжена тяжелым холодильником. Пассаро и Миллер молча смотрели на тело.

Когда несколько минут спустя пожарные извлекли труп, Бастьен встретился взглядом с юным пакистанцем. Увидев тело, подросток рухнул на колени, как будто лишившись сил. Кого он потерял — отца, брата, друга? Бастьен подошел к нему, но тот в испуге вскочил на ноги и бросился догонять последних убегающих мигрантов. По обе стороны автомобилей рот безопасности кое-кого из фликов рвало от слезоточивого газа, а другие пытались облегчить резь в глазах обеззараживающим спреем. Забыв о боли, Бастьен решительно направился к водителю грузовика, сидевшему на земле под наблюдением Кортекса.

— Сейчас час тридцать две ночи. Помещаю вас под стражу по обвинению в непредумышленном убийстве и в угрозе жизни другого человека, — сказал он водителю, взглянув на часы. — Кортекс, наденьте на него наручники и грузите в машину.

— Слушаюсь, лейтенант.

Достаточно низко над ними пролетел вертолет, развеяв наконец пропеллером слезоточивый газ и дым, которые рассеялись концентрическими завитками. Спринтер направил бортовой прожектор на членов своей команды, находящихся в тридцати метрах под ним.

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП. Все в порядке?

Пассаро схватил рацию.

— Один труп у… — Он не смог выговорить слово «зомби». — Один погибший мигрант, — ему удалось овладеть собой.

Новость была встречена коротким почтительным молчанием, и только ветер, поднятый лопастями вертолета, хлопал оставшимся приоткрытым мешком для трупов.

— А у наших? Раненые?

— Кортекса чуть не размазало по шоссе, но вовремя подоспел лейтенант.

— Тогда спасибо лейтенанту, — заключил Спринтер.

* * *

Бросив заляпанное кровью и провонявшее слезоточивым газом шмотье в стиральную машину, Пассаро почти полчаса простоял под душем, растирая кожу так сильно, как только мог. Он смывал стыд с таким остервенением, как будто это было пятно. А проходя мимо зеркала в ванной, со стыдом опустил глаза.

Он увидел свою повседневную жизнь глазами Миллера, взглядом ребенка, и все его доводы, оправдания и убеждения рухнули.

Он прошел по темной и тихой в это ночное время квартире, неслышно лег на кровать поверх одеяла. Эрика спала. На мгновение сквозь раздвинутые ставни комнату осветили автомобильные фары. Он почувствовал ком в горле. Как это часто бывало, попытался справиться с собой. Но на сей раз было слишком много шума и слишком много неистовства. Он тихонько заплакал, и Эрика открыла глаза. Все считали, что Пассаро обладает незыблемой стойкостью, но жена знала его слабые места. Ей было невыносимо видеть мужа плачущим с крепко сжатыми кулаками, как будто он должен держать на своих плечах всю тяжесть мироздания. Она села и обняла его. Своего мужчину.

— Я с тобой…

Он тоже изо всех сил обхватил ее руками и спрятал лицо у нее на плече.

— Под конец жизни придется пересмотреть все, что нам довелось делать, — прошептал он. — И боюсь, тогда я это возненавижу.

Эрика закусила губу, чтобы тоже не разрыдаться.

28

Комиссариат Кале

Кабинет бригады по борьбе с преступностью

Несчастный случай был квалифицирован как непреднамеренное убийство, и дежурный прокурор принял решение, что, пока дело не передано судебной полиции, лейтенант Миллер вполне может начать допросы. Так что в тот вечер Бастьену не суждено было вернуться домой.

Водитель оказался англичанином, и, чтобы понять его безумный поступок, потребовалось найти переводчика. Кроме неконтролируемого страха, который водитель испытал при виде того, как линчевали его коллегу, были и другие, теперь представлявшиеся совершенно смехотворными, причины, которые побудили этого человека броситься на полыхающее заграждение. Как Бастьен понял со слов переводчика, за каждого обнаруженного на английской территории мигранта шофер, отвечающий за свой груз, получает штраф в две тысячи евро. К тому же поврежденный груз может быть не принят и платить за него придется транспортной компании.

Опасность и жестокость нападений, а также финансовое давление, оказываемое на этих дальнобойщиков, только что привели к гибели человека. Человека, не имевшего ни документов, ни национальности, чье тело окажется в общей могиле, там, куда не ведут обсаженные деревьями кладбищенские аллеи.

Когда около семи утра Бастьен приводил в порядок протоколы, в дверном проеме появилась Эрика с кофе в одной руке и пакетом круассанов в другой.

— Это уже двенадцатая смерть за год. В том же самом месте. На сорок седьмой развязке.

Увидев ее здесь за два часа до заступления на дежурство, Бастьен удивился:

— Если только ты не спишь, подложив под голову рацию вместо подушки, хотел бы я знать, почему ты уже в курсе.

— Вернувшись, Пассаро рассказал мне, какая выдалась ночка. Повезло Кортексу, он твой должник.

Они с Бастьеном как-то естественно перешли на «ты». Миллер с лукавой улыбкой подул на обжигающий кофе.

— Сперва журналист Лизьон, теперь Пассаро. Ты и Корваля попробовала?

Взгляд его помощницы не оставил никакого сомнения в том, как она восприняла его замечание.

— Я не шлюха, Бастьен. Я просто незамужняя женщина. А с Людовиком все серьезно. Но так и быть, я спишу твою грубость на усталость.

Он поморщился, поняв, что напрасно допустил бестактность. Вдобавок он осознавал, что в его положении не стоило давать советы по поводу семейной жизни. Появление дежурившего ночью Котена избавило его от тягостных извинений.

— Вы знали, что у вас покойник?

— Котен, да, я сам четыре часа назад тебе об этом сказал, — удивился Бастьен.

— Нет, не твой. Другой. В «Джунглях». Мы получили вызов от роты безопасности, но я не все понял. Они говорят, что надо прибыть с проводником служебной собаки.

— С проводником? Это еще что за бред?

— Если уж вы проснулись, вам остается только поехать со мной.

* * *

Лагерь беженцев «Джунгли»

Было почти восемь утра, когда Усман, зажав в пальцах косячок, остановился у подножия дюны Адама и несколько раз выкрикнул его имя. Молнии, закрывающие вход в обе палатки, одновременно поднялись, и из одной выглянул Килани, а из другой — его покровитель.

— Мог хотя бы принести плошку чаю, — пробурчал Адам.

— Прости, друг. Ни чаю, ни хороших вестей. Тебе надо бы пойти со мной.

Адам взял бутылку с водой, вылил половину себе на голову и протянул мальчику, который повторил его движения. По заасфальтированной дороге, идущей вдоль «Джунглей», они двинулись по направлению к первым грузовикам рот безопасности, на нейтральную территорию между лагерем и промышленной зоной. Там, напротив эскадрона фликов, толпились мигранты, а между ними на земле лежало тело, окруженное десятком бродячих собак.

Среди полицейских Адам узнал Бастьена Миллера — молодого лейтенанта, с которым около недели назад познакомился в больнице.

— Стоит появиться трупу, — пояснил Усман сирийцу, — как члены «No Border» притаскивают его к границам «Джунглей». В любом случае это всех устраивает: полицейские не хотят входить в лагерь, а у беженцев нет никакого желания их там видеть.

Несколько псов улеглись возле трупа, другие с рычанием бродили вокруг, словно хотели показать, что отныне это их собственность. При взгляде на обгрызенное лицо становилось ясно, что человечина им по вкусу.

— На завтрак мне случалось видеть и нечто менее жуткое, — с отвращением заметил Адам. — Почему ты мне это показываешь?

— Потому что это твой ливиец, Адам, — ответил Усман. — Тот самый, про которого ты мне целыми днями рассказываешь, — бизнесмен, который хочет стать перевозчиком вместо афганцев.

— В таком виде? Как ты можешь быть уверен?

— «Jungle news»![659] Ты ведь знаешь, информация здесь распространяется быстро. Похоже, его убили ночью, в три часа, а к утру притащили сюда. Мы все только мясо, собакам без разницы. Но если я хочу, чтобы ты увидел это, то лишь для того, чтобы ты понял: с афганцами не шутят. Хотя время прошло, они наверняка о тебе не забыли и, возможно, уготовили тебе такую же участь. Я знаю, что ты не боишься, но подумай о Килани. Стоит тебе отвернуться, и они воспользуются случаем отомстить. Вот почему я прошу тебя поселиться вместе с нами.

Какая-то собака порылась в животе ливийца и подняла окровавленную белую морду.

Рядом с автомобилями роты безопасности припарковался фургон кинологической службы. Из него вышли двое и достали из кофра свое оборудование. В одно мгновение оба облачились в комбинезоны полной защиты из усиленной ткани, толстые перчатки и шлемы. Они опустили на лица подвижные щитки и — с электрическим пистолетом один и перцовым баллончиком другой — нога в ногу двинулись к своре. Флики и беженцы присутствовали при этом зрелище.

Первый пес, который рискнул встать им поперек дороги, получил прямо в морду струю жидкого перца, которая заставила его кататься по траве, а потом бежать, жалобно поскуливая. Двое других зарычали, недовольные тем, что приходится отрываться от трапезы, но потом решили примкнуть к стае.

Экипаж пожарных в сопровождении двоих, так и не снявших защитных костюмов, сотрудников кинологической службы положили частично съеденное тело на носилки. Шел тридцатый час, как Бастьен не спал, а жуткая сцена была второй за день. Хоть он и был фликом, далось ему это тяжело.

В голове Адама эхом раздавались слова Усмана. Афганцы о тебе не забыли, ни о тебе, ни о Килани, сказал он ему. Адам повернулся к мальчишке и опустился на колени, чтобы быть вровень с ним.

— Сейчас ты пойдешь с Усманом и вместе с ним будешь ждать меня в лагере, — сказал он ему. — Понял? Ты не останешься один и не уйдешь от наших друзей.

Килани взглянул на Усмана, потом на Адама и, отрицательно покачав головой, дал понять, что не станет ничего слушать и не двинется с места. Адам крепко ухватил его за плечи и взглянул ему в глаза:

— Это приказ, понимаешь?

Слово «приказ» оказало свое действие, и, опустив глаза, ребенок сдался.

— Что ты собираешься делать? — спросил Адама суданец.

— Пойду покажусь в хорошей компании.

Адам пересек нейтральную территорию, чтобы подойти к группе из трех полицейских в гражданском, среди которых находился Бастьен. При виде приближающегося сирийца капитан Котен нащупал рукой дубинку и, с мыслью намекнуть ему, что пора поворачивать оглобли, сделал шаг вперед. В этот момент Бастьен узнал Адама.

— Брось, Котен. Я его знаю. Кстати, и ты тоже. Этот мужик сопровождал мальчика в больницу.

Котен скроил недоверчивую гримасу, словно давая понять, насколько ему безразлично: что тот араб, что этот — и отошел от них.

— Здравствуй, Адам.

— Здравствуй, Бастуан.

Миллер улыбнулся, но поправлять не стал.

— В конце концов этот день стал бы не таким ужасным, если бы ты объявил мне, что нашел жену и дочку, — совершенно искренне сказал он.

— И мне хотелось бы того же. Когда они будут здесь, я отправлю тебе сообщение. Я тебя с ними познакомлю, и глаза твои увидят двух самых прекрасных женщин на свете.

Миллер не осмелился сказать ему, что и у него тоже есть два сокровища, ради которых он мог бы умереть, и ему повезло, что они рядом с ним.

— Это было бы для меня честью, Адам.

Тут Бастьен заметил мрачный и проницательный взгляд Килани, который, вопреки призывам Усмана, не собирался уходить.

— Как мальчонка?

— Он крепкий. Удар держит. Но у меня впечатление, что он уже давно не мальчик. Как бы там ни было, он стал моей тенью.

Резко махнув рукой, Адам снова приказал ему убираться. Килани нахмурился и наконец неохотно пошел назад. Толпа мигрантов вокруг них держалась на почтительном расстоянии, но все никак не уменьшалась, даже наоборот. Адам ощутил нацеленные на него взгляды. Среди них, как и везде в «Джунглях», добрую треть наверняка составляли афганцы.

— Ты не носишь полицейской повязки? — спросил он.

— Она у меня в кармане. Я как-то не подумал надеть ее.

— Можешь это сделать сейчас?

Бастьену потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело, затем он сунул руку в задний карман джинсов, достал оранжевую повязку с надписью «Полиция» и нацепил ее на бицепс.

— Уж не используешь ли ты меня, Адам?

— Да, разумеется, использую, — без смущения признался сириец. — С тех пор как я помог малышу, у меня появилось несколько врагов. А поскольку они боятся полиции, я хотел бы, чтобы они увидели меня с тобой.

— Уж коли на то пошло, это и для меня тоже должно быть выгодно. У тебя есть какая-нибудь информация изнутри?

— Кое-что. Я знаю, что покойник ливиец и что он приезжал сюда много раз. Он хотел стать перевозчиком в Англию, но этот рынок уже монополизирован афганцами. Похоже, вчера вечером он схлестнулся с одним из них. Я слышал, будто он был убит ночью, в три часа, а к утру выложен сюда, на границу «Джунглей», чтобы полиция не входила в лагерь.

— Ты говоришь об убийстве? Значит, это не собаки на него напали?

— Я не могу ни за что ручаться, но ты, как и я, видел: эти псы слишком трусливые, чтобы напасть на человека. Они просто воспользовались бесплатным угощением.

— У меня впечатление, что к тебе возвращаются реакции флика, но ты слишком далек от правосудия, — пошутил Миллер.

— Я всегда был только фликом. И не умею делать ничего другого. Я разузнаю побольше и буду держать тебя в курсе.

Казалось, это предложение сотрудничества смутило Бастьена.

— Знаешь, я уже справлялся насчет твоей семьи и больше ничего не могу для тебя сделать.

— Я ничего не прошу. Я знал жертву. — Адам убедился, что на нем по-прежнему сосредоточены взгляды беженцев. — Я знаю, что выгляжу не слишком чистым, но если бы ты захотел…

Сириец протянул руку, и мужчины обменялись подчеркнуто долгим рукопожатием, что ни от кого не ускользнуло.

Может быть, Адам только что подарил себе несколько дней отсрочки.

На время беседы Эрика покинула Бастьена. Но присущий женщине, пусть даже и флику, такт нисколько не лишал ее любопытства. Она вернулась к шефу.

— Что это за тип?

— Пока не знаю.

— Ждать новых проблем?

— Это всегда вероятно.

29

В поселении суданцев Адам не обнаружил ни Усмана, ни Килани, хотя они должны были дожидаться его там. Он обошел палатки, заглянул в служившую им кладовой, провонявшую стухшей под палящим солнцем едой лачугу из листовой жести и в их молельную комнату. Дважды он отказался от предложенного чая, пока к нему наконец не подошел один из местных, Уассим, черный парень лет двадцати.

— Ты ищешь вождя?

— Нет, я ищу Усмана.

Суданец расхохотался:

— Так это один и тот же человек! Ты найдешь его на пляже.

Хотя территория «Джунглей» занимала меньше квадратного километра, Адам подумал, что каждый день обнаруживает какие-то новые места в лагере. Поэтому он заставил Уассима повторить.

— Сперва будут дюны. Потом лес. А за лесом — пляж. Если хочешь, я тебя туда отведу.

Адам пошел следом за своим провожатым. Он вышел на примыкающую к дюнам заасфальтированную дорогу, потом оказался на грунтовой, которая привела их на опушку леса, параллельного поселению для женщин. Через стенку, по верху которой шла колючая проволока, он сумел увидеть, как там внутри. На безукоризненной лужайке размером с футбольное поле стояло около двадцати шатров из белого полотна, пятнадцать метров в длину на пять в ширину. Место было чистое, спокойное, содержавшееся как четырехзвездочный кемпинг. Грунтовая дорожка обогнула лагерь и лес, а потом, петляя между развороченными и покрытыми зеленым мхом бункерами Второй мировой войны, повела их на новые дюны и вдруг исчезла, оставив обоих мужчин у подножия огромного песчаного холма. Чтобы забраться на его вершину и увидеть берег — такой бескрайний, что справа и слева он терялся за горизонтом, — им пришлось сильно напрягать икры, потому что ноги при каждом шаге увязали в песке. Ни одного купающегося, ни одного прогуливающегося — близость «Джунглей» заставляла туристов и жителей Кале избегать этого места. Покинутый рай.

Сидя на песке у самого моря, Усман наблюдал, как Килани, без трусов, с радостным лицом, отважно бросает вызов волнам. Порыв ветра замел песок, нарисовав на нем волны, как на поверхности воды, и суданец торопливо прикрыл смесь табака и конопляной смолы, которую держал в ладони.

— Я вот думаю, как тебе удается раздобыть свой гашиш, а главное, заплатить за него, — заметил Адам, подходя к нему.

— Я человек, у которого полно запасов. И у меня в «Джунглях» ведутся кое-какие дела, которые приносят мне немного денег. Но признаюсь, сегодня утром, узнав, что умер мой пакистанский друг, я встревожился. Он был моим продавцом.

— Еще одно убийство? — удивился Адам.

— Нет, авария на автостраде. Он попытался уехать с сыном. С нынешнего утра сын принял его дела. У пакистанцев есть шатер, где они устроили кофейню, там-то я и запасаюсь. Один евро длинные листочки, пять евро грамм, кофе бесплатно.

— А сами-то они где запасаются?

— В больших зданиях, которые окружают город калисси. Группки молодняка целыми днями торчат там, ничего не делая. Вот они и продают. Но я говорю себе, как же я глуп: я здесь уже столько времени, и столько земли вокруг нас, мне следовало бы давным-давно выращивать собственную травку, я бы разбогател!

Вдали перед ними прошел паром, медленный, как дрейфующий континент, со шлюпками на борту. Его выведенное заглавными буквами название, наверное, дразнило беженцев, которых насильно удерживали в «Джунглях»: «SPIRIT OF BRITAIN»[660]. Благодаря прекрасным метеоусловиям позади парома можно было видеть, как всего в восьмидесяти километрах от них вырисовываются английские берега, привлекательные, искушающие, недостижимые.

— Ты мне не сказал, что ты старейшина вашего поселения, — продолжал Адам.

— Ты мне не сказал, что ты так близок к полиции, — парировал суданец, раскуривая свой косяк.

— Это проблема?

— Полиция? Как посмотреть. Bad outside, good inside[661]. Увидев их вне «Джунглей», мы бежим. Но внутри, уверяю тебя, если бы не их круглосуточное наблюдение, здесь бы двадцать четыре часа в сутки шла война. Этническая, религиозная или просто потому, что некоторые ничего, кроме как драться, не умеют. Ну и? О чем же вы беседовали?

— Ливиец мертв. Я хотел бы знать, что произошло. Как можно сдохнуть в мирной стране, да так, чтобы никто не имел к этому отношения?

— Он не первый. Жестокость повсюду, потому что здесь чудовищная нищета. Невозможно поселить вместе, почти взаперти, около десяти тысяч человек, прибывших из самых опасных стран на Земле (причем эти люди зависят от великодушия жителей Кале и гуманитарных миссий и мечтают только об одном — о нелегальном переходе), и надеяться, что все пройдет гладко. Смерти тут случаются каждую неделю. Члены группировки «No Border» оттаскивают покойников к границам «Джунглей», прямо под нос ротам безопасности, а иногда их просто зарывают между дюнами и лесом. Если когда-нибудь они снесут «Джунгли», глубоко копать не придется.

— Да, но этот покойник меня интересовал, — только и сказал Адам.

— Я уже не понимаю тебя, Адам. Ты расследуешь убийство, защищаешь немого мальчишку, хочешь свести дружбу с местной полицией или же ты все еще ищешь Нору и Майю? Мне кажется, ты, как я, собираешься обосноваться в «Джунглях». Я больше не вижу, чтобы ты показывал свою фотографию.

— Думаю, ее уже все видели. И я прекрасно понимаю, что говорят их глаза. Они говорят, чтобы я больше не ждал.

Паром исчез в порту, а Усман понял, что обидел друга. И сменил тему.

— Посмотри-ка на Уассима, — сказал он, указывая пальцем на юного суданца, который привел Адама на пляж. — Он еще провоцирует англичан!

Стоя по колено в воде и вглядываясь в далекие берега, Уассим сложил ладони рупором и закричал:

— Look at me, Youke! You see me, now! You now I am for real and I am coming for you![662]

Это почти ироническое обращение было брошено театральным тоном. Но Уассим все повторял и повторял, и его голос изменился:

— Look at me, Youke! I am coming for you!

Его голос сделался умоляющим, и скоро уже не осталось ничего забавного в этом юноше, вопящем о своем стремлении к острову, который пренебрегал им, хотя несомненно боялся, как бы он его не завоевал — этот парень в растянутой футболке и слишком коротких шортах, со своими полными слез глазами и поруганными мечтами. Даже Килани прекратил играть и смотрел на него. Мальчик подошел к Уассиму, и тот погладил его по голове, будто успокаивая младшего братишку. Так они и стояли, лицом к Англии, пока Усман не докурил свой косяк, не ткнул его в песок и не решил, что пора идти готовить очень сладкий чай.

Все четверо отправились в обратный путь, оставив песчаный рай, и по дороге Адам заговорил о том, что не выходило у него из головы, вытеснив почти все остальные опасения:

— Ты только что сказал мне, что ливиец умер в три часа ночи. Откуда ты знаешь?

— Ты опять? — встревожился Усман. — Я с кем разговариваю — с другом или с полицейским?

— В каждом из нас живет много людей, ты сам мне говорил. Ну так что там с ливийцем?

Тон Адама сделался резким, почти властным, какого Усман до сих пор еще не слышал. И ему это не понравилось. Все же он решил сообщить Адаму интересующие его сведения:

— Не знаю, насколько точно это время его смерти. Знаю только, что собаки еще не пришли. Я просто увидел время на фотографии в мобильнике парня из «No Border». Тело было брошено как предупреждение там, где стояла палатка ливанца. Так он пролежал довольно долго, потом позвали ребят из «No Border», чтобы те вытащили его из лагеря. Это всегда делают они: мигранты слишком боятся, что их арестуют за убийство. Вот тогда-то он и сфотографировал.

— А можешь показать мне того парня?

— С оранжевыми волосами? Слушаюсь, друг мой, — холодно усмехнулся Усман.

30

«No Border». Против закона. Против порядка. Против идеи нации. Против идеи границ. Опосредованно и против полиции тоже. Это требовало многих сражений, защиты многих идей, даже собственных утопий. И все-таки Александру Мерлю было чем гордиться, потому что именно группировка «No Border» подняла вопрос обеспечения безопасности женщин-беженок и создала в городе сквоты для их приема. Именно столкнувшись с этими противозаконными захватами, государство и решило устроить на краю «Джунглей» поселение для женщин. И еще один подвиг: Мерль был среди тех, кто принял девятерых иранцев, которые зашили себе рты в знак протеста против предстоящего сноса южной зоны «Джунглей» и разрушения их жилищ. Однако, несмотря на это, «Джунгли» были наполовину уничтожены бульдозерами[663].

Еще он гордился своим участием в блокировке тоннеля под Ла-Маншем, а также захватом парома в целях изобличения ситуации мигрантов, узников Кале.

Потом его задержала полиция. Та, что вмешивается и сражается в зоне видимости. Против разведки, которая действует путем давления, рычага, обещаний и угроз. С тех пор на шее у него был поводок, который, если он перестанет удовлетворять своих хозяев, может превратиться в петлю. Так получилось, что он стал работать на фликов, по-прежнему обличая их в лоне «No Border». Шизофреническая ситуация, с которой он довольно плохо справлялся, особенно теперь, когда в мобильнике было шесть портретов незнакомцев, в том числе возможного вербовщика ИГИЛ.

Когда его познакомили с Адамом, он сказал себе, что настал момент манипулировать.

* * *

Усман попросил сирийца подождать у входа в расположение «No Border», недалеко от их палатки «Инфоцентр», где они давали беженцам юридические советы на случай задержания в странах Европы.

— Привет, парни! Я ищу Алекса, — поздоровался он на своем элементарном, но достаточном английском.

Многие в знак дружеского приветствия подняли руки. Большинство из них еще совсем мальчишки, а самому старшему от силы лет тридцать. Этническая музыка, самокрутки и цветная африканская одежда — надо было знать радикализм их акций и переворотов, чтобы видеть в них не просто группу хиппи в поисках общности с природой на основе развития личности и усмиренной кармы.

— Усман, дружище! — Мерль вышел из красной шестиместной палатки, имевшей даже такую роскошь, как защищенная полотняным навесом небольшая гостиная.

Он стиснул Усмана в объятиях и предложил ему фруктового сока. Из той же палатки высунул голову Сальвадор — ответственный за отделение «No Bordеr — Кале», хотя положение ответственного или главы на самом деле не имело хождения в их движении. Увидев, что это Усман, он в знак доверия снова исчез.

Усевшись возле костра, Мерль внимательно выслушал суданца и без особого затруднения согласился познакомиться с его другом, неким Адамом. Так что вслед за Усманом он вышел из поселения и обнаружил высокого сирийца, с ним был мальчишка лет десяти, черный как ночь.

— Ты вроде понимаешь по-французски? — начал Мерль.

— Если будешь говорить медленно, то да.

Ни на секунду не спускавший с Адама глаз Килани согласился принять от ужасно хорошенькой активистки банку кока-колы и поцелуй в щеку, отчего по животу у него побежали мурашки. Обычно пугливый, держащийся на недоступном расстоянии, он даже не попытался отпрянуть от этой иностранки. После чего отправился наслаждаться своей газировкой на травянистый склон между двумя дюнами, в нескольких метрах от них. А Усман уже двинулся в сторону пакистанской кофейни.

— Странно, что ты об этом спрашиваешь. Не насмотрелся еще на трупы в своей стране? — недовольно продолжал Мерль.

— Тут другое дело. Я хочу увидеть его своими глазами. Понять, это несчастный случай или убийство.

— Тогда сразу тебе скажу: это не несчастный случай. Когда нас вызвали, кровь была повсюду. Чтобы не запачкаться, нам пришлось обернуть руки мешками для мусора.

Адам сделал нетерпеливое движение.

— Я рад, что для тебя это не представляет сомнения, но мне бы хотелось самому убедиться.

— Зачем, ты что, флик? — пошутил Мерль.

Адам не ответил, и его взгляд был по-прежнему холоден. Однако собеседник все никак не доставал свой мобильник.

— Усман сказал, что ты бежал из Сирии ради спасения своей семьи.

— Скорее, я подверг ее опасности, но это точно — я бежал.

— Ты мусульманин?

— Нет, я был христианином одно время, — раздраженно ответил Адам, но все же продолжил: — Послушай, я знаю: все здесь имеет цену, и у тебя, очевидно, есть что у меня попросить, поэтому, пожалуйста, говори прямо.

Против своей воли Адам заговорил на повышенных тонах, в его голосе чувствовалась определенная взвинченность, достаточная для того, чтобы Килани поставил свою банку и поднялся, готовый подойти. Адам взглядом дал ему понять, что все в порядке, и мальчишка снова уселся.

— О’кей, о’кей. Не стоит нервничать, — успокоил его Мерль. — Покажу я тебе эту фотографию. Только, как ты сам сказал, у меня к тебе есть дело.

Теперь Мерль убедился: Адам не верующий и уж тем более не фанатик. Он бежал от Башара Асада и, разумеется, от ИГИЛ, так что он просто идеальный кандидат для одного поручения. Вдобавок члены группировки «No Border» испытывали смертельный ужас, что их застукают, когда они будут вынюхивать информацию рядом с мечетью. Тем более после того, как он в очередной раз стал свидетелем крайней жестокости некоторых мигрантов.

— Я хочу, чтобы ты сходил помолиться в мечеть. Это салафитская мечеть, там не до шуток! Тебе надо будет прочесть пять молитв.

— Я тебе уже сказал, что я не мусульманин.

— А я не фотограф. Так что нам все равно придется как-то договориться, потому что у каждого из нас есть нечто, интересующее другого.

— Но я так и не знаю, что именно.

И тут Мерль выложил насквозь лживую историю, на изобретение которой у него ушло не больше двух минут.

— Эта радикальная мечеть, о которой я тебе только что сказал, находится в самом центре «Джунглей». Ее держат афганцы. Войти туда совсем не сложно, ты увидишь. Они активно занимаются вербовкой: раздают молельные коврики, томики Корана, даже предлагают покровительство, если пожелаешь. Со здешними суданцами это не больно-то катит, но с сирийцами нет никаких проблем. Ходят слухи, будто один из имамов подстрекает беженцев оставаться во Франции и не пытаться перебраться в Англию. Как ты знаешь, у нашей борьбы другие цели. В мире больше не должно быть понятия границ, мир принадлежит людям, а не государствам. Я покажу тебе серию снимков, а ты скажешь мне, здесь ли этот имам и действительно ли он ведет подобные речи. А потом я предъявлю тебе фотографию трупа. Заметано?

Адам чувствовал ложь, как мать чувствует своих малышей. Он и шагу не сделает в ту мечеть. Даже близко не подойдет.

— Заметано, — подтвердил он.

Мерль записал телефон сирийца и переслал ему семь фотографий.

— Как ты думаешь, сможешь пойти туда сегодня?

— Наверное, завтра. Послезавтра непременно.

— Мне бы надо поскорее.

— Тогда тебе следовало бы научиться торговаться получше. У тебя в рукаве больше ничего нет, так что решаю я.

Мерль, осознавший, что манипулирование — это спорт, требующий некоторой тренировки, оскорбленно смотрел вслед удаляющемуся Адаму. За тем, словно тень, незамедлительно двинулся мальчишка, как раз успевший справиться с колой.

На обратном пути к дюне Адам пролистал фотографии на экране мобильника.

Среди шести предполагаемых имамов четверо выглядели довольно странно: двое были чисто выбриты, еще один — в джинсах и кроссовках, а последний курил сигарету, сидя на террасе кафе, на столе стояла бутылка, сильно напоминающая пивную. Если это мусульмане-салафиты, то они позволяют себе довольно неожиданные нарушения. Наконец пришла нужная Адаму фотография.

Открытая палатка. Мертвое тело ливийца с двумя глубокими разрезами. Горизонтальная рана на уровне сердца и вертикальная на животе. Из-за вспышки красная кровь, залившая его тело и одежду, выглядела почти вульгарно. То, каким образом было совершено это убийство, наводило на мысль о профессионализме. Или привычке.

Нажатием пальца Адам вывел из своего мобильника файл с фотографией и запустил следующий поиск: «Комиссариат Кале».

Часть четвертаяВыжить

31

Жюли подводила итоги дня со своей командой. Рассевшись вокруг пластикового стола, поставленного на песок перед украшенной детскими рисунками бытовкой, волонтеры внимательно слушали инструктаж и последние административные ходатайства относительно того, чтобы «Джунгли» не превращались в неконтролируемый город, а оставались временным лагерем.

— Префектура вновь отказала нам в просьбе о получении доступа к горячей воде для душей. Сейчас лето, это пока терпимо, но когда придет зима, все заболеют, а поскольку мы находимся в практически замкнутом пространстве, достаточно, чтобы один или два беженца подхватили насморк, и назавтра чихать будут уже все «Джунгли».

— А если к этому добавить случаи малярии, чесотки, грибковых заболеваний и прочих мерзостей, которые разносят крысы и бродячие собаки, мы превратимся в настоящую лабораторию для студентов-медиков, — пошутил один из волонтеров из организации «Care4Calais».

— И пока как-то ничего не налаживается, — согласился другой. — Компания по уборке отказывается приезжать чаще, чтобы чистить мобильные туалеты. Они говорят, это бесчеловечно. При наличии восьмидесяти сортиров, то есть в среднем по одному на сто двадцать пять человек, им следовало бы приезжать два раза в день, а не в неделю. А пока мигранты превратили в туалет часть леса. Разумеется, ту, что ближе к посту роты безопасности.

— Но, к сожалению, самая неотложная проблема в другом, — подчеркнула Жюли. — Из-за серьезных нарушений правил гигиены при продаже продовольственных товаров префектура сделала очередной запрос на уничтожение в «Джунглях» всех магазинов. А ведь при наличии горячей воды и торговых точек, как знать, лагерь мог бы стать почти пригодным для жизни.

— Ага, — подхватил тот же доброволец, — они только того и ждут, чтобы все тут передохли или подхватили желудочный грипп. Прямо смешно.

— Ничего смешного, это полная безнадега. Никто не может понять, что даже при самой жуткой разрухе в «Джунгли» постоянно будут прибывать новые мигранты.

Собираясь завершить собрание, Жюли заметила Адама, который почтительно поджидал у входа. Она дала коллегам последние указания по текущим делам и закрыла файл в компьютере. Затем незаметно поправила прическу и, улыбаясь, подошла к сирийцу. Адам протянул ей руку в тот самый момент, когда она собиралась чмокнуть его в щеку, и от этого недоразумения оба слегка смутились.

Наступал вечер, в костры то и дело подкладывали толстые ветки и поленья: рубить деревья и жечь их было здесь одним из основных видов деятельности.

— Завтра мне надо кое с кем встретиться в городе, — сообщил Адам.

— Отлично, значит, ты нашел для себя дело за пределами лагеря?

— Что-то в этом роде.

— Вижу, ты следуешь моим советам. Обязательно надо занимать себя, чтобы не дать место печали. Хочешь, я подброшу тебя в город?

— Если не трудно. Но главное, мне бы не хотелось позорить человека, с которым я собираюсь увидеться. Мне нужна чистая одежда. Чтобы не выглядеть беженцем. Если бы я сам встретил такого типа, как я, то и словом бы с ним не обмолвился.

— А мне кажется, ты… — начала было Жюли.

Оборвав фразу, она исчезла в трейлере, чтобы порыться в мешке с последними переданными «Католической помощью» вещами. Оттуда она вышла с белой рубашкой, джинсами и синими кроссовками.

— Я не очень уверена в размерах, но ничего лучше не подвернулось.

Адам поблагодарил и договорился встретиться с ней завтра у входа в лагерь. Жюли кивнула и с заговорщицким видом глянула через его плечо.

— А малыш тоже примет участие в поездке?

Адам обернулся и посмотрел на Килани, который, сидя на земле по-турецки, пальцем рисовал на песке какие-то фигуры и знаки. Сначала стрелу, потом круг или ноль. А потом все стер.

— Да. Я не оставляю его одного, — подтвердил Адам.

Часть ночи Адам провел в центре для зарядки мобильников возле женского поселения. Он прождал три часа, чтобы освободилась розетка, и еще два, чтобы батарея полностью зарядилась. Килани какое-то время еще держался, но потом уснул, привалившись к спине Адама. Потом тот взял ребенка на руки и уложил в палатке.

* * *

Утром, с удобством расположившись на заднем сиденье, Килани всю дорогу просидел, уткнувшись носом в стекло. Адам понял, что мальчик, вероятно, покидал «Джунгли» единственный раз — когда попал в больницу. Когда старая тачка Жюли проезжала перед величественной Сторожевой башней Кале, мальчишка чуть себе шею не свернул, чтобы увидеть вершину колокольни. Объезжая перекресток с круговым движением, рядом с которым был установлен ларек с картошкой фри, они почувствовали, как через открытое окно в салон машины повеяло аппетитными ароматами. Рот Килани заполнился слюной. Для него это был невероятный день.

Наконец Адам попросил Жюли остановиться перед краснокирпичным зданием комиссариата.

— Я и не предполагала, что ты занялся подобной деятельностью. Ты уверен, что это правильный адрес? — изумилась она.

Адам не ответил и тоже принялся с удивлением рассматривать четырехэтажное, давно не ремонтированное строение — он представлял себе комиссариат французской полиции более презентабельным.

— Высади нас здесь, Жюли, мы вернемся пешком.

— Ты знаешь, что до «Джунглей» отсюда пять километров?

— А я, чтобы добраться сюда, преодолел шесть тысяч, — отшутился Адам, накрыв ладонью руку волонтерки.

Слегка зардевшись от смущения, Жюли дождалась, чтобы они вышли из машины, закурила и поехала в лагерь.

Адам набрал СМС-сообщение и с тревогой стал ждать ответа Миллера. Того могло страшно стеснить присутствие мигранта у входа в полицию. А что, если Адам поставит его в затруднительное положение перед коллегами. А может, Миллер и вовсе не ответит. Появление искренне улыбающегося лейтенанта, который протянул ему для приветствия руку, положило конец опасениям.

— Адам! Как здорово. Ты зачем в городе?

— Повидаться с тобой, вот зачем. Может, лучше, чтобы мы пообщались где-нибудь подальше от твоей службы?

— Ну почему же? Давай заходи. У нас есть комната ожидания с парочкой стульев, там будет удобно. Скажи малышу, чтобы не отставал.

Бесполезная просьба: Килани ни на сантиметр не отошел бы от своего покровителя. Когда они появились в приемной, делопроизводитель комиссариата, пятидесятилетняя женщина материнской дородности, окинула их рассеянным взглядом, но вдруг заметила мордашку Килани. У него было такое выражение, будто он только что открыл новую планету. Мальчонка остановился перед установленным в приемной торговым автоматом, который был в два раза выше его. Завороженный огнями и яркими цветами конфетных оберток, он прижал ладони к стеклу и, не в состоянии решить, чего ему больше хотелось бы, принялся одни за другими рассматривать упаковки жевательной резинки, печенья и шоколадок. Cекретарша мгновенно растаяла.

— Это что же за черный ангелочек такой? Ваш, лейтенант?

— Он мой друг, Кларисса, — с улыбкой ответил Бастьен. — Вы не могли бы приглядеть за ним, пока мы беседуем?

Адам, который знал, с каким недоверием Килани относится к незнакомцам, присел перед ним на корточки:

— Останешься здесь с этой тетей?

Мальчонка взглянул на тетю, потом на автомат, снова на даму, широко улыбнулся и утвердительно кивнул. Адам понял, что малыш не воспринимает белых как угрозу.

— Ну, дружочек, чего бы ты хотел? Просто покажи пальчиком, — обратилась к мальчику «тетя» Кларисса.

В комнате ожидания комиссариата Адам уселся на стул напротив лейтенанта Миллера и протянул ему свой телефон, на экран которого уже была выведена фотография дважды вспоротого трупа ливийца.

— Я ведь тебе говорил, что это убийство.

— Под таким углом это неопровержимо, — согласился Бастьен. — Судя по другим фотографиям, которые я видел, это работа профи. Два удара, и каждый из них смертелен. У парня не было ни малейшего шанса.

— Это то, что афганская мафия приберегла для тех, кто встает на ее пути.

— Несмотря на полученные post mortem[664] собачьи укусы, полагаю, что судмедэксперт пришел бы к тем же выводам об убийстве. Однако это ничего не меняет. Я тебе уже говорил, что мы не проводим расследования в «Джунглях».

— Если тебя не тревожит, что в твоей стране есть место, где легко можно убивать, не опасаясь никаких последствий, может быть, следующая серия из шести фотографий заинтересует тебя больше. Тебе остается только перелистать.

Бастьен провел указательным пальцем по экрану телефона.

— Может, объяснишь, что за картинки я рассматриваю?

— Один участник группировки «No Border» попросил меня посетить фундаменталистскую мечеть в лагере, чтобы выявить салафитского имама, который якобы уговаривает беженцев не уезжать в Англию, а оставаться на вашей территории. Кто-то из этих шестерых.

Бастьен вернулся к началу цепочки и с большим вниманием изучил фотографии; от взгляда Адама не ускользнуло становящееся все более недоверчивым выражение его лица.

— Ты видишь то же, что и я? — спросил сириец.

— Да, я вижу, что это никак не вяжется с моим представлением о предполагаемом интегристе.

— Точно. Выходит, в «Джунглях» есть парень, не имеющий ничего общего с полицейским, который сливает мне информацию о мусульманах, предположительно посещающих салафитскую мечеть, и при этом чисто выбритых, употребляющих алкоголь и без какого-либо религиозного облачения.

— Как будто они делают все возможное, чтобы не походить на то, кто они есть в действительности.

— И какой ты делаешь вывод?

— Я не служу во внутренней разведке, и все это, на мой взгляд, слишком грубо! Впрочем, ты ведь тоже так считаешь. Но вот что я хотел бы понять: почему тебя это так интересует?

— Надоело, — вздохнул Адам. — Я уже не раз это объяснял. В Сирии я провел шестнадцать лет в полицейском подразделении, в бригаде по борьбе с преступностью, как говорят во Франции. И ты меня еще спрашиваешь, почему меня интересует убийство?

Бастьен не знал, как ответить на такой аргумент.

— Последние четыре года я подвергал себя опасности, сражаясь против преступного президента и религиозных террористов, и ты спрашиваешь меня, почему я беспокоюсь, видя, что эти люди, которых особенно ждали члены салафитской мечети, заявились в «Джунгли»? Ты думаешь, что убийство в чужой стране меня возмущает меньше, чем в Сирии? Или это менее драматично? Я действую только по справедливости, и ты бы поступил так же, верно?

— Боюсь разочаровать тебя, но я понятия не имею.

— Выходит, ты себя еще не знаешь. В любом случае тебе придется связаться с вашей службой информации. То ли этот член группировки «No Border» с ними и он неосторожен, то ли он завербован кем-то другим, и это настораживает.

После долгой минуты размышлений Бастьен вытащил из внутреннего кармана куртки мобильник.

— Можешь переслать мне снимки?

— Вот видишь, тебе тоже не удается закрыть на это глаза.

Когда они вернулись из комнаты ожидания, Килани с карманами, набитыми шоколадными батончиками с хлопьями, кокосовой стружкой, фундуком и миндалем, сидел рядом с Клариссой за столом делопроизводителя. Увидев Адама, он соскочил со стула и подбежал к нему. Кларисса взглянула на этого маленького человечка, который, казалось, был на седьмом небе от счастья.

— Я смотрю, малыш не слишком разговорчив, у него что, язычок украли? — пошутила Кларисса.

А Адам, подумав, что она действительно задает ему вопрос, ответил как есть:

— Нет, ему его отрезали.

Килани, который вообще не понимал, о чем идет речь, с восторженной улыбкой показал свои шоколадные батончики, словно никак не мог справиться со своим счастьем. Бастьен был в курсе: в тот вечер в больнице Котен ему рассказал. А вот застигнутая врасплох Кларисса только и могла скорбно смотреть на мальчика. Когда он уходил, секретарша сунула в кармашек его шортов купюру в пять евро и шумно поцеловала в щеку. Еще немного, и она послушалась бы своего сердца и забрала его к себе.

Адам уже перешагивал порог комиссариата, когда Бастьен осознал, что сириец ни слова не сказал ему ни о жене, ни о дочери, хотя сам Бастьен сегодня с утра снова искал их в картотеке.

— И он тоже друг? — спросила Кларисса.

— Нет. Коллега. Но я думаю, что он заблудился в дороге.

На обратном пути Килани порылся в кармане и вытащил оттуда купюру в пять евро, которую просто отдал Адаму, как если бы для этого ребенка было совершенно противоестественно иметь при себе хоть какое-то богатство.

Случалось, в «Джунглях» им удавалось поесть лишь раз в день, или, несмотря на долгие часы стояния под палящим солнцем в очереди, Килани и Адам приходили к пустым кастрюлям. Тогда сириец часто покупал им пропитание в разных лавчонках: хлеб, рис с томатной подливой или фруктовый сок. И никогда не прятал от Килани своих денег. Они были его, а значит, их общие. Адам приподнял футболку, открыл молнию поясной сумки и сунул в нее купюру.

32

Одни сведения оказываются более неудобными для доклада, чем другие, но Бастьен знал, что должен сообщить их Дорсэ, главе комиссариата Кале. Они виделись при вступлении Миллера на службу, потом без особой теплоты иногда встречались в коридорах, и лейтенант подозревал, что к нему все еще присматриваются.

Он распечатал снимки, которые получил от Адама, и постучал в дверь кабинета начальника.

Суровое выражение лица комиссара Дорсэ недвусмысленно означало, что шесть фотографий, свалившихся на его стол подобно охваченному пламенем самолету, могут реально отравить день. Бастьен дал шефу на мгновение зависнуть над снимками, а сам нетерпеливо маялся в кресле.

— Повторите мне, кто этот ваш друг? — спросил Дорсэ.

— Он не друг. Самое большее — контакт в «Джунглях». Сирийский флик, который оказался в лагере мигрантов.

— Мм. Лично я вижу здесь всего лишь шестерых арабов. — Комиссар попытался убедить самого себя.

— Ожидаемых в салафитской мечети и фотографии которых имеются в распоряжении одного парня из «No Border». Если в последующие дни произойдет новое убийство и мы обнаружим, что оно было спланировано в этом городе, мы всегда сможем сказать, что не знали, но чувство вины обеспечит нам бессонные ночи.

Дорсэ вернул Бастьену мобильник и бросил на коллегу такой взгляд, каким смотрят на набедокуривших детей.

— И все же. Что на вас нашло, почему вы сдружились с мигрантом?

— Повторяю вам, что мы не друзья, и дело не в этом. Я только спрашиваю вас, дадим ли мы этому делу ход?

Дорсэ осознал, что приперт к стенке, и разозлился:

— Разумеется, дадим. Теперь, когда я в курсе! Я позвоню в генеральную прокуратуру, которая свяжет нас с антитеррористической прокуратурой[665], а потом посмотрим. «Джунгли» и так доставляют нам уйму неприятностей, так нет, вам понадобилось отыскивать там источник проблем.

— Уверяю вас, я ничего не искал. И в то же время мне почему-то кажется, что это наша работа, не так ли?

— О, довольно, Миллер. Не надо читать мне мораль. Дайте мне сделать пару звонков, и отныне — полное молчание. На эту тему говорим только в моем кабинете, вам ясно?

— Как день.

* * *

Бастьен отошел на несколько шагов от своей группы и прислонился к стене крошечного внутреннего дворика комиссариата, чтобы пару минут поразмыслить на солнышке. Тем более что очередное дело — кража, совершенная в супермаркете группой лиц, — фактически не требовало его присутствия.

Эрика подошла к нему, когда он, подняв глаза к небу, следил за двумя кружившими в воздухе чайками. Она тоже прислонилась к стене и достала из кармана военной куртки цвета хаки темные очки.

— Тебе скоро наскучит, обещаю.

— Вряд ли. Когда я вижу чаек, мне кажется, что я на пляже или в отпуске.

— Я два года прожила в Париже, — сказала Эрика. — Из-за шума автомобилей мне пришлось поставить окна с двойными стеклами. Здесь, в Кале, я это сделала из-за этих поганых летающих крыс, которые вопят от восхода до заката. Они даже роются в мусорных баках, как собаки, и могут своим клювом пробить тебе башку. Пока это будет развлекать, ты останешься туристом. С того дня, когда у тебя возникнет желание пальнуть в них из ружья, можешь считать себя настоящим жителем Кале.

Бастьен отвел взгляд от пернатых.

— Ты пришла поговорить со мной о чайках или у вас проблемы с материалами дела?

— Нет. Даже Корваль мог бы закончить его в одиночку. Зато тебе звонили. Какой-то тип, назвавшийся коллегой. Перезвонит через пять минут.

— Ты знаешь, чего он хотел?

— Ага. Поговорить о чем-то, связанном с женщиной. Некой Норой Саркис. Это твоя знакомая?

На мгновение Бастьен растерялся, но попытался выглядеть максимально естественно.

— Ага. Это связано с моей прежней службой в Бордо.

Эрика снисходительно улыбнулась:

— Ты такой славный, когда врешь.

— Я тебе расскажу. Дай мне немного времени, и я тебе расскажу. А пока мне надо, чтобы ты убрала от меня Корваля. Забери его на какие-нибудь свои предварительные мероприятия. У тебя наверняка есть в запасе старое дело, которое требует нового опроса соседей?

— Корваль ненавидит обходить квартиры.

— Тогда это идеальное решение.

Оказавшись один в своем кабинете, Бастьен перевернул табличку «Идет допрос», прикрепленную к двери, и заперся на ключ, чтобы никто ему не помешал. Он едва успел сесть за стол, как зазвонил городской телефон.

— Лейтенант Миллер, слушаю.

— Майор Парис, контрразведка.

— Вы…

Парис немедленно перебил его:

— Да, мне тоже крайне необходимо поговорить с вами. Давайте встретимся.

Бастьен понял, что его собеседник не испытывает никакого доверия к телефонным разговорам, и внезапно почувствовал себя любителем.

— Вы собираетесь прибыть в Кале? — спросил он.

— Я уже в Кале. У вас есть чем записать?

Поборов изумление, Бастьен схватил ручку, записал адрес, номер комнаты в гостинице и позднее время встречи: 23 часа, в тот же вечер.

— И постарайтесь не выглядеть фликом. Гостиница кишит албанскими перевозчиками.

33

«Джунгли», Кале

22:00

Автомобиль остановился у выезда из города, на улице Гаренн — широкой, как две авеню. Пассажир подхватил старый рюкзак и надел его на плечи. В простой и поношенной одежде и в бейсболке с длинным козырьком он выглядел как типичный мигрант. Не выходя из машины, шофер в последний раз обратился к нему:

— Я буду меньше чем в пяти минутах отсюда. Да поможет тебе Бог.

Затем коротко махнул ему рукой и уехал.

Мужчина в бейсболке прошел вдоль ангаров и вереницы цистерн нефтяных компаний промышленной зоны и в двухстах метрах перед собой увидел грузовики республиканских рот безопасности, предвещавшие начало лагеря. Он миновал их и, воспользовавшись темнотой, смешался с толпой беженцев, чтобы без особых трудностей проникнуть внутрь.

Фантом был в «Джунглях».

Его прибытия ждали, и два человека робко двинулись ему навстречу. Хотя никто не знал его настоящего имени и мало кто раньше уже видел его лицо, репутация опережала. Он был вербовщиком ИГИЛ. Тем самым, кто, как говорили, умел читать в душах.

Вербовать кандидатов для джихада было не самым сложным. Выбор представлялся возможным среди чересчур ярых приверженцев религии, чтобы принять современный мир, среди чересчур правильных — чтобы принять иные законы, помимо божьих, но также и среди бунтовщиков, оскорбленных или же попросту психопатов. Отбор производился в городах с неблагоприятной обстановкой, воюющих странах и даже в психиатрических клиниках. Однако опыт был необходим, чтобы определить тех, кто не станет колебаться, чтобы устроить взрыв на стадионе, в концертном зале, расстрелять посетителей на террасе бара, врезаться на грузовике в праздничную толпу 14 июля[666], а если потребуется, погибнуть с оружием в руках.

Фантом умел разбираться в них. Он выявлял мнимых храбрецов, заинтересованных лишь на словах, тех, кто отступал или так дрожал от страха, что не мог активировать детонатор своего начиненного взрывчаткой жилета. Каждый из тех, кого он завербовал, до конца выполнил свою миссию. А в таком случае, в зависимости от веры, джихадист становился либо мучеником, окруженным девственницами, либо трупом в общей могиле, жертвой убийственного обскурантизма.

Фантом проследовал за своими провожатыми ко входу в салафитскую мечеть. Он был не выше и не крупнее остальных, да и вообще не имел никаких особых примет. Он был всего лишь еще одним беженцем среди десятка тысяч других, так что никто даже не оглянулся ему вслед.

34

Жад уже спала, а Манон свалилась еще в девять вечера. Благодаря сверхурочным Бастьен с удовольствием отдавался работе. Он старался как можно чаще сбегать из этой квартиры, где призрак Манон постоянно напоминал ему, что он бессилен снова сделать жену счастливой. И в этом мраке он переложил несвойственную для дочери ответственность за мать, погрузившуюся в бесконечную депрессию, — на Жад, как все дети, чутко впитывавшую атмосферу семьи. Чтобы спасти от окончательной гибели их семью, требовался шок, хотя Бастьен понятия не имел, что могло бы его вызвать.

В 22:45 он в раздумье посмотрел на свое оружие, но все же решил прихватить его, а потом осторожно, постаравшись, чтобы не щелкнул замок, запер дверь. Его ночная вылазка должна остаться незамеченной. Пройдя пешком примерно с километр, он оказался перед гостиницей «Лазурь» на Оружейной площади.

Майор Парис попросил его не походить на полицейского, а для Бастьена не было ничего проще. Молодой адвокат, биржевой маклер или писатель — почему бы и нет? Но уж точно не флик. Даже Корвалю, подчиненному Бастьена, трудно было принимать его в этом качестве.

Бастьен вошел в холл, поздоровался с администратором, который даже не оторвал взгляда от телевизора, и поднялся по лестнице. Наверху ему встретилась группа из четверых албанцев в сильном подпитии; один из них толкнул Бастьена и даже не извинился. Он дважды постучал в дверь номера 309.

— Прошу вас, входите, — встретил его Парис.

Бастьен уселся на единственный стул, а майор опустился на край кровати, пружины которой заскрипели под его тяжестью. Оробевший Миллер с мальчишеским любопытством спросил:

— Ваша фамилия правда Парис?[667]

— Моего начальника зовут Тулуз, а моего заместителя — Марсель. Я ответил на ваш вопрос?

Бастьен во второй раз, как утром, во время телефонного разговора, рассердился на себя за то, что повел себя как любитель. В этот момент он был гораздо больше похож на фаната сериалов, чем на флика. Опасаясь очередного дурацкого вопроса, Парис сразу продолжил:

— Фотографии при вас?

— Да, — ответил Бастьен.

Он разблокировал мобильник и положил его на кровать.

Парис взглянул на первую фотографию, провел по экрану своим толстым пальцем, чтобы увидеть вторую, и на этом остановился.

— Вы показывали их кому-нибудь еще, не считая вашего комиссара?

— Нет.

— Копировали их?

— Нет.

— Отлично. Тогда рассказывайте с самого начала.

Бастьен мгновенно сосредоточился и рассказал все по порядку.

— В больнице, во время ночного дежурства, я познакомился с одним сирийским мигрантом. Он привез ребенка. Не своего.

— Почему?

— Не знаю. Он бывший флик. Возможно, поэтому. Затем я снова встретил его в связи с убийством в «Джунглях».

— Я полагал, мы не ведем расследований в «Джунглях»?

— Так точно. Мы лишь прибыли забрать тело. Тогда я говорил с Адамом второй раз.

— С Адамом? Вы называете его по имени?

— С Саркисом, если вам будет угодно. Назавтра он пришел ко мне с шестью фотографиями, как он предполагает, интегристских псевдоимамов. Но портреты не соответствуют типичной внешности салафитов.

— Кто первоначально передал ему эти снимки?

— Один парень из группировки «No Border». Вы знаете, что это?

— Да, имею некоторое представление. Вам известно его имя?

— Он не сказал. Тот тип попросил его проверить, заявится ли один из этих шестерых в салафитскую мечеть.

— Вы знаете, почему Саркис передал вам эти сведения?

— Я уже сказал: он флик. Он, как и я, считает, что эти типы потенциально опасны. Думаю, он поступает так, как ему представляется справедливым. Мы решили, что если этот, из «No Border», с вами, то будет правильно проинформировать вас, а в противном случае, если вы никогда о нем не слышали, тоже будет хорошо, чтобы вы об этом знали. Так что? Он с вами?

На протяжении всего разговора Парис старался одновременно выдать как можно меньше и разузнать как можно больше. Было совершенно очевидно, что Мерль перегрелся и вбил себе в голову идиотскую идею перепоручить другому часть своего задания.

— Как давно вы знакомы с этим Саркисом?

— Дней десять.

— Вы ему чем-то обязаны?

— Я вас не понимаю.

Парис достал из папки досье и выудил из него один лист.

— За последнее время вы неоднократно вводили имя Норы Саркис в полицейские картотеки. Так что повторяю вопрос: вы ему чем-то обязаны?

В растерянности Бастьен упрекнул себя за то, что был не до конца откровенен.

— Здесь нет никакого сговора. Он разыскивает жену и дочь и опасается, что их задержали где-то во Франции и выслали в Сирию. Разве вы не поступили бы так же?

— Ни в коем случае, — отрезал Парис. — Вы ничего о нем не знаете. Он ни с того ни с сего вдруг появился в вашей жизни со своей красивой историей про ребенка в больнице или уж не знаю каким еще трогательным дерьмом, он просит вас порыться в наших картотеках — и вы это делаете. Я вижу в этом какие-то более сложные подпольные ходы.

Бастьен не посмел произнести ни слова в свое оправдание.

— К счастью для вас, по моим источникам, Адам Саркис является участником Свободной сирийской армии, разыскиваемым в своей стране за предательство.

— И что?

— Вероятно, вы связались действительно с честным парнем. А я заинтересован в таких честных парнях. Как вы думаете, согласился бы он помогать нам?

— Теперь ваша очередь сказать мне больше.

— Вы и так уже много знаете. На одной из шести фотографий вербовщик ИГИЛ. Мы уже несколько лет пытаемся идентифицировать его. Наши информаторы сообщают, что он собирается прийти в «Джунгли». А парень из «No Border» — один из наших внедренных.

— Агент?

— Нет, он делает это по собственной воле, для величия Франции. Хотя, похоже, испугался. Чем соблазнить вашего сирийца? Если он тоже нацелен на Англию, мы можем пообещать ему охранное свидетельство. Переход под защитой контрразведки. Доставим его прямо на площадь Пиккадилли, если это ему подходит.

— Он откажется. Он будет оставаться в Кале до тех пор, пока не найдет жену и дочь.

Парис положил ладони на колени и тяжело уперся в них, чтобы подняться. Открыв дверцу мини-бара, он взял из него бутылочку со спиртным и налил себе.

— Лейтенант Миллер, мне очень жаль: вы ввязались в дурную историю. Но я действительно в вас нуждаюсь. Придется придумать, как привлечь Саркиса, мотивировать его. Необходимо понять, что для него самое главное и чего он желает больше всего на свете. А когда вы это поймете, вы ему это предложите. А уж мы позаботимся о том, чтобы сдержать ваши обещания.

Бастьен отказался от предложенной мензурки водки.

— Если я правильно понимаю, вы хотели бы, чтобы он зашел в мечеть и убедился в присутствии одного из ваших шести подозреваемых.

Но Саркис — это не Мерль, и Парис видел в этом непредвиденную возможность.

— Не совсем. Ему придется вступить в контакт. Лучше всего, если бы он завербовался.

Слегка ошалев от размаха и опасности замысла, Бастьен передумал и сам плеснул себе водки. Миссия, которую предполагалось доверить Адаму, означала, что его шансы выжить пятьдесят на пятьдесят. Бастьен поделился своими опасениями с майором Парисом.

— А вы бы что предпочли, Миллер? Чтобы какой-то никому не известный сириец стал частью сопутствующего ущерба или чтобы полсотни нормальных французов погибли при взрыве аэропорта?

— Это невозможный выбор.

— Делать невозможный выбор — моя работа.

35

При первых проблесках зари запах сделался таким смрадным, что перебил уже и так с трудом выносимую вонь баков с отходами и стоящих вереницей мобильных туалетов, засорившихся и переполненных больше недели. Зловоние было таким сильным, что разбудило Адама.

Когда он раздвинул полотнища своей палатки, облако черных мух на мгновение поднялось над брошенным прямо перед входом трупом бродячей собаки со вспоротым сверху донизу животом, ее внутренности лежали рядом. Замахав руками, он выгнал мух из палатки, куда они уже проникли.

Поскольку логично было бы предположить, что пес не пришел сам на дюну Адама, чтобы покончить с собой, выпотрошив собственные кишки, имело место послание, столь же внятное, сколь и наглядное. Килани еще спал, и Адам решил избавить его от этого зрелища. Чтобы вытащить пса из «Джунглей», Адам ухватил его за лапу и, оставляя за собой красный след, двинулся по заасфальтированной дороге, вошел в лес и углубился в него метров на пятьдесят, прежде чем оставить падаль у подножия какого-то дерева.

Вернувшись через четверть часа, Адам обнаружил, что Килани уже проснулся. Мальчонка взял слегка расплавившуюся на солнце старую пластмассовую миску и, присев на корточки, двумя руками наполнял ее тягучими собачьими внутренностями. Несколько лет назад он уже потрошил одну из своих коров, которая перестала давать молоко, так что, похоже, занятие вызывало у него не больше отвращения. Выпачканными в крови руками он засыпал это месиво горстями песка.

Угроза афганцев не вызывала сомнений, так что Адам решил последовать многократным советам Усмана и наметил грядущее переселение к суданцам. Но всему свое время.

— Пошли, — сказал он Килани. — Выбросим все это в лесу. И помоемся в море.

При мысли о прогулке на пляж Килани с миской карминной жижи в руках заулыбался.

* * *

Тщательно вымытый в море и уже поставивший палатку Адама, хотя сириец даже не просил об этом, Килани теперь старательно вбивал колышки своей. Усевшись у костра, Усман поставил на угли кастрюльку с водой.

— В Афганистане они называют это «бача-бази»[668]. Буквально «играть с мальчиками». Это традиция. Ты украл их «мальчика», они говорят тебе, что не забудут этого. Ты правильно сделал, что пришел жить в наше поселение, но мне еще следует поговорить с остальными о предупреждении, которое ты получил сегодня утром. Хотя я и старейшина поселения, решение о вступлении в войну с афганцами принимается сообща.

— Понимаю, — согласился Адам. — Тогда скажи мне, как я могу переправить Килани в Англию. Ты говорил мне, что пытался больше двадцати раз. Хотя у тебя и не получилось, ты должен знать, как к этому правильно подойти. Если Нора и Майя приедут, я уже не смогу держать его при нас. Мы уедем, и он останется один.

Он впервые употребил слово «если». Усман предупреждал Адама о том, что надежда, когда слишком за нее цепляешься, может превратиться в помешательство. Однако то, что Адам сдался, пусть всего одним словом, не доставило суданцу никакого удовольствия.

— Ты знаешь, что это будет стоить тебе много денег?

Адам машинально прикоснулся к слегка выпирающей поясной сумке под футболкой.

— У меня есть. Я хочу знать, чему научил тебя твой опыт. Каких ошибок следует избегать и как за это взяться?

Усман снял кастрюлю с огня и заварил две плошки чая, а Килани тем временем натягивал между двумя палатками кусок ткани, чтобы иметь немножко тени.

— Бритва. Мешок для мусора. Презерватив и спасательное одеяло[669]. Это основное, — начал перечислять Усман. — Бритву надо обжечь, чтобы расплавить пластмассу, окружающую лезвие: им придется распороть брезент, чтобы влезть в грузовик. Мешок для мусора — чтобы накрыться им с головой, когда придут таможенники. У них есть детекторы, распознающие углекислый газ, который мы выдыхаем. Надо задержать дыхание как можно дольше и выдыхать совсем понемножку. Спасательное одеяло блокирует тепло, и тепловизор вертолетов не увидит мальчишку. Пока что ты можешь найти такое у гуманитарных организаций.

— А презерватив?

— Это на случай стресса. Страх не дает покоя животу, сворачивает жгутом внутренности. Это своего рода переносной туалет, если хочешь.

Адам представил себе Килани с мусорным мешком на голове, в спасательном одеяле — будто маленький золотистый робот, сляпанный из подручных материалов. Или пугало для фликов.

— Но даже правильно экипировав его, ты должен будешь решить две важные проблемы. Во-первых, заплатить перевозчику, а при твоих отношениях с афганцами придется обращаться к албанцам. Не спрашивай, какой из двух вариантов хуже, я понятия не имею.

— Перевозчик через Средиземное море — это я могу понять, — сказал Адам. — Они находят судно, плывут вместе с тобой, вместе с тобой подвергаются опасности. Но тут-то не афганцы находят грузовик, не они сидят за рулем…

— В Ливии или в Египте перевозчики на судне представляют собой необходимое зло. Никто другой не может переправить тебя через море. Здесь перевозчики не делают ничего: только строят и поджигают заграждения, чтобы затормозить грузовики. Это настоящие воры. Они контролируют зоны отдыха и транспортные развязки, и если они поймают тебя при попытке забраться в грузовик, не заплатив, то прогонят. Если просто изобьют, тебе крупно повезло. Некоторые от их побоев помирают. Как я тебе уже сказал, афганцев больше, поэтому они действуют как мафия. Они присваивают часть всего, что в «Джунглях» может давать прибыль. Но повсюду в мире, каков бы ни был уровень бедности или нищеты, ты всегда обнаружишь человека без сердца, который попытается извлечь выгоду. Афганца или кого-то другого.

— А что за вторая проблема?

— Полиция, друг мой. Они рыщут по грузовикам лучше, чем собаки, и ты никогда не знаешь, сколько их будет. Иногда, чтобы сбить их с толку, афганцы поджигают несколько заграждений на разных транспортных развязках, но это редко. Потому что требует большей организованности. Да и, честно говоря, перевозчикам плевать, удалось тебе перебраться или нет, потому что твои деньги уже у них.

— И вы им позволяете? — удивился Адам. — Ты не производишь впечатления безответного человека, который все стерпит.

— Мы много раз протестовали, но тебя тогда еще не было в «Джунглях». Афганцы против суданцев. Мачете и железные прутья, у некоторых даже было огнестрельное оружие. Многие сотни людей бьются всю ночь. Мы сжигаем их поселение, они сжигают наше; мы убиваем одного из них, они ранят десяток из нас. И потом — они всегда в большинстве. Надо точно знать, когда шансы не на твоей стороне. Так что теперь, с тех пор как я старейшина поселения, у меня с ними договор.

— Те самые делишки, о которых ты мне говорил?

— Ничего, чем я мог бы гордиться, уверяю тебя. Когда сюда прибывает суданец, у которого есть деньги, чтобы оплатить попытку, — чаще всего это деньги, собранные его родней по всей стране, — он связывается со мной. Я представляю его афганцам, они дают нам специальную цену, а я получаю свою сотню евро.

— А если переход проваливается?

— Тогда у несчастного больше нет денег. И он становится частью «Джунглей».

Адам старался не смотреть на собеседника.

— Я же тебе уже сказал: повсюду в мире есть люди, которые не преминут воспользоваться бедственным положением других. Я тебя разочаровал? — спросил его Усман.

— Ты выживаешь. Я не осуждаю.

* * *

Адаму была невыносима сама мысль о том, чтобы войти в контакт с обосновавшимися в центре Кале албанскими перевозчиками, но не менее трудновыполнимой представлялась ему необходимость сбора информации для полиции как способ облегчить переход Килани. Он подумал, не согласится ли «Бастуан» еще раз помочь ему. Он отошел подальше от суданского поселения, присел на камень по другую сторону заасфальтированной дороги, у входа в лес, и набрал его номер.

Когда на экране мобильника Бастьена высветилось имя «Адам», Миллер колебался, ответить ли. Впрочем, он сам чуть было не набрал сегодня его номер. Телефон звонил много раз, пока Эрика, удивленная, что Бастьен не снимает трубку, не подняла голову от своего протокола. Потом аппарат перестал вибрировать.

— Кто-то нежелательный? — поинтересовался догадливый Корваль.

— Нет, ничего, — заверил Бастьен, поднимаясь со стула. — Схожу за кофе. Сейчас вернусь.

Эрика проводила его взглядом. Она нахмурилась и выглядела немного раздосадованной. Выходя из кабинета, он это заметил. Лейтенант все больше скрытничал, и отсутствие доверия оскорбляло ее.

— Чем он занят, этот Миллер? — спросил догадливый Корваль.

— Ему виднее. Он лейтенант, — грубо одернула Эрика. Настроение у нее испортилось.

Во внутреннем дворике комиссариата Бастьен закурил, плечом прижав телефон к уху. Он курил одну-две сигареты в день, а эта показалась ему необходимой. Сириец в «Джунглях» почти мгновенно ответил, они поприветствовали друг друга.

— Буду с тобой честен, Адам. Твои фотографии произвели большой эффект. Мне надо с тобой повидаться.

— Я тоже нуждаюсь в твоей помощи. Для Килани, того мальчика. Я могу зайти к тебе на службу?

Бастьен был хорошим учеником и учился на собственном опыте. Поэтому постарался быть по телефону более сдержанным, чем обычно.

— Я думаю, что тема наших разговоров требует более личной обстановки. Адам, ты окажешь мне честь поужинать у меня дома?

За этим предложением последовало смущенное молчание.

— Я сообразил, что даже не знаю, есть ли у тебя семья.

— Да, есть. Дочь Жад. Ей четырнадцать лет. Я уже рассказывал ей о тебе. И разумеется, у меня есть жена. Ее зовут Манон.

Сходство состава их семей поразило Адама в самое сердце.

— Ты же знаешь, я не слишком презентабелен. И я не один.

— Вы с Килани будете желанными гостями, и ты обидишь меня, если откажешься.

Приглашен на ужин. В семью. Адам вспомнил свою квартиру в дамасском квартале Мухаджирин.

— Введи в телефон «Сторожевая башня Кале». Это рядом с комиссариатом, там я тебя встречу. Ты увидишь, ее часы почти касаются неба. Не заметить невозможно.

— Да, Килани простоял перед ней минут десять. Я думаю, он считает, что это чей-то дом.

— Боюсь, он будет разочарован. Моя квартира гораздо скромнее.

— Сомневаюсь. Мы живем каждый в своей палатке, Бастуан.

36

Бастьен и Манон шли в одну сторону, как рельсы, как железнодорожные рельсы. Вот именно. Не соприкасаясь и не пересекаясь.

Поэтому, когда Жад вернулась из лицея, открыла дверь в квартиру и услышала родительские голоса, это заронило в ней искру надежды.

Все лучше, чем невыносимость молчаливых завтраков, когда звон чайных ложечек о кружки и хруст намазываемых маслом гренков кажутся оглушающими. Она подошла к кухне, но оставалась незамеченной.

— Да что на тебя нашло, Бастьен? Разумеется, я очень сочувствую его семье, но мы совсем не знаем этого человека. Какой-то мигрант, с сиротой… У нас! Ты что, не можешь встретиться с ним где-нибудь в кафе?

— Что тебя беспокоит? Что он беженец? Или что араб? А если бы я пригласил коллегу, ты бы так же задумалась?

— Прекрати! Ничего общего. Я не расистка, я думаю о нашей дочери.

Бастьен повысил тон:

— Вот видишь! Ты вводишь понятие опасности. Ты что, боишься, что они ее сожрут, да? Успокойся, на этот случай у меня всегда при себе есть оружие. Если они окажутся бестактными, я прикончу их прямо в гостиной. Серьезно, Манон, я тебя не понимаю.

Жад сделала шаг вперед:

— Вы говорите об Адаме?

Услышав это имя, Манон рухнула на ближайший стул.

— Невероятно! Она его знает! Вы что, уже это обсуждали? А мне, значит, остается только заткнуться? Если хотите, я даже могу не надоедать вам и поужинать в кафе!

— Черт! — взорвался Бастьен. — Ты останешься дома, потому что мы семья. Это ведь еще что-то значит, а?

Манон бросилась в ванную, схватила упаковку лексомила, потрясла над ладонью, чтобы вывалилась таблетка, разломила ее надвое и приняла без воды. Вернувшись в кухню, она уже была более сговорчивой.

— И чем я их буду кормить?

— Пиццей. Я купил, — буркнул Бастьен.

— Французское кулинарное искусство. Высший класс.

— А что? Ты еще умеешь готовить?

— Ты мне осточертел.

Стоило Бастьену хлопнуть дверью, как Манон позволила себе снова заглянуть в ванную, чтобы принять осиротевшую половинку таблетки лексомила.

— Я накрою на стол и включу духовку, мамочка. Ты успеешь переодеться, если хочешь.

Манон, не оборачиваясь, посмотрела на отражение дочери в зеркале.

— Зачем? Тебе что, стыдно за меня?

— Не знаю, только ты ведь в спортивном костюме. Мы-то привыкли, но ведь к нам придут люди. Я не потому, что они иностранцы, а скорей потому, что это бездомные.

Тон у Жад был точно как у ее папочки. И глаза тоже. Да и в характере можно было не сомневаться. На мгновение Манон возненавидела дочь. Секунду спустя она уже испытала отвращение к самой себе и бросилась надевать просторный джемпер и джинсы.

Отворив входную дверь, Бастьен сразу пригласил Адама и Килани в гостиную, и, как и можно было ожидать, на какой-то момент все испытали смятение. Адам со своим пугающим шрамом и внушительной осанкой не знал, куда девать руки и ноги, и ощущал себя более грязным, чем обычно. Килани таращился во все стороны и прятался за спину сирийца. Жад уже едва сдерживалась, чтобы не наброситься на них с кучей вопросов. И хотя Манон соблаговолила натянуть на лицо полуулыбку и переодеться в более подходящий наряд, она явно была на пределе, как если бы уже одно присутствие этих незваных гостей могло непоправимо испортить паркет.

— Адам, это моя жена Манон.

— Очень приятно, мадам.

— И моя дочь Жад.

— Какая честь, мадемуазель.

Адам сделал шаг в сторону, чтобы обнаружить присутствие черного мальчишки.

— А я в свою очередь представляю вам Килани.

Все взгляды обратились на малыша, и, сам не зная почему, он одарил их широкой радостной улыбкой.

— К сожалению, он не говорит, потому что…

Бастьен предпочел вмешаться, прежде чем обстановка не накалилась.

— Он немой.

Адам присел на диван, Бастьен поступил так же, а Жад провалилась в мягкое кресло напротив них. Заметив, что Килани смотрит, как она утопает в столь странном сиденье, Жад пальцем указала ему другое такое же. Мальчонка немного постоял, затем плюхнулся в него и дал креслу поглотить себя. После чего расхохотался таким чудесным звонким смехом, что с этой секунды все расслабились. Просто ужин, и ничего больше. Только Манон по-прежнему держалась отчужденно.

— Ладно, пойду принесу напитки, — немного холодно объявила она.

Сириец доверительно склонился к Бастьену:

— Ты уверен, что все в порядке, друг? Знаешь, мы ведь не обязаны оставаться слишком долго.

— Успокойся. Это тебя не касается. Несколько месяцев назад Манон потеряла отца. И с тех пор очень несчастлива.

— Могу понять…

Никто не заметил, как Килани высвободился из прожорливого кресла и отправился в кухню, куда его манил приятный аромат жареного теста. Манон обернулась, держа в руках поднос со стаканами, кувшином апельсинового сока и другим — с пузырящейся газировкой. При виде Килани она вздрогнула и едва не уронила все на пол.

— Прости. Ты меня напугал.

Ребенок сделал шаг в кухню и принялся разглядывать помещение, то и дело бросая взгляды на Манон, чтобы убедиться, что она разрешила.

— Даже не понимаю, с чего вдруг я с тобой заговорила. Ты хоть меня понимаешь, а?

Обезоруживающая улыбка Килани. Манон поставила поднос на стол и налила мальчонке большой стакан газировки.

— Ты за этим пришел?

Мальчуган схватил стакан обеими руками и выпил почти залпом; пузырьки лопнули у него во рту, поднялись в нос, а из глаз брызнули слезы, однако все это ничуть не изменило счастливый изгиб его губ.

Манон смотрела, как он допивает последние оставшиеся капли.

— Пахнешь ты и правда дурно, — с огорчением заметила она, забирая у него стакан.

Тут Килани продолжил осмотр кухни и остановился перед висящей на стене фотографией — одной из спасенных из шляпной коробки в глубине чердака ее матери. Туманное утро на мосту в Праге.

— Тебе нравится? — тихо спросила она. — Это я сфотографировала. Когда была гораздо моложе.

Она подошла к рамке и к ребенку. И Килани взял ее за руку.

Прежде всего она удивилась. Почти отпрянула. Потом ощутила прикосновение его кожи, детской и все же шершавой. Запах грязной одежды. Увидела черный затылок. Тонкие запястья. Совсем ребенок. Она почувствовала, как у нее сжалось горло.

— У меня их полно. Если хочешь, я тебе покажу.

Усевшись за стол, Килани не спускал глаз с огромных лепешек, переполненных расплавленным сыром. Чтобы не испытывать его терпения, мальчику выделили первую порцию.

— Они с курицей, — уточнила Манон. — То есть я хочу сказать, что свинины там нет.

— Я не мусульманин, — заметил Адам. — Но и не христианин. Я думаю, что бог — это выдумка.

— Значит, можно достать бутылочку вина? — развеселился Бастьен.

— Наконец-то! А я уж начал сомневаться, что мы во Франции.

Бастьен встал и направился в кухню, а Жад не упустила случая завладеть гостем.

— Кстати, о Франции: где вы так хорошо выучили французский?

Адам вытер губы салфеткой и повернулся к девушке:

— Все мигранты говорят по-французски. Знаешь, какие три слова они выучивают первыми? «Да», «нет» и «убирайся». Правда, они произносят «убурайся». Это то, что им говорят чаще всего.

Жад не нашла ничего смешного в этой шутке, которая таковой и не была. Смущенный Адам дважды кашлянул и вновь посерьезнел.

— Мой отец преподавал французский в университете Дамаска. В соседней стране, в Ливане, случилась гражданская война, а в восемьдесят первом году был убит посол Франции. Ливанцы подумали, что это нападение совершила моя страна, и отношения с Сирией сделались натянутыми. Все всех подслушивали: Франция, Сирия, Ливан. Мое правительство стало искать переводчиков с французского языка, и тогда они связались с отцом и попросили его работать на них. Мы так никогда и не узнали, кто же убил вашего посла, но мой отец остался на своей должности, а потом несколько лет работал в посольстве Сирии во Франции.

— Так вы знаете Париж?

— Во всяком случае, меня много раз возили туда. Первые мои воспоминания связаны с коридорами отеля «Крийон»[670], где мы жили во время официального визита. Отец говорил, что именно там я сделал свои первые шаги. Он был страстно влюблен в вашу страну и каждый вечер рассказывал мне об истории Франции. Потом я всегда одинаково легко читал книги и на твоем языке, и на сирийском. Ты «Фантомаса» знаешь?

— Признаюсь, не особенно. Это ведь был какой-то супергерой, верно?

— Почти. Но уж во всяком случае герой моего отрочества.

Манон снова положила всем по большому куску пиццы, и Килани в мгновение ока проглотил половину своего. Адам допил свой бокал и согласился, чтобы ему налили еще. В этот момент его глаза встретились со взглядом Манон, которая как-то неуловимо изменилась в течение разговора.

— Мне искренне жаль, Манон. С моей стороны было крайне бестактно столько говорить о своем отце. Бастьен рассказал мне о вашем горе. Примите мои извинения.

Она пожала плечами, как будто это не столь важно. По правде говоря, она об этом даже не подумала.

— А я, Адам, знаю про вашу жену и дочь, — ответила Манон. — Надеюсь, вы скоро с ними встретитесь.

В знак благодарности сириец только кивнул.

— Бастьен сказал, что вы тоже были полицейским?

— Да, в течение шестнадцати лет. Капитан Саркис, Дамасское подразделение по борьбе с преступностью, к вашим услугам.

— Капитан? — удивилась Жад. — А мой отец лейтенант. Выходит, вы старше его по званию? Типа, можете отдавать ему приказания?

Адам и Бастьен весело переглянулись.

— В принципе, да, — ответил сириец.

— А Килани тоже приехал из Сирии? — не унималась Жад.

— Нет. Думаю, он суданец. Но больше практически ничего о нем не знаю.

— Тогда как же вы познакомились?

— Это мальчик «для игры». Взрослые в «Джунглях» использовали его в своих сексуальных играх. Я ему помог. И теперь оберегаю его.

Определенно, представления Адама отличались от тех, что были приняты в семье Миллеров. Назвав Килани немым, Бастьен избежал неловкого момента, но не предвидел остального. Жад с наивностью, которая, впрочем, должна была давно покинуть ее, уставилась на мальчика, пока тот жадно доедал свою порцию пиццы, а потрясенная Манон просто опустила свои приборы на тарелку.

У нее на глазах выступили слезы. Случилось ли это под воздействием алкоголя? Или антидепрессантов? Или же от осмысления услышанного? Килани утратил всякий интерес к своей еде и с озабоченным видом, пытаясь понять, что происходит, встал из-за стола, чтобы подойти к ней.

— Все в порядке, милый, — улыбнувшись, успокоила она его. — Ты тут ни при чем. — А затем повернулась к Жад. — Ты закончила? Оставим мужчин, пусть побеседуют в гостиной, а десерт подадим позже. А ты пойдешь со мной, — обратилась она к Килани, — я покажу тебе другие фотографии.

На сей раз настала очередь Манон взять его за руку.

Вернувшись на диван, Бастьен взял сигарету и предложил другую гостю. Адам прикурил и сунул зажигалку Бастьена к себе в карман.

— У меня неприятности, — начал сириец. — Я помог Килани и рассердил этим опасных людей. Сегодня утром они убили собаку и положили ее у моей палатки. Как предупреждение. Не знаю, как долго я еще смогу защищать его. Я бы хотел, чтобы он покинул «Джунгли».

— У него есть кто-нибудь во Франции?

— Скорее всего, нет. Мой друг Усман сказал, что уже больше месяца видит его в лагере. Килани не оставался бы там так долго, если бы у него было где осесть. Он, как и все остальные, пытается перебраться в Англию.

— А я что могу сделать? — беспомощно развел руками Бастьен.

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне, как происходит переправа на пароме. Как следует поступить, чтобы избежать полиции и проверок.

Бастьен сделал глубокую затяжку.

— Ты должен знать, что это почти невозможно. Повсюду есть колючая проволока, вертолеты, тепловизоры, собаки, самые разные полицейские подразделения — и это ты еще не добрался до таможенного контроля. Кроме того, Килани может свалиться с грузовика, его может раздавить грузом, или же он попадет под машину, пытаясь залезть в нее. А если бы я попробовал провезти его в багажнике своего автомобиля, как простой турист, мне светило бы пять лет тюрьмы.

— И все же придется найти решение, — упрямо возразил Адам.

— Я тебя не понимаю. Таких ребятишек в «Джунглях» тысяча. С чего вдруг ты решил помочь именно этому?

— Потому что он, а не другой, повстречался на моем пути. Я не выбирал.

— Знаешь ли ты, что, помимо риска провала, все это обойдется тебе в огромную сумму. Что ты будешь делать без денег, когда найдешь Нору и Майю?

— Совокупность всех этих препятствий обескураживает, согласен. Но если осиливать их одно за другим, то нет ничего непреодолимого. Я над этим подумаю.

Адам подходил к делу с точки зрения логистики. Как будто речь шла не о его жене и дочери. Бастьен потер виски и, прежде чем решиться помочь, несколько мгновений колебался.

— Возможно, есть другое решение. Но тогда рискуешь ты.

— Говори, друг.

— Так вот. Сейчас с тобой говорит не друг, а полицейский. Это насчет тех фотографий, что ты принес мне на службу. Скажем, к ним проявили интерес высокопоставленные лица. Которые могут без проблем обеспечить переезд в Англию.

— И чего же эти лица хотят от меня?

— Как ты и подозревал, те парни на снимках никакие не имамы. Один из них, предположительно, вербовщик ИГИЛ. Контрразведка хотела бы, чтобы ты внедрился в салафитскую мечеть и, если возможно, завербовался.

— Вы хотите, чтобы я узнал, каковы его намерения, и сообщил вам?

— Так точно.

— А в виде вознаграждения я получу гарантию, что Килани будет доставлен в Англию?

— Да, только знаешь ли ты…

— Не знаю, — перебил его Адам. — Я согласен. Я это сделаю. Для мальчика. Кому я должен передавать сведения?

Адам снова стал профессионалом. Он был уже не Адамом, а капитаном Саркисом.

— Э-э-э-э… Думаю, пока мне.

* * *

Бастьен и Адам задержались на пороге спальни. Устроившись на стоящей напротив кровати софе и оживленно беседуя с сидящей рядом дочерью, Манон листала страницы фотоальбома. Момент близости, свидетелем которой Бастьен не был уже долгое время. Килани спал, привалившись головой к бедру Манон и положив ноги на колени Жад.

— Мне очень жаль. Его стошнило, он свалился, как куль, и уснул.

— Ничего страшного, — успокоил ее Адам. — Его тошнило и после шоколадок, которые ему подарили в отделении полиции. Думаю, десерт можно пропустить.

Сириец тихонько потряс мальчика за плечо, и тот понемногу проснулся. Килани посмотрел на троих взрослых, на хорошенькую Жад и понял, что пора уходить. Он поднялся и тут же занял привычный пост возле своего защитника.

— Я отвезу вас в «Джунгли», — предложил Бастьен.

— Нет. Мы немного прогуляемся. Ему это пойдет на пользу.

Когда входная дверь закрылась, Миллеры собрались в гостиной. Оказавшись втроем впервые за долгое время, они вдруг почувствовали себя чудовищно одинокими.

— Если хочешь, можешь почитать у себя в спальне, Жад, — разрешил Бастьен.

— Мне бы хотелось немножко полазать по Интернету. Я много чего хотела бы узнать.

И Жад покинула слегка растерянных родителей. Супруги минуту помолчали, потом Манон положила голову на плечо Бастьена.

— Я была совершенно отвратительна. И теперь чувствую себя полной идиоткой, — прошептала она.

— А мне ты казалась восхитительной.

— Потому что ты слишком сильно любишь меня.

Она повернулась к нему и настойчиво поцеловала в губы. Он уже отвык от таких ласк.

Адам все еще находился на площадке, возле квартиры Миллеров. Вытащив из кармана зажигалку, которую стянул в гостях, он опустился на колени и теперь обжигал нижний край входной двери, оставляя тонкий след черной сажи. Килани заинтригованно следил за его действиями.

— Пошли, — поднимаясь на ноги, сказал Адам. — И по пути смотри в оба.

37

На следующее утро никто в поселении суданцев не поздоровался с Адамом. Это молчание его бы нисколько не смутило, если бы при этом они не отводили взгляд. Даже обычно склонный к прикосновениям Уассим держался в стороне. Совершенно очевидно, ожидать сегодня «Jungle love» не приходится.

Чуть поодаль, у входа в молельную комнату, беседовал с пятью мужчинами бодрствующий с рассвета Усман, и их лица постоянно обращались к сирийцу.

Тогда Адам спокойно устроился возле костра и стал ждать, когда кто-нибудь подойдет к нему, поскольку он явно был темой их разговора. Рядом с ним открылась молния палатки Килани, и мальчик высунулся на свежий воздух. Адам только с серьезным видом отрицательно помотал головой. Килани насупился и остался внутри. На прощание обменявшись рукопожатиями со своей компанией, а некоторых похлопав по спине, Усман наконец уселся возле Адама. И молча налил две плошки чая.

— Когда ты хочешь, чтобы мы ушли? — без всякого вступления спросил Адам.

— Ты должен меня понять, — перешел к объяснениям Усман. — Вчера вечером приходили афганцы. И предложили сделать выбор. Если мы оставим вас с Килани в поселении, то лишимся права на переход.

— И это будет конец твоим мелким делам.

Оскорбленный Усман шумно вздохнул:

— Следи за словами, Адам. Здесь я, возможно, твой единственный друг. Это не имеет никакого отношения к деньгам. Тебе ведь известно, что я отказался от мысли перебраться в Англию, но для всех остальных это единственное, что не дает им лишиться рассудка. Как для тебя, который, вместо того чтобы искать свою семью, изображает в «Джунглях» полицейского или берет под защиту мальчишку. Ты делаешь все, чтобы не думать о жене и дочери. Вскоре ты о них вообще забудешь.

Челюсти Адама машинально сжались.

— Теперь твоя очередь думать, что говоришь, Усман.

Суданец аккуратно поставил чашку на песок.

— Не будучи по-настоящему знакомы, мы оба знаем, кто есть кто, а также что каждый из нас много потеряет, если мы станем врагами. Я старейшина поселения, и люди ждут от меня, чтобы я защитил их.

— В таком случае повторяю вопрос. Когда ты хочешь, чтобы мы ушли?

— У тебя есть день. Но не ночь. Если только ты не примешь второго предложения афганцев.

Адам понятия не имел ни о каком предложении. Он обернулся к палатке, откуда на него не отрываясь смотрел черный мальчуган, достаточно близко, чтобы ни одно слово от него не ускользнуло.

— Килани принадлежит мне. Так им и передай. И еще скажи им, что, если только они приблизятся, я их всех убью.

В голосе сирийца не было никакой угрозы. Только обещание.

— Ты поступаешь, как в споре, рефлексивно, каждый раз по-своему, без всякой стратегии. У меня такое впечатление, что ты не доведешь дело до конца, — жестко отрезал Усман.

Мужчины поднялись и на мгновение оказались лицом к лицу, но не вымолвили ни слова. Адам протянул руку, и Усман принял ее в свои ладони. Не отдавая себе в этом отчета, они повторили жесты своей первой встречи, когда суданец назвал его «military man».

Адам двинулся к выходу из поселения, а Килани выскочил из палатки и бросился следом. Пока еще можно было расслышать голос, Усман в последний раз попытался урезонить того, кто на всех парусах мчался навстречу буре.

— И даже если тебе удастся переправить его в Англию, — прокричал он, — что это изменит? Ты даже не знаешь, есть ли у него там родня. Ты ни о чем не думаешь! Он был одинок здесь, будет одинок везде!

Прежде чем исчезнуть за переполненным мусорным контейнером, Килани обернулся, и суданец попрощался с ним печальной улыбкой.

Уассим, оценивший, на что пришлось пойти Усману ради соотечественников, приблизился к старику и положил ему на плечо руку. Резким движением Усман сбросил ее.

* * *

Жюли поставила на пластиковый столик ассоциации «Care4Calais» два кофе. Сидя на прохладном и еще напитанном утренней росой песке, Килани смотрел, как пробуждаются «Джунгли».

— Твой друг не ошибся, Адам. Отправить малыша в Англию, не зная, что его там ждет, — это рискованный шаг.

— А у тебя нет никакого контакта с Юке?

— Есть. Официальные организации, которыми руководит государство, когда документы о прибытии уже признаны имеющими силу или в случае воссоединения семьи. Но об этом ребенке нам ничего не известно. Мы даже не можем на сто процентов поклясться, что он суданец. Без подтверждения национальности он существует не больше, чем призрак. Ты хотя бы знаешь, есть ли у него какой-нибудь документ?

Жюли наклонилась к Килани и задала этот вопрос ему:

— You, papers? I. D. Card? Family in Youke?[671]

Хотя он и не говорил по-английски, от слова Юке его глаза широко распахнулись.

— Он едва понимает мой арабский, — уточнил разочарованный Адам.

Тем не менее Килани, помимо того, что понял предупреждение Усмана, когда они покидали поселение суданцев, с некоторого времени научился разбираться в ситуациях, выражениях лиц и оттенках голоса. Эти двое взрослых посматривали на него, без конца произносили заветное слово «Юке», и он догадался, что пришла пора поведать им свою считалочку. Ту, которую он выучил по время путешествия с Белого Нила в Египет и из Египта в Ливию. Ту, которую никогда не преставал повторять и которую хотя бы раз в день непременно пересказывал себе в песке.

* * *

Ему, разлученному с родными, удалось бежать из Судана на переполненном грузовичке вместе с еще почти шестью десятками людей, наваленных друг на друга штабелями, как бревна. Двое мужчин и ребенок, придавленные в самом низу, умерли от удушья, поэтому на египетской границе пришлось остановиться, чтобы избавиться от трупов. Во время бегства из Бентиу, столицы штата Юнити, он познакомился с женщиной и двумя ее сыновьями. Увидев растерянного и перепуганного мальчонку, эта мать не задумываясь просто приняла его в свою семью. Сменялись километры, контрольные посты официальных армий или независимых войсковых соединений. В пыли и среди песков, страдая от качки и унижений, они поддерживали и защищали друг друга. Ее звали Носиба, до войны она была школьной учительницей, и это она научила его той считалке — такой убедительной, что казалась колдовством. Заклинанием, которое открывало двери Юке и которое Килани мог произнести только в подходящий момент и перед хорошими людьми. Так она ему сказала.

В Ливии их пути разошлись, и он больше никогда не видел той своей недолговечной новой семьи, оставившей на память о себе волшебную считалочку.

* * *

Чтобы привлечь внимание Адама, Килани дернул его за футболку, а потом пальцем вывел на влажном песке первый знак. Вроде семерки или палки. Тут сириец вспомнил, что уже много раз видел мальчишку за этим занятием. Заинтересованные, они с Жюли уселись на песок напротив него.

Килани никогда не забывал ни считалку Носибы, женщины из своего путешествия, ни сопровождавшие ее слова знаки, которые она изображала то на земле, то на песке, чтобы в памяти ребенка запечатлелось то, что однажды сможет изменить его жизнь.

«Тебе понадобится крепкая палка, чтобы обойти по кругу нашу планету», — начинала она.

После семерки-палки Килани изобразил ноль — круг планеты. Потом он рассказал себе продолжение считалки и нарисовал иллюстрирующие его символы.

«Две пики, чтобы защищать твоих коров. Их вымя, разбухшее от молока, которое тебя питает. Два камня, один на другом, чтобы раздавить змею, которая им угрожает. Одна слеза — когда ты расстанешься со своими родными. И другая — когда ты вновь встретишься с ними».

А под конец, вопреки некоторому несовершенству изображения, череда из десяти знаков сложилась в телефонный номер:

70 11 33 85 66.

Зашифрованное заклинание, ведущее в Юке.

Заинтригованная, Жюли схватила со стола мобильник и набрала номер. После нескольких гудков автоответчик сообщил, что соединение невозможно. Она нажала отбой и тут же улыбнулась, смеясь над самой собой. И снова набрала тот же номер с телефонным кодом Англии. Приятный голос пересек Ла-Манш и достиг Кале:

— Sunchild Association, may I help you?[672]

Жюли вскочила на ноги и, вооружившись блокнотом и ручкой, отошла в сторонку, чтобы продолжить разговор. Килани с изумлением следил за ней.

Заклинание действовало.

Спустя несколько минут она вернулась к Адаму.

— Просто невероятно. Этот мальчик прошел полмира с впечатанным в его память номером телефона Ассоциации защиты детей.

— Как это возможно? — удивился Адам.

— Могу только предположить, но наверняка с ним поделился кто-то, с кем он познакомился во время своих странствий. Сведения бродят по планете и доходят — иногда за месяц, иногда за долгие годы — в самые глухие дебри Африки или Среднего Востока. К нам недавно прибыл маленький сириец с написанной на клочке бумаги фамилией судьи по делам детей из суда Бобиньи! Его старший брат добрался до Франции раньше него, и этот человек помог ему. К сожалению, когда мы позвонили в суд, того человека уже давно перевели в другое место. Что касается нас, главное, чтобы эта ассоциация помогла суданцу, а потом сообщила об этом его оставшейся в Африке семье, чтобы этот номер телефона циркулировал по всему миру.

— А что они тебе сказали?

— Если я правильно поняла, им плевать на государственные документы. Они работают абсолютно нелегально. Как только Килани окажется в Англии, ему достаточно будет только позвонить им, и они приедут за ним в Дувр.

— Килани не может говорить, — заметил Адам.

— Значит, попросит какого-нибудь взрослого. Я и не обещала, что это будет просто.

Жюли вырвала из своего блокнота листок, на котором записала номер телефона, название ассоциации и краткие сведения о ребенке.

— Засунь это ему в карман, тогда его смогут понять. Но прежде всего надо, чтобы он попал на паром. Больше всего меня тревожит именно этот этап.

— Я как раз сегодня собираюсь этим заняться. А пока мне надо устроить его в какое-то надежное место.

Жюли сразу поняла, что просьба обращена к ней, а поскольку женское поселение принимало и детей, предложила это решение Адаму.

— Но если там принимают ребятишек, почему же их столько в «Джунглях»?

— Они опасаются любой формы заточения. Их пугает все, где есть ворота или ограда. Надо также понимать, откуда они прибыли и что до прибытия пережили. А кроме того, существуют легенды. Пугающие и лживые, все они очень живучие. Некоторые дети считают, что их продадут в рабство французским семьям. Другие убеждены, что существует торговля органами и что они могут проснуться, например, с одной почкой или с одним глазом. Они хотят иметь возможность бежать, когда решатся на это, так что лагерь, находящийся под надзором, не является для них привлекательным выбором.

Жюли взялась за рацию.

— Антуан, это Жюли.

— Миру мир, Жюли.

— Ага, и тебе. Мне нужно место для одного мальчугана, это реально?

* * *

Снова так скоро повстречаться с Усманом было бы странно, и Адам с облегчением понял, что того нет в суданском поселении. Он поспешно собрал вещи, то же сделал и Килани, который просто надел на плечи ядовито-синий рюкзак с красным карманом. Обе палатки они оставили на месте, потому что мальчик отправлялся в женское поселение, а Адам, осознающий нависшую над ним угрозу, уже знал, где спрячется.

Они шли по окаймляющей «Джунгли» дороге, пока не оказались возле будки Антуана, самого дзенского сторожа в истории. Адам коротко переговорил с ним, чтобы убедиться, что Килани будет в безопасности. Антуан заверил его в этом, поскольку, кроме волонтеров и детей, ни один мигрант-мужчина не имел разрешения входить в эту часть «Джунглей».

— Но ты же понимаешь, у нас все на добровольных началах. Если ребенок захочет уйти, я не могу его удерживать.

— Ну, с этим я разберусь, — успокоил его Адам.

Он присел перед Килани на корточки и положил ладони ему на плечи.

— Мне сегодня кое-что надо сделать. Кое-что важное для тебя и твоего путешествия. Ты меня понимаешь?

Килани утвердительно кивнул, но его огорченное лицо выражало обратное.

— Ты останешься здесь и будешь здесь ночевать. Я запрещаю тебе выходить, ты меня слышишь?

И поскольку слово «приказ» уже себя оправдало, сириец снова употребил его.

— Это приказ, который я даю тебе, — заключил он, поручая ребенка заботам Антуана.

И ушел не оборачиваясь, потому что догадывался о черном взгляде, которым провожал его Килани.

День еще только начинался, и Адаму надо было повидать парня из группировки «No Border».

38

Александр Мерль был на шаг впереди. По крайней мере, он себя в этом убедил.

Однако сириец его обошел и очень быстро начал пользоваться расположением контрразведки. Мерль перестал быть им полезен, так что во время последнего телефонного разговора майор Парис попросил его отступить в сторонку.

Освободившись от заключенного со спецслужбами договора, информатор мог бы ухватиться за этот шанс и повиноваться. Но, разумеется, все произошло не так, как предполагалось.

Во-первых, во время молитв при закрытых дверях, когда требовалось доказать свою лояльность, у входа в салафитскую мечеть вот уже несколько дней стояли двое верзил, которых он прежде никогда не видел. Странно. Каждого, кто приближался к молельной комнате, внимательно осматривали при появлении и провожали взглядом, когда он уходил. Тогда Мерль решил на всякий случай засесть в пакистанской кофейне, больше чем в десятке метров оттуда. И удача, которой он воспользовался, приняла форму пристрастия. Пристрастия к табаку.

Каждые два часа из мечети в окружении четверых телохранителей выходил какой-то человек, закуривал сигарету, затягиваясь так, будто она последняя, и возвращался в молельную комнату, где курить было категорически запрещено.

Тогда Мерль вставил свой мобильник в предусмотренный для этого случая и прикрепленный к левой лямке рюкзака пластиковый кармашек. Спустя ровно два часа тот человек снова вышел все с той же охраной, а Мерль воспользовался проходящей мимо группой беженцев, чтобы затесаться в нее и совершенно незаметно пройти меньше чем в метре от курильщика с включенной камерой своего телефона.

В лагерь «No Border» он вернулся с ощущением, что в любой момент тот тип может положить руку ему на плечо — так охранник хватает вора. Он спрятался у себя в палатке, чтобы пересмотреть видео, и, когда узнал курильщика, у него неудержимо затряслись руки. Без всякого сомнения, это был человек с фотографии номер четыре.

Фантом в «Джунглях», и еще можно поймать удачу. Однако и речи быть не могло, чтобы Мерль одновременно вел оба своих боя. Если он сдаст Фантома, ему придется покинуть лагерь и группировку «No Border». Как всякий настоящий предатель, он не сможет оставаться в королевстве после того, как содействовал его падению. Но любезно предложить эту информацию контрразведке, после того как она бессовестно потеряла к нему интерес, тоже не входило в его программу. Даром ничего не делается.

Поглощенный обдумыванием своих военных хитростей, он принялся собирать рюкзак, грубо, без разбору запихивая туда вещи, готовый бежать сегодня же ночью под защитой относительного спокойствия уснувшего лагеря беженцев.

Полотнище палатки внезапно распахнулось, и Адам успел заметить, как Мерль засовывает в рюкзак оставшуюся одежду. На пластиковом ящике, служившем прикроватным столиком, лежал его мобильник.

— Ты куда-то собрался? — спросил сириец.

Ответом на вопрос стало секундное колебание Мерля.

Информатор сделал шаг к своему телефону, схватил его и положил в карман; Адам даже не шелохнулся: если бы им пришлось схватиться врукопашную, он всяко одержал бы верх.

— Я виделся с твоими друзьями из «No Border», — продолжал он. — Они сказали, что ты целыми днями торчишь в пакистанской кофейне. Я сходил туда: из нее открывается великолепный вид на мечеть. Можно вести наблюдение, оставаясь незамеченным. Ты что-то обнаружил?

— Ничего интересного, — заверил его Мерль, стараясь сохранить самообладание. — И в любом случае у меня складывается впечатление, что их новый агент — это ты. А раз уж ты так круто обставил меня, то тебе и рисковать, а я отсюда сваливаю.

Крепкий Адам у входа в палатку даже не шелохнулся.

— Покажи-ка мне, что у тебя в телефоне.

Мерль отступил на шаг, но Адам в два счета оказался рядом с ним. Поскольку угрозы не подействовали, он властно зажал парню ладонью рот, чтобы никто не услышал его криков. Свободной рукой ухватил Мерля за запястье и резким движением свернул к нему средний палец. Раздался чудовищный хруст. Вопль задохнулся между пальцами сирийца, который прошептал:

— Успокойся. Это еще ничего. Через мгновение ты привыкнешь к боли.

Член группировки «No Border» шумно задышал носом. Адам ощутил у себя на ладони его слюну.

— У тебя осталось девять пальцев. Я могу повторить тебе вопрос еще девять раз.

Мерль попытался высвободиться, и Адам отпустил его.

— Сволочь! — завопил тот, как несправедливо побитый мальчишка. — Ты даже не понимаешь, что, когда они перестанут в тебе нуждаться, они тебя бросят! Что они тебе пообещали, а? Не такой уж ты умник, как я полагал, если веришь им.

— Мобильник, — спокойно повторил Адам.

Мерль швырнул телефон Адаму и, держась за покалеченную руку, уселся на раскладушку.

— Можно строить из себя флика, если делаешь это по-умному, — добавил он. — Сведения в моем телефоне на вес золота, а ты что, за просто так сдашь их им? Без всякого вознаграждения?

— Деньги меня не интересуют.

Завладев мобильником, Адам подошел к парню и протянул ему угол спального мешка.

— Не сопротивляйся… и заткни этим свою пасть.

Падая, любой человек пытается удержаться, инстинктивно подставляя руки, и постоянно ломает или вывихивает себе пальцы. На службе Адам часто сталкивался с такой ситуацией, поэтому он прекрасно знал, что делает. Он снова схватил Мерля за руку, нащупал выбитый сустав и вправил его на место.

Мерль глухо взвыл:

— Козел! Убирайся!

— Извини, — холодно ответил Адам.

* * *

Килани неохотно последовал за Антуаном за ворота женского поселения. Они прошли по грунтовой дороге, миновали центр Джальфари и оказались за другими воротами, выходившими на поросшее ровной травой и чистое пространство размером с футбольное поле, где стояло около двадцати шатров по пятнадцать метров в длину каждый.

Сверившись со списком, Антуан двинулся к девятому шатру, отвел в сторону полог и указал на одну из стоявших внутри кроватей.

— You, stay here, — сказал он мальчику на своем особенном английском. — I am go… гммм… туалетные принадлежности for you, ok?[673]

Килани проследил за забавной жестикуляцией старика, потом стал озираться направо-налево, рассматривая это новое место, где жили своей жизнью тридцать женщин-беженок, полтора десятка волонтеров — девушек и юношей — и несколько детей. Кто-то в тазах стирал белье, другие в это время, сидя вокруг молодой женщины с повадками школьной учительницы, слушали урок французского языка. Чуть дальше волонтер сильными ударами молотка закреплял опору палатки.

Килани по привычке встал в сторонке и терпеливо ждал возвращения Антуана. На другом конце длинного шатра отпахнули полог, и в проеме нарисовался чей-то силуэт. Постепенно черты лица стали четкими. Килани перестал дышать, как будто хотел стать невидимкой. Он стиснул челюсти и сжал свои кулачки. Ему следовало бежать как можно скорее. Если уж Килани узнал этого человека, то и тот мог заметить мальчика.

Когда Антуан вернулся, нагруженный новой одеждой и туалетными принадлежностями, Килани и след простыл.

— И где же мальчонка? — ни к кому по отдельности не обращаясь, бросил он.

* * *

Теперь в кармане Адама лежало то, что можно было использовать как рычаг в общении с контрразведкой. Как минимум — чем доказать им свою готовность сотрудничать. Килани находился в безопасности, себе Адам подыскал спокойное местечко достаточно далеко, чтобы больше не смущать суданцев, а также чтобы о нем забыли.

Во время своей первой прогулки на пляж с Уассимом сириец заприметил череду бункеров, оставшихся после Второй мировой. Один из них был разворочен взрывом бомбы и представлял укрытие от капризов погоды, одновременно давая свободный обзор, позволяющий отслеживать нежелательные визиты.

Он перетащил несколько камней, чтобы устроить себе пространство для костра и установить палатку. Защищенный этими руинами, он вообразил, будто скитается с войны на войну, ничего другого не знает и только этого и заслуживает.

Он поискал фотографию Норы и Майи, расправил ее в ладонях и укрепил между двумя камнями. Покончив с этим, открыл видеофайл мобильника Мерля и, в свою очередь, тоже отметил сильное сходство между человеком в мечети и снимком номер четыре. После чего немедленно отправил видео Бастьену Миллеру. Продолжение истории тут же развернулось через эсэмэски.

Адам — Миллеру: «Интересующий вас человек в „Джунглях“. Сегодня попытаюсь подобраться к нему».

Бастьен получил сообщение, находясь в квартире пожилой дамы, ставшей жертвой ограбления. Одно из «захватывающих» дел сегодняшнего дня. Он оставил Корваля в кухне снимать показания собственницы квартиры — тому пришлось орать во все горло, чтобы быть услышанным.

Миллер — Парису: «Фантом в „Джунглях“. Саркис запрашивает одобрения, чтобы подобраться к нему».

Мобильник майора Париса вывел его из гипноза послеполуденных телевизионных программ. Он прочел сообщение и передал информацию комиссару Тулузу, своему начальнику.

Парис — Тулузу: «Фантом в „Джунглях“. Фаза-два?»

На ответ потребовался добрый час, потому что известие потрясло весь филиал контрразведки и спровоцировало срочное совещание. В конце концов эсэмэски последовали в обратном порядке.

Тулуз — Парису: «Дадим Фантому обустроиться. Связь через 24 ч.».

Парис — Миллеру: «Хорошая работа. Новые инструкции через 24 ч. Готовность к тому времени».

Миллер — Саркису: «Затаись на 24 ч. Береги себя, пожалуйста. Скажи мне, если тебе что-то нужно».

Адам вытянулся на земле: жестко, несмотря на спальный мешок. Он сосредоточился на своем дыхании, различил вдали шум моря и стал дышать в ритме прибоя. Буквально через мгновение ему показалось, что он сам контролирует движения волн. Он, который уже почти два месяца больше ничего не контролировал.

39

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

18:00

Парис поспешно собрал в ком разбросанную одежду, а остатки еды рассовал по углам номера, чтобы в поле зрения камеры его компьютера не попала столь непрезентабельная обстановка. В ванной, взглянув на себя в зеркало, он ответил отражению своего лица разочарованной гримасой и поправил галстук.

Звуковой сигнал сообщил ему, что видеоконференция со службами контрразведки вот-вот начнется. Он устроился за столом, кликнул на иконку, и на экране появился комиссар Тулуз.

— К вашему сведению, Парис, я в комнате не один, — вместо приветствия бросил он.

— Понимаю, — просто ответил майор, не проявляя неуместного любопытства. — Саркис готов действовать, — добавил он.

Тулуз глянул куда-то поверх экрана, как будто спрашивая мнение того или тех, кто находился перед ним:

— Да, кстати, как раз на эту тему… Наша повестка изменилась. Мы будем просить вас отозвать вашего осведомителя.

— Не понимаю.

— Ну и не пытайтесь. Просто отвечайте на наши вопросы.

Парис осознал, до чего неприятно не относиться к узкому кругу посвященных.

— Что потребовалось бы сделать, чтобы заставить Фантома отреагировать? — продолжал комиссар.

— Ваш вопрос поставлен недостаточно четко, мсье.

— Что надо, чтобы заставить его покинуть «Джунгли»?

Выживаемостью Фантом обязан собственной паранойе. Малейшая вибрация заставит его отказаться от своих планов.

Тут Тулуз на мгновение исчез из поля зрения камеры, чтобы снова появиться с предложением, которое, вероятно, было ему подсказано.

— Будет ли достаточно на несколько минут заглушить в «Джунглях» частоту мобильных телефонов? — спросил он.

— Вполне, для того чтобы он слинял, — подтвердил Парис. — Но нам крупно повезло, что он от нас ускользает. Вам известно, что девять слежек из десяти заканчиваются словами: «Увы, мы его потеряли». Особенно с подобными клиентами.

— Единственное, что для нас важно, — ответил Тулуз, приблизившись к экрану, — это заставить его отойти подальше от лагеря и подальше от дежурных рот безопасности.

— И что вы предполагаете делать потом?

— Ad augusta per angusta. К великим победам узкими тропами. Таков один из наших девизов.

— Президент дал согласие?

— Час назад. За дело берется внешняя разведка[674].

* * *

Промышленная зона Дюны

22:30

Спустя четыре с половиной часа

Параллельная ведущей в «Джунгли» улица Гравлин шла вдоль густого леса, пересеченного тропами. Седан темно-синего, почти черного, цвета свернул на одну из них, проехал по слою сломанных веток и сухих листьев метров двадцать в чащу, скрывшись от посторонних глаз. Водитель заглушил двигатель, сидевший на заднем сиденье пассажир открыл водонепроницаемый чемоданчик из нержавейки размером с канистру и стал ждать приказаний.

С первых же выходов на связь Мерль указал на плане лагеря беженцев точное расположение салафитской мечети. Шофер использовал эти сведения, чтобы проверить ее местонахождение по GPS.

— Цель в четырехстах восьмидесяти метрах.

— Я отрегулирую дальность, — ответил профессионал.

Звучащий по-военному голос в наушнике проинформировал их о прибытии двух бригад быстрого реагирования и дал им зеленый свет. Пассажир с заднего сиденья настроил передатчик волновых помех по технологии радиосинхронизации «Multiband» и перевел его в рабочий режим, повернув центральный ключ приборной доски.

— Помехи запущены, — доложил специалист. — Активны только частоты нашей связи.

Прямо посреди Иша — ночной четырехкратной мусульманской молитвы — Фантома прервал один из его верзил. Чтобы его потревожили в такой момент, требовался очень серьезный повод, поэтому, прежде чем закусить удила, он, с мрачным видом, предпочел выслушать. Телохранитель прошептал ему на ухо:

— Телефонная связь пропала.

Фантом поднялся, вышел из молельной комнаты и удалился в глубину палатки.

— А Интернет? — с тревогой спросил он.

— Нет соединения. Я позвал вашего водителя, он ждет у входа в «Джунгли». Надо как можно скорее уходить, ваши вещи собраны.

Фантома эскортировали к выходу из «Джунглей». В нескольких метрах от фургонов рот безопасности он сообщил телохранителю, что остаток пути проделает в одиночку. И пошел по дороге, где обнаружил поджидавший его в темноте с погашенными фарами старый «форд» с включенным двигателем.

— Выезжаем из зоны. Зажжешь фары на въезде в город, — приказал Фантом.

Водитель потихоньку тронулся с места, зажав оружие между бедрами, чтобы было под рукой. Пошарив под сиденьем, он протянул пассажиру пистолет, и тот в несколько щелчков быстро убедился, что он заряжен.

Когда уже собирались покинуть ведущую в «Джунгли» дорогу и свернуть влево, на улицу Гравлин, которая шла к центру Кале, одновременно лопнули все четыре покрышки, пробитые гвоздями, и автомобиль пошел юзом. Водитель быстро справился с вызванным проколами вихлянием, в конце концов начисто стер тормозные колодки и резко затормозил. Спустя мгновение оба уже держали в руках оружие и, сдерживая дыхание, прощупывали взглядом окрестности.

По обе стороны от автомобиля, освещая тьму, раз десять вспыхнули искорки. Звук выстрелов, ослабленный надетыми на стволы глушителями, казался не громче того, что издают пробки, вылетающие из бутылок шампанского. Бамперы и передние стекла взлетели на воздух, водитель и пассажир были убиты на месте.

Возле «форда» остановился пикап, из него через уже открытую боковую раздвижную дверь вышли четверо мужчин. Один из них, не церемонясь, повернул голову Фантома и сделал фотографию, которую незамедлительно переслал в командный центр. А меньше чем через десять секунд уже получил подтверждение совпадения более девяноста процентов черт.

Трупы вытащили из «форда» и погрузили в пикап, пол в котором был покрыт плотным плаcтиком. Из леса по одной из грунтовых дорожек, параллельных улице Гравлин, выехал автомобиль с подъемником, вроде тех, что отвозят машины на штрафстоянки, и в рекордно короткое время принял на борт старый «форд».

Операция заняла ровно три минуты и двадцать секунд.

* * *

В оперативном штабе внутренней безопасности, как и в небольшом гостиничном номере майора Париса, за операцией следили в реальном времени по безопасному каналу через нательные камеры агентов контрразведки.

Едва цель была уничтожена, на экране компьютера Париса вновь возник оперштаб и довольное лицо комиссара Тулуза. В отличие от майора.

— Больше года наблюдения, чтобы закончить целенаправленным убийством, — сокрушался Парис.

— Мы действуем в интересах нации. Это представлялось наилучшим решением. Или наименее худшим.

— Они наймут нового вербовщика, и все надо будет начинать сначала, — заметил Парис.

— Не так все просто. Довольно сложно найти человека его уровня. Мы сорвали не следующее убийство, а все потенциальные террористические атаки, подстрекателем которых он мог стать.

— Вам известно, что вся моя бригада была в курсе этого наблюдения? Они удивятся, почему все вдруг прекратилось. Многих придется заставить замолчать. Я даже удивлен, что Плюшевый Мишка[675] дал согласие. Как бы там ни было, придется быть сдержанными.

— Чего вы опасаетесь, Парис? Что президент может похвастаться этим в своей книге?[676]

40

С рассвета над Кале сыпал мелкий непрерывный дождь. Капли извилистыми ручейками стекали по стеклу широкого окна кабинета комиссара Дорсэ, отчего создавалось впечатление, будто город снаружи постепенно тает. Стоящий перед начальством молодой лейтенант Миллер все еще пребывал под впечатлением от известия.

— Но были даны обещания, — сбитый с толку, прошептал он.

— Кому? Вам?

— Разумеется, нет. Саркису.

— Вашему сирийскому протеже? Как бы их не называли, осведомитель или источник, первое правило — никогда к ним не привязываться. Вы ведь из судебной полиции, вам ли не знать? В любой день они могут стать необходимым предохранителем, и если вы не готовы спалить его, значит прониклись к нему слишком сильным чувством.

Бастьен представил себе уснувшего на коленях Манон Килани.

Потом Адама, который беседует с его дочерью Жад у них в гостиной.

Да, возможно, слишком сильное чувство.

— Цель контрразведки покинула «Джунгли». Их расследование продолжается. Вполне вероятно, ваш пресловутый майор Парис ночью отбыл из Кале, а вас просят избегать какого бы то ни было контакта с Саркисом. Звонить в контрразведку и интересоваться отчетом тоже исключено. Вскоре вы получите от их службы подробный отчет, однако я надеюсь, вы поняли, что ничего этого не было?

Вот с этим-то финалом, как в шпионском фильме, Бастьену было предложено начать рабочий день самым обыкновенным образом, и он, совершенно растерянный, оказался в коридоре комиссариата. Где-то в кабинетах слышался голос Эрики:

— Твою мать, да этот тип настоящий призрак! Лейтенанта никто не видел?

Она пулей вылетела в коридор и нос к носу столкнулась с Бастьеном.

— Да где же ты был? Весь комиссариат размером со спичечный коробок, а я уже десять минут ищу тебя!

— У хозяина, — оправдался Бастьен.

— Какие-то неприятности? — встревожилась Эрика.

— Да так… Ничего особенного. Все улажено.

Столь же убедительно, как вопли ребенка с измазанными шоколадом пальцами, что он не виноват. Эрика успокоилась и заговорила ласковым тоном. Для всех, кто ее хоть немного знал, оба эти признака указывали, что она пребывает в растущей фазе раздраженности.

— Да так, говоришь? Да так? А теперь слушай: с этого момента я буду делать вид, что все в порядке. Я больше не стану пытаться понять ни что с тобой происходит, ни как тебе помочь. И знаешь? Это целиком моя вина. Ты мой офицер, а не мой дружок. Понятия не имею, почему я приняла тебя за кого-то иного.

Бастьен не знал, что ответить. Как объяснить, что на самом деле сказать ему нечего? Его губы приоткрылись, словно он был готов заговорить, но не издал ни звука. Еще более раздраженная, Эрика подняла глаза к небу и, чтобы не придушить Бастьена, снова стала рядовым Лорис.

— Звонили из центра Жюля Ферри. В «Джунглях» очередное убийство. В поселении для женщин. Пожарные уже выехали.

Лицо Бастьена приняло мертвенно-бледный оттенок.

— Жертву идентифицировали?

— Я знаю не больше твоего.

— Тогда едем туда.

— А ты не хочешь позвонить в судебную полицию Кокеля? Они не ведут расследования в «Джунглях», о’кей, но это ведь закрытый центр. Магистрат затребует фотографии с места преступления и хотя бы минимум следственных мероприятий.

— Скажи Корвалю, чтобы позвонил им, а я жду тебя во дворе комиссариата.

Сжав кулаки, Эрика смотрела, как лейтенант стремглав сбегает по лестнице и одновременно набирает номер на мобильнике. Дорсэ категорически запретил лейтенанту Миллеру любые контакты с Адамом, но тот явно намеревался ослушаться его.

* * *

Аккумулятор мобильника Адама полностью разрядился. Тогда он подумал, что, если хоть немного повезет, утренний дождь помешает беженцам скопиться вокруг нескольких электрических розеток в пункте зарядки телефонов центра Джальфари. Чтобы добраться туда, ему следовало миновать поселение для женщин, но, проходя мимо, он увидел плотную толпу, уже окружившую это место. В многоязыком гомоне он многократно различил слово «убийство», ядом разлившееся по его венам.

Поначалу он просто поработал локтями и плечами, чтобы пробить себе дорогу. Однако тревога нарастала. Он принялся хватать беженцев и грубо расталкивать их, чтобы освободить проход, пока не оказался перед припаркованным прямо у караульной будки грузовиком пожарных. Адам заглянул в кузов спасательного автомобиля и отметил отсутствие носилок. Если произошло убийство, ему придется с ухающим в груди сердцем дожидаться их возвращения, чтобы узнать размер мешка для трупа. И тут на его плечо легла чья-то ладонь.

— Килани у меня, — сказал ему Антуан. — Я спрятал его в караулке.

Напряжение и страх мгновенно покинули Адама.

— Что тут случилось?

— Убили женщину. Ночью. Афганку. Холодным оружием. Ударом в сердце, как сказали пожарные. Они не смогли вмешаться раньше из-за крупного пожара в центре города.

— Ребенок что-нибудь видел?

— Не знаю. Он не говорит по-французски. Впрочем, он вообще не говорит. Я даже не могу с уверенностью сказать тебе, что он ночевал здесь: он исчез сразу после того, как ты ушел. А утром, когда я вернулся в караулку, он просто сидел возле моей будки.

Адам бросился ко входу в поселение, распахнул дверь бытовки и обнаружил Килани сидящим в уголке, положив подбородок на согнутые колени. Мальчик поднялся на ноги, и Адам молча с облегчением обнял его. Позади них прошли двое пожарных, толкая трясущуюся на каменистой дорожке каталку на колесиках. На ней лежал черный мешок, снизу доверху застегнутый на молнию.

Перекрывая возбужденный шум бурлящих «Джунглей», дважды взвыла полицейская сирена, которую использовали вместо клаксона. Килани посмотрел в сторону источника звука.

* * *

Бастьен припарковался между контейнером для отходов и строительными туалетами. Без риска раздавить кого-нибудь дальше проехать было невозможно — даже используя сирену. Поэтому он бросил автомобиль прямо посреди толпы.

— Эй, Миллер! Не станешь же ты вот так оставлять здесь свою тачку?

Он не ответил, так что Эрика, пару раз ругнувшись, двинулась за ним следом. Бастьен, прерывисто дыша, взглядом сканировал это человеческое месиво подобно отцу, потерявшему своего малыша в торговом центре. Среди тысячи невнятных силуэтов чья-то ладонь скользнула в его руку, и когда Бастьен узнал Килани, ему стало совершенно наплевать, что об этом подумает Эрика. Он поднял мальчонку на руки и обнял, как если бы это был его собственный ребенок. В тот же самый миг он встретился глазами с Адамом и наконец смог спокойно выдохнуть, прежде чем заметил совершенно ошеломленный взгляд Эрики.

— Слушай, Бастьен. На самом деле я вообще ничего не хочу знать. Я возвращаюсь к тачке, пока от нее не остались одни колеса. Жду тебя у входа, с ротами безопасности. Дорогу ты найдешь, я за тебя не беспокоюсь. Как я вижу, ты здесь почти как дома.

Глядя ей вслед, Бастьен понял, что больше не сможет злоупотреблять терпением своего заместителя.

* * *

Адам предложил Бастьену следовать за ним по ведущей к бункерам немного в стороне от «Джунглей» дороге. Они вскарабкались на развалины и уселись на самом верху.

— Ты за нас испугался? — с признательностью и одновременно с любопытством спросил сириец.

И поскольку отрицать очевидное было ни к чему, Бастьен сменил тему:

— Не знал этого пляжа. Он великолепен. Просто поразительно, до чего здесь пустынно.

— Здесь не пустынно, здесь все опустело, — исправил его сириец. — Для калисси и туристов мигранты слишком уж близко.

Пока они молчали, волны несколько раз успели приласкать песок.

— Жертва — женщина, — снова заговорил Адам. — По слухам, убита холодным оружием. В течение дня я узнаю об этом больше. Но уже сейчас, если сравнить с убийством ливийца, можно понять, использовано ли то же самое оружие.

Сириец брался за расследование, которое его никто не просил проводить, а Бастьен не знал, как сообщить ему о предательстве контрразведки.

— Прекрати, Адам. Здесь ты не флик.

— А тебе что, разве не интересно узнать, есть ли в «Джунглях» убийца?

— Я не служу в уголовной полиции, это не моя работа.

— Тебе ничто не мешает сравнить два вскрытия. Ты ведь можешь получить к ним доступ, а?

Волны снова лизали песок. Снова в поросших травой дюнах шумел ветер. Бастьен резко положил конец этому бесплодному разговору.

— Контрразведка остановила расследование по мечети, — наконец выдавил он. — Сегодня утром они отбыли.

Адам не ответил. Он даже не повернулся к Бастьену.

— Я больше не имею права вступать с ними в контакт. Ты знаешь, что это значит?

Адам уже показывал мальчику их новое место проживания, и теперь ребенок возвращался, нагруженный ветками и сучками, чтобы в этот дождливый день поддерживать огонь. Закончив работу, он обнаружил обоих взрослых на крыше бункера и уселся возле своего покровителя.

— Это значит, — продолжал Бастьен, — что они ничего не сделают для малыша.

Адам никак не отреагировал. Да и воспринял ли он информацию?.. Ветер неистово ворвался в бункер под ними, вихрем закружился вокруг разгоревшегося костра, обрушился на стены, сорвал зажатую между двумя камнями фотографию Норы и Майи, подхватил ее и отпустил прямо над огнем. Лица истлели, а улыбки исчезли.

— При вскрытии по ранам можно определить разные типы лезвий, — продолжал Адам, непоколебимо гнущий свою линию. — Это объяснило бы нам, было ли в обоих случаях использовано одно и то же оружие.

Бастьен внезапно воспротивился тому, что Адам по-прежнему не выказывает никакого раздражения. И распсиховался за себя, за сирийца, за Килани.

— Да прекрати ты, твою мать! Я не нуждаюсь в тебе, чтобы вести расследование! Никто не нуждается в чертовом капитане Саркисе, чтобы расследовать убийство! Ты бы лучше побеспокоился о…

И, едва успев вовремя остановиться, Бастьен проглотил конец фразы:

— Прошу тебя, не говори мне больше об этих убийствах.

Но за что же еще Адам мог уцепиться? Если Нора и Майя были его сердцем, Килани стал его позвоночным столбом. Он был разлучен со своими любимыми, а теперь, после предательства контрразведки, понял, что не способен помочь мальчику. Это расследование всего лишь не давало ему рухнуть в бездну безумия, как подпорка не дает упасть старому растению.

А что, если он просто отключится? Прекратит биться и позволит себе пойти ко дну собственной души…

Миллер поднялся на ноги и протянул Адаму руку, но тот не сделал ответного движения, его сознание устремилось куда-то за горизонт. Мальчонка, свидетель этой сцены, беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Не понимая ситуации, он ощущал всю ее жестокость. Спустя несколько секунд Бастьен опустил руку и слез с крыши бункера.

В жизни Килани было только четыре человека. Адам и эта семья, которая приняла его, пусть даже всего на один вечер. Один из самых прекрасных в его жизни. Его глаза наполнились слезами, он тоже поднялся, яростно пнул ногой Адама, съехал на заднице со склона бункера и ушел в сторону пляжа.

* * *

Бастьен обнаружил Эрику сидящей на капоте автомобиля с сигаретой в зубах. Ни слова не говоря, он забрался в машину. Его заместительница не стала спешить и докурила сигарету до последней затяжки. Она видела Адама уже во второй раз и прекрасно догадывалась, что между этим человеком и ее офицером существует какая-то связь. Она почувствовала себя уязвленной, ведь ее вот так запросто отодвинули.

На обратном пути Бастьен и рта не раскрыл, оставив Эрике право молча бесноваться. Проезжая мимо доков, она резко свернула, снова прибавила скорость, ворвалась в заброшенный ангар, где догнивали какие-то остовы лодок и спутанные рыболовные снасти, затормозила ручником, так что эхо визга покрышек отскочило от металлических переборок.

— А теперь, Миллер, ты у меня заговоришь! Что это за ребенок? Кто этот тип?

41

В ванной Бастьен плеснул себе в лицо водой, не обращая внимания, что забрызгивает все вокруг. И еще. И еще.

Такой момент интроспекции, когда человек смотрит на себя в зеркало, прямо в глаза, проникая непосредственно в душу, как если бы проверяя, оценивая себя или остерегаясь.

Манон скользнула ему за спину и обвила руками его талию.

— Сегодня вечером меня не будет дома, — озабоченно сказал он ей.

— И я должна встревожиться?

— Мне кажется, я вот-вот совершу какую-то глупость, — прошептал Бастьен.

— Что-то, чем я смогу гордиться?

— Не могу понять, почему я чувствую, что на мне лежит ответственность.

— Ты ничего не решил. Они встали на твоем пути.

Реплики Бастьена и Манон могли показаться бессвязными. Они понимали друг друга почти без слов. Это родство душ пропало во время траура, из которого как будто не было никакого выхода. Однако сейчас, в самый разгар потрясений, оно робко возрождалось.

— Ты не одинок, — шепнула Манон.

Та же самая фраза, слово в слово, которую в заброшенном ангаре, сидя в машине с открытыми дверцами и куря сигарету за сигаретой, произнесла Эрика, пока он рассказывал ей свою длинную историю. Встреча в больнице. Этот сириец и ребенок. Драмы, которые сперва изничтожили, а потом соединили их. Их семьи разбросало по свету, каждый ищет свою. Пережитые ужасы. Одиночество и надежда. Сила и отвага продолжать вопреки всему. И эта тюрьма, «Джунгли».

Несмотря на инструкции Дорсэ, Бастьен даже рассказал Эрике про контрразведку и их обещания.

— Адам никогда не покинет «Джунгли» без жены и дочери. Но есть еще этот мальчонка. Он постоянно находится в опасности. Мне никогда не будет покоя, пока я сознаю, что ничего не сделал для него.

— Ты не одинок, — заверила его Эрика. — Если ты хочешь совершить глупость, с тобой вся твоя команда. Это не ты нуждаешься в нас. Я думаю, что мы в тебе нуждаемся. Доверься мне и позволь нам помочь тебе.

Так же как Эрика, Манон выслушала ту же самую историю, ни разу не прервав Бастьена.

— А что мы скажем Жад? — с тревогой спросила она, усаживаясь на бортик ванны.

— Правду. Она уже достаточно взрослая. А главное, слишком себе на уме, чтобы скрывать от нее что бы то ни было.

— Она у своей подружки Доротеи. Вернется только через час. Я ею займусь.

Потом Манон поднялась и, скрестив руки, потихоньку сняла через голову футболку. Эти грудки в форме яблочка, ее не совсем плоский божественный живот и этот смущенный взгляд, одновременно волнующий и притягательный.

— Она вернется только через час… — повторила она, прижимаясь к Бастьену.

* * *

Пассаро владел маленьким городским особнячком. Из тех, что с кованой калиткой, садом перед домом и расставленными повсюду разноцветными фонариками. К девяти стемнело. Еще раз в подробностях рассказав то, что он уже поведал Эрике, Бастьен стоял перед сотрудниками ББП, давая им время, чтобы переварить информацию.

— Может, это принесет нам пользу, — допустил Пассаро.

— А может, мы потеряем работу. И это будет почти что польза, — пошутил Спринтер.

Кортекс снова ощутил дыхание грузовика у себя за спиной. Того самого, удар которого он должен был со всего размаху принять своим телом.

— А я, лейтенант, за тобой повсюду пойду.

Эрика снова наполнила бокалы, и беседа продолжилась, методично и размеренно, как разрабатывают план вооруженного нападения.

— Чтобы быть уверенным, что нет других незаконных пассажиров, водитель должен избежать сорок седьмой транспортной развязки на трассе А-16. Именно там перевозчики возводят свои заграждения и баррикады, чтобы мигранты успели вскарабкаться в кузов.

— О’кей. Значит, выставляем ложный дорожный контроль перед Кале. Возвращаемся в город, сопровождая грузовик до торговой зоны «Сите-Европа»[677]. Во время проверки устраиваем мальчонку среди грузов и обеспечиваем новое сопровождение, чтобы проехать через центр города и поставить грузовик на национальную трассу номер двести шестнадцать. Так мы не наткнемся на роты безопасности и заграждения. И тогда ему только и останется преспокойно проехать семь километров до порта.

— Надо будет выбрать грузовик с брезентовым верхом, который пропускает воздух, иначе мальчишку отловят детекторы углекислого газа.

— И важно, чтобы это был европейский транспортер. Потому что международный будет опломбирован, а если мы сорвем пломбы, на таможне заметят.

— Меня не столько беспокоят таможенники, как их чертовы псы.

— Вроде Вольфа? — встревожился Бастьен.

— Нет. Ищейки. Они натасканы на запах, общий для всех мигрантов. Запах горелого дерева. Придется найти ему чистые шмотки и как следует несколько раз вымыть его, иначе все впустую.

— При ежедневном наличии пяти тысяч транзитных грузовиков можно пройти между каплями дождя, — для собственного успокоения сказал Кортекс. — Наконец-то у меня будет приемлемая история, которую можно рассказать моей старшей.

Бастьен торжественно поднялся и окинул взглядом команду. Свою команду.

— Значит, вы в себе уверены?

* * *

От костра оставалось только несколько углей, дающих слабый свет, отчего на стенах бункера плясали тени. Адам даже не заметил в золе крошечный, еще не тронутый огнем уголок сгоревшей фотографии Норы и Майи. Мужчина стоял на страже, чтобы Килани мог поспать.

Днем на пляж приходили многие беженцы, они видели их временное жилье. Возможно даже, информация попала к афганцам. Ребенок и сириец жили под нависшей над ними угрозой, такой же постоянной, как чайки над Кале.

В кармане Адама завибрировал телефон. Он опередил Бастьена, не дав ему и слова сказать.

— Я плохо говорил с тобой. И чересчур многого от тебя требовал, — извинился сириец.

— Слишком поздно, друг. Я тебя уже простил. Обещание тебе давал я, а не контрразведка. Так что подготовь Килани. Через двадцать четыре часа он покидает «Джунгли».

Адам обернулся к свернувшемуся калачиком в спальном мешке мальчику, которого одолевали тяжелые сны.

— Тебя ничто не обязывает делать это, — сказал Адам.

— Ты свою часть сделал, хотя тоже не был обязан. Ты что думаешь, ты лучше меня?

Даже на расстоянии сириец через трубку ощутил улыбку Бастьена.

— «Под конец жизни придется пересмотреть все, что мы согласились сделать. И в тот день я отказываюсь испытывать стыд», — продолжал Миллер. — Эти слова сегодня вечером мне сказал один флик. Его фраза не даст мне отступить.

— Рядом с тобой есть добрый человек и хороший флик, Бастуан.

— Знаю. И он такой не один.

Мгновенное колебание, необходимая пауза, прежде чем решиться на так много содержащее в себе предложение…

— А если и тебе уехать с Килани? Ты его семья, а он, возможно, стал твоей?

— Я подумаю, — в конце концов через несколько секунд ответил Адам.

42

Бастьен провел день на телефоне — между Манон, Адамом и Пассаро. Эрика, со своей стороны, должна была максимально загрузить Корваля работой, поскольку включить его в эту операцию представлялось им чересчур рискованным. С того дня, когда одному из родственников Корваля из-за отсутствия туристов пришлось закрыть ресторан, его семейство на дух не переносило беженцев.

Между двумя телефонными звонками Бастьену на стол положили запрошенные им копии отчетов о двух вскрытиях. Однако, размышляя о возможности максимально минимизировать опасности, с которыми мог столкнуться Килани, он не обратил на них внимания.

Во второй половине дня Манон отправилась в спортивный магазин и купила там все необходимое для десятилетнего мальчика. Рюкзак, кроссовки, носки, футболки, спортивный костюм — только черного цвета. Кассир отсканировал ценники и удивился такой коллекции темной одежды.

— Ваш мальчик ходит в кружок ниндзя?

— Нет, мы готовим семейный вооруженный налет, — ответила она.

Хотя шутка получилась очень средненькая, Манон подметила, что к ней постепенно возвращается способность острить.

Придумав себе алиби, Пассаро связался с ротами безопасности и, сославшись на требовавшее присутствия ББП до 23 часов наблюдение за местом сделки в Кале, пообещал сразу после завершения операции присоединиться к ним на пункте Ромео у 47-й развязки.

В «Джунглях» Адам рассказал Килани, как французский полицейский поможет им сегодня же вечером уехать отсюда и что скоро они будут в Англии. Никакой необходимости в спасательном одеяле, чтобы скрыть тепло от тепловизора, потому что вертолет этим вечером останется на базе. Не нужно и лезвие, чтобы разрезать чехол. Потребуется только презерватив, чтобы обеспечить себе мобильный туалет, и Адам сходит купить его в какой-нибудь лавочке на Елисейских Полях.

Перевозбужденный Килани собрал свой синий рюкзак с красным карманом. В квадратик ткани от материнского платья он завернул кожаный браслет старшего брата и остальные сокровища, скопившиеся у него за время жизни в «Джунглях», не забыв и про клочок бумаги, на котором Жюли записала номер телефона из волшебной считалки и некоторые указания для Килани.

Мальчонка предстал перед Адамом, гордый, что уже совершенно готов, горя нетерпением поскорей покинуть лагерь беженцев.

— Ты не сможешь ничего взять с собой, — огорчился сириец. — Я ведь тебе уже рассказывал про полицейских собак.

Килани изо всех сил прижал к себе рюкзак.

— Ты знаешь, что нюх у собаки в десять тысяч раз лучше, чем человеческое обоняние? Они найдут тебя по воспоминаниям, которые ты хочешь сберечь. Я не прошу тебя выбросить их. Если хочешь, мы можем вместе закопать твой рюкзак где-нибудь в дюнах. Ты можешь сохранить только бумажку Жюли.

Слова Адама не убедили его: мальчишка сделал шаг назад.

— Ты сможешь вернуться сюда за своим рюкзаком потом, когда станешь свободным человеком, — солгал Адам.

А затем буквально заставил его одной простой фразой.

— Ты хочешь остаться в «Джунглях» или уехать со мной?

Мрачный, но убежденный, мальчик спрыгнул к подножию бункера, сел на песок, скрестив согнутые в коленях ноги, и в последний раз осмотрел содержимое своего единственного багажа.

А потом, сложив руки ковшиком, принялся копать. Сперва песок, затем рыхлую землю. Он поцеловал рюкзак и бережно спрятал его в ямке, прежде чем засыпать ее и положить сверху несколько камней, чтобы однажды, когда он станет свободным человеком, непременно отыскать его.

Перед тем как в конце рабочего дня покинуть место службы, Бастьен проверил в судебном секретариате, нет ли телеграфных сообщений о намечающейся жандармской операции в секторе предстоящего ложного дорожного контрольного поста. Убедившись в их отсутствии, он направился к ведущей на выход лестнице и столкнулся там с Рубеном Корвалем.

— Удачи, — украдкой проговорил капрал.

В спешке Бастьен уже обогнал его, но при этих словах поднялся на две ступеньки.

— Вы хотите мне что-то сказать, Рубен?

— Я в одиночку составил два протокола, никто даже не предложил мне помощи. За весь день ни один из вас не сказал мне ни слова, и, хотя я всячески старался обратить на себя внимание, все выглядели слишком занятыми своими делами. Думаю, это из-за того, что вы мне не доверяете, а судя по тому, как я себя проявил, это, пожалуй, понятно. Кроме того, я знаю, что вы мужик честный, поэтому, даже если все это сильно смахивает на недозволенную операцию, она наверняка имеет исключительную важность. Так что… Удачи.

После чего, не дожидаясь ответа, Корваль на прощание кивнул, а Бастьен испытал чувство приятного удивления. Разумеется, бездельник. Но не идиот.

Ровно в 20:00 Адам и Килани прибыли к Сторожевой башне Кале, которая оказывала на мальчонку все такое же гипнотическое впечатление. Растроганный сириец пытался представить себе, как малыш вскоре отреагирует на Биг-Бен.

Пунктуальный Бастьен двумя короткими гудками сообщил о своем прибытии. Когда они погрузились в машину, он рассказал Адаму историю, столь же краткую, как поездка до его дома.

— Тебе известно, что у французских грабителей есть свой код?

— Чтобы распознать друг друга?

— Нет, чтобы распознать хороших клиентов. Для начала они определяют квартал. Хорошие тачки, большие дома; иногда заглядывают в окна, чтобы убедиться, что в гостиной все оборудовано по последнему слову техники, и заодно помечают двери специальным значком. Один значок — это «бедняки», другой — «в отпуске», или «сторожевая собака», или, например, «сейф» — это если им удалось побывать в доме, прикинувшись сотрудниками телекоммуникационной компании или почтальонами. Так что для флика это рефлекс — время от времени поглядывать на свою дверь, особенно если ты недавно переехал.

Адам не испытывал необходимости ждать окончания истории, он уже понял, что Бастьен не просто решил потрепаться.

— Ты хочешь сообщить мне о такой метке?

— Да, появившейся сразу после твоего визита.

— Ты думаешь, я собираюсь тебя ограбить?

— Прошу тебя, доверяй мне хоть немного больше. Я думаю, что ты отметил дорогу от Сторожевой башни до моего дома только для Килани. На случай, если с тобой что-то случится. Чтобы не оставлять его одного.

— Ты на меня сердишься?

— Ты прибыл из воюющей страны, поэтому, когда ты говоришь мне, что вам с мальчишкой грозит опасность, я скорее склонен тебе верить. Твой поступок мне понятен, но как бы ты хотел, чтобы мы потом поступили? Усыновили его? Или бесконечно долго прятали?

— Я живу каждый день как последний, Бастьен. И так уже четыре года. Я не подумал о «потом».

Едва Килани переступил порог квартиры, как его буквально захватили в плен. Жад взяла мальчишку за одну руку, Манон за другую — и он оказался в большой спальне, где ему показали его новые одежки и новый рюкзак, не такой яркий, как тот, что он закопал. Килани хотелось бы потрогать все это богатство, но, поскольку конечной целью было избежать малейшего следа запаха костра, его мгновенно переправили в ванную, где мальчика уже ждала наполненная ванна.

Манон расставила на бортике мыло и шампуни и приготовилась объяснять ему, что следует изо всех сил тереть себя. Но когда она обернулась, Килани был уже голый, как червячок. Тощая попка, детская пиписька и широченная улыбка.

— О’кей, — вздохнула Манон и улыбнулась.

В любом случае главное заключалось в том, чтобы не был забыт ни один сантиметр кожи.

— Итак, вперед. Будем делать пузыри.

В течение всей генеральной помывки Килани ни разу не раскрыл плотно сомкнутых век. Он был спокоен и даже как будто умиротворен. Манон решила, что он вспоминает свою маму, которая когда-то вот так же купала его. Раны на черной коже мальчика не слишком бросались в глаза. Но, проведя банной рукавичкой по его плечу, Манон коснулась следа ожога. Вдоль одной икры снизу доверху тянулся длинный шрам. На спине — вздувшиеся борозды. Ладони у мальчика были натруженные, будто он работал целую долгую жизнь. Манон не была взволнована. Лучше сказать, не только взволнована. Она была в ярости. Ее обуревала настоящая глубокая ярость, которая только росла при каждом новом открытии. Под ее пальцами партитура стигматов рассказывала о жизни этого ребенка.

Вымытый по первому разу, растертый и сполоснутый Килани выставил ногу из ванны, но Манон тут же решительно вернула ее обратно. Затем показала пальцами «два» и снова обрызгала его жидким мылом.

— Все сначала, бедняжка. Нельзя допустить ни малейшего риска.

И Килани снова закрыл глаза.

Пока мальчонка поглощал большущую тарелку макарон с пармезаном, Адам и Бастьен, сидя в гостиной, снова и снова повторяли друг другу разные этапы перехода в Англию. «Медленные углеводы, — подумала в кухне Жад. — Чтобы держать удар».

— Я купила ему энергетические батончики, — добавила она вслух. — А мама сходила в банк, поменять триста евро на фунты. Надо будет положить их в его новый рюкзак.

Пораженный зрелостью ее суждений, сириец с уважением взглянул на девочку:

— А что ты сама об этом думаешь, Жад? Ты со всем согласна?

Бастьен осознал, что полагал ее согласие и помощь как нечто само собой разумеющееся. И хотя он думал, что знает свою дочь, ее ответ заинтересовал его.

— Государство обязано заботиться о каждом несовершеннолетнем ребенке, находящемся на французской территории, — продекларировала она. — Так что это не мы поставили себя вне закона.

Действительно, Жад, как и обещала, углубила тему.

Манон вышла из гостиной и, присев перед шляпной коробкой, принялась рыться среди негативов и фотографий, пока не нащупала свой старый фотоаппарат. Она вставила в него новую пленку, и это вызвало поток воспоминаний. Манон подумала об отце и впервые остро ощутила не его мучительное отсутствие, а надежное присутствие.

В кухне, стоя на коленях перед Килани, Бастьен горстями сыпал во все карманы его спортивного костюма молотый кофе. Так же он поступил и с рюкзаком, не позабыв и про передний карман.

— Так делают торговцы кокаином, — пояснил он Жад, которая с удивлением следила за действиями отца.

— Они прячут его в пачки кофе, чтобы сбить обоняние собак, — подтвердил Адам.

Щелчок фотоаппарата заставил мужчин обернуться к Манон, направившей объектив прямо на них.

— Два флика, использующих методы наркоторговцев! Это стоит увековечить! — насмешливо объяснила она.

Затем подошла к Килани и, указав на аппарат, спросила его разрешения. Он пожал плечами и поднял голову. Она оставила в окошке видоискателя только его лицо. Текстуру кожи, глубину взгляда и это непостижимое выражение надежды, как если бы завтра мог наконец наступить другой день.

Бастьен взглянул на часы и с опережением на добрых пятнадцать минут объявил, что пора. Просто он знал, что прощание станет нелегким и для жены, и для дочери. И верно: было много слез и поцелуев, утопающий в любви Килани переходил из объятий в объятья. Его сердце билось так быстро, что даже немножко закружилась голова, но мальчик быстро справился.

Дверь квартиры закрылась. Тишина, такая давящая после бурного прощания, была невыносима.

— Мне потребуется что-то тонизирующее.

Жад нахмурилась, она представила, как мать бросается к аптечке, чтобы выбрать среди многочисленных таблеток наиболее подходящую ситуации, и завалится на диван.

— Бокала вина будет достаточно, — успокоила ее Манон. — Ты со мной?

— Определенно!

43

Торговый центр «Сите-Европа», Кале

21:30

В кафетерии на заправке, под убийственно ярким, как в операционной, светом, среди иллюстрированных журналов с кричащими обложками, плюшевых игрушек в помощь родителям, забывшим обмусоленных любимцев своих детишек, и холодильных прилавков с треугольными бутербродами Килани снова прилип к торговому автомату. На сей раз к кофейному. Как прикованный.

— Ну, ты выбрал? Я не собираюсь торчать здесь целый вечер.

Поскольку Килани никак не отреагировал, человек оттолкнул его, чтобы занять место. Мальчик огрызнулся, как звереныш.

— Э, потише! Родители-то твои где?

— Мы родители.

Клиент обернулся и увидел двоих мужчин. Белого с мрачным взглядом и мощного араба со шрамом на лице. Сбитый с толку столь необычным составом семьи, он выхватил стаканчик, когда струйка кофе еще текла, обжег себе пальцы и молча удалился с высоко поднятой головой как ни в чем не бывало.

В «уголке отдыха» кафетерия, на столе, окруженном барными стульями, завибрировал мобильник Бастьена, и на экране высветилось сообщение:

«Грузовик перенаправлен. На месте через 3–5 мин.».

Водитель проследовал за автомобилем ББП до парковки, примыкающей к автозаправочной станции, которая в бензиновых испарениях казалась освещенной, как дискотека. Тяжеловоз припарковался и стал ожидать распоряжений полиции. Кортекс поднялся на ступеньку кабины и оказался на уровне опущенного стекла. Выглядел он сущим въедливым крючкотвором — из тех фликов, с которыми неохота связываться.

— Проверка на содержание алкоголя и наркотических средств. Выходите с документами, дающими право на управление данным транспортным средством, — без пауз проговорил он.

Через окно кафетерия Миллер внимательно наблюдал за тем, как Кортекс заставляет дохнуть в трубку шофера, явно покладистого парня, который не знал, что подчиняться следует только самым кратким проверкам. Настал нужный момент, и Бастьен позвал Килани. Надев на мальчика рюкзак, он в последний раз оглядел его. Из них двоих флик очевидно был встревожен сильнее: Килани придавала смелости уверенность в том, что в это путешествие он отправляется не один. Теперь настал черед Спринтера отвлекать внимание дальнобойщика.

— Хронотахиграфический диск[678], пожалуйста.

Едва выпустив из рук алкотестер, водитель был вынужден снова лезть в кабину за контрольным диском. Он протянул его полицейскому, и тут на сцену вышел Пассаро, чтобы окончательно заморочить парню голову.

— Какого типа груз везете?

— Вычислительную технику. И фотокопировальные устройства.

— Вы останавливались в зоне отдыха меньше чем в восьмидесяти километрах отсюда, — констатировал Спринтер. — Вам известно, что это лучший способ заполучить нелегальных пассажиров, пусть и без вашего ведома?

— Откройте прицеп, мсье. Будьте добры.

Флик слева, флик справа, вопросы и команды со всех сторон. И все же водитель осмелился выразить некоторое удивление:

— Мне в любом случае через несколько километров проходить таможню. Мой груз ведь будут проверять, верно?

— Как хотите, — согласился Пассаро. — Если мы посмотрим сейчас, это бесплатно. А если обнаружат англичане, то по две тысячи евро за каждого мигранта.

Неотразимый аргумент. Дальнобойщик вытащил из кармана ключи. Два поворота в замке, и он широко распахнул задние двери. Перед фликами выстроились два ряда поддонов с обмотанными пленкой, словно мумифицированными, коробками разных размеров. В тот момент, когда Адам и Килани вышли из кафетерия и направились к машине Бастьена, Кортекс запрыгнул в прицеп с крошечным фонариком в зубах.

— На вашем контрольном диске зафиксированы два превышения скорости, — заметил оставшийся возле кабины Спринтер.

Водителю пришлось пройти вдоль всего своего большегруза, чтобы собственными глазами констатировать обоснованность обвинений полицейского. Адам держал Килани за руку и воспользовался этим, чтобы свернуть и подойти к Пассаро. Глава ББП подхватил мальчика под мышки и поставил его в грузовик. Обеспокоенный тем, что Адам не поднимается следом за ним, Килани вопросительно посмотрел на него.

— Иди в самую глубину, — приказал сириец. — Я за тобой.

Ребенок схватил его за руку и изо всех сил потянул, чтобы заставить подняться в прицеп. Адам был вынужден резко высвободиться, и голос его прозвучал не столь убедительно, как ему хотелось бы.

— Поверь мне, — прошептал он.

По-прежнему находившийся внутри Кортекс подтолкнул Килани в нужном направлении, и тот покорился. Мальчик стал пробираться между пирамидами коробок, двигаясь на ощупь или при слабом огоньке фонарика полицейского, и спрятался между двумя поддонами. Присев на корточки, он высунулся в проход, чтобы убедиться, что Адам действительно идет за ним. Но увидел только, как, словно крышка гроба, закрылись двери, погрузив его в полнейшую темноту. Однако он все еще верил.

Водитель тяжеловоза двинулся с места с отрицательным тестом на алкоголь и проверенным грузом. Адам и Бастьен остались на парковке заправочной станции одни: автомобиль ББП возглавил колонну и сопровождал водителя, пока не вывел его на национальное шоссе.

Когда грузовик поехал, прицеп вздрогнул, покачнулся, и Килани заметался. Он выбрался из своего укрытия, несколько раз споткнувшись и едва не упав, прошел вдоль рядов коробок и, оказавшись перед запертыми дверьми, тщетно попытался открыть их. Адам обманул и покинул его. Сраженный наповал, мальчик сполз вдоль стенки фургона и уселся на пол.

Адам сделал выбор между ним и своей семьей. И Килани не мог злиться на него. Хотя частично в этом была его вина. Если бы он мог поведать ему все, что знал, то его защитник, наверное, предпочел бы покинуть «Джунгли». Наверное, даже вместе с ним. Мальчик укорял себя за то, что не раскрыл свою тайну. Но как бы он мог рассказать?

Перенаправленный полицейскими тяжеловоз приступил к последнему отрезку своего пути к таможне. На полосе скоростного движения он втиснулся между двумя другими грузовиками и поднажал. Автомобиль ББП уже исчез из зеркала заднего вида. В конце ведущей в порт Кале национальной трассы он оказался перед первым пунктом контроля, организованным в точности как пункт сбора дорожной пошлины. Шесть очередей, шесть будок и пятьдесят грузовиков на два квадратных километра асфальта, где переплетение путей вызывало головокружение. Въездные ворота, выездные ворота, частные въезды, международные зоны, таможни: французские и английские, субподрядные организации и пограничная полиция. Даже привычному человеку начинало смутно казаться, что он в лабиринте, и темнота только усиливала это впечатление. Дальнобойщик медленно подъехал к третьей очереди и запасся терпением. Оцепеневший от страха Килани слышал какие-то голоса, но не понимал, о чем говорят. Каждые три минуты грузовик продвигался на несколько метров. Один голос вдруг раздался так близко, что мальчик вздрогнул.

— Детектор углекислого газа ни к чему, это брезент. Гони его прямо к «ищейкам».

Спустя несколько секунд мальчик услышал хриплое дыхание рвущихся со своих поводков собак. Их когти скребли асфальт, они вставали передними лапами на колеса грузовиков, чтобы оказаться на уровне грузов и втянуть носом их запахи.

Лай. Еще раз.

Килани прижал к себе рюкзак, как спасательный буй.

— Здесь что-то есть, сюда!

Ребенок приготовился к тому, что задние двери распахнутся и мощные инквизиторские прожекторы примутся обшаривать внутренность прицепа. Но он по-прежнему оставался в кромешной тьме. Встревоженный, он рискнул слегка приподнять брезент и меньше чем в метре от себя увидел, как в белом неоновом свете из соседнего грузовика выходит целая семья.

— Выходим! Out! Out! Out![679] — крикнул им властный голос.

Отец, мать и две дочери с поднятыми руками, а на земле — вся их жизнь в двух огромных мешках.

— Давай-давай! Убирайтесь отсюда! Go away![680] — кричали таможенники.

Килани осторожно опустил брезент и снова смог дышать, только когда ощутил легкое потряхивание, указывающее на то, что грузовик тронулся к следующему пропускному пункту тридцатью метрами дальше.

Снова раздались какие-то голоса.

— Чек-лист груза, пожалуйста. Что вы везете?

— Вычислительную технику и фотокопировальные устройства, — повторил дальнобойщик.

Таможенник провел пальцем по перечню грузов и поднял усталые глаза на следующие пятьдесят подъезжающих грузовиков. Поскольку проверки носили выборочный характер, он решил этот пропустить и сообщил водителю, что тот может ехать.

— В любом случае меня уже проверили полицейские.

— Полиция и таможня это не одно и то же, — сухо ответил очевидно уязвленный человек в форме.

Водитель тут же пожалел о своих словах.

Таможенник хлопнул ладонью по борту грузовика и этим простым движением удержал его в зоне контроля. Он заколебался, снова взглянул на ожидающие своей очереди тяжеловозы и, видимо, принял решение, которое почти развеселило его.

— Становитесь в очередь на разгрузку, мсье.

По его команде водитель, проклиная себя за болтливость в тот самый момент, когда вот-вот мог уже преспокойно ехать дальше, повернул руль.

— Мы наконец получили такую же игрушку, как англичане, — сообщил таможенник своему коллеге. — Сейчас испробуем ее.

Когда тяжеловоз припарковался, в разных местах кузова установили шесть маленьких намагниченных металлических дисков. Идущий от каждого из них кабель соединял их с установленным в двух метрах от грузовика портативным информационным центром размером с тележку из супермаркета. Специалист настроил частоту детекторов таким образом, чтобы она улавливала только один звук. Биение сердца. Англичане называли этот новый радар для поиска мигрантов heart beat detector[681], и эффективность его была невероятна.

Сердце в груди Килани билось на разрыв, почти причиняя ему боль, но ухом этого было не услышать. Зато на экране прибора эти толчки возникали с равными интервалами. Толчки, вызванные биением сердца умирающего от страха ребенка.

— Чувствую пульс! — с гордостью объявил таможенникам спец.

Эта фраза, которую обычно произносят, когда готовятся спасти жизнь, в данном случае предполагала гораздо менее благоприятную концовку.

Задние двери были открыты, и таможенники подождали, чтобы их трофей вышел. Но при виде этого единственного ребенка все переглянулись, скорее в растерянности, чем по привычке. Килани сел на борт машины, самостоятельно спустился из прицепа и оказался в окружении гигантов. Один из них, сильно размахивая руками, как будто отгонял собаку, желая бросить ее, обратился к нему:

— Давай. Нечего тебе здесь делать. Мы не собираемся усыновлять тебя. Рви когти! Go away!

Но Килани никуда не уходил, переводя взгляд с одного лица на другое, не понимая, ругают ли его, угрожают ему, приказывают не двигаться или же, наоборот, просят убираться вон. Один из великанов крепко схватил его за руку, и этот жест подействовал на него как электрический разряд. Не раздумывая, он бросился бежать, совсем потеряв голову в этом бетонном лабиринте, снова минуя первые контрольные будки, вздрагивая от собачьего лая, пересекая направленные на него лучи прожекторов. Вдалеке он разглядел решетку и очередь грузовиков, которые он миновал под изумленными взглядами водителей, петляя между тяжеловозами, проползая под прицепами, чтобы наконец оказаться на шоссе, за пределами порта Кале. Легкие жгло огнем, мышцы ног болезненно свело от долгого сидения в неудобной позе, и все же он бежал: задыхаясь, не оглядываясь, ни на мгновение не сбавляя скорости.

В висках громко стучала кровь, дыхание стало коротким, прерывистым, как будто воздух вдруг сделался непригодным для вдыхания. У него помутилось в глазах, теперь он бежал почти вслепую, и когда фары мощного тридцатитрехтонного грузовика ослепили его, невыносимый свет превратился в факел, огромный, обжигающий, и все вокруг него воспламенилось. И тогда он услышал щелканье пулеметов, крики, несущиеся от хижин его деревни, увидел их горящие крыши в облаках черного дыма. Свое озеро. Белый Нил. Свой зеленый океан густой и влажной травы. Услышал голос матери, издалека зовущей его: «Айман!»

Он без сознания упал на обочине дороги, в напитанную выхлопными газами желтую траву.

44

Меня зовут не Килани.

Мои родители дали мне имя Айман. По-арабски — Счастливый. Или Благословенный. Хотя меня заставили позабыть его.

Когда солдаты оставляли мою деревню, они увели с собой всех детей, способных сражаться. Против кого? Ради чего?

А в обмен на нашу покорность оставили в живых женщин и стариков. В тот день нас, завербованных детей, было больше двадцати.

Я смог унести с собой только кусочек ткани от платья моей матери. С неподвижного тела моего брата сорвали браслет и отдали его мне, чтобы я помнил…

Мы шли дни напролет и спали на голой земле. Хотя язык у меня понемногу зарубцовывался, он все еще кровоточил, и я сплевывал кровь, чтобы не держать ее во рту.

Я был голоден, изнасилован, избит. Как и все остальные. Потом через неделю мы добрались до военного лагеря, где познакомились с нашим командиром. С тем, кто будет решать нашу участь.

Моя воля была сломлена. Я больше не был Айманом. Я стал солдатом. У меня больше не было семьи. Я стал частью армии.

* * *

Нам выдали оружие и научили им пользоваться. Как целиться, дышать, стрелять и начинать сначала. Заряжать и чистить ружье. Не тратить патрон на раненого. Приканчивать ножом, если потребуется. Ударом в сердце, для надежности. Но это были всего лишь тренировки.

Однажды утром мы направились в сторону Коха — деревни в ста километрах к югу от моей. Наши шаги и наши машины поднимали пыль, образуя грозное облако, издали предупреждающее о нашем приближении.

В сотне метров от места назначения один из детей отказался идти дальше и бросил на землю свое ружье. Он принялся умолять и рассказывать о сестре, которая замужем в Кохе. Тогда мой командир сказал ему, что он может пойти туда и предупредить деревню, что президент пощадит их. Ему требовалось пройти всего сотню метров. Примерно двести шагов. Я насчитал десять, прежде чем услышал выстрел и увидел, как разлетелся череп этого ребенка, а сам он рухнул на землю.

По приказу командира все машины, двинувшись в деревню, проехали по трупу. Последний автомобиль почти вдавил его в землю.

К тому времени, когда мы появились, коровы были отведены подальше и все попрятались по домам. Мой командир проорал, что это оскорбление в адрес президента. У дверей каждого дома было выставлено по два малолетних солдата. Один — чтобы открыть дверь и стрелять очередью, другой — чтобы добивать ножом. У меня был нож.

Мальчик, которого поставили со мной, Наиль, словно превратился в камень. Он настолько оцепенел, что даже не мог повернуть ручку. Мой командир взял ружье и, готовый преподать тем, кто не подчиняется его приказам, второй урок, подошел к нему. У меня не осталось выбора. Я взял оружие из дрожащих рук Наиля и вышиб хлипкую дверь ногой. Не глядя, я дал очередь. Крики, запах пороха и крови. Огонь, вырывавшийся из ствола при каждом выстреле, на мгновение освещал лица и тела. От сильной отдачи ружье выпало из моих рук и оказалось на земле. Командир поднял его и, широко улыбаясь, надел ремень мне на шею. Мне показалось, он мной гордится.

Когда я покидал деревню, тень у меня была двойная: от солнца и от языков пламени, таких высоких, что они лизали небо. Командир подошел ко мне и велел сесть в его пикап. Он слыхал про того ребенка, которому отрезали язык. Немой солдат, который не выдаст ни одной тайны. И который только что убил пять семей.

С того дня я стал его псом, вечно у ноги. Он хорошо со мной обращался. Я ел, сколько хотел. И не должен был расплачиваться сексом за все его благодеяния.

Мы покинули Кох и, чтобы увеличить численный состав наших отрядов, двинулись еще дальше на юг. Следующим местом назначения были деревни Лир и Адок. И вот в Адоке мое ружье заклинило. Я уже выпустил пулю в живот пастуха. Он посмотрел на меня так, будто я проклят, как будто моя участь гораздо более плачевна, чем его. Он посмотрел на меня с огорчением. Я погасил этот взгляд прикладом. От его лица вообще ничего не осталось.

Вечером в лагере, когда я пошел за водой, мужчины расступались передо мной из уважения. Или из страха. Я уже не был никем.

Наш отряд теперь сделался многочисленным. Он состоял по большей части из мужчин, но также из подростков или детей. (Я-то был с мужчинами, всегда меньше чем в шаге от моего хозяина, всегда готовый защитить его.) Достаточно многочисленным, чтобы сражаться против повстанцев; поэтому мы взяли курс на Бентиу, столицу штата Юнити, в двухстах километрах к северу, туда, где люди президента сражались против наших врагов. Но некоторые дети по ночам стали перешептываться, рассказывать про Бентиу, где существует лагерь беженцев, куда без вопросов принимают всех. Такое место, куда даже солдаты не осмеливаются входить. Довольно просто сбежать как-нибудь вечером и скрыться там, чтобы навсегда избавиться от войны. Они подготовили побег и даже стащили у одного покойника карту региона. Один из ребят умел читать и начертил пеплом на бумаге дорогу к свободе.

Сам не знаю почему, я, в свою очередь, выкрал эту карту у них, и уж тем более не понимаю, зачем я показал ее своему командиру. Из преданности, что ли?

Назавтра семеро шептунов были повешены на дереве.

Мы снова тронулись в путь и остановились в одном дне пешего перехода от Бентиу. Разбили лагерь и принялись ждать возвращения разведчиков, отправленных выследить расположение повстанцев. Разведчики перемещались ночью, чтобы не быть замеченными, и должны были вернуться на следующий день.

Я заснул, и меня внезапно разбудили очереди ручных пулеметов. Повстанцы поймали наших разведчиков. Началась настоящая бойня. Я бросился на землю и прикинулся мертвым. Я видел, как перед моими глазами проходят сапоги, видел, как один за другим падают солдаты президента. Я был весь в крови.

На рассвете повстанцы свалили все тела в кучу — некоторые люди были только ранены — и заживо сожгли всех. Моего командира привязали к его пикапу и под салютующие победе пулеметные очереди проволокли вокруг лагеря.

Пощадили только детей.

Нас собрали в группы и отобрали оружие. На какое-то мгновение я подумал, что все закончилось. Но они сделали это, только чтобы проверить его исправность, и снова сунули нам в руки.

Из солдат президента мы превратились в солдат повстанческой армии и вернулись к тому же, чем занимались прежде, чтобы снова грабить и вербовать тех, кого еще не ограбили и не завербовали, увеличить численный состав этой новой армии и вернуться в бой в Бентиу. Как если бы речь шла всего об одном дне, в течение которого вновь начались те же ужасы ради одного или другого командира.

Однако положение вещей изменилось. Я больше не был собакой своего командира. Я не был ничьей собакой, и у меня не было ничьего покровительства. Завистливые взгляды сменились угрожающими. Разговоры, хотя и вполголоса, с моим приближением прекращались. Моя смерть была предрешена — они только ждали подходящего момента.

В ту ночь я бежал, чтобы добраться до лагеря беженцев в Бентиу. Я шел всю ночь, и на рассвете он возник перед моими глазами. Огромный, бесконечный, вызывающий робость.

Бентиу — это как «Джунгли», только в десять раз больше. Я слышал, будто там было сто двадцать тысяч беженцев, которых защищали другие страны Европы или Америки. Самый большой город, который я когда-либо видел. Город, состоящий из палаток и деревянных лачуг, целиком покрытых засохшей грязью и пылью. Я видел, как голодные дети едят землю. Грызут корни. Питаются крысами, молясь богу и благодаря его за щедрость.

Поздно вечером я вошел в палатку женщины и двоих ее детей. Я стал рыться в ее вещах в поисках еды, но она проснулась. У меня был нож, и на мгновение я задумался, не следует ли мне убить ее. Она опустила глаза на лезвие, а потом протянула мне бутылку воды и вынула из кармана галеты. Я поел и уснул у них в палатке.

Спустя два дня ее младший сын умер. Он так мучительно кашлял, что я думаю, для него даже хорошо, что он умер. Женщина подарила мне его рюкзак, синий с красным карманом. С того момента я больше не расставался с его матерью, и она поступала со мной как со своими сыновьями. Звали ее Носиба. Она рассказывала мне про Европу, как про волшебный мир. От ее старшего я даже узнал, что из Парижа вылетает самолет, чтобы обрызгать все города духами. А в Италии есть место, где все живут под водой. Что в Америке люди умирают от того, что слишком много едят. Но самое прекрасное место — в этом он был убежден — это Англия. Та страна, о которой мать говорила ему с самого начала конфликта.

Носиба вовсе не стремилась попасть в лагерь в Бентиу. Прежде она работала школьной учительницей в столице. Ее мужу пришлось взяться за оружие, а ей — укрыться здесь. С больным сыном любое путешествие было невозможным. Теперь, когда мы похоронили его на границе лагеря, она снова задумалась об Англии. И она знала, как туда попасть. У нее сохранились деньги на переправу с сыновьями. Так я отныне стал одним из них.

Однажды утром мы покинули лагерь беженцев на забавном грузовичке. Он был собран из разрозненных деталей, и все части его кузова были разных цветов. Мы ехали много дней. Носиба оплачивала наше путешествие иногда деньгами, а иногда собственным телом. По вечерам, когда мы засыпали, она напевала мне волшебную считалку. Этой считалке она научила всех своих учеников, а ей самой ее рассказала одна английская волонтерка. Днем она рисовала ее на песке. Сто раз я слышал слова считалки и сто раз повторял за Носибой ее движения.

Мы пересекли Египет. Мы пересекли Ливию. Мы пересаживались из легковых машин на грузовики, но чем меньше у нас оставалось денег, тем дольше мы шли пешком. Иногда по 30–40 километров в день, в сорокапятиградусную жару, без малейшего ветерка, без какой-либо тени, кроме нашей собственной.

В Триполи нам повезло, и мы укрылись в развалинах заброшенной стройки. Мы прожили там неделю, пока Носиба не нашла надежного перевозчика в Европу. В тот вечер она обняла меня и всю ночь пела мне волшебную считалку, заставив пообещать, что никогда не забуду ее.

Когда я проснулся, они уже ушли. Без меня.

Я много дней искал их на берегу. На том самом, откуда отходят лодки в Италию. Как-то вечером меня заметил один тип. Одинокий ребенок — легкая добыча. Он оказался перевозчиком беженцев и предложил бесплатно перевезти меня на другой берег Средиземного моря. Взамен я должен был просто некоторое время поработать на него на улицах города Рима.

Благодаря ему три дня спустя я сел в его лодку вместе с двумя сотнями других людей. Среди них я увидел одну женщину с дочкой, подавленную, несчастную. Я вспомнил своих мать и брата. Вспомнил Носибу с ее считалкой и сыном. Сам не знаю почему, но я устроился рядом ними, как щит, спрятав голову в колени.

А потом девочка принялась кашлять.

Мой перевозчик оставил штурвал и, расталкивая пассажиров, направился к нам. В надежде, что дочь прекратит кашлять, женщина зажала ей ротик ладонью.

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт, — сказал он ей.

И сделал шаг вперед, но тут я встал. Я попытался защитить их. И получил жестокий удар в лицо, прямо в подбородок, отчего у меня искры посыпались из глаз.

По прибытии в Италию перевозчик на несколько ночей приютил меня. Я досыта ел, вволю спал. А потом мне пришлось возвращать ему долг.

Неделю я торговал собой на улицах Рима.

Каждую ночь мужской пот прилипал к моей коже, и, чтобы освободиться, я твердил свою волшебную считалку. Здесь было только мое несчастное униженное тело, а дух мой был скрыт в другом месте.

И вот однажды вечером во мне пробудился ребенок-солдат. Большим пальцем я выдавил глаз одному из своих клиентов. Одному из тех, кто любит потрахаться с мальчиками. Я ушел среди ночи. Я знаком предложил другим детям следовать за мной, но никто даже не шелохнулся. Они были сломлены, покорны, лишены воли — как когда-то я со своим первым командиром.

Я снова пустился в дорогу и, прячась в грузовиках или совершая длинные пешие переходы, двигался за другими беженцами, чтобы не сбиться с пути в мире, о котором ничего не знал. И в конце концов прибыл в «Джунгли» Кале — города перед самым Юке.

Одинокий, перепуганный, я остановился на границе лагеря. Я никому не верил. Ни черным. Ни арабам. Однако каждая добыча находит своего хищника, и группа афганцев сделала меня своей сексуальной игрушкой. В лагере не было женщин, поэтому мужчины сходили с ума.

Но мой новый командир спас меня. Он стал тем, кого мне следовало почитать, кому мне следовало подчиняться и кого мне следовало защищать.

Адам.

Хотя на самом деле Адам для меня гораздо больше.

Больше чем командир.

Отец.

Часть пятаяПогибнуть?

45

Рев грузовика резко привел Килани в чувство. Краткий миг он находился между двумя реальностями — где-то между Суданом и Францией.

У себя за спиной он различил огни порта Кале, и его сон мгновенно рассеялся.

Он упустил свою удачу. Он знал, сколько сделали для него другие, а он упустил свою удачу. От стыда он принялся бить себя ладонями по лицу: еще и еще, пока из носа не пошла кровь. Ладони покраснели, лицо болело, и он прекратил себя наказывать. Он сжал кулаки и взвыл.

Мимо него проносились легковушки и грузовики, на мгновение озаряли Килани светом фар и продолжали свой путь. Он поднял глаза и вдали заметил Сторожевую башню — надежную, как старый друг. Всего в двух километрах.

Он поднялся на ноги, поправил рюкзак на спине и пошел. Мимо ребенка по этому шоссе — свидетелю стольких надежд и разочарований, — едва не задевая его, летели ревущие моторы.

* * *

Уезжая с заправки, где они посадили Килани в грузовик, Бастьен предложил Адаму вернуться к нему в квартиру, но сириец отказался. Понимая, что не все может сложиться гладко для мальчугана, он предпочел на всякий случай вернуться в «Джунгли».

Когда Бастьен вошел в дом, смертельно встревоженные Манон и Жад ждали его в гостиной. К сожалению, он мог сообщить им только, что Килани успешно сел в грузовик. И больше ничего. А на все остальные вопросы он отвечал: «Не знаю». Так что они приготовились к бессонной ночи.

Адам залез на крышу своего бункера и прикурил одну из полученных от Бастьена сигарет. Проходили часы, и чем больше отдалялся тот момент, когда он расстался с Килани, тем смелее он позволял себе думать, что ребенку удался этот переход. В два часа ночи он почти поверил в это. Адам встал и, уже открывая палатку, вдруг различил шатающуюся фигурку. Несмотря на дистанцию всего в пять километров от порта до Сторожевой башни и от башни до «Джунглей», мальчик много раз сбивался с пути, так что шел больше трех часов. Адам бросился ему навстречу, а обессилевший и несчастный Килани упал ему в объятия. И зарыдал на плече сирийца от ярости и унижения.

— Ничего, сынок. Ничего.

* * *

В течение ночи надежда росла. Три флика в автомобиле ББП в конце концов оставили роты безопасности разбираться с развязкой номер 47, а сами, в надежде не подхватить хвост, принялись патрулировать незаметные улочки Кале. Верящая в свои часы Эрика поставила горящую свечу на подоконник у себя в студии, которую не захотела покидать, несмотря на непрестанные просьбы влюбленного Пассаро. В квартире Миллеров Манон множество раз сложила грязную одежду Килани, а потом принялась бродить кругами по комнатам, как если бы медленно осматривала их и постепенно снова забывала. Жад спряталась под одеялом с музыкой в наушниках, а Бастьен не выпускал из рук мобильника. Получив в 02:10 сообщение от Адама, он оказался первым, кто узнал о провале операции. И все пространство, еще недавно целиком принадлежавшее надежде, теперь опустело — стало какой-то черной дырой, всасывающей время, свет и все чувства.

46

Назавтра, встав в 6 утра, Бастьен в 7 часов уже был на службе, рассчитывая воспользоваться несколькими мгновениями одиночества. Однако там он обнаружил Эрику, которой, как и ему, оказалось невыносимо мучительное ничегонеделание дома. Рубен Корваль, спустя два часа заметивший их опечаленный вид, даже воздержался от комментариев.

Бастьен открыл одну папку, потом вторую и, просто для того чтобы чем-нибудь занять руки, принялся переворачивать страницы. Но мысли его оставались в том кафетерии на трассе, в тот момент, когда все еще было возможно. Ему понадобилось дважды мельком проглядеть один и тот же протокол, чтобы осознать, что перед ним сравнение вскрытия двух убитых в «Джунглях». Ливийца и афганки. Он прочитал комментарии судмедэксперта, особенно те, что касались использованного в убийствах оружия, а также предположения относительно угла и глубины проникновения лезвия.

Бастьен, пребывавший в глубокой растерянности, боялся даже представить, каково состояние духа Адама. А уж тем более Килани. И все же у флика на руках было то, что могло бы, наверное, сделать день сирийца немного менее гнетущим, и он решил позвонить другу.

Этой ночью Адам встретил совсем другого ребенка. Самое большее — его призрак. Утром он увидел, что Килани сидит на песке, примерно в ста метрах от него, и пристально вглядывается в английские берега, которые еще раз обманули его надежды. Может, через какое-то время он, как Уассим, станет грозить им. Вибрация лежащего на камне телефона Адама прозвучала как звук тамтама. Адам глухим, почти безжизненным голосом поздоровался с Бастьеном, и их разговор, как проржавевшая шестерня, все никак не мог сдвинуться с места.

— Как малыш?

— Сидит у моря. Думаю, он вообще не спал. Впрочем, и я тоже.

— Уверяю тебя, никто не спал.

— Как Манон и Жад? — встревожился Адам.

— Через пару дней придут в себя. Но я понимаю, что это ничто по сравнению с отчаянием Килани.

— Тяжесть печалей не сравнивают.

— Мы можем попытаться еще раз. Я уверен, что все будут согласны с моим предложением, — заверил Бастьен.

Адам предпочел промолчать. Разумеется, они могли бы снова попытать счастья, но жестокость провала не забывается за один день, и потребуется время, чтобы вернулись воля и надежда.

— Главное — мне необходимо найти для нас какое-нибудь занятие на ближайшие дни, — все же ответил он.

Бастьен бегло просмотрел открытую перед ним на столе папку. Он не знал, действительно ли это лучший способ переключить направление мыслей Адама, но тот столько раз твердил ему, что он флик и ничего, кроме этого, делать не умеет.

— Ты был прав насчет тех убийств, — решился признать Бастьен. — Оружие одно и то же. И вероятно, один убийца.

— Отчеты о вскрытии?

— Да, мы их сравнили. Видишь, я к тебе прислушался. Но это не сильно поможет тебе продвинуться.

— Трудно представить, чтобы я мог продвинуться меньше. Продолжай.

Бастьен слово в слово прочел текст заключения, чтобы не навредить профессионализму судмедэксперта приблизительным пересказом.

— Три ранения имеют одинаковые характеристики глубины. Труп семьдесят три дробь две тысячи шестнадцать, то есть ливиец, подвергся перфорации печени и сердца. Труп восемьдесят пять дробь две тысячи шестнадцать, афганская женщина, подверглась перфорации сердца. Они были перфорированы, но не пронзены насквозь, как было бы при ударе большей силы. Таким образом, подобное отсутствие глубины позволяет предположить слабосильного исполнителя преступления, например женщину, подростка или просто тщедушного мужчину. Или усталого.

Адам перевел глаза на пляж, где все так же неподвижно сидел Килани.

— Здесь все усталые, — бросил он.

— Я предупреждал, что мы не сильно продвинемся. Продолжать?

— Пожалуйста.

— Что касается оружия, то тут поинтересней. Все три ранения идентичны, определяются как ушибленные и полукруглые. Так что это точно холодное оружие. Холодное оружие с изогнутым клинком.

Слова Бастьена заставили Адама содрогнуться всем телом. Взгляд сирийца второй раз остановился на неподвижном Килани.

Слабосильный исполнитель преступления.

Изогнутый клинок.

В «Джунглях» ливиец.

В поселении для женщин — афганка.

— Понимаешь? — продолжал Бастьен. — Не с такими сведениями можно закрыть дело. Как бы то ни было, я сообщу в судебную полицию.

Молчание собеседника заставило его повторить последнюю фразу. Все так же безрезультатно.

— Адам? Ты здесь? Адам…

Переворошив бункер, Адам соскочил на землю; в его сердце уже копошились красные муравьи, перед глазами мелькали мушки. Он опустился на колени и дрожащими руками принялся исступленно копать землю в том самом месте, где, как он видел, Килани зарыл свой синий рюкзак с красным карманом. Первой появилась обсыпанная песком лямка, и, вместо того чтобы копать, Адам резко дернул за нее. Ему пришлось дважды потянуть за язычок молнии детского рюкзака, так сильно свело пальцы. И наконец лицо сирийца отразилось в кривом лезвии мачете Килани. Маленького мачете серповидной формы, такой необычной, что Адам не видел ничего подобного за более чем два проведенных здесь месяца.

С ливийцем ребенок встречался. А афганка была с ним в поселении для женщин. Хотя бы одну ночь. Ночь, когда она лишилась жизни.

Но все это не имело никакого смысла. Никакого.

Этот ребенок не чудовище, Адам мог бы поклясться. Несмотря на это, оружие у него перед глазами доказывало обратное. Несмотря на жертвы и место преступления, каков мог быть мотив? Этот ребенок…

Адам снова пошарил в рюкзаке. Квадратик цветистой ткани, кожаный браслет, а под ними, спрятанный на самом дне, — фиолетовый шарик с двумя большими ушами. Желудок Адама взбунтовался, резко перехватило дыхание. В ужасе от того, что ему предстоит обнаружить, он потихоньку, почти против воли потянул за одно ухо. Он услышал голос Майи. Увидел ее лицо, едва различимое за грязным стеклом увозящего ее такси. Свою дочь, сжимающую в руках игрушку. Мсье Бу.

Мсье Бу на дне рюкзака Килани, а теперь в руках Адама. На глазах мгновенно выступили слезы. Неуправляемые, они текли по его лицу, а от прикосновения к плюшевому кролику неумолимой волной накатывали воспоминания. Темная ярость затмила его сознание. Непонимание. Предательство. Этот ребенок, которого он берег как сына… Если он убил двоих в «Джунглях», то что он сделал с Норой и Майей?

Он непременно где-то встречался с ними. Это доказывает Майина игрушка. Иначе его дочка ни за что не рассталась бы с мсье Бу! Он их убил, это точно. Наконец-то Адам знал! Это почти принесло ему облегчение. Как если бы тот факт, что он нашел виновника, освобождал его от всей тревоги, которую долгое ожидание превратило в пытку.

Мертвы. Теперь они были мертвы.

Хрупкая плотина, которой прежде удавалось удерживать его вдали от безумия, сдалась без сопротивления, как заграждение из спичек — бурному потоку.

Не выпуская из рук плюшевого кролика, Адам пошел к пляжу.

Не доходя десяти метров до мальчика, он выкрикнул его имя, как обвиняют убийцу:

— Килани!

Мальчик обернулся, и взгляд его упал на фиолетовую игрушку.

Нора и Майя.

Как объяснить Адаму, что он попытался защитить их? Как сказать ему, что он сумел сохранить только этого плюшевого кролика, упавшего из рук Майи, когда ее выбросили за борт? Как сознаться, что он ничего не смог сделать, когда Нору тоже столкнули в разбушевавшееся море?..

47

Адам был сплошная ненависть. Неистовство. Необузданность.

А в его глазах полыхало обещание смерти.

Вместо того чтобы окаменеть от страха или даже бежать, Килани так и остался на пляже. Он как-то весь осел, опустил плечи и склонился перед своим хозяином.

Мог ли он надеяться на другой конец? Не это ли было тем, что он заслужил?

Первый удар, который он получил, была пощечина, она свалила его на землю, лицом в песок.

Адам потряс перед ним мсье Бу.

— Ты украл его у нее! — прокричал он. — Как ты украл у меня их фотографию, я знаю!

Эту фотографию Килани не осмелился бы даже скомкать. Он выпрямился, но в знак покорности по-прежнему не поднимал головы. Он не будет драться. Только не с Адамом.

— Ты убил ливийца, чтобы он не мог помочь мне, да?

Адам пытался сложить все части пазла, хотя они никак не связывались между собой.

Он ударил во второй раз, теперь кулаком. Килани был оглушен. Губы в крови. Адам схватил его за руку и поволок к морю.

— Почему эта женщина? — проревел Адам. — Афганка? Ее за что? А Нору? А Майю? Что ты с ними сделал? Они умерли? Я знаю, что они мертвы!

Адам сделал первый шаг в море, по-прежнему держа ребенка за руку и едва не ломая ему кости. Вода дошла Килани до икр, потом до середины бедер, потом до живота. Он не сопротивлялся.

Он видел перед собой английские берега. Ему почти удалось.

— Они мертвы! Ты убил их! Я знаю!

Потом Килани уже больше ничего не видел, его голова целиком оказалась под водой. Хотя в этом подводном покое глаза у него оставались открытыми, как если бы он согласился с приговором.

Он стольких убил. Наверное, больше ста человек. С чего бы Бог даровал ему спасение?

Кислород иссяк, и сознание послало мальчику целый ворох картинок. Наверное, инстинктивно, чтобы успокоить его, прежде чем он умрет.

Адам поднимает его и выходит из шатра с мачете в руке, готовый отдать жизнь за незнакомого мальчишку. В тот вечер, когда их судьбы столкнулись.

Фотография Норы и Майи на земле, когда она выскользнула у него из рук, и он впервые увидел их лица. Тогда он их и узнал.

Адам приподнял из воды его голову и снова проорал:

— Почему их?! Как тебе удавалось скрывать в себе дьявола? Я должен был это увидеть!

Он был его покровителем, защитником, а теперь стал его палачом. Адам снова погрузил его в воду, на этот раз надолго. И возникли другие картинки.

Этот ливиец, который выбросил Майю за борт. Килани никогда не забывал его лица, поэтому, когда он увидел, что тот прибыл в «Джунгли» и даже разговаривает с Адамом, сразу понял, что следует сделать. Ночью Килани поскребся возле его палатки, как маленький дикий зверек, который роет и вынюхивает. Человек вышел. Он был высокий, очень высокий, но Килани случалось убивать и людей покрепче. Первый удар в живот — и ливиец рухнул на колени. Второй удар прямо в сердце. Почти мгновенная смерть. Почти чересчур милосердная. Остальное довершили бродячие псы «Джунглей».

Слишком долго лишенный воздуха, ребенок принялся неудержимо дергаться. Инстинкт выживания. Адам видел только его смутный силуэт, волны и меняющиеся от конвульсий мальчика узоры на песчаном дне.

Эта афганка в поселении для женщин. Та самая, что столкнула Нору. Он в первую же секунду узнал ее. И для него не было ничего важнее в тот момент, чем отомстить за своего командира, своего друга, своего отца.

Очередная конвульсия. Яркий свет. Сквозь толщу воды Килани увидел солнце.

Последняя картинка.

С Манон и Жад. С Бастьеном и Адамом. Все вместе в одном доме. Столько любви вокруг, что хватит на многие жизни. Столько любви, чтобы сегодня умереть.

48

После обеда Манон отправилась в город напечатать снимки. Скоро она устроит в квартире собственную фотолабораторию и научит Жад проявлять пленки и печатать фотографии. Дочь столько раз ее об этом просила, а она столько раз отвечала «завтра».

Манон принесла себе обжигающего чаю и разбросала снимки на низком столике в гостиной. Лоскутное одеяло украденных мгновений.

Бастьен и Адам заняты серьезным разговором о судьбах мира…

Сидящая рядом с ними на пуфе Жад с широко распахнутыми глазами, зачарованная…

Килани и его несокрушимая улыбка…

Незаметно наступил вечер, и Жад, слегка надутая, вернулась из лицея. Невозможно рассказать историю про полицейских, которые как-то вечером решили совершить справедливое дело. Запрещено кричать во все горло, как она гордится своими родителями. Вопреки столь печальному результату.

Она скрылась у себя в комнате и принялась за уроки. Через час вышла и бросилась в объятья матери. Они долго не отрывались друг от друга. Просто так, без причины. Чтобы быть рядом.

Вдруг они услышали, как в дверь постучали…

Манон взглянула на часы, Жад — на мобильник. Для Бастьена слишком рано, вдобавок у него есть ключи, а они никого не ждут.

Они открыли дверь, и им пришлось опустить глаза, чтобы обнаружить Килани, измученного, в совершенно мокром черном костюме ниндзя, с сине-красным рюкзачком на плечах.

Адам не смог дойти до конца.

* * *

Манон за руку потянула Бастьена в спальню. Жад шла на шаг позади. Флик только что вернулся домой и был еще в форменной куртке и при оружии.

Его жена слегка толкнула дверь ногой, и он увидел спящего на постели Килани.

— Понятия не имею, как он сумел найти наш дом, но надо сказать, у него невероятное чувство ориентации.

— Черт, — выдохнул Бастьен.

Манон ждала от него совсем другой реакции и немного растерялась. Она попыталась оценить ситуацию, которая не представлялась ей столь уж катастрофической.

— Ничего страшного. Он останется ненадолго и поужинает с нами. Ты позвонишь Адаму, чтобы он за ним пришел. Или мы сами отвезем его.

— Ты не понимаешь, — мрачно ответил Бастьен.

Он прошел через спальню, опустился на колени перед спящим ребенком и осторожно потряс его за плечо.

— Килани. Килани, — прошептал он, чтобы разбудить его.

Мальчик открыл один глаз и совершенно проснулся, когда узнал Бастьена.

— Адам? — сразу спросил флик.

У Килани задрожал подбородок, и он только отрицательно качнул головой. Потом бросился в объятия Бастьена, который, потеряв равновесие, привалился спиной к стене и принялся утешать заливающегося слезами мальчугана. Манон осознала, что часть истории ей неизвестна.

— Бастьен, что происходит?

Ладонь флика гладила Килани по затылку, и ребенок постепенно успокаивался.

— Адам научил его, как добраться от «Джунглей» до нас. В первый же вечер.

— Но зачем?

— Потому что чувствовал, что ему грозит опасность. Килани должен был прийти сюда только в том случае, если Адам…

Ему не пришлось договаривать.

Жад держала в руках рюкзак кричащей расцветки, а внутри она обнаружила свернутый черный рюкзак, который Манон купила тогда же, когда и все остальное. И в его кармане она нашла смятую бумажку с еще читаемым номером телефона ассоциации «Санчайлд». Она протянула ее родителям:

— Эй, предки…

* * *

Начало десятого. Жад отвела Килани в свою спальню и уложила в собственную постель. А потом уселась совсем рядом с ним прямо на плотный ковер и, держа его за руку, запела песенку. А поскольку никаких считалочек она не знала, мальчишка получил право на бесконечно повторяющуюся «Mad Word» в мягкой версии Гэри Джулса[682].

Манон ходила по гостиной из угла в угол.

— Кончай метаться, как тигра в клетке, — умоляюще проговорил Бастьен.

— Мне плевать. Мы это сделаем. Ты сам сказал, так проще и менее опасно. Обыкновенных туристов на автомобиле проверяют в сто раз реже, чем дальнобойщиков с их грузовиками.

— Я говорил, что это менее опасно для беженцев. Ты знаешь, сколькими годами тюрьмы нам это грозит? Хороши мы будем, оба в каталажке, а Жад у твоей матери или в органах опеки! Перевезти мальчика… я даже не понимаю, хорошо это… или же подло. Мы ему помогаем или избавляемся от него? Мы даже не уверены, есть ли у него в Англии родные…

— И на каком же языке ты хочешь его об этом спросить? — Манон вышла из себя. — Уверены мы только в том, что здесь его ничего не ждет!

— Но мы же во Франции!

— Вот именно! Тебе это известно, и даже лучше, чем кому бы то ни было! Вдобавок я что, сама придумала этот телефонный номер? На том берегу Ла-Манша точно есть кто-то, готовый принять его!

— Но кто? Мы ничего не знаем об этой ассоциации.

— Да мне плевать! Плевать! Адам ведь им доверял, верно? Ты понимаешь, что если мы ничего не сделаем, то никогда себе этого не простим? Ты соображаешь, что у нас нет выбора? Мы будем чертовыми эгоистами, мы-то переживем, но это просто невозможно. Такое легко забыть, когда слышишь в новостях, но если беда заявляется прямо в твою гостиную?..

— Каждый год почти полмиллиона беженцев прибывают в Европу, а ты хочешь, чтобы ради одного из них я ставил под угрозу мою семью? Это ничтожно. Это почти смешно, настолько это ничтожно малая величина.

— Ничтожно малая величина? Мальчишка, который спит в кровати твоей дочери, — это ничтожно малая величина? Может, мы в целом ничего не изменим, но для него это изменит все! И судьба привела его именно к нам! Это наша история! Так чего ты хочешь? Чтобы мы отвезли его в «Джунгли»?

— Вот чего я точно не хочу, так это чтобы Жад получила звонок от английского офицера, который сообщит ей, что ее родители задержаны как перевозчики мигрантов!

Жад со свойственной всему семейству Миллеров деликатностью вмешалась в разговор:

— Полагаю, на меня вам плевать? Вы что, серьезно? Вы что, думаете, я останусь здесь поджидать вас? Если в это вписываться, так уж всем вместе!

Ошеломленный и любящий Бастьен с улыбкой взглянул на своих девочек:

— О’кей, вы сумасшедшие.

* * *

Из них троих лучше всех английским владела Жад, и именно ей было поручено позвонить в ассоциацию «Санчайлд». Бастьен заперся в кухне с рюмкой ледяной водки в одной руке, телефоном в другой и сигаретой в зубах.

— Страшно сочувствую твоему другу, — искренне сказала Эрика.

— Я пока пытаюсь не думать об этом, но расплата будет жестокой.

— Вы понимаете, что на сей раз будете совершенно одиноки? Мы ничего не сможем для вас сделать.

— Вот и отлично. Я и так уже многих подверг опасности. Я просто хотел предупредить тебя, что, если все пойдет не так, у меня будет право только на один телефонный звонок, и я позвоню тебе. И ты расскажешь всю историю комиссару Дорсэ.

— Но ведь это не понадобится?

— Да, это не понадобится.

От волнения голос Эрики изменился.

— Ты знаешь… Когда я впервые увидела тебя…

— Ну?

— Я сразу поняла, кто ты такой. Пассаро тоже. Не проси меня объяснять тебе это впечатление. Я просто рада, что знакома с тобой.

— Успокойся, я рассчитываю вернуться на службу и призвать Корваля к порядку, — пошутил Бастьен. — А теперь расскажи мне, к чему я должен быть готов на пароме.

* * *

Воссоединившаяся семья подводила итоги в гостиной. В последний раз Бастьен участвовал в подобном собрании вместе с ББП, и по тому же поводу. Теперь он впутал в историю своих жену и дочь, и последствия могли быть гораздо более чудовищными.

Бастьен повторил сведения, полученные от Эрики, а Жад вкратце пересказала свой разговор по-английски с представителем «Санчайлд»:

— Ассоциация расположена вдали от моря, на севере страны, в районе Лестера. Два раза в неделю они приезжают в Дувр. Сегодня суббота, они будут там завтра вечером, около девяти, и в то же время в следующую пятницу.

— До завтра ведь слишком мало времени, да? — прикинула Манон.

Не поддавшись на провокацию, Бастьен улыбнулся:

— Я понимаю, что тебе хотелось бы, чтобы он побыл у нас еще некоторое время. Мне это тоже доставило бы удовольствие, но следует подумать о том, как он воспримет эту ситуацию. Если он проживет у нас дней шесть, то решит, что это окончательно. И будет совершенно выбит из равновесия, если мы снова начнем его дергать. Так что, хотя это и жестоко, действовать надо как можно быстрее, как срывают лейкопластырь. Завтра было бы отлично. У нас целый день, чтобы подготовиться.

Затем он обратился к дочери:

— Ты сообщила им, что он немой?

— Да. Похоже, это их не слишком встревожило. Они сказали мне, что достаточно будет обучить его языку жестов.

— А у тебя есть точный адрес?

— Я все записала.

Уверенный голос и волевой взгляд. Сейчас Бастьен осознал, что, каков бы ни был исход их предприятия, Жад выйдет из него решительно изменившейся. Почти взрослой.

49

Порт Кале

Зона регистрации

18:00

Мысль воспользоваться древним автомобилем Манон, устоявшим перед модой и временем красным «Рено-5», была отвергнута. Так что они взяли уродливый и вместительный минивэн «рено-эспас» ее матери, кстати нашедшей, что небольшая прогулка на земли Королевы Елизаветы — это восхитительная идея, которая пойдет всем только на пользу.

«Или же принесет кучу неприятностей», — подумал Бастьен.

Итак, в этом экипаже они ровно за час до погрузки встроились в очередь ожидания «P&O Ferries»[683].

Бастьен за рулем. Рядом с ним Манон. Жад на заднем сиденье.

И рюкзаки в багажнике.

Прямо перед собой, за будками судоходной компании, они заметили французский пункт таможенного досмотра. Первое препятствие.

Бастьен показал билеты служащему «P&O» и поблагодарил его за пожелание счастливого пути. После чего медленно тронулся в сторону таможни.

— Как себя вести? — поинтересовалась Жад.

— Мы будем изображать влюбленную парочку, — ответила Манон. — А тебе четырнадцать лет, тебе просто надо надеть наушники, надуться и уткнуться носом в мобильник.

— Угу, значит, я — как всегда.

Бастьен подмигнул ей в зеркало заднего вида и немного продвинулся в очереди. Перед ними две машины. Всего одна. Теперь их очередь.

— Будете декларировать что-нибудь?

— Ага, — буркнул Бастьен, кивнув на заднее сиденье. — Трудный подросток считается?

— К сожалению, нет, мсье, — рассмеялся таможенник. — Ваши паспорта, пожалуйста.

Проверка прошла быстро и даже завершилась улыбкой. Бастьен тронулся с места и проехал до следующего контрольного поста пограничной полиции.

Равнодушный полицейский. Мелькнули паспорта. Беглый взгляд в салон. По всему видно, агент вышел из фазы усердия и для обеспечения более обстоятельной проверки положился на англичан. Крупные буквы на металлической постройке в двадцати метрах впереди действительно гласили «UKBF» — United Kingdom Border Force[684]. Третий и последний контрольный пункт перед судном.

Английский офицер, очевидно, забыл свою улыбку у себя в коттедже, а от взгляда, который он бросил на них, в салоне повеяло холодом. Белая сорочка, синий пуленепробиваемый жилет с вытканной на эполетах короной королевы.

— Anything to declare?

И поскольку Бастьен был не способен повторить предыдущую шутку по-английски, он ограничился лаконичным «no».

— Please, wait in the car[685], — добавил таможенник и удалился в будку.

Бастьен дождался, чтобы тот отошел на достаточное расстояние.

— Эрика заверила меня, что они проверяют одну машину из десяти. Это будет конец, если мы окажемся…

Но прежде чем он закончил фразу, таможенник указал на них пальцем своему коллеге, до сих пор стоявшему в стороне с металлическим прутом сантиметров пятидесяти в длину, плоский и прямоугольный наконечник которого был покрыт чем-то вроде спортивного хлопчатобумажного носочка. Тот подошел.

— Hands on your knees, please[686].

— Он просит тебя положить руки на колени, папа.

Бастьен повиновался, и таможенник провел носочком по всей окружности руля, после чего исчез в своей будке. Бастьен узнал это оборудование — подобное используют в аэропортах.

— Все в порядке. Они ищут частички взрывчатки и наркотиков. Нам нечего опасаться, верно?

Последние слова были обращены к Жад, и Бастьен обернулся, чтобы повторить их:

— Нам нечего опасаться, верно?

А потом взглянул на руки дочери.

— Ты дрожишь, дорогая. Это нехорошо. Отложи мобильник. Зажми руки между ляжками. Через минуту будем на судне. У них нет никакого повода продолжать осмотр, и еще меньше требовать, чтобы мы открыли…

— Unlock the boot of your car, please.

— Серьезно, папа, тебе бы лучше помолчать, потому что у меня впечатление, что ты призываешь неприятности еще до того, как они случаются. Парни просят тебя отпереть багажник.

Бастьен нажал на рычаг под рулем, таможенник открыл заднюю вертикальную дверь и констатировал наличие трех рюкзаков. Один из которых, внушительных размеров, служил Бастьену во время его обучения в офицерской школе. Внутри был спрятан Килани, свернувшийся клубком и обернутый для придания рюкзаку правильной формы тонким одеялом.

— Мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, — потихоньку забормотала Манон.

Таможенник провел прутом для снятия проб по напольному покрытию, под рюкзаками и вдоль их застежек-молний. Бастьен постарался не подглядывать за ним в зеркало заднего вида, но напрасные усилия: он не мог отвести глаз от ретровизора.

Когда англичанин захлопнул багажник, все трое путешественников сделали такой глубокий вдох, будто вышли из продолжительного апноэ.

Хлопчатобумажный носочек не обнаружил никаких наркотических или взрывчатых веществ, и им предложили следовать своей дорогой. Разумеется, отъезжая, Бастьен заглох, глупо оглянулся на таможенника и снова запустил двигатель.

Прежде чем они погрузились на судно, вновь отстояв очередь, Жад приоткрыла на треть черный мешок, и оттуда появилась маленькая ручка. Она схватила ее и поцеловала.

Через полтора часа они будут в Юке.

* * *

Обдуваемые ветром, Манон и Жад облокотились об ограждения на палубе парома и, по-идиотски улыбаясь от гордости, наслаждались солеными водяными брызгами, слегка подпорченными легким запахом бензина. В эту ветреную погоду подолы их платьев хлопали, а шляпу приходилось придерживать рукой.

— Ты открыла мешок? — спросила Манон.

— Да, на время переправы, — подтвердила Жад. — Он только под одеялом, которое я развернула.

— А воды и печенья ты ему дала?

— Не волнуйся, мама, все в порядке.

Не слишком уверенной походкой Бастьен вышел из «Старбакса» с тремя стаканами в руках. И прежде чем обнаружить свою семью, едва не пролил весь кофе на пожилую чету.

— А что, настоящего кофе не было? — спросила Манон.

— Увы, только подделка. Ничего, переживем.

Не сводя взглядов с побережья, они подули на горячий напиток. Стоя между родителями, Жад в этот момент почувствовала себя по-настоящему непобедимой.

— Я прочла в Интернете, что шансов выиграть в лото в двести восемь раз больше, чем родиться здоровым, в демократической мирной стране и с крышей над головой.

— Так что пользуйся, — ответил ее отец. — Это несправедливо, но пользуйся.

50

Дувр, Великобритания

20:30

Жад ввела адрес в GPS своего мобильника, как накануне записала его по телефону: Alkham Road, парковка между Russel Garden и Kearsney Abbey.

Теперь Килани тоже сидел на заднем сиденье, Жад держала его за руку, а он разглядывал новый пейзаж. Песок, палатки, лачуги и жестокость «Джунглей» сменились полями, лесами, лугами и ухоженными садами. Слишком много зелени, чтобы здесь мог появиться полицейский патруль, что наверняка объясняло выбор места встречи.

Когда за несколько минут до назначенного времени они въехали на парковку в английской сельской местности, смеркалось.

Ровно в 21:00 с Альхам-роуд свернул белый вэн, припарковался перед ними и погасил фары. Однако никто не шевельнулся, и автомобили так и стояли лицом друг к другу.

— Что делать будем? — спросила Жад.

— Я думаю, они не выйдут, пока не увидят ребенка. Их организация вне закона, так что они соблюдают меры предосторожности.

— Ну так что делать-то будем? — повторила Жад.

Бастьен обернулся и грустно посмотрел на нее:

— Ну что… Думаю, выйдем из машины и скажем им «до свидания».

Манон одну за другой надела на плечи Килани лямки черного рюкзака. Сперва она обняла его за талию, потом прижала ладони к его щекам и наконец не выдержала, обхватила его всего, как если бы хотела спрятать в своих объятиях. И потекли слезы.

Жад не смогла проявить большей сдержанности, но на этот раз Килани неловко вытер ее мокрые щеки.

— Я буду по тебе скучать, маленький ниндзя, — шепнула девочка.

В вэне напротив них открылись двери, и оттуда вышли женщина и мужчина за шестьдесят. Она, с уложенными венцом надо лбом седыми волосами, словно сошла с рекламы «Mamie confiture»[687], а он выглядел как учитель на пенсии со своей окаймлявшей лицо шкиперской бородкой и сползающими с носа очками. Не вызывающие ни страха, ни беспокойства. Бастьен взял ребенка за руку и направился к ним.

— Is this Kilani?[688] — тепло встретила их женщина.

Мужчина подошел, присел на корточки, чтобы быть вровень с мальчиком, и заговорил с ним по-арабски. Всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы Килани улыбнулся и кивнул, как если бы получил приятное известие. А затем указал пальцем на семью Миллер. Мужчина снова заговорил с ним по-арабски, но на этот раз мальчик явно был расстроен. Килани понял, что дальше он отправится без них.

— Для малыша есть тысяча евро… э-э-э-э… Thousand euros for the kid? — неуверенно сказал Бастьен и протянул женщине конверт.

— That won’t be just for him. It will be for all the children, — ответила она.

Жад перевела своему отсталому отцу:

— Она говорит, что это будет не только для Килани. Что деньги пойдут на всех детей ассоциации.

Бастьен взглянул на женщину, и ее ответ ему понравился.

— Скажи ей, что меня это устраивает.

Мужчина вручил ему визитную карточку с логотипом ассоциации «Санчайлд», номером стационарного телефона и адресом.

— Can we visit?[689] — спросил Бастьен.

— Whenever you want, sir.

— Когда пожелаете, — перевела Жад.

Учитель на пенсии наклонился к Килани и заверил его, что тот сможет увидеть всех, если захочет. Боковая дверь вэна открылась, и мальчонка забрался внутрь.

Манон и Жад крепко сжали губы, запрещая себе снова расплакаться. Килани в последний раз одарил их своей обезоруживающей улыбкой.

Пожилая чета собралась уже усесться в вэн, но Бастьен выхватил свой мобильник, включил вспышку и, даже не спросив разрешения, сфотографировал их. Парковка на мгновение осветилась, потом Бастьен обернулся к Жад, и по мере того, как он говорил, голос его становился все более и более властным.

— Скажи им, что мы приедем повидаться с ним. Скажи им, что я флик. Скажи им, что, если адрес фальшивый или номер телефона неверный, я их найду. Где бы они ни были, я их найду. Скажи им!

«Mamie confiture» доброжелательно смотрела на них…

— Нет необходимости, папа. Я думаю, она поняла, — шепнула Жад.

Потом, чтобы успокоить этого мужчину, который, хотя и сдерживал свои чувства, все-таки не мог скрыть их, старая дама положила ладонь на его руку.

И Миллеры, оставшиеся на обочине дороги, как будто их только что бросили, долго смотрели вслед удалявшемуся вэну.

Эпилог

Комиссариат Кале

Октябрь 2016 г.

Два месяца спустя

По окончании мандата правительство приняло решение о полной ликвидации «Джунглей». Слишком неудобное для перевыборов, ставшее слишком заметным пятно на карте страны.

Девять тысяч взрослых и тысячу детей требовалось переустроить, распылить между французскими департаментами, по мере возможности разбавить, чтобы почти перестать замечать их.

Десять тысяч человек, которых отдалили от их первоначальной цели, все той же — Англии.

Президент пообещал, что никто не останется в стороне, однако же, несмотря на вмешательство Центра приема мигрантов[690], вскоре переполненного, без средств и специального персонала, на французской территории то тут, то там образовывались «Мини-джунгли». А добрая тысяча мигрантов даже вернулась в Кале.

Параллельно объявлению о ликвидации лагеря и впервые за долгие годы в комиссариате Кале было открыто несколько новых постов, и этим утром бригада по борьбе с преступностью получила наконец нового сотрудника — рядового Фуэда Смадья. Недорогой костюмчик. Новый, чтобы произвести хорошее впечатление. Продукт северных предместий Парижа, сын иммигрантов во втором поколении, прибывший, чтобы стать фликом на севере страны.

После представления Дорсэ новичка проводили в кабинет охраны городского правопорядка, где его принял командир группы.

— Познакомься с членами своей бригады: Эрика Лорис и Рубен Корваль.

Коллеги приветливо махнули ему рукой.

— А я лейтенант. Не Бастьен, не Миллер, не мсье, просто лейтенант. Потом подумаем о более близком знакомстве.

Эрика весело подмигнула Корвалю в тот самый момент, когда Пассаро приоткрыл дверь в кабинет.

— Прости, Бастьен, у меня звонок от патруля. Они в «Джунглях».

— «Джунглей» больше нет. Какого черта они там делают?

— Их вызвали рабочие. С экскаватором, который откапывает кладбище.

Миллер мысленно организовался.

— О’кей. Дуйте на место, мы с Корвалем присоединимся к вам. Смадья, остаешься с Эрикой. Будем держать вас в курсе.

— Я не могу сопровождать вас? — спросил преисполненный доброй воли новобранец.

— Нет, проведешь рабочий день с Эрикой. Она скажет мне, чего ты стоишь. Я больше доверяю ее анализу, чем своему.

* * *

Ненасытные экскаваторы поглотили лачуги и палатки, превратив их в груду обломков и мусора, чтобы чуть поодаль сгрести их в горы из пластика, тряпья и одежды, которые будут уничтожены огнем, когда стихнет ветер.

Теперь в этих ландах не оставалось ничего из того, что было построено с надеждой на будущее. Ничего, кроме этой дыры, вокруг которой постоянно теснились загипнотизированные ужасом рабочие.

Корваль припарковал служебный автомобиль у входа в «Джунгли» и еще не успел выключить двигатель, как на капоте устроилась чайка.

— Проклятые летучие крысы! — взорвался Бастьен. — Ненавижу этих тварей.

Корваль взмахом руки прогнал птицу, и они двинулись в сторону бригады полицейских, первыми прибывших на место.

— Тебя не затруднит собрать информацию, Рубен? Мне бы хотелось пройтись по «Джунглям».

— Нет проблем, Бастьен. Не спеши, беру все на себя.

Двумя месяцами раньше, на следующий день после переправки Килани в Англию, Бастьен вернулся в лагерь беженцев. Он принес с собой черно-белую фотографию Адама — одну из тех, что были сделаны Манон, — и показывал снимок по всем «Джунглям», но никто не стал с ним разговаривать. Здесь никто не разговаривал с фликами.

И сегодня он вновь возвратился на эту землю между двух миров, где дюны вновь обрели покой. Никаких мигрантов, никаких гуманитарных организаций, как если бы по мановению волшебной палочки проблема была полностью решена. Наверное, самое крутое выкуривание последнего десятилетия.

Спустя несколько минут Корваль с блокнотом в руке нашел его.

— С виду здесь много тел, но не все они целые. Я рискнул позвонить непосредственно в судебную полицию Кокеля, они отправляют к нам криминалистов.

— Могу предположить, что нет ни одного свидетеля чего бы то ни было?

— Да ерунда какая-то. Один странный тип, который вышел из леса с мачете и до полусмерти перепугал рабочих. Он даже прикасался к трупам. Но уже исчез в лесу.

— Описание?

Рубен перелистал свои записи.

— Ага, у меня есть, подожди… Высокий, араб, лет сорока, грязный, не в себе, мачете, шрам.

При последнем слове Бастьен вздрогнул.

— Шрам? Где у него шрам?

— Один рабочий сказал, что под левым глазом, на скуле. А другой утверждает, что справа на виске.

Бастьен взглянул на примыкающий к «Джунглям» лес. Он с фотографией в руке искал целыми днями и не нашел Адама в лагере. Но они же друзья, Адам пришел бы к нему. Сириец отметил дорогу к его дому от «Джунглей» до самой двери, и эту метку Бастьен с тех пор так и не решился стереть…

А главное, и в этом молодой флик мог бы поклясться, Адам никогда не покинул бы Килани.

— Так что, шеф? Это тебе о чем-нибудь говорит?

Бастьен развернулся и посмотрел на лес. В последний раз.

— Нет. Я не верю в призраки.

Оливье НорекРасплата

Издательство Азбука®

Посвящается тем, для кого наша планета всегда в опасности

* * *

Я знаю жизнь, поэтому мне не пришлось ничего выдумывать.

Виржиля Солала еще не существует.

Но некоторые ждут его, потому что мир кричит о помощи.

В этом романе убийца говорит только от своего имени.

* * *

Сначала великие изменения кажутся невозможными.

Затем они становятся неизбежными.

Боб Хантер, соучредитель «Гринпис»

В 1965 году вода была бесплатной. Скоро она будет стоить, как нефть.

Пол Уотсон, создатель «Морского пастуха»[691]

Природой можно управлять, только подчиняясь ей.

Фрэнсис Бэкон. Novum Organum, 1620

Часть первая. «Гринвар»

[692]

2020. Дельта реки Нигер. Нигерия.

Нефтепроводы. Земли народа огони[693]

На каждом повороте ведущая машина, военный пикап, поднимала тучи мелкой пыли, которая проникала, куда только могла. За пикапом в пылевом облаке тянулся внушительный караван из десяти грузовиков. Издалека казалось, будто ожившее туманное чудище мчится к ближайшим деревням, чтобы их поглотить.

Солал больше не мог выносить эту въевшуюся пыль. Пыль была в каждом кармане жилета, между всеми деталями пистолета, на щеках, в ушах, под веками, пыль скрипела на зубах. Это сводило с ума.

Солал был типичным военным офицером – с жестким взглядом, короткими волосами, лет сорока, плюс-минус десять, определить невозможно. Бывают такие мужчины без возраста. Он дважды постучал по термометру на приборной панели. Если температура поднимается выше пятидесяти градусов, тело перестает нормально функционировать, и без охлаждения организм быстро выходит из строя. Сегодня сорок шесть градусов, неслыханная жара даже для этой части Африки, то есть майор Солал был в четырех градусах от теплового удара и смерти. Буквально. Тридцать сотрудников нигерийской мобильной полиции, которые ехали в грузовиках, переносили зной лучше, но им тоже было жарковато.

Все сто километров пейзаж не менялся. Выразительная линия пальм на горизонте прорезала ослепительно-синее небо, словно природу здесь никогда не тревожили и она осталась такой же, как миллион лет назад. Но когда солнце ненадолго освещало эту линию, пальмы становились такими, какими были сейчас, чахлыми и истощенными.

Если кто и решался посмотреть вниз, то видел лишь черную грязную землю, пропитанную нефтью из разваливающихся трубопроводов, которая разъедала корни деревьев у небольших речушек. Вода в липких радужных разводах переливалась миллионами цветов. Это был яд, которым напиталась почва, этот яд отравил самые глубокие слои подземных вод, и земля больше не могла его поглощать. Солал закутал нос и рот платком, но тщетно: зловоние углеводородных паров проникало глубоко в легкие. Это зловоние ощущалось на языке и нёбе, как если бы он лизнул пол на бензозаправке.

По обе стороны дороги в небо били огромные языки пламени, окруженные черным, плотным, почти осязаемым дымом. При добыче нефти выделялся газ, который сжигался здесь в больших емкостях, хотя этот метод был давно запрещен, и Солалу приходилось задерживать дыхание, чтобы не задохнуться.

– Десять минут до пункта назначения, – передали по рации.

Через указанное время колонна машин затормозила у въезда в деревню Гой, и пришлось дождаться, пока пыль не осядет тяжелыми хлопьями, чтобы что-нибудь рассмотреть.

Там, словно на перроне невидимой станции, затерянной в густых зарослях, под большой дырявой жестяной крышей собралось около трехсот человек – женщин, мужчин и детей; у их ног в чемоданах, холщовых сумках и мешках для мусора лежало все их имущество. Перед толпой стояли четыре сотрудника из «Международной Амнистии», среди них француженка-экспатриантка, которая заставила Солала сюда приехать, хотя ему этого совершенно не хотелось. Уже в плохом настроении Солал ступил на землю.

– Спасибо, капитан, что проделали такой путь, – поприветствовала его француженка. Футболка на ней была потной.

– Майор, а не капитан. И не надо благодарности, я здесь не по своей воле.

Солал подал знак, и три десятка нигерийских полицейских в черной форме, зеленых беретах, солнцезащитных очках и с автоматами Калашникова выпрыгнули из грузовиков. Их командир Абайе, начальник нигерийской полиции, сошел последним. Несмотря на жару и невыносимую вонь, он невозмутимо закурил в сторонке, давая понять Солалу, что большего от него ждать не следует, если тот еще не сообразил. Он тоже был вынужден согласиться на это задание. Министерство иностранных дел обязало Солала нянчиться с этой молодой француженкой из гуманитарной миссии и репатриировать ее, а комиссар полиции Абуджи[694] возложил на суперинтенданта Абайе ответственность за безопасность французского майора.

– Я думал, деревня Гой была эвакуирована после разлива нефти, – заметил Солал. – Так что же они до сих пор здесь делают?

Француженка улыбалась, несмотря на явное раздражение собеседника.

– Разлив нефти? О котором из них вы говорите? В этой дельте их было более четырех тысяч[695]. Огони не знают, куда податься. Местные нефтяные компании, «Шелл» или «Эни», которые тут все загрязняют, «Мстители дельты Нигера», которые разрушают инфраструктуру, коррумпированная полиция и армия… К кому они могут обратиться за помощью? Даже вы здесь лишь потому, что я француженка и посольству совсем не нужно, чтобы я исчезла, на меня напали или где-нибудь закопали.

– У каждого свои обязанности. Я здесь не для того, чтобы спасать Нигерию, я должен доставить вас в безопасную зону посольства в Абудже.

Девушка повернулась к деревенским жителям, усталым и взволнованным, вверившим судьбу этим незнакомцам.

– Но сначала мы позаботимся о них? – уточнила она.

– Это наше задание. Вы же наверняка не сможете их тут бросить. Так куда их отвезти?

– В Порт-Харкорт, это в шестидесяти километрах.

– В эти трущобы?

– Там все равно лучше, чем здесь. Рыба гибнет, то, что растет на земле, почти мертво, а вода в колодцах отравлена тяжелыми металлами. Воздух настолько грязный, что идут кислотные дожди, они проедают жестяные крыши и превращают камень в пыль[696]. А представьте, что делается с их кожей. Дельта – одно из первых мест в мире, где жизнь просто исчезла. Так что трущобы для этих людей – совсем неплохо.

Солалу нигерийская полиция не подчинялась, и он попросил суперинтенданта Абайе начать операцию. Триста жителей деревни согнали в кучу, как скот, их подталкивали прикладами и пихали кулаками. Солал смотрел на это, но вскользь, чтобы образы не перекочевали в мозг, а из мозга в душу. Не думать. Не вспоминать. Оставить все это дерьмо здесь, в этой части Африки, которую он надеялся скоро покинуть и не хотел запоминать. И все же…

Сначала он заметил слепого ребенка, которого несла мать, – его белесые глаза ярко выделялись на черной коже. Другой взбирался по металлическим ступенькам в грузовик, но непослушные руки и ноги непрерывно тряслись. В конце концов один из солдат не вытерпел и подкинул его в кузов. К третьему ребенку, кожа которого висела сухими лоскутами по всей спине, туловищу и тонким рукам, даже не притронулись, такое отвращение он вызывал. Старики казались мертвецами, взрослые – увядшими, дети – больными.

А когда в грузовиках закончилось место, стали выбрасывать за борт их баулы. Но никто не возмутился: люди сомневались, что «Международная Амнистия» убережет их от побоев или чего-нибудь похуже.

– У меня еще одна просьба, майор, – нерешительно произнесла француженка, почти уверенная, что ей откажут.

– Ответом будет «нет», – отрезал Солал, которому не терпелось поскорее убраться отсюда.

– Всего метрах в ста. Это очень важно.

Ему пришлось пойти за девушкой, поскольку она уже двинулась вперед. За ними последовал недовольный Абайе и двое его подчиненных. Растрескавшаяся темная грунтовка, уходящая в чащу голых деревьев, привела к глубокой яме, до краев заполненной трупами на разных стадиях разложения. Человек двести, а может, и вдвое больше. Запах гниения смешивался с запахом нефти. Много детских трупов, гораздо больше, чем взрослых.

– За пять лет более тридцати миллионов литров нефти попали в Атлантический океан[697], – сказала девушка. – Вы стоите на одном из самых отравленных мест на земле, и это лишь часть печальной реальности. В каждой деревне десятки смертей в неделю, их просто не успевают хоронить.

– Вы издеваетесь? – прорычал Солал. – Я-то тут при чем?

– Кроме Гой, вокруг этой братской могилы двадцать небольших поселений. Трупы гниют на солнце, микробы размножаются, здесь рассадник инфекций. Надо бы вернуться с экскаватором, выкопать яму побольше, засыпать известью и добавить метра три земли. Одному Богу известно, какие болезни расползутся отсюда.

Страшная реальность исподволь разъедала душу Солалу. Он задал вопрос, но сразу проклял себя – ответа он совершенно не хотел слышать.

– Почему столько детей?

– Причин много. Преждевременная смерть, отравление свинцом, рак, сердечно-сосудистые, респираторные, неврологические заболевания. Каждый второй ребенок болеет[698]. Средняя продолжительность жизни в Нигерии пятьдесят пять лет, но в дельте она снижается до сорока. Одна только нефтяная промышленность отнимает пятнадцать лет жизни[699]. Их полтора миллиона, и поскольку страдает уже второе поколение, у них было украдено в общей сложности сорок пять миллионов лет.

Образ гигантского ненасытного вампира, который навис над этой землей и одним махом высосал сорок пять миллионов лет жизни, усилил отвращение Солала. Француженка смотрела, как он подходит к командиру Абайе и что-то ему говорит. Абайе бросил взгляд на яму с трупами и будто бы дал согласие.

Когда француженка присоединилась к когорте солдат и остальных членов «Международной Амнистии», вереница грузовиков с последними выжившими из деревни Гой наконец отправилась в путь, покидая место, с которым не мог сравниться никакой ад. Солал, Абайе и двое полицейских остались. Они выкачали три четверти бензобака одной из машин. Достойных похорон не будет. Сюда никто не вернется.

Черный столб, поднимавшийся от горящих тел в небо, был виден за много километров.

Рожденные в нефти, питающиеся нефтью, умершие от нефти, сгоревшие от нефти.

При виде густой черной тучи француженка сразу поняла, что сделали Абайе и майор. Она закрыла глаза. Подобно затопленной земле, которая больше не может впитывать воду, она не могла больше это выносить.

Солал сел в машину, и до конца поездки они с Абайе не обменялись ни словом. У города Абуджа на мобильник пришло сообщение. Он и не думал, что сегодня сможет улыбнуться.

«Досрочный вылет. Ты возвращаешься во Францию, Виржиль!»

Париж. Родильное отделение Пор-Рояль

Его первенец. Девочка. Виржиль Солал боялся за нее еще до рождения. И отныне будет бояться все время.

Он найдет более спокойную работу, чтобы не покидать Францию, и откажется от командировок на пяти континентах. Пусть останется только один континент, одна страна, один город, один район, один дом, одна детская комната… Достаточно большая территория, которую нужно защищать.

Вскоре их станет трое.

Он видел дочь на нескольких нечетких УЗИ, когда получил открытку от жены. Маленькое существо, плавающее в питательной жидкости. Не терпелось наконец-то познакомиться с ней.

В четвертый раз акушерка приказала Лоре тужиться, и в четвертый раз крики Лоры эхом отразились от стен коридоров родильного отделения, украшенных детскими рисунками и фотографиями улыбающихся младенцев. Лора впилась ногтями в ладонь Виржиля. Это была самая чудесная пытка в жизни, он даже убедил себя, что способен простым касанием рук оттянуть на себя часть ее боли.

Однажды в детстве Виржиль тяжело заболел, и мать, сетуя на свое бессилие, молилась: «Если бы я могла забрать твою боль…»

– Если бы я мог забрать твою боль, – прошептал он Лоре.

Как напуганный пассажир самолета, попавшего в турбулентность, смотрит на стюардессу, чтобы понять серьезность ситуации, так и Виржиль не сводил глаз с акушерки, пытаясь расшифровать выражение ее лица, слова и интонации.

Он услышал, что показалась голова, появилось плечо, услышал радостные возгласы Лоры, ее прерывистое дыхание. Он услышал, как заколотилось собственное сердце, словно рвалось навстречу дочери. Затем, когда медсестры перестали суетиться, он понял, что ребенок появился на свет. На секунду он увидел дочь, розовую, мокрую, пухлую и выпачканную, и она исчезла за блузой акушерки, чьи добрые руки повторяли движения, которые делали уже тысячи раз.

Затем движения стали неуверенными и более резкими.

Потом исчезли звуки.

Кроме оглушающего звука тишины, которой не должно было быть.

Акушерки выбежали в коридор и стали звать педиатра. Даже панические крики Лоры не заставили Виржиля обернуться. Он не мог пошевелиться от парализовавшего его ужаса. Одна из акушерок два раза стукнула между маленькими лопатками. Запыхавшийся педиатр не глядя оттолкнул ее, отсосал через трубочку жидкость изо рта и носа младенца, чтобы прочистить дыхательные пути. Ребенка интубировали, а Виржиля попросили выйти из палаты. Но он смотрел с такой решимостью, что второй раз просить не стали. Ввели зонд, начали вентилировать крошечные легкие, но те не реагировали. Розовый ребенок стал синим. И не двигался.

– Массаж сердца? – спросила акушерка.

– Бесполезно, воздух не проходит, легкие как будто слиплись, ничего не понимаю, – бормотал педиатр. – Не понимаю.

Виржиль уставился на край реанимационного стола, на сморщенную ручку, на неподвижные хрупкие пальчики. В нигерийском аду он мечтал, как однажды будет держать в руках эти крохотные ладошки.

Педиатр больше не двигался. Его руки бессильно повисли. Борьба за жизнь ребенка прекратилась.

Сердце остановилось. Клетки мозга уснули в считаные секунды, миллионы клеток…

Виржиль наконец повернулся к Лоре. Они были как две пустые оболочки, навеки проклятые и умершие в один миг.

Париж. Два года спустя.

За три часа до первого контакта

Будильник молчал, но ему все равно крепко досталось от Дианы, пока она не поняла, что звонит мобильный. 5:30 утра.

Вынырнув из глубокого сна, она уставилась на голубой экран, мерцающий в полной темноте, чтобы выяснить, на кого сейчас будет орать. Но оказалась лишена этого удовольствия.

– Майор?

– Извините, Диана.

– Еще очень рано. Или очень поздно. Что-то срочное?

– Сам бы хотел понимать. Меня, как и вас, разбудили, знаю не больше вашего. Подойдите к окну.

Она сунула замерзшие ноги в теплые тапочки, энергично потерла лицо и шагнула к окну. Улицу освещали только фонари.

– Видите черный седан?

– Да. Стоит внизу. Двигатель работает.

– Это ваш водитель. Одевайтесь, вас ждут в Тридцать шестом отделе «Бастиона».

– Это не мой отдел. У них там уже нет психолога?

– Вы задаете вопросы человеку, который не знает ответов и собирается снова лечь спать. Я знаю только, что это приказ прокурора.

– Наркотики? Несовершеннолетние? Преступление? – уточнила Диана.

– Повторяю, я не в курсе событий. Сообщите, как только все узнаете. Неприятно, когда тебя держат в неведении.

Прежде чем отключиться, он предупредил:

– Мы привыкли к вам, к тому, как вы работаете. И мы вас очень ценим. Но в Тридцать шестом вас еще не знают. Ни вас, ни ваших привычек. Так что постарайтесь не ставить нас в неловкое положение.

Диана еще мгновение смотрела на мобильник. Может, это все побочка от снотворного или дурацкий сон, который потом придется разгадывать? Машина мигнула фарами, и Диана поняла, что, если она видит силуэт водителя через ветровое стекло, он ее тоже видит.

Диана избегала лишних ежедневных хлопот, стараясь организовать жизнь как можно проще. Это уравновешивало постоянный беспорядок в голове. Всегда белая футболка, сверху свободный свитер, всегда узкие джинсы и удобные кроссовки. Мальчишеская стрижка, иссиня-черные волосы, на которые достаточно плеснуть воды, чтобы привести их в порядок. Она наскоро умылась, надела аляповатый пуховик и захлопнула дверь своей крошечной студии.

Водитель стоял рядом с машиной, пассажирская дверца была открыта. Отвратительно бодрый и приветливый, он явно не страдал от этой ночной вылазки.

– Диана Мейер?

Она кивнула и села в машину.

– Вы знаете, что происходит? – спросила она, когда машина тронулась.

– Да, – улыбнулся он.

И больше ничего не сказал, так что всю дорогу они молчали.

У «Бастиона», парижской штаб-квартиры Региональной службы уголовного розыска, водитель припарковался между двумя аварийно-спасательными автомобилями. Выйдя из седана, они услышали мощный рев работающего на пределе двигателя: машина с тонированными стеклами въехала на стоянку Тридцать шестого отдела и так резко свернула, что задела днищем асфальт. Видимо, дело было срочное, и Диана подумала, не связано ли это с ночным звонком.

Она окинула взглядом «Бастион». Зловещее здание, больше похожее на современную больницу, чем на полицейское управление.

– Не были здесь раньше?

– Не приходилось.

– Тут одиннадцать этажей, тридцать три тысячи квадратных метров и везде полицейские.

У Дианы закружилась голова, когда она представила себе этот муравейник. Нашарив в кармане коробочку с транквилизатором, она вытряхнула полтаблетки и захрустела ею, как леденцом. Последовав за водителем, прошла через металлоискатель. Тот зазвенел, но охранник сказал, что сумку показывать не надо. В холле, огромном и пустом в этот час, у Дианы снова закололо в пальцах и пересохло во рту. Только в тесном лифте она немного успокоилась.

Не замечая странного поведения Дианы Мейер, водитель нажал на верхнюю кнопку. Она подумала, что если здание строилось по принципу «чем выше, тем лучше», то это должен быть этаж, который занимает руководство.

– Извините за этот цирк, – сказал водитель. – У нас тут сложная ситуация, нужна ваша помощь. Скоро сами все узнаете.

Двери открылись. Диана оказалась совершенно не готова к бешеной суете, которая царила на верхнем этаже, а ведь утро еще даже не наступило. Мужчины и женщины входили и выходили из кабинетов, словно в гротескной комедии, одни с документами, другие с прижатыми к уху телефонами и очень серьезными лицами, явно беседуя о чем-то важном. Диана нерешительно застыла в лифте.

– Агорафобия? – предположил ее спутник.

– Если бы только это.

– Следуйте за мной, нам в конец коридора.

Они пробрались сквозь толпу снующих туда-сюда сотрудников к кабинету начальника. Тот стоял в пальто и поглядывал на настенные часы, а это означало, что у него либо мало времени, либо есть более важные проблемы. Без особых церемоний он сразу перешел к делу.

– Мейер, – произнес он так, словно они уже были знакомы, – теперь вы работаете на Тридцать шестой отдел и обязаны хранить тайну. Ничего из того, что вы здесь увидите или услышите, не должно выйти за пределы этих стен.

Достав из сумки блокнот и черный фломастер, Диана приготовилась делать заметки.

– Уберите. Мы ничего не записываем, ничего не фиксируем, ничего не снимаем. Это несложно, мы все равно почти ничего не знаем.

Щелкнув пультом, шеф включил плоский монитор своего компьютера, стоявшего на столе для совещаний. Дважды кликнул по видеофайлу и поставил его на паузу, чтобы кое-что разъяснить.

– Вот что мы получили вчера вечером. Отправлено в наш отдел по электронной почте. Пока никто не знает, кроме премьер-министра, президента, кое-каких прокуроров и полицейских на этом этаже. То есть долго в тайне не останется.

И он запустил видео. На экране пошли помехи, появилась размытая картинка. Изображение автоматически сфокусировалось, возникла стеклянная камера размером примерно три на три метра. В углу неподвижно лежал человек в мятом костюме. Рядом с камерой громоздилась металлическая конструкция. На полу стоял медный бак, соединенный с двигателем, тот, в свою очередь, был соединен с длинной выхлопной трубой, конец которой выходил в круглое отверстие, просверленное в толстом стекле камеры.

Ни на стенах, ни на полу, ни на потолке не было никаких деталей. Это мог быть подвал где-нибудь в Париже или сарай в Кентукки.

Затем изображение исчезло.

– Странная штуковина. Что это было?

– С технической точки зрения это стеклянная тюрьма с трубой, соединенной с автомобильным двигателем.

– А с человеческой точки зрения?

– Потребовалось время, но в итоге сработала программа распознавания лиц. В камере находится новый генеральный директор нефтегазовой компании «Тоталь».

Кому бы шеф ни говорил эту фразу, всегда повисало угрюмое молчание.

– Похищение с целью выкупа? – спросила наконец Диана Мейер.

– Вероятно. В любом случае мы прорабатываем эту версию. В письме с видео было сообщение. Точнее, нам назначили встречу. Через три часа. – Он бросил взгляд на настенные часы. – Уже немногим меньше. Нам нужно зайти на «Купидон», это сайт знакомств. И в конкретный профиль.

– У вас есть имя? Ник? Фото?

– Пока ничего. Профиль называется «Total», на фотографии генеральный директор компании. Но самое интересное, что там есть возможность приватного видеочата для профилей, которые друг другу приглянулись. По логике нас ждет зрительный контакт с похитителем, похитительницей или похитителями.

Диана отметила, что даже в такой ситуации шеф использовал гендерно-инклюзивный язык.

– С похитителем или похитителями, – поправила она. – Похищение с целью выкупа – исключительно мужское занятие. И чего вы ждете от меня?

– Вы будете работать с капитаном Натаном Модисом. Он проведет переговоры с тем, кто появится на экране. А вы послушаете.

– Вы хотите, чтобы я составила его профиль?

– Это ваша работа, не так ли?

– Да, но профайлинг далеко не точная наука.

– Сейчас нам важна не столько точность, сколько срочность. От вас требуется не больше того, что вы уже делаете у себя в Центральном отделе по борьбе с насилием.

– Но… Разве у вас в Тридцать шестом нет своего психолога-криминалиста?

– Есть, и наша сотрудница очень компетентна, что бы там ни говорили.

Диана никогда не слышала столь вежливой критики или столь лицемерного комплимента.

– В последнее время она немного утомилась, – продолжил шеф. – Мне же нужен человек в отличной форме, который будет работать круглосуточно семь дней в неделю. Итак, Модис – главный, а вы отвечаете за наблюдение. Кроме вас, никто не выйдет на связь с похитителем, пока мы не раскроем это преступление. Параллельно работают несколько групп, они занимаются другими аспектами расследования. Модис объяснит по ходу дела.

– И когда я с ним встречусь?

– Вы уже знакомы.

Мужчина, которого Диана считала своим водителем, весело помахал из противоположного угла кабинета. Утром, когда она его разглядывала, у нее сложился образ красавчика из приличной семьи, дисциплинированного, вежливого, рафинированного. Его внешность никак не соответствовала должности капитана Тридцать шестого, которому руководство поручило переговоры по крайне взрывоопасному делу. Она с некоторым удовольствием отметила, что он сложнее, чем эта благообразная картинка.

– Не меня надо анализировать, – проницательно усмехнулся Модис. – Идемте, у нас осталось два с половиной часа.

Комнату площадью не более пятнадцати квадратных метров оборудовали так, чтобы можно было обосноваться там надолго. На длинном столе вдоль стены стояла дюжина пластиковых бутылок с водой, капсульная кофеварка и упакованные в блистеры треугольные бутерброды. В центре находился овальный стол, заваленный документами и протоколами, в которых было все, что удалось расследовать за пять часов.

– Вам подойдет. Кабинет не слишком большой? – уточнил Модис, который знал, что агорафобию вызывает как толпа, так и большие пустые пространства.

– Прекрасно. Мне нравится только там, где я могу потрогать стены. Именно поэтому я стала психологом, а не проводником в горах.

– В каком смысле?

– Профайлинг проводится в кабинете, как психоанализ. Это работа лично с человеком или с документами, когда ищешь причины, толкнувшие на преступление.

Модис снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку одного из кресел, стоявших в двух метрах от настенного экрана.

– Что еще я должен знать о вас во избежание недоразумений?

Что она могла ответить, чтобы не встревожить его? Гаптофобия, боязнь прикосновений. Энтомофобия, страх перед насекомыми. Гермафобия, страх перед микробами. И немного ипохондрии, если уж быть предельно честной.

– Ничего особенного. Ну, есть много чего, но это не помешает работе.

– Диана или Мейер? – снова уточнил Модис.

– Лучше Диана.

– В таком случае я Натан. Подойдите, Диана, покажу, на какой мы стадии.

Одним движением фокусника он разложил документы следствия на центральном столе.

– Как вы поняли, видео не дает информации о том, где находится заложник. Но их мишень – французский гражданин, видео отправили в уголовный розыск Франции, поэтому я предполагаю, что наш заложник находится во Франции.

– Мишень? Вы не называете его по имени. Специально дистанцируетесь?

– Вы можете называть его «Тоталь» или «гендиректор», если хотите, но я избегаю любого вида сочувствия. Оно мешает объективности.

Он отложил фотографии и сосредоточился на замысловатом наборе букв и цифр, которые Диана не могла разобрать.

– Отдел цифровых расследований хорошо поработал. Если коротко, у каждого компьютера есть IP-адрес, а у каждого адреса есть владелец. Мы попытались отследить, с какого IP подозреваемый отправил письмо с видео. Увы, мы зашли в тупик. Трафик проходит через VPN – программу, которая каждую минуту меняет адрес. Как будто вы постоянно переезжаете с места на место. Вы неуловимы. И последнее о компьютерных делах: сайт знакомств, где мы встречаемся, расположен на российском сервере, и я по опыту знаю, что в России не очень любят отвечать на наши запросы.

Затем Натан перешел к снимку экрана, где крупным планом был виден механический узел, соединенный со стеклянной камерой.

– Грубо говоря, тут у нас машина. Без кузова и сидений. Камера, в которой находится гендиректор, размером три на три метра, это двадцать семь кубических метров или двадцать семь тысяч литров воздуха. Невозможно рассчитать, за какое время выхлопные газы заполнят пространство до смертельного уровня. Мы не знаем, герметична ли камера, какое топливо используется, насколько загрязнен двигатель, какая у него выработка. Чтобы ловушка сработала, углекислый газ должен вытеснить весь воздух, поэтому вверху нужно отверстие для выхода кислорода. К сожалению, на видео не показана верхняя часть, поэтому я не знаю, насколько оно большое.

– И? По вашим оценкам, сколько осталось жить гендиректору, если они запустят двигатель?

– Максимум полчаса. Но я бы забеспокоился уже после пятнадцати минут.

– А его семья? Члены семьи могут оказаться полезными. Часто убийца, насильник, мошенник или похититель знает своих жертв.

– Семьей занимается другая группа. Если они что-то обнаружат, то сообщат нам. В любом случае мы – центр, мы первыми все узнаём. Не думайте об остальной части расследования. У нас есть только одно дело – сохранить жизнь гендиректора, узнать, сколько будет стоить его освобождение и как организовать обмен. Затем арестуем похитителя.

– Вы так уверенно об этом говорите.

– Обычно их ловят. Особенно если вы охотитесь за главой одной из важнейших компаний страны. У нас неограниченные ресурсы для работы.

– Не все жертвы имеют право на такие привилегии, – поддела его Диана.

– Правосудие, отпуск, школа – каждому по возможностям. Мы поняли, что социальной справедливости не существует, давайте продолжать работу.

Эффективен, резок, прагматичен, скрупулезен. У Дианы складывалось все более четкое представление о новом коллеге. И он еще больше становился ей симпатичен.

– Мне до такой точности оценок далеко, – сказала она виновато. – Моя тема менее техническая, более человечная и поэтому приблизительная. Очень приблизительная. – Она мысленно сформулировала свои соображения, расставила приоритеты и продолжила: – Во-первых, налицо организованность. Эту операцию планировали заранее. Компьютерная безопасность. Вдумчивый человек с четкой мотивацией. Учитывая статус жертвы, явно смелый. Выбрав гендиректора, он знал, что на поиски бросят все полицейские силы Франции. Во-вторых, это немного похоже на игру. Он приглашает нас поучаствовать, понаблюдать, как будто хочет что-то сказать и нам. Но вывод из всего этого меня тревожит.

– Пожалуйста, говорите, именно поэтому вы здесь, – подбодрил ее Натан.

– Если назвать «партией» время между этой минутой и освобождением жертвы, то наша партия будет разыгрываться в два этапа. Первый – спокойный, похититель объяснит, чего он от нас хочет, каков его план, если угодно. Второй – быстрый, который вы оценили максимум в тридцать минут, когда похититель запустит двигатель. И сложность его плана показывает, что он пойдет до конца.

– Убивать нелегко. Ни один полицейский не знает, сможет ли нажать на курок, пока не окажется в безвыходной ситуации.

– Это ясно. Но одно дело вдруг захотеть отравить супруга, а потом хорошо выспаться и передумать, и совсем другое – установить стеклянную камеру, машину, соединить их, похитить одного из самых влиятельных людей в стране и дразнить нас русским сервером и сменой адресов… Не похоже на человека, который может бросить начатое.

– Надеюсь, нам не придется это проверять.

– И это приводит меня к следующей мысли. Неприятной. Здесь есть определенная логика, некое послание. Ведь человека похищают обычно ради денег. Жертва, похититель, обмен. Точка. А тут гендиректор нефтегазовой компании, которого собираются удушить собственным бензином. Тут есть связь, я считаю. Это картина, где все детали на своих местах.

Она помолчала, чтобы Натан успел осознать смысл ее слов. Затем продолжила:

– С самого начала вы говорили о похищении с требованием выкупа. Но что, если похитителю не нужны деньги?

– Слишком много усилий для того, чтобы просто что-то нам сообщить.

– Верно. Если только это не показательная казнь.

– Думаете, мы ее увидим? Казнь в прямом эфире?

– Нет. Не в этот раз. Памятник возводят, чтобы всем его показать. А церковь – чтобы получить новых приверженцев. Он бы не стал устраивать весь этот спектакль ради нескольких полицейских. У него еще недостаточно зрителей. – Диана нетерпеливо посмотрела на часы. – А сейчас мы с ним познакомимся.

В мире

Франция

Монбризон. Юг Луары.

Клиника Форес. Раннее лето[700]

Злое солнце жгло все без разбора, от крыш до асфальта. На лужайке перед клиникой цветы поникли, а деревья были одеты в пожухлую зеленую листву.

Том сидел в машине неподалеку от клиники, опустив окна, и мечтал о Дубае и его вездесущих кондиционерах, в том числе на улицах. На местной радиостанции даже ведущий, казалось, страдал от перегрева.

– Внимание, дорогие слушатели. Соцсети сходят с ума, но давайте не терять здравого смысла. Нам сообщили, что в Роанне, примерно в пятидесяти километрах от нас, ожидается сильная буря с градом. Учитывая палящее солнце, нас это вряд ли коснется. Но с нами в студии наш уважаемый метеоролог. Может быть, он нас успокоит?

– Вы правы, бояться нечего, хотя нужно помнить о том, как изменчивы метеоусловия. В этом году непогода уже нанесла ущерб в несколько миллиардов евро по всей Франции. Из-за глобального потепления штормы, наводнения и прочие капризы неба множатся и усиливаются. И наши соседи в Роман-сюр-Изере в этом уже убедились – меньше месяца назад невиданная буря опустошила их фермы, разрушила немалую часть города и превратила улицы в реки[701].

– Апокалипсис приближается, дорогие слушатели, но я вас уверяю, что он наступит не сегодня…

Увлекшись этими сомнительными новостями, Том не заметил, как из клиники вышла Инес в короткой юбке и легкой блузке, хотя при таком пекле даже в этой одежде было невыносимо жарко. Она быстро подошла к машине, осторожно села на горячее сиденье. И сразу набросилась на Тома с упреками:

– И долго ты меня тут ждешь с работающим двигателем?

– Не знаю, минут пятнадцать.

– Прямо восьмидесятый год.

– Мое любимое время. – Том притворился, что не понимает намека. – Ну что, пойдем в тенек или будем здесь вариться?

Прищурившись, Инес посмотрела на здание клиники, как будто хотела заглянуть в будущее.

– Подожди, – сказала она, – хочу понять, не водит ли меня за нос моя новая пациентка.

Десять секунд спустя в дверях показалась девочка-подросток в больничном халате, к ее руке тянулась трубка переносной капельницы. Девочка проковыляла к лужайке, огляделась, достала из кармана сигареты и сунула одну в рот.

– У нее одежда пахла табаком! – торжественно воскликнула Инес с интонациями Эркюля Пуаро, который раскрыл преступление.

Девочка затянулась второй раз. Лазурное небо стало стремительно сереть. В вышине молния выпустила первый электрический коготь, тот разделился на два, каждый из них еще на несколько, и один с треском ударил в громоотвод клиники. Это был первый из 73 700 ударов молнии, обрушившихся на город за следующие двое суток[702]. Сразу же начался дождь, проливной, мощный, и запахло озоном. Что-то с грохотом ударило по крыше машины, и Тому сначала показалось, что это ветер опрокинул садовую кадку с растениями. Том уже собирался выйти, как вдруг треснуло лобовое стекло. На капоте лежала глыба льда размером с шар для игры в петанк. Инес снова посмотрела на своего непокорного подростка.

В четырнадцати километрах над ними сквозь облака пробилась градина и со скоростью 190 километров в час полетела на землю.

Девочка-подросток не двигалась. Возможно, ее оглушило ударом. Только сигарета выпала из пальцев. По лицу побежала струйка крови, обогнула глазницу и скатилась по переносице. Девочка потрогала голову, затем посмотрела на ладонь – та была выпачкана красным.

Потом со всех сторон раздались оглушительные удары. Витрины магазинов одна за другой трескались и взрывались, а в припаркованных автомобилях орала сигнализация. Ударившись о землю, ледяной снаряд разлетелся на куски, и на лобовом стекле стала угрожающе расползаться трещина.

Инес не раздумывая открыла дверцу и уже высунула ногу, но Том с силой дернул женщину назад.

– Сиди!

– Пусти! Как я ее брошу? – умоляла она.

Инес сопротивлялась, но Том лишь крепче ее стискивал. Она стала выкрикивать имя своей маленькой пациентки. Та, растерянная и напуганная, пыталась понять, кто ее зовет. И вместо того чтобы спрятаться в клинике, совсем рядом, она двинулась на голос, которому научилась доверять, голос, что стал ее путеводной звездой.

На полпути огромная градина попала ей в плечо, другая в спину. Девочка упала на колени, однако нашла в себе силы подняться и, пошатываясь, побрела к машине. Но получила по шее новым снарядом размером с апельсин и рухнула на капот; ее тело забилось в конвульсиях под ужасными ударами. Из последних сил она подняла глаза на Инес и затихла.

Ярость небес длилась меньше минуты. Вернулось солнце. Инес плакала. Том ослабил хватку. Ветровое стекло, которое держалось только за счет пластикового уплотнителя, осыпалось стеклянным дождем на приборную панель. Инес положила девочку на лед, который завалил весь город, и стала звать на помощь.

– Раз-два, и все, – раздался назойливый голос радиоведущего. – Надеюсь, у вас все в порядке. Итак, месье Синоптик, мы опять облажались?

– Природа всегда преподносит сюрпризы, особенно в этом году. В Небраске и Дакоте обнаружились градины размером с футбольный мяч[703]. Гвадалахара за пару часов оказалась под двухметровым слоем льда[704], а в штате Монтана более одиннадцати тысяч птиц были сбиты прямо в небе[705]. Бывают дни, когда зонтика мало, надо выходить на улицу с крышкой от люка!

– Да ладно, проехали! А теперь достаем темные очки и зонтики от солнца и, чтобы отвлечься, слушаем «Бич Бойз» и их отличный хит «Калифорния Гёрлз».

Зазвучала гитара, потом литавры, завыла труба, и забряцало электронное пианино… Пятеро музыкантов начали первый куплет, а в это время в метре от побитой машины медсестры и санитары поднимали с земли безжизненное тело девушки, уже накрытое простыней.

За час до первого контакта

Войдя в комнату, тюремщик обнаружил, что его узник скребет ногтями по краям стеклянной двери, едва заметной в глубине камеры. В таких безвыходных ситуациях человек надеется на невозможное, – например, что процарапает запертую на два оборота дверь голыми руками. Не обращая внимания на эту тщетную попытку бегства, похититель раздвинул штатив и установил камеру. Настроил угол съемки и кадр. Все было как надо. Камера и добыча.

– Я хочу пить, – простонал гендиректор.

– Как и треть населения Земли, – услышал он резкий ответ.

Было очевидно, что все банальные вопросы уже заданы: «Кто вы?», «Почему я?» и «Что вам от меня нужно?». Вопросы, на которые пленник до сих пор не получил внятного ответа.

Похититель медленно придвинул стул ближе к стеклу. Гендиректор с трудом подполз к нему с другой стороны. Они оказались лицом к лицу, но разговор не начинался. Наконец нервы у гендиректора сдали, и он заговорил:

– Если вы знаете, кто я, то понимаете, что вам это с рук не сойдет. Бросьте мне ключи через отверстие в потолке, уходите, и вас не тронут. Клянусь.

– Интересная мысль, – сказал тюремщик. – Даже в кино так не бывает.

Пленник с умоляющим видом прижался к стеклу, которое мутными облачками запотевало от его дыхания.

– Я лишь могу пообещать, что не буду подавать жалобу.

– Вы ничего не можете пообещать. Конечно же, вы поставите на уши всю полицию Франции.

Загнанный в угол пленник сник и перестал ломать комедию:

– Тогда идите к черту.

– Я подумаю об этом, обещаю. Но сначала посмотрим одно видео, если не возражаете.

Он достал смартфон и увеличил громкость до максимума.

– Вам удобно? Все видно? Напомню на всякий случай, что это две тысячи пятнадцатый год.

Прикоснувшись пальцем к экрану, он включил видео.

Полусфера, похожая на актовый зал в университете. Перед сценой сидят люди. На сцене – бывший генеральный директор «Тоталь» в отглаженном костюме, полный, розовощекий, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Он изучает текст документа, который собирается пересказать аудитории. Внимательный слушатель чувствует, что веселый голос гендиректора сулит хорошие новости или искреннюю уверенность в светлом будущем. Именно поэтому его слова бьют наотмашь:

– Передо мной лежит наш общий сценарий, не знаю, будет ли он опубликован. Речь не идет о шести градусах. И не о двух, лучше не питать беспочвенных надежд. Речь скорее о трех, трех с половиной градусах[706].

Две тысячи пятнадцатый. Прошло уже семь лет.

На экране застыло довольное лицо человека, который только что с непринужденным видом объявил, как его бизнес-план будет активно содействовать уничтожению мира.

Похититель снова заговорил, но уже печально:

– Ваш предшественник докладывал о потеплении климата на три с половиной градуса как о неизбежности. Словно он ничего не может с этим поделать, словно он сам стал жертвой этой энергетической гонки, в то время как ваша компания по-прежнему в ней лидирует. Семь лет назад на момент этой конференции повышение температуры всего на полтора градуса было еще мыслимо, но это означало бы пойти против вашей природы. Пришлось бы согласиться оставить в земле треть запасов нефти, половину запасов газа и более восьмидесяти процентов запасов угля[707]. Вы вообще это понимаете? Сегодня у «Тоталь» новый генеральный директор, но политика осталась той же, и надежда на улучшение не более чем иллюзия. Я спрашиваю себя, насколько далеко вы, взявшие бразды правления в свои руки, можете заглянуть в будущее. Пять градусов? Шесть градусов?

– А вы поищите информацию, – возразил гендиректор, продолжая держать удар. – Мы прилагаем усилия для использования чистых источников энергии, которые…

– Заткнись.

Похититель опомнился, недовольный вырвавшимся ругательством, своей ненужной агрессией, почти слабостью. Он бросил взгляд на камеру, как будто она тоже могла его осудить.

– Прошу прощения, – сказал он чуть мягче. – Просто я больше не могу выносить эту ложь. Девяносто процентов вашего оборота приходится на природное топливо[708], а выбросы углекислого газа растут, несмотря на соглашения по климату[709]. Вы тоже скажете, что глобальное потепление вызвано потребителями нефти, а не вами, ее производителями[710]? Кажется, вас не волнуют последствия, словно где-то на Земле есть секретный купол чистого воздуха для вас и ваших потомков, частный подземный город или корабль, готовый доставить вас на иную планету.

Он порылся в кармане джинсов и достал скомканную бумажку.

– Нефть, сланцы, природный газ – чем грязнее, тем больше денег вы зарабатываете. Список ваших проектов, пусть даже неполный, заставил бы замолчать самого ярого скептика. Вы опустошаете планету в ста тридцати странах[711], равнодушно наблюдая за ухудшением ситуации. Вы могли бы удовлетвориться этим, но вам все мало. Вы заглядываете вперед на пятьдесят лет, тогда как еще пятьдесят лет назад ученые предупреждали вас об опасности и до сих пор это делают.

– Есть и похуже нас, – сказал обвиняемый.

– В мире? Да. Но среди французских компаний безусловно нет. Чтобы добыть пятьсот миллионов литров нефти в день, вы не останавливаетесь ни перед чем[712]. Земля – это умирающий пациент, из которого вы выжимаете последние капли крови. И вы готовы пойти на любой риск, при этом сами не рискуя ничем. В Африке, колыбели мира, вы заставляете армию выселять целые народы, которыми потом кишат трущобы, вы прокладываете огромные нефтепроводы в сейсмических зонах, наивно надеясь, что земля все стерпит, вы уродуете гигантские национальные парки и угрожаете сотням тысяч видов животных[713]. Вместо того чтобы притормозить, умерить пыл и задуматься о лучшем будущем, вы несетесь к катастрофе, вы ничего не делаете, закрываете на все глаза.

Тюремщик подождал реакции от пленника, но тот спокойно смотрел в камеру:

– Вы же не ко мне лично обращаетесь, не так ли?

– Вы правы. Какой смысл рассказывать то, что вы и так знаете? Но если позволите, у меня вопрос. Могу я вам его задать?

Гендиректор отвернулся и прислонился к стене. Он больше не хотел участвовать в этом цирке, поскольку приговор уже был вынесен.

– Интересно, видите ли вы их в зеркале, когда умываетесь по утрам? Видите ли трупы девяти миллионов человек, которые ежегодно умирают от загрязнения воды, воздуха и почвы[714]? Двадцать пять тысяч смертей в день. Но главное, как вы умудряетесь не застрелиться, когда понимаете, что́ оставляете потомкам? Как можно с вами дружить? Как жена или дети отличают убийцу от мужа или отца? Как может человек в здравом уме вас любить?

Гендиректор закрыл глаза. Он представил толпу полицейских у себя дома, пытающихся успокоить его семью.

– Вы не отпустите меня, верно?

– Нет, не верно. Есть сценарий, по которому вы можете вернуться домой.

Удивленный гендиректор повернулся к стеклу:

– И что я должен сделать?

– Измениться. Радикально. Но не беспокойтесь, я вам в этом помогу.

За несколько минут до первого контакта

Диана Мейер вытерла вспотевшие ладони о грубую ткань джинсов, затем капнула на руки спиртовой гель. Напарник весело смотрел на нее.

– Волнуетесь?

– А что? Вы не волнуетесь?

– Не очень. У меня что-то вроде «туннельного зрения». Я сосредоточиваюсь на деле и отбрасываю эмоции, которые мешают работе.

– Например, что потерпите неудачу?

– Так глубоко я не задумывался, но да, и это тоже.

Натан переключил мобильник в авиарежим, Диана последовала его примеру. Позади них открылась дверь, в проем заглянул специалист из отдела цифровых расследований.

– Мы соединим вас на минуту раньше, – предупредил он. – Можете включать экран. Будут изображение и звук, но мы убавили микрофон с вашей стороны, так что сможете говорить шепотом, вас не услышат. Как обычно, постарайтесь удержать звонящего на линии как можно дольше.

– Я думала, его невозможно локализовать, – сказала Диана, когда техник ушел.

– «Невозможно» и «полиция» не рифмуются, – ответил Модис, нажимая кнопку на пульте.

На экране появилась главная страница сайта знакомств. Купидон с натянутым луком целился в сердце и предлагал зарегистрироваться, чтобы закрутить безумные любовные романы или провести несколько романтических вечеров.

– Айтишники сидят в соседнем кабинете. Они сами все сделают.

Побродив среди анонимных одиночек и изменщиков, курсор мыши нашел профиль под названием «Total» и нажал на сердце. Купидон согнул лук, пустил стрелу, и через несколько секунд пришло приглашение на видеосеанс, которое было немедленно принято. На экране появилась знакомая сцена.

Стеклянная камера с человеком внутри.

Плавно сменился ракурс, и на экране показался некто в маске животного. Он не двигался. Маска привела полицейского и психолога в недоумение.

– Панда? – прошептал Натан.

– Я знала, что он спрячет лицо, но тоже такого не ожидала.

– Думаю, голос он тоже изменил. Он сделает все, чтобы мы его не идентифицировали.

На плечо панды легла рука. Щеку пересекала кроваво-красная линия, отчего панда сразу перестала быть милым пухляшом. Из-за ее спины раздался дружелюбный голос:

– Спасибо, дальше моя работа.

Повинуясь приказу, панда встала и нечаянно задела штатив. Камера дернулась и на долю секунды показала другой угол комнаты, где находились еще три панды со шрамами. Затем камеру вернули в исходное положение.

В блокноте Модис записал: «Четыре маски. Кто главный?»

Как бы отвечая на этот вопрос, похититель занял свое место. Маски на нем не было.

– Здравствуйте, – поприветствовал он непринужденно. – Кто у нас тут? Полицейский для переговоров, я полагаю?

– Капитан Натан Модис.

– Здравия желаю, капитан. И с вами, возможно, психолог, чтобы понять, с кем вы имеете дело.

– Диана Мейер, я психолог-криминалист.

– Вам тут быстро наскучит, меня не очень сложно просчитать.

– К тому же вы без маски, – заметила она.

Короткие седеющие волосы, волевой подбородок. Взгляд, хотя и спокойный, не скрывал ледяную решимость. Вежливость, столь неуместная сейчас, делала ситуацию еще более неоднозначной.

– Без маски, потому что я вам не нужен. Я действую не ради собственной выгоды, поэтому мне все равно, что со мной будет. Вы сможете опознать меня через несколько часов, поэтому сейчас мы сосредоточимся на главном.

– На вашем пленнике?

– На моем госте.

– Как он себя чувствует? – спросил Модис.

– Ему бы хотелось выйти отсюда, но он держится.

Переговоры – это как танец, как ухаживание, они имеют четкий ритм, который нужно соблюдать. Подобно влюбленным, которые знают, что непременно окажутся в объятиях друг друга, но боятся нарушить ритуал, Натан чуть помедлил, но не стал тянуть с ответом.

– Вы похитили генерального директора компании «Тоталь». Мы хотим, чтобы он благополучно вернулся к семье. Правила устанавливаете вы. Каковы они?

– Мне нравится ваше четкое мышление, – оценил тюремщик. – Постараюсь работать так же. Сначала кое-что расскажу, затем немного математики и, наконец, перейдем к инструкциям. Ничего сложного, как видите.

Натан закрыл блокнот, Диана скрестила ноги, а похититель уселся поудобнее.

– Знаете ли вы притчу о лягушке и кипятке? Впрочем, даже если бы знали, не сказали бы. Чтобы выиграть время на поиски нас, верно?

– Вы ведете себя как преступник. Сами понимаете, что мы будем вести себя как полицейские. Честно говоря, я пытаюсь вспомнить какую-нибудь сказку про лягушку, но ничего не приходит на ум, так что слушаем.

– На самом деле это скорее эксперимент, чем детская сказка, – сказал человек без маски. – Нам нужно поместить лягушку в воду с температурой сорок градусов. Конечно, она сразу выскочит из банки. Но давайте посадим ее в воду с температурой пятнадцать градусов и начнем подогревать на полградуса в минуту. За такое время лягушка привыкнет к воде и сварится заживо, даже не пытаясь выбраться. Единственное различие между этими экспериментами – привыкание. Мы привыкаем ко всему, даже к тому, что может нас убить.

– Лягушки – это мы? – спросила Диана.

– Верно. А банка – это наша планета. Представьте, что мы утром внезапно обнаружили массовое вымирание животных, взрыв детской смертности, уничтожение лесных массивов, таяние ледников, нехватку питьевой воды, бури, наводнения и смертоносную жару летом. Мы бы испугались настолько, что решили бы действовать без промедления, верно? К сожалению, на все это ушло несколько поколений, и мы успели залечить прежние раны, прежде чем получить новые. Привыкнуть, как лягушки в медленно нагревающейся воде. Привыкнуть и умереть. Поэтому я решил провести шоковую терапию. Чтобы, так сказать, ошпарить совесть людей. Чтобы заставить тех, кто ничего не видит или отказывается видеть, выпрыгнуть из банки. Пусть даже насильно.

Похититель повернул штатив, и камера показала стеклянную тюрьму целиком. Появилось лицо генерального директора; он казался уставшим, но невредимым. В глазах затаилась ярость, будто у льва в зоопарке, которого дразнят дети, кривляясь перед бронированным стеклом. Конечно, в рукопашной схватке гендиректор долго бы не продержался, но о драке он не думал. Он представлял себе, что вся эта операция закончится, и тогда его власть, связи и деньги превратят жизнь тюремщика в ад.

– Берегите эту энергию, чтобы убедить свою компанию, – посоветовал ему похититель.

Он протянул руку, и одна из панд, услужливая и молчаливая, вложила в нее лист бумаги.

– Предупреждаю, что буду говорить немного торжественно, но ситуация обязывает. Это ради благого дела.

Он дважды прокашлялся и заговорил театральным тоном, будто выступал перед полным залом, а не перед тремя слушателями:

– Мы знаем, что грядет мир, в котором будет на четыре градуса теплее. Уже пятьдесят лет ученые предупреждают об этом. Даже наши дети предупреждают нас и взывают к нам. А не знаем мы того, что нас ждет глобальный конфликт. Что произойдет, когда половина планеты будет обескровлена, лишена воды, пищи и жизненного пространства? Что сделают эти люди, когда мы всё у них заберем? Когда мы истощим и загрязним их земли? Когда наша деятельность превратит их города в микроволновые печи или утопит их страны в океанах? Они сделают то же, что бы сделали на их месте и мы. Придут к нам в поисках убежища. Примерно за тридцать лет от двухсот до пятисот миллионов мужчин, женщин и детей прибудут в Европу в надежде на помощь[715]. Но мы им ничем не поможем. Наоборот. Мы отправим их назад. Европа съежится, как загнанный зверь, останутся лишь политические партии страха и отвержения. Мы построим стены, но они не выдержат натиска. Мы поставим армии на границах и заплатим наемникам, чтобы они нас защитили. Но они не устоят, потому что ни у одной страны нет армии в пятьсот миллионов человек, и ни один из солдат не обладает яростью и мужеством тех, кому уже нечего терять. Вода и воздух станут продаваться, и цена их будет ценой крови. Вот что произойдет в мире, если температура повысится на четыре градуса. Вот каким будет мир, в котором вы предлагаете нам жить.

Он впервые заглянул в свои записи.

– Мы – «Гринвар», и мы хотим радикальных перемен, которые под силу только крупным компаниям. Мы требуем выкуп в двадцать миллиардов евро.

Он умолк, чтобы слушатели осознали, какая это беспрецедентная сумма. Даже генеральный директор вышел из ступора.

– Прежде чем удивляться, – продолжал похититель, – позвольте уточнить, что мы не оставим себе ни цента. Более того, мы хотим вернуть вам эти деньги как можно скорее.

Диана и Натан в замешательстве переглянулись. Сценарий был для них новым, и они не знали, как именно он будет разворачиваться.

– Сделайте шаг навстречу планете, и я вознагражу вас. Это похоже на систему оценок в школе. Вы получите пять миллиардов обратно, когда объявите о расторжении всех новых контрактов, по которым еще не начали добывать нефть или газ. Еще за пять миллиардов придется отказаться от добычи битумной нефти в Канаде: выбросы углекислого газа там в тридцать раз больше, чем у обычной нефти[716]. Еще пять миллиардов – когда вы перестанете импортировать сланцевый газ по всему миру[717]. А чтобы получить последние пять миллиардов, придется создать фонд для исследований зеленых источников энергии.

Надменным и агрессивным тоном человека, который не желает проигрывать, генеральный директор снова заговорил:

– Исследовательский фонд? Вы сами знаете, что альтернативы ископаемому топливу сегодня нет. Это утопия. Без нашей нефти мир за неделю погрузится во тьму.

– Это не утопия. И я знаю слабые стороны зеленой энергетики. Производительность ветрогенераторов слишком непостоянна. Фотоэлектрические панели сделаны из редкоземельных металлов, на них кровь детей, которые добывают их в шахтах. У электромобилей есть батареи, а у ядерной энергетики – отходы. И все же… Вы отлично справились с задачами своего времени. Когда нужно было бурить в океанских глубинах или разрабатывать месторождения в сейсмических зонах, вы нашли время для размышлений. Вы проявили терпение, ум, изобрели технологии и научные методы, вы были смелы и даже гениальны, надо признать. Ту же решимость, ту же изобретательность мы должны направить сейчас на энергетику будущего, чтобы найти выход и перестать сетовать на препятствия.

Вопреки ожиданиям в камере раздался смех генерального директора.

– Двадцать миллиардов на исполнение мечты сумасшедшего! В любом случае то, о чем вы просите, невозможно. Никто не сможет собрать эту сумму.

– Никто, это однозначно. Но для такой компании, как ваша, это вполне осуществимо. Мои товарищи – представители всех слоев общества, всех социальных классов, всех профессий. Наш финансовый эксперт сделал расчеты на основе ваших инвестиций и годовой прибыли, а наш бухгалтер открыл сберегательный счет в офшоре. Не думайте, что мы наспех организовали эту операцию. Мы готовы к ней уже давно. Мы просто даем вам шанс перейти на экологическую модель, и если вы проявите смекалку, то зарабатывать будете столько же, сколько и раньше. Имейте в виду, что это первый в истории выкуп, который вернется в полном объеме, если вы поступите правильно. Даже не выкуп, а залог. Нам не нужны ваши деньги, мы просто хотим, чтобы они использовались по-другому. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы принять меры. В противном случае вы увидите смертную казнь, от которой я не получу никакого удовольствия, но она необходима. У меня нет выбора. Вы не оставляете нам выбора. Наша сделка проста и при этом войдет в историю.

К камере подошел человек. Его маска панды со шрамом заняла весь экран, пока не превратилась в размытое пятно.

– Завтра в это же время, – сказал он.

И связь прервалась.

Мейер и Модис не сразу вернулись к реальности. Они двигались по незнакомому минному полю, без карты и компаса.

– Я никогда… – заикаясь, произнес Натан. – То есть такое впервые…

– Я тоже, – кивнула Диана.

Полицейский достал из кармана телефон, вышел из авиарежима и подключился к Сети. Устройство завибрировало сотней сообщений, они шли без остановки.

– Черт… Включи-ка мобильный, – посоветовал он Диане.

Разумеется, шеф уголовного розыска за годы работы не раз терял терпение и пылал гневом, но сегодня он превзошел самого себя. Ошеломленный руководитель отдела цифровых расследований получал удар за ударом, он уже оглох, но шеф продолжал орать:

– Вы уверяли, что разговор будет приватным, черт вас дери!

– Я так и думал, но он устроил прямой эфир в соцсетях. Преступникам свойственна осторожность, мы такого не ожидали, это не в их привычках.

– Мало ли что можно сделать по привычке! – проревел шеф. – Привычки дома у себя оставьте, а здесь у нас следствие!

Он скомкал документ, который айтишник дал ему две минуты назад, с такой силой, будто комкал самого айтишника.

– Вон из кабинета!

Тот выскочил, радуясь, что можно наконец убраться. Под огнем остались только Мейер и Модис.

– Восемьсот человек смотрели ваши переговоры в прямом эфире. Через двадцать минут их увидели два миллиона. К вечеру это будет вся Франция. Нас поимели так, как никогда раньше. В Интернете буря. Хэштеги «Greenwar», «экология», «лягушка», «панда», «20миллиардов» и «Тоталь» в топе поисковых запросов. К несчастью для вас, «КапитанМодис» и «ДианаМейер» тоже там. И это лишь начало!

Оцепенев, Диана представила свое имя в безбрежности социальных сетей. Она заставила себя упереться носками в пол, чтобы в приступе агорафобии сохранить контакт с окружающей средой и сдержать паническую атаку. Шеф этого либо не заметил, либо ему было все равно.

– Ладно, Мейер, дело за вами. Не подведите меня.

Диана терялась в мыслях, не в силах начать анализ. Стол становился все длиннее, лицо шефа расплывалось, а голос прерывался, будто она смотрела на происходящее со дна бассейна.

– Он идет против системы… – наконец услышала она собственные слова.

Конец фразы повис в воздухе. Ее долгое молчание моментально взбесило шефа, и Диана бежала по коридору к туалету под его вопли.

Открыв кран, она плеснула холодной воды себе в лицо, намочив ворот и плечи свитера.

– Ты в мужском туалете, – сказал Натан, появляясь в дверях.

– Прости. Шеф, наверное, подумал, что я сумасшедшая.

– Так он думает обо всех психологах.

Он достал из дозатора два бумажных полотенца и протянул ей.

– Рассказывай. Что с тобой случилось?

– Я вам не подойду, – заявила Диана, вытирая лицо и громко сморкаясь в те же полотенца. – Вы просите проанализировать человека, который целиком посвятил себя одному делу. Его не существует. Понимаешь, о чем я?

– Его борьба выходит за рамки собственных интересов. Ты это имеешь в виду?

– В общем, да. Он действует не в своих интересах, а во имя справедливости, которая, по его мнению, попирается. Поэтому пытаться составить его профиль, скорее всего, бессмысленно.

– Именно поэтому ты вскочила и побежала в туалет?

Диана бросила полотенца в мусорное ведро и тщательно протерла гелем руки.

– Я не подхожу для этой операции. Я не выношу толпы, а теперь я в центре внимания соцсетей. Мое имя и лицо сейчас в каждом мобильнике. Даже в туалете кажется, что за мной следит миллион человек. И я не люблю открытые пространства, а этот тип постоянно говорит о планете, глобальных изменениях, населении, вымирающих континентах и всеобщем загрязнении. Голова кружится.

– Не хочу тебя еще больше пугать, но имей в виду, что этот миллион пользователей ты можешь умножить на три прямо сейчас и на десять вечером. Даже не думай до конца расследования выходить отсюда или возвращаться домой. Я сниму тебе номер в гостинице неподалеку. Когда понадобится, направлю туда своих людей. Номер очень маленький, тебе понравится.

– Я так понимаю, ты не планируешь менять напарника?

– Диана, мы познакомились только утром, рановато еще расставаться, – засмеялся он. – Если серьезно, никто не займет мое или твое место, потому что не захочет. Ты же с самого начала понимала, что будет.

– И мои догадки подтвердились. Его требования невыполнимы. Даже если гендиректор согласится, остальные в его компании будут против. Легче потерять начальника, чем отдать двадцать миллиардов евро.

– И?

– И мы увидим публичную казнь. К этому он и вел с самого начала.

– И что же?

– И ты прав, никто вместо нас работать не захочет, потому что финал будет плачевным.

– Если только ты не найдешь выход. Мы тоже в ловушке. Двери закрываются одна за другой. В таких ситуациях я чувствую себя подопытной крысой в лаборатории. Но ведь именно там тебе уютнее всего, верно? В маленькой комнате, в норке. Забудь о планете, о его миссии по спасению человечества, думай лишь о стеклянной камере и троих людях. Король панд со шрамами, его добыча и ты. Отключи голову, включи интуицию.

Натану удалось успокоить Диану, и она на мгновение забыла о своем новом статусе самого известного психолога-криминалиста во Франции.

– Тогда рассказываю все подряд, – предупредила она.

Но ей понадобилось еще немного времени, и она сделала три глубоких вдоха, словно разгоняясь.

– Так. Он спокоен и вежлив. На него не давит стресс. Он знает, куда идет. Четко подбирает слова. Речь безупречна. Он репетировал ее сотни раз. Он не только не совершит ошибок, но и всегда будет на шаг впереди.

– Это ведь клише.

– Клише – это факт, который повторяется так часто, что превращается в карикатуру на самого себя. Так что да, клише, но от этого не менее верное. Вспомни, что он сразу вычислил нас: полицейский для переговоров, психолог для профайлинга.

Натан кивнул, ее слова звучали убедительно.

– Перед тем как выскочить в коридор, ты сказала начальнику, что «он идет против системы».

– Я имела в виду гражданское неповиновение, которое заставляет действовать против того, чему его учили. Он берет ответственность за свои действия, но ими не гордится, и это слышно. Ты заговорил о его «пленнике», он ответил словом «гость», будто смутился. Я убеждена, что наш бунтарь раньше был послушным. Вероятнее всего, военным. Своего финансового эксперта и бухгалтера назвал «товарищами», оценил твою любовь к порядку.

– Он также ответил «здравия желаю, капитан», когда я представился. Свяжусь с военной разведкой и проинформирую их.

– Скажи, чтобы искали офицера. Очевидно, у него есть опыт командования. Он умеет сплотить вокруг себя людей, объединить их, а это возможно в двух случаях: личная харизма или правое дело. К сожалению, он обладает и тем и другим. Осталось выяснить, какие причины толкнули его на это. Точно не деньги. Что за перелом случился в его жизни? Что за яд его отравил? Почему именно он? Почему именно сейчас? Если мы это выясним, у нас может появиться рычаг психологического давления или, по крайней мере, способ установить личную связь.

– Отлично, – сказал Натан. – Нам хватит работы до следующего контакта. Я к шефу, доложу ситуацию. Может, теперь выйдем из сортира?

Мысль была дельная, но Диана замерла у дверной ручки, на которой миллиарды копошащихся микробов жаждали ее прикосновения.

– Подвинься, принцесса, – усмехнулся ее партнер.

В мире

Север Тихого океана

Август 1997 года. 700 морских миль

от побережья Сан-Диего

Всю долгую неделю нервы экипажа атомной ударной подлодки «Александрия» были натянуты до предела, но люди не сдавались. Будь то симуляция поломки горизонтального руля при погружении, учебная пожарная тревога или затопление – весь экипаж, от командира до старшего матроса и команды машинного отделения, хладнокровно справлялся с задачами. Никто ничему не удивлялся и не ожидал похвалы, так как именно этому их учили.

Как только корабль и персонал были одобрены, начались долгожданные учения.

Предстояло двое суток охоты: капитан Сид Морли с подлодки «Александрия» против коммандера Дениса Хэмптона с противолодочного фрегата «Халибёртон».

Задача подлодки: в течение сорока восьми часов незаметно подойти к цели и имитировать выстрел.

Задача фрегата: оставаться начеку, прослушивать океан, обнаружить подлодку, в идеале ее уничтожить или хотя бы избежать попадания учебной торпеды.

Учения были непростыми, к тому же стали собираться грозовые облака, и волны, вздымаясь, будто бы смешивались с ними, мотая корабль, словно игрушку в ванне.

Хэмптон бросил экипаж на первые тридцать часов учений, передав командование помощнику. Не выходя из каюты, он лишь читал отчет об операции. На тридцать первом часу, с чашкой остывшего кофе в руках, отдохнувший, он доложил о результатах в штаб. Старый морской волк сохранял идеальное равновесие, несмотря на качку.

– Я знаю Морли, – заверил своих людей Хэмптон. – Был у меня в подчинении. Он паук, терпеливый шахматист. Никогда не начнет атаку сразу. Притаился прямо под нами, мотает нам нервы.

Старпом сел рядом с командиром. Их кресла были надежно привинчены к полу.

– А вы? Будь вы кошкой, как бы вы погнались за мышью?

– В северной части Тихого океана? В середине лета? Я бы завис в термоклине. Разница температур между теплым и холодным слоями воды обеспечивает идеальную защиту. Звуковые волны отклоняются, и гидролокатор ловит помехи. Да, я бы ушел в термоклин. И Морли явно собирается это сделать.

Затем Хэмптон поведал несколько баек о своих военных заслугах и подвигах от Берингова моря до Индийского океана, как дед у костра рассказывает внукам истории из жизни.

– Слышу подлодку, – предупредил вахтенный, надев наушники и приковав взгляд к экрану.

Хэмптон вскочил с кресла:

– Расстояние?

– Двадцать пять морских миль. Но по классификации контакт очень слабый и диффузный.

– Новое покрытие «Александрии» лучше экранирует ее. Так что сигнал и должен быть диффузным.

– Мы же не собираемся бить кита торпедой?

– И то верно. Приготовьте вертолет «Си хоук». Он будет нашими глазами.

Пилот вертолета выскочил из каюты. Под вой тревоги он промчался по освещенному красным светом проходу, чуть не сбив пару матросов, и взбежал по металлической лестнице на открытую палубу «Халибёртона». Два авиационных техника заканчивали последний осмотр вертолета, который был готов взлететь ровно через пять минут после отдачи приказа.

Вслепую преодолев плотное месиво кучевых облаков, пилот вел вертолет по приборам сквозь ливень, пока не вошел в сердце бури. Очень осторожно попытался занять позицию «диффузного контакта», обнаруженного гидролокатором.

– Видимость нулевая. Надо выбираться отсюда. Опускаюсь до двухсот футов.

Концентрическими кругами вертолет снизился до шестидесяти метров. Небо озарилось вспышкой молнии, и на четверть секунды показалась водная поверхность.

Перед пилотом предстало невиданное зрелище, и он не сразу подобрал слова.

– Нахожусь над «контактом», но… Что-то невероятное. Эта штука тянется метров на пятьсот. Пока не знаю, что это, даже не вижу контуров. Надо спуститься пониже…

В оперативном центре на «Халибёртоне» захлебнувшийся штормом радиосигнал зашипел, и конец сообщения утонул в белом шуме.

– Пятьсот метров? – повторил Хэмптон. – Таких крупных животных не бывает.

– А как насчет «Кузнецова»? Русские вооружили его только в прошлом году, и мы не знаем ни всех его характеристик, ни возможностей маскировки. Не его ли они испытывают в наших водах?

– Я знаю схемы этого корабля наизусть. Длина «Кузнецова» триста метров. Не пятьсот. И его присутствие здесь было бы объявлением войны, не больше и не меньше.

Вахтенный увеличил громкость рации.

– Командир? Восстанавливаю связь с «Си хоуком». «Си хоук»! Мы вас потеряли. Все в порядке?

Связь прерывалась, но слова пилота можно было разобрать.

– Спустился до ста футов. Полностью вижу цель. Сделаю снимки, иначе вы мне не поверите. Тут не пятьсот метров, а гораздо больше. Оно… бесконечное.

– «Си хоук», передает «Халибёртон», – нетерпеливо крикнул Хэмптон. – Что там? Что за хрень? Что вы видите?

– Кажется, пластик. Куски слипшегося пластика. Насколько я вижу издалека. Континент из пластика.

Позади вертолета образовалась гигантская волна. Постепенно она поднялась на двадцать метров и чуть не лизнула полозья. Пилот видел, как в метре от кабины плещутся миллионы тонн мусора. Бутылки, банки, соломинки, разноцветные части каких-то предметов, покрышки, пакеты всех размеров – все это плавало в желе из пластиковых микрочастиц. В океане словно ожило мусорное чудовище и широко распахнуло помойную пасть, чтобы поглотить вертолет.

– Становится опасно. Возможен отказ приборов, возвращаюсь на борт!

Хэмптон также вернулся на место. Ситуация его беспокоила, но он был прагматиком.

– Пилот опытный? – спросил он у старпома.

– Как и весь ваш экипаж, коммандер.

Вахтенный заметил на экране гидролокатора контакт, не слабый и не диффузный, сразу позади корабля. В тот же миг дошло радиосообщение от противника по учениям.

– Командир, – несмело позвал офицер.

– Что вам, черт подери? – рявкнул Хэмптон не по протоколу.

– «Александрия» по левому борту. Морли сообщает, что зафиксировал цель и смоделировал два пуска ракет по нам. Мы погибли на тридцать втором часу и сорок третьей минуте. Операция завершена.

«Беда не приходит одна», – подумал командир.

– Свяжитесь со штабом. «Халибёртон» потоплен. Конец учений.

– А что насчет того, что видел пилот?

– Информации нет. Отправим туда команду. Не хочу показаться чокнутым из-за этой ерунды. Мусорный континент![718] Мы бы его заметили раньше. Бред какой-то.

Нанси, площадь Станисласа, вся в пандах. Лилль, площадь Шарля де Голля, вся в пандах. Площадь Биржи в Бордо, вся в пандах. Площадь Комедии в Монпелье, вся в пандах. Можно объехать всю Францию, переключая новостные каналы. Тысячи панд со шрамами вышли на улицы по всей стране. В магазинах распродали все маски, на сайтах их тоже не осталось, самые ловкие вырезали черно-белую морду из картонки, прикрепили к палке и несли перед лицом на манер венецианских масок. У каждого шрам индивидуальной формы, нарисованный маркером или губной помадой.

На площади Республики в Париже панда, более прыткая, чем другие, забралась на величественного бронзового льва. Этот лев, как и окружающие его статуи, – аллегория всеобщего избирательного права, признания права голоса за каждым гражданином. Но голосование раз в пять лет – это не демократия, и поскольку никто ничего у народа не спрашивал, сегодня вечером народ решил высказаться сам.

Полиция окружила площадь кольцом, туда же вызвали бригады быстрого реагирования. Пробившись сквозь толпу, трое полицейских в штатском незаметно подошли к панде-альпинисту. Его схватили за лодыжки, стянули со льва, завели руки за спину и надели наручники. «Нарушение общественного порядка», – напишут в рапорте.

Возмущенная их действиями молодая женщина что-то гневно выкрикнула, и журналист, услышав крик, передал ей микрофон.

– Правительства меняются, но не учатся на своих ошибках, – возмущенно сказала она. – Будто каждый президентский срок начинается с нуля. Пенсионные реформы – полиция на улицах. Люди протестуют и ставят палатки – опять полиция. Реформа школьного образования – полиция тут же в лицеях. Беженцы в лагерях – опять полиция в Кале и Дюнкерке. Демонстрации феминисток – полиция на площади Италии. Мирные демонстрации – полиция уже на Елисейских Полях. Полиция не может быть единственным политическим ответом на проблемы общества. Полиция вообще не является политическим ответом. Но однажды полицейские устанут оттого, что их используют как затычку. Когда они поймут, что эта борьба ведется и для них, и для их детей, для всех нас, когда они опустят щиты и присоединятся к нам, тогда в правительстве начнется настоящий кошмар!

Видеокамера развязывает язык, и микрофон взял другой демонстрант. Раздались одобрительные возгласы, люди уже достаточно разогрелись.

– Этому типу дают возможность выбраться из клетки, перестать быть убийцей и стать национальным героем! Не понимаю, чего он ждет! Зеленая энергия в сочетании с ядерной – идеальный дуэт. Уголь и нефть – это самоубийство. Неужели так трудно придумать экономику, которая не ведет к геноциду?

К микрофону протолкнулась женщина лет пятидесяти в очках с толстыми стеклами и в футболке с крупной неровной надписью зеленым маркером «Я „Гринвар“».

– Статья тридцать пятая Декларации прав человека и гражданина, милый мой, – назидательно сказала она репортеру, которому уже не требовалось задавать вопросы. – Когда правительство нарушает права народа, восстание является самым священным из прав и самой прямой обязанностью. Поскольку они ничего не делают, чтобы завтрашний день был лучше, действовать нужно сегодня!

* * *

Постепенно голоса затихли, исчез шум машин, умолкли полицейские свистки и сирены. Шеф «Бастиона» загасил бунт, уменьшив громкость до нуля, и заставил площадь Республики замолчать хотя бы у себя в телевизоре.

– После демонстраций, от которых Францию трясло больше года, они поняли, что могут нагнуть правительство, – проворчал он. – После двух месяцев в изоляции из-за коронавируса люди осознали, что без них экономика рухнет, не будет ни больших начальников, ни дивидендов. Их научили петь в унисон, в них снова открылось желание бороться, защищать себя, раз уж государство этого не делает. Их научили протестовать, и они теперь применяют эти знания. Нашего типа взяли в заложники в самый неподходящий момент, будто страна только и ждала сигнала. Но посмотрим, будут ли они по-прежнему ликовать, когда увидят его убийство в прямом эфире.

Напротив него сидели Модис и Диана. Как опытные метеорологи, они ждали, пока буря утихнет.

– Министерство внутренних дел прислало мне записку из Главного управления…

– Из Главного полицейского разведывательного управления, – уточнил Модис для Дианы. – Оно информирует правительство о динамике общественного мнения и общественных движений.

– Своего рода профайлинг на государственном уровне, – объяснил шеф. – В политическом плане «Гринвар» не принимают ни ультралевые, ни ультраправые. Иначе и быть не может. В то же время акции «Тоталь» на фондовом рынке резко падают.

– Вы не будете инвестировать в компанию, которая может потерять двадцать миллиардов евро, – заметил Модис.

– Не знаю, это вне моей компетенции. Я полицейский, мои люди арестовывают убийц и насильников. Мое сырье – зависть, гнев, ревность или предательство, то есть базовые инстинкты.

Внезапно Диана почувствовала симпатию к этому грубоватому человеку с такими же проблемами, как у нее, пусть он и не признавал их до конца.

– Больше всего меня волнуют соцсети. Счет шестьдесят – сорок в пользу «Гринвара». Признаюсь, я думал, эта маска никого не напугает. Панда – милая зверушка, но шестьдесят тысяч панд на площадях Франции выглядят зловеще.

Он снова взял пульт и запустил видео без звука.

– Вот что крутится в Интернете. Больше всего просмотров у видео, где «Тоталь» вот так запросто рассказывает о потеплении на три с половиной градуса. Потом отрывки из вашей беседы. Больше всего лайков у истории о выкупе-залоге, когда похититель говорит, что вернет деньги. Неприятно признавать, но это умно. Не буду показывать ролики с призывами к скорейшей казни. Люди превратились в палачей, каждый участвует в этом народном суде, прячась за монитором. Надеюсь, что все эти диванные судьи требуют смерти, только чтобы шокировать или набрать просмотры.

– Вовсе нет, – поправила Диана. – Растет скорость выражения мыслей, мы все ближе к базовым эмоциям. Например, бумажное письмо – это продуманное цивилизованное действие. Вы пишете, читаете, исправляете, это занимает время, а время смягчает слова. Электронные письма – совсем другое дело. Вы печатаете быстрее, чем водите ручкой, за несколько минут создаете текст, отправляете, не задумываясь, иногда на следующий день жалеете. Но в комментариях соцсетей люди строчат первое, что придет на ум, кричат, ругаются. Эти реакции отражают самое примитивное и животное, что есть во всех нас, и, боюсь, отражают очень точно.

– Вижу, вам стало лучше, – заметил шеф.

– Да, извините за побег. Модис привел меня в чувство.

– Это и есть задача напарника. Не извиняйтесь, у меня более двухсот полицейских на этом деле, но лишь благодаря вам мы продвинулись.

– Вы опознали его?

– Через военную разведку, как вы и предполагали. Он действительно бывший военный. Но не только. Мне передали его дело и психиатрическую экспертизу.

Он раскрыл картонную папку и вынул черно-белую фотографию. На глянцевой бумаге – серьезное лицо. Похититель.

– Виржиль Солал. Сорок пять лет. Начал карьеру в Тринадцатом парашютном драгунском полку, выполнял многочисленные задания в Африке, был награжден Крестом воинской доблести за храбрость. Затем с помощью связей армии и полиции вернулся во Францию и присоединился к полицейским штурмовым группам.

– Полицейский? – удивленно повторил Модис. – Наш коллега?

– Четырнадцать лет уже, да.

– И никто из нас не узнал его?

– Солал недолго оставался в штурмовых группах. Учитывая его профиль, он был принят в другую нашу службу, Управление международного сотрудничества, в качестве технического эксперта в Африке.

– Чем именно он занимался? – спросил Натан. Его все больше беспокоило то, что он узнавал о бывшем коллеге.

– Шесть лет руководил программой подготовки антитеррористических подразделений против «Боко харама»[719], а затем пять лет обучал рейнджеров Нигера борьбе с браконьерами в биосферном резервате «Дубль-Ве»[720]. Два самых опасных задания. Ни пятнышка в послужном списке. Парень из тех, кто выполняет приказы не задумываясь, просто потому, что это приказ.

– Он сильно изменился, – заметил Натан.

– Но он по-прежнему военный. Обученный насилию и привыкший его применять, – заметила Диана.

– Затем он встретил свою будущую жену, – продолжил шеф. – Лора Жентиль работала за рубежом, специалист по университетскому сотрудничеству в посольстве Франции в Абудже. Они поженились в Париже, где она устроилась на новую должность в Сорбонне. Два года Виржиль Солал работал то во Франции, то в Африке. Жена забеременела, он взял несколько недель отпуска… и его след затерялся.

– Дезертирство?

– Лучше бы дезертирство. Неудачные роды. Малыш родился мертвым.

Засомневавшись, он снова заглянул в папку.

– Малышка, простите. Затем Солал просто исчез. В одночасье, не подавая в отставку. Шесть месяцев спустя разведка несколько раз обнаруживала его в различных группах гражданского неповиновения, таких как «Восстание против вымирания», и один раз на корабле «Морского пастуха». Никто не объяснил это внезапное превращение из военного в активиста.

– Обе структуры – мирные экологические организации. Возможно, он не нашел того, что искал, – отметил Модис. – С другой стороны, не исключено, что он набирал своих бойцов из числа наиболее радикально настроенных.

Диана решила вернуться к единственному вопросу, который считала важным: потере ребенка. Она нащупала слабое место человека, у которого наконец-то появилось имя. Вероятный психологический перелом. Она посмотрела на часы. Стрелки показывали полночь.

– Виржиль Солал, – повторила она, привыкая к звучанию нового имени. – Вы ведь вызовете его жену?

– За ней готовится ехать бригада.

– Я хочу поговорить с ней.

– Я только что сказал, что мы вам ее доставим.

– Нет, вы собираетесь привезти ее силой. Я хочу пообщаться у нее дома, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Можно нам с Модисом поехать туда вместо бригады?

– Хорошо, но она живет в Авероне. Городок Деказвиль, в шестистах километрах отсюда. Вертолет приземлится на крышу через десять минут. У вас приступа не будет?

– Не знаю. Вертолет большой?

– Нет, очень маленький, Диана, – успокоил ее Натан. – И я полечу с тобой.

Они были знакомы всего день, но почему-то рядом с ним Диана чувствовала себя увереннее.

– Тогда пусть будет вертолет.

Аверон. Три часа ночи

Вертолет хищной птицей кружил в небе в поисках идеальной площадки для посадки.

Под ними лежала бывшая угольная шахта Деказвиля, которая за двадцать лет заросла травой и превратилась в зеленый кратер. Именно здесь, на безопасном расстоянии от домов, и приземлился вертолет. Модис и Мейер спрыгнули на землю и, пригнувшись под работающим винтом, двинулись к полицейской машине, которая уже освещала им путь фарами. Местный полицейский, с виду совсем мальчик, поспешил навстречу.

– Солиньяк, – представился он, перекрикивая шум вертолета. – Извините, капитан на операции с остальной группой, но она гарантирует вам полную поддержку.

Натан пожал ему руку, Диана кивнула. Винт остановился, можно было больше не кричать.

– Честно говоря, пришлось потрудиться, чтобы найти супругу Солала, – продолжал юный полицейский. – Мы даже не знали, что она живет поблизости. Так странно было узнать, что вы едете! Мы ведь следим за расследованием в Сети и новостях.

– Ехать далеко? – спросила Диана, которой все больше не нравилась растущая слава.

– В деревне все далековато. Будем минут через двадцать. Садитесь.

Модис показал пилоту большой палец, тот ответил тем же: мол, буду вас ждать.

* * *

На холме среди темного леса, словно одинокий часовой, стоял старый каменный дом. Светились только окна.

Солиньяк прекрасно понимал, что его задача лишь сопровождать коллег. Доехав до места и припарковавшись на повороте грунтовки, он даже не вышел из машины.

В нескольких метрах от дома Модис достал пистолет, вставил патрон и убрал оружие в кобуру.

– Я бы хотела пойти одна, – попросила Диана.

– А я бы хотел бесплатную путевку на полгода на море, – усмехнулся Натан. – Ты не знаешь, что нас ждет в этом доме. Я иду с тобой, тема закрыта.

Они прошли по каменной дорожке через сад к крыльцу и позвонили в дверь. Появившаяся на пороге женщина ничем не показала, что ее подняли среди ночи. Приятная блондинка лет сорока с грустным взглядом и приветливым лицом, в длинном плотном шерстяном палантине. Голос был чистым, почти ласковым.

– Диана Мейер, капитан Модис, входите. Я сварила кофе.

Полицейский и психолог настороженно переглянулись. Они ждали более сдержанного или неприязненного отношения.

Лора Солал поставила три чашки и дымящийся кофейник на журнальный столик перед камином. Некоторые бревна прогорели до пепла. Натан заметил, что на диване продавлена только одна подушка. В комнате не было телевизора, а значит, вмятина указывала на долгие часы сидения за книгой или, что более вероятно, наедине с тяжелыми мыслями. Именно на эту подушку и села Лора, предложив гостям кресла напротив.

– Вы ждали нас?

– Да. Сегодня ночью или завтра. Виржиль это предвидел. Виржиль все предвидит.

– И вы согласны с тем, что происходит? С похищением? С захватом заложника? – спросил, не откладывая, Натан. – С тем, чем это может закончиться?

– А вы? Согласны ли вы защищать человека, который управляет компанией, зарабатывающей десятки миллиардов, и которому наплевать на человеческие жертвы? Кто тут настоящий преступник?

На столе лежала книга, из которой выглядывала закладка. Диана узнала голубовато-серый бланк результатов УЗИ, изрядно потертый. Сколько надежд, сколько обожания превратились в невыносимую пустоту несостоявшейся семьи. Кивком Диана показала Натану, что продолжать разговор будет она. Полицейский был слишком резок с этой женщиной, которая безоговорочно поддерживала любимого мужчину.

– Я приехала, чтобы понять Виржиля, – сказала она. – Сейчас еще можно избежать худшего. Мне бы только поговорить с ним, убедить его.

Лора осторожно потянула за цепочку на шее, и из-под воротника свитера показался медальон с изображением Девы Марии. Она погладила его кончиками пальцев.

– Худшее уже случилось. И я очень жду продолжения.

Она не просто защищала мужа, она была полностью вовлечена в его борьбу. Разделенные пространством, они были единым целым, будто сидели рядом.

– Я не жду от вас признаний, которые подвергнут Виржиля опасности, – пообещала Диана. – Я просто хочу понять причины. Почему он, почему вы и почему сейчас?

Лора с нежностью посмотрела на свою книгу и на закладку, которая, как цемент, скрепляла их жизнь.

– Хорошо, – наконец прошептала она. – В любом случае это единственное, о чем Виржиль разрешил вам рассказать. Думаю, он тоже хотел бы, чтобы вы его поняли.

* * *

Париж, два года назад.

Родильное отделение Пор-Рояль.

Палата доктора Кайо

Они неподвижно сидели напротив врача. Все, на что они были способны, – механически выполнять привычные движения. Остались только скелет, мышцы и медленно бьющееся сердце. Им было так тяжело возвращаться туда, где несколько дней назад их жизнь оборвалась. И все же они хотели знать. Чтобы обвинить кого-то или хотя бы не обвинять себя.

У врача практически не было сомнений, но перед приемом он все же справился, где живет пара. Отыскал их адрес и посмотрел на карте, что находится рядом.

Берси-Вилляж – красивый район, но, как и все городские районы, имеет свои минусы. В половине из них допустимый уровень содержания микрочастиц в воздухе превышает норму ВОЗ в три раза. В некоторых районах Парижа уровень загрязнения такой же, как в Китае или в Индии. Франция входит в первую тройку европейских стран по плохому качеству воздуха. В результате начался рост респираторных заболеваний, обычно поражающих слаборазвитые страны.

Дом Виржиля и Лоры стоял недалеко от реки, кольцевой дороги и многочисленных цементных заводов. То есть организм матери, которая вынашивала плод, поглощал углекислый газ из выхлопных газов, диоксид азота из дизельных двигателей, а также бензол, аммиак, цинк и угарный газ от сжигания нефти, угля или шин на цементных заводах.

К этому набору добавлялось то, чего невозможно избежать: загрязнение продуктов питания, консерванты, усилители вкуса, ароматизаторы, тяжелые металлы в рыбе, пестициды во фруктах и овощах, добавки в средствах личной гигиены, превращающие тело в свалку химических отходов и фильтр для микрочастиц.

Врач говорил четко, но без технических подробностей, сочувственно, но не драматизируя.

– Ни вы, ни кто-либо другой не смог бы спасти вашу дочь. К сожалению, я собираюсь сказать вам то, что уже говорил многим семьям, понесшим такую же тяжелую утрату. Я знаю причины, цифры, виновников. Знаю все то, чего не хотел бы знать настолько хорошо. Загрязнение воздуха во всем мире убивает шестьсот тысяч детей в год[721]. Ваш ребенок подцепил серьезную респираторную инфекцию. Фиброз легких от токсинов окружающей среды, например от глифосата, из-за которого, предположительно, рождаются дети без рук. Во Франции жертвами глифосата станут в ближайшее время еще пятьдесят тысяч человек[722]. Если вы ищете виновника, то, скорее всего, вы им дышите.

Внезапно в этом тесном кабинете рядом с Лорой и Виржилем оказались пятьдесят тысяч семей, которые требовали справедливости. У Лоры не было сил даже посмотреть на врача – она разглядывала черно-белые квадраты линолеума. Виржиль подумал о берегах Нигера, о яме, об отравленных мертвых детях. Там – безымянные дети, здесь – его дочь. А причина одна. Для Солала это причина бороться, чтобы окончательно не сойти с ума.

* * *

Диана и Натан выслушали этот печальный рассказ, не перебивая. Наступила тишина. Они не осмеливались заговорить первыми.

– Я рада, что этим делом занимаетесь вы, – искренне сказала Лора. – Не думайте, что ему легко. Эта ситуация заставляет его идти против самого себя.

– Уверена, что так и есть, – чуть смутившись, подтвердила Диана.

Лора наклонилась и положила руку на колено Дианы, которая, несмотря на все свои фобии, не вздрогнула.

– Я ошибаюсь или его становится трудно ненавидеть?

Мейер попыталась прикрыться своей должностью:

– Я просто должна составить его профиль. Это не моя работа – любить или ненавидеть. Я должна понять Виржиля, чтобы объяснить его поступки следователям. Но признаю, лучше бы я имела дело с идиотом или последней сволочью.

– Никто не посмеет усомниться в его горе. И его дело справедливо. Ему не нужны деньги, он мстит даже не за смерть нашего ребенка. Конечно, поначалу мы только об этом и думали. Но когда мы поняли, что слепая жадность и эгоизм некоторых людей обрекают на скорую гибель весь мир и затрагивают всех детей, мы решили бороться не только за нашу дочь. Мы боремся за каждого из вас.

«Мы», – повторила про себя Диана. Говоря с Лорой, она говорила с Виржилем Солалом. У них был один голос, неразрывная связь, как у ствола дерева и коры. Оставаться здесь не имело смысла.

* * *

Когда полозья вертолета коснулись земли, Модис помахал Солиньяку через стекло, и вскоре юный полицейский и его машина скрылись за облаком. Натан надел наушники и показал Диане жестом, что ей тоже следует их надеть. Радиосвязь позволяла им слышать друг друга, не перекрикивая шум пропеллера.

– Их ребенок мертв уже два с лишним года. Два года он планировал эту операцию. Ты была права, Диана, мы всегда будем на шаг позади.

– Это не главная проблема, – сказала она. – Он убежден, что в смерти его дочери виновны компании-загрязнители. Не только «Тоталь», но и все остальные.

– Параноик?

– Возможно. Мания преследования, которая может доходить до абсурда. Что не мешает ему быть организованным и последовательным.

– А как можно предвидеть абсурдные поступки?

– Никак. Их можно только констатировать.

Мейер машинально достала бутылочку с гелем и убрала ее, не открыв. Она не увидела ничего грязного, только любовь и печаль, поэтому ей нечего было смывать с ладоней.

Шел двадцать пятый час работы Дианы Мейер. Натан Модис работал на несколько часов больше. Пока это дело не раскроется, адреналин не даст им почувствовать, насколько они устали. Шеф со съехавшим набок галстуком и в мятом пиджаке выглядел так, будто вылез из стиральной машины.

– Только что закончилось заседание совета директоров «Тоталь», – устало сказал он. – Директор по операциям, директор по разработкам и производству, директор по безопасности, финансовый директор, советник генерального директора, директор по коммуникациям, казначей группы и еще несколько человек, о которых я не упоминаю, потому что все они ответили одно и то же. Они не будут платить. Ни фондовый рынок, ни акционеры, ни партнеры не простят им таких финансовых потерь и признания собственной слабости.

– И по какой причине? – уточнил Натан.

– Во-первых, нет никаких гарантий, что, если они заплатят, гендиректора освободят. Также нет гарантии, что после получения денег «Гринвар» не попросит еще.

– Обычное уравнение с двумя неизвестными любого похищения с целью получения выкупа. Это не аргумент.

– Я сказал им то же самое, но у них был еще один козырь. Если даже правительство не платит террористам в случае похищения, то почему «Тоталь» должна платить?

– Террорист? Теперь так называют Виржиля Солала?

– Вовсе нет, моя милая! Половина Франции за него, другая половина пока сомневается. Ему многие сочувствуют, а терроризм и сочувствие друг друга исключают. Перед нами беспрецедентная ситуация, когда преступника почти никто не считает таковым. Люди будут думать, что если гендиректора освободят, то лишь по решению «Тоталь». Если гендиректор умрет, то тоже по решению «Тоталь».

– Тогда Солал – просто оружие, – поняла Диана. – Осуждают не палача, а скорее тех, кто вынес приговор.

– А поскольку за вашим новым разговором с ним будут следить во всем мире, вычеркните слово «террорист» из лексикона.

– Подождите, – запаниковала Диана, – вы хотите сказать, что не нашли альтернативного решения? Мы снова будем в прямом эфире?

Она прерывисто задышала и умоляюще посмотрела на напарника. Но безрезультатно.

– Я составила профиль, – снова заговорила она. – Вы его опознали, я даже полетела на вертолете в Аверон. Моя работа на этом заканчивается, разве нет?

Шеф развернул к ним монитор и подождал, пока они прочитают полученное ночью письмо от «Гринвара».

«Любые изменения лишь фатально ускорят события. То же время, то же место, те же люди».

– Конечно, – продолжил шеф, – мы не единственные, кто получил это сообщение. Оно попало во все соцсети. И сети отреагировали. Хэштеги «Greenwar», «makethegoodchoice»[723] и «SYLSO» – самые популярные во Франции и в Европе.

– «SYLSO?» – переспросил Модис.

– «Save your life, save ours». Спасите свою жизнь, спасите наши.

Ни разу за всю свою карьеру Натан не превращался в наблюдателя за собственным расследованием. Он был в ярости, но сдерживался.

– И никакого вмешательства со стороны президента? Мы тут одни над этим работаем в Тридцать шестом?

– Поставьте себя на его место, – сказал шеф. – Он может сказать только одно: «Убивать нехорошо». Любые иные слова вызовут поток негодования. Общественность сделает вывод, что вместо спасения планеты он беспокоится о человеке, который пускает ей кровь. Президенту заткнули рот, молчание – его лучший союзник. У него связаны руки, у нас тоже. Вы понимаете, что это значит, Мейер?

Это значит тупик, подумала Диана. Ни одному полицейскому не удалось обнаружить Солала, и его требования остались без внимания.

– Ты единственная, кто может вытащить нас из этого, – заключил Натан.

– Я поняла.

Шеф посмотрел на настенные часы: следующая очная ставка через час. Но прежде чем отпустить Модиса и Мейер, чтобы они сосредоточились на деле, он решил кое-что уточнить.

– И вот еще что, Мейер. Пожалуйста, не делайте из него героя.

– Я и не собиралась.

– Раз так, не говорите с ним о его ребенке.

В мире

Елисейский дворец

Спичрайтер президента, как обычно, поставил ноутбук на колени. В свои тридцать он оставался тщедушным, ни один костюм на нем не сидел, но его точные формулировки нравились сотрудникам Елисейского дворца. Он привык к определенной свободе и часто позволял себе высказывать личное мнение.

– После самоизоляции я обещал людям мир и спокойствие, – с тревогой сказал президент. – Мой срок подходит к концу. Меня вряд ли снова изберут, если я облажаюсь с экологическим вопросом. А все только о «Гринваре» и говорят…

– Хотите, чтобы мы подготовили ваше обращение по этому поводу?

– Боже правый, нет. Пока его не нашли, любое мое заявление может ухудшить ситуацию. Я бы предпочел, чтобы министр внутренних дел и глава администрации прояснили этот вопрос с полицией. А пока я должен показаться людям и успокоить их. Давайте посмотрим, что у нас намечается важного и что я там буду говорить.

Спичрайтер включил ноутбук и открыл президентскую повестку.

– График плотный, – произнес он устало. – Посещение ледника Мер-де-Глас на Монблане. Речь готова. Выступление на тему лесов Амазонии. Речь готова. Обещание прекратить использовать одноразовый пластик. Речь готова. Затем продолжаем серию заметок для Министерства экологии, чтобы оно могло принять решение о заявленных в Парижском соглашении[724] целях. Под конец – пестициды.

Все это было сказано так монотонно, что не понравилось президенту.

– Поживее нельзя? Это не список покупок, друг мой. Такое впечатление, что вы витаете в облаках. Где ваше чувство долга? Если вы напишете без души, мне никто не поверит.

– Я спичрайтер, а не романист. Мне нужно убедить себя самого. Что еще мы собираемся предложить французам? Мы не можем решить все проблемы общества с помощью Трудового кодекса, громких рассуждений, заседаний, комиссий, планов действий, горячих линий, гражданского самосознания или бог знает каких еще мероприятий. Когда мы перейдем к настоящим действиям?

Президент, пораженный тем, что с ним так говорят в его собственной резиденции, все же сохранил самообладание и дал спичрайтеру закончить.

– Не хотите ли развить тему?

Спичрайтер не почуял подвоха и продолжил:

– Мне кажется, мы ссоримся из-за цвета обоев, пока дом горит. Все пункты провальные. Отправляемся к Мер-де-Глас на частном самолете, видим, что ледник тает, и ничего не можем с этим поделать, кроме как сократить выбросы углекислого газа вдвое, а до этого очень далеко. Извините, но меня это бесит.

– Идете по пунктам? Да вы прагматик. Итак, леса Амазонии.

– Хорошо. По какому праву мы выступаем против уничтожения лесов? Ведь отчасти они исчезают из-за чрезмерной эксплуатации земли для выращивания сои, которую мы импортируем по два миллиона тонн в год[725].

– Я вас услышал. Кажется, дальше вы упомянули пластик, – продолжил президент с преувеличенной любезностью.

– Важнейшая задача – покончить с одноразовым пластиком. Ваша бывшая государственный секретарь Брюн Пуарсон обещала сделать это за двадцать лет[726]. И что? Никто не верит обещаниям, которые выходят за рамки мандата, а тем более когда они выходят за рамки жизни целого поколения. Особенно если это предложения госсекретаря, которая получила позорнейшую награду «Пиноккио» за экологию, когда работала на компанию «Веолия»[727]. Кажется, зеленый не ее любимый цвет.

– Пестициды?

– Даже не знаю, с чего начать. Давайте с глифосата, раз уж это самый распространенный пестицид. Несмотря на мнение ВОЗ, которая считает его канцерогеном[728], наш министр сельского хозяйства уверяет, что можно и дальше его распылять. Вы обещали запретить глифосат в две тысячи двадцатом году, но это произойдет не раньше двадцать пятого[729], хотя уже найдены природные альтернативы этому бестселлеру от «Монсанто». Вы знаете, что глифосат можно обнаружить в теле каждого француза и даже в памперсах[730]? А «Монсанто» уличили в создании фейковых групп фермеров во Франции, чтобы те рассказывали о пользе этого гербицида[731], и это совсем не обнадеживает.

Президент следил за тем, чтобы спичрайтер ничего не упустил, пусть и в виде нотаций.

– Вы забываете о Парижском соглашении, друг мой.

– Мы пять лет подряд превышали углеродный бюджет, а вы при этом снизили налоги. Как-то стыдно не достичь целей, которые мы себе же и поставили, подписав международное соглашение в нескольких километрах от вашего рабочего кабинета[732], не правда ли?

Три удара в дверь прервали лекцию. Управляющий президентским дворцом, совершенно бледный, не решался переступить порог величественного Золотого зала.

– Что-то случилось?

– Нейлоновые чайные пакетики, месье. Которые вы хотели изъять с Елисейской кухни, – заикаясь, проговорил он.

Президент попытался вспомнить, как чайные пакетики относятся к его международным обязанностям. Спичрайтер и здесь вмешался:

– Вы читали, месье, что эти нейлоновые пакетики выделяют миллиарды частиц микропластика?

– Я знаю. Их запретили, верно?

– Во Франции – да. Но на правительственном уровне это невозможно, – сказал ответственный по закупкам. – Мы подписали контракт на поставки, нужно дождаться его окончания и заново оформлять государственный заказ. В общем… это непросто. Мы сможем перейти на бумажные саше только через несколько лет.

Он умолк и опустил руки, словно ожидая, когда пройдут эти несколько лет. Спичрайтер дернул подбородком и указал управляющему взглядом на дверь.

– Так. На чем мы остановились? – спросил президент после небольшой паузы.

– На Амазонии, месье. Еще там Монблан, пластик и все такое…

Президент обессиленно молчал. Спичрайтер уже не раз видел, как президент сутулится под сокрушительной тяжестью разочарования, и тоже решил удалиться. В Золотом зале остался человек, который должен был придумать новую экономику, чтобы спасти планету, и при этом не мог заменить чайные пакетики на собственной кухне[733].

На сайте знакомств купидон натянул тетиву и выстрелил в профиль «Total». На экране появилась стеклянная камера. На переднем плане – пустой стул.

Мысли о предсказанной катастрофе не покидали Диану. Так бывает, когда начинаешь песню на слишком высокой ноте. Появился Виржиль Солал, взглянул на своего пленника, сел лицом к видеокамере. Сердце Дианы учащенно забилось.

– Вы встречались с моей женой? – спросил он с теплотой в голосе.

Диана представила, что ее ответа ждут миллионы пользователей Интернета, и не смогла выговорить ни слова. В глазах зарябило, живот скрутило. Началась паническая атака. Натан незаметно подтолкнул ее локтем, но безрезультатно.

– Диана, – прошептал Солал, будто здесь они были только вдвоем.

Она подняла на него глаза.

– Мне очень жаль, Диана. Жаль, что это случилось с вами, жаль, что вы оказались в такой ситуации.

Переговоры оказались на грани провала. Похититель сочувствует психологу, который должен манипулировать им. Натан Модис решил вмешаться, чтобы восстановить подобие контроля:

– Мы все еще ведем переговоры с руководством «Тоталь». Нам нужно больше времени. И более реалистичный выкуп, если вы готовы это обсудить.

Похититель широко улыбнулся:

– Капитан Модис, неужели вы всерьез думаете, что ради спасения директора, которого можно заменить в любой момент, они за ночь превратились в высокоморальных людей? Я знаю, что они ответили. У меня повсюду глаза и уши. Я в курсе, что они отказались.

Мейер заставила себя вынырнуть из ватного облака.

– И это дает вам право убивать? – повысив голос, сказала она. – Все меняется, люди хотят меняться. Нельзя строить будущее на крови.

– Рим был построен на крови Рема. Так же, как и Индия. Только ли пацифизм Ганди привел Индию к независимости, или бомбы Бхагата Сингха тоже сыграли роль? А как насчет гражданских прав афроамериканцев? Кто их добился, Мартин Лютер Кинг со своими пламенными речами или Малкольм Икс со своим политическим радикализмом? Даже во времена Французской революции рубили головы. Насилие возникает тогда, когда пассивное сопротивление уже не помогает. Перед нами новая опасность, опасность глобальная, и никакие полумеры нас не спасут. Человечество раскачивается на задних ножках стула. Чтобы он опрокинулся, довольно небольшого толчка. А вот чтобы сохранить равновесие, придется приложить все силы.

– Вы хотите стать новым правосудием и решать, что правильно, а что нет, за что хвалить или наказывать?

– Правосудием? Там, где царствуют деньги, правосудия нет. Прав человека тоже. В обществе, как и в природе, сила, власть и могущество – вот мерила правосудия. А мы, простые граждане, не имеем права даже бороться за собственную жизнь?

– Казнь вашего заключенного ничего не изменит, – возразил Модис. – Его смерть не очистит океаны и не охладит планету.

– Я знаю. Но разве законы, суды, порядок и тюрьмы когда-либо предотвращали преступления? Они только регулируют их. Именно этим я и собираюсь заняться.

Два года подготовки, два года гнева, два года на то, чтобы сказать верные слова. Ни психолог, ни полицейский не могли ему возразить. И Диана решила выложить козырь, несмотря на запрет.

– Его смерть не вернет вам дочь.

Виржиль закрыл глаза, спокойно принимая удар. Затем встал и исчез из поля зрения.

– Диана, ты переходишь границы, – шепнул Натан.

– Знаю, но мне больше нечем крыть.

Молчание затягивалось. Удалось ли им выиграть еще один день? Из невидимого угла комнаты на их вопрос ответил шум двигателя. Молочно-белый дым мутным ковром начал застилать пол камеры. Натан установил секундомер на часах. Волноваться после пятнадцати минут, готовиться к худшему после тридцати. Когда он оторвал взгляд от секундной стрелки, Солал уже вернулся на место.

– Я никогда не услышу ее голос. Когда она родилась, ее легкие были уже настолько поражены, что склеились между собой. Я живу, лишь когда сплю. Я спокоен только один миг, утром, когда открываю глаза. Миг между сном и реальностью, когда я еще ничего не вспомнил. Потом все возвращается. По порядку. Меня зовут Виржиль Солал, я люблю Лору, и нашу дочь убили. Вот моя история, она привела меня сюда, к вам, но борюсь я не за себя. Причина битвы гораздо глубже, я перед нею микроскопическое ничто. Я вас предупреждал, вы знаете мои правила. Я не получу от этого никакого удовольствия, но не отступлю. У меня нет выбора. Они не оставили нам выбора.

Он снова поднялся и на этот раз отключил видео. Диана и Натан сидели перед черным экраном неподвижно, словно парализованные.

Солал не планировал смаковать казнь человека, каким бы чудовищем он ни был. Солал не устраивал цирк, он вел бой.

Одиннадцать часов спустя.

«Порт-де-Клиньянкур». Париж

В машине без опознавательных знаков трое полицейских с тревогой смотрели на часы на приборной панели. Три ночи подряд они сидели в засаде, и по закону подлости в последние минуты смены их отправили поработать несколько дополнительных часов. Поскольку законы созданы для того, чтобы их исполняли, бортовая рация выдала последнее задание.

– «Бак-75», у нас автомобиль на автоматической заправке «Тоталь» на кольцевой у метро «Порт-де-Клиньянкур». Посмотрите, в чем дело.

– Может, вышлете другую бригаду? Нам шесть минут до конца смены.

– Значит, уложитесь в шесть минут.

* * *

Они посветили фонариками в салон, держась на расстоянии от автомобиля.

– За рулем кто-то есть, – заметил один из полицейских.

Группа разделилась. Двое вытащили оружие, а третий сделал несколько шагов вперед, прислушиваясь к любому шороху.

– Черт, – прохрипел он. – Это заложник.

– Какой заложник?

– Какой-какой, заложник панд! Ты других, что ли, знаешь?

– Живой?

– Не знаю. Надо дверь вскрыть.

– Ты офигел? Этот тип из «Гринвара» способен на все. Я вызову саперов.

– Не дрейфь, он наш бывший коллега. Его цель не мы.

– Ты уверен? Рискованно…

Его прервал металлический щелчок, дверца открылась.

– Ну ты и козел. Я на тебя рапорт подам.

– Ничего ты не подашь.

– Не подам, но ты все равно козел. Что там?

Полицейский поставил колено на пассажирское сиденье. Наклонился. Проверил пульс. Никаких признаков жизни.

Эти парни два дня сидели в соцсетях, прикидывая, на чью сторону встать, «Гринвара» или его жертвы. Все-таки они полицейские. И вот сегодня они стали первыми свидетелями финала.

– «Бак-75» вызывает «ТН-75». Пришлите судмедэксперта и ребят из Тридцать шестого, мы нашли их заложника.

Диана и Натан коротали время в зале ожидания, как два сорванца, вызванные к директору школы. Только полицейские, пожарные и медики могут так легко переключиться со смерти на что-то другое.

– В кино во время перестрелки герои прячутся за мебелью, – начал игру Модис.

– Точно, я как-то не обращала внимания, – призналась Мейер. – Пули же насквозь проходят?

– Пули пробивают даже стены. Что уж говорить о столах и диванах. Твоя очередь.

– В кино чувства человека отражаются на лице. Виновные хмурятся, озираются, широко открывают рот или сжимают челюсти так, что зубы скрипят.

– Как в детективных сериалах? – заметил полицейский. – Было бы удобно, так проще допрашивать. Теперь я. В кино угонщики разбивают окно со стороны водителя и сидят на битом стекле, вместо того чтобы разбить окно со стороны пассажира.

– Глупо, да, – согласилась Диана.

– Но это часто случается и в жизни. У них потом вся спина изодрана. Твоя очередь. В кино…

– Извини, фантазия иссякла, – сдалась она.

– Я могу играть в эту игру часами. Например, в кино, когда оружие берут в руки, оно постоянно лязгает. На самом деле, если оно заряжено, лязгать там нечему. Разве только это рухлядь, готовая пальнуть в любую секунду.

– У тебя гораздо больше опыта, чем у меня. Или больше времени на безделье, – поддела его Диана.

– Мы постоянно играем так с дочерью, когда смотрим детективы по вечерам.

Смутившись, она осознала, что Натан защищал ее и интересовался ею с момента их знакомства, а сама она даже не пыталась его узнать.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать, зовут Мелани. Предпочитает имя Мила. Заканчивает школу. Не любит полицейских, но делает исключение для своего отца. Я тоже могу посадить кого-нибудь в стеклянную камеру, если этот кто-то ее хоть пальцем тронет.

Женат? Разведен? Диана размышляла, как задать вопрос, чтобы не показаться назойливой, когда дверь в кабинет шефа распахнулась.

– Мейер! Модис!

– В кино начальники всегда орут на подчиненных так, будто те разнесли полгорода, – прошептала Диана, вставая.

Для полноты образа шефу не хватало только дрянной вонючей сигары во рту.

– У вас был единственный факт, который вы должны были держать при себе! – Он рычал, а не говорил. – Одна деталь, о которой нужно было молчать!

– Мы продвигались наугад, месье, – возразил Натан. – Мейер зашла с козыря, заговорила о его дочери, когда других карт не осталось.

– И теперь его любят все! – заорал шеф. – В соцсетях он герой, стены разрисованы граффити с пандами. На фасаде «Бастиона» тоже панда, в курсе? Проклятый вымирающий вид, как они меня задрали! – Он заговорил чуть тише, чтобы самому не оглохнуть. – Вы же понимаете, Мейер, что после этого мы не желаем пользоваться вашими услугами. Я сообщил вашему начальству. Завтра вас ждут на работе, где вы можете сплетничать сколько угодно о чем угодно.

Модис подался вперед, готовый защищать ее. Диана положила руку ему на колено, и он промолчал.

– Вы ничего не заметили, – сказала она. – Ни явного, ни скрытого.

Шеф уставился на нее, как бык на красную тряпку. Чтобы не получить удар рогами, Диана поспешила изложить свою точку зрения самым успокаивающим тоном.

– Начнем с явного. Никто не заметил, что похищение произошло ровно в годовщину смерти ребенка Солала. Он уверяет, что дочь не имеет к делу отношения, а я считаю, что имеет. Это нам особо ничего не дает, но об этом стоит подумать. Что касается скрытого, оно находится у нас под носом. Мы с вами знаем, что Солал ни на секунду не верил, что на его банковский счет зачислят двадцать миллиардов евро.

Шеф откинулся на спинку кресла и обмяк. Он уже выстроил цепочку грядущих событий.

– Это лишь начало, – добавила Диана. – Он сделает это снова. Одного удара недостаточно. Одна сенсация сменяет другую, какой-нибудь скандальный порноролик – и о «Гринваре» забудут. Мы должны составить профиль всех потенциальных жертв и защитить каждую из них.

– И как мы это сделаем? Если речь о компаниях-загрязнителях, то потенциальных жертв столько же, сколько полицейских, которых мы можем поставить у них под окнами.

– Я не говорю, как это сделать, я просто говорю, что произойдет, – смягчившись, ответила она.

– А я говорю вам, Диана, отправляйтесь-ка домой, – устало заключил шеф.

Дефанс[734]

В джунглях из стекла и бетона небоскребы «Шассань» и «Аликанте» уже давно стали зданиями банка «Сосьете женераль». Эти башни-близнецы высотой в тридцать семь этажей отражались в окнах друг друга, довольные собственным обликом.

Направляясь к лифту и одновременно говоря по мобильному, финансовый директор заверила мужа, что ни секунды не переживает из-за истории с «Гринваром» и похищением.

– Только главный управляющий ходит везде с охраной.

– А остальные члены дирекции? – обеспокоенно спросил супруг.

– Нам посоветовали избегать ненужных поездок и работать удаленно, лучше за городом. В любом случае я еду домой. Давай пообедаем вместе и поедем куда-нибудь на выходные?

Дисплей показывал, что через несколько секунд подъедет лифт номер семь. Двери открылись. Внутри, опустив голову, стояли трое мужчин в синих комбинезонах, привычной здесь рабочей одежде с логотипом клининговой компании. На них обращали внимания не больше, чем на мусорные баки, которые они выносили.

Финансовый директор вошла в лифт, повернулась к ним спиной, не потрудившись поздороваться, и нажала кнопку минус первого этажа. Лифт тронулся. Муж согласился провести вместе выходные, это было чудесно, и она сбросила звонок и стала искать в сумке ключи от машины. Смотрела она при этом вверх, как фокусник, который роется в шляпе. И там вверху заметила закрывавшую объектив камеры наблюдения черно-белую наклейку в виде панды. И все поняла.

Мужчины достали из карманов маски и надели их. Три панды с красными шрамами тихо дышали ей в спину. Она задрожала, не в силах повернуться, и по ее ногам побежала струйка мочи.

* * *

Фургон покинул подземную парковку, прокатился по деловому району маршрутом, выверенным до миллиметра, и спустился под землю на вторую парковку в нескольких километрах от первой. Смена машины, другой фургон и новый маршрут на север Парижа до Сен-Сен-Дени. На автомобильной свалке между Бобиньи и Дранси фургон заменили в последний раз. Фургоны были разных цветов и моделей, общим у них был только рыдающий сверток на заднем сиденье. В капюшоне, наручниках, с кляпом во рту.

– Мы прибудем в пункт назначения примерно через три часа, уважаемая, – услышала она, и автомобиль тронулся в путь.

Нормандия.

Два часа и пятьдесят три минуты спустя

«Нигде» – так можно было бы назвать это место. Тем не менее навигатор уверенно привез троих мужчин и их груз на середину поля с ветряными турбинами. Кругом простирались другие поля, на одном из них располагалась солнечная ферма, между панелями которой бродили овцы. В нескольких шагах возвышались головокружительные меловые скалы Пэи-де-Ко. С края обрыва виднелся теряющийся в облаках на горизонте Ла-Манш, а внизу в сорока пяти метрах на галечный пляж набегали волны.

– Куда ты нас завез?

– По навигатору все верно.

– Значит, навигатор ошибается.

– Нет, все правильно, – раздался позади них голос.

Мужчины вздрогнули: они не ожидали появления Солала из ниоткуда.

– Черт, вы нас напугали, месье. Где это вы прятались?

– Там, – ответил Солал, махнув рукой, но никто ничего не понял, потому что он указывал на пустынное поле.

Поймав удивленные взгляды сообщников, Виржиль позволил себе минуту славы.

– Отлично. Если вы не заметили наше убежище, шагая прямо по нему, то никто его не найдет. Один из вас ведет машину к месту, остальные следуют за мной.

– Ее брать?

– Вы собирались и дальше ее катать? Конечно брать.

Они направились к обрыву, ведя свою добычу за плечи. Глаза у женщины были завязаны, шапка натянута до подбородка. Лишь дыхание выдавало ее ужас, и этот же ужас помогал быстро соображать.

– Вам нужна не я, – сбивчиво выдохнула она, неуверенно шагая по неровной земле. – Я всего лишь финансовый директор. Но я знаю главного управляющего, у меня есть его адрес, все адреса и еще рабочее расписание, я могу вам помочь.

– История будет помнить о вашем мужестве, – бросил неприятно удивленный Солал.

Они обогнули поросший низкой травой холм высотой с метр. За ним скрывался лаз, тщательно укрепленный камнями, куда могли протиснуться человека два, не больше. Из этого лаза виднелась ведущая вниз лестница. Само отверстие было абсолютно черным. Солал спустился первым и протянул руки к напуганной заложнице. Шаг за шагом на протяжении восьми метров он переставлял ей ноги по ступенькам, пока те не коснулись земли. Затем подтянул лестницу, чтобы застраховаться от преследователей.

Солал включил фонарик и развернул карту, которую сам нарисовал во время своих вылазок. Появился сводчатый коридор, не имеющий ни начала, ни конца. Земляной пол, стены в ржавых потеках из старых труб вдоль потолка, обитых плотной асбестовой тканью, которая висела лохмотьями, будто повязки мумии. На эту заброшенную подземную базу НАТО никто не заглядывал с 1960 года, с того дня, когда в страшном пожаре здесь погибли три человека.

Подземная радиолокационная станция ПВО «SMR Calva» была построена во время холодной войны. Тогда ее занимало несколько тысяч солдат. Километровые коридоры пересекались с другими километровыми коридорами. Они соединяли сотни кабинетов аналитики и прослушивания на нескольких уровнях, уходя все глубже под землю. Вереницы темных комнат с ветхими столами, опрокинутыми стульями, устланные горелыми пачками документов с грифом «Совершенно секретно» – вот и все, что напоминало о былой деятельности.

Через три четверти часа они спустились на три уровня. Когда обвалившиеся потолки преграждали путь, приходилось лезть по скрипучим пожарным лестницам. На каждом этаже один из сообщников оставлял на полу усилитель для Wi-Fi, чтобы не лишиться связи на глубине. Наконец они оказались в застекленном коридоре, который огибал огромный командный пункт. Сотни постов радиоперехвата, в основном обугленных, образовывали гигантскую петлю. Пленницу усадили в центре на стул с металлической спинкой, искореженной пламенем.

На один из столов Солал вытряхнул содержимое большого черного пакета – около пятидесяти светодиодных ламп на липучке. Мужчины принялись крепить их на стены, и комната постепенно озарилась холодным белым светом.

Наконец один из них раскрыл ноутбук, корпус которого был усеян наклейками с изображением их черно-белого талисмана.

– Подключаемся. Установлена частная сеть. Им придется пересечь одиннадцать стран, прежде чем они нас обнаружат. Можем начинать, шеф.

Первое, что увидела пленница, когда ей сняли повязку, был направленный прямо на нее объектив камеры. Затем она заметила двух панд со шрамами. Те отошли в сторону, уступая место человеку без маски.

– Здравствуйте, – сказал Виржиль.

И она, узнав его, разрыдалась.

В мире

Новая Зеландия

Риелтор, уверенный в цене предлагаемой квартиры, спокойно и неторопливо произнес свою обычную речь. Эта семья, как и все, приехавшие сюда, заплатит сколько нужно.

– Сто двадцать квадратных метров, – объявил он. – Три спальни, гостиная, кабинет, две ванные комнаты, кухня. Всего двенадцать квартир, одиннадцать уже проданы, эта последняя.

Каждый опытный агент говорит эту фразу, которая побуждает принять решение здесь и сейчас. Якобы есть другие заинтересованные покупатели, которые вот-вот уведут квартиру у вас из-под носа. Однако на этот раз риелтор не преувеличивал. В очереди на просмотр стояло еще тридцать человек, настолько привлекательным было это место.

– Кроме квартир, само собой частных, можно пользоваться общими пространствами. Есть тренажеры, спа, прачечная и даже детский зал с играми.

Мальчик и девочка двенадцати и тринадцати лет, оба на пути к ожирению, время от времени отрывались от планшетов, но снова опускали голову, словно их тянуло магнитом. Все же игровая комната вызвала у них некоторый интерес, и они рысцой поскакали туда, как пони на лужок.

– А кто соседи? – спросил отец семейства.

– Закономерный вопрос, учитывая, что вы собираетесь выложить двенадцать миллионов долларов, – ответил агент. – Но здесь можете быть спокойны. Вашими соседями будут глава фармацевтической компании, два политика, финансовый аналитик, актеры и актрисы – трое, двое из них с «Оскаром», – разработчик мобильных приложений из Кремниевой долины, глава инвестиционного фонда – француз, но вы быстро привыкнете, они не такие уж неряхи, как все думают, – профессиональный футболист и эстрадная певица. Конечно, все семейные. Если я назову фамилии, вы поразитесь. Но сначала нужно подписать контракт.

Появились подростки с недовольными мордашками и принялись дергать родителей за рукава пальто.

– В гостиной только один телик! – заканючили они в унисон.

– Мы поставим столько экранов, сколько захотите, – заверил риелтор. – Но вы должны понимать, что, если поселитесь здесь, в глуши, на островах Новой Зеландии между Индийским, Тихим и Южным океанами, на глубине ста двадцати восьми метров под землей, то больше не будет ни интересных программ, ни ведущих, ни тем более зрителей. Бункер есть бункер. Речь идет о выживании. Мировая война, вирусы, экологическая катастрофа… Вы даже спасетесь от ядерной зимы. А так у нас великолепный кинотеатр и более двух миллионов фильмов.

Риелтор очень хотел заткнуть этих двух поросят, но не вышло. Дети насупились, напряженно размышляя, и внимательный наблюдатель мог бы заметить, как у них в черепушках крутятся шестеренки. Но вскоре их взгляды снова остекленели, что, в общем-то, было им даже к лицу. Апокалипсис для них – лишь неудобство, которое они терпели, досадливо вздыхая.

– Идите еще поиграйте, – велела им мать. – Дайте взрослым поговорить.

– Сходи с ними, детка, – попросил ее муж, словно она тоже была подростком.

«Детка», с пухлыми, накачанными губами и грудью двадцатилетней девушки, направилась за своими отпрысками, нисколько не обидевшись.

– А как насчет безопасности? – поинтересовался будущий покупатель.

Агент легким движением указательного пальца вывел на экран планшета трехмерную карту.

– На случай конфликта между соседями ваша квартира может стать «комнатой паники». Вы можете запереться с семьей и при этом иметь доступ к питьевой воде и провизии. К тому же прятаться под землей хорошо, но рано или поздно придется задуматься о выходе наружу. И никто не знает, во что превратится мир. Мы, конечно, предусмотрели этот этап: вот здесь помещение для хранения оружия, противогазов и защитных костюмов, а здесь находится радиорубка. Так что вы сможете либо общаться с выжившими, либо защищаться от них.

Отец семейства в последний раз осмотрелся. Огромные общие комнаты, красивые гладкие бетонные полы, потолки высотой семь метров, фильтрованный воздух, полная безопасность и волнующее чувство принадлежности к элите, которая может купить право на выживание. Однако цена была непомерной, и он боялся, что это вложение не оправдается, если конец света так и не наступит. Агент заметил его сомнения и снова заговорил, хотя прекрасно понимал, что страх – лучший мотиватор для покупки.

– Если вы задаетесь вопросом, произойдет ли это, то ответ – да. Пока не знаю что и как, но у нас загрязнение окружающей среды, глобальное потепление, стихийные бедствия, вирусы и массовые миграции в будущем. Шансов спасти всех мало. Каждый сам за себя, и начать можно прямо сейчас, с этой квартиры. Половина миллиардеров думает об этом, другая половина уже обустраивает свои бункеры.

– Здесь, в Новой Зеландии?

– В основном да. Скупают целинные земли. Но и в других местах тоже. В Колорадо сотни метров подземных туннелей, там квартиры стоимостью по четыре миллиона долларов. В Канзасе архитекторы возвели пятнадцатиэтажное здание в бывшей ракетной шахте. Квартиры там стоили три миллиона, их расхватали меньше чем за месяц. В Лас-Вегасе за восемнадцать миллионов можно купить бункер на глубине восьми метров, с бассейном и лесом[735]. Но уверяю, то, что предлагаю вам я, лучшее в соотношении безопасности и цены.

Мужчина посмотрел на свою семью, на подростков-пони и силиконовую жену, и решил, что если придется играть в Робинзона или снова заселять Землю, лучшей компании ему не найти.

– Вы свое дело знаете, – сказал он продавцу, тыча в него пальцем. – Где подписать?

В приемной Тридцать шестого отдела с ноутбуком на коленях сидел парень, у него в наушниках оглушительно грохотала электронная музыка. На мониторе отображались бесконечные строчки кода, редкую изобретательность которого могли оценить едва ли три человека во всей стране.

Тощий, в толстовке оверсайз и широких джинсах, он, несмотря на взъерошенные волосы и прыщи, уже не был подростком. Он был так увлечен, что не поднял бы головы, даже если бы в него врезался самолет. Поэтому вполне логично, что он не заметил, как мимо прошли двое, что-то бурно обсуждая.

– Ну хорошо, Солал снова взялся за свое, – признал Натан Модис. – Но я прошу, не бросайся на шефа со словами «а я говорила».

В нескольких шагах от них парень громко чихнул и утерся рукавом. Диана с отвращением представила армию бактерий, которая только что оказалась на толстовке, поморщилась и зашагала быстрее. Натан открыл дверь кабинета. Шеф сидел, сжимая голову и массируя виски.

– Говорите уж, Мейер, – сказал он, поднимая взгляд.

– Натан запретил. Тем более что нельзя стрелять в безоружного.

Шеф чуть улыбнулся.

– У нас день открытых дверей? – спросил Модис. – Вы привели своего сына?

– Вы о чудике в коридоре? Боже упаси. Мой хотя бы похож на представителя позвоночных. Не знаю, как он на ногах-то держится. Но зато с головой у него порядок. Мы его одолжили у безопасников.

– Я не знал, что в контрразведку вербуют детей.

– Это один из лучших хакеров. Я бы взял его на работу, даже будь ему шесть лет. Мы могли бы и раньше привлечь его к делу, но, по словам безопасников, он был где-то за пределами Франции и что-то там делал во имя страны. Меня заверили, что он может отследить любой IP-адрес и найти его владельца, как бы хорошо их ни прятали.

– Полагаю, для этого нужно снова связаться с Виржилем Солалом? – спросила Диана.

– И поскольку у нас есть второй заложник, Солал должен скоро дать о себе знать. Вы успели посмотреть последнее видео?

– Нет, но капитан все мне рассказал. Должна признаться, я избегаю социальных сетей и Интернета в целом, – извинилась Мейер.

– Вы исключение из правил. Сорок два миллиона просмотров. Мне кажется, мир ждал этого ролика, как второго сезона популярного сериала.

Шеф включил новое сообщение от «Гринвара».

* * *

Подземный бункер НАТО на экране не угадывался. Появилась испуганная женщина в наручниках, вокруг все черное от пламени и серое от пыли. Солал оставался за кадром, был слышен только его голос. Замешкавшись на мгновение, пленница ответила на его первый вопрос:

– Меня… меня зовут Сесилия Варан.

– Продолжайте.

– У меня двое детей…

– Полегче, – оборвал ее Солал. – Во-первых, нам все равно, во-вторых, это неправда. Вы развелись, снова вышли замуж и не любите своих детей. Однажды в кафе я слышал, как вы говорили по телефону, что детям нужна любящая мать и что вы предпочитаете украшения.

Вспомнив собственные слова, вспомнив даже кафе и погоду в тот день, Сесилия Варан проглотила язык.

– Я помогу вам. Вы в составе высшего руководства «Сосьете женераль». Вы невидимый убийца. Никто не знает, чем вы занимаетесь. Когда нефтяная компания загрязняет природу, это всем понятно. Но другие поступают хуже, незаметно, как вы, как другие банки. На каждый евро, потраченный на возобновляемую энергию, банки тратят восемь евро на ископаемое топливо[736]. Таким образом, четыре крупнейших французских банка, среди которых и ваш, выбрасывают в четыре раза больше углекислого газа, чем вся Франция[737]. Я дважды прочитал это, прежде чем поверил.

– Но другие еще хуже, – возразила она, когда снова обрела дар речи.

– Забавно, я это уже слышал. И все закончилось не очень хорошо. Но вы правы. Банк «БНП Париба» на первом месте по финансированию ископаемого топлива. Но именно вы больше всех вредите экологии планеты. Вы первые по самым грязным позициям: уголь, битумная нефть, сланцевый газ и глубоководное бурение[738]. Как будто вы вредите намеренно. Сразу после Парижского соглашения, когда мир начал регулировать выбросы углекислого газа, крупнейшие банки тут же увеличили инвестиции в ископаемое топливо и сократили вложения в зеленую энергетику[739]. Что вам неясно? Вам непонятна сама проблема?

– Мы финансируем мир таким, какой он есть[740]. Но собираемся отказаться от этой экономической модели в ближайшее время. Вы должны это знать, раз проводили расследование.

– Верно, я прочитал вашу брошюру. Вы откажетесь от угля, самого грязного вида энергии, к две тысячи сороковому году[741]. То есть через поколение. И вы этим удовлетворены? Маловато как-то. Вероятно, люди поверят, будто вы сделали для спасения человечества все, что могли. Но как вы с этим живете? Ведь из-за вашего упрямства и жадности каждый год гибнут десятки миллионов невинных людей, и это по самым скромным подсчетам.

Солал повернул камеру к себе. Изображение сфокусировалось. Рядом с ним неподвижно стояли две панды со шрамами.

– В Европе незаметно, что она зависит от ископаемого топлива. Ни труб, ни нефтепроводов, ни буровых вышек, ни скважин. Незаметна и смерть, которую вызывает это топливо. Поэтому люди еще терпят. То же самое происходит и с курильщиками. Они не видят смолы, которой пропитано их тело. Но если бы легкие были снаружи, и курильщики бы видели, как с каждой затяжкой под действием яда поражаются альвеолы, они бы продолжали курить? Чем отдаленнее последствия, тем меньше они на нас влияют. В новостях будут говорить о четырех маленьких французах, погибших на карусели, и почти не заметят сто тысяч смертей в Африке. Нефтяные деньги трупами не пахнут. Но мертвые все ближе, они уже здесь. Сегодня вам придется посмотреть правде в глаза. Вы не сможете отвернуться. Только лицом к лицу.

Солал торжественно выпрямился:

– За три года вы выделили тридцать пять миллиардов евро на ископаемое топливо[742]. Поэтому «Гринвар» просит залог в десять миллиардов. Их полностью возместят, как только вы удвоите инвестиции в переход на экологическое топливо и создадите фонд для исследований возобновляемой энергии. Повторяю, нам не нужно ни цента. Мы хотим будущее. У вас сорок восемь часов.

* * *

В кабинете шефа Диана Мейер и Натан Модис занялись обработкой полученной из видео вербальной и невербальной информации.

– Тот же почерк, – заверил полицейский. – Замкнутое пространство, жертва и выкуп. Если начало такое же, не будем обманываться насчет того, что будет дальше.

– То, что нас не убивает, делает нас сильнее, – добавила Диана. – В данном случае то, что его не убивает, делает его злее.

– Злее? Но на кого он злится? – спросил шеф «Бастиона». – Он просит деньги, которых никто ему не даст, и он прекрасно это понимает. Он знает, что его требования бредовые.

– Думаю, он злится на себя. Он человек справедливости и закона, полицейский, солдат. Он страдает из-за своих действий. Он поливает себя грязью. Он нравится себе все меньше и меньше. Его тон все агрессивнее, разговор все короче. Он настолько решительно настроен довести дело до конца, что даже не пригрозил убить жертву. Он воспринимает это как само собой разумеющееся.

– Что-нибудь еще?

– Да, он увеличил срок. Было двадцать четыре часа, стало сорок восемь.

– Может, он стал больше верить, – предположил Натан. – Дает время на переговоры, на сбор выкупа.

– Нет, я согласна с шефом. Он знает, что у него мало шансов получить деньги на свой офшорный счет, которого, скорее всего, вообще не существует. Он дает время не нам, а себе. Тянет ради общественного мнения. Чтобы люди говорили об этом снова и снова. Чтобы дольше продержаться в социальных сетях.

Взгляд шефа упал на телевизор, по которому беззвучно транслировался круглосуточный новостной канал.

– В любом случае это работает. С каждым днем у Солала все больше последователей. И уже не только во Франции. Граффити с пандами рисуют по всей Европе. Соцсети бурлят. Его поддерживает большинство. Люди врываются в банки, бьют стекла, две бензоколонки подожгли, а сегодня утром группа «Восстание против вымирания» вторглась в штаб-квартиру международной инвестиционной компании «БлэкРок Франс».

– Это плохой знак, – тревожно произнесла Диана. – Если пацифисты начнут слушать Солала, если исчезнет и без того тонкая грань между гражданским неповиновением и насилием, то скоро вы потеряете контроль над ситуацией.

– Вы прекрасно знаете, что мы и так ничего не контролировали, – сказал шеф, заставив себя оторваться от экрана. – Ну что, Мейер, с какого бока планируете подобраться к Солалу на этот раз?

– Хотелось бы вас успокоить, но пока идей нет. Мне нужно пересмотреть видео и подумать.

Шеф Тридцать шестого глянул в приоткрытую дверь на юного хакера, который сидел, скрючившись над ноутбуком.

– Модис, пригласите этого задрота в кабинет. Если он наш единственный шанс, давайте сразу приступим к работе.

Бал дебютанток[743]. Зал Бонапарта.

Отель «Шангри-Ла». Париж

Каждый год Париж, затаив дыхание, наблюдал за Балом дебютанток. Раньше их выбирали из числа знати, чтобы заключить выгодные союзы и объединить семьи и империи. Но сегодня билет мог купить каждый, у кого есть богатые родственники.

Лимузин плавно притормозил перед коваными воротами палаццо. Из него вышел водитель в белых перчатках и открыл дверцу для пассажиров под треск вспышек фотографов желтой прессы. Шестнадцатилетняя Глория протянула руку кавалеру, который помог ей выйти из автомобиля.

Они прошли через двор к крыльцу с тремя ступенями, широкими и низкими, чтобы можно было эффектно подняться. Их ждала роскошная стеклянная дверь, по сторонам которой стояли два лакея в ливреях и завитых париках.

Расстегнув манто и отключив мобильный телефон, Глория с прирожденным величием плыла под руку с виконтом Джакомо, сыном итальянских аристократов. Под хрустальными люстрами с миллионами радужных отблесков юная богачка присоединилась к своим друзьям. Рожденные под счастливой звездой, с родителями-магнатами или промышленниками, эти дети словно явились из параллельного мира, где благородные Олимпия и Эрмина строили глазки мальчикам из благородных семей Комо и Амбруаз.

Их путь лежал в зал Принца, где через час начнется первый танец и по натертому паркету заскользят элегантные туфельки. Опьяненная еще до первого бокала шампанского, Глория увидела Сикстин, одну из своих подруг. Учтиво взглянув на кавалера, она получила разрешение оставить его на минутку.

– Тебе так классно с открытой спиной. От кого платье?

– От «Диор», обожаю. А у тебя?

– «Шанель», красавица моя.

– Капец мы крутышки!

Показался официант с серебряным подносом, и девушки взяли бокалы тонкими пальчиками. У каждой было лишь по одному кольцу на руке, чтобы не прослыть вульгарной. Еще пятьдесят официантов в белых перчатках лавировали между дизайнерскими платьями и потоками драгоценностей.

Настало время увековечить сей миг изящества и роскоши на групповом фото, которое в ближайшие дни украсит виллы гордых родителей. Двадцать одна богатая девушка, все сидят на ступеньках, ведущих в зал Бонапарта, в ярких разноцветных нарядах, похожих на слои большого кремового торта.

Затем еще шампанское, еще и еще. До открытия бала оставалось несколько минут. Каждая из девушек мысленно повторяла танцевальные па. Но не из уважения к этому известнейшему событию, а потому, что малейшая ошибка может стать роковой: в соцсетях умеют опозорить на весь мир.

Легкий спазм в животе нарушил сосредоточенность Глории. Как и все, за несколько дней до бала она сократила рацион до минимума, чтобы платье не слишком обтягивало. Второй спазм, более сильный, встревожил ее, и она огляделась в поисках дамской комнаты. Внезапно Сикстин положила ей руку на обнаженное плечо, и она вздрогнула.

– Кошмар, так живот прихватило.

– У меня тоже, – призналась Глория.

– Нужно подышать свежим воздухом. Я видела открытый балкон, давай там постоим.

Они посмотрели на гостей, подсчитывая, сколько раз по дороге к цели придется сделать курбет и присесть в реверансе. И заметили, что улыбки стали натянутыми, взгляды – неспокойными, а движения – вымученными.

Затем без предупреждения одна из принцесс исторгла на своего кавалера радужную струю шампанского.

И началась цепная реакция. Кавалера вырвало на соседку, та в свою очередь оросила зловонной жижей свою подругу детства. Глория закрыла рот ладонью, пытаясь избежать неизбежного, прижала ладонь крепче. Но мощный поток, поднявшийся к горлу, прорвался сквозь пальцы, подобно великолепным фонтанам Версаля, и платье Сикстин от «Диор» залило вонючей жижей.

– Ты овца! Мой «Диор»! – взвизгнула та, словно платье было ее главной заботой.

Но тут и ее настиг жестокий спазм, все тело скрутило, затем отпустило, и темные струи потекли по бедрам на паркет. Зал Принца огласился какофонией рвотных позывов и отрыжки. Один за другим гости падали на пол, корчась в отвратительных лужах и крича от боли.

В отель прибыли пожарные и уже в вестибюле почуяли ужасающее зловоние. Большинство гостей пережили сильное отравление, но все же было зафиксировано одиннадцать смертей.

Напыщенные аристократы превратились в обычных детей. Напуганные, перемазанные экскрементами и переваренной пищей, они сгрудились во дворе палаццо и ждали, когда их развезут по ближайшим больницам.

Только для одного человека этот Бал дебютанток оказался удачным. Он скомкал свой костюм официанта и выбросил в мусорное ведро, заодно прихватив одну из немногих бутылок шампанского, куда не подсыпал отравы.

Диана

Церкви, как и любые огромные пустые пространства, должны были ее пугать. И все же она всегда находила там покой. Возможно, потому, что ей там не было одиноко. Возможно, потому, что коллегам довериться трудно, а Бог – самый известный и доступный психолог в мире. «Не выходите из гостиницы. Отдохните. Подготовьтесь к завтрашним переговорам – это все, что от вас требуется», – приказал ей шеф.

Под каменными сводами было прохладно. Ей даже чем-то нравились эти ровные ряды неудобных деревянных скамей, скрипевших, когда на них садился очередной прихожанин, чтобы помолиться.

– Я не знаю, что делать, – прошептала она, сложив руки в молитве и не ожидая ответа.

За ее спиной отворилась входная дверь. Витражи заиграли в лучах света, сквозняк перелистнул страницы забытого молитвенника. Затем темнота снова окутала святое место, словно успокаивая. Вошедший мужчина креститься не стал. Он остановился поодаль, осмотрел неф и увидел Диану.

– Я просто не знаю, какова моя роль, понимаешь? Почему люди так поддерживают его? Да, его дело правое. По правде говоря, это самое достойное дело. Даже ты согласишься с ним, я уверена. Может, ты даже любишь его. Хотя да, ты ведь любишь всех. Но он убил. А убийства ты не одобряешь, правда?

В боковом проходе старушка зажгла свечу, монетка со звоном упала в ящик для пожертвований. Старушка исчезла между колоннами.

– Если ты существуешь, – тихо продолжала Диана, – то его маленькая дочка сейчас с тобой. Она прожила всего несколько секунд. Вряд ли в твоем царстве часто появляются такие чистые души. Если бы он затеял битву из-за дочери, мне было бы легче. Человек жаждет мести, убивает, я со спокойной совестью выполняю работу психолога, его арестовывают, суд выносит приговор. Но как работать по совести, когда человек, потерявший все, действует и жертвует собой ради других? Он чем-то похож на Христа, тебе не кажется?

Незнакомец, притаившийся в нескольких рядах от нее, переключил мобильник в беззвучный режим, чтобы его не заметили – Бог или, что вероятнее, Диана Мейер.

– Вот почему его боготворят. Люди ждали его прихода. Благодаря ему они могут выплеснуть свое нетерпение, страх и гнев.

Тут она вспомнила историю, городскую легенду.

– Ничего нового не расскажу, ты и так все знаешь. Я как-то дежурила в больнице, и один интерн уверял, будто иногда доза для общей анестезии рассчитывается неправильно и пациент во время операции оказывается в полубессознательном состоянии. Он чувствует все, боль от скальпеля или пилы, когда кость режут, но не может ни пошевелиться, ни закричать. Он может только терпеть. Разве не это мы испытываем каждый день? Человечество умирает и не может позвать на помощь. Еще печальнее то, что оно кричит, но никто его не слышит. Я считаю, что Виржиль Солал – это глас народа. И он действует во имя всех нас. А я уже говорила: не знаю, что мне делать и какова моя роль. Так что, если у тебя есть совет, я готова его выслушать.

Тонкая свеча, непрочно закрепленная на черной подставке, накренилась к тем, что еще не зажгли. Как знать, возможно, молитва старушки оказалась непосильной для нее ношей. Под собственной тяжестью свеча упала на соседнюю, и фитиль у той вспыхнул.

– Осторожнее, – улыбнулась Диана, поднимаясь на ноги, – а то я подумаю, что это знак.

Когда она вышла из церкви, незнакомец направился следом. Но через несколько сотен метров, когда она подошла к отелю, он заметил машину, из которой велось наблюдение, и резко развернулся.

Натан оказался прав: отель был непритязательным, но выглядел опрятно. Правда, он забыл упомянуть, что к номеру прилагается сопровождающий – полицейский, которого она уже встречала в коридорах «Бастиона». Тот прятался в машине, незаметный, как неоновая вывеска в ночи. Диана дважды постучала в окно.

– Я больше никуда не пойду, – сказала она своему телохранителю. – Можете отчитаться перед Модисом и отправляться домой.

Смутившись, что его разоблачили, полицейский залился краской. Или подумал о том, что чуть не провалил задание.

– Кажется, вы плохо знаете капитана. – Он широко раскрыл глаза, как если бы его вызвали к строгому школьному учителю. – Я лучше останусь здесь. Честно.

Действительно, Диана не очень хорошо знала напарника. Но ей показалось забавным, что он внушает такой трепет сотрудникам, ведь с ней он был на редкость любезен. Загадочный Натан Модис, подумала она.

Натан

Он сидел напротив дочери и не знал, что сказать. Час назад шеф напомнил, что его работа – переговоры, а за остальную часть расследования отвечают другие группы. Так что его отправили домой передохнуть.

Но дома, споткнувшись о школьный портфель Мелани, он заметил знакомые черно-белые контуры и красную полоску. Маска панды лежала между ними на столе в гостиной. И Натан не знал, что сказать дочери.

– Будешь ругаться?

– Еще и отшлепаю, – засмеялся он. – Ты прекрасно знаешь, что я никогда не ругаюсь.

– Я тебя расстроила?

Вопрос удивил его, потому что он сам собирался его задать.

– Лучше ты скажи, я тебя не расстроил, Мила?

– Это твоя работа, – ответила девушка без особого вдохновения.

– Раньше тебе моя работа нравилась.

– Пытаюсь представить, что бы сказала мама. Я знаю, что насилие ничего не решает, но вот серьезно, откуда оно взялось? Разве плохо убить человека, если от него живого будет больше вреда?

– В этом вся моральная проблема насилия. Можно ли пытать террориста, чтобы заставить признаться, кто его жертва, и избежать дальнейших смертей? Но вопрос в другом. Не знаю, как далеко зайдет «Гринвар», но всех, кого они казнят, заменят такими же. Две жертвы, которых выбрал Солал, лично не отвечают ни за глобальное потепление, ни за загрязнение. Так почему именно они?

– Значит, ничего не надо делать? Например, когда ты арестовываешь насильника, ты же не арестовываешь всех насильников в Париже? То есть по твоей логике насильника надо отпустить.

– Я арестовываю его, чтобы привлечь к ответственности, а не для того, чтобы линчевать без суда и следствия. В этом суть цивилизованности.

Натан провел по маске кончиками пальцев. Эти маски он видел уже несколько дней, но только по телевизору.

– Ты ведь не одна такая в школе?

– Ты о маске? Это знак единения. Нас, школьников, это касается в первую очередь. У нас больше всех информации, мы самые осознанные. Ты знаешь, что загрязнение сокращает продолжительность жизни в мире на двести тридцать три миллиона лет в год[744]?

– Прекрати, не могу больше слышать эти цифры. Ты говоришь, как этот Солал.

– Хорошо, скажу проще. Я живу в большом городе, загрязнение микрочастицами отнимет у меня четыре года жизни[745]. Но если их станет больше всего на несколько микрограммов, это лишит меня одиннадцати лет жизни[746]. Одиннадцати. Что скажешь?

Измотанный, на пределе сил, Натан был поражен и не смог этого скрыть. Мелани стало неловко, что она набросилась на него, едва придя домой. Она встала и примирительно обняла отца.

– Ладно, пап, прости. Иди отдохни, я приготовлю что-нибудь, пока ты дома. Но не гарантирую, что будет вкусно.

Он наблюдал, как дочь хлопочет на кухне, а ведь совсем недавно она не доставала до верхних шкафчиков. Каждая секунда с Мелани была подарком. Так что одиннадцать лет…

– Ты меня не расстроила, – сказал Натан, уходя к себе в комнату.

– Ты меня тоже, – ответила она. – Я знаю, что в конце концов ты поступишь правильно.

Перед ужином он лег на кровать, которая уже несколько лет казалась слишком большой и пустой. Всю свою карьеру капитан подчинялся приказам, потому что они казались справедливыми. Теперь он обнаружил, что приказ и правильный поступок не всегда одно и то же.

В мире

Арктика

Чукотский автономный округ.

Крайний северо-восток России.

Прибрежная деревня Рыркайпий

Белый медведь весом в семьсот восемьдесят килограммов взгромоздился на диван в гостиной.

Ножки некоторое время сопротивлялись, но все-таки затрещали и подломились. Зверь оказался на полу.

Он лежал спокойно, в животе сыто урчало, мощная лапа расслабленно покоилась на подлокотнике, с морды все еще стекала теплая кровь. Крики добычи умолкли, голод сразу исчез, и наконец-то стихла боль, которая так долго терзала пустой желудок.

В конце узкого коридора дверь детской, разодранная, как лист бумаги, слетела с петель и теперь косо упиралась в стену.

Ветер трепал забрызганную красным легкую занавеску, окно было разбито.

В шестидесяти километрах…

Колеса пикапа Тынетегына то опасно скользили по льду, то утопали в снегу. Оси скрипели под тяжестью груза. Сзади лежали два еще теплых тюленя, прикрытые развевающимся на ветру брезентом. Кровь текла ручьем, оставляя на белом снегу яркий след. На приборной доске пластиковая фигурка таитянки в соломенном платье, с застывшей улыбкой и цветочным ожерельем, качнула бедрами и головой, когда Тынетегын ударил по тормозам при виде ребят из Госнадзора с винтовками через плечо[747]. Он постучал изнутри по дверце, чтобы отошло примерзшее стекло, и все равно опустил его с трудом. В машину ворвался ледяной воздух, снаружи было минус пятнадцать.

– Амто, – поприветствовал он их.

– Амто, Тынетегын, – ответил один из патрульных, опустив одновременно оружие и меховой воротник.

– Как там ледник?

– Так себе. Становится все тоньше и тоньше! Животные не пройдут. Как и в прошлом году.

– А вы их видели? – спросил Тынетегын.

– Пятьдесят шесть новых голов идут к Рыркайпию. Сегодня утром пересчитал, в бинокль видел. И одиночки будут, конечно.

– Пятьдесят шесть белых медведей?

– Ага. Плюс двадцать вчерашних, скоро будет не меньше сотни. Лед на море не особо прочный, так что охотиться они не могут. Их надо накормить, пока не добрались до деревни[748].

Патрульный бросил взгляд на груз Тынетегына.

– Но я смотрю, ты…

Резкий порыв ветра со снегом ослепил их и заглушил слова. Все закрыли лицо. Снег замел следы крови, вытекающей из задней части пикапа, затем снова закапало.

– Но я смотрю, ты уже подготовился, – повторил патрульный, повысив голос.

– Дом у нас стоит на отшибе, вы все время забываете его защитить. Приходится выкручиваться.

– Это моржи?

– Нет, тюлени.

– Тюлени нам тоже нужны.

Тынетегын на всякий случай сверился с навигатором и посмотрел на часы.

– Тут вы ничего не найдете, хотя, конечно, может и повезти. Их три года подряд истребляли на одном и том же месте. Сейчас они у берега Восточно-Сибирского моря, это день пути отсюда. Я вчера вечером выехал, чтобы этих забить.

Никто лучше Тынетегына не умел читать снег и дикую природу, но Госнадзору так и не удалось его завербовать.

Из машины вышел второй патрульный и ткнул пальцем в танцующую таитянку:

– Она, часом, не заблудилась? Гавайи далековато отсюда.

– Тихо ты, не спугни. Просто она еще не заметила разницу в температуре.

Тот же патрульный указал на ружье за спиной Тынетегына.

– Нам бы пригодился такой охотник, как ты. Дети боятся ходить в школу одни. Говорят, что в желудке медведя им не пригодится знание о столицах разных стран. Вчера их сопровождали полицейские.

Мороз не располагал к долгим беседам. Тынетегын, поняв, что дело серьезное, заверил, что завтра утром явится в здание Госнадзора с ружьем и проводит детей в школу. Он закрыл окно, проехал буквально метр, и силуэты патрульных исчезли в ледяном облаке.

Он ехал еще четыре часа. В километре от дома вылез из машины, обогнул ее, снял брезент, воткнул крюк в студенистую плоть и выгрузил тюленей, которые еще не успели окоченеть. С глухим стуком туши тяжело упали в снег. Уверенным движением он вскрыл им брюхо и глубоко погрузил руку в теплые внутренности.

Надо было кормить белых медведей. Кормить самых свирепых хищников на планете, как кормят с ложечки больного. Это был единственный способ держать их на безопасном расстоянии от жилищ, ведь, распробовав мясо человека, поняв, что люди беззащитны, они возвращались снова и снова. Чтобы насытить их, оставалось лишь раскладывать теплые туши вокруг деревень и надеяться, что в январе температура понизится, ледник станет прочнее и медведи смогут продолжить миграцию.

От Тынетегына воняло кровью. Он был весь перемазан ею и запачкал сиденье, когда забрался в свой внедорожник. По дороге, за которой следили и каждый день чистили, он проехал оставшийся километр всего за двенадцать минут.

Снежные хлопья неслись бесконечными вихрями. Сквозь них едва виднелись очертания дома. Крыша из гофрометалла и бревенчатый свод раскачивались на ураганном ветру, словно огромная башня в большом городе. Он не заметил ни крови у входа, ни разбитого окна в спальне.

Тем, что осталось от его жены и ребенка, Тынетегын заполнит только половину гроба.

Елисейский дворец

Поскольку никто не должен был знать, о чем пойдет речь, заместитель главы администрации, серый кардинал президента, организовал встречу в обстановке строжайшей секретности. Исторически «Порт-дю-Кок» на авеню Габриэль был местом неофициальных встреч политиков, но каждый приличный журналист знал о его существовании, а с появлением новостей о «Гринваре» там собралась толпа репортеров.

Улицу Мариньи посчитали чересчур оживленной, поэтому решили использовать вход с Елисейской улицы, которая находится слева от западного крыла дворца. В обоих концах улицы стояли караульные посты роты президентской охраны и полицейские фургоны, так что посторонние проникнуть сюда никак не могли.

Именно у этого входа, не столь официального, серый кардинал и встретил начальника Главного управления внутренней безопасности. Они пересекли двор, поднялись по ступеням и направились в противоположную сторону от Золотого салона.

– У меня была назначена встреча с хозяином, – удивился гость.

– Придется довольствоваться мной.

Мозг контрразведчика всегда работает на опережение, поэтому шеф безопасников сразу верно оценил ситуацию.

– Если глава государства не может изложить свою просьбу мне лично, значит дела совсем плохи.

В подвальном кабинете без окон они сели лицом друг к другу. Ни лепнины на потолке, ни позолоты – обычная мебель: скромный деревянный стол, не слишком удобные стулья – словом, ничего помпезного.

– У нас проблема, – заявил серый кардинал.

– Я обычно прихожу сюда не на фуршет. Слушаю вас.

– «Гринвар». Виржиль Солал.

– Да, я так и понял. Продолжайте.

– Весь Тридцать шестой им занимается, но мне сообщили, что лишь один специалист может его обнаружить, когда Солал в следующий раз войдет в систему.

Если бы прыщавый недохакер услышал, как торжественно о нем говорят, возможно, он наконец-то выпрямился бы от гордости.

– Я знаю, это наш, – ответил шеф безопасников. – Он там временно. На самом деле это мы должны были заниматься делом после первого убийства.

– Но Солал хочет говорить только с полицейским из «Бастиона» и с психологом-криминалистом, который должен был составить его профиль. Мы не собираемся что-то менять.

– Но мне кажется, именно об этом вы собираетесь меня попросить.

Серый кардинал оценил цепкий ум коллеги и заговорил без намеков и хождений вокруг да около:

– Представьте на мгновение, что Солала найдут. Начнется показательный процесс, который станет настоящей трибуной для него и адвокатов. Мы просто утонем в его риторике и идеях. И, учитывая, что мнение французов склоняется в его пользу…

– Мнение доброй половины планеты, если верить соцсетям.

– Президент придет в ярость, если увидит, что страна по-прежнему солидарна и готова выйти на всеобщую демонстрацию. Никому не пойдет на пользу, если Солал выступит в суде. Не знаю, неудачная операция, самооборона, шальная пуля – ну, вы лучше меня в этом понимаете.

– Пуля? На ровном месте? Никто в это не поверит. Слишком притянуто за уши. Вы должны продумать сценарий.

Шеф безопасников поразмыслил и спокойно предложил:

– Например, если на нем будет пояс со взрывчаткой, никто не посмеет осуждать нас за трагический исход дела.

– И как это устроить?

– Найдем пояс. Но уверяю, лучше вам не знать дальнейших деталей.

Серый кардинал не подозревал, что организовать чью-нибудь смерть можно так просто. Даже не нужно нажимать на курок.

– Я понимаю, что многого прошу. Заказное убийство во время операции в другой стране – еще куда ни шло. Но во Франции такого не бывало.

На лице контрразведчика появилась циничная ухмылка.

– Вы действительно так думаете?

Часть вторая. «Восьмой элемент»18

Париж. Адвокатское бюро «Восьмой элемент»

Герда и Аттала

В переговорке на стеклянном столе лежало письмо. Двое мужчин стояли на безопасном расстоянии от него, словно бумага была радиоактивной.

Лоренцо Герда, основатель фирмы, с самого утра настаивал на том, чтобы письмо выбросили. Но Фабьен Аттал, его единственный партнер, был менее категоричен.

– Восьмой элемент – это кислород в таблице Менделеева, – напомнил Герда. – Мы специализируемся на экологическом праве. Переход на зеленую энергию, стратегия этого перехода. Мы не защищаем убийц, тем более в уголовном суде.

– Ты забыл молодость, Лоренцо?

– Пятнадцать лет я защищал отпетых бандитов. Ты же понимаешь, что я не хочу больше лезть в эту помойку. Да и сил поубавилось, честно говоря.

– Но ты уже не один работаешь. Ты основал эту фирму, сделал меня партнером и до сих пор вроде не жаловался. У нас есть цифры, информация, данные и легитимность! Кто лучше нас сможет представлять этого человека?

Пятидесятипятилетний седовласый Герда смерил взглядом коллегу, которому было на двадцать лет меньше. В свое время он выступал в качестве оппонента Аттала на суде против прессы и рвал его на части, как матерый волк мелкую шавку. Но Аттал продержался до самого приговора, сражаясь так, словно сам спасался от эшафота. Шесть лет назад они решили не противостоять друг другу, а объединить усилия в работе с темой менее грязной, чем преступность, и набирающей популярность. С экологией.

Аттал наклонился и взял письмо, из-за которого они запрутся в этой звуконепроницаемой комнате с прозрачными стенами, пока не примут совместное решение, как и всегда.

– Мы привлечем большую часть наших людей, но на передовой останемся вдвоем. Перечитай письмо. Если поклянешься, что ни на секунду не веришь в это дело, тогда я от него откажусь.

Герда не стал перечитывать строки, которые и так знал наизусть, – память была одним из главных достоинств основателя фирмы.

– И скажи, что это довольно необычно, – добавил партнер, – когда к адвокату обращаются уже с готовой линией защиты. Клиент сделал бо́льшую часть работы за нас.

– Линия защиты так себе, – заметил Герда.

– Но уникальная. И ужасно захватывающая. К тому же есть шансы на успех. Подумай о будущем. Про «Восьмой элемент» узнает весь мир.

– Или на нас будут показывать пальцем. Чуму тоже знает весь мир. Ты понимаешь, что мы открываем ящик Пандоры?

– Мы не выпускаем наружу все зло человечества, мы человечество защищаем.

Герда забавляла пламенная речь Аттала. Он не скрывал, что Аттал был его подзарядкой, которая возвращала энергию молодости. Рядом с ним он старел не так быстро.

– Тебе нравится это дело, Фабьен?

– Более того, я думаю, это будет процесс всей нашей жизни.

– А если он не выживет?

– Даже мертвые имеют право на защиту. И меня интересует не сам человек, а его послание.

Герда вложил письмо в картонную папку, повертел ручку между пальцами – старая привычка, оставшаяся с юрфака, – и принял решение.

– Отложи все текущие дела, положи папки мне на стол в том виде, в котором они есть, и я их перераспределю. Подбери команду. С этой минуты мы работаем над делом «Гринвара» двадцать четыре часа в сутки.

Затем по традиции Герда подыскал псевдоним для клиента, чтобы не указывать настоящее имя в досье. В качестве псевдонимов он брал названия ураганов в том порядке, в котором те появлялись в небе Франции. Так Виржиль Солал стал «БЬЯНКОЙ», что и было написано заглавными буквами на новом деле.

Диана сложила и убрала простыни, продезинфицировала ванную, после чего вымылась сама. На завтрак она не пошла, поскольку сомневалась в чистоте посуды, и покинула отель, хрустя по дороге половинкой «Лексомила»[749]. Она решила дойти до «Бастиона» пешком, отказавшись от предложения своего телохранителя подвезти ее. Тот так и сидел здесь со вчерашнего дня. Идти было недалеко, но Диана опустила голову, чтобы ее никто не узнал, – ее охватило то самое чувство, когда ты в бегах и твое лицо красуется на доске объявлений «Их разыскивает полиция».

Двери лифта открылись на верхнем этаже, и, к великому счастью, никто ее вроде бы не заметил. Мертвые девушки в вечерних платьях и их покойные кавалеры в смокингах с самого утра стали предметом обсуждения в городе. В альбоме судмедэксперта трупы отеля «Шангри-Ла» выглядели так, будто сошли со старинного полотна.

Дело о Бале дебютанток было поручено первому отделу уголовной полиции, который, помимо прочих, курировал Шестнадцатый округ Парижа. Число погибших, почерк и тот факт, что «Гринвар» не взял на себя ответственность за эту акцию, исключили причастность Виржиля Солала к трагедии.

Подражатели, чего и следовало ожидать.

– Кофе? – предложил Модис, и Диана подпрыгнула от неожиданности.

– Кофе.

Он провел бейджем вдоль считывателя карт и застучал по экрану. Диана поняла, что утро у Натана выдалось ужасным, хотя и не знала, что именно означает мимика напарника.

– Слышала последние новости? – спросил он без улыбки. И без всяких признаков дружелюбия.

– Про бал? Да. У Солала появился подражатель. Я уверена, ему это не нравится. Его не копируют, его передразнивают.

Сжатые челюсти, резкие движения, отсутствие зрительного контакта – Диане казалось, что перед ней незнакомец.

– Я сделала что-то не так или ты дуешься на весь мир?

– На весь мир, кроме тебя. Я видел начальника безопасников, он выходил из кабинета шефа.

– Прости, я не знаю, хорошая это новость или плохая. Расскажешь?

– Если нашему хакеру удастся обнаружить Солала, безопасники арестуют его. Это не планировалось. А за каждой переменой стоит мотив. Послания Солала развращают умы, ослабляют нацию. Вряд ли им понравится, если он будет выступать, давать интервью и продолжать битву из тюремной камеры или в суде.

– Ты что, говорил об этом с шефом? – недоверчиво уточнила Диана.

– Конечно да! Он не успел запереться в кабинете.

– И он подтвердил твои опасения?

– Сказал сосредоточиться на нашей встрече и не беспокоиться об этой части операции. Так что да, подтвердил.

Диана и Натан с обжигающими стаканчиками кофе в руках молчали, не решаясь доверить друг другу вчерашнее. Вечер Натана с дочкой. Разговор Дианы с Богом и собственной совестью. Их человечность, словно вирус, пронизала эту миссию, в которой не было места сочувствию. Они должны помешать Солалу снова убить человека, закрыв глаза на убийство, совершаемое государством. Даже если курок спустит кто-то другой, все равно они станут соучастниками. Ни Диана, ни Натан на это не подписывались.

Мейер вспомнила, как просила совета в церкви, куда зашла совершенно случайно. Свеча старой женщины упала и зажгла другую. «Я не знаю, какова моя роль», – призналась она, словно задавая Ему вопрос. Но Бог и психологи не отвечают на вопросы, они задают новые.

– Диана, ты не обязана в этом участвовать, – заверил Натан. – Это не твоя работа.

– И не твоя.

– Если я откажусь, то на встрече с Солалом никого не будет. Считай, у нас на руках еще один труп. Но тебя никто не заставляет продолжать. Я поговорю с шефом.

– Это последнее, что меня волнует. Я думаю не о нем.

– Я знаю. Я скажу Солалу, что ты не выдержала нагрузки. Что ты должна анализировать мозги преступников, а не быть свидетелем их убийств. И не переживай, это не единственное, что его расстроит.

– Они не будут платить, верно? – догадалась Диана.

– Коллеги из группы «Выкуп» вели переговоры всю ночь. Как и ожидалось, банк «Сосьете женераль» перенял линию поведения «Тоталь». С террористами переговоров не ведут. Но, исходя из собственных понятий о совести, они все же предложили Солалу три миллиона евро, лично для него.

– Значит, они ничего не поняли.

– Нет, не поняли. Ничего. Все летит к черту, и мы с тобой находимся в эпицентре бури. Они хотят его смерти, и мы как бы должны им помочь. Но мы уже не в прошлом веке, когда можно было промямлить: «Мы просто выполняли приказ». В наше время выполнить приказ означает принять его, принять его последствия и ответственность за эти последствия.

Во время бесед с пациентами Диана часто говорила о поворотных моментах в их жизни. О выборе, который меняет все. О тех моментах, которые нужно ловить, о тех решениях, которые делают вас тем, кто вы есть.

– Сколько осталось?

Натан посмотрел на часы:

– Час.

* * *

Каждому свое: у полицейских пистолеты, у пожарных – шланги. У хакера же были две программы собственной сборки, три банки диетической газировки, леденцы и в виде исключения разрешение курить свои вонючие самокрутки.

Он сел за стол руководителя ИТ-отдела и сдвинул все, что мешало, вызвав у хозяина стола раздражение и интерес. Интерес победил.

– Как будешь действовать?

– Взлом IP-адреса в реальном времени не что иное, как военная стратегия, – уверенно сказал паренек, который не продержался бы на поле боя и минуты.

– В реальном времени?

– Если вы решили их обнаружить с моей помощью, то надо думать, у них тоже есть хакер, чтобы от нас прятаться. Кто быстрее, тот и победит. – Он с хрустом размял шею и пальцы, затем продолжил: – Идея в том, чтобы использовать две разные программы отслеживания. В первой я посылаю в атаку свои войска, чтобы противник повелся и бросил на защиту все силы. Но одного солдата я держу в стороне. Всего одного. Он и сделает всю работу. Он будет двигаться во второй программе без проблем, почти незаметно. Так сказать, устроит диверсию. Мой противник сосредоточится на массированной атаке, не понимая, что уже попался.

Закончив объяснять, он подключил компьютер к комнате переговоров, находящейся через три кабинета. Но на экране увидел только Модиса.

– Меня слышно? – К удивлению полицейского, голос хакера оказался не таким тонким, как можно было предположить по внешности.

– Слышу отлично.

– Лучше бы не заставлять его ждать, – забеспокоился молодой человек. – Где там ваш психиатр?

– Психолог, – поправил Натан. – Я проведу встречу один. Мейер работает отдельно над его профилем, ей не нужно…

Дверь в кабинет открылась, и Модис прервал свои невнятные объяснения. Диана положила пальто на стол в центре, переключила телефон в авиарежим и села рядом с напарником.

– Прошу прощения, я опоздала, – просто извинилась она.

На мгновение в воздухе возникло ощутимое напряжение. Хакер посмотрел на руководителя ИТ-отдела, и тот ответил знакомой ухмылкой. «Забей, взрослые развлекаются», – означала она. Равнодушный к причинам этого фальстарта, юный хакер снова занялся делом.

– Так. Звук хороший. Теперь вам должно быть видно, что я пишу прямо сейчас. Все работает?

Диана и Натан увидели внизу экрана слова «проба пера» и ответили утвердительно.

– Сразу его локализовать вряд ли получится. Я напишу, поймал ли его, или нужно больше времени. Выйду на связь через пять минут.

* * *

На сайте знакомств купидон натянул тетиву и пустил стрелу в сердце профиля «Гринвар».

Рядом с Дианой Натану стало спокойнее, и он понял, как сильно в ней нуждался. Поскольку везде были уши, он сказал по возможности естественно:

– Как будешь партию разыгрывать?

– Лобовая атака, – решительно ответила Диана.

На экране появился подвал базы НАТО, но его расположение невозможно было определить. В центре стоял Виржиль Солал. Позади него рядом с заложницей – две панды со шрамами. Сесилия Варан в наручниках сидела на стуле.

Диана, как и планировала, не дала похитителю заговорить первым.

– Вчера вечером умерло одиннадцать детей, – сказала она обвиняющим тоном. – В мусорном ведре нашли маску панды. Ваша визитная карточка.

– Я не имею к этому ни малейшего отношения, – спокойно ответил Солал.

– Они научились этому от вас.

– На что вы надеялись? Что меня эта трагедия собьет с толку? Что я теперь все брошу? Сколько дней я уже рассказываю о миллионах нынешних жертв и десятках миллионов будущих, а вы хотите, чтобы я пустил слезу, потому что сегодня утром их стало на одиннадцать больше? Их смерть важнее потому, что они французы или европейцы?

– По-вашему, на скамью подсудимых должны попасть только богачи? – уточнил Модис.

– Повторяю, «Гринвар» не имеет к случившемуся никакого отношения. Мы не террористы. Мы не бьем без разбора. К тому же мы не идиоты. Мы знаем, что без денег и поддержки крупного бизнеса не будет ничего. Наоборот, только вместе мы изменим мир, и раздельный сбор мусора тут не поможет.

– Вы считаете, что рядовой гражданин свободен от ответственности и не должен ничего делать? – удивилась Мейер.

– Гражданин? – повторил Солал. – Человеческая природа неизменна. Никто не готов отказаться от комфорта и привычного уклада жизни. Пока есть выбор, люди предпочитают самый легкий путь. Демократия и свобода воли – это прекрасно, но, когда речь об экологии, либо вы идете на жертвы, либо теряете планету. Однако сегодня мы не можем позволить потребителю выбирать между сезонными фруктами и клубникой с другого края земли, между внутренним рейсом на самолете и поездкой на поезде. К сожалению, приходится выбирать за него. Вести его за руку. Нужны законы об обязательствах, как для граждан, так и для крупных компаний. И повторюсь, только работая с крупными компаниями, мы добьемся реальных перемен. Просто они пока не знают этого или хотят еще несколько лет наживаться на разрушительной экономике. Но тупик неизбежен, и, когда капитализм пойдет на уступки, он примет экологические ограничения, как принял все остальные. Нужно лишь подтолкнуть его, но сделать это мирным путем мы уже не успеваем. Мне не нужны деньги, я хочу, чтобы их правильно использовали. Я не хочу ничьей смерти, я хочу изменить мировоззрение.

Солал помолчал, будто не до конца был уверен в своих словах. Затем снова заговорил о вчерашней трагедии:

– И все же я могу понять убийцу. Он действует радикально, но этому есть объяснение. Восемьдесят процентов энергии, которую потребляет экономика, поступает из невозобновляемых источников. Отсюда следует, что восемьдесят процентов богатства приходится на ископаемое топливо, и чем богаче человек, тем больше ископаемого топлива он потребил. Это софизм, но ваш убийца ударил наугад, туда, где, по его мнению, выше всего вероятность навредить богачам.

– Не все семьи, пострадавшие вчера вечером, стоят во главе крупных загрязняющих консорциумов.

– Не все, – согласился Солал. – Но мой подражатель, видимо, считал, что восемьдесят процентов успеха – очень неплохой показатель. Мировые предприятия-загрязнители каждый день проводят такой же расчет. Их богатство приводит к миллионам смертей, и они также считают это приемлемым уровнем потерь ради получаемых прибылей.

Он передвинул камеру и встал в центр, словно доминирующий на ринге боксер.

– У нас остается двадцать процентов невиновных, это верно, – продолжил он. – Тут и начинаются ваши моральные проблемы, не так ли? Но вы требуете морали, а у людей, с которыми сражается «Гринвар», морали нет вообще. Так что, если этот вопрос вас мучает, я отвечу сразу: да, мы будем аморальны. И к сожалению, не исключены случайные жертвы.

В нижней части экрана хакер поделился сумасшедшими цифрами: «Подключилось 112 миллионов». Затем: «В процессе. У них отличный хакер. Нужно больше времени».

– У вас могут появиться и другие подражатели, – сказала Диана. – Как благоразумные, так и фанатичные. Вы собираетесь оправдывать действия каждого из них?

– Отдельные бунтари и волны последователей неизбежны. Увы, мы были к этому готовы. Но поскольку мы упустили все сроки и целые группы населения находятся на грани вымирания, мне нужны все мои воины. Экология без революции – это садоводство. Если быть до конца честным, мир нуждается в электрошоке, и я надеюсь, что революция на мне не закончится. Я надеюсь, что мой гнев охватит и другие умы за пределами нашей страны. У нас больше нет времени, корпорации слишком много его потратили на то, чтобы обогатиться, набить карманы деньгами, которых хватило бы на тысячу жизней.

Солал заметил, что тон его стал агрессивным, и сделал два глубоких вдоха, чтобы вернуть самообладание.

– Вы думали, мы так и будем устраивать сидячие забастовки и петь песни в защиту планеты? Правительства, лобби и предприятия-загрязнители смотрят на все сквозь пальцы, притворяясь, будто не осознают срочности проблемы, а мы должны сидеть сложа руки? Скажите, что вы думаете, Диана? Ваша вчерашняя беседа с Господом в церкви Святого Михаила что-то прояснила?

Натан Модис изумленно оглянулся на Мейер. Если за ней следили, то как давно? Значит, следили и за ним? Диана встревожилась, но попыталась снова взять ситуацию в свои руки. Она вспомнила о медальоне Девы Марии на шее Лоры.

– А вы сами? Верите ли вы в Бога, как ваша жена, Виржиль?

– Она не верит в Бога, – поправил Солал, – ей просто нравится, что можно кому-то довериться. В любом случае, поскольку десять заповедей заменил уголовный кодекс, нам для поддержания порядка больше не нужны божества. Вот только уголовный кодекс не предвидел величайшего в истории преступления – угрозу нашему выживанию и истощение планеты.

Явно устав, Солал потер лицо. Его собеседники тянули время, и это означало лишь одно. Лучше было покончить с этим. Он вернул камеру в исходное положение, чтобы Сесилия Варан снова оказалась в центре. На экране мелькнула панда со шрамом – она сидела за компьютером и яростно стучала по клавиатуре.

– Если бы у вас были хорошие новости для «Гринвара», – закругляясь, произнес Солал, – вы бы уже о них сказали. Я так понимаю, банк платить не будет?

– Будет, но меньшую сумму, – сказал Модис.

– Намного?

– Три миллиона, – вмешалась Диана. – Только для вас. Они дают вам шанс уехать из Франции с некоторой суммой. Они проверяют вас. Мы, кстати, тоже.

Откровенность психолога тронула бы его, если бы предстоящее не вызывало у него тошноту. Он снова повернулся к Сесилии Варан, не в силах смотреть ей в глаза.

В нижней части экрана появилось сообщение: «Цель близка. Регион Нормандия. Еще две минуты. Не дайте ему уйти!!!»

Модис вспомнил слова, которые со вчерашнего дня травили душу: «Я знаю, что в конце концов ты поступишь правильно». Как он будет смотреть в глаза дочери? И на себя самого в зеркало, где увидит осуждающие взгляды миллионов умерших. Защищать безрассудных, что ведут нас к вымиранию, или встать на сторону убийцы, который готов убивать, чтобы защитить других?

Он потеряет все, но все же поступит правильно. Натан глубоко вздохнул и подался вперед, подбирая слова. Но Диана положила ладонь на его руку. Затем улыбнулась, как бы прощаясь.

– Они вышли на вас, Виржиль, – сказала она со слезами на глазах. – Уходите!

Солал тут же повернулся к своему хакеру и вопросительно на него посмотрел. На мониторе программа маленького гения безопасников потерянно блуждала, разыскивая их где-то в Финляндии, далеко от реального расположения. Для очистки совести гринварский айтишник еще раз проверил возможные атаки и тут обнаружил вторую, почти невидимую программу, в которой маленький отважный солдат незаметно шел прямо к ним.

– Ах ты ж гнида! – воскликнул он, опрокидывая стул и вскакивая на ноги. – Они уже в пятидесяти километрах!

Лицо Солала на экране застыло. Новый неожиданный союзник Диана Мейер влилась в его ряды. Но она заплатит за это карьерой и свободой.

– Диана… – виновато прошептал он.

Затем панда бросилась к камере, и связь прервалась.

* * *

Кабинет заполонили разъяренные полицейские, и, когда один из них шагнул к Диане, Натан преградил ему путь.

– Не трогай ее. Я сам разберусь.

Разве мог он час назад подумать, что ему придется заковать тонкие запястья Дианы в наручники? Его руки почти дрожали.

– Я собирался сам это сделать, – прошептал он ей на ухо.

– Я знаю, – грустно улыбнулась она.

Бушующие соцсети воспевали новую героиню, ее имя сделали символом «зеленой революции» во всем мире. А в это время Диана под конвоем двух полицейских шагала по длинному коридору последнего этажа «Бастиона». Все сотрудники высыпали из своих кабинетов: миротворцы и офицеры, хакер и шеф. Она не опустила глаза, мужественно встретила взгляд каждого и вопреки ожиданиям не увидела ни злости, ни презрения.

* * *

Адвокатское бюро «Восьмой элемент»

Герда и Аттала.

Два часа спустя

Как и все коллеги, оба адвоката были свидетелями этих переговоров и их ошеломительного исхода. Тем более что похититель стал их клиентом. Это видео придется пересматривать снова и снова, каждая секунда переговоров будет тщательно изучаться и анализироваться в суде.

Был ли он арестован, или ему удалось сбежать?

Герда и Аттал, каждый за своим столом, нервно смотрели в телефоны, которые могли зазвонить в любой момент. Пропищал сигнал о входящем сообщении, и Герда, не двинувшись с места, громко подозвал партнера и развернул монитор так, чтобы Аттал мог прочитать письмо.

– Диана Мейер? Психолог?

– Солал просит нас представлять ее интересы. И естественно, он опять продумал линию защиты. Пока неясно, насколько эта линия хороша.

– Хороша или нет, но мы возьмем ее дело, – решил Аттал. – Мы стали юристами именно для таких сражений.

Нормандия.

Секретная база НАТО

Красные цифры на циферблате показывали обратный отсчет. Часы и минуты стояли на нуле, шли последние десять секунд. Раздался щелчок, он отозвался эхом в заброшенном помещении. Сесилия Варан закрыла глаза, стиснула зубы и попыталась вспомнить что-то хорошее, за что можно ухватиться перед взрывом.

Однако взрыва не последовало.

Она почувствовала, что запястья свободны и в пальцах запульсировала кровь. Наручники, соединенные с электронным блоком, автоматически раскрылись и упали к ее ногам. Перед уходом Солал что-то положил в карман ее пальто. Воображение нарисовало ей гранату, как в кино, и Варан с осторожностью хирурга сунула туда руку, но обнаружила лишь безобидный фонарик.

Вопреки всему она была свободна. Но в данной ситуации «свободна» не означало «освобождена». Она вспомнила, что шла сюда почти час, куда-то сворачивала, поднималась по шатким ступенькам, опускала голову, нагибалась, и все это с повязкой на глазах. Найти дорогу назад казалось невозможным. Но поскольку альтернативой было умереть здесь, Варан встала с решимостью человека, которому нечего терять.

«Оставайтесь на месте. Помощь обязательно придет», – прошептал ей Солал.

Но она помнила судьбу первой жертвы, и слово «обязательно» заставило ее содрогнуться. Доверять этому человеку было нельзя.

С фонариком в руке Варан обследовала командный пункт, надеясь найти дверь. К несчастью, она насчитала четыре выхода по всему широкому кругу из ста рабочих мест. Поскольку все равно придется выбирать наугад, она направилась к ближайшему.

Бесконечные коридоры пересекались с другими коридорами, вливались в новые коридоры, в просторные залы и в тесные кабинеты, где жили асбестовые привидения, чья шерсть висела белыми клочьями на потолке и трубах. Повсюду подстерегали невидимые обломки бетона, дерева и металла, они будто бы только и ждали, чтобы вонзиться в плоть при малейшем неверном шаге. Среди рухнувших стен можно было переломать ноги, провалиться в глубокую дыру и свернуть себе шею, и узкий лучик фонарика не спасал ее от всех этих ловушек.

После двух часов блужданий, с окровавленным коленом и глубокой раной на щеке, Варан села среди обломков и стала уговаривать себя повернуть назад, несмотря на риск заблудиться окончательно. Она представила, как семья узнает о ее смерти, подумала о коллегах и о минуте молчания в офисе, о накопившихся мейлах, о любовнике, которому придется скрывать свое горе, о японских кленах на террасе, о романе, который она дочитала лишь до середины, и о цветах, которые муж выберет для похорон. Она погасила фонарик, закрыла глаза и впервые за много лет начала молиться.

Но в задушевную беседу с Богом вмешалось назойливое воспоминание. Однажды утром на собрании руководства новая сотрудница банка предложила вдвое сократить инвестиции в ископаемое топливо, чтобы постепенно перейти на экологичные источники энергии.

Варан нацарапала записку и сунула ее соседу: «Если новенькая не любит деньги, пусть не отбивает аппетит другим». Сосед ответил: «Пусть жует киноа и ездит на электровелосипеде, если ей так хочется!» И оба засмеялись.

После этого внезапного осознания Варан подумала, что ее похититель был прав. За всю карьеру у нее была тысяча возможностей поступить правильно, но она предпочла разбогатеть. И вот она богата, но это никак не поможет ей выжить здесь, в чреве Нормандии. Она умрет от голода, жажды или истощения, в пыли и грязи, на глубине тридцати метров под землей.

И в это мгновение Варан поняла, что различает свои пальцы.

Потом разглядела блики от металлической балки, зажатой между стен. Наконец возникли очертания коридора. Она решила, что это глаза привыкают к темноте, но заметила вдалеке слабое свечение. Где-то там утренняя заря пробивала к ней дорогу. Надежда придала мужества, и она пролезла под балкой, сдирая кожу с рук, протиснулась между камнями, выбралась из-под обломков, а утро все ярче освещало путь.

За поворотом показался долгожданный выход. Большая неровная дыра, в которой ослепительно сияло солнце. Варан взялась левой рукой за выступ на стене, и тот, словно нить Ариадны, шаг за шагом вывел ее на свет. Двигалась она уверенно, поэтому заметила провал в полу лишь в последний миг. Падая, она раскинула руки в стороны, отчаянно пытаясь за что-нибудь ухватиться. Левая рука уперлась в гладкую стену, а в правую вонзился торчащий из камня ржавый металлический крюк и пробил ладонь. Сесилия Варан повисла над пропастью глубиной в двадцать пять метров.

На этой военной базе повсюду были запасные выходы. Иногда они вели в поля за километр от самой базы, иногда в подвал какого-нибудь дома, но некоторые были прорублены прямо в скале, и военные по веревочной лестнице могли спуститься на берег моря. Но у Варан лестницы не было. Мелькнула мысль спрыгнуть, хотя это означало переломать все кости, и она отогнала ее.

Когда страх рассеялся, пришла боль. Стиснув зубы, Варан дернула пробитой рукой, чтобы освободиться от металлического стержня. Она истекала кровью, и полоска ткани, которую она оторвала от нижней части блузки и обернула вокруг раны, тут же стала липкой. Еще немного, и она потеряет сознание. Она сделала все, что могла. По крайней мере, пыталась. Варан рухнула на землю и стала смотреть на бескрайнее море. Солнце согревало ей лицо, и слезы, которые катились по грязным щекам, казались холодными. Она умрет спокойно, с достоинством, без драматических рыданий и криков отчаяния.

Дыхание замедлилось, тело расслабилось, она погрузилась в оцепенение, почти восхитительное, и закрыла глаза.

В мире

Путешествие в страну абсурда.

Первый этап

Париж. Двадцатый округ.

Начальная школа Левер

Директриса в недоумении положила трубку. Второй раз за неделю она получила от участкового инспектора один и тот же тревожный сигнал: «Поберегите детей».

Школа, которой она руководила уже восемь лет, стояла на небольшой улице с тупиком. Весь квартал жил по школьному звонку, от перемены до перемены, от открытия до закрытия дверей.

Директриса посмотрела в окно. На перемене в десять утра неутомимые дети, словно кометы, носились из одного конца игровой площадки в другой. Их энергия сама по себе уже изматывала присматривавших за ними взрослых. Директриса подошла к учителям, один из которых спрятал сигарету за спиной.

– Я только что говорила с инспектором. У нас снова тревога. Так что никакого бега, прыжков, игр с мячом и тому подобного[750]. В полдень и в три часа тоже никаких перемен на улице. Для их безопасности остаемся в школе.

Учитель с сигаретой ссутулился.

– Для их безопасности? Мы и дня не смогли удержать социальную дистанцию из-за ковида, как мы им запретим бегать и прыгать? Вот лично вы знаете, как обездвижить этих бесенят? Вооружите нас дротиками с транквилизаторами?

– Ну хватит, это же не слонята какие-нибудь, – сказала директриса. – Справимся. Усадим их в большом зале, я принесу телевизор, и поставим им мультфильмы.

Учитель физкультуры в спортивном костюме надулся:

– Я так понимаю, что целый день буду сидеть без дела?

– И завтра тоже, скорее всего, учитывая прогнозы «Эрпариф»[751]. Добавим уроков музыки или рисования. А пока соберите мячи и отведите детей в класс.

– А что мы им скажем? – заволновалась молоденькая учительница музыки, новичок как в школе, так и в профессии.

– Не знаю, – бессильно выдохнула директриса. – Скажите, что над Парижем висит смог, что мы дышим микрочастицами и что если они будут скакать, то в лучшем случае потеряют сознание, а в худшем – повредят легкие и умрут в тридцать пять лет. И еще скажите, пусть привыкают к этому и начинают представлять себе жизнь в респираторе. Это должно удовлетворить их любопытство.

Директриса, без нескольких лет пенсионерка, уставшая от мира, что оставляла детям, ушла к себе в подавленном настроении.

– Я же не могу им прямо так и сказать? – спросила взволнованная учительница.

– Само собой, – ответил физрук. – Ты им и о загрязнении ничего не говори. Хочешь, чтобы у них кошмары начались? А вообще, я пошел домой, раз физкультуры не будет. Скажешь им, что я приболел.

Индия. Нью-Дели.

Столица загрязнения

Устав ждать, Арвинд аккуратно отложил камеру, которую держал между колен. Репортер, что должен был вместе с ним освещать полумарафон для местного спортивного канала, опаздывал на полчаса.

– Прости, приятель, правительство закрыло все школы в городе, пришлось отвезти детей к маме, – извинился он, когда наконец-то приехал.

– Я думал, они просто отменили занятия спортом.

– Оглянись вокруг, мы дышим ядом. Я утром получил данные в офисе. Восемьсот десять микрограммов микрочастиц на кубический метр воздуха, а ВОЗ считает нормой двадцать пять. Я вообще не понимаю, почему власти не отменили сегодняшний марафон, это самоубийство. Ты видел, что в мире происходит?

Арвинд окинул взглядом толпу ничего не подозревающих людей в шортах.

– Тридцать пять тысяч участников, – бессильно сказал он. – Смерти будут, гарантирую. Вчера я вел репортаж с матча «Дели Дэрдевилс». Игроки не видели другой конец поля, и по сути я снимал кучку растерявшихся крикетистов, которые слепо бегали в тумане. Бред какой-то.

Готовясь к старту, современные атлеты собрались в узком коридоре из барьеров с рекламными сообщениями, которые уже нельзя было прочитать из-за густого смога. Фидиппид, первый марафонец, отнесся бы к ним с некоторым удивлением, поскольку их снаряжение не имело ничего общего со спортом. Пастилки для горла в одном кармане, физраствор для промывания глаз в другом и респираторы для защиты легких.

– Ладно, – сдался журналист, – что-то настроение испортилось. Они начинают только через двадцать минут. Пойдем глотнем свежего воздуха?

В этой удушающей атмосфере фотографии, скорее всего, не получатся. Через час бегуны не смогут видеть дальше чем на метр, да и сами затеряются в плотном тумане. Спорт становился абсурдным и смертельно опасным. Поэтому Арвинд взял в руки фотоаппарат и принял предложение глотнуть свежего воздуха.

Заведения сети «Чистый кислород» были заметны издалека по белому яркому названию и логотипу в виде зеленого листочка. Журналисты толкнули дверь и поздоровались со знакомым менеджером.

– Намасте, Кумар. Мы снимаем марафон по соседству. Зарядишь нам на десять минут?

– Располагайтесь, приготовлю вам дыхательные станции. Вы уже выбрали?

– Корицу, – сказал Арвинд.

– Мелиссу, пожалуйста, – попросил его спутник.

Кумар исчез в подсобке и вернулся с эфирными маслами.

Журналисты вставили в нос трубки, подключенные к баллонам с обогащенным кислородом воздухом, и устроились в удобных креслах[752]. «Чистый и полезный горный воздух всего за триста рупий», – любил повторять Кумар новым клиентам.

– Ты сегодня один? – спросил Арвинд. – А где Мамата? Неужели ты ее уволил? Хоть что-то у тебя здесь было без искусственных добавок.

– Пришлось ее отправить на неделю в отпуск, – пожаловался хозяин. – Не было выбора, ее родные живут в Вадодаре.

– В Вадодаре? Это в тысяче километров от Дели. Она не могла подождать до праздников?

– Ты говоришь, как мой сын, – рассмеялся Кумар, удивленный вопросом. – Слишком много думаешь о спорте и слишком мало о других вещах. Река Вишвамитри разлилась, деревни вокруг Вадодары затоплены. Мамата хотела навестить родителей. Я звоню ей с самого утра, но никто не отвечает. Возможно, коммуникации повреждены.

Кумар посмотрел на клиентов, которые начали клевать носом от эфирных масел и льющейся из настенных динамиков тихой заунывной музыки. У него было еще десять минут. Тревога не отпускала, поэтому он незаметно вернулся в подсобку и снова позвонил девушке, которую все считали простой официанткой. Они вместе собирались в Вадодару через несколько недель, чтобы познакомить его с будущими тещей и тестем.

Телефон молчал, и Кумар с тяжелым сердцем положил трубку.

Индия. Вадодара.

Штат Гуджарат

Посреди кухни, на три четверти затопленной из-за разлива реки Вишвамитри, плавал мобильный телефон. Он звонил и светился. Мамата на корточках сидела на плите, прижимая к себе плачущего младшего брата Санджая, оба упирались головой в потолок. Она умоляла отца не пытаться выловить телефон. Тот сидел на холодильнике и упорно тянулся метлой к мобильнику.

– Помощь придет, абба, не двигайся.

Рядом с ним, примостившись в раковине, мать семейства обнимала домашних питомцев – собаку и кота. Она тоже взывала к мужу, но более строго:

– И кому ты собираешься звонить, старый дурак? Не ерзай, а то свалишься.

– Может, эта зверюга уже уплыла, – успокоил тот.

Отец снова протянул метлу и подгреб телефон поближе, как вдруг взметнулся фонтан мутной воды и гигантские челюсти перекусили рукоятку метлы.

Из-за глобального потепления влажность воздуха повысилась, муссоны стали реже и интенсивнее. В этом году дожди, как никогда обильные, вызвали гнев реки Вишвамитри, сдержать который ее русло уже не могло. Гнев разлился по всему городу и выпустил одного из древнейших в мире хищников, которые тысячами жили в реке. Крокодилы заполонили Вадодару[753], и эвакуировать людей было очень сложно. Пять тысяч человек уже выбрались из ловушки, но дом семьи Маматы стоял на самой окраине, и помощь катастрофически запаздывала. Тем более что один из крокодилов, привлеченный лаем собаки, плавал прямо на кухне.

Четыре метра в длину, двести килограммов веса, скорость тридцать километров в час, сила сжатия челюстей – тонна. Это чудище не давало семье выбраться из ловушки затопленного дома. Через разбитое кухонное окно донесся шум мотора.

– Слышите? Спасательный вертолет! – воскликнул маленький Санджай.

– Мы должны выбраться на крышу! – крикнул отец. – Побыстрее, иначе они полетят к другим домам.

План был относительно прост, но опасен. Смертельно опасен. Как прыгнуть в воду, проплыть через кухню, вылезти в окно, ухватиться за крышу, забраться наверх и все это без человеческих жертв?

Отец посмотрел на мать. Они сорок лет были в браке и без слов понимали друг друга. Мать посмотрела на сына, дрожащего на руках у Маматы. И девушка в свою очередь поняла безмолвный намек. Нужно выбрать, кем пожертвовать.

Нежным голосом мать семейства задала страшный вопрос:

– Санджай, свет мой, сыночек…

Младший сын со слезами посмотрел на нее.

– Санджай, это твои питомцы. Ты всегда заботился о них. Так что решай: собака или кот?

У стены, в трех метрах от окна, барахтался кот. Шерсть прилипла к тельцу, глаза были выпучены, он отчаянно мяукал, не понимая, почему его бросили. Он беспорядочно греб маленькими лапками, пытаясь вернуться к хозяевам, но получалось только не утонуть.

Без единого звука на поверхности появилась чешуйчатая спина, задела кота, и тот замер. В наступившей тишине ощущался привкус смерти. Когда пасть широко раскрылась, чтобы схватить кота и уйти под воду, вся семья разом прыгнула и поплыла так быстро, как только могла, к окну – единственному выходу из кухни. Один за другим они вылезли из дома, схватились за водосточный желоб и забрались на крышу. Отец с собакой на руках прыгнул последним, когда удостоверился, что семья наконец-то в безопасности.

Высоко в небе кружил вертолет пожарной бригады Вадодары. Когда он снизился, спасатель, надежно пристегнутый к лебедке, начал долгий спуск к людям, чьи сердца все еще колотились от страха смерти, а руки простирались навстречу спасению.

Тяжело ступая, Натан Модис спустился на четвертый этаж «Бастиона» с бутылкой воды в одной руке и успокоительным в другой. Он вписал в ведомость фамилию охранника, который предоставил ему доступ в изолятор, и номер нужной камеры.

До сих пор Натан считал тюрьму не чем иным, как местом для преступников. Но, увидев Диану, сидящую в углу с поджатыми к груди коленями и красными от слез глазами, он внезапно осознал всю уродливость и грязь этого места.

– Держи, вот вода и твои витамины. – Затем он порылся в кармане. – И твой гель-антисептик. Я попрошу, чтобы тебя перевели в кабинет, пока судья решает, что делать. Тебе нельзя здесь оставаться, здесь отвратительно, ты не выдержишь.

– Мне плевать на микробов. Я просто хочу, чтобы ты ушел, – тихо ответила Диана, не глядя на него. – Я снова начну рыдать, а это на пользу тебе не пойдет. Они подумают, что мы сообщники.

– Мы и есть сообщники, разве нет? Даже если никто об этом не знает.

Она отвинтила крышку бутылки и выпила добрую половину. Натан был готов крушить стены, хотел рассказать всем правду, совесть подсказывала ему пойти и сдаться, потому что он тоже чуть не предал дело.

Но вместо этого он поведал Диане, почему несколькими этажами выше шеф получает шквал угроз о переводе в Сен-Пьер-и-Микелон[754].

– Пять бригад кружат как истребители над участком в пятьдесят километров и обыскивают каждый подвал, сарай и дом. Так что Солал уже далеко.

– А Сесилия Варан?

– Пока ничего. Но судя по тому, что мы знаем о Солале, я бы не стал на что-то надеяться. Ты сама говорила, он не из тех, кто отступает.

Диана разогнула ноги и коснулась кроссовками пола.

– Поскольку я не согласилась на убийство Солала, я стала его соучастницей. А если бы я ничего не сказала, я была бы соучастницей убийства на государственном уровне. Верного решения не было.

– Думаю, что верное решение было. Но это решение было только твоим.

Она медленно встала, сделала шаг вперед и прижалась к Натану, положив голову ему на грудь и обхватив талию, словно он мог ее удержать, не дать ей упасть. Руки Модиса висели как плети, и он не знал, что с ними делать.

– Я не могу так больше, Натан. Я не создана для этого.

– У нас мало времени, Диана. Послушай меня. Когда полицейский…

– Это будешь не ты?

Она запаниковала, позабыв о всякой логике.

– Конечно не я. Когда будешь говорить с полицией, используй право на молчание. Не отвечай на вопросы, подожди, пока не предстанешь перед судьей. К тому времени я все выясню.

Уязвимая и хрупкая, она собиралась в одиночку противостоять огромной судебной махине.

– Я найду решение, клянусь. Я не брошу тебя, Диана. Я с тобой.

И он тоже ее обнял.

Натан вышел из камеры с невыносимым ощущением, что он ничего не контролирует, что не может защитить девушку, которая оказалась храбрее его.

Ему не хватало воздуха, живот крутило, и он почувствовал, что не в силах оставаться в кабинете. Он спустился в лифте на первый этаж, пересек холл, попросил у дежурного сигарету, сунул ее в рот и вышел на улицу, запоздало сообразив, что если у него нет сигарет, то нет и зажигалки.

Уборочная бригада чистила щетками и скребками изрисованный граффити с пандами тротуар. Даже со стены Тридцать шестого скалилась панда. Под действием мощных распыленных на стену химикатов она начала исчезать. Пока ее не заменят другими пандами.

– Капитан Модис?

Погрузившись в свои мысли, Натан не обратил внимания на двоих мужчин, которые вышли из такси и направились ко входу в Тридцать шестой.

– Мы знакомы? – бросил он.

– Лоренцо Герда, – представился седовласый пожилой господин в безупречном костюме, протягивая визитную карточку.

– Фабьен Аттал, адвокатское бюро «Восьмой элемент», – добавил его спутник, помоложе и менее нарядный. – Отвечу на ваш вопрос. Все, у кого есть Интернет, знают вас в лицо. А не знаем мы вот чего: в какой степени вы согласны с происходящим.

Не привыкший общаться с адвокатами, Натан настороженно смотрел на них и молчал.

– Я поясню, – продолжил Аттал. – Мы направляемся в кабинет к полицейскому, который держит под стражей Диану Мейер, собираемся предложить ей свои услуги. Я уверен, мы вытащим ее, но понадобится ваша помощь. Можем ли мы на вас рассчитывать?

– Почему вы так думаете?

– Наш клиент предполагает, что это так.

– Вы хотите сказать, что кто-то нанял вас защищать Мейер? Так быстро? Нет, не может быть. Кто же?

– Вы знаете кто. Не будем упоминать его имя. В последнее время он тоже стал довольно известным.

Виржиль Солал. Именно на него прозрачно намекал адвокат. Аттал смотрел на Натана и ждал его решения. Модис протянул руку и наконец взял визитку.

– Будьте на связи, – добавил Лоренцо Герда, чуть улыбнувшись. – Нас ждет очень много работы.

Одно дело не желать смерти Солала и совсем другое – позволить ему и дальше заниматься возмездием. Капитан Модис мгновенно подобрался, превращаясь из приятного парня в человека, которого лучше не злить.

– Не играйте со мной в эти игры, – сухо сказал он. – Если у вас есть информация, говорите прямо, или я возьму вас под стражу, хоть вы и адвокат.

– К сожалению, Солал не поделился с нами своими планами, – сказал Герда. – Мы знаем только следующий ход. И вы там играете важную роль.

– А точнее?

– Руководитель «Бастиона» получит все инструкции сегодня в час дня.

Натан выбросил ненужную сигарету в настенную пепельницу и зашарил по карманам в поисках мобильника, который на самом деле оставил в кабинете.

– Сейчас две минуты второго, – подсказал Аттал. – Вам лучше поторопиться.

Проклиная все на свете, Модис бегом вернулся в здание.

Кабинет начальника Уголовного розыска.

13:20

Примагниченная по углам карта площади Бастилии занимала всю стену. Модис и шеф «Бастиона» стояли перед ней и обдумывали операцию, делая пометки красным маркером и разноцветными кнопками.

– Хуже места не придумаешь, – ворчал шеф.

– Худшее место для нас – самое безопасное для него. Солал может появиться откуда угодно. Девять выходов из метро, десять улиц и проспектов, ведущих к площади, и не будем забывать про доступ по каналу Сен-Мартен.

– Черт, площадь будет адски трудно оцепить. А встреча уже через три часа сорок минут.

Натан перечитал письмо от «Гринвара», которое шеф получил ровно двадцать минут назад.

«Площадь Бастилии. Пять часов. Я сдамся капитану Натану Модису, и только ему. Без оружия, без рации, без микрофона. Играйте по моим правилам, и все закончится».

– Вы же понимаете, что отправитесь туда не один, – сказал шеф. – Он уже убил один раз, а может, и два.

– Если наши останутся незаметными и не будут сбиваться в группу, все пройдет хорошо. Если нет, вы ставите под удар и меня, и людей на площади.

– Две группы перехвата последуют за вами на разумном расстоянии. Две поисково-спасательные бригады уже в пути, будут на месте через десять минут. Они расположатся вот здесь, на террасе верхнего этажа дома номер два по улице Рокет, и здесь, на площади Бастилии, дом три дробь два, на верхнем этаже Банка Франции.

– Снайперы?

– Есть предложения получше? Я слушаю.

– Можете поставить сколько угодно снайперов, но я совершенно уверен, что он не нападет на полицейского.

Шеф бросил на Натана укоризненный взгляд:

– И правда, что это я беспокоюсь? Доверимся вашей интуиции, вы же провели последние трое суток с психологом, которая в последний момент все запорола. Так что интуиция у вас просто отличная. Честно говоря, я очень разочарован, и, будь моя воля, я бы отстранил вас от дела прямо сейчас.

Они упустили Солала из-за Дианы, и шеф не мог с этим смириться. А поскольку, обжегшись на молоке, дуют на воду, он решил держать Модиса на расстоянии, насколько это возможно.

– Но Солал требует, чтобы на место пришли именно вы, – продолжал он, – поэтому у меня нет выбора. Вы отправляетесь на встречу, и, когда он появится, на улице, в метро, у канала или на парашюте, вы падаете на землю, считаете жвачку на асфальте, а наши люди его берут.

Натана задели слова шефа, и он взорвался:

– Ваши люди – это Тридцать шестой отдел или вы снова вызвали убийц из контрразведки?

На лбу шефа отчетливо вздулись вены. Либо Модис попал в точку, либо у шефа начинался инсульт.

– То, что можно позволить себе в нормандской деревне, немыслимо в центре Парижа, – сказал он. – Я в любом случае решил не ставить контрразведку в известность. Просто играйте роль приманки, не более того. Об остальном не беспокойтесь. А теперь, пожалуйста, выйдите из кабинета и будьте наготове.

16:45.

За пятнадцать минут

до назначенного времени

Черно-белая панда со шрамом, которая снилась в кошмарах всем первым лицам государства, появилась на десятках миллионов экранов компьютеров, планшетов и мобильных телефонов. Три дня граждане Франции и не только Франции жили в ритме выступлений мятежных панд – символов «Гринвара».

Затем вместо панды появился Виржиль Солал. Он казался спокойным, осознавая, что конец долгого пути уже близок.

Прислонившись к перилам Июльской колонны в центре площади, он говорил без всякого волнения, и это никак не вязалось с тем фактом, что за ним охотится вся полиция Франции. Вокруг сновали толпы туристов, проезжали битком набитые автобусы, автомобили и велосипедисты, прогуливались парижане – он растворялся в городских джунглях.

– Я говорю с вами в последний раз, стоя здесь, у символа Революции, где более двух веков назад умирающие от голода люди решили больше не позволять так с собой обращаться.

Шеф «Бастиона», предупрежденный об этом новом послании, прильнул к экрану.

– Что за черт, это прямой эфир? Он уже на месте?

Он схватил рацию и связался со своими людьми, чтобы получить подтверждение. Шеф отвечал на позывной «Домино», две бригады из Тридцать шестого – на позывной «Кристалл», а два снайпера – на «Омегу».

– «Домино» – «Кристаллу». Солал вышел на связь! Вы видите его?

– «Кристалл». Извините, шеф, вы просили нас не высовываться. Встреча только через пятнадцать минут. Мы припарковались в пятидесяти метрах, стоим в начале улицы Фобур-Сент-Антуан. Мне послать пешую группу для проверки?

– Нет, оставайтесь на месте. «Домино» – «Омегам».

На крыше Банка Франции снайпер опустил приклад винтовки с оптическим прицелом:

– Цель не вижу. «Омега-1».

В ста метрах от него второй снайпер ответил так же:

– Цель не вижу. «Омега-2».

– Но он здесь, у меня на экране, я же его вижу! – заорал шеф, теряя хладнокровие.

Все еще облокачиваясь на перила колонны, Солал непринужденно продолжал говорить, а число подключившихся к сайту пользователей Интернета не прекращало расти.

– Я не горжусь своими действиями, как не гордятся войной. Я сделал то, что диктовал долг, я лишь посланник. Но прежде чем покинуть вас, я хотел бы поговорить о завтрашнем дне. Как вы знаете, подъем уровня океана, голод, отсутствие питьевой воды, наводнения и засухи приведут к массовым миграциям населения. А конфликты, которые будут это сопровождать, только добавят ужаса. Это случится не через столетие, не через пятьдесят лет, а сейчас, лет через двадцать, достаточно скоро, чтобы мы все оказались тому свидетелями. Или жертвами, в зависимости от того, в какой части света вы смотрите это видео. Одни говорят о двухстах миллионах климатических беженцев, другие – о пятистах миллионах. Я рассказывал о первом сценарии – европейские армии стоят на границах, чтобы не пускать в Европу жителей Африки. Но есть и сценарий Соединенных Штатов – в отношении жителей Южной Америки. Есть и тот, что на Ближнем Востоке, где сдерживают беженцев из Южной Азии. Идет война, в которой испуганные люди нападают на людей голодающих. Но есть и еще один сценарий. Менее смертоносный, конечно, но гораздо более прибыльный…

16:55

У шефа на лбу выступили капли пота, руки затекли, но он пристально рассматривал видео и особенно задний план.

– «Домино» – «Омеге-2». Позади Солала вижу красный пикап у ступеней Оперного театра. «Омега-1», на вашей стороне вижу грузовик во втором ряду у выхода из метро «Бомарше». Подтвердите.

– Никак нет. Красного пикапа нет. «Омега-2».

– Никак нет. Грузовика нет. «Омега-1».

Солал транслировал запись. Они по-прежнему были его марионетками. Он задавал темп, а полицейские должны были плясать под его дудку, стараясь не отдавить друг другу ноги.

– Хорошо. Это запись, но не расслабляйтесь! Он будет здесь с минуты на минуту. «Домино» – «Кристаллу-20». Модис готов?

– «Кристалл-20». Ждет вашей команды.

– Хорошо. Пусть выходит. «Кристалл-10», «Кристалл-20», следуйте за Модисом на расстоянии двадцати метров. Удвойте меры предосторожности, наша мишень – бывший военный и бывший коллега, ему ничего не стоит обнаружить слежку.

Натан вышел из машины и направился к Июльской колонне не спеша, прогулочным шагом, чтобы агенты безопасности не отстали. Он настолько привык носить пистолет на поясе, что без него явственно ощущал пустоту. Через пятьдесят метров он прибудет на место встречи. Через пятьдесят метров его сердце бешено забьется.

На верхних ступенях оперного театра, как ни удивительно, любили сидеть бродяги и панки с собаками. Солал опустил голову и надвинул на глаза кепку, так что прекрасно вписывался в пеструю толпу. Отсюда он видел всю площадь. Он посмотрел в телефон проверить, сколько уже идет видео. Это был его обратный отсчет. Когда видео закончится, он встанет, пересечет площадь и выполнит свою часть плана. В записи его голос, волевой и уверенный, звучал непривычно даже для него самого:

– А сценарий таков: крупный бизнес придумывает, как получить прибыль от потока климатических беженцев. Наживаться на страданиях – вот что они предлагают. Даже правительства в ужасе и думают о том, удастся ли сдержать эту волну, если разместить беженцев в соседних странах, которые пострадали меньше. Но как заставить людей там остаться и, главное, как получить прибыль там, где существуют только нищета и страдания? Вот где проявляется гений неолиберализма. Теперь не неправительственные организации будут управлять этими лагерями, нет, – их построят частные компании, чтобы использовать перемещенное население в качестве рабочей силы[755]. Самый дешевый и незащищенный труд окажется в руках транснациональных корпораций – а их обвиняют в пытках, использовании рабской силы, жестоком обращении и эксплуатации детей, которые работают за доллар в день на заводах на краю света без какого-либо контроля или надзора. Эти беженцы, которые оказались вынуждены покинуть свои страны из-за экологических катастроф, вызванных побочными действиями компаний-загрязнителей, окажутся в созданных для них лагерях и должны будут работать на эти же компании[756]. Идеальный порочный круг, в котором жертва служит палачу. Все это уже существует и называется индустрией помощи, оборот которой составляет более двадцати пяти миллиардов долларов в год[757]. Не верите мне? Проверьте сами! Посетите гуманитарные выставки, где участвуют эти промышленные гиганты, посетите международную торговую ярмарку, где говорят о климате и прибыли, поезжайте на Дубайскую международную выставку гуманитарной помощи, где даже министры Франции присматриваются к стратегиям будущего.

16:59

Натан находился уже в пятнадцати метрах от центра площади, а Солала все еще не было. Но тот факт, что видеоролик «Гринвара» транслировался за несколько минут до назначенного времени, заставлял предположить, что Солал появится после него. Поэтому капитан оставил в одном ухе наушник, слушая последнее сообщение человека, ради которого Диана пожертвовала собой.

Шеф посмотрел на часы. Сжав рацию, он подумал, что за оставшиеся шестьдесят секунд постареет лет на десять.

– «Домино» – «Омеге-1» и «Омеге-2». Осталась одна минута.

– «Омега-1». Вижу вашего офицера, но вокруг очень много людей.

– «Омега-2». Тоже его вижу.

– Если Солал сделает малейшее подозрительное движение, рисковать не будем, стреляйте, – приказал шеф «Бастиона».

– Это нам решать, – поправил снайпер. – Конец связи.

Солал встал и сделал три глубоких вдоха. Грязная собака с высунутым языком и добрыми глазами отбежала от дремлющего хозяина и уселась перед Виржилем. Учитывая предстоящее, была велика вероятность, что он больше никогда не погладит ни одной собаки. Солал потрепал ее, вытащил наушник и спокойно спустился по ступенькам, не дослушав конец своего послания.

– Не думайте, что те, кого вы наделили властью, или те, у кого она действительно есть, ищут способ спасти нас от глобальной экологической катастрофы. Они просто выбирают тех, кто ее избежит. И если вам интересно, кто эти избранные, то вы не один из них. ООН признает сто девяносто семь стран. Тысячи лагерей беженцев становятся страной номер сто девяносто восемь, населенной новым поколением рабов. Добро пожаловать в «Страну номер сто девяносто восемь». Добро пожаловать в ваш мир. Но этот мир все еще ваш, и его можно изменить.

К концу видеоролика просмотры побили все рекорды. Его посмотрели двести тридцать пять миллионов, что более чем в три раза превышало население Франции. «Гринвар» – «Зеленая война» – становилась мировой.

Пробираясь между машинами, Натан пересек кольцевую развязку и ровно в пять был у Июльской колонны. Он прислонился к ограждению, встав почти на том же месте, где Солал записал свое сообщение.

Как ночной клуб внезапно заполняется после полуночи, так и это место неожиданно заполнилось прохожими и туристами. И все же, несмотря на толпу, Натан мгновенно разглядел лицо Солала в трех метрах от себя. Это волевое решительное лицо. Оставалось всего два метра. И все больше и больше людей.

Снайпер снял винтовку «PGM Ultima Ratio» с предохранителя. «Ultima Ratio». В переводе с латыни «последнее средство».

– «Омега-1» – «Домино». Вижу цель.

Полицейские расстегнули кобуру, готовые выхватить оружие, и ускорили шаг. Затем, услышав сообщение «Вижу цель», перешли на бег. От капитана и цели их отделяло двадцать метров.

Выпрямившись, Модис подошел к Солалу, их взгляды встретились, и время остановилось. И площадь Бастилии тоже. Буквально. Две трети прохожих застыли на месте, а оставшаяся треть продолжила свой путь. Затем из карманов, курток, сумок стали появляться маски. Сто панд со шрамами. Триста. Три тысячи. На улицах, на тротуарах, вокруг Июльской колонны, везде один и тот же черно-белый зверь с красной косой чертой.

– «Омега-1» – «Домино», – проговорил снайпер в рацию. – Ситуация осложняется. Слишком много гражданских. Рисковать не берусь.

Защитный поток панд окружал Натана и Солала, пока они полностью в нем не утонули. Подъехал пикап с приоткрытой дверью, и Натан почувствовал, как его хватают за руки и плечи и заталкивают внутрь. Поток расступился, пропуская их, и они тут же исчезли, пока агенты безопасности тщетно пробирались сквозь толпу. Им не удалось приблизиться ни на метр.

– «Кристалл-10» и «Кристалл-20» – «Домино», что будем делать? Проводим задержание?

– К черту их! – заорал шеф. – Вы хотите привести стадо панд в Тридцать шестой? По машинам и в погоню!

На площади Бастилии люди сняли картонные маски, бросили их на землю и снова стали простыми безобидными прохожими, которые застыли на тротуарах, пропуская машины с мигалками.

Как было указано в инструкции, Модис не имел при себе ни оружия, ни скрытого микрофона. Быстро обыскав его, панда вернулась в заднюю часть пикапа и села рядом со вторым солдатом «Гринвара» в маске, склонившимся над ноутбуком. Натан и Виржиль сидели друг напротив друга.

– Вы обещали сдаться, но вместо этого похитили полицейского. Вы отдаете себе отчет, что делаете, или просто плывете по течению?

Машину качнуло, резкий поворот заставил их схватиться за ремни безопасности, а затем пикап остановился. Они ехали меньше тридцати секунд – недостаточно, чтобы оторваться от преследователей.

– Мы в подвале гаража. Поменяем цвет и номерные знаки. Это займет не более минуты.

– Куда вы меня везете?

– Недалеко, но мне нужно время, чтобы поговорить с вами.

– Если бы вы сразу поехали в «Бастион», у нас было бы достаточно времени.

– Все гораздо сложнее. Как и всегда. Во-первых, мне нужно было создать эффект неожиданности. Высмеять полицию и устроить спектакль с армией панд в центре Парижа – такое видео может стать вирусным. Мне нужна постоянно растущая аудитория, чтобы меня не забыли через две недели. На войне реклама и маркетинг – это оружие, такое же смертоносное, как гранаты. И я не хотел, чтобы «Гринвар» ассоциировался с одним только убийством.

– С одним?

– Из-за вас – да. Или, скорее, благодаря вам. Варан должна была умереть, но я не ожидал того, что сделает Диана. Ваше руководство все еще задается вопросом, решила ли она это сама, или вы соучастники. Так что давайте посмотрим правде в глаза: нас с вами ни на секунду не оставят в покое. Поэтому вы здесь. Нам нужно поговорить.

Когда машина снова двинулась в путь, солдат в маске полез в сумку и протянул Солалу несколько сложенных листов.

– Долгое время я сомневался, скольких мне нужно убить, чтобы привлечь всеобщее внимание. Сначала три казалось хорошим числом, но Лора…

Назвав имя жены, он помолчал.

– Но Лора была против. Поэтому я обещал, что соглашусь на два. Это ее не обрадовало, заметьте. Моя борьба объединила нас, но ее пугал сам метод. Два года она меня отговаривала. Я ее не послушал. Она смирилась с болью, а я желал возмездия. Мы стали несовместимы.

Солал расправил листы:

– Вот план подземной базы, где мы удерживали Сесилию Варан. Она там уже восемь часов. Скорее всего, вы найдете ее целой и невредимой, если только она не надумала исследовать базу. Я планировал оставить ее там умирать, но…

– Лора? – догадался Натан.

– И она тоже. Что касается Дианы, у меня другие планы. Если я правильно подсчитал, соучастие в убийстве означает пожизненное заключение, верно?

– Я думал, что после отравления на Балу дебютанток в «Шангри-Ла» вы признали, что поступили аморально. И понимаете, что будут случайные жертвы.

– Нет, не признал. Я лишь предупредил о том, что будет завтра. Предупредил о насильниках или радикалах, с которыми вам придется иметь дело. Но если я понимаю, что будут случайные жертвы, это не значит, что я готов идти на провокации. Я никогда не бросаю своих солдат.

Натан с опаской посмотрел на план, задаваясь вопросом, как эта информация поможет Диане выйти из камеры.

– Я скажу то же, что и она, – предвосхитил его вопрос Солал. – Ей просто нужно настаивать, что это была манипуляция, она хотела заставить меня поверить в ее соучастие, в ее поддержку и что благодаря ей я пощадил Варан. Ввести в заблуждение безумцев, чтобы ослабить их бдительность, – один из методов ведения переговоров, так? Поэтому ей поверят. Главное, чтобы у нас была одна и та же версия. Это все, что я могу сделать, но этого должно быть достаточно, чтобы она не попала в тюрьму.

Пикап резко вильнул, из автомобиля, в который они чуть не въехали, донеслись проклятия водителя. Женщина за рулем вежливо извинилась, после чего они снова набрали скорость.

– Я думал, что понадобится как минимум два убийства, чтобы меня услышали, – задумчиво продолжал Солал, – но пришел к выводу, что хватит и одного.

– И это все? – спросил Модис.

– Вы как будто разочарованы.

– Вы привлекли внимание всего мира, убили человека, вы произносили речи, которые девять из десяти забудут, потому что их отвлечет какой-нибудь новый скандал в Интернете, Диана рискнула всем ради вас, и… И это все?

– Конечно, это еще не конец. Слишком много усилий затрачено. Не волнуйтесь, мне осталось сделать еще две важные вещи.

Он повернулся к панде-айтишнику и кивнул, подавая сигнал, которого тот ждал. Хакер бешено застучал по клавиатуре, и Солал снова обратился к полицейскому:

– Бой измеряется качеством противника. Идеи – количеством тех, кто против. Если мои идеи оправдывают попытку заставить меня замолчать, даже если это означает убить меня, то лучшей рекламы и не придумаешь. Они становятся ценностью, они становятся истиной. Найти меня и устранить – вот что было запланировано, верно? Можете поздравить своего хакера. Мы знали, что вы прибегнете к его услугам, но не предполагали, что он настолько хорош. Вы почти нас нашли.

Хакер «Гринвара» опустил голову, и, несмотря на маску, было понятно, что он обиделся.

– Извини, – насмешливо сказал Солал. – Я не хотел тебя ранить.

Панда показал ему средний палец и захлопнул ноутбук.

– Все в порядке, загрузил. – И мстительно прибавил: – Посмотрим, что он на это скажет.

Солал разблокировал мобильник и быстро нашел то, что искал, поскольку в соцсетях уже был ажиотаж. Он увеличил громкость, и Натан узнал голос своего шефа.

«Заказное убийство? На территории страны? Но кто дал вам разрешение?»

* * *

Вопли шефа разносились по всему этажу и явно были слышны на несколько этажей ниже. Хакер безопасников направился в кабинет своей обычной расхлябанной походкой, хотя крики были адресованы ему, и обнаружил шефа перед монитором. Тот, весь красный, упирался кулаками в стол так, словно хотел продавить столешницу насквозь. На весь мир транслировался его разговор, состоявшийся несколько дней назад.

«Заказное убийство? На территории страны? Но кто дал вам разрешение?»

«Вам незачем знать», – отвечал голос начальника контрразведки.

«Оставьте свои шпионские словечки. Если вы планируете использовать мою бригаду, чтобы убрать Солала, я хочу знать все детали».

«К сожалению, нет. Как только мы найдем его, мы им сами займемся. Ваши люди останутся в стороне. Так будет лучше для всех».

Эти два голоса раздавались во всех кабинетах последнего этажа «Бастиона», где все бригады дружно слушали, как начинается чудовищный скандал.

– Мы же можем это убрать? – задыхался шеф.

– Конечно можем. Нужно просто нажать «Enter» и отключить Интернет, – рассмеялся хакер, не понимая, что шеф уже на грани и может в любой момент прострелить ему колено, просто чтобы выпустить пар.

Не спрашивая разрешения, он сел в кресло, подключил планшет к компьютеру и начал поиск. Но так и не смог остановить трансляцию перехваченного разговора.

«Я понимаю, что никто не хочет отправлять Солала на суд, который послужит ему публичной трибуной».

«Так отдайте дело нам. Солал не предстанет перед судом. Выкиньте его из головы, избавьтесь от чувства вины и моральных терзаний. Скажите себе, что у вас нет выбора. В любом случае я вам выбора не оставляю».

Как хорошая гончая, хакер взял след и двинулся по нему к внедренной в устройство вредоносной программе.

– Забавно, – заключил он. – Похоже, все это время Солал слушал вас. Вирус был встроен в его самое первое письмо.

– И что делает этот проклятый вирус?

– Он активирует микрофон на вашем компьютере. По факту Солал всегда был тут, в вашем кабинете, рядом с вами.

– И как вы это пропустили, идиот?

– Я как-то не подумал.

– А говорили, вы лучший из лучших, – криво усмехнулся шеф.

– Я и есть лучший из лучших! Просто их хакер тоже неплох, надо признать. Если вы его арестуете, можно переброситься с ним парой слов?

Шеф прикрыл глаза. Он уже видел, как его карьера рушится словно карточный домик.

– Вон отсюда. Убирайтесь, пока я не вышвырнул вас в окно.

* * *

Солал постучал по перегородке, чтобы привлечь внимание водителя. Автомобиль притормозил и несколько раз повернул.

– Допустим, – признал Модис. – Вы только что тряхнули шефа «Бастиона» и начальника контрразведки. Но их обоих заменят в течение недели.

– Мне все равно. Теперь люди знают, что они хотели избавиться от меня. Мои идеи перестали быть идеями безумца, они стали истиной, правдой, которую нужно скрывать. Мне начинают доверять.

Пикап свернул, въехал на небольшой холм и внезапно остановился.

– Вы говорили о двух важнейших шагах. Какой второй?

Солал наклонился к Натану, словно хотел сказать что-то по секрету.

– Боюсь, это прозвучит несколько театрально, но я собираюсь дестабилизировать обстановку в стране.

– Опять?

– Нет. На этот раз я говорю о гораздо более глубокой дестабилизации. Именно по этой причине я создал «Гринвар». Настоящая битва начинается только сейчас.

– И в чем ее смысл?

Солал полез в сумку, достал наручники и надел себе на запястья.

Панда открыла дверь, и Натан увидел, что они припарковались в двадцати метрах от «Бастиона».

– Давайте для начала вы станете героем, – предложил Виржиль, протягивая к нему закованные руки.

Парижский суд. Кабинет следователя,

ведущего дело «Гринвар».

5:55

На несколько коротких минут первые лучи солнца позолотили Париж, но город быстро вернулся к своему привычному грязному облику. Эта утренняя игра света положила конец изнурительной бессонной ночи, после которой у судьи де Местра синяки под глазами стали еще отчетливее, чем обычно. После четырех часов бесплодных вопросов, на которые не было получено ни одного ответа, он смирился с тем, что ничего от этого странного персонажа не добьется.

Он устало попросил секретаря позвать двух дежуривших перед дверью полицейских, чтобы те увели безмолвного Виржиля Солала.

Как водится, когда судье доставалось расследование из Тридцать шестого отдела, он обсуждал его со старым другом, шефом «Бастиона».

– Вы рассказывали о преступниках всех мастей, но ни один из них не был до такой степени равнодушен к своему будущему. Он и глазом не моргнул при слове «тюрьма» или «пожизненное заключение». На допросе ничего не сказал и со мной тоже ссылался на свое право хранить молчание. Говорит, что полностью положился на своих адвокатов. Это очень специфический человек, Феликс. Очень.

Никто, кроме покойной матери, не называл главу Уголовного розыска Парижа по имени. Феликс. Услышав свое имя, он вспомнил коротенькие штанишки и беззаботное детство, в которое с радостью бы сегодня вернулся.

– На самом деле Солал хранил молчание только в том смысле, что не защищался, – добавил судья, – но, как ни странно, он настойчиво защищал вашего психолога-криминалиста Мейер.

У шефа снова возникло болезненное ощущение, что им манипулируют, но он не стал перебивать де Местра.

– Он подтвердил, что собирался устранить финансового директора «Сосьете женераль» Сесилию Варан и лишь вмешательство Мейер заставило его передумать. Именно по этой причине он передал нам схемы базы НАТО и раскрыл местонахождение жертвы.

– Об этом Мейер и нам рассказала на допросе. Что она манипулировала им, надеясь именно на это. Что она не собиралась предавать наше дело.

– Слишком уж гладко выходит, Феликс. Ваша профайлер и Солал, случаем, не контактировали?

– Нет, прямого контакта не было.

И он не лгал, поскольку слово «прямой» было ключевым. И все же, если подергать за нити этого запутанного клубка, Натан виделся с Дианой в камере, Натан был с Солалом после похищения на площади Бастилии, и Натан же доставил Мейер на первый допрос. Но сегодня был последний день Феликса в качестве шефа «Бастиона», он уже видел сад своего домика в Ландах, резиновые сапоги в прихожей, а в гостиной – старый глобус на колесиках, и если этот глобус открыть, там обнаружится ассортимент крепких спиртных напитков. Раз его, шефа, уволили, он не собирался сдавать коллегу из-за каких-то подозрений.

– Мейер, Модис, Солал. Они были знакомы раньше?

– На данном этапе мы многого не знаем. Мы, конечно, проведем расследование. Но, откровенно говоря, Мейер делала только ту работу, о которой я ее просил. Составить профиль Солала, влезть в его голову, сблизиться с ним, найти слабые места и в идеале заставить его перестать убивать.

– И вы верите в эту историю с манипуляцией?

– Не особенно, – признался шеф. – Но мое мнение сегодня не более ценно, чем пятифранковая монета. Через два дня меня даже не будет в Париже. Благодаря схемам Солала мы обнаружили Сесилию Варан на пляже в Нормандии. Упала с высоты в тридцать метров, обезвожена, глубокая рана на руке, но жива. Теперь мы сами выбираем, во что верить. Кого хотела спасти Мейер? Солала или Варан? В любом случае, если с Мейер снимут подозрения, выиграют все, так?

– Это неплохой выход, и я тоже думаю, что мы должны воспользоваться им и снять все обвинения. Нам хватит и суда над Солалом. Это будет грандиозная бойня. Есть риск, что начнутся демонстрации.

Нет уж, лучше думать о свежих сосновых иголках, устилающих землю в саду. Когда их собираешь, на пальцах еще долго остается липкая смола. Феликс решил сбросить с себя это дело, как громоздкое пальто.

– Мой заместитель наверняка уже отгладил костюм и навел красоту перед зеркалом, чтобы занять мое место. Но я передам ему ваши опасения.

Де Местр поздновато сообразил, что имеет дело с человеком, которому придется пережить худший в мире конец карьеры, и рассердился на себя за отсутствие чуткости.

– Не такого финала вы ожидали, мой друг.

– Финал сулил быть более счастливым. Не таким постыдным. Но я не виню ни Мейер, ни, по сути, даже Солала. Я согласился на заказное убийство, а когда принимаешь заказ, принимаешь ответственность за его последствия. Сорок лет верной службы, и что? Мой поклон в конце спектакля освистали.

Не привыкший сетовать на судьбу, шеф быстро взял себя в руки.

– Где сейчас находится Солал?

– После формальной явки к судье по свободам и содержанию под стражей[758] он будет немедленно переведен в следственный изолятор, ожидать процесс.

– Одиночная камера?

– Какая же еще, друг мой? Если нашим джихадистам удается вербовать свою паству в четырех стенах, представьте, чего может добиться Солал.

– А Мейер?

– Раз уж мы пришли к согласию, я освобождаю ее из-под стражи. Вызову потом, чтобы предоставить статус свидетеля. В качестве меры предосторожности она не будет участвовать в расследовании или профайлинге, пока дело не обретет некоторую ясность. Мой секретарь сообщит Герда и Атталу о ситуации с их клиентами. А теперь нам пора хорошенько отдохнуть.

Феликс посмотрел на часы и представил одинокий вечер в своей парижской квартире. Его расстроенный вид не ускользнул от судьи.

– Как насчет отличного ресторана? Я приглашаю.

– Лучше небольшой паб.

– Замечательно. До скорого.

Адвокатское бюро «Восьмой элемент».

9:00

Шахматная партия официально началась. С Солалом у адвокатского бюро «Восьмой элемент» была только одна пешка, остальную же часть доски занимали фигуры противника. Шансы на успех были явно не на стороне адвокатов, но что с того, ведь битва обещала быть феерической.

Фабьен Аттал перебрал все возможные уловки и грязные трюки, с которыми им придется столкнуться на минном поле.

– Наше преимущество – народное жюри[759]. Половина страны на стороне «Гринвара», и опросы среди простых французов показывают, что его поддерживают восемьдесят процентов.

– И все же именно эти люди блокировали страну демонстрациями из-за повышения цен на бензин всего на несколько евроцентов. Я не думал, что они такие сторонники экологии.

– Когда люди бедны настолько, что им важны эти несколько евроцентов, экология у них не на первом месте. Но история о соринке и бревне в глазу – это очень человеческий парадокс. Мы ругаем «Тоталь», когда заправляем машину. Мы все одинаковы.

Чтобы подготовиться к любому развитию событий, Лоренцо Герда решил разложить по полочкам все, на что надеялся его коллега.

– Хорошо. Если ты рассматриваешь народное жюри как плюс, то ты должен понимать, каким образом противник попытается перетянуть его на свою сторону.

Правила были понятны, и Аттал стал ему подыгрывать:

– Верно. Они могут отправить дело в уголовный суд. Там среди присяжных только мировые судьи. Их будет труднее убедить. Они привыкли исполнять закон, даже если мотивом преступника является правое дело. «Dura lex, sed lex»[760].

– Ты знаешь мою любовь к латыни, но устав уголовного суда неизменен, и они ведут только те процессы, где срок заключения не может превышать двадцати лет. Солал обвиняется в двойном похищении, удержании двух заложников и убийстве, так что обвинение очень серьезное. Дальше.

– В специальном суде присяжных[761] также нет народного жюри, но он рассматривает только дела о терроризме.

– Идеально. Представь, как нас можно выставить террористами. И начни с основ, пожалуйста.

Как прилежный ученик, Аттал вспомнил лекции на юрфаке и безошибочно выдал определение:

– «Террористический акт – это любое индивидуальное или коллективное действие, направленное на серьезное нарушение общественного порядка путем запугивания или террора».

– А теперь парируй.

– «Гринвар» – это группа, единственная заявленная цель которой – заставить крупные корпорации двигаться к переходу на зеленое топливо, что, несомненно, имеет решающее значение для выживания людей и животных. «Гринвар» просил не выкуп, а залог. «Гринвар» всегда давал жертвам выбор, но деньги оказывались дороже жизни для их же собственных компаний. Солал не закладывал бомбы, убивающие всех без разбора, и не совершал случайных преступлений. Его цели конкретны, и он никогда не угрожал простым гражданам. Тот факт, что бо́льшая часть народа на его стороне, сводит на нет любые предположения о запугивании или терроре. Наконец, кроме того, что он взбудоражил социальные сети, нарушений общественного порядка выявлено не было.

– Ох, Фабьен, нарушения порядка грядут. Но это известно только нам.

– Пока ничего не случилось, так что не будем ставить галочку в графе «терроризм», и у нас будет народное жюри, – радостно закончил адвокат.

– Да. Народ – наш шанс.

Штаб-квартира

парижского Уголовного розыска.

9:30

Освободившись из-под стражи, Диана сжимала в руках мятое пальто, ремень и шнурки от кроссовок. Запах камеры въелся в кожу, а оставшихся капель антисептика явно не хватало, чтобы от него избавиться. Мобильный телефон был изъят и опечатан для тщательной проверки содержимого, поэтому она не могла ни с кем связаться, чтобы ее забрали отсюда. Да и кому звонить? Так что Диана, одинокая и потерянная, стояла на ступенях Тридцать шестого отдела «Бастиона», куда ей теперь не было возврата.

У тротуара напротив была припаркована знакомая машина, которая несколько дней назад ждала ее на рассвете у дома. Она пересекла улицу и постучала по крыше. Вздрогнув, Натан проснулся и опустил стекло.

Бывшая заключенная и бывший похищенный смотрели друг на друга.

– Вы кого-то ждете? – спросила Диана с застенчивой улыбкой.

– Извини, я заснул. Не думал, что прозеваю тебя. Садись, отвезу домой.

Все эти долгие часы ожидания Диана разыгрывала в голове самые страшные сценарии. Что решит судья? Сколько лет ей дадут? Кто будет ее сокамерницей? Кто придет к ней в комнату для свиданий? Как долго она продержится? Придется ли ей учиться драться? Ведь у нее совершенно домашний вид.

И вот она на свободе. Все вокруг обрело вкус свободы. Поездка на машине, их молчание. Тихие звуки радио. Ее дыхание. Она не осознавала, что дышит в ритме Натана.

– Мы вырвались оттуда, – прошептал он просто.

– Молчи-молчи, вдруг это сон.

На Париж упало несколько капель дождя, морось превратилась в ливень, по лобовому стеклу потекли ручьи, город размылся, растаял под водой, будто сахарный. Ливень закончился за несколько минут до того, как они приехали. Тучи рассеялись, и засиял яркий нежданный день. Еще один поворот, и покажется маленькое четырехэтажное здание.

Мейер очень хотела вернуться в знакомый район, в тесную студию, где так спокойно и, главное, есть горячий душ. Но знакомого ничего не осталось. Десятиметровое гигантское граффити покрывало правый торец дома. Панда-воин с красным шрамом, улыбкой завоевателя и ее именем, написанным огромными каллиграфическими буквами: «Диана».

Пораженный Натан надавил на тормоз.

– Тебя тут ждут.

– А я так надеялась остаться незаметной.

– Да нет, я не об этом, – сказал он, указывая подбородком на вход.

Удивили не букеты цветов, десятки букетов, превратившие подъезд в сад, не детские рисунки, неловко приклеенные скотчем, не сотни писем, бережно положенные у входа, и не маски панд, развешенные тут и там в знак уважения или благодарности. Удивила орда журналистов, которая топтала все это без разбора. Репортеры с камерами и микрофонами, прибывшие сюда в надежде на сенсацию века, бились за лучшее место.

– Уже, – сказала Диана. – Как они узнали?

– Это у твоих чудесных адвокатов надо спросить. Ты на свободе, значит один-ноль в твою пользу. В глазах правосудия ты невиновна, потому что ты своими действиями защитила Сесилию Варан. Но в глазах общества ты человек, благодаря которому Солал остался жив. Ты защитила «Гринвар», но тебя отпустили. Журналисты используют тебя, чтобы взбудоражить общественное мнение, – такова их игра.

Испуганная, Диана не выходила из машины.

– Свободна, говоришь? Не совсем. Я даже не могу попасть домой.

– Мы можем поехать в другое место, если хочешь, – успокоил ее Натан. – Только скажи куда, и я отвезу. К друзьям, может быть?

– Они в Монпелье. У меня не было времени завести новых, когда я сюда переехала.

– Но ты же не вчера в Париже оказалась! Я много раз слышал твое имя, связанное с разными уголовными расследованиями.

– Знаю. Я здесь пять лет. Нет, шесть, – уточнила она. – Но я не очень общительная.

Само собой, не очень. Натан улыбнулся:

– А семья?

– Родители умерли.

– Мои соболезнования.

– Давно уже.

– Забавно, что мы познакомились только сейчас, – сказал он.

– Просто мы были очень заняты.

Натан помедлил, формулируя мысль, которая пришла ему в голову.

– Если так, у меня есть другое предложение. Я знаю одну юную особу, которая считает тебя примером для подражания, а изображение Дианы, богини охоты, установила в качестве обоев на мониторе.

Мейер смотрела на толпу журналистов и жалела лишь о том, что не может стать невидимкой и забрать рисунки и письма, которые ей прислали столько незнакомых людей.

– Ты знаешь, я не очень…

– Да, я заметил. Но у нас наверху есть гостевая комната, можешь вообще из нее не выходить. Я пристегну Мелани наручниками к столу, обещаю. Сейчас самое время принять душ, отдохнуть, а затем ты подумаешь, чем заняться. Новостные каналы в конце концов найдут другие темы, и тебя оставят в покое. А еще у меня есть номер в гостинице, куда я могу круглый год заселять осведомителей.

– Ты такой ненавязчивый, – заметила Диана. – Ведешь себя так, словно берешь домой запуганного кота из приюта.

Натан никогда не думал в таком ключе о ней – о человеке, который без колебаний рискнул своей карьерой и свободой ради правого дела.

– Поехали. Я пропилю во входной двери маленькую дверцу, сможешь гулять сама по себе, как кошка.

Уголовный розыск Первого округа.

10:00

Преимущество вторых скрипок в том, что о них никогда не пишут на первой полосе. Часто у них больше власти, чем можно предположить, но их лиц никто не знает, силуэты размыты, и, подобно самым осторожным грабителям, они не оставляют следов. Вполне естественно, что им поручают самые деликатные миссии. Секретные миссии.

Пользуясь подобной анонимностью, серый кардинал Елисейского дворца пересек длинный коридор, ведущий к кабинету окружного комиссара. Это был темный, похожий на туннель проход, где вместо окон светили неоновые лампы, как в больнице. Даже в морге было больше тепла, чем у комиссара, известного своей холодностью.

Тридцать шестой отдел «Бастиона» занимается громкими уголовными делами, которыми может заинтересоваться пресса. Остальные крупные преступления расследуются в трех округах Парижа, поделенных на районы. Именно в Первом округе несколько дней назад были совершены убийства в отеле «Шангри-Ла», которые, судя по почерку, не были связаны с делом «Гринвара».

Серый кардинал президента, сидящий сейчас напротив комиссара Первого округа, заметил в полуоткрытом шкафу запасные костюмы и туалетные принадлежности, что завершало типичный образ полицейского, которому работа заменила жену и который уходит домой, только когда залило соседей или случился пожар. Но, несмотря на угрюмый и даже зловещий вид, у данного комиссара было одно преимущество. Он был подобострастен и прогибался под всеми вышестоящими.

– Я думал, вам будет интереснее Тридцать шестой, раз уж они взяли на мушку Виржиля Солала, – заметил комиссар.

– Главу государства интересуют все части головоломки, и вы расследуете одну из них, – ответил серый кардинал.

– Об убийце маменькиных сынков и папенькиных дочек в «Шангри-Ла»? Это дело было четко отделено от дела «Гринвара». Тут скорее подражатель-одиночка.

– Не важно. Мне сообщили, что вы обнаружили ДНК на маске с места преступления. Я также узнал, что по ДНК определили, кому она принадлежит.

– Да, это некий Брюно Лопен.

– И скоро вы его поймаете?

Комиссар встал, молча налил чая и поставил две чашки на стол. Потом сел и расположил ложечки так, чтобы они идеально лежали рядом с чашками. Он не был таким уж дотошным, просто медлил, пытаясь сообразить, чем может быть чревата эта странная беседа.

– Вы же не собираетесь дать мне бригаду из Главного управления внутренней безопасности? В последний раз, когда комиссар сотрудничал с ними, его карьера резко оборвалась. И я сожалею об этом, он был настоящим другом.

– Он сделал то, что ему приказали. Любое обязательство сопряжено с жертвами.

– И каково мое место в этой истории? Ближе к обязательствам или к жертвенности?

– Просто сообщите мне, когда доставите подозреваемого, – сказал серый кардинал.

Ожидая, пока требование достигнет мозга адресата, он сделал глоток чая и бесшумно поставил чашку на место. Настало время выдать поощрение, чтобы команда была выполнена с должным усердием.

– Как вам работается в Первом округе, комиссар?

– Неплохо, конечно. Но всегда есть что-то получше.

– Объясните подробнее, что значит «получше».

– Я знаю, что недавно освободилась должность начальника Тридцать шестого.

– Как говорится, еще не успел остыть труп, – пошутил серый кардинал. – Даже если это труп «настоящего друга». Мне нравится ваш настрой. Я поговорю, с кем надо, думаю, сложностей не возникнет.

– Сложностей не возникнет, но это не бесплатно, я полагаю.

– Вот об этом и поговорим.

* * *

На следующий день.

Квартира Брюно Лопена.

Утро, начало седьмого

Сорванная с петель входная дверь лежала на полу. Ящики комода в прихожей выпотрошили, газеты, старые счета и прочий бесполезный хлам, который невозможно заставить себя выбросить, валялись где попало. Из двух торшеров в гостиной светил лишь один, второй же разбили о стену во время ареста, и осколки лампочки разлетелись по всей комнате.

Задержанный был немного не в себе, и это легкое безумие лишило его страха и чувствительности к боли. Один из полицейских, которого этот маньяк в порыве ярости ударил локтем, исследовал шкафы в поисках кухонного полотенца, зажав нос рукой, чтобы остановить кровь. Второму прокусили кожу, и он уже был доставлен в травмпункт, где ему обработали рану и вкололи, как полагается, усиленную дозу антибиотиков.

Лопена прижали коленом к полу, защелкнули наручники, и он несколько успокоился.

– Приступаем к обыску, – объявил командир бригады захвата. – Осмотреть каждый угол, вскрыть компьютеры и ноутбуки, проверить подвал и парковку, под конец обойти окрестности и поискать камеры наблюдения. Я хочу знать, кто приходил к этому типу и что творилось вокруг дома. Позвоню прокурору и комиссару и доложу им об аресте.

– Комиссару? – удивился его помощник. – С каких пор его волнуют наши дела?

– Не знаю, но он уже два дня не отстает от меня с этим кретином.

– Брюно Лопен меня зовут, – злобно просипел с пола обвиняемый.

– Молчать, – бросил ему командир.

* * *

Два часа спустя командира бригады вызвали в кабинет комиссара Первого округа и повторили приказ, который он так и не понял.

– Никак не возьму в толк, шеф. Мои ребята вели этого парня с самого начала, мы установили личность, отыскали его, намучались с арестом, а теперь вы навязываете нам Перони? Он же не в моей бригаде и ничего не знает об этом деле.

Одни полицейские выбирают свою работу ради азарта приключений, другие – чтобы защищать простых граждан, третьи – из любви к оружию. Но есть еще одна категория – лизоблюды. Те, для кого жизнь – это прислуживание, те, кому нравится подчиняться приказам, те, кто сидит у ног хозяина и готов кинуться за мячиком столько раз, сколько его бросят. К последним и принадлежал Перони.

– Не волнуйтесь, я его прекрасно проинструктировал, – заверил комиссар, – и дело не настолько сложное, чтобы за ним постоянно следить.

Этажом ниже Перони внимательно читал копию инструкции и одновременно репетировал свою роль, боясь разочаровать начальство. Лысину кое-как прикрывала прядь волос, лицо было осунувшимся и бледным, как будто он давно не выходил на свет. Он сжимал в руках блокнот, придававший ему старомодный вид полицейского из телесериала восьмидесятых годов. Он был убежден, что «раньше было лучше», и горько сожалел о тех временах, когда чутье и старый добрый карандаш стоили всех анализов ДНК и проклятых компьютеров, в которых он совершенно не разбирался. Очевидно, что отставка яркой молнией сверкала на горизонте, но Перони отказывался это замечать. Он стал всеядным, брался за все дела без разбора и намеревался четко выполнить поручение комиссара.

С тех пор как допросы подозреваемых по уголовным делам начали снимать на видео, насилие, угрозы и ложные обещания стали фактически невозможными. Поэтому нередко давление оказывалось исподтишка, по дороге из камеры в кабинет. Именно это и собирался сделать Перони, когда зашел в лифт вместе с подопечным, закованным в наручники и озлобленным.

Между вторым и третьим этажом старый полицейский нажал «стоп», и кабина резко прекратила движение. Брюно Лопен в замешательстве поднял на него встревоженный взгляд.

– Ты знаешь, чем рискуешь в этом деле, Ляпень?

– Меня зовут Лопен, – поправил молодой человек.

– Наплевать. Ты убил детей, Ляпень, и ты поплатишься за это. Пожизненное – вот что тебе светит, и никто не сможет этого изменить. Никто – разве что я. Слушай сюда. Основное меню в тюряге – это койка в камере на четверых и бутерброд с хреном каждый день. А тебе будет хрен несколько раз в день, больно рожа смазливая. Как ты относишься к хренам, Ляпень?

Голос Лопена задрожал, он готов был разрыдаться.

– Нет, я не…

– Заткнись, у нас мало времени. Но есть улучшенное меню. VIP-камера, такая, знаешь, для богатеньких и политиков, сидишь себе один с теликом и книгами, если умеешь читать, конечно. Никто не украдет обед, не заставит убираться в камере за других, тебе не будут регулярно надирать задницу, и она останется девственной. Так гораздо лучше, правда? Тем более что это не на один день, а на всю оставшуюся жизнь.

Затем Перони, как плохой актер, поставил палец на кнопку «стоп», готовясь запустить лифт.

– Но если тебя это не интересует…

– Подождите! – вскричал Лопен. – Интересует! Но что я должен делать?

– Ничего особенного. Знаешь Виржиля Солала?

– Имя знаю, конечно. Но не встречался с ним, а жаль.

– Жаль? Да ты хоть слышал, что он сказал полиции? Что твой поступок он не поддерживает. Прикинь? Ты так старался спланировать это гребаное убийство, а он даже не поблагодарил тебя. Хуже того, он говорит, что ты радикал. Радикал! Этот тип душит людей в стеклянных камерах, а называет радикалом тебя?

– Я сделал это, потому что верю в его послание. Но я думал, что он будет мной гордиться.

– Гордиться, как же! Он предал тебя. И теперь все думают, что ты просто псих-одиночка, который не имеет отношения к «Гринвару».

– Я не псих.

– Я знаю, Ляпень. Уж я-то знаю. Но ты должен сам об этом сказать! Сказать, что это Солал приказал тебе убивать.

– Но я сам так решил!

– Это не обсуждается. Приказал тебе он, ясно? Вы встретились один раз, поддерживали связь, он сказал, что возьмет тебя в «Гринвар», и попросил о важной услуге. Важная услуга – убийство в «Шангри-Ла». После этого вы больше не виделись. Он оборвал все контакты. Что касается остального, как ты достал яд, как тебя наняли на вечеринку и почему ты участвуешь в этой псевдоэкобитве, просто говори правду. Если запутаешься, тупо смотри на меня и говори: «Я больше ничего не знаю». А я вечером позвоню судье, который ведет дело, и скажу, что ты хорошо сотрудничал. Все запомнил?

– Вроде да.

– Повтори, тебе будет некогда думать, когда мы засядем у меня в кабинете с твоим дурацким бесплатным адвокатом.

– Виржиль Солал велел мне убить людей, я видел его один раз и больше не общался, а что касается остального, то я говорю правду, как нашел яд, как…

– Да, отлично, – перебил Перони. – Смотри, не ошибись, это в твоих интересах.

– В моих интересах, – повторил Лопен тоненьким голосом.

* * *

Адвокатское бюро «Восьмой элемент»

Аттал все еще пребывал в шоке. Удар, который он только что получил, смешал все карты. Он стоял пошатываясь и слушал, как рефери считает до десяти. Телефон все еще был у него в руках, как у боксера, который не хочет снимать перчатки.

Герда следил за ним через разделявшее их кабинеты стекло и ждал конца разговора, чтобы узнать новости. Хотя по лицу коллеги уже было ясно, что дела плохи.

– Я только что разговаривал с судьей, который ведет дело, – сказал Фабьен Аттал.

– С де Местром?

– Я бы предпочел, чтобы это был он, но дело у него забрали. Дело теперь ведет судья из отдела по борьбе с терроризмом.

– И как им удалось это провернуть?

– В Первом округе арестовали убийцу из «Шангри-Ла». Некого Брюно Лопена. Парень уверяет, что работал на Виржиля Солала и был участником «Гринвара» с самого начала.

Герда, как опытный юрист, готовый к любому сюрпризу, сразу понял, какую стратегию выбрал судья и, конечно, не он один. Молодой коллега озвучил его мысли:

– После убийства на Балу дебютанток «Гринвар» превратился в группу экозащитников, которые не только угрожают крупным компаниям-загрязнителям, но также беспорядочно убивают невинных граждан. Таким образом, появляется понятие запугивания и террора и, следовательно, потенциального нарушения спокойствия. «Гринвар» становится террористической группировкой, и дело будет рассматриваться в специальном суде.

– И ты потерял свое народное жюри.

– Я только на него и рассчитывал. Теперь в суде присяжных окажутся профессиональные судьи, и, несмотря на мотивы Солала, вряд ли они будут милосердны. Нам конец.

– Нет, Фабьен, конец Солалу. И ему все равно. Личная свобода его никогда не волновала.

В мире

Путешествие в страну абсурда.

Второй этап

Земли Анангу-Питьянтьятьяра-Янкунтьятьяра.

Северо-запад Южной Австралии

Вертолетов в небе было так много, что они напоминали стаю перелетных птиц. Санкционированная местными властями бойня закончилась сегодня после пяти дней безостановочных убийств, и каждый стрелок был предупрежден, что этот полет над сельской местностью в рамках операции будет последним.

Мало кто из австралийцев видел на своем веку такую жару. Но подобного пожара не случалось никогда. Сто пятьдесят дней и ночей длился ад из-за засухи, вызванной глобальным потеплением, огонь пожирал земли аборигенов.

В небе, красном от пламени, угля и пепла, солнца не было видно, словно оно отвернулось от человечества. Армейских снайперов, полицейских стрелков и опытных охотников привлекли, чтобы сохранить самый ценный из ресурсов – воду. А для этого нужно было убить как можно больше тех, кто этому мог помешать.

Пытаясь заглушить рев вертолета, Ноа крикнул пилоту в микрофон:

– Там, на севере!

Он поправил приклад винтовки, приблизил глаз к прицелу, поймал в кадр голову и спустил курок. Череп взорвался.

– Двести шестьдесят восьмой, – гордо провозгласил он.

В ста метрах от них опустился на колени верблюд и безжизненно рухнул на бок.

Пять дней, чтобы убить десять тысяч[762]. Пять дней, чтобы держать их подальше от домов и источников воды, которые они могли иссушить или, что еще хуже, загрязнить своими трупами, когда, измученные бегством от пламени, приходили умирать к колодцам.

Ноа задержал дыхание. Следующие три выстрела утонули в шуме пропеллера.

– Двести шестьдесят девятый, двести семидесятый и двести семьдесят первый. Целая семья! Летим на восток, ударим по ним ближе к огню, там они теряют ориентиры.

Вертолет повернул на сорок пять градусов, и из кабины ад открылся Ноа во всей своей ужасающей красе. Море пламени охватило тысячи квадратных километров, пожирая все до последнего листика, поджаривая мельчайших животных, удушая тех, кто пытался спастись бегством. Даже на высоте жара была невыносимой.

Возглас пилота вывел Ноа из гипнотического транса, в который его погрузило это апокалиптическое зрелище.

– Уходим!

– Подожди, я могу снять еще нескольких, – упорствовал стрелок.

– Ноа, посмотри на запад!

При сорока семи градусах по Цельсию обжигающий ветер поднял в воздух песок и пыль, создав колоссальных размеров бурю. Гигантское темное стометровое чудовище, охватившее весь горизонт, направлялось к ним.

Справа от Ноа полыхала огромная печь, пожирающая все живое. Слева наступала тьма с песчаной пастью, готовая поглотить вертолет. Но лишь когда градины размером с кулак ударили в лобовое стекло, угрожая разнести его вдребезги, остолбеневший Ноа опустил ствол винтовки и задался вопросом, не является ли он свидетелем конца света. Словно Божья кара, на них в яростном порыве обрушились огонь, земля и лед.

Из-за титанического гнева планеты сто пятьдесят тысяч австралийцев были эвакуированы, многие из них – аборигены, которые с тех пор теснятся в трущобах, а до этого жили среди бескрайних лугов и холмов. Погибло более миллиарда животных, а тучи из пепла покрыли сажей всю планету.

Ноа в последний раз посмотрел на погибающую в огне землю, и во рту у него пепел смешался с песком.

Мифология аборигенов тесно связана с природой, и Ноа представил, как Эйнгана и Дилга[763] склоняются над выжженной равниной и укрывают своими божественными руками единственную травинку, весть возрождения, которая сумеет вырасти на месте этого кошмарного бедствия.

Пригород Сан-Диего. Калифорния.

Юго-Запад Соединенных Штатов

Одинаковые виллы с лужайками выстроились в ряд, словно отражения в зеркале. Одинаковые крыши, одинаковые дорожки и одинаковые выжженные палящим солнцем газоны, трава на которых совсем пожухла.

Работающие на пределе кондиционеры уныло гудели по всему району, безлюдному в этот час, на улицах стояли лишь фигурки красноносых оленей, а на раскаленных декабрьским зноем фасадах висели Санта-Клаусы.

В этой части света, как и в других местах, календарь и времена года сошли с ума.

Снежный покров в Сьерра-Неваде стремительно уменьшался, экстремальная засуха и интенсивное сельское хозяйство истощали запасы воды, и у губернатора не было другого выхода, кроме как отдать распоряжение о многочисленных ограничениях на воду. Первыми жертвами стали те самые газоны, украшающие палисадники американских вилл и домов, – визитная карточка социального успеха.

Несмотря ни на что, Ванда отказывалась мириться с таким положением дел. Ванда была сильной женщиной с твердыми убеждениями, которые отстаивала даже вопреки здравому смыслу и логике, ее злейшим врагам. Как и сорок процентов сограждан, Ванда не верила в теорию эволюции. Бог создал нас такими, какие мы есть, правда без одежды, любила добавлять она. Поэтому неудивительно, что Ванда, как и треть населения страны, сильно сомневалась в реальности климатических изменений. Несмотря на плачевное состояние газона, которое так ее огорчало. И исчезнувшие снега Сьерра-Невады.

Спрятавшись за шторами, Ванда наблюдала за улицей. В руках она держала третью за день большую чашку кофе. Несколько дней назад ей поступил странный звонок из компании, представитель которой утверждал, что может совершить чудо. «Ваш газон – это отражение вашей личности, мэм», – сказал голос по телефону. А поскольку Ванда очень гордилась своей личностью, газоном она тоже хотела гордиться и назначила встречу кудеснику сегодня в четыре часа дня. Фургон «Зеленая лужайка» припарковался перед ее домом, и соседи с любопытством на него поглядывали. Работник в зеленом комбинезоне вежливо поздоровался, взял предложенный ему стакан лимонада и накинул на плечи лямки большого баллона, из которого торчала пластиковая трубка с пистолетом на конце.

– А что там в баллоне? – спросила Ванда.

– Вода, кое-какие красители и пигменты. Вот увидите, ваш газон станет лучше, чем раньше. Я обещал вам чудо, верно?

Тщательно, будто детскую спальню, работник обклеил скотчем газон по периметру, чтобы не запачкать тротуар. Затем принялся раскрашивать лужайку[764], метр за метром. Травинки мгновенно стали мультяшно-зелеными, ядовито-зелеными, почти вульгарными. Ванда вспомнила передачу о том, что русские, жертвы того же глобального потепления, зимой покрывают Красную площадь искусственным снегом, а во Франции снег завозят в горы. И поздравила себя с тем, что человек приспосабливается ко всему.

– И долго держится ваш пигмент? – спросила она. Ее футболка уже успела намокнуть под мышками и на спине.

– Три месяца. Можете хоть валяться на нем, не запачкаетесь.

Ванда еще немного постояла перед воскресшей лужайкой, не обращая внимания на декабрьскую жару. Она хотела, чтобы ее видели соседи, чтобы ей завидовали белой завистью – ведь она решила острую проблему изменения климата с помощью нескольких литров краски в сверхтехнологичной Америке, которая тем не менее не прислушалась к предупреждениям ученых.

– И моей краске даже дождь не страшен! – добавил фальшивый садовник, возвращаясь в свой фургончик. Он уже опаздывал к очередному клиенту.

– Какой дождь? – спросила Ванда.

– И то верно, – задумчиво признал он. – Придется убрать дождь из рекламы.

Ни снега, ни дождя, все выжгло насухо?

Решаем проблемы зеленой краской!

Архипелаг Токелау.

Тихий океан. Новая Зеландия

– Но, Рейя, если мир рушится, к чему все эти усилия?

Старик сидел в шатком шезлонге, зарыв ступни в белый песок, и ждал, когда прилив поднимется и начнет щекотать пальцы ног. Или когда тринадцатилетняя внучка Теарануи с черными растрепанными волосами перестанет засыпать его вопросами.

– Послушай, малышка. Мир был испорчен еще до твоего рождения, и все же ты здесь. Знай, усилия не пропадут даром. Электричество мы получаем от солнечных батарей, а все остальное работает на кокосовом масле[765]. Мы ни в чем особенно не нуждаемся и никогда не берем у планеты больше, чем нужно. Наши три атолла живут в гармонии с планетой, и это главное.

– Да, но если мы одни так живем, это ничего не изменит!

– Конечно изменит. Когда человечество вымрет, нам не нужно будет ни перед кем извиняться.

– А оно обязательно должно вымереть?

– Не обязательно. Но наши острова пострадают первыми. Через тридцать лет, а может быть, и раньше, вода поднимется и Токелау исчезнет. Времени все меньше, и поэтому я хочу, чтобы ты уехала. Там другие люди, другие пейзажи, другие цвета и другая музыка. Ты уедешь, я знаю.

Теарануи посмотрела на горизонт. Сидя на красной подстилке рядом с дедом, она поглаживала длинный шрам на своей округлой золотистой икре. Однажды коралл разорвал ее кожу, когда она отважилась заплыть подальше.

– А если я хочу остаться на острове? И не уезжать?

– Тогда ты не увидишь многое из того, что скоро исчезнет, и не сделаешь многое из того, что тебе предстоит сделать.

– Ты так уверенно говоришь, дедушка.

– Я говорю лишь то, что скрыто в наших именах. Я – Рейя, «Тот, кто ведает». Когда ты родилась, моя дочь назвала тебя Теарануи, «Великая даль», это я ей подсказал.

– Отсюда и так видно очень далеко.

– Ты видишь далеко, но знаешь мало, а твой долг – познать. Учиться – это шанс, который дается не всем аборигенам. И ты должна использовать любую возможность учиться, где бы ты ни находилась.

– Я прямо чувствую, что ты хочешь избавиться от меня.

– Это твоя планета, и хотя я часто бываю пессимистом, самый большой секрет в том, что спасти ее никогда не поздно. Но чтобы спасти свою планету, ты должна ее познать.

Теарануи встала, уперлась маленькими ножками в песок и обратилась лицом к океану, ко всему миру. Честная и решительная, она пронзала взглядом горизонт, словно искатели приключений в ее книгах.

– Хорошо! – воскликнула она, покоряясь. – И с чего мне начать?

– Этого я не знаю. Я еще ничего не знаю о твоем путешествии. Только то, что видел во сне.

Девочка посерьезнела. Никто в деревне не отказывался от советов, которые старому рыбаку дарила ночь.

– Не так давно люди уже задавали этот вопрос. Они написали его на табличке, которую прикрепили на горе, высоко-высоко, где-то во Франции, на древнем исчезнувшем леднике. И именно на этот вопрос тебе придется ответить.

Дежавю. Девочка вздрогнула. Казалось, она знала эту историю, будто часть самой себя, будто история родилась вместе с ней.

– Пик Ариэль? – неуверенно пробормотала Теарануи.

– Откуда ты знаешь? – спросил ошеломленный Рейя.

– Кажется, мне это тоже приснилось.

Парижский Дворец правосудия.

Суд присяжных, зал Вольтера.

«Тоталь» / «Сосьете женераль» /

Государственная прокуратура

против Виржиля Солала («Гринвар»).

Дни 1–3

В 1986 году обвиняемый из леворадикальной группировки «Прямое действие» угрожал суду присяжных расправой. На следующий день пять человек, испугавшись, представили суду медицинские справки о том, что присяжными они быть не могут. С тех пор участвовать в процессе по делу о терроризме стало страшно. Сама угроза и это дезертирство привели к появлению специальных судов, где присяжных из народа заменили четырьмя государственными служащими, менее чувствительными к запугиванию.

Именно в их присутствии Фабьен Аттал и Лоренцо Герда из адвокатского бюро «Восьмой элемент» должны были защищать Виржиля Солала.

Суд над убийцей из отеля «Шангри-Ла» был назначен после слушаний дела Солала. Причин этого адвокаты так и не поняли. Действительно, если бы Брюно Лопен запутался в показаниях, если бы пришли к мысли, что он делал свои заявления под давлением со стороны полиции, если бы его принадлежность к «Гринвару» была поставлена под сомнение, то дело лишилось бы признаков терроризма и специальный суд присяжных уступил бы место обычному народному жюри, благосклонному к Виржилю Солалу, как и восемьдесят процентов населения.

Чему тут удивляться? После всемирного застоя из-за ковида и лживых обещаний, что «мир после пандемии» станет более социально-ориентированным и экологичным, люди почувствовали себя униженными и оскорбленными, и Виржиль Солал оказался тем человеком, который выразил всеобщий гнев.

Однако ошибкой было бы ожидать, что Солал произнесет речь, скажет хоть слово. Он ничего не скажет. Он предупредил об этом прессу и своих адвокатов, сделав лаконичное заявление: «Мое будущее не имеет для меня значения. Больше никакого насилия со стороны „Гринвара“ не будет. Теперь мой голос – это голос моих адвокатов. А поскольку я виновен, меня устроит любой приговор».

С первых же дней суда Герда и Аттал ощутили всю тяжесть ответственности – защищать человека, которого обвиняют все и который обвиняет сам себя. Да и у прокуратуры не было недостатка в обвинениях. Этот человек – убийца, жестокий террорист; само собой, он заслуживает пожизненного заключения. Вслед за прокуратурой с этим согласились адвокаты по гражданским делам, гении судебной защиты, и пресса.

Столкнувшись с враждебностью, Виржиль Солал не выразил никаких эмоций. На скамье подсудимых он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в сторону, будто судили кого-то другого. Он выполнил миссию. Он продумал защиту. Остальное от него уже не зависело.

Фабьен Аттал рассеянно слушал многочасовые обвинительные заключения, которые написал бы сам, слово в слово, будь он на другой стороне. Под мудрым покровительством Герда он спокойно ждал четвертого дня, дня своего выступления.

– Они великолепны, – вздохнул основатель «Восьмого элемента», указывая на армию юристов, с которыми им предстояло бороться.

– Лучшие из лучших, – признал его партнер и вызывающе улыбнулся. – Но дело века было бы жалким поединком, не будь наши противники на высоте. Завтра мы им покажем, чего стоим.

Парижский Дворец правосудия.

Суд присяжных, зал Вольтера.

«Тоталь» / «Сосьете женераль» /

Государственная прокуратура

против Виржиля Солала («Гринвар»).

День 4

Фабьен Аттал мысленно прошелся по линии защиты, ее трехмерному плану, который во всей полноте видел только он. Это была сложная конструкция, в которой он знал каждую комнату, каждый коридор, каждую потайную дверь и каждое уязвимое место.

Он настолько погрузился в размышления, что Лоренцо Герда толкнул его, чтобы вернуть к реальности. Председатель наконец предоставил ему слово после затянувшейся речи прокурора, которая продлилась до ночи. Обвинители смотрели на молодого адвоката, будто злопыхатели, с предвкушением ждущие провала, и гадали, каким образом «Восьмой элемент» выстроит свою проигрышную защиту. Журналисты сидели в отдельной ложе. Им запретили съемку и диктофоны, так что они писали заметки и постили сообщения в социальных сетях, чтобы читатели распространяли информацию дальше.

Аттал обвел взглядом каждого, начиная с секретаря и присяжных и заканчивая Солалом, который до сих пор оставался бесстрастным. И тут Виржиль, будто единственный хозяин положения, кивком дал слово своему защитнику.

Адвокат поднялся, положил на стол папку и глубоко вздохнул. Чтобы привлечь и удержать внимание аудитории, голос должен быть уверенным, а фразы – четкими.

– Многое уже было сказано, – спокойно начал он. – И во всех отношениях сказано правильно. Виржиль Солал – преступник. Виржиль Солал похищал людей. Дважды. Дважды удерживал заложников. Убивал. Невозможно отрицать то, что признает он сам. Но лишь один вопрос сегодня имеет значение: был ли у него выбор? Чтобы ответить, я в свою очередь должен стать обвинителем. Заранее прошу прощения за неучтивость и претенциозность, но я обвиняю само Правосудие. Я обвиняю Правосудие в бездействии.

Председатель удивленно поднял бровь, присяжные переглянулись. Им казалось не вполне разумным с ходу нападать на тех, в чьих руках будущее обвиняемого. Но Аттал невозмутимо продолжил:

– Поскольку здесь, как нигде, слова имеют смысл и значение, именно к Правосудию я и хочу обратиться. Как и свобода мнений, защита является основным правом человека. Если меня ударили, я бью в ответ, это кажется разумным. Но более вспыльчивый человек может ударить в ответ гораздо сильнее. И защита становится стихийной, разной для каждого из нас. Поэтому, чтобы избежать хаоса, где побеждает сильнейший, потребовался всеобщий стандарт, и им стал уголовный кодекс. Нам также нужен был честный и объективный институт, который следил бы за его соблюдением и не позволял кого-либо наказывать сгоряча. Лишь убедившись в том, что Правосудие одинаково для всех, люди согласились доверить ему выбор и применение наказания. Но что, если Правосудие начнет буксовать? Засорится, как старый двигатель, который не ремонтируют, не проверяют? Разве мы не должны вернуть себе основное право на защиту? Разве мы не должны защищаться?

Уязвленный председатель суда наклонился к микрофону:

– Я намерен позволить вам это отступление еще на несколько мгновений, мэтр. Если я прерву вас сейчас, может показаться, будто я беспокоюсь о том, что вы разрушаете понятие Правосудия. Но поскольку у меня нет таких опасений, пожалуйста, объясните, каким образом мы подводим общество и как вы собираетесь судить Правосудие. Однако, прошу вас, не забывайте о сути сегодняшнего процесса.

Аттал заглянул в записи, уверенно посмотрел в глаза Герда и с новыми силами бросился в атаку:

– Во французском законодательстве существует особая малоизвестная сила. Столкнувшись с преступлением или правонарушением, даже если потерпевший не подает жалобу, Правосудие может принять решение об аресте и о возбуждении дела. Это его право. Это, прежде всего, его обязанность. Но тогда чего вы ждали? Всемирная организация здравоохранения сообщает нам, что одно только загрязнение воздуха является причиной девяти миллионов смертей в год. То есть каждой шестой смерти в мире. А Правосудие, видя самого разрушительного серийного убийцу в истории планеты, хранит молчание. Оно наблюдает. Оно позволяет этому случиться. Я бы даже употребил слово «соучастие».

Журналисты лихорадочно строчили в соцсетях броские фразы: «„Восьмой элемент“ обвиняет Правосудие в бездействии!» «Аттал не защищает, Аттал нападает». Не успев появиться, сообщения были тут же прочитаны и перепощены десятки миллионов раз по всему миру.

Аттал, воодушевленный собственными словами, продолжал бой:

– В две тысячи пятнадцатом году Парижское соглашение установило для нас сроки сокращения выбросов углекислого газа, чтобы избежать миллионов смертей. Но мир потребляет все больше и больше ископаемого топлива, не соблюдая обещаний, данных будущим поколениям. А французское правосудие ничего не делает. В Нидерландах Верховный суд обязал государство сократить выбросы газов на двадцать пять процентов, ссылаясь на «риск угрозы жизни»[766]. Тем не менее и у нас есть эквивалент такого суда. Нам трагически не хватает только его смелости. Еще более огорчительным является тот факт, что экологические ассоциации, объединившиеся под названием «Дело века», делают вашу работу вместо вас и подают в суд на государство за бездействие в борьбе с глобальным потеплением. Потому что вы ничего не делаете. И тем не менее именно вам дана власть вершить правосудие в этом деле!

Превосходство и уверенность обвинителей мало-помалу испарялись. Сгорбившись, в своих черных адвокатских мантиях, они походили на обугленные спички. По мере того как возрастала их нервозность, Аттал становился все смелее.

– Но не исключено, что у меня слишком высокое мнение о вашей власти, – продолжал он, обращаясь к суду. – Возможно, вы не властны над экологией, как не властны над нашей абсурдной экономикой. Самые богатые компании являются самыми загрязняющими. И хотя они обязаны предоставлять документы о выбросах углекислого газа, никто не заставляет эти выбросы снижать. В мире финансистов мы просто выживаем, тут один процент богатейших людей имеет в два раза больше денег, чем все остальное человечество[767], но сто процентов населения страдают от загрязнения, которое вызывает их деятельность. Мы выживаем в Европе, где тысячи миллиардов евро в год исчезают в результате уклонения от уплаты налогов[768], и даже если бы вы захотели преследовать этих мошенников, скудных государственных средств для этого недостаточно.

– Вы заблуждаетесь, мэтр, – сухо сказал председатель. – Правосудие независимо, мне ли вам об этом напоминать?

– Вы так уверены? За десять лет ни один инструмент, созданный государством для преследования налоговых уклонистов, не позволил вернуть более двух процентов украденных налогов[769]. Считаете ли вы, что два процента – это эффективный результат? Не кажется ли вам, что это полный провал? Однако вам известны их имена, их компании и даже страны, где они прячут свои филиалы.

Время поджимало. Аттал повернулся к журналистам и заговорил быстрее:

– Неудивительно, что их положение на бирже стабильно, хотя нет никакой тайны в том, что полторы тысячи известных дочерних компаний расположены в странах с минимальными налогами[770]. Именно потому, что эти компании боятся потерять деньги, акции, дивиденды и монополию, перехода на экологичные виды топлива не происходит. Все это знают, но ни государство, ни суды их не наказывают. Экономика и экология тесно связаны, их будущее – наше будущее, но на экономику вы повлиять не можете, а в отношении экологии бездействуете. О каком правосудии может идти речь, если руководителей этих крупных компаний не волнует ущерб, который они наносят экологии? Еще раз позволю себе выразить удивление: вы так долго попустительствовали этому – и вам же дали право судить это дело?

Председатель был взбешен, и это было заметно из каждого уголка просторного зала.

– Наглостью и неподобающим поведением в этом суде еще не выиграли ни одно дело, мэтр, – сердито сказал он.

Затем повернулся к Солалу, невозмутимому и молчаливому, и продолжил:

– Обсуждалось ли это с вашим клиентом? Согласен ли он с таким подходом?

Аттал и Виржиль обменялись короткими взглядами. Лишь они и Лоренцо Герда знали, что сюрпризы для суда только начинаются.

– Более того, ваша честь. Эти слова по большей части принадлежат моему клиенту.

– И как скоро вы думаете перейти к фактам? Время уже за полночь, а вы даже не коснулись сути вопроса.

– К сожалению, не скоро. У меня еще целая глава.

– И что же там? – удрученно спросил судья.

– Я собираюсь обвинить государство и особенно его главу.

Председатель суда медленно выдохнул, чтобы не взорваться. Сохранять бесстрастность, к которой обязывало его положение, нередко бывало тяжело. В частности, сегодня.

– Соблаговолите подойти, мэтр, – сказал он, еле сдерживаясь.

Аттал подошел к председателю, тот наклонился к нему и тихо произнес:

– Вы здесь не для того, чтобы нападать на правосудие и тем более на главу государства, а чтобы защищать Виржиля Солала, помните?

– Я приду к этому, уверяю вас.

– Тем не менее мне трудно понять ход ваших мыслей. Я должен оставаться беспристрастным и не говорить вам этого, но все же советую выбрать более традиционную защиту.

Аттал, казалось, задумался над его словами, отвернулся, сделал вид, что колеблется, глядя поочередно на Герда и Солала, затем посмотрел на часы:

– Возможно, вы правы, ваша честь. Тогда я попрошу вас продолжить слушания завтра, учитывая столь поздний час.

Не имея возможности отказаться и желая положить конец этой неловкой ситуации, председатель суда объявил, что судебное разбирательство будет продолжено на следующий день.

* * *

К Виржилю Солалу, который уже доказал, что способен похитить полицейского средь бела дня в центре города, на площади, оцепленной силами правопорядка, применили особые меры – вывод из зала суда, достойный врага государства. Его вывели через тайный подвал, посадили в бронированный автомобиль для перевозки заключенных и вывезли по немноголюдной набережной Орлож.

Журналисты знали об этом служебном выходе, но также понимали, что доступ к нему запрещен и что даже самый мощный объектив сфотографирует лишь затемненное окно тюремного броневика, окруженного мотоциклистами и двумя группами спецназа. Поэтому они собрались на нижних ступенях с другой стороны здания суда и принялись ждать адвокатов.

Герда и Аттал появились на улице вместе с командой обвинителей, которые привыкли быть в центре внимания. Репортеры на мгновение замешкались. Но быстро сориентировались и обступили адвокатов.

Лоренцо Герда незаметно удалился, оставив молодого Фабьена Аттала отвечать на вопросы и позировать для фотографов, вспышками освещающих в ночи позолоту Дворца правосудия. Прислонившись к огромной белокаменной колонне фронтона, он решил проверить, что пишут в Интернете про четвертый день слушаний. Один из обвинителей, которого Герда часто встречал, когда еще занимался уголовным правом, подошел и протянул руку.

– Прервать собственную защиту – это что-то новенькое, – сказал он. – Но я хорошо тебя знаю и понимаю, что это не случайно. Чем дольше идет процесс, тем больше о нем говорят, я прав?

– Огласка – великая вещь, дорогой коллега.

– В любом случае дело проигрышное, но защиту вы ведете красиво, ничего не скажешь.

– Красота не всегда на стороне победителя, тут я с тобой согласен, но она, по крайней мере, на стороне чести. И Аттал вас еще удивит.

– Жду с нетерпением. Скажи-ка, чем ты своего жеребеночка кормишь?

– Правыми делами. Попробуй как-нибудь.

В нескольких метрах от них на бульваре дю Пале, за ажурными воротами и плотным кордоном безопасности, чернела огромная толпа. Сорок тысяч человек заполонили весь остров Сите, от берегов Сены до собора Парижской Богоматери в лесах; люди стояли даже за площадью Сен-Мишель. Самых первых панд арестовали под предлогом того, что на них были маски – знак принадлежности к «Гринвару», но, поняв, что панд меньше не станет, патрульные отказались от идеи без нужды заполнять камеры окрестных полицейских участков.

Перед фонтаном Сен-Мишель и его поверженным демоном поставили на землю тысячи зажженных свечей. Мелани Модис подняла повыше мобильник, чтобы сфотографировать мирных демонстрантов и в центре них группу студентов с красочными транспарантами «Greenwar». Там была и девушка в красной футболке с изображением ныне знаменитого и обожаемого психолога-криминалиста, которая, как говорят, спасла Виржиля Солала.

Довольная снимком, Мелани добавила к нему комментарий и отправила Диане.

«Я знаю, что ты не любишь толпу, но тебе надо это видеть. Я так горжусь тобой. Папе привет».

Парижский Дворец правосудия.

Суд присяжных, зал Вольтера.

«Тоталь» / «Сосьете женераль» /

Государственная прокуратура

против Виржиля Солала («Гринвар»).

День 5. Первая часть

По осунувшемуся лицу председателя суда было заметно, что ночь он провел ужасно. Он искренне надеялся, что Фабьен Аттал спал лучше, что утро вечера мудренее и что пыл молодого адвоката поугас. Исполненный этой надежды, он подозвал Аттала, прежде чем начать новый день судебного разбирательства.

– Вы подумали о нашем последнем разговоре, мэтр?

– Да, ваша честь, но боюсь вас разочаровать. Чтобы понять причины, толкнувшие Виржиля Солала на известные действия, мы должны выявить проблемы политической системы, которые не оставили ему выбора. Поэтому сегодня я обвиняю наше государство.

Аттал ни секунды не собирался менять выверенную до миллиметра линию обороны. Он просто выигрывал время. Это придало делу «Гринвара» дополнительную огласку, но не только. План сложнее, и сегодня спектакль пройдет как в суде, так и за его пределами.

Столкнувшись с упрямством Аттала, председатель помрачнел. Но утешил себя мыслью, что по крайней мере на этот раз молодой адвокат не станет расстреливать Правосудие. Усталым жестом он предложил защите взять слово.

Как и накануне, Аттал спокойно обвел взглядом присяжных, помолчал и неторопливо заговорил:

– Тревожно видеть, что суд так обеспокоило заявление о нападках на государство. Однако мне кажется, что крупный начальник не был бы особо щепетилен в отношении своих сотрудников. А речь идет именно о такой ситуации. Министры и президенты, прошлые, настоящие и будущие, являются, скажем прямо, простыми служащими. Избирая президента, мы нанимаем главу государства, а также его команду. Мы платим им высокие зарплаты, оплачиваем их машины, водителей, охранников, телефоны, компьютеры, поездки, самолеты, служебные помещения, секретарей, атташе, питание, расходы и так далее. Мы дали им власть и средства представлять и защищать нас, они взяли на себя эту ответственность, и именно она является их долгом. Мы всегда были убеждены, что правительство решит все проблемы. Слепо верили ему, как дети, мирно уснувшие на заднем сиденье родительской машины, даже если та несется на огромной скорости. Но сегодня мы проснулись, мы смотрим на них и задаем себе вопрос: справятся ли они со своей задачей перед лицом величайшей опасности в истории человечества?

Журналисты в своей ложе зашептались. Они сидели, уткнувшись в мобильники, и, казалось, метались между речью адвоката и телефонами, что очень раздражало председателя суда, которому и так хватало мучений. Отвлекающий журналистов объект был в нескольких сотнях километров от Дворца правосудия, там, где находился «Грюнеркриг», немецкое отделение «Гринвара». Утром в миллионах домов Берлина из кранов полилась кроваво-красная вода, что вызвало всеобщую панику. «День зеро – это день, когда из кранов больше не вытечет ни капли. Это то, что уже переживает более четверти человечества. Добро пожаловать в будущее!» – написали представители «Грюнеркриг» в социальных сетях.

Немецкие водоочистные сооружения закрыли, на месте работали сотрудники министерства по охране окружающей среды, которые позже сделают вывод, что был использован безвредный пищевой краситель. Но зло свершилось, сомнение было посеяно, и людское сознание слегка пробудилось.

Если в Интернете за делом Виржиля Солала следили сотни миллионов пользователей, то его воины, готовые к действиям, составляли не менее внушительную армию по всему миру. Единомышленники Солала, как сочувствующие, так и радикалы, были везде, во всех социальных слоях, в администрации и государственных службах, в небоскребах и на фермах, в городах и селах.

В зале Вольтера журналисты запостили сообщения о странном совпадении этой акции с судом над Виржилем Солалом, после чего сосредоточили внимание на суде.

А поскольку это не было совпадением, по их волнению Фабьен Аттал понял, что первый акт поддержки Солала в Европе состоялся. Солал предупредил, что день будет насыщен событиями, и сдержанная улыбка Виржиля, находящегося в застекленном боксе для подсудимых, говорила о том, что даже в неволе он не утратил своей силы.

Адвокат снова заговорил и отчетливо повторил последний вопрос, чтобы подчеркнуть важность каждого слова:

– Справляется ли наше правительство с поставленной задачей? Конечно, я могу представить, что перед лицом такой колоссальной миссии у чиновников кружится голова. Так как восемьдесят процентов дохода страна получает благодаря природному топливу, экономика и экология тесно связаны. Поэтому необходимо пересмотреть саму суть этой экономики – ведь что будет, когда мы разрушим все вокруг? Что произойдет, когда полмира начнет искать убежище у нашего порога, когда ресурсы иссякнут и новыми миллиардерами станут продавцы воды, воздуха и строители стен для защиты границ? Почему, зная о возможности такого развития событий, государство до сих пор защищает эту грязную, однобокую и противоречивую экономику?

– Кого вообще мы тут судим? – запротестовал один из адвокатов истцов, чтобы напомнить залу о своем присутствии. – Правосудие, государство или Виржиля Солала?

– Мне кажется, уважаемый коллега, что, прежде чем судить убийцу, нужно знать обстоятельства дела. Действия «Гринвара» направлены на защиту окружающей среды, а ее тормозит экономика. Потому что наша экономика не работает. Вернее, отлично работает для небольшой группы людей. Во Франции у семи миллиардеров состояние больше, чем у трети самых бедных французов[771]. Таким образом, с экономической точки зрения эти семь человек стоят столько же, сколько двадцать три миллиона граждан. Это крах не только знаменитой «экономики просачивания благ», но и крах морали, братства и равенства. Крах для нас с вами, но успех для тех крупных предпринимателей, которые считают разговоры о глобальном потеплении надуманными и уверяют, что стабильность дивидендов – единственное, что интересует их акционеров[772]. И наш беспомощный политический аппарат – всего лишь доверенное лицо власть имущих. Экология – это не тема для беседы, это то, что должно лечь в основу будущих законов. Однако «зеленые законы» отклоняют, вносят поправки, лишают смысла в угоду крупнейшим игрокам Парижской фондовой биржи, которые вечно угрожают уйти из страны. Что это, как не терроризм? Терроризм финансовый? Нашей политике экологического перехода катастрофически не хватает напора, и, даже если бы он был, европейские государства давно потеряли рычаги власти. «Что-то не так с капитализмом, который все больше ориентируется на нескольких людей», «Это капитализм, сошедший с ума», «Кризис, который мы переживаем, может привести к войне и упадку экономики», – заявил наш президент в Женеве. И это все, что он мог сделать. Сказать об этом и выразить сожаление, возможно даже искреннее. Он просто расписался в собственном бессилии!

И снова мобильные телефоны завибрировали в унисон, создавая неприятный гул, из-за чего председатель суда все-таки вышел из себя. Он повернулся к журналистам и отчитал их, как хулиганов в школьном классе:

– Некоторые мои коллеги не задумываясь запретили бы телефоны. Прошу вас обратить внимание на то, что происходит в этом суде, а не в других местах.

Напрасные слова. «Грентстрид», исландское отделение «Гринвара», только что провело свою акцию. Рой запрограммированных беспилотников завис в пятидесяти метрах над тридцатью двумя главными аэропортами Исландии, парализовав воздушное сообщение и заблокировав всю страну. Особенностью этой экологичной страны, которая производит исключительно возобновляемую электроэнергию, является полное отсутствие железнодорожной сети. Ее жители вынуждены путешествовать на самолетах, из-за чего страна по выбросам углекислого газа оказалась первой в Европе[773]. Заполонив небо сотней маленьких механических насекомых, «Грентстрид» подчеркнул этот абсурд. Акция без насилия оказалась эффективной, неповиновение людей перерастало в народное восстание. И все это благодаря человеку, который смирно сидел перед обвинителями.

Когда зал успокоился, Фабьен Аттал приготовился перейти к заключительной части обвинения против французского политического аппарата и его европейских аналогов.

– Затем у нас был экзамен. В планетарном масштабе. Наступил день, когда наконец мы должны были выбрать, что важнее – люди или деньги. Планету поработил микроскопический вирус. Земля ушла на самоизоляцию, биржи рухнули, а наша экономическая модель показала, что ей подвластно далеко не все. Пришло время меняться. Подумать о завтрашнем дне, ориентированном на людей, осмысленном, чтобы человек и его природная среда снова оказались во главе всего. И что же сделали эти крупные компании? Каким был их первый порыв? В разгар пандемии, когда мы еще хоронили своих близких, руководители AFEP[774] осмелились просить об отсрочке введения норм по парниковым газам. Они также просили о праве производить больше отходов, меньше перерабатывать и – чего мелочиться – призвали снизить налог на выбросы углекислого газа, забыв, что платит тот, кто мусорит. Автомобильная промышленность предложила пересмотреть стандарты качества воздуха, жалуясь, что те слишком жесткие. Казалось бы, куда дальше, но они бесстыдно попросили отсрочить принятие некоторых налоговых законов[775], чтобы улизнуть от ответственности. Скажем прямо, они просили разрешения загрязнять больше, не неся при этом расходов, платя меньше налогов, чем обычные люди, и имея право скрывать накопления. И наша страна, не колеблясь, раболепно дала кредит в двадцать один миллиард евро топливно-энергетическому комплексу. Но, увы, посткоронавирусная эпоха была отмечена не только этим позором с маркировкой «Сделано во Франции». Канада, едва справившись с пандемией, приступила к реализации крупного плана развития нефтяной промышленности. Китай планировал построить сотни угольных теплоэлектростанций, а Соединенные Штаты вложили два триллиона долларов в разработку добычи нефти. В итоге оставили все как есть, и «мир после пандемии» был обречен еще до своего рождения.

Фабьен Аттал повернулся к журналистам и обратился непосредственно к ним:

– Нас лишили права вершить политику, нас лишили правосудия, и вы удивляетесь, что родилось такое движение, как «Гринвар»? Если мы больше не можем защитить себя с помощью слов и идей, разве мы не имеем права пустить в ход кулаки? – Он торжественно указал на Виржиля Солала, одиноко сидящего на скамье подсудимых. – Кого и что мы сегодня обвиняем в этом суде? Причину? Или последствия? И главное, осудив лидера этого движения, что вы будете делать с миллионами других, которые займут его место? Вы считаете, что нейтрализуете «Гринвар», но вы изымаете лишь одно звено огромной цепи, частью которой он является и которая сразу же будет восстановлена.

* * *

Никогда в истории Дворца правосудия судебное разбирательство не выходило за его стены и не гремело по всей Европе. Адвокат и обвинители сменяли друг друга, остаток дня прошел в полной неразберихе, а снаружи множились акты бунта и неповиновения.

Во Франции, Польше, Португалии, Венгрии и Греции на сотни нефтехимических и цементных заводов поступили угрозы о заложенных бомбах.

В Австрии, Финляндии, Ирландии, Швеции и Испании тысячи литров крови и внутренностей, собранных на скотобойнях, были сброшены цистернами на ступени министерств экологии; так люди осуждали чрезмерное потребление мяса и связанное с этим жестокое обращение с животными.

В Болгарии, Италии, Дании, Люксембурге и Нидерландах начались забастовки в университетах, здания были украшены транспарантами, завалены листовками, студенты пели революционные песни. В то же время мародеры ограбили около пятидесяти отделений банков, фотографии разрушений и пожаров появились на всех новостных каналах.

Наконец, в Англии последователям «Гринвара» удалось мгновенно ослабить фондовый рынок благодаря «дипфейкам», в которых можно смонтировать чьи угодно видеообращения. Хакеры нашли фотографии пяти руководителей крупнейших компаний-загрязнителей и сделали их устами самое отвратительное и неожиданное заявление. Главы «Арабско-Американской нефтяной компании», «Шеврон корпорейшн», Газпрома, «Эксон мобил» и Национальной иранской нефтяной компании в коротком видео заявили, что для перехода на экологические виды топлива они откажутся от половины добычи нефти и газа и приостановят выплату дивидендов на два года. Эти два противоречащих друг другу обещания глобально обрушили акции, начиная с Парижской биржи и заканчивая Лондонской фондовой биржей и Уолл-стрит.

И во всех этих странах на стенах появились миллионы панд со шрамом – официальное граффити борьбы под предводительством Виржиля Солала словно призывало людей к восстанию.

Социальные сети бушевали, и «Гринвар» на мгновение оказался в центре вселенной, которую пытался спасти.

Но главное было впереди.

Парижский Дворец правосудия.

Суд присяжных, зал Вольтера.

«Тоталь» / «Сосьете женераль» /

Государственная прокуратура

против Виржиля Солала («Гринвар»).

День 5. Вторая часть

Казалось, что выступление Аттала имеет целью довести суд до предела. И этот переломный момент настал.

– Приближается смертельная опасность, – объявил Фабьен Аттал. – И перед лицом глобальной катастрофы, ответственность за которую не берет на себя ни правосудие, ни государство, какой выбор вы нам оставляете?

Обвинители больше не собирались молча выслушивать адвоката. Если до этого Аттал довольствовался лишь нападками на высшие инстанции, то теперь он перешел на новый уровень и встал на защиту Виржиля Солала. Поэтому нужно было сбить его с толку, помешать ему, обескуражить.

– Было сделано слишком много ошибочных утверждений, – прогремел один из обвинителей, – и мы больше не собираемся оставлять их без ответа. Опасность, которой вы нам угрожаете, не является непосредственной, и компании, которые мы представляем, поддерживают экологический переход. Возможно, на ваш взгляд, этого недостаточно, но они не бездействуют.

– Не только на мой взгляд, уверяю вас.

– Однако наши клиенты на данный момент не совершили ничего, что каралось бы законом.

– Я уже продемонстрировал, что законы сырые, неэффективные и лишь рекомендуют, но не обязывают, – парировал Аттал. – Я ничего от них не жду и тем более не жду, что законы нам помогут. Но ваши сомнения относительно непосредственной опасности понятны, и я признаю, что мой голос вас не убедит. Возможно, вы лучше воспримете голоса других людей? Генеральный секретарь ООН говорит, что глобальное потепление угрожает миру во всем мире, что оно обрекает на гибель наше настоящее и разрушает будущее[776]. Ведущий научный сотрудник Всемирной метеорологической организации уверяет, что глобальное потепление и дефицит водных ресурсов – главная угроза нашему существованию[777]. Массачусетский технологический институт еще в тысяча девятьсот семьдесят втором году призывал к снижению темпов производства, которые угрожают обществу[778]. Джереми Рифкин, выдающийся экономист, утверждает, что мы находимся на пути к вымиранию[779], и это все более очевидно. Добавим, что МГЭИК[780] подсчитала: семьдесят пять процентов населения Земли станут жертвами смертоносной жары, число периодов засухи возрастет в шесть раз, и она будет длиться гораздо дольше[781]. И наконец, климатологи и ученые во главе с физиком и философом Орельеном Барро постоянно предупреждают нас об опасности. Можно только ужаснуться их выводам. «Мы на пороге шестого массового вымирания в истории». «Мы станем свидетелями исчезновения жизни». «Это преступление в планетарном масштабе, и оно совершается безнаказанно». «Не считать экологию главным приоритетом нашего времени – преступление против будущего. Не изменить радикально наш образ жизни – это преступление против самой жизни». Даже Церковь подумывает о том, чтобы сделать неэкологичное поведение восьмым смертным грехом[782]. Даже Церковь, всемирный ретроград, решила отправить ваших клиентов в ад! Кого еще процитировать, уважаемый коллега, чтобы вы наконец поняли, что находитесь в опасности?

Ошеломленный этими аргументами, обвинитель махнул рукой и отступил. Аттал продолжил еще увереннее:

– Через тридцать лет в связи с загрязнением, нехваткой питьевой воды, голодом и повышением уровня мирового океана в опасности окажутся пять миллиардов человек, а всего нас восемь миллиардов[783]. Жертва – человек, а не планета. Планета не заботится о своих обитателях. Возраст Земли составляет четыре миллиарда шестьсот миллионов лет, а нам – едва ли три миллиона. Это две десятитысячных возраста Земли. Мы – простуда, временная инфекция, мы исчезнем, а планета просуществует еще миллиарды лет. Планете ничего не страшно, она будет спокойно ждать, пока мы не вымрем.

Теперь Аттала прервал председатель. Он не был настроен враждебно, но указал на слабое место в защите:

– Здесь вам трудно возразить, мэтр. Ситуация на планете действительно требует решительных действий, и мы все это знаем. Но вы не можете искренне утверждать, что ваш клиент, Виржиль Солал, совершив преступления, что-то изменил в сложившейся ситуации. Убийство главы «Тоталь» или похищение финансового директора «Сосьете женераль» не остановит драматическую развязку, о которой вы говорите.

– Верно, – признал Аттал, готовый снова броситься в бой. – Не хватает равновесия. В автомобильной и авиационной промышленности, в животноводстве, морском транспорте, цифровой индустрии или индустрии моды кровь не текла рекой. Возможно, Солалу просто не хватило времени. Или он не такое чудовище, каким вы хотели бы его видеть. Он выбрал лишь две мишени.

– У тех, кого вы называете мишенями, есть имя, семья и жизнь, – резко ответил один из адвокатов другой стороны. – Виржиль Солал забрал их жизни, думая, что меняет мир. И, несмотря на сегодняшний цирк в Европе, мир остается прежним.

– Тогда давайте вообще все разрушим! – взорвался Аттал, повернувшись к обвинителю. – Разве законы, суды, правила и тюрьмы когда-либо предотвращали преступления? Однако их никто не отменяет. Не следует ли наказывать за экоцид, даже если кажется, что это ничего не изменит? Каждый термит в отдельности не отвечает за разрушение целого дома. По вашей логике мы должны сдаться потому, что враг расползся по всему миру?

– Конечно, должна быть золотая середина между убийством и отсутствием реакции на происходящее, мэтр, – отметил председатель.

– Вы говорите о гражданском неповиновении? Но приводило ли ненасилие к глубоким изменениям в обществе? Оно может привести к реформам, к социальным изменениям, но не к революции. Всякая борьба против угнетающего государства или в нашем случае соучастника происходит только через конфликт, потому что угнетателя надо вынудить вести себя по-другому. А что, если насилие Виржиля Солала было лишь реакцией на насилие? Оправданной реакцией?

– Убийство никогда не бывает реакцией на что-либо, – снова возразил один из обвинителей. – В нашей стране смертная казнь давно не применяется.

Аттал улыбнулся, и обвинитель понял, что протянул адвокату контраргументы на блюдечке.

– И все же, – возразил Аттал, – мы видим, как человечеству ежедневно выносят смертный приговор: уменьшение биоразнообразия, выработка природных ресурсов, разрушение экосистем, глобальное потепление, загрязнение воды, почвы, воздуха. Мы жили в гармонии с природой, затем приручили ее, стали эксплуатировать, а теперь истощили. Миллион видов животных и растений находится на грани вымирания[784]. При таких темпах через двадцать лет в океане не останется съедобной рыбы[785]. Даже питательная ценность продуктов резко снизится из-за концентрации углекислого газа[786]. Мы изменили шестьдесят пять процентов морских экосистем и семьдесят пять наземных[787]. Вырубая леса, мы сокращаем естественную среду обитания животных и увеличиваем риск распространения неизвестных зоонозных вирусов. А по мере оттаивания вечной мерзлоты пробудятся древние микробы, возраст которых миллионы лет[788]. Вирусы, убивавшие динозавров весом в несколько тонн, намного старше ковида, который, несмотря на пандемию, оказался относительно безвредным. Вирусы станут еще опаснее из-за загрязнения атмосферы, которое, по мнению МГЭИК, приведет к повышению температуры на четыре-пять градусов. Но даже повышение на четыре градуса приведет к такому истощению ресурсов планеты и деградации экосистем, что выживет не больше миллиарда человек, а нас почти восемь миллиардов[789]. Что же мы будем делать с лишними людьми? Смотреть по телевизору, как они умирают? Для них это будет настоящей смертной казнью! Таким образом, действия Виржиля Солала направлены на их защиту, они вполне соразмерны и необходимы.

При последних словах Аттала председатель собрал воедино мозаику, разложенную адвокатом. Теперь с защитой все было ясно. Ужасающе ясно.

– Мэтр, подойдите, пожалуйста.

Аттал ожидал, что его прервут именно сейчас, и в два шага оказался перед председателем.

Тот с тяжелым предчувствием задал ему вопрос, закрыв рукой микрофон:

– Неужели вы осмелитесь?

– Вы можете мне запретить? – пожал плечами Аттал.

– Это не в моей власти. Но вы проиграете.

– Рискну. Я могу продолжать?

Стиснув зубы, председатель ничего не ответил, и Аттал снова занял свое место в центре зала.

– Я поставил перед собой цель продемонстрировать, что деятельность указанных крупных корпораций и их руководителей являет собой неоправданную агрессию в отношении человечества. Я последовательно показал, что эта агрессия более чем реальна. Я привел количество смертей, которые она вызывает, и тем самым доказал, что она действительно существует. Таким образом, реакция «Гринвара» через действия Виржиля Солала становится необходимой, своевременной и соразмерной действиям корпораций.

В зале суда поднялся ропот.

– Это дурная шутка, ваша честь? Актуальная, неоправданная и реальная агрессия и необходимая, своевременная и соразмерная действиям нападающего оборона. Мой коллега перечисляет все элементы самообороны!

– Благодарю вас, что признаете очевидное, – улыбнулся Аттал. – Потому что именно об этом я и говорю.

Взбудораженные обвинители зашептались. Как сумел этот адвокатишка найти такую огромную лазейку во французском законодательстве? Дело, казалось, рассыпалось, но один из них в последнюю секунду нашел выход:

– Позвольте вернуться к одному пункту этого абсурдного заявления о самообороне, – уверенно сказал он. – Чтобы его серьезно рассматривать, необходимо доказать, что «Тоталь» и «Сосьете женераль» несут прямую и полную ответственность за смерть хотя бы одного человека. Если верить вашим словам, то причиной нынешней и будущей смертности являются действия всех компаний вместе, а не только этих двух.

Аттал посмотрел на Лоренцо Герда, своего наставника. Оба знали, что у них осталась только одна карта.

– Я был бы разочарован, если бы вы не подняли этот вопрос, – признал Аттал. – Скажу прямо, я ночами не спал. Да, я признаю, что между агрессором и жертвой должна быть прямая причинно-следственная связь. И я нашел ответ в уголовном кодексе, точнее, там, где говорится об убийстве, совершенном группой лиц. Представьте, что четверо мужчин окружают жертву, но только двое из них убивают ее, а двое других науськивают или провоцируют на убийство. Оказывается, что по французскому законодательству всех четверых обвинили бы в убийстве и наказали одинаково. Если рассматривать человечество как единую жертву, а планету как единое место преступления, то все крупные корпорации виновны в убийстве, совершенном группой лиц, и не в одном. Они друг друга поддерживают, поощряют, пропитываются одним и тем же ядом, считая свои доходы противоядием. Таким образом, существует причинно-следственная связь, если исходить из их соучастия.

И обвинение, и присяжные хранили молчание. Как зайцы, ослепленные фарами внедорожника, они застыли, ожидая последнего слова защиты.

– Поэтому, ссылаясь на самооборону, я прошу вас сегодня полностью оправдать Виржиля Солала, – заключил Аттал.

Журналисты отстукивали текст, и председатель суда взглянул на них, представляя себе броские заголовки на первых полосах. В последний раз он попросил молодого адвоката подойти ближе.

– Вы отдаете себе отчет в своих действиях, мэтр? – спросил он шепотом, словно боялся разбудить спящего тигра.

– Я ничего не придумываю, лишь применяю тексты, которые регулируют деятельность вашего учреждения и защищают нашу Республику.

– Но вы открываете ящик Пандоры! Только представьте себе последствия! Вы освободите убийцу и создадите прецедент, который разрешит любому уничтожать глав компаний-загрязнителей без всякого риска для себя. Представляете, какая начнется резня?

– Мне платят, чтобы найти лазейку. Виржиль Солал ее обнаружил, а я расшатал. Теперь все зависит от вас. Но если вы хотите отправить моего клиента в тюрьму, то вам останется только захлопнуть уголовный кодекс и не применять его.

– Это абсурд. Полнейший абсурд, – пробормотал председатель суда.

– Признайте правду. Для этого есть все основания, не так ли?

Президент оглядел профессиональных судей, выступавших присяжными. Кто-то смотрел в пол, кто-то в поисках решения лихорадочно листал дело.

– Возвращайтесь на место, – произнес председатель вместо ответа.

* * *

Обсуждения продолжались до глубокой ночи. Для принятия решения требовалось большинство голосов, однако двое присяжных сомневались, поскольку в аргументах Фабьена Аттала содержалась невыносимая правда: если следовать уголовному кодексу, Солалу нечего делать в тюрьме.

В пять утра, бледные и измученные, они наконец пришли к согласию по поводу вердикта.

И он облетел весь мир.

Падающий снег, мелкий и рассыпчатый, превращался под теплыми солнечными лучами в лужицы. Виржиль Солал наблюдал, как снежинки кружатся в небе и тают на ладонях.

Он решил приехать сюда один. Он хотел поразмыслить о многом. Он столько хотел рассказать, поделиться захлестнувшими его чувствами…

Несколько часов в поезде позволили ему постепенно привыкнуть к новой жизни. Теперь, стоя у подножия Пиренеев, у пика Ариэль, он вдыхал воздух, о котором давно мечтал. Металлический лязг канатной дороги возвестил о прибытии кабины фуникулера. В еловой чаще шелестел ветер, и Виржиль слушал его шепот, будто радовался старому другу. Ботинки покрывал снежок, и Солал наслаждался каждой секундой, осознавая хрупкость всего, что его окружает.

Кабина затормозила, из нее вышла черноволосая молодая женщина. Ее волосы были заплетены в косы, она приветственно улыбалась. Солал пристально взглянул на нее. Да, это и правда та девушка с острова Токелау.

– Теарануи?

– Добрый день, Виржиль. Я даже не знаю, с чего начать…

Он впервые слышал ее голос. Этот безупречный французский с легким акцентом, выдававшим ее происхождение и путь, который она прошла от самых архипелагов.

Глаза Теарануи наполнились слезами. Она чувствовала себя глупо, не зная, куда девать руки, но Солал мягко раскрыл объятия, и она порывисто бросилась к нему.

– Спасибо тебе за письма, – сказал он, прижимая ее к себе. – Я читал каждое из них по сто раз.

– Наконец-то ты сам увидишь все, о чем я тебе рассказывала. Мы много сделали за…

На миг ее взор затуманился – сколько же времени утекло.

– За двадцать пять лет?

– Да. За двадцать пять лет.

Снежинка опустилась на руку Солала и превратилась в капельку, которая растеклась по линиям ладони.

За время заключения основатель «Гринвара» получил много писем, самые важные из которых сохранил. Теперь они лежали на дне его большого рюкзака, сиротливо перевязанные шнурком. Тут были, конечно, письма его последователей, чей пыл и жестокость иногда приходилось умерять. Но чаще он переписывался с Теарануи, этой девушкой из Новой Зеландии.

Подростком она написала ему на английском длинное письмо, в котором, несмотря на юный возраст, упрекала за выбор, но признавала правоту. Правоту в том же в деле, что защищал ее дед, Рейя.

Солал наблюдал, как она растет, как переезжает из Новой Зеландии в Европу, а затем, читая ее путевые заметки, путешествовал вместе с ней по миру. Он поддерживал ее, когда она получала один диплом за другим, когда завершала один проект за другим, когда проходила один курс французского языка за другим. Ничто не могло объяснить ту крепкую связь, что возникла между ними. Она дышала за него горным воздухом, плавала в морях и океанах, ходила по лесам, чтобы рассказать ему обо всем. Он жил сердцем и глазами ребенка, ставшего взрослым.

В рюкзаке было еще два письма. Первое от жены, Лоры, которая просила прощения за то, что не может приехать к нему в тюрьму, иначе сойдет с ума. Второе из лечебного центра, где она умерла. Администрация тюрьмы предоставила Солалу три часа, чтобы он мог поехать на кладбище в окружении полицейских и двух снайперов из бригады особого назначения. После смерти их ребенка Виржиль и Лора больше никогда не встречались.

Теарануи крепко ухватилась за тяжелую дорожную сумку и подняла ее, словно та была пустой. Жестом пригласила Солала в фуникулер, чтобы добраться до древнего ледника пика Ариэль высотой 2824 метра.

Вскоре они оказались в ста метрах над уровнем моря, и перед ними простерся национальный парк Пиреней, величественный и умиротворяющий. Кабина плавно несла их вдоль границы Франции и Испании, оказываясь то в одной, то в другой стране.

– Все, что ты видишь, – наше, – с гордостью сказала Теарануи. – Сорок шесть тысяч гектаров, которые мы выкупили у государства. Экокомплекс «Гринфьючер»[790].

– Это лучше, чем «Гринвар», – признал Виржиль с ноткой раскаяния в голосе.

– Не вини себя. Можно было пойти разными путями, и хотя я часто критиковала тебя, мы никогда не узнаем, был ли другой способ. Но я точно знаю, что без твоей борьбы мы бы не смогли ничего сделать.

Солал потер заледеневшие руки. Теарануи вытащила из кармана перчатки, бросила ему, и он поймал их на лету. Ей не терпелось все показать и рассказать, и она указала на запад:

– Смотри. У каждой долины своя роль. Вон там – долина Асп, последний оплот медведей. Мы превратили ее в заповедник, каждый год принимаем новые виды, находящиеся под угрозой исчезновения. Справа – долина Оссо, там десять или около того озер, которые мы используем для производства гидроэлектроэнергии. Построили на больших озерах плотины, а на озерах поменьше есть плавучие станции солнечных батарей. Мы создаем так много зеленой энергии, что продаем ее уже почти шесть лет. Акции «Гринфьючер» даже котируются на фондовой бирже. Как ты и писал, мы можем что-то сделать, только объединившись с капиталистами. Капитализм – как злая собака, она защищает дом, но ее нужно дрессировать.

– То, что ты создала, великолепно, – искренне ответил Солал.

– Я сделала это не одна, ты же знаешь. Было столько работы, а еще мы получили финансовую помощь от горстки филантропов, которым небезразлично будущее человечества. Твоя армия панд состоит не только из солдат, но и из нескольких просвещенных богатых людей. Сейчас мы – город с населением в двадцать пять тысяч человек, и у каждого свои обязанности. Недостатка в работе нет. А теперь вон туда взгляни.

На этот раз она указала на восток:

– Это Валь д’Азен. Крупнейший ботанический центр в Европе. Сюда доходят горячие источники Луданвьель, и мы выращиваем все: от японской вишни до бананов. А чуть дальше долина Котре, там наши теплицы, и еще дальше – долина Люс, где находятся наши животноводческие фермы.

Кабину тряхнуло – они миновали последнюю стойку канатной дороги. На склоне пика Ариэль Виржиль увидел внушительное четырехэтажное застекленное здание, словно парящее в невесомости среди облаков, которое повторяло рельеф горы.

– А это наша база. Сердце всего комплекса. Фонд исследований возобновляемых источников энергии. Мы назвали его «Фонд Амазонии» в память о вырубленных лесах. Именно здесь наши люди поставили первые солнечные батареи, не содержащие редкоземельных металлов, и совершили научные прорывы в исследованиях водорода как экологически чистого энергоносителя.

– «Фонд Амазонии», – повторил пораженный Виржиль. – Я рад, что вы сменили название.

– Ты долго на этом настаивал. Но врать не буду, – рассмеялась Теарануи, – кое-кто по-прежнему называет его «Фондом Солала».

– «Фонд Амазонии» подходит гораздо больше. Ничто из того, что вы построили, не должно носить имя убийцы.

– Никто здесь не считает тебя убийцей, поверь.

Кабина плавно сбавила ход и остановилась.

– Особенно госпожа директор, – добавила Теарануи, указывая на ту, что ждала их на металлической платформе.

Порыв ветра поднял тучу снега, снежинки опустились на посеребренные сединой волосы женщины. Однако Солал не двинулся с места, наблюдая за ней из кабинки фуникулера. Некоторые желания исполняются лишь через двадцать пять лет. Она улыбнулась ему, стараясь не расплакаться. Наконец он вышел из кабины, и они шагнули навстречу друг другу.

– Здравствуй, Диана.

– Здравствуй, Виржиль.

* * *

Двадцать пять долгих лет. После приговора Диана не бросила ни Солала, ни его дело, которое было теперь ее делом. По просьбе Солала она также взяла шефство над Теарануи, и девушка стала ее правой рукой.

Для своего гостя Диана приготовила кофе и нарезала фрукты из теплиц в долине Котре. Сидя за столом у огромного эркера с видом на заповедник, они, казалось, были одни в целом мире, а вокруг гудел пчелиный улей «Фонда Амазонии».

– Значит, ты у нас госпожа директор? – поддразнил ее Виржиль.

– А как же в нашем мире без начальства? К тому же мои седины внушают уважение.

Наступившая тишина их не смущала. Они могли бы часами смотреть друг на друга, не произнося ни слова, просто радоваться встрече, радоваться, что проделали такую работу и что все это стало возможным благодаря шуму, поднятому «Гринваром».

– А как же твоя агорафобия?

– Скажем так, я перестала бояться только за себя. Теперь я умею с этим справляться. Теперь я знаю, чего хочу, что мне нравится и что я должна делать. Единственный страх, который остался, – это страх никогда больше не увидеть тебя. Двадцать пять лет. Можно сойти с ума или умереть.

– У меня в тюрьме были ангелы-хранители. За это скажи спасибо Натану. На самом деле, я думал, что увижу его здесь.

– Он уехал несколько недель назад с Мелани и нашим сыном Тео. Мы хотим сотрудничать с другими заповедниками. Они проедут по всему северу Европы, чтобы наладить контакты. Германия, Польша, Дания, Норвегия, Исландия, Швеция и Финляндия – многие страны размещают у себя подобные экокомплексы. Но все это требует времени и дипломатии. Увидишь их через месяц, а может, и чуть раньше, если Тео не заберет Натана в путешествие по фьордам.

С блокнотом в руках и авторучкой, воткнутой в волосы, как шпилька, у стола появилась Теарануи.

– Простите, что отвлекаю, Диана. На овечьей ферме проблема с резервуаром для воды. Что-то с водорослями, которые мешают фильтрации. Честно говоря, я не совсем поняла. Я уже отправила туда санитарную бригаду, но было бы хорошо, если бы вы посмотрели сами.

Диана ладонью накрыла руку Виржиля – мол, извини, я ненадолго – и улыбнулась, чтобы показать, как ей не терпится наверстать упущенное время.

– Теарануи проводит тебя в комнату. Если, конечно, ты хочешь остаться с нами. Я пойму, если…

Он не дал ей закончить и легонько сжал ее руку. Он никуда не собирался уезжать.

Виржиль прошел через внушительную стеклянную арку вестибюля «Фонда Амазонии», следуя за Теарануи в комнату, которую ему приготовили.

– Она не очень большая, но не волнуйся, мы не община хиппи. Попозже решишь, где тебе удобнее. Здесь, где все крутится-вертится, или в одной из наших деревень, а их двадцать две в долинах. Ты Виржиль Солал, это твой дом. Я серьезно! Ты даже можешь жить за пределами «Гринфьючера», если захочешь. Мы не можем замыкаться в себе, нам еще предстоит убедить многих людей в том, что мы действуем правильно.

– Потом расскажешь, как вы работаете и чем я могу быть полезен. Времени у нас будет достаточно. А сейчас покажи, как сбылся сон твоего дедушки.

* * *

Вдвоем на снегоходе они спустились с горы к убежищу-стоянке на озере Арремулит. К стене была прикреплена памятная табличка. Тепло одетые, они шагали, утопая в снегу, который на этой высоте был довольно глубоким.

Виржиль снял перчатку и потер заиндевевшую надпись. Он прочитал вслух текст, который знал наизусть.

«Ледник Ариэль, самый западный ледник в Пиренеях, исчез, как и 50 % пиренейских ледников за последние годы. Вероятно, все ледники исчезнут к 2040 году. Эта табличка показывает, что мы знаем об этом и знаем, что с этим делать. Только вы узнаете, удалось ли нам это сделать. Октябрь 2019 года».

Взор Теарануи затуманился.

– Две тысячи сороковой уже прошел, – сказала она. – И предсказание оказалось почти верным. Все ледники Пиренеев исчезли, кроме двух стойких оловянных солдатиков. Амазония осталась лишь на фотографиях, а бо́льшая часть арктического и гренландского ледяного покрова испарилась. К сожалению, я до сих пор не могу ответить на вопрос: удалось ли нам изменить ход событий? Волонтеров много, но люди с трудом отказываются от прежних привычек. Мир разваливается медленнее, чем раньше, но он все равно разваливается. Успели ли мы запрыгнуть в последний вагон этого поезда? Не знаю, но мы сделали все, что могли, и нам не нужно просить прощения у потомков.

– Я думал, что сны твоего 18 дедушки никогда не обманывали.

– Нет. Никогда. Он действительно видел девушку, стоящую у этой таблички. Девушку, похожую на меня, которая сможет сказать, правильно ли мы поступили.

Виржиль опустил глаза и впервые заметил выпуклый живот Теарануи.

– Он не ошибся, – улыбнулась она. – Он просто перепутал меня с той, что будет на меня похожа.

На мгновение Виржиль подумал о собственной дочери и понял, что «Гринфьючер» появился не благодаря ему, а благодаря ей. Она прожила всего несколько секунд, но помогла изменить этот мир.

– Я назову ее Моева. «Та, что обитает в бесконечных пространствах». Она не будет знать, что такое границы. Я с ней встречусь здесь. Прямо здесь. Через несколько лет. И ты тоже будешь тут, я видела это во сне.

Виржиль расскажет Моеве о людских ошибках, чтобы она могла их исправить. Он расскажет ей о нашем мире и его хрупкости. Как древняя книга, он будет повествовать о том, что исчезло и что еще можно спасти.

– Я буду за ней присматривать, обещаю тебе.

Теарануи повернулась к нему с открытой, уверенной улыбкой:

– Она наше будущее, Виржиль. Это она будет присматривать за тобой.

Ориана РамунноМальчик, который рисовал тени

* * *

Самуэль, Элиа, Эмануэле – эта книга для вас

Пролог

Аушвиц, 21 декабря 1943 года

«Айн, цвай!»

Йоиль по-немецки считал шаги, отделявшие спальни от врачебных кабинетов. Стук подошв об пол метался между стылыми стенами, эхом отражался от потолка, призрачно-голубого в свете ламп.

«Драй, фир!»

Он прыгнул и, крепко сжимая в руке альбом для рисования, оказался у единственного в коридоре окна. Все окна блока № 10 были заколочены толстыми деревянными досками. Все, кроме этого. Отсюда виднелась аллея с голыми, заснеженными березами, колючая проволока, поблескивающая под фонарями, а вдалеке – деревенский домик, из трубы которого валил дым.

Йоиль привстал на цыпочки.

Снег настырно барабанил в стекло. Вдоволь настучавшись, ледяные комочки возвращались к аллее, чтобы засыпать и ее, и деревья, и клумбы, и бараки, и вышки охранников. Йоиль разглядел в сторожевой будке неподвижного солдата и плотные облачка его горячего дыхания, таявшие в воздухе. Казалось, человек на морозе дрожит как осиновый лист перед своим черным пулеметом. Йоилю стало интересно, не мечтает ли охранник о чашке крепкого бульона, потрескивающем камине и семье, собравшейся у очага.

Он вприпрыжку побежал дальше.

«Фюнф, зэкс!»

Перед кабинетом дяди Менгеле Йоиль остановился и подергал ручку. Оказалось, дверь заперта, лишь дрогнули жалюзи, глухо защелкав по стеклу.

Там, над столом, рядом с коллекцией глазных яблок, висели его рисунки. Ему не нужно было заходить внутрь, чтобы их увидеть: всю обстановку он знал как свои пять пальцев. Менгеле позволял Йоилю гулять где вздумается, даже заходить в кабинет, и вообще относился к нему иначе, чем к остальным детям. Например, разрешал рисовать, везде развешивал его картинки, дарил их медсестрам и с неподдельной гордостью показывал другим эсэсовцам.

Когда художница из Биркенау пришла зарисовывать близнецов, Йоиль с открытым ртом наблюдал за ее работой. Его очаровало то, как из хитросплетения карандашных черточек вдруг, словно живые, проглядывали глаза, обретали форму лица. Дина рисовала лучше всех, с кем когда-либо сталкивался Йоиль. Выпросив листок бумаги и обломок уголька, он нарисовал дорожку, ведущую к кухням. Одна из медсестер повесила этот набросок на стену. Дядя Менгеле сначала нахмурился, потом пригляделся и расплылся в невыразительной, но довольной улыбке. После обеда он принес альбом и коробку карандашей «Лира». Еще никогда в жизни у Йоиля не было таких дорогих карандашей. С тех пор их крыло блока № 10 постепенно наполнилось его рисунками.

«Зибен, ахт!»

Он поскакал дальше, оставив кабинет Менгеле позади.

Коридор был длинным и темным. Обитатели блока боялись этого места. Двери по обеим сторонам распахивались, словно голодные пасти, и с проглоченными людьми происходило нечто чудовищное. Временами из-за дверей доносились жуткие крики. Еще больше пугали ночные шепотки, тяжелые шаги, напоминавшие глухой бой часов, и стоны, от которых по спине бежали мурашки. Кое-кто утверждал, будто это призраки умерших во врачебных кабинетах. Блок кишел призраками. Их можно было увидеть по ночам, когда эти создания в молочно-белых саванах скользили вдоль стен или елозили по оконным стеклам, ни с того ни с сего покрывавшимся испариной. Или их присутствие замечали по мерцанию лампочек. А лампочки в блоке мерцали постоянно.

Йоиль собрался с духом.

«Нойн».

И замер перед раскрытой настежь дверью. Внутри было темно, если не считать слабенького свечения в глубине комнаты. Проем черным глазом пристально уставился на Йоиля. Подняв взгляд, тот в полумраке прочитал надпись на табличке у дверного косяка: «Сигизмунд Браун».

Вдруг дверь со зловещим скрипом пришла в движение. Наверное, виной тому был сквозняк из приоткрытого окна, но Йоиль не мог отделаться от мысли, что истории о привидениях все-таки правда. Он покрепче прижал к груди альбом, стараясь заглушить стук сердца. Однако, вместо того чтобы развернуться и удрать, отважно сунул нос в чернильную темноту лаборатории.

Пока они ехали в поезде, мать, слыша, что он заговаривает с эсэсовцами в надежде подтянуть свой немецкий, частенько приговаривала: «Йоиль, Йоиль, слишком уж ты у меня бойкий и любознательный, не доведет тебя это до добра».

Но с тех пор, как они прибыли в лагерь, именно живой ум, любопытство и некий природный дар, отличавший Йоиля от других близнецов, в том числе от его брата Габриэля, спасали ему жизнь и приносили дары в виде шоколадок, кубиков рафинада, а то и старенькой игрушки. Он с Габриэлем и немногими избранными жил в блоке № 10, а не в бараках Биркенау, грязных, тесных и завшивленных, как ему рассказывали. Йоиль и Габриэль носили домашнюю, прежнюю одежду, им не приходилось ежедневно шлепать пешком несколько километров до лабораторий Аушвица, где их измеряли и обследовали. «Разве это не добро?» – размышлял Йоиль.

«Цейн!»

Собрав всю волю в кулак, он сделал шаг и героически пересек границу, отделявшую сумрак коридора от черноты кабинета. Словно прыгнул в колодец. Внутри было темно, хоть глаз выколи.

Нашарив выключатель, Йоиль щелкнул тумблером. Комнату залил холодный свет, такой яркий, что пришлось тереть глаза, прежде чем что-то стало видно. Приставив ладонь козырьком ко лбу, Йоиль огляделся. Кабинет ничем не отличался от прочих в блоке. Моргающая лампочка осветила обычные белые кафельные стены и гранитный пол. Взгляд пробежал по железным каталкам, странным приборам, покрытым плиткой лабораторным столам и остановился на шкафчиках, набитых лекарствами, на сияющей раковине и фотографии фюрера, смотревшего на Йоиля неодобрительно.

Окно было открыто, однако в воздухе висел странный запах. Не антисептика и не формалина, с помощью которого врачи консервировали свои находки. Йоилю показалось, что он уже чуял где-то этот запах. Не только здесь, в лагере, но и у себя дома, в Болонье. Неуловимое воспоминание сдавило сердце тоской, Йоилю стало грустно.

Он тихонько вышел на середину комнаты.

Кое-где в щелях между кафелем чернела засохшая кровь. На полках стояли стеклянные банки – там плавали почки, сердце и мозг. Еще зародыш, свернувшийся клубочком, точно в животе у своей мамочки; рядом стояла корзинка с красными яблоками. Йоилю тут же захотелось есть.

Он огляделся в поисках стула, чтобы влезть на него и взять яблоко, но тут его внимание отвлекла смежная комната, откуда и исходило слабое медовое свечение.

Йоиль пошел туда.

Настольная лампа под витражным абажуром отбрасывала на стены разноцветные блики. Слышалось какое-то жужжание, похожее на потрескивание электрических разрядов. Ритмичный, хрусткий, непрерывный шум словно наполнял собой пространство. Йоиль осмотрелся. Письменный стол, микроскопы, бархатные кресла, часы с маятником, книжный шкаф. В углу – невыключенный граммофон. Пластинка вращалась, однако игла давно добралась до конца дорожки, и из медного раструба не доносилось ничего, кроме того самого жужжания беспокойной мухи.

На полу валялся огрызок яблока. Откуда он здесь? Тут сердце мальчика едва не дало сбой. Между письменным столом и рождественской елкой что-то белело. Лабораторный халат, брошенный в угол.

«Привидения носят белые саваны…» – подумал Йоиль.

Он хотел было дать деру, но что-то его удержало: ноги точно приросли к полу. Сердце бешено стучало, пульс отдавался даже в кончиках пальцев. Не-ет, это был не просто брошенный на пол халат. Это был халат с человеком внутри.

Йоиль сразу узнал его. Рукава у Сигизмунда Брауна были закатаны до локтей, словно он только что кончил работу, бирюзовые глаза вытаращены, рот разинут в безмолвном крике, язык вывалился наружу, точно у эсэсовских овчарок, когда им хотелось пить. На высоком лбу с залысинами лиловела шишка.

На цыпочках подкравшись к доктору, Йоиль потряс его за плечо. Тот не пошевелился. Доктор Браун был мертвее мертвого.

Йоиль по-турецки уселся напротив него, облизал пересохшие губы и положил на колени альбом. Руки тряслись, в горле застрял горячий ком, но Йоиль не мог устоять перед искушением создать свой непревзойденный шедевр: портрет мертвого герра Брауна.

1

Сортировочная станция Юденрампе, 23 декабря 1943 года

Ослепительные лучи фар раскроили тьму, покрывавшую сельскую железнодорожную станцию, и осветили платформу.

Гуго Фишер выбрался из машины, тяжело опираясь на трость. Сухой снег скрипел под сапогами. Рельсы визжали под тяжестью приближающегося состава. Его резкое долгое шипение начало стихать, теряясь где-то в березняках, росших вдоль путей. Фыркнув последний раз и выпустив облачко дыма, локомотив остановился. Оттуда выпрыгнул эсэсовец; полы его черного кожаного плаща взметнулись крыльями коршуна.

Гуго вздохнул, и воздух перед глазами сгустился в молочное облачко. В отдалении, на фоне ночного неба висело похожее облачко, только желтоватое. И запах. Именно такой, о каком рассказывали в Берлине. Сладковатый, едкий, напоминающий о подгоревшем жарком.

Гуго сунул в рот сигарету, сжал губами фильтр и защелкал бензиновой зажигалкой, косясь на эсэсовца. Тот ответил взглядом, ясно говорившим: «Кому какое дело?» Лицо неподвижно стоявшего навытяжку унтера покраснело и перекосилось от холода. Здесь, на морозе, кусавшемся хуже бешеной собаки, все закрывали глаза на ненависть фюрера к курению.

Сигарета вспыхнула неожиданно ярко. Вкус табака защипал язык и заслонил собой пропитавшую окрестности горечь, которую не мог скрыть даже снег. Гуго с удовольствием выдохнул, полностью освобождая легкие. Где-то невдалеке заскулила овчарка, натянув поводок.

Сделав новую затяжку, он облокотился о крыло «мерседеса», давая отдых больной спине. Позавчера его разбудила боль в нижней части позвоночника, и рука онемела до кончиков большого и указательного пальцев: в плоть точно воткнули булавки, а под кожей ползали тысячи муравьев. Из-за них он не чувствовал того, к чему прикасался, и предметы валились из рук.

Гуго знал, что острая стадия скоро закончится, но неспособность нормально ощущать окружающий мир и его материальность, взаимодействовать с ней повергала его в отчаяние. Так происходило с каждым рецидивом. На очередном витке болезнь пожирала новые кусочки спинного и головного мозга, добавляя свежие симптомы, будто нарезала дорожку на грампластинке. Вот только музыка, записанная на ней, была какофонией. Организм ждал, что его кто-то починит. Потом боль отпускала и худшее оставалось позади.

Однако онемевшая нога оставалась неисправимым дефектом. Врачи заявили, что нервная система сильно поражена и уже не восстановится. Временами нога казалась Гуго мельничным жерновом. Он предпочел бы отрезать эту ногу и бросить собакам, чтобы те сгрызли ее без остатка, – лучше так, чем и дальше таскать ее за собой. Увы, нога никуда не исчезала, она намертво прилепилась к его телу – фантомный придаток, больше не подчиняющийся командам.

Гуго сунул руку в карман пальто. Легкое позвякивание пузырька с морфином на секунду принесло ему облегчение. Всякий раз, когда накатывала боль, кожа покрывалась липким потом, а вены ритмично пульсировали, то набухая, то сжимаясь. Гуго делался невыносимо сварливым; ожидание момента, когда можно будет воткнуть иглу в вену, растягивалось до бесконечности, усиливая нервозность. Со временем Гуго заметил, что простое наличие флакончика морфия в кармане помогает успокоиться. Это был единственный способ заранее не трястись от ужаса.

Он разжал пальцы и вытащил руку из кармана. Поднял воротник пальто, прикрывая потную шею от пронизывающего холода, слегка опустил поля шляпы, еще раз жадно затянулся, лишь бы не думать о боли, и бросил взгляд на шофера, оставшегося в теплой машине. Везет же некоторым.

Гуго осмотрелся. Полотно перрона, уходившего куда-то в темноту, вычистили, но снежок успел вновь покрыть гравий белой хрусткой крупкой. С неба срывались редкие снежинки. Грузовики, пикапы, каски, мокрая форма солдат, выстроившихся в ожидании поезда, блестели в свете фар. Собаки тоже были тут как тут. Они возбужденно визжали и взлаивали.

В решетки запертых вагонов вцепились десятки рук. Длинные, тонкие и грязные пальцы напоминали шевелящихся выползков.

– Eau! – донеслось изнутри.

На крик никто не отреагировал. Тогда тот же голос попробовал повторить по-немецки с сильным акцентом:

– Воды! Пожалуйста, воды!

Гуго сглотнул дым. Сердце неровно застучало, пропустив удар: неприятная аритмия.

Он был не из тех, кто легко поддается эмоциям. За три года сотрудничества с уголовной полицией ему случалось видеть всякое: обезображенные тела, изнасилованных и убитых женщин, задушенных или зверски кастрированных мужчин, свежие трупы и трупы разложившиеся, раздутые от газов, дерьма и червей. В первое время ему случалось блевать и видеть по ночам кошмары, какие пугают детей. Потом он привык.

«Я не склонен поддаваться эмоциям», – напомнил он себе, перекатывая в губах сигарету, чтобы табак забил едкую вонь, окутавшую станцию. Тем не менее Гуго предчувствовал, что вот-вот столкнется с тем, к чему его не готовили ни жизнь, ни Артур Небе – начальник Пятого управления РСХА. Оно уже стояло в воздухе, спрессованном, как снежок в ладони, в запахе мясной гари, волнами пробивавшемся сквозь тлевшую сигарету.

Сомнений не было. В крематориях действительно жгли мясо, как шептались в берлинских кабинетах. В коридорах Принц-Альбрехтштрассе или в новой штаб-квартире на Вердершер-Маркт говорили о Заксенхаузене и о Дахау, но ничто не могло сравниться с Аушвицем. Болтали, будто болезни и топорные методы работы «Мертвой головы» приводят к столь значительным потерям, что СС вынуждены сжигать трупы в самых современных крематориях, и густой дым затмевает солнце. Едва выпавший снег тут же покрывался тонким слоем пепла.

– Собак сюда! – рявкнул эсэсовец, просматривавший список, и Гуго вздрогнул. – Приступаем к разгрузке! Тысяча штук!

Небо над вагонами для перевозки скота сделалось мучительно-темным. Овчарки щерились и рыли лапами снег. Их клыки блестели в свете фар. Любой бы остановился, услышав утробное рычание этих псов. Затянувшись напоследок, Гуго отбросил окурок. Яркая искорка полетела в снег и погасла.

– На выход! – орал эсэсовец, колотя дубинкой по стенкам вагонов. – На выход, говнюки!

Двери одна за другой с грохотом распахивались, заглушая лай собак и крики солдат. Наружу пахнуло таким крепким смрадом, что Гуго инстинктивно отшатнулся.

– На выход! Быстро!

Словно пчелы из разбитого улья, из дико переполненных вагонов, валясь друг на друга, посыпались люди. Гуго показалось, что он угодил в один из кругов Дантова ада. Стигийское болото, если ему не изменяла память. Это там проклятые души возились в грязи, борясь и сражаясь. Некоторым не удавалось подняться на поверхность, и они, безликие, лежали на дне и пускали пузыри, баламутившие жижу.

Эсэсовцы пытались навести порядок прикладами. Внимание Гуго привлекла незнакомая женщина. Одной рукой она вцепилась в чемодан, другой прижимала к груди девочку нескольких месяцев от роду, не желая потерять ни то ни другое. Но вязкое болото затягивало, и в отчаянной попытке выплыть матери пришлось бросить чемодан, чтобы не лишиться дочери. Ее толкнула другая женщина, и она упала на колени.

Овчарка, втягивая носом холодный воздух, клацнула зубами прямо перед ее лицом. Стоявший у «мерседеса» Гуго хорошо видел, как оно исказилось от страха. Ему стало неуютно. Неуместный зевака в штатском, которому не остается ничего, кроме как смотреть. Он шагнул было вперед, намереваясь помочь упавшей, но его пригвоздил к месту ледяной взгляд эсэсовца.

Женщина встала, растерянно озираясь. Поток евреев с желтыми звездами на одежде с глухим шорохом послушно потек туда, куда указывали солдаты. В глазах людей застыл немой вопрос, но задавать его никто не решался. Некоторые переглядывались, стараясь при этом не встретиться глазами с немцами. Гуго чувствовал себя не в своей тарелке. Он никогда не считал евреев проблемой. Однако для партии они именно ею и были, вплоть до одержимости.

У него остались самые теплые воспоминания о фрау Мандельбаум, их берлинской соседке, ставшей ему почти что родной тетей. Летом он допоздна болтался с ее сыном Хенриком по Николаифиртель. Они играли в прятки за церковью или бегали взапуски по набережной Шпрее, потом плюхались в реку и плыли на другой берег. Теплый аромат яблочного пирога из окон первого этажа, тинистый речной запах. Когда сумерки сгущались, фрау Мандельбаум звала их перекусить, и ее голос разносился по всему кварталу, долетая до лодок, покачивавшихся на воде.

Потом Гуго с Хенриком нередко встречались на лекциях в университете или просиживали дни напролет среди лепнины и стекла «Романского кафе». Начались бойкоты, Хенрик уехал, и Гуго больше ничего о нем не слыхал. Фрау Мандельбаум умерла в прошлом году от сердечного приступа, когда за ней явилось гестапо. Судя по тому, что он сейчас наблюдал на станции, оно и к лучшему.

Гуго вновь взглянул на женщину.

– Ma valise![791] – закричала та и, не обращая внимания на удары хлыстов, бросилась в гущу толпы и принялась искать свой чемодан.

– Чемодан останется здесь! – Молодой эсэсовец схватил ее за шиворот и потащил туда, где, сбившись в кучку, стояли матери с детьми.

Подошли несколько заключенных в бело-синих полосатых робах и принялись собирать в шаткие горки разбросанный багаж и грузить его на тележки. Двигались они сноровисто, отметил Гуго, – явно не впервые занимались подобной работой. Но женщина с младенцем вырывалась, сопротивляясь с отчаянным упорством, присущим лишь матерям.

– Ma valise! – не унималась она. – J’ai besoin de ma valise![792]

– Чемодан останется здесь! – гаркнул запарившийся эсэсовец.

Француженка попыталась дать ему понять, насколько ей нужен чемодан. Она прикоснулась к одеяльцу девочки, показала на шерстяной чепчик. Гуго догадался, что в чемодане одежда и смена белья для малышки. Солдат тоже, разумеется, это понял, но молча подтолкнул ее к группе женщин и детей, которых уже осматривал мужчина в белом халате.

Француженка не сдавалась. Тонкая как тростинка, того гляди переломится, она не трогалась с места. Двое продолжали громко препираться – она на французском, он на немецком. Парень быстро терял терпение, но тем не менее не трогал винтовку, висевшую на ремне. Судя по лицу, он был славный малый и хотел разрешить дело добром.

– Что за шум? – Их свару прервал эсэсовец постарше в стального цвета форме.

Он размашистым шагом подошел ближе. Полы кожаного плаща хлопали на ледяном ветру, снег натужно скрипел под сапогами. Луч фары разделил его чисто выбритое лицо пополам, подчеркнув угловатые черты. Череп на фуражке хищно сверкнул, так же как голубые глаза.

– Что у тебя тут с этой еврейкой?

– Хайль Гитлер! – Парень взмахнул рукой и вытянулся по струнке. – Не желает бросать чемодан, потому что в нем вещи ребенка, герр штурмбаннфюрер.

– Сейчас все решим.

Губы штурмбаннфюрера искривились в спокойной холодной улыбке, обнажив крепкие белые зубы, отчего он стал похож на оскалившуюся овчарку. Он взял девочку на руки, нежно покачал. Мать окаменела. Гуго отошел от машины, оказавшись на середине платформы. Его опять посетило странное предчувствие, от которого напрягся позвоночник, а боль позабылась.

Толпа раздалась. Офицер положил младенца на образовавшуюся площадку, погладил по головке, улыбнулся. Холод снега разбудил малышку. Она зевнула, просыпаясь после долгого голодного пути. Мать смотрела на дочь широко распахнутыми глазами. Казалось, заострившиеся скулы вот-вот проткнут тонкую кожу, словно шипы ежевики. Рот раскрылся в беззвучном крике. Она вся подалась вперед, но не решалась пошевелиться, вероятно из первобытного страха совершить ошибку.

Все окружающее сжалось, как пружина. Побелевший Гуго, затаив дыхание, наблюдал.

Офицер вынул из кобуры самозарядный пистолет и направил на ребенка. Вороненая сталь сверкнула в свете фар, блеснул предохранитель, который эсэсовец опустил с четким щелчком. Палец так медленно заскользил по спусковому крючку, что Гуго успел мысленно рухнуть в пропасть. Воздух из легких вышибло, а в висках оглушительно застучал пульс.

Выстрела не последовало. Пистолет сухо щелкнул. Осечка. Офицер ругнулся. Похоже, боек не сработал по капсюлю должным образом. Напряжение росло, во рту у Гуго пересохло. Штурмбаннфюрер с недовольным видом осмотрел пистолет. Следовало отвести его в сторону, избавиться от поврежденного патрона и попробовать второй раз. Вместо этого пистолет вернулся в кобуру.

– Вот и доверяй оружию, – хохотнул эсэсовец.

Мать, дрожа, потянулась к дочери. Лицо ее огрубело и побелело так, словно из нее высосали всю кровь. Штурмбаннфюрер одним повелительным взглядом остановил женщину, поднял ногу и с размаху опустил.

Раз, другой, третий…

Каблук сапога бил по крохотному тельцу; удары все отчетливее чавкали и делались все тише. При каждом звуке Гуго вжимал голову в плечи; его трясло, и он ничего не мог с этим поделать. Над станцией повисла гробовая тишина.

– Проблема с чемоданом улажена, – усмехнулся офицер. – Пусть это послужит уроком тем, кто смеет попусту тратить время.

Вытерев подошву о свежий снег, он удалился.

Мать лежала на земле, глядя в никуда. Молодой солдат ткнул ее стволом винтовки. Видно было, что он с трудом подавляет дрожь в руках; лицо исказила виноватая гримаса. Женщина не сопротивлялась. Она встала и, пошатываясь, вернулась в безмолвную толпу. Заключенные, очнувшись, вновь принялись собирать багаж и вытаскивать из вагонов трупы. Их сбрасывали на платформу, как мешки картошки. Одна такая гигантская тряпичная кукла, пропитанная смертью, едва не свалила женщину с ног, но та ничего не заметила.

– Герр Фишер!

Гуго подскочил. Точно внезапно проснулся от апноэ. Он сжал кулак, надеясь почувствовать онемевшими пальцами хоть что-то. К нему, расталкивая евреев, бежал запыхавшийся человек. Изо рта у него вырывались клубы пара. Гуго с трудом рассмотрел его лицо. Перед глазами еще стоял изувеченный труп ребенка и застывший взгляд матери. Гуго набрался смелости и глянул на маленькое тельце. Эсэсовцы обходили его стороной, чтобы не испачкать сапоги и не разнести грязь по платформе. Теперь это была лишь кучка грязи, маравшая белый снег.

– Герр Фишер! – Подбежавший человек потряс Гуго за плечо.

Высокий блондин с серыми глазами, напоминавшими два осколка пыльного стекла. Затем он отступил и пылко гаркнул:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер, – растерянно повторил Гуго, чувствуя едва ли не стыд от произнесенного.

– Сожалею, что вам пришлось стать свидетелем подобного эпизода, – извиняющимся тоном продолжил блондин, кивнув на останки девочки. – Честно, мне очень жаль. Но почему вы подъехали к еврейской платформе?

– Разве встреча назначена не здесь? – удивился Гуго.

От воспоминания об ударах каблука по детскому телу его затошнило, и он насилу сдержал позыв.

– Нет, конечно, – покачал головой блондин. – Я ждал вас у товарной станции, но быстро сообразил, в чем недоразумение. Оберштурмфюрер Тристан Фогт, – представился он.

– Гуго Фишер, – машинально ответил Гуго и протянул ладонь для рукопожатия, стараясь, чтобы та не дрожала. Другой рукой он махнул на трупик. – Случившееся…

– Не стоит вашего внимания, – перебил офицер и, взяв его багаж, кивком пригласил проследовать за ним к машинам у дальнего края платформы. – Время от времени происходят подобные казусы.

Гуго, насколько позволяла хромота, торопливо зашагал следом. Попетляв между грузовиками и санитарными машинами, они подошли к «кюбельвагену», прозванному в народе «лоханкой». Сердце до сих пор грозило разорваться, бунтуя против увиденного, и Гуго приложил немало усилий, чтобы добраться до автомобиля. Водитель, увидев их, отсалютовал и открыл дверцу.

– Добро пожаловать в Аушвиц. – Фогт подмигнул и полез внутрь.

Гуго сел в машину. Он протер рукавом запотевшее стекло, бросил последний взгляд на грязных и худых, как скелеты, евреев, забиравшихся в грузовики, на заключенных, сгребавших багаж. Они не смотрели на плачущих, не отвечали на вопросы; их глаза были затянуты пеленой.

Вдруг молодая мать в бешенстве набросилась на кого-то из эсэсовцев. В ночной тишине громко прозвучал винтовочный выстрел, и еврейка повалилась навзничь неподалеку от тела дочери. Медленно потекла кровь. Снег алчно впитал ее, смешав с пеплом.

2

Прорехи в брюхатых тучах окончательно затянулись. Занималась метель. «Дворники» еле успевали очищать стекло от снежинок, сверкавших в лучах фар, точно призраки светлячков.

Дорога от станции до Штаммлага Аушвица составляла несколько километров. Мимо проносились березовые рощи и редкие домики с освещенными окнами. От сюрреалистической белизны, в которую погрузился мир, веяло обезоруживающим покоем, неожиданным для места со столь зловещей славой.

На душе после увиденного упорно скребли кошки, и Гуго никак не мог прогнать это ощущение. В Берлине он видел тысячи евреев с чемоданами и желтыми звездами на одежде, скапливающихся перед поездами на станции Грюневальд или Анхальтском вокзале. На лицах людей, покидавших недавно свой, а теперь сделавшийся чужим и опасным город, читалось едва ли не воодушевление. Однако Гуго не знал, куда они едут.

– Не нравится мне, чем тут попахивает, – как-то вечерком признался ему Хенрик Мандельбаум несколько лет назад.

Они тогда прогуливались по Курфюрстендамм, вдоль череды витрин, загаженных унизительными рисунками и ругательствами штурмовиков. У магазина Грюнфельда они остановились. Все здание оказалось заклеено листовками с призывами к «ариизации еврейского левиафана нижнего белья».

– Знаешь, Гуго, у меня вообще дурные предчувствия.

– По-моему, ты делаешь из мухи слона, – возразил тот.

Ну да, штурмовики пытались бойкотировать еврейские магазины, развешивали повсюду свои плакаты и сами торчали у дверей, но люди смеялись над их дурацкими, абсурдными призывами и спокойно продолжали туда ходить, насколько позволял потощавший кошелек. Атмосфера террора еще не сгустилась, арийская утопия выглядела туманным наброском, однако Хенрик плюнул на все, отказался от предложенной кафедры криминологии и уехал в Лондон. И правильно сделал. Вскоре немецкого дипломата Эрнста фом Рата застрелил еврейский беженец Гриншпан, и началось то, чего прежде не видывали: берлинская ночь взорвалась криками, сполохами факелов и звоном бьющихся стекол. Загорелись синагоги. Из своего окна Гуго наблюдал, как бурлит на улицах безудержная ненависть. Будто Шпрее вышла из берегов. На следующее утро город проснулся выпотрошенным штурмовиками, выпачканным пеплом и кровью. Погибла почти сотня евреев, многие тысячи их были арестованы и отправлены в лагеря. У них конфисковали все телефоны и радиоприемники, ввели обязательное ношение желтых звезд, запретили пользование городским транспортом и общественными уборными, последовали ограничения на работу и учебу. Одним словом, Хенрик так и так потерял бы профессорскую должность.

Гуго перевел взгляд на дорогу за ветровым стеклом.

Показался Аушвиц, куда, кстати, должны были бы отправиться Хенрик и его мать. Лагерь выглядел внушительно: двойной ряд колючей проволоки на мощных, загнутых вовнутрь столбах, сторожевые вышки по всему периметру, прожекторы, словно чьи-то внимательные глаза, шарящие сквозь плотный снегопад. Таблички с черепом и скрещенными костями предупреждали: «Стой!» Проволока под напряжением. Всякий дотронувшийся до нее умрет прежде, чем охранник успеет схватиться за пулемет. Именно в Аушвиц и в подобные ему лагеря свозили евреев.

– Само собой разумеется, вы ни при каких обстоятельствах не должны разглашать то, что увидите в Аушвице и Биркенау, – сказал Фогт.

Ему не требовалось для убедительности прикасаться к пистолету в кобуре. Хватало злого блеска черепа на фуражке.

– В лагере выполняются важные задачи на благо тысячелетнего рейха. Мир пока не готов понять замыслы нашего фюрера, так что меньше знают – лучше спят. Мы просим вас проявить лояльность и сдержанность, не надо лишней шумихи.

– Конечно, – кивнул Гуго. – Меня проинструктировали на этот счет.

– Я покажу вам тело доктора Брауна и место, где оно было обнаружено, – продолжил эсэсовец. – Затем провожу к коменданту Либехеншелю, ему не терпится познакомиться с вами.

Шлагбаум медленно поднялся в вихре белых хлопьев, и «лоханка» вкатилась в ворота, увенчанные надписью из кованого железа. Влажные от снега буквы в резком свете прожекторов выглядели устрашающе. Почему-то Гуго стало не по себе от девиза, утверждавшего, что труд освобождает. Он отвернулся к боковому окну.

Ветер трепал ветви старой березы, росшей у входа. Вдоль дороги тянулась череда каменных бараков, аккуратных и безмолвных. Справа проступала приземистая постройка с трубами высотой в несколько метров. Везде был образцовый порядок, какого не ждешь от концентрационного лагеря.

Перед дымящей постройкой рядами по пять человек стояли заключенные. Их пальто выглядели слишком легкими для суровой зимы. Худые люди качались в свете прожекторов, словно невесомые. Поодаль были горой свалены трупы в одной только полосатой робе: животы заголены, тонкие руки широко раскинуты на снегу.

– Но это… – начал Гуго и запнулся.

Слюна во рту вдруг превратилась в песок.

– Но это?.. – ехидно переспросил Фогт, после чего от души рассмеялся, поправил козырек фуражки и слегка ослабил воротник.

Даже мощный аромат его одеколона не мог перебить вонь горелого мяса.

– В Берлине об этом месте ходят всякие слухи… – пробормотал Гуго.

– Например?

– Говорят, крематории Аушвица работают день и ночь, и в итоге мертвецов тут больше, чем работников. – Он смущенно пожал плечами.

Губы Фогта растянулись в волчьем оскале, и у него вновь вырвался смешок.

– Это не трубы крематориев. Всего лишь дымоходы лагерных кухонь, – издевательски произнес он.

Гуго сдавленно хихикнул. Артур Небе, откликаясь на просьбу коменданта Аушвица прислать лучшего следователя, дружески посоветовал Гуго сосредоточиться на работе и не задавать лишних вопросов. «Не вмешивайтесь в то, что вас не касается, – предупредил он. – Просто не суйте нос, куда не надо». Если Гуго что и удавалось в жизни, так это поступать наперекор Артуру Небе.

– Зачем их держат на морозе в такой час? – рискнул спросить он, когда машина свернула в проулок и заключенные остались позади.

– Обычная вечерняя поверка. – Фогт мельком глянул на часы.

«Лоханка» затормозила.

– Хотя вы правы, сегодня они что-то подзадержались. Возможно, имела место попытка к бегству или у дежурных просто веселое настроение.

Шофер заглушил мотор. Офицер вышел первым. Свет фар очертил широкоплечую фигуру в форменном кожаном пальто. Черная статуя на фоне ночного неба и белого снега.

– Предвосхищая ваше любопытство, – произнес Фогт. – Крематорий – во-он там, за тем бараком. – Он неопределенно махнул рукой куда-то вперед. – Кстати, он у нас довольно примитивный. По назначению больше не используется, здание переоборудовали в склад. Вот в Биркенау – другое дело: там мы улучшили вентиляцию, и теперь трупы горят быстрее и качественнее. Даже грузовой лифт имеется. Короче, зондеркомандам не на что пожаловаться.

– Зондеркомандам? – Гуго кое-как выкарабкался из автомобиля, тяжело опираясь на трость, чтобы не поскользнуться.

– Особое подразделение заключенных, работающих с трупами. Да вы их видели на станции. Такие, в полосатых робах с желтым треугольником.

Гуго посмотрел туда, где виднелось странное сияние, напоминавшее полярное, и поднимался столб желтоватого вонючего дыма, замеченный им еще на станции. Похоже, Фогта его расспросы не беспокоили, и он решился продолжить.

– Это дымят крематории?

Фогт задержался на крыльце десятого блока, облизал потрескавшиеся на холоде губы.

– Иногда у нас образуется затор из нескольких партий, – признал он. – Крематории современные, производительные, но и их не хватает. Приходится устраивать костры из дров, облитых битумом и отработанным маслом, рубить деревья в Кобюре. Интересующий вас дым как раз от такого костра. Его легко отличить по цвету.

Гуго оторопело уставился на Фогта. Выходит, в лагере мрет столько людей, что трупы сжигают на кострах, и офицер этого даже не отрицает. Фогт едва заметно усмехнулся, и Гуго засомневался, шутит тот или говорит серьезно. Одно было очевидно. Небе прав, всякое неосторожное слово будет истолковано превратно и может повредить карьере. В обязанности Гуго не входит оценка организации работы в трудовом лагере, равно как и методов обращения с заключенными. Пора менять тему разговора.

– Расскажите мне о докторе Брауне, – сухо попросил он.

Тристан Фогт открыл дверь. За ней оказался коридор, пропахший хлоркой. Фогт щелкнул выключателем и молча пошел вперед. Его длинная тень поползла по мучнисто-белым стенам, подергиваясь в свете моргающих лампочек.

– Сигизмунд Браун был педиатром, специализировался на генетических болезнях, – произнес Фогт, поднимаясь на второй этаж.

Его чуть ли не строевой шаг звучал размеренной барабанной дробью.

– Доктор получил разрешение на работу в лагере лично от рейхсфюрера Гиммлера, – веско добавил офицер.

Это Гуго уже и сам раскопал в берлинских архивах. Уроженец Вупперхофа, окончил медицинский факультет, работал в Баварии, в детском отделении государственной больницы Кауфбойрен-Ирзее. В тридцать первом вступил в партию, в тридцать восьмом – в СС. Ветеран войны. Вернулся с фронта с ранением в ногу, тремя поясничными грыжами, которые время от времени надолго приковывали его к постели, и двумя железными крестами. Направлен на медицинскую службу в Аушвиц в звании обершарфюрера.

Гуго остановился на середине лестницы, чтобы дать отдых ноге и перевести дух. Он огляделся, скорее от смущения, чем из любопытства. Под лестницей вдоль коридора первого этажа располагались палаты. Для полевого госпиталя здесь было слишком тихо, а высокая квалификация того же Брауна не позволяла предполагать, будто его послали сюда, только чтобы оказывать помощь обычным заключенным. Что-то не сходилось.

– Доктора Брауна устраивала его работа? – спросил он.

– Разумеется! – Фогт энергично кивнул, серебряный череп на фуражке словно ухмыльнулся Гуго. – По сути, он получил повышение, а не понижение в должности, – добавил оберштурмфюрер.

У Гуго в голове не укладывалось, что ученый мог рассматривать работу в концентрационном лагере как продвижение по карьерной лестнице. Видимо, этот Браун был большим оригиналом.

– Кто обнаружил тело?

– Один из пациентов. – Фогт провел рукой в перчатке по поручню. – Судя по всему, наш доктор поперхнулся кусочком яблока. К сожалению, время было позднее, рядом не оказалось никого, кто бы ему помог. Пациент же заглянул слишком поздно.

– Под пациентом вы подразумеваете заключенного?

– Да, ребенка, – уточнил Фогт.

– Бедняга. Он наверняка перепугался.

– У вас есть дети, герр Фишер?

– Пока нет. Я не женат.

– А у меня был один. – Фогт вздохнул, и гримаса печали превратила его глаза в две лужицы расплавленного свинца. – Дети умеют замечательно справляться с ситуациями, которые пугают взрослых. Между нами говоря, детей Аушвица видом трупа не проймешь.

Они обменялись долгим взглядом. Казалось, офицер собирался сказать о лагере что-то еще, но передумал. Гуго чувствовал себя как на иголках. Он вновь осмотрелся, стараясь уловить царившую здесь атмосферу, и продолжил расспросы:

– Ребенок был пациентом доктора Брауна?

– Нет, Йозефа Менгеле.

– В блоке проживают только дети?

– Детей совсем немного, их привез доктор Менгеле из Биркенау. Палаты первого этажа заняты сотней с лишним женщин-заключенных, подопечных гинеколога доктора Клауберга. Как видите, берлинские болтуны все несколько преувеличивают. Масса врачей жертвует здесь своей карьерой, заботясь о заключенных и их детях.

Несмотря на заверения оберштурмфюрера, Гуго не мог заставить себя не озираться. В окружающей обстановке было нечто глубоко неприятное, отчего по спине бегали мурашки и вставали дыбом волоски на коже. В воздухе что-то витало, словно повсюду разлилась невидимая патока, замедляющая движения. Блок больше походил на морг, чем на больницу.

– Если ваш Браун просто подавился, зачем Либехеншель потребовал моего приезда? – рассудительно заметил Гуго.

– Пожелал убедиться, что он действительно подавился. – Фогт зашагал дальше вверх по лестнице. – После смерти доктора по лагерю поползли шепотки, нарушающие психологическое равновесие обитателей, и комендант хочет поскорее положить им конец.

– Какие именно шепотки?

Фогт остановился на последней ступеньке и принялся задумчиво массировать пальцы правой руки.

– У санитара Берта Хоффмана случился нервный срыв. Говоря о кончине доктора, он заявил, будто того утащили призраки. Чушь, конечно, притом чушь совершенно неуместная.

– И подобная фраза, брошенная человеком в состоянии истерики, вызвала у людей панику? – Брови Гуго скептически поползли вверх, и он постарался вернуть их на место, чтобы не выглядеть невоспитанным.

– Слухи о привидениях в десятом блоке бродят давно, – ответил Фогт. – Отсюда один шаг до массового помешательства. Вот почему сюда вызвали вас. Необходимо убедительно доказать, что в смерти Брауна виноват кусочек яблока, попавший не в то горло, а не таинственные призраки.

Гуго стоял на три ступеньки ниже Фогта, опершись на трость. Он поверить не мог, что комендант побеспокоил его по такому поводу. Позволил проникнуть в лагерь, место, скрытое завесой полной секретности, и все ради того, чтобы пресечь шепотки о призраках? У него уже руки чесались от нетерпения.

– Я бы хотел побеседовать с комендантом, – твердо сказал он. – Да, и с тем санитаром тоже.

– Боюсь, последнее невозможно, – отрезал Фогт. – Физическое состояние Хоффмана не позволяет ему разговаривать, он помещен в лагерную тюрьму.

– За то, что напугал пациентов?

– Нет. – Взгляд офицера сделался ледяным, однако голос оставался спокойным. – После возмутительного заявления Хоффмана медсестра Бетси Энгель начала приглядывать за ним и услышала, как в беседе с другой медсестрой, Адель Краузе, тот утверждал, что доктор Браун получил по заслугам. Мы сочли необходимым обыскать комнату Хоффмана и обнаружили под матрасом изрядное количество зеленых треугольников, которыми санитар заменял красные.

– Треугольники? – непонимающе переспросил Гуго.

– Да, тряпичные треугольники. – Фогт пальцем начертил в области сердца воображаемый треугольник. – Их пришивают к робам. Зелеными обозначают обычных заключенных, красными – политических. Хоффман тайком раздавал политическим зеленые треугольники. Это подлое предательство.

– Ничего не понимаю… – извиняющимся тоном произнес Гуго.

Фогт тяжело вздохнул.

– Зеленые треугольники, – терпеливо объяснил он, – предназначаются для обычных немецких преступников. Воров, насильников, убийц, то есть граждан арийской расы. Они становятся капо и руководят работой остальных заключенных. Из них выходят отличные надзиратели, безжалостные и стойкие. Именно то, что требуется для поддержания порядка. Хоффман же раздавал зеленые треугольники коммунистам и прочей шушере с целью получить более покладистых надзирателей, а по сути – бесхребетных слюнтяев. Таких, которые будут квохтать над каждым евреем, чтобы им легче жилось.

– И что теперь ждет Хоффмана? – Гуго пристально посмотрел на Фогта.

– Его ждет суд. Скорее всего, его отправят на восточный фронт. Многие поверили, будто доктор Браун умер насильственной смертью, – якобы об этом свидетельствуют слова Хоффмана, вот в чем беда.

– Поподробнее, если можно.

– Пациенты считают, что доктора утащили на тот свет призраки, работники – что его прикончил сам санитар. Может быть, Браун раскрыл аферу с подменой треугольников…

– Ясно, – кивнул Гуго. – Однако если герр Либехеншель хочет, чтобы я выяснил правду, он должен позволить мне допросить Хоффмана.

– Об этом вы вскоре сможете побеседовать с комендантом лично. У меня приказ проводить вас в траурный зал для освидетельствования тела, затем в кабинет, где оно было найдено, – ответил Фогт с каменно-равнодушным лицом.

3

Импровизированный траурный зал устроили в одной из палат.

Потрескивали свечи. От них над свежими цветами в воздух тянулись тонкие струйки дыма. В помещении висел мрачный церковный дух. Гуго с Фогтом задержались в дверях, и их тут же окутало едкое зловоние смерти.

Сигизмунд Браун покоился на стальной каталке, которую покрыли тканью, дабы замаскировать, насколько возможно, неподобающее ложе. В изголовье висели красные флаги с черной свастикой в белом круге – дань уважения его преданности великому рейху, и другие, черные с рунами, – в память о верной службе в СС.

В блеклом свете Гуго разглядел знаки отличия на мундире, в который одели покойника. Гордо поблескивала начищенная пряжка ремня, на груди заботливо приколоты железные кресты, сбоку серебрился нарядным позументом кортик. Из-под фуражки виднелись седые волосы, поредевшие на висках. Лицо чисто выбритое, щеки по-мертвецки впалые, губы под аккуратными темными усами тонкие, бескровные. Даже на смертном одре Браун производил впечатление рослого, крепкого мужчины. Ему было лет пятьдесят. Наверняка при жизни его считали даже привлекательным.

Тихонько войдя, Гуго снял шляпу и остановился в углу, позади людей, пришедших проститься. Под заколоченным окном, у самого тела сидела высокая женщина в серой форме хельферин[793] СС. Казалось, она почти не дышала, словно статуя. Подчеркнуто прямые плечи придавали ей нечто генеральское, а крупные черты красивого лица наводили на мысль о валькириях. Единственным фривольным штрихом были светлые волосы, волнами ниспадавшие на белую шею: они возвращали ей толику женственности.

«Генеральша» почти не шевелилась, лишь комкала в ладонях форменные перчатки. Ее горе было очевидно и материально, оно расползалось по всей комнате. Другая служащая вспомогательного подразделения ладонью накрыла ее руки, чтобы та прекратила терзать перчатки. Только тогда она немного расслабилась, всхлипнула и вдруг сделалась хрупкой и беззащитной.

– Фрау Браун, – шепнул Фогт на ухо Гуго. – Брунгильда Браун. Служит в Биркенау.

– А вторая? – Гуго кивнул на ту, что помоложе.

Это была примечательная женщина. Красивая, но лицо изуродовано родимым пятном кофейного цвета от левого виска до подбородка. Она пыталась скрыть его волосами, но те были слишком коротки.

– Анита Куниг. Они с фрау Браун заведуют складом личных вещей и очень дружны. У нас, в Аушвице, быстро завязывается крепкая дружба. Понимаете, когда вдруг обнаруживаешь себя в anus mundi[794], жизненно необходимо как-то отвлечься, чтобы не утратить человеческий облик.

Anus mundi.

Тристан Фогт изящно дал ему понять, что мест хуже этого еще поискать. Гуго пристально посмотрел на офицера, в голове зароились вопросы, но лицо оберштурмфюрера вновь стало подчеркнуто бесстрастным, и он принялся вполголоса представлять остальных. При этом то один, то другой человек обращал на них взгляд, словно вдруг почувствовав, что говорят о нем.

Мужчина в штатском, сидевший справа от покойника, оказался доктором Карлом Клаубергом, бригаденфюрером и земляком Брауна. Низенький, редкие волосы, круглые очочки на крючковатом носу. Они вместе учились, один стал генетиком-педиатром, второй гинекологом.

– Браун был единственным другом Клауберга. – В шепоте Фогта сквозили нотки презрения. – Донельзя спесивый тип, половина персонала его не переваривает.

– И вы тоже, по-моему, – одними губами произнес Гуго.

Фогт протяжно вздохнул:

– Должен ли мне нравиться субъект, именующий досадным инцидентом убийство девушки, потому что она отказалась лечь с ним в постель?

– Понимаю. Как он попал в Аушвиц?

– После «инцидента» – объявился в Польше, по сути, удрал из Германии. Клауберг на короткой ноге с самим Гиммлером, и тот помог ему устроиться в наш лагерь.

Рядом с бригаденфюрером сидел ассистент покойного Осмунд Беккер: высокий, голубоглазый, со смоляными волосами. Молодой генетик, только-только получивший диплом. Он разбился в лепешку, чтобы из Гамбурга его направили в Аушвиц, так как считал, что именно тут ему откроется путь к блестящей карьере. И вновь Гуго подивился тому, что все эти люди рассматривают работу в концентрационном лагере как перспективу профессионального роста.

Беккер нервно озирался. Его взгляд метался от медсестер к Аните Куниг и обратно. Даже вдова не оставалась обделенной. Похоже, жизнь и красота занимали Осмунда больше, нежели мертвец. Что же, его сложно было в этом винить.

Поодаль от других сидели три женщины – по словам Фогта, медсестры, работавшие под началом Брауна.

Ближняя – Бетси Энгель, та самая, которая сообщила эсэсовцам о Берте Хоффмане. Небольшого росточка, с томными кукольными глазами, тщательно накрашенными губами, похожими на переспелые ягоды, что так и просятся в рот. На обтянутую халатом грудь спадали каштановые кудри. Похоже, все в ней призвано было притягивать взгляды и всеобщее внимание. Между прочим, единственным развлечением для офицеров в этом богом забытом месте был лагерный бордель, устроенный в блоке № 24.

– Мы называем его «кукольным домиком», – шепотом рассказывал Фогт. – Там есть настоящие красотки, но здесь, конечно, все глаза обращены на Бетси.

– А две другие?

Фогт указал взглядом на медсестру с кудрявыми, медно-рыжими стрижеными волосами:

– Адель Краузе из Ирзее, работала с Брауном еще до Аушвица.

Третьей была Бетания Ассулин. Еврейка. Она сидела, сложив руки на животе, на плече – нарукавная повязка. Медсестра подняла глаза, и Гуго приметил в мутных радужках проблеск страха. Волосы цвета воронова крыла окаймляли красивое бледное лицо. От самоуверенности Бетси и свежести Адель оно отличалось какой-то скрытой червоточиной. Были ли тому виной темные круги под глазами, болезненно заострившиеся скулы или затаенный ужас, но девушку словно поглощала некая тень. Вдруг она нагнулась и вытерла платком капельку крови, стекавшую по лодыжке.

– По-моему, ей нехорошо, – не сдержался Гуго.

– Это же еврейка, – коротко ответил Фогт; его глаза превратились в две узкие стальные прорези.

– Ну да. И этой еврейке явно нездоровится.

– Поверьте, – проникновенно сказал Фогт, – здесь ей лучше, чем в Биркенау. Думаю, вам пора представиться. Что скажете?

Оберштурмфюрер кивнул на людей, не сводивших с них глаз. Только Бетания Ассулин сидела потупившись.

– Здравствуйте, – произнес Гуго, сжимая в руках свою шляпу; чутье сыщика заставило его посмотреть на вдову. – Меня зовут Гуго Фишер. Полагаю, вы знаете, для чего я здесь.

– Я думала, что после церемонии смогу отправить гроб в Берлин. – В горестном голосе Брунгильды Браун отчетливо прозвучало негодование. – Вместо этого нам велели сидеть здесь и ждать вас.

– С отправкой придется повременить по меньшей мере сутки, – извиняющимся тоном сказал Гуго. – Я должен освидетельствовать тело. Мне говорили, у вас есть хороший патологоанатом?

– Да, мой еврей, – громко ответил Клауберг. – Или хоть еврей герра Менгеле. Одним словом, найдем.

– А без этого никак? – Вдова вскочила на ноги – в ее глазах плескалась ненависть, вся арийская красота испарилась, обратившись суровой ледяной маской, которую подчеркивала серая форма. – Мне даже не разрешили попрощаться с мужем дома, – бросила она презрительно. – И я не допущу, чтобы к нему прикасалась еврейская крыса!

– Брунгильда… – Анита Куниг мягко взяла ее за руку.

– Не трогай меня! – вырвалась та.

Гуго смущенно прокашлялся.

– Фрау Браун, я обязан выяснить, от чего именно умер ваш муж. Собственно, именно за этим меня и вызвали. Это моя работа. Обещаю закончить самое позднее завтра к вечеру, но обойтись без вскрытия никак нельзя. Может быть, удастся найти патологоанатома-немца, если вам так будет легче?

– А не получится! – Гнусавый хохот Клауберга заставил Гуго внутренне поморщиться. – Здесь все патологоанатомы – жиды.

– Я хочу немедленно поговорить с комендантом! – не унималась вдова.

Она дрожащими руками натянула кожаные перчатки и коснулась локтя Аниты, чтобы та шла за ней.

– Я не позволю еврею проводить вскрытие! Придется вам ограничиться простым осмотром тела. Он должен как можно скорее упокоиться в семейном склепе и получить все заслуженные почести!

– Я подожду вас снаружи, – сказал следователю Фогт и сделал знак присутствующим.

Один за другим все потянулись к выходу вслед за фрау Браун. Гуго остался один. Тут же наступила глубокая тишина. За что Гуго ценил мертвецов, так это за их замечательную способность хранить молчание, не жалуясь и не поднимая лишнего шума.

Отставив трость, он сел. И только тут заметил, что продолжает судорожно сжимать в руке шляпу. Какая-то фантасмагория. Перед ним на каталке лежал мужчина, умерший из-за того, что кусочек яблока застрял у него в трахее. На первый взгляд, тривиальный случай. Однако этот господин выбрал для смерти особенное место, где человеческие страдания вызывали к жизни призраков, а те в итоге утащили за собой и герра Брауна.

Гуго прыснул. Чертов Небе решил его проучить, не иначе. Гуго предпочел бы остаться в прокопченном Берлине с риском попасть под английскую бомбу, нежели угодить в anus mundi, как поименовал это место Фогт.

Вздохнув, он потер щеку. Отросшая щетина неприятно покалывала пальцы. После дня пути Гуго чувствовал себя грязным. Он расстегнул пальто, сунул нос под мышку, принюхался. Да-а, пованивал здесь не только мертвец, это точно. Хотелось принять горячий душ, вколоть морфий, чтобы унять боль, повалиться в постель и проспать до утра. Во время рецидивов он превращался в старую развалину, а не в ищейку, готовую без устали бежать по следу.

Положив шляпу на стул, он подошел к каталке. Он довольно долго разглядывал Брауна, прежде чем ощупать живот и шею. На коже ничего подозрительного видно не было. Обручальное кольцо на безымянном пальце отсутствовало, но осталась светлая полоска. Интересно, зачем с него сняли этот символ вечной любви?

Гуго взялся за подбородок мертвеца и нажал, открывая ему рот. Между миндалинами виднелся кусочек яблока. Слишком неглубоко, чтобы не вылететь при кашле или при попытке реанимации. Гуго наклонился, понюхал. Ничего необычного, только запах прокисшего яблока. Вновь осмотрел ротовую полость и вроде бы разглядел порезы на слизистой правой щеки и языке. Закрыл мертвецу рот и продолжил ощупывать шею и лимфатические узлы. С усилием повернул голову налево, направо. За левым ухом обнаружились тонкие царапины. Он расстегнул воротник мундира и увидел алые пятна гипостаза[795].

Под конец Гуго снял с Брауна фуражку. На лысеющем лбу – припухлость, словно от удара чем-то небольшим, твердым, неправильной формы. Гуго снова надел покойнику фуражку, поправил козырек, в знак уважения разгладил мундир. Подумал, что фрау Браун права, вскрытие обернется катастрофой. Однако что-то вызвало у него тревогу и давило на сердце. Сигизмунд Браун умер, без сомнения, но всяческие призраки тут ни при чем, хотя они наверняка кишмя кишат вокруг. Его смерть – дело рук живых.

Нахлобучив шляпу, Гуго покинул комнату. На стенах плясали тени от догорающих свечей. Одна уже потухла, от фитиля сильно запахло воском. Гуго двинулся по коридору, показавшемуся теперь длиннее и ýже, чем прежде. Гуго был не из тех, кто верит в привидения, да и испугать его было нелегко, но затянутый темнотой блок, бесспорно, наводил ужас.

Коридор вытянулся кишкой. Из единственного не забитого наглухо окна внутрь проникал мертвенный свет, от которого тени казались лишь гуще. Слабое жужжание лампочек создавало идеальный звуковой фон для страшной сказки. Неудивительно, что здесь прижились байки о призраках.

Подойдя к лестнице, Гуго услыхал за спиной шум. Эхо от стука трости? Он оглянулся. Ему показалось, что-то мелькнуло там, где сумрак был гуще всего, куда не дотягивался мерцающий свет.

– Кто здесь? – спросил Гуго и разглядел два глаза и чью-то челку.

«Призрак» исчез так же быстро, как появился.

4

Йоиль прижался к холодной стене, почти слившись с ней, у него перехватило дыхание. Пол тоже был ледяным.

Он только что выскользнул из спальни. Никому, кроме Йоиля, недоставало храбрости встать с кровати и встретиться с темнотой коридоров. С тех пор как умер доктор Браун, дети боялись ходить там даже днем. Йоиль всем, конечно же, рассказал, как было дело. Чего скрывать, ему хотелось произвести впечатление, ну и напугать их немного. Он красочно описал разинутый рот, распухший язык и вытаращенные зенки – так, словно глазные яблоки собирались присоединиться к коллекции дяди Менгеле. Дети ревели от ужаса, а Йоиль смеялся. Однако ночью ему приснился доктор Браун, и это оказалось даже страшнее, чем наяву.

Тело должно было пролежать в особой палате еще три дня. Йоиль решил пойти туда и убедиться, что на самом деле не все так страшно и он не путает сны с явью. Вот почему он отважился на ночную вылазку и теперь крался на женские голоса.

Вот наконец и нужная палата. Доктор Браун лежал, засыпанный цветами. Тонкие свечки отбрасывали на стены дрожащие, пугающие тени. Йоиль сжался, спрятавшись в самом темном уголке, и терпеливо дожидался, пока взрослые не покинут палату.

Последним вышел высокий молодой господин, странно подтаскивавший за собой ногу и опиравшийся на палочку. На нем было серое пальто, совсем не похожее на форму СС. Оно напоминало обычное драповое пальто, как у папы Йоиля. Однако на рукаве у незнакомца краснела повязка со свастикой. Он обернулся, и Йоиль рассмотрел его лицо: свинцовые глаза, прямой нос, острый, типично немецкий подбородок. Тем не менее мужчина показался ему не таким опасным, как другие взрослые в лагере. Потом человек в пальто тоже скрылся, и Йоиль смог безбоязненно выбраться из угла. Он вошел в палату.

Браун лежал на каталке, одетый в мундир вместо белого халата. Глаза и рот у него были закрыты, язык больше не вываливался. Даже усы, похоже, подровняли. В общем, хоть сейчас на парад. Йоиль обогнул каталку, привстал на цыпочки, принюхался. Сердце отчаянно билось. А вдруг доктор вскочит и набросится на него? Теперь от мертвеца пахло иначе, чем в тот вечер: чем-то кислым.

Когда умерла их собачка Пончик, мама сказала, что нужно поскорее закопать трупик в землю, не то он начнет плохо пахнуть. Тогда Йоиль понял, что с окончанием жизни уходит и все хорошее, а смерть приносит скорое разложение. Даже запах портит. Вот это и происходило теперь с доктором Брауном.

Йоиль отступил на шаг, чтобы лучше видеть, но вдруг краем глаза заметил тень, метнувшуюся по полу. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. И тут Йоиля схватили за шиворот. Он решил, что его сцапал кровожадный призрак.

– Чем ты здесь занимаешься? – взвыло существо, таща Йоиля прочь от каталки так свирепо, что он не мог даже обернуться.

Его толкнули – мальчик полетел на пол и ударился лицом о ножку стула. Губа лопнула. Железистый вкус крови наполнил рот, ноги сделались ватными от ужаса.

– Мерзкий червяк! – продолжал завывать призрак. – Грязный жиденок!

Йоиль поднял глаза. Во взгляде Бетси было столько ненависти, что он действительно почувствовал себя червем и, извиваясь, пополз к двери. Однако медсестра преградила ему дорогу и отвесила пощечину. Щека запылала, из глаз брызнули слезы.

– Жиденок!

– Бетси, оставь его!

В комнату, стуча каблуками по каменному полу, вбежала Адель.

– Бетси, не трогай! Это мальчишка герра Менгеле!

Бетси вся тряслась от ярости. Она готова была прибить Йоиля, но что-то ее удерживало. То ли слова Адель, то ли понимание, что, если она покалечит пациента, Менгеле рассвирепеет и уволит ее.

– Повезло тебе, гаденыш, явилась твоя заступница, – прошипела она, поправляя растрепавшуюся прическу, после чего принялась тереть ладонь о ладонь, словно успокаивала себя.

– Не пори чушь, – невозмутимо возразила Адель. – Я не могу позволить тебе калечить «кроликов» доктора Менгеле. Они нужны для важных исследований.

– Браун все время прикидывался, будто не замечает, что ты потворствуешь этим крысятам, – Бетси метнула презрительный взгляд на мертвеца, – но теперь все изменится, и вскоре ты сама узнаешь, почем фунт лиха.

– Хватит уже, Бетси. – Адель устало вздохнула, помогла Йоилю встать на дрожащие ноги, пригладила его растрепанные волосы. – Это ведь ты обнаружил тело, да?

Йоиль опасливо кивнул.

– Ты тогда не заметил ничего необычного в кабинете?

Йоиль замотал головой, надеясь, что блестящие и испуганные глаза не выдадут его ложь.

– А теперь сгинь, – произнесла Адель чуть резче.

Упрашивать Йоиля нужды не было. Он кинулся прочь и стрелой помчался в свою комнату. В груди жгло огнем от быстрого бега. Мальчик нырнул под одеяло, посасывая разбитую губу. Вкус у крови удивительно железный, точно монетку во рту держишь.

Йоиль просунул руку в прореху матраса и достал маленькую золотую подвеску в виде буквы «Б». Он нашел ее под рождественской елью в кабинете Брауна. На оборотной стороне было выгравировано: «4 декабря 1931». Йоиль провел кончиком пальца по крохотным царапинкам и выступу бриллиантика в уголке буквы, после чего спрятал обратно в матрас.

Это был настоящий клад.

Пригодится, когда они с мамой, папой и братом покинут лагерь.

5

В операционном зале, где прежде работал доктор Браун, пахло химикатами и средством для мытья полов. Просторное прямоугольное помещение, выложенное плиткой. С одной стороны белели операционные столы, с другой матово сверкали хромом загадочные приборы. На полках – аккуратные ряды банок с формалином, тут же – корзинка с блестящими яблоками и несколько анатомических атласов.

Личные апартаменты доктора выглядели куда уютнее. Книжный шкаф, мягкие кресла… Так и видишь Сигизмунда Брауна с сигарой в зубах за занимательной книгой. Напротив – письменный стол с микроскопами и фотографией фюрера. Рядом наряженная елочка, источавшая аромат смолы, а поодаль чугунная печь. Совершенно не похоже на место, где случилась трагедия. Все идеально чисто, белый халат висит на крючке, на столе образцовый порядок, книги расставлены по ранжиру. Вот только вонь от хлорки вытесняет въевшийся в стены запах табака.

Гуго присел за стол, оглядел микроскопы. Да, прибрали хорошо. Никому, похоже, и в голову не приходило, что это место преступления и относиться к нему надо соответственно. Выходит, ничего подозрительного здесь не произошло: не осталось ни доказательств удушения, ни какой-нибудь улики, могущей навести на след. Не комната, а пустая коробка, из которой выбросили все ценное.

Однако по опыту Гуго знал: что-то обязательно должно остаться. Он прошелся взглядом по столу. Рядом с фирменным блокнотом лежало золотое перо «Кавеко». Он провел указательным пальцем по верхнему листку. Нет, ничего, кроме назойливого покалывания, донимавшего его последние несколько дней. Попробовал средним, затем безымянным… И даже охнул, почувствовав канавки, оставшиеся на бумаге от нажима пера. Достал из портфеля коробочку с углем, слегка припорошил листок. Черная пыль оттенила шершавую бумагу, и на ней проявилась белая надпись: «КУКОЛКА АБО».

– Что за черт?

Сердце застучало чаще. В солнечном сплетении образовалась знакомая пустота, которую Гуго называл интуицией. Браун (или кто-то другой) написал это на верхнем листке, который потом оторвал. Перо продавило бумагу, оставив на следующем отпечаток, словно на глине. Записка? Кому?

Гуго взял ручку, предусмотрительно обернув ее носовым платком, и осмотрел кончик пера. Оба зубца слегка выгнуты наружу, прорезь для чернил немного расширена. Похоже, на ручку сильно давили при письме. Гуго положил ее в один бумажный пакетик, а записку – в другой. Он поднялся, в последний раз окинул взглядом кабинет, после чего спустился на первый этаж и подошел к двери, замыкавшей это мрачное место. Оглянулся на длинный ряд наглухо закрытых дверей в палаты, похожих на судорожно стиснутые зубы, и вышел на морозный воздух.

Падал густой снег. Снежинки вихрились под фонарями, заметая все и вся, глуша звуки. Площадка для переклички, скорее всего, уже опустела. Заключенные разбрелись по баракам, охранники – по казармам. Остались только караульные в будках по периметру лагеря. Гуго стало их жалко.

У крыльца его поджидал Фогт. Свой зонтик он не открывал, и снег запорошил его с ног до головы, скрыв даже череп и раскинувшего крылья орла на фуражке. Фогт вдумчиво докуривал сигарету, пожевывая промокший фильтр, и обозревал окрестности, словно перед ним был прекраснейший в мире пейзаж.

– Ну как? Нашли что-нибудь интересное, герр Фишер? – Тусклые серые глаза стрельнули в Гуго из сумрака.

– До вскрытия рано говорить. – Гуго зябко поднял воротник. – Одно мне ясно. Тот кусочек яблока не застрял в трахее. Он мог выскочить…

– Но чтобы это доказать, необходимо провести вскрытие, – закончил за него Фогт, протягивая серебряный портсигар, блеснувший в косом луче прожектора. – Должен предупредить. Фрау Браун пользуется в лагере немалым влиянием. Ее отец – группенфюрер СС.

Гуго взял сигарету, раскурил и твердо сказал:

– Я обязан провести вскрытие, нравится это фрау Браун или нет. Трупы похожи на снег. Посмотришь – вроде все чисто и бело, но стоит копнуть поглубже, натыкаешься на такую грязь…

– Вы правы, снег даже самое темное превращает в светлое. – Меланхоличный взгляд Фогта скользнул по алее.

Заснеженный Аушвиц напоминал затерянную в горах деревню. В одних местах фонари совершенно разгоняли ночь, в других, наоборот, тени собирались в дегтярные лужи, но в целом вид был сказочным.

– А если Браун не подавился, то почему он умер? – полюбопытствовал Фогт.

– Это-то я и должен выяснить, – пожал плечами Гуго.

– Значит, вы склоняетесь к версии о насильственной смерти?

– Скажем так, есть у меня предчувствие…

Гуго глубоко затянулся, потом выдохнул дым через ноздри. Снежинки, гонимые ветром, жалили лицо. Перед глазами возникла ледяная кожа трупа. Гуго подумал о людях, пришедших проститься с доктором, о его вдове, медсестрах-немках и перепуганной еврейке. Бетания Ассулин, медленно вытирающая кровь с лодыжки, застряла у него в голове.

– Кстати, а что сталось с той заключенной? – Гуго махнул рукой, указывая на дверь за спиной.

Фогт бросил окурок и затоптал его носком начищенного сапога. Почему-то Гуго при этом почувствовал неприязнь. Наверное, хруст снега под подошвой напомнил о растоптанной головке младенца.

– Она всего лишь еврейка, – проронил Фогт. – Знаете, на вашем месте я бы не стал чересчур интересоваться евреями. Выставите себя в дурном свете. Вас ведь вызвали, чтобы расследовать смерть Брауна?

– Разумеется, герр Фогт.

Вместе с последней затяжкой Гуго проглотил и свою досаду. Он припомнил наставления Небе, стукнул кончиком трости по земле, желая избавиться от раздражения, сжал набалдашник в ладони. Оглядел заколоченные окна десятого блока и стену, отделявшую его от одиннадцатого. В соседствующих зданиях было что-то неприятное. Они словно два угрюмых лица с сердитыми глазами, злыми ртами и заскорузлой кирпичной кожей. Внутри происходило нечто, о чем Фогт не имел права и не желал рассказывать. То, в чем лучше было не копаться. Оставить грязь под покровом снега.

– Теперь я хотел бы повидаться с комендантом, – произнес Гуго со вздохом.

– Разумное решение, – усмехнулся Фогт, оттаивая, и сделал знак шоферу, все еще сидевшему в «лоханке».

6

Поездка выдалась короткой.

За запотевшим стеклом промелькнули ровные ряды бараков под скатными крышами. Старые деревья тянули к небу голые заснеженные ветви. «Кюбельваген» остановился. Они вошли в какое-то здание, и Фогт проводил Гуго до кабинета. Тот постучал, прокручивая в голове все, что разузнал о коменданте в Берлине.

Артур Либехеншель занимал эту должность всего полтора месяца, сменив на посту Рудольфа Хёсса, переведенного в Главное административно-хозяйственное управление СС. В Берлине ходили всякие слухи о его переводе, в частности весьма непристойные, о связи с некой интернированной австриячкой, – пятно, которое необходимо было поскорее смыть.

Либехеншель, который занял освободившееся место, работал в концлагерях с момента вступления в отряд «Мертвая голова». Его характеризовали как мягкого, но весьма целеустремленного человека, что и позволило бывшему шарфюреру дослужиться до должности коменданта Аушвица.

Гуго открыл дверь. Артур Либехеншель сидел за столом красного дерева. Теплый свет настольной лампы обрисовывал удлиненное лицо, глаза навыкате, худощавую фигуру. Зачесанные назад волосы делали его похожим скорее на дельца, нежели на руководителя концентрационного лагеря.

– Хайль Гитлер! – отсалютовал Гуго.

– Хайль Гитлер! – эхом отозвался Либехеншель.

В кабинете оказалось тепло, Гуго расстегнул пальто. Под ногами растекалась лужица растаявшего снега.

– Прошу прощения, герр комендант.

– Ничего, не беспокойтесь. – Либехеншель ободряюще улыбнулся и жестом пригласил сесть.

Гуго легонько отряхнул шляпу и устроился поудобнее в кресле, подавляя досаду на несвежую одежду и влажность, от которой боль в суставах усиливалась.

– Гуго Фишер… – произнес комендант. – Лучший криминолог рейха. Слыхал, за границей готовы на все, лишь бы переманить вас к себе, даже Гарвардский университет предложил такие условия, какие мало кто отверг бы. Ваша преданность Германии делает вам честь.

– Вы мне льстите, герр Либехеншель.

– Отнюдь нет, это все есть в вашем деле. – Комендант похлопал ладонью по папке, извлеченной из-под груды бумаг, открыл ее и начал читать вслух: – «Окончил университет Фридриха Вильгельма по специальности „психология“, работал в Гейдельбергском университете, вернулся в Берлин, получил докторскую степень и опубликовал руководство по криминологии. Три года сотрудничает с управлением уголовной полиции рейха, печатает статьи в журнале „Криминалистика“, светоче для каждого уважающего себя криминалиста. Год назад без отрыва от службы поступил на медицинский факультет». Артур Небе отзывается о вас как об ученом с блестящим умом и отличными перспективами. Удивительная квалификация для столь молодого человека. Сколько первитина вы приняли, чтобы добраться сюда?

Либехеншель проговорил все это единым духом, хохотнув на последнем предложении, где намекнул на метамфетамин, прием которого помог Гуго добиться всего, чего он достиг потом и кровью всего за несколько лет.

Гуго невозмутимо смотрел в лицо коменданту. Зачем Либехеншель попросил Небе прислать лучшего криминолога? Почему руководитель Аушвица хотел, чтобы смерть доктора Брауна расследовал сторонний детектив?

– Гадаете, почему вас вызвали, да? – опередил комендант его вопрос.

– Не стану отрицать, герр Либехеншель, – с облегчением ответил Гуго.

Добродушно улыбнувшись, комендант встал и подошел к небольшой рождественской елке. Рядом на стене висел план Аушвица: Штаммлаг Аушвиц I, Аушвиц-Биркенау, какие-то подлагеря, а также Моновиц-Буна – уже не просто концлагерь, а настоящий индустриальный колосс, где заключенные работали круглосуточно.

– Поведайте немного сами о себе. – Комендант налил две чашки кофе, предложил одну Гуго. – Вы вступили в партию всего три года назад, отчего так?

Либехеншель зачем-то тянул кота за хвост. Гуго пожал плечами, собираясь с мыслями.

Он вступил в партию ради преференций и возможности сотрудничать с РСХА. Подростком он симпатизировал Гитлеру. В те времена человек, позже превратившийся в фюрера, был обычным солдатом и ездил по стране, выступая перед простыми людьми, безработными, униженными Великой войной. Когда французы, карая Германию, оккупировали Рур, Гуго было тринадцать. Он почувствовал, как в жилах вскипела кровь. Отец тогда смирил его гнев, указав на недопустимые моменты в риторике новой партии, на акты насилия, при помощи которых она прокладывает себе путь. Но с приходом Гитлера к власти вступление в партию стало единственным способом нормально жить – в том числе и для отца Гуго. Для самого же Гуго это был пропуск к сотрудничеству с уголовной полицией, окончательно подмятой центральным управлением СС.

Он посмотрел на коменданта, прикидывая, о чем лучше умолчать, но Либехеншель сам вывел его из затруднения:

– Что же, лучше поздно, чем никогда. Семья?

– Пока не женат. – Гуго отхлебнул кофе, чувствуя себя чуть увереннее.

Кофе был хорош. Его аромат заставлял забыть и о снеге, и о сырой одежде, перебил даже вонь горелого мяса.

– Иначе, герр Либехеншель, я не успел бы достичь всего, о чем вы прочитали в моем деле. А почему вы спрашиваете?

– Потому что сейчас Германии как никогда требуются дети. Дети людей с блестящим умом вроде вашего и чистой арийской кровью, без генетических изъянов… – Комендант покосился на его трость.

– Я переболел полиомиелитом, – соврал Гуго, предвосхищая вопрос, не генетический ли сбой испортил идеальный арийский механизм. – По сравнению с другими легко отделался. Многие вынуждены жить в герметичных камерах «железного легкого» или передвигаться на инвалидных колясках.

– Если не ошибаюсь, Рузвельт пострадал от той же болезни, – как бы между прочим заметил Либехеншель.

– Да, говорят.

– После окончания войны фюрер установит полигамию, – продолжил комендант. – Арийские мужчины смогут оплодотворять сразу нескольких женщин, а чем больше детей получит Германия, тем лучше. Война унесла множество жизней…

– Мне и с одной-то женщиной не сладить, – пошутил Гуго. – Куда уж там с несколькими?.. Благодарю покорно!

– Фюрер приказывает, мы подчиняемся. Наш долг – дать Германии детей. – Комендант уставился на Гуго отяжелевшим бычьим взглядом, не поддержав шутки.

После чего как-то поскучнел и посмотрел в окно, занавешенное зелеными шторами.

Там по-прежнему падал снег. Он был таким густым, что полностью скрывал лагерь. Гуго догадывался, о чем думает комендант. Солдаты на фронте мрут как мухи от холода и вражеского огня. Сколько еще погибнет? Хорошо хоть бомбардировки стихли, а то англичане вконец распоясались. Безусловно, скоро вопрос репопуляции встанет ребром, выйдя за рамки салонных разговоров. Вот какие мысли занимают нашего Либехеншеля.

– И все же зачем я вам понадобился? – напомнил Гуго.

Комендант пригубил кофе.

– Не позволю, чтобы немца расстреляли за преступление, которого, вероятно, он не совершал, когда настоящий преступник разгуливает на свободе.

– О ком вы говорите? – Гуго поставил чашку на стол.

– О Берте Хоффмане, – ответил комендант, четко выговаривая каждую букву, затем открыл коробку сигар и протянул Гуго. – Его реакция на смерть доктора Брауна никому не понравилась, и кое-кто полагает, будто он имеет к ней отношение. Какое именно? Неизвестно. Хоффман предстанет перед трибуналом за потакание политическим и подмену красных треугольников, я буду требовать, чтобы его судили именно за это преступление, а не за предполагаемое. Все-таки есть разница между отправкой на фронт и позорным расстрелом, не находите? Хёсс бы уже пустил его в расход. Бывший комендант лагеря был скор на расправу. Но я не Хёсс и не потерплю подобной спешки.

– Итак, вы уверены, что герра Брауна убили. – Гуго взял сигару.

Как и кофе, она оказалась отменной. Аккуратно свернутые листья распространяли тонкий запах. Видимо, комендант пытался окружить себя красивыми и ценными предметами, дабы выжить в этой заднице мира.

– Настоящая гаванская, – похвастался Либехеншель. – Их нелегко раздобыть.

Он глубоко затянулся, с блаженной улыбкой выдохнул ароматный дым, после чего посерьезнел, вытащил из ящика стола конверт и подтолкнул его к Гуго со словами:

– Взгляните на содержимое.

Гуго прихватил зубами нераскуренную сигару и вытащил из конверта мятый листок. Бумага была плотной, шероховатой – похоже, альбомной. Она покоробилась от влаги; буквы, отпечатанные на пишущей машинке, немного расплылись. Одна сторона записки обгорела, однако уцелело главное: «Сегодня Браун умрет, и мы будем свободны». Гуго прочитал это вслух. По спине до самого затылка, еще мокрого от снега, пробежали мурашки. В памяти всплыли поблекшие образы прошлого.

В детстве он на каникулах ездил с отцом на Ваттовое море. В первый раз они оказались там во время отлива. Бурное северное море отступило, обнажив бесконечно длинную полосу песка, на котором виднелись морские звезды, ракушки и черви. Словно какой-то великан выхлебал всю воду, оставив вместо нее илистое дно, сливавшееся на горизонте с небосводом. Гуго было шесть, он дрожал на ветру в своей легкой курточке и коротких штанишках. Он вообще был неусидчив, нетерпелив, а теперь еще и разочарован.

– Нужно уметь ждать, – сказал отец. – Рано или поздно море вернется.

Вода пришла через четыре часа. Гуго успел вдоволь набегаться по ваттам, собирая терпко пахнущие солью ракушки. Море возвращалось медленно. Оно гневно бурлило, точно собиралось сожрать всю сушу. Ожидание стоило этого зрелища.

Теперь Гуго чувствовал то же самое. Неторопливое море вернулось в форме жалкого на вид клочка бумаги. Внезапно визит в Аушвиц обернулся брошенным ему вызовом, а смутное предчувствие превратилось в уверенность. Либехеншеля волновали отнюдь не мифические призраки, а существа из плоти и крови.

– Мы называем их открытками, – пояснил комендант. – Такими частенько обмениваются заключенные, но те пишут от руки.

– У кого есть доступ к печатным машинкам? – спросил Гуго.

Либехеншель фыркнул:

– «Олимпии» выдаются всем членам СС, ими пользуется куча народа. – Он махнул рукой на свою, стоящую в углу рядом с книжным шкафом. – Все наши доктора печатают на них свои отчеты. Невелика помощь, понимаю, но эта записка – явное доказательство того, что Брауна убили. Не давился он яблоком.

– Так и есть. – Гуго в свою очередь выложил на стол записку, найденную в кабинете Брауна.

– Что это? – Пожевав сигару, Либехеншель выпустил дым через тонкогубый рот.

– «Куколка АБО», – прочитал Гуго. – Вам это ни о чем не напоминает? Кто-то написал это в блокноте Брауна, причем с такой силой давил на перо, что буквы отпечатались на следующей странице. При помощи угольного порошка мне удалось восстановить запись.

– Куколка… – протянул Либехеншель, неотрывно глядя на листок. – И инициалы…

– Узнаете почерк?

– Это почерк Брауна. – Комендант взял папку, отыскал справку, выписанную доктором, сравнил. – Да, почерк, несомненно, его. Полагаете, записка предназначалась нам?

– Если у Брауна не было привычки писать с сильным нажимом, то все возможно. Убийца заметил записку и вырвал листок из блокнота, но не удосужился проверить тот, что был под ним. Допустил оплошность в миг паники. – Гуго сделал нарочитую паузу. – Был ли в кабинете доктора беспорядок? Что-нибудь необычное?

– Да нет, ничего такого, – покачал головой Либехеншель. – Все на своих местах. Конечно, если была драка, то убийца мог и замести следы.

– Там и ваши санитары знатно прошлись, уничтожив вероятные улики, – попенял Гуго.

– Никому ведь и в голову не приходило, что речь об убийстве, – парировал комендант. – Это я приказал убрать кабинет и подготовить тело к погребению. Сомнения возникли лишь после обнаружения этой записки. Ее нашли у склада личных вещей. Вчера вечером один унтер делал обход и наткнулся на бумажку. Там как раз под тяжестью снега обломилось гнилое дерево.

– Ее хотели сжечь, – заметил Гуго. – Однако убийца не дождался, когда бумага сгорит полностью. Может быть, его застали врасплох? Он выбросил записку, не ожидая, что упавший с дерева снег потушит огонь.

Либехеншель нагнулся и вытащил из ящика еще что-то.

– Огрызок яблока, лежавший рядом с трупом. Вдруг вам пригодится.

Гуго взял бумажный пакет, заглянул внутрь. Прикинул, соответствует ли след от зубов размеру кусочка, оставшегося в горле трупа. Яблоко пахло кислятиной, мякоть потемнела.

– У меня в лагере есть хороший фотограф, – добавил комендант. – И прекрасный офтальмолог.

Гуго приподнял брови, сбитый с толку. Он раскурил наконец сигару, с удовольствием затянулся. Увы, даже замечательному кубинскому табаку было не по силам преодолеть дискомфорт, не покидавший его с момента приезда в лагерь.

– Для анализа сетчатки, – уточнил Либехеншель. – Говорят, облик убийцы может отпечататься на ней.

– Это устаревшая теория. – Гуго потер переносицу.

В дороге он не смог принять морфий, и теперь сырость так и вгрызалась в кости, усугубляя мучения.

– Сетчатка не сохраняет то, что человек видит перед смертью. Все эти идеи давно пора выбросить на помойку, как, к примеру, и криминальную антропологию Ломброзо.

– Решительно не согласен. Метод Ломброзо имеет бесспорную научную ценность. Итальянцы – низкорослые брюнеты, поэтому большинство их – преступники.

– Да-да, конечно, – поспешил уступить Гуго.

Он устал и позволил себе разболтаться, забыв, что беседует с человеком, отправляющим людей в газовые камеры как раз на основе этих самых «устаревших» теорий. Гуго долгие месяцы работал в лаборатории, разоблачая теорию «прирожденного преступника», согласно которой склонность к преступлениям заложена в морфологических признаках. Однако концлагерь вряд ли подходил для научной дискуссии.

Либехеншель сердито затушил сигару, скрестил руки на столе. Его глаза сделались еще выпуклее. Пожевав потрескавшуюся от холода нижнюю губу, он вновь поднялся, достал из шкафа блестящую бутылку коньяка и протянул Гуго, словно заключая сделку.

– Выясните, кто убил Брауна, герр Фишер. Пользуйтесь какими угодно методами, даже устаревшими, если понадобится. Не желаю, чтобы в моем лагере убийца гулял на свободе, а невиновный был казнен.

Натужно улыбнувшись, Гуго принял подарок. Насколько он понял по случившемуся на станции, непойманных убийц в лагере было пруд пруди.

– Выясню, герр Либехеншель. Но при некоторых условиях, иначе ничего у нас не выйдет. Во-первых, я должен сделать вскрытие, несмотря на все возражения фрау Браун. Теория с сетчаткой глаза давно отправилась в архив, зато хорошая аутопсия – ключ к раскрытию многих преступлений. Во-вторых, я прошу разрешения допросить Берта Хоффмана, в-третьих – свободу передвижения по Аушвицу и Биркенау.

Либехеншель побарабанил пальцами по столу, затем принялся возить упорно дымящей сигарой по пепельнице. Нервно крутанул глобус, на котором были отмечены территории, завоеванные Третьим рейхом.

– Хорошо, я выпишу вам пропуск, – наконец произнес он. – Только учтите, вы обязаны строго держать в тайне все, что увидите в лагере. Надеюсь, мы друг друга поняли?

– Разумеется. Мне это уже много раз говорили.

– Хоффмана можете допросить. Что до фрау Браун, ее я беру на себя, попробую образумить.

– Благодарю.

– И последнее. О записке, найденной в снегу, не знает никто, кроме меня и охранника. Не проболтайтесь. Будьте начеку.

– Договорились, герр комендант.

7

Обстановка в офицерской казарме была спартанской. В отведенной Гуго комнатушке стояли койка, письменный стол и раскаленная печь. Луч прожектора, проникавший в окно, лезвием разрезал темноту. Гуго подошел к покрытому испариной окну, выглянул на улицу, а затем опустил взгляд на стол. Там лежали сигары и приветственная записка.

– Не курорт, но в целом сносно. – Фогт положил чемодан на жалобно скрипнувшую койку. – Комендант подумал, здесь вам будет удобнее, чем на ферме или в городке. Не придется каждый день мотаться туда-сюда. В лагере вы найдете все, что нужно, включая цирюльника и стоматолога.

– Отлично, благодарю вас.

Гуго еще раз обвел взглядом комнату, отметив в углу небольшую елочку с потушенными свечками на ветвях. Приятно пахло смолой и домашним праздником.

Узнав, что Рождество ему придется встретить в Аушвице, он огорчился. После английских бомбардировок Гуго обещал отцу провести этот день в ним. Они бы украсили дом, зажгли свечи на елке назло черной пелене, опустившейся на Берлин после массированных налетов. Гитлер пытался изжить христианские традиции, но их корни оказались слишком глубоки. Вот и в этом году нашлись те, кто повесил на двери полуразрушенных домов венки и зажег гирлянды, пусть улицы и засыпаны щебнем, рельсы разворочены, а остовы вагонов валяются, словно разбросанные игрушки. Гедехтнискирхе рухнула, но детский хор высокими чистыми голосами пел перед гордо и одиноко возвышавшейся колокольней.

Со шляпы капало. Гуго снял ее, стряхнул, положил на стул. Нравится ему или нет, но судьба занесла его в Аушвиц. Если он хочет поскорее убраться отсюда, то должен раскрыть дело. Пробежал глазами записку на столе, вспоминая о тех двух, что лежат в кармане пальто. Кого назвали куколкой? Чьи там инициалы? Зачем умирающему человеку писать какие-то шифровки? Открытка, переданная комендантом, не оставляла сомнений: Брауна намеревались убрать.

Гуго задумчиво потер подбородок, вновь глянул на заснеженный лагерь за окном. Волшебный пейзаж навевал сон. Криминолог машинально сунул руку в карман, нежно погладил гладкую стекляшку с морфином. Нет, еще не время. Борясь с усталостью и желанием остаться в одиночестве, он вытащил руку из кармана.

– Герр Фогт, как, вы сказали, называют лагерный бордель?

– «Кукольный домик».

– Куколка…

– Что?

– Да так, ничего. – Гуго вздохнул, прихватил бутылку коньяка, гоня прочь мысли об игле, о том, как она вонзается в вену, после чего медленно накатывает теплый прибой, как в детстве. – Слушайте, не могли вы бы меня туда проводить? Мороз пробрал до костей, хочется выпить в компании. Боюсь, в одиночку я сегодня не усну.

– Как пожелаете, герр Фишер.

Блок № 24 стоял первым слева, если считать от главных ворот. Рядом кухня и плац. Он ничем не отличался от прочих: барак из красного кирпича под низкой крышей, на которой искрился под фонарем толстый пласт снега.

Неподалеку чернел силуэт виселицы и два тела, мужское и женское, покачивались на ветру. Их руки соприкасались, словно и после смерти они не могли расстаться. Тела как будто медленно вальсировали в снежной круговерти, от которой перехватывало дыхание. Проходя мимо, Гуго на секунду задержался, потом зашагал вслед за Фогтом к борделю.

Двери блока распахнулись, и оттуда, нарушая снежное безмолвие, грянула музыка. Гуго невольно зажмурился в звуковом вихре. Скрипки, тромбоны, барабаны и пианино надрывались в унисон со звоном бокалов и визгливыми голосами. Будто вернулся в какое-нибудь заведение на Унтер-ден-Линден или Фридрихштрассе. Или вошел под красную вывеску ныне разрушенного кабаре «Ла Скала», где отплясывали танцовщицы в блестках и шляпах с плюмажами. Или в «Эльдорадо» до того, как государство его прикрыло, назвав притоном гомосексуалистов.

Гуго открыл глаза. И увидел комнату с облупившимися стенами. От влажности штукатурка пошла пузырями. За шаткими столиками дулись в карты охранники. Воняло потом. Табачный дым висел плотным облаком. В глубине «салона», под окном, за которым виднелась виселица, наяривал оркестр заключенных. Капо с нарукавной повязкой задавал ритм, хлопая в ладоши и притоптывая. Дирижер на подиуме вовсю размахивал палочкой. Исполняли Сороковую симфонию Моцарта, часть Molto allegro.

– Бордель на втором этаже, вход только для интернированных, – пояснил Фогт. – Теперь, если не возражаете, я на боковую. Уверен, вы найдете здесь компанию по душе.

– Спасибо, – кивнул Гуго.

Он огляделся. Браун, как и другие врачи, был заметной фигурой в лагере. Может статься, кто-то из младших офицеров сумеет рассказать что-нибудь любопытное, на минуту вынырнув из алкогольного дурмана.

Гуго подошел к столику, за которым резались в карты два молодых унтера, блондин и горбоносый. Рукава гимнастерок закатаны, ноги вольготно раскинуты, волосы спутаны, к губам приклеились сигареты. Оба веселились напропалую. В их поведении не осталось ничего от жестокости и свирепости охранников на еврейской платформе.

– Добрый вечер, – поздоровался Гуго, подтащил стул и сел.

– Добрый, добрый, – ответил блондин, не глядя на него.

Лет двадцать, не больше. Гладко выбритое лицо, челка почти белоснежных волос падает на лоб. Юноша вдруг ухмыльнулся, на мгновение показав мелкие острые зубы, шваркнул на стол каре тузов и с торжествующим воплем придвинул к себе выигранную кучку рейхсмарок.

– Да пошел ты, придурок! – заорал второй, с горбатым носом. Он пригладил пятерней темные волосы, облизал пухлые обветренные губы, мельком посмотрел на Гуго. – Знаете, кто этот типус? Самый главный сукин сын во всем рейхе! На фронт бы его, голым задом в снег!

Гуго рассмеялся. Оба унтера зычно подхватили смех.

– А вы кто такой? – спросил блондин.

– Гуго Фишер. Расследую смерть доктора Сигизмунда Брауна. Небось со вчерашнего дня в лагере только и разговоров что о нем.

– Дурная история. – Блондин поежился.

Горбоносый протянул Гуго кружку пива, но тот отказался и театральным жестом извлек из-за пазухи бутылку коньяка. По стеклу, словно вобравшему в себя весь свет, пробежали карамельные сполохи.

– Французский, один из лучших, из последних запасов, – провозгласил он и откупорил бутылку. – Не желаете?

Повеяло фундуком и черной смородиной.

– Шутите? – Блондин сконфузился. – Дорогущее пойло…

– Бросьте! – Гуго фыркнул. – Бутылку я обнаружил в предоставленной мне каморке, а нет ничего печальнее, чем надираться в одиночку в наше собачье время. Прошу, составьте мне компанию.

Преодолев смущение, блондин взял бутылку и присосался к горлышку. Судя по его довольной физиономии, Либехеншель угостил Гуго отменным коньяком. Когда подошла его очередь, он не спеша набрал напиток в рот и немного подержал, прежде чем проглотить обжигающую жидкость.

– Зрелый, изысканный и сбалансированный. – Гуго выдохнул.

– Ага, – поддакнул блондин.

– Франц, ты ж пиво от ослиной мочи не отличишь! – съязвил горбоносый.

– Ты чертов ублюдок, Отто! А твоя мамаша ублажила пол-армии.

Гуго незаметно предоставил бутылку в полное распоряжение приятелей. Их смех делался все громче, позы – непринужденнее, глаза – бессмысленнее. Должен наступить момент, размышлял Гуго, когда пьяный оказывается на краю. Легкий толчок – и человек утрачивает самоконтроль, несется, закусив удила. Этим двоим осталось недолго.

Он расстегнул пальто, ослабил галстук, с удовольствием вытянул ноги. Поморщился от очередного прострела в спине. Оркестр грянул вагнеровский «Полет валькирий», и Гуго, чтобы отвлечься от боли, принялся отстукивать ритм здоровой ногой.

– А вы-то знали этого Брауна? – наконец спросил он, небрежно тасуя карты.

– Само собой, – важно ответил Франц. – Мы всех здешних коновалов знаем. Они сортируют жидов на станции.

– Сортируют?

– Ну, отбирают тех, кто пригоден к работе…

Отто зыркнул на товарища. Он явно еще не дошел до кондиции.

– Сортировка – дело нелегкое, – не унимался Франц.

Совсем зеленый. По выражению голубых глаз понятно, что парень лишь недавно столкнулся с ужасами войны.

– Нельзя же наугад, правда? – продолжал разливаться блондин. – Конечно, они евреи, но даже еврей – человек, правда?

– Недочеловек. – Отто мотнул головой, поджав губы. – Они не такие, как мы.

Но Франц не замечал предостерегающих взглядов товарища.

– Врачи приезжают на станцию в чистеньких белых халатах и сортируют прибывших, особо не раздумывая, – возмущался Франц. – Кем они себя возомнили? Богами? Есть тут один такой, Менгеле… Жуткий субъект. Его прозвали Ангелом смерти. Приезжает на станцию, когда ему вздумается, и сгребает их толпами. У него пунктик на близнецах и уродах…

Отто опасливо огляделся. Похоже, затеянный Францем разговор считался недопустимым даже здесь.

– Браун тоже занимался сортировкой? – спросил Гуго, косясь на тела, раскачивающиеся за окном.

Ему показалось, будто трупы требовательно таращатся на него выпученными глазами и что-то мычат черными провалами ртов. Получается, сортировка – простой отбор работоспособных… Однако в тоне унтера чувствовалась некая зловещая недомолвка, камнем давившая на душу Гуго.

– Браун? И Браун занимался. – Франц лениво смахнул упавшую на лоб прядь, оперся рукой о спинку стула, едва не свалившись. – Но он хотя бы приезжал трезвым. Впрочем, Менгеле тоже, если начистоту. Оба как стеклышко, когда…

– Точно-точно, – поддержал приятеля Отто. – Кляйн вечно в стельку на сортировке, и Рёде с Кёнигом. А Браун не-ет, он кремень.

– Хорош кремень, из которого бабы веревки вьют, – заржал Франц.

Гуго наклонился к блондину. Нет на свете места, где люди бы не сплетничали, и Аушвиц не исключение. Судачили охранники, судачили заключенные. Именно эти пересуды и были ему нужны.

– Доктор Браун женат, – возразил он.

– Да-да, не повезло мужику, – ответил Франц.

– Почему?

– Он здесь от души веселился, пока не прикатила фрау Браун. Даже бордель втихаря посещал. Все на это закрывали глаза. Здесь на многое приходится закрывать глаза, понимаете? Взять тот же бордель. Он только для заключенных, да и то не для всех, для избранных. Поваров, там, или брадобреев. Простому солдату путь туда заказан, а уж офицеру… Любая связь эсэсовца и заключенной под строжайшим запретом. – Франц сделал страшные глаза. – Имейте в виду, мы с Отто здесь, только чтобы промочить горло.

– И что бывает за подобную связь? – поинтересовался Гуго.

– Зависит от того, с кем спутаешься, – пожал плечами Франц. – Если с обычной – посадят на гауптвахту в одиннадцатом блоке. А если с еврейкой – угодишь в тюрьму.

– Браун часто бывал у девушек?

– Ага. – Франц тупо кивнул. – Его все покрывали. Впрочем, Браун посещал одну и ту же шлюшку. Немка, отличная, кстати, девка, хоть и коммунистка. Говорят, наш доктор еще и с медсестрой путался, с той, сисястой. Как бишь ее…

– Бетси Энгель. – Отто хищно облизнулся и хлебнул коньяка. – Эх, мне б такую!

Гуго переводил взгляд с одного на другого. Оба были уже пьяны в дым; попадись они сейчас дежурному офицеру, взяли бы их на цугундер.

– Бетси Энгель, – повторил Гуго, припоминая лицо красотки. – Такая не останется незамеченной, это точно.

Итак, обнаружилась затаившая злость обманутая жена. Не стоило сбрасывать со счетов и обиженную любовницу, вынужденную оставаться в тени.

– Куколка из десятого блока. – Франц поднес к губам сложенные щепотью пальцы и причмокнул так, что едва не перекрыл вой оркестра.

На Гуго ее прозвище произвело эффект разорвавшейся бомбы.

– В точку! – воскликнул он. – Куколка!

– Ее врачи так прозвали, – пояснил Отто. – Стоит ей похлопать ресницами, и все прямо тают. Как говорится, женский волосок крепче колокольной веревки.

– Женский волосок! – Франц пьяно расхохотался, едва не упав со стула.

Гуго поерзал, пытаясь усесться удобнее; от боли на лбу выступил холодный пот. Он сжал зубы, со свистом вбирая воздух, однако в легкие попал лишь сизый сигаретный дым, заволокший комнату.

– А что жена? Поведение Брауна изменилось после ее приезда?

– Ну, сюда он больше был не ходок. – Франц почесал нос и скорчил гримасу. – Если женушка под боком, хочешь не хочешь, а притормозишь.

– Понятно. Как зовут шлюху, которую он навещал?

– Роза. Она на втором этаже.

– Как бы мне с ней повидаться?

Парни хитро перемигнулись.

– Вижу, вам и правда сегодня одиноко, герр Фишер, – заухал Франц.

8

Роза сидела на незаправленной кровати за дверью с глазком, через который охранник наблюдал за сексом между заключенными. Едва Гуго вошел, выражение ее лица сменилось с печально-хмурого на слащаво-приветливое.

– До-обрый ве-ечер, – пропела она, похлопывая ладонью по матрасу.

Вместо арестантской робы на ней была голубая кофта, юбка до колен, шелковые чулки и туфли на каблуках. На шее нитка жемчуга, волосы пышно взбиты, лицо накрашено. Соблазнительно-тонкий запах духов, ни следа истощения. Однако в глазах – все та же неистребимая патина боли, которую не мог до конца скрыть густой слой черного карандаша.

– Добрый вечер, – ответил Гуго, продолжая стоять в дверях.

Роза изобразила лукавую улыбочку и ободряюще произнесла:

– Охранник ничего не скажет, он умеет хранить секреты в обмен на несколько рейхсмарок. Идите сюда.

Гуго повиновался.

Прежде чем его пустили наверх, он столкнулся с толстухой, выполнявшей роль мадам. Размахивая жирными руками, та требовала от него купон. Пришлось объяснять, что никакого купона у него нет, что он полицейский и проводит расследование, а не явился в качестве клиента. Наконец его пропустили.

– Подмойся, прежде чем лезть в койку, полицейский! – крикнула она снизу, и Гуго едва не сверзился с лестницы от стыда. – И прочитай правила, они на двери висят!

Роза неторопливо приблизилась, чуть склонив голову набок в заученной кокетливой позе. Невысокая, фигуристая. Она уверенно протянула руку и схватила Гуго за пах. От неожиданности он вздрогнул и попятился.

– Послушайте, я здесь не для постельных утех. Я расследую смерть доктора Брауна. Вы его знали?

Женщина тут же напряглась. Ответ был очевиден.

– Вы немка?

– Баварка. Из Эггенталя.

– Значит, практически землячка доктора Брауна. Прежде с ним не встречались?

– Нет. Познакомилась здесь, в этой самой комнате.

– Мне говорили, он часто к вам приходил.

– Уже сто лет не заглядывал. – Роза дернула плечиком.

– Каким он был?

– Ласковым, добрым… И брехливым, как собака.

Она резко развернулась, подошла к столу и посмотрелась в зеркало. Пригладила выбившийся локон, раскурила сигарету. Тонкие пальцы дрожали, словно былинки на ветру.

– Как вы оказались в лагере?

Гуго внимательно наблюдал за Розой, изгибом ее тонкой шеи, изящными движениями. Вряд ли на воле она занималась проституцией или была как-то связана с криминальной средой.

– Арестовали год назад за участие в коммунистической организации. – Женщина отошла к окну, и ее взгляд утонул в белом безмолвии. – Когда я прибыла в Аушвиц, Браун меня сразу заприметил. Еще бы! Немка, красивая, здоровая. Предложил работать в борделе, я отказалась. Но затем в лагере я увидела женщин-заключенных…

Роза оглянулась на Гуго. Черные зрачки казались полными горечи провалами в голубых озерах глаз. Она быстро отвернулась и принялась водить пальцем по заиндевевшему стеклу. От прикосновения капельки стекали вниз, точно слезы.

– Все бритые налысо, кожа да кости. Похожи скорее на призраков, чем на людей. Щеки ввалились, зубы сгнили… Переполненные бараки с трехъярусными кроватями, везде смрад, грязь. Боже мой, какая там вонь! Я не могла так жить и согласилась на эту работу. У меня есть одежда из «Канады», косметика, духи, сигареты, хорошая еда, алкоголь. Теплая комната, где я живу одна. Могу спокойно перемещаться по лагерю. И все это – за минуты любви, подаренной тем, кто в ней нуждается. По-моему, неплохой размен, согласны?

– Вы говорите, Браун лгун. Почему?

Гуго решительно вернул беседу в нужное ему русло, хотя женщина вызывала жалость. Кто знает, через что ей тут пришлось пройти?..

– Врал, что влюбился в меня. – Роза хихикнула и написала пальцем на стекле слово «любовь».

Она напоминала кинозвезду: жемчужно-белые зубки, продуманные движения, томный взгляд подведенных глаз со слегка смазанными после предыдущего клиента «стрелками». Богиня в обиталище, от которого остро несет смертью.

– Обещал, что после войны мы вместе вернемся в Баварию, он разведется со своей лахудрой и женится на мне. Верится с трудом, да? Отличная парочка, коммунистка и национал-социалист…

Роза ладонью стерла надпись, оставив на стекле прозрачную проталину, сквозь которую был виден все тот же нескончаемый снегопад.

– Доктор Клауберг полагал, что стерилизовал меня радиацией, – продолжила она. – Позже выяснилось, что хваленая радиация не всегда действует так, как нужно. Я забеременела и отправилась на аборт в десятый блок. Там-то и выяснилось, что в сердце – или, лучше сказать, в трусах? – нашего дорогого Сигизмунда нашлось местечко не только для меня.

– Вы говорите о Бетси Энгель?

Роза нервно затянулась, ее руки по-прежнему дрожали.

– О Бетси и о других. Этот боров даже с жидовкой путался. Уверена, об этом вам никто не рассказал, я права?

– С жидовкой?

– С Бетанией Ассулин.

Гуго вспомнил медсестру, стирающую кровь с ноги. Ее угольно-черные, глубокие, перепуганные глаза оставили в его памяти болезненную рану.

– Вы понимаете последствия подобного заявления? – Гуго ткнул тростью в сторону проститутки. – Вы утверждаете, будто Браун запятнал себя, совершив преступление против чистоты крови?

– Я никому не говорила и не скажу, если это вас беспокоит. Я не держу на Сигизмунда зла и не стану осквернять его память.

– У вас есть доказательства?

– По ночам я нередко слыхала непонятный шум. Пациенты из десятого блока уверены, будто там обитают привидения. Привидения! – Роза расхохоталась и зло затушила сигарету. – Однажды я поднялась с кровати и вышла поглядеть, что это за привидения такие. И увидела, как Браун дрючит еврейку прямо в своем кабинете. Тогда я промолчала. Не хотела отправлять его на виселицу, хотя вполне могла донести и избавиться от этого настырного кобеля.

– А говорили, что не держите на него зла.

– Соврала, – усмехнулась Роза.

– Как думаете, фрау Браун догадывалась о похождениях мужа?

– Готова спорить, она перевелась в Аушвиц именно потому, что прекрасно все знала: он не умеет держать своего живчика в узде. По крайней мере, после ее приезда он перестал наведываться в бордель.

– Вам что-нибудь говорит аббревиатура АБО?

– Ничего. – Роза по-детски поджала губы. – Ну так что? Идем в постель?

– Времени нет. – Гуго надел шляпу и вышел.

– Все равно ко мне вернетесь! – крикнула вслед ему Роза.

Он невольно улыбнулся. Одному богу известно, как ему хотелось побыть с женщиной. Опять почувствовать себя мужчиной, а не колченогой развалиной, пожираемой неизлечимой болезнью.

Гуго спустился в общий зал. Теперь там звучала увертюра из «Дон Жуана».

9

Аушвиц, 24 декабря 1943 года

Его разбудил бледный утренний свет. Снегопад кончился, однако погода стояла пасмурная и невыразимо унылая, что никак не вязалось с сочельником. Вставать не хотелось.

Гуго заставил себя сесть в постели. Больная нога была на месте, хотя он ее не чувствовал. Словно ампутировали. Каждое утро приходилось заново смиряться с жестокой действительностью, так противоречившей ярким снам. Вот только с болью смириться не получалось.

Нервные спазмы лишали мышление ясности, нужной для работы. Либехеншель был прав. Когда наваливалась работа, Гуго глотал первитин горстями, словно драже. Однако боль успокаивал только морфий, и с каждым годом дела шли все хуже. Историю с полиомиелитом Гуго изобрел, чтобы не ставить под удар университетскую кафедру и свое сотрудничество с РСХА. Если он отвечал невпопад или в глазах двоилось, а разум мутился, всегда можно было отговориться усталостью от непомерной нагрузки. Болезнь наступала медленно, но неотвратимо, словно прилив Ваттового моря. Нельзя быть больным в государстве, не терпящем несовершенства, нужно скрывать свой недуг.

Гуго взял шприц, наполнил его, сжал в зубах. Закатал рукав рубашки, перетянул руку жгутом. Вены набухли. Он вонзил иглу в голубоватый ручеек, надавил на поршень. Морфий растекался по телу жаркой волной, вызывая в памяти горячие женские бедра. Подумав о Розе, Гуго повалился обратно на подушку. Лежал и тупо таращился на влажный потолок. Боль понемногу стихала.

– Куколка АБО, – пробормотал он.

Боль успокаивалась. Мысли – нет.

Опираясь на трость, он поднялся с кровати. В углу на табуретке стоял тазик с остывшей водой, рядом бритва и брусок мыла «Эллада». Для человека, привыкшего бриться дважды в день, это все равно что кофе в постель.

Гуго намылил щеки, тщательно выбрился, поглядывая в окно. Заключенные убирали нападавший за ночь снег. Вытерев лицо, Гуго оделся и почувствовал, что готов сразиться с тайной смерти Брауна. Спал он неважно, постоянно просыпался и принимался размышлять то о записках, то о распутстве покойного. Теперь морфий окружил его своеобразным пузырем, внутрь которого не пробивалась тревога. Гуго был предельно собран, ум его – ясен и цепок.

Он взял со стола бумажный пакетик, вытащил сморщенный яблочный огрызок. Повертел, рассматривая побуревшую мякоть и отпечатки зубов на кожуре, сунул обратно и положил пакетик в карман.

В офицерской столовой пахло кофе, звенела посуда, мирно гудели человеческие голоса. Между столиками сновали заключенные, разнося стаканы, баночки с медом и каким-то польским вареньем. От аромата свежего хлеба проснулся аппетит.

Гуго приметил Тристана Фогта, сидевшего в углу. Строгая форма подчеркивала атлетическое сложение, серебряные руны перекликались со стальными глазами. Под сердцем приколот железный крест. Выходит, наш оберштурмфюрер отличился на фронте. Фогт отхлебнул кофе, перехватил взгляд криминолога и приглашающе помахал рукой.

– Как спалось на новом месте? – поинтересовался он.

Едва Гуго присел, заключенный налил ему дымящийся кофе с молоком.

– Не очень, – пробормотал Гуго, делая первый глоток.

– Койка неудобная или дело в Брауне?

– И то и другое.

– Видите во-он того господина? – Фогт кончиком ножа, испачканного в джеме, показал на какого-то человека. – Это доктор Йозеф Менгеле. Еврейский мальчик, обнаруживший тело Брауна, – его пациент. На вашем месте я бы обязательно побеседовал с герром Менгеле. Может статься, он сумеет пролить свет на эту историю.

Фогт намазал джем на хлеб, откусил. Лизнул большой палец, потрескавшийся от мороза. Изящные руки Фогта были как у пианиста, вот только кольцо с черепом быстро напоминало о том, кто перед тобой на самом деле.

Дальше они завтракали в молчании. Гуго допил кофе, съел бутерброд, после чего, попрощавшись с Фогтом, покинул столовую. Он нагнал доктора Менгеле. Тот курил в компании других офицеров. Похоже, у него было отличное настроение. Темные, точно оливки, глаза так и искрились смехом. Этот человек сразу располагал к себе. Гуго без колебаний подошел и представился, как и советовал Фогт.

– Добрый день, герр доктор, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Гуго Фишер. Уверен, вы уже обо мне слышали.

– Еще бы! Со вчерашнего дня только о вас и говорят. – В голосе Менгеле звучало веселье. – Польщен знакомством.

Улыбаясь, он зажал сигару в зубах. Между передними резцами зияла диастема, что делало и без того запоминающееся лицо еще незауряднее. Менгеле пошарил в кармане, извлек сигару, предложил Гуго.

– Спасибо. – Гуго раскурил и с удовольствием втянул теплый сладковатый дым.

Подмораживало. Снег покрылся тонкой корочкой льда. Сигарный дым, точно старый друг, нежно наполнил грудь, прогоняя холод.

– То есть вы догадываетесь, зачем я вас побеспокоил?

– Из-за Йоиля, конечно.

– Йоиль – это еврейский мальчик, нашедший тело Брауна?

– Да-да, он вам понравится. Уникальный экземпляр.

Доктор будто напоказ щеголял безмятежной улыбкой, столь противоречащей жутковатому прозвищу Ангел смерти. На первый взгляд он выглядел добродушным, однако темный огонек в самой глубине глаз-омутов намекал, что это прозвище ему дали неспроста. Его зрачки казались двумя бездонными провалами. Менгеле поманил Гуго за собой, и они зашагали по хрусткому снегу.

Овчарки радостно прыгали по сугробам. Совали носы в снег и довольно чихали, тенями следуя за заключенными-поляками, ровнявшими дорогу тяжелым стальным катком. Люди дрожали от холода. Снег доходил им до лодыжек, тащить каток было трудно. Это видно было по перекошенным от натуги лицам, вытаращенным глазам, стонам и надсадному дыханию. Гуго тоже приходилось несладко. Он даже разок ругнулся сквозь зубы, когда занемевшая нога застряла в глубоком снегу.

– Йоиль – замечательный пример того, как генетика низшей расы допускает ошибку, производя на свет то, что должно было быть нормой. – Доктор замедлил шаг, дожидаясь отставшего Гуго.

– То есть?

– Сейчас сами все увидите. У Йоиля есть брат-близнец. Они похожи как две капли воды, и тем не менее это два совершенно разных существа. У Габриэля глаза темные, у Йоиля – светлые, с примечательным окрасом, именуемым секторной гетерохромией: небольшая часть радужки отличается по цвету. Кроме этого, у братьев нет физических отличий. Как говорит наука, гетерозиготные близнецы рождаются из двух яйцеклеток, оплодотворенных двумя сперматозоидами, монозиготные – из одной яйцеклетки и одного сперматозоида. В случае Габриэля и Йоиля я практически убежден, что яйцеклетка была единственной, а вот сперматозоидов – два. Разумеется, это всего лишь гипотеза, экспериментально она еще не подтверждена…

Они дошли до плаца. Двое заключенных под звуки лагерного оркестра снимали с виселицы трупы. Группа других занималась гимнастикой под руководством одного из унтеров.

– Прыжки! – орал тот с изуверским надрывом. – Наклоны! Приседания!

Стоявшие в снегу заключенные вяло подчинялись, то и дело запинаясь, когда деревянные сабо соскальзывали с ног. Изнуренные доходяги напоминали тростник, гнущийся на ветру. Гуго подумал, что каждый прыжок приносит им невероятную боль. Под ложечкой противно засосало от беспомощности.

– Но разница между братьями отнюдь не ограничивается глазами. – Голос Менгеле вырвал его из задумчивости. Доктор увлеченно водил сигарой по воздуху, точно что-то рисуя. – Йоиль в лагере месяц. Он прибыл сюда, уже зная немецкий: у него был неплохой словарный запас. Его отец до принятия закона о защите расы преподавал языки в Болонском университете, в их доме имелась богатая библиотека. Йоиль рассказал, что его с раннего детства учили немецкому, и он успел попрактиковаться, пока они ехали в Аушвиц. Он и правда изъясняется весьма бегло. У него прекрасная память и выдающиеся наклонности к рисованию, прямо как у нашего фюрера, – хохотнул Менгеле. – Это самый умный ребенок, какого я когда-либо встречал. Говорю же, ошибка генетики низшей расы…

– Сколько ему лет?

– Восемь.

Гуго не сумел скрыть изумления. Удивили не лестные эпитеты, расточаемые доктором еврею, а то, что ребенок оказался таким маленьким.

– Ладно, теперь перейдем к Брауну, – предложил доктор. – Говорят, он подавился яблоком. Редкий случай для взрослого.

– Не совсем так, – возразил Гуго. – Статистика смертей от пищевого удушья среди взрослых довольно внушительная.

– То есть вы полагаете, что это был несчастный случай?

– А вы нет?

Менгеле вновь добродушно улыбнулся и произнес:

– В сказке братьев Гримм яблоко было отравлено.

– Да, я думал о яде, – признал Гуго.

Смущало то, что доступные быстродействующие яды обладают характерным запахом, а огрызок не пах ничем, кроме гнили. Он опять достал пакетик, вытащил яблоко.

– У вас есть лишь один способ проверить эту версию, не находите?

– Считаете, я должен это сделать? – Гуго перевел взгляд на овчарку, весело прыгавшую по сугробам.

– Господь всемогущий, герр Фишер! – Менгеле закатил глаза. – Что вам в голову взбрело? Давайте сюда ваш огрызок, сейчас скормим «рябчику».

Доктор забрал яблоко, подошел к группе заключенных, кончавших гимнастику, ткнул кулаком в плечо одного и протянул ему огрызок. Тот недоверчиво выпучился. Судя по выпиравшим под полосатой робой лопаткам, он забыл, когда в последний раз ел досыта. Сунув подачку в шамкающий беззубый рот, мужчина в мгновение ока жадно проглотил остатки яблока, поблагодарил и вытер руку о робу. Красный треугольник обозначал политического, а буква – венгра. Ласково улыбнувшись, Менгеле неторопливо вернулся к Гуго.

– Ну, теперь нам известно, что яблоко не отравлено, – сказал он, наблюдая за венгром, вернувшимся в строй под надзором капо.

– Да, теперь известно, – только и ответил Гуго.

10

Кончик карандаша уверенно скользил по бумаге, оставляя темный след. Кроме Йоиля, в спальне никого не было. Другие близнецы отправились на осмотр, а он притворился, что у него болит живот, и теперь рисовал казарму в Болонье, куда нацисты отвезли их семью, прежде чем на поезде переправить в Аушвиц. Тот день запомнился Йоилю вездесущим серым цветом. Начало ноября, от дождя на заднем дворе казармы образовались огромные лужи, в которых отражалось хмурое небо. Громко топающие сапоги сероглазых эсэсовцев в серой форме. Высокий господин в казарме яростно стучал пальцами по клавишам пишущей машинки, и это постукивание сливалось со стуком капель по стеклам. Высокий господин составлял список, отмечая тех, кто мог вернуться домой, и тех, кто должен был сесть на поезд.

Скрипнула дверь, и Йоиль отложил карандаш вместе с воспоминаниями. Вошел доктор. Йоиль дисциплинированно встал, стараясь не скрежетать стулом по полу, вскинул руку в приветствии, как его учили, после чего поздоровался:

– Добрый день, дядя.

Менгеле пришел не один. Йоиль сразу узнал его спутника: тот самый, с палочкой и в штатском пальто, пусть и с повязкой на рукаве, – он вышел поздно вечером из палаты, где лежал Браун.

– Добрый день. – Менгеле достал из кармана два кубика сахара. – Это Гуго Фишер, он расследует смерть доктора Брауна и хочет побеседовать с тобой.

– Хорошо.

– Он нас понимает? – на всякий случай уточнил Гуго.

Йоиль как зачарованный следил за его правым глазом. Тот быстро двигался туда-сюда. То ли тик, то ли мужчина делал это нарочно, чтобы напугать Йоиля. Если нарочно, то напрасно старался, Йоиль его не боится.

– Конечно понимаю, – ответил он.

– Кто научил тебя говорить по-немецки?

– Папа. – Вспомнив об отце, Йоиль невольно вытянулся, точно оловянный солдатик. – Мой папа был профессором немецкого языка в Болонском университете, потом его исключили. Он всегда говорил, что знание языка великой нации поможет мне в жизни.

Йоиль врал. Дословно отец говорил: «Ты должен знать немецкий, он пригодится тебе, чтобы объясняться с фрицами…»

После того как Бенито Муссолини заключил с Адольфом Гитлером союз, который взрослые называли «Осью», отец Йоиля решил, что семья обязательно должна говорить по-немецки. Что же, он оказался прав. Немецкий им пригодился. Когда в казарме отец сказал, что он преподаватель немецкого, эсэсовец страшно обрадовался, – мол, там, куда их отвезут, очень нужны переводчики.

По дороге он повторял с папой все, чему научился. Габриэль не захотел. В пять лет брат наотрез отказался заниматься немецким, а со временем и вовсе позабыл язык. Йоиль, напротив, усердно учился и читал книжки. Во время путешествия он старался почаще перекидываться словечком-другим с охранниками. Одни фрицы были добрыми, другие злющими, как их овчарки, но в целом все они лучше относились к тем, кто говорил по-немецки.

– Оставлю вас наедине. – Менгеле собрался было уйти, но вдруг обернулся и внимательно посмотрел на Йоиля. – Где ты разбил губу?

Йоиль провел пальцем по подсохшей корочке.

– Я поскользнулся и упал.

Доктор ласково взъерошил ему волосы и вышел, закрыв за собой дверь. Йоиль сел. От незастеленных трехъярусных кроватей воняло. Ночью кто-то опять напрудил в штаны.

– Итак, – начал Гуго Фишер, – это ты обнаружил тело доктора Брауна?

– Я.

Йоиль внимательно разглядывал лицо герра Фишера. Когда тот улыбался, в уголках глаз появлялась сеточка морщин, а на правой щеке – ямочка. Похоже, они с дядей Менгеле были примерно одного возраста. Волосы коротко острижены, как у всех немцев в лагере. Белые ровные зубы, светлая улыбка. Йоиль не мог объяснить себе, почему люди с кривыми и испорченными зубами казались ему злыми, ведь у всех эсэсовцев зубы были отменными.

– Давай-ка я тебе расскажу, в чем заключается моя работа. – Герр Фишер присел на край койки, пристроив рядом трость. – Когда кто-нибудь умирает, нужно понять, была ли смерть естественной, или человека убили. Если есть сомнения, зовут меня. Все думают, что доктор Браун умер, подавившись яблоком. Могу поспорить, мама сто раз говорила тебе, чтобы ты не спешил во время еды.

– Да.

– Если кусочек попадет не в то горло, можно умереть. Возможно, именно это и произошло с доктором Брауном. Однако нельзя исключить, что некто прочинил ему зло. Моя работа – выяснить правду.

– И чем я могу вам помочь?

– После того как тело унесли, санитары тщательно прибрались в комнате, где умер герр Браун. В общем, навели там порядок. А мне нужно знать, как все было тогда, когда ты нашел труп.

– Я должен вам это описать?

– Да, будь любезен.

– А рисунок не подойдет?

– Что?! – изумился Гуго.

Йоилю хотелось помочь герру Фишеру. Он был добрым. По-настоящему добрым, а не фальшиво, как лагерные врачи. Он был другим, как и его пальто. Йоиль поднялся, выдвинул ящик стола, достал альбом, протянул немцу. Фишер перелистал рисунки и вытаращил глаза от удивления.

– Это ты сам нарисовал? – пораженно спросил он.

Йоиль гордо кивнул.

11

Менгеле не преувеличивал. Глаза у ребенка оказались действительно редкостными. Зелеными и чуть светлее к центру. Темно-карее пятнышко в левой радужке – будто островок в зеленом море. Эти глаза на осунувшемся личике сразу приковывали внимание.

В зеленых морях бушевал шторм. Гуго долго смотрел на мальчика, гадая, сколько всего видели эти глаза. Вспомнились переполненные скотовозки, смрад от спрессованных человеческих тел, трупы, вывалившиеся из вагона, словно груда камней, что летят по склону горы. В Берлине Гуго доводилось присутствовать при арестах, наблюдать, как евреев конвоируют на вокзал. Уезжали все в чистеньких костюмчиках, с предусмотрительно подписанными, туго набитыми чемоданами. А сюда приехали призраки, измученные голодом, жаждой, долгой дорогой, перепачканные экскрементами и рвотой. Чемоданы, в которых хранилась надежда на нормальную жизнь в другом месте, у них отнимали.

– Ну как? – Голос Йоиля выдернул его из размышлений.

Гуго вновь опустил взгляд на рисунок, выполненный с мельчайшими подробностями. Невероятная работа для восьмилетки, да и, положа руку на сердце, для большинства взрослых художников.

– Великолепно.

– У меня еще есть, поточнее. Там нарисована вся комната. – Мальчик просто лучился восторгом и болтал тонкими ножками. – Если хотите, я вам покажу. Только чур будем меняться. Услуга за услугу, идет?

Гуго нахмурился, и Йоиль сразу напрягся. Он был одет в свалявшуюся шерстяную кофту и шорты. Коленки посинели от холода. Скорее всего, мальчик хотел попросить брюки, пальто или дополнительный паек.

– Найдите моих родителей, – выпалил Йоиль.

– Что? – недоверчиво переспросил Гуго.

– Мой брат здесь, в Аушвице. Дядя Менгеле поместил его в лазарет, потому что Габриэль подхватил тиф. Я не могу с ним увидеться, пока он не выздоровеет. А мама с папой в другом лагере.

– В Биркенау?

Йоиль кивнул, каштановая челка дрогнула.

– Папа знает разные языки, он наверняка стал переводчиком. Мама швея, она может шить робы для других заключенных или работать в прачечной. Дядя Менгеле говорит, что у них все хорошо, поэтому я не должен ничего спрашивать, но мне очень-очень хочется с ними повидаться.

– Почему ты зовешь герра Менгеле дядей? – Гуго даже подался вперед и заглянул в глаза Йоилю.

– Он сам так велел. Он всех близнецов просит называть его дядей.

– А сколько вас здесь?

– Здесь только четыре пары. В Биркенау, наверное, еще много других. Они приходят, уходят, вечно новые. Ну так как? Согласны? – настойчиво спросил мальчик, в свою очередь уставившись Гуго в глаза. – Вы найдете моих родителей?

Гуго глубоко вздохнул. Интересно, велик ли Биркенау? В Берлине говорили, будто там содержалось двести тысяч заключенных – до того как значительную часть унесли тиф, воспаление легких и голод, хотя пропаганда расписывала жизнь в концентрационных лагерях чуть ли не как райскую. Даже с учетом потерь Биркенау должен быть огромным.

– Идет? – не отставал Йоиль.

– Хорошо, – сдался Гуго и почувствовал внутреннюю пустоту, когда мальчик робко улыбнулся в ответ.

Гуго знал, что просьба мальчика невыполнима, но не хотел лишать ребенка, живущего в аду, последней надежды.

– Я попробую тебе помочь, однако скажи мне их имена.

– Папу зовут Аронне Эррера, маму – Ноэми. – Йоиль вновь выдвинул ящик и достал альбом. – Вот то, что я обещал. Это кабинет доктора Брауна до уборки.

Гуго принялся изучать рисунки. Йоиль тщательно зарисовал каждую деталь. На столе микроскопы, книги, кипы бумаг. Можно было разглядеть блокнот и перо. В углу книжный шкаф, кресла и столик с граммофоном. Стрелки часов с маятником показывали одиннадцать. На ковре валялся огрызок яблока. Между елкой и письменным столом лежал доктор Браун в белом халате с закатанными до локтей рукавами. Рядом – две крохотные красные точки.

– А это что? – спросил Гуго, показав на них пальцем.

– Капельки крови, – быстро ответил мальчик.

На следующей странице крупным планом был нарисован мертвец. Вылезшие из орбит бирюзовые глаза с черными дырами зрачков. Рот раскрыт, язык вывалился. Тут, похоже, юный художник дал волю воображению и изобразил язык длиннее, чем тот мог быть на самом деле. На лбу лиловела шишка, очертаниями напоминающая чье-то злое личико.

– Ты уверен, что на полу была кровь?

– Да. Наверное, ее смыли, но она там точно была. Круглые капельки.

– Герр Браун и правда был в халате или ты дофантазировал?

– Я нарисовал все, как было на самом деле. Доктор был в халате. – Йоиль ткнул пальцем в рисунок. – Точь-в-точь привидение.

Мальчик взял альбом и нашел другой рисунок: клубок ярко-синего цвета.

– Что это? – Гуго повертел лист под лампочкой, свисавшей на проводе с потолка.

Освещение в комнате было тусклым из-за забитых досками окон – сквозь щели почти не проникал солнечный свет.

– Запах доктора Брауна. Вернее, один из запахов, – подумав, уточнил Йоиль.

Гуго растерянно улыбнулся. Сам он не почувствовал никакого особенного запаха, но это еще ничего не значило. Многие яды разлагаются быстро.

– Любопытно. Расскажи-ка подробнее.

– Вот этот синий – это запах одеколона. – Йоиль похлопал ладошкой по рисунку. – Хороший запах, так душатся люди, когда идут в театр или гулять.

– А этот серый? – Гуго показал лист оттенка снеговых туч.

– А этим пахло у него изо рта. Странный запах, сразу горький и сладкий. Я уже где-то чуял такой, только не помню где.

Гуго словно током ударило. Разряд пробежал от затылка до поясницы. Вновь перелистав рисунки, он добрался до портрета Брауна. В глазу доктора Йоиль нарисовал собственное отражение: дотошность истинного художника.

– Попробуй вспомнить. Герр Менгеле говорит, у тебя прекрасная память, это и по рисункам видно. Где ты мог прежде чуять такой запах?

Йоиль, болтая ногами, с грустным видом уставился в потолок.

– В Биркенау, – наконец выдавил он. – На прошлой неделе дядя Менгеле возил меня к сестрам-близнецам из Италии, они отказывались говорить со взрослым переводчиком. Там пахло так, словно что-то жарили…

– То есть ты нарисовал вот этот запах?

– Нет. Мы поговорили с близняшками, а потом дядя Менгеле отвел меня на склад выбрать штаны взамен тех, что были на мне. На складе сидела женщина, она разбирала волосы по цветам. Когда я проходил мимо, почувствовал необычный запах, горький и сладкий.

– От доктора Брауна пахло им, да?

– Да.

Гуго взял трость, поднялся. Постукивая кончиком по полу, прошелся туда-сюда по узкой, затхлой комнате. Сердце сильно забилось, пульс отдавался в ушах, желудок сжался. Кажется, Гуго нащупал путеводную нить.

Один его друг, работавший на заводе «Дегеш», рассказывал, что комендант Аушвица заказал крупную, почти пять тонн, партию пестицида «Циклон-Б» для борьбы с паразитами. Если те волосы сбрили с женщин, зараженных вшами, то, вероятно, их обрабатывали синильной кислотой.

– Скажи, а этот запах, случайно, не похож на запах горького миндаля?

– Точно! Горький миндаль! – обрадовался мальчик. – Мама делала торт с горьким миндалем и миндальные печеньки!

Итак, цианид. Соль синильной кислоты, сильный яд, обладающий тем же запахом, что и «Циклон-Б». Запахом горького миндаля.

– Отравление цианидом вызывает своего рода биохимическое удушье, – произнес Гуго – не для маленького Йоиля, конечно, а рассуждая сам с собой. – Зрачки при этом резко расширяются. Ты знал Сигизмунда Брауна?

– Да.

– По-твоему, он был умным?

– Думаю, да.

– Хитрым?

– Наверное.

Разумеется, таким он и должен был быть. Умным, проницательным. Сразу понял, что, если не оставит записку, никто ни о чем не догадается, сочтут его смерть естественной. Как и то, что записку нужно зашифровать, дабы не встревожить убийцу.

– Почему ты нарисовал свое отражение в глазах Брауна? – спросил Гуго, чувствуя, что его догадки обретают форму.

– Потому что они были похожи на зеркала.

– То есть очень большие и темные?

– Да.

– Хорошо… – Довольный Гуго погладил мальчика по голове.

Браун был врачом и знал латынь. На латыни слово pupilla означает не только зрачок, но и куколка, ведь человек отражается в глазах другого именно как крохотная кукла. Выходит, Браун знал, что его хотят отравить цианидом? Гуго опустил взгляд на Йоиля:

– Ты дотрагивался до тела в ту ночь?

Ребенок съежился, точно его застали за воровством варенья на кухне.

– Йоиль, я просто хочу узнать, было ли тело твердым.

– Как деревяшка.

– Такое окоченение называется rigor mortis. У тебя на рисунке часы показывают одиннадцать вечера. Ты в это время его нашел?

– Да.

Гуго прикинул в уме. Получалось, доктора убили минимум за три часа до обнаружения, то есть около восьми. Именно столько времени требуется мускулам, чтобы напрячься и сделаться похожими на деревяшку.

– Расскажи мне о призраках, – попросил он. – Что ты о них слыхал?

Йоиль вздернул подбородок и сел прямо.

– Я тут единственный, кто их не боится. Девочки с первого этажа верят, будто в нашем блоке водятся призраки. Ночью они часто слышат вздохи, стоны, всхлипы и плач, понимаете? Но я-то знаю, кто там стонет.

– И кто же?

– Люди, которые занимаются всякими взрослыми штуками.

– Ты их видел?

Йоиль кивнул. Скорее всего, речь о Брауне и Бетании Ассулин. Или о Брауне и Бетси Энгель.

– Ты мог бы назвать их имена?

– Нет, лиц я не видел. Взрослые были в кабинете, свет не горел. Я один раз заглянул в дверь, но испугался, что меня заметят…

– Ничего, это не важно. Ты и так мне очень помог.

– Спасибо, – польщенно поблагодарил Йоиль. – Только и вы не забудьте, что обещали.

Гуго кисло улыбнулся и принялся складывать рисунки. Потом заметил тот, что лежал на столе. Похоже, на нем была изображена казарма. Сквозь открытую дверь виднелись эсэсовцы в очень точно нарисованной форме.

– Что ты рисуешь?

– Красные казармы. Это в Болонье, откуда мы приехали. Нас сначала держали там, потом на поезде привезли в лагерь.

Улыбка Гуго сделалась сконфуженной. Заведения вроде болонских Красных казарм назывались сборными пунктами – они служили для сортировки людей перед отправкой в концентрационные лагеря. Оттуда люди уезжали семьями, а по приезде их разделяли, как и случилось с Йоилем.

– У вас в Болонье отличная футбольная команда. – Гуго попытался отвлечь ребенка от тяжелых воспоминаний. – Шесть скудетто[796] и Выставочный кубок. Как там скандируют?..

– Команда, которая потрясет весь мир! – продекламировал Йоиль, и его глаза сделались круглыми и влажными. – Арпада Вейса с семьей привезли сюда в прошлом году, в октябре. Мне сестра Адель рассказывала.

– Арпад Вейс, – понимающе кивнул Гуго.

Сам он не увлекался футболом, но тренера болонской команды знали все. Венгерский еврей превращал любую команду в чемпионов, однако от лагеря это его не спасло.

– Немецкие солдаты арестовали нас в шаббат. Папа говорит, что так делают нарочно. – Йоиль пожал плечами и показал на нарисованную казарму. – Нас держали там несколько дней, потом посадили на поезд. Как семью Вейс.

На лицо мальчика набежала тень. Глаза под густыми ресницами совсем потемнели, словно штормовое море. Гуго почудилось, что в его зрачках он видит француженку, склонившуюся над останками дочери, и зондеркоманду, выкидывающую из вагонов трупы.

– Нелегкое, должно быть, выдалось путешествие, – пробормотал Гуго.

Йоиль качнул головой и сжал губы. Удивительно еще, что после всех увиденных ужасов его глаза остались такими же прекрасными.

12

Блок № 11 грозно смотрел на Гуго.

Архитектуру Аушвица вообще сложно было назвать жизнерадостной, но одиннадцатый блок производил особенно гнетущее впечатление: насупленная рожа со злыми глазами и прожорливой пастью. Тристан Фогт дернул за шнурок колокольчика. За стеклянной дверью послышались ритмичные шаги охранника, и в смотровой щели появились глаза. Дверь открылась в темный, холодный, голый коридор. В глубине виднелась железная решетка – преддверие лагерной тюрьмы, куда отправляли за попытку к бегству и где люди гнили месяцами, ожидая приговора каттовицкого гестапо. Все это рассказал Фогт, пока они добирались до блока смертников. Уже одно название говорило о многом.

– Хайль Гитлер! – Охранник вскинул руку.

– Хайль Гитлер! – эхом ответили Гуго и Фогт.

Охранник молча проводил их до решетки. Визит Гуго санкционировал лично Либехеншель, так что проблем не возникло. Звякнули ключи, и дверь открылась. Они двинулись по выстуженному коридору с промерзшими белеными стенами – сейчас их облизывали темные языки двух теней. Воздух казался густым, настоянным на горе и отчаянии. Блок смертников. Точнее не скажешь.

Охранник отпер дверь в камеру и впустил посетителей. Берт Хоффман сидел на нижней койке спиной к заложенному кирпичами окну. Сгорбленный, согбенный, точно от невидимого жернова на шее. Лампочка на потолке помаргивала, кое-как освещая серые стены, почерневший пол и ведро, от которого резко несло мочой. Фогт щелкнул пальцем по лампочке, и та прекратила моргать, однако продолжила гудеть, заполняя тишину.

Санитар поднял лицо. Узкие щелочки между набрякшими веками вместо глаз. Опухшие губы покрыты коркой запекшейся крови. Черт лица, по сути, не разобрать. Гуго силился понять, как же Хоффман выглядел прежде. Не получалось. Оставалось с ужасом смотреть на разбухшее, перекошенное месиво, донельзя изуродованное синяками и шишками.

– Вы правы. – Гуго искоса глянул на Фогта, тяжело опершись тростью на грубые и грязные каменные плиты пола. – Вряд ли он в состоянии говорить.

Хоффман задрал голову и принюхался, точно мышь. Видеть, судя по всему, он не мог и пытался определить, кто пришел, по запаху.

– Меня зовут Гуго Фишер. Я расследую смерть Сигизмунда Брауна.

Санитар приподнял верхнюю губу, чем еще больше напомнил то ли грызуна, то ли гравюру из старой книжки Гюго: портрет уродца Квазимодо.

– Вы работали санитаром у Брауна, верно?

– Да, – выдавила человекомышь после нескольких неудачных попыток.

Из уголков рта потекла слюна, и Хоффман утер ее рукавом. Фогт в форме с иголочки стоял в углу, заложив руки за спину, и с полнейшим равнодушием наблюдал за пленником, отчего Гуго сделалось неприятно. Перед ними сидел избитый до полусмерти человек, такой же немец, как они сами, однако, судя по всему, Фогт не испытывал к нему ни капли жалости.

– Мне передали то, что вы сказали после смерти доктора Брауна. – Гуго не хотелось мучить санитара, но время поджимало. – Вы упомянули, что его забрали призраки. Можно узнать, что вы имели в виду?

– Просто пошутил. – Хоффман втянул в себя воздух и попытался что-то добавить, но его скрутил приступ кашля. – Неудачная шутка.

– Вы имели в виду призраков, стонущих по ночам?

– Чего?

– Не могли ли слухи о привидениях распространиться потому, что ночами происходили некие любовные свидания?

– Я не знаю, о чем вы.

Гуго постучал кончиком трости по полу. Дышать в камере было нечем, а напряжение буквально выжигало последний кислород. Хоффман не мог не знать о похождениях Брауна, и его фраза о призраках, вероятно, намекала на тех, чьи стоны и вздохи пугали детей. Или на прошлые грешки Брауна, за которые ему пришлось расплатиться. Так или иначе, дело в его любовных шашнях.

– Хорошо, поговорим начистоту. У покойного были внебрачные связи?

– Нет.

– Вы с Брауном ладили?

– Конечно.

Хоффман смотрел в пространство перед собой и вряд ли различал что-нибудь, кроме смутных теней: так же видят мир новорожденные дети. Вот только санитар стоял на пороге смерти.

– Где вы были тем вечером?

– В своей комнате. Устал как собака. Работал весь день.

– В чем заключалась ваша работа?

Берт неуверенно повел рукой. Гуго понял, что тот ждет разрешения Фогта.

– Рассказывайте, Хоффман, – позволил Фогт. – Герр Фишер подписал бумагу о неразглашении.

Санитар кивнул, облизал губы и продолжил:

– Недавно меня перевели в Биркенау под начало другого врача…

– Почему?

– Между мной и доктором Брауном возникли небольшие трения, и мы решили отдохнуть друг от друга. – Хоффман сплюнул комок красной слюны и сипло вздохнул. – Меня приставили к доктору Шульцу.

– Но вы сказали, что у вас с Брауном были хорошие отношения.

– Ну да.

Рот Хоффмана перекосило от боли, терзавшей все его тело. Гуго отлично знал, как это бывает.

– Да, мы с доктором прекрасно ладили, – не сдавался санитар. – Трения касались всяких мелочей, ничего важного.

– И все-таки?

– Мы расходились, скажем так, по научным вопросам.

– Санитар и дипломированный врач? – хмыкнул Гуго.

– Вот и Браун то же говорил. – Хоффман попробовал засмеяться, но вместо этого закашлял. – Временами я впадаю в грех гордыни, забывая, какая я мелкая сошка. Мне были не по нутру кое-какие его методы. Доктор Браун обозвал меня всезнайкой и отослал в Биркенау к Шульцу. Чтобы я уяснил: его методы еще сравнительно гуманные.

Сравнительно гуманные. Гуго устал стоять. Он сел на стул, поставил трость между коленями и вперил взгляд в Хоффмана поверх костяного набалдашника. Аушвиц таил массу запретных тайн, Гуго разрывался между желанием раскрыть их и необходимостью делать вид, будто ничего не происходит. В голове звучал голос Небе, советующий не вмешиваться в лагерные дела, и Гуго сдержался.

– Люди слышали, как вы говорили, что Браун заслужил такой конец. Это как-то связано с вашими разногласиями?

– Я просто злился на него за эксперименты с фосгеном. – Санитар вновь закашлялся, в горле у него забулькало. – Вам разве не случалось в запальчивости говорить то, чего в действительности вы не думаете, герр Фишер?

– Во сколько вы отправились спать? – продолжил Гуго, проигнорировав вопрос Хоффмана.

– Часов в восемь, кажется. Сразу после ужина.

Лампочка снова заморгала. Скоро она перегорит. Гуго машинально взглянул на циферблат «Юнганса» у себя на запястье. Брауна нашли в одиннадцать, а отравили примерно в восемь, если верить словам Йоиля о «деревяшке».

– Кто-нибудь видел вас после восьми?

– Нет.

– Кто-нибудь из коллег?

– Говорю вам, я лег спать сразу после ужина.

– Ну да! – Гуго язвительно хмыкнул. – Видимо, работа у доктора Шульца оказалась тяжелой.

– Так и есть, – серьезно ответил Хоффман.

Гуго готов был поклясться, что санитар пригвоздил бы его взглядом к полу, если бы ему удалось открыть глаза. Но опухшие веки не разлеплялись.

– В начале декабря люфтваффе разбомбили стоявший в итальянском порту американский транспортный корабль, груженный ипритом и фосгеном. Шульц получил приказ продолжить эксперименты, начатые доктором Хиртом в лагере Нацвейлер.

– Какие эксперименты? – спросил Гуго, и воздух сгустился еще сильнее.

– Я должен был отобрать группу заключенных. – Хоффман пошевелился и застонал от боли. – Шульцу требовались люди с глубокими ранами, подобными тем, что получают наши солдаты на фронте. Мы построили евреев в шеренгу, натравили на них собак, после чего обработали фосгеном и ипритом. Некоторым по методу Хирта дали уротропин.

Санитар опять зашелся в кашле, корчась от спазмов и образов, всплывших в памяти.

– У получивших уротропин фосген вызвал меньше язв и ожогов. Нам пришлось дожидаться результатов эксперимента и фотографировать подопытных каждый час. В общей сложности ушло четырнадцать часов. Вот почему, герр Фишер, я очень устал и рано лег спать. На моем месте вы поступили бы так же.

Допрос отнял у Хоффмана последние силы, окончательно его доконав. Он весь скрючился в три погибели.

От услышанного у Гуго онемели ладони. Его пробирала дрожь, во рту пересохло. Слюна превратилась в песок Ваттового моря. «Подобные эксперименты незаконны!» – вертелось на языке.

Поодаль молча стоял Фогт и пристально глядел на него. В неверном свете поблескивал кортик. Из кобуры торчала рукоять пистолета. Но Гуго хватило одной ухмылки черепа на фуражке, чтобы воздержаться и от этой реплики, и от выяснения, какие еще эксперименты проводятся в лагерях. Пришлось скрепя сердце вернуться к допросу.

– А что вы скажете о подмене треугольников? – спросил он нетвердым голосом.

Хоффман долго не отвечал. Гудела лампочка, в горле у санитара клокотало и хрипело, его грудь тяжело вздымалась и опадала, словно кузнечные мехи.

– Я невиновен, – наконец проскрежетал Берт. – Треугольники были не мои.

– Тогда у меня все. – Гуго поставил точку в допросе, дорого обошедшемся Хоффману. – Сегодня сочельник. Полагаю, у вас есть право на отдых.

Санитар промолчал. Лампочка в последний раз мигнула и умерла, оставив их в вонючей темноте.

Снаружи снег серебрился под лучами солнца, пробившимися сквозь тучи. Гуго глубоко вдохнул свежий воздух. Ему казалось, он насквозь пропитался тюремными запахами: тухлой кровью, прокисшей мочой в ведре. Мороз ущипнул его за нос, подействовав как укол новокаина.

– Вы получили ответы, которых искали? – поинтересовался Фогт.

– Нет. Если бы санитара не избили до полусмерти, я бы сумел вытянуть из него нужные показания.

– Вы чересчур мягкий человек.

– А вы излишне жесткий, – окрысился Гуго, затем понял, что перешел черту, но не мог остановиться. – Хоффман – немец, свободный ариец, он не заключенный и заслуживал иного обхождения!

– Поверьте, герр Фишер, – отчеканил Фогт ледяным тоном, – я лично проследил, чтобы с Хоффманом обращались как подобает. Вы понятия не имеете, что такое одиннадцатый блок. Вы понятия не имеете, что творится в его подвалах. Если бы не я, Хоффман валялся бы в каменном мешке, захлебываясь собственной мочой.

– Извините, герр Фогт. – Гуго прикусил губу.

– Я отчасти понимаю ваши эмоции, но придержите-ка язык, – процедил оберштурмфюрер.

Дальше они шли молча. Фогт широко шагал, прямой, как палка, заложив руки за спину и не поднимая глаз на Гуго; снег хрустел под его сапогами. После стычки Фишер не находил смелости попросить о том, к чему внутренне готовился все утро. Он знал, что ему прочтут очередную нотацию и одарят холодным взглядом. Однако попытаться было нужно.

– Герр Фогт, у меня к вам одна просьба…

– Говорите. Комендант приказал помогать вам.

Гуго набрал в грудь воздуха:

– Мальчик, пациент Менгеле… Он умолял найти его родителей в Биркенау.

Фогт вздрогнул, но с шага не сбился: он продолжил идти, не заботясь, поспевает за ним Гуго или нет.

– Герр Фишер, вы понимаете, о чем просите?

Гуго решил не отступать. Опираясь на трость, заковылял по снегу, догоняя Фогта.

– Я бы не стал вас обременять, если бы не расследование. Ребенок обещал рассказать мне все о той ночи, но взамен я должен найти его родителей. Может быть, я назову их имена и вы заглянете в архивы…

– То есть без этого еврейчика вы не в состоянии обнаружить преступника?

– Он единственный, кто видел место преступления до того, как уборщики уничтожили все улики, – резонно заметил Гуго.

– Зря вы ему доверяете. Я предлагал вам поговорить с Менгеле, а не с его кроликом.

– Это же просто ребенок. – Гуго выдавил смешок. – Зачем ему врать? Или вы думаете, что мальчишка убил доктора?

Фогт внезапно остановился и в упор уставился на Гуго. В его взгляде изумление мешалось с гневом.

– Мой вам совет, герр Фишер. Не предъявляйте коменданту слова еврея в качестве доказательств. Это будет концом вашей карьеры. Да и мне не улыбается по вашей милости выставить себя идиотом.

– Конечно, я ничего подобного не сделаю! Я не настолько наивен.

Оберштурмфюрер опасно прищурился. Гуго выдержал испытующий взгляд свинцовых глаз и вдруг разглядел проблеск зари в этом штормовом небе.

– Назовите их имена, – процедил Фогт. – Однако будьте осторожны. Больше никому так не говорите. Под угрозой не только ваша карьера, но и жизнь. Это дружеский совет товарища по партии.

Гуго кивнул. Он знал, чем рискует. Потому и молчал долгие годы. Потому и надел свастику. Так поступали многие. Он все понял еще в Хрустальную ночь, когда жгли синагоги, громили еврейские магазины и обносили дома, а полиция бездействовала. Пожарные ограничивались тем, что не давали огню перекинуться на дома немцев. Старинный друг их семьи, Вильгельм Крютцфельд, оказался единственным полицейским, вставшим на защиту Новой синагоги. За что сразу же поплатился, словно не исполнял долг, а совершил преступление.

– Аронне и Ноэми Эррера, – пробормотал Гуго.

– Хорошо. Посмотрим, что удастся сделать. Учтите, я ничего не обещаю.

13

У операционного стола ждал патологоанатом Равид Гутман. Низенький, тощий, лопоухий, в круглых очках на горбатом носу. Волосы зачесаны налево. Он производил впечатление аккуратного человека, заботящегося о своей внешности, невзирая ни на что. Рядом на белом кафельном столе лежал обнаженный труп Сигизмунда Брауна.

– Герр Фишер, для меня большая честь ассистировать вам! – воскликнул Гутман, едва Гуго вошел в прозекторскую.

Он явно хотел произвести хорошее впечатление, не оплошать; руки у него слегка дрожали. На рукаве желтая повязка с надписью «Обслуживающий персонал», такая же, как у Бетании и других евреев-медиков или инженеров. Остальные заключенные называли таких «немецкими левыми руками», но не без легкой зависти. Ведь обслугу не гоняли на тяжелые работы.

Гуго улыбнулся как можно приветливее. Да, наверное, он не выглядел заправским нацистом, однако был немцем, и взгляд его тускло-серых глаз волей-неволей должен был казаться жестким и пронзительным.

– Комендант заверил меня, что вы лучший в лагере патологоанатом.

– Спасибо на добром слове, герр Фишер.

– Вы знали Брауна? – Гуго подошел к столу.

Трупная вонь уже сделалась вязкой; вскоре она превратится в какофонию невыносимых запахов.

– Вообще-то, я работаю с Менгеле, – уточнил еврей. – Но раз-другой случалось работать и на Брауна. Он был весьма культурным и образованным человеком.

Гуго прислонил трость к стене, снял пальто.

– У вас найдется для меня халат?

– Разумеется. – Гутман торопливо взял чистый халат, висевший за дверью, и протянул ему. – Вы врач, герр Фишер?

– Криминолог. Но мне приходилось присутствовать при стольких аутопсиях, что, кажется, я уже и сам поднаторел. – Гуго хохотнул и посмотрел на Гутмана. – В этом году я поступил на медицинский факультет. Вижу, вам повезло, вы успели отучиться. – Он показал на желтую повязку.

– Да, – кивнул Гутман. – Мне разрешено носить обычную одежду.

Он даже притопнул ногой, демонстрируя коричневые брюки, видневшиеся из-под халата и длинного белого фартука. Вместо деревянных сабо на патологоанатоме были добротные туфли.

– Кроме того, я неплохо питаюсь. Жаловаться не приходится. С другой стороны, я вижу многое, чего предпочел бы никогда не видеть.

– Понимаю. – Гуго поежился, вспомнив об экспериментах с фосгеном.

Горло сдавило, и он закашлялся, надевая халат.

– Ладно, приступим. Уверен, мне есть чему у вас поучиться.

Гутман признательно улыбнулся. Он был сдержанным человеком. Гуго почти удалось убедить себя, что Аушвиц не такой уж anus mundi, как утверждал Фогт. Однако в глубине души он сознавал, что в улыбке Гутмана не было ничего веселого, одна терпеливая покорность, а за ней пережитый ужас депортации и заключение в концлагерь.

– Говорите, что я должен делать, – сказал Гуго, переключаясь на работу.

– Не беспокойтесь, герр Фишер, я справлюсь сам.

– Обращайтесь со мной, пожалуйста, как с обычным ассистентом. Хотя бы сегодня.

Гутман кивнул на разложенные у раковины инструменты и пинцетом вытащил из горла покойника полусгнивший кусочек яблока.

– В таком случае передайте скальпель. У вас есть версия, почему он умер?

– Еще как есть! – подтвердил Гуго. – Думаю, его отравили цианидом.

– Ваше предположение основано на расширенных зрачках и бледно-красном гипостазе?

– Не только.

Гуго внимательно наблюдал, как Гутман твердой рукой профессионала делает продольный разрез.

– Пациент Менгеле сообщил, что почувствовал запах горького миндаля, когда вошел в кабинет.

– Пациент? – Патологоанатом грустно улыбнулся и покачал головой, вскрывая труп от грудины до лобка и отгибая кожу. – Правильнее было бы сказать «морская свинка». Ну или подопытный кролик. Передайте пилу.

– Что?

– Пилу.

– Вы сказали «морская свинка», – негромко сказал Гуго, взял из поддона пилу, передал Гутману. – Почему?

Гутман сгорбился, побелевшие губы сжались в нитку. Он принялся пилить кость; поднялось облачко пыли. Потом убрал удаленные ребра, одним отточенным движением вырвал гортань, бронхи, легкие и сердце.

– Доктор Гутман. – Гуго дотронулся до его локтя, и патологоанатом от неожиданности чуть не выронил внутренние органы. – Прошу вас, объяснитесь.

Равид отшатнулся. Гуго догадывался, что сейчас его глаза ничем не отличаются от глаз эсэсовца: два стальных винтовочных дула. Переложив внутренности в раковину, патологоанатом тщательно вымыл руки и внимательно посмотрел на Гуго сквозь очки в золотой оправе.

– Доктор Менгеле собрал целую кунсткамеру уникальных экземпляров, – нерешительно начал Гутман. – Цыгане, карлики, уроды… Особенно его занимают близнецы. Когда война закончится, немецким женщинам нужно будет рожать по несколько детей сразу, чтобы возобновить и приумножить арийское население. Вот он и экспериментирует с близнецами.

– Как именно?

– Изучает их. Заражает вирусами, пробует смешивать кровь. Пытается изменить цвет глаз, хирургическим путем соединяет тела и смотрит, действительно ли они единый организм, как принято считать. Основная часть близнецов находится в Биркенау. Другие, как Йоиль, – в десятом блоке Аушвица.

Гутман умолк и начал промывать органы. Комнату заполнило журчание воды. Гуго потерянно за ним наблюдал. Хотелось что-то сказать, но он не мог выдавить ни слова. Не мог поверить в услышанное. Желание узнать больше боролось с желанием немедленно забыть все. В конце концов, кто он такой? От него ничего не зависит. Он – последняя спица в колесе государственной машины. Голос в голове спрашивал: ну узнаешь ты – и что изменится?

Гутман разрезал легкое, затем сердце. Вернулся к трупу, извлек желудок и часть кишечника.

– Вы начали излагать мне свою версию. – Гутман поторопился сменить тему. – Продолжайте, пожалуйста.

– Да-да, – беспомощно закивал Гуго.

Во рту скопилась горечь, даже здоровая нога онемела. Он вытер вспотевшую шею и попытался выбросить Йоиля из головы.

– Я предполагаю, Брауна заставили принять цианид. Вы сами сказали: гипостаз алый, зрачки расширены. Вероятно, он находился с кем-то, кому доверял. А затем что-то случилось. Его толкнули или ударили тупым предметом, от которого на лбу остался небольшой синяк. После чего убийца воспользовался спутанностью сознания Брауна и влил ему в рот цианид. Не знаю пока, мужчина это был или женщина. Признаков борьбы я не заметил.

Гуго склонился над трупом и разжал его челюсти.

– Я заметил царапины на слизистой. Не исключено, что Брауна принудили раскусить ампулу. Затем сунули в горло кусок яблока, имитируя удушье.

– Звучит достоверно, – согласился Гутман. – Теперь я скажу, почему тоже склоняюсь к цианиду. Как вам известно, он провоцирует тканевую гипоксию и смерть клеток. Состояние органов Брауна соответствует версии с асфиксией: они налиты вишнево-красной от недостатка кислорода кровью.

Гуго кивнул, смазал подушечки пальцев Брауна тушью, приложил к листу бумаги.

– Продолжайте, – подбодрил он патологоанатома.

– Браун ел незадолго до смерти, его желудок еще полон. Думаю, смерть наступила около восьми вечера, но вряд ли яд попал в организм с едой, иначе он умер бы в столовой. Кстати, как насчет яблока?

– Менгеле скормил огрызок заключенному, чтобы проверить…

– Раз с яблоком все в порядке, похоже, ваша версия подтверждается, – пробормотал Гутман, склоняясь над трупом с пинцетом.

Повозившись, он извлек из слизистой осколок стекла, блеснувший в электрическом свете.

– Его действительно заставили раскусить ампулу. В таком случае, может быть, обойдемся без вскрытия черепа и анализа мозга? Мне кажется, хотя бы эту услугу бедной фрау Браун мы должны оказать.

– Согласен.

Достав лупу, Гуго сравнил отпечатки Брауна с отпечатками, снятыми им с пера. Одинаковые, сомнений не было. Папиллярный узор в форме павлиньего глаза: линии начинались с одной стороны и, образовав завиток в центре, возвращались обратно. Итак, записку в блокноте писал Браун. Гуго вернулся к трупу, указал на царапины на шее и спросил:

– Как по-вашему, от чего они?

– Царапины поверхностные, – ответил Гутман, отсекая образцы органов для помещения в раствор формалина. – Следов борьбы я не вижу. Его оглушили и раздавили во рту ампулу с цианидом. Драки не было.

– Чем его ударили?

– Кожа ободрана. Удар нанесен чем-то маленьким, твердым, неправильной формы. – Гутман начал зашивать разрез.

Гуго наблюдал за его работой. Спина адски болела, внутри беспокойно ворочалась пустота. Он гнал мысли о Йоиле, экспериментах с фосгеном… К черту Небе и его молчаливое пособничество!

– Я бы хотел закончить разговор о «кроликах» Менгеле, – решился он.

Игла дрогнула, пропуская стежок.

– Простите, герр Фишер, я напрасно об этом заговорил, – попробовал увильнуть Гутман.

– Но вы уже заговорили.

– Я…

– Расскажите о Йоиле, – сказал Гуго непререкаемым тоном.

Он должен знать, и точка. Его мучили эти непонятные темные призраки. В конце концов, его дело – раскрывать тайны, проливать свет и рассеивать тени.

– Йоиль не кажется мне лабораторным животным.

– Йоиль – особый случай, – прошептал Гутман. – Менгеле одержим этим ребенком. Он не понимает, почему два гомозиготных близнеца оказались столь разными. Или, возьмем шире: почему один еврей так отличается от всех прочих.

– Поэтому Менгеле не ставит на нем опыты?

– На нем – нет.

Гутман вдел очередную нить и закончил игрекообразный шов на трупе. Потом ополоснул тело из шланга. По желобу побежал розовый ручеек.

– Он ставит их на его брате.

– Который подхватил тиф?

– Нет у Габриэля никакого тифа, – резко ответил Гутман, не поднимая глаз. – Он умирает от экспериментов Менгеле.

Гуго почувствовал, как руки начало покалывать. Пора сворачивать разговор. Сделать вид, что ничего не случилось. Он вел себя так с тех самых пор, как вступил в партию. Однако собственная трусость ему опостылела.

– Что делали с мальчиком?

– Сначала Менгеле попробовал изменить ему цвет глаз, чтобы они посветлели. Габриэль ослеп. Потом применяли электрошок, наблюдая, отреагирует ли его мозг так же, как мозг брата. Наконец, переливали кровь. Кровь Йоиля и других близнецов. Если вы изучаете медицину, то уже знаете, к каким катастрофическим последствиям приводит переливание крови не той группы. В общем, он при смерти.

Язык превратился в рашпиль, царапающий сухое нёбо. Сердце молотом билось о грудную клетку. До Гуго дошло, что такое Аушвиц для врачей: место, где дозволено все, где подопытными служат люди, которых не нужно беречь. Вот почему сюда так рвутся они все, от именитого Брауна до вчерашнего выпускника Осмунда Беккера. Концлагерь стал единственной в своем роде лабораторией.

– А Йоиль? Что будет с Йоилем?

Гуго хотел заглянуть в глаза Гутмана, найти там уверенность, что все будет хорошо, но пожилой патологоанатом смотрел только на свой идеальный шов. Гуго охватил гнев, словно вина за происходящее лежала не на нем и других немцах, а на этом еврее.

– Не молчите, черт вас побери! – заорал он.

Собственный голос, искаженный эхом пустой прозекторской, напомнил ему отрывистый лай собак на станции. В ушах вновь раздался треск крохотного черепа под сапогом. Гутман поднял полные боли глаза.

– Цель исследования близнецов – не наблюдение за их жизнью, а анализ посредством сравнительной аутопсии, – проговорил он и перевел взгляд на свои запачканные кровью перчатки.

Казалось, патологоанатом вот-вот заплачет. Он вытер руки о фартук, оставив на нем ярко-красное пятно.

– Мне многое пришлось делать, герр Фишер. Даже с умирающими детьми…

– Еще живыми?

Произнося последнее слово, Гуго почувствовал, что под ногами разверзается бездна и хищно засасывает его.

– Живыми, – подтвердил со слезами Гутман.

– Вы что, издеваетесь надо мной? – Гуго потер щеки; кожа была сухой, щетина колола пальцы. – Вивисекция запрещена!

– На животных и людях, – поправил Гутман. – А здесь все законно. Евреи, цыгане и негры не считаются людьми.

Гуго затошнило. Хенрик сразу все понял, уже в тот далекий теперь день, когда впервые задумался об отъезде. «Не делай из мухи слона…» – сказал ему тогда Гуго. В то время он и представить себе не мог, куда их заведет партия. Да, экономика разваливалась, Геббельсу потребовался козел отпущения для отвлечения народа от проблем. Но Гуго и в голову не приходило, что немцы шаг за шагом погрузятся в пучину безумия.

Он смотрел на Гутмана. Предчувствие неотвратимого вгрызалось в позвоночник зубами овчарки. Голова сильно кружилась, боль сделалась настолько сильной, что захотелось принять двойную дозу морфина.

– Что будет с Йоилем, когда его брат умрет? – Голос дрогнул: Гуго уже знал ответ.

– Ему сделают укол фенола в сердце, и мне придется провести сравнительную аутопсию мальчиков. Согласно теории Менгеле, подобная процедура имеет смысл, если проводится в одинаковых физических условиях, поэтому смерть детей должна быть одновременной. Менгеле возьмет прекрасные глаза Йоиля для своей коллекции глазных яблок, а останки отправит срочной посылкой в Берлин своему куратору в качестве экспоната.

Гуго замотал головой. Нет, этот человечек в круглых очочках смеется над ним. Гутман вновь поднял на него полные слез глаза, но на сей раз держался с достоинством кайзера.

– A mol, mit yorn un doyres tsurik, iz ergets nifter gevorn a Yid, – произнес он на идише. – Meyle! A Yid iz nifter gevorn. Eybik lebn ken men nit.

– И что это значит?

– Давным-давно, в незапамятные времена, где-то умер еврей. Ох, умер еврей. Что же, никто не живет вечно, – шепотом перевел Гутман. – Не беспокойтесь о нас, герр Фишер. Йоиль – всего лишь еврей. Евреем больше, евреем меньше, какая разница вам, нацистам?

14

Игла проколола кожу и вошла в вену. Йоиль вздрогнул.

– Потерпи, я быстренько, – успокаивающе пробормотала Бетания.

Йоиль всегда отворачивался, когда у него брали кровь. Однако после того, как иголка уже впивалась в руку, любопытство пересиливало: он поворачивался и смотрел, как красная жидкость стекает по трубочке в стеклянный флакон.

Во время забора крови он старался не двигаться, а потом бессильно оседал на стуле. Голова начинала кружиться, ноги дрожали. Йоилю это не нравилось, да и иглы он боялся… Неправда! На самом деле он ничего не боится.

Сестры, те, что подобрее, старались успокоить, говорили, мол, больно не будет, но разве можно доверять взрослым? Что бы они ни говорили, происходило ровно наоборот. Когда кровь брала Бетси Энгель, она нарочно делала так, чтобы рука посинела и раздулась. Эта злобная ведьма по сто раз тыкала иголкой, якобы не попадая в вену. Приходилось терпеть, ведь кровь нужна для лечения Габриэля. Дома, в Болонье, они часто ссорились, случалось, и дрались из-за какой-нибудь игрушки, но брат все равно оставался его лучшим другом.

Йоиль вспоминал, как они ходили в Сады Маргариты, где росло множество цветов и пахло весной. Или на холмы, склоны которых по вечерам усеивали фонарики светлячков, и луна казалась огромным светящимся глазом. А однажды папа отвел их на самый верх башни Гаризенда. Они страшно устали, карабкаясь по ступенькам, но оно того стоило. Сверху был виден весь город: красные дома под черепичными крышами и другие башни, торчащие там и сям, словно одинокие деревья. Теперь воспоминания поблекли, и Йоиль боялся, что скоро забудет все напрочь.

Было еще кое-что неприятное. Он вдруг понял, что не может вспомнить лиц матери и отца. Забыл даже, как выглядит Габриэль, хотя они были одинаковыми. Он боялся, что еще чуть-чуть – и он не узнает семью при встрече. В такие минуты следовало хорошенько зажмуриться и изо всех сил думать о чем-нибудь хорошем. Например, о запахе щелока от свежевыстиранного белья. Или об аромате рагу из кухни. Папином одеколоне, которым тот брызгал себя за ушами после бритья. Йоиль садился за стол и пробовал нарисовать их портреты. Глаза, рты, носы появлялись на бумаге черта за чертой, и он вспоминал лица. Худое, угловатое папино, нежное мамино и лицо брата. Рисовать Габриэля было все равно что смотреться в зеркало.

– Ну вот, почти закончили, – произнес голос Бетании, возвращая Йоиля в реальность.

– Ага, – сказал он.

Сестра ободряюще улыбнулась и закрыла глаза. Рука с иглой задрожала, лицо побледнело. Сегодня она с самого начала показалась Йоилю какой-то странной.

Бетания тоже была еврейкой, только из Франции. Довольно молчаливая. Немецкий она знала, но говорить с Йоилем по-немецки не хотела, просила его говорить по-итальянски.

На самом деле она не была медицинской сестрой. В Париже она работала детским врачом и настоящим профессором в медицинском университете. Когда ее привезли в лагерь, поставили на службу в десятый блок, поэтому она жила в Штаммлаге, могла носить обычную одежду и питалась лучше остальных заключенных. Йоиль слыхал, что в Биркенау люди получают на обед лишь жидкое варево, которое называется аво. Глядя на Бетанию, можно было подумать, что она в последние два дня ест только этот самый аво. Щеки ввалились, подбородок заострился, глаза запали.

Йоиль дотронулся пальцем до ее щеки.

– Ты чего? – отпрянула сестра.

– У тебя жар. Ты заболела?

– Нет, просто немного простудилась.

– Тебе надо отдохнуть.

Бетания улыбнулась, вынула иглу, протерла ранку и замотала сгиб локтя бинтом. Потом убрала инструменты и наклеила на бутылочку с кровью этикетку.

– Кровь для моего брата? – Йоиль вытянул шею, следя за ее действиями.

– Да, для него.

– Ты сейчас работаешь у Менгеле?

– Пока да, потом посмотрим.

– А Габриэля ты видела?

– У него все хорошо, не волнуйся. – Бетания прибралась на рабочем столе и повернулась к Йоилю, скрестив руки на животе. – Говорят, утром с тобой беседовал следователь, – тихонько сказала она, метнув быстрый взгляд на дверь.

– Да.

– И что ты ему рассказал?

– Я показал рисунки с мертвым доктором.

– А еще?

– Больше ничего.

Бетания смотрела на него огромными темными глазами, продолжая сжимать руками живот, словно он у нее сильно болел, и переступала с ноги на ногу.

– Ай! – внезапно вскрикнула она и согнулась пополам.

– Что с тобой? – Йоиль подскочил к ней.

– Ничего, малыш, все в порядке, – выдавила сестра.

Однако дышала она хрипло и с трудом, и это пугало Йоиля.

– Наверное, я подхватила в лагере грипп, не бойся. Расскажи лучше о следователе. – Она умоляюще взглянула в лицо Йоилю, беспомощно опираясь на стол. – Ты ведь обо мне не упоминал?

Йоиль отлично помнил ту ночь. После отбоя он, как всегда, отправился бродить по блоку. Бояться не боялся. Если бы кто-нибудь встретил его, то просто отвел бы обратно в спальню. Конечно, столкнись он с Бетси Энгель, та разделала бы его под орех, но убить все равно не посмела бы. Адель говорила, Йоиль нужен Менгеле.

В коридоре он опять услыхал сопение. Затем кто-то громко заперхал, звук заметался меж белеными стенами. Послышалось сиплое больное дыхание и влажное чмоканье. Йоиль присел на корточки, выглянул из-за угла и увидел растрепанную Бетанию, с кем-то целующуюся.

– Люблю тебя, – шептала кому-то она, – но если узнают, нам конец…

На слове «конец» Йоиль вскочил и удрал, однако Бетания все-таки его заметила. На следующий день она пришла к нему. Не ругалась, как ведьма Бетси, – наоборот, обняла. И попросила забыть о том, что он видел. Забыть ради нее, иначе ей придется плохо.

– Нет, я ничего ему не сказал, – заверил Бетанию Йоиль.

– Спасибо. – Она улыбнулась, пытаясь скрыть под улыбкой боль, от которой у нее на лбу выступили бисеринки пота. – А о Хоффмане? Ты что-нибудь слышал о нем?

– Слышал, что он сидит в тюрьме. – Йоиль пожал худенькими плечиками.

– Следователь о нем упоминал?

– Нет.

– Берт – хороший человек. Он никому не сделал ничего дурного.

– А если это он убил доктора Брауна?

– Никого он не убивал.

Йоиль потупился и вдруг увидел, как по ногам медсестры стекает кровь. Тонкие струйки окрашивали лодыжки алым.

– Ты точно заболела! – закричал он. – Надо позвать врачей!

Бетания крепко зажала ему рот ладонью.

– Нет, детка, ничего не надо.

Она осторожно убрала ладонь, взглядом умоляя его больше не кричать.

– Давай я позову дядю Менгеле? – прошептал он.

– Не нужно, правда. Я посплю, и к утру все само пройдет. Поверь, эти врачи мне не требуются. Я же сама врач, не забыл?

Йоиль с сомнением поглядел на Бетанию, затем неуверенно кивнул.

– Вот и умничка, – сказала она, ласково ероша Йоилю волосы.

Взяв пузырек и инструменты, она вышла, оставляя на полу след из крохотных капелек крови.

15

Строения Биркенау темнели на сером фоне неба. Гуго смотрел в ветровое окно. Они подъехали ближе, и над ними угрожающе нависла квадратная башня. Ее скатная крыша, присыпанная снегом, выглядела грязной простыней.

Миновав ворота, машина двинулась по Лагерштрассе, делившей Биркенау надвое. По обочинам тянулись заборы из колючей проволоки, а за ними бесконечные ряды деревянных и кирпичных бараков. Сосчитать невозможно, они терялись где-то вдалеке, у самого горизонта, но их никак не меньше нескольких тысяч, прикинул Гуго. Вдалеке, где белели припорошенные снегом березы, от земли поднимались клубы дыма. Одни серые, другие желтые. Наверное, те самые костры, о которых рассказывал Фогт.

Их обогнал фургон с красным крестом. Впереди Гуго заметил группу молодых женщин, бредущих по снегу. Охранник с борта фургона заорал в мегафон, подгоняя заключенных:

– Поторопитесь, дорогие дамы! Вы в Биркенау! Вперед, с песней!

Он орал так громко, что Гуго отчетливо слышал его вопли в закрытой машине. Фургон остановился, и офицер спрыгнул на землю. Подойдя к женщинам, он отобрал с десяток. Эсэсовка из вспомогательного подразделения построила их и велела бегать по кругу. Женщины озадаченно повиновались. Они были обриты налысо, но по их виду сразу становилось понятно: новенькие. Глаза еще не потухли, щеки не утратили румянец, ноги крепкие.

Офицер вытащил пистолет и направил на бегущих. Гуго велел шоферу остановиться. Женщины, почувствовав неладное, сбились с шага. Прогремел выстрел. Пуля поразила случайную жертву, оказавшуюся на линии огня. Убийство безо всякой причины, если не сказать ради развлечения. Девушка повалилась на землю, точно мешок картошки, из раны толчками била кровь, пачкая белый снег. Остальные испуганно уставились на тело. Офицер хохотнул, перемигнувшись с хельферин.

Гуго в ужасе застыл на заднем сиденье, грудь сдавило. Абсурдная жестокость не укладывалась в голове, и в висках гулко запульсировало. Он смотрел на хрусткий наст, тающий от горячей крови, и на сабо заключенных, переминавшихся с ноги на ногу. Наконец они пришли в движение, возобновив свой бессмысленный путь.

– Так вам в «Канаду», герр? – напомнил о себе шофер.

– Куда? – только и смог выдавить Гуго.

– Ну, в «Канаду», на склад личных вещей.

– Да-да.

– Его недавно перенесли, – продолжил шофер как ни в чем не бывало. – Сейчас он занимает тридцать бараков, а вкалывают там две тысячи заключенных. Настоящая фабрика.

Гуго промолчал, глядя в окошко на медленно проползающие мимо ряды зданий. Он пытался взять себя в руки, но не получалось. За колючей проволокой, разделявшей сектора, он разглядел других заключенных. Кто-то в полосатой робе, кто-то в обычной одежде, а кто-то вообще голый. Увидел женщину, чьи пустые обвисшие груди, казалось, вот-вот оторвутся. Она брела мелкими шажочками, не замечая мороза. Ее кожа была серой, как вездесущий здешний пепел. Гуго почудилось, что она сейчас растворится, ускользнет, словно ее и не было. Ни охранники, ни их собаки не обращали на нее внимания: очередной призрак на снегу, и ничего более.

Гуго отвел глаза и уставился на кожаную спинку переднего сиденья. После вскрытия тела Брауна позвоночник разболелся не на шутку, рука горела, в плоть вгрызались тысячи крохотных муравьиных жвал. Лишь прикосновение к пузырьку с морфином могло вернуть ему желание жить. Он сунул руку в карман, нашарил холодное стекло. Убежать бы отсюда без оглядки. Вернуться в Берлин, подальше от этого жуткого места со всеми его загадками.

– Приехали, герр. – Шофер повернулся к нему. – «Канада». Вас подождать?

Гуго поднял глаза. Машина стояла между рядами кирпичных бараков. На обочинах прямой как стрела дороги лежали груды чемоданов, узлов, свернутых одеял, велосипедов и детских колясок. Всего понемногу. Гуго насчитал за металлическим забором тридцать зданий, как и сказал ему водитель. Позади торчали высокие, густо коптящие трубы, а чуть поодаль в небо поднимался желтоватый дым.

– Да, подождите, пожалуйста, у главных ворот, – ответил Гуго. – Боюсь, я задержусь тут на некоторое время, после чего хочу размять ноги.

Шофер красноречиво покосился на его трость, но промолчал.

Гуго выбрался из машины. Сердце продолжало барабанить, в висках гудело. От первого же глотка ледяного воздуха его затошнило. Он привалился к стволу березы и выблевал на снег весь свой обед. Кислый желудочный сок наполнил рот и ноздри, мешаясь с вонью горелого мяса, насквозь пропитавшего все вокруг. По сути, это был даже не воздух. Сплошной сладковато-горький смрад.

– Хайль Гитлер! – гаркнул голос за спиной.

Утерев рот платком, Гуго повернулся. Перед ним стоял высокий крепкий парень. Глаза – стеклянные шарики, из-под фуражки с черепом выбиваются короткие черные волосы. Должно быть, это и есть Адам Шмидт, охранник, обнаруживший записку в сугробе.

– Хайль Гитлер! – ответил Гуго.

– Сперва всегда так, – усмехнулся парень и потер в воздухе пальцами. – Потом помаленьку привыкаешь. Комендант сказал, что вы хотите со мной поговорить.

– Да. – Гуго сплюнул и еще раз вытер губы. – Расскажите, как вы нашли записку?

– Значит, так. – Шмидт подошел к куче вещей, сложенных у наполовину спиленного дерева. – Она валялась здесь. Береза треснула под тяжестью снега, и нам пришлось ее спилить. Записка лежала под снегом.

– Вы кому-нибудь еще о ней говорили?

– Нет, как можно! – воскликнул Шмидт. – Мне приказали молчать.

– Хорошо. Вас кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал в то время, пока вы руководили работами?

– Вроде бы нет.

– Где служит фрау Браун?

Охранник указал на барак слева.

– Благодарю за помощь.

На бараке белой краской был намалеван номер. Гуго вошел.

Дневной свет бледными потеками лился из окон на длинные, грубо сколоченные столы. Сюда вываливали содержимое чемоданов и баулов, регулярно привозимых на скрежещущих тележках. Чего тут только не было! Ворохи одежды, обувь, кастрюли, пеленки, лекарства, духи, деньги, сигареты, консервы, фотоаппараты. Словом, все, что можно обнаружить в багаже. К вони горелого мяса здесь примешивались запахи кожи и картона.

Гуго тупо таращился на вещи, сам не понимая, что ищет. Барахла было столько, что на сортировку ушли бы месяцы. Чемодан еврейки-француженки, пристреленной на станции, тоже лежал где-то здесь. Он заметил погремушку и машинально потянулся за ней. Затем увидел еще одну, потом – крохотные ботиночки и платьица, куклу и резной деревянный волчок. Гуго отдернул руку, словно обжегшись. Сколько детей в Аушвице?

– Волосы сюда! – послышался женский голос откуда-то из глубины барака. – А золотые коронки – туда!

– Вот же сучка, – прошипел другой голос едва ли не ему на ухо, и Гуго вздрогнул. – Ишь, командирша выискалась.

Обернувшись, он увидел Розу. Проститутка взглядом показала на вдову Брауна. Та, сжимая в руке хлыстик, уверенно рассекала море заключенных, точно драккар.

– Что вы здесь делаете? – удивленно спросил Гуго.

– Я могла бы задать вам тот же вопрос. – Роза подмигнула и потерлась бедром о его бедро. – Пришла за одеждой и духами.

Она подошла к столу поодаль и принялась копаться в тряпках. Приложила к себе юбку цвета сахарной бумаги, потом белую шелковую блузку. Аккуратно свернув вещи, сунула их в сумку и направилась к другому столу, где лежали парики, помада, украшения и флакончики с духами. Открыв один, Роза поднесла его к носу и восторженно закатила глаза, словно аромат мог заглушить вонь горелого мяса, проникавшую снаружи. После чего бросила вызывающий взгляд на Брунгильду, величественно вышагивающую между столами.

– Сигизмунд не любил, когда я душилась, – доверительно шепнула она, возвратившись к Гуго. – У него была идиосинкразия, от запаха духов болела голова и начиналась крапивница. Зато теперь я могу душиться сколько влезет. Так что вы здесь забыли?

– Пришел побеседовать с фрау Браун, – так же шепотом ответил Гуго.

– Наверняка она сама и прикончила муженька. – Роза схватила две пачки сигарет и сунула за пазуху. – Удивляюсь, как еще она не перебила всех баб, к которым ее неблаговерный запускал своего воробышка.

Похоже, слух об убийстве уже пополз по лагерю.

– Зря вы так много курите, – попенял Розе Гуго, делая вид, что не придал значения ее словам.

– Это не для меня. Это чтобы подкупить капо и охранников. Запас карман не тянет.

Она заговорщицки кивнула на коренастого охранника в углу, не спускавшего с нее глаз, хихикнула, привстала на цыпочки и прижалась к Гуго. Он ощутил запах теплого женского тела. Роза была единственной по-настоящему живой и привлекательной женщиной, которую он повстречал в лагере.

– Если заест одиночество, милости прошу, – лукаво сказала она и покинула барак вместе с сопровождавшим ее охранником.

Гуго смотрел ей вслед. Какое-то время в воздухе еще висел аромат ее духов.

– Вы?! – Резкий голос фрау Браун вернул его в вонючую действительность.

Гуго заковылял к ней, на ходу собираясь с мыслями. Компрометирующую записку выкинули рядом с этим бараком. Убийца, кем бы он ни был, явно посещал местную «Канаду». Глаза Брунгильды Браун казались голубыми льдинками, а лицом она сейчас напоминала мастифа. Видимо, возненавидела Гуго за вскрытие. Состроив ухарскую физиономию, он направился к ней.

– Фрау Браун! – воскликнул он с самой участливой улыбкой, какую смог изобразить. – Еще раз примите мои глубочайшие соболезнования. Тело вашего мужа готово к отправке домой.

– Каков наглец! – фыркнула женщина. – Для чего вы сюда явились? Сообщить мне все это лично?

– Нет-нет, я кое-что разыскиваю. Ну и с вами поговорить хотелось бы.

– Не о чем мне с вами разговаривать. Я требовала не издеваться над телом Сигизмунда, но вы не вняли моим просьбам. Вся семья уже собралась в Вупперхофе, чтобы отдать ему последние почести у могилы. Они ждут тело в среду.

Гуго представился монументальный мраморный склеп. Что-нибудь эдакое, в национал-социалистическом духе, с бронзовыми орлами, свастиками и почетным караулом.

Фрау Браун зашагала дальше. Она шла быстро и налетела на какую-то заключенную с корзинкой. Та выронила свою ношу. По полу со звоном покатились сотни обручальных колец.

– Кстати, а куда подевалось обручальное кольцо вашего мужа? – не отставал от нее Гуго.

Кольца рассыпались по всему бараку, будто осколки разбитой вдребезги любви. Гуго подумалось, что изымать обручальные кольца подло. Все равно что разорвать связь между людьми, растоптать цветок.

– Понятия не имею.

– В тот вечер кольцо было на нем?

– Не знаю. Не помню. А теперь, с вашего разрешения…

– И вам не хочется узнать результаты аутопсии? – Гуго изумленно посмотрел на вдову.

Та наконец остановилась. Ее плечи поднимались и опадали, она тяжело дышала, сипя, точно порванный аккордеон. Потом медленно кивнула и повернулась к нему лицом. Расширившиеся глаза – лужицы жидкого свинца, со дна которых поднимался страх. Она боялась узнать правду.

– Его отравили. Цианидом, – произнес Гуго.

Фрау Браун закрыла рот ладонью, заглушая стон. Глаза закрылись, она зарыдала и вдруг сделалась маленькой девочкой. Потом повернулась нему спиной и понуро двинулась дальше, громко всхлипывая. Заключенные удивленно оглядывались. Они не привыкли видеть фрау Браун плачущей.

– По-моему, это было жестоко. Не находите?

Гуго обернулся. На него в упор смотрела Анита Куниг, сжимавшая в руках хлыст. Из-под сдвинутой на лоб пилотки выбивалась прядь светлых волос: тщетная попытка скрыть родимое пятно.

– Я не на это рассчитывал, поверьте, – попытался оправдаться Гуго.

– Брунгильда только кажется несгибаемой, но в действительности…

– Вы, вижу, хорошо ее знаете?

– Мы подруги, – отрезала Анита. – И я знаю ее достаточно, чтобы утверждать: сейчас вы ничего от нее не добьетесь. Она очень рассержена и обижена. Дайте ей время прийти в себя.

– Я просто исполняю свой долг. Чем больше времени пройдет, тем меньше вероятность найти убийцу доктора Брауна. Фрау Браун следовало бы поблагодарить меня за работу.

– Поверьте, так и будет, но смерть есть смерть, она выбивает из колеи. Особенно насильственная. – Анита буравила Гуго глазами. – Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

– Да, – кивнул Гуго. – Мне нужно побеседовать кое с кем о «Канаде».

– Бога ради, не называйте вы склад этой арестантской кличкой, – поморщилась Анита. – Это склад, понимаете? Жизненно важная структура. Все, что вы здесь видите, – наш вклад в победу Германии.

Гуго оперся о трость, давая отдых больной ноге.

– Хорошо, я должен поговорить с кем-нибудь о складе, – покорно согласился он. – Хоть с вдовой Брауна, хоть с вами.

– Спрашивайте.

– Кто из служащих десятого блока посещает склад?

– Да практически все. – Анита улыбнулась. – Медсестры и врачи приходят за лекарствами, конфискованными у заключенных. Иногда попадаются крайне редкие препараты, а то и приборы.

– Кто именно? Можете перечислить?

Хельферин посмотрела на его ногу и сказала, словно желая выиграть время:

– У нас есть всякие обезболивающие, даже эукодал. Хотите?

– Что? – растерянно переспросил Гуго.

– Мне сказали, вы переболели полиомиелитом. Какое обезболивающее вы принимаете? Морфин? – Анита неодобрительно покачала головой. – Не советую. Импортная отрава. Эукодал в два раза эффективнее, если не в три, а кроме того, придаст вам сил и бодрости, чтобы закончить дело. Его принимает сам фюрер, а такой рекомендации можно довериться.

– Лучше ответьте на вопрос.

Анита подошла к одному из столов и, переворошив сложенные там предметы, принесла Гуго серую коробочку:

– Попробуйте, герр Фишер.

– Говорю же вам, не нужно. – Гуго сжал ладонями набалдашник трости; поведение женщины ему не нравилось. – А теперь ответьте на мой вопрос. Кто приходил за лекарствами? Вы видели здесь Берта Хоффмана?

– Разумеется. – Анита сунула коробочку в карман. – Он часто сюда наведывается. Так же как Адель Краузе, Бетси Энгель и Осмунд Беккер.

– А Бетания Ассулин?

– Нет, конечно! Она же еврейка и не может шастать где вздумается.

– Что вам известно о связи Брауна и Ассулин?

– Ничего.

Поджав губы, она вздернула голову, давая понять, что не намерена ни пятнать память о друге, ни предавать доверие Брунгильды.

– Какие отношения были между супругами Браун?

– Обычные отношения людей, женатых много лет. Брунгильда переживала, что у них нет детей. – Анита погрустнела, явно подумав о чем-то личном. – Что еще вас интересует?

Гуго потер подбородок.

– Один свидетель почувствовал запах горького миндаля от сортируемых на складе волос. Чьи это волосы?

– Волосы заключенных.

– Их обрабатывали инсектицидом?

– Можно и так сказать.

Она с вызовом посмотрела ему в глаза. Точно так же делал Фогт, давая понять Гуго, что тайны Аушвица не для него.

– Крематорий недалеко отсюда? – спросил Гуго и только тут сообразил, что опять вместо расследования убийства доктора занимается собственным следствием, за которое неминуемо получит выволочку от Небе.

Однако Аниту его вопрос не удивил. Она махнула хлыстиком в сторону приоткрытой двери, из-за которой доносился непрерывный грохот тележек, подвозящих багаж. Каждый порыв ветра заносил в барак новую порцию мерзкой вони.

– Это там, позади. Два крематория, четвертый и пятый, – ответила она равнодушно. – Еще на опушке березняка есть рвы, где сжигают трупы. А зачем вы спрашиваете?

– Да просто из любопытства, – пробормотал Гуго, попрощался и покинул барак.

Его тут же окутал смрад, вызвавший новый приступ рвоты.

16

Из-за кирпичного здания с тонкими трубами к небу поднимались клубы желтоватого дыма. Гуго заковылял туда. Свернув за угол, он очутился на краю березовой рощи. Ветер трепал ветви покорных деревьев. Под ними на закопченном снегу стояли женщины, дети и старики. Ступор, доходящий до сюрреализма. Они чего-то ждали, растерянно озираясь. Изнуренные дети дремали на руках. Изредка кто-то что-то спрашивал у охранников или зондеркоманды, но ответов не получал.

Гуго ненадолго остановился, чтобы разглядеть их как следует. У всех на одежде нашита звезда Давида. Он хотел было подойти и спросить, зачем они здесь, но охранник столь выразительно посмотрел в его сторону, что криминолог решил не вмешиваться от греха подальше. Зловоние сделалось гуще, дым щипал глаза.

Наконец показалось здание из красного кирпича. С края черепичной крыши свисали, сверкая на солнце, длинные прозрачные сосульки. Черные тридцатиметровые трубы зло когтили небо. Судя по всему, это и был второй крематорий.

Охранники и зондеркоманда вели толпу людей ко входу. Сколько их было, Гуго сосчитать не мог. Тысяча? Две?.. Колонна двигалась в полном молчании. Головы еще не обриты. Время от времени кто-то оглядывался на высокую ограду, отделявшую их от основного лагеря.

Мимо пронесся фургон с красным крестом на борту, забрызгал Гуго снежной жижей и притормозил у здания. Следом протарахтел мотоцикл. Газанув, он дважды объехал площадку перед крематорием, выбрасывая из-под колес комья грязи, и остановился. Высокий атлет спрыгнул с седла, отдал какие-то короткие приказы, после чего с интересом уставился на Гуго.

Тот ответил не менее вызывающим взглядом. Из-под фуражки эсэсовца виднелись рыжие прямые волосы. Лицо покрыто веснушками. Судя по знакам различия, фельдфебель. Когда он приблизился, Гуго заметил стеклянный глаз, в котором отражался алый закат.

– Хайль Гитлер! – гаркнул унтер и пожал ему руку. – Я обершарфюрер Отто Молль. Чем могу помочь?

– Хайль Гитлер! – ответил Гуго. – Я Гуго Фишер из пятого управления.

– Я знаю, кто вы. – Унтер развел руками и неожиданно весело рассмеялся. – Либехеншель только о вас и талдычит.

Гуго бросил взгляд за спину Молля, туда, где исчезли евреи, проглоченные воротами крематория. Поднял глаза на коптящую трубу и машинально подставил ладонь под невесомые пылинки пепла.

– Да, топки сегодня раскочегарили на славу, – бодро заметил Молль.

Тем временем солдаты принялись выгружать из фургона жестяные банки и расставлять их у стены крематория. Судя по выверенным движениям, они дотошно следовали какому-то особому протоколу.

– Ну как? Нашли что-нибудь интересненькое в Биркенау? – спросил унтер, на лице которого блуждала кривая ухмылка, отчего взгляд казался нарочито свирепым.

– Пока ничего существенного, – ответил Гуго, с ужасом чувствуя на зубах пепел. – Оберштурмфюрер Фогт говорит, вы сжигаете трупы на кострах?

– А, вы о рвах. Они там. – Молль махнул рукой куда-то за крематорий. – Пойдемте, покажу.

И он зашагал вперед. Они оба свернули за угол, и унтер остановился. Охранник в противогазе осторожно вскрывал одну из жестянок. Казалось, Молль давал Гуго возможность как следует все рассмотреть.

Гуго пробежал взглядом по семи наглухо заделанным окнам. В закатных лучах солнца сверкнули сине-зеленые кристаллы в чуть наклоненной банке. Охранник поднялся с ней по приставной лесенке, высыпал содержимое в маленький лючок, сразу же его закрыл и спустился на землю. Гуго разглядел этикетку.

– «Циклон-Б»?

Он словно со стороны услышал, как дрогнул его собственный голос, зазвенев в ушах. Молль разразился довольным хрюкающим смехом. У Гуго зачесались кулаки. Вот бы прижать эту свинью к стене и отходить тростью, сбить с физиономии мерзкую ухмылку. Но тогда прощай карьера. Не говоря уже о пистолете, который Молль не замедлит пустить в ход.

– Идемте-идемте, герр Фишер, я покажу вам наши рвы.

Обершарфюрер говорил с интонациями экскурсовода, рассказывающего туристу о городских достопримечательностях. Гуго же не мог отвести глаз от этикетки с надписью «Ядовитый газ». Череп на ней садистски скалился. Вот, значит, чем пахли волосы, увиденные Йоилем в «Канаде». Горьким миндалем цианистого водорода. Гуго прошибла дрожь, как бывало в детстве, когда начинался жар. Вспомнился смех в коридоре штаба РСХА, когда кто-то из гестапо рассказывал, как заключенных в Хелмно казнили с помощью выхлопных газов.

– Вы идете или нет? – окликнул его Молль, демонстрируя острые белые зубы.

Гуго побрел за ним, словно сомнамбула. Голова отяжелела, мысли путались. Евреи вошли в здание, после чего туда же высыпали «Циклон-Б». Как наяву, зазвучал голос офицера, болтающего о Хелмно, и возник образ Небе. Начальник уголовной полиции слушает доклад и глубокомысленно кивает, прихлебывая суррогатный кофе и стуча зубами. У Небе имелась странная привычка постукивать зубами, когда ему рассказывали то, что он уже знал, но не желал выдавать свою осведомленность.

Живот скрутило от тягостного предчувствия. Руки задрожали, страшно хотелось морфия. А лучше – прямо сейчас развернуться и уйти, забыть обо всем, позволить наркотическому дурману унести себя далеко-далеко… Вместо этого Гуго шагал вперед. Молль вел его в направлении желтого дыма. Чем ближе, тем гуще он становился. Гуго закашлялся, по щекам неудержимо потекли слезы. Дым ел глаза, и сердце разрывалось от боли.

– Поначалу со всеми так, – успокоил его Молль. – Потом привыкаешь.

«Потом привыкаешь». В лицо пахнуло жаром. По краю березовой рощи протянулся огромный ров, в котором горели тела. Языки пламени тянулись к небу, превращаясь на высоте в ту самую желтоватую смрадную тучу, видную еще со станции. Тела потрескивали, будто поленья, и взрывались, точно печеные каштаны. Зондеркоманда собирала вытопившийся жир, стекавший в специальные боковые отверстия, и выливала его обратно в ров.

Вдоль рва тоже лежали трупы, казавшиеся спящими. Одни члены зондеркоманды обривали им волосы. Другие щипцами выдирали золотые коронки и бросали на расстеленную простыню. Те сверкали в пламени, как запретный и постыдный клад. Чуть поодаль стоял грузовик с десятками новых трупов, ждущих своей очереди. У Гуго не получалось распознать человеческие существа в этой путанице рук, ног и голов.

– Господь всемогущий… – пробормотал он.

– Господь сюда не заглядывает, – наставительно сказал Молль. – Кстати, не стесняйтесь, прихватите горсть земли в качестве сувенира.

– Зачем?

Гуго в изумлении уставился на унтера. Нога вот-вот откажет, и тогда он повалится на землю. Он покрепче перехватил трость, ища опоры, но земля раскисла от растопленного снега. Гуго испугался, что увязнет в этом болоте и останется тут навсегда.

Вытирая слезящиеся глаза, он прикусил язык. Рот тут же наполнился мерзким дымом. Гуго сунул руку в карман за сигаретами. Пальцы наткнулись на холодное стекло пузырька и футляр шприца, потом нашарили пачку. Гуго раскурил сигарету, и во рту сделалось еще гаже. Пришлось ее выкинуть.

Смачный хохот Молля подействовал как удар в спину.

– Я вовсе не над вами смеюсь, герр Фишер, не обижайтесь, пожалуйста. Просто забавно наблюдать за реакцией тех, кто впервые видит это дерьмо, – проговорил Молль и опять зашелся в лающем гоготе. – Ну как? Пришли в себя? Что-нибудь еще желаете посмотреть?

Гуго выплюнул густую слюну со вкусом горелого мяса, сжал челюсти и сконцентрировался на том, ради чего приехал. К черту Аушвиц, к черту Небе, наверняка знавшего, с чем он здесь столкнется, к черту Гитлера! Гуго отогнал мысли о евреях, исчезающих в крематории, о черепах на этикетках «Циклона-Б», о горящих трупах и сосредоточился.

– Скажите-ка, обершарфюрер, вы встречали в «Канаде» кого-нибудь из десятого блока?

Молль задумчиво поднял единственный глаз.

– Встречал. Сестрички частенько приходят сюда. Думаю, ищут в карманах трупов лекарства, чтобы заграбастать их до того, как те попадут на сортировку. Иначе им придется грызться из-за пилюль с врачами из Биркенау, диспансера или каким-нибудь капо.

– Адель Краузе тоже приходила?

– Адель. – Обершарфюрер присвистнул. – Рыженькая такая немочка с зелеными глазами, да? Видел я эту красотку, и не раз.

– Бетси Энгель?

– Бетси разве забудешь…

– А кого-нибудь из санитаров?

– Хоффмана, кажется. Вроде бы так его зовут. Сейчас он кукует в блоке смертников, верно? Потом один доктор к нам ходит. Молодой, на актера похож. Ассистент Брауна, если не ошибаюсь.

– Осмунд Беккер?

– Точно, Беккер. Я запомнил его потому, что у них с Менгеле щель между зубами. – Молль постучал ногтем по передним резцам. – Говорят, бабы с ума по таким рожам сходят, не знали?

– Короче, приходили все, – подвел итог Гуго.

Унтер улыбнулся, но улыбка почти мгновенно превратилась в свирепую маску. Он подскочил к члену зондеркоманды, возившемуся с трупом, за шкирку поднял еврея на ноги и заорал:

– Что ты сейчас сунул в рот? Глаз, может, у меня и один, зато все видит! А таких говнюков, как ты, я нюхом чую!

Человек свесил набок голову, точно испуганный цыпленок, и вытаращился на Молля. Лицо у него было худое, кожа обветрилась от мороза и жара костров.

– Открывай пасть!

Еврей медленно раздвинул губы. Молль сунул ему пальцы в рот и надавил. Человека затошнило, и унтер вытащил ярко сверкнувший бриллиант.

– Так и норовят обжулить, паскуды. – Обершарфюрер с презрением повертел камень в пальцах. – Тащат все, что плохо лежит, никакого уважения к мертвецам.

– Умоляю вас, господин! – Дрожащий от ужаса заключенный осел у ног Молля. – Виноват, бес попутал!

– Бе-ес попутал, – передразнил Молль и вдруг расхохотался, кладя ладонь на рукоять пистолета. – Как-то раз, – он повернулся к Гуго, – одна жидовка спрятала в своей грязной щели четыре изумительных бриллианта. Я и спрашиваю у нее: «Зачем они тебе на пороге смерти?»

Заключенный трясся как осиновый лист. У Гуго перехватило дыхание. Молль убрал руку с пистолета и щелкнул пальцами, подзывая других членов зондеркоманды.

– Бросить его в ров.

Те не шевелились, непонимающе глядя на унтера.

– Бросайте, – повысил голос Молль. – Иначе я выберу пятерых из вас, отрежу им члены, забью в глотки, а потом повешу, как собак! Все ясно?!

Зондеркоманда двинулась к своему товарищу. Заключенный заорал и начал отбиваться, молотя руками по воздуху, словно одержимый. В какой-то момент он ящерицей вывернулся из хватки, пнул кого-то, но был вновь пойман. Все разом накинулись на него и потащили к стене пламени.

Гуго увидел, как приговоренный полетел в огненный ад, будто птица с перебитым крылом, и упал на горящие трупы. Одежда тут же вспыхнула. Человек визжал, корчась в огне. Кто-то из зондеркоманды закрыл рот рукой, но Молль так поглядел, что тот поспешил вернуться к работе: рвать золотые коронки у трупов.

– Прошу прощения, герр Фишер. – Молль кротко улыбнулся Гуго. – Временами иного способа проучить воришек нет.

17

Гуго забрался в закуток из груды чемоданов и одеял позади «канадского» барака. Лихорадочно собрал шприц, едва не уронив его в грязный снег. Руки дрожали, на лбу выступил пот. Набрав морфина, он воткнул иглу в сгиб локтя, даже не потрудившись перетянуть руку и найти вену, нажал на поршень и стал ждать, когда сведенные мускулы расслабятся в мощном приливе Ваттового моря.

Он в изнеможении привалился к деревянной стене, склонил голову на плечо и уставился в темное от дыма небо. Слышал, как трещал огонь. Как лопались тела. Как кричал сгорающий заживо человек, как сдавленно плакал его товарищ. Как хохотал Отто Молль.

Когда-то шум волн Ваттового моря наполнил маленького Гуго радостью. Ему казалось, он вновь слышит их размеренный, ленивый гул. И еще тихий шорох ссыпающегося в люк «Циклона-Б». Шшш… Так песок утекает сквозь пальцы. Охранник высыпал его после того, как в крематорий вошли евреи. Гуго чудились крики запертых в тесноте людей. Их просто обрабатывают от вшей. Обрабатывают от вшей, и ничего более, твердил он себе.

По телу пробежала судорога. Гуго подумал о Йоиле. Об уколе фенола, который сделает мальчику Менгеле сразу после того, как умрет брат-близнец, и о звуке, с которым разорвется его сердце. Ту-тум. Глухой удар.

В голове Гуго шшш и ту-тум сплелись в жуткую, удушливую мелодию.

Взгляд упал на потертый чемодан, торчавший из кучи вещей. На нем краской были выведены имя и адрес. Рядом на земле валялись разбитые очки, бритва. Внезапно до Гуго дошло, с чего все началось. Со ставших привычными мелочей. С мелких обыденностей. С непонимания опасности.

Это началось, когда газеты написали о беспорядках на Курфюрстендамм, где толпа штурмовиков нападала на любого, кто, по их мнению, походил на еврея, и била витрины магазинов. Никто не придал этому значения, никто не возмутился во всеуслышание. Единичное, почти незаметное, недооцененное происшествие, ставшее ростком будущего безумия.

Два года спустя обострился экономический кризис. Количество безработных и бездомных резко выросло. Один за другим банкротились и закрывались магазины друзей и родственников Гуго, но с каждого рекламного щита уверенно смотрело лицо Адольфа Гитлера, обещавшее возрождение Германии. На митингах в честь выборов 1933 года весь Берлин пестрел красными флагами со свастикой, а ночью огненная змея из тысяч людей с факелами проползла по Унтер-ден-Линден и под Бранденбургскими воротами. На следующий день «Берлинер фолькс цайтунг» сообщила о создании нового правительства. Гуго в халате и пижаме читал статью за утренним кофе и живописал отцу, как закончатся тяжелые времена и Германия выйдет из депрессии. Он до сих пор помнил собственное воодушевление, которое отец, ярый противник Гитлера, несколько охладил. К тому времени Гуго, подобно прочим, уже забыл о погроме на Курфюрстендамм.

Вот тогда все и началось. Теперь Гуго отчетливо это понимал. В тот сентябрьский день, когда «коричневые» сделали маленький шаг и никто не воспротивился.

Не прошло и месяца, как «Берлинер фолькс цайтунг» оповестила о приостановке действия некоторых прав ради защиты государства и нации. Началась охота на коммунистов, и опять никто не удивился. Некоторые брезгливо поморщились, когда жгли книги на Опернплац, а требование бойкотировать еврейские магазины нашли глупым, однако особенно беспокоиться было не о чем, правда? Одно за другим закрывались увеселительные заведения, нарушавшие правила общественного приличия. Первыми пострадали те, где собирались гомосексуалы. Затем настала очередь клубов, где танцевали свинг и где нередко бывал Гуго. Тем не менее даже этот эпизод, затронувший его лично, не навел его на мысль об опасности. Гитлер хотел вырастить сильную, бестрепетную, стойкую молодежь, способную перевернуть мир. Наверное, он был прав, и именно в таких людях нуждалась Германия, а не в хлюпиках, извивавшихся в «дегенеративных» танцах. Заболев, Гуго испытал жгучий стыд оттого, что сам не может стать частью нового поколения свирепых хищников.

Следующий шаг партии оказался еще решительнее. Настолько, что непреодолимое расстояние от нормальности до безумия было пройдено незаметно. Механизм хорошо смазывался идеями арийской расы, впрыскиваемыми пропагандой в малых дозах. Никого не удивляли наспех принимаемые Нюрнбергские законы или погромы, о которых объявляли плакаты на театральных тумбах. Не возмущало переселение цыган в концлагерь Марцан под предлогом очистки города перед олимпийскими играми, или желтые звезды на одежде евреев, или появление гетто. Шаг был уже сделан. Красные флаги оказались слишком привлекательными, чтобы люди могли остановиться, а страх слишком сильным, чтобы протестовать.

Теперь, глядя на «канадские» горы, сложенные из предметов быта, Гуго ясно понимал, как постепенно, исподволь строилась адская машина, шестеренка за шестеренкой, и вот уже ни одну из них нельзя извлечь. Все это пронеслось перед его внутренним взором так отчетливо, что он изумился, как можно было раньше не замечать.

– Что же мы натворили… – прошептал он, сумев наконец глубоко вдохнуть.

Мысли начали затуманиваться, морфин окутывал усыпляющим теплом, даже воздух не так удушал. Склонившееся над ним лицо Адель Краузе Гуго заметил слишком поздно.

– Герр Фишер…

Медсестра смотрела на него сквозь рыжие пряди. Из-под пальто виднелся подол форменной юбки. В руках корзинка с лекарствами, шприцами и стетоскопами. Словно во сне, Гуго видел прикрытый белым платком фотоаппарат «Лейка» и стоматологические щипцы. Зеленые глаза Адель смотрели ему в лицо. Березовая листва весной точно такого же цвета, подумал он.

– Фройляйн Краузе, – смущенно выдавил он.

Торопливо одернул рукав, попытался подняться. Безуспешно.

– Очень больно, да? – Адель подняла с земли шприц и отдала ему. – В Ирзее я видела много детей, переболевших полиомиелитом.

– А я еще собирался стать героем войны, – грустно пошутил Гуго.

– Пережить страшную болезнь – тоже героический поступок, – улыбнулась сестра. – Не волнуйтесь, я никому не скажу.

Ее щеки разрумянились от мороза, пухлые губы потрескались.

– Спасибо, – пробормотал Гуго, еще не совсем придя в себя.

– Встать сможете?

– Конечно, – бодро соврал он.

– Хорошо, а то мне надо бежать. После смерти доктора Брауна меня перевели к Менгеле. Не хотелось бы опоздать в первый рабочий день.

– Бегите-бегите, я справлюсь.

Адель удалялась, то и дело с улыбкой оглядываясь на Гуго. Казалось, ее свежесть разгоняет окружающую серость.

– До свидания, герр Фишер! – донесся ее голос издалека.

В какой-то момент она оступилась и рассыпала часть содержимого корзины. Гуго дернулся было броситься ей на помощь, но не сумел даже пошевелиться. Он почувствовал себя ни на что не годным. Давным-давно, в другой жизни, он вот так же хотел помочь девушке и не смог. Сегодня все повторилось. Бесполезный, трусливый слабак, потворствующий убийцам. Адель помахала ему рукой, – мол, все в порядке, – собрала рассыпанное и, застенчиво хихикнув, пошла дальше.

– Черт. – Гуго закусил губу и ударил кулаком по корке наста.

Наверное, он выглядел жалким. С силой потер лицо, чтобы быстрее прийти в норму. Отросшая щетина остро царапала пальцы, точно когти маленьких демонов. Интересно, когда война закончится и все это дерьмо останется в прошлом, получится ли у него посмотреться в зеркало?..

Гуго взял горсть снега, сунул в рот. Вроде полегчало. С трудом поднявшись, он отряхнул промокшее пальто и заковылял по следам Адель, приволакивая ногу. Теперь он сожалел, что попросил шофера ждать у ворот. При одной мысли о том, что придется тащиться через весь лагерь мимо бараков, делалось дурно. Не хочет он больше тут ничего видеть. Горячий душ, сытный ужин – и в койку. А утром, проснувшись, с облегчением понять, что просто видел дурной сон.

Гуго прибавил ходу. Через несколько шагов он оказался на том месте, где споткнулась Адель. В сером от пепла снегу что-то блеснуло. Он поворошил снег тростью и увидел щипцы. Такие же, какими вырывали зубы заключенным. Какие лежали в корзинке у Адель. Он нагнулся, поднял их, повертел в руке. И тут заметил, что в щипцах зажата крохотная, не больше ногтя в длину, бумажная трубочка. Аккуратно развернув ее на ладони, Гуго поймал бледный солнечный луч и прочитал едва различимую надпись: «Унион 18».

И что это означает? Щипцы, разумеется, не ответили. Положив записку во внутренний карман пальто, Гуго зашвырнул их в кусты, торчавшие из сугроба.

– К черту!

Как же ему надоели эти шифровки!

18

Йоиль перегнулся через бортик бассейна. Воду покрывал тонкий слой льда. Когда мальчик бросал в бассейн камешек или тыкал прутиком, лед трескался.

Месяц назад, только приехав в лагерь, он видел, как заключенные плавали в бассейне, хотя в Польше уже было ужасно холодно. Эсэсовцы развлекались, бросая что-нибудь на дно, а заключенные ныряли и доставали. В соревнованиях всегда побеждал Ян, польский спортсмен.

Теперь здесь было пусто. Иней на бортике поблескивал в лучах умирающего солнца. Впереди из сумрака выступал призрачный забор, загорались один за другим фонари и белоснежные березы гнулись от ветра. Позади мерно дышали теплом бараки, строгие и аккуратные, как лица немцев.

И тут Йоиль понял, что за спиной есть кто-то еще. Снег захрустел под чьими-то неровными шагами: шаг тяжелый, шаг легкий, тяжелый, легкий. Обернувшись, он увидел Гуго Фишера с его странной походкой и палкой, которой он стучал по мерзлой земле, словно ощупывая путь. Интересно, что с ним? Ранили на фронте или таким уродился? Однажды в болонском гетто на свет появился ребенок, у которого не выросли ни ручки, ни ножки.

– Мне сказали, ты где-то здесь, – еще издали произнес Фишер.

Лицо у него было очень бледным, под глазами тени, зрачки – две булавочные головки в свинцовых лужах, блеклых, точно лунный свет, проглядывающий из-за туч. Подойдя ближе, он уставился на бассейн, потирая подбородок, заодно ослабил узел галстука под воротником пальто. Йоиль поморщил нос.

– В чем дело? – нахмурился немец.

– Ни в чем, – ответил Йоиль. – Просто от вас плохо пахнет.

– Чем?

– Горелым.

Фишер подтянул к носу воротник пальто, с отвращением принюхался и пробормотал:

– М-да, придется наведаться в прачечную. Есть здесь прачечная?

– Еще бы!

– Покажешь дорогу?

– Покажу.

Йоиль пошел медленно, приноравливаясь к хромающему немцу и исподтишка его разглядывая. Высокая фигура резко выделялась на фоне заката. Фишер смотрел только вперед. Похоже, был чем-то огорчен. Йоиль взял его за руку, чтобы немного подбодрить. Получилось замечательно, как будто они с отцом гуляют по Пьяцца Маджоре. От неожиданности Фишер сбился с шага, но руки не отнял.

– Нашли моих родителей?

– Пока нет. Попросил одного из офицеров их поискать. Обещаю, я сделаю все, чтобы их найти.

На сердце у Йоиля потеплело. Хотелось чем-то отблагодарить Гуго, но в карманах, как назло, было шаром покати, даже кусочка рафинада не завалялось. Он подумал о Бетании и сразу почувствовал себя ябедой. Все равно этот немец ему нравился, с ним было хорошо. Йоиль просто обязан помочь ему выиграть сражение, от которого у него под глазами круги, а зрачки и вовсе исчезли.

– Вы кое-чего не знаете. – Йоиль не сводил глаз с заиндевевшего гравия под ногами, чтобы было не так стыдно. – Я вам тогда сказал, что видел в коридоре людей, занимающихся взрослыми штуками. И что я не видел их лиц. Это неправда. Кое-кого я видел. Бетанию…

Гуго застыл как вкопанный. Судя по всему, сведения оказались действительно важными.

– Она была с доктором Брауном?

– Не знаю, – пожал плечами Йоиль. – Его лица я не разглядел, в коридоре была темень. На ее лицо сквозь жалюзи падал свет из кабинета, а на его нет. Они разговаривали.

– И что они говорили?

Йоиль задумался, вспоминая.

– Бетания сказала: «Я тебя люблю, но если кто-то о нас узнает, нам конец». Он молчал, поэтому его голоса я не слышал. Зато он кашлял и дышал так странно, что я даже испугался.

Гуго наклонился к нему, и их лица оказались совсем близко. Он улыбался, показывая крепкие белые зубы, и у Йоиля исчезли последние крупицы вины за то, что предал Бетанию нацисту. Ведь Гуго был не просто нацист. Он был другим, лучше: Йоиль мог в этом поклясться.

– Спасибо, что честно все рассказал. Бетания впуталась в скверную историю. Когда взрослые говорят подобные вещи, они обычно шутят. Дело в том, что ей нельзя было заводить отношения с этим человеком.

– Арийцы не могут любить евреев, правда?

– Правда.

– А почему?

Гуго вздохнул, выпрямился и посмотрел на алый луч, пробившийся сквозь тучи. Снег на крышах стал огненным.

– Долго объяснять.

– Это из-за расы, да? – Йоиль поддел носком ботинка камешек, и тот улетел в их удвоенную синюшную тень, растянувшуюся на дороге. – Бетси Энгель говорит, что истинные арийцы не должны смешиваться с евреями, потому что евреи – раса ублюдков. Герр Фишер, а какой он, истинный ариец?

– Светловолосый, как Гитлер, стройный, как Геринг, высокий, как Геббельс.

Йоиль поднял недоуменный взгляд на Гуго. Он знал только Гитлера и точно помнил, что волосы у того темные.

– Извини, старая шутка, – пробормотал Гуго.

Йоиль задумался о докторе Брауне. Папа читал ему про одного английского детектива в шляпе и с трубкой. Йоиль сунул в рот палочку, которой недавно пробовал пробить лед, и принялся посасывать, представляя, что это трубка.

– Итак, Бетания по ночам встречалась с истинным арийцем, – изрек он, изображая настоящего сыщика.

– Именно так, – подыграл ему Гуго. – Между прочим, вчера кто-то упоминал о приятном запахе, исходящем от тела. Нельзя ли уточнить?

– Запах одеколона. Хорошего.

– Браун не пользовался одеколонами, от них у него начиналась крапивница. Позже я поинтересуюсь у фрау Браун, но пока предположим, что это так. Тогда какие мы можем сделать выводы, коллега?

Йоиль вытащил палочку изо рта и выдохнул воображаемый дым. Облачка пара от его дыхания тоже участвовали в игре.

– Это значит, либо его надушили насильно, либо доктор обнимался с кем-то, кто сам сильно надушился.

– Прекрасно! – Гуго взъерошил ему волосы.

Рука у него была такой же большой и шершавой, как у отца. У Йоиля защипало глаза и нос. Он едва не разревелся. У немца, кстати, глаза тоже были на мокром месте. Он грустно смотрел на Йоиля, а за улыбкой пряталась какая-то горечь.

– И потом, герр Фишер, – добавил Йоиль, стараясь отвлечь немца от дурных мыслей, – Бетания заболела. Не знаю чем, но у нее течет кровь. Помните капли крови на полу в кабинете доктора Брауна? Их могла оставить Бетания.

Гуго долго смотрел на него, затем произнес:

– На кону человеческие жизни. Я крови в кабинете не видел. Почему я должен тебе верить?

– Я не вру! – От возмущения Йоиль топнул ногой и сжал кулаки. – Там была кровь! Просто ее смыли.

– Попробуй меня понять…

– Это потому, что я еврей, да?

Гуго уставился на него с открытым ртом. Вылупился, будто Йоиль ни с того ни с сего отвесил ему пощечину. И замотал головой:

– Это потому, что ты ребенок.

Йоиль фыркнул. Он был уверен в том, что видел. Гуго пошел вперед, крепко опираясь на трость.

– Я учту, что на полу могли быть капли крови, – заверил он Йоиля после долгого молчания. – А теперь расскажи мне о других медсестрах Брауна. Дружат они между собой или ссорятся? Как ладили с доктором?

– Бетси Энгель настоящая ведьма, – буркнул Йоиль. – Ненавидит евреев. Убила бы меня, если бы могла. Адель хорошая. Бетси обзывает ее жидовской заступницей, грозит, что теперь, после смерти Брауна, той не поздоровится, если продолжит с нами миндальничать.

– То есть они не ладят?

– Ненавидят друг друга. Бетси завидует. Адель давно работала с Брауном, и он никогда на нее не кричал. Адель терпеть не может Бетси, потому что Бетси по ночам встречалась с Брауном.

– Доктор занимался взрослыми штуками и с Бетси?

– Так болтают.

– Полагаю, фрау Браун была крайне недовольна…

– Взрослые не любят делиться?

– Не всегда. Расскажи что-нибудь еще. Как я погляжу, ты прямо кладезь знаний.

– Адель тоже спрашивала, не заметил ли я чего-нибудь необычного в кабинете Брауна, но я ничего не видел, кроме трупа доктора. – Йоиль потупился, пряча ложь.

Он, конечно, очень хотел помочь этому немцу, однако не мог позволить себе расстаться с сокровищем. Золотая штуковина наверняка стоит кучу денег, которые пригодятся им после окончания войны.

– А ты не понял, что именно интересовало Адель?

– Не-а. – Йоиль пожал плечами. – Может, любопытство заело…

Некоторое время они шли в молчании. Быстро темнело. Йоиль продолжал понарошку курить трубку, выдыхая клубочки пара. Здорово, наверное, быть настоящим детективом.

– Герр Фишер, – вдруг спросил он, – а почему вы решили стать следователем?

– Хороший вопрос. – Немец потер нос, покрасневший от мороза. – Однажды я был в клубе, где играли свинг. Знаешь, что такое свинг?

Йоиль покачал головой.

– Это такая музыка. От нее ноги сами пускаются в пляс. Я любил танцевать свинг, пока не заболел. Клуб был отличный, напитков море разливанное и та-акие девчонки…

– Фу-у! Девчонки все противные.

– Через несколько лет ты изменишь мнение. – Гуго хохотнул, но тут же помрачнел и умолк, глядя на Йоиля едва ли не с ужасом. – Как-то вечером в клуб ввалился гитлерюгенд. Свинг – это же американская музыка, слушать ее не рекомендовалось. – Голос у Гуго сделался хриплым. – Мои друзья успели убежать, я нет. Ни разу в жизни меня не били так, как тогда. Били всем, что под руку подвернулось. Рядом со мной на полу оказалась девушка. Страшно перепуганная оттого, что один из парней наставил на нее пистолет. Она умоляла меня ей помочь, но я не мог даже пошевелиться.

Гуго остановился и «выстрелил» из воображаемого пистолета в землю. Йоиль пригнулся, словно рядом на самом деле прогремел выстрел, вспугнувший ворон с берез.

– В общем, он ее застрелил, – пробормотал Гуго. – От грохота у меня зазвенело в ушах, и я потерял сознание. Очнулся в больнице. А через несколько дней прочитал в газете, что девушку затоптала разбушевавшаяся толпа свингюгенда. Вот, мол, чем занимаются дегенераты, собирающиеся по вечерам в своих клубах. Я подумал, что хороший следователь должен осмотреть место происшествия, допросить меня как единственного свидетеля, изучить траектории брызг крови и найти гильзу. Однако истина никого не интересовала.

– И вы рассказали полицейским, что случилось на самом деле?

– Нет. Мне пришлось соврать. И подтвердить версию о толпе.

Йоиль во все глаза смотрел на Гуго. Земля ушла у него из-под ног. Нацист, казавшийся лучше других, был таким же, как все. От злости перехватило дыхание, живот скрутило. Выходит, он напрасно предал Бетанию.

– Но почему?! – закричал Йоиль. – Почему?

– Вырастешь – поймешь.

– Но вы же соврали!

– Поэтому я и решил стать следователем-криминологом. Чтобы отдать долг той девушке.

Йоиль сжал кулаки, в упор глядя на Гуго. Какой же он дурак, что доверился этому человеку. Ведь знал же, знал, что такое эти немцы, видел их каждый божий день в этом жутком месте, куда его привезли. Все как один – жестокие лгуны, ненавидящие евреев.

– Подожди меня здесь, – велел Фишер.

Йоиль не заметил, как они добрели до офицерских казарм. Фишер вошел внутрь, а Йоиль остался болтаться на морозе, от которого его голые коленки делались синими. Прыгнул в сугроб и упал. Снег забился под рубашку, щекоча бока, но смеяться не получалось. Из головы не выходило то, что натворил этот Фишер. Перетрусил, скрыл правду о смерти девушки и сам стал сообщником, лишь бы спастись. Ну и как такому верить?

Когда Фишер вернулся, Йоиль вытаращился на его одежду. Теперь на немце был черный кожаный плащ, точь-в-точь как у здешних у эсэсовцев. На руке красная повязка со свастикой, на голове фуражка. Прежнюю одежду он нес под мышкой.

– Ну, где тут у вас прачечная?

Йоиль махнул рукой в сторону десятого блока.

Шли молча. Сейчас Фишер ничем не отличался от прочих нацистов, пусть под черным плащом была не серая форма с орлом, а пиджак и галстук. Он вызывал тот же страх и такую же злость. Теперь у Йоиля и мысли не возникло подать ему руку.

– Евреи не празднуют Рождество, да? – спросил Фишер на полдороге.

Он прикурил сигарету от стальной зажигалки с орлом, сидящим на свастике.

– Нет, – покачал головой Йоиль.

Вспомнились зимние вечера, когда мама растапливала камин, а папа зажигал девять свечей на ханукии, по одной в день.

– У нас есть похожий. Ханука, праздник света.

На последнюю Хануку родители подарили ему четырехгранный волчок-дрейдл и денежки за то, что он учил Тору. Теперь эти воспоминания казалось далекими и неуловимыми. Так, немного света в холоде Аушвица.

– На следующий год ты будешь праздновать Хануку со своими родителями, – подбодрил его Фишер.

Йоиль понял, что немец сам в это не верит. Глаза у того были блестящими и грустными. Еще одна ложь.

В скорбном молчании они вошли в прачечную и сразу же погрузились в горячий пар дезинфекционных машин. Пахло мылом и щелоком, совсем как дома, когда мама стирала простыни и полотенца. Фишер положил одежду на деревянный стол и спросил у заключенной-полячки, когда можно будет забрать. Йоиль принялся разглядывать корыта, натянутые веревки, на которых сушилась выстиранная форма, гладильные катки, похожие на железных чудовищ, и вешалки с уже выстиранными и высушенными кителями. На каждом воротнике – бирка, приколотая булавкой. Он пробежал глазами по знакомым именам.

– Чем ты там занимаешься? – спросил сзади голос Фишера.

– Это форма доктора Брауна.

Йоиль показал на серый китель, расшитый всякими жутковатыми эмблемами. Рядом висела форма дяди Менгеле. Эту-то он знал как свои пять пальцев, вплоть до мельчайших деталей вышивки на петлицах.

– Эта – доктора Клауберга, а эта – Фогта.

Гуго осмотрел бирки с именами и датами приема в чистку. Клауберг и Фогт принесли свои два дня назад.

– Ты именно этот запах тогда почуял?

Йоиль понюхал рукав и покачал головой.

– Это же запах щелока. А от Брауна пахло одеколоном, который на кожу капают. Я точно знаю.

Гуго задумчиво уставился на погоны Клауберга.

Они покинули прачечную уже в темноте. В воздухе еще вибрировал звон колокола, между бараками текла оркестровая музыка, сопровождавшая возвращение заключенных с работы. Мелодия словно скользила по снегу, омытому светом фонарей, ласкала деревья, затем, неуловимая и свободная, исчезала вдали.

– Они уже вернулись! – ахнул Йоиль. – Перекличка, я должен бежать!

Он со всех ног кинулся по заснеженной аллее к аппельплац, заполнявшейся заключенными. Сколько могла продлиться перекличка, заранее никто не знал. Если дежурный захочет, то продержит всех на морозе хоть несколько часов. Дядя Менгеле каждый вечер забирал с плаца Йоиля и других близнецов, прежде чем колокол зазвонит во второй раз.

Эта перекличка оказалась короткой. Наверное, эсэсовцам самим не терпелось избавиться от докуки и идти праздновать сочельник. Пока их считали, Йоиль глядел на звезды и – он мог поклясться! – увидел одну падучую. Она сверкнула ярко, как огонек свечи на ханукии.

И Йоиль загадал желание.

Вернуться домой.

19

Гуго ввалился в свою комнатушку, таща на плечах накопившуюся за день усталость. Боль отдавалась в пояснице, онемевшая рука вынуждала то и дело ругаться сквозь зубы. Ничего, кроме морфина, не могло дать облегчение. Коньяк Гуго сам отдал унтерам в борделе. Сигарет оставалось всего три штуки. Завтра придется просить кого-нибудь из местных раздобыть пачку.

Сбросив плащ на кровать, Гуго подковылял к столу. Холодный свет прожектора, падавший из окна, словно рубанком срезал шероховатости дерева. На столе лежала прямоугольная коробочка. Раньше ее тут не было. Гуго провел пальцем здоровой руки по серому картону и красным буквам названия. Лекарство упало на него, как дар небес. Эукодал. Открыл. Внутри лежала записка. «Считайте это подарком на Рождество», – прочитал он вслух.

Снаружи вновь запуржило. Снег бился об оконное стекло. Гуго представил нарядный, довоенный Берлин. Украшенные елки, рождественские базары на Шпрее, вездесущий аромат горячего вина с пряностями. Представил себя самого у камина в столовой. Вращается цилиндр музыкальной шкатулки, а на стене висит рождественский венок.

Холод в комнате живо вернул его к реальности. Гуго повертел записку, ощупывая бумагу, понюхал. Достал из ящика найденную в «Канаде», сравнил. Бумага вроде бы одинаковая. Только та отпечатана на машинке, эта написана от руки четким, изящным почерком. Писала, разумеется, Анита.

Он бесконечно долго смотрел на бумажные колбаски с таблетками. Ясно как день, он уже не может без этой гадости. Началось с первитина. Вся Германия тогда сидела на нем. Первитин позволил ему не спать сутками и чувствовать себя вулканом энергии. В результате вышла его монография по криминологии. Таким бодрым он с тех пор никогда не был и не удивился, узнав, что первитин выдают солдатам. Гуго считал, что лишь благодаря этим таблеткам Германия захватила Польшу и Францию: немецкая армия неутомимо и спешно маршировала днями и ночами, чего противник позволить себе не мог.

Потом пришла болезнь, а с ней боль; первитин уже не справлялся. Врачи посоветовали добавить морфин. Разок Гуго попытался бросить. Он очнулся в университетской уборной, стуча зубами от холода, хотя на дворе стоял жаркий август, и понял, что лучше продолжать.

Теперь он таращился на серую, точно пепел Аушвица, коробочку. Что же, добрая фройляйн Куниг предлагала ему возможность провести сочельник без треволнений и боли. Значит, завтра он будет в силах и с достаточно ясной головой, чтобы отправиться в Солахютте, куда его пригласили на рождественский обед. Солахютте ему расписали как райский уголок на берегу озера в окружении гор. Кстати, там он сможет без проблем допросить всех, кого нужно.

Развернув бумажку, он вынул одну таблетку. Их принимает сам Гитлер, сказала Анита. Как бы эта женщина ни действовала ему на нервы, теперь Гуго испытывал благодарность и чувствовал себя в долгу перед ней. Положил таблетку на язык, проглотил. Царапнув горло, эукодал провалился в желудок.

И словно в лагере один за другим погасли все фонари.

Потом виски ожгло огнем и тело наполнилось неистовством. Сейчас Гуго мог бы отправиться в бордель к Розе и часами заниматься с ней любовью. Нет, Гуго хотел вовсе не Розу. Перед глазами нахально возник образ Адель: мягкие, как пух, медно-рыжие волосы, пронзительные зеленые глаза, задорный смех и лукавый взгляд, так противоречивший окружающему безумию.

Охватившее его возбуждение тут же заглушила тоска, обострившаяся под действием таблетки. Гуго рухнул на койку и уставился в потолок. С облупившейся штукатурки на него посмотрело лицо Йоиля. Сердце дало сбой.

Ту-тум.

На следующий год ты будешь праздновать Хануку со своими родителями. Ложь.

Ту-тум.

Аушвиц, 25 декабря 1943 года

Его разбудил утренний свет, лениво проникавший из окна в комнату. Гуго сел в постели. Он не помнил, как уснул. Давно не проваливался в сон одним махом, не повертевшись какое-то время с боку на бок. Потер спину. Боли не было. Надо же, эукодал помог. Гуго поднялся, ощущая непривычный прилив сил. Словно и не болел никогда. Умывшись и тщательно побрившись, он покинул комнату.

Снаружи царила праздничная атмосфера, но в душе Гуго простиралась бесплодная пустыня. Гремела музыка, на аппельплац никого не было: даже заключенным позволили отдохнуть. Там, где прежде торчала передвижная виселица, зеленела наряженная елка и пел детский хор. Нежные голоса смягчали даже мороз. Гуго узнал Йоиля.

Когда он проходил мимо, сердце защемило. Никак не удавалось забыть слова Гутмана, огненные рвы Биркенау и жестянки из-под «Циклона-Б». Он изо всех сил стиснул набалдашник трости. Наконец показались ворота, черневшие на фоне ясного неба. Фогт назначил ему встречу в гараже, за пределами лагеря. Оберштурмфюрер уже ждал рядом с фургоном.

– Счастливого Рождества, герр Фишер.

– И вам того же. Чудесный денек сегодня. – Гуго указал кончиком трости на бескрайнее, ослепительно-голубое небо, под которым сверкал снег.

– Не торопитесь привыкать. – Фогт постучал рукой по зеленому борту, приглашая Гуго садиться. – Погода в Польше непредсказуема и меняется быстро.

Прямо как моя треклятая болезнь, подумал Гуго.

Он влез внутрь, шофер завел мотор, «лоханка» взревела и тронулась с места. Они ехали по обледенелой дороге, оставив позади мрачные бараки и ворота с назидательной надписью. Злая насмешка – вот что такое эта надпись в действительности. Фогт смотрел только вперед, сжатые челюсти выдавали нервозность. Интересно, есть ли у него семья? Скучает ли он по родным в эти праздничные дни? Сам Гуго постоянно думал об отце, сидящем дома в одиночестве под вой сирен.

– Говорят, вы участвовали в поимке Отто Хампеля и Элизы Лемме? – спросил вдруг Фогт, когда Гуго уже смирился с его молчанием и приготовился всю дорогу пялиться на заснеженные польские поля.

– Участвовал.

Честно говоря, об этом деле он предпочел бы забыть. Ничего, кроме стыда, оно теперь не вызывало.

– Я составил психологический портрет разыскиваемого. Мужчина среднего достатка, страдающий от потери родственника на французском фронте, и так далее…

– Человек разбросал по Берлину двести шестьдесят семь открыток, призывающих к борьбе с фюрером. Это не шутки.

– Двести восемьдесят пять, – машинально поправил Гуго. – Восемнадцать открыток так и не были переданы в полицию[797].

– Итого восемнадцать бунтовщиков. – Фогт застегнул расстегнувшуюся на плаще пуговицу. – Уже знаете новости с русского фронта?

– Я не слушал сегодня радио. Да и вообще в последние дни.

– Красная армия внезапно перешла в наступление. – Фогт зло скривился. – Рождественский подарок от Сталина. Тринадцатый и четырнадцатый корпуса разгромлены. Подумать только, а ведь все начиналось здесь…

Оберштурмфюрер постучал пальцем по заиндевевшему стеклу, прижал к нему ладонь. Получился своеобразный иллюминатор, за которым мелькал выбеленный снегом лес.

– Молниеносная война, яростная и победоносная. М-да. Вместо этого мы оказались втянуты в войну на истощение.

– Жаль солдат на фронте, – вздохнул Гуго.

Фогт повернулся к нему и произнес с горькой улыбкой, отнюдь не разрядившей атмосферу:

– Ладно, не будем о войне. Расскажите лучше, как продвигается расследование.

– Положа руку на сердце, медленно. – Гуго глянул сквозь ветровое стекло; на горизонте собирались тучи. – Сегодня я рассчитываю побеседовать со всеми близкими коллегами доктора. Люди не любят, когда их допрашивают, знаете ли.

– Знаю.

– Так что праздник мне в помощь. Напряжение спадет, народу захочется поболтать. Глядишь, и забудут, что перед ними следователь. Не хватает только Хоффмана, но я надеюсь поговорить с ним на днях. Если, конечно, его не забьют до полусмерти.

– Мне обещали, что заключенного больше пальцем не тронут. Я послал к нему медсестру. Этот его бронхит, чего доброго, может перерасти во что-нибудь посерьезнее.

– У него бронхит?

– Уже две недели. Но наш Берт трудяга и запустил болезнь.

– Думаю, сейчас бронхит – наименьшая из его проблем.

– Это точно.

Гуго задумался о записке Брауна. Доктор никак не мог написать ее после того, как проглотил цианид, – яд действует слишком быстро. Значит, он каким-то образом догадался, что его хотят убить, и написал записку, проявив чудеса хитроумия на пороге смерти. Убийца вырвал верхний листок из блокнота, но не подумал о нижнем. Вероятно, слишком нервничал. Впрочем, записка выглядела вполне невинно и не могла вызвать особых опасений.

Стекло от их дыхания запотело. Гуго захотелось написать на нем: «Куколка АБО». В голове всплывали имена: Адель, Анита, Бетси, Бетания, Брунгильда, Осмунд. Они крутились на языке целыми днями; любой из инициалов мог что-нибудь значить, но озарение не приходило.

– Вы сегодня что-то задумчивы. – Резкий голос Фогта прервал течение его мыслей.

– Пытаюсь собрать головоломку. Сосредоточиться вообще трудно, а в таких условиях и подавно.

– Портрет убийцы уже составили?

– Более или менее. Сначала я думал, что это мужчина. Браун был крепким. Чтобы удержать такого и заставить выпить цианид, требуется немалая физическая сила. Но сейчас я не исключаю и женщину. Браун мог принять яд под дулом пистолета, что объяснило бы отсутствие следов борьбы. Однако мне не дает покоя эта шишка на лбу. Сумела бы женщина ударить Брауна прежде, чем тот сам ее ударил?

– Убийц могло быть двое, – заметил Фогт.

– Могло, – согласился Гуго. – В любом случае убийца и жертва хорошо знали друг друга. Брауна не застигли врасплох, какое-то время они с убийцей провели наедине. Убийца прекрасно ориентировался в кабинете, знал о корзинке с яблоками, которые можно использовать для имитации пищевого удушья. Это человек ловкий и предусмотрительный, но совершенные им ошибки указывают на эмоциональное вовлечение. Не исключено, что дело в сентиментальной связи с жертвой. Как видите, портрет пока не полон. Во многом приходится полагаться на свидетельство ребенка. Такого со мной еще не случалось, и выходит неловко, потому что я вынужден воспринимать его слова с недоверием…

– Опять этот еврейчик? – рявкнул Фогт, багровея от гнева. – Не забывайте, на карту поставлена жизнь человека, сидящего в камере смертников!

– Я не забываю, – жестко ответил Гуго. – Однако ребенок много знает.

Автомобиль подпрыгнул на ухабе, и их лица оказались совсем близко друг к другу. Гуго услышал пугающе ровное дыхание Фогта. Наверное, так дышит вышедший из логова волк, собираясь выследить и растерзать добычу.

– От жида вы не получите того, что ищете. Здесь у евреев одна-единственная роль: быть стертыми с лица земли, – прошипел Фогт. – На станции их сортируют. Тех, кто в состоянии работать, – налево. Остальных – направо, затем по грузовикам и в «санаторий». В газовые камеры, герр Фишер. Или вы еще не поняли этого после прогулки по Биркенау?

Гуго закрыл глаза. Колесо вновь наскочило на кочку, разъединив их с Фогтом.

– Их запирают в душевых, – яростно продолжал Фогт. – Им говорят, что они должны вымыться после долгой дороги, чтобы не нервничали. Старики, дети, женщины, калеки. Потом охранник берет жестянку с «Циклоном-Б» и высыпает в люк. Я сам не раз это делал. «Циклон-Б» очень быстро превращается в газ. За один раз удается уничтожить тысячу особей. Если кто-то чудом выживает, его приканчивают выстрелом в голову. Оттуда трупы отправляются в печи…

Фогт все говорил и говорил, а Гуго ощущал только тряску «лоханки». Он не мог пошевелиться. Лишь боль в ноге заставила его осознать, что он еще жив, и он впервые обрадовался ей.

В Берлине Аушвиц пользовался дурной славой. Что же, концлагерь есть концлагерь, и в лагерях людям случается умирать. Зазевается начальство, например, и вспыхивает эпидемия тифа. Однако то, о чем рассказывал сейчас Фогт, не имело ничего общего с концлагерем. Это было просто истребление.

Шорох сине-зеленых гранул звучал в ушах Гуго. Он все понял, еще когда Отто Молль повел его смотреть на рвы. Понял, едва завидев банку с фумигантом в руках унтера. Однако услышать это из уст Фогта было все равно что попасть под ушат холодной воды. Пока есть только подозрения, остается надежда. Есть подозрение, что когда-нибудь его легкие откажут. Подозрение, что болезнь обострится. Подозрение, что в один прекрасный день он не сможет больше ходить. То есть может случиться, а может и не случиться. Точное знание – вот что по-настоящему пугает.

Теперь Гуго точно знал, что такое Аушвиц на самом деле.

– Я рассказал вам это, чтобы вы имели в виду, насколько тут ценят евреев, – добавил Фогт; его слова медленно, словно тупой нож, входили в мозг. – Поберегите свою карьеру и мою заодно. Ни слова никому о том, что ваши выводы основаны на словах еврейского ребенка. Иначе никто вам не поверит, и даже если вы найдете настоящего убийцу, расстреляют Хоффмана. Возьмите другого заключенного, не еврея, – пусть он повторит слова мальчишки. Вот это и будут веские доказательства.

– У вас есть дети? – безотчетно спросил Гуго.

Его вдруг поразила мысль, что человек, видевший ад, может смотреть в глаза своему ребенку. По щеке поползла слеза, он смахнул ее рукой.

– Был. – Фогт понурился. – Самый красивый мальчик на свете, совершенно необыкновенный. Никто даже не представлял, насколько…

– Он умер?

– Воспаление легких, – тихо сказал Фогт, и тень набежала на его лицо.

Теперь автомобиль ехал по узкой горной дороге, петлявшей между березовыми рощами. Деревья стояли стеной. Перед лицом этой белизны не оставалось ничего иного, кроме как замолчать. Двигатель урчал, «лоханка» грохотала, подпрыгивая на выбоинах.

– Вот документы, о которых вы просили, – произнес наконец Фогт, прерывая липкое молчание, и протянул Гуго папку.

– Что-что?

Еще не вполне придя в себя, Гуго перелистал бумаги. После всего услышанного голова отяжелела, а язык не слушался.

– Я ходил в комендатуру, где хранятся документы интернированных. Аронне Эррера еще жив. Сейчас на карантине. В десятом блоке Биркенау, если быть точным. Но не дай вам бог рассказать об этом ребенку, я даже вообразить не могу всех последствий.

– А мать? – торопливо спросил Гуго с колотящимся сердцем.

Фогт покачал головой, нашел имя женщины и ткнул пальцем в буквы «ОО».

– «Особое обращение», – пояснил он. – Фрау Эррера отправлена в газовую камеру сразу по прибытии в лагерь.

Гуго уставился на буквы, чувствуя, что летит в пропасть. Видимо, Фогт поведал ему все без утайки и для того, чтобы подготовить к этой аббревиатуре. «Особое обращение», значит.

Человек, несколько минут назад представлявшийся ему разъяренным зверем, теперь, казалось, был искренно огорчен, что мать Йоиля забили, точно животное на бойне. Отправлена в газовую камеру после долгого пути без воды и пищи в загаженном вагоне. Гуго представил, как она подбадривает детей, как поет им колыбельные холодными ночами, обещая, что все будет хорошо.

«Возомнили себя богами, ходят на сортировку пьяные…» Так говорил молодой унтер в борделе. Теперь Гуго понимал.

– Не говорите ребенку, – напомнил Фогт.

– Разумеется.

Гуго отвернулся. Впереди показалось шале Солахютте. Деревянное здание на горе над озером, окруженное сказочно заснеженными деревьями. Солнечный свет золотил мостки и террасу, выходившую на сияющее ледяное озеро. Гуго разглядел укутанных в одеяла женщин и детей в шезлонгах. В руках они держали дымящиеся чашки. И улыбались. Гуго пришел в бешенство.

Даже в аду празднуют Рождество.

20

Мехи аккордеона сжимались и растягивались, наигрывая рождественскую песенку. Слова Гуго давно позабыл. Их ему напомнили дети. Они вскочили с шезлонгов и, рука в руке, окружили игравшего офицера.

– Ах, елочка! Ах, елочка! Ты так себе верна! Зимой и летом зелена, красива и стройна!

Гуго не сумел улыбнуться.

В дальнем конце террасы возвышалась величественная, неправдоподобно зеленая ель. Запах хвои мешался с ароматом имбирно-коричного печенья. Свечи еще не зажигали. Все было очень мило. И никакого пепла.

– А-а, вот и наш знаменитый детектив!

Голос Либехеншеля, показавшегося на террасе, застал Гуго на лестнице. В зубах у пучеглазого коменданта дымилась сигара, напомаженные волосы были зачесаны набок. Рядом стояли Менгеле, Клауберг и незнакомый Гуго мужчина, элегантно одетый, среднего роста, с едва наметившимися залысинами и приятным, моложавым лицом.

Гуго взобрался на террасу и направился к ним, поглядывая, как бы его не сбили с ног дети, бегавшие туда-сюда. На мостках, вдававшихся в озеро, группа эсэсовцев с женщинами из вспомогательных отрядов пели хором; щеки у них разрумянились от мороза и смеха. Гуго на секунду показалось, что и вонь горелого мяса, и рассказ Фогта ему просто приснились.

– Хайль Гитлер! – вяло поприветствовал он коменданта и остальных.

– Хайль! – весело ответил Либехеншель и подал ему бокал. – «Дом Периньон» двадцать первого года, хотя в продажу он поступил только в тридцать шестом. Огромная редкость по нынешним временам.

– Спасибо.

Гуго пригубил шампанское и едва не прослезился, когда пузырьки защипали нёбо. Хотелось выплакаться вволю, как в детстве. Слезы точно упорно искали любой предлог, чтобы излить боль, скопившуюся в душе.

– Позвольте представить вам Эдуарда Виртса. – Комендант показал на моложавого человека. – Он тоже врач из Аушвица.

– Рад знакомству, – сказал Гуго.

– И я, – ответил Виртс. – Герр Либехеншель поет вам такие дифирамбы…

Широколобый, ясноглазый. Прямой нос придавал ему вид человека, заслуживающего доверия. Впрочем, Гуго давно научился не доверять внешности.

– Герр Либехеншель мне льстит, – смущенно отшутился он.

– Есть подвижки в расследовании? – дерзко встрял в разговор Клауберг. – Дифирамбы дифирамбами, но дело-то, похоже, с места не двигается. А ведь считается, что преступления должны раскрываться максимум за три дня, нет?

Гинеколог говорил, не вынимая сигары изо рта, отчего его слова звучали особенно бестактно.

– Расследование идет своим чередом. – Гуго отпил глоток, скрывая раздражение.

Шампанское было идеально охлаждено. Вкус сильный, но неопределенный. Так пытаешься и не можешь различить нотки дорогого одеколона. Например, того, которым пахло от тела Брауна. Гуго вздохнул и оценивающе посмотрел на Клауберга. Если они с покойным приятельствовали, этот наглый типус должен многое знать.

– Каким человеком был Браун? – спросил он.

– Мы с Сигизмундом земляки. – Клауберг выдохнул клуб ароматного дыма, поправил сползшие на кончик носа очки. – Вместе учились. Когда нам было по десять лет, он начал ухлестывать за самой красивой девочкой в нашем городке, а ведь знал, засранец, что она мне нравится. Я его простил, только когда он на ней женился.

Клауберг разразился хриплым хохотом. Либехеншель присоединился к нему.

– Да, но каким он был человеком? – не отставал Гуго. – Про отбитую у лучшего друга девочку я уже уяснил.

Клауберг был коротышкой, и Гуго приходилось опускать голову, разговаривая с ним. Доктор снова хохотнул. Похоже, уже успел как следует набраться. За натянутой улыбкой Менгеле явно скрывалось неудовольствие от поведения коллеги. Гуго припомнил слова Фогта: Клауберг ладил только с Брауном, остальные врачи его не переваривают, считают спесивцем.

– Сигизмунд был настоящим профессионалом, – раздумчиво произнес Клауберг и отхлебнул из своего бокала. – Иначе он не работал бы здесь. Рейх отправил в концлагеря лучших специалистов для проведения исследований. Здесь есть то, чего не хватает в университетах и обыкновенных лабораториях. Зуб даю, американские лицемеры многое бы отдали, лишь бы попасть сюда. В обычной лаборатории приходится довольствоваться свинками и кроликами, а в Аушвице для опытов вам дают двуногих жидовских крыс, если вы понимаете, о чем я. – Он гнусаво хрюкнул.

Гуго с отвращением огляделся. В пансионате не воняло горелым мясом, не трещал огонь. Не ходили изможденные, кожа да кости, узники, не стояли тачки с трупами. Официанты были крепкими, здоровыми поляками-заключенными. Эсэсовцы пели, один играл на аккордеоне, кое-кто танцевал.

«Двуногие крысы», – повторил Гуго про себя, а вслух сказал, стараясь ненароком не выказать гнева:

– Да, я понял, что Браун, несомненно, был профессионалом, а здесь у него имелись отличные возможности для совершенствования навыков. И вы правы, когда говорите, что больше нигде в мире нет таких мест для исследований. С другой стороны, думаю, я не ошибусь, если предположу, что в некотором смысле Аушвиц – не исключение из правил. По опыту знаю, что среди коллег по цеху часто возникают мелкие разногласия, даже пошлая зависть. Как насчет его ассистентов? Например, молодой такой брюнет…

– Беккер, – подсказал Виртс.

– Осмунд Беккер, – эхом откликнулся Клауберг.

Либехеншель внимательно прислушивался: он следил за разговором. Казалось, он в каждом слове ищет намек и надеется разгадать загадку раньше всех.

– Беккер еще совсем зеленый, – продолжил Клауберг, подавляя отрыжку. – Ему предстоит немалый путь, прежде чем он сможет сравняться с Сигизмундом. Но, надо отдать ему должное, у мальчишки сильный характер и огромное желание учиться.

– На чем он специализируется?

– Тоже генетик. Изучает наследственные болезни. Так сказать, загвоздки в процессе, который должен проходить без сучка без задоринки. Не знаю, понимаете ли вы меня… Только представьте, какое это было бы великое достижение, если бы удалось исключить вероятность передачи дефектного гена. Да взять хоть рассеянный склероз. Многие считают его тоже следствием генетической деградации, нет?

– Что, простите?

Сердце Гуго дало сбой, в пояснице кольнуло, словно по спине пробежал электрический разряд.

Рассеянный склероз.

Он же никому не говорил. Гуго вцепился пальцами в набалдашник трости, моля только об одном: чтобы его не выдал нистагм, чтобы мозг не решил именно сейчас сыграть с ним злую шутку, заставив дергаться, как припадочного.

– Вы уверены, что перенесли полиомиелит? – Клауберг с ухмылкой прищурился, и Гуго захотелось врезать ему тростью и заставить замолчать навсегда. – У вас не подпрыгивающая походка, ваша хромота иной природы. Спорим, вы пользуетесь палкой не по необходимости, а лишь потому, что боитесь упасть, если вдруг закружится голова или нога перестанет слушаться? Еще у вас иногда дергается глаз, как я заметил.

Гуго рассмеялся. Перехватил взгляд смеющегося Либехеншеля. Даже Менгеле усмехнулся, кисло покосившись на Клауберга. Судя по всему, гинеколога он глубоко презирал.

– Вы первый врач, поставивший мне этот диагноз, – бессовестно соврал Гуго, чувствуя, как потеют пальцы, сжимающие трость. – Уверяю вас, я переболел полиомиелитом. Может быть, позовем молодого Беккера, пусть он меня осмотрит?

– Да ладно, бросьте, я просто пошутил. – Клауберг премерзко гоготнул, будто ножом по стеклу провел. – Полиомиелит так полиомиелит. Хотя лично я надеюсь, что у больных рассеянным склерозом хватит здравого смысла попросить врача об эвтаназии или по меньшей мере о стерилизации. Помните Ханну из фильма Либенайнера?

– Хатейер великолепна в этой роли![798] – воскликнул Виртс. – Талантливая актриса.

– По моему мнению, сцена, в которой героиня умоляет врача убить ее инъекцией морфина, – одна из лучших в немецком кинематографе, – продолжил Клауберг. – Я частенько показывал этот отрывок своим студентам, объясняя необходимость массовой стерилизации носителей генетических отклонений. Никто не должен жить с бременем дегенеративной болезни, и мы, врачи, обязаны предложить им выбор: достойная смерть взамен недостойной жизни. Фильм Либенайнера как раз приковывает внимание к данной проблеме.

– Тем не менее давайте вернемся к Осмунду Беккеру, – проговорил Гуго, еле ворочая пересохшим языком, и слегка ослабил узел галстука, чтобы вдохнуть как можно глубже. Виски горели.

– Давайте вернемся. – Клауберг растянул губы в ухмылке и высокомерно приподнял брови.

Гуго напомнил себе, что перед ним человек, хладнокровно убивший девушку, отказавшуюся лечь с ним в постель. Безжалостный циник, холерик и спесивец, от которого следует держаться подальше.

– Что конкретно вас интересует, герр Фишер?

– Отношения Брауна и Беккера. Не было ли между ними профессионального соперничества?

– У Осмунда две проблемы. – Клауберг разогнул два пальца. – Первая: он больше думает о юбках, чем о работе. Не поймите превратно, Беккер хороший врач и сам стремился попасть в Аушвиц, однако он, похоже, не ожидал, что окажется в таком цветнике.

Клауберг кивнул на группку хихикающих хельферин. Сегодня они буквально сияли. Даже мышастая форма не напоминала об их гнусной работе в концлагере. В самых страшненьких и то проявилось нечто необыкновенно привлекательное.

– Говорите, они с Брауном ссорились из-за женщин?

– Случалось. Например, если оба положили глаз на одну и ту же бабенку. – Клауберг визгливо засмеялся. – Вторая проблема Осмунда – это высокомерие.

– Воистину отвратительная черта, – прокомментировал Менгеле, ядовито глядя на Клауберга.

Последний или не принял замечание на свой счет, или сделал вид, что не понимает.

– Осмунд амбициозен и уверен в себе, – продолжил он. – Прячется под маской простачка, но в глазах горит хорошо знакомый мне огонек.

– Браун был того же мнения?

– Абсолютно. Ему не раз приходилось осаживать этого сверчка, указывая ему на его шесток. Думаю, между ними не одна кошка пробежала. Тут герр Фишер прав. Аушвиц подвержен тем же болячкам, что и обычные лаборатории, где ученые соревнуются, кто первым достигнет результата во славу рейха и фюрера.

– Любой ученик мечтает превзойти учителя, это нормально, – мягко сказал Виртс. – Такова человеческая природа.

– Верно, – кивнул Менгеле.

– А каковы были ваши отношения с Брауном? – спросил Гуго у Клауберга.

– Желаете узнать, простил ли я ему женитьбу на Брунгильде? – Тот почесал лысину. Из-за круглых стекол на Гуго смотрели смеющиеся глаза. – Бога ради, герр Фишер! Ну разумеется, простил! Он был моим лучшим другом. Я мало с кем нахожу общий язык – без обид, Йозеф. С Сигизмундом нас связывали крепкая дружба, искреннее уважение и профессиональное взаимопонимание. Короче, то, чего недостает многим из нас.

– Вы с ним виделись в тот вечер?

– Да, в столовой, после шести. Мы работали до заката. – Клауберг бросил взгляд на карманные часы. – Закончили без двадцати четыре, если быть точным. После чего разошлись и не виделись до самого ужина.

– Браун жил в лагере?

– Нет, – ответил вместо Клауберга Виртс. – В усадьбе, секвестрированной у поляков. Примерно в километре от Аушвица.

– Отличная, кстати, вилла со свежим ремонтом, – сказал Клауберг. – Ухоженный сад, бассейн. Мы там такие вечеринки закатывали… Приятно вспомнить.

Гуго поморщился. Он смотрел на врачей в чистенькой форме, на то, как небрежно они держат бокалы. Неужели эти люди могли беззаботно веселиться, видя дым крематориев, затмевавший небо?

– Полагаете, время до ужина Браун провел дома?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Он не был чем-нибудь встревожен?

– Да нет, ничего такого. Блистал остроумием, как всегда, если не более.

Клауберг говорил о Брауне с той меланхолической веселостью, с которой обычно говорят о недавно почивших друзьях. Что же, его привязанность к Брауну выглядела искренней.

– Что значит «если не более»?

– Вроде бы после ужина у него была назначена встреча со старой подружкой. А впрочем, не уверен.

– С кем именно?

Клауберг знаками изобразил, как запирает рот на замок, давая понять, что никогда не запятнает честь друга.

Краем глаза Гуго заметил направляющуюся к ним Адель Краузе. Позади шла Бетси Энгель: ее уже осаждали несколько мужчин с бокалами шампанского и подносами печенья, отобранными у официантов. Такая нигде не останется незамеченной, это точно. Скорее всего, и Браун пользовался ее расположением.

Гуго перехватил взгляд Адель. Бетси могла сто раз быть куколкой, однако Адель казалась пламенем среди снегов. Она помахала ему рукой, он улыбнулся в ответ и вспомнил о стоматологических щипцах со спрятанной в них запиской. С этим нужно разобраться.

– Кто-нибудь может пояснить, что такое Унион? – недолго думая, спросил Гуго и вылил в рот последние капли шампанского, задержав их на языке.

– Унион? – Либехеншель наморщил лоб.

– Я вчера беседовал с охранником, и он упомянул о каком-то Унионе.

– А-а, наверное, имелся в виду «Унион-верке», завод боеприпасов.

– Точно, речь шла о боеприпасах. – Гуго фыркнул. – Я покивал с умным видом, притворяясь, что понимаю, о чем мы толкуем. Не люблю чувствовать себя дураком.

– А кто любит? – Клауберг расхохотался.

– Теперь, с вашего разрешения, пойду перекинусь словечком-другим с медсестрами Брауна.

– Идите-идите, повеселитесь, герр Фишер. – Клауберг хитро подмигнул.

Гуго решительно направился к Адель. Зачем в щипцы сунули записку? И при чем тут завод боеприпасов? Для кого вообще она предназначалась? Гуго вновь встретился глазами с Адель, но какой-то офицерик подхватил ее под локоть и со смехом увлек за собой. Гуго очутился нос к носу с Бетси.

– Вижу, вы разочарованы нашей встречей, – съязвила та, провожая взглядом Адель и ее спутника, спускавшихся по тропинке к ледяному озеру. – Предпочли бы общество другой?

– Вовсе нет. Ваше мне тоже вполне подходит, – с вежливой улыбкой ответил Гуго.

21

Дети сотрудников Аушвица собрались у елки, чтобы спеть рождественский гимн. Бледными личиками и аккуратной одеждой они напоминали ангелов. Они посещали школу при гарнизоне СС, жили в домах, стоящих в нескольких шагах от крематориев, летом бегали купаться на Солу, а по утрам родители время от времени приводили их на лагерную псарню поиграть с овчарками. Ветер не мог не доносить до них вонь горелого мяса, но, судя по глазам, ни один не понимал, куда именно мама с папой привезли их жить.

Гуго попробовал подпеть. Бетси взяла его под руку, чем привлекла всеобщие взгляды и шепотки. Как назло, слова этого гимна он тоже помнил плохо. Наконец, пение закончилось, и Либехеншель принялся зажигать свечки на елке, подав сигнал к началу праздника. Один за другим вспыхивали огоньки, озаряя восхищенные детские лица. Запахло воском.

– Выпить не хотите? – прощебетала Бетси и потащила Гуго на веранду, где были сервированы закуски.

Гуго споткнулся и схватился за поручень, чтобы не отстать. Бетси взяла два бокала вина и один протянула ему.

– Догадываюсь, что вам не терпится меня допросить, – в лоб сказала она. – Что же, мне тоже хочется с вами побеседовать.

– Вы из тех, кто сразу переходит к делу, – усмехнулся Гуго.

– Долгие прелюдии я предпочитаю оставлять для других случаев.

Взгляд у нее оказался хитрым. Образ наивной куколки был всего лишь ширмой. Йоиль называл ее ведьмой. Чтобы заработать такое прозвище, она должна была отличаться цинизмом, истеричностью и жестокостью.

– Каким был доктор Браун? – спросил Гуго, тоже беря с места в карьер.

– Прекрасным врачом, хорошо образованным.

– Это тут все в один голос говорят.

Гуго отпил вина и отошел в угол, подальше от беготни. В обеденном зале какая-то заключенная играла на рояле. Ее тонкие пальцы порхали над клавишами. Слишком тонкие. Однако это не мешало ей наполнять комнату музыкой, проникновенной и страстной, словно медленный, но неукротимый прилив.

– Может, потанцуем? – предложила Бетси.

Гуго ошеломленно посмотрел на нее. Когда-то он был завзятым танцором. Сейчас при одной мысли о танцах у него портилось настроение.

– Извините, я очень устал. Нога болит.

– Понимаю, – вздохнула медсестра.

Действие эукодала закончилось. Еще не наступил полдень, а Гуго уже чувствовал себя разбитым. Усталость, точно ненасытный червь, рыла в теле норы, и изгнать ее было уже невозможно. Гуго жил в предвкушении того дня, когда болезнь на время ретируется, забрав с собой боль, и уступит место ремиссии. Останется только онемевшая нога, постоянно напоминавшая о том, что недуг никуда не делся, сколько бы ремиссий он ни пережил. Прилив Ваттового моря, места детской радости, однажды вошел в его жизнь и остался навсегда.

– Так мы собираемся поговорить о Брауне? – Бетси потрясла его за плечо.

– Конечно. – Гуго облизал губы. – До какого часа он работал в день смерти?

– До заката. – Бетси устроилась на мягком диванчике, закинула ногу на ногу. – Часов до четырех. Потом пошел в офицерскую столовую, а я ужинала в блоке.

– С Бетанией Ассулин?

– О боже, герр Фишер! – Бетси картинно поднесла руку к губам, накрашенным красной помадой. – За кого вы меня принимаете? Она же еврейка!

– Ох, простите, я пока не запомнил всех по именам, – извинился Гуго – Значит, с Адель Краузе?

– С Адель? Еще чего! Одна я ужинала.

– Осмунда Беккера не было?

– Нет, он редко снисходит до нас.

– А Берта Хоффмана?

– Берт в это время работал на опытной станции в Биркенау.

– Расскажите мне о нем и об Адель.

– Я не в ладу с обоими, если вы это хотите знать, – без обиняков сказала Бетси. – Оба работали на Брауна еще в Ирзее. Когда доктор перебрался в Аушвиц, он притащил с собой и собственную рабочую группу. Мне нелегко было к ним привыкнуть. В такой тесный кружок вписаться сложно, вечно чувствуешь себя последней спицей в колеснице, и все тебя обходят на поворотах.

Гуго внимательно смотрел на Бетси. Интересно, не по этой ли причине она затеяла интрижку с Брауном? Чтобы войти в круг избранных и занять теплое местечко?

– Осмунд, кстати, тоже такого мнения. Он точно знал, что я чувствовала. Все равно что пытаться влиться в семью, где все друг друга знают как облупленных.

– Вам известно, где в тот вечер ужинал Беккер?

– Нет.

– Кстати, что он собой представляет?

– Толковый парень. Далеко пойдет.

– А Краузе?

– Адель… – Бетси сморщила носик. – Браун чересчур ей потакал.

– Что вы имеете в виду?

– Адель чужая в лагере, как я была чужой в их группе. Она не готова к Аушвицу. Сигизмунд, похоже, наплел ей с три короба. Нянчится с нашими «кроликами». А Сигизмунд закрывал на это глаза и ни разу не подал на нее рапорт. Может, какую вину за собой чувствовал? Я называю ее «жидовской заступницей», она злится. – Бетси хихикнула.

Гуго перевел взгляд на блестящую кромку бокала. В корзинке у Адель лежали стоматологические щипцы с запиской. Такими же щипцами выдирали золотые коронки у трупов, он видел это своими глазами. Кому предназначалась записка? Кому-то из зондеркоманды?

– Она действительно за них заступается?

– Не люблю я на людей наговаривать, – пробормотала Бетси, оглядываясь вокруг. – Но еще вопрос, кто подменял красные треугольники – она или Берт. Не удивлюсь, если Адель сама их подсунула ему под матрас. Вполне в ее духе.

– Серьезное обвинение. У вас есть доказательства?

– Нет, – буркнула Бетси, поджала губы и ринулась в очередную атаку. – Однажды они крупно поругались. Ну, Адель и Браун. Адель вышла из себя, узнав об особом обращении с евреями.

– Полагаю, человека неподготовленного «особое обращение» действительно может шокировать, – хрипло произнес Гуго. – Наверное, Адель смутило происходящее в лагере, и она решила поговорить со своим наставником.

– Истребление евреев – наш исторический долг, – провозгласила Бетси.

В ее глазах вспыхнуло пламя. Гуго множество раз видел такое выражение, и оно его пугало. Речь уже не о слепой поддержке Гитлера. Эти люди видели в нем мессию, спасителя Германии.

– Вам известно, что наш вождь во время Великой войны спасся благодаря гласу с небес?

– Да-да, читал что-то.

– Ангельский голос велел ему покинуть блиндаж, – продолжила Бетси. – Он послушался, а едва вышел – в блиндаж влетела граната. И все погибли, кроме него. После «Пивного путча» он собирался покончить жизнь самоубийством, но жена Зеппа Дитриха помешала ему, применив боевой прием[799]. Она говорит, ею руководили высшие силы. Фюрер – сверхчеловек, лишь безумец может усомниться в его миссии по освобождению мира от евреев.

– К чему вы клоните?

– Если Адель не понимает важности Аушвица, она сумасшедшая. Сумасшедшие способны на любые поступки, лишь бы оправдать свое безумие.

– Сумасшедшие или влюбленные, – криво усмехнулся Гуго. – Вы с Брауном состояли в интимной близости?

Губы Бетси вытянулись в алую нитку, она закатила глаза, но вспыхнувшие щеки ее выдали.

– Разумеется, нет, – выдавила она голосом, звенящим от ярости. – Как вам такое в голову пришло?

– Я знаю, что доктор питал слабость к женскому полу…

– Ой, только не воображайте, что его женушка святая!

Бетси фыркнула и тут же прикусила язык, заметив, что на веранду вышла фрау Браун. Форма хельферин делала ее угловатой и неприступной. Тяжело ступая, вдова направилась прямо к ним, и Гуго понял, что допрос Бетси придется сворачивать. На порозовевшем от мороза лице Брунгильды вдруг проступила слабая улыбка, изумившая Гуго.

– Хайль Гитлер! – воскликнула она на удивление благодушно. – Счастливого Рождества, герр Фишер.

Гуго смотрел на вдову. Наверное, так изучают врага волки, принюхиваясь и присматриваясь.

– И вам того же, фрау Браун, – с запинкой ответил он.

– Фройляйн Энгель, позволите один разок похитить у вас мужчину? – В словах Брунгильды отчетливо прозвучали сарказм и отголоски старой обиды. – Я бы хотела переговорить со следователем наедине.

22

– Давайте пройдемся, – предложила фрау Браун.

Тон ее был безапелляционным: не приглашение, а приказ. Похоже, иначе она разговаривать уже отвыкла, и эта манера приросла к ней, будто новая кожа. Они покинули санаторий и пошли по присыпанной снегом тропинке.

На берегу озера поблескивал иней, под ногами хрупали ломкие пучки бурой травы. Их окружал туман, пахший костром. Запах напоминал скорее мертвечину. Ни следа горной свежести. Они долго шли в молчании. Снег жалобно поскрипывал под сапогами, но туман поглощал все звуки. Березы проступали в этом молочном море, словно часовые.

– Прощу простить мое поведение, – вдруг сказала Брунгильда. – Вчера зачем-то вызверилась на вас без причины. До меня никак не доходило, что вы приехали защитить Сигизмунда, а вовсе не оскорбить память о нем. Наверное, я была не в себе.

Гуго улыбнулся, поудобнее перехватил трость, стараясь не поскользнуться и не съехать на лед озера.

– Ваша реакция совершенно естественна. Я привык.

– Мне просто не хотелось, чтобы его тело уродовали…

– Знаю. Анита Куниг уже сказала, что я был с вами чрезмерно жесток. Она права. Следовало с большим тактом отнестись к вашему горю. Но аутопсия была совершенно необходима, поверьте.

– Анита очень заботливая, – растрогалась фрау Браун.

– Она молодец. Несгибаемая, да?

– Однажды жизнь ее все-таки согнула. После чего Анита и сделалась стальной.

Гуго ободряюще поглядел на нее. Прежде чем встретиться лицом к лицу со своими страхами, фрау Браун нужно было успокоиться, примириться со смертью мужа, влиться в окружающую печальную белизну.

– Анита потеряла сына, герр Фишер.

Женщина вздохнула. Пар сорвался с ее бледных до синевы губ и растворился в тумане, как молитва, обращенная к небу, которое постепенно затягивало тучами. В Польше погода переменчива, сказал Фогт. Как сама жизнь, подумалось Гуго.

– Как он умер?

– Проблемы со здоровьем. Красивый был мальчик. Глаза – огромные, светлые. Звали Бастианом.

– Вы его знали?

– Нет, Анита показывала мне фотографии. Она постоянно о нем говорит.

Гуго остановился, обвел взглядом озеро. Это место, казалось, повисло в небытии. Ни времени, ни пространства. Ни пепла.

– Это случилось в декабре, четыре года назад. И она до сих пор хранит его образ в сердце. Говорят, боль от потери ребенка никогда не утихает. Меняется, но не проходит. Когда Менгеле показал ей своего очередного близнеца, Аните сделалось дурно. Этот ребенок сильно похож на Бастиана.

– Вы о Йоиле Эррере?

– Я не знаю, как его зовут. Мальчик с двухцветными глазами. Поверьте, их схожесть рвет душу. С того дня Анита сама не своя, точно с призраком повстречалась.

Опять эти призраки.

Впереди, докуда хватало глаз, тянулась ледяная гладь озера. Все эти скелеты в шкафах всегда будоражили Гуго. Вот и Анита теперь представлялась иной. Всюду вода подо льдом.

– Многие люди, столкнувшись с горем, натягивают железный панцирь, – произнес он. – Однако сними его – и откроется то, о чем даже не подозреваешь. Накопившиеся страдания, сокровенные тайны – словом, все, что сделало человека таким, каким он стал, к добру или к худу.

– Верно. И каковы ваши тайны?

Врать не хотелось. Не здесь и не сейчас. Врать вообще было неправильно.

– Болезнь. Я не люблю о ней говорить, – ответил он неожиданно для самого себя. – И один случай, до сих пор не дающий мне покоя. Я мог спасти девушку, но не спас, потому что в глубине души я трус, и это определило мою судьбу. А ваши?

– Отсутствие ребенка, о котором я мечтаю, и муж-бабник.

Голос Брунгильды задрожал. Ее панцирь с грохотом свалился.

Они медленно двинулись дальше. Сообщники, бредущие в туманной дымке, которая грозит в любой миг превратиться в снег.

– У Сигизмунда всегда было много женщин, – сказала фрау Браун. – Он говорил, что Гитлер – сторонник полигамии и что Германии нужны дети.

– В лагере он вам тоже изменял?

– Да. Впрочем, я не держала на него зла. По-своему любила, да и фюрер, конечно, прав. У Сигизмунда была тяжелая, изнуряющая работа, ему требовалось отвлечься. Просто… я не думала, что это зайдет настолько далеко.

– А что произошло?

Она резко повернулась к нему; глаза вновь превратились в ледышки.

– Я не сомневаюсь, что так или иначе вы обо всем узнаете. Наша с Сигизмундом репутация уже достаточно запятнана. Я расскажу вам всю правду, но пообещайте, что воспользуетесь информацией только для поиска убийцы и не станете публично нас позорить.

– Даю слово.

– Сигизмунд переспал с медсестрой-еврейкой, – едва слышно произнесла фрау Браун, и ее щеки зарделись от стыда.

Итак, слухи подтвердились. Браун заводил множество романов на стороне, и жена была в курсе его похождений. Однако то, о чем она рассказала сейчас, не просто выходило за рамки приличий, но было преступлением, которое по законам Германии каралось тюрьмой.

– И вы ему все высказали?

– Нет. Я проглотила и эту горькую пилюлю. Очередной нож в спину, который пришлось вытерпеть, чтобы сохранить честь семьи.

– Кто-нибудь еще знал об этой связи?

– Клауберг. Но он верный друг.

– Ваш муж потому и снял обручальное кольцо?

– Он его не снимал, – недоуменно ответила Брунгильда. – По крайней мере, утром оно было на нем.

– В день убийства он возвращался домой перед ужином?

Она пожала плечами и качнула головой. Ей нелегко было признаваться, что муж, давая волю инстинктам, если и возвращался домой, то глубокой ночью. Развернувшись, они двинулись назад к санаторию. Солнечный круг едва угадывался за темными тучами. Гуго молился, чтобы не началась очередная метель.

– Когда вы узнали о его смерти?

– Утром. Анита пришла и рассказала. Это было ужасно.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Нет. – Фрау Браун одернула шинель, ее лицо посуровело. – По-моему, никто из его сотрудников на подобное не способен.

Гуго вдохнул ледяной воздух. Очевидно, фрау Браун не отдавала себе отчета в том, что все служащие Аушвица – так или иначе убийцы. В том числе и он, Гуго, с его трусливым молчанием.

– Понимаю, – коротко сказал он. – Последний вопрос, и я оставлю вас в покое. Ваш муж пользовался одеколоном?

– Ну что вы! – Брунгильда грустно рассмеялась. – От него у моего мужа начинались мигрень и высыпания на коже. Сигизмунд не переносил одеколоны.

Гуго с улыбкой кивнул и, опершись всем весом на трость, в очередной раз ностальгически залюбовался горным пейзажем.

23

Обеденный зал сиял белизной. Свечи рисовали бледные круги на дорогих льняных скатертях, мерцали на прозрачно-тонком фарфоре и серебряных столовых приборах. Звучала веселая фортепианная музыка, ни единой фальшивой ноты. Рождественские украшения, запах хвои и специй.

Каждую перемену блюд вносили официанты в белоснежный форме – они с нагруженными подносами скользили между столами, точно в танце, отрепетированном до автоматизма. В Солахютте все было безупречно.

Гуго сел рядом с Осмундом Беккером. Адель беззаботно смеялась и болтала на другом конце длинного стола. Гуго не мог отвести от нее глаз. Ее свежесть не вязалась с окружающей серостью и постыдными тайнами убийц из Аушвица. Однако вересковая зелень глаз волновалась на незримом ветру, и Гуго неизбежно вспомнил о записке, спрятанной в щипцах.

– Знаете, встреча с Брауном стала для меня огромной удачей.

Голос Беккера вывел его из задумчивости. Молодой человек улыбался, показывая белые зубы с заметной щелью между передними резцами. Он отправил в рот вилку картошки и принялся шумно жевать.

– Видеть его за работой – истинное вдохновение.

– Почему вы решили стать врачом?

Гуго отрезал кусочек утиной грудки, мягкой, точно масло, прожевал, запил глотком красного вина, вытер губы салфеткой. Взгляд помимо его воли вернулся к Адель. Осмунд покрутил в пальцах вилку, облизнул губы.

– У меня была сестра, Шарлотта. Красивая, добрая, умная девушка. Очень любила писать. Словом, пример для подражания…

Он умолк, и Гуго пришлось его подстегнуть:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Она вышла замуж за медика из Мюнхена. – Осмунд тоже попробовал утку и зажмурился от удовольствия. – Смазливый брюнетик, всегда гладко выбрит, аккуратно пострижен, – словом, мечта медсестер. Он терпеть не мог берлинцев. Вы же из Берлина, герр Фишер? Мы, берлинцы, – напор и огонь, жизнь и страсть. Так вот, этот тип старался всячески ограничить мою сестру. Она как раз забеременела и охотно отказалась от светской суеты. Он был счастлив, она вроде бы тоже. Одна беда – на свет появился выродок…

Гуго вопросительно уставился на Беккера.

– Ребенок с синдромом фокомелии[800], – пояснил Осмунд.

– И что ваша сестра?

– Выбросилась из окна. – Осмунд посмотрел на Гуго в упор; в голубых глазах бушевал снежный буран. – А я поступил на медицинский факультет. Хочу добиться, чтобы ни одна женщина больше не повторила судьбу Шарлотты.

– Примите мои соболезнования.

Осмунд улыбнулся и отправил в рот очередной кусок.

– В общем, у меня имеются свои причины вести исследования в Аушвице. Браун между тем работал лишь над охраной арийской расы. Ради бога, я не утверждаю, что это менее благородная цель. Кстати, в Ирзее у него была какая-то особенная программа.

– Какая же?

– Точно не в курсе, спросите у Адель или Берта.

– Полагаю, все трое прекрасно ладили между собой?

Осмунд положил вилку с ножом на тарелку крест-накрест, утер губы. Взяв из вазы в центре стола яблоко, до блеска протер его салфеткой. В красной кожице отразился свет люстр.

– Не уверен, – задумчиво произнес Беккер и посмотрел на Адель, щебетавшую с другими сестрами. – Вначале приходишь к аналогичному выводу, но я нутром чуял, что это не так. По-моему, эти двое с трудом выносили своего патрона. Вероятно, их не проинструктировали, с чем придется столкнуться в Аушвице. Думаю, вы понимаете, это место не для всех. – Осмунд с хрустом впился зубами в яблоко.

Выходит, эта троица, Браун, Берт и Адель, отнюдь не замкнутый круг единомышленников, как воображала Бетси. Беккер заметил какие-то трения, – может быть, подчиненные досадовали на Брауна за то, что он притащил их сюда, в anus mundi. И молодых людей можно понять.

– Где вы были в вечер убийства?

Осмунд откусил еще кусочек яблока и с прищуром взглянул на Гуго:

– В своей комнате.

– Ужинали в столовой?

– Вообще не ужинал. Один день в неделю я пощусь. Держу в кабинете яблоки и питаюсь только ими. – Беккер не отводил глаз, держа в руке надкушенное яблоко. – Как там говорится? По яблоку в день – и доктор не понадобится, да?

Гуго внутренне поморщился от неуместной шутки. Он собирался ответить, но на плечо легла чья-то легкая рука.

– Надеюсь, я не помешала?

За спиной стояла Адель и прихлебывала глювайн[801], глядя на криминолога сквозь поднимавшийся над чашкой парок.

24

Из окна веранды виднелось покрытое льдом озеро. Синеватая тень быстро ползла вверх по склону горы.

– Вы что-то говорили и я вас перебила?

– Нет-нет, я уже закончил допрос.

– Так вот чем вы здесь занимаетесь! – засмеялась Адель. – Допрашиваете нас!

– Это моя работа.

Интересно, она заметила, что потеряла щипцы? Если да, то потом могла вернуться, поискать и сообразить, что их поднял Гуго.

– Спасибо большое, – сказал он, внимательно следя за ее реакцией.

– За что именно? – Адель дежурно улыбнулась, и Гуго понял, что она натянута как струна.

– За то, что не разболтали, что Гуго Фишер – морфинист.

Она рассмеялась, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью. Ей и не нужно, подумал Гуго, – грех это, прятать такую улыбку.

– Не стоит благодарности, – пробормотала она. – Вы делаете это не из прихоти, а по необходимости.

Пианистка закончила играть, и ее сменил оркестр. Гуго узнал звон металлических тарелок, сначала едва слышный, потом все громче и громче. Темп нарастал, каждый инструмент вступал с азартом и мастерством. Наконец все партии слились в зажигательную мелодию. Не такую волнующую и тягучую, как джаз или свинг, конечно. Джаз и свинг отдавали сигаретным дымом, потом и виски, лениво потягиваемым в липком сумраке. Сейчас звучала арийская музыка.

– Как вам Аушвиц, герр Фишер? – Адель принялась отстукивать ритм ногой.

Гуго облизнул губы, вытащил из пачки две последние сигареты, предложил одну Адель.

– Если скажу, что в восторге, сильно покривлю душой, – прямо ответил он, щелкая зажигалкой.

В голубоватом свете блеснул когтистый орел со свастикой – символ неразрешимого противоречия, раздиравшего на части его жизнь.

– А вам самой тут нравится?

Адель торопливо оглянулась; пальцы сжимали сигарету, но фильтр едва касался губ.

– Нет, – прошептала она, убедившись, что никто их не слышит. – Ненавижу это место, я и Ирзее ненавидела, хотя всегда работаю на совесть.

– Чем вы занимались в Ирзее?

Адель усмехнулась. Ее глаза напомнили Гуго зеленые листья на ветру. Она глубоко затянулась и не ответила, только рассматривала свое отражение в оконном стекле.

Гуго посмотрел на собственное, и оно ему не понравилось. Сероглазый трус и честолюбец, пожертвовавший душой ради карьеры. Он вечно балансировал на тонкой грани между тем, что можно говорить, и тем, о чем лучше промолчать, между тем, что можно делать, и тем, о чем лучше забыть. Нацепил нацистскую повязку, спрятавшись за ней, точно за щитом. Будь жива мать, назвала бы его слизняком.

– Берт на волосок от смерти из-за какой-то дурацкой шутки, – процедила Адель, выдергивая Гуго из задумчивости.

Гуго тоже затянулся. Свинцовые снеговые тучи не предвещали ничего хорошего. Люди в зале танцевали, смеялись, звучала музыка. Гуго вдруг почувствовал, как дрожит Адель. Этой девушке было что ему рассказать, но сначала надо завоевать ее доверие, убедить, что он ей друг, а не враг.

– Я бы предпочел свинг, – пробормотал Гуго.

– Шутите? – Она изумленно покосилась на него и тут же опять оглянулась, не слыхал ли кто.

Теперь упомянуть о любви к свингу или, того хуже, к джазу было все равно что объявить войну всей арийской культуре.

– Ни капельки. – Гуго выдохнул дым, растекшийся по стеклу серебристым облачком. – В юности я пропадал в берлинских клубах. Только никому не говорите, пожалуйста.

– Свинг-хайль! – хихикнула Адель, припомнив лозунг свингующей молодежи, пародию на нацистское приветствие.

И тут же в страхе завертела головой.

– Итак, – Гуго глубоко затянулся, дым защипал горло, – чем занимался в Ирзее доктор Браун?

Адель мгновенно посерьезнела, затушила недокуренную сигарету и скрестила руки на груди, словно защищаясь от того, что вот-вот случится.

– Он работал в программе «Т-четыре». Это программа эвтаназии. – Она едва слышно вздохнула. – Сперва я ничего не поняла. Браун получил официальное письмо из Берлина и впал в эйфорию. Распалялся – мол, сейчас творится История, и для него огромная честь участвовать в этой государственной программе. Мы должны были создать специальное отделение и составить реестр детей, страдающих от генетических заболеваний, физических или психических отклонений. Сначала меня ничего не насторожило. – Адель перевела дух. – Затем мы получили приказ привезти в больницу всех детей, отобранных врачебной комиссией. Их забирали из семей под предлогом диспансеризации, якобы на неделю-другую. – Ее голос дрогнул. – А потом эвтанировали.

– Теперь понятно. – Гуго раздавил окурок в пепельнице. – Берт Хоффман считал, что смерть Брауна была Божьим воздаянием за страдания тех детей, так? Что их призраки из прошлого до него дотянулись?

– Ну да. Он и предположить не мог, что эта фраза так дорого ему обойдется.

– Полагаете, Берт может быть замешан в убийстве Брауна?

– Нет.

– А в истории с подменой треугольников?

– Не знаю.

Гуго обеими руками оперся на трость и принялся смотреть на горы и озеро. В этих местах лед должен быть толстым. Огромная твердая плита, сияющая белизной в лучах солнца, теперь казалась тускло-свинцовой, чуть ли не металлической. Неизвестно еще, что там покоится на дне. Гуго вспомнил изуродованное лицо Берта, его набрякшие веки. Сыщик даже не смог посмотреть ему в глаза. Какого они цвета? Одно было ясно. Санитару пришлось работать в программе, которую он находил отвратительной и в Ирзее, и здесь. Угрызения совести заставили его пойти на маленький мятеж: подмену треугольников. А что тогда со щипцами Адель? Или она тоже ведет собственный бой с чудовищной машиной Аушвица? Боль пронзила позвоночник от копчика до шеи.

– Не хотите потанцевать? – спросила Адель.

– Что вы… – Гуго со стыдом опустил глаза на свою трость.

– Пойдемте. – Адель осторожно взяла его под руку. – Я устала говорить о смерти и убийствах. Попробуем немного развеяться. Сегодня же Рождество!

Гуго молча последовал за ней, не в силах сопротивляться. Он растерялся; эта женщина имела над ним странную власть. Они направились к центру зала, где танцевали пары и носились взбудораженные дети. Гуго взмолился, чтобы на него никто не налетел.

– Ощущаете музыку? – задорно воскликнула Адель.

Еще бы не ощущать! Каждой клеточкой своего тела. Прежде Гуго любил танцевать, но трость стала досадной помехой, напоминанием о том, что он в любой момент может упасть на глазах у всех. Выкинуть бы ее ко всем чертям, однако смелости не хватало. Ему вечно не хватало смелости.

Если бы я не был таким трусом, подумал он, я бы крикнул этим людям, что, пока они танцуют и смеются, в нескольких километрах отсюда других людей убивают, как скот на бойне. Что ребенок, ничем не хуже их детей, умрет, едва его брат испустит дух. И что доктора Брауна сграбастали наконец призраки, и ублюдок заслужил такой конец! А он, Гуго, возвращается в Берлин, и плевать ему на все!

Ничего такого он, конечно, не сделал. Промолчать куда проще.

Адель положила руки ему на плечи. Гуго почудился бешеный ритм свинга и звон хрустальных бокалов в набитом до отказа клубе. Он вздрогнул, когда в ушах зазвучал нарастающий топот банды гитлерюгенда, вламывающейся внутрь.

Один из них схватил Гуго за шиворот, когда он пытался пробиться сквозь толпу к выходу. «А ты куда?» – заорал парень и повалил его на пол. Прибежали другие. Трое, четверо, пятеро… Сосчитать было невозможно. Гуго старательно избивали. Рядом упала девушка. Он видел расширенные от ужаса глаза, молящие о помощи, о защите. О том, чтобы он сделал хоть что-нибудь.

Гуго почувствовал, что сейчас вновь окажется на полу. Пришлось вцепиться одной рукой в Адель, другой в трость. Ударная установка грохотала. В голове грянул тот самый, смертельный пистолетный выстрел, глаза Адель залились кровью, как глаза той девушки.

– Извините, – пробормотал он, резко высвободил руку и захромал к гардеробу.

Торопливо разыскав свой плащ, накинул его, сунул руку в карман, нащупывая спасительный пузырек, и вышел наружу.

– Герр Фишер!

Гуго не остановился. Поднялся по склону вдоль оград, вдохнул полной грудью холодный предвечерний воздух, медленно выдохнул, освобождаясь от болезненных воспоминаний, и устыдился. Он возненавидел Аушвиц. Это место едва не погубило его навсегда. Если он не сбежит как можно скорее, оно его засосет, раздавит. И что он доложит Небе? Что его зря сюда посылали? Что он оказался не годен для столь деликатного дела? Пятое управление мгновенно решит, что он не такой уж ценный сотрудник и никакой не лучший криминолог, а просто калека, неспособный хорошо исполнять свою работу. От него избавятся, и глазом моргнуть не успеешь. Молниеносно, как с иронией заметил его отец, рассуждая о том, как быстро нацистская Германия избавляется от слабых звеньев.

Гуго остановился на небольшом выступе, нависавшем над своеобразной естественной террасой. Рухнул на землю и привалился спиной к стволу понурой ели. Он предал девушку, убитую на его глазах. Под давлением профессора сказал то, чего от него требовали. «Ты хочешь закончить университет или нет?» Трус, трус до мозга костей.

– Фишер!

Казалось, женский голос доносился откуда-то со дна озера и эхом отдавался в ушах. Гуго вздрогнул, увидев вместо залитых кровью глаз мертвой девушки зеленые глаза Адель. Сейчас они потемнели, как болотная трясина.

– Что с вами? – встревоженно спросила она, вглядываясь ему в лицо. – Нога?

Эта женщина решила выведать все его слабости. Уже второй раз она застает его в донельзя неловком положении. Гуго почувствовал тупой гнев. Сжал зубы. Он не хотел рассказывать о болезни. Не хотел, чтобы его жалели, как урода, как несчастных детишек из программы Брауна по эвтаназии. Адель принялась обшаривать его карманы.

– Что вы делаете? – пробормотал Гуго, и его прошиб пот.

– Не дергайтесь, – ровным голосом сказала она, одним движением открыла пузырек, вытащила из футляра шприц и наполнила. – Иглу каждый раз следует стерилизовать в кипятке. Вы это делаете? – говорила она, проверяя, не остался ли в игле воздух.

– Разумеется, – процедил Гуго сквозь зубы.

– Хорошо.

Адель стащила с него плащ, закатала рукав, профессионально перетянула руку жгутом. Нашла голубой ручеек набухшей вены, уколола. По телу тут же поползла горячая волна, смывшая гнев и дрожь.

Ваттовое море. Прилив. Отец.

Гуго вновь привалился к стволу, глядя на темное, едва различимое среди ветвей небо. Опустив глаза, он увидел на снегу красную повязку со свастикой, сползшую с рукава.

– Вам нечего стыдиться, – спокойно сказала Адель. – Не понимаю, почему мужчины так боятся болеть. Если Бог посылает нам недуги, стыдиться не надо. Напротив, я всегда восхищалась людьми, встречающими превратности судьбы с гордо поднятой головой. Я видела больше жизненной силы в глазах ребятишек, убитых в Ирзее, нежели в детях, веселящихся сегодня в Солахютте.

Гуго вздохнул.

– Не болел я полиомиелитом, – буркнул он.

– А чем?

– У меня дегенеративная болезнь. Рассеянный склероз. Периодически становится лучше, и тогда я полностью в норме, но во время обострений наступает ад.

– И сейчас как раз рецидив? – осторожно уточнила Адель.

– Заметно, да? – Он горько рассмеялся, чувствуя себя тряпкой. – По мнению Клауберга, мне следует предпочесть достойную смерть недостойной жизни.

– Глупости! – фыркнула Адель, гладя его по руке. – Да уж, доктор Браун выбрал неудачный момент для смерти.

– Сам твержу себе это который день. – Гуго расхохотался, на сей раз вполне искренне. – Нашел время, черт бы его побрал!

Адель села рядом, и они вместе рассмеялись. Потом Гуго обнаружил, что его брюки насквозь промокли от снега, а Адель – что перепачкала юбку, и их вновь разобрал хохот.

Они сидели совсем близко. Гуго ощутил тепло ее тела, слабый запах волос и духов. Она не пользовалась помадой и тушью, но была прекрасна: щеки порозовели от мороза, веселые глаза блестят. Гуго наклонился, чтобы ее поцеловать.

И тут снизу послышался какой-то шум. Смущенная Адель отстранилась, Гуго принялся приводить в порядок одежду.

– Посмотрите туда, – тихонько сказала Адель.

Гуго увидел фрау Браун: та была не одна, с кем-то разговаривала. Он осторожно раздвинул ветви и узнал долговязую фигуру Осмунда Беккера. Слов слышно не было, но их и не требовалось. Хватало и того, что было видно. Брунгильда плакала, а Осмунд нежно поглаживал ее по щеке. Затем притянул к себе и поцеловал.

– Поверить не могу, – прошептала Адель ему на ухо. – Как же я раньше не догадалась…

– А можно было?

– Осмунд зачастую не ужинал в блоке.

– Думаете, отправлялся в особняк Браунов?

– Ну да, – кивнула она, и ее короткие пышные волосы взметнулись, словно пламя костра. – Неделю назад мы с Бетси вошли в кабинет Брауна. Эти двое были там. Одни. Мне показалось, что им неловко. Но из этого же не следует, что Осмунд убийца?

– Нет.

Выдохнув облачко пара, Гуго проследил, как оно поднимается к небу, откуда начали падать первые снежинки. Двое влюбленных внизу застыли в объятиях, полные желания и страданий.

– Не следует. Но это мотив, причем для обоих. А при расследовании преступления имеют значение две вещи: неоспоримые улики и веский мотив.

25

Аушвиц, 26 декабря 1943 года

В прозекторской сегодня кипела работа, подумал Гуго. Расчлененные тела уже увезли в крематорий, на кафеле столов лишь розовели лужицы от воды, исчезнувшей в стоке. На хромированных тележках в банках с формалином плавали отобранные органы.

– Гетерохромия, – провозгласил Йозеф Менгеле, кладя руку ему на плечо и показывая на самую маленькую банку.

Из нее на Гуго смотрели глазные яблоки, освещенные яркой хирургической лампой.

– Сегодня мы проанализировали четыре пары мальчиков, – продолжил доктор. – Все с разноцветными радужками.

Гуго стиснул челюсти, перехватив взгляд Гутмана, мывшего инструменты. Подумал о прекрасных глазах Йоиля.

– Я ищу одну медсестру, – сказал он Менгеле. – После смерти Брауна она вроде бы работает у вас.

Менгеле быстро подошел к столу, взял стопку бумаг, нашел какую-то папку, что-то записал и склонился над предметными стеклами.

– Мне прислал их доктор Эпштейн из Биркенау, – проговорил он, игнорируя слова Гуго. – Образцы тканей цыганят, больных номой – это сухая гангрена лица. Они почти все ею больны. Знаете, что это означает? Что расовое вырождение цыган находится на пике. Следствие врожденного сифилиса…

– Герр доктор, – напомнил о себе Гуго.

– Да?

– Я ищу медсестру.

– Кого именно?

– Бетанию Ассулин. Где я могу ее найти?

– В лагерном лазарете, двадцатый блок. Она почувствовала себя нехорошо.

– Я могу с ней встретиться?

– Думаю, да. Она не заразна. – Менгеле сложил стекла в коробку с берлинским адресом. – Наверное, ее надо было положить в КБ, это лагерный госпиталь, но кое-кто настоял, чтобы она осталась здесь.

– Кто же?

– Оберштурмфюрер Тристан Фогт.

Судя по всему, на лице Гуго отразилось такое изумление, что Менгеле даже головой покачал:

– Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем ему это понадобилось. – Доктор развел руками, с глухим шлепком опустил их, затем сунул в карманы халата. – Наверное, еврейка чем-то особенно отличилась на работе. Обычно посредником между нами и еврейским персоналом выступает Виртс, но на сей раз Фогт.

Гуго долго вглядывался в набалдашник трости. Фогт не переставал удивлять. Его кидает от безумной свирепости до поступков, которые могут стоить ему репутации: поиск родителей Йоиля, ходатайство за Бетанию.

– Что же, теперь мне пора заняться вот этим… – Менгеле постучал пальцем по коробке, которую требовалось отправить в Берлин, и вышел.

В прозекторской остались врачи-евреи, заканчивавшие работу, и санитары-поляки. Последние до блеска натирали операционный стол. К запаху формалина добавился запах хлорки.

– Герр Фишер!

К нему подошел Гутман и воровато огляделся. Гуго ограничился коротким кивком.

– Герр Фишер, мне нужно с вами поговорить.

Они вышли во двор. Валил густой снег, заключенные ровняли дорогу катком. Гуго закурил. Сигареты ему раздобыл Либехеншель. Узнав, что сыщик остался без курева, он передал с посыльным пачку и стальной портсигар с инициалами, конфискованный, видимо, у какого-то еврея. Гуго забросил портсигар в ящик стола и больше к нему не прикасался.

– Курите? – спросил он у патологоанатома.

Тот помотал головой, затем передумал, взял сигарету и сунул в рот. Гуго достал зажигалку, дал ему прикурить. Сигарета занялась с легким треском.

– Герр Фишер. – Глаза у Гутмана были красными. – Менгеле собирается убить Йоиля.

Гуго поперхнулся дымом, глядя на собеседника, и не смог выдавить ни слова.

– Его брат в агонии. – Голос Гутмана глох в густом, как вата, снегу. – Менгеле не хочет дожидаться естественной смерти. Хочет, чтобы близнецы умерли по одной и той же причине в одно и то же время. Одинаковые условия для идеальной аутопсии, помните?

– Что он намерен сделать?

– Вколоть обоим фенол.

– Когда?

– Не знаю. Сегодня, завтра… Он не сказал. Скоро.

Гуго так глубоко затянулся, что легкие едва не перехватило спазмом. Зачем Гутман все это ему рассказывает? Зачем мучает сейчас, когда Гуго требуется предельная концентрация? Его карьера зависит от дела Брауна. А дело Брауна зависит от его душевного спокойствия. Нельзя вести расследование, если ты в эмоциональном раздрае, – это золотое правило. В его работе нет места сантиментам, иначе собьешься и все развалишь, наделав непоправимых ошибок.

– Мне очень жаль, – ледяным тоном произнес Гуго. – Я ничем не могу помочь Йоилю.

– Но герр Фишер…

Гуго не дал ему закончить. Швырнув окурок в снег, он со злостью его затоптал и прошипел:

– Я тут никто, пустое место. У меня руки связаны так же, как и у вас. Чего вы от меня ждете? Я не могу прекратить опыты Менгеле. Но если и правда хотите помочь…

Гутман тоскливо сник и кивнул.

– Проводите меня в лагерный госпиталь.

26

Тело Бетании Ассулин, утонувшее в продавленной койке, казалось уже завернутым в саван. Ее грудь поднималась и опускалась в такт слабому, сбивчивому дыханию, на лице выступили капельки пота. Судя по всему, она была при смерти. Гуго вспомнилась агония матери, покалечившейся на лыжах. Гутман потрогал лоб Бетании и поморщился, словно от ожога.

– У нее жар.

Его очки запотели, волосы были растрепаны, скулы заострились, на щеках нездоровая краснота. Гуго почувствовал жалость к этому невысокому, изящному человеку, пытавшемуся спасти других, даже не думая, что будет с ним самим через месяц-другой.

– Разбудите ее, – попросил он.

Гутман поднес к носу больной ватку с нашатырем. Бетания дернулась, очнулась и мелко застучала зубами. Гуго самого едва не бросило в дрожь. Наверное, она мерзла. Раскаленная печь находилась в другом конце палаты, тепла на всех не хватало.

– Воды, – прошептала Бетания.

Гутман взял с тумбочки стакан с холодным чаем и принялся поить больную под строгим, но сострадательным взглядом медсестры: она наблюдала за происходящим, стоя у окна.

– Вы меня слышите? – спросил Гуго.

Бетания проглотила чай, облизнула сухие губы и кивнула.

– Что с вами? Почему вы в больнице?

– С ней все в порядке, – ответила медсестра. – Небольшая проблема с яичниками.

Женщина была толстой, с арбузными грудями, широкими бедрами и шапкой темных кудрей. Мощные челюсти делали ее похожей на мастифа, готового вцепиться в глотку.

– Какая проблема?

– Инфекция.

Гуго понял, что женщине не давали указания говорить с ним начистоту. Настаивать смысла не было. Бетания устало смотрела на него. В темных глазах отражался безжалостный свет голой лампочки, свисавшей с потолка.

– Я должен задать вам несколько вопросов о докторе Сигизмунде Брауне.

За окном медленно опускался снег, выстилая лагерь нескончаемым покрывалом, от вида которого было больно глазам. Гуго предпочел бы оставить женщину в покое и в белом безмолвии. Не место и не время для допроса, однако в аду покоя нет никому.

– Я знаю, что вы с доктором находились в интимной связи, – безжалостно продолжил Гуго.

У Бетании нашлись силы, чтобы покраснеть от стыда. Смертельно бледные щеки слегка порозовели.

– Умоляю вас, – прошептала она, – я не хочу об этом.

– Понимаю, но вы должны рассказать мне все, что вам известно, – непреклонно настаивал он.

На стене громко тикали часы, напоминая, что чем больше будет потрачено времени, тем меньше шансов раскрыть дело, а Гуго не мог позволить себе вернуться в Берлин ни с чем.

– Итак, у вас были интимные отношения с Брауном?

– Он меня заставлял. – Стон Бетании перешел в сдавленный плач.

Рот Гутмана превратился в пустой морщинистый кошелек. Патологоанатом ласково взял Бетанию за руку.

– Каким образом?

– Герр Фишер! – Медсестра горой двинулась вперед, накрыв больную зловещей тенью.

– Я должен услышать ответ, – отрезал Гуго. – Потом оставлю ее в покое, обещаю. Так каким образом Браун вас принуждал?

– Les fantômes, – прошептала Бетания, уставясь невидящим взором в снежную пелену. – Ночные призраки – это рыдания женщин в отделении Клауберга…

– Продолжайте, – попросил Гуго, хотя от кошмарного предчувствия все волоски на теле встали дыбом, как после удара током.

– Мужчины приходят к ним по ночам. – Бетания говорила нараспев, словно пела колыбельную.

Она разговаривала уже не с Гуго, она разговаривала со снегом. Гутман по-отечески гладил ее руку.

– Приходят по ночам и берут в молчании…

Дальнейших объяснений не требовалось. Среди сотен «кроликов» десятого блока попадались и красивые девушки. Гуго сам видел их мельком в полутьме коридоров или в приоткрытых дверях палат.

– Клауберг – широкая душа, – процедил Гутман с такой яростью, что даже сестра-мастиф отшатнулась. – Так он проверяет действенность своих опытов по стерилизации. Официальная процедура предполагает забор спермы и введение ее в «крольчиху», но он по доброте душевной позволяет капо развлечься старым добрым способом. Потом эти женщины стонут и плачут по ночам: это они, а не мифические призраки.

Кулаки у Гуго сжались. На сердце лег новый, огромный, тяжеленный камень.

– И все же каким образом Браун вас заставлял?

– Говорил, что иначе отправит меня в Биркенау.

Взгляд Бетании уперся в потолок; она попросила еще попить. Ее голова за считаные дни превратилась в череп, едва обтянутый тонкой, пятнистой кожей. Дальнейшее Бетания рассказывала с закрытыми глазами из страха опять увидеть образы прошлого или встретиться с чьим-то осуждающим взглядом.

Как-то вечером Браун попросил Бетанию задержаться в прозекторской. Они остались вдвоем, и она испугалась. Заметив ее страх, Браун рассмеялся и преградил ей дорогу, будто она могла куда-то убежать. Бетания давно замечала его взгляды – смесь желания и отвращения. Как же! Еврейка, низшее существо, ошибка природы, однако он ее хотел. Он так ей и сказал, прижимая лицом к холодному кафелю анатомического стола и задирая юбку.

Бетания всхлипнула, она заметно устала.

– Мне очень жаль, – смущенно пробормотал Гуго. – И вы возненавидели Брауна?

– Я ненавижу всех врачей Аушвица до единого, – прошипела Бетания. – Всех немцев вроде вас.

Гутман вздрогнул, метнул взгляд на Гуго. Даже медсестра развернулась к ним, медленно, как пароход. Оба они испугались его гнева. Зря, конечно. Не мог он разозлиться после всего увиденного и услышанного. Германия погрязла в смертных грехах, в которых когда-нибудь ей предстоит покаяться, а ему, Гуго, следовало бы прямо сейчас попросить прощения у этой замученной и униженной женщины.

– До депортации вы работали медсестрой?

– Врачом, – уточнила Бетания со слабой улыбкой и впервые за весь разговор посмотрела Гуго в глаза. – Врачом-педиатром. Книги писала. Учила немецкий и итальянский. Скажи мне кто раньше, до какого варварства вы опуститесь, не поверила бы.

Гуго промолчал. Лицо Бетании исказила гримаса страдания. Она приподнялась, держась за живот. Гуго вспомнил капельку крови, стекавшую у нее по ноге в тот вечер, когда он впервые ее увидел.

– Знаете, в чем клянутся выпускники, становясь врачами? – прошелестела она. – «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами… Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому…»[802] – Собрав все оставшиеся силы, Бетания приподнялась на локтях. – Как вы считаете, эти врачи сдержали свою клятву? Они вообще врачи? Они люди?

Гуго облизал губы. Ответить было нечего. Ему хотелось взять ее на руки и унести из лагеря в заснеженные польские просторы, подальше от всего этого ужаса. Положить на мягкое пушистое покрывало, показать, как прекрасен мир, и гладить, гладить по голове до самой смерти, под медленным невесомым снегом.

Но ничего этого он не мог.

Не время поддаваться состраданию и терзаться от боли. Время думать. Если Бетания говорит правду, Браун шантажировал ее, чтобы принудить к интимной близости. Значит, она не ему признавалась в запретной любви, расплата за которую – смерть. Тогда кому?

В лазарете было чисто. Запах хлорки побеждал зловоние мочи от уток и больных тел. Все как положено, насколько это возможно. Если бы Бетанию отвезли в Биркенау, она умерла бы от голода или заживо отправилась в крематорий. Тристан Фогт продлил ей жизнь, сомнений нет. Не его ли она любит?

– У вас были отношения с кем-либо из СС, кроме Брауна? – прямо спросил он.

Бетания зажмурилась, точно побитая собака. Сейчас она ненавидела его так же, как и врачей. Разговор требовал от нее неимоверных усилий, но Гуго не отставал, задавая очередной вопрос.

– Нет. Я не из таких.

– Может быть, вы испытывали привязанность к кому-то другому в лагере?

– В Аушвице нет места сантиментам.

– Где вы были в вечер убийства?

– Думаете, это я его убила? – прохрипела женщина.

– Я просто задал вопрос, который задаю всем.

– Я была в постели, мне нездоровилось.

Она машинально положила руку на живот, и до Гуго наконец дошло, что с ней не так. Если Бетания забеременела, вряд ли Браун был этому рад. Он должен был отправить ее на аборт.

– Вы знаете гинеколога Клауберга?

– Еще бы, – выдохнула Бетания.

Она была на грани потери сознания; веки то и дело закрывались, точно под невыносимой тяжестью.

– Он вас когда-нибудь… мм… лечил?

Бетания дернулась, рот раскрылся. Похоже, температура росла, губы и щеки сделались белыми. За считаные дни от красоты, восхитившей Гуго при первой встрече, не осталось и следа.

– По-моему, с нее хватит, – прогудела медсестра, срываясь с места, будто валун с утеса.

Ухватив стойку с капельницей, она с дребезгом подкатила ее к койке и указала рукой на дверь. Гутман поднялся, поправил на носу очки и побрел к выходу. Шинель и халат висели на нем как на вешалке. Гуго поплелся следом. Бросил последний взгляд на Бетанию, представляя ее в Нормандии, на вершине прибрежной скалы. Вот она смотрит на зеленые волны, внизу тянется белый песчаный пляж, соленый бриз треплет ее волосы, она свободна и полна жизни.

Едва они вышли наружу, Гуго вытащил сигарету и защелкал зажигалкой, прикрыв огонек ладонью. Предложив сигарету Гутману, он спросил:

– Что вы об этом думаете?

– Ничего.

– У Бетании был веский мотив желать Брауну смерти.

– Все так.

– Это могло быть ее воздаянием за нарушение клятвы Гиппократа. Между прочим, когда Брауна обнаружили, на нем был врачебный халат, хотя рабочее время закончилось…

– Бетания уже тогда еле держалась на ногах, – запротестовал Гутман.

– Вы правы. В одиночку ей такое было не под силу, однако я с самого начала не исключал наличие сообщника.

К лазарету подкатил фургон с красным крестом. Глушитель выплюнул струю черного дыма. Из лазарета выволокли группу полумертвых заключенных, грубо затолкали внутрь.

– Куда их? – спросил Гуго, сплевывая горькую от табака слюну.

– В Биркенау. К чему их здесь держать? С ними все кончено.

Гутман разочарованно смотрел на Гуго. Наверное, тогда, во время аутопсии, он решил, что нашел союзника или хотя бы немца, способного не сквозь пальцы посмотреть на ужасы, происходившие в лагере. Гуго ненавидел себя. Он не мог спасти даже маленького Йоиля и тем более не мог остановить эту жуткую машину уничтожения.

– Спасибо за помощь.

– Это мой долг, – ответил Гутман.

Гуго выбросил окурок. Тот ярко сверкнул, словно метеорит, и потух в сугробе.

Гуго шел по утоптанному снегу, а с неба валил все новый и новый. Скоро заключенным придется опять впрягаться в каток. Удивительно, насколько мирным выглядело это место, хотя для того, чтобы разрушить иллюзию, хватило бы одного взгляда на колючую проволоку.

27

– Грязный змееныш, где ты это украл?

Бетси Энгель таскала его за волосы. Высвободиться из ее хватки оказалось совершенно невозможно, ведьма содрала бы ему скальп. Другой рукой она пыталась разжать его кулак. В конце концов ладонь Йоиля раскрылась, и он отдал подвеску. Бетси толкнула его на пол, а сама принялась разглядывать добычу, подставив ее под свет лампочки. Вспыхнула белая искорка.

– Мелкий воришка, – прошипела Бетси, спрятала подвеску в карман фартука и стянула с подушки наволочку. – А теперь снимай штаны.

– Нет!

– Делай что говорят, жидовский поросенок!

У Йоиля затряслись поджилки. Он повторял про себя слова Адель о том, что Бетси не может причинить вред «кролику» Менгеле. Побить – да, убить – нет. Набравшись смелости, он стянул штанишки, затем трусики, наклонился над койкой, крепко зажмурился и сжал губы.

Свернутая жгутом наволочка громко затрещала. Первый шлепок пришелся по правой ягодице. Второй – по обеим сразу. Йоиль заскулил. От третьего шлепка из глаз брызнули слезы и потекли в рот.

– Фройляйн Энгель! – загремел голос сзади.

В четвертый раз наволочка просвистела по воздуху. Кто-то вошел в спальню. Йоиль скосил глаза и увидел мокрые ботинки, серые штанины и полы черного кожаного плаща.

– Что вы делаете?! – заорал Гуго Фишер.

Йоиль почувствовал, что может вдохнуть и вот-вот разревется от облегчения. Сегодня он испугался не на шутку.

– Немедленно уберите это, – рявкнул немец и темной массой навис над ведьмой.

Кажется, Йоиль поторопился осудить его за случай с убитой девушкой. Сейчас рядом оказался защитник, друг, совсем не такой, как прочие нацисты. На сердце потеплело.

– Герр Фишер, этот жиденок – вор. – Сестра опомнилась, но наволочку все-таки зашвырнула в угол.

– И что же он украл?

Бетси замялась, потом нехотя вытащила из кармана подвеску. Мягкие линии буквы «Б», выплавленные ювелиром из золота, засияли на ее ладони. Настоящая драгоценность… С одной стороны бриллиант, с другой надпись: «4 декабря 1931». Гуго взял подвеску.

– Где ты это нашел? – холодно спросил он Йоиля.

– В кабинете доктора Брауна. – Йоиль, потупившись от стыда, натянул трусы и штаны.

– Грязный воришка! – встряла Бетси, опять схватила его за волосы и толкнула на стул. – Ты – полено для печки!

– Фройляйн! – гаркнул Гуго, словно бичом ударил. – Эта ваша подвеска?

– Что? – Бетси отпустила волосы Йоиля и выпучила зенки. – Нет, не моя… Разумеется, не моя.

– В таком случае вы свободны. Уверен, врачам требуется ваша помощь – на первом этаже, я видел, что-то случилось.

– Но…

– Ребенком я займусь сам.

Ведьма раззявила рот, однако не выдавила ни слова. Рожа у нее побагровела, и Йоиль едва не рассмеялся. Трясясь от злобы, она выскочила из спальни и захлопнула за собой дверь. Йоиль с немцем остались вдвоем.

– А теперь рассказывай. – Немец вздохнул, взял стул и сел напротив.

Йоиль по серым, стальным глазам видел: тот очень сердит. Рот сжался в тугую линию, лоб перерезала морщина.

– Когда ты это нашел?

– Когда умер доктор Браун, – сознался Йоиль. – Она под елкой лежала. Я уронил карандаш, он туда укатился, и я нашел.

– Почему сразу не сказал?

– Подумал, что могу оставить себе. Что, когда нас с мамой и папой выпустят из лагеря, это пригодится. Немцы все отобрали… – Йоиль понуро опустил голову.

Ему самому было стыдно за воровство и ложь. Прежде он никогда ничего не крал. Врать случалось, но не воровать. Йоиль не осмеливался поднять глаза на Фишера. Конечно, теперь тот будет смотреть на него как на преступника и негодяя. Немец положил ладонь ему на плечо, и Йоиль затаил дыхание. Получить взбучку от сестры – одно. Но если тумаков надает такой здоровенный дядька, мало точно не покажется. Вместо того чтобы ударить, Гуго его обнял. В Аушвице Йоиля еще ни разу никто не обнимал. И Йоиль разревелся, как маленький. Он все-таки не ошибся в Фишере!

– Вы на меня не сердитесь? – тихонько спросил он.

Гуго отстранился. Они глядели друг другу в глаза. Глаза немца блестели, словно он тоже собирался плакать.

– Немножко, – вздохнул он. – Ведь ты ни за что не рассказал бы мне о своей находке, если бы не медсестра. Впрочем, спасибо, что сохранил ее. Эта штуковина может оказаться очень полезной.

– Почему?

– Давайте воспользуемся дедуктивным методом, коллега.

Йоиль просиял. Они снова играли в сыщиков!

– Если подвеска не принадлежала Брауну, значит ее потерял убийца… – Мальчик вопросительно посмотрел на Гуго.

– В точку! Кабинет убирают каждый вечер в пять часов. Следовательно, подвеска могла принадлежать либо Брауну, либо убийце.

– И что вы сделаете теперь?

– Покажу вещицу фрау Браун. К сожалению, я не могу снять отпечатки пальцев, подвеску трогал и ты, и эта Бетси. Но если выяснится, что подвеска не доктора, тогда она точно пригодится.

Йоиль довольно кивнул, потом спросил:

– А вы еще не нашли моих родителей?

Он был уверен, что этот немец не из тех, кто забывает свои обещания. И раз Йоиль поставляет ему такие ценные сведения, Фишер просто обязан чем-нибудь отблагодарить.

– Пока нет. – Гуго помрачнел. – Сегодня иду лично искать твоего папу.

– Спасибо! – Йоиль вскочил и бросился ему на шею.

Сердце часто-часто застучало. Кому нужна какая-то подвеска, если взамен он вновь обретет свою семью!

28

Гуго смотрел сквозь ветровое стекло фургона. Впереди в снегах чернел силуэт Биркенау. На вышке видны были охранники, готовые в любой момент открыть огонь.

Шофер направил машину по главной дороге. Здесь царило непонятное оживление: туда-сюда мотались эсэсовцы на мотоциклах, кое-кто даже на лошадях. «Лоханка» догнала чадящий грузовик. Гуго заметил нечто белое, свисавшее из кузова наружу. Он с ужасом опознал человеческую руку. Грузовик остановился, Гуго различил чью-то голову и понял, что в кузове полно трупов. Ему невыносимо было видеть их в таком количестве. Обнаженные, скелетообразные, с вытаращенными глазами и распяленными ртами, словно поломанные куклы. Шофер дал по газам и объехал грузовик.

Они остановились у склада личных вещей. Выйдя, Гуго сразу погрузился в знакомый сладковато-вяжущий дым. На сей раз рвоту он сдержал. Подставил ладонь под снег. Снежинки таяли, превращаясь в пепельную кашицу.

– Кто-то жарит мясо. Да, папочка? – прозвенел детский голосок.

Гуго оглянулся и увидел белобрысую девочку с тугими косичками, в красном шерстяном пальтишке и черных лаковых ботиночках. Она держала на поводке крупную овчарку, обнюхивавшую чемодан. Другая ладошка пряталась в ладони отца, одетого в форму СС. На шее у нее висела табличка с немецкими именем и фамилией. Во избежание случайного попадания в газовую камеру, сообразил Гуго. Девочка бесхитростно улыбнулась и потерла ладошкой живот.

– Кушать хочу, папа. Сосисочку…

Мужчина засмеялся, потрепал дочь по голове. Девочка дернула поводок, овчарка побежала дальше, вдоль бесконечного рядя «канадских» бараков. Гуго долго смотрел ей вслед. Стоял, словно впав в странную клейкую летаргию, пока отец, дочь и собака не превратились в темные пятнышки, растворяясь в снегопаде. В груди опять образовалась пустота.

– Герр Фишер!

Голос фрау Браун выдернул его из ступора. Она шла, почти печатая шаг, однако на губах играла улыбка.

– Есть новости?

– А, это вы, фрау Браун.

Вместе вошли в барак, где она работала, и двинулись вперед, рассекая море заключенных. Женщины вокруг напоминали неутомимых муравьев в серых платках на низко опущенных головах. Они никогда не разговаривали.

– Итак, что нового?

Гуго вытащил из кармана подвеску, показал:

– Узнаете?

– А должна? – нахмурилась фрау Браун.

– Это лежало на полу в кабинете вашего мужа в вечер убийства. Ручаетесь, что подвеска не его?

– Не его и не моя, за это ручаюсь.

Гуго внимательно смотрел ей в лицо. Черты были спокойными, глаза ясными. Похоже, не врала. Выходит, подвеску потерял убийца. Оставалось найти владельца.

– И больше ничего? – Фрау Браун вздохнула.

– Доверьтесь мне, я обязательно доберусь до сути. Сегодня во второй половине дня еще раз допрошу Осмунда Беккера.

Фрау Браун выпрямилась, точно кол проглотила. Руки судорожно стиснули плетку. Гуго физически почувствовал ее напряжение: она испугалась, что их с Беккером выведут на чистую воду.

– Кстати, вы хорошо знаете Беккера?

– Не особенно, – ощетинилась она.

Гуго сжал подвеску в кулаке. Вспомнил объятия двух любовников, их нежное воркование под медленно падающим снегом.

– Все в порядке? – спросил кто-то сзади.

К ним приближалась Анита Куниг, подозрительно глядя на Гуго. От тусклого света, пробивавшегося в окна, родимое пятно выделялось резче, а морщины казались глубже. Она выглядела как волчица, спешащая на защиту детеныша.

– Да-да, все хорошо, – успокоила ее фрау Браун.

– Я приехал, чтобы показать вот это. – Гуго раскрыл ладонь с подвеской. – Ее нашли в кабинете Брауна. Узнаете?

Анита так и впилась взглядом в золотую букву. Казалось, родимое пятно зажило собственной жизнью и пульсирует на белой натянувшейся коже.

– Никогда не видела.

– Может быть, замечали что-то похожее у кого-то на шее? Вспомните, пожалуйста.

– Нет, – решительно ответила она. – К тому же халаты у медсестер застегнуты до самой шеи.

– Спасибо. До свидания.

Прикоснувшись к шляпе, Гуго заковылял к выходу, а обе женщины так и остались стоять одна подле другой. На пороге он раскурил сигарету, посмотрел на влажное небо. Крематории работали безостановочно, и он с ужасом понял, что Молль был прав: к вони быстро привыкаешь.

Гуго был уверен лишь в одном: фрау Браун не солгала насчет подвески.

Он докурил. От еще тлеющего окурка в снегу появилась проталинка. Бросив последний взгляд на подвеску, сунул ее в карман, взамен вытащил записную книжку, раскрыл. «Десятый блок», – гласила строчка, написанная его собственной рукой.

29

Карантинный лагерь, как его называл Фогт, был отделен от остального Биркенау рвом с обледеневшими откосами, темной замерзшей водой и мрачной оградой из колючей проволоки под напряжением. У входа ждал лагерфюрер: высокий, крепкий, с рыжеватыми волосами и обветренным лицом. Из-под кепи смотрели крохотные глазки, темные, что твои изюмины.

– Оберштурмфюрер Тристан Фогт приказал помочь вам. Следуйте за мной, герр. Десятый барак, верно?

Гуго кивнул; его трость увязла в глубоком снегу.

– Вы занимаетесь расследованием убийства доктора, да? – полюбопытствовал лагерфюрер.

– Да.

– Неприятная история, – покачал головой мужчина.

Они шли вдоль деревянных бараков; из дверей на них таращились заключенные.

– Осторожно, не приближайтесь к ним, – предупредил лагерфюрер; изо рта у него вырывались густые облачка пара. – Все завшивлены.

Он грозно обвел взглядом бараки.

– Зачем нужен этот лагерь? – спросил Гуго.

Судя по праздным толпам, люди не предназначались ни для работы, ни для карантина. Эсэсовец хрипло рассмеялся, вполголоса считая бараки.

– Надо сразу дать понять этой мрази, как тут все устроено. Пусть учатся соблюдать лагерные правила и безоговорочно подчиняться вышестоящим. Здесь у нас школа для «больших цифр».

– Больших цифр?

– Ну, тех, у кого большое число. – Лагерфюрер постучал себя по предплечью, где заключенным делали татуировку. – Новоприбывшие. Пережил карантин – годен для работы. Заболел – сиди здесь.

Когда они поравнялись с девятым бараком, оттуда донесся шум, и наружу стремглав выбежал мальчишка. Он поскользнулся и упал, набрав полный рот грязного снега. Из барака появился коренастый мужчина с изуродованными шрамом губами. В руке – резиновый хлыст, со свистом рассекавший воздух.

– Я тебя все равно поймаю! – заорал он. – Куда бежать собрался? На колючку? Хочешь подохнуть от тока? Иди сюда, чертов еврей! Иди и отсоси мне!

– Помогите! – заверещал мальчишка.

Его затравленный взгляд походил на взгляд девушки из клуба, и Гуго вздрогнул.

– Что там у тебя, Гереон? – крикнул лагерфюрер.

Коренастый притормозил, с собачьей угодливостью сдернул с головы шапку и вытянулся по стойке смирно. На нем была военного покроя куртка с поясом, на груди зеленел треугольник. Припомнив объяснения Фогта, Гуго догадался, что это немец-капо, какой-нибудь уголовник. Из барака, словно вороньё, высыпали другие заключенные, все худющие, кожа да кости, – это было заметно по тем частям тела, что виднелись из-под мешковатой одежды.

– Мелкий дармоед прятал в нужнике хлеб, герр лагерфюрер, – объяснил капо. – Целую буханку!

– Где же он ее раздобыл? Может, передал кто-то снаружи?

– Запирается, подлец. Я должен его наказать. – Капо схватил мальчика за шею и сдавил. – Ну, отвечай герру лагерфюреру, где ты взял хлеб! Тебе его из-за колючки передали? Кто?

Мальчик только головой мотал.

– Может, он немецкого не знает? – вмешался Гуго.

Эсэсовец припечатал его к месту взглядом так, что внутри все закипело. Гуго здесь был никем. Не мог приказать лагерфюреру оставить ребенка в покое, не мог даже капо одернуть. Мелкая щепка в бескрайнем океане дерьма.

– Убить, – приказал лагерфюрер.

Подняв с земли мокрый камень, он взвесил его на ладони, подбросил, поймал. Перевел глаза на заключенных, в ужасе смотревших на происходящее.

– Ведь вы так поступаете, жиды? Это написано в ваших священных книгах. Берите каждый по камню и преподайте вору урок.

Эсэсовец бросил свой камень капо и кивнул Гуго. Они пошли к десятому бараку. Гуго неуверенным шагом, на подгибающихся ногах поплелся дальше. Острая фаза болезни заканчивалась, но теперь казалось, что болит все тело. Крики мальчика и стук падающих камней отдавались в ушах. С таким же глухим звуком шлепались камни, которые маленький Гуго швырял в Шпрее. Мальчик замолчал. Прекратился и камнепад. Гуго запретил себе оборачиваться.

– Это обязанность капо, – извиняющимся тоном сказал лагерфюрер. – Нам бунты не нужны. Когда паразиты крепко уяснят, что за каждым проступком следует наказание, становятся как шелковые. Вот для чего нужен карантин.

От подступивших слез у Гуго защипало глаза.

– Раз они взбунтовались, – продолжал лагерфюрер. – Нам крупно повезло, что у них не было ни оружия, ни взрывчатки.

В подсознании что-то зашевелилось. Гуго никак не мог ухватить ускользающую мысль, но знал: сейчас он услыхал нечто важное, ответ, который упорно искал.

– Пришли, – сказал лагерфюрер.

Барак оказался забит деревянными нарами, между которыми едва можно было протиснуться. Вонь висела такая, что Гуго пришлось прикрыть нос рукавом, чтобы не стошнило. Десятки истощенных людей лежали и сидели на соломенных тюфяках, привалившись друг к другу. Они напоминали зверей, глядящих из темных нор.

Эсэсовец громко выкрикнул номер. Никто не отозвался. Он повторил. К ним подошел испуганный человечек и смущенно стянул шапку. Беззубый, лицо в рябинах, сквозь щеточку волос просвечивает пятнистый череп. Этот мужчина ничем не напоминал Йоиля. Он залопотал что-то по-гречески, показывая на человека, лежащего на нарах.

Гуго шагнул вперед. Лежащий не отрываясь смотрел на перекладины верхних нар. Он был обрит, серая пергаментная кожа обтягивала тело. Гуго мог пересчитать все его ребра. На заголившемся животе набухла какая-то шишка. Рот раскрыт, руки с пальцами-спичками широко раскинуты. На внутренней стороне запястья вытатуирован номер. Тот самый, что выкликал лагерфюрер.

Склонившись, Гуго в ужасе спросил:

– Герр Эррера?

Человек не ответил, продолжая бессмысленно глядеть вверх. Вдруг он дернулся. Омерзительно завоняло. Под ним растеклась лужа черного поноса, сразу протекшего сквозь тюфяк.

– «Мусульманин», – с отвращением произнес лагерфюрер. – Так заключенные зовут тех, кто вот-вот коньки отбросит.

– Почему он не в больнице? – гневно спросил Гуго.

– А что ему там делать? – хохотнул эсэсовец. – Топливо для крематория. Скоро болезнь его доглодает. Приедет труповозка, заберет – и в ров.

Чувствуя себя беспомощным, Гуго вновь наклонился над мужчиной. Тонкий, как у Йоиля, нос, те же губы, светлые глаза. Как сказать ребенку, что у него больше нет отца? Высокого, сильного, катавшего его на плечах.

30

Гуго курил, привалившись к стене блока. Из головы не выходило морщинистое лицо Эрреры и слова лагерфюрера: «Нам крупно повезло, что у них не было ни оружия, ни взрывчатки». Слова засели в мозгу, точно червь. Наконец он понял почему. В «Унион-верке» хватало и оружия, и пороха. Заключенных водили туда на работу каждый день. Сколько взрывчатки нужно зондеркоманде, чтобы поднять восстание? «Унион 18». Восемнадцать чего? Граммов?

Он курил и наблюдал, как солнце садилось за блоками Аушвица. Сверху на землю лился тусклый печальный свет, даже снег потерял свою красоту. Рядом глухо стукнула распахнувшаяся дверь.

– Герр Фишер, – сказал голос Адель, – Фогт передал мне, что вы хотите со мной поговорить.

Гуго осмотрел ее с ног до головы. Поверх белого халата наброшено пальто. Лицо свежее, совсем девичье. Он не мог представить ее вовлеченной в Сопротивление. Адель ассоциировалась у него лишь с чистым восторгом, испытанным в Солахютте, когда он собирался ее поцеловать. Она, кажется, тоже вспомнила об этом и покраснела.

– Мне нужен помощник, хорошо знающий лагерь, – пояснил Гуго. – Где здесь можно раздобыть ампулу с цианидом?

– Ясно. – Она застегнула пальто; тон у нее сделался чуть ли не разочарованным. – На аптечном складе, где же еще. Наверняка у них есть. Сигаретой не угостите?

– Конечно.

Гуго щелкнул зажигалкой. На мгновение, защищая ладонями огонек, они вновь оказались очень близко друг к другу и оба этому улыбнулись. Не будь они в аду, Гуго сейчас повел бы ее по каким-нибудь еще уцелевшим ресторанам Берлина, целовал бы под музыку ее пахнущие «Ягермайстером» губы. Но вокруг был ад. И не просто ад, а последний его круг.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила она.

– Лучше. – Гуго пошевелил двумя ожившими пальцами.

– Рада за вас.

Улыбка Адель согрела его даже в мороз. Они пошли по улице. Курила она медленно, придерживая воротник пальто, чтобы защититься от холода, но Гуго все равно видел ее шею сквозь пряди медно-рыжих волос. Адель что-то рассказывала о каникулах в Баварии, куда ездила в детстве. Как глупо, что они познакомились в лагере смерти…

– Вот мы и на месте. – Адель показала на трехэтажное здание из красного кирпича.

Оба прошли в узкую прокуренную комнату на первом этаже. Адель постучала ладонью по стальному столу. Теснившиеся на нем каталожные ящики мелко задрожали. Человек, стоявший в глубине комнаты, оглянулся, захлопнул шкаф и подошел к ним.

– Это Сикорский, – представила его Адель. – Заведующий аптекой.

Гуго осмотрелся. У заиндевевшего окна сидел невысокий мужчина. Он записывал названия сваленных перед ним на столе лекарств, аккуратно клеил этикетки и складывал в железную коробку. В другом конце комнаты две женщины стучали по клавишам пишущих машинок, не отрывая глаз от бумаг.

– Чем могу? – Сикорский поправил на носу очки и улыбнулся.

– Мне нужно узнать, не получал ли кто-нибудь цианид в ампулах за последние, скажем, две недели.

Женщины разом прекратили печатать и обернулись.

– Цианид? – Сикорский сдвинул седые брови.

Взяв амбарную книгу, он послюнил палец и принялся листать страницы, щурясь сквозь толстые стекла очков. Пробежав по всем столбцам, причмокнул.

– Ничего, – пожал плечами он. – Были заказы на большие партии эвипана и гарденала, а цианид никто не просил.

– Вы все записываете? – уточнил Гуго.

– Конечно, это моя работа. Я должен записать любое лекарство, покидающее аптеку, что уж говорить о яде. Если бы кто-то попросил цианид, его имя было бы в книге.

– А нельзя как-нибудь добыть яд, минуя аптеку?

– Клепси-клепси! – вдруг воскликнула одна из женщин.

– Что-что? – изумился Гуго.

Сикорский сердито глянул на женщину и рявкнул:

– Пирошка, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не болтала тут на лагерном?

– На чем? – еще больше растерялся Гуго.

– Лагерный язык, – пояснила Адель. – Люди в лагере разговаривают на множестве языков. Слова быстро перемешиваются, превращаясь в новый.

– И что же она сказала?

– Клепси-клепси, – повторил Сикорский. – Кража. Цианид могли украсть с еврейской платформы, из багажа или в «Канаде». Именно с вещевого склада к нам и прибывают остатки лекарств. Вот почему врачи из десятого гоняют вас в Биркенау, да, Адель?

Та покраснела. Гуго понял, что подобные вещи должны вызывать серьезные трения среди докторов: каждый стремился первым наложить руку на нужный препарат.

– Давайте проверим, есть ли у вас цианид, – предложил Гуго.

– Пойдемте. – Поманив его за собой, заведующий направился к лестнице.

На втором этаже они миновали палату, где лежали больные. Сикорский осторожно прикрыл дверь, чтобы хождение по коридору не мешало людям.

– Стационар для арийского персонала, – шепнул он.

Они втроем поднялись выше. Складом служил пыльный чердак. Над головой темнела покатая крыша. Пахло плесенью, бумагой и вообще старьем. Вдоль стен высились стеллажи, где на пронумерованных полках были разложены всевозможные лекарства. Сикорский выдвинул ящик каталожного шкафа, выбрал папку, долистал до нужной буквы.

– Вот. Цианид.

Он подошел к одному из стеллажей, определил полку, порылся в коробке и достал три ампулы. Стекло блеснуло в тусклом свете, проникавшем сквозь слуховые окна. Заведующий положил ампулы на ладонь Гуго и раздраженно произнес:

– Три! В реестре отмечено четыре, однако, судя по журналу учета, никто цианид не брал.

– Украли?

– Вообще-то, аптека хорошо охраняется, – развел руками заведующий. – Мы следим, чтобы ничего зря не пропадало и не растаскивалось именно потому, что нам не так много достается. Уверен, это просто опечатка. Время от времени Эва и Пирошка ошибаются, всяко бывает…

Гуго вернул ампулы и задумался, обеими руками опираясь на трость. Любой врач или медсестра из десятого блока, кроме Бетании, спокойно ходили в «Канаду» за лекарствами. Выходит, Бетания не могла попасть в Биркенау, но каким-то чудом пробралась в аптеку?

– Скажите, у вас есть список больных?

– Разумеется, – кивнул заведующий.

Они покинули чердак. Сикорский негромко насвистывал, спускаясь по ступенькам. На втором этаже он остановился у шкафчика и вытащил тетрадь, потом присел за металлический столик.

– Итак, кого ищем? Последних госпитализированных?

– Бетанию Ассулин.

Заведующий пролистал страницы, покачал головой:

– Нет такой. Еврейка, если мне не изменяет память? Тут госпиталь только для арийцев, не для заключенных.

– Понимаю. Прочитайте, пожалуйста, вслух список больных за последние три недели.

– Всех?

– Всех.

Сикорский принялся зачитывать фамилии, водя по строчкам указательным пальцем. Длинный перечень госпитализированных, жаловавшихся на грипп, гастроэнтерит, изредка на геморрой, временами на больной зуб. Вдруг что-то промелькнуло.

– Вернитесь назад, пожалуйста.

– Франц Химмер.

– Нет-нет, перед ним.

– Берт Хоффман.

Адель и Гуго удивленно переглянулись.

– Когда его положили?

– Две недели назад, с бронхитом.

Гуго задумался над рассказом Йоиля. Бетания по ночам тайно встречалась с любимым. Мальчик не разобрал голоса, но его напугал кашель. Фогт тоже упоминал, что здоровье санитара ухудшилось. Да и сам Гуго слышал, как тот сопит и кашляет. Выходит, любовником Бетании был Берт. Вот какого немца она любила.

– Благодарю вас, на этом, пожалуй, все.

Покидая теплую аптеку, Гуго думал об опухшем лице Берта. Безжалостный Фогт, изредка способный на человеческие поступки, все знал. Поэтому и отправил Бетанию в больницу, а не в Биркенау. Наверное, чувствовал, что в долгу перед немцем, которого не смог защитить от избиений и практически верной смерти.

– Полагаете, убийца – Берт? – спросила Адель.

Утонув в водовороте мыслей, Гуго почти забыл о девушке.

– Мне надо еще подумать.

Они молча шли по улице. Небо на западе зловеще пламенело. Гуго понимал, как нервничает Адель. Та шла в ногу с ним, робко поглядывая снизу вверх. Боялась за жизнь друга.

Они как раз поравнялись с кухней, когда на плац вышел оркестр. Музыканты расположились поодаль, чтобы заключенные, вернувшись с работы, могли промаршировать под звуки музыки. Тут же показались темные колонны сгорбленных фигур, еле переставлявших ноги. Кто-то упал. К нему подскочил капо, пнул в бок, поднял за шкирку, втолкнул обратно в строй. Бедолага потерял сабо и теперь стоял босой ногой в снегу, стуча зубами от холода. Гуго вспомнил умирающего отца Йоиля и в очередной раз почувствовал полное бессилие.

– Я знаю Берта много лет, – пролепетала Адель. – Он не убийца.

Гуго вытащил из кармана подвеску, показал ей.

– Узнаете?

Именно Адель выпытывала у Йоиля, не находил ли он чего-нибудь странного в кабинете Брауна. Золотая финтифлюшка обжигала ладонь, словно очередная улика против Берта.

– Нет, – помотала головой Адель. – Где вы это взяли?

– Йоиль нашел в кабинете Брауна. Она принадлежит Берту?

– Нет.

– Значит, Бетании…

– Невозможно, – возразила Адель. – У нее отняли бы сразу по прибытии в лагерь.

– Могла спрятать.

– Ну, предположим. Однако вы забываете, что она еврейка.

– И что с того?

– Для нее логичнее было бы носить подвеску с ивритской буквой «б», не находите?

Гуго сжал подвеску в кулаке. А девушка не глупа. Такая, пожалуй, доставила бы берлинскому преступному миру немало неприятностей.

– А если ей это подарил кто-нибудь из христиан? Тогда буква была бы латинская. Могли Берт и Бетания познакомиться еще до лагеря?

– Не знаю. Она прибыла в Аушвиц летом. Почему вы спрашиваете?

– На обратной стороне выгравирована дата – четвертое декабря тридцать первого года. Видимо, памятная дата, некий особенный день. Встреча? Свадьба?

– Хотите сказать, Берт и Бетания были любовниками с тридцать первого года?

– Просто выдвигаю версии.

– А если подвеску потерял не убийца, а уборщик?

– Думал и об этом, разумеется.

– Вдову спрашивали?

– Говорит, не их.

Гуго вздохнул и свернул к столовой. Шмыгнув носом, Адель побрела дальше. Потом ее шаги стихли, и она спросила:

– Хотите поужинать вместе?

Гуго не смог удержать довольной улыбки. От ее неожиданного предложения стало радостно – он не надеялся испытать подобное чувство в Аушвице.

– Бетания в лазарете, Берт в тюрьме, – попыталась оправдаться Адель. – Осмунда, ясное дело, не будет. Бетси шарахается от меня, как от прокаженной. От наших с вами разговоров мне сделалось грустно и…

– Конечно, – прервал ее Гуго. – Я с удовольствием с вами поужинаю.

31

Адель вошла, толкая перед собой столик на колесиках с двумя подносами. Колесики отчетливо скрипели.

– Еда не совсем такая, как в офицерской столовой, – извиняющимся тоном сказала она, – но есть можно.

Переставила подносы на стол.

– Пахнет вкусно. – Гуго подождал, пока медсестра не сядет, и попробовал суп. – А где сейчас Осмунд, по-вашему?

– Наверняка с Брунгильдой, – ответила Адель, в свою очередь отправляя в рот ложку супа. – Или празднует.

– Что празднует?

– Повышение.

Гуго ослабил узел галстука, удобно откинулся на спинку стула, вытянул здоровую ногу и вопросительно посмотрел на Адель.

– Какой мотив сильнее: карьера или любовь? – спросила она, отломила кусочек хлеба, обмакнула в бульон, прожевала и принялась машинально сгребать пальцем крошки. – Сегодня он объявил, что мы вернемся к работе над старыми программами. Та же группа, те же методы, только руководитель теперь он. Осмунд получил письмо за подписью рейхсфюрера Гиммлера с разрешением продолжать работу Брауна по генетическим болезням.

Гуго отложил ложку, скрестил руки на груди и перевел взгляд с девушки на окно, прикрытое ставнями. Гудела печь, в комнате было довольно жарко, по запотевшему стеклу медленно стекали капли.

– Преступник действовал на эмоциях. Будь это по холодному расчету, он не совершил бы некоторых ошибок.

– У Осмунда имелся и чувственный мотив, – возразила Адель. – Связь с фрау Браун.

– Верно. Таким образом, у него два мотива. – Гуго потер руками лицо.

Он не успел утром побриться, и теперь щетина зверски колола пальцы.

– И что тогда не сходится?

– Ваша попытка отвести подозрения от Берта похвальна, – искренне ответил Гуго. – Однако Бетания очень страдала по вине Брауна. Если бы моя любимая перенесла то, что перенесла она, я бы тоже пошел на любое преступление.

– Тем не менее что-то не дает вам покоя?

– Теперь вы допрашиваете меня?

– Вовсе нет. Подставляю дружеское плечо.

– Сегодня я видел отца Йоиля. Он мучительно умирает.

Гуго тяжело вздохнул. На лоб набежали морщины, он заскрипел зубами. Аппетит сразу же пропал, и Гуго отодвинул тарелку.

– Это ужасно, – сокрушенно сказала Адель.

– Они мне сказали, что ждут, когда тот помрет. Не позволяют даже умереть по-человечески. Просто ждут, чтобы болезнь и голод сделали свое дело. После чего соберут свою жатву. Приедет грузовик и отвезет трупы в ров. Что мне сказать Йоилю?

– Скажите, что не нашли его родителей, – неуверенно посоветовала Адель; ее грудь поднималась и опускалась под сестринской формой.

– Почему они не бунтуют?!

Девушка в упор смотрела на него горящими, словно факелы, глазами. Гуго захотелось прямо спросить, кому предназначались щипцы с запиской.

– Я знаю, что на «Унион-верке» можно раздобыть порох, – продолжил он, решив проследить за ее реакцией. – А потом и восстание поднять. Сколько для этого понадобится пороха? Думаю, совсем немного. Граммов восемнадцать хватит?

Адель вздрогнула, задетая за живое, и поднялась, с грохотом отодвинув стул.

– Откуда у евреев подобная сила духа? – пробормотала она, беря себя в руки.

Девушка подошла к шкафу, открыла дверцу, начала рыться на полках, явно пытаясь тянуть время. Гуго понял, что она, как и Берт, надеется в одиночку противостоять чудовищу Аушвица.

– Не бунтуют, потому что они унтерменши, вот и все, – быстро добавила Адель. – Недочеловеки, неспособные постоять за свободу. А тот, кто не может бороться за свободу, недостоин и жизни.

Гуго наблюдал за ней, вытянув под столом обе ноги. Адель завела нацистскую шарманку, однако ее зрачки оставались расширенными от страха.

– Есть такая штука, как психология толпы, – возразил он. – Люди превращаются в овечье стадо, никто не решается на первый шаг. В подобных условиях арийцы вели бы себя так же.

Не отвечая, она вытащила из-за банок консервов бутылку, откупорила и плеснула в стаканы. Гуго решил больше ее не мучить. Если они с Бертом предатели, пусть их разоблачает кто-то другой. Он уже столько раз закрывал глаза на преступления нацистов и может позволить себе не заметить двух немцев, сражающихся в аду Аушвица.

– Только никому не говорите, – попросила Адель, ставя стаканы на стол. – Мы, младший персонал, храним шнапс для самых тяжелых минут. Не нужно никому об этом знать.

– Я нем как рыба, – заверил Гуго, подразумевая скорее «Унион-верке», чем жидкость, весело сверкающую в стаканах.

Адель залпом выпила свою порцию. Гуго отсалютовал ей и последовал ее примеру. Жидкость приятно обожгла горло. Он собирался попросить еще глоточек, когда заметил через приоткрытую дверь тень в коридоре. Послышался женский шепот. Гуго поднялся. Им двигало не любопытство, а инстинкт сыщика. Адель открыла было рот, но он быстро приложил палец к губам. Гуго по стеночке прокрался к двери. В узкий зазор можно было разглядеть только плитки пола и стену, отретушированную тенями.

– Но он спрашивал меня об обручальном кольце, – простонал женский голос.

В клубке теней Гуго различил светлые волосы и гордый профиль фрау Браун. Он чуть-чуть приоткрыл дверь. Перед ней в позе актера из американского фильма возвышалась долговязая фигура Беккера. Последний покачал головой:

– Ну и что? Извини, но ты ведешь себя как истеричка.

– Не хочу, чтобы все раскрылось.

– Кольцо в бассейне, его никто не найдет.

– Знаю, но…

– А хоть бы и нашли? Что это доказывает?

Осмунд хотел погладить Брунгильду по щеке, но та отшатнулась и затравленно огляделась. Видимо, свет из приоткрытой двери ее насторожил, и она кивком позвала Беккера за собой.

– Твою мать, – прошептала рядом Адель, прижимаясь к стене. – Я же говорила, что у этих двоих есть отличный мотив.

– Значит, нужно найти кольцо, – согласился Гуго.

– А еще я говорила, что Берт невиновен! – Она победно глянула на него.

– Лучше скажите: у вас есть первитин?

32

Бассейн для сбора воды был темен и скорее напоминал распахнутую пасть. Чтобы им могли пользоваться по назначению, заключенным приходилось каждый день взламывать лед. Льдины плавали по поверхности, как обломки кораблекрушения. Гуго мрачно всматривался в воду. Адель, дрожа от холода, стояла рядом.

– Полагаете, кольцо там? – с сомнением спросила она.

– Этот бассейн ближайший к десятому блоку. Если кольцо сняли с трупа, его вполне могли выкинуть сюда.

Сунув ему в руку таблетку первитина, Адель сказала:

– Не нравится мне ваша идея. Ничего вы впотьмах не найдете. Пусть охранники завтра поищут.

– «Завтра» – синоним слова «поздно».

Гуго проглотил таблетку, подождал. Через несколько минут его охватила легкая эйфория. Он почувствовал себя охотником, готовым сразиться с тигром-людоедом. Первитин вовсю использовали на русском фронте, чтобы не чувствовать мороза, усталости, голода и страха. В Аушвице препарат испытывали на заключенных, выясняя, как долго они смогут переносить холод.

– Это опасно в вашем состоянии.

Голос Адель слышался словно через вату. Красивый, но такой далекий. Гуго подумал, что в своем состоянии он прежде всего не должен терять время. Разделся, оставшись в трусах и майке, взял сетчатый черпак, которым тралили бассейн, сел на бортик, посыпанный крупной солью. И соскользнул в бассейн. Ледяная вода впилась в тело тысячью острых крючьев, но вскоре это ощущение прошло. С первитином в крови можно было запросто умереть от переохлаждения. Мозг прекращал посылать телу сигналы об опасности. Примерно то же происходило с поврежденными нервными окончаниями у самого Гуго. Он слыхал о солдатах, замерзавших насмерть в заснеженной русской степи и не понимавших, что замерзают.

Гуго медленно двигался вдоль бортика, держась за него одной рукой, чтобы не оступиться из-за больной ноги. Возил черпаком по дну, время от времени вытягивал его наружу. Сетка оставалась пустой. От возбуждения мышцы лица напряглись, сердце стучало все быстрее.

– Герр Фишер, прошу вас, вылезайте! – взмолилась Адель.

– Рано.

Он методично проверил все углы. Внутри глухо закипала злость. Пусто!

– К черту! – наконец раздраженно выругался Гуго.

Адель вскрикнула и бросилась к нему. Помогла выбраться и одеться. Он накинул на плечи пальто, разочарованно тряхнул головой и понял, что не в состоянии сжать набалдашник трости. Пальцы посинели, однако он ничего не чувствовал. Напротив, ему было жарко.

– Здесь ничего нет. Сколько таких бассейнов отсюда до Биркенау?

– Вы что, собираетесь проверить их все? – заорала Адель. – Еще Солу обшарьте, но уверяю вас, летом там поприятнее.

– Вы же сами слышали про бассейн, – попытался отбиться Гуго. – Кольцо в бассейне.

– Может, они говорили о бассейне на вилле? – предположила она.

Гуго вытаращился на нее. Вот дурак! Почему сам не подумал? Ведь Клауберг рассказывал ему о бассейне в саду. Они там праздники закатывали, не замечая пепел с небес.

– Вы же не полезете туда сами? – Адель поплотнее запахнула пальто. – Отправьте туда пловца. Я знаю одного, из заключенных. Подобной работой здесь занимаются они, а не немцы. Вы нужны нам живым, герр Фишер. Кто, кроме вас, закончит расследование?

– Вы, конечно! – Гуго рассмеялся; первитин бурлил в жилах. – У вас отлично получается.

Вилла Браунов находилась на повороте дороги, ведущей от железнодорожной станции к Штаммлагу. За густой и высокой живой изгородью не видно было ничего, кроме покатой сланцевой крыши с дымящейся трубой.

На заднем сиденье «лоханки» рядом с Гуго сидел Ян. Поляк не произнес ни слова, немецкого он не знал. Высокий, худой, широкие плечи выдавали в нем спортсмена. Когда сыщик и медсестра пришли за ним, он не возражал, хотя даже не понял, куда его тащат. Эсэсовец рассказал Гуго, что Яна привезли в Аушвиц в августе, и с тех пор он в жару и в холод развлекает их, доставая из воды предметы. «Настоящее чудо природы, – добавил охранник. – Мускулы что твоя струна». Никаких мускулов под робой Гуго не видел. Голод давно их сожрал.

– Приехали, – сказал Гуго.

Ян не пошевелился. «Лоханка» остановилась под высокой плакучей ивой, тоскливо склонившейся к самому снегу. Дереву было лет сто, не меньше. Оно видело и Великую войну, и бог знает что еще. Ива словно царила во дворе. Овчарка, привязанная у сарая, зашлась в лае, извещая хозяев о гостях. Из пасти у нее валил пар.

Гуго вылез из машины, осмотрелся. Заснеженная крыша дома, крыльцо, сарай, откуда торчит блестящее рыло мотоцикла. Наконец, бассейн в окружении гипсовых статуй. На крыльцо вышел кряжистый человек в робе с лиловым треугольником. Свидетель Иеговы.

– Хайль Гитлер! – неразборчиво выкрикнул человек.

– Хайль Гитлер, – поспешно ответил Гуго. – Фрау Браун дома?

– Что случилось? – в дверях показалась Брунгильда в шинели, наброшенной поверх штатского платья. – У меня ужин на столе.

– Я должен кое-что поискать. – Гуго прищурился.

– В доме?

– В саду.

Похоже, ему не слишком обрадовались и в дом приглашать не спешили. Он махнул рукой, подзывая Яна. Они подошли к бассейну. Ян разделся и безразлично встал рядом. Лучи фар высвечивали его белую кожу.

– Ну? – в нетерпении спросил Гуго и вспомнил, что парень не понимает по-немецки. – Эй, ты! Иди сюда! – крикнул он кряжистому. – Ты откуда родом?

Мужик подбежал, ткнул пальцем в букву на робе и пробормотал:

– Поляк.

– Объясни ему, что он должен достать со дна все, что найдет.

– Со дна бассейна?

– Да.

– Там же лед…

Гуго в недоумении уставился на поверхность, по которой плавали покрытые снегом льдины. Собака продолжала надрываться, в ушах звенело, первитин в крови бурлил.

– Он привык к холоду. – Гуго похлопал Яна по костлявому плечу. – Ничего, справится.

– Умрет ни за грош.

– Хватит! – растрепанная фрау Браун шагнула вперед. – Что происходит?

– Скоро поймете. Давай говори ему. – Он требовательно поглядел на кряжистого, и тот забормотал что-то на ухо пловцу.

– Вы вваливаетесь в мой дом без приглашения, а теперь еще…

– Я расследую убийство вашего мужа, – напомнил Гуго.

– Зачем он туда полез?! – В голосе фрау Браун теперь отчетливо звучал страх. – Остановите его!

– Слишком поздно, – добродушно сказал Гуго.

Ян скрылся под водой, по поверхности пошли круги, льдинки заскреблись друг о друга, словно лодки у пирса.

– Надеюсь, потом вам хватит человечности позволить ему обсушиться у камина и дать поесть, – добавил он.

К несчастью для Брунгильды, действие первитина еще не закончилось, и Гуго говорил что думал. Фрау Браун чуть не подпрыгнула при его словах, но тут из воды появился дрожащий Ян. Громко стуча зубами, он протянул что-то зажатое в руке. Взяв предмет, Гуго вошел в свет от фар. Внезапно живот скрутило. Не обращая внимания на резь, он покрутил кольцо, прочитал гравировку на внутренней стороне. Лицо расплылось в улыбке.

– Обручальное кольцо вашего мужа.

Фрау Браун таращилась на него. Ее зрачки так расширились, что глаза казались смоляными лужицами. Гуго сунул кольцо в карман. Желудок опять скрутило, да так, что от жжения перехватило дыхание. Теперь проигнорировать боль не получилось.

– Прикажите немедленно согреть и накормить парня, – велел он фрау Браун.

– Что-что?

– Это приказ.

Ему понравилось ломать ее волю. Фрау Браун сникла, понимая, что лучше не перечить. Она была неглупа и сознавала свое положение. Кивнула коренастому, и тот, собрав одежду Яна, потащил его в кухню для прислуги.

– Как кольцо оказалось в бассейне? – спросил Гуго, когда они остались одни. – Вы сами бросили после очередной ссоры с мужем из-за его измен?

– Нет! Я не знала, где оно.

– Не лгите. Я слышал ваш недавний разговор с Беккером в коридоре.

Фрау Браун побледнела, губы у нее задрожали. Видимо, кончилось заготовленное вранье. Штора на окне слегка отодвинулась и тут же вновь закрылась.

– Герр Беккер сейчас у вас, да?

– Как вы смеете делать подобные предположения? – взвилась женщина.

Ее лицо побагровело, глаза метали молнии, волосы растрепались. Казалось, она вот-вот лишится чувств.

– Рассказывайте, как на самом деле кольцо оказалось в пруду, – жестко сказал Гуго. – Или вам обоим не поздоровится. Официально заявляю вам, что подозреваю вас в убийстве.

Фрау Браун разрыдалась, осела на снег и принялась с такой силой тереть лицо руками, что Гуго испугался, как бы она не стерла его в кровь.

– Сигизмунд застал нас в постели, – простонала она. – Он был просто взбешен, никогда его таким не видела. Хотя сам изменял мне направо и налево! Я вышла за ним в сад, попросила простить, как прощала я, но он смотрел на меня с презрением и смертельной ненавистью. Сорвал с пальца кольцо, зашвырнул его в бассейн и сказал, что на людях можем делать вид, будто мы дружная семейная пара, но между нами все кончено. Я прекратила видеться с Осмундом, а потом мужа убили и… Мне было так одиноко.

– Почему вы тогда беспокоились, не найду ли я кольцо? – Гуго присел рядом, стараясь заглянуть ей в глаза.

– Потому что вы сами о нем спросили. Я испугалась, что мои отношения с Осмундом раскроются. Если бы кто-то узнал, я сгорела бы со стыда. Соврала, чтобы вы решили, будто кольцо было на руке в вечер убийства и его забрал убийца.

– Понятно.

Опираясь на трость, Гуго тяжело поднялся, протянул руку фрау Браун, чтобы она тоже могла встать. И вдруг почувствовал, какая она хрупкая, эта стальная женщина.

33

Кольцо со стуком упало на стол Либехеншеля. Вечерняя порция коньяка в стакане коменданта дрогнула.

– Беккер? – недоверчиво переспросил он. – Осмунд Беккер и фрау Браун?

Гуго молчал. Боль в животе, терпимая прежде, сделалась почти невыносимой. Точно кто-то воткнул в кишки нож и безжалостно его проворачивал.

– Никто не должен этого знать, герр комендант, – наконец сказал он.

– Разумеется.

– А еще вот это. – Гуго положил на стол подвеску. – Я обнаружил украшение под елкой в кабинете. Не знаете, кому оно могло принадлежать?

Комендант покрутил подвеску в руке.

– Нет, не знаю. Мне кажется, я никогда такую не видел. Бриллиант я бы заметил, носи его на шее кто-то из персонала. Что до заключенных, им не удается долго прятать подобные вещи. Может, она принадлежала чете Браун?

– Не им. Фрау Браун на этом настаивает.

– Итак, вы обвиняете Брунгильду Браун и Осмунда Беккера, я правильно понял?

– Я никого не обвиняю, пока не удостоверюсь наверняка. Просто сообщаю, что круг подозреваемых сужается.

– То есть Берт Хоффман невиновен?

– Хоффман идеально соответствует портрету убийцы, и вдобавок у него был доступ к цианиду. Я пока не вычеркнул его из списка.

– Что за портрет?

– Человек с хорошим образованием, затаивший обиду на Брауна, с запутанной любовной историей, которая затуманила ему разум.

– Хм. Беккер и фрау Браун любовники. А Хоффман в кого влюбился?

– Позвольте пока сохранить это в тайне.

– Для пользы следствия?

– Конечно, – соврал Гуго, решив во что бы то ни стало защитить Бетанию от этого человека. – В противном случае я не стал бы ничего от вас скрывать.

Либехеншель смотрел на него с разочарованием и одновременно с азартом.

– Хорошо, продолжайте расследование. Очень хочу, чтобы вы вернулись в Пятое управление победителем, а не получили пинок под зад – не в моем обычае так поступать, как вы, наверное, уже поняли, – рассмеялся комендант.

Гуго не смог выдавить улыбку. Мысль о возвращении в Берлин с пустыми руками не давала ему спать. К тому же в животе вновь зашевелился холодный нож. Гуго поморщился. На какое-то мгновение он увидел перед собой сразу двух Либехеншелей. Не помнил он, чтобы у первитина имелись подобные побочные эффекты.

– Так или иначе, будьте осторожны. – Комендант посерьезнел. – Подозреваю, убийца Брауна способен на все, лишь бы спасти свою шкуру. Пусть вашу еду сначала пробует кто-нибудь из заключенных.

– Ну я же не фюрер. – Гуго попытался засмеяться, но приступ тошноты оборвал его смех.

Пора было срочно убираться из кабинета. Нутро взбунтовалось.

Гуго вывернуло наизнанку. Он привалился к стене, мышцы дрожали, зубы выбивали чечетку. Пот лил градом, хотя ему было ужасно холодно. Тело скрутила еще одна судорога, его опять стошнило. Он не придумал ничего лучше, чем сунуть в рот горсть снега, чтобы хоть немного смыть кислятину. Посмотрел на лужу под ногами и увидел в ней Адель. Вот она возится у шкафчика со стаканами, наливает шнапс… Яд.

«Пусть вашу еду сначала пробует кто-нибудь из заключенных».

– Сучка…

Очередной приступ согнул его пополам. Желудок сжался так сильно, что Гуго вырвало со звериным рычанием, сразу потерявшимся в темноте. Он сплюнул, сунул в рот еще снега, и от холода коренной зуб пронзило болью. Гуго понял, что сейчас умрет прямо тут, повалившись в собственную блевотину. Представил виноватое лицо Либехеншеля, изумленное – Фогта, шушукающихся врачей. Небе, стучащего зубами. Отца, одиноко сидящего в Берлине под бомбами, без жены и сына.

Попробовал сделать шаг. Вокруг никого не было. Ряды бараков равнодушно наблюдали за ним своими слепыми глазами-окнами. От вида колючей проволоки по периметру Гуго почувствовал себя в западне.

– Герр Фишер?

Опять этот голос. Он эхом заметался среди берез, скользя между ветвей вместе с ветром.

Гуго обернулся. Адель стояла в свете прожектора, всего в нескольких шагах от густой темноты, в которой застрял он сам. Ее лицо было изуродовано тенями. Сыщику показалось, будто девушка злобно усмехается, скаля зубы.

– Подойдите, пожалуйста.

Она приблизилась. Он схватил ее за полу пальто, застав врасплох, и подтянул к себе. Адель не успела даже вскрикнуть. Гуго уронил трость и что было сил зажал ей рот ладонью. Голова кружилась. Все вокруг потускнело, подернулось пеплом, отчетливо завоняло сгоревшими трупами. Гуго видел лишь глаза, ярко блестевшие над его ладонью. Адель смотрела на него в ужасе, что-то мыча и не вырываясь, неподвижная, точно перепуганный воробышек.

– Что было в моем стакане? – прошипел Гуго.

Адель замотала головой, рыжие волны, пахнущие морем, набежали на ее лицо.

– Яд, да? – Гуго все крепче вжимал ладонь ей в лицо. – Вы меня отравили из опасения, что я все узнаю. Браун тоже обо всем догадался, и вы с Хоффманом его прикончили!

Живот пронзила боль. Гуго отпустил Адель. Он больше не чувствовал больной ноги. Повалился на колени, затем опустился на четвереньки, как загнанный зверь.

– Герр Фишер!

Голос прозвучал глухо, словно пробивался сквозь снег и пепел.

34

Адель сидела рядом и смотрела на него. Рука затекла. Кто-то его связал. Гуго попробовал пошевелиться и не смог. Привязали к койке или чему-то подобному. Лежал он на спине; ноги, очевидно, тоже связаны. На животе что-то тяжелое сильно давило на желудок и легкие. Дышать было трудно. Он задергался. В ушах отозвался металлический звон.

– Вы же сейчас все повалите! – воскликнула Адель.

Накатил гнев. А он-то, дурень, ей доверял… Попробовал сообразить, где находится, но видел лишь облупившийся потолок со вздыбленной от влажности штукатуркой. Наверное, какая-то потайная комната. Значит, у Адель был сообщник, он же – убийца Брауна. И кто это? Хоффман в тюрьме.

– Где я? – пробормотал он.

Гуго представил себя на анатомическом столе. Никто никогда не найдет его труп. Можно просто-напросто разделать на части и сжечь в крематории. Он станет еще одной горсткой пепла на снегу, и все следы исчезнут. В Берлине решат, что он смылся, испугавшись провала с делом Брауна, его быстро заменят и забудут… Мысли наслаивались друг на друга. Казалось, голова вот-вот лопнет.

Он опять забился и заорал:

– Где я?!

– Лежите спокойно.

– Спокойно?

– Не шевелитесь, и все будет хорошо.

– Что вы со мной сделали? – Гуго попробовал приподняться, с шумом втягивая воздух сквозь сжатые зубы.

– Вы сейчас выдернете капельницу, – предупредила Адель.

Гуго скосил глаза на сгиб локтя и увидел в вене иглу. Трубочка вела к бутылочке, размеренно ронявшей вниз прозрачные капли. Не был он связан. Просто ему поставили капельницу. Наверняка с наркотиком или снотворным.

– Где я? – вновь спросил Гуго заплетающимся языком.

– В офицерском стационаре.

Гуго приподнял голову и с трудом посмотрел на живот. Ужасная тяжесть оказалась обычной грелкой. Он кое-как повернул голову вбок. Он лежал в палате, которую видел мельком, когда ходил на аптечный склад искать цианид. Рядом стояло еще пять коек, все пустые. Со стены на Гуго сардонически смотрел Гитлер.

– Что со мной? – промычал он.

Адель шмыгнула покрасневшим носом. Она явно была простужена.

– А вы рассчитывали прыгнуть после еды в ледяную воде без последствий? У вас сильнейшее несварение желудка. Хорошо, что я отправилась за вами – хотела спросить, чем закончилась история с обручальным кольцом. Иначе вы могли умереть.

– Несварение?!

– Сильнейшее несварение, – с нажимом сказала Адель.

– А я думал…

– Знаю. Вы мне это сообщили.

– Вообразил, что вы меня отравили из-за «Униона».

Адель всхлипнула и опустилась на колени, опершись локтями о матрас. Затем молитвенно сжала ладонь Гуго.

– Моя жизнь в ваших руках. Если вы меня выдадите, меня ждет расстрел. Я не могу вам помешать. Но у меня и в мыслях не было убивать вас, я не убийца, пусть и запятнала себя тяжкими преступлениями, потому что работала с Брауном. И все же прошу вас хорошо обдумать то, что расскажете коменданту и…

– Не собираюсь я ничего никому рассказывать, – оборвал ее Гуго, чувствуя, что голова раскалывается. – Именно на это я намекал вам за ужином. У меня нет ни малейшего желания становиться доносчиком.

Адель разрыдалась. Потом торопливо утерла слезы и закуталась в пальто, словно отгораживаясь от мира. Она так и продолжала стоять на коленях, сгорбившись и напоминая понурого ребенка.

– Есть целая сеть Сопротивления как в лагере, так и за его пределами, – дрожащим голосом начала рассказывать девушка. – Заключенные по мере возможности стараются организоваться. Я делаю то, что в моих силах. Таскаю для них бумагу и карандаши из «Канады», чтобы они могли писать записки и дневники. Иногда, если удается, – портативные фотоаппараты, чтобы тайно делать снимки рвов и крематориев. После войны Германии придется объяснять, что происходило в концлагерях. Боюсь, она это сделает по-своему. Вам известно, что в Берлине строят музей для «экспонатов», которые отсылают туда наши врачи? Хотят доказать потомкам, что места, подобные Аушвицу, были необходимостью, что тут занимались очищением мира от «неполноценных» народов. А если мы проиграем? Я слышала, есть приказ об уничтожении крематориев, газовых камер и всех изобличающих документов. Тогда кому-то придется показать людям правду. Фотографии и дневники тех, кто жил в аду, пригодятся.

Гуго с трудом сделал глубокий вдох. Грелка по-прежнему мельничным жерновом давила на живот. Как же они до такой степени одичали? Когда все пошло под откос? Грохот выстрела вновь зазвучал у него в ушах. Случай в свинг-клубе был его личной точкой отсчета. Он наплевал на мораль ради достижения собственных целей и собственного спокойствия. Правда ли Гуго прежде не догадывался, что происходит в Аушвице, не понимал этого по шуточкам и намекам служащих Пятого управления? Или старался сделать вид, что ничего не знает, потому что правда была слишком неприятна?

Он смотрел в потолок. Пока он прятался в недрах партии, с которой не имел ничего общего, нашлись люди, готовые каждый день рисковать жизнью ради принципов. Оставалось только завидовать их смелости.

– А «Унион»? При чем тут «Унион»?

– Зондеркомандам нужна взрывчатка, – ответила Адель. – Я – передаточное звено между ними и женщинами, работающими на заводе.

– Что? Восемнадцать граммов взрывчатки?

– Нет, конечно. – Адель улыбнулась сквозь слезы. – Эх вы! А еще сыщик. «Восемнадцать» на лагерном означает тревогу. После ареста Берта операция была приостановлена. Придется ждать. Прежде чем женщинам с «Униона» удастся натаскать достаточно взрывчатки, пройдут месяцы. Или годы?.. Или этого не произойдет никогда, и они погибнут. Кто знает? Но мы будем пытаться.

– А зеленые треугольники? – Гуго приподнялся на локтях, устраиваясь поудобнее; теперь от грелки распространялось приятное тепло. – Это вы спрятали их под матрасом Берта?

– Нет. Треугольники – наше с ним общее дело. Прибыв в лагерь, мы поняли, что надо действовать. Нельзя сидеть сложа руки, как в Ирзее.

– В Ирзее?

– Ну да. Там нам пришлось подчиниться приказам врачей, хотя мы сумели вычеркнуть из списка кое-кого из обреченных на смерть ребятишек. Рисковали, конечно, но все прошло гладко. Спасли немногих, однако каждая спасенная жизнь – это победа.

В висках застучало. Гуго подумал о Йоиле, о том, что не способен ему помочь, не сможет остановить поршень шприца, вводящего фенол в сердце.

– Как вы думаете, Берт мог убить Брауна? У него очень серьезный мотив.

– Я знаю Берта сто лет. Я уверена, что он не убивал.

– Берт и Бетания любят друг друга. А Браун ее насиловал.

– Берт не стал бы убивать даже ради любви. Кстати, а что с тем кольцом?

– Оно действительно нашлось в бассейне на вилле, но фрау Браун предоставила мне вполне убедительное объяснение.

Гуго опустился на подушку. Как он устал, измотан до чертиков. Интересно, в капельнице есть морфий? Несмотря на усталость, тело по-прежнему казалось легким, словно полым внутри.

– Отдыхайте, герр Фишер, уже глубокая ночь. Вы могли умереть…

– И получил бы по заслугам, – вздохнул Гуго.

– Не говорите глупостей.

Адель наклонилась поправить ему одеяло, и их лица в который раз оказались близко. Гуго захотелось поцеловать ее, потеряться в этих мягких губах, опьянеть от запаха соли и песка, напоминавших прилив Ваттового моря. Адель отстранилась, покраснела и улыбнулась:

– До завтра, герр Фишер.

35

Аушвиц, 27 декабря 1943 года

– Хоффман во всем признался.

Голос Тристана Фогта, отражаясь эхом от стен, разбудил его рано утром и безжалостно вырвал из сна. Гуго машинально посмотрел на стул около кровати. Пусто. Адель не было. За разукрашенными морозом замерзшими окнами стояла темень, лишь на востоке небо слегка посветлело. В здании сохранялась ночная тишина, но откуда-то снизу уже доносился запах кофе. Гуго почесал колючий щетинистый подбородок и скривился.

– Что значит «во всем признался»? – тупо спросил он.

– В убийстве Брауна. – Фогт смотрел на него широко открытыми глазами.

Когда Гуго опустил ноги с койки, ему показалось, что пол вибрирует. Всякий раз, приближаясь к концу дела, он чувствовал, как его охватывает странная меланхолия, похожая на конец любви. Однако сегодня ему что-то не верилось.

– Он хочет с вами поговорить, – настойчиво сказал Фогт.

– Разумеется, – только и выдавил Гуго.

Берт Хоффман сидел на койке и смотрел на посетителя. Опухоль спала, и теперь Гуго отчетливо разглядел его светлые глаза.

– Это я убил Брауна, – четко произнес Берт.

Казалось, его голос заметался по всему одиннадцатому блоку, смешиваясь с кислой влагой, которую источали кирпичи, с затхлой вонью помещения, никогда не видевшего солнечного света. Гуго взял стул, поставил у стены, сел, снял шляпу. Температура оставалась высокой, и ему было нелегко унять дрожь.

– Каким образом?

– Съездил ему кулаком по лбу и заставил принять цианид.

– А цианид где взяли?

– Украл в аптеке, пока лежал с бронхитом.

Гуго хлюпнул носом и закашлялся. Вчерашняя ледяная ванна вышла ему боком. Жар затопил виски, готовый вылиться наружу. В такие минуты хронические болячки могли обостриться. Гуго постарался вынырнуть из путаницы случайных мыслей и хоть как-то сохранять ясность мышления.

– Почему вы его убили?

– Все равно не поймете, – с запинкой ответил Хоффман.

– А вы попробуйте объяснить.

Санитар согнулся в три погибели и зашелся в приступе кашля – лишнее доказательство того, что именно Хоффмана Йоиль видел в коридоре с Бетанией.

– Браун затащил меня в преисподнюю. Сначала в Ирзее, потом здесь. Скажите, герр Фишер, на дворе действительно двадцатый век?

Гуго промолчал.

– Век прогресса! – Хоффман истерически засмеялся. – Я видел такое, чего не должен видеть человек, живущий в век прогресса. Как-то, вскоре после приезда в Аушвиц, я уронил банку с формалином. Открыл окно, чтобы проветрить комнату, и выглянул наружу. Там стояла семья. Отец, мать и ребенок нескольких месяцев от роду. Палач-душитель повалил на землю отца с матерью и убил. Знаете, кто такие душители?

– Нет, – ответил Гуго; во рту у него пересохло.

– Душители кладут железную палку на горло приговоренным, прыгают на нее и балансируют до тех пор, пока не сломаются позвонки. Я подумал, что эти двое совершили нечто ужасное, иначе бы их расстреляли.

– А ребенок?

– Палач раз-другой стукнул его головой о землю, точно свежевыловленного осьминога.

Гуго зажмурился. Вспомнил новорожденную, растоптанную на станции, и мерзкое чавканье. Голова закружилась, а воздух в камере сделался густым, хоть черпай ложкой.

– С того дня я возненавидел Аушвиц всей душой и решил начать бороться хотя бы при помощи треугольников.

– Как вы пришли к мысли убить Брауна?

– Никак. Потерял голову во время ссоры.

Гуго прищурился. Убийство Брауна, пусть и совершенное под влиянием эмоций, было подготовлено. Заранее обдумано и тщательно подготовлено, хотя эмоции и привели к ошибкам. Да и зачем Берту передавать записку в «Канаду»? Кому? Бетания была у него под боком, в десятом блоке, как и все прочие.

– Из-за Бетании? – спросил он.

Берт медленно поднял взгляд, помассировал руки. Он, похоже, не удивился – значит кто-то предупредил его, что отношения с француженкой раскрыты.

– У вас же был с ней роман, да?

– Я люблю Бет, это не преступление.

– Преступление, согласно законам о чистоте расы.

– Я не придерживаюсь подобных законов.

– Вы убили Брауна потому, что он насиловал Бетанию?

– Этот кабан взял ее силой! – рявкнул Хоффман, ударив себя кулаком по колену.

Санитар разнервничался, а вышедшие из себя люди совершают ошибки, выводящие их на чистую воду.

– Он совершил кое-что и похуже…

– Что именно?

– Бетания забеременела. Мой был ребенок или Брауна – кто сейчас скажет? Но о нас он не знал. Всполошился, понятное дело, и решил избавиться от Бетании. Отправил ее в тюрьму. Тогда мы с Адель убедили его, что это выглядит крайне подозрительно. Бетании сделали аборт и велели держать язык за зубами.

– Потеря крови вызвана абортом?

– Нет, – ледяным голосом ответил Хоффман, еле сдерживаясь. – Браун считал Бетанию низшим существом, но не мог противостоять своей похоти. Клауберг обо всем знал и молчал, не желая предавать своего единственного друга. Недели через две он предложил Брауну поставить на Бетании опыт по новому методу стерилизации, чтобы уберечь ее от повторной беременности.

– Какой опыт?

Невидимая рука вновь сжала желудок Гуго так, что перехватило дыхание. Под снегами Аушвица скрывался невыразимый ужас, а он зачем-то усердно их разгребает, поднимая на поверхность всю грязь.

– Радиоактивное облучение давало мало результатов, а если и давало, то спустя длительное время. – Берт, казалось, погас. – Тогда Клауберг решил поэкспериментировать с жидкостью на основе нитрата серебра и формалина, смешанной с радиоактивным контрастным веществом. Он вводит это в шейку матки «крольчих» и хвастается, что может стерилизовать их тысячами в день. Вам известно, что «Шеринг» собирается выкупить права на эту жидкость?[803]

– Побочные эффекты есть?

– Сильные боли и обильные кровотечения.

Гуго сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ну конечно, век прогресса.

– Бетания выжила, – глухо продолжил Хоффман. – Но я ничего не мог сделать, чтобы защитить ее от операции и от унижения.

– То есть вы убили Брауна из мести?

– Вы поступили бы иначе?

– Чего бы я точно не стал делать, так это убивать из-за еврейки. Вы же ариец! Как вам только пришло в голову подобное?

В гневе люди неосторожны, и Гуго нужно было довести медбрата до белого каления, чтобы тот утратил самоконтроль. Хоффман чуть не взорвался, как криминолог и ожидал.

– Что означают буквы «АБО»? – продолжал наседать он.

Санитар облизал губы и промолчал. Однако он должен был знать, что доктор оставил записку, если действительно убил Брауна.

– Хорошо. Что скажете насчет подвески?

– Подвеска… – Хоффман взял себя в руки. – Моя. Подарок матери.

– Надпись на обороте и правда трогательная. «Ты вся моя жизнь». – Гуго повел рукой, словно выписывая несуществующие слова.

– Она очень меня любила, – сказал Хоффман, захлопывая дверцу мышеловки.

– На обороте нет никакой надписи!

Гуго подался вперед, в упор глядя на санитара. Тот раскрыл рот. Наверное, сейчас земля ушла у него из-под ног.

– Надо было получше подготовиться, – заметил Гуго. – Прежде чем браться за роль, нужно ее выучить. А теперь отвечайте, кого вы покрываете? Бетанию? Адель? Осмунда?

– Никого я не покрываю. Просто устал, и в голове все путается.

– Не убивали вы Брауна, – подвел итог Гуго и пригрозил: – Я все равно узнаю, кто убийца.

Он встал, надел шляпу. В голове что-то пульсировало, начиналась мигрень. Температура, похоже, опять поднялась. Гуго решил не обращать на это внимания.

– Просто запишите мое признание, и покончим на этом! – зло закричал Берт.

На мгновение Гуго одолели колебания. И правда, можно ведь на все наплевать. Принять «чистосердечное» признание этого осла, покинуть Аушвиц и вернуться в Берлин на белом коне. Небе останется доволен. Либехеншель тоже.

– Черта с два! Не затем я учился на следователя!

36

Йоиль сидел на каталке. Катетер сосал из него кровь. Гуго обрадовался, что мальчик еще жив.

– Привет!

Йоиль не ответил, он был какой-то сонный. Медсестра отвесила ему подзатыльник, едва не свалив с каталки, и только тогда он очнулся.

– Добрый день, герр Фишер.

– Как дела? – Гуго снял шляпу, осторожно положил на край каталки.

– Хорошо. – Йоиль внимательно посмотрел на него. – А вы выглядите ужасно.

– Угодил, понимаешь, в больницу. – Гуго потер лицо, мечтая о горячем кофе, кровати и инъекции морфия. – Ерунда, пройдет.

– Герр Фишер, я тут кое-что придумал, – зашептал Йоиль, едва медсестра отошла. – Если мы украдем зеленый треугольник, вы найдете моего папу и он сможет покинуть Биркенау.

– Йоиль… – Язык Гуго едва ворочался.

– А потом и для мамы можно сделать так же. Если она найдется, нам всем сразу станет лучше. Даже моему брату. Она всегда нас лечила, когда мы болели. Уверен, она и тиф вылечит в два счета.

– Йоиль, – повторил Гуго и прикрыл глаза от боли. – Лагерь очень большой, в списках имен твоих родителей нет, на поиски уйдет уйма времени. Мне кажется, тебе лучше перестать о них думать.

– Почему? – Мальчик вытаращил глаза. – Вы бы сами так поступили?

Гуго пожал плечами.

– У вас есть мама?

– Была.

– Она умерла?

– Когда мне было тринадцать. Упала, катаясь на лыжах.

– Вы по ней скучаете?

Гуго поймал себя на том, что улыбается. Сердце защемило, как всегда, когда он вспоминал, какая она была красивая. Высокая, стройная, с густыми каштановыми волосами, собранными на затылке, с огромными серыми глазами, точь-в-точь как у него. От нее пахло имбирным печеньем, а когда она играла на рояле, то казалась ангелом, и все сразу смолкали. Они ездили к Северному морю, и мама ходила по песку босиком, держа сандалии в руках, а Гуго радостно шлепал по ее следам.

– Очень, – коротко ответил он. – Даже сейчас, когда я большой и взрослый.

– Видите? Нельзя перестать думать о родных.

Наверное, они шушукались, словно заговорщики, потому что медсестра поглядывала на них косо, затем подошла, выдернула иглу из вены Йоиля и мотнула головой: мол, уматывай.

– Вы что-то хотели, герр Фишер? – спросил мальчик, опуская рукав рубашки.

– Да. Еще раз взглянуть на твои рисунки.

Кивнув, Йоиль заторопился было к выходу, но голова закружилась, его повело, он упал, ударился и от боли застонал.

– Тебе ничего не дают поесть после забора крови? – Гуго бросился ему на помощь; трость мешала.

Йоиль покачал головой, хватаясь за его руку:

– Надо дождаться ужина. Или дядя Менгеле что-нибудь мне даст. Печенье или шоколадку.

– Много они из тебя выкачали.

– Знаю.

Покачиваясь, Йоиль вышел в коридор. Мальчик знал блок как свои пять пальцев. Это место, несмотря ни на что, уже стало ему домом. Они вошли в спальню, и Йоиль выдвинул ящик стола, достал рисунки.

– Вот.

Гуго принялся рассматривать их один за другим, надеясь отыскать хоть что-нибудь, какой-то намек. Вот красные капли на полу – он вспомнил о кровотечении у Бетании. На столе блокнот и перо. «АБО». Адель, Бетания и Осмунд? Или Анита, Брунгильда и Осмунд? Что, черт возьми, хотел сказать Браун, стоя на пороге смерти?

– Покажи-ка мне портрет Брауна… Ты очень хорошо нарисовал шишку на лбу.

– Интересно, как он ее получил? – Йоиль склонился над рисунком.

– Кто-то его ударил.

Берт сказал, будто ударил кулаком, – он соврал, теперь это было очевидно.

– Смотри-ка, Йоиль, кожа поцарапана, вряд ли били голыми руками.

– Я видел, как один поляк дрался с капо.

– Здесь, в лагере?

– Да, бои устраивают на аппельплац. Там любой заключенный может отколошматить капо. Мы всегда болеем за заключенных.

– И капо приходится несладко? – Гуго не без удовольствия рассмеялся.

– Случается. Правда, тогда эсэсовцы дают капо кастет.

– Вот сволочи. – Гуго закрыл альбом.

– А не могли и доктора Брауна стукнуть кастетом?

– Вряд ли. Тогда рана была бы больше и, вероятно, рваной. Его стукнули чем-то маленьким.

– Мои рисунки вам сегодня помогли?

– Они подарили передышку. Мне нужно время для размышлений.

– Тогда, может быть, вы передумаете насчет треугольников?

– Не могу, – вздохнул Гуго.

– Я слыхал от Менгеле, что сегодня прибывает «особый груз», – не отставал Йоиль. – В Биркенау вызвали всех врачей и офицеров, даже коменданта. А мы бы с вами отправились искать папу и дали бы ему зеленый треугольник.

– Нет, Йоиль. – Гуго постарался говорить твердо. – Мне очень жаль, но я ничем не могу помочь. Биркенау просто огромен.

На лице Йоиля отразилось разочарование, но Гуго предпочитал сделаться объектом его ненависти, лишь бы не рассказывать об умирающем отце.

37

Небо было грязным. Косой, какой-то мертвенный, душный свет уродовал все, на что падал. Если бы не снег, мир выглядел бы как потусторонний. Под пушистым покрывалом даже лагерные бараки из красного кирпича казались аккуратными, красивыми домиками. Аллеи были чистыми, вдоль обочин росли деревья, иней на ветках сверкал под прожекторами. Впрочем, глядя на Аушвиц, Гуго уже не мог доверять своим глазам.

В сумерках он решил прогуляться. Нужна была новая деталь, чтобы разблокировать заклинившую шестерню. Не хватало одного-единственного элемента, который подскажет, какая дорога выведет из темноты.

Остановившись у двадцать четвертого блока, Гуго закурил. Устало привалился к стене. В голове множество вопросов боролись с температурой, не желавшей опускаться, несмотря на все холодные примочки. Дверь в барак раскрылась, и оттуда выглянула Роза. Удивление на ее лице мгновенно сменилось лукавой улыбкой.

– А я знала, что вы вернетесь, – промурлыкала она. – Пойдем наверх?

– Спасибо, боюсь, момент неподходящий.

– За что спасибо-то? Никс камела, никс травахо, как говорят у нас здесь. Нет еды, нет работы. Нет работы, нет еды!

– Я же сказал, сейчас не время. – Гуго глубоко затянулся, из-за жара вкус у табака сделался кислым и неприятным.

– Какой-то вы сегодня дерганый.

Роза по-хозяйски огляделась, уперев руки в бока. Встретившись взглядом с заключенным, убиравшим снег, улыбнулась ему. Ее служба предоставляла ей определенную свободу и придавала смелости. Мимо прогромыхал грузовик с красным крестом; Роза проводила его взглядом и вздохнула:

– За новыми поехали.

– За новыми?

– Ну да. Забирают трупы шприцованных.

– Что это значит? – Гуго приподнял брови, делая очередную затяжку.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, дикий лагерный жаргон вызывал отвращение.

– Мне тут говорили, что сперва эсэсовцы были крайне жестоки с заболевшими, – обстоятельно начала Роза. – Убивали их толпами, прямо на перекличке, на глазах у всех остальных. Теперь больных отправляют в госпиталь, и там врач делает им укол фенола в сердце. – Роза пошевелила большим пальцем, нажимая на воображаемый поршень. – Заключенным говорят, что это лекарство против тифа. Раз-два – и дело в шляпе. А вечером приезжает грузовик забирать трупы. Так все… «приличнее», – с горечью добавила она. – Ах, когда выйду из лагеря, вернусь в Эггенталь. Там хорошо. Вы тоже приезжайте, если эта война когда-нибудь закончится. Воздух у нас в Баварии – не надышишься.

Роза закрыла глаза. Гуго понимал, что она пытается хоть на минуту сбежать из ада.

– Кажется, я уже там, – прошептала она. – Черепичные крыши домиков, теснящихся на фоне гор. И небо там всегда голубое. В детстве я босиком бегала по лугам среди пасущихся коров. – Роза покосилась на Гуго – Не знаю, бегали ли вы когда-нибудь под мычание и звон коровьих колокольчиков?

– Увы, я городской.

– Тогда вы понятия не имеете, что такое свобода, – заявила Роза. – И какая нужна сноровка, чтобы не вляпаться в коровью лепешку. Насколько же унизительно попасть сюда и увидеть море дерьма, через которое не перепрыгнуть…

– Могу представить.

– Да ничего вы не можете. Выйдя из поезда, я обнаружила среди эсэсовцев кучу баварцев, даже своих земляков из Эггенталя, понимаете? Некоторых я знала с детства, они еще бегали за мной в начальной школе… Унизительнее не придумаешь.

– О ком вы говорите?

– Да хоть о том же Тристане Фогте.

– То есть вы были знакомы прежде?

– Вместе в школу ходили. Кстати, заводной был мальчишка, нравился мне. Он-то и посоветовал мне на перекличке согласиться на работу, предложенную Сигизмундом. Сказал, что это единственный способ выжить тут. Я последовала его совету. И сменила имя.

– Сменили имя? – По спине Гуго поползли мурашки.

– Ага. Была Одалиндой, стала Розой. Какой смысл носить имя человека, которого больше нет?

– Не может быть! – воскликнул Гуго, мысленно возвращаясь к записке Брауна.

– Совет Фогта спас мне жизнь. Вам это покажется, конечно, странным, но иногда, чтобы выжить, приходится идти на компромиссы.

– Что за человек Фогт?

– Со мной он всегда обходителен, хотя я видела, что он совершил немало злых дел, как и прочие эсэсовцы. В Аушвице так уж заведено: слабые погибают, даже если ты офицер. Как думаете, сколько протянет Либехеншель? Говорят, он чересчур мягкотел. – Роза постучала пальцем по губам. – Угостите девушку сигареткой?

Гуго дал ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Роза затянулась и вздохнула.

– Тристан когда-то был таким жизнерадостным, – произнесла она с легкой печалью. – После смерти сына он вступил в СС и совершенно переменился. Аушвиц ожесточил его, уравнял с другими.

– Его сын умер от воспаления легких, если не ошибаюсь?

– Да. Но может, оно и к лучшему.

Гуго вопросительно посмотрел на нее.

– Странный был ребенок. Ни с кем не разговаривал, не смотрел в глаза. Временами у него бывали приступы ярости. Вроде бы в их семье встречались случаи шизофрении, его мать тоже была странной. По-моему, у нее была какая-то редкая кожная болезнь. В один прекрасный день приехали врачи и забрали малыша на курс интенсивной терапии. Домой он не вернулся, подхватил в больнице пневмонию и умер.

– Значит, здесь есть и другие ваши земляки?

– Есть, сплошное офицерье. Когда-то волочились за мной, а теперь нос воротят от коммунистической проститутки, только и заслуживающей, что гнить в тюрьме и ублажать капо. Сами ко мне ни-ни, предпочитают, чтобы кровь у них брали шлюшки из десятого, – добавила Роза, видимо намекая на Бетси.

Сердце у Гуго подпрыгнуло.

– Брать кровь, брать кровь… – лихорадочно забормотал он.

Озарение окатило его холодной волной, да так, что он едва не задохнулся. Электрический импульс, пробежавший по телу, заставил забыть о высокой температуре.

– И как же я сразу не понял?! «АБО» – не инициалы! О – это не буква, это ноль!

– О чем вы? – не поняла Роза. – Еще один сумасшедший.

– Я должен срочно позвонить! До меня кое-что дошло!

Размахивая тростью, он поспешно заковылял к бараку, у которого сгружали почту. Внутри наверняка найдется телефон.

38

«Не могу», – сказал Гуго Фишер. Такой же, как все! Занят только собой и дохлым Брауном, а слова не держит. Йоиль пнул стул. Он был страшно зол. Ну хорошо, если Фишер не хочет отвезти его в Биркенау, он отправится туда сам.

Натянув пальтишко, Йоиль покинул спальню. Сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вылетел на улицу. Темнело. Он еще не придумал, как покинуть Штаммлаг, и решил пройтись. От холода голова всегда начинала работать лучше, исчезало противное оцепенение, которое охватывало мальчика после забора крови.

Глядя на еще пустынную аппельплац, Йоиль представил, как они вчетвером вернутся на Пьяцца Маджоре, освещенную по вечерам янтарным светом фонарей, и дойдут до конца улицы к двум кривым башенкам, за которыми начинается гетто.

Он застегнул пальто на все пуговицы и попрыгал, чтобы согреться. Коленки уже посинели, но Йоиль приказал себе не сдаваться на милость обстоятельств и зашагал дальше. Дойдя до двадцать четвертого барака, он увидел Фишера, болтающего с какой-то теткой. Слов он не разбирал, но вдруг Фишер отклеился от стены и направился в сторону Йоиля. Пришлось спрятаться в густой тени за березой, чтобы немец его не заметил.

Несмотря на хромоту, тот довольно бодро проковылял мимо – явно куда-то спешил. Может быть, если Фишер нашел убийцу, у него наконец-то появится время помочь отцу? Надо бы за ним проследить.

Йоиль неслышно крался за следователем. Они миновали кухню и аппельплац, и Фишер зашел в блок. Йоиль шмыгнул следом, прижимаясь к стене и стараясь не топать. Фишер попросил у эсэсовца разрешения позвонить. Йоиль присел на корточки и осмотрелся. Помещение было тесным, заставленным шкафами и стеллажами, с грудами бумаг на полках. Повсюду пишущие машинки и стопки писем, грозящие рассыпаться и завалить все вокруг. Пахло пылью и чернилами.

Эсэсовец склонился над бумагами и принялся что-то вычеркивать. Бетания как-то объяснила, что все письма из лагеря читаются и исправляются. Воспользовавшись случаем, Йоиль нырнул под стол.

Гуго Фишер говорил по телефону:

– Именно так… Можете прочитать дату? Что-что? Четвертое декабря тридцать первого года и двадцать первое тридцать девятого? Благодарю.

Фишер удовлетворенно засопел, положил трубку и невидящим взглядом уставился на телефон, висевший на стене.

– Узнали что-нибудь? – поинтересовался эсэсовец.

– Узнал. Либехеншель у себя, не подскажете?

– Комендант в Биркенау. Сегодня вечером все там. Прибыла крупная партия.

– Спасибо.

Фишер, хромая, протопал мимо стола и покинул блок. Йоиль остался сидеть, пока ноги следователя не скрылись из виду, а затем, убедившись, что эсэсовец с головой погружен в чтение писем, выскочил наружу. Осмотрелся, ища Фишера, но того уже поглотили вечерние тени.

Что же дальше? Йоиль оглядел аллею. У крыльца двадцатого блока стоял грузовик, куда санитары стаскивали трупы. Йоиля передернуло при мысли о том, что он собирается сделать, но иного пути добраться до Биркенау не было. Собрав волю в кулак, он бросился туда и спрятался за колесом. Дождался, пока все не скроются в бараке, забрался в кузов.

И окаменел.

Трупы были голыми. Рядом лежал один, до того худой, что Йоиль мог пересчитать все ребра. Глаза и рот – широко открыты, а скрюченные пальцы, казалось, вот-вот схватят его.

– Побыстрее с этими отбросами! – заорали снаружи.

Заключенные начали швырять в кузов новые тела, одно угодило прямо в Йоиля. Сердце чуть не выскочило из груди, на глаза навернулись слезы. Он отодвинулся от холодного влажного тела, забился в угол, подтянул коленки к подбородку и спрятал лицо. Сердце билось, как барабан. На миг все вокруг сделалось белым, заискрилось и оглушительно зазвенело.

Грузовик рывком тронулся с места, и труп опять ударился о Йоиля. Не выдержав, тот разрыдался и, всхлипывая, распластался на дне, чтобы его не обнаружили. Наконец грузовик выехал за ворота с черной надписью и затарахтел по дороге. Трупы навалились на Йоиля со всех сторон. Они воняли потом и нечистотами. Йоиль свернулся калачиком и крепко зажмурился, чтобы их не видеть. «Я еду к маме и папе», – повторял он, чтобы придать себе храбрости.

Попробовал думать о людях в кузове, как будто они живые. В конце концов, в поезде было все то же самое: грязь, вонь, теснота. «Я туда не полезу! – сказала мама, взглянув на скотовозки. – Если это эвакуация, тогда почему нас везут в таких вагонах?» Ей все равно пришлось сесть, когда немцы начали подпихивать ее своими винтовками. Им удалось занять место у зарешеченного окошка, где дышалось чуть свободнее, но и это не спасло: несмотря на холод, люди потели, а помойное ведро быстро переполнилось.

Через несколько дней умер синьор Леви. Папа сказал, что у него удар. Тело перенесли в конец вагона и закрыли покойному глаза. Сначала он выглядел спящим, потом начал вонять. Поезд подолгу стоял на станциях, однако труп так и не убрали.

Снаружи доносилась немецкая речь, и Йоиль с отцом упражнялись в переводе. Как-то вечером Йоиль влез на пустое ведро из-под воды и свистнул немцу. В вагоне все страшно перепугались. «Нас сейчас перестреляют, как собак!» – зашипела одна женщина. Эсэсовец не стал стрелять, а просто поболтал с Йоилем. Ему было двадцать пять лет, родом с севера, из небольшой деревушки, где его ждет двухлетний сын. Когда война кончится, они обязательно пойдут вместе на реку. Они разговаривали с час, а потом немец дал Йоилю хлеба и ветчины, которыми он поделился со всеми.

Грузовик притормозил, возвращая Йоиля к реальности. Он поднял голову и узнал очертания Биркенау. Фары высветили стены и колючую проволоку. Они въехали в ворота и вновь остановились. Шофер принялся сигналить, требуя освободить дорогу.

Йоиль высунулся из-за горы тел. Он впервые видел главную башню изнутри лагеря. Пора было выбираться. Сжав зубы, он перелез через трупы и спрыгнул в снег. Фырчащий грузовик отправился дальше.

Йоиль огляделся. Биркенау действительно оказался огромным. По обеим сторонам дороги тянулись бесконечные ряды бараков, разделенные колючей проволокой на секторы. Он растерялся. Да-а, без Гуго Фишера родителей, похоже, не найти.

– Эй, ты! – рявкнул над ухом голос.

Йоиля ударили по спине прикладом винтовки, подталкивая к веренице женщин с детьми, показавшихся из темноты. Все они в ужасе озирались.

– Возвращайся к своей группе! – гаркнул эсэсовец.

Йоиль подчинился. С ними он сумеет проникнуть в один из секторов. Если повезет – прямо туда, где мама. Очень может быть, раз здесь женщины и дети.

– Вы откуда? – спросил Йоиль у женщины с младенцем на руках.

В ответ та тихонько завыла. Она в смятении качала ребенка, ее лицо покраснело от мороза.

– У вас есть номер? – Йоиль показал ей руку с татуировкой.

Женщина непонимающе уставилась на него. До Йоиля дошло, что она из новых и не говорит на его языке.

– Не бойтесь, – все-таки сказал он. – Все будет хорошо.

В день прибытия в Аушвиц им с отцом пришлось всем переводить. Грубый немецкий язык как ножом резал воздух. Даже когда немцы не сердились, все равно казалось, что они тебя ненавидят. Волчий язык. Точь-в-точь лай овчарок, которых они водили на поводках. В общем, потребовалось объяснять, что «alle heraus» означает «все на выход», «schneller» – «быстрее». Последними словами, которые тогда перевел Йоиль, были «Zwillinge heraus». Приятный мужчина в чистых белых перчатках шел сквозь толпу, выкрикивая эту фразу.

– Что он говорит? – спросила мама.

– «Близнецы на выход», – ответил Йоиль.

И тут Менгеле углядел их с Габриэлем и выдернул из строя. Обоих подвели к столбику и измерили рост. Менгеле дал им по карамельке.

– Вы оба пойдете со мной, – сказал он и обернулся к их родителям. – С ними все будет хорошо. У нас есть специальный лагерь для близнецов, там много еды и отличные условия.

Эсэсовец отвел их к другим детям. Йоиль спросил по-немецки, не могут ли мама с папой тоже отправиться в лагерь для близнецов. Услышав родную речь, Менгеле резко обернулся. Подошел, схватил Йоиля за подбородок и долго рассматривал его лицо в свете фар. С этой минуты Йоиль стал любимцем Менгеле.

– Глаза! – восторгался тот. – До чего редкие у тебя глаза! – Затем кивнул унтеру. – Этих двоих не в лагерь. Отвезите в десятый блок Штаммлага. И чтобы ни один волос с головы не упал!

С тех пор прошел всего месяц, хотя Йоилю казалось – целая жизнь.

И вот он шел в толпе женщин и детей с нашитыми на одежду желтыми звездами, думая, что, не будь его глаза такими странными, не пришлось бы разлучаться с родителями. Эсэсовец поторапливал, но Йоиль не знал, как это перевести остальным. Эти люди говорили на самых разных языках, на всех, кроме итальянского. Наконец немец ослабил поводок овчарки. Слова оказались не нужны, укусы за лодыжки заставили людей поторапливаться.

Йоиль поднял голову. По небу медленно ползли снеговые тучи. Редкие пока снежинки уже начали свой привычный танец. Одна села прямо на нос Йоилю и тут же растаяла. Женщины жались друг к другу, словно черные перепуганные вороны. От мороза носы и щеки у всех покраснели. Грязные и наверняка голодные детишки таращились с любопытством. Йоиль хорошо помнил, каким голодным он сам вышел из поезда. Как и в тот раз, позади плелись старики, переваливаясь с ноги на ногу, словно на их плечах лежал груз прожитых лет.

И тут Йоиль увидел Адель, шедшую мимо быстрым шагом в группе врачей. Они узнали друг друга, но она отвернулась в сторону и тут же исчезла.

39

Либехеншель с другими офицерами был где-то у второго крематория, как объяснил часовой на воротах. Гуго захромал по снегу. Приходилось прилагать усилия, чтобы сдвигать больную ногу. Теперь, когда все кусочки головоломки встали на свои места, ему казалось, что напряжение того гляди порвет его на части. Адреналин зашкаливал, и Гуго потел, как в лихорадке. В висках стучало, во рту пересохло. Наверное, со стороны он выглядел как безумец.

Громко просигналил грузовик, требуя убраться с дороги. Гуго обернулся и увидел полный кузов трупов. Отступил на обочину, едва не поскользнувшись, и зашагал дальше по главной дороге, патетически взывая к собственному телу и силе духа. Чем ближе он подходил к крематорию, тем сильнее воняло дымом и горелым мясом. Нос и язык, похоже, каким-то образом привыкли к этим запахам.

Гуго заставлял себя не обращать внимания на группы евреев, которых гнали по обеим сторонам дороги. Он не мог посмотреть им в лицо, заглянуть в глаза и признать в них людей. Попытайся он это сделать, силы оставили бы его. Он провалился бы в бездонную пропасть, откуда нет возврата. А сейчас ему требовалась вся энергия, что еще осталась.

У ограды крематория Гуго предъявил пропуск и нырнул в ослепительный свет фар, ища знакомые лица среди множества эсэсовцев с автоматами на изготовку и непрерывно лающими собаками. Пошел снег. Пополам с пеплом.

Огромное здание, представшее его глазам, было построено из красного кирпича. Из высокой трубы валил дым. Крематорий ничем не отличался от тех, которые Гуго уже видел рядом с «Канадой». Площадка у крыльца, ведшего в его чрево, была серой. За пеленой снега виднелись трубы поменьше.

Гуго потолкался среди охранников, так никого и не узнав. Нужный ему человек мог быть где угодно. Спросил одного, другого. Никто его не видел. Наконец кто-то сказал, что в «Канаде». Да, туда он и ходил. Там выбрасывал свои записки. Там он и сейчас. В замешательстве Гуго подумал, что надо было сразу идти туда. Он вышел на Лагерштрассе, добрался до березовой рощицы, засыпанной снегом, откуда открывался вид на два других крематория.

Показался склад во всем своем великолепии: тридцать бараков, ярко освещенные фарами грузовиков. Заключенные трудились не покладая рук: таскали чемоданы прибывших из лагеря в Дранси. Багаж возили на тележках и без разбора сваливали в огромные неопрятные кучи, так что почти не оставалось места для прохода: тысячи жизней, воплощенные в обыденных мелочах, были выброшены и безжалостно растоптаны вместе с историями, которые они могли рассказать.

Обогнув очередной такой холм, Гуго стиснул зубы и решил сосредоточиться на деле, чтобы не ухнуть с головой в очередной водоворот мыслей. Он замешкался, хотя точно знал, какой блок ему нужен.

Увидев фигуру на фоне стены, он почувствовал торжество. Аж вспотел, и от горячей кожи, казалось, повалил пар. Как ни в чем не бывало Гуго направился к силуэту, черневшему в свете фар. Ему даже не пришлось совать руку в карман и нащупывать пузырек с морфием. Он достаточно долго бегал от собственных демонов, чтобы шарахаться от какого-то убийцы.

– Долго же я вас искал! – воскликнул Гуго.

– Чем могу?

– Нужно с вами поговорить.

– Тогда поищем местечко поспокойнее.

– А можно и мне поучаствовать? – спросил другой голос, и из-за угла выступила массивная тень.

40

В березняке было тихо. Свет фар и прожекторов сюда не попадал, и темнота сомкнула синеватые пальцы на тонких стволах. Березовые ветви тесно переплетались, образуя сеть, почти затмевавшую небо. В них что-то жутковато поскрипывало – может быть, какая-то потревоженная птица.

Медленно падал снег, укрывая все ватным одеялом. Снежинки забивались Гуго за воротник, остужали затылок. Человек, которого он искал, смотрел на него ледяными глазами – точь-в-точь две щели в улыбающемся черепе на фуражке. Сообщница держалась за его руку, как будто боялась упасть.

– Лучше бы вам было обойтись признанием Берта Хоффмана, – заметил офицер, направляя на него ствол пистолета.

На Гуго уставился еще один черный зрачок, такой же непроницаемый и холодный.

– Не в моих обычаях, – ответил криминолог.

– Не понимаю, как вы меня вычислили.

– Вы оставили крошки на тропинке, как в сказке братьев Гримм, помните? Мне оставалось просто пройти по ним. Откуда начать? С записки Брауна?

Человек молча смотрел на него, будто намекая, что нужно продолжать. Гуго никогда не понимал, зачем нужны объяснения людям, припертым к стене. Разобраться в своих ошибках? Узнать, кто их предал? Или из странного самолюбования? Вот только незадача: на сей раз убийца не сидел в камере, а направлял на него пистолет.

– АБ-ноль, – объяснил Гуго, стараясь держать себя в руках. – Сначала я ошибочно решил, что это инициалы. Но это не «О», это ноль. Вы вырвали листок, однако не подумали, что Браун рассчитывал не на него, а на следующий. В результате Браун оставил нам два послания. Первое: он знал, что его собираются убить при помощи цианида. Второе: разоблачение личности убийцы.

На лице Тристана Фогта отразилось удивление, Анита Куниг вздрогнула.

– АБ-ноль – это группа крови, – продолжил Гуго. – Все члены СС обязаны сделать под мышкой татуировку с группой крови. Осмунд и Берт не эсэсовцы, в отличие от вас.

Фогт тихонько хмыкнул и сощурился, воздавая должное сообразительности Брауна. Анита, напротив, побледнела от страха, на глазах заблестели слезы. Порыв ветра сдул с лица прядь волос, обнажив уродливое родимое пятно кофейного цвета: кожную болезнь, как думала Роза.

– В вечер убийства вы попросили Сигизмунда Брауна принять вас якобы для важного разговора, – продолжил Гуго, не обращая внимая на пистолет.

Он на секунду закрыл глаза и представил кабинет Брауна, льющуюся из граммофона музыку, кресло, в котором хозяин курил сигары, халаты на крючках, микроскопы, пахнущую праздником елку.

– Вы пришли к нему и долго беседовали под музыку, точно старые друзья. Между тем двадцать первое декабря – важная для вас дата. День смерти Бастиана. Браун, разумеется, не помнил вашего сына – слишком много детских смертей на его совести.

Гуго представил растущую ненависть, охватившую этих двоих, когда в Аушвице они наконец-то оказались лицом к лицу с убийцей их ребенка. Видимо, им пришлось скрывать от всех свои отношения, чтобы не возбуждать подозрений: они прятали боль и готовились отомстить.

– Тогда же вы показали Брауну подвеску Бастиана.

Гуго вообразил золотую «Б», блеснувшую в свете настольной лампы. Дата на обороте – день рождения Бастиана. Подвеску вернули родителям вместе с одеждой мальчика и свидетельством о смерти с ложным диагнозом «воспаление легких».

– Никто из окружающих не подозревал, каким особенным был этот мальчик, который не смотрел в глаза людям, ни с кем не разговаривал и играл в странные игры. Не поняла врачебная комиссия, отправившая его в Ирзее, не понял Браун, отравивший его цианидом, поскольку запасы фенола кончились, а доктору не терпелось прикончить маленького урода и отправиться обедать.

Анита разрыдалась. Фогт по-прежнему держал Гуго на прицеле, однако рука у него дрожала, а лицо превратилось в восковую маску. Гуго представил, как Фогт достает из кармана ампулу с цианидом и приказывает Брауну надеть белый халат. Убивая Бастиана, тот был врачом, значит и умереть должен в амплуа врача.

Браун подчинился и попросил, закатывая рукава: «Позвольте написать прощальную записку жене». Он присел за письменный стол, но Фогт, увидев какую-то абракадабру, взбеленился, вырвал листок и уничтожил его впоследствии. «Теперь жри!» – велел он и протянул Брауну ампулу, направив на него пистолет. «А если не стану? Выстрелите? На шум сбегутся люди», – усмехнулся Браун.

– Вы хотели сохранить хладнокровие до конца, но перед глазами встало лицо Бастиана. Тогда вы ударили Брауна со всей силы, оглушив того. След, оставшийся на лбу, – от вашего кольца с черепом, но это я понял далеко не сразу. Прежде чем он успел закричать, вы схватили его за шею и прижали к себе. Царапины на шее Брауна – следы ваших знаков отличия на мундире, а запах – вашего одеколона.

Так эти двое стояли минуту-другую. Гуго видел их как наяву. Браун был без сознания, скорее всего бессильно висел в руках Фогта. Тому пришлось раскрыть ему рот, засунуть ампулу, придержать и надавить на подбородок. Ампула треснула, осколок порезал Фогту палец, заставив ругнуться. Ранка, которую видел Гуго, была вовсе не следствием злющего польского мороза.

– Кровь капнула на пол, вы в горячке этого не заметили. – Гуго смотрел на покачивающийся ствол пистолета. – Как не нашли и оброненной подвески. Она залетела под елку. А ведь нужно было еще о многом позаботиться! Вытащить изо рта Брауна осколки, запихнуть ему в горло кусочек яблока. На следующий день вы велели уборщикам вылизать кабинет до блеска. Они ничего не нашли, но главное было сделано. Вы исполнили обещание, данное жене в записке, так и не сгоревшей до конца: Браун умер, и призраки прошлого успокоились.

– Впечатляет. Ждете оваций? – Оберштурмфюрер шагнул вперед, и ледяной ствол пистолета уперся в горячий лоб Гуго. – На колени.

Тот подчинился, неуклюже согнув больную ногу. От холода его трясло, пар от дыхания поднимался густыми клубами, и метель рвала его в клочки.

– Что же, настал мой черед говорить, – продолжил Фогт, обойдя Гуго и приставив пистолет ему к затылку. – Так оно и было, Сигизмунд Браун не помнил ни лица моего сына, ни его имени. Он убил столько невинных созданий, что в его памяти они не задерживались.

– Так и есть. – Слабый голос Аниты уносил ветер. – Когда Менгеле показал мне этого мальчика-еврея, я едва не умерла на месте. Вылитый Бастиан.

Она стояла неподвижно под снегом и сама казалась призраком, пришелицей из далекого иного мира, наблюдающей за ними.

– Когда Хоффман рассказал мне, как именно умер мой сын, я вступил в СС. Мы с Бертом друзья детства. Он нашел меня, чтобы я узнал правду.

– Вы вступили в СС с намерением убить Брауна?

– Нет, – ответил Фогт; пистолет дрогнул, но сразу же вновь крепко прижался к затылку Гуго. – Я не собирался убивать Брауна. Хотел просто посмотреть ему в лицо и понять, правду ли говорит Берт, приезжая домой в отпуск, или нет. Его рассказы в голове не укладывались. Это была не моя Германия. Я уже не мог отвернуться, как было с расовыми законами и погромами. Мы сопротивляемся. Тайно помогаем заключенным, облегчаем их страдания, кому-то продлеваем жизнь хоть на несколько месяцев. Это мой долг перед Бастианом.

Гуго закрыл глаза. Боль этого человека ранила, точно острый нож, вскрывая нарывы на его собственной совести.

– Мне пришлось изо дня в день терпеть присутствие Брауна, – с ненавистью добавил Фогт. – Ходить на его чертовы вечеринки, выслушивать омерзительные байки об Ирзее и разглагольствования о расах. Как-то раз он заявил, что каждый инвалид обходится государству в шестьдесят тысяч рейхсмарок в год, и добавил, что быть здоровым – наш моральный долг перед нацией. Для него мой сын был всего-навсего бессмысленной тратой денег. С каждым днем я ненавидел его все больше, Анита мучилась. Я совершил ошибку. Думал, что после смерти Брауна нам с ней станет легче, а вместо этого я поставил под угрозу дело Сопротивления. – Фогт зло взмахнул кулаком, и пистолет до боли вдавился Гуго в затылок. – Непоправимая ошибка.

– То есть это вы заставили Хоффмана взять вину на себя? – ахнул Гуго.

– Вовсе нет, – отрезал Фогт. – Берт тоже участвует в нашем Сопротивлении. Он сам вызвался, испугавшись, что все рухнет. Берт – всего лишь санитар, возможностей у него мало. Поддержка офицера СС гораздо важнее, без нее делу конец.

– Взамен вы пообещали позаботиться о Бетании. – Гуго чувствовал капельки пота, стекавшие по спине. – Отправили ее в госпиталь, а не в морилку для заключенных.

– Примите признание Берта, возвращайтесь с триумфом в Берлин и не мешайте нам! – Фогт навис над ним, словно медведь.

– Это Хоффман достал для вас цианид? – спросил Гуго, настроенный узнать всю правду, даже если с этим знанием его жизнь закончится.

– Да, стащил с аптечного склада, пока лежал с бронхитом. Адель Краузе подсказала. Эти двое тоже хотели смерти Брауна.

Земля ушла у Гуго из-под ног. Адель Краузе, девушка с огненными волосами и травяными глазами, от которых так сильно билось его сердце! Значит, она все знала, и ее «помощь» – всего лишь попытки запутать берлинского чиновника так, чтобы он никогда не узнал правду. Гуго почувствовал себя дураком.

– Адель передавала мне записки Тристана, – объяснила Анита, ломая пальцы. – Сжигая утром ту записку, я поторопилась. Боялась, что все раскроется. Услыхала голоса и сбежала, а потом рухнула береза. Не могла же я вернуться и раскапывать снег. У упавшей березы собралась целая толпа.

Гуго хрипло рассмеялся. Все подельники шастали у него под носом, а он ничего не замечал.

– Все как-то неправильно закончилось, – тихо сказал Фогт. – Я ничего против вас не имею, но если вы откажетесь принять признание Берта, мне придется вас убить. Вы слишком много знаете. Я могу что-нибудь для вас сделать, прежде чем выстрелю?

– Хотелось бы попросить морфия, но сигарета тоже сойдет.

Фогт сунул ему в рот сигарету. Руки у Аниты дрожали, она чиркнула спичкой и уронила ее в снег. Зажгла вторую. Гуго затянулся и взглянул сквозь березовые ветви на небо, еле заметное сквозь заснеженное кружево ветвей. Щелкнул затвор. Вот как, оказывается, бывает на пороге смерти. Немного похоже на Ваттовое море. Только прилива ему не дождаться. Гуго выплюнул окурок в снег и попросил:

– Можно еще одну?

Фогт помедлил, но затем сунул ему вторую сигарету. Для этого ему пришлось наклониться, и ствол пистолета перестал упираться в затылок. Гуго знал, что у Фогта перед ним огромное преимущество, а также что второго шанса не будет. Он боднул офицера в живот, и они оба повалились в снег. Грянул выстрел.

Фогт успел схватить Гуго за воротник пальто, вдавил его лицом в снег. Оберштурмфюрер был сильнее – эта мысль ударила Гуго, словно электрическим током. Стальные пальцы вцепились ему в волосы, затем сдавили шею. Гуго отплевывался от снега, хватал ртом воздух, тщетно пытаясь стряхнуть с себя Фогта. Почувствовал, как тот потянулся за выроненным пистолетом. Холодная сталь вновь впилась в затылок.

– Говнюк, – прошипел Фогт.

– Тристан, нет! – закричал женский голос.

Гуго он показался знакомым. Кое-как приподняв голову, криминолог увидел подбегавшую Адель. Она запыхалась, пальто расстегнуто, волосы растрепались. Пистолет отодвинулся. Девушка подбежала к ним, и Фогт отпустил Гуго.

– Что тут происходит?

– А то и происходит! Вы меня обманули! – рявкнул Гуго, подбирая с земли трость и вставая на ноги. – Врали мне! «Дружеское плечо»! Сами же следили за мной и обо всем докладывали ему! – Он ткнул в Фогта.

– Простите, – пробормотала Адель, косясь на мрачных Фогта и Аниту. – Понимаете, то, чем мы здесь занимаемся, одновременно слишком мало и слишком много. Каждый день благодаря нам кто-нибудь выживает. Я вас обманывала, но ради благой цели.

– И что дальше? – Гуго поднял шляпу, отряхнул от снега, нахлобучил на голову и сердито посмотрел на Фогта. – Что дальше? Вы уже не собираетесь меня убивать?

Фогт судорожно сжал рукоять пистолета, однако Адель вскрикнула и встала между ними. Похоже, надеялась успокоить обоих, заставить всех образумиться.

– Берт готов пожертвовать собой ради Сопротивления. Такова его воля, и вы, герр Фишер, должны принять это и пообещать никому не рассказывать о том, что узнали.

– Соврать Либехеншелю?

– Да, – жестко ответила Адель. – Вы сохраните тайну, мы продолжим борьбу, и герр Фогт сохранит вам жизнь. Как вам такой компромисс?

– Хорошенький компромисс! – Гуго покачал головой.

– По-моему, намного лучше тех, на которые вы шли прежде, – припечатала она, и Гуго стало неприятно.

В ее глазах он видел ту же отчаянную мольбу, что была в глазах девушки, застреленной в клубе. Обе умоляли его совершить мужественный поступок, на который он не решался, когда партия чинила зверства, убеждая всех, что так и надо.

– Компромисс… – протянул он.

Тристан Фогт опустил пистолет и выжидающе смотрел на Гуго.

– Если откажетесь, пострадаете не только вы, но и другие люди, – продолжала настойчиво убеждать Адель. – Я только что видела Йоиля в толпе евреев, идущих в крематорий. Как думаете, это достаточно веская причина для лжи? На вас не давит бремя того, что натворила Германия? Если вы солжете, Сопротивление продолжит действовать. Или вы в сотый раз закроете на все глаза и сбежите?

– Йоиль в крематории? – Гуго показалось, что на него сейчас обрушится небо. – Почему же вы его не остановили?

– Я не могла. А вы бы как поступили?

У Гуго сдавило сердце. Болезнь никогда не причиняла ему подобных страданий.

41

Вход в помещение напомнил Йоилю голодный рот. Лестница тянулась вниз, точно длинный змеиный язык. Было страшно, и по доброй воле он бы туда ни за что не спустился. Но собаки лаяли, и охранники толкали в спины прикладами винтовок.

– Не волнуйтесь! – орал эсэсовец за их спинами, хотя новенькие его не понимали. – Просто примете душ с дороги! Просто душ! После чего получите еду и отправитесь к своим семьям!

– Тишина! Taisez-vous![804] – надрывался другой, припомнив уроки французского.

Женщины и старики заметались, ища выход, но в конце концов вынуждены были подчиниться и вместе с детьми спустились по лестнице. Йоиль шел со всеми. Значит, сперва душ, потом ужин, а потом к семьям.

Люди теснили его со всех сторон. Лестница привела в длинную холодную комнату, где свет был таким, что все казалось серым. Заключенные в полосатых робах молча указали на пронумерованные лавки и крючки для одежды. На стене белели таблички на разных языках: «Чистота – залог здоровья!», «Бой вшам!» и тому подобные. На столбе висела самая большая табличка со стрелкой, указывающей на железную дверь, и уточняющей надписью: «К дезинфекционной комнате».

Йоиль заметил хромого мальчика-горбуна, читавшего таблички на итальянском, и его сердце екнуло. Он направился к нему, и тут заключенный в робе толкнул их обоих на лавку. Они оказались рядом.

– Ты итальянец? – спросил Йоиль.

– Да, а ты?

– И я. Ты откуда?

– Из Рима. Меня сначала отправили в Дранси, а теперь вот сюда. Дети в Дранси говорили, будто евреев везут в чудесную страну Пичипой. Но по-моему, это место совсем на нее не похоже. Ты знаешь, где мы? Это правда душ?

– Конечно душ. – Йоиль стянул просившие каши ботинки и пошевелил пальцами.

– А я слышал всякое об Аушвице, – прошептал горбун.

Его губы дрожали, и он постоянно их облизывал. Даже горб словно бы вырос.

– Тут ты прав, не лучшее местечко.

– Да-да, но я слышал совсем жуткие истории…

Йоиль снял пальто и кофту, повесил их на крючок, затем стащил майку, штаны и трусы. Зубы застучали от холода. Он обхватил себя руками, чтобы чуть-чуть согреться, и встал в очередь входивших в душевую. Женщина впереди вдруг принялась визжать. Эсэсовец отвесил ей пощечину и крикнул:

– Judensau!

– Что он сказал? – поинтересовался горбун.

– Плохое слово, – ответил Йоиль. – Ругательство.

– Если ты мне переведешь, я никому не скажу, обещаю.

– Жидовская шлюха, – перефразировал Йоиль. – А нас, итальянцев, они зовут макаронниками.

Вместе со всеми Йоиль вошел в душевую. Почему-то она не была отделана кафелем, стены покрывала покоробившаяся известка. По периметру – душевые насадки. Некоторые пилястры, поддерживающие потолок, были решетчатыми, и какой-то старик пытался рассмотреть сквозь них, что там наверху.

– Что там, дедушка? – спросил у него горбун.

– Все, как рассказывали в Дранси, – проворчал старик. – В потолке есть дыры.

Что-то было не так с этим местом. Голые люди продолжали входить, тесня друг друга. Как они будут такой толпой принимать душ?

– Эй, приятель, – обратился к Йоилю горбун, – можешь добраться до стены и проверить, работает душ или нет. И есть тут вообще стоки?

Йоиль кивнул. Протиснувшись между женщинами, он оказался у стены. Стоков не было. Он задумчиво провел ладонью по известке. Вентилей тоже не было.

– Ничего нет! – заорал он.

– Бежим! – крикнул горбун.

Йоиль бросился к выходу, но дверь с жутким грохотом захлопнулась. Заскрежетали засовы, свет мигнул и погас. Толпа оглушительно взвыла, все принялись кричать и толкаться. Йоиля ударили локтем в висок, и он едва не потерял сознание.

– Прекратите! – кричал Йоиль, пытаясь найти укрытие.

Дышать было нечем. Со всех сторон напирали вонючие потные тела. Из глаз брызнули слезы, он хотел выйти отсюда; он понимал, что вот-вот произойдет самое страшное. Сердце заколотилось в предчувствии беды.

Вдруг из решетчатых пилястров послышался металлический лязг.

– Они нас убивают! – закричал старик, хватаясь за решетку.

На Йоиля навалилась удушливая темнота.

42

«Враги могут увидеть ваш свет. Выключите его».

Так гласили глянцевые плакаты, развешенные по всему Берлину. На них жуткого вида скелет восседал на самолете, намереваясь сбросить бомбу. Дети, проходя мимо, в страхе цеплялись за руки родителей.

Когда посыпались первые бомбы, Гуго понял, что образ Германии, нарисованный Гитлером, рассыпался. Красота зданий, убранных свастиками, орлы, что парили над квадратными колоннами, газеты, что славили процветающую страну, освободившуюся от нежелательных элементов и всевозможной грязи, – все это поползло по швам после начала войны, в которую втянул их фюрер.

Едва темнота простирала над Берлином свои черные крылья, весь свет должен был погаснуть. Если не хочешь оказаться под арестом, не включай ни ночник в детской, ни настольную лампу для учебы – все следовало погасить. По вечерам Гуго смотрел в окно и в жидкой смоле, заливавшей Николаифиртель, не узнавал Берлин. Не узнавал даже самого себя.

Теперь он понял, кто он такой.

Пока они бежали по Биркенау и кровь оглушительно стучала в висках, он наконец нашел и себя, и смелость сопротивляться, чтобы спасти свою душу.

– Откройте немедленно! – заорал Тристан Фогт, сбегая по лестнице.

Гуго не отставал. Фогт отпихнул двоих из зондеркоманды и бросился к железной двери.

– Вы что делаете? – крикнул эсэсовец, хватаясь за автомат.

– Открывайте! – рявкнул Фогт.

– Да вы с ума сошли! Нельзя, они все внутри!

– Плевать! – Оберштурмфюрер схватил Гуго за локоть. – Его сын угодил в газовую камеру вместе с евреями!

– Но если мы откроем дверь, тут такое начнется!

– Немедленно открывай! – Фогт принялся трясти охранника за грудки, потом постучал по своим нашивкам и ткнул унтера пальцем в лоб. – Видишь вот это? Клянусь, я тебе пулю в лоб пущу, если ослушаешься приказа старшего по званию!

– Слушаюсь, герр оберштурмфюрер, – пролепетал охранник.

Фогт его оттолкнул. Гуго смотрел, не смея пошевелиться. Лихорадка обжигала рот, пот заливал глаза, ужас сковал тело. Он протянул бумагу, прикрыв большим пальцем фамилию ребенка. Из-за двери доносились страшные крики.

– Вот он. – Гуго показал на фотографию Бастиана.

Их схожесть с Йоилем действительно впечатляла. Гуго понял, что должны были чувствовать Фогты в этот последний месяц.

– Сначала мне надо отдать приказ перекрыть дымоходы, – залебезил охранник.

До унтера наконец дошло, что надо спасти от гибели немецкого ребенка, к тому же сына явно не последнего человека в рейхе. Он взлетел по лестнице и исчез в метели. Гуго огляделся. Раздевалка была забита одеждой – зондеркоманда снимала ее с крючков и складывала в мешки. Больше она никому не понадобится.

– Только без фокусов, – прошипел Тристан Фогт, заложив руки за спину. – Мы сможем спасти только Йоиля. Вот так здесь спасают жизни. Надо быть готовым к компромиссу и пожертвовать остальными.

Гуго закивал. От тревоги он весь вспотел, как будто душившие его слезы нашли таким образом выход наружу.

Вернулся охранник с отрядом эсэсовцев. Щелкнула герметичная дверь, и они направили на нее автоматы. В щель качнулись плотно спрессованные тела людей, вдруг увидевших выход.

– Назад! – заорал охранник. – Назад, грязные евреи!

Другой эсэсовец дал короткую очередь, пробив голову женщине. Та задергалась в макабрическом танце и упала на пол. При виде растекающейся крови стоявшие рядом смолкли и застыли. Постепенно толпа подалась назад. У двери остался один-единственный ребенок.

– Это он! – заорал Гуго и беспорядочно замахал руками. – Бастиан, иди сюда, иди скорее!

Йоиль смотрел широко раскрытыми глазами, и его перепуганное лицо было совсем детским. Гуго почувствовал, как все вокруг напряглись, и взмолился, чтобы Йоиль от страха не выдал себя, чтобы сдвинулся с места и бросился к нему.

– Вы уверены, что это ваш сын? – спросил охранник.

– Разумеется! Не видите, ребенок в шоке! – гаркнул Гуго. – А как бы вы себя почувствовали, если бы вас схватили и заперли в темноте с евреями?

Молодой унтер съежился. Йоиль открыл рот, и Гуго вновь взмолился.

– Папа! – произнес мальчик по-немецки, плотно прижимая к телу руку с номером и пряча ее за спину.

Напряжение разом спало, и Гуго едва не разрыдался. Молодец, Йоиль!

– Папа, мне страшно! – жалобно сказал тот.

– Назад! Все назад! – заорал унтер и направил автомат на евреев.

Йоиль кинулся наружу.

Охранники вытащили труп женщины, оставивший на полу красный след, и дверь захлопнулась со скрипом, похожим на тоскливый предсмертный вой. Евреи внутри вновь закричали и замолотили кулаками в дверь. Гуго слышал каждый голос, и все они ранили, как удар ножа в сердце.

– Папочка! – Йоиль обхватил его ноги.

Мальчика била крупная дрожь. Гуго присел, прижал к себе голенькое тельце, зашептал на ухо:

– Я увезу тебя отсюда, увезу подальше от всей этой мерзости.

– Мы очень сожалеем о произошедшем, – извиняющимся тоном занудел унтер. – Однако, должен заметить, за детьми следует присматривать. Надевайте им на шею табличку или хотя бы научите, как вести себя в подобной ситуации.

– Больше такого не повторится, – заверил его Гуго. – Завтра мы уезжаем.

43

Аушвиц, 28 декабря 1943 года

Менгеле узнал, что Йоиль сбежал в Биркенау, где угодил в газовую камеру, а затем в крематорий. Теперь от него не осталось ничего, кроме пепла на снегу.

– Он просто взбесился, – рассказал, поправив очки, Гутман, стоявший на крыльце десятого блока. – И кажется, даже загрустил. Я же, наоборот, счастлив. Уж лучше так, чем если твои глаза, мозги и кости выставят в музее. Согласны, герр Фишер?

– Согласен.

Ему было неприятно держать Гутмана в неведении, но чем меньше людей знают о Йоиле, тем безопаснее для мальчика.

– Выходит, Брауна действительно убил санитар? – Гутман бросил взгляд на блок смертников. – Даже странно. Он казался таким уравновешенным. Надеюсь, комендант доволен.

– Еще бы. Мне сказали, они с самого начала подозревали Хоффмана, но не могли без железных доказательств отправить на смерть немца.

– Смешно, да?

– Что именно?

– Что в Аушвице человека накажут за убийство.

Острый взгляд Гутмана следил за грузовиком, собиравшим дневной урожай: четыре трупа вынесли со двора одиннадцатого блока и десяток из двадцатого. Итого – четырнадцать безнаказанных убийств.

– Надеюсь, еще свидимся, – сказал Гуго.

– Не особо рассчитывайте, – меланхолично усмехнулся патологоанатом. – Впрочем, если это произойдет, я буду приятно удивлен.

Гутман вернулся в блок, и Гуго остался на крыльце в одиночестве. Внутри его зияла пустота: он понимал, что они больше никогда не встретятся, что и этот человек погибнет в лагерном аду.

– Герр Фишер!

Гуго улыбнулся, узнав голос. Наконец-то она увидит его в нормальном состоянии, а не подобием жалкой тряпки. Адель шла по аллее, а позади вышагивал Фогт в серой, безупречно вычищенной форме. Когда оба подошли к крыльцу, Гуго вытащил из кармана золотую подвеску, вложил ее в руку офицеру.

– Это ваше, – сказал он. – Впредь будьте осторожны.

– Благодарю. – Фогт сжал подвеску в кулаке. – Я приказал своему унтеру доставить вас в гостиницу на рыночной площади, где ждет ваш сын. И вот еще…

Он протянул Гуго документы. Рядом с фотографией мальчика было безупречно исправленное имя: Бастиан Фишер.

– Спасибо, – выдавил Гуго.

– Спасибо вам. – Лицо Фогта оставалось мрачным, но Гуго уже научился разбирать его эмоции. – Вы понимаете, чем рискуете?

– Да.

– Если все вскроется, вы сами окажетесь в лагере.

– Ничего, я рискну.

– Хорошо. А теперь мне пора, с вашего позволения. Либехеншель велел мне подготовить Хоффмана к казни.

Гуго посмотрел, как Фогт исчезает за дверями одиннадцатого блока, потом встретился глазами с Адель. Приходится идти на компромиссы, черт бы их!

– Мы с Бертом начинали вместе, – грустно произнесла она – И вот его скоро не станет.

– Поддержите Бетанию, – с трудом выговорил он. – Попробуйте вытащить ее отсюда. В память о нем.

Адель кивнула и, глубоко вздохнув, подняла на Гуго блестящие глаза.

– Увидимся в Берлине, герр Фишер, – звонко сказала она. – Когда все это закончится, превратившись в смутные воспоминания, вы поведете меня танцевать.

Гуго рассмеялся. Смех вышел горьким, он явственно отдавал слезами, несправедливостью и ужасом, с которыми мало что можно было поделать. Но даже этой малости временами было достаточно, как сказала ему Адель.

– До скорого, – прошептал Гуго.

«Лоханка» уже стояла с заведенным мотором. Его чемодан лежал на заднем сиденье. Он медленно направился к машине, опираясь на трость.

– Подождите, герр Фишер!

Он обернулся. Подбежав, Адель встала на цыпочки, едва не потеряв равновесие, и поцеловала его в губы. Ее поцелуй пах соленым приливом Ваттового моря и свежесобранными ракушками. Когда все закончилось, Гуго улыбнулся. Шофер лукаво смотрел на них.

– Теперь можете ехать, – заявила Адель.

Гуго забрался в машину. И в этом аду есть жизнь, подумал он.

Когда они выезжали за ворота, он оглянулся в последний раз и прочитал надпись над ними. Никакими словами не описать того, что он видел внутри. Он никогда не сможет рассказать об этой неделе, даже если захочет. Но главное, он не сможет ее забыть.

Машина тарахтела по заснеженной дороге, позади исчезал тоскливый силуэт лагеря. Из-за березовых рощ показались белые крыши городка Освенцим. Наконец они остановились на рыночной площади.

Йоиль стоял в дверях гостиницы. Вокруг высились сугробы, коленки мальчика посинели, волосы под кепкой растрепались, зато в глазах сверкали все краски мира.

– Привет, пап! – крикнул он.

– Привет. Как дела?

– Хорошо! А у тебя?

– И у меня хорошо, – улыбнулся Гуго. – Я заплатил по счетам.

«Кюбельваген» уехал.

Настало время рассказать Йоилю о судьбе его матери, отца и брата. Объяснить, почему надо ехать в Берлин, менять имя, придумывать новые воспоминания и прятаться. Впрочем, Йоиль умен. Вероятно, он уже и сам все понял.

Эпилог

Ветер внезапно разогнал тучи, и солнечный луч пробился в просвет. Берту на глаза навернулись слезы, настолько прекрасным был этот алый сполох.

Он медленно пошел к стене. В зубах тлела выданная Фогтом сигарета. Берт глубоко затянулся; дым был одновременно сладким и едким.

Стена, занимавшая всю дальнюю часть дворика, была испещрена дырами. Воняло. Подойдя вплотную, Берт увидел кровь, оставшуюся после предыдущей казни.

– Ты готов? – спросил палач.

– Сейчас, последняя затяжка.

Он подумал о Бетании. О ее улыбке, глубоких черных глазах, смехе и грассирующем «р». Она жива, Тристан обещал о ней позаботиться. Оставшиеся продолжат свое молчаливое и незаметное сопротивление вместе с Анитой и Адель. Берт выплюнул окурок и рассмеялся. Как ни крути, а Аушвиц стал самой большой удачей в его жизни. Здесь он сам стал Сопротивлением, а Сопротивление – жизнью там, где все, казалось, давно умерло.

– Готов? – вновь спросил палач.

– Как никогда.

– Встань на колени.

– Предпочитаю умереть стоя, если вы не возражаете.

Берт зажмурился под теплыми лучами солнца, ласкавшими кожу. На сердце была тишина. Пистолетный ствол уткнулся в затылок.

И наступили мир и безмолвие, пока он падал ничком в сверкающий пепел.

Матс УльссонКогда сорваны маски

Издательство АЗБУКА®

* * *

Вижу восход несчастливой луны.

Вижу, грядут несчастья.

Джон Фогерти.

Восход несчастливой луны

(Creedence Clearwater Revival)

…Она бежала, превозмогая боль в легких. Оцарапала руку, пытаясь ухватиться за забор, слизала кровь и, спотыкаясь, продолжила путь по тропинке к лесу. За спиной раздавались крики: «Хватай ее! Черт возьми, мы должны до нее добраться!» Доносились мужские голоса, ругань, но никто не видел, как она перепрыгнула через забор. Теперь они могли догнать ее только на автомобиле, но он не проедет ни по этой тропинке, ни в лесу, куда она направлялась.

А это означало, что она выиграет время… Лес она знала хорошо. По щекам хлестали ветки, но она этого не замечала. Бросилась на землю и отползла в заросли. Потом поднялась на ноги и прислушалась: ни голосов, ни шагов, ни шума мотора. Ничего, кроме собственного дыхания, отчаянно колотящегося сердца и обычных лесных звуков, к которым она привыкла. Она не боялась ни темноты, ни пугающе громкого в ночи треска веток, ни уханья совы, ни хлопанья птичьих крыльев. Похоже, лес боялся ее больше, чем она его. Убедившись, что ее никто не преследует, она вздохнула и побежала, все быстрее и быстрее. Не то чтобы она надеялась встретить там того, кто бы мог ее защитить. Просто знала: люди, которые хотят ее поймать, очень опасны.

I

Воскресенье, вечер

Сны коварны.

Когда снится что-то хорошее, например жаркие объятия или куча денег, которую ты должен получить, обязательно проснешься, не успев достигнуть цели, или забредешь в какой-нибудь тупик, если это не одно и то же, – в этом можно не сомневаться.

Но когда снятся знакомые мертвецы, которые пляшут вокруг тебя с дьявольскими ухмылками, или во сне тебя загоняют в темную пещеру, откуда ни туда ни сюда, а в груди между тем что-то так давит, что ни охнуть, ни вздохнуть, можешь вырываться и кричать сколько угодно – не проснешься.

Сам не знаю, к какой из перечисленных категорий относился сон, который я видел той ночью. Безусловно, он был кошмарным, но не сказать, что поверг меня в ужас. Я вообще не понимаю, почему он приснился мне именно в ту ночь.

День прошел спокойно. В нашем ресторане в Сольвикене праздновали чье-то пятидесятилетие. Торжество явно не из тех, которые обычно заканчиваются стрельбой или мордобоем. Гости ели, веселились, провозглашали тосты, а потом разъехались по домам. Виновник отбыл в «кадиллаке» цвета топленого молока, за рулем которого сидел некто во фраке и цилиндре. Шофер выглядел слишком старым, чтобы управлять автомобилем, и, похоже, опрокинул в себя не одну рюмку, пока дожидался юбиляра на кухне.

На выходные метеорологи обещали снег и гололед в северных районах Швеции, но у нас на юге светило солнце, а когда я управился с посудой и ушел в дом, на небо высыпали звезды и мир погрузился в ясную летнюю ночь.

Кристер Юнсон, который организовывал гастроли заезжим музыкантам, появился у нас на днях с ирландской блюзовой группой под названием «Blueshog»[805] – тремя бородатыми гномами, исполнявшими исключительно музыку Джона Мейолла[806], чего бы им это ни стоило. О заведениях, где они собирались давать концерты, – в их числе была какая-то пиццерия в Клиппане – я никогда не слышал.

В прошлом году Кристер Юнсон помог мне управиться с человеком, которого журналисты окрестили «экзекутором», и за это я обеспечил его микроавтобусу место на стоянке в порту Сольвикена. Там он и ночевал со своими музыкантами. Ирландцы вообще предпочитают автобусные сиденья обычным кроватям, как уверял меня Кристер. Я не знал, что и думать об этом. Кристер был начисто лишен чувства юмора, но иногда мне казалось, что он шутит. После отъезда ирландцев Кристер подарил мне альбом «Hog the Blues» группы «Blueshog» на CD. Кроме того, я обнаружил в холодильнике пластиковый пакет с пятью марихуановыми самокрутками.

Итак, рабочий день закончился, и я сидел на своей веранде с бокалом кальвадоса и самокруткой Кристера. Закурив, я глубоко затянулся и как мог долго удерживал в себе дым, прежде чем медленно выдохнуть его, опуститься в кресло и отпустить мысли на все четыре стороны.

Откуда-то издалека доносились смех и крики. Удивительно, что кому-то вздумалось устроить вечеринку в воскресенье. На расстоянии звуки праздника казались порой совсем не радостными, даже зловещими. Прислушавшись, я различил в этой какофонии ритмичную танцевальную музыку. Я не знал поблизости ни одной танцплощадки и вообще до сих пор не подозревал об обычае жителей Северо-Западного Сконе устраивать танцульки по ночам. Хотя рано или поздно обо всем узнаешь впервые. Например, о том, что ирландцам нравится спать в автобусах. Если Кристер Юнсон не шутит, по крайней мере.

Никогда не понимал, почему шведы так не любят марихуану.

Наши гости не одну неделю готовились к празднованию юбилея и заранее смирились со всеми неприятностями, которыми чревато чрезмерное употребление алкоголя. По этому поводу не было ни жалоб, ни дебатов. При этом никто из них, конечно, не сомневался, что уже первая затяжка приведет к героиновой зависимости и, как следствие, к внезапной смерти в каком-нибудь туалете Хельсингёра со шприцем в руке. Так оно и получается, что правительство запрещает одни наркотики и санкционирует употребление других.

В ту ночь я уснул довольно быстро, при этом у меня возникло чувство, будто тот сон начался сразу после того, как я закрыл глаза. Я еще до пробуждения осознал, насколько он кошмарный, и очень этому удивился. Обычно после кальвадоса и нескольких затяжек марихуаны я вижу совсем другие сны.

Впрочем, «кошмарный» не совсем точное слово. Сон был в высшей степени странный и необъяснимый, насколько сны вообще поддаются толкованию. Итак, мне привиделось, что я пустился в плавание. Уже не помню с кем и когда, во всяком случае, мне запомнилась продолговатая моторная лодка, на которой я стоял и которая под конец превратилась в треугольной формы плот. При этом он плыл задом наперед, то есть спереди была одна из сторон треугольника, а противоположная ей вершина сзади. Таким образом плот и вышел в открытое море. В высшей степени странно, я бы сказал, если вообще возможно.

Так или иначе, плот набирал скорость, и я уже поднял парус – не помню, как мне это удалось, – когда на прибрежной скале вдруг показался человек. Я не то чтобы узнал его, просто почему-то сразу понял, что это один из моих друзей.

– Какого черта, Свенссон! – закричал он. – У тебя что-то с мотором, разве не слышишь, как он трещит?

С мотором? До сих пор я был уверен, что на плотах их не бывает, не я ли сам только что собственноручно поднял парус? Но тут я обернулся и увидел, что и мачта, и парус на самом деле куда-то пропали, а на палубе вибрирует нечто напоминающее мотор, если несколько сбитых досок можно вообще считать палубой. И это нечто дергалось, шипело и тарахтело – не исключено, что при этом и трещало.

– Закрепи мотор, – повторил мой приятель.

На мне были шорты, которых я наяву никогда не видел. Мотор же оказался тяжелый, я даже зауважал себя, когда смог оторвать его от палубы. Так вот я и стоял с этим раскаленным мотором, который тарахтел и, возможно, трещал, пока не бросил его в море, так что вода зашипела. И в этот момент море исчезло, мой мотор с грохотом ударился о землю и развалился на части. А потом у меня возникло чувство, будто подо мной образовалась какая-то кашеобразная масса, которая грозит меня засосать.

И эта масса пахла ванилью.

Мозги мои представляли нечто на нее похожее, и я никак не мог сообразить, почему разбился мотор.

Мотор… но как же… я же выбросил его за борт.

И в этот момент я проснулся и услышал стук в наружную дверь.

Дверь… Это она трещала и гремела.

Не успев продрать глаза, я поднялся с постели и поковылял к окну – посмотреть, кому это я понадобился. На пороге стояла та самая девчушка, что прошлым летом время от времени выходила откуда-то из лесу к моему дому полюбопытствовать, чем я там занимаюсь. Ей было лет девять-десять, и она всегда молчала, а когда кто-нибудь из нас пытался с ней заговорить, тут же исчезала в лесу. Только моему коллеге Арне Йонссону да Бодиль Нильссон – женщине, с которой я тогда встречался, – удавалось задержать ее на минутку. Однажды она даже выпила предложенную Арне чашку кофе.

Но нынешним летом я еще не видел этой девочки.

Стоило мне по-нормальному открыть глаза и прищуриться, – вероятно, впору было обзавестись очками, – как я непременно увидел бы на ее щеках слезы. Девочка ожесточенно колотила в дверь кулаком, а под конец пустила в ход и голову.

Я завернулся в простыню, вышел из спальни и отпер входную дверь.

Гостья, не замечая меня, тут же влетела в дом. Обежала два раза кухонный стол, выскочила из кухни и помчалась в спальню, где тут же плашмя упала на пол, заползла под кровать да так и осталась лежать там, как сраженный битой игрок в бейсбол.

Я снова запер входную дверь.

В ушах все еще отдавался стук: на самом деле теперь она изо всей силы колотила о пол локтями и коленями.

Похоже, она была чем-то страшно напугана. Я озирался, прикидывая, что бы на себя накинуть, когда снаружи послышались мужские голоса. Пришедших было двое. Я не опускал жалюзи на кухне, поэтому вжался в стенку, чтобы они меня не увидели. По крайней мере, одно окно я всегда открывал на ночь, поэтому сейчас слышал их разговор, хотя и неразборчиво.

Мужчины приблизились.

Они говорили тихо, почти перешептывались.

– Она должна быть где-то здесь, – сказал один.

– Она может быть где угодно, – отозвался второй.

Они стояли в какой-нибудь паре метров от дома.

Внезапно полумрак прорезал луч карманного фонарика. По стене забегало световое пятно.

– Какого черта ты делаешь?! – послышался возмущенный голос, и луч сразу пропал. – Не слишком умно посреди ночи светить фонариком в чужую комнату.

– Мне показалось, там кто-то шевелится.

– Свети в землю, а не в окно. Нам нельзя привлекать к себе внимание.

Я скосил глаза в сторону спальни. Девочка под кроватью заткнула пальцами уши.

– С тем же успехом она могла спрятаться в какой-нибудь лодке в гавани, – предположил первый.

– Думаешь, у нее есть там знакомые? – засомневался второй. – Иначе с какой стати кому-то брать ее на борт.

– Черт ее знает! – выругался первый. – Лежит себе где-нибудь под брезентом, вот будет кому-то сюрприз!

Ни один ни другой не обнаруживали и намека на сконский диалект. Классический стокгольмский выговор, так мне, во всяком случае, показалось. Хотя потом в речи первого я как будто уловил легкий иностранный акцент.

– Она поди давно уже далеко отсюда, – сказал он.

– Не так далеко, она же не стайер.

– Спринтер, ты хотел сказать?

– Ну или так.

– Заглянем-ка мы в гавань.

Голоса стали стихать, так что дальнейших слов я не разобрал. Я осторожно сел на корточки и прильнул к окну. Мужчины по ступенькам спускались к морю, уставив свои карманные фонарики в землю. Тот, что шел впереди, был одет в голубые джинсы и тонкую черную кожаную куртку. На другом я различил что-то вроде спортивного костюма из блестящей ткани. Мужчина в джинсах был очень крупный и широкоплечий, на голову выше своего напарника, который явно страдал избыточным весом.

Опустившись на пол, я прислонился к стене.

Какого черта все это значит?

Девочка перестала трястись, но пальцев из ушей не вынула.

Собственно, что мешало мне просто открыть дверь и сказать: «Девочка здесь!»

Неужели то, что весь мой костюм составляла простыня? Или же я не успел проснуться и плохо понимал, что делаю? Что заставило меня взять сторону девочки против двух взрослых мужчин? Страх?

Когда я выглянул в окно в следующий раз, они уже скрылись за рестораном и спустились к самым мосткам. Похоже, мужчины спорили. Тот, что был в спортивном костюме, показывал в сторону шоссе, другой пожимал плечами. Потом первый повернулся к маяку на пирсе. Его огни отражались в воде, так что обоим не было необходимости включать карманные фонарики. Мужчина в джинсах показал большим пальцем через плечо в сторону моего дома. Его напарник зашагал к пирсу, в то время как сам он, проводив его взглядом, развернулся и начал подъем по лестнице. Времени убежать в спальню у меня не оставалось, поэтому я снова лег под окном на пол и прижался к стене.

На этот раз мужчина попытался приблизиться к дому незаметно, но я слышал и как он топал по деревянным ступеням лестницы, и как захрустел гравий под его ногами. Надо думать, этот звук напугал его самого, потому что он тут же сошел с дорожки в траву. Затем он поднялся на веранду и остановился. Продвинулся в сторону, как мне показалось, ближе к тому самому окну, под которым я лежал. Я затаил дыхание и еще сильнее вжался в стену. От мужчины пахло дешевым лосьоном для бритья. Заглянув в окно, он мог бы оглядеть кухню, но не увидел бы ни девочки, которая пряталась в спальне, ни меня. В противном случае ему открылось бы интересное зрелище. Что можно подумать о пятидесятилетнем мужчине, который лежит под окном на кухне, завернутый в простыню?

Звук шагов приблизился к двери. Замер. Потом незнакомец нажал на дверную ручку и осторожно дернул. На мгновение я засомневался, не забыл ли запереть дверь. Но она не поддавалась, а значит, все было в порядке. Ручка снова поднялась.

Мужчина вернулся, прошел мимо окна до угла дома. Похоже, хотел обойти вокруг него, но ничего не вышло. Лес слишком близко подходил к дому. Именно это обстоятельство помешало кое-кому устроить здесь пожар прошлым летом.

Незнакомец передвигался осторожно, но я слышал, как он почесывался, остановившись под окном. Ночь выдалась такой тихой, что я вздрагивал при малейшем шорохе или крике ночной птицы. Не знаю, что за птицы оглашают такими криками сконскую летнюю ночь, но мужчина, похоже, совсем меня не слышал.

Через некоторое время он спустился с веранды, и под его шагами снова захрустел гравий. Я сел и выглянул в окно. Оставив всякую осторожность, мужчина решительно зашагал в сторону гавани и вскоре исчез из поля моего зрения. Я так и не узнал, встретился ли он со своим напарником. Но спустя некоторое время послышался звук отъезжающего автомобиля. Машины я не видел, однако, прислушавшись, понял, что она удаляется по шоссе в западном направлении, в сторону Кюллаберга.

Я повернулся и пошел в спальню. Там сбросил простыню, подобрал с пола джинсы и надел их, усевшись на стул. После этого направился в ванную и плеснул себе в лицо холодной водой. Взяв чистое полотенце, вернулся в спальню, лег на пол и заглянул под кровать.

Девочка отодвинулась еще сантиметров на десять от края и теперь почти прижималась к стене. Я осторожно прокашлялся:

– Не бойся, это всего лишь я. Не хочешь утереться?

И просунул ей под кровать полотенце.

Она не шевелилась, только глядела на меня большими темными глазами.

– Кто они? – спросил я, но она не ответила. – Так или иначе, они уехали, – успокоил я ее. – Я сам слышал.

На девочке была голубая юбка. Из-под светлой куртки выглядывала белая майка. Голые ноги обуты в коричневые резиновые сапоги.

Я растерялся.

– Можешь выйти, если хочешь, – предложил я. – Здесь в спальне нас никто не увидит. Не хочу опускать жалюзи на кухне, потому что они не были опущены, когда приходили те двое, но в спальне мы с тобой в безопасности. А завтра рано утром я опущу жалюзи и на кухне, и мы сможем спокойно туда выходить.

Девочка не отвечала. Потом осторожно взяла полотенце и утерла лицо.

– Ты, конечно, можешь оставаться под кроватью, но, по-моему, это не очень удобно, – заметил я. – Кроме того, если я лягу в постель, пожалуй, прижму тебя к полу и раздавлю в лепешку.

Она молчала, но я чувствовал сквозь темноту ее улыбку. Хотя не исключаю, что это мне привиделось.

Некоторое время мы просто лежали и смотрели друг на друга. Быть может, моя фантазия окончательно разыгралась, но теперь я читал в ее глазах один-единственный вопрос: стоит ли мне доверять или лучше убраться подобру-поздорову, лишь только представится подходящий момент? Потом она отвернула голову и как будто задремала.

Я никогда не боялся темноты, но теперь, с натянутыми до предела нервами, напряженно вслушивался в ночь: не заскрипит ли гравий под шагами незваного гостя? Не хрустнет ли ветка? Не щелкнет ли дверной замок?

Иногда, чтобы погрузиться в мир фантазий, нет необходимости курить травку.

II

Понедельник, утро

Не помню, как мы уснули, но проснулся я весь разбитый. Очевидно, я стащил с кровати подушку и подложил себе под голову. Из одежды на мне были только джинсы. Босые ноги окоченели.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить вчерашние события. Заглянув под кровать, я заметил, что девочка придвинулась ближе к краю. Теперь она лежала на боку, подложив под голову полотенце, которое я ей дал.

Девочка казалась погруженной в глубокий сон.

Она всегда была беспокойна и пуглива, ни с кем не разговаривала и шарахалась, когда к ней кто-нибудь прикасался, – вот все, что я знал о ней. Сейчас она спала под моей кроватью, положив обе ладони на мою правую руку.

У нее были ссадины на указательном пальце правой руки и на двух костяшках, как будто она колотила в стену. А может, поранилась о дерево, когда бежала через лес? Я, конечно, не мог утверждать наверняка, что она пробиралась ко мне именно таким путем, но предположить такое было вполне логично.

Прошлым летом мне как-то стало любопытно, откуда девочка приходит, и я попытался углубиться в чащу позади дома. Мне это не удалось – настолько она оказалась непроходимой. Тем не менее я видел, как эта девочка исчезала между деревьями. Каждый раз она приходила из лесу и возвращалась в лес.

На этот раз я и не заметил, как она забрала мою ладонь в свои ручонки.

От долгого лежания на полу у меня ныла спина. Я понятия не имел, который час, но решил оставаться на месте до пробуждения девочки. Во-первых, поскольку видел, что ей необходимо выспаться. Во-вторых, поскольку не представлял себе, что делать дальше.

Снаружи, похоже, шел дождь.

Небо накануне вечером было чистым, но сейчас я отчетливо слышал, как тяжелые капли монотонно барабанили по крыше и в окна.

От кого бы она ни бежала, уже одно то, что она решила укрыться у меня, означало, что она мне доверяет. Меня никак нельзя было считать надежным человеком, но ведь она этого не знала. Я не имел опыта общения с детьми, своих у меня не было. Тем не менее одна знакомая женщина утверждала, что их тянет ко мне, как магнитом. Вполне возможно, она была права. Просто до сих пор я этого не замечал или, скорее, не придавал этому факту никакого значения. И теперь малышка не то чтобы вцепилась в мою руку, но держалась за нее, сознательно или неосознанно, в этом не оставалось никаких сомнений.

Я понятия не имел, что она такого натворила, если за ней погнались двое взрослых мужчин. И главное, совершенно не представлял, что мне теперь со всем этим делать. Взять ее с собой в ресторан было совершенно невозможно: я не смог бы там объяснить, кто она и как у меня оказалась. Но в основном я боялся, что те двое, которые ее разыскивали, вернутся.

Наше заведение называлось скромно: «Ресторан в Сольвикене», потому что других ресторанов в Сольвикене не было. Его владелец Симон Пендер был моим лучшим другом, еще со времен журналистской молодости. Тогда, по заданию газеты, я готовил скандальный материал о гольф-клубе, где он работал. Так мы и познакомились, а с той моей статьей ничего не вышло.

Потом я завязал с журналистикой и оказался на распутье. Я получил от газеты солидное выходное пособие, однако не представлял себе, что с ним делать дальше. Собственно, со мной так было всегда. Меняя одну профессию за другой, я не пытался толком освоить ни одну и никогда не задавался целью сделать карьеру. Я начинал новое дело, словно вламывался в чужой дом. Вот и прошлым летом, когда Симон пригласил меня поработать в его ресторане в Сольвикене, я с готовностью согласился.

Я снова заглянул под кровать. Она спала.

Тут мне пришло в голову задействовать компьютер: может, хоть с его помощью получится понять, что заставило двоих мужчин преследовать девочку, причем с таким упорством, что один даже пытался ворваться в мой дом. Если, конечно, все это мне не почудилось.

Лицо девочки оставалось спокойным. И вся она была такой домашней, уютной. Вполне возможно, что дети тянулись ко мне, однако я никогда не мечтал иметь ребенка. Меня привлекало совсем другое: дороги, путешествия, полеты, музыкальные группы, новые возможности, нескромные взгляды.

Я всегда был падок на такие вещи, даже слишком.

Таким людям не до детей.

Так мне кажется, во всяком случае.

Хотя что я, собственно, знаю?

И хотя девочка воспользовалась моим полотенцем, на ее лице оставались грязные разводы.

Она свистела во сне. Вздыхала. Сглатывала.

У меня на глаза навернулись слезы. Я редко плачу. И не потому, что это не мужественно – никогда не придавал значения такого рода болтовне, – просто до сих пор жизнь не предоставляла для этого серьезных поводов. Одна знакомая называла меня бесчувственным. Другая – реалистом. Третьей вообще нечего было сказать по этому поводу.

Последний раз я плакал прошлым летом, когда однажды ночью долго не мог заснуть в ожидании звонка от женщины по имени Бодиль. Я плакал, потому что она не звонила, потому что я был влюблен и одинок и мне страшно ее не хватало.

Но сейчас я сдерживал рыдания, потому что боялся разбудить девочку. Так мне казалось, по крайней мере.

Я не уверен, что ее разбудили мои всхлипывания, но она вдруг пискнула, отпустила мою руку и отодвинулась от меня к стенке.

Потом оглядела комнату, стараясь не встречаться со мной глазами.

– Эй, ты… – окликнул я ее таким задорным тоном, что не узнал собственного голоса. – Все трясешься? Трус не играет в хоккей.

Сам не знаю, с чего мне вдруг пришло в голову это выражение. Хоккеем я перестал интересоваться после распада Советского Союза. Кроме того, голос, которым я произнес эту фразу, напомнил мне самому медведя Балу из «Книги джунглей».

– Тебе нечего бояться, – пояснил я. – Здесь никого нет, кроме меня.

Теперь я говорил как обычно, тем не менее она не ответила.

Я попытался подняться, и суставы мои затрещали. Вероятно, все же не стоило так легкомысленно выбрасывать рекламную брошюру Шведской ассоциации по борьбе с ревматизмом.

– Ну вот, – сказал я. – Сейчас я выйду на кухню и опущу жалюзи. А потом приготовлю кофе. Ты ведь пила кофе прошлым летом, насколько я помню? Это Арне догадался тогда угостить тебя. Помнишь Арне Йонссона, моего приятеля из Андерслёва?

Вспомнила она Арне или нет, мне оставалось только догадываться. Девочка молчала.

Я едва различал ее лицо под кроватью.

Опуская жалюзи, я окончательно убедился, что на улице дождь, однако без ветра. Тяжелые капли падали строго вертикально. Ни в гавани, ни возле дома, ни у ресторана не было ни души. На часах только четверть шестого, но как раз в это время одна дама из местных имела обыкновение выгуливать собаку.

Я поставил кофе, включил компьютер, надел носки, рубашку, потом отфильтровал кофе по чашкам и объявил, что все готово.

Я просматривал сайты газет, но там о пропавшей девочке ничего не было. Хотя, наверное, и не могло быть. Если она пропала в ночь на понедельник, объявления в СМИ появятся не раньше чем через сутки.

Когда я оторвал глаза от монитора, она стояла в дверях. Я встал, она отступила в спальню.

– Я всего лишь хотел налить тебе кофе, – сказал я.

Она снова сделала шаг вперед.

– Если пройдешь на кухню, найдешь туалет, – как бы между прочим заметил я.

Она не ответила, только посмотрела в сторону, куда я показывал.

– В шкафчике под раковиной есть новые зубные щетки, там же в стаканчике тюбик с пастой.

Сделать несколько шагов в сторону туалета от дверного проема, разделяющего спальню и кухню, оказалось для нее так же сложно, как прыгнуть в воду с двенадцатиметровой вышки. Несколько минут девочка стояла, глядя попеременно то на пол, то на меня, то на дверь туалета, а потом глубоко вдохнула и решительно пересекла кухню. Я поставил кофе на стол, но и на обратном пути из туалета она не прикоснулась к чашке и снова остановилась в дверном проеме между кухней и спальней.

– Ты не хочешь кофе? – удивился я.

Она сделала два шага вперед, схватила чашку и вернулась на место.

– Иди и садись сюда, – ласково велел я. – Тебе нечего бояться.

Девочка послушалась. Осторожно села за стол и опустила глаза.

Она обхватила чашку обеими ладонями, словно хотела согреться.

– Ты ведь держала меня за руку ночью, так?

Она быстро подняла глаза, и я прочитал в них, что она ничего такого не помнит.

Я положил на стол правую руку:

– Она порядком поистрепалась, видишь? Указательный палец совсем скрюченный. И вообще, знаешь, кто перед тобой? Капитан Крюк собственной персоной!

Я пошевелил указательным пальцем. На ее лице мелькнуло подобие улыбки.

– Значит, так, – объявил я. – Я понятия не имею, кто ты и почему те двое господ разыскивали тебя в сконской ночи. И меня это совершенно не интересует, ясно? Кроме того, я не собираюсь никому выбалтывать, что ты здесь. Ты умеешь говорить, я знаю, я слышал это собственными ушами, но принуждать тебя к этому я не собираюсь. Если кто про тебя спросит – я слеп, нем и глух. И все-таки нам с тобой надо как-то выкручиваться, согласна? Давай оставим пока все как есть и посмотрим, что будет дальше. Договорились?

Прошла целая вечность, прежде чем она кивнула.

– И не забывай: что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне.

Я протянул ей руку.

Она не дернулась, не убежала. Одно это можно было считать большим достижением.

– Давай пальчик, – велел я.

Она не двинулась с места.

Тогда я осторожно подцепил ее мизинец своим и легонько тряхнул им в воздухе:

– Ты и я. Теперь мы вместе.

Сам не понимаю, как мне пришло это в голову. Возможно, потому, что я просто не контролировал свои мысли и не представлял себе, что должен делать после этого ритуала.

– Нам нельзя здесь оставаться, – продолжал я. – Я видел тех двоих мужчин ночью, они не похожи на двух разбойников из города Кардамона.

Зачем я говорил ей все это?

– Ты ведь видела спектакль «Люди и разбойники города Кардамона»?[807] Я-то был в театре всего один раз, еще со школой.

Похоже, она меня не понимала.

Или теперь не принято водить школьников в театр?

Я решил сменить тему:

– У меня есть знакомая женщина в полиции. Правда, она живет в Мальмё. Может, нам стоит ей позвонить, как думаешь?

Девочка покачала головой. На этот раз более уверенно.

– Ты не хочешь связываться с полицией?

Она пожала плечами.

– Схожу-ка я за газетами, – вспомнил я. – Посидишь без меня минутку?

Она кивнула.

Дождь оказался сильней, чем я думал. Я добежал до почтового ящика и в три прыжка вернулся обратно. В гавани мокли одинокие яхты, только в стороне шоссе мне померещилась женщина в плаще, с собакой на поводке. Я вошел на кухню. Девочка сидела в той же позе, обхватив ладонями чашку.

– Я только просмотрю прессу, – сказал я. – Вдруг там есть что-нибудь интересное.

Прошлым летом я подписался на все газеты, так обычно делают журналисты. Во всяком случае, тогда у меня была такая привычка. Но в этом году я ограничился местной периодикой, остальное читал в Сети.

Но и в бумажной версии я не нашел объявлений о пропаже девочки.

Зато, просматривая заголовки, я узнал, как трудно бывает приезжим в Сольвикене найти туристическое бюро. В газете было много фотографий с местного городского фестиваля, с огромными динозаврами, будто сделанными из бумаги. Вместо обычных для такого случая полуголых толп, танцующих самбу, я увидел только одну женщину с плюмажем на голове. В общем же народу на улицах было на удивление немного.

В другой заметке говорилось о двух соседях, поссорившихся из-за печной трубы. Один из них подал иск в Европейский суд. У какого-то фермера украли дизельное топливо, полиция подозревает организованную преступную группировку. В миле отсюда у наших конкурентов похитили пятьдесят килограммов свинины и двадцать – говядины. Бывших супругов пенсионного возраста избили бейсбольной битой и клюшкой для гольфа, в таунхаусе в Хёганесе. Женщина в парандже подверглась нападению банды подростков, которые кричали ей: «Убирайся в свою Аравию!» Неизвестная мне джазовая певица собиралась устроить концерт в церкви. Пьяный мужчина въехал на автомобиле в экскаваторный ковш и был арестован. В школе разбили шесть окон, а на дверях нарисовали свастику. По крайней мере три заметки рассказывали о женщинах, подвергшихся насилию со стороны собственных супругов.

Ничего, что могло бы иметь отношение к моей ночной гостье, я не обнаружил, как ни искал. Рубрика «Семейная хроника» представила фотографии новорожденных и тех, кто одной ногой стоял в могиле. Все связанное с Сольвикеном и прилегающими районами я просматривал особенно внимательно.

Зато я нашел статью о пропавшей лошади и множество мелких заметок о проделках местных алкоголиков. На одном из снимков я увидел человека в забавной шляпе и с бензопилой. Он называл себя Янне Соломенная Шляпа и собирался валить лес. В ресторане на этой неделе обещали вареную треску под укропным соусом и жареное мясо с луковой подливой. По летней поре, я бы сказал, тяжеловато.

Тут у меня возникло чувство, что я листаю прессу, пытаясь убить время, ибо не представляю пока, что должен делать. Сложив газету, я присовокупил ее к большой бумажной стопке. Можно подумать, только для этого сейчас их и печатают. Что газета – не более чем форма утилизации бумаги.

Я сел за стол напротив девочки:

– Есть план.

Она не отреагировала. Возможно, потому, что не особенно верила в мои планы.

– Я уже называл имя Арне. Он приезжал сюда прошлым летом, помнишь?

Девочка кивнула.

– Тебе он, кажется, нравился.

Опять кивок.

– Думаю, тебе лучше будет пожить у него, пока я тут разберусь, что к чему. Мне кажется, тебе опасно здесь оставаться, хотя, возможно, я и ошибаюсь. И потом, я доверяю Арне.

Она не отвечала.

– Я тебя не брошу, – повторил я. – Мы ведь теперь с тобой друзья, да?

Она кивнула.

– Тогда поехали прямо сейчас, пока все спят и нас никто не видит.

Несмотря на дождь, на улице было тепло. Я никого не заметил ни на мостках, ни в гавани, пока мы спускались по лестнице к моему автомобилю. Я велел девочке лечь на заднее сиденье и разрешил сесть не раньше, чем мы миновали повороты на Йонсторп, Фархюльт и Тонгу. Я вырулил на трасу 112, затем свернул на лесную дорогу и остановился. Именно так обычно поступали местные водители, когда хотели передохнуть.

Я долго вглядывался в зеркальце заднего вида, пока окончательно не убедился в том, что девочке можно пересесть на переднее сиденье. Дорога за нами была чистой. Автофургон с лестницей на крыше, трактор и два легковых автомобиля – вот все, что встретилось нам на трассе.

– Тебя не укачивает в транспорте?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Тебе часто приходилось ездить в автомобиле?

Она пожала плечами.

Несмотря на раннее утро, движение на шоссе оказалось оживленным. На внутренних полосах длинными рядами выстроились похожие на слонов фуры, и все торопились, будто соревновались, кто быстрее поспеет на работу. Я подумал о том, как быстро иммигранты вживаются в шведское общество, несмотря на всю его ксенофобию. Я рассказал своей спутнице о маленьких польских автофургонах, которые появились на Е6, после того как открылись границы между Востоком и Западом, обратил ее внимание на польские номера на проезжавших мимо «БМВ» и «мерседесе». Нам попадались и более дешевые машины из Латвии, Литвы и даже таких экзотических стран, как Молдова, Румыния или Белоруссия.

Девочка сидела справа от меня, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой.

– Когда я был маленький, на наших дорогах совсем не было машин с русскими номерами, – заметил я. – И самих русских тоже не было. Но теперь, должно быть, в России настали лучшие времена. Смотри, это уже третий автомобиль с русским номером.

Я показал на черный «мерседес» с тонированными стеклами, который быстро удалялся по трассе Е160. Девочка проводила его взглядом. Не знаю, поняла ли она меня. Во всяком случае, ничего не ответила.

Собственно, к Арне я раньше ездил другой дорогой. Но там было слишком много деревушек, хуторов и разных проселков, от которых я теперь предпочитал держаться подальше. Уж слишком эти места напоминали о кошмарном убийстве, в которое мы с Арне оказались замешаны в прошлом году. Поэтому я предпочел объездную дорогу на Мальмё и был счастлив, что при мне GPS: хотя я родился и вырос в Мальмё, разобраться в хитросплетениях нового транспортного кольца было выше моих сил.

Ближе к Андерслёву дождь перестал. На темном небе показались облака. Белые, как сахар, и с темноватыми, словно подпеченными краями, они походили на воздушные пирожные.

Я вырулил на улицу, где жил Арне, и остановился возле его дома. Потом достал мобильник и позвонил.

– Да, это Арне, – глухо ответил он в трубку.

– Ты уже проснулся?

– Иначе как я бы разговаривал сейчас с тобой, Харри?

– Гостей принимаешь?

– Ясное дело. А когда ты ко мне собираешься?

– Я уже здесь.

– Здесь?

– Здесь.

– Где?

– Посмотри в окно.

В кухонном окне показалось его лицо, и он дал отбой.

Я помнил его очень толстым. Однако, получив диагноз «диабет», Арне сел на диету и теперь выглядел так, словно действительно сбросил несколько килограммов.

Девочка шла позади меня и не подала Арне руки, когда он пригласил нас в дом. Но Арне не отчаялся, ведь это ему прошлым летом удалось ее немного разговорить.

– Какая неожиданность, рад тебя видеть, – обратился он к девочке. – Похоже, у тебя все в порядке. А я вот заработал «стариковский сахар», и теперь приходится хорошенько подумать, прежде чем что-нибудь съесть. Вообще-то, это называется «диабет-два», но по сути – «стариковский сахар».

Когда-то я частенько бывал у Арне, даже жил иногда. Поэтому сейчас чувствовал себя вернувшимся домой. У Арне все было как тогда: множество разных безделушек, в комнатах прибрано и хорошо пахнет. Он так и не выбросил свой старый ламповый телевизор. И все-таки я усмотрел кое-какие новшества: в доме появился компьютер, а на кухонном буфете магнитофон, откуда доносились звуки старого шлягера. Что-то задушевное о жизни.

– Лилль-Бабс, – пояснил Арне. – На Spotify[808] можно найти все.

У меня там был личный кабинет, но до сих пор я им не пользовался.

– Ты слушаешь Spotify? – удивился я.

– Помнишь Томаса Скарбалиуса, литовца? – в свою очередь спросил Арне.

– Да, прошлым летом он помог мне с машиной.

– Меня научила его одиннадцатилетняя дочь. Просто показала, как это работает, сама она слушает совсем другое.

Девочка сидела тут же, на кухне, и не сводила с меня глаз.

– Хочешь немного прогуляться? – обратился я к ней. – Тут так интересно! Ты видела, какие фотографии висят в кабинете Арне? А мы посидим здесь вместе, может, Арне приготовит для нас завтрак.

Не знаю, что девочка могла понять на старых фотографиях Арне, но из кухни она вышла. Пока Арне поджаривал яичницу с колбасками, я вкратце рассказал ему о событиях последней ночи.

– Ты ведь обещал держаться подальше от таких вещей, – мрачно напомнил он.

– От каких это таких? – не понял я.

– От таких, – повторил Арне. – Эта история не сулит ничего хорошего ни мне, ни тебе, так с какой стати нам в нее влезать?

– Я и не влезал. Девочка сама прибежала ко мне среди ночи. И что мне было делать? Оставить на улице, чтобы те двое ее схватили?

– Нет, но утром ты мог бы позвонить в полицию.

Арне был прав. Именно так поступил бы на моем месте любой нормальный человек. Но что-то мне подсказывало, что, вмешайся в это дело полиция, малышке пришлось бы еще хуже.

– Она не хотела, чтобы я впутывал полицию, – пояснил я.

Арне фыркнул:

– Тогда сядешь за похищение ребенка, об этом ты не думал?

В самом деле, неожиданный поворот.

– У меня такое чувство, что те, кто ее преследует, не очень-то заинтересованы в огласке, – возразил я. – Так что обвинение в киднеппинге беспокоит меня меньше всего.

И это было правдой.

Арне разложил по тарелкам колбаски с яйцами, достал корзинку с нарезанным хлебом из муки грубого помола и позвал девочку.

– Ты ведь не откажешься от чашки кофе? – спросил он.

Я не хотел обсуждать наши дела в ее присутствии, поэтому мы перевели разговор на компьютеры, Spotify и скайп. Скайп Арне видел в сериале «Семья Джетсон» и был поражен этой технической новинкой, которая будто совмещала в себе возможности телефона и телевизора. Тут, разумеется, встал вопрос о том, как современные средства коммуникации убивают бумажные газеты. Эту тему обсуждали тогда все журналисты, как действующие, так и бывшие, словно она была частью их профессиональных обязанностей.

– Как Йордис? – вдруг вспомнил я.

– Как всегда.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал я и повернулся к девочке. – Посиди здесь с Арне, я сейчас.

Йордис звали соседку Арне. Тонкая, почти бесплотная, как осиновый лист, с белым как мел лицом, она отличалась наблюдательностью и подмечала много интересного. Она страдала от непереносимой, как выражаются все пожилые люди, боли, которая могла нахлынуть когда угодно. Особенно больно Йордис было сидеть. Поэтому бóльшую часть дня она стояла у окна за гардиной, такой же прозрачной и белоснежной, как и ее кожа.

Прошлым летом я уже имел дело с Йордис и сейчас был совсем не против с ней пообщаться. Старушка тоже очень обрадовалась встрече, даже легонько потрепала меня по щеке. Собственно, своим визитом я преследовал еще одну, тайную цель: хотел сделать от Йордис один звонок, не потревожив девочку.

– У Арне слишком громкая музыка, – объяснил я старушке.

– Он совсем с ума сошел, с тех пор как купил эту машину, – поддержала она, очевидно имея в виду магнитофон.

В доме Йордис и вправду стояла мертвая тишина.

Листая записную книжку, я размышлял о том, кто расчесывает на коврах Йордис кисточки.

Я искал номер Эвы Монссон.

Даже если моя подопечная и не хотела связываться с полицией, я должен был спросить у Эвы совета. Мне ведь не обязательно выкладывать ей всю правду. В прошлый раз, когда мы с Эвой вместе расследовали убийство, я тоже не делал этого. Я не обязан ни перед кем отчитываться, даже если не совершил ничего противоправного.

Но сейчас Эва не отвечала. Автоответчик предложил мне отправить эсэмэску.

Я отправил.

После этого я позвонил еще кое-кому из репортеров в надежде, что они наведут справки. Они спрашивали меня, что я могу им предложить. Не много, фактически ничего.

Потом я связался с Симоном Пендером. Я уже посылал ему сообщение, что срочно выехал к Арне Йонссону, поскольку тот вдруг почувствовал себя как никогда потерянным и одиноким. Теперь я хотел сказать Симону, что не знаю, когда вернусь.

Потом я позвонил в полицейский участок Мальмё и спросил инспектора Эву Монссон.

Мне ответили, что она в отъезде и будет только завтра.

– И где же она? – поинтересовался я.

– В Стокгольме.

Я задумался.

Потом поблагодарил Йордис за возможность воспользоваться ее телефонным аппаратом и пообещал отныне наведываться к ней чаще. Ее ладонь легла в мою, будто большая невесомая снежинка.

Она ненавидела Сконе.

Или нет, «ненавидела» – слишком сильное слово, она его просто не любила.

Возможно, это было связано с тем, что она бывала здесь недолго, но она никогда не чувствовала в себе ни малейшего желания наведаться в Эстерлен, Фальстербу, Бостад или Тореков, – те места, где так любят отдыхать стокгольмцы.

А сейчас она сидела в сконской гавани и с презрением косилась на туристов, которые с утра пораньше уже слонялись в дождевиках вдоль берега. Туристам так положено, и вообще, надо же что-то делать, потому что плохой погоды не бывает, а бывает плохая одежда.

Она ведь тоже путешествовала и прошла через все это.

И как же она все это ненавидела.

Ее родители любили кемпинг, и она с содроганием вспоминала дождливые летние ночи, сырую палатку и тучи комаров. Иногда заползали даже пауки, а в воде было полно медуз. Но все равно нужно было плавать и, как про́клятым, разъезжать по побережью.

Тогда она поклялась себе, что, когда вырастет, не будет заниматься ничем подобным. И никогда не подвергнет такому испытанию своих детей.

Ведь есть же отели, в конце концов.

Некоторые даже с бассейнами. Здесь, в Швеции.

Однажды летом ей посчастливилось пережить аллергический шок, и врач «скорой помощи» строго-настрого запретил ночевать в палатке. Тогда она целую неделю блаженствовала в отеле, ела на завтрак что хотела и нежилась в шезлонге. Но потом папа посчитал, что это слишком дорогое удовольствие, и они уехали домой.

Собственно, она ничего не имела против этого. Просто жить дома и ничего не делать, ощущая – как бы тяжело это ни было – свою принадлежность к клану так называемых детей предместья.

Тем не менее она была вынуждена признать: этот уголок Сконе, в котором она оказалась, был довольно красив, несмотря на дождь.

Она сидела на пирсе и смотрела на поселок, взбиравшийся по крутому прибрежному склону. С другой стороны было море. Когда над ним показывалось солнце, можно было увидеть Данию. По крайней мере, вообразить.

В гавани полно иностранных судов и суденышек. Большинство – датские, но матросов она не видела. В другие дни люди греются на палубах в шезлонгах, пьют, едят или просто загорают. Ведь датчане не более чем разновидность сконцев, или наоборот? Данию она тоже не любила, потому что плохо понимала датский на слух. И сама в Копенгагене говорила только по-английски.

Она встала и прогулялась вдоль пирса. В конце концов, от дождя ее защищали низкие резиновые сапоги модной модели и огромный зонт.

Она радовалась, что больше не нужно жить в палатке, и была просто счастлива, что не вышла замуж за моряка. Правда, она плавала на яхте во Флориде, но ведь это совсем иное дело. Другие везли ее, управлялись с парусом, а она только сидела, подставив лицо солнцу.

* * *

Возвращаясь в Сольвикен, я выбрал дорогу на Хёганес. Не то чтобы события последних дней нагнали на меня страха, но я сидел в машине с неприятным сосущим ощущением в желудке. Я и сам не понимал, почему поехал на Хёганес и зачем мне вообще понадобилось в Сольвикен. Чем больше видишь, тем меньше понимаешь – в этом одном я был убежден наверняка.

Яичница с колбасками у Арне – вот все, что я съел за весь день. Поэтому я остановился возле закусочной наискосок от старой аптеки, чтобы купить пару сосисок с картофельным пюре и хлебом.

Хёганес сильно изменился с тех пор, как я бывал здесь в детстве. Он переживал упадок, как и все промышленные городки, где производство пошло на убыль. На улицах стояла мертвая тишина, совсем как в редакции современной газеты.

И все же жизнь продолжалась.

В Хёганесе строились высотные здания и открывались сырные лавки. В книжных магазинах появлялись кафетерии и наконец-то начали продавать книги, а не только записные книжки и оберточную бумагу. Постепенно центр города со старой площади Бруксторгет сместился в квартал с множеством ресторанов, тайских и прочих, не уступающих подобным заведениям в любом большом городе. Здесь же появился крытый рынок и даже ресторан суши.

Последнее представлялось не менее немыслимым, чем подземный поезд в Мальмё.

К северу от города, справа от кольцевой дороги, открылась коптильня, и рыба в ней была не хуже, чем на стокгольмском рынке Эстермальмсхаллен. Сюда тянулись длинными вереницами туристические автобусы из разных стран, тысячи туристов с туго набитыми кошельками.

Насытившись, я сел за руль и, проезжая мимо площади, вдруг заметил знакомую фигуру. В тот раз на мужчине была бейсбольная кепка, тем не менее сомнений не оставалось: это был тот самый человек, который ночью бродил возле моего дома.

Его низенький толстый приятель выруливал из «Сюстембулагета»[809] с тележкой, полной картонных коробок. Высокий решительно направился к белому джипу на стоянке, которую «Сюстембулагет» делил с хозяйственным магазином низких цен, и оба принялись загружать коробки в багажник.

Я хотел было притормозить и податься назад, но мне помешал фургон клининговой фирмы сзади, водитель которого никак не хотел подвинуться. Должно быть, лицо у меня было в тот момент совсем не такое радостное, как у намалеванного на фургоне старичка. Я попытался отъехать в сторону, но не попал на свободное место на парковке возле суши-бара и был вынужден въехать в так называемый Торговый переулок, настолько узкий, что двум машинам там не разойтись. Вместо того чтобы дать задний ход или припарковаться, я решил проехать вперед по переулку, обогнуть квартал и вернуться на площадь с другой стороны, если, конечно, такое возможно.

Все получилось, и спустя некоторое время я остановился на парковке перед тем же «Сюстембулагетом». Открыл дверь и выпрыгнул из машины. Оставив мотор работать на холостом ходу и не закрыв дверцу, я побежал вдоль рядов машин на стоянке. Их, собственно, оказалось не так много, и мне хватило тридцати секунд, чтобы понять: белого джипа среди них нет. Едва ли в Хёганесе очень много джипов, а если он к тому же и белый, его невозможно не заметить. Поэтому я подошел к пожилому мужчине, который стоял, опершись на роллатор[810], у входа в «Сюстембулагет», и спросил его, не видел ли он здесь большой белый автомобиль.

– Мобиль? – переспросил он.

Это оказался дряхлый старик, которому на вид перевалило за сотню, до того скрюченный, что мог смотреть только в землю.

– Машина! – повторил я. – Белая машина!

– Чего?..

Челюсти его ходили, будто он что-то жевал, что казалось сомнительным ввиду полного отсутствия зубов. Я тихо выругался. В этот момент мне попался на глаза другой мужчина, высокий и тощий. Он вел на поводке необыкновенно жирную собаку неопределенной породы.

– Вы что-то спрашивали насчет белой машины? – обратился он ко мне.

Мужчина говорил на сконском диалекте, так что создавалось впечатление, будто он импровизирует джаз, без музыки и в очень медленном темпе.

– Да, такая большая и белая. В ней двое мужчин.

– Все так, – кивнул он.

– Где они?

– Где ж им быть? Погрузились и уехали. Точнее, грузил один, маленький и толстый, другой командовал. Ничего не носил, только указывал.

– И куда они уехали?

– Туда. – Он показал направо.

Я прыгнул в автомобиль, дал задний ход, рывком завел мотор и помчался по улочке, которая вела к площадке возле транспортной развилки, с автозаправкой «Статойл»[811], магазином здорового питания и салоном по продаже телевизоров.

Но белого внедорожника там не оказалось.

Я медленно обогнул площадь.

Неужели они поехали прямо? Едва ли, в той стороне – вымершая часть Хёганеса, а дальше – пригороды, где одни только промышленные предприятия.

Тогда куда направо? Очень вероятно – там Хельсингборг. Но в Хельсингборге есть свой «Сюстембулагет». Значит, скорее всего, они прибыли в Хёганес по трассе 111, со стороны Лербергета, Викена и Домстена.

Позади меня нетерпеливо сигналили водители. Поэтому я сделал еще один круг по площадке, а потом решил двигаться вдоль побережья на север, в направлении Страндбадена, Нюхамнслеге и Мёлле.

Между тем подул ветер, то там, то здесь рвались с флагштоков вымпелы и флаги Сконе. И чем дальше я ехал, тем больше убеждался в безнадежности своей затеи. Слишком много поворотов, проулков и вилл самой разнообразной архитектуры и размера попадало в поле моего зрения. Те, кого я преследовал, могли свернуть куда угодно. Что мне оставалось? Стучаться в каждые ворота и проверять, не стоит ли во дворе большой белый джип? Или приставать с расспросами к каждому встречному?

Я вернулся в Хёганес, оставил машину на парковке и зашел в «Сюстембулагет». Это был относительно новый магазин, с просторным, хорошо просматривающимся торговым залом – вполне в стиле нынешней открытой алкогольной политики. Молодой человек с короткой светлой бородкой вежливо осведомился, не нужна ли мне его помощь.

– Я разыскиваю двоих мужчин, которые заходили сюда около получаса назад. Они вышли из магазина с полной тележкой коробок, и меня интересует, кто они. Одного из них, высокого, в кепке, я как будто узнал, но не успел разглядеть как следует, был ли это тот, кто мне нужен.

Продавец посмотрел на меня внимательно:

– Да-да, они долго здесь закупались. Но ими занимался не я, а Йессика.

У Йессики были волосы цвета антрацита, черные ногти и тоненькое колечко в верхней губе. Под прозрачной блузой просматривалась татуировка на спине, которую – спину, равно как и татуировку, – я был бы не прочь разглядеть внимательнее.

– Шампанское, «Боллинген», «Лансон», «Вдова Клико»… в жизни не пробивала зараз столько, – схватилась за голову Йессика.

«Клико» на северо-западной разновидности сконского диалекта звучало до неузнаваемости странно.

– А раньше вы их здесь никогда не видели?

– Не-а. А зачем они вам?

– Кажется, одного из них я знаю, высокого, в кепке.

– Кажется… Вы в этом не уверены?

– Не успел его разглядеть.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь.

– Очень жаль… – И тут меня осенила одна мысль. – Они ведь расплачивались банковской картой?

– Не-а… Наличными. Высокий дал двадцать семь тысяч девятьсот двадцать четыре кроны, под расчет.

– И не говорили, куда направляются?

– Не-а… Они вообще ничего не говорили. У маленького как будто шрам на щеке.

Я кивнул и напомнил, что меня больше интересует высокий.

Снаружи у дверей супермаркета на коленях стоял старичок. Он сложил ладони корытцем и шепелявил, щуря масляные глазки:

– Плисс… плисс…

Но тут опять возник худощавый мужчина с жирной собакой.

– Те, о ком вы спрашивали, очень спешили, – вспомнил он.

– Спешили?

– Да. Даже бросили здесь тележку из супермаркета. Вон она.

На парковке действительно стояла корзина на колесиках. Я бросился к ней, но чека там не оказалось. Зато я обнаружил застрявшую между спицами десятикроновую монету.

– Если вернете тележку в магазин, можете взять ее себе, – предложил я мужчине.

Тот покачал головой:

– Собаке трудно ходить.

Его питомец выглядел как насаженный на вертел поросенок.

– Они хорошо закупились, – продолжал высокий. – Неудивительно, что у них на машине был такой номер.

– А что за номер? – оживился я.

– Там стояло «RUS»[812].

– «RUS»?

– Да, «RUS».

– О’кей, – кивнул я, хлопнул в ладоши и нырнул в машину.

Отъезжая от магазина, я увидел в зеркале заднего вида старичка с роллатором, с трудом пробиравшегося к брошенной тележке. Что ж, все на свете имеет свою цену.

Дождь стих уже на Е6, севернее Андерслёва и Мальмё. И в Сольвикене, безлюдном в шесть утра, когда мы выезжали оттуда с девочкой, теперь вовсю кипела жизнь. Взрослые выгуливали собак или занимались своими лодками. Мальчишки удили рыбу или ловили крабов, лежа на деревянных мостках или сидя на пирсе с пластмассовыми ведерками. Я поднялся к своему дому и вставил ключ в дверь.

Замок не поддавался.

Я дергал его туда-сюда, но язычок словно заело.

Наверное, глядя со стороны, не скажешь, но у меня до болезненности обостренная наблюдательность и цепкая память. По крайней мере, так утверждала одна моя знакомая. Сам я никогда к этому не стремился и нигде этому не учился. Это, можно сказать, у меня врожденное.

Так или иначе, проникнув в дом, я больше не думал о проблемах с замком. Потому что, бегло оглядев прихожую и кухню, сразу понял или, скорее, почувствовал: здесь кто-то был.

Не то чтобы все было перевернуто с ног на голову, но кое-что в доме изменилось со времени моего отъезда. Дверца кухонного шкафчика стояла приоткрытой, а я всегда закрывал все дверцы в шкафах. Два довольно уродливых фарфоровых гуся на подоконнике, обычно стоявшие клюв к клюву, были развернуты боком друг к другу и оба смотрели на меня. Не могу сказать, что заправляю постель безукоризненно аккуратно, но покрывало показалось мне подозрительно смятым, не таким, как я его оставлял. Зеркальная дверь в ванной тоже стояла приоткрытой. Наконец, стоило мне заглянуть в холодильник, как я утвердился в своих подозрениях до степени непоколебимой убежденности.

Кристер Юнсон оставил мне пакет с пятью марихуановыми самокрутками. Одну я выкурил, оставалось четыре.

Однако сколько я ни рылся в холодильнике, не обнаружил ни одной.

Понимали ли мои визитеры, как важно замести следы? Возможно. Но жадность, во всяком случае на этот раз, пересилила соображения безопасности. Сам не знаю, что я надеялся найти, но я не раз видел в криминальных фильмах, как полицейские обыскивают квартиры. В шкафу, за телевизором, за абажуром настольной лампы… Я словно пробегал глазами воображаемый список. Думаю, я искал что-то вроде микрофона. Посмотрел под кухонным столом, но и там ничего не обнаружил. Я понятия не имел ни зачем кому-то могло понадобиться меня прослушивать, ни что представляет собой такого рода аппаратура. Зато прекрасно отдавал себе отчет, каким дураком выгляжу со стороны.

Наконец я вышел на веранду и позвонил Арне.

– Как ты? – спросил я.

– Отлично, как мне кажется, – отозвался Арне.

– Кто-то побывал в моем доме.

– Что?

– Кто-то вломился ко мне, пока я был у тебя в Андерслёве. Как все-таки хорошо, что я оставил ее у тебя. – (Арне пробормотал что-то невнятное.) – Я, пожалуй, вернусь к тебе, ты не против?

– Пожалуй, – отозвался Арне. – Малышке спокойнее, когда ты рядом.

– Бедняжка, – вздохнул я.

Определенно я не тот человек, рядом с которым можно чувствовать себя в безопасности.

Положив трубку, я спустился в ресторан и спросил Симона, не видел ли он кого-нибудь возле моего дома.

– Ты ждешь гостей? – поинтересовался он.

– Нет, но… Я не знаю, – покачал я головой.

– Нет, я ничего такого не заметил, все было как обычно. Ко мне заходили два парня, похоже байкеры, взяли по большому темному и по бутерброду с креветками. Но это все.

– «Ангелы ада»? Разве мы обслуживаем таких?

– Это были не «Ангелы»… Подожди-ка… Эй! – крикнул Симон в сторону кухни. – Что было у тех байкеров на жилетках?

Я не разобрал, что Симону ответили из кухни, зато отчетливо услышал его слова:

– «Рыцари тьмы»… Да, именно так. В любом случае нам не повредит быть с ними повежливее.

– Вот как?

Симон сорвал со стола скатерть и одним движением застелил новую.

– С тех пор прошло уже несколько лет… – продолжил он, расставляя тарелки. – Два Рождества подряд я выставлял «Ангелам ада» остатки праздничного ужина. С тех пор они у нас не объявлялись… Я имею в виду, в других ресторанах не раз случались кражи и били стекла, но у нас до сих пор все тихо-мирно…

Я не находил, что ответить на это. То, что откровенно криминальная банда действует в Сольвикене в открытую и даже вызывает восхищение кое у кого из местных жителей, представлялось мне позором шведской правоохранительной системы.

– И ты это говоришь? – только и спросил я.

– Говорю как есть, – пожал плечами Симон.

– А откуда ты знаешь, что твой праздничный ужин съели байкеры, а не рождественский гном?

Тут Симон громко захохотал и понес посуду на кухню.

Трудно было усмотреть логику в моих действиях. Вероятно, когда год назад я оказался замешанным в одно мокрое дело, поначалу действовал слишком нерешительно, из лени, а может, и из трусости, пока не ухватился за нужную нить.

Но на этот раз я просто не представлял себе, за что хвататься.

Двое мужчин в белом джипе. Кто они? Где они?

Я решил пройтись по лесу и выбрал то направление, откуда девочка год назад выходила к моему дому. Дождь давно закончился, но с деревьев капало, поэтому совсем скоро я насквозь промочил и штаны, и куртку.

Я не мог взять в толк, как ей удавалось так быстро исчезать в лесу и выныривать снова, когда поблизости не просматривалось и намека на тропинку. Хотя, конечно, девочка была меньше и гибче меня. Намного гибче, мысленно добавил я.

Поэтому я поступил иначе. Вместо того чтобы углубиться в лес, я решил вернуться в гавань и выбрал тропинку, ведущую на запад, в сторону Кюллаберга, по левую руку от которой был лес, а по правую – море.

По этой самой тропинке год назад я гулял с женщиной по имени Бодиль. Я не сводил с нее глаз и, возможно, поэтому просмотрел маленькую калитку и густо заросшую разнообразной растительностью изгородь слева от дорожки, которую на этот раз обнаружил на тридцатой минуте прогулки. Я никогда не видел ее раньше, хотя прошлым летом проходил здесь раз двадцать, не меньше.

Я раздвинул ветки.

На калитке висел массивный замок, весь рыжий от ржавчины. Непохоже, чтобы его недавно открывали.

Я встал на цыпочки, пытаясь заглянуть во двор.

Собственно, увидел я немного: зеленую лужайку, которая, в отличие от изгороди, показалась мне ухоженной; несколько разнообразной формы камней, которыми была вымощена дорожка. Она поднималась вверх по холму… Больше я ничего не разглядел.

Перелезть через изгородь было мне не под силу. Я стал высматривать подходящего размера дырку и тут заметил за изгородью скрытую зарослями старую каменную стену. Поверх нее лежала колючая проволока – еще одно препятствие на пути к намеченной цели.

Да и зачем мне туда понадобилось? И к чему вообще все эти заграждения?

Меня раздирало любопытство, хотя я совершенно не представлял себе, каким образом то, что находится за этой изгородью, может быть связано с девочкой, оказавшейся в моем доме.

Но я ощущал эту связь, можно сказать, желудком.

Потому что, даже если на самом деле ее не было, я получил достаточно сигналов, чтобы заинтересоваться тем, что находилось за этим забором.

То, что я журналист, само по себе не давало мне права вторгаться на чужую территорию. Я не мог также утверждать, что именно сюда направлялась по лесной тропинке моя ночная гостья, но из всех дачных участков, с большими и маленькими виллами, наиболее подозрительным выглядел именно этот.

Я прошел вдоль изгороди сначала в одну, а потом в другую сторону.

С одного края земля была ровной, и на ней стояла желтая избушка с белыми углами и рамами. В противоположном конце участка, на скалистом возвышении, просматривалось что-то вроде дома из коричневого кирпича с большими окнами, в стиле функционализма, какие возводили в пятидесятые годы. Ограды вокруг него я не увидел, но проход к дому затрудняли окружавшие его скальные выступы. Должно быть, в свое время такая архитектура считалась революционной.

Я подошел к избушке, но там никого не оказалось. Такое впечатление, что хозяева даже заколотили ее и уехали. Что и говорить, странное решение накануне праздника летнего солнцестояния.

Если бы удалось обнаружить тропинку к большому дому, я обязательно бы ею воспользовался, однако таковой не просматривалось. Тогда я решил вернуться домой, сесть в машину и попытаться подъехать к вилле с другой стороны, где, как мне казалось, должен быть главный вход. До сих пор я считал, что изъездил все дороги и тропки в окрестностях Сольвикена, но среди них ни одна не вела к окруженному скальными выступами загадочному дому.

Я отошел метров на двадцать пять в сторону и остановился за кустарником, плохо соображая, зачем все это делаю. Что, собственно говоря, я надеялся таким образом уяснить? С другой стороны, многолетний опыт убеждал меня в том, что главное в журналистской профессии – терпение. Но сейчас, похоже, ждать было нечего, и, простояв с четверть часа, я ушел восвояси. Случайный прохожий мог бы, пожалуй, принять меня за вуайериста, но вокруг никого не было.

Сев в машину, я проехал по улочке два раза, прежде чем заметил узкую лесную дорожку, пересекавшую рощицу, на которой паслись две лошади. У одной была челка, делавшая ее похожей на певицу из старой группы тяжелого рока. Лошади не отреагировали на мое появление. Через несколько минут я вырулил к воротам и стене, которая в этом месте была вдвое выше и по крайней мере впятеро шире, чем с другого конца двора. Если, конечно, это была та же самая стена.

Я поставил машину на обочине дороги метрах в пятидесяти от стены, подошел к воротам и заглянул во двор. Зеленая лужайка – вот все, что удалось мне увидеть. Трава была недавно пострижена. Вдыхая восхитительный свежий запах, я невольно залюбовался безукоризненными линиями газона. Ворота с этой стороны держались на двух толстых бетонных столбах. На одном я заметил домофон. На стене, по обе стороны от ворот, были вмонтированы две камеры слежения. Одна смотрела прямо на меня. Трудно было сказать, поворачивалась ли она автоматически или кто-то управлял ею из дома, но она следовала каждому моему движению. Я хотел помахать рукой в глазок, но воздержался.

Что мне было делать? Звонить? А потом? Представиться курьером фирмы «С доставкой на дом»? Но где в таком случае мои товары? Глупая идея. Между тем дом не подавал никаких признаков жизни.

Я мог бы назваться журналистом и сказать, что готовлю репортаж о жизни людей в сконской глубинке. Я сам видел в газетах такие материалы прошлым летом. Но со мной не было фотографа. Кроме того, меня могли узнать, а если при этом они догадывались, что девочка у меня, я рисковал в том числе и ее безопасностью. Не говоря уже о своей.

Я поежился. Дрожать от страха средь бела дня – на меня это непохоже.

Я огляделся. Дорожка, на которой я стоял, была гравийной, но выглядела выровненной и ухоженной. Кроме того, у меня создалось впечатление, что ею регулярно пользуются. Я не видел за стеной никаких строений, но предполагал их наличие. Я не знал, что это могло быть: частный дом или какое-нибудь учреждение. Возможно, частная лечебница. Для них обычно выбирают такие уединенные места. С наслаждением вдыхая свежий воздух, я размышлял о том, почему трава так здорово пахнет. Потом начал накрапывать дождь. Я сел в машину, повернул ключ зажигания и тут же пожалел об этом.

Потому что в этот момент меня осенило.

Ведь если дорогой кто-то пользуется, значит дом не безлюден.

Он не подавал никаких признаков жизни, но кто-то ведь подстригал сегодня эту лужайку?

Сворачивая на шоссе, я был вынужден остановиться, чтобы пропустить двух байкеров. Я проследил за ними в зеркальце заднего вида: оба свернули в сторону ворот. На парковке я развернулся и поехал обратно, но не увидел возле стены ни байкеров, ни мотоциклов. Дорожка упиралась в лужайку посреди леса слева от ворот, то есть байкеры, очевидно, проникли во двор. В задумчивости я постукивал по рулю.

Или стоит все-таки воспользоваться домофоном?

Возможно, но что мне в таком случае им сказать?

Убедительного предлога никак не удавалось придумать. Но я ведь всегда мог соврать, что заблудился.

Подрулив к воротам, я вышел из машины, оставив мотор работать на холостом ходу, и нажал кнопку.

В микрофоне что-то щелкнуло, но только и всего.

Я повторил попытку и на этот раз услышал женский голос:

– Что вам угодно? Сейчас не приемные часы.

Голос звучал резко, почти пренебрежительно. Или мне так показалось?

– Я заблудился. Мне нужно в Сольвикен, вероятно, я не там повернул.

– Поезжайте до шоссе, там повернете налево, – объявила женщина и завершила разговор.

Вернувшись в машину, я закрыл дверцу и позвонил Арне. Тот отвечал, что все хорошо, малышка смотрит по телевизору какой-то старый фильм про дождь.

– Вот уж не думал, что сегодня показывают такое, – удивился я.

– Это еще что, до этого был Нильс Поппе, он же солдат Бом[813].

– Помнишь банду байкеров, которая квартировала прошлым летом у вас в Андерслёве? – спросил я.

– «Темных рыцарей»? Да, были такие.

– «Рыцарей тьмы», – поправил я. – Что с ними сталось? Я не видел их герба на автомастерской. Ведь там была их штаб-квартира, когда в прошлом году я приезжал в Андерслёв?

– Коммуна выкупила мастерские, и их оттуда попросили. Собственно, коммуна всегда владела этим помещением. Она подняла арендную плату, и «рыцари» не потянули.

– И куда они делись, не знаешь?

– Нет, но могу навести справки.

– Передавай привет малышке, – попрощался я.

Завершив разговор, я развернулся и направил машину в сторону шоссе.

Кое-что, во всяком случае, мне удалось выяснить. Строгая женщина в домофоне сказала, что сейчас не приемные часы, следовательно, за стеной находилось какое-то учреждение.

Зато по возвращении в Сольвикен мне не пришлось долго искать газонокосильщика. Андрюс Сискаускас что-то объяснял двум своим «мальчикам», время от времени показывая в сторону веранды, где стоял Симон Пендер.

Андрюс всегда был полон грандиозных планов. Быть может, на этот раз ему вздумалось выстроить мост через залив Шельдервикен. К началу этого лета, во всяком случае, он соорудил при ресторане Симона Пендера коптильню.

Андрюс приехал из Литвы, где, как он сам говорил, работал адвокатом. В Сконе он начинал как сборщик овощей, дослужился до бригадира и со временем стал инвестировать заработанные деньги в строительство и автомобильный бизнес. Сейчас у него были свои рабочие, около дюжины выходцев из Литвы. Он называл их «мальчиками».

Этим летом Андрюс носил характерную стрижку маллет, белокурую бородку и что-то вроде кольца в правом ухе. На шее у него на золотом обруче висел акулий зуб, что уже откровенно отдавало модой семидесятых.

Зато он сразу понял, о каком доме я говорил. Он даже стриг там траву. То есть не сам он, конечно, а его «мальчики». У Андрюса было три газонокосилки, и все три всегда на ходу. Его территория простиралась от пригородов до Хельсингборга, от Йонсторпа и до Энгельхольма.

– Те, кто живет там, неплохо пристроились, – заметил Андрюс, имея в виду дом за стеной. – В Литве они живут в старых зданиях, да и кормят там плохо.

На словах «те, кто живет там» Андрюс покрутил пальцем у виска.

– Девяностопятипроцентники, ты имеешь в виду? – спросил я.

– Никаких девяноста пяти, я всегда даю сто, – отчаянно затряс головой Андрюс. Похоже, я переоценил его познания в шведском. – Потому что должен. Шведы не хотят работать, хотят только отдыхать. Но нужно иметь сто двадцать пять и десять процентов…

Я не стал уточнять у него, что все это значит, и вместо этого спросил:

– А кто владеет этим учреждением? Это ведь что-то вроде психиатрической лечебницы? Кто там всем заправляет?

– Этого я не знаю. Я посылаю счет-фактуру по мейлу, деньги поступают на счет. Я вообще с ними не вижусь.

– Но в самый первый раз, когда они тебя нанимали, неужели вы не встречались?

– Меня разыскал человек из Польши, по рекомендации. Я послал ему мейл, мы не встречались.

– Из Польши? – удивился я. – Но если он здесь, на него можно как-то выйти?

– Я не знаю, – пожал плечами Андрюс. – Но наведу справки, если хочешь.

Я кивнул.

– А ты никого не видел там, пока вы стригли газон?

– Никого. Все они были внутри. Может, им надо спать.

– Дашь мне мейл?

– Позже пришлю на мобильный.

Я вернулся в свой дом и зашел на сайт местной газеты. Там не оказалось ничего интересного. За исключением того, что какого-то нищего у входа в «Сюстембулагет» облили горчицей. Не исключено, что это был тот самый старичок, которого я там видел.

Я набрал в «Гугле» «Рыцари тьмы», но и это мало что дало. В серии репортажей утренней газеты сообщалось, что «рыцари» воюют с двумя другими байкерскими группировками, названий которых я не нашел.

Тут мой мобильный издал звук, похожий на удар по клавишам старой печатной машинки, и это означало поступление эсэмэски.

Андрюс прислал мне адрес тех, кто, по его словам, заправлял в психиатрической лечебнице. Я не представлял себе, что мне с ним делать.

Написать им и спросить, сколько стоит у них подлечиться? Если они, конечно, вообще этим занимаются. Или поинтересоваться, зачем к ним ездят байкеры?

Хотя, возможно, байкеры понятия не имеют о том, что творится за стенами дома. С другой стороны, кто сказал, что у «рыцарей тьмы» не бывает душевнобольных мам?

* * *

Ей понадобилось еще несколько дней, чтобы изучить окрестности, прогуливаясь до гавани и обратно, вдоль побережья и по многочисленным улочкам.

Она привыкла к одиночеству и даже полюбила его. Во всяком случае, научилась извлекать из него пользу.

Ее муж изменился с тех пор, как начал зарабатывать большие деньги.

Вполне возможно, что удачливость не пошла ему на пользу.

Она не вникала в детали его нового – такого уж и нового? – проекта, в которые ее все равно никто не собирался посвящать.

Нет, она не была глупа, даже если в свое время не слишком усердствовала в школе и избегала умников, чтобы не выглядеть на их фоне дурой.

Но каждый раз, когда она пыталась о чем-нибудь расспросить или высказывала свою точку зрения, муж отвечал, что ей не следует так напрягать свои слабые мозги. А свекор со свекровью только смеялись:

– Иди лучше поговори с подругами о моде и косметике. Ты ведь всем им можешь накрасить ногти?

То, что она училась на маникюршу, когда познакомилась с их сыном, было вечной темой их шуток.

Они и не догадывались, что ей кое-что известно и что она продолжает копать дальше.

* * *

Инспектор криминальной полиции Эва Монссон, к моему удивлению, совсем не рассердилась на то, что я не обратился к ней сразу. Быть может, потому, что была по уши в работе и просто не могла думать ни о чем другом.

Эву включили в состав группы по борьбе с экономическими преступлениями. Я заехал за ней в Стуруп, и по дороге в Мальмё она взахлеб рассказывала о том, чем там занимается.

Собственно, аэропорт больше не называется Стуруп, теперь это просто аэропорт Мальмё. Вывеску сменили, но разбросанные по полю продолговатые здания рапсово-желтого оттенка остались те же. Хотя не совсем. Тоскливые строения восточноевропейского образца постепенно превратились в торговые центры – квинтэссенцию и венец западноевропейской цивилизации. Сам я давно не бывал здесь, так что этот процесс прошел мимо меня.

Эва Монссон прислала мне сообщение с указанием рейса, и я предложил подбросить ее до Мальмё. Ко всему прочему, мне надо было с ней поговорить.

Однако вышло так, что говорила только она. Хотя я ничего не имел против этого. Мне нравился ее голос и сконский выговор.

Мы были знакомы больше года. Когда-то Эва носила короткую стрижку, теперь ее темные волосы отросли почти до плеч.

Она хорошо смотрелась с короткими волосами, но и с длинными ничуть не хуже.

Она вообще здорово выглядела, я всегда так считал.

Эва хорошо разбиралась в рокабилли, и мы подолгу могли болтать о музыкальных группах и виниловых синглах.

Правда, сейчас, когда она рассказывала о курсах в Стокгольме, ее карие глаза горели от негодования. Но это не убавляло ей привлекательности.

– Представляешь, какая скука эти лекции об отмывании денег! Нас учили, как правильно читать выписки из банковских счетов и как можно проследить перемещение финансов из России в Швецию и дальше, в Швейцарию или страны Карибского бассейна…

– Но ведь это чертовски интересно, – не соглашался я.

– Чертовски… – передразнила она. – Вот только не для меня. Курс вела бывший криминальный инспектор. Сама она давно завязала с полицией и теперь занимается компьютерной безопасностью банков и всем таким… Ну и получает, конечно… – Эва вздохнула, – не то что мы, простые смертные.

Мы миновали автозаправочную станцию возле Сведалы, где в прошлом году так называемый экзекутор подцепил одну из своих жертв. Это была молодая женщина, которую он высек и задушил, а мне потом прислал в конверте ее сережку. Ее тело нашли в машине на долгосрочной парковке аэропорта Мальмё.

Когда Эва остановилась перевести дыхание, я воспользовался моментом и рассказал ей о девочке из леса.

– И где она сейчас? – спросила Эва, когда я закончил.

– У Арне в Андерслёве.

– Пусть пока там и остается, – кивнула она. – Я наведу справки у одной коллеги из Хельсингборга. Они мне там кое-чем обязаны… – Некоторое время Эва молчала, как будто о чем-то думала. – И ты не знаешь, кто эта девочка? – наконец спросила она.

– Я видел ее всего несколько раз в прошлом году. Она проявляла интерес к нашей компании, но как будто чего-то боялась. Один раз Арне даже удалось угостить ее чашкой кофе.

Эва рассмеялась:

– И ты не догадываешься, кто мог бы ее преследовать?

Я покачал головой:

– Один из них высокий, как каланча, другой низенький и толстый, как бочка.

– И ты видел их потом в городе?

– Да. Они накупили там спиртного и загрузили его в белый джип.

– Номера не знаешь?

– Нет. Но там стояло «RUS». Это все, что смог сказать мужчина, который видел их возле «Сюстембулагета».

– Значит, номер русский.

– Что?

– Они из России. «RUS» на номере означает «Россия».

Я никогда не краснею, так уж я устроен. Иначе залился бы краской, как рак.

Потому что иногда я бываю так недогадлив, что стыжусь самого себя.

И я еще втолковывал девочке по дороге про русские автомобили!

Я ничего не сказал в ответ на замечание Эвы, только кивнул:

– И его можно разыскать?

– Белый внедорожник из России? Не исключено. Я наведу справки.

– Ты голодна? – решил я сменить тему.

– Немного.

Мы наскоро перекусили в китайском ресторанчике «Кин-Лонг» в Мальмё, а потом я отвез Эву домой.

– Ну и что мне теперь делать? – спросил я ее, прощаясь.

– Подожди до утра. Завтра я делаю в группе доклад о том, что узнала на курсах. А потом свяжусь с Линн. Ее фамилия Сандберг, она работает в полиции Хельсингборга.

Когда я вернулся в Андерслёв, Арне и девочка уже поели. Пока они пили кофе на кухне, я листал газеты, которые купил в киоске в аэропорту Мальмё. Но там по-прежнему ничего не было о пропавшей девочке.

Местная пресса вот уже в который раз сообщала о краже дизельного топлива с фермы, свастике на дверях дома престарелых и случаях насилия над женщинами. Наверное, то, что насильники ставятся в один ряд с воришками, можно считать приметой нашего времени.

Покончив с кофе, девочка уселась было ко мне на колени, но мы с Арне отправили ее принимать душ. Я помню, что в ванной шумела вода, когда я открыл местное приложение к газете, в которой когда-то работал сам. И первое, что я увидел, был белый джип.

Тот самый, в этом у меня не возникло никаких сомнений.

В статье сообщалось о каком-то известном миллионере, который переехал жить в Мёлле, но он интересовал меня меньше всего. На фотографии спиной к поселку стоял мужчина, а чуть выше по улице, возле отеля «Кюллаберг», припарковался белый внедорожник с тонированными стеклами. Номера я не видел, его заслонял перегородивший дорогу мотоцикл. Но тип, который курил возле джипа, и был тот самый толстяк, который со своим долговязым напарником преследовал мою ночную гостью.

Некоторое время я безуспешно пытался разглядеть, сидел ли кто-нибудь в машине, а потом пробежал глазами статью. В скупых и довольно корявых фразах журналист сообщал, что переехавшего в Мёлле миллионера зовут Якоб Бьёркенстам, что он предпочитает держаться в тени и купил дом в глубинке, потому что там его корни.

О том, что это за корни, умалчивалось.

О джипе перед отелем с уличным ресторанчиком также не было сказано ни слова. Автор статьи Тим Янссон работал в газете еще при мне, коллеги называли его Щенок, и я считал его никуда не годным репортером. Имя фотокорреспондента, Бритт-Мари Линдстрём, тоже показалось мне знакомым. Тут же, в газете, я нашел их телефоны и мейлы.

Я показал газету Арне:

– Вот автомобиль, который я видел в Хёганесе, и парень, который преследовал девочку.

Арне пробежал глазами статью:

– Ну и что нам это дает?

– Не так уж и много, – согласился я.

Мы совсем упустили из виду стоявшего рядом с джипом главного героя материала. В отличие от девочки. Она только что вернулась из душа и взобралась ко мне на колени, когда вдруг в поле ее зрения попал снимок. Громко вскрикнув, девочка тут же убежала в гостиную, бросилась там на кровать и с головой накрылась одеялом. Я пошел за ней и попытался успокоить, что оказалось непросто, ведь я не имел почти никакого опыта общения с детьми.

– Пойдем на кухню, – утешал я ее. – Уж лучше сидеть там со мной и Арне, чем дрожать здесь одной под одеялом. Они сюда не придут, никто не знает, что ты здесь.

Арне достал из морозильника брикет мороженого и, пока малышка ела, внимательно перечитал статью несколько раз. Из динамиков лилась песня «Такова жизнь». Арне бурчал себе под нос и заметно нервничал. Статья и в самом деле мало что нам давала.

Итак, Якоб Бьёркенстам, «подпольнейший шведский миллионер сорока восьми лет». Именно так, «подпольнейший». Я невольно задался вопросом, куда смотрел редактор. Недавно Бьёркенстам купил летний дом в Мёлле. Здесь его корни, и он намеревается инвестировать немалые деньги в развитие коммуны, у которой, по его мнению, большое будущее. И никакой конкретики, ни о доме, ни об инвестициях. Зато сообщалось, что Бьёркенстам разбогател за счет каких-то махинаций на Востоке. Каких именно, не уточнялось. Вообще, складывалось впечатление, что журналист не вполне вник в суть дела, что меня, впрочем, нисколько не удивило. Вопрос о том, был ли Бьёркенстам женат или холост, опять же не затрагивался. Говорилось только, что при всем при том он остается стокгольмцем, решившим проводить летний отпуск на лоне прекрасной природы Северо-Западного Сконе.

Тем не менее на снимке Бьёркенстам выглядел даже очень неплохо. Широкая улыбка обнажала ровный ряд зубов. Густые волосы зачесаны набок, а в лице что-то неуловимо мальчишеское, что часто встречается у представителей высшего общества, независимо от их возраста. На миллионере были светлые брюки и легкий темный жакет. Ворот белой рубахи расстегнут. Выражение лица такое, будто он флиртует с фотографом.

Я отложил газету. Арне всплеснул руками, будто желая сказать: ну и что же нам теперь делать?

Я взял ладошки девочки и задумался, пытаясь сформулировать свою мысль.

– Ты его знаешь, Якоба Бьёркенстама?

Девочка глубоко вздохнула. Потом вырвала свои руки из моих и сложила на груди. Некоторое время она молча смотрела в сторону стола, где стоял компьютер Арне.

– Я искал тех, кто преследовал тебя, – сказал я. – Это их машина на фотографии.

Глаза ребенка наполнились слезами. Они катились по щекам крупными каплями, но девочка по-прежнему не издавала ни звука. Я протянул ей бумажные полотенца. Она утерла лицо, но соленый поток не иссякал.

– Что я могу для тебя сделать? – в отчаянии спросил я.

Она, конечно, не имела об этом ни малейшего понятия. Просто встала, обошла стол и снова взобралась ко мне на колени. Когда, содрогаясь от рыданий, девочка обняла меня за шею, я почувствовал, что у меня намок воротник.

– Успокойся, мы все уладим… – повторял я, поглаживая девочку по спине, – так или иначе… Мы с Арне всегда на твоей стороне… Ты и я… Мы не так много знаем друг о друге… но мы вместе, а это не так уж и мало…

Когда малышка наконец уснула на кровати в гостиной, а Арне пошел смотреть телевизор, я сделал два звонка: Щенку и его фотокорреспонденту. В обоих случаях включился автоответчик, на который я был вынужден надиктовать, кто я такой и что мне нужно. Судя по сигналам с телефона Щенка, тот находился за границей.

Потом я сел к компьютеру и набрал имя Бьёркенстама в «Гугле». Обнаружились две небольшие статьи в Википедии: одна по-шведски, другая по-английски. Не исключено, что именно они послужили для Щенка единственными источниками информации. Содержащиеся в них сведения были скупы и поверхностны и ничего не прибавляли к его заметке. Кроме разве того, что «подпольный миллионер» сколотил свое состояние на каких-то сделках в России и Украине. Об этом Щенок не упомянул. Быть может, просто потому, что понятия не имел, где находится эта самая Украина.

Там же я нашел четыре снимка Бьёркенстама. Два из них походили на фотографии в паспорте. Еще на одном он, совсем молодой, позировал в боксерских перчатках и белой майке. Наконец, на четвертом он был в смокинге, рядом с женщиной в длинном платье. Похоже, этот снимок сделали на торжественном приеме или церемонии вручения какой-нибудь премии. «Якоб Бьёркенстам с женой Агнетой» – гласила подпись внизу.

Супруга едва доставала ему до плеча. Темные волосы миллионера были взъерошены. Эта прическа в стиле ретро, отдававшая модой шестидесятых, наверняка обошлась в целое состояние.

Глаза женщины блестели. Оба победно улыбались в камеру.

Были и другие статьи, в «Дагенс индустрии» и «Афферсвельден», но и они мало что мне прибавили. Похоже, Бьёркенстамы несколько лет прожили за рубежом.

Я по-прежнему не понимал, какое отношение имеет ко всему этому белый внедорожник. Но одно то, что он зарегистрирован в России, где у Бьёркенстама был бизнес, подтверждало существование этой связи.

Около одиннадцати часов зазвонил мой мобильник. Приняв вызов с неопознанного номера, я услышал в трубке женский голос:

– Это Харри Свенссон?

– Точно.

– Простите, что отозвалась не сразу, я была на работе… Это Бритт-Мари, фотограф… Бритт-Мари Линдстрём…

Я объяснил ей, что меня интересует снимок, который она сделала в гавани в Мёлле: миллионер Якоб Бьёркенстам на фоне белого автомобиля. Скорее даже этот автомобиль.

– Вы ведь, наверное, сняли больше. Есть еще фотографии?

– Не так много. Меня торопили. Всего-то щелкнула раз семь или восемь, в лучшем случае.

– Я не знаю, каким образом… – смутился я, – но нельзя ли увеличить изображение автомобиля, по крайней мере, той его части, где номер?..

– Не совсем понимаю, о каком автомобиле вы говорите, – замялась Бритт-Мари.

– На снимке есть машина, приглядитесь… возле отеля. Рядом с ней курит какой-то толстяк…

– Хорошо, я попробую, – отозвалась женщина в трубке. – Картинки перешлю вам завтра утром, идет?

Я сообщил ей адрес электронной почты.

– И еще, мне нужно связаться с автором статьи, но он не отвечает…

– Его я совсем не знаю. Мы виделись в гавани, но только и успели, что сделать друг другу ручкой. Когда я подъехала, он уже закончил с интервью и садился в машину.

– О’кей, буду ловить его дальше, – отозвался я.

Сделав звонки, я отправился к Арне. На экране мелькали кадры новостей Си-эн-эн: бомбежки в Ираке, Сирии или секторе Газа… Женщины с воздетыми к небу руками, оборванные ребятишки среди опаленных руин… Дремавший в кресле старик не заметил, как я выключил телевизор.

Слушая громкий храп Арне, я невольно усомнился в том, что его дом – самое безопасное место для девочки. С моей стороны было, пожалуй, необдуманным и легкомысленным поступком обещать ей здесь надежное укрытие.

Чего я только ни боялся – леса, заброшенных кораблей и заводских корпусов, – но только не темноты. Да и кто станет утверждать, что шведская ночь накануне праздника летнего солнцестояния может быть темной и зловещей! Тем не менее в постели мне было не по себе, и это притом, что мне и раньше приходилось ночевать у Арне. Сквозь привычные ночные шумы прорывались странные, пугающие меня звуки.

Арне храпел.

Ветка царапала крышу.

Что-то упало с дерева и стукнулось о землю.

Потом в траве прошелестел ветер.

Ударился о стену ставень.

И при каждом шорохе у меня неприятно щекотало в желудке.

В оконные стекла стучали дождевые капли. Мне показалось, что ветер усилился.

При следующем порыве капли застучали в окно, как горошины.

На кухне затарахтел холодильник.

Потом мимо дома проехал автомобиль. Он как будто развернулся и встал.

Нервы мои натянулись еще сильнее.

Теперь мотор работал на холостом ходу.

Хлопнула дверца, послышались голоса.

Мотор смолк.

Снова хлопнула дверца, но шагов я не услышал.

«Должно быть, соседи», – подумал я.

Слева от Арне жила Йордис. Дальше стояли другие дома, с незнакомыми мне обителями.

Я попытался расслабиться и еще раз прокрутил в голове события последнего дня: появление девочки, мужчин, которые ее преследовали, вторжение в мой дом, загадочную виллу, байкеров, Якоба Бьёркенстама и снимок в газете, которого так испугалась девочка.

Все это меня нисколько не успокоило.

Тогда, вместо того чтобы считать овец, я принялся перечислять составы футбольных команд. Но запнулся на «Манчестер юнайтед», потому что никак не мог вспомнить, кто был центровым, кроме Стива Брюса, в их встрече с гётеборгской IFK в матче на Кубок Швеции в девяностые годы. Он был высокий, я буквально видел его перед собой. Конечно, я мог бы справиться в «Гугле», но в моем случае это было бы откровенное жульничество.

Тогда я прислушался, не отдавая себе отчета в том, что, собственно, хотел услышать. Потом решил посмотреть на девочку и поднялся с постели.

Она казалась погруженной в глубокий, спокойный сон.

Как и весь Андерслёв, кроме Харри Свенссона.

Я вернулся в постель.

* * *

На первых порах она не придавала этому большого значения, но со временем поняла, что ожесточенные дискуссии между сыном и родителями на повышенных тонах означали, что тот в чем-то потерпел неудачу. Такое случалось нередко. Очевидно, он был не таким успешным, каким хотел казаться.

Сама она, как и ее супруг, участвовала в том, что называлось их семейным бизнесом. Это ее изображение красовалось на упаковках всевозможных продуктов: булок и колбасы, пакетов с замороженной клубникой, птичьими тушками, котлетами, на лотках с нарезками и прочими вкусностями. Поначалу это казалось ей забавным, а потом порядком смущало, и она стала избегать магазинов, торгующих продукцией счастливого семейства. Кроме того, супруг вдруг решил, что ей пристало закупаться исключительно на Эстермальмском рынке.

Когда родился сын, появился новый рекламный снимок.

На нем была и любимая собачонка свекрови. Она сидела на коленях хозяйки и выглядела счастливее их всех.

Когда она умерла, сделали другой снимок, с новой собакой.

Эта реклама красовалась на магазинах низких цен, которыми владел ее свекор, по всей Швеции. В рекламном бюро снимок снабдили коротким текстом о том, как важна семья, особенно в наше время. В чем особенность именно нашего времени, не уточнялось. Вопрос о том, как именно влияет крепость семейных уз на толщину колбасной нарезки, также оставался открытым.

И только ей одной это казалось забавным, так что она смеялась каждый раз, вспоминая эту рекламу.

* * *

Когда ее родители развелись, дочь с матерью продолжали жить на отцовском подворье, в отдельном доме. Ей повезло: из всех возможных вариантов она предпочла бы этот. Некоторые из ее одноклассниц жили неделю с мамой, неделю с папой, другие проводили с отцами только воскресенья.

Здорово, что им с мамой не пришлось переезжать, и она в любое время могла выбирать между отцовской виллой и домом, где жила ее мама.

Отец с матерью оставались друзьями. Другие мальчики и девочки сильно страдали от постоянных ссор между родителями – из-за одежды, семейных обязанностей, из-за того, кому что делать, кому заезжать за ребенком и кому за ним присматривать, но прежде всего – из-за денег.

Ее мама занималась магазином при ферме: торговала картофелем, помидорами, луком, ревенем, яблоками, соками, огурцами, свеклой, цветной капустой, салатом и всем прочим, что только может производить крестьянское хозяйство.

В то утро мама сварила кашу и устроилась за столом с чашкой чая и утренней газетой. Дочь, в отличие от нее, пила только кофе, к этому ее приучил отец. Девочка наливала себе молоко и уже собиралась завтракать, когда во двор завернул автомобиль.

Поначалу они не отреагировали. И покупатели, и поставщики постоянно подъезжали к магазину на машинах. Иногда на велосипедах – такие звонили в подвешенный на крыльце колокольчик. Но на этот раз через открытую дверь послышались раздраженные мужские голоса. Мать с дочерью насторожились. Потом что-то громко щелкнуло, хлопнула автомобильная дверца. Судя по звуку, машина выехала со двора.

– Что за черт? – раздраженно спросила мать.

Она отставила чашку, бросила газету на пол и выбежала за дверь.

Девочка оставалась на месте, пока не услышала крик – пронзительный, душераздирающий. Тогда она тоже выскочила во двор и, обегая угол дома, столкнулась с матерью, которая пыталась ее остановить, но было поздно.

Девочка уже увидела отца, неподвижно лежавшего на дороге.

Лицом вверх, с приоткрытым в безмолвном крике ртом.

Она сразу поняла, что папа мертв.

Ей захотелось кричать, но что-то сдавило горло.

III

Вторник, утро

Проснувшись, я первым делом схватил мобильник и обнаружил непрочитанную эсэмэску от Щенка. Он просил меня с ним связаться, потому что звонить из Таиланда чертовски дорого.

Арне с девочкой уже сидели на кухне. Он – за очередной разновидностью полезных для желудка хлопьев. Она жевала бутерброд с ливером и ломтиками помидора и огурца.

Я налил себе кофе и отправился в кабинет Арне позвонить. Обрушив на меня поток впечатлений о жизни в Таиланде – кого, собственно, интересовало, насколько мне это нужно и нужно ли вообще, – Щенок наконец признался, что не помнит никакого странного автомобиля. Судя по всему, он действительно встречался с Бьёркенстамом, и это меня удивило больше всего.

– Какого черта, Свенссон, это давняя история… Или сам не помнишь, как это бывает? Среда, вторая половина дня, на носу Мидсоммар[814], а мне еще работать. У нас в Стокгольме затевалась большая вечеринка с грилем, и мне надо было встретить поезд из Мальмё. Ну, я погуглил, скоренько набросал заметку и отослал в газету прямо из машины. Собственно, надергать мне удалось не так уж много…

– Меня больше интересует автомобиль, который стоял возле отеля, – перебил его я.

– Разве там был отель?

Тут я понял, что продолжать разговор не имеет смысла, и попросил Щенка перезвонить, как только он что-нибудь вспомнит.

Сразу по завершении этого разговора объявилась Бритт-Мари Линдстрём. Она как раз что-то снимала в окрестностях Сольвикена.

– У вас там, кажется, ресторан? – спросила Бритт-Мари.

– Ну… – замялся я, – вообще-то, это ресторан моего приятеля Симона Пендера… А сам я непонятно чем здесь занимаюсь…

– Не уверена, что у меня получится отправить вам фотографии по мейлу. Но ноутбук при мне, и я смогу показать их вам на мониторе, если пригласите на чашечку кофе.

– Сейчас я не дома. И мне потребуется чуть больше часа, чтобы туда добраться.

– В десять вас устроит? Я буду со своей напарницей.

Я сказал «о’кей» и вернулся на кухню.

Арне и девочка уже поели. Он разгадывал кроссворд, а она что-то рисовала в блокноте.

– Не представляю, что делать дальше, – признался я Арне. – Где искать Бьёркенстама в Мёлле? Я пытался найти адрес в Сети, но там ничего нет ни о нем, ни о жене, как ее… Агнете. Они ведь только что переехали, возможно, еще не успели зарегистрироваться.

– А что, Мёлле – такой большой город? – удивился Арне.

– Нет, совсем небольшой.

– Тогда поезжай, поговори с народом. Потолкайся в гавани, всегда найдется кто-нибудь, кто знает.

– Хорошая идея, – согласился я. – Сейчас у меня встреча с фотографом, это она снимала Бьёркенстама возле отеля. Ну а потом сразу в Мёлле…

Стоило мне помянуть Бьёркенстама, как Эмма подняла глаза. Боль или страх – трудно понять, что в них было. Я обнял ее, попрощался с Арне и вышел к машине.

На часах было чуть больше восьми, но я уже понял, что нам предстоит пережить один из самых жарких дней нынешнего лета. Солнце накалило камень, превратив переулок в подобие духовки, а воздух дрожал и переливался всеми цветами радуги, как это бывает в фильмах про Лос-Анджелес. Не исключено, что слухи о глобальном потеплении не такая уж ерунда.

Чуть к северу от Мальмё меня осенило: Гари Полистер, вот кто играл тогда в защите «Манчестер юнайтед» вместе со Стивом Брюсом! Гимнастика для мозгов вообще полезная вещь. Арне разгадывает кроссворды, я вспоминаю составы футбольных команд.

В Сольвикене было так же жарко, как и в Андерслёве. Зато, добравшись до дома на этот раз, я не обнаружил никаких следов взлома. Ключ, правда, по-прежнему застревал в замке, но комнаты я нашел в том же состоянии, в каком оставил.

Я позвонил Эве Монссон и спросил, что новенького. Но она только что проснулась, и ей было нечем меня порадовать.

Спустившись в ресторан, я разогрел в духовке два багета, выставил на стол чашки, масло и начинку для бутербродов. Я как раз наливал себе кофе, когда на поднимающейся от моря лестнице показалась Бритт-Мари Линдстрём.

– Вы одна? – удивился я.

– Напарница осталась в машине. Она из тех, кто предпочитает мобильники живому общению.

В шортах цвета хаки, белой футболке и стеганом жилете с множеством карманов всевозможных форм и размеров – я называю такие фотокуртками – Бритт-Мари выглядела как истинный папарацци старой закваски.

Она водрузила ноутбук на стол.

– Я разговаривал со Щенком, но…

– Со Щенком? – удивилась Бритт-Мари.

– Простите, вообще-то, он Тим Янссон, но коллеги называют его Щенок… по крайней мере, я его так называю…

Бритт-Мари кивнула, как будто действительно что-то поняла. Потом открыла крышку и включила ноутбук.

Не прошло и минуты, как на мониторе появились интересующие меня фотографии.

Всего четыре штуки. Первая – исходный снимок Якоба Бьёркенстама на фоне белого джипа. Остальные так или иначе представляли собой увеличенное изображение автомобиля. Разобрать номерной знак, несмотря на все старания Бритт-Мари, ни на одном из них не представлялось возможным: мешал стоявший поперек дороги мотоцикл.

При этом мне показалось, что за рулем внедорожника кто-то сидит.

На двух снимках толстяк с сигаретой смотрел в землю, чуть скосив глаза. На третьем он глядел прямо в камеру. Тогда у него еще не было красной отметины на щеке. Очевидно, она появилась позже.

– Вообще-то, я надеялся разобрать номер, – робко напомнил я.

– Понимаю, но я сделала все, что в моих силах, – ответила Бритт-Мари.

Она была брюнеткой и носила короткую стрижку с косой челкой. Круглое лицо с мягкими чертами выглядело вполне дружелюбно. Оторвавшись от монитора, Бритт-Мари кивнула в сторону гавани и залива Шельдервикен:

– Здесь так красиво! Вот так бы и сидела тут с вами до самого вечера…

– И что вам мешает?

– Делаем рекламу мороженого.

– Обычная летняя работа, – рассудил я.

– Именно этим я и занимаюсь каждое лето на протяжении последних сорока лет. – Она вздохнула. – Да, в следующем году мне стукнет шестьдесят и я выйду на пенсию… Надеюсь, газета доживет до этого времени. Разные ходят слухи: что кто-то собирается нас купить, что мы превратимся с бесплатную листовку, что будем существовать только в Интернете…

– С газетами сейчас положение сложное, – согласился я.

– Я слишком стара для всего этого. У меня внуки, и я не хочу делать рекламу мороженого. Да, я люблю фотографировать, но кому сейчас это нужно? Вон та девушка, – она показала в сторону машины, – сможет не хуже меня снять мороженое на мобильник. – Бритт-Мари кивнула на монитор. – А зачем вам все это надо, простите за любопытство?

– Сам не знаю, – пожал я плечами. – Есть основания полагать, что эта машина имеет отношение к делу, которое я сейчас распутываю. Но какое именно – это я пока плохо себе представляю.

Я не стал рассказывать ей, что девочка, которая прячется в доме Арне, узнала Бьёркенстама на фотографии.

Бритт-Мари намазала багет маслом и положила сверху ломтик копченой колбасы:

– Хлеб сами печете?

– Да, у нас работает повар из Литвы. Готовит для посетителей и печет хлеб. – Я развернул к себе ноутбук и принялся кликать на фотографии. – А что вас, собственно, заставило отправиться в Мёлле в тот день?

Бритт-Мари ткнула пальцем в изображение Бьёркенстама на экране:

– Не знаю, просто мне сказали, что надо снять этого человека. Сама я газет не читаю, поэтому понятия не имею, в чем там дело.

– Я читал эту статью, но тоже мало что понял, – признался я.

В этот момент у нее засигналил мобильник.

Выудив его из кармана, Бритт-Мари водрузила на нос очки с квадратными стеклами.

– Напарница прислала эсэмэску. Пожалуй, я засиделась…

– Большое спасибо за помощь.

– Я сделала не так много, – заскромничала Бритт-Мари. – Очень приятно было снова навестить эти места. Последний раз я была в Сольвикене несколько лет назад.

– Заходите как-нибудь вечером, – предложил я. – Отблагодарю вас бесплатным ужином. У нас барбекю каждый вторник. – Бритт-Мари уже спускалась по лестнице к гавани, когда я снова ее окликнул: – А сами-то вы помните тот автомобиль возле отеля? – (Она отрицательно покачала головой.) – Что, совсем ничего не помните?

– Нет, а с какой стати? – удивилась она.

– Да так, странно…

– Помню, жарко было. Я поздоровалась с репортером, и он сразу уехал. А потом я несколько раз щелкнула Бьёркенстама, вот и все… Это заняло не больше минуты.

– И когда вы закончили, Бьёркенстам оставался в гавани? – поинтересовался я.

На некоторое время она задумалась, а потом тряхнула темными волосами:

– Не знаю. Он все ходил туда-сюда по парковке, но потом…

– Пошел к машине? – подсказал я.

Она снова покачала головой:

– Нет, не помню.

– Дайте мне знать, если вспомните, хорошо? Пришлите эсэмэску.

Она помахала мне, выезжая на трассу. Девушка на пассажирском сиденье даже не взглянула в мою сторону.

Я убрал со стола, загрузил тарелки и чашки в посудомоечную машину и спустился во двор.

До сих пор в Мёлле я бывал разве проездом. За последние годы городок, безусловно, изменился, я бы сказал, опошлился, однако в высших слоях общества по-прежнему находились чудаки, предпочитавшие проводить отпуск здесь. И летом население Мёлле утраивалось, не в последнюю очередь благодаря им.

Вообще, Мёлле считался чем-то вроде сконского Вавилона – вместилища пороков, где предаются разврату богачи. Возможно, причиной тому было существование здесь в прежние времена общих для мужчин и женщин пляжей. Обо всем этом я имел весьма слабое представление по выцветшим черно-белым снимкам, с господами в соломенных шляпах и дамами в закрытых купальных костюмах и с полосатыми зонтиками. Здесь отдыхало высшее дворянство и королевская семья. Одна хоккейная звезда устроила как-то впечатляющее свадебное торжество, а потом как будто даже купила дом.

На этот раз первым, что бросилось мне в глаза, оказалась кемпинговая площадка, с людьми в тренировочных костюмах, машинами, велосипедами, палатками, столиками с лото и целым лесом параболических антенн. На подъезде к самому городку, где слева открывался вид на залив Зунд, стояла часовня, а еще дальше влево – железнодорожная станция. Я миновал гончарную мастерскую, пекарню, где выпекают кислый хлеб специально для стокгольмцев, и наконец выкатил к морю.

Развернувшись на парковке в гавани, я въехал на холм, обогнул квартал и остановился возле отеля «Кюллаберг». Теперь мой автомобиль стоял на том самом месте, где и белый внедорожник на снимке Бритт-Мари.

Пирс в гавани Мёлле длинный, и вид с него открывается действительно впечатляющий. Слева Зунд, переходящий в Каттегат, прямо вдали угадываются очертания Кюллаберга, а справа характерные для Мёлле белые дома взбираются вдоль крутого холма прямо к «Гранд-Отелю», с веранды которого весь городок виден как на ладони. При этом сам отель, таким образом как бы венчающий Мёлле, похож на средневековый замок.

Я никогда не бывал в местных кафе. По пятницам и субботам здесь предлагали креветок под изысканную живую музыку. То, что называлось «Thai Take Away»[815], имело вид старомодного сосисочного киоска. Неподалеку я увидел несколько столиков под разноцветным зонтиком, так что перекусывать в машине не было необходимости. Дальше, рядом с сувенирной лавкой, была еще одна закусочная, где не усматривалось ни одного свободного места, а из-под брезентового козырька доносился запах жареной рыбы.

Я вернулся к отелю «Кюллаберг», где как раз выставили доску с начертанными мелом предложениями дня. И тут мне пришло в голову: толстяк на снимках Бритт-Мари смотрел вовсе не в землю – он изучал меню.

Я вошел в отель. Служитель убирал в холодильник бутылки пива, молодая женщина с собранными в хвост светлыми волосами в паре с темноволосой коллегой постарше накрывала столы. Я осторожно приблизился и спросил, не замечали ли они здесь поблизости белый внедорожник с русским номером.

Все трое ответили отрицательно.

На мое счастье, никто из них не поинтересовался, зачем мне это нужно, потому что я не успел придумать подходящую случаю ложь.

Улица, на которой стоял отель, называлась Аллея Юлленшерны. Чуть выше, метрах в двадцати пяти, припарковался трейлер. На тротуаре, за кемпинговым столиком под брезентовым зонтиком, обедали мужчина и женщина – фрикадельки, отварной картофель и два больших бокала «Гюльд». Она в бикини, он в плавках. По его толстому животу ручьями стекал пот.

– Все-таки здесь замечательно! – восхитился я, придав лицу соответствующее выражение.

– Здорово! – согласилась дама.

– Я люблю Мёлле, – поддакнул ее спутник.

Говор выдавал в них выходцев не то из Вермланда, не то из Даларны. Я эти диалекты не различаю.

– Собирался встретиться здесь с друзьями, – продолжил я, – но мы разминулись. Вы не видели где-нибудь поблизости большой белый автомобиль с темными стеклами?

– Джип? – переспросил мужчина.

– Точно.

– Русский?

– Да.

– И откуда у них только деньги на такое, – удивилась его спутница. – Россия ведь такая нищая страна…

Женщина сделала хороший глоток пива. Похоже, она успела выпить не один бокал, потому что слово «Россия» произнесла очень невнятно.

– Так вы его видели? – не удержался я.

Мужчина вытер пот под обвисшей грудью и выбросил бумажное полотенце в сточную канаву.

– Был такой, и вчера и сегодня.

– Где? Здесь?

– Да, вчера я видел, как они приехали, а сегодня рано утром – как уезжали. Вот туда… – Мужчина показал в сторону пересекающего Аллею Юлленшерны переулка.

Я подумал было прогуляться пешком, но потом все-таки сел в машину.

Проехав пару раз в одну и в другую сторону, я стал петлять по окрестным улочкам и закоулкам, пока наконец не оказался в тупике, перед открытыми решетчатыми воротами. В глубине двора стоял трехэтажный дом, с патио, балкончиками и орнаментом на стенах – не то новодел, не то подновленный старый особняк. На террасе стояла женщина в больших солнечных очках и с наброшенной на плечи легкой шалью. Мне показалось, что под шалью был купальник. Увидев меня, незнакомка всплеснула руками, словно удивляясь тому, как меня угораздило сюда заехать. Я виновато пожал плечами, развернулся, въехав во двор, и снова взял курс в направлении аллеи.

Белого джипа нигде не было.

Уже на выезде из города меня осенило, что Мёлле можно покинуть по одной-единственной дороге. На обочине я увидел строение, напоминавшее автозаправочную станцию в старых американских фильмах. «Standard Motor Oil» – гласила вывеска над дверью. Именно это место показалось мне идеальным пунктом для наблюдения за трассой. Я припарковался и стал высматривать белый джип.

Прошло полчаса. За это время я успел прослушать множество глупых викторин и других развлекательных программ местного радио, от которых у меня разбухла голова. Мимо проносились автобусы, трейлеры, автофургоны, легковушки – поразительно много с открытым верхом. Были и мотоциклы, и джипы – всех цветов и оттенков, кроме белого. Одна молодая женщина на обыкновенном дамском велосипеде словно вышла из фильма конца пятидесятых. Ее юбка так и развевалась вокруг почти коричневых от загара ног.

Чего я только не повидал за эти полчаса!

Все, что угодно, кроме белого внедорожника с русским номером.

Отчаявшись, я продолжил путь в направлении Сольвикена, когда мне вдруг пришло в голову: будь на моем месте Арне Йонссон, он бы так легко не сдался.

Пристыженный, я сделал разворот и снова поехал в Мёлле.

Выходя из машины, я чувствовал себя так, словно из морозильной камеры шагнул в жарко натопленную баню. Солнце палило, асфальт буквально плавился под ногами, и я был счастлив, что, по крайней мере, надел кепку. Внезапно я обнаружил себя на пороге закусочной, где, если верить вывеске, продавали лучшие в округе вафли.

Вафель я не ел давно. Возможно, я успел позабыть их вкус и то, как они должны выглядеть. Так или иначе, предложенный мне продукт напоминал засахаренную резину, и я был сильно разочарован. Взбитые сливки тоже мне не понравились, хотя их я съел довольно много. Для себя я уже решил взять пример с Арне Йонссона и как бы невзначай поинтересовался у продавщицы насчет Бьёркенстама и белого джипа.

Но и здесь ей нечем было меня порадовать.

– Собственно, я из Мальмё, – объяснила девушка. – В Мёлле я только пеку вафли. Вам стоит поговорить с капитаном, его офис во-он там… – Она кивнула в сторону открытой двери неподалеку.

На домике капитана красовалась вывеска «Директор порта».

Выбросив оставшиеся вафли в мусорную корзину, я хотел было постучаться, но потом, поскольку дверь стояла нараспашку, решил, что хозяина на месте нет.

Он оказался почти одного роста со мной. Коротко стриженные светлые волосы, темно-синие шорты. Торчавший из бокового кармана карандаш и подтяжки на голом торсе делали его похожим на столяра-любителя.

– Я, наверное, некстати… – извиняющимся тоном начал я.

– Вовсе нет, я просто решил подышать свежим воздухом. Вчера был в Копенгагене на концерте… На обратном пути пришлось уступить руль другому, если вы меня правильно поняли. – Капитан коротко рассмеялся. Он и в самом деле выглядел усталым.

– Кто-то из знаменитостей?

– Кому пришлось уступить руль, вы имеете в виду?

– Нет, тот, кого вы слушали.

– Нейл Янг[816].

– Один или с группой?

– «Crazy Horse».

– Ну и как вам? Хорош?

– Он всегда хорош.

Капитан сделал несколько шагов в направлении моря, и только тогда я заметил, что он бос.

– А я так долго не выдерживаю. – Я показал на его ноги. – У меня слишком чувствительная кожа.

– Привычка, – объяснил капитан. – Я часто хожу босиком, а вот в ваших сапогах уж точно не выдержал бы.

– Привычка, – пожал плечами я.

– Вы, наверное, по поводу лодки? – предположил капитан.

– У меня нет лодки.

– Я имел в виду… взять напрокат, оплатить взнос…

– Нет. Просто я прочитал в газете, что сюда переехал Якоб Бьёркенстам. Я ищу его дом, продавщица вафель посоветовала обратиться к вам.

Мужчина остановился, потом резко обернулся и прищурился, глядя мне в глаза:

– А вы с ним знакомы?

Я отрицательно покачал головой:

– Только по газетам.

– Уж здесь и было разговоров о нем и его доме. Собственно, пропустить его вы не могли… Первый переулок после отеля «Кюллаберг», именно там, откуда вы выехали.

– Да, там я уже был.

Если мы с капитаном имели в виду один и тот же дом, то я даже разворачивался у них во дворе. И с балкона на меня смотрела женщина.

– А что за корни у него в Мёлле? – спросил я.

– Этого я не знаю. У Бёркенстама много денег, и часть их он собирается инвестировать в развитие коммуны. Поэтому ему здесь рады, и то, какие у него здесь корни, не имеет никакого значения. Я слышал, его родители любили отдыхать в Сольвикене летом. У них тоже водились денежки. Но они приезжали сюда из Стокгольма…

– Я тоже живу в Сольвикене.

– Может, тогда вы их знаете?

– Нет, – покачал головой я. – Вообще-то, я тоже из Стокгольма.

– Правда? – удивился капитан. – А говорите как местный.

– Родился в Мальмё. А что, Бьёркенстам показывается здесь на́ люди?

– На́ люди? – не понял капитан. – Что вы имеете в виду?

– Ну… гуляет в гавани. Вы его видели?

– Только один раз, когда он фотографировался для газеты.

– Как вас зовут?

– Дан Фрей, – представился капитан. – Но здесь все зовут меня Данне.

– Харри. – Я протянул ему руку. – Харри Свенссон. Одни называют меня Харри, другие Свенссон. Смотря кто…

– Любите Нейла Янга?

– Только кантри-репертуар. «На пляже» вещь просто фантастическая. Сольные композиции мне менее интересны.

– А мне у него нравится все, – признался капитан. – Нейл Янг – гений, куда лучше Дилана.

Я рассеянно кивнул, потому что и тот и другой заботили меня одинаково мало.

– Зато его жена часто здесь бывает, – заметил вдруг Дан Фрей.

– Чья? Бьёркенстама? – оживился я.

– Она гуляет здесь подолгу, – кивнул капитан, – или читает на пирсе. Обедает в ресторане во-он там… – Он кивнул в сторону столиков под брезентовым зонтиком.

– И когда ее здесь можно увидеть?

– Ну… сейчас, например, – ответил капитан.

– Сейчас?

Он показал в направлении «Гранд-Отеля»:

– Вон она идет. Выглядит просто роскошно.

На улице возле отеля действительно маячила женская фигурка. Большего я увидеть не смог. Оставалось удивляться зоркости Дана Фрея, который не только узнал женщину на таком расстоянии, но и рассмотрел, как она выглядит.

Только когда дама приблизилась, я узнал в ней ту, что стояла на балконе дома с решетчатыми воротами. Так я понял, где живет Бьёркенстам.

Она была в той же легкой шали, больших солнечных очках, летних брюках по щиколотку и блузе, где среди цветочного узора виднелось что-то похожее на попугая. Дама цокала по набережной босоножками на высоком каблуке, с большой берестяной сумкой через плечо.

– Понимаю, что вы имеете в виду, – кивнул я в ответ на замечание Данне.

– Собственно, кому как… – пожал он плечами.

Оба мы не спускали с нее глаз.

– А у Бьёркенстамов есть лодка? – спросил я.

– Нет.

– Странно, вам не кажется?

– А у вас есть лодка в Сольвикене? – (Я покачал головой.) – Ну вот видите.

– Судя по флагам, здесь очень много датчан. – Я посмотрел поверх лодок в сторону моря.

– Летом здесь одни датчане, – кивнул Дан Фрей. – Я хотел сказать, процентов восемьдесят судов из Дании.

Я оглянулся на фру Бьёркенстам… как бишь там ее по имени? Агнета? Да, именно так. Агнета Бьёркенстам подошла к лоткам с сувенирами. Что-то сильно выделяло ее из толпы туристов с кемпинговой площадки – не то одежда, не то манера двигаться. Одни ее брюки стоили не меньше небольшого катера под датским флагом. Трудно было поверить, что такая женщина всерьез интересуется деревянными ложками, на которых вырезано «Мёлле». В самом деле, проследовав мимо лотков, Агнета направилась к летнему кафе и устроилась за столом под брезентовым зонтиком.

– Возьму-ка и я себе кусочек рыбки, – сказал я Дану Фрею.

– Возьмите тост с камбалой, – посоветовал он.

В общем, я остался собой доволен. В умении разговорить нужного собеседника я, пожалуй, превзошел самого Арне Йонссона. Или все дело было в общительности Дана Фрея? Капитан сразу мне понравился, несмотря на его любовь к Нейлу Янгу.

Крохотный ресторанчик так и кишел народом, тем не менее место рядом с Агнетой Бьёркенстам оказалось свободным.

– Простите, можно тут присесть? – спросил я. – Или вы кого-то ждете?

Фру Бьёркенстам подняла на меня глаза и быстро огляделась по сторонам. Потом взяла стоявшую на соседнем стуле сумку и опустила ее на землю:

– Садитесь.

Говор был совсем не сконский, голос приятный, мягкий. А на блузе среди цветов действительно красовался огромный попугай.

Официант – совсем молодой мальчишка – поставил перед ней бокал белого вина.

Агнета достала книгу и погрузилась в чтение.

Я думал, теперь мальчишка примет заказ у меня, но он направился к другому столику, только что занятому шумной компанией.

– Пожалуй, здесь не скоро чего-нибудь дождешься, – заметил я.

Агнета подняла глаза, пожала плечами и снова вернулась к чтению.

Я заметил на ее губах легкую улыбку. Тут снова появился официант с лососевым салатом для Агнеты.

– Простите, я хотел сделать заказ, – обратился я к нему.

Мальчик посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:

– Вот как! А я думал, вы вместе.

Агнета хихикнула.

– Трудно понять логику местных официантов, – заметил я, когда мальчик ушел. – Значит, если мы вместе, меня можно не обслуживать, а если порознь – тогда другое дело.

– Это точно, – поддакнула она, принимаясь за свой салат.

Я с удовольствием наблюдал, как она ест. Агнета разрезала лосося на маленькие квадратные кусочки и поддевала их на вилку, держа ее между большим и указательным пальцем. Потом закусывала кусочками огурца и помидора с паприкой и все тщательно пережевывала.

Наконец, после долгих напоминаний и пререканий, я получил свой тост с камбалой и бутылку воды. Что теперь мне было делать? Спросить, нравится ли ей книга? Или поинтересоваться, живет ли она в Мёлле и чем вообще здесь занимается?

– Что читаете? – спросил я наконец.

А ведь я сам терпеть не могу, когда меня отвлекают от чтения.

Агнета показала мне обложку. «Исчезнувшая» Гиллиан Флинн.

– По ней сняли фильм, вы его видели? – спросил я, и она покачала головой. – Я тоже не видел. Фильмы по прочитанным книгам всегда меня разочаровывают.

А ведь я мог бы рассказать ей куда более интересные вещи!

Например, о девочке, которая перепугалась насмерть, увидев в газете фотографию ее супруга. И о двоих мужчинах в джипе с русским номером, которые преследовали эту девочку.

Но об этом я умолчал.

Мне было на руку не выдавать свою осведомленность. Только так я мог вытянуть из нее то, что известно ей. Если ей вообще что-то известно.

– Вы живете в Мёлле? – поинтересовался я.

Агнета посмотрела мне в глаза, склонив голову набок:

– Только летом. Собственно, это мое первое лето в Мёлле.

– И всегда обедаете здесь?

Она кивнула:

– Здесь так уютно сидеть и наблюдать за людьми. Радуюсь, если принесут что-нибудь. И не жду обслуживания по высшему разряду.

Я уже заметил, что молодой официант перепутал заказы с разных столиков.

– Вы здесь живете? – спросила она.

– Да, неподалеку отсюда. Харри Свенссон, – представился я, протягивая ей руку. – У меня ресторан в Сольвикене, а в Мёлле я впервые за долгое время.

– Агнета. – Ее рукопожатие оказалось одновременно мягким и крепким. – Надеюсь, в вашем ресторане обслуживают лучше?

– Да, если только это делаю не я.

Она рассмеялась и попросила у пробегавшего мимо мальчика счет.

– Вообще-то, я просила красное вино, а мне принесли белого, – заметила она, когда он ушел. – Бедняжка, вероятно, страдает дальтонизмом.

Тут мы рассмеялись оба.

Агнета заплатила наличными и добавила мальчику пятьдесят крон на чай, несмотря на его рассеянность. На ее ногтях лежал полупрозрачный красный лак.

Потом встала со стула и попрощалась.

– Увидимся, – улыбнулся я.

– Не исключено.

Я проводил ее взглядом.

Я обязательно купил бы точно такие же брюки, если бы было кому. Если бы я знал, где продают такие и если бы имел на это средства.

Агнета Бьёркенстам не стала подниматься в гору к отелю «Кюллаберг», а забрала вправо, к старой пожарной станции, и пошла по набережной. Вероятно, к дому Бьёркенстамов можно было выйти и с этой стороны. Расплачиваясь, я понял, что мне принесли счет компании из пяти человек с соседнего столика, которая к тому времени, конечно же, благополучно успела смыться.

Больше мне в Мёлле делать было нечего. Я выяснил, где живет Якоб Бьёркенстам, и теперь даже опасался лишний раз показаться возле его дома, чтобы не навлечь на себя подозрения. Лучше ему было не знать о том, что я побывал в Мёлле.

* * *

Собственно, что в нем было такого?

Она сама себе удивлялась.

То есть со временем она, конечно, все поняла. И не раз обо всем пожалела. Еще до того, как все произошло, или уже после – этого она не помнила. Трудно бывает отследить собственные мысли.

Тогда они с Петрой и Марией отправились в новый ресторан, о котором так много писали и говорили. Он назывался «Стюрекумпаниет» и располагался на Стюреплан[817]. Следуя совету Марии, все три явились туда без лифчиков. Вероятно, только поэтому их и пустили. Уже у входа Мария посоветовала ей расстегнуть еще одну пуговицу на блузке.

Ей было неуютно и сразу захотелось уйти. Заведение оказалось совсем не в ее вкусе.

Его она заметила не сразу. Это Петра обратила на него ее внимание. Сама она в тот момент придумывала предлог, чтобы смыться.

– Во-он тот, видишь? – крикнула Петра ей в ухо. – Глаз с тебя не спускает!

Музыка гремела вовсю, поэтому ей потребовалось время, чтобы осознать сказанное. И все-таки она не понимала, о ком речь, пока официант не поставил перед ней бокал с чем-то красным.

– «Абсолют» с клюквенным соком от того молодого человека. – Он показал в направлении дальнего столика.

Действительно, там сидел парень в белой рубахе. Стильный и очень привлекательный. Встретив ее взгляд, он помахал рукой и широко улыбнулся.

Ей нравился его запах, его уверенность в себе и то, что он обхватил руками ее талию сразу, как только они познакомились.

Его родители жили несколькими кварталами выше, возле кинотеатра, который назывался «Парк». Молодой человек сразу пригласил ее в гости.

Никогда еще ей не приходилось бывать в такой большой квартире.

– Сколько здесь комнат? – спросила она.

– Двенадцать. Или четырнадцать, смотря как считать.

– И ты живешь с родителями?

– Иногда.

– А сейчас они где?

– Уехали в Сконе на лето.

Он поставил какую-то классическую музыку и достал из холодильника шампанское. А потом они сидели на широком, как автотрасса, подоконнике и смотрели на Хюмлегорден.

Шампанское оказалось бесподобным. Парень наклонился к ней, и она позволила ему расстегнуть ее блузу. Он ласкал ее одними кончиками пальцев и пытался поцеловать в губы. Он был решителен, но не стал настаивать, когда, после двух бокалов шампанского, она попросила его вызвать такси.

На самом деле домой ей совсем не хотелось. К тому времени она уже успела потерять голову.

Раньше ей не приходилось общаться с парнями его круга.

Он оплатил ей такси до Худдинге. После его огромной квартиры в Эстермальме собственная показалась тесной, как спичечный коробок. В его комнате не было афиш молодежных рок-групп, зато висели картины неизвестных ей художников. Хотя, с другой стороны, кто в этом Эстермальме знает «New Kids»[818] или Майкла Джексона?

Ей понравилось, что он понял ее отказ.

А на следующий день мать осторожно постучала в дверь и пригласила ее к телефону. Она так и не поняла, кто дал ему их номер.

– В три я пришлю за тобой машину, о’кей?

Потом прибыл автомобиль. Водитель был в форменной фуражке с козырьком. Родители провожали ее, стоя на лестнице их дома в Худдинге.

Парень пригласил ее в кафе «Опера» на бокал шампанского и устрицы.

«Вдова Клико» было написано на этикетке.

На этот раз она позвонила домой и сказала, что переночует в городе.

* * *

Сразу по моем возвращении из Сольвикена позвонила Бритт-Мари. Посоветовала связаться с неким Ларсом Берглундом, бывшим редактором отдела новостей местной газеты, ныне пенсионером.

– Вам стоит расспросить его, он обязательно поможет. Берглунд из тех, кто знает все обо всем. Не скажу, что он обижен, он не таков. Но то, что его знания и опыт вдруг оказались невостребованными, безусловно, его огорчает.

– Обязательно позвоню ему, – пообещал я.

Ларс Берглунд ответил сразу, и у меня возникло чувство, что Бритт-Мари предупредила его о моем звонке. Я изложил суть дела, и бывший редактор тут же пригласил меня в свой дом в Лербергете.

Солнце палило нещадно, и брезентовый зонтик над столом в саду не спасал положения. Берглунд жил в двухэтажном особняке старой постройки – с классической остроконечной крышей и балкончиком на мансарде. Я ничего не имею против современных вилл с окнами от потолка до пола, но на фоне вычурных новостроек Лербергета дом Ларса Берглунда выглядел не музейным экспонатом, а самым большим архитектурным изыском в стиле ретро. Так иногда бывает и с модой, и с трендами.

Хозяин, сидя на табуретке во дворе, красил штакетник в желтый цвет. Он сосредоточенно обрабатывал дощечку за дощечкой и жевал трубку.

– Теперь любая мелочь отнимает у меня уйму времени, – пожаловался Берглунд, поздоровавшись. – Раньше все шло быстрее.

– Пахнет в любом случае хорошо, – улыбнулся я, вдохнув полной грудью. – Что может быть прекраснее запаха свежескошенной травы и свежей краски.

– Пойдемте на террасу, – пригласил хозяин. – Не то чтобы я плохо переношу жару, но такое солнце, как сегодня, лучше пересидеть в тени.

Преодолев несколько ступенек, мы расположились за круглым садовым столом, под зонтиком с дыркой посредине. Берглунд подвинул мне кресло-качалку, вероятно, такое же древнее, как и дом. Несмотря на тень, на террасе было немногим прохладнее, чем во дворе.

Вскоре на столе появились теплые булочки с корицей, чашки, блюдца, ложки и термос с кофе. Подняв с клумбы консервную банку, Берглунд с помощью металлической палочки вычистил в нее трубку, потом снова набил чашечку табаком и задымил.

Давненько я не видел, как курят старинные трубки.

Рослый и худой, Ларс Берглунд носил подвернутые снизу голубые джинсы и клетчатую рубашку, расстегнутую на шее. Но самое примечательное в нем было другое. Лицом бывший редактор как две капли воды походил на футболиста Хенрика Ларссона, разве что был бледнее и старше. И это сходство так меня поразило, что я уставился на него, забыв о приличии.

– Не вы один, – заметил Берглунд, угадав мои мысли. – Надо сказать, Хенрик – единственный из футболистов, на кого я хотел бы походить. Помните, когда он играл за HIF? Славные были времена, что и говорить, и для Хельсингборга, и для газеты.

– Коллеги, наверное, называли вас Хенке? – улыбнулся я.

– С чего вы так решили? – почти возмутился Берглунд. – Они даже Лассе меня не называли, потому что по виду я типичный Ларс.

Он рассказал о жене, умершей от рака легких пять лет назад. С тех пор он жил в доме один.

– За всю жизнь не сделала ни одной затяжки, – говорил он, помахивая трубкой. – Тем не менее ее нет, а я вот сижу здесь с вами.

Я отказался от второй чашки кофе, а Берглунд подлил себе еще и предложил приступить к делу.

– По телефону вы как будто сказали, что интересуетесь Якобом Бьёркенстамом и каким-то белым автомобилем в Мёлле?

– Это как-то связано с делом, которое я сейчас расследую, – кивнул я. – Но как именно, я еще не понял. Я беседовал с репортером, который писал о Бьёркенстаме в газете. Он совершенно не в теме. Этого следовало ожидать, судя по тому, что я о нем знаю.

– А самого Бьёркенстама вы не знаете?

– Читал о нем в газете, только и всего.

– Я тоже незнаком с ним, – заметил Берглунд. – А в газете, собственно, ничего не было. Здесь всем известно, что Бьёркенстам хочет инвестировать деньги в коммуну. Однако по своим каналам мне удалось выведать, что с этими деньгами не все чисто. И когда я увидел в газете тот белый автомобиль, первым делом понадеялся почему-то, что в статье речь пойдет именно об этом.

– Не все чисто? Что вы имеете в виду? В газете было сказано, что он «подпольнейший» шведский миллионер.

Берглунд глубоко вздохнул:

– Кого нынче интересует правда или настоящая сенсация? Газетам нужны «звезды», только и всего.

– Так что не в порядке с его деньгами?

– Точно не знаю, но один заслуживающий доверия информатор посоветовал мне обратить внимание на источники его доходов. Разумеется, я тут же позвонил в редакцию, навел на след, но… кто станет меня слушать? Для них я всего лишь полоумный старик, который от нечего делать мешает им работать.

– Любопытно, – заметил я. – И все-таки не вижу общей картины. Одна моя знакомая, инспектор криминальной полиции из Мальмё, говорит, что все подозрительное в конечном итоге как-то связано между собой. Я же в данном случае не прослеживаю никакой связи.

– Собственно, Якоба Бьёркенстама я почти не знаю. Зато был знаком с его отцом, Эдвардом. Ловкач был еще тот, никому так и не удалось схватить его за руку. Какие связи имел! Среди политиков, банкиров и – не в последнюю очередь – газетчиков. Всю жизнь балансировал, как на канате… и всегда уверенно приземлялся на обе ноги…

– Так что вам известно? – перебил я старика.

– Мой информатор намекал, будто Бьёркенстам не хочет связываться с муниципалитетом напрямую. Опасается, что начнут копать да выяснять… – На некоторое время Берглунд замолчал, будто подбирая нужные слова. – Наркотики! – вдруг выпалил он. – Ходят слухи, что все дело в них.

– Наркотики? – не понял я.

– Сам я не любитель бродить по лесу, но кое-кто из местных охотников как будто натыкался на целые плантации… Далеко, в глуши…

– И при чем здесь Бьёркенстам?

– Точно не знаю, но эти земли как будто принадлежат Бьёркенстаму.

– Хм…

– Вы, конечно, читали, какая война развернулась между группировками байкеров по всему Северно-Западному Сконе? А ведь дерутся они из-за наркотиков. Это главная, фактически единственная причина… Там ведь такие деньги крутятся, нам с вами и не снилось…

– Я слышал о неких «Рыцарях тьмы», – осторожно перебил его я.

– Да, они тоже хотели тут утвердиться, – кивнул Берглунд. – Но «Ангелы ада» и «Бандитос» не склонны делить с ними сферы влияния.

– Кстати, вы не знаете, что за частная больница сразу за Сольвикеном? Психдиспансер, как я слышал?

Берглунд задумался, а потом покачал головой:

– Точно сказать не могу. А чем она вас так заинтересовала?

– Я видел, как двое байкеров въехали на ее территорию. Может, это все моя мнительность, но мне кажется, с ней тоже не все чисто.

Тут Берглунд еще раз предложил мне кофе, и я опять отказался.

– А что у вас за каналы? – спросил я. – Кто-то в муниципалитете?

– Этого я не говорил, – улыбнулся Берглунд.

Я улыбнулся тоже.

Некоторое время мы сидели молча.

Мне казалось, бывший редактор размышляет о том, до какой степени мне стоит доверять.

– Отсюда видно корабли? – наконец спросил я.

– В заливе, вы имеете в виду?

– Да.

– Видно с балкона.

– Когда-то вы публиковали списки всех судов, что входили в залив. Живи я здесь, целыми днями стоял бы на балконе с биноклем. Говорят, в Англии есть люди, которые специально сидят на вокзалах и записывают все поезда, что приходят и отправляются. А я бы отслеживал корабли.

* * *

Вот уже два года, как они зарегистрировались в Монако.

Они и раньше время от времени жили за границей, но потом возникла необходимость официальной регистрации в другой стране. Монако подходило идеально.

Это чрезвычайно выгодно в финансовом плане, как объяснял ее муж.

Она ничего не имела против, пока за ними сохранялась квартира в Стокгольме.

Прошлым летом он обзавелся личной охраной.

Кочка, похоже, неважно себя чувствовал в последнее время. Он носил солнечные очки даже в ненастную погоду и при встрече никогда не поднимал на нее глаз.

Все пытался спрятать от нее красный шрам, который шел через его левую щеку почти до выбритого виска. Она догадывалась, где и при каких обстоятельствах он его получил. Но никогда не спрашивала его об этом, это ее совершенно не интересовало.

А вот Лади ей нравился. Этот одевался просто и со вкусом: обычные брюки, иногда классические джинсы, куртка из тонкой кожи или пиджак. Он уважал хозяйку и всегда называл ее «миссис».

Собственно, его имя было Владимир, но все называли его Лади. Большой и сильный, в свое время он, наверное, немало времени потратил на тренировки. Иногда его взгляд темнел, и тогда он выглядел действительно угрожающе.

К напарнику Лади она, напротив, не испытывала никакой симпатии. Похоже, этот был из тех, кто устраивает беспорядки во время футбольных матчей. Тело его покрывали загадочные татуировки, а любимой одеждой оставался блестящий спортивный костюм. На шее он носил странный амулет, первое время напоминавший ей какой-то нацистский символ. Она искала в Интернете, но ничего не нашла. Возможно, это была эмблема какой-нибудь рок-группы, не более. В свободное от работы, то есть от того, что у него называлось работой, время он смотрел футбол по телевизору, не делая различия между командами и лигами.

Вообще-то, он был Фредрик, то есть Фредде или Фредди, но его прозвали Кочкой за невысокий рост и плотное телосложение.

Иностранец Лади разговаривал по-шведски лучше его.

С Лади или ее мужем Кочка был угрюм и покладист, а с ней наедине строил глазки и будто раздевал ее взглядом.

Когда она загорала в бикини, Кочка забывал про свой футбол. Она чувствовала на себе его взгляд.

Но когда она призналась мужу, что Кочка ей неприятен, тот только пожал плечами:

– Трудно сегодня в Швеции нанять стоящего человека… И потом, зачем тебе лежать на солнце в чем мать родила?

А однажды вечером Кочка онанировал, думая, что она его не видит.

И конечно, он заслужил эту отметину на лице.

Хотела бы она знать, о чем разговаривал с Кочкой ее супруг, когда как-то ночью спустился к нему на кухню. Через некоторое время он вернулся в спальню и в ответ на ее вопрос, что случилось, только и выдавил сквозь зубы:

– Ничего.

– Но ты ведь о чем-то разговаривал с ним?

– Об идиотах, – прошипел муж. – О том, что меня со всех сторон окружают одни идиоты.

Пролежав некоторое время в постели, он поднялся, вынул ремень из брюк, которые лежали в гардеробе, и снова вышел на лестницу. Раздался звук, похожий на удар плетью, и сдавленный крик. А потом ее муж снова поднялся в спальню.

Ремень он повесил на стул.

Она чувствовала, как он дрожит под одеялом.

Муж поцеловал ее в живот, отдернув ночную сорочку, а потом в бедра, и она раздвинула ноги.

Все получилось восхитительно.

Но как же это было давно…

* * *

Бывает, застрянешь в каком-нибудь провинциальном городке на несколько месяцев и уже начинаешь думать, что вдоль и поперек изучил его вместе со всеми окрестностями. А потом набредаешь на какую-нибудь незаметную проселочную дорогу, и она уводит тебя к незнакомым деревенькам и уединенным крестьянским хуторам и к еще меньшим дорожкам и тропкам, иные из которых не более чем две колеи, оставленные колесами, с высохшей травой между ними.

В такую глушь я и заехал, следуя плану местности, который начертил для меня Ларс Берглунд. Жесткая трава царапала раму автомобиля, когда я медленно въезжал в лес.

Деревья и кустарники протягивали в окна колючие ветки. Внезапно дорога сузилась до лесной тропинки. Ехать дальше стало невозможно.

Преодолев еще несколько метров, я дал задний ход и остановился между двумя деревьями. Здесь царили тишина и покой и было не так жарко, как на шоссе. Я огляделся и вдруг подумал, что на мотоцикле наверняка можно проехать дальше. Впечатанные в песок следы шин подтверждали это предположение.

Тропинка круто взяла вбок, и я словно очутился на пороге залитого светом огромного зала. Это была поляна, посредине которой стояло подозрительного вида прямоугольное строение. Я направился к нему, напряженно вслушиваясь в тишину. Вблизи строение оказалось теплицей, площадью не меньше половины футбольного поля.

Задаваться вопросом, что в ней выращивают, было излишне.

Окна теплицы были закрыты, а на двери висел огромный замок. Но я уже чувствовал сквозь стеклянные стенки характерный запах. Прильнув к окошку, я разглядел знакомые остроконечные листики, от пяти до семи на каждом стебельке. Самые высокие из растений царапали прозрачную крышу.

– Вот черт!.. – невольно вырвалось у меня. – Да этой марихуаны хватит на миллионы страждущих.

Вокруг стоял все тот же пронизанный летним солнцем буковый лес – с мягкой травой и нежными белыми цветами. Только мне вдруг стало не по себе. Природа, всегда внушавшая мне покой и умиротворение, вдруг наполнилась подозрительными звуками. Я слышал, как угрожающе хрустнула ветка, потом заскрипело дерево и заухала какая-то птица. Меня всегда удивляло, почему в лесах никогда не щебечут птицы? Кому нужна эта давящая, нагнетающая страх тишина?

Обойдя теплицу со всех сторон, я обнаружил разбитое окошко. Вытащив из рамы осколки стекла, я получил отверстие, достаточно большое, чтобы пролезть внутрь.

Так я оказался в теплице.

В помещении стоял резкий, удушливый запах, как от дешевой парфюмерии.

Или наоборот, изысканный, как от самой дорогой.

На тот момент я едва ли был способен отличить одно от другого.

Достав мобильник, я снял несколько растений вблизи. Потом отступил на пару шагов и сделал общий план – длинные ряды зеленых ростков. Тут же отослал снимки Ларсу Берглунду для его газеты.

Осматривая плантацию, снабженную, ко всему прочему, сложной оросительной системой, я набрел на нечто похожее на каменное надгробие. Оно стояло неподалеку от разбитого окна, через которое я проник в теплицу.

Я пригляделся, поскреб древнюю каменную плиту. Похоже, это было все-таки не надгробие, а нечто вроде рунического памятника высотой около полуметра. Счистив в нескольких местах засохшую землю, я обнаружил высеченные на нем знаки – что-то вроде креста или свастики, рядом изображение змеи и портрет – не исключено, что Адольфа Гитлера, точнее разглядеть было трудно, потому что камень сильно обветрился. Я копал, царапал, пиная плиту каблуком, – все было бесполезно, она почти наполовину ушла в землю. И все-таки кое-что мне удалось разобрать – несколько высеченных в самом низу шведских имен.

Ан…

…ивек…

Бертиль.

Последнее читалось достаточно четко.

Чтобы разглядеть больше, следовало аккуратно отмыть поверхность от пыли. Но даже в этом случае я не был уверен в благополучном исходе дела.

Я успел снять камень на мобильник, когда лесную тишину прорезал отдаленный звук.

Похоже на жужжание мотора.

Мотоцикл. Или нет, два мотоцикла, которые, обгоняя друг друга, взъезжали вверх по склону холма. Я вылез наружу через все то же окошко и, пригнувшись к земле, устремился в противоположную от звуков сторону.

Я хотел добраться до автомобиля, но на полдороге бросился на землю и уполз в заросли папоротника. Двое молодых людей в кожаных куртках стояли на тропинке и смотрели на мою машину. Через некоторое время они разошлись в разные стороны, пожимая плечами, причем один направился прямо ко мне. Я вжался в землю. Зачем? Почему было не подняться и не шагнуть им навстречу, улыбаясь: «Эй, парни, привет! Что, тоже гуляете?» Но желудок болезненно сжимался, и это чувство подсказывало мне, что здесь таится какая-то опасность. Что-то не так с этими двоими.

Потом что-то защекотало шею. Насекомое… Только тут я заметил, что возле большого папоротника с левой стороны высится метровый муравейник и крохотные работящие букашки уже вовсю бегают по моим рукам, вылезают из-под рубашки, копошатся на моем носу, щеках, в волосах… и кусают, кусают и впрыскивают в меня кислоту – или что там впрыскивают эти чертовы твари.

Парень в кожаной куртке стоял в полуметре от меня, по другую сторону папоротника. Я видел его бутсы – коричневые, потертые, на толстенной подошве.

– Ну что? – крикнул ему другой.

– Никого не видно, – ответил тот, что в бутсах.

А мураши уже ползали по моим губам, несколько штук, похоже, даже забралось в уши. Парень напротив меня повернулся и отошел на несколько шагов в сторону.

– Кто-нибудь собаку выгуливает, – сказал он.

– Но раньше такого не было, – отозвался его приятель.

– Нет, но… черт их разберет, – выругался первый.

– Думаешь, они что-то заподозрили?

– Без понятия. Но в любом случае надо как следует все проверить.

Оба постояли еще немного, оседлали свои мотоциклы и скрылись в направлении теплицы.

Я глубоко вздохнул, фыркнул и затряс головой.

Потом поднялся с земли и встал на колени.

Мотоциклов я больше не видел, а звук моторов внезапно стих, из чего я заключил, что парни в кожанках добрались до места. Я подумывал было направиться к ним и попытаться поговорить, разыграть невинного дурачка, но вряд ли смог бы выглядеть убедительно с целой армией копошившихся на теле тварей. Поэтому я метнулся к машине, открыл дверь и запрыгнул внутрь.

Я вставил в замок, но не повернул ключ зажигания, и стоявшая на склоне машина сама покатила вниз. Лишь оказавшись на дороге, я завел мотор и медленно поехал, вдавливая в землю траву. Никого не встретил. В зеркальце заднего вида также не было ничего подозрительного.

Через пару километров я затормозил на автобусной остановке и выпрыгнул из машины, срывая с себя рубашку. Я подпрыгивал на месте, хлопал себя по бокам, тер лоб и щеки, сметая муравьев. Иные успели добраться и до более чувствительных мест.

Вероятно, со стороны это походило на танец дождя.

Дождь будет обязательно.

Он нужен, говорят фермеры.

Хотя они всегда так говорят.

Тут я вспомнил, что, провожая меня до машины, Ларс Берглунд сунул в карман моей рубашки какую-то бумажку. Разделавшись с муравьями, я зашел в помещение автобусной станции, достал записку из кармана и развернул. В ней оказалось одно-единственное имя: «Ингер Юханссон» – и номер телефона. Очевидно, эта женщина и была таинственным информатором Берглунда. С чего вдруг старик решил дать мне ее координаты? Не иначе как проникся ко мне доверием после нашей беседы о кораблях в Зунде.

Я тут же набрал номер и попал на автоответчик, который посоветовал мне послать сообщение или, в случае крайней необходимости, перезвонить в муниципалитет.

Я начитал сообщение и отправил эсэмэску.

По номеру муниципалитета мне снова ответил механический женский голос. Как оказалось, интересующее меня лицо находится в отпуске и будет доступно не раньше чем через три недели.

Я набрал ее имя в «Гугле». Ингер Юханссон несколько раз упоминалась в местной прессе. Два года назад она отмечала сорокалетие работы в коммуне, и муниципалитет устроил праздник в ее честь. Я кликнул на газетный снимок: стол с тортом и кофейными чашками и сама Ингер с цветами в руках. Тогда ей было шестьдесят два года. Коротко стриженные седые волосы, круглые очки, делавшие ее похожей на сову – вот все, что можно было разглядеть за огромным букетом. Два года назад Ингер занимала должность секретаря, и в коммуне ее, похоже, ценили и уважали.

Я написал на указанный в газете электронный адрес, что мне надо срочно связаться с Ингер Юханссон по важному делу. По какому именно, я умолчал, так что письмо получилось довольно расплывчатым. Потом снова позвонил ей на мобильный. Ответа я не получил, однако, судя по сигналам, Ингер проводила отпуск не за границей, а в Швеции, так что выйти на ее след представлялось вполне возможным.

Я снова набрал номер муниципалитета и на этот раз решил прибегнуть к одному трюку, который неоднократно удавался мне раньше. К телефону должен был подойти либо стажер, либо идиот – вот все, что для этого требовалось. Женский голос в трубке обнадеживал. У меня сразу возникло чувство, что девушка на работе первый день.

Я сообщил ей, что Ингер Юханссон выиграла миллион в телелотерее и должна получить деньги в течение суток. Мне нужно срочно с ней связаться, но она отключила телефон.

Девушка на коммутаторе обещала спросить коллег и перезвонить.

Прошло семь минут.

– Алло, – услышал я в трубке, приняв вызов, – это Малин из муниципалитета. Коллеги сказали, что Ингер живет в деревне, но где именно, никто не знает. Вы можете поговорить с ее мамой, запишите номер…

Я позвонил, спросил Грету Юханссон и, услышав через несколько минут спокойный женский голос, снова завел песню про лотерею.

– Ну… – замялась старушка.

– Что «ну»? – не выдержал я.

– Не понимаю, к чему такая таинственность… и потом… так… миллион шведских крон, вы говорите?

– Именно так.

– Господи, да это же целое состояние…

Возможно, во времена Греты Юханссон это и были немыслимые деньги, но сегодня это явно не та сумма, которая может обеспечить существование до конца жизни. Разве что Грете Юханссон, которой, по-видимому, оставалось недолго.

– Вы знаете, где находится Сольвикен? – спросила старушка.

– Да.

– Стиральные мостки…

– Где это?

– В прежние времена женщины полоскали там белье.

– Понятия не имею. Объясните…

Грета объяснила – довольно толково для своих восьмидесяти восьми лет.

Я понимал, что на машине мне не подъехать, поэтому оставил ее на обочине и пошел дальше по ведущей к морю лесной тропинке. Миновал рощу и поле. Из зерновых культур я хорошо знаю только овес, и то, что росло на этом поле, явно было чем-то другим.

Дорога оказалась не такой уж легкой. Во-первых, она была плохо утоптана; во-вторых, становилась все более каменистой, чем дальше я шел. Под конец я был вынужден то и дело перепрыгивать или обходить внушительные круглые булыжники.

Побережье по эту сторону Шельдервикена – сплошь одни скалы и камни, поэтому семейства с детьми предпочитают отдаленные песчаные пляжи близ Фархюльта или Энгельхольма.

За свою жизнь я повидал немало гаваней, но то, что на этот раз открылось моим глазам, не походило ни на одну из них. Собственно, территория порта представляла собой плац площадью не более пяти квадратных метров. В крохотной акватории стояло одно-единственное судно – допотопный парусник с красными бортами, видавший виды, хотя и в хорошем состоянии. Пирс, к которому он пришвартовался, имел в длину не более пяти метров.

На берегу я заметил скрытую зарослями избушку – что-то вроде коптильни, а на скалистом плато над гаванью – деревянный жилой дом. Оба строения были выкрашены в красный цвет, с белыми углами. Краска, похоже, была совсем свежей. Под окнами стояли ящики с цветами, причем тот, что с фасада дома, был почти вдвое длиннее того, что с боковой, соответственно размеру окон.

На крыше зеленел мох. При доме имелся небольшой участок, где росла морковь и картошка. На столбах рядом с коптильней сушились рыбацкие сети.

Я постучал в дверь:

– Добрый день, я ищу Ингер Юханссон.

Изнутри послышался какой-то звук. Сложив ладони лодочкой, я заглянул в окно.

Там стоял кухонный столик с двумя кофейными чашками, рядом неубранная кровать, газовая плита, в миске лежало яблоко… Больше я ничего увидеть не успел, потому что в этот момент в затылок мне уперлось что-то твердое и холодное. Я вжался лицом в стекло.

– Стоять, не двигаться! – приказал решительный женский голос. – Руки за голову!

Окно отразило блестящее ружейное дуло.

– Как же я подниму руки, если мне нельзя двигаться? – спросил я.

Ответом был несильный толчок в затылок.

– А ты шутник, да? – (Я послушно завел руки за голову.) – Кто ты и что тебе нужно?

– Меня зовут Харри Свенссон, и я ищу Ингер Юханссон. Я разговаривал с ее мамой, Гретой.

– Что-то случилось с моей мамой? – спросил другой женский голос, помягче.

– Повернись! – Это приказала мне первая женщина.

Я медленно повернулся, не снимая рук с головы.

Ингер Юханссон я узнал сразу, по фотографии, которую видел в Сети. У дамы с ружьем были жесткие черты лица, коротко стриженные седые волосы и недоверчивый взгляд, казавшийся тем более решительным оттого, что был направлен вдоль ружейного дула.

– С вашей мамой все в порядке, – поспешил я успокоить Ингер.

– Что тебе нужно от Ингер? – повторила первая женщина. Теперь ее ружье смотрело мне в переносицу. – Нам не нравится, когда здесь шляется кто попало. Мы хотим отдохнуть.

– Очень хорошо вас понимаю, но, видите ли, произошла одна неприятная история… – Тут я повернулся к Ингер Юханссон и продолжил: – Насколько мне известно, вы советовали одному газетчику, Ларсу Берглунду, всерьез заняться неким Якобом Бьёркенстамом. Именно о нем я и хотел с вами поговорить.

– И вы надеетесь что-нибудь от меня о нем услышать?

– Надежда умирает последней, – ответил я и сам почувствовал, как жалко это прозвучало.

– Вы встречались с Ларсом Берглундом?

– Ну… вроде того… – нерешительно ответил я.

– Ага, так, значит, это он проболтался. Не ожидала… – Лицо Ингер приняло суровое выражение. – Я-то всегда думала, что ему можно доверять.

Обе женщины были в легких летних халатах – Ингер в белом, а ее подруга в темно-синем – и с мокрыми волосами. Ингер держала в руке два полотенца, а другая женщина – ружье с прикладом из светлого дерева. Похоже, для охоты на лося.

– Ну что, так и будем здесь стоять? – не выдержал я. – Если не хотите со мной разговаривать, только скажите. Я уйду отсюда, и больше вы никогда обо мне не услышите.

– Ингер не станет в это впутываться, – отвечала дама с ружьем.

– Это правда? – переспросил я, повернувшись к Ингер. – Случилось нечто крайне неприятное, и надо срочно принимать меры, пока никто не успел серьезно пострадать.

– Анн-Мари, опусти ружье! – сказала Ингер.

– Ты уверена?

Ингер кивнула, и женщина, которую звали Анн-Мари, послушалась.

Если Ингер Юханссон, как следовало из газетной статьи, было шестьдесят четыре года, то ее подруге на вид не меньше семидесяти.

Когда они вошли в дом, чтобы переодеться, и Анн-Мари мимоходом погладила Ингер по щеке, я вдруг понял, почему эти женщины прячутся от людей: влюбленные всегда ищут уединения. Вероятно, в годы их молодости общество смотрело на такие пары иначе, чем теперь. Времена были не те, что сейчас. Хотя когда они были те?

Наконец мы устроились за белым садовым столиком в тени дерева, и я узнал, что фамилия Анн-Мари – Стрёйер, ее родители датчане, но сама она родилась в Швеции. Всю жизнь ее кормило море. Но если раньше она поставляла рыбу в отели и рестораны, то теперь улова едва хватало на них с Ингер.

– Все-таки непорядочно было со стороны Ларса Берглунда рассказывать вам обо мне, – продолжала возмущаться Ингер. – Разве так можно? Где это записано? Неужели человек не имеет права на личную жизнь?

– Он видел, в каком я отчаянии, и решил помочь коллеге, – заступился я за Берглунда, сам не вполне понимая, что говорю. – Вероятно, это решение далось ему нелегко.

Женщины жевали бутерброды. Потом Анн-Мари достала папиросную бумагу «Ризла», пачку табака «Друм», скатала себе самокрутку и закурила.

– Это все наркотики, – сказала вдруг Ингер.

– Что вы имеете в виду? – оживился я, бегло взглянув на Анн-Мари и невольно вспомнив самокрутки Кристера Юнсона.

– Я имею в виду деньги, которые Бьёркенстам инвестирует в развитие нашей коммуны.

– Интересно, – задумчиво пробормотал я. – До сих пор я полагал, что Бьёркенстам нажил себе состояние на каких-то махинациях в России. Он как будто имел дело с русскими олигархами…

– Все так, я тоже смотрю телевизор, – перебила меня Ингер. – Но он из тех, кто откусывает руку, когда протягивают палец. Таким всегда мало. Они готовы втоптать человека в грязь ради наживы, даже если у них и без того денег куры не клюют.

Тут я почувствовал легкое головокружение.

О чем это она?

Откуда она все это взяла, неужели из телевизора?

И какое это имеет отношение к девочке по имени Эмма?

– Но сейчас вы ведь не читаете газет, – предположил я и, опомнившись, неуверенно продолжил: – Почты у вас нет, насколько я понимаю, но вы ведь можете просматривать прессу в Сети, или как?

– Здесь нет компьютеров, потому что нет электричества, – поправила меня Анн-Мари.

Тут я схватился за мобильник, чтобы показать им статью о наркотических плантациях, и сразу же убедился, что это бесполезно.

– Связи здесь тоже нет, – пояснила Анн-Мари.

Это я уже понял. Тогда я рассказал женщинам о своих находках в лесу и о девочке, история которой, как мне кажется, каким-то образом со всем этим связана, правда, я пока не понимаю каким.

– Бьёркенстамы – благородная кровь, – заметила Ингер Юханссон. – Но я не очень-то жалую таких, потому что много разного о них слышала. Меня трудно чем-нибудь удивить после стольких лет работы в муниципалитете, но Бьёркенстамы… что Эдвард, что его супруга… Слишком много скелетов прячут в шкафах эти лучшие семьи… – Она вздохнула и, помолчав, продолжила: – Фермеры, конечно, видят, кто и что здесь выращивает. Не исключено также, что кое-кто из них пытался навести в этом деле полную ясность… Знали бы вы, какие обороты делают наркоторговцы в местных школах! И ведь все молчат. Вы были здесь прошлым летом? Слышали о фермере, которого нашли мертвым?

– Нет, я слышал только, что кто-то поджег киоск, которым владели иностранцы.

– Это другая история, – кивнула Ингер. – Я не помню имени того фермера, но мне кажется, он погиб не своей смертью. Полиция с тех пор так ничего и не нашла. Вы понимаете, о чем я? Для людей с такими деньгами нет ничего святого… А сейчас еще эти байкеры, которые никак не могут поделить сферы влияния…

Уходя от Ингер, я был буквально напичкан новой информацией, но понимать от этого больше не стал. Похоже, я даже утратил способность предсказывать погоду, глядя на небо, – то, что умел делать, сколько себя помнил.

* * *

Она любила закаты. В Ки-Уэсте, во Флориде, множество людей собиралось на берегу полюбоваться, как садится в океан солнце. Но шведам, похоже, эта традиция была чужда. Во всяком случае, жителям Северо-Западного Сконе. Местных туристов в спортивных комбинезонах совершенно не интересовала эта завораживающая красота.

Но сейчас ей тоже было не до того.

Человек по имени Харри Свенссон подсел за ее столик и стал интересоваться ее делами. Он говорил, что не был в Мёлле вот уже несколько лет, а сам совсем недавно разворачивался у нее во дворе. Вероятно, он просто имел в виду, что бывает в Мёлле нечасто.

Или он все-таки солгал?

В Сети она нашла, что Харри Свенссон – журналист, принимавший участие в расследовании «дела экзекутора». О последнем она слышала впервые. Может, была тогда за границей?

Сейчас она приехала в Сольвикен и остановила машину возле пирса.

Сама она давно уже не ела мяса, но запах со стороны ресторана доносился просто потрясающий, пришлось это признать.

Она устроилась на скамейке у входа в гавань, под небольшими мигающими маяками. На пирсе копошились мальчишки. Там еще было написано, что прыгать в воду запрещено, но они все равно прыгали. Мальчишки есть мальчишки, как говаривала ее свекровь.

Ей и раньше приходилось бывать в Сольвикене, но в гавани – никогда. Отсюда ей было видно, как Харри Свенссон метался между огромными бунтами из-под проволоки, выставленными на площадке возле ресторана и выполнявшими роль столов. Бывший журналист разносил тарелки, принимал заказы и успевал еще поболтать с посетителями. До нее даже доносилась музыка, которую она как будто слышала впервые. Что-то вроде кантри, во всяком случае, там играл аккордеон.

Зачем она вообще сюда приехала? Только потому, что не хотела оставаться дома. Дома ей было не по себе.

Сольвикен значительно меньше Мёлле. Возле пирса пришвартовано несколько рыбацких лодок. Мужчина в обкромсанных джинсах и майке с эмблемой какой-то рок-группы тянул из моря невод. Он вежливо ее поприветствовал, она кивнула в ответ. Так что у него на майке? Похоже, все-таки «Роллинг стоунз». Она поднялась и пошла вверх по лестнице к ресторану. Народу на площадке было не протолкнуться. Как видно, гриль-вечера Харри Свенссона очень здесь популярны. Заметив ее, он тут же поспешил навстречу.

– Вот так сюрприз! Что вам принести?

– Я не голодна, но бокал вина выпила бы с удовольствием. Один бокал, – строго повторила она. – Я за рулем.

И пока она наслаждалась действительно восхитительным красным вином, Харри успел рассказать и о ресторане, и о гриль-вечерах, и о том, что все это началось с обыкновенной пьяной болтовни. Она смотрела на него и не понимала, как можно разгуливать в такую жару в ковбойских сапогах? Как бы стильно они ни смотрелись на Харри Свенссоне.

– Любите музыку? – спросил он.

– В общем, да, но не могу сказать, что именно.

– У меня большая коллекция – Новый Орлеан, практически все группы Луизианы – это то, что вы слышите сейчас. Я все заложил в свой айпад.

* * *

Появление Агнеты Бьёркенстам в нашем ресторане действительно стало для меня большой неожиданностью. Тем не менее мы очень приятно общались, встав за один из бунтов, пока она потягивала красное вино. На Агнете был летний белый костюм, на плечи накинута шерстяная кофта. Собственно, я ничего не имел против светской беседы, но время от времени вспоминал о Якобе Бьёркенстаме и напуганной девочке – и где-то в глубине души просыпалось неприятное, гложущее чувство. Я начинал спрашивать себя, до какой степени могу быть с ней откровенным. Я ведь понятия не имел, какое отношение имеет она ко всему этому и имеет ли вообще. Она же, зная, как меня зовут, совершенно не представляла себе, по-видимому, главную причину моего к ней интереса.

После ее отъезда Симон Пендер заметил, что мне удалось закадрить еще одну красивую женщину. Его лесть взбодрила меня, и я тут же отправился в свой дом позвонить Эве Монссон. Она почти не продвинулась в расследовании со дня нашей последней встречи: выявить хозяина белого джипа оказалось не так легко, если не сказать – невозможно. Я поведал ей о теплице в лесу и встрече с Ингер Юханссон, а вот о знакомстве с Агнетой Бьёркенстам умолчал, сам не знаю почему.

Потом я набрал номер Арне, и он сообщил, что ездил с девочкой в город за одеждой.

– Все, что было на ней, пришлось загрузить в стиральную машину, – пояснил он.

– И тебе это удалось? – удивился я.

– Вполне.

Ночью я долго не мог уснуть.

Я помылся в душе, однако по всему телу будто бегали бесчисленные крошечные твари. Я зажег свет, но не обнаружил ни одной. Зато на руках и груди насчитал не меньше тридцати зудящих красных пятнышек.

Потом я надолго впал в полудрему, из которой меня вырвал сигнал мобильника. Он порядком разозлил меня, почти успевшего к тому времени перечислить весь классический состав «Юргордена» – эпохи Кима Челльстрёма, Андреаса Исакссона и Юхана Эльмандера, я имею в виду. На дисплее высветилась эсэмэска от Щенка. Он просил немедленно перезвонить, что я и сделал.

– Свенссон?

– Да.

Голос Щенка тонул в звуках танцевальной музыки. Похоже, все происходило на пляже, мне слышался приглушенный рокот волн.

– Свенссон!

– Да.

– Харри Свенссон, какого черта ты мне звонишь?

– Разве не ты сам просил меня сделать это?

Он прокричал в ответ что-то невразумительное.

– У вас там как будто вечеринка, – заметил я.

– Все только начинается…

Он был под градусом, это я уже понял. Который час в Таиланде? Что-то около пяти-шести утра.

– Минуточку, Свенссон… ВООХУУУУ!

– Что происходит?

– Видел бы ты, какие здесь телки…

– Чего ты от меня хотел?

– Я уже забыл, Свенссон… Черт, все просвечивает сквозь платье…

– Тим, ближе к делу. – Я терпеливо пытался его вразумить.

– Ты все насчет той статьи?

– Статьи?

– К черту статью! Она меня сейчас мало волнует, но ты, Свенссон…

– Да, – выдавил я из себя, собрав в кулак всю свою волю.

– Понимаешь, мне позвонил какой-то чудак в Мидсоммар… Я не ответил ему, кто в такое время отвечает на звонки… Или как?

– Тим, ближе к делу! – строго воззвал я.

– Ну, значит, так… Этот чудак сказал, что у него есть для меня информация…

– Он узнал автомобиль?

– Что?

– Ма-ши-ну, – по слогам повторил я. – Он узнал машину на снимке?

– А разве там была машина?

– Нет, не было.

– Ага, ну, значит, я не стал с ним разговаривать, и тогда он начитал для меня сообщение и оставил какой-то номер… Хочешь, я тебе вышлю?

– И ты звонил по этому номеру?

– Так ведь… чертов Мидсоммар, Свенссон. Мид-сом-мар! Ха-ла-ло-о-о!.. Я не работаю в праздники, и потом, я уже был на пути в Таиланд… Я даже не взглянул на этот номер. – Я не знал, что должен на это отвечать, но Щенок продолжил: – Можешь попробовать сам, если хочешь. Но сейчас я должен ответить одной телке… Я вижу, она прислала мне сообщение. Кто их читает в такой день…

– Дай мне тот номер! – потребовал я.

Щенок продиктовал мне номер, и я записал его на валявшейся возле кровати газете. На часах была полночь, так что звонить прямо сейчас не имело смысла.

Когда я положил мобильный на ночной столик, по его дисплею полз муравей.

* * *

Прошел час с тех пор, как она рассталась с Харри Свенссоном, а она все так же сидела в машине на парковочной площадке возле шоссе. Она была встревожена, или нет, скорее ее мучило предчувствие, что с этого дня в ее жизни должно измениться что-то важное. Она по-прежнему плохо представляла себе, чем занимается ее муж. В последнее время он заметно повеселел, но гложущее, зудящее чувство неумолимо давало понять, что скоро все закончится.

Само собой, у нее тоже были секреты. Раскрой она ему свои тайны, и немедленный разрыв был бы неминуем.

Она никогда не выдавала того, что видела или слышала, но «тайное всегда становится явным», как говорила ее учительница в гимназии.

И сейчас ей казалось, что Харри Свенссон мог бы быть ей кое в чем полезен.

В конце концов, он не рыдал у нее на груди, как это делали другие мужчины.

* * *

Собственно, не совсем было ясно, почему они должны переехать. Да, папа умер, но она полагала – или, скорее, надеялась, – что они с мамой останутся жить где жили и мама по-прежнему будет торговать овощами в магазине при ферме. Но мама сказала:

– Они отняли у нас все. Они забрали у нас папу, а теперь забирают дом.

Дочь спросила ее, кто эти «они», но мать только покачала головой.

Потом они переехали в многоквартирный дом неподалеку от Йонсторпа. Их апартаменты располагались на втором этаже, а первый занимал один добродушный дядечка. У мамы возникли проблемы с трудоустройством, тем летом она перебивалась случайными заработками и собирала овощи и ягоды на фермерских полях.

Дочь же пристрастилась к прогулкам. Вечерами она бродила подолгу, доходила и до двора, где они жили раньше. Он совсем не изменился с тех пор, разве что появилась желтая лента, которой полиция оградила место трагедии.

Иногда мама засиживалась в гостях у добродушного дядечки, который все чаще приглашал ее на бутылку водки.

Утром мама подолгу спала и перестала ходить на работу, так что со временем дочери пришлось взять ее под опеку.

Только в школе девочка стала общаться с другими, помимо матери, людьми.

Хотя после смерти отца она больше молчала.

IV

Среда, утро

Проснувшись, я первым делом схватился за мобильник и набрал номер, который дал мне Щенок. Таким образом я надеялся выйти на человека, у которого могла быть информация о Якобе Бьёркенстаме. Он так долго не отвечал, что я хотел уже отменить вызов, но наконец в трубке кто-то прокашлялся, а потом раздался неприветливый мужской голос:

– Какого черта?

– Доброе утро, – отозвался я.

– Доброе, какого черта? – хрипло повторил мужчина.

Где-то на заднем плане лаяли собаки, похоже большие.

– Закрой пасть! – прорычал мужчина.

– Но я еще ничего не сказал, – возмутился я.

– Это я собаке. – Он снова прокашлялся и как будто сплюнул. – Ну и кто же вы?

Я представился и объяснил, что звоню по поводу снимка, который он видел в газете.

– Поздно же ты проснулся, – с укором заметил мужчина.

– Но я получил ваш номер только вчера вечером.

– Чем вы там только занимаетесь? Я звонил неделю назад, даже больше… Но подожди… это ведь был не ты…

– Я… – неуверенно возразил я.

– Нет, тот был другой.

– Кого ты имеешь в виду?

– Того, с кем я тогда говорил.

– Он перешел в другую газету и передал твой номер мне.

Повторное «закрой пасть» и на этот раз, похоже, не возымело действия. Псы буквально заливались лаем.

– Давай созвонимся через час? – неожиданно предложил мужчина. – Ты разбудил меня, и собаки разволновались.

– Через час?

– Через час.

– А как тебя зовут?

Но он уже положил трубку.

Я сварил себе кофе, сел за компьютер и снова набрал в «Гугле» фамилию Бьёркенстама. Таким образом я снова вышел на материалы о валютных махинациях на Востоке, но чем именно занимался там Бьёркенстам, по-прежнему оставалось неясным. Я кликнул на статью в «Нью-Йорк таймс» о том, как Соединенные Штаты чинят препятствия русскому бизнесу в Западной Европе. Якоб Бьёркенстам упоминался в ней как бы между прочим. Его имя стояло в списке, где, кроме него, было еще семь человек – все русские и украинцы, подозреваемые в коррупции и вывозе из страны денег, которые на самом деле принадлежат не то государству, не то русскому народу, – вот все, что я смог понять из английского текста.

Но какое это могло иметь отношение к девочке?

Связь, несомненно, была, но я будто держал в руках концы оборванных нитей. До сих пор мне не удалось обнаружить ничего, что бы хоть как-то проливало свет на то, почему девочка так испугалась Бьёркенстама.

Чем объяснялась столь странная реакция на его фотографию в газете?

Я не стал выжидать целый час и перезвонил уже через сорок пять минут.

– Теперь можешь говорить? – спросил я.

– Позже.

– Где ты? Думаю, нам лучше встретиться.

– Я живу в Хельсингборге.

– Как тебя зовут?

– Оскар.

– Оскар, а дальше?

– Хеландер. Оскар Хеландер.

– Ровно через сорок пять минут я буду в Хельсингборге, но прежде я хотел бы знать, о чем все-таки пойдет речь?

– О’кей, – отозвался он, проигнорировав мой вопрос. – Там есть скамейка. Мы можем посидеть, пока животные будут гулять.

Тут я услышал мягкий топот, а потом в трубку задышала собака.

– Так зачем ты звонил репортеру Тиму Янссону? – повторил я.

– Я узнал его.

– Кого?

– Того типа на фотографии.

– Бьёркенстама?

– Да.

– Вы знакомы?

– Ну… не то чтобы… Но мне есть что о нем рассказать. Честно говоря, я рассчитывал на вознаграждение.

– Только не в местной газете, – оборвал его я. – Мы даже не знаем, что с нами будет завтра. Даже в центральной газете тебе за это вряд ли заплатили бы. Но что ты хотел нам сообщить?

– Он убийца.

– Что?

– Да, он убил человека.

– Бьёркенстам?

– Да.

– Как так?

– Это случилось давно. В кабаке в Бостаде завязалась хорошая потасовка, человек пятнадцать-двадцать, не меньше. Это правда, можешь проверить. Погиб один мой приятель, его здорово пнули в голову. Полиция не нашла концов. Никто не проболтался, ни из нас, простых парней, ни из них… Высшее общество, они до такого не опустятся…

– Когда это случилось?

– В девяностом году.

– И ты говоришь, Бьёркенстам в этом участвовал?

– Это он пнул моего приятеля в голову так, что тот испустил дух.

– И ты до сих пор молчал?

– Я старался об этом забыть, понимаешь? Но когда я увидел этого типа в газете, подумал о том, что он миллионер, а я жалкий неудачник на пенсии… Тот тип из газеты так и не перезвонил мне.

– Он заболел.

Я уже не помнил, что плел ему о Щенке раньше.

– Сейчас я страшно занят, но, если хочешь, чуть позже мы могли бы вместе перекусить.

– О’кей. Но есть ли у тебя какие-нибудь доказательства?

– Только моя память… Да, еще вырезки из газет.

– Захвати их с собой, если не трудно.

– О’кей.

Он продиктовал мне адрес кафе неподалеку от его дома, и мы договорились встретиться в двенадцать.

– И еще одно, – вдруг вспомнил Оскар Хеландер. – Я ведь не так давно разговаривал с ним, сказал, что пришло время платить по счетам, «payback time», так у них это, кажется, называется?

– У кого это «у них»? – не понял я.

Но тут снова залаяли собаки.

– С кем ты разговаривал, с Бьёркенстамом?

Но Оскар Хеландер уже нажал кнопку.

Что же это такое было?

Я чувствовал легкое покалывание в теле, как бывало во времена журналистской молодости, когда, предчувствуя сенсационный материал, уже видишь перед глазами кричащие заголовки, вкладку с головокружительными снимками и анонс на первой полосе.

В общем, запахло жареным.

Что же он такое плел, этот Оскар Хеландер?

Что он шантажировал Якоба Бьёркенстама, «подпольнейшего» шведского миллионера?

* * *

Собственно, ее совсем не огорчало, что мужа часто не бывает дома. Таким образом у нее оставалось больше времени на размышления. Деньги. Такое чувство, будто свекор со свекровью наложили лапу на все, что могло приносить доход: на недвижимость в Стокгольме и Лондоне, промышленные предприятия, фермерские хозяйства, отели, продуктовые магазины и торговые центры.

Волей-неволей она стала частью могущественного императорского дома.

Сегодня многие крупные предприятия возглавляют женщины, и это давно уже никого не удивляет. Почему же ее новая семья упорно придерживалась убеждения, будто слабый пол ничего не понимает в бизнесе? И это притом, что свекровь, похоже, заправляла здесь всем!

Не менее странным казалось и то, что ни муж, ни его родители ни разу не заговаривали с ней о брачном контракте. Иногда ей казалось, что родственники мужа считают ее слишком недалекой для заключения договоров. Но и другая причина представлялась не менее вероятной: в «лучших семьях», к которым, несомненно, причисляли себя Бьёркенстамы, понятия «развод» просто не существовало.

Мальчишки – это мальчишки, их проделки принято терпеть, отводить глаза в сторону. Так оно было всегда, так останется и впредь.

В новой жизни подруг у нее было немного. Те, с которыми она познакомилась через мужа, носили забавные прозвища: Мюффан, Триллис, Пюссе или Пирран. Они были из другого мира и по-настоящему звались Модде, Филиппа и Виктория.

Там, где она выросла, детям не давали таких имен.

С детства ее называли не иначе как Нетта. Но новые подруги – жены и сестры приятелей мужа – тотчас окрестили ее Аггис. Что ж, благозвучнее, по крайней мере, чем Мюффан или Пирран, и не так похоже на бандитскую кличку.

Это Пюссе впервые раскрыла ей глаза на неверность мужа.

Пюссе была здоровенной бабищей с вытянутым лицом и крепкими челюстями, делавшими ее похожей на лошадь.

– Не слушай, что болтают люди, – говорила она. – Кто из нас без греха? И у нас есть свои недостатки и слабости, даже если мы не изменяем мужьям. А кто хуже, кто лучше – это еще вопрос.

Она не совсем понимала, о каких недостатках и слабостях говорит Пюссе.

Подруги редко встречались, правильнее будет сказать, не встречались вообще, но на этот раз Пюссе пригласила ее отобедать в ресторане «Рич», что на Биргер-Ярлсгатан в Стокгольме. Как оказалось, эта неслыханная щедрость имела вполне конкретную причину. Пюссе вдоволь насладилась ее унижением и болью.

Когда она позже весь их разговор передала мужу, тот долго смеялся:

– Бабы болтают больше, чем им пристало. Неужели ты этому веришь?

Между тем он ничего не подтвердил и не опроверг.

Тогда она открылась своей подруге Петре.

– Боже мой! – воскликнула та. – Ты имеешь все, о чем мы только мечтаем. И если муж разок-другой сходил налево – что тебе с того?

Действительно, ничего.

Петра и слышать не желала о такого рода проблемах. Возможно, и они относились к числу привилегий, о которых только мечтали женщины ее круга.

Со временем связь с Петрой и Марией почти оборвалась. Петра, правда, присылала ей фотографии на каждое Рождество. На них она была с мужем-столяром и тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью. А Марию муж бросил, после того как познакомился с двадцатидвухлетней красавицей. Теперь Мария жила в однокомнатной квартире в таком отдаленном северном пригороде, что из Стокгольма туда надо было добираться в спальном вагоне. У Марии были проблемы со спиртным, доверительно сообщила Петра.

Свекор любил поговорить о пользе честного, самоотверженного труда. Но прибыль от сантехники, которой занимался ее отец, явно не стоила его пота и крови. А ведь он тоже считался человеком успешным и худо-бедно, но кормил семью. Смешно сравнивать его доходы с капиталами Бьёркенстамов, но и ему удалось скопить несколько миллионов. Выходит, деньги деньгам рознь.

В тех редких случаях, когда обе семьи совместно обедали, отец с матерью никогда не сидели за одним столом с родителями мужа. Свекровь приглашала, иногда настойчиво, но они только отводили глаза. Вероятно, потому что так и не овладели искусством нежно чмокать в щечку.

Все шло не так с самого начала, тем не менее она осталась.

Время было до полудня, но она спустилась на кухню и налила себе бокал розового.

Хорошо, когда в холодильнике не переводится запас прохладительных напитков.

* * *

Кафе, где мы с Оскаром Хеландером договорились встретиться, находилось на небольшой центральной площади классического шведского предместья. Выбор тортов, пирожных, бутербродов и булок действительно впечатлял. В другом конце площади стоял супермаркет «Иса», где, судя по рекламным плакатам, торговали в основном игрушками, путевками и лошадьми, а вовсе не продуктами питания, как положено в таких магазинах. Рядом была аптека, которая сегодня не работала, упраздненная за ненадобностью библиотека и парикмахерская, возле которой одиноко курил мужчина азиатской наружности. Из кармана его халата торчали ножницы. Салон назывался «Сигги-Сакс».

Помещение кафе изнутри имело странную форму, не вполне соответствующую, как мне показалось, его предназначению. Не удержавшись, я поделился своими наблюдениями с официанткой. Оказалось, что раньше здесь действительно располагалась почта, которую теперь сделали одним из отделов супермаркета «Иса».

Времени было четверть первого, а Оскар Хеландер не появлялся.

Я вышел на улицу и сел на скамейку. Рядом устроился мужчина, по виду выходец с Ближнего Востока. Он кивнул мне и пожаловался на жару. Я ответил «добрый день» и из вежливости вытер со лба несуществующий пот. Две женщины пересекли площадь и скрылись в помещении «Иса». Через десять минут они появились снова, разгоряченно обсуждая ставки в игре «Харри бой».

Потом возле библиотеки появилось трое подростков: один с гитарой, другой с флейтой и девушка с тамбурином – солистка. Судя по установленной под их ногами табличке, трио было частью проекта «Молодежи – активный летний отдых». С чего им взбрело в голову взяться за «Небо за углом»[819], осталось для меня загадкой. Должно быть, они разучивали его в школе. Фальшивили они безбожно, но при этом так старались, что мне не потребовалось больше минуты, чтобы узнать песню. Я даже получил некоторое эстетическое удовольствие.

Над площадью низко нависали тучи, стояла жуткая духота. Я встал, прошелся туда-сюда, наконец вернулся в кафе и взял себе кофе.

Ждать Оскара Хеландера явно не имело смысла, поэтому я направился к машине и вбил его адрес в GPS. Мне пришлось проехать еще полкилометра вглубь жилого квартала. Оставив машину на парковке, я подошел к дому, где жил Оскар Хеландер.

Не так уж часто мне приходилось бывать в Хельсингборге, тем более в его спальных районах. В этом преобладали малоквартирные дома с открытыми коридорами, перемежавшиеся многоэтажками в окружении зеленых газонов и хозяйственными постройками.

Мне встретились четыре женщины в платьях до пят, две из них с закрытыми лицами. Такой костюм, насколько мне известно, называется «никаб», и для недругов ислама он что красная тряпка для быка. Хотя мусульманки не носят красного, и из этих три были одеты в черное, и только одна – в белом. Все четыре катили перед собой детские коляски.

На газоне мальчишки гоняли мяч. На двоих были футболки с логотипом клуба «Барселона», еще двое носили майки с портретами, соответственно, Ибрагимовича и Месси.

Оскар Хеландер жил в доме с открытым коридором постройки шестидесятых годов, порядком обветшавшем, но, безусловно, знававшем лучшие времена. Я так и не смог понять, из какой квартиры доносился шлягер «Лассе Стефанц»[820].

На одной стене обшарпанного лифта была намалевана свастика, на другой висело разбитое зеркало и наполовину сорванный рекламный плакат Шведской национальной партии, из которого в темноте я разобрал только фразу «Иммигранты, вон из страны». На втором этаже лифт дернулся и встал. Толчок был таким сильным, что я всерьез опасался за целостность шейных позвонков. Уже в подъезде до меня доносился собачий лай, который теперь стал громче.

Автоматическая дверь не сработала, поэтому мне пришлось подналечь на нее плечом, а потом еще раздвинуть руками. Так я оказался в открытом коридоре и сразу принялся изучать таблички на дверях.

На третьей от меня было написано «Хеландер», и как раз за этой дверью лаяли собаки.

Проходя мимо двух других квартир, я успел разглядеть за стеклянными дверями кухню, кабинет и спальню. Здесь же жалюзи были опущены.

Я нажал кнопку звонка.

Судя по доносившимся из-за дверей звукам, собаки царапали когтями стену. Расположение комнат в двух первых квартирах позволяло предположить, что я стоял на пороге кухни Хеландера.

Между тем собачий лай усилился. Стеклянная стенка и жалюзи – вот все, что, похоже, отделяло меня от разъяренных чудовищ.

Я заглянул в почтовую щель, но ничего не увидел.

В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась. На пороге появилась маленькая опрятная женщина в домашних брюках по колено и легкой блузке с цветами. На груди болтались очки с перевязанными шнуром дужками.

– Добрый день, вы не знаете, дома ли ваш сосед? – осведомился у нее я.

– А вы из домоуправления? Да, это мы звонили. Собаки никогда еще так не заливались.

Я кивнул, соображая, как вести себя с ней дальше.

– Что-то я раньше вас не видела, – продолжала женщина. – Хотя сейчас в домоуправлении постоянно меняются люди. Раньше я знала там всех.

– Говорите, раньше собаки так не заливались? – поспешил я сменить тему.

– Это питбули, но они очень милые. Я совсем их не боюсь.

– А хозяин? Кто он?

– Сегодня я его не видела. Вообще, он не ходит мимо моей двери, поэтому его я знаю хуже, чем соседей с другой стороны.

Она показала в конец открытого коридора, где стоял кемпинговый стол с двумя раскладными стульями и несколько цветочных кадок.

– Похоже, сейчас здесь вообще никого нет, – продолжала женщина. – Вон те, – она показала в дальний угол, – на огороде. Их соседи в Греции. Там живет Мухаммед с женой, здесь я и там Оскар, это у него собаки. Где его соседи, я точно не знаю. Они часто уезжают в Канаду и остаются там надолго. А сами, насколько я знаю, из Ливана. Возле лифта живет пожилая пара, но их сегодня утром забрали внуки. Отвезли, кажется, в Фальстербу. Старушка, по крайней мере, точно оттуда.

Тем временем я присматривался к врезному замку на двери Хеландера. Язычков в щели между дверью и рамой я не видел, то есть квартира стояла открытой, если, конечно, это действительно был самый обыкновенный врезной замок.

– Думаю, мне следует войти, – сделал вывод я. – Иначе эти собаки никогда не успокоятся.

– А вы действительно из домоуправления? – засомневалась женщина.

Я вытащил из кармана водительские права и помахал ими в воздухе, так чтобы она ничего не смогла разглядеть.

– Извините, что спрашиваю, – виновато добавила женщина. – Сейчас такое в газетах пишут…

– Все правильно, – кивнул я. – Никогда не лишне подстраховаться.

– У вас, конечно, есть ключ?

Я достал связку ключей и сунул один из них в замочную скважину, одновременно нажимая на дверную ручку.

Все получилось.

Я махнул рукой в сторону женщины, вошел в квартиру и щелкнул замком.

Запертые на кухне собаки неистовствовали. Теперь они бросались на дверь и отчаянно царапали ее когтями. Оглядевшись, я понял, что попал в крохотную двухкомнатную квартирку, насквозь пропахшую табачным дымом.

И тут я увидел Оскара Хеландера.

Он лежал на полу, уставив выпученные глаза в потолок.

Не нужно было даже приближаться к нему, чтобы понять: он мертв.

На лбу, чуть выше переносицы, зияло пулевое отверстие.

Абсолютно круглое и совершенно сухое, хотя под головой и плечами разлилась целая лужа крови.

Моей первой мыслью было протереть дверную ручку – единственное, к чему я успел здесь прикоснуться.

Потом я принялся изучать обстановку.

Меблировка более чем скромная. В гостиной и спальне опущены жалюзи. Диван, кресло, огромный телевизионный экран и еще больший флаг хельсингборгской IF, пришпиленный к стене канцелярскими кнопками. На подоконнике высохший кактус, на ночном столике полная окурков пепельница. Рядом пачка «Мальборо» с надписью «Курение убивает». Возможно, хотя в данном случае причиной смерти стала явно не сигарета.

Отпереть дверь на кухню я так и не отважился.

Собаки Хеландера – милые существа, если верить словам женщины из соседней квартиры, но сейчас эти симпатяги бесновались, как стая разъяренных буйволов. Они кидались на дверь всем телом, выли, скулили и рычали как безумные. Их хозяина застрелили, и они наверняка чуяли запах крови. Соседка сказала, что это питбули: «пиитбюли» – произнесла она. Впечатляющая порода. Хорошо натренированный кобель весит килограммов тридцать. Кухонная дверь могла разлететься в щепы в любую секунду.

Посреди спальни стоял письменный стол. Я обернул руку своей бейсболкой, чтобы не оставлять отпечатков, и поочередно выдвинул все четыре ящика. Но там ничего не оказалось, кроме нижнего белья, нескольких футболок и пары-тройки блоков «Мальборо».

Похоже, в быту Оскар Хеландер не отличался особой требовательностью или же тратил все свои деньги на собак.

В ванной комнате обнаружилось мыло, бритвенный аппарат, зубная щетка с пастой и два презерватива.

Надо найти его мобильник. Попади он в руки полиции, первым делом они выйдут на меня.

Я присел на корточки рядом с трупом. На убитом были дешевые голубые джинсы, кроссовки. Из-под расстегнутой полосатой рубахи с короткими рукавами выглядывала майка с эмблемой «Iron Maiden».

По комнате уже распространялся неприятный запах.

Лицо покойника выражало удивление или страх – определить точнее было трудно.

Я порылся в карманах его рубахи, в джинсах – ничего.

Тогда, все так же обернув руку бейсболкой, я попытался его перевернуть. Трупный запах усилился, раздался чавкающий звук. В правом заднем кармане джинсов я обнаружил записную книжку, а в левом, с трудом оторвав от пола тяжелое тело, – телефон.

Взяв с собой и то и другое, я вытер ручку на входной двери с внутренней стороны и поспешил в коридор. Женщина из соседней квартиры все еще была там.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

Я закрыл дверь с наружной стороны и вытер ручку.

– Думаю, вам следует позвонить в полицию.

– В полицию? – испугалась женщина. – Зачем?

– Я так и не отважился отпереть дверь на кухню. Там собаки, это лучше сделать полиции.

– Вы думаете? – удивилась женщина.

– Да. Наберите один-один-два, скажите, что в квартире заперты бешеные собаки и вы их боитесь.

– Но я совсем не боюсь их, – возразила женщина.

– Понимаю, но лучше сказать именно так.

Не успел я повернуться к лифту, как что-то тяжелое ударило в стекло за моей спиной: деревянная рама угрожающе затрещала.

– А может, вы сами позвоните? – предложила женщина.

– Мне надо торопиться в другое место, там затопило подвал. Позвоните один-один-два, скажите, что это вопрос жизни и смерти.

В этот момент стекло разлетелось на тысячи осколков. Огромная черная собака, в облаке радужных искр и окутанная белой тканью жалюзи, с глухим рычанием пролетела мимо меня и, опрокинув цветочную кадку на подоконнике, тяжело вывалилась наружу. Рычание перешло в жалобный скулеж. Потом раздался глухой удар, и все стихло.

Но в квартире оставался еще один пес, белый, во всяком случае светлый. Я не мог разглядеть его в деталях, потому что он стоял на задних лапах и лаял так, что с морды стекала слюна. Теперь нас разделял только кухонный стол. Стоило чудовищу на него запрыгнуть, и оно в ту же секунду вцепилось бы мне в глотку.

– Звоните, черт вас подери! – крикнул я женщине.

Она поспешно кивнула и скрылась в квартире, щелкнув дверным замком. «Эви Карлссон» – гласила табличка на ее почтовом ящике.

На этот раз я не рискнул полагаться на лифт и опрометью бросился на лестничную площадку. Я сбежал вниз, перепрыгивая через три ступени. Черная собака лежала во дворе. Вероятно, сломала себе шею и была так же мертва, как и ее хозяин.

Тушу окутывала легкая белая ткань, так что собака казалась одетой в причудливый балахон, из которого выглядывала только правая передняя лапа и морда со свисающим языком. Лапа, похоже, тоже была сломана.

Я решил подобраться к машине не той дорогой, которой шел к дому, перепрыгнул через мертвого пса и вышел на задний двор. Там были земельные участки с грядками и тропинка к парковке. Удостоверившись, что вокруг никого нет, я спокойно сел в машину. Когда я выруливал на дорогу, полицейские уже отпирали калитку и осторожно въезжали во двор дома, где жил Оскар Хеландер. Их было двое, мужчина и женщина. Она сидела за рулем, пока он возился с замком. Мальчишки сразу забыли про свой футбол и, разинув рты, глазели вслед автомобилю. Потом один из них пнул мяч.

Небо затянули тучи, над Данией уже блистала молния.

Ровно через двадцать четыре минуты появился еще один полицейский автомобиль, а через семнадцать минут – еще два. Они скользили по улице с зажженными синими мигалками, но без сирен. Я повернул ключ зажигания и тронулся с места.

Кому нужны сейчас их сирены и мигалки? Во всяком случае, не Оскару Хеландеру и его черной собаке.

Я остановился возле кафе под вывеской «Чашечка». Рядом было еще одно, которое называлось «Зернышко». Оба заведения располагались в отдающем древностью полуразрушенном строении. По-видимому, это были остатки Хельсингборгского замка.

Я взял чашку «ковбойского латте» – здесь это так называлось – и тост, устроился возле большого окна и позвонил Арне.

– Ну и какое отношение это имеет к девочке? – спросил старик, выслушав мой рассказ о последних событиях.

– Понятия не имею. Как она?

– Отлично. Мы смотрели телевизор и слушали музыку. Время провели прекрасно.

– Тут есть еще одно, – перебил его я. – Оскар Хеландер, которого убили, на фотографию Бьёркенстама в газете отреагировал примерно так же, как девочка. Он позвонил репортеру, который занимался этим, но тот не пожелал его выслушать. Я был первым, кто связался с Хеландером по этому делу.

– И что он успел тебе сказать?

– Что Бьёркенстам убил в кабацкой разборке его приятеля, ударил ногой в голову. Но до сих пор Хеландер молчал. Похоже, он совсем недавно пытался поговорить с Бьёркенстамом на эту тему и утверждал, что тот выглядел совсем как тогда.

– Во всяком случае, он заполучил его номер, чего не удалось сделать тебе.

Я скорчил трубке обиженную гримасу и продолжил:

– Хеландер его шантажировал, говорил что-то про «payback time» и что ему нужны деньги. Но Бьёркенстам не пожелал с ним объясняться, а потом… Мы оба знаем, что произошло. Хеландер застрелен в лоб, а его собака вылетела в окно и разбилась насмерть.

– И все-таки я не понимаю, при чем здесь девочка, – недоумевал Арне.

– Я понимаю не больше твоего.

– Ты звонил Эве?

– Она по уши занята экономическими преступлениями и не может уделять этому делу столько внимания, сколько ей хотелось бы. Но о Якобе Бьёркенстаме она ничего не нашла, а это значит, он никогда не привлекался к суду и не был под следствием.

На прощание я передал привет малышке.

– Она смотрит документальный фильм про косаток, – сообщил Арне.

Теперь настало время заняться записной книжкой Хеландера, которая лежала передо мной на столе. Убитый часто ею пользовался, судя по потертой обложке из коричневого кожзаменителя. В боковом карманчике на молнии я обнаружил двадцать две кроны монетами. В другом кармане оказалась банковская карта, кредитка и водительские права. Если верить указанной в них дате рождения, на момент смерти Оскару Хеландеру было сорок семь лет.

Между страницами лежало пять тысяч сто крон наличными и еще одна сотенная купюра. Неплохая сумма для жалкого неудачника на пенсии.

Я захватил с собой мобильник убитого, чтобы никто не узнал о том, что я ему звонил. При этом я совершенно не принял в расчет, что телефон может быть заблокирован.

Именно так оно и оказалось.

«Введите пин-код» – высветилось на дисплее.

Я не имел ни малейшего представления о том, каким ключом может отпираться этот ларчик. Многие, как я слышал, использовали в качестве пин-кода последние четыре цифры своего персонального номера. Я достал водительские права Хеландера и ввел предполагаемый код.

Экран замигал, потом погас, и на нем высветились все те же грозные буквы:

«Введите пин-код».

Легко сказать!

Если бы я мог это сделать, получил бы доступ к контактам Хеландера, то есть к номеру телефона Якоба Бьёркенстама. И это был единственный способ доказать Арне, что я еще на что-то гожусь.

Мобильник неудачника на пенсии представлял собой смартфон последней модели. Ощупав мягкий футляр, я обнаружил на задней стороне небольшое углубление. Оно оказалось чем-то вроде кармана, откуда выпал похожий на насекомое ключ. По виду он предназначался для висячего замка или ящика. Ключей от входной двери я в квартире Хеландера не обнаружил. Быть может, они висели в ряд на одной из закрытых полок в прихожей.

Я повертел его в руках и, не найдя ему применения, снова сунул в карманчик на задней стороне смартфона.

Экран замигал.

«Батарея разряжена» – высветилось на этот раз.

Мое зарядное устройство явно не подходило к навороченному аппарату бедного лузера, поэтому мне ничего не оставалось, как обратиться за помощью.

Я подошел к официантам и изложил суть проблемы.

– Техника прогрессирует семимильными шагами, – смущенно добавил я. – Не найдется ли у вас зарядного устройства для этой модели?

Их нашлось даже несколько. На меня смотрели как на идиота.

– Чертова отсталость! – пошутил я. – Вечные проблемы стран третьего мира.

Никто не смеялся.

Пока мобильник Оскара Хеландера заряжался, я занялся своим. Новость об убийстве Оскара Хеландера уже просочилась на сайт местной газеты: «Мужчина найден убитым в своей квартире в одном из жилых кварталов Хельсингборга. Его собака покончила с собой, выпрыгнув из окна». Там еще сообщалось, что Хеландер был застрелен, но не упоминалось о работнике домоуправления, который побывал в квартире убитого за несколько минут до полиции.

В статье было сказано, что свидетелей преступления не обнаружено.

Стоило мне отсоединить мобильник Хеландера от зарядного устройства, как помещение кафе огласилось звуками знакомой мелодии: «Smoke on the Water» «Deep Purples». Я принял вызов.

– Привет, – сказал юный голос в трубке.

– Привет, – ответил я. – Кто это?

На некоторое время голос исчез, а потом объявился снова.

– Это ты?

– Кто же еще? – отозвался я.

– Ты Чел?

Похоже, звонивший не знал ни имени, ни голоса Оскара Хеландера.

– Ну, допустим, – подтвердил я.

– Я… я хотел купить у тебя… Я не знаю… Я звоню впервые.

– И кто дал тебе мой номер? – спросил я.

– Один приятель, он твой постоянный клиент. Сказал, что надо просто позвонить и спросить Чела.

Голос был мальчишеский, почти детский.

– И что ты хочешь купить? – поинтересовался я.

– Курево, – ответил он.

– О’кей. Сколько?

– Пять штук.

Пять штук чего? Я лихорадочно напрягал мозги. Что ж, беседа, по крайней мере, завязалась.

– И какого сорта? – задал я следующий вопрос, мысленно решив проконсультироваться с Кристером Юнсоном.

– Ну… как обычно, – ответил он несколько удивленно, как мне показалось.

– О’кей, – сказал я. – И когда же?

– А когда ты можешь? – спросил мальчик.

– Где ты находишься?

– В Хельсингборге.

– Я сейчас на площади. Правда, мне надо доделать здесь кое-какие дела. Через час устроит?

– Вполне.

Я описал ему площадь, на которой недавно поджидал Оскара Хеландера.

– Правда… – замялся он.

– Что?

– С моим приятелем ты обычно встречаешься там, где выгуливают собак… Так он мне говорил.

– Но я вынужден менять места встречи. Полиция… понимаешь?

– Конечно понимаю, – серьезно отозвался он.

– И у тебя есть деньги?

– Да, если по старой цене.

– По старой, – успокоил его я. – Как тебя зовут?

Он замялся:

– А это обязательно?

– Нет, можно какое-нибудь прозвище. Я вот, например, Чел.

Он как будто задумался.

– О’кей, я Тумпа.

Завершив разговор с Тумпой, я позвонил Арне:

– Через час я встречаюсь с одним молодым человеком, чтобы продать ему наркотики, которые понятия не имею где взять. Надеюсь таким образом больше узнать об Оскаре Хеландере и о том, какие дела были у него с Якобом Бьёркенстамом.

* * *

Однажды она уже встречалась с Дмитрием Головиным.

Ему перевалило за шестьдесят, она уже не помнила, откуда ей это известно.

Муж был в восторге от Головина, но она его боялась и считала скорее гангстером, чем бизнесменом.

– Деньги всегда деньги, – возражал ей муж. – В России не столь щепетильны в том, что касается прошлого деловых людей. Им не до того, они строят новое общество.

В аэропорту близ Москвы их посадили в черный «роллс-ройс». Спереди и сзади – автомобили с охраной. Еще один пристраивался сбоку, когда появлялась такая возможность. У охранников были «БМВ», по три человека в каждой.

Резиденция Головина находилась в часе езды от Москвы, в лесу, и походила на обнесенный неприступной стеной средневековый замок.

Их с мужем поместили в отдельном флигеле. Им выделили прислугу, мужчину и женщину, которые днями напролет сидели на стульях в коридоре в ожидании распоряжений.

Потом Дмитрий Головин показывал им свои владения, и ей мерещилось, что она перенеслась в Версаль времен короля-солнце. При хозяине неизменно находилась охрана – пятеро вооруженных мужчин. Из них трое были с автоматами, у двоих на боку висели пистолеты в кобурах.

Собак Головина она поначалу приняла за белых медведей. Афганская овчарка саге коче, как объяснил хозяин. Их голубые глаза походили на льдинки, мех сверкал белизной, и весили они, наверное, не меньше центнера.

– Хотите, подарю вам парочку? – предложил Головин.

Муж отвечал, что надо подумать.

Правую руку хозяину заменял протез, левая была покалечена. После нескольких бутылок водки Головин охотно и не без гордости поведал гостям, как все было. Еще несколько лет назад Россия представляла собой подобие Дикого Запада времен покорения прерий, и Дмитрий Головин имел несчастье стать пленником враждебной группировки. Ему велели положить руки на стол и забили в каждую ладонь по огромному гвоздю. Мучители подходили к нему по очереди и наносили удары, кто молотком, а кто и просто кулаком. Левую руку удалось спасти, хотя она превратилась в бесформенную культю с торчащими в разные стороны пальцами. В рану же на правой руке попала инфекция, и ее пришлось ампутировать.

– Российское здравоохранение лучшее в мире! – хвастался Головин, демонстрируя свой протез, которым он действительно управлял почти как настоящей рукой, даже мог держать авторучку.

Уже одно то, что он пережил эту пытку, казалось чудом. Ему не только сломали несколько ребер, челюсть и ключицу, но и в нескольких местах пробили череп. Головин и не думал прятать следы страшных увечий. Напротив, регулярно брил голову, чтобы продемонстрировать каждому, через что ему пришлось пройти. Возможно, Головин хотел, чтобы его считали бессмертным.

Она не могла взять в толк, откуда у него такие деньги. Даже с помощью «Гугла» ей не удалось прояснить этот вопрос во всех деталях. Правда, она нашла информацию о миллионах обманутых и обобранных россиян, которые голодали, пока олигархи покоряли мир.

После обеда они вышли на террасу полюбоваться сногсшибательным фейерверком. Она удивилась, когда искусственная рука Головина легла на ее талию и мягко соскользнула вниз.

– Мне шестьдесят пять… – шепнул ей на ухо олигарх (вот когда она узнала про его возраст), – но я чувствую себя двадцатипятилетним юношей.

Что за удовольствие ласкать женщину искусственной рукой?

Тогда он больно ущипнул ее за ягодицу. Перед сном, разглядывая себя в зеркале в ванной комнате, она увидела здоровенный синяк. Муж долго смеялся.

– Что же в этом странного? Русские – это русские, а ты у меня еще та штучка…

Потом она написала письмо Дмитрию Головину, но так и не решилась его отправить.

* * *

Так я снова оказался на пустынной городской площади.

В прошлый раз я ожидал здесь наркоторговца, теперь же явился якобы сам продать наркотики, которых у меня не было. В обоих случаях встречи не планировались заранее, и я больше полагался на свой талант импровизатора.

Подъезжая к условленному месту, я слышал по радио, что в ближайшее время адская жара обещает смениться настоящим тропическим ливнем. Где-то в отдалении небо действительно потемнело, оттуда надвигалась гряда туч. Но над Хельсингборгом солнце по-прежнему палило нещадно.

В газетах опять ничего не было о пропавшей девочке. Там вообще ничего никогда не бывает – к такому выводу пришел я.

Зато Тумпу я узнал сразу, как только он появился.

Отчасти потому, что молодой человек заметно нервничал, отчасти потому, что на площади никого и не было, кроме нас двоих.

Он несколько раз прошелся туда-сюда, заглянул в витрину супермаркета «Иса», потом в окно кафе и так постепенно приблизился ко мне.

– Это ты Чел? – спросил он.

– Тумпа? – (Он кивнул.) – Ну, тогда это я. Присаживайся.

Он медлил. Потом опустился на скамейку, как можно дальше от меня.

У Тумпы были светлые волосы, собранные на затылке в пучок, и жиденькая бородка. На вид я бы дал ему лет девятнадцать-двадцать, не больше.

– Я представлял тебя совсем другим, – признался я.

– Уж каков есть, – ответил Тумпа.

Некоторое время он молчал, словно не зная, как ко мне подступиться.

– Где твои собаки? – наконец спросил он.

– Сегодня я оставил их дома.

– Но мне говорили, ты всегда берешь их с собой. Что ты их выгуливаешь и заодно встречаешься с покупателями. Вон там… – Он показал пальцем на другую сторону дороги.

– Иногда приходится менять места встречи, полиция… ты же понимаешь.

– Да-да… – как бы нехотя согласился он.

Но пальцы все так же нервно щипали бородку.

– А кто тот приятель, что дал тебе мой телефон? – спросил я.

Лицо Тумпы вытянулось.

– Зачем тебе это?

– Так, любопытно… И потом, хорошим друзьям я делаю скидки.

Он дернул себя за бороду и испуганно огляделся:

– Ты коп?

– Нет, просто…

Но Тумпа уже вскочил со скамейки и во весь дух помчался мимо супермаркета по направлению к парковке. Несмотря на худощавость, спортсмен он был неважный. Я бы мог легко догнать его, если бы имел более подходящую к этому случаю обувь, если бы отреагировал чуть раньше, если бы… В общем, пока я добежал до палисадника, отделяющего парковку от дороги, Тумпы и след простыл. Именно в том месте, где я стоял, в палисаднике не хватало нескольких досок. По другую сторону виднелись дома, в одном из которых когда-то проживал Оскар Хеландер, по обочине дороги шел коренастый мужчина в тюрбане. Он подождал, пока мимо него проедет автобус, потом приблизился к забору, отодвинул доску и пролез в дырку. Судя по тянувшейся от дырки утоптанной тропинке, не одному ему было лень пройти пятьдесят метров до ворот.

– Скажите, вы не видели парня на той стороне? – обратился я к мужчине в тюрбане. – Он только что перебежал через дорогу; мне кажется, вы должны были пересечься.

Мужчина посмотрел на меня удивленно, даже с раздражением. Потом пробормотал что-то невразумительное. Я заметил только, что один из его передних зубов золотой.

После того как я повторил вопрос по-английски и по-немецки, мужчина показал в сторону огородов при малоквартирных домах, потом пожал плечами и продолжил путь в сторону площади.

Я пошел за ним, чтобы купить воды в том самом кафе, где совсем недавно ждал Оскара Хеландера. Выпил почти целую бутылку – давно мне не приходилось бегать так быстро.

– Мы скоро закрываемся, – сообщила женщина за стойкой. – В это время у нас вся выпечка за половину стоимости.

– Скажите, где здесь неподалеку выгуливают собак?

Она махнула рукой в ту же сторону, куда показывал Тумпа:

– Там есть специально отгороженный участок. Перейдете через дорогу, потом направо.

Я купил еще одну бутылку воды и поспешил в указанном направлении.

На отгороженном участке резвились два питбуля. Их хозяева, один лет двадцати, другой постарше, наблюдали за ними, стоя в сторонке.

Я устроился на скамейке по другую сторону изгороди и подумал: должно быть, именно здесь сидел Оскар Хеландер, когда в последний раз разговаривал со мной по телефону.

Оба парня были в черных брюках и белых рубахах. Один носил бороду, щеки другого покрывала щетина, более, пожалуй, густая, чем у Тумпы. Собаки гоняли друг дружку, клацали зубами и довольно ворчали.

Я поднялся и приблизился к площадке.

– Вы слышали, что сегодня здесь убили человека? – обратился я к парням.

Тот, что был ниже ростом и, вероятно, моложе, подошел ко мне и встал совсем рядом – нас разделяла только изгородь. Это он носил щетину. Поверх белой рубахи был накинут черный жилет.

– Да, ну и дела… – ответил парень почти шепотом. – Собака выбросилась в окно.

– Вы его знали?

Его стоявший поодаль приятель подозрительно поглядел в мою сторону:

– А почему вы спрашиваете?

– Вы всегда выгуливаете собак вместе? – продолжал я, не обращая внимания на его вопрос.

– Случается, – отвечал младший, со щетиной.

Тот, что с бородой, выпучил глаза.

– Это здесь он обычно продавал зелье? – как ни в чем не бывало спросил я.

– Зелье? – оживился бородач. – Какое зелье?

– То, что он продавал, – пояснил я.

– Так ты хотел купить… – догадался бородач.

– Нет.

– Тогда какого черта тебе нужно? Ты коп? Они снуют теперь повсюду и ко всем пристают со своими расспросами.

– Нет, успокойся. Мне просто любопытно.

Некоторое время мы молчали, потом я продолжил:

– У него как будто тоже было две собаки? – (Тот, что со щетиной, кивнул.) – И что случилось со второй?

– Ее забрали копы, – ответил бородач.

Он подозвал своего питбуля, взял его на поводок, попрощался с приятелем и ушел восвояси. Собака печально оглянулась. Ей, как видно, совсем не хотелось домой.

Парень со щетиной остался. Он вытащил из кармана красный мячик и бросил его своему питомцу. Тот подхватил игрушку на лету и принес ее хозяину. Повторив упражнение несколько раз, парень повернулся ко мне. Я протянул руку в проволочную сетку:

– Харри Свенссон. Я не просто любопытный, я журналист.

– Элвис, – представился парень.

– Редкое имя, – уважительно заметил я.

– Не такое уж редкое там, откуда я родом.

– И откуда же вы?

– Из Черногории.

Его собака приблизилась и понюхала мою руку. Она запыхалась после игры, язык вывалился из пасти.

– А как ее зовут? – кивнул я в сторону собаки.

– Златан.

Пес оживился, услышав свое имя.

– Златан, – повторил я и почесал его за ушами.

Питбуль встал на задние лапы, положив передние на изгородь, и принялся лизать мою ладонь.

– А ты ему понравился, – улыбнулся парень.

– Собаки любят меня, – кивнул я.

– Но Златан никогда не подходит к чужим. Это очень необычно для него…

Я пожал плечами, продолжая ласкать Златана, который подпрыгнул еще выше и лизнул мне лицо.

– Значит, тебе стоит доверять, – сделал вывод парень. – Так тебя интересует тот торговец… Оскар? Его называли здесь Челом, ты, конечно, об этом знаешь.

Я кивнул.

– Он продавал все: сигареты, выпивку, зелье… в основном молодежи. Им нравилось изображать из себя гангстеров, пока он выгуливал здесь собак.

– И где он брал товар?

– Там же, где и другие, – пожал плечами Элвис.

– У него, наверное, был склад?

– Дома, – кивнул Элвис.

– Что, прямо в квартире?

– Да, где-то там.

– А ты знал Оскара?

– Иногда вместе выгуливали собак, не более. У него были очень милые були.

Я недоверчиво хмыкнул. Мне было что возразить по этому поводу.

– Я знал, чем он занимается. Здесь об этом все знали.

– Ты тоже покупал у него?

Элвис отрицательно покачал головой:

– Я не увлекаюсь такими вещами: не пью, не курю.

– Может, ты знаешь его приятеля по имени Якоб Бьёркенстам?

Элвис задумался, а потом снова покачал головой.

– Неспокойный у вас райончик, наверное, – предположил я.

– Да, бывают и перестрелки. – Он показал в сторону коттеджей. – Вон там живут местные гангстеры. Они даже пытают друг друга. Слышал, кого-то покалечили молотком. – Элвис повернулся в другую сторону и показал на ничем не примечательный с виду дом. – А там одного зарезали ножом. И еще, здесь постоянно жгут мотоциклы.

– Как ты думаешь, за что застрелили Хеландера?

Элвис снова пожал плечами:

– Ничего не поделаешь, такое здесь случается. Группировки делят сферы влияния.

Я кивнул.

– На телевидении работаешь? – спросил он.

– Нет, иногда пишу в газеты.

– Учти: я тебе ничего не говорил.

– Понял.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Элвис взял Златана на поводок и ушел. Провожая его глазами, я наконец произнес вслух фразу, которая все это время вертелась у меня на языке: Elvis has left the building[821]. Удивительно было встретить на одной площадке Элвиса и Златана, но в их присутствии я сумел воздержаться от комментариев на эту тему.

Я огляделся. Еще несколько часов назад эти переулки кишели народом, теперь же здесь не было ни души. Элвис и его приятель уже скрылись за домами, даже мальчишки покинули футбольную площадку.

Обещанный дождь все не начинался.

Догоняя молодого человека с узлом волос на затылке, я успел заметить краем глаза вывеску «Казачья пивная» где-то возле супермаркета. Вспомнив о ней сейчас, я немедленно отправился на поиски. Прошел мимо строений, где, как утверждал Элвис, обитали местные гангстеры. На парковке стояли три мотоцикла, но их владельцев я нигде не видел. Что мне оставалось делать? Стучаться во все двери и спрашивать, не проживает ли в квартире кто-нибудь из крутых парней? Да и о чем мне говорить с ними?

Не придумав себе лучшего занятия, я принялся фотографировать номера мотоциклов и надписи на бочках из-под бензина: «Kill all jews», «Jews burn the best». Еще на одной было намалевано что-то вроде свастики, там же я увидел эмблему BSS[822]. Давненько я не встречал ничего подобного. «Сохрани Швецию шведской». Поборники этой идеи до смешного часто прибегали к английскому языку.

В этот момент меня осенило: неплохо бы переговорить с Эви Карлссон, соседкой Оскара Хеландера, и я решил поискать номер ее телефона на hitta.se.

Эта моя затея увенчалась успехом. Эви сразу мне ответила.

Завершив разговор, я направился к ее дому. На этот раз даже не стал подходить к лифту, а сразу свернул на лестницу. Разбитое окно в квартире Хеландера было закрыто куском мазонита, поперек двери шла заградительная лента.

Я позвонил в квартиру Эви Карлссон. Она открыла.

– Узнаете?

Эви взглянула на меня, и ее глаза возмущенно засверкали.

– Он убит, – прошептала она.

– Да, я знаю.

– Но вы не сказали мне об этом.

– Я думал о другом, когда его собака вылетела через окно.

– Вы ничего не сказали мне о смерти Оскара, – повторила женщина.

– Я был в шоке.

– И чего вы хотите от меня теперь?

– Можно, я войду на минутку?

Эви впустила меня и заперла дверь. Такая доверчивость к людям редко встречается в наше время, когда по телевизору только и говорят что о бессовестных пенсионерах, которые обманом проникают в жилища себе подобных, а потом грабят и убивают их.

Эви жила в такой же квартире, что и Оскар Хеландер. С той только разницей, что у нее было гораздо чище, да и обстановка в целом совсем не производила впечатления спартанской. На полочках в аккуратно убранных шкафчиках стояло множество фарфоровых фигурок и фотографий в рамочках, с которых смотрели люди самых разных поколений. На подоконниках красовались цветы в горшочках. Но первым, что бросилось мне в глаза, была массивная тумбочка с древним ламповым телевизором.

– Сегодня нечасто такое встретишь, – заметил я, показывая на старичка.

– Но его вполне можно смотреть, – ответила Эви. – Не понимаю, почему я должна выбрасывать хорошую вещь?

Я кивнул.

– Мы можем посидеть здесь, на кухне, – предложила Эви, выдвигая стулья. – Хотите чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

На одной из полок стоял старый транзисторный приемник с выдвинутой антенной, настроенный, судя по доносящимся из него звукам, на волну местного радио.

– Итак, – начала хозяйка, – в прошлый раз вы представились работником домоуправления.

– Ничего подобного, – возразил я. – Я не отрицал, что я работник домоуправления, но и не утверждал этого. На самом деле я журналист. Нам сообщили, что ваш сосед торгует наркотиками, и я приходил навести справки. Оба мы знаем, что из этого вышло.

– Это была очень ласковая собака. – Глаза Эви наполнились слезами. – Я не выходила из дому без кусочка колбасы или конфетки, на случай если ее встречу.

Мимо по коридору прошел мужчина. Он помахал Эви рукой, увидев нас через незавешенное окно.

– Вы говорили, что Оскар не ходил мимо вашей квартиры, так? – (Она закивала.) – И вы, конечно, не видели тех, кто навестил его сегодня до того, как появился я?

– Нет, – вздохнула Эви. – Дверь Оскара ближе к лестнице, чем моя. Поэтому я не знаю, кто к нему ходит… или ходил, – поправилась она. Потом некоторое время помолчала и добавила: – Интересно, кому теперь достанется его квартира? Это ведь так важно – иметь хорошего соседа.

– А Оскар Хеландер был хорошим соседом?

– Он не мусорил и никому не мешал… Как вы думаете, что полиция сделает со второй его собакой?

– Думаю, они попытаются ее пристроить.

– Только бы не усыпили…

Рядом с транзистором лежала газета с кроссвордом и три авторучки. На шее Эви Карлссон по-прежнему висели очки на шнуре.

– Но даже если вы не видели, как Оскар выходил из дома, неужели вы никогда не разговаривали с ним?

– Иногда мы встречались в лифте, – задумчиво отвечала Эви. – Кстати, лифт работает?

Тут настала моя очередь качать головой.

– Сколько звонили – все бесполезно, – вздохнула Эви. – Не каждому ведь под силу спускаться и подниматься по лестнице. Я еще кое-как ковыляю, а как быть моей подруге, которая не встает с инвалидного кресла? Не можете поднять этот вопрос у себя в газете? Вы наверняка знаете того, кто там этим занимается.

– Посмотрю, что можно сделать, – пообещал я. – Расскажите мне об Оскаре. Какой он был?

– Оскар?

– Да.

– Очень молчаливый. Наверное, я больше разговаривала с его собаками, чем с ним.

– В газете написали, что он торговал из-под полы. Это так?

– Люди болтали разное, – пожала плечами Эви. – Не знаю… Мне он не мешал.

– Но мне точно известно, что у него был некий бизнес, – возразил я.

– Сейчас здесь бог знает что творится, – посетовала Эви. – А ведь какой был тихий район! Я живу здесь со времен постройки дома. С тех пор многое переменилось, особенно когда появились эти мотоциклисты…

– Вы видели их когда-нибудь?

– Нет. Но я слышу, когда они проезжают под окнами ночью. Уж очень много грохоту… Неужели нельзя потише?

– Не знаю, мне никогда не приходилось водить мотоцикл. Люди говорят, что Хеландер встречался с клиентами, когда выгуливал собак. Кроме того, что у него склад где-то в квартире. Но я там был и ничего не видел. В газете об этом также ничего не писали.

– Склад в подвале, – сказала Эви.

– Но… разве полиция не была там?

– Да, но у Оскара там особая каморка. Он занимал угол, как и все остальные, но, кроме того, арендовал и ее, я помню это точно.

– Точно?

– Да, мне говорил Свен-Йоста. Он уже умер, а раньше заведовал арендой этого дома, с самого его заселения. Теперь все вопросы решаются из Стокгольма.

Я взял мобильник Хеландера, открыл потайной кармашек на задней стороне и вытащил ключ:

– Кажется, вот этим мы сможем открыть его каморку. Проведете?

Эви кивнула.

Мы прошли мимо неработающего лифта и по лестнице спустились в подвал. За перегородками из проволочной сетки стояли обычного вида банки и коробки. Миновав десяток таких отделений, Эви наконец подвела меня к двери с висячим замком.

– Думаете, полиция сюда заглядывала? – спросил я.

– Не знаю, – пожала она плечами.

Ключ подошел, мы вместе шагнули в потайную каморку Хеландера, и я закрыл дверь.

На полу громоздились штабеля картонных коробок с пивом – шведским, датским, немецким, судя по этикеткам. А в маленьком холодильнике обнаружились пластиковые пакеты с тем, что хотел купить молодой человек по имени Тумпа.

– Я… я и не подозревала ни о чем таком… – прошептала потрясенная Эви Карлссон.

Она осматривала запасы Хеландера с выпученными от ужаса глазами.

Едва ли кто-нибудь из соседей Оскара догадывался, чем он занимался. Заказы делались по телефону. Потом Хеландер спускался в подвал за парой бутылок водки, пивом или упаковкой марихуаны и шел выгуливать собак.

И никаких оснований для подозрений.

Я снова обернул руку кепкой и принялся осматривать коробки. Поворачивал бутылки, подносил к свету пакетики с травкой. Не сразу попался мне на глаза коричневый конверт, спрятанный на одной из полок.

В нем оказались газетные вырезки.

Три статьи из разных изданий о драке в одном из кафе Бостада. Я пробежал их глазами. «Полиции так и не удалось выяснить, кто нанес мужчине смертельный удар в голову» – сообщалось в одной. Эта фраза была подчеркнута, а на полях напротив нее стояла едва заметная приписка: «Ха! Вот это как раз хорошо известно!» Очевидно, она была сделана рукой Оскара Хеландера.

Я задумался, стоит ли брать конверт с собой, и в конце концов решил оставить его на месте. Обо всем этом, конечно, стоило рассказать Эве Монссон. Если полиция начнет расследование, я буду считать свою миссию выполненной. Если же они не увидят связи между убийством Хеландера, дракой в Бостаде и Бьёркенстамом, мне придется действовать на свой страх и риск. Разумеется, я буду консультироваться с Эвой.

Я положил конверт на место и оглянулся на Эви Карлссон:

– Они вас допрашивали?

– Со мной беседовала женщина из полиции. Очень доброжелательная. Мы сидели с ней за кухонным столом, как с вами.

– И вы рассказали им об этом? – Я обвел руками склад.

– Нет, тогда я и не думала о подвале. Да и они ни о чем таком не спрашивали.

– А обо мне?

Эви подняла глаза:

– Нет, я была в таком шоке… Она спросила только, не слышала ли я чего-нибудь подозрительного и не видела ли, чтобы кто-нибудь проходил к квартире Оскара. Но я ничего не видела и не слышала. Кроме того, Оскар был мертв еще до вашего появления.

Поведение Эви Карлссон напомнило мне бородача с собакой, приятеля Элвиса. Тот тоже ничего не говорил, потому что не хотел впутываться в то, что грозило помешать его благополучной жизни. Поколение, к которому принадлежала Эви Карлссон, питало уважение к врачам, политикам, директорам предприятий и полицейским. Поэтому она и не лезла со своими инициативами, а говорила только о том, о чем ее спрашивали.

– Хорошо, – кивнул я, – пусть это останется нашей маленькой тайной. Вы не помните, как ее звали?

– Женщину из полиции, вы имеете в виду?

– Да.

– Я записала, но не помню. Хотите, поднимусь в квартиру и посмотрю?

– Нет, лучше я перезвоню вам позже.

Перед тем как выйти, я протер дверную ручку рукавом рубахи. Потом запер дверь, спрятал ключ в кармашек на задней стороне футляра и еще раз тщательно провел рукавом по замку.

Поблагодарив Эви Карлссон за помощь, я пригласил ее отобедать в нашем ресторане в Сольвикене в любое удобное для нее время. Сама она не водила машину, но у нее была подруга за рулем, которая охотно могла бы составить ей компанию.

– Гладис восемьдесят пять, но шофер она хоть куда, – говорила Эви. – Только транспортные развязки доставляют ей проблемы. Поэтому она их не любит.

– Ну, в Сольвикене их не так много, – успокоил я старушку.

Распрощавшись с Эви Карлссон, я долго сидел в машине на центральной площади, соображая, что делать дальше.

Наконец решил податься в Мёлле. Неплохо бы перекусить, даже если я не встречу там никого из семейства Бьёркенстамов.

Прежде чем тронуться с места, я набрал номер Арне и изложил ему события нескольких последних часов. Он предупредил, чтобы я вел себя осторожнее. Потом я позвонил Эви Карлссон, и она сообщила, что женщину из полиции звали Линн Сандберг. Это имя я уже слышал. Не кто иной, как Линн Сандберг, была знакомой Эвы Монссон в полиции Хельсингборга.

* * *

На этот раз Харри Свенссон не появился в обеденное время в Мёлле. Они ни о чем не договаривались, и он вовсе не был обязан есть в этом ресторане каждый день. Тем не менее настроение у нее испортилось.

Она несколько часов просидела за компьютером, прежде чем отослала Дмитрию Головину давным-давно написанное письмо. А потом, чтобы унять волнение, решила спуститься к отелю, выпить в ресторане бокал вина.

Она брала второй, когда вдруг увидела Харри.

Он вышел из машины и направлялся к кафе, где они встретились в прошлый раз. Он находился слишком далеко, чтобы она могла до него докричаться. А бежать за ним, бросив все, было бы слишком.

Но в кафе, как видно, не оказалось свободных мест, потому что спустя некоторое время Харри припарковался возле отеля. Она помахала ему рукой.

– Значит, сегодня вы здесь? – закричал он.

Она кивнула:

– А вы сегодня не обедаете?

– Слишком занят.

– А я уже расплачиваюсь. Правда, я хотела взять еще бокал вина.

Харри заказал тост с креветкой.

– Газету читали? – спросил он.

– Не особенно ими интересуюсь, а что?

– Не понимаю, что здесь творится. Такое впечатление, будто кругом одни наркоманы. Заходил на сайт местной газеты: в Хельсингборге застрелен наркоторговец. Это, конечно, расправа. Там ведь такие деньги крутятся! Знакомый журналист рассказывал о войнах между группировками байкеров. Не удивлюсь, если плантации марихуаны в лесу – дело рук одной из них.

Она покачала головой.

А ведь могла бы немало ему рассказать, хотя никогда не занималась ничем подобным. За годы вращения в кругах наркоторговцев она собрала много информации, с которой теперь не знала, что делать. Что касается местных новостей, они никогда ее не интересовали.

– В лесу обнаружена гигантская плантация марихуаны, – пояснил Харри. – В газете пишут, владелец неизвестен.

Они продолжали непринужденную светскую беседу.

– Вы все еще занимаетесь журналистикой? – спросила она.

Он поднял глаза, дожевывая креветку:

– А зачем вам это?

Она пожала плечами:

– Так, любопытно.

– И да, и нет, – ответил Харри. – Я никуда не нанимался, но ничего не исключаю, скажем так.

– Я заказала вашу книгу по Интернету. – (Он посмотрел на нее с удивлением.) – Вы ведь расследовали убийство, – продолжила она, – а потом написали об этом роман.

– Да, мы занимались этим вместе с Арне, но совсем не ради книги. Все получилось совершенно случайно: я влип, ну а потом дело закрутилось. – Он помолчал и спросил: – А вам есть что мне предложить?

Она рассмеялась:

– Нет, просто заинтересовалась вашим романом. По-моему, захватывающая история.

* * *

Агнета Бьёркенстам находила расследование, которое мы с Арне вели чуть больше года назад, увлекательным, но при этом она не знала и половины правды.

Тогда я действительно влип, но не одно любопытство заставляло меня идти по следу «экзекутора». Преступник шантажировал меня. Все закончилось тем, что он сгорел в избушке, где собственноручно оборудовал камеру пыток. Я же во всей этой истории выполнял роль не только следователя, однако не имел намерения предавать огласке всю полноту своего участия.

В свою очередь, я не знал, до какой степени Агнета Бьёркенстам вовлечена в дела своего супруга и что ей известно о его прошлом. Поэтому решил пока ограничиться наблюдениями за ней, байкерами, наркодилерами и всеми остальными.

Вернувшись домой, я позвонил Эве Монссон и рассказал ей о складе в подвале дома Хеландера. Если она и на этот раз в чем-то меня подозревала, то, во всяком случае, не подала виду.

Новость о смерти Хеландера в мгновение ока облетела сайты всех СМИ. И чем дальше от Хельсингборга находилось издание, тем более фантастичные предположения выдвигало. Вылетевшее у меня во время разговора с Агнетой Бьёркенстам слово «расправа» уже вовсю мелькало на веб-страницах, а одна местная газета поместила статью о таинственных наркоплантациях в лесах Северо-Западного Сконе. Я узнал снимок, который отослал Ларсу Берглунду. При этом ни о фотографе, ни об источнике информации не было сказано ни слова.

Имени Оскара Хеландера ни одна из более-менее приличных газет также не упомянула. Все сообщали о гибели сорокасемилетнего мужчины. Но не надо было прилагать особых усилий, чтобы выудить из Сети всю недостающую информацию: и о Хеландере, и о его бизнесе.

Раздеваясь, я вытряхивал из кармана рубахи осколки стекла. Собрав их в кучу и выбросив в унитаз, я вышел на веранду полистать местную «Вечерку». Там оказалась фотография мертвой собаки. Тушу прикрыли одеялом – редкий пример уважения к покойнику в современных СМИ.

* * *

Иногда она совсем не понимала свою маму.

Стоило той выпить – одной или с добряком-соседом, – как она снова заводила эту пластинку. Уж она-то проследит, чтобы свершилось правосудие, пусть только полиция найдет и схватит убийцу ее бывшего мужа! Она утверждала, что знает, кто за этим стоит. Когда мама выпивала достаточно, то вспоминала даже ужасное лицо преступника, которое успела разглядеть в окне автомобиля.

И еще одного девочка никак не могла взять в толк: какое отношение имеют «темные ночи» к смерти ее отца и почему с их помощью должно восторжествовать правосудие? Английский она изучала в школе. Мама часто повторяла, что знает людей, которые помогут ей выйти на «темные ночи», и, если полиция будет бездействовать, она непременно с ними свяжется.

Если в бутылке или пивной банке плескалось что-нибудь после того, как мама уходила спать, дочь выливала остатки в раковину.

Мама ни разу этого не заметила.

V

Четверг, утро

Меня разбудил взрыв.

В первое мгновение показалось, что мой дом, ресторан, весь Сольвикен взлетели на воздух. Потребовалось около минуты, чтобы осознать, что это был всего лишь раскат грома.

Похоже, молния ударила совсем близко, может, где-то в гавани, а может, в дерево за домом. Запах стоял, как будто неподалеку работали сварщики. Когда я открыл глаза, окончательно прогнав сон, небо над Сольвикеном, чуть прикрытое легкими облаками, играло всеми цветами радуги. Зрелище, безусловно, прекрасное, но одновременно пугающее.

Дождя не было, и жара не спадала. Я умудрился вспотеть, сидя на свежем воздухе на веранде. Над заливом блеснула зигзагообразная молния. Где-то в отдалении все еще грохотало, глухо и недовольно, но это не шло ни в какое сравнение с ударом, который меня разбудил.

Я захотел узнать, который час, и потянулся за мобильником, но тот оказался разряжен.

В детстве я слышал, как опасна «сухая» гроза. Чем именно, догадаться несложно: без дождя возрастает опасность пожара.

Увидев направляющегося в гавань Боссе-рыбака, я понял, что сейчас чуть больше шести утра. Я не раз слышал от Симона Пендера, что Боссе знает всех и вся в Сольвикене и его окрестностях. Поэтому, поставив мобильник на зарядку, я поспешил ему навстречу.

В то утро на Боссе была широкополая соломенная шляпа и выцветшая, застиранная футболка с непонятным рисунком.

– Разве ты не боишься грозы? – спросил я его.

– Не боюсь, раз уж рыба ее не боится, – отвечал он, выгружая из лодки улов. Боссе носил его в избушку, специально предназначенную для хранения рыбы, и помещал в пластиковые ящики, на лед.

– Как добыча? – поинтересовался я.

– Неважно, как и всегда при таком солнце. Ресторанам нужна моя рыба, но мне нечего им продать: в пятницу я поймал только три камбалы и одного палтуса. Уходить далеко в море я не хочу, да и нет у меня для этого подходящей лодки. Не уверен, что вообще выйду завтра утром: говорят, жара усилится.

Я присел на ступеньку трапа:

– Совсем забыл, ведь в пятницу в гавани намечается праздник. Я видел афиши. Мероприятие организуют «Друзья Сольвикена», так? Ты не знаешь, кто это?

Прошлым летом, когда мы с женщиной по имени Бодиль взяли в привычку по ночам купаться в заливе голыми, я обнаружил в своем почтовом ящике записку от «Друзей Сольвикена» с предупреждениями морального характера на наш счет. Тогда мне так и не удалось выяснить, кто они такие.

– Дачники, – отвечал Боссе. – Стокгольмцы, которые отдыхают здесь каждое лето. Стоит таким унаследовать домик от бабушки с дедушкой – и они уже мнят себя хранителями традиций. Ну или кем-нибудь в этом роде, уж я не знаю.

Среди жителей Сольвикена, как и других прибрежных городков и рыбацких деревушек, давно установилась строгая иерархия. Верхушку ее составляла финансовая и промышленная элита, которая жила в особняках, больших и не очень, унаследованных от местных предков или отвоеванных у родственников. Страсти в «лучших семьях» бушевали еще те. Случалось, супруги подавали друг на друга в суд, если не могли договориться, кому стричь траву на газонах. Ну а подобные тяжбы раскрывают человека не с лучшей стороны.

– Но кто они? – продолжал допытываться я.

– Ну… Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы… или сам не знаешь?

Я так и застыл с разинутым ртом.

– Бьёркенстамы, говоришь? Да разве они в Сольвикене? Я читал в газете про одного Бьёркенстама, так тот живет в Мёлле.

– Это их сын. А родители обосновались в Сольвикене. Разве ты никогда там не был? – Боссе показал в сторону холма за рестораном, густо поросшего лесом. Я покачал головой. – У них там настоящий замок, – шепотом добавил Боссе.

Как же так получилось, что, прожив в Сольвикене два лета, я ни разу не побывал в той стороне?

– Даже площадка для гольфа есть на участке, – продолжал Боссе. – В семь лунок, конечно, тем не менее… Ты не мог не видеть старика Эдварда Бьёркенстама, он частенько разъезжает здесь на своем спортивном автомобиле.

Тут я понял, кого имеет в виду Боссе. Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы – все они одним миром мазаны. И ни один из них ни разу со мной не поздоровался.

Стоило Боссе сказать про спортивный автомобиль, как я сразу вспомнил этого седого старца с крепкими белыми зубами. Он вышагивал по берегу, чинно переставляя длинные ноги и уставив взгляд в небо, как будто в рот ему оттуда должен был свалиться жареный воробей. При этом он постоянно что-то жевал, поэтому не исключено, что иногда воробьи все же падали. Свой автомобиль, маленький «MG» с тарахтящим мотором, он обычно ставил на парковке так, что никому потом было не въехать, не выехать, а сам как ни в чем не бывало шел плескаться. У него еще были белые плавки с таинственной монограммой.

Когда я однажды поздоровался с ним, он мне не ответил, даже не взглянул в мою сторону.

Такова была местная «элита», стоящая на верхней ступеньке иерархии. Далее шли коренные сольвикенцы вроде Боссе-рыбака. Ну а мы с Симоном Пендером и прочие рестораторы были чем-то вроде обслуживающего персонала, перед которыми даже местные кошки задирали нос.

– Фру Бьёркенстам главная в этой банде, – доверительно сообщил Боссе. – Это она организует все праздники в гавани.

– Ее я тоже мог видеть?

Боссе кивнул:

– Она часто здесь гуляет со своим джек-расселом.

– Ну, таких здесь много… – разочарованно протянул я.

Боссе пожал плечами.

– Вивека, – вспомнил он. – Кажется, ее зовут Вивека.

По дороге домой я вспомнил эту женщину с джек-рассел-терьером.

Вернувшись, я устроился на веранде с чашкой кофе и развернул газету.

Первым, что я увидел, была фотография Эммы Дальстрём. Вероятно, вчера ее не успели выложить в Сеть, потому что я не видел ее на сайте газеты вечером. Однако сегодня она красовалась на нижней половине первой полосы.

«Мать и дочь пропали из дому».

На второй странице была фотография незнакомой мне женщины. Но девочка, Эмма Дальстрём, была та самая моя ночная гостья, которая сейчас пряталась у Арне в Андерслёве. Мать и дочь, Оса и Эмма Дальстрём, несколько дней не появлялись дома, после чего их сосед поднял тревогу.

Убедившись, что статья есть и в Сети, я отправил ссылку Арне и Эве Монссон.

– Девочку зовут Эмма, и она вот уже четыре дня как считается пропавшей, – сказал я Арне по телефону. – О ней есть статья в сегодняшней газете. Включи компьютер и кликни на ссылку в моем письме.

В верхней же части первой полосы речь шла об Оскаре Хеландере, имени которого, впрочем, по-прежнему не упоминалось. В номере я обнаружил целых три статьи, посвященные этому делу. В одной речь шла о том, что произошло в квартире Хеландера. В другой – о районе, где он жил, печально известном благодаря вечным перестрелкам и байкерским разборкам. В третьей же высказывалось предположение, что смерть Хеландера явилась логическим завершением его бизнеса: по непроверенным данным, покойный торговал спиртным, сигаретами и наркотиками из-под полы.

Наконец, в нескольких строчках в самом низу последней страницы сообщалось, что в Хёганесе у входа в «Сюстембулагет» на нищего вылили ведро воды.

На одной из вкладок я наткнулся на три собственноручно сделанных снимка под заголовком: «Тайник, скрытый в северо-западном Сконе. Здесь хранятся миллионы». Ни в каком состоянии я не мог написать такого. Во-первых, если «тайник», то понятно, что «скрытый», и во-вторых, уж слишком резали глаза эти дурацкие прописные буквы. Ни под фотографиями, ни под нижеследующей заметкой подписей не было, притом что, вне всякого сомнения, автором снимков был я.

Я тут же связался с Эвой Монссон и рассказал ей обо всем. Теперь мы знали, как зовут нашу таинственную незнакомку, и это должно было облегчить работу полиции.

Сам я уже несколько дней только и занимался тем, что пытался выяснить, что с ней случилось. Не зная даже того, что мама девочки… мама Эммы тоже пропала.

Потом я снова связался с Арне и посоветовал ему показать статью Эмме и послушать, что она на это скажет.

И лишь спустя час, после долгих колебаний и размышлений, я решился наконец позвонить Юнне Муберг. Собственно, после замужества она звалась Бертильссон, но для меня по-прежнему оставалась Муберг.

Мы давно не виделись, но я все так же тосковал о ней и чувствовал себя перед ней виноватым. И все так же любил ее.

Мы расстались несколько лет назад. Точнее, никакого расставания не было, я просто оставил ее, как оставлял других.

Все началось с того, что Юнна устроилась в газету стажером на лето и часто обращалась ко мне за советом или просила оценить очередной ее шедевр. Писала она неважно, зато за километр чуяла сенсацию, ничего не боялась и с ходу брала быка за рога. Я охотно помогал ей, и со стороны могло показаться, что между нами действительно что-то есть.

Потом мы вместе оказались в Копенгагене. Она готовила репортаж о развлечениях королевской семьи, я о Паркене – стадионе, на котором с равным успехом устраивали концерты и играли в футбол и который стал образцом для подобных стадионов по всей Скандинавии.

Юнну определили в самую паршивую гостиницу на Ратушной площади. Я же бронировал себе сам, поэтому и оказался в современном дизайн-отеле. А там уж само собой вышло так, что она пришла ко мне, и я выпорол ее, перегнув через колено, а потом мы вместе оказались в постели.

Юнна была любознательной и нетерпеливой, ласковой и непослушной, игривой и жесткой, ненасытной и благодарной и как никто умела создавать ситуации с неожиданной развязкой. Это у нее было врожденное, она не планировала их заранее.

После трех месяцев стажировки она объявила мне, что хочет ребенка.

Юнне было двадцать три года, мне сорок четыре.

Собственно, разница в возрасте никогда не составляла для меня проблемы, но однажды, когда она спала, положив голову на мою руку, я вдруг сообразил, что всего на год старше ее отца. Рано или поздно нам предстоит встретиться, и что я ему скажу?

После той ночи я стал избегать Юнну, и в конце концов мы расстались.

Я повел себя как трус и до сих пор стыдился этого.

Юнна же со временем подружилась с Мартином Бертильссоном, ведущим рубрики о путешествиях, и они быстро сделали двоих ребятишек.

Не одаренная литературным талантом, Юнна зато блестяще общалась с Интернетом. Она могла что угодно выудить из Сети, причем из таких ее мест и такими способами, что коллеги только диву давались. Она ушла из газеты, пополнив ряды внештатных сотрудников, и вскоре получила премию за лучшее журналистское расследование, разделив ее с двумя товарищами.

Я никогда не имел проблем с Интернетом. Знал все мели и подводные камни в этом море информации. Но Юнна подходила к делу иначе, с фантазией и изобретательностью, какие свойственны настоящим профессионалам. Умела извлекать сведения из книгохранилищ и муниципальных архивов, с сайтов кредитных организаций и налоговых органов. Для таких, как она, никаких ограничений не существовало: одна база данных выводила на сотни других, каждая поисковая система открывала доступ к тысяче новых, тропинки ветвились, множились, сходились и расходились и вливались во все новые и новые.

Для большинства пользователей Сеть – место обитания очаровательных котиков, иные из которых умеют стоять на задних лапах и даже играть на трубе. Юнна же отыскивала в ней расистов, нацистов и прочий тому подобный сброд, по роду своей деятельности сторонящийся публичности и предпочитающий держаться в тени.

Ответивший по ее номеру Мартин Бертильссон сообщил, что Юнна гуляет с детьми, но обещал попросить ее мне перезвонить. Не знаю, что там Юнна рассказывала ему обо мне или о нас, но голос его звучал настороженно.

Я спустился к морю, присел на скамейку возле пирса и стал ждать. Боссе-рыбак уже покончил с сортировкой улова и тоже устроился неподалеку на ступеньках трапа. В гавани было необыкновенно безлюдно и тихо.

– Привет, – сказал я, приняв входящий вызов.

– Давненько ты не объявлялся.

– Да.

Повисла долгая пауза, а потом снова послышался голос Юнны:

– И это все, что ты можешь мне сказать?

– Да, – повторил я и рассмеялся.

– Не смешно, – холодно заметила Юнна.

– Да, – повторил я еще раз. – Как поживаешь?

– Спасибо за вопрос, но думаю, ты звонишь мне не потому, что тебя это волнует.

– Да.

– Ты повторяешься.

– Знаю, – вздохнул я. – Мне нужна твоя помощь.

– Правда?

– Мне нужна информация об одном человеке, точнее, об одном происшествии… Дело давнее, и самому мне не справиться. Вот я и вспомнил о тебе. Я не знаю никого, кто смог бы сделать это лучше тебя.

– И ты вспомнил обо мне впервые за все эти годы?

– Нет.

– Правда?

Я молчал. Возможно, с моей стороны было глупостью звонить ей.

– Почему я должна помогать тебе?

– У меня нет ответа на этот вопрос, – признался я.

– Харри, как с тобой тяжело!

– Я думал, ты заинтересуешься, ты ведь такая любопытная… Думал обрадовать тебя…

– А если я откажусь? Придешь и выпорешь меня?

– Юнна, это в прошлом…

Мы замолчали.

В этот момент на самом верху, возле отеля, мне померещилась женщина с джек-рассел-терьером на поводке.

– Мне так много хотелось тебе сказать, но все перегорело, – снова раздался в трубке голос Юнны.

– Правда, Юнна, я не знаю, чем тебя утешить. Попросить у тебя прощения?

Она глубоко вздохнула:

– Ладно, что у тебя?

Мне потребовалось двадцать минут, чтобы изложить ей суть дела. Юнна записала нужные имена и пообещала перезвонить, как только что-нибудь прояснится. У нее двое малышей, а тот, кто считает декретный отпуск чем-то вроде затянувшихся каникул, – идиот. Она не могла обещать мне точно, когда объявится.

Я ответил, что буду благодарен за все, что бы она ни сделала. А потом сидел на пирсе и думал о Юнне Муберг, ее супруге и детях, которых никогда не видел, и о том, чем не стала, но могла бы стать моя жизнь.

Я прекрасно понимал, что она катится к черту.

Я не просто полагал так, я знал это наверняка.

Так стоит ли лить слезы о пролитом когда-то молоке?

Много думать вообще вредно, мысли нагоняют страх. Не об этом ли известная песня Рода Стюарта?

Она не слышала, как муж и Лади вернулись из Копенгагена, а когда проснулась, его уже не было в постели. Похоже, она больше не интересовала его как женщина. С каких же пор так пошло?

Что, если он удовлетворял потребность в сексе на стороне? Или теперь он реже нуждался в близости? Последнее естественно, ведь время не щадит никого.

С другой стороны, он никогда не отличался особой горячностью, всего лишь выполнял супружеский долг.

Только один-единственный раз все было иначе.

В тот день, о котором она никогда никому не рассказывала. Есть воспоминания, которые лучше держать в себе.

Тогда они развлекались в Бостаде, он со своей компанией, она со своей. Она спала в отеле, когда он вернулся домой, навалился на нее всем своим весом и сорвал с нее трусы. Она не была готова, но он взял ее за руки и прижал к кровати. Она извивалась от боли, задыхалась от запаха пота, спирта и еще чего-то едкого. На костяшках пальцев его правой руки выступила кровь. Она вырывалась, он встал на ее ноги коленями. Она всячески давала понять, как ей больно, но до него будто не доходило. Потом она вскочила, он догнал ее и повалил на стол, так что светильник, стаканы, лампа и телефон полетели на пол. Он схватил ее за шею левой рукой, а правой зажал ей рот.

Сделав свое дело, он улегся в постель, а она едва доковыляла до туалета.

Кровь и сперма стекали у нее между ног.

Так он ее изнасиловал.

Мужчина, который громко храпел в кровати и за которого через пару недель она должна была выйти замуж.

Она легла на диване в гостиной, рыдала во сне и очнулась оттого, что он гладил ее по щеке.

– Прости, дорогая, сам не знаю, что на меня нашло. – Он поцеловал ее в лоб. – Ты была такой сексуальной, и я не смог сдержаться… понимаешь?

Он успел переодеться и сжимал в руке теннисную ракетку. Собирался играть с Георгом Грипом.

Ей нравился Георг Грип.

Может, стоило хотя бы ему обо всем рассказать?

Нет.

Есть вещи, которые лучше носить в себе.

Есть тайны, которым лучше не покидать пределов семейного круга.

Он выпрямился и рассыпал на ее животе пачку купюр:

– Купи себе что-нибудь, а вечером после игры мы организуем ужин с шампанским.

Пять тысяч крон – столько стоило ее изнасиловать.

После обеда она спросила, откуда на его руке кровь.

– Напился вчера и ударился о стену, – улыбнулся он.

Потом до нее дошел слух, будто вчера вечером в ресторане была драка и кого-то убили. Но и на эту тему ей ничего не удалось вытянуть из мужа.

– Понятия не имею, что там произошло. Мы пили и веселились, только и всего.

Больше она никогда его об этом не спрашивала.

И никогда больше у них не было такого секса, как в ту ночь.

Время течет неумолимо. Лечит ли оно, этого она не знала, но боль забывается.

Постепенно пережитое унижение отложилось в каком-то дальнем уголке ее мозга, очевидно специально предназначенном для самых темных тайн, называемых еще семейными.

Теперь она помнила только этот чудовищный звериный рев.

И потом, когда они были на каком-нибудь светском приеме или, окруженные ликующей толпой, шли по красной ковровой дорожке, она то и дело скашивала на него глаза. Она недоумевала, каким образом мог вырваться из него этот страшный звук? Как сочетался он с безупречными манерами, смехом, обворожительной внешностью?

Она так и не потратила те купюры, а он даже не поинтересовался их судьбой.

Пять тысяч крон остались лежать на дне шкатулки для украшений, которую ей подарила мать. Быть может, они давно уже ничего не стоили. Время от времени правительство изымает купюры из оборота.

Для нее они в любом случае давно утратили всякую ценность.

Она пыталась поделиться этой тайной со своей матерью, но рассказывала, будто все случилось не с ней, а с одной ее подругой. «Не стоит раскачивать лодку, в которой сидишь», – заметила мать, которая, конечно, обо всем догадалась.

Позже она решилась открыть душу Мюффан.

– Милая Аггис, – улыбнулась та, – нам, женщинам, не стоит разочаровывать мужчин. Пусть они считают себя хозяевами жизни. Нам-то известно, кто на самом деле всем заправляет.

Пусть так.

Она тряхнула головой, прогоняя мысли, отбросила одеяло и вышла на веранду. Небо над морем застилали тучи, у горизонта блеснула молния. Неужели эта жара все-таки спадет?

В этот момент она услышала разгоряченные голоса.

Они раздавались не со стороны кухни и не со двора.

Она спустилась на первый этаж: на кухне никого не было. Из окна она увидела Лади за рулем джипа и Кочку на заднем сиденье возле открытого окна.

Рядом стоял маленький спортивный автомобиль ее свекра.

Он-то зачем здесь?

Разговаривали на террасе, которая стояла открытой. Этой террасой вообще редко пользовались. Тогда она прошла в гостиную, откуда, спрятавшись за гардиной, могла хорошо видеть происходящее.

Муж сидел на стуле, над ним стоял свекор. В стороне в кресле расположилась свекровь с собачонкой на коленях. Свекор чем-то возмущался, отчаянно жестикулируя. Потом ткнул пальцем в газету, которая лежала на столике. И тут муж закричал на весь дом:

– Я ни черта не понимаю!

Она не помнила, чтобы он когда-нибудь раньше вот так кричал на своего отца.

Свекор поджал губы, покачал головой и огляделся.

Ей показалось, он смотрит прямо на нее, через гардину, за которой она спряталась.

Когда она взглянула в следующий раз, свекор что-то сказал мужу. Тот поднял глаза в сторону ее окна, а потом родители мужа сели в машину и уехали.

Некоторое время Якоб сидел и листал газету, потом вдруг скомкал ее, выбросил в кусты и направился к дому. Она пошла ему навстречу, зевая, будто только поднялась с постели.

– Что там случилось? – спросила она.

– Ничего.

Он был мрачен и как будто с трудом сдерживал гнев.

– Хочешь кофе?

Он покачал головой и встал у окна, всматриваясь в даль.

– Я как будто слышала Эдварда и Вивеку. Что они здесь делали?

– Ну и что же ты слышала? – усмехнулся он. – Ты подслушивала?

– Я ничего не разобрала, – ответила она как ни в чем не бывало. – Только голоса. Что произошло?

– Ничего.

– Но ты неважно выглядишь.

– Спал плохо.

– Как в Копенгагене?

Муж не ответил.

Он вышел из кухни, потом из дома и направился к Лади и Кочке. Минуту спустя зажужжал мотор, и белый джип с русским номером выехал со двора.

Она налила себе кофе и вышла на террасу, где недавно сидели свекор со свекровью и собака.

Смятая газета так и валялась в кустах.

Она расправила ее, положила на стол и сразу наткнулась на большую статью об убийстве наркоторговца. В другой заметке сообщалось о том, что пропали мать и девочка. Далее шел совсем маленький репортаж о найденных неподалеку в лесу плантациях марихуаны.

Она все еще не понимала, чем вызвано всеобщее возбуждение.

Харри Свенссон говорил ей о чем-то подобном, но почему так разволновались свекор со свекровью?

* * *

От Сольвикена до Йонсторпа не так далеко, поэтому я решил рискнуть и завел машину. Мне без труда удалось отыскать дом, где жили Эмма и ее мама, он стоял на самом краю деревни.

Я припарковался возле площадки, отдаленно напоминающей теннисный корт. Все еще моросило. Ох уж этот предательский дождь, незаметный, пока сидишь в машине!

На табличке в подъезде значилось четыре фамилии, Дальстрём в числе прочих. Я поднялся по лестнице и, не обнаружив звонка, постучал в дверь.

Тишина. И на лестнице, и в квартире.

Я заглянул в вентиляционное окошко. То, что я там увидел, в анонсах агентств недвижимости именуется квартирой с видом на море. Привстав на цыпочки, я наверняка смог бы разобрать сквозь туман очертания Кюллаберга в окне напротив.

Я спустился к квартире под номером один и постучался в дверь, на которой висела табличка «Г. Нюгрен». Это был тот самый сосед, который сообщил об исчезновении Дальстрёмов в газету.

Но как я ни стучал, ответа не дождался.

Тогда я вышел на улицу и встал возле почтовых ящиков. Один был массивный, литой и открывался не иначе как специальным ключом. Остальные три выглядели как самые обычные. На ящике Дальстрёмов был нарисован Нильс Хольгерссон верхом на гусе. Заглянув в щель, я не нашел ничего, кроме кипы рекламных листовок.

Вдруг за гардиной в окне первого этажа что-то зашевелилось. Я вернулся к дому и постучал в окно.

Мужчина за шестьдесят долго возился со шпингалетом, прежде чем потянуло сигаретным дымом, смешанным с затхлыми кухонными запахами, и окно на несколько сантиметров приоткрылось.

– Ну и что вам нужно? – неприветливо спросил хозяин.

– Можно мне войти к вам на минутку?

Он покачал головой и поджал губы:

– Нежелательно.

– Но почему?

– У меня неприбрано.

– Это не страшно, – успокоил его я.

– Сын дома, – продолжал обороняться старик.

– Это он так накурил?

У старика были тяжелые веки, обвисшие щеки покрывала щетина. Рука дрожала, когда он приоткрыл окно еще на несколько сантиметров.

– Собственно, меня интересует женщина, которая живет этажом выше.

– Оса?

– Да, Оса Дальстрём. И ее дочь.

– Эмма, – кивнул старик. – Хорошая девочка. Так вы знаете, где они?

– Нет, но я видел объявление в газете, и… я сам ищу их. – (Старик посмотрел на меня удивленно.) – Можно, я все-таки войду? Здесь дождь. – Я сделал умоляющие глаза.

Еще вопрос, можно ли было считать дождем эту холодную, моросящую взвесь.

– Но у меня неприбрано и накурено, – повторил старик.

– Меня это не пугает.

Наконец он отпер дверь, и я назвал себя.

– Гуннар. Гуннар Нюгрен, – представился старик, пожимая мне руку.

На полу кучами лежало тряпье. Вонь стояла, как в копенгагенских наркопритонах часа в четыре утра. По углам валялись пивные банки.

– Пройдемте на кухню, – пригласил хозяин.

Тут мне пришло в голову, что Гуннару Нюгрену, пожалуй, нет и шестидесяти. Обвисшие щеки и тусклый взгляд алкоголика делали его старше, чем он был на самом деле. Коротко стриженные седые волосы топорщились. Редкую поросль под носом можно было назвать усами лишь с большой натяжкой.

– Сын дома, – повторил он. – Его зовут Петер. Вчера мы позволили себе небольшой праздник.

Он показал на молодого человека, который сидел за кухонным столом, уронив голову на руки. Повсюду валялись пивные банки. В центре крытого замызганной скатертью кухонного стола виднелась погребенная под кучей окурков пепельница. Парень тяжело поднял голову, посмотрел сначала на меня, а потом на папу:

– Черт подери, отец, меня зовут Буги!

– Ты слишком много болтаешь, Петер.

– Бу-у-ги, – упрямо протянул парень.

– Но тебя крестили Петером.

Парень снова уронил голову на руки. Похоже, он засыпал.

– Хочешь пива? – предложил мне Гуннар.

– Рановато для меня.

Гуннар открыл холодильник и тут же снова захлопнул дверцу. По комнате распространился запах тухлятины, хотя холодильник, вероятно, поспешили закрыть по другой причине.

– Я думал, у нас есть, но… – Гуннар оборвал фразу на полуслове и принялся что-то искать среди пивных банок на посудном столике. – Вот оно… – Старик с довольным видом взял одну из банок, но, приглядевшись к ней, нахмурился. – Светлое, черт!.. Петер, неужели мы выпили все крепкое пиво?

– Бу-у-ги, – угрюмо поправил его сын, не поднимая головы.

– Можем поделиться, – повернулся ко мне Гуннар. – Правда, оно теплое.

– Спасибо, обойдусь, – махнул я рукой, подсаживаясь к столу. – Расскажите мне лучше об Осе и Эмме.

Старик открыл банку и с жадностью припал к отверстию. Потом громко рыгнул и вытер рот.

– Черт его знает, что у них там случилось.

– Вы часто виделись с ними?

– Каждый день. Почти.

– Ну а потом… она просто пропала?

Глаза старика снова беспокойно забегали, и он принялся рыться в пепельнице, пока не выудил подходящий окурок.

– Думаю, они ее забрали.

– Кто?

– Ты ни черта не знаешь, па… – подал вдруг голос Буги.

– Нет, но я имею право говорить, что думаю.

– Кто? Кто ее забрал? – Я схватил старика за рукав. – И девочку тоже?

Гуннар кивнул:

– Да, и девочка была тоже. Она как будто не хотела, но они силой увезли ее на «скорой помощи».

– «Скорой помощи»? – переспросил я. – Гуннар, о чем вы?

Но тут Буги снова поднял голову:

– Что ты несешь, па? Не было никакой «скорой помощи».

– Но она выглядела как «скорая помощь».

– Это была просто большая белая машина. Ни черта ты не видишь, па, как наклюкаешься.

На Буги ничего не было, кроме тонкого черного жилета. Выше пояса, по крайней мере. Узкая грудь и тощие руки сплошь покрывали татуировки – розы, сердца, змеи, мечи и все мыслимые в таких случаях рисунки. Нечесаные черные волосы едва достигали плеч. В нижней губе блестело тоненькое колечко, а на шее болтались три или четыре цепочки – с крестом, звездой и каким-то камнем. Пальцы были унизаны перстнями в виде черепов, а глаза, как мне показалось, обведены черными тенями, что делало парня похожим на енота. При этом он был бледен как смерть.

– С какой стати они должны были везти больную на обыкновенной машине? – обратился Гуннар к сыну.

– Больную? – сощурил глаза Буги. – Ты в этом уверен?

– Тогда зачем они вообще за ней приехали?

– Вы как будто сказали, что они запихнули ее в машину силой? – прервал я их спор.

– Разве? – удивился Гуннар.

Как выяснилось в ходе дальнейшей беседы, Буги жил в Клиппане и увлекался хард-роком. Оба они, и отец и сын, любили Осу и отзывались о ней как об очень приятной и доброй женщине. Эмма, впрочем, нравилась им не меньше.

– Она хорошо заботилась о своей маме, – сказал Гуннар.

Ни тот ни другой точно не знали, где именно работала мама Эммы, но предполагали, что она занималась сбором овощей и ягод.

– Очень симпатичная дама, – восхитился Гуннар.

– Не в моем вкусе, – пробурчал Буги.

– Ну да, у нее же нет татуировок, – язвительно заметил отец.

Сын уставился на него с недоумением.

Затхлый, прокуренный воздух и количество пустых банок из-под пива повергали меня в уныние, но я не терял надежды. В результате спустя час мне все-таки удалось вытянуть из них, когда именно увезли Эмму. Все произошло в полночь или чуть позже. К такому выводу пришли отец и сын после недолгих препирательств.

– И она шла сама?

– Они вели ее, – ответил на мой вопрос Гуннар.

– И сколько их было?

– Трое.

– Трое мужчин? – (Оба кивнули.) – И вы с ними разговаривали?

– Не успел выйти из квартиры, как они скрылись, – ответил Гуннар.

– Потому что был пьян в стельку, – мрачно добавил Буги.

– Я зацепился ногой за ковер и споткнулся, – оправдывался Гуннар.

Я оглядел пол: в пределах видимости никаких ковров не наблюдалось.

– Ты вообще кто? – вдруг спросил меня старик.

– Харри Свенссон, – представился я.

– И зачем тебе нужна Оса?

– Так тебе все и скажи, – захохотал Буги.

Он успокоился, только когда отец врезал ему кулаком промеж глаз.

– В чем дело? – обиделся Буги.

– Оса – порядочная женщина, – возмущенно отозвался отец. – Я не позволю тебе так шутить на ее счет.

– Я просто хотел навести кое-какие справки, – попытался объяснить я.

– Ты коп? – Буги повернулся к отцу. – Какого черта ты впустил копа в квартиру?

Гуннар виновато опустил глаза.

– Я журналист, – возразил я. – И расследую одно дело, в котором, как мне кажется, Оса могла бы мне помочь.

– То есть? – не понял Гуннар.

– Большего, извините, сказать не могу.

Буги выпучил на меня глаза:

– Ты, конечно, в курсе, что ее мужа застрелили?

Я слышал об этом впервые, однако хорошенько подумал, прежде чем ему ответить.

– Нет. А как это было?

– Какой-то черт вогнал ему пулю промеж глаз. Оса говорила, будто знает кто, и просила помочь ей. Я знаком кое с кем из мотоциклистов, которые в любом деле наведут ясность.

– Чертовы бандиты, – вставил отец.

Мысленно я с ним согласился, но промолчал. В конце концов, я пришел сюда не затем, чтобы пенять Буги на плохую компанию, а чтобы выудить из них обоих хоть какую-нибудь полезную информацию.

– И вы помогли ей? – обратился я к Буги.

– Дал ей номер, чтобы она позвонила.

– Кому?

Буги посмотрел на меня как на идиота:

– Хочешь, чтобы и мне вогнали в лоб пулю?

– Но что у тебя общего с этой компанией?

Буги молчал, загадочно улыбаясь.

– Курево у них покупает, – ответил за сына отец.

– А ты покупаешь эту дрянь, – огрызнулся Буги, показывая на пивные банки.

– Это зелье у тебя последние мозги забирает, – наставительно заметил отец.

– Как будто твое не забирает, – глядя в стол, пробурчал сын.

Я вздохнул. Пожалуй, я получил от семейства Нюгрен все, что было возможно.

– Дождь не кончился? – робко спросил Гуннар.

– Похоже, да, – ответил я.

– И все-таки лето выдалось хорошее, – заметил он.

Буги вскочил из-за стола, и я вместе с ним. Он вышел в соседнюю комнату, и минуту спустя квартиру огласила музыка. Как и следовало ожидать, это был тяжелый рок. Гуннар проводил меня на лестничную площадку.

– Они не такие уж дураки, эти «Ай-Си/Ди-Си». – Он указал в сторону квартиры. – Мы с Петером видели их в Копенгагене, в Паркене. Такие песни объединяют поколения.

Выйдя на относительно свежий воздух, я вздохнул с облегчением. Музыка сопровождала меня до самой машины.

Отъезжая, я видел, как Нюгрен-старший помахал мне рукой из окна квартиры. Я помахал ему в ответ.

Тут я вспомнил убитого фермера, о котором говорила Ингер Юханссон. Газеты сводили все к краже дизельного топлива, но Андрюс Сискаускас, похоже, знал больше. Он утверждал, что покойник торговал спиртным и куревом из-под полы.

– Фермеры нипочем его не выдадут, – говорил Андрюс. – У них один за всех и все за одного.

Я хорошо запомнил эти его слова.

Мне показалось, что Ларс Берглунд, бывший редактор отдела новостей местной газеты, тоже не забыл этот случай. Поэтому от Нюгренов я сразу направился в Лербергет.

Несмотря на морось, Берглунд как ни в чем не бывало продолжал покраску забора, однако не отказался сделать перерыв на кофе.

Ему и в самом деле было что рассказать о том фермере.

– Его звали Дальстрём, это так, – начал бывший редактор, набивая трубку. – Много было разговоров, как и всегда в таких случаях, но нам так ничего и не удалось выведать толком. Полиция все сводила к краже топлива, здесь вы правы. Тогда у нас прокатилась целая волна таких краж. И все же в случае с Дальстрёмом многое настораживало.

– Что именно? – не выдержал я. – Один мой приятель из Литвы утверждает, что тот фермер торговал куревом из-под полы.

– Понятия не имею, чем он там торговал, но о нем говорили как о человеке честном. И будто убили его за то, что слишком много знал.

– О чем же?

– Я слышал, он арендовал землю у Якоба Бьёркенстама и… – Тут Берглунд взмахнул своей трубкой и замолчал, как будто об остальном я должен был догадаться сам.

– И… – не понял я.

– Бьёркенстам не любит, когда ему наступают на пятки. Я перестал звонить в редакцию, когда понял, что это бесполезно. Или их действительно не интересовала эта тема, или в руководстве газеты оказался хороший друг Бьёркенстама. Лично я склонен подозревать рекламного директора. Он никогда не давал ходу проблемным статьям. Нет, если, к примеру, об уличной торговле в Хельсингборге – пожалуйста. Там ведь заправляют одни иммигранты. Но что касается Бьёркенстама, здесь разрешалось писать только о его моделях железных дорог. Он их конструирует, и, как я слышал, весьма удачно.

– А что именно хотелось бы вам написать о Бьёркенстаме?

Ларс Берглунд пожал плечами:

– Один мой информатор утверждал, будто Дальстрёма застрелил наемник-киллер. Что это заказное убийство, здесь работал профи.

– И что полиция не поняла этого?

Берглунд снова махнул своей трубкой.

Мы замолчали. В задумчивости я постукивал пальцами по столу.

– Я немедленно должен съездить к Бьёркенстаму, – наконец решил я. – Хотя бы для того, чтобы увидеть площадку для гольфа на его участке.

– С нею тоже не все ладно. Он разбил ее на охраняемой территории, и это сошло ему с рук.

– Займетесь этим делом, если я раздобуду материалы?

– Что вы имеете в виду? – не понял Берглунд.

– Ну, сопоставите, разберетесь, что к чему, и, может… напишете?

– И дальше что?

– Если мне удастся раздобыть то, что я хочу, проблем с публикацией, думаю, не будет.

– Тогда конечно.

Время приближалось к обеду, и я с трудом переборол желание отправиться в Мёлле – перекусить в компании Агнеты. Вместо этого, в очередной раз отчитавшись перед Эвой Монссон, я развернулся в сторону Сольвикена, к дому папаши Бьёркенстама.

Чтобы попасть туда, мне следовало неподалеку от гавани свернуть на небольшую боковую дорогу. Она быстро сузилась до едва различимой тропинки, о чем заблаговременно предупреждали два дорожных знака. Тропинка заканчивалась площадкой для гольфа, о которой я впервые узнал от Боссе-рыбака. Точнее, тропинка пересекала площадку, продолжаясь по другую ее сторону, и дальше уходила в рощу. Следуя по ней прямиком, я через открытые ворота въехал во двор, где уже стояли два автомобиля. Один из них был спортивный «MG» Эдварда Бьёркенстама, другой – черный «мерседес».

Я остановился перед домом.

Хотя какой там дом – это был настоящий замок.

Ну, не аббатство Даунтон, конечно. Хотя саму идею Эдвард Бьёркенстам, несомненно, позаимствовал на сельских задворках какого-нибудь английского графства. Быть может, он уже украсил подобным строением одну из своих железнодорожных моделей.

Вокруг не было ни души. Никто не встречал меня у огромной парадной двери.

Я поднялся еще на две ступеньки. Ни звонка, ни кольца, которым можно было бы постучать, заявив о своем прибытии, не просматривалось. Потом где-то рядом затарахтел мотор. Я спустился с лестницы. И в самом деле, со стороны леса во двор въезжал трактор. Я поднял руку, приветствуя мужчину за рулем. Он остановился, открыл дверку и вопросительно уставился на меня.

– Мне нужен Бьёркенстам, – объяснил я. – Он дома?

– Shwedisch no… English? German? – растерянно пожал плечами мужчина.

– Björkenstam, ist er hier?[823] – повторил я.

– Boss da drüben[824]. – Мужчина показал в направлении заднего двора.

Туда вела тропинка, до того ухоженная и выметенная, что мне стало не по себе. По ее сторонам росли деревья. Через сотню метров начинался сад, где я и увидел Эдварда Бьёркенстама. Он стоял возле огромной кучи сучьев и хвороста, рядом с двумя другими мужчинами в темно-зеленых комбинезонах.

На Бьёркенстаме была белая рубаха и брюки цвета хаки. Из-под широкополой коричневой шляпы выбивались седые волосы. Приблизившись, я разглядел на его ногах массивные ботинки. Бьёркенстам держал в руках канистру и, похоже, намеревался устроить большой костер.

Один из мужчин прокричал что-то, показывая в мою сторону, но Бьёркенстам даже не повернулся. Он либо не слышал мужчину, либо считал ниже своего достоинства расточать на меня свое драгоценное внимание. Я подозреваю второе. Люди такого сорта всегда относились ко мне предвзято.

– Я слышал, костры этим летом разводить запретили, – неуверенно заметил я.

Я выбрал не самое удачное приветствие – неудивительно, что Бьёркенстам на него не отреагировал.

Он передал канистру мужчине, который только что показывал на меня, достал из кармана коробок и чиркнул спичкой.

Хворост моментально вспыхнул, сучья весело затрещали, и фигуру хозяина заволокло дымом. Отсвет пламени играл на его лице, и мне показалось, что Бьёркенстам улыбается. Стало жарко, и я отступил на несколько шагов от костра, но Бьёркенстам остался на месте.

Наконец он повернулся ко мне:

– Ну и какого черта тебе от меня нужно?

– Меня зовут Харри Свенссон, – представился я. – Я журналист.

– Я не вожусь с газетчиками. – Бьёркенстам ухмыльнулся в сторону своих помощников, и один из них захохотал, хотя, по-видимому, не понял шутки хозяина.

– Я и не предлагаю вам со мной водиться, – отозвался я. – Просто прошу вас ответить на несколько вопросов.

– С какой стати я должен на них отвечать?

– Видите ли, как мне кажется…

– Тебе вообще слишком много кажется, как я погляжу.

Тут я почувствовал, что теряю самообладание: он действительно вывел меня из себя. Бьёркенстам же, что-то крикнув по-немецки своему окружению, развернулся в сторону дома. Он шагал широко, как и тогда, на пляже, задрав подбородок к небу и приоткрыв рот. Я вприпрыжку побежал за ним. Мужчины в комбинезонах остались у костра.

– Видите ли, я расследую одно дело…

– Мне это неинтересно.

– Речь идет о плантациях марихуаны в лесу…

Бьёркенстам остановился и посмотрел мне в глаза. Он был почти одного роста со мной. Сын унаследовал его стать и черты, хотя и проявлял бóльшую склонность к полноте.

– Я слышал, вам есть что рассказать об этом.

Я лебезил перед ним и ненавидел себя за это. Но мне нужно было разговорить его, по крайней мере удержать здесь любой ценой. Хозяин развернулся и, не говоря ни слова, продолжил путь к дому. У подъезда он ткнул пальцем в мой автомобиль:

– Это твой?

– Да.

– Тогда садись, и чтоб духу твоего здесь не было! Или я позову полицию.

– Возможно, это следовало бы сделать мне. Я имею в виду костер на участке.

– Это тебя не касается. Я занимаюсь чем хочу в своих собственных владениях.

Я удивился, как естественно и в то же время весомо прозвучало у него слово «владения». Как будто он один понимал, что это такое.

– Известно, чем вы занимаетесь. Выращиваете травку, не так ли? Все видели фотографии в сегодняшней газете.

– Убирайся ко всем чертям! – Он еще раз показал в сторону машины.

В этот момент парадная дверь распахнулась, и на пороге появилась Вивека Бьёркенстам. Когда же из-за ее спины выскочил джек-расселл-терьер и с радостным лаем устремился ко мне, я окончательно признал в этой женщине ту, что имела обыкновение прогуливаться по утрам в окрестностях Сольвикена. Год назад она застала нас с Бодиль на пляже голыми. Вероятно, поэтому песик так разволновался. Воспоминания о голой Бодиль кого угодно заставят залаять от счастья.

Я присел на корточки.

Собака завиляла хвостом, понюхала и лизнула мою руку.

– Оставь пса в покое! – приказал мне Бьёркенстам.

– Но он сам прибежал ко мне, – оправдывался я, поднимаясь.

– Кто это? – Вивека кивнула на меня.

– Журналист, – пробурчал Бьёркенстам. – Сейчас он уберется отсюда, не волнуйся.

– Отто, ко мне! – позвала фру Бьёркенстам и хлопнула в ладоши.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это относилось к собаке. Никогда не понимал привычки давать животным человеческие имена.

Но Отто ее не слышал.

Он продолжал крутиться у меня под ногами в таком радостном возбуждении, будто хотел со мной поиграть.

– Отто! – попытался образумить его Бьёркенстам.

Грозный окрик подействовал, и пес, поджав хвост, поковылял к лестнице.

Я повернулся к Вивеке Бьёркенстам:

– У меня есть несколько вопросов, но ваш муж не желает со мной разговаривать. Между тем речь пойдет о плантациях марихуаны в лесу…

– Заткнись и исчезни! – перебил меня Эдвард Бьёркенстам.

Я сел в машину и повернул ключ зажигания. Проезжая мимо Эдварда Бьёркенстама, я остановился и опустил стекло:

– Что ж, железнодорожные модели посмотрим в следующий раз.

Бьёркенстам покраснел и выпучил глаза. Рот его приоткрылся сам собой, будто в неосознанной попытке мне ответить, но я уже опустил стекло и выезжал со двора.

Мне показалось, в зеркальце заднего вида гневно сверкнули его глаза.

Фру Бьёркенстам все еще стояла на лестнице и растерянно глядела мне вслед.

Если кто в этом доме и жалел о моем отъезде, то это был Отто. Но что делал он, я не видел.

* * *

Обедать в такую жару не хотелось, поэтому она решила ограничиться мороженым.

Но оно потекло сразу же, как только она взяла стаканчик. Не меньше половины порции, как она ни старалась, уже успело пролиться на землю. Или дело было не в жаре, а в самом мороженом?

Харри Свенссон вышел из машины и, не заметив ее, медленно зашагал в сторону ресторана, где они встречались вот уже несколько раз. На полдороге он остановился и поприветствовал мужчину, которого она видела здесь почти каждый день. Этот точно следил за ней, хотя и старался не подавать виду. На нем были штаны чуть ниже колен, какие обычно носят мастеровые, и майка. И как обычно, он гулял по берегу босиком.

Распрощавшись с мужчиной, Харри окинул взглядом ресторан, потом посмотрел в сторону пирса, пока наконец не встретился с ней глазами:

– Можно к вам?

Она кивнула:

– Только не берите мороженое – оно течет.

На этот раз Харри выглядел взволнованным, совсем не таким, каким она привыкла его видеть. Он уселся, ухватившись руками за скамейку, и вытянул ноги.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась она.

И тут же вспомнила, что тот же вопрос, слово в слово, сегодня утром задавала мужу.

– Слишком много всего случилось, – ответил Харри. – Куда катится Сольвикен, подумать только…

– Новые времена, – меланхолично заметила она.

– Может быть, – вздохнул Харри, – но черти старые. Только раньше они сидели каждый в своем углу и не высовывались. Выкручивались, кто как мог. Если были богаты – платили…

Она не понимала, что он имеет в виду. Но что-то подсказывало ей: то, о чем говорит Харри, имеет к ней самое непосредственное отношение. Что это ее жизнь в ближайшее время должна круто измениться.

– Мы только что говорили с Данне, директором порта, то есть он слышал, в Мёлле ожидают русское судно. Должно быть, какой-нибудь русский олигарх решил навестить местного компаньона.

Она чуть не выронила стаканчик с мороженым. Почему было просто не сказать Харри, что она знает, о каком судне говорил капитан? И ей точно известно, что этого русского олигарха зовут Дмитрий Головин, а его шведский компаньон не кто иной, как ее муж.

– У вас мороженое на шортах, – заметил Харри.

– Боже, какая я неуклюжая…

В задумчивости она действительно не заметила, как испачкала мороженым шорты. Она подтерла пятно салфеткой и выбросила и ее, и мороженое в мусорную корзину.

– И уж наверняка он навестит того, кто ездит здесь в джипе с русским номером, – продолжал рассуждать Харри.

Она как раз наклонилась, чтобы вытереть руки о траву под скамейкой, да так и застыла в полусогнутом положении.

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, того русского, которому принадлежит это судно.

Она выпрямилась:

– И?

– И машину с русским номером, что вовсю разъезжает сейчас по Сольвикену и его окрестностям. Разве вы ее не встречали? – (Она покачала головой.) – Люди только о ней и говорят. Белый джип с тонированными стеклами. Сам я его не видел, но людей очень интересует, с какой это стати на нем русский номер.

* * *

Если газетную статью можно считать приманкой, то Агнета Бьёркенстам заглотила ее, пожалуй, даже слишком много, едва не подавилась.

Впрочем, она, похоже, прекрасно все понимала, только не знала, что мне отвечать и как вообще реагировать на мои слова. Я же делал вид, будто понятия не имею, кто она такая.

Каждый играл свою партию, и у меня в запасе еще оставалось несколько фишек.

Сколько их было у нее и собиралась ли она вообще их выкладывать?

Мы распрощались, и тут пришла эсэмэска от Юнны.

Она спрашивала, есть ли у меня скайп, и мне пришлось остановиться на парковке близ кемпинга на выезде из Мёлле. Я включил компьютер, отправил ей свой номер и через несколько минут услышал голос, словно доносящийся из-под воды.

– Привет.

Она почти не изменилась.

Короткие светлые волосы, озорные глаза, лукавая улыбка.

– Включи камеру.

– Я не люблю с камерой.

– Включи камеру.

– Я не успел побриться.

– Включи или я исчезаю.

Мне пришлось подчиниться.

– Ты побрился, – укоризненно заметила она.

Потом покачала головой и поджала губы – как это было узнаваемо!

Юнна сидела на кухне перед открытым окном, за которым щебетали птички. Краем глаза я успел увидеть холодильник, морозильную камеру и мойку. А вот присутствия детей я не заметил. Похоже, Юнна была в доме одна. Я воздержался от ненужных вопросов.

– Твое дело требует времени, – сказала Юнна.

– О’кей.

– Но ключик я уже подобрала и вот что тебе скажу. Публичная жизнь Бьёркенстама – верхушка айсберга. Под водой скрыта целая вселенная…

– О’кей, – как дурак, повторял я.

– Он сын Эдварда и Вивеки Бьёркенстамов. Ты знаешь, кто они?

– Знаю, – кивнул я.

– Ты не можешь не знать, потому что они живут в Сольвикене, по крайней мере летом. Это ведь там ты работаешь в ресторане?

– Там.

– Ну, тогда так, – продолжала Юнна. – Дальше не телефонный разговор. Я перешлю тебе все, что нарыла. Распечатаю, отсканирую, а ты почитаешь в спокойной обстановке, идет?

– Идет.

– Что касается драки в Бостаде, об этом в свое время писали местные газеты. Но без имен.

– Да, сейчас это не редкость, – заметил я.

– Обыкновенный пьяный мордобой, с той только разницей, что на этот раз все зашло слишком далеко. Сам кабак – что-то вроде «Пепес будега», каким он был в те времена. Ну, ты знаешь, этот дорогой ресторан в Бостаде. Но об убийстве речи не было.

– Понимаю.

Сам я имел немалый опыт написания репортажей о том, как развлекаются «звезды».

– Драка перешла на улицу. Один человек был убит ударом ноги в голову. Полиция никого так и не арестовала. О детских годах Бьёркенстама тоже есть много интересного. Судя по всему, склонность к насилию он проявлял еще в школе, издевался над одноклассниками. Журналисты и до этого докопались, но тему быстро закрыли.

– Вот как? – От изумления я не знал, что сказать.

– Это только самая малость, здесь уйма всего…

– Юнна, я страшно тебе благодарен. Есть там что-нибудь о его жене, Агнете?

– Да. Похоже, эта птичка залетела в золотую клетку случайно. Дочь сантехника из Худдинге, уж больно она не вписывается в окружение Бьёркенстама. Отца звали… подожди… Лундгрен, Ян-Оке Лундгрен. Его жену – Гун. Агнета их единственный ребенок.

– А у Агнеты и Якоба есть дети?

– Сын Карл, семнадцати лет. Увлекается теннисом.

– Вот как? – повторил я, опешив от неожиданности.

– Вообще они производят впечатление идеальной пары, Бьёркенстам и Агнета.

О своем знакомстве с фру Бьёркенстам и на этот раз я счел благоразумным умолчать.

– А зачем тебе все это надо? – поинтересовалась Юнна.

– Честно говоря, и сам пока не понял.

– В общем, все как обычно. Берешься за дело и ни о чем не подозреваешь, а потом неожиданно всплывает такое… Это все равно что споткнуться о камень на гладкой дороге. И вот уже – бац! – ты выдающийся журналист и увенчан всевозможными лаврами.

– Но мне ни за что не докопаться до такого! – восхищенно заметил я.

– Собственно, ничего сложного в этом нет, – скромно ответила Юнна. – Тоже мне, нейрохирургия…

– Во всяком случае, работа не менее кропотливая.

Я хотел сказать ей, что с этого начинается любой более-менее стоящий журналистский материал. Он словно камень на дороге, о который ты вдруг спотыкаешься. Но вместо этого задал ей следующий вопрос:

– А чем вообще занимается Бьёркенстам? Откуда у него такие деньги? Неужели от родителей?

– Отчасти да, хотя этим вопросом я пока вплотную не занималась. Стартовый капитал, похоже, заработал Эдвард Бьёркенстам. «Заработал» – громко сказано, тем не менее. И Якоб до определенного времени жил на его деньги.

– А потом?

– К этому я еще вернусь. Дальше, похоже, начинается что-то связанное с Россией.

– Спасибо, Юнна.

– Мне самой страшно интересно. Рада хоть на какое-то время оторваться от домашних дел… Проверяй почту, я буду посылать тебе материалы.

Помахав ей рукой, я отключил скайп.

Потом еще немного посидел в машине, размышляя над тем, что мне сейчас сказала Юнна, и обдумывая планы на сегодняшний день.

Я совсем забыл, как сладко она улыбается.

Наконец я позвонил Арне, но тот не отвечал. Тогда я решил в очередной раз осмотреть плантацию в лесу и заехал в продовольственный магазин в Бруннбю, где купил несколько бутылок воды, ведерко, щетку и кое-что из моющих средств. Нужно было хорошенько отмыть каменную плиту, которую я обнаружил в теплице.

Никогда еще я не заходил так далеко.

Проехав по шоссе несколько километров, я засек в зеркале заднего вида двух мотоциклистов. Я не заметил, откуда они появились, но они приближались довольно быстро, и непохоже, чтобы шли на обгон.

Некоторое время спустя они отстали и исчезли из зеркала заднего вида. Но потом появились снова, теперь уже совсем близко. Я слегка ослабил педаль, чтобы пропустить их вперед, но они упорно держались позади меня. Было трудно смотреть за ними и одновременно следить за дорогой, но я успел разглядеть их круглые шлемы, похожие на те, что носили немецкие солдаты времен Второй мировой войны. Длинные черные волосы одного развевались на ветру. На обоих были кожаные жилеты, перчатки на голых руках. Оба, как литые, восседали на своих мотоциклах, слегка откинувшись назад, и, похоже, катили с комфортом.

Завидев боковую дорогу, я решил свернуть влево, к морю, сбавил скорость и подал соответствующий световой сигнал. Мотоциклисты также замедлили ход. Один замигал левой фарой.

Я свернул, они последовали за мной.

Через сотню метров длинноволосый вырвался вперед и поравнялся с машиной. Потом скосил на меня глаза и левой рукой сделал знак остановиться.

Второй продолжал держаться позади автомобиля.

Я поднажал на газ. Длинноволосый отстал и поравнялся со своим приятелем.

Один что-то прокричал другому, тот кивнул, а потом длинноволосый снова догнал меня. Он был в джинсах и массивных ботинках. На бензобаке его черного мотоцикла было написано «Харли-Дэвидсон».

Длинноволосый снова подал мне знак остановиться. Заметив краем глаза небольшую боковую дорогу справа, я так резко крутанул руль, что машина жалобно завизжала.

Мотоциклисты продолжали двигаться по прямой.

Я нажал на педаль и вскоре выехал в поле, где паслось несколько коров. Здесь я остановился, открыл дверцу и прислушался. Звук моторов слышался в отдалении, но не исчезал, а, наоборот, усиливался. Этого следовало ожидать.

Я огляделся. Справа паслись коровы, слева начинался виноградник. Увидев поодаль открытые ворота, я снова сел в машину, закрыл дверцу и скоро оказался на колее между рядами виноградных лоз.

Этот край славился виноделием, но до сих пор мне не доводилось бывать в таких хозяйствах. Гравийная дорожка между рядами оказалась достаточно широкой, чтобы по ней можно было проехать на машине.

Я включил первую скорость и двинулся вперед.

Автомобиль подпрыгивал на неровной земле, ветки царапали стекла. Через несколько минут я остановился, упершись капотом в живую изгородь.

Впереди не просматривалось ни калитки, ни просвета. За изгородью тянулась дорога. Вдоль нее по другую сторону стояли дома, за которыми мерцала голубым гладь Шельдервикена. Дождь, похоже, все еще моросил, но земля оставалась сухой. Поэтому за автомобилем тянулось облако пыли, по которому мотоциклистам, прояви они хоть немного сообразительности, не составило бы труда выйти на мой след.

Я снова включил первую скорость.

Изгородь накренилась, но выстояла.

– Проклятье! – выругался я.

Впору было пожалеть, что при мне нет секатора. Я, конечно, предусмотрителен, но не настолько.

Я дал задний ход, взяв немного вбок, остановился, а потом рванул так, что машину занесло.

На этот раз изгородь поддалась. Я выехал к дороге и даже успел свернуть перед щитом с изображением детской коляски. «Осторожно, дети!» – гласила предупреждающая надпись. Зато я опрокинул четыре почтовых ящика, прежде чем вырулил на проезжую часть.

В конечном итоге я оказался в переулке, который заканчивался глухой стеной, то есть в тупике, и, развернувшись, выехал на ту же самую дорогу, которая меня сюда привела. Детей я так и не встретил, на мое и на их счастье.

Проезжая мимо дыры, которую моя машина оставила в изгороди, я увидел мотоциклистов, пыливших между рядами виноградных лоз.

Я прибавил скорость, больше чувствуя преследователей, чем наблюдая за ними в зеркале заднего вида. Слева тянулся виноградник. Справа были все те же коровы. Мотоциклисты, притом что я летел на ста двадцати километрах в час, наседали сзади.

Наконец длинноволосый меня нагнал. Он как раз собирался обойти меня, чтобы принудить остановиться, когда я крутанул руль влево и резко затормозил. Раздался оглушительный скрежет. Длинноволосый опрокинулся набок, в то время как тот, что ехал за мной, врезался в автомобиль. У меня на глазах второй мой преследователь, выбитый из седла, перелетел через крышу и капот и рухнул передо мной на дорогу. Его машина осталась лежать сзади. Второй мотоцикл, пролетев полсотни метров, врезался в проволочную изгородь и теперь торчал там, вращая задними колесами, как одноколка без седока.

Коровы с ревом бросились врассыпную.

Мне потребовалось время собраться с силами, прежде чем я открыл дверцу машины. Над дорогой нависла мертвая тишина. Даже гудение мотора, биение моего пульса и легкое жужжание колеса застрявшего мотоцикла, казалось, ее не нарушали. Коровы остановились метрах в пятидесяти, возле корыта с водой, и смотрели на меня выпученными от ужаса глазами.

Длинноволосый лежал на боку, спиной ко мне. Похоже, он был без сознания. Вдоль левого предплечья тянулась кровоточащая царапина.

«Рыцари тьмы» было написано на его жилетке.

Его товарищ распластался поодаль, на животе. Судя по неестественному развороту головы, он был мертв.

«Рыцари тьмы» – его жилетку украшала та же надпись.

Левое крыло моего автомобиля сместилось от удара о мотоцикл. Мне пришлось вправлять его голыми руками, чтобы оно не царапало переднюю покрышку. На бампере была вмятина. Капот оцарапан не то проволокой от изгороди, не то гвоздем. В остальном же машина не пострадала. Похоже, самые значительные повреждения остались от виноградных лоз: длинные полосы содранной краски по обе стороны.

Прикоснуться к раскаленному капоту я так и не решился.

Меня трясло, на лбу выступил холодный пот.

Я глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы хоть немного успокоиться, потом сел в машину и пустился в обратный путь. Дорога в обоих направлениях была пуста.

Подъехав к трассе, я уже собирался повернуть в сторону Сольвикена, когда мне вдруг пришла мысль, что поврежденная машина может навлечь на меня ненужные подозрения. Ее лучше оставить у кого-нибудь, кто не станет задавать слишком много вопросов.

Я позвонил Андрюсу Сискаускасу и через полчаса уже въезжал к нему во двор.

Прежде мне не доводилось бывать у него в гостях.

Андрюс жил неподалеку от моря, в большом, несколько старомодном кирпичном доме. В его просторном гараже уже стояло два автомобиля. Во дворе я увидел трейлер с прицепным вагончиком и бак из-под бензина. Между ними лежал батут. С торцовых сторон дома были вмонтированы камеры слежения.

Андрюс предстал передо мной в застиранной футболке и велосипедных шортах.

– Что с твоей машиной? – спросил он, почесывая подбородок.

– Я переехал собаку.

– Очень большую, наверное, – покачал головой Андрюс.

– Во-от такую, – кивнул я и развел руки в стороны.

Тут из гаража показались двое его «мальчиков» и вместе с хозяином подвергли мой автомобиль самому тщательному обследованию: ходили вокруг друг за дружкой, тыкали в него пальцами, присаживаясь на корточки, царапали лак, хлопали по переднему крылу и стучали по бамперу. «Консилиум» проходил по-литовски. Наконец Андрюс объявил, что проблемы устранимы, и предложил мне на время взять другую машину.

Я спросил Андрюса, когда его «мальчики» собираются стричь газон в психдиспансере в следующий раз.

– Думаю, завтра утром.

– Не мог бы ты на этот раз поехать с ними?

– Это еще зачем? – удивился Андрюс.

– Дело в том, что меня они уже знают.

– Кто? – не понял Андрюс.

– Те, кто это сделал. – Я показал на разбитую машину. – Ну а ты можешь попросить у них кружку воды или придумать что-нибудь другое, чтобы к ним проникнуть. Только гляди в оба!

– Я гляжу в оба, – возмутился Андрюс. – Это шведы спят, мы работаем.

Я кивнул. Шведский Андрюса все еще оставлял желать много лучшего.

– Гляди, – предупредил я. – А заметишь что подозрительное – сразу звони мне.

– Опять гоняешься за убийцей? – поинтересовался Андрюс.

– Сам пока не знаю, за кем гоняюсь.

– Хорошо, я туда поеду.

В Сольвикен я возвращался на темно-синем внедорожнике марки «БМВ».

Вот только освоить эту высокотехнологичную модель мне оказалось не по силам. Я мог завести мотор, повернуть руль и более-менее управлялся с сигналами поворота – я последний человек в Швеции, который их использует. А вот система GPS представляла для меня сплошную непостижимую загадку. И я не мог просто так дать задний ход. Сначала приходилось останавливаться, выключать мотор, потом переключать коробку передач в обратном направлении и только потом заводить мотор снова.

И еще у моей новой машины был литовский номер, и теперь я всеми правдами и неправдами изображал из себя уроженца Вильнюса.

Мне даже удалось развернуться на площадке в гавани, без того чтобы дать задний ход, и вкатиться вверх, к нашему ресторану, где я немедленно налил себе кальвадоса.

Руки мои дрожали, так что я пролил больше половины, прежде чем донес бокал до рта. Следующий осушил уже спокойнее. Потом, захватив бутылку, вышел на террасу и снова позвонил Арне.

Телефон не отвечал.

Где пропадает Арне? Что делает Эмма?

Я решил справиться у их соседки Йордис и набрал ее номер.

Прошло несколько минут, прежде чем в трубке послышался ее голос:

– Кто это?

– Харри, приятель Арне.

– Здравствуй, дорогой… Что ты хотел?

– Вы не видели Арне?

– Видела, но это было несколько часов назад.

– И что он делал?

– Куда-то уехал на своей машине.

– Один?

– Нет, с девочкой, которая у него живет.

Черт!.. Я же предупреждал его.

– И с ними никого больше не было?

– Я больше никого не видела. Летом у нас в поселке безлюдно.

– Может, была еще одна машина?

– Нет, только Арне и девочка. У нас все пусто.

– Хорошо, – ответил я. – Если заметите что-нибудь подозрительное, звоните мне, ладно?

Хорошо? Что же в этом хорошего? Это, можно сказать, очень даже скверно.

Где только черти носят этого Арне…

Если бы Эмма осталась дома, я мог бы связаться с Эвой Монссон, попросить ее наведаться в Андерслёв и выяснить, в чем там дело. Но при таком раскладе это было бесполезно.

Я просмотрел сайты газет: нет ли где сообщений о ДТП с мотоциклистами, а потом снова набрал номер Арне.

Ответа не было.

Арне и девочка все еще не вернулись домой.

* * *

В доме не было ни души, когда она вошла в комнату, устало опустилась за туалетный столик и включила компьютер.

Щеки горели.

Первым, что она увидела, войдя в почту, было письмо от русского отправителя.

Она глубоко вздохнула, прежде чем решилась открыть его.

Письмо оказалось длинным, и она невольно задалась вопросом, писал ли Головин его сам или доверил это кому-нибудь из своих многочисленных ассистентов. Вероятней представлялось первое, особенно учитывая, как ловко управлялся олигарх своей искусственной рукой. Письмо было написано по-английски, но, мысленно озвучивая его, она слышала русский акцент.

Она перечитала два раза, а потом без сил опустилась на кровать.

Сердце колотилось. Щеки горели.

Что же она наделала?

* * *

– Какого черта ты не дома? – набросился я на Арне, услышав наконец его голос.

– Что с тобой? – удивился старик.

– Или ты не понимаешь, что я беспокоюсь? Я звонил Йордис, и она сказала, что ты уехал с Эммой, ты в своем уме?

– Успокойся, Харри, что с тобой?

– Ты меня пугаешь.

– Так ведь ничего ж не случилось. И что, собственно, должно было случиться?

– Этого я не знаю, но я звонил тебе, наверное, не меньше сотни раз, а тебя не было.

– Я что, давал подписку о невыезде?

– Разве ты не понимаешь, что это опасно?

– Слава богу, я пока в порядке и могу за себя постоять, – с гордостью возразил Арне.

Я глубоко вздохнул:

– Ну хорошо. Как Эмма?

– Все отлично.

– И чем вы с ней сегодня занимались?

– Расскажу, когда поостынешь немного.

– Прости, Арне. День был тяжелый.

Я рассказал ему о происшествии с мотоциклистами. Арне долго молчал, потом в трубке раздался его тяжелый вздох.

– Ну, мы с Эммой люди мирные. Куда мне до такого вояки, как ты!

– Рассказывай, – потребовал я.

– Для начала мы навестили одного старого редактора, моего бывшего коллегу, который якобы когда-то занимался твоей подругой, я имею в виду Вивеку Бьёркенстам. Голова уже не та, но я действительно что-то такое помню. Ты знаешь, что у Эдварда Бьёркенстама еще несколько лет назад был сахарный завод, и даже не один?

– Нет, впервые слышу.

Старик замолчал, потом опять вздохнул.

«Ну же, Арне, переходи к делу», – мысленно торопил его я.

– Он ведь одно время здесь жил, точнее, наезжал в Сольвикен из Стокгольма. Сейчас все сахарные предприятия продали датчанам.

– Ну и? – не выдержал я.

– Но Вивека появилась в наших краях задолго до сахарных заводов…

– И?

– Мы встречались с Хильдингом Круной, ему девяносто два года. Мне интересны старики, которые помнят что-то такое, чего не найдешь ни в каких документах, и вот один знакомый редактор дал мне адрес Хильдинга Круны. Я знал его раньше, но думал, он давно умер. А он, оказывается, живет и здравствует в доме престарелых в Эстра-Греви. Ну, мы, значит, и отправились навестить его…

«Ну давай же, Арне. Не мямли», – подбадривал я его про себя, хотя прекрасно знал, что, когда Арне начинает рассказывать, самое правильное не перебивать его и дать выговориться.

– А потом мы сидели в старом архиве «Треллеборгс аллеханды» и просматривали номера за шестьдесят третий и шестьдесят четвертый годы. Пыль там стоит столбом, а помещение не проветривается, так что я начал даже кашлять. Не знаю, что это было, простуда или аллергия… С летней простудой шутить нельзя…

– Что вы там нашли? – перебил его я.

– Тогда у Вивеки была другая фамилия, Йурт, и она возглавляла местных прозелитов.

– Прозелиты – кто это? – удивился я. – По-моему, какая-то секта.

– Можно сказать и так, хотя это больше по части политики.

– Продолжай.

– Одна милая девушка из редакции помогла нам сфотографировать статью. Она сняла копию и… как это… сканировала и выслала все на твой адрес.

Я тут же включил компьютер: действительно, в почте висело письмо из «Треллеборгс аллеханды».

– Да, сейчас посмотрю.

– В статье о Вивеке не так много, но она есть на фото. Конечно, тогда она была моложе, но, думаю, ты ее узнаешь.

На снимке, который прилагался к тексту, было пять человек: трое молодых людей и две девушки. Судя по подписи, все происходило на площади в Треллеборге. Очевидно, поздно вечером, потому что было темно. Двое молодых людей держали в руках факелы, третий – бумагу, он как будто выступал с речью. Все пятеро носили браслеты с изображением свастики.

– Ну что, узнал? – услышал я голос Арне.

– Узнал. – Фотограф снимал со вспышкой, и Вивека выглядела на снимке бледнее остальных. – Ну и что они там делают?

Я пробежал глазами короткий текст. Хильдинг Круна сообщал, что нацистская партия из Лунда вербует сторонников в Сконе. Все сухо и по делу, никаких эмоций. Современный журналист, конечно же, написал бы об этом с бóльшим чувством.

Но почему именно Сконе? Или им было на что здесь рассчитывать?

– Что ты там бормочешь? – снова раздался голос Арне.

– Так, говорю сам с собой.

– О… у этого собеседника ты получишь ответ на любой вопрос.

Очевидно, все происходило еще до знакомства Вивеки с Бьёркенстамом, потому что его на снимке не было.

– Видишь другую девушку? – спросил Арне.

– Мм…

Вивека была крайней справа, с другого конца стояла некая Анна Хэрд. Все пятеро выглядели уж очень серьезными, даже насупленными. Задание партии, это вам не в игрушки играть! Пусть даже такое незначительное, как вербовка сторонников на площади в Треллеборге. Очевидно, Хильдинг Круна услышал от них гораздо больше, чем написал.

– Она пропала, – продолжал Арне.

– Кто? – не понял я.

– Та, другая, Анна… нашел?

– Да.

– Вивека, как мы знаем, уехала в Стокгольм. В том же году, чуть позже, Анна вышла замуж за одного сконского графа… ну… из тех, кого у нас как собак нерезаных. Так говорил Хильдинг, по крайней мере. С тех пор она зовется Анна Хэрд аф Крунсиё. Граф давно умер, земля сдана арендаторам, а в графской усадьбе, поскольку Анна там не живет, устраивают конференции, свадьбы и тому подобные мероприятия… ну, ты знаешь.

– Так она, говоришь, пропала?

– Так, по крайней мере, утверждает Хильдинг.

Я терялся в догадках.

– Но зачем нам все это?

– Я не знаю, увлекался ли сам Хильдинг нацизмом, но он имеет представление о том, чем занимались в этой партии. Лунд, конечно, университетский город, и молодежь там образованная, но нацистский душок чувствовался там всегда.

– Я слышал об этом, – перебил его я.

– После этого Хильдинг много раз видел Вивеку и Бьёркенстама по телевизору, читал о них в газетах. Он думал, это осталось в прошлом. Но потом Анну Хэрд аф Крунсиё поместили в психиатрическую лечебницу где-то в наших краях, а не так давно ее оттуда забрали… и здесь начинается самое интересное…

– Кто забрал? – не выдержал я.

– А ты как думаешь?

Арне сделал ударение на слове «ты».

– А ты? – парировал я. – У меня такое чувство, что тебе это известно.

– Только между нами. Вивека Бьёркенстам.

Я так и застыл с разинутым ртом.

Я смотрел на фотографии из «Треллеборгс аллеханды» с ужасом и не без некоторого восхищения. Снова и снова вглядывался в эти лица. Сколько в них решимости, воодушевления и… злобы…

Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Эпоха молодежных бунтов, взлет поп-музыки. Что заставило этих молодых шведов примкнуть к отжившему свой век человеконенавистническому движению? И разве такой уж подвиг выкрикивать нацистские лозунги на площади, не встречая никакого сопротивления?

Их просто не воспринимали всерьез. Слишком свежа была память о Второй мировой, чтобы люди могли поверить в такое.

Должно быть, именно в этом все дело. Кто бы мог подумать, что нацисты будут иметь политическое влияние в Швеции полвека спустя? Какая наивность…

– Для фру Бьёркенстам Анна оставалась живым напоминанием, вероятно последним, о нацистском прошлом. Быть может, Вивека стыдилась, но, так или иначе, не хотела иметь ее перед глазами. Всем понятно, чего стоят увлечения молодости, но кому нужны такие скелеты в шкафу.

Я перечитывал текст, беззвучно шевеля губами.

– Ты еще здесь? – снова раздался голос Арне.

– Да… Ну и что она с ней сделала? Вивека с Анной, я имею в виду.

– Разумеется, я звонил в диспансер в Тегельберге, где она жила…

– Было бы удивительно, если бы ты не позвонил туда, – заметил я.

– Но они ничего мне не ответили. Думаю, пришло время вмешаться полиции. Ты уже связался с Эвой?

Год назад Арне отлично сработался с Эвой Монссон, инспектором криминальной полиции из Мальмё.

– Заведующая сказала, что они не предоставляют сведений о своих пациентах, – продолжал Арне, – тем более в случаях, когда на их документах стоит штемпель «секретно». При этом она заверила меня, что фру Хэрд аф Крунсиё находится в надежных руках.

– И?

– Помнится, ты рассказывал о каком-то таинственном лечебном заведении неподалеку от Сольвикена… Не заправляют ли там Бьёркенстамы, а? Что говорит народ?

– Народ говорит только о плантациях марихуаны в лесу.

– Ну, одно не исключает другого, – рассудил Арне. – Разве Гитлер не употреблял наркотики?

– Не слышал об этом. Кажется, это делал Шерлок Холмс.

Я и сам толком не понимал, что плету. Мысли жужжали, пестрые, как колибри. Я пробормотал слова благодарности и что-то про хорошую работу и завершил разговор.

Теперь нужно было снова связаться с Юнной Муберг.

Я переслал ей статью из «Треллеборгс аллеханды» и попросил навести справки о молодых людях на снимке. Она, в свою очередь, передала мне то, что успела нарыть за время после нашей последней встречи, и я уединился на веранде с бумагами и бутылкой кальвадоса.

Юнна прислала газетную вырезку о школьных проделках Якоба Бьёркенстама. Не то чтобы газеты оставили эту тему, это невозможно себе представить: именно такие скандальные материалы из жизни «лучших семей» и позволяют им существовать. «Старики» заставляли новичков бегать голыми вокруг школы, принимать ледяной душ, хлестали их полотенцами. Бедняги руками собирали крапиву, устилали ею скамьи и садились на них, сняв штаны. У одного старшеклассника, предводителя банды истязателей (в этом месте Юнна поставила «звездочку» и сделала примечание: «Бьёркенстам?»), был свой коронный трюк: засунуть новичку морковку в задний проход, а потом заставить ее съесть.

В подборке Юнны оказалась и статья о теннисном турнире, который выиграли Якоб Бьёркенстам и молодой человек по имени Георг Грип. На снимке они стояли обнявшись, с ракетками в руках. Бьёркенстам уже тогда излучал свойственное ему обаяние. К этому Юнна приложила записку.

Тебе повезло, Харри. Георг Грип живет совсем недалеко от тебя, и ты можешь переговорить с ним о том, чем занимался в школе Якоб. Они с ним еще те были шалуны! Таким образом ты получишь хоть что-то конкретное против Бьёркенстама.

Она оставила адрес и телефон. Я посмотрел карту – до дома Грипа было не более часа езды. Звонить ему я не собирался: гораздо действеннее заявиться в гости неожиданно. И это первое, что я собирался сделать на следующее утро.

Кроме того, Юнна переслала мне документ, который составила из афиш, рекламных проспектов, плакатов и вывесок, представлявших продукцию принадлежавших Бьёркенстамам магазинов и предприятий. В какие только отрасли не протянуло свои щупальца предприимчивое семейство! Их логотип показался мне знакомым. Без сомнения, я видел его раньше, хотя и не обращал внимания. С другой стороны, не в этом ли главное достоинство рекламы: воздействовать на покупателя незаметно.

На первом рекламном снимке мамаша сидела на стуле с мальчиком на руках, папа стоял за ее спиной, положив руки ей на плечи. Я сразу узнал молодого Эдварда и Вивеку. Их сын Якоб выглядел уменьшенной копией отца.

Он рос от снимка к снимку, и вот уже стоял рядом с матерью. Папа все также возвышался над ними сзади. Теперь на коленях Вивеки сидела собака, джек-рассел-терьер, но совершенно непохожий на Отто, который лизал мне руки.

Потом на фотографиях появилась Агнета. Теперь она занимала стул, над которым стояли Эдвард, Якоб и Вивека, с собакой на руках. На коленях Агнета держала малыша.

В то время она еще носила длинные волосы.

Снимки сопровождались короткими текстами о важности семьи и приоритете традиционных ценностей. Сразу бросалось в глаза, что теперь лицом рекламной кампании сделалась Агнета – с ее впечатляющим декольте, приоткрытыми губами и страстным взглядом сквозь камеру.

Наконец, на последней фотографии сидела Вивека Бьёркенстам, с терьером на коленях, в центре полукруга, который образовывали сын, муж, внук и невестка. Все улыбались, но как-то безрадостно. Теперь у Агнеты была короткая стрижка. Вероятно, это фотограф попросил ее расстегнуть на блузке еще одну пуговицу.

Сын Карл скорее походил на мать, чем на отца. Мальчик был одет в белые шорты и курточку с короткими рукавами. В руке он держал ракетку.

Самым счастливым на снимке казался пес. Теперь, похоже, тот самый Отто.

Репортер деловой газеты утверждал, что состояние Бьёркенстамов оценивается в тринадцать миллиардов и что им принадлежит три четверти всех магазинов низких цен по стране. Статья была написана несколько лет назад, и о русских аферах Бьёркенстама в ней не упоминалось.

Обозреватель отдела экономики утренней газеты писал о Якобе Бьёркенстаме как о звездном везунчике, который добывает инвестиции исключительно благодаря личному обаянию и ни черта не смыслит в бизнесе. Будто бы папе неоднократно приходилось выручать его из разных передряг, и это обошлось ему недешево.

Этой статье тоже было уже много лет.

Наконец, автор совсем свежего репортажа сообщал о регистрации Бьёркенстама в Монако и намекал о его связях с русскими олигархами.

Как будто одно объясняло другое.

Я уже вовсю ощущал действие кальвадоса и не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Похоже, пришло время спуститься в ресторан и поискать в холодильнике чего-нибудь съестного.

Арне говорил, что в состоянии защитить себя сам, однако он мог стать легкой добычей тех, кто устроил нам такую жизнь в последние несколько дней.

Или это я сам ее устроил?

Или скорее Эмма – в ту ночь, когда прибежала к моему дому искать защиты?

Я принес из ресторана бутерброды с курятиной и крепкого пива.

Письма Юнны я переслал Арне, Эве Монссон и бывшему редактору отдела новостей Ларсу Берглунду. Потом обыскал холодильник в надежде, что там завалялась хотя бы одна из самокруток Кристера Юнсона. Но лоток, где когда-то хранился его пластиковый пакет, был пуст, как и несколько дней назад.

В этот момент зазвонил телефон.

– Кое-кто хочет поговорить с тобой, – сказал Арне и передал трубку.

– Привет, – послышался детский голос. – Это я, Эмма.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Привет, Эмма, рад тебя слышать.

– Я только хотела пожелать тебе спокойной ночи, – сказала Эмма. – А теперь я передаю трубку Арне.

– Вот все, чего мне пока удалось добиться, – скромно подвел итог Арне.

– Я бы назвал это большим прогрессом, – возразил я.

Но Арне тут же перевел разговор на другую тему:

– Ты уверен, что мотоциклист разбился насмерть?

– Абсолютно.

– И тебя точно никто не видел?

– Как будто так, – вздохнул я. – Я ехал через поселок, они за мной. Когда случилась авария, на дороге я никого не видел. Но это ведь вовсе не означает, что никто не видел меня, так?

Эммино пожелание спокойной ночи согрело мне сердце, но в голове все еще отдавался визг автомобильных шин и рев мотора, страшный скрежещущий звук и глухой удар об асфальт тела мотоциклиста. Оно стояло у меня перед глазами – с неестественно вывернутой шеей, и я просыпался среди ночи от собственного крика.

Я и сам был как безмолвный крик.

Маме было все тяжелее и тяжелее сводить концы с концами. Случайные подработки не приносили достаточно денег, и она все чаще засиживалась с добряком-соседом. Дочери говорила, что они просто беседовали, но возвращалась от него пьяная в дым.

И только сыну добряка-соседа удалось однажды поднять ей настроение.

– Он поможет нам восстановить справедливость, – сказала она дочери.

А потом опять говорила что-то о «темных ночах» и что сосед знает надежных людей, которые помогут им востребовать с преступников деньги.

– Эмма, мы будет богаты.

Но однажды вечером за ними приехал автомобиль. Мама накрасилась и, улыбаясь, вышла из дому. Эта была большая белая машина, каких Эмме никогда еще не доводилось видеть, не говоря уже чтобы ездить в них. За рулем сидел высокий крепкий мужчина. Другой, низенький и круглый, стоял у раскрытой дверцы.

Улыбка тут же сошла с лица мамы.

– Что-то здесь не так, – прошептала она Эмме.

Та заметила двух мотоциклистов позади автомобиля.

– Но… я ждала его самого… – испуганно пролепетала мама.

– Именно к нему я вас и отвезу, – отвечал шофер.

Они направились в сторону Сольвикена, потом свернули на какую-то маленькую дорогу, пересекли площадку для гольфа и наконец остановились возле дома, который больше походил на дворец.

Когда молодой человек открыл дверцу со стороны Эммы, мама шепнула, наклонившись к дочери:

– Беги, Эмма, беги изо всех сил.

И Эмма побежала.

VI

Пятница

Он жил в самом сердце Сконе.

В окружении бесчисленных загонов для лошадей, разбросанных повсюду, сколько хватало глаз. В Сконе есть такие места, где ощущаешь себя посреди бескрайней степи. Можно даже различить лошадей вдали, если как следует приглядеться.

Его двухэтажный дом стоял на холме. С балкона, должно быть, открывался впечатляющий вид на бесконечные километры белого штакетника.

При виде меня на лице Георга Грипа на какой-то миг отразилось удивление, однако он быстро взял себя в руки. А когда узнал, о чем я хочу с ним говорить, сухо заметил:

– Странно, но вы первый обратились ко мне с этой просьбой.

В его лице чувствовалось что-то мальчишеское, как и у Якоба Бьёркенстама, и у всех мужчин этого круга. Была это врожденная особенность или причиной всему морковки, которые Георгу Грипу совали в задницу в младшей школе?

Он не выглядел таким натренированным, как Бьёркенстам. Густая шевелюра с проседью окружала загорелое лицо светящимся ореолом. А мускулистые руки свидетельствовали о более близком знакомстве с лошадьми, чем наблюдение за ними с балкона.

На нем была рубашка с короткими рукавами и белые брюки.

– Спустимся во двор, – предложил хозяин.

Мы расположились за дачным столиком под пляжным зонтом. Удобные кресла напоминали те, в каких обычно сидят режиссеры на съемочной площадке.

Георг Грип занимался скаковыми лошадьми. Выращивал он их сам или только продавал, осталось для меня загадкой. Вероятно, потому, что я так и не удосужился его об этом спросить.

Единственное, что я понял, – лошади были аномально большие. Восседавшие на их спинах жокеи издали походили на букашек. Когда они пускались вскачь, земля гудела и во все стороны летели песок и куски дерна.

– Так что там со стариной Якобом? – начал разговор Георг Грип.

– Точно не знаю, – ответил я. – Собственно, с ним я никогда не встречался. Но его имя часто всплывает в деле, которое я сейчас расследую.

Он кивнул. Потом достал мобильник и отправил эсэмэску.

– Он ведь богат, – заметил Грип.

– Как и вся ваша компания, насколько я понимаю?

Георг Грип покачал головой:

– Нет, не все. Возможно, большинство происходило из обеспеченных семей, но не у всех получилось правильно распорядиться родительским наследством. Якоб… – Он замолчал.

– Вы что-то хотели сказать? – не выдержав, напомнил я.

– Якоб не слишком преуспел в этом.

– То есть?

– Бизнесмен из него, откровенно говоря, никудышный.

– Но…

– Знаю, знаю… – Он нетерпеливо махнул рукой. – Якоб Бьёркенстам один из первых богачей в Европе. Но здесь, по-видимому, его здорово выручили русские. Уверен, он до сих пор плохо представляет себе, чем занимается.

– Но в таком случае как он держался все эти годы?

– Родители. Мама и папа всегда были на подхвате, с советами и толстыми кошельками.

Тут перед нами возникла молодая женщина в коротком черном платье с белым передником и с подносом в руках, и я понял, что за эсэмэску отправлял Грип. Женщина поставила на стол два стакана, графин и миску со льдом.

– Чего-нибудь еще, господин Грип?

На вид ей было чуть больше двадцати. Короткие светлые волосы, вздернутый нос.

– Спасибо, – ответил Грип. – Пока все.

Мы оба провожали красотку глазами, пока она не скрылась за живой изгородью возле дома.

– Даже старику позволено быть ценителем женской красоты, – заметил Грип, наливая из графина в оба бокала.

Я сделал предупреждающий жест:

– За рулем.

– Но это всего лишь легкий грог. Выпейте и поезжайте куда вам угодно.

Мы выпили. Напиток действительно оказался хорош и как нельзя кстати в такую жару. Виски, лед и вода «Виши», насколько я успел разобрать.

– Шведское изобретение, – кивнул Грип на столик.

– Что, бокалы? – не понял я.

– Легкий грог, его пьют только в Швеции. Две унции спирта и много-много содовой воды – таким его придумали в годы сухого закона.

Я ничего об этом не знал, поэтому многозначительно прокашлялся и перевел разговор на другую тему:

– Вы что-то говорили о русских, которые помогли Бьёркенстаму приумножить его состояние, а я вот слышал, он ударил кого-то ногой в голову, так что бедняга скончался на месте.

Георг Грип кивнул:

– Такое вполне возможно.

– Вы тоже были там в тот вечер?

– Собственно, все началось с пустяка, – заговорил Грип. – Мы сидели в ресторане в Бостаде, в том, что со временем, я подозреваю, превратился в «Пепес бодега». Возможно, он уже тогда так назывался, я не помню, никогда не придавал значения таким вещам… Бьёркенстам? Кажется, кто-то что-то пролил ему на брюки или толкнул его девушку… В общем, получилась ссора, и деревенские укатили восвояси. Но мы, теннисисты, благородная кровь, мы остались. Ну а потом до нас дошел слух, что они поджидают нас снаружи, и мы вышли им навстречу. Мы ведь были пьяны и жаждали справедливости. – Он замолчал.

– И вы ее добились? – спросил я. – Правда действительно была на вашей стороне?

– Этого я не помню, – вздохнул Грип. – Не уверен, что кто-то вообще отдавал себе отчет в том, что происходит. Вы когда-нибудь принимали участие в массовых драках?

Я покачал головой и осторожно глотнул грога. К этому напитку надо было привыкнуть.

– Им влетело по первое число. Теперь можно подумать, что битва продолжалась несколько часов, но на самом деле все было кончено в считаные минуты. Наши отделались синяками и разодранными рубахами, у одного пошла носом кровь. Деревенские дали деру, но один остался лежать.

– А полиция что? – спросил я.

– Ничего.

– Как ничего?

– В те времена вокруг теннисного турнира в Бостаде не было такой шумихи, как сейчас. Ни охраны, ни народу… Думаю, полиция приехала из Энгельхольма минут через сорок пять, не раньше.

– И к тому времени все успели смыться? – закончил его мысль я.

– Все, – кивнул Георг Грип.

– Кроме одного.

Он снова кивнул.

Пусть он был человеком не моего круга, мне понравилось его крепкое рукопожатие и открытый взгляд. Что-то такое было в Георге Грипе, отчего я быстро проникся к нему доверием. Я был бы не прочь даже встретиться с ним еще раз, если бы представилась такая возможность.

Хотя не исключено, что виной всему был легкий грог.

Итак, я рассказал ему об Оскаре Хеландере, что тот звонил Якобу Бьёркенстаму, после чего получил пулю в лоб.

– Не думаю, что Якоб способен на такое, – покачал головой Грип.

– Да, но его свита… – возразил я. – Эти двое: русский крепыш, думаю, бывший боксер, и низенький, противный швед.

– Ну а этот, как его… Нюландер…

– Хеландер.

– Он уверен, что именно Бьёркенстам пнул того типа в голову?

– Так он утверждал по телефону, но умер прежде, чем я успел встретиться с ним. Я видел статьи в газетах. Журналисты как один писали, что личность убийцы установить невозможно. Вы вовсе не обязаны выдавать мне Якоба, но я спускался в подвал, где Хеландер хранил товар, и нашел там конверт с газетными вырезками.

– Они что-нибудь прояснили?

– Не окончательно. Но на полях этих листков кто-то от руки написал, что убийца известен точно. Думаю, это комментарии самого Хеландера.

– Не знаю, – недоверчиво покачал головой Грип. – До сих пор мне казалось, что Якоб – шалун, не более.

– Вы имеете в виду его школьные проделки?

Он пожал плечами и сделал хороший глоток грога:

– Вы и об этом знаете?

– Читал, – кивнул я.

– О чем именно?

– О морковках, которые он засовывал в задницы, и о многом другом.

– Да, он был хитер на выдумки. Морковки, вешалки, утюги… Один целый час простоял с куском мыла во рту и прищепками на мошонке. Мы молчали, боялись. Якоб ведь мог и головой в писсуар окунуть. Или заставлял дрочить на фотографию родной матери…

– Боже!

– Все замалчивалось.

– Но как такое возможно?

– Папаша, Эдвард, был главный наш меценат. Состоял в совете попечителей школы.

– И вы что, тоже в этом участвовали?

Грип пожал плечами и поморщился:

– Я никогда этим не гордился, но Якоб умел увлечь за собой. Иногда он бывал чертовски харизматичен, и в такие минуты мало кто мог перед ним устоять. За такими, как он, люди идут на смерть.

Я покачал головой:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Здесь нечем хвастаться, поймите. Да, и я был такой же свиньей, как и он. Мы вели себя просто отвратительно. Я мог бы раскаяться, и я раскаиваюсь, но что толку? Что сделано, то сделано. Но ведь я молчал все эти годы. Получается, что я рассказываю вам это, чтобы хоть как-то успокоить совесть… Удивительно, повторюсь, просто удивительно, что до вас никто не обратился ко мне с этим вопросом… У меня бизнес, и я богат, – продолжал он, – но я человек честный. Упрямый, да, даже безжалостный, может быть, но честный. У меня недвижимость в Лондоне, и я мог бы до конца своих дней ни о чем не беспокоиться. Я был женат три раза, у меня три дочери и двое сыновей. И я не сплю ночами при мысли о том, что кто-то может сотворить с ними нечто подобное… «Товарищеское воспитание» – так говорил тогда директор школы журналистам. И я был до того глуп или труслив, что не понимал, что это значит на самом деле. – Георг Грип показал на галопирующую лошадь. Жокей в седле был похож на вцепившуюся в ее спину блоху. – Это всего лишь хобби. И я могу позволить себе это, потому что богат. Я выбрал галоп. Понимаю, что в Швеции перспективнее рысь, но галоп мне ближе. Галоп – это риск, это азарт, вокруг него накручено столько романтики…

– Вы с Якобом, я слышал, играли в теннис?

– Да, и, помнится, даже что-то выигрывали. Якоб был не без способностей, но Карл, его сын, – это надежда страны. Я читал в газете или каком-то теннисном блоге, что он вошел в национальную команду Кубка Дэвиса. Ему только семнадцать, но мы с детьми готовы поставить на него и на Кубке Дэвиса. Были ведь у нас и Борг, и Виландер, и Эдберг… Those were the days[825], а?

– Вы до сих пор играете?

Он покачал головой:

– Даже гольф бросил. Я – белая ворона среди своих сверстников.

– И где этот Карл сейчас?

– Во Флориде. Якоб и Агнета одно время, кажется, даже жили там, чтобы он мог учиться в теннисной школе.

– Я видел старую фотографию Якоба Бьёркенстама в боксерских перчатках. Он занимался боксом?

– Да, но оказался слишком труслив для этого вида спорта. Ему бы только с сосунками драться.

– Или пинать лежачих, – подхватил я.

– Или пинать, – кивнул он. – Парень наверняка был без сознания, когда Якоб ударил его. – Грип поставил бокал на стол. – Если, конечно, это был Якоб.

– Сможете выступить со всем этим публично?

– А кому это нужно? Этой истории лет двадцать пять – двадцать шесть. Кого это все сейчас волнует?

– Родителей.

– Эдварда и Вивеку?

– Нет, убитого парня.

– А-а, ну тогда понятно. Только ведь сейчас, как и тогда, никто ничего не сможет доказать. Это была драка, стенка на стенку… Ну, какие сейчас устраивают «Ангелы ада» и тому подобный сброд… Или болельщики на стадионе, когда проигрывает их команда. Нет никаких свидетелей. Никто ничего не видел, не знал, не говорил. И я совсем не уверен, что это был Якоб, а не кто-то другой.

– Но Оскар Хеландер утверждал, что знает это наверняка.

Георг Грип недоверчиво поморщился:

– Как будто он видел…

– И Оскар Хеландер убит, застрелен, – закончил я.

– Ничего определенного сказать не могу, – пожал плечами Грип. – Я даже не помню, в каком состоянии мы были в тот вечер.

– Наркотики?

– Что? – не понял Грип.

– Вы слышали, что Бьёркенстам занимается наркотиками? Или Бьёркенстамы?

– С чего вдруг такие вопросы?

– В лесу обнаружена большая плантация марихуаны, не так далеко от моего дома. В утренней газете была об этом статья. Один мой информатор утверждает, что этим заправляют Бьёркенстамы. Точнее, моего информатора не удивило бы, если бы он узнал, что за этим стоит это семейство, так он выразился. Полиция оценивает стоимость урожая в миллионы крон.

– Об этом мне тоже ничего не известно. В молодости мы многое себе позволяли, особенно когда открыли для себя площадь Стюреплан. Но наркотики… Это был, как говорится, не наш кайф. Спиртное – да. Мы не баловались шампанским, мы его пили… – Тут он буквально взорвался громовым, булькающим хохотом. – Я уже давно живу в Лондоне, британский менталитет подходит мне больше шведского… Я сомневаюсь, что Якоб пробовал наркотики, для этого он слишком осторожен, я бы даже сказал труслив. Он никогда не лез в бутылку, предпочитал, чтобы для начала это сделал кто-нибудь другой.

– А вы, похоже, не слишком его любите, – заметил я.

– Люблю? – повторил Грип. – Да я его ненавижу с некоторых пор.

– За что же это?

– За то, что он подлец и обманщик.

Про себя я не удовлетворился этим объяснением, но промолчал.

– Вы многое о нем знаете, как я погляжу, – заметил Грип после долгой паузы. – А о той девушке что-нибудь слышали?

– О какой девушке? – не понял я.

– Его отношение к женщинам – это отдельная тема. Видите ли… здесь у него были свои странности…

– Какие?

– Он умел соблазнять деревенских простушек – деньгами, щедростью, шармом. Однажды он затащил одну такую в гостиничный номер, а наутро ее обнаружили там привязанной к кровати и с яблоком во рту. И на ягодице у нее было написано: «поросячья сучка». Но Якоб все отрицал. По его словам, они занимались любовью, потом он ушел и об остальном ничего не знает.

– И чем это закончилось?

– Ничем. Поговорили, поговорили, и папаше Эдварду пришлось раскошелиться.

– Боже мой, – прошептал я. – До сих пор я был уверен, что повидал всякого и меня трудно чем-либо удивить, но это… Как выражался мой дедушка, никогда я еще не заплывал так далеко от берега.

– И это было уже после знакомства с Агнетой, – продолжил Грип и добавил, пригладив пышную шевелюру: – Она покончила с собой.

– Кто, девушка?

Грип кивнул:

– Причина не установлена, но это, конечно, из-за Якоба. Она ведь говорила, что он взял ее силой, да и, как я слышал… анально. Она была изранена, вся в крови и сперме. Он же утверждал, что здесь ни при чем, что она сама все это подстроила. Я же думаю, что это проделки Якоба, он всегда жестоко обращался с женщинами… Это после этого случая я с ним порвал. Агнета – хорошая девушка. Ей пришлось нелегко, она ведь человек совсем другого круга. Все мы были одной большой компанией, все хорошие знакомые и переспали друг с дружкой хотя бы по одному разу. И тут появилась Агнета, она ведь училась на маникюршу… Наши дамы хихикали, и не всегда за ее спиной. Не знаю, как сейчас, но тогда она чертовски хорошо выглядела.

– Она и сейчас выглядит отлично, – заметил я.

– Меня это не удивляет.

Я допил остатки грога в бокале:

– Я хотел еще спросить о папе… Эдварде…

– Что?

– Я слышал, он увлекается железнодорожными моделями.

Грип снова разразился громовым хохотом:

– Простительная глупость в его годы, а?

– Нет, я тоже это люблю… Я вообще люблю поезда… Просто любопытно…

Грип налил себе полный бокал и осушил его одним глотком:

– Я слышал об этом его увлечении, но не видел ни одной модели. Видимо, это слишком личное. Бьёркенстамы не открывают душу кому попало.

Так, слово за слово, Георг Грип проводил меня до машины. Под конец он даже разрешил мне называть его ГГ, как это делали все его хорошие знакомые. При этом он не хотел фигурировать в газете под своим именем.

– Просто один из старых приятелей Якоба Бьёркенстама, о’кей? Или как там у вас пишут… незаинтересованное лицо?

– Да, иногда так пишут, – подтвердил я.

Распрощавшись с Георгом Грипом, я покатил по просторам Сконе, поистине обильной, благословенной земли. Как получилось, что она стала прибежищем расистов, ксенофобов и разных человеконенавистнических партий с нацистскими корнями? Говорят, что к ним примыкают отверженные и обиженные судьбой, представители рабочего класса, которых безжалостно угнетают капиталисты. Но люди, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться, принадлежали совсем к другому кругу.

На кого были обижены хозяева этих особняков за белыми заборами?

Перед тем как отправиться к Георгу Грипу, я обнаружил в местной газете статью о ДТП с летальным исходом. Как сообщили в полиции, два мотоцикла зацепились друг за друга на узкой, не слишком оживленной дороге. Один скончался на месте, другой находится в больнице в Хельсингборге, все еще без сознания. Свидетелей происшествия нет.

Там еще говорилось что-то о байкерах, но ничего о «Рыцарях тьмы».

И ни слова об автомобиле и поваленной изгороди в винограднике.

Погибший все еще стоял у меня перед глазами, несмотря на весь выпитый накануне вечером кальвадос. Память снова и снова в замедленном темпе прокручивала страшные кадры: его смертельное сальто-мортале над моим автомобилем, толчок, глухой удар об асфальт. Я буквально слышал, как с треском раскалывается его череп. Шлемы старой немецкой модели, стоило ли на них полагаться? В конце концов, ведь немцы проиграли ту войну.

Парню, как сообщали в газете, было двадцать четыре года.

Другому двадцать семь. Он получил тяжелые телесные повреждения, но жизнь его вне опасности.

Я направлялся в Андерслёв, к Арне и Эмме.

Не успел я выйти из машины, как девочка бросилась в мои объятия.

Арне пригласил меня на обед: отварная рыба с половинкой яйца и кусочком масла. Он уже вовсю колдовал у плиты, подвязав передник.

– Ты не забыл, что у тебя диабет, Арне? – спросил я его. – Уверен, что тебе можно топленое масло?

– Немножко можно.

Эмма щеголяла в новом наряде: Арне купил ей летнее платье и сандалии.

– Прошлись по магазинам в Треллеборге, – объяснил он. – Не может же девочка постоянно ходить в одном и том же платье. Старое я постирал.

– Все хорошо? – обратился я к Эмме, поставив ее на пол.

Она кивнула.

За столом Арне еще раз пожаловался на приятелей молодости, которые сидят по своим норам или умирают в домах престарелых, вместо того чтобы наслаждаться жизнью и общаться друг с другом.

– Зато ты у нас молодец, – похвалил я. – Хотя твой последний выезд в город я по-прежнему считаю непростительной авантюрой. Не буду отрицать, она пошла тебе на пользу, ты заметно повеселел.

Арне пожал плечами:

– Мне страшно повезло, что я встретил Хильдинга Круну.

– С таким везением и талантом ты далеко пойдешь, – кивнул я.

Пока Эмма с Арне убирали со стола, я сел за компьютер.

Юнна прислала статью о русских, которые работали с западными бизнесменами. Речь шла как о вполне законных и балансирующих на грани закона сделках, так и об откровенно преступных аферах. Якоб, насколько я понял из комментариев Юнны, предпочитал последние. При этом он не производил впечатления ни законченного злодея, ни невинной жертвы. Так, теневая фигура, серый кардинал.

Несмотря на подробнейшие разъяснения Юнны, я плохо понял, в чем там, собственно, было дело. Секретные счета, подставные лица, отмывание денег – все это оказалось для меня слишком сложно, и я быстро потерял интерес к этой стороне проблемы.

Прошло всего несколько часов, как мы расстались с Георгом Грипом, тем не менее я позвонил ему и спросил, не мог бы он навести справки о финансовых махинациях Якоба Бьёркенстама по своим каналам.

– Дайте мне сегодняшний день, – ответил он. – А завтра можете пригласить меня в свой ресторан.

– Ну и чем мы дальше будем заниматься? – спросил я Арне, после того как завершил разговор и выключил компьютер. – Старик пожал плечами. – В таком случае тебе придется одолжить мне щетку.

Я уже купил и щетку, и ведро, но все это оставил в машине, которой сейчас занимались «мальчики» Андрюса Сискаускаса.

– Хорошо, что ты приодел Эмму, – похвалил я Арне. – Мне вечно недосуг, но ей нужно еще больше платьев. И уж совсем никуда не годится разгуливать по улице в резиновых сапогах. – Я повернулся к Эмме. – Ты когда-нибудь была в Копенгагене?

Она отрицательно покачала головой.

– Съездим?

Девочка пожала плечами.

– Это совсем недалеко, сразу за Эрезундом.

По дороге в Копенгаген я рассказал Эмме, что встречался с их соседом в доме под Йонсторпом, и спросил, правда ли, что вечером накануне того дня, когда она у меня появилась, их с мамой увезли куда-то на большой белой машине.

Она кивнула:

– Те самые люди, от которых я убегала.

– А мотоциклистов ты не видела?

Эмма задумалась.

– Может быть, но я уже не помню. Я так испугалась.

– Думаю, твою маму обманули.

– Я тоже так думаю, – согласилась Эмма.

Я нашел парковку в нескольких кварталах от Ратушной площади. Когда мы с Эммой переходили улицу, она внезапно остановилась перед машиной.

Я обернулся:

– В чем дело, Эмма?

Она не отвечала.

– Ты не хочешь идти?

Но тут на светофоре зажегся зеленый свет, и она послушно сунула свою ладошку в мою руку.

Эмма никогда не бывала в Копенгагене, но знала, что нельзя переходить дорогу на красный свет.

Когда мы двинулись, у меня комок стоял в горле.

Мы пересекли Стрёгет и оказались на улице, где год назад я преследовал убийцу. Как она называлась?.. Ларсбьёрнстреде, Студиестреде, Вестергаде… Еще когда мы жили в этом городе с Юнной, я заприметил множество магазинов и бутиков в этом квартале. Были среди них и секс-шопы, с тростями, плетками и прочим инструментом для любителей острых ощущений. Юнна предпочла всему этому пару кроссовок на толстой подошве, которые годились не только на то, чтобы щеголять в них по улице. Они были дорогие, но стоили заплаченных за них денег.

В бутиках Эмма стеснялась, я тоже. Мне ведь раньше никогда не приходилось одевать ребенка. Но мы нашли хороших помощников в лице продавцов, и, когда перекусывали красными сосисками возле передвижного буфета, в машине нас уже ждали пакеты с нижним бельем, двумя костюмами, джинсами, несколькими футболками и пара солнечных очков с розовыми дужками. Я всегда питал слабость к «Доктору Мартенсу» и из трех расцветок ботинок детского размера – черной, красной и голубой – выбрал черную.

Потом мы ели мягкое мороженое с карамелью у фонтана напротив кафе «Европа» и глазели на туристов, одетых до того пошло и безвкусно, как только можно было себе вообразить.

Эмма долго не могла отойти от жонглера на одноколесном цирковом велосипеде. Обычно она ценила мои шутки, но склонность к такого рода развлечениям сразу уронила ее в моих глазах. Конечно, у жонглера были разноцветные усы и огромный помпон на макушке, но я и представить себе боялся, что произойдет, если мы вдруг повстречаем клоуна.

Таможенники на мосту Эрезундсбрун пялились на нашу машину с литовским номером, но остановить так и не решились. Границу мы пересекли без проблем.

Когда я привез Эмму в Андерслёв, Арне спросил меня, что я собираюсь делать дальше.

– Для начала съезжу на лесную плантацию, а потом навещу Бьёркенстамов, – ответил я.

На самом деле для начала я направился в Мальмё – перекусить в компании Эвы Монссон. Она сказала, что завтра будет на участке только до обеда, а потом сможет встретиться со мной.

– Ты обязательно должен познакомиться с Линн, – повторяла Эва. – Она отличный полицейский и работает в Хельсингборге. Вам следует обсудить все с глазу на глаз, без посредников. Случись еще что-нибудь, тебе нужно иметь под рукой своего человека.

– Как скажешь, – согласился я.

На трассе Е6 GPS литовского автомобиля упорно показывал, сколько мне осталось до Вильнюса. Я не забывал время от времени поглядывать в зеркало заднего вида, особенно на перекрестках, но никаких мотоциклистов больше не появлялось.

Оставив машину на почтительном расстоянии от поворота, я направился к теплице. Но шел не по тропинке, а петлял окольными путями между деревьями и кустарниками, пока не оказался на большой поляне.

Ларс Берглунд утверждал, что именно здесь в годы его молодости располагалась танцплощадка. Несмотря на царившую вокруг тишину, я легко мог вообразить себе, как все было: множество разодетых мужчин и женщин, а также детей всех возрастов и разливающаяся по поляне музыка. Должно быть, теплица стояла как раз на месте той самой площадки.

Да, времена нынче другие.

Не скажу, что хуже, но другие.

И тогда случались пьяные драки. Самогон – главный «кайф» того поколения, как наркотики нынешнего. Так что, в сущности, мир не меняется. Для одних – барбекю и вино, хорошая работа, квартира, дети и мопс на подушке. Но некоторые понимают счастье совсем иначе.

Лично я для себя еще ничего не решил.

Одно время я не представлял себе жизни без женщины по имени Бодиль и хотел создать семью с ней и ее дочерью Майей. До сих пор ночами я иногда читаю ее старые эсэмэски, смотрю фотографии, которые она мне присылала, и нахожу в этом счастье. На них Бодиль голая. Я изучил кончиками собственных пальцев каждый миллиметр ее тела.

Чтобы проникнуть в теплицу, мне пришлось отвести в сторону полицейскую заградительную ленту. Еще на заправке я купил две бутылки «Рамлёсы», которые вылил на загадочную каменную плиту, после чего без особого труда соскреб с нее мох и землю.

Моим глазам предстала целая энциклопедия нацистской символики, портрет Адольфа Гитлера и три шведских имени:

Анна

Вивека

Бертиль.

Я помнил их по статье и фотографии, которые Арне отыскал в архиве газеты «Треллеборг аллеханда».

Ниже было еще что-то, но там почва так глубоко проникла в камень, что я не мог ее отскрести, не нарушив его целостности.

Я сделал несколько снимков и ушел, захватив бутылки и щетку. Я никого не видел и не слышал, но все же предпочел держаться подальше от протоптанной тропинки и пробирался к дороге через лес.

Внезапно начался дождь, быстро перешедший в настоящий ливень.

Разверзлись хляби, будто там, наверху, кто-то дал команду вылить на землю складировавшиеся в тучах многолетние запасы воды. Я преодолел отделяющие меня от машины последние метры, завел мотор, и дворники замелькали, как палочки дирижера спид-металл-группы. Как если бы у таких групп были дирижеры.

Но и эти судорожные движения мало чем помогали. Словно в замедленной съемке, я проплыл мимо площадки для гольфа и остановился напротив особняка Бьёркенстамов, который, подобно замку, возвышался на холме в окрестностях Сольвикена.

Ветер трепал вымпелы на флагштоках. Стоял полдень середины июня, но небо так заволокло тучами, что в сгустившихся сумерках лучи лампы на одном из окон освещали площадку, словно прожектор.

Возле дома стоял черный «мерседес», за рулем которого сидел мужчина с обритой головой. Он провожал меня взглядом, когда я, натянув бейсболку, взбежал по лестнице, чтобы постучаться в дверь. Он даже включил дворники, чтобы лучше видеть, что я буду делать.

Не успел я поднять руку, как дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина, которого я сразу узнал. Оказавшись нос к носу со мной, он отпрянул от неожиданности, и в этот момент за его спиной нарисовалась чета Бьёркенстам – Эдвард и Вивека.

Над входной дверью был небольшой козырек, поэтому, несмотря на ливень, я почти не промок, что позволило мне сохранить уверенный вид и присутствие духа. Я вытащил мобильник и несколько раз щелкнул всех троих на камеру.

В этот момент на крыльцо вбежал лысый водитель «мерседеса» с зонтом в руке.

– Какого черта ты здесь делаешь? – набросился он на меня.

– А тебе что?

– Дай мобильник.

– Не дам.

– Ты должен удалить то, что здесь наснимал.

– Ничего я тебе не должен.

Но тут подал голос человек, с которым я чуть не столкнулся в дверях.

– Роббан, оставь его! – приказал он лысому.

Роббан отступил на шаг, но смотрел так, словно в любую минуту был готов наброситься на меня с кулаками.

Его начальник повернулся к Бьёркенстамам, как видно, собираясь прощаться.

Тут из глубины дома показался еще один, старик лет семидесяти с лишним, с бледным продолговатым лицом и зачесанными назад седыми волосами. Он сжимал в руке трость с серебряным набалдашником.

Его я тоже узнал сразу. Он был из тех, кто никогда не здоровался со мной в Сольвикене. Бертиль Раск, тот самый, что в шестьдесят третьем году выступал с речью на площади в Треллеборге.

Мужчина, только что попрощавшийся с Бьёркенстамами, протянул мне руку:

– Маркус Йифлуд, рад познакомиться.

Я не отреагировал.

Я знал Маркуса Йифлуда как активного члена одной ксенофобской политической партии. В последнее время она быстро набирала популярность, потому что выступала за права пенсионеров и против иммигрантов, претендующих на чужой кусок национального пирога. Она выдвигала откровенно нацистские лозунги и защищала, как считалось, интересы трудящихся масс. Но трудно было представить себе человека, более далекого от последних, чем Маркус Йифлуд. Его жирно блестевшие волосы были зачесаны назад и разделены пробором, прямым, как кокаиновая свеча. Щетина на бледных щеках, вероятно, требовала по несколько часов ежедневного ухода. Йифлуд носил костюм неизвестной мне марки: двубортный пиджак и жилетку. Он весь был надменность и высокомерие, а бегающие свиные глазки обычно прятал за солнечными очками, которым в нынешние грозовые сумерки не могло быть никакого оправдания.

Маркус Йифлуд состоял в руководстве молодежного отделения и имел разногласия с партийной верхушкой, которую считал не то недостаточно радикальной, не то недостаточно арийской. Мой отказ пожать ему руку его как будто совсем не возмутил – как видно, он не впервые сталкивался с подобной неучтивостью. Йифлуд пожал плечами и, прикрываемый зонтиком Роббана, вприпрыжку побежал к черному «мерседесу».

– Ну и что тебе нужно? – спросил меня Бьёркенстам, как только машина Йифлуда выехала со двора. – Или забыл, как тебя выпроводили отсюда в прошлый раз? Что же дало тебе основания считать себя здесь желанным гостем?

– Я пришел переговорить с вашей супругой, фру Бьёркенстам. А теперь, когда я встретил здесь Маркуса Йифлуда, меня просто распирает от любопытства.

– Тебе не о чем с ней говорить! – отрезал Бьёркенстам.

Тут я снова достал мобильник и сунул ему в нос кадры, которые отснял в теплице:

– Узнаете или плохо видно?

– Видно хорошо, – прошипела Вивека Бьёркенстам. Как она ни поджимала губы, силясь сохранить невозмутимый вид, фотографии, вне всякого сомнения, произвели на нее сильное впечатление. – Где вы это нашли?

– В теплице, куда меня заманил запах марихуаны.

– Исчезни! – прорычал Эдвард Бьёркенстам.

Но в этот момент дом огласился радостным лаем, и в моих ногах завертелся Отто. Его хвост так и ходил из стороны в сторону, словно дворники на моей машине несколько минут назад.

– Таковы правила чести уважающего себя журналиста, – объявил я. – У меня есть факты и своя версия, но я обязан выслушать и вашу. Я всего лишь предоставляю вам возможность отвести обвинения…

– Нет никакой чести у журналистов! – оборвал меня Бьёркенстам.

Но я еще не закончил речь, с которой до того выступал неоднократно:

– Ваше право не пускать меня в дом, хотя здесь довольно мокро. Но даже если вы не скажете мне ни слова больше, у меня достаточно материала, чтобы написать статью, которая привлечет внимание всей страны. Только в этом случае мои доводы останутся без ответа, как говорится, без комментариев. А это лишь усилит подозрения на ваш счет.

– Тогда, может, лучше впустить его? – неуверенно предложила Вивека.

– Ты думаешь?.. – пожал плечами Бьёркенстам.

– Я знаю эту породу.

Вивека коротко рассмеялась, но ее признание прозвучало как выстраданная истина.

На Эдварде были темные брюки, ворот белой рубашки расстегнут. Вивека, с узлом волос на макушке, сверкала украшениями, как новогодняя елка. Поверх черного костюма с серебряными вставками была наброшена шерстяная кофта.

Я пошел за ними через большой вытянутый зал, освещенный хрустальной люстрой. Отто все еще крутился под моими ногами. Мягкий ворс ковра на полу напоминал медвежью шкуру. Меблировка состояла из нескольких стульев, расставленных по залу без видимого порядка. Стены украшали огромные полотна с батальными сценами. На одном, впрочем, была собака, державшая в пасти птицу. Мне показалось, я где-то видел ее раньше.

Мы проследовали в другую комнату, с камином и тремя коричневыми кожаными креслами. Там тоже были картины с кровавыми сценами. Окна выходили в сад, где совсем недавно Эдвард Бьёркенстам жег сухие листья и хворост, хотя вся природа походила на кучу хвороста, готовую вспыхнуть от случайной искры.

В помещении стояла темень, дождь потоками стекал с оконных стекол. В кресле сидел мужчина с бокалом чего-то похожего на виски. Я сразу признал в нем Бертиля Раска. Возле него, на расстоянии вытянутой руки, стоял передвижной столик с десятком самых разных бутылок.

Фру Бьёркенстам подошла к камину и протянула руки к огню. Украшения заиграли красными искорками. На какой-то момент я даже побоялся, что она вспыхнет.

– Как странно, что приходится топить камин в середине лета, – заметила Вивека. – Надеюсь, к выходным буря утихнет. У нас ведь намечается праздник в гавани. Присаживайтесь. – Она повернулась и указала мне на кресло. – Хотите чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – ответил я и сел.

Вивека Бьёркенстам расположилась на диване напротив, обхватила ладонями колени и сцепила пальцы в замок.

Эдвард Бьёркенстам продолжал стоять за ее спиной.

– Ну и какие же страшные тайны вы хотели от нас услышать? – начала Вивека. – Много разных слухов ходит о нас и нашем сыне Якобе. Вы, конечно, знаете, кто он такой. Но мой муж и я – честные шведские граждане. В Стокгольме мы общаемся с королевской семьей, политиками и крупными бизнесменами, а здесь устраиваем праздники в гавани. Экономика Сольвикена на грани краха и требует хороших финансовых вливаний. Ведь это на наши деньги отремонтировали пирс после того страшного шторма несколько лет назад.

– Гудрун, – подсказал Раск.

– Да, именно так он и назывался.

– Право, не знаю, с чего начать… – замялся я.

– Якоб и раньше часто становился жертвой клеветы, – продолжала Вивека, – еще в школе. Шведам трудно смириться с мыслью, что люди не равны. Но такова жизнь, так было и будет всегда.

– Есть факты… – начал я. – В общем, есть свидетели, что ваш сын убил человека. Это произошло в ресторане, в Бостаде…

– Но это очень давняя история, – перебила меня Вивека. – Обвинение так и не было предъявлено. Мальчишки – это мальчишки, иногда они отбиваются от рук. Такое случается и в лучших семьях.

– Все так, – кивнул я, – но человек, сообщивший мне об этом преступлении, был убит через несколько часов после разговора со мной.

Вивека Бьёркенстам продолжала улыбаться, однако глаза оставались холодными как лед.

– И какое отношение, во имя всего святого, имеем к этому мы?

– Он говорил, что накануне звонил вашему сыну.

Вивека пожала плечами:

– Разве это запрещено?

– Нет, но…

– Послушайте, как вас там…

– Свенссон, Харри Свенссон.

– Послушайте, Свенссон. Мой сын хорош собой, разве это преступление? Его любят женщины. Среди них много таких, кого больше интересуют наши и его деньги, это так. Находились и такие, что чуть ли не волоком затаскивали его в постель, а потом обвиняли в изнасиловании.

Я и словом не успел помянуть девушку, о которой рассказал мне Грип.

– Всем известно, что Бьёркенстамы не любят скандалов, – продолжала она. – Бьёркенстамы платят за молчание.

– Что это за чушь? – снова подал голос Раск.

Эдвард Бьёркенстам все еще молчал.

– Иногда мы действительно предпочитаем заплатить, только бы избежать сплетен, – продолжала Вивека. – Неприятно, когда бульварная пресса вмешивается в твою личную жизнь. Спокойствие стоит денег. «Нет дыма без огня» – иные красотки слишком хорошо усвоили эту истину, и у нас, и в Англии. Да, богатство чревато определенными проблемами.

– И много их? – спросил я.

– Кого? – не поняла Вивека.

– Проблем?

Уже в следующий момент я пожалел о своей неосторожной шутке. Вивека Бьёркенстам поджала губы:

– Если вы явились сюда издеваться над нами, вам лучше уйти. Я открыла перед вами двери своего дома, я была с вами искренней – вы должны это ценить.

– Свобода прессы – изобретение коммунистов, – снова послышалось из угла, где сидел Раск. – А правда никому не нравится.

Он одним махом допил виски и со стуком поставил бокал на стол.

Я сидел, погруженный в свои мысли. В камине трещали дрова. Отто обнюхал меня и улегся в ногах.

– Есть подозрения, что вы причастны к убийству одного фермера, – снова заговорил я. – Это случилось несколько лет назад.

– Какого черта? – зарычал Бертиль Раск, так что слюна брызнула у него изо рта.

Эдвард Бьёркенстам покачал головой:

– Не горячись, Бертиль, он того не стоит.

Вивека махнула рукой в сторону выхода:

– Свенссон, вам лучше уйти.

Я и не заметил, как появились те двое, что помогали Бьёркенстаму в саду. Они остановились в дверях, все в тех же комбинезонах, и с угрожающим видом уставились на меня. Я поднялся и направился к выходу. Отто побежал за мной.

– У вас очень милая собака, – бросил я на прощание через плечо.

Я хотел удалиться с достоинством, но тут вмешалась проклятая литовская машина. Мне пришлось дать задний ход на выезде со двора, и она скатилась с дорожки. Только после этого мне удалось переключить скорость и рвануть вперед, на площадку для гольфа. Единственным утешением в этой ситуации стало то, что я испортил Бьёркенстамам газон.

О нацистском прошлом Вивеки ничего нового найти не удалось, зато Юнна прислала один из последних снимков Бертиля Раска. Это был именно тот человек, которого я видел в доме Бьёркенстамов и который много лет назад выступал с речью на площади в Треллеборге.

По дороге домой я сделал крюк и заехал в Лербергет.

Оказалось, Ларсу Берглунду тоже было что рассказать о Раске.

– Он наезжал сюда каждое лето и буквально заваливал редакцию своими опусами о том, куда катится шведское общество. Особенно его раздражали иммигранты. При этом он ни разу толком не объяснил, кого именно имеет в виду. Я отказывался публиковать эту чушь и в конце концов получил от него два письма. Они были написаны от руки, в них он называл меня евреем и даже обвинял в гомосексуализме.

– Забавный парень, – заметил я, и Берглунд кивнул. – Моя помощница Юнна прислала статью из «Экспо», – добавил я, – где говорится, что Раск оказывает ксенофобским партиям хорошую финансовую поддержку. Там же утверждается, что он неоднократно отрицал холокост.

– В то же лето, когда я получил эти письма, – продолжил Берглунд, – редактор намекнул мне, что, как либеральная газета, мы должны публиковать разные точки зрения. Не знаю, было ли это влияние Раска или на этот раз обошлось без него. Насколько я помню, он еще писал о том, что лицам еврейского происхождения нужно запретить занимать посты в муниципалитете. Тогда я не воспринимал его серьезно, и, вероятно, зря.

– Забавный парень, – повторил я.

– И что, ваша помощница нашла о Бьёркенстаме что-нибудь конкретное? – спросил Берглунд. Я покачал головой. – А знаете, о чем я думаю? Ведь если Бьёркенстам финансирует эти партии через Раска, нам следует переключиться на него. Такие, как Раск, привычны к любым обвинениям, с них все как с гуся вода. Но Бьёркенстамы… Они-то еще дорожат своим именем.

– Возможно, – отозвался я, не зная, что об этом думать.

* * *

Муж бушевал на кухне. Казалось, еще немного – и он разнесет всю мебель в щепы. Она подождала, пока грохот поутихнет, и спустилась к нему.

– В чем дело, дорогой?

Никогда еще она не видела его таким взбешенным. Волосы стояли дыбом, на лбу блестели капли пота.

– Головин… – прохрипел он.

– Что Головин?

– Его не будет.

Она знала, что для праздника в Мёлле сняли большой дом, а свекор со свекровью готовили большой карнавал в Сольвикене.

О том, что Головин не приедет, ей тоже было известно. Он сам написал ей об этом.

– Почему?

– Понятия не имею. Его секретарь только что сообщил мне, что у него какая-то важная встреча… черт… в Копенгагене.

И об этом она знала тоже.

– Дело дрянь, – прошипел муж.

– Что? – не поняла она.

– Он всех нас подставил.

Муж выбежал из кухни, завел машину и уехал. Она огляделась: ничего не было сломано, только опрокинуто несколько стульев. Несмотря на дождь, она решила прогуляться.

* * *

Линн, знакомая Эвы из полиции Хельсингборга, предполагала новый виток войны между недавно объявившимися «Рыцарями тьмы» и давно утвердившимися в Сольвикене «Ангелами» и «Бандитос». Об этом мне рассказала по телефону Эва Монссон. Она же сообщила, что один из «Рыцарей» недавно погиб в аварии, а другой в больнице все еще не пришел в сознание.

– Якобы два мотоцикла зацепились колесами. Только я думаю, здесь замешан еще кто-то. – (Я прокашлялся.) – Должно быть, кто-то из другой группировки позаботился, чтобы это выглядело как несчастный случай. – (Я молчал.) – «Ангелов» и «Бандитос» интересуют только деньги, но «Рыцари» развернули борьбу с иммигрантами, они что-то вроде неонацистов.

– Ничего себе! – удивился я.

– У того, который выжил, нашли два пистолета, по одному в каждом ботинке.

Завершив разговор с Эвой, я направился к Андрюсу Сискаускасу. Совесть, мучившая меня оттого, что я стал виновником трагического происшествия на дороге, сразу успокоилась. Все говорило о том, что парни во всем должны винить себя сами. Они получили задание застрелить меня или по крайней мере напугать, избить. Не исключено, что они же были причастны к смерти Оскара Хеландера. Вероятно, я заходил слишком далеко в своих выводах: то, что меня преследовала пара «Рыцарей тьмы», вовсе не делало их убийцами наркоторговца из Хельсингборга. Но подозрительным казалось, что они появились сразу после моей встречи с Бьёркенстамом. Хотя, если «Рыцари» причастны к неонацизму, в этом нет ничего удивительного: нынешнее окружение Бьёркенстамов так же сомнительно, как и прошлое.

Если теперь меня и мучила совесть, то оттого, что я не сказал всей правды Эве Монссон.

Андрюс Сискаускас и его «мальчики» снимали газонокосилку с грузовика, перегородившего бóльшую часть дороги. Мне пришлось припарковаться на значительном расстоянии от ворот.

– И ты стриг траву этой махиной? – Я показал на косилку, больше напоминавшую танк времен Второй мировой войны.

– Газон пришлось основательно перепахать, – кивнул Андрюс. – Нечего разводить в саду сорняки.

Я обратил внимание на странного вида шапочку на его макушке, но сейчас мне было не до нее.

– Так что в больнице? – спросил я Андрюса.

– Меня туда не пустили. Я оставил косилку во дворе, позвонил в дверь и попросил у женщины воды.

– Ну и?

– А она странно посмотрела на меня и сразу ушла. Потом принесла стакан и стояла на лестнице, пока я пил. Глаз с меня не спускала. А когда я напился, взяла пустой стакан и удалилась. Ни слова мне не сказала.

– И ты ничего не заметил?

– Чего не заметил? – не понял Андрюс.

– Ну, не знаю. Подозрительного ничего не видел? Странного, необычного?

Он покачал головой:

– За главным зданием два холмика, но там нам не дали стричь. Похоже на могилы. Может, кладбище животных: кошек, собак, кроликов. В Швеции к животным относятся лучше, чем к людям.

– Возможно, – согласился я.

– Как машина? – поинтересовался Андрюс.

– У меня получается только катить по прямой. Проблемы с переключением скоростей, тормозами и запуском.

– Особенности литовской системы, – улыбнулся Андрюс.

«Мальчики» за его спиной захохотали.

– Женщина подала мне не очень холодную воду, – серьезно заметил Андрюс, когда смех стих.

Дождь, по крайней мере, закончился. В Сольвикене я для начала вычистил свой почтовый ящик, потом сделал себе несколько бутербродов на кухне в ресторане и расположился на веранде с газетами и кофе.

Я устал и не представлял себе, что делать дальше.

За последние дни я много всего узнал о семействе Бьёркенстам, но ни на шаг не приблизился к разгадке тайны, связанной с Эммой. Теперь она не молчала, как раньше, нам с Арне удалось разговорить ее. Но у меня не хватало решимости подвергнуть девочку допросу. Ее отец был убит – вот единственное, что я узнал о ней. Кроме того, что она перепугалась насмерть, увидев в газете фотографию Бьёркенстама.

Я побывал в доме родителей Якоба Бьёркенстама и несколько раз встречался с его женой. Мне давно следовало бы выйти на него самого, и почему я до сих пор этого не сделал?

Потому что боялся.

Мне нужна была охрана, по крайней мере компания. Обратиться с этой просьбой к Эве Монссон я не мог. Возможно, стоило попросить Андрюса Сискаускаса и его «мальчиков». Стоило ли? Я не знал. Я в задумчивости листал газеты.

Местная «Вечерка» сообщала, что нищий у входа в «Сюстембулагет» в Хёганесе получил удар по голове и доставлен в больницу. Личность нападавшего установлена, но выйти на него полиции пока не удалось.

Случай прокомментировал молодой политик Маркус Йифлуд, тот самый, с которым я столкнулся в доме Бьёркенстамов. «Хватит разводить попрошаек, – сказал он. – Их у нас более чем достаточно». Йифлуд разделял озабоченность простых шведов сложившейся ситуацией и предлагал вывезти всех нищих из страны.

Здесь же была фотография Йифлуда, за спиной которого стоял человек, пытавшийся отобрать у меня мобильник. Йифлуд называл его Роббаном.

Далее шел анонс праздника в Сольвикене, о котором я совсем забыл.

Эдвард и Вивека Бьёркенстам приглашали всех.

В субботу во второй половине дня предполагалось устроить ярмарку с угощениями, а потом танцы. Планировалось выступление музыкальной группы, о которой я ни разу не слышал. В воскресенье снова обещали ярмарку, всевозможные развлечения и ресторан на воде.

Я зашел на сайт местной газеты.

В самом верху была заметка о том, что выживший в ДТП мотоциклист скончался в больнице в Хельсингборге. Все произошло неожиданно, так как полученные в аварии телесные повреждения совершенно не угрожали его жизни. Медсестра, проводившая плановые процедуры перед ужином, обнаружила его в постели мертвым.

Теперь никто не сможет обвинить меня в смерти двоих молодых людей, к которой я так или иначе, по крайней мере, был причастен.

«Харри идет по жизни вразвалку» – так выразилась одна моя знакомая. Я пытался протестовать, но сознавал в глубине души, что она права. Разве что слово «вразвалку» звучало в этом контексте необычно.

Ощущение того, что жизнь утекает сквозь пальцы, в последнее время становилось особенно невыносимым.

Муки нечистой совести только усугубляли его. Ведь это Юнна, с которой я когда-то так подло обошелся, и на этот раз оказала мне неоценимую помощь. Я никогда не умел расставаться с женщинами. Делал попытки смягчить удар, но в результате усугублял страдания. Все получалось только хуже. Я оставлял за собой порушенные надежды и разбитые жизни и вразвалку шел дальше.

Другая женщина, значительно старше первой, моя соседка, часто повторяла поговорку, которую я, как кажется, неосознанно выбрал своим девизом.

– Все наладится, потому что иначе быть не может, – говорила она, столкнувшись с очередной проблемой. – А если не наладится, мир все равно не рухнет.

Это моя жизненная философия, которая иначе называется пофигизмом. Я никогда не брал на себя ответственности за содеянное, а просто сворачивал на другую дорогу. Вот и сейчас я тосковал о Юнне, которая с двумя детьми и мужем жила в одном из стокгольмских пригородов….Now you’re married with a kid, when you could be having fun with me…[826] Была как будто и такая песня.

Я вошел в дом, включил компьютер и написал Юнне письмо, в котором поблагодарил ее за помощь. Просил сообщить мне номер ее банковской карты. У меня еще не закончились деньги, обнаруженные год назад в тайнике «убийцы с розгой», и я собирался перевести на счет Юнны двадцать пять тысяч крон.

Но мне было сложно сосредоточиться на Юнне. Слишком много всего крутилось в голове: Оскар Хеландер и его мертвая собака, Бьёркенстамы, одно из самых уважаемых семейств Швеции, и их грязные проделки, Эмма, мотоциклисты… А когда я перечитывал письмо Юнне, в голове завертелись связанные с ней воспоминания, ее фраза из нашего последнего разговора: «Перегнешь через колено и устроишь мне порку?» И во мне пробудилось нечто такое, о чем, как казалось, я успел забыть, во всяком случае, не думал долгое время.

Мы могли бы созвониться и раньше, – писала Юнна в ответном письме. – Тебе незачем было ждать столько лет.

Ну и как мне следовало это понимать?

Мысли путались в голове, поэтому я, должно быть, не сразу расслышал стремительно нараставший шум моторов.

Мотоциклы, причем не один и не два.

Я вышел на порог ресторана и принялся их считать – тех, что пока тарахтели внизу, в гавани, тех, что, скользя шинами, разворачивались на площадке, и тех, что уже стояли перед дверями, загородив подъезд и блокировав почти всю территорию порта.

Их было двадцать два, все, похоже, одной марки.

Грохот стоял такой, что закладывало уши.

На байкерах были голубые или черные джинсы, грубые ботинки, шлемы самых разнообразных моделей и черные жилеты с эмблемами на спине поверх футболок. Одни носили длинные волосы, другие короткие, в том, что касалось длины бород и шевелюр, царило полное разнообразие.

Но у всех на спинах стояло «Рыцари тьмы».

Ситуация напоминала классическую сцену из вестерна, когда банда прибывает в город и оглашает опустевшие кварталы выстрелами в воздух, прежде чем ковбои сойдут с коней и проследуют в салун выпить виски с содовой.

Здесь не было салуна, только сольвикенский ресторан, и никто не стрелял в воздух. Но банда есть банда, будь то байкеры или футбольные болельщики, и главная ее сила в единстве. Громко топая, мотоциклисты поднялись по лестнице к ресторану и дальше вели себя так, будто мир принадлежит им одним и они не намерены уступать ни пяди.

Я отошел на несколько шагов и укрылся за колонной террасы своего дома.

Симон Пендер еще пытался призвать молодежь к порядку, но его не слушали. «Рыцари» расселись по всему залу, а двое из них зашли за барную стойку и принялись разливать из кранов пиво.

Прошло совсем немного времени, прежде чем они проникли на кухню, где набрали себе, чего хотели, а потом направились в коптильню за рыбой и креветками.

Повел ли я себя как трус или это была такая тактика, точно сказать не могу, но я запер дверь своего дома и продолжил наблюдать за их действиями из окна своей кухни. Я не мог утверждать, что они явились в Сольвикен именно за мной, но предположить такое было вполне логично.

Тут трое байкеров подтащили к коптильне нашу официантку Иду и принялись толкать ее между собой. Ида кричала и брыкалась, но обнаженные мужские руки уже рвали на ней блузку. Это было слишком. Никто не заметил, как я выскользнул из дома и проскочил в ресторан через черный ход, туда, где с прошлого лета хранилась моя бейсбольная бита. Не обнаружив ее на месте, я через кухню прокрался в кабинет Симона Пендера и взял его биту, в то время как сам он, ошалевший от ужаса, затаился в углу.

Вооружившись, я прямиком направился к коптильне, где один из мужчин задрал Иде юбку, а другой пытался стащить с нее трусы.

Он не успел это сделать, потому что в следующий момент бита Симона Пендера обрушилась на его предплечье, и мужчина со стоном повалился на землю. Другой, отпустив Иду, двинулся на меня, но тоже рухнул с воплем, сраженный в коленную чашечку.

В ресторанном зале повисла полная тишина.

Ида поправила юбку и побежала вниз, к гавани, и дальше по направлению к шоссе.

Поверженные байкеры все еще корчились на земле.

Прочие оставили пиво, вышли во двор и встали передо мной полукругом.

«Рыцарь… защитник женщин… – стучало у меня в голове, – какого черта…»

Я надеялся, что Симон Пендер догадается позвонить в полицию, но ждать ее прибытия можно было долго.

Мирные посетители разбежались из ресторана сразу, как только появились байкеры. Некоторые из них, вероятно, уже успели покинуть и Сольвикен, а другие толпились на пирсе и мостках и с любопытством ожидали конца спектакля.

Наконец один из байкеров, здоровенный мужик с эмблемой «Iron Maiden» на футболке, отделился от полукруга и встал передо мной.

– Ты, что ли, Свенссон? – спросил он с сильным датским акцентом, но я не ответил. – Я вижу тебя впервые, но много о тебе слышал.

Я молчал. Прикидывал в уме, скольких из них успею обезвредить, прежде чем они меня вырубят.

Выходило не больше пяти человек.

– Ты достал моих ребят, они жалуются, – сказал датчанин.

– Да, но при чем здесь официантка? – только и смог возразить ему я.

– Ребята хотели немного развлечься, да и как иначе было выманить тебя из берлоги? – Он оскалился, и компания за его спиной разразилась громким хохотом. – Ну, как поступим, отделаем его битой или протащим за мотоциклом? Как думаете?

Большинство высказалось за то, чтобы протащить меня за мотоциклом.

У меня оставался бы хоть какой-то шанс, если бы они подходили ко мне по одному. Но они набросились на меня все разом, и я успел только кое-кого пару раз треснуть битой. У одного носом пошла кровь, другой схватился за рот. Ему я, вероятно, вышиб зубы. Но остальные повалили меня на землю, связали руки и поволокли по склону к коптильне, где уже ждал мотоцикл.

Потом, однако, случилось нечто непредвиденное: байкеры бросили меня на полпути лицом в гравий и исчезли. Повернувшись на бок, я увидел, как они седлают свои мотоциклы и спешно заводят моторы.

– Мы с тобой не закончили, Свенссон! – прокричал на прощание знакомый голос с датским акцентом.

Через минуту площадка перед рестораном опустела.

Самое странное, что поверженные мной двое байкеров тоже пропали. Уж и не знаю, как им хватило сил вскарабкаться на мотоциклы.

За суматохой я упустил из виду Боссе-рыбака, который, оказывается, тоже был в гавани. Он подбежал ко мне, присел на корточки и разрезал веревки на моих запястьях. На его ноже блестела рыбья чешуя.

– Харри, что это были за черти?

– Не знаю.

– Ты ранен?

– Нет, не похоже.

– Но тебе больно?

– Не очень.

– У тебя щека оцарапана.

– И камни во рту, – добавил я, сплевывая гравий.

Я оперся на его плечо. Когда мы поднимались к ресторану, я повернулся и оглядел гавань. Не меньше десяти человек тыкали в меня пальцами и обсуждали увиденное. За их спинами я заприметил женщину в вязаной кофте с капюшоном и с джек-рассел-терьером на поводке. Она смотрела мимо меня, на воду, но, когда она шла вдоль мостков в сторону шоссе, я узнал Вивеку Бьёркенстам.

Я мог бы ее окликнуть, побежать за ней, в конце концов, позвать Отто.

Но я не сделал ни того ни другого.

Если бы не боль, я наверняка был бы в шоке.

Когда мы вышли к ресторану, Симон Пендер задал мне тот же вопрос, что и Боссе:

– Харри, что это были за черти?

И получил слово в слово тот же ответ.

Я потер себе лицо, сплюнул еще раз и спросил Симона:

– Ты звонил в полицию?

– Нет, даже не подумал об этом.

– Один черт, они бы все равно не успели.

– Твои знакомые? – спросил Симон. Я покачал головой. – Но ведь они приехали сюда за тобой?

– Это твои парни. Это ты угощаешь их обедами на Рождество. Я все ждал, что ты выйдешь и возьмешь командование армией на себя.

Симон пристыженно опустил глаза:

– Это не они. Я говорил тебе об «Ангелах ада», с ними у меня действительно никогда не было проблем.

– Same same but different[827]. Мог бы помочь хотя бы Иде, если уж тебе наплевать на меня.

Пока Симон с другой официанткой и молодым помощником с ирокезом на голове убирались в зале, я налил себе кальвадоса.

Но ведь они приехали сюда за тобой, Харри?

Да, именно за мной они сюда и приехали.

Я успел осушить половину бокала, когда вдруг зазвонил телефон.

В трубке раздался голос Ларса Берглунда:

– Пожар.

– Что?

– Горит бывший дом Дальстрёма.

– Чей? – не понял я.

– Отца Эммы. Тот, где она жила потом с матерью. Точно не знаю, но у «Рыцарей тьмы» там как будто была штаб-квартира в последние несколько месяцев.

– Теперь понятно, почему они так быстро смылись.

– О чем ты?

– Потом расскажу.

– Съездим туда? – предложил Берглунд.

– Почему бы и нет.

Ни я, ни он толком не знали дороги, но взметнувшийся к небу столб дыма указал нам путь лучше всякого GPS.

Пожарная команда перегородила трассу, но толпа любопытных во дворе внимательно следила за их работой. Кто бы ни стоял за всем этим, поджог был совершен мастерски.

У меня не было журналистского удостоверения, но Ларс Берглунд уже беседовал с пожарными. Те винили в случившемся враждебные «Рыцарям тьмы» байкерские группировки.

– Мы никого уже не застали, но люди слышали, как тарахтели моторы, прежде чем занялось пламя. А потом видели большую банду «Рыцарей». Они скрылись так же быстро, как и появились. – Пожарный снял шлем и вытер со лба пот. – Проследить, чтобы огонь не перекинулся на другие дома – вот единственное, что еще можно здесь сделать.

Поблизости не просматривалось никаких зданий, поэтому я не понял, что он имел в виду. Как видно, это была дежурная фраза, к которой прибегают пожарные, когда им больше нечего сказать.

Берглунд еще опрашивал очевидцев, я же думал о том, как сообщить Эмме, что дом, где она выросла, сгорел.

Вернувшись в Сольвикен, я тут же позвонил Эве Монссон и попросил ее связаться со знакомой в полиции Хельсингборга.

Потом рассказал Арне о том, что произошло.

Симон сообщил, что Ида позвонила в полицию и патруль все-таки приезжал.

– Но им больше нечего было здесь делать, – добавил он. – Самое интересное, что я разговаривал с тем же полицейским, который год назад расследовал кражу дизельного топлива.

– Да, дела… – отвечал ему я. – Кто-то поджег дом, где у «Рыцарей тьмы» была штаб-квартира.

Потом я сказал, что устал и хочу прилечь. Уже возле моего дома Симон вдруг спросил:

– И знаешь, как его звали?

– Кого? – не понял я.

– Полицейского.

– Нет, откуда же я могу это знать.

– Лаксгорд.

– Лаксгорд?

– Да, странная фамилия, ты не находишь?

– Мало ли у кого какая фамилия, – рассудил я. – Как Ида?

– В шоке. Некоторое время посидит дома.

Я кивнул.

Мне бы тоже хотелось исчезнуть, спрятаться где-нибудь от событий, в которые я оказался вовлечен, и от людей, которых боялся. Странное дело, но я был благодарен «Ангелам ада» за неожиданное спасение.

Уже в постели я вспомнил, что песня о женщине, которая сидит дома с ребенком, была из репертуара группы «Specials».

Полезно все-таки время от времени тренировать мозги.

VII

Суббота

В то утро она, как обычно, проснулась одна, но лишь только встала с постели посмотреть в окно, как снова услышала голоса. На этот раз не со стороны веранды, а вроде бы из кухни, но такие же возбужденные.

На улице было тепло, однако небо заволокли тучи.

Агнета накинула халат и вышла на лестницу. Голоса были те же, что и вчера. Стоило ей открыть дверь, как они стихли.

– Доброе утро.

Ей никто не ответил.

Свекор вскочил со стула и, не обращая на нее внимания, вышел во двор. Свекровь и муж остались. Вместе с Отто, который тут же завилял хвостом и принялся обнюхивать и облизывать ее ноги.

– Что случилось? – спросила Агнета. – Вы какие-то… не знаю даже, как сказать…

– Об этом, полагаю, будет лучше спросить тебя, – перебила ее свекровь.

Вивека выглядела как всегда: тщательно завитой перманент, блузка в клетку застегнута на все пуговицы. На ней было так много колец, цепочек и браслетов, что казалось, она не может как следует распрямиться под их тяжестью.

– Что вы имеете в виду? – спросила Агнета.

– Об этом ты лучше меня знаешь.

– Понятия не имею, о чем вы. – Она почувствовала досаду. – Вчера вы ругались на веранде…

– Мы совещались, – оборвала ее Вивека.

– …сегодня опять, но меня вы не посвящаете в свои проблемы.

– Якоб, спроси ее ты.

Тут заговорил ее муж, до сих пор молчавший:

– Имя Харри Свенссона тебе о чем-нибудь говорит?

Агнета чуть не вскрикнула, потому что ожидала какого угодно вопроса, только не этого. С другой стороны, это был момент невероятного облегчения: значит, тайна ее переписки с Головиным все еще не раскрыта.

– Вот, полюбуйся на нее, – ткнула в нее пальцем свекровь.

– Харри Свенссон… – повторила Агнета. – У него как будто ресторан в Сольвикене.

– Он журналист, – поправил ее муж. – Вчера он приезжал к маме и папе и молол всякий вздор.

– Но об этом я действительно ничего не знаю.

– А с какой это стати ты вдруг вспомнила о ресторане? – набросилась на нее Вивека. – Ты ведь была там, так? Люди видели, как ты пила вино в Сольвикене с Харри Свенссоном. – Свекровь почти выплюнула это имя. – И в Мёлле тебя с ним застали, у нас ведь все на виду. Вчера вы сидели рядом на скамейке, и ты ела мороженое.

– Это правда? – повернулся к ней муж.

– Мы действительно разговаривали, – подтвердила Агнета. – Но это была обыкновенная светская беседа, ни о чем. Однажды Харри Свенссон подсел за мой столик в ресторане в гавани, и с тех пор мы здороваемся, иногда болтаем.

– Так ты за этим и ездила в Сольвикен, чтобы «поболтать» с ним? – язвительно спросила Вивека Бьёркенстам и снова повернулась к сыну. – Ты помнишь, Якоб, что я говорила тебе.

Тот не отвечал.

У Агнеты к глазам подступили слезы.

– Что такое? – Теперь она почти умоляюще смотрела на мужа. – О чем вообще речь?

– Я говорила тебе, что она подслушивала нас вчера, – прошипела свекровь. – Какой ты все-таки наивный.

– Я не подслушивала, – запротестовала Агнета. – Я здесь живу и делаю в этом доме, что хочу.

Вивека фыркнула, подозвала собаку и пристегнула поводок. Потом снова повернулась к сыну:

– Пришло время показать, кто в доме хозяин. Она, – тут Вивека шагнула к Агнете и схватила ее за мочку уха, – думает, будто что-то здесь значит. Дочь сантехника, побирушка… Ее надо проучить. Хорошая трепка будет ей кстати, иначе…

Вивека махнула рукой и потащила Отто к двери, за которой ее уже ждал автомобиль.

Агнета вытерла слезы. Отчаяние и страх на лице сменились выражением ненависти.

– Ну, – она наклонилась через стол, глядя мужу в глаза, – что же ты молчишь? Почему позволяешь своей матери так со мной обращаться? Она говорит, что здесь все на виду, но тайн более чем достаточно. Что происходит, почему ты не отвечаешь?

– Что вы с ним обсуждали? – спросил в свою очередь муж.

– С кем?

– Со Свенссоном, журналистом.

Агнета выпрямилась и сложила руки на груди. Она подумала было, что это не его дело, но вслух сказала другое:

– Погоду. Что еще обсуждают в таких ситуациях?

– Он знает, кто ты?

– С какой стати ему это знать? Я назвала только свое имя.

– А фамилию он спрашивал?

– Нет.

– И нами не интересовался?

– Кем это «нами»?

– Ну, нами всеми. Мамой, папой, мной?

– Нет. – Она вздохнула. – Совсем не интересовался.

– И ты ничего ему о нас не говорила?

Агнета тряхнула головой:

– Только о погоде.

– Матери с отцом он болтал что-то про плантации марихуаны в лесу и что якобы это наших рук дело. А когда его стали выпроваживать, помянул про отцовские железнодорожные модели. – (Агнета растерянно хлопала глазами.) – Откуда он мог о них узнать?

– Понятия не имею, – развела она руками.

– Ты точно ему не рассказывала?

– Я уже отвечала на этот вопрос. Вчера он действительно говорил что-то про плантации в лесу, но я не знаю, я не читаю газет. Еще он помянул какого-то наркоторговца, которого застрелили в Хельсингборге.

– Помянул, и все?

– И все.

– А откуда он про него узнал?

– Вероятно, прочел в газете! – Она хлопнула ладонью по столу.

– Но с какой стати он поехал к отцу с матерью?

– Не имею ни малейшего понятия.

Муж взял со стола солонку и начал вертеть ее в руках. Он как будто размышлял о чем-то. Наконец поставил солонку обратно на стол и направился к выходу в сторону туалета. Потом вдруг остановился, повернулся к жене и сказал, глядя ей в глаза:

– Мать права.

– В чем? – не поняла Агнета.

– Тебя следует проучить.

– Что?

– Не знаю, что ты там наговорила Харри Свенссону, но ведешь ты себя как шлюха.

Агнета выпрямилась, почувствовав, как вспыхнули щеки.

– Что… и ты…

Она не договорила, потому что в этот момент сильный удар по щеке едва не отбросил ее к стене. На несколько секунд Агнета опешила и инстинктивно подняла руку, не то для ответного удара, не то чтобы расцарапать ему лицо. Но муж отвел ее руку в сторону и ударил еще раз, по другой щеке.

– Что… что ты делаешь?..

Он схватил ее за запястья. Она пыталась сопротивляться, кричать, но он подхватил ее под мышки и потащил в туалет. Она упиралась обеими ногами, лягалась так, что опрокинула несколько статуэток на бюро.

Дверь в туалет стояла открытой. Крышка на унитазе была поднята.

Агнета пыталась его укусить, ей даже удалось вцепиться зубами в его ладонь. Он закричал, она упала на пол. Потом поползла к выходу, но он успел схватить ее за лодыжку и, захлопнув дверь, толкнул так, что она оказалась на коленях над унитазом. Она напряглась каждым мускулом, но он, упершись коленом в ее спину, толкнул еще раз.

Он не смыл, специально. Агнета почувствовала запах мочи.

Некоторое время они боролись, запертые в тесном помещении. Он не давал ей встать, а потом внезапно ударил по коленке и сразу по другой, так что она упала вперед, лицом в мочу. Агнета лягалась, пытаясь поднять голову, размахивала руками, но муж продолжал давить коленом между ее лопаток. Охваченная паническим страхом, она рванулась вверх, чтобы набрать в легкие воздуха, но муж крепко держал ее за волосы и тыкал лицом в мочу.

– Ты знаешь, как учат собак? – шептал он ей на ухо. – Я думал, тебя уже приручили, но мать права…

Агнета, захлебываясь, ерзала лицом по дну унитаза.

– Даже не пытайся…

Больше она ничего не слышала.

Муж еще раз надавил на затылок, поводил рукой из стороны в сторону, словно прополаскивая ее лицо в зловонной желтой жидкости. Агнета чувствовала, что вот-вот захлебнется, плевалась и фыркала. Внезапно муж поднял ее за волосы и спустил воду.

– Так что ты говорила Свенссону? – прошептал он, наклонившись к ее уху.

– Ничего… ничего… я не знаю…

Она сама удивлялась, что вновь обрела голос.

– Ты уверена?

– Да, да… да.

Бачок наполнился, и вода перестала литься.

– Знаешь, как долго ты пробыла под водой? – спросил он. – Восемь секунд. А показалось гораздо дольше, да?

– Да, дольше…

Он снова надавил на ее затылок, а когда смыл, она поняла, что больше не сможет, что устала бороться за жизнь и словно куда-то перемещается. Она уже не ощущала под собой пола и не сразу почувствовала, что снова дышит, когда муж поднял ее за волосы над унитазом и спустил воду. Легкие болели, но Ангета была жива, она видела свет. Потом перед глазами что-то вспыхнуло: это муж снял ее лицо на мобильный.

– Приведи здесь все в порядок, – услышала она его голос. – И себя тоже. Ты нравишься Головину, поэтому нужна нам. Особенно теперь, когда появился этот чертов журналист. Если бы не они, я бы давно тебя вышвырнул. Мама права, она всегда права… Я не должен был приводить в семью побирушку. – Он повернулся к зеркалу и пригладил ладонью волосы. – Кочка за тобой присмотрит, думаю, он не откажется. Вы поладите, вот увидишь.

Муж вышел за дверь, а она в изнеможении легла на бок, коснувшись щекой холодного пола.

Она хотела заплакать, но не могла.

Тогда Агнета встала на колени и попробовала подняться, но поскользнулась и снова упала вперед лицом. Она вспомнила, что приходила на кухню в тапочках. Должно быть, они слетели, когда муж тащил ее к туалету.

Агнета встала на четвереньки.

Она пыталась все вспомнить: голос на кухне, ссору, свекра, который сразу ушел…

Свекровь, которая схватила ее за ухо и назвала побирушкой.

Потом перед глазами возникло лицо мужа, и у нее загорелась щека.

Агнета встала на четвереньки, но тут в ванную зашел коренастый молодой человек. Он поставил ногу ей на спину и помешал встать.

Потом задрал полу ее халата и ночную сорочку и посмотрел на ее ягодицы.

– Помоги мне подняться, – выдавила она из себя.

Голос прозвучал умоляюще, и она возненавидела себя за это.

Но парень молчал. Она уже чувствовала его руку на своей ягодице.

Тут она вспомнила предчувствие, наполнявшее душу паническим страхом, и поняла, что все сбывается.

Что жизнь меняется, безжалостно и необратимо.

* * *

Появление ГГ в Сольвикене произвело на очевидцев неизгладимое впечатление.

По дороге к ресторану я столкнулся с незнакомым молодым человеком, который сидел на стуле неподалеку от моего дома. Как выяснилось, на этот раз Симон Пендер позвонил не в полицию, а Андрюсу Сискаускасу, и тот прислал нам охранника – белобрысого голубоглазого литовца. Таких парней любили снимать в старых шведских фильмах, где их почему-то непременно звали Калле.

Поздоровавшись с «Калле», я проследовал к ресторану, где устроился с компьютером за столиком у окна, чтобы разобрать присланные Юнной финансовые документы. В это время возле ресторана появился голубой «мерседес», он буквально проскользнул во двор, развернулся на площадке и остановился перед дверью.

За рулем сидела молодая женщина в форменных черных брюках с узким белым кантом по боковому шву, белой блузе с темным галстуком и фуражке. Она вышла из машины и распахнула заднюю пассажирскую дверцу, откуда показался ГГ.

Это была та самая девушка, которая подавала нам легкий грог у него во дворе. В таком костюме она могла бы запросто украсить обложку старого альбома «Roxi-Music».

На самом ГГ была яркая гавайская рубаха с рисунком из крупных цветов, светлые брюки и панама. Он помахал мне рукой и начал восхождение по лестнице от гавани.

Девушка вернулась в машину.

– Плохо выглядите, – заметил ГГ, пожимая мне руку.

– Устал немного, – признался я. – Хотите легкого грога?

– Можно бы и не очень легкого, учитывая, что сейчас почти пять часов вечера.

Я принес бутылку бурбона, имбирный эль и показал в сторону голубого «мерседеса»:

– А она не будет?

– Забудьте об этом, она учится.

– А как ее зовут?

– Неттан.

– Что за странное имя? – (ГГ пожал плечами.) – А почему бы ей не учиться здесь, в зале?

– Это ваш ресторан, – снова пожал плечами ГГ.

Я налил ему грога и спустился к Неттан и предложил ей посидеть с нами. Она согласилась.

– Неттан – это сокращенное от Анетты? – спросил я ее на лестнице.

– Нет, – ответила девушка. – Меня крестили как Неттан.

У нее оказался мягкий, теплый голос. Я так и не узнал, что за учебники она принесла с собой. Неттан устроилась через два столика от нашего, водрузила на нос очки с черными дужками, включила компьютер и уставилась в толстую книгу. Время от времени она поднимала глаза на монитор и что-то набирала на клавиатуре.

– Очень умная девушка, – похвалил ГГ.

Я же представлял ее только на обложке альбома «Roxi-Music».

ГГ закусывал бутербродами с ветчиной и сыром. Неттан пила минеральную воду. Для себя я сварил чашечку кофе.

Мой гость уже успел навести справки об аферах Бьёркенстама и теперь пытался ввести меня в мир, о котором до сих пор я знал только понаслышке и о законах которого имел весьма смутное представление.

Бухгалтерские документы всегда наводили на меня тоску, а в сегодняшней лекции ГГ уже сами цифры мутили мой разум, не привыкший иметь дело с такими чудовищными суммами.

– Якоб зарегистрировался в Монако, поэтому шведским властям трудно его контролировать, – говорил он. – Точно не знаю, но склонен предполагать, что он открыл счет в каком-нибудь маленьком отечественном банке, и здесь ему на руку сыграло имя, которое все еще много значит в шведском деловом мире. Думаю, он зарегистрировал недействующее предприятие в каком-нибудь налоговом раю вроде Кипра или Панамы. Таких мест с каждым годом все меньше, но Кипр, Панама или Белиз, насколько я знаю, в этом плане все еще надежны. Бьёркенстаму нужна абсолютная секретность, только это может помешать властям установить происхождение его денег.

Если я правильно понял ГГ, Бьёркенстам открыл концерн с множеством филиалов и дочерних предприятий, чтобы официально делать бизнес в Швеции. Это объясняло его интерес к инвестированию коммун. А деньги, полученные от русских коррупционеров, отмывались в швейцарских банках, где не вызывали никаких подозрений, поскольку поступали туда уже из Швеции.

– Якоб получал хороший процент от этих вкладов, – объяснял ГГ. – Только представьте себе размеры этих сумм!

– Не уверен, что у меня получится.

– Много сотен миллионов.

– Ну да…

Это были действительно немыслимые суммы, но я верил ГГ.

– И я догадываюсь, с кем он работал, – продолжил ГГ.

– С кем?

– Много лет назад я торговал недвижимостью в Англии и часто имел дело с русскими. В Лондоне, можно сказать, им принадлежит целый район, Белгравия. Но живут там только русские женщины. Мужья остаются в России со своими любовницами, в то время как жены закупаются в «Дольче-Габбана», «Версаче» и «Роберто Кавалли» и привозят все это добро домой в сумках от Луи Вюиттона. Вы слышали что-нибудь о Дмитрии Головине? – (Я покачал головой.) – Один мой конкурент продал ему в Белгравии дом за пятьдесят миллионов фунтов, но сам Головин бывает там только пару недель в году. В доме полный штат прислуги, которая круглый год получает жалованье. Но хозяина они почти не видят, он купил этот дом только потому, что иметь недвижимость в Лондоне престижно.

– Боже мой! – вырвалось у меня.

– Хотя Головин – белая ворона среди олигархов. У него, по крайней мере, яркая биография. Ребенком мать вывезла его в Москву из Грузии, и он рано подружился с местными мафиози. В Сети о нем почти ничего нет, но свои миллионы он скопил не без поддержки партийной верхушки, и, как я думаю, прежде всего именно Головин использует Якоба Бьёркенстама в качестве посредника. Они встречались предположительно во Флориде. Головин известен в американском деловом мире как продавец российской техники предприятиям космической отрасли США. Подозреваю крупные махинации с двойными счетами, с каждой из которых он имел порядка девяноста миллионов долларов. Якоб получал от десяти до пятидесяти процентов от сделки за то, что отмывал эти деньги в Швейцарии… Судите сами, о каких суммах здесь идет речь.

– Вы знаете, что он приезжает в Сконе?

– Кто?

– Головин.

– Точно? – ГГ выглядел не на шутку удивленным. – Откуда вам это известно?

– Это всего лишь мое предположение. Насколько я помню, директор порта в Мёлле говорил о каком-то русском судне, которое сейчас стоит в Копенгагене.

– Вы часто встречаетесь с Агнетой? – спросил ГГ.

– Не виделись со вчерашнего дня. Но сейчас как раз собираюсь в Мёлле.

– Передавайте ей привет, она мне всегда нравилась.

Когда Неттан распахнула перед ГГ дверцу «мерседеса», снова пошел мелкий дождь. ГГ кивнул мне на прощание и скрылся в салоне машины.

* * *

Шок прошел. Нахлынувшая волна ненависти заглушила чувство унижения и страха. Мысли прояснились. Агнета приняла душ, оделась и села у окна в спальне.

Во дворе никого не было.

Она выглянула в дверь и действительно увидела Кочку. Он сидел у самого порога ее спальни и играл с мобильником, в котором время от времени что-то попискивало и трещало. В ушах у Кочки были наушники. Он поднял на нее глаза, потом демонстративно понюхал пальцы и ухмыльнулся.

Итак, она не могла покинуть своей спальни, потому что ее сторожил отвратительный, жирный Кочка.

Она прикрыла глаза. Ненависть замерцала под веками огненными бликами. Агнета снова ощутила его ногу на своей спине, его потное прикосновение, похотливый взгляд. Его пальцы между своих ягодиц.

Она подошла к окну. Третий этаж, слишком высоко, чтобы прыгнуть.

Поблизости не оказалось даже водосточной трубы, по которой она могла бы спуститься, если бы решилась на такое. Конечно, в спальне имелись простыни, из которых в таких случаях вяжут веревки. Но даже простыню привязать было не за что. Не говоря уже о том, что спускаться пришлось бы мимо веранды, где Эдвард и Вивека обычно сидят по утрам.

Большинство ее платьев хранилось в гардеробе напротив спальни, но пройти туда, минуя Кочку, было невозможно.

Оставался ноутбук – единственный путь к спасению. Ключи от машины лежали в сумочке, там же кредитка и немного наличных денег.

Если бы только удалось проскочить мимо Кочки, Агнета сбежала бы не раздумывая.

Вопрос – куда.

Дмитрий Головин, конечно, обрадовался ее последнему письму. Только просил подождать, но она не могла предвидеть того, что случится сегодня.

Агнета села за туалетный столик и включила ноутбук. Одновременно сунула в розетку штепсель своей плойки.

* * *

– Можно присесть?

Я поднял глаза и увидел Якоба Бьёркенстама. Никогда не встречался с ним раньше и ни разу не видел вблизи, но сразу узнал по фотографии в газете и снимкам, которые прислала мне Юнна.

Я не нашелся с ответом, и он закончил вопрос:

– Или вы ждете мою жену?

Я огляделся. Белого джипа с русским номером нигде не было видно. Значит, он явился сюда один. Впрочем, за входной дверью как будто мелькнула фигура рослого телохранителя, того самого, что однажды ночью стоял у дверей моего дома.

– Нет.

– Что «нет»? – не понял он. – Вы не ждете мою жену или не разрешаете мне сесть?

Один-ноль в его пользу. Я выругался про себя. Что такое есть в этих богачах, что всегда позволяет им одерживать верх над нами, простыми смертными? Его папаша такой же. Это никак не связано с внешностью, скорее какая-то врожденная напористость. Они всегда получают что хотят, и им не нужно напрягаться, чтобы идти по жизни, как короли, или, по крайней мере, американские хип-хоп-звезды.

– Но… садитесь, и я никого не жду. – Я подвинулся, давая ему место.

– Так, значит, вы с ней не здесь встречаетесь?

– С кем? – Я сам почувствовал, как идиотски это прозвучало.

– С моей женой.

– О чем вы?

– Разве вы не обедали с ней в Мёлле?

– Ну…

– Ну вот.

– Но я не знал, кто она.

– А кто я, вы тоже не знаете?

Он глядел мне в глаза и улыбался, как победитель, – ровные, ослепительные зубы, коричневый загар, густые темные волосы собраны сзади в хвост. Выбившийся из прически локон падал вдоль виска, усиливая его сходство с озорным мальчишкой.

– Я видел вашу фотографию в газете.

– И встречались с моей женой, – добавил он. – Ее зовут Агнета.

– Я не знал, что она ваша жена.

Он коротко рассмеялся:

– Не знаю почему, но я вам не верю.

– Она представилась только как Агнета.

Его телохранитель купил мороженое и столкнулся с той же проблемой, что и Агнета вчера на скамейке. Он старался держать стаканчик подальше от своего костюма и постоянно вытирал руку салфеткой. Мне даже показалось, что он ругался.

Тут я вспомнил о его низеньком коллеге, но того нигде не было видно. Что могло их разлучить?

– Не высматривайте ее, она не придет, – услышал я голос Бьёркенстама. – Моя жена приболела.

Я перевел взгляд на него. Улыбка, только что мальчишеская, даже невинная, вдруг стала холодной и насмешливой, в глазах появился стальной блеск.

– О, вы, похоже, читаете мои мысли, – усмехнулся я.

Бьёркенстам вздохнул:

– А вы бывший боксер, насколько я знаю?

– Да, именно бывший, – пожал я плечами.

– Так пишут о вас в «Гугле». Чемпион Сконе. Я-то полагал, что боксеры – люди чести. Надо ведь иметь мужество выйти на ринг, это вам не бегать за чужими женами.

Этот выпад я оставил без комментариев.

– Может, сразимся? – неожиданно предложил он. – У меня дома все для этого есть.

Тут я вспомнил Георга Грипа и то, что он рассказывал о Якобе Бьёркенстаме. И этот соблазнитель деревенских девушек, трус, насмерть пнувший потерявшего сознание человека, еще рассуждает о чести!

– Когда-то я действительно занимался боксом, но это было давно, – ответил я. – А с какой стати вы искали обо мне сведения в Сети? Чем вас могла заинтересовать моя скромная персона?

Его улыбка снова потеплела.

– Вы становитесь навязчивым, вот что я вам скажу. Это раздражает…

– Вот как. Но я…

– Сначала вы бегаете за моей женой, потом врываетесь в дом моих родителей. Что вам нужно?

– Ничего.

Он снова рассмеялся, но как-то невесело.

Рослый охранник выбросил в мусорную корзину и мороженое, и салфетку и теперь смотрел на море, опершись на перила.

– То есть вы не врывались в дом моих родителей? – спросил Якоб. Я не отвечал. – По крайней мере, вы этого не отрицаете. А знаете, шведы ведь очень завистливы. Многие не могут смириться с тем, что мы живем лучше других. Поэтому время от времени нас пытаются забросать грязью, и кроты, так называемые журналисты, все время под нас копают. Но до сих пор никому еще не удавалось запятнать честное имя Бьёркенстамов, и вам это не удастся, не надейтесь.

Я удивился, потому что давно не слышал, чтобы журналистов называли кротами. Это словечко из лексикона старшего поколения.

– Не все проблемы решаются с помощью денег, – заметил я.

– Не все, – согласился Якоб. – Но многие.

Он рассмеялся. Я сделал движение, собираясь подняться.

– Ну-у… уже уходите? – протянул он с деланым разочарованием. – Мы с вами так хорошо беседовали.

– Не желаю продолжать этот разговор.

– Я только хотел спросить вас, что вам надо? – Он заглянул мне в глаза. – Что вы, собственно, пытаетесь доказать?

Я откинулся на спинку стула и вытянул ноги:

– Получил сигнал и иду по следу, не более. Я журналист.

– Правда? Я-то думал, вы с этим завязали. Открыли ресторан в Сольвикене…

– Журналист всегда журналист. А хороший журналист любопытен. Что же касается ресторана, он принадлежит моему другу Симону Пендеру, я ему только помогаю.

– Ага… Ну, сам я никогда там не бывал. Зато моя жена проводит в вашем ресторане каждый вечер.

Бьёркенстам пристально посмотрел мне в глаза. Если он хотел меня удивить, то не просчитался. Я никак не ожидал такого поворота, поэтому вид у меня был в этот момент дурацкий, я сам это чувствовал. Откуда он знает? Она сама ему рассказала или слежка за мной продолжается?

– Я вижу, вы меня услышали, – раздался голос Бьёркенстама.

Я взглянул в сторону пирса. Директор порта Дан Фрей помогал очередному датскому паруснику причалить.

– С какой стати вы спрашивали отца об этой плантации в лесу? Или вы действительно думаете, что мы к этому причастны?

– Ну, я, конечно, не знаю…

– Конечно не знаете, – перебил меня Бьёркенстам. – А как вам пришло в голову обвинять моих родителей в связях с нацистами?

Я поднялся со стула:

– Мне пора.

Но Бьёркенстам схватил меня за запястье:

– Одну минутку. Назовите вашу цену.

– Какую цену? – не понял я.

– Сколько вы хотите за то, чтобы оставить моих родителей в покое?

– Вы хотите меня купить?

– Все на свете имеет свою цену.

– Я пошел, – повторил я.

Если в начале нашей беседы я и позволил Бьёркенстаму взять надо мной верх, то уходил я, безусловно, победителем. Я был рад, что припарковался почти у входа, так что мне не пришлось долго идти к машине. Я просто сел за руль и завел мотор. Если бы машине вздумалось буксовать и мне пришлось бы давать задний ход, прежде чем выехать из Мёлле, Бьёркенстам получил бы дополнительное время.

При всем при том ощущения окончательной победы не было.

В зеркало заднего вида я наблюдал, как Бьёркенстам и рослый охранник о чем-то переговаривались. Потом оба замолчали и посмотрели мне вслед.

Руки мои тряслись.

Я прекрасно понимал, о чем говорил со мной Бьёркенстам, но все еще не видел общей картины событий. И главное, до сих пор не представлял себе, как все это может быть связано с Эммой. Вероятно, они решили, что она мертва, что утонула той ночью, когда от них убегала. Проникнув в мой дом и не обнаружив никаких следов ее пребывания, они окончательно утвердились в этом мнении.

Я разговаривал с Вивекой и Эдвардом о наркотиках и нацизме, но Эмму не помянул ни единым словом. Тем не менее семейство было порядком напугано моими действиями, если уж решилось меня подкупить.

Я притормозил и повернул обратно.

Бьёркенстам и его рослый охранник уже успели выйти из гавани и стояли возле здания бывшей пожарной станции, на маленькой площадке, где едва мог припарковаться один автомобиль. Они о чем-то спорили на повышенных тонах. Бьёркенстам размахивал руками.

Первым меня заметил охранник, который сразу замолчал и посмотрел в мою сторону. Поняв, в чем дело, Бьёркенстам тоже затих.

– Простите, – обратился я к охраннику, – мы не знакомы, но мне кажется, вы бывали у меня дома.

Он не отвечал и выглядел удивленным.

Бьёркенстам перевел взгляд с меня на него, а потом снова на меня. Я повернулся к нему:

– Даже не знал, что вы друзья.

Оба не говорили ни слова, и я продолжил:

– У меня даже такое чувство, что я видел вас в Хёганесе. Вы водите машину с русским номером, так?

На это, как видно, возразить ему было нечего.

– А вам какое до этого дело? – набросился на меня Бьёркенстам.

– Я полагаю, ваш товарищ в состоянии сам за себя ответить, – повернулся я к нему. Потом протянул руку охраннику. – Харри Свенссон.

Великан механическим движением взял мою ладонь:

– Лади.

У меня возникло чувство, что в следующий момент он пожалел о своей отзывчивости. На ощупь его рука была мозолистой, грубой, с толстыми пальцами и узловатыми костяшками. При этом рукопожатие оказалось на удивление вялым.

– Лади – сокращенное от Владимира? – спросил я. – Вы русский?

– Ну что вам еще удалось разнюхать? – раздался раздраженный голос Бьёркенстама.

– Я ничего не разнюхиваю. Я просто узнал вашего товарища и решил с ним познакомиться.

Лади открыл рот, как будто собираясь что-то сказать, но Бьёркенстам опередил его:

– Тебе совсем не обязательно ему отвечать.

– Что ж, господа, счастливо оставаться. – Я направился к своей машине.

Лади и Бьёркенстам смотрели мне вслед. Когда я сел за руль, Бьёркенстам снова стал что-то говорить, размахивая руками. Но Лади не отвечал ему, безучастно глядя в сторону моря. В этот момент на парковке появилась старушка с роллатором.

Проезжая мимо отеля «Кюллаберг», я хлопнул обеими руками по рулю. Сам не знаю, выражал ли я тем самым радость победы или просто приказывал GPS-женщине заткнуться.

Так или иначе, из Мёлле я не выехал.

Площадка возле бывшей железнодорожной станции оказалась достаточно просторной, чтобы я смог развернуться и снова взять курс на гавань, потому что… что-то было в этой старушке с роллатором, что заставило меня принять такое решение. Она явно направлялась к Бьёркенстаму. Поймав ее взгляд, я понял: должно произойти нечто очень важное.

Якоб и Лади выходили из гавани, когда я вернулся. Бьёркенстам все еще о чем-то говорил, размахивая руками. Лади отвлеченно смотрел на море.

Я вышел из машины.

Женщина с роллатором следовала за Бьёркенстамом, я пошел за ней.

Внезапно Бьёркенстам остановился, и она закричала на всю гавань:

– Убийца!

Я достал мобильник. Бьёркенстам мотнул головой, пытаясь скрыться от фотокамеры, но было поздно.

– Убийца! – еще раз закричала женщина.

Я встал рядом с ней.

– Убийца, убийца, убийца… – повторила она еще несколько раз, уже тише.

Бьёркенстам толкнул в бок Лади:

– Сделай же что-нибудь.

Но тот продолжал стоять как вкопанный.

Я понимал его. Ударив женщину с роллатором, да еще и перед фотокамерой, он рисковал предстать перед публикой не в самом выгодном свете.

– Пойдемте. – Я взял ее под руку. – Сможете идти без роллатора, если я буду вас держать?

– Смогу, – кивнула она.

Я взял роллатор в левую руку, подхватил ее правой и медленно пошел к машине. В гавани было не так много народа, но, устраивая ее на пассажирском сиденье, я видел, как человек шесть-семь собрались возле Бьёркенстама.

Дан Фрей тоже поднимался по лестнице от мостков.

Я завел машину и так удачно дал задний ход, что сразу оказался на дороге, включил и выключил мотор и благополучно тронулся с места.

– Меня зовут Харри Свенссон, – представился я женщине. – Вы не очень-то хотели оставаться рядом с ними, как мне показалось?

Женщина тряхнула головой. Был ли это ответ на мой вопрос или реакция на только что произошедшие события, я так и не понял.

– Где вы живете? – спросил я.

– В Энгельхольме.

Трудно было на глаз определить ее возраст, но вблизи она показалась мне гораздо крепче, чем я было подумал. Ее руки, во всяком случае, выглядели на удивление большими и сильными. Она положила их на колени и сцепила пальцы в замок.

– Эльс-Мари Гуннарссон, – представилась женщина.

– Не знаю, с чего начать, но… Вам знаком человек, с которым мы только что встретились в гавани?

– Я прекрасно знаю, кто он, – уверенно ответила она.

– То есть это был заранее просчитанный маневр?

– Я видела его на фотографии в газете, я три раза приезжала сюда автобусом, чтобы его увидеть. Каждый день из Энгельхольма через Йонсторп и Хёганес и оттуда до Мёлле. А потом домой тем же путем.

Я поправил зеркало заднего вида, но не заметил там ни белого джипа, ни мотоциклов. Я остановился возле мотеля «Мёллехэсле кемпинг», на том самом месте, где ждал Бьёркенстама несколько дней назад.

– Теперь меня посадят в тюрьму? – робко спросила женщина.

– Не думаю.

Она продолжала играть пальцами и молчать, как будто о чем-то размышляла.

Ее волосы были совершенно седыми, поверх заправленной в черные брюки блузы надета тонкая светлая куртка.

– Что я наделала! – прошептала вдруг старушка. – Что, если они отнимут у меня роллатор?

– В таком случае мы купим вам новый, – успокоил ее я, и старушка рассеянно кивнула. – Вы кричали «убийца» в гавани? – напомнил я.

– Кричала, – согласилась она.

– Кого именно вы так называли?

– Бьёркенстама. Бьёркенстам – убийца.

Первым делом я, конечно, подумал о драке в ресторане в Бостаде и решил, что старушка имеет какое-то отношение к убитому ударом ноги мужчине. Возможно, она его мать. Но она вдруг сказала:

– Он убил мою дочь. Наверное, с точки зрения закона это не так. Но это из-за Бьёркенстама она лишила себя жизни.

Тут я вспомнил о девушке, про которую рассказывал мне Георг Грип. Якоб Бьёркенстам издевался над ней, изнасиловал, а потом объявил ее же во всем виноватой.

– Я слышал эту историю, но, если не ошибаюсь, ни вы, ни ваша дочь не стали заявлять на Бьёркенстама в полицию?

– Мы должны были это сделать, и я хотела. Но Бьёркенстам-старший предложил уладить дело миром. Мой муж Руне – он давно уже умер – согласился взять у него деньги. Сказал, что для Малин, нашей дочери, они будут полезнее, чем позорное судебное разбирательство.

На последних словах ее до сих пор уверенный голос дрогнул.

– Хорошо, – вздохнул я. – Ну и… – Я не договорил.

Она, по-видимому, догадалась, о чем я собирался ее спросить, но ничего не сказала. Старушка продолжала смотреть на кемпинговую площадку, где дети играли в футбол. Там же группа взрослых тоже перебрасывала друг другу мяч. Пока она молчала, мимо нас успело проехать несколько трейлеров с прицепленными вагончиками.

– Тридцать тысяч, – наконец прошептала она.

– И вы…

– Тридцать тысяч за ее жизнь. Малин была нашим единственным ребенком. Руне так и не смог оправиться.

Я кивнул.

Она перестала крутить пальцами и замерла. Я положил ей руку на колено. Она подняла глаза.

– Разве это цена жизни? – спросила она.

Я покачал головой.

Спустя час Эльс-Мари Гуннарссон сидела за столиком в саду Ларса Берглунда.

К тому времени я успел рассказать ей, кто такой Берглунд, чем он занимается и что я знаю о Бьёркенстаме. Потом мы с бывшим редактором тщательно обсудили, что будем писать и как. Последние фотографии из Мёлле я отослал Бритт-Мари Линдстрём, и сейчас она направлялась в Лербергет, чтобы сделать портретный снимок Эльс-Мари для газеты. После этого она должна была отвезти Эльс-Мари домой в Энгельхольм.

Эльс-Мари было семьдесят два года, но она уже тридцать лет как получала пенсию по инвалидности – что-то с ногами, или с бедрами, или и с тем и другим, я так и не понял. Овдовела она семь лет назад.

* * *

Агнета хотела переодеться, но не могла выйти из спальни, минуя Кочку. Он обязательно спросил бы, зачем ей вдруг понадобилось платье. «Ничего страшного, – подумала она. – Заеду в магазин, никогда не лишне обновить гардероб».

Она нацепила шорты, выбрала пару кроссовок. Босоножки на высоком каблуке бросила в пластиковый пакет вместе с блузкой и бюстгальтером.

Потом попробовала пальцем плойку, положила пакет с вещами на пол и осторожно выглянула за дверь:

– Помогите, горит!

Из одежды на ней не было ничего, кроме шортов, поэтому ошарашенный Кочка уставился на нее во все глаза. Через минуту он уже стоял на пороге.

– В чем дело?

А сам не спускал глаз с ее обнаженной груди.

Когда Агнета бросила ему раскаленную плойку, Кочка поймал ее не глядя: очевидно, принял за фаллоимитатор. Его мобильник полетел на пол. Кочка завопил, упал на колени, отдирая плойку вместе с налипшей кожей. Его глаза расширились. Некоторое время он сидел на полу и беззвучно открывал рот, будто не в силах издать ни звука. Тогда Агнета еще раз схватила плойку и бросила ему в лицо.

– Такие вещи лучше брать в рот, – сказала она.

Кочка закричал не сразу, сначала по комнате распространился запах паленого мяса. Агнета надела майку, перешагнула через корчившееся на полу тело, подхватила пакет и побежала вниз по лестнице. «„Бейлиссу“ можно доверять», – мелькнуло у нее в голове.

Отъехав на некоторое расстояние, она увидела в зеркале заднего вида мужа и его широкоплечего охранника. Оба направлялись к дому. Муж что-то говорил Лади, размахивая руками. На спуске к гавани Агнета повернула вправо и выехала из Мёлле. «Ты еще не знаешь, что за сюрприз ждет тебя дома», – мысленно обратилась она к мужу.

* * *

У входа в ресторан в Сольвикене одна из наших официанток протянула мне записку с номером телефона:

– Харри, звонила какая-то женщина, спрашивала тебя.

– Она не назвалась?

– По-моему, сказала, что ее зовут Агнета.

* * *

На дороге из Мёлле ее никто не преследовал.

Собственно, она не знала, куда направляется, и, только доехав до перекрестка в Бруннбю, свернула на парковку возле магазина «Иса» и остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Разумеется, ей надо было в Сольвикен. Ей почему-то казалось, что Харри Свенссон обязательно поможет. Но что, если он обманывает ее или просто не открывает ей всей правды? Ведь он наверняка знает, кто она такая, после того что рассказали ей свекровь и муж.

Зачем же он играл с ней в эту игру?

Или муж прав и Харри Свенссон только использовал ее, чтобы добраться до Бьёркенстамов?

Очень возможно.

Даже наверняка так оно и есть.

Тем не менее.

За все время их знакомства у нее ни разу не возникло чувства, что от Харри можно ожидать чего-то плохого. И потом, что такое были его маленькие, невинные секреты по сравнению с тайнами ее семьи?

Но в Сольвикене свекор со свекровью наверняка заприметят ее автомобиль. Что, если связаться с директором порта? Нет, эту мысль она отогнала сразу. Ей не следует появляться ни в Мёлле, ни в Сольвикене.

Агнета достала мобильный и зашла в электронную почту.

Письма от русского отправителя все еще не было.

Возможно, она вообще неправильно истолковала ситуацию.

Тогда она пропала.

Агнета сжала пальцами руль и прикрыла глаза.

На мгновение ей показалось, что она умирает, потому что перед глазами промелькнула вся жизнь. Разве не так оно бывает в таких случаях? Агнета выругалась. До какой же степени надо быть дурой, чтобы думать такое? Потом по крыше автомобиля застучал дождь, и это окончательно вывело ее из оцепенения.

Отступать в любом случае было поздно, она зашла слишком далеко.

Ведь это она метнула раскаленную плойку в лицо Кочке. Отвратительному, похотливому Кочке, тем не менее…

Агнета повернула ключ зажигания и выехала в сторону Хельсингборга.

Она бывала там не так часто, но пару раз пила кофе в кафе под названием «Чашечка». Именно туда она сейчас и направлялась.

Уже на входе в кафе она заметила отель под называнием «Викинг» и свернула туда спросить насчет свободных номеров. Она сделала это скорее для очистки совести, потому что в разгар туристического сезона все отели в Хельсингборге были заполнены. Но, к ее удивлению, в «Викинге» как раз сняли бронь, и портье предложил ей несколько вариантов на выбор. На вопрос, требуется ли помощь с вещами, Агнета покачала головой:

– У меня только один пакет. Вещи пропали в аэропорту.

Комнатка оказалась совсем маленькой, но уютной. Окна были зарешечены, как в старых домах, и выходили на улицу под красивым названием Фогельсонгсгатан.

Они не успели обменяться телефонами с Харри Свенссоном, поэтому Агнета позвонила в ресторан в Сольвикене по номеру, который нашла в Интернете. Ей ответил молодой женский голос. Харри Свенссона не оказалось на месте, но девушка обещала передать ему, кто звонил. Агнета продиктовала ей номер своего мобильника.

Потом Агнета спустилась в холл. Того портье больше не было, за регистрационной стойкой стояла девушка. Агнета поинтересовалась у нее, где в городе можно приодеться.

– Думаю, вам подойдет «Сенино Донна», – ответила та. – У них есть все: «Прада» и «Гуччи», «Стелла Маккартни», «Дольче-Габбана»…

Похоже, она знала, о чем говорит.

– И где это?

– На Кюллагатан, совсем недалеко отсюда.

Когда Агнета вышла из отеля, снова накрапывал дождь.

Настроение ее улучшилось, как ни казалось это странным после всего того, что ей пришлось вынести в минувшие дни.

Теперь Агнета спрашивала себя, о чем говорил ее муж с Лади, когда она заметила их в зеркале заднего вида? Чем это Якоб был так взволнован?

Ей самой не давала сейчас покоя мысль о сыне. Она никогда не увлекалась спортом и если просматривала новости на эту тему, то только потому, что теннисом занимался Карл. Один комментатор из «Фейсбука» утверждал, что Карл Бьёркенстам непременно войдет в число участников чемпионата на Кубок Дэвиса.

Она никогда не думала, что мальчик пойдет так далеко.

Сейчас Карл был на турнире юниоров в Бристоле. Если все получится так, как они задумали с Головиным, скоро она его увидит.

Карл вспоминал о родителях, только когда ему требовались деньги. Он никогда не отвечал ни на телефонные звонки, ни на эсэмэски.

Мальчишки – это мальчишки.

* * *

Я хотел было прогуляться до коптильни и посидеть там, но тут начался дождь. Я устроился в дальнем углу ресторана, достал мобильный и набрал номер, который мне только что передала официантка.

Агнета Бьёркенстам была, похоже, чем-то расстроена.

– Это Харри Свенссон, – представился я.

Она не отвечала. Похоже, в этот момент Агнета разговаривала с кем-то другим.

– Одну минутку, – сказала она мне.

Я стал ждать. Наконец в трубке снова раздался ее голос:

– Я была в примерочной кабинке, но теперь могу говорить.

Я сам услышал, как неуверенно прозвучало мое «о’кей».

Агнета же сразу перешла к делу:

– Почему вы не сказали, что знаете, кто я? – (Я не нашелся что ей сказать.) – Алло, вы меня слышите?

– Да, слышу.

– Так почему?

– Ну, не знаю, – замялся я. – Я просто не думал, что это так важно.

Она коротко рассмеялась. Или фыркнула, я так и не понял.

– Не важно, говорите? Тем не менее вы прекрасно знали, с кем и чем имеете дело.

– О чем вы? – не понял я.

– Вы где? – спросила она вместо ответа.

– В Сольвикене.

– Можете приехать в Хельсингборг?

– Что, прямо сейчас?

– Да.

– Хорошо, куда именно?

– Слышали когда-нибудь о кафе «Чашечка»?

– Да.

– Буду ждать вас там.

* * *

Она сидела у окна, но все равно не заметила, как подъехала его машина – темно-синяя, с литовским номером. У Харри возникли проблемы с парковкой, точнее, с автомобилем, который, похоже, не очень-то его слушался.

Когда Харри появился в дверях кафе, Агнета помахала ему рукой.

– Закажем что-нибудь? – спросил он.

Агнета покачала головой и показала на стоявшую перед ней чашку кофе.

– Я думала, у мужчин не бывает проблем с машинами.

Харри улыбнулся:

– У меня проблемы только с этой машиной. И она не моя, я взял ее у друга.

– А где ваша?

– В ремонте.

Таким она его еще не видела.

Харри выглядел растерянным, в его глазах она читала вопрос. Он не понимал, зачем она его сюда вызвала, и это делало ее хозяйкой положения.

Именно она задавала тон этой беседе.

Агнета могла быть довольна: слишком долго приходилось ей всем угождать и держаться в тени, чтобы, не дай бог, не раскачать лодку, как выражалась ее мать.

– И все-таки я вынуждена повторить вопрос, который задавала вам по телефону. Почему вы сразу не признались в том, что знаете, кто я? – (Харри развел руками, но смотрел в стол, избегая ее взгляда.) – И что вам еще известно?

Он заказал кофе и бутерброд и начал рассказывать, что заставило его приехать в Мёлле несколько дней назад, и как он познакомился с капитаном, и как впервые услышал от него ее имя. И как потом был вынужден играть в эту игру, в которой он делал вид, будто не знает того, что на самом деле знал, ибо не знал, знает ли она и только делает вид, будто не знает, или действительно не знает, и что именно она знает, а чего не знает. А потом добавил, что она чертовски хорошо выглядит и ему очень приятно сидеть здесь рядом с ней.

– Ну, в общем, так, – закончил он.

– Но когда я спросила вас, бывали ли вы раньше в Мёлле, вы ответили, что нет. Между тем я своими глазами видела, как вы разворачивались у нас во дворе.

Харри поднял глаза. Он как будто удивился:

– Я не совсем понимал, где нахожусь. И не замечал ничего, кроме красивой женщины на балконе.

– И с той самой минуты, – продолжила Агнета, – жизнь моя круто изменилась: меня били, надо мной издевались, наконец я сбежала от мужа и никогда больше не вернусь к нему.

Он поднял глаза. Его лицо выражало крайнюю степень изумления.

– Что вы такое говорите?

– Именно так, – подтвердила она. – Так что пользуйтесь возможностью, спрашивайте.

* * *

От неожиданности я растерялся.

Внезапно мне пришло на ум, что, собственно, я не знаю, чего от нее хочу. На самом деле я, конечно, прекрасно понимал это, просто затруднялся правильно сформулировать вопрос. Я до сих пор сомневался, насколько могу ей открыться. В конце концов, все это вполне могло оказаться ловушкой. Я слишком хорошо помнил, как вскоре после беседы с Эдвардом и Вивекой меня атаковали на дороге двое байкеров. А теперь, спустя несколько часов после беседы с Якобом Бьёркенстамом, со мной вдруг пожелала встретиться его жена.

Она была совсем не похожа на ту Агнету, которую я видел в Мёлле. Хотя я никогда не возражал против женского общества, тем более такого. Помимо того, что Агнета могла сообщить мне кое-что касательно моего расследования, в ней было нечто, что разжигало мое любопытство именно по отношению к ней. Мне сразу захотелось узнать, что с ней произошло и что она собирается делать. Впрочем, она не производила впечатление чем-то обеспокоенной и все так же излучала уверенность.

В который раз я спрашивал себя, о чем думают мужчины. Муж Бодиль Нильссон, женатый на самой красивой женщине в мире, постоянно изменял ей. А Якоб Бьёркенстам, которому досталась не менее обаятельная супруга, обошелся с ней так, что вынудил бежать из дому.

Бодиль не сразу пошла на развод.

Да и Агнета долго терпела, прежде чем решилась на последний шаг.

Должно быть, это случилось не раньше, чем улеглись страсти и она поняла, что ей действительно нужно.

– Собственно, с вашим мужем мы беседовали всего несколько часов назад, – заметил я.

Теперь настала ее очередь удивляться.

– Это происходило в гавани, где одна пожилая женщина прилюдно назвала его убийцей.

Агнета Бьёркенстам молча уставилась на меня.

– Эта женщина…

Она отвернулась к окну, словно размышляла над тем, стоит ли мне верить и насколько можно мне открыться. Я продолжил:

– До того как это случилось, я, признаюсь, приехал в Мёлле, чтобы пообедать с вами в ресторане. Надеялся кое-что прояснить с вашей помощью, но вы не приходили. И вдруг на ту самую скамейку, где мы с вами недавно сидели, опустился невесть откуда взявшийся Якоб Бьёркенстам.

По выражению ее лица я понял, что она слышит об этом впервые.

– И что он вам говорил?

– Что вы приболели.

– Ну… можно сказать и так.

– Он угрожал мне… В общем, он подозревает, что мы с вами встречаемся. – (Агнета рассмеялась.) – Он и вправду бил вас?

– Давайте опустим подробности.

– С ним был Лади, – добавил я.

– Он его помощник, точнее, телохранитель.

– Неделю назад он ночью бродил у дверей моего дома.

– Кто, Лади?

– Да, и с ним такой маленький толстый тип. Они искали там одного человека, которого я приютил на время. Не догадываетесь, кто бы это мог быть?

Агнета Бьёркенстам покачала головой:

– Понятия не имею, о чем вы. Для меня все началось со статьи в газете. В ней сообщалось о плантациях марихуаны в лесу, и родители мужа пришли в бешенство, когда ее увидели. Но потом они спрашивали меня о вас. Почему?

– Не представляю себе. А вы сами не знаете?

Она покачала головой:

– Мне много чего известно, но только не об этом.

– Один мой информатор, у которого есть свой человек в муниципалитете, утверждает, что это Бьёркенстамы занимаются выращиванием марихуаны в лесу, а инвестиции в развитие коммуны не более чем прикрытие.

Агнета еще раз тряхнула головой, на этот раз увереннее:

– Я тоже расследовала, чем занимается мой муж, но о наркотиках ничего не нашла.

– И с какой стати вас это заинтересовало?

– Просто устала быть не у дел. Надоело, когда перед тобой запирают все двери. О Вивеке и Эдварде я тоже многое узнала и скажу вам, что не следует недооценивать мою свекровь. Она стоит почти за каждой аферой Бьёркенстамов.

– Женщина, которая назвала вашего мужа убийцей, говорила, что он изнасиловал ее дочь. Девушка лишила себя жизни.

Некоторое время Агнета молчала, глядя в одну точку, а потом слова хлынули из нее потоком.

– Вероятно, я произвожу впечатление круглой дуры, но о Бьёркенстамах мне известно гораздо больше, чем они думают. Я просто научилась держать рот на замке. Но это дается мне не так легко. – Ее глаза наполнились слезами. – Только и слышишь со всех сторон: «Ты женщина, не высовывайся». Бьёркенстамы старались не приглашать моих родителей на свои праздники, а в тех редких случаях, когда этого невозможно было избежать, просто не замечали их. Но мне не следовало раскачивать лодку, ведь у меня все шло хорошо, как полагала моя мама. Интересно, что она подразумевала под этим «хорошо»? – (Я развел руками.) – Моя свекровь часто повторяет, что мальчишки – это мальчишки и им следует прощать некоторые шалости…

– Вероятно, она имеет в виду и Эдварда с его железнодорожными моделями, – перебил ее я.

Агнета рассмеялась:

– Прежде чем мы разведемся, я пришлю вам еще несколько фотографий.

– Вы слышали что-нибудь о пропавшей девочке? – спросил я.

– Ну… А когда это произошло?

– Примерно неделю назад. Кое-кто утверждает, что к этому причастны Бьёркенстамы.

– Я не так часто бываю в Сольвикене и не совсем в курсе того, что там происходит.

Похоже, Агнета несколько растерялась. До сих пор она не сомневалась, что знает больше меня.

– А известно ли вам о больнице, которая расположена между Сольвикеном и Мёлле? – спросил я.

– Да, – неуверенно кивнула Агнета.

– Чья она?

– Эдварда и Вивеки.

– То есть родителей вашего мужа? – (Она снова кивнула.) – Говорят, кое-кого из пациентов удерживают там насильно.

– Об этом мне ничего не известно. Но неделю назад что-то, похоже, действительно произошло. Они громко спорили – Лади, Кочка и мой муж. Я не слышала о чем, потому что была наверху, в спальне.

– Кочка? – переспросил я.

– Да, такое у него прозвище.

– Это такой низенький, толстый?

– Да.

– А вы слышали о наркоторговце, которого застрелили в Хельсингборге?

Агнета замотала головой.

– Знаете, – неуверенно начала она, – иногда мне кажется, что мой свекор не такой уж плохой человек. Вивека и муж – другое дело. Якоб обаятелен, и я слишком долго не видела в нем ничего, кроме этого обаяния… Ну а Вивека… ненавидела меня с самого начала. – Она вздохнула. – Лади славный, а с тем, другим… я сегодня обошлась жестоко.

– Вот как?

– Мне даже страшно… Хотя лично мне это наверняка ничем не грозит. Бьёркенстамы не из тех, кто выносит сор из избы.

Агнета подняла к губам чашку, не замечая, что кофе в ней давно уже нет.

– Ну и что вы теперь собираетесь делать? – спросил я.

– Я сумею о себе позаботиться.

– А ваш сын? Он, я слышал, играет в теннис? Георг Грип говорил, что он надежда страны.

Она снова удивилась:

– Вы встречались с ГГ?

– Встречался.

– Как он?

– В порядке, насколько я понял. Он тоже здорово вляпался благодаря вашему муженьку. Что они там вытворяли в этом интернате?

– Мне всегда нравился ГГ, – вздохнула она.

– Вы ему тоже. Он считает, что вы достойны лучшего мужа, чем Бьёркенстам.

– О сыне я тоже позабочусь, – сказала она, пропустив мимо ушей последнюю фразу.

– Что вы собираетесь делать?

– Помните, вы говорили о русском судне? Мое ближайшее будущее связано с ним, точнее, с его хозяином. Вам, конечно, известно, что мой муж работал с русскими бизнесменами, вернее, отмывал их деньги. Так вот, я положила этому конец.

– В самом деле? – удивился я. – Это как же?

– Якоб больше не сможет заниматься этим бизнесом. Мне надо идти. Я пришлю снимки, которые должны вас заинтересовать. Теперь у меня есть ваш номер.

– Но почему вы мне помогаете?

– Сама не знаю. Потому что доверяю вам. – Она улыбнулась и встала из-за стола. – Пока, Харри Свенссон, приятно было поболтать. – И добавила тише: – Несмотря ни на что.

Агнета быстро зашагала к отелю, который находился как раз напротив кафе. Я проводил ее взглядом. На ней было скромное, но дорогое черное платье. Бренд показался мне знакомым, но я так и не смог вспомнить его названия. Выглядела она потрясающе.

К машине я бежал вприпрыжку, потому что снова начался дождь. Не слишком сильный, но довольно навязчивый, он так и не перестал до самого Сольвикена.

Не успел я переступить порог своего дома, как мобильник запищал.

Это Агнета Бьёркенстам прислала обещанные снимки.

Два из них представляли собой фотокопии списка имен и фамилий на четырех листах. Шрифт был такой мелкий, что прочитать его я смог только на экране компьютера.

К ним прилагалась старая фотография Вивеки Бьёркенстам в нацистской форме. Собственно, судя по цвету, она была сделана не раньше конца семидесятых – начала восьмидесятых годов. На ней Вивека, в мундире и форменной фуражке, улыбалась во весь рот, демонстрируя превосходную военную выправку.

Кроме фотографий, я обнаружил два видеоролика о знаменитых железнодорожных моделях Эдварда Бьёркенстама. Открыв первый, я увидел старый шведский паровоз, отъезжавший от станции Мёлле, какой она была много лет назад. Во втором фильме станции не было. Железнодорожные пути уходили на огражденную территорию, что-то вроде завода или базы. Я не сразу разглядел над воротами знакомую вывеску: «Arbeit macht frei». То есть во втором фильме железная дорога Эдварда Бьёркенстама вела в концлагерь Освенцим.

Отдельным сообщением Агнета Бьёркенстам комментировала снимки и видео. Она давно подозревала «благочестивое» семейство в симпатиях к нацизму, а в списке на четырех страницах перечислены наиболее видные товарищи Бьёркенстамов по партии.

Я просмотрел списки.

Действительно, многие имена оказались мне знакомы.

Журналисты, издатели, телеведущие. Бертиль Раск, Маркус Йифлуд… Лаксгорд К… Их было не меньше сотни.

Откуда у Агнеты Бьёркенстам эта информация, оставалось только догадываться.

В этот момент мобильник снова запищал. Очередное сообщение оказалось длинным.

Думаю, мой свекор – порядочный человек. Всем заправляет Вивека. А Якоб – послушный сын, который всегда делает то, что велит мама. Вы говорили о байкерах и наркотиках.

Вивека, насколько я поняла, руководит бандой под названием «Рыцари тьмы». Это они выполняют все ее поручения, занимаются плантациями на землях Бьёркенстамов и делают миллионные обороты.

Я набрал номер Агнеты, но она не отвечала.

Тогда я позвонил в отель в Хельсингборге, но там сказали, что она съехала.

Потом пришла еще одна короткая эсэмэска от Агнеты:

Я больше не доступна по этому номеру. Позже пришлю открытку. Не волнуйтесь за меня.

* * *

Она перечитала договор не меньше двадцати пяти раз, она выучила его наизусть.

Ей не к кому было обратиться за помощью и оставалось полагаться только на собственное чутье. Разбираться с аферами мужа помогал знакомый юрист, но он давно отошел от дел, да и не слишком поднаторел в сделках на грани законности.

Отныне ей не на кого положиться в Швеции. Ну а деловые партнеры мужа из Флориды и Нью-Йорка были из тех, кто за доллар продаст родную мать.

У нее действительно никого не осталось в этом мире.

Она могла рассчитывать только на себя.

Но она умна, и хладнокровия ей не занимать.

Согласно договору, Головин передает в ее распоряжение свою недвижимость в Белгравии. Он предлагает ей отправиться с ним в Лондон из Копенгагена, морем. Ну а дальше…

Она станет богатой, как ее муж.

И ей наплевать, что это грязные деньги.

Все равно нет в этом мире ни справедливости, ни правды.

Подпись Головина выглядела неуклюже, поскольку была поставлена искусственной рукой.

Она вздохнула и вывела рядом свою.

* * *

Местная газета действительно сообщала о сгоревшем доме, но не больше того, что мне уже было известно от начальника пожарной команды. Гораздо интереснее оказалась заметка Берглунда под заголовком «Нападение на бизнесмена». В ней говорилось о женщине, которая прилюдно назвала Якоба Бьёркенстама убийцей. Это случилось в гавани в Мёлле. Берглунд не упоминал имен. Лицо Бьёркенстама на снимке было микшировано, речь шла всего лишь о бизнесмене, недавно переехавшем из столицы и намеревающемся инвестировать хорошие деньги в развитие коммуны. Но для любого жителя Северо-Западного Сконе не представляло проблемы на основании этих сведений вычислить героя статьи.

Публикации пытались помешать. Ларс Берглунд подозревал папашу Эдварда. Но новый редактор газеты оказалась на высоте и пренебрегла даже угрозами начальства.

Когда я позвонил Эве Монссон, она мчалась по трассе Е6 в северном направлении. Выслушав последние новости, Эва решила устроить мне встречу с женщиной из полиции Хельсингборга.

* * *

Головин уже ответил на ее эсэмэску, и она следовала инструкциям.

Во-первых, позвонила в фирму, где брала машину напрокат. Сообщила им, где она стоит, а счет за услуги велела отправить своему мужу.

Потом рассчиталась в отеле и взяла такси.

На площадке в гавани ее уже ждал вертолет.

* * *

Мы встретились все трое в баре отеля, который назывался «Мария плаза» и находился в Хельсингборге на въезде в гавань. Движение на трассе было, как всегда, оживленное, зато из окон на море открывался чудесный вид. Имей я в распоряжении больше времени, охотно посидел бы здесь за кружкой пива, любуясь судами.

Линн Сандберг оказалась почти одного роста со мной, стройная, в голубых джинсах, белой ветровке и темно-синей бейсболке. У нее были коротко стриженные темные волосы и живые карие глаза. На вид я дал бы ей около тридцати лет.

Эва Монссон была немногословна. Она представила нас друг другу и коротко ввела Линн в курс дела. Точнее, предоставила такую возможность мне.

Мы заказали кофе.

– Собственно, я не горела желанием заниматься всем этим, – призналась Линн Сандберг, – но я кое-чем обязана Эве, да и перед вами чувствую себя виноватой.

– Это почему же? – не понял я.

– Это ведь вы, если не ошибаюсь, занимались в прошлом году «убийцей с розгой»? Эва в конце концов расправилась с ним. Время тогда было горячее. Сначала расисты подожгли киоск, потом убили фермера. Я уже не вспоминаю о кражах дизельного топлива у крестьян. В общем, мы патрулировали окрестности. В основном по другую сторону шоссе, ближе к фермам, но спускались и ниже, к Арильду, Свансхаллю, Йонсторпу, Шерету и Сольвикену. И вот однажды вечером увидели на автобусной остановке в Сольвикене подозрительный автомобиль. За рулем сидел тот самый… как его… Бергстрём.

– Герт-Инге, – подсказал я.

– Мы его отпустили, – сказала Линн. – Он был трезв, и с машиной все в порядке. Он сказал, что недавно пообедал в вашем ресторане и решил немного вздремнуть перед дорогой.

– Он не был у меня в ресторане, – заметил я.

– Но мы-то этого не знали. Мой коллега проверил его на алкотестере, я пробила машину по базе. Все было в порядке. Мне как будто не в чем себя упрекнуть, но получается, что это мы дали убийце уйти.

– Не факт, что, если бы вы тогда задержали Бергстрёма, его не пришлось бы отпускать снова, – успокоил ее я.

Я и сам не вполне верил тому, что говорил. Разумеется, и для Лизен Карлберг, хозяйки художественной галереи и несостоявшейся жертвы Бергстрёма, и для еще одной женщины из Южной Африки, и для другой из Копенгагена было бы лучше, если бы Герт-Инге оказался за решеткой уже тогда. Но Линн права: ей не в чем винить себя. Кроме того, я категорически не мог согласиться с тем, что это Эва тогда с ним расправилась. Не Эва, а мы с Арне в конце концов прижали Бергстрёма к стенке. Эва же стяжала себе все лавры отчасти потому, что так захотел я. Мне было не с руки афишировать свою роль в этой истории.

Мы поговорили о сгоревшем доме фермера, при этом ни и я, ни Эва ни словом не помянули пропавшую девочку, Эмму. Потом Линн сказала:

– У нас в отделении это списывают на байкерские разборки. В том доме находилась штаб-квартира «Рыцарей тьмы», это могло быть расправой.

– И кто поджег? – спросил я.

– Точно не известно, но вполне возможно, это сделали «Ангелы ада». Они контролируют эту территорию и ни с кем не хотят ее делить.

Так разговор перекинулся на наркотики и Оскара Хеландера.

– Не удивлюсь, если в этом деле обнаружится русский след, – сказал я.

Слишком легко было себе представить, как Якоб Бьёркенстам посылает к Хеландеру своего широкоплечего русского телохранителя.

– Я так не думаю, – возразила Линн.

– Почему?

– Мы опрашивали соседей, жителей близлежащих домов. Собственно, на тот момент большинство их находилось за городом, ведь стояла такая прекрасная погода. Тем не менее нашлись двое, которые сидели на балконе и пили пиво.

– И что они сказали?

Голос мой дрогнул, потому что я испугался. Ведь те двое могли заметить и меня.

С другой стороны, я ведь никого не видел. Я только слышал песню «Лассе Стефанц», доносившуюся откуда-то с балкона или из открытого окна.

– Только не для газеты, – предупредила Линн Сандберг. – Мы не готовы предать эту информацию огласке. Они сказали, что видели двоих байкеров, которые вошли в подъезд Хеландера и через четверть часа вышли обратно.

– И этим вашим свидетелям можно верить?

– Мы навели справки. Первый живет в доме Хеландера, получает пенсию по нетрудоспособности и целыми днями глушит датское пиво. Второй – женщина, к которой ходит подозрительно много мужчин и которая часто задерживает квартплату. На нее несколько раз подавали на выселение. Но в данном случае их словам можно верить. И он, и она разглядели даже надписи «Рыцари тьмы» на футболках.

– Но «Рыцари», кажется, тоже проживают в том районе, – заметил я. Линн Сандберг посмотрела на меня вопросительно. Я пожал плечами: – Так я слышал, по крайней мере.

Линн положила на стол старый кожаный портфель и вытащила из него несколько пластиковых файлов.

– Вы, конечно, слышали об аварии, в которой разбились два байкера? – (Мы с Эвой кивнули.) – Один скончался на месте, другой в больнице. Причем никто не понимает отчего. По словам доктора, похоже, парня задушили, то есть это продолжение все той же байкерской разборки. Но мы просмотрели материалы камер слежения и не обнаружили никого, кто хотя бы отдаленно походил на байкера. Правда… – Линн разложила перед нами снимки из файла, – есть тут один персонаж, который слишком быстро двигается и явно старается держаться подальше от камеры. Вот он пробегает через «вертушку» на входе… и в следующий раз появляется только на этаже, где лежит раненый байкер. – Линн протянула нам фотографии. – Здесь совсем не видно лица, он смотрит мимо камеры.

Я вгляделся в снимок, и что-то в движениях загадочного гостя больницы показалось мне знакомым.

– А вы уверены, что это он? – спросил я.

Линн подняла на меня глаза:

– А вы думаете, это сделала женщина?

– Ну… кепки и штанов недостаточно для утверждения, что это был мужчина.

Линн кивнула.

Я снова взглянул на снимок. Теперь я уже не сомневался, что вижу перед собой Вивеку Бьёркенстам. Зачем же ей понадобилось убивать несчастного байкера?

Я не стал делиться с Линн и Эвой своей догадкой, а вместо этого решил рассказать им о больнице близ Сольвикена.

– Уверен, мать Эммы они удерживают там. Я беседовал с ее соседями. Они, конечно, алкоголики, но ясно видели, как Осу Дальстрём насильно увозили из дома.

– А девочку? Эмму?

Я снова пожал плечами.

Эва проводила глазами вертолет, поднимавшийся с другой стороны пирса.

– Кроме того, – продолжил я, – один мой коллега сообщил о женщине из Андерслёва… постойте… кажется… Хэрд аф Крунсиё… будто ее тоже держат в той больнице.

– Насильно? – спросила Эва.

– Похоже, что так.

Некоторое время мы молчали, а потом заговорила Линн Сандберг:

– Я немедленно еду в ту больницу. Можете думать обо мне что угодно, Харри, но я все еще считаю себя перед вами виноватой. – Она убрала фотографии в портфель и встала из-за стола. – Кстати, в городском стационаре тоже объявился странный пациент. Откуда взялся, неизвестно, но парень, дожидавшийся отправки «скорой помощи» в Лунд, уверяет, будто собственными глазами видел, как беднягу буквально вышвырнули из машины перед больничными воротами. В отделении у него обнаружили ожоги на ладонях и вокруг рта, причем настолько сильные, что мужчина не мог дышать.

«Кочка, – сразу вспомнил я. – Это Кочка, больше некому».

– Говорить он не мог тоже, но в любом случае сообщил бы нам немного, – продолжала Линн. – В полиции этот тип хорошо известен, во всяком случае, в Стокгольме. Мелкие кражи и разного рода хулиганство, в том числе и футбольное. – Линн достала мобильник и несколько раз нажала на клавиши. – Хокан Эрикссон, вот как его зовут. Ни о чем не говорит? В протоколе еще указано его прозвище – Кочка.

Мы с Эвой покачали головой. Линн Сандберг закрыла портфель и попрощалась.

* * *

Дальше все пошло как по маслу.

Агнета и раньше знала, что Дания – это совсем рядом. И все же ее удивило, что перелет от гавани в Хельсингборге до Копенгагена занял всего двенадцать минут.

До этого на вертолете она летала только один раз, в Аспене, в Колорадо, где они в горах ходили на лыжах. Карл был тогда совсем маленький, и путешествие по воздуху так ему понравилось, что он ныл потом целую неделю. Сама же она сильно перепугалась. На высоте ей казалось, что машина вот-вот развалится на части. Монотонный грохот мотора и шум пропеллера долго потом стояли в ушах.

Но с тех пор прошло много лет. Вероятно, вертолеты за это время изменились, потому что полет над Зундом оказался не только коротким, но и комфортным. Агнета смотрела вниз и пыталась угадать, где они находятся. Она никогда не была сильна в географии, но разглядела паромы между Хельсингборгом и Хельсингёром и остров Вен. А потом вдруг поняла, хотя и не вполне была в этом уверена, что город, который начинался на западе и спускался к югу, был Мальмё.

* * *

– Что ж, можно считать, встреча прошла успешно, – сделала вывод Эва Монссон, когда Линн Сандберг скрылась в фойе.

– Возможно, – согласился я.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Мне кажется, я знаю, кто так изуродовал Кочку.

– Ну… и?

– Поговорим об этом позже.

– У тебя от меня тайны?

– Просто пока нет стопроцентной уверенности.

Эва покачала головой, а потом повернулась и остановила взгляд на бочках с кранами позади барной стойки.

– Хочу бо-ольшое темное пиво, – вдруг сказала она. – Хотя это терпит до Сольвикена или как?

Некоторое время мы еще обсуждали планы совместных действий. Одно из виднейших семейств Швеции подозревалось в симпатиях к нацизму, торговле наркотиками, связях с преступными байкерскими группировками и убийстве. Как выражаются журналисты, мы сидели на сенсационном материале. Казалось, после публикации статьи Ларса Берглунда мир изменится и придет в порядок. Истинная картина событий будет восстановлена, и нам останется только молча наблюдать, как сами собой встают на место перепутанные кусочки пазла.

Полет моей мысли прервал сигнал мобильника.

Некто прислал мне фотографию.

На ней была женщина на стуле с запрокинутой назад головой. Одна мужская рука держала ее за шею, в то время как вторая подносила к открытому горлу нож.

Рот женщины был залеплен скотчем.

Следующее сообщение оказалось комментарием к снимку: «Мама ищет свою дочь».

Похоже, с пивом Эве Монссон придется подождать.

VIII

Воскресенье

После бессонной ночи мы сидели на кухне Арне в Андерслёве. Мы – это я, Эва Монссон, Арне и Эмма. Арне – в своем дурацком халате. Эмма спала у меня на коленях. В полудреме я едва различал доносившиеся из компьютера Арне звуки старого шлягера. Вне сомнения, у него был самый длинный в мире плей-лист.

Мысли путались. Каждый из нас выпил не меньше литра кофе, тем не менее мозги опухли, а в ушах словно били колокола.

Арне скрестил на груди руки. Он смотрелся бы решительно, пожалуй, даже грозно, если бы сменил этот пестрый балахон на более подходящую мужчине одежду.

Эмма глубоко и ровно дышала во сне, прислонившись к моей груди. Эва дремала за столом, уронив голову на руки.

Фотографию с женщиной на стуле я показал ей еще в баре в Хельсингборге.

– И это мама Эммы?

– Не знаю, я никогда с ней не встречался. Только видел ее старую фотографию в газете. Но тут ведь совсем не видно лица, эта женщина может быть кем угодно.

Как я ни всматривался в снимок, пытаясь разглядеть на женщине украшения или что-нибудь из того, что называется особыми приметами, не видел ничего, кроме обнаженного горла с прижатым к нему сверкающим лезвием.

Державшие нож руки, вне всякого сомнения, принадлежали мужчине. Он стоял за женщиной, в кадр попал только рукав его куртки. Позади была обшарпанная серая стена, вероятно подвальная.

Номер, с которого послали сообщение, не распознавался. Очевидно, отправитель использовал мобильный с предоплаченной карточкой.

– Откуда у них твой телефон? – спросила Эва.

– Он не засекречен, при желании его можно найти в Сети.

– А откуда они знают, что ты прячешь Эмму или как-то с ней контактируешь?

– Они этого не знают.

– Ты уверен?

Я задумался:

– У них нет никаких оснований подозревать меня. При этом, разумеется, они могут думать что угодно. Но у них нет никаких доказательств, что той ночью Эмма прибежала именно ко мне.

– И чего они хотят от тебя?

– Понятия не имею. Вероятно, надеются спровоцировать какую-нибудь реакцию. Они в отчаянии.

– Наконец главный вопрос: кто они?

Я пожал плечами:

– Могу только догадываться.

На самом деле с этим как раз все было ясно. Ситуация накалилась до предела, империя Бьёркенстамов летела в тартарары. Я почти не сомневался, откуда исходит угроза. Равно как и в том, кто был тот мужчина, что держал нож у обнаженного горла женщины. Я пожимал руку Лади, широкоплечего русского охранника и бывшего боксера, и слишком хорошо помнил эти громадные ладони с припухшими узловатыми пальцами.

– И потом, мне кажется, я узнал его. – Я кивнул на фотографию. Эва удивленно вскинула брови и приготовилась слушать. – Его называют Лади, сокращенное от имени Владимир. Он русский, хотя, похоже, много лет живет в Швеции. Телохранитель Якоба Бьёркенстама. Подозреваю, что именно он расправился с отцом Эммы прошлым летом. Сам Бьёркенстам слишком труслив, чтобы застрелить человека, но мог поручить Лади сделать это.

– И как фамилия этого… Лади?

– Не знаю, я его даже не гуглил.

До сих пор я успел изучить только снимок и не обнаружил ничего нового, что могло бы пролить свет на личность палача или жертвы.

– Что мне делать, Эва? Что им ответить?

Она покачала головой:

– Думаю, отвечать не надо, подождем. Если ответишь, признаешься тем самым, что Эмма у тебя. Будем держать их в неведении, пусть помучаются.

– А ты уверена, что они мучаются? – рассердился я. – По-моему, это я извожусь здесь, загнанный в угол.

– Подождем, – повторила Эва.

– Мне надо в Андерслёв, – подумав, сказал я. – Сейчас самое главное – быть рядом с Эммой.

Эва согласилась со мной, и вот ранним воскресным утром мы трое оказались на кухне в доме Арне в Андерслёве. Часы показывали начало шестого, за окном занимался жаркий летний день.

Мы прибыли сюда накануне в полночь, когда Эмма и Арне уже спали.

Снимок, присланный с неопознанного номера, я тут же показал Арне, а вот от Эммы утаил. Вместо этого я долго сидел с ней у Арне в кабинете и уверял, что ее мама жива и что скоро мы обязательно ее найдем.

– Но для этого ты должна верить мне и Эве. Ты веришь нам?

Эмма кивнула и через несколько минут уже спала у меня на коленях.

– Если это шантаж, то мне не совсем ясно, в чем его смысл. – Я говорил почти шепотом, чтобы не разбудить Эмму.

– То есть? – не понял Арне.

– Что это, шантаж или попытка оказать давление? Что я получу, если пойду на их условия? Допустим, я передам им Эмму, и они расправятся и с мамой, и с дочкой. Но у меня после этого будут полностью развязаны руки, а я и без того слишком много знаю об их делах. Они хотят уничтожить двух свидетелей, но оставляют третьего.

– И того журналиста в Лербергете, которому ты все рассказал, – добавил Арне. – Он ведь может обо всем написать и уже пишет.

– От газетчиков папаша Бьёркенстам может откупиться, но только не от меня, Эммы и ее мамы, – возразил я.

– И что ты собираешься делать?

Я повернулся к Эве:

– Мы должны ответить на эту эсэмэску.

– Хорошо, – согласилась она, – если ты так считаешь.

– Но что им написать? Признаться, что Эмма у меня и мне известно, кто эта женщина, или свалять дурака?

Мы долго совещались, пока окончательно не согласовали следующий текст:

О чем вы? Кто эта женщина? Ничего не понимаю.

Ответ пришел сразу:

Свенссон, не строй из себя идиота.

На это я написал:

Кто вы?

Прошло пять минут, прежде чем мой мобильный снова засигналил:

Даже если девчонка не у тебя, ты знаешь, где она.

Продолжать дискуссию было бессмысленно.

– Мы должны с ними встретиться, – сказал я. – Им терять нечего, все козыри у нас в руках.

– Тогда договорись с ними о месте и времени, – предложил Арне.

– И признаться тем самым, что девочка у меня?

– Почему? Совсем не обязательно. Напиши, что хочешь их увидеть, поговорить с ними с глазу на глаз, что трудно вести переговоры только с помощью эсэмэсок и что-нибудь в этом роде…

– Арне прав, – согласилась Эва.

– В конце концов, я могу отослать фото в полицию, – подал идею я.

– А почему его прислали именно тебе? Как ты собираешься объяснять это в полиции?

– В полиции будут, конечно, выяснять, откуда пришла эсэмэска, а это может занять уйму времени, – подхватила Эва. – Ну и Харри, конечно, придется рассказать, что он знает, как во все это вляпался и почему так долго молчал.

– А ты сама как собираешься это объяснять? – спросил я. – Или тебя не будут допрашивать в полиции?

Эва улыбнулась:

– Полиция – это я.

– Ах вот оно что! А знаешь, что с тобой сделают коллеги, когда узнают, что́ ты так долго скрывала от них, не говоря уже об этом нашем совещании?

Эва вздохнула, перевела взгляд на окно, а потом на Эмму в моих объятиях.

– Я всего лишь хотела, чтобы она избежала моей участи.

– То есть? – не понял я.

– Отведи ты ее в полицию, они тут же взяли бы ее в оборот. Ты знаешь, что такое социальные службы, как медленно и тяжело оборачиваются их жернова? Да они стерли бы в порошок эту малышку. – Она кивнула на Эмму. – Господи, через какие семьи я только не прошла в ее возрасте!

– О чем вы? – поинтересовался Арне.

– Отец с матерью пили, – коротко объяснила Эва.

– Странно, – сказал я, – я всегда считал, что твой отец торговал сосисками-гриль. Не ты ли сама мне рассказывала, что у него были киоски по всему Сконе?

– Тот был мне не отец, хотя я всегда считала его таковым. К сожалению, в его руки я попала слишком поздно. – Эва хлопнула в ладоши, прогоняя воспоминания. – В любом случае мы с вами зашли слишком далеко. Черт возьми, на работе я только и занимаюсь, что банковскими счетами, а это такая тоска… Жаль, что коровы не идут с пастбища добровольно, приходится погонять их посохом, как говорят пастухи.

– Именно так, – кивнул я.

Мы принялись обсуждать текст очередного сообщения и наконец остановились на следующем варианте:

Что вам нужно?

Об Эмме речи не было.

Ответ пришел незамедлительно:

Карьер возле Свансхалля, сегодня в двенадцать дня.

Только ты и девочка.

– Ну, на это я не пойду ни в коем случае, – сказал я. – Прекрасно знаю это место, в полдень там ни души. Подъездных дорог несколько, а сам карьер давно превратился в озеро, где можно утопить и Эмму, и ее маму, и меня вместе с ними.

– Напиши, что хочешь встретиться в людном месте, – посоветовал Арне.

– Например, на празднике в гавани, – подхватил я.

– На каком празднике? – спросила Эва.

– Эдвард и Вивека Бьёркенстам каждое лето организуют праздник в Сольвикене. Вечером танцы, а днем – ярмарка, лотерея, колбаски-гриль и все тридцать три удовольствия. В самом деле, это было бы славно.

Я тут же отправил эсэмэску:

Только не карьер. В то же время в гавани в Сольвикене.

Ответ пришел через минуту:

Шутишь? Ни за что.

Тогда я остаюсь дома.

Написал именно так: «я», а не «мы».

Прошла минута.

– Черт бы их подрал! – выругалась Эва. – Долго они еще собираются там совещаться?

– Четыре минуты. – Арне посмотрел на стенные часы.

– А они у тебя не слишком медленно идут? – раздраженно спросил я.

Эва в нетерпении барабанила пальцами по подоконнику.

– Шесть минут, – сообщил Арне.

Прошло восемь минут и девять секунд, прежде чем пришел ответ:

ОК.

– Ну и что это значит? – не понял я. – Что они хотят сказать этим своим «о’кей»?

Через минуту пришло еще одно сообщение, со снимком.

Это только предупреждение. В следующий раз пришлем тебе ее ухо.

И тут стало понятно, почему они так задержались с ответом.

С нового снимка на нас смотрела все та же женщина, мама Эммы. С выпученными от страха глазами, но вполне узнаваемая.

Только на этот раз у нее полголовы было выбрито.

Блестело наполовину голое темя, и та же мужская рука, что раньше держала нож у ее горла, теперь протягивала в камеру пучок волос.

– Какие негодяи! – услышал я шепот Арне.

– Что мне ответить на это? – спросил я.

– Ничего, – произнесла Эва.

Пока Арне, потрясенный увиденным, готовил завтрак, мы с Эвой обсуждали план предстоящей операции. Она не обещала быть легкой, поэтому я решил обратиться за помощью к Дану Фрею, капитану из порта Мёлле.

Эва тут же позвонила Линн Сандберг и рассказала, что намечается в Сольвикене. Завершив разговор, обратилась ко мне:

– Линн сейчас на пути в больницу, с Лаксгордом, как и в прошлом году. Так она велела тебе передать.

Я включил компьютер, отыскал присланные Агнетой Бьёркенстам документы и попросил Эву взглянуть на монитор.

– Пусть будет с ним поосторожнее. Лаксгорд не на нашей стороне.

– Что это?

– Взгляни.

На девятом месте в списке товарищей Вивеки Бьёркенстам по партии действительно стоял некий Лаксгорд К. Я не ошибся.

– Кто они? – спросила Эва.

– Борцы за чистоту расы. Этот Лаксгорд и в больнице что-нибудь выкинет, вот увидишь. Вчера он приезжал в наш ресторан после драки, и расследованием ДТП с байкерами занимается он, будь уверена. Старушка Бьёркенстам наверняка уже подсуетилась.

Эву, как и меня в свое время, удивило, как много было в списках Агнеты известных и уважаемых в Швеции людей.

– А ты уверен, что это он? – спросила она.

– Разве у нас так много Лаксгордов?

Эва кивнула и перезвонила Линн.

– Линн говорит, что ей трудно в это поверить, – сказала она, завершив разговор. – Но самое интересное, что этого Лаксгорда вместо больницы послали патрулировать футбольный матч. А зовут его Кристер, так что все сходится. Здесь ведь написано: «Лаксгорд К.».

Эмма сидела у меня на коленях, пила кофе и ела бутерброд.

На мгновение у меня возникло чувство, что мы с ней одно целое. И это не только воодушевило, но и порядком испугало меня.

* * *

Корабль Дмитрия Головина затерялся в Копенгагенской гавани среди огромных круизных судов. Накануне вечером возле вертолета Агнету встретил темноволосый молодой человек в светлом костюме и летней рубахе с расстегнутым воротом. Он представился как Илья и проводил Агнету в ее каюту.

А через полчаса она уже сидела в каюте Дмитрия Головина, и они отмечали заключение нового контракта. Подали икру, в ведерке со льдом стояла бутылка. Агнета не любила спирт, но эта водка совсем не имела вкуса, может, потому, что была слишком холодной. Или очень качественной.

Утром они взяли курс на Англию, навстречу новой жизни Агнеты Бьёркенстам.

Полгода в Лондоне, полгода во Флориде – так они решили.

В полдень они уже пересекали Зунд в северном направлении, мимо острова Вен, Хельсингёра и Хельсингборга, в сторону Атлантики.

Еще можно было разглядеть Кюллаберг и гавань в Мёлле.

Агнета надеялась, что видит ее в последний раз.

* * *

Мне ненавистны любые идиллии.

Но когда я сидел в сверкающей свежим лаком махагоновой лодке и безоблачное голубое небо сливалось вдали с морской гладью, то невольно почувствовал себя персонажем старой шведской идиллии, созданной, вероятно, Астрид Линдгрен. И мне вдруг так захотелось остановить мгновение! Жаль, что реальностью нельзя управлять с помощью дистанционного пульта с кнопкой паузы. Хотя и его изобретение, возможно, всего лишь вопрос времени.

Эмма дремала, прислонившись к борту, за которым тихо плескала вода. Перед отплытием Эва Монссон причесала ей волосы массажной щеткой и вплела в косу огромный белый бант. Похоже, ей доставляло большое удовольствие возиться с девочкой.

Анн-Мари Стрёйер, в рубашке с короткими рукавами и голубых джинсах, стояла у руля. С огромным гандшпугом в руке, она походила на смотрителя карусели в парке Тиволи. Я не собирался звонить Анн-Мари, но Дан Фрей, капитан из порта Мёлле, решил воспользоваться ее лодкой. Он лично отправился в маленькую гавань, где жили Анн-Мари и Ингер Юханссон, и рассказал им о нашей сольвикенской операции. Загорелая почти до черноты, с обветренными щеками, множеством морщинок вокруг глаз и самокруткой в зубах, Анн-Мари была неотразима в то воскресное утро.

Мы с Эммой поднялись на борт в Йонсторпе, откуда Анн-Мари должна была доставить нас в их с Ингер маленькую гавань. Оттуда до Сольвикена мы с Эммой намеревались добираться по суше, через лес. Эмма уверяла меня, что не заблудится.

И вот теперь Анн-Мари стояла у руля, а я, жалкая сухопутная крыса, дрожал, прислонившись к левому борту. Мне было не по себе. Во-первых, потому что я волновался за исход предстоящей операции, во-вторых, я чувствовал себя не у дел на судне посреди моря.

И теперь, под монотонное тарахтение мотора, мне вдруг вспомнился сон, который я видел той ночью, когда у дверей моего дома появилась насмерть перепуганная Эмма. Сам не понимаю, был ли он идиллическим или кошмарным.

Чайки с громкими криками закружили вокруг нашей лодки, но, поняв, что у нас нет рыбы, отправились искать счастья в другом месте.

Мы проплывали мимо Сольвикена. Я никогда не видел его со стороны моря.

Возможно, потому, что не испытывал особого желания ходить под парусом и боялся больших судов – во всяком случае, чувствовал себя неуютно вблизи них. Но сейчас мне нравилось сидеть в лодке, которой управляла Анн-Мари, и смотреть на проступающие в утренней дымке знакомые берега. В конце концов, морская прогулка – неплохой способ расслабиться.

Со стороны моря гавань казалась совсем маленькой. Наш ресторан походил на приютившуюся на вершине холма рыбацкую хижину. Группа пенсионеров сидела во дворе за столиками, но я не смог разглядеть среди них Эву Монссон.

Она выехала из Андерслёва рано утром, чтобы занять место, откуда было бы удобно вести наблюдение.

Арне мы не взяли, и он очень на нас обиделся.

Он полагал, что принимал самое активное участие в нашем расследовании, а значит, имеет полное право увидеть его развязку. Я же, признавая справедливость его требования, имел свои соображения на этот счет.

– Арне, это очень опасные люди, – внушал я старику.

Этот довод, мягко говоря, мало его убеждал.

Территория гавани была сплошь покрыта торговыми лотками и столиками уличных кафе. Пестрые палатки по обе стороны дороги зазывали желающих попытать счастья в лотерее. Позади них угадывались очертания большого помоста сцены.

Мой дом, скрытый за деревьями, почти не просматривался. В зелени мелькнула лишь наружная дверь да обращенная в сторону ресторана часть террасы.

Накануне вечером здесь были танцы. Счастливые обладатели билетов по пятьсот крон могли вдоволь наслаждаться живой музыкой, закусками из креветок и обществом себе подобных. Те же, кто не смог или не пожелал платить, сидели вдоль пирса со стаканчиками мороженого, пивом или «эггакагой» – традиционным сконским блюдом, представлявшим собой запеченную в тесте свинину с яблоками.

Коренные сконцы, то есть те, кто имел больше прав на этот праздник, оказались в числе наименее платежеспособных и бродили вокруг, как бедные родственники, любуясь на развлечения богатых гостей.

В пять минут мы миновали сольвикенскую гавань и причалили возле домика Анн-Мари и Ингер Юханссон.

Ингер помогла Эмме сойти на берег. Я поблагодарил женщин за помощь и пригласил их посетить наш ресторан в любое удобное для них время. Потом взял Эмму за руку, и мы пошли.

Поднимающаяся к лесу тропинка была сплошь усеяна камнями разной величины, и у меня сразу возникло ощущение, что земля уходит из-под ног. Rolling stones gather no moss[828], как поется в одной хорошей песне. Но на этих камнях мха было более чем достаточно. Эмма порхала над валунами, как бабочка, я пыхтел следом, как паровоз.

В лесу стало еще хуже.

Мы пробирались сквозь такую непроходимую чащу, что время от времени мне приходилось вставать на колени и ползти, точно ужу, между стволами. Зато когда – вечность спустя – мы приблизились к краю леса, то сразу оказались на задворках моего дома.

Я поднялся и тщательно отряхнул брюки.

– Теперь нам с тобой надо быстренько пробраться в ресторан через кухню, – сказал я Эмме.

Она взяла мою руку, мы вприпрыжку пробежали оставшиеся несколько метров и прошмыгнули в кухонную дверь.

На часах было одиннадцать, и у нас в запасе оставался час.

Симон Пендер вошел на кухню и громким голосом заказал две свинины. Увидев меня, он обрадовался:

– Хорошо, что ты пришел. Сегодня у нас много работы. – Но тут его взгляд упал на Эмму, и он застыл в недоумении. – Это же… она… та самая…

– Это Эмма, – представил я девочку.

– Привет, Эмма! – поздоровался Симон.

– Привет, – ответила Эмма.

– О… так ты заговорила? – Потом он оттащил меня в сторону и спросил громким, так называемым театральным, шепотом: – Ты что это делаешь, разве ее не ищут?

– Теперь уже нет.

– Объясни мне наконец, что происходит?

– Узнаешь в свое время, – успокоил я Симона. – Можешь организовать столик для нас с Эммой? Мне нужно место во внутреннем зале возле открытого окна, чтобы я слышал, что они говорят на улице. – Тут я показал на Эву Монссон, которая сидела одна, и Ларса Берглунда с Бритт-Мари Линдстрём, которые сидели вместе за другим столиком.

На Бритт-Мари сегодня не было «фотокуртки» с множеством кармашков, но я подозревал, что камеру она прячет в сумочке.

– Твои знакомые? – спросил Симон, и я кивнул. – Вон того, – показал он на Берглунда, – я принял было за Хенрика Ларссона. Хотя он и староват.

– А женщина, которая сидит одна, заходила к нам прошлым летом, помнишь? Это Эва Монссон, она работает в полиции в Мальмё.

Симон кивнул озадаченно:

– Может, и помню. Но чем меньше я помню и знаю, тем лучше. Вот единственный вывод, который я сделал, общаясь с тобой.

– Ты хитрый дьявол, Симон, – подмигнул ему я.

Хотя ресторан и стоял на вершине холма, внутренний зал с площадки внизу почти не просматривался. Таким образом, я мог наблюдать за всем, сам оставаясь невидимым. Кроме того, я попросил у Симона две кепки с логотипом ресторана, которые мы с Эммой тут же надели, низко надвинув на лоб. Эммина была белая с черным рисунком, а моя черная с белым.

Эва сказала, что на пути в Сольвикен не заметила ничего подозрительного. На повороте в гавань стояли машины, но разглядеть в них людей было невозможно.

Хорошо, что участники операции расселись так близко друг к другу. Когда кто-нибудь из них поднимал голову, чтобы обратиться ко мне, создавалось впечатление, будто они беседуют между собой.

Я обводил взглядом гавань из одного конца в другой и тоже не видел ничего подозрительного.

Кроме разве Вивеки Бьёркенстам, которая вместе с двумя другими женщинами ее возраста стояла за торговым лотком. Перед ней были расставлены вазы, сервизы, светильники и прочие безделушки, которые знающие люди приобретают в антикварных лавках Парижа или Лондона, а остальные получают по наследству. Вивеку я узнал сразу, в отличие от ее компаньонок, которых как будто видел впервые.

Эдвард Бьёркенстам устроился в элегантном садовом кресле за импровизированной барной стойкой. Рядом с ним сидел пожилой господин в белых брюках и прикрытой курткой белой рубашке с маленьким темным галстуком. Я узнал в нем Бертиля Раска, политика, отрицавшего холокост. Хотя в Сконе он больше прославился другим. Говорили, что, идя купаться, Раск всегда брал с собой термометр и, зайдя в море, во всеуслышание объявлял температуру воды.

Двое мужчин и женщина внесли на сцену колонки и принялись устанавливать микрофон.

У подножия сцены, на поросшем травой склоне холма, сидели с баночками пива Боссе-рыбак и Дан Фрей. Я задался было вопросом, до какой степени Дан Фрей успел посвятить Боссе в наши дела, но сразу пришел к выводу, что теперь это уже не имеет значения.

Андрюс Сискаускас поднимался по лестнице со стороны пляжа. При нем был один из его «мальчиков» – тот самый «Калле», что недавно сидел на площадке перед моим домом. Он устроился где-то во дворе, в то время как Андрюс прошел в ресторан, а потом на кухню.

Вышел он оттуда озадаченный, держа вдоль правой ноги бейсбольную биту.

– Думаю, эта штука будет нам сегодня кстати, – многозначительно кивнул он мне, поравнявшись с нашим столиком. Потом выудил из кармана брюк ключи и положил передо мной. – Твой автомобиль готов. Можешь забрать на парковке.

– Я замучился с твоим GPS, который постоянно показывает, сколько мне осталось до Вильнюса, – пожаловался я.

Андрюс пожал плечами:

– Все дороги ведут в Вильнюс.

– Не шути так, – строго предупредил я.

Андрюс ушел. Я не видел, куда он направился, но точно не в сторону «Калле».

Эва, Ларс и Бритт-Мари заказали бутерброды и кофе.

Эмма тоже пила кофе.

Я не мог себе этого позволить, поскольку наблюдал за гаванью.

Въезд в гавань был перекрыт, тем не менее невзрачный «вольво» модели восьмидесятых годов медленно подкатил к ресторану между лотками и палатками и припарковался недалеко от сцены.

Из него вышли трое мужчин. Всех троих я видел во время своего первого посещения Бьёркенстамов. Тот, что сидел тогда за рулем трактора, вошел в палатку, двое других, которые помогали Эдварду в саду с костром, направились к выволоченной на берег рыбацкой лодке, достали сигареты и задымили.

Они уставились в сторону моря, делая вид, что любуются пейзажем.

Время шло.

Откуда ни возьмись рядом со мной снова возник Андрюс.

– Харри, это твои приятели? – кивнул он в сторону мужчин.

– Ну, не то чтобы приятели…

– Понял, – перебил меня Андрюс и загадочно улыбнулся. – Тогда я удаляюсь в Вильнюс.

Он подмигнул и исчез.

Наверное, я недостаточно общался с литовцами, потому что его юмор доходил до меня плохо.

Эва, Ларс и Бритт-Мари о чем-то беседовали, но я их не слышал. Отчасти потому, что старался держать в поле зрения Бьёркенстамов и одновременно наблюдать за их приспешниками из «вольво», отчасти потому, что меня беспокоило поведение Эммы, которая вдруг сильно разволновалась. Она не была такой с той самой ночи, когда лежала у меня под кроватью и дрожала от страха.

Время приближалось к полудню, и я начинал чувствовать голод.

Я думал, что приедет Лади, с мамой Эммы или без, но, в конце концов, это было всего лишь мое предположение. Нынешнее местонахождение Якоба Бьёркенстама, равно как и его роль во всей этой истории, оставалось для меня неясным.

Тем не менее их было трое.

Нас тоже, включая меня.

Симона Пендера и Ларса Берглунда я заведомо исключил из списка бойцов.

С другой стороны, Бритт-Мари была фотографом старой школы, а я повидал их в деле. Такие прорывались сквозь любые заслоны и легко орудовали тяжеленными камерами.

Но, как я уже сказал, камеры при Бритт-Мари я не заметил.

Пожалуй, я мог бы еще рассчитывать на Эву Монссон, прошедшую курс боевых искусств в полицейской школе.

Боссе-рыбак и Дан Фрей переместились к одному из рыбных киосков по левую сторону пирса, но насколько они были готовы ввязаться в драку? Конечно, это Боссе первым пришел на помощь, когда байкеры бросили меня на гравий, но ведь за самим побоищем он предпочел наблюдать со стороны.

Эва схватилась за мобильник, прочитала эсэмэску и повернулась ко мне:

– Это от Линн. Пишет, что в больнице богатая добыча.

– А об Эмминой маме ничего не пишет?

– Нет, только это. Я ответила, но она молчит. Надеюсь, сейчас едет сюда.

– Харри, я хочу к тебе, – заныла Эмма и села ко мне на колени.

Она дрожала всем телом, я чувствовал, как бьется ее сердце.

«Тракторист» вышел на один из деревянных причалов, достал мобильник и набрал номер. Сказал что-то в трубку, оглядываясь по сторонам, и быстро завершил разговор.

Потом направился к фру Бьёркенстам.

Часы показывали двенадцать, но я не видел ни Лади, ни кого-либо другого, с кем можно было бы вести переговоры.

Зато Вивека взошла на сцену и постучала в микрофон:

– У меня всего пара слов… Ну, во-первых, добро пожаловать!

За парой слов, как бывает обычно в таких случаях, последовало еще несколько.

– Добро пожаловать в наше солнечное шведское лето! Надеюсь, вы найдете, чем развлечься на нашем празднике и что купить на нашей ярмарке. Здесь все здорово и вкусно. Будьте как дома!

На ней была темно-синяя юбка и белая блузка с наброшенной на плечи кофтой. Вивека подняла руки, приветствуя гостей. Публика зааплодировала.

Потом на сцену поднялись парень и девушка с гитарами и еще один парень с аккордеоном и заиграли «Летнюю пору», а Вивека спустилась на площадку и принялась прищелкивать пальцами, не попадая в такт, как это делают в подобных случаях начисто лишенные чувства ритма пенсионеры. Вдобавок она дергала бедрами, изображая танец.

Со стороны это смотрелось ужасно. «Летняя пора» явно не та песня, под которую следует дергать бедрами и прищелкивать пальцами.

Кроме того, всему свое время. Вивека Бьёркенстам была слишком стара для дрыганий на танцевальной площадке, да и в лучшие годы у нее были совсем другие интересы.

– Что за черт! – крикнула мне Эва. – Времени первый час.

Я пожал плечами.

Эва выглядела взволнованной.

В четырнадцать минут первого на площадку въехал белый внедорожник и медленно покатил между рядами публики.

– Это они, – сказал я.

Эва кивнула.

Трое мужчин из «вольво» тут же вернулись в свою машину. Внедорожник остановился рядом. Кто в нем сидел и сколько их было, я не видел.

Через несколько минут из внедорожника вышел Лади. Он захлопнул дверцу и остановился, оглядывая площадку.

Потом сделал несколько шагов в сторону.

На нем были голубые джинсы, легкая черная куртка поверх белой майки.

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, словно разминаясь.

– Что мне делать? – спросил я Эву.

– А ты уверен, что это он?

– Почти.

– Тогда жди.

Мужчина, которого я знал под именем Лади, медленно отошел от машины и направился в сторону пирса.

Группа мальчишек прыгала в воду с низенькой башни маяка.

Лади заложил руки за спину и снова огляделся.

– Но с ним никого нет! – снова крикнул я Эве.

– Но и с тобой тоже, – отозвалась она.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Некоторое время мы сидели и молча наблюдали за Лади. Он был само спокойствие. Только один раз мельком взглянул на часы.

Вивека и Эдвард тоже вели себя как ни в чем не бывало. Она общалась с подругами, он все так же сидел с Бертилем Раском. У обоих в руках были бокалы.

– Что мне делать, Эва? – повторил я.

– Иди, только один.

– Но что мне ему сказать?

– Ничего, пусть говорит он.

Я взял Эмму за руку и вышел с ней на кухню. Там вовсю хлопотала молодая повариха Линда.

– Эту девочку зовут Эмма, – сказал я. – Сейчас не время объяснять, но не могли бы вы спрятать ее где-нибудь здесь. На полчаса, не больше. – Я показал в сторону кладовки.

– А-а, это, наверное, связано со вчерашней дракой? – догадалась Линда.

Она была крепкая девушка. Певучий диалект выдавал в ней уроженку одной из деревень к югу от шоссе. Линда поставила сковороду с жареной свининой на ведущее во внутренний зал окошко.

– Может быть, скоро мы это узнаем, – ответил я.

– Я присмотрю за ней, – сказала Линда.

Обняв Эмму на прощание, я вышел через заднюю дверь и побрел в сторону гавани.

Вивека Бьёркенстам все еще прищелкивала пальцами, на этот раз в такт первым аккордам песни «Иди и лови рыбу». Похоже, эта группа специализировалась на кавер-версиях «Gyllene Tider»[829].

На оборудованной под ресторан парусной лодке публика угощалась креветками. Лодка была большой, совсем как та, на которой мы с Эммой сюда приплыли, так что на борту хватало места почти всем. Повсюду были развешаны неводы и прочие рыболовные снасти, под которыми гости глушили вино из пластиковых стаканчиков. Все, кроме Бертиля Раска и Эдварда Бьёркенстама. Эти пили благородный виски из настоящей стеклянной посуды.

– Похоже, вы сегодня в ударе, – заметил я, проходя мимо Вивеки. – Рад за вас.

Она не ответила, но щелкать пальцами перестала.

Потом заметила неподалеку «тракториста» и попыталась привлечь его внимание:

– Додек!

Но Додек был занят беседой с Андрюсом. Андрюс не умел напускать на себя угрожающий вид, по крайней мере, я не мог представить его в гневе. Но Додек внимал ему с почтением и, похоже, не собирался откликаться на зов хозяйки.

– Что, Виван, трудно в наше время найти хорошую прислугу? – усмехнулся я.

Тут некая молодая женщина – намного моложе подруг Вивеки – вскочила с места:

– Фру Бьёркенстам, вам нужна помощь?

Я узнал ее, потому что давно уже положил на нее глаз. Симон Пендер говорил, что и она, и ее муж занимаются какими-то научными изысканиями в Лунде. Но что это были за изыскания, он не уточнил. Это была довольно симпатичная брюнетка с короткой стрижкой, в белых шортах чуть ниже колен, такой же белой блузе и наброшенной на плечи темно-синей куртке. Мне доводилось видеть ее и в купальнике на пляже. В пору моего детства ученые выглядели иначе. Хотя не знаю, мне мало приходилось с ними общаться. Но сейчас ее карие глаза излучали гнев. Ее муж в мгновение ока встал рядом. Он был значительно выше жены, долговязый и сухопарый, и напоминал музыкального критика времен моей молодости.

Я молчал и продолжал двигаться к пирсу.

Андрюс с Додеком куда-то пропали.

Группа мальчишек и девчонок лежала животами на мостках и ловила крабов.

Не всем по карману покупать крабов в палатках, иные вынуждены приманивать их червями и хлебным мякишем.

Я приблизился к Лади. Между нами никого не было. Мальчишки все еще суетились на пирсе, но в нескольких метрах от нас.

Лади стоял, широко расставив ноги.

Я ждал.

«Пусть говорит он», – советовала мне Эва.

Но Лади молчал.

Так продолжалось несколько минут.

Я не спускал с него глаз.

Мы походили на двух боксеров на ринге, вот только гонг почему-то не давали.

Мне даже показалось, что вокруг все стихло, хотя, конечно, это была не более чем игра моего воображения. Когда два петуха перед началом схватки глядят друг на друга, ничто не в силах отвлечь их внимание.

Лади был крупнее меня.

Вероятно, я оказался бы проворнее, пусть даже ненамного. Но я давно уже бросил бокс и вообще никогда не дрался, кроме как на ринге, в то время как Лади, конечно же, не раз пускал в ход свои кулачищи. Поэтому я сразу понял: как ни испепеляй его взглядом, на этот раз шансов у меня нет.

Этот вывод придал мне решимости. Я сделал два шага вперед и изо всей силы двинул Лади ногой в пах. Ни одному великану не устоять перед таким метким ударом моего остроконечного сапога.

Лади обмяк и, медленно наклонившись вперед, схватился за больное место. Из носа закапала кровь. Лади зажал его, схватившись другой рукой за затылок и запрокинув голову. Вообще-то, он был достаточно крепок, чтобы подняться на ноги, даже если бы я ударил его еще раз, в голову. Но именно кровоточащий нос помешал ему сохранить равновесие, он замахал руками и бухнулся в воду.

Когда Лади, фыркая и отплевываясь, снова появился на поверхности, он жадно глотал воздух и отчаянно колотил руками.

– Помоги, – захрипел он. – Я не умею плавать.

Потом снова исчез под водой и снова всплыл, поднимая фонтан брызг.

Я присел на корточки:

– Весь секрет в том, что не надо молотить по воде, как мельница.

Лади послушался меня и снова пошел ко дну, а потом снова всплыл.

– Ч-чёрт… – выругался он по-шведски, а потом разразился каскадом русских ругательств.

Как видно, он действительно перепугался не на шутку.

Я встал и направился к Дану Фрею и Боссе-рыбаку.

– Проследите, чтобы он не утонул, – велел я им, – но не давайте ему выйти на берег, он хитер!

Краем глаза я заметил солнечный лучик, блеснувший в зеркальце заднего вида. Это подъезжал белый джип. Дверца распахнулась, но, прежде чем я успел добежать, водительская кабина опустела.

Я открыл заднюю дверцу, там тоже никого не было.

Эммина мама могла быть где угодно, но только не в джипе.

Наша с Лади потасовка на некоторое время отвлекла публику от мороженого и торговых лотков. Все пришло в движение. Люди куда-то бежали и тыкали в нашу сторону пальцами. И только музыканты играли как ни в чем не бывало.

– Он побежал туда, – показал маленький мальчик в сторону ресторана.

Я помчался по лестнице, но в зале никого не было.

– На кухне, – прошептал Ларс Берглунд.

Черт, там же Эмма!

Я толкнул ногой дверь.

Повариха Линда смотрела на меня вытаращенными глазами и зажимала рукой рот. Симон Пендер выглядел не менее напуганным.

Встретив мой взгляд, Линда показала глазами в угол, за плиту. Только тут я услышал чей-то приглушенный стон и решительно шагнул в указанном направлении.

В углу сидел Якоб Бьёркенстам и стонал, прижав ладони к вискам.

Рядом стояла Эмма с полуметровой деревянной мельницей для перца.

– Он пытался спрятаться, – объяснила Линда.

– Как дела? – послышался за моей спиной другой женский голос. – Что с Эммой?

Я оглянулся. В дверях стояла Эва Монссон.

– Ты, случайно, не прихватила с собой наручники? – спросил я.

Оказалось, что прихватила.

Мы помогли Якобу Бьёркенстаму лечь и перевернули его на живот. Над ухом у него была кровоточащая ссадина. Я завел ему руки за спину, Эва надела наручники.

– Хорошая работа, Эмма! – похвалил я.

– Линн только что звонила, – сообщила Эва и повернулась к Эмме. – С твоей мамой все в порядке.

– Где она? – спросила Эмма.

– В больнице в Хельсингборге. Не совсем здорова, но скоро поправится. – Эва перевела взгляд на меня. – Они держали ее в психдиспансере, как и другую женщину. Так сказала Линн. Они с напарником хорошо там поработали, судя по ее словам. И нашли много интересного.

– Меня это не удивляет, – отозвался я.

– Позже Линн сама обо всем расскажет.

– А где она сейчас?

– Едет сюда.

– Отлично! Это очень кстати.

– И еще одно…

– Что?

– Лаксгорд потерялся.

– То есть как – потерялся?

– Его отправили патрулировать футбольный матч, но он так и не вернулся. Никто не знает, где он.

– Час от часу не легче.

Я взял Эмму на руки, вынес в зал и посадил за стол, за которым сидел сам, и пошел на берег.

Дан Фрей и Боссе-рыбак бросили Лади спасательный круг, который тихо покачивался на воде. Рядом виднелась голова Лади, у которого как будто все еще кровоточил нос. Вероятно, именно эта неприятная особенность и заставила его в свое время бросить бокс.

– Он пытался выкарабкаться, но мы были начеку, – сказал Дан Фрей, потрясая огромным багром.

Присев на корточки, я заметил на лбу Лади еще одну кровоточащую ссадину.

– Твой шеф уже в наручниках, а мать Эммы в больнице, – сообщил я ему. – Может, для тебя будет лучше отпустить этот круг. Что с ним, что без него, ты стремительно идешь ко дну.

Когда я в ударе, остроумие хлещет через край. Я готов был выплеснуть на Лади еще какую-нибудь шутку, но ничего не приходило в голову.

– Что здесь происходит? – послышался возмущенный женский голос.

Это исследовательница из Лунда вышла вперед из толпы обступивших меня зевак. Ее карие глаза буквально почернели от гнева и горели, как два раскаленных уголька.

– Вы прекрасны, когда сердитесь, – заметил я.

– Нахал, – прошипела она.

– Это всего лишь комплимент, поймите правильно.

Должно быть, эта девушка была родом из Гётеборга. Нигде не встречал таких зануд, как там.

Но я чувствовал себя непобедимым. Такое бывает, когда выходишь на ринг и твердо знаешь, что не имеешь права проиграть. Я повернулся и пошел к торговым палаткам. Разгневанная брюнетка бежала следом.

– Может, стоит позвонить в полицию? – обратилась она к Вивеке Бьёркенстам.

– Они уже здесь, – ответила та.

Я обернулся, ожидая увидеть Линн Сандберг, но вместо нее из машины вышел полицейский-мужчина. Он был в форме и при всех регалиях, только приехал почему-то не на служебном автомобиле, а на самом обычном.

– Кристер, займись этим, – велела ему фру Бьёркенстам.

– Вот этого, – показала на меня пальцем исследовательница из Лунда, – надо упечь за решетку.

– Да-да, – закивал Кристер. – Пройдемте. Надеюсь, мне не придется применять к вам силу.

Он ткнул меня своей дубинкой. «Лаксгорд» – стояло у него на бейджике. Хотя я и без бейджика уже понял, с кем имею дело.

– Давай же, Кристер, – подбодрил его я. – Угоди своим друзьям-наци.

Явно не готовый к такому отпору, Кристер Лаксгорд остановился и вопросительно посмотрел на Вивеку.

– Да что вы о себе возомнили, в конце концов! – закричала мне исследовательница из Лунда. – Какие такие нацисты?

– Спросите свою подругу Вивеку, – пожал я плечами.

Брюнетка перевела взгляд на фру Бьёркенстам.

– Сейчас прибудет настоящая полиция, – продолжил я. – Собственно, она уже здесь.

На пригорке стояла Эва Монссон. Она расстегнула куртку и держала руку на кобуре прикрепленного к поясу пистолета.

Это окончательно сбило с толку несчастного Лаксгорда.

Ободренный, я возвысил голос:

– И чтобы ты знала, Виван. Линн Сандберг из полиции Хельсингборга уже побывала в твоей больнице и забрала оттуда кое-кого из пациентов. Из тех, кого ты удерживала там насильно. – Я торжествующе оглядел публику. – Игра окончена.

Это была моя коронная реплика. Вивека Бьёркенстам поняла все. Некоторое время она двигала губами, как будто жевала табак, а потом промямлила, скорее обращаясь к самой себе:

– Эдвард – слабак. Всегда был слабаком… Это он не дал нам обойтись с девчонкой по-свойски.

– И слава богу… – повернулся я к ней.

– Ты ничего, ничего не понимаешь…

– Что вы имеете в виду, фру Бьёркенстам? – громко спросила исследовательница из Лунда.

Но Вивека вдруг приосанилась и, бросившись ко мне, закричала прямо в лицо:

– Вы ничего не понимаете!

Все вокруг разом стихли. Даже исследовательница из Лунда проглотила очередной вопрос.

– Ну, мне пора, – объявил я. – Я жду полицию. Настоящую полицию, а не ваших нацистских приспешников.

Лаксгорд стоял как прибитый. Ларс Берглунд и Бритт-Мари тоже спустились со стороны ресторана. Бритт-Мари уже вовсю орудовала небольшой камерой.

Трио на сцене как ни в чем не бывало распевало о том, как хотело бы иметь свою собственную луну, хотя над Сольвикеном ярко светило солнце[830].

О том же, что случилось с Андрюсом, «Калле» и Додеком, мне оставалось только догадываться. Я видел лишь, как Андрюс провожал своего нового приятеля до машины. По крайней мере один из троих держался на ногах нетвердо. Андрюс захлопнул дверцу, автомобиль дал задний ход и тронулся в сторону трассы.

Я помахал ему вслед, но мне не ответили.

Когда же я повернулся, чтобы идти в ресторан, к Эмме, то услышал за спиной истошный вопль Ларса Берглунда:

– Харри!

Я оглянулся. Вивека Бьёркенстам решительно шагала ко мне, сжимая в руке огромный нож. Его лезвие так и сверкало на солнце. Она уже занесла руку, как будто для удара, когда ее глаза вдруг выпучились, словно от удивления, и она рухнула лицом в землю. Нож звякнул об асфальт в паре сантиметров от моего правого сапога.

Левая нога Вивеки казалась неестественно вывернутой, из-под коленки текла струйка крови.

Подняв глаза, я увидел Эву Монссон. Она стояла, широко расставив ноги, и обеими руками держала перед собой пистолет. В воздухе запахло порохом.

Публика снова засуетилась. Одни бежали куда-то и кричали, другие созывали детей. На этот раз суматоха коснулась даже трио на сцене. Лишь аккордеонист не сдавался и голосил что-то о прекрасной жизни, пока девушка с гитарой не велела ему замолкнуть.

Бритт-Мари как сумасшедшая щелкала камерой.

– Кто дал вам право снимать? – завопила исследовательница из Лунда и тут же повернулась к подругам у торговой палатки. – Срочно вызывайте «скорую»! Вивека ранена. Это она, – брюнетка показала в сторону Эвы, – стреляла в нее.

Наконец все звуки перекрыла сирена.

– Вот и «скорая», – сказал кто-то.

– Нет, полиция, – возразил я.

Не знаю, был ли это шок, но Вивека Бьёркенстам лежала на земле без движения.

И когда она вдруг ожила, не вопль боли и не стон отчаяния сорвался с ее губ. Подняв голову, Вивека истошно расхохоталась. Она смеялась все громче и громче и отчаянно тыкала ножом асфальт у моего левого сапога. Эхо недавнего выстрела сменилось эхом истерического смеха, а потом окрестности огласила полицейская сирена.

Это была Линн. Она остановилась в нескольких метрах от меня и Вивеки, выключила сирену, хотя мигалка на крыше продолжала работать. Запыхавшаяся, как после бега, Линн выскочила из машины:

– Прости, Харри. В городе такой переполох из-за этого матча. Что у вас здесь?

Следом за Линн, на ходу надевая фуражку, из машины появился крупный мужчина-полицейский. Это был человек в годах, с обширным животом, обтянутым форменным комбинезоном.

– Это Крамфорс, – представила коллегу Линн. – Обычно он сидит у нас на ресепшене, но сегодня мне просто некого было взять.

– Этой женщине нужна помощь. – Я показал на Вивеку. – Пусть даже она не заслужила сочувствия.

– А где Эва?

– Вон там, – ответил я. – Это она стреляла.

– Вызовите «скорую»! – велела Линн Крамфорсу.

– А этого, – показал я на Лаксгорда, – полагаю, нужно арестовать.

– Кристер, что ты здесь делаешь? – удивилась Линн.

– Он пособник нацистов, – объяснил я.

Лаксгорд пожал плечами и направился к своей машине, но Крамфорс, проявив неожиданное проворство, настиг его в два прыжка и повалил на землю. Не успел я оглянуться, как преступник лежал на животе, а дородный полицейский ловко застегивал на нем наручники. Вскоре Лаксгорд уже сидел в полицейской машине. Не мне судить, превысил ли Крамфорс должностные полномочия с применением насилия. Я только слышал обрывок его обращенной к задержанному фразы:

– Я всегда считал тебя несносным занудой, Лаксгорд.

В этот момент сквозь ошарашенную толпу пробралась незнакомая мне женщина в годах и заверещала низким, взволнованным голосом, обращаясь к Линн:

– Простите меня, фру комиссар. Меня зовут Гертруда Раск, и мы с моим мужем Бертилем Раском собственными глазами видели, как этот человек оскорблял Вивеку Бьёркенстам. Это он испортил нам праздник и заслуживает наказания.

Гертруда Раск показывала на меня.

– Им мы займемся позже. – Линн присела на корточки рядом с Вивекой и осмотрела поврежденное колено. – Всем оставаться на местах! – приказала она, поднимаясь. – Свидетели оставляют персональные данные и контактную информацию, прочие свободны. – Потом вдруг повернулась ко мне: – Харри, что, черт возьми, здесь произошло?

Я пожал плечами:

– Скандал в благородном семействе.

– Харри! Харри!

Это кричала Эмма. Протиснувшись сквозь толпу любопытных, девочка с плачем бросилась в мои объятия.

– Я так волновалась… – повторяла она, всхлипывая.

– Все хорошо, – успокоил ее я. – Ты уже сегодня увидишь свою маму, если нам повезет.

Я вошел в ресторан и налил себе стакан водки, добавив для цвета лишь немного клюквенного сока. Потом вышел и устроился за столиком во дворе.

Стакан я осушил почти одним глотком.

«Скорая» припозднилась и прибыла не из Хельсингборга, а из Энгельхольма. Как видно, в Хельсингборге после футбольного матча у врачей было слишком много работы. Когда я снова спустился в гавань, Вивеку Бьёркенстам укладывали на носилки.

– Чертов еврей! – прошипела она, прежде чем врачи захлопнули дверцу.

Исследовательница из Лунда была тут как тут. Но гнев сошел с ее лица, уступив место смятению. Брюнетка недоуменно пялилась на меня помутневшими глазами, а в бессилии опущенные руки будто сами собой сжимались в кулаки. Ее муж молча стоял рядом. Он был в числе тех, кто при выстреле Эвы Монссон в страхе попадал на землю.

– Кто вы такой, черт возьми? – наконец спросила она.

У меня возникло чувство, будто она выругалась впервые в жизни.

– Каттис, успокойся, – сказал ее муж.

– Меня зовут Харри, – представился я. – Харри Свенссон. Люблю женщин с характером.

– Ян, сделай же что-нибудь, – обратилась она к мужу.

– Каттис, пойдем, – ответил тот.

– Сначала спросите у Линн, – предупредил я. – Не думаю, что вам следует уходить без ее разрешения.

Но Линн и Крамфорс, похоже, уже справились с беспорядками в гавани и успокоили гостей праздника. Народ понемногу расходился. Линн и Крамфорс записывали телефоны свидетелей и проверяли документы.

– Вон там плавает еще один, – кивнул я в сторону пирса.

Лади настолько обессилел, что Дану Фрею и Боссе-рыбаку пришлось буквально вытаскивать его на сушу. Линн Сандберг и Эва Монссон молча наблюдали за этим процессом. Эва положила руку на кобуру пистолета. Линн держала свой перед собой. С Лади потоками стекала вода.

Полицейских машин все прибывало.

Я взошел на борт оборудованного под кафе парусника, набрал полное ведерко креветок и направился к ресторану. Эдвард Бьёркенстам сидел на прежнем месте, уже в наручниках. Но Бертиля Раска рядом с ним не было.

– Послушайте, Харри, – позвал меня Бьёркенстам, и я остановился. – Где мой сын? – (Я не ответил.) – Я расскажу все, что знаю, только не молчите.

– Какой я вам Харри? – ухмыльнулся я. – Что вы себе позволяете, в конце концов?

Бьёркенстам прокашлялся:

– Простите, господин Свенссон. Я только хотел спросить вас, где мой сын.

Выходит, при необходимости я тоже умею быть мелочным занудой.

– В полицейской машине, полагаю. На пути в тюрьму.

– А не могли бы вы… – Он осекся. Я поднял глаза. – Не могли бы вы замолвить там за меня словечко. – В глазах старика стояли слезы. – Собственно, с девочкой… Все это была не моя затея.

– Но вы ничего не сделали, чтобы этому помешать, – оборвал его я.

Когда я поднимался по лестнице, Крамфорс уводил Эдварда Бьёркенстама в машину.

– Свенссон… Свенссон… – причитал сквозь слезы старик.

– Я видел ваши железнодорожные модели, – отозвался я. – Оба варианта.

На несколько секунд он остановился, как будто что-то вспоминая:

– Но это была невинная шутка.

– Мне она не показалась смешной.

– Пойдемте, – поторопил старика Крамфорс.

В кои веки поднятый из-за ресепшена, он жаждал деятельности и не терпел никаких проволочек.

Каттис и ее долговязый муж стояли поодаль возле своих велосипедов. Ян провожал Эдварда Бьёркенстама долгим взглядом, в то время как его жена не спускала глаз с меня.

О, эти черные глаза запомнились мне надолго…

Дан Фрей и Боссе-рыбак сидели у рыбного домика с баночками пива.

– Классное шоу, Харри! – похвалил Боссе. – С тобой всегда весело.

Ларс Берглунд и Бритт-Мари Линдстрём направлялись к машине.

– Теперь вам обоим есть чем заняться, – сказал я.

– Прямо не знаю, с какого конца взяться, – ответил Берглунд. – Обязательно позвоню тебе, если возникнут проблемы.

– Конечно звони, – разрешил я.

Я снова поднялся в ресторан, допил оставшуюся в стакане водку и налил по новой. А потом попросил Симона Пендера принести несколько тарелок для креветок.

– На этом можно сделать хороший бизнес, – заметил Симон. Я не сразу понял, что он имеет в виду креветки. – Собственно, я давно об этом думаю.

Я расположился за столиком на площадке. Вечер обещал быть долгим. Эмма уже взобралась ко мне на колени. Она никогда не чистила креветки, но быстро научилась.

IX

Понедельник

Я проспал всего несколько часов, но не чувствовал себя усталым. Должно быть, сон получился достаточно глубокий, потому что я не помнил, был ли он кошмарным или нет.

Думаю, все-таки нет.

Я просто сел в кресло и уснул. Я уже не помнил, почему не лег в кровать.

Эмма спала на диване. Она лежала на боку, откинув одеяло. В ее волосах все еще болтался помятый белый бант.

Я поставил кофе, принял душ, надел рубашку и шорты и пошел к почтовому ящику за газетами. Гавань пестрела торговыми палатками, хотя площадка между ними была перегорожена лентой. На склоне все еще стояло несколько полицейских машин.

Почти вся первая страница была отдана под материалы Ларса Берглунда и Бритт-Мари Линдстрём о вчерашней стрельбе. Некоторые лица на снимках были микшированы, имен почти не называлось. Хотя установить, кто скрывается под семьей сольвикенских бизнесменов, не составляло труда, тем более что в нескольких местах Берглунд недвусмысленно намекал, что предстоящее расследование обещает быть сенсацией недели.

Всего-то недели? Мне казалось, этот скандал тянет на большее.

Берглунд получил и копии моих материалов. Я разрешил ему распорядиться ими по своему усмотрению. Юнна присылала еще, о Бьёркенстаме и Бертиле Раске. Я переправлял их Берглунду, уже не читая.

Даже если газета, куда писал Берглунд, висела на волоске и в любой момент грозила прекратить существование, заключительный аккорд обещал прозвучать достойно. Будущее самого Берглунда, во всяком случае, было обеспечено. Разоблачение одного из самых известных семейств Швеции! Да такой материал любое СМИ оторвет с руками.

Сам же я не чувствовал уже ничего, кроме усталости и желания послать все к черту.

Я сидел на террасе с чашкой кофе. Залив лежал, окутанный голубоватой дымкой, сквозь которую едва пробивалось солнце. День обещал быть жарким. Пара марихуановых самокруток к кофе – вот все, чего мне не хватало в то утро.

Внезапно мобильник засигналил, это ГГ прислал мне сообщение:

Что там у вас творится? СМИ беснуются, телевизионщики стоят на ушах.

Я ответил, что расскажу все по порядку, если только он заедет ко мне.

Не хотелось заходить в Сеть, но я не сомневался, что вечерние газеты пестрят снимками Бритт-Мари с комментариями Берглунда.

Однако нам с Эммой пришло время собираться.

Гавань сейчас кишела полицейскими, следователями и представителями СМИ. Я совсем не был уверен, насколько разумно брать Эмму с собой, но Линн Сандберг прислала за нами некую Эрику Данск с машиной, которая должна была доставить нас в полицию для дачи показаний.

Я вкратце изложил им суть вчерашних событий.

Из участка Эрика Данск отвезла нас в больницу к Эмминой маме.

Голова Осы Дальстрём была обмотана бинтами, взгляд блуждал где-то по комнате, так что говорила она немного. Зато надолго задержала ладошку Эммы в своей руке.

В этот момент я неожиданно получил эсэмэску от Бодиль Нильссон:

Можно нам с Майей к тебе заехать?

Я ответил:

В любое время.

Я не знал, насколько это серьезно, и сразу почувствовал себя виноватым перед Бодиль, о которой не вспомнил ни разу за последние дни.

Еще недавно Бодиль Нильссон была для меня всем, и я по тысяче раз на дню проверял свой мобильник в надежде обнаружить пропущенный звонок или сообщение от нее. Но Бодиль сама еще не понимала, чего хочет, и никак не решалась подать на развод. Кроме того, она совсем не была уверена, что девочке Майе нужен отчим.

Тогда мы решили подождать, предоставив жизни идти своим чередом.

Это сообщение было пробуждением от кошмара, весточкой из другого мира, нежели тот, в котором мы с Эммой только что побывали.

Поверит ли Бодиль в то, что нам пришлось пережить?

С другой стороны, за последнюю неделю мы с Эммой стали почти родными.

Я никак не мог понять, в чем здесь дело: притягивают ли меня криминальные ситуации или я притягиваю их. Так или иначе, за достаточно небольшой срок я оказался втянут в расследование двух громких преступлений, камня на камне не оставивших от мифа о пресловутом шведском благополучии. Стоит чуть поскрести глянцевую поверхность, как идиллия обнаруживает свою обратную сторону.

И я ее видел.

Однажды Эва Монссон объяснила мне разницу между полицейским и обычным шведским гражданином. «Полицейские не просто ступают по тротуарам, – сказала она. – Полицейские прорываются в иной мир и интересуются тем, что лежит за гранью».

Пожалуй, соглашусь.

Разок посмотреть в любом случае стоит.

Не знаю, когда Агнета Бьёркенстам заглянула туда впервые. В любом случае надеюсь, что теперь она счастлива.

Но одна мысль смущала меня в то утро: зло часто бродит среди нас, но мы его не замечаем или не обращаем на него внимания, потому что дьявол – господин со средствами и хорошим вкусом. Бертиль Раск и его жена принадлежали к высшему классу, так называемому оплоту отечества, но оказались нацистами. Трудно бывает раскусить таких людей, с их умом и положением в обществе. И все-таки они боятся. Стоя лицом к лицу со злом, предпочитают видеть в нем фантом, нечто нереальное, не осознавая, что сами давно уже стали одним из его воплощений.

Позвонив Кристеру Юнсону, организатору гастролей и своему старому приятелю, я застал его в Копенгагене. Он находился там с какой-то английской группой, больше известной в шестидесятые годы. Они играли в кабачках и пабах, причем из старого состава остался только один ударник, именно он и считался теперь звездой. Насколько могут быть звездами клиенты Кристера Юнсона, разумеется.

– Ты знаешь, как приготовить настоящую марихуану? – спросил я.

– А зачем тебе?

Судя по голосу, Кристер накануне вечером выкурил ее немало.

– Тут, в лесу, стоит теплица, и я знаю чья. Но эти люди… как бы тебе сказать… вышли из игры. Полицейские, конечно, сожгут все к чертовой матери, а жаль…

– Понял, – отозвался Юнсон и замолчал.

– Ну так что? – спросил я спустя несколько минут.

– Я думаю.

– Знаешь, тут у меня на примете есть литовские мальчики, которые могут собрать урожай. Но что делать с ним дальше, я не представляю.

– Понял, – повторил Юнсон.

– Продавать ничего не надо, – продолжал я, – а нам этого хватит до конца жизни. И всем твоим музыкантам, сколько бы их ни было.

– Мальчики, ты сказал? – перебил меня Юнсон. – Я не хотел бы впутывать в это дело несовершеннолетних.

– Не волнуйся об этом, – успокоил его я. – Это не твоя забота, как говорят в Литве.

– В таком случае у меня есть идея. Я перезвоню.

Не успел я завершить разговор, как в дверях появилась Эмма. Она спала в моей футболке с надписью «New York Dolls»[831]. В то утро она уже ни о чем меня не спрашивала, а просто подошла и взобралась ко мне на колени.

– Хочешь кофе? – спросил я.

Она покачала головой.

– Все закончилось. – Я погладил ее по волосам. – Теперь можно расслабиться.

– А что будет с Эдвардом и Вивекой?

– Думаю, их посадят в тюрьму. Почти уверен в этом.

– Это они убили моего папу или это сделал их сын?

Я задумался.

– Даже если они не убивали его собственными руками, то попросили кого-нибудь сделать это за них. Тогда их посадят за это.

Эмма замолчала и долго смотрела в окно на залив.

– Ты тоже меня бросишь? – наконец спросила она.

Это была та самая мысль, которую я упорно гнал прочь.

Боже мой, во что я ввязался? И как мне теперь выпутаться из этого, что делать с Эммой? А с Бодиль и ее дочкой? И с какой стати меня вдруг стала интересовать эта рассерженная исследовательница из Лунда, Каттис? Почему я полез в «Гугл» за ее адресом и телефоном? Мне показалось вдруг, она ничего не имеет против того, чтобы поиграть со мной немного, и я воодушевился.

– Я не хочу тебя бросать, – ответил я Эмме. – Но твоя мама скоро поправится.

– Ей придется нелегко, – вздохнула девочка.

– Все будет хорошо.

– Но сейчас у меня есть только ты.

– И это не так много, – рассмеялся я.

– Я серьезно.

– Знаю.

– Так ты оставишь меня?

– Ничего не могу тебе обещать, – вздохнул я. – Я так мало общался с детьми. Нам надо будет посоветоваться с кем-нибудь.

Тут я вспомнил, что рассказывала Эва Монссон на кухне Арне о своем детстве, и мне стало не по себе.

– Мы посоветуемся с кем-нибудь, – повторил я. – Но знаешь, я не подарок.

– Но я люблю тебя. – Эмма прижалась головой к моей груди и сказала, глядя мне в глаза: – Не хочу тебя терять.

– Все образуется, Эмма. Мы все устроим.

Я еще понятия не имел как.

– А тебе нравится Эва? – спросил я.

– Она милая, – сказала Эмма.

Тут за кустами что-то зашевелилось, и на площадку перед домом вышел Отто. Эмма сразу оживилась.

– Смотри-ка, собака! – Она показала пальцем.

– И я ее знаю.

Я совсем забыл о джек-рассел-терьере Вивеки Бьёркенстам. Я не видел его на празднике в гавани: должно быть, где-нибудь спрятался во время суматохи. Он покорно приблизился к нам, виляя хвостом, и выглядел довольно жалко.

– Если я не ошибаюсь, его зовут Отто, – сказал я.

Услышав свое имя, песик навострил уши.

– Отто, – повторила Эмма.

Он все еще выглядел испуганным, но, стоило Эмме с ним заговорить, потянулся и лизнул нам руки.

– Набери ему на кухне воды, – велел я Эмме. – У нас, кажется, еще остались сосиски в холодильнике. Он наверняка голоден.

Отто пил воду и угощался сосисками, которые мы с Эммой нарезали для него в миску.

– И его ты тоже бросишь? – спросила Эмма.

– Теперь у него нет хозяев, и о нем, конечно, надо позаботиться.

Раздался звонок. Кристер Юнсон, как всегда, был краток:

– И когда твои мальчики собираются за травкой?

– Думаю, они могут заняться этим в любое время. Конечно, лучше спросить их самих, но в принципе они люди свободные.

– Понял. – И положил трубку.

Потом я позвонил Арне, и мы с Эммой долго с ним говорили.

– Ты не приедешь к нам? – спросила она.

Но Арне ответил, что сегодня он пригласил на обед женщину, а потом собирается съездить с ней в Сольвикен. Эмма искренне порадовалась за старика. Действительно, голос его звучал бодро.

Насытившись, Отто устроился у меня на коленях вместе с Эммой. Я и сам не понял, как они поместились там вдвоем.

Потом появилась Эва, уставшая после бессонной ночи в полицейском участке.

– Эмма, ты завела собаку? – удивилась она.

– Я не знаю. Харри хочет бросить и меня, и ее.

Эва вопросительно посмотрела на меня. Я пожал плечами.

В полиции ей пришлось выдержать настоящий допрос: что делала в Сольвикене и почему имела при себе служебное оружие, хотя была не при исполнении. Эва отвечала, что все получилось случайно, что она давно меня знала и собиралась со мной отобедать, когда увидела эту сумасшедшую, Вивеку Бьёркенстам, которая намеревалась напасть на меня с ножом. Ситуация вынудила ее применить оружие.

– И ты почти не солгала, – заметил я.

– Но и не сказала всей правды.

– Люди сильно преувеличивают ее значение.

Эва скорчила гримасу:

– Все-то ты знаешь.

– Это был хороший выстрел.

– Я впервые в жизни применила оружие, – вздохнула она. – Не на стрельбище, я имею в виду. Сама не понимала, куда целилась.

Очевидно, психдиспансер был нужен Вивеке Бьёркенстам как прикрытие. Пятеро пациентов действительно проходили лечение, но оставшихся двоих держали там против воли.

– С этим еще не совсем разобрались, но количества взрывчатки и оружия, которое Линн обнаружила в подвале, хватило бы, чтобы провернуть в стране революцию.

Меня почему-то это совсем не удивило.

Я и раньше не сомневался, что Вивека Бьёркенстам, Бертиль Раск и юный Маркус Йифлуд пустят в ход оружие в любой момент, когда сочтут это нужным. Я успел лишь мельком просмотреть прессу, но статья о том, что противоиммигрантская партия окончательно разошлась со своим молодежным крылом, бросилась мне в глаза.

Я попросил Эмму принести газеты.

Там точно была фотография Маркуса Йифлуда. На ней он выглядел таким же малосимпатичным, как и в жизни, и рассуждал о том, что партия обуржуазилась.

– Хочешь есть? – спросил я Эву.

– Позже. Я страшно устала.

– Тогда, может, искупаемся?

– Да! – с радостью согласилась Эмма.

– Но у меня нет с собой купальника, – сказала Эва.

– Не страшно. Ведь лидер «Друзей Сольвикена» лежит в больнице с простреленной коленкой, и ты не хуже меня знаешь, кто об этом позаботился.

– В таком случае дай мне какую-нибудь рубашку.

– Поищи сама.

Эва была рада избавиться от одежды, которую не снимала почти сутки, и спустя несколько минут предстала перед нами в своих массивных полицейских ботинках и моей рубахе, которая доставала ей почти до колен.

Она была неотразима в этом наряде, или я тоже смертельно устал.

Потом переоделась Эмма, и мы двинулись в путь.

Эмма шла между мной и Эвой и тащила нас вперед.

– Как медленно вы ходите, – возмущалась она.

А мы раскачивали ее за руки. Отто путался под ногами и вилял хвостом.

А я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что через несколько минут наконец увижу инспектора Эву Монссон голой.

Если повезет.

Матс УльссонНаказать и дать умереть

Мне становится страшно, когда я вспоминаю слишком много.

Род Стюарт. Lady Day

Издательство АЗБУКА^®

I

Глава 1

Она хотела, чтобы ее отшлепали, только и всего.

Собственно, ничего необычного, но именно с этого все и началось.

А самое удивительное – я не сразу смекнул, что происходит.

Да и сама она, возможно, тоже.

Догадаться, что у нее на уме, было не так просто.

Ее лицо выражало то абсолютную уверенность, то высшую степень сомнения.

Хотела.

Возможно.

Совершенно точно.

Нет.

Да.

Разумеется, нет!

Не-а.

Ну…

Я всегда понимал их с первого взгляда, с первой улыбки, прежде чем они сами успевали сообразить, что к чему. Но только не в этом случае. И пока «американские горки» набирали высоту, я сидел спокойно, ожидая, когда наш вагончик достигнет пика и настанет пора мертвой хваткой вцепиться в поручень.

Я всегда знаю, чего хочу, и никогда не беру билет на «американские горки», не изучив характера траектории и конструкцию вагончиков. Но с ней все получилось иначе, и, будучи доминантом[832] по натуре, я позволил ей взять надо мной верх и добровольно влез в шкуру ягненка, которого ведут на заклание.

Или уж, скорее, козла.

Но не только это погубило меня.

Я дал промашку, оказался тугодумом.

Когда спохватился, было поздно. А ведь я занимался боксом, пусть и очень давно, и не мог не знать, что достаточно расслабиться лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду оказаться в нокауте.

И здесь, как нельзя кстати, оказался защитный шлем.

Помимо всего прочего, я привык полностью контролировать ситуацию, и редко кому удавалось сбить меня с ног.

Я следовал правилу футбольного тренера Ларса Лагербека: ни малейшего упущенного шанса для молниеносной атаки.

Возможно, на службе я иногда и шел на поводу у обстоятельств, но только не в этом деле.

Собственно, поначалу я не заметил опасности и вел себя как доминант.

Даже если события нельзя предвидеть на сто процентов, к неожиданностям можно подготовиться, хотя бы попытаться.

Я подготовился, когда понял, чего она хочет. Пункт за пунктом пробегал глазами так хорошо известный мне список. Я ведь сам составлял его.

Все должно было пройти как по маслу.

Все полетело к черту.

Не исключено, что виной тому знакомство через Интернет.

Я не знаю.

Ни у кого не возникло бы сомнения, что это конец.

А между тем это было только начало.

Глава 2

Стокгольм, октябрь

Женщину, которая страстно желала или не желала вовсе, чтобы ее отшлепали, звали Ульрика Пальмгрен.

Она жила в Мальмё и занималась продажей вина.

На конференции в Стокгольме я сидел напротив нее, но более-менее познакомился с ней только через Интернет. Скорее менее, чем более.

Сам не пойму, почему мне вдруг расхотелось работать журналистом. Возможно, виной тому – моя вечная непоседливость или неуверенность в будущем печатного слова. Я не находил ему места в окружающей меня жизни.

Так же трудно объяснить, почему мне вздумалось потратить выходное пособие на открытие ресторана. Хотя, просидев полжизни в кабаках, я имел основания надеяться, что кое-что понимаю в этом деле.

Откуда она обо мне узнала – еще одна загадка. Но когда Ульрика Пальмгрен прибыла в Стокгольм, чтобы продать вино, произведенное рок-певцом, имя которого мне ни о чем не говорило, я значился в списке ее потенциальных покупателей.

В дневные часы бар отеля «Англе» на Стюреплан напоминает детский сад для взрослых. Здесь встречаются, отсюда звонят и переписываются по мейлу все, кому негде больше этим заняться. Раньше про таких говорили: «Носит свой офис в кармане».

Ульрика Пальмгрен расположилась в углу, с полным бутылок деревянным ящичком, и разложила на столе брошюры. Пробуя ее товар, один сорт кислее другого, я понадеялся, что в части музыки рок-певец преуспел больше, чем в виноделии. Время от времени я глядел в окно на стокгольмскую осень, подавляя желание немедленно побежать в Хумлегорден и попинать ногами шуршащие листья. Хотя это и несерьезно для мужчины моего возраста. Во всяком случае, для будущего ресторатора.

– Мы собираемся поужинать в «Рич», – сообщила Ульрика Пальмгрен, убирая бутылки. – Вы тоже приглашены. Хотите?

Я предвидел, что дело примет такой оборот, и поэтому спустя несколько часов сидел на прекрасной ротонде с видом на Стюреплан и Биргер-Ярлсгатан. В компании Ульрики Пальмгрен и еще двоих мужчин, с которыми был едва знаком или не знаком вовсе. Во всяком случае, мы раскланивались при встречах и я читал о них и их заведениях в газетах и тематических блогах. Один встряхивал темными волосами до плеч и шепелявил, как гомик. Другой был обрит наголо и носил татуировку в виде якоря на внутренней стороне предплечья, хотя, вероятно, настоящие корабли видел только на картинках. И, словно в подтверждение аксиомы «вещи не всегда таковы, какими кажутся», выяснилось, что женоподобный тип содержал мясной ресторан в Сёдере, а брутальный «моряк» – кондитерскую, известную миниатюрными кексами, и теперь решил разнообразить сладкое меню экзотическими напитками. «Начать развиваться» – так он это называл. Они говорили о неизвестных мне людях и о Микаэле Биндефельде[833], вкусу которого можно доверять, – подробностей не помню, я слушал невнимательно.

Я взял говяжью отбивную, старый, классический вариант, какой подавали в «Виктории» на Кунгстредгордене в семидесятые годы, – с пюре, яичным желтком, тертым хреном и ломтиком мяса, тонким, как осенний лист. Ульрика Пальмгрен выбрала вино под названием «Пик дьявола», не имеющее, насколько я понял, никакого отношения ни к Кейптауну, ни к роману Деона Мейера.

– У них был хит на эту тему. – Она кивнула на бутылку и напела мелодию из репертуара группы, в которой одно время выступал производитель ее вина: – If you came into my arms, i’ll take you to the devil’s peak…[834]

Они больше не пишут таких текстов.

Я не мог сказать, что именно изменилось в Ульрике к вечеру, поскольку во время дегустации в баре отеля не обращал внимания на ее внешность, занятый открывающимся из окна видом осенней улицы. Однако запомнил элегантные темные брюки, белую блузку и жакет, похожий на джинсовый, хотя, вероятно, из более дорогой ткани. Каштановые волосы были убраны в хвост, но на правую щеку падали выбившиеся пряди. Время от времени Ульрика Пальмгрен поправляла их и приглаживала прическу, скорее рефлекторно, а не потому, что волосы мешали. На вид ее возраст приближался к пятидесяти – крохотные обаятельные морщинки в уголках глаз, торжествующая улыбка и поблескивающий между грудей серебряный ключик на изящной цепочке.

Вскоре и вино, и ее спутники перестали меня интересовать. Я застыл, не в силах оторвать взгляд от Ульрики Пальмгрен. Иногда достаточно просто сидеть и смотреть на женщину, чтобы жизнь на какое-то время показалась сносной.

Полагаю, я уронил себя в ее глазах, когда попросил у Стефана – лысого бармена – бокал тягучего австралийского вина вместо ее «Пика», но, когда ужин закончился и те двое исчезли, каждый в своем направлении, я помогал ей надеть пальто.

– Вы не слишком-то разговорчивы, – заметила она. – За вечер не проронили ни слова.

Я пожал плечами:

– Я молчу, когда мне нечего сказать. Иногда, особенно если выпью много кофе, люблю поболтать, но чаще сижу и размышляю.

– И о чем же на этот раз? – поинтересовалась она.

– О ключе на вашей цепочке. Он от вашего сердца?

– Остроумно, – рассмеялась она.

И была права. Я не думал ни о чем подобном, но к чему-то этот ключ должен был подойти.

– Завтра в семь утра я вылетаю в Мальмё из Броммы[835]. Времени не так много, но… могу я пригласить вас на бокал вина перед сном?

– Только не от рок-певца, – строго предупредил я.

Она рассмеялась, совершенно очаровательно, и вскоре мы снова сидели в баре отеля «Англе», и Ульрика ничего не имела против, когда я заказал двойной мохито и терпкую, вонючую граппу, между тем как сама она предпочла бокал белого вина, уже не помню, какого сорта, но точно не от рок-певца.

– Вы не слишком-то ему верны, – заметил я.

Она пожала плечами:

– Честно говоря… то вино нужно было продать. Сама я обычно пью что подешевле.

Потом заиграла ненавязчивая мелодия, и я в очередной раз представил себе диск-жокея, который сидит в кабинке и подбирает музыку. Насколько это сложно! Старушка Шаде, Нора Джонс – все, что угодно, пусть даже эта ужасная Мелоди Гардо[836], по которой, должно быть, каждый раз рыдает неупокоенная душа Билли Холидей.

Но у этого молодого человека, как видно, имелись проблемы со слухом, а может, выбирать было не из чего. Так или иначе, все композиции оказывались совершенно не в тему.

– Вы действительно на редкость молчаливый тип, – повторила Ульрика. – Это признак внутренней силы, так? Или ее следствие, не помню, как говорят?

– Как ни говори – смысл один, – рассудил я.

Она сделала большой глоток, откинулась в кресле и заложила ногу за ногу. Тут я впервые увидел ее сапоги с высокой шнуровкой и на острых каблуках.

– Вам опасно перечить, – заметила она.

– Это почему?

– Мне так кажется.

Она улыбнулась, заглянула мне в глаза. Я отвел взгляд в сторону Хумлегордена.

Я не клюнул на удочку, потому что не знал, чего стоит приманка. Для одних подобные слова – пустой звук, для других – бомба замедленного действия, в любой момент готовая взорваться каскадом самых разных страстей – от любви до ненависти. Во всяком случае, я не увидел для себя опасности и пропустил замечание мимо ушей, хоть и расслышал слово «перечить». Вместо этого сосредоточился на мужчине, который только что косо приклеил афишу с портретом Томми Санделля к стенке уличного буфета, где продавали колбаски гриль.

– Не думаю, что кто-то на него пойдет, – кивнул я в сторону окна. – Он и в лучшие-то свои годы был невесть что.

– Он выступает по телевизору, – уважительно напомнила Ульрика.

– Кто только не выступает по телевизору, – возразил я.

– Тем не менее…

Мы допили каждый свое, после чего она нацарапала в блокноте мое имя и телефон и мы обменялись полувоздушными поцелуями в щечку, смысла которых я никогда не понимал. Она ушла к себе в номер, а я побрел через Стюреплан к автобусной остановке. Там тоже красовался Томми Санделль, и я удивился продолжительности его гастролей. Во время последнего турне он чуть ли не половину репертуара гнал под фонограмму. Ни для кого не секрет, что Санделль любит выпить. «Легенда шведского блюза» – гласила подпись под фотографией как минимум пятнадцатилетней давности. В списке из девятнадцати пунктов значились в основном сельские пабы, но, кроме них, и стокгольмский «Аккюрат», и «КВ» в Мальмё.

Я никогда его не ценил, хотя, возможно, относился к нему предвзято. Блюз для меня – нечто настоящее, благородное, но исполнение Томми Санделля «Hoochie coochie man» по телевизору звучало как приглашение к хоровому пению, а когда он затянул «Got My Mojo Working»[837] в Скансене, все тетушки, подростки, телевизионные шишки и звезды второй величины подвывали ему рефреном. Я не видел той программы, но, как журналист, хоть и бывший, знал о ней больше, чем нужно.

Время от времени я лицезрел Санделля в кабаках, но избегал его, опасаясь сказать ненароком что-нибудь обидное о болотах Луизианы, настоящем блюзе или о том, что существует же наконец Свен Зеттерберг! Свен Зеттерберг проник и в тайны блюза, и в тайны души человеческой так, как Томми Санделлю нипочем не удастся, даже если его ширять в спину острой палкой каждое утро в семь часов на протяжении трех лет.

Ко всему прочему в последнее время у меня развилась аллергия на широкие жесты и театральные позы. Томми же начал писать картины и даже мелькал с ними на телевидении, в расстегнутой мешковатой рубашке и широкополой шляпе, больше похожий на престарелого автора-исполнителя, чем на блюзмена. Чуть позже мы все-таки столкнулись лицом к лицу в кабаке, и ни один из нас не подозревал, к чему приведет эта встреча.

Подошла «единица». Вообще-то, я привык ездить на пятьдесят шестом. Раньше по первому маршруту ходили скрипучие колымаги, создатели которых, похоже, не имели ни малейшего представления о рессорах. Однако с тех пор, как их заменили новенькими уютными моделями, стало без разницы.

Небо было чистым, и звезды за автобусными окнами казались надышанными на голубоватые стекла.

А через четыре дня после попойки в Стокгольме я получил электронное письмо с междометием «вау!» в поле «тема». В нем Ульрика Пальмгрен спрашивала, не желаю ли я приобрести немного вина от того самого рок-певца. На сей счет, как мне казалось, я выразился достаточно определенно. Впрочем, она писала не ради этого.

Вероятно, она рассчитывала на немедленный ответ. «Вау!» – словечко не из моего лексикона, но я объяснил Ульрике как мог вежливо, что не против встретиться, однако, поскольку моя винная карта еще не прошла стадию разработки, связывать себя теми или иными сортами считаю преждевременным. Кто знает, может, я вообще не откроюсь до лета, если откроюсь вообще. Не исключено также, сообщал я ей, что буду работать с ресторатором по имени Симон Пендер. Мы знакомы не первый год, и он пригласил меня помощником в заведение, которое арендует в Северо-Западном Сконе[838].

Я не видел оснований для беспокойства. Денег, полученных в газете, должно хватить года на четыре безбедной жизни. Поэтому той осенью я встретился с несколькими поставщиками, а после спокойно ходил в кино, сидел в ресторанах, рылся в самых темных углах Всемирной сети и отвечал на мейлы Ульрики Пальмгрен.

Она писала почти каждый день, о себе и о своей жизни. Я поражался ее открытости и даже думал указать ей на то, что в плане конфиденциальности электронное письмо мало чем отличается от открытки: кто хочет, тот и прочитает.

Оказалось, что ей сорок шесть и она разведена. Дочь учится в Копенгагене.

После развода Ульрика Пальмгрен продала дом в Фальстербу и купила квартиру в центре Мальмё. Будучи замужем, она не работала. Но когда супруг-адвокат нашел себе «кое-что помоложе и посвежее», занялась виноторговлей.

Уже не помню, как ей удалось разбудить мое любопытство. Я вообще не имею привычки что-либо хранить: письма удаляю сразу по прочтении, с книгами поступаю примерно так же, а диски покупаю лишь затем, чтобы отдать кому-нибудь или выбросить, после того как некоторое время послушаю. Возможно, все началось с сериала «Дурман». С той серии в четвертом сезоне, где наркоторговку Нэнси Ботвин – героиню актрисы Мэри-Луиз Паркер – избивает в своем лимузине мэр мексиканского городка. Ульрика Пальмгрен описала мне эту сцену и добавила, что находит ее просто потрясающей.

Я ответил через три дня.

Я задумался, что означает это «просто потрясающая»? Приманка или невинное выражение эмоций?

Поскольку я заходил на соответствующие сайты и подписывался на новостные рассылки, мне не составило труда сделать подборку со сценами насилия в кинофильмах. Наконец я спросил Ульрику, смотрела ли она «Секретаршу» с покорной Мэгги Джилленхол и деспотом Джеймсом Спейдером, и услышал в ответ, что этот фильм тоже потрясающий.

И понеслось. Ульрика рассказала мне, сколько раз после развода собиралась уделить серьезное внимание своей склонности, но каждый раз откладывала из трусости или нерешительности. Ее привлекают телесные наказания, физические расправы. Она не понимает почему, но мысль о них ее возбуждает. Как-то раз Ульрика рассказала об этом супругу-адвокату, а также разъяснила, что он должен с ней сделать, если она когда-нибудь выведет его из себя, но он только посмеялся.

Оказалось, я знаю об этом больше, чем мог предположить. Я написал ей, что фантазии и действительность – две совершенно разные вещи. Что сейчас газетные страницы, как никогда, пестрят откровениями о «новых миссионерских позах», а сексологи испытывают подручные средства для причинения боли, как будто ни одна пара не может без них обойтись. Что об этом снимаются сериалы, фильмы и видео – тема, как видно, животрепещущая.

Еще в Стокгольме она поняла, что я в курсе проблемы и могу многое ей рассказать. Я действительно знал больше, чем мне было нужно, однако по мере углубления в суть вопроса нерешительность моя возрастала.

Вскоре я вообще перестал понимать, о чем идет речь.

Глава 3

Мальмё, октябрь

Старый служебный автомобиль стал частью моего выходного пособия.

День, когда я выехал на нем из Стокгольма на юг, выдался пасмурным и серым. Пригороды выглядели такими заброшенными, что я невольно сравнил их с территорией бывшего Советского Союза. Никогда там не был, но тем не менее.

В одних письмах Ульрика недвусмысленно давала понять, чего хочет. В других – совсем наоборот. Когда противоречия достигли пика, я объявил, что приеду в Мальмё. С этим делом надо разобраться на месте. На всякий случай я прихватил с собой хлопалку для ковров. Вещь нужная, как показал мой опыт, и почти не занимающая места.

Я никогда не использовал ее по прямому назначению. Оно казалось мне несовместимым с изящными линиями, изогнутыми в форме сердечка. Сплетенная из ротанга, она путешествовала в старом гитарном футляре. Я же чувствовал себя героем французского фильма семидесятых годов. Он назывался «Порка» и рассказывал о человеке, который по заказу избивал своих клиентов. Скучный фильм, но тем не менее, будучи семнадцатилетним юношей, я ходил на него по три раза в неделю. Тогда я жил в Лондоне, и деньги нужны были мне совсем на другое.

Возможно, существовала некая связь между тем, что я делал в те годы, и давнишними событиями моей жизни. Собственно, когда это было? Больше чем год или два назад. Как ее звали? Джессика или Джоанна? Может, Жозефина? Нет, точно Джессика. Она приехала в Стокгольм на конференцию. Все началось за барной стойкой, слово за слово, и закончилось в субботнее утро. Моя подружка выглядела обеспокоенной и без конца спрашивала, когда сойдут синяки.

– Мне будет трудно объяснить это дома.

Она не предупредила, что замужем.

Тем не менее она не была закомплексованной, старалась понять себя и свои чувства и не ощущала за собой никакой вины. Ею двигала жажда приключений.

Все-таки Джоанна.

Или нет, Джессика.

В общем, иностранка.

Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как превысил скорость, и опомнился только севернее Линчёпинга, будучи остановлен женщиной-полицейским.

– Слишком быстро, – заметила она, выходя из машины.

– Задумался, – оправдывался я.

«Задумчивость» обошлась мне в две с половиной тысячи крон.

Прибыв в Мальмё, я снял номер в «Мэстере Юхане», что в районе Гамла-Вэстер. Мне пришло в голову, что мы с Ульрикой можем встретиться в холле отеля и перекусить в «Бастарде» или, по крайней мере, принести оттуда выпивку. «Бастард» открылся относительно недавно и был из числа ресторанов, где поросенка употребляют целиком, от ушей до кончика хвоста. Можно заказать свиные миндалины с корицей и сахаром в качестве закуски или украсить коктейльную соломинку свиным глазом эффекта ради. Так я слышал.

Оба мы растерялись при встрече, не знали, что уместнее: обняться или приветствовать друг друга детским поцелуем в щечку, казавшимся еще более странным в такой ситуации.

Во всяком случае, для нее.

Она нервничала, делано смеялась.

Наконец взяла меня под локоть, и мы отправились в «Бастард».

Теплый пряный аромат ударил в нос, лишь только мы открыли дверь. И первым, кого я увидел, был Томми Санделль.

Вернее, это он меня заметил и закричал:

– Свенссон! Харри Свенссон! Ты-то как сюда попал? И кто эта очаровательная молодая дама? – Он сидел слева от входа за большим столом, заставленным бокалами и бутылками с вином в обществе подвыпившей женщины. – Ах, Свенссон… – повторил он, приблизившись к нам на нетвердых ногах, и пожал мне руку.

– Ах, Санделль… – в тон ему отозвался я, но он уже утратил ко мне всякий интерес, сосредоточившись на моей спутнице.

– Кто эта очаровательная дама? – допытывался Томми Санделль, целуя Ульрике руку. – О, как я люблю женские ручки! Чем был бы этот мир без них?

Ульрика казалась польщенной.

На Санделле красовалась шляпа с широкими полями, потертые джинсы, ботинки, выглядевшие как дешевая копия лучшего бренда, и просторная белая блуза, расстегнутая почти до пупа. Его обычный прикид, дополненный на этот раз темными очками, которые съехали на самый кончик носа и в любой момент грозили соскользнуть.

– Какими судьбами в нашей деревне? – верещал Томми.

Он старался подражать сконскому диалекту, но в итоге выглядел совершенным идиотом, в стельку пьяным к тому же.

– Будешь играть? – поинтересовался я.

– Нет, но ты же знаешь, надо подзарядить блюзовые батареи и все прочувствовать для начала, ты знаешь, как это…

– Звучит многообещающе, – кивнул я.

– А сам-то ты, Свенссон… – он кивнул на мой гитарный футляр, – сам-то играешь?

– Н-нет, не сейчас, – замотал головой я.

– Достань ее, – потребовал Томми, – и я буду ласкать ее, как женщину.

– Не сейчас, – настаивал я. – Мы хотим есть.

– Пей, и да изольются на тебя потоки Бахуса, – кивнул он. – А я возьму еще коньяка. Мы еще сыграем блюз, ночь долгая.

Он поковылял к столу и, прежде чем плюхнуться в кресло – под портретом молодого Джонни Кэша[839] с сигарой во рту, – бросил воздушный поцелуй Ульрике. Его подвыпившая спутница держала в руке полный бокал и изо всех сил старалась не расплескать содержимое. Поэтому не отреагировала, когда Санделль положил руку на ее плечо.

– «Да изольются на тебя потоки Бахуса», – повторил я, направляясь к барной стойке. – Откуда это?

Между тем пришло время изучить фирменные предложения «Бастарда». Я нервно листал меню, тыча пальцем в «паштеты» и «рулеты», но вовсе не потому, что проголодался. Скорее, был возбужден. С неменьшей страстностью я перекатывал бы сейчас шарики для пинг-понга.

– Ты действительно играешь на гитаре? – поинтересовалась Ульрика на той разновидности сконского диалекта, которая у меня ассоциировалась с интеллектуальными футбольными звездами и рекламой.

– Нет.

– Тогда почему таскаешь с собой гитару?

– Там не гитара, – кивнул я на футляр.

– А что?

– Узнаешь или нет – зависит от тебя.

– От чего?

– От того, будешь ли ты мне перечить.

– Но ты же знаешь… – рассмеялась она. – Я выбрала на букву «О».

В свое время я отослал ей по мейлу список синонимов слова «перечить» и спросил, какой ей ближе: «быть непослушной», «дерзить», «озорничать»… Она назвала последнее.

Наше внимание привлек шум у входа. Администратор Томми Санделля Кристер Юнсон пытался вывести своего подопечного из зала. Я немного знал Кристера Юнсона. Когда-то он играл на бас-гитаре в разных группах, а последние несколько лет организовывал гастроли давно погасших звезд вроде Томми Санделля.

Если Санделль под старость и выглядел, и вел себя как автор-исполнитель, то внешность Юнсона за последние десятки лет ничуть не изменилась. Худощавый, с длинными темными волосами, он напоминал Рода Стюарта или Рона Вуда в молодости, когда «Фейсис» были если не самой успешной, то уж точно самой веселой рок-группой в мире. Кристер Юнсон носил кожаную куртку, черные джинсы, кроссовки и выцветшую футболку с классическим логотипом группы «Доктор Филгуд»[840] – человечком с рожицей-смайликом, в солнечных очках и со шприцем.

Кристер Юнсон, похоже, уже оплатил счет и теперь пытался вытолкнуть Томми Санделля, который стоял в дверях с бутылкой вина в одной руке и бокалом в другой и разевал рот – видимо, пел. Голоса его мы не слышали: публика в зале слишком громко гудела.

Не знаю, чем пригрозил или соблазнил Кристер Томми, но компания в конце концов скрылась из виду. И когда мы с Ульрикой обсуждали ее кольцо в форме бабочки, у входа никого не было.

– Может, пойдем ко мне? – предложила Ульрика. – Это рядом, возле площади Густава.

Я заплатил, мы вышли и молча направились в сторону площади Густава Адольфа. Она взяла меня под руку.

Ульрика Пальмгрен жила в большом белом доме. Стиль – быть может, функционализм, я плохо в них разбираюсь. Пять лестничных пролетов – и мы оказались в просторной квартире с выходящими на площадь большими окнами, тремя комнатами и тесной кухонькой, которые по-английски называются «pentry». Мы сняли верхнюю одежду, и хозяйка пригласила меня в гостиную.

– И… что теперь будет?

Она стояла посреди комнаты с распущенными волосами, в темном платье до колен с пояском и в тех же сапогах, что и в Стокгольме.

Я приблизился, положил ей на плечи руки, а потом провел ладонью по спине, до самого низа.

– Это, например…

«Этого» оказалось мало. Она осторожно отвела мою руку, словно не желая тратить время на бестолковые нежности.

– Ты… ты не мог бы… я хочу… чтобы так, как…

– Куда нам спешить? – успокоил я ее.

Впрочем, я и сам не любил долгих прелюдий.

– Подожди здесь, – велела Ульрика и ушла в спальню.

Пока она рылась в платяном шкафу в другой комнате, я рассматривал вставленные в рамочки афиши на стенах. Все лучшее адвокат забрал себе, – писала она мне по мейлу. Я увидел диски Майлза Дэвиса и Рианны рядом с CD-проигрывателем – безусловно, показатель хорошего вкуса, во всяком случае среди поколения, которое не любит скачивать музыку в Интернете или не знает, как это делается.

Ульрика вернулась с пожарным шлемом в руках:

– Я хочу… чтобы ты надел это…

– Где ты его взяла? – удивился я.

– В «Блокете»[841], – ответила она, как будто это слово объясняло все.

Я никогда не придавал большого значения маскарадам, был к ним равнодушен. В Лондоне я одно время встречался с женщиной, у которой в спальне стояла парта, а в гардеробе висела школьная форма и хранилась розга. Пока переодевалась она, все шло нормально, но когда она потребовала от меня напялить шлем викинга, вломиться к ней в квартиру и изнасиловать, я пошел на попятную. Я не насильник, даже в фантазиях.

Итак, теперь я держал в руках пожарный шлем, и, похоже, самый настоящий.

– Попробуй, – кивнула на него Ульрика Пальмгрен. – Должно сработать.

Поскольку я не любитель маскарадов, мне следовало уйти уже тогда. Но я представил себе ее мягкое, теплое тело, вспомнил упругость ее ягодиц и надел шлем.

И почувствовал себя идиотом.

А Ульрика Пальмгрен вмиг преобразилась: выпучила глаза, прижала ладони к щекам и стала похожа на героиню немого фильма.

– Нет, это не я! – пропищала она.

– Что-что? – не понял я.

– Это были не мои спички!

– Не понимаю…

– Клянусь, я ни о чем таком не думала! Я не играла с ними. Пожалуйста, пожалуйста, миленький, не бей меня!

Тут я окончательно растерялся:

– Но…

– Или нет, ладно… накажи меня за то, что была такой непослушной дурой.

Тут я понял, что должен действовать. Ведь именно мне в этой игре отводилась ведущая роль, не так ли? Я схватил Ульрику, перегнул через спинку кресла, задрал ей платье. Она что-то лепетала про спички, но смолкла, стоило мне ее шлепнуть. На ней были нейлоновые чулки и подвязки с кружевом, и она лежала тихо, когда я стаскивал с нее трусики. Зрелище открылось соблазнительное, но я хотел взять и получить больше.

– Спички не игрушка, ты могла спалить дом, – заметил я, все еще не понимая, что делаю.

– Я знаю, прости.

Я шлепнул ее – раз, другой, третий. Я почувствовал жжение в ладони, а ее ягодица покраснела. Потом Ульрика расслабилась, словно начала получать удовольствие, и вдруг вскочила, натягивая на себя трусики.

– Это что ты делаешь, черт возьми? – прошипела она.

Платье соскользнуло с плеч и упало на пол.

– Я…

И тут я получил кулаком в лоб. Это произошло внезапно, я не видел, чтобы она замахивалась. Будто у нее внутри вдруг разжалась пружина.

Собственно, удар не был сильным, но я поскользнулся на ковре и упал навзничь, стукнувшись о ножку кровати. Хорошо, что на мне был шлем!

Мне достаточно легкой пощечины, чтобы из носа пошла кровь, поэтому я и бросил бокс. И сейчас можно даже не щупать руками лицо, и так понятно – хляби разверзлись.

– Ты больной! – кричала Ульрика. – Убирайся!

Эти слова стали для меня еще большей неожиданностью. Я поднялся на ноги. Разве мы с ней не стремились к одному и тому же? Что же мы тогда обсуждали, о чем переписывались несколько месяцев? Я понимал только одно: пора сматывать удочки. Взял гитарный футляр, пальто и побрел к двери, которую она захлопнула за мной так, что эхо прокатилось по всему дому. Я ждал лифт, когда она снова возникла на лестничной площадке.

– Шлем! – закричала она. – Или ты решил его прикарманить? Он стоит триста семьдесят пять крон в «Блокете»!

Ульрика Пальмгрен схватила шлем и снова исчезла. Навсегда из моей жизни, как я тогда думал.

Хорошее правило – не попадать в травмпункт в пятницу вечером.

Больницы теперь не те, что были в моем детстве, – современные здания с окнами на всю стену. Но травмпункт – это травмпункт. Я просидел больше двух часов среди украшенных синяками подвыпивших подростков, пока надо мной не сжалилась молодая медсестра в марлевой маске.

Она засунула мне в ноздрю ватный тампон и залепила пластырем ранку над глазом. Должно быть, там сиял фиолетовый фонарь.

– Сильный удар. Что случилось?

– Резко развернулся и стукнулся о дверь туалета в отеле.

– Вы музыкант? – Она показала на гитарный футляр. – Должны были играть вечером?

– Была такая задумка, но пришлось отменить, – кивнул я.

Все остальные в очереди нуждались в помощи больше, чем я. Я устыдился, что вообще пришел сюда. Но медсестра подтвердила, что нос не сломан, и это меня утешило.

Я снова побрел вниз по Бергсгатан, не отдавая себе отчета куда и зачем. Когда проходил мимо рок-клуба «КВ», было уже около одиннадцати. В это время публика в зале менялась и он превращался в дискотеку. Я заметил на двери нацарапанную от руки записку.

Томми Санделль. Концерт переносится из-за болезни исполнителя

Ничего удивительного.

Глава 4

Мальмё, октябрь

Нигде не встречал настолько противного дождя, как в Мальмё. А порою, особенно такими осенними вечерами, как сегодняшний, в воздухе висит холодный туман. Дождь, которого нет. Ты не видишь капель, если эту взвесь вообще можно назвать каплями, но, проторчав на воздухе достаточно долго, вымокаешь до нитки.

Именно в такой вечер, точнее ночь, я стоял на Ларошегатан, рядом была Лилла-торг, с ее живописными булыжниками и дурацким абажуром в центре. Я разглядывал вывески газетных киосков и косился на свой нос. Вытер лицо и увидел на руке кровь. Пригладил волосы – то же самое. Повсюду кровь – вот она, моя жизнь.

Ноздри заткнуты ватой, по всей переносице – десятисантиметровый пластырь. Еще один аккуратный кусочек украшал мою бровь. Нос опух, хотя перелома не было. Кровь уже не текла ручьем, но продолжала сочиться, и некогда белоснежный воротник стал красным. Несмотря на элегантный костюм от японского дизайнера, выглядел я глупо.

На одну витрину каким-то образом затесался экземпляр «Bad» Майкла Джексона. Обычно подобные киоски рассчитаны на любителей традиционного рока, в стиле шестидесятых.

Катастрофический вечер.

Я должен со-сре-до-то-чить-ся.

Если мои радары вовремя не заметили опасности, все дело в Сети.

Я не противник Интернета, но ничто не заменит личного общения, взгляда, импульса. Только так и узнаешь человека. Остальное – обман.

В этот мрачный ноябрьский вечер на улицах было необыкновенно пусто – только за столиками возле ресторана еще сидели люди. После запрета на курение залы на свежем воздухе стали особенно популярны. Тем не менее посетителей наблюдалось немного. Верилось с трудом, что это заведение и есть знаменитый «TGF»[842].

В холле отеля тоже не оказалось ни души. Даже не взглянув в сторону регистрационной стойки, я побрел в свой номер. Заметил, что одна дверь в коридоре открыта, но заглядывать не стал, прошел мимо нее. Отставил гитарный футляр и встретился взглядом с отражением в туалетном зеркале.

Я сменил рубаху, вытер кровь с подбородка и шеи, устроился в кресле и включил телевизор. Пятьдесят семь каналов, а смотреть нечего. Кажется, у Брюса Спрингстина[843] есть песня об этом. С каждым годом – все актуальнее.

Выключив телевизор – модель дистанционного пульта оказалась настолько сложной, что пришлось обращаться за консультацией на ресепшен, – я выглянул в коридор. Комната на противоположной стороне по-прежнему открыта.

Я любопытен. Это необходимое в моей работе качество часто подводило меня. На этот раз оно овладевало мной постепенно и в конце концов вынудило выйти и постучать в дверь напротив (немного наискосок), чтобы… Не знаю, хозяин мог выйти и забыть ее захлопнуть, предоставив возможность кому угодно войти и взять что угодно. На каждой двери был автоматический доводчик, но здесь он, похоже, не сработал, а может, ему помешал выдвинутый язычок замка.

На ручке висела записка: «Просьба не беспокоить».

Внутри горел свет, кто-то храпел.

Довольно громко, но звук напоминал не раскатистое здоровое урчание, а хрипящий, простуженный хрип.

Мне следовало бы вернуться к себе, но вместо этого я приоткрыл дверь и осторожно переступил порог.

На первый взгляд номер ничем не отличался от моего: широкая кровать у стены, гардероб из темного дерева, телевизор такой же сложной конструкции на шкафчике для напитков, два окна с задернутыми гардинами и два кресла с белыми чехлами.

Кажется, здесь был праздник.

На полу валялось не меньше двадцати пивных банок вперемешку с битыми стаканами и пакетами из-под закуски.

На кровати храпел Томми Санделль, лежал на правой половине, ближе к окну.

Рядом спала женщина, и это удивило меня больше всего.

Она укуталась в одеяло и, похоже, даже не сняла платье. И это не та брюнетка, которую Томми обнимал в «Бастарде».

Лишь подойдя ближе, я увидел, что глаза ее открыты и смотрят в потолок.

В этот момент я понял, что она не дышит.

Томми Санделль, известный художник и музыкант, сопит как паровоз на кровати в отеле рядом с одетой мертвой женщиной.

Ее волосы цвета воронова крыла торчали в разные стороны, а из-под короткого жакета выглядывала футболка с изображением, вероятно, Деборы Харрис – я не мог разглядеть ее из-за одеяла.

Я много повидал на своем веку, но зрелище трупа было для меня в новинку.

Тем более вблизи.

В фильмах очевидцы подобных сцен прикладывают пальцы к яремной вене покойника, чтобы проверить пульс, в моем случае такой необходимости не возникло. Несмотря на полное отсутствие опыта, я ни на секунду не усомнился: женщина мертва.

На какое-то время мне показалось, что она смотрит на меня с укоризной, но вскоре стало ясно: это иллюзия, лицо жертвы бесстрастно. Я собрался закрыть ей глаза, но, опомнившись, решил ничего не трогать до прихода полиции.

Об этом, по-видимому, тоже должен позаботиться я?

Или лучше позвонить на ресепшен и сообщить, что в номере их гостиницы лежит труп?

А может, разбудить Томми Санделля?

Неужели он убил ее? Или она умерла от чего-то другого?

Из-за одеяла я не видел, во что одет Томми Санделль, но на полу возле кровати кучей лежало мужское белье, рубашка и брюки. У шкафа валялись два гитарных футляра, один был открыт, и в нем я увидел красный «Гибсон» – слишком хороший инструмент для такого музыканта, как Томми.

Итак, женщина мертва, Томми Санделль спит. «С полицией можно подождать», – рассудил я. И только тут почувствовал, что в комнате стоит невыносимая вонь. Судя по тому, что она доносилась со стороны Томми Санделля, музыкант сходил под себя.

Я прошмыгнул в свой номер за мобильником.

Фотограф из меня не очень, но я как мог снял кровать, затем крупным планом – женщину и Томми Санделля, белье, бутылки и гитару на полу и только потом набрал номер Карла-Эрика Юханссона.

Он был одним из немногих редакторов, кого еще заботило качество текстов, а не только количество кликов под тем или иным материалом на сайте газеты. Карл-Эрик ответил, и я понял, что разбудил его.

Все правильно. Ночью спят все: женщины, мужчины и дети, если, конечно, они не настолько маленькие, чтобы будить по ночам родителей, вынуждая их спорить до хрипоты, кому идти успокаивать малыша. Я не знал, сколько детей и жен было у Томми Санделля. А он, посапывая передо мной на кровати, в свою очередь, понятия не имел о том, кто лежит рядом и кто стоит над ним с мобильником в руке.

– А… и что тебе понадобилось среди ночи? – Карл-Эрик подавил зевок.

– Понимаешь, случилось кое-что…

– Вот, значит, как, – перебил он. – И это не может подождать до завтра?

– Ни за что не угадаешь, откуда я тебе звоню.

– Не буду и пытаться.

– Я стою в гостиничном номере Томми Санделля в Мальмё. Ты, конечно, знаешь, кто это.

– Знаю. И меня должно удивить то, что ты там стоишь? И так уж необходимо сообщать мне об этом посреди ночи? – Судя по всему, Карл-Эрик разозлился не на шутку.

– Удивительное в том, что рядом с Томми лежит мертвая женщина, – пояснил я.

В трубке стало тихо. Я почувствовал, как Карл-Эрик стряхнул с себя остатки сна и сел на кровати.

– Повтори, – произнес он изменившимся голосом.

– Возле Томми Санделля лежит мертвая женщина.

– А он? Жив?

– Спит. Больше мне сказать нечего.

– Давай-ка еще раз, – вздохнул Карл-Эрик. – Но прежде я хотел бы знать, почему ты так странно говоришь? У тебя вата в носу или ты простужен?

– Нос немного опух, ударился о дверь, – объяснил я. – Это я их первый заметил.

На некоторое время повисла тишина, в которой слышалось лишь равномерное посапывание Томми. Потом снова заговорил Карл-Эрик:

– Ты звонил в полицию?

– Нет, решил начать с тебя.

– Это Санделль ее убил?

– Не знаю, он спит. – Теперь настала моя очередь злиться. – Хочешь, разбужу его и спрошу? Его слова можно будет вставить в репортаж.

– Что за чепуху ты несешь?

– Я все заснял на мобильный. Ты знаешь, я завязал со своей работой, но если тебя интересует, так сказать, the full story…[844]

– Я больше не занимаюсь новостями, как тебе известно. Но ради такого случая кое-кому позвоню… Черт возьми, кончай валять дурака, вызывай полицию!

Я завершил разговор и набрал номер участка, после чего разбудил Томми.

Он не имел ни малейшего представления, где находится, тем не менее я записал его лепет – как говорится, «необходимый минимум показаний», – снял сидящим на постели с закрытым ладонями лицом и только после этого снова позволил ему завалиться. Судя по следам белого порошка вокруг носа – такого же опухшего, как и у меня, – пивом Томми не ограничился.

Я спустился в холл и рассказал о случившемся ночному портье, после чего сел в кресло, взял яблоко из вазы на столике и стал ждать полицию.

Туман на улице рассеялся, сменился самым настоящим ливнем. Холодные струи хлестали по камням мостовой, потоками стекали с высоких гостиничных окон.

Нос болел так, что грызть яблоко было почти невозможно. Но оно оказалось на редкость вкусным. «Гренни смит», мой любимый сорт.

Глава 5

Мальмё, октябрь

Наконец появилась полиция – два человека в мокрых форменных пилотках.

Высокого мужчину звали Бёрье Классон, он говорил на смоландском диалекте. Женщина, Анна Перссон, судя по всему, местная уроженка. Она постоянно держала руку на кобуре.

Ночной портье, чей акцент выдавал выходца с Балканского полуострова, вызвал начальницу, заспанную женщину по имени Хелена, из-под пальто которой выглядывала пижама. После чего все впятером мы отправились на место предполагаемого преступления.

Томми Санделль все еще спал сном праведника. Мертвая женщина была в том же положении, в каком я ее оставил.

Пока Бёрье Классон общался с кем-то по рации, Анна Перссон расспрашивала меня, кто я такой, как оказался в Мальмё и что мне понадобилось в номере Томми. Потом она вышла на середину комнаты и кивнула на Санделля:

– Сейчас он не в форме, но узнаваем.

– Вполне, – согласился я.

– Вы тоже музыкант?

– Нет.

– Тогда зачем вам гитара?

– Для вида.

– Что с вашим носом, подрались?

– Ударился о дверь в туалете. Я был в травмпункте, а когда вернулся, увидел, что эта комната открыта.

Она кивнула, что-то отметила в блокноте и вышла в коридор.

Между тем полицейских прибывало.

Перекресток у отеля перекрыли, один из лифтов в отеле теперь обслуживал только полицию. Возле номера Томми Санделля несла вахту женщина в форме, но не Анна Перссон. Меня попросили вернуться к себе, вместо этого я спустился в холл и стал наблюдать за машинами с мигалками, из которых выходили новые и новые люди. Одни были в форме, другие – вероятно, юристы или криминалисты – в гражданском. Мужчин и женщин примерно поровну. Улочки в районе Гамла-Вэстер такие узкие, что пришлось отогнать на тротуар несколько полицейских автомобилей, чтобы дать дорогу «скорой помощи». К лифту побежали медики с парой носилок. На одних вынесли Томми Санделля. Вид у него был по-прежнему растерянный, хотя, заметив меня, он приветливо помахал рукой. Та, что лежала на других, никому не махала.

Ко мне приблизилась решительного вида женщина – высокая, в потертых джинсах, спортивных туфлях, светло-сером пальто до колен с наглухо застегнутым высоким воротом и в цилиндрической шляпке. Ей было между тридцатью и сорока, карие глаза смотрели на меня с любопытством.

– Это вы Хенри? – спросила она, близоруко вглядываясь в бумажку. – Или нет, Харри. Да, здесь написано «Харри…».

– Свенссон, – перебил я. – Харри Свенссон.

– А я Эва, – представилась она. – Поговорим здесь или поднимемся к вам в номер?

– Можно здесь.

Она опустилась в соседнее кресло, вытянула ноги, тяжело вздохнула и несколько раз постучала по передним зубам ногтем указательного пальца.

– Что ж, пусть будет так. Вероятно, это долгая история. Или вам уже все ясно? Вы его знаете?

– Мм… – замялся я, – мне известно его имя, время от времени мы сталкивались с ним на протяжении нескольких лет, но не могу сказать, что я его знаю. Вчера вечером мы совершенно случайно встретились в «Бастарде». Я понятия не имел, что он собирается играть в Мальмё.

– Вы часто там обедаете?

– Где?

– В «Бастарде».

– Нет. Я даже не знаю, как правильно произносится это название: по-шведски «баста́рд» или по-английски: «бэ-эстрд».

Если речь Анны Перссон выдавала в ней уроженку Мальмё, то Эва говорила на диалекте, который я определил как более южный, что-то вроде Сведалы или ближе к Треллеборгу, – в общем, «девушка из деревни».

– Простите, – сказала она. – Меня зовут не просто Эва, а Эва Монссон. Я инспектор криминальной полиции здесь, в Мальмё. Что с вашим лицом?

– Порезался бритвой.

– Да… неприятная история. – Она недоверчиво заглянула мне в глаза.

– Шутка, – улыбнулся я. – На самом деле стукнулся о дверь в туалете, после того как побрился.

– Забыли, что там имеется ручка? – Она смотрела на меня не отрываясь. – Здесь есть кофе? Что-нибудь горячее и жидкое?

– Есть автомат, – кивнул я. – Вам с сахаром, со сливками?

– Черный, – ответила Эва Монссон.

Кофейный автомат возле зала для завтраков украшали обведенные рамочкой автографы Мела Си и Уэйна Гретцки. А Магнус Хэренстам даже нарисовал автопортрет в благодарность персоналу отеля. Когда я вернулся с двумя чашками на удивление сносного напитка, Эва Монссон уже сняла секонд-хендовского вида пальто и перекинула его через подлокотник кресла. Теперь она осталась в простой рубашке с изображением розы. «Стиль кантри или рокабилли», – подумал я, разглядывая ее подвернутые джинсы.

Мы расположились в креслах и еще раз прошлись по всем пунктам. Что, собственно, произошло? Что я делал в Мальмё? (Я отвечал на местном диалекте.) Как обнаружил Санделля и мертвую женщину? Трогал ли я что-нибудь в комнате? Я подтвердил, что ничего не касался. Только фотографировал. Разве что поддержал Санделля за плечо, когда он пытался принять вертикальное положение, но я подумал, что это не в счет.

– Тогда на сегодня все, – улыбнулась Эва. – Я слышала, они там такое готовят… – Она схватилась за голову.

– Где? – не понял я.

– Там, где вы не обедаете.

– Говорят, но тогда я об этом не знал.

– Да, вы думали о другом, – кивнула она.

Я отвернулся к окну. Чего добивается эта женщина? Что хочет из меня вытянуть своими вопросами?

– Между прочим, я журналист, – сообщил я, чтобы направить разговор в другое русло.

– У каждого свои недостатки, – меланхолично заметила она.

– Точнее, был журналистом, – поправился я. – Но такого упустить не могу, я должен написать об этом и уже составил примерный план.

– У нас свободная страна, – пожала она плечами. – Каждый волен писать, что ему вздумается.

Она захлопнула блокнот и убрала в карман джинсов. Потом быстро встала и пожала мне руку. Я побрел за ней к выходу.

У самых дверей она обернулась:

– Вы были один в «Бастарде»?

– Один?

От неожиданности я растерялся.

– Или с кем-нибудь?

– Нет… – Я замялся. – Не один. Я был со знакомой, точнее, встретил знакомую там.

– Ага… – протянула она и посмотрела на меня с подозрением. – Я слышала, вы с кем-то встретились в холле отеля или на улице.

– Да… вероятно, так и было, – пробормотал я, понимая, в каком дурацком положении оказался.

– Я его знаю? – допытывалась Эва. – Это какая-нибудь знаменитость, да? Ведь вы же знакомы с Томми Санделлем?

– Не думаю, – покачал головой я. – Да и насчет Санделля вы сильно преувеличиваете.

– Да, в конце концов, это не мое дело, с кем вы были в «Бастарде», – улыбнулась она и вышла на улицу.

Я проклинал себя, провожая ее глазами. Отчасти потому, что понятия не имел, что отвечать, если она еще раз спросит, с кем я был в «Бастарде». Отчасти потому, что не мог оторвать глаз от ее великолепно сидящих джинсов.

Кроме того, мне не давал покоя предмет, спрятанный в гитарном футляре.

Поскольку была суббота, рассчитывать на экстренный номер газеты не приходилось. Да и Томми Санделль не бог весть какая знаменитость. В конце концов, он даже не умер. Где бы он там ни пел – в «Бинголотто» или «Так звучит!»[845], – он не тянет на суперзвезду, не те профессиональные достоинства. Тем не менее фраза «известный шведский рок-певец» всегда смотрится в газетных заголовках, даже если Санделль считает себя блюзовым исполнителем или художником.

А ту, кто лежал рядом с ним, не знает и сам Санделль. Я, конечно, упомянул ее, но не более.

В двадцать минут десятого очередной номер выложили в Интернете.

В самом верху – фотографии полицейских машин и оцепления вокруг «Мэстера Юхана». Ночные снимки получаются особенно драматичными. Синие огни расплываются в пронизывающие темноту пятна. Не поймешь, то ли Нью-Йорк, то ли Мальмё.

После полудня еще несколько газет опубликовали свои истории о музыканте и мертвой женщине. Но ни одна из них не стоила и строчки моей. Ведь это я был там с самого начала. Всем остальным, даже ТТ[846], приходилось довольствоваться интервью с пресс-секретарем полиции, то и дело на разные лады повторявшим: «Без комментариев». Они не упомянули даже имени Томми Санделля.

Примерно тогда и появился веб-гном с камерой, чтобы взять у меня интервью для газетного сайта. Ночной ливень к тому времени прекратился, над нами сияло голубое небо.

Я по такому случаю принял душ, переоделся, убрал пластырь с переносицы и вынул из ноздрей ватные тампоны.

Однако нос был по-прежнему красным и припухшим, да и пластырь на брови я оставил. Медсестра в маске не велела мне снимать его в течение двух дней.

Гном оказался бывшим пишущим репортером, как и я, потерял веру в будущее печатного слова. Он не умел обращаться с камерой, и нам несколько раз приходилось начинать заново, потому что он забывал нажать ту или иную кнопку.

Тем не менее в четверть третьего я лицезрел себя на экране веб-плеера. В кадре я стоял возле «Мэстера Юхана» и рассказывал о случившемся. Я умолчал, кто именно нашел труп в постели Санделля, эту новость решили приберечь для завтрашней бумажной версии газеты. Материал должен стать гвоздем воскресного номера, более объемного, чем обычно.

Первую эсэмэску я получил от Карла-Эрика Юханссона.

Что с твоим носом? – спрашивал он.

Потом один за другим всплывали репортеры из газет и телеканалов, а я сидел в номере и писал о том, как встретился в «Бастарде» с Томми Санделлем и как потом обнаружил его в постели с мертвой женщиной.

К тому времени, когда Карл-Эрик окончательно проснулся, мы в редколлегии уже решили, что опубликуем материал с именами в воскресном номере. Я говорю «мы» по привычке. На самом деле с журналистикой я завязал, но так легко снова угодить в привычную колею! После недолгих препирательств ко мне приехал человек из редакции с двадцатью пятью тысячами крон за первую статью. За каждую последующую мне обещали от двенадцати до пятнадцати тысяч, в зависимости от того, насколько эксклюзивной и сенсационной она окажется. Я принял их условия, работа с веб-гномом также была включена в соглашение.

Воскресенье – плохой день для газетчиков в Мальмё.

Побродив по городу и убедившись, что киоски, где обычно продают утреннюю прессу, еще не открылись, я отправился на железнодорожный вокзал. Он очень изменился по сравнению с тем, каким я знал его в детстве: теперь большинство поездов останавливались под землей, а газеты продавали в так называемом стеклянном зале.

Разумеется, можно прочитать номер и в Интернете, но я привык доверять лишь тому, что ощущаю физически, например листу бумаги в руках. В этом смысле я старомоден.

Мой материал был гвоздем номера. Совсем как несколько лет тому назад.

Четыре страницы с моим текстом и моими снимками, которые выглядели несколько размытыми в печатном варианте, а также две дополнительные полосы о Томми Санделле и его карьере.

О мертвой женщине упоминалось лишь вскользь, никто ведь не знал, кто она и как оказалась в гостиничном номере.

Ночной портье Марко Видич сообщил, что Томми завалился в «Мэстер Юхан» с большой компанией. Они расположились в гостиной рядом с холлом и заказали пива и вина. Отель не трактир и не пивная, поэтому Марко пришлось повозиться со стеклянным шкафчиком, где хранились спиртные напитки, и он не разглядел, сколько именно гостей пожаловало с Томми Санделлем и сколько потом отправилось с ним в номер.

– Думаю, человек десять-двенадцать, – предположил Марко. – Я не видел, как Санделль поднимался в номер. Время от времени мне нужно отлучаться в туалет или за чем-нибудь в офис, и в этот момент кто угодно может заскочить в лифт или подняться по лестнице.

Это была сущая правда, сам я не раз проходил к себе в номер в такие моменты.

Марко не видел также, чтобы кто-нибудь из компании Санделля покидал отель.

Я читал газеты на скамейке в зале ожидания, после вернулся в «Мэстер Юхан» и там натолкнулся на Щенка. Собственно, его звали Тим Янссон. Газетное начальство боготворит таких журналистов за то, что их интересует не столько сама новость или способ ее подачи, сколько количество кликов на веб-странице с их произведением.

Большинство из того, что они пишут, – ложь.

Я пытался указать на это, прежде чем завязал, но начальство не смущали мои разоблачения. Или подсчет кликов занимал так много времени, что его не оставалось ни на что другое.

Его называли Щенок, потому что он был молод. На вид я дал бы ему не больше двенадцати лет. В предвкушении работы он разве что не визжал, как щенок на собачьей игровой площадке. О его приходе меня предупредили заранее. Эта история стоит усилий нашего элитного бойца, – писал в эсэмэске главный редактор.

И вот Щенок появился в «Мэстере Юхане». Его светлые джинсы провисали на заднице, а короткая футболка открывала пупок. Голову он брил и носил огромный «врапараунд» с голубыми стеклами.

– Гав! – пролаял я, завидев его.

Я всегда так делал, он не понимал почему.

– Я охочусь за сенсационным материалом, – доверительно сообщил Щенок.

Собственно, он всегда только этим и занимался.

– Следователь обещал держать меня в курсе, – продолжал Щенок. – Он руководитель операции, прочешет весь город в поисках убийцы.

Я не стал говорить ему, что руководитель операции в данном случае женщина. Поэтому держать его в курсе мог обещать кто угодно, только не следователь. Я мог бы посоветовать ему заглянуть в утренние газеты, коль скоро он желает быть в курсе дела, но особенность молодых журналистов в том, что газет они практически не читают. Если мы сами не интересуемся тем, что пишем, как можем требовать от читателя платить за это деньги?

Сам я в ближайшее время намеревался встретиться с администратором Томми Санделля Кристером Юнсоном.

Прошло, однако, два дня, прежде чем мне удалось с ним поговорить. Это произошло в баре «Бычий глаз» – «Бычке», как его называют в Мальмё. На Юнсоне был тот самый костюм, в котором он выпроваживал Томми Санделля из «Бастарда» в памятную пятницу. Я задумался: чем Кристер красит волосы, если они выглядят такими черными? Это показалось мне странным, ведь он никогда не придавал значения своей внешности. Когда я подошел к «Бычку», Кристер уже сидел на улице за столиком, с сигаретой и большим бокалом чего-то крепкого.

– Может, войдем внутрь? – предложил я. – Здесь холодно, как и всегда в эту пору в Мальмё.

– Только когда докурю, – кивнул он.

Кристер, сколько я его помнил, всегда оставался на периферии шведской музыкальной жизни. Он начинал в семидесятые годы как бас-гитарист в одной прогг-группе[847] из Гётеборга. Потом переключился на тяжелый рок и стал носить прическу в стиле Рода Стюарда. В восьмидесятые играл блюз с норландцем, имени которого я не помню. Но прежде всего Кристер Юнсон был известен как антрепренер и организатор гастролей.

В тот раз мы так и просидели весь вечер за уличным столиком. Кристер выкурил почти всю красную пачку «Принца», судя по надписи «Smoking kills»[848] купленную за границей, и выпил четыре больших виски. Мы прервались только один раз, по просьбе фоторепортера, пожелавшего снять нас вместе.

– Как тебе пришло в голову организовать гастроли Томми Сандерса? – удивился я. – Разве у него так много поклонников?

– Достаточно, как ни странно, – отвечал Кристер. – Особенно в провинции. Здесь не такие снобы. Тот, кто засветился на телевидении, соберет любой паб, я даже не сомневался в этом. А Томми был на телевидении.

– Но ты не хуже меня знаешь, какой он… ненадежный.

– Определенный риск, конечно, есть, – вздохнул Кристер. – Главное – придерживаться нормы по алкоголю: два холодных пива по утрам, перед тем как сесть в машину, два в обед и три-четыре непосредственно перед концертом.

– И что же случилось в пятницу?

Я поднял воротник пальто и сунул руки в карманы, пытаясь согреться. Я жалел, что не надел шапку, и завидовал шевелюре Юнсона а-ля Род Стюард.

– Он перебрал, напился в стельку. В том самом кабаке возле отеля, где ты его встретил. Обидно! Самое гадкое место нашего турне. «КВ» в Мальмё, по крайней мере, престижней. – Он закурил очередную сигарету, отбросил со лба волосы, необыкновенно пышные для мужчины за сорок, и, понизив голос, добавил: – Кроме того, там хорошо платят.

– И сколько вы получаете? – поинтересовался я.

– Где как. В «КВ» – пятьдесят пять, в других местах – по десять – пятнадцать, все зависит от сборов.

– Но ты ведь что-то берешь себе?

Он кивнул:

– Половину. Мы экономим. Номер снимаем только для Томми. Я ударник, Чурбан играет на бас-гитаре. По правде говоря, Томми обычно останавливается в мотелях, только в Мальмё потребовал более-менее приличный отель. Я храню квитанции; если бронировать по Интернету заранее, обходится совсем недорого.

– А ты и Чурбан?

– Что?

– Где вы живете?

– Спим в машине – так повелось. Чурбан – отличный блюзовый барабанщик, он никогда не наживался на этих турне, и ему плевать, что думают другие. Я ничего не беру за свою игру, Чурбану отстегиваю его процент, конечно.

Чурбана, собственно, звали Рогер Блумгрен. Он был коренастый и маленького роста, за что и получил свое прозвище, и специализировался на блюзе и рокабилли.

– И где сейчас Чурбан? – спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами Кристер. – Мы закончили дела с полицией и теперь едем домой в Хагфорс. Потом он, вероятно, возьмет билет на поезд до Стокгольма. Так всегда было.

– Что же все-таки случилось в пятницу? – допытывался я. – Ты знаешь девушку, что была в постели с Санделлем?

– Нет, я не видел ее. Я приехал забрать Санделля на концерт и понял, что играть он не может. Он уронил губную гармошку, а потом взял гитару задом наперед и вылил в себя полбутылки вина.

– Но где он мог ее встретить?

– Понятия не имею. – Кристер пожал плечами. – Позволь мне взять еще пива, тогда я продолжу.

– Нет, сегодня плачу я.

Приятно оказаться в теплом помещении, пусть даже на то короткое время, какое понадобилось бармену, чтобы нацедить бокал.

Кристер Юнсон снова закурил, сделал три хороших глотка и только потом продолжил:

– Ты ведь знаешь, каков он. Падок на женщин. «Прекрасных дам», – передразнил Кристер, подражая манере Санделля выражаться высоким слогом.

– Но женщины сами к нему липнут.

– Санделль много говорил о мадам, с которой ты был в пятницу. О том, что она слишком хороша для тебя и он просто обязан заняться ею.

– Вот как! – Мне стало не по себе оттого, что Ульрика Пальмгрен фигурировала в этой истории.

– Могу я открыть тебе секрет? – спросил Кристер тоном, не предполагающим возражений. – Все это пустое.

– Что пустое? – не понял я.

– Он ни на что не способен. Он не боец на этом фронте.

– Не боец на этом фронте? – переспросил я.

– Именно. И за это я, пожалуй, больше всего зол на Санделля. Я много с кем ездил – и с ворами, и с убийцами, с гомосексуалистами и педофилами, – но никто не вел себя так, как Санделль. Мы с Чурбаном делаем все: устанавливаем, погружаем и разгружаем, а он сидит с бутылкой вина и двумя-тремя «прекрасными дамами» в гримерной и рассуждает о блюзе, и о поэзии, и о том, какие у них красивые руки, и что он мог бы нарисовать их обнаженными после концерта, у них ведь такие тела. И они, конечно, соглашаются, раздеваются и позволяют писать с них картины, если он того хочет.

– Не взять ли нам чего-нибудь поесть? – перебил я Юнсона. – Здесь готовят превосходную свинину под луковым соусом, если мне не изменяет память.

– Спасибо, с меня достаточно пива, – ответил Кристер. – Оно насыщает. – Некоторое время он молча смотрел на бокал. – И все-таки я их не понимаю.

– Кого? – удивился я.

– Баб, девок. Я знаю, как оно бывает: когда гастролируешь со звездами семидесятых – в зале одни старые перечницы. Приходят, чтобы вспомнить молодость, и даже считают своим долгом одеться как тогда… Позор человечества. Но с Санделлем все иначе. – Он последний раз глотнул из бокала.

– Что именно? – недоумевал я.

– К нему ходят молодые… Я помогал ему…

– В чем? – снова не понял я.

– Покупал специальные таблетки в Интернете. Он ведь ничего не смыслит в такой штуке, как Интернет. Виагра бесполезна, когда он пьян. Собственно, другие таблетки тоже не действуют. А сходить к врачу ему не позволяет гордость… Тем не менее они приходят к нему за кулисы и сидят у него в гримерной… Я ничего не понимаю.

– Тем не менее…

– Что?

– Он ни на что не способен, говоришь?

– Именно.

– Значит, ты не видел его с той девушкой или с какой-нибудь другой в пятницу? – повторил я.

– Только с той, что была с ним в «Бастарде». Но она напилась и вроде бы поехала домой. Он часто сходится с алкоголичками. Но я понятия не имею, кто она, никогда не видел ее раньше. Кто-то заказал такси для Томми, и в отель он вернулся с компанией, но я не знаю, кто они. Мы с Чурбаном погрузили аппаратуру, отправились в новый район возле гавани, где и заночевали в автомобиле. Мне уже не раз приходилось там спать.

– Звучит уютно.

– В старых «меркабусах» удобные откидные сиденья, – кивнул Кристер и, как всегда без тени иронии, продолжил: – В общем, я не знаю, что она делала с ним в постели.

– Она лежала в одежде.

– Значит, он не пытался даже рисовать ее, иначе была бы голой.

– Он чем-то похож на Билли Уаймана, – заметил я.

– Из «Стоунзов»?

– Говорили, через его постель прошли десятки тысяч женщин, но, если верить мемуарам Кейт Ричардс, Уайман приглашал девушек в номер только для того, чтобы угостить чаем. А потом записывал в блокнот их имена.

– К чему ты клонишь?

– О знаменитостях всегда распускают сплетни. О таких, как Мэджик Джонсон, например, или Уилт Чемберлен. О нем ходит особенно много баек, как я слышал.

– Не знаю, – задумчиво покачал головой Кристер. – Никогда этим не интересовался.

– Возьмешь еще пива? – спросил я.

– Нет, я за рулем, кстати сказать… – Он поднялся.

– На связи, – напутствовал я его.

– Конечно.

Кристер Юнсон закурил новую сигарету и направился к пешеходной улице, откуда повернул направо, чтобы взять автомобиль. Я же зашел во внутренний зал «Бычка» и заказал порцию мяса под луковым соусом и большой бокал крепкого пива.

Со времен моей молодости это место почти не изменилось. Разве что мебель выглядела не такой новой.

Глава 6

Мальмё, октябрь

Меня разбудил звонок мобильника. Точнее, гудок – мой телефон имитирует звук старого автомобильного рожка. Можно выбрать какой угодно сигнал: собачий лай, автомобильный рожок или стук мяча – это одна из последних технических новинок.

Во рту ощущался неприятный привкус, а язык словно покрыли бетоном. Похоже, вчера в «Бычке» я перебрал пива. Номер на дисплее не идентифицировался.

– Кто такой этот Тим Янссон? – заверещал голос в трубке, прежде чем я успел прохрипеть «алло».

– Он… Я…

– Что за тип напорол в вашей газете столько чуши?

Только сейчас я узнал инспектора криминальной полиции Эву Монссон.

– Я… еще не читал.

– Он утверждает, что разговаривал с руководителем расследования, но я его в глаза не видела! Откуда он все это взял? Выдумал? В его статье нет ни слова правды, – добавила она уже спокойнее.

– Но… я не несу ответственности…

– Конечно, просто мне срочно надо было кого-нибудь облаять, а номера Янссона у меня нет.

– Облаять? – рассмеялся я. – Это в самую точку.

– В точку?

– У нас его называют Щенок.

– Очень остроумно.

– Неугомонный такой Щенок, – оживился я.

Эва Монссон отключилась, и я попытался сообразить: сколько все-таки выпил за вчерашний вечер? В раздумьях пролежал еще некоторое время.

У меня всегда были хорошие отношения с администрацией этого отеля. Поэтому после того, как я обнаружил труп в постели Томми Санделля, мне предложили другой номер, похожий на обыкновенную городскую квартиру, в особой части отеля. Гостиная, правда, оказалась немногим больше гардероба, куда я обычно вешал одежду, зато из окна открывался вид на крыши Мальмё.

Хотя крыши меня никогда не интересовали. Тем более в Мальмё.

Эва Монссон разбудила меня рано, времени до завтрака оставалось достаточно. Я решил прогуляться, а заодно и купить вчерашнюю вечернюю газету. На улице дул холодный ветер, но солнце сияло, и небо было на редкость голубым для этого времени года.

Щенок уже сидел за столиком уличного кафе «Дональд & Гоббс». Я расположился как можно дальше от него, но это не помешало юному дарованию закричать на всю улицу, махая над головой газетой:

– Эй, я опять гвоздь номера!

– И ни слова правды, – меланхолично заметил я.

– О чем ты? – не понял он.

– Это шутка, Щенок.

Он обиженно наморщил нос и углубился в чтение своего шедевра.

Ничего удивительного – так делают все журналисты. Почти. Далеко не все они умеют писать, не говоря о том, что некоторые совсем ничего не читают.

Так можно ли требовать от Щенка большего?

И пока я сидел с тем, что раньше звалось «Интернешнл геральд трибьюн», а теперь именовалось «Интернешнл Нью-Йорк таймс», Щенок в своем углу изо всех сил сучил лапами и вилял хвостом. Я никогда не интересовался бейсболом, тем не менее развернул последнюю страницу и демонстративно углубился в изучение таблицы с результатами матчей. Оскорбленный до глубины души, Щенок вскочил со стула и исчез из моего поля зрения. Я подошел к стойке.

Выпив достаточное количество кофе, я вернулся в номер, перечитал статью о беседе с Кристером Юнсоном и отправил ее на электронный адрес редакции. Сейчас я зарабатывал больше, чем когда был штатным журналистом. И считал себя почти богачом.

Поскольку Эва Монссон так и не высказалась по поводу моей писанины, я решил, что ей нечего возразить. Мне пришло в голову пригласить ее на обед, и я тут же набрал номер.

– Как вы относитесь к Японии? – спросила она.

– Э-э… – замялся я, – тесновато на улицах, трудный язык, и вообще это очень далеко.

– Но вам нравится японское?

– Кухня, вы имеете в виду? – уточнил я, догадываясь, к чему она клонит.

– Да.

– Ничего не имею против.

– Тогда «Кои», – предложила она. – Это на площади рядом с отелем. В половине второго вас устроит?

– Вполне.

Я решил выспаться перед встречей с Эвой Монссон и уже выключал ноутбук, когда обнаружил новое письмо.

Оно пришло с адреса на «хотмейле», и в поле отправителя вместо имени красовался бессмысленный набор букв: zvxfr. Бессмысленный для меня, по крайней мере.

Я открыл письмо.

Оно состояло всего из одного вопроса:

Почему ты не написал о порке?

Я редко впадаю в панику. Всегда считал, что это последнее дело. Паника казалась мне чем-то вроде мороза: стоит притвориться, что ее нет, и она действительно исчезает. Тем не менее этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы у меня подскочило давление и в затылке запульсировала кровь.

Говорят, в известных ситуациях вся жизнь проносится перед глазами человека за одно мгновение. Когда-то в гололедицу машина, в которой я сидел, врезалась в телеграфный столб. Не могу сказать, сколько лет жизни уместилось в ту секунду. В конце концов, на тот момент их было не больше двадцати. Сейчас же воображение воскрешало лишь разрозненные фрагменты моего прошлого, причем именно те, о которых я предпочитал умалчивать.

Собственно, о чем я должен писать и зачем? И кто требует от меня этого?

Ульрика Пальмгрен? Но ей нет необходимости прибегать к электронной почте. Она живет в нескольких кварталах отсюда и в любую минуту может заявиться в отель лично и отвесить мне очередную оплеуху. Да и вообще, так ли ей нужно, чтобы я написал о нашей неуклюжей инсценировке, – S & M[849] или даже покруче?

В это верилось с трудом. Так что́ ответить загадочному адресату?

Я соблюдал осторожность. Темными делишками занимался в основном за границей, а если приспичивало в Швеции, то выбирал стопроцентно надежных партнерш. Не скажу, что всегда держал язык за зубами, но распускал его только в компании самых близких. Сейчас модно обсуждать особенности своего тела, и не только публично, но я никогда этим не занимался, не имел такой потребности.

И сейчас я должен об этом писать? Зачем? Кому?

Я внимательно вгляделся в буквы на экране.

Собственно, не во что вглядываться.

Все слова написаны правильно.

Прописная «П» в слове «Почему», в конце знак вопроса.

Грамотное, взвешенное послание.

Но почему письмо пришло только сейчас?

Связано ли оно с Томми Санделлем и мертвой женщиной, и если да, то как?

Письмо было написано за три минуты до того, как я его прочитал, и я не сомневался, что автор до сих пор не вышел из Сети.

Не исключено, что сейчас он в каком-нибудь интернет-кафе, выяснять, где именно, бесполезно. Для этого я должен постоянно торчать у ноутбука и отвечать на его письма в тот же момент, когда он мне их отсылает. Или периодически следовать рекомендации любой службы поддержки при возникновении проблем с компьютером: включать и выключать.

Что ж, иногда это работает.

Я выключил ноутбук. Это походило на ритуал, но кто из нас не суеверный?

Подождал минуту. Никто никогда не говорил, что это следует делать, но, как мне показалось, машине требовался отдых.

Потом снова включил ноутбук, зашел в почту и перечитал сообщение от zvxfr. На этот раз его тон показался мне раздраженным:

Почему ты не написал о порке?

Времени на сон больше не оставалось. Я взглянул в окно на крыши Мальмё и пошел в «Кои» на встречу с инспектором криминальной полиции Эвой Монссон.

Я не успел распланировать предстоящее интервью, просто журналистский опыт подсказывал: надо побыстрее опросить как можно большее количество людей. Это приносило плоды сразу или через несколько лет, а бывало, что ничего не давало вовсе. Но никогда не вредило.

Я узнал ее издали по серому пальто. Правда, вместо джинсов Эва Монссон надела юбку до колен с полосками, какие были на брюках Кейт Ричардс в семидесятые годы, а вместо кроссовок – стильные ковбойские бутсы с загнутыми носками.

– «Техас»? – Я кивнул на ее ботинки.

– «Блокет», – ответила Эва, окончательно убедив меня в том, что в «Блокете» можно купить все.

Она заказала большую порцию суши и ела палочками, иногда помогая себе пальцами. Это меня умилило. Один раз я уже угощал женщину суши, но она попросила принести ей нож и вилку, чем очень меня разочаровала.

– Что это будет? – спросила Эва Монссон. – «Информация не для протокола»?

– Пока не знаю, – ответил я. – Одно могу пообещать: я не стану публиковать ничего без вашего ведома.

– Мне нет дела до прессы.

– Тем не менее это напрямую касается вас.

– Разумеется.

– Так вот, – начал я, – не думаю, что это сделал он.

– Санделль? – переспросила Эва.

– Во-первых, – кивнул я, – это совсем не в его стиле. А во-вторых, он был настолько пьян, что не понимал, где находится. Из ресторана его увели почти в бессознательном состоянии, – продолжал я. – А на то, чтобы провести женщину к себе в номер, убить ее и положить в постель, все-таки нужны силы.

– И что же, по-вашему, случилось? – Она пристально взглянула мне в глаза.

– Не знаю, но я разговаривал с Кристером Юнсоном…

– Организатором гастролей? – нетерпеливо перебила Эва.

– … я говорил с ним, и он сказал, что Томми Санделль в принципе не способен на секс.

– Мы тоже беседовали с Юнсоном, но нам он ничего такого не сообщал, – заметила она удивленно.

– Тогда я вам сообщаю! – воскликнул я. – Вот видите, и от меня бывает польза.

– Вам нравится музыка Санделля? – поинтересовалась она.

– Нет, но в этом я ему никогда не признаюсь.

– А той, что была с вами в «Бастарде» в пятницу?

Я уже заметил ее манеру болтать о чем угодно, а потом огорошить собеседника неожиданным вопросом. Я ведь даже не говорил Эве, с мужчиной или женщиной был в «Бастарде».

– Вы встретились с ней, чтобы сходить на выступление Санделля в «КВ»?

– Нет.

– Я слышала, она хорошо выглядела. Будто собралась на концерт.

Тут я почувствовал, что наступил момент, который я больше всего не люблю в криминальных фильмах: когда герой внезапно пугается, ощетинивается, как кошка перед собакой, и говорит: «А в чем, собственно, дело? Вы меня подозреваете?»

Впрочем, я оставался спокойным, когда, презирая самого себя, все же произнес:

– Не понимаю, почему вас это так интересует. Вы меня в чем-то подозреваете?

– Но вы были там, – рассудила Эва. – Были в той комнате.

– Да, но до этого я заходил в травмпункт, и, полагаю, там подтвердят.

Зачем я ей все это рассказывал? Разве мне требовалось алиби?

– Может, подтвердят, а может, и нет… – Эва загадочно улыбнулась.

Она была великолепна.

– Мы виделись на конференции в Стокгольме и решили встретиться в Мальмё, как только я там окажусь, – объяснил я.

– То есть вы приехали специально, чтобы с ней встретиться?

– Нет… отчасти… Послушайте, – разозлился я, – я свободный человек. Я люблю водить машину и могу, если захочу, исколесить полстраны, вам понятно?

Но Эву, похоже, нисколько не смутил мой выпад.

– Позвольте теперь мне угостить вас кофе, – сказала она, выдержав паузу. – Здесь есть одно местечко в другом конце квартала, на Энгельбректсгатан.

Заведение называлось «Нуар», и вскоре мы уже сидели за высоким столом в зале с одним-единственным окном.

– Так что там с Санделлем? – поинтересовался я.

– Двенадцать баллов, если измерять похмелье по шкале Рихтера, – ответила Эва. – На одну ночь мы положили его в больницу, но там его оставлять было нельзя, даже если он выглядел так, будто весь день слизывал мочу с листьев крапивы.

– И где он сейчас?

– Собственно, должен сидеть под арестом в этом городе, но, поскольку мест в Мальмё давно нет, отправлен в другой.

– И куда же?

– В Истад.

Мы попрощались, Эва сделала пару шагов к двери и вдруг обернулась:

– Вы вообще играете на гитаре?

– Нет, с какой стати? – растерялся я. – А почему вы спрашиваете?

– Мне пришло в голову, что именно это сблизило вас с Санделлем.

– Но мы почти не знаем друг друга, – возразил я.

– Странно… – На мгновение она задумалась. – Я просматривала материалы пятничных допросов, кое-кто утверждает, что вы имели при себе гитарный футляр.

– Мало ли что болтают люди, – натянуто улыбнулся я.

– Это неправда?

– Что именно? – серьезно спросил я, больше для того, чтобы выиграть время.

– Что вы таскали за собой эту штуку.

– Футляр?

– Да.

– Почему же… – замялся я.

– И при этом вы не играете на гитаре?

– Разве человеку запрещено иметь гитару, если он не играет на ней? – разозлился я. – Я люблю гитары. Чего вы от меня добиваетесь, в конце концов?

– Правды, – ответила она. – И ничего, кроме правды. Как говорят в американских судах, во всяком случае в фильмах.

И я снова принялся убеждать себя в том, что человек не подвержен панике до тех пор, пока ее игнорирует. И впервые засомневался в этом.

К себе в номер я вернулся совершенно потерянным. Включил ноутбук, заглянул в почту и увидел, что новых писем не поступало. Однако и то, что так расстроило меня утром, было на месте.

Почему ты не написал о порке?

Мне нечего было на это ответить.

Глава 7

Копенгаген, декабрь

Прошло больше месяца после убийства, за это время я еще не раз съездил из Стокгольма в Мальмё и обратно. Расследование продвинулось не слишком далеко. Убитую звали Юстина Каспршик, и она была уроженкой Польши – вот все, что удалось выяснить. Теперь я спрашивал себя: так ли трудно поляку произнести «Харри Свенссон», как мне «Юстина Каспршик»?

На установление личности жертвы ушло необыкновенно много времени.

Ее никто не хватился.

У нее ничего при себе не было: ни сумочки с водительскими правами или идентификационной картой, ни мобильного телефона, ни украшений.

Ее фотографии опубликовали все газеты, но не нашлось ни одного человека, способного объяснить, кто она и откуда, и даже сам Томми Санделль понятия не имел, с кем оказался в постели в ту ночь. Он все еще находился под стражей, но в ближайшее время его должны были отпустить за недостаточностью улик, если точнее – за полным их отсутствием.

Впрочем, криминалисты с самого начала заподозрили, что жертва происходит из восточноевропейской страны – на это указывали пломбы в ее зубах.

Лишь через пять недель пришло сообщение из полиции польского города Быдгоща, где женщину опознали по отпечаткам пальцев. Некогда Юстина Каспршик была задержана в тамошнем городском отеле по подозрению в совершении преступления против нравственности. В ту пору ей едва сравнялось девятнадцать.

В ее городе родился трековый мотогонщик Томаш Голлоб – это все, что я знал о Быдгоще.

И вот в двадцать шесть лет Юстина Каспршик умерла, так далеко от родины, в гостиничном номере, рядом с незнакомым мужчиной. И никому нет до нее дела.

После усердных поисков я вышел наконец на человека, неохотно признавшегося, что он ее брат. Мы обменялись несколькими фразами по телефону, мужчина не пожелал даже со мной встретиться. Что касается ее родителей, они ни слова не понимали по-английски.

– Мы честные люди, – сказал брат. – И давно забыли ту, о ком вы говорите.

Юстина жила в Копенгагене. На своей странице в Интернете представлялась как «эскорт-девушка».

Я люблю портовые города. В них всегда чувствую себя как дома. Нынешний Копенгаген мало походит на классический портовый город, однако в ходе расследования смерти Юстины мне не раз пришлось туда съездить.

В детстве Копенгаген казался мне большим и шумным. Он пах кофе, пряностями и вообще – едой. Он жил в своем ритме, дышал воздухом дальних стран и опасных приключений. Сегодня продуктовые лавки и пропахшие корицей кондитерские принадлежат жилищным кооперативам, а галереи, концертные залы, да и сам Нюхавн, превратились в ловушки для туристов. Еще совсем недавно Нюхавн слыл злачным местом, где толпились моряки и сутенеры, пьяницы и покрытые татуировками уголовники всех мастей. А из распахнутых окон и приоткрытых дверей призывно смотрели женщины. Я был слишком мал, чтобы понять, чего они хотели.

Теперь Копенгаген не тот, что раньше.

Одно время он был прибежищем хиппи и иностранных джазовых музыкантов. У последних не хватало денег, чтобы давать концерты в Америке. В Копенгагене же они находили и женщин, и травку, и благодарную публику.

Но сегодня, расцвеченный рекламами международных брендов – «Гуччи», «Гап», «Севен-илевен», «Томми Хилфингер», «Ральф Лоран», – некогда вольный город утратил свой неповторимый облик. Трудно смириться с этим. А ведь одно время датчане подтрунивали над потугами стокгольмцев превратить шведскую столицу в мировой мегаполис. Но чего стоят эти жалкие попытки в сравнении с копенгагенскими скотобойнями или кабаками, перестроенными в стиле нью-йоркского Митпэкинг-Дистрикта и отмеченными в Красном путеводителе бульшим количеством звездочек, чем наркопритоны в Христиании.

И почти невозможно поверить в то, что и в этом свободолюбивом, своенравном городе процветают ксенофобия и даже расизм.

Теперь я достаточно повзрослел, дабы понять, чем занимались женщины, выглядывавшие из окон и дверных проемов в Нюхавне. Их больше не увидишь на узких улочках. Большинство такого рода «сделок» заключается через Интернет.

Поскольку заняться мне было особенно нечем, я проводил время в барах отелей люкс или среди вооруженных шприцами наркоманов в печально известном Истедгаде.

Но и среди них не нашел никого, кто бы знал двадцатишестилетнюю «эскорт-девушку» из Польши.

Собственно, полек среди проституток осталось не так много. Их сменили женщины из Литвы, России и Молдовы, а в последнее время торговцы человеческим телом напали на еще более выгодный товар – из Африки.

Наконец однажды вечером в переулке меня остановил широкоплечий чернокожий мужчина гигантского роста и с кулаками, походившими на шары для боулинга. Он прижал меня к размалеванной граффити стене и взял за горло:

– Или покупай, или исчезни. И прекрати преследовать моих девочек.

Он был на голову выше меня, и я, несмотря на свои метр девяносто, почувствовал себя жалким заморышем. Но лишь только гигант ослабил хватку, я ткнул ему в лицо фотографию Юстины. И пока внутри огромного лысого черепа шла напряженная работа, я задумался над тем, чем занимаются владельцы многочисленных DVD- и видеобутиков в Истедгаде.

Кому ныне нужны эти видео и DVD? Все есть в Интернете, все скачивается.

Порно в первую очередь. Последний раз я заходил в порнобутик десять лет назад, а на известного рода сайты заглядываю минимум раз в неделю. Чтобы ничего не пропустить.

– Она была особенная, – кивнул на снимок гигант. – Но я никогда не работал с ней. Белые девочки много о себе думают – просто беда с ними. Ты с ней знаком?

– Ее больше нет, – сообщил я.

Он пожал плечами:

– Такое может случиться с кем угодно, с тобой или со мной. Но я знаю, кто работал с ней. Ее зовут Лоне, и она обедает в «Дане Тюрелле».

Он отпустил меня и удалился, похожий на огромную прямоугольную дверь.

Он запросто мог меня задушить, если бы захотел.

Итак, я отправился в кафе, названное в честь датского классика криминального жанра – Дана Тюрелля. Оно располагалось на Большой Регнегаде. Этот район приобрел популярность, когда старые дома скупили рекламные агентства, а в местных бутиках появилась одежда от известных датских дизайнеров.

Просторный, светлый зал кафе напоминал о французских бистро. Прошло три дня, соответственно три обеда, прежде чем бармен с окладистой светлой бородой указал мне на женщину по имени Лоне.

У нее были коротко стриженные, почти белые волосы. Перед ней на столике лежали ноутбук и огромный ежедневник. В строгом черном костюме и светлой блузке, она больше походила на бизнес-леди, чем на проститутку. Разве что юбка коротковата, но ведь и это зависит от рода бизнеса.

Лоне ела салат с копченым лососем, который запивала белым вином. Она казалась подавленной. Взглянув на фото, пожала плечами и заговорила лишь после того, как я сообщил ей о смерти Юстины.

– Ты коп? – спросила она.

– Нет, – успокоил я. – Жаль, что здесь никто не может о ней рассказать.

– Она работала в одиночку. – Лоне как ни в чем не бывало ковыряла вилкой салат.

– Она умерла в Мальмё. Не знаешь, был у нее там кто-нибудь?

– Нет, мы почти не общались. Она, как я слышала, обслуживала особых клиентов. Кто-то говорил, что она катается в Мальмё как минимум раз в месяц. К одному типу, который ей хорошо платил. Она мечтала разбогатеть и уехать в Америку.

Но Юстина Каспршик не разбогатела и никуда не уехала. Она умерла в отеле в Мальмё, и скоро ее прах будет погребен в мемориальной роще.

Вечер в Копенгагене выдался на редкость ветреным и холодным. Когда я уезжал на Центральный вокзал, вовсю хлестал дождь.

Поезд до Мальмё идет под землей – в такое трудно было поверить в годы моего детства.

Я не знал, что думает обо мне инспектор Эва Монссон и почему соглашается на встречи, но она оставалась моим единственным источником информации, единственной путеводной ниточкой во всей истории. Кроме того, иногда мне нравилось просто болтать с ней – о музыке, кино или телесериалах.

Ей, как она призналась, было тридцать восемь лет. Про себя я добавил, что она одинока, хотя инспектор об этом не упоминала.

Однажды мы ужинали в «Кин-Лонге». В тот вечер Чьен предлагал гостям особое меню, с каракатицами, креветками и рыбой. Он был худой и выглядел не старше двадцати пяти. Чьен довольно бегло говорил на сконском диалекте, разве забавная интонация выдавала в нем иностранца. Но главное – у него подавали настоящую китайскую еду, в отличие от других подобных заведений Мальмё.

– И зачем это кому-то понадобилось укладывать мертвую женщину в постель с наклюкавшейся звездой шведского рока, пусть даже далеко не первой величины? Думаю, вы тоже задавались этим вопросом? – обратился я к Эве.

– Разумеется.

– И?..

– А сами-то вы что об этом думаете?

Эва Монссон любила отвечать вопросом на вопрос. Еще одна ее манера вести беседу, помимо привычки неожиданно направлять разговор в другое русло.

– Полагаю, это могло получиться совершенно непреднамеренно, – рассудил я. – Жертва была проституткой, а они иногда имеют дело с извращенцами. Так далеко ли до трагической развязки?

– Правдоподобный сценарий, – задумчиво кивнула Эва. – А этот извращенец не мог быть рок-певцом?

– Не исключено, – согласился я. – Как Майкл Хатчинс из INXS. Хотя он, насколько я знаю, решал свои проблемы в одиночку. Онанировал в гостиничном номере, а потом повесился. Что же касается нашего убийцы, думаю, он метил именно в Томми Санделля. Не в смысле подставить его и засадить за решетку, а просто наказать. Мне кажется, этот человек очень расстроился оттого, что именно я обнаружил в комнате труп Юстины. Он сделал все, чтобы первым ее увидел Томми.

– Но почему? – удивилась Эва.

Честно говоря, эту версию я и сам не успел продумать как следует. Даже странно, что так поспешно ее озвучил.

– Может, потому, что Томми играл такой паршивый блюз, – пошутил я. – Мне приходилось сталкиваться с любителями блюза по работе. Умом они не отличаются, зато фанатично преданы жанру. Среди них попадаются настоящие экстремисты. Бен Ладен младенец по сравнению с ними.

Эва Монссон рассмеялась.

– Где сейчас Санделль? – спросил я. – Можно поговорить с ним?

– Нет, к нему не пускают никого, кроме адвоката. И газет ему не дают, по крайней мере тех, где пишут о его деле. Все мы ждем неизвестно чего, в результате до сих пор ничего не нашли и ничего не знаем. Но Санделля нельзя держать за решеткой до второго пришествия, и скоро его, так или иначе, придется отпустить. И все-таки почему вы думаете, что убийца метил в Санделля?

– Не знаю, это всего лишь предположение.

– А вы давно с ней встречаетесь?

Я опешил:

– С кем?

– С той, из «Бастарда». Вы ведь приехали в Мальмё ради нее – так всегда начинается. А теперь наезжаете сюда постоянно…

Я хотел сказать, что это не ее дело, но сдержался, боясь навлечь на себя еще большее подозрение. Впрочем, теперь мне было все равно, что говорить.

– Мы не встречаемся, – возразил я Эве. – А почему это вас так волнует?

– Вовсе нет, – улыбнулась она. – Я просто пытаюсь составить целостную картину. Проехать шестьдесят миль ради женщины, с которой даже не собираетесь встречаться. Не слишком логично, вам не кажется?

– Мне кажется, это не лучшая тема для разговора.

– Разумеется, вы ведь весь вечер просидели в травмпункте.

– Вы туда звонили?

– Да, я чертовски въедлива. И у вас был при себе гитарный футляр.

Последнее замечание я оставил без комментариев и попросил счет.

– Жаль, что здесь не подают печенье с предсказаниями, – заметила Эва, пока я возился с банковской картой. – Говорят, в Америке так принято.

– Говорят? Вы ни разу там не были?

– Не пришлось, – вздохнула она.

– Кто из шведов не был в Нью-Йорке! – поразился я.

Она печально покачала головой:

– Кроме того, я боюсь разочарований.

– В чем?

– Не знаю.

– Вы верите в эти глупости? Это же все равно что читать гороскопы.

Она пожала плечами.

– Когда я работал в газете, сам их писал, – продолжал я.

– Шутите?

– А как, вы думаете, это делается? Приходит астролог и смотрит на небо в бинокль?

– Ну… не знаю… должно же быть у человека специальное образование…

Я махнул рукой:

– Одна дама вздумала как-то на меня пожаловаться, утверждала, что ни одно мое предсказание не сбылось. Тогда наш джаз-обозреватель ей ответил: «А вы видели, какое сегодня небо? Там же пасмурно, ни одной звезды». И она купилась. Собственно, меня не удивило, что мой гороскоп ей не подошел. Я ведь писал их для моих родных, приятелей, для любимой девушки. Не для нее.

– В жизни не слышала ничего ужаснее, – фыркнула Эва.

– Вы издеваетесь надо мной? – Я никак не мог поверить ее признанию. – Вы, инспектор криминальной полиции, верите в гороскопы?

Она снова пожала плечами.

Когда мы вышли из «Кин-Лонга», я подумал, что до сих пор не знаю, где она живет. Хотел спросить, но Эва меня опередила:

– В травмпункте говорили, что вы должны были играть в тот вечер, но концерт пришлось отменить.

– Уже не помню, чего им наплел.

– Так утверждала медсестра.

– Значит, так оно и есть.

Некоторое время мы шли молча.

– Не думаю, что он не понимал, что происходит, – вдруг заметила Эва.

– Кто?

– Санделль.

– Гм… И?..

– Но говорил странные вещи.

– Какие, например?

– Странные.

Тут я вздохнул, отметив про себя странный характер нашей беседы.

Был типичный для Мальмё в это время года холодный, сырой вечер. Я посмотрел в небо и остановился, не в силах оторвать взгляд от полной белой луны. Все так. За своими монологами – о том, какая чушь гороскопы и звезды, – я упустил из виду, что сам очень подвержен влиянию этого ночного светила. Я боюсь полной луны. Она производит на меня такое же гнетущее впечатление, как высота или стильно одетые мужчины. Вот откуда мое беспокойство. И я осознал это только сейчас, взглянув на вечернее небо. А если бы его затянуло облаками, возможно, так и не понял бы. Но вечер, когда Эва Монссон, простившись со мной, исчезла в направлении Южной Фёрштадгатан, выдался на удивление звездным, и луна стояла настолько ясная, что дома и деревья отбрасывали тени.

Мне стало не по себе.

Будто некая сила прижала меня к земле, не давая взлететь. И я понял, что мне никуда не деться ни от самого себя, ни от этих мыслей.

Я вдруг почувствовал невыносимое отвращение к самому себе.

Я всегда полагал, что из меня не так-то просто сделать преступника – слишком велика сила, удерживающая меня от последней черты. Но в такие лунные ночи я боялся самого себя.

Иногда человеку требуется эмоциональная компенсация. В такие дни секс бывает особенно бурным. Как у животных. Ты словно бы становишься совсем другим существом, а когда просыпаешься, думаешь, что был в отключке, а ведь все наоборот: ты был активен и полон жизни, как никогда.

Но в тот вечер в Мальмё у меня не осталось иного способа заглушить тоску, кроме как напиться.

Я направился в «Бычок», где когда-то сидел с Кристером Юнсоном, только на этот раз зашел во внутренний зал.

Я пил в кафе «Лезвие бритвы» и баре «Савой», быть может, даже в пабе отеля «Рука епископа». Помню, я взял большой бокал пива и кальвадос сверх необходимого.

При этом я почти все время молчал, потому что не знал, что говорить. Вместо этого садился за самый дальний стол и пытался сосредоточиться на своих мыслях.

Не помню, как я добрался до «Мэстера Юхана» и своих апартаментов. Очнулся не в постели, а на полу. Меня разбудил собачий лай, судя по всему это была овчарка. Неужели кто-то держал собаку в отеле? Одновременно услышал звук, исходящий от мобильника. Или это он научился лаять? Воистину нет пределов техническому прогрессу.

Я нажал кнопку автоответчика и услышал голос Эвы Монссон: «Сегодня его отпускают. На улице настоящая зима. Так что Санделль встретит Рождество на свободе и со снегом».

Я поднялся и подошел к окну. Крыши Мальмё действительно покрывал тонкий слой снега.

Мой ежедневник валялся на полу.

Я открыл его на дате, когда обнаружил мертвую Юстину Каспршик в постели Томми Санделля, вывел на полях слово «да», обвел его в кружок и подрисовал стрелочку – знак полнолуния.

Глава 8

Мальмё, декабрь

Ничего нельзя найти в этом Мальмё.

Я заблудился в собственных карманах, как будто надел брюки с трупа. С похмелья передвигался как потерявшийся в океане кит, а за окном летели белые хлопья, каждый размером с хорошую пиццу.

И все-таки мне удалось выехать в Истад. Мы с фотографом рассчитывали остановиться у полицейского участка и схватить Томми Санделля, прежде чем он успеет что-либо сообразить и, главное, прежде чем свяжется с корреспондентами других газет или телеканалов.

Если в центре Мальмё я еще худо-бедно ориентируюсь, то новая система внешней кольцевой дороги остается для меня слишком запутанной. Впрочем, не такая уж она и новая. Десять лет этой петле есть точно, а то и больше. Но Стефан Перссон, молодой человек со щетиной на подбородке и серьгой в правом ухе, – фотограф, а они сориентируются где угодно. Такое впечатление, что в их мозг встроена система GPS и поэтому они так же легко водят машину, как и управляются с камерой. Я купил себе GPS, но до сих пор с ним не разобрался.

Мы выехали от площади Далаплан по шоссе Истадвеген, и я не ожидал увидеть в пути ничего особенного. Но не тут-то было. Мы словно очутились в другом мире. Давние события трудно воспринимать объективно – память окрашивает их в иные тона, – но то, что мы увидели на Истадвеген, больше напоминало старую Восточную Германию. Возможно, это звучит не слишком удручающе, но мимо нас проносились ветхие кирпичные постройки, фабрики и фермы, каких, я думал, давно уже не существует, и, как выяснилось, ошибался. Мы проезжали, вернее – тряслись, потому что пространство под колесами имело мало общего с современной европейской трассой, через многочисленные поселки, похожие на вымершие города за высокими противошумовыми заборами.

Должно быть, я крепко спал и проснулся, лишь когда Стефан Перссон толкнул меня в бок и сунул в руки чашку с дымящимся кофе. Мы припарковались возле тюрьмы. Умение раздобыть в таком месте кофе, должно быть, исключительный талант газетных фотографов.

В Истаде тоже шел снег. Хотя то, что лежало на земле, больше походило на отвратительную грязную кашу – проклятие Южного Сконе.

Томми Санделль вышел через час. Он ничуть не удивился, увидев нас со Стефаном. Меня же, в свою очередь, изумил его свежий цвет лица. Похоже, тюремное заключение благотворно сказалось на его физическом и душевном состоянии.

Он отпустил бороду. На голове красовалась кепка с надписью «Yankees». Его потертые джинсы, кроссовки и серое пальто напомнили мне о первой встрече с инспектором Эвой Монссон. Все его пожитки умещались в черном пластиковом пакете. Несмотря на жалобы на усталость, Томми выглядел намного лучше, чем во время нашей последней встречи, когда санитары утащили его на носилках.

Вполне возможно, он чувствовал себя гораздо здоровее, чем я.

– Свенссон! – воскликнул он, заключая меня в объятия. И тут же склонил голову набок и прищурился. – А… а кое-кто сегодня не чистил зубы.

– Чистил… слегка, – смутился я.

Стефан Перссон запечатлел нашу встречу, а потом снял Санделля стоящим на тротуаре с воздетыми к небу руками. Именно эта фотография красовалась в газете на следующий день, занимая почти разворот. Заголовок гласил: «Жизнь только начинается».

Это был хороший снимок, на фоне снега и всего прочего. «Пусть я влип, – сказал Томми. – Пусть попал в дерьмо. Но я выбрался, и это приключение научило меня ценить жизнь».

Я написал заметку для веб-сайта газеты – срочно в номер – о том, что Томми Санделль выпущен на свободу и, соответственно, больше не подозревается в убийстве женщины из Польши. Кроме того, я позвонил Кристеру Юнсону и попросил за плату приехать в Мальмё и забрать Томми Санделля, пока никто другой его не перехватил. Томми нужно было спрятать, пока СМИ не открыли на него охоту.

Мне показалось неразумным возвращать его в «Мэстер Юхан». Первой мыслью было зарегистрировать его в «Хилтоне», что возле «Триангеля», но и это место вызывало опасения – слишком известное.

Все закончилось тем, что Стефан Перссон доставил нас в «Кин-Лонг». Я знал, что Чьен приходит на работу рано. Мы сидели во внутренней комнате, выпивали и разговаривали, и нам никто не мешал.

В машине я сел рядом со Стефаном, а Томми устроился сзади и болтал без умолку.

– Ты вообще понимаешь, что произошло? – тараторил он. – Представляешь, какой творческий толчок я получил? Могу рисовать, петь и играть – я свободен!

– Я в курсе, – отвечал я. – Это ведь я забрал тебя оттуда.

Но Томми не слушал и распалялся все больше:

– Все великие блюзовые музыканты прошли через тюрьму. Даже Джонни Кэш. И как у него в результате все сложилось?

– Он вроде бы провел там всего несколько часов, – пробормотал я, обращаясь скорее к самому себе.

– А Роберт Джонсон не сидел, – продолжал рассуждать Томми.

– Зато он продал душу дьяволу.

Лицо Томми Санделля светилось счастьем. Он ведь не читал в тюрьме газет, а значит, не видел моей первой статьи с фотографиями мертвой женщины и замусоренной комнаты.

Не думаю, что он так легко согласился бы на интервью, будь ему все известно.

В «Кин-Лонге» Томми Санделль пил воду со льдом и чай, а мы со Стефаном ели пельмени. «Странный завтрак», – скажете вы. Но Чьен готовит очень хорошие пельмени. Кроме того, весь предыдущий день я не брал в рот ни крошки, а значит, это можно назвать и обедом, и ланчем.

После еды Стефан Перссон уехал. Он сделал достаточно фотографий.

– Теперь покончено и со спиртным, и со всем остальным, – решительно заявил Томми.

У нас получилось замечательное интервью.

Томми Санделль вел себя как ребенок. Он не просто не замечал расставленных мной ловушек. Он будто обживал и украшал их на свое усмотрение и весьма комфортно в них себя чувствовал.

– Знаешь, что мне понравилось там больше всего? – спросил Томми.

– Гороховый суп, полагаю.

– Что ты имеешь в виду? – удивился он.

– В такого рода учреждениях, с кухнями общественного питания, его, как я слышал, особенно хорошо варят.

– Ради бога, у них есть машина, на которой подвозят все готовое.

– Мм… Тогда не знаю, – растерялся я, добавив про себя, что обеды, которые развозит машина, наверняка готовят на кухнях общественного питания.

– Распорядок дня, – неожиданно сказал Томми.

– Распорядок дня?

– Именно. Ранний завтрак, а потом я составлял список того, что хотел бы сделать за день. Большинство, Свенссон, требовало телевизор и видеоигры, а я… – ты не поверишь, но материала накопилось на двойной диск, – я брал в руки кисть… тоненькую такую кисточку или акустическую гитару, и – представляешь, Свенссон? – музыка, картины – все приходило ко мне само; давно уже я не испытывал ничего подобного.

Мне лень было напоминать ему, что двойные диски давно уже никто не выпускает.

– А потом был ланч и прогулка. И если возникало желание поговорить с каким-нибудь жуликом о выпивке, дури или просто о жизни, я мог это делать сколько угодно. Хотя в основном беседовал с адвокатом.

Томми Санделль потеребил подбородок и огляделся:

– Как ты думаешь, здесь можно взять пива?

– Ты же завязал!

– Ради всего святого, пиво не повредит. Ты знаешь, сколько всего я вытерпел, должно же быть хоть маленькое вознаграждение, бальзам на душу.

Чьен принес полулитровую бутылку «Мариестада».

Я расспрашивал Томми о том, каково это – сидеть в тюрьме в Истаде, но разговор все сильнее клонился в сторону одиночества и долгих ноябрьских вечеров.

Томми выпил почти две бутылки. Язык у него заплетался.

– Это чертовски трудно… это… когда забываешь слова. Провалы в памяти. Да, это называется «провалы в памяти»!

– Ты о чем?

– Они запихнули меня в гребаный отель… И это после всего… Куда только не забрасывает судьба в наше время странствующего художника!

Двух бутылок оказалось достаточно, чтобы в нем проснулась прежняя болтливость и склонность к высокопарным словечкам. В то же время почти юношеская свежесть, которая так удивила меня в Истаде, исчезала с каждым глотком. Лицо Томми раскраснелось, припухло, и сам он как будто усох и стал меньше.

Я же, в свою очередь, чувствовал себя бодрее с каждой чашкой кофе, вероятно китайского.

– Но ты ведь заходил в бар? – спросил я.

– Теплый кабак – лучшее, что есть в жизни, – отвечал Томми. – Теплый кабак и женские объятия.

– Ты был там с женщиной.

– Правда? – Он посмотрел с удивлением. – И как она выглядела?

– Невысокая брюнетка – не бог весть что… – Я не стал упоминать, что она была пьяна.

– С большой грудью?

– Не помню.

– Видишь, у тебя тоже чертовы провалы. Тем и хороша тюрьма, что там всегда знаешь, что вокруг тебя происходит.

Томми взял третье пиво. Глаза его заблестели, а лицо расплылось в улыбке. Он наклонился и помахал у меня перед носом указательным пальцем:

– А я вот твою даму помню хорошо…

Правильно, так все говорили.

– Красивая, стильная, элегантная. Как она?

– Мила, – кивнул я.

Томми расхохотался:

– Мила? Я имею в виду, в постели. Молчаливая? Нежная? Или огонь? Она кричит?

– Не знаю, в постель мы не ложились.

Он снова рассмеялся:

– И ты думаешь, я в это поверю?

– Верь во что хочешь.

– А вот если бы я влез на нее, она бы закричала. Даже не сомневайся. Они всегда так делают.

Он не знал, что Кристер Юнсон все мне рассказал.

– Меня больше интересует женщина, которая лежала рядом с тобой, – вздохнул я. – Ты помнишь, что произошло?

Он пересел на диван. Раздался звук, словно он пукнул, и по комнате распространился кисловатый запах.

– Все было замечательно, – сказал Томми и тише добавил: – Китайская еда способствует газообразованию. Может, поэтому у них принято стимулировать отрыжку, чтобы опорожнить желудок после обеда. Ты об этом слышал?

– Давай, Томми, – быстро перебил я. – Что ты помнишь?

Он уже не наливал пиво в стакан, пил из бутылки. Отставив бутылку, Томми потер виски и уставился на журнальный столик перед диваном, словно пытался сосредоточиться.

– Помню клуб, – наконец заговорил он. – «КВ». Должно быть, я перебрал порошка, потому что голова гудела как барабан. Думаю, Кристер Юнсон… Ты ведь знаешь его? Кристер Юнсон был страшно зол на меня. Я чувствовал себя в прекрасной форме, но из гитары не мог извлечь ни звука. И передвигался… будто шел по болоту. – Внезапно Томми замолчал, словно мысль, которую он собирался озвучить, от него ускользнула, но потом нашелся: – Это было как в дурацких старых фильмах. Ты знаешь, о чем я говорю… Все как в тумане, и так странно, и ты не понимаешь ни черта, но все равно смотришь, потому что это единственный фильм в программе на всю неделю.

– Был праздник в холле отеля, – напомнил я. – А потом – непонятно, куда все делись. Некоторые твои собутыльники исчезли, но часть поднялась к тебе, потому что в номере остались бутылки. Кто ушел с тобой, помнишь? – (Он молчал.) – Напрягись, Томми. Ты сам признался, что перебрал, хотя некоторые утверждают, что ты был в полной отключке.

Он загадочно улыбнулся:

– Так ведь… художник – он всегда художник…

– В смысле?

– Сам думай, Свенссон. – Он внезапно ткнул в меня пальцем. – Со мной надо аккуратней, на цыпочках…

– Я думаю о том, что до сих пор никто из них не объявился в полиции. Никто не опознан, никто не дал показаний…

– Стукачи плохо кончают, это я понял в тюрьме, – заметил Санделль.

– Вспомни, Томми, – уговаривал я. – Ты ведь не сидел в тюрьме. Ты весело проводил время в уютном месте, где плетут венки, делают корзины и прочую дребедень, которую я видел на их сайте.

– Но я поклялся. – Томми приложил кулак к сердцу. – Я не стукач.

Моя правая рука сжалась в кулак. Жаль, что я далеко сидел.

– Я помню, как она лежала подо мной. – Он блаженно закатил глаза. – Визжала, как зверек… как поросенок…

Я снова вспомнил Кристера Юнсона и опять сдержался.

– Вряд ли, Томми, – сказал я вместо этого. – Она лежала одетой. И ты тоже.

– Ты точно это знаешь? – Он подозрительно прищурился.

– Я там был, Томми. Не помнишь?

Санделль наморщил лоб, будто крепко задумался, но вскоре его лицо снова просветлело.

– Мне нужно еще пива, – сообщил он. – А может, кое-чего и покрепче.

Он склонил голову набок и заглянул мне в глаза – точь-в-точь ребенок, который выпрашивает у мамы сласти у кассы в супермаркете, хотя до субботы еще далеко.

– Коньячку… Как ты думаешь, у китайца есть коньяк?

– Китайца зовут Чьен, – поправил я. – И коньяк у него есть.

Я знал, что у Чьена имеется коньяк высшего качества, однако попросил самый дешевый. У меня создалось впечатление, что Томми Санделль в скором времени отключится, а значит, тратиться на дорогой нет смысла. Тем более что Томми было все равно.

Так мы просидели весь день. Мне уже казалось, что Санделль засыпает, когда он вздрогнул и уставился на меня выпученными глазами.

– Так это ты меня укутал? – протянул он.

Я выпрямился на стуле, сосредоточился. Что-то новенькое. В той комнате я делал с Томми что угодно, только не укутывал.

– Нет, не я.

Он пристально на меня посмотрел и встряхнулся:

– Нет, тот был крупнее.

– То есть кто-то крупнее меня тебя укутал, ты это хочешь сказать? – подхватил я.

Он тяжело вздохнул и сделал большой глоток из бутылки.

– Ах, я уже не помню, все как в тумане.

– Он что-нибудь говорил? Напрягись, во имя всего святого, Томми!

– Я стараюсь, и вряд ли твой крик мне поможет.

Мне оставалось только удивляться ангельскому терпению Кристера Юнсона. Как только он управлялся с этим взрослым ребенком?

– Давай же, Томми… Что он тебе говорил?

Но Томми Санделль не отвечал. Через пару минут комнату огласил храп.

Чертов идиот!

В этот момент пришла эсэмэска от Кристера Юнсона. У меня еще час, – сообщал он. Я отвернулся от храпевшего Томми Санделля и включил ноутбук. Мое интервью выйдет уже завтра – эксклюзивный материал с фотографией Томми на фоне кружащихся снежинок в Истаде и заголовком: «Жизнь только начинается».

Чьен убрал со стола. На столиках снаружи уже рассаживались обедать. Потом в нашей комнатке появился Кристер Юнсон. Я кивнул на ноутбук, затем – на спящего Санделля.

– Он начинает новую жизнь.

– Вижу, – отозвался Юнсон. – Не в первый раз. На всякий случай я поставил в холодильник травяной настой.

И пока Чьен накрывал Кристеру Юнсону весенние роллы и цыпленка с ананасом, я прогулялся до двух ближайших банкоматов и снял в общей сложности двенадцать тысяч крон. Деньги предназначались Юнсону в качестве компенсации дорожных издержек, платы за труды и – не в последнюю очередь – за молчание.

Ни расписок, ни квитанций не полагалось. Мы расплачивались «по-черному». «Чернее, чем в Конго», как остроумно выразился Кристер.

– Удивительно, но Санделль до сих пор не поинтересовался, где его мобильник, – заметил я, передавая Кристеру деньги. – Между тем я нашел его в пластиковом пакете, среди остальных вещей. Я и не пытался его включить. Думаю, тебе тоже не следует этого делать. Пусть Санделль спокойно спит до утра в твоем автобусе. Кому он понадобится среди ночи? Кстати, на твоем месте я отключил бы и свой телефон. Тогда не придется врать репортерам.

Юнсон выглядел как в прошлый раз, только на футболке вместо «Доктора Филгуда» красовалась эмблема «Мотерхэда». Кристер кивнул и ответил, не переставая жевать:

– За двенадцать кусков я готов не включать мобильник хоть целую неделю. Если позволишь, могу отвезти Санделля к себе домой. Там он прекрасно выспится на моем диване. А завтра с утра – моя не проснется в такую рань – тронемся в Стокгольм. Решено.

Нам удалось на удивление легко привести Томми в чувство. Веселого и отдохнувшего, мы повели его к «меркабусу» Юнсона.

Он лукаво подмигнул мне, когда я пристегивал его к пассажирскому сиденью:

– А знаешь, что он сказал?

– Кто?

– Тот, который был крупнее тебя?

– Что? – насторожился я.

– Он шикнул на меня и велел спать дальше, а потом говорил что-то про Робин Гуда и Рождество.

– Про что?!

– «Как Робин Гуд на Рождество» – вот его слова. Больше ничего не помню.

– Что он имел в виду?

Санделль пожал плечами:

– Он вылез в окно со всеми своими мешками.

– Мешками?

– Полными денег, – уверенно кивнул Томми.

Я вышел из салона, направился к Юнсону и передал ему слова Томми.

– О чем это он, как думаешь? Ты лучше меня его знаешь.

Кристер Юнсон пожал плечами, затянулся и, бросив окурок на землю, шагнул в кабину. Автобус покатил из города. Он скрылся за «Триангелем», а в воздухе еще целую минуту висел удушливый кислый запах. Возможно, «меркабус» и не самая совершенная машина на сегодняшний день, зато в нем можно отлично выспаться.

В ушах у меня еще долго стоял храп Томми Санделля.

Вернувшись к Чьену, я рассчитался за еду, пиво и коньяк. Томми выпил три бутылки. Точнее, две с половиной, но за третью я заплатил полностью.

Теперь нужно вернуть отданные Кристеру двенадцать тысяч. В финансовых махинациях я ас. Это единственное, чем стоит заниматься.

Я отослал статью, и через полчаса Карл-Эрик Юханссон лично позвонил и сообщил, что все в порядке.

– Кто-нибудь, кроме вас, до него добрался? – уточнил он.

– Никто.

– Ты что, следил за ним? – удивился Карл-Эрик.

– Следить не нужно, – объяснил я. – Достаточно заплатить.

Потом я набрал номер Эвы Монссон и надиктовал на автоответчик, что побеседовал с Томми Санделлем и наше интервью выйдет в завтрашней газете. Я утаил и от Карла-Эрика, и от Эвы, что фактически споил Томми – и это после всех его объявлений о начале новой, трезвой жизни! О Робин Гуде, Рождестве и типе с денежными мешками я тоже, разумеется, умолчал.

В конце концов, каждый человек имеет право на свои тайны.

Тем более журналист.

Тем более в мире, где людям так не терпится осветить все темные уголки.

И не овчарка подняла меня с постели на следующее утро. Не старый автомобильный рожок, не стук теннисных мячиков, не фортепианное тремоло. Потому что мобильник я отключил с вечера, решив воспользоваться старым, проверенным средством: позвонил на ресепшен и попросил разбудить меня в шесть.

Теоретически достаточно было дать команду имевшемуся в номере телефонному аппарату – в нем предусмотрена и такая функция. Но практически это очень сложно и всегда срабатывает неожиданно. Я как-то попробовал – в результате он звонил через каждый час.

Итак, я поднялся в шесть утра и уже в семь сидел в машине на пути в Стокгольм.

Вчерашний снегопад за ночь сменился ливнем, и холодные струи хлестали в ветровое стекло. Ветер налетал порывами. Я нервничал и сжимал руль так, что побелели костяшки пальцев.

Глава 9

Стокгольм, январь

Весь год шведы мечтают о снежном Рождестве, словно быстро забывают, что это значит на самом деле. А стоит мечте сбыться, ждут не дождутся, когда Рождество закончится, и на чем свет стоит клянут его в блогах и твиттерах.

Инспектор криминальной полиции Эва Монссон не ошибалась, сказав, что Томми Санделль встретит Рождество со снегом. Ее прогноз оправдался на большей территории Швеции. Бывали дни, когда термометр за моим окном в Стокгольме показывал минус девятнадцать по Цельсию – температура скорее для эскимосов, чем для жителей современного европейского города.

Но в то утро, двигаясь на север от Мальмё, я быстро привык к окружающему меня белому безмолвию. Нервозность от загадочных писем и неприятных вопросов Эвы Монссон постепенно улеглась. С тех пор я не получал мейлов на эту тему. Напротив, поступило несколько запросов с радио и телевидения с предложениями, касающимися Томми Санделля и найденной рядом с ним мертвой женщины.

Одни меня заинтересовали, другие нет.

Все зависело от того, обещали мне деньги или нет и предлагали ли мне добираться до студии или радиостанции на такси.

На одну программу планировалось пригласить известного не то криминолога, не то другого специалиста по преступлениям – в общем, очень популярную личность, и нас с Эвой Монссон.

Я, разумеется, интересовал их только в связи с Томми Санделлем. Ей же предстояло рассказать о сумасшедшем, расстреливающем в Мальмё эмигрантов. Собственно, Эва не занималась этим делом, просто редакция решила восполнить ею наблюдающийся в криминальных программах недостаток умных и хорошеньких женщин. Эва подходила по всем статьям, кроме того, она не ругалась на камеру.

– Черт, как холодно! – воскликнула она, войдя с улицы.

В студии Эва использовала совсем другой язык, в котором, помимо всего прочего, не было и намека на сконский говор.

Они повезли нас в «Лидмар». В этом отеле – замечательный бар, где мы и выпили, а потом я пригласил Эву пообедать в ресторане на Риддарсгатан, в котором сам часто бывал.

– Ты не разговаривал с Санделлем в Стокгольме? – спросила Эва.

– Нет, – ответил я. – Ожидал встретить его в радиостудии, но он так и не явился. Возможно, это к лучшему. Кажется, он не готов к беседе со мной. Я с ним тоже.

На самом деле все обстояло не совсем так.

Я гадал, есть ли у Эвы Монссон тайны от меня? Я ведь так и не сказал ей о человеке с мешками денег, который шикнул на Томми и велел ему спать. Загадочное электронное письмо тоже от нее утаил. Сам не знаю зачем.

– И как там у вас с ней?

– С кем? – удивился я.

– С той, с которой ты встретился в Мальмё.

– Об этом ты, похоже, знаешь больше моего, – буркнул я неожиданно грубо.

– Ты всегда так нервничаешь, когда речь заходит о ней?

Эва права, не стоило так волноваться.

Возможно, на меня опять действовала полная луна, а я не замечал.

– Где вы видетесь? Ты водишь ее сюда?

– Кого?

– Не знаю. Ее.

– Нет, не вожу.

– Ты, помнится, говорил, что вы познакомились на конференции в Стокгольме, и я почему-то решила, что именно здесь.

Я ничего не ответил. Не мог сказать ей, что все началось с дегустации вина. Эва, конечно же, навела бы справки. Я вообще не знал, что придумать, – слишком трудно обмануть настоящего следователя.

– Мы сидели совсем в другом месте, – наконец выдавил я.

– Сидели? – переспросила она. – Звучит так, будто вы выпивали. Раньше ты называл это конференцией.

– Называй как угодно.

Она отложила приборы:

– А теперь я хочу большую чашку свежемолотого кофе и коньяк.

По Мальмё разгуливал маньяк, охотившийся на эмигрантов, – современный вариант «человека с лазером»[850], и я увидел в этом подходящую тему для беседы, но Эва не клюнула.

– Мне нечего сказать о нем, даже телевизионщикам, – отрезала она. – Я не настолько глупа, чтобы не понимать, почему они меня выбрали. Но от приглашений в Стокгольм никогда не отказываюсь.

– А как далеко продвинулось расследование дела Томми и Юстины?

Эва вздохнула:

– Мы допросили всех, кто был в отеле. Раз сто вызывали ту, с которой он пил в «Бастарде», и все напрасно. Ничего нового. – Она вылила в рот остатки коньяка. – Но в этом нет ничего удивительного. Далеко не всегда получается докопаться до истины.

– Странно слышать такое от следователя, – заметил я.

– Ты прав, это не для печати.

Мы попросили официанта вызвать такси, и я проводил Эву к выходу. Она куталась в сто одежек, увенчав себя огромной меховой шапкой, которая больше подошла бы русскому солдату времен Зимней войны, а за окном мело вовсю. Таксист, поднимавшийся к нам по Риддарсгатан, с трудом пересек улицу.

Лишь только машина скрылась в клубах снега, я вернулся на место. Нет ничего приятнее, чем сидеть в теплом ресторанном зале, когда за окнами дождь или метель. Из-за маленьких столиков здесь было довольно тесно, а от несмолкающего приглушенного гула становилось еще уютнее.

Я засиделся там до закрытия.

Все равно больше нечем заняться.

И потом, должен же кто-то оставаться в зале до самого конца.

Я обдумывал очередную поездку в Копенгаген. Не то чтобы рассчитывал найти там что-то новое или встретить кого-нибудь, владеющего информацией.

Тогда зачем? В чьих интересах? И что мне делать с полученными сведениями?

Передать Эве? Зачем?

Когда я проснулся на следующее утро, термометр показывал только минус семнадцать.

Весна уже в пути.

Батареи были теплые, но дом старый, дуло изо всех щелей. Я надел теплый свитер, ботинки, обмотался шерстяным шарфом и включил ноутбук.

Мне пришло новое сообщение.

Я не знал отправителя и вряд ли смог бы воспроизвести наизусть сочетание букв в поле «отправитель». Тем не менее я вздрогнул.

Браво, – писал zvxfr. – Эва Монссон великолепна на телеэкране, но она не открыла всей правды.

Часы показывали десять. Письмо поступило на мой адрес в семь сорок пять.

Что же такого утаила от телезрителей Эва Монссон?

Я взял мобильный и набрал ее номер.

Раздался голос автоответчика, – вероятно, Эва Монссон сидела сейчас в самолете, летевшем в Мальмё.

Я отменил вызов.

Что мне ей сказать?

Нужно набраться смелости, чтобы говорить о самом себе.

С чужими тайнами намного проще.

Глава 10

Гётеборг, февраль

Решение пришло в салоне автомобиля. Дождь барабанил по крыше и хлестал в ветровое стекло.

Он ей покажет.

Научит, как нужно себя вести.

Такое не должно остаться безнаказанным.

Мужчина не мог забыть презрения в ее взгляде. Или это было удивление? Нет, презрение. Отвращение.

Он не привык, что женщины так на него смотрят.

И как она с ним разговаривала! Сказала, что раскаивается, что все было ошибкой с самого начала. Но хуже всего – она его жалела. И тем самым ставила себя выше его, смотрела сверху вниз.

Мужчина вышел из машины, достал из багажника сумку и вернулся на место.

Он всегда путешествовал со специальной сумкой, особенно когда сидел за рулем. Он научился быть готовым ко всему. Кто знает, когда представится подходящий случай. Все лежало в идеальном порядке. Достаточно запустить внутрь руку, чтобы вытащить парик, делавший его на несколько лет моложе – во всяком случае, если верить отражению в зеркале заднего вида. Парик был черный, волосы топорщились, если их как следует не пригладить.

Очки?

Он выбрал со стальными дужками.

Нет.

Примерил другие, в толстой черной оправе.

Совсем неплохо.

Мужчина легко менял обличья, у него богатый опыт.

Сейчас он выглядел совершенно другим. Представительным. Собственно говоря, этого было бы достаточно, но он работал и над осанкой, и над походкой. И когда появлялся на улице в парике, с накладными усами и в очках и вдобавок хромал, слегка склонив голову набок, его не узнавали. Тем более люди, с которыми он до этого встречался всего раз. Хотя к нему особенно и не приглядывались. В гостинице он старался лишний раз не маячить у регистрационной стойки. Сохранял инкогнито, и это ему удавалось.

Он бережно ощупывал содержимое сумки. Легкий коробок. Это был его первый раз. Да, точно… Все шло хорошо, ничто не предвещало такой развязки. Кафе с дорогущими креветками. Она ему улыбнулась, а он уже знал, чем все закончится.

Она повела его за собой. Как дворняжку, на поводке. Переписка по мейлу обещала многое. Теперь ее надо поставить на место. Укротить.

Мужчина вытащил из сумки наручники и сунул в карман куртки.

Куда бы он ни собирался, клал в сумку наручники, скотч и деревянную расческу. Если будет нужно, он пустит в ход и ремень от брюк. Он нажал кнопку на брелоке автосигнализации, дождался щелчка и побрел к отелю. Дождь усилился. Оставалось надеяться, что парик не пострадал. В современных отелях, не имея ключа от номера, выше первого этажа не пройти. Именно за ключом он и отправился в бар.

Бар «Рука епископа» располагался в подвале отеля, стекла очков сразу запотели. У двери он остановился в неуверенности. Он не привык к очкам и натужно соображал, что люди делают в таких случаях. Наконец, собравшись с духом, снял их и протер стекла платком.

Внутри слева от двери он разглядел длинную барную стойку, уходящую в зал под сводчатым потолком, где стояли столы, стулья, кресла и вмурованный в стену мягкий диван. Справа столов было больше, но эта часть зала лучше просматривалась.

Публика состояла в основном из мужчин, которые пили виски или пиво из пинтовых стаканов, совсем как в Англии. В отеле проходила конференция.

Он и сам не раз участвовал в конференциях и всегда удивлялся, как много на них пьют. Он решил взять «Гиннесс» и немного поиграть в карманника. Приблизившись к барной стойке, увидел троих мужчин, стоявших с виски и пивом. Один из них, рыжий толстяк, выложил на стойку мобильник, блокнот и ключ-карточку от номера в отеле.

Подивившись беспечности столь солидного на вид человека, мужчина наклонился, словно желая посмотреть, какого сорта у того пиво, незаметно накрыл ладонью пластиковый ключ-карточку и мигом опустил его в карман пальто. Потом выпрямился и как ни в чем не бывало зашагал к лифту. Чтобы подняться к номерам из бара, ему не пришлось лишний раз пересекать холл.

Лицо человека в кресле возле лестницы, ведущей наверх, показалось ему знакомым. Мужчина в очках вошел в лифт, вставил ключ-карточку в щель замка и нажал кнопку. Мысль пришла в голову, как только лифт тронулся с места.

Он разволновался.

Раньше с ним такого не бывало. До определенного момента он думал лишь о предстоящем деле, эйфория приходила позже. Но сейчас он собирался отомстить, а значит, перед ним стояла более важная, чем обычно, задача. И это мешало мужчине сосредоточиться.

Убить двух зайцев одним выстрелом.

Вдобавок ко всему он стал вором, и это тоже нервировало.

Люди бывают на удивление доверчивы и неосторожны. Иногда достаточно решительно постучать в дверь, чтобы хозяйка открыла и выглянула в коридор. Женщина не успела даже испугаться – гость изо всех сил хлопнул дверью, так что она отлетела к стене. Потом мужчина вошел и закрыл номер изнутри, а когда хозяйка попыталась дернуться, ударил ее кулаком в живот, в солнечное сплетение, как его научили в детстве в уличных драках. Женщина упала на колени, жадно глотая ртом воздух, а он отвел назад ее ладони и надел наручники. Потом приподнял ее, потащил в комнату и бросил на кровать. Она все еще задыхалась, когда он вернулся к двери за сумкой. Он достал шарик, похожий на теннисный мячик, и сунул его женщине в рот, для чего пришлось запустить ей в ноздри пальцы и, раздвинув челюсти, пальцами другой руки прижать язык книзу. Потом заклеил ей рот, обведя скотчем скулы и сомкнув концы ленты на затылке.

Пока женщина лежала на кровати, тяжело дыша, мужчина прошел в прихожую, снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку.

Комната оказалась просторной, с письменным столом, кроватью и мягкими креслами. Дождь хлестал по оконным стеклам. На ночном столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и выпитая «Грёнстедтс монополе». Устроила себе праздник. У нее хватило на это наглости, после того как она вышвырнула его вон. Что ж, теперь его очередь праздновать.

Не снимая перчаток, он потер руки, словно что-то смахивая, и оглянулся на женщину на кровати. Ее грудь в декольте белой блузки тяжело поднималась и опускалась, голубая юбка в белый цветочек высоко задралась. Он поправил юбку. Всему свое время, никогда не стоит опережать события.

– Нужно пристегивать цепочку, когда собираешься открыть дверь, – подсказал он.

Хотя и это вряд ли бы ей помогло. Дверь открывается вовнутрь; бросившись на нее всем телом, он, конечно, сорвал бы цепочку.

Такое он проделывал неоднократно.

Поначалу она ничего не поняла.

Удар в живот не причинил особенной боли, но словно выбил из нее весь воздух, который она теперь безуспешно пыталась набрать заклеенным ртом. Парик, усы и очки полностью изменили его облик, но, как только мужчина заговорил, она узнала голос.

Женщина повела себя на удивление спокойно.

Ее юбка снова поползла вверх, и он опять поправил ее.

Она спрашивала себя «за что?» и была уверена, что он ее изнасилует.

Она старалась сохранить ясный рассудок и пришла к выводу, что лучше всего лежать тихо, чтобы не раздражать мужчину.

Говорить она не могла.

После она крутилась на постели, переворачивалась с боку на бок, но когда попыталась встать, он сразу дал ей понять, кто в доме хозяин.

Будь у нее возможность сказать хоть слово, она, вероятно, попробовала бы с ним торговаться, предложила бы что-нибудь. Но у нее во рту крепко сидел шар.

Женщина не понимала, что происходит.

Переписка по электронной почте показалась ей многообещающей, разве что фото, которое он ей выслал, было либо очень старое, либо вообще принадлежало другому человеку. Но даже не внешность оттолкнула ее при встрече. Они сидели в кафе «Бругюллен», через улицу наискосок от отеля. Она надеялась почувствовать к визави некое сексуальное влечение, – в конце концов, именно в этом и состояла цель их переписки, – но в первый же момент поняла: этого не случится. И чем дольше они сидели за большим столом у окна, тем реже она отводила взгляд от окна, за которым шел дождь и проносились трамваи одиннадцатого маршрута. Вагончики направлялись либо в сторону Бергшё, либо в противоположную – к Сальтхольмену. Возле кафе они заворачивали за угол, и ей казалось, что даже трамваи объезжают стороной это место.

В конце концов она решила сказать правду: она сожалеет, но все это зря. Вероятно, она струсила. Испугалась. Она, а не он. Но и ему стало не по себе. Не то чтобы страшно, но как-то гадко.

– Ничего личного, – вздохнула она, вынула из сумочки маленький конвертик с ключом-карточкой и допила остатки чая.

Он успел заметить номер.

– Ничего личного? – переспросил он. – А что тогда, сверхличное?

Ему показалось, что они на редкость хорошо подходят друг другу.

Ложь.

Но женщина ему понравилась.

Сорок с лишним – она писала об этом, – но сохранилась отлично.

Теперь он ругал себя за то, что плохо подготовился. Следовало бы, по крайней мере, захватить розгу.

Она заслужила хорошую порку.

С розгами нелегко управляться, но он так часто имел с ними дело, что стал настоящим асом. Он, как никто, умел разрисовывать задницы.

Об этом лучше спросить ту польку, но она мертва. Можно не сомневаться, она простояла в поезде до самого Копенгагена после их первой встречи.

Он включил телевизор. На полную громкость.

Комната казалась хорошо изолированной, к тому же с шариком во рту женщина могла только мычать. Само наказание, конечно, никогда не проходило беззвучно, но, с другой стороны, здесь, как говорили, часто останавливались рок-группы. Можно представить, что приходилось слышать бедным постояльцам!

Мужчина снял пиджак и повесил его на крючок рядом с пальто. Потом открыл сумку и достал массажную щетку для волос. Большую, овальную и относительно новую – он пользовался ею только раз.

Он подошел к кровати.

Женщина следила за каждым его движением. Она не сомневалась, что ее изнасилуют. Но когда он приблизился с массажной щеткой, на ее лице отразился ужас. Она попыталась лягнуть мужчину, но он одной рукой обхватил ее за талию, толкнул головой вперед и поставил раком – совсем как на картинках, которые так ее возбуждали.

В этот момент она испугалась по-настоящему.

Наручники не позволяли ей опереться о кровать руками. Когда же мужчина положил на ее голени свою правую ногу, она совсем затихла.

– Ты хотела порку, – напомнил он, наклонившись к ее уху. Его голос звучал приглушенно, словно рот был набит картофельным пюре. – Сейчас ты ее получишь.

Она почувствовала, как он задирает ее юбку, которую до этого несколько раз одергивал. Теперь он сидел прямо и гладил ей бедра и ягодицы. Казалось, он делает это в перчатках.

Мужчина не спешил. Внимательно разглядывал ее чулочный пояс, как будто тот был произведением искусства. Трогал полоску кожи между краем чулка и шелковыми трусами. Потом вдруг просунул пальцы под нежную, скользящую ткань и резко потянул вниз, обнажив белые ягодицы.

Звуки ударов эхом отдавались от стен, но тонули в липкой, как сахарная патока, мелодии шлягера шестидесятых. Лилль-Бабс подходила для целей мужчины, как никто другой. Впрочем, он ее не слушал, не в силах оторвать глаз от подрагивающей плоти, которая с каждым ударом наливалась кровью.

Женщина сомкнула челюсти вокруг шара во рту. Лежала тихо, не показывая, что ей больно. Хотя до сих пор не представляла себе, что возможна такая боль.

Познакомившись с мужчиной в Интернете, она, вероятно, рассчитывала на ролевые игры, развлечения, о каких читала в газетах и на соответствующих сайтах в Сети. Но с первого взгляда на мужчину ей стало ясно, как он от всего этого далек. Он сыпал удары. Ритмично, безжалостно. Кожа горела. Женщина извивалась, пыталась вырваться, лягалась. Потом ей почудилось его бормотание. Она пыталась кричать.

Наконец он взял ее за локоть и поставил на колени.

– Теперь ты все поняла? – услышала она над ухом.

Она кивнула. Простыня у ее лица была мокрой от слез.

Он поднялся. Расстегнул ремень и затянул вокруг ее шеи. Крепче. Еще крепче.

Женщина сдавленно застонала. «Гортанные звуки», – вспомнил он.

Она извивалась, как ящерица. Глаза будто вываливались из орбит. Потом затряслась и стихла.

Но мужчина не ослабил ремень, затянул его еще крепче и медленно сосчитал до тридцати.

И только потом снова вдел ремень в брюки.

Он снял с женщины наручники и перевернул ее на спину.

Вынул изо рта шарик.

На полу валялись ее трусики. Он поднял их и надел на женщину.

Затем снял с вешалки пиджак и убрал в сумку массажную щетку, наручники и мяч.

Задумался на несколько секунд, после чего достал из кармана маленький пластиковый пакетик. Таблетки – снотворное и средства от морской болезни – он всегда брал с собой, как и инструменты для экзекуции. Для него не составляло проблемы раздобыть их в любом количестве. Когда-то мать накачивала его подобными пилюлями, а сама уезжала в Копенгаген.

Он снова оглянулся на женщину.

Приковывать ее к кровати не имело смысла.

Мужчина взял пластиковый ключ-карточку и пошел к двери.

В лифте он нажал нижнюю кнопку.

Ему повезло: толстяк до сих пор сидел в баре.

Один, что удивительно. Все знали, как любит он женское общество и никому еще не ответил отказом, хотя дома жена и дети.

Сколько их? Двое? Трое? Четверо?

У стойки толчея, но возле толстяка одно место свободно. Как будто публика боится ему помешать.

Мужчина в очках нагнулся к стойке спиной к залу и протянул толстяку руку:

– Я не нарушу вашего уединения. Всего лишь хочу поздороваться.

– Я вас знаю? – Толстяк поднял удивленные глаза и ответил на рукопожатие.

Он вперил в незнакомца мутные глаза. Возможно, пилюли лишние. Хотя ничего нельзя знать наверняка.

– Я ваш поклонник, – продолжал мужчина в очках, – полностью одобряю вашу политику. Думаю, вы тот, кому суждено привести наше общество к справедливости. Могу я угостить вас пивом?

– Нет, от пива толстеют, мне бы чего-нибудь… Душа, знаете ли, хочет праздника.

Последнее слово прозвучало как «пражника».

Он заказал для толстяка виски. В баре было полно людей, но официант сразу поставил на стол бокал. Мужчина заплатил и незаметно высыпал туда несколько овальных желтых таблеток.

– А вы сами? – участливо поинтересовался толстяк.

– Я за рулем. И вообще, мне пора.

– Бросьте! – Толстяк махнул рукой.

– Как это вы здесь задержались? – спросил мужчина в очках, заглядывая толстяку в лицо.

– Пушшш… – прошипел тот сквозь зубы.

– Пуш?

– Все ушли на Пуш, там самые красивые девчонки. Но я вчера там был, и я ненавижу Пуш.

– Но что это?

– То же, что и Стюреплан, только в Гётеборге. Так утомительно… И музыка тоскливая.

Как и большинство его коллег, толстяк предпочитал Брюса Спрингстина, он говорил об этом во всех интервью. На фотографиях в газетах толстяк выглядел молодо, даже, выражаясь языком подростков, «хиппово». Но сейчас, помятый и пьяный в стельку, снова тянул на свой возраст.

– А я вот никогда там не бывал. Как, вы говорите?

– Пуш-ш-ш… – снова прошипел толстяк; изо рта его воняло.

– Впервые слышу, но мне почему-то кажется, у них в репертуаре нет Брюса Спрингстина, если там вообще есть дискотека.

– Дискотека… – Толстяк рассмеялся. – Откуда ты взялся, черт тебя подери? Дискотеки давно ушли в историю, теперь только клубы… Клубы и шлюхи – заносчивые, тощие суки… которые любят лишь свои мобильники и клацают ими… чик-чок, пока ты их трахаешь… – Он тряхнул головой и попробовал поднять бокал с виски. – Раньше еще был «Пенни Лейн», но сегодня по улицам не проехать… Да и зачем, если там сутками напролет крутят чемпионат по футболу?

Толстяк поднес ко рту бокал и сделал глоток виски. Он собирался еще что-то сказать, но голова упала на грудь, где на заляпанном красном галстуке красовался значок партии.

– Вам помочь подняться в номер? – с готовностью поинтересовался мужчина в очках.

– Ничего не понимаю… – бормотал толстяк, – как я мог так напиться?

– Я помогу вам.

– Я живу в… «Авилоне»… – бормотал толстяк, – но это ведь не «Авилон»?

– Я найду.

Мужчина взял толстяка под руки и повел его из паба к лифту, нажал кнопку и вышел на том же этаже, откуда только что спустился.

– Но это не похоже на «Авилон», – недоуменно озирался толстяк.

Женщина все еще лежала на кровати, уставившись в пустоту.

Мужчина усадил толстяка в кресло. Тот тут же откинулся, уронил голову на спинку. Потом снял с него ботинки и брюки с кальсонами, последние оказались ярко-желтого цвета, с рисунком из голубых лосей, и это его удивило.

Уложив толстяка рядом с женщиной, он решил дополнить картину пятном спермы на простыне. Взял пенис толстяка в руку, однако тот быстро обмяк. Тогда он развернул толстяка лицом к женщине и положил его правую руку на ее грудь.

Теперь пришло время заняться ее вещами.

Он нашел в сумочке идентификационную карточку, кредитку, мобильный и кучу разной чепухи, какую всегда таскают с собой женщины: тампоны, старые квитанции, упаковку влажных салфеток, брелок с ключами, таблетки от головной боли, шпильки, заколки, зеркальце, помаду и горсть монет разных стран, а также спичечный коробок, жевательную резинку, два паспорта – новый и просроченный, – семь авторучек, сувенирный флакон из-под духов и фотографию молодой девушки, должно быть ее дочери. Они похожи как две капли воды – он поднял взгляд на женщину. Может, стоит отыскать эту девчонку и всыпать ей розог, которых в свое время недополучила ее мать.

Он хмыкнул.

Жизнь бывает полна возможностей, но не всегда.

Он поднял на кровать ее дорожную сумку. Отыскал в ворохе тряпок флешку и снова задернул молнию. Потом упаковал ее ноутбук в чехол, подобрал с пола все вещи, включая мобильник, ботинки, брюки и кальсоны мужчины, положил все в свою большую сумку и застегнул молнию.

Возле кровати валялась на боку большая сумка-тележка на колесиках. Он знал, что в ней, – женщина об этом писала.

Мужчина снял с вешалки пальто, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Никого. Он переступил порог, повесил на ручку двери табличку «Просьба не беспокоить» и, щелкнув замком, несколько раз толкнул створку вовнутрь.

Только в машине, выехав из города в южном направлении, мужчина позволил себе расслабиться. Но в ушах еще долго отдавались звуки ударов, а перед глазами мелькали красные полосы. Теперь он мечтал о сигарете и бокале виски.

Мобильники – свой и ее – он уже давно выключил, а сим-карты выбросил в Фюллеон[851]. Дома он первым делом сожжет одежду мужчины и свою, а также ее сумочку со всем содержимым. Шарик следует продезинфицировать, хотя правильнее будет сжечь и его. Достать новый несложно, их полно в секс-шопах. Стоят около нескольких сот, но, если заказывать по Интернету, выйдет дешевле. Теперь наручники. Он где-то читал, что, как их ни чисти, на них остаются кусочки кожи. Поэтому ночью он выбросит их в мусорный бак возле АЗС к югу от Хальмстада.

Он представил себе лицо глупого журналиста, которому ни за что не докопаться до правды, и широко улыбнулся.

Сжечь все, от всего освободиться.

Кроме массажной щетки.

Он долго размышлял и пришел к выводу, что ни одному криминалисту не придет в голову, что она связана с исполосованной кожей женщины.

Он покупал ее через Сеть и заплатил больше, чем за мячик или наручники.

Обыкновенная массажная щетка.

Глава 11

Гётеборг, февраль

Очнувшись, Йеспер Грёнберг не понял, где находится.

Или нет.

Разумеется, он узнал место, скорее, забыл, кто он.

В глаза бил нестерпимо яркий белый свет, мозги плавились.

Он словно оказался в другом мире, который, вероятно, и был тем, что называют преисподней.

Да, он горел в аду.

Он попробовал повернуться, и у него получилось.

Тут Йеспер Грёнберг понял, что рядом кто-то лежит.

Женщина?

Она не двигалась.

Должно быть, он и сам был таким минуту назад.

Он пошевелил рукой, которая лежала на талии женщины, и ощупал свое тело.

Как странно! На нем нет ни кальсон, ни брюк.

И еще он лежал мокрый. Не может быть! Неужели обмочился?

Обмочился! Как неопытный подросток!

Йеспер Грёнберг толкнул женщину.

Но она не двигалась.

Несмотря на неприятность, которая случилась с ним в постели, Йесперу снова хотелось в туалет.

Но, черт возьми, где он сейчас? В отеле?

Похоже на то.

Однако номер не его.

Тогда как он сюда попал?

Он снова лег на спину, потом на правый бок и лишь после этого попробовал сесть. Перед глазами Йеспера все поплыло. Он встал, рывком преодолел пару метров, отделявших комнату от ванной, и упал на колени перед унитазом. Его рвало, а по ноге стекала струйка мочи.

Последний раз он напивался так, будучи студентом. Тогда он учился в США. Хотя какая там учеба! Два года сплошного праздника, непрекращающейся пьянки.

Он спустил воду, вытащил из держателя полотенце и промокнул пол.

Йеспер никогда не терял головы.

Никогда не был таким пьяным и не преувеличивал своих возможностей.

И вот теперь он сидел на полу в ванной и разглядывал свой пенис.

Он всегда им гордился и охотно демонстрировал всем желающим.

Неужели он совокуплялся и с той, что лежит на постели?

Он ничего не помнил.

Оставалось надеяться, что и на этот раз у него все получилось.

Йеспер медленно поднялся и, держась рукой за стену, поковылял в комнату.

Она лежала в том же положении.

Вероятно, вымоталась. Он не слезал с нее всю ночь.

Тогда почему она одета?

И где его брюки?

Если бы их удалось найти, Йеспер выскользнул бы из номера, пока она не проснулась.

Но ни штанов, ни кальсон нигде не наблюдалось.

Он обнаружил только большую дорожную сумку и еще одну, на колесиках. Должно быть, ее. Йеспер подергал молнию – не мог же он выйти в коридор голым! – но пальцы не слушались.

Оставалось завернуться в полотенце, но и в таком виде он не решался показаться на люди.

Только не Йеспер Грёнберг.

К тому времени он уже вспомнил свое имя.

Он уселся за стол и заметил глянцевый буклет.

Отель «Элит Плаца» в Гётеборге.

Как он, черт возьми, здесь оказался?

Гётеборг. Дебаты! В концертном зале, о равенстве полов.

Но ведь Йеспер поселился в «Авилоне», он современнее, даже с бассейном на крыше.

Что же делать? Позвонить на ресепшен?

Йеспер представил себе разговор.

«Алло, я Йеспер Грёнберг… да, тот самый Йеспер Грёнберг, я не живу в вашем отеле, просто каким-то образом здесь оказался. Я в номере…» А правда, в каком?

«Ах да, мне нужна обувь и штаны…»

А где, собственно, его брюки? Они, в конце концов, имеют полное право спросить и об этом.

Слишком много вопросов, на которые ему нечего ответить.

Нет, плохая идея.

Йеспер приоткрыл дверь, осторожно выглянул наружу.

Слева по коридору горничная азиатской наружности брызгала из флакона перед поломоечной машиной. Что делать Йесперу?

Хотя, с другой стороны, разве не здесь останавливались «Роллинг стоунз» и другие рок-звезды? Персонал, должно быть, привык ко всему.

Йеспер осторожно прикрыл дверь и вернулся в номер.

Разумней будет разбудить женщину и послать ее в «Авилон» за одеждой. Но для начала – обвязать полотенце вокруг бедер.

Смешно, конечно. Всю ночь развлекался с женщиной, а теперь стесняется предстать перед ней в чем мать родила. В ванной, надо надеяться, осталось чистое полотенце.

Через пару минут Йеспер вернулся в комнату и присел на край кровати.

– Эй, ты… – Он осторожно тронул женщину за плечо. – Просыпайся, как тебя там…

Приглядевшись к ней, Йеспер удивился. До сих пор он предпочитал молоденьких, максимум двадцатилетних. А этой… верные сорок… интересно…

Но где он ее встретил и как они сюда попали?

Почему она так странно смотрит?

Только сейчас Йеспер заметил, что глаза женщины открыты.

Если она не спит, почему не подает признаков жизни?

Он осторожно погладил ее щеку.

Кожа была холодной как лед, а взгляд – пустым.

Она мертва.

Йеспер сам удивился, с каким хладнокровием констатировал сей факт.

И вздрогнул, словно его разбудило это слово.

Мертва.

Значит, он, Йеспер Грёнберг, сидит на кровати в отеле, а рядом с ним – мертвая женщина.

И не то чтобы он представил себе заголовки газет, нет, но в эту минуту, растянувшуюся в его представлении на час или больше, он с ясностью осознал суть ситуации. И это понимание, которое невозможно выразить словами, постепенно переполняло его, растекалось по телу волной парализующего холода, а потом вырвалось наружу нечеловеческим криком.

Йеспер вскочил с кровати, будто покойница была заразной, и отлетел к дальней стенке. Там взобрался на диван, сел, обхватил руками колени и вдруг зарыдал, вздрагивая всем телом, словно выталкивал слезы изнутри тяжелыми толчками.

Черт! Черт! Черт! Как же так вышло?

Он ничего не помнил. Или – очень смутно… Кто-то собирался на Пуш, а он так устал от всего… Стюреплан в Гётеборге, все крутые, расслабленные… Девки, которые ложились под него только потому, что он Йеспер Грёнберг… хотя, с другой стороны, многие не знают, кто он таков, и таких с каждым днем все больше. В Швеции разгул невежества – вот что бывает, когда образование вычеркивают из списка национальных приоритетов. Но с другой стороны, разве сам он не искал, где перепихнуться на скорую руку? И все-таки как он здесь оказался?

Он сидел в пабе.

Думай, Йеспер, думай.

Паб. Кружка пива. Виски.

Мысль зашла в тупик.

Чертовы буржуазные ублюдки! Если бы его шеф до сих пор стоял у власти, у Йеспера были бы те, кого по-английски называют «minders», – личная охрана, которая бы опекала его, следила за тем, чтобы он не пил с кем попало и не терял контроля над собой, которая провожала бы его в постель и вообще…

С такой поддержкой ему все было бы нипочем.

И кому теперь звонить? Партийному боссу?

О нет, только не ему.

Он против прогулок на Стюреплан, за то и избран партийным боссом. Он категорически не одобряет всего, что так нравится Йесперу Грёнбергу, – кабаков, вечеринок со звездами, клубов, барбекю…

Йеспера Грёнберга, как и его коллег из окружения старого партийного лидера, нередко встречали в заведениях, закрытых для представителей рабочего класса старой закалки. Но новый босс родился и вырос в Бергслагане, старом рабочем квартале, – крупный и с ручищами, похожими на медвежьи лапы. Такого, пожалуй, остановят у входа на террасу ресторана «Стюрехоф» на Стюреплан.

Оставался прежний шеф. Да, они обеими руками обнимали друг друга в рекламных роликах и на баннерах. Но стоило погаснуть софитам – и дружба кончалась.

Как, собственно, зовут парня, которого приставили к Йесперу? Юхан? Ниссе?

Пеппе? Черт! Что толку вспоминать, если у Йеспера нет даже его номера. Не лучше ли сразу позвонить в СЭПО и сообщить, что он, Йеспер Грёнберг, сидит без штанов в гостиничном номере рядом с трупом.

Домой… Он должен позвонить домой.

Но Лена наверняка с детьми в каком-нибудь кружке или студии. Хоккей, поло, лошади – что ей может еще взбрести на ум в субботу утром?

Будучи министром по вопросам гендерного равенства, Йеспер много говорил о том, что мужчинам необходимо брать на себя львиную долю ответственности за воспитание детей. На экране и газетных полосах он часто мелькал с Леной, Нике, Нильсом и Дженнифер. Нильса они назвали в честь Нильса Лофгрена, гитариста, игравшего с Брюсом Спрингстином. Дженнифер – в честь героини сериала «Друзья», который нравился Лене. А Нике – это просто Нике.

Он должен позвонить Лене. И вовсе не обязательно рассказывать, где потерял кальсоны и брюки. Или живописать мертвую женщину, которая так и смотрит в душу остекленевшими глазами. Ему не вынести этого взгляда. Собственно, нужно всего лишь закрыть ей глаза… Как это делается?

Йеспер не знал.

Он не раз видел подобные сцены в фильмах, там все было просто.

Но сейчас он не представлял, как можно ее коснуться.

Йеспер полез в карман пиджака за телефоном… Черт! Что происходит? Мобильник всегда лежал в левом внутреннем кармане!

Его нужно немедленно найти. Йеспер поковылял к кровати, нагнулся, осторожно ощупал постель рядом с мертвой женщиной. Мобильника не было. Йеспер нахмурил лоб, лихорадочно вспоминая номер Лены. Нике они тоже купили телефон, а вот Дженнифер и Нильс пока обходились без аппаратов. Хотя постоянно клянчили.

Чертовы буржуазные ублюдки!

Чертовы мобильники!

Йеспер не помнил никаких номеров.

Он оглядел комнату на предмет телефонного справочника, порылся в шкафу. Ничего подобного. Только Библия. Черт, кто сегодня ее читает? А кто пользуется телефонными справочниками?

И долго она еще будет смотреть?

Йеспер взял полотенце, которым подтирал мочу в ванной, и положил покойнице на лицо. Теперь он хотя бы не встретится с ней взглядом. Где же раздобыть чертов справочник? В памяти всплывали разные номера, но все – стокгольмские. А ведь Йеспер в Гётеборге. И если бы не партийные дела, он ни за что не уехал бы из столицы. Зачем? Поднимать глубинку? Ради сближения с национальными корнями?

Конечно, и Гётеборг большой город. Но, как говорят, путешествие из Стокгольма в Гётеборг равносильно перемещению во времени по меньшей мере на три года назад.

По меньшей мере.

Конечно, есть служба 118, но что в ней толку? Номер Йеспера засекречен, он не значится в справочниках… А если попробовать?

В этот момент его голову словно пронзили раскаленным железным прутом. Неужели здесь нет таблеток? Он выдвинул ящик в столе, порылся в коробках из-под обуви. Дамы обычно носят такое в сумочках. Где ее сумочка? Йеспер огляделся, но ничего подобного не увидел.

Тогда он снова уселся на край кровати, сжал руками виски и уставился на покойницу.

Неужели это он ее убил?

Йеспер не знал ответа.

Как она вообще умерла?

Он не видел никаких признаков насильственной смерти, кроме легкого покраснения вокруг шеи и содранной на запястьях кожи.

Что же он с ней сделал?

Внезапно Йеспер почувствовал, что его член встал.

С сексуальным возбуждением это не имело ничего общего.

Йеспер читал, что так бывает. Например, у солдат накануне битвы или у людей, неожиданно оказавшихся в кризисной ситуации. Мозг не успевает понять, что происходит, и подает неправильные команды.

Давно он не бывал таким твердым.

Таким большим.

Как толстая пульсирующая ветка.

Йесперу стало стыдно. Он подошел к столу, путаясь в обернутом вокруг бедер полотенце, снял трубку и набрал номер ресепшена.

Через несколько минут Йеспер снова сидел на диване с поджатыми ногами, а в номере появилась сотрудница отеля в сопровождении двух молодых полицейских – Юханны Мортенссон и Микаэля Юханссона. Юханна внимательно оглядела его – мужчину за сорок, довольно высокого и подтянутого для своих лет, темноволосого, но с сединой на висках и двумя шрамами возле уха, которые так нравились женщинам, – и тут же вызвала подкрепление.

Глава 12

Стокгольм, февраль

Говорят, человек думает о сексе каждые пятнадцать минут.

Или это касается только мужчин?

Но почему именно четверть часа? Я думаю о сексе так часто, как только могу.

Или я что-то неправильно понимаю?

Я не специально, просто… достаточно посмотреть вокруг.

Я сидел перед огромным окном на ротонде ресторана «Рич». Отсюда великолепный обзор – настоящий парад мужчин, детей, женщин.

Снег еще лежал на асфальте, лишь с краю тротуаров обозначилась черная полоса. Температура чуть выше нуля, но на солнечной стороне не холодно, и на улицах довольно много людей. Одни спешат по делам, другие просто прогуливаются.

Я всегда любил наблюдать за прохожими.

Развлекался тем, что отгадывал, кто из них кто, чем занимается или кем себя воображает.

Однажды я спросил свою подругу-лесбиянку, как она узнает себе подобных в толпе.

– Трудно сказать, – задумалась она. – Обычно люди отвечают на мой взгляд. Иногда сексуальная ориентация видна сразу, например у некоторых футбольных звезд. С виду гомосексуалист может быть кем-то вроде Зеба Макахана[852] – это не имеет значения. Встречаются и мужеподобные женщины – вполне традиционалки. Это сложно определить по фотографии или на экране, но стоит взглянуть в глаза – и мне все становится ясно.

Тогда я спросил, приходилось ли ей ошибаться.

Она задумалась и ответила далеко не сразу:

– Нет, никогда.

Со мной же подобное случалось и раньше, правда не с таким катастрофическим исходом, как в Мальмё. «Надо потренироваться», – решил я и заказал еще одну чашку кофе. Потом сказал себе, что должен проверить собственные догадки как можно на большем количестве мужчин, женщин, мышей и т. п., думающих или нет о сексе каждые четверть часа. Должна же быть какая-нибудь теория? Тут я вспомнил, что на свете существует «Гугл», и полез за мобильником. Однако не успел войти в Интернет, как телефон зазвонил, высветив номер Карла-Эрика Юханссона.

– Чем занимаешься? – спросил он после обмена приветствиями.

– Сижу в «Риче» и размышляю о смысле жизни, – сообщил я.

Я не хотел упоминать о сексе, он сам должен был догадаться, о чем речь. В конце концов, нет никаких оснований предполагать, что он думает об этом реже меня.

– Отлично! – Карл-Эрик, похоже, все понял. – Тогда мне будет проще перейти к делу. Я… то есть мы, редакция, решили попросить тебя помочь нам кое в чем.

– В чем же?

– Видишь ли… история повторилась.

– Какая? – удивился я.

– С Томми Санделлем.

– Прости, но я…

– Правда, на этот раз все гораздо деликатнее.

– Деликатнее?

– Да, теперь это случилось с Йеспером Грёнбергом.

– С тем самым Грёнбергом? – переспросил я, так и не поняв, что же стряслось.

– Полиция Гётеборга обнаружила его сегодня утром в гостиничном номере рядом с мертвой женщиной.

Я лихорадочно пытался осмыслить услышанное. Итак, Йеспер Грёнберг – первое лицо Рабочей партии, бывший министр по вопросам гендерного равенства, одно время рассматривался как кандидат на пост премьер-министра.

– Прости, никак не могу взять в толк…

– Не кажется ли тебе, что это слишком похоже на случай с Томми Санделлем?

– Да… но… не знаю… – растерялся я. – Это он ее убил?

– Неизвестно, – ответил Карл-Эрик. – Полиция застала его в невменяемом состоянии, так что сказал он им не много. Кроме того, на нем не было ни брюк, ни кальсон, ни ботинок. Неплохо, правда? По-моему, завтра наша газета снова будет продаваться.

– И чего вы от меня хотите?

– Ты же проследил для нас всю историю Томми Санделля, а теперь главный редактор хочет, чтобы ты сделал то же самое…

– Но ведь есть огромная разница, неужели не видишь?

– Какая? – удивился он.

– Это я нашел Санделля, – объяснил я. – Но в новой истории я знаю не больше тебя. И вынужден расспрашивать тебя обо всем с самого начала.

– Само собой, но ведь у тебя хороший контакт с той женщиной из полиции. Она твой источник информации.

– Мои источники тебя не касаются, – перебил я.

– То есть?

– Я пошутил. Ты, вероятно, имеешь в виду Эву Монссон. Я действительно разговаривал с ней несколько раз. Но все равно не понимаю, чем она может помочь. Она в Мальмё, а это, ты говоришь, случилось в Гётеборге?

– Да, но поскольку сценарии похожи, полиция Гётеборга должна работать в контакте с коллегами из Мальмё, разве не так?

– Не факт, – рассудил я. – Однако и у вас на этот случай должно быть контактное лицо в полиции Гётеборга?

– Так и есть, – подтвердил Карл-Эрик. – С нами работает инспектор криминальной полиции Бенни Йоранссон. Он ведет это дело, по крайней мере пока. Но ведь ты понимаешь: когда замешаны такие шишки, возникает много помех.

Три женщины с колясками за соседним столиком расплатились и поднялись, собираясь уйти. Одна, блондинка, склонилась над коляской, потом выпрямилась, пригладила юбку и поправила упавшую на лоб прядь волос.

– Ты еще здесь? – раздался голос Карла-Эрика.

– Да, ты что-то сказал?

– Прозондируй дело по своим каналам. Кроме обычных репортеров из отдела криминальной хроники, шеф послал в Гётеборг Тима… Ты его знаешь.

– Щенка? – улыбнулся я. – Да, это будет хороший материал.

– Иронизируешь?

– Ирония нынче не в моде. – Я следил за женщиной с коляской, пока она не скрылась в толпе. Мне понравилось ее черное пальто, элегантно зауженное в талии. – Кроме того, сейчас меня больше интересует другое.

– Ты занят, я правильно понял?

– Именно.

– Но речь идет всего лишь об одном телефонном звонке.

Он всегда так говорил.

– Вы установили личность женщины? – спросил я. – Та, в Мальмё, была проституткой.

– Полиция не разглашает ее имени из уважения к родственникам. Но она жила в этом отеле, в то время как Грёнберг остановился в другом…

– О’кей, – перебил я. – Я позвоню, а там посмотрим.

За одним звонком Карла-Эрика, как всегда, последовал еще один, потом еще… Но самое интересное, что и они ничего не дали. Мне мог помочь только один человек, но он молчал. В полиции Мальмё ответили, что Эвы Монссон не будет на работе до понедельника. Наконец она передала по голосовой почте, что в сложившейся ситуации мне следует действовать по обычному сценарию: начитывать сообщения на автоответчик и посылать эсэмэски.

В течение нескольких часов я звонил ей двадцать семь раз, передал три сообщения на голосовую почту и послал четыре эсэмэски.

После обратился к Интернету. На сайте hitta.se я отыскал Эву Монссон, которая жила на Амиральсгатан в Мальмё. Я понятия не имел, какое отношение она имеет к моей знакомой. На сайте был городской номер с кодом 004 – и никакого мобильного. Я подумал, что это ее домашний телефон, и позвонил. Безуспешно, там не оказалось даже автоответчика.

Я вдруг сообразил, что не знаком ни с кем из ее коллег.

Как ни напрягался, не мог даже вспомнить фамилии той женщины из полиции, которая разговаривала со мной в номере, где я нашел Томми Санделля. Зачем это мне было нужно – отдельный вопрос.

Когда я позвонил в участок в третий раз, женский голос сообщил, что Эву Монссон срочно вызвали на выходные в Гётеборг.

Потом снова объявился Карл-Эрик. Спросил, нет ли у меня действующего номера Томми Санделля или не знаю ли я, где сейчас Томми.

– Ни малейшего понятия, – ответил я. – Насколько мне известно, у него контракт на новый диск.

– С кем? У тебя есть телефоны? – оживился Карл-Эрик.

– Я не знаю даже, что это за компания.

– А через Сеть найти не пробовал?

– Нет.

– История уже просочилась в СМИ, но везде пишут только об «известном политике». В завтрашнем номере мы обнародуем имя. Все только начинается.

– Желаю удачи.

За последние несколько лет журналисты только и делали, что лизали задницу Йесперу Грёнбергу. Лично я не встречал о нем других материалов. Хотя он открыто появлялся в кабаках, стремясь, по-видимому, больше сблизиться с электоратом. Однако ни сам способ, ни выбранная Грёнбергом для сближения часть электората до сих пор никого не смущали.

Но что делает Эва Монссон в Гётеборге?

До сих пор я не решался себе признаться, но очевидно, что тот, кто слал мне письма, имел отношение к делу Томми Санделля.

В последнем письме он упомянул мою знакомую из полиции Мальмё. Новое убийство произошло в Гётеборге, куда и вызвали на выходные Эву Монссон.

Я не верю в случайности.

Вот почему с первого взгляда распознаю мошенников. Некоторые называют меня циником, но я всего лишь реалист.

Я снова позвонил Эве Монссон и опять услышал автоответчик.

Домой возвращался пешком, чтобы глотнуть свежего воздуха и очистить голову от ненужных мыслей.

И перед тем как лечь, долго стоял у окна, глядя в безоблачное ночное небо.

Луна стояла полная и белая. Не могу сказать, что ее вид наполнил мою душу радостью или покоем, но на этот раз она хотя бы не выглядела такой угрожающей, как в Мальмё.

Глава 13

Стокгольм, февраль

Я сидел в кафе «Иль» на Бергсгатан в Стокгольме.

Это тесное, но уютное заведение с баром при входе и двумя внутренними залами располагается неподалеку от полицейского участка и мэрии на Кунгсхольмене. Поэтому в нем всегда много полицейских, адвокатов и тех, кто направляется в зал суда или только что оттуда вышел. Я имел обыкновение подолгу сидеть там с тех пор, как оставил газету. Обстановка в залах была самая что ни на есть рабочая. Правда, иногда бывало трудно сосредоточиться, особенно когда за соседним столиком адвокат консультировал клиента. Поп-звезды и музыканты, бывшие боксеры и рекламные агенты, дизайнеры и инженеры, актеры и туристы из Сконе, фотографы, журналисты, футболисты, собаководы и мамы с маленькими детьми – кто только не зависал в кафе «Иль».

Сегодня, в воскресенье, здесь было спокойнее, чем в будние дни. Похоже, в последние годы бизнесмены шведской столицы переняли распорядок дня у нью-йоркских или лондонских коллег. В выходные они спят до полудня, а потом, выбравшись из постели, в тренировочных брюках являются на завтрак, во время которого допускаются разговоры только о ценах на квартиры и детские коляски, да еще о том, кто с кем сошелся или наоборот, – и ни слова о делах.

Сам я сидел с кофе латте, бутербродом с твердым сыром и пачкой газет. Как и следовало ожидать, новость об убийстве в Гётеборге оказалась на первых полосах.

Только имени Йеспера Грёнберга нигде не упоминалось.

На этом отыгрались вечерние газеты, не пожалевшие красок для живописания злоключений некогда успешного и популярного политика. Одна поместила материал о Грёнберге на первую полосу, другая отвела ему колонку слева, с большим снимком мертвой женщины – ракурс сзади – и подписью: «Задница – почти как вы хотели». Будто ее твердые, идеальных форм ягодицы – единственное, что могло заинтересовать обывателя в этом деле.

В статьях я не нашел ничего, кроме того, что сообщил мне Карл-Эрик, – желающим узнать отель и номер, в котором обнаружили мертвую женщину, не оставалось ничего, кроме как самим звонить в полицию. Одна газета умолчала, что на Грёнберге не было штанов, другие же, в их числе – бывший мой работодатель, напротив, муссировали эту деталь. Оба издания поместили старый снимок, на котором пьяный Грёнберг во всю глотку орал «Hungry Heart» на партийной вечеринке.

Покойницу журналисты обозвали «таинственной незнакомкой». Здесь следовало бы добавить, что Йеспера Грёнберга всю жизнь окружали «таинственные незнакомки», в гораздо большем количестве, чем это приличествовало человеку его положения – министру по вопросам гендерного равенства, отцу семейства и т. д. и т. п.

К моему столику подошла молодая женщина в куртке и спортивных брюках.

– Могу я взять у вас несколько газет? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил я и пояснил, глядя в ее округлившиеся от удивления глаза: – Это мои газеты, я купил их на собственные деньги.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Покупать газеты? В наше время? Разве информация не предоставляется бесплатно?

– Простите, я думала, они здесь лежали, – пробормотала она.

Я пожал плечами:

– Что поделать, я – представитель вымирающего вида.

Такова была ситуация, в которой оказались все печатные издания. Вероятно, газеты покупали только мы с Карлом-Эриком. Он брал по два экземпляра своей и один – какой-нибудь другой. Таким образом, счет получался два – один не в пользу конкурентов.

Женщина села за впаянный в стену столик у барной стойки и не отрываясь смотрела на меня.

Я вернулся к очередному пересказу биографии Грёнберга, как в некрологах.

От прорыва в SSU[853] до головокружительной партийной карьеры. Газетчики писали о моложавости, миловидности и «обаянии молодости» Грёнберга – качествах, благодаря которым он получил когда-то знаменитое прозвище – Новый Кеннеди. О кабаках и женщинах они по-прежнему умалчивали. А ведь это не меньше роднило Грёнберга с Кеннеди, да и не только с ним.

В целом все это выглядело смешно. Кеннеди принадлежал к ушедшей эпохе, поэтому эпитет газетчиков был обращен скорее к пожилым политикам и редакторам, чем к молодым избирателям, для которых слово «Кеннеди» означало не более чем название аэропорта близ Нью-Йорка.

Как выяснилось, моя газета тоже приложила руку к освещению убийства в Гётеборге, хотя и без моего участия. Правда, в полиции Гётеборга и Мальмё репортерам объяснили, что никаких версий происшедшего до сих пор не выдвинуто и что следователи стараются действовать без предубеждений, – в общем, та же галиматья, что и всегда. Тим Янссон, Щенок, писал, что уже вышел на связь с Томми Санделлем, но тот отказался комментировать последние события. «Оставил без комментариев» – эта фраза повторялась в короткой статье три раза. Зато рядом помещалось большое факсимиле моего репортажа из Истада, того самого, под заголовком «Жизнь только начинается». Щенку я не поверил. Томми Санделль никогда не упускал случая поговорить с прессой. Отказ от комментариев мог объясняться лишь тем, что от журналистов его прятали. Я был больше чем уверен: Щенок с ним не общался.

Новый партийный лидер высказался в телеграмме ТТ и на двух созванных на скорую руку пресс-конференциях: Йеспер Грёнберг – деятельный и надежный соратник и было бы разумно воздержаться от выводов до окончательного прояснения ситуации.

Лицемеры и лжецы. Все они прекрасно знали, кто такой Йеспер Грёнберг и что своих избирателей он обманывал не меньше, чем собственную жену. Но он действовал в рамках закона, проблема носила исключительно моральный характер. А в том, что мораль есть у меня, я до сих пор сомневался.

Эва Монссон не отвечала на звонки, зато объявился Карл-Эрик Юханссон.

Я стоял у стойки кафе «Иль» и заказывал приветливой девушке с интересной татуировкой на плече очередной кофе, заодно подумывая, не взять ли мне пару отвратительных на вид маслянистых булочек с кардамоном, только что прибывших из пекарни «Фабрик».

Дама, которая покушалась на мои газеты, все еще за мной наблюдала. Я чувствовал на себе ее взгляд, возвращаясь за столик с кофе и булочками.

– Говори, – разрешил я Карлу-Эрику.

– Ты звонил своей подруге из Мальмё?

– Я только и делаю, что звоню ей.

Карл-Эрик застонал:

– Кто эта женщина, им так или иначе известно. Если личность удалось установить не сразу, значит ее вещи и документы пропали. Разве в Мальмё было не так?

– Именно так, – согласился я.

– Значит, действовал один и тот же человек, верно?

– Ты имеешь в виду того, кто это сделал?

– Да.

– Возможно.

– Так или иначе, она живет… прости, жила в Мальмё, ей было сорок семь лет, она занималась не проституцией, а импортом вина, и звали ее… Подожди, я посмотрю, это совсем свежее… звали ее… – Последнее было лишнее, но Карл-Эрик об этом не знал. Он еще несколько минут рылся в бумагах, прежде чем закончил фразу: – И звали ее Ульрика Пальмгрен.

Эва Монссон позвонила вечером.

Я спросил, почему она не отвечала раньше, всячески скрывая растущее беспокойство, в котором пока не решался признаться самому себе.

Она говорила о гала-концерте рокабилли, который проходил в Гётеборге, о забытом дома мобильном телефоне и о том, как ей без него было хорошо.

– Там выступали две по-настоящему здоровские группы, – вспоминала Эва. – Одна португальская – «Mean Devils», а другая – «Carlos &The Bandidos» из Великобритании. У них были такие мексиканские шляпы…

– Сомбреро – неизменный атрибут поп-культуры, – пояснил я.

В моей голове роились мысли, но облечь их в словесную форму не получалось. Когда же не возникало проблем с формулировками, я просто не решался их озвучить. Убийство произошло в Гётеборге, но ведь Ульрика Пальмгрен жила в Мальмё, и я уже не сомневался, что Эва Монссон вовлечена в это расследование.

Случай с пожарным шлемом снова и снова прокручивался в моей голове, подобно сцене из немого кино. Сохранился ли этот шлем? И если да, то остались ли на нем мои отпечатки?

Вне всякого сомнения, в другой раз меня бы очень заинтересовал рассказ Эвы о рокабилли-концерте в Гётеборге, я и сам симпатизирую этому направлению. Но тогда я слушал ее вполуха, пока, не выдержав, не прервал на полуслове:

– Прости, ты в курсе, что там произошло убийство?

– Да, мне только что звонил инспектор Йоранссон из Гётеборга – несносный тип. Сказал, что в гостиничном номере нашли Йеспера Грёнберга рядом с мертвой женщиной. Черт знает что!

– То же, что в Мальмё, – напомнил я.

– Я ничего не знаю, кроме того, что сообщил мне Йоранссон, – вздохнула она. – Теперь займемся ее квартирой, может, что-нибудь отыщется.

Ноутбук! У Ульрики Пальмгрен был ноутбук. Где он сейчас? Ульрика, конечно, взяла его в Гётеборг, если встречалась там с клиентами. В таком случае он уже в полиции.

Она наверняка сохраняет письма, женщины всегда так делают. Только мы, мужчины, своевременно удаляем все лишнее. Или так поступаю один я?

Если в тот момент у меня и возникло чувство вины, то весьма смутное. И этим объяснялось, что я не сказал Эве всей правды. Я вообще не сказал ей правды, хотя она неоднократно меня спрашивала, точнее – намекала.

Завершив разговор, я подошел к столу и включил ноутбук.

За последние сутки мне пришло только одно письмо, и я сразу понял от кого.

На этот раз о порке ни слова:) —

писал мой анонимный друг.

Он не был обделен чувством юмора.

В ту ночь я спал плохо, если спал вообще.

Зато к утру в голове созрел замечательный план.

Я должен извлечь из Щенка максимальную пользу.

Глава 14

Мальмё, февраль

На следующее утро я позвонил Эве Монссон через коммутатор полицейского участка. Тем самым хотел показать ей и ее коллегам, что настроен говорить по делу, а не обсуждать рокабилли-концерты или телесериалы.

– Монссон, – представилась она в трубку.

– Свенссон, – отозвался я.

– И чего ты хочешь?

– Как продвигается расследование убийства? – поинтересовался я.

– Я в нем не участвую. Обращайся в полицию Гётеборга.

– В таком случае я хотел бы открыть тебе еще одну вещь.

– Да?

Тут я рассказал ей, что Щенок – она ведь его помнит? – сообщил, опираясь на информатора из полиции, даже если таковой существует только в его воображении, что оба убийства – своего рода проявление S & M. Это, разумеется, ложь, но еще и намек на то, что не один я получал загадочные письма.

– Но он нигде об этом не пишет, и ты тоже ничего никому не должна говорить.

Некоторое время она молчала.

– Ты помнишь Щенка? – спросил я. – Ты еще называла его Кутенком?

– Придурком, – поправила она.

– Я не знаю, с кем он там говорил и кто из ваших раскололся, – продолжал я. – Но мне кажется, нам с тобой следует проверить и эту версию, пока он не наломал дров.

Послышался звук, как будто по полу шаркнула ножка стула, а потом Эва сказала:

– Подожди, я закрою дверь.

Я подумал, что совершенно не представляю себе, как она работает и как выглядит ее офис, если в полиции рабочее место называется офисом. Висят ли у нее на стенах афиши групп рокабилли, разрешают ли в полиции такое?

– Гм… – протянула Эва в трубку, – даже не знаю, что тебе ответить. Вероятно, для начала я должна переговорить с начальством и с тем занудой из Гётеборга…

– Но ведь ты не отметаешь версию?

– Что тебе сказать? – вздохнула Эва. – Как там выражаются политики? «Без комментариев»? Вот и я отвечу: «Без комментариев». И помни: если тебе вздумается что-нибудь на эту тему написать, то я слежу за каждым твоим шагом. Приду к тебе с ножницами и выколю глаз, так и знай!

Я не стал уточнять, почему именно ножницы, а не нож или шило, более подходящие для озвученной цели. Так или иначе, мы договорились, что она перезвонит мне в течение дня. А если я до вечера не дождусь от нее весточки, буду звонить на мобильный.

У меня возникло чувство, что я на правильном пути, хотя все еще не представлял, куда он ведет и каковы мои цели.

В одном не приходилось сомневаться: мне снова нужно в Мальмё.

С Эвой мы встретились в моем номере в гостинице «Мэстер Юхан». Накануне вечером она позвонила и сказала, что хочет переговорить со мной с глазу на глаз, там, где нам никто не помешает. И я предложил «Мэстер Юхан».

В шесть утра я выехал из Стокгольма, а в полдень мы уже сидели на мягких креслах, каждый со своей чашкой кофе, и лакомились печеньем, которое я прихватил в зале для завтраков.

Эва распустила волосы, как и во время нашей последней встречи. А под поношенной кожаной курткой элегантного покроя обнаружилась белая блузка, идеально гармонировавшая с синими джинсами. На столе лежала стопка газет со статьями об Ульрике Пальмгрен и о том, как ее друзья и подруги шокированы случившимся. Некоторые материалы проиллюстрировали фотографиями с подписями «Эксклюзив», «Только для наших читателей»… Сколько друзей и подруг уже успело нагреть руки на смерти Ульрики? Если после этого их еще можно считать друзьями и подругами… На снимках Ульрика выглядела совсем иначе, чем в жизни, – старше, с более короткими волосами. Устроившись в кресле, Эва пробежала глазами газетные полосы, после чего вытащила на стол потертый портфель и достала большую папку.

– Даже не знаю, с чего начать, – проговорила она. – Видишь ли… дело в том, что ты не ошибся. По крайней мере, отчасти…

– Щенок что-то нашел? – удивился я, заглядывая в глаза Эве.

– Видишь ли, – повторила она, раскрывая папку, – здесь нет того, что принято считать классическими проявлениями S & M: ни плетей, ни веревок – ничего такого… Тем не менее и полька, и Ульрика… – она пролистала несколько снимков из папки, – их обеих высекли.

– Что? – переспросил я, стараясь выглядеть более шокированным, чем был на самом деле.

– Я не видела Пальмгрен, но шары польки были цвета свежесваренных раков.

– Никогда не говори «шары» в Стокгольме, здесь это означает совсем другое, – предупредил я.

– Хорошо, ягодицы, – поправилась она. – Так лучше? – (Я пожал плечами.) – Я получила факс из Гётеборга с фотографиями Пальмгрен. Ее ягодицы, – она выделила голосом это слово, – выглядели не лучше. Так что, похоже, действовал один и тот же человек.

– Но ты ведь не думаешь, что это Грёнберг? – спросил я.

– Нет, хотя он жив, как и Санделль, он тоже жертва. Помимо всего прочего, он не помнит, где потерял брюки. Кто-то втащил его в номер Пальмгрен и раздел.

Эва надела очки и еще раз прошлась по тому, что было известно полиции об этих случаях. Совершенно незаметно исчез ее грубый сконский диалект, и она заговорила как тогда, на телевидении, – увлеченно и логически связно, немного официально, но, во всяком случае, понятно.

Ни в Мальмё, ни в Гётеборге не удалось обнаружить ни единой зацепки. Йеспер Грёнберг смутно помнил одно: как отказался идти со всеми на Пуш, вместо этого остался в баре, где выпил слишком много.

– Гётеборгский зануда считает, что Грёнберга накачали таблетками, – пояснила Эва. – Он собирается искать следы снотворного в крови. Но следует учесть и мочегонный эффект спиртного.

Если не считать исполосованных ягодиц, на теле Юстины Каспршик не обнаружено никаких следов насилия. Ее задушили, но, похоже, руками. На шее не осталось даже синяков.

– Такое впечатление, что полька пошла на это добровольно. – Эва Монссон посмотрела на меня поверх очков. – Мало ли на свете больных…

– Болезнь болезнью, а порка нынче едва ли не популярнее миссионерской позы, – заметил я. – Да и само S & M – что-то вроде национального движения или хард-рока.

– А ты откуда знаешь? – Она сняла очки и поправила упавшую на лоб челку.

– Читаю газеты.

Эва снова водрузила на нос очки и продолжила: в квартире у Пальмгрен также не удалось обнаружить никаких следов. Кроме того, пропал ее ноутбук.

– Она занималась бизнесом, значит ноутбук должен быть.

– А что, если она взяла его в Гётеборг? – предположил я.

– Возможно, – согласилась Эва. – Мы прослушали ее автоответчик. Там оказалось только одно сообщение от дочери, которая учится в Копенгагене. Не знаю, о чем говорить с ней, пусть ею занимаются в Гётеборге. Более того, у нее, как и у мамы, пропал мобильный.

Я едва не спросил, не заметили ли полицейские пожарный шлем в квартире Пальмгрен, но воздержался. Скорее всего, его она тоже взяла в Гётеборг.

– И здесь наблюдается одно маленькое отличие, – добавила Эва.

– Какое? – насторожился я.

– Непохоже, что Пальмгрен пошла на это добровольно, несмотря на все, что ты говорил о национальных движениях.

– Объясни.

– У нее содрана кожа на запястьях, то есть надевали наручники. И она была задушена ремнем, предположительно от брюк, точно не известно. Согласно выводам криминалистов, польку просто отшлепали ладонью, в то время как в случае с Пальмгрен преступник использовал подручное средство, что-то плоское и рубящее.

Она вытащила из папки еще один лист и положила передо мной.

Мне показалось, что я узнал ягодицы Ульрики Пальмгрен. Их сняли с трех ракурсов: сверху, справа и слева. При мне они были белыми, на фотографиях – красными и опухшими. Думаю, Эва ошибается насчет подручного средства. Ульрику били чем-то вроде массажной щетки, я не раз видел такое в порнографических фильмах.

– Но почему они сразу этого не сказали? – удивился я.

– Эксперты решили подождать, – ответила Эва. – Они полагают, что мы имеем дело с психом, серийным убийцей, который страшно разочаруется, если не попадет на первые газетные полосы. Настолько разочаруется, что так или иначе обнаружит себя. Даст о себе знать. Они вообще очень много воображают и слишком любят телесериалы. Это в американских фильмах вроде «Места преступления» или «Мыслить как преступник» действуют сверхпрофессиональные следователи и не менее техничные бандиты. На деле же чаще всего речь идет о случайности, импровизации как в части совершения, так и раскрытия преступлений. Поэтому мы молчим. Это как с тем придурком, который расстреливал эмигрантов в городе. Кое-какие факты о нем решили не разглашать.

– Что именно?

Эва Монссон улыбнулась и покачала головой.

– Да, и еще одно, – начала она, дав понять, что предыдущая тема закрыта. – Трусы Ульрики Пальмгрен были надеты задом наперед. Значит, тот, кто это сделал, либо ничего не понимает в женском белье, либо очень торопился. Последнее странно, если учесть, что во всем остальном он был очень аккуратен.

– Может, просто не привык?

– К чему? – не поняла Эва.

– Мм… К женщинам и их нижнему белью.

Эва поднесла к глазам новый лист из папки:

– На польке были самые обыкновенные трусы, но на Пальмгрен – чулки, пояс с крючочками, петельками и все такое.

– И он не пытался ее изнасиловать?

– Нет, – покачала головой Эва. – Ничто не указывало на половой акт, добровольный или принудительный. Он, похоже, даже не онанировал, потому что в этом случае криминалисты наверняка обнаружили бы следы спермы.

– Он хотел ее наказать, – предположил я.

– Он наказывает и женщин, и мужчин. Первым устраивает порку и убивает, вторых публично выставляет в невыгодном свете. Не надо быть профессионалом, чтобы понять это. Вопрос: за что?

Эва снова сняла очки и положила в футляр.

Я мог бы добавить, что профессионалы не ошиблись еще в одном важном пункте: наш герой действительно дает о себе знать. И его последний мейл, каким бы коротким он ни был, дышал разочарованием. Еще бы, ведь никто из журналистов не отметил одной детали, очень, по-видимому, для него важной, которой он страшно гордится. Он хочет, горит желанием выйти из тени.

– Я могу об этом написать? – робко поинтересовался я.

– Можешь, только, пожалуйста, воздержись от цитирования. Не раскрывай источников информации. Я имею в виду себя и своих коллег из Мальмё и Гётеборга.

Я помог Эве надеть куртку и проводил к лифту.

– Когда это будет в печати? – уточнила она.

– Не знаю, нужно позвонить, – ответил я.

– Он забрал документы и мобильник Пальмгрен, – продолжала Эва. – Но сумки с одеждой остались в номере. Нам удалось обнаружить на них только отпечатки самой Пальмгрен и Грёнберга. Очевидно, он рылся в ее вещах в надежде найти чем прикрыть наготу.

С этими словами инспектор Монссон махнула мне рукой и вошла в лифт.

Через час я расплатился за номер и выехал в Стокгольм.

Ночь была лунной. Найти место для парковки в шведской столице, как всегда, оказалось непросто.

Глава 15

Стокгольм, март

Никак не привыкну к тишине, в которой тонут современные редакции.

Когда я числился в газете мальчиком на побегушках, в офисе без умолку стучали пишущие машинки, стрекотали телетайпы. И главный, закатав рукава, со строкомером в руках и с раскрасневшимися щеками, выкрикивал названия рубрик, заголовки статей и подписи к снимкам. Гудела пневматическая почта, рукописи проходили через редакцию и отправлялись в наборный цех, где было невозможно разговаривать от стука машинок.

У наборщиков стоял холодильник с пивом, за которое отвечал старший по цеху. А я только и делал, что гонял между наборщиками и редакцией – с сумками, полными бутылок, когда бежал наверх, и набитыми ассигнациями карманами, когда спускался вниз. Кроме того, я принимал заказы на горячие сосиски, за которыми ездил на велосипеде на Фискарторг, – до тридцати разновидностей сосисок, с пюре и без, и хлеб. И пиво, само собой. Бывало, главный, наклюкавшись, падал носом в стол, а я стоял над ворохом верстки с его более чем отрывочными эскизами страниц – для Симрисхамна, Кристианстада, Хэсслехольма и Персторпа – и пытался собрать по клочкам хотя бы часть газеты.

И когда вечером номер наконец выходил из типографии, все здание редакции трясло, будто мы находились на огромном пароме посреди бушующего моря.

В залах пахло металлом и типографской краской, и все это утопало в табачном дыме, как в лондонском тумане.

Сейчас в Лондоне нет туманов.

И мало кто помнит о существовании газет.

И никакого просвета.

Мир будто погрузился в спячку.

В коридорах никого не видно, никто не орет в телефонную трубку.

Зачем, когда есть мобильники?

Карл-Эрик Юханссон встретил меня на входе, у вахты.

Я представился внушительного вида лысому охраннику, которому больше подошла бы роль главаря банды или героя футбольных дерби, и получил на грудь значок: «Гость. Свенссон».

Несмотря на бесконечное общение по телефону, с Карлом-Эриком мы не виделись почти год. Трудно сказать, сколько волос он потерял за это время. Юханссон принадлежал к числу тех мужчин, которые лысеют, едва выйдя из подросткового возраста.

На Карле-Эрике был светлый костюм и белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Я слышал о новых дресс-кодах, и все же его внешний вид меня удивил.

Мы миновали еще две двери, которые Карл-Эрик открыл ключом-карточкой, вышли к лифтам и поднялись на недосягаемую для простых смертных высоту.

Собственно говоря, все происходило в квартале, застроенном небоскребами и офисными зданиями, битком набитыми малыми предприятиями и рекламными агентствами, частными клиниками и радиостанциями, ремонтными мастерскими, гаражами и тренажерными залами.

Прессе отводился отдельный этаж, ступив под низкие своды которого я сразу понял, почему предпочитаю работать в кафе «Иль». Нет ничего губительнее для журналиста, чем сидеть за стеклянной перегородкой. Офис открытого типа – что может быть дальше от реальной жизни и от мест, где эта жизнь творится, – городских и сельских улиц, футбольных стадионов, рок-клубов, привокзальных буфетов и подземных переходов метро.

Я не появлялся в редакции со дня увольнения. За пластиковыми ширмами и полупрозрачными стенками мелькали незнакомые молодые лица. Несколько старых сослуживцев курили на улице и выглядели на удивление постаревшими, усталыми и измотанными.

– А здесь делают нашу интернет-версию, – объявил Карл-Эрик и обвел рукой территорию, занимавшую по меньшей мере три четверти общей редакционной площади.

Я и раньше читал, что будущее за Интернетом, что виртуальные издания должны вытеснить бумажные, которые в лучшем случае станут их необязательными приложениями. Единственное, чего не ожидал, – что это будущее наступит так скоро.

– Нас ждут. – Карл-Эрик махнул рукой.

Я не слушал. Снова и снова обводил глазами офисный зал, но, как ни вглядывался, не мог узнать никого, кроме старого вахтера, который всегда был приветлив со мной. Когда-то он заведовал парковкой во дворе, а сейчас сидел на коммутаторе.

– Что, опять перестроились? – спросил я вахтера, кивая в сторону зала.

– Уже третий раз перестраиваемся, – проворчал он. – Было время, всю газету запихнули в подвал.

Мы прошли по коридору, на его стенах висели фотографии главных редакторов в позолоченных рамах. Похоже, время тоже ускорилось. Если за первые тридцать лет на этом посту сменилось всего три человека, то теперь едва ли не каждый год галерея пополнялась новым портретом.

Последней была женщина – Анна-Карин Экдаль.

Мы встретились с ней в одной из многочисленных комнат для переговоров – просторном помещении с огромным белым столом. По моим подсчетам, ей было за сорок, но выглядела она моложе. Анна-Карин держалась на посту уже больше года – рекордно долгий срок для последнего десятилетия.

Мне почти не пришлось с ней работать, но я много о ней слышал. Амбициозная охотница за новостями из Вестергётланда, она отличалась редкой трудоспособностью и могла заночевать в комнате для отдыха в редакции, если того требовали обстоятельства. С годами она накопила опыта и стала хитрее, брала одну высоту за другой на крутой карьерной лестнице, пока не прыгнула в редакторское кресло.

Ходили слухи, что и здесь не обошлось без интимных услуг высокопоставленным лицам. Не знаю, с кем она ложилась в постель, оказавшись в Стокгольме, но, будь она мужчиной, ее подвиги ставились бы ей в заслугу.

Мы с ней почти не общались – принадлежали к разным поколениям и разному кругу интересов. Она была высокой и спортивной, в интервью часто повторяла, что любит бегать трусцой. Носила короткие стрижки и красила волосы в пепельный цвет. Идеальную форму бровей корректировала в салонах красоты и в редакции всегда появлялась в темном костюме с брошью на лацкане воротника.

Брошь вспыхивала, стоило Анне-Карин повернуться под определенным углом к свету.

Блузка ослепляла белизной.

Подозреваю, она была не замужем, но жила с журналистом, который возглавлял производственный отдел и делал на телевидении реалити-шоу.

Рядом с Анной-Карин Экдаль сидела Лотта Берг, которую Карл-Эрик Юханссон представил как редактора отдела новостей. Я никогда прежде не видел ее и ничего не слышал о ней. Лотта была молодой блондинкой, в просторном белом платье с наброшенной на плечи голубой кофтой.

Я понял, что это неспроста.

Напротив Лотты расположился Мартин Янзон, тоже редактор отдела новостей. Из всех присутствующих, кроме Карла-Эрика, его я, пожалуй, знал лучше всех. Несмотря на его юный возраст или даже благодаря ему. Самое удивительное, что и на Мартина удалось напялить костюм.

Даниэль Клэссон, редактор веб-версии.

Казалось, он получил свое место только потому, что начальство не знало, куда его приткнуть. Клэссон принадлежал к числу тех мелких, плюгавых мужчин, которые своим поведением стараются компенсировать все, чем их обделила природа. Говорил он рублеными фразами и всегда в командном тоне, как сержант, любил тыкать в собеседника пальцем и входил при этом в такой раж, что не замечал смешков за спиной.

– Хотите кофе или минеральной воды? В автомате есть шоколадные шарики, – предложила Анна-Карин.

Я отказался. Карл-Эрик в общих чертах обрисовал ситуацию, и я приступил к изложению подробностей.

Лотта Берг делала пометки в блокноте. Клэссон строчил как одержимый. Карл-Эрик Юханссон, по своему обыкновению, что-то выводил в записной книжке.

Анна-Карин Экдаль сидела уронив голову на руки. Янзон слушал, откинувшись на спинку кресла.

Когда я закончил, повисла тишина.

Первой заговорила Анна-Карин. Не думаю, что остальные ждали ее слова, просто она быстрее всех сформулировала свои чувства.

– Это… это зашибись, Харри! – прошептала она. – Просто зашибись…

– Хм… Может, и так. – Я скромно пожал плечами.

Карл-Эрик Юханссон и раньше высказывал опасения на тему «что можно, а чего нельзя публиковать», но брюзжал только потому, что был инициатором встречи. Теперь же, когда мы собрались вместе и перешли к делу, сомнения развеялись сами собой.

– Значит, говорите, порка? – переспросила Анна-Карин. – И как нам это назвать? «Убийства с розгой» или, может… «Экзекутор»? Что скажете?

– Мм… Неплохо… – одобрил Мартин.

– «Убийства с розгой» будет лучше смотреться в анонсе номера, – кивнула главный редактор. – «Убийства с розгой» в анонсе, «Экзекутор» – заголовок. На том и порешим. Спасибо, Мартин.

Быстрые решения – вот то, что мне в ней нравилось. Возможно, владелец газеты после модной нынче критики по поводу доминирования в его организации мужчин искал именно такую женщину – которой не занимать решительности у сильного пола.

Как журналист, Анна-Карин Экдаль всегда балансировала на грани дозволенного, выглядела настоящей железной леди в теледебатах, а ее блог был одним из самых популярных и цитируемых.

– И, кроме вас, над этим никто не работает? – спросила она меня.

– Никто.

– Точно?

– Абсолютно.

– Прекрасно. Итак, – продолжила она, – Харри занимается непосредственно этой историей. Лотта и Мартин ищут дополнительные материалы с максимальным числом подробностей. Например, о шефе полиции, который оказался лидером тоталитарной секты, или о психе из Халланда, который устроил у себя в подвале камеру пыток. Эмма объяснит, что за болезнь стоит за всеми этими садомазо, Хелена осветит медицинскую сторону или что-нибудь в этом роде, не знаю… А Крюгера мы попросим поразмышлять над тем, о каких изменениях в шведском обществе свидетельствует это явление.

Эмма Лундин была кем-то вроде штатного сексолога. Хелена Бергквист писала на медицинские темы, а пенсионера Бертила Крюгера призывали каждый раз, когда требовалась жесткая политическая критика, особенно в адрес социал-демократов, или нужно было порассуждать о кризисе обшества, если это не одно и то же.

– Анонс, мы должны подумать об анонсе, – напомнила главный редактор. – Займешься этим, Мартин?

Мартин кивнул.

– А что с веб-версией? – подал голос Даниэль Клэссон.

Это была его первая реплика за все совещание.

Анна-Карин Экдаль повернулась ко мне:

– Вы гарантируете, что мы одни? – (Я кивнул.) – В таком случае наплевать на веб-версию. У нас будет большой эксклюзивный материал на бумаге, а в Интернете выложим его не раньше завтрашнего утра.

– Возможно, не стоит особенно упирать на то, что мы имеем дело с больным, – осторожно заметил я. – У нас ведь была воскресная рубрика о том, что порка – современное дополнение к сексу. Это своего рода национальное движение, разве мы не писали об этом? – (Мне никто не возразил.) – Первые изображения агрессивного секса обнаружены на стенах египетских пирамид, – добавил я.

– Не грузите, – махнула рукой Лотта Берг.

Это единственное, что она изрекла за вечер.

– Будет нелишним просветить народ, – возразил я. – В конце концов, на то мы и журналисты.

– Это популярное чтиво, – напомнила Анна-Карин. – Хорошие продажи и много кликов на веб-странице – вот что мы имеем каждый раз, когда пишем на подобные темы. Много воды утекло с тех пор, как у нас прошел материал о сектанте и его женщинах? В Сети выложен фильм, и он до сих пор популярен. Неплохо было бы вытащить и этого сектанта. Он жив, интересно?

– А что с ним сделается? – пожал плечами Карл-Эрик.

– В тот раз он выглядел таким хлюпиком, – засомневалась Анна-Карин.

– Хлюпиком он был с рождения, – успокоил ее Юханссон.

– Что-нибудь еще? – Анна-Карин обвела взглядом присутствующих.

– А что с Грёнбергом? – спросил я. – Не думаю, что он связан с садомазо, но упомянуть его, по-моему, лишним не будет. Вы не против, Анна-Карин?

– Вовсе нет, – согласилась главный редактор. – Мне нравится ваша идея. Пусть Крюгер приведет его в качестве примера того, куда катится шведское общество.

– В таком случае стоит снова опубликовать фото, где он поет «Hungry Heart», – предложил я. – Можно ли красноречивее проиллюстрировать падение поклонника Спрингстина?

Мартин Янзон рассмеялся, а остальные поджали губы. Все знали, что Анна-Карин Экдаль горячая поклонница Спрингстина.

– Так и поступим. – Главный редактор хлопнула ладонью по столу, объявляя, что заседание окончено.

На все про все ушло семнадцать минут, я засекал по мобильнику. Я искренне восхитился ее организованностью.

– Будете писать здесь? – поинтересовалась Анна-Карин.

– Нет, у меня кабинет в другом месте.

– Где же?

– На Кунгсхольмене, рядом с полицейским участком.

– А почему вы от нас ушли? Нам нужны такие репортажи.

– Слишком много заседаний, а «такие репортажи» требуют свободы. – Я вздохнул. – На самом деле я сам не знаю.

Последнее больше походило на правду.

Просто в один прекрасный день все закончилось. Финансовое состояние газеты ухудшилось, и в результате несколько лет подряд мы занимались исключительно обсасыванием сплетен о знаменитостях, выуживая их на англоязычных сайтах.

– Мне кажется, я на правильном пути, – добавил я, но Анна-Карин уже выскочила в коридор.

Быть может, торопилась на другую, не менее важную встречу.

На ней была узкая юбка, которая, кажется, называется «карандаш», – модель более чем уместная в газете.

Похоже, мужчин обязали приходить в редакцию в костюмах, а женщин – в платьях или юбках.

Карл-Эрик провел меня вниз, к брутального вида вахтеру, мы снова пошли по тихим редакционным коридорам.

Весь следующий день я намеревался провести за ноутбуком. Был уверен, что получу письмо от анонима, как только газета выйдет, и надеялся оказаться достаточно проворным, чтобы ответить ему, прежде чем он исчезнет из Сети.

Однако в тот вечер я выпил слишком много пива и кальвадоса и поэтому проспал дольше, чем рассчитывал, а будильник на мобильнике поставил не на то время.

И когда я включил ноутбук и зашел в почту, письмо уже было на месте.

Значит, «экзекутор», – писал загадочный корреспондент. – Что ж, можно и так.

Глава 16

Гётеборг, март

Верить газетным новостям – все равно что ловить рыбу за хвост.

Я никогда не понимал этого выражения, возможно, потому, что никогда не видел, как ловят за хвост рыбу.

Тем не менее журналисты быстро устают, это факт.

В то время как читатели ждут дальнейшего развития темы, редакторы не дают нам засиживаться на месте. Им нужны все новые скандалы и разоблачения.

Или я что-то путаю?

Истории с продолжением не имеют успеха в современных СМИ, где диетические и медицинские советы и результаты тестирования компьютеров и автомобильных шин повторяются с периодичностью в два-три месяца. Другое дело – в прежние времена, когда каждый начинал день с утренней газеты.

Сейчас же среднестатистический обыватель покупает один-два номера в неделю, и подобные «сериалы» вряд ли имеют смысл.

Но с «экзекутором» все вышло иначе.

Его драма, разыгравшаяся в формате А1, продолжалась из номера в номер. Со временем она стала занимать меньше места и сместилась с первых полос ближе к концу. Но не исчезла.

Другие издания пытались рассмотреть тему под новыми углами. Одна феминистическая газета во всем винила патриархат, показавший свое истинное лицо. Другая, наоборот, видела в S & M закономерное следствие феминизма. Некто из союза «Красный удар» утверждал, что пресловутая война полов не более чем фикция и сам он мечтает только о сильных женщинах, то есть в определенном смысле о возврате к матриархату. Мне даже захотелось познакомить автора с Харриет Тэтчер – моей подружкой из Нью-Йорка, специализирующейся на порке мужчин. В ней он нашел бы то, что искал.

Я участвовал в двух утренних посиделках на телевидении, паре ток-шоу и одном радиожурнале. Я снялся в документальном фильме и стал героем множества интервью. И все это из-за одной новостной заметки. Понятно, что я знал больше, чем говорил и писал, однако держался в рамках официальной версии.

Но шло время – и интерес к «убийствам с розгой» стал угасать. Йеспер Грёнберг вышел на свободу и залег на дно. Ходили слухи, что его жена забрала детей и скрылась в неизвестном направлении.

В одной программе я как-то заговорил об этом. Ведущая – молодая и на вид боевая особа – засомневалась в этичности затронутой темы. Имеем ли мы право поднимать проблему супружеской измены? Что это, как не бесцеремонное вторжение в личную жизнь?

Трудно сказать что-либо толковое на теледебатах, тем не менее мне удалось не на шутку возмутиться и прокричать в камеру, что если Йеспер Грёнберг корчит из себя добропорядочного отца семейства и строит политическую карьеру как защитник семейных ценностей, то избиратель – черт его возьми! – имеет право знать о похождениях своего героя.

Впоследствии газеты, Интернет и «Твиттер» написали, что я ругался в эфире.

Я регулярно звонил инспектору криминальной полиции Эве Монссон, но раз от раза беседы становились все короче. Отчасти потому, что ее расследование топталось на месте, отчасти потому, что Эва не располагала всей информацией об убийстве в Гётеборге. Казалось, сейчас она больше занималась расстрелами эмигрантов в Мальмё.

Инспектор Бенни Йоранссон обнаружил не только полное отсутствие чувства юмора. Он даже не считал своим долгом перезванивать мне, если я не заставал его на месте. Вернее, сделал это лишь единожды, дабы сообщить, что новостей для меня у него нет. Кто их поймет, гётеборгцев!

Если поначалу я проверял электронный ящик по многу раз в день, то теперь заглядывал в него все реже. Мой аноним молчал, отчего я чувствовал одновременно разочарование и облегчение. Разочарование – потому что терял последнюю нить, связующую меня с разгадкой случившегося с Ульрикой Пальмгрен и Юстиной Каспршик. Облегчение – потому что во время бесед с полицейскими совесть мучила меня все меньше.

Если время и дает нам способность забывать, то далеко не всегда предоставляет возможность ею воспользоваться.

Вскоре объявился Карл-Эрик Юханссон и сообщил, что в редакции накопились письма на мое имя. Целая коробка – и вахтеры не знают, что с ней делать. А через несколько минут мне позвонили из Гётеборга, но это единственное, что я успел заметить, – на дисплее тут же высветилось: «скрытый номер».

В тот момент я сидел не в кафе «Иль», а в «Меллквисте», заведении на Рёрстрандсгатан в Стокгольме, в котором обычно не пишу, а читаю. Недавно в нем добавился еще один зал – владельцы купили помещение бывшей табачной лавки и сломали стену, – так что теперь «Меллквист» вмещал больше десяти человек. В одиночестве я обычно устраивался в старом отсеке, возле окна, откуда открывался великолепный вид на улицу, людей и автомобили. Если же кого-нибудь ждал, выбирал столик в новом зале, более просторном.

Итак, я принял вызов.

– Вы Свенссон? – спросил мужской голос с сильным английским акцентом.

– Да, это я.

– Тот, который писал об убийстве в отеле в Гётеборге?

– Именно.

– О’кей. Ничего, если я перейду на английский?

– Ничего.

Мы продолжили по-английски, мне показалось, он даже сорвался на кокни, когда спросил, согласен ли я ему заплатить.

– За что? – удивился я.

– За информацию, – пояснил мужчина.

– Какую же?

– Возможно, я вспомнил бы кое-что из того вечера.

– А именно?

– Ну… вы понимаете, о чем я… политик и шлюха…

Я собирался возразить, что Ульрика Пальмгрен не занималась проституцией, но вместо этого вышел на улицу, желая продолжить разговор без помех. Я направился к станции метро на площади Святого Эрика, но на углу возле банка играл саксофонист. Пришлось повернуть в другую сторону.

– И что вы можете мне сообщить? – поинтересовался я.

– Мне кажется, я его видел.

– Кого?

– Того типа.

– Грёнберга?

– Who tha fuck is that?[854]

– Политик.

– Да, и его. Но и другого тоже. Сколько я получу?

– Все зависит от того, что вы нам скажете.

– Я хочу тысячу фунтов.

– Даже не знаю, сколько сейчас платят за такое газеты.

– У нас бы выложили миллион.

– Так вы действительно англичанин?

– Я устал от Гётеборга, от этих дождей, я хочу домой…

«Конечно, – подумал я. – В Англии всегда прекрасная погода».

– А почему вы не объявились раньше? – поинтересовался я. – И почему не обратились в полицию?

– Fack tha police![855]

– Где вы?

– В вашем гребаном Гётеборге.

– По какому номеру я могу с вами связаться?

– Я сам вас найду, через коммутатор.

– Но я должен буду кое с кем переговорить, – объяснил я. – Я больше не работаю в газете. Мне нужно заручиться поддержкой редактора и уладить массу вопросов, прежде чем я смогу дать вам ответ.

– Тогда валяй, а я перезвоню через час, о’кей?

– О’кей, – согласился я. – А как тебя зовут?

Но он уже дал отбой.

И хотя я недавно звонил Карлу-Эрику Юханссону, пришлось побеспокоить его снова и получить подтверждение того, что я уже знал, во всяком случае, с достаточной долей вероятности: газета может заплатить за информацию, но сумма зависит от объема и ценности последней.

– Он хочет тысячу фунтов, – сообщил я.

– Фунтов? – удивился Карл-Эрик.

– Да, это около пятнадцати тысяч крон.

– Нет, фунт сейчас стоит дешевле, – возразил Карл-Эрик. – Но десять-двенадцать, думаю, ты можешь обещать смело, если его сведения действительно окажутся ценными. А они должны быть чертовски ценными, потому что больше двух-трех тысяч мы обычно за такое не даем. Даже в провинциальной газете, где я одно время работал, выкладывали сотню только за то, что человек сообщал о необыкновенно высоком папоротнике у него на огороде.

– Или о морковке, похожей на член с яйцами, – добавил я.

– Нет, нас интересовали только папоротники. А почему, собственно, в фунтах?

– Он англичанин. Утверждает, что был в том пабе в Гётеборге, когда убили девушку. Якобы видел того, кто был с Грёнбергом.

– И почему он не объявился раньше?

– У меня сложилось впечатление, что он не дружит с полицией. И он торопится домой, в Англию. Говорит, ему надоели дожди.

– В Англии их, конечно, не бывает.

Распрощавшись с Карлом-Эриком Юханссоном, я вернулся в «Меллквист», сел на табурет у окна и стал ждать.

Он перезвонил через час и семь секунд – время, за которое я успел выпить три чашки капучино и съесть липкую имбирную булочку.

– Это я.

– Я понял.

– Что они сказали?

– С оплатой все о’кей, в разумных пределах конечно. Но для начала я хотел бы что-нибудь услышать от тебя, ты понимаешь?

– Sure[856], – ответил он. – Ты в Стокгольме?

– Да.

– Можешь ко мне подъехать?

Я попытался возразить, однако спустя два часа уже рулил по Е4 к югу от Стокгольма. По дороге забрал из газеты свою почту. Карл-Эрик оказался прав: коробка выглядела угрожающе.

А я-то думал, народ перестал писать журналистам бумажные письма.

Было тепло почти по-весеннему. Облака, окутавшие небо над Стокгольмом, рассеивались по мере моего продвижения на юг. Я остановился на заправке в Гренне, чтобы купить колбасок гриль с пюре и выпить на удивление вкусный кофе из автомата, и вдоволь насладился прекрасным видом на озеро Веттерн, расположившись на берегу за столиком для пикника.

Коробка с корреспонденцией была при мне. Я решил заняться письмами, однако вскоре понял, что бо́льшая часть их не содержит и малой толики здравого смысла.

Те, кто говорит о новом уровне коммуникации между СМИ и обществом, плохо представляют себе время бумажных писем с простой маркой на конверте.

В коробке я сразу заметил несколько серьезных посланий, не менее содержательных, чем профессиональные статьи газетно-журнальных дебатов. Между ними попадались и другие – злобные выпады, сгоряча набросанные ручкой или даже карандашом. Их авторы – в основном мужчины за семьдесят – во всем винили феминистку Гудрун Шюман, мусульман или Златана Ибрагимовича. Или просто писали о том, что «любая баба заслуживает хорошей взбучки».

Я давно не получал мейлов от предполагаемого убийцы, из чего сделал вывод, что он мог перейти на бумажные письма. Только это и заставило меня еще раз пересмотреть содержимое коробки. С первого взгляда на конверт я определял, стоит ли его вскрывать, – я для этого достаточно опытен.

В результате около дюжины писем я отложил в сумку с ноутбуком, которая лежала рядом со мной на переднем пассажирском сиденье. Остальные вместе с коробкой выбросил в обнаружившийся за бензозаправкой мусорный бак. После чего снова взял курс на Гётеборг.

Англичанин захотел встретиться в пабе «Паддингтон», что на Санкт-Паулигатан, 1.

Это почти wasteland. Пустошь.

Так далеко я заезжал лишь раз, когда только купил GPS и столь плохо его запрограммировал, что отклонился от шоссе в неизвестном направлении. Я долго блуждал возле какого-то Ульскрукена, прежде чем, ориентируясь на парк аттракционов с «американскими горками», выбрался оттуда через Лисеберг, Готиа-Тауэрс и «Гамла-Уллеви» – непонятно почему так названный совершенно современный стадион.

Сразу после Буроса солнце скрылось за тучами, а когда я поворачивал на Ландветтер, в ветровое стекло снова хлестал дождь, и в воздухе пахло осенью.

В памяти всплыли изображения англичан из книжек моего детства: элегантные, подтянутые, непременно в котелках и с зонтиками в руках, если, конечно, они не были солистами «Роллинг стоунз». Они разговаривали на той разновидности английского языка, которую называют королевской, и были джентльменами до мозга костей.

Тогдашний англичанин был продуктом двух мировых войн и послевоенной нищеты, нынешний – современного изобилия и нездоровой пищи. Рommes frites[857], чипсы, бекон и несколько литров пива в день – в результате все население поголовно страдает избыточным весом. А с утонченностью было покончено, когда первые футбольные фанаты, высадившись на континенте, разбили стекла в витринах магазинов и помочились в фонтаны.

Не могу похвастаться, что знаю гётеборгские пабы, но два-три, в которые заходил на Авевине[858], показались мне отвратительными. Из разряда тех, что называют плескальнями и где плещут в лучших английских традициях или, скорее, даже в ирландских.

Именно ирландские пабы стали у нас настолько популярны в последнее время, что любой швед считает себя экспертом по «Гиннессу», даже если выговаривает это слово далеко не с первого раза.

Но англичанин, поджидавший меня в «Паддингтоне», пил не «Гиннесс». Он сидел за маленьким столиком в глубине зала с чем-то больше похожим на пинту «Битера». Собственно, я не знал, кто это, пока он не помахал мне.

Он узнал меня, потому что видел по телевизору.

Англичанин оказался совсем не толстым, скорее крепким, с темными короткими волосами. Высоко закатанные рукава рубахи открывали предплечья, сплошь покрытые татуировками, значение которых я мог истолковать лишь предположительно. Меня не удивило, что во рту у него сильно недоставало зубов, а те, что сохранились, производили отталкивающее впечатление – всем известно, что англичане панически боятся дантистов.

– Закажи себе «Битер», – посоветовал он. – Пиво здесь настоящее, не сравнить с мочой, которую продают в пабах на Авенине.

Я попросил минеральной воды, рискуя получить бутылкой в лоб. Оно и понятно: бармен, гордящийся богатейшим ассортиментом пива самых экзотических сортов, мог воспринять такой заказ только как оскорбление. Даже по другую сторону Е6.

Информатор представился как Джимми. Он нервно постукивал по своему бокалу, и я заметил, что у него изгрызены ногти. На всех пальцах, кроме указательного правой руки. При этом его белая футболка была безупречно чистой, без надписей и картинок и аккуратно заправлена в голубые джинсы.

– И что ты имеешь мне сообщить? – начал я.

– А сколько дашь?

– Все зависит от того, что ты скажешь.

– Мне не нужны подачки.

– Никто не станет покупать у тебя кота в мешке, пойми. Для начала я должен убедиться в том, что информация представляет для нас хоть какую-то ценность.

Он помрачнел и поднялся из-за столика. Потом вернулся с новой пинтой, сел и начал рассказывать:

– В тот вечер я работал сверхурочно. По-черному. Копы никогда до меня не докапываются, потому что я не люблю бумаг. За меня числится мой приятель. – Он вздохнул. – Так вот, каждый имеет право расслабиться. А англичанину для этого не нужно даже пива. Достаточно сказать: «Cheers, mate!»[859] – и ты везде дома. Но в тот вечер политик успел наклюкаться еще до того, как вошел в зал. Он взял виски, не помню, какой именно. Я не интересуюсь такими вещами, если мне не наливают. Он сидел один за столиком рядом с дверью. Я протирал бокалы, когда увидел другого. Этот вошел с улицы и, судя по всему, хорошо знал, чего хочет. Он был в черных очках, и взгляд такой, словно стекла запотели. В тот вечер на улице лило, совсем как сейчас, как каждый день в этом чертовом Гётеборге.

– Но разве в Англии не бывает дождей? – не выдержал я.

– Да, но то в Англии.

Один – ноль в его пользу.

– В общем, не знаю, протер он свои стекла или нет, но он подошел к барной стойке и так наклонился, будто хотел что-то заказать. А когда я взглянул туда в следующий раз, его уже не было. – Он замолчал. Я ждал. – Прошло… точно не скажу, мне было чем заняться… но, что-то около часа, может, больше, когда этот парень снова появился в зале. Теперь он стоял рядом со столиком политика и как будто хотел угостить того. Он снова подошел к бармену и сказал ему – я четко слышал – на fuckin’ ’orrible[860] английском: «One wisky». Мой коллега спросил, какого сорта, и он ответил: «Один черт». В общем, он что-то взял, вернулся к столику и… Я не понял, что произошло, но вскоре и он, и политик исчезли. Одновременно. И больше я их не видел.

Я чуть не крикнул: «Wow!» – но сдержался. Похоже, мой новоиспеченный приятель действительно видел убийцу Ульрики Пальмгрен. Я с трудом сохранял невозмутимый вид.

– Что скажешь? – допытывался Джимми.

– Э-э… А кто-нибудь еще это видел? – спросил я.

– Понятия не имею, но ведь речь не об этом.

– Неужели? – Я посмотрел ему в глаза. – Ведь странно получается, тебе не кажется? Ты один видел, ты один обратил на него внимание, а?

Джимми дернул плечами:

– Там было много народу, полный зал… Я не знаю.

– Но ты его заметил, разве это не странно? В нем было что-то необычное?

– Не думаю, я просто прочел газету, увидел тебя по телевизору и решил немного заработать…

– Как он выглядел?

– Гм… Очки, как я сказал, усы… Рослый такой… правда…

– Что – правда?

– Не знаю, как сказать… – замялся Джимми. – Мне показалось… что с ним… что-то не так.

– Что именно?

Он поджал губы, словно задумался. Я ждал.

– Одежда, – нашелся Джимми. – Такое впечатление, что костюм был ему тесен. Не по размеру.

– Хочешь сказать, он надел костюм с чужого плеча?

– Мм… не то чтобы… – Джимми мучился, подбирая слова. – Просто он сидел на нем как-то не так.

Он смотрел на меня, будто требовал, чтобы я оценил его историю. Именно этим я и занимался. В моем кармане лежала тысяча фунтов ассигнациями, и я должен был решить, сколько отдать ему.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Когда он вошел с улицы, – кивнул Джимми, – втащил за собой сумку. Похоже было на хоккейную клюшку в футляре. Каждый придурок в Швеции играет в хоккей, но этот совсем не походил на хоккеиста. А потом, когда он вернулся за политиком, сумки при нем не было.

– Прическа? – допытывался я.

– Очень странная стрижка, я бы сказал… Цвет волос… затрудняюсь ответить.

– Возраст?

– Fuck knows…[861] Пятьдесят… Шестьдесят… Да, пожалуй, ближе к шестидесяти. Слишком стар для хоккея в любом случае.

– И куда они выходили, как думаешь? Может, пересели за другой столик?

– Нет, они ушли. И точно не на улицу. Вероятно, поднялись на лифте.

– Разве для этого не нужен ключ от номера отеля?

– Понятия не имею. Наверное, нужен.

Полиция допрашивала постояльцев отеля, но ничего подозрительного не обнаружила.

– Ты уже обращался к кому-нибудь? Газеты, телевидение?

– Нет, сразу позвонил тебе. Ты напишешь об этом?

– Только если они захотят, сам я ничего не решаю.

– Тогда без имен, пожалуйста.

– Почему?

– Не хочу светиться в газете.

– Тогда выйдет не так достоверно. Честно говоря, я рассчитывал и на фото.

Джимми покачал головой:

– Как вы там обычно пишете? Анонимный источник? Вот это я и есть, «анонимный источник».

Некоторое время мы сидели молча, я все ждал, что вот-вот выскочит Гленн Хюсен[862]. Джимми допил пиво.

– Я все думаю… это, наверное, была такая уловка, а?

– Ты о чем?

– В первый раз он вошел в зал в верхней одежде. Точно не помню, как она выглядела, но думаю, все-таки в пальто. В верхней одежде в любом случае. Но когда он стоял рядом с политиком, пальто на нем не было.

Я купил ему еще одну пинту и предложил семьсот фунтов.

– Тысячу.

– Семьсот пятьдесят, – уступил я.

– Восемьсот.

– О’кей, – согласился я.

Оставшиеся две сотни я решил прикарманить – так подразумевалось с самого начала.

Я не стал беспокоить инспектора Бенни Йоранссона из Гётеборга. Зачем лишний раз унижаться? Зато позвонил Эве Монссон, предварительно забронировав номер в «Элит Плаца». Я поинтересовался, допрашивали ли тех, кто находился в баре. Она ответила, что допросы ни к чему не привели, никто ничего не слышал и не видел. В отеле проходила конференция или что-то вроде.

Тогда я рассказал ей о Джимми.

– И как нам связаться с этим Джимми, если он, конечно, того захочет? – спросила она.

– Понятия не имею. Не уверен даже, что его зовут Джимми.

– К тому же ты вовсе не обязан делиться своими источниками информации, даже если бы и знал, как его зовут, – добавила она.

– Не могла бы ты рассказать о нем инспектору Йоранссону? – попросил я.

– Да, но он ужасный зануда и плевать хотел на то, что я ему говорю. Во-первых, потому, что я женщина. Во-вторых, потому, что я не должна вмешиваться в его дела. И просто потому, что он ужасный зануда.

Дождь не стихал. Покончив с порцией трески в заведении под названием «Бон», я, пригнувшись и прыгая через лужи, чтобы не замочить ног, поспешил в бар «Рука епископа», что в подвале отеля «Элит Плаца». Там заказал красного вина и прочитал равнодушному бармену пафосный монолог на тему: зачем производят обувь, которая пропускает воду.

– Разве не в этом состоит предназначение обуви, – горячился я, – чтобы выйти из дому в дождь и не замочить ног? Давайте тогда уж все ходить босиком.

Бармен пожал плечами. Он держался чопорно, как англичанин, вероятно, это входило в круг его обязанностей.

– Люди говорят, что ботинки этой марки самые удобные в мире. И они правы тысячу раз, черт возьми! Но я не могу выйти в дождь и не замочить ног.

В зале, кроме меня, было еще трое или четверо посетителей. Бармен разгрузил посудомоечную машину и принялся вытирать стаканы. Не то что в Англии, где их ставят на полки сразу после мойки и на стойку стекает вода. Мои промокшие под дождем ноги вполне соответствовали идее английского паба.

– Я ходил к сапожнику, и он подтвердил, что это натуральная кожа. Разве это не самое лучшее, что может быть? – продолжал я. – Тогда почему они пропускают воду?

– Есть специальные спреи, – пожал плечами бармен.

– Мастера говорили то же. Трое сапожников предлагали мне разные спреи, которые защищают кожу от воды.

– И?..

– Носки хоть выжми. Не работает. Кроме того, натуральная кожа… Вы когда-нибудь видели фермера, который обрабатывает корову или лошадь специальным спреем, чтобы они не промокли? Их шкуры, что может быть натуральнее? Разве они промокают под дождем?

Бармен рассмеялся, демонстрируя крепкие зубы. На нем были черные джинсы и клетчатая рубашка. На шее я заметил татуировку, но разглядеть ее как следует не успел.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Линус.

– А меня Харри.

– Я знаю, ты пишешь в газеты. Видел тебя по телевизору.

– Это ты работал в тот вечер?

– Нет, у меня был выходной.

– Тебя подменял Джимми?

– Джимми? – удивился Линус.

– Англичанин. Он вроде работал в тот вечер, подменял кого-то. Неофициально.

– Нет, у меня был выходной по расписанию. И его зовут не Джимми… – Бармен почесал в затылке. – Но я понял, о ком ты. Он иногда работает то там, то здесь на подхвате. Не припомню его имени…

– Ему можно доверять, как думаешь?

– А почему нет? У него вечные проблемы с деньгами, но я никогда не слышал, что он нечист на руку… Кевин, кажется! Да, Кевин. Или просто – Кев. Он снимает здесь девушек, как и другие англичане.

– Кажется, он видел убийцу. Этот Джимми, Кевин или Кев.

– Откуда ты знаешь?

– Я с ним встречался.

– Правда? А мне говорили, здесь никто ничего не видел и не слышал. Полицейским и не удалось ничего из них вытянуть. – Я показал на дверь лифта. – Отсюда можно подняться в номера?

– Да.

– А если человек не живет в отеле, где он может раздобыть ключ?

Линус улыбнулся:

– Знаешь, сколько ключей мы находим, когда закрываемся? Люди роняют, забывают… Приходят сюда с кошельками и ключами, а потом оставляют нам и то и другое.

К стойке подошли мужчина и женщина, и бармен направился к ним принимать заказ. Мужчине перевалило за пятьдесят, его спутница – в светлом пальто и с черными, коротко остриженными волосами – по возрасту годилась ему в дочери. Он взял виски со льдом, она – белое вино. Оба выглядели промокшими, в воздухе запахло дождем.

Я допил свое красное южноафриканское, помахал Линусу рукой, вошел в лифт и нажал кнопку нужного этажа.

Через некоторое время я снова спустился к регистрационной стойке. Там стоял парень в белой рубашке с черным жилетом и в черных брюках; он, насколько я знал, отвечал в отеле за парковку.

– Вы где-нибудь отмечаете тех, кто потерял ключ и получил новый? – спросил я.

Он покачал головой:

– Нет. Если мы не узнаем постояльца в лицо, он предъявляет документы, удостоверяющие личность, и все.

– То есть установить, кто из постояльцев терял ключи, невозможно… Я имею в виду вечер, когда произошло убийство.

Он снова покачал головой:

– Нет. Однако есть еще одна вещь…

– Какая? – насторожился я.

– Некоторые постояльцы требуют два ключа и получают их. Один вставляют в замок на двери своего номера, чтобы там не вырубалось электричество. Например, если хотят подзарядить ноутбук. И если они теряют один ключ, могут спокойно пользоваться вторым.

– Да, это понятно, – кивнул я.

– Многие не возвращают нам ключей, о них ведь так легко забыть. Другие оставляют их себе в качестве сувенира. Такое часто случается летом, когда много туристов. Этого я, признаться, не понимаю. Тоже мне сувенир. Обыкновенный кусочек пластика.

Горничная принесла мне в номер бутылку коньяка и плитку шоколада. Снаружи шелестел дождь, в застекленное окошко на потолке стучали капли. Я развернул шоколадку и набрал номер Эвы Монссон. Она долго не отвечала. Я уже собирался отменить вызов, когда услышал ее голос:

– Прости, я только из душа.

– Ты принимаешь душ по вечерам? – удивился я.

– Да, а по-твоему, это надо делать непременно утром?

– Представь себе, если ты лежишь под одеялом и потеешь всю ночь, утром возникает необходимость ополоснуться.

– Ополоснуться? – рассмеялась она.

На самом деле я хотел спросить, успела ли она набросить халат или стоит посреди комнаты, завернутая в полотенце. А может, голая? Я представил себе ее мобильник, оставленный на кухонном столе или в прихожей, и Эву Монссон, с распаренного тела которой стекает вода.

Я передал ей свой разговор с портье.

– У меня самой масса таких ключей в сумочке, – призналась Эва. – Иногда путаю их с банковскими картами.

До меня не сразу дошло, что она сказала. Я витал в своих фантазиях, представляя Эву Монссон в ее квартире.

– Ты слушаешь? – окликнула она.

– Извини, задумался. Так что?

– Подумай лучше о нем. Вдруг он уже не объявится.

– Кто? – не понял я.

– Преступник. Убийств больше не было, мы ничего не нашли, и он не дает о себе знать.

Я молчал. Что-то мешало мне с ней согласиться, но и возразить было нечего.

– Я беседовала с профессионалами. По другому делу, правда, насчет сумасшедшего из Мальмё. Но и о нашем убийце спросила тоже.

Меня даже пот прошиб. Она говорила о «нашем убийце», а я до сих пор не рассказал о письмах, которые получал по электронной почте.

– И что профессионалы?

– Преступник ставит своей целью наказание. Оно у него разное для женщин и мужчин. Первых он убивает, вторых оставляет жить опозоренными.

– Не думаю, что Томми Санделль чувствует себя опозоренным, – засомневался я.

– Но преступник-то этого не понимает. Обычно в таких случаях все идет по нарастающей: нагнетается жестокость убийств, они происходят все чаще. Но он пропал. Думаю, мы о нем больше не услышим.

– Не знаю. Будем надеяться.

– На этом давай закончим. Я стою посреди комнаты голая, и подо мной лужа.

Я плеснул себе коньяку и еще долго не мог заснуть, представляя Эву Монссон обнаженной после душа с мобильником в руке.

Лужа на полу была далеко не самой важной деталью картины, которую рисовало мое воображение.

Глава 17

Копенгаген, март

Он ненавидел Копенгаген, тем не менее постоянно сюда возвращался.

Тому имелось много причин, но ни одна из них не была напрямую связана с городом. Он ненавидел Копенгаген и себя вместе с ним с тех самых пор, как его мать стала уезжать сюда к своим мужчинам. Он оставался дома один, смотрел в темноту и слушал доносящиеся снаружи звуки. Он боялся. Возвращения матери и всего, что происходило за стенами дома. Она пахла по́том, табаком, дешевым вином. И он инстинктивно чувствовал ее женское начало, хотя еще толком не знал, что такое женщина. Иногда она заявлялась в плохом настроении, кричала и бранилась.

Время от времени она брала его с собой – прогуляться в Тиволи, покататься на колесе обозрения и попить лимонада. Но до Тиволи они так ни разу и не добрались. Дело заканчивалось тем, что мать, поужинав очередной порцией пива, отправляла его спать в каком-нибудь грязном углу в Нюхавне. Он предпочел бы никогда не вспоминать всего этого.

В супермаркете «Нетто» он всегда брал чипсы из свиной шкурки – особый сорт, за которым специально охотился. Брал две упаковки. Одну, чтобы съесть на месте – на этот раз на скамейке на Конгенс-Нюторв, где он сидел, пока не начало моросить. Вторую, как обычно, оставил на обратный путь, намереваясь открыть на мосту Эресундсбрун.

Он любил именно этот сорт, в меру жирный, в меру жестковатый, и соли в самый раз. «Сделано по старинному рецепту» – гласила надпись на упаковке. Ниже красовалась картинка: симпатичная хрюшка с томными глазами, обрамленными большими ресницами, в черной шляпе, круглых очках, с галстуком-бабочкой на шее и чуть заметными усиками под пятачком.

Потом он сидел в рыбном ресторане в квартале Кёдбю. Не он один усматривал в этом противоречие: в Кёдбю[863] должен быть мясной ресторан, а не рыбный. Заведение так себе, но, кроме ветчины, он любил устриц и впервые попробовал их именно здесь – такое вот совпадение.

Его затащила сюда польская шлюшка. Потому что ресторан популярный и вообще удобный, зал просторный, большая барная стойка, за которой можно уютно устроиться, и – фантастические устрицы.

Пока он усаживался за столик возле окна, моросящий дождик на Конгенс-Нюторв сменился ливнем и теперь хлестал в огромные окна под порывами сильного ветра, мешая ему разглядывать приземистые двухэтажные дома по ту сторону площади: гостиницы, кафе, рестораны и офисные конторы.

К устрицам полагается брать пиво или шампанское, но он пил кока-колу. Он заказал их дюжину, по шесть каждого сорта. Мягкие, склизкие, дряблые – самых крупных оставил напоследок – устрицы пахли не солью и морем, как им полагалось. Их запах напоминал о матери, какой она была, когда возвращалась из Копенгагена.

Он прищурился, всматриваясь в дождь. К ресторану подкатил автомобиль. Хотя «подкатил» – мягко сказано. Он ринулся, рванулся к зданию, загородив вход, будто его водитель подъехал к собственному дому. Из машины выскочила женщина с коротко остриженными светлыми волосами и мужчина в тонком трикотажном джемпере. Они вбежали в зал, отряхиваясь, как две мокрые собаки. Судя по тому, что он успел увидеть в декольте блузки женщины, она была без лифчика. У мужчины из V-образного выреза джемпера выбивались курчавые темные волосы. Он носил две цепочки на шее, на первый взгляд золотые. У нее в ушах болтались креольские серьги, на губах яркая помада. Женщина постоянно улыбалась, скаля ослепительно-белые зубы.

Ее ягодицы, прикрытые коротким платьем, аппетитно подпрыгивали, когда пара проходила мимо него, чтобы занять места за барной стойкой. Мужчина чем-то походил на свой автомобиль – такой же напористый, наглый и омерзительный. «БМВ», насколько он разбирался в машинах, со шведским номером.

Пара пила что-то из высоких узких бокалов. Женщина поцеловала мужчину в щеку, ее платье скользнуло вверх, и он заметил тонкое кружево на черных трусах. В этот момент он понял, что она, как никто, заслуживает наказания, и ему захотелось задержаться здесь подольше. Она должна сама выбрать прутья для розги. Он рассматривал это как важную часть экзекуции, полезный урок нежности и смирения.

Она соскочила с барного стула и процокала мимо на высоких каблуках, не заметив его. Двое мальчишек разглядывали рыбку в аквариуме. Он провожал женщину глазами, и больше всего на свете ему хотелось согнать с ее лица самодовольную улыбку.

Он расплатился наличными и побрел, перешагивая через лужи, к своей машине. Ему не пришлось долго ждать, скоро стеклянные двери разъехались, и пара, смеясь, побежала к автомобилю. Мужчина вытер со лба дождевые капли и сел за руль. Мотор рыкнул, заходили дворники, разбрызгивая воду, и «БМВ» подался назад. Когда водитель нажал на газ, из-под колес полетели фонтаны, окатив его машину.

Он тоже тронулся с места и поехал следом. Просто так, без определенного плана, который еще не успел сложиться в голове. Хотел лишь знать, где они остановятся.

Мужчина не представлял проблемы, его можно затолкать в багажник. Рано или поздно найдется кто-нибудь, кто заинтересуется стоящим на обочине автомобилем.

Они направились к мосту, в сторону Мальмё. Если на шведской территории окажется не слишком людно, их можно остановить там. Сказать, что задние фары разбиты, или что-нибудь еще сочинить.

Мужчина едет быстро, забыв об осторожности.

Разве она не несет за это своей доли ответственности как пассажир?

Он должен наказать ее. Он заставит ее раздеться донага, потом принести орудие экзекуции. Розги или трость – вопрос второй.

Он почувствовал важность стоящей перед ним задачи и полетел как на крыльях. Похоже, она из тех, на ком отметины появляются быстро и надолго. В таком случае розги предпочтительнее. Кроме того, она должна их срезать сама.

Он вытащит ее на природу и заставит поскулить. Она получит по полной программе. Сначала постоит часок в углу на коленях, на гальке. Потом он промоет ей рот мылом. И под конец – порка.

Розги или что другое.

Здесь открывается масса возможностей. Он давно не чувствовал такого вдохновения.

Они миновали последний поворот на датской территории, после чего он позволил себе немного отстать. Из-за дождя видимость была отвратительной, но рисковать смысла нет. Он нагонит их возле терминалов оплаты.

Не отрывая глаз, он следил за «БМВ», остановившимся возле автомата, куда суют банковскую карту. Сам он выбрал другой терминал, через два ряда. Перед ним в очереди была только одна машина, но водитель никак не мог справиться с банкоматом или не той стороной вставлял карту. Наконец загорелись задние фары, боковое стекло опустилось, и мужчина, высунувшись из окна, сделал ему знак отъезжать. Идиот.

Позади были еще две машины. Встать в другую очередь – значит упустить «БМВ». Они могли скрыться за первым поворотом, он ведь не знал их планов.

Он остановился на площадке и некоторое время слушал гудение двигателя на холостом ходу и тиканье дворников, прежде чем сообразил набрать номер, который до сих пор не удосужился забить в мобильник, потому что помнил наизусть.

Переговоры затянулись дольше обычного. Во-первых, было довольно поздно, а во-вторых – за такой короткий срок трудно найти подходящего человека.

Тем не менее он повернул обратно к Копенгагену. А когда, тремя часами позже, выруливал из «мочесточного тупика» – так в народе называли улицу Ларсбьёрнстреде, – снова направляясь к мосту Эресундсбрун, выглядел довольным.

Или почти.

Выходило накладно, но дело того стоило. В конце концов, он мог себе это позволить.

Из трех предоставленных ему вариантов он выбрал русскую. Она чем-то напомнила ему женщину из ресторана, которую он упустил. Разница состояла в том, что та была натуральной блондинкой. Самой настоящей, словно ее окунули головой в ведро с белой краской.

Можно вывезти русскую из России, но не Россию из русской.

Среди молодых русских попадаются очень миловидные. Остается только удивляться, куда подевались могучие русские бабы в пуховых платках. Такое впечатление, что все они поголовно занялись толканием ядра и метанием диска, в то время как их менее брутальные соотечественницы подались в теннисистки и фотомодели.

Миниатюрные польки тоже хороши по-своему, но русские очень выносливы, надо отдать им должное.

Пятнадцать тысяч крон. Больше чем по тысяче за удар. Сколько из них получит русская, а сколько оставит себе сербская гангстерша, которая стояла за всем этим?

Хотя ему на это плевать.

Возле красного дома, за воротами Тиволи, он открыл вторую пачку чипсов из свиной шкурки и запихнул в рот полную горсть.

Они оказались жесткими, чипсы по старинному рецепту.

Когда он приближался к середине моста Эресундсбрун, небо очистилось и тучи потянулись на юг. Луна стояла полная, завернутая в оболочку тумана.

Назавтра ожидался погожий, солнечный день.

Глава 18

Сольвикен, март

Когда на следующее утро я включил телевизор, то первым делом увидел карту Швеции на весь экран, с большим желтым солнцем поверх южных и западных территорий. Однако через окошко в потолке по-прежнему смотрело серое, пасмурное небо, а капли неумолимо барабанили по крыше и в оконные стекла.

Я взял ноутбук в зал для завтраков, намереваясь порыться в Сети, однако обнаружил в сумке несколько непрочитанных бумажных писем и занялся ими, попивая кофе.

В большинстве была та же чушь, что и в прочитанных накануне. Мое внимание привлек один конверт, на котором значилось: «Треллеборгс аллеханда»[864]. Мое имя и адрес были напечатаны на машинке, судя по всему классической «Хальде», причем отправитель так сильно стучал по клавишам, что на месте каждой «о» и «е» образовались дырки.

Название газеты он написал на листке, в самой первой строчке. Далее следовало:

Уважаемый коллега!

Ваши статьи о так называемом экзекуторе напомнили мне о событиях, которые я сам освещал много лет назад в газете «Треллеборгс аллехандa», в Андерслёве, где работал редактором. «Он шел на это только ради того, чтобы наказать их» – именно эта ваша фраза зацепила меня. Хотя мне потребовалось два дня – голова уже не та, – чтобы более-менее связно все изложить.

Начну с того, что вы слово в слово повторили выражение полицейского, который расследовал два или три – это мне еще предстоит уточнить – похожих случая много лет назад. Тогда преступник так же порол девушек, которых – это я помню точно – подбирал на танцплощадках или на трассе. Я занимался этим как журналист и беседовал с пострадавшими. Тогда «экзекутора» не нашли.

Я, видите ли, пенсионер, но внимательно слежу за тем, что происходит в мире. И свои старые работы храню. Может, и вам, дорогой коллега, захочется взглянуть на них. Кто знает, не стоит ли за всем этим одно и то же лицо.

С наилучшими пожеланиями,

бывший редактор

Арне Йонссон.

У меня создалось впечатление, что Арне писал в боксерских перчатках. Тем не менее он очень старался: ни ошибок, ни исправлений на его листке я не обнаружил. Он сообщал свой адрес в Андерслёве – местечке к северу от Треллеборга – и телефонный номер с кодом 0410, принадлежащий, надо полагать, этому городу. И все. Ни мобильного, ни факса, к которому, насколько мне известно, представители старшего поколения особенно непривычны.

Это письмо по-своему меня тронуло. Дедушка-пенсионер от скуки отслеживает новости, среди которых нет-нет да и попадется такая, что особенно его взволнует. Там еще был электронный адрес, дабы я мог поблагодарить его за внимание, но я скомкал это письмо вместе с другими и выбросил в мусорную корзину на выходе из зала для завтраков.

В газете никто не выказывал особенного энтузиазма в отношении истории «экзекутора», и мы решили выждать еще несколько дней, прежде чем определиться, следует ли вообще беспокоить читателя рассказом Джимми – Кева.

Не зная, чем заняться, я выехал в южном направлении. Ресторан, который на лето арендовал мой друг, располагался в рыбацком поселке на южном берегу залива Шельдервикен, возле Энгельхольма и Фархульта, в сторону Свансхалля, Шерета, Альрида и Мёлле. Того самого известного курорта неподалеку от единственной настоящей горы в Сконе, называемой Кюлле[865] и действительно больше похожей на холм.

Вероятно, тучи окутали небо только над Гётеборгом, потому что ливень сменился легким накрапыванием, стоило мне пересечь границу города. А через полчаса, когда справа от дороги засеребрилась полоска моря и небо, как и обещали метеорологи, раскрылось теплыми голубыми просветами, я спокойно отключил дворники.

В Хальмстаде я получил эсэмэску от редактора отдела новостей Мартина Янзона, а когда заезжал на бензозаправку, сам ему позвонил.

– Есть новости о типе, с которым ты встречался в Гётеборге? – спросил он. – Можешь написать о нем? Три тысячи знаков, больше не надо.

«Только если пришлешь свою фотографию в костюме», – мысленно ответил я.

Я продолжал двигаться на юг, и, когда миновал Хальмстад и въехал на территорию Сконе, небо стало совсем чистым, без единого облачка. Я свернул с трассы на шоссе 112, которое вело к Хёганесу.

Напротив Юнсторпа я увидел с правой стороны щит с указателем на Мёлле и продолжил путь вдоль берега, к Сольвикену.

Чем ближе подходило море, тем извилистее и у́же становилась дорога. Я миновал две или три фермерские усадьбы наверху, возле большой дороги, а потом потянулась череда коттеджей, изначально бывших обыкновенными дачными домиками, но потом перестроенных. Среди них выделялись особняки старой постройки, из тех, что наследуются из поколения в поколение и внушают особое почтение на фоне новоделов с патио, балконами и широкими панорамными окнами с видом на залив.

Это был совсем небольшой поселок, не сравнимый ни с Торековом, ни с тем же Мёлле. Несколько лодок с подвесными моторами качались на волнах возле деревянных мостков, но многочисленные летние парусники все еще томились в сараях.

Списывались в утиль старые суда, на смену частным лавочкам и мастерским приходили более крупные совместные предприятия. Как и все гавани мира, рыбацкие поселки в Северо-Западном Сконе переживали смену эпох. Сегодня не оседлаешь, как раньше, с утра велосипед и не отправишься на побережье за свежей рыбой. Теперь лишь немногие могли позволить себе жить за счет рыбной ловли – те, кто имел большие катера, на которых мог уходить в многодневные рейды по Северному морю.

Но и тем, кто еще развлекался рыбалкой по выходным, было чем поживиться в Хельсингборге, Хёганесе и Энгельхольме.

Ресторан располагался высоко на берегу, откуда открывался фантастический вид на гавань и море, в низком длинном доме с широкими окнами и террасой.

Я вышел из автомобиля и поднялся по деревянной лестнице. Вокруг не было ни души, только откуда-то из-за здания доносились голоса. Я направился туда и увидел Симона Пендера. Яркое весеннее солнце плохо прогревало воздух, но на Симоне был пробковый тропический шлем и шорты цвета хаки до колен, из-под них выглядывали бледные ноги. Мой приятель о чем-то разгоряченно спорил с мужчиной, который стоял на лестнице-стремянке и занимался ремонтом водосточной трубы.

– Ты понимаешь по-литовски? – спросил, повернувшись ко мне, Симон.

– Нет.

– Что это, если не закон подлости? – возмутился Симон. – Стоило мне выучить польский, как поляки исчезли, а вместо них появились люди из Литвы. Этот, – он показал на мужчину на лестнице, – не понимает ни по-шведски, ни по-немецки, ни по-английски.

– Ты говоришь по-польски? – удивился я.

– Не то чтобы… – замялся Симон. – Но я знаю, как отличить польский автомобиль среди тысячи остальных.

– Как?

– По лаку.

– Да ну?

– По лаку, говорю тебе.

С Симоном Пендером мы познакомились в очень закрытом гольф-клубе, куда я одно время ходил делать репортажи. Газета хотела скандальный материал о том, что там пьют, едят и, вообще, кто купается в этой невообразимой роскоши. Читателю предоставлялось судить самому, почему юным футбольным звездам и ученицам школы верховой езды бывает столь трудно выкроить время для тренировок. Симон Пендер работал там старшим официантом. Впоследствии мы встречались с ним во множестве других ресторанов Стокгольма, в то время как юные футбольные звезды и ученицы школ для верховой езды продолжали борьбу за возможность заниматься любимым видом спорта без меня.

Симон был высокий и громкоголосый и имел за плечами интересную жизнь. Он успел побывать и официантом, и теннисистом, и тренером по гольфу, и карточным шулером, плавал на круизных судах вдоль берегов Швеции, Таиланда, Вьетнама, Англии и Гонконга. Его отец был англичанином, а мать шведкой. Сейчас он прервал разговор с человеком на лестнице и направился к ресторанной кухне.

– Ты голоден? – спросил он меня. – У меня свежее мясо прямо со скотобойни. Могу приготовить его под луковым соусом.

– Звучит аппетитно, – ответил я.

– Останешься ночевать? У меня, конечно, нет лишних постельных принадлежностей, но имеется кровать, на которую можно положить надувной матрас.

– Нет, мне надо в Мальмё.

– И что ты там забыл?

– Пока не знаю.

Это было чистейшей правдой.

Иногда меня охватывал непонятный дух беспокойства, заставлявший то пускаться в путь, то возвращаться домой без особой причины и цели. Всю свою жизнь я старательно избегал Мальмё, но почему-то попадал туда снова и снова, прекрасно зная, что не задержусь и что меня вскоре потянет обратно.

Пообедав, мы с Симоном вышли с чашками кофе в руках осмотреть дом, в котором мне предлагалось остановиться. Мужчина из Литвы все еще стоял на лестнице и, судя по грохоту, стучал молотком по водосточной трубе.

«Мой» дом был немного в стороне от ресторана, в березовой роще. В нем стоял спертый, сырой запах, какой обычно бывает в брошенных на зиму помещениях. Но он оказался просторнее, чем я ожидал, – три большие комнаты и кухня внизу и две спальни с кладовкой на втором этаже.

Из окна на кухне открывался вид на гавань и залив.

– Этот дом тебе, должно быть, дорого обходится? – спросил я.

– Не дороже, чем остальные, – ответил Симон.

– А сам где живешь?

– В Энгельхольме. Располагайся здесь, когда захочешь.

Я уже хотел.

И все же, распрощавшись с Симоном, я сел в машину и двинулся дальше на юг, снова снял номер в «Мэстере Юхане» в Мальмё, где таки написал требуемые три тысячи знаков, хотя Мартин Янзон и не прислал свое фото в костюме. Я из тех, кто иногда позволяет людям садиться себе на шею.

Выходя из отеля, я перекинулся парой фраз с приветливой регистраторшей на ресепшене, поскольку и здесь меня тревожили те же проблемы, что и в «Элит Плаца» в Гётеборге.

– У вас есть номера, куда можно пройти из гаража, минуя регистрационную стойку? – поинтересовался я.

– Да, но нам придется отпирать гараж, чтобы впустить вас.

– Это если с машиной. А можно ли проникнуть внутрь, зная код замка?

– В принципе да, – ответила девушка. – Правда, у нас там камеры наблюдения.

Она показала на маленький экран у потолка, на котором я узнал подъезд к гаражу в черно-белом цвете.

– Но у вас ведь не всегда бывает время смотреть этот телевизор, – предположил я, – и тогда, зная код, можно проскочить вовнутрь. Или проскользнуть, спрятавшись за въезжающим в гараж автомобилем…

– Да, но для машины все равно придется открывать ворота, а это мы обязательно увидим, – объяснила регистраторша.

И была права. Я задумался.

– А вы не записываете то, что снимается на камеру?

– Нет, на это нужно специальное разрешение, – ответила девушка. – Мы следим только за тем, что происходит в настоящий момент.

Иногда они заставали там целующиеся парочки или мужчин, которые мочились на стену. Она призналась, как весело бывает в таких случаях нажать кнопку громкоговорителя и прокричать что-нибудь людям, которые и не подозревают, что за ними ведется наблюдение.

Я направился в «Кин-Лонг», куда Чьен заманил меня обещанием нового рыбного блюда. Собственно, я клюнул бы на что угодно, мне было все равно.

Я и раньше не особенно верил, что убийца протащил Юстину Каспршик в номер мимо регистрационной стойки. Теперь же точно знал: у него была другая возможность это сделать. Но кому известен код замка?

Охране? Да, вероятно. Почтальону? Но в гараж не носят корреспонденцию. Парковщикам? Возможно.

Ведь это был, в конце концов, гараж парковки, а значит, к нему должны иметь доступ не только сотрудники отеля.

Небо было все еще ясным, когда я пересек площадь Густава Адольфа и остановился у ворот дома Ульрики Пальмгрен. Табличку с ее именем уже сняли и заменили другой. Теперь здесь проживал некто Т. Юнгберг.

Рыбное блюдо Чьена оказалось смесью филе пикши, кальмара, креветок и морских гребешков, приправленной легким чесночным соусом. Я взял к нему южноафриканский совиньон-блан. А после кофе с коньяком окончательно размяк и почувствовал себя одиноким.

Я посмотрел в окно, на отель на противоположной стороне улицы. Льющийся оттуда свет показался мне странным. Сейчас этот отель назывался «Хилтон», но, когда он только открылся, все знали его как «Шератон», и пол-Сконе съезжалось сюда, чтобы с высоты птичьего полета полюбоваться Мальмё, Эресундом и, если повезет, увидеть Копенгаген.

Не сразу я понял, что именно меня насторожило. Полная луна. Ее свет, зловещий и насмешливый, отражался в окнах отеля.

В свете серебристой луны…

Откуда эта строчка, из песни?

На следующее утро я сидел в зале для завтраков с кипой газет и размышлял, не поехать ли мне в Копенгаген, погода для этого была самая подходящая.

Я вспомнил, что «В свете серебристой луны» действительно известная мелодия из репертуара Фэтса Домино[866]. Она звучала в одноименном фильме с Дорис Дей в главной роли. Разве не там были садомазохистские сцены с ее участием? Я достал мобильник и зашел на сайт фильма. В свое время раздобыть этот фильм было нелегко, но теперь в Интернете можно найти все.

Так и не определившись с Копенгагеном, я вышел на улицу и купил еще вечерних газет. От моих трех тысяч знаков осталось не больше двух. Зато их проиллюстрировали портретом неизвестного мужчины, до того расплывчатым, что им мог оказаться кто угодно. Я поднялся в номер, включил ноутбук и вошел в почту.

Там лежало очередное письмо от моего анонима.

И совсем не похож, – гласил его текст.

Возможно, но откуда же мне было знать? Я ведь никогда не видел парня.

II

Глава 19

Сольвикен, июнь

Я достаточно хорошо знал Симона Пендера, чтобы понимать: работа в его кабаке не ограничится написанием названий блюд мелом на дощечке.

Но я сознательно шел на это.

Во-первых, ради бесплатного жилья. Во-вторых, ради свободного времени, которого имел теперь достаточно, чтобы гулять, читать, загорать на скалах или смотреть по телевизору старые фильмы или бесконечные сериалы.

Как я ни пытался отвлечься, меня преследовали мысли о смерти Ульрики Пальмгрен и моем отношении к этому событию. Кроме того, я понимал, что после переписки с предполагаемым убийцей я никогда уже не стану прежним и не смогу, как раньше, предаваться невинным развлечениям у барной стойки или на вечеринках.

Еще вопрос, который из двух пунктов хуже.

Симон был заводным и компанейским ресторатором. Даже когда гости сидели тихо и наслаждались качественной едой местного производства, но не трогали фантастических вин, которые предлагало меню, в зале не ощущалось той тоски, какая обычно царит в провинциальных заведениях.

Мы это частенько обсуждали.

– И все-таки ты не понимаешь, – сказал однажды Симон, когда мы сидели, каждый со своим бокалом кальвадоса, на террасе и любовались отражениями фонарей вдоль пирса. – Это пикник в той же мере, что и обед. Публика ездит из бара в бар, и дело не в напитках и не в музыке, что гремит из динамиков. Когда ты в последний раз видел настоящий семейный ужин с бабушками, дедушками и внуками в «Риче» или «Стюрехофе» в Стокгольме?

Я развел руками:

– Трудно сказать…

– Ты никогда такого не увидишь, – продолжал Симон. – Есть два типа клиентов, которые преследуют совершенно разные цели, посещая кабак. Тем, что приходят ко мне, нужна не просто еда. Некоторые приезжают издалека – полюбоваться природой, поиграть в гольф, накупить керамики, поесть королевского печенья…

– Ванильных сердечек девицы Лундгрен, – подсказал я.

– …известных по всему миру… – закончил рекламный слоган Симон. – И потом, многие за рулем, им нельзя пить.

– Но я…

– Все очень просто: семья, машина и никакого спиртного.

– Можно взять такси, – возразил я.

– Для некоторых это слишком сложно или дорого.

Так, слово за слово, я и сам не заметил, как после очередных двух бокалов кальвадоса уговорил себя на участие в еженедельном барбекю в новоорлеанском стиле как по части еды, так и музыки.

Стояла теплая южношведская ночь начала лета, и мне, одурманенному кальвадосом, эта идея поначалу показалась блестящей. Вспомнив о ней утром, я искренне понадеялся, что мистер Пендер все забудет. Однако не успел я выпить кофе, как он постучался в дверь и сообщил, что уже договорился кое с кем по телефону – в таких случаях я не углублялся, с кем именно, – и в ближайшее время нам доставят два больших гриля с тремя литовцами в придачу, которые оборудуют площадку для этих грилей.

Над ними натянут бедуинскую палатку, и у гостей появится возможность выбирать между столиком под открытым небом, верандой и обычным ресторанным залом, где их обслужат, если пойдет дождь.

– И кому ты поручишь стоять за грилем? – полюбопытствовал я.

– Тебе, конечно, – удивился Симон. – Ты же говорил, что мастер по грилям.

– Я много чего говорил…

В отличие от меня, привыкшего бросаться идеями, не задумываясь о последствиях, Симон тут же хватал быка за рога. Он не забыл ничего из сказанного накануне вечером, и в результате вскоре у нас по вторникам стали устраиваться вечеринки с барбекю.

Мы закупили куриные крылышки и готовые гамбургеры у местных крестьян, торговавших мясом и котлетами, а также мексиканским пивом «Теката», по качеству далеко превосходящим разрекламированную «Корону». Симон подключил свои контакты, и скоро у нас появился журналист местной газеты с фотографом, чтобы подготовить репортаж.

Корреспондент оказался представительным седым мужчиной и понимал толк в спиртных напитках. Он выпил не меньше четырех бутылок «Текаты» и поинтересовался, собираемся ли мы разливать джин с тоником.

Фотограф – молодая девушка по имени Анетта Якобсон – больше походила на студентку, нанятую на лето. У нее были коротко остриженные темные волосы, озорные глаза и курносый нос. Она носила голубые джинсы и, судя по говору, происходила из Блекинге. Я решил пригласить ее на церемонию открытия.

Она явилась и смотрелась потрясающе в свободном платье в голубой горошек. Правда, привела с собой парня, по виду культуриста, сноубордиста или лыжника, – в общем, персонального тренера. Она представила его как своего приятеля, он пробормотал что-то невнятное и тут же занялся едой.

Народ ел обыкновенные гамбургеры, и это меня не удивило. Едва ли не единственным ценителем бургеров с чили и мелко нарезанным луком оказался я. Бараньи отбивные, напротив, пользовались популярностью, но лучше всего шли котлеты, крылышки и жаренные в панировке ломтики свинины.

В Сконе мясо филируют так, что на кости остается часть мякоти и жира, что делает котлеты сочными. Крылышки аппетитно обуглились. Ломтики свинины тоже оказались хороши, хотя их обычно не жарят на решетке, а подают с бобами, луковым соусом и картофельными оладьями.

В общем, главный секрет барбекю – горячее не бывает невкусным. Должен гореть огонь, разбрызгивая искры. Крылышки предварительно маринуют в смеси лаврового листа, черного перца, лука, морской соли и лимонной цедры, политой оливковым маслом, и подают очень горячими.

С мясом гости управились в первый же вечер.

На гарнир мы предложили печеный картофель и картофель фри, приправленный подкопченным чили, а также морскую капусту, салат из огурцов, маринованные помидоры с укропом, горчицу, кунжутное масло и консервированные белые бобы «Хайнц». Я разогрел их с табаско, репчатым луком и подкопченной паприкой – фаворитом вечера. Я даже сделал некое подобие того, что в детской поваренной книге Джоанны Вестман называется вок: разогрел масло с несколькими каплями тобаско в чугунке, добавил чили и мелко нарезанный репчатый лук, нашинкованную цветную капусту с брокколи, обильно полил все кунжутным маслом и поставил на огонь.

На открытие Симон пригласил журналистов местного радио, муниципальной газеты и телевидения. Телерепортер – миниатюрная темноволосая девушка, с виду двенадцатилетний подросток, – обещала сделать о нас сюжет продолжительностью в одну минуту и девять секунд.

– Знаете, что сказал Горбачев после чернобыльской аварии? – спросил ее Симон, широко улыбаясь в камеру.

– Нет, – призналась девушка, судя по всему понятия не имевшая о том, кто такой Горбачев и где находится Чернобыль.

– Вчера мы с вами получили хорошую плюху[867].

Как ни странно, шутка вошла в сюжет.

Я сказал что-то в камеру о барбекю в Луизиане, и девчушка поведала телезрителям, что это я обнаружил «убийцу с розгой», который тем не менее до сих пор разгуливает на свободе.

Последнее прозвучало как обвинение.

Хотя, возможно, оно было справедливо.

Эве Монссон я тоже послал приглашение. «Как-нибудь в другой раз», – ответила она и объяснила, что проводит отпуск на Сицилии.

«С кем она там? – недоумевал я. – Неужели у инспекторов криминальной полиции бывает личная жизнь?»

Глава 20

Сканёр, июнь

Все сложилось намного проще, чем он себе представлял.

Через несколько дней после вечера в Кёдбю он листал вечернюю газету и увидел ее фотографию. Он ни секунды не сомневался – это она стояла с бокалом шампанского в руке и смотрела в камеру, рядом с кинозвездой мужского пола, которую он не узнал, тоже с шампанским. В репортаже речь шла об открытии вернисажа в галерее «Гусь», владелицей которой была Лизен Карлберг, женщина из Копенгагена, – длинноногая шлюшка, избежавшая заслуженного наказания. Одно только имя – Лизен…

Он нашел ее в Интернете. Элизабет, или просто Лизен. Папа – банкир и владелец какого-то предприятия, шестидесяти лет с лишним. Родилась и выросла в Фальстербу, училась в Лондоне и Париже, работала в галерее в Лос-Анджелесе. Сейчас она представляла семидесятилетнего художника из Сконе, бывшего фермера, гения так называемого наивного искусства. Его звали Рагнар Глад[868], хотя он выглядел довольно угрюмым, – здоровенный мужчина с пудовыми кулачищами.

Такие картины мог написать кто угодно.

Согласно каталогу, он вскрывал язвы современного потребительского общества, однако при этом совершенно не соблюдал пропорций. Вороны на свалке выходили у него крупнее машин и домов. А мертвая корова, выглядывавшая из кузова грузовика, была мельче крыс, что шныряли вокруг, словно голодные волки.

Мужчина сидел в гостиничном ресторане в Сканёре и ел суп из крапивы с половинкой яйца и копченого лосося. Все оказалось на удивление вкусно. Он пил воду со льдом, и официантка спросила, не подать ли к ней ломтик лимона. Он много слышал об этом ресторане, хотя до сих пор не заглядывал сюда, и этот визит был связан исключительно с Лизен Карлберг.

Ее телефон и адрес также имелись в Сети. Он не удивился тому, что она живет в Хелльвикене, поселке к востоку от Фальстербу – престижном пригороде Мальмё.

Он никогда не бывал в Сканёре, только в Фальстербу, куда приезжал на экскурсию, будучи школьником. Тогда девочки дразнили его, а Катя Пальм толкнула так, что он упал коленями в коровий навоз.

Мать не пришла в восторг, увидев его штаны. Но это Катю, а не его следовало бы высечь березовой розгой. Катю, такую симпатичную и всеми любимую, щеголявшую в модных, будоражащих воображение платьях. Она решила, что имеет право издеваться над ним. Мальчишкам такого не дозволялось. Одного, самого глупого и здорового, он как-то избил велосипедной цепью, обернув ее вокруг правой руки.

Впрочем, он бывал в Фальстербу и до школьной экскурсии. Однажды летом мать с отцом работали в отеле «Фальстербугорден», он – сторожем, она – официанткой. Вскоре отец их бросил, и они остались с матерью одни.

Зал, в котором он сидел сейчас, выглядел стильно. Средь бела дня на столах горели восковые свечи, спинки стульев были изящно изогнуты, а длинные светлые волосы официантки собраны на затылке в хвост.

Она приветливо ему улыбалась.

Снаружи они устроили переход для гусей, чтобы те реже попадали под колеса машин.

Он не понимал столь трогательной заботы о птице, которую в ноябре ощиплют и подадут к столу в соусе из ее собственной крови.

Он не любил гусей.

Но обложки каталогов, стопкой лежавших возле его кофейной чашки, украшало изображение этой птицы, помещенное рядом с портретом Лизен Карлберг.

Он преследовал ее уже несколько дней, караулил возле дома в Хелльвикене: три этажа, окна от потолка до пола и вид на Эресунд. По утрам она выезжала оттуда на «мини-купере» – машине, которую раньше называли «собачьей конурой», – в свою галерею в Сканёре или в Мальмё, за шмотками, едой либо по банковским делам. Такая же длинноногая, в клацающих сандалетах на высоких каблуках и коротких платьях. Живущая беззаботной жизнью, которую ему предстояло у нее отнять.

Он даже звонил ей. Однажды утром, когда она села за руль. Он видел, как она взяла мобильник и посмотрела на дисплей.

– Лизен.

Он прокашлялся.

– Это Лизен, с кем я говорю?

– Простите, – пробормотал он. – Я, кажется, ошибся.

– Ничего, – ответила она. – С кем не бывает! Приятного дня.

Она отложила телефон, завела свою новенькую «конуру» и проехала совсем рядом с ним. Она не замечала его, когда разъезжала в «БМВ» по Копенгагену, не увидела и сейчас.

У нее был мягкий голос и приятный выговор, какой еще называют благородным сконским. Поначалу это его даже смутило, потому что не соответствовало тому образу, который уже нарисовало его воображение.

В тот вечер он все для себя решил. Сам съездил за город и срезал несколько березовых прутьев, положил их отмачиваться в продолговатый таз с подсоленной водой, чтобы больнее жгло, и затаился возле ее дома.

Но все оказалось напрасно: жалюзи оставались опущенными, «мини-купер» не показывался, она так и не объявилась.

Тогда он направился в галерею и долго разглядывал выставленные там картины Рагнара Глада.

Элегантная дама лет сорока встала из-за стола и спросила, не нужна ли помощь.

– А сама галерист сегодня будет? – поинтересовался он.

Он сомневался, что владелец галереи называется именно так, но, кажется, не ошибся.

– Лизен, вы имеете в виду? – улыбнулась дама.

– Да, кажется, так ее зовут.

– Сегодня нет, утром она улетела в Нью-Йорк. Нам нужны новые картины для осенних и зимних выставок. Но она вернется дней через десять, не больше.

На улице он достал мобильник и сделал отметку в записной книжке. Потом немного прогулялся по живописным мостовым и улицам и направился в отель, где когда-то ел крапивный суп. Картина с воронами на свалке стоила тридцать семь тысяч крон. Художник должен быть счастлив, в соответствии со своей фамилией.

А она улетела в Нью-Йорк, проказница.

Он любил Нью-Йорк и Америку. Считал эту страну и этот город оплотом справедливости. Если ты уродлив, в Америке непременно найдется кто-то уродливее тебя, и ты убедишься, что не у одного тебя так плохо с английским. Он помнил конференции в Техасе и Теннесси: у одних участников были непомерно большие животы или задницы, а у других причудливые наросты на затылке или щеках. Среди них он не чувствовал себя ущербным.

Нью-Йорк. Он спрашивал себя, знает ли Лизен дом на Третьей авеню, где в комнатах с хорошей звукоизоляцией работали женщины – покорные и агрессивные. Дорогое удовольствие, но в США деньги – все, и ты можешь вытворять что угодно, если в состоянии за это заплатить. В Швеции он не курил, однако в Америке позволял себе хорошие сигары, которые покупал в пропитанном изысканными запахами магазинчике на Бродвее, где-то посредине Сохо – туристической Мекки.

В США не продают кубинских сигар, но никарагуанские ничуть не хуже. Он отдал семьсот долларов за ящик, то есть по двадцать пять – тридцать за штуку – двести крон, но ему это по карману.

На напитках он никогда не экономил. Здешнюю официантку звали Пернилла, и она улыбалась ему, воспитанная, вышколенная шлюшка. Она ему нравилась.

Собственно, с Лизен Карлберг торопиться ни к чему. Березовых прутьев можно нарезать в любой момент.

В данном случае ожидание сладостно само по себе. Лизен даже не знает, что ее ждет. Или чего она ждет. Сидит где-нибудь с бокалом в руке… Впрочем, нет, в Нью-Йорке сейчас утро. Хотя такие, как она, пьют шампанское уже за завтраком. Она провела его и на этот раз. Но теперь он не станет никому звонить. Он разговаривал с сербской гангстершей неделю назад, сейчас она залегла на дно. «Lie low», как она это называет.

Русская не на шутку встревожилась: она боялась, что останутся шрамы. Чушь! От этого не бывает шрамов, через пару дней все заживает как на собаке. Гангстерша его шантажировала, эти сербы из всего умеют извлечь деньги.

Иногда ему очень хотелось, чтобы та маленькая полька выжила. Хотя она тоже была жадной и мечтала об Америке.

Все мечтают об Америке.

Не исключено, что однажды он переедет туда насовсем.

Глава 21

Сольвикен, июнь

Теплым летним утром я непременно вспоминаю Лос-Анджелес, где бы я ни находился. Раньше я ездил туда регулярно, и когда просыпался, за окном уже было тепло и стрекотали сверчки. А из дома напротив вещало радио: «Доброе утро, Лос-Анджелес» – и слышалась музыка кантри.

На шведском радио нет кантри-каналов, но старина Уэйлон Дженнингз[869] записан на моем айпаде, и я наслаждался его голосом, когда наливал воду в кофеварку и убирал на веранде постель.

Похоже, выписывать все доступные печатные издания – моя карма. Я достал из почтового ящика ворох газет и чуть было не оставил там маленький коричневый конверт, подписанный обыкновенной шариковой ручкой.

ХАРРИ СВЕНСОНУ

ЛИЧНО В РУКИ —

шло крупными буквами. Больше ничего: ни адреса, ни почтовой марки.

Конверт положил в ящик не почтальон.

Более того, мне показалось, что «лично в руки» дописали позже.

Я огляделся, но не заметил никого, кроме девчушки лет девяти-десяти, которая обычно крутилась возле ресторана и моего дома. Она напоминала мне дикую кошку: такая же любопытная и пугливая. Даже Симон не знал, кто она и где живет.

– Эй! – осторожно позвал я. – Ты, случайно, не видела…

Но девчонка уже исчезла в лесу. Первой моей мыслью было последовать за ней, однако вместо этого я вернулся в дом, сел за стол на веранде и вскрыл конверт. В нем оказался черно-белый снимок.

Я понятия не имел о том, когда он был сделан, но сразу узнал себя в подростковом возрасте. Тогда я носил странную прическу – длинные, до плеч, волосы, тщательно зачесанные за уши. На фотографии я был в темных четырехугольных очках, шортах, которых уже не помнил, и выгоревшем на солнце джемпере.

Вероятно, дело происходило летом.

Я обнимал за плечи девочку.

Она – в сандалиях, шортах цвета хаки, светлой блузке – стояла вполоборота, приставив согнутую в коленке правую ногу к моей левой. На шее у нее красовалась цепочка, слишком массивная для маленького крестика, что на ней висел. Собственно, крестика я сейчас не видел, но вспомнил, едва взглянул на фотографию. Девочка была по-летнему загорелой, это бросалось в глаза даже на черно-белом снимке. Она смотрела в камеру, прислонив голову к моей груди. Большие темные глаза делали ее похожей на Линду Ронстадт[870]. На лоб падала челка, и я представил, как девочка поправляет ее рукой или сдувает.

Я обнимал ее обеими руками.

Ее звали Анн-Луиз, и мы были неразлучны.

Я встречался с ней каждое лето, когда приезжал на каникулы к бабушке. Нас называли женихом и невестой.

Анн-Луиз… Анн-Луиз… Я не мог вспомнить фамилию, как ни силился.

Я почти забыл ее.

Почему же она объявилась именно сейчас?

Кто и зачем положил в мой почтовый ящик давнишний снимок?

«Ты должен семь раз подумать, прежде чем на ней женишься, – повторяла бабушка. – У нее повышенный сахар».

Я долго не понимал, что значит «повышенный сахар», пока не увидел, как мама Анн-Луиз делает ей в ляжку инъекцию инсулина. Анн-Луиз страдала врожденным диабетом. Нынешние шприцы для диабетиков похожи на короткие и толстые шариковые ручки, но тогдашние, сделанные из стекла, выглядели очень неуклюжими. Кроме того, они были многоразовыми, поэтому мама Анн-Луиз кипятила каждый вечер и утро шприцы и иглы.

Шприцы всегда внушали мне отвращение, вероятно, поэтому я никогда по-настоящему не болел.

Бабушка говорила, что, если я женюсь на Анн-Луиз, мне придется вводить ей инсулин, как ее мама. Я вспоминал эти слова, укладываясь в постель, и не мог уснуть.

Однажды я спросил бабушку: не потому ли Анн-Луиз такая сладкая, что у нее сахар в крови?

По́шло, скажете вы? Но тогда я этого не понимал, ведь был ребенком.

В то утро я так и не развернул ни одной газеты, мой кофе успел остыть.

Женщина с собакой спускалась вниз, к гавани, но больше вокруг не было ни души.

Я поднялся в ресторан, где Симон Пендер разговаривал с очередным литовцем. Его звали Андрюс Сискаускас, он носил стрижку «маллет» и старомодные усики и производил впечатление активного, амбициозного человека. Я легко мог представить его участником группы симфонического рока конца шестидесятых годов.

Выяснилось, что по образованию он адвокат, однако в Швеции первое время убирал на полях картофель и другие овощи. Накопив достаточно денег, открыл свое предприятие, которое занималось всем подряд – от строительных работ и озеленения улиц до уборки помещений. В то утро ему удалось раздобыть несколько бунтов из-под проволоки, которые выглядывали из кузова его грузового автомобиля. Он предлагал нам использовать их вместо столов для барбекю.

Симон поджарил яичницу. Я добавил в свою порцию тобаско, налил стакан сока и сел.

– Мне положили конверт в почтовый ящик, – сообщил я.

– Вот как, – отозвался Симон. – Что ж, такое бывает. Я всегда полагал, именно для этого и вешают почтовые ящики.

– Но это сделал не почтальон, – возразил я. – Кто-то подсунул мне конверт утром или ночью.

– Я не знаю. А ты не видел, Андрюс? – спросил Симон.

Но Андрюс, похоже, думал о другом.

– Мальчики пришли к этим бунтам, – сказал он. – Совершенно бесплатно.

Кто именно пришел бесплатно, мальчики или бунты, я так и не понял. Шведский Андрюса похлеще любой головоломки.

Был вторник, на вечер планировалось барбекю, и хотя мы брали триста семьдесят пять крон с человека – напитки включены, – народу ожидалось под завязку. Мы обсуждали цену. Симон утверждал, что ее нужно поднять до четырехсот двадцати пяти крон, как в других ресторанах для барбекю. Я же считал, что нам следует придержать ее чуть ниже общепринятой, в целях привлечения клиентов.

Теперь я стоял за грилем не один. Андрюс привел парня, Кшиштофаса, который якобы работал поваром в Вильнюсе. Он посчитал, что жарить крылышки раз в неделю гораздо веселее, чем мешать бетон или собирать на полях картофель. Он был ловок, понятлив, но главное – разделял мою точку зрения о сущности гриля: жечь, жечь и еще раз жечь! Языки пламени должны лизать мясо.

В стороне от гавани раскинулся пляж, но я категорически не рекомендовал бы его тем, кто на дух не выносит стокгольмцев. Создавалось впечатление, что половина жителей столицы, включая Лингё и Сальтшёбаден, имеют в окрестных деревнях родственников с домами. Похоже, на скалах я один говорил на сконском диалекте, хотя и жил в Стокгольме. Я чувствовал себя словно где-нибудь на Стюреплан или конференции, посвященной проблемам делового мира.

Впрочем, вода оказалась теплой, и после завтрака я мог сколь угодно долго плавать, барахтаться и просто лежать на ней, и в моей голове было ясно, как в небе.

Все-таки кто и зачем положил в почтовый ящик фотографию Анн-Луиз?

И почему это сделали именно сегодня?

У моей бабушки был фотоаппарат, похожий на маленькую коробку. Я помнил, что она снимала нас, но это было гораздо раньше. На тех снимках мы еще совсем дети. А этого я никогда не видел.

Я постоянно околачивался поблизости от ресторана, нас с Симоном показывали по телевизору, так что найти меня не представляло проблемы. Тем не менее тому, кто подложил в ящик фотографию, было бы проще послать ее на мой стокгольмский адрес.

Не иначе, мне давали знать, что держат меня под прицелом.

Я вышел из воды и вытирался полотенцем на скалах, когда зазвонил мобильник. Я взглянул на дисплей.

– Привет.

– Привет, – ответила Эва Монссон.

– Как Сицилия?

– Сицилия великолепна. Жалею, что не попала на ваш праздник, и хотела бы наверстать упущенное. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Прекрасно! – обрадовался я.

– Мы приедем вдвоем.

– О’кей.

«Интересно, кто второй?» – сразу подумал я.

Катушки из-под проволоки, которые установили «мальчики» Андрюса, прекрасно вписались в обстановку вечера. Помимо всего прочего, они навевали мысли о дикой Луизиане с ее болотами, хотя дело происходило на скалах Северо-Западного Сконе, омываемых кристально чистой морской водой.

Я так и не понял, где Эва Монссон припарковала машину, зато видел, как она поднималась по лестнице к ресторану. С белой розой в волосах и в темно-синем платье с узором из маленьких красных сердечек – их я заметил, когда Эва приблизилась, – она смотрелась потрясающе. Компанию Эве составила другая женщина, остриженная под мальчика, в голубых джинсах с подвернутым низом и клетчатой рубашке.

Эва представила ее как Лену.

Нам так и не довелось поговорить, заказы сыпались дождем. Однако по мере развития событий я все больше убеждался в том, что Лена и Эва не просто подруги.

Они поели и отправились на прогулку к пирсу, некоторое время шли, державшись за руки. Потом вернулись и захотели кофе. Я обслужил их по высшему разряду и проводил к машине – колоритной модели, напоминающей джип.

Лена села за руль, и я спросил Эву Монссон:

– Что нового о нашем убийце?

– Ничего, – ответила она. – Похоже, теперь это дело для нас далеко не приоритетное.

– Но вы же поймали того, кто расстреливает эмигрантов, – удивился я.

– Вы? – почти возмутилась Эва. – Я была на Сицилии! И потом, все оказалось не совсем так, как казалось. Сейчас пол-Мальмё разгуливает по улицам с оружием. Как выразилась наша пресс-секретарь, «Мальмё – потерянный город…».

Я хотел рассказать ей о загадочной фотографии, но передумал. В конце концов, при чем здесь Эва?

– Томми Санделль в десятке самых популярных исполнителей Швеции, – сообщил я.

– Я не слежу за этим, – махнула рукой Эва.

– Я тоже, лишь просматриваю газеты по утрам. Томми Санделль – фаворит недели.

У него выходил альбом с новыми песнями и бокс избранного за всю музыкальную карьеру. Он назывался так же, как и мое интервью, сделанное по выходу Томми из тюрьмы в Истаде: «Жизнь только начинается».

– Ты, наверное, не любишь музыку, – предположил я. – Всех этих стариканов на широко расставленных ногах с гитарами и извивающихся саксофонистов… Фу… Мерзость!

Лена махнула мне рукой, прежде чем повернуть ключ зажигания, и машина мягко покатилась. Стекла были опущены, и, когда джип поворачивал в сторону трассы, из салона послышалась мелодия, что-то вроде «Runaway boys» «Стрей Кэтс»[871]. Эва улыбалась мне из окна.

На уборку столов и мытье посуды нам потребовалось не меньше двух часов. После этого я долго еще сидел на веранде и разглядывал загадочный черно-белый снимок, а после решил съездить туда, где не бывал уже много лет.

Я не думал о том, что это мне даст и что я там буду делать, просто повиновался внутреннему импульсу.

Это единственное, чему я повинуюсь.

Глава 22

Андерслёв, июнь

Я не знаю, зачем включил GPS, пусть я не был здесь больше двадцати лет, но все же смог бы сориентироваться сам. Очевидно, посчитал женский механический голос лучшей заменой местному радио с его глупыми викторинами, низкопробной музыкой и шепелявящими дикторами.

– Поворот дальше.

Немного погодя:

– Поверните направо.

Сверни я налево, рано или поздно попал бы в Стуруп – аэропорт близ Мальмё.

Первые несколько сот метров дорога шла в гору, потом начался пологий спуск. В моем детстве она была гравийной. Однако и асфальтированная, она оставалась такой же узкой и неудобной, как раньше.

Много лет тому назад здесь шумела лесопилка. Теперь ее строения стояли заброшенные в высокой траве, что доходила до окон. За кирпичным забором показались и пилы – черные и ржавые, похожие на останки динозавров.

Вспомнилось, что Пелле когда-то работал на лесопилке. Это с ним и с братом Анн-Луиз я играл каждое лето. Знал ли я когда-нибудь его фамилию? Что касается брата Анн-Луиз, я не помнил даже его имени.

Пелле был «девяностопятипроцентник». Не все дома, короче говоря. Толстый и большой, с белыми волосами и абсолютно круглым лицом, он постоянно пускал слюни. С возрастом его верхняя губа разбухла и оттопырилась, отчего он стал высовывать язык, когда жевал или глотал. Говорил Пелле мало. Но зато иногда изображал диктора центрального телевидения: становился прямо и нес всякую галиматью – бессмысленную мешанину из названий и имен, которая лилась из него потоком. Закончив, топал ногой и по-военному отдавал честь.

По обе стороны дороги тянулись низкорослые деревья и кустарники, отбрасывая густую тень.

Я точно помнил, что когда-то здесь был большой хутор, однако от него, похоже, ничего не осталось. На его месте высились четыре белые башни, очевидно хранилища химикатов, которые применяются в современном сельском хозяйстве. Дорога круто пошла в сторону, и я вырулил к старой железнодорожной станции. Переехав пути, выбрал свободное место и припарковался.

– Поверните, если это возможно, – вещала дама из динамика GPS.

Именно так я только что и поступил.

Я выключил GPS и вышел из машины. Стоял теплый летний день, и все вокруг погрузилось в мертвую тишину. Железнодорожная станция по другую сторону путей казалась заброшенной. Трава доросла почти до крыши. Я слышал, какой-то художник или скульптор выкупил ее под мастерскую, когда поезда перестали останавливаться в Бёрринге, но и эта информация уже устарела.

Раздался свисток, шлагбаум поехал вниз, и несколько минут спустя мимо меня пропыхтел «Стен Бруман». Все местные поезда назывались в честь сконских знаменитостей, даже вымышленных персонажей, вроде Бомби Битта. Бруман был известный просветитель, одно время вел на радио викторину, посвященную классической музыке.

Ребенок все воспринимает как данность. Только теперь мне бросилось в глаза, до чего холмисты здешние поля. До сих пор они представлялись мне совершенно ровными. Иногда невозможно было определить, где кончается одно поле и начинается другое, потому что их границы скрыты за пригорками. Я съехал на обочину узкой дороги и пропустил некрашеный трехколесный квадроцикл, тот, грохоча, проехал мимо меня. Интересно, какой формы у него руль, что-то вроде штурвала или как у машины? Во всяком случае, кабина рассчитана на одного человека. Тем не менее в ней сидели двое мужчин, оба невероятно толстые. Казалось, кабина вот-вот лопнет как мыльный пузырь. Ни один не взглянул в мою сторону, оба неотрывно следили за дорогой.

Преодолев еще несколько сот метров, я увидел небольшое озерцо с левой стороны, остановился около него и вышел из машины.

Здесь оказалось так же душно и жарко, как и возле станции.

Я огляделся, высматривая место, где мы с Анн-Луиз обычно купались. Однако все вокруг так поросло травой, что не осталось и намека на ведущую к воде тропинку. Посреди озера плавала лодка, в ней стоял мужчина. Рядом сидел ребенок, но я не мог его разглядеть. Что они там делали, я также не понял – ни ведра, ни удочки при них не наблюдалось. Мужчина приставил к глазам сложенную козырьком ладонь и посмотрел в мою сторону. Я вернулся в машину.

Я проехал мимо того, что когда-то было сельским магазином, и оказался на проселочной дороге, которой не помнил.

Здесь прошло мое детство, здесь я рос, взрослел, проводил каникулы, но сейчас, как ни силился, не мог представить себя в этой обстановке. Напротив, чувствовал исходившую от этих мест угрозу. Не помогали даже опущенные стекла. Немногочисленные прохожие смотрели на меня подозрительно, будто я явился выведать их тайны или нарушить спокойную жизнь.

Мужчина средних лет в футболке команды «Манчестер юнайтед» с именем Гиггс на спине поливал газон около новенького особняка и проводил меня долгим взглядом. Молодая женщина стояла посреди грязного двора с полуразвалившимся сараем, возле которого голопузый ребенок играл с поросенком. Когда животное пробегало мимо нее, женщина пнула его ногой, так что поросенок завизжал и скрылся за сараем.

В другом дворе я увидел двоих мужчин, тех самых, которые проезжали мимо меня на квадроцикле. Старший носил на макушке смешную маленькую шляпу. Молодой, похоже его сын, был в кепке и белой футболке, туго обтягивающей обширный живот. На футболке красовалась надпись: «Это называется негробол».

У квадроцикла был небольшой багажник. Казалось, эти двое только что вышли из него и сейчас внимательно следили за моим автомобилем.

Я приблизился к перекрестку и свернул на дорогу, откуда приехал. За это время к двоим мужчинам во дворе подошел третий. Этот, в потертых синих джинсах, клетчатой рубахе и выцветшей кепке, очевидно, прибыл на красном «форде-мустанге» с открытым верхом, который стоял сейчас, развернувшись носом к шоссе, рядом с квадроциклом.

Я не очень-то разбираюсь в автомобилях, но «мустанг» узнал по вытянутому переду. Собственно, с марками машин все просто: лошадь – «мустанг», звезда – «мерседес». Мужчина в клетчатой рубахе нацепил на нос отвратительные солнечные очки с отражающими стеклами. В них он выглядел не совсем нормальным.

Я следил за ним, пока он не исчез из зеркала заднего вида, и мурлыкал под нос партию банджо из «Последнего путешествия». Сейчас я направлялся в деревню, где когда-то жила моя бабушка.

Раньше здесь ходил поезд, соединявший Бёрринге с Андерслёвом и Эстра-Торпом. Однако со временем вместо него пустили рельсовый автобус, а потом – самый обычный. Теперь здесь не ходило ничего. Рельсы демонтировали, и я поставил машину на месте бывшего железнодорожного вала, совсем рядом с домом, где жили бабушка с дедушкой.

В саду копался незнакомый мужчина, но он не заметил меня.

Я силился определить, какой дом принадлежал родителям Анн-Луиз, и не мог. Все перестроили до неузнаваемости. А между двумя самыми старыми домами, где когда-то стоял сарай с железнодорожным инвентарем, высился двухэтажный особняк.

Сарая не было. Эту местность я видел впервые. Кроме того, все стало как будто меньше. Поселок, который я пробегал когда-то за целую вечность, словно сжался. Теперь его можно было пройти насквозь меньше чем за две минуты.

Я повернулся и пошел к лесу, к «тиволи». Так мы называли местный парк аттракционов с танцплощадкой, рестораном и футбольным полем. Даже будучи упраздненным и по большей части разграбленным, «тиволи» оставался нашей любимой игровой площадкой. В старом ресторане еще долго хранилась невывезенная мебель, на футбольном поле стояли ворота, а в бывшем конторском помещении даже работал телефон. Помню, мы все время хотели сделать международный звонок, но не знали как и не могли вспомнить ни одного знакомого за границей. А бабушкина соседка всякий раз надевала праздничное платье, когда ждала звонка от сына из Стокгольма. Правда, по этому телефону я всегда мог связаться с бабушкой, чтобы спросить, не пора ли обедать. В те времена, взяв трубку, было принято прежде всего называть свой номер.

Когда-то здесь шумел Шервудский лес, я был Робин Гудом, Пелле – Маленьким Джоном, а Анн-Луиз – Марион. А еще Дэви Крокетт[872] сражался здесь с индейцами и прочими злодеями. Пелле, Анн-Луиз и ее брат – не помню, как его звали, – с готовностью принимали все мои предложения, ведь я был из города.

Но в последнее лето все изменилось.

Анн-Луиз не могла больше оставаться корешем Дэви Крокетта – бесшабашным сорванцом, который лазил по деревьям и швырялся оттуда бутербродами. Она выросла, формы ее округлились, и я часто представлял по ночам ее новое тело, когда лежал в кровати на мансарде, слушая, как ветер стучит в стекло и вдалеке свистит поезд.

Мужчина в саду подошел к ограде и молча застыл на гравийной дорожке. Я узнал сарай, где дедушка держал кроликов в клетках, а вот старая вишня исчезла. Кролики были очень милыми, и я расстраивался, когда в воскресный день кого-то из них подавали на блюде к столу, а в сарае появлялась натянутая на деревяшку шкурка.

Я вышел на большую дорогу и углубился в лес.

Когда-то мы знали три тропинки, по которым можно было пройти к парку аттракционов, но сейчас я не находил ни одной. Я ступил в непроходимую чащу, единственным просветом в которой оставался подъездной путь. Это по нему добирались сюда люди, пешком и на лошадях, а когда-то, вероятно, в повозках и на дрожках, из Андерслёва, Скурупа и Треллеборга.

Но и он оказался труднопроходимым, ведь здесь давно уже никто не гулял и не ездил. Весь каменистый, с выбоинами и кочками, а местами такой глинистый, что мне пришлось сойти с него на обочину, в заросли папоротника. Здесь высились три или четыре муравьиные кучи. Я напряженно вглядывался между деревьями, но было темно, а воздух пах гнилью и имел кислый привкус. В волосах у меня запуталось насекомое. Зеленые мясные мухи жужжали как пропеллеры, а москиты, огромные, словно шершни, садились на руки и шею.

Через несколько десятков метров сделалось светлее, но здесь дорога обрывалась. Молодая поросль вокруг стала выше, а потом зелень так сгустилась над моей головой, что я с трудом видел небо. Я прыгал, поднимался на цыпочки, стараясь разглядеть то, что осталось от «тиволи», но все напрасно.

Тогда я пошел вперед, раздвигая руками ветки, но тут же сдался, увяз каблуками в глинистой почве, которая при попытке извлечь из нее ногу издавала странный звук.

Передо мной возник столб со щитом, словно памятник, и я увидел схему парка «тиволи», каким помнил его с детства. Я прочитал, что «тиволи» одно время был самым большим парком аттракционов в Южном Сконе и прекратил свое существование в 1949 году. Бабушка рассказывала еще о певце по имени Снуддас, который часто выступал по радио. Однажды он давал концерт в «тиволи», и народу там собралось – не протолкнуться.

Правда, в тексте на щите об этом не упоминалось. Указывалось лишь, что рекордный наплыв публики пришелся на 1930 год, когда здесь выступал Пер Альбин Ханссон[873]. Получалось, если бы не я со своей версией истории парка, о Снуддасе сейчас никто и не вспомнил бы.

Тогда здесь не было таких зарослей и вся округа принадлежала нам. Помню, в последнее лето я устроил в ресторане подобие школьного класса. Сохранившийся стол стал преподавательской кафедрой, а стулья – школьными скамьями. Я срезал в лесу несколько прутьев и объявил, что тот, кто ответит на мой вопрос неверно, получит розог.

Позже я сам недоумевал, откуда в моей голове взялись такие безумные идеи. В играх я всегда выступал зачинщиком, остальные шли за мной – ведь я приехал из города.

Первый экзамен Анн-Луиз провалила с треском. И не потому, что была глупа, напротив, я выбрал для нее самые сложные задания.

В то время как ее брат и Пелле вспоминали названия станций, через которые проезжает поезд, школ, где они учатся, или какого цвета небо – проблема, над которой Пелле ломал голову довольно долго, – Анн-Луиз достались вопросы по истории и географии Швеции, а также о том, кто в последний раз стал чемпионом страны по футболу.

Наклонившись, она получила шесть ударов розгой и потерла спину.

– Больно? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила Анн-Луиз. – Разве немножко.

В следующем туре я придумал для Пелле и брата Анн-Луиз более сложные вопросы. Но когда очередь дошла до нее, спросил имя басиста в «Лед Зеппелин», американского кинорежиссера и лучшего бомбардира высшей шведской лиги.

Анн-Луиз возмутилась.

– Я всегда получаю самые трудные вопросы, – пробурчала она.

– Это случайность, – серьезно ответил я, будто и сам верил в то, что говорю.

– Неужели ты думаешь, что он делает это нарочно? – заступился за меня ее брат.

Пелле молча жевал сопли.

Анн-Луиз посмотрела на меня с подозрением, но подставила спину.

– Подожди-ка, – остановил ее я. – На этот раз ты должна спустить штаны.

Она уставилась на меня с недоумением.

– Таковы правила, – объяснил я.

Она не двигалась. Потом возмущенно тряхнула челкой.

– Я знаю правила, я проделывал это в городе много раз, – кивнул я.

Через пару минут, снова надев штаны, Анн-Луиз заявила, что больше играть не хочет.

Ее брат и Пелле предположили, что она бестолковая, и я сказал, что такое вполне возможно. На том и разошлись.

Не знаю, как другие, а я в тот вечер долго не мог заснуть; во-первых, боялся, что Анн-Луиз расскажет о нашей игре родителям. Во-вторых, не мог забыть ее голые ягодицы. Мне казалось, я в жизни не видел ничего более красивого и вряд ли когда-то увижу.

Анн-Луиз имела привычку каждое утро сидеть на большом камне возле бабушкиного огорода. После порки она появилась там как ни в чем не бывало, значит не обиделась.

Тем не менее я не вышел. Вероятно, испугался того, что сделал. Потому что понимал: так нельзя поступать с теми, кого любишь.

Собственно говоря, что в этом такого? Другие, к примеру, играли в докторов, но я чувствовал, что совершил нечто противоестественное.

– Разве ты к ней не выйдешь? – спросила бабушка.

– Нет настроения, – объяснил я. – Лучше посижу дома, почитаю.

Около двенадцати Анн-Луиз ушла обедать, однако через четверть часа появилась снова.

Она просидела на камне до пяти часов, а потом ушла. Диабетикам нужно принимать пищу строго по расписанию.

А на следующее утро, после нескольких дней теплой солнечной погоды, зарядил дождь и подул сильный ветер.

Когда я встал с постели и выглянул из мансардного окошка, Анн-Луиз сидела на камне в резиновых сапогах и дождевике.

В одиннадцать ноль две мимо дома проехал рельсовый автобус, и бабушка сказала:

– Я больше ни о чем не буду тебя спрашивать, просто приглашу ее в дом. И скажу ее маме по телефону, что Анн-Луиз будет обедать у нас. Запеканки с колбасой хватит и на ее долю.

Я обрадовался, когда она вошла. Бабушка отряхнула ее дождевик, поставила сапоги в прихожую, а потом вытерла волосы и лицо Анн-Луиз махровым полотенцем. После этого я и Анн-Луиз, с раскрасневшимися щеками, поднялись наверх, а бабушка стала готовить люнч, или, как тогда это называли, обед. То, что сейчас считается обедом, было для нас ужином.

– Ты больше не будешь со мной водиться? – спросила Анн-Луиз.

– Но ты сама ушла тогда домой, – удивился я.

– Если хочешь, можем еще поиграть в школу, – предложила она.

– Я думал, тебе не понравилось…

– Ну… – пожала она плечами, – мне просто не хотелось снимать штаны, когда остальные оставались в штанах. Я буду делать все, что ты скажешь.

Даже не знаю, что было хуже: телесные наказания, которым я ее подвергал, или то, что я научил ее курить. Мы поехали на велосипедах в Андерслёв и купили сигарет. Они продавались поштучно в киоске за «Солидаром». Потом сидели в конторском помещении при бывшем ресторане в «тиволи», в лесу, и я показывал ей, как надо держать сигарету и как делать затяжку. Затянуться по-взрослому у Анн-Луиз так и не получилось: она зашлась в кашле и покраснела как рак.

Иногда я читал для нее.

Сама она не брала в руки книг, но меня слушала с удовольствием. Ей нравилось все: истории с продолжением из «Треллеборгс аллеханды» и «Сконска дагбладет» и книги, которые лежали у бабушки на чердаке в коробке. Она не видела разницы между детективами манхэттенской серии в красных обложках, на которых красовались мужчины в шляпах и с пистолетами и фигуристые женщины в модных платьях с глубоким декольте, и любимыми бабушкиными вестернами о ковбоях Билли и Бене. С книгами мы обычно располагались на футбольном поле или на берегу озера, расстелив одеяло. А в дождь прятались в конторском помещении бывшего ресторана в «тиволи». Я помню, как стучала вода по ржавому желобу.

Я читал, она слушала. А потом мы курили.

Я выдумывал игры, в которых она была непослушным учеником, разоблаченным шпионом, похищенной пиратами красавицей или пойманным с поличным мелким воришкой. Я ее порол. И однажды спросил: разве это не больно?

– Немного, – смутилась Анн-Луиз. – Но потом так тепло и вообще… приятно.

Она покраснела.

– Приятно? – удивился я.

Она кивнула.

– Как это?

– Так тепло… и не только пониже спины.

Боже мой, ведь тогда мы ничего не знали о сексуальности и понятия не имели о том, что такое БДСМ. Честно говоря, не уверен, готов ли я согласиться с Ронни Лейн из «Фейсис», которая поет о том, как «хотела бы знать то, что знает сейчас, когда была моложе».

Но бывали вещи и посерьезнее.

Однажды, за день до моего отъезда домой, мы впервые выкупались в озере голыми. Мы скользили ногами по илистому дну, глотая тошнотворно теплую воду, а потом вышли на берег. Я улегся на одеяло и наблюдал, как Анн-Луиз вытирается полотенцем.

Я возбудился. Увидев мой член, Анн-Луиз прикрыла ладонью рот:

– Что это?.. Почему?..

– Потому что ты такая сладкая, – ответил я.

Она смахнула челку со лба и опустилась на колени:

– Могу я… взять его?

Я взял его в руку, но когда Анн-Луиз прикоснулась к нему, произошло нечто неожиданное: из него вылилось вязкое и водянистое.

Анн-Луиз вскрикнула:

– Но что я такого сделала?

Тем временем над озером сгустились облака, и вскоре закапал дождь, он постепенно усиливался.

Мы лежали под деревом, завернувшись в одеяло, и я осторожно целовал Анн-Луиз.

– Не хочу, чтобы ты уезжал, – прошептала она.

– Я вернусь, – пообещал я.

– Нет, в городе у тебя начнется новая жизнь, ты меня забудешь.

– Так приезжай ко мне в город.

– Ты будешь стыдиться меня.

– Ничего подобного.

– Но я не умею читать, как ты, и не знаю, как вести себя с городскими девушками и парнями. И потом, получится ли у меня приехать?

– Все можно устроить, – заверил ее я. – Давай спишемся.

– Но я такая безграмотная…

– Тогда звони мне из «тиволи».

– Но я не знаю твоего номера.

– Я тебе его напишу.

До станции было совсем недалеко, но она вызвалась меня проводить.

По мере приближения рельсового автобуса она вцеплялась в меня все крепче. Усаживаясь на заднюю скамейку возле окна, я видел, как по ее щекам текут слезы.

Рельсовый автобус тронулся, поначалу Анн-Луиз стояла тихо, но потом сорвалась с места и пошла, ускоряя шаг, почти побежала, и наконец замерла на краю перрона. Я смотрел на нее, пока она не превратилась в расплывчатую черную точку.

Точку – потому что была далеко.

Расплывчатую – потому что я сам плакал.

Она не позвонила мне.

Быть может, потому, что я так и не сообщил ей номер, а пойти к бабушке и спросить она стеснялась.

Сам я тоже никогда ей не писал, даже не знаю почему.

Я любил ее.

Впрочем, как-то раз на Рождество я получил от нее открытку, на которой был изображен Дед Мороз с мешком. Текст помню наизусть. До сих пор стоят перед глазами выведенные карандашом корявые буквы:

Привет! Как ты? Надеюсь, хорошо. Здесь тоскливо.

Анн-Луиз

А потом бабушка с дедушкой переселились в поселок под названием Фру-Альстад, и я перестал сюда приезжать.

Мне всегда казалось, что Мальмё и парк развлечений «тиволи» находятся по разные стороны земного шара. Вероятно, так оно и есть. Во всяком случае, сегодня мне понадобилось целых двадцать минут, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние. Неудивительно, ведь я ехал по трассе, ведущей в Стуруп, то есть в аэропорт близ Мальмё.

Я был так погружен в свои мысли, что не заметил жужжащих вокруг огромных мух, привлеченных запахом пота. Что-то неестественное происходило в природе. Не люблю в этом признаваться, но я часто чувствую себя неуютно в просторных пустых помещениях, крупных портах и в темных чащах. Когда я слышу, как скрипят в лесу деревья и воркуют птицы, мне чудится чье-то тяжелое дыхание за стволами, и к сердцу подступает страх. Так случилось и в тот день, и я, пытаясь уйти от воспоминаний, побрел к дороге. Но все напрасно, за мною словно кто-то шел, пыхтел за деревьями, преследовал меня. Вот захрустели ветки, с криком забила крыльями огромная птица. Не выдержав, я побежал, быстрее, чем рассчитывал, поскольку дорога пошла под гору. Не помню, как это получилось, но я едва не шмякнулся головой о камни.

Я замер на некоторое время, полуприсев и сжав руками колени. Потом отдышался, выпрямился и вытер ладонью лоб.

Coll, Harry, keep cool[874].

Я оглянулся, но никого не увидел ни в лесу, ни возле близлежащих домов. Правый сапог был весь в глине, я счистил ее пучком травы, прежде чем повернуть к поселку.

Пожилой мужчина, который пару часов назад разглядывал меня из-за ограды бабушкиного сада, поджидал за железнодорожной насыпью. Он пошел мне навстречу, обеими руками опираясь на палки, как будто занимался спортивной ходьбой.

Передвигался он медленно, и возле машины мы оказались одновременно.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Добрый день, – ответил он с почтительным поклоном.

На вид ему перевалило за восемьдесят. Редкие седые волосы были неаккуратно обкромсаны, как это часто бывает у пожилых людей, под носом торчал куст седых волос. Рубашка на круглом маленьком животе была расстегнула. И не только Шерлок Холмс мог бы определить по пятнам на рукавах, что старик ел сегодня на завтрак, а может, и в последние несколько дней и даже недель.

– Когда-то я часто бывал в вашем доме, – начал я.

– Да, я узнал вас, – ответил он.

– Кто не знает обезьяну? – рассмеялся я. – Действительно, я Харри Свенссон.

– Именно, – закряхтел он. – А меня зовут Конрад Перссон. Через «C».

– Через «С»?

– Да, Конрад через «С». Мама решила, что так будет лучше. Изящнее, чем через «К». Хотя на слух нет никакой разницы. Не думаю, что господин Свенссон заметил ее, когда я ему представился. Тем не менее мама решила, что через «С» будет лучше.

– Называйте меня просто Харри, – разрешил я.

– Спасибо. – Старик опять слегка поклонился.

На окне комнаты, где у бабушки стоял телевизор и кресло, зашевелилась гардина, за ней мелькнула седая голова, вероятно жены Конрада. Женщина поняла, что я за ней наблюдаю, и быстро задернула гардину.

– Мне восемьдесят четыре, – сказал Конрад.

– Отлично! – восхитился я. – Стало быть, вы много знаете.

– Мы видели тебя по телевизору, я и Хильма, – продолжал он. – Да, точно тебя…

– И как я вам? – усмехнулся я.

– Ты был похож на американца, в таких же сапогах и с такой же прической.

Я решил сменить тему:

– Вы, случайно, не помните Анн-Луиз? Она жила здесь давно.

– Анн-Луиз Бергкрантц, – кивнул Конрад.

– Бергкрантц? – переспросил я. – Ее фамилия вроде была короче.

– До замужества, – вздохнул старик. – Тогда она звалась Герндт. И ее брат Свен-Йоран тоже. И родители, разумеется. – Он улыбнулся.

– И еще был Пелле.

– Пелле, да, – закивал Конрад.

Он огляделся, словно желая убедиться, что за ним никто не подсматривает, потом выпустил одну палку и покрутил пальцем у виска.

– Одно время он жил неплохо. Сейчас, как я слышал, он в закрытом заведении в Эстерлене… А может, в Истаде или Симрисхамне…

– А Анн-Луиз?

– Работала кассиршей в Мальмё. Пока не ослепла.

– Ослепла?

– Сахар, – кивнул Конрад. – Сахар забрал у нее зрение. Может, она и не совсем слепая, но ходит, как говорят, в темных очках и с собакой. Я слышал, она переехала в Треллеборг, когда дети выросли.

– У нее есть дети?

– Двое, дочь и сын. Очень толковый мальчик, возит грузы на судне между Истадом и Треллеборгом.

– А брат? Как, говорите, его зовут?

– Его звали Свен-Йоран.

– Звали?

– Он был фотографом. Его снимки печатались в газетах, устраивались даже выставки. Увеличенные фотографии – ведь это не настоящие картины. Всего лишь фотографии.

– И что с ним случилось?

– Да все то же.

– То есть? – не понял я.

Конрад снова огляделся, прислонил вторую палку к стене и сделал движение рукой, как будто наливает рюмку.

– Он пил. – Старик доверительно понизил голос.

– Пил?

– Да, потерял работу и все остальное… Потом вылечился, но снимать больше не мог. Нашел место в Треллеборге. Его там видели с метлой.

Я рассеянно кивнул, не понимая.

– Он сгорел, – снова кивнул Конрад.

– Кто?

– Свен-Йоран.

Я силился представить себе, как выглядел Свен-Йоран, и вдруг вспомнил, что в последнее лето он носил с собой фотоаппарат. Быть может, он и сделал тот черно-белый снимок, который я обнаружил в ящике.

– Как это случилось? – спросил я.

– Курил в постели. Так говорят.

Я не нашелся что ответить, поэтому сменил тему:

– А кто теперь живет в бывшем магазине?

– Юханссоны, они здесь уже давно. Девочка занимается футболом, одно время играла в «Мальмё ФФ».

– А мужчина, что косит траву на дороге возле магазина, – я показал рукой, – он живет в том новом доме?

– Тому дому больше десяти лет, – ответил старик. – Это Бьёрклунд, он работает в Мальмё. Жена тоже, но она редко показывается – сильно устает, пока добирается сюда из Мальмё.

Гардина снова зашевелилась, и в окне опять мелькнула голова Хильмы.

– Что ж, мне пора, – сказал я. – Приятно было пообщаться.

– Всего хорошего, – приветливо кивнул старик.

Я сделал несколько шагов к машине, но тут же оглянулся:

– А кто живет там, возле дороги?

– Ты имеешь в виду Бенгтссонов? – переспросил старик.

– Наверное. Чем они занимаются?

– Да, собственно, ничем. Старик на пенсии, а сын живет на пособие. Кажется, его зовут Билл, но у старика есть еще один сын, который любит автомобили.

– Булл? – пошутил я.

– Что?

– Да нет, ничего.

– Его зовут Джонни.

– Джонни? И чем он занимается?

– Всем помаленьку. Чинит машины и всякие механизмы.

Распрощавшись с Конрадом-через-С, я проехал мимо еще одного двора, заваленного шезлонгами, грилями, надувными матрасами и прочими принадлежностями для летнего отдыха, которые, несмотря на сезон, были никому не нужны.

После Северо-Западного Сконе это выглядело по меньшей мере странно.

Я скучал по морю, чистому воздуху и непринужденному общению, какое бывает лишь на пляжах.

Я устал от этой затхлости.

За годы жизни в столице я привык считать нормой открытость и дружелюбие в отношениях между людьми, и деревенская подозрительность казалась диковатой.

Я присел на скамейку на площади в Андерслёве и задумался об Анн-Луиз, разрушенном парке аттракционов и непроходимом лесе. Стало грустно. Где оно, наше последнее лето? Я огляделся. Киоска с поштучными сигаретами больше не было. Зато я увидел супермаркет, кажется «Иса». Попытался вспомнить имя пенсионера, который писал мне из «Треллеборгс аллеханды». Как бишь его, Агне? Густав? Альфред? А фамилия? Какая-то простая, едва ли не Свенссон… Нет, такую я бы не забыл. Ульссон, Перссон? Похоже, он окончательно выветрился у меня из головы, но это было поправимо. Достаточно достать мобильник, позвонить в «Треллеборгс аллеханду» и спросить фамилию и имя бывшего редактора.

Позвонить оказалось легче, чем получить ответ.

Молодая женщина взяла трубку и сказала, что она понятия не имеет, о ком я говорю, после соединила меня с человеком, который всю жизнь проработал в газете. Тот не сомневался, что я имею в виду Арне Йонссона – живую легенду журналистики Сёдерслэтта.

И продиктовал номер.

Арне долго не отвечал, и я хотел уже отменить вызов, когда услышал громкий голос:

– Йонссон.

– Свенссон, – представился я. – Меня зовут Харри Свенссон и…

– Это было давно…

– Простите? – не понял я.

– Я писал вам много недель назад.

– Да, но вы же знаете, как сейчас работает почта.

– Все верно… – прокряхтел он. – Где вы?

– В Андерслёве.

– Прекрасно, я как раз приготовил красные бобы, а сейчас поджарю колбасу и свинину. Хотите? Тогда вам придется поторопиться.

Я сел в машину и включил первую скорость.

В конце концов, речь шла о красных бобах с колбасой и свининой.

Глава 23

Андерслёв, июнь

Арне Йонссон жил на окраине Андерслёва, в просторном одноэтажном доме из красного кирпича. Я припарковался и направился к двери через ухоженный сад, в нем не было ни цветов, ни грядок, зато посредине, на зеленой лужайке, высился флагшток со спущенным сине-желтым вымпелом. В стороне тянулась живая изгородь, кажется самшит.

Анре Йонссон оказался низеньким и толстым.

Толстым – прежде всего.

У него были волнистые каштановые волосы, запах лосьона после бритья напомнил мне о временах детства.

У него был редкий для наших мест тип ожирения. Если большинство толстяков Сконе имеют гигантский живот, иногда свисающий до колен, то Арне выглядел более, я бы сказал, компактно. Носил он темные брюки, белую рубашку и передник с надписью «Le Chef» и смешным французским поваром с усиками и в высоком колпаке.

– Подарок жены, Свеи, – объяснил Арне. – По-французски это значит просто «повар», а не «шеф». Она хотела, чтобы и я стал таким, когда мне придется самому о себе заботиться. Она умерла, видите ли… Весь дом держался на ней. Когда Свея почувствовала, что час ее близок, написала мне самые нужные рецепты и научила готовить. И купила этот передник. С тех пор я и кручусь один как могу.

Арне провел меня на кухню, через чисто убранную и со вкусом меблированную гостиную с громоздким «ящиком»-телевизором в углу. В чугунном котелке дымились ароматные бобы, на сковородке шипело мясо. Он накрыл на двоих – полотняные салфетки, бокалы под пиво и рюмки под водку. Раскладной столик застелил скатертью в цветочек, такой же чистой и тщательно выглаженной, как и рубаха Арне.

– За садом тоже ухаживала Свея. Сейчас им занимается семья литовцев, которая недавно здесь поселилась. Чуть ниже по улице. Стригут кустарники и траву… Конечно, можно купить готовые бобы, но это совсем не то. – Он открыл чугунок. – Бобы нужно замочить в воде на ночь, а потом сварить. Тогда к мясу получится прекрасный соус, особенно если его как следует посолить. У вас в городе с бобами готовят фрикадельки, но здесь такого нет. Мясо, колбаски – вот все, что можно достать. Проблема в том, что, съев много бобов, начинаешь пердеть. – Он внимательно посмотрел на меня. – Перекусим для начала, а разговоры потом?

На самом деле он болтал без умолку. Как одинокий человек, которому посчастливилось заполучить собеседника. Словно старался рассказать как можно больше, потому что не знал, на сколько я у него задержусь. А может, был разговорчив от природы.

Анре достал две банки пива и бутылку водки «Ренат».

– Воды, если можно, – попросил я. – Я за рулем.

– Это проблема молодого поколения, – кивнул Арне. – Здесь, в деревне, мы всегда гоняли свободно, тогда еще не было ни камер слежения, ни лазеров, ни прочих штучек. Но вода у нас в Андерслёве хорошая.

Он отрезал два ломтя черного хлеба и положил на сковородку, а потом принялся за мясо. Я вспомнил, что бабушка делала то же самое, чтобы хлеб пропитался соусом. Дедушка ел его с удовольствием, чего не могу сказать о себе. Поэтому я отказался от предложенного Арне ломтя. Сам он уплетал за обе щеки. По его подбородку стекал жир, который Арне подтирал бумажным полотенцем.

– Свея всегда использовала тряпичные салфетки с узорами, но я считаю, что бумага ничуть не хуже. Сейчас продаются разные полотенца: с бабочками, рожами и всем прочим. Они совсем как настоящие салфетки.

Я с завистью наблюдал, как он налил себе пива и опрокинул рюмку водки. Сам я пил только воду, тем не менее это был королевский обед. Когда Арне убирал со стола, я тайком от него расстегнул верхнюю пуговицу на брюках.

– Расстегивай, не стесняйся! – рассмеялся старик. – Я мигом – только помою посуду. Свея так и не купила посудомоечную машину.

Он быстро выполоскал стаканы, тарелки, вилки и отправил все в сушилку. Сковородку протер бумажным полотенцем, но чугунок с бобами оставил на плите.

– Она была против всего этого. – Он кивнул на сушилку. – Свея все вытирала вручную, это я потом позволил себе небольшую модернизацию. А с красными бобами так же, как и с остальной едой: на следующий день они еще вкуснее. Кофе?

– С удовольствием.

– Ты тоже ненавидишь кофеварки? – спросил он и поставил на огонь эмалированный кувшин с водой.

Он процедил кофе через бумажный фильтр, который положил на кружку, красную и старомодную. Потом поставил на поднос две кофейные чашки с блюдцами, сливочник, миску с сахаром и понес в свой кабинет. То есть в комнату, где он, судя по всему, работал.

Компьютера в кабинете я так и не увидел. Зато обнаружил кучу антиквариата, включая пишущую машинку марки «Хальда» посередине письменного стола, в хорошем состоянии и готовую к работе, рядом со стопками бумаги для писем, кучей конвертов, газетных вырезок, а также ножницами, скотчем, стаканом с авторучками и коробкой скрепок. Там же стояла подставка с семью курительными трубками разных размеров и форм.

– Нет, я давно не курю, – улыбнулся Арне Йонссон, словно прочитав мои мысли. – Уже двенадцать лет. Бросить оказалось легче, чем я думал. Но когда курил, в ходу были все семь. Каждый день, пока доктора не обнаружили, что у меня в легких свистит. Теперь с ними все в порядке. С легкими, я имею в виду, не с докторами.

На стенах висели фотографии в рамках, маленькие и большие, представляющие Арне Йонссона в компании как самых знаменитых людей Швеции, так и звезд местного значения и просто никому не известных людей, о которых ему приходилось делать репортажи. Вот король Швеции, совсем молодой, в строительной каске и с лопатой на заднем плане, благословляет какой-то объект, в то время как тогдашний премьер-министр Турбьёрн Фельдин пожимает руку юному и уже слегка полноватому Арне Йонссону. У обоих в зубах трубки. Я остановился перед портретом Лилль-Бабс, подписанным ею персонально для Анре. Он, конечно же, тут же возник рядом:

– Очень милая дама. Она и сейчас ничего, но тогда зажигала сердца. Не будь у меня Свеи, неизвестно, чем бы все закончилось. Сахара? Сливок?

– Черный, если можно, – ответил я.

– Хочешь кукушку?

– Простите? – не понял я.

– Стопочку к кофе. Или ты все еще за рулем?

Я рассмеялся:

– Не нужно кукушки, я все еще за рулем.

– Узнаешь того, справа? – Он показал на фотографию. – Это Свин-Улле. Ты ведь его помнишь? Тот самый, что хотел остановить эмиграцию, по крайней мере в Шёбо. Я никогда не любил таких поросят. Мне нравятся те, из которых делают ветчину. А тебе?

Он подлил в свою чашку коньяка и плюхнул четыре кусочка сахара.

– Ох уж этот Шёбо! – Арне покачал головой. – Каждый раз, когда мы поднимали проблему бездомных животных, Шёбо обязательно всплывал. Такая уж, видно, у него судьба.

С этими словами Арне подошел к стене, на которой сверху донизу висели полки, задернутые занавеской с вышитым драконом. Там оказался его архив – десятки или даже сотни папок с матерчатыми корешками, выставленные в длинные, ровные ряды. Арне Йонссон провел по корешкам указательным пальцем:

– Взгляни сюда, Свенссон. Сейчас мы отыщем нужную папочку. А если ты спросишь меня, где я взял такую штору, отвечу, что получил ее в подарок от танцевального коллектива из Китая, который когда-то выступал в Народном доме. Танцы были так себе, зато какой занавес! Свея сразу нашла ему применение. Иди сюда, я тебе кое-что покажу.

Я сел на стул. Арне положил папку на стол и принялся листать. Похоже, он вырезал все свои публикации. Здесь была стенограмма доклада депутата совета местной коммуны, репортаж об односельчанине, который работает в США, криминальная хроника, разоблачительная статья о политике, который что-то себе построил, и, конечно, проблемные материалы о бездомных животных в Шёбо. Наконец Арне выпрямился и ткнул пальцем в заметку, приклеенную под репортажем с воскресного футбольного матча.

– Это случилось в субботу. Вокресенье я провел с полицейскими, и вот что вышло в газете в понедельник.

Я увидел три колонки сразу под футбольным репортажем.

«Семнадцатилетняя девушка получила розог по мягкому месту» – гласил заголовок.

Для семнадцатилетней девушки праздник в Фальстербу закончился неожиданно. Расставшись с приятелями после дискотеки, она отправилась домой и неподалеку от Фальстербу остановила машину. Водитель автофургона согласился подвезти ее до Треллеборга.

Однако неподалеку от Альбексстугана он свернул на боковую дорогу. Там остановился, вытащил перепуганную пассажирку из машины и, перегнув ее через свое колено, всыпал по первое число березовой розгой. После чего напомнил девушке, что садиться в машину с незнакомым мужчиной опасно, и уехал, предоставив ей самой добираться до города. Дома пострадавшая обо всем рассказала матери, которая в воскресенье утром связалась с полицией Треллеборга.

– Она не запомнила, как выглядел незнакомец, и не записала номер его машины, – сообщил начальник дежурной команды Торстен Рам из полиции Треллеборга.

Семнадцатилетняя пострадавшая быстро уснула, и злоумышленник вытаскивал ее из кабины заспанной. Никаких сексуальных домогательств с его стороны не было.

– Похоже, он просто хотел наказать ее, – полагает Торстен Рам.

Девушка утверждает, что преступник сидел за рулем автофургона белого цвета. О самом мужчине может сказать только, что он был «крупный и крепкий». Это все, что она запомнила, будучи в состоянии шока.

Тех, кто располагает какими-либо сведениями о происшедшем, просим немедленно связаться с полицией Треллеборга.

– Но никто так и не пришел в полицию, – вздохнул Арне. – Дело не прояснилось. Полагаю, девчонка все же выпила, хотя и не призналась. Потому и уснула так быстро, что была в стельку. – Он пролистал еще несколько страниц. – Я провел свое расследование. Я не стал звонить. Ты знаешь, что человеку труднее отказать, если он стоит под дверью.

Арне ткнул пальцем в другую статью, в пять колонок. Заголовок гласил: «Не садитесь в машину к незнакомцам».

Здесь был снимок. Бодиль Нильссон, с волосами как после химической завивки, стояла с матерью на пороге своего дома. Она выглядела угрюмой. Мама прикрыла рот ладонью не то потому, что до сих пор была обескуражена случившимся с ее дочерью, не то потому, что плохо следила за зубами. Автором снимка был Арне Йонссон.

Ниже Бодиль своими словами пыталась рассказать о том, что произошло после дискотеки. Арне Йонссон спросил ее, почему она не записала номер автофургона, и Бодиль ответила, что номер был чем-то заклеен. Впрочем, в этом она не уверена, поскольку пребывала в шоке и у нее сильно болела задница.

– Этим не закончилось. – Арне Йонссон пролистал папку, пока не дошел до приклеенного к внутренней стороне обложки пластикового конвертика. – В «Кристианстадсбладет» у меня был коллега, Йоран Польссон. Мы помогали друг другу, обменивались новостями. После двух этих материалов он позвонил мне. Потому что у них тоже случалось нечто подобное. Причем два раза.

Арне достал из конверта листок и развернул. В нем оказались копии газетных статей. В каждом случае девушки, путешествуя автостопом, останавливали белый автофургон, водитель которого вывозил их, как и Бодиль Нильссон, на безлюдную лесную дорогу. Одна получила березовых розог, другую злоумышленник отшлепал рукой. Первой недавно исполнилось двадцать лет, второй – восемнадцать. Никто толком не помнил, как выглядел преступник. По мнению одной жертвы, он носил длинные волосы и усы. Другой показалось, что он был коротко острижен или даже лысый. Обе сходились на том, что имели дело с высоким и крепким мужчиной.

Девушки пострадали сильно, как утверждал комиссар Бьёрн Вернер.

В отличие от Арне, Йоран Польссон не стал утруждать себя интервью с ними, но комиссар Бьёрн Вернер фигурировал в обеих статьях.

– Понимаешь, на что я намекаю? – посмотрел на меня Арне Йонссон.

– Я согласен, что в тех случаях действовал один и тот же человек, – ответил я. – Но какое отношение он имеет к моему «экзекутору»?

– Понятия не имею, – признался Йоран. – Но было бы резонно задаться этим вопросом, уж слишком велико сходство.

– И что он, по-вашему, делал все эти годы?

Арне пожал плечами:

– Вероятно, не имел потребности кого-либо наказывать.

– Допустим, – согласился я.

– Не исключено, что он продолжал свои делишки, просто мы об этом не знали. Двадцатилетняя заявила в полицию только после того, как прочитала в газете о восемнадцатилетней. Она стеснялась. Как, вероятно, и многие другие. То же бывает в случаях изнасилования. Женщины винят себя: не нужно было так одеваться и все такое.

– Хорошо, – кивнул я. – А что происходило потом? Вы следили за событиями? Полиция кого-нибудь подозревала?

– Нет, думаю, они не придали этому большого значения.

– А этот… как вы говорили… Торстен Рам? Он еще жив?

– Он в Треллеборге, – ответил Арне. – Очень стар и, как я слышал, не совсем дружит с головой. Но тогда расследование вел не Торстен, он лишь беседовал со мной по телефону. Того звали Йоте Сандстедт, но он палец о палец не ударил, чтобы найти злоумышленника. Считал, что Бодиль розги пошли на пользу. «Между нами, Арне, – говорил он мне, – хорошая трепка – то, чего многим из них так не хватает». Он был человеком старой закваски.

– Он жив?

– Жив, насколько мне известно. Содержится в доме престарелых, но жив. А почему ты спрашиваешь, хочешь поговорить с ним?

– Пока не решил.

– Ты ведь согласен, что это может быть один и тот же человек?

– Вряд ли.

– Тогда зачем тебе Йоте?

– Не могу сказать… Сам еще не понял.

– Люди, подобные ему, просто так не останавливаются. Я думал, этим заинтересуется центральная пресса, но увидел лишь небольшую заметку о Бодиль в «Квелльпостен» – собственно, переписанную мою. Я ничего не получил за нее, это не принято. Зато за фотографию Бодиль и ее матери мне заплатили девяносто пять крон.

Арне вопросительно смотрел на меня.

Я не верил, что мой «экзекутор» и его крепыш – одно и то же лицо. Но если Арне прав, то перед нами лишь верхушка айсберга.

Он заинтриговал меня. Кроме того, вывел на нужного человека.

– Йоте… как его там?

– Сандстедт.

– Йоте Сандстедт. В каком доме престарелых он содержится, вы говорите?

– Я запишу тебе адрес. Если захочешь, Йорана Польссона тоже.

Я покидал Арне Йонссона с небольшим списком нужных телефонов, фамилий и адресов.

Я забил их в мобильник. Потом включил ноутбук и вошел в почту.

Первым, что увидел, было письмо от Ульрики Пальмгрен.

Я заметил его сразу, среди рекламных рассылок и прочего мусора, который сыплется в мой ящик, несмотря на борьбу со спамом. По крайней мере, сообщение поступило с ее адреса. В поле «тема» стояло «вау!».

Далее шел текст:

Привет, Харри! Как ты? Может, попробуем еще разок?

У.

«Вау!» – так писала только она.

Но письмо пришло час назад, а Ульрика давно мертва. Значит, кто-то имеет доступ к ее компьютеру и знает о нашей переписке.

Пока я пялился в монитор, сидя в машине посреди улицы, зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Эвы Монссон.

Я почувствовал ее волнение, пока мы обменивались вежливыми фразами.

– Собственно, звоню я тебе не за этим, – сказала Эва, поблагодарив меня за прекрасный выходной в Сольвикене.

– А зачем?

– Мы получили мейл от анонимного лица.

– И?..

– Думаю, тебе следует об этом знать. Читаю: «Одна маленькая наводка. Проверьте ноутбук журналиста».

Я молчал.

Сначала черно-белый снимок. Потом письмо от мертвой женщины. И вот теперь – наводка для полиции.

– Ты еще здесь?

– Плохая слышимость, ты постоянно пропадаешь.

– В общем, так… Тебе нечего сказать по этому поводу? Алло!

– Нет, – отрезал я.

– Где ты?

– В Андерслёве.

– Что ты там делаешь?

– Встречался с коллегой.

– Можешь ко мне приехать?

– У меня еще одна встреча.

– Какая встреча, ты ведь не работаешь?

– Ресторанные дела. Похоже, у нас намечается новый поставщик.

– Так далеко? Я думала, вам хватает местных фермеров.

– Теперь тебя совсем не слышно, – сообщил я и завершил разговор.

Я решил вернуться к Арне Йонссону.

– Что еще? – проворчал он, открывая дверь.

– А где Бодиль Нильссон сейчас, вы не знаете? – поинтересовался я.

– Я мог бы навести справки, если тебе это надо.

– Да, пожалуйста.

– Входи, – разрешил он. – Теперь ты понял, что действовал один и тот же человек?

«Возможно», – подумал я. Но вслух ничего не сказал.

– Останешься на ужин? – с надеждой в голосе спросил Арне.

Глава 24

Ваггерюд, июнь

Мне необходимо было кому-нибудь довериться, и я рассказал Арне Йонссону все.

То есть, конечно, не совсем все… Собственно, почти ничего. К такому выводу я пришел ночью в машине, когда возвращался в Стокгольм.

Так обычно и бывает с Харри Свенссоном, каким бы решительным ни было его очередное намерение выложить карты на стол.

Арне Йонссон смутился, слушая, как я обнаружил Томми Санделля в постели с мертвой польской проституткой. Хотя ничего нового из моего рассказа он не узнал.

Зато я остался на ужин. Арне Йонссон поджарил вареную картошку с яйцами и колбасой. Совсем как мой дедушка.

– Как у вас получается такая хрустящая корочка? – поинтересовался я.

– Я жарю на сливочном масле и подсыпаю немного сахарной пудры, – объяснил Арне.

Я ответил Ульрике Пальмгрен. Интернета у Арне не было, пришлось выходить в Сеть с мобильника.

Привет! Рад получить от тебя весточку. Какая неожиданность! Но не думаю, что нам следует возобновлять знакомство. Я даже не знаю, где ты находишься. Твой Харри.

Полиция так и не нашла ноутбук Ульрики Пальмгрен. Я не сомневался, что убийца забрал его с собой, как и ее мобильник, когда удирал из гостиничного номера в Гётеборге.

Так или иначе, но он вошел в ее почту, прочитал нашу переписку и нашел способ держать меня на коротком поводке.

Между тем дождь, начавшийся еще в Андерслёве, усилился. На территории Смоланда дворники почти час ходили на самой высокой скорости. На автозаправке я вошел в Интернет с мобильника. Однако писем – ни от Ульрики, ни от кого бы то ни было – больше не поступало. Если убийца действительно так осторожен, как кажется, ноутбук Ульрики Пальмгрен уже уничтожен.

Дорога почти опустела. Неподалеку от Норчёпинга дождь прекратился, и мир погрузился в таинственную атмосферу летней шведской ночи. Солнце уже всходило, когда я подъезжал к Стокгольму по Эссингеледен. На рассвете, погасив ночное освещение, шведская столица особенно красива. Найти место для парковки, как всегда, оказалось нелегко, я поставил машину в пяти кварталах от своего дома.

В квартире было тепло и уютно. Несмотря на то что я заплатил за пересылку почты по месту моего нахождения, на полу под дверью валялось с десяток конвертов. Но среди них не оказалось ни одного от моего анонимного поклонника или предполагаемого убийцы.

Я открыл два окна и балконную дверь, включил компьютер и занялся переброской файлов на выносной жесткий диск.

Потом лег в постель и проспал четыре часа.

После завтрака в кафе «Иль», где не оказалось ни одного знакомого лица, потому что стояла середина лета – разгар туристического сезона, я отправился домой и полностью очистил свой ноутбук. По дороге заехал в газету, где выпросил себе новый.

Итак, я двигался в южном направлении с двумя ноутбуками, старым и новым, и заполненным внешним жестким диском. На бензозаправке возле Гренны я сел за столик для пикника на берегу озера и перебросил часть файлов с выносного диска на старый ноут, после чего загрузил все содержимое диска на новый, о котором полиция знать не должна.

В нескольких милях к югу от Йончёпинга я свернул на шоссе, к поселку под названием Ваггерюд.

GPS повел меня в сторону от главной дороги – той, что была Е4, а теперь стала обыкновенной поселковой улицей. Двумя кварталами ниже поворота на ней проживал Вернер Локстрём, он снимал квартиру на первом этаже двухэтажного деревянного дома.

Небо к тому времени помрачнело, стало тепло и душно, как перед грозой. Вернер Локстрём тоже это заметил.

– Ты явился ко мне с грозой? – возмутился он.

Я видел его впервые. До сих пор наши контакты ограничивались перепиской по электронной почте и телефонным разговором накануне моего приезда. Он предпочитал держаться в тени и согласился на встречу только из благодарности за услугу, которую я недавно ему оказал.

Локстрём оказался маленьким, невидным мужчиной в тапках на босу ногу, тренировочных штанах и белой футболке, поверх которой он зачем-то надел короткий коричневый жилет. Счастье, что на пороге его квартиры не было сквозняка. Малейший ветерок грозил испортить его в высшей степени необычную прическу – гребень нестриженых волос, начинавшийся у затылка с правой стороны и тянувшийся через макушку к левому уху.

– Входи, – пригласил он. – Хочешь чего-нибудь?

– Кофе, пожалуй.

Он пошел впереди и привел меня на кухню, тесную, с окном во двор с пристройками типа гаражей.

– Ты должен меня извинить, – суетился Вернер Локстрём. – Гостей у меня почти не бывает, вернее, даже без «почти».

Он поставил в микроволновку две чашки с водой и, когда раздался сигнал, всыпал в каждую по ложке растворимого кофе.

– Молоко? Сахар?

– Только молоко, если можно.

Он прищелкнул языком:

– Молока, к сожалению, нет.

– Ладно, сойдет и так.

– Рулет?

– Ну…

Я пожал плечами. С рулетом могло выйти так же, как с молоком. По-видимому, вопросы Вернера носили чисто формальный характер: он вел себя, как положено гостеприимному хозяину.

Вернер достал из буфета так называемое полено – араковый рулет, и аккуратно разрезал на две части. Я взял одну. Это оказалось единственное, что он мог мне предложить, – видимо, гостей здесь действительно не бывает. Однако квартира была опрятно убрана, хотя и скудно меблирована. Самой примечательной деталью ее интерьера оказался пятидесятидюймовый телевизор с плоским экраном, занимавший почти всю стену.

– Я нашел то, о чем ты просил, – сказал он.

– Отлично. Ты их вырезал?

– Нет, все в подвале, – отвечал он. – Там у меня и архив, и рабочий кабинет.

Мы вышли на лестничную клетку. Локстрём запер квартиру и повел меня вниз, в помещение, когда-то игравшее роль кладовой, однако со временем перестроенное под кабинет.

Кроме огромного висячего замка, в дверь было врезано еще два, которые Вернер отпирал осторожно, выбирая ключи из висевших на большой связке. Войдя внутрь, он включил верхний свет и так же аккуратно щелкнул обоими замками.

Под небольшим зарешеченным окошком стоял письменный стол. Вдоль выбеленных известью стен тянулись архивные шкафы, я насчитал их одиннадцать. Комната походила на приемную в клинике.

– Я отсканировал около девяноста процентов, – сказал Вернер. – Но у меня не поднимается рука изымать из архива вырезки. Кто знает, может, эти документы еще кому-нибудь понадобятся.

Вернер Локстрём на протяжении многих лет собирал газетные вырезки о телесных наказаниях и других сомнительных воспитательных методах. В том числе и о порке. У него хранилось все: материалы дебатов сороковых – пятидесятых годов о телесных наказаниях в школе, сведения о современных случаях, включая описанные в читательских письмах в редакции. Поначалу он продавал информацию в шведские газеты, однако потом сеть его контактов распространилась и за границу. Без сомнения, Вернер Локстрём обладал самым большим архивом по этой специфической теме. Со временем он обзавелся компьютером, и теперь нужный материал можно было заказать на его сайте, оплатив услугу по банковской карте. Он брал по двенадцать евро за вырезку, к делу подходил ответственно, чем сразу заслужил мое уважение.

В свое время я помог Локстрёму раздобыть статью в финской газете о медсестре из арабской страны, приговоренной к наказанию розгами за распитие спиртных напитков в компании мужчины. Журналист подробно рассказывал, как осужденную ввели в комнату, где ее ждали четверо мужчин в полицейской форме. Двое из них перегнули женщину через стол, третий спустил ей штаны и трусы, после чего четвертый приступил к экзекуции. Финским журналистам так и не удалось взять у несчастной интервью, но финский посол подтверждал факт экзекуции, что придавало статье достоверности. Материалы о телесных наказаниях в мусульманских странах часто основываются на слухах или делаются в целях пропаганды.

Под мышкой у палача был зажат экземпляр Корана, чтобы удары не были чересчур сильными. По словам одного шведского дипломата, это свидетельствовало о том, что наказание имело целью в первую очередь унижение осужденной. Я не переставал удивляться человеческой фантазии.

Я подписался на новостную рассылку Вернера Локстрёма и иногда брал на себя труд снабжать Вернера последними материалами по интересующей его теме. Именно за это и был удостоен чести стоять сейчас в его подвале в Ваггерюде, в Смоланде, над разложенными на столе вырезками из «Халландс нюхетер», «Смоландспостен», а также «Барометра» и «Нордвестра Сконес тиднингар».

Локстрём выглядел растерянным.

– Ты действительно первый, кого я привел в эту комнату. До тебя сюда приходили только строители, архивные шкафы появились после. Здесь нет ничего, чем обычно хвастаются перед соседями. Но теперь в комнате становится тесно, я вынужден расширяться.

– Ты все так же много рассылаешь? – поинтересовался я.

– Да, в этом отношении мало что изменилось, – ответил Вернер. – Говорят, сейчас все скачивают и смотрят на YouTube, но на самом деле на удивление много тех, кто предпочитает читать в бумаге. Это и старики, у которых нет компьютера, и те, у кого есть копм, но нет принтера. Они просят выслать им ксерокопии. Старшее поколение не доверяет тому, что выставляется в Сети и что может прочитать каждый. – Он замолчал и продолжил после паузы: – Но надо двигаться вперед, развиваться. Сейчас я перевел читательские письма в американские газеты на шведский. Теперь собираюсь выставить письма читателей в шведские газеты по-английски. Они хорошо продаются, особенно в США. Твои заметки по-прежнему пользуются спросом. Все еще в первой десятке.

– Но ты ведь знаешь, что такое читательские письма в газеты? Сплетни, не более.

– В самом деле, ты уверен? – забеспокоился Вернер.

– Большинство, – подтвердил я. – Неужели ты сам не понимал этого?

– Подозревал, конечно, но не хотел верить, – вздохнул он.

– Я сам когда-то курировал отдел писем, – признался я. – Был совсем молод, и главный редактор дал мне хороший совет. «Если приходит письмо от Лизы, семнадцати лет, которая считает, что порка – это хорошо, выбрось его в корзину, – сказал он. – Потому что это писал мужчина». Я и сам одно время сочинял подобные письма, просто от скуки. Так развлекаются журналисты.

Локстрём рассмеялся:

– Да, представляю… – И посерьезнел, уставившись в пол. – Они еще приходят?

– Кто?

– Письма.

– Бывает.

– Те, что ты видел, из Сконе, останутся в папке, но я могу сделать копии.

– Буду очень признателен.

– Такое впечатление, что парень в последние годы активно действовал в Южной Швеции, – заметил Локстрём. – Причем абсолютно одинаково во всех случаях. Он сажал их к себе в машину, только в Хальмстаде позвонил женщине в дверь и представился полицейским.

В самом деле, вряд ли это совпадение. Уж очень походили вырезки Арне Йонссона на то, что я видел в подвале Вернера Локстрёма. Теперь я почти не сомневался: действовал один и тот же человек и он в течение двух-трех лет за что-то наказывал розгами молодых женщин и девушек на территории Сконе, Халланда и Смоланда. При этом читал им лекции о том, как опасно садиться в машину к незнакомому мужчине. Случай в Хальмстаде несколько отличался от остальных. «Он обвинил меня в том, что я устроила автокатастрофу на дороге», – утверждала пострадавшая.

О сексуальных домогательствах речи ни разу не было.

Женщина из Хальмстада обратилась в полицию далеко не сразу, потому что «страшно стыдилась» и того, что с ней произошло, и собственной глупости. Имен не называлось. То ли журналисты были недостаточно напористы, то ли жертвы слишком боялись огласки. Но все это мало меня волновало. Я получил подтверждение того, о чем подозревал раньше и в чем Арне Йонссон не сомневался с самого начала.

– Еще одна заметка, – сказал Локстрём, раскладывая вырезки на ксероксе. – Выбивается из общей колеи, но, я думаю, ты должен ее увидеть. – Он положил копии в конверт и подал мне вместе с вырезкой из «Гётеборгс-постен». – Взгляни-ка. Он представился полицейским, как и в Хальмстаде. Но это случилось пять лет спустя в Гётеборге. Так далеко на север он еще не забирался.

«Гётеборгс-постен», похоже, не придала значения этому происшествию. В заметке объемом в одну колонку сообщалось, что мужчина средь бела дня пробрался в квартиру к женщине под видом полицейского и высек ее.

Я попросил копию.

Мы пошли к выходу, над поселком нависало низкое, пасмурное небо, а вдалеке слышались раскаты грома.

– Раньше через Ваггерюд пролегала трасса, – сказал я. – А теперь поселок вымирает.

– У нас здесь было много магазинов и предприятий, – кивнул Локстрём, – но сейчас большинство закрывается. Особенно сосисочные, закусочные и разные придорожные кабаки. Мы тоже скоро закроемся, но не из-за дороги.

– Что за предприятие? – не понял я.

– Производство крышек для газовых конфорок, – вздохнул Вернер Локстрём. – Кто сейчас ими пользуется?

– Мм… Я знаю одного, – улыбнулся я, вспомнив Арне Йонссона. – Значит, ты производишь крышки для газовых конфорок?

– Я лишь компаньон, – объяснил Локстрём. – Кроме того, я на пенсии по болезни. – (Я посмотрел на него с удивлением.) – Представь себе, в жизни не поднимал ничего тяжелее папки со счет-фактурами, а спина ни к черту.

Я протянул ему руку.

– И еще одно, – вспомнил Локстрём.

– Что?

– Письма, которые приходили в газету… Ты их действительно выбрасывал? – Казалось, Локстрём стеснялся своего вопроса, и в то же время его взгляд светился надеждой.

– Но ведь это действительно полный бред, – рассмеялся я.

– Кто знает, – пожал плечами Локстрём и отвернулся.

В машине я еще раз проверил электронную почту – ничего.

Около часа я двигался в южном направлении под проливным дождем. Небо озаряли вспышки молний, и раскаты грома сотрясали окрестности. Из-за плохой видимости я затратил на дорогу больше времени, чем рассчитывал.

Когда же ливень прекратился, я остановился возле закусочной, где на вращающемся гриле подогревались колбаски с причудливыми названиями. По правде говоря, они больше походили на какашки и вкус имели соответствующий. Не то чтобы я когда-нибудь пробовал какашки, но именно это сравнение напрашивалось в первую очередь.

Я позвонил Арне Йонссону и рассказал, как продвигается дело. Старик тоже не сидел сложа руки и тут же продиктовал мне несколько нужных телефонов, адресов и имен.

Весь следующий день я был занят.

Глава 25

Сканёр, июнь

После ночной грозы наступило ясное и свежее утро.

Вдоль мощеных улиц катились автомобили с открытым верхом. Семьи с детьми двигались к пляжу. Увидев на тротуаре мальчика с удочкой, он удивился: неужели в Швеции до сих пор удят рыбу по выходным? Он-то думал, что время подобных развлечений давно миновало.

Он уже не помнил, когда сам стоял с удочкой на берегу.

Лизен Карлберг уже вернулась из Нью-Йорка и сейчас сидела в кафе отеля. Похоже, ела салат. С ней было двое мужчин. Один, средних лет, в соломенной шляпе, светлом льняном жакете и со щетиной на подбородке, походил на художника. Четвертой за столиком была женщина, которая разговаривала с ним в галерее «Гусь», когда он в прошлый раз приезжал в Сканёр.

Он устроился в углу зала и спрятал лицо за газетой. Хотя в этом не было необходимости, Лизен все равно его не знала. К тому же, чтобы его заметить, ей нужно было встать и пересечь зал. А в этом у нее не было никакой необходимости.

Удивительно, но на него, крупного мужчину, часто не обращали внимания, особенно женщины.

Он оказался в этом заведении совершенно случайно. Правда, приехал в Сканёр ради Лизен, но ведь сама Лизен об этом не знала. Во всяком случае, в кафе он зашел из-за официантки с белыми волосами, собранными на затылке в хвост. Перниллы, кажется. Она так приветливо улыбалась ему в прошлый раз и предложила ломтик лимона, когда он пил воду.

Но сегодня другой официант подал ему рыбный суп – высокий молодой человек с серьгой в правом ухе. Он сказал, что у Перниллы выходной. И тут подошла Лизен. На ней была короткая голубая юбка и просторная белая футболка с изображением подобия Бруклинского моста. Прикид без претензий, но он не сомневался, что каждая ее шмотка стоит кучу денег.

Компания пила белое вино.

Только художник, похоже, заказал розовое.

Лизен была без лифчика.

Он должен наказать ее.

Он уже срезал березовые прутья вечером накануне. Теплым летним вечером в березовой роще было на удивление мало комаров.

Разумеется, он предпочел бы, чтобы она сделала это сама. В свое время мать по десять раз посылала его в рощу, прежде чем оставалась довольна прутьями. А потом заставляла убирать их с пола, перед тем как, застегнув штаны, он поднимался к себе, чтобы приложить к ягодицам смоченное в холодной воде полотенце.

Лизен не обязательно все это знать.

Но он должен согнать с ее лица эту беспечную улыбку.

Вот она подозвала молодого человека с серьгой в правом ухе и протянула ему кредитку.

Она умрет.

Компания удалилась, а он просидел еще некоторое время, прежде чем тоже попросил счет.

Рассчитался наличными.

У самого выхода Лизен поцеловала художника в щеку.

В этот момент ему почему-то расхотелось убивать ее. Лучше пусть живет и помнит его урок.

Этой порки она не забудет до конца своих дней.

Глава 26

Сольвикен, июль

Я вернулся в Сольвикен в полночь и проспал дольше, чем рассчитывал, несмотря на то что мобильник заливался вовсю. Мне казалось, он лает где-то снаружи. В результате я вскочил в машину, не позавтракав и не поговорив с Симоном Пендером.

Но, летя как на крыльях в южном направлении, я в первую очередь проклинал себя за то, что не успел выбрать в дорогу диски. Оставалось довольствоваться тем, что вещало местное радио. Женский голос говорил так, словно во рту его обладательницы оставалось непрожеванное картофельное пюре. Из всех музыкальных викторин, которые я когда-либо слышал, эта была примитивнейшей, однако ведущая ставила вопросы с такой серьезностью, словно речь шла о смысле жизни. Я так и не понял, кто глупей: она или участник, который впервые слышал имя Барака Обамы.

Пока я прохлаждался в Стокгольме, Арне Йонссон позвонил кое-кому из старых знакомых и вышел на Бодиль Нильссон – девушку, которую непримиримый враг автостопа много лет тому назад подобрал после праздника в Фальстербу. Ее по-прежнему звали Бодиль Нильссон. Она жила в Хелльвикене, но, как и большинство односельчан, работала в Мальмё, в рекламном бюро.

Я позвонил ей в четверг вечером, Бодиль долго сомневалась, стоит ли нам встречаться. Наконец согласилась пообедать со мной при условии, что я не напишу об этом ни строчки.

Она предложила посидеть в «Замковом парке» в Мальмё. В кафе, якобы принадлежащем известному ведущему кулинарной программы на телевидении. Когда Бодиль назвала его имя, мне показалось, я понял, кого она имеет в виду. Во всяком случае, так я ей сказал.

Место действительно было популярное. На открытом воздухе все столики оказались заняты. К стойке, где заказывали, расплачивались и забирали блюда, тянулась очередь. Я встал под деревом неподалеку от входа и стал высматривать в толпе женщину, хотя бы отдаленно напоминающую Бодиль Нильссон с фотографии Арне Йонссона.

То, что я увидел, не имело ничего общего с моими ожиданиями.

Она явилась в ярко-красном берете, под цвет помады и сумочки, висевшей на ремне у бедра. В белой блузке, босоножках и плотно облегающих фигуру штанах чуть ниже колен.

Женщина огляделась, тряхнула русыми волосами до плеч и направилась ко мне:

– Вот где вы прячетесь!

– Простите? – смутился я.

– Вас зовут Харри?

– Да.

– Бодиль, – представилась она. – Бодиль Нильссон.

Я покраснел, быть может впервые за последние тридцать лет. Отчасти потому, что вспомнил причину нашей встречи, отчасти от охватившего меня непонятного смущения.

– Здравствуйте, – протянула она руку.

Я взял ее ладонь и почувствовал слабость в коленях.

– Так и будем здесь стоять? – рассмеялась она.

Я готов был простоять так всю оставшуюся жизнь, при условии, что Бодиль не отпустит мою руку. Тем не менее нашел в себе силы встряхнуться, отпустил ее ладонь и следом за ней вошел в кафе.

Она взяла салат, а я горячий бутерброд. Мы заказали кофе и холодную воду.

Бодиль выбрала самый дальний столик под деревом. Некоторое время мы болтали о вчерашней грозе и о том, что лето, несмотря на постоянные дожди, выдалось прекрасное. Потом я сменил тему.

– Понимаю, это звучит глупо, – начал я, – но на единственной имеющейся у меня вашей фотографии вы совсем не такая, как в жизни.

– Вы имеете в виду снимок из «Треллеборгс аллеханды», который сделал толстяк? – догадалась она.

– Арне Йонссон, – напомнил я.

– Да, именно так его звали.

У Бодиль был мягкий, приветливый голос. Она говорила на незнакомой мне разновидности сконского наречия. Я не понял, откуда она родом, хотя обычно легко определяю диалекты.

– Так его зовут до сих пор, – подсказал я. – Это он дал мне ваш номер.

– Ненавижу эту фотографию. Он появился неожиданно, с камерой на брюхе. Я не решилась ему отказать. А какие у меня тогда были волосы…

Я порадовался, что сейчас они не такие.

– Классический журналистский ход, – объяснил я. – Конечно, правила вежливости требуют предупреждать о визите по телефону. Но человек, захваченный врасплох, редко отказывает.

– А на экране вы кажетесь выше ростом, – заметила Бодиль. – Я узнала вас сразу, как только увидела. Правда, поначалу решила, что обозналась, из-за роста.

– Это потому, что я стоял, – сказал я.

– Что?

– Ничего, шутка. Обычно говорят, что телевидение прибавляет несколько килограммов.

– У вас оно отняло несколько сантиметров.

Всего лишь десять минут я смотрел на нее, слушал ее, беседовал с ней, однако мне казалось, я знаю Бодиль целую вечность. Она была приятной собеседницей и с чувством юмора. В то же время от нее веяло надежностью и спокойствием. Вдобавок Бодиль весьма привлекательная женщина, со вздернутым носом и ровными зубами.

– Но вы по-прежнему Нильссон… – заметил я.

– Я вышла замуж за Петера Нильссона, так что менять фамилию не пришлось. Удобно, правда? Было бы смешно, если бы я присоединила фамилию мужа к своей. Двойные фамилии сегодня в моде, кое-кому для фамилии не хватает места на водительской карточке. Бодиль Нильссон-Нильссон… – Она рассмеялась. – Да и когда я разводилась, с фамилией проблем не было. Удобно, правда?

Услышав, что она разведена, я обрадовался. Сам не знаю почему.

– А зачем вы решили со мной встретиться? – поинтересовался я.

Она помешала ложкой кофе и посмотрела куда-то вдаль, прежде чем ответить.

– У меня возникло чувство… ммм… знаете, в последнее время я почти не читаю газет.

– Сейчас этого никто не делает, – успокоил ее я.

– …я пыталась представить себе, что чувствовали те две женщины… которых убили. Когда я увидела вас по телевизору, я еще не читала ваших статей. Но потом нашла их в Интернете, и мне показалось, что с теми женщинами произошло нечто похожее на случившееся со мной. С той только разницей, что я жива.

Надо же, и как я этого не заметил?

– Но у меня нет доказательств, что действовал один и тот же человек. Это только мои ощущения. В конце концов, прошло двадцать лет.

То есть сейчас ей тридцать восемь.

– Не то чтобы я каждый день об этом вспоминаю, но забыть не могу. И вот, когда увидела вас на экране, а потом прочитала ваши статьи, я как будто пережила все заново, вернулась в тот вечер.

С этого момента я попросил поподробнее.

– Итак, мы поехали в Фальстербу – Анна, Лоло и я. Мы нередко туда наведывались. Анна раздобыла спиртного и парня, который понимал толк в развлечениях. И… я никому об этом не рассказывала: ни маме, ни полиции, ни толстяку…

– Арне Йонссону, – поправил я.

– Да. Так вот, я была в стельку… И действительно пыталась поймать машину, но… я разминулась с Анной и Лоло и вообще пошла не в том направлении. Знаете, когда организм не привык к алкоголю… Помню, что уснула, а проснулась где-то на пляже. Когда вернулась к танцплощадке, возле нее не оказалось ни одной машины. Мы приехали в Фальстербу на автобусе, но обратно планировали возвращаться на автомобиле, с тем самым парнем, которого привела Анна. Автобусы уже не ходили. Мобильников еще не существовало, поэтому я не могла ни позвонить, ни отправить эсэмэску. Оставалось одной брести вдоль дороги и поднимать большой палец при виде попутной машины.

– И он остановился? – догадался я.

– К тому времени я уже вышла из Фальстербу.

– И как много машин проехало мимо вас?

– Три или четыре. Даже не притормозили.

– Он остановился сразу, как только вас увидел?

– Нет. – Она покачала головой. – Притормозил, потом снова поехал… Не знаю, я ведь до того никогда не путешествовала автостопом… Он словно сомневался. Но потом остановился и включил задние фары, и я поняла, что он собирается хотя бы спросить, куда мне надо.

– Что это была за машина?

– Я плохо в них разбираюсь, – улыбнулась Бодиль. – Мм… белый автофургон.

– Похожий на автобус? С окнами или грузовой?

– Скорее грузовой, насколько я помню.

– Он остановился на обочине?

– Н-не могу сказать.

– Водитель опустил стекло или открыл дверь?

Она задумалась.

– Вроде перегнулся через пассажирское сиденье. Помню, когда я стояла возле машины, дверь рядом с пассажирским сиденьем была открыта.

– Что он сказал?

– «Куда тебе?» Я ответила, где живу, и он предложил подвезти почти до самого дома. Я запрыгнула в машину.

– И совсем не боялись?

– Чего?

– Ну… незнакомый мужчина, машина, девушка одна, ночью…

– Я была рада, что он подвернулся.

– Можете описать свою одежду?

– Зачем? – не поняла она.

– Гм… Иногда насильники оправдываются тем, что жертва была вызывающе одета, как будто это может служить смягчающим обстоятельством согласно шведскому законодательству. Я просто хочу понять, планировал ли он заранее сделать то, что сделал, или же в вас было нечто такое, что заставило его остановиться.

Она пожала плечами:

– Я одевалась как все. У нас была униформа: короткая юбка, белые лакированные туфли и блузка с широким отложным воротником. Сегодня это смешно, но тогда мы больше всего на свете боялись выделиться. То же касается и косметики. Все красились одинаково: голубые тени, помада. Мы одалживали друг другу пластмассовые браслеты. На тот вечер я взяла юбку у Анны. – (Я кивнул.) – Вряд ли это имело значение, – продолжала Бодиль. – Ведь березовые розги уже лежали у него в машине. Там, где мы встретились, березы не росли.

– Он решил кого-нибудь наказать, попались вы, – кивнул я.

– Я тоже так думаю.

– А как он был одет? Как выглядел? Вы разговаривали? Сколько ему было лет?

– Мне только что исполнилось восемнадцать, Харри. Ему могло быть двадцать пять, но, когда тебе восемнадцать, все взрослые кажутся пятидесятилетними. Я не знаю. И потом, я сама лыка не вязала. Я достала пачку сигарет из сумочки – дамской замшевой сумочки, если для тебя это важно, – и он спросил: «Это родители научили тебя курить?» Я ответила, что они некурящие, и тогда он поинтересовался: «А ты не боишься получить дома по мягкому месту?» Я не ответила, потому что никак не могла справиться с зажигалкой. Я была в стельку, Харри.

– И больше он ничего не говорил?

– Нет, насколько я помню.

– «Это родители научили тебя курить?»

Она кивнула.

– И: «А ты не боишься получить дома по мягкому месту?» – повторил я, имитируя сконский выговор.

– Примерно так.

– То есть он был из Сконе?

Она снова пожала плечами:

– Все может быть.

– А голос? Высокий? Низкий?

– Довольно низкий. И знаете, такое впечатление, что у него были проблемы с речью.

– То есть? Может, намеренно искажал голос?

– Гм… Как будто каша во рту. Так, кажется, говорят…

– Как у дикторши местного радио, которая ведет музыкальную викторину, – пробурчал я.

– Вы слушаете местное радио?

– Когда еду в машине.

Бодиль посмотрела на меня как на ненормального:

– А я думала, оно вещает только для пенсионеров.

– Там информируют о ситуации на дороге. Так во что он был одет? Цвет волос…

– Темные брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами. Темные волосы, насколько я помню, и очень странная прическа. – Она обвела руками вокруг головы. – Короткая челка, квадратные очки в темной оправе… Монстр Франкенштейна. Губы как у Мика Джаггера, будто приклеенные.

Я записал все, что она сказала. Чудовищ часто называют Франкенштейнами, забывая, что он всего лишь создавал их. Еще одно очко в пользу Бодиль Нильссон.

– А вы видели фотографию в газете? – спросил я, имея в виду размытый снимок, которым проиллюстрировали мою заметку.

– Да, но это может быть кто угодно.

– И что же было потом, как все произошло?

Она глубоко вздохнула, прежде чем продолжить:

– Я уснула и не заметила, как он остановился. Проснулась, когда он открыл дверь с моей стороны и вытащил меня наружу. Голова кружилась, и я плохо соображала, где нахожусь. Он взял меня за правую руку и подтащил к скамейке, уселся на нее. А дальше… произошло то, что произошло. – Она криво улыбнулась и хлопнула в ладоши.

– Скамейка? Как на парковке или площадке для пикника?

– Да, и столик там тоже был.

– А машины, люди?

Она покачала головой:

– К тому времени уже наступила ночь. Вокруг никого. И мне показалось, он поставил автомобиль так, чтобы его не было видно с дороги.

– Вы это заметили?

– Я очнулась сразу, как он меня выволок, от ужаса.

– Вы думали…

– Приготовилась к самому худшему.

– Так что же случилось?

– Он посадил меня на скамейку, перегнул через колено, задрал юбку, спустил трусы и… выдрал меня березовой розгой.

– Вы сказали, что розги уже лежали у него в машине. Вы их видели?

– Нет, наверное, они были где-то сзади. В водительской кабине я ничего не заметила. Помню, когда он тащил меня к скамейке, что-то держал в руке. Но я не поняла, что именно.

– Он и тогда ничего не говорил?

– Нет, но теперь я вспоминаю… Он что-то напевал.

– Напевал?

– Да, какую-то мелодию, пока держал меня. Она сразу вылетела у меня из головы, ведь я была в шоке и бил он очень больно. Я все время пыталась выскочить, увернуться, но он оказался сильным.

– А потом он что-то сказал? – допытывался я.

– Да. «Надеюсь, ты получила хороший урок». Или что-то вроде этого.

– «Получила хороший урок»?

– Да, примерно так.

– А потом?

– Потом он оставил меня, а сам пошел к машине и уехал.

– И вы стояли…

– Стояла и скулила, – закивала она.

– Как долго?

– Минуты две, наверное, но для меня они тянулись целую вечность.

– А может, он таким образом… пошутил с вами? – осторожно спросил я.

– Красные полосы держались на моей заднице больше недели, – со злобой возразила Бодиль.

– И что он потом сделал с розгами? Бросил на землю или забрал с собой?

Бодиль задумалась.

– Я не обратила внимания, хотя, кажется, забрал с собой.

«Эта история точно попала бы в топ-десятку Вернера Локстрёма», – подумал я и вытащил на стол газетные вырезки из Ваггерюда.

– Похожие случаи? – догадалась Бодиль.

– Да, примерно за два года. А вот это произошло в Гётеборге спустя несколько лет. – Я показал ей статью, которую мне на прощание всучил Локстрём.

– А почему это вас так интересует?

Я мог бы ответить, что у меня вообще широкий круг интересов, но вместо этого сказал:

– Я сам стал героем одной истории, когда нашел мертвую польку в постели с Томми Санделлем.

– Но вы ведь в этом не замешаны?

– Журналистом движет любопытство. Я не верю, что человек моей профессии может расследовать убийство, так бывает только в детективах. Я любопытен – вот все, что могу вам ответить.

– Вы показывали это полиции? – Она ткнула пальцем в вырезки. Я покачал головой. – Почему?

Я пожал плечами:

– По-моему, она давно уже этим не интересуется. Один мой знакомый полицейский из Мальмё сказал, что теперь в городе и не такое случается. К тому же прошло больше двадцати лет.

– Но вы связываете мой случай с недавними убийствами двух женщин, иначе мы с вами не сидели бы здесь, так?

«Да, черт возьми!» – мысленно ответил я, однако вслух сказал:

– Не знаю. Спинным мозгом чувствую, что связь есть. Спинной мозг – своего рода компас для людей моей профессии. Он первый подает сигналы, когда что-то не стыкуется или вещи, на первый взгляд не имеющие между собой ничего общего, оказываются звеньями одной цепи. Вы ведь и сами…

– Да, я помню, – перебила она. – Но если это один и тот же человек, где он был все эти годы?

– Этот же вопрос задавал Арне Йонссон. Полагаю, преступник все это время не прекращал своей деятельности, просто мы об этом не знали. Он набрался опыта, стал хитрее, возможно переехал в другое место. Мы видим только верхушку айсберга. Согласитесь, не каждая девушка сразу пойдет с этим в полицию. Большинство постесняется.

– Это точно! – Она прыснула и откинулась на спинку стула. – Одному Богу известно, что я пережила. Казалось, все тычут в меня пальцем, я старалась лишний раз не выходить на улицу. Мне еще повезло, что все случилось летом, когда я не ходила в школу. Так что приходилось выслушивать только утешения Анны и Лоло.

Бодиль рассказала, что домой в город она возвращалась не пешком, как писали в газете. Оправившись, девушка вышла на трассу и вскоре поняла, что находится на окраине Треллеборга. Там она наткнулась на телефонную будку, отыскала в сумочке монетку в одну крону и позвонила матери, которая тут же приехала и забрала ее.

– Неподалеку от Треллеборга была оборудованная площадка для отдыха, в Альбексстугане, где все произошло. Ее больше нет. Сейчас там транспортное кольцо, между Треллеборгом и Мальмё, иногда я его проезжаю.

– Вы сразу обратились в полицию?

– Нет, я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о случившемся, а мама страшно перепугалась. Поэтому мы позвонили в полицию только на следующий день. Собственно, могли бы этого и не делать, все равно никто палец о палец не ударил, чтобы выследить его. Помню того отвратительного типа, который заявился к нам домой. Он усмехался, когда мама рассказывала, что произошло. Похоже, считал, что я получила по заслугам.

Ее рассказ полностью согласовывался со словами Арне Йонссона. Мне пришлось достать мобильник и порыться в записях, потому что я не сразу вспомнил нужное имя.

– Его звали Йоте Сандстедт?

– Именно, – кивнула Бодиль. – Мерзкий тип, заставил меня снять трусы, чтобы «убедиться в наличии телесных повреждений». Рассматривал их не меньше получаса, а потом засыпал меня глупыми вопросами и что-то царапал в записной книжке. Но я уверена, он не писал, только делал вид. Думаю, он был очень рад тому, что меня высекли. Он из тех, кто желает такого наказания каждой восемнадцатилетней девушке.

– Неужели с тех пор вами никто не интересовался? Вы никогда больше не слышали об этом полицейском? Никто не говорил, что нечто подобное случалось и с другими?

Она покачала головой:

– Нет… хотя… этот Арне звонил маме и спрашивал, чем все закончилось. Но это все.

– Вы не узнали, кто был тот мужчина?

– Нет.

– И не встречались с ним больше, на дискотеке или еще где-нибудь?

– Нет, насколько я помню.

– И никогда его больше не видели?

Она прикусила нижнюю губу и пристально посмотрела мне в глаза:

– Нет.

– Правда?

– Нет, – повторила Бодиль уже не так решительно и минуту спустя добавила: – Или… я не уверена… Может, десять лет назад…

– Вы его видели?

– Не знаю, я же сказала.

– Простите.

– Я делала покупки в «Мальмборгсе» в Кароли-Сити… Вы знаете… И вот когда я стояла в очереди в кассу, заметила мужчину с двумя полными сумками. Он шел к выходу. Когда все произошло, я не разглядела как следует того типа, но в этом мужчине было что-то такое… в походке, манере двигаться… У меня екнуло сердце. Я не знала, что делать, оставаться ли в очереди или бежать за ним… Я оплатила и упаковала покупки, но когда вышла на улицу, его уже не было… Он исчез.

– И что такого было в его походке?

– Скорее в манере двигаться. Я сразу вспомнила, как он тащил меня за руку, как уходил к машине.

Она посмотрела на часы и сказала, что ей пора возвращаться в офис. Я собрал свои вырезки, засунул в карман куртки и вызвался проводить ее до бюро, потому что якобы мне тоже нужно в ту сторону. Я понятия не имел, где находится ее бюро, но в глубине души надеялся, что это в другом конце города.

К сожалению, оно оказалось совсем рядом, почти напротив «Замкового парка», в здании, называемом «Гамла-Вестен», – прибежище нуворишей и людей творческих профессий: журналистов, фотографов, писателей и рок-звезды местного значения по имени Бладт.

У входа в бюро она протянула мне руку:

– Приятно было пообщаться. Если вы что-нибудь об этом напишете, меня засмеют. – Она кивнула в сторону двери.

– Могу я пригласить вас на ужин? – неожиданно для себя спросил я. – Как насчет завтрашнего вечера?

Она улыбнулась и поправила мне воротник рубашки:

– И как это будет выглядеть? Я действительно развожусь с мужем, но пока не разведена.

– Вы неправильно меня поняли, – поспешил возразить я, хотя она все поняла абсолютно верно. – Я хочу отблагодарить вас за интересное интервью и вообще за то, что согласились со мной встретиться.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила она, – но у меня есть дочь, которую я должна забрать от няни, и потом, завтра вечером я обещала устроить вечер с барбекю для нее и ее приятелей.

– Поджарить пару хороших окороков?

Она снова улыбнулась:

– Нет, только гамбургеры и зефир. Конечно, сейчас лето, но пятница есть пятница. Может, когда-нибудь получится заглянуть в ваш ресторан.

– Откуда вы знаете? – удивился я.

– Ради бога! – рассмеялась она. – А «Гугл» на что?

Она исчезла.

Некоторое время я стоял, вперившись взглядом в закрытую дверь, а потом тихо выругался.

Глава 27

Сканёр, июль

Галерея закрывалась в четыре, но он решил подстраховаться и приехал на час раньше. Остановил машину в сотне метров от входа и еще раз прошелся мимо «конуры» Лизен – «мини-купера», удостоверился, что шина пробита.

Она должна умереть.

Он повторял это про себя, не испытывая ни восторга, ни злобы. Просто констатировал факт.

Он убивал и раньше.

Животных и людей, то есть женщин.

Часть из них он наказал и оставил жить. Собственно, так и планировалось с самого начала, однако потом стал убивать, по необходимости.

Все проходило на удивление просто.

С первой все вышло совершенно случайно, это потом он изменил прическу и купил очки. О ней и о следующей писали в «Кристианстадсбладет».

Вторая стала своего рода местной знаменитостью, ее фотографию напечатали в «Треллеборгс аллеханде». Но ее он высматривал. Заготовил для нее березовые розги и субботними вечерами разъезжал возле танцплощадок и клубов. Он хотел подобрать какую-нибудь автостопщицу и преподать ей хороший урок.

То же самое он повторил в Смоланде и Халланде, но никто из них, очевидно, так и не обратился в полицию, потому что о них нигде не писали. Это касалось и домохозяйки из Хальмстада.

Он не переставал удивляться женской доверчивости.

Или, лучше сказать, глупости.

Он мог бы не убивать Катю Пальм, в этом не было необходимости. Но ему захотелось, чтобы она узнала, кто он, прежде чем будет наказана. Выражение лица – «Господи, да это же он!» – стоило большего, чем дюжина отметин на мягком месте. Она целый час простояла на коленях на гальке, как стоял когда-то он сам после возвращения матери из Фальстербу. Катя Пальм не была замужем, в течение нескольких недель газеты публиковали ее фотографию с подписью «Пропала без вести». Но ее так и не нашли и не найдут никогда.

Он видел, как Лизен Карлберг попрощалась с ассистенткой и заперла дверь галереи.

Потом она подошла к своей машине, остановилась. Шагнула назад. Увидела, что правая передняя шина проколота. Огляделась. Кажется, даже выругалась шепотом. Обошла машину, проверила задние колеса. С ними все было в порядке, он знал это.

Лизен открыла сумочку, предназначенную, судя по размеру, не только для косметики, и выудила мобильник.

В этот момент он нажал на газ и медленно поехал вперед.

Мотор чуть слышно жужжал.

Он опустил стекло.

– Так это ваша машина, – обратился он к Лизен. – Я заметил, что шина проколота, когда проезжал мимо.

Она вздрогнула, потому что не слышала, как он подъехал.

– Мальчишки! – Она тряхнула головой. – Вандалы! – Глаза ее покраснели, она чуть не плакала. – И что мне теперь делать?

– В какой автомастерской вы обычно ремонтируете машину?

– Но…

– Где вы живете? Мне в сторону Хелльвикена. Если нам по пути, могу подвезти.

– Я живу в Хелльвикене. – Она подняла голову. – Вы тоже?

– Да.

– О’кей. – Она улыбнулась и убрала мобильник в сумочку.

– Прошу вас. – Он перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь с правой стороны.

Лизен Карлберг села в машину.

– Какое счастье, что я вас встретила! – щебетала она. – Вы, конечно, сможете подбросить меня до авторемонтной мастерской в Хелльвикене, там я передам мастерам ключи, чтобы они забрали мою машину.

– Разумеется, – ответил он. – Им даже не придется забирать ее. Починят колесо на месте, а потом подгонят «мини-купер» к вам.

Ее юбка скользила вверх по гладкой, шелковой коже.

Он залюбовался ее загорелыми ногами.

От Лизен приятно пахло. Вероятно, духи, но аромат не парфюмерный – естественный, благородный. Дорогие, наверное.

Она одернула юбку, скорее инстинктивно.

«Скоро я займусь твоей юбкой», – говорил его взгляд.

Он представил себе ее трусики и пояс с кружевами… О, это будет хороший урок.

– Такое бывает, – вздохнула Лизен.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Бывают периоды, когда жизнь – одна сплошная проблема, – пояснила она.

«Ты еще не представляешь, как влипла», – мысленно ответил ей он.

Но вслух ничего не сказал, только кивнул.

– Хорошо еще, что попадаются такие люди, как вы: отзывчивые и готовые помочь, – продолжала Лизен. – Даже не знаю, как вас благодарить.

Она положила руку ему на плечо. Кожа словно горела. Ее голос был сладкий как мед.

Он наслаждался им, еще когда говорил с ней по телефону. А сейчас, когда она сидела рядом в машине, окутанная тонким цветочным ароматом, он чувствовал себя на вершине блаженства. Лизен сказала, что продала все картины Рагнара Глада и очень за него рада.

Она рассмеялась, потому что получилось в рифму.

Он в жизни не встречал такой очаровательной женщины.

Путь от Сканёра до Хелльвикена занял двадцать минут. Он хотел бы, чтобы она жила гораздо дальше, пусть даже в Хапаранде или Копенгагене, будь он неладен. Он уже не помнил, чем она так раздражала его в рыбном ресторане.

Она показала дорогу к мастерской «Шины Драгана», и он уехал не сразу, отчасти желая убедиться, что у нее все в порядке, отчасти потому, что не мог налюбоваться ею: тем, как она поправляет волосы, как смотрит в окошко приемной, как машет ему на прощание рукой.

Вернувшись на парковку, она сразу направилась к нему и прижалась к его груди. Ни больше ни меньше. Она улыбалась.

– Сейчас ремонтники все устроят. Я поеду с ними в Сканёр. С шиной они управятся за десять минут. – Она снова прильнула к нему. – И все благодаря вам.

У него закружилась голова, и он встряхнулся.

«Разве не то же происходит с влюбленными?» – спросил он себя.

Сам он никогда не чувствовал ничего подобного.

Лизен была само очарование – чистая, милая и… сладкая.

Он проклинал себя за то, что хотел с ней сделать.

Лизен еще раз помахала ему, когда усаживалась в машину с работником мастерской, молодым парнем в бейсболке «Мальмё ФФ», а он пошел к своему автомобилю.

Он не мог вспомнить, доводилось ли ему в жизни с кем-нибудь обниматься.

Мысль об одиночестве иглой пронзила его мозг.

На выезде из Хелльвикена он свернул на обочину дороги и остановился.

Мимо прогромыхала тяжелая фура, он закричал.

Но никто во вселенной не слышал его крика.

Тогда он с силой хлопнул ладонями по рулю, стукнулся о него лбом и снова заорал.

Он вопил, пока не заболела голова, а потом выпрямился и принял решение.

Сейчас он направится туда, откуда приехал. Ему – до ближайшего поворота и дальше по шоссе.

Как всегда, в Сведале он остановится на заправке.

Розги, так или иначе, нужно использовать.

Глава 28

Хёкёпинге. Треллеборг. Сведала. Июль

Как только дверь рекламного бюро захлопнулась за Бодиль Нильссон, я зашагал к площади Стурторгет, к своей машине. Я шел мимо живописных домиков, окруженных рядами тюльпанов и увитых китайскими розами, потом пересек Лилла-торг, площадь, называемую еще Ибицей. В этот жаркий день середины лета мне было понятно, почему ее так окрестили.

Люди отдыхали – пили пиво, вино, даже кофе. Повсюду мелькали летние платья, шорты, солнечные очки. Гомон за уличными столиками перекрывала гремящая из бара музыка.

Машина стояла под открытым солнцем, поэтому в ней было душно, как в сауне. Я открыл дверь, опустил боковые стекла и загрузил в GPS адрес, который продиктовал мне Арне Йонссон.

Путь мой лежал в Хёкёпинге.

Еще одно богом забытое место, оставшееся за пределами цивилизации с тех пор, как дороги расширили и население окрестных деревень устремилось работать в Мальмё. Впрочем, в последние годы Хёкёпинге упоминался в газетах, и не с лучшей, замечу, стороны, – как община, отказавшаяся принять беженцев. Уже не помню, откуда прибыли эти люди, из Азии или из Африки, но местные жители категорически отказались иметь с ними дело. Опасались, что беженцы в массовом порядке станут красть у них велосипеды. Хёкёпинге – часть коммуны Веллинге, известного оплота правых политиков. Один из них, мужчина с пышными усами, с гордостью провозглашал Веллинге самой правой и самой белой коммуной, с самыми низкими налогами и неправдоподобно высоким уровнем жизни.

Дом, который я искал, стоял в стороне от поселка, в тенистой роще, к которой вела обсаженная липами узкая грунтовая дорога. Хотя не берусь утверждать, что это были именно липы. В деревьях я разбираюсь неважно. Одно могу сказать наверняка: судя по высоким гладким стволам и раскидистым кронам, росли они здесь давно. Дом походил на старинный особняк с роскошным парадным подъездом. «Должно быть, бывшая директорская вилла», – решил я, вспомнив, что в Хёкёпинге когда-то работал сахарный завод. А может, и нет. Но что бы ни находилось здесь раньше, сейчас в этом здании располагался частный дом престарелых и больница.

Я разворачивался на парковке справа от входа и заметил автомобиль, отъехавший с противоположного ее конца. Водитель дал задний ход, и машина вырулила на аллею, все еще сухую, несмотря на продолжительный дождь. Колеса и нижнюю часть корпуса окутывало облачко пыли, так что определить марку машины не удалось.

Переступив порог, я оказался в помещении, больше похожем на холл комфортабельного отеля. За регистрационной стойкой сидела дежурная медсестра в элегантном костюме и без халата. Она могла бы быть секретаршей в офисе на Уолл-стрит, не работай в доме престарелых.

Стройная дама за пятьдесят в маленьких бифокальных очках представилась Биргит Лёвстрём.

– Харри Свенссон, – назвался я.

После обмена вежливыми фразами я спросил Йоте Сандстедта.

Она осведомилась, договаривался ли я с Йоте о встрече.

Нет, признался я. Просто оказался в этих краях и вспомнил, что он здесь живет.

Дама спросила, знаю ли я Йоте. Она называла его по имени.

Я соврал, что мы давние знакомые.

– Как говорите, Свенссон? – Она подозрительно прищурилась.

– Харри, – кивнул я.

Дама попросила меня подождать и исчезла в коридоре. Я проводил ее взглядом. В этом не было ничего необычного, я всегда провожаю женщин взглядом, можете считать это моей особенностью, – и огляделся.

Итак, регистрационная стойка могла бы принадлежать дорогому провинциальному отелю. На столике в центре зала стояла ваза, не меньше метра в высоту, с цветами, название которых я и не пытался вспомнить.

Стены украшали портреты маслом. Чьи именно, я так и не определил, но серьезные – я бы даже сказал, респектабельные – лица внушали уважение. В помещении было прохладно. Из большого окна открывался вид на террасу, где на раскладных стульях сидели мужчина и женщина. Потом я увидел еще одного мужчину, в инвалидном кресле, с укутанными клетчатым пледом ногами. Женщина разгадывала кроссворд. Я задался вопросом, что налито в кувшине у нее на столе. Должно быть, сок, хотя не исключено, что и водка.

Голос Биргит Лёвстрём вывел меня из раздумий.

– Господин Свенссон? – переспросила она.

– Да.

– Йоте просил передать, что не помнит никакого Харри Свенссона, тем не менее готов побеседовать с вами у себя в комнате.

Я замялся:

– Скажите, а… как у него с головой?

– У Йоте? – удивилась медсестра. – Все в порядке, не беспокойтесь. Его проблема – колени, из-за них он, думаю, и попал сюда. А голова у него ясная, несмотря на восемьдесят пять лет.

– Когда я назову имена наших общих знакомых, он вспомнит и меня, – успокоил я медсестру.

По пути в комнату Йоте я пожалел, что не позаботился хотя бы о скромном букете. Вероятно, воспитанные люди заявляются сюда с цветами. А у меня совсем из головы вылетело.

Апартаменты Йоте представляли собой уютную квартиру.

Здесь было подобие кухонного угла со шкафчиком для нескольких тарелок, кофейных чашек и стакана, спальня и просторная гостиная с плоским экраном на стене. На экране что-то мелькало, но звук был выключен. Балконная дверь приоткрыта. Мне показалось, что за ней виднеется небольшаая терраса на уровне первого этажа. Кажется, комната находилась на той же стороне дома, что и холл с регистрационной стойкой. Однако парковки за окном я не увидел.

– Добрый день, Йоте! – поздоровался я.

Он сидел в кресле, на ножках которого красовались странные резиновые набалдашники, очевидно надетые, чтобы оно не скользило по полу, и добавлявшие креслу несколько сантиметров высоты. Белая рубашка Йоте была аккуратно застегнута на все пуговицы. Запонки на манжетах походили на золотые. Из-под выглаженных – со стрелкой – серых брюк выглядывали ноги в светлых носках и домашних тапочках. Густые седые волосы Йоте разделял косой пробор. При виде красного носа с чувственными ноздрями я представил, как он нюхает рюмку виски. Серые глаза смотрели холодно. Тщательно выбритые щеки приятно пахли.

– Я не знаю вас, – начал Йоте.

Голос звучал уверенно, даже властно. Йоте говорил с заметным сконским акцентом и не стыдился этого.

– У нас есть общие знакомые, – отозвался я.

– Кто же?

– Арне Йонссон, например.

Йоте наморщил лоб:

– Арне… Вы имеете в виду того самого Арне… Газетчика?

– Очевидно.

– Я не видел его целую вечность. Он все такой же толстый?

– Крепок как дуб, – кивнул я.

Йоте пристально посмотрел на меня:

– Что-то не совсем понимаю… Это он прислал вас? Я никогда не питал симпатии к газетчикам, к нему в частности. За то, что он брался судить о вещах, в которых ничего не понимает.

– Все журналисты только этим и занимаются, – согласился я.

– Чего же вы хотите?

– Поговорить о другой общей знакомой – Бодиль Нильссон.

Он снова наморщил лоб:

– Бодиль… Бодиль… Красивое имя, но Бодиль Нильссон… Нет, не помню.

– Это случилось давно, больше двадцати лет назад. Она возвращалась домой после дискотеки, и мужчина, к которому села в машину…

– Вспомнил, – перебил Йоте, и лицо его просветлело. – Он задал ей трепку, так?

– Можно сказать и так, – вздохнул я. – Но меня интересует ваше расследование. К чему вы пришли?

Йоте рассмеялся и хлопнул себя по коленке:

– А к чему я мог прийти? Она же ни черта не помнила. Честно говоря, поступок того мужчины не слишком возмутил меня. Наше общество катится в тартарары с тех пор, как в школе отменили розги.

– То есть вы на все начхали? – уточнил я.

– Почему же? – обиделся Йоте. – Я беседовал с людьми. Но машина… как там… автофургон, она говорила…

– Да, белый автофургон.

– И как вы себе это представляете? – Йоте выпучил глаза. – Как бы мы нашли этот белый фургон? Она ведь даже номера не записала… Нет, та девушка получила по заслугам.

– Как вы можете об этом судить? Вы были с ней знакомы? – не удержался я.

– С ней – нет. Но знал достаточно таких, как она.

– О чем вы?

Его лицо вспыхнуло.

– А вы-то кто такой? И какое имеете ко всему этому отношение?

– Я встречался с Арне Йонссоном и с Бодиль Нильссон и знаю, что тот мужчина несколько лет разъезжал по Смоланду и Сконе, подбирал на дороге молодых женщин и порол их розгами. Знакомо?

– Что знакомо? – испугался Йоте.

– Это все дело рук одного и того же человека и…

– Я не желаю об этом разговаривать, я звоню Биргит, – запаниковал старик.

Он потянулся к кнопке вызова на подлокотнике кресла.

– Чего вы боитесь? – сказал я как можно спокойнее. – Знаете ли вы, что сейчас объявился человек, который занимается чем-то похожим, с той разницей, что он убивает женщин? Вам это известно?

На несколько минут Йоте замер, опустив руку. В тишине тикали стенные часы. Они всегда тикают в комнатах пожилых людей.

– Вы тоже журналист? – спросил наконец Йоте.

– Уже нет, – возразил я.

– Но я видел вас по телевизору.

«Вот что значит однажды проснуться знаменитым, – подумал я. – И это после двух или трех теледебатов».

Я махнул рукой:

– Я завязал.

– Простите, что? – не понял Йоте.

– Так, ничего.

– Если бы я знал, что вы из газеты, велел бы Биргит отправить вас к черту! Здесь нечего копать! – Он даже покраснел от возмущения.

– Не уверен, – покачал головой я.

– Идите к черту!

– Я оказался поневоле замешанным в это дело, – объяснил я. – Кроме того, я беседовал с Бодиль Нильссон и поверил ее рассказу. Это все. И знаете, сделай вы двадцать один год назад то, что до́лжно, возможно, две женщины сегодня избежали бы смерти.

– Думайте что хотите. – Йоте развел руками. – У нас в то время имелись проблемы поважнее, чем защищать пьяных потаскушек, которых вполне заслуженно выпороли.

– Откуда вам известно, что она была пьяна? Она не говорила об этом ни вам, ни кому-либо другому.

Йоте пожал плечами:

– Об этом догадывались все, кроме ее матери. Так чего вы от меня хотите?

Я вздохнул. Надежда разжиться новой информацией рассеялась как дым. Арне оказался прав: Йоте Сандстедт – человек старой закалки, к тому же весьма недалекий.

– Тогда уходите, сейчас начнется «Макгайвер».

– У вас есть дети? – поинтересовался я.

– Это вас не касается.

– Надеюсь, у вас их нет.

Я повернулся и пошел к выходу, прежде чем он успел ответить.

Хлопнула дверь. В холле Биргит Лёвстрём спросила, узнал ли меня Йоте Сандстедт.

– Да, мы приятно побеседовали, – ответил я.

– Рада была помочь.

Уже на пороге я вспомнил про автомобиль, удалявшийся по аллее от парковочной площадки, когда я ставил свою машину.

Я вернулся к Биргит Лёвстрём:

– Скажите, фру Лёвстрём, вы не знаете, что за машина отъезжала от этого здания полчаса тому назад?

– Нет.

– Никогда не видел такой странной модели.

– Последний визитер, который у нас был перед вами, навещал Йоте.

– И кто он?

Она пристально посмотрела мне в глаза:

– А вам зачем?

В этот момент на ее столе замигала красная лампочка.

– Это Йоте. – Медсестра посмотрела на меня осуждающе.

Она вскочила и исчезла в коридоре. Я проводил ее взглядом и пошел к выходу.

Когда я садился в машину, Биргит Лёвстрём возникла на крыльце.

Я помахал ей рукой, но она не ответила.

На что мог обидеться Йоте? Конечно, я намекнул, что больше двадцати лет назад он не сделал свою работу. Вероятно, мне не следовало этого говорить. В конце концов, я ведь тоже не вполне чист перед полицией. Я испытывал угрызения совести, тем не менее правда оставалась правдой: поймай Йоте Сандстедт тогда «экзекутора» Бодиль Нильссон, Ульрика Пальмгрен и Юстина Каспршик были бы сейчас живы.

Я остановился и загрузил в GPS новый адрес. Его я тоже получил от Арне Йонссона, располагавшего обширной сетью нужных мне контактов.

На этот раз мой путь лежал в Треллеборг. Он сильно изменился со времен моего детства. От городка, который я помнил, осталось одно название.

Он стоял на трассе. Бодиль Нильссон оказалась права: Альбексстугана больше не существовало. На его месте была транспортная развязка, оглядывая которую я с трудом представлял событие, происшедшее здесь двадцать один год назад.

Перед моими глазами, через равные, как казалось, промежутки времени, возникали и тут же исчезали огромные грузовики. Многие из них прибыли издалека – Польши, Германии – и через Смоланд, Сконе, Халланд направлялись в Гётеборг или Стокгольм. Я понятия не имел, где нахожусь, но послушно следовал указаниям женского голоса из динамика GPS и в конце концов доехал почти до «Вонгаваллен».

На этом футбольном стадионе кипела жизнь, хотя я давно уже ничего о нем не слышал. Команда «Треллеборг-ФФ» вылетела из высшей лиги, что вряд ли огорчило местных жителей, давно не интересующихся футболом.

Анн-Луиз Бергкрантц, урожденная Герндт, проживала в маленьком переулке неподалеку от «Вонгаваллен».

– Прибыли, – объявил женский механический голос.

Я остановился неподалеку от большой виллы из желтого кирпича.

Выключил GPS и доехал сам до конца переулка, где стоял нужный дом. Уже возле желтой виллы я заприметил во дворе одинокую фигуру, однако ее было трудно разглядеть за окружавшими двор кустами сирени.

Крышу венчала параболическая антенна, к гаражу справа от дома вела асфальтированная дорога. В целом квартал состоял из добротных особняков сороковых – пятидесятых годов традиционной постройки, населенных, однако, молодыми семьями. В этом я убедился, когда вышел из машины в самом конце улицы. Во дворах валялись разноцветные мячи, стояли трехколесные велосипеды и пластмассовые автомобили, лежали надувные матрасы. В старых особняках молодые переселенцы поменяли окна на широкие и современные.

Нынче принято жить нараспашку, не то что раньше.

Сады вырубаются, потому что деревья закрывают вид. Вопрос только кому: тем, кто внутри дома, или тем, кто снаружи?

Сад Анн-Луиз Бергкрантц ничем не выделялся среди остальных. Во дворе пестрели обширные и ухоженные клумбы, но из цветов я узнал только герань.

Вокруг было тихо, как на кладбище.

Улочка на окраине Треллеборга лежала словно окутанная сном. Странно, если учесть, что дело происходило в пятницу во второй половине дня, в разгар летних каникул. Я вспомнил, что сегодня Бодиль Нильссон устраивает барбекю для дочери и ее приятелей. Но здесь не слышалось ни детских голосов, ни музыки, и на улицах не наблюдалось никакого движения. До меня не доносилось и привычных для летнего сезона запахов дыма, жженого угля и жареного мяса.

Лишь тонкий цветочный аромат и чуть слышное жужжание насекомых, что только усиливало ощущение пустоты.

Подойдя ближе, я разглядел женщину во дворе, которую заприметил еще возле желтой виллы.

Анн-Луиз загорала в шезлонге с откидывающейся спинкой. В нем можно лежать почти горизонтально, но она сидела прямо, если это она.

В коротко остриженных волосах блестела седина. Анн-Луиз была в темных очках. Рядом на траве лежала собака.

Кажется, лабрадор.

Анн-Луиз сидела неподвижно, подставив лицо послеполуденному солнцу.

Если это она.

По дороге сюда я представлял, как постучусь к ней, как попрошу прощения за то лето, когда жизнь казалась бесконечной. Извинюсь за свое поведение и за то, что когда-то бросил ее на перроне одну и пропал навсегда.

Скажу, что помнил о ней все эти годы.

Потом спрошу, знает ли она, кто прислал мне черно-белый снимок в Сольвикен.

Но сейчас я просто стоял и смотрел.

Я привык врываться в чужие дома, это принято среди людей моей профессии, громко кричать и задавать вопросы, на которые никто не хочет отвечать.

Но сейчас словно оцепенел. Замер на тротуаре неподалеку от стадиона «Вонгаваллен» и смотрел сквозь кусты сирени на женщину в шезлонге, рядом с которой лежала похожая на лабрадора собака.

Потом пес издал странный звук, поднял голову и понюхал воздух.

– Фу, как ты воняешь, – поморщилась женщина.

Лабрадор встал, потянулся, поджимая хвост, и уставился в мою сторону.

Он не мог меня видеть, но у собак отличный нюх. Кроме того, от меня, как мне казалось, исходил приятный запах.

Лабрадор выглядел немолодым.

Анн-Луиз почесала ему шею, наклонилась к уху и что-то сказала.

Пес сделал два шага вперед и зарычал.

– Кто там? – спросила Анн-Луиз. – Ты кого-нибудь чуешь?

Я узнал и голос, и выговор. И больше не сомневался: это она.

– Кто здесь? – Она посмотрела в мою сторону.

Я развернулся и зашагал к машине.

Когда я проезжал мимо желтой виллы, Анн-Луиз с лабрадором стояла на тротуаре.

Были ли у нее по-прежнему глаза Линды Ронстадс? Я не смог разглядеть этого за солнечными очками.

На этот раз я решил не следовать советам женщины из динамика. Выбрал путь через Сведалу, на северо-запад Сконе. На заправке возле Сведалы решил перекусить. В последний раз я ел с Бодиль Нильссон в «Замковом парке», в Мальмё. Я купил отвратительную жирную сосиску. Казалось, предназначение этих сосисок лишь в том и состоит, чтобы вращаться в застекленном цилиндрическом гриле позади кассы.

Меня обслуживала двадцатилетняя девушка с короткими темными волосами и серьгой в виде скалящегося черепа в правом ухе. Не знаю, считается ли комбинезон работников бензоколонок униформой, но женщины в форме всегда относились ко мне, как полицейские к малолетнему хулигану, то есть доверительно и с сочувствием.

Эту звали Юханна, судя по беджику.

– Вам, случайно, не в Мальмё? – спросила она, когда я расплачивался.

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– Я освобождаюсь через полчаса и ищу, кто бы меня подвез. К сожалению, автобусы не подстраиваются под мой график.

Я мог бы ехать и через Мальмё, однако не имел никакого желания ждать тридцать минут. Кроме того, мне было о чем поразмышлять в одиночестве.

– К сожалению, мне в другую сторону, – вздохнул я.

Я открыл дверь машины и принялся за сосиску. Когда снова вышел на площадку, чтобы бросить обертку в мусорный ящик, подул ветер. Вымпел на флагштоке развевался.

GPS-женщина направила меня по объездной дороге вокруг Мальмё, так что я мог был взять Юханну, освободись она пораньше. В конце концов, не такой уж большой крюк.

Похоже, собирался дождь.

Над Данией висела большая туча, которая разрасталась с правой стороны, пока я двигался в направлении Сольвикена.

Интересно, что делает сейчас Бодиль Нильссон и что будет с ее барбекю, когда разразится гроза? Мне вдруг захотелось увидеть дом Бодиль Нильссон и расспросить ее о бывшем супруге. А гамбургеры для барбекю она сделала сама или купила замороженные? И как зовут ее дочь?

Потом я вспомнил Анн-Луиз Бергкрантц в саду возле «Вонгаваллен» в Треллеборге и ее странную собаку. Я подумал о том, что Анна-Луиз наверняка не работает и живет на пенсию по инвалидности. Помнит ли она меня и наше последнее лето? Или стряхнула с себя прошлое, как ее собака стряхивает… что там стряхивает с себя собака-поводырь?

И стоит ли вообще копаться в прошлом?

Я не знал.

Глава 29

Сведала. Июль

Если он подберет эту девушку, никогда больше не сможет здесь остановиться ни для того, чтобы заправиться, ни даже просто зайти в бутик.

Он видел камеры слежения. Они фиксируют всех, кто стоит у бензоколонок, кто листает за столиками газеты или пьет кофе. Когда он расплачивался, камера смотрела четко в лицо.

Поэтому сейчас он сидит в машине в сотне метров от бензозаправки, вооруженный биноклем.

Наблюдает за ней.

Скоро ее смена закончится, и тогда девушка пойдет на остановку ловить автобус до Мальмё. Он будет тут как тут. «Вас подвезти?»

Или подождет за остановкой, потом ударит ее в солнечное сплетение. В случае с торговкой вином это сработало.

В тот раз он забрал ее ноутбук и жесткий диск из отеля в Гётеборге. Правда, не нашел там ничего, кроме списка покупателей, сортов вина и счет-фактур. Ее бизнес процветал, и это его удивило.

С ноутбуком оказалось сложнее, но тоже не критично. Накануне он прочитал статью о том, что семь самых распространенных паролей представляют собой различные комбинации цифр, от одного до девяти.

На восьмом месте было название американского сериала «Сайнфелд».

Далее шли различные сочетания букв.

Несколько дней он подбирал, экспериментировал.

Потом ларчик открылся.

Он вводил имя ее дочери – Йилль – с разными комбинациями цифр, пока не напал на нужную. Компьютер запел, и он вошел в мир Ульрики Пальмгрен. Она интересовалась садомазо, заходила на сайты по этой теме. Переписывалась с журналистами, пока не договорилась с одним о встрече, «чтобы посмотреть, как оно на деле». Жесткий диск он выбросил в гавани Гётеборга. Компьютер разбил и бросил в мусорный бак в лесу.

Он направил бинокль на бутик.

Она все еще работает.

У нее новые серьги, раньше он их не видел.

На цепочке тоже что-то висит.

Сейчас она принимает деньги от клиента. Смеется.

Ее зовут Юханна.

Она сладкая, но глаза лживые, нехорошие.

Он не понравился ей. Так всегда бывает с женщинами. Он внушает им отвращение или страх, прежде чем успеет что-либо сделать.

Он хотел бы, чтобы Юханна переоделась после смены. В юбку.

Не так-то просто расстегнуть джинсы, особенно если женщина сопротивляется. С юбкой проще.

Только что он кричал в машине.

Боже мой, когда он кричал в последний раз?!

Давненько.

Тогда мать решила задать ему трепку и отправила за розгами. Он нарезал прутьев, все подготовил, убрал в столовой стол и насыпал на него гравий, включил граммофон.

Желтая пластинка. Ричард Клифф, «Living doll».

Эту песню он выучил наизусть.

Оставалось расстегнуть ремень и пуговицы, спустить штаны и кальсоны. Он обрадовался, когда не обнаружил на них грязи. В вопросах чистоты мать очень придирчива. Потому и разозлилась, когда Катя Пальм вываляла его в навозе.

Он снял рубашку, перегнулся через стол и позвал мать.

Она явилась не сразу. Когда мать пьяна, трудно понять, что у нее на уме.

Наказание длилось столько же, сколько звучала «Living doll»: две минуты и тридцать семь секунд, правда мать разнообразила удары как в плане силы, так и темпа. Когда он кричал, она сердилась и била с размахом.

Завидев ее в тот раз, он испугался по-настоящему. Мать была пьяна, ее шатало, и в углу рта дымилась вставленная в мундштук сигарета. Он сам не знал почему, но замер при виде ее, не в силах сдвинуться с места.

– Чего стоишь, – зарычала мать. – Чего ждешь? Ложись и дрочи, гаденыш.

Потом она рванула штаны, вытащила и погасила сигарету о головку его члена.

Тогда он закричал.

И с тех пор ни разу не делал этого, вплоть до сегодняшнего дня.

– И не надейся, что это тебе вместо порки, гаденыш.

«Got myself a cryin, talkin, walkin… living doll…» – пел Клифф Ричард.

Глаза застилала голубая дымка. Он засыпал, и ему снились карусель и сахарная вата и отец, который брал его на руки. Когда же боль вернула его к действительности, пришло время заняться раной. Он давно научился оказывать себе первую помощь.

Сейчас в бутике трое мужчин. Один возится с кофейным автоматом, второй рассматривает диски с фильмами, третий разговаривает с Юханной.

Она смеется.

Флиртует.

А он распустил хвост и сыплет остротами.

Погоди-ка…

Да это же журналист!

Что он здесь делает?

Неужели идет по пятам, выслеживает его? А может, это ловушка?

Сердце заколотилось, кровь бросилась в лицо. Нет, нет, конечно же, все не так! Журналист просто остановился заправиться. Это совпадение. Случаются и более удивительные вещи, разве не так?

Юханна Статойл[875] смотрит на часы, озабоченно качает головой. Да она хочет подсесть к журналисту, уйти от заслуженного наказания!

Журналист возвращается с сосиской и булкой, садится в машину, жадно ест, открыв дверь. Потом направляется к мусорному баку. Кажется, выбросил половину сосиски. Заводит мотор – и машина трогается с места.

Он не смотрит в его сторону.

На флагштоке развевается вымпел.

Даже если это чистое совпадение, его нельзя назвать счастливым.

Потому что журналист беседовал с его будущей жертвой.

А что, если… что, если немного подсуетиться? В конце концов, можно подставить недоумка по-настоящему. Усыпить, напоить, чтобы наутро проснулся рядом с мертвой Юханной.

Хотя догонять поздно. Тем более что подоспел ее сменщик – невысокий мужчина с гребнем волос на макушке и огромной серьгой в правом ухе. Он видел его здесь и раньше.

Она удалилась, а когда вернулась, была в легком летнем платье и джинсовой куртке. И без чулок. Он облегченно вздохнул.

Крепыш с гребнем что-то сказал ей на прощание, она рассмеялась. Махнула ему рукой, вдела в уши наушники от плеера и направилась к автобусной остановке.

Он проехал мимо нее, остановился, вышел из машины и притворился, что рассматривает заднюю фару.

Юханна приблизилась.

– Вы не видели, фара горела, когда я притормозил? – спросил он.

– Что?

Больше он ничего не говорил. Быстро подошел, пару раз ударил в живот и – в солнечное сплетение. Через несколько минут Юханна лежала на полу в задней части машины и жадно глотала воздух.

Руки связаны за спиной.

Во рту теннисный мячик.

Юбка задрана.

Белые трусы.

В ухе серьга в виде скалящегося черепа.

Глава 30

Сольвикен, июль

Облачная громада почти рассеялась, когда я спускался к гавани в Сольвикене. Говорят, Сольвикен назван так потому, что здесь всегда солнечно. Разумеется, врут. Я сам пережил в этом городе несколько по-настоящему ненастных дней. И все же погода действительно балует здесь чаще, чем в других областях Сконе. Есть мнение, что гора Куллаберг раскалывает облачные массы, вдаваясь в небо, подобно гигантскому носу. Что ж, возможно. Я и сам не раз сидел по эту сторону залива Шельдервикен и любовался игрой скопившихся у горизонта туч. Где-то над Торековом и Бостадом громыхал гром и сверкали молнии, в то время как над моей головой светило солнце.

Не будь я так голоден, мог бы подождать с ужином. Съеденная на бензоколонке сосиска лежала в желудке напичканным стероидами неразлагаемым комом. В ресторане зал был полон, и все же Симон Пендер предложил мне жареного австралийского петуха и бокал красного вина. В качестве благодарности я выслушал его очередной анекдот:

– Знаешь, почему Гитлер так плохо играл в гольф? Потому что никогда не выбирался из бункера.

Когда я выходил из кухни, за спиной гремел его хохот. Когда же вернулся с подносом тарелок, собранных со столов на террасе, Симон шепнул, проходя мимо:

– Он ни разу не выходил из бункера…. Надо же… Очень смешно, согласись.

Я сел за столик у окна. На поверхности залива дрожали и расплывались огни маяков. Ветра почти не было. Пройдя в конец пирса, я увидел бы солнце, что садилось где-то между Куллабергом и Халландс-Ведерё. Но сейчас закаты над заливом интересовали меня меньше всего. Потому я отправился в свой дом, откуда сделал несколько звонков, расположившись на веранде со стаканом и бутылкой вина.

Арне Йонссону удалось разузнать имя девушки, фигурировавшей в старой газетной вырезке Вернера Локстрёма. Итак, на повестке дня Малин Юнгберг, больше двадцати лет назад разделившая судьбу Бодиль Нильссон.

Сейчас ее звали Малин Фрёсен, она жила в Карлскруне, работала консультантом в банке и растила двоих детей. Поначалу женщина не желала отвечать на мои вопросы, однако, узнав, что я беседовал с Бодиль Нильссон и что ее история интересует меня лишь в связи с недавними убийствами двух женщин, пошла навстречу. Мне удалось разговорить ее с условием нигде не упоминать ее имени.

В тот злополучный вечер Малин возвращалась с вечеринки, до дому было недалеко.

– Каких-нибудь полчаса, я много раз проходила это расстояние пешком. Сама не понимаю почему, услышав за спиной шум мотора, подняла вверх большой палец. Никогда не ездила автостопом. Возможно, я перебрала и сама того не заметила, голова слегка кружилась.

Малин не поверила глазам, когда в сотне метров от нее остановился белый автофургон. Водитель дал задний ход и поравнялся с девушкой. Он спросил Малин, куда ей, она ответила.

– Садись, нам по пути, – кивнул мужчина.

– Он сказал правду? – спросил я.

– Поначалу он ехал в нужную сторону, однако через… два… может, три километра свернул. Сказал, что срежет путь.

– И?..

– Привез меня на стоянку для отдыха, со столиками и всем прочим, и сказал, что у него проколота шина.

– Но шина была в порядке?

– Да, он вытащил меня из машины и… дальше вы знаете.

– Розги были уже при нем?

– Со мной он обошелся без розог. Перегнул через колено, снял трусы и отшлепал рукой. Как на старых порнографических картинках.

У Вернера Локстрёма хранились сотни таких на продажу.

Малин сообщила, что, хотя время перевалило за полночь, создавалось впечатление, будто мужчина возвращается с работы. Он был в светлых брюках, белой рубашке и пиджаке, как служащий офиса из Мальмё.

– Что, и при галстуке? – уточнил я.

– Нет, – ответила она, подумав.

– Больше ничего не помните? Как он говорил?

– Низкий, глухой голос.

– Отлично. Очки?

– Н-нет.

– Он не упоминал ваших родителей? Ничего про них не говорил?

– Мне было двадцать, я жила в своей квартире, отдельно от родителей.

– То есть единственные его слова – о проколотой шине?

– Да… нет… Еще он надеялся, что преподал мне хороший урок… Насчет того, что нельзя садиться в машину с незнакомым мужчиной.

– А потом уехал?

– Да. Понимаю, мне следовало бы записать номер… но я была в шоке. Понимаете?

– Но это был автофургон?

– Да, белый.

– Какие-нибудь надписи на бортах?

– Н-нет, ничего.

– А вам не показалось странным, что он возвращается из офиса в Мальмё на белом автофургоне в первом часу ночи?

– Нет, я об этом не подумала.

Оправившись, Малин пошла домой. В полицию она так и не позвонила.

– Мне было стыдно, понимаете? Взрослую девушку отшлепал мужчина. Потом я прочитала в газете о той, другой, и только после этого связалась с полицией Кристианстада.

– И?..

– И ничего. Они отметили, что похожее уже случалось, только в том случае у мужчины была розга.

Третью когда-то звали Сесилия Трюгг, теперь Сесилия Джонсон. Уже много лет она жила в Окленде, в Новой Зеландии, где занималась разведением собак. Овчарок, судя по доносившемуся из трубки лаю.

Я учел разницу во времени и, когда позвонил ей вечером, застал Сесилию выспавшейся и в хорошем настроении. Она только что приготовила кофе и ничего не имела против воспоминаний о прошлом.

– Так его поймали в конце концов? – поинтересовалась она на певучем шведско-английском, напомнившем мне вестерны об австралийских ковбоях.

Я в двух словах обрисовал ситуацию.

Сесилия Джонсон описала своего мучителя как мужчину между тридцатью и сорока, со светлыми волосами и «такой длинной челкой, что она закрывала глаза». Он был очень сильным, несмотря на сопротивление, схватил ее, как куклу, и прижал к колену. Сесилия удивилась, увидев в его руке розгу, она ожидала худшего.

Я спросил, как она оказалась в Новой Зеландии.

– Как это обычно бывает. Окончила школу, отправилась путешествовать и встретила здесь парня. У нас общие интересы: и я, и он любим детей и собак. У нас четверо детей.

Я хотел спросить, сколько у них собак, но вместо этого воскликнул:

– Отлично! Пью за вас «Си-джи-паск».

– Что это? – удивилась она.

Я замялся:

– Ах да, вы ведь живете в деревне… Это замечательное красное вино.

– Вот как? А я трезвенница, в жизни не выпила ни капли алкоголя.

– Что, и в тот раз тоже? – не поверил я.

– Да, тогда я вышла из церкви, с репетиции хора, и обнаружила, что у меня на велосипеде спустили оба колеса. А тут подвернулся мужчина на белом автофургоне.

Я схватился за голову. До сих пор я полагал, что «экзекутор» наказывал девушек за разврат и недостойное поведение, но в случае с Сесилией об этом и речи не шло. Она была пай-девочкой, маменькиной и папенькиной дочкой, трезвенницей и пела к тому же в церковном хоре. Я не сомневался, что о проколотых шинах также позаботился он.

– Он как-нибудь объяснился? Сказал за что?

– Говорил что-то насчет урока, который я должна извлечь.

– Извлечь урок? – переспросил я.

– Я была в шоке, поэтому плохо запомнила. Но что-то такое звучало…

– А что случилось с велосипедом? Вы напоролись на разбитую бутылку?

– Нет, кто-то проколол обе шины.

Завершая разговор, я вспомнил своего папу.

– Подумать только! – восклицал он, когда я сидел в наушниках рядом со старым магнитофоном. – Такая маленькая коробочка – и стерео…

Слово «стерео» он произносил как «стеро».

Я с восхищением посмотрел на свой мобильник.

Подумать только, и такая маленькая коробочка может достать до Новой Зеландии!

В этот момент «коробочка» сообщила мне о двух пропущенных звонках. Оба от Арне Йонссона.

– Я отыскал ее, – сообщил старик, когда я ему перезвонил.

– Кого?

– Ту, из Хальмстада.

– О!

Я не находил слов.

– Но она больше не живет там. Бывший коллега, хороший знакомый бывшего полицейского, который до сих пор имеет связи в полиции, нашептал, что она переехала в Гётеборг, к мужу. А та, что жила в Гётеборге, погибла в автомобильной аварии семь лет назад. Ты понимаешь, о ком я…

– И что-то подсказывает мне, вы знаете ее имя, – перебил я Арне. – Той, которая раньше жила в Хальмстаде, а потом переехала в Гётеборг.

– Мария Ханссон, – торжественно провозгласил Арне. – Ее и сейчас так зовут. Я дам тебе ее номер.

Между тем ресторан закрылся, Симон убирал посуду, сдвигал столы, складывал стулья и диванные подушки. Ему помогали две юные официантки и «мальчик» Андрюса Сискаускаса.

Я чистил зубы, когда со двора донесся странный шум.

Я давно привык ко всем здешним звукам и к тишине. Но сейчас кто-то копошился за моим домом – такое я слышал впервые. Потом раздались шаги, будто человек крался вдоль стенки.

Я вышел из ванной, проскользнул на веранду и поспешил к Симону в ресторан.

– Кто-то проник в мой дом.

Симон вышел на веранду с пятнадцатью диванными подушками на голове. Они с официантками устраивали соревнование, кто больше унесет. Симон всегда побеждал.

– Подожди! – Он свалил подушки кучей в углу и удалился на кухню.

Вскоре Симон появился с фонариком в одной руке и клюшкой для гольфа в другой. Клюшку протянул мне.

– Возьми. Такую неплохо иметь, хотя бы в целях самообороны.

Ничего подобного до сих пор держать в руках мне не приходилось. Я молча повертел свое оружие и помахал им из стороны в сторону.

– Будешь бить, я посвечу, – пообещал Симон.

– Пахнет дымом, – сказал я, с шумом втянув воздух.

Симон кивнул, снова вышел на кухню, вернулся с огнетушителем.

Лес подходил так близко, что двигаться вдоль задней стены было почти невозможно. И все же в кустах кто-то шевелился. Когда мы огибали угол, с другой стороны дома мелькнула человеческая фигура. Одновременно вспыхнула куча хвороста, которую я навалил возле стены. Пламя взметнулось на полметра, запахло бензином.

Симон оттеснил меня локтем не менее профессионально, чем Мартин Далин[876] в свои лучшие годы, вжался в стену и пустил в ход огнетушитель, тут же покрывший хворост шапкой белой пены.

– Что это было? – спросил Симон, отдышавшись.

На его лбу блестели капли пота.

– Не знаю. Кто-то хотел поджечь дом.

– А это что за черт?

Он указал на парковку. Раздался звук заводившегося мотора, и мы оба устремились туда что было сил. Однако увидели лишь фары спешащего к трассе автомобиля.

– Кому ты насолил? – повернулся ко мне Симон.

Я пожал плечами:

– Да мало кому…

– Подумай. – В голосе Симона звучала угроза.

Мы вернулись к дому. Огонь не коснулся стены. Я разбросал ногой обожженные ветки.

– Рухлядь какая-то… – Симон недоуменно вглядывался в темноту.

– Не знаю, я видел только задние фары, – развел руками я.

Мы вернулись в ресторан, где ждали официантки и «мальчик» Андрюса.

Симон налил каждому по кальвадосу.

«Мальчик» оказался трезвенником, так что я выпил и его кальвадос, когда расправился со своим. Потом пошел к себе и, прежде чем запереть дверь, обошел с фонарем вокруг дома.

В постель лег с клюшкой для гольфа.

Глава 31

Дома, июль

Юханна Статойл его разочаровала.

У себя на бензоколонке она двигалась и общалась как королева.

Он думал вытащить у нее изо рта теннисный мяч, как делал это со многими своими жертвами. Иногда ему доставляло наслаждение слушать их мольбы о пощаде, когда он на их глазах доставал розги. Но Юханна сразу впала в истерику и только мотала головой. Поэтому он оставил теннисный мяч на месте.

Она оказалась сильней, чем он думал. Ему пришлось поднапрячься, чтобы принудить ее лежать смирно.

Трудно оставаться королевой, когда розга гуляет по твоей заднице.

Одно радовало: прутья он срезал удачно.

Ей следовало бы проявить больше достоинства. Клиффа Ричарда она тоже не оценила.

Он не знал, была ли она в сознании, когда вокруг ее шеи затягивался ремень.

Его нога заскользила по полу, когда она испускала дух.

Он ненавидел подтирать мочу, но литовцев, которые могли бы сделать это за него, рядом не оказалось.

Он натянул трусы на распухшие бедра и ягодицы.

Потом вынес ее на лестницу, прежде чем взяться за ведро, тряпку и подмести ветки с пола.

Теперь он жалел, что она мертва. Ее саму следовало бы заставить убирать эту грязь.

Глава 32

Гётеборг, август

Я предложил посидеть в «Паддингтоне», но Мария Ханссон не знала, где это.

Собственно, я хотел пошутить и сообщил, что в «Паддингтоне» мы увидим Гленна Хюсена. Мария юмора не оценила.

– Гленна – кого? – спросила она.

От дальнейших шуток я воздержался. И так битый час уговаривал ее на встречу.

Сначала она норовила положить трубку. Потом велела подождать, и я услышал, как она запирает дверь. Затем спросила мой номер и пообещала перезвонить.

Я ждал сорок три минуты, в течение которых любовался на трясогузок, что-то выклевывающих из-под травы напротив моей террасы. Таков деревенский быт: птички ковыряются в земле, а люди наблюдают за ними и неспешно решают свои проблемы.

Через сорок три минуты Мария Ханссон попросила меня еще раз объяснить, кто я такой, откуда и какое мне дело до случившегося много лет назад.

– Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону, – пропищала она.

– Через два часа я буду в Гётеборге.

– Мой муж сейчас в гольф-клубе, потом отправится пить пиво с приятелями… Так, дайте мне сообразить, где мы могли бы встретиться.

Я не торопил.

Пока она думала, я сочинил шутку про «Паддингтон» и Гленна Хюсена.

– Может, в «Парк-авеню»? – робко предложила Мария. – Но только не на улице. Там много народу. Гётеборг – маленький город, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал о нашей встрече. Или о том, что тогда со мной случилось… Я до сих пор храню это в тайне.

На дорогу до Гётеборга ушло час и сорок пять минут. Еще пятнадцать минут оставалось у меня в запасе. Припарковавшись на ближайшей улице, я направился в бар отеля «Парк-авеню», занял место за задним столиком и заказал себе воды со льдом.

Судя по всему, в Уллеви планировался большой рок-концерт. Город был полон людей в черном, с характерными прическами и всех возрастов. Тяжелый рок, считавшийся когда-то символом молодежной вольницы, наркотиков и свободной любви, в последнее время изменил свое лицо и теперь заявил о намерении стать частью национальной шведской культуры. Когда альбом Томми Санделля «Жизнь только начинается» оказался на третьем месте в топ-десятке шведских исполнителей, в списке после его фамилии я обнаружил как минимум две группы этого направления.

Мария Ханссон оказалась права: уличные столики перед «Парк-авеню» были заняты. Очередь желающих попасть в бар тянулась через холл отеля, где у регистрационной стойки толпились семьи, одетые в черное. Я увидел на удивление много футболок с изображением группы «Рамоунз», которую никогда не причислял к тяжелому року. С другой стороны, «Рамоунз» можно причислить к чему угодно.

Марию я узнал сразу, по необычной манере двигаться. Она будто скользила между столами, не желая привлекать к себе внимание, хотя ее никак нельзя было назвать незаметной.

Темные очки съехали на нос, когда Мария оглядывала зал. Увидев меня, она быстро поправила их и поспешила к моему столику. Неудивительно, что она узнала меня: все уличные столики были заняты, но во внутреннем зале я оставался единственным посетителем.

Я наблюдал за ней, тем не менее вздрогнул от неожиданности, когда она возникла на стуле напротив меня. На ней были клетчатые брюки до колен, какие недавно вернулись в моду, и белая блуза с большим вырезом. Светлые волосы коротко острижены и прикрыты прозрачной шалью с золотым узором. На груди висел кулон в виде сердца. Похоже, золотой и слишком массивный для тонкой цепочки.

– Мария?

Женщина кивнула и опасливо огляделась.

Глаза за темными стеклами блеснули.

– Рад, что вы выкроили для меня время.

Она снова кивнула, не так энергично, как в прошлый раз.

– Хотите чего-нибудь?

Она покачала головой.

– Уверены? Салат, креветки, воду, пиво? Может, бокал вина?

– Не рановато ли для вина? – пискнула она.

Ее голос оказался таким же неуверенным и робким, как и движения. По телефону я этого не заметил.

Мария будто стремилась сжаться, исчезнуть, благодаря чему выглядела меньше, чем была на самом деле. Ее лицо и шею покрывал коричневый загар, какой бывает только у блондинок. Глядя на ее плечи, я подумал, что в молодости Мария наверняка занималась плаванием.

Пожалуй, для вина время действительно неподходящее. Тем более что официант занимался исключительно уличными столиками, а в перерывах между заказами внимательно наблюдал за очередью. Не выдержав, я подошел к барной стойке и заказал для Марии Ханссон бокал белого вина и креветки, а для себя воду со льдом.

Я понятия не имел, с чего начать беседу.

Мария молча рассматривала стол.

– Вам трудно об этом говорить? – сочувственно поинтересовался я.

Мария опустила голову.

– Вы предпочли бы не вспоминать об этом?

Снова кивок.

Ее ухоженные ногти были покрыты светлым лаком, но помады на губах я не заметил. За очками невозможно разглядеть, есть ли на ней косметика. В задумчивости Мария поджимала губы.

– Это давняя история… Я успела дистанцироваться от нее, но, когда вы позвонили, все ожило, словно произошло вчера.

Я кивнул:

– Как он проник в вашу квартиру?

В эту минуту официант демонстративно поставил на стол два бокала.

– Он позвонил в дверь, – ответила Мария.

– А до того вы с ним не встречались?

Она покачала головой.

– Вы знаете, что похожий случай был в Гётеборге несколько лет назад?

Мария снова покачала головой.

– Не уверен, конечно, но, по-моему, это один и тот же человек.

Мария пригубила вино, судя по ее довольному лицу холодное и приятное на вкус.

Она поставила бокал на стол и принялась вращать его между пальцами.

Снова подоспел официант, в белой рубашке, черном переднике и странных очках, как у пилота, за стеклами которых его зрачки напоминали два блюдца. В нос ударил запах пота. Но блюдо с креветками смотрелось роскошно.

– Сегодня у нас дел невпроворот, – оправдывался парень.

– Это не мои проблемы, – безжалостно отрезал я. – О концерте в Уллеви вы знали заранее и могли нанять больше людей. Все предсказуемо.

Официант фыркнул и удалился.

– Итак, он позвонил в дверь… – Я пристально посмотрел на Марию.

Она медленно опустила голову.

– А до того вы его никогда не видели, ни на улице, ни в магазине, нигде в городе, так?

Она покачала головой, а я задумался: удастся ли мне вытянуть из нее еще хоть слово, или она намерена и дальше общаться кивками? Не успел я закончить мысль, как Марию прорвало. Она глубоко вздохнула и заговорила быстро и еле слышно, почти шепотом. Не уверен, что при беседе по телефону я бы ее расслышал.

Прежде она никогда с ним не встречалась.

В то утро вернулась из магазина и раскладывала упаковки с продуктами, когда раздался звонок.

– Тогда мы с мужем только поженились и всего несколько недель как переехали. Все казалось мне новым, непривычным. Наш дом до того принадлежал его родителям, а я… я никогда не жила в частном доме и не знала, за что взяться. – Мария глотнула вина и осторожно вытерла губы. – Это был крупный мужчина, – продолжила она. – Он показал мне полицейское удостоверение.

– Настоящее? Вы его разглядели?

– Нет, но он сказал, что из полиции, и представился. Фамилию я также слышала впервые и тут же забыла. Я перепугалась, потому что недавно села за руль и все время переживала: правильно ли вожу машину? Насчет удостоверения… Не уверена, что оно вообще у него было. Голос звучал убедительно, мне и в голову не пришло сомневаться.

Итак, «полицейский» объявил, что по вине Марии произошла небольшая авария. Некая велосипедистка упала на клумбу и, получив незначительные повреждения, попала в больницу.

– Вы помните, как это случилось, фру Ханссон? – Голос мужчины звучал властно.

Но фру Ханссон ничего не помнила. От страха она едва не лишилась дара речи, потому что за рулем больше всего на свете боялась наехать на клумбу.

– Она жива? – только и выдохнула Мария.

– Ссадины, кровоподтеки, но, думаю, выживет, – успокоил ее «полицейский».

Пострадавшая не захотела подавать заявление, сообщил он. Но Мария, как виновница происшествия, не должна уйти от наказания.

– Вы со мной согласны? – спросил он Марию.

Женщина всплеснула руками. «Полицейский» прошел на кухню.

– Где у вас хранятся хозяйственные принадлежности? – поинтересовался мужчина.

Потом открыл кладовку и вытащил хлопалку для ковров. «Темно-синюю», – вспомнила Мария.

– Женщин я наказываю по старинке. Дюжина ударов этой штукой – что скажете?

Он немедленно приступил к делу.

Мужчина действовал так решительно и властно, что Мария не нашла в себе сил протестовать. Ее словно парализовало.

– Отлично! – воскликнул он, истолковав ее молчание как согласие.

Он взял ее за ухо, подвел к столу и велел расстегнуть брюки. Мария передвигалась как сомнамбула. Она чувствовала себя персонажем фильма, снятого замедленной съемкой. Между тем незнакомец отпустил ухо, оголил ей ягодицы и пригнул к столу.

– Если станете шуметь, наказание придется перенести в полицейский участок. Вы меня поняли, фру Ханссон?

Но Мария и сама опасалась огласки. Не хотела, чтобы о визите «полицейского» узнали соседи. Кроме того, понимала, что машину водит плохо, и своим поведением боялась разозлить мужчину еще больше. Тем не менее она закричала. Первый удар прозвучал для нее как пистолетный выстрел. Второй или третий обжег сильной болью.

Мария получила двенадцать ударов.

Он считал вслух.

Закончив, мужчина убрал хлопалку в шкаф и закрыл дверцу.

– Я желаю вам хорошего дня, фру Ханссон, – сказал он, поднимая ее со стола. – И будьте осторожнее на дороге. Надеюсь, вы извлекли хороший урок.

– Одной рукой я вытирала слезы, а другой придерживала штаны, – вспоминала Мария. – А он отдал честь и пошел прочь, через гостиную и прихожую. Я слышала, как хлопнула входная дверь… Не могли бы вы угостить меня еще одним бокалом вина?

Я кивнул.

– На этот раз мы не будем ждать официанта.

История Марии меня тронула. Я быстро подошел к стойке и через минуту вернулся с бокалом белого.

– И знаете, что самое забавное? – продолжила Мария, сделав глоток.

Я насторожился.

– Хлопалка была совсем новая. Я ни разу ее не использовала. Купила за два дня до того в «Ангельсе»… – она сделала паузу, – для хозяйственных нужд. Девятнадцать девяносто пять.

Мария запомнила эту цифру, потому что в то утро записала ее в расходную книгу. Она взялась за хозяйство всерьез, записывала доходы и расходы в тетрадь с синей обложкой в две колонки. Чтобы посмотреть, сколько потрачено, на что именно и где можно сэкономить.

– Даже не знаю, работает ли сейчас «Ангельс». Тогда это был классический магазин товаров для дома, с экспедиторами, которые разъезжали по округе с авторучкой за ухом и консультировали клиентов. Конечно, закрылся. Как «Норре кавайерен». Сейчас все иначе.

– Вы слишком молоды, чтобы ностальгировать по прошлому, – заметил я.

Мария улыбнулась:

– Интересно, что сказал бы продавец, узнай, как будет использована его хлопалка. Представляю его лицо…

– Вероятно, так воспитывали детей в Швеции в старые времена, разве не на это намекал ваш «полицейский»?

Она не ответила. Интересно, что «воспитатель» делал в Хальмстаде и как вышел на Марию Ханссон.

Уж очень этот случай выбивался из общей колеи.

У «экзекутора» не оказалось даже розог, следовательно он явился к Марии неподготовленным.

Что-то задело его в Марии Ханссон, заставило разыграть целый спектакль, причем он посчитал его настолько удачным, что много лет спустя повторил.

– Сколько лет вам было? – спросил я.

– Двадцать один, – вздохнула Мария Ханссон. – Достаточно, чтобы вести себя умнее.

– Не одну вас он обманул, – утешил ее я.

Впрочем, муж Марии решил, что она вела себя как идиотка.

После ухода «полицейского» Мария долго стояла у окна, но «полицейский» больше не показывался. Она решила сохранить происшедшее в тайне. Однако, когда за обедом муж спросил, почему она так странно сидит, разрыдалась и рассказала ему все.

– И ни слова сочувствия. – Голос Марии дрогнул. – Наоборот, он впал в ярость и кричал, что до сегодняшнего дня не подозревал, какая я безмозглая. Впустить в дом незнакомого мужчину! Он не говорил прямо, но считал, что я одна во всем виновата.

На следующее утро они с мужем написали заявление в полицию Хальмстада. А через два дня «Халландс нюхетер» опубликовала статью с предостережением молодым женщинам и девушкам не открывать дверь незнакомому мужчине, если он представится полицейским. Ее копию я взял у Вернера Локстрёма.

– Но моего имени там не упоминалось, – добавила Мария. – Просто «молодая женщина».

Ее муж служил в муниципалитете, но потом перешел в строительную фирму и со временем стал директором. Теперь он трудился в международной торговой фирме и неплохо зарабатывал. Необходимость вести расходные книги, равно как и экономить, давно отпала. У Ханссонов не было детей, и это печалило Марию.

– Моей вины здесь нет, – жаловалась она. – Муж не хотел даже собаку заводить.

В этом месте она попросила третий бокал вина.

Поскольку с Марией Ханссон мой клиент разговаривал больше, чем с другими жертвами, я попросил ее поднапрячься и вспомнить подробности: голос, манеры, акцент.

Я спросил, не сказал ли мужчина еще что-нибудь?

– Нет, – ответила Мария. – Голос был низкий, глухой. И очень странный выговор. Похожий на сконский, и в то же время он звучал так, словно человек стеснялся своего выговора, всячески пытался его затушевать.

– Будто во рту осталось непрожеванное картофельное пюре? – подсказал я.

Мария Ханссон задумалась.

– Да, можно сказать и так.

– «Получить по мягкому месту», – повторил я, изображая сконский диалект. – Так?

Она кивнула:

– Никогда раньше не слышала ничего подобного.

– Так говорят в Сконе, – объяснил я. – Самой первой девушке, Бодиль, он сказал то же самое.

Потом Мария пояснила, что имела в виду под схожестью мужчины с полицейским.

– Он выглядел не как обычный шведский полицейский, – вспоминала она. – Скорее как американский, из фильма: в шляпе, в костюме, элегантном пальто ниже колен. Думаю, он купил его в магазине для высоких людей. Потому что он был такой крупный, что занял почти всю кухню.

– Очки? – Я пристально посмотрел на собеседницу.

Она покачала головой.

– Волосы?

– Он не снимал шляпу, но мне кажется, под ней был «ежик». Так стриглись американские полицейские в старых голливудских фильмах. – Она допила вино. – Пальто он тоже не снимал, но я запомнила туфли. Начищенные, сверкающие – такого мужчину не часто встретишь на улице.

– А когда он вас бил, он… ничего не напевал?

– Напевал? – нахмурилась Мария.

– Да. Женщины, с которыми я беседовал до вас, говорили, что он мурлыкал себе под нос. Какую-то мелодию.

Мария наморщила лоб:

– Нет, не помню. Но я была в шоке, так перепугалась и терпела такую боль… Нет, кажется, ничего не напевал. Только считал удары.

Она откинулась на спинку кресла и сняла очки.

Мне открылось красивое, приветливое лицо без малейших следов косметики.

Но чистые голубые глаза смотрели печально или устало. Я не мог понять, что тому причиной: тяжелые воспоминания или жизнь Марии в целом.

– Хватит пить. – Она отставила бокал. – Домой поеду на такси. У нашего автобуса такое сложное расписание.

– Где вы живете? – поинтересовался я.

– В Билльдале, – ответила Мария.

– Это мне ни о чем не говорит.

– Мне тоже, – улыбнулась она.

На выходе из отеля «Парк-авеню» толпились пьяные рокеры. Поймать такси для Марии Ханссон оказалось не так легко.

– В какой это стороне, Билльдаль? – уточнил я.

– На юг.

– Мне в Сконе. Садитесь.

– Вам не придется делать большой крюк, – успокоила меня Мария.

Мы проехали мимо «Скандинавиума», свернули возле «Готия-ок-Мэссан», миновали Лисеберг, где вовсю крутились карусели и мелькали вагончики на «американских горках», и продолжили путь по Е6 на юг, в сторону Мальмё.

– Поверните, когда увидите щит: «Спорхага», – попросила Мария.

Мы проехали мимо «Икеи».

– А знаете, что я подумала, – заговорила Мария. – Не из тех ли он типов, которых это заводит?

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Ну… я читала про таких. Одни любят, когда их бьют, другие – наоборот. Они от этого возбуждаются, в сексуальном плане.

– Не знаю, – тряхнул головой я. – Честно говоря, не думаю.

– Почему?

– Потому что… он никогда не домогался девушек в сексуальном плане. Задирал им юбки, снимал трусы и… Похоже, единственной его целью всегда оставалось наказание. Ведь он не пытался сделать с вами ничего такого?

– Нет, – ответила Мария. – Может, посчитал меня непривлекательной?

– В таком случае он идиот, – отрезал я.

– Здесь поверните, пожалуйста. – Мария показала на щит с надписью «Спорхага».

Потом она направила меня влево, к транспортному кольцу. Хорошо, что за рулем сидел я, было видно, что Мария панически боится транспортных развязок. Мы миновали заправочную станцию и поворот для автобусов и наконец въехали в узенький переулок, застроенный богатыми домами.

– Здесь, пожалуйста. – Мария дернула меня за рукав.

Весь путь занял двадцать одну минуту.

С дороги была видна только крыша дома, потому что вокруг усадьбы тянулся высокий забор. Однако дом стоял на возвышенности, – вероятно, с другой стороны открывался вид на озеро или даже море.

– Мне не пришлось уезжать далеко от дома, – сказала Мария. – Мы живем в Гётеборге, но оттуда две минуты до границы с Халландом. Тем не менее в Хальмстаде я с тех пор не появлялась.

Я кивнул.

Она кивнула в ответ.

– Мне бы очень хотелось пригласить вас на бокал вина, но муж вернется через полчаса, а потом у нас ожидаются гости.

– Все в порядке, – успокоил я. – Но если мне удастся что-нибудь выяснить или потребуется уточнить информацию, могу я вам позвонить?

– Конечно, – улыбнулась она. – Вы так… церемонны.

– Какой есть, – отозвался я.

Мы пожали друг другу руки. Мария вышла из машины и направилась к железной изгороди.

Провожая ее глазами, я искренне пожалел, что клетчатые брюки ниже колен снова выходят из моды. С другой стороны, мода, как известно, возвращается.

Мария открыла железную калитку и помахала мне на прощание, прежде чем исчезнуть во дворе.

Я спустился к воде, где был разворот и купальный домик с мостиком. Там дал GPS последнюю команду: «Домой».

Трудно угадать намерения владельцев громадных вилл: хотят ли они спрятаться за высокими заборами или, наоборот, выставить свою благополучную жизнь на всеобщее обозрение. Вероятно, все зависит от того, есть ли им что скрывать.

В одном дворе я увидел мужчину и женщину, потягивавших что-то из стаканов возле бассейна, но бо́льшая часть особняков дремала за неприступными стенами. Правда, кое-где вился голубоватый дымок, распространяя запах жареного мяса и жидкости для разжигания костров.

Была пятница, вторая половина дня. Разгар чемпионата Швеции по футболу. Слушая радиорепортажи со стадионов страны, я размышлял о том, что именно привлекало убийцу в его жертвах.

Возможно, просто аппетитная попка.

Ее он замечал сразу. Бодиль Нильссон и Мария Ханссон в этом отношении были безупречны. И не только в этом. Я не знал, как выглядели остальные, но мог бы обзвонить их и попросить фото. Сегодня, когда голливудские звезды чуть ли не нагишом выставляются в Интернете, подобная просьба никого не возмутит.

Между тем день клонился к вечеру, и в ресторане Симона Пендера ожидалось много народу. Я прошмыгнул на кухню, взял на тарелку несколько помидоров, кусок огурца, достал из холодильника кусок жареного цыпленка и отправился к себе. Симон, завидев меня, даже не отпустил ни одной шутки. Похоже, неважно себя чувствовал.

Я обошел вокруг дома и, убедившись, что повторной попытки его поджечь не предпринималось, занялся ужином. Нарезал овощи, заправил их соевым соусом и кунжутным маслом и положил на стол блокнот и ручку. Предстояла серьезная работа: свести воедино показания моих свидетелей. Или контактных лиц, потому что «свидетель» – слово из лексикона полицейского.

Это оказалось сложнее, чем я думал.

Бо́льшая часть показаний относилась к событиям двадцатилетней давности, и лишь Джимми, бармен из Гётеборга, говорил о случившемся только что.

Итак.

МАЛИН ФРЁСЕН, урожденная Юнгберг.

Мужчина лет тридцати, высокий, светлые брюки, белая рубашка, пиджак, но без галстука. Очков нет. Голос низкий, грубый. Взялся ее подвезти. Отшлепал рукой. Похоже, все получилось спонтанно. Высказал надежду, что пострадавшая извлекла урок.

Первая жертва?

Возможно.

СЕСИЛИЯ ДЖОНСОН, урожденная Трюгг, Новая Зеландия.

Мужчина между тридцатью и сорока. Светлые волосы, закрывающие уши. Крупный и сильный. Взялся подвезти ее после репетиции церковного хора. Возможно, проколол шины на ее велосипеде. Имел при себе березовые розги. Высказал надежду, что для потерпевшей это послужит уроком.

БОДИЛЬ НИЛЬССОН, урожденная Нильссон.

Возраст мужчины назвать затрудняется. Двадцать пять, а может, и все пятьдесят. Для молодой девушки разницы нет. (Мой комментарий: «сомнительно».) Темные брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами. Темные волосы, странная прическа – «как у монстра Франкенштейна». Губы Мика Джаггера. Большие очки с квадратными стеклами и темными дужками. Очень силен. Розги имел при себе в автофургоне. Спросил пострадавшую, не у родителей ли она научилась курить. Сконский выговор. Напевал мелодию. Высказал надежду, что пострадавшая извлечет из происшествия урок. Быть может, попался ей на глаза много лет спустя, в Мальмё. В этом случае он до сих пор проживает в этой части страны.

МАРИЯ ХАНССОН.

Голос низкий. Мужчина в костюме и при шляпе. (Как в американских детективах.) Очков нет. Волос под шляпой не видно, но она предполагает «ежик». Хлопалка для ковров. Сконский выговор, как и в случае с Бодиль Нильссон. Ничего не напевал, считал удары. Высокий. Тоже понадеялся, что жертва извлекла урок.

Прощаясь, отдал честь. (Военный?)

ДЖИММИ (он же Кевин, он же Кев).

Мужчина в очках, с усами и странной прической. Высокий. Стекла очков запотели, и он не знал, что с этим делать. Костюм не по размеру тесен, сидит плохо. Имел при себе футляр в форме хоккейной клюшки.

Возраст – пятьдесят – шестьдесят. Слишком стар для хоккея. В первый раз появился в баре в верхней одежде, потом без нее. Очень плохой английский.

Все показания сходились в том, что мужчина был высокий и сильный.

Двадцать лет назад ему, вероятно, было около тридцати или между тридцатью и сорока. Мнение Бодиль Нильссон о том, что ему «двадцать пять – пятьдесят», можно во внимание не принимать. Девушка была в стельку. Но Кев, официант из «Руки епископа», утверждает, что «экзекутору» около шестидесяти.

Все едины в том, что у него низкий голос, большинство отметило особенности выговора: либо сконский, либо картофельное пюре во рту. В любом случае говорит странно. Сюда же – очень плохой английский.

Девушки дружно вспоминают фразу об уроке, который они должны были извлечь.

Мария Ханссон обратила внимание на начищенные туфли. Больше никто. Может, потому, что я не спрашивал? Ведь Мария была последней, с кем я говорил?

Что мне это добавило?

Абсолютно ничего.

И что мне делать со всей этой информацией?

Без понятия.

Одно я знал наверняка: ни одна жертва не удостоилась его сексуальных домогательств. Он охотился за женщинами и наказывал их. Но за что?

Это ведь совсем другое дело.

А все странные прически, челки, падающие на глаза, говорят лишь о том, что у преступника большой ассортимент париков и он каждый раз меняет обличье.

Неплохо бы пообщаться с Бодиль Нильссон. О чем? О его сверкающих ботинках, разумеется. Или о мелодии, которую он напевал. Может, она ее вспомнит?

Хотя какая разница о чем. Мне просто захотелось услышать ее голос, ее мягкий сконский выговор. Я вертел в руке мобильник. Если «маленькой коробочке» оказалось под силу соединить меня с Новой Зеландией, до Хелльвикена она достанет.

Между тем муж Бодиль Нильссон сейчас наверняка дома.

Похоже, барбекю для дочери она организовывала без него. Он уезжал в командировку и вернется оттуда благоухающий чужими духами. Бывают такие глупые мужики.

Я забил ее адрес в «Гугл».

Вот дом. Типичная для Хелльвикена новостройка. Белый кирпич, кусты. На почтовом ящике что-то нарисовано. Что именно, я не разглядел, как ни увеличивал изображение. Вероятно, корова на лугу, парусник, шест, украшенный к празднику летнего солнцестояния, или птицы в небе. Что еще рисуют на почтовых ящиках?

Во дворе ни игрушек, ни велосипедов и никакого гриля. Вероятно, на другой стороне дома есть терраса с видом на водоем. Даже по карте определить местонахождение дома оказалось затруднительно. В детстве мне приходилось бывать и в Хелльвикене, и в Шемпинге, и в Юнгхюсене. Но сейчас там все по-другому. Старые крестьянские усадьбы снесли в пятидесятые или перестроили в просторные виллы. Сейчас в Хелльвикене чувствуешь себя как в городке на испанском побережье, с бутиками от модных дизайнеров и многочисленными лавочками, где продаются купальные костюмы, надувные лодки, средства для загара и прочие вещи, необходимые современному человеку для отдыха.

Возле дома появился мужчина, вероятно Петер Нильссон собственной персоной. Гугл-камера поймала его в фас. Плоская кепка, очки с толстыми темными дужками и щетина на подбородке, какая бывает у мужчин в шведских рекламных роликах, по крайней мере в Мальмё.

А может, это всего лишь сосед? Не важно.

Я уже ненавидел его всеми фибрами души.

Глава 33

Андерслёв, август

Он сидел на скамейке в нескольких метрах от могилы матери, под большим деревом – прятался от проливного дождя.

Вдыхал теплый, влажный воздух.

Он поставил на могилу букет летних цветов в вазе, на их лепестках блестели крупные капли.

Он не хотел вспоминать о матери, пусть хоть вся могила травой зарастет, ему все равно.

Но нужно поддерживать хотя бы видимость порядка, чтобы не вызывать подозрений.

После того как мать погасила сигарету о головку его члена, у него никогда не было эрекции.

Маленькая полька пыталась. Если ее и пугали его исполосованные шрамами бедра, она не подавала виду. Держалась. Старалась изо всех сил: ласкала, гладила, брала в рот. Один раз даже принесла синие таблетки в пластиковой баночке, она заказала их в Сети. А когда не помогли и они, предложила подать на «Виагру» в суд и стать миллионерами.

К тому времени он уже был миллионером, но она этого не знала.

Он рано начал зарабатывать: стриг и убирал траву, мыл машины, собирал пустые бутылки. Деньги прятал в сарае. Мать всегда боялась крыс, поэтому металлическая баночка надежно хранилась под половицей.

Со временем он оборудовал в сарае комнату и переселился туда насовсем.

И ни разу не увидел ни одной крысы.

Разве что слышал их. Матери он говорил, что в сарае они крупные, как кролики, с толстыми полуметровыми хвостами и глазами, горящими как фонари.

Он так и не понял, куда подевался его отец.

Иногда спрашивал об этом мать. В хорошем настроении она отвечала, что это не его дело. В плохом – ставила любимую пластинку и давала ему розог.

У каждого человека есть мелодия, с которой связаны особенно дорогие воспоминания. Иногда люди даже звонят на радио и заказывают любимые песни. Он тоже собирался позвонить и попросить неприятную ведущую поставить «Living Doll» Клиффа Ричарда, а затем поделиться своими воспоминаниями.

Мать любила музыку.

Иногда, будучи в хорошем настроении и в меру пьяной, она приглашала его в большую комнату и разрешала самому выбрать песню. А потом подпевала вполголоса или даже танцевала, взяв его за руки.

Анита Линдблум, Лилль-Бабс, Конни Фрэнсис, Сив Мальмквист, Пэт Бун, Перри Комо, Гуннар Виклунд – все, кроме Клиффа Ричарда, его она берегла для особых случаев.

Если бы она, по крайней мере, объяснила, за что так ненавидит его.

Она часто называла его обузой, уродом, повторяла, что, не будь его, она бы добилась в жизни многого.

Она действительно хорошо танцевала и пела.

Мать унаследовала дом от родителей, но это почти ничего не изменило в ее жизни. Вернее, вообще ничего. Она по-прежнему спала в каморке и никогда не убирала. Это всегда делал он.

Когда он просил у матери денег, чтобы купить что-нибудь для дома, она угрожала задать ему трепку.

Нередко он спрашивал себя: кто из родителей бил ее, отец или мать? Откуда она так много знала о наказаниях?

Ей, конечно, таких вопросов не задавал. Он рано научился молчать.

Иногда, когда мать уезжала в Копенгаген или готовила очередную пирушку для приятелей, он доставал старые фотоальбомы. И не узнавал мать на этих снимках. На них она была красивой и смеялась в камеру. Словно флиртовала с фотографами.

Отец работал старшим официантом в дорогих ресторанах в Мальмё. На одной фотографии он был запечатлен в компании коллег. Ресторан назывался «Крамер».

К отцу часто приходили гости, и вот его не стало.

После его исчезновения мать стали навещать незнакомые мужчины.

Отца звали Ян.

Попытки навести справки в Интернете ничего не дали. Папа пропал бесследно.

Странно, но мать он ни в чем не винил. Скорее, отца. За то, что оставил их с матерью.

Когда он стал достаточно большим и сильным, мать уже не могла с ним справиться.

Однажды он вернулся домой поздно вечером – убирался в чьем-то гараже в нескольких километрах от дома. Мать полулежала в кресле. На проигрывателе крутилась пластинка Лилль-Бабс, игла съехала к ее центру. На столе стояла пустая бутылка из-под вина. Стакан лежал у матери на коленях. Мокрая юбка прилипла к ногам, как будто мать описалась. Возможно, так и было.

Некоторое время он смотрел на нее, а потом заявил:

– Я знаю, почему отец ушел от нас.

Мать вздрогнула и открыла глаза – сначала левый, потом правый.

Наморщила лоб.

– Что?..

– Я понял, почему отец нас оставил.

Она села:

– Кто ты такой и что ты мелешь?

– Я понял, почему отец нас оставил, – повторил он третий раз.

– А, это ты, маленький негодник.

Ее левый глаз задергался, в то время как правый смотрел не мигая.

– Взгляни на себя в зеркало, – строго сказал он.

Мать попыталась встать, но снова рухнула в кресло.

– Сейчас ты у меня получишь…

– Я уже вырос из этого, мать.

– Из этого нельзя вырасти, мой мальчик. Что-что, а это я усвоила…

– Тогда тебе придется уложить меня на стол, а у тебя сил не хватит. Ты уже несколько лет не била меня, забыла?

Мать встала и прислонилась к столу, бутылка покатилась по полу.

Ее косметика давно поплыла и, похоже, успела высохнуть, помады было больше на щеках, чем на губах. Волосы торчали в разные стороны. Мать выглядела жалко.

– Ты похожа на клоуна. Сама-то понимаешь, до чего допилась?

– Иди сюда.

– Возьми меня, возьми…

– Ты говоришь об отце, маленький гаденыш. А знаешь ли ты, что тот, кого ты считаешь отцом, совсем тебе не отец? Неужели ты такой глупый?

У него закружилась голова, пришлось прислониться к двери.

Отец ему не отец?

Или она врет?

Но куда он исчез и почему не попрощался?

– Хочешь знать, кто твой отец? – спросила она. Он молчал. – Сам ни за что не догадаешься, я должна тебе сказать.

И мать рассказала все.

Он не удивился. Просто не мог взять в толк, что ему теперь делать.

Этот человек был частым гостем у его матери.

– Если хочешь меня побить, придется одолеть меня, – предупредил он.

– Полагаешь, мне не одолеть тебя, маленький гаденыш, но сил у меня больше, чем ты думаешь, – пролепетала она.

Мать пошатнулась, но пошла. Туфель на ней не было. Он попятился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Мать шла за ним.

Он осторожно ступил на лестницу.

– Что ты задумал? – насторожилась она.

– Ты же хотела задать мне трепку, забыла?

Она неуверенно сделала следующий шаг.

Он продолжал подниматься. Шестнадцать ступенек – он считал.

Мать вцепилась в перила. Тяжело дышала, но тем не менее одолела все шестнадцать.

Когда она застыла на самом верху, с таким видом, будто только что пробежала стометровку, он наклонился и со всей силы потянул ковер на себя.

Мать ничего не сказала. Она опрокинулась и ударилась головой, и из ее горла вырвался странный звук. Потом снова и снова билась затылком о ступеньки, и каждый раз звук был такой, словно по лестнице катился перезрелый арбуз.

Позже он спрашивал себя, пыталась ли мать ухватиться за ковер. Если да, то у нее ничего не вышло.

Она дважды перекувырнулась через голову, прежде чем растянуться на полу с задранной юбкой и неестественно выгнутой ногой.

Он сразу понял, что она мертва, поправил ковер и спустился.

Челюсть у матери отвисла, на лице застыла отвратительная гримаса, глаза уставились в потолок.

Он удивился, когда увидел на ней темные нейлоновые чулки с поясом и красные трусы с кружевной оборкой. Все это промокло. Под матерью растекалась лужа.

Он не стал ее трогать.

Вместо этого обошел дом и еще раз внимательно все проверил. Он не знал, стоит ли поднимать упавшую бутылку и выключать проигрыватель. В конце концов оставил все как было, только протер перила и перестелил ковер. Собственно, он привык делать эту работу. Но бутылка по-прежнему валялась на полу.

Он не стал выключать свет и ушел к себе в сарай.

Несмотря на крысиную возню, он великолепно выспался. За окном шумели деревья.

Утром вернулся в дом и позвонил в полицию.

Сказал, что обнаружил мать мертвой. Судя по всему, она упала с лестницы. А перед этим, похоже, пила вино. Она была жива, когда он вернулся с работы, но он тут же ушел к себе и не знает, что произошло потом.

Жизнь странная штука: мать очень боялась крыс, а теперь лежит под могильной плитой, среди жуков, полевок и прочих тварей.

Остается надеяться, что их она переносит лучше, чем крыс, потому что другого общества на ближайшие тысячи лет у нее не предвидится.

Он встал со скамейки, потянулся, поднял воротник ветровки и зашагал к выходу.

Дождь прекратился, но в воздухе еще висели мелкие капли.

– Приятно видеть, как вы ухаживаете за могилой матери. Нынешние дети часто забывают отдать родителям последний долг, – окликнула его худая женщина с белыми волосами.

Ее покойник лежал через две могилы. Рука женщины дрожала, словно ее било током.

– Это единственное, что нам остается, – вздохнул он.

У ворот он увидел существо с темно-синим гребнем на голове, в потертой кожаной куртке, крепких зашнурованных ботинках и с иглами в ушах. Темные джинсы плотно обтягивали фигуру, но определить, юноша это или девушка, было невозможно.

Да и человек ли это, мало ли кого можно встретить возле кладбища.

Он задался вопросом: как гребень не падает при таком дожде?

Глава 34

Сольвикен, август

Похоже, солнечные дни закончились. Ничего удивительного: середина августа. Пока я ездил в Хёкёпинге, Мальмё и Треллеборг, лил дождь, потом опять выглянуло солнце. В воскресенье утром, лежа в постели, я слушал, как с деревьев падают тяжелые капли.

Больше тишину ничто не нарушало.

Я включил кофеварку, поджарил два яйца и забрал газеты из почтового ящика.

Несмотря на дождь, день выдался теплый. Я сдобрил яйца тобаско и вышел на веранду.

Все газеты опубликовали интервью Йеспера Грёнберга, в котором говорилось, что наш герой временно оставляет политику и уезжает в Остин читать лекции в Техасском университете.

Первоисточником оказалось новостное агентство ТТ. Остальные издания перепечатали текст слово в слово. Отличались разве что заголовки, размер шрифта и фотографии. Создавалось впечатление, что Грёнберг сочинил не только ответы, но и вопросы.

Происшествие в отеле он комментировать отказался. Сообщил, что его политическая карьера получила новый толчок и ему нет смысла оглядываться. Только вперед.

Будь Грёнберг блюзовым исполнителем, или художником, или и тем и другим одновременно, он мог бы выпустить новый альбом под названием «Жизнь только начинается».

Кроме того, Грёнберг побывал на консультации у семейного психолога и остался доволен. Потому что, как он выразился, «развод – это всегда катастрофа».

Все это выглядело по меньшей мере странно.

Удалось ли психологу спасти его брак – неизвестно. Кто оплачивал поездку в Остин: сам Грёнберг, Техасский университет или партия – также умалчивалось.

Лишь немногие утренние газеты опубликовали обзор политической карьеры Грёнберга: от успешных начинаний в качестве лидера молодежного движения до катастрофы в гётеборгском отделе. Новый партийный лидер заявил, что будет рад видеть Грёнберга в числе своих соратников, лишь только тот почувствует себя готовым заниматься животрепещущими проблемами партии и страны.

Какими именно, уточнять не стал.

Рядом с фотографией Грёнберга газета поместила маленький портрет Брюса Спрингстина. Подпись гласила: «Грёнберг любит шефа».

Я отложил газету и в пятнадцатый, наверное, раз за утро взялся за мобильник.

Бодиль Нильссон не отвечала и не посылала эсэмэсок.

Я полез в «Гугл» и снова набрал ее адрес.

Дом стоял на месте. Мужчина в кепке – тоже. Куда же он денется? Это ведь всего лишь фотография.

Тогда я набрал номер Арне Йонссона и отчитался перед ним за свое последнее интервью – или как это назвать? – с Марией Ханссон в Гётеборге. Кроме того, рассказал о неудачных попытках подытожить свидетельские показания.

– Я понятия не имею, кого ищу, – пожаловался я.

– Ты ищешь его, – уверенно сказал Арне.

– Не хотите ли заглянуть ко мне? Посмотрите, как я живу.

– В другой раз, – отвечал Арне. – Сегодня мне надо на кладбище. Свею я навещаю каждое воскресенье, она ждет.

– Тогда приезжайте во вторник, будет барбекю.

– Спасибо. Я люблю гриль, но, признаться честно, лучше съел бы рыбы. У вас есть рыба? Здесь невозможно достать хорошей.

– Сегодня нет. Но если появитесь во вторник, я позабочусь о том, чтобы она была. Ваша машина здесь проедет?

Арне водил «вольво-дуэтт» 1959 года. Я даже не знал, как выглядит эта модель.

– Она дергается при ста двадцати. Но если около ста или чуть за сотню, идет как по маслу и мурлычет, словно кошка. Не волнуйся за нее.

– У вас есть GPS?

– У меня есть карта.

Я не поинтересовался, имеется ли GPS или карта у Бодиль Нильссон. Так или иначе, во вторник вечером она подъехала. Должно быть, поднималась по лестнице со стороны гавани, пока я закладывал новый плей-лист в айпад. Я заметил ее, лишь когда она появилась у моей террасы.

– Вот где вы прячетесь.

Прошло два дня с тех пор, как мы виделись. Все это время я думал только о ней и все же успел забыть, какая она красивая.

Поскольку я стоял, колени мои задрожали. Я чуть не упал от неожиданности.

Некоторое время я молча пялился на нее как идиот.

– Извините за внезапное вторжение, – смутилась Бодиль. – Наверное, мне следовало позвонить или зарегистрироваться…

– Нет-нет. Просто я…

– Я могу…

– Нет-нет, входите, пожалуйста, – забеспокоился я. – Извините… Добро пожаловать.

Она подколола волосы, но несколько прядей свисало с затылка и с боков, падало на лоб. На Бодиль было белое платье в голубой цветочек и широкий ремешок на талии. Пока она поднималась на террасу, я отметил, что на ней нет лифчика.

Сам же я стоял перед дамой босиком, в боксерских шортах и футболке, до того выцветшей, что разглядеть рисунок или надпись на ней было невозможно. Я давно забыл, какого она цвета.

– Я лишь хотел сказать… вы сегодня загляденье, – пробормотал я.

Бодиль улыбалась.

Мне пришлось придержаться за стену, чтобы снова не потерять равновесия.

– Хотите кофе? – предложил я, собравшись с духом. – Может, чего-нибудь поесть?

– Кофе, пожалуйста, – кивнула она.

Я показал ей дом, и, когда вода закипела, мы снова сели на веранде.

– Это ваша дача или снимаете? – поинтересовалась она.

– Ни то ни другое, – объяснил я. – Симон, точнее, Симон Пендер арендует помещение под ресторан, в том числе и этот дом. Но сам живет в Энгельхольме. Мы давно знаем друг друга, и он пригласил меня пожить здесь. Дальше посмотрим. Не уверен, что будем заниматься этим и в будущем году. Держать ресторан на побережье – хлопотное дело.

– А я здесь никогда не была, – призналась Бодиль.

– В детстве я проводил в этих местах каждое лето, – улыбнулся я. – То есть не именно здесь, в Сольвикене. У родителей был домик неподалеку.

– Но сами-то вы живете в Стокгольме?

– Жил до сих пор.

– А родились в Мальмё.

Это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

– Не могу этого отрицать.

Она посмотрела в сторону моря. При хорошей погоде отсюда виден Энгельхольм, Вейбюстранд, Тореков, вплоть до Халландс-Ведерё.

– Здесь красиво, – заметила Бодиль.

Когда дождь закончился, я надел рубашку и джинсы и предложил ей осмотреть окрестности.

Я уводил ее от Сольвикена. Чем дальше мы забредем, тем больше времени понадобится на возвращение, тем дольше Бодиль Нильссон пробудет со мной.

Ее дочь родители забрали на выходные в Тиволи, в Копенгаген.

– Терпеть не могу аттракционы, – призналась Бодиль.

– Ты выросла с мамой? – поинтересовался я.

– Одно время папа работал в США, и мы жили врозь. Но потом папа вернулся.

Она ни словом не помянула мужа, и я воздержался от расспросов. Не стоит будить спящую собаку.

Мы ели мороженое в гавани неподалеку, и я показал Бодиль место, где зимой во время шторма накрыло пирс и волны вынесли рыбацкие лодки на берег.

– Останешься на обед? – спросил я.

Мы возвращались в Сольвикен по горной тропинке. Я не терял надежды угостить Бодиль обедом. Она взглянула на часы:

– Мы припозднились.

В Сольвикене она первым делом позвонила отцу, выяснила, что они еще не вернулись из Копенгагена, и осталась на обед.

– Только, пожалуйста, без дурацких шуток, – прошипел я Симону.

– Но может, дама хочет послушать…

– Не хочет.

– Только один анекдот…

– Я прибью тебя клюшкой для гольфа.

– О’кей, о’кей. Никаких шуток, как скажешь. – Симон, вздыхая, поковылял из кухни.

Он вел себя безупречно, даже поставил на стол вазу с цветами.

Мы устроились за столиком у окна с видом на море.

Симон принес два сухих мартини:

– Надеюсь, дама не возражает. Харри обычно принимает это перед едой.

Когда он ушел, Бодиль шепнула мне, перегнувшись через стол:

– Я не могу пить, я за рулем.

– Зачем тебе уезжать так скоро? – удивился я.

– Мне надо быть дома к возвращению родителей.

– А почему бы твоей дочери не остаться у них? – предложил я. – Я слышал, дети любят ночевать у дедушки с бабушкой.

Она задумалась.

– А где ты меня положишь?

– У себя.

– Думаешь, я такая дешевка? – Она не улыбалась.

– Я могу лечь на диване, могу в машине или в ресторане, хоть просто здесь, на стуле. Наконец я могу взять такси до Хельсингборга…

– Хорошо, – перебила она. – Мне нужно позвонить.

И ушла с мобильником.

Она долго говорила с кем-то. Смеялась. Завершив разговор, сунула телефон в сумочку и вернулась к столу.

Села. Подняла бокал с мартини:

– За тебя, Харри Свенссон!

– За тебя, Бодиль Нильссон!

Я так растрогался, что, кажется, прослезился.

– Но у меня нет зубной щетки, – забеспокоилась она.

– У меня найдется неиспользованная.

– Я лягу на диване, если ты не против. Не хочу прогонять тебя с кровати. А Майя переночует у родителей, они будут рады. У папы в подвале что-то вроде домашнего кинотеатра, она будет смотреть фильмы, пока не заснет.

О муже по-прежнему ни слова. Зато я узнал, что ее дочь зовут Майей.

Симон принес нам две порции карпаччо с сырым яичным желтком и по бокалу красного калифорнийского, которое называется «десять минут на тракторе». Все, разумеется, бесплатно.

Потом была тушеная рыба по-литовски – с некоторых пор наше фирменное блюдо. Один повар уже четыре дня не выходил на работу, и Кшиштофас, мой напарник по грилю, получил возможность показать, на что он способен. Теперь ему не нужно было мешать раствор на стройке. Он трудился на кухне с утра до вечера и выглядел довольным.

Симон принес новозеландский совиньон-блан, а я все говорил и говорил. Я умолчал о попытке поджога моего дома, зато рассказал о чудаках в Сольвикене и его окрестностях: о братьях, которые живут друг с другом, о сестрах и братьях, которые живут друг с другом и не хотят обзаводиться собственными семьями. Наконец я опомнился:

– Я много болтаю?

– Ничего, – успокоила Бодиль. – Мне интересно.

– Я всегда завожусь, когда выпью слишком много кофе.

– Но ты не пил кофе после обеда, – удивилась она.

– Может, именно поэтому.

– Не волнуйся. – Она положила ладонь на мою руку. – Я здесь и никуда не денусь.

Я понял, что никогда не забуду этого момента. Ее мягкого прикосновения, невинной улыбки в ее глазах, выбившейся из прически пряди.

Я заказал Симону граппу и кофе.

Бодиль никогда не пила граппу. С ней как с суши: дело вкуса.

Она пригубила напиток и склонила голову набок.

Потом глотнула еще и поставила стакан:

– Спасибо, это было неплохо.

Так просто: «неплохо».

Мы спустились к гавани и пирсу.

Моросило, однако на море стоял полный штиль. О борта рыбацких лодок и парусников чуть слышно плескались волны. Свет маяков дрожал на воде залива.

– Здесь можно купаться? – спросила Бодиль.

– Подростки иногда забираются на маяк и ныряют оттуда. Вероятно, чтобы произвести впечатление на девочек. Я бы не рискнул.

– А что ты делаешь, когда хочешь произвести впечатление на девочек?

– Я слишком много говорю. Пляж немного дальше.

– Там купаются?

– Да.

– Пойдем?

– Если хочешь.

Она взяла меня под руку, и мы не спеша направились к пляжу. Берег был каменистым, но альтернативы не наблюдалось. Можно нащупать в воде камень – опору для ног. Правда, на пляже в Сольвикене пространство между скалами залили цементом и установили лестницу, спускающуюся к воде.

– Здесь глубоко? – полюбопытствовала Бодиль.

– Да, причем сразу у берега.

– Можно стоять в воде?

– Нет, не здесь. Надо отплыть немного и встать ногами на камень, если хочется.

– Поплаваем?

– Сейчас?

– Да.

– Но у нас нет…

– И не надо.

Бодиль сняла босоножки и развязала поясок на платье. Потом подставила мне спину.

– Можешь расстегнуть молнию?

Я потянул замок вниз, и она сняла платье через голову и бросила на землю. Туда же легли трусы. В лицо мне полетели брызги, и Бодиль исчезла в волнах.

Через некоторое время ее голова снова появилась на поверхности.

– Прыгай! Здесь здорово!

Но одно дело снять с себя трусы и платье, а другое – расстегнуть рубашку и брюки и развязать шнурки на ботинках.

Она уже плескалась вовсю и смеялась, когда я по лестнице спускался в море.

Бодиль оказалась права: это было чертовски здорово.

– Покажи мне камень, на котором можно стоять! – закричала она.

– Осторожно! – предупредил я. – Там полно ракушек, попадаются острые как бритвы.

– Поплывем к плоту.

Поодаль на воде лежал плот двадцати пяти – тридцати метров длиной. Я никогда им не интересовался, поскольку в дневное время он кишел мальчишками, которые забирались на него и плюхались в воду.

Но Бодиль разыгралась как ребенок.

Она первая подплыла к плоту, поднялась на него по лестнице и легла на спину. Признаться, я обрадовался, когда увидел лестницу. Ловкостью я никогда не отличался.

Бодиль сидела и смотрела на меня.

Я не знал, что сказать.

– Ты слышал, что в дождь вода в море бывает особенно теплая? – спросила она.

– Неужели? – растерялся я.

Бодиль пожала плечами:

– А в грозу, говорят, еще теплее, потому что в воду попадают молнии и нагревают ее.

– Это я слышал.

– И?..

– Логично. Дождь льет с теплого неба, и молнии… В общем, не знаю.

– Будь на тебе штаны, я бы спросила: прячешь ли ты банан в кармане или просто рад меня видеть?

Я отвернулся, стараясь не смотреть ей в лицо:

– Но у меня их нет.

– Вижу, – улыбнулась Бодиль.

Я склонился к ее лицу… Кофе, граппа, соленая вода – в жизни не пробовал смеси вкуснее. Ее язык был мягкий, живой.

– Но я сплю на диване, если помнишь. Я все еще замужем, – предупредила Бодиль. – Поплыли обратно?

Я не хотел ничего слышать о ее замужестве. Я прильнул к ней, когда мы вышли на берег, потому что дрожал от холода, ведь вытереться было нечем.

– Ты действительно очень рад меня видеть, – повторила она.

– В жизни не встречал такой красивой женщины.

– Ты, наверное, всем это говоришь.

– Нет, это правда.

– Неправда, – возразила Бодиль. – Я толстая, и у меня слишком большой зад.

– Ты не толстая, и у тебя самый красивый зад из всех, какие я видел. – Я погладил Бодиль по спине и бедрам.

Она прижалась ко мне еще крепче:

– Тем не менее я сплю на диване.

– Ты уже говорила.

– Серьезно.

– Я помню, ты замужняя женщина.

Мы натягивали одежду на мокрые тела, и я заметил человека, который стоял поодаль, на парковке, и наблюдал за нами. Так мне показалось, во всяком случае. Я вздрогнул, когда встретился с ним взглядом. Высокий мужчина в плаще. Последнее меня удивило, ведь было тепло. Я инстинктивно прикрыл собой обнаженную Бодиль и поцеловал ее. Когда снова поднял взгляд, мужчина исчез.

Не исключено, что он мне привиделся.

Мы побрели к гавани. Мокрое платье липло к ногам Бодиль. Босоножки она несла в руках.

Я не люблю ходить босиком, но перспектива шлепать в ботинках мокрыми ногами привлекала еще меньше. Поэтому я взял ботинки в руки и осторожно ступил на камни, делая вид, что мне совсем не больно. Вероятно, это и был мой способ производить впечатление на девочек.

– У тебя есть полотенца? – спросила Бодиль, войдя в дом.

– Найдутся, – ответил я.

Пока она принимала душ, я сбегал в ресторан и выклянчил у Симона остатки вина под названием «десять минут на тракторе». Затем присел на террасе и стал напряженно вглядываться в сторону гавани, высматривая высокую мужскую фигуру в плаще. Но ничего не обнаружил, – вероятно, он действительно мне привиделся.

Я принес два бокала, поставил диск с балладами Декстера Гордона и разлил вино.

Бодиль вышла из ванной. Из одного полотенца она соорудила на голове подобие тюрбана, а во второе завернулась, закрепив его на уровне подмышек. На это полотенца едва хватило. Бодиль сверкнула голой ляжкой, наливая себе воды из-под крана.

– Все пытаешься соблазнить меня? – спросила она, когда мы сидели за вином и слушали музыку.

– Я… я… могу тебя запереть… я…

– Это была шутка! – рассмеялась Бодиль и хлопнула в ладоши.

Дальше мы сидели молча. Ливень усилился, но вечер получился необыкновенно приятным.

– Мои родители никогда не любили Петера, – вдруг сообщила Бодиль.

Я не нашел что ответить.

Она призналась, что тоже не любила его.

– Он не отец Майе, – продолжала Бодиль. – Тот был еще… безнадежнее… если, конечно, такое возможно…

– Это понятно, – кивнул я.

– Не знаю, – пожала плечами Бодиль.

– Что не знаешь?

– Ничего не знаю.

– Не многие люди могут утверждать о себе, что они ничего не знают, – философски заметил я. – Или – что знают все.

По крайней мере, это прозвучало умно.

– Ты мне нравишься, – призналась Бодиль. – С той нашей встречи в Мальмё. Но я обратила на тебя внимание раньше, как только увидела по телевизору.

– Это хорошо, – только и смог сказать я.

– Ничего хорошего, – возразила Бодиль. – Слишком много препятствий. Мне не нравится, что Майя видит в доме столько мужчин.

Я не понял, что она имела в виду.

Бодиль зевнула:

– Я хочу спать. Проводи меня.

Я дал ей подушку и плед, и она прекрасно устроилась на диване.

– А зубы чистить не будешь?

– Обойдусь одну ночь. Как думаешь?

– Обойдешься. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Харри Свенссон.

Я вышел во двор и еще раз посмотрел в сторону моря. Мужчины в плаще не было. Я обошел дом со всех сторон и только после этого запер дверь, закрыл окна, погасил свет и отправился в спальню.

Но не успел лечь, как Бодиль Нильссон возникла у моей кровати:

– Я хочу к тебе.

Я сдернул одеяло. Бодиль скинула полотенце, легла в кровать и повернулась ко мне спиной.

– Похоже, места хватает, – пробормотала она, заворачиваясь в одеяло.

Я обнял ее, и она еще плотней прижала мои руки к своей груди.

– Спокойной ночи, – сказала Бодиль.

– Спокойной ночи, – отозвался я.

С минуту мы молчали.

– Ты спишь? – подала голос Бодиль.

– Нет.

– Я так и поняла.

Она вздохнула.

– А ты?

– Тоже нет.

– Я так и понял.

– Почему?

– Ты разговариваешь.

– А что, если я разговариваю во сне? – предположила она.

– Не похоже.

– А ты когда-нибудь слышал, как разговаривают во сне?

– Нет, но думаю, что это звучит иначе.

Прошла еще минута.

– А знаешь, что говорил Клинтон? – спросила Бодиль.

– Какой Клинтон?

– Билл Клинтон, президент США.

– Он много чего говорил.

– О сексе, – уточнила она.

– О сексе?

– Ага.

– Нет. Я помню, он любил хорошие сигары.

Бодиль рассмеялась.

– На телевидении, перед лицом всего мира, он утверждал, что никогда не занимался сексом с той женщиной… И он не врал, потому что для таких, как он, заниматься сексом означает только вставить… хм… ты знаешь, что я имею в виду.

В ладони закололо, словно по ней пробежал электрический разряд.

– И?.. – не выдержал я.

– И что ты об этом думаешь?

– О теории Клинтона? – переспросил я. – Думаю, каждый волен считать, как ему угодно.

– Значит, секса у нас не было. Договорились?

– Да, ты ведь замужняя женщина.

– Рада, что ты меня понимаешь.

Билл Клинтон никогда мне не нравился. Я даже не мог понять, горит ли у него сигара во рту, или он держит ее для вида.

Глава 35

Сольвикен, август

Мужчина пригнулся к рулю и поднес к лицу левую руку.

Хотя прикрывался напрасно, тем двоим было не до него.

Журналист что-то говорил.

Женщина смеялась, прижималась к нему.

Чем они займутся, когда вернутся домой? Мужчина вздохнул.

Маленький гаденыш, так называла его мать.

Стоит ли заняться этой женщиной, выследить ее, убить?

Толстяку так и не удалось поджечь дом.

Значит, нужно дождаться этой женщины.

В зеркале заднего вида замигали фары. Мимо медленно проехала полицейская машина. Женщина в форме кивнула ему с пассажирского сиденья.

Здесь оставаться нельзя.

Полицейская машина притормозила на разворотной площадке и поехала назад, а мужчина вырулил на трассу.

Автомобиль с женщиной в форме скрылся из виду.

Остается перехватить ту, что была с журналистом.

Мужчина припарковался на автобусной остановке.

Уж он найдет способ ее тормознуть.

Он отвезет ее к себе.

Она встряхнет его не хуже глупой гусыни из Хальмстада.

Мужчина вышел из машины, помочился возле автобусной остановки. Часа через два можно будет снова спуститься в гавань, найти ее машину, записать номер.

Но спустя двадцать минут вернулась полиция.

Черт! Что им нужно?

Мужчина в форме опустил стекло:

– Добрый день!

– Здравствуйте. Я решил передохнуть немного, скоро поеду домой.

– Разве не с вами мы только что встречались в гавани?

– Со мной. Я перекусил в ресторане. Устал, понимаете, и решил прикорнуть, прежде чем двигаться дальше.

– Вам далеко?

– Нет, минут через сорок пять буду на месте.

Полицейский по фамилии Лаксгорд – так было написано на беджике – попросил права и долго всматривался в карточку, прежде чем вернуть.

– Вроде все в порядке. Говорите, едете домой?

– Да.

– И не пили?

– Только воду.

– А как насчет проверки?

– Ничего не имею против.

Он наездил несколько сот миль и ни разу не вызвал подозрений. Другое дело, когда водил автофургон. Тогда его останавливали часто.

– Что ж… – подвел итог Лаксгорд. – Мне не к чему придраться. Автомобиль ваш, налог уплачен, вы трезвый. Но почему вы стоите на автобусной остановке?

– А что?

– Это запрещено.

– Но автобусы давно не ходят.

– Это мелочь, и мы охотно закроем на нее глаза, если только вы отдохнете здесь хорошенько, прежде чем продолжить путь. На дорогу надо выезжать полным сил.

– Я буду осторожен, – пообещал он.

Лаксгорд кивнул и поднял стекло. Полицейская машина тронулась с места.

Отсюда довольно далеко до Е6. Они преследовали его до самой трассы.

Черт!

Он свернул направо, заметив слово на щите со стрелкой: «Аллерум».

Теперь все равно.

Он не отказывался от своих намерений, но полиция на хвосте – это не шутки.

Что за черт этот Лаксгорд?

Глава 36

Сольвикен, август

Я проснулся, охваченный ужасом.

Бодиль еще была на кончиках моих пальцев, на моем языке, и подушка оставалась мокрой от ее непросохших после душа волос, но сама Бодиль исчезла.

Я сел. На полу перед дверью валялись босоножки и платье.

Значит, она где-то здесь.

Успокоившись, я встал, надел рубашку и шорты и вышел в гостиную.

Там раздавались голоса. Или нет, один голос. Очевидно, Бодиль разговаривала по телефону.

Потом в окне мелькнул ее затылок, и я подошел ближе.

Я ошибся. Бодиль была с девочкой, что убегала в лес при малейшей попытке заговорить с ней. С дикой кошкой, которую я спрашивал, не видела ли она, кто подложил в мой почтовый ящик фотографию.

Впервые я сумел разглядеть ее как следует.

У малышки были темные волосы, заплетенные в косу. Она немного косила, но это ее нисколько не портило.

Милый ребенок, но уж очень серьезный.

Меня удивил ее наряд, напоминающий о тяжелом послевоенном детстве. Шорты и кроссовки такого фасона не продаются в копенгагенских бутиках, где одеваются современные девяти-десятилетние девочки. С утра опять накрапывало, и на малышке был короткий дождевик, едва достающий до талии. Она молчала, не спуская глаз с Бодиль, которая, похоже, рассказывала о своей дочери.

Я приблизился к двери, девочка вздрогнула. Однако стоило мне выйти на веранду и встать рядом с Бодиль, как она быстро оглянулась и скрылась в лесу.

– Куда она? – удивился я.

Там не было даже тропинки, я проверял.

– Кто она? – в свою очередь спросила Бодиль.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Она часто приходит сюда и смотрит. Интересуется, что мы здесь делаем с Симоном, но ничего не говорит. А стоит ее о чем-нибудь спросить, убегает. Так близко, как к тебе, она еще ни к кому не подходила.

Я наклонился и поцеловал Бодиль в лоб.

Она взяла мою руку и серьезно сказала:

– Мне надо ехать.

– Я знаю. Кофе выпьешь?

– Если поставишь сейчас.

На Бодиль была моя рубаха и ботинки.

– Сексуальный прикид, – заметил я.

Это была правда. И вообще, я очень обрадовался, увидев Бодиль. Уж не знаю, обратила ли она на это внимание.

– Поставь воду для кофе, – повторила она.

Пока я хлопотал у плиты, Бодиль мылась под душем.

– И как я сегодня выгляжу? – Она вышла из ванной и приняла у меня чашку с кофе.

– Фантастически.

Она напоминала булочку со взбитыми сливками.

– Играешь на гитаре? – поинтересовалась Бодиль.

– Нет.

– А это? – кивнула она на футляр.

– Это стояло здесь до меня.

– Он слишком легкий, похоже пустой.

– Гитары там нет, – согласился я.

– А ты его открывал?

Я решил предпринять отвлекающий маневр:

– А почему бы вам с Майей не навестить меня сегодня после обеда? – (Она покачала головой.) – А завтра?

– Я должна все обдумать.

То есть это ей предстояло все взвесить, оценить и сделать выводы. Такой ответ не предвещал ничего хорошего.

– Тебе не понравилось? – спросил я.

– Почему… – замялась она, – я… я просто не знаю.

Мы замолчали.

Я смотрел на Бодиль, она смотрела в стол. Ее лицо оставалось серьезным, волосы приятно пахли.

– Билл Клинтон сказал правду, – первым нарушил тишину я.

Бодиль улыбнулась:

– Мне… то есть нам надо уехать.

– Тебе и Майе?

– Не только.

– О’кей, – кивнул я.

– Неделя на Канарских островах. Мы давно решили. Майя сможет поплавать и поиграть с другими детьми.

– Я всегда вас жду.

– Это не обязательно. – Бодиль покачала головой.

– Похоже на диалог из плохого сериала.

Бодиль улыбнулась. Она была так прекрасна, что у меня на глазах выступили слезы.

– Ты мне нравишься, с тобой хорошо, – прошептала она.

– И?..

– Не знаю… так быть не должно… я и не собиралась…

– Со мной что-то не так?

– Нет, просто слишком много для одного раза. – Она поставила чашку на стол. – Мне пора. – Потом встала и погладила меня по щеке. – Спасибо. За еду и за заботу. Мне это очень нужно.

– Что-что, а это я умею, – пошутил я.

– Я заметила.

– Приезжай когда захочешь.

– Пока, Харри, – ответила она и вышла.

Сначала из кухни, потом из дома, по тропинке к гавани, к машине, к Майе, на Канары – прежде чем я успел сообразить, что же произошло.

– Твоя зубная щетка всегда будет ждать тебя! – прокричал я ей вслед.

Но Бодиль уже садилась в машину. Она и не оглянулась, когда выруливала на дорогу. Может, всему виной мое больное воображение, но мне показалось, что она плачет.

Минут пятнадцать я стоял у окна, словно надеялся, что она вернется, что выпрыгнет из машины, оставив ее катиться по склону к гавани, что мы поцелуемся и весь Сольвикен выйдет на улицы нам аплодировать. Иногда жизнь представляется мне дешевой мелодрамой.

А главная проблема в том, что я опять остался один.

Или нет. Нас двое. Оглянувшись, я увидел на полянке перед домом девочку.

– Бодиль скоро вернется, – пообещал я.

Малышка не отвечала, но и не убегала в лес.

Я подошел к почтовому ящику за газетами. Там снова лежал конверт, на этот раз белый.

«Харри Свенсону» – гласила надпись от руки.

Я вернул конверт в ящик и снял рубаху. Во второй раз доставал его пальцами, обернутыми в ткань. Пора получать диплом криминалиста.

«Дикая кошка» все еще ждала на поляне.

– Послушай, ты не видела…

Не успел я договорить, как она зашла за деревья.

Именно зашла, не убежала.

Я положил конверт рядом с недопитой чашкой Бодиль и отправился на поиски перчаток, варежек или чего-то на них похожего. Возможно, я успел уничтожить все имевшиеся отпечатки пальцев на самом конверте. Тем осторожнее следовало теперь обращаться с его содержимым.

Похоже, на этот раз внутри было письмо.

Черт, кто держит варежки в доме, когда на дворе лето?

Наконец в шкафу я отыскал пару хозяйственных перчаток. Я осторожно вскрыл конверт ножом и достал сложенный пополам листок.

Развернул его и прочитал следующее:

К Вашему сведению, нудизм запрещен в Сольвикене и его окрестностях. Для лиц, склонных к такого рода извращениям, предусмотрены специальные пляжи, например в Германии.

Вынуждены предупредить о принятии мер в случае повторного нарушения.

Друзья Сольвикена

Через час проснулся Симон Пендер, я поспешил к нему в ресторан.

– Кто такие «друзья Сольвикена»?

– Понятия не имею.

Он вышел из кухни с полной тарелкой еще теплых маковых булочек, которые мы съели с печеночным паштетом, приправив помидорами и огурцами.

Я показал Симону листок.

– Вы купались голыми? – удивился он.

– Какая разница? – рассердился я. – Меня больше волнует, кто это написал. Кто такие «друзья Сольвикена»?

Симон перечитал еще раз:

– Поосторожнее в следующий раз, они собираются принять меры.

Мне показалось, что его хохот разнесся по всей гавани.

– В каждой дыре есть сельская община, – объяснил он. – Беззубые грымзы, не принимающие новых веяний.

К ресторану подъехал Кшиштофас на грузовике. Рядом сидел Андрюс. Кшиштофас отправился на кухню готовиться к сегодняшнему вечеру. Андрюс налил себе кофе и присоединился к нам.

– Я вот подумал: почему бы нам не построить рыбий домик…

– Что за «рыбий домик»? – не понял я.

– Их в гавани много, – попытался объяснить Андрюс. – Там подают рыбу на улице, можно купить маринованную или креветку… можно пить пиво или вино…

Симон молчал.

– Надо спросить в коммуне, – сказал Андрюс.

– Ты имеешь в виду рыбный домик? – догадался Симон.

– Здесь есть место, – кивнул Андрюс. – Мальчики будут строить. Я подумал, с налоговыми льготами это выгодно.

Симон ответил, что должен переговорить с владельцем помещения.

Надо сказать, лето выдалось на редкость удачным для его бизнеса: не слишком жарким и в меру дождливым, и Симон склонялся к тому, чтобы продлить аренду еще на один сезон.

Я ничего не имел против.

Афера с барбекю нас не разочаровала, а если «мальчики» Андрюса построят рыбную будку, ассортимент существенно расширится и можно будет рассчитывать еще на бо́льшую прибыль.

Все это время меня не оставляли мысли о Бодиль Нильссон: она не позвонила мне и не прислала ни одной эсэмэски с тех пор, как уехала. Беспокойство мое нарастало.

Сам я успел сочинить ей множество эсэмэсок: о нашем купании, «друзьях Сольвикена» и Билле Клинтоне, но не отослал ни одной. Слишком живую картину рисовало мое воображение: Бодиль Нильссон сидит за столом, и вдруг сигналит ее телефон, муж Бодиль спрашивает: «От кого это?», Бодиль отвечает уклончиво, тогда муж, подозревая неладное, берет телефон, и тут начинаются неприятности.

– Когда она вернется? – прервал мои размышления Симон.

– Вопрос в том, вернется ли она вообще, – ответил я. – И он меня очень волнует. И огорчает, – добавил я.

Я спросил его о девочке, которая прячется в лесу.

– О ней лучше поговорить с Боссе-рыбаком, – махнул рукой Симон.

Когда я спускался к морю, Боссе занимался своей лодкой.

Это единственная рыбацкая лодка в Сольвикене, а Боссе оставался в Сольвикене единственным, кто жил этим промыслом.

Это был мужчина средних лет с длинными волосами и в таких потертых и обкромсанных джинсах, что казалось, они вот-вот разойдутся по швам. В тот день он надел футболку с «языком» «Роллинг стоунз».

– Камбала с утра пойдет, как думаешь? – обратился я к Боссе.

Он опустил очки на кончик носа и взглянул на меня поверх стекол:

– Я ловлю макрель. Но если хочешь камбалы, я знаю, где ее добыть.

– Ты, говорят, все знаешь.

– Возможно.

– Видел девчушку, которая здесь бегает? Она часто околачивается возле ресторана, но, когда пытаешься с ней заговорить, исчезает.

Боссе молча поднял что-то из лодки и пошел к домику, где вялил рыбу.

– Кто она? – крикнул я.

– Кто да что, – пробурчал он.

– Что это значит? – не понял я.

– То и значит.

В то утро девочка стояла на том же месте, где разговаривала с Бодиль. Небо было чистым, и она явилась без дождевика. В низких спортивных туфлях, шортах цвета хаки и голубой блузке, она походила на школьницу из кинохроники пятидесятых годов, приехавшую на лето в летний лагерь.

– Ждешь ее? – спросил я.

Малышка не отвечала, но стояла на месте.

– Женщину, с которой ты разговаривала вчера, – пояснил я.

Девочка смотрела на меня молча.

Она изменила прическу, подколола волосы на затылке. Длинная челка доставала почти до глаз.

– Ее зовут Бодиль, знаешь?

Никакой реакции.

– А как тебя зовут?

Не дождавшись ответа, я назвал свое имя и сказал, что помогаю Симону управляться в ресторане.

– Хочешь – приходи вечером, – пригласил я. – Ты любишь гриль?

Я объяснил, что жду в гости хорошего друга, которого зовут Арне, и заказал для него камбалу Боссе-рыбаку.

– Ты любишь рыбу? – спросил я. – Приходи с родителями, я приглашаю вас на обед.

Девочка повернулась и направилась к лесу. Она шла уверенно, прижав руки к бедрам.

Я сел на террасе и занялся газетами, к которым не прикасался с того дня, как ко мне приехала Бодиль.

Мое внимание привлекла фотография молодой женщины. Снимок был старый, но я узнал ее сразу.

Ниже шла подпись: «Юханна Эклунд. Пропала без вести».

Та самая Юханна Статойл, которая просила, чтобы я подвез ее до Мальмё.

Ее напарник Йоке Гран говорил, что в последний раз видел Юханну во время пересмены. Освободившись, она пошла к автобусной остановке.

В Мальмё Юханна снимала квартиру с другой девушкой. Именно она и позвонила в полицию, когда соседка не объявилась на следующий день.

Юханна была одета в летнее платье и джинсовый жакет.

Водитель рейса до Мальмё утверждал, что в салон она не входила. Летом у него не так много пассажиров, до Ёгерсро автобус шел почти пустой.

Первый порыв: связаться с полицией, с инспектором Эвой Монссон, но что нового я мог им сообщить? Я был всего лишь одним из многочисленных клиентов, которых она обслуживала на бензоколонке.

Согласись я подвезти Юханну, ничего бы не случилось. Эта мысль не давала мне покоя в ту ночь.

Хотя что, собственно, случилось?

Летом девушкам свойственно пропадать.

Глава 37

Копенгаген, август

Он хотел поужинать в кафе «Виктор», что сразу за площадью Конгенс-Нюторв, но оно закрылось в двенадцать ночи. Зато «Дан Тюрелль» еще работал, и несколько столиков на улице оставались свободными.

Он заказал пива блондинке с огромными серьгами в виде обручей и прислонил к стене узкий продолговатый футляр.

– Играете в бильярд? – поинтересовалась официантка.

– Да, в Копенгагене небольшой турнир, я обычно участвую.

– И как, успешно?

Он развел руки в неопределенном жесте – comme ci comme зa[877].

– Все в порядке? – спросила девушка.

Он кивнул:

– Вполне.

Ее звали Линда, и она приехала из Мальмё. Копенгаген кишит шведами. Ведь датчане ни на что не способны, кроме как курить сигары и пить пиво. Кто-кто, а он это знал наверняка.

– Теперь я редко беру в руки кий, раньше играл чаще, – сообщил он.

– Форму не потеряли?

– Нет, это как с ездой на велосипеде или плаванием. Если освоил – не разучишься.

– А я никогда не играла в бильярд, – призналась девушка.

– Хотите, научу?

Но тут ее позвали, и официантка поспешила к другому столику.

Он никогда не увлекался бильярдом.

В этом футляре трость.

Крышка легкая и твердая, изнутри обита бархатом, он приобрел его через Сеть за двести девяносто девять крон.

Вот уже пять лет он перевозит в нем эту трость и лучшего способа не мог придумать.

Саму трость он купил у одного шорника из Глазго. Маленький, сухой человечек с белыми волосами и острым носом запросил за нее семьдесят пять фунтов.

В итоге сошлись на шестидесяти. С сербской гангстершей не поторгуешься.

Сейчас ему было не по себе. Юханна Статойл его не удовлетворила, но страсть проснулась и требовала своего. Поэтому он позвонил сербской гангстерше, хотя она и просила не беспокоить ее в ближайшее время. Но он назвал цену – двадцать тысяч датских крон, и она согласилась его выслушать.

– Африканка подойдет? – предложила она.

– Нет, и никаких наркоманок.

– Это будет нелегко, но я постараюсь, – вздохнула гангстерша. – Перезвони через час.

Он зашел в надворную постройку и долго полировал трость мягкой тряпочкой, какими обычно протирают стаканы. Потом приподнял доску в полу и вытащил из-под нее жестяную коробочку – ту самую, которой обзавелся много лет назад. Отсчитал двадцать пять тысяч датских крон ассигнациями. Он не скупился на чаевые, если обслуживание того стоило. Трость положил в футляр и поставил у двери, а сам вернулся в дом.

В ожидании звонка сделал пару бутербродов с печеночным паштетом и маринованными огурцами и съел, запивая молоком.

После звонка надел очки с большими стеклами, зачесал волосы наперед, чтобы получилась челка, сунул деньги во внутренний карман пиджака, взял футляр и поехал в Копенгаген.

Одна женщина, родом из Молдовы, выглядела слишком тупой и мрачной. Его заинтересовала другая, из Ирландии, со строптивыми глазами и усыпанным веснушками носом, хотя она и не была рыжей.

– Мы поиграем в учителя и ученицу? – спросила она. – Некоторые это любят.

Он покачал головой.

Сейчас он сидел за уличным столиком с кружкой пива. И на вопрос официантки, все ли в порядке, отвечал неопределенным жестом.

Вероятно, ее следовало бы пригласить в гости, показать настоящий бильярд.

Он рассмеялся про себя.

Сербская гангстерша, с сигаретой во рту, вонючая и потная, получила свои двадцать тысяч. Сколько из них она отдаст ирландке, его не интересует. В любом случае он свои четыре тысячи добавил.

Взял бы еще кружку, если бы не за рулем.

Оставил официантке три кроны на чай.

Ирландке четыре тысячи, официантке три кроны. Разные услуги – разные чаевые.

Завернул в «Нетто», на пути к мосту Эресундсбрун открыл еще одну упаковку чипсов из свиной шкурки, затолкал в рот два куска. Тщательно прожевал. «Сделано по старинному рецепту». С упаковки улыбалась веселая хрюшка.

Почему бы и не подшутить над официанткой?

Глава 38

Сольвикен, август

Арне Йонссон припарковал свой «вольво-дуэтт», модель 1959 года, в гавани. Вышел из машины, завел руки за спину, огляделся:

– Красота!

Автомобиль, темно-синий, со светлыми стеклами и рейлингами на крыше, блестел как новенький. На переднем пассажирском сиденье лежала развернутая карта, заменявшая Арне GPS.

Арне оглядел гавань, повернулся в сторону Шельдервикена, Торекова и острова Халландс-Ведерё по другую сторону залива. День выдался погожий, и на противоположном берегу просматривались очертания домов и линии дорог.

– Это Тореков? – кивнул он вдаль.

– Точно.

– Там я бывал, а здесь нет.

Расстегнутая на груди белая рубашка обтягивала обширный живот. Из-под летних брюк выглядывали темно-синие носки и сандалии; похожие носил мой отец.

Боссе-рыбак выполнил обещание. Когда настало время обеда, Симон Пендер поставил на стол жареную камбалу, такую огромную, что она свисала с блюда. Тушеные шампиньоны, вареный картофель и растопленное сливочное масло он подал на отдельных тарелках. Симон предложил бутылку белого вина. Арне отказался:

– Мне по старинке, если можно, пива и водки.

– Разве не здесь произошло несколько убийств прошлой весной? – вспомнил Арне, когда Симон наливал нам по второй.

Я кивнул:

– Возле домов у дороги до сих пор не убрали заграждения.

– Их так и не нашли?

– Темное дело – ни следов, ни свидетелей.

Я сидел с тарелкой жареных куриных крылышек и бокалом красного вина. Несмотря на теплый вечер, народу в ресторане было немного, и я смело оставил гриль на Кшиштофаса.

– А полиция этим еще занимается, не знаешь?

– Сомневаюсь, – покачал головой я. – Раз в три дня здесь появляется полицейский автомобиль, но вряд ли он приезжает за уликами.

– А что тогда случилось?

– Кто-то застрелил семейную пару из Таиланда. У них был киоск на трассе – газеты, сласти… Потом убили фермера, никто не понял за что – «рубаха-парень», «мухи не обидит», «друг всех людей». Полиция предполагала убийство на расовой почве, но Андрюс…

– Кто это?

– Андрюс? Он из Литвы, фамилия Сискаускас. Сейчас он здесь в курсе всего. Так вот, Андрюс слышал, что это русская мафия хотела здесь утвердиться. И убийство фермера связано с нелегальной торговлей. Спиртное, сигареты и все такое… За этим стоят огромные деньги. Не знаю. Говорят, если придут румыны, будет еще хуже.

Арне Йонссон уже справился с огромной камбалой и теперь подбирал с тарелки ее остатки.

– Сейчас у нас большие проблемы с организованной преступностью, – кивнул он, вытерев рот тыльной стороной ладони. – В Андерслёве бесчинствует банда байкеров. «Dark Knights», слышал? «Knights» через «К», не «ночь», а «рыцари». «Рыцари тьмы», как тебе?

– Прекрасное название для банды байкеров.

– Они прибирают к рукам заброшенные гаражи, хотя не имеют на это права. Заброшенные гаражи – собственность коммуны, а не байкеров. Но «Рыцари» нашли адвоката в Мальмё. Я не защищаю муниципальные власти, но они сами не понимают, во что влипли. Этот адвокат скользкий, как угорь, и хитрый, как крыса.

Я смотрел на него с восхищением. Умный, красноречивый, с широким кругозором, Арне давал два очка вперед многим стокгольмским журналистам, чья слава совершенно не оправдывала их профессиональных достоинств.

После обеда я предложил ему кальвадоса, но Арне остался верным старому обычаю – предпочел «Грёнстедс» и приготовленный на плите кофе.

Кшиштофас погасил огонь и накрыл гриль крышкой, а мы с Арне еще сидели. Женщина с собакой прошествовала мимо ресторана в сторону пляжа.

– Фру Бьёркенстам, если не ошибаюсь, – сказал я. – Ее, кажется, зовут Вивека, кличку собаки не знаю.

– Наверняка Джек, – рассмеялся Арне.

– Подозреваю, что именно она писала мне о нашем с Бодиль купании. Замужем за Эдвардом Бьёркенстамом. Кто он такой, не имею понятия, но производит впечатление состоятельного человека. Время от времени выезжает на пляж на «мустанге» с открытым верхом или прогуливается вдоль побережья в купальном костюме.

– Она тоже хотела искупаться с тобой голой? – спросил Арне.

– Не уверен.

– Как, говоришь, зовут ее мужа?

– Эдвард Бьёркенстам.

– Где-то слышал… Нет, не помню.

Лишь только фру Бьёркенстам с предполагаемым Джеком скрылись из виду, в моем поле зрения появилась полицейская машина. Она медленно проехала вдоль побережья к разворотной площадке, потом обратно. В ней сидели мужчина и женщина в форме.

– Вот и представители закона, – кивнул я. – Симон говорит, вечером они тоже разъезжают, но я не видел.

Я предоставил Арне свою кровать и застелил чистое белье. Сам же захватил пару подушек и плед и устроился на диване в гостиной.

Как я ни любил старика, спать с ним в одной постели было бы слишком.

Я проснулся через час – зазвонил мобильник. Вернее, загудел, звук был выключен, и закрутился на полу возле дивана, как забуксовавший в песке жук.

Я взглянул на дисплей и нажал кнопку.

Тишина. Точнее, в трубке слышался странный гул, будто перекатывались волны.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Сплю, – ответил я. – А ты?

– Ничем.

– Это не совсем так, – возразил я. – Ты ведь разговариваешь со мной.

– Я на берегу, остальные спят. Вышла подышать свежим воздухом и позвонить тебе.

– Правильно сделала, – одобрил я.

– Не знаю.

– Что – не знаешь?

– Правильно ли.

– А зачем тогда звонишь?

– Мне нравится твой голос.

– Это действительно волны или ты поднесла к телефону раковину? Ты ведь слышала, что внутри раковины всегда шумит море.

Она прыснула?

– Кто этого не знает!

– Лично я не уверен, что это правда, – заявил я.

– Мне нравится твой юмор, – похвалила она.

– Мне тоже.

Она хихикнула:

– Больше не могу говорить, извини.

Утром, когда я проснулся, Арне был уже на ногах. Не помню, чтобы я когда-нибудь вставал с постели первым.

Я не видел его, но слышал голос и, поскольку это был монолог, понял, что Арне беседует с девочкой, которая прячется в лесу.

Я не ошибся: «дикая кошка» стояла на том же месте, что и вчера.

Я не говорил о ней Арне, не предупреждал, что она пуглива и неразговорчива, но его, похоже, это нисколько не смущало.

Он говорил, она молчала, но ему было все равно.

Увидев меня, малышка вздрогнула, но осталась на месте.

– Привет, – поздоровался я.

– Доброе утро, – отозвался Арне.

– Бодиль звонила, – обратился я к девочке. – Она на Канарах. Она говорила тебе, что собирается туда? Передавала привет.

Я понятия не имел, знает ли малышка, где находятся Канары, и зачем мне понадобилось ей врать.

Она не отреагировала.

Я поставил воду для кофе, поджарил два яйца с беконом и спросил девочку, не желает ли она чего-нибудь: молока или сока.

Она молчала.

– Хватит болтовни, девочка хочет кофе, – ответил за нее Арне и повернулся к лесной дикарке. – Правда?

Прошла целая вечность, прежде чем она кивнула.

Так за пару дней моим гостям, Бодиль Нильссон и Арне Йонссону, удалось добиться того, над чем я безуспешно работал целое лето: они заставили этого странного ребенка хоть как-то реагировать на человеческую речь.

Мы с Арне завтракали на веранде, а малышка встала со своей чашкой в сторонке и оперлась на перила. Кофе был черный, без сахара, не такой, какой обычно нравится детям.

Я поднялся из-за стола и вышел на лужайку перед домом. Она насторожилась, однако, убедившись, что я не собираюсь ее трогать, расслабилась и уставилась на меня.

– У меня был один начальник ростом мне по колено, – начал я. – Зато отличался военной выправкой. Он ходил вот так… – Я сдвинул брови и решительно зашагал по траве, а потом вытянул вперед правую руку.

Когда я оглянулся, девочка улыбалась. Это придало мне уверенности.

– У него жили две кошки, – продолжил я. – Породистые, сиамские… У которых шерсть растет там, где не надо, а где надо, не растет. И он научил их прыгать на него. Когда возвращался с работы домой, разворачивалась настоящая баталия… – Я замахал руками и упал на траву. – Как-то раз кошка вцепилась ему в горло, он схватил ее за хвост и шмякнул об пол.

– Он ударил кошку?

Если я и растерялся, то на долю секунды. Сообразил, что стоит мне прервать спектакль и воскликнуть: «Боже, ты умеешь говорить!», как она отставит чашку и бросится в лес. Поэтому я сделал вид, что ничего не произошло.

– Может, и не ударил, но вступил с ней в борьбу, – объяснил я, изображая, как берут кошку за загривок и отбрасывают в сторону, как это делает, например, Гомер Симпсон с Бартом, когда тот его доводит.

– Иногда он приходил на работу весь исцарапанный и в пластырях. А когда коллеги спрашивали, что случилось, качал головой: «Видели бы вы кошку!» Не знаю, правда или нет, но говорили, одна его кошка ходила с гипсом на лапе и хвосте.

Арне и девочка расхохотались. Она улыбалась, пока я поднимался с лужайки, отряхивался и возвращался за стол, но опять вздрогнула, когда я садился. Потом отставила чашку и, не сказав больше ни слова, исчезла за деревьями.

– По крайней мере, она выпила кофе, – заметил Арне, собирая посуду. – Кто она?

– Не знаю. Появляется здесь время от времени, смотрит и молчит.

Мы проговорили еще час, прежде чем Арне вспомнил о нашем «экзекуторе»: что о нем слышно?

– Ничего, – пожал плечами я. – Затаился, похоже.

– А эта, как ее… Монссон что говорит?

– Эва Монссон? – переспросил я. – Ничего. Полицию Мальмё больше волнует проблема нелегального оружия и организованной преступности. Похоже, это дело государственной важности, на него пустили все ресурсы.

– Гангстеры сейчас везде, не только в Мальмё, – махнул рукой Арне. – В школах рэкет, подростки торгуют наркотиками, как бывалые мафиози. А теперь еще эти… как их… «Рыцари тьмы»…

– Мне кажется, у подобных типов есть свои поклонники.

– Конечно, они ведь мафия! Совсем как в США.

Арне вздохнул. Мы спустились в гавань, где я с искренним восхищением осмотрел его «дуэтт».

– Когда я в первый раз к тебе ехал, встретил на дороге квадроцикл, – вспомнил я.

– Квадроцикл?

– Да, в нем как впаянные сидели двое здоровенных мужиков, Мне сказали, что это Бенгтссоны, отец и сын. Есть еще Джонни, он водит «мустанг» с открытым верхом.

– Я знаю, кто такой Джонни Бенгтссон, – ответил Арне. – Еще тот был мальчик, доставил полиции кучу неприятностей. Но Йоте – тот, которого ты навещал в Хёкёпинге, – умел с ним ладить.

– Йоте забыть невозможно… А что тебе известно о Бенгтссонах?

– Не так много, но, если надо, наведу справки. Джонни, говорят, до сих пор не в ладах с законом.

– А у другого, Билла кажется, не все дома? – спросил я.

– Девяностопятипроцентник – так говорили в наше время, – кивнул Арне.

На обратном пути к дому мы встретили Андрюса Сискаускаса с двумя «мальчиками». Похоже, они твердо решили построить рыбный домик.

– Поговорим позже, нам надо в Хельсингфорс, – по-деловому отмахнулся от нас Андрюс.

Все трое сели в автофургон и помахали нам на прощание.

– Давно не встречал такой прически, – заметил Арне. – Как у хоккеиста, да?

Он замолчал.

– Значит, им нужно в Хельсингфорс… – повторил Арне спустя некоторое время.

Глава 39

Дома, август

Вернувшись из Копенгагена, он долго не мог заснуть, и это было странно.

Полночи беспокойно бродил по дому, нервничал. Хорошо, что удалось купить чипсов из свиной шкурки, две упаковки еще оставалось, но он не чувствовал того удовлетворения, которое обычно наступало после удачного свидания.

Ее ребра оказались жесткими и приятными на ощупь. Она заслужила чаевые, без вопросов.

Он вышел во двор, закурил сигару и поднял глаза к звездному небу.

Тишина.

Такая, что болят уши.

Он слышал, как сворачиваются, превращаясь в пепел, кусочки табачного листа.

Он ушел в сарай. Вероятно, большой дом стоит продать и переселиться сюда. Маленькая полька несколько раз оставалась здесь ночевать.

А может, лучше уехать? Уж очень много внимания уделяет ему полиция Сольвикена в последнее время.

Он хорошо помнил случай в Далласе, после которого избегал появляться в Техасе.

В тот день он вызвал эскорт-даму по телефону, пока остальные участники конференции коротали вечер в баре. Она пришла к нему в номер, но отказалась выполнить обещанное. Тогда он засунул ей в рот кусок полотенца, включил телевизор на полную громкость, перегнул ее через колено и всыпал ремнем по первое число.

Через час явились двое полицейских.

Еще через полчаса – детектив Гонсалес, мексиканец, как и шлюха.

А через два часа подошел адвокат.

Дело решили миром. Он заплатил пострадавшей, Гонсалесу, и все стихло. Его защитник оказался человеком влиятельным.

Все остались довольны, кроме шлюхи, которая еще несколько дней не могла сидеть. Он уверен, она до сих пор его не забыла. Даже в этой истории были свои радостные моменты.

Но не стоит испытывать судьбу дважды.

Время летит быстро. Надо торопиться, он понимал.

Не сказать, что он начинал с нуля, в его распоряжении был автофургон.

Еще подростком он помогал некоему Бертилу Мортенссону из Альстада, который занимался грузоперевозками. Бертил был вдовец, собственными детьми обзавестись не успел.

Он никогда не спрашивал, от чего умерла жена Мортенссона. Тот тоже не интересовался его семьей, но привязался к нему, помог сделать водительские права.

Он возил разное: щебенку, камень, гальку из карьера в Дальби, что неподалеку от Лунда. Его клиентами были строительные компании, подрядчики, частные лица.

Поначалу разъезжал на велосипеде по разным поручениям, но как-то на праздники Мортенссон предоставил в его распоряжение автофургон, «чтоб дело шло веселее». Старик понятия не имел, как юный помощник воспользуется подарком.

Мортенссон посоветовал ему приобрести собственный транспорт, ссудил деньгами, помог сделать первый взнос. До поры, конечно, собственником машины значился хозяин, но по сути она находилась в его полном распоряжении. Разве важно, кому принадлежит кресло, в котором парикмахер стрижет клиентов?

Ему было двадцать шесть, когда Бертил Мортенссон умер от инфаркта. Свое предприятие старик завещал ему.

Теперь он владел десятью автофургонами, или одиннадцатью, считая его собственный. Еще один грузовик продал. Дом, в котором он жил, почти ничего ему не стоил.

Он быстро вошел в курс дела, он вообще легко приспосабливался к обстоятельствам. Продавать предприятие не хотел, но, когда ему предложили хорошую сумму, подумав, согласился. При этом остался в правлении и держал десять процентов акций.

Все шло как по маслу.

Он занялся инвестициями. Вкладывал деньги в авторемонтные мастерские и сельские магазины, в клининговые компании и пиццерии, парикмахерские и закусочные. Числился в руководстве множества предприятий, рационализировал, реструктурировал, продавал. Заключал договоры с иностранными компаниями, как транспортными, так и страховыми. Так он попал и в Даллас, где влип в неприятную историю.

Он имел репутацию хитрого и расчетливого дельца, в то же время партнеры отдавали должное его честности.

Несколько раз журналисты финансовых и обыкновенных газет пытались подвигнуть его на интервью. Он благодарил и отказывался.

Один раз ему предложили место председателя правления крупной шведской автомобильной компании. Он отказался, хотя, без сомнения, справился бы лучше голландца, который пришел вместо него.

Но он не любил публичности.

Отчасти потому, что стеснялся собственной внешности, отчасти из-за своего прошлого, отчасти по причине «карательных экспедиций», которые совершал время от времени.

Недавно ему опять предложили возглавить крупное предприятие. Может, согласиться?

Уехать. Успокоиться. Взять себя в руки.

Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок на гравий.

Вернувшись в дом, сел за компьютер, забронировал билеты и отель.

Перед сном достал из футляра трость и любовно отполировал ее тряпочкой.

Потом провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 40

Мальмё, август

Через час после отъезда Арне позвонила Эва.

– Я ошиблась, – сообщила она.

– Мм?

– Он не успокоился.

На этот раз я ничего от нее не утаил.

Сел в машину, поехал в Мальмё и рассказал Эве, что был на автозаправочной станции в Сведале в тот вечер, когда пропала Юханна Эклунд.

– Но почему ты молчал до сих пор? – удивилась она.

Мы сидели в кафе «Нуар» за столиком у окна. На Эве Монссон был берет, которого я раньше не видел, джинсовая куртка и темно-синие брюки.

– Больше не молчу, – ответил я. – Я видел в газете объявление об исчезновении Юханны, но не воспринял его всерьез. Девушки ее возраста имеют обыкновение пропадать время от времени.

– Но ты же разговаривал с ней?

– Перекинулся несколькими фразами. Я заплатил за бензин и купил у нее сосиску. Она просила подвезти ее до Мальмё, но я ехал в другую сторону. Думаю, не к одному мне Юханна обращалась с этой просьбой. Ее рабочий график не состыковывался с расписанием автобусов.

– Ты не видел, кто-нибудь еще к ней подходил?

– Нет, на бензоколонке она ни к кому не подсела. Ее напарник сказал, что после смены Юханна ушла к автобусной остановке. Так пишут газеты.

– Может, она там остановила машину?

– Не знаю, Эва.

Я действительно ничего не знал.

– Получается, на этот раз ты свидетель.

Как и в случае с Юстиной Каспршик.

С Ульрикой Пальмгрен все получилось иначе, но не думаю, что она избежала бы смерти, расскажи я Эве о свидании в Мальмё. Что же касается Юханны, у меня под ногами словно разверзалась пропасть при воспоминании о нашей встрече.

Я, конечно, написал репортаж, как всегда, на целую полосу. Другим журналистам поручалось лишь вспомнить прежние истории с участием «экзекутора».

Дальше все было просто: некая семья – двое детей и столько же взрослых – вернулась из отпуска в Турции и обнаружила, что кто-то взломал замок на двери их автомобиля, оставленного на долгосрочной парковке в Стурупе. Но это не все. На водительском кресле сидела женщина, как оказалось – Юханна Эклунд, двадцати двух лет. Мертвая.

На фотографиях в газетах члены семьи выглядели растерянными. Мама поднесла ладонь к глазам дочки, чтобы избавить ту от кошмарного зрелища. В полиции преступление сразу классифицировали как убийство. Когда труп раздели, выяснилось, что перед смертью Юханну стегали чем-то вроде розги по бедрам и ягодицам.

Ее трусы были надеты задом наперед.

Девушку задушили, но ни следов спермы, ни отпечатков пальцев обнаружить не удалось.

Над репортажем я работал в отеле «Мэстер Юхан», но, как только управился, сразу вернулся в Сольвикен, где полночи просидел в своем домике на веранде.

Было прохладно, и я надел теплый джемпер. Когда уходил спать, над Энгельхольмом, по другую сторону залива, уже поднималось солнце.

Перед моими глазами стояло смеющееся лицо Юханны Эклунд.

Что мне стоило подвезти ее до Мальмё? Мне не пришлось бы делать большой крюк.

Но теперь она мертва, и уже ничего не поделаешь.

Я мог бы, мог бы… я не мог избавиться от этой мысли.

А если бы я рассказал Эве Монссон о письмах убийцы… Об этом я даже не смел думать.

Дачники возвращались домой, и Сольвикен пустел с каждым днем.

Мы больше не планировали барбекю, и Симон открывал ресторан только по выходным в обеденное время.

Фру Бьёркенстам по-прежнему выгуливала собаку.

Полицейская машина время от времени патрулировала пляж.

Я спал с включенным мобильником – боялся пропустить звонок Бодиль.

Потом она объявилась и долго молчала в трубку. Слушая шум моря – не исключено, что Бодиль поднесла к телефону раковину, – я почему-то подумал, что она плачет. Наконец Бодиль сообщила: «Я ненавижу Канары!» После чего отключилась.

Быть может, узнала об очередном убийстве, о котором я ей ничего не сказал.

В начале сентября я еще оставался в Сольвикене. Стоял разгар бархатного сезона, и я каждый день окунался в море, хотя и без особого желания. Стокгольмцы уехали, предоставив весь пляж в мое распоряжение.

Я купался голым, назло «друзьям Сольвикена». Но никому не было до этого дела, потому что семья Бьёркенстам вскоре отбыла в Стокгольм.

Я мучился мыслями о Юханне Эклунд и тосковал по Бодиль.

Последнее мне самому казалось странным, ведь до ее приезда в Сольвикен мы встречались только один раз, в Мальмё. Совместное купание в море и ужины, пронизанные воспоминаниями о Билле Клинтоне, – вот и все наше прошлое.

Тем не менее мне не хватало ее голоса, ее манеры выражаться, ее тела, тепла.

Раньше я никогда не влюблялся, не позволял себе такого.

Теперь же удивлялся самому себе. Я несколько раз ездил в Мальмё, уверяя себя, что должен встретиться с Эвой Монссон. Но у Эвы никогда не находилось для меня времени, а если оно и появлялось, то ненадолго.

Снова и снова я мелькал под окнами рекламного бюро, где работала Бодиль, втайне надеясь, что она выйдет на улицу, но Бодиль будто затаилась.

Наконец я получил от нее мейл. Пять тысяч триста девять знаков – объем хорошего газетного репортажа. Но чем дольше я читал ее размышления – о себе и обо мне, о браке вообще и ее браке в частности, о ее дочери Майе, муже и роли мужчин в ее жизни, – тем меньше что-либо понимал.

Именно так я ей и ответил.

«Возможно, я не сумела объяснить», – написала она.

«Судя по всему, так», – согласился я.

Через несколько дней она прислала мне эсэмэску: Ты ведь старше меня.

И что с того? – отозвался я, не понимая, к чему она клонит.

Но это так, я проверяла на birthday.se.

У меня были и моложе.

Ты педофил?

Но тебе тридцать восемь, Бодиль.

Я не об этом.

Когда я предложил встретиться, она отказалась, но через несколько часов прислала обнадеживающее сообщение:

Я подумаю.

Я воспрянул духом, однако Бодиль больше не выходила на связь.

Я не собирался справляться о ней в бюро и не хотел звонить на мобильный. Я забронировал билет до Нью-Йорка, собрал вещи и уехал в Стокгольм.

После летнего домика в Северо-Западном Сконе городская квартира показалась тесной и душной, и, вместо того чтобы страдать в ней от одиночества, я шлялся по кабакам.

Однажды мне показалось, что я ее видел. Бодиль как-то говорила, что бывает в столице по работе несколько раз в году. Она любила Стокгольм, что редко случается с жителями Мальмё. Я выбежал из ресторана и пустился вдогонку, но это оказалась не она.

Вечером накануне вылета в Нью-Йорк я сидел в баре ресторана «Рич» за бокалом красного вина и обсуждал с барменом Стефаном старые рок-группы, вроде «Mott The Hoople» и «The Stooges». Неожиданно она позвонила. В ее голосе было столько радости, что у меня потеплело внутри.

– Я только что слушала самую лучшую песню на свете, – сообщила Бодиль.

– Это какую же?

– Вот: «I’d rather be an old man’s sweetheart than a young man’s fool…»[878] Разве не прекрасно?

– Кэнди Стейтон.

– Ты знаешь?

– Это же классика.

– Все равно здорово! Я так устала от обманов и разочарований…

– То есть старик – это я?

– Я ожидала, что ты поймешь именно так.

Ее голос сразу погрустнел. Я жалел, что разочаровал ее.

– Но я нисколько не обиделся.

– А я опять сделала все не так, – отрезала Бодиль и бросила трубку.

Через четверть часа она позвонила снова:

– Что бы ты ни думал, я останусь при своем мнении.

При каком именно, мне предоставлялось догадываться самому, потому что Бодиль тут же исчезла.

Я мучился надеждой, но еще больше безнадежностью.

Когда я вернулся из «Рича», под почтовой щелью в прихожей лежал конверт, подписанный рукой Симона Пендера. Он сообщал, что после моего отъезда обнаружил в почтовом ящике пакет на мое имя. Адреса не было, только «другу Харри», значит в ящик его опустил не почтальон. Пакет прилагался, и я сразу понял, что в нем не письмо. Вскрыв посылку, обнаружил тоненькую цепочку с крючком, на ней висел маленький скалящийся череп.

III

Глава 41

Нью-Йорк, сентябрь

В конце сентября Нью-Йорк радовал чудесными вечерами.

Теплый, ласковый ветерок разносил аппетитные запахи из раскрытых окон и дверей многочисленных баров и закусочных. Здесь я обрел покой, в котором так нуждался после разлуки с Бодиль Нильссон, убийства Юханны Эклунд и того ужасного дня, когда получил пакет с ее сережкой.

Я сразу узнал череп. Я заметил его еще на автозаправке в Сведале. Смерть – привычная тема молодежных аксессуаров, такие штучки нередко приводили меня в восторг. Однако не помню, чтобы я говорил об этом Юханне.

Серьга принадлежала ей, я понял это, стоило цепочке выскользнуть из конверта. И что мне с ней делать?

Сохранить на память? Такой сувенир показался мне слишком зловещим.

Отослать Эве Монссон? Но как я объясню, почему убийца прислал сережку именно мне?

Оставалось выбросить.

Минуту спустя я стоял на улице возле мусорного бака с надписью «Биг баг», какие часто встречаются на стокгольмских тротуарах.

Я протянул руку, чтобы выбросить серьгу, но испугался: вдруг кто-нибудь заметит, вытащит «черепок» и подарит его, скажем, подружке. После этого мне останется лишь дождаться звонка от Эвы Монссон, которая, увидев на ком-нибудь сережку, наведет справки и захочет узнать, с какой стати я вышвырнул в мусорный бак столь важную улику.

Я прошел еще немного и скормил сережку канализационному колодцу.

У меня редко возникала необходимость ездить в Нью-Йорк, но сейчас было бы кстати освежить кое-какие связи в тамошнем мире БДСМ. Я надеялся, что у нас с «экзекутором» обнаружатся общие знакомые.

Именно это привело меня в бар «Джей-Джи мелон», что находился на Третьей авеню, неподалеку от ее пересечения с Семьдесят четвертой улицей, на встречу с Харриет Тэтчер. Я знал Харриет с тех пор, как она, совсем молодой певицей, приехала в Голливуд из техасского Сан-Анджело в составе кантри-панк-группы «Fucking Horses».

Тогда ее звали Сара Ли Перкинс, и она, как и коллектив в целом, тут же с головой ушла в работу. Однако одного энтузиазма для успеха оказалось мало. И когда концерты, случавшиеся все реже, прекратились вообще, а двое участников группы решили, что героин веселее музыки, Сара взяла псевдоним Типпи Темптейшн[879] и открыла БДСМ-салон на бульваре Сан-Висенте в Западном Голливуде. Аренда помещения обходилась недешево, однако и оставалось достаточно. Поэтому в Сан-Анджело Сара не вернулась даже после того, как особняк, где располагалось заведение, снесли, освобождая место для нового торгового центра.

Одно время она считалась «свитч» – попеременно становилась то доминантом, то сабмиссивом. Однако потом кто-то решил, что роль доминанта подходит ей больше. Псевдоним Харриет Тэтчер был ее гениальным изобретением, отсылающим сразу к двум знаковым фигурам: Харриет Марвуд[880] – героине скандального романа Джеймса Дженнингса – и «железной леди» Маргарет Тэтчер. Я видел фотографии Харриет Тэтчер в Интернете. Эта дама в узкой юбке, с горящими глазами и с тугим узлом белых волос на затылке, сжимающая в кулаке трость или массажную щетку для волос, способна ввергнуть в состояние благоговейного трепета не только неопытного школяра.

Харриет жила на Семнадцатой улице, неподалеку от ее пересечения с Шестой авеню. В мансардном помещении, которое она занимала, была комната с хорошей звукоизоляцией и лакированным деревянным полом, как в гимнастическом зале. Там Харриет работала. В комнате стояли скамьи, на которых она порола клиентов, и разные приспособления с цепями. У Харриет была страничка в Сети, однако новых людей она пускала сюда крайне редко.

Один тип появлялся у Харриет четыре раза в год и платил ей четыре тысячи пятьсот долларов за сеанс. За час работы с ним Харриет зарабатывала, как шведская медсестра за месяц, притом что и аренда мансарды, и реквизит стоили немало.

– Он директор банка, из Бостона, – рассказывала она. – Женат, есть дети, если не врет. Сценарий изобрел сам. Я кричу на него, он раздевается. Потом – четыре-пять ударов, не больше. Легкие деньги. Он сам за собой подтирает. Надевает миленький желтый передничек, берет тряпку и становится на колени.

В Нью-Йорке я обычно останавливался у Харриет. Сам не понимаю, что нас связывало. Мы вспоминали ее кантри-прошлое. Харриет была мила и остроумна, но БДСМ она интересовалась лишь постольку, поскольку зарабатывала им на жизнь. В этом – наше главное отличие. Я никогда не смотрел на БДСМ как на работу.

После очередного сеанса Харриет переоделась, преобразившись до неузнаваемости. Она распустила волнистые волосы, платье нежного горчичного оттенка в голубой цветочек сидело на ней великолепно. Цвет помады гармонировал с красным пояском, на плечи была наброшена легкая светлая кофта. Харриет походила на девочку-подростка. Верилось с трудом, что эта женщина заставляет взрослых мужчин скулить и ползать перед ней на коленях.

Она пила «Космополитен». Я заказал мартини и «Хайнекен».

Из ящичка рядом с туалетной дверью доносилась песня «Роллинг стоунз», развешенные по стенам картинки с изображениями арбузов придавали залу уютный вид. Мы взяли чили и чизбургеры. Харриет добавила в тарелку каплю табаско и посмотрела на меня:

– Помнишь то место на Третьей авеню?

– Я помню много мест на Третьей авеню, – заметил я. – Какое ты имеешь в виду?

– Между Семнадцатой и Восемнадцатой улицей, – уточнила она. – Входишь – и начинается лестница. Там еще джаз-клуб, не помню, как называется. Из-под пола доносится музыка.

Я кивнул барменше с короткими белыми волосами, чтобы она принесла еще выпить. В прошлый раз, помнится, она была брюнеткой. На вид дама старше меня.

– Они звонили мне много раз, я отказывалась, – продолжала Харриет. – Во-первых, потому, что привыкла получать деньги вперед, во-вторых, они мне не нравятся. У них ужасно грязно, не то что в Лос-Анджелесе. Поэтому я и открыла свое дело…

– Не понимаю, о чем ты, – перебил я.

– Джаз-клуб называется «Fat Tuesday’s»[881], я вспомнила. Они как-то связаны с Новым Орлеаном. Несколько лет назад у них появился странный клиент, который приходит с собственной тростью.

В памяти всплыл мой гитарный футляр. С некоторых пор я с ним расстался – слишком много вопросов вызывал он у окружающих.

– Он был из Швеции, – прервала мои размышления Харриет.

– Что? – Я прекратил жевать и уставился на нее.

Она кивнула:

– Точно. Лично я никогда не встречалась с ним, но они его побаивались. В нашем деле ведь… всегда стараешься, чтобы и клиент получил свое, и… чтобы все прошло как можно безболезненнее. Волей-неволей со временем становишься хорошей актрисой. Но этот не играл. Хотел, чтобы все было по-настоящему. Обычно придумывают кодовое слово, его нужно сказать, когда становится больно. Этот ставил условие: никаких кодовых слов. Он платил за это, и, надо сказать, неплохо.

Барменша поставила передо мной новую бутылку и налила в бокал мартини.

– Наклонитесь к нему, – посоветовала она. – Если попробуете поднять, расплескаете.

Я послушался. Иногда и со мной такое бывает.

– Большинство играло, – продолжала Харриет. – Одни изображали послушных школяров, другие строгих директрис. Но шведу это было неинтересно. Он хотел пороть, причинять боль. Владелец заведения – я никогда его не любила – приводил ему одну и ту же девушку. Только она и могла с ним ладить… Сейчас вспомню, как ее зовут…

– А ты уверена, что говоришь о моем «экзекуторе»?

– Разве таких много? – усмехнулась Харриет.

– И он точно из Швеции?

– Абсолютно. Он живая легенда.

Мы проехали на метро до Двадцать третьей улицы, дальше шли пешком. В доме Харриет когда-то находилась швейная фабрика. Кроме зала с хорошей звукоизоляцией, в квартире имелась открытая кухня, спальня и просторная гостиная с арочными окнами.

Меблировка была скромная. Харриет практиковала дзен и не хотела загромождать помещение лишними вещами. Репродукция картины Энди Уорхола на стене, маленький винный шкафчик на кухне. В спальне ничего, кроме кровати и ночного столика. Как-то я подарил Харриет афишу фильма «Секретарша», где Мэгги Джилленхол ползала по полу с набитым бумагой ртом. Харриет пришпилила ее кнопками, даже не вставив в рамку.

Харриет сварила нам по чашке кофе, мне налила кальвадоса, себе достала из холодильника самокрутку с травкой.

– Придешь завтра на праздник? – спросила она.

Праздники Харриет пользовались популярностью. На них встречались единомышленники со всех концов США, чтобы пить, общаться и стегать друг друга. Если только «общаться» и «стегать» не одно и то же в представлении людей этого круга.

– Не знаю, я сам по себе, – уклонился я.

Харриет замолчала, задумалась.

– А я его понимаю. – Она захватила пинцетом то, что осталось от самокрутки, для последней затяжки.

– Кого? – не понял я.

– Шведа. Я тоже приходила бы туда только со своей тростью. Их инструменты никуда не годятся.

Роджера Топмсона я считал своим ментором и учителем, хотя одно время он платил мне за истории, которые я сочинял для его газеты «Секс».

Не так давно он заимел пермобиль.

Что ж, заимел и заимел. В США просто так ничего никому не дают, но медицинской страховки Роджера Томпсона на пермобиль хватило, когда в результате осложнений ему, диабетику, ампутировали левую ногу.

Внешне Роджер нисколько не походил на диабетика, и это лишний раз подтверждало, что с некоторых пор «сахарная» болезнь косила всех без разбора. Высокий и сухопарый, Роджер являл собой тип чистопородного английского джентльмена. В восемьдесят лет он был полон жизни, как никто. Он предстал передо мной на своем пермобиле в классическом фетровом хомбурге, темно-синем жакете с золотыми пуговицами и серых брюках, из-под которых виднелись белые носки и лоферы с кисточками. Роджер носил пышные усы. Широкая щель между передними зубами придавала ему сходство с актером Терри-Томасом, это отмечали все, кто еще помнил старого английского комика.

Жена Роджера умерла пятнадцать лет назад, и он остался один в квартире возле Центрального парка на Пятой авеню. Там мы и прогуливались, привлекая внимание публики, толпящейся у подножия величественной лестницы Метрополитен-музея.

– Вот как надо ездить, Харри! – кричал Роджер, управляясь с рулем трехколесного «мини-кроссера», который действительно мчал на удивление быстро.

– Hold on to your hats![882] – кричал он туристам, хотя шляпа имелась лишь у него.

Я едва за ним поспевал, держась за подлокотник его машины.

Мы въехали на холм возле паркового озера.

– Ловко, – похвалил я и плюхнулся на скамью.

Кто-то играл с дистанционно управляемой яхтой. Темнокожие бонны выгуливали детей из богатого Верхнего Манхэттена.

Я знал этот парк задолго до того, как он стал «американским тиволи» для фермеров из Бруакюллы – тех, что прогуливались сейчас по Таймс-сквер в шортах, кроксах, с рюкзаками и в кепках со шведским флагом. В те времена появляться здесь было небезопасно. Зато витало ощущение реальности, ныне утраченное, – чувство того, что anything goes, что-то происходит. Когда у меня закончились деньги, я обратился к Роджеру. Он работал редактором бесплатной газеты «Секс», где размещали рекламу бордели, эскорт-девушки и БДСМ-салоны. Статей печаталось не так много, но они оплачивались.

Уж на что я считал себя мастером порнобеллетристики, но до уровня Роджера Томпсона мне было далеко. Сейчас «книжные ящики» на Сорок второй улице ликвидировали, потому что желающих – или умеющих? – читать осталось не много. Однако Роджер по-прежнему преподавал литературу в Колумбийском университете – именно так он и попал в Нью-Йорк – и писал короткую прозу на известную тему. И в свои восемьдесят мог изобразить наказание тростью с присущей только ему страстью и изяществом, даже если речь шла о наказании секретарши, допустившей ошибку в важном деловом письме.

Я уже давно не покупаю такие книги, но в Швеции часто скучал по Роджеру Томпсону. При этом оставался одним из тех, кому Роджер время от времени посылал свои шедевры. Я принадлежал к его избранному кругу, насчитывавшему шестьдесят четыре человека по всему миру.

Свои рассказы Роджер печатал на желтоватой разлинованной бумаге формата А4, пользуясь старой пишущей машинкой, по ее клавишам бил так же сильно, как и Арне Йонссон. Действие его произведений разворачивалось в сороковые – пятидесятые, самое позднее шестидесятые годы. Именно в этом времени Роджер нашел женский идеал, современные дамы его не интересовали.

Думаю, как писатель он надолго опередил свою эпоху, предупредив, в частности, многие идеи романа «Пятьдесят оттенков серого».

У меня в кармане зашевелился мобильник.

– Ее зовут Бренда Фарр! Фарр! – закричала в трубку Харриет Тэтчер. – Не знаю только, псевдоним это или настоящее имя.

– Ту самую…

– …которая обслуживала шведа. Здоровенного буйвола, по их словам.

– И где эта Бренда сейчас?

– Без понятия. Ищи ее в «Уголке Джимми», это бар на Сорок четвертой улице. Обычно она сидит там у входа слева. Каждый вечер, как мне сказали.

Стоило мне завершить разговор с Харриет, как подал голос Роджер:

– Обратись к своей знакомой из полиции. Сам ты ничего не раскроешь – так бывает только в книжках.

Я успел посвятить Роджера в свои дела и даже не лгал, пусть и не открыл ему всей правды.

– А ты сам никогда не заходил слишком далеко? Нет, я не имею в виду убийство, но… – Я замолчал, оборвав фразу на полуслове.

На мгновение Роджер задумался.

– Разве в фантазиях, но это совсем другое, – ответил он. – Одно дело – заниматься вымышленными извращенцами и совсем другое – иметь с ними дело в действительности.

– Что его заводит? – недоумевал я.

– Не знаю, – пожал плечами Роджер. – Думаю, секс здесь ни при чем. Скорее всего, бедняга болен.

– И это говоришь ты?

Роджер расхохотался:

– Так что, у нее дома действительно оказался пожарный шлем?

Я кивнул.

– Если секс ни при чем, с какой стати ему было связываться с женщиной, которая хранит в квартире пожарный шлем? – возразил я.

– Вероятно, между ними было соглашение, – предположил Роджер. – Но потом он отступил от него и поступил так, как ему хотелось.

– Да, но зачем убивать? Ее, девушку из Польши и Юханну с бензозаправки? Раньше он такого не делал.

– Не знаю. Пусть твоя знакомая из полиции этим занимается, заодно и поищет, не пропадали ли другие женщины на ее участке.

Это была хорошая идея. Я удивился, как она не пришла мне в голову.

– По словам Харриет, он бывал в Нью-Йорке, но здесь его недолюбливают.

– Если, конечно, это он.

– Я убеждаюсь в том все больше. У меня странное ощущение, будто он связан со мной, словно есть что-то внутри меня, до чего я не могу докопаться.

Роджер спросил, смотрел ли я датский сериал «Правительство», и, когда я кивнул, поинтересовался, помню ли я сцену, где актриса Биргитте Йорг Соренсен вылезает из постели, на мгновение демонстрируя зрителям голый зад. Он всегда подмечал подобные моменты.

– Тебе восемьдесят, – засмеялся я. – Твое дело сидеть на скамейке и кормить голубей.

Роджер расхохотался так, что несколько любопытных голубей, разгуливавших со склоненной набок головкой, вспорхнули и испуганно захлопали крыльями.

Вечером мы подъехали к безликому шестиэтажному зданию неподалеку от тоннеля Холланда в юго-западной части Манхэттена. Из уважения к Роджеру Томпсону и его пермобилю нас пропустили в начало очереди. День выдался теплый, хотя со стороны Гудзона дул сильный ветер, вырывал из рук собравшихся газеты и пластиковые кофейные чашки.

Харриет удалось продать сто сорок три билета по сотне долларов каждый, так что БДСМ-вечер стал сенсацией, не успев начаться.

По пандусу для инвалидов Роджер направил свой пермобиль, или «мини-кроссер», если вам так угодно, в темное подвальное помещение, принадлежавшее солидному БДСМ-клубу. Обстановка – странная мебель непонятного предназначения, высокие стеариновые свечи, стенные украшения, каких не встретишь в обычном доме, – вполне соответствовала профилю заведения. Остальную часть здания занимали офисы и художественные галереи. В гардеробе гостям раздавали беджики со словами «dom» или «sub».

Я, как и Роджер, выбрал «dom» и прикрепил ламинированную табличку на лацкан пиджака. Сдать в гардероб головные уборы мы отказались: мужчина в шляпе внушает больше уважения.

Роджер получил от Харриет по четыре винных и пивных билета. В холодильнике за барной стойкой громоздились бутылки с «Хайнекеном», на полу стояли галлоны с красным и белым вином. Роджер попросил красного, и девушка, чье тело было словно обтянуто черным нейлоновым чулком, протянула ему пластиковый стаканчик. Пригубив, мой приятель скорчил такую гримасу, что я заказал себе пива.

Зал быстро заполнялся. Большинство гостей знали друг друга, другие же испуганно жались к стенам. Мужчин было больше. И на удивление много пожилых. Принято считать, что все связанное с сексом – привилегия молодежи.

Роджер разъезжал между гостями с загадочной улыбкой на лице. Харриет шествовала как королева: в обтягивающем костюме, с пристегнутой к поясу плеткой. В руке она сжимала блестящую трость. На ее беджике гордо красовалось «dom», как будто кто-то в этом сомневался.

Мужчина за шестьдесят с пивным брюшком шлепал свою не менее тучную ровесницу, погружая пальцы в ее дрожащие белые ягодицы.

Я вышел в коридор. Отовсюду доносились звуки ударов, шлепки, свист рассекающих воздух розог. Вернувшись в бар, я обнаружил десяток женщин, сидевших в ряд на стульях. На их коленях лежал мужчина, которого они протаскивали из одного конца ряда в другой и отчаянно шлепали по голому заду. Это называлось «паровоз».

Другой мужчина, лет сорока, стегал плетью семидесятилетнюю старуху и громко на нее кричал. Платье истязуемой было задрано до талии, трусы спущены на лодыжки. В глаза бросался красный, как пожарная машина, зад.

Я оглянулся на Роджера и увидел у него на колене молодую девушку. «Hold on to your hat!» – закричал мой приятель, задирая ей платье. Но здесь, как и возле Метрополитен-музея, шляпа была только у него.

Мужчина с дружелюбными глазами в костюме охотника из джунглей: пробковом шлеме, штанах до колен, резиновых сапогах и форменной куртке – разглядывал Харриет через монокль, в котором его глаз выглядел большим, как блюдце. Длинноволосый тридцатилетний парень в джинсах и куртке «Нью-Йорк рейнджерс» робко озирался по сторонам. Глотнув из бутылки «Хайнекена», он скорчил гримасу, словно страдал желудочными коликами.

И все эти люди, кроме меня, Роджера и Харриет, разумеется, словно выехали на кемпинг в пятницу вечером. Разумеется, я слышал и о «скромном обаянии буржуазии», и о ее сомнительных развлечениях. Лично я не участвовал, но читал в книгах и интервью режиссера Романа Полански и актрисы Лиз Хёрли о вечеринках, где после кофе гости стегали друг друга плетками. При этом тот, кому завязывали глаза, должен был догадаться, кто его ударил.

Но на вечере Харриет Тэтчер ничто не напоминало о режиссере Романе Полански. Гости прибыли сюда не на лимузинах с личными шоферами, а на автобусах или кемпинговых автомобилях. И попивали не марочное вино из Австралии и Калифорнии, а теплую тошнотворную жидкость из пластиковых стаканов.

Я уже бывал на подобных представлениях, с Харриет и Роджером и без них, и никогда не встречал ничего интересного. Сам не знаю, чем каждый раз соблазнялся.

Это как с танцами.

В моем представлении танец – красивое, чувственное, сексуальное действо. Так оно и есть, наверное, где-нибудь в Буэнос-Айресе, но в Швеции танцы больше напоминают разминку в гимнастическом зале.

Не понимаю, чего искали люди, собравшиеся в тот вечер в подвале серого офисного здания на юго-западе Манхэттена. Лично у меня не возникло желания даже поговорить с кем-нибудь об этом. Я понятия не имел, зачем сюда явился. Но оставался собой, и это единственное, что меня радовало. Я взял вторую бутылку «Хайнекена» и задумался, как бы улизнуть, не обидев Харриет.

Роджер чувствовал себя как дома. Отыскав его глазами в толпе, я увидел у него на коленях уже другую молодую женщину.

Я осторожно двигался к выходу вдоль барной стойки, и вдруг кто-то ударил меня кулаком в бок. Обернувшись, я увидел даму с коротко стриженными темно-каштановыми волосами. В прямом платье мини апельсинового цвета, белых гольфах и такого же цвета туфлях с черными носками, она походила на французскую или итальянскую кинозвезду пятидесятых годов. Голову женщина обвязала прозрачной шалью в горошек. На ее беджике стояло «sub».

– Я наводила справки, ты, похоже, умеешь обращаться с непослушными девочками, – улыбнулась дама, и ее большие карие глаза озорно засверкали.

Она была само очарование.

– Я…

– Не сомневаюсь.

Что-то в ней напоминало Ульрику Пальмгрен. Женщина привстала на цыпочки и прошептала мне в левое ухо:

– Ты представить себе не можешь, какой я бываю непослушной.

Это прозвучало как приглашение на танец, но я не испытывал желания танцевать, тем более публично.

И все-таки улыбнулся.

Вышло глупо, я это понимал. Но «звезда пятидесятых» произвела на меня впечатление.

– Или ты не мужчина?

– Кто автор этого диалога? – спросил в свою очередь я.

– Это не диалог, я серьезно. – Она провела рукой по моему бедру. – Похоже, ты рад меня видеть.

Она говорила точь-в-точь как Бодиль Нильссон на плоту в Шельдервикене.

Я прокашлялся:

– Но Харриет не любит, когда…

– …когда? – подхватила она.

Ее рука неуклонно двигалась к цели.

– Я как раз собирался уходить. Это не моя компания.

– Зачем же пришел?

– Чтобы помочь другу-инвалиду. У него пермобиль. Или «мини-кроссер».

Я собирался объяснить ей, в чем состоит разница между пермобилем и «мини-кроссером», когда она опять привстала на цыпочки. Я ожидал, что она снова шепнет мне что-то на ухо, но вместо этого «звезда» вцепилась зубами в мою мочку.

– Черт! – выругался я по-шведски и потер ухо.

Ее глаза стали еще больше.

– Видишь, какой я могу быть, – сказала она.

– Мне больно.

– Какого наказания я заслуживаю?

От нее исходил свежий, дурманящий запах. У меня закружилась голова.

– Не здесь, – прошептал я.

– Почему? Ты трусишь?

– Это же зоопарк.

– Тем лучше.

Она направилась к барной стойке. Я как завороженный наблюдал за ней.

Вернувшись со стаканом, «звезда» притянула меня к себе за пояс и вылила вино мне в штаны.

– О’кей, – кивнул я.

Взял у нее пластиковый стакан, поставил ногу на стул и положил даму на колено. Кто-то тут же вложил мне в руку деревянную лопатку, которая со свистом рассекала воздух, пока я шлепал «звезду» по ягодицам.

Осталась ли она довольна? Я не знаю.

Я передвигался как в тумане и уже плохо контролировал свои действия.

Мне аплодировали. «Звезда» встала и потерла себе зад.

В этот момент зазвонил мой мобильник. Я принял вызов, даже не взглянув на дисплей.

– Алло.

– Это я.

Я понял.

– Я узнал, – ответил я.

– Чем занимаешься? – поинтересовалась Бодиль Нильссон.

– Да так, ничего особенного.

– Но ты запыхался.

– Нет-нет… ничего такого.

– Где ты?

– В баре.

– В полночь?

Это в Швеции полночь, здесь часы показывали половину десятого.

– Важный деловой разговор, – бросил я «звезде».

– Я живу в отеле «Бауэри», – отозвалась она, все еще потирая зад.

Я направился к лестнице и вышел на улицу.

– Сейчас тебя слышно лучше, – сказал я в трубку. – Продолжай.

– С кем ты говорил? Почему по-английски и зачем врал о «деловом разговоре»?

– Я в Нью-Йорке, – объяснил я. – И здесь еще не поздно.

– И что ты там делаешь?

– Так, ничего.

– Звучит странно, ты не находишь?

– Странно, что ты звонишь мне в такое время. Зачем?

– Не могу уснуть. Хочу слышать твой голос.

Хотел ли я также слышать ее?

– Ты дома?

– Мм…

Вино все еще стекало у меня по ноге. Я выругался.

– Ты чего?

– Да вот, стою на улице. Мерзну, – соврал я.

На самом деле снаружи было теплее, чем несколько часов назад, когда мы с Роджером причаливали к входу. И ветер прекратился.

– Может, я не вовремя? Кто живет в отеле «Бауэри»? Я про него читала.

– Не бери в голову, – оборвал ее я.

– Ты не один? У тебя… свидание?

Она рассмеялась, и мне захотелось рассмешить ее еще больше, чтобы слушать и слушать этот смех.

– Я не на свидании, – успокоил я. – Я здесь с хорошим другом.

– А что за бар, может, я его знаю?

Я огляделся, но никаких вывесок поблизости не было.

– Обыкновенный бар… Называется «Холланд», – придумал я, увидев вывеску тоннеля Холланда.

– Это на Амстердам-авеню? – уточнила Бодиль.

– Нет, совсем не там.

– Я пошутила. – (Я хмыкнул.) – Прости, не хотела мешать. Прогуливайся со своим другом и той, которая живет в отеле «Бауэри». Глупо было тебя об этом расспрашивать.

– Абсолютно не глупо, я…

– Спокойной ночи, была рада тебя слышать.

Она завершила разговор.

Что мне было делать, перезванивать? Одна ли она дома? Я боялся разбудить Майю.

Будь я склонен к такого рода выражениям, сказал бы, что меня раздирали противоречивые чувства.

Три свободных такси проехали мимо меня, хотя я стоял посреди улицы с поднятой рукой. Неудивительно. Какой таксист подберет мужчину на пустынной Седьмой авеню, с деревянной лопаткой в руках, беджиком «dom» на лацкане пиджака и в облитых красным вином брюках?

Наконец один рискнул. Он остановился поодаль, как будто все еще сомневался. Я сел в машину. Небритый водитель слушал по радио репортаж с бейсбольного мачта. «Янки» продули, я так и не понял кому. Мужчина был маленький, снаружи почти не виден из-за руля. За ухом торчала сигарета без фильтра.

– Наблюешь в салоне – штраф пятьсот долларов, – предупредил он.

Это прозвучало как вызов.

Уходя, я оставил на заднем сиденье деревянную лопатку. Будем считать, что в качестве чаевых.

Глава 42

Нью-Йорк, сентябрь

Я вернулся в квартиру Харриет Тэтчер, принял душ и занялся костюмом.

Рубашка, джинсы и кальсоны были заляпаны вином. Неудивительно, что таксист принял меня за пьяного. Даже левый носок вонял алкоголем.

Как вывести пятна? Харриет в таких случаях обращалась к маленькой китаянке, которая держала химчистку на Семнадцатой улице. Она, конечно, справилась бы и с брюками, и с кальсонами, и с носками. А вот с рубашкой – вряд ли. Может, присыпать пятна солью?

Я вычистил карманы, надел футболку и шорты и полез в холодильник за «травкой» Харриет. Курил я лишь в особых случаях, и сейчас был именно такой.

Я налил себе бокал кальвадоса, сел за письменный стол Харриет и включил ноутбук. Только теперь я понял, почему марихуану применяют в медицинских целях. Прокашлявшись после первых затяжек, я почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, способное успокоить любую боль, как душевную, так и физическую. Я блаженствовал, попивая кальвадос, и не понимал, что же со мной произошло. Как я мог до такой степени утратить контроль над собой, что публично отшлепал женщину по голому заду? Я даже не знал, как ее зовут. Впрочем, имя можно выяснить у Харриет.

И надо же Бодиль позвонить именно в этот момент, она ведь не объявлялась несколько месяцев!

До сих пор моя жизнь лежала передо мной как на ладони. Теперь я не понимал, во что влип.

Но пока я сидел с самокруткой во рту, стараясь удерживать дым в себе как можно дольше, сознание постепенно прояснялось, словно внутри меня распутывался клубок.

Дело в ее трусиках. Белых, почти прозрачных, с рисунком из цветочков и листьев – я разглядел, хотя и торопился. Я уже встречал такие… и смутно помню лицо… Вероятно, причиной тому была «травка» Харриет, но мне вдруг показалось, что я видел Юстину Каспршик и раньше, до того как обнаружил ее мертвой в постели Томми Санделля.

Я подсел к компьютеру. Нашел фотографию Юстины, которую присылала мне Эва Монссон, инспектор криминальной полиции из Мальмё. Я не знал, при каких обстоятельствах сделали этот снимок, но на нем Юстина выглядела гораздо лучше, чем в гостинице. Вероятно, большинство людей выглядят до смерти лучше, чем после.

На черно-белой фотографии Юстина смотрела в камеру открыто и доверительно, вероятно к фотографу относилась с теплом. Быть может, любила его (или ее). Темные волосы до плеч несколько взъерошены, на накрашенных губах застыла призывная улыбка. Кем бы ни был фотограф, он допустил маленькую оплошность, не заметив пятна помады на переднем зубе Юстины.

Сам не знаю, что заставило меня в тот вечер еще раз залезть в виртуальное БДСМ-болото. Я заходил на знакомые сайты, вспоминал то, что уже видел много лет назад. Все они работали по одной схеме: ролик на десять – двадцать секунд, приглашающий на главную страницу, потом регистрация, оплата и доступ ко всем фильмам.

Хотя к каким фильмам? Если раньше фильмом называлось содержимое полуторачасовой видеокассеты, то здесь речь шла о длящихся пять, максимум пятнадцать минут эпизодах, и все это можно скачать на компьютер, айфон или айпод.

Я сразу отмел раздел с мужским сабмиссивом и женским доминантом. Оставались «школьницы» от сорока до пятидесяти лет, в форме, с косичками и хвостиками, элегантные секретарши и подобные им жертвы офисного произвола и юные красотки, словно только что с Малибу-Бич, которые, не стесняясь, говорили в камеру о своих потребностях.

Декорации также не поражали разнообразием. Дело происходило или в английской гостиной, с фарфоровыми уточками на полках, или в калифорнийском особняке, где один шкаф или стол стоил целое состояние. Были здесь и открытые кухни, с кувшинами для воды и собачьей миской на полу, и современные офисы, и школьные классы с картой Швеции на стене и сборно-разборными столами из «Икеи». Мне показалось, я узнал комнату отеля в Майами, где когда-то жил, – с потолочными вентиляторами, диванами и знакомой расцветкой постельного белья. В одном фильме в окне мелькнул двухэтажный английский автобус, какие курсируют в Юстон-стейшн. Героями были хорошо одетые представительные мужчины, изображавшие строгих директоров, или неряшливые парни в спортивных костюмах, которые тоже хотели казаться крутыми. Мне взгрустнулось.

Действие большинства фильмов разворачивалось в домашних и школьных интерьерах. Иногда в тюрьме. Ее директор до смешного напоминал нового партийного начальника Йеспера Грёнберга. Попалось и несколько «восточных» историй, экранизированных с размахом. Но роскошные декорации и дорогие костюмы казались не более чем расточительством, поскольку в конце концов все сводилось к нескольким ударам плетью или палкой. До секса не доходило ни разу.

Я бездумно просматривал ролик за роликом и ждал чего-нибудь, что зацепит: мелькнувшее знакомое лицо, трусы, трость, голые ягодицы. После двух часов двадцати минут просмотра, двух самокруток с «травкой» и двух бокалов кальвадоса я напал на то, что искал.

Я хорошо запомнил этот ролик. На женщине был огромный парик и очки с толстенными дужками, какие я лично не осмелился бы выставить на продажу даже на бензозаправке в глухой китайской провинции.

Сайт назывался «Naughty tails»[883]. В двенадцатисекундном трейлере демонстрировалось лицо женщины, ее трусы и удар тростью по оголенной заднице. Я достал кредитку, залогинился, заплатил двадцать четыре доллара и девяносто пять центов и получил месячное членство в «Naughty tails».

Теперь я мог смотреть не только рекламные ролики, но и фильмы. На иных сайтах их было больше сотни, но на этом – всего тридцать четыре, и почти все – более чем двухлетней давности.

Вначале на экране появился текст, заверяющий, что всем участникам съемок больше восемнадцати.

Их, собственно, было двое: мужчина и женщина. Она возлежала на диване и выглядела испуганной. Он вошел в комнату и принялся на нее кричать.

Герои общались на той разновидности английского, которую Карл-Хенрик Сванберг[884] выдает за язык Шекспира. Интересно, не сам ли актер сочинил этот диалог?

– You think come home late and have alcohol, to smell alcohol[885], – закричала женщина.

– Where you get alcohol? – возмутился мужчина. – Don’t sit there to lie because then gets worse. Now you will get cane, you learn good lesson. Get up and bare bottom[886].

И не только текст был ужасен. Актер декламировал его со шведским акцентом, которым так гордится премьер-министр Ингвар Карлссон. Кроме того, непонятно, зачем мужчине было выходить за тростью, если она стояла тут же, прислоненная к дивану.

Стоило ему пригрозить женщине, как та выпучила глаза и прикрыла ладонью рот, словно в старом немом фильме. Я отмотал назад, в то место, где она, сняв короткую юбку, спустила трусы и сверкнула голыми ягодицами.

Вот она наклонилась, оперлась руками о стул.

Получила шесть ударов.

Звук был не высшего качества, но позволял оценить их силу. На коже несчастной остались отчетливые красные полосы. Первые два удара оператор показал сзади, следующие два – спереди и последние – снова сзади. Женщина пыхтела, но и только. До конца фильма, длившегося семь минут и сорок девять секунд, она не издала ни единого другого звука.

Я перемотал назад, поймал ее лицо крупным планом и кликнул на «паузу». Потом развернул фотографию Юстины Каспршик, которую прислала мне Эва Монссон, и расположил рядом оба изображения. Ни парик с висячими лохмами, напоминающими занавески в таиландском баре, ни очки, больше подходящие героине фильма ужасов, не могли скрыть очевидного факта: на меня смотрели две Юстины Каспршик.

Мне захотелось закричать или позвонить кому-нибудь, но я не знал, с кем могу поделиться открытием. Поэтому, сделав несколько кругов по комнате, снова сел к ноутбуку и перемотал на начало.

На этот раз я сосредоточился на мужчине. Я заметил, что он ни разу не показал зрителю лица. В кадре мелькала то его нога, то спина, то трость в руке.

На нем был костюм, начищенные туфли и, насколько я успел разглядеть, темный однотонный галстук. Прежде чем взять трость, мужчина снял пиджак и закатал рукава белой рубахи. Его предплечья были волосатыми, ладонь больше походила на медвежью лапу. Я почти не сомневался, что вижу перед собой главного создателя этого почти восьмиминутного шедевра.

Я поставил ленту с начала, останавливаясь почти на каждом кадре. Если действие остальных фильмов происходило в самых темных уголках России, США, Венгрии, Чехии или Японии, то здесь угадывалась типично шведская среда. Дощатый лакированный пол имитировал обстановку старого деревенского дома. На темном диване лежала белая подушка с вышитым оленем на берегу озера. Стол и стулья выглядели действительно натурально, но диван точь-в-точь походил на те, что продаются в «Икее». На столе стоял подсвечник с двумя наполовину догоревшими свечами: зеленой и белой. Вообще в помещении было довольно светло из-за единственного зарешеченного окна, за которым виднелся лес.

Когда камера смотрела мужчине в спину, на стене обнаружилась картина, изображавшая собаку возле конуры. На подоконнике заряжался мобильник, рядом я разглядел японского кота с качающейся из стороны в сторону лапой.

Вопреки распространенному мнению эти коты не приветствуют, а подзывают зрителя к себе. Именно так истолковывается в Японии их жест. Я знал об этом, потому что когда-то писал в газету заметку о японских котах.

Кот стоял мордой к окну, словно не хотел видеть разыгрывавшейся за его спиной драмы. На оконных рамах я заметил старомодные железные крючки.

Когда оператор сосредоточился на лице женщины, на заднем плане появилась застеленная кровать с мятым светлым покрывалом. На полу лежали яркие деревенские половики. В окне за деревьями я скорее вообразил, чем увидел фрагмент другого, большего дома.

Фильм удостоился одного-единственного комментария: «Nice ass good caning but wtf they get the wig?»[887]

Закономерный вопрос.

Именно его и задала Харриет Тэтчер, когда вернулась с праздника.

За весь день она не выпила ни капли алкоголя, но, сменив обтягивающее рабочее платье на пижамные брюки и футболку с Джонни Сандерсом, откупорила бутылку белого вина и налила себе полный стакан.

Полулежа на кухонной скамье, Харриет сообщила, что на вечер пришли двести девять человек, одни только сборы за вход составили две тысячи девятьсот долларов. Плюс доходы с вина и пива, которое досталось Харриет почти даром.

– Куда ты убежал? – недоумевала она. – Тебя спрашивали, ты ведь стал героем дня!

– Ну… я ушел…

– Да, я тебя видела.

– Кто та женщина? – спросил я.

– Понятия не имею, никогда не встречалась с ней раньше. Она исчезла незадолго после тебя, так что но́мера на бис не получилось. Я слышала, она из Канады. Единственное, что могу сказать: завтра утром она наверняка будет завтракать стоя.

– А с Роджером все в порядке?

– Да. Не знаю, видел ли ты женщину, хорошо одетую, лет сорока с небольшим, она проводила его домой.

Я рассеянно кивнул.

– Чем ты здесь занимаешься? – полюбопытствовала Харриет.

– Смотрю фильм.

Я перемотал на начало специально для нее.

– Какого дьявола она нацепила этот парик? – первым делом возмутилась Харриет. И спустя минуту добавила: – А на каком языке они говорят?

– Они считают, что на английском.

– Бьет хорошо, ничего не скажешь, – похвалила Харриет, просмотрев сцену порки. – Не так хорошо, как я, тем не менее… Ему следовало бы объяснить, что сила удара в запястье…. Здесь как в хоккее… не важно, сколько мускулов наросло на плечах.

– Откуда ты знаешь про хоккей? – удивился я.

– Был один клиент. – Харриет сдвинулась на другой конец кухонной скамьи и глотнула вина. – А чей это шедевр, позволь спросить? Не думаю, что Ингмара Бергмана.

Она сказала «Ингемара Бергмана», как и все американцы.

– Фильм называется «Ханна», если я правильно понял. В главных ролях польская проститутка Юстина Каспршик и ее убийца.

Некоторое время мы молчали.

– Он играл в НХЛ? – спросил я.

– Кто?

– Твой клиент?

– Да.

– И в какой команде?

– Не помню.

Другого ответа я и не ожидал.

Глава 43

Нью-Йорк, сентябрь

А на следующий день солнце скрылось, и вечер получился типично нью-йоркский: с серым небом, нависшим над городом, как промокшее насквозь одеяло. Дождь за окном стоял стеной, скрывая крыши окрестных домов.

Я включил ноутбук.

Вернер Локстрём из Ваггерюда прислал мне ссылку. Он интересовался:

У тебя, случайно, нет знакомых в Капстадене? Не думаю, что ты понимаешь африкаанс, поэтому во вложенном файле – английский перевод.

P. S. Продается хорошо.

«VROU GESLAAN NA AAND UIT» – гласил заголовок на африкаанс.

Текст был проиллюстрирован фотографией женщины, Анли ван Яарсфельд, двадцати четырех лет. О том, что с ней случилось, я понял уже из английского перевода заголовка: «Woman spanked after night out»[888].

В статье говорилось, что Анли ван Яарсфельд возвращалась из паба после празднования дня рождения подруги, когда к ней на улице подошел незнакомый мужчина. Он потащил девушку на безлюдную детскую площадку, посадил на скамейку и отшлепал.

Почерк «экзекутора», зачем-то переместившегося за границу.

Анли ван Яарсфельд выпила – «рюмку виски и несколько кружек пива», – однако не была пьяна, что подтверждали многие. Все произошло так быстро, что она не успела ни толком испугаться, ни позвать на помощь. Когда Анли опомнилась, ей оставалось лишь проводить глазами удаляющуюся широкую спину истязателя. Это был крупный мужчина – единственное, что она могла сказать. И несмотря на внушительные размеры, передвигался довольно быстро.

В полицию девушка обратилась лишь спустя сутки.

– Я не знала, считается ли случившееся преступлением. И потом, я стыдилась, – объяснила она свою медлительность журналисту.

Сексуальных домогательств со стороны мужчины не наблюдалось, если не считать таковыми спущенные трусы и саму экзекуцию. Он как будто за что-то наказал жертву. Но за что – этого не могла сказать ни Анли, ни полиция.

Допросы приятелей Анли ван Яарсфельд также ничего не дали. В тот вечер в баре собралось много публики. Люди праздновали, отдыхали. Никто не обратил внимания на крупного, сильного мужчину, за которым охотилась полиция.

Когда Анли вышла с игровой площадки, улица опустела. Девушке послышался звук отъезжавшего автомобиля, но наверняка она сказать затруднялась. За все проведенное с ней время мужчина не произнес ни слова.

До того как Юханну Эклунд нашли мертвой в салоне припаркованного близ Стурупа автомобиля, Эва Монссон высказала предположение, что других убийств не последует. Однако я уже тогда знал, что «экзекутор» не остановится добровольно.

Я чувствовал его почти как самого себя.

Сейчас я раздумывал, стоит ли сообщать Эве Монссон о случившемся в Капстадене. К тому времени я совершенно запутался в том, что я говорил, чего не говорил, и в конце концов решил подождать. Неразумно лишний раз наводить на себя подозрения такого проницательного следователя, как Эва Монссон.

Я ограничился открыткой с изображением двух конных полицейских в Центральном парке.

Между тем Харриет Тэтчер упаковала в сумочку массажную щетку для волос. Она собиралась в отель «Cтандарт», на этот раз на встречу с женщиной. Клиентка Харриет уже второй раз приезжала в Нью-Йорк из Дании.

Я отнес ноутбук в машину и поехал к Роджеру Томпсону. Приятеля застал в радостном настроении. Роджер на все лады расхваливал женщину, которая любезно согласилась остаться у него на ночь и была «неповторимо игрива и своенравна».

Он поставил чайник. Его «мини-кроссер» стоял в прихожей. По квартире Роджер передвигался, опираясь на прогулочную трость.

Мы расположились за складным столом на кухне. Роджер достал кекс, две чашки и, задумчиво покручивая усы, уставился в монитор.

– Я думаю… Нет, уверен на девяносто девять и девять десятых процента, что этот мужчина и есть убийца, – сообщил я, когда фильм закончился. – В отношении женщины убежден на все сто.

– У него хорошая практика, – заметил Роджер.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Разумеется, мы оба лучше – я и Харриет, – но и он весьма неплох, – продолжал Роджер. – Удары прямые и равные по силе. Правда, пятый немножечко наискось… Она тоже держится профессионально: стоит спокойно, не вздрагивает, не корчится.

Он наморщил лоб. Я глотнул чая.

– А ты уверен, что он говорит по-английски? – спросил Роджер.

– Полагаю, да, шведская здесь только интонация.

– Поговори со своей знакомой из полиции, пошли ей фильм.

Я попытался как можно доходчивее растолковать ему щекотливость своего положения. Сказал, что слишком долго утаивал правду и поэтому мне будет трудно объяснить Эве, как у меня оказался этот фильм.

– Я вынужден вести собственное расследование, – сделал вывод я.

Роджер подлил чая и себе, и мне. Это был натуральный напиток, без ароматизаторов и добавок.

– Можешь прокрутить еще раз? – попросил он.

– Тебе понравилось?

– Не то чтобы… Говоришь, она из Польши?

– Из Быдгоща.

– Из Быдж…

– Не важно. Я не уверен, что произношу это правильно.

– Я хочу разглядеть одну вещь. Перемотай, пожалуйста, на то место, где он берет в руку трость. В замедленном темпе, если можно на этом компьютере.

Я покачал головой:

– Если хочешь, буду останавливать на каждом кадре.

– Отлично.

Роджер наклонился и вперился глазами в монитор.

Когда я нажал на «паузу», он даже привстал на стуле:

– Это трость не для дилетантов. В секс-шопах полно мусора, но эта настоящая. Думаю, он приобрел ее у специалиста, где-нибудь в Великобритании.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – уверенно кивнул Роджер. – Жаль, что нельзя сделать звук лучше.

Я пристально посмотрел на Роджера.

– Тебе нравится бейсбол? – спросил он.

Я пожал плечами.

– А я влюбился в него сразу, как приехал в США. Он немного похож на крикет. Известно ли тебе, что направление полета мяча можно определить по звуку удара о клюшку?

– Но какое это имеет отношение…

– То же касается качества трости. Мне достаточно слышать свист, с каким она рассекает воздух, чтобы понять: трость рассчитана не на любителя.

– О’кей, – кивнул я.

– И еще…

– Что?

– Не ты ли говорил, что он повсюду появляется со своим инструментом?

– Именно.

– Тогда он использовал ее не один раз. Есть ли в Швеции БДСМ-салоны?

– То есть места, где можно продемонстрировать свою трость? – уточнил я.

– Да, или так…

Недолго думая, я кивнул.

– Тогда их стоит проверить, и не только в Швеции. В Дании, Германии, Англии… Убежден, он везде таскает ее с собой. Такой инструмент не игрушка.

Я сидел в баре «Уголок Джимми» с бутылкой «Хайнекена».

За окном шел дождь. Стоило очередному посетителю задержаться в дверях дольше, чем следовало, и промозглый ветер проникал в зал, словно непогода выжидала момент.

Влажность усиливала запахи – застарелого пива, мокрой одежды и парфюмерии, казавшейся дешевой, даже если на самом деле она была дорогой.

Я шел под зонтом, но вымок с головы до пят и ругал себя последними словами за то, что пренебрег водоотталкивающим спреем.

Сейчас не принято курить в общественных местах, но готов поклясться, стены и мебель этого зала насквозь пропитались дымом многих и многих тысяч сигарет, который проявлялся от влажности.

«Уголок Джимми» располагался на Сорок четвертой улице, неподалеку от Таймс-сквер. Рядом находилось заведение фастфуда под названием «Вирджилс реал барбекю». Сейчас большинство подобных кафе рассчитано на туристов и офисный планктон – так называемый простой люд, – и выглядят они совершенно одинаково. Однако интерьеры «Уголка Джимми» оставались верны старому стилю.

Бар представлял собой вытянутое, наподобие коридора, помещение со стойкой, стены которого украшали вырезки из газет на тему бокса и афиши с портретами боксеров. Я с удовлетворением узнал Роя-Джонса-младшего, видел его на ринге несколько раз. Этот спортсмен сразу мне понравился, и я очень радовался его серебряной медали на Олимпиаде в Сеуле в 1988 году.

Насколько помню, ему не засчитали победу в финальном поединке с представителем Южной Кореи – вопиющая несправедливость и самый крупный скандал чемпионата, после обвинения Бена Джонсона в использовании допинга. Рой-Джонс-младший перешел в разряд профессионалов и скоро снискал себе славу лучшего боксера мира.

Однако никакой Бренды Фарр не наблюдалось.

Места возле двери занимала пара, отдыхавшая после работы. Перед обоими стояло по бокалу мартини, но мужчина и женщина видели только друг друга. Они целовались, правая рука мужчины шарила у женщины между ног. Он был в костюме, при галстуке. Она – в строгом платье, с шарфиком, конечно же, от «Шанель».

Мне показалось, что между собой персонал общался по-русски.

Когда я спускался к Пятой авеню, дождь усилился. Все такси разъехались, поэтому я пошел до Таймс-сквер пешком. Здесь находилось кафе «Эн-дэ-труа», одно время считавшееся богемным. Потреты рок-звезд, киноактеров, политиков до сих пор висели на стенах. Теперь все это было малоинтересно, как и остальное на Таймс-сквер.

Я занял столик у окна, заказал стейк и позвонил Арне Йонссону, не задумываясь, который час в Швеции.

– Так уж обязательно будить старого человека посреди ночи? – пробурчал Арне.

– Вы уже легли?

– Можно сказать и так.

– Вы спали?

– Черт возьми, я имею на это право! Чего ты хочешь?

Я рассказал ему о фильме, добавил, что мог бы послать его Арне, будь у него компьютер или мобильный телефон, но я и без того убежден, что женщина в парике и очках – Юстина Каспршик. Потом сообщил ему о случае в Южной Африке, доказывающем, что «экзекутор» не угомонился.

– Я хотел бы попросить вас об одной услуге, – начал я. – Не могли бы вы навести справки о женщинах, которые пропали без вести в Андерслёве или где-нибудь поблизости? Даже если это произошло несколько десятков лет назад. И потом… нет ли у вас знакомых в секс-клубах?

– В Андерслёве есть бордель, – отвечал Арне. – Вагончик на пустыре, возле железной дороги. Там, я слышал, работают русские женщины.

– Меня интересует другое. БДСМ, то есть специфический секс, а не обыкновенный, ванильный.

– Ванильный?

– Да, он так называется.

– Хорошо, я спрошу, – пообещал Арне. – А теперь можно я посплю?

Официант принес заказ, и я пожелал Арне спокойной ночи.

Я предупреждал, чтобы они не пережарили, но стейк оказался сухим и пах горелым. Покончив с ним, я просидел еще некоторое время с бокалом красного вина, после чего расплатился и поскакал наискосок через Сорок четвертую улицу в «Уголок Джимми». Короткой пробежки под дождем хватило, чтобы насквозь промочить ботинки и брюки до колен.

Попивая «Хайнекен», я поглядывал на дверь. Вскоре мужчина с краю барной стойки выпустил из объятий женщину, небрежно бросил перед барменом кучу разноцветных купюр и одним глотком выпил то, что оставалось в бокале. Его подруга в последний раз пригубила вино, мужчина подобрал валявшийся на полу портфель, и оба направились к выходу. У двери влюбленные задержались, достали зонт, в который вцепились одновременно, пытаясь раскрыть.

И это у них получилось.

– Дверь! – крикнул кто-то из зала, и в баре появилась Бренда Фарр.

Я сразу ее узнал. Вошедшая заняла место, на котором только что сидела женщина с элегантным шарфом. Первым делом она влила в себя оставшееся в бокале вино и испуганно огляделась. Перекинувшись несколькими фразами с барменшей, насколько я понял – о погоде, женщина скинула с себя прозрачный дождевик с надписью «Нью-Йорк таймс», отряхнулась и кивнула: «Как обычно».

Я вскочил, подошел к даме и спросил разрешения сесть рядом. Сказал, что за «как обычно» сегодня плачу я.

– И что вам надо? – удивилась она.

Возможно, когда-то она была мила и красива, однако много воды утекло с тех пор. Время не пощадило мою собеседницу, выглядела она потасканной и старой. В ее глазах читалось не любопытство, а беспокойство и даже страх.

Как и все в этом баре, ее одежда, кожа и волосы насквозь пропитались запахом табачного дыма.

На ней была футболка с надписью «Манхэттен» и слишком тесные, поношенные джинсы.

– Вы Бренда Фарр? – спросил я.

– И?..

– У нас есть общие знакомые, – объяснил я. – Это они рассказали, где вас найти.

– У меня давно уже нет знакомых.

Ее язык заплетался, как у пьяной. А когда она улыбнулась барменше, поставившей на стойку бокал «маркерс-марк», я увидел, что у Бренды недостает нескольких верхних зубов.

Я не сомневался, что она наркоманка: тому свидетельством и специфический запах, и плохая кожа, и нервное ерзанье Бренды на стуле. Впрочем, происхождение запаха я определить затруднялся.

– Хочу показать вам одну вещь, – начал я.

– Угости и показывай что хочешь, – отозвалась Бренда.

Я в общих чертах изложил суть дела и упомянул Харриет Тэтчер, которая говорила мне, что Бренда Фарр обслуживала шведа в салоне на Третьей авеню.

– Хочу, чтобы ты посмотрела фильм и сказала, не этот ли человек играет в нем главную роль.

Бренда повернулась ко мне и прищурилась:

– Так как, говоришь, тебя зовут?

– Я не говорил, но зовут меня Харри Свенссон, – представился я. – Я тоже из Швеции.

– И тоже повсюду возишь с собой трость?

Я покачал головой.

– Это было давно, – вздохнула Бренда.

– Но ты ничего не забыла?

– Такое забудешь! – Она выпила остатки бурбона и вопросительно уставилась на бокал. Я заказал еще. – Зачем тебе это? – поинтересовалась она.

– Я журналист, точнее, был журналистом и оказался замешан в одной неприятной истории с этим типом.

Она прикрыла правый глаз и уставилась на меня левым:

– А ты, часом, не коп? Я не имею дел с копами.

– Я тоже не имею дел с копами, – успокоил я, включил айфон и протянул ей наушники.

Первые кадры заставили Бренду рассмеяться – так я узнал, что зубов у нее недоставало не только сверху.

Я помог Бренде справиться с наушниками и положил айфон ей на колени.

– Зачем ей этот дурацкий парик? – спросила она слишком громко, как свойственно людям в наушниках.

Когда фильм закончился, я заказал еще выпивку и отобрал наушники. Похоже, она совсем не умела с ними обращаться.

– Что скажешь? – спросил я.

– О чем?

– Мужчина в фильме – это не швед?

– Не знаю, может быть.

– Ты говоришь странно. Разве ты его не узнала?

Она тряхнула головой:

– Если это и он, то… при мне он ни разу не произнес ни слова. Только знаками показывал, что делать… Или нет, один раз все-таки заговорил: «Я преподам тебе хороший урок…» – Она наморщила лоб. – Даже не так. «Я тебя научу…» Что-то вроде того. Он говорил медленно, запинался, будто с трудом вспоминал слова или у него проблемы с речью.

– Как и в фильме, – кивнул я.

– Говоришь, он кого-то убил?

– Трех женщин как минимум. В том числе и героиню фильма.

– Я бы умерла от стыда, если бы на меня напялили такой парик, – рассеянно отозвалась Бренда.

– А ты точно знаешь, что он из Швеции?

– Нет, но так говорили. Я ни о чем его не спрашивала. Он был не особенно болтлив… Договаривался с Томми… или как там его звали.

– Кто такой Томми?

– Хозяин салона на Третьей авеню, ирландец. Они заранее обо всем договаривались. Швед хорошо платил, даже если Томми… – она закатила глаза, – как там его фамилия…

– Не важно, – перебил я. – Расскажи о шведе.

– Здоровый бык. Как в фильме Паттон…

– Джордж С. Скотт, – подсказал я.

– Да. Большой, широкоплечий. Острижен под ёжик. Костюм дорогой, но сидел плохо. – Бренда замолчала, с головой ушла в воспоминания. – Не знаю, как я выжила… Это было ужасно… Он приходил трижды. В последний раз я получила двенадцать ударов. Помню точно, потому что считала вслух, за это он платил отдельно. «Неужели так больно?» – спросил он. «Да», – ответила я, и он сказал: «Хорошо». Больше мы не разговаривали. – Бренда наклонилась ко мне и заискивающе улыбнулась. – А можно «космо»? Дамы пьют «космополитен», я смотрела «Секс в большом городе».

Я едва понял, о чем она лопочет беззубым ртом, тем не менее заказал ей «космополитен», а себе еще «Хайнекена». Барменша укоряюще покачала головой.

Взгляд Бренды помутился, но языком она еще ворочала.

– Хочешь знать, не этот ли человек играет в фильме? – Она пригубила «космополитен».

– Да.

– Я уверена на девяносто процентов.

– Почему не на сто?

– Хм… Если поднести к моему виску пистолет… А знаешь, как я его узнала?

– Как?

– По ботинкам.

– По ботинкам?

– Они у него всегда были начищены. Посмотри фильм. Поэтому я и вспомнила Джорджа С. Скотта. Он же генерал или что-то типа… Я стояла наклонившись и, если не жмурилась от боли, видела перед собой чертовы ботинки. Думала, что он военный: у них ботинки всегда начищены. По крайней мере, у тех, кого я знала…

Она схватилась за бокал, и я поддержал ее под локоть, чтобы «космополитен» не расплескался, прежде чем она донесет его до рта.

– Как его звали? – спросил я.

– Мы не спрашивали, разве когда приглашали клиента домой. Все они были Джоны. Все устраивал Томми. Я понятия не имею, сколько он оставлял себе. Бульшую часть, наверное, но и я получала свое.

Она поднесла указательный палец правой руки к носу.

– Не знаешь, где сейчас Томми? – спросил я.

Бренда пожала плечами:

– Слышала, его убили. Застрелили. Но точно сказать не могу. Пришли русские и вытеснили ирландцев. Ирландцы были крутые, но русские хуже.

Ботинки… Ботинки… Кто мне еще говорил про них? Бодиль? Я вроде спрашивал ее про ботинки. И этот «ежик»…

– Спасибо, Бренда. – Я поднялся со стула.

Первым делом меня обдало прохладным душем, поскольку на улице дул ветер, а я не раскрыл вовремя зонтик. В театре только что закончился спектакль, у входа толпились люди. О такси глупо даже мечтать, тем более в такой дождь. Я сжал зубы и побрел к дому Харриет Тэтчер, которую застал возлежащей на коричневом диване в полосатых пижамных брюках и футболке с Джонни Сандерсом. Харриет смотрела очередную серию «Секса в большом городе». Я не заметил, чтобы кто-нибудь из дам на экране пил «космополитен».

Харриет курила «травку».

– Как датчанка? – спросил я.

– Замечательно. Ты бывал в «Стандарте»?

– Нет.

– Зря. Отличные виды на Хай-Лайн и Гудзон. Люди специально снимают там номера и трахаются на балконах. На виду у всех. Ты не знал? – (Я покачал головой.) – Я велела ей завести руки за голову и полчаса продержала носом к окну, – продолжала Харриет. – Решила, что ей понравится.

– Кто она?

– Лет тридцать пять, хорошо одета. Дорого. Вчера была на Уолл-стрит. Она предупредила эсэмэской, за что я должна наказать ее – за кражу денег.

– Не исключено, что ей действительно приходилось этим заниматься, – предположил я.

Харриет пожала плечами:

– Она заплатила тысячу двести долларов вперед и еще триста дала на чай. Я позволила себе шопинг. Видел дорогие магазины в Митпэкинге? Я пообедала в «Скарпетте» и выпила два бокала шампанского.

Я достал мобильник, где хранил записи, и сел к столу.

Это Мария Ханссон из Билльдаля, что близ Гётеборга, говорила о начищенных ботинках. Она же предположила, что у мужчины был «ежик», хотя он не снимал шляпы. Она приняла его не за военного, а за полицейского, что в данном случае одно и то же. И Джимми, английский бармен из «Руки епископа», утверждал, что пальто на «экзекуторе» сидело «как-то не так».

И всем женщинам, в том числе последней, из Капстадена, он на разные лады талдычил одно и то же: что хочет преподать им урок. Вероятно, для него это было важно. Настолько, что перед Брендой Фарр он произнес эту фразу по-английски, хотя и с трудом, как она заметила.

Располагая некоторыми сведениями об убийце, я все еще понятия не имел, как распорядиться этой информацией. Как его зовут и где он живет, также до сих пор не известно.

Я словно видел перед собой размытое изображение, лишенный лица силуэт.

IV

Глава 44

Андерслёв, ноябрь

На кухне Арне Йонссона стоял запах душистого перца. Пряный, тяжелый, навязчивый, как запоздалый привет из детства.

Арне готовил эскалоп.

Снаружи висел туман, такой густой, что, даже если бы оконные стекла не запотели от пара, разглядеть, что творится на улице, было бы невозможно.

А там царила настоящая сконская осень. С глинистыми дорогами, по которым тянулись тракторные колеи, с черными полями и полными кузовами сахарной свеклы, грозящей раздавить своей тяжестью колеса.

Я удивлялся, глядя них. Я не знал, что сахар до сих пор производят из свеклы. Судя по щиту с надписью «Датский сахар» на борту кузова, его отправляли в Данию. Чем на вкус датский сахар отличается от шведского? Сахар везде сахар, независимо от того, где его производят, если его производят вообще.

Из-за сбоя в системе автоматического бронирования мне пришлось заказывать билет до Копенгагена два раза. Пару дней я хандрил, а когда чуть отошел, задумался, в чем ошибка: в количестве выпитого пива, болтовне Арне или тяжелом запахе душистого перца у него на кухне. Может, в радиоприемнике, что верещал сам по себе в углу над посудным столиком?

– Пора завязывать с разъездами, – констатировал я.

И сам себе не поверил. Я приходил к такому выводу неоднократно, но каждый раз, спустя полгода после принятия рокового решения, отправлялся в аэропорт, соскучившись не то по самолетам, не то по новым впечатлениям, чтобы понять, куда меня потянуло на этот раз.

Иногда я завидую людям вроде Арне Йонссона, прожившим всю жизнь на одном месте и с одной женщиной. Вместе они вырастили детей и обустроили дом. Здесь их мир, стильный, комфортный и – я боюсь этого слова – уютный. У меня проблемы с этим сладким, как леденец, «ю».

– Неужели тебе никогда не хотелось чего-нибудь другого?

– Например?

– Мм… Чего-нибудь не похожего на Андерслёв.

Он взял из чугунка эскалоп, полил соусом картошку и размял вилкой.

– Моя мать говорила: когда люди научатся плавать, как рыбы, и летать, как птицы, мир провалится в тартарары.

– Это ты к чему?

– Сам подумай.

– Разве тебе… – Я замялся.

– Что?

Он вытер подбородок бумажной салфеткой с голубыми рыбами и уставился на меня.

– Разве у тебя никогда не возникало желания попробовать что-то новое? Вы со Свеей прожили вместе всю жизнь, сейчас такие браки редкость.

– Свея считалась первой красавицей в Андерслёве, я был счастлив, что она меня выбрала.

Арне принялся на картошку.

– А ты что же? – спросил он.

– Что?

– Никогда не был женат и не жил ни с кем?

– Нет.

Арне прожевал и посмотрел на меня, словно ждал продолжения.

– Хотя нет, – поправился я. – У меня было два продолжительных романа, но я так и не женился.

Одна из «продолжительных», сотрудница рекламного бюро, не подозревала о моих порочных наклонностях. Другая, медсестра, с интересом изучала новую для нее сферу. Но об этом я не сказал Арне. Никогда не знал, что правильнее: говорить или молчать, помнить или забывать.

– Я всегда был беспокойный, – признался я. – Боялся… не знаю, как выразиться… погрязнуть в семейных заботах, превратиться в среднестатистического Свенссона… с детьми, пятничным пивом, воскресными обедами… И потом, я не хотел разводов, всегда думал, что дети переносят их тяжелее, чем считают родители.

– Но иногда развод – необходимость, – возразил Арне.

Я кивнул.

Ночевать остался у Арне и чувствовал себя сытым и расслабленным после нескольких эскалопов, двух банок пива и настоящей датской водки, которую друг Арне привез ему из Копенгагена. «Хавстюгер» – гласила этикетка.

Я спросил старика, не помочь ли ему с посудой, но он отмахнулся:

– В одиночку справлюсь быстрее. Свея так всегда говорила и оказывалась права.

Я забрал оставшееся пиво и водку, отнес их в кабинет Арне, устроился за письменным столом и вытащил школьную фотографию 1965 года.

Когда-то я просил Арне навести справки о пропавших в окрестностях Андерслёва женщинах, и он это сделал.

Сам он не писал в газету о том случае, но вспомнил его и отправился в Треллеборг, чтобы просмотреть микрофильмы со старыми газетными материалами.

Так всплыло имя Кати Пальм.

Ей был тридцать один год, когда в 1980 году она пропала без вести.

Она занималась недвижимостью, и небезуспешно.

– Работала в пригородах Мальмё, – рассказывал Арне, листая газетные вырезки. – В Хелльвикене, Шемпинге, Сканёре и Фальстербу почти все земельные сделки оформляла она.

Да, припоминаю. Тогда, как и сейчас, случаи исчезновения людей становились горячей темой в средствах массовой информации.

Катя Пальм жила одна. Клиенты обратились в полицию, когда она не явилась на назначенную встречу.

Место, которое уделяла ей «Треллеборгс аллеханда», постепенно сокращалось с нескольких колонок до одной и смещалось с первой полосы все дальше к концу. Через пару-тройку месяцев, как и следовало ожидать, журналисты утратили интерес к Кате.

Кате Пальм никто не угрожал. Ее темно-синий «мерседес» так и не нашли. Родители Кати работали врачами. Они эмигрировали в Австралию, как и многие квалифицированные специалисты в то время. Оба смутно представляли, чем занимается их дочь, и мало чем могли помочь расследованию. Допросы друзей Кати и ее бывшего парня также ничего не дали. Все в один голос утверждали, что Катя жила только работой, врагов не имела. Ни отверженных любовников, ни других потенциальных преследователей выявить не удалось. Программы «Разыскивается» на телевидении тогда еще не существовало.

На снимке лицо Кати Пальм было обведено красной ручкой.

В ее одежде не обнаружилось ничего необычного: голубые джинсы, белая трикотажная кофта, однако я обратил внимание на волосы – прямые, до плеч, неровно обкромсанные. В то время девочки в провинции в большинстве своем носили короткие стрижки, перманент или делали начес – такая прическа называлась «под Фарах Диба»[889]. Взгляд Кати также показался мне необыкновенным: она смотрела в камеру с вызовом.

Шел 1965 год, однако ничто на снимке не указывало, что он сделан в эпоху «Битлз» и «Роллинг стоунз». Половина девочек сидели на скамейке, сдвинув ноги, остальные стояли за их спинами, в том числе и Катя, крайняя слева. За девочками возвышались мальчики. Их прически также не отличались разнообразием: ежик, косой пробор или начес. Трое надели пиджаки и галстуки. Девочки были в юбках и блузках, с кофтами и без. Одна – в подобии делового костюма и только три в брюках. Пятнадцатилетние и шестнадцатилетние тетеньки и дяденьки.

Катя Пальм смотрела в камеру с улыбкой. Не сказать что сексуальной, но многозначительной, будто знала о жизни больше других. Она одна скрестила на груди руки. Девушка в круглых очках и с зачесанными вверх волосами держала ладонь на ее плече и смеялась.

На фотографии Катя одна была в джинсах – то ли к тому времени они не успели как следует войти в моду, то ли их не надевали в школу. Катины сидели мешковато, в правом кармане лежало что-то прямоугольное, не исключено, что пачка сигарет.

Неужели им разрешалось курить? Так или иначе, Катя, похоже, ставила себя выше запретов. Она производила впечатление бунтарки. Или это я позволил воображению разыграться? Не слишком ли много «вычитал» из обыкновенного школьного снимка? Но сигареты! Разве за такое ее не должны были вызвать к директору?

Мысли роились в голове. Телесные наказания в школах запретили в 1965 году, однако на деле они исчезли лет на пятнадцать раньше. Я с любопытством вглядывался в молодые лица. Интересно, успели ли к тому времени войти в моду капроновые колготки, или девушки носили чулки с подвязками? По фотографии не определишь.

Мои размышления прервал Арне, он появился в комнате с подносом, на нем стояли бутылка коньяка, две чашки с блюдцами, две рюмки и кофейник, из носика которого поднимался ароматный пар. На бутылке красовалась этикетка «Грёнстедтс».

Увидев передо мной фотографию, Арне заметил, что она не фигурировала в расследовании и не публиковалась в газетах. Ее автора звали Эгон Берг.

– Он считался лучшим мастером в Андерслёве, – сообщил Арне. – Юбилейные, свадебные, выпускные снимки заказывали ему. Эгон еще старше меня, но голова у него работает лучше, чем у молодого. Стоило мне назвать год – и Эгон сразу нашел нужное.

Ни я, ни полиция и не думали интересоваться школьными снимками. Но ведь это Арне Йонссон вызвал из небытия Катю Пальм – неизвестную ранее жертву «экзекутора». И это ставило под сомнение предположение Эвы Монссон о том, что наш преступник успокоился.

Арне разлил кофе и коньяк и с довольным видом откинулся в кресле.

– Ты знаешь, что на фото кое-кого не хватает? – спросил он.

Я взял снимок в руки. Вероятно, это было излишне, ведь я разглядывал его не меньше часа.

– Нет, – ответил я.

– Трех человек.

– Здесь не хватает трех человек?

– Да, трое отсутствуют.

– Как ты узнал?

– В то время были большие классы. На бланках с заказами, которые присылали Эгону из школы, указывалось количество учеников в каждом классе. В этом числилось тридцать шесть детей: двадцать одна девочка и пятнадцать мальчиков.

– И?..

– Пересчитай.

Я пересчитал: их оказалось тридцать три. Я пересчитал еще раз.

– Тридцать три. Тринадцать мальчиков и двадцать девочек.

– Значит, троих не хватает.

Арне поднялся, встал у меня за спиной и показал на снимок:

– Крайний справа – Гуннар Перссон. У него магазин в Альстаде – «Товары повседневного спроса». Сейчас он живет в Сварте и…

– В Сварте?

– Это недалеко от Истада. Там есть площадка для гольфа. Гольф – его единственное увлечение. Я ездил туда, показывал ему снимок. И Гуннар назвал отсутствующих.

– И кого же?

– Девушку звали Гунилла Юханссон, сейчас у нее, конечно, другая фамилия. Если хочешь, могу навести о ней справки. Один парень – Уве Линдгрен – умер, что-то с почками. Он уже тогда болел. А третий – некто Герт-Инге Бергстрём.

Арне снова опустился в кресло.

– И?.. – не понял я.

Старик зацепил двумя пальцами ручку кофейной чашки. Он загадочно улыбался:

– Этот тип был в Южной Африке. Возможно, он до сих пор там, однако интуиция подсказывает мне, что вернулся. У меня радио говорит целыми днями. Я слушал о шведских парковочных компаниях, зарегистрированных в Южной Африке. Их владелец носит ту же фамилию, Бергстрём.

– У него есть парковки в Африке? – удивился я.

– Может, есть, а может, и нет. Скользкий тип. Гуннар, у которого магазин и который увлекается игрой в гольф… я имею в виду, не магазин увлекается, а Гуннар…

– Я понял, и что он сказал?

– Говорил, что Бергстрём часто пропускал школу. С Гуниллой все в порядке, – вероятно, в тот день она приболела, а вот у Бергстрёма были серьезные проблемы в семье.

– А именно?

– Точно не знаю. Могу выяснить, если хочешь.

– Ты можешь навести справки о ком угодно в Андерслёве и его окрестностях, – вспомнил я.

Оставалось показать Арне «Ханну». Я поднялся и отправился в гостевую комнату за ноутбуком.

– Взгляни-ка.

Арне встал у меня за спиной и затаил дыхание.

Когда фильм закончился и я выключил компьютер, старик долго молчал.

Я ударил ладонью по столу. Арне снова устроился в кресле.

– Что у нее на голове? – спросил он.

– Многие удивляются, – отозвался я.

– Никогда не видел ничего подобного. И это висит в Интернете?

– Именно там и висит.

– Это порно? – (Я пожал плечами.) – Но они даже не совокуплялись.

– Людям этого не надо, чтобы возбудиться.

– Правда?

– Ну… некоторым, – поправился я.

– Хм… Она же сверкала голой задницей… – рассуждал Арне.

Я умолчал о том, что для некоторых и это лишнее.

– Зачем ты мне это показал?

Я объяснил, что женщина из фильма и есть Юстина Каспршик, а мужчина, по всей видимости, ее убийца.

– А твоя Монссон из Мальмё знает о фильме?

Я покачал головой.

– Она должна его увидеть.

Я кивнул.

– У них ведь есть связь с Интерполом… Она может выяснить, где еще были похожие случаи и подробности того, что произошло в Южной Африке.

Я поинтересовался, что еще известно Арне о Гуннаре Перссоне, оказалось, ничего. Сам Арне ходил в школу в Треллеборге и был намного старше Гуннара, поэтому почти не имел знакомых среди его ровесников.

– Но я могу поговорить с ним, – предложил он. – И с Эгоном. У него должно еще что-то быть, он ничего не выбрасывает.

Арне лег наверху, а я отправился в гостевую комнату на первом этаже. Открыл форточку и долго лежал, разглядывая черно-белый узор на обоях и развешенные на стенах картины со сконскими пейзажами. Снаружи было тихо. Казалось, туман поглотил все звуки. Я почти уснул, когда получил эсэмэску:

Результаты расследования. Твою партнершу на празднике зовут Нэнси Роббинс. Родилась в Чикаго, живет в Монреале. «Международный консультант» – разве не все мы этим занимаемся? Хочет твой номер и мейл. А ты ее?

^Х.

Я не хотел, но ответил Харриет, чтобы прислала мне координаты Нэнси, однако ни в коем случае не сообщала ей мои.

Я устал от лжи и неопределенности.

Кроме того, мне надоели корабельные колокола и склянки, и поэтому я изменил сигнал на мобильнике.

Через полминуты комнату огласил гудок поезда: Харриет прислала мейл Нэнси Роббинс из Монреаля.

Что мне с ним делать?

Хотя никогда не знаешь, куда занесет судьба в следующий раз.

Глава 45

Андерслёв, ноябрь

Никогда не любил разговаривать по телефону.

Иные журналисты могут провести блестящее расследование, не покидая редакции, но я не из таких.

Я всегда старался прочувствовать обстановку, лично узнать человека, увидеть его глаза, улыбку. Мне непременно надо взглянуть на его кабинет, дом или квартиру, увидеть, как он держит кофейную чашку, стоит или сидит.

Таков я. Точнее, таким я был, пока не завязал с журналистикой.

Арне о своем стиле работы не высказывался. Вероятно, не задумывался об этом. Только раз заметил, что редко звонил по телефону и считался в свое время лучшим газетчиком.

Вот и сейчас он садился в «вольво-дуэтт», держа в голове длинный перечень тех, с кем ему нужно «поболтать о том о сем». И не существовало площадки для гольфа, на которой мог укрыться от него владелец сельского магазина, будь он семи пядей во лбу. Импровизировать всегда труднее, и сегодня у журналиста, поджидающего гостя у себя в редакции, много преимуществ перед теми, кто работает в полевых условиях. Но есть вещи, которые из кабинета не увидеть, например мертвую женщину в постели с певцом Томми Санделлем. Это не тот случай, когда репортеру можно дать задание заранее.

Утром Арне приготовил вареные яйца и овсянку. За завтраком спросил, звонил ли я Эве Монссон, и я кивнул.

Таким было начало моей «честной» жизни.

Убрав посуду, Арне надел массивные ботинки, теплый темно-зеленый пиджак, который едва застегнулся на его животе, и шляпу с забавным перышком.

Шляпу и перышко я оставил без комментариев, мы ведь не собирались в Мальмё. Последний раз я гулял пешком в Нью-Йорке, когда возвращался из «Уголка Джимми» в квартиру Харриет. Поэтому был рад возможности пройтись по Андерслёву, пока Арне улаживает дела.

Дорога из одного конца поселка в другой не заняла много времени.

Память снова подвела меня. Когда-то Андерслёв казался мне городом, а сейчас стоило пятнадцать минут пройтись от дома Арне по главной улице, и она закончилась.

Насчет «Рыцарей тьмы» Арне не обманул. Я действительно заметил щит с надписью «Dark Knights» и изображением восседающего на мотоцикле рыцаря в доспехах. Он висел над входом в помещение, похожее на большой гараж.

Вывеска имелась, но живых «рыцарей» я не увидел. Улица была безлюдна, а через черные оконные стекла помещение не просматривалось. Правда, от ворот шли колеи, похожие на следы мотоциклетных шин.

Через двадцать минут я добрался до другого конца поселка, с заброшенными железнодорожными путями. Там стоял вагончик, в котором, как утверждал Арне, обосновался бордель. Людей я и здесь не встретил. Единственной приметой цивилизации оказалась торчащая из крыши телевизионная антенна.

На обратном пути к дому Арне я остановился возле церкви.

Аккуратное беленькое здание стояло на холме, рядом с кладбищем. Кто-то копошился за могильными камнями, но кто именно, я не разглядел.

Церковь на холме и бордель в железнодорожном вагончике, банда байкеров, окопавшаяся в центре поселка, и прячущиеся за гардинами обыватели – вот она, Швеция начала двадцать первого века.

Я вошел в кладбищенские ворота. Вроде бы где-то здесь похоронен мой дедушка по материнской линии, однако уверен я не был и некоторое время бесцельно бродил между могильными камнями, а потом присел на скамейку в мемориальной роще. Я не принес с собой ни цветов, ни свечей и теперь старательно вспоминал умерших знакомых и родственников, будто от этого кому-то могло полегчать. В тумане залаяла собака. На слух не определишь: злится она, радуется или подает голос просто так, потому что она собака. В былые времена, когда через Андерслёв ходил поезд, в туманный ноябрьский день на кладбище можно было услышать не одну, а двух или трех собак.

Я возвращался к выходу по другой тропинке, но все равно не нашел ни одной знакомой фамилии. И все это время меня не покидало странное чувство: будто на кладбище я не один. При этом, как ни озирался, никого не замечал. Похоже, здесь повторилось то же, что в нашем старом «тиволи», где мы с Анн-Луиз играли в детстве. Кладбищ я боялся не меньше, чем темных чащ.

Когда-то на главной улице стояло много магазинов. Все их я, конечно, не помнил: две или три продовольственные лавки, салон-парикмахерская, «Лаки-краски». В детстве я захаживал в одно кафе с вечно запотевшими окнами. Там продавали шоколад со взбитыми сливками и маслянистое печенье с сыром, круглое и большое, как шины внедорожника.

Определить дома, в которых когда-то находились магазины, оказалось несложно: по большим окнам и широким лестницам. Сейчас в них располагались пиццерии, маклерские конторы или жилые квартиры. В других поселках между ними обычно вклинивается пара-тройка тайских ресторанов, но в Андерслёве мне не попалось ни одного.

Арне дал мне запасную связку ключей. Вернувшись в его дом, я безуспешно попытался приготовить кофе. Я так долго завтракал в кафе и ресторанах, что забыл, надо ли его кипятить или достаточно залить водой. Мне приходилось делать барбекю, но не кофе. В конце концов я обнаружил у Арне банку с надписью «Чай» и заварил пакетик.

Потом включил ноутбук, зашел на сайт «Радио Мальмё» и ввел в поле поиска «Южная Африка. Бергстрём». Я знал, что материалы хранятся на сайте полгода.

Передачу о Бергстрёме нашел быстро: этому сюжету было всего-навсего девять дней.

Арне слышал, что Бергстрём занимался парковками, однако диктор говорил еще и об охранных предприятиях.

Директор АО «Южный парк и охрана» Герт-Инге Бергстрём заключил контракт с транспортной компанией в Капстадене, а его охранные предприятия в Южной Швеции наладили сотрудничество с южноафриканской фирмой, специализировавшейся на безопасности частных лиц. «А это означает новые рабочие места», – подвела итог ведущая. Далее она сообщила о прошедшей в Капстадене пресс-конференции, и в динамике раздался голос Герта-Инге Бергстрёма.

У меня в голове звучала фраза из фильма: «You think come home late and have alcohol, to smеll alcohol… don’t sit there to lie…» – однако на этот раз я услышал нечто другое:

– We believe in connection people. We make together, South Africa plus Sweden, and we come to earn on this deal for everybody[890].

Я скачал монолог и сравнил его с репликой из фильма «Ханна».

Сделал это скорее для очистки совести. Не нужно обладать абсолютным слухом, чтобы понять: в фильме говорил тот же человек, который девять дней назад выступал в новостях «Радио Мальмё». Совпадало все: и ужасный английский, и странная интонация – не английская, но и не вполне шведская. Как он еще не сказал «small people».

Я вошел в «Гугл». Имя Герта-Инге Бергстрёма часто упоминалось в экономических газетах, однако о нем самом почти не писали. Речь шла о созданных им на юге Швеции высокодоходных малых предприятиях и агентствах по торговле недвижимостью. Я нашел информацию о деятельности Бергстрёма и в США, однако в последнее время он, как утверждалось, активно инвестировал южноафриканские фирмы.

Если я правильно понял, выступление Герта-Инге Бергстрёма по шведскому радио стало из ряда вон выходящим событием. «Дагенс индустри» три года назад разместила о нем короткую заметку, в которой Бергстрёма называли таинственной и даже мистической личностью – «Гретой Гарбо делового мира». Фотографии к материалу не прилагалось.

Он никогда не давал интервью.

Если верить обозревателю экономического приложения к газете «Свенска дагбладет», на Герта-Инге Бергстрёма возлагались большие надежды в связи со спасением «Сааба». Однако, как полагал сам журналист, шансы уговорить Бергстрёма были невелики: уж очень он боялся публичности.

Я никогда не занимался экономической журналистикой, но слышал о сайте allabolag.se, где имеется информация об акционерах всех шведских компаний.

Как выяснилось, кроме «Южного парка», Герт-Инге владел акциями земельных предприятий и фирм по торговле недвижимостью на юге Швеции. Мне оставалось распечатать их список, чтобы показать сведущему человеку.

Один экземпляр решил оставить Арне Йонссону: никто не знает, какая гениальная идея в следующий раз осенит этого человека.

Наконец я набрал в поисковике «Бергстрём. США» и получил размытое фото из газеты «Даллас-Форт уорд ньюс». Бергстрём был снят в компании четырех мужчин. Речь шла о международной транспортной конференции в Шератоне. Темой встречи были грузовые автомобили, однако в статье содержалась лишь самая общая информация, заголовок гласил: «Даллас – город международных встреч».

Под снимком шла подпись: «Слева направо: Джон Флит, Ноксвилл, штат Теннесси; Юто Оно, Япония; Дитер Манн, Германия; Филипп Годар, Франция; Гербинге Бергстрём, Швеция».

Юто Оно был маленьким очкариком. Американец – толстяком. Немец и француз выглядели как типичные участники деловых конференций. Бергстрём стоял немного сзади, словно старался, несмотря на внушительный рост, спрятаться за спинами коллег. Вероятно, он предпочел бы не сниматься вообще. В камеру он не смотрел, поэтому выражения лица я, как ни старался, не разглядел. Зато увидел его прическу – тот самый ежик, – потому что Бергстрём не надел шляпу.

В подписи к фотографии его имя написали с ошибкой, но в тексте – правильно.

Я решил распечатать страницу в Копенгагене, ведь именно туда и собирался в ближайшее время.

Глава 46

Андерслёв, ноябрь

Он сидел на скамейке неподалеку от могилы матери, над его головой раскинуло ветви большое дерево.

В прошлый раз оно защищало от дождя, но теперь листья опали, и черные ветки торчали в разные стороны.

Он вдыхал теплый, влажный воздух.

В то утро небо было серое, как сталь.

Из-за тумана он почти не видел, что происходило возле кладбищенских ворот.

Зато на этот раз поставил на могильную плиту вазочку с цветами.

Как всегда, чтобы соблюсти приличия. Впрочем, перед кем здесь рисоваться? На кладбище не оказалось ни души.

Даже Капстаден – мегаполис по сравнению с Андерслёвом. Хотя он помнит его другим, многолюдным и полным жизни. Здесь было много магазинов. Когда мать не мешала, он всегда находил где подработать мальчиком на побегушках.

Теперь остался только супермаркет «Иса».

Он думал, что в Капстадене обойдется без порки, но она так громко разговаривала и смеялась и даже танцевала на столе в слишком коротком платье, с вызывающе яркой помадой на губах. Он сидел в дальнем углу кабака, за виски. Его никто не видел.

Он такая заметная фигура, почему же на него столь часто не обращают внимания?

Все оказалось проще простого. Он дожидался ее во взятом напрокат автомобиле. Она вышла из бара и распрощалась с подругами. Совершенно спонтанная, непредвиденная порка, но он остался доволен.

Размышления прервал скрип калитки. Кто-то двигался по проходу между рядами. Он прищурился, разглядеть было трудно. Может, пора надевать очки? Нет, это все погода. Из-за тумана он не сразу понял, что к нему, разглядывая надписи на могильных камнях, приближается журналист.

Он выпрямился.

Какого черта? Что он здесь делает?

Он поднялся и спрятался за деревом, которое в прошлый раз защищало от дождя. Журналист сел на скамейку в мемориальной роще. Живая изгородь почти скрывала его от глаз. Но журналист явился сюда не за ним, иначе искал бы чуточку лучше. Похоже, просто прогуливается.

Он присел на корточки возле семейной могилы. Журналист удалялся по тропинке.

Он последовал за ним к выходу, потом – по главной улице и свернул в переулок.

Журналист остановился перед домом из красного кирпича, открыл дверь собственным ключом. В окне дома напротив мелькнула женская голова. Он быстро вернулся в машину, достал мобильник, набрал в Интернете адрес.

«Арне Йонссон, редактор». Что за черт!

Он вошел в «Гугл». «Арне Йонссон – известный журналист из Южного Сконе. Помимо других изданий, работал в газете „Треллеборгс аллеханда“».

Репортеры как шлюхи или алкаши: за милю узнают друг друга.

Он завел машину и медленно проехал мимо кирпичного дома.

Через сотню метров развернулся и выключил мотор. Достал бинокль. Возле дома стоял «сааб». Журналиста? Он присмотрелся к номерному щиту. Машина числилась за редакцией, в которой журналист работает или работал. Невозможно понять, кто такой этот придурок: журналист, ресторатор или прыщ на заднице?

Кирпичный дом хорошо просматривался снаружи. Но что делается внутри, невозможно разглядеть даже через бинокль.

Арне Йонссон, что за черт этот Арне Йонссон?

Имя имело неприятный привкус. Где он слышал его раньше?

Через час он вышел из машины и помочился возле правого заднего колеса.

Сколько еще ждать? Что, если журналист выйдет из дома только завтра?

Он позвонил в Мальмё и попросил Гудрун Квист назначить встречу на вторую половину дня. Гудрун принципиальная: чуть что – возражает. Ей сорок девять, и никакого образования. По бумагам числится секретаршей, но фактически заправляет всем. Была замужем, но муж оказался человеком ветреным. Узнав об измене, Гудрун ударила его по голове скалкой и, пока супруг стонал в полуобмороке, вылила на него канистру бензина и бросила спичку.

Так она овдовела.

Но заявлять на нее ему не хотелось. Ему нравилась Гудрун Квист.

Прошло час и пятьдесят две минуты, прежде чем журналист вышел из дома с дорожной сумкой через плечо.

Сумку и шарф он бросил на заднее сиденье «сааба». Туда же положил карту, которую держал в правой руке.

Сел за руль.

Он поехал за ним.

На шоссе, где движение оживилось, преследовать «сааб» стало легче.

Между ними вклинилась грязная «тойота», а потом он пропустил фургончик клининговой компании. Повернул на Копенгаген. Проверил бензин – хватит на несколько рейсов в оба конца. Фургон клининговой компании скрылся в направлении Мальмё, «тойота» направилась в Треллеборг. Он отстал, чтобы не вызвать подозрений. Впереди мелькали задние фары «сааба».

Когда миновали последний поворот на шведской территории, он снизил скорость. Теперь журналисту деваться некуда – через мост и на Копенгаген. А там он его легко нагонит.

Если же придурок передумает или у него не окажется трехсот семидесяти пяти крон, его «сааб» будет ждать у платной стоянки.

После неудачной погони за «БМВ» он купил карту «BroBizz» и теперь мог ехать без остановки. Помимо прочего, это экономило сотню крон на каждой поездке. Совсем не лишне, если учесть алчность сербской гангстерши.

В тумане он не различал, где Швеция, где Дания, и сам не заметил, как въехал на мост.

На датской территории прибавил газу и вскоре снова увидел задние фары «сааба».

На выезде из тоннеля движение оживилось: такси шныряли между городом и аэропортом. Он лавировал между рядами и уже решил, что журналисту удалось оторваться, как вдруг снова увидел «сааб».

И преследовал его до самой Конгенс-Торв.

Похоже, журналист и сам не понимал, куда ему надо.

Он три раза обогнул Конгенс-Торв по периметру и столько же раз проехал Нюхавн из конца в конец.

Памятные места. В тот раз мать привезла его в Тиволи, но, как всегда, застряла в Нюхавне, в кабаке, где громко звенела посуда и стеной стоял табачный дым. Мать пила с датчанином, толстым, потным, с сигарой во рту и татуировками на предплечьях. Мальчик испугался, спрятался за матерью, но датчанин выволок его и поставил на стол. «Прыгай!» – и он заскакал на столе, а компания смеялась. И мать тоже. «Прыгай, маленький чертенок!»

Тогда он всю ночь просидел на вонючей кухне с бутылкой лимонада.

Мать с датчанином заперлась в соседней комнате.

Ему хотелось знать, чем они там занимаются, он прислушивался.

Но они поставили пластинку, «Музыку Диксиленда». Когда датчанин закрывал дверь, у него в штанах стоял член.

Утром, когда сели на паром, у матери странно блестели глаза и руки дрожали так, что она с трудом зажгла сигарету. Лицо раскраснелось и опухло. Даже табачный дым не мог заглушить вонь изо рта.

На завтрак ему дали ростбиф с булкой, он съел его на пароме.

Дома мать сразу удалилась на кухню курить, а ему велела открыть бутылку пива со слоном на этикетке, которую купила на пристани.

Она жадно припала к горлышку и вылила в себя полбутылки.

Потом вытерла рот, но в уголках рта оставалась пена.

Посмотрела на сына:

– Почему я должна таскаться с тобой, чертенок?

Перегнулась через стол и отвесила ему две оплеухи.

Щеки горели, но обошлось без порки.

Через несколько минут челюсть ее отвисла и мать захрапела.

Бутылка покатилась по полу.

Он вытер лужу, поставил бутылку в угол…

… так… значит, журналист припарковался за «Англетером».

Он оставался в машине.

Журналист сунул кредитную карту в платежный терминал, прицепил квитанцию с внутренней стороны окна и вышел из машины, прихватив с заднего сиденья дорожную сумку и шарф.

Он медленно ехал за ним, время от времени останавливаясь, будто искал место для парковки.

Журналист вошел в магазин «Сторе регнегаде», потом – в ресторан «Дан Тюрелль». Он же, поколесив еще некоторое время, остановился и уплатил за парковку датскими кронами. Разумеется, он не стал заходить в «Дан Тюрелль», но, проходя мимо, скосил глаза. Журналист сел за барный столик, достал телефон. Он прошелся туда-сюда по улице, мимо старого здания, где располагалась редакция газеты, перешел через дорогу, вернулся.

Журналист кого-то высматривал, но не его.

Он направился к Ню-Эстергаде, где стояла машина, прислонился к стене и продолжил наблюдать за журналистом. Потом развернулся и зашагал в обратную сторону.

К тому времени к журналисту присоединилась блондинка. Они сидели за столиком в «Дан Тюрелле». Он прошелся мимо еще раз, медленнее. Журналист что-то говорил, размахивал руками.

Тогда он вошел в кафе напротив, «Зезе», заказал кофе с молоком, сел у окна. Отсюда «Дан Тюрелль» прекрасно просматривался. Но ему понадобилось в туалет. Когда он вернулся, снова вышел на улицу – убедиться, что журналист с блондинкой не ушли. Похоже, женщина сидела в наушниках и что-то слушала в мобильном телефоне. Когда он снова пошел в другой конец улицы, она прижала руку к губам, словно чего-то испугалась или чему-то удивилась.

Перед журналистом и блондинкой на столе стояли тарелки. Он тоже заказал в «Зезе» омлет и жареного цыпленка с грибами и розмарином.

Интересно, работает ли еще та девочка из Мальмё? Он давно задумал фильм, а у нее подходящие ягодицы. Один фильм он уже сделал, с маленькой полькой. Хотел назвать его «Трость», но на сайте решили иначе, не спросив автора. «Ханна» – это о чем? Никакого уважения.

Он планировал и другие сюжеты, с березовыми розгами, массажной щеткой и обыкновенными шлепками. Но полька его разочаровала, и он убил ее. Нечего лицемерить!

Между тем журналист и блондинка вышли.

Разговаривают.

Она кивает, куда-то показывает.

Он пожимает ей руку. Прощаются. Она его обнимает.

Потом удаляется в ту сторону, откуда пришла.

Журналист смотрит ей вслед. Может, любуется задницей?

Как только она скрылась из виду, он пошел к машине. Или нет, к Ню-Эстергаде. Нужно оставить деньги на столике и следовать за ним.

На тротуарах людно, но он сохраняет дистанцию. Восемь-девять метров. Поднял воротник пальто, держится ближе к домам.

Журналист свернул и остановился перед знакомыми дверями. Должно быть, надеется войти. Вот придурок! Там все надо заказывать заранее, а это стоит денег. Журналист отступил, поднял глаза на уровень четвертого этажа. Достает телефон и прижимает к уху, нажав кнопку. Сигналы идут. Журналист убирает мобильник, подходит к двери, нажимает кнопку домофона, потом разворачивается и идет прочь.

Он отскакивает в сторону, чтобы не столкнуться с ним.

Но придурок, похоже, его не видит. Он в своих мыслях.

Он кидается к двери, а журналист уже заворачивает за угол. Похоже, снова направляется в «Дан Тюрелль». Садится за барную стойку, заказывает минеральной воды.

Тем временем он движется уже привычным маршрутом вдоль старого редакционного здания и останавливается на другой стороне улицы.

Со стороны Ню-Эстергаде приближается ирландка. Она заходит в «Дан Тюрелль», журналист встает ей навстречу, они разговаривают, жмут друг другу руки. Такое впечатление, что он хочет ее угостить. Она устраивается на барном стуле. Ирландка коротко остригла волосы, надела джинсы и кожаную куртку. Бармен ставит перед ней чашку кофе. Журналист достает мобильник, ирландка вдевает наушники, кивает. Через несколько минут вынимает наушники и протягивает ему мобильник.

Закрывает лицо руками.

Похоже, плачет.

Ему пора. Он останавливается возле кафе «Зезе», напротив «Дан Тюрелля».

Он не знаком с блондинкой, с которой журналист разговаривал в первый раз, но ирландку узнал. В свое время она получила от него двенадцать ударов по ягодицам и четыре тысячи крон на руки. Но при чем здесь журналист? Ему-то что от нее надо? Как придурок вообще на нее вышел? И откуда знает салон сербской гангстерши?

Он снова проходит мимо ресторана.

Перед ирландкой рюмка, вроде коньяк.

Вот хлыщ!

Он возвращается обратно – она пьет из бокала. Виски, конечно. Ирландцы впитывают их с молоком матери.

Он останавливается возле кафе «Зезе» и отворачивается в сторону кафе «Виктор», когда журналист с ирландкой проходят мимо. Они движутся к Ню-Эстергаде, теперь он понимает, куда именно. Следует за ними. Пара останавливается возле знакомого ему дома, ирландка показывает рукой вверх, на четвертый этаж. Журналист звонит в дверь, потом достает мобильник, прикладывает к уху. Ирландка смотрит на него, кивает, и они отходят.

Прощаются возле его автомобиля.

На этот раз обходится без объятий.

Но журналист провожает ее взглядом. Да он больной, черт!

Эресундсбрун они проезжают уже в темноте.

Далеко впереди мелькают задние фары «сааба».

Он уже знает, куда направляется журналист, и не удивляется, когда тот останавливается возле кирпичного дома в Андерслёве.

Он зол.

Потому что гангстерша не отвечает на звонки, потому что он не успел купить чипсы из свиной шкурки.

А ведь это то, что он всегда делает в Копенгагене.

Глава 47

Андерслёв, ноябрь

Арне злился из-за того, что я не выполнил обещания связаться с инспектором Эвой Монссон.

– Один ты такое не потянешь! – кричал он.

– А это не твоя забота, – парировал я.

Идиотская фраза, ведь именно Арне направлял мое расследование, выискивал людей, о существовании которых я и не подозревал. Кто я без него? При этом даже Арне я не мог открыть всей правды о том, что делал и чего не делал.

– Прости, глупость сморозил, – поправился я.

Арне фыркнул.

Я же выложил ему последние новости.

О том, как нашел в Интернете запись радиопередачи с участием Герта-Инге Бергстрёма, о том, с каким трудом выуживал о нем информацию в «Гугле», обо всех предприятиях Бергстрёма и о размытом снимке с транспортной конференции в Далласе.

– В Копенгагене я все распечатал. Ты получишь копию, – пообещал я.

– Ты был в Копенгагене?

Арне тер металлической губкой дно чугунка, в котором готовил макароны. Если они и подгорели, я ничего не заметил.

– Я пригласил эскорт-даму в кафе «Дан Тюрелль», – сообщил я.

– Зачем тебе эта дама?

– Я уже встречался с ней год назад, после смерти Юстины Каспршик. Вчера ей позвонил. В «Дан Тюрелле» у нее офис. Похожа на бизнес-леди. Носит только короткие юбки… по крайней мере, в других я ее не видел… Короткие юбки, длинные ноги – обычно это сочетается.

– Черт с ней, с юбкой, – перебил меня Арне, убирая тарелку в шкаф. – Говори по делу.

– Я показал ей тот же фильм, что и тебе, и она узнала Юстину Каспршик, несмотря на парик и очки.

– Если он хотел, чтобы она играла в парике, купил бы что-нибудь поприличнее. У Бергстрёма водятся деньги, если это он.

– Согласен, – кивнул я.

– А голос мужчины она узнала?

– Она никогда не встречалась с ним. Еще за год до смерти Юстины она узнала, что у той есть постоянный клиент, однако никогда его не видела. Он богат и увлекается БДСМ – вот все, что ей было известно.

Арне поставил на плиту воду для кофе и, пока та закипала, вытер стол. Сначала влажной тряпкой, которой мыл посуду, потом сухим кухонным полотенцем.

– И когда я вчера встретил…

– Эскорт-даму?

Я кивнул.

– А имя у нее есть?

– Лоне. Она представилась как Лоне, большего не знаю.

Арне приготовился слушать.

– Она дала мне телефон и адрес БДСМ-салона, где состоятельные люди могут кому-нибудь задать или от кого-нибудь получить взбучку.

– Странный мир, – пробурчал Арне.

– Не говори, – поддержал я. – Так вот, Лоне назвала девушку, которая знала шведа, всегда приезжавшего в Копенгаген с персональной розгой. И дала мне ее номер.

– Не та, что была в Нью-Йорке?

Я покачал головой:

– Эту зовут Шеннон Шей, и она ирландка. С ней я тоже встречался.

– И что?

– У меня был номер салона, я звонил им, но ответа не получил. И дверь оказалась заперта, никаких признаков жизни. А дом действительно шикарный. Это всего в нескольких кварталах от «Дан Тюрелля».

– Что сказала ирландка? – перебил меня Арне. – Она видела фильм?

– Да, но не узнала Юстину. Она никогда с ней не встречалась. Собственно, ирландка не совсем эскорт-девушка и с Лоне почти не знакома. Сделки заключались через сербку, которая всем заправляет. Хотя Лоне предполагает, что главная в салоне все же не сербка, а кто-то другой. В Копенгагене организованная преступность…

– Как же ирландка попала в эту компанию?

– Через французского бойфренда, саксофониста. Он играл джаз и вечно сидел без денег. А аренда квартиры стоит дорого. И вот он услышал про сербку и захотел, чтобы Шеннон прозондировала почву. Или даже подзаработала. Женщина пожертвовала собой ради непризнанного гения – старо как мир.

Когда я показал ирландке фильм, она заплакала.

Я заказал ей кальвадос, она выпила.

Потом покачала головой и долго смотрела вдаль.

– Вот оно как… – прошептала она.

Я опустил глаза.

– Вот что жизнь делает с человеком. Кто он, вы знаете? – Она взяла меня за руку.

– Может быть, – кивнул я.

– А полиция? – (Я пожал плечами.) – Его уже взяли?

– Пока нет.

– А возьмут?

– Надеюсь.

Она не была рыжей, но вздернутый нос пестрел веснушками. Зеленые глаза показались мне слишком умными для эскорт-девушки.

– Вам, наверное, интересно, почему я в это ввязалась? – спросила она, и я снова пожал плечами. – Я работала в ресторане… Я… я даже не знаю, сколько фру Санья оставляет себе.

– Фру Санья?

– Санья Пантелич, но все называют ее просто фру Санья. Она дала мне пять тысяч. Я не спрашивала, сколько заплатил он, это недешевое удовольствие. Но он не жадничал, добавил четыре тысячи чаевых. Теперь я могу уехать домой, я из Слиго. Но там ни работы, ни джаз-клубов, и девять тысяч за один час – это… И потом… – она замолчала, – ведь фру Санья всегда там. А еще есть огромный сербский буйвол… охранник.

Ей было лет двадцать пять – двадцать шесть, но, разволновавшись, она стала похожа на девочку.

– А он не говорил, что преподал вам урок?

Она задумалась, потом тряхнула головой:

– Ничего такого. Он вообще мало говорил, скорее показывал. Но был строгий, требовал, чтобы я беспрекословно ему подчинялась.

– Строгий?

Она кивнула:

– Лишь раз он заговорил… «Вытяни ноги… Не дергайся… Расслабься…» Голос похож на тот, что в фильме. Ему как будто тяжело давались английские слова.

– А на его обувь вы не обратили внимания?

– На обувь? – удивилась девушка.

– Она была начищена?

– Это важно?

– Другие на это указывают.

– На обувь?

Я кивнул.

– Хм… Может быть… А знаете, что меня удивило? – (Я насторожился.) – У фру Саньи целый склад разного реквизита, но он всегда приходил со своей тростью. Разве не больной? – Она показала на улицу. – Как-то раз я проходила здесь, по другой стороне. Он сидел за уличным столиком и болтал с официанткой. Пил пиво, меня не видел. Она, конечно, была шведка. В Копенгагене полно симпатичных белокурых шведок.

Арне спросил, не хочу ли я еще кофе. Я отказался. Он поднялся и принялся убирать со стола.

– Шведка? – переспросил я. – А вы с ней разговаривали?

– Да, но сейчас у нее выходные. Она дала мне свой номер, оставляла сообщение. Из Мальмё, кажется…

– И она, наверное, узнает Бергстрёма?

– Наверное.

– Хочешь грога? – спросил меня Арне.

– Почему бы и нет.

– Тогда, может, уйдем в гостиную?

В гостиной у Арне было прохладно, и это настроило меня на официальный, торжественный лад.

Арне рассказал о своей поездке к Эгону Бергу. Вместе они еще раз прошлись по школьному снимку, который я так тщательно изучал.

Арне выложил его на стол и ткнул пальцем в круглолицую девушку с короткой стрижкой, в серой юбке и кофте.

– Это Агнета Мелин, урожденная Грёнберг. Живет в Андерслёве. Можем с ней встретиться, если ты уладил дела с полицией.

– Эва в командировке, – соврал я.

– Неужели?

– Да, уехала в Охус на денек.

Откуда мне пришел в голову Охус? Я и не пытался связаться с Эвой. Но нужно же о чем-то говорить за грогом, в который Арне, помимо всего прочего, положил слишком мало льда.

– Взгляни-ка… – Он вытащил из папки большое фото. – Тебе известно, что раньше фотографы делали панорамные снимки с воздуха, а потом продавали?

– Да. У дедушки висел такой на стене в рамочке.

Эгон Берг самолет не водил. Но каждые пять лет нанимал пилота с машиной, чтобы в погожий, солнечный день полетать над Андерслёвом, Сведалой, Скурупом и Бёррингом.

– Смотри-ка. – Арне поднялся и склонился над снимком.

– Что это? – Я насторожился.

– Дом Бергстрёма.

Одноэтажный особняк стоял на высоком холме. Большой, но пустой земельный участок был огорожен белым каменным забором. От ворот вглубь двора вела асфальтированная дорожка. Слева, за забором, виднелась мансарда и… Я узнал это место. По соседству стоял дом, где жили старик Бенгтссон и его сыновья. Я вспомнил забор, тянувшийся по другую сторону дороги.

Слева от особняка находилась открытая терраса со столом и стульями, справа – большой, мощенный каменной плиткой двор. Там стоял автомобиль.

– Что за машина? – спросил я Арне.

Старик развел руками:

– «Вольво» вроде, но точнее не скажу. Я не слежу за ними после «амазона»[891].

Справа от двора в низине лежала небольшая березовая роща. Ее пересекала тропинка, ведущая к похожему на сарай строению. Люди в кадр не попали, однако было видно, что сараем кто-то занимается: на половине крыши лежала новая черепица, похоже, ремонтные работы продолжались.

– Тот снимок Эгон сделал восемь лет назад. А вот этому уже сорок лет.

Арне вытащил другую фотографию, поменьше. Белого забора вокруг участка на ней не было, и особняк выглядел иначе. Роща тоже просматривалась, но строение за ней казалось полуразрушенным. Из-за нечеткости изображения невозможно понять, существовал ли в то время дом Бенгтссонов.

– Если хочешь, можем завтра зайти и к Эгону, – предложил Арне.

– Зачем?

– Он тоже знаком с Бергстрёмами. Предлагал им купить этот снимок.

– А у него, случайно, нет фото Бергстрёма?

– Может, и найдется, если поискать.

Арне одним глотком опорожнил бокал.

– Еще по одному?

– Давай.

Арне смешал два грога и сел за стол.

– Помнишь Гуннара Перссона?

– Любителя гольфа? – Я разглядывал изящные серебристые бокалы, на дне таяли кубики льда.

– Он говорил, что Бергстрём часто пропускал школу и у него дома было неладно. Я рассказывал, помнишь?

Я кивнул.

– Но это не самое интересное. Мать Бергстрёма погибла при странных обстоятельствах, я еще в этом покопаюсь.

Арне поставил передо мной бокал.

Между тем пробило девять – время вечерних новостей.

Арне допил грог, вернул в буфет коньячную бутылку и отнес посуду на кухню.

Потом я дремал рядом с ним на диване, надеясь на новую порцию грога. Но Арне так и не расщедрился.

– На Ближнем Востоке никогда не будет мира, – подвел он итог, выключая телевизор.

– А где он есть? – спросил я.

Старик вздохнул.

Мне предстояла еще одна полная размышлений ночь.

Хотя туман на улице не рассеялся, я открыл окно, забрался под одеяло с мобильником и выбрал номер Бодиль.

Она так и не позвонила после того вечера в Нью-Йорке. Я опасался, что не позвонит никогда.

Я вспомнил вечеринку Харриет и набрал в «Гугле» фамилию новой знакомой.

«Нэнси Роббинс, Монреаль».

Она обнаружилась и в «Твиттере», и на «Фейсбуке». Внештатный консультант сотрудников иностранных фирм. Этикет и тому подобное… Объясняла американцам, что такое Канада. Что ж, между этими странами действительно большая разница. Для многих американцев канадцы – почти инопланетяне.

Я нашел в «Гугле» ее фотографии: два портрета и снимок, сделанный на какой-то вечеринке. На нем Нэнси стояла с бокалом в руке, словно чокалась с фотографом.

Кинозвезда пятидесятых. Знают ли ее клиенты, чем она занималась в Нью-Йорке?

Мысли уводили меня все дальше. Я вспомнил последний шедевр Роджера Томпсона, который упаковал перед отъездом домой: пять желтых страничек формата А4. Героиню звали мисс Элиот – молодая англичанка, нашедшая работу в Гонконге у некоего мистера Рочестера. Фамилия неслучайна. Роджер намеренно проводил параллели с садомазохистской линией в романе «Джейн Эйр». Героиню одной его книги так и звали, Джейн Эйр. В новом рассказе мисс Элиот влюбилась в работодателя и… Я читал подобное и раньше, но с новыми героями и в новой среде старый сюжет заиграл другими красками. Мисс Элиот сама протянула мистеру Рочестеру трость…

Я уже засыпал, когда услышал шум с улицы.

Похоже, где-то стояла машина с работающим двигателем, а потом что-то лопнуло.

К тому времени я успел пригреться под одеялом, и мне понадобилось несколько минут, чтобы заставить себя надеть штаны.

Я взял рубашку и сунул ноги в тапочки Арне на деревянной подошве.

Еще на крыльце понял, что все четыре шины моей машины проколоты.

– Это ты взял мои тапки?

Я оглянулся. В дверях стоял Арне в длинном халате.

– Ничего другого не нашлось, – оправдывался я.

– В чем дело?

– Кто-то проколол мне шины.

– Я слышал, как подъехал автомобиль.

Я молчал.

– Что происходит? – спросил Арне.

– Не знаю.

Я пошел прочь по улице, но шагать в деревянных сабо на босу ногу оказалось непросто, к тому же они были мне велики. И вообще затея бессмысленна: автомобиль успел скрыться из виду.

Арне снова спросил, что случилось, и я подумал, что дорого бы отдал за ответ на него.

О хулиганской выходке речи быть не могло: в таком случае прокололи бы шины и на других автомобилях. Но злоумышленник выбрал именно мой, и это не случайность.

– Простите…

Я оглянулся. В дверном проеме дома напротив показалась седая женщина в длинном халате.

– Да?

– Это была красная машина.

Я вошел в ее калитку и направился к крыльцу.

– Вы видели?

– Я все вижу, – ответила она. – Из окна. Вы не представляете, как мне бывает больно…

– Больно?

– Я видела эту машину, – кивнула женщина.

Я поднялся по ступенькам и протянул ей руку:

– Харри Свенссон.

Ее ладонь оказалась легкой и прозрачной, как снежинка.

– Йордис Янссон, – представилась женщина. – Я знаю, вы живете у Арне.

– Вы все знаете, – отозвался я.

– Я болею, понимаете ли, молодой человек. Долго сидеть или лежать на одном месте нет сил. Поэтому хожу по дому и, конечно, часто смотрю на улицу. – Она показала на окно рядом с дверью. – Здесь была красная машина.

– Какая именно?

– Я не видела, что произошло возле дома Арне, только машину, – продолжала женщина. – Думала, это мальчишки-хулиганы.

– Кто-то проколол мне шины, – пожаловался я.

– Но почему?

– Самому хотелось бы знать. Так что за красный автомобиль?

– О, автомобиль… Муж хорошо в них разбирался, но он давно умер. Эту машину иногда видят в поселке. Рухлядь, на каких разъезжают раггары[892]. Сплющенная, красная.

Я тряхнул головой:

– Что-то я плохо соображаю. Вернемся к этому завтра, хорошо? Мне пора домой, Арне волнуется.

– Обратитесь в полицию, – посоветовала женщина.

Популярный совет в последнее время.

– Какой-то пожилой мужчина следил за вами, – вспомнила Йордис, когда я уже повернулся, чтобы уйти.

– Что-что?

– Пожилой мужчина. Стоял там. – Она показала на тротуар на противоположной стороне улицы.

– И наблюдал за мной?

– Мне так показалось. Он шел за вами со стороны кладбища. Когда вы пошли к дому Арне – я не вижу, что происходит возле двери Арне, но вы вроде бы туда направились, – он остановился здесь и не спускал с вас глаз.

– И вы его узнали?

– Нет… Нет, – повторила Йордис решительнее.

– Но вы говорите «пожилой»…

– Да, за шестьдесят. Высокий такой, широкоплечий. И одет хорошо, не то что местные…

– И что, все время так и стоял?

– Нет, насколько я видела. Я пряталась за гардиной, но мне показалось, он меня заметил. Потом ушел и вернулся в большом черном автомобиле. И сидел в нем, пока вы не уехали.

– Что он делал?

– Наблюдал, как я уже говорила. Звонил по телефону. А один раз вышел и помочился.

– Номер машины, случайно, не записали?

– О нем я не подумала, иначе точно вспомнила бы. Мне девяносто два, управляться с домом помогают социальные службы, но со слухом и зрением у меня все в порядке. Суставы подводят.

Когда я вернулся в дом, Арне сидел на кухне со стаканом молока и бутербродом с сыром.

– Ты разговаривал с Йордис?

– Да, она видела красную машину.

– Йордис больше девяноста, но с головой у нее все в порядке, – проговорил Арне.

– Еще ей показалось, что за мной следил какой-то старик, когда я вышел вчера прогуляться по Андерслёву. Он заметил ее в окне и исчез, а потом вернулся в машине и просидел в ней, пока я не уехал в Копенгаген.

Арне допил молоко и откинулся на спинку кухонной скамейки, сложив руки на огромном животе.

– И что он делал?

– Следил за мной.

– Следил?

– Так утверждает Йордис.

– И ты ничего не видел?

– Нет. Йордис говорит, он сидел в черном автомобиле. Я его не заметил. Вероятно, витал в своих мыслях.

– А что, если он преследовал тебя до самого Копенгагена?

Я пожал плечами.

– Хочешь бутерброд?

– Нет, спасибо.

Какое-то время мы просидели молча.

– Ты знаешь кого-нибудь с красным сплющенным автомобилем? – спросил я.

Арне подумал и покачал головой.

– А я видел такой у братьев Бенгтссон, соседей Бергстрёма.

– Ах да… – Арне закрыл лицо ладонью. – Как их там…

– Сейчас вспомню, крутится в голове.

– Но что они могут иметь против тебя?

– Без понятия… Джонни! – вспомнил я.

– Джонни?

– Того, который с машиной, зовут Джонни Бенгтссон. Его брата – Билл, он еще носит футболку… «это называется негробол».

– Папу зовут Бенгт, – кивнул Арне. – Все они немного странные.

– А ты, случайно, не знаешь, что за машина у Герта-Инге Бергстрёма?

Арне удивленно покачал головой:

– Нет, но…

– …можешь навести справки, – продолжил я за него.

– Примерно так.

Он ополоснул стакан и положил в раковину.

– Насчет шин обратись к литовцу. В том, что касается автомобилей, он мастер.

Но я не слушал.

– Да, его точно зовут Джонни Бенгтссон…

Арне потушил свет на кухне и пошел на второй этаж.

– Тебе бы купить ночной колпак к этой хламиде – будешь вылитый Беппе Вольгерс[893].

– Всего на свете не купишь, – отозвался Арне.

Я вернулся к машине, отыскал в ней клюшку для гольфа и поставил рядом с кроватью.

Глава 48

Дома, ноябрь

Он никак не мог определиться, наведаться ли ему еще раз в Копенгаген.

За последний час он двенадцать раз звонил сербке, но ответа не дождался.

И потом, надо было встретиться с ирландкой. Чего хотел от нее журналист?

Зачем они виделись? Как он вообще на нее вышел? А вторая, которая сидела с ним в кафе, кто?

Что он показывал ей на телефоне и что они забыли у дома гангстерши?

Он вышел, закурил сигару.

Постоял во дворе, потом спустился к пристройке.

Вечер выдался теплый, приятный.

Он вообще молодец: даже скамейку соорудил сам.

Он еще ее не использовал, возможно пригодится, когда займется следующим фильмом.

Меблировка хорошо продумана, по стенам развешены хлопалки для ковров. Он покупал их на ярмарках в Сконе, привозил из-за границы. Самую красивую – из Парижа. Но выглядит она лучше, чем бьет.

Он погасил свет и вышел во двор. Просигналил мобильник. Оказывается, он пропустил звонок. Единственный недостаток сарая – плохая связь. Но он узнал номер на дисплее и тут же перезвонил сам.

Дело сделано, журналист будет удивлен.

Теперь незачем ехать в Копенгаген.

Он вернулся в дом, достал DVD с фильмом и плеснул себе виски.

Нужно внимательно просмотреть все еще раз, чтобы впредь избежать ошибок.

Пятый удар получился немного косо, надо учесть.

Но полька хороша.

Глава 49

Сканёр, ноябрь

Литовца Арне звали Томас Скарбалиус.

В отличие от видного Андрюса Сискауcкаса из Сольвикена, Томас был маленький и невзрачный. Ходил в мешковатых темно-синих брюках, сером полинялом джемпере поверх клетчатой рубашки и пиджаке или, скорее, куртке, напоминавшей старую форму заводских бригадиров.

Ему перевалило за сорок. Шляпы он не носил. Светлые волосы зачесывал назад и по-шведски говорил хуже Андрюса.

Арне позвонил ему на следующее утро после случившейся со мной неприятности. Скарбалиус приехал, осмотрел машину и спросил меня по-английски, понимаю ли я русский язык.

– Njet, – ответил я.

Скарбалиус нашел мою шутку удачной. А когда отсмеялся, объяснил на смеси английского, шведского и немецкого, что мне придется покупать новые шины. Если бы я проколол шину гвоздем, он бы вспрыснул чего-то там так, чтобы я доехал до мастерской.

Ни я, ни Арне не поняли, что мог бы вспрыснуть Скарбалиус, но синхронно закивали.

– Это сделали ножом, – продолжал литовец. – Надо менять. Я знаю мастерскую «Шины Драгана» в Хелльвикене. Не так далеко, десять минут езды. Позвоню Драгану. Он к тебе или ты к нему – без разницы.

Томас уверенно кивнул, словно желая подчеркнуть, как быстро его знакомые управятся с шинами.

Я согласился, чтобы «Шины Драгана» прислали в Андерслёв мастера. Я мог бы заехать к ним после обеда, а утром мы с Арне успевали к Агнете Мелин и Эгону Бергу.

Я допил кофе, доел вареное яйцо и бутерброд с селедочным маслом и был готов к отъезду, когда позвонил Симон Пендер.

– Где ты? – недоумевал он. – Когда вернешься?

– В любом случае не сегодня, – отвечал я. – Хулиганы прокололи мне шины, так что сейчас я вообще не могу сдвинуться с места.

– Где ты?

– В Стокгольме. Хотел выехать к тебе через час, но застрял. Даже не представляю, кто возьмется поменять мне шины за такой короткий срок.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю.

– Значит, в Стокгольме? – переспросил Арне, едва я завершил разговор.

Я сел в «вольво-дуэтт» и посмотрел на него через боковое стекло.

– Хулиганы?

– Так было проще, – объяснил я.

Когда мы проезжали мимо дома Йордис Янссон, я помахал рукой. По-моему, она ответила, хотя сказать наверняка трудно: ее рука казалась столь же прозрачной, как гардина.

Агнета Грёнберг была такой же серенькой и незаметной, как Йордис Янссон, по крайней мере на школьных фотографиях.

С Агнетой Мелин оказалось иначе. Она встретила нас нарядной, несмотря на пенсионный возраст и на то, что мы с Арне появились у нее в первой половине обычного буднего дня. Агнета была в дорогом темно-синем платье с широким кожаным поясом, в туфлях на высоких каблуках и с необычной прической.

На ее губах была ярко-красная помада, на шее висело ослепительно-белое жемчужное ожерелье. Она разогрела булочки с корицей, заварила чай, но сказала примерно то, что мы ожидали от нее услышать.

– Случившееся с Катей – ужасно, – начала она. – Уж не думаете ли вы, что Герт-Инге к этому причастен? К ее исчезновению.

– А вы как считаете?

Агнета склонила голову набок и обхватила пальцами подбородок:

– Он всегда был странный, Герт-Инге.

– То есть?

– Всегда в себе, разговаривал редко. Не знаю, чем Катя его раздражала, но…

– Что? – насторожился я.

– Я думаю, она ему нравилась. Вряд ли он мог на что-то рассчитывать. Катя считалась у нас первой красавицей и всегда знала, чего хочет. А Герт-Инге был толстый. С виду сильный, но совсем не привлекательный. И плохо одевался. Мне всегда казалось, что костюмы он шьет себе сам.

Дом Агнеты Мелин стоял на окраине Андерслёва. Мы беседовали на просторной кухне, оборудованной по последнему слову техники. Правда, создавалось впечатление, что все модные прибамбасы висят здесь для вида. Агнета спросила, будет ли нам удобно разговаривать на кухне. Но я бывал в квартирах меньших, чем одна ее кухня, поэтому легко согласился.

Агнета была домохозяйка. Ее муж содержал мебельный магазин где-то между Треллеборгом и Сведалой. Вряд ли особо прибыльный.

– Мы должны быть счастливы, что вообще можем торговать мебелью, когда на свете существует «Икея», – вздохнула она.

Я достал школьный снимок.

Агнета взяла его, прищурила глаза, потом вытянула руку.

– Это ужасно, но я должна сходить за очками.

Через некоторое время она вернулась в маленьких очках с четырехугольными стеклами.

– Боже, как мы были молоды! А вот я, как я ненавидела эту юбку!

– Расскажите, пожалуйста, о Герте-Инге Бергстрёме, – попросил я.

– Рассказывать особенно нечего. Он держался сам по себе, ни с кем не водился. Учился ни хорошо ни плохо.

– Но ведь вам приходилось общаться с ним каждый день.

– Каждый день? – Агнета рассмеялась. – Нет, вы сильно преувеличиваете. Если Катя стояла на верхней ступеньке в школьной иерархии, то Герт-Инге, можно сказать, занимал самую нижнюю. А вот его мама…

– Говорят, у него были проблемы дома? – перебил я.

Агнета Мелин кивнула:

– Именно. Он часто пропускал школу. Ходили слухи, что мама его бьет.

– Но в то время это было в порядке вещей?

Агнета подняла глаза от снимка:

– Как вам сказать? И да и нет… Случалось, отец брался за ремень, но из-за этого мы не сидели неделями дома. Поболит немного задница… Однако с мамой Герта-Инге все было иначе.

– Как же? – насторожился я.

– Сама я, конечно, не видела, но от родителей слышала разное… Например, что она пьет. И к ней ходят мужчины.

– То есть? – не понял я. – Имела много поклонников?

– Может, и так, а может, и нет. Говорили, она брала с них деньги.

Мы с Арне серьезно закивали, потому что не знали, что на это ответить.

Агнета сняла очки и быстро убрала их в футляр, будто они были заразные.

– И потом, умерла она довольно странно, вы не находите?

Мы с Арне снова закивали.

– Герт-Инге был уже взрослый. Однажды утром он обнаружил ее мертвой на полу. А потом… потом Герт-Инге жил один, и моим родителям это казалось странным. Но он справился. Разбогател даже, насколько я знаю.

– Вы видели его? – спросил я. – Хоть один раз после школы?

Она задумалась.

– Говорят, он много путешествует… Нет, после школы мы не встречались. Но не так давно я слышала о нем радиопередачу. Герт-Инге организовал предприятие в Южной Африке.

Мы еще поболтали о том о сем, поблагодарили хозяйку за гостеприимство, я засунул фотографию обратно в сумку, и Агнета Мелин, урожденная Грёнберг, проводила нас к двери.

Эгон Берг проживал один в двухэтажном, побеленном известью доме неподалеку от бывшей железнодорожной станции. Когда-то здесь же раполагалось его ателье. Мы с Арне обогнули парадный вход со стороны улицы, поднялись по черной лестнице и постучали в дверь с четырехугольным окошком из травленого стекла.

Нам пришлось подождать.

– Он плохо ходит, – объяснил Арне. – Колени.

Эгон Берг оказался одного со мной роста, но худой как палка.

Он крепко пожал мне руку. Глаза глядели с любопытством из-под седых кустистых бровей. Верхние пуговицы светлой рубахи в клетку, поверх которой Эгон надел легкий зеленый жилет, были расстегнуты, так что виднелись ребра узкой грудной клетки.

Очевидно, в доме он убирался, однако не имел привычки его проветривать. Поэтому на кухне стоял запах вчерашнего капустного супа. Просторный зал, где сейчас находилась столовая, в прежние времена служил ателье.

Эгон был вдовец и, по его словам, использовал далеко не все комнаты в большом доме. Однако справлялся пока без посторонней помощи. Все кредиты он давно выплатил и теперь не стесняясь наслаждался свободой.

Он предложил нам перекусить, но мы с Арне не успели проголодаться после булочек Агнеты Мелин. Мы расселись в креслах вокруг журнального столика перед старым ламповым телевизором. Эгон Берг расположился в изящном трехместном кресле, подложив под спину подушку.

Фотографий в доме Эгона оказалось не так много: на стене висел сделанный из кабины вертолета снимок дома, в котором мы находились, да на столе я заметил две фотографии в овальных рамках, между лампой и фарфоровым оленем. Кажется, на них Эгон снят со своей женой. По другую сторону дивана стояла кадка с неизвестным мне растением в метр высотой.

– Итак, ты встречался с матерью Бергстрёма, – начал Арне.

– Да, – подтвердил Эгон. – Я был у них, когда хотел продать кое-какие свои работы. В то время можно было подъехать к самому дому. На фотографии, которую вы держите в руках, дорога подходит к крыльцу.

– Двор еще не обнесен забором, – заметил я.

– Именно, – кивнул Эгон. – Забора нет.

Его голос показался мне слишком низким и грубым для такого тщедушного тела.

– И она купила у тебя фото? – спросил Арне.

– Нет, – ответил Эгон. – О ней говорили всякое, я не очень-то верю сплетням. Но когда она стояла передо мной на пороге, от нее несло спиртом.

Он замолчал, давая нам возможность осознать сказанное. Не знаю, что думал Арне, но я не видел ничего необычного в том, что средь бела дня дама выпила. Хотя Эгон Берг считал иначе.

– В наше время с алкоголем было строже, – объяснил он. – Женщине дозволялась рюмка ликера с кофе, да и то в праздник.

– Однако в Тиволи в кустах вовсю хлестали грог и мужчины, и женщины, – поправил Арне.

– Может быть, но напиваться средь бела дня…

– Итак, она отказалась купить у вас фото, – напомнил я.

– Она взглянула на него и сказала, что хотела бы иметь такое. Но заплатить за него может только натурой. В жизни не слышал ничего более бесстыдного.

– Ты имеешь в виду… – заморгал Арне.

– Она задрала юбку, а нижнего белья под ней не оказалось. Я готов был сгореть от стыда, а она захохотала так, что у нее подкосились колени, и спросила, не хочу ли я пива. Отличного датского пива, сказала она.

– И ты, конечно, отказался, – предположил Арне.

– Разумеется! Мне ведь еще предстояло работать. Дышать пивом на клиентов – куда это годится?

– А мужчина в ее доме был? – поинтересовался я. – Папа Бергстрёма?

– Я не знал никакого папы и вообще не общался с Бергстрёмами. Но в мужчинах, как я слышал, она недостатка не имела. Жаль мальчика, нелегкое ему выпало детство.

– Его вы тоже видели? Он был в доме?

– Нет, его не видел, – покачал головой Эгон. – Но знающие люди утверждали, что он жил не с ней в доме, а в сарайчике. Его тоже видно на фотографии.

– Да, я так и подумал, – согласился я. – Позже Герт-Инге его вроде подремонтировал.

– Ему ты тоже пытался продать снимки? – напомнил Арне.

– Да, но он вообще не пожелал меня видеть. К тому времени двор уже обнесли стеной, и я разговаривал с ним через динамик на воротах.

– Что сказал тебе Герт-Инге?

– Послал меня подальше. Нет, он не говорил ничего такого… просто дал понять, что снимки его не интересуют и что, если я осмелюсь побеспокоить его еще раз, он будет вынужден принять меры.

– Будет вынужден принять меры? – переспросил Арне.

Эгон пожал плечами:

– Больше я туда не ходил. Бергстрём разбогател, стал влиятельным человеком, и его «меры» могли оказаться действительно жесткими.

– Например, порезать ножом шины, – предположил я.

– Простите, не понял.

– Так, рассуждаю вслух. А нет ли у вас, случайно, фотографии дома Бенгтссонов, которые живут через дорогу?

– У меня есть фотографии всех домов в округе.

– Им вы ничего не предлагали?

– Я стучался, но мне никто не открыл. У них на воротах такой же динамик, как у Бергстрёма, и я решил не испытывать судьбу дважды. Как, вы сказали, их фамилия?

– Бенгтссоны, отец и сыновья, – повторил я.

Эгон кивнул:

– Вполне возможно. Но я не помню, когда они сюда переехали.

– Не найдется ли в вашем архиве фотографии Бергстрёма?

– Школьные снимки я просматривал несколько раз. Герт-Инге никогда не фотографировался с одноклассниками. Не могу сказать, с чем это связано. Или он уже тогда боялся публичности? А может, много болел? Не знаю.

– Он часто пропускал школу, – вставил Арне.

– Так есть у вас его снимок? – повторил я.

– Минуточку, не так быстро…

Эгон ухватился за подлокотник кресла правой рукой, одновременно надавил левой на сиденье и вытолкнул себя из кресла. Оказавшись на ногах, он некоторое время балансировал, раскачивался из стороны в сторону на худых ногах.

– Колени… – объяснил он, удаляясь в зал, где когда-то находилось ателье.

Через несколько минут Эгон принес черно-белую фотографию:

– Вот все, что у меня есть.

– Это Герт-Инге? – уточнил я.

Эгон кивнул и ткнул в фотографию пальцем:

– Я не репортер, как ты, Арне, но, случалось, и меня приглашали на мероприятия в разные организации. В тот раз клуб автомобилистов устраивал гонки грузовых машин в Сёдерслэтте. Точно не помню что и как, но Герт-Инге Бергстрём пришел первым.

Я взял фотографию и поднес к глазам.

– Он выступал за Бертила Мортенссона, который занимался грузоперевозками в Альстаде. Мортенссон хотел ее увеличить, вставить в рамку и повесить у себя в конторе, но Бергстрём отказался наотрез. Его едва уговорили сняться. Мне так и не удалось добиться его улыбки.

Бергстрём, мрачнее тучи, стоял на нижней ступеньке машины. Он опирался на открытую дверь, положив левую руку под подбородок. «Вольво» – прочитал я на капоте.

Фигуры Бергстрёма почти не было видно за дверью, но из-под закатанных рукавов выглядывали довольно мускулистые руки. Голова показалась мне слишком большой, а щеки уже обвисли, несмотря на молодой возраст. Прически я не видел из-за надвинутой на лоб кепки.

– Здесь ему только двадцать два, – пояснил Эгон.

– По нему не скажешь, – заметил Арне.

– Он всегда был крупным мальчиком.

Мы достали вырезку из газеты «Даллас-Форт уорд ньюс» и сравнили.

– Где это он? – кивнул Эгон на фото.

– На транспортной конференции в Техасе, – ответил я.

– И здесь его заставили сниматься, – заметил Эгон. – Это же видно. Есть люди, которым очень неуютно перед камерой, тут уж ничего не попишешь.

– Почему Бергстрём не любит фотографироваться? – спросил меня Арне, когда мы поворачивали от дома Эгона Берга на улицу.

– Ему есть что скрывать, – пожал плечами я.

И с этим было трудно не согласиться.

Сам Драган, конечно, не приехал менять мне шины.

Явился юноша по имени Патрик – так, по крайней мере, было написано на беджике, пристегнутом к его комбинезону. На коротко стриженных белокурых волосах лихо сидела бейсболка «Мальмё-ФФ». Он приехал в Андерслёв с домкратом и четырьмя шинами на небольшом автофургоне и мигом взялся за работу.

– Странно, но… не так давно я делал примерно то же самое для другой машины, – заметил парень, меняя третью шину. – Там пострадали две задние. Порезы чуть выше обода, будто тот, кто их сделал, знал, что такие не залатаешь.

– Где это случилось?

– С другой машиной?

– Да.

– В Сканёре… Очень милая дама. Какой-то мужчина взялся подвезти ее до мастерской. Здоровый… Я так и не понял, что она в нем нашла.

Я молча кивал, восхищаясь про себя его ловкими, профессиональными движениями.

Когда парень закончил, я вместе с ним отправился в офис «Шин Драгана». Вместе мы пересекли ремонтный зал, где трудились мужчина и молодая женщина под двумя подвешенными автомобилями. Оба были в элегантных комбинезонах, чистенькие, как официанты дорогого ресторана. В зале – ни пылинки. С каких пор авторемонтные мастерские стали такими? Или здесь больше не имеют дела с красками и лаками?

Драган Вукчевич оказался высоким мужчиной с пышной, тронутой сединой шевелюрой и крепким рукопожатием. Он беседовал с кем-то по телефону, время от времени поглядывая на укрепленный на стене монитор.

По-шведски Драган говорил без акцента. Когда он, пробежавшись пальцами по клавиатуре, напомнил о страховке, я удивился, потому что никак не ожидал, что газетная страховка еще действует.

Я подписал квитанцию и вышел в ремонтный зал, но тут же вернулся.

– Патрик говорил, подобное случалось несколько дней назад. Кому-то прокололи шины в Сканёре?

Драган поднял глаза:

– Точно. Пострадала Лизен, наша постоянная клиентка.

– А как ее фамилия?

– Хотите пригласить на ужин? Что ж, она эффектная женщина.

– Нет, просто странное совпадение.

– Малолетние хулиганы, их сейчас расплодилось…

Еще пара ударов по клавиатуре – и я получил адрес и телефон галереи в Сканёре. Вернувшись в машину, проверил по «Гуглу» – галерея называлась «Гусь». Я заложил адрес в GPS.

Сканёр в тот день выглядел опустевшим, и галерея Лизен Карлберг оказалась закрытой. Заметив движение в комнате рядом с залом, я осторожно постучал в стекло. Элегантная женщина с высоко подобранными волосами в темно-синем костюме отперла дверь и сказала, что галерея не работает. Даме было за сорок. Кольца на пальцах выглядели дорогими или сделанными на заказ.

– Собственно… мне нужна Лизен Карлберг, – объяснил я и посмотрел в мобильник – убедиться, что правильно вспомнил имя.

– Лизен в Стокгольме, но завтра будет здесь. Вы по личному вопросу или насчет картин?

Дама говорила на той разновидности сконского диалекта, которую называют «благородный сконский». Я даже смутился.

– Это личное.

– Дело в том, что сейчас, зимой, мы открываемся только по субботам и воскресеньям, и то на несколько часов.

– Тогда я зайду завтра, если не возражаете.

– Хорошо, что мне передать Лизен?

– Скажите, что заходил Харри Свенссон, хотя она вряд ли меня знает… Позвольте еще вопрос… Я слышал, недавно Лизен прокололи шины?

– Да, откуда вам известно?

– Тех, кто это сделал, нашли?

– Нет, не думаю, что полиция вообще этим занималась.

– А Лизен заявляла?

– Не знаю, но… Думаю, нет. Какое счастье, что нашелся человек, который подвез ее до мастерской.

– Кто он, вы знаете?

– Просто мужчина, оказался рядом в трудную минуту. А почему вы спрашиваете?

– Со мной случилась такая же беда. Вы видели мужчину?

– Я видела, как они уезжали отсюда. Но он сидел в машине.

– Лизен ничего про него не рассказывала?

– Нет, но я уверена на сто процентов, что незадолго до того он заходил в галерею.

– Спрашивал Лизен?

Дама кивнула.

– Тогда у нас выставлялся Глад.

– Глад?

– Рагнар Глад, примитивист. Такой успех! Мы продали почти все. Инес, – женщина протянула мне ладонь, – Инес Йорнфальк. Всегда забываю представиться.

– Харри Свенссон, – ответил я.

Мы пожали друг другу руки.

– Взглянуть не хотите?

Она отперла дверь, и мы вошли.

Во всем зале висело только три огромные картины: одна целиком в желтых тонах, другая в синих, третья вся черная. Два на три метра, не меньше.

– Вот. – Инес обвела зал рукой. – Лично мне больше нравится Глад, но об этих были хорошие отзывы в газетах.

Я не знал, что ответить. «Такое даже я нарисую»? Не хотелось выглядеть перед дамой идиотом.

Но, увидев цены, не сдержался:

– Это стоит семьдесят пять тысяч?

– Голубая и желтая – по семьдесят пять, а черная – девяносто пять тысяч, – кивнула Инес Йорнфальк.

Мне показалось, что она улыбнулась, во всяком случае, в глазах сверкнул озорной огонек.

Она нравилась мне все больше.

– Во сколько завтра будет Лизен?

– Осенью она появляется около одиннадцати.

Я кивнул, мы попрощались, и я направился к машине.

Завел мотор и сразу его выключил.

Посмотрел на галерею «Гусь» и почесал подбородок.

Потом протянул руку, взял сумку с заднего сиденья и вернулся к Инес.

Она открыла, стоило мне постучать в окно.

– Рада видеть вас снова.

– Мне не удалось найти хорошие фотографии, но может, вы узнаете на них мужчину, который подвозил Лизен.

Я показал ей снимок Эгона Берга на соревнованиях в Сёдерслэтте, вырезку из газеты «Даллас-Форт уорд ньюс» и еще один фотопортрет, который нашел в Интернете на сайте деловой газеты и распечатал, хотя и не знал, сколько ему лет.

Инес долго разглядывала снимки, потом нахмурила лоб и тряхнула головой:

– Нет… или…

– Или?

– Здесь видно, что мужчина рослый, но у того, который к нам заходил, была другая прическа.

– Но это он?

– Да, такие щеки не забудешь. Но лучше вам показать снимки Лизен.

Я убрал фотографии в сумку.

– Почему вы так им интересуетесь? – спросила Инес. – Он художник?

– В двух словах не объяснить, – ответил я. – Я журналист или, скорее, был журналистом, но теперь готовлю большую статью.

– Об искусстве?

– Нет, о порезанных шинах.

Зачем же Бергстрёму, а я уже не сомневался, что это был он, понадобилась Лизен Карлберг?

Уж не хотел ли он купить у нее картины?

Вряд ли.

Или видел в ней потенциальную жертву?

Скорее всего.

Несколько месяцев назад он спрашивал ее в галерее и всплыл именно в тот момент, когда у нее оказались порезанными шины.

В тот вечер я слишком плотно поужинал, впрочем, как всегда у Арне.

Помыв посуду, старик ушел к приятелю, а я решил в очередной раз подвести итог своей работы. Разложил перед собой газетные вырезки, которые получил от Вернера Локстрёма, проверил, все ли «интервью» сохранились в моем мобильнике, и сел за ноутбук.

Туман, висевший над городом последние дни, рассеялся, и высоко над садом Арне взошла полная белая луна в окружении звезд, крупных, как в фильме Диснея. Я выглянул в окно и не увидел ничего подозрительного. Впрочем, из-за гардины за улицей наблюдала Йордис Янссон, которой я на всякий случай дал номер своего мобильника, а значит, можно спать спокойно.

Я уже лежал в постели, когда к дому кто-то подъехал. Это оказался Арне, он тут же запер дверь, почистил зубы и пошел к себе наверх.

Прежде чем уснуть, я проверил мобильный на предмет пропущенных звонков и огорчился, убедившись, что Бодиль не объявлялась.

Тогда я вспомнил Инес Йорнфальк и подумал, что забыть такую женщину мне будет непросто.

Глава 50

Хёкёпинге, ноябрь

В то утро солнце стояло как никогда низко на зимнем небе, не помогали ни очки, ни опущенный солнцезащитный козырек на автомобиле. Поля вокруг недавно вспахали, и черная земля сверкала, как тысяча зеркал, слепя глаза и затрудняя видимость.

Арне приготовил ржаную кашу на молоке с хорошей дозой сиропа. Эспрессо и круассаны – завтрак не в его стиле. И все же настоящим сюрпризом для меня стала не еда, а рассказ Арне.

Он заставил меня даже изменить планы и вместо Сканёра или Мальмё отправиться в место, где я уже когда-то бывал и откуда меня выгнали.

У Арне Йонссона не имелось ни компьютера, ни принтера, потому я записал все свои интервью на флешку и повез в отель «Мэстер Юхан» распечатать. Накануне я им звонил и обо всем договорился. Получив по два экземпляра каждого материала, я рассортировал бумаги в холле «Мэстера Юхана» и поехал в полицию.

Участок находился в здании на берегу так называемого Канала на улице Королевы. Даже на ресепшене царил невыносимо официальный дух, какой бывает в правительственных учреждениях или крупных библиотеках. Я стоял, погруженный в свои размышления, когда меня окликнул знакомый голос.

– Ты что, не узнаешь меня?

Я действительно не узнал Эву Монссон.

Мне никогда не нравились длинные волосы и пышные прически, но… В общем, Эва постриглась.

На ней были потертые голубые джинсы и расстегнутая светлая блуза поверх футболки с надписью «Джек Дэниел».

Не сказать, что новая прическа ей не шла, просто выглядела для меня слишком необычно. Все это время я представлял Эву другой.

– Прекрасно! – похвалил я.

– Тебе нравится?

– Мило, хотя и неожиданно.

Ее кабинет площадью около десяти квадратных метров расположился лестничным пролетом выше. На всем этаже витал стойкий запах кофе, поэтому я не удивился, когда насчитал на столе Эвы семь пустых или полупустых пластиковых чашек зеленого и белого цвета.

Я устроился в кресле для посетителей, а Эва заняла вращающийся стул возле офисного стола со встроенным телефоном, компьютером и кипами бумаг. Если ей и удалось навести порядок на своей голове, до кабинета очередь пока не дошла. На полках за спиной Эвы громоздились солидные тома, похожие на своды законов, и бесчисленные папки, видимо с материалами закрытых дел. Там же торчало несколько горшков с цветами, поливавшимися в последний раз в прошлом столетии.

Эва тряхнула остриженными под мальчика волосами: более короткими сзади, чем с боков, и с такой же длинной, как и раньше, челкой.

– Постараюсь не занять у тебя много времени, – начал я.

– Ничего, у нас скука смертная, – ответила Эва. – Слышал о расистах? Они угрожают евреям, а я должна днями напролет читать записи телефонных разговоров. – Она показала на бумажную пирамиду. – Как же надоели идиоты! Представляешь, как они ославили Мальмё? Даже Барак Обама нас осуждает.

Разговор получался официальным и натянутым. Возможно, потому, что мы с Эвой давно не общались. Но не исключено, что и женщина по имени Лена сыграла в этом свою роль. Разумеется, сексуальная ориентация Эвы – ее личное дело, но с лесбиянкой сложно сблизиться так, как я рассчитывал.

Итак, мой час пробил.

Я начал с убийства Юстины Каспршик в Мальмё и Ульрики Пальмгрен в Гётеборге. Я выложил на стол копии газетных вырезок, которые получил от Вернера Локстрёма из Ваггерюда, распечатки интервью с Малин Фрёсен из Карлскруны, Сесилии Джонсон из Новой Зеландии, Бодиль Нильссон из Мальмё, Марии Ханссон из Гётеборга, Бренды Фарр из Нью-Йорка и, наконец, Шеннон Шей и эскорт-девушки Лоне из Копенгагена. Имен девушек не называл, все источники информации оставались анонимными.

Эва Монссон не только сменила прическу, она купила новые очки – в темной оправе и с четырехугольными стеклами, какие носили в пятидесятые годы прошлого века. В них и просматривала газетные вырезки.

Я показал ей фотографию Герта-Инге Бергстрёма в «Даллас-Форт уорд ньюс», а также снимок, который сделал Эгон Берг после соревнований в Сёдерслэтте. Я прокрутил Эве запись радиопередачи о предприятиях в Южной Африке и дал вырезку из газеты «Ди Бюргер» о том, что случилось с Анли ван Яарсфельд, обратив ее внимание на дату: Бергстрём в то время находился в Капстадене.

Я вспомнил о пропавшей без вести Кате Пальм, которая училась в одном классе с Бергстрёмом, и ткнул пальцем в распечатку беседы с Агнетой Мелин и Эгоном Бергом в Андерслёве. Я не забыл о проколотых шинах, Йордис Янссон и загадочном крупном мужчине, которого соседка видела из окна. Я сказал, что не могу доказать намерения Бергстрёма, поскольку еще не встречался с Лизен Карлберг, владелицей галереи «Гусь» в Сканёре. Однако ее ассистентка Инес Йорнфальк разговаривала с неким рослым господином накануне того, как у Лизен прокололи шины. Он же подвез Лизен до авторемонтной мастерской в Хелльвикене после случившейся неприятности.

Под конец я повернул к Эве свой ноутбук и поставил восьмиминутный фильм, который демонстрировал Шеннон Шей и Бренде Фарр.

– Я убежден, что женщина на экране не кто иная, как Юстина Каспршик, и все больше убеждаюсь в том, что мужчина – известный, но предпочитающий держаться в тени бизнесмен Герт-Инге Бергстрём, – подытожил я и замер, откинувшись на спинку стула.

Эва Монссон долго не отвечала. Ей понадобилось около получаса, чтобы просмотреть все материалы.

Но и потом она молчала, оглядывая кипы бумаг на столе и пустые пластиковые чашки. Наконец сняла очки и встала.

Эва Монссон повернулась, взяла с полки увесистый том – полагаю, телефонный справочник города Мальмё, – обошла стол и плотнее прикрыла дверь. После этого подошла ко мне, размахнулась и с силой обрушила телефонный справочник мне на голову. Точнее, стукнула наотмашь, в правое ухо. Следующий удар пришелся в левое, потом по затылку.

– Чертов сыщик!

Эва Монссон положила справочник и оперлась руками о стол:

– Какого…

– Я только хотел…

Не дав мне договорить, Эва отвесила еще две оплеухи. Ухо горело.

– Ты что, полицейский? Думаешь, это игра?

– Нет, я так не думаю.

– Я-то вообразила, что мы работаем вместе, – продолжала она. – Что мы должны делиться информацией друг с другом. А ты за моей спиной решил поиграть в полицейского! – Она еще раз ударила меня телефонным справочником, прежде чем швырнуть его на пол. – Ты врал мне с самого начала!

Я мысленно возмутился: врать и не говорить всей правды далеко не одно и то же.

– С кем ты встречался в Мальмё, когда убили польку?

– Я забыл, как ее звали.

– Значит, с женщиной?

– Да, а что в этом удивительного? Мужчины и женщины иногда встречаются…

– Почему у тебя был гитарный футляр, если ты не играешь на гитаре?

– К убийству Юстины Каспршик это не имеет отношения.

Она фыркнула:

– А если я проверю твою электронную почту?

– Ноутбук перед тобой.

– В этом нет смысла искать. Или ты считаешь меня дурой? – Она покачала головой.

– Я ввязался в это не потому, что захотел поиграть в полицейского, – оправдывался я. – Сначала мне было любопытно, я думал сделать статью или даже несколько статей. Но со временем… дело захватило меня, и мне показалось, я смогу найти убийцу. Я до сих пор в этом уверен, тем не менее ты права: я не полицейский. Я не знаю, как это делается. И потом, ты ведь сама говорила, что у вас и без того полно проблем, есть расследования куда более актуальные, чем убийство Юстины Каспршик и Ульрики Пальмгрен. Собственно, это мой новый друг Арне Йонссон настоял на нашей с тобой встрече и разговоре.

Я не врал, но, как всегда, не говорил всей правды. Умолчал о том, что Бергстрём – а я уверен, это был он, – посылал мне письма по электронной почте, что он подложил в мой почтовый ящик в Сольвикене черно-белую фотографию, а потом прислал сережку, принадлежавшую Юханне Эклунд. Не признался я и в том, что сейчас мной двигало не столько любопытство, сколько желание остановить убийцу, в том числе и ради собственной безопасности.

Эва Монссон снова надела очки и погрузилась в бумаги.

– Уж не надеешься ли ты, что мы бросим все и побежим арестовывать Герта-Инге Бергстрёма?

– А что вам мешает это сделать? – удивился я.

Эва сняла очки и улыбнулась:

– К сожалению, не получится.

– Разве вы не можете вызвать его на допрос?

Она покачала головой:

– Не на основании того, что ты здесь наговорил. Все это не более чем ряд случайных совпадений.

Я не отвечал. Щека и ухо все еще горели.

– То есть вы отказываетесь остановить убийцу?

– Нет, но мы не можем хватать людей только потому, что некий Харри Свенссон вообразил себя вторым Коджаком[894].

– И девушку с бензозаправки, скорее всего, убил он. Не забывай об этом.

– Тебя это, похоже, тоже не слишком волнует, иначе давно бы рассказал мне все.

Она была права.

– Но у вас должна быть связь с Интерполом, – продолжал я. – Бергстрём наверняка действовал не только в Южной Африке. Может, где-нибудь еще пропадали женщины, как Катя Пальм, или кто-то порол розгами автостопщиц… Бергстрём, похоже, много путешествует.

– Лично я впервые о нем слышу.

– Я тоже ничего о нем не знал, пока не обратился к «Гуглу». И тут оказалось, что он владелец множества предприятий…

– Это не преступление.

– Но почему… Разве ты не видишь общей картины?

– Я вызову тебя на допрос, если не угомонишься.

– Ты меня подозреваешь? – Я подвинулся к столу и принялся собирать свои бумаги. – Думаю, тебе они больше не нужны.

– Нет, оставь.

– О’кей.

– И фильм. Или у тебя на него эксклюзивное право?

– Пришлю его тебе на мобильный.

Она кивнула. Я вяло улыбнулся:

– Знаешь я читал, что полицейские прикладывают телефонный справочник к лицу допрашиваемого, а затем уже бьют, чтобы не оставлять следов. Но твой метод…

– Оставь свои дурацкие шутки, – перебила меня Эва. – Ты можешь быть милым и остроумным, но это не мешает тебе врать.

– Что ты собираешься делать?

– Понятия не имею.

– Будешь держать меня в курсе?

– Я ничего не решила.

– Хорошо… Прости, я вел себя как идиот.

– Можно сказать и так.

– Я сам позвоню тебе, если ты не против.

Эва скривилась, а потом поднялась и проводила меня до выхода.

– Что у нее было на голове? – спросила она.

– У кого? – не понял я.

– У польки.

Она улыбнулась, а я пожал плечами.

Вне сомнения, это был сигнал к примирению.

Я почему-то не сомневался, что Лизен Карлберг закажет салат. Однако в ресторане в Сканёре, где мы встретились, она попросила стейк с луком. Я так растерялся, что заказал себе тыквенный суп. Надо сказать, я терпеть не могу супы, если они не французские и не прибыли последним самолетом из Марселя. И уж тем более ненавижу тыкву.

Когда официантка поставила перед нами по бокалу лимонной воды со льдом, Лизен Карлберг внимательно посмотрела на меня.

– Не хочу показаться бестактной, – заговорила она, – но вы всегда так выглядите? Такое впечатление, что у вас свинка.

– Был у стоматолога, – ответил я. – Воспаление корневого канала. Мне положили обезболивающее.

– Разве вы лечите зубы не в Стокгольме?

– Это было срочно.

Она кивнула, будто удовлетворившись моим объяснением.

День выдался хмурый. Выглянувшее солнце зашло за тучи. Поэтому мы сидели в уютном внутреннем зале с высокими свечами на столах.

Мы встретились с Лизен в галерее «Гусь», и она предложила пообедать в ресторане «Йестес». Похоже, она была здесь постоянным посетителем, потому что знала весь персонал, а официантку назвала по имени, Перниллой.

То, что я успел прочитать о Лизен, оказалось правдой: образованная и воспитанная девушка из богатой семьи. При этом я не заметил ни высокомерия, ни надменности. Она была длинноногой, как фотомодель, но не такой тощей. Пышные светлые волосы коротко острижены. Узкие коричневые брюки заправлены в более светлые сапожки. Ослепительно-белая блуза и зеленый жилет удачно диссонировали с красным жакетом. Лизен чем-то напомнила мне американскую актрису Гвинет Пэлтроу – никогда не знал, как правильно произносится ее имя.

Тыквенный суп оказался совсем не плох, но когда я увидел, с каким аппетитом Лизен поедает говяжий стейк и картошку с жареным луком, чуть не предложил ей поменяться тарелками.

Мы немного поговорили об искусстве, которое продается, и я высказал мысль, что назвать его искусством можно лишь с известной долей условности.

– Как посмотреть, – заметила Лизен. – То, что для одного искусство, другому может показаться бессмыслицей. Вас, насколько я поняла, Рауль Шекль не впечатлил?

– Меня впечатлили цены. А такие картины, мне кажется, я бы смог намалевать и сам.

– Однако не намалевали. Если мне предлагают девяносто пять тысяч за черное полотно, с какой стати мне отказываться?

Я согласился.

– У вас, наверное, много картин в доме?

– Совсем нет, – возразила Лизен.

– Но такого не бывает. А фотографии, газетные вырезки?

– Да… Боксеры и все связанное с боксом.

– Это тоже искусство, – философски заметил я.

Лизен позвала официантку:

– Мы хотим кофе, Пернилла.

Когда Пернилла принесла кофе, Лизен перевела разговор в другое русло:

– Вам, я слышала, тоже порезали шины?

– Да, но есть еще кое-что.

На этот раз я сумел изложить свою длинную историю быстро и доходчиво, поскольку лишь час назад рассказывал ее инспектору Эве Монссон. Тем не менее, прежде чем я замолчал, мы дважды успели наполнить чашки.

Лизен, казалось, не верила ни одному моему слову, а когда я под конец выложил на стол фотографии Герта-Инге Бергстрёма, у нее вытянулось лицо.

– Вы узнаете этого мужчину? – спросил я, хотя это было излишне.

Глаза Лизен Карлберг наполнились слезами.

– Что… что за бред… – прошептала она. – Он был таким…

– Каким? – не выдержал я.

– Любезным, приветливым, предупредительным.

Я кивнул:

– Не знаю, что Бергстрём против вас имеет, но думаю, он планировал поступить с вами, как с предыдущими жертвами. А уж почему именно вы и как он на вас вышел… Виделись с ним раньше? – (Лизен Карлберг покачала головой.) – Но ваша ассистентка утверждает, что Бергстрём заходил в галерею и спрашивал вас накануне того, как вам прокололи шины.

Лизен кивнула:

– Да, она говорила, но я никогда не встречалась с мужчиной, который отвез меня в Хелльвикен.

– Что же его заставило переменить намерения, как вы полагаете? – (Она пожала плечами.) – Вспомните, о чем вы разговаривали.

– Ничего особенного, – ответила Лизен, – о шинах, картинах, погоде… Тогда у нас выставлялся Рагнар Глад.

Я достал мобильник и наушники и поставил ей фильм.

Досмотрев последние кадры, Лизен залилась слезами. Она взяла салфетку, которая лежала у нее на коленях, и промокнула глаза.

– Не знаю, на каком языке они разговаривают, но голос точно его.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Я взял телефон и разложил на столе другие снимки и газетные вырезки.

– А почему вы этим занимаетесь? – поинтересовалась Лизен, и я поморщился. – Я имею в виду, почему вы, а не полиция? Разве они не могут его арестовать?

– У них других дел по горло, – буркнул я. – Слышали о проблеме расизма? А есть еще нелегалы и юдофобы… Но это в Мальмё. Как продвигается расследование в Гётеборге, я, честно говоря, не в курсе. Но и у них, видимо, есть более актуальные преступления. И потом, это было давно…

– Давно? – удивилась Лизен. – А случай в Южной Африке? А убитая девушка с бензозаправки? Разве это произошло давно? И ведь может повториться. Что, если он уже сейчас идет по следам какой-нибудь женщины?

Когда Пернилла принесла счет, фотографии Герта-Инге Бергстрёма еще лежали возле чашки Лизен.

– Такое лицо не забудешь, – покачала головой официантка.

– Что вы имеете в виду? – насторожился я. – Он был… – я замялся, подбирая нужное слово, – вам неприятен? Что-нибудь сказал или сделал?

– Нет-нет, – замотала головой Пернилла. – Я получила от него пятьдесят пять крон на чай. Обед стоил девяносто пять, он округлил до сотни. Но вместе с сотенной бумажкой дал еще пятьдесят крон. Вид у него, конечно, странный, но со мной он был очень мил. Он, наверное, бывал у вас в галерее, Лизен?

– Почему вы так решили? – удивилась Лизен.

– У него на столе лежали брошюры галереи «Гусь». Вы тогда, кажется, уезжали в Нью-Йорк.

Мы с Лизен вернулись в галерею и проговорили еще час. Провожая меня до машины, она вздохнула:

– А я его обнимала.

– Кого?

– Бергстрёма.

– И?..

– Он был такой горячий… будто плавился и…

– И?..

– Мне показалось, что это первые объятия в его жизни.

Я подъехал к зданию, принадлежавшему когда-то управляющему сахарным заводом в Хёкёпинге, и направился по аллее к главному корпусу. Дорога резко забирала вправо, проехав по ней полсотни метров, я поставил машину на узкой лесной тропинке. В прошлый мой приезд над головой шумели зеленые кроны, а теперь с деревьев – я так и не понял, как они называются, – облетели все листья, острые черные ветки торчали на фоне серого неба, и даже самая богатая коммуна в Швеции ничего не могла с этим поделать.

Я хотел обойти здание сзади, через лес. Я помнил террасу, на которой сидели мужчина и женщина, а также открытую балконную дверь в квартире Йоте Сандстедта. Я рассчитывал, что хотя бы одна дверь – в комнату Йоте или та, что на террасе, – не заперта и сейчас, несмотря на завывающий ветер. Пройти через ресепшен вряд ли получится, особенно если дежурила медсестра в строгом костюме.

Но я не догадался подготовиться к прогулке по лесу. Не захватил с собой даже резиновых сапог. У Арне в «вольво-дуэтте» небось лежит парочка.

Я чувствовал, что взял верное направление, но, стоило свернуть с тропинки, под ногами захлюпала болотистая жижа, едва не лишив меня ботинка. Я брел по лесу двадцать минут, прежде чем выйти к больничному корпусу, что стоял на открытой площадке. Оставалось надеяться, что старики не разглядят меня из окон слабыми глазами. Впрочем, все они, скорее всего, уже спали, а Йоте Сандстедт смотрел телевизор.

Я продвигался по темному лесу, проклиная себя за то, что не подумал о фонарике. Арне Йонссон наверняка позаботился бы и об этом.

Я приблизился к террасе и затопал ногами, стряхивая грязь. Потом подошел к балконной двери, но она оказалась заперта. Тогда я направился к торцовой стороне, куда, по моим расчетам, выходила дверь Йоте.

Уже издали увидел, что она приоткрыта. Я заглянул в комнату. Йоте Сандстедт спал все на том же стуле с резиновыми набойками на ножках. Телевизор работал. Я вытащил авторучку, сдернул дверную цепочку и осторожно вошел.

Йоте храпел.

По телевизору мужчина и женщина рассказывали о моде. Ведущая походила на постаревшую модель.

На этот раз Йоте Сандстедт не показался мне таким властным: из левого уголка его рта стекала струйка слюны.

Я придвинул себе стул и зажал нос старика указательным и большим пальцем правой руки. Понадобилась пара минут, чтобы Йоте запыхтел и пустил слюни. Его широко раскрытые глаза испуганно забегали, он пробормотал: «Какого черта!» – и попробовал встать.

Я тут же усадил его на место, с силой надавив на грудь.

– Привет, Йоте. Какими судьбами?

– Какого черта… Я не знаю… Какого черта… – пыхтел он.

– Странно, что ты меня не помнишь. Мне казалось, в прошлый раз я произвел на тебя неизгладимое впечатление.

– Я впервые тебя вижу, – отозвался Йоте.

– В прошлый раз ты говорил то же самое. Газетчик!

Беспокойство в его глазах сменилось злобой. Йоте еще раз попытался приподняться. Я грубо толкнул его, раздался глухой стук.

– А Арне Йонссона ты тоже вспомнил? – спросил я.

– Толстяк?

– Крепкий парень, – поправил я.

– Тебе лучше уйти.

– Я так не думаю. Арне Йонссон не просто крепок телом, у него еще очень неплохо работают мозги. В прошлый раз ты говорил, что он часто совал нос в дела, которые его не касаются. Помнишь, Йоте?

– Да…

– Он до сих пор этим занимается.

– Я позвоню Биргит.

– Ты не дотянешься до кнопки, Йоте.

Старик отчаянно трепыхался, но я все крепче прижимал его к спинке стула.

– А помнишь Бодиль Нильссон, Йоте? Ты говорил, она получила по заслугам. Так вот, знаешь, что я обо всем этом думаю?

Старик запыхтел и отвернулся к окну.

– Ты ведь и не пытался найти виновного, Йоте, – продолжал я. – Потому что и так знал, кто он.

– Черт, что тебе от меня нужно? Исчезни…

– От Арне Йонссона трудно что-либо спрятать, но еще у него отменный нюх на то, чего нет. Так вот, ни рапорта, ни бумаг по делу Бодиль Нильссон никогда не существовало в природе. Тебе это не кажется странным? А знаешь, чего он еще не нашел? Ты знаком с неким Гертом-Инге Бергстрёмом, у него еще была пьяница-мать, которая свалилась с лестницы? Об этом известно всем, почему же Арне не нашел никакого рапорта? Это ведь ты расследовал дело?

Йоте напрягся, словно для последнего, решающего толчка, и открыл рот, который я тут же зажал ладонью.

– Но Арне продолжил копать. Благодаря одному приятелю он получил доступ к старым приходским книгам. И знаешь, что обнаружил?

Йоте по-прежнему смотрел в сторону.

– Нет? – допытывался я, чувствуя, как под моими руками напряглись его мышцы. – Что ты отец Герта-Инге Бергстрёма. Как это получилось, Йоте? Ты был в числе клиентов его матери?

Йоте что-то промычал, и я убрал ладонь с его рта.

– Я ему не отец, – выдохнул он.

Старик сжался в комок и дрожал от напряжения. Он не отрывал взгляда от телевизора, но вряд ли воспринимал, что происходит на экране.

– Но так там написано, – настаивал я.

– Это неправда, – прошептал Йоте.

Он сжал челюсти и снова отвернулся к окну. В уголке правого глаза блестела скупая слеза – неудивительно, что слезные железы Йоте Сандстедта атрофировались.

Такие люди не плачут.

Между тем я вошел в азарт. В одном фильме я видел, как мучитель заставил истязуемого говорить, схватив его за мошонку. Я оглядел Йоте Сандстедта. Ничего похожего на мошонку в его штанах не просматривалось. Старик едва не закричал, когда я запустил ладонь туда, где она должна быть, поэтому я быстро вытащил руку и снова зажал ему рот.

– Говори! – велел я.

Йоте кивнул, и я снова убрал ладонь с его губ.

Старик театрально вздохнул:

– Вы ничего не понимаете. Тогда были совсем другие времена.

– То есть ты мог вытворять что заблагорассудится?

– Нет, но я сделал то, что посчитал правильным.

– И обошел закон, это хочешь сказать?

– Сейчас тебе легко говорить. Знал бы ты, каково нам тогда приходилось.

– Что ж, я готов выслушать.

– Ты не жил в то время.

– Давай по делу, а?

– Вы, молодежь, такие нетерпеливые. Но… Айне приходилось несладко.

– Айне?

– Его матери. Ей было семнадцать, когда она родила мальчика. А в одиннадцать Эверт впервые ее взял.

– Что еще за Эверт?

– Ее отец.

Должно быть, вид у меня в эту минуту был действительно идиотский. Старик улыбался, наслаждаясь моей реакцией.

– Не ожидал, да?

– То есть этот Эверт…

– И отец, и дед Герта-Инге одновременно.

На экране беззвучно плакал мальчишка в ярком полосатом костюме и с торчащими в разные стороны волосами. Создавалось впечатление, что, рыдая, он сорвал себе голос.

– Айна была красавицей и любила праздники. Я был частым гостем в ее доме и не стыжусь того, что частенько ложился с ней в постель. Секс нравился Айне не меньше, чем выпивка. – Йоте Сандстедт разговорился. Больше мне не нужно было его подгонять. – Эверт устроил так, что в церковных книгах стояло «отец неизвестен», но Айне это не нравилось. Не то чтобы она очень любила малыша, однако считала, что у ребенка должен быть отец. В общем, мне пришлось кое на кого нажать, чтобы отцом записали меня.

– Великодушно, – похвалил я.

– После Айна больше не требовала от меня ни денег, ни подарков.

– А люди что, неужели молчали?

– Айна вбила в голову сыну то, что хотела. Она все еще надеялась создать настоящую семью, но так и не смогла заставить себя жить с одним мужчиной. В конце концов ее муж не выдержал. Он был официантом. В «Грипсхольме», если я правильно помню, а потом уехал в Америку. Больше о нем ничего не слышали. Мне кажется, он любил мальчика.

– Но об этом человеке вообще ничего нет в бумагах, – удивился я.

– И кому от этого плохо?

– Мальчику, Герту-Инге.

– Все шло своим чередом, пока ты не вмешался. Чего ради? – недоумевал Йоте.

– Правды.

Старик вздохнул:

– Кому она нужна?

– Разве ты не знаешь, чем сейчас занимается Герт-Инге?

– Он много работает, – ответил старик. – Больше, чем другие, поэтому устроил свою жизнь лучше многих.

– И развлекается тем, что бьет розгами женщин, ты в курсе?

– Теперь да.

– Неужели у тебя раньше не возникало подозрений? Помнишь, мы говорили о Бодиль Нильссон? – (Йоте молчал.) – Тебе не приходило в голову, что это сделал Герт-Инге?

Он вздохнул и снова посмотрел в окно. Снаружи совсем стемнело. Передача о моде закончилась, и теперь на экране распинался повар в белом колпаке.

– Даже если и так, – услышал я голос Йоте. – Это хулиганская выходка, не более. Он не мог найти подход к девушкам…

– …и стал отлавливать их по округе и пороть розгами, – закончил я его мысль.

– Но ведь от этого никто не умер?

– И поэтому ты наплевал на расследование.

– Здесь нечего было расследовать.

– И потом, – продолжал я, не обращая внимания на его оправдания, – ты ошибаешься, если считаешь, что никто не умер. Убиты по крайней мере три женщины, а может, и больше.

– Но этого я действительно не знал.

– И сдается мне, твой «мальчик» имеет к этому самое непосредственное отношение.

Йоте Сандстедт впервые посмотрел мне в глаза. Он молчал.

– Я не прощаюсь. – Я поднялся со стула. – Возможно, в следующий раз тебе предстоит беседовать с инспектором криминальной полиции Эвой Монссон. А до ресепшена и сам доковыляешь, если понадобится.

С этими словами я схватил шнур и выдернул звонок для вызова персонала.

Оставив Йоте наедине с кричащим телевизором, я вышел во двор и по аллее направился к своей машине. Было совсем темно, и я никого не видел. И надеялся, что никто не видит меня.

Дома Арне готовил мешанину из остатков недоеденных в обед колбасок, лукового соуса и картофельного пюре. Я рассказал ему, как провел день, не упомянув лишь о расправе, которую учинила мне Эва в полицейском участке. Если Арне и впечатлил мой монолог, виду он не подал.

– Здесь всегда творилось черт знает что, – подытожил старик, убирая посуду.

Потом настал черед кофе и коньяка, и настроение Арне поднялось.

Глава 51

Мальмё, ноябрь

Он был так ошеломлен, когда женщина схватила его за руку, что чуть не упал на раскрытую дверь машины.

– Простите, не хотела вас пугать, – рассмеялась она.

А он не просто потерял равновесие – он лишился дара речи.

Он помнил ее красивой, но не настолько. И теперь, глядя ей в лицо, узнавал каждую деталь: коротко остриженные светлые волосы, улыбку, манеру говорить.

– Вы меня помните? – спросила она, и он кивнул. – Вот и отлично. А я припарковалась неподалеку и вдруг узнала вашу машину. Теперь вижу, что не ошиблась. Решила поздороваться с вами. Я что, действительно так вас напугала?

Он молча замотал головой. Что он должен был ответить?

День выдался солнечный, но ветреный. Ее волосы разлетались в разные стороны.

Ему захотелось к ним прикоснуться, схватить ее, вцепиться, но что потом? Примерно то же было с Катей Пальм, которую он любил, как и эту женщину. Но Катя, в отличие от Лизен, его не замечала.

– Вам куда? – спросила Лизен. – Мне в «Савой», у меня там встреча.

Она показала в сторону Центрального вокзала.

– У меня тоже встреча, мой офис там. – Он махнул в том же направлении.

– Отлично, значит нам по пути.

Он взял пальто с заднего сиденья, закрыл дверь машины и включил сигнализацию. В замке запищало, вспыхнули задние и передние фары. Он надел пальто и побрел к каналу под руку с Лизен Карлберг. Он никогда еще не ходил вот так, рядом с женщиной.

– Вам известно, что в этом отеле произошло убийство? – спросила Лизен и показала в сторону переулка, где виднелся вход в отель «Мэстер Юхан» со стороны площади.

Он пожал плечами.

– Об этом так много писали и говорили, что вы не могли пропустить. Ее нашли мертвой в постели Томми Санделля, слышали о таком?

Он покачал головой. Он знал о Томми Санделле больше, чем она могла представить.

– Лично я не в восторге от его музыки, но после этого случая Санделль стал особенно популярен. Почему вы молчите?

– Наверное, в это время я был за границей, – ответил он.

– Вы часто путешествуете?

– Случается.

– Я даже не знаю, как вас зовут, – печально сказала она.

– Бергстрём. – Он всегда называл сначала фамилию, потому что не любил свое имя. – Герт-Инге Бергстрём.

– Чем вы занимаетесь?

– Я владелец нескольких предприятий.

– Вот как…

– Я прошел долгий путь. Начинал сам, с нуля, вот этими руками.

Она рассмеялась, и он вздрогнул, как от боли.

– А я дочка богатого папы.

– Ну… вы… – Он не знал, что на это сказать.

– Вы не знаете, кто такой Томми Санделль, а какую музыку любите?

Он вспомнил «Living Doll» Клиффа Ричарда.

– Я ее вообще не люблю, – ответил он.

– Не верю. Все любят живопись, даже если в этом не признаются, и каждому человеку нравится какая-нибудь музыка.

– Старые шлягеры, – нашелся он. – Лилль-Бабс, Сив Мальмквист, Анита Линдблум.

– А я люблю Леди Гагу, вы ее слышали?

– Кажется, по радио.

– Я почти не знаю певцов вашего поколения, – призналась Лизен.

– У моей матери было много пластинок.

– Она любила музыку?

– Наверное; она ставила их, когда возвращалась домой в хорошем настроении. Но… я не хочу о ней говорить.

– Вы храните ее пластинки?

– Да.

– И старый проигрыватель?

– Да, но СD-плеер у меня тоже есть.

– А я видела проигрыватели и виниловые пластинки только на картинках.

Ему давно надо было повернуть на Вестергатан, но он продолжал идти с Лизен под руку.

– Вы живете в Мальмё? – спросила она.

– Нет, за городом.

– Я тоже. Я из Хелльвикена, если вам это о чем-нибудь говорит.

Они обогнули угол и вышли к каналу.

– Что ж, Бергстрём, я на месте.

– О… а я прошел с вами лишний переулок.

– У вас есть визитка?

– Нет.

– А номер телефона не дадите? Кто знает, когда меня еще сюда занесет?

Она забивала его номер в мобильный, а у него гудело в голове.

– Где вы, сказали, живете?

Он не говорил.

– К северу от Андерслёва, если знаете, где это.

Лизен кивнула, спрятала мобильный в сумочку и обняла мужчину. Когда она прижалась щекой к его груди, у него перехватило дыхание. На глазах выступили слезы.

– Вы плачете? – удивилась Лизен, отпуская его.

– Это ветер, – ответил он.

– В этом городе всегда дует, – кивнула Лизен.

Она пошла к отелю, он провожал ее взглядом.

На лестнице Лизен повернулась и помахала ему рукой.

Он помахал в ответ.

Он еще стоял на продуваемом всеми ветрами углу и с тоской смотрел вдаль, когда зазвонил мобильник. На дисплее высветился незнакомый номер. Герт-Инге прижал телефон к уху и молча слушал. Завершив разговор, вздохнул и почувствовал страшную усталость.

Глава 52

Андерслёв, ноябрь

Не особенно себя утруждая, я тем не менее многого добился.

Этот метод подходит журналисту, прокурору или следователю: развались в кресле, и пусть события идут своим чередом. Бездействие порой эффективнее любого действия. Предоставь собеседнику высказаться самому.

Хотя в моем случае это вряд ли можно назвать осознанным принципом. Дело в лени. Я понятия не имел, каким образом буду вытягивать информацию из очередной жертвы.

Лень, удача и умение оказаться в нужное время в нужном месте – вот мои козыри. Однако после встреч с Эвой Монссон, Лизен Карлберг и Йоте Сандстедтом я понял, что пришло время активно вмешаться в ситуацию.

Вероятно, теперь мне следовало бы заняться поисками потенциальных жертв Бергстрёма, но я опасался привлечь к себе внимание полиции Мальмё. В любой момент они могли вызвать на допрос Герта-Инге, который знал обо мне больше, чем ему следовало. Чего бы стоило в их глазах мое расследование, узнай они, что я, как и преступник, увлекаюсь агрессивным сексом?

Сам я давно перестал мучиться по этому поводу угрызениями совести. Ведь, в отличие от Герта-Инге, я не принуждал своих партнерш. Я играл, не более.

Итак, у меня появился план.

Мне был нужен фотограф, и я вспомнил об Анетте Якобсон, корреспонденте газеты в Сольвикене, провожавшей домой алкоголика-редактора после праздника по случаю открытия нашего ресторана. До сих пор мы обменивались с ней эсэмэсками, а однажды она зашла в ресторан с подругами. Когда я позвонил Анетте, она сообщила, что теперь она фрилансер, живет в Арлёве, близ Мальмё, и снимает для СМИ.

Я коротко изложил суть дела, добавив, что деньги за работу она получит позже.

Анетта даже обрадовалась предстоящему приключению. Во всяком случае, долго упрашивать ее не пришлось.

– Сейчас не только телевидение, все газеты хотят иметь ролики на своих сайтах, – говорила она. – Я снимаю по старинке, цифровым способом, однако иногда работаю и с видеокамерой.

«По старинке, цифровым способом» – именно так она и выразилась. Я почувствовал себя отставшим от жизни стариком.

И еще мне нужна была помощь Лизен Карлберг.

Она согласилась, прежде чем я успел ей все объяснить.

По крупицам собирая сведения о Герте-Инге Бергстрёме, я узнал, что по вторникам он имеет обыкновение сидеть в офисе на Стурторгет, в Мальмё, если не выезжает за границу. В Сети сейчас можно найти все.

Анетта позвонила в «Гибаб» – компанию Бергстрёма, представилась журналисткой и поинтересовалась, где можно найти директора.

Секретарша ответила, что не предоставляет такой информации незнакомым людям.

– Но он в Швеции? – спросила Анетта.

Эту информацию секретарша ей предоставила: Герт-Инге Бергстрём был в Швеции.

Потом мы сидели в уютном номере отеля «Мэстер Юхан» и проверяли оборудование, которое подобрала для нас Анетта.

Она вытащила на стол маленький диктофон, на котором было написано «Олимпус», и подала мне наушники. Я позвонил Лизен, сидевшей на другом конце стола с прижатым к уху мобильником. Мы поговорили о том о сем. По завершении беседы Анетта прокрутила запись на диктофоне – весь наш диалог оказался записан.

– Но что, если он не придет? – волновалась Лизен.

– Посмотрим, – ответил я.

– Что, если он паркуется не на Стурторгет?

– Тогда вам придется выслеживать его возле конторы, благо мы знаем, где это, – предупредил я.

– Но что, если на Стурторгет не окажется места для парковки? Там всегда людно.

Несмотря на все опасения, Герт-Инге явился. Лизен наблюдала за ним из машины.

Анетта стояла на площади возле памятника Густаву Адольфу.

Я ждал в своем номере в «Мэстере Юхане».

Наконец мой мобильник зазвонил.

– Как слышимость? – спросила Лизен.

– Отличная, – успокоил я.

– Тогда оставлю мобильный на этом месте.

– Прекрасно, – отозвался я.

– Бергстрём выходит из машины, – сообщила Лизен. – Иду к нему.

В трубке раздался шум, потом запела сигнализация.

Я слышал все.

Когда они расстались, Лизен пошла в отель «Савой». Это был отвлекающий маневр, потому что через двадцать минут она появилась в «Мэстере Юхане». Бросила сумочку на стол и тяжело опустилась на диван:

– Черт! Меня чуть не вырвало.

Анетта Якобсон все еще бродила по улице. Она сообщила, что Бергстрём просидел в офисе ровно сорок пять минут.

Он вышел оттуда раздраженным и быстро зашагал к машине.

А еще через час Лизен Карлберг сидела на кухне Арне Йонссона и крутила в руках бокал с виски.

Она выглядела растерянной, еще бы! Каково ей было встречаться с Бергстрёмом и делать вид, будто она ничего не знает. Как и мы с Арне, Лизен не сомневалась, что Бергстрём – убийца, но это не помешало ей блестяще справиться с ролью. Я видел, с каким аппетитом Лизен ела в ресторане в Сканёре, но, когда Арне поставил на стол сковородку с картофельными оладьями, она покачала головой. Тогда Арне положил оладьи мне. К тому времени я уже съел четыре или пять штук, я прекратил считать. Арне добавил в мою тарелку два куска изжаренного на решетке мяса.

– Неплохо получилось, – сказала Анетта, выкладывая на стол не меньше дюжины снимков, которые распечатала в «Мэстере Юхане».

На одном Герт-Инге стоял с Лизен Карлберг на Стурторгет, возле парковки. Все вышло, как я рассчитывал, только Герт-Инге выглядел испуганным рядом с Лизен Карлберг. Оба они смотрели в камеру. На другом снимке Бергстрём надевал пальто. На третьем под руку с Лизен спускался к отелю «Савой». Анетте удалось сфотографировать его в полный рост и выше пояса, поймать в кадр лицо крупным планом. Впервые я видел Герта-Инге таким, каким он выглядел сейчас, не считая зернистой фотографии в американской газете. Его недюжинный рост – первое, что бросилось в глаза. Лизен Карлберг доставала ему до груди, а ведь она была далеко не маленькой. Темный, не по размеру тесный костюм, из-под которого виднелись белая рубашка и галстук, сидел мешковато. В длинном пальто Бергстрём выглядел типичным представителем западного делового мира, каким его изображают в кино.

Темные волосы на огромной бесформенной голове были зачесаны назад. Обращали на себя внимание и обвисшие бульдожьи щеки, заметные еще на фотографии Эгона Берга тридцатилетней давности.

Кроме распечатанных снимков, Анетта продемонстрировала отснятые ролики. На них Бергстрём и Лизен спускались к каналу по Хамнгатан, стояли на углу рядом с «Савоем», где Лизен обняла Герта-Инге.

После еды Анетта и Арне ушли мыть посуду, а мы с Лизен остались в кабинете просматривать ролики и слушать записи на диктофоне.

– Он утверждает, что ничего не знает об убийстве в «Мэстере Юхане», – заметил я.

– Слышимость неважная, но вам не кажется, что это прозвучало неуверенно? – возразила Лизен. – Вообще все это время меня не покидало чувство, что Бергстрём… боится меня.

Она пила третий бокал виски.

– Он выглядит страшно напуганным, – согласился я.

– Он будто с трудом выражал свои мысли или не знал, что сказать. Но не думаю, что в этом виновата именно я. Просто он впервые с глазу на глаз беседовал с женщиной.

«Он порол их, перегнув через колено лицом вниз».

Мы продолжили слушать запись.

– Я могу остаться здесь на ночь, как вы считаете? – вдруг спросила Лизен. – Я выпила слишком много виски и боюсь садиться за руль.

– Уверен, Арне возражать не будет, – ответил я.

Она вышла на кухню и вернулась с полным бокалом.

– Как стыдно… – прошептала Лизен.

– В чем дело?

– Арне и Анетта моют посуду, а мы сидим здесь.

– Арне любит мыть посуду.

– Не могу в это поверить.

– Вы не знаете Арне.

Лизен глотнула виски, пригладила волосы, выдвинула стул и положила на него ногу.

Вошла Анетта и поинтересовалась, не желаем ли мы кофе.

Мы не стали отказываться.

– Хотите, чтобы я к нему поехала? – спросила Лизен.

– К нему?

– Да, к Бергстрёму, домой.

Такая мысль и раньше приходила мне в голову, но я отгонял ее прочь. Тем более не решался озвучить ее Лизен.

– Но чего вы хотите этим добиться?

Лизен пожала плечами:

– Будут новые фотографии, которые мы передадим Эве Монссон. А уж она свяжется с Интерполом, если им это нужно, конечно.

Вскоре появилась Анетта и объявила, что Арне приглашает нас пить кофе на кухню. Лизен встала. Глядя на нее, я мучился вопросом: чем эта женщина привлекла внимание Бергстрёма? И чем дольше я за ней наблюдал, тем меньше понимал.

На кухонном столе стояли чашки, коньячные рюмки и блюдо с кексами.

– Анетте я постелил в гостиной, – сообщил Арне. – А вам, – он повернулся к Лизен, – могу предложить лечь в детской.

– У меня нет с собой зубной щетки, – заволновалась Лизен.

– Найдется, – успокоил ее Арне. – У меня найдется все.

– Я решила, что мне нужно побывать в доме Бергстрёма, но Харри считает, что это плохая идея, – пожаловалась Лизен.

– Я могла бы пойти с вами и поснимать, – поддержала Анетта.

Судя по голосу, она тоже выпила не один бокал виски.

– Но что вы ему скажете? – спросил Арне.

Анетта пожала плечами. Лизен молчала, кажется хотела спать. Она отставила пустой бокал и выпрямилась на стуле:

– Мне надо туда съездить.

– Это слишком опасно, – возразил я.

– Уверена, он не сделает ничего плохого. Я ему нравлюсь, – заявила Лизен. Она перевела взгляд на Арне. – Где мне лечь, вы говорите?

Они вышли из кухни.

– Если я присоединюсь к Лизен, нас будет двое, – продолжала уговаривать меня Анетта.

– Но как вы объясните ему свое присутствие?

– Подруга Лизен. Решили заехать вместе его навестить. – Анетта поджала губы. – Я надену кепку или подберу волосы. И уж конечно, выберу другое пальто.

Арне вернулся на кухню и сообщил, что Лизен уснула сразу, как только легла в постель. Он накрыл ее одеялом. Анетта зевнула и тоже ушла, и мы с Арне остались одни.

– Знаешь, что я тебе еще хотел сказать? – спросил Арне.

– Что?

– Кто оплачивает проживание Йоте в доме престарелых, не догадываешься?

– Бергстрём, – не задумываясь, ответил я.

– Счета приходят из «Гибаба», все оплачивает «Гибаб».

– Что нам делать с этой информацией?

Арне откинулся на спинку кухонной скамьи и сложил руки на животе:

– Но если Эва Монссон передаст фотографии Бергстрёма в Интерпол… – Он замолчал, оборвав фразу на полуслове.

– У нас их много, стоит попробовать, – подхватил я. – Я не спрашиваю, как ты раздобыл эти сведения, Арне, но ты проделал грандиозную работу.

Я сказал это не морщась, хотя слово «грандиозный» совсем не из моего лексикона.

Глава 53

Дома, ноябрь

Возможно, все это – игра воображения, но Герт-Инге до сих пор чувствовал запах ее духов. Казалось, его одежда им пропиталась.

Он уселся на кухне. За этим столом могла бы свободно разместиться дюжина человек, но такого ни разу не случилось, он всегда был один.

Не считая раггара, который изредка заглядывал на чашку кофе. Его отец и брат-идиот здесь не появлялись.

Перед Гертом-Инге лежала разогретая пицца. Как бы они ни рекламировали свои замороженные лепешки, в них ничего нет от настоящей пиццы. Жесткие как резина и отдают тухлятиной.

Герт-Инге поставил ботинки в прихожей и повесил на вешалку пальто.

Он ел в пиджаке и снял его, отставив пустую тарелку. Положил пиджак на скамью, наклонился к нему, принюхался.

Лизен прижимала Герта-Инге к себе. От ее волос исходил изумительный запах. Герт-Инге был как во сне.

Но у людей его мира другая аура, они не могут так пахнуть. Кроме того, Герт-Инге читал, что во сне не бывает ни запахов, ни красок. Так что лучше всего пробудиться и не воображать того, чего нет.

Правильно учила его мать.

В Герте-Инге жило нечто такое, чего не должно было в нем быть, что делало его недостойным и кружки воды.

Так говорила мать. Но в засуху, когда колодцы пересыхают, вода стоит дорого.

Однажды он сказал ей это. Мать разозлилась, послала его за березовыми розгами и поставила пластинку Ричарда Клиффа. Так она в очередной раз показала Герту-Инге, что он ничего не стоит, в том числе и кружки воды, как бы дорого за нее ни давали в засуху.

Он не мог взять в толк, почему слова матери, ее ненависть и злая улыбка до сих пор сидят в нем, словно зазубрины.

Это такие женщины, как Лизен, знают себе цену. Он же обречен вечно ползать на брюхе.

Герт-Инге давно осознал свою миссию – наказывать женщин. При этом он ни разу не воспользовался тем, за что их наказывал.

Это не было ему нужно.

Покончив с очередной жертвой, он чувствовал удовлетворение, как от хорошо выполненной работы, не более.

Бэтмен защищал свой город, Герт-Инге – справедливость.

Что изменилось бы, окажись Бертил Мортенссон его отцом?

У Бертила и его супруги не было детей, и это несправедливо, потому что не существовало на свете человека добрее Бертила.

Поначалу Герт-Инге думал, что его папа пропал, но потом мать сказала, что его отец – совсем другой мужчина. Он не удивился, ведь полицейский Йоте Сандстедт был постоянным клиентом матери. Вечно шумный и неприятный, он смеялся так, что становилось совсем невесело. Но он кое на кого поднажал, и Герт-Инге остался жить в доме матери, когда она умерла.

Однако после звонка на мобильный, который застал Герта-Инге возле гостиницы «Савой», выяснилось, что и это ложь.

Йоте Сандстедт во всем сознался, назвал настоящего отца Герта-Инге.

Герт-Инге никогда не видел этого человека. Своего отца… деда…

Это оставалось за пределами его понимания.

Мысли путались в голове.

Герт-Инге прижал пиджак к лицу и глубоко вдохнул.

Глава 54

Андерслёв, ноябрь

Было еще темно, когда Анетта Якобсон меня разбудила. Всю ночь меня мучили кошмары, я вздрагивал и пробуждался. Но под утро, когда Анетта меня толкнула, я спал, как никогда, крепко.

– Мне пора.

Она успела одеться.

– Который час? – пробормотал я.

– Без пяти шесть. Мне только что позвонили, надо работать.

– Что случилось?

– Пожар в доме престарелых. Один старик погиб. Меня приглашают снимать для местной газеты.

– Где это?

– В Хёкёпинге. Точно не знаю, но у меня есть GPS. Я позвоню.

Когда ее машина отъехала от дома, я опомнился.

Хёкёпинге? Дом престарелых? Пожар?

Арне, в белой пижамной рубахе, сидел на кухне с чашкой кофе.

– Девушка уехала, – пожаловался он.

Я кивнул.

– Мне она понравилась.

– Она хорошая, – согласился я.

– Сказала, пожар.

– Да, я тоже слышал.

– Значит, ты думаешь о том же, что и я?

– Может, совпадение?

– Сам-то в это веришь? В Хёкёпинге только один дом престарелых, и оба мы знаем, кто там живет и кто за него платит.

– Не выдумывай. Пожары – обычное дело.

По местному радио сообщили, что при пожаре в доме престарелых в Хёкёпинге погиб один человек. Огонь локализовался в пределах его комнаты, больше никто не пострадал. Тем не менее персонал больницы перестраховался и эвакуировал нескольких человек из соседних комнат. Одна женщина попала в больницу.

По словам представителя пожарной службы, говорить о причинах трагедии было преждевременно.

Я зашел на страничку местной газеты в Интернете и увидел знакомый корпус.

Сюжет по телевидению прошел спустя час. В кадре мелькали полицейские и пожарные машины. Парадную лестницу окружили заградительной лентой, но фотографы сняли здание с обратной стороны, куда выходили закопченные окна пострадавшей комнаты. Сомнений не оставалось: апартаменты принадлежали Йоте Сандстедту. Я сам проникал к нему через эту балконную дверь. И единственная жертва наверняка и есть Йоте Сандстедт.

В титрах мелькнула фамилия Анетты. Я выключил телевизор и вышел на кухню.

– Это комната Сандстедта, – объявил я Арне.

– Я не удивлен, – пожал плечами старик.

– Лизен проснулась?

– Чистит зубы.

У женщин круга Лизен Карлберг не бывает похмелья, но в то утро с первого взгляда на Лизен становилось ясно, что выпила она гораздо больше одной рюмки виски.

– Кофе есть? – спросила Лизен, выдвигая стул.

Голос звучал непривычно низко и хрипло.

– Есть кофе, яйца, бекон и жареная картошка, – сообщил Арне.

Лизен поморщилась:

– Кофе вполне достаточно. Какие планы на сегодня?

– Не знаю, – пожал плечами я.

Лизен посмотрела на меня удивленно:

– А почему полиция этим не занимается?

– Мне и самому хотелось бы знать, – отозвался я. – Думаю, им очень интересно это дело, но полиция не может просто так схватить человека и потащить его на допрос. Мой знакомый инспектор Эва Монссон – Арне ее знает – считает, что у нас нет улик против Бергстрёма, имеющиеся у нас факты ничего не доказывают.

– Но ведь все ясно как божий день. Должен же кто-нибудь опознать Бергстрёма.

– Он умеет маскироваться.

– А что, если послать его снимки в Южную Африку и показать девушке из Капстадена? – спросил Арне.

– Все зависит от того, в каком виде он перед ней предстал, – пожал плечами я.

– Странно, – заметила Лизен. – А где Анетта?

– Уехала снимать пожар в Хёкёпинге. Мы подозреваем Бергстрёма.

– Что?

Я развел руками и повернулся к Арне:

– Как ты смотришь на то, чтобы пригласить сюда Эву Монссон?

– А она приедет? – засомневался он.

– Примчится, как только я скажу, что здесь подают мясо под луковым соусом.

– О’кей, – кивнул Арне.

– Я все же думаю, что мне нужно съездить к нему домой, – задумчиво проговорила Лизен.

– Но что это даст?

– Разведка, не более, как сказала Анетта.

– Неужели вы рассчитываете что-нибудь у него найти? До сих пор Бергстрём тщательно заметал следы.

– В любом случае мы ничего не теряем.

– Но он может…

– Что?

– …выпороть вас.

– Пусть попробует.

– Он непредсказуем.

– Я ему нравлюсь.

– Он наказывает именно тех, кто ему нравится.

– Даже не смешно, – надулась Лизен.

– Может быть, но я не советую вам ехать домой к Бергстрёму. Даже вдвоем с Анеттой.

Лизен поднялась и долила себе кофе.

– Я свободный человек. – (Против этого не возразишь.) – Я не обязана делать только то, что вам нравится.

– Речь не об этом…

– Нельзя же так оставлять, надо что-то делать!

– Это не значит, что делать надо глупости.

Я чувствовал себя в дурацком положении. Лизен не отвечала. Она подула на кофе и заглянула в чашку, будто надеялась увидеть ответы на наши вопросы.

Она пила черный, без сахара.

Глава 55

Хелльвикен, ноябрь

Заснуть он так и не смог. В пять утра сел в машину, поехал куда глаза глядят и вскоре обнаружил себя в Хелльвикене, возле дома Лизен Карлберг.

Когда-то Герт-Инге поджидал ее здесь. Теперь оказался в этом месте снова. Сам не понимая почему.

В прошлый раз у него была миссия. Сегодня же он не знал, что должен делать и чего хочет. Раньше он собирался преподать ей урок, сейчас его мысли путались.

Она не опустила жалюзи, и в комнатах не горел свет.

Неужели Лизен нет дома?

Тогда он звонил ей на мобильный и сказал, что ошибся номером. Наблюдал, как она с ним разговаривала.

Может, позвонить в дверь?

По радио говорили о пожаре в Хёкёпинге. Один человек погиб.

Герта-Инге это не удивило.

По словам пожарного, обсуждать причины трагедии преждевременно. У них всегда так. Спросили бы лучше Герта-Инге.

Раггар, конечно, идиот, но понимает толк в поджогах и автомобилях.

Уже стемнело, когда на повороте показалась машина Лизен.

Свет фар ложился на дорогу, но Герт-Инге спрятался в ельнике, отделявшем трассу от побережья.

Лизен вышла из машины и поставила дверь на сигнализацию. На миг «конуру» осветила вспышка. Лизен быстро пошла к дому, щелкнула ключом и исчезла за дверью.

Меньше чем через минуту тремя лестничными пролетами выше загорелся свет. Потом опустились жалюзи. Что она делает? Раздевается? Ложится в постель?

Герт-Инге попытался представить Лизен голой. И тут его молнией поразила мысль: почему она не ночевала дома? Развлекалась с мужчиной? Нет, нет… Как такое могло прийти в голову. Лизен не такая, как все…. Тем не менее в Копенгагене он видел ее в компании некоего шалопая.

Герт-Инге сжал обеими руками руль, зажмурился и наклонил голову. Перед глазами стояла картина: Лизен Карлберг в постели с мужчиной.

Если он и задаст ей трепку, то ради ее же блага. Потому что Лизен значит для него больше, чем другие.

Но вот свет за жалюзи в ее спальне погас, и Герт-Инге успокоился.

Судя по всему, Лизен легла спать.

Некоторое время Герт-Инге сидел, глядя перед собой. Светало. Он завел машину, порулил в сторону Мальмё, однако вскоре почувствовал, что ему непременно нужно через мост, в Копенгаген.

Он сам еще не понимал, что из этого выйдет.

Возможно, все закончится парой пакетов чипсов из свиной шкурки, что тоже неплохо.

Глава 56

Андерслёв, ноябрь

Я позвонил Эве Монссон и рассказал обо всем, что произошло за последние сутки. По крайней мере, бульшую часть.

Эва Монссон слушала молча. Только под конец согласилась приехать в Андерслёв.

– Она будет, – передал я Арне.

– Тогда я пойду закупаться, – отозвался он.

– Нужна помощь? Ты и так потратил много денег.

– За удовольствие нужно платить, – изрек Арне. – В последний раз я веселился так в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, когда на ярмарке в Шёбо понесла лошадь.

Арне достал авторучку, пожелтевший лист бумаги – купленной, наверное, еще в старом поселковом магазине – и составил список покупок.

– Буду рада познакомиться с кем-то из твоих друзей, – сказала Эва. – Может, хоть это развеет мои сомнения в их существовании.

Последние слова меня испугали. В них звучал намек на то, что Эва знает о моих связях больше, чем я думаю. Но возможно, всему виной моя мнительность.

Стоило «вольво-дуэтту» Арне отъехать от дома, как я включил ноутбук и разложил на столе газетные вырезки. Помимо работы над статьей, мне предстояло разослать электронные письма, о которых я еще никому не рассказывал.

Пришло время сдвинуть дело с мертвой точки.

Перед уходом я оставил Арне записку на кухонном столе – сообщил, что решил прогуляться.

Это был типичный день сконской осени: пасмурный и холодный. Небо покрывали тучи, словно пуховое одеяло. В воздухе висел противный ледяной туман, в любую минуту готовый прорваться ливнем. Я сел в машину и взял курс на север.

Прошло полгода с тех пор, как я в последний раз бывал в этих местах. Тогда здесь все зеленело и светило солнце. Людей и в тот раз встретилось немного, теперь же их не наблюдалось совсем. Дома стояли серые и понурые.

Я повернул к особняку Герта-Инге Бергстрёма.

Здесь тоже не оказалось ни души. Во дворе Бенгтссонов стоял квадроцикл, но приплюснутого красного автомобиля я не заметил. Я остановил машину, вышел и заглянул в кабину. Руль квадроцикла напоминал мопедный. Перед ним блестела небольшая приборная панель.

Шагать по мощенному булыжником двору в сапогах на каблуках оказалось еще то удовольствие. Все же я подошел к двери и постучал. Никого. Вокруг стоял запах машинного масла. Я заглянул в кухонное окошко справа и увидел накрытый клетчатой клеенкой стол, на котором стоял пакет молока, лежала початая пачка масла, нож, большой кусок сыра на тарелке, полбатона и две кофейные чашки. Черно-белая кошка прошмыгнула под скамейку под моими ногами, и я вскрикнул.

Cool, Harry, keep cool[895].

Я сам не понимал, что здесь делаю и как буду выкручиваться, если хозяева окажутся дома.

Я вышел на дорогу и направился к воротам Бергстрёма, размышляя, стоит ли в них звонить. Однако, дойдя до кнопки домофона, так и не решился ее нажать, вместо этого двинулся дальше вдоль стены, пока она не закончилась, после чего побрел обратно.

Стена была длинной и около полутора метров высотой. Однако ловкому человеку не составило бы труда перелезть через нее и оказаться в березовой роще. Я встал на багажник и заглянул во двор. К забору примыкало строение не более пяти-шести метров длиной. Больше ничего примечательного я не увидел, сошел с багажника, сел за руль и поехал обратно.

Напугавшая меня кошка все еще сидела у дома Бенгтссонов.

Я застал Арне с Анеттой на кухне. Девушка управилась с работой и заехала поблагодарить старика за гостеприимство. Он предложил ей бутербродов с печеночной колбасой и свеклой.

– Я знал погибшего, – признался я. – Он выдавал себя за отца Бергстрёма. Полицию мы еще в известность не ставили.

– И это действительно он? – спросила Анетта.

– Похоже на то, – констатировал я. – А Биргит Лёвстрём была там?

– В доме престарелых?

Я кивнул.

– Да, кажется, так ее звали, – удивилась Анетта.

– Я тоже с ней встречался, но мы поссорились.

– Странно.

Арне и на этот раз оказался прав: она славная девушка.

Я рассказал о намерении разослать фотографии Бергстрёма всем свидетельницам.

– Не забудь про парня, с которым сидел в пабе в Гётеборге, – напомнил Арне.

– У меня нет его телефона. Когда он звонил мне, на дисплее высвечивалось «номер скрыт». Кроме того, он наверняка уехал домой.

– Разве его нельзя найти по имени?

– Мне он назвал одно имя, коллегам – другое. Не так-то просто найти человека по имени, если у него их несколько. Он получает деньги и исчезает. А девочкам я пошлю не только фото, но и ролики. Они видели Бергстрёма давно, но помнят, какой он крупный и неуклюжий. Думаю, им будет легче узнать его в движении. Я сочиню сопроводительное письмо и приложу к нему ролики и фото. Пусть сами решают, стоит ли это открывать.

И пока Арне готовил ужин, я разослал мейлы Марии Ханссон из Билльдаля, Сесилии Джонсон из Новой Зеландии и Малин Фрёсен из Блекинге – ей воспоминания дались труднее всех.

Что касается Бренды Фарр, с которой я встречался в «Уголке Джимми» в Нью-Йорке, у меня не было ни ее телефона, ни электронного адреса. Она говорила, что Бергстрём похож на Паттона, генерала танковых войск из фильма с Джорджем С. Скоттом в главной роли, – хорошее сравнение. Бодиль Нильссон я собирался звонить. На этот раз у меня была веская причина: роликов с Бергстрёмом она еще не видела.

Мы отдалились друг от друга, не общались уже несколько недель. В последний раз она звонила мне, когда я стоял посреди ресторанного зала в Нью-Йорке с деревянной лопаткой в руке. И теперь Бодиль имела полное право бросить трубку, как в прошлый раз, или не отвечать вообще. Я до сих пор не знал ее электронной почты, только мейл рекламного бюро, в котором она работала. Но посылать туда файлы опасался.

Без звонка не обойтись. Равно как и без Бодиль.

Глава 57

Копенгаген, ноябрь

Сербская гангстерша опаздывала, Герт-Инге злился.

Он вжался в стену закусочной на Конгенс-Торв и уставился в сторону Нюхавна.

С тех пор он там не бывал.

Собственно, в Копенгаген Герт-Инге наезжал часто и любил, как сейчас, постоять на Конгенс-Торв. Но ни разу не решился пересечь улицу и заглянуть в квартал, куда в свое время захаживала мать.

Хотя тот дом вряд ли сохранился.

В хорошую погоду набережная, с бесчисленными пивными, барами и салонами тату, превращалась в одно большое кафе под открытым небом. Но сегодня выдался пасмурный день, то и дело накрапывал дождь. Герт-Инге жалел, что не оделся теплее.

Он был в куртке и тренировочных брюках, будто вышел на пробежку. Хотя в целом мало походил на спортсмена.

Он еще раз набрал номер, который выучил наизусть. На этот раз гангстерша ответила. Но беседовать по телефону отказалась, предложила встретиться в одиннадцать часов у закусочной на Конгенс-Торв.

Как ни озирался Герт-Инге, а все-таки не заметил, когда она подошла. Он оглянулся – сербка бросила «davs»[896] и встала перед ним. Она выглядела еще омерзительнее, чем в прошлый раз.

– Угостишь сосиской? – Женщина кивнула на закусочную.

Герт-Инге заказал сосиску гриль в ветчинной оболочке, но гангстерша потребовала и лука. Она могла съесть килограмм сырого лука не поморщившись. Поэтому от нее так ужасно воняло: чесноком, луком, по́том, сигаретами, несвежим бельем и прокисшим пивом.

Себе он заказал вареные сосиски с кетчупом и горчицей и две булочки. Как обычно. Все на бумажной тарелке.

Сербка сообщила, что до ее салона добралась полиция. Сама она успела скрыться, потому что получила предупреждение об облаве, и наблюдала из-за угла, как копы вломились в дом.

Последнее его удивило: сербская мафия знала подход к датским полицейским, которые очень любят пиво, и не только.

Пиво в Дании все любят.

Герт-Инге порадовался, что во время облавы его в салоне не оказалось. Сам он не ожидал такой напасти, полагая, что бизнес сербки вполне легален. Ведь Дания – свободная страна.

Имени ирландки Герт-Инге не знал, но гангстерша, конечно, поняла, кого он имеет в виду.

– Чего ты от нее хочешь?

– А ты не догадываешься?

Гангстерша пожала плечами и откусила от колбасы.

– Она мне понравилась, – объяснил Герт-Инге.

– Она жаловалась на тебя. Все на тебя жалуются.

– Я хорошо им плачу.

– Ты бьешь слишком сильно.

– За это они получают деньги.

– Она неделю ходила исполосованная.

– Мы договаривались. Кроме того, они всегда преувеличивают.

Сербка с жадностью набросилась на колбасу, словно голодала неделю.

– Так чего ты от нее хочешь?

– Позвонить ей.

– А потом?

– Ты знаешь.

– Сейчас я ничего не могу тебе передать, у меня на хвосте полиция. Но́мера, по которому ты звонил, больше не существует. Тот телефон уничтожен два часа назад.

– Но ты ведь знаешь, как до нее добраться, ты звонила ей в прошлый раз?

Сербка пожала плечами и бросила бумажную тарелку с салфеткой мимо урны.

– Сколько? – спросил Герт-Инге.

– Пять тысяч, – заявила она.

Герт-Инге покачал головой:

– Это всего лишь номер.

– А сколько дашь? – оскалилась сербка.

– Две тысячи.

Она расхохоталась.

Наконец сошлись на двух тысячах пятистах датских крон. Сербка достала мобильный и продиктовала номер. Герт-Инге вбил его в телефон.

– А откуда мне знать, что ты не обманула? – засомневался он.

– Ты должен мне доверять.

Она рассмеялась еще громче, сунула купюры во внутренний карман куртки, повернулась и зашагала в сторону Стрёгета.

Герт-Инге шагнул в переулок, ведущий к площади Святой Анны, где он поставил машину. Он вдруг сообразил, что даже не знает имени гангстерши, которая получила от него в общей сложности двести тысяч за последние несколько лет.

Он сел в машину и посмотрел на телефон.

Что он ей скажет? Представится для начала? Но сербка говорила, девушка на него жаловалась. Возможно, она не захочет с ним встречаться. Он наловчился менять внешность, с голосом сложнее. В каком виде он перед ней тогда предстал? В костюме и очках. Много говорить не требовалось: спусти штаны, наклонись вперед и держи рот на замке.

Ирландка на него жаловалась, надо же! Да она должна гордиться, что обратила на себя его внимание. Он набрал номер и долго ждал ответа, уже был готов отменить вызов, но тут в трубке послышалась возня, потом кто-то завыл. Мужчина, принявший звонок, повышал голос. Такое впечатление, что сербка дала номер обезьянника. Она его обманула. Конечно же, Герт-Инге попал в зоопарк.

Боже, как он ненавидел сербов!

– Здравствуйте, – начал он.

– Алло, алло! – кричал мужской голос.

Он отключился.

Эта шлюшка еще жаловалась на него.

Просидев полминуты, Герт-Инге позвонил снова.

На этот раз в трубке никто не выл, и у Герта-Инге не возникло сомнений, что ему отвечает человек, а не горилла. Просто он говорил по-французски.

– Алло, – отозвался мужчина.

– Это номер Шеннон?

– Qui, qui[897].

– По-английски, пожалуйста.

Мужчина попросил кого-то не шуметь.

– Простите, мы репетируем, – объяснил он Герту-Инге.

– Могу я поговорить с Шеннон?

– Ее нет, что-нибудь передать?

Боже, неужели это музыканты? Такое впечатление, что они впервые взяли в руки инструменты. Но главное было ясно: Шеннон там нет.

– Мне надо увидеться с ней лично. У нас с Шеннон есть общие знакомые.

Похоже, мужчина его не понимал.

– Женщина из Сербии.

– Qui, qui.

На этот раз до «лягушатника» дошло.

– Деньги, речь идет об огромных деньгах. У Шеннон есть возможность заработать.

Что именно сыграло роль: обещание денег, саксофон, который завыл на заднем плане, или донесшийся издалека требовательный голос, но «лягушатник» вдруг разговорился и рассказал, где работает Шеннон и когда у нее заканчивается смена. В двух кварталах от Стрёгета. Там продавали гамбургеры. Не настоящие, конечно, – обыкновенная датская подделка.

Ирландка собирала со столов бумажные тарелки, чашки, пластмассовые ножи и вилки и складывала все в черные пластиковые мешки, которые по мере заполнения волокла на кухню.

Герт-Инге наблюдал за ней с противоположной стороны улицы.

На Шеннон был желый жакет и маленькая бумажная шляпка в виде гамбургера с намалеванной улыбающейся рожицей. Ох уж эти скалящиеся гамбургеры и пиццы! Из-под форменного жакета выглядывали джинсы.

Герт-Инге не рискнул заходить вовнутрь. Хотя в тот раз на нем был костюм и большие очки, он опасался, что ирландка узнает его и в спортивном костюме. Герт-Инге решил подождать, пока она не закончит, и направился в ближайшую бутербродную, но по пути завернул в кафе, о котором много слышал. В результате заплатил двести крон за кофе с венской булочкой.

В забегаловках Дании из людей умеют вытягивать деньги.

А вот его любимые чипсы из свиной шкурки продают далеко не везде.

Глава 58

Андерслёв, ноябрь

Вечер с инспектором Эвой Монссон удался только благодаря Арне.

Она чуть не запела застольную песню, когда он подал жареное мясо с картофельным пюре под луковым соусом. Меня Эва почти не замечала и обращалась к Арне, даже если речь шла обо мне. Имеющиеся в доме телефонные каталоги и ножницы я предусмотрительно спрятал.

Я показывал фотографии Бергстрёма и Лизен Карлберг. Не исключено, что Эва запустила бы в меня стулом, не будь рядом Арне. Но я мог спрятаться за его спину, а потому с упоением рассказывал, кто такая Лизен, как я на нее вышел, а также всю историю с проколотыми шинами.

– Не забудь про Хёкёпинге, – напомнил Арне.

– Что, и это тоже? – удивился я.

– Выкладывай. За столом нет секретов.

– Что за спектакль? – Эва не выглядела раздраженной.

– Я имел в виду… – начал я.

– Я спрашиваю Арне, – перебила она.

Арне ткнул в меня пальцем:

– Он хочет написать статью, или серию статей, или даже целую книгу об убийце Бергстрёме. Не удивлюсь, если найдет издателя.

– Правда? – переспросила Эва, и Арне кивнул. – А ваша роль какая?

– Дело еще не закончено. Но я помогаю собирать информацию, провел целое расследование, что называется.

– Вы провели замечательное расследование, но будьте с ним осторожнее. – Эва впервые покосилась в мою сторону. – Могу я остаться здесь до утра?

Неожиданно. Арне ответил, что места в доме достаточно и что Лизен и Анетта Якобсон тоже у него ночевали.

– Тогда я не отказалась бы от рюмки коньяка или еще чего-нибудь к кофе.

Арне предложил переместиться в гостиную, но Эва предпочла остаться на кухне.

И когда мы сидели с кофейными чашками, рюмками коньяка и ванильным мороженым, которое Арне неожиданно извлек из холодильника, Эва вдруг сказала:

– Забавно, но перед тем, как сюда отправиться, я разговаривала по телефону с журналистом из Капстадена. Он прослышал, что у нас случались истории вроде той, что произошла с девушкой в его городе, и выслал мне по электронной почте вырезку из газеты…

– «Ди Бюргер», – подсказал я.

Эва и Арне как по команде повернулись ко мне.

– Так называется газета, – объяснил я. – Я связывался с этим журналистом. Прочитал статью и нашел его.

– И сообщил ему, что шведская полиция подозревает Бергстрёма?

– Нет, поделился своими соображениями и предложил ему показать фотографии этой Анли, или как ее там, чтобы она опознала Бергстрёма.

– Но он и словом не обмолвился об этом.

– Осторожничал, наверное.

– Но почему обратился именно ко мне?

– Видимо, я его направил.

– Я связывалась с Интерполом, пока ты был в Мальмё, – сообщила она. – Точнее, не совсем я. Наши парни называют себя МП – международная полиция. Это подразделение Государственной криминальной полиции, которое отвечает за международное сотрудничество. Разумеется, такие есть и в других странах. Я не знаю, как МП называется в Южной Африке, но через час после общения с журналистом я получила мейл от инспектора криминальной полиции из Капстадена.

С этими словами Эва вышла в прихожую, порылась в своей сумке. После вернулась на кухню с распечатанным электронным письмом и села за стол, держа его перед собой в вытянутой руке.

– Его зовут Бенни Грисель, и он заинтересован в совместной работе. Он расследует похожее преступление и спрашивает, каковы наши версии того, что… – Эва близоруко сощурилась, – того, что одна газета назвала «убийствами с розгой»… Да, именно так.

Между тем мы перешли к грогу. Я мешал его с коньяком и остатками кока-колы, которую купил накануне. У Эвы Монссон раскраснелись щеки. Если она и находила, что грог безо льда выглядит странно, то виду не подавала.

Она взглянула на часы:

– Боже, завтра в восемь утра я должна быть в участке. Не хочешь подышать свежим воздухом?

Она обратилась ко мне впервые за вечер.

– Здесь негде гулять, разве что на кладбище. – Я задумался. – Можно зайти к соседке Арне, ее зовут Йордис. Боль мешает ей спать по ночам, поэтому Йордис подолгу стоит у окна и за всем наблюдает.

– Звучит многообещающе, – заметила Эва.

Все и вправду вышло замечательно.

На улице было теплее, чем днем, и в просветах туч то там, то здесь мелькали звезды.

– Хорошо тебе в Андерслёве? – спросила Эва.

– Не знаю. Я бывал в разных местах, но так и не понял, где мне хорошо.

Она молчала. Мы прошли по улице, мимо церкви, вышли на так называемую главную улицу.

– Арне говорит, что в вагончике возле заброшенных железнодорожных путей находится русский бордель.

– Вижу, ты изучил все здешние достопримечательности.

– А в другом конце поселка якобы обосновались «Рыцари тьмы». Я видел вывеску на старом гараже, но не их самих.

– Разведаем, – отозвалась Эва.

Мы направились к железной дороге. Свет в вагончике не горел, вокруг не было ни души. На крыше по-прежнему торчала телевизионная антенна. Мы повернули обратно.

– Как твоя подруга? – поинтересовался я.

– Какая? – не поняла Эва.

– Мм… Та, что приезжала в Сольвикен.

– Лена?

– Кажется, да.

– Лена Линдстедт. Она уехала в Австралию. Хочет стричь овец на ферме. Возможно, я когда-нибудь ее навещу.

– Мне показалось… вы держались за руки, когда шли к мосту в Сольвикене.

Эва остановилась и сжала мою ладонь:

– Я четыре года была замужем за полицейским из Хельсингборга, но… я не знаю. Полицейским трудно жить друг с другом. Через несколько месяцев мы поняли, что совершили ошибку. Я ничего не имею против мужчин, но и против женщин тоже, понимаешь?

Я кивнул. Она взяла меня за руку, и мы продолжили путь.

– А с кем ты была на Сицилии? – спросил я.

– На Сицилии?

– Да, ты ведь уезжала…

Эва выпустила мою руку и ткнула кулаком в бок:

– Одна. Иногда хочется улететь куда-нибудь чартерным рейсом, чтобы отдохнуть от всех.

Мы вышли на улицу, где стоял дом Арне, и Эва остановилась:

– Ты хоть понимаешь, какой дурой меня выставил?

– Нет.

– Я решила, что мы приятели, и это оказалось самой большой моей глупостью. Так мне почудилось после нашего вечера в «Мэстере Юхане», помнишь?

Я кивнул.

– С тобой всегда было весело общаться, – продолжила она, – в Мальмё, в Стокгольме, по телефону, но я пренебрегла своей работой. Мне следовало бы проверить твой компьютер после того, как получила наводку. Но я решила, что в этом нет необходимости.

– Там действительно ничего не было.

– Не думаю, тем не менее уверена, что женщин убивал не ты.

Мимо нас проехала машина, а потом все опять погрузилось в тишину.

– Что же касается той, с кем ты встречался в Мальмё… – Эва вздохнула, – меня интересовал ты, а не она. Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

– Ты ревнуешь.

– Я знаю только, что вы держите меня за дурочку. Ты и Арне – вы выложили передо мной кучу фактов, но все ваши источники анонимны. Вы назвали лишь два имени: старого фотографа да бывшей одноклассницы Бергстрёма. Но на основании их показаний я не могу задержать убийцу. – Эва заглянула мне в глаза: – Не обманывай меня больше, ладно?

– Постараюсь, – пообещал я.

– Это не шутка.

– Я знаю.

– Пойдем к Арне. Я пьяна и не сяду за руль.

Проходя мимо дома Йордис, я помахал рукой.

Арне убрал со стола и постелил Эве в комнате, где спала Лизен Карлберг. Эва села на кухне и сняла ковбойские ботинки. Под ними оказались черные носки с нотными знаками. Арне пообещал приготовить завтрак. Эва ответила, что это лишнее, но Арне настоял.

Я проводил Эву до ее комнаты. Перед дверью она обернулась:

– Ты идиот, Харри Свенссон, но мне нравится, что ты ревнуешь.

С этими словами она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

– Хорошая женщина, – похвалил Арне, когда я вернулся на кухню.

– Ты вообще охотник до женщин, как я погляжу.

– Разве это плохо?

– Нет, и в этом мы с тобой похожи.

Лежа в постели, я включил ноутбук и вошел в Интернет. В почтовом ящике оказалось одно непрочитанное письмо.

В поле «отправитель» стояло знакомое сочетание букв, а само послание представляло собой набор цитат из моей переписки с Ульрикой Пальмгрен.

Было там и про сериал «Дурман», сцену из которого Ульрика нашла «потрясающей», и про фильм «Секретарша», который я ей рекомендовал. Ниже шел комментарий:

Мне известно больше, чем ты думаешь. Помни об этом.

В чем в чем, а в этом я не сомневался.

Потому и не сомкнул глаз в ту ночь.

Глава 59

Копенгаген, ноябрь

Ирландка вышла из закусочной, прошла мимо кафе, где Герт-Инге выложил целое состояние за венскую булочку с кофе, и направилась к петлявшему между домами каналу.

Она шагала быстро – в резиновых кроссовках, голубой куртке и бейсболке с надписью, которую Герт-Инге, конечно же, не понял. Он тормознул, не выключая мотора, обошел машину и встал на тротуаре, озираясь по сторонам.

– Excuse me…[898]

И в тот момент, когда девушка остановилась, Герт-Инге ударил ее в солнечное сплетение, а потом подхватил и бросил на заднее сиденье. Хлопнув дверью, Герт-Инге обежал машину, сел за руль, завел руки ирландки за спину и защелкнул наручники на запястьях. В зеркале заднего вида мелькнули три фигуры, один, судя по всему, бродяга. Но никто не посмотрел в их сторону.

Все прошло без осложнений.

Ему даже не пришлось ничего объяснять. Узнав его, ирландка принялась молить о пощаде и сразу же поклялась молчать.

В ее глазах застыл смертельный ужас.

Девушка рассказала о журналисте и о фильме, который он ей показывал.

Она еще не пришла в себя, когда Герт-Инге вез ее из Копенгагена на Амагер, на пляж со столиками для пикника. Иногда он выезжал к мосту Эресундсбрун через Амагер, чтобы избежать пробок. Летом здесь бывало людно, молодежь играла в футбол, но зимой пляж пустовал. Дождь к тому времени прекратился, хотя небо над Эресундом оставалось пасмурным, а темная вода выглядела ледяной.

– Я не хочу умирать, – захныкала ирландка.

В глазах у нее стояли слезы.

– Значит, журналист говорил, что я убийца?

Она кивнула:

– Что ты убил женщину из фильма.

Герт-Инге сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел на неприветливые воды залива.

– Журналист врет, – отрезал он.

– Можно я пойду? – пролепетала она. – Я сама найду дорогу и никому ничего не скажу.

– Почему я должен тебе верить? – фыркнул Герт-Инге.

– Я обещаю тебе.

Он знал цену женским обещаниям.

Все обманщицы. Все, кроме Гудрун Квист!

Он верил только Гудрун Квист.

– Please![899] – взмолилась ирландка.

– Мне надо подумать.

Она прикрыла глаза. Слезы крупными каплями стекали по щекам и шее. Девушка была без шарфа.

Она обещала молчать, но кто из них не скулил, когда наступал решающий момент? Катя Пальм тоже молила о пощаде. Просила у него прощения и была готова на все, только бы остаться жить. Но тогда Герт-Инге был молод и непреклонен. Ирландка, пожалуй, могла обо всем рассказать сожителю-французу, если они, конечно, общались посреди какофонии, которая фонила в мобильнике Герта-Инге. Ирландка, вероятно, контактировала с сербкой, но ее номером Герт-Инге больше не располагал, по крайней мере, если верить этой вонючей бабище. А гангстерша, конечно же, врет, у сербов это в крови. Ирландка утверждает, что у нее нет номера гангстерши, мол, та всегда звонила первой, но при этом называет ее «фру Санья».

Номера журналиста у нее тоже якобы нет. Он ей представился, но имени она не помнит.

Что сделает эта лгунья, если он оставит ее жить?

С другой стороны, она не заслужила смерти.

Хотя кто ее заслужил?

Разве что Катя и его мать.

Остальные – невинные жертвы, можно сказать.

Торговка вином.

Йоте Сандстедт, еще тот идиот.

Позвонил сразу после того, как Герт-Инге расстался с Лизен, когда еще дышал ее запахом. Старик сказал, что пора положить конец лжи. Он то ругался на чем свет стоит, то заходился в рыданиях. Хотел облегчить совесть. Но он прожил во лжи всю жизнь, что стоило дотерпеть еще немного? Герт-Инге не стал рисковать.

Он покосился на ирландку.

Она больше не плакала. Молчала, прикрыв глаза.

– Please…

Что он сделает с ней, если убьет? Оставит здесь или заберет домой и закопает?

До сих пор таможенники не останавливали его на мосту Эресундсбрун, но теперь пошла полоса неудач. Теперь все по-другому.

Кому еще журналист показывал фильм?

Собственно, сам Герт-Инге в кадр ни разу не попал, поэтому журналист ничего не докажет.

У них ничего на него нет и быть не может.

Но ирландка… Она, конечно, все знает.

И потом, она на него жаловалась.

Такое всегда бесило.

– Ты жаловалась на меня?

– Жаловалась? – переспросила она. – Нет.

– Не ври!

Она замотала головой.

– Сербка говорила, ты на меня жаловалась.

– Нет! Она позвонила на следующий день, и я сказала, что не могу работать, потому что до сих пор больно.

– Так и сказала?

Ирландка кивнула.

– Но я тебе хорошо заплатил.

– И я очень тебе благодарна.

– Тебе есть за что благодарить меня.

– Я никогда… не переживала ничего подобного.

– Ты получила хороший урок, ведь так?

Она снова закивала.

– Тогда тебе не на что жаловаться.

Она хотела ответить, но сдержалась. Ее нижняя губа дрожала.

«Жизнь или смерть?» – читалось в ее взгляде.

Герт-Инге вышел из машины, открыл дверь с другой стороны и велел ей выметаться. Но она медлила, поэтому он ухватил ее за левое ухо и потащил за собой на берег. Остановился. Крутанул ухо так, что она встала на цыпочки.

– Ты обещаешь?

Она закивала.

– У меня есть твой номер, я разговаривал с твоим парнем и знаю, где ты живешь. Помни об этом.

– Я клянусь!

Он отпустил ухо, достал ключ и снял наручники.

– Я… я могу идти?

Герт-Инге огляделся. На пляже они были одни.

– Не так быстро. Снимай штаны.

– Но…

– Еще один маленький урок тебе не помешает.

Руки ирландки дрожали, когда она расстегивала пуговицы.

Герт-Инге поставил ногу на скамью перед столиком для пикника, перегнул девушку через колено и стянул с нее трусы.

Шлепал, пока ладонь не покраснела.

– Сосчитай до ста, потом поднимайся.

Он поставил ее на четвереньки вверх голым задом, как шлюшку из Капстадена, а сам быстро зашагал к машине, сел за руль и уехал.

Он не раскаивался, хотя, быть может, только что совершил самую большую глупость в жизни.

В зеркале заднего вида он наблюдал, как ирландка встала на ноги и натянула джинсы. Она смотрела в сторону залива. А Герт-Инге вернулся в Копенгаген, припарковался в переулке близ Ратушной площади и вышел прогуляться от магазина «Севен-илевен» до парка Тиволи.

Вернувшись, Герт-Инге включил ноутбук, состряпал письмо, дописал комментарий и отправил журналисту.

Потом снова прошелся до Ратушной площади и купил две сосиски с булкой, кетчупом и горчицей.

Ладонь все еще горела, но это было приятное ощущение.

Глава 60

Андерслёв, ноябрь

Арне единственный проснулся в то утро бодрым.

Эва выглядела хмурой и определенно не была настроена на поцелуи в щечку.

Кроме того, я понял, что вчера она вернулась с прогулки лишь ради разговора с Арне.

– То, что вы выяснили, по-своему впечатляет, но… ничего нам не дает. Так мне кажется. Мы не может сейчас позвонить господину Бергстрёму и сообщить, что подозреваем его в убийстве трех женщин.

– Как минимум трех, – поправил Арне.

Она кивнула:

– Я и сама в этом не уверена, поскольку то, что вы мне здесь предоставили, нельзя считать доказательствами.

Эва Монссон сидела спиной ко мне и обращалась к одному Арне. Она держала чашку обеими руками и время от времени дула на кофе.

– Но Интерпол… – начал Арне.

– Не стоит ждать быстрых результатов.

– А что, если он примется за свое?

– Мы не можем засадить его за решетку на основании всего этого. Я поговорю с начальством и прокурором. Если получится, он инициирует расследование и возглавит его. – Эва стукнула чашкой о стол. – Лично мне больше нечего с вами высиживать. Я еду в участок и передаю материалы в отдел убийств. А там посмотрим.

Я полагал, что если девушка из Южной Африки опознает Бергстрёма, его можно схватить и потащить на допрос. Однако в этом случае раскроется и моя ложь, поскольку Герт-Инге вряд ли удержит язык за зубами. А ведь Бергстрём, если ему верить, знал больше, чем я думал. Угрожающий тон его писем не оставлял в этом сомнений. Оба мы оказались в ситуации, которую Квентин Тарантино называл «мексиканским противостоянием».

Я не был уверен, что совершил преступление, но, вероятно, дело обстояло именно так: «сокрытие улик» – чем не нарушение закона?

В общем, надо действовать. Во-первых, искать оставшихся жертв Бергстрёма. Во-вторых, добраться до него раньше полиции. Но что я ему скажу? Уговорю молчать, когда судья упечет его за решетку на всю оставшуюся жизнь?

Эва уехала в Мальмё, Арне занялся посудой, а я вышел в его кабинет позвонить Бодиль. Она не отвечала, но я улыбался, слушая ее голос в автоответчике.

Я не оставил сообщений.

Вместо этого включил ноутбук и вошел в почту. Первым бросилось в глаза письмо от человека, который «знал больше, чем я думал». Кроме того, объявилась Малин Фрёсен. Ее ответ сводился к фразе: «Вполне возможно, но это случилось так давно».

Сесилия Джонссон была почти уверена. Почти, но не стопроцентно. В конце концов, это всего лишь фотография.

Мария Ханссон не ответила, но я не волновался. Она не походила на человека, который часто проверяет электронную почту.

– Две из них уже отписались, – сообщил я Арне. – Ни одна ничего не может утверждать наверняка. Та, что из Новой Зеландии, больше уверена, чем та, что из Блекинге. Боюсь, всё слишком неопределенно.

Арне сидел за столом и выжидательно смотрел на меня:

– И что ты собираешься делать?

– Точно не знаю, но…

– Но?..

– Не знаю, Арне, по-моему, мне нужно поговорить с Бергстрёмом, встретиться с ним.

– А почему ты не хочешь предоставить это Эве и полиции?

Арне хотел, чтобы я ему открылся, но я боялся лишиться его поддержки. Дураком Арне не был, многое понимал, еще больше предчувствовал. Но даже он не представлял, как много я утаил от Эвы.

Уже в постели я подумал, что должен каким-то образом обезвредить Герта-Инге Бергстрёма. Эта мысль пугала меня, но не отпускала.

Я не верил, что воспринимаю ее всерьез, и в то же время надеялся, что это так.

Или совсем наоборот. Об этом написано много книг и снято не меньше фильмов.

Мне уже случалось балансировать на грани дозволенного, но канатоходец из меня плохой.

Я не стал делиться с Арне своими сомнениями.

– Похоже, полиция не слишком интересуется Бергстрёмом, – резонно заметил я.

– И у меня такое чувство, что он выкрутится, – кивнул Арне. – Много косвенных улик и никаких доказательств – хороший адвокат его в два счета отмажет.

– И потом, вряд ли он вообще захочет со мной разговаривать.

Арне поднял глаза:

– Почему?

– Мне кажется… он чувствует, что кто-то идет по его следам. Он знает больше, чем мы думаем, – подытожил я и хлопнул себя по животу.

У меня зазвонил мобильный.

– Мы связывались с Южной Африкой, – сообщила Эва. – Они не могут выйти на эту, как ее… Анли ван Яарсфельд. Она в отпуске, подозревают, что отправилась в круиз. Но полиция продолжает ее искать. А я собираюсь поговорить с начальством о том, что делать дальше. Сама не знаю, почему я тебе докладываю. Это ты должен был обо всем меня информировать, но не делал этого. А если что и говорил, то лгал.

Спустя несколько минут после разговора с Эвой мне опять позвонили. Номер на дисплее не идентифицировался, но, судя по коду +45, он был датский.

– Мистер Свенссон?

Женщина говорила по-английски.

– Speaking.

– Это Шеннон, Шеннон Шей. Помните?

Я ее помнил.

– Вчера он был здесь.

– Кто?

– Он.

– Он?

– Именно.

Всхлипывая, она рассказала, что мужчина, который бил ее тростью в БДСМ-салоне, внезапно оказался у дверей кафе, где она работала, ударил ее в солнечное сплетение и затащил в машину.

Он интересовался мной. Спрашивал, что я показывал ей в «Дане Тюрелле» и что мне известно. Она выложила все, что знала.

– Я испугалась.

– Успокойтесь, – отозвался я, хотя у самого поджилки тряслись от страха.

– Я сказала, что не знаю вашего имени, хотя и помнила его: Харри Свенссон. А потом нашла и ваш номер.

Шеннон чуть не погибла. Бергстрём решал ее судьбу у нее на глазах. Он не хотел рисковать, однако что-то его остановило. Он позволил ей уйти.

– Но перед тем как отпустить, он меня отшлепал. Все происходило на пляже на Амагере. Я поклялась молчать и в полицию не звонила. Только вам.

– Это ваш номер? – спросил я.

– Да.

– Могу я выслать вам еще несколько фотографий и видео?

Она согласилась, и, завершив разговор, я отправил два снимка.

Через тридцать секунд пришла эсэмэска:

Это он.

Я перезвонил и спросил, насколько она уверена.

В отличие от Сесилии и Малин, Шеннон не усомнилась ни на секунду.

Тогда я поинтересовался, свяжется ли она с полицией.

Однако полиция не входила в планы Шеннон. Она не хотела заходить так далеко. Кроме того, Шеннон прослышала, что полицейские закрыли заведение фру Саньи. Теперь она боялась ареста, хотя и не знала, насколько противозаконно то, чем занималась у сербки.

– Даже если меня не посадят, не хочу, чтобы об этом узнали, – всхлипнула Шеннон.

Мне, как никому другому, было знакомо это чувство.

– Ничего, если я когда-нибудь позвоню вам по этому номеру? Вдруг появится что-то новое. Обещаю нигде не упоминать вашего имени.

– Звоните, конечно, но вам может ответить мой приятель, а у него неважно с английским. У нас один телефон на двоих. И потом, не могу сказать, как долго еще у меня сохранится этот номер: мы собираемся переезжать в Берлин.

Завершив разговор, я задумался: откуда Бергстрём узнал, что я не только встречался с Шеннон в Копенгагене, но и показывал ей что-то на мобильном. Уже потом Шеннон рассказала ему, что это был фильм с Юстиной.

Что там говорила Йордис, соседка Арне?

Какой-то мужчина стоял на улице и наблюдал за мной, когда я вернулся с кладбища. Разве не в этот день я уезжал в Копенгаген?

Я выбрал в меню мобильника «записную книжку». Догадка подтвердилась. Вполне возможно, Бергстрём преследовал меня до самого Копенгагена, хотя я ничего не заметил. Я вышел на кухню, оттуда – на улицу. Там стояло четыре машины, одна принадлежала мне, а другая – Арне. Вокруг – ни души. Как я ни всматривался, не заметил, чтобы кто-нибудь за мной следил. И все-таки не мог избавиться от мысли, что, пока я выискивал в Сети информацию о Герте-Инге Бергстрёме и слушал запись передачи местного радио о его фирме, он сидел в машине на этой улице и наблюдал за мной в бинокль, а потом по моим пятам отправился в Копенгаген.

Я повернул к дому, когда снова зазвонил мобильник. На дисплее высветился незнакомый номер.

– Это Харри Свенссон? – спросила женщина на сконском диалекте.

– Да.

– Меня зовут Линда Йенсен. Ваш номер мне дали коллеги…. Вы звонили в «Дан Тюрелль» и спрашивали девушку из Швеции… Это я.

Вкратце изложив суть ситуации, я предложил Линде посмотреть несколько снимков и видеороликов и сказать, нет ли на них мужчины, которого она обслуживала в «Дане Тюрелле».

Получив согласие, я отправил файлы, тут же получил эсэмэску с ответом и перезвонил.

Этот человек не представился Линде, но она его узнала.

– Как же, это же чемпион по игре в бильярд!

– Бильярд? – удивился я.

– Он притащил с собой футляр с палкой… Я не очень понимаю в бильярде… Кажется, кий. Даже предлагал мне у него поучиться.

Поблагодарив Линду, я спросил у нее разрешения обращаться к ней впредь в случае необходимости.

Она разрешила.

О том, что в футляре Герта-Инге Бергстрёма лежал не кий, я предусмотрительно умолчал. Как и о том, чему ее на самом деле собирались учить.

Когда я передал Арне разговор с официанткой, он хлопнул по столу:

– Теперь он попался.

– Думаешь? – усомнился я. – А по-моему, это доказывает лишь то, что Бергстрём был в Копенгагене. Но полиция прикрыла БДСМ-салон, а Линда уверена, что Бергстрём приезжал в Копенгаген играть в бильярд.

– Но был ли там турнир? Если нет, он лжет. Я мог бы навести справки.

– Даже если Бергстрём врал официантке, это не значит, что он убийца. Он просто распушил перед ней перья. Что, если она ему понравилась?

Арне предложил перекусить бутербродами, но я отказался. Голода я не испытывал, зато бессонная ночь давала о себе знать.

Я удалился в свою комнату, однако стоило мне прилечь на постель, как позвонила Анетта Якобсон.

– Вы сегодня разговаривали с Лизен? – спросила она.

– Нет, у меня были другие дела.

– Не могу с ней связаться. Что, если она поехала к Бергстрёму?

Договорив с Анеттой, я набрал номер мобильника, а потом домашнего телефона Лизен, не дождался ответа и позвонил в галерею «Гусь». Инес Йорнфальк сказала, что Лизен не объявлялась, но в этом нет ничего удивительного: она владелица галереи и ни перед кем не обязана отчитываться. В конце концов, у нее своя жизнь.

Меня это объяснение мало утешило.

Я послал Лизен эсэмэску. Что я еще мог сделать?

Глава 61

Хелльвикен, ноябрь

В половине восьмого утра в квартире Лизен Карлберг зажегся свет, хотя жалюзи оставались опущенными.

День обещал быть пасмурным, что неудивительно для сконской осени. Когда Герт-Инге упаковал сумку и выехал из дому в Хелльвикен, моросил дождь.

Герт-Инге спал неспокойно, ему снилась мать. Но не такой, какой была накануне смерти, а молодой, как на старой выцветшей фотографии. Она махала Герту-Инге рукой, как кинозвезда. Остальное – словно в тумане, и Герт-Инге ничего не запомил.

Он подумал о Лизен: его чувства к ней не просто противоречивы, они перевернули всю его жизнь.

До сих пор Герт-Инге знал, чего хочет. Но Лизен за несколько коротких встреч изменила его до неузнаваемости. Если бы не она, ему бы и в голову не пришло оставлять в живых ирландку.

Так можно окончательно раскиснуть.

Он должен что-то сделать с Лизен.

И вообще, откуда журналист узнал про фильм?

Вероятно, отыскал его на сайте.

Неужели он заходит на такие сайты?

В этом можно не сомневаться.

Но как? За что Герт-Инге заплатил сто девяносто три кроны плюс почтовые расходы? Узнать польку в этом парике невозможно. Однако у журналиста получилось. Может, ему кто-то помог, подсказал? Или он не такой плохой журналист, как поначалу думал Герт-Инге?

И все-таки он ничего не докажет.

Или…

В ту ночь Герт-Инге решился: он привезет Лизен Карлберг к себе.

А если откажется, применит силу.

Герт-Инге уже не сомневался, что прошлую ночь она провела с мужчиной. «Она такая же, как и все бабы». Эта мысль иглой пронзила ему мозг.

Он припарковался через три места от ее «собачьей конуры». Хотел позвонить, но испугался, что Лизен неправильно истолкует его предложение.

Он не должен идти у нее на поводу.

В окне мелькнула пижама. Лизен подняла жалюзи, пригладила рукой волосы и исчезла.

Прошло час и двадцать пять минут, прежде чем она вышла на улицу, в узких черных брюках, заправленных в зашнурованные полусапожки, и чем-то похожем на пончо. С правой стороны волосы заложены за уши. С той же сумкой, которая была у нее в Мальмё, через плечо.

Лизен направилась к машине, больше на парковке никого не было.

Герт-Инге включил мотор и пошел к ней:

– Эй, Лизен!

Она удивленно повернулась к нему. Хотела что-то сказать, но не успела.

Сжав правую руку в кулак, Герт-Инге ударил девушку в солнечное сплетение. Потом подхватил, падающую, подтащил к машине и уложил на заднее сиденье. Наручники он заранее прикрепил к ремню безопасности. Осталось завести ей руки за спину и защелкнуть замки. Лизен раскрыла рот, но Герт-Инге тут же залепил его скотчем. Нащупав кнопку, расстегнул ей брюки. Потом расстегнул молнию и спустил их до щиколоток. Этот прием Герт-Инге вычитал в книге, им пользовались полицейские американского штата Луизиана. В наручниках и со спущенными штанами задержанный далеко не убежит.

Герт-Инге гордился своей находчивостью.

Он посмотрел на трусы Лизен, из блестящей ткани, с кружевами. Почти прозрачные. Зачем носить нижнее белье, если сквозь него все видно?

Герт-Инге накрыл Лизен пледом и поехал домой.

Он взял дело в свои руки.

Глава 62

Андерслёв, ноябрь

Когда я вернулся, Арне решал на кухне кроссворд.

Уснуть мне не удалось, но я полежал, расслабился и на некоторое время избавился от навязчивых мыслей. Обнулил, так сказать, систему, что мне и требовалось.

Иногда, как в этот раз, это срабатывало, хотя чаще нет.

Я встал с постели и еще раз попытался дозвониться до Лизен по мобильному и домашнему номерам. Не получив ответа, снова побеспокоил Инес Йорнфальк, но и она не взяла трубку.

Зато объявилась Эва Монссон и сразу расставила все по местам.

– Сама не знаю, с чего я решила держать тебя в курсе дела, которое тебя не касается, – объявила она, не поздоровавшись. – В конце концов, и ты можешь оказаться нам полезным, хотя я и представить не могу в чем…

– Рад тебя слышать, – перебил я.

Оказалось, Эва Монссон рассказала о Бергстрёме начальству, которое немедленно приняло решение: действовать.

– Мы собирались уже сегодня после обеда ехать к Бергстрёму, конфисковать у него компьютер и телефон. Но Оскар Бенгтзен, наш прокурор, занят, поэтому операцию перенесли на завтрашнее утро.

В этот момент меня наверняка прошиб бы холодный пот, будь я к этому склонен. Теплый, от которого взмокли ладони, не в счет.

Между тем Эва продолжала:

– Тогда мы конфискуем его мобильник, пройдемся по списку звонков и выясним, нет ли чего подозрительного. Телефонные звонки – мой следовательский конек.

– Не думаю, что вы доберетесь до нужного телефона.

– Все преступники ошибаются.

– Наверняка он покупает предоплаченные карты и выбрасывает их вместе с мобильниками по завершении разговора. А в семидесятые годы вообще не было мобильников.

– Ничего нельзя исключать. В Капстадене, например, все вышло совершенно случайно, – вероятно, мобильник лежал у него во внутреннем кармане. Насколько тщательно он спланировал убийство Юханны Эклунд, тоже неизвестно. Все ошибаются, он не исключение.

– Двое моих свидетелей опознали Бергстрёма со стопроцентной уверенностью.

– Главное, чтобы они опознали его, когда мы их об этом попросим.

Судя по голосу, инспектор криминальной полиции Эва Монссон пребывала в состоянии радостного возбуждения.

Я хорошо ее понимал. Сам бы радовался, выложи в свое время перед ней все карты.

– Меня беспокоит, что ни я, ни Анетта не можем дозвониться до Лизен, – сказал я Арне после разговора с Эвой.

GPS-женщина помогла мне найти дом Лизен Карлберг, где я до сих пор ни разу не бывал. Увидев машину Лизен на парковке, я облегченно вздохнул.

Значит, она дома.

Я несколько раз нажал кнопку домофона на воротах, потом позвонил ей на мобильный и на домашний – мне никто не ответил.

Тогда я направился к машине Лизен. Капот был холодный, значит хозяйка давно никуда не выезжала.

Я вернулся к воротам и стал жать на другие кнопки. Их, как и фамилий на щитке, было шесть: Вульфф, Йонссон, Карлберг, Херцберг, Эдблум и Фьелльстрём.

И никаких признаков жизни.

Я собрался уезжать, когда к дому подошел мужчина с собакой.

Это был пожилой человек, лет шестидесяти пяти – семидесяти, в элегантном спортивном костюме, кепке с надписью «Titleist»[900] и огромных прямоугольных очках. Его джек-рассел тут же потянул любопытную морду к моим ботинкам и завилял хвостом.

Мужчина не разделял его восторга.

– Чем могу служить? – подозрительно спросил он.

– Я… хотел пройти вовнутрь.

– А кто вам нужен?

Я вторгся на его территорию, и мужчина выглядел раздраженным. Выговор был совершенно не сконский. Вероятно, стокгольмец.

– Лизен Карлберг, – ответил я.

– Ее нет дома.

– А вы откуда знаете?

Он вскинул брови, – вероятно, вопрос показался ему дерзким.

– Я видел, как она уезжала.

– Но ее машина здесь.

– Она села в другую.

– Вы точно это видели?

– Не имею привычки следить за соседями, но как раз когда я с утра отдергивал шторы, Лизен разговаривала с мужчиной.

– Как он выглядел?

– Я был без очков.

– Но Лизен вы разглядели?

– Да, без сомнения.

– Вы хорошо с ней знакомы?

– Мы здороваемся, иногда я хожу на ее вернисажи. Тигр очень любит ее.

Я догадался, что Тигр – это собака, а мужчина проявляет к соседке больший интерес, чем хочет показать.

– А как выглядела машина?

– Большая и черная. Думаю, «вольво».

– И Лизен в нее села?

– Села, надо полагать.

– Надо полагать?

– Да. Пока я искал очки, машина исчезла. Лизен больше на парковке не было, и я решил, что она уехала в ней.

– Меня зовут Харри Свенссон, вот мой телефон. – Я выдернул листок из чековой книжки и записал номер на обратной стороне. – Если увидите еще что-нибудь интересное, звоните.

– Меня часто не бывает дома, увлекаюсь гольфом и… Хорошо, – кивнул мужчина, принимая бумажку.

– Которая из них ваша? – спросил я, показывая на кнопки.

– Эдблум, Карл Эдблум. – Мужчина протянул руку. – Приятно познакомиться.

Мы пожали друг другу руки, после чего я сел в машину и поехал в Андерслёв.

Арне все еще решал кроссворд. Я рассказал ему о поездке в Хелльвикен, Карле Эдблуме и о том, что Лизен уехала в большой черной машине.

Арне кивнул.

– У тебя есть лестница? – поинтересовался я.

– Что ты задумал?

– У Бергстрёма высокий забор.

– Ты идиот, – ответил Арне. – Позвони Эве.

– И что я ей скажу? Что Лизен не ночевала дома?

– Скажешь, что думаешь.

– Есть лестница или нет?

– Посмотри в кладовке. Свея доставала ее, когда мыла окна.

Я составил короткий список из фамилий и телефонных номеров и протянул его Арне.

– «Эва Монссон, Анетта Якобсон, Карл-Эрик Юханссон из газеты, Симон Пендер и Андрюс Сискаускас из Сольвикена»… – прочитал старик. – Что мне с ними делать?

– Это на случай, если меня долго не будет.

Я погрузил лестницу в багажник и поехал.

Арне долго смотрел мне вслед с крыльца.

Глава 63

Сарай Бергстрёма, ноябрь

Герт-Инге поставил машину возле дома.

Когда он отстегнул наручники от ремня безопасности, Лизен попыталась освободиться. Она оказалась сильнее, чем он думал: извивалась в его руках, лягалась и даже пыталась ударить. Стоило Герту-Инге ослабить хватку, как она вырвалась, но тут же упала, запутавшись в джинсах, которые болтались у нее на щиколотках.

Собравшись с силами, Герт-Инге обхватил ее за талию и перебросил через плечо, как мешок с мукой, захватил правой рукой сумки – свою и ее – и зашагал по дорожке через березовую рощу.

Голова Лизен болталась у него за спиной.

Герт-Инге ускорил шаг.

Он швырнул ее в темно-синее кресло с полированными махагоновыми подлокотниками. Лизен – в наручниках, со скотчем на губах и спущенными штанами – испуганно озиралась, словно до сих пор не поняла, что случилось. В машине она боролась с охватившим ее паническим страхом, все произошло слишком быстро.

Кресло, куда ее посадили, похоже, было не из того же гарнитура, что диван по другую сторону стола. Он показался Лизен знакомым. Ах да, именно на нем сидела женщина в чудовищном парике из фильма на мобильнике Харри Свенссона.

Герт-Инге стоял спиной к ней и рылся в ее сумочке.

Лизен попыталась подняться, но сил для рывка не хватило. Она завертелась, сползая с кресла, пока подоспевший Герт-Инге не вернул ее в вертикальное положение.

Он сорвал скотч, губы обожгло болью. Лизен заскрежетала зубами, разминая челюсти, и сглотнула.

– Как ты познакомилась с журналистом? – спросил Герт-Инге.

– Журналистом?

Лизен сама удивилась, насколько спокоен был ее голос.

– Ты знаешь, о ком я.

– Никакого журнали…

Левая щека запылала, хлопок эхом отскочил от стен. Только после этого Лизен поняла, что ей влепили пощечину. Потом еще раз, по другой щеке, тыльной стороной ладони.

– Не ври!

Глаза Лизен наполнились слезами, и лицо мужчины расплылось.

Щеки все еще горели.

– Разве отец не учил тебя, что врать нельзя?

Он схватил ее мобильник и нажал на кнопки.

– Вот, вот он, вот он… журналист, – повторял Герт-Инге, тыча ей в лицо светящийся дисплей. – Ты умеешь читать?

Лизен кивнула. У нее оказалось восемь пропущенных звонков и две эсэмэски. Все от Харри. Его имя стояло на дисплее.

– Значит, ты знаешь журналиста?

Лизен кивнула.

– Тогда почему врешь?

Она молчала.

– Я думал, ты другая.

– Прости.

Прости? Вот как она заговорила! Что ж, самое время.

Герт-Инге с удовлетворением посмотрел на ее щеки – красные, со следами его пальцев. Сила удара в запястье, кисть расслаблена, пальцы чуть расставлены – хорошая работа!

Но Лизен не выглядела напуганной. Герт-Инге даже зауважал ее. Не то что ирландка!

«Прости» – больше ничего. Ни слез, ни мольбы о пощаде.

Герт-Инге давно уже не думал о том, как бы сложилась его жизнь, если бы не ряд случайных обстоятельств. Если бы не мать, точнее, не дедушка… Он привык во всем винить мать, но как останешься нормальной, родив ребенка от собственного отца?

На несколько мгновений комната погрузилась в полную тишину. Первое время Лизен тяжело дышала, но теперь успокоилась и сидела, уткнувшись головой в мягкую спинку кресла.

– Мой отец был отцом моей матери, – вдруг сообщил Герт-Инге.

Лизен не пошевелилась.

– То есть мой дед стал моим отцом, – повторил Герт-Инге.

Лизен не реагировала, но ему полегчало.

– Может, это все объясняет хоть отчасти. – Он вздохнул. – А может, целиком.

И начал рассказывать.

Он представлял, что сделает это в другой обстановке: угостит Лизен хорошим обедом, нальет вина, а потом признается во всем. Но получилось иначе. Они сидели в сарае, который он собственноручно обустроил для других целей, и Лизен слушала его в наручниках, со сведенными за спину руками, с горящим после пощечин лицом и со спущенными на щиколотки брюками.

Герт-Инге ничего не утаил: ни похождений матери, ни ее березовых розог, ни того, как она затушила сигарету о его член. Он вспомнил о шофере из городка Фру-Альстад, и свой первый автомобиль, и то, как сам превратился в «экзекутора».

Он не хотел убивать, подчеркивал Герт-Инге, но иногда приходилось.

Ведь он был практичным человеком и всегда действовал по обстоятельствам.

Герт-Инге рассказал о Кате Пальм – первой женщине, которую задушил, – и открыл Лизен, где ее закопал. Потом перешел к другим жертвам: винному дилеру из Мальмё, девушке с бензозаправки, польской проститутке.

Собственно, полька ему нравилась.

Лизен слушала молча, глядя перед собой. Только когда Герт-Инге рассказывал о сигарете, которую мать затушила на головке его члена, она отвернулась.

Под конец Герт-Инге вспомнил о пожаре в доме престарелых и еще раз повторил:

– Мой дед был и моим отцом.

Потом встал, приподнял в углу комнаты доску в полу и вытащил из-под нее толстую папку.

– Вот здесь… я все записал.

Лизен неожиданно разволновалась.

– Я помогу… у меня… связи, – проговорила она запинаясь.

Ответом стала очередная пощечина. Голова Лизен метнулась в сторону.

– Ты врешь! Говоришь так, потому что хочешь удрать. Но на этот раз ты не избежишь наказания. Я был глуп, когда думал, что ты не такая, как все. Я должен проучить тебя.

Герт-Инге положил папку на место и взял Лизен за ухо большим и указательным пальцем.

– А розог не хочешь? – прошептал он. – Ты ведь их никогда не пробовала, да? – И вывернул ухо так, что Лизен зажмурилась от боли. – Нет, а?

– Нет! – простонала она. – Но ты прав, я их заслужила, потом я смогу…

Отпустив ухо, Герт-Инге стащил ее с дивана и поволок в соседнюю комнатку. Там стояла черная деревянная скамья. Он сделал ее сам, по чертежу, найденному в Интернете.

К прикрученным к полу ножкам крепился кожаный ремешок. Сверху лежала кожаная подушка, которую Герт-Инге подложил Лизен под живот.

Ловкими, профессиональными движениями Герт-Инге затянул ремни вокруг ее запястий. Лизен пыталась лягаться, когда он, сев у ее ног на корточки, окончательно стянул с нее брюки и привязал лодыжки к ножкам скамьи.

Потом аккуратно поставил ее ботинки возле стены, вытащил из гардероба вешалку и повесил на нее брюки.

Взял табуретку, поставил возле скамьи и сел.

Схватил Лизен за волосы и поднял ее голову над скамьей:

– Ты лжешь, ложь у тебя в крови. Но я ее из тебя выбью.

– Я не лгу! – запричитала она сквозь зубы. – Я… я больше не буду… просто… я совсем забыла, что Харри Свенссон журналист.

Он отпустил ее волосы, поднялся и схватил свою сумку. Достал скотч, отрезал кусок и залепил ей рот.

Так лучше.

Лизен удивило его бережное отношение к одежде. Сама она в лучшем случае бросала брюки в гардероб. В худшем – на пол.

На скамейке оставался еще один ремень. Его Герт-Инге обвязал вокруг ее талии.

Теперь Лизен могла лишь шевелить пальцами и биться головой.

Но она оставалась на удивление спокойной.

На стене висели плетки всевозможных видов и размеров.

Лизен лежала лицом к окну, но, даже вскинув голову, ничего не могла разглядеть за стеклом. Скамья была вмонтировала в пол, словно гимнастический козел. Лизен смотрела на коврик на полу. Она не видела, что именно Герт-Инге достал из сумки. Когда скосила глаза, Герт-Инге выложил на табуретку, на которой только что сидел, восемь цветных прищепок.

Они были маленькие и пластмассовые. Он разложил их на две кучки, в каждой – все разного цвета: желтая, синяя, зеленая и голубая.

Потом опять удалился на кухню и тут же вернулся.

Разрезал на Лизен трусики – она почувствовала холодное прикосновение металла к коже. Герт-Инге сунул трусики в карман ее брюк и отнес нож на кухню.

Бергстрём взял две прищепки: желтую и голубую. Лизен вздрогнула, когда он коснулся ее кожи пальцами.

Он не услышал, как она ойкнула, когда в ее ягодицу вонзилась первая прищепка.

«Красивая картина, можно повесить на стену. – На мгновение Герт-Инге замер, любуясь своей работой. – Если снять на камеру…»

Примерно такие она продавала в галерее «Гусь».

Герт-Инге любил яркие, чистые краски. Он прицепил по четыре прищепки на каждую ягодицу. Получился симметричный узор.

Вот что значит качество. Нынешние прищепки – одно название. Но этим не меньше пятидесяти лет. Герт-Инге купил их в поселке под названием Рэнг, что близ Треллеборга, у одного старика.

Боль будет усиливаться с каждой минутой.

Лизен дергала ремни, стучалась головой о скамейку, мычала. Потом уставилась на Герта-Инге безумными глазами. Он снова приподнял половицу в углу, вытащил ящик, достал сигару. Осторожно поставил ящик на место, вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, и закурил на ступеньках сарайчика. Прищепки словно закивали ему вслед.

Скотч отличный, лучше, чем шарики. Она перебудила бы всю округу, не заклей Герт-Инге ей рот.

Он сделал глубокую затяжку и зашагал к березовой рощице. Бочка под желобом полна, рядом к стене прислонено мощное топорище. Почему он не насадил на него топор? На Герта-Инге это не похоже. Хотя, с другой стороны, что здесь рубить?

Жалко, что сейчас не весна, Лизен сама срезала бы себе розгу. Но березы стоят холодные и сухие. Что делать? Приходится работать с тем, что есть.

Глава 64

Владения Бергстрёма, ноябрь

Сконская осень – это прежде всего тишина. Особенно если стоишь один за чужим забором, а тьма сгущается.

Я прошел несколько метров к дому Бергстрёма и заглянул во двор – никого. Ни машин, ни птиц, ни даже самолета в небе – удивительное чувство. И все окутано туманом, влажным и плотным, несущим в себе оттенки множества запахов – травы, свежеструганого дерева, земли, костра и… навоза? Я принюхался и уловил слабый аромат сигарного дыма, едва заметный, словно бы задержавшийся между березовыми стволами.

На такие шутки сконская осень тоже способна.

Я достал мобильник, чтобы послать Лизен эсэмэску, но связь была очень плохая.

До сих пор все шло по плану: я двигался на север от Андерслёва; проезжая мимо дома Бенгтссонов, где на кухне горел свет, выключил фары. Я миновал участок Бергстрёма, развернулся, остановил автомобиль возле кювета и выставил аварийный треугольник. На всякий случай, вдруг папаша Бенгтссон выйдет на улицу выгуливать сына или кота. Вряд ли он узнает мою машину.

Я достал лестницу Арне и влез на забор. Несколько секунд балансировал наверху, а потом спрыгнул на другую сторону.

И сам удивился: никогда не считал себя хорошим прыгуном.

Хотя не все прошло гладко. В левой лодыжке покалывало, а когда я пошел вдоль забора, начало болеть.

Перед выездом Арне спросил, нет ли у меня более подходящей обуви. Но именно полусапоги и смягчили удар. О лестнице я в тот момент не вспомнил, она осталась с другой стороны забора. Впрочем, благодаря красному цвету она не бросалась в глаза в темноте, особенно тому, кто не знал, где она стоит.

Так, двигаясь вдоль стены, я пробрался к дому и обнаружил автомобиль Бергстрёма.

Оглядевшись, понял, что держаться забора не обязательно: между березовыми стволами бежала тропинка, та самая, которую я видел на снимке Эгона Берга.

Света в доме не было.

Я спустился к дому и, не найдя звонка, постучал в дверь.

Никаких признаков жизни.

В фильмах в таких случаях герой начинал дергать дверную ручку, но я не решился, а два небольших окна на прилегающей стене располагались так высоко, что заглянуть в них не получалось. Я решил, что на сегодня прыжков достаточно.

Площадка перед домом была заасфальтирована. От нее вглубь березовой рощицы отходила мощенная цементными плитами дорожка, плавно переходящая в лесную тропинку.

Я обошел дом. С торцовой стороны окон не оказалось. Зато на задней стене я обнаружил два больших панорамных окна. Прижавшись спиной к стене, я проскользнул к ближайшему. Пригнулся к стеклу и заглянул вовнутрь – с виду обыкновенная кухня. Я прошмыгнул ко второму окну. И за ним оказалась кухня, вероятно та же самая. Дом не из тех, где имеется несколько кухонь.

С противоположной торцовой стороны, огибая угол, тянулась терраса. Но добраться до нее оказалось непросто, особенно с больной ногой, потому что земля здесь круто обрывалась. Я закинул правую ногу на перила, зацепился ею за столбик, державший крышу, подтянулся и спрыгнул на дощатый пол. Хорошо, что догадался надеть перчатки.

Должно быть, в солнечный день с этой террасы открывался великолепный вид.

Я прижал нос к стеклянной двери – темнота.

Правда, на стене просматривались очертания чего-то похожего на большой телевизионный экран. На письменном столе стоял компьютер. Он был включен, но монитор не горел. Больше я ничего не разглядел. Прошелся по террасе и увидел, что другая ее сторона не висит в воздухе на опорах, а покоится на земле. Здесь можно забраться на нее ценой гораздо меньших усилий. Я перекинул ногу через перила и спрыгнул во двор.

В правой лодыжке пульсировала кровь.

Если Бергстрём дома, то где он?

А Лизен?

В доме зазвонил телефон, но никто не взял трубку.

Я вгляделся в березовую рощицу. Уходящая в нее тропинка терялась во мраке, но из фотографии Эгона Берга я знал, что она ведет еще к одному маленькому домику или сарайчику. Я направился к нему и уже достиг рощи, когда засигналил мобильный. Я вздрогнул. На дисплее высветилось имя Бодиль. Я отменил вызов, отключил звук, сунул телефон в карман куртки и огляделся.

Ничего подозрительного не заметил, но в следующий момент получил сильный удар между лопаток.

От неожиданности я упал ничком и остался лежать, раскинув руки и ткнувшись лицом в сухие листья. Я не мог пошевелиться, на зубах захрустел песок. Слева появились чьи-то ботинки, и я получил новый удар, в бок. В первое мгновение меня словно парализовало, но потом явилась боль, она распространилась сначала по спине, затем ниже, до кончиков пальцев на ногах.

Ботинки были начищены.

Они возникли справа. Кто-то взял меня за воротник куртки и перевернул на спину. Я все еще не мог пошевелиться, когда надо мной нависло лицо Герта-Инге Бергстрёма.

Я хотел его поприветствовать и напрягся, пытаясь оторвать ладонь от земли, но ничего не вышло.

Бергстрём сжимал в руке топорище. Он обхватил его обеими руками и занес над головой. Я зажмурился. Только не по лицу, только не по зубам… Новые зубы мне не по карману… Я ненавижу дантистов…

Первый удар пришелся в грудь. Второй тоже, только чуть ниже. Что-то хрустнуло, боль в левом боку усилилась, заставив меня забыть о неприятностях с лодыжкой.

– Ты вторгся на мою территорию. Я могу убить тебя, если захочу, – услышал я голос Бергстрёма.

С правой стороны поднялся начищенный ботинок и пнул меня в бок. У меня потемнело перед глазами от боли, а во рту появился привкус блевотины.

Когда Бергстрём схватил меня за воротник, перевернул на живот и потащил по дорожке, я уже почти ничего не воспринимал.

Правда, это не сделало меня менее тяжелым.

Мое волочившееся тело оставляло в земле глубокие борозды.

На зубах скрипел смешанный с грязью песок.

Бергстрём прислонил топорище к выкрашенной красной краской стене, открыл дверь, протащил меня по ступенькам и коридору мимо маленькой кухни с левой стороны и швырнул на пол, так что я сел, вытянув ноги на ковре, и привалился к стене. Не в силах повернуть голову, я скосил глаза, чтобы осмотреться, и встретил взгляд Лизен Карлберг, такой же неподвижной, как и я.

Лицо Лизен покраснело и припухло от слез. Она была привязана к деревянной скамье, какие раньше использовались для телесных наказаний. Я видел их в исторических фильмах и знал, что на некоторых сайтах в Интернете имеются подробные инструкции с чертежами по изготовлению таких скамей в домашних условиях.

На окне спиной к комнате стояла японская кошка, как в фильме с Юстиной, и махала лапой.

Приглядевшись, я увидел, что на Лизен нет ни брюк, ни трусов. На ее губах блестела полоска скотча. Мне бросилась в глаза прислоненная к стене трость, рядом со скамьей. На полке стоял старый граммофон с двумя маленькими колонками и стопка виниловых пластинок. Одна, желтого цвета, лежала сверху, наполовину вынутая из бумажного конверта.

– Я пытался сделать такую же, – заметил я, остановив взгляд на скамье. – Правда, у меня ничего не получилось. Никогда не умел обращаться с рубанком.

Ответом мне стал очередной пинок в бок. В глазах потемнело, Лизен исчезла.

«Манеки-неко», – вспомнил я.

Так называются японские кошки.

Манеки-неко.

Рано или поздно это должно было произойти. Слово вертелось на языке и всплыло в сознании в самый неожиданный момент.

Глава 65

Домик в деревне, ноябрь

Бергстрём посоветовал Лизен подумать о том, что ее ждет, пока он выкурит сигару.

Он тщательно ко всему подготовился, показал ей виниловые диски: Анита Линдблум, Лилль-Бабс, Конни Фрэнсис и Сив Мальмквист, – но поставить обещал «Living Doll» Ричарда Клиффа. И вытащил из футляра горчичного оттенка трость.

На трость велел обратить особое внимание – представить, как Лизен будет больно, когда ее спина станет полосатой, словно шкура зебры.

Потом он вышел и вернулся взбешенным. Чертов журналист!

Явился подсматривать и мешать.

Вероятно, ему тоже стоит преподать урок.

Герту-Инге было многое о нем известно. Стоило оторвать скотч от губ Лизен – и она выложила все, что знала. Но он оставил маленькие разноцветные прищепки торчать на ее ягодицах и вытирал с ее щек пот и слезы, пока она, умоляя и вскрикивая, рассказывала об Анетте Якобсон и о том, как они снимали его в Мальмё. Анетта Якобсон. Надо будет ею заняться.

Но сегодня речь шла о Лизен.

А теперь еще и о журналисте, вспомнил Герт-Инге.

Он тоже попробует трости, когда очнется как следует.

Посмотрим, придется ли она ему по вкусу.

Глава 66

Тот же дом, ноябрь

Режущий глаза белый свет вернул меня в сознание.

Острая боль в правом боку притупилась, зато теперь словно кто-то сдавливал мне грудную клетку стальным обручем.

Лизен лежала в том же положении.

Она хотела что-то сказать заклеенным ртом, мычала и трясла головой снизу вверх, похоже побуждала меня подняться.

– Я парализован, – огорчил я Лизен.

Бергстрёма я не видел.

Лизен еще раз вскинула голову.

– Не могу пошевелиться, – добавил я, хотя и говорить было больно.

Лизен отчаянно застонала.

Потом дверь открылась, и вошел Бергстрём, распространяя по комнате крепкий сигарный дух.

Выходит, он не привиделся мне, когда за стеной я дышал ароматами сконской осени.

Крупный мужчина – ничего не скажешь.

Обвисшие бульдожьи щеки придавали его лицу своеобразное выражение. Удивительно, но, несмотря на возраст и габариты, в его облике чувствовалось что-то мальчишеское. Волосы с косым пробором были зачесаны назад, белая рубашка и темные брюки тщательно выглажены, ботинки начищены.

– Подняться можешь? – спросил он меня.

– Даже пальцем не пошевелю, – выдохнул я. – Ты сделал меня инвалидом.

– Тогда сиди, где сидишь.

Я промолчал, но в этот момент заметил, что могу двигать мизинцем и средним пальцем правой руки.

– Она все рассказала. – Бергстрём кивнул на Лизен. – И ирландка из Копенгагена тоже. Я знаю, что ты показывал им фильм про маленькую польку…

– Юстину Каспршик?

– Польку.

– Ее звали Юстина.

– Все равно из Польши.

В правой руке что-то закололо, и я согнул указательный палец.

– Тебе понравилось? – спросил Бергстрём.

– Не хочу говорить об этом.

В правом боку кололо, стоило мне произнести хоть слово.

– Неплохой фильм, согласись. Ты ведь специалист.

– Диалоги…

– Я не об этом.

– Ее парик…

Он наклонился ко мне и ударил кулаком в правый бок. В глазах заплясали разноцветные искры.

– Или ты можешь сделать лучше?

– Я видел лучшие, – возразил я.

В бок как будто вонзили мачете. Разумеется, раньше я не имел такого опыта, но почему-то всплыло это сравнение. Я попытался сосредоточиться и забыть о боли.

– И ту бабу, которая была с тобой в Сольвикене, я тоже хотел проучить, – продолжал Бергстрём. – Но мне помешала полиция.

«Бабу…» – мысленно повторил я. Он имел в виду Бодиль. Значит, полицейская машина не зря разъезжала вдоль побережья.

– Я думаю, ты мог бы писать сценарии для моих фильмов. Там все не всерьез, надеюсь, ты понимаешь. Но я покажу тебе, как бывает по-настоящему.

Левая лодыжка снова заныла, но я мог ею шевелить.

– Чистилище, – произнес он. – Знаешь, что это?

Я молчал.

– Ты онемел? Чистилище – через него сейчас пройдет фрёкен Карлберг, и я хочу, чтобы ты это видел. Потом мы поговорим.

Невидимые стальные обручи все еще сжимали грудную клетку, но легкое покалывание в ладонях и пальцах вселяло надежду на возвращение способности двигаться.

– Сколько ударов ей нужно, как считаешь?

– Ни одного.

Бергстрём расхохотался:

– Я полагал, что ты человек с юмором.

Он взял трость, которая стояла у стены, и уставился на нее, будто видел впервые.

Я должен был разговорить его и оттянуть время.

– Это та же, что в фильме?

– Из Глазго, – кивнул Бергстрём.

Он зажал трость между пальцами и заулыбался, любуясь ею.

Роджер прав: такое не купишь в магазине товаров повседневного спроса.

– В Нью-Йорк тоже ее брал?

Герт-Инге повернулся и пристально посмотрел мне в глаза:

– Что ты об этом знаешь?

– Ты наследил по всему миру.

Бергстрём раскрыл рот, но тут же его захлопнул.

– Помнишь Бренду Фарр?

Он не ответил.

– А она тебя помнит, – продолжал я. – Даже сравнила с генералом танковых войск Паттоном.

– Ты…

– Я был везде и со всеми встречался. Кто из них тебе больше понравился? Кто лучше удовлетворил? Бренда Фарр, Мария из Хальмстада, Анли из Капстадена? Сколько их было? И главное, как ты их выбирал?

– Ты ничего не докажешь.

– Почему? Думаю, Анли тебя опознает, как это сделала ирландка из Копенгагена…

– Так я и знал, – прошипел Бергстрём. – Мне следовало…

– Убить ее?

Бергстрём покачал головой, отставил трость и вышел в другую комнату.

Он принес оттуда кресло и поставил наискосок от скамьи Лизен. Потом поднял меня, подтащил и опустил на мягкое сиденье.

Я сидел как истукан.

– Итак, действие первое, – объявил Бергстрём. – Сейчас ты увидишь.

Он повернулся к граммофону, щелкнул тумблером. Послышался треск, механическое повизгивание, а потом из-под иглы полилось: «…got myself a crying, sleeping, walking, talking living doll…»[901]

Бергстрём встал у скамьи. Поднял над головой трость. Прищурился, словно прицеливаясь. В этот момент я вытолкнул себя из кресла, однако, не рассчитав силы, рухнул ничком и остался лежать на полу. Падая, я задел плечом ногу Бергстрёма, от неожиданности он потерял равновесие и отлетел к стене. В проигрывателе хрустнуло, игла со скрежещущим звуком побежала по пластинке, и Бергстрём рухнул на меня всем своим весом.

Я завопил от боли в правом подреберье.

– Черт, я-то думал, ты парализован! – закричал Бергстрём, вскакивая. Потом поднял меня за плечи. – Стоять можешь?

Но стоило ему отпустить меня, и колени мои обмякли. Бергстрём снова подхватил меня, усадил в кресло и повернулся к граммофону.

– Ты сломал ее, – заскулил он, осматривая пластинку. – Знаешь, как давно она у меня? Это от матери.

Если бы не боль в загрудине, я бы пожал плечами. Через пластинку пролегла трещина.

Бергстрём смотрел на меня мутными, без блеска, глазами. Потом медленно покачал у меня перед носом указательным пальцем и повернулся к Лизен:

– Она за это заплатит. Шесть дополнительных ударов. Это справедливость.

– Ты следил за мной в Копенгагене? – проговорил я.

– Не твое дело.

– А на бензозаправке в Сведале?

– И это тебя не касается.

– Зачем ты убил Юстину Каспршик?

Вопрос застал Бергстрёма врасплох. Он задумался.

– Ты уверен, что это сделал я?

– А Ульрику Пальмгрен?

Его лицо расплылось в улыбке.

– Она ведь нравилась тебе, так? Я читал чепуху, которую ты ей писал.

– А что насчет девушки с бензозаправки?

– Так, невинное развлечение.

– А Санделль, Грёнберг?

– Чертовы шуты!

– Как ты проник в номер Санделля?

В глазах Бергстрёма отразилось недоумение, будто он не понимал, почему меня это интересует.

– Ко всем комнатам отеля имеются дубликаты ключей.

– А где ты раздобыл снимок, который подложил в мой почтовый ящик?

Бергстрём покачал головой, он улыбался.

– Тебе не обязательно все знать.

– Оставь Лизен, она ничего тебе не сделала. Высеки меня, в конце концов.

– Ты болтаешь чушь, – усмехнулся Бергстрём. – Мне известно о тебе достаточно, чтобы ославить на всю Швецию. Сам удивляюсь, почему до сих пор не сделал этого. Но мы весело поиграли, правда?

Все мое тело словно кололи микроскопическими иголками. Я почти не сомневался, что теперь смог бы встать на ноги.

Бергстрём снова взял трость и ткнул меня ею в грудь:

– Я придумал, что с вами сделаю. Оставлю в твоей машине на Центральном вокзале.

– Как ты туда нас доставишь?

– Раггар поедет за мной на своей развалюхе.

– Но если ты это сделаешь, я всем расскажу, что видел.

Улыбка стала еще шире.

– А с чего ты взял, что я сохраню тебе жизнь?

Я не ответил.

– Тебе есть над чем подумать, – продолжал Бергстрём.

Я отвернулся.

– Жаль, у нас мало времени, получился бы отличный фильм.

– Кстати, о фильме, – вспомнил я. – Тебя опознали в кадре.

– Меня там не видно, – вытаращил глаза Бергстрём. – Но полька хороша.

Он снова встал возле скамейки Лизен и, примеряясь, приложил трость к ее ягодицам. Лизен поежилась. Бергстрём отступил на полшага.

– Вот так отлично. – Он повернулся ко мне. – Смотри внимательно, может, научишься чему-нибудь.

Он поднял трость над правым плечом и ударил, чуть подавшись в сторону. Раздался свист. Лизен напряглась и вскинула голову.

Бергстрём обернулся на меня:

– Мне все равно, что думает об этом фрёкен Карлберг, но я хотел бы знать твое мнение.

– Ты зашел слишком далеко, – отрезал я.

– А я надеялся, ты оценишь. Ты ведь тоже любишь такое.

– Оставь ее.

– Или тебе больше нравится дрочить перед монитором?

– Хватит!

Трость просвистела в воздухе.

– Фишка в том, что каждый новый удар должен быть сильнее предыдущего, – объяснил Бергстрём. – С таким инструментом это возможно.

– Откройте, полиция! – пробасил за дверью мужской голос.

Бергстрём словно пробудился ото сна.

– Какого черта… – только и успел промямлить он, прежде чем в комнату ворвался толстый мужчина.

Это было последнее, что видел Бергстрём. Мужчина обрушил ему на голову что-то тяжелое, в глаза Бергстрёма брызнул ослепительный свет. Угасал он постепенно, в то время как сам Бергстрём медленно летел в пропасть.

Наконец он повалился спиной на мои колени и на этот раз больше не поднялся.

Из его правого виска текла струйка крови.

Бергстрём, казалось, перестал дышать. Я не двигался.

– Что за черт? – услышал я собственный голос.

– Вот она, твоя благодарность, – отозвался Арне Йонссон.

Он стоял возле меня с клюшкой для гольфа в руке.

– Ты все же нашел ей применение, – заметил я.

Обернувшись, Арне снял с себя плащ и накрыл им Лизен.

– Нечего ей лежать в таком виде, бедняжке.

Я не двигался, придавленный телом Бергстрёма, все больше убеждаясь в том, что он не дышит. Однако проверить не решался.

Арне развязал ремни, освободил Лизен и заметил, что ее губы залеплены скотчем.

– Что за дрянь?

Арне потянул за край ленты, та отошла с хрустом.

– Вам помочь подняться? – спросил он.

Лизен, покачиваясь, встала на ноги. Арне поддерживал ее за плечо.

Ее нижняя губа кровоточила. На запястьях остались следы ремней. Лизен прокашлялась и сплюнула на пол.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался я.

– Бывало и лучше.

Голос Лизен звучал хрипло. Она пожевала губами, будто у нее пересохло во рту, и поплотнее завернулась в плащ Арне.

Он налил ей воды из крана и протянул стакан. Но Лизен пить не стала. Вместо этого прополоскала рот, шагнула вперед и плюнула Бергстрёму в лицо.

Арне придержал плащ и обернул его вокруг ее бедер.

Лизен наклонилась, подняла с пола клюшку для гольфа и, сжимая ее обеими руками, изо всех сил ударила Бергстрёма в грудь.

– Лизен, Лизен, успокойтесь! – попытался я урезонить девушку.

Но клюшка взметнулась снова.

Лизен била по животу, бедрам, шее, лицу…

Тело Бергстрёма вздрагивало, и каждый удар болезненно отдавался у меня в подреберье.

– Мы сможем вытащить его отсюда? – спросил я.

– А он действительно мертв? – засомневался Арне.

Лизен в ужасе расширила глаза:

– Нет! Оставьте этого ублюдка лежать здесь!

– Он мертв, Арне, – заверил я. – Не дышит. Займись лучше Лизен.

Я уселся в кресло. В бок вонзилось не меньше десятка мачете. Дышать было больно, правая лодыжка пульсировала.

«Придется разрезать сапоги, иначе я их не сниму», – подумал я.

– У вас есть какая-нибудь одежда? – спросил Арне Лизен.

Та кивнула, покачиваясь, побрела на кухню и вернулась оттуда с вешалкой, на которую Бергстрём аккуратно повесил ее черные брюки.

– Трусы он засунул в карман, но они все равно изрезаны, – прошептала она.

– Что он с вами сделал? – поинтересовался я.

– Не сейчас, – отмахнулась Лизен.

Она скорчила гримасу, натягивая брюки на бедра.

– Боже, как больно…

– Он приставал к вам?

– Нет, на это он не способен. В детстве мать прижгла ему член сигаретой, с тех пор он не может… Он сам так сказал… Это все, что я знаю.

– Вау! – вырвалось у меня.

Прозвучало по-дурацки.

– А что он еще говорил?

Лизен махнула рукой:

– Не сейчас, Харри. В другой раз.

В глазах у нее стояли слезы. Щеки покраснели и опухли.

– Он…

– Потом, Харри.

– О’кей.

Арне не отрывал взгляда от Бергстрёма.

– Как ты проник сюда? – спросил я старика.

Он пожал плечами:

– Так же, как и ты. Сам ведь оставил лестницу снаружи.

– Спасибо, – проговорил я.

– Он мертв, – кивнул Арне.

– Выйдем в другую комнату, – предложил я.

Поднимаясь на ноги, я поневоле вспомнил Эгона Берга, фотографа с больными коленями. Я осторожно опустился на диван. Лизен хотела сесть рядом, но передумала, стояла, кутаясь в плащ Арне и глядя в пол.

Арне поднял глаза.

Я попытался сформулировать план дальнейших действий. Сначала про себя, потом вслух. Как и все мои планы, новый не был продуман до мелочей и оставлял место случайностям. Последнее не исключало успеха, я убеждался в этом уже много раз – когда писал статьи, проводил расследования, делал сенсационные разоблачения, рыл другим ямы… Неудач припомнил не много – в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, – но это было давно.

– Ничего не имею против, – согласилась Лизен, выслушав мое предложение.

Арне задумчиво кивнул.

– Поищи спички на кухне, – попросил я его.

Когда он вернулся, гремя коробком, я велел ему зажечь в доме все свечи. Две, толстые и массивные, я видел в фильме, где снималась Юстина Каспршик, но на глаза мне попались еще две, высокие и тонкие, воткнутые в подсвечники на подоконнике.

– Так бывает в книгах, – объяснил я. – Если успеем вовремя убраться, никто не узнает, что Арне убил Бергстрёма клюшкой для гольфа, и Лизен не придется ничего рассказывать.

– Я бы рассказала, – отозвалась Лизен.

– О’кей, полиция найдет Бергстрёма не раньше завтрашнего утра. Если порыться здесь хорошенько, а оставшееся спалить, никто не докажет, что мы в этом замешаны.

Я обвел вокруг рукой и только сейчас заметил, что на стенах висят плетки самых разных форм и размеров.

– Главное – держать язык за зубами, – строго предупредил я.

Арне и Лизен закивали. Арне выглядел озадаченным.

Лизен ткнула в комнату, где стояла черная скамья:

– Обычно все происходило там.

– Все?

– Да, самое главное, по крайней мере. Так говорил Бергстрём.

Я вспомнил о компьютере, который видел через окно большого дома.

– Нужно уничтожить его компьютер.

Моим словам никто не придал значения. Никому не было дела до того, что произойдет, если наша с Бергстрёмом переписка попадет в руки полиции.

В кухне есть ванная и туалет, а в нем наверняка найдутся рулоны туалетной бумаги. На окнах висят гардины. Наконец, сам дом деревянный.

Стоит уронить свечу – все сгорит в два счета.

Но ни один план не может предусмотреть все.

Я учил Арне и Лизен жечь деревянные дома, когда дверь медленно приоткрылась.

«Дробовик», – подумал я в первую секунду, потому что ружье с двумя стволами называется именно так. Причем у этого стволы были словно подпилены. Во всяком случае, мне они показались необыкновенно короткими, хотя я и не эксперт по ружьям.

Потом я увидел Джонни Бенгтссона.

До этого я встречался с ним только раз. Он стоял во дворе на противоположной стороне дороги, когда я проезжал мимо дома Бенгтссонов. Тогда он тоже был небритый, в потертых голубых джинсах и такого же цвета джинсовой куртке, клетчатой рубахе, стоптанных, грязных ботинках и кепке. В теплую комнату ворвался холодный воздух.

– Что вы сделали с Бергстрёмом? – спросил Джонни, направляя ружье попеременно то на Арне, то на Лизен, то на меня.

Лизен вскинула голову:

– А вам-то что?

Голос ее звучал хрипло. Она смотрела Джонни в глаза.

– Почему Бергстрём лежит на полу?

– Устал, – ответил я.

Джонни шагнул ко мне, наморщил лоб и задумался.

– А я тебя узнал, – сообщил он спустя некоторое время.

– Кто не знает обезьяну? – отозвался я.

– Ты раггар? – спросила Лизен.

– Можно сказать и так.

Лизен повернулась ко мне:

– Тогда это он устроил поджог в доме престарелых и…

– Что тебе известно об этом? – перебил ее Джонни.

Теперь он шагнул к Лизен. Дуло ружья маячило в пятидесяти сантиметрах от ее живота.

– Больше, чем ты думаешь, – огрызнулась Лизен. – Бергстрём кое-что успел рассказать, прежде чем свалился с ног от усталости.

– Ты намерен всех нас перестрелять? – обратился я к Бенгтссону.

Он переложил ружье в правую руку и пригладил левой подбородок.

Джонни думал, и, похоже, это давалось ему нелегко.

– Я хочу знать, что здесь произошло, – заявил он.

– Всем нам здесь известно, что ты сжег старика Йоте Сандстедта в Хёкёпинге, пытался подпалить мой дом в Солльвикене и порезал мне шины. Ты, конечно, можешь нас перестрелять, но в этом случае Бергстрёма тоже спишут на тебя и доказать что-либо будет сложновато.

Джонни Бенгтссон снова наморщил лоб:

– Но что вы сделали с Бергстрёмом, он мертв?

– Иди и посмотри сам. – Я кивнул на комнату, в дверном проеме которой матово блестели начищенные ботинки Бергстрёма.

Очевидно, Джонни Бенгтссон умел соображать, но ему требовалось на это время.

Между тем ружье повернулось в сторону Арне.

Когда Бенгтссон скосил глаза на Бергстрёма, я попытался подняться, но Лизен оказалась проворней. В мгновение ока она бросилась на Бенгтссона, и оба покатились по полу. Я плюхнулся на них с кресла.

– Чертова девка… – хрипел Бенгтссон.

Оба вцепились в ружье мертвой хваткой. Я потерял равновесие и откатился в сторону.

Бенгтссон лежал на спине. Лизен ткнула ему пальцем в глаз, и он завыл. Потом выпустил ружье, получив кулаком в промежность, и Лизен вцепилась в приклад. Бенгтссон схватился за дуло, которое поворачивалось то в одну, то в другую сторону. Арне спрятался за диваном.

Я подполз к ним на коленях и попытался выдернуть ружье из рук Бенгтссона. Лизен держалась за приклад, сидя верхом на противнике. Ружье повернулось, и грянул выстрел.

На несколько секунд все мы оглохли. Лизен отбросила ружье и вскочила, заткнув уши. Бенгтссон с недоумением уставился на свой живот, зажимая обеими руками расплывающееся кровавое пятно с пульсирующей раной посредине.

Наши взгляды встретились, Бенгтссон закричал, дико, по-звериному, потом откинулся, стукнувшись затылком об пол, и затих.

В его глазах застыло удивленное выражение.

Я судорожно собрался с мыслями. Лизен стояла, зажав ладонью рот. Арне вышел из-за дивана и положил руку ей на плечо.

В доме запахло порохом. В голове у меня гудело.

Лежавший перед нами молодой человек в кепке был мертв.

Под ним растекалась лужа крови.

Глава 67

Темнота

Герт-Инге пришел в сознание, вокруг было темно. Он лежал на полу и не понимал, как здесь оказался.

Какой-то звук, щелчок, разбудил его.

Голова раскалывалась. Герт-Инге повернул ее, пошевелил рукой, обхватил ладонями виски. Кажется, на пальцах осталась кровь.

Что произошло? Зачем он здесь?

Он помнил, что явился сюда ради важного дела, но какого?

Ему снилась мать. Или нет, она даже являлась ему?

А теперь Герт-Инге устал, и ему совсем не хотелось подниматься.

Если бы голова так не болела.

Кажется, в дверь стучалась полиция? Это она, Монссон? Он доберется и до нее, он никогда еще не порол полицейских.

Герт-Инге почувствовал прилив сил.

Только бы подняться на ноги. Есть еще журналистка с радио, как ее… Анетта…

Он уже знает, где она живет.

Он должен ее найти, хотя не помнит зачем.

И ту, из полиции… Монссон?

Вот будет представление!

Главное, жизнь к нему возвращается.

Если бы еще не болела так голова…

Только бы подняться.

Глава 68

Дом Бергстрёма, ноябрь

Лизен зажгла свечи и закапала стеарином диван.

Арне разматывал рулоны туалетной бумаги, раскладывал ее рядом с высокими белыми свечами из «Икеи».

Я опустошил тайник Бергстрёма в углу под половицей и достал из шкафа на кухне черный пластиковый пакет.

Я просмотрел содержимое портфеля, принадлежавшего, по словам Лизен, Бергстрёму. Обнаружил там мячики, похожие на теннисные, шкатулку с разноцветными прищепками, наручники, двое очков, накладные усы, ремень из черной кожи и старомодную массажную щетку для волос, деревянную, овальной формы. Я сунул ее в карман куртки.

Мы разом вздрогнули, когда по комнате прошелестел не то вздох, не то чье-то бормотание. Я читал, что такое бывает, когда душа расстается с телом.

Ключей не нашел, поэтому закрыл дверь как мог плотно и подпер топорищем, которым Бергстрём ударил меня по спине. Воскресни кто-нибудь из находившихся внутри, им пришлось бы побороться за новую жизнь.

Дверь в большой дом оказалась не заперта. В скромно, хотя и не без элегантности меблированной комнате царила чистота. Лизен схватила ноутбук Бергстрёма и выдернула шнур из розетки. Обнаружившиеся в доме два мобильника мы тоже взяли с собой.

– А теперь к Кате Пальм. – Лизен кивнула в сторону двора.

– Куда? – удивился я.

– Там он ее закопал.

Я поспешил за Лизен, будто это могло помочь Кате Пальм.

Арне тем временем осмотрел автомобиль Бергстрёма и не нашел в нем ничего достойного внимания.

Он нес черный пакет с вещами убитого, а я ковылял за ним по тропинке.

В отличие от меня, Арне ловко вскарабкался на забор по приставной лестнице. Когда я сидел наверху, а Арне пристраивал лестницу с другой стороны, гардины в маленьком доме уже полыхали. Лизен дождалась, когда я спущусь, сложила лестницу и убрала ее в багажник.

– Сядешь за руль? – спросил меня Арне.

– Нельзя оставлять мою машину здесь, – кивнул я, – а твою можешь вести только ты. Не забудь выключить фары, когда будешь проезжать мимо Бенгтссонов. Старик любопытен.

Позади раздался взрыв, а потом словно осыпалось разбитое стекло. Я нажал на газ, и машина рванулась с места.

Глава 69

Андерслёв, ноябрь

По возвращении домой Арне завалился на диван перед телевизором и уставился в потолок. Я не стал его беспокоить и попросил Лизен вытащить сим-карты из мобильников Бергстрёма и выбросить их в канализационный колодец на улице. Сами телефоны я разбил молотком, положил в пакет и отправил в мусорный бак Арне. Перестраховка в данном случае нелишня.

Коробка, которую я вытащил из-под половицы в углу, похоже, была сокровищницей Бергстрёма. Записи в блокноте и на хранящихся в папке листах формата А4 являлись не чем иным, как чистосердечным признанием в совершенных преступлениях. Старый адрес Ульрики Пальмгрен все еще хранился в ноутбуке. Я разбил его вдребезги, перебросив все, что нужно, на внешний диск.

Среди вещей Бергстрёма обнаружились и детские игрушки: трактор со следами красной краски, без переднего и заднего колеса, английский двухэтажный автобус с надписью «Dinky Toys»[902] и картонные куклы из серии «Одень меня», среди которых хранилась и черно-белая фотография девочки, вероятно Кати Пальм.

Я выглянул в окно и увидел стоявшую перед домом Лизен.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

Она выглядела озабоченной.

– Я думала, будет пахнуть дымом…

– Пожар слишком далеко, – успокоил я ее.

– А вы уверены, что дом загорелся?

Я кивнул:

– Да, я видел пламя.

– А внутри?

– Даже если тела не сгорят, полицейские решат, что Бергстрём и Бенгтссон убили друг друга в драке.

Мы сочинили официальную версию. Бергстрём пригласил Лизен домой, чтобы рассказать ей о своей жизни. Он считал себя смертельно больным – рак предстательной железы – и хотел облегчить душу. Сознавшись в преступлениях, Бергстрём передал Лизен свои записи, с условием никому их не показывать до его смерти. Лизен Карлберг обещала, однако тут же решила позвонить в полицию.

Внезапно появился Джонни Бенгтссон с ружьем. Он требовал у Бергстрёма денег, которые тот якобы ему должен. «За Сандстедта» – так он говорил, хотя Лизен не уверена, что расслышала фамилию правильно.

Улучив момент, Лизен подхватила бумаги Бергстрёма, села в машину и уехала. В это время Бенгтссон держал Бергстрёма на мушке. Чем закончилась разборка, Лизен неизвестно.

К моменту нашего возвращения в гостиную Арне успел принять сидячее положение. Он не был настроен готовить ужин, для этого пришлось бы идти в магазин, а время уже позднее. Поэтому я предложил заказать пиццу. Помимо прочего, разносчик мог подтвердить наше алиби.

Я позвонил Анетте Якобсон. Она приехала через час с маленьким изящным микрофоном, который поставила на стол перед Лизен.

Лизен рассказывала целый час, обогатив историю Бергстрёма новыми подробностями, в которые трудно было поверить.

Пока Анетта записывала на ноутбук то, что наговорила Лизен, я снял рубашку.

Выше пояса спереди и сзади мое тело превратилось в сплошной синяк, переливающийся всеми оттенками, от красного до фиолетового. Справа на ребрах красовалась чудовищная припухлость темно-бордового цвета.

– Перелома нет, но возможна трещина в кости, – резюмировал Арне, пощупав мои ребра.

– Уверен? – спросил я.

Арне кивнул.

– Это можно залечить и без врача.

– Только не надо разрезать сапоги, – предупредил я его. – Они слишком дорогие.

– Разумеется, – согласился Арне. – Лучше умереть в сапогах. Кажется, это из какого-то фильма.

– Да, припоминаю, – отозвался я.

– Я посмотрел много фильмов, – сказал Арне. – У нас в Андерслёве раньше работал кинотеатр.

– Сейчас там пиццерия, – вспомнил я.

Арне отправился на кухню за бинтом, я последовал за ним.

– Ты-то как себя чувствуешь? – поинтересовался я.

– Бывало хуже. Уж на что тяжело мне пришлось, когда умерла Свея, но я справился и с этим.

– А что тебе оставалось?

Арне вздохнул. Я прижал его к груди.

Арне был не из тех, кто лезет целоваться при каждом удобном случае, но он оценил мой порыв.

Лизен хотела ехать домой, но я уговорил ее остаться ночевать у Арне. Анетта согласилась составить ей компанию.

Арне дал Лизен крем, которым она перед сном смазала припухшие красные полосы на ягодицах.

Анетта еще долго сидела с ноутбуком – редактировала рассказ Лизен, убирала мои реплики. В итоге получился монолог на сорок пять минут.

На самом дне черного пластикового мешка Бергстрёма я обнаружил небольшой бумажный сверток, упакованный в полиэтилен с логотипом «Coop»[903].

В нем оказались деньги, много денег.

Шведские, датские кроны и кипа долларов.

Я поднялся к себе и пересчитал – девяносто пять тысяч шведских крон, триста девятнадцать тысяч датских крон, одиннадцать тысяч американских долларов.

В доме Арне не было тайника, поэтому я спрятал их под матрас.

Глава 70

Андерслёв, ноябрь

День, когда в девять двадцать пять утра полиция постучала в ворота Герта-Инге Бергстрёма, выдался на редкость солнечным.

Им никто не открыл. Домофон молчал. В воздухе пахло горелым.

Я знал, что рано или поздно коллеги Эвы Монссон туда доберутся. Сам предпочел отсидеться дома, однако предупредил Анетту Якобсон, и она, захватив камеру, выехала на место событий.

Прошло около часа, прежде чем полиция дождалась сотрудника охранного предприятия, который занялся сигнализацией.

Добродушного вида большой бородатый мужчина походил на моряка. С замком он справился за десять минут, после чего инспектор криминальной полиции Эва Монссон, прокурор Оскар Бенгтзен и еще четверо полицейских, двое мужчин и две женщины, проникли во владения Герта-Инге Бергстрёма. Все, кроме сотрудника охранного предприятия, были в солнцезащитных очках.

Прокурор Бенгтзен вошел в дом, а инспектор Монссон пошла к надворной постройке. И чем ближе подходила, тем сильнее становился запах гари.

Но постройки в березовой рощице больше не существовало.

От нее остался фундамент, печная труба, кухонная мойка и обуглившийся туалетный столик. Белый как снег пепел слепил глаза, несмотря на солнечные очки, но в груде обгоревшего мусора Эве удалось разглядеть наручники и нечто похожее на ружейное дуло.

Лишь только Анетта сообщила мне о прибытии полицейских, я позвонил Эве и сказал, что получил от Лизен Карлберг кое-какие сведения, касающиеся Бергстрёма.

– Мы сейчас у него, – ответила Эва. – Здесь все сгорело.

Я издал удивленный возглас.

Весь день Эва провела на участке Бергстрёма, а вечером с четырьмя начальниками, прокурором Бенгтзеном и Лизен Карлберг слушала записанные на диктофон показания Лизен в комнате для совещаний полицейского участка.

Когда подошла очередь вопросов, Лизен отвечала взвешенно и толково.

Минуло четыре дня, прежде чем криминалисты отыскали на пепелище останки человеческих тел. Одного тела. Никто не делал предположений о существовании второго.

Еще через день установили, что сосед Герта-Инге Бергстрёма Джонни Бенгтссон погиб во время пожара.

Спустя еще некоторое время криминалисты нашли на территории бывшего дома наручные часы, которые ассистентка Бергстрёма Гудрун Квист опознала как принадлежавшие ее начальнику. Таким образом выяснилось, что владелец дома Герт-Инге Бергстрём тоже погиб в огне.

Инженер пожарной безопасности из Мальмё Мильтон Габриэльссон заявил, что восстановить картину происшедшего в подробностях не представляется возможным.

– Это тайна, покрытая мраком, – констатировал он. – Очевидно, огонь распространился молниеносно. Поскольку дом стоит в стороне, никто не увидел катастрофы.

Глава 71

Андерслёв, ноябрь

Между тем мы с Арне работали.

Мы написали статью для сайта газеты, в которую Анетта Якобссон послала отснятое на участке Бергстрёма видео.

В бумажной версии под наши с Арне материалы отвели двенадцать страниц.

Мы доказали, что «убийца с розгой» и Герт-Инге Бергстрём одно и то же лицо.

Из номера в номер мы излагали его историю, открывая читателю новые и новые подробности, и таким образом продержались не меньше недели.

Каждый материал серии предварялся нашими с Арне парными фотографиями, на которых мы выглядели как Хелан и Хальван[904], с той разницей, что дурацкая шляпа была только у одного.

Я давно собирался ее спрятать, хотя бы перья.

Янссон, он же Щенок, сопроводил уже первую нашу публикацию сопутствующей статьей, посвященной статистике пожаров в Швеции. Но в следующем номере редакция поместила опровержение: Щенок назвал инженера пожарной безопасности Мильтона Габриэльссона Хильтоном Габриэльссоном и привел неправильные данные по числу как пожаров, так и погибших в них за последние несколько лет.

Это слишком даже для Щенка.

В своих статьях мы с Арне не особенно выпячивались, отводя главную роль в расследовании инспектору Эве Монссон. Ее же донимали журналисты: за неделю Эва дала несколько интервью в газетах, выступала на радио и телевидении.

В результате операции Интерпола жертвы Бергстрёма обнаружились в Германии, Англии, Франции, США и, конечно, ЮАР, где его опознала Анли ван Яарсфельд.

Полицейский Гонсалес из Техаса сообщил Эве Монссон по электронной почте, что мужчина, похожий на Бергстрёма – крупный швед с ужасным английским, – действительно высек эскорт-даму в отеле Далласа, однако ареста избежал, поскольку заинтересованным сторонам удалось договориться.

Наконец объявилась молодая женщина из полиции Хельсингборга по имени Линн Сандберг, пожертвовавшая выходным ради того, чтобы приехать в Мальмё и встретиться с Эвой Монссон.

Линн видела фотографии Бергстрёма в газете. Она узнала в нем человека, которого чуть не задержала когда-то возле автобусной остановки в Сольвикене.

Линн Сандберг вместе со своим коллегой по фамилии Лаксгорд патрулировала улицы, и этот человек показался им подозрительным. Однако кроме того, что он заснул в машине, придраться оказалось не к чему, и мужчину отпустили.

Эва Монссон сказала, что на их месте, вероятно, поступила бы так же.

Тем не менее фамилия коллеги – Лаксгорд – показалась ей странной.

Глава 72

Андерслёв, Рождество

Рождество я отмечал в Андерслёве, у Арне.

Погода была как на заказ: слегка прикрытая снегом земля, температура чуть ниже нуля и голубое небо. Сконские пейзажи словно сошли с рождественских открыток и навевали ностальгию.

Но, как всегда, за парадным фасадом жизни пряталась темная сторона. «In every dream home a heartache», как поет «Roxy Music»[905]. Ни я, ни Арне, ни Лизен не раскаивались в сделанном, хотя, вероятно, нам следовало бы позвонить в полицию. Мы виноваты в смерти двух человек, а с этим не так-то легко примириться.

Тот, кто утверждает, что равнодушен к смерти, лжет.

Несколько дней после событий в надворной постройке Герта-Инге Бергстрёма настроение Лизен и Арне колебалось от полной апатии до странного радостного возбуждения. Я объяснял им, что случилось то, что случилось, так легли карты и теперь с этим ничего не поделаешь, однако и сам терзался не меньше их. Я удивлялся собственной эгоистичности, но в глубине души радовался, что так легко отделался.

Бергстрём не успел публично уличить меня во лжи, зато я разоблачил его. Я не знал, насколько во всем этом был замешан Джонни Бергтссон, но по его вине умер по крайней мере один человек, а значит, можно считать, что и его настигло правосудие.

Картину происшедшего нельзя было восстановить во всех подробностях. Нам оставалось только догадываться, стал ли причиной смерти Бергстрёма удар клюшки Арне, или он умер от удушья или разрыва сердца.

И со всем этим приходилось жить.

Джонни Бенгтссон, очевидно, погиб, получив порцию дроби в желудок, но ни я, ни Лизен не поняли, кто именно нажал на курок. В конце концов мы сошлись на том, что это сделал сам Джонни.

Отныне нам суждено было мучиться одними и теми же видениями и просыпаться от одних и тех же кошмаров. Случившееся объединило нас до конца жизни. Мне оставалось только удивляться самообладанию, которое проявила Лизен во время единоборства с Бенгтссоном, и тому, как быстро она пришла в себя после всего этого.

Соседка Арне Йордис зашла к нам в Рождественскую ночь около трех часов. По телевизору шел мультфильм про Скруджа Мак-дака, и, пока Йордис смеялась над проделками Пиффа и Паффа, Бродяги и Леди и Быка Фердинанда, я вспомнил о Бодиль. Чем она занимается?

Герт-Инге Бергстрём вовремя позаботился о завещании. Все имущество, дом и предприятие он завещал своей ассистентке и ближайшей помощнице Гудрун Квист. Когда после рождественских праздников мы с Арне отправились в офис «Гибаба» в Мальмё брать у нее интервью, нам довелось проходить мимо дома, где располагалось рекламное бюро Бодиль Нильссон.

Но мы не встретились, а внутрь я не зашел.

За день до Рождества я проезжал мимо ее дома в Хелльвикене, однако там, похоже, никого не было. Я не увидел ни играющей в саду Майи, ни мужчины, который стоял возле забора на фотографии в «Гугле».

Я поставил мобильник на виброрежим и звонков не слышал, но, просматривая сообщения наутро после Рождественской ночи, обнаружил эсэмэску от Бодиль.

Ненавижу Рождество, – писала она мне в три сорок пять ночи.

Через два дня пришло еще одно: Бодиль просила меня не относиться всерьез к тому, что она писала или, возможно, говорила мне в Рождественскую ночь. Я плохо помню, вероятно не отдавала себе отчета, – сообщала она.

Как всегда.

Я все еще не определился со своими чувствами к ней.

С годами я начал осознавать свою подверженность так называемой молниеносной любви – пристойный вариант названия того, что иные зовут похотью, – которая со временем ослабевает, пока совсем не улетучится.

Через два дня поступила очередная эсэмэска от Бодиль, и между нами завязалась переписка.

Ты в Андерслёве? – спрашивала она.

Да.

Где?

У Арне.

Еще через полчаса:

Можешь впустить меня?

Арне к тому времени уже лег. Я вышел в прихожую и отпер дверь.

Как бы я ни сомневался в своих чувствах к Бодиль, при виде ее у меня обмякли колени.

– Я войду?

– Только тихо. – Я приложил к губам палец. – Арне спит.

Мы, стараясь не шуметь, пробрались на кухню, и я предложил Бодиль кофе.

Она отказалась и попросила стакан воды.

Бодиль была без косметики, с собранными на затылке волосами и в простом темно-синем платье с пояском. У меня создалось впечатление, что она выехала из дому без верхней одежды.

– Как ты меня нашла?

– Адрес был на hitta.se.

– Как Майя?

– Она у родителей.

– А…

– Не знаю. Я понятия не имею, где пропадает мой так называемый муж, но он не появлялся уже двое суток. Его мобильный молчит, а на работе говорят, что он в служебной командировке в Лондоне. Меня он не посвящает в свои планы. Быть может, это и называется «начать новую жизнь».

– Иди сюда.

Бодиль уселась ко мне на колени, и я обнял ее.

Она приникла к моему плечу, прижалась головой.

– Я здесь как дома, – призналась она.

По ее щекам потекли слезы, и она от меня отвернулась.

– Ты радуешься всем женщинам одинаково?

– Нет, тебе больше всех.

– Ты врешь.

– Я никогда не вру.

Она была без чулок. Я полез ей под платье.

– Думаешь, я такая дешевая?

В постели Бодиль была нежна и уверена в себе. Она внушала ощущение покоя. Когда легла мне на живот, я завел ей руки назад и несильно прижал к спине.

– Отпусти, – прошипела она.

И повернулась ко мне спиной. Я обнял ее.

Проснувшись, мы лежали все в том же положении. Бодиль дышала ровно и глубоко. Я любовался ею и мечтал, чтобы она спала как можно дольше.

Арне удивился, когда мы вместе вышли на кухню. Я сообщил, что Бодиль будет завтракать с нами. Он пожал плечами:

– Что ж, девушка совершеннолетняя.

– Не знаю, чем это закончится, Харри Свенссон, – вздыхала она, когда садилась в машину.

Я знал не больше ее.

– Я хочу встречаться с тобой, быть с тобой, – ответил я.

Она кивнула:

– Сегодня все вышло совершенно непреднамеренно.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, – отозвалась она. – Но мы зашли слишком далеко, мне не следует сюда приезжать.

– Зачем же приехала?

Она пожала плечами.

– Мне хорошо с тобой, – сказал я.

– Мы еще увидимся, – пообещала Бодиль.

Она дрожала, и я положил ей на плечо руку.

– Почему ты не взяла пальто?

– Я торопилась.

– Ты не можешь остаться?

– Мне надо забрать Майю.

– Так забирай и возвращайся.

– Обязательно.

Я продолжал махать рукой, когда ее автомобиль уже скрылся за поворотом.

Через три часа получил эсэмэску:

Майя тебя приглашает. Приезжай, мы едим мороженое.

Вот как…

Глава 73

Стокгольм, январь

Как ни старался я забыть свои сконские корни, по возвращении в Стокгольм всегда чувствовал себя опустошенным. На этот раз я скучал не по Мальмё, а по Арне и Бодиль.

Я тосковал по Сольвикену и мучился от безделья.

Но когда Анна-Карин Экдаль, главный редактор газеты, пригласила меня на ужин и предложила место в штате редакции, я отказался. Наши с Арне статьи пользовались успехом, разумеется не в плане продаж. Просто количество кликов на веб-сайте побило все рекорды.

Кроме газетных статей, мы с Арне и Анеттой готовили книгу об «убийце с розгой», и я мог целиком отдаться работе над ней, поскольку имел в своем распоряжении найденные среди вещей преступника купюры. Поначалу я никому не хотел о них рассказывать, однако открылся своим помощникам и тут же решил разделить добычу на всех.

Лизен не хотела брать ничего, что имело отношение к Бергстрёму.

Арне также мало воодушевило мое предложение, но я всучил ему двадцать пять тысяч за еду и крышу над головой.

Анетта получила пятьдесят тысяч.

Я позвонил Арне из Стокгольма и пожаловался на скуку.

– Переезжай сюда, – предложил он. – Здесь много домов выставлено на продажу.

– Я не создан для деревни, – возразил я и засомневался в своих словах.

Итак, я ходил в кино, шлялся по кабакам, читал газеты.

По кому я совсем не тосковал, так это по Томми Санделлю, но этот человек, похоже, уже успел занять свое место в моей жизни. Он принял участие в передаче «Звезды в замке», которая транслировалась по телевидению между Рождеством и Новым годом, и в программе «Так намного лучше», в которой певцы плачут друг у друга в объятиях и поют чужие шлягеры.

Я редко смотрю телевизор, но видел в газете статью о том, что в замке не проходило дня без того, чтобы Томми Санделль не напился, а однажды ночью он пытался вломиться в номер одной певицы и кричал, что хочет нарисовать ее голой.

Йеспер Грёнберг вернулся в Швецию и занял место политического консультанта. Где именно и по каким вопросам, СМИ умалчивали. Равно как и о его новой жене, китаянке, которую Грёнберг привез из Техаса.

Вместе они блистали на театральных премьерах в Стокгольме, я видел снимки в газетах. Она была лет на двадцать моложе его.

Позвонил из Сольвикена Симон Пендер и поделился планами продлить аренду ресторана еще на сезон.

– Андрюс и его «мальчики» строят нам рыбный домик, – сообщил он.

Я пообещал, что летом буду в его распоряжении.

Шеннон Шэй тоже прислала эсэмэску. Она собиралась уехать в Берлин со своим бойфрендом, чтобы работать там в экспериментальном жанре «фриджаз» в составе большой группы. Эксперимент состоял в том, что двенадцать музыкантов, видевших друг друга впервые, собирались и играли вместе. Я даже представить себе боялся, что из этого выйдет.

В статьях я не раскрыл имени Шеннон, и за это она поблагодарила меня отдельно.

У Лизен в галерее выставлялся художник из Чернобыля, о чем она не замедлила сообщить. Мне почему-то не хотелось видеть его картины.

Хозяйка галереи собиралась в Стокгольм на церемонию вручения премии: одна искусствоведческая газета выбрала ее галеристом года. Судя по всему, Лизен хотела открыть в столице новую галерею и спросила меня, что я думаю по поводу названия «Чайка».

Я не ответил, сославшись на плохую слышимость.

Бодиль прислала голосовое сообщение, в котором спрашивала, согласен ли я ждать.

Чего? Кого?

Ее.

Она не уточняла, к чему именно должно привести ожидание. Мы договорились встречаться время от времени и держать двери открытыми друг для друга, чтобы когда-нибудь сказать то, что должно быть сказано.

Я согласился ждать до конца весны и жить до поры обычной жизнью.

Но однажды вечером я выпил в баре «Рич» больше нормы. Уже сидя в машине, вошел в Интернет заглянуть на забытые сайты, наткнулся на адрес Нэнси Роббинс и импульсивно отправил ей письмо.

В Монреале был полдень. Должно быть, я застал Нэнси на рабочем месте, потому что она сразу ответила. Хотя не думаю, что Нэнси консультировала клиентов в кабинете. Скорее всего, принимала их в холле отеля или кафе – в Монреале наверняка имелось что-то вроде нашего кафе «Иль».

В течение трех с половиной часов шла оживленная переписка, и перед тем, как лечь спать в четыре утра, я заказал билет до Монреаля.

Я никогда не бывал в Канаде, ни с гитарой, ни без.

С. Дж. УотсонНа краю бездны

Серия «Звезды мирового детектива»

Перевод с английского Ирины Тетериной

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Вадима Пожидаева-мл.

* * *

Посвящается

Анне, Арчи, Нилу и Оливии

а также

памяти Анцеля Бритца

(1979–2020)

Дважды жизнь моя кончилась – раньше конца —

Остается теперь открыть —

Вместит ли Вечность сама

Третье такое событье…

Эмили Дикинсон. Перевод Веры Марковой

Тогда

Она бежит через пустошь, бежит отчаянно, во весь дух. В небе над ней висит тоненький серп стареющей луны, а где-то далеко позади анемично желтеют огни деревни. Но она смотрит только под ноги. Она не видит ничего, кроме дороги, и слышит лишь собственное дыхание, со свистом рвущееся из пересохшего горла, да пронзительные вопли кувыркающихся в вышине чаек. Нет ни шума погони, ни криков, ни лая собак. Ей ничто не грозит. Можно успокоиться и перейти на шаг. Все уже позади.

Но она бежит. Она гонит себя вперед, шаг за шагом. Ноги по инерции несут ее все быстрее и быстрее, пока она едва не летит кубарем, точно марионетка, у которой лопнули нити. Где-то у горизонта мелькают фары машины, и тут ее накрывает. Внезапно она чувствует скованность, словно барахтается в вате. Ее руки и ноги продолжают работать, но они будто чужие, они двигаются самостоятельно, она больше не властна над ними. Она словно смотрит в подзорную трубу не с того конца.

Она хочет сделать вдох, вернуть себя в реальность, но теперь слишком поздно. Ее тело взбунтовалось. Она пытается остановиться, но уже не может.

И тут ее нога на что-то налетает. Где-то на краешке сознания вчуже всколыхивается смутная боль, тупая, как от сверла стоматолога после укола; она спотыкается и, как в замедленной киносъемке, начинает падать – словно погружается в вязкий ил. Руки вскидываются вперед, и она плашмя грохается на холодную землю – так, что воздух вышибает из легких, точно из бумажного пакета.

Она лежит неподвижно. И может пролежать здесь вот так целую вечность. Она видит себя со стороны, словно в документальной съемке. Тело распласталось в темноте, глаза широко раскрыты, губы посинели. Так завтра ее и найдут, замерзшую насмерть. И это не худший вариант.

Но нет. Она не готова умереть здесь, да еще таким образом. Ощущая внезапный прилив энергии, адреналиновый всплеск, она неуклюже поднимается. Потом идет, старательно переставляя ноги одну за другой, снова и снова, пока наконец не оказывается у перекрестка. Ее взгляд блуждает. Она дрожит, хотя страха не чувствует. Она вообще ничего не чувствует. Она опускает рюкзак на землю и вскидывает руку с поднятым большим пальцем.

В столь ранний час машин на дороге не слишком много. Они едут мимо, но вот одна все же останавливается. Водитель опускает стекло. Мужчина, разумеется, но не в ее положении привередничать.

– Куда, милая? – спрашивает водитель, но она не знает, что ответить: об этом она еще не думала.

Прямо перед ней словно вырастает Блафф-хаус, отчетливо вырисовываясь на фоне бледного неба, – огромный, давящий, с одним-единственным освещенным окном на верхнем этаже. Она ни за что туда не вернется!

– Милая?

Она мотает головой; она знает, где хочет оказаться, но не знает, как туда попасть, необходимо дать хоть какой-то ответ, пока водитель не уехал.

– Куда угодно, – произносит она и, открыв дверцу, забирается в машину. – Куда угодно… Лишь бы подальше отсюда.

1

Веб-сайт газеты «Ивнинг стандард», 14 марта 2011 года

НОВОСТИ КОРОТКОЙ СТРОКОЙ>

НА ПЛЯЖЕ В ДИЛЕ НАЙДЕНА НЕИЗВЕСТНАЯ ДЕВУШКА

ОЛИВЕР ДЖОНСОН | 0 КОММЕНТАРИЕВ

Полиция пытается установить личность девушки, которая была доставлена в больницу на прошлой неделе, после того как ее без сознания обнаружил на пляже города Дила, графство Кент, случайный прохожий.

Промокшую до нитки девушку, на вид 15–18 лет, при которой не оказалось никаких документов, поместили в больницу Королевы Елизаветы в Маргите, где ей был поставлен диагноз «переохлаждение». Придя в себя, она не смогла назвать врачам ни своего имени, ни места жительства или рождения. Также она утверждает, что ей неизвестно, каким образом она очутилась в приморском городке.

По словам медиков, подросток пребывает в состоянии чрезвычайного беспокойства, с ужасом реагирует на любое новое лицо и отказывается говорить. Врачи не обнаружили у нее никаких повреждений, а полиция заявляет, что нет оснований предполагать в этом деле криминальный след.

Пока доктора решают вопрос о необходимости дальнейшего лечения, пациентка остается в больнице. Если ее состояние не улучшится, полиция, возможно, обратится к общественности за помощью в установлении личности.

Рост девушки, со слов медиков, составляет 5 футов 7 дюймов, телосложение плотное. Волосы каштановые, до плеч. Когда ее нашли, была одета в черную куртку, белый жилет и синие джинсы.

Сейчас2

Нельзя спать. Я знаю это, это очевидно. Подобные истории у всех на слуху. Человек попадает в ловушку и в конце концов оставляет попытки спастись. Поддается усталости и закрывает глаза. Его тело отключается, и он погибает.

Но что делать, чтобы не уснуть? Этот вопрос неотступно крутится в голове.

Когда все произошло, я только-только въехала на вершину холма. Мертвое существо лежало на дороге, будто обесцвеченное, совершенно неподвижное, и, едва заметив тело, я поняла, что ни единого шанса объехать его у меня нет. Оставалось лишь ударить по тормозам и надеяться на лучшее.

Машина пошла юзом. Я увидела себя словно со стороны, как мог бы увидеть некий оператор, снимающий аварию для потомков, и задалась вопросом, выберусь ли из этой переделки живой. Мне представилось, как автомобиль медленно выписывает зрелищную кривую, прежде чем с тошнотворным треском врезаться в низенькую каменную ограду. Перед глазами мелькает сминающийся в гармошку капот, на мгновение все замирает и наступает абсолютная тишина, а потом кадр озаряет ослепительный пламенный шар.

Я горю заживо. Мою красную плоть пожирает огненное инферно, а затем меня окутывает блаженная прохладная чернота. Труп найдут обугленным до неузнаваемости. Им придется попотеть, устанавливая мою личность – по слепкам зубов или, может, по номеру кузова автомобиля, – но даже тогда они не узнают, кому сообщить о моей смерти. У меня никого нет. Соседка по квартире, которую я толком и не знаю, да бывший бойфренд, которому все равно.

Еще, наверное, Дэн, хотя его заинтересованность будет чисто профессиональной. Если история попадет в газеты, он скажет журналистам, что это очень печально. Какая трагедия. Карьера, оборвавшаяся на взлете, коллега, с которой приятно было работать, следующий фильм обещал стать настоящей бомбой, еще один талант, покинувший нас до срока. Бла-бла-бла.

Что-нибудь в таком духе. Они все запишут и напечатают на седьмой странице, если не подвернется ничего поинтереснее. Большего я не заслуживаю.

Впрочем, все, разумеется, было не так. Машину развернуло на девяносто градусов и выбросило в неглубокий придорожный кювет. Ремень безопасности впился мне в плечо, приборная панель понеслась навстречу, и зубы больно клацнули, а лоб впечатался в руль. Все вокруг померкло, и секунду или две в ушах стоял странный пронзительный писк. Когда я открыла глаза, в них двоилось. Черт, подумала я, только сотрясения мозга мне не хватало.

Но в следующий миг зрение прояснилось, и я взяла себя в руки. Фары не горели, а двигатель, хотя и с горем пополам, все-таки завелся. Все это сопровождалось пугающим скрежетом и едкой вонью паленой резины. Колеса завертелись.

Я сдалась и заглушила мотор. Воцарилась тишина, торфяники проглотили меня, не жуя. В помятом салоне было тесно и не хватало воздуха, я заставляла себя дышать.

Ну почему именно здесь? Ближайший городок остался во многих милях позади, до следующего, куда я направлялась, еще ехать и ехать. За последние полчаса я не встретила на дороге ни одной машины, и телефон тут наверняка тоже не ловит, можно даже не проверять.

Я попыталась найти в ситуации хоть один плюс: я не ранена. Оглушена, но жива. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели до полной бескровности, кожу щипало от холода. Нужно что-то делать. Пешком дойти невозможно, но и сидеть здесь до скончания веков тоже нельзя. К тому же то, из-за чего я улетела с дороги, никуда не делось.

Камера лежала на пассажирском сиденье, и я инстинктивно к ней потянулась – я же ехала снимать фильм. Я собралась с духом и открыла дверцу машины. В нос ударил густой запах разложения. К горлу подкатила тошнота, но я усилием воли подавила ее. Мне доводилось чувствовать вонь и похуже – или как минимум столь же отвратительную. К примеру, во время съемок моего первого фильма «Черная зима». Я тогда ночевала на помойке. Жила среди смрада протухшей еды, открытых ран и гнойных нарывов, одежды, которую не снимали так долго, что она вросла в гниющую плоть, вместо того чтобы ее защитить. По сравнению с этим здесь сущая ерунда, всего лишь мертвое животное, истекшее кровью в грязном снегу.

Времени даром я не теряла – включила камеру и принялась снимать. И мгновенно успокоилась. Теперь появилась цель. Меня охватила особая отстраненность, которая уже успела стать привычной с тех пор, как я впервые заметила ее. Она появилась, когда я жила на улице вместе с девочками, снимая их для «Черной зимы». Я становлюсь невидимым наблюдателем. Могу переключаться между крупными и мелкими планами, на ходу перестраивать кадр, но все это художественные решения. Я всего лишь бесстрастный регистратор, а не действующее лицо. Меня вообще нет.

Это была овца со слипшейся грязной шерстью. Что-то темное и желеобразное – судя по всему, кровь, хотя в тусклом свете она показалась машинным маслом – пятнало верхнюю четверть ее туши. Я присела, чтобы она попала в кадр вместе с узкой полоской горизонта на заднем плане и звездным небом сверху. Под таким углом стало видно, что шея у нее свернута, а морда перепачкана черным. Из разодранных губ на лед сочилась розоватая сукровица; глаза напоминали два стеклянных шарика. Я начала дрожать, ведя камеру вниз вдоль брюха несчастного животного к источнику отвратительной вони: рваной ране в боку, из которой вываливались темные дымящиеся внутренности. Когда я наехала на овцу, она, скорее всего, уже была мертва, но у меня все равно мелькнула смутная мысль, не из-за меня ли отверзлась рана, не я ли совершила над беднягой это самое последнее чудовищное надругательство.

Я продолжала снимать, но моя защита трещала по швам. Я вновь вернулась в суровую реальность. Машина превратилась в гору металлолома, дорога обледенела, и я понимала, что маршрут скоро может стать непроходимым. Руки занемели, уши тоже, и я стояла над телом, над трупом – истекающим кровью и омерзительным. Совершенно одна. Я выключила камеру. Я понимала, что мне нужна помощь, но к кому обратиться?

Я не размышляла. Чемодан так и остался лежать в машине. Идти оказалось куда труднее, чем представлялось. Снегу было не много, но под свежевыпавшим слоем старый уже успел основательно смерзнуться, так что, преодолев всего несколько ярдов, я дважды едва не упала.

– Черт, – пробормотала я себе под нос, и в следующую секунду лодыжка подвернулась, ногу прострелила жгучая боль, я снова поскользнулась и на этот раз плюхнулась в мокрый снег.

Я сразу поняла, что ничего не сломала, но с досадой признала поражение. Оставалось только ждать. Я поковыляла обратно к машине.

Все это случилось час тому назад, может, два. Сложно сказать точнее. Температура упала еще ниже; дыхание повисает в воздухе перед моими глазами туманным облачком, потом развеивается. Кажется, салон машины сжимается вокруг меня все сильнее и сильнее, но окно не открыть, потому что снаружи слишком холодно. Я смотрю на звезды. Отыскиваю Бетельгейзе, пояс Ориона, пламенеющую Венеру. Я даю слово. Позволь мне выбраться отсюда – я развернусь и прямиком уеду в Лондон. К черту Четвертый канал, к черту Дэна, к черту фильм!

Впрочем, я понятия не имею, с кем торгуюсь. Точно не с Богом. Даже если Он и существует, то отвернулся от меня много лет назад. Как бы то ни было, ответа нет, лишь бессловесный ветер демонически завывает над торфяниками. Снег тихо падает и уже не тает на лобовом стекле. Зубы начинают стучать. В зеркале заднего вида показывается машина, но она не останавливается; наверное, померещилось. Интересно, как я буду выглядеть, когда меня найдут? Заледеневшие губы, обындевевшие волосы, лицо все в мерзлых соплях, зато в обнимку с камерой, как будто нет ничего важнее. Умерла ради искусства, скажут они. Ха-ха-ха.

Я клюю носом, начиная соскальзывать во тьму, в мягкое обволакивающее черное ничто.

Но вовремя спохватываюсь. Нет уж, говорю я себе. Не для того я прошла через то, через что прошла, и достигла того, чего достигла, чтобы умереть здесь. И вообще, это не война и даже не ледяные просторы Аляски с ее сорокаградусными морозами. Это север Англии. Неподалеку отсюда толпятся перед ночными клубами подростки. На девицах по традиции из одежды только макияж, мини-юбки, туфли на высоченном каблуке да коротенькие топики. Парням повезло чуть больше; они одеты поплотнее, в джинсы и футболки, хотя тоже не тепло. Я отчетливо представляю эту тусовку, да что там, когда-то я вполне могла стоять среди них, дрожа не от холода, а от нетерпения. Предвкушая выпивку и танцы, смех и огни, приторный запах сухого льда и разогретых тел, трущихся друг от друга в темноте. Сигареты, водка. Таблетки и порошок.

Нет. Я не намерена околеть. Надо не дать себе уснуть, вот и все. Я всаживаю ногти в ладони – кажется, даже до крови, – и тут в зеркале заднего вида вижу свет.

Поначалу я думаю, что это снова лишь игра воображения, но потом оборачиваюсь и понимаю, что мне не померещилось. Над вершиной холма блеснули два луча. Спасение! На секунду мелькает мысль, что торг с высшими силами сработал, но как только машина появляется на холме, я велю себе выбросить из головы этот бред. Совпадение, и ничего более.

Автомобиль осторожно приближается по скользкой дороге, но скорости не снижает. Я соображаю, что мой автомобиль не освещен, наполовину съехал в кювет и проглядеть его легче легкого. Еще не слишком поздно, но нужно торопиться. Нужно выйти. Смешно будет, если эта машина тоже попадет в аварию, вылетит с дороги и окажется в том же самом кювете. Надо остановить ее.

Я беру с приборной панели телефон и распахиваю дверцу. Холод бодрит, и я даже умудряюсь не поскользнуться. Размахиваю светящимся телефоном и кричу, и на этот раз удача мне улыбается. Машина замедляет ход, останавливается у обочины, и из нее выбирается высокий незнакомец. Мне немедленно вспоминаются женщины, которых я снимала на улицах, странные машины, притормаживающие в темноте, загадочные силуэты внутри. И никогда не поймешь заранее, что у этих людей на уме.

Что ж, думаю я, глядя, как он приближается. Посмотрим.

– У вас там все в порядке?

Ветер приглушает его голос, но звучит он вполне дружелюбно. Лица я различить пока не могу, но выдыхаю с облегчением.

– Н-не совсем. – Зубы начинают стучать, и я киваю в сторону разбитой машины. – Вы мне не поможете?

Он делает шаг вперед и оказывается в свете фар своего автомобиля.

– Сломалась?

На вид ему лет тридцать, он высокий – очень высокий, хорошо так за шесть футов, – и худощавый. На нем квадратные очки в толстой оправе, лицо удлиненное, все черты какие-то угловатые. Улыбка его, хоть и теплая, кажется несколько настороженной. Сложением он напоминает мне Эйдана, моего друга из прошлого, и даже двигается он так же неуклюже. Я вспоминаю, как с Эйданом было весело, и немного расслабляюсь. С виду незнакомец достаточно безобиден, хотя мне ли не знать, как обманчива бывает внешность. Уж что-что, а это за первые несколько месяцев жизни в Лондоне я усвоила накрепко.

– Я вылетела с трассы. Там овца…

Он смотрит мимо меня на неподвижное существо, лежащее посреди дороги, – черную тень на льду, смутно различимую в темноте.

– Это вы ее сбили?

Я оглядываюсь. Голова, вывернутая под неестественным углом, направлена в нашу сторону. Она смотрит на нас. Она обвиняет. Это все ты, говорит она.

– Нет. Она была уже мертвая. Я ее не заметила.

Интересно, он мне верит? По выражению лица понять ровным счетом ничего невозможно, но он протягивает мне руку.

– Разрешите вам помочь, – произносит он. – Меня зовут Гэвин.

3

До меня запоздало доходит, кто он такой. Гэвин. Моя ассистентка Джесс искала среди местных того, кто мог бы распространить листовки с объявлением о встрече в деревенском досуговом центре, где я собиралась рассказать о своем проекте, а он был организатором тамошнего киноклуба и предложил свою помощь. По крайней мере, у нас схожие интересы.

– Алекс.

В его взгляде ни намека на узнавание; возможно, Джесс не упоминала мое имя.

– Надо бы пойти посмотреть на…

Он кивает в сторону мертвой овцы, явно не горя желанием о ней говорить.

– Спасибо.

Мы вместе приближаемся к туше, и он с фонариком в руке наклоняется над несчастным существом.

– Сильный был удар, – говорит он, и по его лицу пробегает тень беспокойства. – Все явно произошло очень быстро.

Я устремляю взгляд на животное. Черная лужа крови расплывается вокруг задней части тела, пятная белый снег.

– Нельзя ее здесь оставлять.

– Да, наверное, – вздыхает Гэвин, понурившись.

Мы присаживаемся на корточки и беремся за две ноги каждый, потом дружно тянем. Туша тяжелая, но по мерзлой дороге скользит относительно легко. Внутренности размазываются по снегу, и нас обдает волной зловония. Я задерживаю дыхание и косо поглядываю на хмурого Гэвина: он тоже не дышит; но миг спустя запах пропадает. Мы сваливаем тушу в канаву.

– Ладно, – говорит он, распрямляясь. – В каком состоянии ваша машина?

Я перешагиваю через окровавленные останки животного. Интересно, что он обо мне думает? Что я беспомощно жду спасителя и понятия не имею о машине, которой доверила свою безопасность? Я вглядываюсь в его лицо, но не вижу и тени подобных мыслей. Только желание помочь.

– Раздолбана, думаю. Нужно вызвать техпомощь. Здесь просто телефон не берет, а так я справлюсь.

Он качает головой:

– Послушайте, мой приятель поможет.

– Починит ее?

– Или отбуксирует. У него «рейнджровер».

«Рейнджровер»? Вспоминаю машину, которая проехала мимо. В свете фар я не успела ничего разглядеть – ни водителя, ни даже марку. Какой-то большой внедорожник.

– А он тут, случайно, не проезжал, этот ваш приятель? – спрашиваю я. – С полчаса назад.

– Нет, – смеется Гэвин. – Мы с ним только расстались. А что?

– Тут была еще одна машина. Вроде бы она собиралась остановиться, но поехала дальше.

– Вы уверены?

– Да. Но это не важно.

На мгновение мне кажется, что Гэвин хочет задать еще один вопрос, но, похоже, передумывает и спрашивает о другом:

– Куда вы ехали?

– В Блэквуд-Бей.

Он улыбается:

– Садитесь в машину. Я вас подброшу.

Он ведет практически в полном молчании, внимательно следя за заснеженной дорогой. Я гадаю, что он за человек, и ищу подсказки. В машине идеальная чистота, ни намека на мусор, которым завален салон моего авто; единственный признак того, что она не новая, – это пакетик лакричных палочек в подстаканнике между нашими сиденьями. В животе у меня урчит.

– Повезло мне, что вы проезжали мимо, – говорю я – скорее для того, чтобы прервать молчание.

Он улыбается. Я смотрю сквозь лобовое стекло вперед, в сторону Блэквуд-Бей. В черном небе отчетливо различимы созвездия. Вдалеке видна вспышка: луч маяка на Крэг-Хед прорезает низкую облачность. Я ближе, чем думала. И вновь мелькает мысль, что глупо было ехать сюда зимой. Впрочем, выбирать не приходилось. Через пару минут Гэвин слегка прибавляет газу. Фары выхватывают что-то из темноты – лучи на миг пронизывают мрак, но мы проезжаем мимо, и я не успеваю разглядеть, что это. Еще одна овца? Кролик? Олень? Даже размер точно определить невозможно: в этой темноте законы перспективы не работают. Гэвин выкручивает регулятор температуры.

– Никак не согреться?

Я уверяю, что все в порядке, и спрашиваю, откуда он родом.

– Ведь не из Блэквуд-Бей?

Вид у него становится озадаченный.

– Почему вы так в этом уверены?

– Из-за вашего говора. Вернее, из-за его отсутствия.

– А, ну да, – произносит он застенчиво. – Мои родители из Мерсисайда. Но мы переехали на юг, в Лондон.

– А теперь вы здесь.

– Да. Мне захотелось перемен. Я работал в Сити и в какой-то момент понял, что больше не могу. Дорога в офис, постоянный стресс… Ну, вы понимаете.

«Мне», отмечаю я. Не «нам». Вслух ничего не говорю. Я уже удостоверилась, что на безымянном пальце у него нет обручального кольца, хотя сама не знаю, зачем посмотрела. По привычке, наверное.

– И давно вы здесь живете?

– Почти год, ничего себе!

Он будто сам удивлен, что прошло столько времени. Можно подумать, приехал сюда на пару недель и застрял.

– Ну и как вам тут, нравится?

Говорит, нормально. Скучать некогда.

– А вы? Откуда вы? – спрашивает он.

– Из Лондона, – отвечаю я уклончиво. – Вы не женаты?

– Нет! – смеется Гэвин.

Он притормаживает перед слепым поворотом.

– Но родились вы не в Лондоне?..

Значит, от него тоже не укрылся мой говор. Ничего удивительного. Я почти избавилась от показательных особенностей произношения некоторых слов, но кое-что въедается намертво, как ни старайся. Видимо, у Гэвина тренированное ухо.

– В окрестностях Лидса, – говорю я.

– А, понятно. В гости приехали?

Теперь, когда вопрос задан, я не очень понимаю, как на него ответить. Вообще-то, я не хотела светиться. В конце концов, в мои планы не входило здесь появляться. Но мир неидеален, и скрываться всю жизнь у меня не получится.

– Вроде того, – отвечаю я. – Работаю здесь над фильмом.

– Я сразу подумал, что вы занимаетесь чем-то подобным! – смеется он. – И что вы делаете?

– Да так, то одно, то другое.

Некоторое время он ведет машину молча. Потом кашляет.

– Ну и о чем ваш фильм? – Он делает паузу. – О Зои?

При упоминании пропавшей девушки у меня перехватывает дыхание, но он ничего не замечает.

– Не совсем, – говорю я.

– Но вы же про нее знаете? И про Дейзи. Знаете?

Да, отвечаю. И думаю про всю ту подготовительную работу, которую проделала, и про наши беседы с Дэном. Пожалуй, я знаю даже слишком много.

– Но на самом деле это фильм про жизнь деревни, – небрежным тоном произношу я.

– Почему тогда именно здесь, если ваш фильм не имеет отношения к девочкам?

– Да кто его поймет, – говорю я. – Думаю, об этом лучше спросить у продюсера. Решения принимает он, а я просто делаю, что мне сказано.

Он смеется, но я различаю в его смехе нотки разочарования. Мне вспоминается, что́ о нем рассказывала Джесс. «Приятный парень, – заметила она, – а не задавал бы столько вопросов, цены б ему не было».

Я вспоминаю, как начинался этот проект. Я познакомилась с Дэном на фестивале в Амстердаме, и он сказал, что ему понравилась «Черная зима», а вот второй мой фильм – «Адам, собственной персоной» – показался «достойным, но тебе следовало бы заниматься чем-то другим». Меня это восхитило: он был, наверное, единственный, кто честно сказал, что думает. Он спросил, есть ли у меня в планах что-то новое.

– Да, есть кое-что, – соврала я.

Он оставил свою визитку, и несколько месяцев спустя я заявилась к нему в офис. В царство белой мебели, стеклянных перегородок, эргономичных кресел и масалы. Награды смотрели на меня со стены за спинкой его кресла, и я мысленно перенеслась в тот вечер, когда получила свою.

Я прикупила новый наряд – брючный костюм с белым жакетом – и чувствовала себя на высоте. Но несмотря на это, когда наконец дошел черед до приза зрительских симпатий, последнее, чего я ожидала, – это услышать свое имя. Слова проникали в мозг точно сквозь толстый слой ваты, и мне казалось, что все присутствующие сверлят меня взглядом. Я поднялась и, внезапно будто опьянев, пожалела, что надела туфли на шпильке, которые купила в порыве. Изо всех сил стараясь не упасть, я преодолела проход, поднялась на сцену и пересохшими губами произнесла речь, прежде чем вернуться на свое место под улыбки и аплодисменты собравшихся. Мне вспомнились все те девушки, которых я снимала и которые стали героинями моего фильма. Они находились всего в нескольких милях от меня – те из них, кто еще был жив. Они дрожали от холода на тех же самых улицах, но наши миры в тот миг настолько отдалились друг от друга, что разделявшее их расстояние стало немыслимым. Я почувствовала, как шампанское подступает к горлу, и прошла мимо своего столика и дальше к выходу, еле успев выскочить на улицу, прежде чем меня вывернуло прямо на мостовую. Никто этого не видел, но мне было ничуть не легче, и, сидя на корточках и глядя на собственную блевотину, я подумала, что у меня, по крайней мере, хватило совести почувствовать себя виноватой. Я дала себе слово, что вернусь туда, на эти улицы, разыщу девочек, которых снимала, и отдам им только что выигранные деньги.

– Алекс?

Я вскинула глаза. Дэн ждал, когда я заговорю.

– В общем, я тут подумала… Давай снимем фильм о повседневной жизни. О сообществе. О простых людях. О переменах. Что сейчас вообще понимается под словом «сообщество»? Теперь стало проще найти товарищей по духу в Интернете, чем среди собственных соседей. Во всяком случае, так гласит популярный миф. Но так ли это, если отъехать чуть подальше от большого города? Я подумала, мы могли бы понаблюдать за жизнью какой-нибудь британской деревушки с убывающим населением, ну или что-нибудь в этом духе. Показать, какова настоящая жизнь.

Дэн кивнул. Он явно хотел что-то сказать, когда его взгляд упал на мое предплечье. Рукав задрался, обнажив шрам. Я замерла, перехватив его взгляд, с трудом подавила желание рассказать, откуда он у меня, и спрятала руки под стол. Дэн поерзал в своем кресле.

– Это совершенно не похоже на «Черную зиму». И я не вижу изюминки.

– Ну, – замялась я, – фильм может состоять по большей части из наблюдений, снятых его героями на свои телефоны, цифровые видеокамеры, айпады и все прочее. Таким образом мы получим жизнь деревни глазами ее жителей. Каждый сможет внести свою лепту.

– Получается, это будет нечто вроде помеси «Трех салонов» с «Жизнью за один день»?

– Именно.

Он улыбнулся, и я задалась вопросом, не испытывал ли он меня. Фильм «Три салона на взморье», хотя и ставший классикой, был снят около девяносто четвертого года. То есть мало того что старье, так еще и – учитывая тот факт, что его героиням, женщинам с севера, на протяжении всего фильма моют и укладывают волосы, – на первый взгляд крайне далекое от области моих интересов.

Но это если меня не знать. А он меня знал. Он был в курсе, что я получила школьный аттестат уже взрослой и пошла учиться кинопроизводству и фотографии. Он был в курсе, что я пришла к этому со страстью человека, который после долгих метаний наконец нашел свое призвание; человека, у которого, несмотря на северный говор и затрапезный вид, хватило нахальства втюхать свой первый фильм одному из наших приглашенных лекторов.

– Фишка в том, что сюжеты для фильма будут находиться сами собой, – пояснила я. – А мне останется только нужным образом их подать. Я сделаю веб-сайт, люди смогут анонимно загружать туда свои видео…

– Тебя завалят фотографиями членов.

Я воззрилась на Дэна. Знал бы он, что мне довелось повидать. Да он даже отдаленно не представляет, сколько жалких сморщенных микрочленов я насмотрелась за свою жизнь и как мало меня беспокоила перспектива увидеть еще десяток-другой.

– Думаешь, меня это пугает? И вообще, у меня будут права администратора. Так я смогу просматривать публикации и удалять заведомо бесполезные. А те, в пригодности которых появятся сомнения, можно просто убирать из общего доступа, так чтобы их видела только я. Все остальное выложим в Сеть. После регистрации человек сможет посмотреть все, что публикуют на сайте другие люди.

– Это может оказаться интересным. А о согласии на применение данных ты подумала?

– Да. Тут есть разные варианты. Для начала можно спрятать этот пункт в условиях пользования сайтом. Ну, при первом входе автоматически принимаешь правила…

– Когда куда-нибудь ткнешь.

– Именно.

Он пожал плечами в знак согласия. Все эти детали можно продумать, равно как и простоту пользования сайтом. Я понимала, что нужно сделать так, чтобы загрузить видео можно было в два клика.

– А место действия?

– Я пока не решила. Надо посмотреть… Поездить по округе.

Это была моя ошибка. Стоило сначала все разведать, найти подходящее место и преподнести его Дэну на блюдечке с голубой каемочкой. И я не очутилась бы в Блэквуд-Бей.

Впрочем, тогда я еще этого не знала.

– Думаю, может получиться что-то дельное, Дэн. Что-то новое и неизбитое.

– Ты же знаешь, мне нравятся твои работы, – произнес он, немного помолчав.

– Да?

– Просто… Мне кажется, тебе нужна какая-то изюминка.

– Изюминка?

– Да. Думаю, стоит найти местечко с историей. Не обязательно нашумевшей, но такой, за которую можно зацепиться. О чем люди смогут рассказать.

Я заколебалась. Я была на мели, делила съемную квартиру с соседкой, хваталась за любую подработку – хоть барменшей, хоть официанткой, хоть администратором, даже статьи писать пыталась, пусть все это и приносило смешные деньги. У меня не было ни запасного аэродрома в виде родителей, ни кого-либо еще, к кому я могла бы прийти с протянутой рукой.

– Хорошо, – согласилась я, и он, улыбнувшись, сказал, что попробует кое-кому позвонить.

Прошла пара недель, прежде чем он снова пригласил меня к себе в офис.

– Со мной связалась Анна с Четвертого канала, – сообщил он, когда я уселась.

Меня затопила волна надежды.

– И?..

Он ухмыльнулся:

– Мои поздравления.

– Они заинтересовались?

– Ну, они предлагают три тысячи. Им нужна пробная серия. На несколько минут. Десять максимум.

Пробная серия, которая даст представление о том, что я хочу снять. Тогда они смогут решить, сделать ли из этого сериал, разовую передачу или вообще отказаться от идеи.

Но три тысячи? Не разгуляешься.

– Они ждут пробник к концу года, и Анна хочет, чтобы ты как можно скорее определилась с местом действия. – Он помолчал. – Пойдем куда-нибудь выпьем? Надо же как-то отпраздновать!

На секунду я даже поддалась искушению, но кто знает, к чему это приведет? И я обещала бойфренду, что буду не поздно; я не могла его подвести. В очередной раз.

– Извини, но мне нужно идти, – сказала я, складывая свои вещи.

Расстроил ли его мой отказ? По лицу ничего понять было нельзя. Он проводил меня до двери.

– Придется выдать потрясный материал, и я знаю, что ты справишься. Однажды ты это уже сделала, сможешь и повторить. И не забудь, тебе нужна история.

– Я ее найду, – заверила я Дэна.

Другого выхода не было. Мой второй фильм провалился. Мне дали последний шанс.

4

Последний шанс. Дорога делает поворот, и я на мгновение вижу море: россыпь далеких огней у края воды.

Блэквуд-Бей. Крохотная, притулившаяся в ложбинке между холмами, а за ней – скалы и бесконечная береговая линия, тонущая во мраке. Луна льет белый свет на заснеженные крыши. Все это выглядит прекрасно, но будто таит опасность; нетрудно представить здесь логово контрабандистов, которые когда-то облюбовали эти места, чтобы проворачивать свои незаконные делишки под покровом ночи. Чувствую, как напрягается мое тело, точно готовясь распахнуть дверцу и на ходу выпрыгнуть из машины, бросить вызов судьбе в этой глухомани.

Я никогда не планировала здесь оказаться. В список возможных локаций для съемок Блэквуд-Бей не входила ни на каком этапе. Я точно знала, какое место ищу. То, от которого внутри что-то неуловимо екнет, как бывает, когда приходишь на просмотр новой квартиры и вдруг чувствуешь себя как дома. Или когда встретишься с кем-то в баре, ваши взгляды случайно пересекутся, и вроде бы ничего такого, но стоит заговорить друг с другом, как понимаешь: это оно, вы переспите. Я осматривала разные места, но ни одно меня не зацепило. А потом в офис Дэна пришла открытка, и все переменилось.

Я была дома, когда он позвонил, читала про какую-то невнятную деревушку в Оксфордшире. Он без предисловий приступил к делу:

– В жизни про нее не слышал, но если ты за, то и я за.

– Ты о чем?

– Об открытке.

– О какой открытке, Дэн?

– Из Блэквуд-Бей.

Поначалу я решила, что ослышалась.

– Откуда?

Он повторил название, и, несмотря на хриплое эхо в трубке, на этот раз я поняла, что услышала правильно.

– Блэквуд-Бей? А что там такое?

Эхо в трубке повторило мои слова.

– Открытка. Она что, не от тебя пришла? Странно. – Это прозвучало как пожатие плечами и целенаправленное уклонение от ответа на мой вопрос. – Так ты про нее что-нибудь знаешь?

– Слушай, о чем, черт побери, вообще речь? – рявкнула я, не сумев сдержать раздражение.

– Мне пришла открытка, – сказал он, не обращая на мой тон никакого внимания. – С фотографией бухты. Блэквуд-Бей. На обратной стороне написано: «Может, здесь?» Я подумал, она от тебя.

Трясущимися руками я поднесла к губам чашку и сделала большой глоток кофе. Он оказался слишком горячим, я обожгла горло.

– Не-а.

– Ладно, это не важно.

«Да нет, это важно, – подумала я. – Еще как важно».

Я почувствовала, как меня накрывает паника, и стала считать вдохи.

– Кроме нас с тобой, про проект никто не знает?

– Ну, на Четвертом канале-то определенно знают.

– Но они вряд ли станут слать открытки.

– Согласен, но, может, они кого-нибудь попросили поразнюхать. Ладно, вернемся к этой Блэквуд-Бей. Ты там бывала?

Меня подмывало соврать, что никогда в жизни о ней не слышала.

– Угу, – произнесла я. – В детстве. Если честно, она не произвела на меня особого впечатления.

– Но как вариант?

– Нет, не думаю.

– Почему? Все так плохо?

– Просто… Понимаешь, она очень далеко. Если все-таки придется туда ехать.

– На канале хотят, чтобы действие происходило на севере. Так что…

– Ты мне этого не говорил.

– А по-моему, говорил. Ты просто, кроме своего юга, ничего не видишь.

– Но это маленькая деревушка. Слишком маленькая. Кому интересно смотреть фильм, действие которого происходит в такой дыре? Это… просто это не то, что нам нужно. Понимаешь?

Мне показалось, я услышала в трубке его вздох. На мгновение я подумала, что он сейчас скажет: лучше тогда вообще прикрыть эту лавочку и взяться за что-нибудь другое или с извинениями вернуть деньги Четвертому каналу и признать, что моя карьера не удалась.

– Открытка все еще у тебя? – спросила я.

– А что?

– Не выбрасывай ее.

Я уже «разбудила» ноутбук и вышла в «Гугл». Набрала в строке поиска «Блэквуд-Бей». Если Дэн упрется, нужна будет веская причина, чтобы убедить его там не снимать. Я хотела увидеть те самые страницы, на которые будет смотреть Дэн. Я хотела быть во всеоружии.

Одну за другой, наискосок, я проглядывала статьи по ссылкам. Поначалу я успокоилась: в большинстве своем это были ничем не примечательные заметки. Рестораны, закрывшиеся навсегда; звание самой живописной деревушки в Йоркшире в третий раз подряд, хотя эта статья была столетней давности; кампания против закрытия местной станции спасения на водах, которая грозила провалиться. Я уже было понадеялась, но потом увидела его. Материал о пропавшей девочке-подростке по имени Дейзи, которую теперь официально признали покончившей жизнь самоубийством.

Рассчитывать, что Дэн пропустит такое, не приходилось. Он просто не мог за это не ухватиться.

– Нам надо поговорить, – произнесла я. – Сейчас приеду.

Вскоре я была у него. Открытка лежала на столе – фотография Блэквуд-Бей, снятая с утесов. Она выцвела, как будто ее долго держали на солнце. Я взяла картонку в руки, но она не вызвала внутри никакого отклика.

Я перевернула ее. Эти два слова, написанные черной пастой. «Может, здесь?» Почтовый штемпель оказался смазан, и разобрать на нем что-либо было невозможно.

Дэн налил мне кофе.

– Странно, да?

– Ты уверен, что никто из редакции не мог ее прислать?

Он склонил голову набок:

– Я спрашивал, никто не признается. Но…

Я знала, что он скажет.

– …ты-то что так разволновалась?

На этот вопрос я ответить не могла. Впрочем, Дэн тут же про него забыл.

– Ты уверена, что это не то? – спросил он. – Я посмотрел в Интернете. Деревушка небольшая, но не крошечная. И население сокращается. Кажется, это именно то, что ты ищешь. Народу там достаточно мало, чтобы можно было говорить о сообществе, но, по-моему, не настолько, чтобы у тебя были основания волноваться, что желающих сниматься в твоем фильме будет раз-два и обчелся.

Он развернул ко мне монитор и принялся прокручивать картинки, которые выдал ему «Гугл».

– И место живописное. Сама посмотри.

Я бросила взгляд на экран. Фотография главной улицы. Слейт-роуд. Погожий летний день. Резкие тени, улочка, уходящая вверх так круто, что у меня закружилась голова, симпатичные домишки, кафе и сувенирные магазинчики. Все хорошенькое, нарядное. Я наклонилась и изобразила на лице интерес. Вид на деревню с утесов, маяк вдалеке, фотография, сделанная с галечного пляжа, лодочный спуск, занимающий весь передний план.

– Картинка получится красивая. Впрочем, ты сама это знаешь, если там бывала.

– Но мы будем снимать зимой. Могут возникнуть сложности.

– Но снимать-то будешь не ты! Я думал, в этом и заключается весь смысл. А непогода может сделать фильм еще атмосфернее.

Он переключился на следующую картинку. Булыжная улочка, слишком узкая для автомобилей. Висячие кашпо для цветов, окна в частых переплетах.

– Машин там явно не так уж много. Дорога очень крутая. И главное, это место с историей.

Я поднялась, не желая слушать дальше:

– Обещаю подумать.

Склонив голову набок, он сверлил меня взглядом.

– Ты знаешь, что там пропала девушка?

Я поколебалась, но делать вид, что я не в курсе, смысла не было. Я подумала про Дейзи.

– Много лет назад. И это признанное самоубийство. А при чем тут…

– Нет. Я имею в виду недавнее исчезновение. И про самоубийство тут речи не идет. – Он открыл новую страницу браузера. – Смотри.

Публикация была с веб-сайта «Молби мессенджер».

«Съемки уличной камеры наблюдения могут пролить свет на загадочное исчезновение несовершеннолетней Зои Персон, поиски которой до сих пор не дали никакого результата», – гласил заголовок над размытой фотографией, точнее, стоп-кадром из видеосъемки. Девушка в черной куртке, с собранными в хвост черными волосами; на зернистом изображении различить черты лица невозможно. В подписи говорилось, что ее видели на автобусном вокзале в Мидоухолле. Я отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом, но перед глазами все плыло.

Он прокрутил страницу вниз, где та же девушка, только на фотографии лучшего качества, смотрела прямо в камеру. Волосы у нее были распущены, и казалось, она вот-вот улыбнется – но нет, она не улыбалась.

– Она исчезла неподалеку от Блэквуд-Бей. Около трех с половиной лет назад.

Я покачала головой.

«Нет, – хотелось мне сказать. – Это невозможно. Я бы знала».

Неужели? Я так долго избегала этого места, случиться могло все, что угодно.

Дэн вскинул на меня глаза:

– Что ты говорила? Самоубийство?

Черт. Теперь ходу назад нет.

– Девушка по имени Дейзи, – произнесла я. – Она покончила с собой.

Дэн открыл новую страницу и ввел поисковый запрос.

– Дейзи Уиллис. Десять лет назад. – Он откинулся на спинку кресла. – Сначала она, потом Зои Персон.

Он ухмыльнулся так, будто сорвал джекпот. Где-то в глубине души у меня шевельнулось презрение.

– Тебе это не кажется странным? – спросил он. – Сразу две пропавшие девушки!

– Дейзи покончила с собой, – услышала я собственный голос. – Это подтвердили официально.

Он принялся бегать по строчкам глазами.

– Но тела так и не нашли. Я имею в виду…

– Это было самоубийство.

– Не важно. – Он снова уткнулся в экран. – Она спрыгнула со скалы. Исчезла. А семь лет спустя эта Зои, как ее там, тоже исчезает. Что тебе еще нужно?

Он глянул на меня в упор и на мгновение показался мне в точности тем самодовольным придурком, каким я когда-то его считала.

– Я всецело верю в тебя, Алекс. А вот другие не обязаны.

– В смысле?

Я очень старалась, чтобы мой голос не сорвался. Не удалось.

Он покачал головой, как будто я ребенок, который его разочаровал. И добил меня последним ударом:

– Я пообещал, что ты найдешь место с историей, с неразгаданной тайной, с интригой. В противном случае они не дали бы тебе денег.

Я не могла загубить проект, и потом, фотография Зои чем-то меня зацепила и теперь не шла из головы, не давала покоя. Когда я закрывала глаза, передо мной вставала еще и Дейзи, мертвая. Она тянулась ко мне, пытаясь сказать, что я единственная, кто способен ей помочь. И да, должна признаться, когда я думала об этом, на меня волной расплавленного металла накатывала гордость. Как знать, вдруг я и в самом деле та, кто поможет ей обрести покой. На другое утро я позвонила Дэну.

– Я приняла решение, – сообщила я. – Блэквуд-Бей так Блэквуд-Бей.

Он обрадовался, и следующие пару недель мы все утрясали и делали веб-сайт. Джесс нашла кого-то из местных – Гэвина, организатора киноклуба, – кто согласился помочь мне, и в начале октября смоталась туда. Они устроили встречу в деревенском досуговом центре перед очередным кинопоказом. Джесс объяснила суть проекта, сказала, что он призван запечатлеть на пленке картину жизни в небольшой деревне – все в очень легкой манере. Никто ни с кем счеты сводить не должен.

На нашем сайте стали появляться видеосюжеты. Поначалу медленно, по капельке, но потом, когда люди увидели, что их друзья и соседи включились в съемки, их становилось все больше и больше. В основном сцены повседневной жизни – играющие дети, люди за стряпней, вечеринки в садике на заднем дворе. Немало было животных, видов утесов. Без членов, разумеется, не обошлось, но я их оперативно удаляла. Сценки из паба; приземистый мужчина, сталкивающий лодку в воду. Все в положительном ключе. Про Дейзи и Зои не было ровным счетом ничего, ни малейшего намека, и в то время как я разрывалась между облегчением и разочарованием, Дэн явно склонялся к последнему. Как и Анна, которая, не преминул он мне напомнить, платила и заказывала музыку.

– Выход только один, – сказал он мне. – Придется тебе самой туда поехать. Попробуй-ка что-нибудь раскопать.

Вот так я и оказалась в машине, которая везет меня в Блэквуд-Бей – место, где я никогда не хотела очутиться, чтобы разобраться в истории, в которую никогда не хотела вникать. Странно, я даже не против. Может, мой фильм от этого только выиграет.

Гэвин все говорит и говорит. Усилием воли заставляю себя включиться в разговор.

– Где вы будете жить?

– В частном доме, – говорю я. – На Хоуп-лейн, так, кажется?

– А, у Моники? – уточняет он. – Здорово. Только я не смогу вас туда отвезти. Дорога слишком крутая.

– Знаю, – ляпаю я и тут же спохватываюсь, – вообще-то, мне не полагается ничего знать про здешние края. – Моника предупреждала. Если высадите меня наверху, я спущусь пешком.

– Договорились, – кивает он, и мы едем дальше.

Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее сгущается воздух, становится удушающим. Я пытаюсь взять себя в руки, время от времени бросая взгляды на Гэвина, но он ничего не замечает, вид у него совершенно безмятежный. Он въезжает на парковку и глушит двигатель.

Я смотрю в ночь. Фонари слегка разбавляют темноту, улицы пустынны: не видно ни одной живой души, ни даже собаки или лисы, роющейся в помойке. Я вылезаю из машины, беру свои вещи – и чувствую, как погружаюсь в прошлое. Я вижу контрабандистов в блестящих от влаги штормовках – они взваливают на плечи бочонки с ромом и табаком и направляются к давно заброшенным туннелям, которые, по слухам, соединяют катакомбы разветвленной сетью подземных ходов. Легенда гласит, что когда-то контрабандный товар доставляли прямо с берега на самую вершину утесов так, что он даже не попадал на поверхность, и, глядя на все это, я ей верю.

– Вы в порядке?

– Да, все нормально, – отзываюсь я.

Мои глаза уже успели привыкнуть к темноте. В домах внизу кое-где светятся окна.

– Я помогу вам донести сумки.

На мгновение кажется, что он вот-вот пригласит меня выпить или поужинать вместе, и я вдруг понимаю, что, пожалуй, и он мне симпатичен. Он производит впечатление неплохого парня, а мне тут друг точно не помешает.

– Ладно.

Мы выходим. Я смотрю на север, в направлении поросшего травой полуострова, который вдается в залив невысоким утесом. В темноте сложно толком что-то разобрать, но в одиноком доме на самом его краю горит свет.

– Что это там светится? – спрашиваю я.

– А, это Скалы. – Он некоторое время молчит. – Блафф-хаус.

Его слова эхом отзываются в темноте. Прошло столько времени, я и забыла, что здесь вообще есть дом. Такое впечатление, что мой мозг просто-напросто стер его из моей картины мира.

– Блафф-хаус?

Гэвин смотрит на меня так, будто собирается еще что-то сказать, но потом лишь застенчиво улыбается.

– Давайте лучше пойдем, – говорит он.

Я беру вещи, и мы начинаем спускаться. Мы идем молча: тишина кажется всеобъемлющей, обволакивающей; снег заглушает даже звук наших шагов, слышно лишь негромкое похрустывание. Все здесь совсем не такое, каким я его помню; окружающее видится мне словно сквозь какой-то фильтр, искажающий восприятие. С каждым шагом дорога, кажется, сужается все больше и больше, и, когда уклон становится совсем крутым, я замечаю сбоку ржавый поручень и хватаюсь за него. Я знаю, что где-то там, впереди и внизу, море – этот знакомый запах рыбьего жира и водорослей, соленый и сернистый, ни с чем не перепутаешь. Мы проходим мимо темных домов и пустых кафе, одиноких лавчонок, закрытых на ночь ставнями. Теперь там и сям появляются пешеходные дорожки и переулки, отходящие в разные стороны от главной улицы под немыслимыми углами, но они не освещены и теряются в чернильной темноте. Я представляю, кто может в ней скрываться, и радуюсь, что не одна.

Просто воображение разыгралось. Я тут, в этой деревушке, во многих милях от дома. Без машины и без друзей. С мыслями о Дейзи и Зои, одна из которых мертва, а вторая бесследно исчезла. Я кошусь на Гэвина и думаю: кто же все-таки послал Дэну открытку? Может, он? Но как он узнал, что мы ищем место для съемок? Как вообще кто-то мог узнать?

Внезапно Гэвин останавливается:

– Ну вот мы и пришли. – Он указывает на улочку чуть дальше по Слейт-роуд. – Вы знаете дорогу?

– Да, спасибо. Посмотрела по карте.

Он протягивает мне сумку.

– Я вам позвоню. Насчет машины, я имею в виду.

– Спасибо.

Гэвин на мгновение умолкает.

– Что ж, приятно было познакомиться. Увидимся.

Отвечаю, что очень на это надеюсь, но он не трогается с места. Просто стоит, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хочет сказать что-то еще.

– Ладно, пока.

Поворачиваюсь, чтобы идти, но тут он произносит:

– Дейзи…

Я замираю.

– Что?

– Просто… – Он понижает голос. – Вы должны знать. Некоторые считают, что это не самоубийство. И исчезновение Зои тоже. Кое-кто думает, что есть взаимосвязь.

– Кто?

– Я не могу вам сказать. Просто люди.

– Но…

– Это все, что мне известно. – Он оглядывается через плечо. – Мне надо идти.

Он разворачивается, быстро и решительно, и исчезает во тьме. Я выдыхаю. Мне как никогда хочется вообще здесь не появляться, но теперь пути назад нет. Нужно снять фильм, сроки уже поджимают, так что надо работать. Я устремляю взгляд на Скалы, на Блафф-хаус и высокие утесы, потом опускаю глаза и иду, глядя себе под ноги. Иду в сторону перевернутых гребных лодок и ржавых омаровых садков. Иду в сторону паба – «Корабль на мели», так он называется, – иду под уклон, в направлении лодочного спуска, и все это время, пока я дальше и дальше углубляюсь в Блэквуд-Бей, из головы у меня не выходят пропавшие девушки.

Тогда5

ВЫПИСКА ИЗ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ

Имя: нет данных

Идентификационный номер: 87498565К

Дата рождения: нет данных

Адрес: нет данных

Дата обращения: 28 марта 2011 года

Пациентка – девушка неустановленного возраста, предположительно от пятнадцати до восемнадцати лет. Была направлена в клинику лечения нарушений памяти в марте 2011 года. Изначально была доставлена в отделение экстренной медицинской помощи больницы Королевы Елизаветы в Маргите, графство Кент, с переохлаждением и подозрением на травму головы, после того как ее обнаружили без сознания в Диле. При ней не оказалось документов и личных вещей, за исключением мобильного телефона. Сообщается, что после прихода в сознание пациентка находилась в состоянии дезориентации и не смогла вспомнить никаких подробностей автобиографического характера, в том числе свое имя, дату рождения, домашний адрес и т. п. В процессе лечения пациентка демонстрировала полнейшее замешательство всякий раз, когда ей задавали вопрос относительно ее прошлого. Впоследствии была переведена в клинику лечения нарушений памяти для стационарного обследования и назначения дальнейшего лечения.

По прибытии пациентка была сильно испугана, дезориентирована и замкнута, хотя в сознании и не полностью неконтактна. Согласно заключению местного госпиталя, полученная ею травма головы была легкой и определенно не могла стать причиной столь серьезного повреждения мозга, способного вызвать наблюдающиеся у нее симптомы. Пациентка утверждает, что, хотя ей и удалось восстановить в памяти некоторые фрагменты событий, происходивших на протяжении примерно года до госпитализации, она по-прежнему не помнит ни своего имени, ни каких-либо других существенных биографических подробностей, за исключением впечатления, будто она родом из Северной Англии, что подтверждается ее выговором. Также ей кажется, что некоторое время, предшествовавшее ее госпитализации, она жила на улицах Лондона. Никаких других подробностей своей жизни вспомнить не может. Не помнит ни как добралась до Дила, ни каким транспортом воспользовалась, ни чем оплатила проезд. Возможность путешествия автостопом отрицает, утверждая, что «ни за что в жизни на такое не пошла бы». Жалуется на сниженное настроение и плохой аппетит. Спит плохо, просыпается рано утром и больше не может уснуть. Суицидальные намерения отрицает.

Из наблюдений

Пациентка – молодая девушка, опрятная, с небольшим избыточным весом, несмотря на имеющиеся признаки плохого питания; зрительного контакта избегает. Способности к рассуждению и критичность сохранены. Во время осмотра напряжена, ориентирована во времени и пространстве, но не в вопросах собственной личности и биографии. Настроение подавленное. Некоторые симптомы указывают на синдром деперсонализации-дереализации, хотя признаков расстройства мышления не обнаружено. Непосредственное воспроизведение и кратковременная память не затронуты. Воспоминания, относящиеся к периоду после госпитализации, сохранены практически полностью, в то время как воспоминания о периоде, предшествовавшем госпитализации, серьезно пострадали.

Хотя полный анамнез в настоящий момент не представляется возможным в силу нарушений памяти пациентки, осмотр не выявил никаких симптомов эпилепсии, биполярного расстройства, маниакального эпизода, шизофрении, тревожного или каких-либо других органических расстройств. Хотя пациентка отрицает употребление психоактивных веществ, некоторые признаки свидетельствуют о возможности недавнего внутривенного введения наркотиков.

Медицинский, психиатрический, семейный и личный анамнез неполны в силу состояния пациентки.

Физикальный осмотр без особенностей. Лабораторные исследования не выявили никаких отклонений. Неврологический осмотр без особенностей. ЭЭГ без очаговой и эпилептической активности.

Произведена оценка по шкале диссоциации, хотя вследствие отсутствия долговременной памяти к интерпретации результатов следует подходить с осторожностью. Однако они определенно не исключают диссоциативного расстройства идентичности.

Заключение и план лечебных мероприятий

Предположительный диагноз: диссоциативная фуга, сопровождаемая диссоциативной амнезией. Показано физиотерапевтическое лечение в условиях стационара; пациентке объяснено, что при таком состоянии симптомы нередко исчезают самопроизвольно. Хотя о выписке в ближайшей перспективе речи не идет, насущной проблемой является отсутствие у пациентки жилья. Пациентка дала согласие на передачу ее персональных данных социальным службам и другим соответствующим организациям. Она не может вспомнить четырехзначный цифровой пароль от своего мобильного телефона (и, к сожалению, пока так и не дала своего согласия на обращение в полицию для расследования), но она, похоже, серьезно рассчитывает (и я настроена оптимистически) в конечном итоге именно так и поступить.

Выписка подготовлена, но не подписана

Доктор Лора Олсен, к. м. н., член Королевской коллегии педиатрии и детского здоровья

Сейчас6

Хоуп-коттедж – и еще три-четыре практически неотличимых друг от друга кирпичных здания – стоит чуть в глубине вымощенной брусчаткой старинной площади в конце Слейт-роуд, добраться до которой можно только через узенький, изогнутый под прямым углом проулок. Море здесь так близко, что я чувствую на языке соленый привкус. Это идеальное жилье, скромное, но уютное, со всем, что мне необходимо. Уединенное убежище, где я могу скрыться от всех.

Внизу располагаются кухня и гостиная с низенькими диваном и креслом и ковром с орнаментом в виде морской травы на полу. В одном углу стоит телевизор, слева от него на стене круглое зеркало, а в противоположном углу, у двери, висит барометр, стрелка которого, по всей видимости, навечно застыла между «дождем» и «бурей». Наверху спальня и ванная. Отделан интерьер с большим вкусом: в кремовых и серых тонах, с небрежно разбросанными там и сям подушками контрастных цветов, кучей покрывал на кровати, открыточными черно-белыми фотопейзажами в рамках на стенах. На некоторых снимках запечатлена женщина – судя по всему, сама Моника. На одном она сидит на фоне фотографического задника вполоборота к камере, с улыбкой глядя в объектив, на другом она снята у лодочного спуска, окруженная стайкой ребятишек, а две девочки стоят чуть поодаль. Лучшие подруги.

Я наливаю себе черный кофе и жадно пью. Он горчит, но, едва допив первую чашку, я наливаю вторую. Я тут уже третий день и толком не могу спать. В деревне все осталось прежним, и в то же время неуловимо изменилось, будто давний знакомый переоделся в другой наряд. Но людей на улицах больше, чем я ожидала. Я вижу, как они ходят по магазинчикам, поднимаются на холм, отдыхают на скамейках у кромки воды. Нет, тут не оживленно и уж точно не толпы, но улицы совсем не так безлюдны и пусты, как я боялась. И видеосюжетов на наш сайт загружают больше, чем я смела надеяться, и я собственными глазами несколько раз видела, как люди что-то снимали. Все будет хорошо. Иначе и быть не может.

Я перебираю в памяти вчерашние ролики: мужчина просыпается, жена вручает ему открытку и поздравляет с днем рождения. Девчушка бежит по пляжу во весь дух, потом спотыкается и падает. Пожилая женщина в доме престарелых. Девушки компанией едят жареную рыбу с картошкой у края воды. Особенно меня зацепил один ролик, хотя в дело его пустить, пожалуй, не получится. Девочка-подросток стоит на лодочном спуске рядом с «Кораблем на мели» в хмуром свете дня, глядя на волны. Она хватается за поручень и начинает медленно перебираться через него. Цепляется за металлический прут, а потом, театрально взмахнув руками, падает. Кажется, что она бросается в воду, и мне мгновенно приходит на ум Дейзи. Я почти готова поверить, что это она, хотя Дейзи не могла прыгнуть с этого места, там до пляжа всего-то несколько футов. Но что делает эта девочка? Я внимательно смотрю, как она появляется вновь и со смехом взбегает по лодочному спуску. Камера берет ее лицо крупным планом, и она ухмыляется, как бы говоря: «Ну что, получилось снять? Я молодец?», и я понимаю, что она просто дурачится.

Мои мысли перескакивают на Дейзи, а с нее на Зои. Если не считать Гэвина, никто о них не упоминал, но я сама провела небольшое расследование. Я погуглила Дейзи, но на этот раз копала тщательней. Все случилось под самое Рождество; она прыгнула со скалы на рассвете без малого десять лет назад. Дома, в трейлере, в котором она жила, всю ее одежду и вещи потом нашли нетронутыми, в том виде, в каком она их оставила. Пару дней спустя волны вынесли в нескольких милях дальше по побережью ее кроссовок, а вскоре и то, что осталось от куртки. Тело так и не обнаружили, поэтому формально она до сих пор считается пропавшей без вести, хотя не может быть практически никаких сомнений в том, что она покончила с собой. Ни у кого не нашлось оснований считать, что к исчезновению причастен кто-то еще.

А вот с Зои Персон дело обстоит совершенно иначе. Она исчезла поздней весной чуть больше трех с половиной лет назад. Вечером была – а наутро пропала. Родители, обнаружив пустую постель, решили, что она сбежала на свидание, но она так и не вернулась. Ну сбежала и сбежала; никто даже не заикнулся о самоубийстве, никто не считает, что ее похитили. Почему же тогда – во всяком случае, если верить Гэвину – «некоторые» полагают, что между двумя этими происшествиями существует связь?

Допиваю кофе и иду за пальто и камерой. Сидя тут, ничего не разузнаешь.

Я протискиваюсь сквозь узкий проход и оказываюсь на Слейт-роуд. В деревне более-менее безлюдно. Рядом с лодочным спуском в одиночестве сидит мужчина, а чуть впереди, возле паба, группка девушек оккупировала одну из скамеек. Курят, должно быть, хотя я слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Больше никого не видно. Я быстро записываю на камеру эту сцену и иду дальше.

На лодочном спуске я снимаю чаек, которые кружат над омаровыми садками, то резко пикируя, то вновь взмывая ввысь. Облепленные водорослями веревки хлопают на ветру. Я снимаю «Корабль на мели». «Корабль», как его называют местные, – сувенирные лавки, книжный магазин, который обнаружился в одном из переулков. Потом снимаю маяк и делаю себе мысленную зарубку вернуться сюда ночью. За пабом береговая линия, круто изгибаясь, образует мыс, который вдается в залив, – Скалы, так Гэвин его назвал, – и там, на этом мысу, стоит черный дом. Блафф-хаус. Его я тоже снимаю, потом решаю подняться по крутой тропке вверх, на парковку.

Внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на обледенелых участках, я стараюсь по возможности использовать ступеньки и то и дело останавливаюсь перевести дух и запечатлеть вид. Потом окидываю взглядом горизонт и снимаю далекие деревья, гнущиеся на ветру. Здесь, наверху, воздух кажется менее густым и мне легче дышать. Я поворачиваю налево, миную парковку и деревенскую администрацию. Справа располагаются овощная лавка и почтовое отделение с примыкающим к нему благотворительным магазинчиком. И там, и там продаются открытки практически в одинаковом ассортименте, и я заглядываю внутрь, чтобы посмотреть, нет ли среди них такой же, какую прислали Дэну. Теперь я уверена, что она пришла из Блэквуд-Бей, и хотя я в красках рисую себе, как выхожу на след, на этот раз мне не везет. На открытках в изобилии представлены виды деревни и ее окрестностей, изображения паба многие столетия назад, но той самой среди них нет. Надо продолжать поиски.

Через дорогу находится сквер, и я, с усилием толкнув калитку, захожу в него. Он совсем малюсенький, по сути, всего лишь детская площадка, несколько качелей и горка, да еще крошечная эстрада посередине, но зато отсюда открывается отличный вид на деревню и на бухту. Вдали виднеется Блафф-хаус, безмолвный и безжизненный. Он чем-то неодолимо притягивает меня, я чувствую связь с ним даже отсюда. В этом есть нечто гипнотическое, он как черная дыра у самого моря, которая засасывает в себя все, даже солнечный свет. Меня вдруг охватывает необъяснимая уверенность, что это именно то место, откуда спрыгнула Дейзи.

Я заставляю себя оторваться от дома и скольжу взглядом дальше. Вдалеке, еле различимый за водной гладью, виднеется соседний городок. Молби. По сравнению с Блэквуд-Бей просто мегаполис. Там крупные жилые массивы, новостройки с аккуратными лужайками и дорогими машинами, припаркованными в проездах. Там школы, супермаркеты, рестораны быстрого питания, а также крохотный кинотеатр и одинокий ночной клуб. С таким же успехом мог быть расположен и в миллионе миль отсюда.

Я решаю выпить чего-нибудь горяченького, прежде чем вернуться в Хоуп-коттедж. В середине Слейт-роуд я заметила кафе и теперь туда направляюсь. Я переступаю порог, и дверь за мной с грохотом захлопывается. Это натуральная забегаловка: клеенчатые скатерти, мисочки с кубиками кускового сахара в бумажных обертках, яйца и жареная картошка, чай, который подают в щербатых кружках. Свободных столиков более чем достаточно. На стойке в глубине зала помаргивает миниатюрная новогодняя елка; на конце каждой ее синтетической ветки мигает пошлый светодиод. Я заказываю кофе у женщины, которая стоит за стойкой в безупречно-белом фартуке и затемненных очках. Ей лет, наверное, сорок с небольшим, ее слишком рано поседевшие волосы коротко подстрижены – с этой стрижкой пикси выглядит она очень стильно.

Не успеваю я усесться за столик со своим кофе, как дверь распахивается и входит мужчина в прорезиненной куртке. Он невысокий, лишь немногим выше меня, и крепко сбитый. Небрит, а его длинные волосы в художественном беспорядке. Он заказывает сэндвич с беконом, и, когда оборачивается, чтобы выбрать столик, наши взгляды едва не встречаются, но тут он замечает какого-то парня, сидящего в углу, и подходит к нему поздороваться. Потом берет журнал и устраивается с ним в ожидании еды. Его лицо кажется мне знакомым, хотя и смутно, но я никак не могу сообразить, где же его видела. Может, в одном из роликов с моего сайта? Как бы то ни было, в его облике есть что-то магнетическое; хотя особенно привлекательным его не назовешь, он обладает особой энергетикой, от него исходят флюиды, притягивающие взгляд. Я утыкаюсь обратно в свой кофе, но уже поздно. Он заметил, как я на него таращилась.

– Славный сегодня денек, – произносит он, и я вновь смотрю на него.

Он широко улыбается, но глаза у него странные, пугающие: один темнее другого и слегка подергивается. Он откладывает в сторону журнал:

– Погостить приехали?

Я говорю, что да, и добавляю:

– Кажется, здесь довольно тихо.

– Да тут чертово затишье в последнее время, – смеется он.

– Правда?

– Ага. Вы где-то тут остановились?

Я бросаю взгляд в окошко на стайку девушек, которые идут мимо, хихикая на ходу. Не знаю, зачем я разыгрываю безразличие, просто это кажется правильным.

– Ну да. Внизу, в деревне.

Он некоторое время молчит.

– Фильмом, что ли, занимаетесь?

Прежде чем я успеваю ответить, дневной свет на мгновение приглушается, и я бросаю взгляд на улицу. Мимо окна проходит одинокий мужчина, и у меня мелькает мысль, что он преследует тех хихикающих девушек, но я говорю себе, что это разыгралась паранойя, и я просто проецирую на них опыт первых дней жизни в Лондоне.

– Я заметил камеру.

Она лежит на столе рядом с сахарницей.

– Вы меня раскусили, – улыбаюсь я.

– Да я прям настоящий Шерлок Холмс, – ухмыляется он. – Видимо, я вашу машину чиню.

– Что, правда? Вы друг Гэвина?

– Угу. – Он протягивает руку через весь стол. – Брайан. Еще пара дней, и будет ваша машинка как новенькая. У нее подвеска накрылась. – Он указывает на стул напротив. – Не возражаете, если я к вам подсяду?

– Ни капли. Я Алекс.

Он подходит и опускается за мой столик. С такого расстояния до меня доносится запах его лосьона после бритья, сладковато-пряный, хотя я улавливаю и еще какую-то ноту. Возможно, кожу. Нечто темное и грязное. Он кладет на стол свой журнал, что-то про морскую рыбалку, и тут я вспоминаю, где его видела. Одна из статей о Блэквуд-Бей, которые я проглядывала в Интернете, была посвящена кампании – в конечном итоге безуспешной – за сохранение местной станции спасения на водах, и на фотографии к этой статье был он, в желтой куртке и со стопкой листовок.

– Ну и как продвигается?

– Прошу прощения?

– Я про фильм, – смеется он.

– Да нормально, – говорю я. – Мы только начали.

– И что же народ снимает?

– Всякую всячину.

Я вспоминаю вчерашние ролики. Девушка разыгрывает сцену самоубийства. Подростки перекусывают на скамеечке у паба.

– Всё уже на сайте, заходите посмотреть.

– Может, и зайду как-нибудь. А знаете, это здорово. Приятно будет наконец увидеть нашу деревню на карте.

Брайан косится на женщину за стойкой, но та усердно полирует столешницу в ожидании, когда приготовят заказ. Он понижает голос:

– Тяжело, понимаете ли, жить в такой глуши. Может, ваша программа даст людям какой-то толчок. – Он откидывается на спинку стула. – Во всяком случае, мы все на это надеемся.

– Посмотрим, что из всего этого выйдет.

Я колеблюсь. В голове звучат слова Дэна: «Попробуй-ка что-нибудь раскопать».

– Наверное, вам хочется, чтобы ваша деревня попала в новости в позитивном ключе?

Его глаза слегка сужаются.

– В каком смысле?

Я беру из мисочки сахарный кубик.

– Просто вспомнила ту погибшую девушку. Дейзи, так ее звали?

– Да, так.

– Наверное, всем пришлось нелегко. В такой-то маленькой деревне… Вы тогда тут были?

– Угу. Но я живу не здесь. Мой дом неподалеку от Молби.

– Получается, вы ее не знали?

– Знал, но совсем немного.

– Ну да, тут все близко.

Он делает глоток из своей чашки. Я прикидываю, насколько далеко можно зайти.

– Говорят, самоубийство…

– Ну, раз говорят, значит так и есть.

– Но почему?

– Пес его знает! Подростковый возраст. Может, с парнем поссорилась.

– Это же не повод сразу покончить с собой?

Он сокрушенно улыбается, и я задаюсь вопросом, есть ли у него дети. Что-то в его манере держаться подсказывает, что нет, хотя и сама не пойму, что именно. Какая-то грусть, опустошенность, которая нет-нет да и проскальзывает, несмотря на все его обаяние. Его будто что-то гнетет. Бремя упущенных возможностей и ошибок прошлого.

– Так тогда поговаривали, – произносит он, тщательно подбирая слова. – Но, по правде, думаю, сыграло роль и то, как они жили. Матери она была не слишком-то нужна. Ее другое интересовало. Выпивка. Наркотики. Вы в курсе, что они жили в трейлере?

Я киваю. Женщина за стойкой возится с радиоприемником, делая вид, что не слушает.

Я наклоняюсь вперед и понижаю голос:

– Но была же еще одна девушка, Зои? Зои Персон.

Он колеблется. Кажется, этого говорить не стоило. В конце концов, почему он должен мне доверять?

– Ну да, – соглашается он наконец, – но там совсем другое дело. Она сбежала. Это все, что я знаю.

Он ставит свою чашку на стол.

– Так вот о чем на самом деле ваш фильм?

В голосе слышатся разочарование и настороженность, и я качаю головой:

– Нет. Я просто… Просто мне стало интересно. Две девушки из одной деревни…

– Но это разные вещи, – настаивает он. – Одна сбежала. Вторая сиганула со скалы.

Я вижу, как он раздумывает, завершить разговор или нет, но, видимо, я взяла правильный тон, потому что он продолжает:

– Конечно, была еще ее подружка. Пропала без вести приблизительно тогда же, лет десять тому назад…

Меня вдруг бросает в холод.

– Кое-кто считает, что между ними что-то произошло. Поссорились, или еще что-то в этом роде. Но кто знает?

Повисает молчание. Сахарный кубик рассыпается в моих пальцах, и я рукой сметаю крошки со стола, потом устремляю взгляд за окно, в темнеющее небо.

– А мать Дейзи еще жива?

Брайан качает головой:

– Судя по тому, что я слышал, это стало для нее последней каплей. Она к тому времени и так-то уже почти спилась, а потрясение окончательно ее добило.

– А остался здесь хоть кто-нибудь, кто их знал? – спрашиваю я. – Дейзи и эту ее подружку. Кто-то, кто мог быть в курсе, что между ними произошло?

Он на мгновение задумывается.

– Может, Моника?

– Моника? Моя квартирная хозяйка?

– Так, значит, вы живете в Хоуп-коттедже?

Я киваю. Ему приносят сэндвич, завернутый в пергамент, и кофе. Он благодарит официантку.

– Попробуйте поговорить с ней, если вам так хочется, но, понимаете, жизнь есть жизнь. Нельзя вести себя так и надеяться, что все сойдет с рук.

– Как она себя вела?

Он сокрушенно улыбается:

– Могла иногда что-нибудь отчебучить. Ладно, пойду я, пожалуй. – Он весело подмигивает мне и сгребает свои вещи. – Надеюсь, еще увидимся.

7

Я сижу перед темным экраном компьютера. Уговорила Монику встретиться со мной сегодня утром, но немного времени поработать еще есть. На сайт выложили видео, как пожилой мужчина гладит свою собаку, и еще одно: на нем женщина печет что-то вкусное, а рядом на высоком стульчике весело агукает малыш. Я включаю древнюю машину, и из ее недр вырывается скрежет. На этом компьютере я смонтировала свой первый фильм, и, хотя я отдаю себе отчет в том, что это глупо и сентиментально, изменить ему сейчас для меня было бы все равно что Самсону самому отстричь себе волосы.

Я жду, пока он раскочегарится, потом нажимаю «Воспроизведение». Следующий ролик начинается с черного экрана и шума – вернее будет сказать, нечленораздельного вопля. Потом камера выравнивается, и в кадре сперва возникает пожелтевшая стена, а затем на ее фоне появляется женщина. Она полноватая, в кофте, с длинными волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке.

– Нет! – чеканит она. – Даже думать забудь!

Ответ доносится из-за кадра, прямо из-за камеры:

– Это несправедливо!

– «Несправедливо»? Ах ты, дрянь малолетняя… Я тебе покажу «несправедливо»! Что еще ты затеяла?

– Затеяла?

– Зачем тебе телефон, Элли?

– Ни за чем.

– А ну убери его сейчас же!

Ответа нет. Женщина смотрит вправо, где, прислонившись к дверному косяку, стоит мужчина в джинсах и рубашке и наблюдает за перебранкой, явно не горя желанием вмешиваться.

– А ты так и будешь стоять столбом? – набрасывается на него женщина. – Или, может, все-таки скажешь ей что-нибудь?

Он с жалким видом пожимает плечами.

– Крис, черт бы тебя побрал! – свирепеет женщина.

Теперь он обращается к той, кто находится за камерой.

– Элли, – мямлит он, – послушай, что мать говорит.

– Но это несправедливо!

– Тебе было сказано: никакого танцевального кружка, если не станешь лучше учиться.

– Но!..

Он вскидывает ладони:

– Хватит! Марш в свою комнату! И выключи эту чертову штуковину!

В кадре мельтешение: девушка, которая держит телефон, Элли, поворачивается влево. На стене рядом с ее отцом висит зеркало, и в нем секунду или две мелькает ее отражение. Я нажимаю кнопку «Назад» и ставлю видео на паузу. Она выглядит совсем юной. Лет тринадцати-четырнадцати, с бледной кожей и роскошными рыжими волосами, обрамляющими усыпанное веснушками невинное личико.

Я раздумываю. Стоит ли выкладывать это в публичный доступ? Кадры сняты в гневе и, без сомнения, отправлены на сайт в приступе бешенства – этакий выплеск возмущения бесправностью подростка. Но она может потом об этом пожалеть. Понять, что вовсе не хотела, чтобы это увидел кто-то посторонний, не говоря уж о всей деревне. Проснется завтра утром и будет метаться от беспокойства, что родители вовсе не обрадуются, когда узнают о ее поступке.

Я перемещаю ролик в папку «Личное» и иду наверх. Необходимо подготовиться к встрече и придумать, как склонить Монику на свою сторону.

Мы договорились встретиться в конце переулка, и, едва завидев меня под сводом арки, Моника жизнерадостно восклицает: «Доброе утро!» Она протягивает мне руку, и на ее запястье брякает пластмассовый браслет.

– Рада наконец-то с вами познакомиться!

– Взаимно! – отзываюсь я.

Она выглядит моложе, чем на фотографии; ей, наверное, чуть за тридцать. Всего на несколько лет старше меня. Но плотнее. Сейчас волосы у нее длиннее, перехвачены светло-желтой банданой на манер ободка. На ней линялые голубые джинсы и непромокаемая фиолетовая куртка. Я замечаю ядерно-желтый ворот свитера; поверх него пластмассовое ожерелье из ярко-голубых бусин размером с детские стеклянные шарики. Глаза у нее блестят, и вся она какая-то дерганая, нервная; она похожа на женщину, помешанную на натуральных продуктах, из тех, что сами делают себе мюсли и еду покупают исключительно с маркировкой «эко» и «не содержит ГМО». Или, может быть, на школьную учительницу, дружелюбную, но слегка рассеянную.

– Ну как, обустроились? Все хорошо?

Я заверяю ее, что все в полном порядке.

– Я оставила вам всю информацию. В папке.

Она имеет в виду папку на кофейном столике в гостиной. Я просмотрела ее в первый же вечер. Она набита буклетами с описаниями местных достопримечательностей и мероприятий – куда пойти и чем заняться. Большая их часть безнадежно устарела.

– А я живу прямо через стенку.

– Ясно, а я не знала, – киваю я.

Она бросает на меня любопытный взгляд. Уловила в моем голосе беспокойство?

– Удобно, наверное.

– Удобно. Да не переживайте, я не буду вам надоедать. – Она похлопывает меня по руке. – Может, пойдем чего-нибудь выпьем? Я отведу вас к Лиз.

Отвечаю, что это было бы здорово, и мы идем вверх по склону. Добравшись до кафе – того самого, где я вчера познакомилась с Брайаном, – мы садимся у окна, и Моника берет запаянное в пленку меню.

– Ну что, чайку?

Подходит вчерашняя женщина – Моника представляет ее как Лиз, – сегодня она натянуто улыбается, стараясь не встречаться со мной взглядом, когда принимает заказ. Открытой враждебности она не проявляет, но мне кажется, она выяснила, кто я такая, и ей это не нравится. Ладно, думаю, да и черт с ней. Чтобы проект удался, вовсе не обязательна поддержка всех до единого, не переживать же теперь из-за каждой старой выдры с кислой миной.

– Что-нибудь еще?

Отрицательно качаю головой, и она уходит. Моника подается вперед:

– Так о чем вы хотели со мной побеседовать?

Я колеблюсь, но вспоминаю про свой фильм: нужно, чтобы на канале им заинтересовались. Удалось же мне разговорить девочек из «Черной зимы», значит что-то я все-таки могу.

– О Дейзи, – говорю я.

Она отстраняется, еле заметно, но потом, похоже, берет себя в руки.

– О Дейзи Уиллис? Так вот зачем вы здесь?

– Это всего лишь фон для фильма. Меня интересует, как все эти события подействовали на сообщество. Вы ее знали?

Она уже открывает рот, но тут распахиваются двери и в кафе вваливается компания девушек. Им лет пятнадцать-шестнадцать, и, судя по школьной форме, они заявились сюда прямо с занятий. Они весело болтают и смеются, их кипучая энергия в один миг преображает сонное кафе. Одна из них, самая высокая, явно заводила; она главенствует в разговоре, наигранно закатывая глаза, – речь, очевидно, идет том, кого здесь нет.

– С чего вы взяли, что я ее знала? – уточняет Моника.

Я кошусь на девушек и думаю о Дейзи. Интересно, она тоже была такой?

– Брайан сказал.

– А, так вы говорили с Брайаном. – Она, похоже, слегка расслабляется. – Ну да, знала немного. У нас тут все друг друга знают.

– Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Изгиб ее губ наводит на мысль, что перспектива не слишком ее вдохновляет.

– Я думала, этот ваш фильм будет про всякую ерунду. Никто не обязан никого закладывать. Разве ваша подруга не так сказала?

Подруга. Она, разумеется, имеет в виду Джесс, мою ассистентку. Похоже, Моника присутствовала на встрече.

– Ну да, именно, – говорю я со всей возможной теплотой в голосе. – Можете мне поверить, никто и не обязан.

Прежде чем она успевает ответить, появляется Лиз с чаем. Она водружает на стол щербатый чайник и ставит перед каждой из нас по разномастной чашке с блюдцем, после чего, перекинувшись парой слов с Моникой, удаляется. Приходит на ум фраза Гэвина о том, что не все здесь считают смерть Дейзи самоубийством.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло, – объясняю я.

Она отвечает не сразу. На ее лице мелькает беспокойство. Секунду спустя она косится на Лиз, наблюдающую за нами со своего места, потом на девушек, вошедших в кафе следом.

– Перекурим? – предлагает она, понизив голос.

Мы выходим на холод. Пожелтевшими пальцами она вытаскивает сигарету и закуривает, потом протягивает пачку мне. Меня подмывает угоститься, но я удерживаюсь. Зря я, что ли, столько времени не курю? Она выдувает из ноздрей сизоватый дым.

– Что вы слышали?

– Только то, что есть люди, которые не верят в суицид.

– В самом деле? – Моника затягивается и понижает голос: – Послушайте, я могу вам только сказать, что она была пропащая душа. По слухам, у нее были большие проблемы с парнем. Ну, как обычно, понимаете?

Пропащая душа? Проблемы с парнем? Мне немедленно вспоминается мой бывший. Он говорит, что с него хватит. Моя работа его достала. Ему мало моего тепла. Между нами все кончено. Да, я была расстроена. Намного сильнее, чем позволила себе показать. Он был первым мужчиной, которому я доверилась. Я плакала. Я давала себе зароки никогда больше ни в кого не влюбляться. И даже едва не докатилась до того, чтобы усесться смотреть какой-то сопливый фильм с соседкой по квартире. Но топить горе в бутылке не стала. И прыгать со скалы тоже.

– Моника, люди не кончают с собой только потому, что их бросили!

– Некоторые кончают. – Она мнется. – Может, дело было еще и в другом.

– В чем еще?

– Кто знает? – Она тушит недокуренную сигарету о стену. – Вы поймите, нам тогда всего этого хватило по горло. Тело так и не нашли. Никто не хочет ворошить прошлое. Это уже история. Людям лишь бы поскорее все забыть, и дело с концом. И вам тоже лучше забыть. Ведь даже если мы узнаем, почему она спрыгнула со скалы, ее все равно не вернуть.

– Разумеется, это так. Но…

– Ну и какой тогда во всем этом смысл?

Докопаться до правды, подмывает меня сказать. Вот какой в этом смысл. Докопаться до правды. И это, собственно, то, чем я занимаюсь. Чем зарабатываю себе на жизнь. Но потом я думаю про «Черную зиму». Сильно моя правда помогла всем этим девушкам?

– Послушайте, – смягчается Моника. – Не знаю, что вы там себе о нас понапридумывали, но мы самые обычные люди. Мы живем своей жизнью, как и все остальные. Может, вы этого не понимаете, но мои заработки целиком и полностью зависят от туристов, которые сюда приезжают. И почти у всех так. Мы не можем позволить, чтобы ваш фильм распугал весь народ, ясно?

На мгновение мне чудятся в ее голосе угроза, но она улыбается.

– Разумеется, – говорю я. – Но я же не рекламу снимаю для вашей деревушки. «Приезжайте в Блэквуд-Бей, здесь сбываются мечты!»

– Я смотрю ролики, – говорит она и каблуком вдавливает окурок в землю.

Я раздумываю. Мне не нужно ее одобрение, и тем не менее не могу удержаться:

– И что?

– Мы все смотрим. Просто… мы хотим, чтобы наша деревня была известна чем-нибудь еще.

– Я понимаю.

Она печально улыбается:

– У Дейзи никого не было, вот что я думаю.

– Но мне сказали, у нее была подруга. Что с ней случилось?

– Она сбежала. Не помню, куда именно.

В вышине проносится ветер, и хотя его дуновение никак меня не затрагивает, я ежусь.

– Кто она была?

Мои слова звучат неестественно, косноязычно, будто кто-то чужой заставляет меня говорить, но Моника ничего не замечает.

– Девочка из Молби. Они вместе учились в школе, но, как я уже говорила, она сбежала. Ходили слухи, что ее видели в Лондоне, но мне об этом ничего не известно.

Нет, хочется мне сказать. Нет. Все было не так. Они едва знали друг друга. Может, Моника что-то перепутала? Может, она вспомнила о ком-то другом? Может, тогда исчезла еще одна девушка?

Но нет. Я бы об этом знала. Ведь знала бы?

– Значит, всего пропали три девушки, – констатирую я, понимая, как глупо должны звучать мои слова. – Дейзи, Зои и эта подруга?

– Дейзи не пропала. Она покончила с собой. А ее подругу, если верить слухам, потом видели. Но так – да.

– Эта ее подруга…

Меня охватывает чувство, будто мне заткнули горло. Слова приходится выдавливать из себя с усилием, точно сквозь густую слизь.

– Когда она сбежала?

– Наверняка не помню. Примерно в то же время, когда погибла Дейзи. А что?

Я словно цепляюсь за край скалы и вот-вот сорвусь.

– Как ее звали?

– Сэди.

И хотя мне следовало быть к этому готовой, нужно было держать удар, имя поражает меня, точно молния. Оно отзывается эхом крика в темной комнате, угрожая вывести меня из равновесия.

– Ее звали Сэди.

Тогда8

Многие дни пребывания в той лондонской больнице слились в один, но я хорошо помню день, когда я выяснила, кто я такая, – день, когда я родилась заново. День, когда я стала Алекс.

Я проснулась рано оттого, что сквозь тонкие голубые занавеси просачивался бледный свет, и не сразу сообразила, где нахожусь. В комнате пахло дешевым освежителем воздуха, и практически ничего, что могло натолкнуть меня на верную мысль, не было – лишь комод с телевизором и цветами в вазе, зеркало на противоположной стене, прикроватная тумбочка с лампой и пустым стаканом. В первое мгновение я решила, что я в отеле, и из-за двери вот-вот послышится звук спускаемой в унитазе воды, а дальше появится какой-нибудь хрен и велит мне проваливать. Но потом я вспомнила: я в больнице, где нахожусь с тех самых пор, как меня привезли сюда из Кента.

После завтрака я встретилась с доктором Олсен. Она ждала меня в общей комнате. Там будет удобнее, сказала она, словно мы давние подружки и просто собрались поболтать после долгой разлуки. Но истинная причина заключалась в том, что я терпеть не могла ее кабинет, слишком крохотный, тесный и душный. Всякий раз, стоило мне там очутиться, я начинала потеть. Мы опустились на засаленные стулья, и она придвинула свой поближе к моему. В тот день на ней было платье и высокие кожаные сапоги, хотя на улице было уже не холодно.

– Ну, как твои дела? – спросила она.

В ее речи улавливался еле различимый акцент.

Я пожала плечами, потом вспомнила, что тоже умею говорить. Доктор Олсен мне нравилась, она не сделала мне ничего плохого.

– Нормально.

Она улыбнулась:

– Нормально?

– Да.

– А подробнее рассказать не хочешь?

– Не особенно.

Она ждала. Пауза тянулась, пока я наконец не почувствовала себя обязанной заполнить ее.

– Да нечего там рассказывать.

– Что, по-прежнему ничего?

Я помотала головой. Доктор Олсен полагала, что в один прекрасный день может сработать мышечная память и я автоматически что-нибудь вспомню – например, пароль от своего телефона, – но пока ничего такого не происходило.

– Вообще никаких воспоминаний?

Ну, какие-то все же были. Я помнила автобус. Сидевшего рядом верзилу, который ел чипсы с сыром и луком, запивая кока-колой, а потом обдал меня своей вонючей отрыжкой. Симпатичного парнишку с копной тугих кудрей, которого за что-то отчитывала мать.

Но я не горела желанием делиться этими воспоминаниями. Они были только мои. Кроме них, у меня ничего не осталось. И потом, были ли эти воспоминания о том, как я ехала в Дил? Или то была какая-то другая поездка, из более давнего прошлого?

– Вообще никаких.

– Ты уверена?

– Да, – горячо кивнула я.

Вид у нее сделался разочарованный, но она попыталась скрыть досаду. Я почувствовала себя виноватой, что не оправдала ее ожиданий, но ничем помочь ей не могла. Минут через десять она сказала, что ей пора идти.

– Да, кстати, – произнесла доктор Олсен, поднимаясь. – Я хотела кое о чем тебя попросить.

Она вытащила свой телефон. Новый айфон, последняя модель.

– Думаю, ты в них соображаешь лучше меня. Хотела поснимать внука, но не смогла разобраться. В нем явно есть видеокамера, но…

Она беспомощно пожала плечами. Я протянула руку, и она отдала мне телефон; я машинально попыталась разблокировать его.

– Какой у вас пароль? – спросила я, но она смотрела на меня со странным выражением лица, вернее, на мои руки.

– Ты только что набрала тринадцать-семнадцать, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты попробовала этот пароль на своем телефоне. Договорились?

Я уставилась на телефон, который держала в руке, потом отдала его ей. Она подловила меня, и я ощутила, как внутри поднимается волна жгучего возмущения. Но, с другой стороны, может, это и сработало.

– Попробую, – пообещала я.

Я лежу на кровати, глядя в потолок и чувствуя на ладони тяжесть своего телефона. В его памяти обнаружился всего один номер. Казалось бы, все проще простого. Если хочу выяснить, кто я такая, достаточно лишь позвонить. Почему же тогда мне никак не заставить себя это сделать?

Как глупо. Я уселась на постели и набрала номер. Я ждала, пока на том конце не возьмут трубку, а когда взяли, в ней повисло молчание, которое, казалось, тянулось целую вечность.

– Алло? – произнесла я наконец.

Последовала пауза, затем в трубке послышался голос, звучный и бархатистый, с легким говором, происхождение которого я затруднилась определить.

– Алло? – озабоченно произнес он. – Сэди?

Это слово сработало как иголка, которой проткнули воздушный шарик, и я немедленно опознала в нем свое имя. Никаких сомнений; оно было как спасательный трос, перекинутый через пропасть; как тайный код, способный вывести меня из сырого затхлого подвала, где я томилась в заточении. Воспоминания обрушились на меня все разом, грозя захлестнуть. Я вспомнила Блэквуд-Бей, вспомнила, как ехала автостопом до Шеффилда, где остановилась на несколько ночей, прежде чем продолжить свой путь в Лондон. Вспомнила я и то, что мне грозит опасность и что я ни в коем случае не должна никому ничего говорить, даже свое имя. Вот только почему, я не знала.

– Сэди? – повторил голос в трубке.

Может, этот человек знал. В конце концов, его номер был единственным в памяти моего телефона.

– Кто это? – выдавила я.

– Что?

Я поспешно повторила вопрос:

– С кем я разговариваю? Я не…

Связь оборвалась.

– Черт, – пробормотала я и немедленно набрала номер снова, надеясь, что нас прервали случайные неполадки на линии.

В этот раз в трубке не было даже гудков, и во второй раз, и в третий. В конце концов я сдалась. Все равно больше ничего не сделать.

Чуть позже в дверь моей палаты постучала доктор Олсен.

– Ну как, получилось что-нибудь?

– Пароль сработал, – сообщила я.

Она улыбнулась, но выражение моего лица подсказывало, что ничего хорошего она от меня не услышит.

– И?..

Я вспомнила свою уверенность в том, что не должна никому ничего говорить.

– В памяти был всего один номер. – Я вздохнула. – Там бросили трубку.

Она присела на краешек кровати рядом со мной. Я видела, что ей очень хочется обнять меня за плечи, но она не стала этого делать. Наверное, ей нельзя.

– Они что-нибудь сказали? – спросила она вместо этого.

Глядя на ее полное надежды лицо, я поняла, что это и есть он, тот самый прорыв, которого она так долго ждала. На протяжении всей нашей совместной работы, когда она настойчиво выспрашивала, бывало ли со мной такое: я что-то делаю, а потом не могу этого вспомнить («А разве не со всеми такое случается?» – говорила я); не нахожу ли я дома какие-то вещи, которые не помню, как покупала («Дома? Это где?»); не доводилось ли мне испытывать ощущение, что тело мне не принадлежит или им управляет кто-то другой? Потом она сказала, что, по ее мнению, у меня была такая штука под названием «диссоциативная фуга», и что она может быть вызвана множеством причин, и что у меня явно в последнее время была не самая легкая жизнь, и что обычно такие вещи рано или поздно проходят сами по себе.

Значит, это и есть тот самый прорыв, на который она надеялась? И снова я почувствовала, будто должна что-то ей подкинуть, иначе она так и будет сыпать вопросами.

– Только назвали мое имя, – сказала я.

– Это же очень хорошо!

– Одно имя, без фамилии.

– Ясно, – произнесла она, чуть менее уверенно, чуть более разочарованно. – И как тебя зовут?

Соображать пришлось быстро. Я не могла назвать ей мое настоящее имя; она уже заводила речь о том, чтобы дать объявление по телевидению или обратиться в национальную прессу. В голове само возникло другое имя.

– Алекс, – сказала я. – Меня зовут Алекс.

– Алекс?

Я кивнула.

– Это уже кое-что, – улыбнулась доктор Олсен. – И даже многое! Твое имя… Мы можем им перезвонить. Хочешь, я перезвоню? Могу объяснить…

– Нет, – отрезала я. – Я сама. Попозже.

Она заколебалась.

– Обещай мне, что перезвонишь, – нерешительным тоном произнесла она.

Я заверила ее, что непременно перезвоню, и сдержала слово. Я звонила каждый день на протяжении недели, и каждый день она спрашивала меня об этом, а я говорила правду. Трубку не взяли больше ни разу, а на восьмой день звонки вообще перестали проходить. Тогда доктор Олсен передала номер полиции, но там сказали, что владелец нигде не зарегистрирован и, скорее всего, это вообще неименная предоплаченная симка. Она просила меня не волноваться, ведь теперь, когда я узнала свое имя, рано или поздно все остальное тоже вспомнится.

– Но нам с тобой нужно решить еще один вопрос, – сказала она. – Я не хочу тебя тревожить, но рано или поздно нам придется тебя выписать на амбулаторное наблюдение. Не можешь же ты всю жизнь здесь оставаться. Тебе есть куда пойти?

Она знала, что идти мне некуда. Она уже направила меня куда-то, где обещали помочь с жильем, хотя я, если честно, в это не верила.

Я покачала головой. Она положила руку мне на плечо, и на этот раз я не отшатнулась.

– Не волнуйся, Алекс, милая. Я тебя не брошу. Все будет хорошо. Обещаю.

Сейчас9

Мы с Моникой допиваем чай, и я возвращаюсь в Хоуп-коттедж. Я знаю, что теперь выгляжу совсем не так, как тогда, но меня все равно потряхивает. Я сбросила лишний вес, и немалый. Волосы крашу в черный цвет – вместе с чересчур кустистыми бровями, которые старательно выщипываю – и коротко стригу. Нужда в очках, без которых я раньше не могла выйти из дома, после лазерной коррекции зрения отпала. Щель между передними резцами закрылась сама собой, к тому же я выровняла и отбелила зубы. Часть денег, полученных за «Черную зиму», я потратила на пластику: пришпилила к голове торчащие уши и укоротила нос, а подбородок нашпиговала филлерами, чтоб был повыразительнее.

Но есть и другие, более существенные отличия. Все изменилось, когда я стала Алекс, нашла в себе силы уйти с улицы и устроилась на работу; когда начала воспринимать свою съемочную деятельность всерьез. Абсолютно все: мой гардероб, манера держаться, ходить и говорить. Появилась уверенность в себе. Даже родная мать меня сейчас едва ли узнала бы, хотя не могу сказать, что горю желанием это проверить. А люди из прошлой жизни? Да, возможно, они уловили бы мимолетное сходство, как если бы мы с Сэди были сестрами. Но не более, в этом я совершенно уверена, иначе ни за что не рискнула бы появиться так близко к Молби. Ни за что не уступила бы Дэну и не вернулась бы в Блэквуд-Бей. Ни за что не стала бы говорить с Моникой.

Я тянусь за стаканом с водой. На столе передо мной стоит ноутбук с открытым браузером. «Гугл» к моим услугам. Я вспоминаю слова Моники – о том, что мой побег мог стать для Дейзи последней каплей. Но это не так. Память подвела ее, а может, она заблуждается. Мы с Дейзи никогда не дружили, мы были едва знакомы. Не уверена, что я вообще узнала бы ее, появись она сейчас прямо передо мной. Хотя это, конечно, невозможно. Значит, нет никакой моей вины в том, что она решила спрыгнуть со скалы. Или есть?

И что за слухи, будто меня видели в Лондоне? Неужели это правда? Я набираю свое имя и нажимаю «Найти». Машина на мгновение задумывается, но потом на экране появляется список результатов. Ни на первой, ни на второй странице меня нет. Я делаю еще одну попытку, на этот раз добавив к имени «Блэквуд-Бей».

И пожалуйста, я на самом верху. «Пропала местная девочка-подросток». Моя рука зависает над трекпадом. Я могу перейти по ссылке, углубиться в эту тему, выяснить, что они там понаписали про меня, связали ли мое исчезновение с гибелью Дейзи, а могу закрыть браузер и сосредоточиться на фильме. Некоторое время я раздумываю. Кто знает, на что я там наткнусь, куда все это может завести? Я прошла весь длинный путь, ни разу не оглянувшись назад. Нужно сосредоточиться на своем фильме, а не на себе.

Но вдруг исчезновения как-то связаны? Я перехожу по ссылке.

Статья с местного новостного сайта. В ней нет ничего такого, чего бы я не знала. Я просто исчезла. В один прекрасный день вышла из дома – из нашего дома неподалеку от Молби, – намереваясь отправиться в гости к подруге, и, по словам моей матери, больше меня не видели.

Открываю следующие пару ссылок, надеясь отыскать что-нибудь еще, но, хотя и нахожу несколько материалов, эта история, судя по всему, очень быстро заглохла. Пробежав глазами пару статей, понимаю, что везде написано плюс-минус одно и то же. Меня видели на дороге с сумкой, я пыталась поймать попутку. Подробностей там негусто – да и понятно, откуда им знать, что меня занесло сначала в Шеффилд, потом в Лондон. А дальше, после всего того, что произошло со мной там, как именно я очутилась без сознания на пляже в Диле? И все-таки я ожидала чего-то большего.

Я перехожу по следующей ссылке. В статье обнаруживается коротенькое интервью с моей матерью. Нет, совершенно не в ее характере, утверждает она, ее малышка никогда бы не сбежала из дома. Она обращается ко мне с призывом выйти на связь. «Что бы ни произошло, мы вместе со всем разберемся». Угу, думаю я. Точно так же, как ты разобралась и с остальным, приняв сторону своего хахаля и заявив, что мое мнение никого не интересует, а если мне что-то не нравится, я могу выметаться из дома.

В сети только одна моя фотография, и она кочует из статьи в статью. Черно-белый школьный снимок, обрезанный под горло. Это радует. Я бегло скольжу по нему взглядом: узнать меня практически невозможно. Та девочка, которой я когда-то была, обладала абсолютно невыразительной внешностью, под ее приметы легко подгоняется кто угодно. Единственное, за что цепляется взгляд, – это щель между передними зубами. Волосы у меня темно-русые, цвета кофе с молоком, аккуратно заправленные за уши, а глаза хоть и живые, но кожа вся в прыщах, лицо одутловатое, подбородок практически отсутствует. Пухленькая, говорили про меня – это если выражались мягко. А такое случалось нечасто.

Быстро закрываю браузер, будто меня вдруг пристыдили. Что я сделала? Почему кто-то считает, что я имею отношение к гибели Дейзи? Правда в том, что я не помню; судя по всему, произошло нечто ужасное, от чего я сбежала аж в Лондон и поклялась никогда не возвращаться, никогда не использовать мое настоящее имя. Но, как ни стараюсь, я не могу этого вспомнить.

Я снова открываю «Гугл» и теперь ищу «Дейзи Уиллис». Выпадают новые статьи, хотя это уже давно дело прошлое, подробностей еще меньше, и вообще во всей истории до сих пор так и не удалось установить ничего определенного. Упоминается предсмертная записка, которая нигде раньше не фигурировала, но больше ничего. Ни слова обо мне – ничто не наводит на мысль, что мы с Дейзи были близки или что мой побег имел какое-то отношение к ее гибели.

И все же кое-что там было, я в этом уверена. Где-то в мозгу всколыхивается смутное воспоминание, готовое, кажется, вот-вот вынырнуть на поверхность, но никак не дающее себя рассмотреть, и, блеснув на свету, вновь ускользает в глубины памяти. Я принимаюсь рыть «Гугл», пытаюсь даже искать по изображениям, а потом вдруг в голове что-то щелкает: мы с Дейзи стоим на лодочном спуске в окружении ребятишек. Кто-то фотографирует.

Я отыскиваю фото на стене над лестницей. Я обратила на него внимание в самый первый вечер, но не придала значения. Моника с компанией, две девочки, стоящие чуть на отшибе, не обращая внимания на камеру. Вид у них заговорщицкий, они явно что-то затевают. Я протягиваю руку и касаюсь холодного стекла, мои пальцы оставляют жирный след. Я наклоняюсь поближе, хотя это лишнее. Теперь мне совершенно очевидно, кто они такие, и я шепотом произношу имена.

Дейзи. Сэди. Дейзи. Я.

Значит, это все-таки правда. Мы общались ближе, чем я думала. Я отворачиваюсь от фотографии и спускаюсь обратно на первый этаж. Мне вспоминаются слова Гэвина: кое-кто считает, будто исчезновение Зои связано с пропажей Дейзи. Она тоже часть головоломки, даже если и сгинула несколько лет спустя. Я совершенно в этом уверена.

Я беру в руки телефон. Он отвечает с третьего гудка.

– Гэвин?

До меня не сразу доходит, что он не узнал мой голос. Настроение падает, но что с того? Чего я ожидала?

– Это Алекс, – говорю я. – Мы позавчера познако…

– А, привет! – не дает он договорить. – Как вы? Все в порядке?

Я пропускаю его вопрос мимо ушей:

– Послушайте, я тут все размышляю о том, что вы сказали. Про Зои Персон и самоубийство Дейзи.

– Да?

– Вот и решила, может, у вас есть что еще мне рассказать.

– Вы все-таки будете это расследовать!

– Только в качестве фона для фильма. Я подумала… Вдруг есть кто-нибудь, с кем можно об этом поговорить? Вы не знаете, у Зои были друзья, которые до сих пор здесь живут?

– Ну, – отзывается он в конце концов, – я слышал, у нее был парень, но они расстались. И вроде бы кто-то говорил, что она общалась с Софи Стедман. Думаю, можно попробовать пообщаться с ней.

Я торопливо записываю имя в блокнот.

– А где я могу ее найти?

– Она работает в тату-салоне. «Игла и чернила». – Пауза. – Хотите, я схожу с вами?

Некоторое время я едва не всерьез обдумываю его предложение, но проще будет, если я пойду одна.

– Не надо, я справлюсь.

10

Камера фокусируется, и слова «Игла и чернила» обретают четкость: причудливый золотой шрифт на черной деревянной доске, которая уже начинает лупиться. Я медленно веду камеру сверху вниз; ширмы в витрине загораживают от взгляда интерьер салона; перед ними кто-то соорудил композицию из свечей, позолоченного черепа и открытого альбома с эскизами татуировок. Табличка рядом со входом предлагает пирсинг и прочее. «По всем вопросам просьба обращаться к персоналу», – написано на ней.

Я еще с минуту снимаю, потом вхожу внутрь. Передняя часть салона представляет собой зону ожидания, и там в одном из плетеных кресел, расставленных вокруг низенького стеклянного столика, сидит девушка. Когда я вхожу, она вскидывает голову, но, мазнув по мне взглядом, тут же утыкается обратно в телефон. Из-за ширмы доносятся приглушенные голоса.

Стены украшены сотнями эскизов татуировок. Тут и цветы, и вьющиеся лозы, и шипы с каплями крови. Одна часть стены занята бабочками и ангелами, а на другой красуются змеи, птицы, револьверы, черепа. Над дверью висит фотография мужской спины с набитым огнедышащим драконом. Он изумительно хорош: в ярких сине-красно-желтых тонах, с острыми зубами и когтями, с затейливой чешуей. Интересно, как он выглядит в реальности, на лоснящейся от пота коже, под которой перекатываются мускулы?

Однажды я тоже собиралась сделать татуировку. Может, даже здесь. Это одно из тех смутных воспоминаний, которые вернулись ко мне. Я пошла с подружкой, но в последний момент струсила – видимо, испугалась боли или, может, гнева матери. Это было еще в то время, когда мы с ней ладили.

Я чувствую укол воображаемой иглы и невольно накрываю предплечье ладонью. Что бы я набила сейчас, если бы решилась на вторую попытку? Наверное, что-нибудь личное. Чтобы значение было бы известно лишь мне одной. Строчку из стихотворения или песни? А может, лучше выбрать что-нибудь красивое, но бессмысленное?

Впрочем, это невозможно. Во всяком случае, на предплечье. Не с моими шрамами от сильных ожогов, много лет назад превративших кожу в поле боя. Я тогда жила в хостеле; наливала себе томатный суп – не что-нибудь! – но кастрюля оказалась тяжеленная, я задела ею край плиты и вывернула на себя все содержимое. Боль неописуемая; рука мгновенно покраснела и пошла пузырями, я была как освежеванная. Кожа там до сих пор иногда обостренно чувствительная, до сих пор саднит, как будто все случилось лишь вчера, но чаще дело обстоит с точностью до наоборот. Дотрагиваясь до руки, я ничего не чувствую, боль живет лишь в моей памяти, но все равно не могу даже представить себе, что в это место вопьется игла, прокладывая дорогу краске. Не сейчас.

Я с завистью смотрю на девушку напротив, на ее гладкую кожу. Она совсем молоденькая, лет восемнадцати от силы. На ней футболка, поверх которой накинута куртка, синие джинсы и вязаная шапочка. Ее лицо кажется мне знакомым, должно быть, по одному из видеосюжетов. Я наклоняюсь вперед и откашливаюсь.

– Прошу прощения, можно задать вам вопрос? Вы пришли сделать татуировку?

Она вскидывает на меня глаза. Вид у нее озадаченный, как будто я заговорила с ней по-тарабарски.

– Что вы хотите набить?

Молча пожав плечами, она вновь утыкается в телефон.

– Понимаете… я тут со съемочной группой.

– Я не… – произносит она, морщась от звука собственного голоса. – Я не могу…

– Не беспокойтесь, – принужденно смеюсь я. – Я на вас не давлю!

Она слегка расслабляется, но вид у нее по-прежнему настороженный. Ее глаза, прикованные к эскизам на стене за моей спиной, поблескивают.

– Простите, если я вас…

– Слушайте, оставьте меня в покое.

Я открываю рот, чтобы извиниться, когда дверь позади распахивается и появляется темноволосая женщина. Судя по всему, это и есть Софи. Она моложе, чем я думала; лишь немногим старше своей клиентки. В дверном проеме за ее спиной виднеется раковина, кожаное кресло и полки, уставленные пластмассовыми флакончиками.

– Кэт? – зовет она. – Ну что, готова?

Девушка поднимается. На долю секунды ее взгляд смягчается.

– Извините, – обращаюсь я к Софи. – Можно попросить вас на пару слов, когда закончите?

Та окидывает меня взглядом.

– Да пожалуйста, – хмыкает она, потом поворачивается к Кэт. – Идем.

Девушка появляется спустя полчаса. Она бросает на меня взгляд, лишь оказавшись за дверью, когда переходит через дорогу. Меня удивляет опустошенное выражение ее лица. Должна же она хоть что-то чувствовать, пусть даже и облегчение? Если уж на то пошло, вид у нее такой, как будто она недовольна, как будто сделала эту несчастную татуировку ради кого-то другого. Она вытаскивает из кармана телефон – не тот, которым пользовалась в салоне, – и подносит к уху. Некоторое время она внимательно слушает, потом молча кивает и, сунув телефон в карман, скрывается из виду.

Софи появляется мгновение спустя.

– Вы еще здесь, – говорит она. – Проходите. Мне нужно тут все прибрать.

Я иду следом за ней в кабинет. В глаза немедленно бросаются машинки, иглы в футлярах, банки с ватными шариками, лотки с одноразовыми бритвами. Меня одолевает тревога, грудь точно перехватывает железный обруч.

– Вы по поводу Зои?

Я оказываюсь не готова к ее прямоте. Такое чувство, будто я иду в бой.

– Отчасти, – говорю я. – Почему вы так решили?

– А зачем еще вам сюда приезжать? Думаю, ваш фильм на самом деле об этом.

Тон у нее насмешливый, снисходительный. Я не реагирую.

– У Кэт все в порядке?

Она отводит взгляд и, повернувшись к одной из своих машинок, принимается ее разбирать.

– Все нормально. Так что вы хотели?

– Зои была вашей подругой?

Она смотрит на меня в упор. Я выдерживаю ее немигающий взгляд. Ни одна из нас не произносит ни слова. За окном слышатся голоса: кто-то идет по улице. Я точно знаю, что она сейчас думает. Я для нее – фифа со столичным выговором в дорогой одежде. Какое мне дело до Блэквуд-Бей? До Дейзи и Зои? Знала бы она.

– Так что, фильм будет о ней? Или о Дейзи?

Я качаю головой. Интересно, может, она и Дейзи знала? Да нет, скорее всего, слишком молода.

– Нет. Он будет не о чем-то конкретном.

– Ясно.

Я делаю еще одну попытку:

– Так Зои была вашей подругой?

Она вновь берется за машинку. Движения у нее методичные и четкие.

– Да. Была. И что?

Воздух между нами начинает потрескивать от напряжения.

– Что, по вашему мнению, с ней случилось?

– Без понятия. Об этом надо у нее самой спрашивать.

– Я бы с радостью, но не могу.

Она ничего не отвечает. Я вспоминаю, что Зои видели на автовокзале – те зернистые кадры с камеры наблюдения в Мидоухолле.

– Думаете, она жива?

– Мне-то откуда знать?

Софи слишком явно обороняется. Что-то тут не так.

– Она была здесь счастлива?

Отрывистый смешок.

– А вы бы были?

– На вид тут не так уж и плохо.

– Правда?

Я игнорирую сарказм:

– Послушайте, я пытаюсь выяснить, что произошло. Вероятно, я смогу помочь. Она ничего вам не говорила перед отъездом?

Софи вздыхает и поворачивается ко мне лицом.

– Зои была тут белой вороной. Она была хорошенькая. И умная. Дальше сами догадаетесь?

– Значит, ее травили?

Несмотря на враждебность, ее явно распирает желание выговориться.

– Поначалу не было ничего серьезного. Так, время от времени. А потом они начали рассылать всем фотографии в «Снэпчате».

– Что за фотографии?

– Зои в душе, и… В общем…

Я могу себе это представить. Слово «ЖИРНАЯ» в качестве оружия. Слово «МРАЗЬ». И еще что похуже.

– И она никому ничего не рассказывала? Даже родителям?

– Они тогда уже практически не разговаривали друг с другом. Зои приходила домой поздно. Пила. Они говорили, что это отражается на учебе.

– А отражалось?

– Я же сказала, она была умная. Родители хотели, чтобы она поступала в университет.

– А она хотела?

– Думаю, она сама не знала, чего хочет.

Софи кидает жвачку в мусорное ведро. Рукав футболки задирается, и мой взгляд падает на ее плечо. Там, прикрытый вытатуированной розой, багровеет синяк, похожий на отпечаток большого пальца. Я с трудом удерживаюсь от вопроса, откуда он у нее.

– Она принимала наркотики?

– А сами-то как думаете? – смеется Софи. – Вы же смотрели видео. У нас тут все этим занимаются. Больше все равно нечем.

– Какое видео?

Она театрально хохочет:

– То, где Кэт с Элли едят чипсы. Вы что, совсем слепая?

Я подавляю искушение заглотить наживку и сообщить, что я в своей жизни кое-что повидала и лучше бы ей меня не злить. Вместо этого натянуто улыбаюсь. Я помню сюжет, который она упомянула. Надо будет его пересмотреть.

– А парень у нее был?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Я слышала, что был. И что они расстались.

– Может, и был кто-то, но она вела себя очень странно. Всю дорогу скрывала, что у нее кто-то есть. Врала, что занята, когда я звала ее куда-нибудь пойти.

Голос у нее уязвленный. Интересно, она чувствует свою вину? Подружка сбежала, а она понятия не имеет почему. Может, мы с ней не такие уж и разные.

– У вас нет никаких мыслей, кто это мог быть?

Она устремляет взгляд мимо меня, на Скалы:

– Кто-то мне говорил, что ее видели там.

– Правда? В том большом старом доме?

Она кивает.

– Кто там живет?

Повисает тишина. Мы с Софи словно оказываемся на дне колодца. Я вижу в вышине кусочек неба, но стены гладкие и слизкие.

– Дэвид.

Дэвид? От этого имени внутри все смерзается, будто я погружаюсь в ледяную воду, но, когда пытаюсь вспомнить почему, ничего не выходит.

– Один?

Она смеется, словно я сказала что-то очень забавное:

– Угу. Он живет один.

– Что в этом смешного?

– Сходите посмотрите на него, сами увидите.

Может, и схожу, думаю я.

– Что он за человек?

Софи неловко переминается с ноги на ногу.

– Он старый.

– Прям совсем старый?

– Старше Зои, скажем так. И странный.

– В чем это выражается?

– Его никогда не видно. А если он все-таки попадается тебе на глаза, при нем всегда бинокль. Выходит на пляж ночью и стоит. Всегда в одиночестве. – Она на некоторое время умолкает. – И Дейзи «спрыгнула» прямо рядом с его домом.

Воздух аж вибрирует от ее сарказма. Я слышу кавычки вокруг слова.

– На что вы намекаете?

– Послушайте, я ничего не знаю. Но говорят, что Дейзи была не из тех, кто склонен к самоубийству. И тем не менее она это сделала. А я знаю, что Зои была не из тех, кто сбегает из дома. Но она тоже это сделала.

И тут я сама не успеваю опомниться, как уже задаю вопрос:

– А еще одна девушка, Сэди?

– Сэди? – переспрашивает Софи.

Она смотрит на меня в упор, и на мгновение возникает ощущение, будто она видит меня насквозь, несмотря на исправленные зубы и лазерную коррекцию зрения, все пластические операции, сброшенный вес и перекрашенные волосы, – видит и знает, кто я такая. Бедная непутевая Сэди.

– Про нее вообще уже никто особо не вспоминает. Говорят, ее нашли, но она не захотела возвращаться. И думаю, после гибели Дейзи она совсем перестала кого-либо интересовать.

– Но… – начинаю я, но тут лязгает дверь и кто-то входит в салон с настойчивым «Софи?».

– Мне надо идти, – произносит она, понизив голос. – Но, как я уже говорила, одни считают, что Дейзи покончила с собой, а другие нет. Они думают, что ее столкнули. Можете вставить это в свой фильм, если хотите. Только не говорите, что это я вам рассказала.

11

Я нахожу тот ролик. Скамья с видом на воду в конце Слейт-роуд между лодочным спуском и «Кораблем». На ней сидят две девушки, каждая с пакетиком чипсов. За плечом той, что повыше ростом, виднеются скалы. Вторая выглядит помоложе; у нее рыжие волосы и грязный розовый рюкзак, который она поставила на землю у ног. Камера берет крупный план, изображение характерно подрагивает – так бывает, когда держишь телефон в руке. Теперь мы видим их вблизи. Младшая торопливо поглощает чипсы, едва жуя, в то время как старшая ест более сдержанно, иногда затягиваясь сигаретой.

Я наклоняюсь вперед, поближе к экрану. Кроме Кэт, я узнаю и ту, что пониже; она сняла одно из недавних видео – то самое, в котором ругалась с родителями. Элли. Теперь, пересматривая ролик, я понимаю: девочки не подозревают, что их снимают. Оператор, судя по всему, стоит где-то в укромном месте – возможно, в переулке, который проходит между туристическим бюро и пабом, – наблюдая за ними.

И подслушивая. Доносится их разговор, хотя качество звука не ахти, да и контекста недостаточно, чтобы понять, о чем идет речь. Мы слышим: «Ничего страшного… остальные…» Старшая выпускает струю дыма и передает сигарету подруге. Та мотает головой: «Нет» и «Я не хочу», далее «Потому». Старшая настаивает. «Попробуй, – говорит она. – Все равно придется». А потом, хотя с такого расстояния толком не разглядеть, я понимаю, что это не сигарета, а косяк. Младшая сопротивляется, взгляд у нее пустой, на худом лице написан страх, но ее подруга неумолима. «Давай уже», – говорит она, и в конце концов рыженькая берет косяк, подносит к губам и вдыхает дым. «Задержи дыхание», – инструктирует подруга, младшая пытается, но все равно закашливается, прежде чем вернуть косяк.

Видео заканчивается. Мне даже хочется улыбнуться. Травка? Всего-то? В мое время забавы были похлеще. Я вспоминаю слова Софи о Зои и ее парне. Не исключено, что и в ее время все было похлеще. Не исключено, что она вляпалась во что-то, с чем не смогла справиться.

Мои пальцы зависают над мышкой. Может, убрать видео из публичного доступа? Я вспоминаю, чему нас учили в колледже (хочешь снять приличный фильм, забудь о щепетильности), и решаю не трогать. Все равно уже слишком поздно. Все успели его посмотреть, это больше не моя забота, и вообще, у меня полно дел.

Софи сказала, что Дейзи спрыгнула со Скал недалеко от Блафф-хауса. Пора сходить туда и увидеть это место своими глазами, а заодно и поснимать материал, который можно будет выложить на сайте. Вероятно, это расшевелит чью-нибудь память, подтолкнет людей к разговору о происшествии, выведет историю Дейзи на передний план.

Порывы ледяного ветра режут лицо, словно осколки стекла. Безмолвие нарушается лишь шумом волн, бьющихся внизу о скалы, да заунывными криками чаек. Уже стемнело, небо усыпано звездами. Невозможно представить здесь что-то иное, кроме пустоты.

Низко опустив голову, я с усилием двигаюсь дальше, но это все равно что брести сквозь масло. Уши у меня горят. Позади темным пятном лежит Блэквуд-Бей; даже уютные огни «Корабля» кажутся сегодня странно приглушенными. Впереди дорога уходит вверх, в направлении мрачной тени Блафф-хауса, за которой нет ничего, кроме моря и отвесных черных утесов.

Внезапно я понимаю, что не хочу здесь находиться. Не хочу делать то, что делаю. Но я вытаскиваю телефон и с минуту снимаю бескрайнюю непостижимую гладь воды, испещренную булавочными головками огней суденышек. Я представляю, как местные будут смотреть это видео, ломая голову, кто же его снял и зачем, и отправляю ролик на сайт, пока не передумала. Пусть ломают.

Дейзи, должно быть, стояла на этом самом месте без малого десять лет назад, глядя на эту же черную воду. Но что побудило ее развернуться, подойти к обрыву и сделать шаг? Что вынудило ее выбрать небытие? Может, она вовсе не прыгала, а ее столкнули и она полетела в воду, точно груда тряпья?

Или есть другое объяснение: никто не виноват; она бежала, спасаясь от преследования. Поскользнулась на мокрой траве, потеряла равновесие и сорвалась со скалы. Несчастный случай. Вроде того.

Я пытаюсь представить, где она сейчас, что от нее осталось столько лет спустя. Подводные течения здесь непредсказуемы, глазом не успеешь моргнуть, как тебя уже унесло. Купаться не рекомендуется. Куртку выбросило на берег на полпути к Молби, но никаких следов Дейзи так и не нашли. Будто она ушла на дно или уже была мертва.

Я устанавливаю камеру на треногу и смотрю на Блафф-хаус, темнеющий на фоне ночного неба. Здесь, вблизи, он выглядит еще печальнее. Заброшенное двухэтажное строение под остроконечной крышей из дранки. В одном из окон второго этажа одиноко горит свет, но в целом дом погружен в абсолютную, безнадежную тьму.

Кто по доброй воле согласился бы жить здесь, в этом забытом богом месте? Несмотря на размеры – в нем, судя по всему, три или четыре спальни, – дом производит впечатление совершенно необитаемого.

Я беру в кадр строение на краю обрыва и включаю камеру на запись. Высокую траву колышет ветер. Сэди, шепчет он, Сэди… Звучит как предостережение. Я делаю глубокий вдох и решительно вхожу в кадр. Я приближаюсь к дому со стороны утеса. Там обнаруживается калитка, тропка от нее ведет через лужайку к дому; содержимое терракотовых вазонов, которые смутно виднеются в бледном свете луны, давным-давно приказало долго жить. Дверь заперта. В ней есть окошечко с витражным стеклом, в котором дробится и преломляется рыжими, зелеными и красными сполохами свет изнутри.

Теперь, подойдя так близко, я ощущаю, как в груди всколыхивается смутное узнавание, будто я уже стояла тут, хоть и не помню когда. Обрывки воспоминаний расплываются, пытаться воскресить их в памяти все равно что стоять вплотную к телевизору: видишь пиксели, но не изображение, в которое они складываются.

Я смотрю на окна. Где-то в глубине горит свет, и все строение будто подрагивает. Я стучу в дверь, и удары глухим эхом отзываются в недрах дома.

Никто не отвечает.

– Дэвид? – зову я, приникнув к витражу. – Вы там?

Безрезультатно. Некоторое время жду, потом делаю еще одну попытку. На этот раз я барабаню в дверь так сильно, что она колотится о дверную коробку, дребезжа почтовым ящиком.

Вот теперь я слышу какой-то шум. Он звучит странно, будто доносится откуда-то из глубины дома – или даже из-за его пределов. В прихожей вспыхивает свет, потом сквозь гнойного цвета стекло я вижу приближающийся силуэт. Голова низко опущена, размыта и призрачна. Лишь когда оказывается прямо передо мной и нас разделяет только дверь, он вскидывает глаза. Черты его лица практически неразличимы, искаженные цветным стеклом. Он отодвигает засов, и дверь на цепочке слегка приоткрывается.

– Да?

Голос у него тонкий и шелестящий.

– Вы Дэвид?

– Что тебе надо?

Я не могу толком его разглядеть. Источник света у него за спиной, крыльцо погружено в темноту. Но он худой и высокий, угловатый и неуклюжий.

– Привет! – Я стараюсь говорить ровным тоном. – Надеюсь, мое вторжение вам не помешало.

Я протягиваю руку, но он не делает ни малейшей попытки пожать ее, и я испытываю облегчение. Мне не хочется, чтобы он ко мне прикасался. Кажется, он смотрит на что-то чуть позади меня.

– Меня зовут Алекс. Я просто…

– Я знаю, кто ты такая.

Он наклоняется вперед. На его худое лицо падает лунный свет. Кожа будто восковая, он весь какой-то выбеленный, пересвеченный. Меня немедленно бросает в дрожь, и я подавляю желание бежать прочь со всех ног, бежать, пока не окажусь за много миль отсюда.

– Зачем ты пришла?

«Чтобы узнать про Дейзи, – думаю я. – И про Зои».

Я опускаю руку, и он вздрагивает; глаза у него лихорадочно бегают, но он старательно избегает смотреть на меня. Его взгляд блуждает по моей шее, по щеке, по виску – лишь бы не в глаза. За все это время он ни разу не моргнул. Даже в этом тусклом свете я замечаю островок щетины на шее там, куда не дошла бритва, и крохотный шрам над верхней губой. Такое впечатление, что ему отчаянно хочется дать деру, хотя он стоит на пороге собственного дома, а незваный гость здесь я.

– Я просто пришла спросить про…

– Зачем ты приехала в Блэквуд-Бей?

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Не могу выдавить из себя ни звука.

– Уезжай.

Голос у него дрожит. И вообще он какой-то странный. Испуганный. Или, может, пьяный.

– Что?

– Тебе опасно здесь находиться. Зря ты сюда приехала.

Он произносит эти слова угрожающе-тихим голосом. Я наклоняюсь вперед, совсем немного, хотя мое тело отчаянно сопротивляется.

– Я просто… Хочу с вами поговорить.

– Уезжай. Зачем ты вообще…

– Подождите!

Он пытается закрыть дверь. Я подавлена, мои шансы побеседовать с ним тают на глазах.

– Вы знали Зои Персон.

– Нет, – говорит он. – Нет. Я бы никогда в жизни… после того, что случилось.

– А что случилось?

Он не отвечает.

– Поговорите со мной. – Я кошусь на край утеса. – Дейзи ведь отсюда спрыгнула?

Он качает головой. Вид у него затравленный.

– Дэвид, пожалуйста! – настаиваю я. – Вы мне поможете?

– Я не могу! – говорит он. – Не могу! Оставь меня в покое.

Он отпускает дверь, и она захлопывается. Дом дрожит. Я вновь приникаю к стеклу, но могу различить лишь его силуэт и его затылок.

Я вплотную подхожу к двери. Я знаю, что с такого расстояния камера не уловит слова, но не уверена, что сейчас это имеет значение. Мой фокус сместился. Необходимо узнать, что случилось с моей подругой Дейзи и с Зои.

– Расскажите мне, что произошло с девушками, Дэвид.

– Сама знаешь, – неожиданно отвечает он. – Уж кто-кто, а ты должна знать.

Я никак не реагирую. У меня нет сил. Что он имеет в виду? Как бы то ни было, свет гаснет, и в доме вновь воцаряется тишина.

Я ухожу, возвращаюсь обратно к камере. Это невозможно. Не может же быть, чтобы он меня раскрыл? Тем более в этой полутьме, тем более я сама его не узнала. Не может же он быть единственным человеком в Блэквуд-Бей, уверенным, что я Сэди Дэвис.

А потом в голове что-то щелкает. А вдруг он не единственный? А вдруг я зря воображаю, что никто больше не в курсе, кто я? Оглядываюсь на дом и вижу на крыльце что-то темное, смутный силуэт во мраке. Это Дэвид, мелькает мысль, и меня снова накрывает желание сбежать. Но потом я понимаю, что ошиблась. Это вовсе не Дэвид, а какая-то девушка. Она просто стоит, глядя на меня. Я делаю шаг к ней, но ноги внезапно наливаются свинцовой тяжестью, я будто вязну в трясине. Не знаю, что меня к этому побуждает, но я едва не произношу вслух: «Дейзи?» Но слова застревают в горле, а в следующий миг на крыльце уже никого нет, никого и ничего. Вокруг ни единой живой души, зато во дворе, за домом, холодным стальным блеском отсвечивая в лунном свете, виднеется он – трейлер.

Тогда12

От: Александра Янг

Отправлено: 22 июня 2011 17:06

Тема: без темы

Получатель: Д-р Лора Олсен <OLSEN.LAURE@GSTT.NHS.UK>

Здравствуйте, доктор Олсен!

Я знаю, Вы просили написать, как устроюсь, но возможность появилась только сейчас. Тут всего один компьютер, так что нам приходится пользоваться им по очереди, да к тому же Интернет постоянно не работает.

Я все еще живу в общежитии. Тут нормально, только шумно. Через три двери от меня живет девушка с грудным ребенком, который беспрерывно кричит, но все не так страшно. Он миленький, так что можно привыкнуть. Мы с ней не то чтобы дружим, но иногда она дает мне подержать малыша, а однажды попросила посидеть с ним.

Но другом я здесь все-таки обзавелась. Его зовут Эйдан. Он живет примерно через пять комнат от меня, только по противоположной стороне коридора. Он попал сюда недели три назад, когда я уже жила здесь пару недель. Он забавный и очень мне нравится. Он говорит, что единственная его цель в жизни – встретить нормального мужчину и создать семью! Жаль, что он гей. Отец вышвырнул его из дома после того, как прочитал об этом в его дневнике (да, вы говорили, что мне стоит подумать о дневнике, но я пока так и не завела его, простите! Зато я начала снимать разные штуки на телефон, просто на память), и Эйдану пришлось податься в Лондон. Несколько дней он ночевал в какой-то сауне, пока не познакомился с типом, который пригласил его к себе. Он не говорит, что произошло, но в конечном итоге он оказался здесь. Он хорошо ко мне относится. Мы стреляем друг у друга сигареты и прочую фигню. Мы поклялись, что будем дружить всегда, что бы ни случилось. Поначалу он думал, что я лесбиянка, потому что, говорит, в присутствии мужчин я веду себя тише воды ниже травы, как будто хочу стать невидимой.

Он пытается помочь мне вспомнить, что случилось перед моим попаданием в больницу, но пока что-то вспоминается не слишком многое. Кажется, я несколько раз спала в ночных автобусах и на скамейках. Эйдан сказал, как-то раз он украл у одной тетки сумочку, чтобы попасть в кутузку и хоть там выспаться, но вряд ли я делала что-то в этом роде, и вообще, его план все равно не сработал. Думаю, у меня здесь до того, как я сбежала в Дил, была подруга, но это всего лишь ощущение, я не могу вообще ничего про нее вспомнить. А хотелось бы. Может, я рассказывала ей, кто я такая, до того как потеряла память. Если бы мне удалось вспомнить ее и поговорить с ней, это бы мне помогло, правда?

Еще я пытаюсь воскресить в памяти более ранние события, но это тоже только смутные ощущения, ничего вразумительного, и порой я не могу даже понять, реальность это или просто сон. Иногда я пугаюсь, я будто не в состоянии контролировать собственное тело, оно вроде вообще не мое, ну или что-то в этом роде. Я вспомнила, что мне нравилось ходить в школу, и, думаю, я хорошо училась. Вспомнила свою маму и что мы с ней неплохо ладили до тех пор, пока она не встретила какого-то мужчину. Не знаю точно, что изменилось. Помню только, что после его появления все стало плохо. Видимо, это было незадолго до того, как я сбежала, но меня не отпускает странное чувство, что прямо перед тем, как я ушла из дома, произошло что-то очень плохое. Не могу вспомнить, что именно.

Ладно, мне пора идти. Тут уже выстроилась целая очередь желающих посидеть за компьютером! Надеюсь, у Вас тоже все хорошо.

Алекс

Сейчас13

Девушка лежит на кушетке лицом вниз. Ее плечо обнажено. В кадре появляется рука в перчатке и начинает протирать кожу. До меня не сразу доходит, где это и что происходит. Кэт. Видимо, она пристроила свой телефон где-нибудь на столешнице или попросила Софи поснимать. Появляется игла.

– Будет немного больно, – предупреждает Софи. – Постарайся не шевелиться.

Кэт обещает постараться. Выражение лица у нее страдальческое, брови сведены. Жужжит машинка.

– Ты точно не передумала?

Она ничего не отвечает. Нижняя губа закушена. Софи работает медленно, каждые несколько секунд промокая кожу салфеткой. Краска течет, пульсируя под кожей. На поверхности выступает кровь, и Софи вытирает ее. Кровь выступает снова.

Закончив татуировку, Софи отодвигается. На плече Кэт чернеет ровный круг. Он напоминает букву «О» или обручальное кольцо.

– Готово, – произносит Софи, и Кэт усаживается.

В кадр она попадает лишь частично, и очень жаль. Ее тело изворачивается.

– Все, выключай камеру, – говорит она, и через миг экран темнеет.

Голова у меня идет кругом. Я почти ничего не ела и неважно спала. Направляюсь в кухню и отрезаю себе кусок сыра, потом еще один. Мои мысли заняты трейлером, который я видела в саду у Дэвида. Интересно, мог он оказаться там случайно, безотносительно Дейзи? Следующий вопрос: действительно он не знал Зои или это вранье? Меня охватывает злость. Странная рассеянная ярость циркулирует внутри, как будто пытаясь обрести фокус. Я не могу понять, что меня гложет. Фильм? Время поджимает, а сюжет уходит в сторону от моего изначального замысла. Может, все подстроил Дэн, которому непременно понадобилась история? Я не хотела снимать фильм о самоубийстве Дейзи и не хотела вникать в исчезновение Зои. И уж точно не хотела переживать за Кэт и Элли.

Работая над «Черной зимой», я хотя бы была на своей территории; что бы ни случилось, я могла поехать домой и лечь спать в собственную постель. А здесь что? Я застряла, у меня нет ни съемочной группы, ни оператора, ни звукорежиссера. Даже машины и той нет. Но я не могу отступиться. Если отступлюсь, с карьерой можно попрощаться. Тогда у меня не останется вообще ничего.

Я возвращаюсь к компьютеру и выбираю видео, которое сняла прошлой ночью. Поначалу изображение расплывается, но мало-помалу обретает четкость. Трейлер на заднем дворе дома на Скалах едва различим в темноте, но определенно вызывающе материален.

Это совпадение, твержу я себе. Дейзи жила в трейлере, и у Дэвида в саду стоит трейлер. Это еще не значит, что они связаны.

Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Я снова открываю «Гугл» и ищу местные новости. Не знаю, что я ожидаю найти – может быть, адрес в подтверждение того, что трейлер Дейзи стоял на своем месте дальше по побережью, когда она прыгнула, – но я снова ищу. На этот раз мой взгляд цепляется за снимок матери Дейзи, сделанный через несколько месяцев после гибели дочери. Она сидит за кухонным столом, держа в руках фотографию Дейзи в рамке. Вид у нее – краше в гроб кладут.

Я где-то видела ее раньше, знаю, что видела. Но где? Один за другим я просматриваю видеосюжеты, пока не нахожу нужный. Застеленный темно-коричневым, как шоколад, ковролином пол. Картины с цветами на стенах, клетка с двумя волнистыми попугайчиками, белая доска с надписью: «Наши именинники: Джон Р., с днем рождения!»

Камера резко уходит влево. За стеклянной перегородкой стоит пустующий мягкий уголок. Вдали виднеются деревья.

Мы проходим по коридору и оказываемся в ярко освещенной комнате. Два кресла сдвинуты вплотную. В одном сидит женщина. Она крохотная, совершенно седые волосы зачесаны назад, сквозь них просвечивает кожа. Она смотрит на посетителя, который сидит во втором кресле. Это мужчина лет сорока с небольшим или тридцати с хвостиком. Сын? Внук?

Женщина улыбается: ее лицо озаряет почти детская радость. Мужчина разговаривает с ней, хотя нам не слышно, о чем именно. Его губы слабо шевелятся. Это грустно, но в то же самое время до странности прекрасно. А позади в сером спортивном костюме, глядя прямо в камеру пустыми, ничего не выражающими глазами, сидит еще одна женщина, и я немедленно понимаю, что была права.

Это мать Дейзи.

14

Если верить Интернету, поблизости есть только один дом престарелых, Холбрук-хаус. Я вызываю такси. Возможность проехаться действует на меня как глоток свежего воздуха, и я вдруг понимаю, что все это время чувствовала себя как человек, запертый в герметичной комнате, который старается не дышать, не зная, хватит ли кислорода на следующий вдох. Мы проезжаем место, где моя машина вылетела в кювет, и меня бросает в дрожь при воспоминании о невидящем взгляде мертвой овцы. Я подспудно ожидаю увидеть ее на том же месте, но ничто даже не напоминает об аварии. Пейзаж пустынен, мили и мили пустоты под хмурым болезненным небом.

Мы проезжаем через деревушку еще меньше Блэквуд-Бей – всего три или четыре дома и паб, судя по всему, закрытый, – а вскоре оставляем позади и узкую тропку, ведущую к церкви. Дорога все петляет и петляет, пока мы не сворачиваем на ярко освещенную подъездную дорожку, которая, изгибаясь, ведет к большому зданию из красного кирпича. Оно выглядит более современно, чем я ожидала, и, похоже, в нем два крыла. Вывеска над главным входом гласит: «Холбрук-хаус, дом престарелых». Мы въезжаем на парковку, и я, внезапно занервничав, отстегиваю ремень безопасности и выхожу из машины.

Двери со вздохом разъезжаются. Я представляюсь женщине за стойкой администрации. Она окидывает меня взглядом – как хорошо, что я убрала камеру в сумку! – и спрашивает, не нужна ли мне помощь.

– Да, – говорю я с улыбкой (у нее розовая прядь в волосах и колечко в носу). – Я приехала к Джеральдине Уиллис.

– А, понятно, – отзывается она. – А кем вы ей приходитесь?

Я смотрю ей прямо в глаза:

– Племянницей.

В ее взгляде читается откровенное недоверие, но я твердо выдерживаю его.

– Я надолго уезжала.

Она некоторое время колеблется, потом придвигает ко мне журнал и просит расписаться.

– Как она сегодня?

– Как обычно.

Это ни о чем мне не говорит, но я грустно улыбаюсь.

– Вы, судя по всему, хорошо ее знаете. Она здесь уже… Сколько лет?

Женщина равнодушно пожимает плечами:

– Я работаю тут шесть лет. Когда я пришла, она уже была здесь.

Благодарю ее, и она кивает в сторону лестницы.

На площадке я останавливаюсь. Воздух тут спертый, всепроникающий, как дым, и чересчур жаркий, я начинаю потеть. Чуть дальше по длинному коридору находится ярко освещенный сестринский пост, где сидит женщина в светло-зеленом халате, а в самом конце я вижу комнату со стеклянными стенками, несколько кресел и мерцание телеэкрана.

– А где мне найти Джеральдину? – спрашиваю я у медсестры.

– Дальше по коридору. Если она не у себя, посмотрите в комнате отдыха.

Я иду на свет. Навстречу, тяжело опираясь на ходунки, ковыляет пожилая женщина. Кожа у нее сморщенная, как пергамент, и вся в старческих пятнах; вокруг головы рдеет облачко похожих на рыжую сахарную вату волос. Чуть дальше я вижу комнату Джеральдины. Ее имя указано на двери рядом с заламинированной фотографией. Войти я решаюсь не сразу: нужно морально подготовиться.

Вспоминаю слова Брайана о выпивке и наркотиках. Я прекрасно знаю, что они способны сделать с человеком. Насмотрелась на улицах. На людей, чьи дурные привычки вылились в проблемы с памятью, проблемы с координацией, а некоторых так и вовсе чуть не убили. На людей, которые с трудом сознавали, кто они, людей, которые никогда больше не будут независимы.

Я собираюсь с духом и переступаю через порог. Джеральдина, сгорбившись, сидит в кресле; спортивный костюм велик ей на несколько размеров. Взгляд ее прикован к телевизору, который прикручен к стене. Она похожа на призрак, но меня точно молнией пронзает – я ее узнаю. Лишь теперь я задаюсь вопросом, почему из слов Брайана сделала вывод, что она умерла.

– Джеральдина?

Она не отрывается от экрана, и я снова окликаю ее. На этот раз она поворачивает голову. Движения у нее медленные и раскоординированные. Я замечаю легкий тремор, такую кукольную разболтанность, как будто какой-то сустав решил развинтиться, и она вот-вот развалится на части.

– Это ты? – спрашивает она.

Я делаю к ней еще один шаг. Уж кто-кто, а она-то вряд ли меня узнала, хотя наверняка утверждать невозможно.

– Джеральдина?

Пульт от телевизора лежит на подлокотнике кресла, и она трясущимися руками тянется к нему. Вблизи она выглядит намного старше своих лет: лицо иссохшее, волосы растрепанные и немытые. Она кажется изможденной, съеденной изнутри. Глаза тусклые, серовато-зеленые, но когда Джеральдина устремляет на меня взгляд, они на мгновение вспыхивают, будто в ее мозгу проскочила искра, что-то щелкнуло.

– Что такое, дорогуша, уже пора? – спрашивает она.

Глаза снова тускнеют, теперь ее взгляд устремлен мимо, куда-то поверх моего плеча.

На столике стоит графин с водой. Я наливаю себе стакан, а второй дрожащими руками протягиваю Джеральдине. Не надо было мне сюда приезжать, не надо было ее беспокоить. Нужно отступить. Нужно собраться с духом.

Я вытаскиваю из сумки камеру. Поначалу кажется, что Джеральдина ничего не замечает, но потом косится на нее.

– Что это у тебя? Ты будешь меня фотографировать?

– Вы против?

В ответ она лишь молча дергает плечами, что можно истолковать как угодно, поэтому я нажимаю кнопку «Запись» и ставлю камеру на комод.

– Меня зовут Алекс.

Дрожащими руками она подносит к губам стакан, но, когда я тянусь к ней, чтобы помочь, отмахивается. Проливает она совсем немного, потом отдает стакан мне.

– А ты знаешь, что я тебя засекла? – Она неопределенно машет рукой. – Я смотрела в окно. Это твой хахаль?

Может, она про таксиста? Он ждет меня внизу, на парковке. Интересно, что Джеральдина видит, какие связи выстраивает. Как заполняет белые пятна в мыслях.

Я думаю о собственных белых пятнах. Мне удалось по кусочкам воссоздать почти всю картину своей жизни, но многие воспоминания кажутся чужими, а большинство отсутствует вовсе. В каком-то смысле это даже милосердно. Может, эти белые пятна меня защищают.

– Ты заслуживаешь приличного парня.

Она ждет моей реакции.

– Он нормальный, – отвечаю я.

Мне стыдно. Врать и использовать ее состояние нечестно, но я просто пытаюсь наладить контакт. Именно этим я и занимаюсь.

– Вот и хорошо.

– Джеральдина, – произношу я мягко.

И снова ее взгляд на мгновение проясняется, чтобы тут же потухнуть.

– Да?

– Можно задать вам один вопрос?

Необходимо выяснить, имеет ли к ней отношение трейлер, стоящий во дворе у Дэвида. Я понижаю голос:

– Про Дейзи.

Она моргает, но этим ее реакция и ограничивается. Я опасалась, что она разволнуется, замкнется, а она словно даже не помнит про свою дочь.

– Вы можете сказать, где жили до того, как оказались здесь?

Она вскидывает голову:

– Да! На заливе. В трейлере. Неподалеку от Молби. Я подрабатывала там уборщицей.

Я улыбаюсь – я даже готова рассмеяться, – но тут она говорит:

– Только они меня вышвырнули. Нам пришлось переехать.

Моя веселость улетучивается.

– Куда переехать? К Дэвиду?

Она не отвечает. Я беру ее за руку – холодную и невесомую, как иссохшая птичья лапка. Когда мы касаемся друг друга, между нами проскакивает искра статического электричества. Я практически чувствую, как пульсирует в ее жилах кровь. С сестринского поста в коридоре доносятся голоса и смех, но все это сейчас где-то там, за тысячу миль.

– К тому времени, когда Дейзи не стало, вы переставили свой трейлер к Дэвиду?

Джеральдина мнется. Вид у нее озадаченный, как будто она забыла, что ее дочери нет в живых. Но потом в ее мозгу что-то в очередной раз замыкает, вспыхивает новый синапс. Она тепло улыбается:

– Как у него дела?

– Почему вы к нему переехали?

– Он был нашим другом. Как у него дела?

– Вашим другом? Или другом Дейзи?

Она смотрит на меня с таким видом, будто я спросила заведомую глупость.

– Вы ему доверяли?

– Конечно доверяла.

– И в отношении Дейзи тоже? Вы не боялись, что между ними может что-то быть?

– Да ничего между ними не было. Он вел себя достойно. По отношению к нам обеим. – В ее глазах загорается решимость. – Заруби себе это на носу. Это не он их обижал.

– Дейзи кто-то обидел?

– Да.

– Вы сказали «их». Кто еще пострадал?

Судя по всему, она меня не слышит. Из коридора доносятся приближающиеся шаги, и я вспоминаю про установленную на комоде включенную камеру.

Я наклоняюсь к Джеральдине:

– Кто-то так страшно ее обидел, что она… покончила с собой?

Женщина вскидывает голову:

– Она никогда бы так не поступила. Она была сильная.

Ее глаза потухают.

– Она же вроде оставила записку? Вы ее не сохранили?

Джеральдина ничего не отвечает. Я повторяю вопрос, и на этот раз она горько смеется:

– Записку…

– Ее подбросили?

Она мямлит что-то невразумительное, как будто разговаривает сама с собой, споря с голосами в голове.

– Джеральдина?

– Говорят, ее даже кто-то видел, – смеется она с таким видом, как будто это полный бред.

– Видел, как она прыгала, – уточняю я. – Кто?

– Да только все это вранье.

– Кто ее видел? Где сейчас записка?

– Они ее забрали. Но там все неправда, – печально бормочет она себе под нос. – Я знаю. Я чувствую.

В комнате повисает молчание. Где-то в коридоре открывается и закрывается дверь. Слышатся голоса. Тот, кто шел сюда, судя по всему, где-то задержался. Мне хочется встать и уйти прочь, не оглядываясь, но в то же время хочется остаться с ней. Или забрать с собой, заботиться о ней, попытаться вернуть ей дочь.

Но как это сделать? Я присаживаюсь на кровать рядом с Джеральдиной. На мгновение даже кажется, что это самый обычный визит, что я пришла сюда с цветами и ее любимым тортиком, чтобы просто подержать ее за руку, поболтать и прокатить на машине.

Но это не так. И как вообще такое возможно?

Внезапно она вскидывает голову:

– Бедная Сэди…

Имя оглушает меня, точно гром. Земля уходит из-под ног.

– Сэди? – шепчу я. – А что с ней случилось?

Молчание. Меня тут как будто и нет, я словно ничего и не говорила. Краткие просветления чередуются с затмениями, она будто бы выныривает на поверхность перед тем, как снова провалиться в черный омут. Она отводит взгляд и смотрит в пол. Голова падает, но когда она вновь ее вскидывает, глаза мечутся, точно мальки в воде.

– Бедная девочка. Доведется же пережить такое. Говорят, она оставила записку. Ты знала об этом?

– Что?

Не было никакой записки. Я бы ее помнила.

– Ее мама мне рассказывала.

– Мама Сэди? – переспрашиваю я, пытаясь не выдать ни своего раздражения, ни своего отчаяния.

У нее в голове все перепуталось. Вспоминает то, чего не было, не иначе. Интересно, можно ли верить хоть одному ее слову. Я уже готова сдаться, развернуться и выключить камеру, но что-то меня останавливает. Я не могу. Я должна докопаться до правды, по крайней мере в этом вопросе.

– Где она? – спрашиваю я. – Что случилось с мамой после исчезновения Сэди?

Молчание. Я снова кладу ладонь ей на локоть, и она внимательно на нее смотрит.

– Они подружки были неразлейвода.

– Кто? Дейзи и Сэди?

– Что у тебя с рукой?

Ее взгляд устремлен на мой шрам.

Я ничего не отвечаю. Не хочу рассказывать, что со мной произошло, но она с неожиданными проворством и силой завладевает моей рукой.

– Ты бы показала его врачу.

Я отдергиваю руку.

– Расскажите мне о Сэди. Вы сказали, она тоже оставила записку?

– Они убили ее.

– Дейзи? Они ее убили?

Она складывает руки на коленях и устремляет взгляд в окно. Там ничего нет, просто серая квадратная дыра в стене, за которой, точно пепел, серебрятся в гаснущем свете зимнего дня снежинки.

– Джеральдина?

И снова голоса. Потом в дверь стучат.

– Джеральдина? – словно эхо доносится из коридора чей-то голос. – У вас все в порядке?

Я оглядываюсь на дверь, но прежде чем успеваю что-либо ответить, Джеральдина вновь стискивает мою руку. Лицо ее искажено болью. Я чувствую себя последней скотиной, что мучаю ее, что заставляю заглянуть в потаенные закоулки памяти.

– Она тут, моя Дейзи.

Ее взгляд упирается в некую точку повыше моего плеча.

– Тут?

Я оборачиваюсь. На пороге стоит женщина, темноволосая, в светло-зеленом халате. Наверное, она похожа на Дейзи, или так Дейзи могла бы выглядеть сейчас.

– Джеральдина?

Женщина переводит взгляд с нее на меня. Потом замечает камеру, явно направленную на нас двоих.

– Мисс?

Внезапно я ощущаю на своем локте еще одну руку. Пальцы медсестры сжимаются железной хваткой.

– Мисс, я думаю, вы ее расстраиваете.

Я сбрасываю с себя руку, но уже слишком поздно. Джеральдина ускользнула от меня окончательно и бесповоротно. Она сидит, уткнувшись в телевизор, не замечая, что он давно выключен.

– Я как раз собиралась уходить, – говорю я.

И уже протягиваю Джеральдине на прощание все еще трясущуюся кисть, как меня вдруг охватывает желание сделать нечто большее, обнять ее. Я совершенно убеждена, что мы никогда больше не увидимся, и это меня ужасно огорчает. Я поддаюсь порыву – обнимаю ее, и, хотя сначала мне кажется, что она отшатнется, этого не происходит. Некоторое время она сидит неподвижно, а потом вдруг подается ко мне, обвивает руками мою спину и крепко прижимает к себе. Мы сливаемся друг с другом. Она шепчет мне на ухо, тоненько и отчаянно:

– Пожалуйста…

– Что?

– Это прекратилось?

– Что именно?

– Девочки. Ты должна помочь им.

– Кому? – не понимаю я. – Каким девочкам?

– Помоги им. Пожалуйста.

Мне вспоминается Кэт. И ее подружка, Элли.

– Кому – им? Что случилось?

Она глядит на меня с непроницаемым выражением.

– Мисс! – произносит за спиной голос, на этот раз строго.

Я смотрю Джеральдине в глаза, но они уже потускнели. Я опять обнимаю ее. Это все, что я могу сделать.

– Мне пора идти. Простите.

– Тогда приезжай ко мне еще.

– Обязательно, – говорю я, поднимаясь.

Мне ужасно стыдно за это вранье, но что еще я могу сказать? Она с облегчением прикрывает глаза.

– Дейзи… – бормочет она, но язык уже заплетается; она снова ускользает, зависая где-то между прошлым и настоящим, между чистым вымыслом и ложной памятью.

– Не бросай меня здесь, – просит она, и на мгновение мне больше всего на свете хочется, чтобы я могла пообещать ей, что не брошу.

Двери с шипением разъезжаются, мое такси уехало. На дорожке пусто, если не считать одинокой машины у входа. Внутри смутно различим чей-то силуэт, и у меня возникает ощущение, что кто-то наблюдает за выходом, поджидая, когда я появлюсь. Я озираюсь в поисках парковки, и тут дорогу расчерчивает свет фар загадочной машины. Дав задний ход, она разворачивается, и передо мной на миг мелькает профиль человека за рулем. Внезапно меня охватывает странная уверенность, что это Дэвид, но по мере того, как машина удаляется, она уступает место сомнениям. Да никто за мной не следит, убеждаю я себя. Это совпадение, и ничего более, еще один посетитель, спешащий куда-то по своим делам. У меня просто разыгралась паранойя.

Я возвращаюсь в вестибюль и оттуда звоню Гэвину. Он приезжает через двадцать минут.

– Вы мой ангел-хранитель, – выдыхаю я, забираясь в машину, и он смеется.

– Не мог же я бросить вас в безвыходном положении. – Он наклоняется ко мне, совсем слегка. – Вы не замерзли? Надеюсь, вы ждали внутри?

Я пропускаю его вопросы мимо ушей:

– Поехали?

Мы едем по парковке. На выезде он сворачивает налево, в направлении Блэквуд-Бей. Я вижу, что его прямо-таки распирает от желания поинтересоваться, что я делала в доме престарелых, и точно: не проходит и минуты, как он, деликатно кашлянув, спрашивает:

– Вы навещали мать Дейзи?

– Да. Хотела узнать, что она думает.

– И?..

– Ну, – вздыхаю я, – с головой у нее совсем беда. Но она настаивала, что Дейзи не совершала самоубийства.

– Она не единственная, кто так считает. Я уже говорил.

– А кто еще?

– Да много кто. Женщина, которая держит гостевой дом, где я жил, когда только сюда приехал. Она сказала, когда Дейзи только признали мертвой, ходило много толков, но потом все как-то улеглось… – Он замолкает. – Но если уж родная мать утверждает, что она этого не делала…

– Знаю. Но она совершенно не в себе.

– Так вы ей верите? Что, по ее мнению, произошло?

– Не поймешь, – пожимаю плечами я. – Она твердила только, что «они убили ее».

– «Они»?

– Ничего больше она не вспомнила. И про записку говорила как-то не очень твердо. И еще сказала, будто кто-то видел, как Дейзи прыгнула, но она этому не верит. И кто это был, тоже не помнит.

Я устремляю взгляд в окно.

– Да, не помешало бы узнать, кто у нас такой наблюдательный, – говорит Гэвин. – Если хотите, я могу поспрашивать. Вдруг получится что-нибудь выяснить?

– Зачем вам это?

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Хочу помочь.

Я улыбаюсь. Первая мысль – отказаться, но, наверное, помощь мне все-таки не помешает. Он знает местных, знает, кого расспросить.

– Ну ладно. – Я некоторое время молчу. – Она говорит, Дэвид из Блафф-хауса ни при чем.

– А почему вы решили иначе?

– Ну, на эту мысль меня навел разговор с Софи из тату-салона. Она думает, что Зои могла знать Дэвида. Как полагаете, ее родители согласятся со мной побеседовать?

– Родители Зои? – Гэвин качает головой. – Очень сомневаюсь. Честно говоря, я бы их не трогал. По слухам, они не любят, когда им напоминают о случившемся.

– Можно подумать, они когда-нибудь об этом забудут.

– Вы же понимаете, что я имею в виду. – Он о чем-то раздумывает. – Слышали про Сэди Дэвис?

На мгновение у меня перехватывает дыхание. К счастью, он, кажется, ничего не заметил.

– О подружке Дейзи?

– Да. Она пропала прямо перед тем, как Дейзи покончила с собой.

Нет, думаю я. Неверная хронология. Это я помню. Первой была Дейзи. Я вижу себя в прошлом, хотя сейчас это воспринимается как сон. Я сижу на полу в какой-то комнате; тут же лежит голый матрас, пахнет чем-то странным. Я прижимаю к груди колени скрещенных ног, обхватив их руками. Из глаз текут слезы, потому что Дейзи больше нет и я ничем не смогла ей помочь.

Гэвин снова осторожно кашляет.

– А Сэди тоже была знакома с Дэвидом? – спрашивает он.

Я смотрю на свои руки. Они поглаживают друг друга как заведенные. Усилием воли заставляю их замереть.

– Нет, – говорю я.

Хоть в этом я уверена.

Я устремляю взгляд на безоблачное звездное небо, которое на глазах превращается из темно-синего в черное. В вышине проносится огонек, слишком быстрый для самолета. Метеор, наверное, падающая звезда. Мне вспоминается Лондон. Ночуя на улицах, я устраивалась где-нибудь в дверном проеме, рядом с выходным отверстием вентиляционной шахты, если удавалось его найти, и смотрела на небо. Выглядывала звезды. Обычно их скрывали облака, а если и нет, то воздух был слишком грязным, а городские огни слишком яркими, но мне становилось легче при одной мысли о том, что где-то там, далеко, есть звезды. Она непостижимым образом отгоняла на время голод и отчаяние. И одиночество.

– Возможно, Зои вообще никак с ними двумя не связана, – замечает Гэвин. – Она была не из тех, кто сбегает из дома. А Сэди и Дейзи…

– Что? Они были из тех?

– Ну вот про Дейзи, например, ходили слухи, что она, ну, в общем…

Некоторое время он смущенно ерзает на сиденье, потом делает глубокий вдох, как человек, который собирается броситься грудью на нож.

– Она спала со всеми подряд.

– Что?!

У меня вырывается смешок, хотя я признательна, что он, по крайней мере, испытывал неловкость, произнося это вслух.

– Ей было всего пятнадцать!

Гэвин весь как-то съеживается:

– Не судите меня строго. Я просто повторяю то, что говорили люди.

– Кто? Кто это говорил?

– Ох, ну вы же понимаете. – Он снова принимается ерзать на кресле. – Люди.

Я ничего не отвечаю. Нужно выпустить пар, иначе меня разорвет. Мне вспоминается, как одна из девушек, которых я снимала в «Черной зиме», рассказывала, как в социальной службе ей сказали, что она шлюха и сама во всем виновата. Ей тогда было тринадцать.

Но сейчас не стоит затевать этот спор. Не хочу вот так с ходу ссориться с новым другом.

Я задумываюсь над этим словом. А друг ли он?

– Вы смотрели последние ролики?

– Да, пару посмотрел.

– Видели то, в котором две девушки едят чипсы?

– Кэт и Элли. Да.

– И?.. Они же там курят косяк! Софи говорит, здесь весь молодняк это делает.

– Потому-то я и веду киноклуб, – смеется Гэвин.

Я мнусь, не зная, на что решиться. Кажется, он не лукавит, по крайней мере в этом, но я по-прежнему не понимаю, насколько ему можно доверять и стоит ли открывать ему душу. Очень не хочется показаться ненормальной, одержимой теорией заговора, которой надо во что бы то ни стало раздуть интерес к своему фильму, но я решаюсь.

– Джеральдина сказала еще кое-что, – произношу я наконец. – Она считает, что ничего не закончилось.

Тогда15

Дневник Алекс, 29 июня 2011 года

Рассчитывать надо только на себя. Доверять нельзя никому, я поняла это после того, что случилось сегодня.

Меня тошнит при одной мысли об этом, но я попытаюсь записать все по порядку. Итак, мы собирались ехать в Дил – вдруг это подстегнуло бы мою память и я вспомнила бы, что там делала. Это предложил Эйдан, и доктор Олсен сказала, что решать мне, но если я поеду, нужно обязательно взять кого-нибудь с собой и предупредить ее. Но я не стала. Чем бы она мне помогла? Поехала бы с нами?

Мы наскребли денег и сели в автобус до автовокзала. Всю дорогу Эйдан говорил, как он хочет встретить кого-нибудь, кто заботился бы о нем, а потом спросил, какие планы на жизнь у меня. Сейчас, после всего, что стряслось сегодня, это кажется диким, но я вдруг поняла, что не особенно задумывалась о будущем, потому что была одержима прошлым и попытками выяснить, что же со мной произошло в Блэквуд-Бей и здесь, в Лондоне, что заставило меня бежать.

Короче, я сказала, что раньше хотела стать ветеринаром или врачом, и он посоветовал мне озаботиться сдачей экзаменов, доктор Олсен должна знать, каких именно, можно поговорить с ней на эту тему.

Когда мы доехали до вокзала Виктория, район мне показался знакомым, а когда автобус выехал на главную улицу, возникло стойкое ощущение, что и здесь я уже бывала. На автовокзале в нос немедленно ударила вонь автобусных выхлопов и фастфуда, а увидев указатель туалетов (вниз по лестнице), я поняла, что в точности знаю, как они выглядят. Воспоминания вдруг всплыли в голове сами собой: я покупала там наркотики, я постоянно ошивалась в этом месте.

Пришел Эйдан с билетами, но я не могла сейчас ехать в Дил, я практически вплотную приблизилась к ответу на вопрос, кем была прежде. Он двинулся следом за мной к выходу. Снаружи одна сторона улицы была заставлена дорогущими машинами, «бентли» и прочими в том же роде, а другая, судя по всему, застроена социальным жильем. Мы очутились перед входом в итальянский ресторан, расположенный по соседству с собачьей парикмахерской. Их разделяли железные ворота, за которыми скрывался вход в жилой подъезд в три или четыре этажа. На панели домофона виднелись кнопки с номерами квартир, и я, даже не раздумывая, нажала кнопку с номером тридцать два. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее, но когда дверь открылась, я двинулась вверх по лестнице, и Эйдан последовал за мной, хотя всю дорогу спрашивал, уверена ли я, что это хорошая идея. Дверь тридцать второй квартиры оказалась приоткрыта, а изнутри доносилась музыка. Оттуда тянуло табачным дымом и травкой, но мы все равно вошли внутрь. Это было отвратительно: пожелтевшие облупленные стены, всюду мусор. От двери я заметила спальню с засаленным, в пятнах, голым матрасом на полу и омерзительно грязную кухню, а в дальней комнате в конце коридора виднелся раскладной стол с разбросанными по нему наркотиками, пластиковыми бутылками, пакетиками с каким-то порошком и кухонными весами.

На диване сидели двое парней, а между ними девушка, которая выглядела так, словно вот-вот отключится. Тот, что сидел справа, при виде меня поднялся и произнес:

– А, это ты!

«Кто? – подмывало меня спросить. – Кто я?» Но по выражению лица можно было подумать, что он хочет меня убить, и у него наверняка был нож или еще что похуже. А когда на пороге появился Эйдан, он рассвирепел.

Я все время смотрела на девушку на диване, потому что когда-то сама была на ее месте. И тот матрас на полу в соседней комнате. Я на нем спала, я на нем трахалась – вернее, меня на нем трахали, потому что не припомню, чтобы я этого хотела.

Я понимала, что надо сматываться, но мои ноги словно приросли к полу. Эйдан потянул меня за руку.

– Идем! – сказал он, а потом произнес мое имя, Алекс, и те парни заржали.

– Алекс? – переспросил второй. – Значит, теперь тебя так зовут, малышка Сэди?

И тогда мы рванули. Вниз по лестнице. Я не знала, пытались ли нас догнать, знала лишь, что надо сматываться от них. На выходе я увидела на другой стороне улицы какую-то девушку. Она смотрела прямо на меня, и я вдруг поняла, что раньше мы дружили и что она могла знать, кто я такая и почему сбежала.

– Подожди! – закричала я, но она уже улизнула.

Я попыталась ее догнать, но ничего не вышло, она скрылась в одном из переулков. Эйдан орал мне вслед, чтобы я остановилась. Он спросил, что это за девушка и почему я за ней побежала, и я ответила правду:

– Не знаю.

Я предвидела следующий вопрос.

– И кто эта чертова Сэди?

Голос у него был почти сердитый. Но я ничего не сказала. И никогда никому не скажу, даже – нет, особенно – доктору Олсен. Как я уже писала, рассчитывать надо только на себя.

Сейчас16

Я вновь проживаю тот день – день, когда воспоминание, родившееся в одном месте, привело меня в другое, и я заявилась прямиком в наркопритон, о существовании которого за мгновение до того даже не догадывалась. Один раз это сработало, а значит, вполне может сработать и в другой. Это как наткнуться на опушке леса на тропку и, двинувшись по ней, мало-помалу углубиться в чащу. Мне очень хочется докопаться до истины, но меня пугает то, что я могу обнаружить в доме Дейзи. Темный, без единого огонька, Блафф-хаус кажется еще более неживым; он недобро чернеет в ночной мгле. Я огибаю его кругом и захожу с тыла, со стороны садика, обнесенного невысокой стеной и неким подобием живой изгороди. Через лужайку по диагонали натянута бельевая веревка, привязанная к столбу в одном углу, а в другом – к ржавому и помятому трейлеру.

Я включаю камеру и прикрепляю к ней фонарь для ночной съемки, потом некоторое время снимаю. Но когда я опускаю камеру, то понимаю: что-то не так. Трейлер как бы в пикселях, будто я по-прежнему смотрю на него сквозь объектив. Я моргаю и трясу головой, но лучше не становится, а когда я делаю шаг к калитке, которая отделяет меня от трейлера Дейзи, кажется, что я и не двигаюсь с места. Я словно парю в воздухе, в дюйме от собственного тела, чуть выше и левее, наблюдая за тем, как я открываю калитку.

Что-то не так. Похоже на дежавю, только более острое, как будто вот-вот случится нечто ужасное. Я оглядываюсь по сторонам, но никого не вижу; Блафф-хаус все такой же неумолимо темный.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Ничего не случится, говорю я себе. Это просто короткое замыкание в мозгу, не более, сейчас все пройдет. Диссоциация. Доктор Олсен давным-давно предупреждала, что такое время от времени может происходить. Тут мое мировосприятие возвращается в норму, но вновь обрести контроль над своим телом мне удается лишь после того, как я поднимаю камеру и продолжаю снимать.

Трейлер стоит под странным углом, наполовину съехав с опоры и уйдя в грязь. Остатки краски порыжели от ржавчины, через все лобовое стекло змеится трещина, а колеса жутко поражены коррозией, их будто изъела моль, они полупрозрачные, как марля. Дверца висит на петлях, ступенек к ней давным-давно нет. Над окном красуется название марки: «Пегас».

Я заглядываю внутрь. В нос немедленно ударяет густой сернистый дух с вкрадчивой нашатырной ноткой застарелой мочи, если не чего-то похуже. Не прекращая снимать, я освещаю фонарем убогий интерьер. Стены исписаны бессмысленными лозунгами, именами и датами, тут же яркой краской из баллончика намалевана странная мультяшная фигурка. Пол усеян пивными банками и пустыми бутылками; вперемешку валяются какие-то деревяшки, коробки из-под пиццы, старые журналы. Наверное, подростки облюбовали это место для своих сборищ, пока тут не стало слишком опасно или слишком мерзко. Интересно, Дэвид разрешал им здесь собираться? Может, он даже не думал препятствовать. Я представляю, как он сидит в своем доме за закрытыми дверями, а в это время молодняк тусуется у него под окнами, слушает музыку, принимает наркотики, трахается. Может, он прятался, забившись в дальнюю комнату, а может, наблюдал за ними из окна. Интересно, что он обо всем этом думал? Завидовал?

Я вижу прямо перед собой ржавую электроплитку и грязную раковину. Складная дверь в глубине, похоже, ведет в единственную спальню, а за второй, судя по всему, скрывается туалет. Я пытаюсь представить себе иные времена. Те, когда здесь жила Дейзи.

Наверное, тут она спала. Я воображаю постеры на стенах – с Кэти Перри или, может, с Леди Гагой? Или с героями «Сумерек»? Мягкое стеганое покрывало ярко-фиолетового цвета, что-нибудь в этом роде. Сомневаюсь, чтобы у нее был айпод, скорее уж дешевенькая стереомагнитола. Я представляю ее мать, дожидающуюся, когда дочь угомонится, чтобы сложить обеденный столик и постелить себе на диванных подушках вместо матраса. Постоянно друг у друга на голове. Перебиться так пару недель где-нибудь на отдыхе, наверное, можно, но чтобы каждую ночь? Кому захотелось бы так жить – в таком убожестве? Это должно быть просто невыносимо. Я вспоминаю свои скитания по лондонским хостелам. Какому подростку понравилось бы жить на глазах у матери и, в свою очередь, наблюдать ее жизнь во всех подробностях – изо дня в день?

Я одергиваю себя. Наверное, любому, если альтернатива этому… то, что произошло в день, когда она не выдержала. То, что подтолкнуло ее к роковому шагу со скалы… Замешана ли я хоть как-то? Я закрываю глаза и пытаюсь представить нас вместе. Может, в кафе, как те девушки позавчера. Мы пихаемся и толкаемся, жалуемся друг другу на приятелей, но это все в шутку, ничего такого не имея в виду. Или мы сидим на пляже, она рассказывает про какого-нибудь мальчика: они снова встречались, и на этот раз он поцеловал ее. Она не верит своему счастью: первый поцелуй, да еще с тем, кто по-настоящему нравится! Он старше, говорит она, почти взрослый. От него пахло сигаретами, но она не возражала, потому что это были его сигареты, и она чувствовала их вкус на его губах.

Я трясу головой. Нет, не сходится. Страдания по парню? Что там говорил Гэвин? Люди считали ее шлюхой, – по крайней мере, слухи такие ходили.

Внутри вскипает гнев. Эти «люди» ни хрена не знают. Люди могут засунуть свое бесценное мнение себе в задницу. Да пошли они, эти люди.

И все-таки… Мы должны поверить, что она покончила с собой? Бросилась со скалы всего в нескольких шагах отсюда? Я вспоминаю, где нахожусь, и мои глаза резко распахиваются. Может, все было совсем не так. Может, ее первый поцелуй случился именно здесь, в этом вонючем трейлере. Чужие руки лапали ее, несмотря на сопротивление. Чужой рот слюнявил ее губы. А может, это произошло в парке, на эстраде или в зале игровых автоматов. Или вообще здесь, в этом темном доме, с мужчиной, годившимся ей в отцы.

Но где же среди всего этого была я? В чем заключалась моя роль? Я подтягиваюсь на руках и забираюсь в трейлер. Все это время я снимаю, сама толком не понимая, что ожидаю найти внутри. Если после Дейзи и ее матери что-то здесь и оставалось, то наверняка ничего уже не сохранилось. Я жду, но дымка не рассеивается. Я собираюсь с духом, готовясь к неприятному открытию. Трейлер скрипит под моими ногами. Я тщательно выбираю, куда ступить: среди мусора может оказаться что угодно, вплоть до использованных шприцев. Хорошо еще я в ботинках. Дрожа от холода, я навожу камеру на ободранные стены, потом пытаюсь пробраться в спальню. Дверь, которая отделяет ее от остального пространства, не поддается: что-то с другой стороны мешает ее открыть. Я налегаю сильнее – как выясняется, это тонкий матрас – и в конце концов оказываюсь внутри. Запах тут хуже, воздух более спертый. Я уже хочу сбежать отсюда, как вдруг взгляд цепляется за что-то в самом низу, у драного матраса. Там, прикрытое грязным тряпьем, что-то нацарапано на стене.

Это послание, мелькает мысль, но я тут же велю себе не выдумывать. И для сомнений у меня есть все основания. Это всего лишь череда точек, соединенных двумя линиями, которые смыкаются с одного конца, образуя горизонтальную «V». Она не несет в себе никакого смысла, думаю я сперва, удивительно, что я вообще ее заметила, но потом в мозгу что-то внезапно щелкает, и я понимаю, что это, возможно, Андромеда. Семь крупных звезд, часть созвездия Персея. Названные в честь прекрасной царевны, которую принесли в жертву, приковав обнаженной к утесу и оставив там на съедение морскому чудовищу. Созвездие, видимое только в зимнее время.

Но зачем Дейзи понадобилось рисовать его на стене у своей постели? Я уже собираюсь подняться, чтобы удобнее было снимать, когда замечаю рядом с рисунком еще что-то. Два слова. Оба практически неразличимы, но одно из них наверняка «Дейзи».

Опускаюсь на корточки, чтобы разобрать второе, и тут на меня снова накатывает ощущение дежавю, на этот раз более сильное. Кажется, я знаю, что это за слово. Я различаю «С» и «д». С колотящимся сердцем я стираю пыль, отодвигаю мусор и читаю слово целиком. «Сэди».

Я поднимаюсь. Значит, это все-таки правда. Мы были близки. Лучшие подруги, как я и подумала, когда впервые увидела ту фотографию в гостевом доме. Я наверняка бывала здесь. Так почему же я этого не помню?

Приподнимаю камеру, чтобы сделать кадр, но тут снаружи доносится какой-то звук. Кто-то приближается. Какое-то животное, довольно крупное, если, конечно, мне не послышалось. Звук повторяется, на этот раз громче, отчетливей, а следом за ним слышится шум, затем грохот сотрясает весь трейлер, и я понимаю, что это захлопнулась входная дверь.

Я роняю камеру и распахиваю дверь в жилую зону. Входная дверь закрыта, но я знаю, что снаружи кто-то есть. Дергаю дверную ручку, но она не поддается, и тогда я принимаюсь колотить в плексигласовое окошко кулаком.

– Откройте! – кричу я.

Снова трясу ручку, потом разворачиваюсь и оседаю на пол, и через миг полного затмения вокруг меня, как в калейдоскопе, все приходит в движение.

Я оказываюсь где-то в другом месте, как будто переключили канал; по экрану пробегает рябь помех, и вот я уже в пустой комнате с пожелтевшими стенами и замызганным матрасом на полу. От незнакомца рядом разит табаком и застарелым потом, его одежда давно требует стирки. Его рука у меня между ног. Я ничего не чувствую. Это все нереально. Или, по крайней мере, происходит не со мной.

«Оставь меня в покое!» – кричу я, но его ладонь зажимает мне рот.

Я брыкаюсь, но не попадаю по нему, а потом он пытается поцеловать меня. Хуже всего – его вонючее дыхание, и даже в таком положении я ловлю себя на мысли, что этот урод мог хотя бы пожевать жвачку или почистить зубы. Он расстегивает ремень, и я чувствую во рту металлический привкус.

Я до крови укусила его за язык. Он сплевывает. Прямо мне в лицо. Хочется плюнуть в него в ответ, но я ничего не ощущаю, и вообще у меня нет выбора. И никогда не было. Мне нужно то, что есть у него, а он даст это, только если я все сделаю, поэтому я лежу неподвижно и не сопротивляюсь. Так мне и надо, так мне и надо, так мне и надо. Да и какая разница, меня все равно там нет.

Я открываю глаза. Обстановка трейлера мерцает передо мной, будто я смотрю сквозь огонь. Сердце колотится в груди, во рту пересохло. Нет, думаю я. Нет. Это случилось не здесь. Это случилось в Лондоне, в той квартире у вокзала Виктория. Случилось позже.

Так ведь?

17

Обратно со Скал я возвращаюсь, низко опустив голову. Меня трясет. Я не оглядываюсь. Камера болтается на шее, как удавка.

Когда я снова налегла на дверь, она распахнулась так легко, как будто петли кто-то смазал. Я выбралась наружу, впопыхах едва не свалившись на землю. Мне не терпелось поскорее вырваться из ядовитых стен трейлера, я принялась хватать ртом воздух – жадно, отчаянно, как утопающая. Холодная громада Блафф-хауса по-прежнему безмолвно темнела рядом. Может, кто-то попытался так предостеречь меня? Донести, что здесь мне угрожает опасность?

Мне очень хочется очутиться подальше, но возвратиться в Хоуп-коттедж я не могу. Не сейчас. Мне нужно успокоиться, а там ничего для этого нет. На мгновение я останавливаюсь перед входом в «Корабль» и заставляю себя продышаться, но, когда переступаю порог, мне становится не по себе. По спине, несмотря на холодную погоду, стекает струйка пота. Но, может, я здесь что-нибудь вспомню. Может, я бывала тут с Дейзи.

Практически все здесь такое, каким я помню. Разве что стало больше блеска и цвета: в моих воспоминаниях все черно-белое. Очутившись внутри, я скидываю пальто и оглядываюсь по сторонам. В камине весело трещат поленья; воздух в зале спертый, но от этого, как ни странно, лишь уютнее. По стенам развешаны латунные таблички, карты и репродукции в рамках – все то, чем обычно украшают пабы. Только здесь, в отличие от того, к чему я привыкла в Лондоне, все это явно любовно собиралось годами, а не было куплено оптом на каком-нибудь складе.

Я представляю здесь молодняк. Софи и ее подружек. Выпивка, которую продают позже установленного законом часа, выключенный свет, горящие свечи. В этом захолустье не надо даже скрываться. Перебор с коктейлями; пьяные обжимания по углам становятся все смелее, тормоза отпущены, руки шарят где не следует. Горячие влажные губы. Сожаление, едкой изжогой подкатывающее к горлу на следующий день, глушится парой таблеток парацетамола и стаканом теплой воды. Я вижу нас с Дейзи здесь, в этом зале, в гуще событий – но что это, воспоминание или наведенный морок?

Никто не приветствует меня, когда я иду к бару, даже не кивает.

– Что пить будете?

От неожиданности я вздрагиваю и оглядываюсь. Это Брайан.

– Позвольте вас угостить, – говорит он.

Язык у него заплетается, совсем слегка, стакан в его руке почти пуст. Судя по всему, он здесь уже довольно давно, но, пожалуй, компания мне сейчас не повредит. Я прошу джин с тоником.

– Двойной джин, – бросает он девице за стойкой, а себе заказывает еще пинту пива.

Барменша – высокая и крепкая блондинка с короткой стрижкой, волосы не длиннее дюйма. Я замечаю, что на правой руке у нее недостает безымянного пальца, ниже второй фаланги аккуратная культя.

– Как дела? – спрашивает она у Брайана, разливая напитки по стаканам.

Голос у нее сиплый, прокуренный. Интересно, как она потеряла палец. Несчастный случай? Впрочем, драка кажется столь же вероятной.

– Слышал про Дэвида?

– Нет, – отвечает он. – А что с ним?

– Судя по всему, у него были гости. – Позавчера вечером.

Черт. Это она про меня. Под ложечкой у меня холодеет, и Брайан бросает в мою сторону быстрый взгляд. Неужели знает?

– Да? И кто же?

– Без понятия. Мэтт сказал. Говорит, они с ребятами стояли на берегу и видели кого-то у него наверху.

Нет, рвется у меня с языка. Никто там не стоял, на берегу. Никто меня не видел. Я в этом абсолютно уверена.

Или видел?

– Судя по фигуре, какая-то девица.

– Я бы не стал беспокоиться, – пожимает плечами Брайан.

– Наверное, ты прав. Вроде она там что-то снимала. – Барменша устремляет на меня взгляд и вдруг подмигивает. – Хотя смотреть там особо не на что.

Она имеет в виду снятые мною кадры: черная морская гладь, корабли вдалеке.

– Ладно, оставляю это тебе.

Мы несем свои стаканы к столику у самого камина. Я придвигаюсь к огню, пока жар не начинает обжигать ноги. Гляжу на барменшу, которая уже обслуживает следующего клиента. Она подмигнула по-дружески. Выходит, она смотрит видео на моем сайте. Может, они все смотрят. Я обвожу зал взглядом. Пара человек отводят глаза. Они явно знают, кто я.

– Давно она тут заправляет? – интересуюсь я, когда мы усаживаемся.

– Беверли? – Он косится на барную стойку. – Да уже лет девять. Может, десять.

– Ясно.

Я автоматически прикидываю: судя по всему, она появилась вскоре после моего отъезда.

– Значит, она здешняя?

– До мозга костей, – говорит он. – Как и я.

Меня бросает в дрожь, несмотря на камин. Но нет никаких признаков, что кто-то из них узнал меня. Я изучаю лицо Брайана и пытаюсь представить, как он выглядел десять лет назад. У меня не выходит.

– Вы в порядке?

Отвожу взгляд и заверяю его, что все лучше не бывает.

– Черт, чуть не забыл! Ваша машина, она готова. – Он неуклюже роется в кармане и протягивает мне ключи. – Я поставил ее там, наверху.

Я с облегчением расплываюсь в улыбке. Все, теперь я свободный человек. Никаких больше таксистов, которые уезжают, когда им вздумается, бросив меня на произвол судьбы.

– Отлично! Спасибо огромное! Сколько я вам должна?

– Потом разберемся, – отмахивается он.

Значит, он считает, что будет «потом». Что ж, я не против, вроде парень неплохой. Я уже собираюсь рассыпаться в благодарностях, но он впивается в меня взглядом:

– Я хотел задать вам один вопрос.

Я вдруг будто прирастаю к стулу, точно бабочка, пришпиленная к бумажному листу.

– Эти ваши видео… С Кнопкой и Кэт…

– С Кнопкой?

– Прошу прощения, с Элли. Кнопка ее прозвище. – Он некоторое время мнется. – Они там еще едят чипсы.

Я делаю глоток джина.

– А что с этим видео?

– Ну… Вы же понимаете, что я имею в виду?

– Косяк? – улыбаюсь я. – Неужели это прям из ряда вон?

Он смеется:

– Нет, дело не в этом! Нас больше беспокоит, что кто-то тайком снимает девочек.

– «Нас»?

– Меня и еще пару человек. Ну, понимаете? Есть мысли, кто это?

Качаю головой:

– Мы же говорили, что ролики загружаются анонимно.

Я колеблюсь. Так вот почему он захотел меня угостить.

– Вы считаете, в деревне что-то происходит? – спрашиваю я.

– С чего вы взяли?

Я понижаю голос:

– Я видела Кэт в тату-салоне. Она выглядела… Не знаю, испуганной. И у нее был второй телефон.

– И что с того?

– Вроде как одноразовый.

– Что?

– Одноразовый телефон, – поясняю я. – Ну, дешевый, с поминутной оплатой. Который можно легко скинуть.

– Зачем он ей?

Я пожимаю плечами:

– Обычно это связано с наркотиками.

– Это не про Кэт, – говорит он.

– Или, например, у нее есть парень, которому нужно с ней созвониться, даже если родители отберут телефон.

– И это тоже не про Кэт, – смеется он. – Откуда вы столько всего знаете?

Я думаю про девушек из «Черной зимы». Про их одноразовые телефоны… И про мой собственный.

– Ну, я же не вчера родилась. Расскажите про Дэвида.

Брайан ставит на стол свой стакан.

– Послушайте, – говорит он. – Я бы рад помочь, но… В общем, мы не хотим поднимать всю эту историю. Нам хватило и прошлого раза.

– В смысле? Какую историю?

– Всю эту историю с Дейзи и прочей ерундой.

– А Дэвид-то какое к этому имеет отношение?

Брайан набычивается:

– Никакое.

– Нет уж, – упираюсь я. – Сказали «а», говорите «б». Едва я упомянула Дэвида, как вы назвали имя Дейзи. Какая между ними связь?

– Дэвид, он… В общем, у него случилось что-то вроде нервного срыва. Сразу после самоубийства Дейзи. До того он был нормальным – то есть с причудами, но вполне дружелюбным. А потом вдруг перестал появляться на людях. Когда мы все-таки видели его в деревне, он вел себя очень странно. Приходил сюда и ни с кем не разговаривал. Просто сидел один и наблюдал за людьми. Бормотал что-то себе под нос. Будто не в себе. Как-то даже драку затеял. Взял и ни с того ни с сего набросился на какого-то парня, не помню уже на кого. Просто на ровном месте. Разумеется, получил по физиономии и убежал. Потом, после того как исчезла Зои, у него совсем крышу снесло. Машину свою разбил. Въехал в дерево. Ходили слухи, что он это сделал специально.

– В смысле, пытался покончить с собой?

– Так говорят.

Но он сказал, что не был знаком с Зои, думаю я и лишь в последний момент спохватываюсь, чтобы не произнести это вслух. Может, пора уже побеседовать с родителями Зои, несмотря на предостережение Гэвина? Теперь, когда у меня есть своя машина, сделать это будет легче. Не придется никому ничего говорить.

– Думаете, он может быть как-то причастен?

– Дэвид? – Брайан берет свой стакан и делает глоток пива. – Нет, он, конечно, всегда был со странностями. Но мне он нравится.

– А вы уверены, что хорошо его знаете?

– Ну, достаточно хорошо, чтобы он доверил мне ключи от своего дома. Я приглядываю за ним, когда Дэвид в отъезде, ну и все такое. Просто… В общем, некоторые вели себя с ним довольно некрасиво. После того как все это случилось сначала с Дейзи, а потом с Зои, видимо, люди сложили два и два. Нет дыма без огня. Писали на его машине всякие гадости, окна в доме били. – Он откидывается на спинку стула. – Ну и, в общем…

– Зачем вы мне все это рассказываете, если считаете, что об этом не надо снимать фильм?

– Сам не знаю.

Он неуклюжим движением ставит на стол стакан.

– Вы, кажется, человек неплохой, и вам явно не плевать на судьбу тех девушек. – Он тяжело вздыхает. – Может, в глубине души я надеюсь, что кто-нибудь выяснит, что произошло. Просто не надо выставлять нас такими уж говнюками, ладно? В вашем фильме. Нам тут и так нелегко.

Он обводит взглядом зал.

– Постараюсь, – обещаю я.

– Я с радостью помогу вам, если надо.

– Поможете?

– Вы же знаете, что у меня есть лодка?

Я киваю, хотя не очень понимаю, зачем он мне это говорит.

– Кажется, на сайте было видео с вами в лодке.

– Угу, я на ней рыбачу. Вот подумал, я ведь могу покатать вас на лодке. – Он кивает на камеру, лежащую на столе между нами. – В смысле, чтобы поснимать. С моря наша деревня выглядит очень красиво. Конечно, если это вам нужно.

– А-а, – говорю я. – Ясно.

Никогда в жизни, ни за что. Я не могу. Ненавижу воду, не выношу лодки, даже плавать не умею. Уже сейчас, при одной мысли об этом, перед глазами встает чернота, сверху и снизу, леденящий холод пронизывает меня, не давая возможности вдохнуть, обволакивает, и я превращаюсь в ничто, растворяясь в пустоте.

Но я не могу сказать это вслух. Это будет глупо.

– Может, как-нибудь. Звучит заманчиво.

Он широко улыбается, а потом вытаскивает из кармана бумажник и ручку:

– Вот вам мой телефон.

Брайан записывает номер на обороте чека, и хотя я ни за что на свете не сяду в его лодку, я беру его.

– Да, кстати, – говорит он, понижая голос. – Хотел предупредить вас насчет Гэвина…

– Насчет Гэвина?

– Вы с ним поосторожней.

Вот уж не ожидала. Я думала, они друзья. Это же Гэвин попросил Брайана взглянуть на мою машину.

– А что?

– Да так. Просто он слишком много спрашивает. Все пытается что-то раскопать, сейчас поменьше, а когда только приехал, прямо всюду совал свой нос. Почти как вы.

– В самом деле? Мне кажется, он просто хочет стать своим парнем.

– Думаете? Как по мне, слишком уж усердствует. Как будто хочет что-то доказать. И есть еще один момент.

– Что еще за момент?

Брайан наклоняется вперед, хотя в баре шумно и никто не обращает на нас ни малейшего внимания.

– Может, это ничего и не значит, но помните ту ночь, когда вы приехали? Он попросил сказать вам, что ехал от меня, когда на вас наткнулся.

Несмотря на огонь в камине, меня внезапно пробирает озноб.

– И?..

– Это неправда, – качает он головой. – Мы с ним в тот день вообще не виделись.

18

Родители Зои живут на окраине Молби, все в том же доме, из которого исчезла их дочь. Я выезжаю после завтрака, никому не сказав, куда направляюсь. Снова сесть за руль очень приятно, несмотря на беспокойство из-за предстоящей встречи. Бледные лучи утреннего солнца пробиваются сквозь жидкую облачность, и в памяти вдруг всплывает другое утро, видимо незадолго до гибели Дейзи. Мы с ней сидим на скамейке на утесах, неподалеку от Блафф-хауса. Близится рассвет, мы не спали всю ночь, шатались по округе, болтая, куря и глядя на море. А потом появилось солнце: сперва сияние, затем узенькая каемка золотого диска над горизонтом. Рождение нового дня, тогда оно казалось таким важным – как новый год, новое тысячелетие. Новое начало. Но что мы с ним сделали? К чему пришли?

Усилием воли я отгоняю эту мысль и концентрируюсь на дороге. На въезде в Молби трасса изгибается, пересекая реку. Далеко позади в утреннем свете темнеют монастырские развалины. Через минуту-другую навигатор сообщает, что я на месте.

Домик у родителей Зои совсем маленький, годов, я бы сказала, тридцатых постройки, с грубо оштукатуренным фасадом и запущенным садиком, подступающим вплотную к входной двери. В холле горит свет, на моих глазах зажигается окно в соседней комнате. Женщина отдергивает штору и с любопытством глядит на мою припаркованную машину. Судя по всему, это мать Зои. Я вылезаю из машины, подхожу к дому и нажимаю кнопку звонка.

Изнутри не доносится ни звука, но в следующее мгновение дверь распахивается. На пороге стоит мужчина в джинсах и серой толстовке с капюшоном. Он уже начал лысеть; остатки волос, подстриженные совсем коротко, открывают взгляду бугристый череп. Я протягиваю ему руку:

– Здравствуйте.

Он не отвечает на мой приветственный жест.

– Нам ничего не надо, спасибо.

– Я ничего не продаю…

Он явно намеревается закрыть дверь. Наверное, решил, что я из какой-нибудь религиозной общины вроде «Свидетелей Иеговы» или собираю подписи за очередного политика.

Из глубины дома слышится женский голос:

– Кто там, милый?

– Миссис Персон? – зову я, прежде чем мужчина успевает захлопнуть дверь у меня перед носом.

Появляется его жена:

– Откуда вы знаете мое имя?

Она моложе мужа, на ней мешковатая толстовка и обтягивающие джинсы. Сходство с дочерью бросается в глаза.

– Что вам нужно? – настораживается она.

– Меня зовут Алекс, – тараторю я. – Я приехала из Блэквуд-Бей.

– Да ну! А нам-то что за дело?

– Я хотела поговорить с вами о Зои.

По лицу женщины пробегает судорога боли, но она немедленно подавляет ее.

– Да неужели? – с неприкрытой враждебностью цедит она. – Знаете что, катитесь вы к черту.

– Я не журналистка, я не хочу вам докучать. Не могли бы вы уделить мне всего десять минут?

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ей:

– Пожалуйста! Я боюсь, с девушками творится неладное…

– Что?

– Дайте мне десять минут, и я все объясню.

Она колеблется, затем чеканит:

– Пять минут, и ни секундой больше.

Я благодарю ее.

– Можно мне войти в дом?

– Нет. Выкладывайте прямо тут.

Отец Зои делает несколько глубоких вдохов.

– Милая, – произносит он, – на улице холодно. Давай впустим девушку в дом.

И снова она сверлит меня взглядом, но потом смягчается. Я иду следом за ними в гостиную.

– Садитесь.

Она указывает на кресло. От комнаты веет уютом: старомодный телевизор, сервант, фарфоровые статуэтки. Хозяева бок о бок усаживаются на диван. Возникает ощущение, будто у меня берут интервью. Или допрашивают.

– Давайте выкладывайте.

Я открываю рот, но меня перебивают.

– Меня зовут Шон, – произносит отец Зои. – А это Джоди.

Признательно киваю, но мать Зои будто не слышала слов мужа.

– Вас, наверное, уже тошнит от всех, кто задает вопросы…

– Что есть, то есть, – отзывается Джоди.

Я скашиваю глаза на Шона. Он покусывает губу. У меня вдруг мелькает мысль: то, что я поначалу приняла за пренебрежение, может на самом деле быть страхом. Но кого он боится? Не меня же.

Он поворачивается к жене:

– Дай ей сказать, милая.

Значит, и не ее. Джоди сверлит меня взглядом.

– Я приехала сюда снимать фильм. Но честное слово, он будет не про Зои.

– Про что же тогда?

Я кратко объясняю, памятуя об отпущенных мне пяти минутах.

– И какое же отношение все это имеет к нам? – интересуется Джоди, когда я умолкаю.

– Понимаете, я со всех сторон слышу, что сначала Дейзи совершила самоубийство, а позднее и Зои сбежала…

– Ха! – Она сухо смеется, потом язвительно передразнивает меня: – «Самоубийство»!

Шон бросает на жену укоризненный взгляд:

– Милая!

Она умолкает.

– А что? – цепляюсь я. – Вы не считаете, что Дейзи покончила с собой?

Она отбрасывает волосы со лба.

– Кто может сказать наверняка? Многие сомневались. Пока Зои не «сбежала».

И снова саркастический тон.

– Вы полагаете, все было не так?

Джоди впивается в меня взглядом, но ничего не отвечает. Она похожа на фотоснимок; я практически вижу ее на черно-белом кадре, наполовину в тени, наполовину в ярком свете из окна, эффектную игру светотени. Вид у нее невыносимо печальный и в то же самое время вызывающий.

– Расскажите вашу версию, – прошу я.

Шон берет ее за руку.

– Мы же с тобой это обсуждали, помнишь? – произносит он мягко и поворачивается ко мне. – Разумеется, она сбежала. Какие могут быть варианты?

Джоди вырывает руку:

– Или ее увезли.

– Что?

Шон вскакивает с дивана, прежде чем она успевает ответить.

– Все, хватит! – восклицает он, но жена не желает сдаваться.

– Нет, не хватит, – настаивает она. – Зачем ей было убегать? От нас, от меня!

Шон устремляет взгляд на меня.

– Простите ее, пожалуйста, – просит он, но я не обращаю на него внимания.

– Была же и другая девушка, – наседаю я. – Как там ее звали?

– Сэди.

– Точно. Она тоже сбежала.

– Так говорят. Ходят слухи, что ее потом видели. Но я не единственная, у кого есть сомнения.

– Правда? А вы обсуждали это с кем-нибудь еще?

Шон снова предостерегающе смотрит на жену, но она игнорирует его взгляд:

– Лиз, например. Из кафе, знаете?

Я помню Лиз. Она вела себя со мной недружелюбно и подозрительно. Интересно, как же мне разговорить ее? Ладно, об этом я подумаю позже.

– Ясно. Как я уже сказала, я тоже обеспокоена. – Стараюсь подобрать слова. – И то, что побудило Сэди сбежать, Дейзи толкнуло на ее поступок, а Зои… В общем, боюсь, все это продолжается до сих пор.

Судя по всему, ни для кого из них мое предположение не становится неожиданностью.

– Джоди, – говорю я, – что, по вашему мнению, произошло?

Шон принимается ерзать в кресле, но она на него не смотрит. У нее вырывается тяжелый вздох.

– Я не знаю, – качает она головой. – Но как минимум некоторые люди утверждали, что Дейзи не стала бы прыгать со скалы. Они считали, что там было что-то другое. А наша Зои… Она изменилась. Мы перестали узнавать нашу девочку.

– Самые обычные подростковые выходки, – вмешивается Шон. – Хамство, выпивка, курево.

– Да скажи ты уже правду, – ядовито набрасывается на него Джоди.

– Какую еще правду?

– Все было куда хуже. Она росла такой хорошей девочкой, пока не связалась с ним.

– С кем?

– Да с каким-то парнем. Зои не хотела нам про него рассказывать. Но она начала прогуливать школу. Пропадала где-то допоздна. Шлялась по Блэквуд-Бей. Домой заявлялась пьяная. От нее несло.

– Несло?

– Табаком. Травкой. Она даже сделала себе татуировку.

– Значит, она принимала наркотики. Где она их брала?

– У него, разумеется. Он был старше ее.

Я думаю про Дэвида.

– Насколько старше?

– Без понятия. Мы никогда его не видели. Она встречалась с ним тайком. Мы лишь знали, что он не из школы. Одна наша соседка сказала, что видела ее с мальчиком постарше, но…

– С мальчиком? Не с мужчиной?

– Она сказала, с мальчиком. Но только я ей не верю.

– Почему?

– Потому что я вообще уже не знаю, чему верить.

Теперь она чуть ли не шепчет. Хочется обнять ее, взять за руку, но я сдерживаюсь. Вместо меня это делает Шон, и она не отстраняется, хотя и не отвечает тем же. Из нее словно выпустили воздух, осталась одна оболочка, сосуд, в котором нет ничего, кроме боли.

Наверное, то же самое я сделала со своей матерью, мелькает у меня мысль. В точности то же самое. Но потом я вспоминаю ее хахаля. Представляю, с каким облегчением он вздохнул, когда отпала необходимость терпеть мое присутствие в доме, и на мгновение меня охватывает уверенность, что в глубине души моя мать тоже была рада, когда я свалила.

И все равно совесть связывает мой желудок в тугой жгут.

– Ей было четырнадцать, – произносит Джоди, опуская глаза. – Четырнадцать.

Я решаюсь на следующий вопрос:

– Она занималась сексом?

Джоди смеется, и Шон вновь пытается заставить ее замолчать:

– Хватит!

– Ну, надо полагать. Она была беременна.

В комнате повисает мертвая тишина.

– Беременна?

Собственный голос кажется мне чужим и фальшивым. Поначалу я даже не уверена, что произнесла это вслух, но Джоди отвечает:

– Она не хотела нам говорить. Но это было очевидно.

– Зои не сказала вам от кого?

– Это тоже было очевидно.

– От него.

– От кого же еще?

Я снова мешкаю с вопросом.

– По-вашему, она… Она вела беспорядочную половую жизнь?

– Беспорядочную половую жизнь? Вы говорите как полицейский. – Женщина наклоняется вперед. – Ей было четырнадцать, милочка. Это изнасилование, как ни крути.

Я вцепляюсь в подлокотник кресла:

– Мне очень жаль.

– Мы уверяли, что позаботимся о ней. Никакой нужды сбегать у нее не было, – подает голос Шон.

– И она была совсем еще девочкой, – говорит Джоди. – Ребенком. Это целиком и полностью его вина, кем бы он ни был. А этого мы никогда уже не узнаем.

– Она не упоминала о человеке по имени Дэвид?

Джоди на мгновение задумывается, потом качает головой:

– По-моему, нет. А что?

– Не уверена, – говорю я. – Но есть один мужчина из Блэквуд-Бей… Ходят слухи…

– Слухи?

– Вы о нем не знаете?

– Я знаю о нем, – отвечает она, – но…

– Мы туда не ездим, – поясняет Шон. – Больше не ездим.

– Да, – подтверждает Джоди. – Мы застряли здесь.

Ее муж понижает голос:

– Мы не застряли. Мы можем переехать.

Она смеется, но ничего не отвечает, и я знаю, что именно она сейчас думает: «А вдруг она вернется? Вдруг она вернется, а нас нет?»

– Разрешите мне взглянуть на ее комнату. Может, там найдется что-то, что поможет понять, от кого она забеременела или почему сбежала.

– Извините, но…

Однако Джоди решительно встает:

– Идемте. – Она поворачивается к мужу. – Она мне нравится. В любом случае никакого вреда не будет.

«Она мне нравится». Наверное, я должна быть польщена. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, она идет впереди. Печаль, точно аромат, тянется за ней; я, кажется, могу почти физически уловить ее запах, длинный шлейф горя.

– Мы все оставили в ее комнате нетронутым, – говорит Джоди.

Она открывает дверь рядом с лестницей. В воздухе стоит какой-то въедливый запах вроде старых духов. Сама комната маленькая, стены выкрашены в розовато-лиловый цвет, над письменным столом висит пробковая доска. Узкая кровать с прикроватной тумбочкой, по соседству с ней комод, шкаф в дальнем углу комнаты – все из разных гарнитуров. Одежда вывалена из ящиков и разбросана по постели – взрыв розового, белого, фиолетового и черного. В изножье кровати стоит прислоненная к спинке акустическая гитара. Все выглядит так, будто Зои вышла из комнаты сегодня утром, а теперь может в любую минуту вернуться из школы и с каким-нибудь перекусом подняться к себе, потребовав, чтобы ее оставили в покое.

– Я тут не прибиралась, – словно извиняясь, произносит Джоди. – Ну, практически. Тут были бутылки. И пачки из-под сигарет… Их я убрала.

– Ничего страшного. Вы не возражаете, если я поснимаю?

Джоди говорит, что нет, и я переступаю через порог. Первым делом мой взгляд падает на прикроватную тумбочку. На ней валяется зарядка от телефона, воткнутая в розетку, стоит лампа с разбитым основанием, стакан, коробка с салфетками и средство для снятия макияжа. Ящик выдвинут, но в нем ничего нет. Я беру камеру и начинаю снимать.

– Тут что-нибудь лежало?

Джоди качает головой, но я вижу, она лукавит. Интересно, что она там нашла? Любовные письма? Презервативы? Что же там могло быть такого предосудительного, что ей стыдно об этом говорить? Пакетик кокаина? Лубрикант?

Очень хочется сообщить ей, что меня в этой жизни вряд ли чем-то шокируешь. Я видела такое, что ей и в страшном сне не приснится.

Подхожу к письменному столу. Он завален всяким хламом: ножницами, мотками скотча, старыми наушниками, ручками, книжками и обрывками бумаги.

– У нее был компьютер?

– Она пользовалась школьными. И своим телефоном.

Я разглядываю пробковую доску. Кроме расписания уроков и каких-то открыток, на ней практически ничего нет. Среди фотографий встречаются вырезки из журналов и несколько снимков самой Зои с подружками. Селфи в тщательно продуманных позах, старая фотография, на которой она, не подозревая, что ее снимают, хохочет в компании приятеля. Она счастлива и беззаботна, как, наверное, была и Дейзи в ее возрасте, как и я. Если бы она только знала, что готовит ей судьба. Если бы могла этого избежать.

– Там ничего нет, – говорит Джоди печально. – Я все просмотрела. И полиция тоже.

Я наклоняюсь ближе и внимательно рассматриваю фотографии. На одной из них она стоит на солнцепеке в майке. Выглядит она тут прилично старше своих лет. Из-под лямки лифчика виднеется край набитой на плече татуировки. Она похожа на круг, крошечное «О». Я снимаю ее, потом приподнимаю еще пару фотографий, чтобы взглянуть, что под ними. В глаза бросается знакомый узор. Череда точек, соединенных друг с другом линиями, нарисованная фломастером на обрывке открытки. Я открепляю ее от доски.

– Что это? – спрашивает Джоди.

– Орион, – поясняю я. – Созвездие. Охотник из древнегреческой мифологии. Зои увлекалась астрономией?

– Нет, – качает головой Джоди. – Во всяком случае, я об этом не знала.

Я возвращаю открытку на место и заглядываю под остальные:

– А это что?

Показываю Джоди фотографию. На ней Зои; она одета в школьную форму, стоит спиной к камере. Чуть наклонившись вперед, она смотрит в короткий толстый телескоп. Джоди говорит, что не помнит этого снимка.

Я вдруг понимаю: не хочу ничего ей рассказывать. Что ее дочь не единственная девушка с татуировкой в виде идеально ровного круга. Что Дейзи тоже нацарапала на стене рядом со своей постелью схему другого созвездия. Что она, Зои и я как-то связаны, что нас троих кое-что объединяет: астрономия, склонность смотреть на звезды.

– Вы в этом уверены?

– Пойду спрошу Шона.

Она забирает у меня фотографию и, выйдя на лестницу, зовет мужа. Когда через минуту тот поднимается, Джоди показывает ему карточку.

– Понятия не имею, – говорит он. – Никогда этот снимок не видел. Может, она из их поездок?

– С ее парнем, вы имеете в виду?

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло.

Джоди смотрит на меня:

– Нет. Он имеет в виду ее дядю. Моего брата. Она иногда с ним встречалась, после школы и вообще. Они были близки.

– А где он сейчас? Вы не думаете, что он имеет какое-то отношение к тому, что произошло? К ее бегству?

Женщина качает головой:

– Когда-то, может, и думала, но теперь нет. Во всяком случае, полицейские с ним говорили. – Она всматривается в фотографию у меня в руке. – Только его никакие телескопы никогда не интересовали. Не знаю, кто ее во все это втянул, но вряд ли это был он.

Тогда19

КЛИНИКА СЕКСУАЛЬНОГО ЗДОРОВЬЯ ДОКТОРА ЧАПМАН, МОЛБИ

РАБОЧИЕ ЗАМЕТКИ

Дата: вторник, 11 апреля 2017 года (18:15)

Снова была Зои (фамилию по-прежнему называть отказывается). Пришла приблизительно в 16:20, опять вместе с девушкой постарше (Ханна? Лора? Та самая девушка, которая приходила с остальными, и ее называли и так, и так. Довольно агрессивная. Я уверена, что это именно она, из-за примечательной татуировки в виде круга на ее плече). Зои сказала, что пришла за презервативами, и, после настойчивых уговоров со стороны старшей девушки, попросила еще взять у нее анализы на ЗППП. Я спросила про ее партнера, но она отказалась отвечать; старшая девушка сказала, что у нее есть бойфренд, и поинтересовалась, зачем мне это знать. Зои казалась очень тихой и отрешенной. Я заподозрила, что она что-то приняла, и спросила ее об этом. Вместо ответа она заметила, что это не мое дело, ей нужно просто «со всем разобраться и уйти», чтобы ехать в другое место. Когда я уточнила, что это за место, она не захотела отказалась отвечать. Я сказала, что беспокоюсь за нее, и спросила, не хочет ли Зои что-нибудь мне рассказать. Она ответила отрицательно, но у меня снова возникло отчетливое впечатление, что она боялась ту девушку и что эта то ли Ханна, то ли Лора следит, чтобы она не сболтнула лишнего. Тогда я спросила прямо, были ли все сексуальные отношения, в которые она вступала, добровольными, и она кивнула, но вслух ничего не сказала. Я дала ей презервативы, которые она просила, и предложила пройти со мной в отдельный кабинет, чтобы обсудить ее беспокойство относительно ЗППП. Она согласилась, но когда я попросила то ли Ханну, то ли Лору подождать в коридоре, та снова довольно агрессивно заявила, что хочет проследить, чтобы с ее подругой все было в лучшем виде. Я не стала настаивать из опасения отпугнуть девушек, но подозреваю, что с Зои происходит нечто, о чем она не хочет боится рассказывать.

Я пошла в кабинет за информационными буклетами, но, когда вернулась в коридор, девушек уже не было.

План: когда (если?) Зои вернется, попытаться вытянуть из нее фамилию и, если получится, поговорить наедине про наркотики и возможное сексуальное насилие. Но действовать нужно очень аккуратно. Подумать о привлечении социальных служб и полиции при необходимости.

Шрейя Дивекар, специалист службы сексуального здоровья

Сейчас20

Я просыпаюсь вся в испарине и дрожу. Во рту пересохло, не могу дышать, и на мгновение кажется, что я тону, а мои легкие полны воды. А потом вспоминаю: я здесь, в Хоуп-коттедже, я Алекс, приехала снимать фильм. Все будет хорошо.

Откидываю одеяло. Оно насквозь промокло от пота, но при этом меня знобит. Дыхание серебристой дымкой стынет у лица. Я протягиваю руку и щупаю батарею – ее не назовешь даже чуть теплой.

Хочется забраться обратно, натянуть одеяло на голову и попытаться сохранить хотя бы остатки тепла. Но я уже проснулась и больше не усну. Теперь я совершенно уверена: Дейзи, Зои, Кэт. Эти три девушки связаны между собой. И я тоже, хотя и не знаю как. И каждый раз, только закрою глаза, я вижу в темноте Дейзи, стоящую на краю утеса. Есть ли кто-то у нее за спиной? Может, кто-то подтолкнул ее вполне буквально и не надо винить во всем одни только обстоятельства? Я должна восстановить в памяти события того времени, должна вспомнить.

Дэвид? Может он быть как-то замешан? Джеральдина уверена, что нет. Это был краткий миг просветления среди мрака, но ее воспоминания казались реальными. Но что это на самом деле значит? Уж мне ли не знать, какая ненадежная штука – человеческая память?

На столе оживает мой телефон – звонит Дэн. Я смотрю, как трубка, вибрируя, ползет по гладкой столешнице, но не могу заставить себя ответить. Что бы там ни было, подождет. Он буквально вынудил меня поехать в Блэквуд-Бей и заняться этой историей, однако теперь я чувствую сродство с девушками – теми, что пропали в прошлом, и теми, что еще тут. Именно поэтому я намерена снять фильм так, как считаю нужным.

Я натягиваю свитер грубой вязки, джинсы, вчерашние толстые носки и плетусь вниз. Пахнет горелыми тостами и кофе, а дешевенький ароматизатор воздуха, воткнутый в розетку в гостиной, добавляет к этому еще и химический запах яблока. Запах не противный, но он напоминает о моей жизни в хостеле.

В кухне я наливаю воды в чайник и беру из сушилки тарелку. Ее поверхность поцарапана; отметина похожа на пепел, как будто об нее затушили окурок. Я думаю о том, что Брайан сказал про Гэвина, и о мертвой овце, так кстати оказавшейся ровно в том месте, где я неминуемо наехала бы на нее и вылетела в кювет. И меня потребовалось бы вытаскивать. Пожалуй, стоит побольше разузнать о моем новом друге. Но это подождет.

Из головы не идут Элли и Кэт. Татуировка на плече Кэт, в точности такая, какую сделала себе Зои; то, что кто-то тайком заснял, как эти две курят травку. В моем сознании эти две девушки намертво сплелись с Дейзи и мной, хотя я не совсем понимаю, кто есть кто. Иногда Дейзи – это Кэт, а я – Элли, иногда наоборот. Но их участь представляется мне отражением нашей. Они кончат так же, как и мы: одна погибнет, другая исчезнет. И хотя я осознаю, что уже никак не исправить прошлое, не могу не верить: если выясню, что происходит с ними, то узнаю и что случилось с нами.

Снег стаял. За ночь ощутимо потеплело, но небо смурное, как бывает под вечер, хотя время еще только подбирается к обеду. Подходя к концу Хоуп-лейн, я замечаю высокую долговязую фигуру, маячащую в сером сумраке на другой стороне улицы. Судя по всему, это Гэвин, однако я не уверена. Что ему от меня нужно? Может, стоит его остерегаться? Он уже раз соврал мне, и если сейчас решил устроить засаду… Я перехожу улицу, но, когда оглядываюсь, его уже нет – видимо, скрылся в одном из переулков. Я поднимаюсь к кафе Лиз.

Внутри горит яркий свет – беспощадные к недостаткам внешности люминесцентные лампы, и я чувствую себя голой. Но интуиция меня не подвела: девушки здесь. Большой компанией сидят за столом в углу, а над ними помаргивает огоньками искусственная елка. Я устраиваюсь за столиком неподалеку и достаю телефон, чтобы притвориться, будто полностью им поглощена, но тут понимаю, что Кэт с Элли здесь нет, и падаю духом. Потом все равно решаю подождать. Я заказываю у Лиз чай – сегодня она настроена дружелюбнее, хотя и ненамного. Впрочем, когда несут мой заказ, дверь распахивается, и на этот раз мне улыбается удача. В зал входят Кэт с Элли в сопровождении парня постарше. Я наблюдаю, как они направляются к соседнему с компанией столику, и Кэт на ходу обменивается приветствиями, тогда как Элли и парень словно воды в рот набрали.

Кэт высокая и шумная. На ней школьная форма бутылочно-зеленого цвета и дутая куртка. Элли одета практически так же, только на плече у нее розовый рюкзак, который диссонирует с ее рыжими волосами. Парень постарше, ему как минимум восемнадцать. Уже бреется, но еще не перерос прыщи, которые, должно быть, крайне осложняют процесс. Это, впрочем, его не портит, он симпатичный, этакий дерзкий красавчик из бой-бенда. Через минуту они вдвоем поднимаются, подходят к стойке и делают заказ, после чего возвращаются к столику с алюминиевыми банками в руках. Кэт с Элли бросают свои куртки и школьные блейзеры на свободный стул. На джемпере Элли, на локте, виднеется небольшая прореха; на Кэт, несмотря на холодную погоду, блузка с коротким рукавом. Она с отсутствующим видом крутит в пальцах кусочек сахара в бумажной обертке, который взяла из вазочки на столе. Она напоминает мне меня саму.

Они устраиваются за столиком и перестают замечать людей вокруг. До меня лишь изредка доносятся отдельные слова. Говорит главным образом Кэт. Речь, судя по всему, идет о какой-то девочке. Подростковые сплетни. Она тараторит, притопывая ногой под столом, как будто ее переполняет неудержимая энергия, в то время как парень, наоборот, сидит со скучающим видом. В какой-то момент он что-то вполголоса говорит Элли и разражается смехом. Она не только не присоединяется к нему, но еще глубже уходит в себя.

Я подношу к губам чай; он успел остыть, но даже горячим пить его было бы невозможно. Когда я вскидываю глаза, парень как раз вытаскивает из кармана парки небольшую бутылку водки. Он оглядывается по сторонам, и наши взгляды встречаются. Я смотрю на бутылку, потом слегка улыбаюсь, только чтобы дать понять, что все видела, но поднимать шум не собираюсь. Я утыкаюсь в свой телефон. Есть вещи, которые не меняются.

Интересно, получится потом с ним поговорить? Наедине. Парень мне не нравится, само высокомерие; настуле сидит развалившись, широко раздвинув ноги и перекинув руку через спинку. Его ладонь небрежно лежит на плече Кэт, и со стороны этот жест выглядит скорее собственническим, нежели ласковым. Я фотографирую их на телефон, но они ничего не замечают. Я так неприметна, что подумываю, не включить ли камеру.

Внезапно в другом конце зала поднимается шум, доносятся гневные возгласы. Это девушки; их сердитая перебранка напоминает мне чаячий гомон на берегу моря.

– Отвали!

– Я сама видела! Мы все видели!

Одна из девушек мотает головой. Она смеется, но совершенно очевидно, что ей очень хочется, чтобы в центре всеобщего внимания оказался кто-нибудь другой. Вторая копается в телефоне, в то время как третья, судя по всему, снимает происходящее на видео.

– Смотрите!

Телефон идет по кругу.

– Это не я!

– А кто тогда? Эми, это же ты!

Снова смех, заливистый, пронзительный. Они и впрямь похожи на чаек, подобно истребителям-камикадзе пикирующих над домами.

– Что вы вообще несете?

– Гляди! Ты тут бухая в хламину!

– Неправда! – едва не кричит Эми.

Одна из девчонок тычет телефоном ей в лицо, и я мельком вижу ролик, который они смотрят. Он давнишний, один из первых, если я правильно помню. Девочка бежит по пляжу к воде, на ходу спотыкается и падает. Все покатываются со смеху, как будто в жизни ничего забавнее не видели.

Девочка поднимается с места. Лицо у нее пунцовое; это уже не смешно. Я наблюдаю за ней, гадая, что она сделает дальше. Даст им отпор, постоит за себя. Так же нельзя. Но вместо этого она принимается лупить себя по щекам, словно в наказание. Краем глаза я замечаю, что Элли вжимается в стул, как будто до смерти боится, что в любой момент всеобщее внимание переключится на нее.

Но ей везет, во всяком случае пока.

– Оставьте меня в покое! – рыдает несчастная Эми.

Но ее никто не слушает; со всех сторон несутся смешки. Не выдержав, она хватает со стола свой телефон, отпихивает стул, так что тот со скрежетом отлетает прочь, сдергивает со спинки куртку и выскакивает из кафе. Я разрываюсь между желаниями пойти за ней следом и утешить, устроить выволочку девицам, которые довели ее до слез, и остаться наблюдать за Кэт и Элли. Побеждает последний вариант, да чем я могу ей помочь? Это моя вина: видео, где она падает, не стало бы достоянием общественности, не выложи я его в сеть. Именно я подкинула им повод поглумиться над подружкой.

И тем не менее в глубине души я испытываю радость. По крайней мере, они смотрят ролики. Им не все равно.

Я возвращаюсь взглядом к Элли. Та внимательно рассматривает собственные руки. Кэт все еще ухмыляется, веселясь по поводу ухода девочки. Состояния Элли она то ли не замечает, то ли ей наплевать. А вот от парня оно явно не укрылось. Он наблюдает за Элли, и его губы кривятся в гаденькой усмешке.

Меня толкают сзади: мимо неуклюже пробирается одна из девиц. Чай выплескивается из чашки на блюдце.

– Твою мать! – вырывается у нее.

В тоне нет ни намека на неловкость за собственную оплошность, одно лишь раздражение на препятствие, попавшееся на пути. В следующее мгновение я слышу скрежет стульев по полу и гомон возбужденных голосов: остальные девочки тоже собираются уходить.

И мы остаемся одни в кафе. Я и подростки за столиком в углу, ну и Лиз за барной стойкой. В зале тут же становится слишком тихо, слишком пусто. Какое-то время ничего не происходит, потом парень бросает взгляд на Кэт.

– Посидите здесь, – говорит он и тоже выходит.

Я хватаюсь за этот шанс. Не раздумывая, включаю камеру в телефоне и плюхаюсь на стул, который он только что освободил. Элли вздрагивает, зрачки у Кэт расширяются.

– Какого?..

– Не бойтесь, – перебиваю я. – Я просто хочу поговорить.

Кэт косится на входную дверь, наверняка надеясь, что сейчас вернется бойфренд и придет ей на выручку. Я небрежно держу телефон в руке, молясь про себя, чтобы она не просекла, что я ее снимаю.

– Поговорить?

– Да.

– О чем?

– Мне просто показалось… У вас все хорошо?

– Хорошо?

Кэт смеется – угрюмо и безрадостно. Она выдерживает мой взгляд секунду-другую. Сейчас она кажется намного старше своих лет, и я начинаю догадываться, почему она не в состоянии усидеть на месте.

– Ты под кайфом?

– Отвали, – снова смеется она.

– Элли?

Младшая девочка смотрит на лежащий между нами телефон с таким видом, будто хочет кому-то позвонить и попросить о помощи, потом вскидывает на меня глаза:

– Что?

Голос у нее тоненький и высокий – как у совсем маленькой девочки, намного младше, чем можно дать по ее внешности. Складывается впечатление, что обе они повидали то, что не должны были видеть, побывали там, где не должны были оказаться.

Но Элли? Она кажется такой робкой. Кнопка – ее прозвище, сказал Брайан. И тем не менее у нее хватило духу заснять своих родителей, когда они сажали ее под домашний арест. Судя по всему, с тех пор что-то произошло.

– У тебя все в порядке?

Она пожимает плечами. Вместо нее отзывается вторая девушка:

– А в чем дело?

– Я не тебя спрашиваю. Элли?

– Разумеется, с ней все в порядке. А с вами?

Девочка помладше вскидывает глаза на подружку. В их взглядах что-то мелькает. Кажется, это любовь, хотя если и она, то пополам с отчаянием. Мольба о спасении или, возможно, о прощении. Я протягиваю руку, но она шарахается от меня.

– Я не желаю вам зла.

– Тогда почему бы вам не отвалить? – огрызается Кэт.

Пристально смотрю на нее. Я ее пока не раскусила. Она определенно то ли под какой-то дрянью, то ли на отходняке. Может, спиды? Снова спрашивать об этом, как и интересоваться, где она их достала, явно без толку. Перевожу глаза обратно на Элли. Она примерно на год младше Кэт и выглядит соответственно – во всяком случае, пока не смотрит мне прямо в глаза и не пытается улыбнуться. Тоже, что ли, наелась какой-нибудь гадости? Я уже открываю рот, чтобы спросить, и тут Кэт протягивает руку за очередным кусочком сахара. Рукав ее блузки задирается, и я вижу на плече татуировку. Идеально ровный черный круг.

– Что значит твоя татуировка? – спрашиваю я.

Ее губы растягиваются в ухмылке, но это бравада. Девчонка явно струхнула. Она тянет рукав вниз.

– Отвяжитесь.

– Я пытаюсь вам помочь, пойми ты это.

– А кто сказал, что нам нужна помощь?

– Вы знаете Дэвида?

– Дэвида?

Она отвечает быстро – даже, пожалуй, слишком быстро – и напористо. Но в ее глазах на мгновение мелькает напряженное выражение. Это страх.

– Да, Дэвида. Из Блафф-хауса.

– Нет, не знаю я вашего Дэвида, – качает она головой.

Но уже слишком поздно, я видела ее страх. И знаю, что она лжет.

– Точно?

– Угу, точно.

Она отвечает с притворным отвращением в голосе. Ладно, без толку говорить, что я на ее стороне, она все равно не поверит.

– Элли, а ты его знаешь? Это он дает тебе наркотики?

Девочка качает головой, но я перехватываю ее ищущий одобрения взгляд, устремленный на Кэт.

– И чем вы напичкались?

– Ничем.

– Элли!

Я поворачиваюсь к Кэт:

– Дай ей сказать. Элли?

– Пожалуйста, – шепчет она. – Не трогайте его.

– Не буду, – уверяю я. – Честное слово. Я просто хочу с ним побеседовать.

Ее взгляд затуманивается; кажется, она вот-вот расплачется.

– Нет! Нет, только не рассказывайте ему, что мы с вами говорили!

Кэт берет младшую подругу за локоть:

– Элли, хватит!

Я наклоняюсь вперед:

– Я могу защитить вас. Вас обеих.

– Каким образом? – смеется Кэт.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, она хватает куртку Элли и подталкивает подругу к двери.

– Вставай, – говорит она. – Мы уходим.

Элли на ходу оглядывается на меня, и выражение ее лица в точности напоминает мне то, какое было у ее подруги, когда она выходила из «Иглы и чернил» со свежей татуировкой на плече, закрытой полиэтиленовой пленкой.

Идти за ними не имеет смысла. Они лгут, я это вижу. Лгут и боятся. Причем обе. Если я хочу им помочь, необходимо поговорить с Дэвидом.

21

Я натыкаюсь на него у Смагглерс-уэй, переулка, идущего от «Корабля». Прямо как знала, что он там окажется. Он стоит в полумраке: неподвижный, голова вскинута, как будто кого-то поджидает.

Я наблюдаю за ним издалека, и тут он внезапно срывается с места. Следую за ним узким переулком к ряду домиков, за которыми начинается крутая лестница, ведущая наверх, к утесам. Осторожно поднявшись по ступеням – они скользкие, а уже темнеет – на вершину, я вижу на заросшей дорожке чуть впереди Дэвида.

Стараюсь не потерять его из виду. Через минуту он сворачивает с дорожки и исчезает на узкой тропке, которая круто уходит вниз, к краю утеса. Я продираюсь по ней сквозь кусты, и через несколько шагов заросли расступаются.

Он стоит спиной ко мне в тусклом свете. Перед ним отвесно уходит в воду стена, построенная, видимо, чтобы прибой не подмывал утесы. Его взгляд устремлен поверх нее на море, бьющееся о подножие волнолома.

Я замираю. На секунду мне кажется, что он сейчас бросится туда, вниз, на камни. Но этого не происходит. Он подносит что-то к глазам, и тут я вспоминаю слова Софи. Это бинокль.

Присаживаюсь на корточки в полумраке и минуту-другую снимаю его, но потом понимаю, что не могу больше ждать. Я встаю и подхожу к нему:

– Дэвид.

Слова застревают в горле. Он шарахается. Бинокль падает у него из рук и повисает на шее.

– Кто?..

В его голосе слышится страх, и это меня радует. Придает мне уверенности.

– Мне очень нужно с вами поговорить.

Он щурится в темноту на мой голос.

– Это Алекс.

У него перехватывает дыхание.

– Ты!

Теперь меня отделяет от него всего пара ярдов. В сумерках он выглядит еще бледнее. Пепельная кожа словно прозрачная, кажется, я почти различаю за ней вены, напряженные и учащенно пульсирующие.

– Оставь меня в покое, – говорит он. – Пожалуйста.

– Не могу, – качаю я головой. – Вы знаете Кэт. – (Он никак не реагирует.) – И Элли.

А вот теперь, кажется, в его лице что-то дрогнуло. Хотя уже слишком темно, чтобы утверждать наверняка.

– Признайте это.

– Я никогда не… – начинает он, но потом, точно на ходу передумав, меняет формулировку. – Нет, я их не знаю.

– Если вы их хоть пальцем…

– Нет! – В его голосе звучит отчаяние. – Ты же знаешь, я бы никогда не…

– Они принимают наркотики, вы ведь в курсе?

Он молчит.

– Где они их берут? У вас?

– У меня?

Он явно в глубоком шоке, будто это последнее, что он ожидал от меня услышать, будто одна мысль об этом – полный абсурд.

– Нет, не у меня. Лучше спроси у своего приятеля.

Моего приятеля? Кого он имеет в виду?

– У Гэвина?

Он не отвечает. Нет, не может быть; где и когда он мог видеть нас вместе? Но если не Гэвин, то кто?

– При чем тут Гэвин? – спрашиваю я (никакой реакции). – Кто вы вообще такой?

Он словно не слышит моего вопроса.

– Что здесь происходит?

– Ты сама знаешь, что происходит. Лучше всех остальных.

Он делает шаг вперед, и на мгновение мне кажется, что сейчас он протянет ко мне руку, но вместо этого он говорит:

– Смотри.

– Куда?

Он указывает на небо:

– Смотри.

Я против воли прослеживаю направление его взгляда. Что-то светящееся мелькает в вышине, слишком быстро для самолета. Метеор.

– Это…

– Геминиды, – перебивает Дэвид.

Я смотрю на него. Он изучает небо.

– Еще один! Смотри!

Вскидываю глаза и успеваю заметить новую вспышку. Это обломки космических тел, сгорающие в атмосфере. Метеорный поток. Я вспоминаю фотографию Зои с телескопом и гляжу на Дэвида, изучающего звездное небо в бинокль, и тут начинает твориться что-то непонятное. Я утрачиваю контроль над своим телом. Мои члены превращаются в студень, как будто я накурилась травы.

– Потрясающе, правда?

– Вы обидели Зои, – шепчу я еле слышно.

Я делаю шаг вперед и вцепляюсь в волноломную стену, но Дэвид ошибочно истолковывает это как благоговейный трепет. Он запускает руку в волосы.

– Нет, я не обижал ее.

Он произносит это мягко, но решительно. Я не могу понять, стоит ли ему верить. И не знаю, почему мне до боли этого хочется. Он снова наклоняет голову, и я вдруг смутно припоминаю это движение, оно словно из другой жизни.

– Она сбежала. Ты это знаешь. Я не сделал ей ничего плохого. И никому другому тоже. Почему ты мне не веришь?

Жизнь возвращается в мои члены, но я по-прежнему слышу свое оглушительное дыхание. Я силюсь сосредоточиться, не уплывать. Я смотрю на бескрайнее море, на эту безмятежную и неукротимую стихию. В лицо летят соленые брызги, и я вдруг оказываюсь на неизведанной дороге; хочется развернуться и идти прочь не останавливаясь. Но я не делаю этого. Я не могу. Будто зачарованная, я наблюдаю, как серебристое облачко моего дыхания клубится перед лицом, постепенно развеиваясь, точно напрасная надежда, потом снова устремляю взгляд в небо. Надо мной проносится очередной метеор, и я представляю себе Дейзи: она нежится на пляже где-нибудь на другом краю света, в Индии, или путешествует с рюкзаком по Мексике, или исследует Камбоджу. И сейчас она наверняка смотрит на те же звезды, на те же космические осколки, сгорающие в небесной выси. Может, рядом с ней есть мужчина – муж или возлюбленный. Она подумывает осесть где-нибудь. Или даже завести детей. Интересно, вспоминает ли она обо мне хоть изредка?

Беда в том, что не вспоминает. Я точно знаю. Она мертва. Так или иначе – прыгнула сама, сорвалась случайно, или ее кто-то столкнул, – она мертва.

Я оборачиваюсь. Взгляд Дэвида по-прежнему устремлен на небо.

– Кто вы такой?

Он смотрит на меня в упор. Его лицо, исполненное боли, надежды и вызова, непроницаемо.

– Ты прекрасно знаешь, кто я такой, – говорит он.

22

Брайан сидит на корточках на вершине лодочного спуска рядом с катером, закрепленным на ржавом металлическом прицепе. Похоже, это его катер, хотя он выглядит меньше, чем тот, из фильма: всего несколько ярдов в длину, с крохотной кабиной на носу. Услышав мои шаги, он вскидывает голову:

– Алекс!

Судя по интонации, он рад меня видеть. Он гордо косится на свой катер. Нет, большие мальчики с их игрушками – это, конечно, очень мило, но надеюсь, он расчехлил катер не для меня. Сейчас, глядя на суденышко, я еще меньше хочу прокатиться на нем: оно кажется совсем крошечным, слишком хлипким, чтобы противостоять безжалостной водной стихии.

– Готовь сани летом, а лодку зимой… – Он вытирает руки о промасленную тряпку, с виду куда грязнее его ладоней. – Как идут дела?

Некоторое время я молчу.

– Хотела кое о чем с вами поговорить.

– Вы про машину? Все в порядке?

– Лучше не бывает, – отвечаю я. – Поговорить я хотела про Дэвида.

– Про Дэвида? – Он бросает тряпку в катер. – А что с ним такое?

– Вы сказали, он ваш друг. Вы ему доверяете… по части девушек?

– Ну да, – кивает он. – А что?

– Не знаете, где они могут быть? Я имею в виду Кэт и Элли.

Он смотрит на часы.

– Сейчас? Возможно, в игровых автоматах.

– Спасибо.

– Хотите, я пойду с вами? – В его взгляде читается надежда. – А потом заглянем куда-нибудь пропустить по стаканчику.

Я колеблюсь. Вероятно, если я приду в компании хорошо знакомого им человека, девушки будут посговорчивее.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Идемте.

В зале игровых автоматов все нестерпимо блестит и сверкает; с потолка посреди зала свисает огромный зеркальный шар, переливаются огнями столы для пинбола, а довершает картину зловещий речитатив в исполнении какого-то басовитого рэпера. Вся обстановка словно перенеслась сюда из другого города, даже из другой эпохи. В дальнем углу в будочке размена денег, опустив глаза, сидит парень. То ли что-то читает, то ли уткнулся в телефон и не замечает посетителей. Девушек нигде не видно.

– Можем подождать, – говорит Брайан. – Только перекинусь парой слов с Питом.

Я провожаю его взглядом, и меня вдруг пробирает дрожь узнавания, как тогда с Дэвидом. На мгновение я жалею, что никак не могу спросить, помнит ли он меня, были ли мы знакомы прежде.

Увы, это невозможно. Я отворачиваюсь и тут же слышу сбоку чей-то голос:

– Алекс!

Это Моника. В руках у нее мешочек с двадцатипенсовыми монетками. Я приветствую ее, всячески демонстрируя радость, и она спрашивает у меня, как дела.

– Как же хорошо, что я вас встретила. – Моника бросает взгляд в сторону Брайана. – Слышала, вы говорили с Кэт и Элли?

– От кого?

– Они сами мне рассказали.

– Вы с ними знакомы?

– Ну да. Просто хотела вас успокоить, волноваться не о чем. С ними все в полном порядке. Кэт не понравилось, что ее поймали за курением, а вы выложили видео в общий доступ, но…

– За курением травки?

– Кэт настаивала, что это была не травка.

– И вы ей верите?

– Не очень, – понижает она голос. – Но это же не смертный грех. И вообще, я, собственно, к чему: они говорят, что все хорошо и волноваться не о чем.

Она вскидывает глаза на Брайана, который идет обратно.

– Ладно, не буду вам мешать.

Мешать чему? – хочу спросить я, но Моника уже направляется к «однорукому бандиту», на ходу обмениваясь приветствиями с Брайаном.

Минуту спустя в зал вваливаются пять-шесть девушек и тоже идут к автоматам. Я лихорадочно ищу среди них Кэт и, разумеется, нахожу, хотя теперь она выглядит совершенно иначе. На ней грубые ботинки, обтягивающие джинсы и черная кожаная куртка. Губы ярко накрашены, на щеках румяна. Глаза будто два темных провала. Макияж делает ее намного взрослее. А рядом с ней, не так вызывающе, но все же накрашенная, стоит Элли. Ни одна из них меня не замечает. Моника выдает каждой по пригоршне монет, потом кладет руку на плечо Кэт. Этот жест по-матерински покровительственный, совершенно очевидно, что девушки полностью ей доверяют. Меня вдруг охватывает желание вытащить телефон и заснять их на видео. Чтобы противопоставить хоть что-то всему плохому, что я здесь успела увидеть.

– Ну так как насчет выпить? – спрашивает Брайан, и я поворачиваюсь к нему.

В углу примостился круглый пластмассовый столик с четырьмя стульями, и мы устраиваемся друг напротив друга. Между нами стоит блюдце с шоколадными конфетами. Брайан достает из заднего кармана флягу.

– Будете?

Я киваю, и он разливает, наверное, виски по одноразовым стаканчикам. Я наблюдаю за Кэт с Элли. Обе они уже уткнулись в свои телефоны и увлеклись непонятно чем. В компании друг друга им настолько комфортно, что это уже граничит с безразличием. Элли показывает экран своего телефона Кэт, и та с заговорщицким видом рассматривает его, но потом обе снова впериваются каждая в свой телефон, а Моника, точно наседка, стоит рядом, прислонившись к автомату.

– Полагаете, у них все в порядке? – спрашиваю я.

Брайан бросает взгляд в сторону девушек:

– С виду более чем.

Делаю глоток из своего стаканчика.

– Я тут все размышляла о том, что вы рассказали про Гэвина. В смысле, про тот вечер, когда я приехала. Как думаете, зачем ему понадобилось врать?

– Понятия не имею, – качает головой Брайан.

– Дэвид сказал, что это Гэвин продает девушкам наркотики.

Он вскидывает голову:

– Дэвид так сказал?

– Да.

– Сказал, что это Гэвин? Вы уверены?

– Ну, не совсем так. Имени он не назвал. Он сказал «твой приятель», но кого еще он мог иметь в виду?

Брайан раздумывает, потом одним глотком осушает свой стаканчик и наливает снова. Я замечаю, как дергается у него кадык.

– Он не Гэвина имел в виду. Думаю, он говорил обо мне.

Я не верю своим ушам. Что?!

– Когда-то давно я промышлял этим, – поясняет он.

– Чем? Торговали наркотиками?

– Толкал травку время от времени. Я сто лет как с этим завязал, но Дэвид может быть не в курсе. В основном сам употреблял всякую дрянь, похлеще травки. Но это было в юности, тогда тут вообще больше нечего было делать. Вы же понимаете, как это бывает?

Он говорит многозначительно, как будто знает о моем прошлом.

– Я попал в плохую компанию и не сразу просек, что к чему. А вон та девушка, – он кивает в сторону Моники, – меня вытащила.

– Вытащила? Вы были вместе?

– Я бы так не сказал, но она убедила меня, что такими темпами я закончу в тюрьме. Если не хуже.

– Неужели все было так плохо?

Он смеется:

– О да, я был отпетый. Воровал. Ну и все прочее в полном комплекте.

Интересно, что же входило в этот «комплект»? И собой торговал? Ублажал вонючих пьяных проходимцев, лишь бы вмазаться? Нет, вряд ли, хотя, конечно, всякое возможно.

– Вот почему теперь я стараюсь помогать другим, понимаете?

– Каким образом?

– Я отремонтировал местный досуговый центр, чтобы ребятишкам было чем заняться. И Моника помогает, придумывает для молодежи всякие интересные занятия, чтобы увести их с кривой дорожки. Это наш вклад в благополучие местного сообщества.

Он кивает в сторону автоматов, где Кэт и Элли, стоящие рядом с Моникой, со смехом болтают о чем-то с подругами.

– Как по мне, с ними все в полном порядке, – заключает Брайан.

Я улыбаюсь. Он прав. При взгляде на них я на мгновение вспоминаю, зачем вообще хотела снять свой фильм.

– Может, я просто слишком тревожная.

– Может, и так.

Но потом я вспоминаю беременность Зои, слухи о насильственной смерти Дейзи, слова Брайана о том, что она и Сэди поссорились.

– Думаете, смерть Дейзи была как-то связана с бегством Сэди? Вы говорили, они поругались.

– Я не знаю. – Он вздыхает, потом наклоняется вперед. – Возможно. Ходили слухи, что там была не просто размолвка. Одна угрожала другой.

– Кто?

– Дейзи. Дейзи угрожала Сэди, насколько я помню. Она говорила, что убьет ее. Во всяком случае, так я слышал. Не знаю, что тут правда. Сто лет прошло.

– Без малого десять, – ляпаю я. – Практически день в день.

– Короче, много.

Он сверлит меня взглядом. Ему явно очень хочется сменить тему. Я смотрю на Кэт с Элли и снова вижу нас двоих, меня и Дейзи.

«Ты же не собираешься так пойти? Выглядишь как шлюха. – А разве не в этом весь смысл?»

– Вам нехорошо?

Я моргаю, чтобы прогнать картинку. Брайан накрывает мою руку своей.

– Нет-нет, все в порядке, – говорю я. – Просто… Просто несколько человек выразили мнение, что Дейзи не кончала с собой.

– Кто именно?

– Во-первых, родители Зои.

– Ну, то, что случилось с Зои, очень сильно на них сказалось. Я бы не стал придавать их словам особое значение. – Он печально улыбается. – Разумеется, она покончила с собой. Просто люди винят себя, я так думаю. Она была совсем юной…

На секунду мне кажется, что он готов заплакать. Я чувствую на себе чей-то взгляд и обнаруживаю, что Моника смотрит на нас с непроницаемым выражением. Она немедленно отводит глаза. Брайан убирает руку с моей руки, но обстановка у игровых автоматов уже переменилась. Плечи Элли поникли, она вдруг стала выглядеть отчаянно несчастной. Она вскидывает на меня глаза, будто почувствовав, что я сверлю ее взглядом. В этих широко раскрытых глазах читается мольба, губы сжимаются в ниточку, и меня охватывает желание подойти к ней и спросить, что случилось, что ее так расстроило. Но я не могу: Кэт на страже, она немедленно вмешается, как днем в кафе, будет отвечать на все вопросы вместо подруги, и я ничего не добьюсь. Придется действовать хитрее.

Я перевожу взгляд обратно на Брайана. Он ничего не заметил.

– Можно мне еще выпить?

– Скажите, когда хватит.

Он наклоняет флягу, и я смотрю, как янтарная жидкость течет в стаканчик, но при этом меня словно тут нет или, вернее, есть, но я не участвую в происходящем, а наблюдаю одновременно откуда-то из невообразимого далека и немыслимой близи. И когда я вижу, что алкоголя в моем стаканчике уже достаточно, то не понимаю, как попросить Брайана остановиться, как послать сигнал из мозга по нервам в мышцы челюсти. Вместо этого я безмолвно смотрю, как он продолжает лить, до тех пор, пока, по моим ощущениям – несколько минут спустя, мне не удается качнуть головой.

– Достаточно.

Он вскидывает на меня глаза. На его губах играет ухмылка. Я слышу, что благодарю его, затем поднимаюсь:

– Простите, я на секундочку.

Я направляюсь к туалетам в конце зала. На ходу получается перехватить взгляд Элли, и, хотя она немедля отводит глаза, я надеюсь, что она поняла, куда я иду, и прочитала мое безмолвное послание.

Захожу в туалет. Там освещение еще ярче; я вижу раковину, сломанный диспенсер для бумажных полотенец, рассохшийся кусок розового мыла. Когда дверь за мной закрывается, шум игровых автоматов превращается в приглушенный гул, но все равно бьет по ушам. Я пью воду из-под крана – она тепловатая и невкусная, – потом иду в кабинку и запираюсь там. Я прислушиваюсь, но слышу лишь доносящуюся сквозь две двери музыку, стихшие голоса и грохот собственного сердца. Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, но у меня не выходит.

Дверь открывается, и я слышу шаги. Выхожу из кабинки.

Это Элли. Она стоит на пороге, крохотная, как птичка.

– Элли, – говорю я, – у тебя все в порядке?

Она не делает попытки сдвинуться с места, лишь смотрит на меня, застывшая, как изваяние. Кажется, если я сейчас сделаю шаг в ее сторону, она бросится бежать, как перепуганное животное.

– Поговори со мной, – прошу я максимально мягко, но она мотает головой.

– Я не могу.

– Можешь, – киваю я. – Можешь мне довериться. Честное слово.

– Он подслушивал, – произносит она тихо.

– Кто? Что?

– В тот раз. Он нас подслушивал.

– Тот парень? – уточняю я. – Бойфренд Кэт?

Она снова мотает головой.

– Тогда кто?

Она ничего не отвечает. Я вспоминаю телефон, который лежал на столе, и одноразовый телефон Кэт.

– Что с тобой, Элли? Что вообще происходит?

Молчание.

– Это Дэвид?

При упоминании его имени она вскидывает глаза, но ничего не говорит. Она в ужасе.

– Расскажи мне, что он сделал?

Дверь снова открывается, и входит Кэт. С такого расстояния я вижу, что глаза у нее жирно подведены черным карандашом, а помада на губах цвета спелой сливы. Она переводит взгляд с меня на Элли и обратно. Ее лицо похоже на один большой синяк.

– А, вот ты где.

На ней майка, и я вижу на ее плече свежую татуировку в виде круга. Она сверлит Элли взглядом.

– Нам пора уходить.

– Элли, не…

Кэт делает шаг вперед и хватает подругу за локоть:

– Идем, я сказала!

Элли смотрит на меня, но ее уже тащат к двери.

– Лучше я пойду, – говорит она, и я понимаю, что обязана найти способ побеседовать с нею с глазу на глаз.

23

Я возвращаюсь к Брайану, но лишь затем, чтобы сообщить, что мне пора. Он закусывает губу.

– Ничего не случилось?

– Нет, – отвечаю я уклончиво. – Просто уже поздно.

Он отрывисто смеется над моей отговоркой, и я бросаю взгляд на автоматы, рядом с которыми стояла Моника с девушками. Она отошла немного в сторону, и теперь Кэт с Элли кучкуются вместе с остальными. Вид у них вполне довольный.

Я улыбаюсь как можно обаятельней.

– Понимаете, у меня много работы. Надо уже закончить с монтажом. Сроки горят, продюсер торопит, – добавляю я, на что Брайан медленно кивает, не скрывая разочарования. – Увидимся.

Выходя, я держусь подальше от Элли с Кэт, но зато прохожу совсем рядом с Моникой. Я улыбаюсь ей, и она отвечает мне тем же, но без энтузиазма. Интересно, если она так рвется помогать девушкам, то почему пыталась убедить меня, что у Элли все в порядке, когда это определенно не так? Хотела бы я знать, о чем она думает на самом деле.

Я сворачиваю влево. Воздух сырой и холодный. В нескольких шагах дальше по улице есть глубокий дверной проем, откуда можно незаметно наблюдать за входом в зал игровых автоматов. Я мысленно прошу Элли выйти одну, но пятнадцать минут ожидания приносят разочарование: в дверях появляется Кэт, за ней подружка, следом идет Моника, а за ней на улицу высыпают и все остальные. Девушки окружают Монику, она бросает взгляд на часы.

– Идемте, девочки, – говорит она. – Нам нельзя опаздывать.

Девушки возбужденно щебечут. Одна откалывается от группы, сказав, что сегодня не может, но обязательно придет в следующий раз, а оставшиеся пятеро или шестеро в сопровождении Моники идут в сторону «Корабля». Я дожидаюсь, когда они завернут за угол, и только тогда иду следом, стараясь не потерять их из виду на Слейт-роуд. Они оживленно болтают, им явно не терпится поскорее оказаться там, куда их ведет Моника. Даже Элли участвует в общем веселье, хотя выглядит намного младше всех остальных; такое впечатление, что она пытается во всем подражать им, равняться на Кэт.

Наверху Слейт-роуд Моника останавливается, чтобы подождать отставших, и затем они идут на парковку – ни дать ни взять наседка с выводком цыплят. Моника подходит к помятому универсалу «вольво» и садится на водительское сиденье, Кэт плюхается рядом с ней, а одна из девушек помогает Элли забраться в багажник. Наконец все размещаются, и Моника дает задний ход. Заинтригованная, я направляюсь к своей машине.

Меня никто не замечает, я трогаюсь, внезапно вспомнив про виски, гуляющий в моей крови. Моника выезжает из деревушки и сворачивает влево – не в сторону Молби, как я ожидала, а в направлении Крэг-Хед. Поворот на маяк остается позади, потом она съезжает на второстепенную дорогу, ведущую в противоположную от моря сторону, затем на еще одну, еще уже. Я наблюдаю, как машина Моники удаляется, но сама следом не еду. Вместо этого проезжаю чуть вперед и паркуюсь, а дальше иду пешком.

Ее авто я нахожу перед металлическими воротами. Дорога слегка уходит вверх, по обе стороны поросшая высокими кустарниками, которые заслоняют мне вид. В тишине до меня доносятся веселые звонкие голоса Моники и девушек да жалобное карканье вороны где-то вдалеке. И больше ни звука. Я перехожу на бег, опасаясь потерять их, но через несколько шагов преодолеваю очередной изгиб дороги и вижу их прямо перед собой. Они толпятся еще у одних ворот, пока Моника сражается с массивным навесным замком. Я снимаю короткое видео, потом отступаю назад, по-прежнему никем не замеченная. Я жду, когда они пройдут, чтобы пройти за ними через эти ворота и очутиться в полях.

Камеру, по-прежнему включенную, я держу прямо перед собой. Компания девушек решительным шагом направляется к большому сараю, который стоит в ближнем углу поля. Перед сараем простирается двор. Я крадусь вдоль живой изгороди, стараясь держаться у самых кустов, и подхожу так близко, как только осмеливаюсь. В центре поля я замечаю двух лошадей – серую, цвета неба, и гнедую, – укрытых попонами, и все сразу встает на свои места.

Я подбираюсь поближе. Моника отпирает самую маленькую из трех дверей конюшни, не переставая оживленно болтать.

– Кэт! – слышу я. – Ты нам не поможешь, милая?

Все остаются ждать на улице, а Кэт с Моникой исчезают внутри; судя по всему, это помещение для хранения упряжи. Несколько минут спустя они вновь появляются, неся в руках одеяла и недоуздки, после чего Моника ведет девушек на поле.

Я стою далеко и не слышу, что она говорит, но одна из девушек с ее подачи свистит – неожиданно громко. Обе лошади как по команде вскидывают головы и, прекратив щипать травку, к очевидной радости девушек, скачут в их сторону. Моника нашептывает что-то на ушко серой, а девочки окружают гнедую; потом она учит надевать недоуздок и прикреплять к нему веревку. Покончив с этим, они ведут фыркающих лошадей обратно во двор и там привязывают. Моника показывает, как снять попону, а потом дает девочкам самим это проделать, прежде чем они принимаются оглаживать лошадиные холки. Моника энергично похлопывает лошадей по крупу, попутно что-то поясняя, а девочки восторженно воркуют. Общение с животными для них редкое удовольствие; даже Элли явно пребывает в своей стихии и ничем не напоминает ту напуганную пичужку, которую я увидела на выходе из зала игровых автоматов. Кэт и еще пара девочек разражаются смехом. Я ищу способ подобраться поближе, чтобы слышать их слова, но это слишком опасно, нельзя попадаться им на глаза, у меня нет совершенно никаких оснований здесь находиться.

И тем не менее я решаюсь рискнуть. Я жду, пока Моника и девочки не оказываются полностью поглощены своим делом. Она присаживается на корточки рядом с копытом одной из лошадей и принимается ковыряться в нем чем-то вроде железного крючка, а девочки наблюдают, затаив дыхание. Я делаю шаг вперед, за ним другой – очень медленно, не прерывая съемки.

– Так, а теперь нам понадобится щетка, – говорит Моника, и Кэт что-то ей передает. – Вот, смотрите.

– А это не больно? – спрашивает Элли.

– Нет, милая, – качает головой Моника. – Этой штукой ты ей больно не сделаешь. Хочешь сама попробовать?

– А можно?

Моника передает крючок взволнованной Элли. Остальные наблюдают, как она чистит лошадиное копыто, хотя пара девочек никак не могут успокоиться и то и дело хихикают.

– Девочки, – говорит Моника, вскидывая голову, – можете сходить за кормом? Кэт?

Кэт ведет подружек в конюшню, и вскоре они возвращаются с двумя цветными бочонками – желтым и зеленым. Они дочищают обеим лошадям копыта, и Моника накидывает на серую свежую попону, потом девочки по ее примеру укрывают гнедую. Напоследок они гладят лошадей по мордам. Моника просит девочек отвести лошадей в конюшню и ласково смотрит, как те их отвязывают. Элли, кажется, особенно наслаждается общением с этими грациозными животными.

Я перемещаюсь чуть влево, чтобы удобнее было снимать, но наступаю на ком земли и подворачиваю лодыжку. Острая боль, пронзившая меня, через мгновение утихает, но от неожиданности я успеваю вскрикнуть. Моника слегка приподнимает голову.

– Кэт, будь добра, подойди на минуточку, – просит она.

Кэт слушается. Моника что-то негромко говорит ей, но, к счастью, обе смотрят в другую сторону, в поле, а не туда, где прячусь я. Я очень осторожно отступаю назад и вправо, держась так, чтобы между Моникой и мной все время были лошади, которых девочки ведут в конюшню. Вскоре я оказываюсь за углом здания, которое надежно скрывает меня из виду. Пригнувшись, я смотрю, как Моника запирает дверь конюшни на засов и ведет девочек в помещение для хранения упряжи. Воспользовавшись возможностью улизнуть, я возвращаюсь к своей машине и еду обратно в Блэквуд-Бей.

На парковке я глушу двигатель и некоторое время сижу в машине. День клонится к вечеру, скоро начнет темнеть. Я достаю камеру и просматриваю то, что удалось наснимать. Это очень мило. После монтажа сюжет выйдет просто отличный. И девочки, и сообщество в целом будут показаны в позитивном свете. Но как получить согласие Моники на использование этих съемок? Можно, конечно, честно признаться, что я следила за ней. Или, наоборот, утверждать, что я вообще ни при чем, а видео на сайт загрузили анонимно. В любом случае не вижу никаких причин для отказа с ее стороны, особенно после того, как она просмотрит ролик.

На лобовое стекло ложится тень. Прежде чем я успеваю среагировать, водительская дверца распахивается и надо мной нависает кто-то в водонепроницаемой куртке с натянутым на голову капюшоном. Первая реакция – закричать и наброситься на него, но что-то меня удерживает.

– Двигайся! – слышу я знакомый голос, женский. – Давай на пассажирское сиденье.

Я обретаю дар речи:

– Не буду. Это еще что за?..

Она на секунду приспускает капюшон, и я узнаю лицо.

– Шевелись давай, – произносит она уже не так резко, хотя и не ласково. – У нас мало времени.

24

Лиз бешено гонит машину, как будто ее преследуют. Она отрывается от руля, чтобы переключить передачу, и я вижу, что ее рука дрожит. Лиз отпускает сцепление, и мотор ревет. Неужели она напугана не меньше моего?

– В чем дело? – срывающимся слабым голосом спрашиваю я. – Куда мы едем?

Лиз молчит. Она нервничает, она явно на пределе. Может, она действует против собственной воли, ее заставили подкараулить меня и куда-то отвезти?

Или к кому-то. Все мое тело звенит, как струна, по спине, несмотря на холод, струится пот. Я в панике. Я тянусь к дверце, но пальцы не слушаются, я не смогу даже взяться за ручку, да и вообще, что я сделаю? Выпрыгну на обочину и буду надеяться, что приземление в заросли вереска окажется мягким?

Мне вспоминается мертвая овца. Ее вывалившиеся наружу кишки и натекшая на асфальт лужа крови.

– Лиз?

В моем голосе против воли слышится страх.

Машину заносит. Не слишком сильно, но дорога узкая, в ширину чуть больше автомобиля, с кюветами по обе стороны. Что она намерена делать? Может, меня кто-то поджидает? И снова перед глазами встает мертвая овца.

– Просто заткнись, понятно?

Она бросает взгляд в зеркало заднего вида. Позади маячит свет фар, нас нагоняет какая-то машина, и Лиз прибавляет газу. Даже перед перекрестками она едва притормаживает, проезжая их на полном ходу. Впереди на многие мили нет ничего. Ничего, кроме унылых торфяников.

Мы пересекаем невысокий каменный мостик, и моя рука снова тянется к дверце. Костяшки у меня побелели.

– Даже не…

Угроза, если это она, повисает в воздухе.

Она съезжает с главной дороги на совсем узкий проселок, а с него на утрамбованную площадку и глушит двигатель.

– Идем.

Бескрайняя пустошь в сером вечернем свете кажется призрачной, но, кроме нас, никого не видно. Лиз шагает впереди, и я машинально вытаскиваю из кармана джинсов телефон. Он уже снимает, хотя я не помню, чтобы включала камеру. В ближайший момент мне ничто не грозит.

Она доходит до невысокой каменной оградки и двигается вдоль нее, затем неловко перебирается по мосткам, перекинутым через стену, на другую сторону и устремляется к одинокому дереву, стоящему вдалеке посреди поля. Я могу различить лишь смутный силуэт. Кажется, это тис. Дойдя до него, Лиз оборачивается и делает мне знак подойти.

Меня раздирают противоречивые чувства, но желание все выяснить и заснять побеждает, и я трусцой бегу к ней. Под корявым деревом на земле лежит букет в целлофановой обертке, перетянутой резинкой. Белые цветы пожухли. Они мертвы. Лепестки по краям все бурые, точно в пятнах никотина.

– Это еще что такое?

– Могила.

В ее лице происходит неуловимая перемена, оно смягчается – или это игра света и тени?

– Той девушки, – шепчет она. – Которая пропала.

– Дейзи?

Лиз отшатывается, точно от удара, и я тоже вздрагиваю. Все мое тело напрягается, и я втягиваю голову в плечи, будто пытаюсь съежиться и стать совершенно невидимой.

– Нет, – говорит она. – Сэди.

– Но она сбежала. Ее видели живой.

– Нет, – качает головой она, и меня бросает в дрожь.

Тут, на возвышенности, дико свищет ветер, изгоняя из головы все мысли.

– Тогда что с ней случилось?

Лиз раздумывает, а когда все-таки отвечает, ее слова вырываются, как рыдание:

– Она здесь.

Земля уходит у меня из-под ног, хотя это никак не может быть правдой. Она печально качает головой, не поднимая на меня глаз.

Этого не может быть, хочется мне воскликнуть, но я не могу рисковать разоблачением.

Она привезла меня сюда, чтобы что-то рассказать, но, похоже, сейчас просто не в состоянии этого сделать.

– Лиз, что вы такое говорите?

Она открывает рот, но каждое слово срывается с ее губ как вздох, как свидетельство поражения, и она, кажется, просто сдувается на глазах, словно схлопываясь, оседая, как разрушенный дом.

– Я не знала. Честное слово.

– Чего не знала?

Она пропускает мой вопрос мимо ушей. Ее голос опускается до шепота.

– Он сказал, что никогда не хотел причинить ей зла.

– Кто? Кто сказал? Кому причинить зло?

Она оглядывается и смотрит на машину. Куда угодно, лишь бы не на меня.

– Мой отец, – шепчет она.

Ее отец? Я заставляю себя вернуться в прошлое. Ни его, ни ее саму вспомнить я не могу, как ни стараюсь. Сколько ему тогда было? Сорок? Пятьдесят? Но я могу его представить. Я понимаю, о чем она говорит. Видит бог, за свою жизнь я узнала множество таких «папочек» – обрюзгших, дряблых, от которых вечно несет попкорном пополам с вонючим дыханием; которые захлебываются слюнями, впопыхах расстегивая свои ремни и спуская брюки.

Но все это было позднее, уже после того, как я сбежала. Здесь ничего такого не произошло, в этом я совершенно уверена. По крайней мере, если и произошло, то не со мной.

– Хотите сказать, что ваш отец убил Дейзи?

Я оговорилась случайно, но отмечаю, что Лиз не поправляет меня.

– Он уверял, что не убивал ее, – качает она головой, – но…

– Но как-то причастен?

Она молча кивает.

– А в полиции что сказали?

– Он никогда не сообщал им о том, что знал.

Она говорит без обиняков. Тон у нее холодный.

– Отец открылся мне пару лет назад, уже перед самой смертью. У него был рак. Он понимал, что ему недолго осталось. – Она мнется. – Потом была еще одна девочка, Зои. Он сказал, что с ней все было так… так похоже. Как будто история повторилась. Все говорили, что она не из тех, кто склонен сбегать из дома.

Я вспоминаю свою подругу, Элис, – наше знакомство в Лондоне. Вот что, значит, про нас болтали? Что мы не из тех, кто склонен сбегать из дома? Может, вообще ни один человек к этому не склонен, пока не оказывается, что другого выхода нет и надо бежать?

– Тогда он и сказал мне, что Сэди никуда не уехала. Она мертва.

Дейзи, думаю я. Он имел в виду Дейзи. Похоже, он плохо соображал, ведь наверняка перед смертью он был на сильнодействующих препаратах.

– Он уверял, что ее убили.

– Кто?

– Он умер, не успев рассказать.

Слова застревают у нее в горле. Я практически вижу, как в ее душе горе сражается с негодованием, разочарованием и стыдом.

– Утонул.

Ее слова эхом звучат в ушах. Лиз расплывается перед глазами, уходит из поля зрения. Мне приходится сконцентрироваться, чтобы вернуть ее в фокус.

– Его нашли почти у самого Молби.

– Самоубийство?

– Так нам сказали, – с презрением в голосе тут же отзывается она. – Я знаю только, что он кого-то боялся.

– Тех, кто был причастен к смерти Дейзи?

– Сэди, – поправляет она на этот раз. – Возможно. Кто знает?

– Послушайте, вы уверены, что он не имел в виду Дейзи? – спрашиваю я.

– Не знаю. Он принимал наркотические обезболивающие…

Вот именно, думаю я про себя, но вслух ничего не говорю.

– Полагаю, это намного логичнее, чем слухи о том, что она якобы нашлась, – произносит Лиз.

– В каком смысле?

– Я про Сэди. Говорили, она нашлась. Но отец был уверен, что они все выдумали.

Она не могла найтись. Это невозможно. Единственные, кто знал мое настоящее имя, – это Элис и Дев. И наверное, еще Эйдан, хотя, если не ошибаюсь, он слышал его всего однажды. Я никак не могла найтись. Если только…

– Когда она нашлась?

– Я не помню. Знаю лишь, что полицейские связались с ее матерью. Она все это время была безутешна.

Безутешна? Я с трудом удерживаюсь от смеха. Надо же, как ей удалось так убедительно разыграть горе? На самом деле все с точностью до наоборот. Перед глазами у меня встает мать, равнодушно пожимающая плечами: «Она вернется. А если даже не вернется, мне без разницы». И новый хахаль, который уговаривает ее не волноваться, а все это время тайно или явно надеется, что я никогда не вернусь и не буду больше сидеть у на его шее. Скатертью дорожка! Безутешна. Тоже мне.

– И где же ее видели?

– В Шеффилде, кажется.

Нет. Это неправда. Такого просто не могло быть.

– А не в Лондоне?

– Нет. А что?

Я пропускаю ее вопрос мимо ушей:

– Но если так, они ведь должны были вернуть ее домой!

– Они сказали матери, будто Сэди не хочет возвращаться, она боится, потому что бойфренд ее матери изнасиловал ее.

Я замираю. Нет, думаю я. Нет. Я помню ее мужика. Эдди, дальнобойщик. Месяц мать была в полном моем распоряжении, а потом он возвращался из рейса – и я становилась не нужна. Она каждый вечер уходила из дома, слишком много пила и не удосуживалась даже предупредить меня, где ее искать, если что, и когда она вернется. Я как будто жила с двумя разными людьми, а когда через несколько месяцев он перебрался к нам, стало еще хуже. Казалось, его единственная цель – выжить меня из дома. Но он никогда даже пальцем меня не тронул. В этом я абсолютно уверена. Он часто говорил, что скорее бы отрубил себе яйца, чем стал бы подкатывать их ко мне.

– Изнасиловал?

– Они сказали, что ее пристроят в другую семью, где она будет жить до совершеннолетия. Говорить ее матери, где она, отказались. Вроде она не хочет, чтобы ее нашли. Ее мама никогда в это не верила, уверяла, что полиция лжет. Да, Сэди не ладила с ее бойфрендом, но он никогда бы не… не сделал этого. А придумывать такое Сэди не стала бы. Она была хорошей девочкой в глубине души. Она никогда не сбежала бы из дома.

Я подавляю рвущийся из груди смех. Хорошей девочкой? Моя мать всегда любила переписывать прошлое. И делала это так искусно, что сама в конце концов начинала верить.

Внезапно меня охватывает желание увидеть ее, выяснить правду. Но я не могу. Не настолько пластические операции изменили мой облик, чтобы можно было надеяться провести родную мать.

Тут вступает в действие какой-то инстинкт. Я не могу позволить себе погрузиться в воспоминания, в свое же собственное прошлое. Сейчас неподходящий момент. Я считаю – один, два, три, – но это не работает. Я называю про себя все, что вижу. Машина. Стена. Дорога. Тисовое дерево. Лиз.

Этого оказывается достаточно, чтобы прийти в себя. Дейзи. Что с ней произошло? Я собираюсь с духом и задаю вопрос:

– А Дейзи? Думаете, она покончила с собой?

– Возможно. Но многие так не считают. Или не считали. Ходила история про парня, который бросил одну ради другой, но мне в это слабо верится. Ее мать никогда в это не верила. И мой отец тоже. Он говорил, это было совершенно не в ее духе. Она была боец. Отец сказал, что, судя по всему, они в конце концов добрались и до нее. В общем, я лично никогда не видела во всем этом никакой логики. Прыгать со скалы? Да еще не с самой высокой? Если ты в самом деле хочешь умереть, можно найти способ понадежней. – Она устремляет на меня взгляд. – Если только это не показательное выступление.

– А что, если так и было? – возражаю я. – Если то, что вы говорите, правда, возможно, это была месть. Что-то вроде эффектного «да пошли вы» для тех, кто ее обидел.

– Да, но только она теперь лежит в могиле. Хороша месть. И потом, Сэди…

– А что сказала ее мама, когда вы рассказали ей правду?

– Мама Сэди? У меня не получилось с ней связаться.

– Может, вы просто плохо старались?

У нее резко меняется настроение.

– Думаешь, мне легко? – шипит она.

От нее пахнет чесноком. Уже темнеет, но я различаю вокруг ее рта обесцвеченные волоски.

– Он был моим отцом. Думаешь, мне нравилось то, чем он занимался? Думаешь, я на его стороне? Думаешь, я не ненавижу этого козла, несмотря на то что он уже мертв?

– Тогда почему вы мне все это рассказываете?

– А кому еще мне рассказать? – ухмыляется она. – Гэвину?

– А почему нет?

Она язвительно смеется:

– Я ему не доверяю с этим его киноклубом. Как по мне, ерунда какая-то. Такое впечатление, что ему что-то нужно. И, только приехав, он задавал еще больше вопросов, чем ты.

– Про Дейзи?

– В основном про Зои.

– Но он живет здесь уже довольно давно.

– Месяца два, от силы три.

Я холодею. Он сказал – около года.

– Вы уверены?

– Просто держи с ним ухо востро. – Она делает глубокий вдох. – Как бы то ни было, я хотела поговорить с тобой.

И тут до меня доходит.

– Так это вы послали ту открытку?

– Какую открытку? Понятия не имею ни о какой открытке.

Я ей верю. Мне ее жаль. Она разом потеряла и отца, и хорошие воспоминания о нем. В каком-то смысле она тоже жертва.

– Я подумала, вдруг ты поможешь?

– Чем?

– Ты ведь тоже заметила: что-то происходит.

– Что именно?

– Не знаю. Я каждый день вижу этих девчонок в кафе. Выпивка рекой. И наркотики тоже. И время от времени они ведут себя очень странно, как будто напуганы. Им кто-то звонит, и они тут же уходят. Такое впечатление, что они до смерти кого-то боятся. – Она вздыхает. – Может, конечно, я просто все выдумываю.

Я устремляю взгляд на тисовое дерево:

– Не выдумываете. Я тоже это видела.

25

Отвожу Лиз обратно в Блэквуд-Бей. Всю дорогу я борюсь с искушением поподробнее расспросить о Гэвине, однако, высадив ее, решаю, что должна сама вывести его на чистую воду.

Это не занимает много времени. Один телефонный звонок Джесс, и я узнаю́ его фамилию – Клейтон, дальше я за две минуты нахожу в Интернете его профиль с сайта «Линкедин». Через секунду устанавливаю его последнее место работы, это лондонская компания «Файненшал сервисез текнолоджи», где он трудился программистом.

А вот следующий шаг требует некоторой изобретательности. Затаив дыхание, я звоню в отдел кадров, но поначалу там отказываются дать сведения о его ближайших родственниках, хотя я заявляю, что дело крайне неотложное, но конфиденциальное, и даже намекаю, что произошло что-то ужасное. Максимум, что они могут, – это взять мой номер телефона и попросить Таню перезвонить мне. Я говорю, что это было бы замечательно.

Что еще за Таня? Может, мать? Или сестра? А может, он все-таки женат?

– Алло?

– Кто это?

У звонящей американское произношение. Она то ли встревожена, то ли раздражена, не могу определить.

– Я хотела поговорить с вами о Гэвине Клейтоне.

– Я в курсе, – отвечают в трубке. – Что он натворил?

«Что он натворил?» Не «Что такое?» и не «Что-то случилось?».

– Ничего, просто… Прошу прощения, с кем я разговариваю?

– С его женой. Теперь вы можете мне сказать, что происходит?

Пожалуй, я не удивлена.

– Я звоню из Блэквуд-Бей, – говорю я ровным тоном.

– Он все еще там?

– Да, он здесь.

– А вы кто?

– Мы друзья, я надеюсь.

– «Я надеюсь»? Вы с ним спите?

– Нет.

Она произносит слова четко, отрывисто. Так и представляю ее в строгом черном жакете и узкой юбке с телефоном в руке. Она, наверное, адвокат.

– Я приехала сюда снимать фильм. Гэвин помог мне решить кое-какие вопросы с местными.

– Не сомневаюсь. Так что вам от меня надо?

– Он не говорил, что женат.

– А он и не женат, – смеется она.

– Вы в разводе?

– Практически.

– Что произошло?

Она фыркает:

– Вас это совершенно не касается, но если вам так хочется знать, пусть сам ответит. Спросите его, что он сделал.

Поколебавшись, я задаю вопрос:

– Это имеет отношение к Зои?

– К пропавшим девушкам, – говорит она. – О да. Все, что он делает, только к ним и имеет отношение. Вы что, до сих пор этого не поняли?

Гэвин весело машет мне рукой, поворачивая на парковку, и я принужденно улыбаюсь в ответ. Дожидаясь его, я снимала виды деревни – чтобы успокоиться и убить время. Солнце висит над самым горизонтом, и длинные тени в теплом свете кажутся абстрактным рисунком. Гэвин уверенным шагом подходит ко мне:

– Доброе утро! Все в порядке?

– Почти.

– Что случилось?

Я обвожу взглядом парковку. На ней никого нет, но я все равно не хочу заводить разговор в общественном месте.

– Не здесь. Давайте зайдем внутрь?

– Хорошо.

Он достает ключ и, оглянувшись через плечо, отпирает дверь деревенского досугового центра. Лицо у него хмурое; теперь, когда ему известно, что что-то случилось, он явно встревожен. Хотелось бы мне знать, о чем Таня умолчала в нашем разговоре. Может, я зря считаю, что я в безопасности?

– В чем дело?

Я закрываю за собой дверь и вытираю ноги о коврик в вестибюле. Сразу слева от входа находятся туалеты, за дверью справа – небольшая кухня. В воздухе стоит какой-то слабый трудноопределимый запах: кажется, это смесь дезинфектанта и въевшегося кофе.

– Сколько вы уже здесь? В Блэквуд-Бей, я имею в виду.

– Я же вам говорил, – раздраженно отзывается Гэвин.

Мы переступаем порог маленького зала. На потолке висят люминесцентные лампы; в стене пробито раздаточное окно из кухни. В одном конце расположена небольшая сцена.

Гэвин поворачивается ко мне лицом:

– Почти год. А что?

– Мне сказали, что вы сюда приехали только пару месяцев назад.

Он закрывает глаза и медленно кивает. Этот жест напоминает мне об Эйдане: тот тоже так делал, когда я ловила его на вранье, что он не под кайфом, что он не пил, что у него все в полном порядке. Не пойму, трогает меня это или нет.

– Кто?

– Лиз, – отвечаю я. – Зачем вы мне солгали?

Он мнется:

– Я… В общем, я хотел вам помочь. Показать тут все, понимаете? Хотел сделать что-то полезное. Простите меня.

– Гэвин, я говорила с Таней.

Он морщится. Выглядит это почти смешно.

– Что?

– Она рассказала мне про вас.

Гэвин запускает в волосы руку:

– Что именно?

Я решаю рискнуть.

– Все. Она рассказала, что вы сделали.

Он роняет голову на грудь и что-то неразборчиво бормочет. То ли «вот черт», то ли «вот тварь».

– Гэвин?

Он не отвечает.

– Если ищете моего доверия, пора бы вам начать говорить правду.

– Это была не моя вина.

«Что – это? Ну же, колись», – думаю я.

– А Таня сказала, все было по-другому, – произношу я вслух. – Это правда?

Он придвигает ко мне стул:

– Давайте присядем.

Мы садимся лицом друг к другу. Вид у Гэвина покаянный, он расстроен и сердит. Он принимается ковырять заусенец на большом пальце. Выглядит это не слишком привлекательно. Я боюсь, что так он очень скоро доковыряется до крови.

– Я хочу услышать вашу версию.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Это попытка собраться с духом, и, когда он вновь открывает глаза, в них блестят слезы.

– Я был зол на нее. С моим же начальником! Неужели нельзя было выбрать кого-нибудь другого?

Я в упор смотрю на него. Роман? Судя по всему, да.

– И долго это продолжалось?

– Она сказала, несколько недель. Но как проверить?

Я представляю себе разнузданную Таню в деловом костюме и строгой блузке. Мелькает мысль, что, пожалуй, от нее можно такого ожидать, но я тут же понимаю, насколько это глупо. От нее можно ожидать? А что, разве от любого из нас нельзя – при определенных обстоятельствах?

– И что? Когда вы обо всем узнали…

– Я не собирался распускать руки.

Пан или пропал. Я предполагала совсем другое.

– Вы ударили ее?

– Она вам так сказала?

– А как тогда все было?

– Я ударил его.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться от накатившего облегчения. Пытаюсь представить эту сцену, вообразить Гэвина, подкарауливающего на улице своего соперника, а может, даже заявившегося к нему домой. Как все было? Возможно, он нанес удар холодно и расчетливо, трясясь от ужаса и переживая, к чему это все приведет, но считая, что альтернативы нет. Или гнев внезапно ослепил его, и все остальное просто померкло. Может, он сам себе удивился, опустив глаза и увидев на полу поверженного соперника, и лишь тогда осознал, на что способен?

– Вы ударили своего начальника?

– Он сказал, что заберет заявление из полиции, если я уволюсь, так что у меня не было особого выбора.

Хладнокровный Гэвин победил.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Сейчас, задним числом, я понимаю, что давно хотел перемен в жизни, – пытается он шутить. – Просто тогда я не отдавал себе в этом отчета.

Его оптимизм явно наигранный; не знаю уж, кого из нас он хочет обмануть. Впрочем, я молчу. В глубине души я даже испытываю облегчение: правда оказалась вовсе не такой ужасной, как я боялась.

– Ладно, какая теперь разница, – говорит Гэвин устало. – Это все дело прошлое. – Он вскидывает на меня глаза. – Да, кстати, я в курсе, кто вы такая.

Мне вдруг становится нечем дышать, перед глазами все плывет и двоится. Я будто смотрю на Гэвина сквозь треснувший объектив.

– Что?

Прикидываю, получится ли у меня сбежать.

– Здесь сложно сохранить что-то в тайне. По крайней мере, надолго… С вами все в порядке?

– Что вы узнали?

– О, лишь то, что это вы сами снимаете фильм. Зачем вы сказали, что просто помогаете собирать материал?

Меня снова накрывает волной облегчения.

– А-а, – тяну я. – Да так, совершенно без причины…

– Из скромности? Я все про вас прочитал. Даже не подозревал, что вы такая знаменитость. «Черная зима», да? – Он явно прошерстил Интернет, и я невольно чувствую себя польщенной. – Пока не успел его посмотреть.

– Вы и не обязаны.

– Я сам хочу.

Это действительно так. Я вижу. Это не попытка ко мне подольститься. А если и попытка, то очень тонкая. Некоторое время мы сидим молча, глядя друг на друга.

– Кажется, мы оба были не совсем откровенны, – замечает Гэвин.

Я внимательно изучаю крышу. Там, высоко над землей, висит зацепившийся за стропила уже слегка сдувшийся ярко-зеленый воздушный шарик.

– Похоже на то.

– Простите.

– И вы меня.

Он понижает голос:

– Я правда хочу помочь. Выяснить, что здесь происходит.

«Знаю», – думаю я. Он полон решимости, надо отдать ему должное.

– Может, раз такое дело, перейдем уже на «ты»?

Я пожимаю плечами.

– Я видела Лиз, – говорю я. – Она забралась ко мне в машину, практически меня похитила.

Гэвин аж рот разевает от неожиданности:

– Что?!

– Она хотела кое-что мне показать на торфяниках.

Я молча наблюдаю за его реакцией. Но ее нет, он лишь еле заметно нервозно морщится, терпеливо ожидая, когда я продолжу.

– Она считает, что там похоронена Дейзи. – Я выдерживаю небольшую паузу. – Или Сэди.

– Сэди?!

– Да.

– Но Сэди сбежала.

Я пересказываю ему то, что услышала от Лиз, и когда заканчиваю, он присвистывает:

– Звучит как полный бред.

– Я знаю. Но что, если они нашли тело Дейзи, когда его вынесло на берег? Я имею в виду, раньше полиции. И похоронили ее, чтобы скрыть улики.

– Кто «они»? И что на это сказала полиция?

– Лиз туда не обращалась.

– Значит, мы должны обратиться.

Я качаю головой. Нельзя этого допустить. Нельзя допустить, чтобы делом занялась полиция. Они меня вычислят.

– Нет.

– Нет? – Он вскакивает на ноги. – Речь, на минуточку, идет о неучтенном захоронении!

Пора давать задний ход, и быстро.

– Да никакое это не захоронение, просто чья-то нездоровая шутка. Букетик под деревом. Судя по всему, у отца Лиз под конец в голове все перемешалось.

– Но…

– Сэди не может быть там похоронена, не может, и все.

– Почему?

– Просто поверьте мне.

Он устремляет на меня вопросительный взгляд.

– Так, значит, вы как-то связаны с этим местом? – догадывается он. – С Блэквуд-Бей.

Утыкаюсь глазами в колени. Внутренний голос твердит, что надо все отрицать, никому ничего не говорить, но я понимаю, что теперь слишком поздно. Он ни за что мне не поверит. И ни за что не выбросит это из головы.

Я сижу совершенно неподвижно. Потом чешу запястье, но ничего не чувствую.

– Я уверена, что Сэди жива. Я ее знала. Еще в Лондоне. Мы обе жили на улице. Бомжевали. Познакомились в одном из хостелов. Так что если я в чем-то и уверена, так это в том, что Сэди никак не может быть там похоронена.

– Если только она в какой-то момент не вернулась сюда.

– Она не возвращалась.

– Вы, кажется, чересчур уверены.

– Так и есть.

– Почему? Что с ней здесь произошло?

Она не знает, думаю я. В этом-то и беда. Хотела бы она знать. Она считает, что это может иметь отношение к гибели Дейзи.

Но я не могу ему этого сказать.

– Я не знаю.

– Вы никогда ее об этом не спрашивали?

Я устремляю на него взгляд:

– Нет, не спрашивала. Люди сами тебе все расскажут, если захотят, когда будут готовы. Давить нельзя.

Не уверена, что он меня понимает. Мужчина в идеально отглаженной рубашке, с профессией, к которой он, без сомнения, сможет вернуться в любой момент. Он думает, малышку Сэди в один прекрасный день все достало, потому что у нее, бедняжки, кто-то стащил пенал или обозвал жирной, и она собрала манатки и рванула сначала в Шеффилд, а потом в Лондон. Надеюсь, когда-нибудь смогу рассказать ему, каково это на самом деле. Я почти завидую его бескомпромиссности, его уверенности в том, что существуют единые для всех незыблемые нравственные принципы.

– А где она сейчас, вы не знаете?

– Мы потеряли связь.

– Вы же дружили.

– Я такого не говорила. И вообще, это было очень давно.

Он садится. Повисает молчание. Жаль, что он не курит, я бы стрельнула у него сигарету. Момент сейчас как раз такой, когда впору снова начать курить. Я на мгновение закрываю глаза и представляю: сигарета зажата между губами, вспыхивает зажигалка; первая, головокружительно желанная затяжка, терпкий вкус табачного дыма, слегка дерущего горло.

Он еще некоторое время молчит, потом спрашивает:

– А про Зои Лиз не упоминала?

Я качаю головой.

– Вы знаете, я полагаю, надо кому-то рассказать, – мягко говорит Гэвин.

– Про так называемое захоронение?

– Нет, про то, что вы встречали Сэди. Ее родные…

Нет, думаю я. Нет. Я отчаянно хочу выяснить, что же такое случилось – что я сделала с Дейзи, прежде чем сбежать, – но вернуться назад я не могу. Я не могу встретиться со своей матерью, она неминуемо меня раскроет, и что я тогда ей скажу?

– Ее мама была бы рада узнать, что с ней все в порядке.

Вот только с ней не все в порядке, думаю я. Совсем не в порядке.

– Я просто… Нет.

– Алекс, – все так же мягко произносит он. – Это ведь чистый эгоизм.

И снова эта бескомпромиссность, сказал как отрезал. Наверное, он прав. Наверное, у меня и нет другого выхода. Может, она и есть тот самый человек, который наконец поведает мне, почему я сбежала и что произошло между мной и Дейзи. Ответит на вопросы, которые не дают мне покоя.

И если она это сделает, если я смогу вспомнить, кто причинил зло Дейзи и почему я сбежала, тогда, вероятно, я узнаю, кого боится Лиз и что происходит с Кэт и Элли.

– И как мы ее найдем?

– Способы есть, кто-нибудь нам подскажет. Или поищем в Интернете.

Ну разумеется. У меня заканчиваются отговорки. И это, может быть, не так уж и ужасно.

Но потом я думаю, что она меня узнает. Узнает ту, кто я есть на самом деле. И тогда жизни, которую я так долго для себя строила, конец.

– Гэвин? – зову я, и он вскидывает на меня взгляд.

На мгновение мне чудится в его глазах решимость сделать ради меня все, что угодно. Такое впечатление, что, раскрыв друг другу свои тайны, мы вступили на новую территорию, вместе пересекли серую линию, которая отделяет темную сторону луны от светлой, ночь ото дня.

– Да, – отзывается он.

– Может, ты сам с ней поговоришь?

Тогда26

Дневник Алекс, среда, 6 июля 2011 г.

Я нашла ее! Праздновать победу еще рано, но это уже что-то!

Целую неделю я каждый день ездила на Викторию. Эйдану об этом решила не говорить. Я же знаю, что он не одобрит. Нашла одну кафешку на другой стороне улицы, практически напротив дома. Она ужасно пафосная, там подают какие-то особенные колбаски, и ветчину, и органические лимонады (понятия не имею, что это значит!) – все в таком роде, но зато там можно сидеть на подоконниках, так что я беру кофе, устраиваюсь и наблюдаю за входом в подъезд. Иногда снимаю его на телефон. Хозяйка кафе меня не гонит, вчера даже дала мне сэндвич и сказала, что это за счет заведения.

В общем, сегодня я наконец увидела ту самую девушку, которую узнала в тот раз. Она шла ко мне лицом вместе с каким-то парнем. На ней была та же самая одежда, что и тогда, хотя, думаю, я и так бы ее узнала. Сегодня мне даже почудилось, что я вспомнила ее имя – Дейзи, но выяснилось, что я ошиблась. Интересно, чье это имя? Кого-то из прошлого?

Когда я догнала ее, мне показалось, что она снова убежит, но я попросила не делать этого. Парень, который был с ней, сказал «Сэди?» с таким удивлением в голосе, как будто совершенно не ожидал меня увидеть.

– Пожалуйста, – попросила я их. – Мне нужно с вами поговорить.

Сначала я думала, что они не согласятся, но потом девушка велела подождать десять минут, пока они сходят наверх. И они зашли в подъезд.

Вернулась девушка одна.

– Идем, – сказала она, и мы пошли обратно в сторону автовокзала, на парковку, расположенную над галереей магазинов. – Сюда.

Там ужасно воняло и повсюду были лужи мочи, но мы поднялись по лестнице на второй этаж и отыскали укромное местечко рядом с большим серебристым «вольво».

– Ты вернулась! – произнесла она просто.

Меня охватило возбуждение пополам со страхом.

– Как тебя зовут?

Она ничего не ответила, лишь молча закурила. Пришлось спросить снова.

– Элис.

Элис. Интересно, не из-за нее ли я назвалась Алекс, когда надо было сказать доктору Олсен какое-то имя. Она протянула мне сигарету и спросила, где я была все это время. Я рассказала все, что смогла.

– Так это была ты? – удивилась она.

Оказывается, про меня говорили в новостях и писали в газетах. «На пляже в Диле найдена неизвестная девушка». Очень надеюсь, что никто из наших лондонских этого не видел, хотя сама не знаю почему.

А потом Элис сказала странную вещь. Сказала, что мне нельзя здесь находиться и что я пообещала ей больше не появляться на Виктории, в особенности в той квартире. Когда я спросила почему, она просто ответила:

– Тебе грозит опасность, девочка.

Я спросила, что за опасность, но она не ответила, и еще спросила, кололась ли я, когда жила в той квартире. Она лишь рассмеялась, как будто это было нечто само собой разумеющееся. Сказала, что сама не употребляла, а вот ее друг, Дев, ширялся.

Дев. Имя показалось мне знакомым. Она сказала, что это тот самый парень, который был с ней.

– Он снова начал, – произнесла она таким тоном, как будто меня это должно было очень расстроить.

В общем, она рассказала, что мы познакомились на вокзале Ватерлоо. Я бомжевала с тех пор, как приехала в Лондон. Сумку украли, так что у меня не осталось ни денег, ни вещей. Я не посветила ее в то, что именно со мной произошло, хотя дала понять: это было что-то плохое, очень плохое. Будто кто-то погиб. Она думала, что это самоубийство, но я сказала: нет, все гораздо хуже, но я никогда и ни с кем этим не поделюсь.

Тогда она уговорила меня пожить в той квартире. Я очень долго не соглашалась, и, когда уточнила почему, она сказала, что не знает, но ей показалось, что я боялась Дева.

Собственно, это все, что мне удалось узнать. Мы договорились встретиться снова, и она пообещала рассказать все остальное в следующий раз. У меня возникло чувство, что там происходило что-то очень нехорошее. Поэтому я слиняла в Дил. И поэтому она убежала, когда в тот раз увидела меня. Мне страшно, но я рада, что все это затеяла и повидала Элис. Чем больше мне открывается прошлая жизнь, тем больше я вспоминаю.

Сейчас27

К дому ведет грунтовая дорога, отходящая от заасфальтированной улицы. Прежде я проходила здесь десятки тысяч раз, но если это место и вызывает внутри какой-то отклик, то совсем слабый. На обочине установлен знак «Участок с ограниченной видимостью», которого я не помню, подъездная дорожка засыпана свежим гравием, а сам дом, стоящий слегка на отшибе, кажется каким-то маленьким. Наверное, в те давние времена, когда здесь была действующая ферма, это был хозяйский дом. Странно, подобная мысль никогда раньше не приходила мне в голову. У нас было четыре спальни, и, судя по всему, моя мать переделала одну из хозяйственных пристроек в пятую. По крайней мере, так я думаю, потому что никаких других вариантов для этого помещения придумать не могу: ни в комнате для престарелых родственников, ни в рабочем кабинете нужды у нее быть не могло. Хотя куда ей такая уйма спален, тоже не очень понятно.

– Это и есть ее дом?

Кажется, Гэвин изумлен. Интересно, что он ожидал увидеть? Я соврала ему, что откопать адрес Сэди в Интернете оказалось не так уж и сложно.

– Угу.

– Выглядит весьма впечатляюще.

Я оглядываю вазоны, обрамляющие подъездную дорожку. Они подготовлены под посадку. Все очень чистенькое и аккуратное. Я понимаю, что он имеет в виду. Все это не похоже на место, откуда хочется сбежать. Впрочем, что он знает? Что знает любой из нас?

– Интересно, есть кто-нибудь дома? Машин во дворе не видно.

Подъездная дорожка пуста, окна темны, хотя еще слишком рано, едва-едва светает.

– Давай постоим здесь немного, – говорю я и останавливаю машину прямо перед домом.

Мне нужно унять сердцебиение. Внутренний голос малодушно нашептывает, что лучше плюнуть на эту затею, пусть все остается как есть – потерянная память и все прочее. Не хочу я в это влезать. Но я не могу уступить этому голосу. Я слишком глубоко увязла, все это уже не ради фильма, куда серьезнее – все это уже ради меня самой. Ради того, чтобы узнать, кто я такая. Что произошло. Как именно я связана с Дейзи.

Я снова смотрю на дом. Интересно, почему вместо большей части воспоминаний о нем в моей памяти белое пятно? Что же со мной случилось? Доктор Олсен говорила, что я вытесняю из сознания самые болезненные вещи.

В принципе, вполне логично: если ты чего-то не помнишь, этого с тобой не было.

– Гэвин, может, ты уже пойдешь?

Его взгляд еле заметно смягчается.

– Ладно. Схожу прощупаю почву. Если она окажется дома и будет не против пообщаться, вернусь и ты при желании сможешь пойти и поговорить с ней сама.

Я благодарю его. Он открывает дверцу, потом оглядывается. Его широко раскрытые глаза светятся надеждой, и на мгновение у меня мелькает мысль, что сейчас он попытается меня поцеловать – и, если попытается, я позволю.

– Пожелай мне удачи, – говорит он и выходит из машины.

Я смотрю, как он приближается к воротам. Их тут тоже раньше не было. Прежде в ограде зияла брешь – такой ширины, чтобы мог проехать автомобиль. Гэвин входит во двор и направляется к дому. Он нажимает кнопку звонка, и через минуту за матовым остеклением двери вспыхивает свет и мелькает чей-то силуэт.

Дверь открывает молодая женщина. На руках она держит младенца. Я с неизмеримым облегчением и в то же время горьким разочарованием наблюдаю, как они недолго разговаривают, а потом Гэвин, не оглянувшись, входит в дом.

Я откидываюсь на спинку кресла. Доктор Олсен как-то сказала, что в этом нет ничего необычного, люди часто не помнят подробности событий, из-за которых пришлось бежать, и могут восстановить их лишь в общих чертах. Мне, похоже, и это недоступно. Я снова смотрю на дом. Моя комната находилась в глубине дома, из ее окна открывался вид на поля, за которыми было невидимое отсюда море. По ночам вдали светились огни Блэквуд-Бей, а за ними мигал маяк.

Но что же произошло в этом доме? Имел ли к этому отношение хахаль матери? Было ли там что-то? Почему я начисто вытеснила все воспоминания, стерла их из памяти, заместив новыми, как будто мой мозг – переполненный компьютерный диск? Связано ли это с Зои и с тем, что сейчас происходит с Кэт, Элли и всеми остальными?

Я поникаю в своем кресле. Хорошо, что есть Гэвин, с ним не так одиноко.

Всего через пару минут он снова появляется на пороге, следом выходит женщина с ребенком. Он оборачивается и что-то ей говорит, она грустно улыбается в ответ и машет ему рукой.

– Что случилось? – спрашиваю я еле слышно, когда он садится в машину. – Кто это был?

– Они живут тут уже семь или восемь лет.

Кажется, бетонная плита опускается мне на грудь. Следующий вопрос из себя приходится выдавливать.

– А с матерью Сэди что стряслось? Она не оставила своего нового адреса?

– Нет, – качает головой Гэвин. – Мы опоздали. Она умерла.

– С тобой точно все в порядке?

Он спрашивает уже в третий или в четвертый раз. Мы сидим в кафе в крохотной деревушке на полпути к Блэквуд-Бей. Гэвин захотел угостить меня завтраком, а я не смогла придумать хорошей отговорки, чтобы отказаться. Зато заставила себя попросить у хмурого подростка за прилавком один тост. Гэвин перемещает ко мне тарелку, и я беру нож. Я режу хлеб, и звук напоминает скрежет плиты, надвигаемой в склепе на могилу.

– Все нормально.

Я стараюсь придать голосу убедительности. Надо взять себя в руки.

– Честно.

– То-то ты такая бледная.

Он хмурится, вид у него озабоченный. Приятно, что ему не все равно.

Гэвин разбивает ложечкой скорлупу яйца, которое взял себе на завтрак, и, очистив верхушку, аккуратно складывает осколки на тарелку. Звук кажется слишком громким: хруст, с которым сминается хрупкая скорлупка, вызывает у меня ассоциацию с раскалывающимся черепом, а когда Гэвин погружает ложечку в крутой резиновый белок, я против воли думаю о скальпеле, рассекающем человеческую плоть.

Стены кафе начинают сжиматься вокруг меня, я кладу тост на тарелку и закрываю глаза. Я не могу сидеть сложа руки. События набирают скорость, я физически это чувствую. Я беспокоюсь за Элли. И за Кэт. Нельзя оставаться здесь ни одной лишней минуты.

– Поехали отсюда, а?

– Что, прямо сейчас? Но…

– Черт тебя побери, давай просто уже поедем!

Он откладывает ложку и пристально на меня смотрит. Интересно, что сейчас творится у него в голове – что он собирается сказать, как отреагировать? Я ведь знаю, что он может вспылить. Послать меня, велеть не злиться. Может потребовать ответить, что происходит; может заявить, что мой фильм ко всему этому определенно не имеет и не может иметь никакого отношения. Я представляю, как все эти мысли крутятся у него в голове, потом он принимает решение.

– Давай позавтракаем, – произносит он мягко. – Я купил тебе еду. Поешь. А после поедем.

Он некоторое время молчит.

– Хотя, конечно, я буду благодарен, если ты расскажешь, что происходит. Честное слово.

– Я беспокоюсь, – говорю я. – За девочек.

И все же в моем голосе явственно слышится раздражение. Он смотрит на тарелку с нетронутой едой, потом переводит взгляд на меня. На секунду перед моим мысленным взором мелькает искаженное гневом лицо, налитые кровью глаза, пузырьки слюны на губах. Рука, сжимающая ремень. «Ты у меня сейчас договоришься, дрянь малолетняя», – слышу я голос, и все, что мне остается, – это сжаться в комочек, и надеяться, и твердить себе: это не значит, что я ничтожество, он не будет измываться надо мной вечно, все когда-нибудь обязательно закончится, когда-нибудь я сбегу; но он все равно меня бьет, и снова, и еще, и еще, и еще.

Но ничего этого не происходит, и я вспоминаю, что он хороший. Он никогда и пальцем меня не тронул.

– Ладно, тогда вперед, – мягко произносит Гэвин. – Не так уж я и голоден.

Мы едем молча. Я сижу, подавшись вперед и крепко вцепившись в руль, чтобы не так сильно тряслись руки. Не могу сказать, что мне особенно полегчало. Машина давит на меня, защитные силы на исходе. Жаль, что нельзя спрятаться за объективом камеры. Я замечаю поворот к церкви и понимаю, что надо туда заехать. Откуда-то я знаю, что найду там свою мать.

– Хочу кое-куда заскочить, – говорю я.

– Куда?

– На кладбище. Сейчас как раз идеальный свет.

Звучит неубедительно, я и сама понимаю.

– На кладбище? Но…

– Хочу там поснимать.

– Прямо сейчас?

Заткнись, думаю я. Заткнись.

– Да, просто… Не могу тебе объяснить. Гэвин, пожалуйста.

И снова он уступает. Мы сворачиваем с главной дороги и едем вдоль аллеи. Она представляет собой немногим более чем тропу под пологом голых черных ветвей, точно выгравированных на фоне неба. Дорога идет под уклон и петляет, а под конец сужается так, что мне приходится ползти практически с черепашьей скоростью, чтобы вписаться в повороты, но потом я выезжаю на открытое место. Мы находимся на уровне моря, а впереди на фоне сереющего неба темнеет силуэт церквушки. Все вокруг кажется каким-то не таким, как будто мир пошел вразнос, и все торчит в разные стороны. Я вдруг ощущаю невыносимую давящую тяжесть, меня будто хоронят заживо.

Она не может здесь лежать. Просто не может. Она жива и здорова.

Я глушу двигатель.

– Подождешь тут?

– Пойду лучше с тобой. Ты, кажется…

Достаю с заднего сиденья камеру и протягиваю ему:

– Тогда поснимаешь меня?

Он соглашается, и мы вместе идем к церкви. Массивная дверь заперта, окна закрыты ставнями. Тихий посвист ветра вдали проникнут отчаянием, шаги Гэвина, который держится чуть позади, эхом вторят моим собственным. В дальнем конце виднеется скамейка, а за низенькой каменной оградой блестит море. Перед ней, расколотые, точно раскрошившиеся зубы, лежат могильные плиты.

– Подожди здесь.

– Почему…

– Пожалуйста, – цежу я. – Можно мне минуту побыть одной?

Гэвин выполняет мою просьбу. Он насухо протирает влажную скамью, но потом передумывает садиться. Вместо этого он наблюдает – насколько я вижу, ни на мгновение не прерывая съемки, – за тем, как я медленно иду по запущенному кладбищу между замшелых надгробий. Я внимательно вглядываюсь в надписи на могилах и в конце концов нахожу искомое.

Ребекка Дэвис, 23 ноября 1968 – 4 августа 2012

Это она. Не знаю, чего я ожидала, но это она. Могила совсем маленькая и скромная. На надгробии нет ни изречения, ни цитаты из Библии, – впрочем, ничего такого она бы все равно не захотела, – ни даже «Помним, любим, скорбим» или «Светлая память». Только даты, сухие, неприкрашенные. Имя, год рождения, год смерти. Две тысячи двенадцатый. Чуть больше полутора лет после того, как исчезла ее дочь. Через девятнадцать месяцев после погибели Дейзи. Я вяло задаюсь вопросом, что случилось с ее хахалем, потом понимаю, что меня это нисколько не волнует.

Я подхожу ближе. Под подошвой что-то негромко тошнотворно хрустит, как будто я наступила на улитку, и мне представляется, как острые осколки панциря пронзают ее студенистое тело и то, что до этой секунды служило защитой и убежищем, становится орудием смерти. На трясущихся ногах я присаживаюсь на корточки и протягиваю руку к надгробию. Камень ледяной на ощупь, подернут патиной изморози. Я провожу кончиками занемевших пальцев по контуру букв. Ребекка Дэвис.

Сажусь на замерзшую землю и подкладываю под себя ноги. Сквозь джинсы чувствуется каждый бугорок, каждый острый камешек, но я не обращаю внимания на боль. Так мне и надо, мало еще. За то, что так с ней поступила.

Закрываю глаза. Я отдаю себе отчет в том, что там, едва ли в двадцати шагах, в тени церкви стоит Гэвин с моей камерой в руках. Наплевать. Я разрешаю себе уронить голову и качнуться вперед.

– Что произошло? – шепчу я, но ответом лишь гулкая тишина камня.

Из глаз катятся слезы. Я могла ей помочь. Должна была. Я могла бы спросить, что случилось, почему она так изменилась, почему так ведет себя, почему позволяет придурку, с которым совсем недавно познакомилась, вбивать между нами клин. Но я ничего не сделала. Я опустила руки. Я отвернулась от нее. Предпочла искать утешение в ночных клубах и вечеринках. Начала пить, наркоманить, спать со всеми подряд. Да пошла ты, думала я. Ты пускаешь свою жизнь под откос, а мне нельзя? В эту игру можно играть вдвоем, можно губить себя наперегонки.

Слезы льются сильнее. Прошлое накатывает на меня со всей силой. Вспоминается тот день, когда я сбежала. Я шла пешком, пока до крови не стерла ноги, потом поймала попутку. Одну, другую, третью. Они слились в моей памяти в единое целое. Добралась до Шеффилда, а оттуда до Лондона. Дальше провал, одно сплошное белое пятно, на фоне которого время от времени случайно всплывают отрывочные образы и не связанные друг с другом сцены. Элис, Дев, Ги. Шприцы, щекочущий ноздри дым. Я отключаюсь на заднем сиденье чьей-то машины. Я отдаю все, потому что никогда ничего не заслуживала. Я отдаюсь кому-то – сначала за деньги, потом за дозу, потом по привычке. Все это бездумно, бесцельно; большую часть времени я вообще не соображаю, кто я и что делаю. Я думала, что бегу из ада, а на самом деле полным ходом неслась к нему – к провалам в памяти и непониманию, хочу ли жить дальше. А потом случилось нечто такое, что привело меня в Дил и я очнулась на берегу моря, одна, промокшая до нитки, – и мой рассудок не выдержал, обнулился.

Я открываю глаза. Надгробие, несмотря на свой скромный размер, маячит передо мной, заслоняя весь мир, и от правды не убежать. После моего бегства она прожила всего девятнадцать месяцев. Я разрушила не только свою жизнь. Я унесла с собой все надежды, которые у нее еще, возможно, оставались.

– Мама, – шепчу я. – Это я, Сэди. Прости меня.

Молчание. Лишь свист ветра и грохот моего сердца. Осознание собственной вины безжалостно обрушивается на меня, сжимает горло, стискивает желудок. Но я никак не могла остаться. Я должна это помнить. Я должна твердо на этом стоять, как бы жизнь ни старалась подкинуть мне повод для самобичевания.

Да и чего я ожидала? Ответа из-за черты? Прощения?

Слишком поздно теперь на все это рассчитывать. У меня был шанс, но я его профукала.

– Я выясню, что происходит, – обещаю я. – Я все исправлю.

28

Мы доходим до машины. Гэвин молча протягивает мне камеру. Она успокоительно увесистая, и я некоторое время держу ее на коленях, прежде чем нажать на кнопку воспроизведения. На экранчике оживает зернистая картинка, я слышу хруст гравия под ботинками. В кадре появляется фигура: женщина пристально смотрит на надгробия. Она делает шаг вперед, потом наклоняется.

Знаю, что это я, но воспринимать картинку как нечто реальное не могу. Она – отдельно, я – отдельно. Я касаюсь могильного камня, и по моему телу пробегает дрожь, потом камера головокружительно ухает вниз, затем картинка вновь стабилизируется. Теперь мы видим ту же самую сцену, но из более низкой точки; камера лежит на скамейке. В кадре появляется Гэвин, идущий в мою сторону. Он опускается на корточки рядом со мной, но я не шевелюсь; я вообще ничем не выказываю, что заметила его. Он протягивает мне руку и помогает подняться, потом мы вдвоем идем к камере, я первая, он, все так же безмолвно, следом.

Я нажимаю «Стоп» и кладу аппарат перед собой на переднюю панель.

– Все получилось? – спрашивает Гэвин.

Что ему сказать? Я не знаю, что он видел, какие из моих слов слышал. Я больше не плачу, но глаза наверняка красные.

– У тебя все нормально?

Я снова бросаю ее одну. Здесь, в холоде, в этой черной глинистой земле. В точности так же, как до нее Джеральдину. И Элис. И Эйдана, хотя в случае с ним я отдалялась скорее постепенно.

И Дейзи. Ее я тоже бросила. Я поворачиваюсь к Гэвину.

– Я в полном порядке. – Завожу машину. – Поехали.

Мы паркуемся на площадке над деревней. Тишина окутывает нас, точно пелена густого черного дыма.

– Я рядом, – произносит он, немного помолчав. – Если ты вдруг захочешь об этом поговорить.

Он это искренне. Он действительно хочет мне помочь. И не чтобы оставить меня в долгу. Не потому, что надеется снова стать моим спасителем, как в ту первую ночь. Не как те люди, которые жаждали помочь, когда я жила на улицах, чтобы почувствовать себя хорошими. Попробуй только лишить таких этой возможности, попробуй только сказать им, что у тебя все в порядке, что тебе ничего прямо сейчас не нужно, и это их совсем не порадует. Внезапно ты превратишься в их врага. Они снизошли до тебя, а ты, неблагодарная скотина, осмелилась швырнуть им их благодеяние в лицо.

– Куда ты ездил? – спрашиваю я. – Когда нашел меня на дороге в ночь нашего знакомства.

– В каком смысле?

– Ты сказал, что встречался с Брайаном.

Он мнется, но лишь секунду.

– Я с ним и встречался.

– Он говорит, что это не так. Зачем ему врать?

– Не знаю.

Я вдруг понимаю, что мне хочется ему верить.

– Вижу, что ты хочешь помочь, – говорю я мягко. – Но лучше будет, если скажешь правду.

– Я не встречался с ним, – произносит он, тщательно подбирая слова. – Вернее, не совсем так. Я видел его, в пабе. Я был там один.

Он поднимает глаза.

– Но суть от этого не меняется. Я знаю, что он не мог быть за рулем машины, которая не остановилась.

Я ничего не говорю.

– Ты мне веришь?

– Да.

– Что мне сделать? Чем помочь?

– Она не сказала, как умерла мама Сэди?

На мгновение Гэвин приходит в замешательство, потом понимает, что я имею в виду ту женщину с ребенком.

– Нет.

Он с минуту молчит, но я вижу, что он хочет добавить что-то еще.

– Так ты из-за Сэди сюда приехала?

Возможно, стоило бы рассказать ему правду. Но как я могу это сделать?

– Пожалуй, отчасти. Она не идет у меня из головы. Жаль, что мы с Сэди потеряли друг друга.

– И сколько лет ей было бы сейчас?

– Не знаю. Двадцать с чем-то.

– Зачем ты сказала, что твой фильм не про то, что случилось с девочками? Могла бы мне довериться. Я всего лишь хочу…

– Помочь, – договариваю я за него. – Знаю. Дело в том, что изначально я и не собиралась про это снимать, но мой продюсер предложил сделать фильм о девочках. Он прочитал про Дейзи. И про Зои.

– И конечно, ты просто не смогла пройти мимо такой чернухи.

Чернуха. Слово задевает меня. Мне приходилось слышать его прежде, когда я снимала «Зиму». Немало времени ушло на то, чтобы расположить к себе некоторых девушек, чтобы убедить их, что я не обычная вуайеристка, пытающаяся заработать очки на их несчастье. «Мы для тебя – просто способ раскрутиться на чернухе», – сказала одна из них. В общем-то, не только она.

Я смотрю на Гэвина:

– Ты так говоришь, будто мне на них плевать.

– А тебе не плевать?

– Нет.

Он долго молчит. Я помню, как после награждения вернулась на улицы, чтобы найти девушек, которых снимала. Они были не слишком мне рады, хотя и не слишком на меня обижены. Для них я вырвалась с улицы и больше ничего, так делают все, если, конечно, не погибают раньше. Передавая им конверт с банкнотами – там было три тысячи фунтов, – я сказала, что эти деньги по праву принадлежат им. На самом деле мне они никогда и не принадлежали.

Гэвин смущенно откашливается.

– Зои никуда не сбегала.

Он произносит это так уверенно, что слова звучат как признание.

– Я просто знаю это, и все, – продолжает он. – Не могу объяснить, но думаю, ты права. Дейзи и Зои мертвы. Сэди – единственная, кому удалось вырваться.

В машине становится совершенно тихо. Даже воздух, кажется, замер. Мне вдруг оказывается нечем дышать. Зубы стучат, но я все равно открываю окошко.

– Что за история с тобой и Зои?

Гэвин пожимает плечами:

– Да нет там никакой истории. Просто… я думал, что смогу найти ее. Когда только приехал сюда. Мне казалось, что местные примут меня, если я покажу, что мне не все равно.

– И как? Оправдались твои надежды?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей:

– Мы должны обратиться в полицию…

– Нет.

И снова он не слышит меня.

– Сэди – единственная, кто знает, что с ними всеми случилось.

Беда в том, что она тоже этого не знает, думаю я. Она не знает.

– Нужно отыскать ее. Ты можешь сказать, что была с ней знакома.

– Нет!

Его взгляд устремлен на меня. Он проникает внутрь, прожигает меня насквозь.

– Нет, – горячо повторяю я, на этот раз чуть мягче. – Сэди взяла с меня слово. А что касается той могилы, там никого нет. Там просто не может кто-то лежать.

– Но…

– Тебе не понять, Гэвин.

Это удар ниже пояса. Он всегда будет чужаком, тщетно пытающимся разобраться. На меня вновь наваливается чувство вины.

– Я думал, ты беспокоишься за судьбу девочек. Элли и Кэт.

– Так и есть, – говорю я.

Я представляю, что это я похоронена там, на торфяниках. Совершенно одна, обнаженная. Я словно и в самом деле лежу в мягкой земле, теплой, несмотря на погоду, она окружает меня со всех сторон, обволакивает, поглощает целиком. А потом возникает такое чувство, точно шнурок, пропущенный сквозь меня, вдруг туго натягивается. Когда вокруг столько смертей, накатывает острое желание жить. Воздух в машине сгущается. Я почти отстраненно думаю, как просто было бы протянуть руку и положить ладонь Гэвину на бедро, прижаться к нему. От изумления он разинул бы рот. На меня пахнуло бы лакрицей, – пожалуй, запах даже не был бы мне неприятен. Наши губы встретились бы, и поцелуй все длился бы, с каждым мгновением становясь все смелее.

Что-то останавливает меня, но лишь на краткий миг. Я накрываю его руку своей. Почему нет? Почему бы не взять то, что мне хочется? В конце концов, один раз живем. Я целую его. Поначалу он противится; и я уже думаю, что сейчас он скажет: «Не надо, перестань», и в глубине души поднимается горячая волна стыда. Но тут он сдается. Губы у него более жесткие, чем я ожидала; от него пахнет кофе. Целует он меня нерешительно и руки держит при себе, за что я очень ему благодарна.

– Пойдем, – говорю я, уткнувшись ему в грудь, но он качает головой.

– Давай лучше не будем…

– Что не будем?

Меня охватывает знакомое ощущение отверженности. Я почти готова засмеяться.

– Извини. Я просто…

Жду, когда он договорит, но он, похоже, не в состоянии ничего из себя выдавить. Он открывает дверцу машины и выходит.

– Гэвин? – зову я. – Не говори никому, ладно? Про сегодняшний день.

Вид у него становится уязвленный. Так… кажется, он решил, что я про наш поцелуй.

– Я имею в виду, про кладбище. Про то, что я знала Сэди.

Он улыбается, потом легонько кивает:

– Не буду.

Я благодарю его, вылезаю из машины и пешком иду в Хоуп-коттедж.

29

Но даже в коттедже я не могу найти себе места. Нужно чем-то себя занять. Поснимаю-ка еще что-нибудь для фильма. Может, виды деревни вечером. Откуда-нибудь сверху, из парка например. Уже почти стемнело, так что я выхожу из дома. Только на подходе к летней эстраде, попытавшись начать съемку, я понимаю, что карта памяти в моей камере заполнена, а запасную я взять забыла. Приходится возвращаться.

На Слейт-роуд я вдруг кожей чувствую на себе чей-то взгляд. Не останавливаясь, я поворачиваю голову то вправо, то влево, и каждый раз мне мерещится какое-то мельтешение, как будто кто-то скрывается в темноте, предугадывая мои движения и ускользая обратно в тень за мгновение до того, как я успеваю его заметить. Я ныряю в переулок и, оказавшись в своем дворе, выдыхаю с облегчением, но ощущение слежки никуда не исчезает. Мне кажется, я замечаю, как занавеска в окне дома Моники слегка колышется, совсем слабо, еле уловимо, но, когда я снова бросаю туда взгляд, она уже неподвижна.

Я поворачиваю ключ в замочной скважине, но дверь не заперта. Должно быть, в спешке я забыла запереть ее и просто захлопнула. Следует быть внимательнее.

Стрелка барометра застыла посередине между «бурей» и «дождем». Я поднимаюсь наверх, моя сумка лежит в спальне, но за секунду до того, как включить лампу, я понимаю: что-то не так. Дверь приоткрыта, и свет из коридора льется внутрь, выхватывая из темноты кусочек ковра и край кровати. Другая часть комнаты тонет во мраке. Я слышу негромкий выдох и вижу на границе света и тени какое-то движение. Кто-то со скрипом поднимается с кровати и делает шаг в мою сторону.

Первыми показываются его ноги в уродливых черных ботинках, далее – голубые джинсы и черная куртка. Я замираю. Его лицо по-прежнему в тени за дверью, но, кто бы этот человек ни был, я вижу, что его взгляд устремлен на меня. Его запавшие глаза горят пугающим огнем.

– Алекс.

Он произносит имя так, словно оно заключено в кавычки, и я понимаю, что меня засекли. Я пытаюсь отступить назад, прочь от него, но не могу. Я одеревенела от страха.

– Какого рожна?

– Не надо… – говорит он, делая шаг вперед. – Я тебя не обижу.

Шелестящий голос кажется мне смутно знакомым, но от ужаса мозг работает со скрипом, и я никак не могу сообразить, где я его слышала, кому он принадлежит. Я способна лишь тупо сжимать дверную ручку. И тут до меня доходит.

– Дэвид?

Звук собственного голоса выводит меня из оцепенения. Я нащупываю выключатель и щелкаю им. Я не ошиблась: Дэвид надвигается на меня, легко ступая, его рука в кармане. Еще миг, и он вытащит ее – блеснет лезвие или покажется веревка. А может, пистолет. Нужно действовать.

– Стой, где стоишь!

Мой окрик ошарашивает его. Он вытаскивает руку из кармана. В ней ничего нет.

– Не подходи!

– Я ничего тебе не сделаю, – уверяет он. – Просто позволь мне уйти.

Я понимаю, что он не знает, что сказать; он не поджидал меня здесь, я застукала его. Меня разбирает смех, хотя ничего забавного в этой ситуации нет. Мой страх переплавился во что-то другое. Я стою между Дэвидом и входной дверью, и, если придется бежать, у меня есть все шансы выскочить наружу.

– Что ты здесь делаешь?

– Ничего, я просто…

Я окидываю комнату быстрым взглядом. Все в том же виде, в каком я оставляла. Ящики комода не вывернуты, в моих вещах никто не рылся. Он не ожидал, что я так быстро вернусь. Я смотрю ему в глаза.

– Как ты попал в дом?

– Через дверь. Она была открыта. – Он делает несколько шагов в мою сторону. – Послушай, я просто хочу…

– Не подходи, я сказала. Ты меня понял?

Он стоит неподвижно. В ярком электрическом свете он кажется бледным и худым, еще суше, чем я его помню. Он производит впечатление человека нездорового – человека, живущего в аду и давно толком не спавшего. С такого расстояния я вижу его гладкую, отливающую синевой кожу, порезы от бритвы на подбородке. Мелькает мысль, что он выглядит практически как восковая фигура, но потом я смотрю на свою собственную руку и понимаю, что я не лучше.

– Я на твоей стороне, – произносит он негромко. – Но ты должна уехать, тебе нельзя здесь оставаться.

– Нет.

– Ради твоего же блага.

– Это угроза?

Его голова поникает, как будто он расстроен, что я могла подумать такое.

– Не надо было тебе сюда возвращаться.

В мозгу что-то пугающе щелкает – словно перед поездом, летящим на полном ходу, внезапно перевели стрелку и он помчался совершенно в другом направлении или в фильме резко сменился кадр. Так, значит, это правда. Он все знает. Он с самого начала все знал. Поэтому он здесь? Чтобы найти доказательства? Можно подумать, у меня хватило бы глупости привезти с собой что-то с моим прежним именем. Он знает меня, так что я тоже знала его в своей прошлой жизни. Но почему я не могу его вспомнить?

– Дэвид, я…

Слова застревают в горле. Он стискивает мой локоть. Плечо пронзает электрический разряд, и я морщусь, как от зубной боли.

– Зачем? Зачем ты притворяешься?

Я хватаю ртом воздух, но он весь куда-то делся. Мне удается вывернуться из пальцев Дэвида, но боль в локте не проходит.

– Оставь меня в покое!

Он снова протягивает ко мне руку, но на этот раз она застывает в воздухе.

– Ты же знаешь, что я на твоей стороне. Как всегда. – Он пытается коснуться моих волос. – А ты изменилась.

Я отталкиваю его руку.

– Ты же знаешь, я всегда приглядывал за тобой.

– Убери свои вонючие грабли!

– Пожалуйста…

Я силюсь говорить ровным тоном.

– Я тебя не знаю. Никогда раньше не встречала.

– Не ври. Со мной можешь не притворяться. Что с тобой произошло?

– Что?

– После того, как ты уехала. Что произошло?

Мотаю головой, и он снова протягивает руку:

– Это и правда ты.

Я реагирую автоматически, без раздумий – влепляю ему пощечину. Ладонь гудит.

Он отшатывается:

– Пожалуйста. Я ничего не слышал, ни слова. Я…

Это ты заманил меня сюда, думаю я, ты отправил Дэну ту открытку. Другого объяснения нет.

– Ты должна уехать. Сейчас же.

– Что ты делаешь с девочками? Говори, ублюдок. Говори, быстро!

Он дрожит и съеживается у меня на глазах, становясь меньше, окукливаясь, проваливаясь внутрь себя. Мне вспоминается Джеральдина, от сознания которой остался лишь еле теплящийся огонек. Дэвид сейчас, кажется, где-то далеко, как будто разговаривает с кем-то, видимым лишь ему.

– Мы поклялись друг другу никому об этом не говорить. Это был наш секрет.

– Дейзи, – говорю я, и внезапно меня охватывает неизвестно откуда взявшаяся уверенность. – Ты убил ее. Она была в твоем доме, ее видели.

– Нет!

Я лезу в карман за телефоном. Жаль, нет никакой возможности заснять все происходящее. Так, чтобы он не заметил.

А, к черту все. Я направляю телефон на него и нажимаю кнопку «Запись». Его рука взлетает к лицу, как будто он боится, что я пшикну ему в глаза слезоточивым газом.

– Перестань! Не надо!

– Давай колись. Ты убил ее!

Он замирает с широко раскрытыми глазами, как будто готов сделать признание. Но потом, похоже, передумывает.

– Ты же знаешь, что это неправда! – произносит он вместо этого. – Ты же знаешь, что не я ее убил! Дейзи…

– Что ты скрываешь?

Он пятится.

– Дейзи… Что с ней произошло? Кто ее столкнул?

– Никто. Ты сама знаешь. Поговори с Моникой. Она была там. Она все видела. Она все это видела. Ты же знаешь.

Хочется закатить ему оплеуху, заставить рассказать, почему он помнит меня, а я его нет, почему я разрываюсь между надеждой, что он на моей стороне, и желанием убить. А еще хочется попросить его никому не говорить, кто я такая. Я разжимаю кулак, потом сжимаю снова.

– Убирайся вон, – цежу я.

Собственные слова отдаются эхом в ушах, но я чувствую себя странно, нечеловечески спокойной, будто мной завладела какая-то неведомая сила. Точно робот, я безучастно стою и смотрю, как он, медленно кивнув, проходит мимо. На верхней ступеньке лестницы он останавливается и оборачивается.

– Пожалуйста, уезжай, – говорит он. – Пожалуйста. Если ты останешься, значит все было зря.

30

Я сижу в кресле: руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Дверь заперта на замок, но я все равно не свожу с нее глаз.

В окне сперва мелькает тень, потом возникает чье-то лицо. Я узнаю очки Гэвина.

– Алекс? Это я.

Поднимаюсь на негнущихся ногах и отпираю дверь. Не успев даже толком переступить через порог, он обнимает меня, – а может, это я хватаюсь за него.

– Чего он хотел?

«Сказать, что он знает, что я – Сэди», – мысленно отвечаю я, но произнести это вслух, разумеется, не могу.

– Думаю, именно он убил Дейзи, – говорю я вместо этого. – Я беспокоюсь за Элли. Она все отрицает, но он с ней встречается, я уверена.

– Но…

– Это еще не все. Он сказал, что Дейзи видели, когда она прыгала. Моника.

– Моника? Но как такое возможно, если он ее убил?

– Не знаю. Может, он врет.

Гэвин утыкается носом мне в волосы.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

Я вскидываю на него глаза. Какая же теплая у него кожа! Мне вспоминается прикосновение его губ к моим.

– Ты вся дрожишь. Идем в дом.

Мы сидим на диване. Он обнимает меня за плечи, и я купаюсь в исходящей от него теплоте; кутаюсь в нее, точно в одеяло. Он разжег камин. Воцарившееся молчание звенит всем тем, что повисло между нами невысказанным; воздух, пропитанный вожделением, кажется густым, как сироп. Я поднимаю на него глаза, но в полумраке его лицо непроницаемо. Я понимаю, что хочу его, и ровно в тот момент, когда я вскидываю голову, чтобы поцеловать его, он опускает свою. Его губы приникают к моим, поначалу робко и неумело, но потом мы находим общий ритм. Его рука касается моей шеи, потом скользит вниз, к груди.

– Если что-то не так, скажи, – бормочет он.

Я не в состоянии выдавить ни слова, поэтому вместо ответа стягиваю свой свитер и принимаюсь теребить пряжку его ремня.

– Пойдем наверх.

Я мотаю головой, из которой не идет Дэвид с его биноклем.

– Нет, давай лучше здесь. – Я бросаю взгляд на огонь. – Поэксплуатируем клише.

Рассмеявшись, он осторожно укладывает меня на пол, потом снимает оставшуюся одежду. Поначалу он действует нерешительно, будто боится, что я в любой момент попрошу его перестать, но потом, когда я подаюсь к нему со всей распаленной им страстью, смелеет и становится менее аккуратным и более напористым. Я направляю его внутрь и, закрыв глаза, заставляю себя забыть обо всех тревогах и всецело отдаться тому, что происходит здесь и сейчас с моим телом.

– Алекс?

Я открываю глаза, потом целую его. Оказывается, он все еще в очках, и я снимаю их.

– Так лучше, – говорю я.

Заканчивается все довольно быстро, и он, неуклюже поднявшись с пола, приносит мне плед со спинки дивана, а я получаю возможность в первый раз взглянуть на его тело с расстояния. Он худой, но гибкий; под блестящей вспотевшей кожей угадываются мышцы. Внезапно смутившись, он отыскивает на полу свои бо́ксеры, отворачивается и принимается их натягивать. Тем временем я прокручиваю в голове то, что произошло сейчас между нами, и гадаю, будет ли у нас шанс повторить все это, только медленнее и не в тишине.

Но разделяет ли он мои чувства? Или теперь, получив, что хотел, он утратит ко мне интерес? Сомневаюсь, но я уже ошибалась в прошлом. Собственно, чаще ошибалась, чем нет.

– Все нормально? – спрашивает Гэвин.

Я киваю. Он заслуживает большего, но я не могу выдавить из себя ни слова.

– Можешь принести мне воды? – прошу я, скорее чтобы чем-то заполнить паузу.

Когда он возвращается, вид у него несчастный. Собрав с пола свои вещи, он принимается одеваться.

– Останься, – прошу я.

– Не могу. Прости, не надо мне было…

– Останься, – повторяю я, на этот раз более настойчиво. – Пожалуйста. Все было здорово.

Он замирает, не успев застегнуть джинсы:

– Точно?

Я киваю, и он снова целует меня.

Мы валяемся в постели. Уходит он лишь поздним утром и даже тогда говорит, что остался бы, если бы мог. Еще некоторое время я лежу в кровати, потом принимаю душ. Моюсь я долго и тщательно; в том месте на руке, где меня касался Дэвид, кожа до сих пор горит. Как будто он ядовитая тварь, на которую у меня аллергия. Даже нежности Гэвина оказалось не под силу перебить впечатление. Закончив, я натягиваю джинсы и самый толстый из моих свитеров, потом тоже ухожу, тщательно заперев за собой дверь и дважды ее подергав.

Дом Моники будто вымер. Я звоню в дверь, но никто не открывает, изнутри не доносится ни звука. Улицы тоже безлюдны, снег практически стаял. Вдали мрачно маячат Скалы, а на краю, безмолвный и пустой, темнеет Блафф-хаус.

Я не могу заставить себя посмотреть на него, поэтому устремляю взгляд прямо перед собой, в направлении паба. Из его голых стен торчат крюки, вкрученные на равном расстоянии друг от друга. Я успокаиваю себя: должно быть, летом на них висят корзины с цветами – фуксиями, например, ядерно-розовыми и огненно-красными, – но сама картина кажется нереальной. Вместо цветов я вижу освежеванные туши – зарезанных свиней, заколотых ягнят. Вздернутых на крюках и истекающих кровью. Девушку, кричащую от боли. Внезапно меня охватывает желание развернуться и убежать.

Нет. Все это нездоровые фантазии. Я заставляю себя подняться по ступенькам и вхожу в теплое помещение, не обращая внимания на посетителей, заскочивших в обед пропустить по стаканчику. Они молча провожают меня взглядами до барной стойки.

– Как дела, золотце? – спрашивает хозяйка, когда я подхожу.

Вид у нее какой-то подавленный.

– Спасибо, неплохо. Можно мне воды?

– И все?

Я на мгновение задумываюсь. До вечера еще далеко, ну и что?

– Нет, лучше дайте-ка мне виски.

Она наливает порцию в бокал. Маслянистая тягучая жидкость липнет к стеклу, точно кровь.

– Моника не появлялась? – спрашиваю я, протягивая ей деньги.

– Да вон сидит.

Она кивает на столик в уголке. Моника одна; заметив меня, жестом просит подойти. Я усаживаюсь рядом, и она закрывает книжку, которую держит на коленях.

– Все в порядке?

Она склоняет голову набок, и я задаюсь вопросом, не слышала ли она нас прошлой ночью. Стены в домах тонкие, – в конце концов, слышу же я, как она ходит за стенкой.

– Это правда? – спрашиваю я.

– Что?

– Что вы видели, как Дейзи прыгнула со скалы.

У нее вытягивается лицо.

– С чего вы взяли?

– Дэвид сказал.

– Правда, что ли? – удивляется она. – А зачем вам вообще понадобилось с ним разговаривать? Да еще об этом.

Отвечать на этот вопрос я не хочу.

– Так как?

Моника вздыхает, потом обводит зал взглядом:

– Не здесь. Идемте наверх.

Она встает из-за стола, и мы подходим к барной стойке. Моника спрашивает Беверли, не возражает ли та, и, получив согласие, ведет меня к двери в углу. Я чувствую, как с каждым шагом где-то глубоко внутри, точно костер из уголька, начинает разгораться страх, неопределенный, но вполне живой.

– Идемте, – говорит Моника.

Дверь разевает пасть, черную и необъятную, и в нос ударяет странный запах, соленый с сернистой ноткой. Меня подмывает сбежать, но я понимаю, что это глупо, и заставляю себя двинуться следом за Моникой по ступеням.

Наверху она щелкает выключателем, и под потолком тускло загорается пыльная лампочка. Мы стоим в узком коридорчике; пожелтевшие от времени обои отклеиваются от стен, слева и справа тянутся ряды дверей. Мы входим в одну из них и оказываемся в захламленной гостиной. Все свободные поверхности заставлены немытыми чашками из-под кофе, в углу беззвучно работает огромный телевизор. В комнате стоит застарелый табачный дух, и меня немедленно начинает подташнивать; сердце колотится в груди, точно дикий зверь, отчаянно пытающийся вырваться из клетки.

Моника плюхается на диван и указывает мне на кресло напротив.

– Бев пускает меня сюда, когда мне хочется покурить, – поясняет она, хотя я ни о чем не спрашивала.

– Ясно.

Она с улыбкой вытаскивает из пачки сигарету.

– Значит, Дэвид сказал вам, что я видела, как Дейзи прыгнула со скалы.

– Вы не говорили мне об этом.

Мой голос звучит слабо и жалобно. Я откашливаюсь, но это не помогает.

– Не говорила.

– Почему?

– Просто так.

– Что вы видели?

– В смысле? Она спрыгнула со скалы. Вот и все, что я видела.

Иногда я тоже вижу, хочется мне сказать. Я вижу, как она стоит на краю обрыва в длинном струящемся платье, ветер подхватывает и раздувает его и оно блестит в свете луны. В этом бледно-голубом свечении она кажется совершенно призрачной, неземной. Я вижу, как она делает шаг вперед, к краю утеса, за ним другой, практически плывет по воздуху. Потом без паузы она делает еще один, самый последний роковой шаг и беззвучно исчезает.

Впрочем, я знаю, что все было не так. На ней были джинсы. Ботинки. Куртка. Ничего возвышенного. Ничего утонченного и хрупкого. Ни намека на поэтичность.

– Что вы там делали?

– Просто гуляла.

Она щелкает зажигалкой, и я шарахаюсь, как от выстрела, а когда вскидываю голову, вижу сразу двух Моник: в глазах двоится.

– Алекс?

Я моргаю, и все вокруг вновь обретает четкость. Нужно хоть что-то сказать. Нельзя уплывать. Я всаживаю ногти себе в ладонь, но ничего не чувствую.

– Что именно вы видели?

Она качает головой: то ли не хочет рассказывать, то ли ей больно воспоминать. Наконец она начинает говорить, но очень тихо:

– Она просто там стояла. Неподвижно. Поначалу я ее даже не узнала. Она была слишком далеко, на самом краю. Просто стояла и смотрела вдаль.

– Она точно была там одна?

– Да, совершенно одна.

Она лжет. Однозначно лжет. Дейзи убил Дэвид. Он едва не сознался.

– Она вас видела?

– Нет. Она оглянулась, всего один раз, но при этом явно находилась где-то в своем мире. Кажется, я что-то ей крикнула. А потом она прыгнула.

Моника произносит это так просто, так буднично. «Она прыгнула». И все. Как будто она шагнула с тротуара на проезжую часть на пешеходном переходе.

– И?..

– Что – и?..

Неужели она не кричала? Даже не вскрикнула? Неужели ты не попыталась ничего сделать, чтобы помешать ей?

Впрочем, что она могла сделать? Сигануть с утеса следом за Дейзи? Отрастить крылья и поймать ее на лету?

– И что вы предприняли?

– Я подбежала, разумеется. Что еще я могла предпринять? – Она выдувает из ноздрей дым. – Посмотрела с края утеса вниз. Кажется, что-то кричала, сейчас уже точно не помню.

– Вы не стучались в дом к Дэвиду? В трейлер?

– Стучалась, – отвечает она. – Дэвид сказал, что он уже лег. Я решила, что разбудила его.

– Вы ему поверили?

Она раздумывает.

– Так поверили?

– Я не знаю. Со стороны-то как понять? Не знаю. Он вроде зевал, но это выглядело как-то…

– Как?

– Фальшиво, что ли. Но может, он и ни при чем.

– Не уверена, – говорю я. – Он был знаком и с Дейзи, и с Зои.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Думаю, Элли тоже с ним общается.

– Она бы мне рассказала, – качает головой Моника. – Я уверена.

– Так что вы сделали, когда Дэвид вам открыл?

– Мы позвонили в полицию.

Некоторое время я наблюдаю за ней: глаза подернуты дымкой, будто она переживает все заново.

– Поэтому кто-то считает, что Дэвид причастен? Потому что он солгал, что спал?

– Я никому об этом не рассказывала. Какой смысл? Мне всего лишь показалось.

– Почему же тогда?

– Кое-кто говорил, что Дейзи там видели.

– Но она там жила. Им пришлось переставить трейлер к нему в сад…

– Нет. В его доме. На крыше. У него там что-то вроде террасы, я думаю. А когда ее об этом спросили, она все отрицала. Как будто ей велели держать язык за зубами. Так что люди рассудили, что он имеет какое-то отношение к ее решению… Ну, вы понимаете.

– Покончить с собой.

– Да. – Некоторое время она молчит. – Послушайте, оставьте вы это дело в покое. Правда. Не стоит слишком глубоко во все это влезать.

Но я уже влезла. И если бы ты только знала, насколько глубоко.

– Прошло десять лет, – произносит она. – Дейзи все равно не вернуть.

Но я так просто не сдамся.

– А вдруг Зои сбежала по той же причине? Это произошло всего несколько лет назад. По-вашему, двух пропавших девушек мало?

– Трех, – поправляет она, сощурившись.

– Тем более. И это длится до сих пор. Сколько еще должно исчезнуть?

– Нисколько. В смысле, ничего не длится.

– Но…

– Послушайте, – перебивает Моника. – Мне пора.

Мы выходим обратно в коридорчик. Та дверь…

– Что там?

Мой голос звучит слабо и безжизненно. На лбу бисером выступает пот.

– Что? А, там спальни, кухня и прочее. Еще, кажется, подсобка.

И тут перед моими глазами всплывает картина. Приоткрытая дверь. Какие-то ящики с бутылками, бухты пластиковых труб, упаковки хомутов для кабелей. Шезлонг. Продавленный матрас на полу.

Что-то впивается мне в запястье. Меня словно с размаху ударяют под дых, и я сгибаюсь пополам.

– Алекс! – обеспокоенно зовет Моника. – Что с вами? Что случилось?

Нет, думаю я. Нет.

Не здесь, это было не здесь.

Но может, я ошибаюсь. Может, это было именно здесь.

Тогда31

Она закрывает глаза. Его руки шарят по ее телу, но она старается о них не думать.

Внизу грохочет музыка. Вибрация ощущается даже через пол.

Он говорит, она сама этого хотела, значит, видимо, и правда хотела.

Он говорит, ее бойфренд сказал, что в этом нет ничего такого, значит и правда нет ничего такого.

Он говорит, ее бойфренд сказал, что ничего не имеет против, значит он правда ничего не имеет против.

Поначалу было так: «А не хочешь попробовать втроем»?

«Нет».

Потом началось: «Если бы ты меня любила, то согласилась бы».

«Я люблю».

«Тогда нечего ломаться».

Потом «втроем» превратилось во «вдвоем». И не с ее бойфрендом. Она вдруг запоздало понимает, что с самого начала так и было задумано.

Она вспоминает, что советовали другие девушки. Не надо плакать. И сопротивляться тоже. Будет только хуже. Если не думать, все не так и ужасно.

Она и не думает. Она думает о своем бойфренде. Он сказал, что любит ее. Она знает, что у него было много девушек, но они для него ничего не значат, по-настоящему он любит ее одну. Значит, так и есть, иначе зачем это говорить? И если она тоже его любит, как говорила, то должна сделать то, что он просит, это ведь не так уж и много, сущая мелочь. Ради него? Ради них обоих?

Она ведь в долгу перед ним. Она в долгу перед своим бойфрендом – и перед этим мужчиной, который сейчас, кажется, раздавит ее. Она в долгу перед обоими.

Что-то с треском рвется. Он сопит ей в ухо, хрюкая, как боров. Изо рта у него воняет. Она лежит неподвижно, стараясь не шевелиться. Может, если поднатужиться, получится представить, что ничего не происходит. И вообще это не она.

Он сказал, что любит ее, а ради любви иногда приходится потерпеть. По ее лицу что-то течет. Это слезы. Просто слезы. По крайней мере, скоро уже все закончится, это последний раз. Он обещал. Один раз, и все.

Но это только начало. Она уже это знает.

Сейчас32

Я спускаюсь по лестнице следом за Моникой. В зале, кажется, прибавилось народу – я вижу за барной стойкой несколько новых лиц, и перед входом в лаунж-зону толпятся люди, – но все они будто притихли. Хозяйка озабоченно хмурится, да и все остальные явно встревожены и даже переговариваются вполголоса. Расслабленную атмосферу как ветром сдуло.

– Что-то случилось, – замечает Моника, прокладывая нам дорогу сквозь толпу к барной стойке. – Пойду спрошу у Беверли.

Дурное предчувствие, которое все это время спало, теперь просыпается и уверенно поднимает голову. Моника добирается до стойки первой и вполголоса переговаривается с хозяйкой. Мне отчаянно не хочется ни о чем спрашивать: кажется, задав вопрос вслух, я впущу случившееся в область реальности, но выбирать не приходится.

– Элли. Она пропала.

На меня накатывает странное чувство, чем-то напоминающее облегчение. То, чего я все это время так боялась, наконец произошло.

– Когда?

– Они с Кэт должны были встретиться, – поясняет Моника. – Но она так и не появилась. И дома ее нет.

– Дозвониться пробовали?

– Да, Кэт звонила. У нее отключен телефон.

– А полиция?

– Они сказали, рано поднимать панику.

– Рано? А про Дейзи им не напомнили? И про Зои?

– Напомнили. Они возразили, что девочка, скорее всего, найдется, но все равно на всякий случай пришлют кого-нибудь. Ее отец уже едет. Кое-кто из ребят собирается идти на поиски.

Я чувствую слабость, из меня словно выпустили весь воздух. Я не успела ее спасти. Беверли придвигает ко мне бокал с виски, который я заказала ранее.

– Вот, выпейте.

Я делаю большой глоток. Напиток обжигает пищевод, и я наслаждаюсь этим ощущением. Все это нереально. Неужели опять? Внезапно меня охватывает нестерпимое желание закурить. Я уже готовлюсь попросить у Моники сигарету, но сдерживаю себя усилием воли. В дальнем углу поднимается шум, разговор на повышенных тонах, еще не ссора, но что-то близкое. Один голос перекрывает остальные:

– Мне плевать! Я своими глазами видел! Чего мы ждем?

– Нет! – отзывается знакомый голос.

Брайан. Тон у него умоляющий и в то же время раздосадованный; он явно пытается удержать ситуацию под контролем.

– Ну ребята! Хватит…

– Эй, народ! – кричит поверх голов Беверли, и все в пабе умолкают. – Что у вас там происходит?

– Ладно, валяй, – говорит кто-то из группы, окружившей Брайана.

Вперед выступает парень, в котором я узнаю Пита из зала игровых автоматов. Гомон более-менее стихает.

– Я просто сказал. – Пит обводит взглядом зал. – Мы все знаем, что именно он снимал девочек на видео. Так что это вполне логично. Надо идти туда к нему, наверх.

Я замираю. Кое-кто бросает взгляды в мою сторону. Я понимаю, кого Пит имеет в виду и что это за видео.

– Откуда вы знаете, что это он?

Теперь взгляд Пита устремлен прямо на меня. Я не могу сообразить, что именно привлекло его внимание, как будто из съемки выпали несколько кадров, но потом он спрашивает, что я имею в виду, и до меня доходит, что это я заговорила. Кашлянув, я повторяю:

– Откуда вы знаете, что это Дэвид? Что именно он снимал девушек?

От толпы отделяется еще парень, стоявший у двери:

– Я его видел.

Все оборачиваются на него.

– Он ошивался там, внизу, – говорит он, указывая в сторону лодочного спуска. – С камерой в руках. Вел себя в натуре странно. Потом я увидел девушек, Кэт и Элли. А он начал их снимать. Типа исподтишка. Со Смагглерс-уэй.

Он имеет в виду переулок, который начинается сразу за пабом.

– А ты-то сам что там делал? – интересуется кто-то из толпы.

В ответ без промедления следует язвительное:

– Не лез в чужие, мать твою, дела. И тебе советую. Суть в том, что он их снимал. На хрена? После того, что случилось с Дейзи и остальными, гадать не приходится.

– Гадать о чем? – Это снова говорю я, и все взгляды обращаются ко мне. – Вы считаете, она у него?

– Вам-то что?

– Да ладно тебе, – перебивает Моника. – Она просто пытается помочь.

– Никто ее о помощи не просил.

Они сверлят меня взглядами. Я не знаю, что сказать.

– Он и с Зои был знаком.

Едва я произношу эти слова, как тут же понимаю, что делать этого не стоило. Теперь расспросов не миновать. Придется рассказать, что Зои изнасиловал взрослый мужчина, которого она называла своим бойфрендом. По толпе пробегает шепот.

– Зря вы, – тихонько говорит мне Моника, без злобы, но с укором.

На мгновение в зале наступает тишина, но решение уже принято. Народ тянется в сторону двери.

– Ну раз так, идем, – заключает кто-то в первых рядах, невысокий малый с рыжим ежиком. – Разберемся с ним.

– Погодите! – взывает Брайан из задних рядов, но почти никто его не слушает. – Давайте хорошенько все обдумаем…

В толпе назревает раскол. С десяток человек под предводительством рыжего вываливаются наружу. Цель подогревает их: они думают, будто знают, где Элли, сейчас пойдут и вернут ее, а может, и отомстят попутно за Дейзи и Зои.

Честное слово, им только вил не хватает. Меня накрывает чувством вины, гнетущим и странно знакомым. Это все моих рук дело, думаю я. Все из-за меня. Я кошусь на Брайана, словно он может остановить их, вернуть обратно и утихомирить, но он ничего не замечает. Он подходит к нам и заговаривает с Моникой.

– Лучше нам тоже пойти, там будет жарко. – Он поворачивается ко мне. – Идем.

Мы доходим до Скал и поднимаемся к Блафф-хаусу. Воздух кажется наэлектризованным, он дерет горло, я кошусь на своих спутников: они, похоже, ничего подобного не чувствуют. Брайан шагает впереди, пока перед нами не вырастает Блафф-хаус, все такой же мрачный и зловещий даже при свете дня. Я вытаскиваю камеру и немедленно испытываю очередной приступ угрызений совести, но напоминаю себе, что это моя работа и я не друзей искать сюда приехала. Толпа добралась до Блафф-хауса раньше нас, успев прирасти еще несколькими людьми, видимо присоединившимися по дороге. Большинство держатся в отдалении, вполголоса о чем-то друг с другом шушукаясь, но рыжий заводила уже стоит перед дверью Блафф-хауса. Он колотит в нее кулаком, раз, другой, потом отступает на несколько шагов.

– А ну выходи, скотина! – кричит он срывающимся от гнева и ненависти голосом.

Я беру его крупным планом. В глубине души я не могу не радоваться возможности заснять эту сцену, хотя ради того, чтобы вернуть Элли домой в целости и сохранности, я отказалась бы даже от нее.

Брайан выступает вперед.

– Ну хватит, – произносит он, и рыжий, похоже, одумывается.

Он что-то говорит (мне не расслышать), на что Брайан так же негромко отвечает, после чего сходит с крыльца, чтобы тот мог постучать в дверь.

– Дэвид? Это я, Брайан. Выходи, дружище.

Дружище? Звучит как-то натянуто. И тем не менее мы ждем. Откроет или нет? Воцаряется гробовая тишина; толпа как один замирает, затаив дыхание, как перед началом представления. Внутри что-то мелькает, еле различимое сквозь разноцветное окошко в двери, мгновенная игра света и тени. Брайан придвигается ближе к двери, но ничего не говорит. Я ошиблась, это было всего лишь отражение в стекле. Дэвида там нет. Через несколько минут Брайан обращается к толпе:

– Он не открывает. Подождите тут, я схожу взгляну на дом с тыла.

– Мы только зря теряем время!

– Да пусть сходит посмотрит! – выкрикивает кто-то.

Это, похоже, слегка успокаивает собравшихся. Брайан исчезает за домом. Проходит примерно минута, он возвращается и объявляет:

– Нет его тут.

– Ни хрена! – раздается чей-то голос. – Он в доме ныкается. Смотрите!

Мы все как по команде вскидываем голову. На этот раз в окне второго этажа невооруженным взглядом заметно движение. Колышется штора, как будто ее сдвинули в сторону, потом отпустили. Возбуждение в толпе нарастает, и кто-то запускает увесистый камень.

Меткий бросок: камень попадает в то самое окно и со звоном влетает в дом. Толпа разражается радостным улюлюканьем, будто почуяв первую кровь. Я кошусь на Монику: та набирает что-то на экране своего телефона, и я вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что она звонит в полицию. Ситуация на грани и грозит выйти из-под контроля. Это все из-за меня. Это я виновата. Перед глазами одна за другой мелькают картины: толпа высаживает дверь и врывается в дом; Дэвида вытаскивают на улицу, нос у него расквашен, лицо наливается синевой. Я вижу охваченный огнем дом, поднимающиеся к небу клубы едкого черного дыма.

А может быть, Элли и правда там? Может, мы действительно зря теряем время, вместо того чтобы ворваться в дом и освободить ее?

Брайан поворачивается лицом к толпе и вскидывает руки ладонями вперед:

– Ребята, не будем пороть горячку!

Ответом ему становится приглушенный хор презрительных возгласов.

– Дайте мне поговорить с ним. – Не дожидаясь ответа, Брайан поворачивается к дому. – Дэвид! Спускайся, мы просто хотим поболтать!

Толпа умолкает, но ответом Брайану – лишь свист свирепого ветра, дующего из-за дома. И тут над толпой разносится другой голос, звонкий и пронзительный, и к нам быстро приближается тоненькая фигурка.

– Прекратите!

Это Кэт.

– Прекратите! – повторяет она. – Оставьте его в покое!

Моника бросается ей навстречу, но Кэт решительно протискивается мимо нее.

– Прекратите сейчас же! – срывается она на крик. – Ее там нет!

Рыжий сплевывает.

– И где же она тогда?

Кэт стоит намертво.

– Я не знаю! – сквозь слезы говорит девушка. – Но точно не здесь. Он тут совершенно ни при чем.

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю, – не сдается Кэт. – Оставьте его в покое! Он не виноват в том, что случилось с Элли!

Рыжий качает головой и рассматривает что-то у себя под ногами, будто пытается принять решение. Когда он поднимает глаза, становится ясно, что теперь, предвкушая драку, он жаждет крови. Он бросает в сторону Кэт что-то неразборчивое, потом вновь поворачивается к двери Дэвида.

– Давайте-ка выкурим оттуда этого ублюдка.

Кэт кидается на него. Она выше ростом, и хотя он гораздо крепче, на нее работает эффект неожиданности. Ей почти удается сбить его с ног, но после кратковременного замешательства он приходит в себя и отпихивает ее с такой силой, что она, хватая ртом воздух, шлепается в грязь, в жидкую снежную кашу. Моника бросается поднимать ее.

– Свинья, – цедит она.

Рыжий, пропустив ее слова мимо ушей, идет обратно и вновь налегает на дверь.

Тишину пронзает пронзительный вой сирены. Там, внизу, по ту сторону скалистого выступа, на крохотной разворотной площадке, где дорога обрывается в никуда, вспыхивают красно-голубые сполохи. Полицейская машина паркуется. Краем глаза я отмечаю две или три фигуры в форме, мелькает ядовито-желтый светоотражающий жилет. Остаток пути полицейские проделывают пешком, за ними спешат несколько жителей деревни. Когда расстояние между нами сокращается, я различаю среди них Гэвина. Не он ли их созвал? Как он узнал и какую вообще роль во всем этом играет? Он подходит ко мне и останавливается в нерешительности, как будто не очень понимает, что делать дальше.

– С тобой все в порядке?

Я заверяю его, что все отлично, и мы поворачиваемся к дому. Полицейские, похоже, разделились. Один стучит в дверь, крича что-то в щель почтового ящика, а второй обходит дом с тыла.

– Мы ведь позже увидимся? – спрашивает Гэвин, легонько касаясь моей руки.

– Угу.

– Тут кое-кто собирается прочесывать местность в поисках Элли.

– Это хорошо. – Я вскидываю на него глаза. – Мы должны помочь.

Он ничего не отвечает. Двое полицейских выводят из дома Дэвида. Рев толпы резко нарастает. Он идет, уставившись себе под ноги, вид у него перепуганный до смерти. Кто-то орет ему в лицо («Педофил!» – слышится мне), и он вздрагивает. Офицер справа взглядом заставляет крикунов умолкнуть.

– Придержите-ка языки, ребята, – говорит он, крепче сжимая локоть Дэвида. – И лучше будет, если вы разойдетесь.

– Что он сделал? – доносится голос. – Где девчонка?

– Ничего, насколько нам известно, – бросает в ответ полицейский, не замедляя шага.

– Что ж вы тогда его заломали?

Ответа нет, и до меня вдруг доходит, что Дэвид вовсе не арестован, а взят под защиту. Слышатся еще несколько выкриков, и полицейский наконец отвечает:

– Послушайте, мы пока не знаем, где находится Элли. Так что лучше будет, если вы все отправитесь ее искать, вместо того чтобы устраивать здесь бучу.

По толпе пробегает ропот. Некоторые оглядываются на Блафф-хаус, но Брайан уже скрылся внутри и захлопнул за собой дверь. Моники нигде не видно.

– И это все? – осведомляется кто-то из собравшихся. – Больше вы ничего не собираетесь делать?

– Люди уже едут, – отвечает полицейский, что стоит слева от Дэвида. – А теперь проваливайте.

Я поворачиваюсь к Гэвину:

– Давай-ка выбираться отсюда.

33

Мы решаем пройтись пешком. Уже начался отлив. Не успеваем мы добраться до лодочного спуска, как слышим смех, оживленные голоса и звон бутылок. Над океаном, перекрывая шум волн, разносится музыка, монотонное «тынц-тынц-тынц». Чуть поодаль на пляже, у одного из волнорезов, вокруг костра сидят пятеро или шестеро парней, пьют и курят. Судя по всему, по кругу передают косяк. И бутылку водки.

– Идем, – говорю я Гэвину.

Мы обходим подростков, стараясь держаться подальше от воды, и двигаемся вдоль кустов в тени утеса.

– Как ты думаешь, что случилось с Элли?

Он сглатывает.

– Я не знаю.

– История повторяется?

Он устремляет взгляд на далекие облака:

– Пока не уверен. Может, она просто загулялась и забыла о встрече. В конце концов, прошло не так много времени.

Мы останавливаемся.

– Ты в самом деле так думаешь?

– Нет, – качает он головой. – Наверное, нет.

Я размышляю о том, что увидела на втором этаже в пабе. И о том, что сказали мне родители Зои.

– Полагаю, девочек насилуют.

Впервые за все время с моего возвращения я произношу вслух эти слова. Они не идут у меня с языка. Гэвин скрещивает руки на груди, и я не пойму – то ли потому, что не хочет в это верить, то ли потому, что не хочет признавать, что у него были те же подозрения.

– Нет…

– Ты знаешь, что Зои была беременна? – перебиваю я.

Он весь как-то сдувается.

– Кто тебе сказал?

– Ее родители. Точнее, мать.

Он устремляет взгляд на воду:

– Ты ездила к ним? Когда?

– Несколько дней назад. Но…

– Ты мне не говорила.

Он смотрит на меня. Я некоторое время изучаю его лицо. Что это? Гнев? Раздражение?

– Нет, не говорила.

– Почему?

На мою грудь опускается свинцовая тяжесть. Я провинилась, сейчас меня накажут. Я осмелилась раскрыть рот, хотя должна была держать его на замке.

Пошло все к черту. Я смотрю на него в упор:

– С каких пор я обязана докладывать тебе обо всем, что делаю?

Он утыкается в землю. Наверное, я была не права, теперь он развернется и уйдет прочь. Однако, подняв голову, Гэвин пытается выдавить из себя улыбку:

– Извини. Просто… я мог бы поехать с тобой.

Он замолкает, и мы идем дальше.

– Что еще они тебе сказали?

Я не горю желанием выкладывать ему подробности, во всяком случае сейчас, поэтому ограничиваюсь уклончивым:

– Не слишком много.

– От кого она забеременела?

– Они не знают. Но мать считает, что у нее был взрослый бойфренд отсюда, из Блэквуд-Бей. Там еще есть дядя, с которым она была близка, но они не думают, что он имеет к этому отношение.

– Они убеждены?

– Вполне. – Я делаю паузу. – И в то, что Дейзи покончила с собой, они не особо верят.

– Так, может, есть взаимосвязь?

– Нужно отыскать Элли, – киваю я.

Гэвин бросает взгляд через плечо на подростков у костра:

– Попробуем их расспросить?

– Попробуем.

Мы приближаемся к костру. Камера висит у меня на шее, и я начинаю снимать еще на подходе.

– Простите, – заговариваю я.

Парни вскидывают голову. Один пытается спрятать косяк в ладони, но терпкий запах травки выдает его с потрохами.

– Что?

Это парень из кафе, тот самый, что был с Элли и Кэт. Он умудряется одновременно демонстрировать агрессию и полное отсутствие интереса ко всему, что я в принципе могу сказать.

– Я тут подумала… Ты знаешь Элли?

– А тебе-то что?

– Знаешь, где она сейчас?

– Без понятия, лапуля.

Меня подмывает сказать, что у него нет ни малейшего права так со мной разговаривать, что, если он не будет следить за своим языком, я ему такое устрою, мало не покажется. Но сейчас не время лезть в бутылку.

– Ты в курсе, что она пропала?

– Угу.

– Но ты не знаешь, куда она отправилась?

– Не-а. Не знаю я, где Элли, ясно? Я тут вообще не при делах.

Больше ничего от него добиться не удается, лишь из колонки, подсоединенной к телефону, грохочет музыка, которую даже не удосужились сделать потише. Парень глядит на меня с вызовом, так что я решаю обратиться к остальным:

– А вы, народ? Подозреваю, тоже без понятия?

Парочка юнцов начинает беспокойно ерзать. Тот, что пытался спрятать «дудку», косится сначала на своих друзей, потом на Гэвина и наконец смотрит на меня.

– Это же он сделал, тот чокнутый пидор.

Он машет рукой с косяком в сторону Блафф-хауса, будто и так неясно, кого он имел в виду. Я бросаю взгляд наверх, и на мгновение мне кажется, что там кто-то есть – одинокая фигура стоит прямо на краю утеса и смотрит на нас. Или готовится прыгнуть. Я отвожу глаза.

– Это он ее забрал, – говорит парень. – И всех остальных тоже.

Я сверлю его взглядом. Прыщавый юнец, что ты вообще понимаешь?

– Почему ты так уверен?

– Да все это знают, – усмехается он. – Просто говорить никто не хочет.

Я оглядываюсь на Скалы, но там никого нет.

– Пойдем, – произносит Гэвин. – Нам пора.

Мы шагаем по лодочному спуску. Небо обложено плотными облаками, уже начинает темнеть. Где-то там, неизвестно где, Элли. Вероятно, пытается сбежать, одна. Конечно, если ей повезло.

– Мы должны ее найти, – говорю я Гэвину, но он не успевает ответить, потому что звонит телефон.

– Это Брайан, – поясняет он, дав отбой. – Им нужны ключи от досугового центра. Там сейчас полиция.

Перед входом нас уже ждет группа людей. Среди них Моника и Брайан. Рядом с ними стоит женщина, чье лицо мне незнакомо, и два полицейских в форме. Только их мне не хватало.

– Прости, – говорит Брайан Гэвину, когда мы подходим. – Я не захватил свой комплект ключей.

Женщина протягивает руку. На ней длинная черная куртка, брюки и ботинки. Вид у нее недовольный и суровый; судя по всему, она не из тех, кто привык, чтобы ее заставляли ждать.

– Старший следователь Батлер, – представляется она, когда Гэвин пожимает ей руку. – Хейди. Очень приятно. – Она оборачивается ко мне. – А вы кто?

– Алекс Янг. Я тут не живу, я тут… – Я замолкаю, и она склоняет голову набок. – Работаю.

– Работаете? И кем же?

– Снимаю фильм.

Она на мгновение переводит взгляд с меня на Гэвина:

– Ясно. Ну что, идемте?

Гэвин открывает дверь, и мы вваливаемся внутрь. Я смотрю на Батлер со спины. Она подтянутая и деловитая. Она излучает уверенность, и совершенно очевидно, что как минимум Брайан уже подпал под ее чары. Ходит за ней хвостиком. Она бегло оглядывает помещение, потом спрашивает у одного из полицейских:

– Где девушка?

Сначала я думаю, что она имеет в виду Элли, но потом понимаю, что речь о Кэт.

– Уже едет. И отец пропавшей девушки тоже.

– Ясно. – Она качает головой. – Итак, кому что-нибудь известно?

Полицейский принимается листать свой блокнот, и она со вздохом обводит помещение взглядом.

– Ну?

Моника выходит вперед.

– Кэт, – произносит она нерешительно, – ну, подружка Элли, сказала, что они договорились встретиться, но Элли не пришла, и…

– Когда это было?

Моника бросает взгляд на часы в конце холла:

– Почти три часа назад.

– Где они договаривались встретиться?

– У летней эстрады, если не ошибаюсь.

– Зачем?

Все молчат. Никто не знает. Видимо, чтобы вместе поболтаться. Покурить травку. Одновременно побездельничать и натворить дел, как все подростки.

– Ее кто-нибудь видел? – спрашивает Батлер.

– Нет, – отвечает полицейский справа от нее.

– Свидетельства о похищении имеются?

Он качает головой.

– Она просто не явилась на встречу с подружкой и отключила телефон?

– Да, – говорит он. – Но…

– Она подросток.

– Я знаю…

– Они постоянно так делают.

– …но прошлые события, – вставляет он. – Здесь это не первый случай. Возможно, придется объявить ее в розыск.

Батлер оглядывает помещение:

– Введите меня в курс дела.

Видимо, она не из местных. Моника выступает вперед, Брайан тоже. Оба явно нервничают.

– Десять лет назад, – говорит Моника, – у нас тут исчезла одна девушка. Сэди Дэвис.

Я против воли смотрю себе под ноги. Чувствую себя нашкодившей трехлеткой, которую уличили в содеянном.

– Десять лет назад. Она потом нигде не объявилась?

– Не думаю, – качает головой полицейский.

– Вы не думаете?

– Вообще-то, она вроде как объявлялась, – подает голос Брайан. – Ее матери сообщили, что она нашлась в Лондоне. Но возвращаться домой отказалась.

– Ясно, – говорит Батлер. – Значит, мы имеем одну девушку, сбежавшую в Лондон. Десять лет тому назад.

– Есть и еще кое-что, – выступает вперед Гэвин. – Зои Персон. Она тоже сбежала, года три с половиной назад, ее так и не нашли.

И Дейзи, думаю я. И Дейзи. Но я молчу. По официальной версии, она мертва. По официальной версии, это было самоубийство.

Батлер склоняет голову набок:

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Зои… – Гэвин косится на меня. – Была беременна.

Моника и Брайан вскидывают голову.

– Сколько ей было лет?

– Четырнадцать.

Батлер поворачивается к полицейскому.

– Розыск объявлять рановато, – говорит она. – По крайней мере, пока мы не опросили ее подружек и родителей. Но почву подготовить надо, просто на всякий случай. Давайте пока изымем ее компьютер и отследим местонахождение телефона. Ее ищут?

– Группа добровольцев, – отвечает Моника.

– Хорошо. Нужно, чтобы кто-нибудь все это координировал.

Кажется, Гэвин готов вызваться, но тут подскакивает Брайан, едва скрывая рвение:

– Я могу. Из паба, например.

– А почему не отсюда? – интересуется Гэвин.

– Из паба лучше, – говорит Моника. – В это время года народу там всяко больше, чем здесь.

Батлер смотрит на всех троих, ожидая, когда они придут к общему решению. Мгновение спустя Гэвин отступает.

– Ладно, значит, с этим разобрались. – Детектив поворачивается к полицейским. – А мы тогда разобьем штаб здесь. Так. Где там застрял ее папаша? Они что, ползком сюда добираются?

34

Еще даже не рассвело. Я бесшумно поднимаюсь, оставив Гэвина тихонько похрапывать. Вчера мы допоздна бродили по утесам в поисках хоть малейших зацепок. Ввалившись наконец в «Корабль», мы обнаружили, что не одни такие, вернувшиеся ни с чем. На столах лежали карты, расчерченные на квадраты маркером; каждой поисковой группе был присвоен свой квадрат. Однако никто ничего не нашел, Элли как сквозь землю провалилась. Родители Элли сказали Батлер, что такое не в ее характере; Кэт заявила, что подруга никогда не забывала о встречах и всегда предупреждала, если не могла прийти. И в конце концов вчера, уже поздно вечером, Элли объявили в розыск.

На кухне я наливаю себе стакан воды и отправляю Монике сообщение с вопросом, нет ли новостей. В ожидании ответа усаживаюсь за стол и смотрю на небо. Я думаю об Элли, будто мои мысли могут как-то вернуть ее. От Моники приходит ответ, очень краткий: «Пока ничего. Скоро ребята снова выйдут на поиски. Я отпишусь».

Что ж, хотя бы не нашли труп. И одежду, вынесенную на какой-нибудь отдаленный пляж. Ну или пока не нашли. Я ставлю стакан на стол. Необходимо чем-то себя занять.

Я беру треногу и иду к Скалам, мимо Блафф-хауса. Навожу камеру на утес и смотрю в видоискатель. Справа, у самой кромки кадра, смутно виднеется Крэг-Хед. Если взять чуть левее, вдали переливается огнями Молби. Но я фокусируюсь на Блафф-хаусе и крае утеса всего в нескольких ярдах от его крыльца. Пять шагов до тропинки, еще пара за нее – и обрыв. Дальше нет ничего, кроме моря, черного, как деготь, чьи рокочущие волны таят в себе секреты, тела, смерть.

Может, именно тут стояла в ту ночь Моника, обозревая этот вид? Вдруг Элли тоже там, внизу? Я нажимаю кнопку «Запись», потом, немного поколебавшись, отступаю от камеры и вхожу в кадр. Шаг, второй, третий. Голова низко опущена, руки крепко обнимают тело. Я подхожу к Блафф-хаусу, пытаясь представить, что я – Дейзи. Теперь впереди обрыв. Четвертый шаг, пятый – дальше и дальше, к головокружительной круче, навстречу вечному мраку. Но почему? Зачем я здесь? Что на меня нашло? Кто меня к этому толкает? Парень в кожаной куртке, который никогда не скажет, что любит меня? Подруга, предавшая меня? Мужчина, воспользовавшийся мной?

Шесть, семь. Но Моника видела ее. И осталась записка. Восемь. Девять. Записка, которую родная мать Дейзи назвала ерундой. Десять, одиннадцать, двенадцать, и галечная дорожка остается позади, а я оказываюсь по другую ее сторону на пробивающейся траве.

Но как записка может быть ерундой? Хочет ли она сказать, что Дейзи никогда ее не писала? Но ведь Джеральдина сама подтвердила полиции ее подлинность, узнав почерк дочери. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать.

Зачем бы ей так говорить, если это неправда?

Шестнадцать. Все, я пришла. Я могу заглянуть туда, вниз, за край. Еще один шаг – и я окажусь на зыбкой почве. Пучки влажной травы, готовые сорваться камни, смерзшаяся земля. Если бы не оттепель, все это было бы покрыто ледяной коркой – еще одна опасность, еще одна возможность поскользнуться и полететь вниз. Хочется развернуться и убежать, но я этого не делаю. Я смотрю вниз, на волны, и словно пытаюсь сквозь белую пену настоящего проникнуть взглядом в черноту прошлого. Правда сводит с ума своей близостью. Кажется – вот она, совсем рядом, только руку протяни. Если бы я могла сделать еще один шаг, всего один шажок или два, я бы поняла, я бы узнала, что она чувствовала, я бы узнала, что произошло. В какой-то момент я едва не делаю этот шаг. Едва.

– Алекс!

Голос кажется невообразимо далеким и резким, а имя, которое он произносит, – чужим. Только через секунду я понимаю, что оно принадлежит мне, и еще через одну вскидываю голову, чтобы взглянуть, кому я понадобилась. Позади меня на тропинке, ведущей к деревне, виднеется темный силуэт, но он все еще слишком далеко, чтобы я могла узнать его, и тем не менее человек бежит ко мне.

– Алекс! – кричит он снова. – Стой!

Стой, думаю я. Стой. Я смотрю в воду. Моника, наверное, то же самое кричала Дейзи. Почему она не послушалась?

– Не надо!

Я делаю шаг назад. Чьи-то руки смыкаются вокруг меня, стискивают, отрывают от земли, и на мгновение мелькает мысль, что сейчас меня столкнут вниз. Это Гэвин, думаю я. Попалась. Он меня обманывал. Все-таки это он похитил Элли.

Или вернувшийся из участка Дэвид, который узнал там, что именно я заварила всю эту кашу, и теперь жаждет мести. Я готовлюсь полететь с обрыва, но меня разворачивают лицом к дому и лишь затем разжимают руки.

Это Брайан. Лицо у него красное; когда он орет, слюна долетает до моих губ.

– Ты что творишь?!

Он держит меня на расстоянии вытянутой руки. Ноздри у него раздуваются, голос дрожит: он до смерти перепуган. Или разъярен.

На мгновение кажется, что он сейчас тряханет меня или влепит пощечину. Я подавляю желание броситься в драку, накинуться на него, вцепиться ногтями, выцарапать ему глаза; да хоть коленом засадить ему в пах, если ничего другого не получится. Это животная реакция, инстинкт. Не знаю, откуда она исходит.

– Ничего, – выдыхаю я, и его руки бессильно повисают вдоль туловища.

На краткий ошеломляющий миг я вдруг очень хочу, чтобы они вновь сомкнулись вокруг меня.

– Ты меня напугала! Я подумал…

Я смотрю на него. Это всего лишь Брайан, встревоженный и обеспокоенный. Я знаю, что он подумал. Представляю, как это выглядело со стороны.

– Я просто смотрела вниз. – Указываю на камеру. – И снимала все на видео… А в чем, вообще, дело?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– О чем? О господи, про Элли? Она что?..

– Нет, нет. Ее до сих пор не нашли. – Он вскидывает глаза на окна Блафф-хауса. – Послушай, давай поищем другое место?

– Как ты меня отыскал?

– Я был у Моники. Говорил с Гэвином. Он сказал, ты должна быть здесь.

Он смущенно кашляет и снова протягивает ко мне руку – его ладонь ложится на мой локоть. На этот раз заботливо, но я ловлю себя на желании сопротивляться. Наверное, потому, что он хочет увести меня от края обрыва, не очень понимая, чего еще ожидать.

– Ты идешь? Можем поговорить по дороге.

– Нет! – мотаю я головой. – Расскажи, в чем дело!

Брайан понижает голос, хотя, кроме нас, тут никого нет. Похоже, он нервничает, и я пытаюсь понять, чего он боится.

– Я получил открытку, – говорит он.

От нервозного нетерпения меня бросает в дрожь.

– Открытку? От кого?

– От Дэвида.

Повисает пугающая тишина. Даже ветер, кажется, утих. Значит, я была права. Именно Дэвид послал Дэну ту открытку, благодаря которой я в конечном итоге оказалась здесь. Но зачем?

– От Дэвида? И что там написано?

– Смотри.

Порывшись в кармане куртки, он вытаскивает картонный прямоугольник.

– Вот. Ее подсунули мне под дверь.

Я беру ее трясущимися руками. На лицевой стороне фотография маяка на Крэг-Хеде.

– Но он же до сих пор в полицейском участке!

– Его уже отпустили. Я не знаю, где он сейчас. Читай.

Я переворачиваю открытку.

«У меня есть доказательства, не оставляющие вопросов. Я готов их предоставить. Передай, что буду ждать ее сегодня в восемь вечера. Пусть приходит одна. Только никому больше ничего не говори. Пожалуйста. Прости меня».

– Ты показывал это полицейским? Этой Батлер?

– Нет еще.

– Почему?

– Я все еще… Не верю, что Дэвид имеет к этому отношение…

– А открытка? Похоже, он хочет во всем признаться.

Брайан устремляет взгляд на облака:

– Если Элли у него, то ей, скорее всего, ничего не грозит. Давай посмотрим, что он скажет.

– Но…

– Он сбежит, если заподозрит, что мы приплели к этому Батлер. Или еще что похуже.

Я вспоминаю, что Брайан рассказывал мне про нервный срыв Дэвида. Может, он и прав.

– Ты уверен, что эта открытка вообще от него?

– Это его почерк.

Я внимательно рассматриваю текст. Буквы мелкие и ровные. Открытка, которую послали Дэну, подписана другой рукой.

– Где он будет меня ждать? – Я вскидываю глаза на Блафф-хаус. – Здесь?

– Нет, – качает головой Брайан. – Думаю, он слишком напуган, чтобы возвращаться сюда после всего, что случилось.

– Где тогда? – Я переворачиваю открытку. – У маяка?

– Наверное.

Меня охватывает нетерпение. Что это за доказательства и что именно они подтверждают?

– Ты пойдешь со мной?

– Он хочет, чтобы ты пришла одна.

Нет.

– Он послал эту открытку тебе, – уговариваю я. – Ты и так в курсе…

Брайан неохотно кивает.

Я должна пойти, ради Элли, но Дэвид знает обо мне что-то, чего я сама не знаю, и я не уверена, что готова услышать правду.

Но мне уже доводилось переживать нечто подобное, напоминаю я себе. Я очнулась в Диле, понятия не имея, почему сбежала. Я лежала в больнице, потом меня перевели оттуда в клинику лечения нарушений памяти, к доктору Олсен. Там я стала Алекс, отыскала Элис в наркопритоне у вокзала Виктория и постепенно по кусочкам собрала воедино все свое прошлое. Или по меньшей мере какую-то его часть.

Ради этого, видимо, я и вернулась сюда, ради этого сняла «Черную зиму».

И похоже, ради этого я здесь. Ради того, чтобы узнать правду. Правду о том, что случилось тогда, и о том, что происходит сейчас.

Тогда35

Через несколько недель после того, как я поселилась в той квартире, они устроили вечеринку. Я все время ходила уставшая, живот был постоянно раздут, и тем не менее я все ела и ела. В тот день одна из девушек – она называла себя Кристал, с одной «л», – поинтересовалась, не показалось ли ей, что я ем за двоих. Я покачала головой, но без особой уверенности; месячные у меня стали такими нерегулярными, что я уже давным-давно не беспокоилась из-за каждой задержки. Остаток вечера я провела, читая в Интернете про признаки беременности, и к тому времени, когда явились приятели Дева с водкой, пивом и еще бог знает какой дрянью, была на взводе.

Ги, которого на самом деле звали Гленном, зажал меня в углу в ванной.

– Сэди, – сказал он таким тоном, будто крайне удивился нашей встрече.

Он был пьян в хламину, двигался заторможенно, язык у него заплетался.

– Сэди, Сэди, скорей мне дай ответ, – затянул он песенку, потом наклонился меня поцеловать.

Рот его походил на открытую рану, и я сказала, что лучше умру. Вид у него сделался такой, как будто я влепила ему пощечину.

– Думаешь, ты слишком хороша для меня? – процедил он. – Да ты просто жирная шлюха, которая дает всем подряд.

Он положил руку мне на промежность и снова попытался поцеловать. Не знаю, что случилось дальше. Помню, как заметила наше отражение в зеркале над раковиной и не узнала ни его, ни себя. Я словно видела все происходящее сквозь видоискатель камеры или на экране, где актеры разыгрывали роли. На подоконнике рядом с унитазом стояла пустая бутылка из-под вина, и не успела я опомниться, как она оказалась у меня в руке, а в следующее мгновение Ги лежал на полу и по его лицу и шее текла кровь, собираясь в алую лужу. Я опустилась на корточки рядом с ним, но он не шевелился.

Я выбежала из ванной и отыскала Дева:

– Я убила Ги.

Когда мы вернулись в ванную, Элис уже стояла на коленях рядом с распростертым на полу телом, прижимая полотенце к разбитой голове Ги.

– Все не так плохо, как выглядит, – сказала она.

Глаза Ги распахнулись, уродливый рот пришел в движение.

– Я убью эту тварь.

– Уведи ее отсюда, – бросила Элис Деву.

Я будто приросла к месту. Я глядела вокруг, и мне казалось, что все происходит на экране и не имеет никакого отношения ко мне. Дев схватил меня и потащил сквозь толпу, собравшуюся в коридоре. У входной двери он сказал, что найдет меня, и велел ждать в парке напротив.

Я повиновалась. Через час с небольшим он появился и дал мне мобильный телефон.

– Вот, возьми.

– Что это?

– Один из моих запасных, – пояснил он. – Тебе надо валить.

– Но мои шмотки!

– Какие еще шмотки? – Он вздохнул. – Послушай, с Ги шутки плохи. Придется на какое-то время залечь на дно. Я забил в телефон свой номер, позвонишь мне. Только выжди несколько недель, ладно? Он спросит, где ты, и лучше мне этого не знать.

Я включила телефон:

– Какой у него пин-код?

– Тринадцать семнадцать, – сказал он и поцеловал меня. – Мне надо идти.

Я проводила его взглядом, потом развернулась и зашагала в ночь.

Сейчас36

Я включаю воспроизведение.

Из темноты медленно проступает картинка. Подвал. По сырым стенам, поблескивая, сочится влага. В жестком безжалостном свете осветительной лампы все тени резкие, четко очерченные. Камера внезапно отъезжает назад, угол расширяется, в следующую секунду фокус перемещается вправо – и в кадре возникает лицо.

Это Дейзи. Она вся в слезах и соплях, волосы спутаны, глаза красные. «Помоги мне, – молит она. – Помоги, пожалуйста». Она повторяет эти слова снова и снова, но тут съемка обрывается, экран заливает чернота, и вскоре появляется новая картинка. Мы на улице, камера дрожит и дергается, земля залита все тем же резким слепящим светом; сухая листва, подернутая инеем, звездное небо, чьи-то ноги в ботинках поначалу переступают медленно, но потом набирают скорость, и вот уже камера несется к темнеющему вдали тису. Под ним навалена груда камней. Камера выхватывает из темноты мертвые цветы и женщину, стоящую на коленях у могилы; она клонится вперед, ее руки погружены в землю, лоб почти касается земли. Все ее тело сотрясается, как будто она рыдает. Мы приближаемся, и она наконец нас замечает. Она вскидывает голову. «Помогите мне». В ее голосе слышится облегчение. «Вы пришли! – Она принимается яростно раскапывать землю. – Мы должны вытащить ее оттуда. Помогите мне. Помогите, пожалуйста».

Мы подходим ближе. Она достает из могилы тело. Сквозь тонкий слой земли проступает лицо. Оно попадает в круг света, и камера резко фокусируется. Это я.

В следующую секунду я просыпаюсь.

Когда я добираюсь до парковки наверху Слейт-роуд, Брайан уже ждет, подпирая стену у въезда. Он весело меня приветствует, но на его лице написана тревога.

– Мы приедем раньше времени, – замечает он, усаживаясь в машину.

– Тем лучше. Только тебе придется показывать дорогу, – говорю я, пристегиваясь.

Я кривлю душой. Дорога отлично мне известна, но я не хочу, чтобы он это знал. Я выруливаю с парковки.

– Наверху налево, – подсказывает он.

– Про Элли никаких новостей?

Он качает головой. Всю вторую половину дня мы оба провели в поисках, хоть и врозь. Видимо, потому меня и сморило. Мне даже кое-что удалось поснимать. Тайком. Ребят в пабе, распределяющих, какая группа в каком квадрате ведет поиски. Толпы местных жителей прочесывают утесы. Среди них я заметила Лиз. И Софи с Моникой.

До маяка недалеко, и вскоре я паркуюсь на обочине неровной дорожки, усыпанной гравием. Вокруг ни души, машины Дэвида тоже нигде не видно, и когда я глушу мотор, воцаряется полная темнота, если не считать регулярных вспышек маяка.

– Ты фонарь не прихватила?

– Посвечу телефоном, – говорю я.

Вокруг нас коконом смыкается тишина.

– Ты ему доверяешь? Он не попытается что-нибудь со мной сделать? – спрашиваю я, хотя под ложечкой у меня сосет вовсе не от страха за свое благополучие.

– Все будет в порядке, – ободряюще улыбается Брайан.

Я выхожу на гравийную дорожку, которая ведет к маяку. Справа виднеется невысокое строение, и, подойдя ближе, я понимаю, что когда-то это было бюро информации для посетителей. С трех сторон его огибает деревянная терраса, уже сгнившая, а все окна или разбиты, или заколочены. Над входом висит обломок знака, на котором масляной краской выведено слово «Хед». Я оглядываюсь: Брайан сидит в машине, по-прежнему в темноте.

Поднимаюсь дальше. Маяк выкрашен белой краской, у его основания виднеются несколько заброшенных построек. Сама башня не очень высокая, но все равно впечатляющая – стоит на самом краю утеса, мрачная и величественная.

Вскидываю камеру и некоторое время снимаю, затем отпускаю, и она, работающая, повисает на ремне у меня на шее. Тропинка заканчивается, но наверху никого нет. Я нахожу невысокую ограду, с которой хорошо видно всех, кто поднимается к маяку, и присаживаюсь.

Выключаю фонарь на телефоне и жду, когда глаза привыкнут к темноте. Вокруг стоит абсолютная тишина, потом я слышу за спиной механический шум – негромкое ритмичное жужжание поворачивающихся линз маяка. В вышине реет чайка, кувыркаясь в луче света. Ее пронзительный крик звучит как насмешка.

«Это ты во всем виновата, – кажется, говорит она. – Ты, и никто другой».

Виновата. Мои мысли немедленно возвращаются к тому, что случилось тогда, к тому, что я сделала с Ги во время вечеринки. Я усилием воли отбрасываю их и устремляю взгляд на море. Дует пронизывающий ветер, засовываю покрасневшие руки поглубже в карманы. Восемь тридцать медленно перетекают в восемь сорок пять, но Дэвида по-прежнему не видно. Ловлю себя на мысли: где-то в глубине души я ожидала, что он появится в обществе Элли и с извинениями отдаст ее мне, прежде чем снова укрыться у себя в Блафф-хаусе. Ноги давно задубели от холода. Около девяти часов я уже готова сдаться, как вдруг на тропинке появляется темный силуэт.

– Я начал волноваться.

Освещаю телефоном обеспокоенное лицо Брайана и поднимаюсь с оградки, испытывая облегчение пополам с разочарованием.

– Он не пришел.

Лицо у него вытягивается.

– Поехали обратно, – предлагает Брайан.

– Нет, давай пройдемся вокруг.

Мы обходим постройки с намерением заглянуть в каждую по очереди, но когда во второй из них я замечаю приоткрытую дверь, то сразу понимаю: это не к добру.

Брайан стоит прямо у меня за спиной.

– Что там такое? – спрашивает он, и я говорю, что не знаю.

За дверью виднеется помещение, в котором нет ничего, кроме нескольких полок и лестницы, уходящей вниз, в темноту.

– Наверное, тут было что-то вроде склада, – замечает Брайан.

В его голосе я слышу отзвук собственного страха.

– Пошли-ка отсюда, пока не поздно.

– Нет, – говорю я. – Я иду внутрь.

Он заходит следом. Стены сочатся влагой, скользкие каменные ступени грозят предательски уйти из-под ног. Я осторожно спускаюсь, снимая на ходу. Собственное дыхание оглушает меня. Внизу не видно ничего, кроме черноты.

– Элли? – произношу я негромко, но отвечает мне лишь эхо.

Брайан, идущий следом, спрашивает:

– Есть что-нибудь?

Я поднимаю телефон. В луче фонарика, точно звезды, танцуют пылинки. Подвал совсем крошечный; в углу стоят бочки и пустые банки из-под краски, у стены в беспорядке свалены доски. Я обвожу фонариком помещение, и тут мой взгляд цепляется за что-то на полу. Это уродливый ботинок Дэвида.

– Брайан, – срывающимся голосом зову я. – Смотри.

Мы находим его в углу за бочками. Голова неловко вывернута набок. Сначала я думаю, что он мертв, но потом замечаю, что грудь его еле различимо вздымается и опадает, а когда заставляю себя прикоснуться к его руке, она оказывается теплой.

Брайан опускается на корточки рядом со мной:

– Никаких следов Элли?

Я качаю головой. Зато замечаю на земле что-то, выглядывающее из-под бедра Дэвида. Пустой коричневый флакончик.

– Надо вызвать «скорую», – говорю я. – Он чего-то наглотался.

37

Брайан возвращается на парковку, чтобы дождаться медиков, а я остаюсь с Дэвидом. Я прикасаюсь к его руке, но ничего не чувствую. Никакая искра не загорается во мне, ни намека на узнавание. Ощущаю одну лишь усталую плоть.

– Где она? – шепчу я, но ответа, разумеется, не получаю.

Я расстегиваю молнию его куртки и нащупываю сердце. «Только не умирай, – твержу я про себя. – Только не умирай. Ты должен рассказать мне все, что знаешь».

Сердце у него бьется ровно, но интервалы между каждым ударом будто чуть длиннее нормы. Кажется, оно замедляется. Где-то вдалеке, перекрывая шум моря, воют сирены. Я убираю руку и застегиваю куртку. Что он собирался мне передать? Я нащупываю бумажник, оттягивающий карман его куртки.

Это ведь никому не повредит? Я вытаскиваю бумажник и принимаюсь рассматривать в тусклом свете экрана телефона. Он сшит из фиолетового нейлона, закрывается на растрепанную липучку. Практически невесомый. Я дергаю за липучку, и в темноте подвала треск кажется неожиданно громким. Внутри обнаруживаются несколько банкнот по десять и пять фунтов и одинокая двадцатка, а также кредитная карта. Еще там лежат скидочные карты из супермаркета и сетевой аптеки. В соседнем отделении, за прозрачным пластиковым окошечком, я нахожу ключ и фотографию девушки.

С бешено колотящимся сердцем я вытаскиваю снимок. Это Зои, я мгновенно ее узнала. Она сидит за столом в каком-то ресторанчике быстрого питания, широко улыбаясь в камеру. Судя по всему, фото сделано на чьем-то дне рождения; на столе стоит еда, к ней тянутся чьи-то руки. Я подношу карточку поближе к экрану телефона.

«Где же ты? – безмолвно спрашиваю я. – Почему ты сбежала? Расскажи мне».

На лестнице слышатся шаги. Думать некогда. Я сую себе в карман фотографию, ключ и возвращаю бумажник на место. В следующее мгновение появляется Брайан, за ним идут медики с мощными фонарями.

– Позвольте, мы им займемся, мисс, – говорит один из них.

– Ну и что будем делать теперь? – спрашиваю я Брайана.

Мы снова сидим в машине. Он говорит, что звонил в полицию: они хотят взять у нас показания, но пока мы можем быть свободны.

– Думаешь, Дэвид попытался покончить с собой, потому что сотворил что-то с Элли?

Брайан вздыхает. Я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение.

– Мне очень не хочется так думать, – произносит он. – Но кто знает? Может, он действительно что-то с ней сотворил и не смог вынести угрызений совести.

На мой взгляд, что-то тут не вяжется.

– Но тогда зачем он послал ту открытку? Что он хотел мне передать? Или он все затеял, только чтобы я его нашла?

Не могу задать вслух вопрос, который на самом деле меня сейчас занимает. Может, он вообще не собирался ничего рассказывать про Дейзи? И про меня.

Я откидываюсь на спинку сиденья.

– Куда они его повезут?

– В больницу Святой Марии, наверное.

Я завожу машину. Фотография Зои, кажется, сейчас прожжет дыру в моем кармане.

– Может, он еще выкарабкается и, когда придет в себя, расскажет, что ему известно.

Брайан кивает и спрашивает:

– Так что будем делать?

В его тоне мне чудится что-то сродни приглашению. Смотрю на него: лицо совершенно непроницаемо. Видимо, в самом деле почудилось.

Я нажимаю педаль газа.

– Будем дальше искать Элли. Ну что, едем в «Корабль»?

На этот раз там играет музыка, но не так громко, как обычно. Атмосфера мрачная, в воздухе стоит гул приглушенных разговоров и висит все то, что осталось невысказанным. При виде нас несколько человек вскидывают голову и кивают Брайану или приветственно взмахивают рукой. В его обществе я чувствую себя здесь не очень уютно. Интересно, как будет воспринято наше появление вдвоем, что подумают люди? И в каком виде это дойдет до Гэвина. Хотя не все ли мне равно? А если не все равно, то почему?

Мы идем через зал к барной стойке. Пара человек склонилась над картами, разложенными на столе. Остальные, видимо, продолжают поиски.

– Возьму нам что-нибудь выпить, – говорю я, и Брайан идет пообщаться с людьми.

Вернувшись, я протягиваю ему пиво, и он от души прикладывается к кружке.

– Ты рассказал им про Дэвида? – тихонько спрашиваю я.

Он кивает.

– Но в деле появились новые факты. Судя по словам этой Батлер, кто-то сообщил в полицию, что видел, как некую девушку увезли на машине, похожей на такси. – Он некоторое время молчит. – Мне надо покурить. Ты идешь?

Я киваю. Мы выходим в переулок за углом паба. Он предлагает мне пачку, и я автоматически беру сигарету. Не успеваю я понять, что делаю, как он уже поджигает обе – и мою, и свою. Я нерешительно затягиваюсь, впервые черт знает за сколько времени, и отмечаю, что держу сигарету между безымянным и средним пальцами; кто-то давным-давно сказал мне, что так меньше видны пятна от никотина. Мы минуту-другую курим в молчании, потом я перехватываю взгляд Брайана, устремленный на мою руку. Он смущенно кашляет.

– Ты не замужем, – говорит он.

Это звучит скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Нет.

– Вы с Гэвином встречаетесь?

Голова у меня уже кружится от никотина, но я все равно делаю еще одну затяжку. Почему он спрашивает? Неужели думает, что я его клею?

Нет, говорю я себе, не будь дурой. Я смотрю на него в упор:

– А что?

Он опускает глаза:

– Да так… Просто спросил.

Мы умолкаем. Сверху несется приглушенный гул паба. Фонари льют слабый свет на Слейт-роуд. Луна висит над самой водой. На мгновение меня охватывает уверенность, что он сейчас что-то скажет, попытается подкатить ко мне, и я отчаянно надеюсь, что этого не произойдет. Он давит окурок подошвой, как будто готовясь к разговору, потом вздыхает. Но произносит лишь:

– Я внутрь. Тебе взять еще выпить?

Оглядываюсь по сторонам, чтобы скрыть облегчение.

– Да, – выдыхаю я. – Спасибо.

Он поднимается по ступенькам паба. Я с ощущением подступающей к горлу тошноты тушу сигарету и, привалившись к стене, делаю глубокий вдох. Внезапно мне очень хочется увидеть Гэвина; как жаль, что его здесь нет. Я уже собираюсь вернуться в паб и сказать Брайану, что передумала пить, когда за спиной раздается голос:

– Я хотела с вами поговорить.

Сердце у меня грохает, как дверь, захлопнутая порывом ветра. Я оборачиваюсь. Прямо передо мной стоит Кэт.

– Вы ездили на встречу с ним.

Тон у нее отчаянный. Сердитый.

– С кем? – спрашиваю я глупо.

– С Дэвидом.

– С Дэвидом?

Должно быть, она меня видела. Или слышала, как Брайан рассказывал в пабе.

– Нет, я просто…

– Что вы ему наговорили?

– Ничего, я просто…

– Вы наверняка что-то ему сказали. Наверняка.

Она плачет. Я двигаюсь к ней, но медленно: кажется, она в любой момент может метнуться прочь. Даже в тусклом свете я вижу то, что призван скрыть макияж. По ее лицу расплывается синяк, переливаясь всеми оттенками багрового, синего и черного.

– Это его рук дело?

– Что?

– Кто тебя избил? Дэвид? Это был он?

Она язвительно смеется:

– Не говорите ерунды. Дэвид? Он не такой. Вы ничего не знаете.

– Это он забрал Элли?

– Разумеется, нет. Он никогда не сделал бы ничего подобного.

– Тогда кто?

Кэт замолкает, и я вдруг понимаю, что она смертельно напугана. Я протягиваю руку и кладу ладонь ей на локоть.

– Дейзи, – произношу я негромко.

Она вырывает руку, и секунду спустя я осознаю, что именно сказала.

– Я имею в виду, Кэт. Прости, я…

– Как вы меня назвали? – переспрашивает она, но не дает мне возможности объясниться. – Это правда все из-за нее. Вы чокнутая. Дэвид сделал это из-за вас.

Она качает головой, будто я ее разочаровала, потом разворачивается, чтобы уйти.

– Кэт! – зову я, но она меня игнорирует.

– Поговори со мной!

Вот теперь она смотрит на меня.

– Если он умрет, – цедит она, – это будет на вашей совести, понимаете? И то, что случилось с Элли, тоже. Все это будет на вашей совести.

38

Когда я захожу в паб, меня колотит. Моника, появившаяся, пока меня не было, кивает мне со своего места, но я едва отвечаю. В голове полнейший сумбур. У барной стойки Брайан с остальными раздают фонари, проверяя их исправность. Все говорят вполголоса, в пабе царит атмосфера сурового товарищества. В углу полицейский в яркой светоотражающей куртке поверх униформы болтает о чем-то с одним из местных. Когда я подхожу к Брайану, он протягивает мне вино и спрашивает, что случилось.

– Ничего, – вру я.

Мне не хочется рассказывать ему о Кэт и о том, в чем она меня обвинила.

– Точно?

Я киваю, потом отхлебываю из своего бокала. Вино отдает пробкой, а на вкус напоминает размокший картон, и я молча ставлю бокал на стол. Я чувствую себя загнанной в угол и уже собираюсь сказать Брайану, что хотела бы присоединиться к поискам, как вдруг по залу пробегает шум, у двери слышатся изумленные возгласы, потом начинается суета. Я вскидываю голову, чтобы посмотреть, что происходит, но Брайан уже вскочил на ноги.

– Боже правый!

Я поднимаюсь. У двери стоит тоненькая фигурка; ее обнимают, ей радуются. Лица я разглядеть не могу, но вижу копну рыжих волос и мгновенно понимаю, кто это.

– Это она?

Брайан смотрит на дверь:

– Черт побери, похоже на то!

Следом за ним я подхожу к двери. Элли промокла до нитки, она дрожит. На ней джинсы, футболка и кроссовки с розовыми вставками, но вся ее одежда покрыта грязью, а обувь можно отправлять в помойку. Я включаю камеру. Это кажется неуместным, я надеюсь, что никто не заметил, но даже если и заметили, плевать. События будто закручиваются вокруг меня спиралью, я теряю контроль, а мой фильм – единственное, за что можно уцепиться.

– Элли! – восклицает женщина, обнимающая ее. – Элли, милая, где ты была?

Девушка поднимает голову. Поначалу кажется, что она не понимает вопроса, но потом бормочет что-то в ответ.

– Что? Говори погромче, милая. – Потом женщина бросает через плечо: – Кто-нибудь, ради бога, позвоните ее родителям!

Полицейский что-то торопливо говорит в рацию.

– Нет, – возражает Элли.

Голос у нее очень слабый, она едва может произнести вслух одно-единственное слово. Колени подгибаются, как будто на это «нет» ушли все оставшиеся жизненные силы.

– Где?.. – шелестит Элли.

– Кто? Кто, милая?

Она отчаянно ищет взглядом кого-то в зале. Я тоже ищу. Кэт нигде не видно.

– Дэвид, – выдавливает Элли.

Ропот толпы становится немного громче.

– Где он? – повторяет она взволнованно.

Внезапно вперед решительно выступает Брайан.

– Хватит наседать на бедную девочку, – говорит он и добавляет: – Элли, ты вся задубела. Первым делом согреем тебя, а уж потом расскажешь, что случилось, идет?

Она вскидывает на него глаза и произносит:

– Я хочу его видеть.

Брайан озирается по сторонам, потом встречается взглядом с Моникой:

– У кого-нибудь есть вещи, в которые можно ее переодеть?

Моника подходит к девочке и обнимает ее за плечи.

– У меня есть, могу отвести ее к себе. Элли, ты не против?

Девочка кивает, однако, несмотря на то что Моника берет ее под свое крылышко, вид у нее до смерти перепуганный. Полицейский явно пребывает в нерешительности, но потом все же кивает в знак согласия.

– Идем, – ласково говорит Моника.

Я выхожу из паба следом и бегом нагоняю их.

– Моника!

Она ждет меня.

– Позвольте мне помочь.

Моника не возражает. Я подхватываю Элли с другой стороны, и она повисает на нас всей своей тяжестью, если это можно так назвать. Сквозь одежду я чувствую ее косточки; кожа у нее влажная и холодная; такое ощущение, что я прикасаюсь к покойнику.

– Вот так, – говорю я, и хотя это очень тяжело ей дается, она отвечает еле слышным спасибо.

Меня подмывает расспросить, где она была, сколько ей пришлось идти пешком, но я понимаю, что сначала надо отвести ее в дом, в тепло.

Мы добираемся до Хоуп-лейн, и Моника открывает дверь. Ее гостиная – зеркальное отражение моей. В дальнем углу громоздится пирамида коробок, составленных по три-четыре друг на друга, а кофейный столик прогибается под тяжестью книг, буклетов и старых чеков, придавленных к столешнице коллекцией пресс-папье, степлером и даже камнем, принесенным, судя по всему, из сада. На полу у дивана стоит тарелка с присохшими остатками завтрака, а рядом с ней – кружка и переполненная пепельница.

– Садись, милая, – говорит Моника, и Элли повинуется.

Моника разжигает камин.

– Выпьешь что-нибудь? Может, горячего шоколада?

Элли не отвечает.

– Пойду пока поищу тебе что-нибудь теплое переодеться. – Моника вопросительно смотрит на меня. – Вы побудете с ней?

Я киваю и опускаюсь на диван рядом с девушкой, а хозяйка поднимается на второй этаж. Элли дрожит, и я обнимаю ее. От моего прикосновения она вся сжимается.

– Все хорошо, – ласково говорю я. – Я тебя не обижу.

Элли слегка расслабляется, хотя по-прежнему смотрит в пол. Я немного выжидаю, потом спрашиваю:

– Где ты была?

Она пожимает плечами.

– Можешь мне довериться. Я никому не расскажу, обещаю.

– Я шла к Дэвиду.

– Это он увез тебя на машине?

Она мотает головой. Ну разумеется. Стала бы она так рваться к нему, так просить с ним встречи, если бы он ее похитил?

– Кто-то другой? – спрашиваю я.

Она не отвечает, но я понимаю, что ее молчание означает «да».

– Кто?

– Никто.

– Куда они тебя увезли?

И снова молчание. Но я даже сквозь мокрую одежду чувствую, как она напряжена.

– Как ты добралась обратно?

– Шла пешком.

– Далеко?

Она легонько дергает подбородком.

– С какой стороны?

– С торфяников.

– Откуда именно с торфяников?

– Я не знаю.

Весь этот путь она преодолела пешком. Это кажется невозможным, и тем не менее состояние ее одежды говорит о том, что это правда.

– Есть хочешь?

– Да.

Я поднимаюсь, но тут появляется Моника с ворохом вещей.

– Можете ее переодеть?

Я помогаю Элли стащить мокрую футболку. Она морщится. На спине у нее багровеет огромный синяк, еще один виднеется на внутренней стороне плеча, а когда я осторожно стягиваю с нее джинсы, то вижу, что и ноги все в ушибах.

Я понимаю, один неверный вопрос, и она снова спрячется в свою раковину, поэтому молчу. Когда она заканчивает одеваться, я сообщаю, что родители уже едут, хотя она и не спрашивала о них. Никакой реакции.

Моника возвращается из кухни с горячим шоколадом и тарелкой бутербродов с джемом.

– Вот, – говорит она. – Налегай.

Элли ест медленно и молча, отщипывая от хлеба маленькие кусочки и с усилием глотая, словно они застревают в горле. Потом дует на шоколад и делает небольшой глоток. Такое впечатление, что ей неловко есть у нас на глазах, как будто потребление пищи – нечто постыдное. Покончив с едой, она говорит, что устала. Моника отводит ее наверх и укладывает спать в ожидании, когда приедут ее родители.

– Она явно попала в беду, – замечаю я, когда Моника возвращается. – Она вся в синяках. Она перепугана. Она кого-то выгораживает.

– Дэвида.

– Но она говорит, что он ни при чем.

Я беру бокал вина, который Моника мне наливает, не спрашивая.

– Есть один момент.

– Какой?

Вытаскиваю фотографию:

– Я нашла это в бумажнике Дэвида.

Некоторое время она внимательно рассматривает снимок.

– Это Зои.

Я киваю.

– Но зачем ему хранить карточку, если он сам замешан? – спрашивает Моника.

– Я не знаю. Просто… Кэт говорит, он ни при чем. И мне не показалось, что Элли его боится.

– И?.. Кто тогда ее увез?

– Я не знаю. А вы?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? – мгновенно вскидывается Моника.

– Просто так… Вы ведь прожили здесь всю жизнь. Вы лучше знаете, что тут у вас происходит и кто есть кто. Во всяком случае, лучше, чем я.

Вид у Моники скептический. Я колеблюсь.

– Кто-то увез ее на торфяники и бросил там.

– Но зачем?

Я вспоминаю истории, которые когда-то рассказывала Элис.

– В качестве наказания? Чтобы проучить? И расчет сработал. Она насмерть перепугана.

Моника закрывает глаза. Когда она вновь их открывает, я вижу, что она приняла какое-то решение.

– Я должна кое-что вам показать.

– Что?

Она подходит к столу рядом с диваном и берет лист бумаги, протягивает мне, и я его разворачиваю. Это записка, почерк мелкий и неровный, как будто кто-то очень спешил.

– Прочтите.

«Простите меня. За все, что я сделал. Я убил ее. Я убил их обеих. Это моя вина. Я не хотел этого делать, но выбора не было. Я любил их. Я понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Я убедил Дейзи спрыгнуть со скалы, когда она пригрозила рассказать, что я сделал с Сэди. Я убил ее и похоронил на торфяниках. А потом Зои сбежала. Я виноват. Я очень, очень виноват. Пожалуйста, простите меня».

В самом низу нацарапано: «Дэвид».

Я крепко сжимаю записку в руке, чтобы та не тряслась. Потом перечитываю снова и поднимаю глаза на Монику. «Это вранье, – хочется мне сказать. – Фальшивка». Он не мог этого написать. Сэди никто не убивал. Она жива.

– Зачем он дал ее вам? – спрашиваю я ее вместо этого.

Моника смотрит мне прямо в глаза. Сомнение в моем голосе от нее не укрылось. Кажется, она вот-вот во всем признается, скажет, что он никогда этого не писал, что это сделала она. Сейчас объяснит, зачем ей нужно, чтобы Дэвид взял на себя вину за смерть Сэди, которая на самом деле жива, и Дейзи, которой, увы, уже нет.

Я надеюсь, что она будет со мной честна. Что расскажет, кого покрывает, кто сочинил эту записку. Что откроет, кто обидел меня и кто на самом деле убил Дейзи.

Но она ничего из этого не говорит.

– Я не знаю. Ее подбросили мне в почтовый ящик. Сегодня днем.

Я не отвечаю. У меня появляется другая мысль. Если записка Дэвида фальшивая, то, может, и попытка самоубийства инсценирована. Что, если это была попытка убийства?

– Вы отнесете ее в полицию?

Она сомневается:

– Думаете, надо?

Я уже открываю рот, чтобы сказать – да, надо. Чтобы пояснить, почему я так считаю: мне вовсе не кажется, что записку подбросил Дэвид, а это значит, что и передозировка вполне может быть не добровольной. Но потом понимаю, что полиция будет допрашивать всех без исключения. В том числе меня. Придется раскрыть свою личность, и моя тайна выплывает наружу.

Нельзя этого допустить, пока нельзя – до тех пор, пока не разберусь, что именно здесь происходит. Я качаю головой.

– Вы уверены?

Я киваю. Она с явным облегчением опускается в кресло. Интересно, почему она не хочет говорить о записке никому, кроме меня?

– Мы должны помочь девочкам, – произносит она.

– Вы уверяли, что у них все в полном порядке и что вы за ними приглядываете.

– Я и приглядываю. Приглядывала. Ну или считала, что приглядываю.

Она тянется к пачке с сигаретами. Вид у нее усталый.

– Но после того, что случилось с Элли… Я думала, она придет ко мне, вместо того чтобы сбегать. Наверное, она больше мне не доверяет.

Я вспоминаю кое-какие свои поступки. Поступки совершенно бессмысленные, настолько, что я и сама отдавала себе в этом отчет.

– Вы не виноваты, – говорю я вслух.

– Думаете?

Я беру с подлокотника кресла фотографию Зои и снова принимаюсь ее разглядывать. На этот раз в глаза мне бросается одна деталь, на которую я не обратила внимания раньше. На заднем плане, повернувшись в профиль и улыбаясь, как будто говорит с кем-то за кадром, стоит парень. Волосы у него длиннее, чем сейчас, но это определенно он. Даже очки те же самые.

Гэвин.

Я убираю снимок в карман, откуда он продолжает безмолвно предъявлять обвинение.

– А где сегодня вечером был Гэвин? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, – пожимает плечами Моника.

39

Уже поздно, но в досуговом центре горит свет, дверь не заперта. Внутри полицейский в форме наводит порядок, и я здороваюсь. Все так запутанно и непонятно, никак не могу разобраться в своих мыслях. Но на переднем плане лишь одно чувство – стыд. Хотя за что, я не понимаю. Как будто Кэт права и все это произошло из-за меня, а переспав с Гэвином, я каким-то образом еще все усугубила.

– Мы почти закончили, – говорит полицейский, не подозревая, что творится у меня на душе. – Спасибо, что пришли закрыть за нами.

– Ой, да не за что. – Я выдавливаю из себя улыбку. – Значит, расследование завершено?

– Ну да. Девчонка утверждает, что сбежала, а потом одумалась и вернулась. Расследовать нечего.

– И вы ей верите?

– Не мне решать. Ладно, мне надо заканчивать.

Я прохожу в кухню. Скоро заявится Гэвин, и придется объяснять, зачем я соврала полицейскому, будто это он попросил меня прийти и закрыть помещение. Зато можно воспользоваться возможностью что-нибудь выяснить. Раздаточное окошко открыто, и сквозь него я вижу полицейского, заканчивающего уборку. Дверь в дальнем конце кухни, видимо, ведет куда-то в подсобку или кладовку.

Она не заперта. Внутри я обнаруживаю полки, заставленные коробками с чайными пакетиками и огромными банками с растворимым кофе и горячим шоколадом. В одном углу стоит контейнер с игрушками, а к стене прислонен проекционный экран, – должно быть, Гэвин показывает на нем фильмы, когда собирается его киноклуб. Все очень аккуратно, никакого беспорядка. В углу за дверью прячется картотечный шкаф.

Пытаюсь открыть верхний ящик, но он не поддается. На стене висит ключница, но внутри нет ни одного ключа, по виду подходившего бы к замку. Я облокачиваюсь на шкаф. Черт. Не знаю, что я надеялась найти. Наверное, хоть что-нибудь, способное пролить свет на то, как именно Гэвин связан с Зои. Я в очередной раз понимаю, что переспала с человеком, который оказался совершенным незнакомцем.

– Алекс?

Я резко вскидываю голову. На пороге стоит Гэвин и смотрит на меня. Не знаю, сколько времени он здесь. Кажется, он разочарован. Или зол. Из основного помещения доносится голос полицейского:

– Тогда я пошел.

Гэвин бросает взгляд через плечо и натянуто-бодро отвечает:

– Давайте! Пока!

Потом поворачивается ко мне и понижает голос:

– Что ты делаешь?

Я вызывающе вскидываю голову:

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Он смотрит на шкаф, как будто желая убедиться, что он по-прежнему заперт.

– Алекс?

– Ты знал Зои.

– Нет, все не так, – качает он головой. – Я просто…

– Гэвин! Хватит пудрить мне мозги!

Он сощуривается:

– Ты снова ездила к ее родителям?

– Нет, но нашла вот что. – Я показываю ему фотографию. – Это ведь ты?

Он внимательно смотрит на снимок, потом, закрыв глаза, делает глубокий вдох:

– Где ты его взяла?

Я оставляю этот вопрос без ответа и прикидываю: он стоит между мной и дверью, может понадобиться оружие для самообороны. Но под рукой ничего такого нет, если не считать висящей на шее камеры. Она, конечно, увесистая, но не настолько.

– Что ты с ней сделал? – спрашиваю я. – Где она?

Он смотрит на меня круглыми глазами:

– Что? Ты думаешь, это я? Да я никогда бы…

Я сую ему под нос снимок:

– Тогда как ты объяснишь вот это?

Гэвин качает головой:

– Это она дала тебе фотографию?

«Она»? Не может же он иметь в виду Зои?

– «Она» – это кто?

– Джоди? Или Шон?

– Кто? Нет. С чего бы вдруг? Они-то еще…

– Идем. – Он берет меня за локоть. – Я должен кое-что тебе рассказать.

Его пальцы сжимают мою руку крепко, но не грубо. Он тащит меня к выходу из кухни, но я вырываюсь и иду сама. Очутившись в основном помещении, я поворачиваюсь к нему лицом:

– Ну, выкладывай. Ты знал Зои. Откуда? Где сделано фото?

– На ее дне рождения. В «Макдоналдсе». Ей исполнилось тринадцать.

– А ты что там делал?

Он утыкается взглядом в пол:

– Я ее дядя.

– Что?

– Джоди – моя сестра.

Чего-чего, а этого я никак не ожидала.

– Но…

– Мы с ней не разговариваем. Уже давно.

– Она в курсе, что ты здесь?

Он качает головой.

– Зачем ты вообще приехал?

– Чтобы найти ее. Или выяснить, что с ней случилось.

– Значит, все эти россказни про новую жизнь…

– Отчасти тоже правда. Мне было нечего больше делать.

– Но зачем тебе понадобилось действовать тайком? Почему нельзя было сказать ей? Она же твоя сестра! Что произошло?

Он вздыхает:

– После исчезновения Зои мы поссорились. Они оба были вне себя от горя. Я взял отпуск, приехал сюда и поселился у них. Пытался их поддержать. Думал, им это нужно.

– А им это не было нужно?

– Не знаю. Поначалу мы нормально уживались. Но потом… Зои все не возвращалась, и все вокруг стали изображать ее жизнь такой идеальной, а их – такими распрекрасными родителями.

– А на самом деле?

– Нет, они не хуже большинства. Но как-то раз я стал свидетелем их скандала, на Рождество, за пару лет до того, как она исчезла. Мы тогда все собрались у нашей мамы. Они орали друг на друга как ненормальные…

– На глазах у Зои?

– На глазах у всех нас. Он кричал, что это была мимолетная интрижка, что ничего ужасного не произошло. Но потом Зои пришла ко мне. Она сказала, что больше не может этого выносить. Она не знала, что делать. Родители постоянно ссорились: мама была уверена, что у папы роман на стороне. Ничего необычного.

– Сестра тебе что-нибудь об этом рассказывала?

– Нет. Даже после того, как Зои исчезла. Она делала вид, что все прекрасно, что все отлично друг с другом ладят и она понятия не имеет, с чего вдруг Зои как с цепи сорвалась… В общем, такое впечатление, что ее куда больше волновала репутация лучшей в мире мамочки, чем возможность найти и вернуть домой дочь.

– И ты ей это высказал?

Он криво улыбается:

– Скажем так, однажды это всплыло в разговоре. Им это не понравилось. Шон поинтересовался, какое все это вообще имеет ко мне отношение. И даже очень прозрачно намекнул, что я… В общем, ты понимаешь.

– Что?

– Что я был с Зои чересчур близок, сформулируем это так. Только в других выражениях. В общем, он практически в открытую обвинил меня в том, что она сбежала из-за меня.

Некоторое время я подбираю слова.

– Вряд ли они по-прежнему так считают.

Он морщится, словно от боли, потом поднимает глаза к потолку.

Я внимательно смотрю на него:

– Может, стоит с ними поговорить. Общаться с Джоди было нелегко, но, думаю, она хочет высказаться.

Он переводит взгляд на меня:

– Может, и хочет, но точно не мне. Да и я тоже не горю желанием с ней беседовать. Я просто хочу выяснить, что случилось с Зои, Дейзи и Сэди. А теперь еще и с Элли. И сделать так, чтобы это не повторилось больше ни с кем.

Глаза у него влажно блестят. Очень хочется поверить ему, но можно ли? Я представляю, как выхожу из кухни, а он идет в нескольких шагах позади. Один удар – и я падаю. Никто не знает, что я здесь. Никто меня не хватится. Это будет легче легкого.

– Где ты был? – спрашиваю я.

– Когда?

– Сегодня. Когда вернулась Элли.

Он сверлит меня взглядом:

– Думаешь, я имею к этому отношение?

Нет, я так не думаю. Не всерьез. Но мне уже доводилось ошибаться в людях, поэтому я должна быть уверена на сто процентов.

– Так как?

– Алекс, я искал Элли. Как и все остальные.

Я медленно отступаю:

– Но…

– Можешь спросить у Брайана. Или у Лиз. У кого угодно. Когда они ушли, я остался там, на торфяниках. Пытался отыскать ее.

Он делает шаг вперед и протягивает ко мне руки. Выражение лица у него умоляющее.

– Поверь мне. Вот, смотри. – Он показывает свой телефон. – Я немного поснимал. На всякий случай. Вдруг пригодится для твоего фильма.

Гэвин включает воспроизведение. На экране появляется торфяник, окутанный темнотой.

– Это мог снять кто угодно и когда угодно.

Он показывает мне время съемки. Час назад.

– Смотри.

Он прокручивает ролик вперед. В самом конце в кадре появляется его лицо.

Я поднимаю голову и открываю рот, чтобы что-то сказать, хотя сама не знаю что. Наверное, «извини», хотя желания извиняться у меня нет.

– Не ври мне больше, – говорю я.

– Не буду, – качает он головой.

Он вскидывает на меня глаза, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. Как будто он обдумывает слова, взвешивая за и против, решая, как ответить. Но в конце концов произносит лишь:

– Если ты пообещаешь мне то же самое.

40

Гэвин приносит мне кофе, потом уходит. Еще совсем рано, даже не рассвело. Чувство утраты оплетает меня своими щупальцами, я будто что-то потеряла, но не могу вспомнить, что именно. Что-то важное и невосполнимое. Я лежу в постели, думая о матери Дейзи, медленно угасающей в своей комнатушке в доме престарелых, не способной уже отличить реальность от фантазий помраченного разума; и о моей собственной матери, лежащей в могиле в холодной земле, обратившейся в тлен. Я думаю о Зои, сгинувшей, возможно, навсегда, в чьей комнате все остается в точности так, как было при хозяйке, чьи родители изо всех сил стараются не раскисать и сохраняют надежду вопреки очевидному. Как они держатся? Как держимся все мы?

Потом мысли перескакивают на Элли, вернувшуюся неизвестно откуда. Права ли я, считая это наказанием, или она пыталась скрыться – и если так, то от чего?

По пути вниз бросаю взгляд на барометр: стрелка не сдвинулась ни на йоту, она упрямо стоит посередине между «дождем» и «бурей», точно пытаясь предостеречь. Я знаю, что прибор всего-навсего измеряет атмосферное давление, влажность или температуру, а может, все разом. Чистой воды наука, никакой загадки, ничего сверхъестественного. Может, он вообще сломан. Я думаю о Дэвиде, заявившемся ко мне в спальню. Может, я сама сломана.

Я беру свой ноутбук. Он тренькает: на сайт загружено новое видео.

Что ж, посмотрим.

На экране появляется небо. День ясный, и оно синее-синее. Где-то вдалеке виднеются деревья. Светит солнце, но тени длинные, а деревья стоят голые. Дело происходит зимой, и что-то в атмосфере видео наполняет меня уверенностью, что оно снято много лет назад. Ясный, погожий зимний день. Камера поворачивается, и на мониторе возникает трейлер. «Пегас».

Я отшатываюсь. В кадр входит девушка, крупным планом видны ее голова и плечи. Она широко улыбается. Дейзи. Изображение четкое, резкое, словно снято не так давно, но это никак невозможно, она мертва.

И все равно я будто смотрю на привидение – кажется, я могу потянуться к ней туда, сквозь экран, схватить ее, спасти. Спросить, что случилось, кто ее обидел, почему она спрыгнула со скалы и почему я сбежала.

И кто прислал это видео? Кто стоял за камерой?

Я не могу тут больше оставаться. На ночном небе ни облачка, морозный воздух неподвижен. Преодолев всего половину Слейт-роуд, я успеваю запыхаться. Кажется, что сгустившийся воздух обволакивает меня плотным коконом. Я словно вернулась в те времена, когда выкуривала по пачке в день.

Моя машина стоит там, где я ее оставила, но теперь, рядом с ней, я не знаю, куда ехать. С чего я вообще взяла, что бегство – это выход? Представляю, что сказал бы на это Дэн, и понимаю: он прав. Закончи свой фильм.

Я иду дальше, в парк, толкаю тугую калитку. Ледяной гравий на дорожке хрустит под ногами. Впереди зловеще темнеет летняя эстрада, но ветер усилился, и я решаю укрыться там. Подойдя поближе, я вижу, что она не пустует: внутри кто-то сидит, сгорбившись и опустив голову.

Я не ухожу. Кажется, мое подсознание каким-то образом вычислило, что она будет здесь, и привело меня сюда. Поднимаюсь по ступенькам и останавливаюсь перед ней. Она курит. На ней застегнутая под самый подбородок теплая куртка, но она все равно дрожит от холода. Я осторожно кашляю.

– Кэт?

Лишь тогда она замечает меня и поднимает голову:

– Что вы тут делаете?

Резкий тон не слишком убедителен. Я вижу, что она рада. В глубине души, а может, и сама не отдавая себе в этом отчета. Я – это как минимум компания.

– Можно присесть?

– У нас свободная страна.

Я усаживаюсь рядом с ней, но не вплотную и с минуту или две смотрю на бухту и на открытое море за ней. Наверное, я тоже приходила сюда, когда была чем-то расстроена. Наконец Кэт заговаривает со мной:

– Как вы меня нашли?

– Я не искала. Даже не подозревала, что ты тут.

Она гасит окурок и скрещивает на груди руки.

– Что это вы сегодня ничего не снимаете?

– А что, надо? Я могу.

Ее негромкий отрывистый смешок больше похож на презрительное фырканье. Мы снова погружаемся в неловкое молчание.

– Вы видели Элли? – спрашивает она некоторое время спустя.

– Мельком, – отвечаю я. – Вчера вечером.

Кэт сопит. Я не могу понять, какие чувства ее одолевают.

– А ты?

– Они меня к ней не пустили, – качает Кэт головой.

– Кто? Ее родители?

– Она сказала, что хотела сбежать. Они считают, что я плохо на нее влияю.

Она смотрит на море, губы ее сжаты в ниточку.

– А ты хорошо на нее влияешь?

Кэт наклоняет голову в мою сторону. Губы ее недовольно кривятся, но кажется, я вижу еще кое-что. Пожалуй, это невольное уважение. С примесью гордости. Мы с ней одинаковые, она и я. Подруга явно в беде, а мы – справедливо или нет – берем вину на себя.

– Ты пьешь, я это знаю. И наркотиками, надо полагать, балуешься.

Она ничего не отвечает.

– Представь, я в твоем возрасте занималась тем же.

– Да неужели?

Ее ухмылка тоже выглядит не очень убедительно, и я негромко смеюсь.

– Ты бы очень удивилась. Больше-то все равно нечем заняться, правда?

Она снова устремляет взгляд на море.

– Знаешь, я прекрасно все помню. Ты слишком мала, чтобы пойти в клуб и даже чтобы выпить чего-нибудь в пабе. В моем случае это были спиды. Поначалу.

– Спиды?

– Так, самую чуточку. Потом… А потом чего только не было.

Она смотрит на свои руки, крутя туда-сюда кольцо на среднем пальце. Дешевенькое серебро тускло поблескивает.

– А ты что употребляешь?

– Только травку, – шепчет она. – И бухло.

– Точно?

По тому, как она пожимает плечами, я делаю вывод, что нет, но это все, что она готова признать.

– И Элли тоже?

Она качает головой.

– Где ты все это берешь? Ребята снабжают?

Я вспоминаю парня, которого мы видели с ней в кафе. Сердцееда с пляжа.

– Твой бойфренд?

Она отводит глаза в сторону и делает глубокий вдох. Плачет, что ли? Не пойму.

– Расскажи, что случилось с Элли.

– Я не знаю, но она точно не пыталась никуда сбежать. Только не она. А если пыталась, то зачем тогда вернулась?

– Выходит… – говорю я нерешительно, опасаясь ее спугнуть. – Выходит, ее увезли и выбросили на торфяниках?

Кэт ничего не отвечает, но я воспринимаю ее молчание как «да».

– Ты беспокоилась за Дэвида, – вспоминаю я. – Вчера вечером.

Она на мгновение замирает:

– С ним все будет хорошо?

– Не знаю, – как можно мягче говорю я.

Она оборачивается ко мне. Глаза у нее совершенно сухие.

– Дэвид твой друг?

– Да. И друг Элли тоже. – Она на секунду замолкает. – Это не то, что вы сейчас подумали.

– Я ничего сейчас не подумала.

– Он помогает нам с уроками. И подкармливает нас сэндвичами, когда… Ну, в общем, подкармливает.

Когда вашим матерям недосуг, думаю я. Или отцам.

– И больше ничего?

Она сует руку в карман куртки в поисках сигарет, и я вспоминаю сцену из другого времени. Дейзи сидит там, где сейчас я, а я на скамейке рядом с ней. Зима, темно, летняя эстрада кажется громадной пещерой. Мы обе курим. Я делаю последнюю затяжку и щелчком отправляю окурок под скамейку напротив, где она приземляется, рассыпая сноп рыжих искр.

– Говорю, он нормальный чувак, – произносит Дейзи. – У него есть телескоп, это так круто! Он дает нам посмотреть. В него можно разглядеть звезды и планеты, а один раз я видела целую галактику! Ты тоже приходи как-нибудь.

Меня пробирает дрожь. Телескоп. Кажется, я с самого начала это знала. Наверное, и правда знала.

– У него есть телескоп?

Кэт кивает.

– Где?

– На крыше.

Я закрываю глаза и вижу все в мельчайших подробностях. Дэвид снимает с телескопа пластиковый кожух и спрашивает у девочек, на что бы они хотели посмотреть. Сегодня ясно, говорит он, видимость просто отличная.

Видимость? Я сразу понимаю, что он имеет в виду: атмосфера практически спокойная, изображение будет четким и качественным. Но откуда я это знаю? Дейзи мне объяснила? Или он сам?

Закрываю глаза и вижу Дэвида. Он смотрит на мои руки.

– О, ты принесла свою камеру, – замечает он.

Я резко открываю глаза. Я снова сижу на летней эстраде в обществе Кэт.

Камера. Моя первая.

– Там Бетельгейзе, – говорит Кэт.

Она смотрит на небо, и я, проследив за направлением ее взгляда, вижу красноватую кляксу.

– Хочешь услышать кое-что интересное? – спрашиваю я. – Звезда, на которую ты смотришь, возможно, уже не существует.

– Но я ее вижу.

– Да. Но она так далеко, что ее свету требуется пятьсот лет, чтобы дойти до нас. Это означает, что картинка, которую мы сейчас видим в телескопе, это то, как Бетельгейзе выглядела в тысяча пятьсот каком-то году. А Бетельгейзе – сверхгигант, который приближается к концу своего жизненного цикла. Она может взорваться в любой день.

Мы обе устремляем взгляд на красную звезду.

– Только не забывай, что ты видишь прошлое. К тому времени, когда мы сможем наблюдать ее взрыв с Земли, он будет фактом уже свершившимся. Пятьсот лет тому назад.

Она с минуту молчит, потом спрашивает:

– Вам тоже она нравится больше всех других звезд?

Я ищу глазами Андромеду. Нет, хочется мне сказать. Но я молчу и лишь плотнее кутаюсь в куртку, пытаясь защититься от пронизывающего холода.

– Знаешь, что я думаю?

Не дожидаясь, когда она ответит, я говорю:

– Я думаю, что Элли увезли на торфяники, чтобы проучить. – Выдерживаю паузу. – Или предупредить.

Молчание Кэт красноречивей любой реакции.

– Предупредить, чтобы никому не рассказывала о происходящем. Вот что я думаю.

Она смотрит куда-то вдаль. Волосы падают ей на лицо.

– Я помогу тебе, – уверяю я. – Если ты разрешишь. Если расскажешь, кто тебя обижает.

Она молчит. Забытая сигарета тлеет у нее в руке.

– Это ведь не твой бойфренд? Или не только он. Кто еще?

Я жду, но она и на этот раз не отвечает. Тогда я сую руку в карман и достаю телефон.

– Можно, я кое-что тебе покажу?

Я нахожу видео, которое прислали сегодня утром, и запускаю воспроизведение.

– Что это?

– Смотри.

Она молча повинуется. Когда ролик заканчивается, она переводит взгляд на меня.

– Это девушка, которую они убили, – говорит Кэт.

Она не спрашивает, не раздумывает. У нее нет сомнений, она уверена: именно так все и было.

– Ты знаешь, кто прислал ролик? Кто мог его сохранить?

Она качает головой. Я снова включаю видео. Дейзи позирует и кривляется. Она надевает темные очки и отворачивается от камеры.

«Ну как?» – спрашивает она, хотя на самом деле на видео нет звука, ее голос звучит лишь в моей голове.

«Я все правильно делаю?»

Я останавливаю видео и приближаю картинку. В стеклах ее темных очков что-то отражается, расплывчатое пятно, в котором совсем смутно угадывается лицо. Опознать человека невозможно.

Но только теперь я знаю, кто это. Знала с самого начала, но старательно отгораживалась от этого, не подпуская к себе, всячески избегая, как какую-то мертвую тварь, на которую не хочется смотреть. Животное, истекающее кровью на снегу.

Это я. Это я там, по другую сторону камеры. Я говорю ей, что делать, руковожу ею, одолжив свою куртку, свои очки и туфли на каблуках. Я снимаю, как она кривляется и прихорашивается на фоне трейлера. Это все я.

Но зачем? И как видео оказалось у того, кто загрузил его на сайт?

Я откладываю телефон:

– Думаю, это предупреждение.

– От кого?

– От убийц Дейзи, от кого же еще? Они хотят, чтобы я прекратила задавать вопросы.

Кэт не возражает. Она знает, что я права.

– Может, идея и не плохая.

– Я не боюсь, Кэт. За свою жизнь я побывала в таких переделках, ты даже не представляешь. Так просто меня не запугать.

Она смотрит на меня в упор:

– Вы понятия не имеете, о чем говорите. Просто ни малейшего понятия.

– О чем ты?

Она поднимается:

– Мне надо идти.

– Кэт, пожалуйста, поговори со мной. Я помогу тебе.

– Нет, не поможете, – роняет она. – Мне никто не поможет.

Я провожаю ее взглядом до выхода из парка. Я была знакома и с Дэвидом, теперь я уверена. Так почему же я совершенно его не помню? Я снова беру в руки телефон. На экране крупным планом застыло лицо Дейзи.

Опускаю голову. Пытаюсь восстановить в памяти тот день, когда я сняла это видео, но ничего не выходит. Воспоминание есть, но оно где-то прячется, я словно вижу его сквозь газовую ткань; пленка поцарапана и прожжена, утрачено слишком много кадров, ничего не понять. Мне удается выудить из памяти лишь ощущения. Я иду туда. Готовлюсь. Одалживаю ей косметику, хотя она точно прихватила с собой что-то из своей, вытаскиваю из сумки портативную камеру.

Камера. Почему я не помню ее? Наверняка она была первой в моей жизни. Видимо, с нее все и началось – потребность записывать все на видео и хранить. Но где я ее достала?

Она очень много для меня значила. Это я помню. Но откуда она взялась? Может, я украла ее? Села в автобус, приехала в город, украдкой сунула в сумку и вынесла из магазина, молясь, чтобы никто не поймал меня с поличным и чтобы в торговом зале не оказалось видеонаблюдения?

Да нет, вряд ли. Не мой масштаб. Ладно еще стащить помаду из парфюмерного. Или, на худой конец, банку дешевого сидра из супермаркета. Но не камеру. Не вещь стоимостью в несколько сотен фунтов.

Тогда откуда? Откуда она у меня взялась?

Может, мне ее подарили? Да, точно. Она не была красиво упакована и перевязана ленточкой, просто лежала в полиэтиленовом пакете, но мне все равно ее подарили. Помню, я еще не поняла, что это такое. Помню, это был сюрприз. Помню, мне сказали, что я его заслужила.

Но от кого? И как? Голос был мужской. Он принадлежал кому-то, кого я любила, но при этом боялась. Вытаскивая камеру из коробки, я понимала: к ней прилагаются определенные условия. Ты – мне, я – тебе.

Меня пробирает дрожь. Я чувствую на плече чью-то руку, она легонько подталкивает меня. Давай, подбивает эта рука, давай. Мы же договаривались, ты же обещала. Ты не можешь теперь пойти на попятный. Рука становится настойчивей, я привстаю. Открываю глаза, но рядом никого нет.

Может, это был хахаль моей матери? Когда я вспоминаю его, перед глазами появляется только лицо, изуродованное отвращением. Он никогда не стал бы дарить мне камеру.

Тогда остается Дэвид. Возможно. Не могу отделаться от ощущения, что с ним было бы все в порядке, если бы я не приехала сюда, если бы не начала совать нос не в свое дело. И не чувствовать себя виноватой тоже не могу. И прогнать мысль, что когда-то его любила.

Я должна его вспомнить. Он – ключ ко всему.

41

Я звоню в больницу Святой Марии и представляюсь подругой Дэвида. Ожидая соединения, я думаю о телескопе на крыше, о выцарапанной отметине на стене трейлера в спальне Дейзи, о фотографии Зои. Мне очень нужно, чтобы он очнулся. Я должна увидеться с ним, заставить его рассказать, как все мы связаны и что происходит. Кто увез Элли и зачем, кто убил Дейзи. Я будто уперлась в стену: как ни стараюсь все вспомнить, не могу сквозь нее пробиться. Но палатная медсестра сообщает, что его состояние без изменений. Тон ее нельзя назвать оптимистичным.

Я откладываю телефон, и на меня волной накатывает чувство вины. Я пытаюсь справиться с ним, глубоко дыша и стараясь сосредоточиться. Мне надо работать, доделывать фильм. Рождество на носу, а на канале хотят получить пилотную серию до конца года. Что же касается меня лично, нужно выяснить, что происходит с девушками, и попытаться положить этому конец. Кто-то подсаживает их на наркотики и потом использует. Кто-то вывозит их на торфяники и бросает там, чтобы проучить. Я должна докопаться до правды. Нельзя раскисать.

Я нажимаю кнопку воспроизведения. Двое мальчишек, судя по всему братья-близнецы, проносятся мимо на велосипедах. На столе стоит открытая коробка с пиццей, к которой тянутся сразу пять или шесть рук. Ферма, свиньи с хрюканьем толкаются у корыта. Стайка ребятишек запускает воздушного змея где-то на утесе, неподалеку от маяка. Черный экран, вспышка света, камера пытается навести резкость, и размытое пятно мало-помалу обретает четкость и превращается в человека. В Элли.

Я подаюсь вперед и впериваюсь в экран. Она безудержно хохочет, запрокинув голову. Рядом с ней еще одна девушка, которую я не узнаю, а чуть позади – два парня постарше. Камера перестает дрожать, и я понимаю, что они сидят на походных стульях, расставленных широким кругом; под ногами у них земля, а из-за спин поверх низких воротец выглядывает лошадь.

Конюшня. Хорошо. Пойдет в пару ролику, который там же сняла я.

– Так, кому добавки? – слышится за кадром голос Моники.

Элли вскидывает глаза, остальные тоже. Картинку на мгновение заслоняет чья-то влезшая в кадр нога, и я понимаю, что человек с камерой сидит на стуле напротив Элли и снимает исподтишка.

– Элли?

Моника что-то ей протягивает, не могу разглядеть.

– Еще кому-нибудь?

Пара голосов что-то бормочут.

– Грейс?

Девочка рядом с Элли тянет руку и получает свою долю. Моника входит в кадр и поворачивается лицом к тому, кто держит камеру.

– Кэт?

– Спасибо, не надо, – слышится голос из-за кадра.

Значит, это она снимает. Девушка по имени Грейс смеется; экран темнеет, и звук становится приглушенным. Судя по всему, Кэт прикрывает объектив. Наверное, сунула телефон между колен или спрятала под мышку.

– Ой, да хватит ломаться!

– Я же сказала, нет.

– Оставь ее в покое, – говорит Моника, и секунду спустя объектив вновь оказывается на свободе.

Теперь Элли в углу экрана, в руке у нее сигарета. Я увеличиваю картинку. Разумеется, это косяк. Моника подносит к ее лицу зажигалку. Элли подается вперед, чтобы прикурить, и едва не падает со стула. Это страшно ее смешит; она уже явно под кайфом, а может, еще и пьяна. Под ногами у нее валяются пустые бутылки из-под вина и водки и коробка из-под апельсинового сока, а также штабель использованных пластиковых стаканчиков. Моника устраивается на одном из стульев, камера трясется.

– Так, – говорит она жизнерадостно. – Значит, все довольны?

Ей негромко отвечает хор нестройных голосов, выражающих согласие.

– Ты довольна, Элли?

Элли рассеянно кивает и делает глубокую затяжку.

– Ну что, все готовы к вечеринке?

– К вечеринке? Что еще за вечеринка? – вскидывается Грейс.

– Я же тебе говорила. Сегодня будет вечеринка, Грейс. Ты сказала, что хочешь пойти. Помнишь?

Грейс коротко кивает.

– Кэт? – спрашивает Моника. – Ты идешь? А Элли?

Улыбка сползает с лица Элли, но она ничего не говорит. Интересно, снимали до ее исчезновения? До того, как ее увезли?

– Там будет Ричи, он за тобой присмотрит. Не бойся.

Элли глядит на Кэт. Кто этот Ричи? Ее бойфренд, которого я видела в кафе? Она на мгновение вскидывает глаза на камеру, которую Кэт, судя по всему, примостила в ладони, и создается впечатление, что она в упор смотрит на меня, но потом взгляд перемещается выше. В ее широко раскрытых глазах явственно читается отчаяние, и она кажется невыразимо юной и одновременно умудренной не по годам.

– Так, еще один момент, – повышает голос Моника. – Эта женщина, Алекс. Она задает слишком много вопросов. И все мы должны быть очень аккуратны в том, что ей говорим.

Слышится шепоток, но никто ей не отвечает.

– А не то все сразу закончится, поняли?

Она обводит ребят взглядом, но если за этим и следует продолжение, я его уже не слышу. Кэт, видимо, сообразила, что ее вот-вот засекут и она лишится шанса послать мне ролик.

Видео обрывается, экран чернеет, и наступает тишина.

До меня доносятся голоса, время от времени прерываемые музыкой. Радио. Приложив ухо к стене, я, хоть и с трудом, могу расслышать, как она ходит по дому. Она поднимается по лестнице прямо рядом со мной, и минуту-две спустя с гудением включается бойлер и журчит вода в трубах.

Я возвращаюсь к окну и жду. Вчера ночью я опять ходила к летней эстраде в надежде застать там Кэт, но эстрада пустовала. Лишь разбитая бутылка валялась под скамейкой и окурки усеивали дощатый настил. В дальнем конце парка, смутно различимая в сумерках, прогуливалась незнакомая девушка. Кэт не было, и сегодня я тоже ее не видела.

Впрочем, это не имеет особого значения. Не знаю, что бы я ей сказала. Наверное, поблагодарила бы за видео. Спросила бы о дате съемки и о том, что было на той вечеринке, а еще – почему Элли не хотела идти с другими девушками. Как будто сама не могла догадаться.

Я знаю, как проходят такие вечеринки. Молоденькие девушки стоят у стенок, перепуганные до смерти. Они изо всех сил стараются ничем не выдать свой страх в надежде, что, если получше изобразят энтузиазм, их не будут бить. Мужчина, выбрав себе девочку по вкусу, кивком подзывает ее и на пятнадцать минут уходит с ней наверх.

Но знает ли Моника, что именно творится? В том видео она вовсе не выглядит человеком безжалостным. Мне показалось, она вполне искренне пообещала девушкам, что Ричи присмотрит за ними.

Из-за стенки доносится скрип. Моника спускается по лестнице, и я надеюсь, что она собирается уходить. Но тут включается телевизор, а чуть позже она принимается греметь посудой – явно что-то готовит.

Лишь после обеда я слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ. Она появляется под окном с большой джутовой сумкой в руке, облаченная в непромокаемую куртку, хотя на небе бледнеет солнце. Держась так, чтобы меня не было заметно с улицы, я смотрю, как она запирает за собой дом и уходит, бросив взгляд на мою дверь. Я выжидаю пять минут, отслеживая время на экране своего телефона, потом выбираюсь из Хоуп-коттеджа. Сейчас или никогда.

Входная дверь заперта, ручка не поддается. Сквозь матовое остекление виден свет в кухне в конце коридора, но я не улавливаю ни шума, ни радио, ни мерцания телевизора. Я делаю шаг назад. Нужно попасть внутрь. Я должна выяснить, что происходит.

От моего двора ее двор отделяет только деревянный заборчик. В дальнем углу я вижу колченогий столик со сваленными под ним садовыми стульями и, разложив один из них, встаю на него. Его высоты хватает, чтобы перебраться через забор, и я приземляюсь с обратной его стороны в зеркальной копии дворика, который только что покинула. Вдоль забора выставлены знакомые керамические вазоны, а в противоположном углу стоит очень похожий стол. На низенькой каменной ограде с другой стороны дома Моника поставила двух гномов с растрескавшимися лицами, третий валяется на земле с отбитой головой.

Стеклянная дверь, выходящая в сад, заперта, но я дергаю ее, и она слегка подается. Я отыскиваю в садике большой камень, которым придавлен к земле брезент, и несколько раз с силой бью им по ручке снизу. Не знаю, откуда это взялось в голове, я действую инстинктивно. Через пару секунд дверь приподнимается, и мне удается сдвинуть ее в сторону. Я проскальзываю внутрь.

В кухне грязь и беспорядок: в раковине киснут кастрюли и сковородки, рядом с чайником громоздится многодневная груда немытых тарелок и три-четыре кружки, из одной торчат грязные ложки и вилки. В воздухе стоит тяжелый запах табачного дыма, жареной еды и помойного ведра, которое давным-давно следовало бы вынести. Сама не знаю, зачем забралась сюда, что именно хочу найти. Кажется, я воображала, что, очутившись внутри, мгновенно получу ответы на все вопросы, но их придется поискать. На диване в гостиной валяется скомканный плед; пепельница с позавчерашнего дня то ли так и не вынесена, то ли уже успела снова наполниться окурками. Два бокала с опивками красного вина. Внезапно мне кажется, что у Моники невыразимо печальная жизнь; я представляю, как она лежит под пледом, смотрит телевизор, курит, пьет вино и беспрестанно жалеет себя.

Почему ты так живешь? Что тебя гложет? Несчастная любовь, которую ты теперь переплавляешь в любовь к этим девочкам, загнивая в своей досаде? А может, эта деревня? Так уезжала бы. А если совесть, так призналась бы кому-нибудь. Сняла бы тяжесть с души.

«Как сделала ты?»

Вопрос, заданный не моим голосом, сам собой возникает в голове, я как будто слышу его наяву. Вскидываю глаза. Она сидит в кресле напротив и смотрит на меня. Это она задала вопрос.

– Дейзи? – шевелю я внезапно пересохшими губами.

Комната вокруг плывет и вот-вот пойдет кругом, а я вот-вот упаду. К счастью, я вовремя нащупываю спинку кресла и удерживаюсь на ногах.

– Дейзи! – повторяю я, но она сидит на своем месте, молчаливая и бесстрастная. – Каким об…

«Ты так ничего и не поняла?»

– Но…

«Тебе недолго осталось, ты в курсе? Я до тебя доберусь, и тогда ты заплатишь за все».

Я делаю шаг к ней, и тут, так же внезапно, как появилась, она исчезает. Кресло, в котором она сидела, пусто, в нем никого нет. Лишь валяется небрежно брошенный на спинку кардиган и лежит подушка с пятном от… Кофе, вина, крови?..

Что это было? Игра воображения? Я на нетвердых ногах взбегаю по лестнице в спальню и с такой силой захлопываю за собой дверь, что она отскакивает. Я почти готова увидеть ее, сидящую на кровати, но нет, ее там нет, все-таки это выдумка, от начала и до конца. Мой мозг сыграл со мной злую шутку, вот и все.

Я делаю глубокий вдох. Комната Моники точно той же формы, что и моя, точно такая же кровать точно так же заправлена, только у нее покрывало в цветочек и выгоревшее на солнце. Кроме кровати, тут имеется туалетный столик, заваленный бумагами, письмами, счетами, газетами и журналами вперемежку с лаком для волос, дезодорантом и дешевыми духами.

Я не знаю, что ищу. Я выдвигаю один из ящичков, он битком набит всякой всячиной: тут и упаковки таблеток, и баллончик репеллента, и пожелтевшая книжка в мягкой обложке. Я заглядываю в следующий, но и он оказывается забит хламом, я перехожу к комоду.

Делаю глубокий вдох. Это вторжение на сугубо личную территорию, нечто более серьезное, чем проникновение в дом. Я уже готова сдаться и вернуться к себе, но тут вспоминаю, зачем пришла и что было в видео, которое прислала Кэт. Я должна узнать правду.

В верхнем ящике комода хранится нижнее белье – в основном белое или телесного цвета, скорее удобное, чем красивое. Я запускаю пальцы глубже и обнаруживаю светло-розовый вибратор, засунутый под скрученные в шарики носки. Еще глубже мои пальцы натыкаются на что-то мягкое и плоское – судя по всему, книгу или тетрадь, – и я аккуратно выуживаю находку, стараясь не разворошить все остальное.

Это пухлая светло-голубая тетрадка. Раскрыв ее, я обнаруживаю сделанные поляроидом фотографии, вложенные между страницами. Я бегло просматриваю снимки, они явно сделаны на конюшне; на каждой запечатлена девушка. Все они смотрят прямо в камеру и улыбаются более или менее натянуто. Этих девушек там по меньшей мере пятнадцать, все плюс-минус одного возраста. Я бы сказала, от тринадцати до шестнадцати, хотя в некоторых случаях определить трудно.

Большинство из них мне незнакомы, но на третьем сверху фото я узнаю Кэт. Здесь есть и Элли, и та девушка с видео. Грейс. Я просматриваю остальные снимки, уже подозревая, кого увижу.

Я оказываюсь права. Портрет Зои тут как тут, а дальше я нахожу и Дейзи – в той самой одежде, в которой она была на видео, присланном мне на сайт. И наконец, в самом низу я обнаруживаю свой снимок.

Я заставляю себя сконцентрироваться, оставаться в настоящем. Отложив фотографии, я возвращаюсь к тетради. На первой странице список имен, рядом с каждым значится какая-то последовательность цифр и букв. На следующих страницах еще списки, даты рождения, телефонные номера, адреса и другие, по всей видимости случайные, цифры. На первый взгляд записи никак между собой не связаны, и хотя я подозреваю, что тут что-то зашифровано, времени разбираться нет. Я фотографирую первую страницу на телефон, потом раскладываю фотографии на постели и снимаю их на видео, медленно ведя камеру слева направо, потом возвращаюсь к тетради. За несколькими исписанными страницами идет пустая, потом снова несколько исписанных, на этот раз мужскими именами – Дейл, Шон, Билл, Марк, Карл, Кевин – и еще телефонными номерами и датами. Брайана, к моему огромному облегчению, среди них нет, и Гэвина тоже. Я изучаю даты; они слишком свежие, точно не дни рождения девушек. Долистав до последней страницы, я вижу число приблизительно недельной давности.

Я возвращаюсь к информации о девушках, потом перехожу к «мужским» листам. Там нет ничего конкретного, никаких неопровержимых улик, но догадаться, какая между ними связь, совсем не сложно. Я вспоминаю видео, которое прислала Кэт. «Сегодня будет вечеринка».

– Твою мать, – вырывается у меня.

Внезапно доносится какой-то шум. Шаги снаружи, скрежет ключа в замочной скважине. Ну вот, накликала.

– Черт!

Я торопливо сгребаю фотографии с покрывала и запихиваю их обратно в тетрадь, запоздало осознав, что понятия не имею, в каком порядке они лежат. Потом сую тетрадь в ящик, примерно в то же место, где и нашла, и обвожу взглядом комнату. Она совсем крохотная, спрятаться совершенно негде, и я принимаюсь лихорадочно соображать. Что я здесь делаю? В голову ничего не лезет. Я слышу, как Моника в прихожей снимает куртку. Потом доносится ее голос. Тон у нее взвинченный, нервозный.

– Нет, – говорит она. – Нет. Не может быть! Это просто бред!

Разговаривает по телефону. Я пытаюсь угадать, что она будет делать дальше, куда пойдет. Выскальзываю из спальни, на цыпочках пробираюсь в ванную и прячусь за дверь, успев заметить нечищеный унитаз и раковину, заляпанную зубной пастой с мыльным налетом. Мое тело кажется неподатливым, оно как будто чужое – костюм, надетый на меня, и ничего более. В мозгу всплывает слово из лексикона доктора Олсен – «диссоциация».

Заставляю себя собраться. Схватив с бортика раковины маникюрные ножницы, я вонзаю их в ладонь и держу, пока боль не приводит меня в чувство. Я концентрируюсь на том, что происходит внизу. Моника закрывает входную дверь и принимается расхаживать у лестницы, всего в нескольких ярдах от меня.

– Так, давай помедленней, – говорит она.

Тон у нее настойчивый и растерянный. Что случилось? Эх, жаль, я не могу слышать вторую половину разговора.

Она идет в кухню, оттуда доносится бульканье воды в чайнике, хотя, судя по голосу, Монике сейчас не помешало бы что-нибудь покрепче.

– Но с чего вдруг такая уверенность?

Молчание, потом слабый смех. Я напрягаю слух, чтобы не упустить продолжение.

– Ты в самом деле считаешь, что она это сделает? Она не осмелится! – Пауза. – Или осмелится?

Убеждаю себя, что это обычная болтовня, но, судя по тону разговора, это не так. Похоже, речь идет о чем-то серьезном, о проблеме, которую придется решать, так или иначе. Я жду, что она произнесет имя собеседника, но она не произносит.

Моника пытается подавить вырвавшийся вздох.

– Ты же меня знаешь, я никогда тебя не подводила.

Ее голос становится громче. Она поднимается по лестнице. Мое сердце колотится так сильно, что, кажется, Моника вот-вот услышит его стук. Потом на мгновение оно ухает куда-то в пятки: а я закрыла комод? Не могу вспомнить. Все равно, пусть лучше войдет в комнату, чем сюда, где мне не скрыться. Я сползаю по стене и сижу на корточках, сжимая в руке ножницы. Из прокола в ладони течет кровь. Но я не чувствую боли.

Моника останавливается прямо под дверью. Она так близко, что я почти слышу ее собеседника, хотя, возможно, это лишь игра воображения.

– Не знаю, – говорит Моника. – Придется нам что-нибудь придумать.

Я слышу ее дыхание. Чувствую ее цветочный запах, запах тех самых дешевых духов, которые видела на туалетном столике; он напоминает освежитель воздуха для туалета. Встань, твержу я себе, встань. По крайней мере, встретишь ее на ногах, если уж это неизбежно.

Она заходит в спальню. Вот он, мой шанс. Я как можно тише поднимаюсь на ноги и смотрю в щелку на дверь комнаты. Моника оставила ее открытой, но ее самой нигде не видно. Надо действовать. Немедленно.

Не отрывая глаз от входа в спальню, я огибаю дверь ванной. В проеме замечаю зеркало туалетного столика. В нем отражается Моника: она переодевается, прижав телефон к уху, уже успела снять джемпер. Из одежды на ней только лифчик, я вижу на ее плече полустертую татуировку. Она выглядит как самопальная, и поначалу мне кажется, что это сердце, но в следующее мгновение Моника поворачивается боком, и я понимаю, что ошиблась. Впрочем, засматриваться некогда; я бесшумно пересекаю площадку и оказываюсь на лестнице. Ступеньки скрипят, я знаю это, но что поделаешь? Я спускаюсь на цыпочках, через ступеньку, стараясь как можно меньше шуметь и затаив дыхание. Входная дверь прямо напротив лестницы, и я молюсь, чтобы она оказалась не заперта. Моя рука тянется к дверной ручке, я уже ни о чем не думаю, но тут внезапно раздается щелчок, громкий, как ружейный выстрел, и я застываю.

Это отключился чайник, вот и все. Я стискиваю ручку, и в этот момент сверху слышится раздраженный голос Моники:

– Не нервничай, я с этим разберусь. Ты же знаешь, что разберусь. Все равно выбора у меня нет. Если ты точно уверен, что это она.

Моника некоторое время молчит.

– У Юлиана?

Она смеется, впрочем не особо весело, и я задаюсь вопросом, кто такой этот Юлиан.

– Боюсь, что так. Тогда увидимся? – Пауза. – Нет, не сейчас. Потом.

Я нажимаю на ручку, и дверь открывается. Фух, вырвалась.

И тут я вспоминаю про татуировку на плече у Моники. Идеально ровный круг. Буква «О». И предостережение относительно меня из того видео. Я задавала слишком много вопросов. И «они» узнали об этом.

Тогда42

МЕДИЦИНСКИЙ ЦЕНТР НА СПЕНСЕР-СТРИТ

ПАЦИЕНТ: Зои Персон, 07/03/2003 г. р.

ДАТА ОБРАЩЕНИЯ: 17 мая 2017 года

Девочка пришла в клинику с мамой. Жалуется на необычную усталость, потерю веса и аппетита, нежелание идти в школу, тошноту и рвоту. Постоянную сонливость. Со слов мамы, часто допоздна гуляет. Общий осмотр не выявил патологий. Рекомендован постельный режим и обильное питье. Звонок для контроля состояния через три дня.

Курение отрицает. Утверждает, что в школе успевает хорошо и не испытывает никаких проблем ни там, ни дома. У нее много друзей. На руке выше локтя виден синяк, который, с ее слов, она получила на уроке физкультуры в школе. На предплечье татуировка в виде круга.

План: дальнейшее наблюдение. Контроль здоровья и психологического состояния, при обнаружении других признаков возможно обращение в социальные службы.

Подпись: доктор Вайзман

ДАТА: 22 мая 2017 года

Позвонила маме. Ответила подруга семьи, Моника Браун. Сказала, что Зои полностью выздоровела, в данный момент находится в школе. Дальнейшее наблюдение не требуется.

Подпись: доктор Вайзман

Сейчас43

«Она вернулась. Я с этим разберусь. Я же никогда тебя не подводила».

Они говорили о Сэди. Обо мне. Они намерены со мной «разобраться». С моей стороны было очень глупо сюда приехать и начать копать. Мне грозит опасность. Может, позвонить Гэвину и попросить о помощи? Но что он сделает? Он до сих пор тут чужой и тоже не слишком далеко продвинулся в своем расследовании. Брайан? Он общается с Моникой, но, может, это удастся обратить нам на благо – мне на благо, – к тому же он точно не откажет, когда узнает, что происходит с девушками.

Я спешу к лодочному спуску в надежде, что он занимается там своим катером. Но Брайана нет, все будто вымерли. Я направляюсь в «Корабль» и захожу внутрь. Молодая женщина, чье лицо мне незнакомо, в одиночестве стоит за барной стойкой.

– Привет, – здоровается она.

– А где все?

– На службе, – говорит женщина таким тоном, будто я обязана сама знать.

– На какой службе?

– На рождественской. В церкви Святого Юлиана. Все сейчас там.

Ну разумеется. Юлиан. Видимо, Моника как раз собиралась туда, и, возможно, Брайан тоже там будет. Я спрашиваю, во сколько начнется служба, и барменша бросает взгляд на часы.

– Скоро. Часа в четыре, думаю. Заказывать что-нибудь будете?

Я качаю головой и поясняю, что передумала. Выхожу из паба, торопливо иду по Слейт-роуд на парковку и сажусь в машину. Скорее всего, служба будет именно там. В той церкви, рядом с которой похоронена моя мать, там, где я бы с радостью никогда больше не появлялась.

Когда я сворачиваю на дорогу, ведущую к церкви Святого Юлиана, уже почти темно. На парковке столько машин, что приходится остановиться, слегка не доезжая до места. Остаток пути я бегу, глядя прямо перед собой; на могилу матери я даже не смотрю. В нефе старой церкви никого нет, и звук моих шагов эхом отражается от холодных каменных плит пола. Несмотря на свечи, оранжевые огоньки которых трепещут в полутьме, и на забитую машинами парковку, на мгновение меня охватывают сомнения, а не ошиблась ли я церковью, но тут слышатся оживленные голоса и смех. Я прохожу чуть дальше и обнаруживаю дверь, а за ней помещение поменьше. В отличие от нефа, оно ярко освещено и заполнено народом. В углу стоит наряженная елка. Тут и дети, и взрослые; большинство лиц мне незнакомы, но я вижу среди них Лиз с Беверли и Монику тоже – она как раз снимает пальто. Некоторое время я в нерешительности мнусь на пороге, потом замечаю в дальнем углу Гэвина и вхожу. Тут же меня засекает Брайан и машет рукой. Я машу в ответ, но продолжаю пробираться к Гэвину.

– Все в порядке?

Я качаю головой. К нам приближается Брайан.

– Потом поговорим.

– Что случилось? – тревожится он. – В чем дело?

– Не сейчас, – бормочу я. – Потом.

Он понижает голос:

– Ты меня пугаешь.

Я кошусь на Монику:

– Просто… Просто не могу сейчас говорить.

Подходит Брайан.

– Как дела? – весело спрашивает он.

В одной руке у него сладкий рождественский пирожок, в другой – пластиковый стаканчик.

– Будешь? Это глинтвейн. То есть как бы глинтвейн, безалкогольный.

– Нет, спасибо. – Я поворачиваюсь к Гэвину. – Я найду тебя, ладно?

Брайан провожает Гэвина взглядом. По его лицу пробегает странное выражение. Ревность?

– Как дела?

– Нормально, – говорит он. – Попробуй пирожок, очень вкусно.

Он протягивает мне рождественский пирожок на картонной тарелке. Они явно самодельные; песочное тесто крошится под пальцами, не успеваю я взять его в руку. Брайан понижает голос:

– Моника сказала тебе про записку от Дэвида?

– Это еще не все, – кивнув, шепчу я. – Ты не против выйти за дверь?

Он хмурит брови, но ведет меня к выходу. По пути он останавливается переговорить с каким-то парнем, и тот со смехом хлопает его по руке, прежде чем отпустить. Гэвин провожает нас взглядом и, хотя я слегка киваю ему, не улыбается в ответ. Я оставляю тарелку с пирожком на столе у двери, и мы вместе выходим в неф.

– Давай присядем, – предлагает он, направляясь к первому ряду скамей. – Все равно служба скоро начнется.

– Не здесь, – говорю я. – Пойдем подальше.

Мы выбираем пятый ряд и садимся. Скамья скрипит, и я чувствую тот особый затхлый запах, который стоит во всех церквях. Дверь в боковое помещение захлопывается, и мы оказываемся в гулкой тишине.

Я стараюсь говорить очень тихо, но собственный шепот кажется мне ревом.

– Это Моника.

– Что – Моника?

– Она снабжает девочек выпивкой. И наркотиками. Я уверена. Хуже того, я думаю, она…

Я запинаюсь. Брайан поворачивается ко мне. Оранжевый отсвет свечей играет на его лице.

Пытаюсь подобрать слово.

– …она использует девочек.

– Нет, – горячо возражает он, качая головой. – Не может этого быть. Только не Моника.

Дверь в боковое помещение открывается, и входит викарий, молодой лысеющий мужчина в черном облачении. Он со смехом останавливается, чтобы пропустить вперед женщину. Следом показывается мужчина, двое детей, а потом, прямо как по заказу, Моника собственной персоной.

Брайан наклоняется к самому моему уху:

– Это… Это попросту невозможно.

– Думаешь?

Моника обводит неф взглядом. Заметив нас, она взмахивает рукой. Надо было сесть в последних рядах. Не хочу, чтобы она подходила, но она направляется прямиком к нам.

Брайан вздыхает, глядя, как она приближается. Все остальные тоже рассаживаются по местам. Какая-то пара опускается на скамью прямо перед нами.

– Послушай, я знаю ее лучше других. Мы встречались. Очень давно. Она не стала бы этого делать.

Я смотрю на Монику. Они встречались? В глубине души это для меня не новость, и я в очередной раз задаюсь вопросом: может, раньше я знала их обоих, просто не помню?

– Ты в курсе, что именно она помогла мне слезть с наркотиков?

– Люди меняются, – пожимаю я плечами.

Моника уже поравнялась с нами. Я выдавливаю из себя улыбку, но она, похоже, в последний момент передумывает садиться рядом. Она машет нам обоим и одними губами произносит:

– Увидимся позже.

Брайан машет в ответ и, когда она уходит к задним рядам, вновь поворачивается ко мне:

– Только не она. Я просто не могу в это поверить.

Мимо нас протискивается молодая пара, волоча за собой ребенка.

– Если бы не она, меня бы уже в живых не было. Это она меня вытащила.

– Она любила тебя.

Люди все прибывают, хотя поток изрядно поредел. Кажется, сейчас начнется служба.

– Дело не только в этом. Просто она хороший человек.

– Почему тогда вы расстались? Что произошло?

– Наверное, меня просто больше не надо было спасать. Оказалось, наши отношения держались исключительно на этом.

Викарий на амвоне откашливается.

– Добро пожаловать! – произносит он.

Я пропускаю его слова мимо ушей:

– Сколько вам тогда было?

– Мы были подростками, – шепчет он. – Послушай, к чему все эти вопросы? Моника и мухи не обидит.

– Ты знаешь, что она водит ребят на конюшню?

– Да, чтобы им было чем заняться. Им это нравится.

Женщина, сидящая перед Брайаном, с укоризненным видом оглядывается на нас. Брайан беззвучно извиняется, и она улыбается в ответ.

– Пошли отсюда, – говорит он. – Там сзади есть дверь.

Я пригибаюсь и торопливо пробираюсь в направлении выхода; Брайан следует в нескольких шагах позади, не сводя с меня глаз. На секунду все происходящее кажется мне милой шалостью, как будто мы решили сбежать с собрания, чтобы перепихнуться где-нибудь в закутке за туалетами, но тут я перехватываю взгляд Моники.

– У меня есть доказательства, – говорю я, как только мы оказываемся на свежем воздухе. – Вот, смотри.

Я вытаскиваю телефон.

– Не надо, – просит он. – Пожалуйста. Просто оставь эту тему.

– Нет, – настаиваю я. – Ты должен посмотреть.

Я отыскиваю видео, которое прислала мне Кэт, и включаю воспроизведение. Поначалу он отворачивается – видимо, из солидарности с Моникой, – но потом все-таки смотрит. Смотрит, как Элли берет косяк, как Грейс и остальным сообщают о вечеринке, как Моника предупреждает, чтобы не слишком со мной откровенничали.

– Кто это снял?

– Точно не знаю. Полагаю, Кэт.

– Ты с ней говорила?

– Я не могу ее найти.

– И это было до того, как Элли сбежала?

– Видимо, да. И я не думаю, что она сбежала. Думаю, ее туда увезли, чтобы проучить.

– Моника? Но это же бред какой-то!

– Нет, – говорю я, и меня на мгновение охватывает нерешительность. – Я не могу доказать, но подозреваю, во всем этом замешаны и другие люди.

Я рассказываю, как проникла в дом к Монике, как нашла у нее в комоде тетрадь, как увидела фотографии и мужские имена.

– Но и это еще не все. Она вернулась раньше, чем я ушла, и…

– И что?

Я в сомнениях. Без его помощи мне не изобличить Монику, не выяснить, кто еще в этом замешан. Но можно ли ему доверять настолько, чтобы рискнуть своим разоблачением?

Выбора нет. Мне нужна помощь.

– Она разговаривала по телефону. Я слышала фразу «она вернулась».

Он склоняет голову набок:

– «Она вернулась?»

– Да.

– Она имела в виду Элли.

– Нет, – возражаю я. – Это ее определенно не радовало.

– Кто же тогда вернулся?

У меня вдруг сводит живот от неожиданной мысли. Может, Моника на самом деле не знает, кто я такая. Откуда ей знать? «Она вернулась». Разговор шел о Дейзи!

– Дейзи, – произношу я вслух.

– Что?!

Я киваю, но теперь, когда имя прозвучало, все становится на свои места. Брайан недоверчиво качает головой.

– Ее видели, – говорю я. – На Скалах, у Блафф-хауса. Я тоже ее видела. В тот день, когда пропала Элли, я была на пляже. Я видела Дейзи, она стояла у входа в Блафф-хаус и смотрела на меня.

Некоторое время он молчит.

– Господи, да ты все это серьезно!

Мне вспоминается, как прошлой ночью я искала на летней эстраде Кэт. Вспоминается силуэт в темноте. Может, она следит за мной.

– Это была она. Я уверена.

– Но есть свидетели, которые своими глазами видели, как она прыгнула со скалы.

– Да, и эти свидетели – Моника.

Он качает головой:

– А как же признание Дэвида?..

– Ты ему веришь?

– Верю ли я тому, что человек написал в своей предсмертной записке? – уточняет он. – Да.

Я делаю глубокий вдох:

– Записка подделана. Думаю, кто-то пытался его убить.

– Эй, притормози…

– Я думаю, это Дейзи пыталась его убить.

– Алекс, честное слово…

– Она прислала мне видео с собой, – говорю я, торопясь выложить все до конца, пока он окончательно не перестал мне верить. – Это было предупреждение. И я убеждена, что записка Дэвида липовая, потому что я знала Сэди.

– Что?! Как?..

– Мы познакомились в Лондоне. Она попросила меня приехать и разобраться, что происходит. Поэтому я здесь. Но суть в том, что она жива, так что…

– Так что он не мог ее убить. Но…

Я стискиваю его запястье. За дверями начались песнопения. Я узнаю «Вдали в яслях».

– Ты что, не понимаешь? – не сдаюсь я. – Он не убивал Сэди. Он не мог ее убить, она жива и здорова. Но в его записке сказано, что он ее убил. Кто-то пытается его подставить, но главное – это…

– Это означает, что и все остальное в этой записке, возможно, неправда? И его признание в убийстве Дейзи?

– Да! Именно! И все это завязано на Монику.

– Черт! – Он задумывается, и я уже знаю, что сейчас услышу. – Ты ходила в полицию?

– Нет, я не могу. Пока не могу. Нужна стопроцентная уверенность, что это Моника. Что именно она за всем стоит. В том числе за событиями десятилетней давности. Тогда можно будет им сказать.

Я вижу, что ему нелегко все это переварить.

– Ты мне поможешь?

Он оправляется от замешательства, пока только немного.

– Ну разумеется. Но Элли, вернувшись, пошла к Монике. Она ее не боится. Там, судя по всему, дело куда серьезнее, и Моника не одна замешана. Так что, думаю, ты права. Давай не будем спешить с полицией. Пока не соберем больше фактов. Кому еще ты об этом рассказала?

– Гэвину. Не все, но кое-что.

И снова по лицу Брайана пробегает странное выражение.

– Но мы ведь можем держать все в тайне? – спрашиваю я. – Пока я не придумаю, что делать.

– Можем. – Он улыбается и неловко пожимает мне плечо. – Конечно можем.

44

Вместе мы все равно ничего не разузнаем, так что из церкви Святого Юлиана Брайан едет на своей машине, а я на своей. Почти всю дорогу он висит у меня на хвосте и лишь на въезде в Блэквуд-Бей сворачивает в сторону своего дома. Я паркуюсь и иду в Хоуп-коттедж пешком. Деревня по-прежнему как вымершая, все на рождественском концерте, и я с трудом удерживаюсь от желания перейти на бег. Перед тем как свернуть на Хоуп-лейн, я вижу «Корабль»; его оранжевые огни расплываются в сгущающемся тумане. Я представляю, как мы с Гэвином вдвоем сидим за стаканчиком, болтая, как будто все в полном порядке и ничего страшного не происходит. Воображаю, как мы смотрим на воду, любуемся луной, наблюдаем за кораблями, смутно виднеющимися вдали. Где-то там, в другой жизни.

Войдя в дом, я закрываю замок на два оборота. Надеюсь, теперь я в безопасности. В Хоуп-коттедже все спокойно. Тишину нарушают лишь нескончаемое мерное тиканье часов на каминной поле, негромкое пощелкивание холодильника и монотонное капанье воды из подтекающего наверху крана. Я некоторое время стою у двери, потом, на всякий случай еще раз убедившись, что она заперта, иду на кухню и наливаю себе бокал вина. Вдруг поможет. Необходимо понять, как Дейзи могла вернуться. И что делать с Моникой.

Я разглядываю свое отражение в оконном стекле. Оно выглядит совершенно бесплотным; сквозь себя я могу различить двор за окном, пожухлые растения в керамических вазонах, стул, который так и остался стоять на улице после того, как я подставила его к забору, чтобы перелезть к Монике.

Подхожу к окну. Луна сегодня яркая, но не полная. Она сейчас в фазе между полнолунием и третьей четвертью. Убывает.

Откуда я это знаю? Кто мне рассказал?

Дэвид, разумеется, немедленно подсказывает внутренний голос.

Я снова устремляю взгляд на свое отражение. Я все время забываю, что теперь существую в двух лицах. Я, кто стоит внутри и смотрит в темноту, и я, кто стоит снаружи и смотрит из темноты. Я, кто выросла здесь, в Блэквуд-Бей, и я, кто сделала все, чтобы вырваться отсюда.

Но так жить невозможно. Я вполголоса произношу свое имя. Алекс. Меня зовут Алекс. Все остальное – иллюзия, ничего более. Свет, отражающийся от стекла. Сэди мертва, и если понадобится, я похороню ее снова, на этот раз так глубоко, что она уже не восстанет из мертвых.

Я выдавливаю из себя улыбку, и мой призрак в застеколье улыбается в ответ. Так-то лучше. И все же до меня доносится голос Дэвида, теперь совсем слабый и далекий. Как будто сквозь нарастающий шорох помех я пытаюсь поймать волну, затерявшуюся между двумя радиостанциями.

«А знаешь, – говорит он, – древние считали, что луна охотится за людьми. Думали, луна путешествует по небу и ищет их, чтобы убить и съесть. Потом, в более поздние времена, верили, что на луну отправляются души умерших. И сейчас еще есть те, кто считает, что луна способна толкнуть на безумства. Что даже если просто смотреть на нее слишком долго, можно сойти с ума».

Я ничего не отвечаю.

«Ну что, ты допила?»

«Нет еще, – отзываюсь я. – Они уже появились?»

Я снова устремляю взгляд вверх, на звезды. И выискиваю среди них Орион. Бетельгейзе. Андромеду.

«Да. Видимость сегодня обещает быть отличной».

«Тогда пошли?»

Дэвид. Он сказал, что всегда присматривал за мной, и я начинаю верить, что так и было. И Кэт с Элли поручились за него, и Джеральдина.

Я отворачиваюсь от окна, делаю глоток красного вина и машинально закуриваю сигарету из пачки, которая лежит на столешнице – видимо, купила ее сегодня днем, – потом иду наверх.

Черт. Мне нужна пепельница. Я уже собираюсь спуститься вниз, когда замечаю сбоку от кровати блюдечко с торчащим посередине окурком. Некоторое время я в замешательстве смотрю на него, пытаясь вспомнить, когда успела принести его наверх, когда снова начала покупать сигареты, когда стала оставлять грязные пепельницы на прикроватной тумбочке. Где-то в мозгу брезжит воспоминание: думаю, сегодня днем или вчера вечером. Но как только я пытаюсь напрячь память на предмет подробностей, она буксует. Может, это была не я?

Я задумываюсь о Дейзи. Где она сейчас? Это блюдце, приспособленное под пепельницу… Может, именно она здесь побывала? Наверное, она ненавидит меня за мой поступок. И кстати, что это за поступок?

Я пытаюсь перенестись в прошлое, заново пережить все с начала до конца. Дейзи и Сэди, лучшие подружки, они все делали вместе, вот только над Дейзи надругались, а над Сэди нет.

Что она тогда чувствовала? Пыталась ли со мной поделиться? Стала ли я ее слушать? Почему я все забыла?

Видимо, мы поссорились; я не могу даже вспомнить эту нашу ссору, но другие люди уверены, что она стала для Дейзи огромным ударом. Что случилось с ней после? Это я что-то сделала? Я просто должна вспомнить. Очевидно, она винит во всем меня, хочет меня наказать. А как я могу все исправить, если даже не представляю, что произошло?

Я прислоняюсь спиной к стене. Если не считать кроссовка и куртки, которые вынесло на пляж дальше по побережью, единственное свидетельство того, что она спрыгнула со скалы, – слова Моники, а теперь я знаю, что они ровным счетом ничего не стоят. Возможно, она в самом деле вернулась.

Я тянусь за телефоном. Уже поздно, но мне так одиноко, а воспоминания не желают возвращаться, как бы я ни старалась их подстегнуть. Экран оживает, и я вижу уведомление. На сайт загрузили новое видео.

Запускаю ноутбук и включаю воспроизведение.

Экран заливает темнота. Всполохи света, тусклая сероватая мгла, но ничего не разобрать. Потом мрак прорезает яркая вспышка, выхватывая что-то непонятное, размытое. Срабатывает автофокус, и картинка становится чуть резче, но фокус вновь пропадает, после чего изображение неожиданно делается очень резким.

Стена. Каменная темно-серая стена цвета ночи, но с каким-то странным болезненным отливом. Слышно, как где-то падают капли, их стук, многократно усиливаясь, отдается гулким эхом. Это подвал. Темный зловонный подвал. Камера рывком перемещается вправо, и я вижу ее. Дейзи.

Я нажимаю «Стоп» – и кадр застывает. Не могу смотреть, я уже бывала в этом подвале, я уже видела все это раньше – во сне. Отчаянно хочется проснуться.

Но я не могу. Я не сплю, а лицо Дейзи на экране искажено гримасой беспримесного ужаса. Ее черты будто схлопнулись; никакой надежды больше нет, осталась одна боль. И когда я отрываю взгляд от экрана, чтобы не видеть этой жуткой картины, то вижу свою комнату. Телевизор на стене, круглое зеркало, в которое я так и не могу заставить себя посмотреть. Все как всегда. И это реальность. Я не сплю и не могу сбежать. Не в этот раз.

Я снова включаю воспроизведение.

«Помоги мне, – просит она. – Пожалуйста».

Снова и снова. «Помоги мне. Пожалуйста. Не делай этого». Вид у нее больной, она за гранью отчаяния. Она сломлена. Ни один человек в мире не может ей помочь.

Она смотрит прямо в камеру, сквозь года – прожигая меня взглядом до самого нутра. «Ты говорила, они меня не тронут», – всхлипывает она.

«Нет, – хочется мне закричать. – Нет!» Хочется влезть туда, в ноутбук, повернуть время вспять. «Я тут, я рядом! – хочется мне закричать. – И всегда была рядом».

Почему ты не доверилась мне? Почему не рассказала, кто тебя мучает? Я могла положить этому конец. Я знаю, что могла. Я никогда не бросила бы тебя в беде.

Но это неправда, я точно знаю. Я видела этот ролик во сне, не могла же я все придумать? Значит, я уже смотрела его раньше. Или бывала там, где его сняли.

Но тогда я наверняка бы это запомнила. Я сделала бы что-нибудь. Я открылась бы кому-нибудь или пошла бы в полицию.

Разве могло быть иначе? Я вспоминаю, что рассказывал мне Брайан. Сэди с Дейзи поссорились. Одна угрожала другой. Некоторые считают, что Сэди была причастна к случившемуся с Дейзи и именно потому сбежала.

И вообще, кто стал бы держать у себя подобное видео? Наверное, тот, кто его снял, но разве это могла быть я? Или Дейзи? Стала бы она хранить такое?

Если я в чем-то и уверена, так это в том, что сама себе видео не посылала. Значит, она и в самом деле вернулась. Именно ее имели в виду Моника и тот человек на другом конце провода. Теперь я еще тверже знаю. Не Сэди. Не меня. Дейзи.

Я захлопываю ноутбук и, поднимаясь, неловко задеваю бедром прикроватную тумбочку – бокал летит на пол, вино плещет во все стороны и льется на ковер. Оно забрызгивает стены, и на мгновение кажется, что идет кровавый дождь.

45

Я должна отправиться в Блафф-хаус и найти ее. Закрываю за собой дверь. В окнах Моники не горит свет, в доме тихо и пусто. Видимо, она «разбирается» с Дейзи, как обещала. Нужно попасть туда раньше ее.

Не оглядываясь назад, я бросаюсь бежать и мчусь изо всех сил. В мозгу без конца крутятся одни и те же мысли. Может, я оставила ящик комода открытым и Моника, вернувшись из церкви, обнаружила, что фотографии в ее книжечке позора лежат не в том порядке? Может, она вообще заметила меня, когда я наблюдала за ней в зеркало или спускалась по лестнице? Тогда мне тоже грозит опасность. Но мы связаны. Нужно найти Дейзи и спасти нас обеих, и не важно, сердится она на меня или нет.

А может, мне, наивной дуре, следовало бы спасаться от Дейзи, а не ее спасать?

Я добегаю до Скал и до усыпанной гравием дорожки. Я лечу подобно призраку. Я не вижу ни одной живой души, и ни одна живая душа не видит меня. Блэквуд-Бей кажется вымершей, но дело не только в этом. Я кажусь себе невидимой.

Закрываю глаза, чтобы их не резал ледяной ветер. Чем ближе Блафф-хаус, тем могущественней я себя ощущаю; что-то ведет меня, какая-то загадочная сила, чуть ли не сверхъестественная. Ноги сами несут вперед, и на мгновение возникает желание закричать, но я сдерживаюсь. В том подвале рядом со своей лучшей подругой, которая молит меня о спасении, я вижу себя. Это правда? Я была там?

Я должна вспомнить, что натворила.

Мои глаза распахиваются, и я резко останавливаюсь. Внизу темнеет ледяная вода. «Где ты? – хочется закричать мне. – Зачем ты вернулась?»

Слышу голос и поворачиваюсь лицом к Блафф-хаусу. Никого нет. Я одна. Это всего лишь ветер, пронзительные крики черных чаек, которые устроились под стрехами и смеются, и скрип старого дома, проседающего под собственной тяжестью, уходящего в землю.

Снова закрываю глаза и глубоко вдыхаю, на сей раз черпая силы в ледяном воздухе, потом делаю шаг к дому. И тут в окне одной из комнат на верхнем этаже мелькает свет. Как будто сработала вспышка камеры или луна отразилась в стекле.

Внезапно я падаю, голова идет кругом. Ноги подгибаются подо мной, словно я споткнулась или поскользнулась на сырой траве, хотя в следующую секунду понимаю, что меня, должно быть, толкнули в спину. Я выбрасываю вперед руки и успеваю частично смягчить удар, но все равно лечу на каменистую землю, едва прикрытую тонким слоем почвы, с тошнотворным «шмяк». Зубы клацают друг о друга, в ушах звенит. Я не могу сделать вдох: в рот набилась земля. В глазах темнеет, и на секунду я вижу перед собой туннель, однако соткан он отнюдь не из света. Этот туннель ведет вниз, глубоко-глубоко в холодное черное чрево земли.

Я отплевываюсь и делаю наконец глоток воздуха. Если меня и правда толкнули, значит напавший сейчас стоит надо мной. Я пытаюсь повернуть голову, но боль не позволяет. По моей щеке течет что-то теплое.

Привет, дежавю.

Дыши, приказываю я себе. Главное – не забывай дышать. Я приподнимаю голову. Звон в ушах усиливается и, стремительно нарастая, достигает крещендо, а потом вдруг прекращается.

– Дейзи? – зову я (или мне так кажется).

Из горла вырывается лишь сипение. Я пытаюсь привстать, понять, что происходит, но слышу только собственное тяжелое дыхание. Не уверена, что она здесь – и что она вообще когда-либо здесь была.

Но, может, именно этого она и хочет. Увидеть меня беспомощной и умоляющей о пощаде. Хочет заставить меня заплатить за мой поступок, пусть даже я сама не знаю, какой именно.

Я слышу какое-то поскребывание, но оно не кажется реальным. Оно раздается лишь в моей голове, игра воображения. Рот наполнился кровью; должно быть, падая, я прикусила щеку. Я сплевываю розовую пенистую слюну на траву и усилием воли заставляю себя перевернуться на бок.

«Я хочу тебя увидеть, – молю я. – Раз уж до такого дошло, позволь хотя бы снова увидеть твое лицо перед тем, как все будет кончено».

Такой возможности мне не дают. В лунном свете что-то мелькает – очень быстро, не могу даже предположить, что это, – и я получаю болезненный удар в висок.

В последнюю долю секунды краем гаснущего сознания я успеваю уловить смысл произошедшего, а потом все меркнет.

46

В себя я прихожу в темноте. Голова гудит, как слишком туго натянутый барабан, перед глазами все расплывается, а когда зрение наконец обретает четкость, я могу разглядеть лишь край драного матраса, на котором, судя по всему, лежу. Все остальное утопает во мраке; в помещении стоит едкий сернисто-аммиачный сортирный дух.

Мне знакома эта вонь. Я в трейлере Дейзи. В спальне. Я должна отсюда выбраться.

Сердце гулко бухает в груди. Я пытаюсь подняться на ноги, но комната начинает кружиться, и я падаю на пол, больно ударившись локтем об угол кровати. Я подношу руку к голове, и мои пальцы натыкаются на какую-то корку. Судя по всему, это кровь, хорошо хоть запекшаяся. Я делаю вторую попытку, и на сей раз мне удается удержаться в вертикальном положении. Глаза понемногу привыкают к тусклому свету луны, но я по-прежнему могу различить лишь то, что находится на расстоянии вытянутой руки. Дергаю хлипкую пластиковую дверь. Она заперта или чем-то привязана, чтобы нельзя было открыть. Тяну изо всех сил, но дверь, хотя и выгибается, больше чем на дюйм не поддается.

Озираюсь вокруг: сбоку есть окно, пластиковое, в металлической раме. Я пытаюсь его открыть, но оно приржавело насмерть. Все, мне конец. Я отчетливо это понимаю. Она войдет сюда с пистолетом, ножом или ломиком и прикончит меня.

Нужно выбраться. Я колочу по стеклу, но оно даже не думает поддаваться. Мелькает смутная мысль, что оно может быть небьющимся, но моим доведенным до предела разумом уже овладела паника. Я озираюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы пустить в ход, но тщетно. Сознание начинает ускользать, но я изо всех сил стараюсь не выпасть из реальности, контролировать свои действия. Я молочу кулаками в дверь, отчаянно осматриваясь. На глаза попадаются шторы: рваные и заплесневелые, они свисают с металлического карниза. Возможно, это то, что мне нужно.

Я подпрыгиваю и, ухватившись за трубу обеими руками, повисаю на ней всем своим весом. Этого оказывается достаточно, чтобы оторвать ее от стены. Я с размаху бью по окну, но все напрасно. Оно содрогается с такой силой, что отдача бьет мне в руку и в плечо, но пластик остается абсолютно невредимым. Ни единой трещинки. Я делаю еще одну попытку – третью, четвертую, пятую – ровно с тем же результатом. Одна надежда – дверь. Вгоняю карниз в щель между дверью и дверной коробкой и налегаю на него всем телом. Щель слегка увеличивается, я просовываю карниз дальше и пытаюсь снова. Наконец щель расширяется настолько, что я могу в нее выглянуть; Дейзи привязала что-то к ручке – кажется, это галстук, темно-коричневый, видимо позаимствованный у Дэвида, – и как-то его закрепила. Его не растянуть.

Я хватаюсь за галстук, но пальцы онемели. Я будто смотрю видеосюжет для моего фильма. Я всаживаю ногти в ладони – что есть силы, до нестерпимой боли.

Внезапно сознание озаряет идея. Я достаю из кармана куртки сигареты и вытаскиваю из пачки зажигалку. Приходится снова и снова крутить колесико, прежде чем в темноте вспыхивает огонек. Подношу его к галстуку снизу, насколько удается, молясь, чтобы он занялся, и когда это происходит, огонь начинает быстро пожирать дешевый материал, распространяя запах горелой резины. Синтетика чернеет и плавится, и я изо всех сил тяну на себя дверь – с последней вспышкой огонь доедает галстук, и дверь с грохотом распахивается. Я ликую, я свободна! И тут до меня доходит, что я попала в основную комнату трейлера, и от свободы меня отделяет еще одна дверь.

Она, разумеется, заперта. Я взвешиваю в руке карниз и обвожу взглядом комнату. По лобовому стеклу змеится трещина; есть надежда, что она окажется слабым местом. Я бью по ней сначала карнизом, потом ногой в тяжелом ботинке. Стекло не поддается, но с каждым ударом трещина слегка удлиняется. Я стаскиваю ботинок и колочу им по пластику до тех пор, пока он не раскалывается с треском ломающейся линейки. Я руками выбираю осколки, и вскоре мне удается пропихнуться в образовавшуюся брешь.

Я падаю на землю, но заставляю себя тут же подняться на ноги. Окна дома в свете луны отливают серебром. Интересно, она сейчас там, наблюдает за мной? Теперь я понимаю, что мне следовало сделать еще несколько недель назад. Заявиться к Дэвиду, выдавить дверь, оборвать цепочку и как следует потолковать с ним. Усадить его напротив и заставить выложить все, что ему известно. Добиться ответа, где Дейзи. Если бы я не была так зациклена на сокрытии своей личности, возможно, так бы и поступила. Что, если проблема с самого начала таилась именно в этом? В том, что я помнила, кто я такая. Лихорадочное возбуждение разбегается по всему моему телу, точно рой легкокрылых мотыльков.

Несомненно, входная дверь заперта, но все равно дергаю ручку. Разумеется, она даже не думает поддаваться; как стояла, так и стоит не шелохнувшись. Наверное, можно разбить стекло и открыть ее изнутри, но я не уверена, что из этого выйдет толк. Должен быть другой способ.

Отхожу назад и смотрю на дом. Что это было – там, в окошке второго этажа? Какое-то движение? Или просто мимолетный отблеск, игра света на темном стекле? Я снова смотрю вверх. На этот раз сомнения быть не может: в комнате за окном что-то мелькает. Я не свожу с него глаз, ожидая увидеть ее лицо, но она скрылась. Все неподвижно. И тем не менее я уверена, что Дейзи там, наверху, что она наблюдает за мной. Чувствую на себе ее взгляд. О чем она думает? Господи, ну надо же быть такой идиоткой, такой непроходимой дурой! Она заманила меня сюда.

Сердце словно стискивает чья-то холодная рука. Хоть бы показалась, что ли. На мгновение хочется закричать ей: «Дейзи! Что произошло? Что я тебе сделала? Почему ты меня ненавидишь?» Но я не кричу. Ее глаза прожигают меня насквозь. Не хочу, чтобы она видела, как мне страшно, как сильно терзает меня чувство вины. Не хочу принимать на себя ее гнев, ее язвительность, поэтому склоняю голову и обхожу дом кругом. Задняя дверь слегка подается, когда я ее дергаю, но не открывается, и я оглядываюсь по сторонам в поисках других способов проникнуть внутрь. За трейлером обнаруживается рассохшееся на вид подъемное окошко с матовым стеклом – судя по всему, это ванная или туалет на первом этаже. Я подсовываю руку под раму и пытаюсь выдавить ее, но она тоже не поддается. Деревянная рама крепче, чем выглядит; с нее пластами облезает краска, и ничего более. Я отыскиваю в саду камень поувесистей и бью им по верхней створке. По стеклу с хрустом разбегается паутина трещин, но оно упрямо сидит в раме. Я бью снова – на этот раз стекло разлетается на куски, а дальше уже дело техники. Я осторожно просовываю руку в брешь, нащупываю защелку и открываю ее. Нижняя створка неохотно сдвигается вверх, и я, подтянувшись, вскарабкиваюсь на подоконник, а оттуда кое-как протискиваюсь внутрь.

Глаза не сразу привыкают к темноте, но запах говорит сам за себя. В помещении затхло, как будто кто-то вывесил сушить забытое на несколько дней в стиральной машине белье. Где-то внизу слышится журчание подтекающей воды. Туалет. Я сползаю на пол и автоматически нащупываю в углу выключатель. Он не работает. Раздается щелчок, но свет не загорается, и, задрав голову, я различаю под потолком пустой патрон. Черт, шепчу я себе под нос, и тут же, словно в ответ, откуда-то из угла доносится топоток. Мышь. Или крыса. Закрываю глаза и пытаюсь сделать глоток воздуха. Я убеждаю себя, что могу в любой момент развернуться и уйти отсюда. Никто не заставляет меня это делать.

Но беда в том, что это не так. Я тянусь к дверной ручке. У меня нет выбора. И никогда не было. Теперь я это понимаю. Все дороги вели меня сюда.

Я включаю фонарик на телефоне и начинаю снимать на ходу. Дверь уборной выходит прямо в коридор, и свет фонарика выхватывает из мрака перила, лестницу из добротного темного дерева, столик сбоку от входной двери, на котором стоит телефон. У противоположной стены темнеют старинные часы, неподвижные и безмолвные. Повсюду лежит пыль, ее частички танцуют в луче света. Слева от меня дверь ведет в кухню, а еще одна, справа – в гостиную, в которой я различаю огромный диван, разномастные кресла и старый громоздкий телевизор. Эта комната производит на меня пугающее впечатление, и я закрываю дверь, прежде чем двинуться дальше.

Следующая дверь ведет в просторную столовую – посередине стоит стол с пятью или шестью стульями, а у дальней стены буфет, на который стопками составлены тарелки, – все это тоже покрыто густым слоем пыли. Все остальные комнаты на первом этаже выглядят такими же нежилыми. Куча зловонной одежды в прачечной и немытая посуда в кухне – единственные следы какого бы то ни было человеческого присутствия в этом доме. В воздухе разлита печаль; эта кухня явно когда-то задумывалась как место, где будет шумно и весело, но теперь тут готовит всего один человек – и только для себя. Я поворачиваюсь, чтобы идти на второй этаж, и тут наверху прямо надо мной слышится негромкий скрип. Все в порядке, убеждаю я себя, просто дом оседает или ветер гуляет в щелях, но, начиная подниматься по лестнице, я дрожу. Я уже всадила ногти в ладони, как будто готовясь к тому, что неминуемо должно произойти.

Звук повторяется, на этот раз громче и куда более похожий на поскрипывание половиц под ногами, нежели на треск стен или перекрытий.

– Дейзи?

Ответа нет, и тишина, которая воцаряется после моих слов, кажется оглушительной, пугающей.

– Дейзи? – повторяю я, поднявшись по лестнице до середины. – Ты там?

Ответа по-прежнему нет, но едва площадка оказывается на уровне моих глаз, я немедленно понимаю: здесь что-то произошло. Все двери на втором этаже распахнуты, и луч моего фонарика освещает горы вещей, бумаг и книг вперемешку. Все вверх дном. Я пробегаю по коридору и захожу в разгромленную главную спальню. Ящики комода вывернуты, их содержимое в беспорядке разбросано по полу и кровати. Одежда, бумаги, украшения, которые никак не могут принадлежать Дэвиду. Тут царит хаос; контраст с сонным запустением внизу просто разительный.

Кто-то побывал здесь – возможно, Дейзи – и устроил на втором этаже полный разгром. Но что этот кто-то искал?

Ветер за окном усиливается. Его вой напоминает хохот, и я опускаю камеру. За всем этим наверняка кроется нечто важное. Что я упустила?

Я подхожу к окну, и тут все встает на свои места. Я уже бывала здесь. Мне знаком этот вид: море, луна, низко висящая над водой, корабли вдалеке, очертания гор за ними. Тот самый пейзаж. И тонкая линия горизонта, перерезающая ее посередине, словно туго натянутая проволока, тоже та самая. Воображаемая картинка в точности накладывается на реальность. Не отличишь. Я смотрю вниз и вижу то самое место, где она стояла, готовясь спрыгнуть.

Я слышу, как скрипит под чьей-то ногой ступенька, за ней вторая. Словно кто-то на цыпочках крадется вниз.

– Дейзи! – кричу я. – Постой! Вернись!

Ее нигде не видно, но я могу определить, где она только что была; весь дом содрогается от возмущения. Такое впечатление, что она призрак, перемещающийся по эфиру, и ее присутствие возможно обнаружить лишь по едва уловимому следу, оставляемому ею в воздухе. Я сбегаю вниз по лестнице, чуть не полетев кувырком; луч фонарика мечется по сторонам, внезапно налившееся свинцом сердце колотится о ребра.

Да где же она?!

Я медленно продвигаюсь вперед, убавив яркость фонаря. Она может быть где угодно. Мне не спрятаться от нее, я свечусь как маяк.

Снова зову ее по имени. Соседняя с кухней дверь внизу слегка приоткрыта. По пути наверх я не обратила на нее внимания. Это кладовка под лестницей, откуда остро тянет уксусом.

– Дейзи?

Протискиваюсь внутрь. Верхняя одежда, обувь, пара складных стульев. Коробки, составленные одна на другую, в глубине. Здесь она быть никак не может, и все-таки…

Делаю шаг вперед. Пол под ногами слегка подается, и, бросив взгляд вниз, я вижу, что половица не закреплена. Дейзи хитрая, она заманила меня и сюда. Я опускаюсь на корточки и приподнимаю ее с одного конца, уже зная, что обнаружу.

Так и есть. В углублении под половицами спрятан металлический ящик. Я вытаскиваю его, всколыхнув облако пыли. Он заперт, но при мне есть ключ, который я нашла в бумажнике Дэвида, и, когда я пробую его, он подходит. Там лежит портфель, отсыревший и заплесневелый, и я осторожно открываю его. Он такой старый, что даже застежки проржавели. Внутри полиэтиленовый пакет, в который замотано что-то прямоугольное, похожее на коробку, но неправильной формы. Разворачивая полиэтилен, я уже точно знаю, что это такое. Мне знакома эта тяжесть, эта увесистость. Я раньше держала в руках эту штуковину. Я пользовалась ею, снимала ею; это та самая вещь, благодаря которой я вступила на тот путь, что привел меня сюда. Моя первая камера.

Открываю футляр. В него даже вставлена пленка, но на попытки включить его аппарат не реагирует. Наверное, батарейка разряжена, а может, время и сырость привели его в полную негодность.

Но, кажется, в портфеле есть еще что-то. Две почтовые открытки. Я вытаскиваю их, чувствуя, как голова идет кругом. Первая представляет собой коллаж из нескольких изображений: ярко-красный лондонский автобус, Тауэрский мост, здание Парламента, собор Святого Павла – расположенных вокруг напечатанного большими буквами слова «ЛОНДОН», как будто и так не догадаться. Я переворачиваю открытку, затаив дыхание, но на обороте нет ничего, кроме адреса Дэвида (Блафф-хаус, Блэквуд-Бей) и одинокого почтового штемпеля.

На второй открытке изображено колесо обозрения, знаменитый «Лондонский глаз». А на обороте тем же самым почерком, что и адрес на первой, выведены два слова.

«Я возвращаюсь».

Некоторое время я смотрю на них. Почерк тот же, что и на открытке, которую прислали Дэну. Сердце перестает колотиться как безумное. Меня охватывает странное спокойствие. Теперь, когда никакой неопределенности не осталось, я испытываю чувство, граничащее с облегчением. Я знаю, что должна сделать. Я кладу камеру себе в сумку и поднимаюсь.

И немедленно понимаю: что-то не так. На кухонном потолке дрожат отблески света, мятущиеся оранжевые сполохи, как будто кто-то зажег свечу.

– Дейзи? – зову я, но отвечает мне лишь эхо собственного неровного голоса. – Дейзи?

Я выхожу в кухню. Из окна как на ладони виден трейлер, теперь гадать об источнике света не приходится. Он объят огнем, языки пламени вырываются из оплавленных окошек, из люка в крыше валит дым.

Сомнений больше нет. Она думает, что я там. Она пытается меня убить.

47

Мы с Гэвином договариваемся встретиться в кафе у Лиз на следующий день. Когда я подхожу, он стоит на улице, дрожа от холода. Внутри никого нет, свет не горит, дверь закрыта рольставнями. В витрине висит объявление, что кафе закрыто на праздники.

– Это обычная практика? – спрашиваю я.

– Понятия не имею.

Он не делает попытки ни обнять, ни поцеловать меня, даже в знак приветствия.

– Что случилось?

– Ничего.

Вранье.

– Гэвин?

Он утыкается взглядом в землю и неловко переступает с ноги на ногу. Нас разделяет меньше ярда, а кажется, что целый каньон. Я не знаю, что сказать, но, когда он все-таки поднимает на меня глаза, в них читается боль. Он некоторое время молчит, покусывая губу.

– Я тут подумал… И…

– И?..

– Ты обещала.

– Что?

– Не врать мне больше.

Приходится сосредоточиться: сейчас нельзя сболтнуть лишнего. По крайней мере, пока не пойму, что он имеет в виду.

– Я думал, я что-то для тебя значу.

– Так и есть, – уверяю я, и в этот самый миг, когда, возможно, уже слишком поздно, вдруг понимаю, что это правда.

– Хватит мне врать, Сэди, – говорит он. – Я знаю, кто ты.

Земля уходит из-под ног, и мир на мгновение накреняется. Передо мной разверзается пропасть. Черная дыра. Нет, она меня не засосет, я не допущу этого. Я делаю глубокий вдох. Он не должен догадаться, что происходит, но я не могу сдерживаться.

– Сэди? – произносит Гэвин.

Имя эхом отдается в моих ушах. Зачем он снова и снова повторяет его? Кто-нибудь может услышать.

– Тебе плохо?

Поначалу я ничего не отвечаю, но потом различаю собственный голос: «Прости меня». У меня перехватывает дыхание, но, даже произнося эти слова, я не уверена в их искренности. Это его не касается, так за что я извиняюсь? Он не имеет права предъявлять мне претензии.

И тем не менее я повторяю:

– Прости меня.

Он ласково обхватывает мое лицо ладонями. Я с трудом подавляю желание вывернуться и послать его куда подальше.

– Ты не могла мне признаться?

Я ничего не отвечаю. Хочется спросить, откуда он знает, но, наверное, это очевидно. Он видел меня на могиле матери. Слышал, как я настаивала, что Сэди жива, и отказывалась идти в полицию, потому что она никак не может быть похоронена под тем деревом на торфяниках.

– Ты сложил два и два?

– И это тоже.

Гэвин берет меня за запястье, и я не отнимаю руку. Он задирает рукав моей куртки.

– Я заметил это в ту первую ночь, когда мы с тобой были вместе. Всегда остаются следы. Над тобой издевались?

Я пытаюсь выдернуть руку, но он не дает. Он держит меня ласково, но крепко и медленно проводит пальцами по моим шрамам. От его прикосновений внутри разбегаются мурашки, точно тысячи крошечных насекомых копошатся под кожей.

– Я еще раньше хотел с тобой поговорить – после того, как мы побывали на могиле твоей матери, но потом пропала Элли – и стало не до того… И я понимаю, почему ты пыталась все скрыть, но тебе нечего стыдиться. И этих шрамов тоже.

Нет, думаю я. Нет. Все это произошло уже после того, как я сбежала.

– Не надо.

– Многие жертвы насилия сами себя калечат. Это совершенно…

– Я себя не калечила, я просто обварилась. Кипящим супом.

Он внимательно смотрит на меня. По глазам я вижу, что он не верит.

– Ты разговариваешь во сне. Знаешь об этом?

Мне вспоминается мой бывший парень. Он находил это забавным. Ты просто не затыкаешься, сказал он однажды. Постоянно бормочешь что-то себе под нос, как будто с кем-то препираешься.

– Ты все время повторяла ее имя. Дейзи.

Я киваю. Молча. Да, не зря, видимо, все-таки говорят, что все тайное рано или поздно становится явным. Все пропавшие действительно всегда отчаянно пытаются найтись.

– Ты же никому не расскажешь?

Он обещает не рассказывать, но мне почему-то не очень верится. Возможно, я опоздала и он уже с кем-нибудь поделился.

– От меня не надо было скрывать, – говорит он.

Я подаюсь к нему. Очень хочется ему верить. Хочется, чтобы он обнял меня и притянул к себе. Хочется надеяться, что кто-то может любить меня просто так, не требуя ничего взамен. Но я не думаю, что смогу.

Он внимательно смотрит на меня, склонив голову набок. На его губах застыла печальная полуулыбка сострадания, которая, однако, не отражается в глазах.

– Можешь мне доверять.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как дать ему достаточно, не отдавая всего целиком. В этом-то и беда. Я так не умею.

– Ты мне нравишься, – говорит он. – Очень.

Внезапно он становится похож на оробевшего школьника. В этом случае я знаю, каких слов от меня ждут. Они готовы сорваться с языка, но застревают в горле, и я молчу. Гэвин печально качает головой:

– А я тебе не нравлюсь.

– Дело не в этом, – уверяю я.

– А в чем тогда?

Я раздумываю. Такое ощущение, будто я захожу в море: в черной воде не видно дна, которое грозит в любой миг уйти из-под ног, оставив меня беспомощно барахтаться в волнах.

– Просто я чувствую себя такой…

Какой? Какой я себя чувствую? Потерянной? Опустошенной? В конце концов я нахожу нужное слово. Я наглухо его запечатала и задвинула подальше, но оно, разумеется, никуда не исчезло. Да и не могло исчезнуть. Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне. Я предпочла сбежать, и тогда она тоже сгинула. От этого никуда не деться.

– Виновной.

– Это не твоя вина.

– Что именно?

– Что Дейзи покончила с собой. Ты сделала все, что могла. Те люди… Они причиняли тебе зло; тебе было необходимо бежать. Они не оставили тебе другого выхода. Ни один человек не стал бы тебя винить.

Но такие люди есть. Как минимум один. Дейзи.

– Ты не понимаешь. Я сбежала не поэтому.

– Мне можешь не врать, – понижает он голос.

– Что?

Он утыкается взглядом себе под ноги:

– Я знаю… То же самое было с Зои.

Молчу. Думаю, он прав.

– Я пытался поддержать ее.

Не знаю, что ему на это сказать, поэтому говорю просто:

– Мне очень жаль.

– Неудивительно, что она сбежала. Если именно так все и было. – Он вскидывает на меня блестящие от слез глаза. – А вдруг на самом деле она мертва? Как Дейзи. Вдруг?..

– Дейзи жива.

– Что?!

Я смотрю на него в упор. Мгновение растягивается настолько, что, кажется, готово уже порваться, и лишь тогда я отвечаю.

– Именно она прислала открытку. Именно она проехала мимо меня в самую первую ночь перед тем, как появился ты. Думаю, в машине Дэвида. Именно она за всем этим стоит.

Гэвин смотрит на меня. Он и так считает мою психику хрупкой, но теперь начинает задумываться, насколько глубокий отпечаток оставила на ней моральная травма.

– Ты серьезно?

Внутри у него явно происходит борьба. Сквозь облака потихоньку пробивается солнечный свет.

– Она там, – произношу я. – В доме Дэвида. Я в этом совершенно уверена.

Я рассказываю, как очнулась взаперти в трейлере, и он хрипло сглатывает.

– Мы должны пойти в полицию, – говорит он.

Я накрываю его руку своей ладонью:

– Не могу. Пока не могу. – Вытаскиваю из сумки камеру. – Но мне нужна твоя помощь. Ни о чем не спрашивай, просто помоги мне. Пожалуйста!

Он берет аппарат и взвешивает его на ладони.

– Можешь сделать так, чтобы она заработала? Или перенести видео с пленки?

– И тогда мы пойдем в полицию?

– Да, – говорю я, понимая, что других вариантов не осталось. – Я обещаю.

48

Я включаю камеру на запись.

Она установлена на туалетном столике, а я сижу на краю кровати. Мягкий свет прикроватной лампы направлен так, что мое лицо наполовину утопает в тени. Черты различимы лишь совсем смутно; я могу быть кем угодно.

– Это сообщение для моей подруги, – говорю я.

Я смотрю в объектив, мысленно видя на месте равнодушного глаза камеры лицо Дейзи. Потом делаю глубокий вдох.

– Для моей лучшей подруги.

Пауза. Я не продумывала слова заранее. Я представляю, как это видео смотрят Моника, Беверли в пабе. Кэт. Гэвин и все остальные. Интересно, что они подумают?

– Я знаю, что именно ты послала мне открытку.

Лиз, перебираю я в уме. Она тоже может посмотреть. Софи, Кэт, Элли. Кто угодно. Нужно быть очень осторожной; нельзя дать им понять, что Дейзи вернулась. Я не хочу выдать ее, снова подвести. Такое чувство, будто я стою на карнизе на пятнадцатом этаже, один неверный шаг – и я сорвусь. Главное – ни в коем случае не смотреть вниз, иначе я оступлюсь и упаду. Или не смогу побороть искушение прыгнуть.

– Мне кажется, я знаю, зачем ты это сделала, и хочу, чтобы ты знала: я не думала причинить тебе зло. Я надеюсь тебе помочь.

Я наклоняюсь вперед, ближе к камере, и представляю, что она сейчас смотрит на меня – насмешливо, с вызовом поблескивая глазами. Смелее, говорит она. Если ты так уверена, что способна помочь мне, если ты воображаешь, что во всем разобралась, давай докажи.

На память приходит символ, который я нашла в трейлере рядом с ее постелью.

– Я видела Андромеду, – говорю я. – И помню, как ты сделала татуировку.

Моя ладонь непроизвольно тянется к плечу, я физически чувствую укол воображаемой иглы. Мы тогда пошли в салон вместе, собираясь сделать парные татуировки, но в итоге решилась только она. Я струсила, как будто с самого начала знала про несчастный случай, который позднее сделал нашу затею бессмысленной.

Я помню мастера, которая набивала ей тату; волосы у нее были кроваво-красного цвета, но с глянцевым отливом, каким отличаются спелые помидоры. На груди у нее пылало сердце, обвитое колючей проволокой.

– В тот раз я сдрейфила.

Знаю, она вспомнит, она поймет, что я обращаюсь к ней, и только к ней.

– Но на этот раз я не буду дрейфить. Обещаю.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, затем устремляю взгляд прямо в камеру.

– Я помогу тебе. Если ты разрешишь.

Нажимаю «Стоп», потом загружаю видео на сайт и выкладываю его в общий доступ. Интересно, скоро она его увидит? Я знаю, что она их смотрит. И смотрела с самого начала.

Теперь остается только ждать. Как бы я ни устала, спать не хочу. Слишком пугает меня то, что может скрываться там, в глубине. Что может всплыть на поверхность, если пристально вглядываться.

Поэтому, вместо того чтобы уснуть, я заставляю себя двигаться. Я завариваю крепкий горький кофе, густой, как ил, и наливаю себе чашку за чашкой. Я выключаю лампочки в гостиной и сижу в озерце света от экрана моего ноутбука. В оконном стекле видно мое отражение, но ничего больше. К дому снаружи подступает темнота. Черное ничто; даже луну не найти, она прячется за облаками. Я знаю, что Дейзи там. Ты сбежала, говорит она, в то время как я вполне могла лежать в земле. Ты хотела, чтобы я гнила там.

Я делаю глоток кофе. Меня потряхивает. Наверное, это все кофеин. Экран ноутбука меркнет, переходя в спящий режим, и комната погружается в темноту. Глаза закрываются. Я клюю носом. Мгновение черноты, потом сквозь нее проступает ее лицо, и я с нечленораздельным возгласом вскидываюсь, сгоняя с себя сон.

Наливаю еще кофе и цежу его медленными глотками. Экран ноутбука снова светится во мраке.

Я посматриваю на часы, то погружаясь в забытье, то вновь выныривая. Но даже когда не сплю, я пребываю в состоянии оцепенения, зыбкой полудремы. Такое впечатление, что мое тело превратилось в марионетку, в манекен. Нитки перерезаны. Часы тикают и тикают без остановки. «Дождь» плавно перетекает в «бурю».

Около полуночи меня выдергивает из забытья короткое «пип»: на сайт загружено новое видео. Меня вдруг охватывает абсолютное спокойствие, я точно знаю, что там и от кого. Делаю глубокий вдох, набираю полные легкие воздуха, потом пробуждаю компьютер. Вот он, мой шанс спасти Дейзи. Мой шанс попросить у нее прощения за содеянное. Мой шанс вернуть ее дружбу.

Экран черен и пуст. Я запускаю воспроизведение. В кадре возникают низкие облака, далекая луна, то вплывающая в фокус, то выплывающая из него, потом изображение стабилизируется. На экране появляется Блафф-хаус.

Картинка дрожит, а в следующую секунду, низкий и грубый, нарочито искаженный, но пугающе знакомый, слышится женский голос:

– Я сейчас здесь. Приходи одна.

49

Переступая через порог Хоуп-коттеджа, я испытываю ощущение, что больше сюда не вернусь. По соседству у Моники горит свет, в окне второго этажа мелькает чья-то тень, а изнутри доносятся голоса. Даже не остановившись, чтобы подумать, я стучусь и жду.

Дверь открывает Моника:

– Алекс!

Вид у нее удивленный. Выгляжу я ужасно, это точно. Ненакрашенная, на голове черт знает что, всю ночь не спавшая. Я не знаю, что сказать. Думала, наброшусь на нее, как только увижу, но теперь понимаю, что не могу ее ненавидеть. Она кажется такой жалкой. Такой слабой.

– Можно войти?

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом:

– Сейчас не самый подходящий момент.

Я изо всех сил заставляю себя говорить спокойно. С ней я разберусь потом, после того, как поговорю с Дейзи и узнаю, что натворила. В конце концов, Моника не знает, что именно мне известно. Она понятия не имеет, что я видела.

Мне вспоминаются ее же слова, сказанные тогда по телефону.

– Она вернулась, – сообщаю я. – Вы это знаете, и я это знаю.

Моника озадаченно склоняет голову набок. Ее попытка изобразить недоумение почти забавна.

– Бросьте, – усмехаюсь я. – Давайте перестанем валять дурака и будем откровенны.

На секунду кажется, что Моника вот-вот захлопнет дверь у меня перед носом, но она передумывает.

– Лучше будет, если вы зайдете в дом.

Я обвожу взглядом комнату. На диване никого нет, на кофейном столике стоит одинокий бокал из-под вина. Голоса, которые я слышала, несутся сверху: по телевизору в спальне идет какая-то мыльная опера.

– Вы же в курсе, что она у Дэвида?

– Кто?

– Дейзи.

Я вижу, как ее зрачки расширяются, но она тут же отворачивается, чтобы взять сигареты. Она присаживается на край кресла напротив и чопорно скрещивает ноги, снова овладев собой, затем придвигает пачку ко мне. Я не обращаю на сигареты внимания.

– Вы ошибаетесь. Она мертва. – Моника говорит ровным тоном; ее слова звучат неубедительно. – Она спрыгнула со скалы. Я видела…

– Расскажите мне правду. Дейзи не прыгала со скалы.

– Я видела собственными глазами.

– Она жива. Она вышла со мной на связь.

Моника нашаривает зажигалку.

– Каким образом? Через этот ваш ролик? Знаете, мы все его посмотрели. – Огонек неохотно вспыхивает, и она закуривает. – Вы, посторонний человек, приехали сюда, чтобы разворошить прошлое…

– Нет, – возражаю я, но она не обращает на меня никакого внимания.

– …прошлое, о котором не имеете ни малейшего понятия.

Я делаю шаг вперед, пытаясь сохранять спокойствие. Ее злость – это самозащита. Думаю, ей страшно. Я задаюсь вопросом, что именно ей известно.

– Это не так.

Она выпускает струю сизого дыма, уже совершенно овладев собой.

– И все это ради того, чтобы снять свой очередной фильм. Про нас.

Я качаю головой, не желая сдаваться:

– Она жива.

– Мы хорошие люди, понимаете? Она бросилась со скалы. Это печально, но именно так все и было. Она бросилась со скалы и умерла. И вы с вашими нелепыми обвинениями нам тут не нужны.

– Нет, – говорю я. – Над ней издевались. У меня есть видео. А вы, конечно, не подозревали об этом?

– И что же это за видео?

– С Дейзи. Она умоляет о пощаде. Она его мне послала.

Сигарета застывает посередине между губами Моники и пепельницей.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я.

– Ничего. – Она опускает глаза. – Ничего, клянусь.

– Вы лжете. Я знаю, что вы к этому причастны.

Она вскидывается и ехидно смотрит на меня сощуренными глазами:

– Что?!

Я повторяю свои слова, но теперь она держит себя в руках. Она холодна и невозмутима, как изваяние. Как пробить ее броню?

– Моника, в том видео она плачет. Умоляет сохранить ей жизнь. Расскажите мне, что происходит. Что вы делаете с девочками?

Она снова подносит сигарету к губам. Рука у нее трясется, но она ничего не говорит.

– Можете сказать мне правду. – Я перехватываю ее взгляд. – Я все равно все знаю. У меня есть доказательства.

– Ничего вы не знаете.

– Я знаю, что происходит на конюшне.

Она замирает.

– Я знаю про наркотики. Про выпивку. – Я некоторое время колеблюсь. – И про вечеринки.

– Ни черта вы не знаете. Я не делаю девочкам ничего плохого, я им помогаю.

Кровь приливает к моим щекам. Я разражаюсь смехом. Не смогла удержаться.

– Помогаете им? Интересно как? Вы же знаете, что происходит на этих вечеринках!

– Нет, это не то, что вы думаете. Мальчики… Они отвозят их туда. И привозят обратно. Они приглядывают за ними.

– Вы сами-то в это верите?

Она выдерживает мой взгляд, но глаза у нее бегают, она похожа на испуганное животное в свете фар – как та овца на дороге за мгновение до того, как ее сбила машина.

– Это правда. Им нравятся вечеринки. Их никто не заставляет туда ходить.

– Они вам так говорят? Вы уверены, что у них вообще есть выбор?

Она молчит.

– Их там насилуют, Моника. Вы ведь это знаете?

– Им платят деньги.

– Деньги? За что?

– Они заводят мужчин. Фотографируются. Но дальше этого не идут. Если только…

– Если только?

– Не решат заняться сексом. Но это их собственный выбор! Я тут ни при чем…

Мое тело напрягается, и я чувствую, как меня с головой накрывает волна гнева.

– Вы в своем уме? Сколько им? Тринадцать? Четырнадцать?

– Но…

– Они дети! Это изнасилование, Моника, как бы вы ни пытались это выставить. Зои была беременна!

Она роняет голову, и я вижу свой шанс.

– Почему Сэди сбежала? Расскажите мне. Что она сделала?

– Нет.

Голос у нее дрожит, самую капельку.

– Расскажите, а не то, клянусь, я пойду в полицию, покажу им все видео, которые мне прислали, и…

– Прекратите!

Она с трудом сдерживается. Глаза у нее сверкают, она явно на грани.

– Она умерла!

– Что?

– Сэди умерла. Она умерла, ясно?

– Нет. Она жива.

Моника не обращает на меня внимания. Силы покинули ее, и она вздыхает. Это судорожный и протяжный вздох, от которого она словно бы даже становится меньше.

– Это правда. Все до единого слова правда. Она умерла и похоронена. Она умерла, а потом и Дейзи покончила с собой.

Моника произносит слова практически шепотом. Я едва ее слышу, но все равно говорю:

– Нет.

Качаю головой, но я и сама иду ко дну, тону в накатывающих волнах. Нужно сохранить свой секрет. Он ни в коем случае не должен выплыть наружу. Но потом вмешивается другой голос, громкий и настойчивый. «Какой смысл скрывать? – нашептывает он. – Гэвин все равно все знает».

– Вы не понимаете.

– Чего я не понимаю?

Я больше не могу держать это в себе.

– Сэди не умерла.

– Что?

Я уже не могу остановиться. Знаю, что надо, но не могу. И, прежде чем успеваю успокоиться, бухаю:

– Сэди не могла умереть. Я Сэди.

Мне удалось пробить броню. Вид у нее потрясенный. На сей раз недоверие на ее лице абсолютно искреннее.

– Это правда, – шепчу я. – Я и есть Сэди. Я поменяла имя.

– Нет, – произносит она, резко поднимаясь на ноги.

Пепельница соскальзывает с ее колен и летит на пол, рассыпая искры во все стороны. Моника наклоняется вперед и смотрит на меня с любопытством.

– Это правда, – повторяю я. – Поэтому я и вернулась.

– Нет.

– Дейзи была моей подругой. Я просто хочу понять, что произошло.

– Сэди?

– Да.

– Сэди Дэвис?

– Да. Я сбежала. Я похудела, сделала пластическую операцию. Хотела начать все с чистого листа.

Она гладит меня по щеке. Ее прикосновение, хотя и ласковое, ощущается как ожог.

– Но…

– Что со мной произошло?

– А вы сами разве не знаете?

Сердце заходится стуком. Нет, думаю я. Нет! Все завязано на этом, а я не могу вспомнить. В комнате вдруг резко становится нечем дышать, она начинает кружиться перед глазами, и я чувствую, как вся кровь отливает у меня от лица.

– Вам нехорошо?

Она прижимает вторую руку к моей щеке, так что мое лицо оказывается в ее ладонях. Ласковое выражение в ее глазах становится для меня последней соломинкой, и я начинаю плакать.

– Я все время вспоминаю всякое… точно не знаю… кажется, со мной случилось что-то плохое, но я не помню, что именно. Я вытеснила это из памяти.

Она ничего не говорит. Приходится спросить напрямую.

– Почему Дейзи исчезла на самом деле?

И снова молчание.

– Это все из-за меня? Из-за какого-то моего поступка? Что-то серьезное я бы наверняка вспомнила. Пожалуйста, помогите мне найти ее.

Она вздыхает и вскидывает на меня горящие глаза. Ее взгляд прожигает меня насквозь, до самого нутра.

– Я не могу.

– Почему?

– Не могу объяснить. Я просто… Не могу.

– Тогда хотя бы не говорите никому больше, ладно? – прошу я. – Про то, кто я такая. Никто не должен знать.

Некоторое время она внимательно смотрит на меня, потом ее лицо смягчается.

– Не скажу. Обещаю.

Я благодарю ее и поднимаюсь на ноги. Я думала, она мне поможет, но теперь знаю, что она не в силах. И никто не в силах. Я утираю слезы. Остается рассчитывать только на себя.

50

Блафф-хаус полностью погружен в темноту, как и несколько часов назад, когда я уходила. Трейлер потушили; пожарные, которых я вызвала анонимно, судя по всему, уже уехали. Улицы пустынны, вокруг «Корабля» безлюдно и тихо. Лишь размытые пятна фонарей слабо светятся в темноте.

Я должна это сделать. Я не могу пройти по Слейт-роуд, низко опустив голову, сесть в машину, на развилке повернуть налево, а не направо и гнать всю дорогу до дома, выжав до упора педаль газа. К утру я уже была бы в своей квартирке, с мирно посапывающей соседкой и горой немытой посуды в раковине. Я не могу вернуться без фильма, хотя теперь даже фильм не имеет значения. Я должна выяснить правду. Разорвать порочный круг.

Снова идет снег. Снежинки танцуют в воздухе и тают, не успев приземлиться на мои волосы и лицо. Я запрокидываю голову, смотрю на облака, и кажется, они несутся мне навстречу – или я мчусь сквозь них прямо в космос. Я чувствую ее взгляд, она внимательно наблюдает за мной. Она знает, что я здесь.

Негромко стучу в дверь. На языке крутится заранее заготовленное извинение. Я умолю ее рассказать мне правду о том, что произошло, позволить мне все исправить. Я готова сделать все, что она скажет.

Но дверь никто не открывает, и я стучу снова, и снова, и снова, пока не понимаю, что открывать она не собирается. Тогда я разворачиваюсь и осторожно подхожу к краю обрыва, растерянная и сбитая с толку. Там я устраиваюсь на большом валуне и сижу, глядя на море, как будто волны могут подсказать, что делать.

В кармане вибрирует телефон. Это Гэвин.

– Ты где?

– На Скалах.

– Что ты там делаешь?!

Поколебавшись, я все же рассказываю ему.

– Я знаю, ты не поверишь, но Дейзи вышла на связь. Я должна была встретиться с ней в Блафф-хаусе.

– И?

– Ее тут нет.

– Не могу сказать, что я удивлен, – говорит он. – Мне удалось вернуть к жизни твою камеру. На пленке было одно видео. Сейчас я тебе его отправлю.

– Что там?

– Посмотри. Посмотри немедленно.

Я нажимаю отбой, и в следующее мгновение на телефон приходит сообщение. Включаю воспроизведение, чувствуя, как мой желудок скручивается в узел. На экранчике появляются Скалы, то самое место, где я сейчас сижу. Дело происходит ночью, но вокруг довольно светло, на небе висит полная луна; она бликует в мерцающей воде, серебрит глубины. Съемка ведется с высокой точки, как будто с воздуха. Но это, разумеется, не так. Видео снято из дома Дэвида, со второго этажа. Вероятнее всего, из его спальни. Слышатся первые такты песенки, которую негромко напевает себе под нос снимающий. Судя по всему, это Дэвид. Больше некому.

«Дей-зи, Дей-зи, скорей мне дай ответ…»

Камера перемещается ниже; в самом низу кадра появляется девушка, идущая по дорожке от дома. На ней короткая черная куртка, синие джинсы и белые кроссовки. Ее волосы неистово развеваются на ветру, как будто хотят улететь или задушить ее. Голова низко опущена. Она сходит с дорожки на траву и приближается к краю обрыва. Она не останавливается. И не смотрит по сторонам.

«Дей-зи, Дей-зи, скорей мне дай ответ, Дей-зи, Дей-зи, любишь или нет».

Она останавливается. Я приникаю к экрану практически вплотную, так что стекло запотевает от моего дыхания. Нет, думаю я. Ты не прыгнешь. Ты снимешь с себя кроссовки и бросишь их в волны. И куртку тоже. А потом развернешься и пойдешь обратно в дом, к записке, которую сочинила. Ты уже убедила Монику рассказать всем, будто она видела, как ты бросилась со скалы, – не знаю уж, каким образом. Все продумано. Я раскусила твою игру. Если ты прыгнешь, почему ты до сих пор жива?

Я смотрю, как она опускается на корточки, будто собирается помолиться или заглянуть через край – прикинуть, далеко ли внизу море, долго ли падать. А может, стаскивает с ноги кроссовок.

Она распрямляется. Лунный свет озаряет ее. Окруженная сияющим ореолом, в темноте она похожа на призрак. Она низко опускает голову и, не оглянувшись, делает шаг вперед, за ним другой и третий – и оказывается на самом краю.

А потом она прыгает.

Я пересматриваю видео. Пересматриваю снова и снова, и каждый раз, нажимая кнопку воспроизведения, надеюсь: может, на этот раз она передумает и все будет по-другому. Но она не передумывает. Она идет. Она останавливается, опускается на корточки, распрямляется. А потом исчезает.

Неужели я ошибалась? Я думала, что ее самоубийство было инсценировкой, что на самом деле она жива. Но это видео… Оно подтверждает слова Моники. Дейзи в полном одиночестве шагает в пропасть с края земли.

Мои мысли перескакивают на Дэвида. Зачем он это снимал? Почему не помог ей? И никакой паники после того, как она спрыгнула. Он не выронил из рук камеру, не вскрикнул от неожиданности или ужаса. Картинка даже не дрогнула. Он был готов к этому, наблюдал за этим. Изображение на несколько секунд замирает, а потом обрывается, экран чернеет в тот момент, когда ее тело должно погрузиться в воду.

Нет, думаю я. Нет. Не могло все быть именно так. Однако какое еще объяснение можно придумать? Она спрыгнула со скалы. Все элементарно. Никто ее не толкал, это не был несчастный случай. Она ничего не инсценировала. Она просто подошла к краю земли и шагнула в пустоту.

Тогда что происходит? Кто напал на меня? Кто, если не она, посылал мне сообщения? Как она могла залить на сайт видео, на котором молит о пощаде? И как отправила ту самую первую открытку, заманившую меня сюда?

Могла ли Дейзи выжить после прыжка? Я представляю, как она таится в темноте среди рыб, сливается со скалами рядом с ракушками и крабами, плывет под водой.

Вот только куда? Даже если она пережила падение, течения здесь очень сильны, а расстояние слишком велико, чтобы преодолеть его в одиночку, к тому же в ночное время. Если только она не…

Я поднимаюсь и иду к краю утеса. Подхожу почти вплотную и смотрю вниз. Возможно ли это?

Там, внизу, чернеет вода в барашках белой пены, мерцающей в лунном свете. Она бурлит. И тем не менее до нее не очень далеко. Лиз была права: тут совсем не так уж и высоко. Чуть в отдалении от деревни берег круто изгибается, а за тем краем уходит вверх, поначалу плавно, но чем дальше, тем круче. Ей не пришлось бы долго искать утес повыше, обрыв покруче, берег покаменистей. Тогда почему она решила свести счеты с жизнью здесь, прямо под окнами дома Дэвида?

Что там сказала Лиз? «Если ты в самом деле хочешь умереть, можно найти способ и понадежней. Если только это не показательное выступление».

Дейзи. Умница ты моя.

Я падаю на колени и подползаю к самому краю. Вцепляюсь ногтями в землю и заглядываю туда, за край, высовываясь так далеко, как только осмеливаюсь. В ушах завывает ветер, внизу бушуют волны, и я гадаю: а что будет, если я тоже прыгну? Но не сейчас, слишком темно. Ничего не разглядеть.

Нужно подобраться поближе.

51

Я дожидаюсь рассвета. Он обещает прекрасный зимний день – день, в который ровно десять лет назад исчезла Дейзи. Почему-то это не кажется совпадением.

За ночь я нашла всему объяснение. Дэвид помог ей, как помог Кэт и Элли. Он снял на видео, как Кэт с Элли едят чипсы и курят косяк, чтобы донести до меня, что в деревне что-то происходит, а прыжок Дейзи снял на тот случай, если у когда-нибудь возникнут сомнения в том, что она действительно спрыгнула со скалы. Поэтому он и собирался встретиться со мной в ту ночь, когда я нашла его у маяка. Он хотел отдать мне пленку из камеры. Доказательство.

Так что Дейзи не погибла. Единственный вопрос, на который у меня пока нет ответа, – как? Как ей удалось выжить? Это и еще – зачем она вернулась, почему прячется и, если хочет убить меня, почему до сих пор этого не сделала?

Я переворачиваюсь и смотрю на телефон. Сейчас восемь тридцать, а мы с Гэвином договорились встретиться в десять. Я пообещала ему, что мы пойдем в полицию и расскажем все, что нам удалось узнать, признала, что он прав и это единственный выход.

Но сначала нужно еще кое-что сделать.

Я встречаюсь с Брайаном у лодочного спуска. Сейчас прилив, и его катер уже покачивается на воде. Он кажется даже меньше, чем я помню, очень хрупким.

– У тебя все в порядке? – спрашивает он при виде меня.

– Да, все нормально, – отвечаю я, хотя это совершенно не так.

Руки у меня трясутся, голос срывается. Надеюсь, он спишет это на мою простуду.

– Ничего нового про Дейзи не выяснила?

– Пока в процессе, – отвечаю я с вымученной улыбкой.

– Ты тепло одета? На воде будет холодно. Ты же умеешь плавать?

Я устремляю взгляд на перистые облака, белеющие над Блафф-хаусом. Рассказывать ему правду бессмысленно.

– Да, умею. Просто не люблю воду. Если вывалюсь за борт, придется тебе прыгать за мной.

Он настороженно смотрит на меня, не очень понимая, шучу я или говорю серьезно. Но в его взгляде мелькает что-то такое… Он прыгнет. Если дело дойдет до этого. Он прыгнет в воду и спасет меня, я это знаю.

Но откуда у меня эта уверенность? Я смотрю ему в глаза. Их металлический блеск мне знаком. Я помню их со времен той, другой жизни. Но если так, почему тогда о нем нет никаких воспоминаний?

– Ну что, поехали?

Он берется за веревку и подтягивает катер к спуску. Море спокойное, практически неподвижное. Даже чаек нигде не видно.

– Запрыгивай.

Я забираюсь в катер, Брайан – следом за мной. Я устраиваюсь на корме, а он отвязывает веревку и заводит мотор. Мы отчаливаем от берега. Время от времени он поглядывает на меня, проверяя, как я держусь. Я слабо улыбаюсь. Меня начинает бить дрожь, отчасти от холода, но главным образом от страха. Ничего не могу с собой поделать. Неопределенный страх овладевает каждой моей клеточкой. Я не в состоянии видеть ничего, кроме воды, простирающейся во все стороны без конца и края, соленой и холодной. И не могу думать ни о чем, кроме бездонной пучины подо мной, которая только и хочет, что меня поглотить. И о существах, скрывающихся там, в темноте.

Брайан слегка ускоряется, и мы, подскакивая, мчимся над поверхностью воды – быстрее, чем я считала возможным, быстрее, чем мне бы хотелось. Решил покрасоваться передо мной? Через минуту я понимаю, что больше не могу этого выносить. Со дна желудка медленно поднимается волна тошноты.

– А можно немного потише?

– Ась?

Я изо всех сил пытаюсь перекричать рев мотора и хлопаю ладонью по камере, которую предусмотрительно убрала в водонепроницаемый чехол.

– Хочу поснимать!

Он приглушает двигатель до негромкого тарахтения, и я настраиваю видоискатель. Я снимаю «Корабль», лодочный спуск, волноломы, которые врезаются в береговую линию. Материал вполне может потом пригодиться, но это так, побочное соображение. Главное для меня сейчас – отвлечься от качки. Я устремляю взгляд на Блафф-хаус. Отсюда, с воды, он кажется дальше, а утесы – выше.

– А мы можем подплыть вон туда?

– Угу, – говорит он и поворачивает лодку в сторону скал, снова ускоряясь.

Сердце колотится громче рева мотора, я не могу заставить себя взглянуть ни вниз, на воду, которую мы рассекаем, ни вдаль, на обрыв, с которого бросилась моя лучшая подруга. Поэтому я смотрю вверх, на голубое небо и полупрозрачную завесу облаков. Вдалеке появляется одинокая птица, неузнаваемая с такого расстояния, и начинает кружить над водой, точно стервятник.

Я думаю о Дейзи, о том, как она плыла здесь, в этой воде, глядя на ночное небо. Что она видела? Луну, наверное, а может, звезды Ориона, Пегаса или Андромеды. Темно-красную Бетельгейзе, такую далекую и уже мертвую. Безбрежную черноту сверху и снизу.

Но что произошло дальше? Удалось ли ей выплыть? Удалось ли достичь безопасного места?

Брайан оглядывается на меня:

– Ты там как?

– А можно подойти немного поближе?

Мы покидаем бухту. Тут, за ее пределами, волнение сильнее; в лицо мне летит колючая водная пыль. От запаха бензина подташнивает. Мы уже подходим к дому. Утес кряжистый, складчатый, иззубренный от времени. Его венчает уступ, и я представляю, как Дейзи летит с него прямо в воду.

– Так пойдет?

Камера болтается на шее, я поднимаю ее и начинаю снимать дом и скалы. Потом Молби с его мерцающими вдалеке огнями. Почему мы, Дейзи и я, не уехали туда? Почему не сбежали вместе? Что же я такого сделала, не оставив тебе другого выхода, кроме как сигануть со скалы? И снова я прикидываю, могла ли она остаться в живых после такого прыжка, а потом доплыть через всю бухту до лодочного спуска или в противоположную сторону, до ближайшего пляжа. Расстояние кажется слишком большим даже для такой хорошей пловчихи, как Дейзи.

– Еще подойти?

Мы плывем дальше, и тут я замечаю под водой что-то темное. Это всего лишь тень в скале, углубление, неровная, неправильной формы дыра. Подводная пещера – размером не более ярда в самом широком месте, но все равно в ней можно укрыться. Я представляю себе Дейзи, загнанную под воду, извивающуюся, точно червяк, насаженный на крючок. Ждущую спасения, но от кого?

Брайан глушит двигатель.

– А ты знаешь, что сегодня ровно десять лет? – вдруг спрашивает он.

Я недоуменно смотрю на него. Но он же не дурак, он видел, что именно я снимаю: Блафф-хаус и пещеру в скале под ним. Он понимает, что это отнюдь не фоновые съемки для фильма про повседневную жизнь Блэквуд-Бей – фильма, который я теперь едва ли смогу доделать. Он прекрасно знает, в чем дело.

– В смысле, ровно десять лет, как она прыгнула?

Я оглядываюсь на него. Мы качаемся на воде в тени утеса. Брайан внимательно смотрит на меня. Лицо у него спокойное, говорит он тихим голосом, но в тоне есть что-то нарочитое, будто он расстроен сильнее, чем хочет показать, и ему приходится делать над собой усилие, чтобы сохранять безмятежный вид.

Внезапно все встает на свои места.

– Ты ее знал, – произношу я. – Лучше, чем говорил.

– Ты так ничего и не поняла.

Я не отвечаю, и он остается сидеть неподвижно. Его черные, как два голыша, глаза, кажется, просверлят меня насквозь. Мне становится страшно, хотя я сама не могла бы сказать, чего именно боюсь. Я не могу думать ни о чем, кроме толщи темной воды подо мной, неподвижной под поверхностным волнением. Дежавю.

Он поводит плечами и, пригнувшись, делает шаг ко мне.

– Зря ты сюда вернулась.

«Вернулась». Он знает.

– Тебе Моника рассказала?

Голос у меня ровный, но он пропускает вопрос мимо ушей.

– Чего ты добиваешься? – говорит он. – Хочешь снять свою документалку?

Тон у него насмешливый.

– Нет. – Я в упор смотрю на него. – Выяснить правду.

– О чем?

– Ты прекрасно знаешь.

Он смеется, негромко, но с ядовитым сарказмом. Я помню его голос. Он звучит у меня в ушах, и его смех тоже.

«Ты прекрасно знаешь, кто ты такая, – говорит он. – И кем всегда была».

Мое сознание снова ускользает, разваливается на куски. Я вцепляюсь в борт катера.

– Зачем ты врешь? – наседает он.

Мы были знакомы, понимаю я. В той моей прошлой жизни. Мы были знакомы.

– Хочешь довести дело до конца?

– Какое дело?

Он смеется.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – поясняю я, мой мозг лихорадочно работает. – Я хочу лишь разобраться, что случилось с моей подругой.

– С твоей подругой? С той самой, которую ты убила?

– Нет! – вырывается у меня.

Мое сознание съеживается, пытается забиться в темный угол, но от воспоминаний уже никуда не скрыться. Перед глазами встает Дейзи, какой я ее видела в ролике. Она умоляет. «Помоги мне! Пожалуйста! Ты сказала, они меня не тронут!»

И я при этом присутствую. С камерой в руках. Я переношусь туда, в прошлое.

«Я не буду этого делать», – говорю я, но уверенности нет, потому что за спиной кто-то стоит, наблюдая за нами с Дейзи, и этот кто-то ждет, что я сделаю ей больно, что я ее убью. Мне отчаянно хочется обернуться, сказать ему, что я передумала и это безумие, он сошел с ума, мы должны отпустить ее, но я не могу. Это единственный способ получить то, что мне необходимо, единственный способ заставить дурноту отступить.

Я слышу собственный всхлип. Не знаю, кто это – я, Алекс, сидящая сейчас в лодке, или Сэди из прошлой жизни.

«Будешь», – раздается голос. И я снова оказываюсь там. Я кладу камеру на пол так, чтобы моя подруга находилась в кадре, и делаю к ней шаг.

Слышится чей-то смех, и я вздрагиваю: я сижу в катере, и на меня надвигается Брайан, здесь и сейчас.

Голова идет кругом от качки, от прошлого и настоящего, волнами накатывающих на меня и отступающих прочь. Я поднимаюсь, и катер кренится; в лицо тысячей ледяных игл летят соленые брызги. Я теряю равновесие, но в последний момент все-таки удерживаюсь на ногах. Это приводит меня в чувство.

– Поосторожнее на воде, малышка.

Малышка? Несмотря на саркастичный тон, это слово падает на мою кожу невесомой снежинкой, и через него, как через лазейку, я могу провалиться в прошлое. Я помню, раньше он меня так называл. Это он подарил мне камеру. Подарок для моей любимой девочки, так он сказал. Знала бы я, что именно он однажды потребует этим подарком снимать.

В голове перещелкивает. Я вижу Дейзи, она стоит на коленях. Камера включена на запись. Но что случилось потом? Этот момент в моей памяти отсутствует; он утрачен, поверх него в следующие десять лет было записано что-то другое.

Он выпрямляется в полный рост и идет ко мне. Катер снова кренится, и он смеется, когда я едва не лечу кувырком.

Брайан. Это Брайан смеется сейчас – и смеялся тогда. Это Брайан сказал, что моя лучшая подруга должна умереть.

– Ты! Это ты убил ее!

Он все с той же улыбкой качает головой.

– Теперь я вспомнила, я все вспомнила! Это ты ее убил! И заставил меня снимать это на видео!

Его улыбка становится еще шире.

– Нет, малышка. Это все ты.

Кажется, я падаю и куда-то лечу. В лицо шрапнелью бьют соленые брызги, и мой разум скукоживается, мое тело уже истлело. От оставшегося равновесия теперь нет и следа. Все мое существо восстает против слов Брайана. «Нет! Я никого не убивала!» – кричит оно. Но в ту же самую секунду я понимаю, что это неправда.

Ну что ж, поздравляю, насмехается надо мной внутренний голос. Хотела узнать правду – на, получи.

Я хватаюсь за борт и смотрю вдаль поверх головы Брайана. Солнце уже взошло, но оно скрыто облаками.

– Отвези меня обратно.

– Чтобы ты всем рассказала, что произошло?

Я пячусь, но дальше кормы не убежишь. Нога зацепляется за что-то – наверное, за бухту каната, – и я спотыкаюсь.

– Осторожнее, – говорит он, но искренней тревоги в его голосе не слышно.

Он подходит ближе и толкает меня, не сильно, но достаточно для того, чтобы я с размаху плюхнулась на борт катера. Брюки сзади немедленно пропитываются ледяной водой.

– Мы же не хотим, чтобы ты вывалилась за борт. Какой трагический несчастный случай…

Я вспоминаю подругу:

– Что ты с ней сделал?

– Мы ее похоронили. Ты это знаешь.

Я не могу не спросить, несмотря на то что ответ очевиден:

– Где?

– И это ты знаешь.

Я лихорадочно соображаю, что произошло. Неужели она выжила после прыжка с утеса лишь для того, чтобы Брайан ее убил? Ублюдок, думаю я. Ублюдок. Но инстинктивно понимаю, что говорить вслух этого не следует. Я вижу, как он стоит надо мной с ремнем в руках. Он затянул его у меня на шее. Он намерен преподать мне урок. Это будет забавно. Пора мне уже научиться себя вести. Пора понять, кто любит меня сильнее всех.

Нет, оскорблениями ничего не добиться. Теперь я вспомнила. Единственное, что с ним работало, – это валяние у него в ногах, мольбы и уговоры. Да и то под конец перестало помогать.

– Отпусти меня.

– Алекс, – ядовито ухмыляется он, – ты же понимаешь, что я не могу этого сделать.

– Пожалуйста.

Он качает головой:

– Знаешь, я в самом деле считал, что ты сгинула навсегда. Мы все так считали. А ты взяла и вернулась. Не станем же мы второй раз наступать на те же грабли.

– Не надо! Я буду держать язык за зубами, обещаю.

– Как жаль, что я не могу тебе поверить.

Он нависает надо мной с багром в руке. Я знаю, что он собирается сделать. Убить меня, как убил Дейзи.

– Брайан, пожалуйста.

– Она упала за борт, – издевательски тянет он, изображая ужасное горе.

Он говорит обо мне, разыгрывая допрос в полиции, после того как заявит о моей гибели.

– Я пытался ее спасти. Но она, видимо, ударилась головой.

– Брайан, не надо! Пожалуйста!

– Думаю, это было самоубийство. Наверное, совесть замучила. Нет, я даже не догадывался, кто она на самом деле. И никто не догадывался. Она так сильно изменилась.

– Брайан, пожалуйста, – шепчу я, как будто это чем-то мне поможет.

Его рука, сжимающая багор, дергается.

– Все к лучшему, – говорит он и заносит багор над головой, как бейсбольную биту.

Я смотрю ему в глаза и понимаю, теперь уже с абсолютной уверенностью, что он намерен меня убить.

Выбора нет. Лучше утонуть, погибнуть по собственной воле, чем позволить ему победить. Я набираю полную грудь воздуха.

И прыгаю в ледяную черную воду.

52

Я иду ко дну. В ушах стоит многоголосый рев; сердце от холода вот-вот остановится, и я уверена, что больше уже никогда не забьется. Соль обжигает горло, и я заставляю себя не дышать. Нужно бороться, но я не знаю как – не понимаю, где верх, а где низ, в каком направлении двигаться, чтобы выплыть. Я барахтаюсь в пустоте, думая о Дейзи, задаваясь вопросом, не то же ли самое произошло и с ней и как вышло, что она, выбравшись из подвала, где умоляла сохранить ей жизнь, бросилась со скалы?

Эти вопросы неотступно крутятся в моей голове. Жива ли она? Как она может быть жива, если я ее убила?

Не время размышлять. Я слишком тяжелая. Джинсы и куртка тянут меня вниз, но я не уверена, что, избавляясь от них, не потрачу впустую силы – и драгоценные секунды, за которые можно было бы попытаться всплыть, а не идти ко дну. Я не в состоянии думать, я ничего не знаю. Я чувствую себя одновременно невесомой и тяжелой, как булыжник.

Потом что-то, должно быть инстинкт самосохранения, выступает на первый план, и я начинаю молотить ногами. Я выбрасываю руки и загребаю ледяную воду, прежде чем снова опустить их, как будто пытаясь втащить себя на уступ. Почувствовав, что вода потихоньку подталкивает меня кверху, я принимаюсь сильнее бить ногами и скольжу сквозь темноту. И наконец выныриваю на поверхность, к свету, отчаянно хватая ртом воздух.

Сориентироваться получается не сразу. Катер позади меня, а впереди утесы. Нужно доплыть до них, но я не знаю как, а в следующую секунду что-то с плеском приземляется в воду совсем рядом со мной. Брайан с дикими глазами перегибается через борт, зажав в руке багор. Он вскидывает его, и я стараюсь угадать, куда придется удар, и увернуться. На этот раз багор со свистом пролетает в нескольких дюймах от моего виска. Я успеваю уйти под воду.

Не выныривая, я наугад плыву в сторону утесов. Пусть и небыстро, но я все же продвигаюсь вперед. Позади взвывает двигатель, но, несколько раз чихнув, захлебывается и стихает. Наконец-то мне повезло, но надолго ли? Я принимаюсь отчаянно работать конечностями и постепенно как-то приноравливаюсь, вхожу в ритм, потихоньку понимаю, как координировать руки и ноги. Такое ощущение, что я всегда умела плавать, просто почему-то забыла.

Шесть или семь гребков спустя я выныриваю на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Лодка теперь довольно далеко позади, но я не знаю, долго ли еще Брайан будет сражаться с мотором. А когда заведет его, моя песенка будет спета, он довершит начатое. В голове шевелится та же мысль, которая промелькнула тогда, в машине, в мою первую ночь здесь, – это еще не конец, я еще не умираю, – вот только на этот раз она кажется абсолютно неубедительной. Сквозь нее пробивается голос Дейзи: «А вдруг ты ошибаешься и это конец? Вдруг это именно то, чего ты заслуживаешь после того, что сделала со мной?»

Я принимаюсь грести с удвоенной силой. До противоположного берега ни за что не доплыть, так что моя цель – утес. От холода я уже ничего не чувствую. Я выдохлась. Течение теперь немного мне помогает, но, даже если я дотяну до скал, там ничего нет. Не могу же я всерьез рассчитывать подняться наверх и добраться до дома Дэвида.

И тут я вижу ее – пещеру. Крохотное, наполовину скрытое под водой углубление в скале. Я слышу, как позади, взревев, оживает двигатель, и отчаянно гребу к ней. Еще один глоток воздуха – и я вновь ухожу под воду. Руки-ноги, руки-ноги. Рев двигателя становится все громче, яростней, и я понимаю, что не доплыву, не успею, но потом он вдруг удаляется и стихает, как будто Брайан плюнул на меня и решил вернуться в бухту. А может, подумал, что я пошла ко дну. Как бы то ни было, это уже не важно.

Руки. Ноги. Руки. Ноги. Раз за разом, снова и снова, и вот наконец я у цели. Расщелина лишь немногим больше меня; придется нырнуть под воду, чтобы проскользнуть внутрь. Я протискиваюсь в темноте. Меня окружает непроницаемая чернота, но, когда я опускаю ноги, они натыкаются на камень. У пещеры есть дно. Тишина смыкается вокруг меня, точно земля в могиле.

Я дышу. Вдох. Выдох. Я жива! Продрогла, но жива. Потихоньку изнеможение заявляет о себе; сон готов накатить на меня мягкой волной. Ни в коем случае нельзя этого допустить.

Я стою по грудь в воде. Конечности сводит от боли. Я поднимаю руку вверх и принимаюсь ощупывать свое убежище, чтобы понять, куда попала. Свод пещеры всего в нескольких дюймах над моей головой, твердый и слизкий. Стены справа и слева отстоят чуть дальше, но ненамного. Такое чувство, что я очутилась в гробу, поставленном вертикально. В воображении немедленно возникают картины, как у меня заканчивается воздух, как прилив заполняет пещеру водой. Я в красках представляю, как буду тонуть. И как мое тело окажется замурованным здесь один бог знает на какой срок. И я знаю, что скажет Брайан, даже если его спросят.

«Понятия не имею, куда она делась. Я ее не видел».

Дейзи. Так вот что с тобой случилось…

В темноте раздается гулкий женский голос:

– Ты до скончания века собралась там торчать?

Он обрушивается на меня, как удар. Я узнаю этот голос. Я узнала бы его где угодно. Это она.

– Дейзи?

Меня захлестывает невыразимое облегчение. Все-таки я была права. Я не убивала ее. Брайан солгал. Она спрыгнула со скалы в воду и доплыла до пещеры. Она спаслась. Я ее не убивала. Она здесь, а не в могиле на торфяниках.

Но неужели она все это время просидела здесь? В этой пещере под скалой, ожидая меня.

– Ты доплыла, – говорит она. – Я знала, что ты сможешь. Только ты еще не выбралась.

Я пытаюсь отдышаться. Зубы больно клацают друг о друга от холода.

– Помоги мне.

– Повернись.

Я послушно поворачиваюсь на ее голос.

– Протяни руку. Влево. Можешь нащупать отверстие?

Слепо шарю пальцами по скале и наконец натыкаюсь на узкую расщелину в камне.

– Пробирайся внутрь.

Может, это подземный ход? Он едва шире щели.

– Дейзи? – произношу я нерешительно. – Я не смогу.

– Сможешь, – уверяет она. – Тебе придется. Я же смогла.

Я поворачиваюсь боком. Воздух в пещере спертый, остро пахнет солью. Если бы не ее голос, я была бы уверена, что это тупик.

– Дейзи?

– Все в порядке, – говорит она. – Просто постарайся.

Я протягиваю руку. Она совсем рядом, но как она тут оказалась? Наверняка какой-то подземный ход ведет отсюда наверх. Это единственное объяснение.

Мне вспоминаются легенды о контрабандистах, которые могли выгрузить свой товар и поднять его на скалы, не выходя на поверхность земли. Видимо, это один из их тайных маршрутов.

Внезапно меня охватывает необъяснимая уверенность. Ощущение, что я знала об этом месте, знала с самого начала.

– Дейзи, пожалуйста!

Она ничего не говорит, и я понимаю, что ей неоткуда было знать, что я приплыву сегодня утром в эту пещеру. Если только…

До меня доходит, что я упустила. Должно быть, Брайан сказал ей, что привезет меня сюда; эти двое наверняка заодно. Несмотря на то что всего несколько минут назад он изо всех сил пытался меня убить, все это, видимо, было исключительно ради того, чтобы заставить меня прыгнуть в воду, доплыть до пещеры и намертво застрять в этой щели.

– Не глупи, – говорит она. – Ты пролезешь. В прошлый раз же пролезла.

– В прошлый раз?

Но я и сама понимаю, что она права. Я уже бывала здесь, уже застревала в этой узкой щели. И точно так же гадала, пролезу или нет. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь протискиваться. Иззубренная скала царапает мое лицо и бедра, во рту стоит привкус крови, но я вдруг проскальзываю и едва не падаю на дно более просторной пещеры с другой стороны.

– Ну вот, а ты боялась, – говорит Дейзи.

Теперь, когда мы с ней находимся в одном помещении, ее голос звучит громче. Такое впечатление, что она видит меня в темноте.

– Так, давай еще немного вперед.

Я двигаюсь на ее голос. Моя рука нащупывает уступ, и я, подтянувшись, выбираюсь из воды.

– Я тут.

Она где-то совсем рядом. Я слышу ее дыхание, перемешивающееся с моим собственным. Наконец-то она так близко, что я могу коснуться ее, и тем не менее я даже не пытаюсь.

– Что ты от меня хочешь?

– Я все это время была здесь. Наблюдала за тобой.

– Та открытка. Это ты ее послала.

– Да.

– И видео тоже были от тебя.

– Да, некоторые.

Я вслушиваюсь в гипнотическое «кап-кап-кап» – это вода сочится со свода пещеры. Я была права.

– Но зачем? Зачем ты все это делала?

– Ты до сих пор ничего не поняла?

– Чтобы отомстить мне? – спрашиваю я. – Но ты жива. Я ничего тебе не сделала.

Она вздыхает:

– Я думала, мы друзья.

– Так и есть! Мы до сих пор друзья. Ты ведь здесь.

– И ты все снимала. Ты все снимала!

– У меня не было выбора!

В ее голосе слышится насмешка.

– Не было выбора? «Меня заставили»? Ты и твой бойфренд Брайан. – Она смеется. – Ты думала, что он тебя любит. Он дарил подарки. Ты думала, что вытащила счастливый билетик. До тех пор, пока он не подсадил тебя на наркоту и не начал продавать своим дружкам.

– Нет. Все это было уже потом. После того, как я уехала в Лондон.

Она снова издает отрывистый смешок, больше похожий на презрительное фырканье. Как же мне холодно. Я чувствую, как тело отключается. Хочется закрыть глаза и уснуть.

– Ты серьезно? И ты говоришь, что до сих пор в это веришь? Даже ты не можешь быть такой дурой.

– Это правда, – настаиваю я.

И в это самое мгновение на меня со всей ясностью обрушивается шокирующая реальность. Я и Брайан, мы с ним в постели; он сказал, что любит меня, и я счастлива, но в то же самое время у меня отчаянно сводит живот. По венам в разные стороны разбегаются крохотные мурашки; меня начинает мутить, но потом он что-то мне предлагает. «Сейчас тебе полегчает, малышка, – говорит он. – Все будет как в первый раз».

В мои воспоминания врывается голос Дейзи:

– Ну что, теперь дошло?

Меня раздирают две противоборствующие силы. Со дна желудка вверх рвется волна тошноты, а сверху вниз опускается волна головокружения. Это не может быть правдой. Просто не может.

Но она права. Он делил меня с другими мужчинами. Сначала со своим дилером, как он его назвал. Ему нечем было с ним расплатиться, не хватало денег.

«Но есть и другой способ, – намекнул он. – Ты ведь передо мной в долгу». И хотя я говорила «нет», особо не сопротивлялась. Ломка довела меня до ручки. К тому времени я уже плотно сидела на наркотиках и была готова сделать что угодно.

– Что угодно? – спрашивает Дейзи, как будто прочитав мои мысли. – Даже втравить в это лучшую подругу? Отдать в их лапы? Подсадить и ее? Сперва на любовь к тебе, а потом и на наркоту.

– Нет, – говорю я. – Нет.

И немедленно понимаю: это тоже правда.

– А потом, когда она пригрозила все рассказать, они заставили тебя убить ее.

– Но я не убивала, – всхлипываю я. – Ты же не умерла. Дейзи, ты не умерла.

– Да, это правда, – соглашается она. – Я не умерла. А она умерла.

– Кто? Кто умер?

– Сама знаешь кто.

Она делает паузу, и в глубине души я знаю, что произойдет дальше.

Правда раскалывает меня напополам. Нет, твержу я, нет. Это невозможно, в голове не укладывается. Теперь я вижу в подвале нас обеих. У меня в руках камера, моя подруга связана и стоит на коленях. Я заманила ее сюда, сказав, что один человек хочет с ней познакомиться. Пообещала, что будет весело, что мы сможем попробовать кое-что новенькое, что мой бойфренд выбрал именно нас, что впечатления будут супер, лучше даже, чем в прошлый раз, нужно только расслабиться и дать этой штуке подействовать.

– Я не знала, что они задумали, клянусь тебе.

– Тем не менее ты все исполнила.

Я вспоминаю, как положила камеру на пол. Дейзи вскинула на меня глаза, из носа у нее текло.

«Не надо, – просила она. – Не надо, пожалуйста».

Она стояла на полу на коленях, умоляя меня о помощи. А я не могла ничего сделать, потому что теперь сама стала частью всего этого.

«У меня нет выбора», – прорыдала я.

И тут послышался голос Брайана:

– Давай! Если откажешься, мы сделаем все сами и повесим на тебя. Так что лучше давай сама.

И я подчинилась. Я приблизилась к ней с ремнем в руке. Мне не давал покоя вопрос, зачем ему понадобилось все снимать: то ли для того, чтобы было чем потом меня припугнуть, то ли он нашел кого-то, кто готов был заплатить за видео. Я не понимала. Но все равно сделала то, чего он от меня хотел. Я обвила ремнем шею моей лучшей подруги. А потом…

«Нет!»

– Ну что, теперь понимаешь? – спрашивает Дейзи.

В этот момент где-то в дальнем углу пещеры открывается нечто вроде дверцы, и темноту прорезает луч фонаря. Я мгновенно зажмуриваю привыкшие ко мраку глаза, но это не помогает. Тогда я усилием воли открываю их и озираюсь по сторонам в поисках подруги, но в пещере нет ни души. И никогда не было. Кажется, кто-то вытащил затычку и то, что еще оставалось от меня, утекло в водосток.

Я вижу все в мельчайших подробностях, в высочайшем разрешении. Я смотрю на стены пещеры – сырые, сочащиеся влагой стены, которые, изгибаясь, уходят вверх, к источнику ослепительного света; на следы кирки там, где своды расширили, чтобы сделать туннель проходимее.

Я невесомая, более живая, чем была на протяжении многих лет. Но этот мимолетный блаженный вакуум схлопывается. Все это время я разговаривала сама с собой, голос Дейзи звучал исключительно в моей голове. Она действительно жива и сейчас находится здесь, со мной, как находилась все это время – в Хоуп-коттедже, в Лондоне, и тогда, когда я сбежала. С самого начала.

Потому что Дейзи никогда не умирала. Я и есть Дейзи.

Тогда53

Постель ледяная, одеяло невыносимо тяжелое. В доме есть центральное отопление, но Дэвид его не включает. В углу комнаты стоит тепловентилятор, но он едва дует и воняет паленой шерстью.

Поэтому я лежу в постели и дрожу. Все равно я ничтожество.

Дэвид стучится в дверь:

– Дейзи?

«Не называй меня так», – думаю я. Как угодно, только не так.

– Можно мне войти?

Все должно произойти сегодня ночью. Уже совсем скоро. На море отлив. Я с самого начала все так и планировала, но теперь, когда время пришло, уже ни в чем не уверена.

– Дейзи, у тебя все в порядке? Я принес тебе супа.

Я сажусь в постели. Я и впрямь голодна. И мне понадобятся силы.

Знаю, что должна сбежать; мне нельзя здесь оставаться. План начал обретать очертания, как только они вернулись с торфяников, где похоронили Сэди. Брайан заявил, что теперь я его с потрохами и что, если не буду слушаться, он отправит видео, на котором я убиваю Сэди, в полицию. И я знаю, что он это сделает. И тогда все будет кончено. То, что я ненавижу себя за это, ничего не изменит, как и то, что они заставили меня это сделать, что у меня не было выбора. И это не видимость, у меня действительно не было выбора. Сэди взбунтовалась, угрожала всем рассказать, так что Брайан решил – надо преподать ей урок, а если бы я отказалась помогать, то и мне тоже.

Может, так было бы лучше, думаю я теперь. Тогда бы мне, по крайней мере, не пришлось жить с самой собой, с тем, что я сделала.

Это была моя идея, но теперь, когда доходит до дела, мне до жути страшно. Меня пугает даже не прыжок, не необходимость нырнуть в ледяную воду, доплыть до пещеры и добраться до подземного хода. Если все получится, если удастся уйти и никто не кинется в погоню, считая меня погибшей, этого будет мало, чтобы праздновать победу. Еще нужно будет перебороть наркозависимость. Мне понадобится помощь, а как ее получить, я не знаю. Прежде чем станет лучше, сначала станет куда хуже; вопрос лишь в том насколько.

Возможно, лучше остаться здесь и умереть. Возможно, именно этого я заслуживаю.

Дэвид осторожно ставит суп на тумбочку у кровати:

– Поешь.

– Мне страшно.

Голос у меня совсем слабый, как у маленькой девочки, и в глубине души я ненавижу себя за это.

– Я знаю, – говорит он. – Но ты справишься. Тебе помогут. Ты сильная.

Он всегда верил в меня. Это его голос я слышала в те мгновения, когда по-настоящему хотела броситься со скалы. Его голос, убеждающий в том, что под слоем всего наносного я хороший человек. Он всегда это знал.

– Думаешь, у меня получится?

Он кладет ладонь мне на локоть:

– Я в этом уверен.

Голос у него душевный и ласковый. Ни один другой мужчина в жизни не был со мной так добр. Добрее, чем я заслуживаю.

– Ты составила записку?

– Да.

– Я позабочусь о том, чтобы ее нашли.

– Ты покажешь ее маме?

– Придется. Она должна будет подтвердить, что это твой почерк.

– Но ты скажешь ей правду? Потом. Скажешь ей, что со мной все в порядке?

Он мягко кивает:

– Попытаюсь. Но это может быть слишком опасно.

Я благодарю его. Очень хочется рассказать ему, почему мне нужно уехать отсюда на самом деле; почему убедить их в том, что я мертва, – единственный способ покончить с преследованием. Очень хочется рассказать, как Брайан обманул меня: нужно только притвориться, что никто не собирается ее убивать. «Мы просто хотим ее припугнуть», – говорил он, и когда я поняла, что это ложь, было уже слишком поздно. Он заставлял меня затягивать ремень все туже и туже, даже когда она уже перестала кричать и тело ее обмякло. Он заставлял меня.

И тем не менее это сделала я. Это я оказалась недостаточно сильной, чтобы отказаться, чтобы дать отпор, чтобы заявить ему в лицо, какой он мерзавец. Если бы можно было повернуть время вспять! Я никогда не стала бы знакомить ее с Брайаном и никогда не стала бы знакомиться с ним сама. Мы с Сэди до сих пор были бы подругами, и одна не лежала бы в холодной земле, а вторая не готовилась бы инсценировать собственное самоубийство, рискуя погибнуть в процессе.

– Значит, ты помнишь, что тебе надо будет сделать после прыжка.

– Да, – отвечаю я.

Я знаю, что туннель ведет сквозь толщу скалы прямо в подвал к Дэвиду.

– И ты снимешь это на видео? Просто на всякий случай.

Он говорит, что все сделает. Мы уже все обсудили. Мое тело не найдут; в воде я сниму с себя кроссовки и куртку, но этого может оказаться недостаточно, чтобы убедить всех в моей гибели. Если придется, он должен будет доказать, что я действительно свела счеты с жизнью.

– И мы подождем. Подождем, пока кто-нибудь не окажется поблизости, чтобы все увидеть.

– Да, – подтверждает он. – Я буду смотреть в телескоп, пока не замечу, что кто-то идет. Спешить тебе некуда. Тогда мы можем быть уверены, что найдется свидетель. Все, что тебе останется сделать, – это прыгнуть и доплыть до пещеры.

Я говорю ему, что готова. Я буду ждать в туннелях. Мы заранее отнесли туда полотенца, смену одежды, фонарь, одеяло и запас еды. Возвращаться к Дэвиду сразу слишком рискованно, ведь меня могут искать, но когда опасность минует, он придет за мной и выведет наружу.

– Куда планируешь податься? – спрашивает он.

Я отвечаю без заминки. За много дней я все обдумала.

– В Лондон.

– Нельзя оставлять твое настоящее имя.

– Я знаю.

– Ты уже решила, как назовешься?

Сэди, думаю я. Я так долго хотела быть ею, представляла, что живу в их большом доме с ее мамой, а не в нашем задрипанном трейлере с моей. Воображала, что я такая же умная, как она, что я хорошо учусь в школе, что у меня есть будущее. Это вошло в привычку, так что, даже когда ее жизнь начала разваливаться на куски, я уже не могла остановиться. Каждый раз, когда очередной мужик взгромождался на меня, каждый раз, когда приходилось раздвигать ноги на этих их вечеринках, пока они один за другим по очереди проходили через меня, я представляла, что я – это не я. Я заставляла себя поверить, что я – это она. А я сейчас дома, смотрю телевизор; или я сейчас с парнем, который действительно меня любит, а не убеждает, что любит, до тех пор, пока я не оказываюсь перед ним в долгу. А может, просто делаю домашку или пеку с мамой пирог. Живу нормальной жизнью. У меня вошло в привычку притворяться Сэди всякий раз, когда мне было плохо, чтобы настоящая я, Дейзи, могла ничего не чувствовать.

Я вдруг понимаю, что все это время завидовала ей. Иначе почему, когда Брайан сказал, что пришел мой черед привести кого-нибудь новенького, я выбрала ее? И теперь, пусть вернуть ее не в моих силах, я могу попытаться жить так, как жила бы она. Хотя бы в память о ней, если уж не из каких-то других соображений.

Я открываю рот, чтобы назвать имя, которое собираюсь взять, но он не дает мне.

– Нет, – говорит Дэвид. – Мне лучше не знать.

– Но…

– Нам с тобой нельзя поддерживать связь, Дейзи, – печально качает он головой.

Я принимаюсь рассматривать свои руки. Потом произношу:

– Ладно.

Он протягивает мне ложку:

– Ешь.

Я зачерпываю суп, но тут же обжигаю язык.

– Ты разыщешь Сэди?

По вопросу Дэвида я понимаю, что в деревне поверили в историю, которую сочинил Брайан, – о том, что Сэди сбежала, что кто-то якобы видел, как она ловила попутку в сторону Лондона.

Нет, все-таки я не могу ему врать. Я опускаю ложку.

– Она умерла.

Дэвид замолкает. Я жду от него какой-то реакции – гнева или хотя бы потрясения, но он ничего не говорит. Наверное, он с самого начала это подозревал. На секунду мне кажется, он сейчас скажет, что мне это с рук не сойдет, что я должна пойти в полицию.

– Но она написала своей маме записку.

– Они заставили.

– А люди, которые видели, как она ловила попутку?

– Выдумывают. Или, может, им заплатили, чтобы они так говорили. В любом случае это была не она.

Мне очень хотелось бы, чтобы было так, как говорят, – больше всего в жизни. Но нет. Они вывезли ее тело на торфяники и там похоронили.

У меня разрывается сердце.

– Не могу больше ничего тебе рассказать.

Он касается моей руки:

– Ты и не обязана.

Я сделала бы что угодно, лишь бы вернуть ее. Лишь бы изменить то, что произошло. Я сделала бы ради этого все на свете. И тут мне вдруг слышится ее далекий голос. «Да? И что бы ты сделала? Оттерла свою руку с хлоркой? Вытравила татуировку, которая выдает в тебе Дейзи, убийцу? Срезала бы ее?»

Может, и срезала бы. Даже шрамы лучше, чем это клеймо на моем предплечье, этот идеальный круг, это «О». Как же глупо было с моей стороны наколоть ее там, где я могла ее видеть, где она была вечным напоминанием. А ведь он позволил выбрать место. Где тебе больше нравится, сказал он. Но я думала, что делаю это ради любви, мне хотелось, чтобы все ее видели, поэтому я выбрала то, что выбрала.

Я смотрю на тарелку с супом. Пар поднимается над ней, точно дым над пожарищем. Выжечь, что ли, эту проклятую татуировку? Что ж, если такова цена, да будет так.

Сейчас54

И вот я снова здесь. Клюнула на открытку, которую, судя по всему, хранила десять лет, потом послала Дэну и забыла об этом. Я здесь, в сыром туннеле, ведущем в подвал Дэвида. Он, похоже, узнал меня еще в тот день, когда я к нему заявилась. Причем узнал по-настоящему – что я Дейзи, а не Сэди, как я тогда думала и чего боялась. Видимо, он был настолько в этом уверен, что проник в мою комнату и стал рыться в вещах в поисках доказательств. Неудивительно, что он спросил, зачем я вернулась. Неудивительно, что он убеждал меня уехать, пока не поздно. Неудивительно, что он пытался показать мне запись прыжка.

Вот только Брайан опередил Дэвида. И заставил замолчать, прежде чем тот успел поделиться своими свидетельствами. Прежде чем успел передать мне видео со сценой моего самоубийства. Но Брайан допустил ошибку. Он позволил этому видео попасть мне в руки.

Я слышу голос, эхом отражающийся от каменных стен.

– Алекс?

Он возвращает меня в настоящее, но доносится словно из другого мира. Алекс? Кто это?

Некоторое время я вспоминаю. Голос слышится снова.

– Ты там?

Нет, думаю я, нет. Это все нереально. Но это не голос Дейзи и не мой тоже. Он принадлежит кому-то другому. Кому-то знакомому.

– Алекс! Отзовись!

Я жмурюсь на свет. Пытаюсь сосредоточиться, и постепенно остатки Сэди исчезают. Я заставляю себя ответить:

– Кто здесь?

Вопрос рикошетом отражается от стен пещеры. Я вижу чуть выше темный силуэт, размахивающий фонарем.

– Моника?!

Меня придавливает к земле дикий страх. Она во всем этом замешана. Неужели она в самом деле верит, что девушки ходят на «вечеринки» исключительно ради того, чтобы заводить мужчин и потом их шантажировать, а заниматься сексом их никто не принуждает? Она пришла за мной? Возможно, все-таки придется драться, хотя с ней шансы выйти победительницей несколько выше. И тут я вспоминаю: именно она была девушкой Брайана до того, как ее место заняла я; именно она завлекла меня к нему в лапы, обещая выпивку, сигареты и веселые тусовки, когда дома все было хуже некуда. Выходит, она с ним заодно, она все эти годы ему помогала.

И сейчас занимается тем же. Интересно, что случилось с Зои? Наверное, они заманили в западню ее, Кэт, Элли и всех остальных точно так же, как когда-то заманили меня.

– Алекс? – повторяет Моника. – Ты там?

Я молчу. Я в ловушке, бежать некуда. Думаю, я знала ее. Точно так же, как знала Брайана. Она была на несколько лет старше, она познакомила меня с одним из своих друзей, взрослым мужчиной, чье имя я вытеснила из памяти, тем самым бойфрендом в кожаной куртке, который угощал меня выпивкой, покупал подарки и говорил, что я красивая. Мы занимались сексом, и это было даже приятно, вот только вскоре он заявил, что я должна все это заслужить, и начал подкладывать меня под других мужчин – мужчин, готовых платить. Он привозил меня, а сам ждал снаружи – у притонов Молби, в пустых ремонтируемых домах, в зале игровых автоматов в Блэквуд-Бей и на втором этаже паба. Я пыталась сбежать, но Моника каждый раз говорила, что я, должно быть, сама провоцировала всех этих мужчин, что я несовершеннолетняя и уже увязла по самую шею и, если я пойду жаловаться, меня посадят в тюрьму. Я ей верила. А потом, когда от моей самооценки ничего не осталось, она познакомила меня со своим бойфрендом. С Брайаном. Прошло довольно много времени, прежде чем до меня дошло, что он все это контролирует, но к тому моменту было уже поздно. Я была по уши в него влюблена.

Я задерживаю дыхание. Нельзя допустить, чтобы она меня увидела. Но тут к ее голосу присоединяется еще один:

– Сэди?

Гэвин?

Луч фонаря мечется по стенам пещеры и в конце концов натыкается на меня.

– Черт. Вот она! Сэди!

В его голосе слышится невыразимое облегчение.

– Ты здесь! – выдыхает он, потом обращается к Монике: – Она здесь!

Неужели и он во всем этом замешан? Надо спасаться. Оскальзываясь на влажных камнях, я вступаю обратно в воду и погружаюсь с головой. Она, ледяная, смыкается надо мной, и я понимаю, что не могу даже пошевелиться. Нужно бежать, но куда?

Вариант только один. Обратно в темноту, в пещеру, а оттуда в море.

Впрочем, нерешительность дорого мне обходится. Гэвин дотягивается до меня и хватает за локоть.

– Стой! – кричит он. – Что ты делаешь?

Я вырываюсь, но он держит крепко. Чуть позади него Моника с фонарем в руках пытается перебраться через камни.

– Пусти меня!

Взмахиваю рукой, и, хотя удается высвободиться, я поскальзываюсь на ослизлых камнях и падаю лицом в воду. Черная глубина летит мне навстречу, я не могу дышать. Гэвин вновь хватает меня и пытается поставить на ноги.

– Дейзи! – кричит Моника. – Подожди!

Имя смыкается вокруг меня точно тиски. Желание сбежать пропадает; я прекращаю сопротивляться. Я обмякаю – должно быть, от шока. Гэвин крепко держит меня, и я слышу его изумленный голос:

– Дейзи?

Время останавливается. Я не знаю на сколько, но молчание нарушает Моника.

– Да, – подтверждает она. – Так, ладно.

Гэвин колеблется, у него явно масса вопросов, но она подхватывает меня под вторую руку:

– Помоги ей.

Они вытягивают меня из ледяной воды на узенький карниз и склоняются надо мной. Я закашливаюсь, и из ноздрей вытекает теплая соленая вода вперемешку с соплями. Гэвин придерживает мою голову, Моника тоже. Ее пальцы лежат на моем горле, и мне кажется, что сейчас она сожмет их и будет сжимать до тех пор, пока не выдавит из меня жизнь.

– Дейзи, – произносит она, наклоняясь к самому моему лицу, – ты должна пойти с нами.

Я мотаю головой. Мое тело отключается. Я не могу вернуться туда, в Блэквуд-Бей. Теперь, когда я знаю, что сделала с Сэди, не могу.

– Дейзи, идем! Здесь небезопасно, поверь мне.

Похоже, она имеет в виду Брайана. Он бросит катер у лодочного спуска и поспешит сюда. Но почему она мне помогает?

Нет ни сил, ни желания спрашивать. Теперь, когда я узнала, что сделала, все потеряло смысл. Мне плевать, что со мной будет.

Подождав секунду, Моника поворачивается к Гэвину:

– Помоги поднять ее наверх, а потом беги в деревню и приведи кого-нибудь.

Он стоит у нее за спиной и смотрит на нас обеих. Кажется, он растерян, не может понять, что происходит и стоит ли оставлять меня здесь наедине с Моникой.

– Я пытаюсь ей помочь! – кричит она, и Гэвин наконец стряхивает с себя оцепенение.

Вместе они поднимают меня на ноги, и мы карабкаемся по туннелю в подвал Дэвида. В темном углу скрывается выход – рассохшаяся дверца, заставленная старыми коробками. Над головой висит одинокая лампочка, оплетенная паутиной.

Моника поворачивается к Гэвину:

– Бога ради, скорее приведи помощь.

Я пытаюсь выдавить что-то сквозь клацающие зубы, но Моника мне не дает.

– Поверь, я хочу все исправить. – Она снова смотрит на Гэвина. – Иди! Что стоишь?

Он наконец решается и бежит вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Мы с Моникой приваливаемся к пыльной стене, слишком уставшие, чтобы говорить. Меня бьет дрожь, промокшая одежда липнет к телу, руки и ноги болят. Я могла бы умереть тут, в этом подвале, просто уснуть и больше не проснуться. И по заслугам. Но в глубине души я понимаю, что не имею права погибнуть. У меня есть важное дело: не допустить, чтобы все сошло Брайану с рук.

– Моника?

Поначалу кажется, она не слышит меня, но потом все же нарушает молчание:

– Ты была права. А я, идиотка, не желала замечать, что происходит у меня под носом. Он убеждал, что ничего такого нет. Девочки ходят на вечеринки, потому что им нравится. Они соблазняли мужчин, делали фото, а он потом их шантажировал. Девочки были в доле. Так он говорил.

Ее подбородок дрожит, и она закрывает лицо руками, чтобы я не видела, как ей стыдно, но не может сдержать слез.

– Я любила его, – рыдает она. – Всю жизнь. И верила каждому его слову. А он просто меня использовал.

Она все говорит, теперь уже шепотом:

– Он догадался, что ты вернулась. Сказал, ему бросилось в глаза, как странно ты держала сигарету – точно Дейзи. Сказал, нужно разрулить ситуацию. Он заставил меня заснять Блафф-хаус и потребовать, чтобы ты пришла туда одна. Но потом… Добавил, что единственный способ тебя заткнуть, – это убить. Тогда-то я все и поняла. Тогда-то я и поняла, что смерть Сэди не была случайной. Что он и ее убил.

Я смотрю на Монику, и меня сжигает стыд за наше общее прошлое.

– Нет. Это я ее убила, – вырывается у меня рыдание.

Мне хочется со всей силы вжаться в пол, провалиться сквозь землю.

– Дейзи, милая, он заставил тебя. У тебя не было выбора.

Я пытаюсь ей поверить. Ничего не выходит, но звучание моего настоящего имени действует странным образом – выводит меня из ступора. Я снова испытываю какие-то чувства. Острую жалость к Сэди и к остальным девочкам. К Монике.

– Ты все еще его любишь.

Она качает головой, но я вижу ответ в ее глазах.

– Как можно быть такой дурой?! – восклицает Моника. – Я думала, он меня спас.

– Спас тебя?

– От моего отца.

Она выдавливает эти слова еле слышно, но я понимаю, что она имеет в виду. Насилие описывает круг за кругом, как говорила доктор Олсен. Но, может, сейчас у Моники появился шанс разорвать этот порочный круг.

Впрочем, как и у меня. Мало-помалу я чувствую, как оживаю, просыпаюсь, очухиваюсь, точно мой старенький ноутбук.

– Как ты узнала, где меня искать?

– Мы с Гэвином вместе сообразили. Если ты спрыгнула со скалы и осталась жива, значит должен быть способ попасть обратно в дом. Он читал про контрабандистов и догадался. – Она замолкает, потом спрашивает: – Вчера вечером, когда приходила ко мне… Ты правда считала, что ты Сэди?

– Да, – отвечаю (я искренне в это верила, пусть даже одна на всем белом свете). – Но ты знала, что ее нет в живых.

Я размышляла о том моем эпизоде потери памяти, состоянии фуги. Должно быть, я сама выдумала большую часть своих якобы вернувшихся воспоминаний, в которых разрозненные обрывки реальности переплелись с моими собственными фантазиями и представлениями о жизни Сэди. А самые важные факты – что она мертва и что это я ее убила – начисто стерла из памяти.

– Моя психика… В какой-то момент она просто не выдержала. Я верила, что я – Сэди… Все эти годы.

Не выдержала и расщепилась надвое, думаю я. Наполовину Сэди, наполовину Дейзи.

И тут на меня обрушивается осознание: я понятия не имею, кто я такая.

Вот только это неправда. Я Алекс. Я снимаю фильмы. Я успешный режиссер, ну или была им когда-то.

– Ты пойдешь в полицию? – спрашиваю я.

Она смотрит в пол. Ей, разумеется, не хочется.

– Наверное, – произносит она наконец. – Расскажу, что здесь произошло. Мне придется.

– И о том, что я сделала.

– Это не твоя вина, – качает она головой. – Ты была совсем девочкой.

– Но уже и не ребенком.

– Не вини себя, Дейзи. Ты никак не могла ее спасти.

– Но это не отменяет того факта, что именно я ее убила.

Она открывает рот, чтобы возразить, но тут сверху раздается голос:

– Да, Дейзи. Ее убила ты.

Он доносится от входа в подвал. Поддерживая друг друга, мы пытаемся подняться, но я обессилена, и прежде чем хотя бы одна из нас успевает твердо встать на ноги, Брайан уже бежит вниз по лестнице. В руке у него что-то металлическое, он с размаху бьет Монику в висок. Она ахает, оседает и, цепляясь за все подряд, едва не увлекает за собой меня. Но я все же удерживаюсь на ногах, в то время как она с тошнотворным хрустом валится на землю.

Я бросаюсь на Брайана, но он слишком силен, плюс на его стороне эффект неожиданности; он толкает меня, и я падаю навзничь, больно ударившись головой о стену. Однако от удара во мне словно что-то прорывает. Как он смеет? Как он смеет считать, что может меня убить? Он жалок. Тогда я была ребенком, но теперь-то нет; я скорее умру, чем позволю ему снова хоть пальцем меня тронуть. Чувствуя, как подступают слезы, я вскидываю на него глаза и вижу нацеленный на меня пистолет. Ствол у него короткий и широкий, как у игрушечного. Ракетница.

– Брайан, – произношу я, ощущая, как рот наполняется кровью. – Не надо.

Он со смехом надвигается на меня. Я кошусь на Монику, но она не поднимается. Шевелится, но ее глаза закрыты.

– Моника, вставай, – умоляю я.

– Она тебе не поможет, – усмехается Брайан. – Больше не поможет.

Он бросает взгляд на дверь.

– И Гэвин тоже. Здесь только ты и я.

По подбородку у меня течет кровь.

– Дейзи…

– Не называй меня так!

– Почему? Это твое имя. Тебя так зовут.

– Нет. Я изменилась.

– Ты изменила имя. Но ты не стала другим человеком, и поступок твой никуда не делся.

Глаза у него ледяные, как океан.

– Ты заставил меня.

– Ну да, да. Я тебя заставил. И каким же образом?

Я ничего не говорю.

– Как все это будет выглядеть, Дейзи? Я сохранил все твои записки. О том, как сильно ты меня любишь. И все фотографии, на которых мы с тобой вдвоем. – Он делает паузу. – На которых мы занимаемся… В общем, сама знаешь чем.

Он с печальным видом качает головой.

– И те, на которых ты занимаешься тем же с другими. Так что не составит никакого труда убедить народ, что ты была шлюхой. И что ты приревновала, когда я выбрал Сэди. Поэтому и убила ее. Не смогла видеть меня с другой.

Это неправда. Мы собирались сбежать вдвоем. Она хотела меня спасти.

Я набрасываюсь на него – неожиданно, но мы в разных весовых категориях, и мне не удается сбить его с ног. Мы сцепляемся, наши силы теперь равны: он мощнее, зато я яростнее. Он пытается швырнуть меня в стену, но я хватаюсь за его куртку, и мы боремся, пока его лицо не оказывается в дюйме от моего.

– Ты ничтожество, – цедит он. – И всегда им была.

В мои вены точно впрыснули дозу адреналина. Я не та Дейзи, которую он помнит, я слишком часто дралась, выбиралась из слишком многих опасных переделок. Моя правая нога оказывается между его ногами, и я резко всаживаю колено ему в пах, одновременно дергая куртку вниз. Он воет от боли, и я с нечленораздельным воплем толкаю его. Он шлепается на пол, подняв тучу пыли, и я, для верности еще раз наподдав ему, уже лежащему, ногой, хватаю с пола ракетницу и трясущимися руками направляю дуло ему в грудь.

– Ты испоганил мне жизнь.

Он с глухим смехом сплевывает на пол кровь.

– Ты сама себе ее испоганила. А знаешь, я сохранил то видео. То самое, на котором ты убиваешь Сэди. Это ли не доказательство, Дейзи?

Я не могу дышать. В воздухе висит пыль. Перед глазами опять мелькают кадры, на которых я стою над моей подругой, затянув ремень на ее шее.

Прошлое вновь обрушивается на меня всей тяжестью. Он прав. Я убила ее. Я убила Сэди. Я должна была сказать «нет», я должна была сопротивляться, даже если бы это стоило мне жизни.

Я не смогу себя простить. Никогда. Пистолет трясется в руке. Брайан не сводит с него глаз, дожидаясь своего шанса. На секунду кажется, что я слышу вой сирен, но даже если и так, они слишком далеко и становятся тише. Это лишь игра воображения, последний ужасный фокус моего сознания.

– Мне было пятнадцать, – оправдываюсь я.

– И что?

Я слышу голос Сэди. «Вернись, – говорит она. – Мы можем сбежать. Мы победим его, поедем домой и доделаем наш фильм и дальше будем жить так, как будто ничего этого не было».

Нет.

«Оставь ее. Оставь Дейзи здесь. Пусть лежит на дне моря, как ты и считала все это время. Идем со мной, идем домой».

– Я не могу.

– Чего ты не можешь, Дейзи?

Я произнесла это вслух. Брайан не знает, что внутри меня живут два человека, две перепуганные девочки-подростка препираются друг с другом.

– Мне очень жаль, – говорю я.

На сей раз мне отвечает голос Дейзи.

«Нет, ты здесь не для того, чтобы сказать, как тебе жаль. Ты здесь для того, чтобы наконец принять наказание. Так прими его».

Я смотрю на пистолет в своей руке. Она права. Я убила Сэди и не понесла за это никакой кары. Я здесь не для того, чтобы победить. И даже не для того, чтобы извиниться. Я здесь затем, чтобы взять на себя ответственность.

Меня охватывает искушение бросить ему ракетницу, пусть покончит с этим. Но я этого не делаю. После всего, что он сотворил? Я невольно закрываю глаза. Он превратил меня в ничтожество, а потом заставил убить подругу. Это не моя вина. Его победой ничего не исправишь. И не стоит забывать и об Элли, и о Кэт, и о скольких еще других.

Я поднимаю пистолет, но уже поздно. Брайан на ногах, он перехватывает ствол. Я неистово сопротивляюсь, но он слишком силен; один толчок – и я лечу назад. Теперь оружие в его руках.

Он ухмыляется. О, я хорошо помню эту его кривую ухмылку! Оседаю на колени и склоняю голову, радуясь: если это конец, то я, по крайней мере, знаю свое имя.

– Давай не тяни, – говорю я.

Я в кои-то веки – как раз тогда, когда мне меньше всего этого хочется, – всецело оказываюсь в своем теле. Я ощущаю все неровности пола под ступнями и коленями. Я чувствую вкус пыли, висящей в воздухе, запах влаги, сочащейся из стен. Я слышу судорожное дыхание Моники, похожее на предсмертные хрипы.

Я закрываю глаза, ожидая приговора, ожидая смерти.

– Нет, – произносит он негромко. – Вставай. На этот раз ты спрыгнешь. На этот раз ты у меня спрыгнешь по-настоящему!

55

Небо затянуло облаками, волны бьются о скалу подо мной. Я смотрю назад, на Блэквуд-Бей: «Корабль», лодочный спуск, плавный изгиб береговой линии, уходящей вдаль к Крэг-Хед, ни единой живой души вокруг. Никого, кто помог бы мне. За десять лет ничего тут не изменилось. Все в точности такое, каким я помню.

Я делаю шаг к обрыву. По логике вещей, сейчас должна быть ночь, над головой – непроглядно-черное небо, усыпанное звездами. Пятнадцать шагов, от силы двадцать. Я иду вперед, Брайан позади меня. В одной руке он держит кочергу, которую нашел в гостиной Дэвида после того, как скрутил Монику по рукам и ногам и привязал к подвальной лестнице, а в другой – ракетницу. Но все это исключительно ради самозащиты. Я знаю, что он намерен сделать – довести меня до края утеса и заставить спрыгнуть, а если откажусь, столкнуть. Так или иначе я полечу вниз. Все будет выглядеть как несчастный случай или еще одно самоубийство. Брайан расскажет всем, что видел, как я падала, а он не смог меня остановить.

Теперь, когда уже слишком поздно, я наконец-то понимаю. Тогда, десять лет назад, я прыгнула со скалы, пытаясь сбежать из Блэквуд-Бей, и назвалась именем Сэди, пытаясь сбежать от самой себя. Я делала вид, что она не умерла, ведь это значило, что я ее не убивала и, следовательно, я не убийца. Я не чудовище.

А потом случилась диссоциативная фуга. Я дозвонилась Деву, и тот назвал меня единственным именем, которым я всегда называлась сама. И в тот момент я поверила, что меня так зовут. Вот только Дейзи на самом деле никогда не исчезала. Ни когда я получала специальность, ни когда опять вышла на улицы снимать «Черную зиму». Все это время она просто пряталась глубоко внутри, растравляя свою больную совесть и выжидая подходящего момента. А потом, десять лет спустя, я совершила ошибку. Я вернулась в Блэквуд-Бей и привезла ее с собой.

Не стоило вообще сюда ехать. Но откуда мне было знать?

Я смотрю вниз. По крайней мере, я встретилась с матерью. По крайней мере, я в последний раз увидела ее и теперь понимаю, что и она меня узнала. Несмотря на резкие перемены в моей внешности, она смутно поняла, кто я такая. Все, что она говорила, встало на свои места.

И Дэвид. Мой друг. Он тоже узнал меня. И пытался предостеречь.

Я стою на самом краю. В прошлый раз я прыгала с открытыми глазами. Теперь я это помню. Я поднимаю взгляд к небу. Жаль, что нельзя последний раз увидеть Бетельгейзе. Мертвую звезду. Впрочем, мне достаточно знать, что она там.

– Стой, – командует Брайан и указывает мне под ноги. – Камни видишь? Клади в карманы.

На земле лежат булыжники. Они утянут меня за собой. На этот раз он хочет быть уверен, что я мертва. И что мой прыжок точно будет выглядеть, как самоубийство.

Я наклоняюсь и поднимаю с земли первый камень. Он, скользкий от дождя, едва не вываливается у меня из рук.

– В карман.

Я подчиняюсь. Шрам на руке отчаянно чешется. Я избавилась от татуировки, но это не помогло. Да и как помогло бы? Я Дейзи, нравится мне или нет; я сделала то, что сделала, и теперь придется заплатить.

Но какой ценой? Неужели вот так?

– А Моника? – спрашиваю я. – А Гэвин? Даже если меня не станет, тебе ни за что не скрыть убийство. Разве что и их убить.

Он улыбается – жестоко и криво.

– О, за них не беспокойся. Моника поймет, чем ей это грозит, и вернется ко мне. Что же до Гэвина…

Он оставляет фразу висеть в воздухе. Я гадаю, что он собирается сделать. Сжечь Блафф-хаус вместе с ним? Я бы не удивилась. Вывез же он беднягу Элли на торфяники и бросил там для острастки – чтобы не болтала. А Дэвиду организовал передозировку и заставил его замолчать. Так что я знаю, на что он способен.

– Кто тебе помогает? – спрашиваю я. – Неужели все местные замешаны?

– Не все, – презрительно пожимает он плечами. – Но многие. Просто поразительно, как сговорчивы становятся люди, если у тебя оказывается видео, на котором они развлекаются с симпатичной малюткой вроде Зои.

– Зои, – говорю я. – Она что, тоже?..

– Мертва? Нет, она свалила. Никто даже не в курсе куда. Впрочем, вряд ли она вернется. Она не такая дура.

Я пропускаю эту шпильку мимо ушей и думаю о девушках из видео про конюшню. И о тех, кто записан в книжечку Моники, и о Кэт с татуировкой, которую ей явно не хотелось делать, – точно такой же, как у меня и у Моники. И кто знает, у скольких еще девушек? Он заклеймил нас всех.

– Сколько всего их было? Девушек.

– Немало. – Он взмахивает кочергой. – Больше камней клади!

Я беру еще один булыжник. Может, он прав, и я заслуживаю именно этого. Но неужели будет лучше, если я умру? Сэди больше нет, моя смерть ее не вернет. Лишь ознаменует победу Брайана.

И если я подчинюсь, если я прыгну, у него будут развязаны руки. Он не остановится. Кто знает, сколько еще юных жизней он сломает, прежде чем попадется или умрет. Я расстегиваю карман и кладу в него камень. Но там уже что-то лежит. Мой телефон. Не сразу, но мышечная память срабатывает, и я вслепую нахожу нужную кнопку. «Запись». Это водонепроницаемая модель, но я все равно боюсь, что телефон может не включиться. А если и включится, на видео будет только звук, к тому же приглушенный моей курткой, но больше ничего и не надо.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Что «зачем»?

– Зачем ты все это делал? Зачем ты все это делаешь?

Он ничего не говорит.

– Ради секса?

– Нет, – смеется он. – Дело не в нем.

– Значит, ради денег? Мужики платят тебе?

– Разумеется, платят. Но деньги тоже ни при чем.

– Тогда ради чего?

Он машет в сторону Блэквуд-Бей:

– Посмотри вокруг. Эта деревушка вся моя, с потрохами! И половина Молби тоже. Можешь себе представить, у меня есть компромат практически на любого здешнего мужчину! А если не на него самого, то на его отца, или брата, или друга. Им всем есть что скрывать. И они очень не хотят, чтобы их секреты всплыли. И как я уже сказал, просто поразительно, как сговорчивы становятся люди, когда боятся.

– Ты говорил, что любишь меня.

Он смеется. Презрительно, недобро.

– Я тебе говорил? Тебе было пятнадцать. Соплячка, ты ничего для меня не значила. И никто из вас не значил.

Несмотря ни на что, его слова ранят.

– Ты же говорил.

– Мало ли что я говорил.

– Но… Зачем?

– Так было проще всего заставить тебя делать то, что мне нужно.

– Все эти мужчины…

– Ой, только не начинай, – кривится он. – Ты ведь шлюха. Тебе это нравилось.

Я смотрю на Брайана. Ненависть вскипает во мне обжигающей волной, белой и слепящей. Мне хочется на него броситься, выцарапать ему глаза и вырвать язык. Но я скрываю свои чувства, как скрывала всегда, как научилась скрывать вообще все.

– Ты подсадил меня на наркоту.

– И это тебе тоже нравилось.

– Нет, ты меня заставлял. И требовал, чтобы я их отрабатывала.

– За все надо платить. И ты получала то, чего хотела. Спрос рождает предложение, вот и все.

– Но Сэди! Зачем ее убивать?

Давай, думаю я, признайся. Произнести это вслух. Но он молчит.

– Неужели забавы ради?

Он ощеривается:

– Забавы ради? Она была опасна. Она распускала язык. Она сказала что-то Дэвиду, я уверен. И своей матери тоже. От нее надо было избавиться, неужели ты не понимаешь? А сделав это твоими руками, я убил сразу двух зайцев. Заткнул вас обеих.

– Дэвид. Ты изображал из себя его друга.

– Врагов, говорят, надо держать поближе к себе.

– Он ничего не знал?

– Нет. Даже не догадывался. Он думал, это кто-то другой, из Молби. Даже малышка Сэди не отважилась ему про меня рассказать. Она же знала, что я сделаю с ее лучшей подругой, если она не удержит язык за зубами.

– В смысле, со мной?

– Угу.

– Что с ним случилось? Что за передозировка?

– Сама же знаешь ответ. Хватит тянуть время.

– Ты думал, если подделать его признание в обоих убийствах, их никогда с тобой не свяжут.

– Возможно.

– Ты чудовище, – выдыхаю я. – Ты просто больной.

– Весь мир болен, малышка.

В мыслях наступает полная ясность. Я очень четко себе представляю, как именно впишу только что снятое видео в фильм, который я по-прежнему планирую закончить. Как наложу его голос на кадры из того самого ролика, где я, пятнадцатилетняя, в одиночестве иду к краю земли. Может, на канале от меня ожидают чего-то другого, но какая разница? Именно такой фильм я должна снять, именно такой надо было снимать с самого начала.

– Поворачивайся, Дейзи.

– Нет, – говорю я, вытаскивая из кармана телефон. – Думаю, на этом можно закончить. Уверена, чтобы упечь тебя за решетку, этого будет более чем достаточно.

Как только он понимает, чем я размахиваю, его глаза расширяются; он пытается выхватить у меня телефон, но я прячу его за спину. Внезапно воцаряется полная тишина, нарушаемая лишь шумом моря внизу под нами; даже ветер и тот, кажется, утих.

– Отдай мне телефон.

– Нет, – повторяю я.

– Убежать ты все равно не сможешь, – ухмыляется он. – Просто некуда.

– А я и не собираюсь бежать, Брайан. Мне это не нужно. Записи достаточно. – Я нажимаю кнопку на сайте. – А теперь видео загружено на сервер. Что бы здесь ни произошло, покончено будет именно с тобой.

Я улыбаюсь. Его глаза забегали. Он понимает, ему крышка. Его преступления стали достоянием общественности. Он вскидывает кочергу, я задерживаю дыхание и в тот самый момент, когда он с силой опускает ее, уворачиваюсь в сторону. Я стою у самого края, но на этот раз сохраняю равновесие. Я не упаду, не полечу вниз.

– Даже если я сейчас погибну, – говорю я, – люди посмотрят видео с твоим признанием. Его услышат все.

Глаза Брайана прожигают меня насквозь, но я вижу, что в его взгляде что-то потухло. Он понимает, что ему не уйти. И что выход теперь только один. Он отбрасывает кочергу, и она со звоном летит вниз с обрыва. Его голова на мгновение падает, но потом он вскидывает ее. Он впивается в меня взглядом и неожиданно бросается ко мне. Что он хочет? Схватить меня, столкнуть вниз?

– Дейзи? – произносит он. – Малышка…

Я вспоминаю, что он сделал со мной, с Сэди, с Зои и бог знает со сколькими еще девушками, и, собрав все свои силы, толкаю его. Брайан теряет равновесие и срывается вниз с леденящим душу криком, который можно даже принять за смех. Провожаю его взглядом. Его тело мешком летит вниз, кувыркаясь в воздухе, и с плеском уходит в серую воду. Его голова то выныривает, то вновь скрывается в волнах. Раз, другой, третий. Я глубоко дышу, глотая холодный чистый воздух, и жду, не сводя глаз с моря, которое плещется далеко внизу.

Волны в последний раз накрывают его и смыкаются над головой. Больше он не всплывает.

Завтра56

Я паркуюсь и выхожу из машины. Раннее утро, не так давно рассвело. Лето на излете, и небо кажется бледным, но я уже вижу, что день будет ясным и погожим. На всякий случай я еще раз проверяю адрес. Каменные ступени ведут к внушительной входной двери. Я нахожу кнопку домофона и звоню.

Доктор Олсен уже вышла на пенсию, но, несмотря на это, согласилась со мной встретиться. Я рассказала ей всю правду – что мне удалось собрать ее по кусочкам и что я наконец выяснила, что произошло. Через несколько секунд дверь с жужжанием открывается.

– Алекс, дорогая, – говорит доктор Олсен, когда я поднимаюсь к двери ее квартиры.

Олсен ничуть не изменилась со времени нашей последней встречи. Она протягивает мне обе ладони и сжимает мои руки.

– Я так рада тебя видеть!

Она увлекает меня внутрь, и мы обнимаемся.

– Теперь я Дейзи, – поправляю я, и она извиняется.

Ничего страшного, говорю я.

Я и сама только недавно привыкла.

– Пожалуйста, зови меня Лорой, – просит она. – Проходи скорее! Ни за что бы тебя не узнала!

Я улыбаюсь. Квартирка у нее меньше, чем я ожидала, но очень уютная. Она наливает мне чая, потом усаживается на диван, а я тем временем устанавливаю камеру. Я работаю над новым фильмом. Он будет обо всем, что произошло в Блэквуд-Бей. О травме, насилии и о том, к чему они могут привести. О сломанных жизнях. Обо мне.

Я рассказала доктору Олсен, что до сих пор не могу вспомнить некоторые моменты из прошлого и что бывают дни, когда я вдруг ловлю себя на каком-то занятии, но совершенно не помню, как и зачем за него взялась.

– У тебя склонность к диссоциации, – поясняет Лора. – Возможно, она всегда у тебя была, но пережитая травма, скорее всего, усугубила ее. Это довольно распространенное явление.

– Вы хотите сказать, что многие люди притворяются кем-то другим?

– Не совсем. Диссоциация может принимать различные формы, и, разумеется, в чистом виде это расстройство встречается не так уж часто. У многих людей оно проявляется в том, что им кажется, будто они больше не находятся в собственном теле. Или как будто они под водой и руки и ноги им не подчиняются. Что же касается тебя… Подозреваю, когда все это происходило, твой мозг диссоциировал, чтобы защитить тебя от боли. Ты представляла, что живешь жизнью Сэди, а не своей собственной, и, возможно, травматические переживания привели к тому, что в моменты насилия ты практически превращалась в нее.

– Поэтому я убила ее? Из зависти?

– Дейзи, милая, – мягко говорит доктор Олсен. – Ты пережила чудовищную травму. Ты пила и принимала наркотики, зачастую против своей воли. Тебе угрожали убийством, если не подчинишься. И давай не будем забывать, что, со слов Брайана, он хотел просто припугнуть Сэди, чтобы она не рассказала вашему другу…

– Дэвиду?

– Да, Дэвиду. Чтобы она не рассказала Дэвиду больше того, что уже успела. Вероятно, после смерти Сэди ты испытывала колоссальное чувство вины, возможно, и ненависть к себе. Мне кажется, на то, чтобы пойти к Дэвиду и сказать ему, что тебе нужно уехать, у тебя ушли все оставшиеся силы. После этого твое сознание расщепилось. Подсознательно ты пыталась убить Дейзи – личность, погубившую Сэди, – и в то же самое время воскресить Сэди и вернуть ей жизнь, которую у нее отняли. Когда ты сбежала в Лондон и приняла решение назваться Сэди, ты делала это сознательно, но насилие не прекратилось и в Лондоне, и ты продолжила диссоциировать и верить, что ты – это она. Чем дальше, тем меньше ты различала, какие из воспоминаний принадлежат реальной Дейзи, а какие – вымышленной Сэди.

– А потом я напала на того парня, Ги.

– Да. И тебе снова пришлось бежать. Думаю, мы уже никогда не узнаем, почему ты выбрала именно Дил. Возможно, ты просто стремилась на побережье, а возможно, собиралась покончить с собой. В любом случае ты пережила состояние, называемое диссоциативной фугой, при котором люди обычно теряют память о своей личности, и диссоциативную амнезию (то есть твои воспоминания о жизни до фуги к тебе так и не вернулись). А потом, когда ты позвонила Деву и он назвал тебя Сэди…

– Я стала думать, что я и в самом деле она.

– Да. Вымышленные воспоминания, принадлежавшие той твоей субличности, которая была Сэди, стали реальными. А те, которые принадлежали Дейзи, начисто стерлись.

– А потом я еще раз сменила имя и стала Алекс.

– Да. И истина оказалась погребена еще глубже.

Я вздыхаю и устремляю взгляд поверх ее плеча, в окно. Чувство вины никуда не исчезло: я могла сделать больше, чтобы бежать, я должна была бороться отважней, попытаться спасти жизнь Сэди, даже если бы поплатилась за это своей. И не важно, что на самом деле это ни к чему бы не привело. Брайан просто-напросто убил бы нас обеих.

– Это обычное явление?

– Твой случай – пример исключительно ярко выраженного течения. Но диссоциация как механизм защиты от насилия – отнюдь не редкость.

Я киваю. Последний вопрос я задала больше на камеру. Доктор Олсен уже поделилась со мной статистическими данными для фильма, а еще связалась с некоторыми из своих бывших пациентов с предложением принять участие в съемках. Двое уже согласились, и еще один, кажется, склоняется к тому же.

Меня это очень радует. Не знаю, какую часть своей собственной истории я в конечном итоге смогу использовать. Мы с Моникой рассказали Хейди Батлер все – ну, или почти все. В данный момент Моника ожидает суда, что же касается меня, из Королевской прокурорской службы не далее как на прошлой неделе сообщили, что после тщательного расследования и рассмотрения всех обстоятельств дела они приняли решение не выдвигать против меня обвинения в убийстве Сэди. В этом не последнюю роль сыграла запись с признанием Брайана, пояснили они, вкупе с тем фактом, что на тот момент я была несовершеннолетней и действовала по принуждению. Брайан исчез.

Теперь я понимаю: Кэт, скорее всего, знала, что Сэди мертва; видимо, Дэвид рассказал ей. Именно на это она и намекала, когда я показала ей видео с Сэди, снятой на фоне трейлера. А я считала, что на нем Дейзи. «Это девушка, которую они убили».

Но я считала, что Сэди – это я, а на пленке – Дейзи. Я снова и снова ошибалась – каждый раз, когда видела фотографию моей подруги, будучи наивно убеждена, что уж я-то знаю, кто я.

Мы с доктором Олсен еще некоторое время беседуем, потом я выключаю камеру и благодарю ее.

– Посидишь еще? – спрашивает она. – Сейчас я приготовлю ужин. Ничего сверхъестественного, но я буду очень рада, если ты останешься.

Я качаю головой. Мы с Гэвином договорились встретиться вечером; он нашел какой-то новый ресторан и горит желанием мне его показать. Мы в самом начале отношений, но, кажется, уже друг в друга влюблены.

– Я бы с радостью, но никак не могу. Простите.

– Ничего страшного, – говорит Лора.

Я складываю свое оборудование, и доктор Олсен провожает меня до двери.

– А что случилось с Дэвидом? – спрашивает она.

– Он поправился.

– Хорошо. Ты до сих пор с ним общаешься?

– Нет, – отвечаю я.

В Блэквуд-Бей я вернулась всего однажды – когда мы с Гэвином приехали забрать мою мать и отвезти ее на юг. Дэвида я тогда видела мельком; я поблагодарила его и сказала, что никогда не забуду всего, что он для меня сделал. Для нас.

– Ты не должна себя винить, – говорит доктор Олсен, снова взяв мои руки в свои. – Знаешь что? Если бы не ты, все до сих пор так бы и тянулось.

Я говорю, что понимаю это.

В тот свой визит в Блэквуд-Бей я заехала еще кое-куда. На могилу Сэди – туда, где она пролежала десять лет, завернутая в полиэтилен. Ее тело даже не искали, потому что какой-то продажный полицейский – на которого у Брайана тоже был компромат – сказал, что якобы кто-то видел, как она ловила попутку на шоссе, а потом составил рапорт, что она нашлась в Лондоне, но не желает общаться ни с кем из своей прошлой жизни.

Теперь она на кладбище при церкви Святого Юлиана. Мне хочется думать, что она покоится с миром.

– Прости меня, – произнесла я в то утро на ее могиле. – За все.

И в это мгновение вдруг поняла: я рада, что приехала снимать фильм в Блэквуд-Бей. Если бы не это, она до сих пор лежала бы под деревом на торфяниках. Я так и была бы Алекс. Брайан благополучно сломал бы Элли и занялся бы следующей. А Моника так и любила бы его, теша себя иллюзиями, что девочки участвуют во всем добровольно.

Некоторое время я сидела на могиле Сэди. Поднялось солнце, вдалеке вспыхивало в его лучах море. Мне бы очень хотелось вернуть Сэди, но это не в моих силах. Глупо было думать, что у меня получится.

Я принесла для нее охапку цветов, розовых пионов, и оставила их там.

– Прощай, Сэди, – произнесла я, а потом поехала домой.

С. Дж. УотсонПрежде чем я усну

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей матери и Николасу

Я родился завтра,

сегодня я живу,

вчерашний день убил меня.

Парвиз Озия

Часть перваяСегодня

Я только что проснулась в чужой спальне. Я не понимаю, где я, как здесь очутилась, и пока не представляю, как доберусь домой.

Так… Понятно. Я провела здесь ночь. Разбудил меня женский голос. Сначала я подумала, что лежу в постели с женщиной, но потом сообразила, что это диктор читает новости, затем услышала радиобудильник, а когда открыла глаза, то увидела, где нахожусь. В совершенно незнакомой комнате.

Глаза привыкли, можно осмотреться; вокруг еще темно. На двери шкафа висит халат, вроде бы женский, но явно не для моего возраста; темные брюки аккуратно перекинуты через спинку стула возле туалетного столика; остальное не разглядеть. Будильник выглядит мудрено, но, кажется, я нашла нужную кнопку. Все, стало тихо.

Только теперь я слышу за спиной чье-то сопение и понимаю, что я в кровати не одна. Голое плечо, темные волосы с сединой. Это мужчина. Его левая рука лежит поверх одеяла, на безымянном пальце я замечаю обручальное кольцо. Я с трудом подавляю стон. Господи, он не только старый, но еще и женат! Мало того что я переспала со стариком, так еще в его собственном доме на супружеском ложе. Я откидываюсь на спину, надо успокоиться. Какая же я дрянь!

Интересно, где его жена? Может, пора сваливать, чтобы не напороться на истерику? Так и вижу – стоит тетка в дверях и визжит: «Шлюха, шлюха… Змея, тварь продажная!» Не представляю, как я буду защищаться, если она появится, да и смогу ли. Впрочем, непохоже, чтобы мой любовник был обеспокоен. Вот повернулся на другой бок и храпит.

Я лежу почти не дыша. Обычно в таких случаях я помню, что произошло накануне, но на этот раз полный туман. Наверное, была вечеринка, а может, мы завалились в бар или клуб. Должно быть, я жутко надралась. До такой степени, что абсолютно ничего не помню. До такой степени, что отправилась домой к мужчине с волосатой спиной и обручальным кольцом на пальце.

Я осторожно откидываю одеяло и сажусь на самый край кровати. Мне нужно в туалет. Тапочки, стоящие рядом, я не надеваю: знаете, трахаться с чьим-то мужем – это одно, но влезать в чужую обувь – ни за что на свете! Босыми ногами ступаю на пол. Я совершенно голая, поэтому немного боюсь войти не в ту дверь, наткнуться на соседа или на сына-подростка, но, к счастью, вижу ванную, дверь открыта настежь. Я захожу и запираюсь изнутри.

Спускаю воду в туалете, поворачиваюсь к раковине, чтобы вымыть руки. Тянусь за мылом… Нет, что-то не так. Поначалу я даже не понимаю, в чем дело. Я вижу совершенно незнакомую руку. Кожа на руке морщинистая, пальцы толстые. Неухоженные, обкусанные ногти – и… надо же, на пальце точно такое же простое обручальное кольцо, как у мужика в постели.

На секунду я остолбенела, потом пошевелила пальцами. Ой, пальцы, которые держат мыло, тоже шевелятся. Я вскрикиваю, мыло падает в раковину. Поднимаю глаза к зеркалу.

Оттуда на меня смотрит чужое лицо. Жидкие волосы, стриженные намного короче, чем я люблю, щеки и кожа под подбородком обвисли, тонкие губы опустились уголками вниз. Я едва сдерживаю вопль животного ужаса – и наконец вижу глаза. Вокруг них морщинки. Но я безошибочно понимаю: да, это мои глаза. В зеркале я вижу саму себя, только старше лет на двадцать. Нет, на двадцать пять. Или больше.

Этого не может быть. Меня трясет, я хватаюсь за раковину. Невольный крик подкатывает к горлу и вырывается сдавленным всхлипом. Я отступаю назад, подальше от зеркала, и только тут замечаю фотографии, прикрепленные к стене и к зеркалу. Одни – желтым скотчем, другие – бумажными стикерами, влажными, старыми, с загнувшимися концами.

Мой взгляд падает на одну из фотографий. Она подписана «Кристин» – стрелка указывает на меня новую, то есть старую: я сижу на скамейке на набережной рядом с каким-то мужчиной. Имя мне знакомо, но как-то смутно, словно я должна «через силу» поверить, что это я. На снимке мы оба улыбаемся, держась за руки. Мой спутник видный, привлекательный, и, присмотревшись, я понимаю, что это тот самый мужчина, рядом с которым я проснулась, который так и спит в постели. Рядом подпись: «Бен» – и дальше: «Твой муж».

Я ловлю ртом воздух и хватаюсь за стену. «Нет! – проносится в голове. – Нет, этого не может быть!» Я быстро пробегаю глазами по остальным снимкам. На всех мы с ним вместе. Вот я в каком-то безвкусном платье снимаю упаковку с подарка, вот мы вдвоем в одинаковых ветровках стоим на фоне водопада, а у наших ног возится собачка. А вот я сижу с ним рядом, потягивая апельсиновый сок, в том самом халате, что видела в спальне.

Я продолжаю пятиться, пока не упираюсь спиной в холодную кафельную стену. И в этот миг у меня в голове проносится нечто похожее на воспоминание… Я пытаюсь ухватить его, но оно улетучивается, как пепел на ветру. И тут я осознаю, что в моей жизни существует «тогда», «до», хотя я не могу сказать до чего, и «теперь», а между ними – лишь бездонная, безмолвная пустота, которая и привела меня сюда, в этот дом, к этому незнакомцу.

Я возвращаюсь в спальню. В руке у меня как улика одна из фотографий: на ней я вместе с мужчиной, рядом с которым проснулась.

– Что это значит?! – кричу я, слезы ручьем текут по лицу; мужчина садится в постели, глаза полуприкрыты. – Кто вы такой?

– Я твой муж, – произносит он сонным голосом, не обращая внимания на мою наготу; на лице ни тени волнения. – Мы женаты много лет.

– Что вы такое говорите? – Мне хочется бежать без оглядки, но некуда. – Лет? Каких еще лет?

Он встает с кровати.

– Держи. – Подает мне халат и ждет, когда я оденусь; на нем пижамные штаны, которые ему явно велики, и белая майка. Он смутно напоминает мне отца. – Мы поженились в восемьдесят пятом. Двадцать два года назад. Ты…

Я не даю договорить:

– Что?! – Кровь приливает к лицу, комната начинает кружиться. Тиканье часов где-то в доме отдает ударами молота. – Но… – (Он делает шаг мне навстречу.) – Как же?..

– Кристин, тебе сорок семь лет.

Я смотрю на него, и этот незнакомый мужчина мне улыбается. Я не хочу ему верить, я не хочу даже слышать, что он говорит. Но он продолжает:

– С тобой произошел несчастный случай. Очень серьезный. Ты получила травму головы. И теперь не можешь вспомнить многие вещи.

– Какие вещи? – говорю я. – Что, за все двадцать пять лет?!

Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне, как к испуганному животному.

– Да почти всю жизнь, – говорит мужчина. – Ты помнишь себя лет до двадцати. А порой и того меньше.

В голове ураган, проносятся какие-то цифры, даты… Мне не хочется задавать этот вопрос, но я понимаю, что должна:

– Когда… Когда это случилось?

Он смотрит на меня, на его лице смесь сострадания и отчаяния.

– Тебе было двадцать девять…

Я закрываю глаза. Сознание отказывается воспринимать эту информацию, но где-то в глубине души я знаю, что это правда. Сама того не желая, я вновь начинаю плакать, и он, этот Бен, тоже. По-прежнему стоя на пороге, я слышу, как он приближается. Вот он совсем близко, и я не отталкиваю его, когда он обнимает меня и крепко прижимает к себе. Мы стоим обнявшись и тихонько покачиваемся, и это движение какое-то родное. Мне становится немного лучше.

– Я люблю тебя, Кристин, – говорит мужчина.

Я знаю, что должна сказать: «И я тебя», но не могу. Я ничего не говорю. Какая тут может быть любовь? Он мне чужой. В голове хаос, нужно столько всего понять. Например, как я здесь очутилась, как живу изо дня в день? Но я не знаю, как спросить.

– Мне страшно, – говорю я.

– Знаю, – отвечает мужчина. – Знаю. Не волнуйся, Крис. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Все будет хорошо, поверь мне.

Он предлагает мне осмотреть дом. Я почти успокоилась. Надеваю короткие спортивные штаны и старую футболку, а он накидывает мне на плечи халат. Мы выходим на лестничную площадку.

– Ванную ты уже видела, – говорит он и открывает еще одну дверь. – А вот кабинет.

В комнате стеклянный стол, на котором стоит вроде бы компьютер, но до смешного маленький, похожий на игрушечный. Рядом металлический шкаф с ящиками, прямо над ним – доска для записей. Все в полном порядке, на своих местах.

– Время от времени я здесь работаю, – говорит Бен и закрывает дверь.

Мы пересекаем лестничную площадку, и он открывает другую дверь. Кровать, туалетный столик, шкафы с одеждой. Комната почти в точности повторяет ту, в которой я проснулась.

– Ты иногда спишь здесь, – говорит Бен. – Когда тебе хочется. Но вообще-то, ты не любишь просыпаться в одиночестве. Ты не понимаешь, где находишься, и пугаешься.

Я киваю. Ощущение, будто я пришла осматривать квартиру, которую собираюсь снять. А это мой будущий сосед.

– Пойдем вниз.

Я иду за ним. Он показывает гостиную, коричневый диван и такие же кресла, плоский экран на стене (он мне объясняет, что это телевизор), затем столовую и кухню. Я абсолютно ничего не узнаю. Даже когда вижу нашу с ним фотографию в рамке на стене.

– У нас там сад, – сообщает Бен, и я пытаюсь что-то рассмотреть сквозь стеклянную дверь, ведущую из кухни наружу.

Только-только светает, ночное небо становится чернильно-синим, и я различаю лишь огромный силуэт дерева и подобие навеса в дальнем конце небольшого сада. Я вдруг понимаю, что не знаю даже, в каком уголке планеты нахожусь.

– А где мы живем?

Он стоит позади меня. Я вижу наши отражения в стекле. Я. Мой муж. Оба не первой молодости.

– В Северном Лондоне. Крауч-Энд, – отвечает он.

Я невольно делаю шаг назад:

– Господи! Я даже представления не имею, где живу…

– Ну-ну, успокойся. – Он берет меня за руку. – Все уладится.

Я резко поворачиваюсь к нему, жду, что он сейчас объяснит, как именно все уладится.

– Сделать тебе кофе?

Меня передергивает от неожиданности, но я отвечаю:

– Да, спасибо. – (Он наливает в чайник воды.) – Черный, без сахара.

– Я знаю, – улыбается он. – Может, тост?

Я соглашаюсь. Должно быть, он много знает обо мне, но мне все равно кажется, что я проснулась в чужом доме и собираюсь завтракать с незнакомцем в надежде улучить удобный момент, чтобы попрощаться и поехать домой.

Все так, да не так. Похоже, это действительно мой дом.

– Я, пожалуй, присяду.

– Тогда иди в гостиную, там удобнее, – говорит Бен. – Я сейчас сам все принесу.

Я послушно иду.

Почти сразу появляется Бен. Дает мне скрап-альбом.

– Это твой альбом. Наверняка поможет. – (Дерматиновая обложка, довольно топорно имитирующая старую кожу, бесхитростно перевязана красной ленточкой.) – Я скоро.

Я сижу на диване. Альбом лежит на коленях непривычным грузом. У меня такое чувство, будто я лезу в чужую тайну. Но я говорю себе: что бы ни находилось внутри, этот альбом вручил тебе твой муж.

Развязываю ленту и открываю где-то в середине. Фотография: мы с Беном, гораздо моложе, чем сейчас.

Я с силой захлопываю альбом. Нервно глажу переплет, пролистываю насквозь. Я должна заполнять его каждый день.

Невозможно представить. Я уверена, это какая-то чудовищная ошибка, и все же ошибки нет. Вот она, правда – в зеркале наверху, в морщинистых руках, которые поглаживают сейчас альбом. Оказывается, я совсем не та, какой себя представляла, проснувшись утром.

Но кто же это был? Кто та женщина, которая проснулась в незнакомой постели и думает только о том, как сбежать? Я закрываю глаза. Меня словно уносит поток. Не за что ухватиться. Я чувствую потерянность.

Надо найти зацепку. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь определенном, значительном. Потеряно так много лет моей жизни.

Альбом поможет мне понять, кто я на самом деле, но я не хочу открывать его. Не сейчас. Хочу немного посидеть просто так, без прошлого, точнее, с прошлым, которое погрузилось в туман. Побыть где-то между возможным и реальным. Я боюсь узнать свое прошлое. Узнать, что у меня было и чего не было.

Входит Бен, ставит на столик поднос. Тосты, две чашки кофе, молочник.

– Все нормально? – спрашивает он, и я киваю.

Он садится рядом. Уже выбритый, в брюках, рубашке и галстуке он больше не напоминает мне отца. Скорее работника банка или офиса. «А он ничего», – проносится мысль, но я гоню ее прочь.

– И что, так каждый день? – спрашиваю я.

– В целом да. – Он берет тост, намазывает маслом. – Хочешь? – Я мотаю головой, и он откусывает кусочек. – Обычно ты все помнишь, пока бодрствуешь, но во время сна почти все забываешь… Кофе вкусный?

Я говорю, что очень. Он берет у меня альбом.

– Это что-то вроде твоего дневника. Несколько лет назад у нас случился пожар, сгорело много фотографий, других вещей. Но кое-что сохранилось. – Он показывает на первую страницу. – Это твой диплом. И твоя фотография в день окончания учебы.

Я рассматриваю фотографию. Я на ней улыбаюсь, щурясь на солнце, на мне черная мантия и фетровая шляпа с золотой тесьмой. Сзади меня, отвернувшись от камеры, стоит какой-то мужчина в костюме с галстуком.

– Это вы? – спрашиваю я.

– Нет, – улыбается он, – мы разного выпуска. Я тогда еще продолжал учебу. Химия.

Я поднимаю на него глаза:

– Когда мы поженились?

Он поворачивается ко мне, берет руку в свои ладони, и я поражена тем, какие у него мозолистые, немолодые руки, совершенно непривычное ощущение.

– Через год после того, как ты защитила докторскую. Мы встречались уже несколько лет, но ты, ну, мы оба считали, что надо подождать, когда ты закончишь учебу.

Что ж, разумно, хотя это решение, по-видимому, исходило от меня. А хотела ли я вообще выходить за него?

– Мы были без ума друг от друга, – сказал он, словно читал мои мысли. – И до сих пор без ума.

Я не знаю, что на это ответить. Улыбаюсь. Он делает глоток кофе и снова обращает внимание на альбом, который лежит у него на коленях, переворачивает несколько страниц.

– Ты занималась английской филологией, – продолжает он. – После окончания учебы сменила несколько работ. Секретарь, менеджер по продажам… По-моему, ты сама не понимала, чем хочешь заниматься. Я получил диплом бакалавра и учился, чтобы стать преподавателем. Несколько лет было тяжеловато, но потом дела у меня пошли в гору, и в результате мы живем, как живем.

Я осматриваю гостиную. Комфортно, стильный дизайн. Преуспевающий средний класс. Над камином картина в раме, лесной пейзаж. На каминной полке рядом с часами – фарфоровые фигурки. Интересно, участвовала ли я в выборе интерьера?

– Я преподаю в средней школе в этом районе. Сейчас я завуч, – говорит Бен, но в его голосе ни тени гордости.

– А я кем работаю? – задаю я вопрос, хотя на самом деле знаю единственно возможный ответ.

Он сжимает мою руку:

– Ты оставила работу. После несчастного случая. Ты не работаешь. – И, видно почувствовав мое огорчение, добавляет: – Тебе и не нужно. Я неплохо зарабатываю на двоих, у нас все есть. Мы хорошо живем.

Я закрываю глаза, кладу руку на лоб. С меня довольно, я хочу, чтобы он заткнулся. Больше информации мне не переварить, и если он не замолчит, я в конце концов взорвусь.

«Что же я делаю целый день?» – вертится на языке, но мне страшно услышать ответ, а потому предпочитаю промолчать.

Бен доел тост и отнес поднос на кухню. Вернулся уже в пальто.

– Мне пора на работу. – (Я почувствовала беспокойство.) – Не волнуйся. Я тебе позвоню. Обещаю. Просто помни: сегодня такой же день, как и вчера. Все будет в порядке.

– Но… – начинаю я.

– Извини, пора бежать, – перебивает он. – Да, перед уходом мне надо объяснить тебе кое-что.

Мы идем на кухню, и он показывает, где что лежит, что в холодильнике можно съесть на обед, а еще пластиковую доску на стене, к которой на леске подвешен черный маркер.

– Я пишу для тебя напоминалки, – говорит он.

На доске одинаковыми ровными буквами написано: Пятница и ниже: Стирка? Прогулка? (Взять телефон!) ТВ? Под словом Ланч Бен написал, что в холодильнике есть немного лосося, и добавил: Салат? В конце приписал, что будет дома к шести.

– Еще у тебя есть ежедневник, – говорит он. – В сумочке. Там в конце важные номера телефонов и наш адрес, на случай если ты потеряешься. И еще мобильный.

– Что?

– Телефон. Только без проводов. Его можно носить с собой и пользоваться вне дома, где угодно. Обязательно возьми его, если решишь куда-нибудь пойти.

– Хорошо, – произношу я.

– Отлично! – Мы идем в прихожую, он берет поношенный кожаный портфель. – Ну все, я пошел.

– Ладно, – говорю я, не зная, что еще сказать.

Ощущаю себя ребенком, которого родители, уходя на работу, оставляют дома одного. Кажется, сейчас услышу: «Ничего не трогай! И не забудь принять лекарство!»

Он подходит и целует меня в щеку; я не отстраняюсь, но и не целую его в ответ. Он собирается открыть дверь и вдруг оборачивается.

– Ой, чуть не забыл! – слишком громко произносит он, причем с неестественно радостной интонацией.

Пожалуй, он переигрывает. Очевидно, он заранее приготовил этот маленький спектакль.

Все оказалось гораздо проще, чем я думала.

– Мы сегодня вечером уезжаем, – говорит Бен. – На выходные. У нас ведь годовщина, и я решил забронировать кое-что. Ты не против?

– С удовольствием, – киваю я.

Он улыбнулся как будто с облегчением:

– Я уже жду не дождусь. Подышим морским воздухом, а? Это пойдет нам на пользу. – Он поворачивается к двери. – Я позвоню тебе попозже. Проверить, как дела.

– Да, – отвечаю я. – Позвони, пожалуйста.

– Я люблю тебя, Кристин. Всегда помни об этом.

Он закрывает за собой дверь. Я возвращаюсь в гостиную.

Немного позже, около полудня. Я сижу в кресле. Посуда вымыта, тарелки аккуратно стоят в сушке. Белье крутится в машине. Я придумала, чем себя занять.

Но сейчас я чувствую опустошенность. Бен сказал правду. У меня нет памяти. Ничего не помню. В доме нет ни единой вещи, которую я бы помнила. Даже фотографии – ни вокруг зеркала, ни в альбоме – не вызывают никаких ассоциаций, и с Беном у меня не связано никаких воспоминаний, не считая нашего утреннего общения. Как будто моя память стерта.

Я закрываю глаза, пытаюсь вызвать что-нибудь из небытия. Хоть что-нибудь. Вчерашний день. Прошлое Рождество. Любое Рождество. Свою свадьбу. Ничего.

Встаю, брожу по дому. Из комнаты в комнату. Медленно, словно дрейфуя. Веду рукой по стенам, по столам, по изгибам мебели… Но на самом деле ничего не ощущаю. Как же так получилось? Я размышляю. Рассматриваю ковры, разноцветные половички, фарфоровые фигурки на каминной полке, коллекцию декоративных тарелок на стене в кухне. Пытаюсь внушить себе, что это мое. Все это – мой дом, мой муж, моя жизнь. Но нет, это не принадлежит мне. Открываю шкаф в спальне, в нем висит незнакомая мне одежда – аккуратно, словно пустая оболочка некой женщины-невидимки. Женщины, в дом которой я проникла, попользовалась мылом и шампунем, надела халат и тапочки. Она затаилась во мне, как призрак, холодный и неприступный. Утром я со странным чувством перебирала белье в ящике, рассматривала трусы, лежавшие вперемешку с колготками и чулками, как будто боялась, что меня застукают. Когда я обнаружила в глубине шелковые трусики, колготки и чулки, мне стало ужасно неловко: такое белье покупают не только для себя. Наконец, положив все обратно в том же виде, я выбрала бледно-голубые трусики и подходящий лифчик, натянула плотные колготки, надела брюки и блузку.

Потом я села за туалетный столик, чтобы хорошенько рассмотреть свое лицо. Я осторожно подняла глаза на отражение в зеркале. Я разглядывала морщины на лбу и мешки под глазами, улыбнулась, увидела свои зубы, тонкие морщинки в уголках рта, «птичьи лапки» вокруг глаз. Я заметила пигментные пятна на коже, а на лбу странное бледное пятно, напоминающее не до конца прошедший синяк. Я нанесла немного тонального крема. Потом чуть-чуть пудры и румян. Мне представилась женщина – моя мать, как я понимаю, называвшая это боевой раскраской. И сегодня, после того как я накрасила губы и ресницы, это выражение было точно к месту. Я действительно ощущала, что готовлюсь к некой битве или битву готовят для меня.

Отправить меня в школу. Сесть и накраситься. Я пытаюсь представить еще какие-нибудь действия мамы. Но безрезультатно. Только какое-то марево, бездонные провалы между крохотными островками воспоминаний, годы, ушедшие в никуда.

В кухне я открываю шкафчики: упаковки пасты, пачки риса «Арборио», банки фасоли. Я не знаю этих марок. Я помню, как ела тост с сыром, рыбу на пару, сэндвичи с солониной. Я беру наугад банку с надписью «Молодой горошек» и пакетик с каким-то кускусом. Понятия не имею, что там внутри, и уж тем более – как это готовить. Как я выкручиваюсь, хозяйка дома?

Смотрю на чистую доску, которую показал перед уходом Бен. Слишком много слов было на ней написано, стерто, написано поверх, исправлено, и от каждого остался еле заметный след. Интересно, что я прочитала бы, если бы «вскрыла» все слои, до самого начала, расшифровав таким образом свое прошлое, но понимаю, что это ничего не дало бы. Уверена, я бы обнаружила краткие напоминалки да списки покупок и домашних дел.

Неужели это вся моя жизнь? И это все, что у меня есть? Я беру фломастер и пишу: Упаковать дорожную сумку к вечеру? Ничего выдающегося, зато надпись моя.

Послышался какой-то звук. Мелодия. Прямо из моей сумочки. Открываю ее и высыпаю все содержимое на диван: кошелек, пачка салфеток, ручки, помада, компактная пудра, чек за два кофе… И ежедневник. Размером с ладонь, на обложке – цветочный орнамент, в переплет вставлена ручка.

Нахожу телефон, который, как я понимаю, описывал Бен: он маленький и пластиковый, какой-то игрушечный. Звенит звонок, мигает экран. Я нажимаю, как мне кажется, на нужную кнопку.

– Алло, – говорю я.

Мне отвечает незнакомый мужской голос:

– Алло. Кристин? Это Кристин Лукас?

Мне не хочется отвечать. Фамилия звучит для меня так же незнакомо, как и имя. Мне вдруг кажется, что небольшой участок твердой почвы, который я обрела, превратился в зыбучий песок.

– Кристин, вы меня слышите?

Кто это может быть? Кто знает, где я и кто я такая? Но я понимаю: это может быть кто угодно. Чувствую, как мной овладевает паника. Палец тянется к кнопке, чтобы выключить телефон.

– Кристин, это я, доктор Нэш. Ответьте, пожалуйста.

– Кто это? – спрашиваю я, хотя имя мне незнакомо.

Человек отвечает уже по-другому, как будто с облегчением:

– Это доктор Нэш, я ваш врач.

Я снова напрягаюсь.

– Врач? – Мне хочется добавить, что я не больна, но даже в этом я не уверена. У меня вдруг резко начинает кружиться голова.

– Да, – говорит мужчина. – Вы не волнуйтесь, мы пытаемся разбудить вашу память. Все хорошо.

Я отмечаю, что он говорит в настоящем времени – «пытаемся». Значит, это еще один человек, которого я не помню.

– Что значит пытаемся?

– Мы вместе хотим достигнуть улучшения. Понять, что конкретно вызвало провалы в вашей памяти, и можем ли мы повлиять на это состояние.

Вроде все логично, хотя у меня тут же возникает новая мысль: почему Бен не упомянул о враче сегодня утром?

– Вот как? А что именно мы делаем? – спрашиваю я.

– Мы с вами регулярно встречаемся уже несколько недель. Приблизительно раза два в неделю.

Звучит неправдоподобно. Человек, с которым я якобы встречаюсь регулярно, но которого совершенно не помню.

Простите, но мы с вами не знакомы, хочется мне ответить. Я не знаю, кто вы такой.

Но я молчу. То же самое я могла бы сказать и мужчине, рядом с которым проснулась, а ведь он оказался моим мужем.

– Я вас не помню.

– Не волнуйтесь, я это знаю, – произносит он с особой мягкостью.

Если он говорит правду, то, должно быть, действительно все понимает. Он утверждает, что наша очередная встреча назначена на сегодня.

– Сегодня?! – восклицаю я и снова вспоминаю утренний разговор с Беном, список намеченных дел на доске в кухне. – Но мой муж ничего мне не сказал. – И тут понимаю, что впервые назвала Бена своим мужем.

Пауза. Затем доктор Нэш говорит:

– Боюсь, Бен не знает о наших встречах.

Я, конечно, замечаю, что он знает имя моего мужа.

– Как это может быть?! Он бы обязательно предупредил меня.

– Пожалуйста, поверьте мне, – просит доктор Нэш и вздыхает. – Я могу все объяснить вам при встрече. Мы с вами достигли больших успехов.

«При встрече». Интересно, как это возможно? Сама мысль о выходе из дому без Бена, даже если этот врач знает, где я живу и кто я, внушает мне ужас.

– Простите, но я не могу.

– Кристин, это важно. Если вы посмотрите в ежедневник, то убедитесь, что я говорю правду. Вы нашли его? Он должен быть в вашей сумочке.

Я беру книжку из кучи вещиц на диване. На обложке с цветочным орнаментом золотыми буквами отпечатан год: 2007. И это повергает меня в шок. На двадцать лет позже, чем надо.

– Нашла.

– Посмотрите на сегодняшнюю дату, тридцатое ноября. Там запись о нашей встрече.

Я не понимаю, как сегодня может быть ноябрь, а завтра декабрь, но листаю тонкие, как папиросный лист, странички до нужной даты. Вижу между страницами обрывок бумаги, на котором незнакомым почерком написано: 30 ноября – встреча с д-ром Нэшем. И ниже: Не говорить Бену. Интересно, видел ли это Бен, роется ли он в моих вещах?

Нет, решаю я, с какой стати! Остальные страницы пустые. Ни дней рождений, ни вечерних планов, ни гостей. Неужели здесь вся моя жизнь?

– Хорошо, – говорю я.

Доктор сказал, что заедет за мной, что он знает адрес и будет через час.

– Но мой муж…

– Не бойтесь. Вы вернетесь домой задолго до его прихода. Гарантирую.

Бьют часы на каминной полке, я оборачиваюсь. Они под старину – большой циферблат в деревянном ящике, римские цифры. На часах половина двенадцатого. Рядом лежит маленький серебряный ключик, видимо от них. Бен должен заводить часы каждое утро. Они действительно старые, даже интересно, откуда они у нас появились. А может, у них нет никакой истории, во всяком случае, связанной с нами, а мы просто увидели их на рынке или в комиссионном магазине и одному из нас они приглянулись. Скорее всего, Бену, тут же решаю я. Мне эти часы не нравятся.

Ладно, думаю я, увижусь с ним, а вечером, как только Бен вернется домой, все ему расскажу. Не могу поверить, что скрываю от него нечто настолько важное. Учитывая, как сильно я сейчас от него завишу.

Однако голос доктора Нэша мне странным образом знаком. И в отличие от Бена он не кажется абсолютно чужим. Более того, я понимаю, что мне легче поверить ему, чем своему мужу.

Он сказал: «Мы с вами достигли больших успехов». Я должна узнать, что он имеет в виду.

– Хорошо, – говорю я. – Приезжайте.

Доктор Нэш сразу предложил пойти куда-нибудь выпить кофе: «Вы не против?» Он сказал, что нет смысла ехать обратно к нему в офис – мол, он просто хочет поговорить.

Я киваю, соглашаясь. Когда он приехал, я была в спальне и видела оттуда, как мужчина вышел из машины, пригладил волосы, одернул пиджак, подхватил портфель. «Нет, это не он», – подумала я, когда он кивнул грузчикам неподалеку, но вот он направился к нашему дому. Какой молодой, слишком молодой для врача! А еще… не ожидала, что он будет так одет: спортивная куртка и серые вельветовые брюки.

– В конце улицы начинается парк, – говорит он. – Кажется, там есть кафе. Можем пойти туда.

Мы идем рядом. Очень холодно, и я плотнее заматываю шарф. Я радуюсь мысли, что у меня в сумочке лежит мобильный телефон, который дал Бен. Очень хорошо, что доктор не вынудил меня куда-то с ним ехать. С одной стороны, я почему-то верю этому человеку, но с другой, и это серьезнее, внутренний голос кричит изо всех сил: ты доверилась первому встречному. Незнакомцу!

Конечно, я взрослый человек. Но… неполноценный. И доктору Нэшу ничего не стоило бы увезти меня куда угодно, хотя я и не знаю, чего он от меня хочет. Я беззащитна, как дитя.

Мы доходим до перекрестка и ждем, чтобы перейти через дорогу в парк. Молчание становится тягостным. Я хочу дождаться, пока мы не присядем, но неожиданно для себя выпаливаю:

– Простите, а какая у вас специализация? Чем вы занимаетесь? Как вы меня нашли?

– Я нейропсихолог, – с улыбкой говорит он (неужели я задаю этот вопрос при каждой встрече?!). – Я занимаюсь пациентами с мозговыми расстройствами, особенно меня интересуют некоторые новейшие функциональные методики нейровизуализации. Довольно долго я был увлечен изучением того, как действует память. О вашем случае я читал в медицинских журналах, и мне удалось выйти на ваш след. Это было несложно.

Выехавшая из-за поворота машина приближается к нам.

– Из журналов?

– Да. О вас опубликовано несколько исследований. Я связался с учреждением, где вы проходили лечение, прежде чем вернулись домой.

– Вот как? Но зачем вы искали меня?

– Потому что хотел помочь вам, – снова улыбается он. – Я немного работал с пациентами, страдающими подобного рода расстройствами. И уверен, им можно помочь, хотя, конечно, терапия должна проводиться чаще, чем час в неделю. У меня появились идеи о том, как добиться по-настоящему заметных улучшений, и я хотел применить их на практике. – (Пауза.) – Кроме того, я пишу исследование о вашем случае. Это будет такая сенсация! – Он начинает смеяться, но тут быстро затих, увидев, что мне не до смеха, и кашлянул. – У вас редкий случай. Я уверен, мы сможем выявить гораздо больше о механизмах работы памяти, чем знаем сегодня.

Машина проезжает, и мы переходим дорогу. Мне вдруг становится неуютно, тревожно. Расстройства. Исследования. Вышел на ваш след. Я стараюсь дышать ровно, успокоиться, но тщетно. В моем теле словно две женщины: одной сорок семь, она уравновешенная, воспитанная, знает, как подобает себя вести, а как нет, а другой чуть больше двадцати, и она вопит от отчаяния. Я не могу решить, какая из них – я, но поскольку крика не слышно, лишь шум дороги вдалеке да гомон детей в парке, то, вероятно, верен первый вариант.

Ступив на тротуар, я останавливаюсь и спрашиваю прямо:

– Что со мной происходит? Я просыпаюсь утром в незнакомом доме, но оказывается, он мой. Рядом незнакомый мужчина, который утверждает, что мы с ним женаты много лет. А теперь появились вы – и, похоже, знаете обо мне больше, чем я сама!

– У вас амнезия, – медленно кивает он и чуть сжимает мне руку пониже плеча. – Уже давно. Вы не способны удерживать новые впечатления, то есть вы практически не помните событий большей части вашей взрослой жизни. Вы просыпаетесь каждое утро в уверенности, что вы юная девушка. А иногда – что вы ребенок.

Слышать это от него почему-то особенно тяжело.

– Выходит, все это правда?

– Боюсь, что да. Мужчина, с которым вы живете, Бен, действительно ваш муж. Вы вместе много лет. Вы поженились задолго до начала вашей болезни. – (Я киваю.) – Ну что, идемте?

Я не возражаю. Мы входим в парк. Дорожка идет вдоль ограды, неподалеку детская площадка – рядом с павильоном, откуда вереницей появляются люди с подносами. Мы подходим ближе, доктор Нэш идет за напитками, а я сажусь за один из облупленных пластиковых столиков.

Доктор возвращается с двумя бумажными стаканчиками с кофе: мне черный, себе с молоком. Он кладет в свой стаканчик сахар из сахарницы на столе, но мне не предлагает, и именно это сильнее всего остального убеждает меня: мы уже встречались. Он смотрит на меня и спрашивает, откуда у меня синяк на лбу.

– Что?.. – начинаю я, но вспоминаю: да, утром в зеркале я видела синяк; как видно, тональный крем его не скрыл. – Что? А-а, не помню. Так, ерунда. Он не болит. – (Доктор молчит, помешивая кофе.) – Вы говорили, с тех пор, как это случилось, за мной ухаживал Бен?

– Да, хотя не все время. Поначалу ваше состояние было настолько нестабильным, что вы нуждались в круглосуточном наблюдении. Бен забрал вас относительно недавно, только когда наступило улучшение и стало понятно, что он может ухаживать за вами самостоятельно.

Ага, значит, мое теперешнее состояние – это «улучшение». Я даже рада, что не помню то время, когда все было плохо.

– Наверное, он меня действительно очень любит, – говорю я, обращаясь скорее к себе, чем к доктору.

Он кивает. Оба молчим, потягивая кофе.

– Да, должно быть, очень.

Я улыбаюсь и опускаю глаза: вижу свои руки, сжавшие стаканчик с кофе, золотое кольцо на безымянном пальце, короткие ногти, скромно скрещенные ноги. Я не узнаю собственного тела.

– А почему мой муж не знает о наших встречах?

Нэш вздыхает и закрывает глаза.

– Буду откровенен, – он стискивает руки и наклоняется ко мне, – я сам попросил вас не говорить Бену, что мы встречаемся.

Меня молнией пронзает страх. И все же этот человек внушает мне доверие.

– Продолжайте, – прошу я.

Так хочется верить, что он в силах мне помочь.

– Дело в том, что к вам с Беном периодически обращались специалисты: врачи, психиатры, психологи, предлагая свою помощь. Но Бен упорно не хотел никого к вам подпускать. У него была ясная позиция: вы уже проходили курс интенсивной терапии, по мнению Бена не принесшей никаких результатов, кроме страданий. Вполне естественно, что он хотел оградить вас, а заодно и себя от новой боли.

Так, похоже, он не хочет слишком меня обнадеживать.

– Значит, вы убедили меня встретиться с вами втайне от него?

– Да. Сначала я обратился к Бену. Мы говорили по телефону. Я даже просил его о встрече, чтобы объяснить, что я могу сделать, но он мне отказал. Поэтому я связался с вами напрямую.

Меня снова охватил внезапный жуткий страх.

– Каким образом?

Он уткнулся взглядом в свой кофе:

– Я ждал у вашего дома. Подождал, когда вы выйдете из дому, и представился.

– И что? Я так сразу согласилась?

– Не сразу, нет. Мне пришлось постараться, чтобы убедить вас, что мне можно доверять. Я предложил, чтобы мы встретились только один раз, для единственного сеанса. И что самое главное – втайне от Бена. Я сказал, что объясню, почему мне так важно встретиться с вами и что я собираюсь вам предложить.

– И я согласилась…

Он быстро взглянул на меня:

– Да. Я сказал вам, что после нашей первой встречи вы можете решить – без всяких угрызений совести – рассказать Бену об этом или нет, но если вы решите не рассказывать, то я позвоню, чтобы убедиться, что вы помните о наших встречах.

– И я решила не рассказывать.

– Да. Вот именно. Вы говорили, что хотите дождаться каких-то результатов, прежде чем открыться ему. Вам казалось, так будет лучше.

– Ну и как?

– Что?

– Есть ли результаты?

Он делает очередной глоток кофе, ставит стаканчик на стол:

– Да, по-моему, явные. Хотя оценить их, строго говоря, довольно трудно. Но похоже, за последнее время к вам вернулся целый пласт воспоминаний, причем многое вы вспомнили впервые, насколько нам известно. И некоторые вещи вы помните четче по сравнению с недавним прошлым. К примеру, теперь вы нередко просыпаетесь, помня, что вы замужем. А еще… – Он замолкает.

– Что?

– Полагаю, вы ощущаете, что становитесь независимой.

– Независимой?

– Да. Вы больше не полагаетесь во всем на Бена или на меня, как было раньше.

Ага, вот в чем дело. Вот что он имеет в виду, говоря о результатах. Независимость. Может, он просто имеет в виду, что я могу сходить в магазин или в библиотеку без сопровождения, хотя в данный момент я бы не стала это утверждать. В любом случае лично я не считаю, что мне есть чем похвастаться перед мужем. Что там говорить, если, проснувшись, я даже не всегда помню, что он мой муж.

– И все?

– Это важное ощущение, – говорит доктор Нэш. – Не стоит его недооценивать, Кристин.

Я не отвечаю. Отпиваю еще кофе, оглядываюсь вокруг. Кафе почти опустело. Доносятся голоса из кухни, иногда шум воды, вскипающей в кофейнике, гомон детей вдалеке. Как трудно поверить, что парк находится так близко от моего дома, а я, хоть убей, не помню, чтобы когда-то здесь была.

– Вы сказали, мы встречаемся несколько недель. Чем именно мы занимаемся?

– Вы помните что-нибудь о предыдущих сеансах? Хотя бы немного?

– Нет, – отвечаю я. – Ничего. Я искренне считаю, что вижу вас впервые в жизни.

– Извините, что спросил, – смущается он. – Как я говорил, у вас бывают вспышки воспоминаний. Похоже, в какие-то дни вы помните больше, чем в другие.

– Я не понимаю. Выходит, я абсолютно не помню, чтобы мы с вами встречались, не помню, что случилось вчера, позавчера, в прошлом году. Но я способна воспроизвести события далекого прошлого. Из детства. Я помню мать. Помню университет, правда немного. Я не понимаю, каким образом могли сохраниться эти воспоминания, если все остальное стерлось?

Пока я говорила, доктор несколько раз кивнул. Я уверена, он уже это слышал. Возможно, этот вопрос я задаю ему каждую неделю. Возможно, мы каждый раз ведем примерно одинаковый разговор.

– Память – капризная штука, – объясняет доктор. – У нас есть краткосрочная память, которая может удерживать информацию в течение минуты или около того. Но есть и долгосрочная память, которая хранит огромные объемы информации, причем, по-видимому, неограниченное время. Нам известно, что эти две функции памяти контролируются разными частями мозга, между которыми существует нейронная связь. Есть еще одна часть мозга, которая превращает краткие, преходящие воспоминания в долгосрочные, чтобы вызвать их много позже.

Он говорит быстро и гладко, ясно, что сел на своего конька. Наверное, когда-то и я была такой. Уверенной в себе.

– Есть два основных типа амнезии. В первом случае, как правило, пострадавший не может вспомнить прошлые события, причем чаще всего почти стираются события самого недавнего прошлого. Например, человек, попавший в аварию, не помнит ни само происшествие, ни события последних дней и недель, но прекрасно помнит все, что происходило, скажем, за полгода до этого.

Я киваю: понятно.

– А во втором случае?

– Это бывает реже, – отвечает он. – Иногда отмечается неспособность трансформировать краткосрочные воспоминания в долгосрочные. Люди с этой патологией живут только «в данный момент»; они могут удерживать в памяти лишь недавние события, и то на короткое время.

Он замолкает, видимо ожидая моего ответа. Будто бы нам заранее выданы четкие реплики и этот диалог разыгрывается регулярно.

– А у меня что, оба типа? – спрашиваю я. – И потеря памяти, и неспособность формировать новые воспоминания?

Доктор прокашлялся.

– Да, как ни печально. Это нетривиальный случай, но вполне допустимый. Но у вас необычен сам «рисунок» амнезии. Похоже, вы не сохранили никаких устойчивых воспоминаний о вашей жизни, кроме детства; при этом вы способны сохранять новые воспоминания совершенно оригинальным образом. Вот если бы я вышел из комнаты и вернулся через две минуты, большинство пациентов с антероградной амнезией вообще бы не помнили, что мы встречались, тем более только что. А вы, похоже, способны удерживать в памяти крупные временны́е отрезки – вплоть до суток, а потом они стираются. Это совсем не типично. Честно говоря, это необъяснимо с точки зрения наших представлений об устройстве памяти. Получается, что вы без труда превращаете краткосрочные воспоминания в долгосрочные. И я не понимаю, почему они не сохраняются.

Да, видно, я веду беспорядочную жизнь, но все же имеющую видимость порядка, раз произвожу независимое впечатление. Повезло мне, похоже.

– Но почему? – спрашиваю я. – Что со мной случилось?

Он молчит. В кафе совсем тихо. Воздух кажется застывшим и липким. Когда доктор начинает говорить, его голос эхом отдается от стен.

– Расстройство памяти может быть вызвано многими причинами. Как долгое, так и кратковременное. Болезнь, травма, наркотики. Конкретные причины расстройства могут быть разными, в зависимости от того, какая часть мозга повреждена.

– Да-да, – перебиваю я. – Но что произошло со мной?

Он пристально смотрит на меня:

– А что рассказал вам Бен?

Я вспоминаю наш разговор дома. Несчастный случай. Вот что он сказал.

– Да в общем, ничего. То есть ничего конкретного. Сказал, что это был несчастный случай.

– Да. – Доктор тянется за портфелем, который поставил под стол. – Ваша амнезия вызвана травмой. Это правда, хотя и отчасти. – Он открывает портфель и достает блокнот; сначала я думаю, что он хочет проверить свои записи, но тут он протягивает блокнот мне. – Держите. Я хочу отдать его вам. Здесь изложена вся история. Лучше, чем в моем пересказе. Подробно говорится о причине вашего состояния. Но не только.

Я беру блокнот. Коричневый, в кожаной обложке, опоясан резинкой. Я снимаю ее и открываю страницу наугад. Бумага плотная, почти незаметно линованная, убористо исписанные страницы с красными полями.

– И что это? – спрашиваю я.

– Ваш дневник. Вы ведете его уже несколько недель.

Я потрясена.

– Дневник?

Интересно, почему он находится у него?

– Да. Конспект того, чем мы занимались в последние недели. Это я попросил вас вести его. Мы провели большую работу, пытаясь выяснить точный механизм работы вашей памяти. Я подумал, вам пригодится, если он будет у вас под рукой.

Я смотрю на блокнот:

– Так это написала я?!

– Да. Я предложил, чтобы вы записывали все, что захотите. Это практиковали многие люди с потерей памяти, но, как правило, без особого успеха, ведь период запоминания у них довольно краток. Но поскольку вы способны помнить многое и в течение целого дня, я подумал: что, если вы будете записывать разные события? Вдруг это поможет вам, так сказать, протянуть ниточку памяти из одного дня в другой? Кроме того, я считаю память своего рода мышцей, которую можно укрепить тренировкой.

– А вы читали дневник в течение этого времени? – спрашиваю я.

– Нет. Вы писали его для себя.

– Но как… – Я спохватываюсь и задаю другой вопрос: – А кто напоминает мне, чтобы я писала, Бен?

Доктор Нэш мотает головой:

– Я предложил вам вести его тайно. Вы прячете его у себя дома. А я звоню вам и говорю, где он лежит.

– Ежедневно?

– Да, как правило.

– А что Бен?

– Бен не читал дневника, – после некоторого молчания говорит он.

Интересно, что такого я записываю в дневник, чего не должен знать мой муж? Что за тайны у меня от него? Тайны, неведомые мне самой.

– Но вы-то читали? – спрашиваю я.

– Вы передали его мне несколько дней назад. И сказали, что я должен его прочитать. Что время пришло.

Смотрю на дневник. Вот это да, дневник! Вот она, связь с прошлым, хотя бы и с недавним.

– Значит, вы его прочли?

– Да, – отвечает доктор. – Практически. Во всяком случае, все самое важное. – Он замолкает, смотрит в сторону, чешет затылок; ему явно неловко.

Интересно, правду ли он сказал мне о содержании дневника?

– Я только хочу подчеркнуть, – говорит он, допивая кофе, – что вы сами дали мне дневник. Я вас не принуждал.

Я киваю и молча пью кофе, рассеянно листая блокнот. На внутренней стороне обложки вижу список дат.

– А это что? – спрашиваю я.

– Дни, в которые мы встречались. И те, которые наметили на будущее. Мы назначаем их по ходу работы. Я звоню и напоминаю вам, чтобы вы заглянули в дневник.

Я вспомнила о желтой бумажке, которую нашла утром между страницами другого блокнота.

– А сегодня?

– Сегодня ваш дневник был у меня. Поэтому мы написали записку.

Я снова киваю и пролистываю дневник до конца. Убористый, незнакомый мне почерк заполняет страницу за страницей. Кропотливая, многодневная работа.

Думаю о том, как же я находила на это время, но затем вспоминаю висящую у нас на кухне доску. Ответ очевиден: у меня просто нет других занятий.

Я кладу дневник на стол. В кафе заходит парень в джинсах и футболке, мельком смотрит на нас, потом заказывает кофе и садится за столик с газетой. Больше он на меня не обращает внимания, и я, двадцатилетняя, немного огорчаюсь. Словно я стала невидимкой.

– Ну что, пойдем? – говорю я.

Мы идем обратно тем же путем. Небо нахмурилось, в воздухе паутиной висит туман. Почва под ногами немного пружинит, как будто идешь по зыбучим пескам. На детской площадке медленно вращается пустая карусель.

– Мы ведь обычно не здесь встречаемся? – спрашиваю я. – Не в этом кафе?

– Нет. Обычно мы встречаемся у меня в офисе. Выполняем упражнения, проходим тесты.

– Почему же сегодня мы здесь?

– Я просто хотел вернуть вам дневник. Меня беспокоит, что вы его лишились.

– Он что, так важен для меня?

– Полагаю, да.

Мы переходим дорогу и направляемся обратно к нашему с Беном дому. Вот и машина доктора Нэша перед входом; окна спальни выходят на крошечный садик и короткую тропинку с аккуратными клумбами. Мне по-прежнему не верится, что я здесь живу.

– Хотите зайти? – предлагаю я. – Еще по кофе?

– Нет-нет, – качает он головой, – благодарю вас. Мне пора идти, у нас с Джули планы на вечер.

Но он не уходит, стоит и смотрит на меня. У него короткая стрижка с аккуратным пробором, вертикальные полоски на рубашке сочетаются с горизонтальными на пуловере. Только сейчас я понимаю, что он всего на несколько лет старше меня – той, двадцатилетней.

– Джули – это ваша жена?

Он улыбается, качает головой:

– Нет, она моя девушка. Вообще-то, невеста. Мы помолвлены – все время забываю.

Я тоже улыбаюсь. Вот они, детали, которые я якобы должна помнить. «Мелочи». Наверное, именно такие вещи я записываю в дневник, такие маленькие «крючки», на которых и держится вся жизнь.

– Поздравляю, – говорю, и он благодарит.

У меня такое чувство, что я должна задать еще какие-то вопросы, проявить интерес. Но не вижу смысла. Все равно то, что он расскажет мне сейчас, я забуду к завтрашнему утру. У меня есть только сегодня.

– Мне нужно домой, – говорю я. – На выходные мы уезжаем на побережье. Мне нужно собираться…

Доктор улыбается:

– До свидания, Кристин. – Он хочет уйти, но оборачивается. – В дневнике записаны номера моих телефонов. В самом начале. Позвоните мне, если захотите встретиться. Для продолжения занятий, конечно. Хорошо?

– Если? – спрашиваю я и вспоминаю, что по дневнику до конца года рассыпаны карандашные заметки о назначенных сеансах. – Разве у нас не запланированы встречи?

– Вы все поймете, когда прочтете дневник, – отвечает он. – Поверьте.

– Хорошо. – Я почему-то верю ему и радуюсь этому. Радуюсь, что могу доверять не только мужу.

– Все будет, как вы захотите, Кристин. Звоните в любое время.

– Я позвоню, – говорю я.

Он машет мне на прощание, садится в машину, смотрит вполоборота, разворачиваясь, выруливает на дорогу – и как не бывало.

Варю себе кофе и иду с чашкой в гостиную. Снаружи слышатся то чей-то свист, то грохот дрели, то взрывы звонкого смеха, но, когда я усаживаюсь в кресло, все превращается в слабый гул; лучи солнца робко пробиваются сквозь тюль, я чувствую их тепло на руках, на животе. Я вынимаю из сумки дневник.

Мне страшно. Я ведь не знаю, что там обнаружу. Сколько сюрпризов, возможно неприятных. Или загадок. На кофейном столике лежит альбом. Тоже с летописью моего прошлого, но по версии Бена. Интересно, прошлое в дневнике – иное? Открываю.

Первая страница не разлинована. В центре черной ручкой я написала свое имя. Кристин Лукас. Странно, что я не добавила ниже: «Личное!» или «Руки прочь!».

Но все-таки есть еще одна надпись. Неожиданная. Пугающая. Самое страшное открытие этого дня. Под моим именем крупными синими буквами записано:

НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ!

Но делать нечего – я переворачиваю первую страницу.

И начинаю читать свою историю.

Часть втораяДневник Кристин Лукас

Пятница, 9 ноября

Меня зовут Кристин Лукас. Мне сорок семь лет. У меня амнезия. Я сижу здесь, в незнакомой постели, и описываю свою жизнь; на мне шелковая ночнушка, которую мужчина, сообщивший, что он Бен, мой муж (кстати, сейчас он пошел вниз), подарил мне на 46-й день рождения. В спальне тихо, единственный источник света – лампа на прикроватном столике, приглушенный оранжевый ореол. Я словно парю в воздухе, лежа в облаке света.

Дверь спальни закрыта. Я пишу для себя. Тайком. По вдохам-выдохам дивана я слышу, как мой муж в гостиной приподнимается, тянется вперед, покашливает, воспитанно прикрывая рот. Я спрячу дневник, когда он поднимется. Суну под кровать или под подушку. Не хочу, чтобы он прочитал мои записи. И не хочу объяснять, откуда я его взяла.

Я смотрю на часы на тумбочке. Уже почти одиннадцать. Надо торопиться. Наверное, совсем скоро я услышу, что Бен выключил телевизор, потом заскрипит пол и погаснет свет. Заглянет ли он на кухню, чтобы съесть сэндвич или выпить стакан воды? Или сразу пойдет в спальню? Понятия не имею. Я не знаю его привычек. Я своих-то не знаю.

Дело в том, что у меня нет памяти. Если верить Бену и доктору, с которым я познакомилась днем, как только я усну, мой мозг сотрет все, что я сегодня узнала и сделала. Я проснусь завтра в том же состоянии, что сегодня утром. В уверенности, что я юная девушка. И впереди у меня вся жизнь с ее потрясающими возможностями.

А потом снова обнаружу, что это не так. Ведь все возможности уже использованы. Полжизни позади.

Доктора зовут Нэш. Он позвонил мне утром, посадил в машину и отвез к себе в офис. На его вопрос я ответила, что впервые его вижу; он улыбнулся – без всякой иронии – и открыл лэптоп на своем столе.

Он показал мне фильм. Точнее, видеоролик. Мы с ним сидели в тех же креслах, только были одеты по-другому. В ролике доктор Нэш дал мне карандаш и попросил нарисовать на бумаге разные фигуры, но глядя в зеркало, то есть чтобы все отображалось наоборот. Видно было, что мне трудно дается это задание, но сейчас меня интересовало не это, я неотрывно смотрела на свои огрубевшие руки и обручальное кольцо на пальце. Вот я закончила, и доктор явно чем-то доволен.

– Вы быстро схватываете, – произнес он: мол, где-то в самой глубине моего сознания хранятся результаты наших занятий, хотя сами занятия я не помню. – Это означает, что ваша долгосрочная память все-таки функционирует, – продолжил он.

Я улыбнулась ему, но как-то растерянно. Ролик закончился.

Доктор Нэш закрыл лэптоп. Он сказал, что мы встречаемся несколько недель и что у меня серьезное нарушение, как он выразился, «эпизодической памяти». Он объяснил, что́ это означает: я не запоминаю событий и подробностей своей биографии. Как правило, причина этого – неврологические расстройства. Структурные или биохимические. А возможно, гормональный дисбаланс. У меня редчайший случай, причем, по всей видимости, в особо сложной форме. Я спросила, что значит «особо сложной», и он сказал, что бывают дни, когда я не помню ничего, кроме событий раннего детства. Я вспомнила сегодняшнее утро, когда проснулась без всяких «взрослых» воспоминаний.

– Как часто? – спросила я.

Его молчание было красноречивее слов.

Очень.

Доктор продолжал: есть методики лечения персистирующей амнезии – медикаментозный и с помощью гипноза, но они все уже были испробованы.

– Но вам невероятно повезло, Кристин, – сказал он и объяснил, чем мой случай так разительно отличается от прочих. – Ваш набор симптомов не говорит о том, что вы утратили память навсегда. Вы можете помнить события в течение нескольких часов, пока не заснете. Вы даже можете вздремнуть – это не нарушает работы памяти. Пока не наступит глубокий сон. Это крайне необычно. Как правило, пациенты с потерей памяти не удерживают воспоминания дольше нескольких секунд.

– И?..

Он толкнул ко мне по столу коричневую записную книжку.

– Думаю, для вас будет очень полезно записывать что-то по ходу лечения: ваши ощущения, любые впечатления, воспоминания, которые вдруг всплывают. В этой книжке.

Я потянулась и взяла ее в руки. Новенькая, ни единой записи.

И это все лечение? – подумала я. Вести дневник? Я хочу помнить, а не только записывать.

Он словно прочел мои мысли:

– Кроме того, я надеюсь, что сам процесс записывания может вызвать новые воспоминания. Эффект накопления.

Я раздумывала. А собственно, какой у меня выбор? Вести дневник или оставить все как есть.

– Хорошо. Я согласна.

– Отлично. Вот я записал на обложке свои телефоны. Звоните, если понадобится помощь.

Я сказала «да» и взяла у него записную книжку, а он после паузы продолжил:

– Мы с вами здорово продвинулись в том, что касается воспоминаний о детстве. В основном мы рассматривали фотографии. – Я промолчала, и он достал из своей папки какой-то снимок. – Сегодня я хочу показать вам еще одну. Узнаете?

На фотографии дом. Сначала он мне кажется абсолютно незнакомым, но, когда я замечаю, что верхняя ступень выщерблена, меня как будто озаряет. Это дом, в котором я провела свое детство, тот самый дом, в котором, как мне показалось, я проснулась сегодня утром. Дом выглядел немного другим, нереальным, что ли, но все же это был он. У меня перехватило дыхание.

– Я жила здесь в детстве, – сказала я.

Доктор кивнул и объяснил, что мои воспоминания о ранних годах не повреждены. И попросил описать дом изнутри.

Я рассказала все, что смогла вспомнить: с порога попадаешь прямо в гостиную, в глубине небольшая столовая, гостей, как правило, вели по дорожке, что отделяла наш участок от соседского, сразу на кухню в задней части дома.

– А что еще? Что было наверху?

– Две спальни, – ответила я. – Одна сразу у лестницы, другая чуть дальше. В ванную и туалет, они в глубине дома, был проход через кухню. Раньше они находились в отдельном помещении, которое позже присоединили к главному дому, построив проход с кирпичными стенами и крышей из листового пластика.

– Дальше?

Я не понимала, чего он ждет.

– Не знаю…

Тогда он спросил, помню ли я какие-нибудь детали.

И я вспомнила.

– У мамы в кладовой стояла банка с надписью «Сахар», – начала я, – в ней она хранила деньги. Банка стояла на верхней полке, рядом с джемами. Она сама их делала. Мы собирали ягоды в лесу, куда ездили на машине. Куда точно, не помню. Мы втроем заходили далеко в лес и собирали чернику. Корзины, десятки корзин. А потом дома мама делала из ягод джем.

– Отлично, – сказал доктор, кивая. – Прекрасно! – Он что-то записывал в свой блокнот. – А что скажете об этих?

Он показал мне еще две фотографии. На одной была женщина, в которой я сразу узнала свою мать. А на второй была я. И я стала рассказывать доктору все подряд. Когда я замолчала, он забрал у меня снимки.

– Очень хорошо. Сегодня вы вспомнили о вашем детстве гораздо больше, чем обычно. Думаю, это из-за фотографий. – Он помолчал. – В следующий раз я покажу вам новые.

Я согласилась. Интересно, откуда у него эти снимки, и вообще, сколько он знает обо мне того, чего не знаю я!

– Можно, я возьму себе эту? – спросила я. – Ту, где мой старый дом?

– Конечно! – улыбнулся он и передал мне фотографию.

Я вложила ее между страницами дневника.

Доктор отвез меня домой. Он уже объяснил, что Бен не знает о наших встречах. Но по дороге добавил, что я должна хорошенько подумать, рассказать ли мужу о дневнике.

– Вам может стать перед ним неловко, – сказал он. – И вы уже не захотите записывать определенные вещи. На мой взгляд, очень важно, что сейчас вы записываете все, что приходит вам в голову. Кроме того, Бену может не понравиться, что вы решили продолжить лечение. – Он помолчал. – Возможно, вам лучше не показывать ему дневник.

– Но как я вспомню, что надо вести дневник? – спросила я, и тут меня осенило: – Вы мне напомните?

– Да, – ответил он и добавил: – Тогда вы должны сказать мне, где будете его прятать.

Мы уже подъехали к дому. Только сейчас я вдруг осознала, что это моя собственная машина.

– В шкафу, – сказала я. – Я буду держать его в глубине шкафа.

– Хорошо. Но обязательно напишите что-нибудь сегодня, прежде чем лечь спать. Иначе завтра утром это будет просто записная книжка, которая ни о чем вам не говорит.

Я ответила, что понимаю, так и сделаю, и вышла из машины.

– Удачи, Кристин! – пожелал доктор мне вслед.

Я в постели. Жду мужа. Разглядываю фотографию дома, в котором выросла. Он кажется таким спокойным, таким нормальным. И таким знакомым. Как я попала оттуда вот сюда? Что произошло? Какая у меня биография?

Бьют часы в гостиной. Полночь. Бен поднимается по лестнице. Сейчас я спрячу дневник в обувную коробку, которую поставлю на нижнюю полку шкафа, как пообещала доктору Нэшу. И продолжу писать завтра. Если он позвонит.

Суббота, 10 ноября

Я села за дневник днем. Бен внизу, читает. Думает, что я отдыхаю, но это не так, хотя я и утомилась. Нет на это времени. Я должна все записать, пока не забыла. Я должна вести дневник.

Смотрю на часы и записываю время. Бен предложил погулять сегодня днем. В моем распоряжении чуть больше часа.

Сегодня я проснулась, не зная, кто я такая. Открывая глаза, я готовилась увидеть угол прикроватного столика, желтую лампу, приземистый шкаф в углу комнаты, обои с ненавязчивым орнаментом из папоротников. Я ждала, что услышу, как мама суетится на кухне или как в саду насвистывает папа, подравнивая изгородь. Думала, что лежу в своей постели одна, если не считать игрушечного кролика с порванным ухом.

Не тут-то было. Наверное, я в спальне у родителей, подумала я, но тут же поняла, что ничего вокруг не узнаю. Комната мне абсолютно незнакома. Я лежала на спине и думала: «Что-то случилось. Что-то ужасное».

К тому времени, когда надо было спускаться к завтраку, я успела изучить фотографии вокруг зеркала и прочесть подписи под ними. Я уже знала, что я не ребенок и даже не юная девушка и что мужчина, который хлопочет на кухне и насвистывает под радио, не мой отец, не сосед и даже не мой парень, а муж, которого зовут Бен.

Я не решалась войти в кухню. Мне стало страшно. Ведь я увижу его впервые. Интересно, какой он? Сильно ли отличается от человека на фотографиях? Или они – тоже искаженная действительность? А что, если он старше, толще, с лысиной? Какой у него голос? Какие повадки? И вообще, удачный ли у нас брак?

Вдруг я увидела сцену: какая-то женщина – мама? – советует мне хорошо подумать. Мол, жениться – не воды напиться…

Я резко распахнула дверь. Бен стоял ко мне спиной, колдуя с лопаточкой над беконом, который шипел и шкворчал на сковородке. Он не слышал, как я вошла.

– Бен! – позвала я.

Он тут же обернулся:

– Кристин! Все хорошо?

Я не знала, что ответить, и в конце концов промямлила:

– Кажется, да.

Он улыбнулся с явным облегчением, я улыбнулась в ответ. Он выглядел старше, чем на снимках в ванной: больше морщин, больше седины, редеющие виски, но, как ни странно, казался даже более привлекательным. Челюсть тяжеловата, почти старческая, в глазах отчаяние. Я понимаю, что он напоминает мне постаревшего отца. Могло быть хуже, думаю я. Гораздо хуже.

– Ты видела фотографии? – спросил он, и я кивнула. – Не волнуйся, я все объясню. Проходи, устраивайся. – И он махнул в сторону коридора. – Там столовая. Я буду через минутку. Прихвати с собой вот это. – Он протянул мне мельницу для перца.

Вскоре появился и сам с двумя тарелками. Бледные кусочки бекона, обжаренные на собственном жире, яичница и поджаренный хлеб. Пока я ела, Бен рассказывал, как теперь протекает моя жизнь.

– Сегодня суббота, – сказал он.

Вообще-то, всю неделю он работает. Учителем в школе. Он рассказал про мобильный телефон в моей сумке, про доску для записей на кухне. Показал, где у нас хранится НЗ – две двадцатифунтовые купюры, свернутые в тугую трубочку и спрятанные за часами на каминной полке. Потом показал альбом, в который я иногда заглядываю, чтобы вспомнить отдельные моменты моей жизни.

– Вместе мы справляемся, – закончил Бен.

Хотя и не до конца, но я ему поверила, что мне оставалось!

Мы поели, потом я помогла ему убраться.

– Попозже сходим с тобой прогуляться, – сказал он. – Ты не против?

Я сказала, что нет, и он явно обрадовался.

– Я пока почитаю газету, ладно? – сказал он.

И я поднялась наверх. Как только я осталась одна, у меня пошли круги перед глазами, голова стала тяжелая и в то же время легкая, как шарик. Я ни за что не могла ухватиться. Все казалось призрачным. Я оглядывалась вокруг: вот дом, в котором я живу, но глаза ничего не узнавали. Мне вдруг захотелось убежать далеко-далеко. Надо было успокоиться.

Я села на край кровати, в которой спала. Надо ее заправить, что ли. Прибраться. Как-то занять себя. Я взяла подушку, хотела ее взбить, и в этот самый момент раздался какой-то зудящий звук.

Я не сразу поняла, что это за звук. Низкий, настойчивый. Нет, это была мелодия, тихая, приятная. Моя сумка валялась на полу, я подняла ее и поняла, что звук идет изнутри. Я вспомнила, что Бен говорил что-то про телефон.

Достала аппарат. Он светился. Я долго смотрела на него. Какая-то часть моего сознания, похороненная глубоко на задворках памяти, точно знала, от кого этот звонок. И я ответила.

Мужской голос произнес:

– Кристин? Вы меня слышите?

Я сказала «да».

– Это ваш доктор. Все в порядке? Бен с вами рядом?

– Нет, – ответила я. – Он… А в чем дело?

Мужчина представился и сказал, что уже несколько недель у нас занятия.

– Мы занимаемся вашей памятью. – Я не ответила, и он продолжил: – Вы должны мне доверять. Пожалуйста, загляните в шкаф в вашей спальне. – Он снова помолчал. – Там в самом низу обувная коробка. Откройте ее. В ней лежит ваш дневник.

Я бросила взгляд на шкаф:

– Но откуда вы знаете?

– Вы сами мне сказали. Мы встречались вчера. И вместе решили, что вы начнете вести дневник. Именно тогда вы и сказали, где будете его прятать.

Я вам не верю! – чуть не сорвалось с языка, но это было бы невежливо, кроме того, это была не совсем правда.

– Ну что, посмотрите? – спросил он, и я ответила, что посмотрю, тогда он добавил: – В таком случае не теряйте времени. И ничего не говорите Бену.

Я не нажала «отбой» и прямо с телефоном подошла к шкафу. Доктор говорил правду. В самом низу шкафа стояла обувная коробка – синяя, с крышкой от другой коробки с надписью «Scholl». А в ней лежал дневник, завернутый в кусок ткани.

– Нашли? – спросил доктор.

Я достала и развернула находку. Дневник был из коричневой кожи, видимо дорогой.

– Кристин?

– Да-да. Дневник у меня.

– Отлично. Там есть записи?

Я открыла дневник и на первой же странице прочитала: «Меня зовут Кристин Лукас. Мне сорок семь лет. У меня амнезия». Мне стало страшно и интересно. Как будто шпионишь, только за самой собой.

– Есть, – сказала я.

– Прекрасно! – воскликнул доктор, пообещал, что позвонит завтра, и мы разъединились.

Я не двигалась. Опустившись на пол прямо у распахнутого шкафа, так и не убрав постель, я начала читать.

…И была ужасно разочарована. Потому что не помнила ничего из того, о чем читала. Никакого доктора Нэша, никаких кабинетов, в которых мы якобы встречались, никаких тестов, которые я вроде бы проходила. Я только что слышала голос этого человека, но не могла представить ни его самого, ни нашего разговора. Дневник читался как триллер. Но потом я нашла между страницами фотографию. Это был дом моего детства, дом, в котором я бы с такой радостью проснулась. Он был реальным, это была зацепка. Значит, я встречалась с доктором Нэшем и он дал мне этот снимок, этот осколок моего прошлого.

Я закрыла глаза. Вчера я описывала вслух свой дом, банку из-под сахара, вспоминала, как мы собирали ягоды. Помню ли я все это? Могу ли восстановить что-то еще? Надеясь вспомнить что-нибудь новое, я подумала о маме, о папе. Появлялись безмолвные образы. Блекло-оранжевый ковер, ваза оливкового цвета. Желтый детский комбинезончик на кнопочках спереди и с вышитым на груди утенком. Ярко-синее пластиковое сиденье для машины и поблекший розовый горшок.

Вещи, краски… Но ничего о моей жизни. Ничего. Я хочу видеть своих родителей, подумала я и вдруг впервые ясно осознала, что их нет в живых и я это знаю.

Я вздохнула и присела на край незаправленной кровати. Между страницами дневника лежала ручка. Почти бессознательно я взяла ее и приготовилась писать. Поднеся ручку к бумаге, я прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться.

Именно тогда что-то произошло. Именно в этот миг мысль о смерти родителей запустила некий механизм, и я словно очнулась от долгого, глубокого сна. Ожила. И не постепенно, а резко. Как от удара током. Я вдруг очутилась не в собственной постели с открытым дневником в руках, а совсем в другом месте. Там, в прошлом, которое, как я думала, утрачено навсегда, почти осязая и чувствуя вкус окружающего. Я начала вспоминать.

Вот я прихожу домой, в тот самый дом, где выросла. Мне лет четырнадцать, я ужасно хочу поскорее дописать рассказ, над которым работаю, но вижу на столе записку:

Мы вернемся поздно. Дядя Тед заедет за тобой в шесть.

Я беру себе попить, сэндвич и усаживаюсь к ноутбуку. Миссис Ройс говорит, что я пишу ярко и неординарно, она считает, что я могла бы писать профессионально. Но я не знаю, что писать, не могу собраться. Я просто закипаю от ярости. Это всё они. Где они? Что они делают? Почему не взяли меня с собой? Я смяла листок и бросила в угол.

Картинка пропала, но тут же возникла другая. Более напряженная, более реальная. Отец везет нас на машине домой. Я сижу на заднем сиденье, уставившись в точку на лобовом стекле. То ли дохлая мошка, то ли грязь. Не важно. Я заговорила, сама того не ожидая.

– И когда вы собирались мне сказать?

Молчание.

– Мама!

– Кристин, – говорит мама. – Не надо.

– Папа! Когда вы собирались мне сказать? – (Молчание.) – Папа, ты умрешь?

Он оборачивается ко мне и улыбается:

– Нет, солнышко. Конечно нет. Разве что когда стану совсем стареньким. В окружении целой толпы внуков.

Но я знаю, что это неправда.

– Мы будем бороться, – говорит отец. – Я обещаю.

У меня перехватило дыхание. Я открыла глаза. Все, картинка исчезла, испарилась. Я сидела в спальне, в которой проснулась сегодня утром, но на секунду она показалась мне странной. Какой-то плоской. Бесцветной, лишенной энергии, словно я смотрела на старую, выцветшую фотографию. Как будто ураган из прошлого высосал всю жизнь из настоящего.

Я опустила глаза: вот он, мой дневник. Ручка выскользнула у меня из пальцев и скатилась на пол, оставив на странице неровную синюю линию. Сердце билось как бешеное. Я вспомнила! Причем что-то существенное, важное. Значит, ничего не потеряно. Я подняла ручку и начала быстро все записывать.

Пожалуй, я остановлюсь. Закрываю глаза, пытаясь вернуть воспоминания, и у меня получается! Вот я. Вот мои родители. Мы возвращаемся домой. Все кажется не таким ярким, немного в тумане, но главное – всё на месте. Я так довольна, что все записала. Я ведь знаю, что мало-помалу воспоминание сотрется. А теперь оно не исчезнет бесследно.

Бен, наверное, уже дочитал газету. Он крикнул мне снизу, готова ли я. Я ответила, что готова. Сейчас только спрячу дневник в шкаф, надену куртку и сапоги. Позже напишу еще. Если что-нибудь вспомню.

Это написано несколько часов назад. Нас весь день не было дома, мы только что вернулись. Бен на кухне, готовит на обед рыбу. Он включил радио, ритмы джаза доносятся и сюда, в спальню, где я расположилась. Я не стала предлагать Бену свою помощь – так мне не терпелось побыстрее подняться наверх и записать все, что произошло сегодня днем. Но Бен и не возражал.

– Иди отдохни, – сказал он. – Есть будем минут через сорок пять. – (Я кивнула.) – Я позову, когда все будет готово.

Я смотрю на часы. Если писать быстро, времени мне хватит.

Мы выехали примерно в час дня. Ехали недолго, вскоре Бен припарковал машину у длинного невысокого здания; в каждом окне с широкими рамами сидело по сизому голубю, входная дверь обита рифленым железом.

– Это бассейн, – сказал Бен, выйдя из машины. – Он открыт летом. Ну что, пойдем?

Цементированная дорожка вилась вдоль подножия холма. Мы шли молча, слушая лишь карканье ворон на футбольной площадке, жалобный лай собаки где-то вдалеке да крики детей – обычный городской шум. Я думала об отце, которого уже нет, и о том, что я хотя бы помню об этом. По треку стадиона бегала девушка, я наблюдала за ней, пока ее не скрыла от нас высокая ограда; мы двинулись вверх по тропинке. Наконец появились признаки жизни: мальчик запускает воздушного змея, позади его страхует отец; девушка выгуливает на поводке маленькую собачку.

– Это Парламент-хилл, – говорит Бен. – Мы часто здесь гуляем.

Я молчала. Сквозь низкие облака город был виден как на ладони. Он казался тихим. И меньше, чем я представляла. Я могла взглядом охватить его целиком, до далеких холмов. Я видела высоченную башню компании «Бритиш телеком», купол собора Святого Павла, электростанцию в Баттерси. Они были мне смутно знакомы, хотя я не знала почему. Были и другие неизвестные мне сооружения: высоченное стеклянное здание, похожее на толстую сигару, огромное колесо обозрения – на довольно приличном расстоянии. Как мое собственное лицо, они казались чужими и одновременно знакомыми.

– Я узнаю это место, – сказала я.

– Да. Мы ходим сюда давно, и вид постоянно меняется.

Мы пошли дальше. Большинство скамеек было занято, люди сидели парами и поодиночке. Мы направились к свободной скамье почти на самой вершине и сели. Я почувствовала запах кетчупа: под скамейкой лежал недоеденный гамбургер в картонной упаковке.

Бен осторожно подобрал его, выбросил в соседнюю урну, а затем устроился рядом со мной на скамейке.

– Это Канэри-Уорф. – Он указал на здание, которое даже отсюда, издали, выглядело непропорционально высоким. – Башня была построена в начале девяностых. Там сплошь офисы.

Девяностые. Было так странно слышать небрежное упоминание десятилетия, которое прошло мимо меня. Господи, сколько же я пропустила! Новая музыка, фильмы, книги, а сколько событий! Стихийные бедствия, катастрофы, войны. Возможно, какие-то страны исчезли с карты, а я просто дрейфовала из одних суток в другие, ничего не запоминая. И главное, пропала огромная часть моей жизни! Сколько пейзажей, которые я не узнаю, хотя вижу их изо дня в день…

– Бен, расскажи мне о нас.

– О нас? Что ты имеешь в виду?

Я повернулась к нему. Холодный порыв ветра хлестнул меня по лицу. Где-то залаяла собака. Я не знала, что именно спросить, ведь он уверен, что я совсем ничего о нем не помню.

– Прости, но я ничего не знаю о наших отношениях. Ни как мы познакомились, ни когда поженились, понимаешь!

Он улыбнулся и подвинулся ко мне вплотную, мы сидели, касаясь друг друга. Потом он положил руку мне на плечо. Я занервничала, но вспомнила, что он не чужой мужик, а законный муж.

– О чем именно тебе рассказать?

– Не знаю… – сказала я. – Как мы встретились?

– Ну, мы оба были в университете, – начал он. – Ты как раз начала работу над докторской диссертацией, помнишь?

– Не помню, – помотала я головой. – Что я изучала?

– Ты окончила английское отделение, – ответил Бен.

И тут передо мной, словно вспышка, возникла сцена. Я сижу в библиотеке, ах да, кажется, я тогда писала работу по теме «Феминизм в литературе начала ХХ века». Хотя, возможно, эти материалы мне понадобились для рассказов; мама не поняла бы меня, но, по крайней мере, не заподозрила бы ничего неприличного. Воспоминание так и стояло перед глазами, настолько реальное, что казалось, я могу до него дотронуться. Но Бен заговорил, и все исчезло.

– Я тоже писал свою дипломную работу. По химии. Мы постоянно с тобой сталкивались. В библиотеке, в баре, повсюду. И каждый раз я поражался, какая ты красивая. Но все не осмеливался заговорить с тобой.

– Серьезно? – рассмеялась я, так как не могла представить, что могу кого-то напугать.

– В тебе было столько уверенности. И столько энергии. Ты могла часами сидеть, обложившись книгами, читала, что-то записывала, потягивая кофе из стаканчика. Ты была такая красивая. Я даже не мечтал, что ты обратишь на меня внимание. Но однажды так получилось, что мы сидели рядом в библиотеке, и ты случайно толкнула свой стаканчик, и кофе пролился прямо на мои книги и тетради. Ты так извинялась, хотя мне было все равно, потом мы вместе вытирали кофе, и я предложил купить тебе еще стаканчик. Ты сказала: «Что ты! Это я должна пригласить тебя на кофе – в качестве извинения!» Я согласился, и мы пошли в кафе. Вот так все и началось.

Я попыталась представить эту картину: юноша и девушка в библиотеке, книги в луже кофе, мы смеемся… Но не смогла, и мне стало так грустно. Я подумала: ведь у каждой пары есть своя история любви – кто с кем первый заговорил, кто что сказал, – а я ничего не могу вспомнить… Хвост воздушного змея, которого запускал маленький мальчик, затрепетал на ветру и затрещал, как гремучая змея.

– И что было потом? – спросила я.

– Ну, мы стали встречаться. Все как у всех. Я получил диплом, ты получила степень, и мы поженились.

– Как это было? Кто сделал предложение?

– Конечно я, – сказал он.

– А где? Расскажи все в подробностях.

– Мы были так влюблены друг в друга, – начал Бен, отвернувшись и глядя вдаль. – Мы все время проводили вместе. Вы с подругой снимали квартиру, но ты там почти не появлялась. Потому что практически жила у меня. Нам так нравилось жить вместе, что пожениться для нас было естественно. И вот на День святого Валентина я купил тебе мыло – особенное, дорогое, ты такое обожала, – но перед этим снял целлофановую обертку и вдавил в мыло обручальное кольцо. Потом снова красиво упаковал и преподнес тебе как подарок. А когда в тот вечер ты пошла в ванную, то обнаружила кольцо и сказала мне «да».

Я улыбнулась при этой мысли. Чепуха какая – кольцо в мыле, подумать только, я ведь могла не сразу открыть мыло, и кольцо дожидалось бы меня неизвестно сколько. Но надо признать, история была вполне романтическая.

– А с кем я снимала квартиру? – спросила я.

– Да я уже и не помню, – ответил Бен. – С подругой. В общем, на следующий год мы поженились. В Манчестере, в церкви рядом с домом твоей матери. Был чудесный день. Я тогда получал квалификацию преподавателя, денег особо не было, но нам было хорошо. В тот день сияло солнце, все были счастливы. А потом мы поехали в свадебное путешествие в Италию, на озера. Это было потрясающе!

Я попыталась вспомнить: церковь, свадебное платье, вид из номера гостиницы. Но все напрасно.

– Я ничего не помню, – сказала я. – Прости.

Он смотрел в сторону, отвернувшись, так что я не видела его лица.

– Ничего, – наконец произнес он. – Я понимаю.

– Жаль, что нет ни одной фотографии. Ну, в альбоме. Нет фотографий со свадьбы.

– У нас в доме случился пожар, – ответил Бен. – В том, где мы тогда жили.

– Пожар?

– Да. Наш дом сильно пострадал. В огне погибли почти все вещи.

Я вздохнула. Так же нечестно: одновременно потерять и мои воспоминания, и свидетельства о прошлом.

– Что произошло потом?

– Потом?

– Да. Что было дальше? – спросила я. – После медового месяца?

– Мы съехались. Мы были очень счастливы.

– А потом?

Теперь он вздохнул. Не может быть, что это все, подумала я. Быть не может, что к этому сводится вся моя жизнь. Что это все, чего я достигла. Свадьба, путешествие, замужество. Но чего я ждала? О чем так хотела узнать от Бена?

Ответ пришел сам собой. О детях, конечно. Я вдруг с содроганием осознала: вот чего недоставало в нашей жизни, в нашем доме. Я не видела ни одной фотографии сына или дочери, ни диплома в рамочке, ни снимка, не знаю, сплава по бурной реке, что ли, ни хотя бы простого фото «для родителей» с недовольной рожицей. Фотографий с внуками тоже не видать. У меня не было детей.

Какой удар! Видимо, нереализованная мечта глубоко впечаталась в мое сознание. И хотя я проснулась, даже не зная, сколько мне лет, где-то в глубине души я была уверена, что всегда хотела ребенка.

Неожиданно я вспомнила, как мама рассказывала мне про биологические часы, словно про бомбу замедленного действия.

– Не теряй времени, добивайся того, чего хочешь от жизни, – говорила она. – До поры до времени все будет отлично, а потом вдруг…

Я понимала ее: ба-бах! Все мои амбиции испарятся, и мои мысли займет одно-единственное желание – иметь детей.

– Так случилось со мной, – говорила мама, – случится и с тобой. Так устроено природой.

Но, видимо, мне не повезло. Или случилось что-то непредвиденное. Я посмотрела на мужа:

– Бен! Что было потом?

Он взглянул на меня и сжал мою руку:

– Потом ты потеряла память.

Память. В конце концов все сводится к этому. Все на свете.

Я снова посмотрела на город, раскинувшийся внизу. Солнце клонилось к горизонту, тускло сияя сквозь пелену облаков, на траву ложились длинные тени. Я поняла, что скоро стемнеет. Солнце совсем скроется, взойдет луна. Закончится и этот день. Еще один потерянный день.

– У нас не было детей, – произнесла я.

И это не было вопросом.

Он не ответил, но обернулся ко мне. Взял мои руки в свои ладони, потер их, словно согревая, и сказал:

– Нет. Не было, родная.

На его лице была грусть. Он сожалел о себе или обо мне? Я не могла разобрать. Я не сопротивлялась, не отнимала рук, пока он гладил их. Я поняла, что, несмотря на абсурдность ситуации, чувствую себя с ним в безопасности. Я видела, что он добрый человек, думающий, терпеливый. Какой бы кошмарной ни казалась моя ситуация, все могло быть намного хуже.

– Но почему? – спросила я Бена.

Он не ответил. Только посмотрел на меня, и на его лице отразилась боль. Боль и обида.

– Как все произошло, Бен? – спросила я. – Как я стала такой?

Я почувствовала его напряжение.

– Ты уверена, что хочешь знать?

Я неотрывно глядела на девочку, катающуюся вдалеке на трехколесном велосипеде. Я понимала, что не впервые задаю бедняге этот вопрос, и ему не впервой рассказывать мне все в подробностях. Возможно, я спрашиваю его об этом каждый день.

– Да, – ответила я и поняла, что сегодня кое-что будет иначе, ведь я собираюсь записать то, что он мне поведает.

Бен сделал глубокий вздох и начал:

– Был декабрь. Скользко. Днем ты была на работе. Потом пошла домой, короткой дорогой… Свидетелей не нашли. Неизвестно, то ли ты уже переходила дорогу, то ли машина, которая тебя сбила, заехала на тротуар, но очевидно, ты перелетела через капот. Ты была в тяжелом состоянии. Сломаны обе ноги, рука и основание черепа. – Он замолчал.

Слышался далекий гул города. Неслись машины, пролетел самолет, ветер шевелил верхушки деревьев.

Бен сжал мою руку:

– По всей видимости, при падении ты ударилась именно головой, потому и потеряла память.

Я закрыла глаза. Я не помнила никакой аварии, поэтому не ощущала ни возмущения, ни даже огорчения. Как ни странно, меня наполнила тихая печаль. Пустота. Легкая рябь пробежала по поверхности озера моей памяти.

Он снова сжал мою руку, и я накрыла его руку своей, ощутив холодный металл его обручального кольца.

– Чудо, что ты выжила.

Я вся похолодела.

– А что водитель?

– Он не остановился. Скрылся с места происшествия. Мы так и не узнали, кто это был.

– Но как же так? Как это можно – сбить человека и просто скрыться?!

Бен не отвечал. Не знаю, какого ответа я ждала. Я подумала о том, что прочла о нашей встрече с доктором Нэшем. Как там он сказал: неврологическое расстройство. Структурное или биохимическое. Гормональный дисбаланс. Я приняла как данность, что речь идет о болезни. Что со мной произошло нечто неизбежное. Что-то одно из вышеперечисленного.

Но дело оказалось хуже. В этом виноват кто-то другой, этого можно было избежать. Стоило мне направиться домой по другой дороге или тому проклятому водителю выбрать иной путь, я бы осталась цела и невредима. Возможно, я бы уже стала бабушкой!

– Как? – повторяла я. – Почему?

Бен не знал ответа на этот вопрос, поэтому промолчал. Мы немного посидели, держась за руки. Темнело. Город сиял огнями, свет горел во множестве окон. Скоро зима, подумала я. Позади почти полноября. Потом декабрь, а там и Рождество. Я не могла представить, как провожу свою жизнь. Не могла понять, как можно жить так бессмысленно день за днем.

– Ну что, пойдем? – сказал Бен. – Пора домой.

Я не ответила.

– А где я была в тот день, когда меня сбили? – спросила я. – Что делала?

– Ты возвращалась с работы домой.

– С какой работы? Кем я работала?

– Так, временная работа секретаршей. Точнее, личным помощником. В одной юридической конторе.

– Но как…

– Ты пошла работать, чтобы мы могли расплатиться за дом, – ответил он. – Тогда нам было непросто.

Но я-то имела в виду не это. Мой вопрос был не об этом. Ты же сказал, что я защитила докторскую по филологии. С какой стати я оказалась в такой незавидной роли?

– Почему я работала секретарем?

– Единственная приличная работа, которую ты нашла, – ответил он. – Времена были не сахар.

Тут я вспомнила одно новое впечатление.

– А я писала? Книги? – спросила я.

– Нет, – помотал головой Бен.

Значит, это было мимолетное увлечение. А может, я попробовала, но ничего не вышло. Я повернулась было к Бену, но тут налетели тучи и раздался громкий треск. Я испуганно огляделась. В небе сверкали вспышки, осыпаясь на далекий город.

– Что это? – спросила я.

– Салют, – ответил Бен. – Сегодня ночь Гая Фокса.

Новый яркий взрыв заполнил небо, снова загрохотало.

– Похоже, сегодня будет целое шоу. Хочешь посмотрим? – предложил Бен.

Я кивнула. Ведь это не повредит, и хотя, с одной стороны, меня тянуло домой, чтобы записать в дневник то, что рассказал Бен, но с другой – внутренний голос приказывал мне остаться. Возможно, я выужу из Бена что-то еще.

– Да, – сказала я. – Давай посмотрим.

Он широко улыбнулся и обнял меня за плечи. Секунду небо оставалось черным, и вдруг будто разломилось, что-то тоненько засвистело, зашипело, и вверх взметнулась одинокая искорка. Зависла на миг – и громко взорвалась ослепительным оранжевым букетом с гулким эхом. Это было прекрасно.

– Мы всегда ходим смотреть салют, – сказал Бен. – Этот один из самых грандиозных. Но я забыл, что он будет сегодня. – Он прижался подбородком к моей щеке. – Все хорошо?

– Да, – ответила я и снова посмотрела вниз на город, на яркие вспышки в ночном небе, визг петард, огни.

– Замечательно! Мы смотрим отсюда все фейерверки.

Бен вздохнул. Наше дыхание вырывалось изо рта двумя белыми облачками, и они соединялись в одно, пока мы сидели молча, любуясь темным небом, переливающимся разноцветными огнями. Из городских парков поднимался дым, окрашиваясь в яркие цвета – ядовито-красный, оранжевый, синий, пурпурный, – ночное небо внезапно заволокла дымка, и все пространство заполнил резкий металлический запах. Я облизала пересохшие губы, и привкус серы пробудил новое воспоминание. Пронзившее меня, как игла.

Теперь я воспринимала звуки на полной мощности, а цвета – на пределе яркости. И чувствовала себя не сторонним наблюдателем, но почти участницей событий. Мне показалось, что я падаю назад. И я вцепилась в руку Бена.

Я вижу себя рядом с молодой женщиной. У нее рыжие волосы. Мы на крыше, любуемся фейерверком. Я отчетливо слышу глухой бит в квартире под нами, дует холодный ветер, обдавая нас едким дымом. На мне только легкое платье, но я не мерзну: по телу разливается тепло от выпивки и косяка, который я зажала между пальцами. Я чувствую гравий под ногами и вспоминаю: ах да, я же скинула туфли в комнате для девушек там, внизу. Я встречаюсь взглядом со своей подружкой, когда она поворачивается ко мне, и меня наполняет огромное, опьяняющее счастье.

– Крисси, – говорит она, беря у меня косяк, – хочешь колес?

Я не понимаю, о чем она, так ей и говорю.

Она хохочет:

– Ну ты даешь! Колесо – таблетка, кислота. Наверняка Найдж что-нибудь принес. Он мне обещал.

– Не знаю, – говорю я.

– Да ладно! Будет зашибись!

Я смеюсь, снова беру у нее косяк и делаю большую затяжку, чтобы доказать, что я не зануда. Мы поклялись, что никогда не станем занудами.

– Да нет, вряд ли, – говорю я. – Не мое это. Я ограничусь травкой. Ну и пивом. Ладно?

– Ну хорошо, – отвечает она, глядя вниз через перила.

Я вижу, что она разочарована, но совсем не сердится. Интересно, она сама-то закинется? Без меня?

Навряд ли. У меня никогда раньше не было близкого друга. Такого, кто знает обо мне все-все, кому я доверяю порой даже больше, чем самой себе. Вот я смотрю на нее, рыжие волосы развеваются, кончик косяка мигает в темноте. Довольна ли она тем, как протекает ее жизнь? Или пока рано об этом думать?

– Смотри, смотри! – кричит она, тыча в небо, там взорвалась «римская свеча», деревья выглядят черными силуэтами на фоне алого зарева.

– Охренеть, вот красотища! – восклицает она.

Я, смеясь, соглашаюсь с ней, и мы снова просто молчим, передавая друг другу косяк. В конце концов она протягивает мне замусоленный огрызок, я отказываюсь, и она затаптывает его в гравий носком сапога.

– Нам пора вниз, – наконец говорит она и хватает меня за руку. – Хочу тебя кое с кем познакомить.

– Что, опять! – возмущаюсь я, но покорно иду следом; мы почти перешагиваем через целующуюся пару на лестнице. – Надеюсь, это не очередной озабоченный с твоего курса?

– Ни хрена себе! – Она расхохоталась. – Я думала, Алан тебе понравился!

– Да, понравился! – сказала я. – Пока не сказал по секрету, что по уши влюблен в какого-то Кристиана!

– А, ну да. – Она снова смеется. – Но откуда я могла знать, что он решится раскрыть душу именно тебе? Нет, на этот раз все по-другому. Ты сразу влюбишься. Точно говорю. Ну просто поздоровайся с ним, и все.

– Ладно, – говорю я и толкаю дверь в квартиру; мы попадаем на вечеринку.

Мы в большом помещении с бетонными стенами, у самого потолка голые лампочки. Мы проходим на кухню, берем по пиву и устраиваемся на полу у окна.

– Ну и где этот твой красавчик? – спрашиваю я, но она не слышит.

Пиво и травка делают свое дело, и я начинаю танцевать. В комнате полно народу, почти все одеты в черное. Студенческая, блин, богема, думаю я.

Кто-то подходит и встает прямо перед нами. Я поднимаю глаза и узнаю его: это Кит. Мы уже встречались, на другой вечеринке, и кончилось тем, что мы целовались как сумасшедшие, найдя пустую комнату. Однако сейчас он болтает с моей подругой, указывая на одну из ее картин, развешенных по стенам. Интересно, он специально меня не замечает или правда не помнит? А, не важно, он придурок. Я допила пиво.

– Повторим? – говорю я.

– Ага, – отвечает моя подруга. – Сходи принеси, пока я договорю с Китом. А потом познакомлю тебя с тем парнем. Ладно?

– Да, – смеюсь я. – Мне пофиг! – И отправляюсь на кухню.

Вдруг кто-то говорит громко, прямо мне в ухо:

– Кристин! Крис! Что с тобой?

Я ничего не понимаю, но голос кажется знакомым. Я открываю глаза. С изумлением вижу, что нахожусь на открытом воздухе. Ночь, Парламент-хилл, Бен что-то говорит мне, а салют окрашивает небо в кровавый багрянец.

– Ты стояла с закрытыми глазами, – сказал он. – Что случилось? Что с тобой?

– Ничего. – У меня закружилась голова, перехватило дыхание; я отвернулась от мужа, делая вид, что хочу еще полюбоваться фейерверком. – Ничего. Все хорошо. Хорошо.

– Ты вся дрожишь, – произнес он. – Замерзла? Может, пойдем домой?

Конечно, он прав. Я должна записать то, что мне сейчас привиделось.

– Да, – ответила я. – Ты не против?

На обратном пути я еще раз прокрутила в голове свое воспоминание во время фейерверка. Оно ошеломило меня ясностью и четкостью картинки. Я так быстро, так безоглядно «втянулась» в него, как будто прожила этот эпизод снова. Все ощущала, все чувствовала на вкус. Ночную прохладу и действие пива. Легкое жжение глубоко в горле из-за травки и даже теплую слюну Кита на языке. Все казалось таким реальным, чуть ли не более реальным, чем моя настоящая жизнь, в которой я очнулась.

Я точно не знала, когда это было. Наверное, в университете или вскоре после окончания. По-моему, такой и должна быть студенческая тусовка. Ни малейшего чувства ответственности. Все беззаботно. Легко.

Я не помнила имени девушки, но была уверена, что она важный для меня человек. Моя лучшая подруга. Навсегда, подумала я, хотя не помнила даже, кто она. Однако я чувствовала себя с ней совершенно спокойно, в безопасности.

Тут я сообразила: может, мы до сих пор общаемся, и попыталась расспросить об этом Бена, пока мы ехали. Он отмалчивался и казался… нет, не огорченным, скорее, задумчивым. Я рассуждала: не рассказать ли ему о моем видении, но не решилась и лишь спросила, какие друзья меня окружали, когда мы познакомились.

– У тебя была куча друзей, – ответил Бен. – Ты была популярна.

– А у меня была подруга? Самая близкая?

Тут Бен взглянул на меня:

– Да нет, мне кажется. Любимой подружки у тебя не было.

Странно, что я не могу вспомнить ее имени, хотя помню и Кита, и Алана.

– Ты уверен? – спросила я.

– Да. Уверен. – Он уже смотрел прямо перед собой.

Начался дождь. Свет витрин и неоновых вывесок отражался на асфальте. У меня на языке вертелось множество вопросов, но я не решалась их задать, а вскоре момент был упущен. Мы приехали домой, Бен отправился готовить. Для откровений было слишком поздно.

Я как раз успела закончить писать, когда Бен крикнул снизу, что пора обедать. Он накрыл на стол, разлил по бокалам белое вино, но я была неголодна, да и рыба получилась суховата. Я почти ничего не съела. Потом я сказала, что помою посуду, раз готовил Бен. Я унесла тарелки в кухню, пустила горячую воду, думая при этом только об одном: под каким бы предлогом подняться наверх, чтобы перечитать свой дневник и, возможно, записать что-то новое. Но не получилось; если бы я постоянно сидела одна наверху, Бен заподозрил бы неладное. Так что мы провели вечер у телевизора.

Я не могла успокоиться. Все думала про свой дневник и с тоской смотрела, как стрелки часов на камине ползут от девяти к десяти, к половине одиннадцатого. Наконец, когда было почти одиннадцать, я решила, что напрасно трачу время, и сказала:

– Я, пожалуй, пойду лягу. Сегодня был длинный день.

Он улыбнулся и наклонил голову:

– Хорошо, милая. Я поднимусь через минуту.

Я кивнула, сказала: «Конечно!» – но внутри у меня все похолодело. Этот человек – мой муж, напомнила я себе. Я с ним живу. И все-таки мне почему-то казалось, что я не должна с ним спать. Я не помнила, как это у нас бывало, и не знала, чего ожидать.

Я зашла в ванную, почистила зубы, не глядя ни в зеркало, ни на снимки, развешенные вокруг. Потом прошла в спальню, взяла из-под подушки аккуратно сложенную ночную рубашку и стала раздеваться. Я хотела переодеться и забраться под одеяло до того, как он войдет в комнату. На секунду мне пришла в голову совсем детская мысль: притвориться, что я сплю.

Я сняла свитер и взглянула на себя в зеркало. Вот кремовый бюстгальтер, который я надела утром. И тут я увидела нечеткую сценку из детства: я спрашиваю у мамы, почему она его носит, а я нет, и она отвечает, что всему свое время. Как забавно, вот этот день настал, но слишком уж неожиданно. Именно это, даже сильнее, чем морщины на лице и на руках, доказывало мне, что я уже далеко не девочка, но зрелая женщина. Да, эта мягкость и округлость моей груди.

Я надела ночную рубашку, расправила ее, потом завела руки за спину и расстегнула бюстгальтер, ощутив тяжесть груди, расстегнула брюки и спустила их на пол. Я не хотела смотреть на свое тело, во всяком случае, не сегодня, поэтому просто сняла колготки и трусы, забралась под одеяло и, закрыв глаза, легла на бок, отвернувшись от двери.

Я услышала, как пробили часы внизу, и скоро в комнату вошел Бен. Я не шевелилась, просто слушала, как он раздевается, потом почувствовала, как он сел на кровать со своей стороны. Он посидел так немного, потом положил руку мне на бедро.

– Кристин, – произнес он шепотом, – ты спишь?

Я что-то пробормотала.

– Ты сегодня вспомнила какую-то подругу? – спросил он.

Я открыла глаза и легла на спину. Я видела его широкую обнаженную спину, тонкие волосы на плечах.

– Да, – сказала я.

Тогда он повернулся ко мне:

– Что же ты вспомнила?

Я пересказала ему свое видение, в общих чертах.

– Это была вечеринка, – сказала я. – Кажется, мы были студентками.

Он поднялся и повернулся, чтобы лечь в кровать. Я увидела, что он голый. Его пенис смешно болтался в гнезде темных волос, и я усилием воли заставила себя не рассмеяться. Я не могла припомнить, чтобы видела мужской член раньше, даже в учебниках, но его вид меня не шокировал. Я подумала, интересно, сколько членов я повидала в жизни, какой у меня опыт в этом плане. Как-то машинально я отвернулась.

– Ты и раньше вспоминала эту вечеринку, – заметил Бен, откидывая одеяло. – Кажется, это одно из твоих повторяющихся воспоминаний. Некоторые видения посещают тебя регулярно.

Я вздохнула. Так что ничего нового, вот что он хотел сказать. Не стоит так радоваться. Он лег рядом, под одно одеяло со мной. Но свет не выключил.

– Я часто вспоминаю те или иные вещи? – спросила я.

– Да, некоторые – почти ежедневно.

– Одно и то же?

Он повернулся ко мне, приподнявшись на локте:

– Как правило, да. Редко что-то новое.

Я перевела взгляд наверх, к потолку:

– А тебя я вспоминаю?

Он придвинулся ко мне.

– Нет. – Он взял меня за руку и сжал ее. – Но это ерунда. Я люблю тебя. Не думай об этом.

– Как же тебе со мной непросто, – произнесла я.

Он стал поглаживать меня по руке. Разряд статического электричества. Я поморщилась.

– Нет, – сказал он. – Ну что ты. Я люблю тебя.

И он вдруг крепко обнял меня и поцеловал в губы.

Я закрыла глаза. Я была в смятении. Похоже, он хотел заняться любовью. В сущности, для меня он незнакомец, хотя я прекрасно знаю, что мы ложимся в одну кровать каждый вечер много лет, с тех пор как поженились, но мое тело «знакомо» с ним меньше суток.

– Я очень устала, Бен.

Его голос стал тише, он почти шептал:

– Я знаю, дорогая моя. – Он стал целовать меня, мягко, в щеку, в губы, в веки. – Я знаю. – Его рука двигалась ниже, под одеяло, и я почувствовала, как во мне волной поднимается тревога, чуть ли не паника.

– Бен, прости меня. – Я схватила его за руку, пытаясь остановить; еле сдержалась, чтобы не отбросить ее с отвращением, но вместо этого погладила. – Я устала, – повторила я. – Не сегодня. Хорошо?

Он промолчал, но убрал руку и откинулся на спину. Чувствовалось, что он был по-настоящему расстроен. Я не знала, что сказать. С одной стороны, мне надо было извиниться, но если честно, я была уверена, что не сделала ничего зазорного. Так мы и лежали в тишине рядом, но не касаясь друг друга. Я думала: часто ли между нами так бывает? Часто ли он приходит в постель, желая заняться сексом, хочу ли я этого хоть иногда, получается ли у меня, всегда ли в случае моего отказа мы лежим вот так, в неловком молчании?

– Спокойной ночи, милая, – сказал он через некоторое время, и напряжение спало.

Я подождала, пока не раздастся его негромкий храп, выскользнула из постели и здесь, в комнате для гостей, записала все впечатления.

Как бы я хотела его вспомнить! Хоть на минутку.

Понедельник, 12 ноября

Часы только что пробили четыре, начинает темнеть. Пока Бен не вернулся, я пишу и перечитываю написанное, прислушиваясь, не зашумит ли его машина. Обувная коробка стоит на полу, у моих ног, из нее торчит бумага, в которую был завернут дневник. Когда Бен придет, я спрячу дневник в шкаф и скажу ему, что отдыхала. Это ложь, но вполне невинная, ведь нет ничего ужасного в том, что я хочу сохранить в тайне свои записи. Я должна записывать то, что вспоминаю. То, что узнаю. Но это не значит, что я хочу, чтобы кто-то – кто бы то ни был – это прочитал.

Сегодня я встречалась с доктором Нэшем. Мы сидели напротив друг друга, по обе стороны его рабочего стола. За его спиной стояла картотека, на которой покоилась модель черепа, разрезанного пополам, словно апельсин. Доктор спросил меня, как мои успехи.

– Хорошо, – ответила я. – Кажется.

Это был непростой вопрос, ведь я четко помнила только события нескольких часов с момента своего пробуждения. Я «познакомилась» с мужем словно в первый раз, хотя знала, что это не так: мне позвонил доктор Нэш и рассказал про дневник. А после обеда он заехал за мной и привез в свой офис.

– Я записывала все в дневник, как вы сказали. С прошлой субботы.

Он явно обрадовался:

– И как вам кажется, это идет вам на пользу?

– Думаю, да, – ответила я.

И я рассказала ему о своих воспоминаниях. О женщине на вечеринке, о том, как узнала о болезни отца. Пока я рассказывала, он делал какие-то пометки.

– А сейчас вы помните все эти события? – спросил он. – А сегодня утром помнили?

Я не отвечала. Честно говоря, я не помнила. Разве что очень смутно. Утром я прочитала свои субботние записи: как мы с мужем позавтракали, как отправились на Парламент-хилл. Все это казалось чистым вымыслом, не имеющим ко мне никакого отношения, и я стала читать и перечитывать один и тот же отрывок, стараясь как бы «закачать» его в память. Это заняло у меня больше часа.

Я читала то, что рассказал мне Бен: как мы встретились, как поженились, как жили… И ничего не чувствовала. Однако другие вещи задевали меня гораздо сильнее. Моя подруга. Я не помнила подробностей – вечеринки, фейерверка, нашего пребывания на крыше, встречи с парнем по имени Кит, – но воспоминание о ней еще теплилось во мне, и сегодня утром стали всплывать какие-то новые детали. Ее дерзкая рыжая шевелюра, одежда – всегда только черная, ремень с железной пряжкой, алая помада, ее манера курить так, как будто это самое офигительное занятие на свете. Я не помнила ее имени, зато вспомнила, как мы познакомились.

Комната была затянута сигаретным дымом, сквозь который раздавались звон и треск игровых одноруких бандитов и мурлыканье музыкального автомата. Я попросила у нее прикурить, она дала зажигалку, потом представилась и пригласила присоединиться к ее компании. Мы пили водку, пиво, а потом в туалете она держала мои волосы, пока я блевала и блевала в унитаз.

– Ну, подруга, похоже, мы с тобой закорешились! – воскликнула она со смехом. – Не с каждой я готова на такое!

Я поблагодарила ее, неизвестно за что, и вдруг выпалила:

– А у меня отец умер, – как будто это что-то объясняло.

– Черт!.. – сказала она и, мгновенно перейдя, как она прекрасно умела, от пьяной бесшабашности к деятельному участию, увела меня в свою комнату.

Мы ели тосты, пили крепкий кофе, слушали музыку и вели разговоры про жизнь, пока не начало светать.

Картины были развешены у нее по стенам, стояли за спинкой кровати, по всей комнате валялись альбомы для рисования.

– Ты художница? – спросила я.

– Поэтому я и очутилась в универе, – кивнула она.

Я вспомнила, что она говорила о факультете изящных искусств.

– Наверное, стану училкой, как все, но пока можно позволить себе помечтать, верно? – (Я рассмеялась.) – А ты, чем ты занимаешься?

– Английским.

– Ага! – воскликнула она. – Значит, будешь писать романчики или учить детишек? – Она рассмеялась, беззлобно, но все-таки я не стала откровенничать про рассказ, над которым сегодня работала.

– Не знаю. Думаю, в этом мы похожи.

Она снова рассмеялась и произнесла:

– Ну тогда за нас!

Мы чокнулись кружками с кофе, и я почувствовала, впервые за многие месяцы, что все непременно будет хорошо.

Я все это вспомнила. Я чувствовала изнеможение после огромного усилия воли, направленного на то, чтобы вытащить из недр памяти все до единой подробности и запустить механизм. Но где же воспоминания о моей жизни с мужем? Никаких следов. Перечитывание его рассказа не вызвало во мне никакого отклика. Только ощущение, что не было не только прогулки на Парламент-хилл, но и ничего того, о чем он мне там рассказал.

– Я помню какие-то вещи, – сказала я доктору. – Из юности, из того, что вспомнила вчера. Они во мне живы. Я вспоминаю все новые подробности. Но я совершенно не помню, что делала вчера. Или в прошлую субботу. Я могу попытаться визуально воссоздать то, что прочитала в дневнике. Но я знаю, что это не воспоминание. Что я просто это представляю.

Доктор Нэш кивнул:

– Вы помните, что происходило, например, позавчера? Может быть, какой-нибудь эпизод? Как вы провели вечер?

Я вспомнила, что записала все про то, как мы ложились спать. И ощутила себя виноватой. Виноватой в том, что, несмотря на всю доброту Бена, не могу спать с ним.

– Нет, не помню, – соврала я.

Я подумала, может, раньше он делал какие-то попытки, чтобы я растаяла, чтобы позволила любить себя? Цветы, шоколад? Может, ему приходилось каждый раз устраивать «романтические прелюдии», как в первый раз? Бедняжка, я представила, какая непростая для него задача каждый раз «соблазнять». Он ведь не может поставить песню, под которую мы танцевали на нашей свадьбе, или приготовить то самое блюдо, которое мы ели в наш первый ужин наедине, потому что я просто их не помню. В конце концов, я его жена и он не должен каждый раз уговаривать меня заняться любовью, как будто это происходит в первый раз.

Но бывает ли, что я позволяю ему заниматься со мной любовью или даже сама этого хочу? Бывает ли, что я просыпаюсь утром и знаю о нем достаточно, чтобы во мне пробудилось настоящее желание?

– Я совсем не помню Бена, – сказала я. – Я снова испугалась его сегодня утром.

– А вам бы хотелось? – спросил он и снова кивнул.

Вот это вопрос!

– Ну конечно! – воскликнула я. – Я хочу вспомнить свое прошлое. Хочу узнать, кто я. И кто мой муж. Ведь это так важно.

– Понимаю, – перебил он, помолчал, затем оперся локтями о столешницу и сложил руки в замок, будто проигрывая в голове, что мне сказать, или подбирая верные слова. – То, что вы рассказали, вселяет надежду, – начал он. – Все говорит о том, что ваши воспоминания не утрачены полностью. Вся проблема не в хранилище, а в доступе к нему.

Я переварила его слова и спросила:

– То есть мои воспоминания на месте, только я не могу до них добраться?

– Можно и так сказать. Да, – улыбнулся он.

Я ощутила отчаяние. Тоску.

– Но как же мне вспомнить больше?

Он откинулся на спинку стула и заглянул в свои записи.

– Скажите, на прошлой неделе – в тот день, когда я дал вам блокнот, – вы записали, что я показал вам фотографию дома, где вы жили в детстве? Я тогда отдал ее вам.

– Да. Записала, – ответила я.

– Вы вспомнили намного больше после того, как увидели фотографию, чем когда я просто просил вас описать ваш родной дом. – Он помолчал. – Впрочем, это неудивительно. Но мне интересно, что произойдет, если я покажу вам снимок из того времени, которого вы не помните. Интересно, вспомните ли вы что-нибудь по снимку.

Я сомневалась, не зная, куда приведет эта новая тропинка, но в то же время понимала: вообще-то, выбора у меня нет.

– Хорошо, – согласилась я.

– Прекрасно! Тогда сегодня мы посмотрим еще один снимок. – Он вытащил какую-то фотографию из файла, потом обошел стол и сел на стул рядом со мной. – Сначала вопрос: вы помните что-нибудь о вашей свадьбе?

Я заранее знала ответ: нет, не помню. Положа руку на сердце, я была уверена, что никакой свадьбы с мужчиной, которого я утром увидела в своей постели, вообще не было.

– Нет, – сказала я. – Не помню.

– Совсем ничего?

– Нет, – помотала я головой.

Он положил передо мной фотографию.

– Здесь вы поженились, – сказал он, похлопав по ней.

На снимке была церковь. Маленькая, невысокая, с миниатюрным шпилем. Никогда ее не видела.

– Ну что?

Я закрыла глаза и попыталась очистить сознание. Вижу реку. Мою подругу. Пол из черно-белой плитки. И все.

– Ничего. Я не помню, чтобы видела эту церковь.

Он был разочарован.

– Вы уверены?

Я снова закрыла глаза. Чернота. Я попыталась припомнить день своей свадьбы. Какие были мы с Беном, он в костюме, я в белом платье, как мы стояли на траве у церкви… Но все было тщетно. Меня охватила печаль. Как любая невеста, я, должно быть, готовилась к свадьбе несколько недель, выбирала платье, с нетерпением ждала примерок, заранее вызвала парикмахера, продумывала макияж. Я представляла, как мучилась с меню, как выбирала псалмы для церкви, цветы, как старалась поверить, что этот день превзойдет все мои ожидания. А теперь я даже не могу понять, как все прошло. Словно кто-то украл у меня все, ничего не оставив. Ничего, кроме мужчины, за которого я вышла.

– Нет. Я ничего не могу вспомнить.

Доктор убрал фотографию.

– Согласно данным, полученным при вашем первичном лечении, вы поженились в Манчестере, – сказал он. – Это церковь Святого Марка. Фотография свежая – другой в моем распоряжении не было. Но думаю, она выглядит примерно так же, как в то время.

– Фотографий с нашей свадьбы не сохранилось, – сказала я. Это был и вопрос, и утверждение.

– Нет. Все сгорели. Во время пожара в вашем доме вроде бы.

Я кивнула. Слова доктора как будто придали дополнительный вес этому факту. Как будто авторитет доктора Нэша был для меня намного весомее, чем все старания Бена.

– А когда я вышла замуж?

– Где-то в середине восьмидесятых.

– До несчастного случая.

Доктору было не по себе. Интересно, говорила ли я с ним когда-нибудь про аварию, из-за которой лишилась памяти?

– Так вы знаете, что привело к вашей амнезии?

– Да, – ответила я. – Я спросила об этом Бена. Позавчера. И он мне рассказал. Все это я записала в дневнике.

Доктор кивнул:

– И что вы теперь чувствуете?

– Не знаю. Я ведь не помню самой аварии, так что не ощущаю ее реальности. Я вижу только ее последствия – во что я превратилась. Я понимаю, что должна ненавидеть того, кто это сделал. Особенно учитывая, что его не поймали и он так и не был наказан за преступление. За то, что сломал мне жизнь. Но, как ни странно, я этого не чувствую. Я не могу представить себе этого человека, вообразить, как он мог выглядеть. Его как будто не было.

Он казался разочарованным.

– Вы так думаете? Что ваша жизнь разрушена?

– Да, – помолчав, ответила я. – Да, я так думаю. – (Доктор молчал.) – Разве я не права?

Не знаю, какой реакции я от него ожидала. С одной стороны, мне ужасно хотелось, чтобы он стал разубеждать меня, доказывать, что у меня вся жизнь впереди. Но он не стал. Вместо этого он посмотрел мне прямо в глаза. Только сейчас я заметила, какие у него потрясающие глаза: синие, со стальным оттенком.

– Мне так жаль, Кристин, – произнес он. – Так жаль. Но я делаю все, что в моих силах, и думаю, что смогу вам помочь. Серьезно. Пожалуйста, верьте мне.

– Я верю, – сказала я. – Верю!

Я сидела, положив руку на стол, и он накрыл ее своей. Ладонь у него была тяжелая, горячая. Он сжал мои пальцы, и мне вдруг стало неловко и за него, и за себя. Я взглянула на него, его лицо выражало грусть, и только; я поняла, что это был просто порыв, молодой мужчина утешал стареющую женщину. Не более того.

– Прошу прощения, мне надо выйти в туалет, – сказала я.

Когда я вернулась, он уже налил нам кофе, и мы молча пили его, сидя напротив друг друга. Казалось, доктор не хочет встречаться со мной глазами – он углубился в изучение своих записей, неловко ерзая на стуле. Сначала я подумала, что он стесняется того, что пожал мне руку, но наконец он взглянул на меня:

– Кристин, я хотел бы задать вам вопрос. Точнее, два вопроса. – (Я кивнула.) – Во-первых, я решил написать о вас исследование. Это совершенно необычный случай в данной области, и я думаю, придание его огласке в рамках научного сообщества принесло бы огромную пользу. Вы не возражаете?

Я взглянула на стопки журналов, которые высились справа и слева на его столе, на полках, в шкафах. Значит, таким образом он решил сделать, ну… или упрочить свою карьеру? Вот почему я здесь? Я хотела сказать ему, что нет, мне не хочется, чтобы он использовал мою историю, но в конце концов помотала головой и сказала, что не возражаю.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Благодарю вас. Тогда второй вопрос. То есть пока это только идея. Хочу попробовать с вами кое-что новенькое. Вы не против?

– О чем вы говорите? – Мне стало не по себе, но в то же время я была рада, что он хочет поделиться со мной чем-то важным.

– Смотрите… – Он сделал паузу. – Согласно документам, поженившись, вы с Беном какое-то время жили вместе в съемном доме в Восточном Лондоне. – (Пауза. Ни с того ни с сего я услышала голос матери: «Это жизнь в грехе!» Поджатые губы, жест рукой досказали остальное.) – А потом, приблизительно через год, вы переехали в другой дом. Вы жили там довольно долго, до того дня, как произошла авария. – Он снова помолчал.

– Дом расположен сравнительно недалеко от вашего. – (Я уже догадывалась, что он собирается предложить.) – Вот я и подумал: мы могли бы съездить туда прямо сейчас, по дороге домой. Что скажете?

Что я скажу? Я сама не знала. Это был вопрос на засыпку. Я знала, что это было бы разумно, что эта поездка могла помочь в каком-то мистическом смысле, но почему-то не испытывала такого желания. Словно почувствовала, что мое прошлое таит какую-то опасность. И ехать в этот дом не стоит.

– Даже не знаю, – сказала я.

– Вы прожили там много лет.

– Знаю, но…

– Мы можем просто посмотреть на дом снаружи. Заходить необязательно.

– Заходить? – удивилась я. – Но как…

– Не волнуйтесь, – сказал доктор. – Я написал письмо нынешним хозяевам. Мы говорили по телефону. Они будут очень рады, если осмотр дома принесет какую-то пользу.

Признаться, я была удивлена таким поворотом.

– Вы серьезно?

Он покосился в сторону. Ясно, что он что-то недоговаривает. Интересно, что он пытается от меня скрыть?

– Да, – ответил он. – Кстати, не для всех пациентов я иду на такие подвиги. – Я молчала, и он с улыбкой добавил: – Кристин, я и правда думаю, что это может помочь.

Разве у меня был выбор?

По дороге я собиралась записать новые впечатления в дневник, но путь был действительно недолгий, и я как раз дочитала последнюю запись, когда мы приехали на место. Я закрыла дневник и огляделась. Дом был братом-близнецом того, в котором я проснулась утром – чуть не забыла, в котором я теперь живу, – тоже из темно-красного кирпича, с деревянной выкрашенной дверью, эркерным окном и ухоженным садиком. Разве что дом выглядел побольше, чем наш, а окно под крышей подсказывало, что там мансарда, которой у нас не было. Вот загадка: зачем надо было переезжать на каких-то пару миль практически в такой же дом? Но потом до меня дошло: это было бегство от воспоминаний. Воспоминаний о счастливом времени, до роковой аварии, когда нам было хорошо и мы жили обычной жизнью. А ведь Бен сохранил их, пусть даже только он.

И тут меня посетила надежда, что дом поможет мне что-нибудь вспомнить. Разбудить прошлое.

– Я хочу войти, – сказала я.

Здесь я остановлюсь. Я хочу дописать, но все это слишком важно, и мне не хотелось бы торопиться, а Бен должен вернуться с минуты на минуту. Он и так задерживается. Уже стемнело, тишину улицы периодически нарушает шум мотора. Я слышу, как к домам подъезжают машины, одна за другой, скоро и Бен будет здесь. Лучше я пока прервусь и спрячу дневник понадежнее, в самую глубину шкафа.

Продолжу позже.

Я как раз накрывала коробку крышкой, когда пришел Бен – в двери повернулся ключ. Он вошел, сразу позвал меня, я крикнула, что спускаюсь. Хотя я спешила, но постаралась хорошенько спрятать коробку. Потом я тихонько прикрыла дверь шкафа и пошла вниз.

Вечер был напряженный. Пока мы ужинали, я думала, может, мне удастся вернуться к дневнику перед мытьем посуды. Но увы! Зато пока мыла посуду, мне пришла в голову мысль разыграть мигрень. К счастью, когда я закончила прибираться в кухне, Бен сказал, что ему нужно поработать в кабинете. Я вздохнула с облегчением и сказала, что иду спать.

Я и правда забралась в постель. Мне слышно, как Бен щелкает по клавишам компьютера – какой приятный, успокаивающий звук! Я уже перечитала то, что написала до прихода Бена, и снова живо представила, как стояла сегодня перед домом, в котором некогда жила. Теперь я могу все подробно записать.

Все случилось на кухне…

Доктор позвонил в дверь – очень резкий звонок, – и хозяйка дома Аманда, в блузке кремового цвета, с золотыми украшениями, тут же открыла дверь. Она пожала руку доктору Нэшу и кивнула мне с выражением жалости, смешанной с восхищением.

– О, вы, должно быть, Кристин! – воскликнула она, склонив голову чуть набок и протянув мне руку с идеальным маникюром. – Прошу вас! – Закрыв входную дверь, она представилась и добавила: – Вы можете оставаться здесь столько, сколько нужно. Договорились?

Я кивнула и огляделась. Мы стояли в ярко освещенной прихожей, устланной ковром. Поток солнца падал сквозь панорамное окно прямо на букет алых тюльпанов на декоративном столике. Молчание было долгим и неловким.

– Дом прелестный, – наконец произнесла Аманда, и на миг мне показалось, что мы с доктором Нэшем – потенциальные покупатели, а она – риелтор, умело ведущий переговоры. – Мы купили дом почти десять лет назад. Мы его обожаем. Он такой светлый! Не хотите пройти в гостиную?

Мы последовали за хозяйкой. Гостиная была большая, обставленная со вкусом. Но я не ощущала ничего, никакого смутно знакомого чувства. Это могла быть комната в любом доме, в любом городе.

– Большое спасибо, что разрешили нам посмотреть дом, – сказал доктор Нэш.

– О, ну что вы! – воскликнула женщина с забавным смешком.

Я подумала: она, наверное, катается верхом или любит возиться с цветами.

– Вы многое изменили в доме с тех пор, как въехали? – поинтересовался доктор.

– Не очень, – ответила она. – Так, кое-что.

Я бросила взгляд на шлифованный паркет и белые стены, на светло-бежевый диван, современные картины на стенах. Представила дом, откуда уехала утром, – и поняла, что он ничуть не похож на этот.

– Вы помните, как здесь все было, когда вы переехали? – спросил доктор Нэш.

– Не очень хорошо, к сожалению, – вздохнула Аманда. – На полу был ковролин, песочного цвета кажется. А на стенах обои. Насколько я помню, в полоску.

Я попыталась представить комнату, которую она описала. Ничего.

– Тут был камин, мы его убрали. А теперь я жалею. Он бы добавил уюта.

– Кристин, – позвал доктор Нэш, – что-то вспоминаете? – (Я покачала головой.) – Может, имеет смысл пройтись по всему дому?

Мы пошли на второй этаж. Там были две комнаты.

– Джайлз часто работает дома, – проговорила Аманда, когда мы заглянули в первую; бо́льшую часть комнаты занимали письменный стол, картотека и книги. – Кажется, у прежних хозяев здесь была спальня. – Она взглянула на меня, но я ничего не сказала. – Эта комната чуть больше, чем вторая, но Джайлз не может здесь спать: она выходит прямо на дорогу. – Аманда помолчала. – Он архитектор. – (Я тоже молчала.) – Какое совпадение, – продолжала хозяйка. – Муж купил этот дом тоже у архитектора! Мы познакомились с ним, когда приехали смотреть дом. Джайлз сразу с ним подружился. Уверена, нам удалось сбить цену на несколько тысяч исключительно из-за общности интересов. – (Еще одна пауза. Не знаю, может, она ждала благодарности.) – Джайлз открывает собственное бюро.

Архитектор, подумала я. Архитектор, а не учитель, как Бен. Наверное, Бен продал дом не этим людям. Я попыталась представить кровать вместо стола со стеклянной столешницей, обои и ковер вместо деревянных панелей и выкрашенных в белый цвет стен.

Доктор Нэш повернулся ко мне:

– Ну что?

Я снова помотала головой:

– Ничего. Я ничего не могу вспомнить.

Мы зашли во вторую комнату, потом в ванную. Во мне ничего не щелкнуло, и мы вернулись вниз, на кухню.

– Может быть, все-таки выпьете чая? – спросила Аманда. – Я буду рада. Все уже готово.

– Нет, спасибо, – ответила я.

Помещение было нарочито простым. Резкие линии. Техника белая, хромированная. Рабочая поверхность напоминала цементный блок. Единственным цветным пятном была широкая ваза с лаймами.

– Наверное, мы уже скоро пойдем.

– Да, конечно, – сказала Аманда.

Ее активная готовность помочь уступила место разочарованию. Мне даже стало неловко. Она явно рассчитывала, что визит к ней станет чудом, которое меня исцелит.

– Могу я попросить стакан воды? – попросила я.

Она тут же просияла:

– Ну конечно! Позвольте, я налью!

Она протянула мне стакан с водой, и в ту самую секунду, в тот миг, когда я взяла у нее стакан, это произошло.

Аманда и доктор исчезли. Я была одна. На столе, на овальном блюде, влажно поблескивала разделанная тушка рыбы. Я услышала чей-то голос. Мужской голос. Мне показалось, что он принадлежит Бену, но лет на тридцать моложе.

– Белого вина открыть? – крикнул он. – Или красного?

Я обернулась и увидела, как он входит в кухню. В ту самую кухню, где я только что стояла рядом с Амандой и доктором Нэшем. Правда, стены теперь были другого цвета. В каждой руке Бен держал по бутылке вина, это был тот же, знакомый мне Бен, но очень стройный, почти без седины и с усиками. И он был голый. Его член был возбужден и забавно подпрыгивал при каждом шаге. У него было гладкое, молодое тело, мышцы груди и рук четко очерчены, и меня просто захлестнуло желание. Я судорожно вздохнула – и рассмеялась.

– Ну что, белого? – Он тоже рассмеялся, затем поставил бутылки на стол и подошел вплотную ко мне.

Он крепко обнял меня, я закрыла глаза, мой рот невольно приоткрылся, и я стала жадно целовать его, тут же почувствовала, как его член уперся мне между ног, и обхватила его рукой. Но даже в тот момент, когда мы целовались, я думала про себя: «Я должна запомнить эти ощущения. И записать все подробно. Я обязательно все запишу».

Я вся подалась к нему, он начал раздевать меня, пытался расстегнуть молнию на платье…

– Ты что! – сказала я. – Не надо… – Но, произнося эти слова, пытаясь остановить его, я в то же время точно знала, что еще никогда так не хотела ни одного мужчину. – Идем наверх, – прошептала я. – Быстро!

Мы пошли на второй этаж, на лестнице он сорвал с меня остатки одежды, и вот мы уже в спальне с серым ковролином и обоями с синим рисунком… И все это время я продолжала думать: вот что я должна описать в своем новом романе, я должна запомнить свои ощущения.

Тут я споткнулась. Раздался звук разбитого стекла, и видение испарилось. Словно пленка с фильмом прокрутилась до конца, на экране запестрели помехи, точки, беспорядочные тени. Я открыла глаза.

Я стояла на том же месте, на кухне, но передо мной снова был доктор Нэш, чуть поодаль Аманда, оба не сводили с меня тревожных, испуганных глаз. Это я разбила стакан с водой.

– Кристин, с вами все в порядке? – спросил доктор Нэш.

Я молчала. Я не знала, что должна чувствовать. Ведь сейчас впервые я по-настоящему вспомнила своего мужа.

Я снова закрыла глаза и попыталась вернуть эту сцену. Тушка рыбы, вино, мой муж, усы, его нагота, болтающийся пенис – но ничего не вышло. Воспоминание исчезло, испарилось, словно его и не было, словно настоящее поглотило его без следа.

– Да, – ответила я. – Все в порядке…

– Что случилось? – перебила Аманда. – Что с вами?

– Я кое-что вспомнила.

Руки Аманды взметнулись ко рту, на лице восторг.

– Правда?! Как замечательно! – воскликнула она. – Что же вы вспомнили?

– Прошу вас… – вмешался доктор, шагнул вперед и взял меня за руку; разбитый стакан хрустнул у него под ногами.

– Своего мужа. Я вспомнила своего мужа.

Аманда была явно разочарована. Казалось, она хочет сказать: и это все?

– Доктор Нэш, я вспомнила Бена! – Меня начало трясти.

– Отлично, – сказал он. – Отлично! Потрясающе!

Мы все вместе вернулись в гостиную. Я опустилась на диван. Аманда принесла мне горячего чая и тарелку с печеньем. Конечно, она не понимает, думала я. И не может понять. Я ведь вспомнила Бена. И себя, совсем молодую. Как мы с ним были вместе. Теперь я знаю, что у нас была любовь. Мне не нужны другие доказательства. То, что я увидела, было так важно! Вряд ли эта женщина когда-нибудь испытает подобное.

Всю обратную дорогу домой у меня было приподнятое настроение. Я была заряжена какой-то нервической энергией. Я смотрела на мир вокруг – незнакомый, загадочный, чужой, – но он таил для меня не угрозу, а море возможностей. Доктор Нэш сказал, что, по его мнению, это очевидный прогресс. Он просто сиял. «Прекрасно! – все повторял он. – Прекрасно!» Я не была уверена, о чем он говорит: о моем прорыве или о самом себе, о своей карьере. Он сказал, что хочет, чтобы я прошла сканирование, и, почти не думая, я согласилась. Он дал мне мобильный телефон, сказал, что это бывший телефон его девушки. Он был не такой, как тот, что я получила от Бена. Поменьше, и, чтобы открыть кнопки и экранчик, надо было сдвинуть крышку вверх. «Будет запасной, – сказал он. – Звоните в любое время. Когда посчитаете нужным. И носите его с собой. Я буду звонить на него, чтобы напоминать про ваш дневник». С тех пор прошло несколько часов. И я успела понять: он дал его, чтобы иметь возможность звонить мне без ведома Бена. Он открыто об этом сказал: «Вчера я позвонил, и трубку снял Бен. Это не очень удобно. Так нам будет проще». И я не стала задавать новых вопросов.

И все же главное: я вспомнила Бена. Вспомнила, что любила его. И может быть, сегодня ночью, когда мы ляжем в постель, я постараюсь загладить свой вчерашний отказ. Теперь меня переполняют эмоции. Мне хочется жить.

Вторник, 13 ноября

Сейчас день. Скоро Бен вернется домой с работы. Я сижу и записываю свои мысли. Когда я завтракала, позвонил мужчина, назвался доктором Нэшем и рассказал, где найти дневник. Я сидела в гостиной и сначала не поверила, что он действительно меня знает. «Откройте обувную коробку на дне шкафа в спальне, – сказал он. – Там лежит ваш дневник». Я снова не поверила, но доктор сказал, что не повесит трубку, пока я не посмотрю. И он не соврал. Дневник лежал в коробке, завернутый в бумагу. Я достала его с осторожностью, как драгоценность, попрощалась с доктором, опустилась на колени прямо у шкафа и прочитала за один присест. От корки до корки.

Мне было страшно, не знаю почему. Дневник казался мне чем-то запретным, опасным, хотя, возможно, причиной тому была особая осторожность, с которой я его спрятала. Я периодически отрывалась от чтения, чтобы посмотреть на часы, а как только услышала шум машины внизу, снова завернула дневник в бумагу и положила в коробку. Но сейчас я спокойна. Я пишу, сидя на подоконнике в спальне, точнее, в эркере. Здесь мне уютно, может, я часто провожу здесь время. Отсюда видна вся улица: направо идет вереница деревьев, за которыми просматривается парк, налево – дома, еще дальше – другая, более загруженная дорога. Я вдруг поняла, что, хотя веду дневник втайне от Бена, не случится ничего страшного, если он о нем узнает. Ведь он мой муж. И я верю ему.

Я перечитала пассаж о своих приподнятых чувствах вчера по пути домой. Они исчезли. Сейчас я просто умиротворена. Спокойна. Мимо едут машины. Иногда появляется прохожий, мужчина, насвистывающий мелодию, молодая мамаша, ведущая ребенка в парк, а какое-то время спустя – обратно. Далекий силуэт снижающегося самолета кажется нарисованным.

В домах напротив окна пока темные, на улице тихо, если не считать посвистывания соседа да беспокойного лая собаки. Утренняя суета с ее полифонией – хлопанье дверей, разноголосица прощальных слов, рев моторов – улеглась. Мне кажется, я одна в целом мире.

Начинается дождь. Крупные капли падают на стекло снаружи перед моим лицом, а через мгновение, смешиваясь с новыми, стекают неторопливым ручейком на подоконник. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу.

Я бесконечно далека от реального мира.

Я прочитала о нашей поездке в дом, где мы жили с мужем раньше. Неужели эти слова были написаны только вчера? Не могу поверить, что это написала я. Я прочитала описание всего дня, который тогда вспомнила: как мы целовались с Беном – в доме, который купили вместе, боже, как давно это было! Закрыв глаза, я поняла, что способна восстановить эту сцену. Поначалу вокруг лишь неясные тени, но постепенно видение становится четче, объемнее, наполняясь изнутри какой-то безумной интенсивностью. Бен срывает с меня одежду, обнимает меня, его поцелуи все более долгие, страстные. Я вспомнила, что мы тогда забыли и про рыбу, и про вино; закончив, мы еще долго были в постели: наши ноги переплетены, моя голова лежит на его груди, он гладит мои волосы, на моем животе постепенно подсыхает его сперма. Мы ничего не говорим. Мы как будто окружены облаком счастья.

– Я люблю тебя, – произносит он шепотом, словно никогда прежде не произносил этих слов. И хотя он наверняка говорил их мне много-много раз, сейчас они звучат по-новому – как запретные, опасные.

Я смотрю на него: ямочка на подбородке, губы, такая знакомая линия носа…

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, уткнувшись лицом ему в грудь, словно сберегая драгоценные слова.

Он крепко прижал меня к себе и нежно поцеловал. В макушку, в бровь. Я закрыла глаза, и он стал целовать мои веки, еле касаясь губами. Мне было так хорошо, так уютно. Казалось, вот здесь, на его груди, самое лучшее место для меня. И самое желанное на свете. Мы еще немного полежали в молчании. Мы словно срослись кожей, даже дышали в унисон. Было полное ощущение, что это мгновение продлится вечно, но даже вечности будет мало.

Молчание нарушил Бен.

– Ну, мне пора, – сказал он.

Я открыла глаза и взяла его за руку. Какая теплая. И мягкая. Я поднесла ее к губам и поцеловала. Кожа пахла алкоголем и землей.

– Уже?

– Да. – Он поцеловал меня. – Уже довольно поздно, милая. Я не хочу опоздать на поезд.

Я словно опустилась с небес на землю. Расстаться сейчас! Невозможно!

– Останься еще! – взмолилась я. – Сядешь на следующий.

– Не могу, Крис, – рассмеялся он. – Ты же знаешь.

Я поцеловала его:

– Знаю, знаю.

Когда он ушел, я приняла душ. Я не торопилась, медленно намыливаясь, ощущая, как по моей коже струится вода, словно нечто неизведанное. В спальне я побрызгалась духами, надела ночную рубашку, халат и только потом спустилась вниз, в гостиную.

Уже стемнело. Я включила свет. На столе стояла пишущая машинка, в каретку был заправлен чистый лист. А справа лежала стопка отпечатанных листов чистой стороной вверх. Я села за машинку и набрала текст. Глава вторая.

Я остановилась. Пока не знала, что писать дальше, с чего начать. Я вздохнула, опустив пальцы на клавиатуру. Ощущения были такие привычные, ее прохлада, гладкость, податливые углубления клавиш. Я закрыла глаза и начала печатать.

Мои пальцы так и порхали по клавишам, словно сами по себе. Открыв глаза, я прочитала первое сегодняшнее предложение:

Лиззи не осознавала, что она натворила, и не представляла, как избежать последствий.

Я прочитала его еще раз. Отличное предложение. Читается хорошо.

Бред какой-то! – подумала я. И разозлилась. Я ведь знала, что способна на большее. Точно знала: позапрошлым летом я писала взахлеб, слова сыпались из-под пальцев на бумагу, словно конфетти. Не то что сейчас. Что-то было не так. Язык стал какой-то деревянный. Неповоротливый.

Я достала карандаш и медленно зачеркнула все предложение. Это действие немного меня успокоило, но теперь я осталась ни с чем, неизвестно, с чего начать.

Я поднялась, прикурила сигарету из пачки, забытой Беном на столе. Я глубоко затянулась, задержала дыхание, выпустила дым. Я даже пожалела, что у меня нет травки, и подумала, что в следующий раз надо раздобыть немного. Потом решила выпить – плеснула чистой водки в стакан для виски и сделала глоток. Ну и хватит. Творческий затык, подумала я. Ну почему я превратилась в бездарность?

В последний раз. Как же у меня тогда получалось? Я подошла к книжному стеллажу, который занимал всю стену, и, зажав сигарету губами, взяла книгу с верхней полки. Если ответ не здесь, где же еще?

Я поставила стакан с водкой и повернула книгу обложкой вверх. Слегка погладила ее, как что-то очень хрупкое, провела пальцами по буквам заглавия. «„Для ранних пташек“, – прочитала я. – Кристин Лукас». Я открыла книгу и начала ее листать.

Видение исчезло. Я открыла глаза. Я находилась в мрачноватой серой комнате и пыталась восстановить дыхание. Смутное удивление по поводу того, что я когда-то курила, – ничто по сравнению с другим открытием. Неужели это правда? Я написала роман? И его издали? Я резко поднялась; дневник соскользнул с моих колен на пол. Если так, значит я не пустое место, у меня была настоящая жизнь, у меня была цель, и я добилась успеха. Я стремглав бросилась вниз по лестнице.

Но правда ли это? Бен не упоминал об этом утром! Ни слова о том, что я стала писательницей. Утром я читала о нашей прогулке на Парламент-хилл. Там он рассказал мне, что вплоть до аварии я работала секретаршей.

Я пробежала глазами по корешкам книг в гостиной. Словари. Атлас. Путеводители. Несколько романов в твердой обложке, судя по их состоянию, нечитаные. Но ни одной книги под моей фамилией. Никаких доказательств, что существует мой опубликованный роман. Я металась по комнате, как испуганная птица. «Книга должна быть здесь! – стучало в голове. – Она здесь!» Но тут меня осенило. Не исключено, что мое видение отражало не реальность, а выдумку! Возможно, мое сознание не могло зацепиться за действительные события, и потому мозг создал собственную их версию. Подсознание подбросило идею о писательском успехе, потому что это была моя заветная мечта.

Я побежала обратно наверх. Полки в кабинете были заняты папками с файлами и самоучителями по компьютерам; в спальне вообще не было книг, как я поняла еще утром, когда обследовала дом. Я застыла на мгновение, потом увидела на столе компьютер, мертвый, с темным экраном. Как ни странно, я как будто знала, что надо делать. Я нажала кнопку на блоке питания под столом, машина послушно загудела, и через секунду загорелся экран. Из динамиков, стоящих слева и справа, зазвучала приятная музыка, потом появилась картинка. Это была фотография нас с Беном, мы улыбались. Наши лица закрывал прямоугольник. В нем я прочитала: Имя пользователя. И ниже другое слово: Пароль.

В моем недавнем видении я печатала на машинке, и мои пальцы плясали по клавишам почти инстинктивно. Я перевела мигающий курсор в окошко Имя пользователя и приготовилась начать. Интересно, умею ли я печатать? Я опустила пальцы на выпуклые квадратики клавиш. Они двигались без труда, мизинцы легли на нужные клавиши и остальные пальцы естественным образом заняли свои места. Я закрыла глаза и, почти не думая, начала печатать, прислушиваясь только к своему дыханию и легкому щелканью клавиш. Закончив печатать в окошке, я посмотрела, что же получилось. Думала, что бессмысленные символы, но увиденное поразило меня.

Съешь ещё этих мягких французских булок да выпей чаю.

Я уставилась на экран. Значит, это правда. Я умею печатать! И возможно, мое видение – все же не фантазия, а воспоминание.

Возможно, я написала роман.

Я побежала в спальню. Это какой-то бред! На секунду меня охватило чувство, что я схожу с ума. То я была уверена, что роман существует, то сомневалась. Книга казалась мне реальной и в то же время плодом фантазии. Я не помнила никаких подробностей, ни сюжета, ни героев, даже не помнила, почему выбрала такое название, и все же чувствовала, что он есть, словно орган внутри меня, словно сердце.

Но почему же Бен мне ничего не сказал? Почему не поставил книгу на видное место? Я представила, что книги лежат где-то в доме, бережно завернутые в бумагу, в коробке, может, в подвале или на чердаке.

И тут меня потрясла простая мысль. Бен сказал, что я работала секретарем. Возможно, этим и объяснялось мое умение печатать – только этим.

Я вытащила из сумочки телефон, не посмотрев какой и почти не задумавшись, кому позвонить. Мужу или доктору? Сейчас они оба были мне чужими людьми. Я открыла мобильный с крышкой, пролистала меню, пока не увидела знакомое имя, и нажала кнопку вызова.

– Доктор Нэш, это Кристин, – сказала я, когда он ответил; он начал что-то говорить, но я перебила его: – Скажите, я когда-нибудь писала?

– Что, простите? – Его голос звучал смущенно, и на секунду мне показалось, что произошла дурацкая ошибка; в панике я подумала, а знает ли он вообще, кто я, но тут услышала: – Кристин, это вы?

Я повторила свой вопрос.

– Понимаете, я кое-что вспомнила. Очень давно, когда мы только начали встречаться с Беном, я писала книгу. Роман. Это действительно так?

Он как будто не понимал, о чем я.

– Роман?

– Да. Я вроде бы вспомнила, что в молодости мечтала стать писательницей. И просто хотела узнать, написала ли я хоть одну книгу. Бен говорил, что я работала секретаршей, но я подумала, может…

– Как, он вам не рассказал?! – воскликнул доктор. – Когда произошел несчастный случай, вы работали над вашим вторым романом. Первый вышел в свет. И имел успех. Не скажу, что он стал бестселлером, но успешным – точно.

Слова доктора нанизывались друг на друга, как пирамида. Роман. Успех. Вышел в свет. Значит, это правда, память меня не подвела. Я не знала, что сказать. И что теперь думать.

Я попрощалась с доктором и пошла сюда, наверх. Чтобы все записать.

На прикроватных часах половина одиннадцатого. Наверное, Бен скоро поднимется наверх, но я продолжаю сидеть на краю постели и писать. Я говорила с ним после обеда. Весь день я была как на иголках, ходила из комнаты в комнату, рассматривая предметы, словно впервые, и все удивляясь, зачем было с такой тщательностью прятать все, что могло напомнить о моем успехе? Абсолютно непонятно. Он этого стыдился? Стеснялся? Может, в книге было много личного, о нашей с ним жизни? Или причина крылась в чем-то ином? И все было сложнее, чем я думала?

К тому времени, когда Бен вернулся домой, я решила прямо спросить его. Но сейчас… Мне кажется, я не смогу. Получается, я хочу обвинить его во лжи.

Поэтому я решила зайти издалека.

– Бен, а чем я зарабатывала на жизнь? – спросила я; он поднял глаза от газеты. – У меня была работа?

– Да, – ответил он. – Какое-то время ты работала секретарем. Сразу после нашей свадьбы.

Я старалась говорить спокойным тоном.

– Вот как? Знаешь, а у меня такое ощущение, что я могла бы писать.

Он сложил газету, полностью переключив внимание на меня.

– Ощущение?

– Да. Я отлично помню, как любила книги в детстве. И мне смутно кажется, что я хотела стать писателем.

Он потянулся через стол и участливо взял меня за руки. И смотрел так грустно-грустно. Мне так жаль! – читалось в его глазах. Не повезло тебе. И боюсь, тебе не на что надеяться.

– Ты уверен? – начала я. – Я так ясно помню…

Тут он перебил меня:

– Кристин, дорогая, ну что ты выдумываешь…

Остаток вечера я молчала, прислушиваясь к собственным мыслям. Почему он так поступает? Почему упорно не признает тот факт, что я писала? Почему?! Я взглянула на мужа, он задремал на диване, негромко похрапывая. И почему я не сказала ему, что мне известно о романе? Неужели я и тогда мало ему доверяла? Я ведь вспомнила, как мы лежали, крепко обнявшись, шепча друг другу о любви, а за окном постепенно спускался вечер. Как же мы могли докатиться до такого?

Но потом я представила, что было бы, наткнись я случайно на свою книгу в шкафу или где-то на полке. Что бы я сказала самой себе? Ничего, кроме: Посмотри, как низко ты пала. Посмотри, что сулило тебе будущее, пока автомобиль на скользкой дороге не перечеркнул все в один миг, превратив тебя в никчемное существо…

Вряд ли это вызвало бы у меня восторг. Думаю, у меня началась бы истерика – и все пошло бы гораздо хуже, чем сегодня, когда я узнавала правду постепенно. Я бы кричала и плакала. Это был бы просто кошмар.

Неудивительно, что Бен хотел скрыть от меня этот факт. Я представила, как он собирает все экземпляры романа и сжигает их на металлической решетке для барбекю на заднем крыльце, раздумывая, что бы мне сказать. Какая версия прошлого стала бы для меня наименее болезненной. Версия, в которую я буду верить до конца своих дней.

Но теперь-то все открылось. Я знаю правду. Свою, настоящую – не ту, что мне навязали, а ту, что вспомнила я сама. И теперь она сохранена, если не в моей памяти, так в этом вот дневнике. Теперь она не истает, как дым.

Я вдруг понимаю, что дневник, который сейчас веду, – моя вторая книга, как я теперь с гордостью осознаю, – может принести мне не только пользу, но и навлечь опасность. Это не фантазии. В нем есть правда, о которой, возможно, лучше не говорить. Тайны, которым лучше не выходить на свет.

И все же – я вожу и вожу ручкой по странице.

Среда, 14 ноября

Сегодня утром я спросила Бена, носил ли он когда-нибудь усы. Я еще не совсем пришла в себя, точно не знала, что правда, а что нет. Я проснулась довольно рано и, в отличие от предыдущих дней, не будучи в иллюзии, что я все еще девочка. Я ощущала себя взрослой. Сексуальной. Первый вопрос, родившийся в моей голове, был не «Почему я в постели с мужчиной», но «Кто он такой?» и «Как с ним было?». В ванной я с ужасом увидела свое отражение, но снимки вокруг зеркала в общем соответствовали истине. Я увидела подпись под одним из снимков – Бен, – и имя показалось мне знакомым. Мой возраст, брак, все эти факты я как будто вспоминала, а не слышала впервые в жизни. Да, они были как будто «зарыты», но неглубоко.

Доктор Нэш позвонил мне, как только Бен ушел на работу. Он рассказал мне про дневник, мы договорились, что он заедет позже и отвезет меня на сканирование, и после этого я принялась за чтение. Несколько эпизодов я как будто почти вспомнила; кроме того, я вспомнила, как писала целые абзацы. Значит, какие-то крупицы памяти пережили эту ночь.

Может, именно поэтому мне было необходимо убедиться, что все описанное – правда. И я позвонила Бену. Когда он поднял трубку и сказал, что не занят, я спросила:

– Бен, скажи, ты когда-нибудь носил усы?

– Какой странный вопрос! – воскликнул он.

Я услышала звон ложечки в чашке, – наверное, он размешивал сахар в кофе, разложив перед собой свежую газету. Я немного растерялась. Я не знала, насколько мне следует откровенничать.

– Просто… – начала я. – Я кое-что вспомнила. Кажется.

– Вспомнила? – после некоторого молчания спросил он.

– Да. Я уверена. – У меня в голове проносились образы, почерпнутые сегодня из дневника, – его усы, голое тело, возбужденный пенис, – и сцены, что я вспомнила вчера. Как мы с ним лежали в постели, целовались. Они мелькнули яркой вспышкой и снова покрылись мраком. Мне вдруг стало очень страшно. – Просто я вспомнила тебя с усами.

Он рассмеялся, и я услышала, как он поставил чашку на стол. Я почувствовала, что почва уходит у меня из-под ног. Может, все, что я написала, – это ложь. В конце концов, я ведь романистка, подумала я. Точнее, была когда-то.

Я вдруг увидела всю шаткость своих построений. Раз я писала романы, значит мое убеждение в том, что я писательница, могло быть лишь «удобной» выдумкой. А значит, я никогда не была писательницей… У меня голова шла кругом.

С другой стороны, я чувствовала, что это правда. Я убедила себя в этом. Кроме того, я умела печатать. Или я только написала, что умею…

– Ну скажи мне, – взмолилась я в отчаянии. – Это… просто важно.

– Дай-ка подумать, – произнес Бен, и я представила, как он прикрывает глаза и покусывает нижнюю губу, изображая задумчивость. – Кажется, да, носил какое-то время. Очень недолго. Было это давным-давно. – (Снова пауза.) – Да, точно, носил. Примерно неделю. Много-много лет назад.

– Спасибо. – Я почувствовала облегчение.

Почва под моими ногами обрела твердость.

– Все хорошо? – спросил Бен.

– Да.

Доктор Нэш заехал за мной в середине дня. Он предложил сначала перекусить, но я не хотела есть. Слишком нервничала.

– Мы встречаемся с моим коллегой, доктором Пакстоном, – сообщил Нэш уже в машине. – Он специалист в области функционально-визуальной диагностики пациентов с нарушениями такого рода. Мы давно работаем вместе.

– Хорошо, – сказала я.

И вот мы сидим в машине, двигаясь с черепашьей скоростью в плотном потоке.

– Я звонила вам вчера? – спросила я.

Доктор подтвердил и задал встречный вопрос:

– Вы прочитали ваш дневник?

– Почти целиком, – ответила я и добавила: – Я пролистывала некоторые места. Он уже довольно солидный.

Это его заинтересовало.

– Какие места вы пролистывали?

На минуту я задумалась.

– Те, которые показались мне знакомыми. Они словно только напоминают мне о том, что я и так знаю. Помню…

– Отлично! – воскликнул доктор. – Великолепно!

Я покраснела от удовольствия.

– А по поводу чего я вам звонила?

– Вы хотели узнать, правда ли, что вы написали книгу, – ответил он.

– И что же? Написала или нет?

Он снова повернулся ко мне. И при этом улыбнулся:

– Да. Да, это так.

Поток машин тронулся, и мы вместе с ним. Я чувствовала воздушную легкость. Я знала, что действительно написала роман. И просто отдалась мерному ходу машины.

Я представляла доктора Пакстона моложе. На нем был твидовый пиджак, из носа и ушей торчали пучки седых волос. Ему давно было пора на покой.

– Добро пожаловать в Центр визуальной диагностики Винсент-Холл, – сказал он, когда доктор Нэш представил нас друг другу, потом, не отрывая взгляда, подмигнул мне и энергично потряс за руку. – Не волнуйтесь. Это не так страшно, как кажется. Проходите, не стесняйтесь. Я вам все сейчас покажу.

Мы вошли в здание Центра.

– Мы сотрудничаем как с больницей, так и с университетом, – поведал он, когда мы проходили главный вестибюль. – Получается, у нас есть и кнут и пряник.

Я не поняла и ждала, что он разовьет свою мысль, но он замолк. Я улыбнулась:

– В самом деле?

Он ведь хотел помочь мне. Надо быть вежливой.

– Все от нас вечно чего-то требуют, – рассмеялся он. – И никто не собирается за это платить.

Мы зашли в приемную. По стенам ряды стульев, на столиках те же журналы, что покупал домой Бен, – «Радио таймс», «Хелло!» – но тут еще несколько новых названий: «Кантри лайф» и «Мари Клэр». Повсюду стаканчики из-под кофе. Ощущение, что тут состоялась вечеринка, которую все спешно покинули.

Доктор Пакстон остановился у двери в кабинет:

– Хотите посмотреть, как ведется мониторинг?

– Да, – ответила я. – Очень.

Мы прошли в кабинет.

– Функциональная МРТ – относительно новая методика, – начал доктор Пакстон. – Вы слышали об МРТ? Магнитно-резонансная томография?

Мы очутились в маленькой комнатке; ее освещало лишь тусклое мерцание компьютерных экранов. Одна из стен была занята окном, за которым было еще одно помещение, где находился аппарат цилиндрической формы с выдвинутой, словно язык, лежанкой. Мне стало не по себе. Я не знала, что это за штуковина. Я ведь потеряла память, откуда мне было знать?

– Нет, не слышала, – сказала я.

– Простите, – улыбнулся он. – Конечно, откуда? Так вот, МРТ – рутинное исследование. Грубо говоря, это все равно что просвечивание рентгеном. Здесь используется аналогичный принцип, только нас интересует работа мозга. Его функционирование.

Тут заговорил доктор Нэш – впервые с момента нашего приезда. Голос его звучал тихо, почти робко. Я подумала: то ли он трепещет перед доктором Пакстоном, то ли очень хочет произвести на того впечатление.

– Если у нас пациент с опухолью, нам необходимо сканировать его голову, чтобы увидеть, где именно она расположена и какую часть мозга затронула. Это позволяет увидеть ее структуру. Функциональная же МРТ позволяет определить, какая часть мозга функционирует, когда вы выполняете те или иные задания. Мы хотим посмотреть, как мозг оперирует памятью.

– То есть какая часть мозга и когда включается, – добавил доктор Пакстон. – Куда текут все реки, так сказать.

– И что, это поможет? – спросила я.

– Мы надеемся, что это поможет нам установить поврежденную область, – сказал доктор Нэш. – Понять, что пошло не так. Что мешает нормальной работе мозга.

– А это поможет мне вернуть память? – спросила я.

Он помолчал и серьезно ответил:

– Мы очень надеемся.

Я сняла обручальное кольцо, серьги, положила все на пластиковый поднос.

– Сумку вам тоже придется оставить здесь, – сказал доктор Пакстон, потом спросил, есть ли у меня пирсинг. – Чего только не бывает, моя милая, – заметил он, когда я покачала головой. – Да, еще: у нашей супермашины довольно звонкий голосок. Возьмите. – Он вручил мне желтые беруши. – Ну что, готовы?

Я колебалась:

– Не знаю…

Меня постепенно охватывал страх. Комната словно сжалась, в ней стало темнее; сквозь стекло сам аппарат казался мифическим существом. У меня было чувство, что я уже видела такой или подобный.

– Знаете, я что-то совсем не уверена.

Тогда ко мне подошел доктор Нэш и взял меня за руку:

– Это совершенно безболезненно. Только немного шумно.

– Это не опасно?

– Абсолютно. Я буду здесь, по эту сторону окна. Мы будем наблюдать за вами неотрывно.

Наверное, у меня все равно был растерянный вид, потому что вмешался доктор Пакстон:

– Не волнуйтесь. Вы в надежных руках. Никакого риска. – Я взглянула на него, он бодро улыбнулся и добавил: – Мы почти уверены, что ваши воспоминания затеряны где-то в недрах вашего сознания. Мы хотим одного: узнать, где именно они прячутся.

Было холодно, хотя меня укрыли одеялом, и темно, если не считать красного мигающего огонька какого-то аппарата и отблеска, который давало зеркало, подвешенное над моей головой под таким углом, чтобы отражать экран компьютера, установленного где-то у стены. Помимо берушей, на мне были наушники, через которые со мной собирались говорить врачи. Но пока стояла тишина. Я слышала лишь отдаленный гул, звук собственного дыхания, неровного, громкого, и тихий, но настойчивый стук сердца.

Правой рукой я сжимала грушу из мягкого пластика, наполненную воздухом.

– Если захотите что-то сказать, сожмите грушу, – объяснил доктор Пакстон. – На таком расстоянии мы не сможем вас услышать.

Я погладила ребристую поверхность груши и замерла в ожидании. Хотела закрыть глаза, но оба доктора велели мне лежать с открытыми глазами и смотреть на экран в зеркале. Моя голова была зафиксирована пенопластовыми ограничителями; я не могла отвернуться, даже если бы захотела. А сверху одеяло, словно саван.

Миг тишины – и потом щелчок. Очень громкий, я даже вздрогнула, несмотря на беруши. Затем второй и третий. Глубокий звук то ли внутри машины, то ли в моей голове, я даже не поняла. Словно рядом проснулся гигантский зверь и на секунду замер перед броском. Я схватила резиновую грушу, решив, что пока не стану сжимать ее, и тут раздался ужасающий звук – то ли вой, то ли визжание пилы. Он длился и длился, такой оглушительный, что все мое тело сотрясалось при каждом заходе. Я закрыла глаза.

В ухе раздался чей-то голос:

– Кристин, пожалуйста, откройте глаза. – (Значит, они меня прекрасно видели!) – Не волнуйтесь, все нормально.

Нормально? Что они вообще знают о «норме»? Откуда им знать, каково мне находиться здесь, в этом городе, который я не помню, с людьми, которых никогда не встречала? Мне казалось, я несусь в пространстве по воле ветра и мне не за что уцепиться.

Вот другой голос. Это доктор Нэш:

– Пожалуйста, взгляните на изображения. Подумайте и опишите их, только про себя. Вслух говорить не надо.

Я открыла глаза. Над моей головой в зеркале появлялись картинки, одна за другой, белые фигуры на черном фоне. Мужчина. Лестница. Стул. Молоток. Я называла каждую по мере появления, в конце появились слова: «Спасибо! Отдыхайте!» Я повторила эти слова про себя, в то же время удивляясь, как можно отдыхать внутри этой адской машины.

На экране возникли новые инструкции: «Восстановите события прошлого». И дальше: «Вечеринка».

Я закрыла глаза.

Я попыталась представить вечеринку, которую вспомнила, когда ходила с Беном смотреть фейерверк. Попыталась представить себя на крыше рядом со своей таинственной подругой, веселый шум, доносящийся из квартиры, фейерверк в бескрайнем небе.

Образы возникали, но какие-то безжизненные. Я не могла сказать, вспоминаю я их или выдумываю.

Я попыталась представить Кита, парня, который притворялся, что не замечает меня, но безрезультатно. Воспоминания о той ночи вновь куда-то исчезли. Казалось бы, навсегда, хотя теперь я знала, что они существуют, только замурованы где-то глубоко-глубоко внутри.

Я стала вспоминать детские праздники. Дни рождения: мама, тетя, моя двоюродная сестра Люси. Игры: «Твистер», «Передай другому», «Лишний стул», «Море волнуется раз». Мама покупает тонны конфет – это будущие призы. Сэндвичи с мясным и рыбным паштетом с обрезанной корочкой. На десерт взбитые сливки и желе.

Мне вспомнилось белое платье с рюшами на рукавчиках, гольфы с оборочками, черные туфельки. У меня светлые волосы, я сижу за столом перед тортом со свечками. Делаю глубокий вдох, наклоняюсь вперед и дую на пламя. В воздух поднимается легкий дымок.

Затем возникли воспоминания о другом дне рождения. Я выглядываю из окна спальни наружу. Я абсолютно голая; мне семнадцать лет. На улице длинные ряды столов на козлах, они так и ломятся от подносов с хот-догами и сэндвичами и графинов с апельсиновым соком. И на каждом доме «Юнион Джек». Бело-красно-синий.

Дети наряжены в карнавальные костюмы – сплошь пираты, волшебники, викинги. Взрослые пытаются разбивать их на команды, которые побегут наперегонки с яйцом в ложке. Вижу, как мать на той стороне улицы завязывает пелеринку вокруг шеи Мэттью Соупера, а прямо под окнами в кресле-качалке сидит отец со стаканом сока.

– Возвращайся в кровать, – слышу я и оборачиваюсь.

На моей узкой кровати сидит Дэйв Соупер, над ним постер панк-группы The Slits. Вокруг его бедер белая простыня, запачканная кровью. Я не предупредила, что у меня это впервые.

– Нет, – сказала я. – Вставай! Давай одевайся, пока родители не вернулись!

Он смеется, впрочем добродушно:

– Да ладно!

Я натягиваю джинсы.

– Нет! – Я хватаю свою футболку. – Вставай! Ну пожалуйста!

Он растерянно смотрит на меня. Я не думала, что это случится, – не то чтобы я этого не хотела, просто теперь мне нужно было побыть одной. Он тут ни при чем.

– Ну ладно, – произносит он, вставая.

Он такой тощий, бледный, член повис. Я отворачиваюсь и смотрю в окно, пока он одевается. Мой мир изменился навсегда, думаю я. Я перешла черту, пути назад нет.

– Ну пока, – говорит он.

Я не отвечаю. И не шевелюсь, пока он не выходит.

Раздался голос, который вывел меня из транса.

– Хорошо. Кристин, сейчас будут еще изображения, – сказал доктор Пакстон. – Просто посмотрите на них и назовите их про себя – что или кто это. Хорошо? Вы готовы?

Я нервно сглотнула. Что еще они мне покажут? Кого я узнаю? И что почувствую?

«Да», – мысленно ответила я. И мы начали.

Первая фотография была черно-белой. Девочка лет пяти на руках у матери. Малышка показывает на что-то, обе смеются, а на заднем плане немного не в фокусе видна сетчатая ограда, за которой спит тигр. Мать, подумала я. И дочка. В зоопарке. И тут же, вглядевшись в личико девчушки, я с изумлением узнаю в ней саму себя, а в женщине – свою мать. Дыхание перехватило. Я вообще не помнила, что бывала в зоопарке, однако вот снимок, доказательство, что мы там были. «Это я, – внятно произнесла я про себя. – И моя мама». Я жадно вглядывалась в экран, стараясь запечатлеть ее облик в памяти. Но изображение вскоре сменило следующее, на нем тоже была моя мама, постарше, но все-таки не настолько старая, чтобы нуждаться в трости, на которую она опиралась. Она улыбалась, но вид у нее был изможденный, на исхудавшем лице особенно выделялись глаза. «Моя мама», – снова подумала я, и затем пришло непрошеное слово: в страданиях. Я невольно закрыла глаза, и мне стоило труда открыть их вновь. Я стала нервно сжимать грушу.

Снимки пошли быстрее, я узнавала лишь некоторые. На одном появилась та самая моя подруга с вечеринки, и я с волнением поняла, что узнала ее сразу же. Она выглядела точно так, как я ее представляла: в поношенных джинсах и футболке, с распущенной, непокорной рыжей гривой и сигаретой. На другом снимке она была с короткой стрижкой, волосы уже черные, на голове солнцезащитные очки. Затем появилась фотография моего отца – так он выглядел, когда я была совсем маленькой, улыбающийся, счастливый, снятый за чтением газеты в гостиной. А вот мы с Беном вместе с какой-то парой; их я не узнала.

Пошли фотографии незнакомых людей. Вот чернокожая женщина в униформе медсестры, еще одна женщина в деловом костюме, сидящая за столом на фоне книжных полок и пристально глядящая в камеру поверх очков-половинок. Круглолицый мужчина с рыжими волосами; другой, с бородой. Ребенок лет шести-семи; какой-то мальчик ест мороженое, он же, постарше, рисует, сидя за столом. Группа людей в свободных позах, все улыбаются в камеру. Красавец-мужчина с темными, чуть отросшими волосами, в очках в темной оправе, с прищуром; на щеке – длинный шрам. Фотографии шли нескончаемым потоком, я всматривалась в каждую, стараясь припомнить, восстановить в памяти, каким боком они касаются расползающейся картины моей жизни, если вообще касаются. Я точно выполняла инструкции. Все было хорошо, но у меня почему-то началась паника. Казалось, звук, издаваемый аппаратом, поднимался все выше, становился все громче, пока не превратился в вой ужасной сирены, так что у меня свело желудок и я не могла пошевелиться. Я задыхалась. Я закрыла глаза, чувствуя, что одеяло превращается в неподъемный груз, словно мраморная плита; мне казалось, что я тону.

Я сделала движение правой рукой, но лишь схватила воздух в кулак, да так, что ногти врезались в плоть: я уронила грушу. Тогда я отчаянно закричала.

– Кристин! – раздался голос у меня в ухе. – Кристин!

Мне было наплевать, кто это и что он от меня хочет, я просто орала, орала и лягалась, скидывая одеяло прочь.

– Кристин!

Теперь голос был громче, сирена внезапно утихла, дверь в комнату распахнулась, раздались возгласы, я ощутила прикосновение чьих-то рук – на плечах, на ногах, груди – и открыла глаза.

– Все хорошо, – сказал доктор Нэш мне на ухо. – Все в порядке. Я здесь.

Когда им удалось меня успокоить, уверить, что все в полном порядке, когда мне вернули мою сумочку, серьги и обручальное кольцо, мы с доктором Нэшем отправились в кафетерий. Он находился дальше по коридору, в небольшом помещении, вся мебель – желтоватые пластиковые столики да оранжевые стулья. На подносах лежали подсыхающие булочки и сэндвичи, словно съежившиеся от яркого света. Денег у меня с собой не было, поэтому я не возражала, чтобы доктор Нэш купил мне кофе и кусочек морковного торта. Пока он расплачивался, я села за столик у окна. На улице было солнечно, по газону тянулись длинные тени. Трава пестрела фиолетовыми цветочками.

Доктор Нэш пододвинул себе стул. Теперь, когда мы остались вдвоем, он выглядел гораздо естественнее.

– Ну вот, – произнес он, поставив поднос на стол. – Надеюсь, это съедобно.

Себе он взял чай, пакетик мок в чашке, пока он насыпал сахар. Я глотнула кофе и поморщилась: он был горький и обжигающий.

– Ничего. Спасибо, – сказала я.

– Простите меня. – (Я решила, что он говорит о кофе.) – Я подумать не мог, что вы испытаете такой стресс.

– Ощущение дикой клаустрофобии. И этот звук!

– Я понимаю.

– И я потеряла резиновую грушу.

Он не ответил, лишь помешивал чай. Потом вытащил из чашки пакетик и положил его на поднос. Отпил.

– Что-то не так? – спросила я.

– Пока неясно. Вы запаниковали. Впрочем, это случается. Как вы сами признали, там было не очень-то уютно.

Я бросила взгляд на торт. Нетронутый, подсохший.

– А кто эти люди на фотографиях? Откуда вы их взяли?

– Случайный набор. Какие-то из вашей истории болезни. Бен когда-то отдал их в больницу. Некоторые вы принесли по моей просьбе для наших сеансов. Вы сказали, они были прикреплены вокруг зеркала в ванной. Другие принес я сам – на них незнакомые вам люди. Так называемые контрольные. Мы их все перемешали. На нескольких изображены люди, которых вы знали в юности и которых должны – то есть можете – вспомнить. Родные. Школьные друзья. На других люди из позднего периода вашей жизни, их вы точно не можете помнить. Мы с доктором Пакстоном хотели выяснить, есть ли разница в вашей реакции на воспоминания разных периодов. Разумеется, сильнее всего вы среагировали на мужа, но на других людей тоже. Пусть вы их не помните, но нервная реакция налицо.

– А кто та девушка с рыжими волосами?

– Может, подружка юности? – улыбнулся доктор.

– Вы знаете, как ее зовут?

– К сожалению, нет. Это снимок из истории болезни. Они не были подписаны.

Я кивнула. Значит, подружка юности. Это-то я как раз знала, и теперь мне позарез нужно было узнать ее имя.

– Так вы говорите, я реагировала на фотографии?

– Да, по крайней мере, на некоторые.

– Это хорошо?

– Нам необходимо изучить результаты более подробно, прежде чем делать какие-либо заключения, – ответил доктор Нэш. – Это новая методика. Экспериментальная.

– Я понимаю.

Я отломила ложкой кусочек торта. Тесто было горьковато, а глазурь – слишком приторной. Мы посидели молча. Я предложила доктору торт, но он отказался, похлопав себя по животу, и воскликнул:

– Надо знать меру!

Впрочем, на мой взгляд, ему было рано волноваться. Живота у него почти не было, хотя мужчины его типа с возрастом наращивают жирок. Но он выглядел совсем молодо, почти юношей.

Я подумала про собственное тело. Я не толстая, даже без лишнего веса, однако мое тело мне словно чужое. Когда я сажусь, оно принимает незнакомую форму – не ту, что я ожидаю. Моя задница слишком мягкая, и ляжки трутся друг о друга, когда я кладу ногу на ногу. Вот я потянулась вперед, чтобы взять чашку, – и в бюстгальтере зашевелились мои груди, словно напоминая о своем существовании. Когда я моюсь, то чувствую легкое провисание кожи под мышками, пока чуть заметное. Выходит, мое тело крупнее, чем я думала, я занимаю больше места в пространстве, чем привыкла. Я уже не ладная девочка-тростинка, даже не подросток; мой организм уже начал откладывать кое-что про запас.

Я взглянула на кусок торта и попыталась представить, что принесет будущее. Возможно, я продолжу набирать вес. Постепенно располнею, а потом стану толстухой, упорно раздаваясь вширь, словно воздушный шарик. А может быть, я останусь в своем нынешнем весе, так никогда к нему и не привыкнув, только отмечая, как морщины на моем лице становятся все заметнее, а кожа на руках все тоньше, напоминая луковую шелуху, пока наконец не превращусь в старуху, наблюдая в зеркале все стадии угасания.

Доктор Нэш опустил голову и почесал затылок. Сквозь волосы у него уже просматривалась кожа, особенно на самой макушке. Сам он пока ничего не замечает, но этот день настанет. Он увидит себя сзади на случайной фотографии или в примерочной, ему скажет об этом парикмахер или подружка. Старость доберется до каждого. Хотя и в разных обличьях.

– Кстати, – произнес доктор с немного наигранной радостью, – я вам кое-что принес. Это подарок. Ну не совсем подарок, просто мне кажется, вам нужно это иметь. – Он наклонился и поднял с пола свой портфель. – Не знаю, есть ли у вас экземпляр, – сказал он, открывая его. – Держите.

Я знала, что это будет. Конечно, что же еще? Ничего, тяжеленькая. Он положил ее в конверт, который для верности заклеил скотчем. Сверху толстым черным маркером было написано: Кристин.

– Это ваша книга, – сказал он. – Ваш роман.

Я не понимала, что ощущаю. Вот оно, доказательство. Теперь я могу, если потребуется, предъявить его кому угодно.

В конверте больше ничего не было. Я достала книгу. Она была в мягкой обложке, не новая. На передней сторонке обложки – четкий круг от кофейной чашки, края страниц пожелтели от времени. Интересно, доктор Нэш принес мне свой экземпляр или книгу до сих пор можно купить? Держа ее в руках, я вдруг снова почувствовала себя как тогда, в своем видении: совсем молодой, юной, заглядывающей в свой первый роман, чтобы почерпнуть идеи для второго. И каким-то образом я знала, что это не сработало, что второй роман не был написан.

– Спасибо вам, – произнесла я. – Спасибо, доктор!

– Не стоит, – улыбнулся доктор Нэш.

Я сунула книгу под куртку, и всю дорогу домой она словно билась в унисон с моим сердцем.

Оказавшись дома, я тут же пролистала свой роман, правда бегло. Мне хотелось как можно подробнее записать события дня, пока не пришел Бен. Но как только я закончила, тут же побежала вниз, чтобы рассмотреть подарок доктора.

Я взяла книгу в руки. На обложке был нарисован стол с пишущей машинкой, на каретке которой восседала ворона, склонив голову набок, словно пыталась прочесть написанное на листе бумаги, вставленной в машинку. Над фигурой вороны стояло мое имя, а над ним – название романа: Для ранних пташек. Кристин Лукас.

Я открыла книгу дрожащими руками. На титульной странице посвящение. Моему отцу. Мне тебя не хватает.

Я закрыла глаза. Воспоминание – как вспышка. Я вижу отца: он лежит на кровати, под яркими лампами, с почти прозрачной кожей, весь блестящий от обильного пота. В его руку вставлена трубка, на капельнице висит мешок с бесцветной жидкостью, рядом картонный поднос и коробочка с таблетками. Вот сестра проверяет его пульс, мерит давление, но он не просыпается. С другой стороны кровати сидит мама, еле сдерживая рыдания, а я, напротив, не могу выдавить ни слезинки.

Включается обоняние. Я ощущаю запах срезанных цветов, запах земли, тошнотворный, сладковатый. Это день кремации. Я вся в черном, что для меня, как я уверена, не редкость, но ненакрашенная. Мама сидит рядом с моей бабушкой. Открываются шторки, гроб уплывает внутрь, и я начинаю плакать, представляя, как папа превращается там в уголь и золу. Мама сжимает мою руку, и мы идем домой, где выпиваем дешевого шампанского и едим сэндвичи, а тем временем солнце потихоньку садится, опускаются сумерки.

Я вздохнула. Образ испарился, я открыла глаза. Вот она передо мной, моя книга.

Я перевернула титульный лист и начала читать.

Взревел мотор, правой ногой она изо всех сил надавила на газ, и в тот же момент отпустила руль и закрыла глаза. Она ведь знала, что так будет. Знала, к чему все это приведет. Знала с самого начала.

Я пролистала книгу до середины, прочитала пару абзацев, потом открыла в самом конце.

Мой роман был о женщине по имени Лу и мужчине по имени Джордж, как я поняла, ее муже, действие происходило во время войны. Какое разочарование! Не знаю, что я ожидала прочесть, может, автобиографию, но, похоже, эта книга не даст мне ответов на все вопросы.

И тем не менее, подумала я, посмотрев на заднюю сторонку обложки, я написала книгу и ее опубликовали!

В том месте, где обычно помещают фотографию автора, я прочла краткую справку:

Кристин Лукас родилась в 1960 году в Северной Англии. Преподавала английский в Университетском колледже Лондона, где теперь живет. Это ее первый роман.

Я невольно улыбнулась от переполнявшего меня счастья и гордости. Моя книга. Я хотела прочитать ее, чтобы узнать, о чем она, и в то же время боялась. Боялась, что сам процесс не оставит следа от моей радости. Если роман мне понравится, я буду мучиться, что не смогу написать новый. А если нет, тогда мне будет обидно, что я так и не реализовала до конца свой талант. Я не знала, что более вероятно, но не сомневалась: однажды, поддавшись одному или другому желанию, обязательно это выясню. Совершу открытие.

Но не сегодня. На сегодня у меня другие планы, которые сулят переживания куда серьезнее и опаснее печали и разочарования в себе. Возможно, меня ждет катастрофа.

Я хотела было положить книгу обратно, но заметила что-то внутри конверта. Сложенный вчетверо листок с грубыми краями. Рукой доктора Нэша на нем было выведено: Я подумал, вам это пригодится!

Я развернула листок. Наверху доктор написал: «Ивнинг стандард», 1986. Весь лист занимала копия газетной статьи с фотографией. Я недоуменно смотрела на нее секунду или две, а затем до меня дошло, что это рецензия на мой роман, а на снимке – я.

Сама не знаю почему, но я вся задрожала. Это был привет из далекого прошлого; хвалебная статья или ругательная – уже не имело смысла. Она принадлежит истории, ее последствия давно утратили свое значение. Но для меня она была важна. Мне было важно, как приняли мою первую книгу. Имела ли она успех?

Я пробежалась по тексту, пытаясь уловить общий тон, прежде чем погружаться в подробности. Глаза выхватывали отдельные слова. В основном – приятные. Образованна. Тонкое чутье. Разбирается. Человечность. Яркость.

Я взглянула на фотографию. Черно-белый снимок, я сижу за рабочим столом, развернувшись в сторону от камеры с каким-то неловким видом. Я чем-то взволнована, не знаю, что тому причиной – присутствие фотографа или не очень удачная поза. Однако я улыбаюсь. Волосы у меня длинные, распущенные, и хотя снимок не цветной, кажется, они темнее, чем сейчас, словно крашеные или влажные. Позади меня двери, ведущие в патио, еще смутно виднеется голое дерево. Под фотографией подпись: Кристин Лукас в своем доме в Северном Лондоне.

Я понимала, что это, должно быть, тот самый дом, где мы побывали с доктором Нэшем. Секунду-другую я боролась с сумасшедшим желанием поехать туда, захватив с собой снимок, убедить себя, что он в самом деле существовал. Что я тоже существовала – тогда. Что это – я.

Впрочем, я и так это знала. Сейчас я этого не помнила, но точно знала, что там, на кухне, я вспомнила Бена. Как он двигался, как подрагивал его член…

Я улыбнулась и дотронулась до фотографии, медленно провела по ней кончиками пальцев, словно вслепую. Погладила пальцами волосы, провела по лицу. На снимке я казалась немного смущенной и одновременно сияющей, что ли. Как будто во мне была некая тайна, которую я свято берегла. Конечно, у меня только что вышел роман, но дело было не в этом, в чем-то ином.

Я пригляделась получше. Заметила, какие у меня налитые груди под свободным платьем, как бережно я приобняла рукой живот. Вдруг ниоткуда всплыло воспоминание: да, я сижу, позируя для снимка, смотрю на фотографа, который колдует за своей треногой; журналистка, с которой я только что беседовала, хозяйничает на кухне. Она громко спрашивает, как, мол, наши дела, мы хором кричим: «Отлично!» – и смеемся. «Почти закончили», – говорит фотограф, перезаряжая пленку. Журналистка закуривает сигарету и спрашивает из кухни не разрешения покурить, а есть ли у меня пепельница. Меня это раздражает, но не сильно. Честно говоря, я и сама бы с удовольствием затянулась, но я ведь бросила, как только узнала, что…

Я еще раз взглянула на снимок. Так и есть. Я беременна!

На миг меня парализовало, а потом мозг бешено заработал. Мысли метались, не находя выхода, пытаясь ухватить обрывки реальности. Я знала, что не только носила ребенка, но и была от этого очень счастлива.

Картинка не складывалась. Что же произошло? Моему ребенку теперь должно быть – сколько, восемнадцать? Девятнадцать, двадцать?

У тебя нет никакого ребенка, подумала я. Где же мой сын?

Мой мир опять распадался на части. Итак: сын. Слово появилось из небытия, но я произнесла его уверенно. Почему-то я знала: ребенок, которого я носила, был мальчик.

В панике, шатаясь, я ухватилась за спинку стула, и в этот момент еще одно слово выплыло на поверхность и взорвалось: Адам! Я почувствовала, что мой жалкий мирок попал в зону мощной турбулентности.

У меня был ребенок. Его звали Адам.

Я резко поднялась, и конверт скользнул на пол. Мозг работал словно на холостых оборотах, жажда что-то сделать разрывала меня на части. В альбоме фотографии сына не было, я уверена. Я перелистывала его сегодня утром и уж наверняка не пропустила бы фотографию собственного ребенка. Спросила бы о нем Бена. Записала бы что-нибудь в дневнике. Я засунула листок со статьей и книгу обратно в конверт и вихрем взлетела наверх. Я вбежала в ванную и остановилась у зеркала. Даже не взглянув на отражение, я стала лихорадочно рассматривать снимки вокруг него, запечатлевшие мое прошлое. Изображения, которые должны помогать мне восстанавливать собственную личность за неимением памяти.

Я с Беном. Я одна. Бен. Мы вместе с какой-то парой постарше, видимо с родителями Бена. Снова я, совсем молоденькая, на шее шарф, глажу собаку, радостно улыбаюсь. Но Адама нигде нет. Ни младенца, ни малыша постарше. Никаких снимков – ни первого дня в школе, ни на спортивной площадке, ни у моря. Ни как он строит замки из песка. Абсолютно ничего.

Какая-то бессмыслица! Разве есть родители, которые не снимают свое чадо или потом выбрасывают снимки?!

Они должны где-то быть! Я открепила фотографии, проверяя, нет ли под ними других, надеясь обнаружить богатые слои истории. Но увы! Только голубая кафельная плитка и гладкая поверхность зеркала. Пустота.

Адам. Это имя пульсировало у меня в мозгу. Я закрыла глаза, и тут на меня нахлынули воспоминания, каждое будто маленький взрыв, мерцающий всего пару секунд. И пробуждающий следующее. Я увидела маленького Адама – со светлыми волосами, которые, я знала, со временем потемнеют, в футболке с Человеком-пауком, которую он упорно носил до тех пор, пока она не стала совсем уж мала и ее не пришлось выбросить. Вот он в коляске, спит, и я думаю: ну что за прелесть, что за совершенное создание, лучше всех на свете! А вот он мчится на синем трехколесном пластиковом велосипеде. Как сейчас помню, его мы подарили Адаму на день рождения, и он катался на нем везде, где только можно. Вот он едет по дорожке в парке, от натуги вытянув шею вперед, с широкой улыбкой несется ко мне с горки – и вдруг велосипед наезжает на препятствие, переворачивается, и мой малыш падает на землю. Я вижу, как бросаюсь к нему, рыдающему навзрыд, вытираю кровь с его лица, вижу его передний зуб возле вертящегося колеса. А вот он показывает мне свой рисунок: синяя полоса – это небо, зеленая – земля, а посередине смешные фигурки и малюсенький домик. А вот игрушечный зайчик, которого он таскает повсюду…

Я вернулась в реальность: я по-прежнему стою в ванной… Но опять закрываю глаза. Мне хотелось вспомнить Адама школьником, подростком, может, представить себя или Бена с ним вместе. Но у меня не получалось. Когда я пыталась насильно вызвать воспоминания, они съеживались и уносились прочь, словно перышко, парящее в воздухе, – хочешь схватить его, и никак не удается. Но кое-что я увидела: вот Адам ест подтекающее мороженое, вот его личико, измазанное лакрицей, вот он спит на заднем сиденье машины. В сознании словно промелькнули несколько кадров и тут же исчезли.

Я еле подавила желание протянуть руку и сорвать все фотографии со стены в отчаянной попытке найти хоть какое-то напоминание о сыне. Однако, будто почувствовав, что одно лишнее движение – и я просто упаду без сил, я стояла перед зеркалом как вкопанная, тело было натянуто, словно струна.

Итак, ни одной фотографии на каминной полке. Ни комнаты подростка с постерами поп-звезд. Ни одной футболки в куче белья для стирки или для глажки. Ни «убитых» кроссовок в шкафу или под лестницей. Даже если бы он сбежал из дому, все равно мне попались бы вещи, напоминающие о нем, ведь так? Ну хоть что-нибудь!

Но нет, в доме нет следов моего сына. С леденящим ужасом я осознала, что его словно никогда и не было.

Не знаю, сколько времени я простояла перед зеркалом, уставившись в пустоту. Десять минут? Двадцать? Час? В какой-то момент я услышала, как в двери повернулся ключ, как, вытерев ноги, в дом вошел Бен. Но я не шевелилась. Вот он прошел через кухню в гостиную, сделал несколько шагов вверх по лестнице и крикнул: «У тебя все в порядке?» Его голос звучал встревоженно, в нем появились панические нотки, которых не было утром, и я ответила: «Да, все нормально». Тогда он вернулся в гостиную и включил телевизор.

Время как будто остановилось. В голове не было ни одной мысли, кроме безумного желания узнать, что случилось с моим сыном, и безумного страха перед неизвестностью.

Я спрятала свою книгу в шкаф и спустилась вниз.

Я остановилась перед дверью в гостиную, стараясь успокоиться, но не могла, дыхание вырывалось горячими толчками. Я не знала, что делать: как сказать Бену, что я знаю про Адама? Он спросит, откуда я узнала, и что я скажу?

Да не важно! Теперь ничто не имело значения, кроме одного: я должна узнать, где мой сын. Я закрыла глаза и, когда мне показалось, что я спокойна как удав, тихонько толкнула дверь. Она мягко проехалась по толстому ковру.

Бен меня не услышал. Он сидел на диване перед телевизором, держа на коленях тарелку с половинкой печенья. Во мне поднялось возмущение: как он может быть таким веселым и беззаботным, сидеть и улыбаться! Тут он рассмеялся. Мне захотелось подбежать к нему, схватить за грудки и орать, орать, пока он не расскажет начистоту, почему соврал про мой роман, почему ничего не сказал о нашем сыне. Я хотела, чтобы он вернул мне все, чего я лишилась.

Но я знала, что так будет только хуже. Я просто деликатно кашлянула. Словно хотела сказать: не хочу тебе мешать, дорогой, но…

Он обернулся и улыбнулся мне:

– Дорогая! Как хорошо, что ты здесь!

Я вошла в гостиную.

– Бен, – произнесла я напряженным, словно чужим голосом. – Бен, нам нужно поговорить.

Теперь на его лице возникла тревога. Он встал, чтобы подойти ко мне, и тарелка скользнула на пол.

– Что такое, любимая? У тебя все в порядке?

– Нет.

Он остановился примерно в метре от меня и протянул руки, чтобы обнять. Но я не сделала шага навстречу.

– Господи, что такое?

Я внимательно посмотрела на Бена. Он вполне владел собой, словно уже привык к таким сценам, к моим истерическим выходкам.

Но я больше не могла скрывать, что знаю о сыне.

– Где Адам? – произнесла я срывающимся голосом. – Говори, где он?

Бен изменился в лице. Интересно, он удивлен или шокирован?

Наконец он нервно сглотнул.

– Говори! – повторила я.

Он крепко обнял меня. Я хотела оттолкнуть его, но сдержалась.

– Кристин, успокойся. Все хорошо. Я все тебе объясню, ладно?

Мне хотелось крикнуть: нет, все очень плохо! Но я молчала. Я не смотрела на него, пряча лицо в складках его рубашки. Меня трясло.

– Пожалуйста, умоляю! Расскажи мне все.

Мы сели на диван. Я в одном конце, он – в противоположном. Мне хотелось быть от него на расстоянии. И не хотелось больше ничего слышать.

– Адам умер, – наконец произнес он.

Во мне что-то захлопнулось. Словно створки раковины. Его слова полоснули по сердцу как бритва.

Я вдруг вспомнила, как узнала о болезни отца, вспомнила муху, расплющенную о лобовое стекло машины. Картинка из детства.

– Кристин, любовь моя, мне так жаль!

Я снова почувствовала злость. К нему. Ублюдок! – подумала я, хотя знала, что он ни в чем не виноват. Я заставила себя спросить:

– Как это случилось?

– Адам был в армии.

Услышав это, я онемела. Все чувства улетучились, осталась боль, сплошная боль, и только. Боль, пульсирующая в мозгу.

Только подумать: сын, о существовании которого я даже не подозревала, был солдатом! В голове пронеслась идиотская мысль: Что скажет мама, когда узнает?

Бен продолжал, отрывисто и быстро:

– Он служил в Королевской морской пехоте. Был направлен в Афганистан. И погиб. В прошлом году.

У меня во рту пересохло. Я попыталась сглотнуть.

– Как? – спросила я. – Расскажи!

– Кристин…

– Мне нужно знать. Я хочу знать.

Он потянулся и взял меня за руку, и я не отняла ее, хотя мне было бы неприятно, если бы он захотел придвинуться.

– Может, лучше обойтись без подробностей?

Меня окатило волной ярости. Ярость и паника.

– Речь идет о моем сыне!

Бен отвел взгляд и теперь смотрел в окно.

– Он ехал на военном грузовике. – Бен говорил медленно, почти перешел на шепот. – Сопровождал военную часть. На дороге взорвалась мина. Один солдат выжил. А Адам и другой – нет.

Я закрыла глаза и произнесла, тоже шепотом:

– Он умер сразу? Или мучился?

Бен вздохнул, помолчал, а потом произнес:

– Нет. Он не страдал. Мне сказали, что все произошло быстро.

Я посмотрела на него. Он сидел, отвернувшись.

Ты лжешь, подумала я.

Я представила Адама, лежащего на обочине и истекающего кровью, и тут же прогнала этот образ, стараясь ни о чем не думать.

Но тут же вихрем завертелись мысли. Вопросы. Вопросы, которые я не решилась бы задать из страха, что ответы просто убьют меня. Какой он был ребенок, подросток, взрослый парень? Мы были в близких отношениях? Часто ссорились? Он был счастлив? Я была хорошей матерью?

И как вышло так, что тот малыш на трехколесном велосипеде расстался с жизнью где-то на другом конце света?

– Почему он оказался в Афганистане? Почему именно там?

Бен рассказал, что там идет война. Война против террористов, как он выразился. Я не поняла, что это значит. Он сказал, что был совершен дикий, кошмарный теракт. В Америке. Погибло несколько тысяч человек.

– И поэтому мой мальчик погиб где-то в Афганистане? – спросила я. – Не понимаю…

– Все сложнее, – ответил Бен. – Адам всегда хотел пойти в армию. Он считал, что это его долг.

– Долг? Вот как ты отнесся к его решению? Пусть выполнит свой долг? А я тоже? Почему ты не отговорил его?!

– Кристин, он действительно этого хотел.

Несмотря на ужас, я чуть не рассмеялась.

– Чего хотел – погибнуть? Как он мог этого хотеть? Почему? А я его даже не знала!..

Бен молчал. Он сжал мою руку, и по моей щеке потекла непрошеная слеза, обжигающая, словно кислота, потом еще и еще. Я быстро смахнула их рукой, зная, что если начну плакать, то уже не остановлюсь.

Мой мозг не справлялся со стрессом, он словно выключился, я пребывала в абсолютной пустоте.

– Я его даже не знала…

Позже Бен принес и водрузил на журнальный столик коробку.

– Я держу ее наверху, – сказал он. – Так безопаснее.

В каком смысле? – подумала я. Коробка из тусклого серого металла. В таких обычно хранят деньги или важные документы.

Должно быть, содержимое и правда опасно. Мне представились дикие звери, скорпионы, змеи, голодные крысы, ядовитые насекомые. Может, коварный вирус или радиация.

– Безопаснее? – переспросила я.

– Есть вещи, которые тебе лучше не видеть без подготовки. – Бен вздохнул. – Лучше я сначала тебе все объясню. – Он сел рядом со мной и открыл коробку; я ничего не видела внутри, кроме бумаги. – Это Адам совсем маленький. – Бен достал пачку фотографий и передал мне одну.

На ней я стою на улице лицом к камере, спереди у меня «кенгуру», а в нем малыш, Адам. Он повернут ко мне, но смотрит через плечо на того, кто нас снимает, улыбается, и я вижу в его беззубом личике свое отражение.

– Это ты снял? – спросила я.

Бен кивнул. Я снова смотрю на снимок. Он надорван, края захватаны, цвета поблекшие, как будто изображение вот-вот исчезнет.

Я. Ребенок. Все-таки не могу представить. Мне пришлось повторить про себя: ты – мать.

– А этот когда? – спросила я.

Бен взглянул на снимок из-за моего плеча:

– Ему здесь месяцев шесть. Давай-ка посмотрим. Кажется, это тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год.

Значит, мне здесь двадцать семь лет. Целую жизнь назад.

Жизнь моего сына.

– Когда он родился?

Бен порылся в коробке и протянул мне листок бумаги:

– В январе.

Листок был немного помятый, пожелтевший. «Свидетельство о рождении». Я молча прочитала документ. Его имя. Адам.

– Адам Уилер, – произнесла я вслух, скорее обращаясь к себе, чем к Бену.

– Уилер – это моя фамилия, – сказал он. – Мы решили, что он тоже будет Уилер.

– Разумеется. – Я поднесла листок к самым глазам.

Он весил всего ничего – удивительно, учитывая его невероятную важность. Мне хотелось надышаться им, чтобы он стал частью меня.

– Дай-ка. – Бен взял у меня листок и снова сложил его. – Тут есть еще фотографии. Будешь смотреть? – спросил он, протягивая мне несколько штук. – К сожалению, сохранилось не так много. Большинство уничтожены.

– Да-да, я помню. При пожаре, – не подумав, произнесла я.

Бен взглянул на меня с удивлением, прищурился, словно проверяя что-то.

– Ты помнишь? – переспросил он.

Я вдруг поняла, что точно не знаю, он рассказал мне про пожар сегодня утром или на днях? Или я прочитала об этом в своем дневнике после завтрака?

– Ну ты же сам мне рассказывал.

– Я?

– Ну да.

– Когда?

И правда, когда? Сегодня утром или давно, несколько дней назад. Я снова подумала о дневнике, который читала, когда Бен ушел на работу. Да, он говорил мне о пожаре, когда мы ходили на Парламент-хилл.

Мне захотелось рассказать ему про дневник, но что-то меня остановило. Он, казалось, не слишком обрадовался, что я хоть что-то вспомнила.

– Утром, кажется. До того, как ты ушел на работу. Когда мы рассматривали альбом. Если я правильно помню.

Он нахмурился. Мне было очень неприятно, что пришлось врать, но я чувствовала, что просто не способна на новые откровения.

– Как еще я могла узнать, если не от тебя?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

– Да, действительно.

Я помолчала, глядя на тонкую пачку фотографий в своей руке. Их было так мало, да и в коробке, как я видела, оставалось совсем немного. Неужели это все, что сохранилось после смерти моего мальчика?

– Почему возник пожар? – спросила я.

Каминные часы пробили четверть часа.

– Это было давно. Мы жили в другом доме. До того, как переехали в этот. – (Я подумала, что, наверное, он имеет в виду тот дом, который мы смотрели с доктором Нэшем.) – Сгорело много всего. Книги, документы…

– Но как все началось?

Бен помолчал, потом как будто хотел что-то сказать и передумал, наконец произнес:

– Случайно. Нелепая случайность.

Интересно, что он хочет от меня скрыть. Может, я оставила непотушенную сигарету, или не выключила утюг, или забыла про кастрюлю на огне? Я попыталась представить себя на кухне, которую осматривала позавчера: цементный пол, белая техника – только много лет назад. Я стою у горящей конфорки и потряхиваю сито с нарезанной картошкой, наблюдая, как ломтики падают в раскаленное масло и тут же начинают шипеть и подпрыгивать. Раздается телефонный звонок, я вытираю руки о фартук и иду в прихожую.

Что было дальше? Капля раскаленного масла попала в огонь? Или, поговорив, я направилась в гостиную или, может, в спальню, напрочь забыв про сковороду на огне?

Не знаю и, возможно, никогда не узнаю. И хорошо, что Бен преподнес это именно так. Домашнее хозяйство – источник серьезных опасностей для человека с амнезией, другой мужчина мог бы осыпа́ть меня упреками, раздражаться, ругать, не сдерживаясь, и, возможно, был бы прав. Я дотронулась до его руки, и он улыбнулся.

Я стала рассеянно рассматривать фотографии. На одной Адам в пластиковой ковбойской шляпе, с желтым галстуком на шее наставил на снимающего игрушечное ружье. На другой он на пару лет старше, лицо вытянулось, волосы потемнели. На нем рубашка, застегнутая на все пуговицы, и детский галстук.

– Школьная фотография, – пояснил Бен. – Официальная. – Он вдруг ткнул пальцем и рассмеялся. – Гляди, вот досада! Надо было переснять!

На снимке была видна не заправленная под воротничок резинка галстука. Я провела по снимку пальцами. Неправда, подумала я. Прелестная фотография!

Я пыталась вспомнить Адама, например как приседала перед ним на корточки, надевала галстучек, причесывала или вытирала подсохшую кровь с разбитой коленки.

Но я не помнила. Да, у мальчика на фотографии были такие же полные губы, как у меня, его глаза чем-то напоминали глаза моей матери, но, в сущности, он был мне незнаком.

Бен взял другой снимок и протянул мне. Здесь Адам был постарше – лет семи.

– Как тебе кажется, он похож на меня? – вдруг спросил Бен.

На снимке Адам, в шортах и белой футболке, держит футбольный мяч. Волосы короткие, стоят дыбом от пота.

– Да, возможно. Немного, – сказала я.

Бен улыбнулся, и мы стали смотреть фотографии дальше. На них в основном были мы с Адамом, на некоторых – он один. Видимо, большинство снимков сделал Бен. На двух-трех Адам был с друзьями, вот он на празднике – в костюме пирата, с картонным мечом. А на одной держит на руках маленькую черную собачку.

Еще в коробке среди снимков лежало письмо Санта-Клаусу, написанное синим карандашом. Буквы плясали по листку вкривь и вкось. Он просил велосипед или щенка и обещал, что будет хорошим мальчиком. Ниже он подписал свое имя и возраст. Четыре года.

Не знаю почему, но, когда я увидела письмо, у меня внутри что-то оборвалось. Безграничное горе охватило все мое существо. До сих пор я была более-менее спокойной – не благостной, конечно, и не смирившейся, но спокойной. А тут в один миг моя напускная сдержанность словно испарилась. Я вдруг стала совершенно беззащитной.

– Прости, прости меня, – сказала я, протягивая Бену пачку фотографий. – Я не могу. Сейчас не могу.

Он обнял меня. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, но подавила приступ. Он сказал, что все будет хорошо, что он всегда будет рядом и никогда меня не покинет. Я прижалась к нему, так мы и сидели, слегка покачиваясь. Я чувствовала какое-то отупение, будто находилась за тысячи миль отсюда. Я словно издали наблюдала, как Бен принес мне стакан воды и положил фотографии в коробку. Я всхлипывала. Видела, что он тоже расстроен, однако в выражении его лица я угадывала нечто иное. То ли апатию, то ли смирение, но точно не потрясение.

С содроганием я осознала, что он все это уже проходил. Горе стало для него привычкой. Он с ним сжился, сросся, оно превратилось для Бена из внешней угрозы в основу мироощущения.

Лишь для меня это как удар грома. Каждый день.

Я извинилась и отправилась наверх, прямиком в спальню. К дневнику в коробке. Надо все записать.

Эти священные моменты. Сидя на коленях у шкафа или лежа на кровати, я пишу в какой-то лихорадке. Слова льются из меня сплошным потоком, сами по себе. Заполняя страницу за страницей. Я опять здесь, в спальне, Бен думает, что я легла спать. Я просто не могу остановиться. Хочу записать все-все.

Наверное, подобное чувство я испытывала, когда писала роман. Или все приходило медленнее, в размышлениях? Ох, только бы вспомнить.

Потом я спустилась, налила нам чая с молоком. Размешивая чай, думала, что, наверное, сотни раз готовила еду для Адама, делала овощное пюре, соки… Я принесла чай в гостиную.

– Я была хорошей матерью? – спросила я Бена, подавая ему чашку.

– Кристин…

– Мне нужно знать, – перебила я. – Как я справлялась с малышом? Он ведь был совсем маленький, когда…

– …произошел несчастный случай? Ему было два года. И ты была прекрасной матерью. До этого. А потом… – Он замолчал, не закончив предложения, и отвернулся.

Хотела бы я знать, что он от меня скрывает, какую тайну предпочитает не выдавать.

Я знала достаточно, чтобы заполнить кое-какие пробелы; даже если не помнила что-то наверняка, могла дофантазировать. Я представила, как мне каждое утро напоминают, что я жена и мать, что сегодня меня навестят мой муж и сын. Вот я здороваюсь с ними каждый день как с незнакомцами, немного холодно, а возможно, обескураженно. Представляю, как сильно мы страдали. Каждый по-своему.

– Ничего. Я понимаю.

– Ты тогда была в тяжелом состоянии. Слишком тяжелом, чтобы я мог ухаживать за тобой сам, дома. Тебя нельзя было оставить одну даже на минуту. Ты могла отправиться куда глаза глядят. Я боялся, что ты решишь принять ванну и оставишь кран открытым. Или начнешь что-нибудь готовить, а через какое-то время забудешь. Для меня это было слишком трудно. Так что я остался дома, чтобы заниматься Адамом. Очень помогала моя мама. Но, родная, мы навещали тебя каждый вечер… – (Я молча взяла его за руку.) – Прости… Мне до сих пор мучительно вспоминать то время.

– Знаю, знаю, – сказала я. – А что моя мать? Она нам помогала? Ей нравилось быть бабушкой? – (Бен кивнул и собирался что-то сказать.) – Она ведь умерла, так?

– Да, милая, несколько лет назад.

Значит, я была права. Я почувствовала, как мой мозг отказывается реагировать, будучи не в силах переварить новое горе, еще один призрак моего туманного прошлого, но я знала, что завтра проснусь и не буду ничего этого помнить.

Что мне такого написать в дневнике, что вдохновляло бы меня завтра, послезавтра, день за днем?

Вдруг передо мной возник образ. Рыжеволосая женщина. Адам пошел в армию. Вспышкой явилось имя. Что скажет Клэр?

Я все-таки вспомнила! Мою подругу звали Клэр.

– А Клэр? – тут же спросила я. – Ну, моя подруга. Она-то жива?

– Клэр? – переспросил Бен; казалось, мои слова его озадачили. – Ты вспомнила Клэр?

Он был искренне удивлен. Я напомнила себе, что, по крайней мере, согласно записям в дневнике, рассказала Бену о том, что вспомнила вечеринку на крыше, несколько дней назад.

– Да, – ответила я. – Мы были закадычные подружки. Что с ней стало?

Бен взглянул на меня с такой печалью, что я похолодела. Он заговорил медленно, но все оказалось вовсе не так страшно.

– Она уехала. Много лет назад. Пожалуй, лет двадцать будет. Если быть точным, через пару лет после того, как мы поженились.

– Куда же?

– В Новую Зеландию.

– Мы держим связь?

– Какое-то время вы общались. Но давно перестали.

Что-то тут не так. Ведь когда на Парламент-хилл я вспомнила про нее, то записала в дневнике: Моя лучшая подруга. Да и сегодня, когда мимолетно подумала о ней, ощутила, что это близкий мне человек. Мне было важно, что она думает.

– Мы что, поссорились с ней?

Он не сразу ответил, и мне вновь показалось, что он продумывает, просчитывает, что сказать. Конечно, я понимала, что Бен не хочет меня расстраивать. За долгие годы он изучил, на какие вещи я реагирую спокойно, а где, так сказать, начинается минное поле. Ведь между нами были подобные разговоры. Он прекрасно знает все подводные камни, которые лучше обходить, чтобы не повредить и без того хрупкий каркас моей жизни.

– Нет, – ответил он. – Вроде бы нет, не ссорились. Во всяком случае, ты ничего мне не рассказывала. Кажется, вы просто постепенно разошлись, а потом Клэр встретила какого-то мужчину, они поженились и уехали.

Тут мне вспомнилась сценка. Мы с Клэр дурашливо клянемся, что никогда не выйдем замуж. «Женятся только дураки!» – воскликнула она, поднося бутылку красного к губам, и я была полностью согласна, хотя в глубине души знала, что однажды стану подружкой невесты на ее свадьбе, надену платье из органзы и буду пить шампанское, пока мастер будет колдовать над нашими прическами.

Я ощутила внезапный прилив любви. Да, я помнила совсем немного о нашей прежней дружбе, а завтра наверняка забуду все это, но была уверена, что между нами по-прежнему существует связь и что когда-то эта девушка очень много для меня значила.

– Мы были у нее на свадьбе? – спросила я.

– Да, – кивнул он, снова открывая коробку с фотографиями. – Вот сохранилось несколько снимков.

Да, это были свадебные фотографии, но непрофессиональные, немного размытые, с тенями. Видимо, снимал Бен, подумала я и с трепетом взяла одну в руки.

Она выглядела точно так, как я ее помнила. Высокая, стройная. Неотразимая. Стоит на краю утеса, прозрачное платье развевает легкий бриз, сзади распускается цветок заката. Я положила фотографию обратно в коробку и стала рассматривать другие. На одних она была вместе с мужем – незнакомый мне мужчина, – на других рядом стояла я в голубом шелковом платье, тоже красивая, почти как она. Значит, все сбылось. Я была подружкой невесты.

– А есть фотографии с нашей свадьбы?

Он покачал головой:

– Они лежали в другом альбоме. Он не сохранился.

Конечно. Пожар.

Я протянула снимки Бену. У меня было ощущение, что я смотрю на свидетельства чужой жизни. Я почувствовала неодолимое желание побежать наверх и записать все, что сейчас узнала.

– Я устала, – сказала я. – Мне надо отдохнуть.

– Конечно. Дай-ка мне. – Он взял у меня фотографии и положил обратно в коробку. – Я держу их в надежном месте, – сказал он, закрывая крышку.

А я поднялась наверх и все это записала.

Полночь. Я лежу в постели. Одна. Пытаюсь понять, что же сегодня произошло. Я должна еще столько всего узнать, но не уверена, хватит ли у меня сил.

Сегодня перед обедом я решила принять ванну. Я заперла дверь и еще раз взглянула на снимки вокруг зеркала, замечая лишь то, что отсутствует. Потом пустила горячую воду.

Видимо, бо́льшую часть дней я не вспоминаю об Адаме, но сегодня сразу вспомнила, стоило увидеть один снимок у зеркала. Может, они выбраны с умыслом, чтобы оживить мою память, но не напоминать о трагических событиях?

Ванная наполнялась горячим паром. Я слышала, как Бен включил в гостиной радио, заиграл джаз, но я не могла разобрать мелодию, лишь ее слабый отголосок. Одновременно раздавалось мерное постукивание ножа по доске; конечно, мы ведь еще не обедали. Наверное, он режет морковь, лук или перец. Как будто это самый обычный вечер.

Но для него так и было! Это я убита горем, а не он.

Я не виню его за то, что он не рассказывает мне про Адама, про мою мать, про Клэр каждый день. На его месте я бы тоже не стала. Это слишком больно. Если я проживаю день, не вспоминая о них, то тем самым спасаюсь от печали, а он – от горечи, что причинил эту боль. Как ему, должно быть, трудно сдерживаться, как тяжело вести такую жизнь, понимая, что моя память хранит эти знания, словно маленькие подводные мины, и в любой момент одна из них может взорваться, пробуждая болезненные воспоминания и заставляя его вновь проходить через этот ад.

Я медленно разделась, аккуратно сложила одежду на стул рядом с ванной. Потом обнаженная встала перед зеркалом и взглянула на свое незнакомое, чужое тело. Я буквально заставила себя рассматривать свои морщины, чуть обвисшую грудь. Я совсем себя не знаю, подумала я. Ни себя, ни своего прошлого.

Я подошла ближе к зеркалу. Вот они, складки. На животе, на ягодицах, на груди. Тонкие, еле заметные, так сказать, шрамы жизни. Раньше я их не замечала, потому что не смотрела. Я представила, как наблюдала их появление, страстно желая, чтобы они тут же исчезли с моего стареющего тела. А теперь я рада, что они есть, ведь это какое-никакое свидетельство прошедшей жизни.

Мое отражение постепенно исчезало в клубах пара. А мне повезло, подумала я. Повезло с Беном, ведь он ухаживает за мной здесь, в нашем доме, пусть этот дом и не кажется мне родным гнездышком. Я тут не единственная страдалица. Он терпеливо пережил открытия сегодняшнего дня вместе со мной, но, ложась спать, будет знать, что завтра все может повториться. Другой человек мог не выдержать, покинуть меня. Я пристально посмотрела на свое лицо, пытаясь словно впечатать его в сознание, так чтобы завтра утром оно не показалось мне настолько незнакомым, чужим. Когда отражение заволоклось паром, я отвернулась от зеркала и шагнула в воду. И – заснула.

Нет, я не спала, по крайней мере, мне так казалось, но когда я очнулась, то не могла ничего понять. Я лежала в другой ванне, наполненной еще не остывшей водой; раздался стук в дверь. Я открыла глаза – вокруг все другое. Зеркало на стене – простое, без рамки. Плитка не голубая, а белая. С рейки над ванной свисает пластиковая штора, на полочке над раковиной два перевернутых стакана, рядом с унитазом биде.

Слышен голос:

– Я сейчас!

Этот голос мой. Я сажусь, не вылезая из воды, и смотрю на дверь. На крючках висят два халата, белые, с вышитой монограммой. Я встаю.

– Выходи! – кричат из-за двери. Вроде бы голос Бена, но какой-то другой. Он напевает: – Вы-хо-ди! Вы-хо-ди! Вы-хо-ди!

– Кто там? – откликаюсь я, но скандирование продолжается.

Я вылезаю из ванны. На полу плитка, черно-белые квадраты по диагонали. Пол влажный, я поскальзываюсь, чувствую, что падаю, ноги неудержимо разъезжаются. Я шлепаюсь на пол, уцепившись за штору, которая накрывает меня сверху. Падая, я ударяюсь головой о раковину. И кричу от страха:

– На помощь!

Тут я проснулась по-настоящему. Кто-то другой звал меня из-за двери:

– Кристин! Крис! Что случилось?

С облегчением я узнала голос Бена и поняла, что задремала. Я открыла глаза. Я все так же лежала в ванне, рядом на стуле – стопка моих вещей, синяя плитка, зеркало на стене, обрамленное фотоколлажем о моей жизни.

– Ничего, – ответила я. – Все в порядке. Я задремала и увидела кошмар.

Я вышла, потом мы пообедали, и я пошла спать. Я хотела записать, зафиксировать увиденное, пока все не кануло в небытие. Я боялась, что не успею закончить до того, как Бен поднимется в спальню.

Но что мне было делать? Сегодня я потратила много времени на дневник. Бен может что-то заподозрить, задуматься, чем это я все время занимаюсь наверху в одиночестве. Я говорю ему одно и то же, что устала, что мне надо отдохнуть, и пока он мне верит.

Не скажу, что совсем не чувствую себя виноватой. Я слышала, как днем он тихо ходил по дому, осторожно открывая и закрывая двери, чтобы не разбудить меня, а я тем временем сидела над дневником, лихорадочно записывая свои мысли. Но выбора у меня не было. Мне надо все фиксировать. Мне кажется, сейчас это важнее всего остального, ведь иначе я просто забуду все «новости» навсегда. Все-таки мне придется что-то придумать, чтобы вернуться к дневнику.

– Я хочу сегодня спать в другой комнате, – сказала я Бену позже. – Побыть одна. Ты не обидишься?

Он ответил, что не обидится и что непременно зайдет ко мне утром удостовериться, что все в порядке, и поцеловал, пожелав спокойной ночи. Я слышу, как он выключил телевизор, потом повернул ключ во входной двери. Запер нас. Точно. Бродить по улицам мне не стоит. В моем-то состоянии.

Страшно даже подумать, что совсем скоро, уснув, я напрочь забуду все, что касается моего сына. Воспоминания о нем казались, да и сейчас кажутся, такими яркими, живыми! Я помнила о нем, даже когда очнулась в ванне. Неужели более продолжительный сон способен все это уничтожить?! Хотя Бен и доктор Нэш уверяют меня, что именно так и случится.

Надеюсь ли я, что они ошибаются? Ведь каждый день я вспоминаю все больше, просыпаюсь, все яснее понимая, кто я такая. Возможно, все идет по нарастающей и ведение дневника пробуждает полустертые воспоминания.

Возможно, именно сегодняшний день станет тем самым прорывом, о котором я буду вспоминать потом всю жизнь. А вдруг?

Но я очень устала. Скоро я уже закончу, спрячу дневник, выключу свет, лягу спать и буду молиться, чтобы утром проснуться и помнить своего сына.

Четверг, 15 ноября

Я была в ванной. Не знаю, сколько времени. Просто стояла и смотрела на фотографии, где мы с Беном радостно улыбаемся, где нас должно было быть трое. Смотрела так пристально, словно ждала: вот-вот появится, обретет очертания фигура Адама. Но увы. Он оставался невидимкой.

Я проснулась, не помня о нем. Хуже того, мне казалось, что материнство, неизвестное, волнующее, у меня еще впереди. Даже когда я увидела в зеркале свое немолодое лицо, поняла, что я замужем и приближаюсь по возрасту к категории бабушек, даже после всех этих открытий я была потрясена записями в дневнике, о котором рассказал мне доктор Нэш. Я не ожидала, что, оказывается, я еще и мать. Что у меня был ребенок.

Я держала дневник в руках. И как только я прочла об этом, то сразу поверила. Да, у меня был ребенок. Я чувствовала, как будто он здесь, рядом… я чувствовала его кожей. Я перечитывала эти страницы, стараясь запомнить наизусть.

И вот выясняется, что он мертв. Я не могу в это поверить. Невозможно! Сердце мое отказывалось принимать этот факт, хотя умом я понимала, что все правда. Мне стало нехорошо. К горлу подкатила тошнота, и у меня перед глазами все поплыло. Я поняла, что еще немного, и я рухну на пол. Дневник соскользнул с моих колен, я вскрикнула, словно от боли. Справившись с паникой, я бросилась к двери, прочь из спальни.

Я вошла в ванную, чтобы снова взглянуть на фотографии, где должен был быть он. Я была в отчаянии, совершенно не представляя, как себя вести, когда вернется Бен. Наверное, он войдет, поцелует меня, потом станет готовить обед. Мы будем смотреть телевизор или заниматься тем, чем мы обычно заполняем вечер, и все это время мне придется притворяться, что я не подозреваю о смерти нашего сына. Затем мы ляжем с ним в постель, и возможно…

Нет, это было невыносимо! Я уже не владела собой. Не понимала, что я делаю. Я бросилась к фотографиям и стала срывать их со стены. Кажется, прошло не больше секунды. Но все кончено. Обрывки фотографий у меня в руках, на полу, в унитазе.

Я взяла дневник и убрала его в сумку. В кошельке было пусто, и я взяла одну из двадцатифунтовых купюр, которые, как я прочитала на внутренней обложке дневника, лежали за часами на камине. И выскочила из дому, понятия не имея, куда направляюсь. Я хотела увидеться с доктором Нэшем, но ведь я не знала, где его офис, а если бы и знала, то понятия не имела, как туда добраться. Я была растеряна. Я была одна. И я побежала.

На перекрестке я повернула налево, в сторону парка. День был солнечный. Припаркованные машины и лужицы, оставшиеся после утренней грозы, блестели на солнце, словно зеркала, но было холодно. От выдоха образовывалось облачко. Я плотнее запахнула пальто, натянула шарф до ушей и прибавила шагу. Листья падали с деревьев, носились по ветру, скапливались темной кучкой на решетках водостоков.

Я сошла с тротуара. Визг тормозов. Машина резко остановилась. Мужик беззвучно прокричал за лобовым стеклом:

– Куда ты лезешь?! Дура ненормальная!

Я подняла голову. Я стою посреди дороги, передо мной машина, водитель в ярости. Я мгновенно представила, как в меня врезается металл, как я, скорчившись, поскальзываюсь, взлетаю и с размаху ударяюсь о капот, падаю под колеса, кровавый труп, все, конец бессмысленной жизни.

Неужели все могло закончиться так просто? Вторая авария завершит начатое при той давней, первой? Мне и так кажется, что я мертва уже двадцать лет, но неужели все идет именно к такому концу?

Кто пожалеет обо мне? Мой муж. Мой доктор. Впрочем, для него я лишь пациентка. И больше никто. Неужели круг близких людей так невелик? Неужели все друзья постепенно покинули меня? Значит, когда я умру, обо мне очень скоро забудут.

Я посмотрела на мужчину за рулем машины. Вот такой же человек, как он, сбил меня тогда. Лишил всего. Лишил самой себя. А сам жив, и ему хоть бы хны.

Ну уж нет! Время еще не пришло. Как бы мне ни было суждено умереть, так я не желаю. Я подумала о моем романе. О ребенке, которого вырастила. И о вечеринке под звуки фейерверка, где мы были с моей лучшей подругой, боже, как давно. Мне еще есть что вспоминать. Мне предстоит многое узнать. Прежде всего, правду о самой себе.

Одними губами я произнесла «извините», перебежала дорогу и дальше через ворота – в парк.

Там, посреди большой лужайки, стоял павильон. Кафе. Я вошла, взяла кофе и присела на скамейку, обхватив бумажный стаканчик обеими ладонями, чтобы согреться. Напротив была детская площадка. Горка, качели, карусель. Маленький мальчик сидел на деревянной божьей коровке на толстой пружине и раскачивался взад-вперед, облизывая мороженое, несмотря на холод.

В мозгу вспыхнуло видение: я в детстве играю на такой же площадке с другой девочкой. Вот мы карабкаемся по лесенке в деревянный домик, чтобы с ветерком скатиться оттуда по металлической горке. Тогда она казалась ужасно высокой, а сейчас я с улыбкой понимаю, что она не намного выше моего нынешнего роста. Мы испачкались с ног до головы, мамы ругаются, и мы мчимся домой, прижимая к груди пачку жвачки или пакет с ярко-оранжевыми чипсами.

Это воспоминание? Или мое воображение?

Я смотрела на мальчика. Он был один. Казалось, в парке больше никого, только мы с ним под затянутым тучами небом. Я хлебнула кофе.

– Эй! – крикнул мальчик. – Тетя!

Я вскинула голову, потом снова опустила.

– Э-эй! – крикнул он уже громче. – Тетя, помоги! Покрути меня! – Он встал с качелей и подошел к карусели. – Покрути меня! – потребовал он.

Он попытался сам толкнуть всю конструкцию, но, несмотря на видимые усилия – бедняжка побагровел от натуги, – она едва сдвинулась с места. Он оставил попытки, ужасно огорченный.

– Ну пожалуйста!

– Подожди немного, малыш, – сказала я.

Я глотнула еще кофе. Пожалуй, посижу здесь, подожду, пока не придет его мать. Присмотрю за мальчиком.

Он забрался на карусель и шаг за шагом дошел до самого центра.

– Ну покрути меня! – опять крикнул он, но уже тише, умоляющим голосом.

Я пожалела, что пришла сюда и что не могу накричать на него. Я сейчас чувствовала себя вне этого мира. Не принадлежащей ему. Даже опасной. Я все думала о фотографиях, которые сорвала со стены в ванной и разбросала по полу. Я пришла сюда, чтобы побыть одна. А тут он.

Я взглянула на мальчика. Он снова подошел к краю платформы и попытался раскрутить карусель, отталкиваясь ножкой, но та едва касалась земли. Он выглядел таким хрупким, беспомощным. И я подошла к нему.

– Подтолкни меня! – крикнул он.

Я поставила стаканчик на землю и улыбнулась:

– Ну, держись! – Я легла всем телом на перекладину.

Конструкция оказалась тяжеленной, но все же стала поддаваться, и я двинулась по кругу, постепенно разгоняя ее.

– Поехали! – крикнула я и присела на край платформы.

Мальчик счастливо улыбался, вцепившись в поручень изо всех сил, хотя мы крутились не на такой уж большой скорости. Руки у него замерзли, даже посинели. На нем были слишком легкая для такой погоды зеленая курточка и джинсы, подвернутые внизу. Интересно, кто это отпустил его гулять без перчаток, шарфа и шапки?

– Где твоя мама? – спросила я, но он лишь пожал плечами. – А папа?

– Не знаю, – ответил мальчик. – Мама сказала, что папа нас бросил. Что он нас больше не любит.

Я посмотрела ему в лицо. Он произнес это без намека на обиду, без нотки грусти. Для него это была просто констатация факта. На секунду мне показалось, что карусель стоит на месте, что, наоборот, это мир вращается вокруг нас.

– Но я уверена, что мама-то тебя любит.

Он помолчал, а потом произнес:

– Иногда.

– А иногда, получается, нет?

Молчание.

– Кажется, нет.

У меня затрепетало сердце, как будто наступил какой-то поворотный момент. Момент истины.

– Она так говорит. Иногда.

– Это грустно.

Мимо пронеслась скамейка, на которой я только что сидела. И еще раз. Мы крутились, крутились, крутились.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Алфи.

Мы уже начали замедляться, мир за его спиной принимал привычные очертания. Я опустила ногу и оттолкнулась от земли, снова раскручивая карусель. Я еле слышно произнесла его имя. Алфи.

– Иногда мама говорит, что, если бы я жил в другом месте, ей было бы лучше, – сказал он.

– Она, наверное, так шутит? – спросила я.

Мальчик пожал плечами.

Мое тело было как натянутая струна. Я уже видела, как спрашиваю его: мальчик, хочешь пойти со мной? Домой. Будешь жить у меня. Представила, как просияет его лицо, хотя, конечно, ему запрещают ходить куда-то с чужими. «Но я-то не чужая», – скажу я. Я подниму его – тяжелого, пахнущего сладко-сладко, шоколадом, а потом мы пойдем в кафе. «Какой хочешь сок?» Он попросит яблочный. Я куплю ему сок, сладости, и мы уйдем из парка вместе. Всю дорогу он будет держать меня за руку, и так мы дойдем до нашего с Беном дома, а вечером я мелко нарежу ему мясо и сделаю картофельное пюре, а потом, когда он уже наденет пижаму, прочитаю ему сказку, а когда он заснет, заботливо подоткну его одеяло и легонько поцелую в макушку. А назавтра…

Завтра? Для меня не существует завтра. Как не существует и вчера.

– Мама! – вдруг крикнул мальчик.

Вся в мечтах, я на секунду подумала, что он зовет меня, но он спрыгнул с карусели и помчался к кафе.

– Алфи! – позвала я, но тут увидела, что к нам приближается женщина, держа в каждой руке по пластиковому стаканчику.

Когда мальчик подбежал ближе, она наклонилась к нему, а он прильнул к ней.

– Все в порядке, Тигренок? – спросила мать и подняла взгляд вверх – на меня. Ее глаза сузились, скулы напряглись.

Мне захотелось крикнуть: я ничего не сделала, отвяжитесь от меня!

Но я не стала. Я отвела взгляд и, когда мать с мальчиком пошли прочь, слезла с карусели. Небо уже темнело, приобретая глубокий синий цвет. Я села на скамейку. Я не знала, который час и сколько времени я здесь провела. Я только знала, что не хочу идти домой, пока не могу. Я не вынесу встречи с Беном. Не смогу делать вид, что ничего не знаю об Адаме и не подозреваю, что у меня был ребенок. Вдруг меня посетила мысль открыться ему. Рассказать все – про дневник, про доктора Нэша. Но я запретила себе об этом думать. Я не хотела возвращаться домой, но мне больше некуда было идти.

Я встала и пошла вперед под стремительно темнеющим небом.

В доме было темно. Открывая дверь, я не знала, чего ждать. Бен, должно быть, в панике. Он собирался вернуться к пяти. Я представляла, как он ходит туда-сюда по гостиной, нервно курит – это я нафантазировала, ведь я не видела утром, чтобы Бен курил, – а может, он ездит по всему городу, высматривая меня на улицах. Я уже представляла, как армия полицейских и волонтеров ходит от дома к дому, показывая людям мою переснятую фотографию, и мне стало неловко. Я сказала себе, что, несмотря на проблемы с памятью, я все-таки не ребенок и я не пропала без вести, по крайней мере пока, но все же шла к дому с намерением извиниться.

Войдя, я крикнула:

– Бен!

Ответа не было, но я если не услышала, то почувствовала чье-то присутствие. Скрип пола где-то надо мной, легчайшее нарушение покоя абсолютно пустого дома. Я снова крикнула, на этот раз громче:

– Бен!

– Кристин? – раздался его голос, почему-то слабый, надтреснутый.

– Бен, это я. Я вернулась.

Он появился на самом верху лестницы. Казалось, он только что проснулся. Он был в той же одежде, в которой ушел утром на работу, только рубашка здорово помялась и не была заправлена в брюки, волосы наэлектризовались и торчали во все стороны, подчеркивая его потерянность и в то же время легкую комичность. В мозгу вспыхнула картинка: уроки физики, генератор Ван де Граафа – но мимолетно.

Он начал спускаться:

– Крис, ты пришла!

– Я… Мне нужно было выйти подышать, – промямлила я.

– Слава богу! – Он спустился, подошел ко мне и взял за руку, нет, прямо схватил, словно хотел убедиться, что я – настоящая. – Слава богу!

Он смотрел на меня вытаращенными глазами. В полутьме коридора они поблескивали, как будто он только что плакал. Как он меня любит! – подумала я. И еще больше почувствовала себя виноватой.

– Прости меня. Я не хотела…

– Не будем говорить об этом, ладно? – перебил он меня и прижал мои пальцы к своим губам.

Лицо его изменилось и теперь выражало счастье и удовольствие. Ни следа недавней изнуренности. Он поцеловал меня.

– Но…

– Ты вернулась, и это главное! – Он включил верхний свет и кое-как пригладил волосы.

– Значит, говоришь, хотела подышать? – спросил он, заправляя рубашку. – Тогда мы можем куда-нибудь сходить, что скажешь?

– Даже не знаю. Я так…

– Кристин, ну пожалуйста, тебе надо проветриться!

– Бен, прости, но мне не хочется.

– Прошу тебя! – Он снова взял меня за руку и нежно сжал ее. – Для меня это так важно! – Он взял меня за другую руку и свел мои ладони вместе. – Не помню, говорил ли я тебе утром. У меня сегодня день рождения.

Разве я могла возразить? Я не хотела никуда идти. С другой стороны, я вообще ничего не хотела. Я сказала Бену, что, раз он просит, я пойду, только немного полежу и пойму, хватит ли у меня сил. Я поднялась наверх. Его поведение меня смутило. Он казался ужасно расстроенным, но как только увидел меня живую и здоровую, то словно забыл обо всем. Неужели он так меня любит? Неужели настолько доверяет, что главное для него – моя безопасность, а где я была, не важно?

Я вошла в ванную. Может, он не видел разбросанных по полу фотографий и действительно считал, что я пошла погулять. Я еще успею скрыть «следы преступления». Скрыть свой гнев. Свое горе.

Я закрыла за собой дверь, заперла ее и включила свет. Пол был девственно-чист. А вокруг зеркала висели фотографии, аккуратно разглаженные, в идеальном порядке.

Я крикнула, что буду готова через полчаса. Потом села в спальне и торопливо все это записала.

Пятница, 16 ноября

Я не знаю, что было дальше. Что произошло после того, как Бен сообщил, что у него день рождения. После того, как я поднялась наверх и обнаружила фотографии, расположенные, как раньше, ведь утром я сорвала и смяла их? Не знаю. Наверное, я приняла душ, переоделась, мы сходили поужинать, может быть, в кино. Я ничего не записала, поэтому ничего не помню, хотя это было всего несколько часов назад. И если не спрошу Бена, то уже никогда не вспомню. Я чувствую, что схожу с ума.

Сегодня утром, очень рано, я проснулась рядом с ним. С незнакомцем. В комнате было темно, тихо. Я лежала, леденея от страха, не зная ни кто я, ни где я. И думала только об одном: надо спасаться, бежать. Но я не двигалась. Казалось, мое сознание подобно пустому дуплу, но потом на поверхность всплыли слова. Бен. Муж. Память. Авария. Смерть. Сын.

Адам.

Эти слова будто повисли в пространстве, то приближаясь, то отдаляясь. Но я не понимала связи между ними. Не понимала, что они означают. Слова вертелись по кругу, как мантра, отдаваясь эхом, и вдруг я вспомнила сон, от которого, видимо, и проснулась.

Я была в комнате, в постели, не одна. Я обнимала мужчину. Он лежал на мне, тяжелый, с широкой спиной. Я чувствовала себя так необычно, странно, голова в облаках, тело, наоборот, отяжелевшее, пространство вокруг словно покачивалось, а когда я открыла глаза и посмотрела наверх, потолок неясно колебался.

Я не знала, кто он, – наши лица были слишком близко, чтобы я могла разглядеть его, зато поразительно остро все чувствовала, даже волоски на его груди, которые щекотали мои обнаженные груди. И вкус во рту: густой, сладкий. Он целовал меня. Грубо, настойчиво. Я хотела, чтобы он прекратил, но не говорила. «Я люблю тебя», – прошептал он, зарывшись лицом в мои волосы. Я точно знала, что хочу что-то сказать, хотя еще не знала, что именно, но не могла понять, как это делается. Связи между мозгом и речью как будто не было; и вот я лежала, а он целовал меня и что-то шептал мне в волосы. Я вспомнила, что одновременно хотела и не хотела, чтобы он остановился, что, когда он начал целовать меня, я сказала себе, что не буду с ним спать, но его рука уверенно прошлась по изгибу моей спины к ягодицам, и я не отвела ее. И потом, когда он залез мне под блузку и стал ласкать меня, я думала: «Да, да, пусть все идет, как идет – пока я этого хочу. Я не отталкиваю тебя, потому что мне нравится. Потому что твоя рука на моей груди так горяча, потому что все мое тело вздрагивает от удовольствия. Потому что первый раз в жизни я чувствую себя женщиной. Но спать я с тобой не буду. Не сегодня. Хорошо, мы дошли до этого, но черты я не переступлю». Потом он снял с меня блузку, расстегнул лифчик и стал ласкать мою грудь уже не рукой, а ртом, а я все еще думала, что остановлю его прямо сейчас. Я почти произнесла «нет», слово уже созрело во мне, но в этот момент он подтолкнул меня к кровати, стал снимать трусики, и «нет» прозвучало измененным до неузнаваемости, почти забытым звуком подлинного наслаждения.

Я что-то почувствовала между колен. Твердое. «Я люблю тебя», – снова прошептал он. Я поняла, что своим коленом он пытается раздвинуть мне ноги. Я не хотела этого, но в то же время знала, что это неизбежно, что все зашло слишком далеко, и чувствовала, что шансы сказать «нет», прекратить это стремительно тают. Теперь у меня не было выбора. Если я хотела его, когда он расстегивал и снимал брюки, неловко стягивал с себя трусы, то и сейчас, лежа под ним, я, видимо, должна безумно желать продолжения.

Я попыталась успокоиться. Он выгнулся вверх и застонал – низкий, рокочущий звук, который зародился словно в самом нутре, – и я наконец увидела его лицо. Я не узнала его во сне, но другой частью мозга я знала, что это Бен. «Я люблю тебя», – сказал он, и я понимала, что должна что-то ответить, ведь это мой муж, хотя мне и казалось, что мы познакомились только сегодня утром. Я могла остановить его. И была уверена, что он остановится.

– Бен, я…

Он закрыл мне рот влажным поцелуем и резко вошел в меня. Больно. И так хорошо. Между болью и наслаждением уже не было грани. Я крепко обнимала его за спину, мокрую от пота, и старалась открыться ему навстречу, получить удовольствие от этого, а когда поняла, что не могу, то просто отрешилась от ощущений. Сама напросилась, подумала я, и тут же: я его не просила. Можно ли одновременно страстно желать и бояться чего-то? Бывает ли вожделение неотделимо от страха?

Я закрыла глаза. И увидела лицо мужчины. Темные волосы, борода. Вниз через щеку шрам. Лицо казалось знакомым, хотя я не понимала, кто это. Но когда его улыбка стала медленно превращаться в гримасу, я закричала во сне. Я проснулась и поняла, что лежу в своей постели, что рядом Бен и что я понятия не имею, где нахожусь.

Я вскочила с кровати. Пойти в ванную? Сбежать отсюда? Я не знала, куда мне идти, что делать. Если бы я вспомнила, то, конечно, сразу бросилась бы к шкафу, как можно тише открыла бы дверцу и достала бы коробку с моим дневником. Но я еще про него не знала. Поэтому я спустилась. Входная дверь была заперта. Через матовое стекло пробивался свет луны. Я поняла, что я совершенно голая.

Я села на нижнюю ступеньку лестницы. Начало светать, и прихожая постепенно окрасилась из темно-синего в оранжевый. Я ничего не понимала. И меньше всего – свой сон. Он был слишком реальным, и проснулась я в той же самой спальне, с мужчиной, которого не ожидала увидеть.

Сейчас, после того как я прочла свой дневник, о котором мне сообщил по телефону доктор Нэш, у меня возникла мысль. Может, это было воспоминание? Воспоминание, от которого я бежала прошлой ночью?

Не знаю. Если оно подлинное, то это признак какого-то прогресса. Но оно означает также, что Бен практически принудил меня, хуже того, когда мы занимались любовью, я увидела образ незнакомого бородатого мужчины со шрамом на щеке. Из всех возможных вариантов толкования этот кажется самым пугающим.

Но возможно, это полная ерунда. Просто сон. Пусть кошмарный. Бен действительно любит меня, а мужчины с бородой никогда не было.

Но как же мне узнать, где правда?

Позже в этот день мы встретились с доктором Нэшем. Пока стояли на светофоре, он барабанил пальцами по рулю, немного не попадая в такт песни, раздававшейся из колонок, – какая-то попса, мне незнакомая, и слава богу, – а я смотрела вперед. Я позвонила ему утром, сразу же как дочитала дневник и записала в него свой сон, который, возможно, является воспоминанием. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Знание того, что я – мать, я воспринимала как маленький надрез в ткани моей жизни, который грозил разрастись в гигантскую прореху и разодрать все к чертовой матери. Доктор Нэш предложил, чтобы мы перенесли нашу еженедельную встречу на сегодня. И попросил принести с собой дневник. Я не сказала ему, что меня тревожит, хотела, чтобы мы сначала попали к нему в офис. Но теперь не была уверена, что признаюсь.

Загорелся зеленый. Доктор перестал барабанить и нажал на газ.

– Почему Бен не рассказал мне про Адама? – Я сама не ожидала, что заговорю. – Не могу понять. Ну почему?

Нэш взглянул на меня, но промолчал. Мы проехали еще немного. На задней панели машины, которая ехала перед нами, игрушечная собачка смешно кивала при движении, а за ней виднелась светловолосая детская головка. Мне вспомнился Алфи.

Доктор Нэш прокашлялся:

– Расскажите, что произошло.

Значит, это действительно правда! В глубине души я надеялась, что он скажет: не понял, о чем это вы? Но как только я сама произнесла: Адам, то поняла, насколько зыбкой и наивной была эта надежда. Я чувствовала, что Адам реален. Он существует, пусть только во мне, в моем сознании, занимая его почти целиком, в отличие от других людей. Бена, доктора Нэша. Даже меня самой.

Я разозлилась. Значит, все это время он знал!

– И вы тоже. Вы ведь принесли мне мой роман. Так почему же ничего не сказали про Адама?

– Кристин, расскажите, что произошло, – повторил он.

Я продолжала смотреть вперед.

– Я кое-что вспомнила.

Он быстро посмотрел на меня:

– Вот как? – (Я молчала.) – Кристин. Я хочу вам помочь.

И я описала ему свой сон:

– Это было позавчера. После того, как вы отдали мне мою книгу. Я рассматривала фотографию, которую вы вложили, и внезапно вспомнила день, когда ее снимали. Не знаю почему. Воспоминания нахлынули, как цунами. Я вспомнила, что была тогда беременна. – (Он молчал.) – Так вы знали? Знали про Адама?

Он заговорил. Медленно.

– Да. Конечно знал. Из вашей истории болезни. Он был совсем маленький, когда вы потеряли память. – (Пауза.) – Кроме того, мы с вами о нем уже говорили.

От этих слов я похолодела. Я вся дрожала, хотя в машине было душно. Я понимала, что, возможно, и раньше вспоминала про Адама, но подтверждение моей догадки – что я проходила через все это раньше, а значит, буду проходить еще не раз – потрясло меня.

Видимо, он почувствовал мое ошеломление.

– Да, пару недель назад вы рассказали мне, что встретили на улице ребенка. Маленького мальчика. Поначалу у вас возникло впечатление, что вы его знаете, что он потерялся, но теперь вернется домой. И что вы его мать. А потом вы вспомнили. Рассказали все Бену, и он рассказал вам про Адама. А позже в тот же день вы пересказали все мне.

Ничего этого я не помнила. Мне пришлось напомнить себе: эй, он говорит не о ком-то постороннем – речь о тебе самой!

– Но с тех пор вы мне о нем не напоминали?

– Нет. – Он вздохнул.

И тут я вспомнила кое-что из дневника: фотографии, которые мне показывали на сканировании.

– Но я видела его снимки! – воскликнула я. – Когда лежала под сканером! Там был он!

– Да, – подтвердил доктор Нэш. – Это были снимки из вашей истории болезни.

– Но вы тогда ничего мне не сказали! Почему, объясните же?

– Кристин, вы должны понять, что я не могу начинать каждую нашу встречу с рассказа о фактах, которые известны мне, но неизвестны вам. К тому же в данном случае я решил, что это знание не пойдет вам на пользу.

– Не пойдет на пользу?

– Вот именно. Я знал, что вы страшно расстроитесь, узнав, что у вас был ребенок, но вы забыли об этом.

Мы въехали на подземную парковку. Приятный дневной свет постепенно сменился ярким электрическим, запахло бензином и бетоном. Я подумала: интересно, о чем еще он решил не сообщать мне из соображений этики, сколько таких «бомб замедленного действия» еще сидит в моем подсознании?

– Скажите, у меня были…

– Нет, – перебил он. – Адам был вашим единственным ребенком.

Он употребил прошедшее время. Значит, знал и о том, что Адам мертв. Я не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала, что должна.

– Вы знаете, что его убили?

Доктор поставил машину на место, выключил двигатель. На парковке царил полумрак, перемежающийся островками слепящего света ламп. Слышно было лишь хлопанье дверей, мерное рокотание лифта. На секунду я поверила, что не все потеряно. Что Адам все-таки жив. Эта идея пришла как озарение. Ведь существование Адама стало для меня реальным сразу, как только я прочла о нем в своем дневнике. А его смерть я не чувствовала. Я пыталась представить его или вспомнить, что ощутила, когда узнала о его смерти, но не могла. Было в этом что-то неверное. Горе должно было поглотить меня. Каждый день после этого должен был наполниться постоянной болью, тоской, ощущением, что часть меня умерла и я никогда не буду той, что прежде. Я не сомневалась, что моя любовь к сыну была столь сильной, что я не смогла бы остаться равнодушной к потере. Если бы он действительно умер, то, я уверена, горе победило бы амнезию.

Я осознала, что совсем не доверяю мужу. Я не верю, что мой сын мертв. Пару секунд я смутно ощущала чуть ли не счастье, но наконец доктор Нэш заговорил:

– Да. Я знаю об этом.

Радость лопнула во мне, словно мыльный пузырь, превратившись в отчаяние. Хуже, чем отчаяние. Нечто разрушительное, отдававшееся болью во всем теле.

– Как?! – только и произнесла я.

Доктор рассказал мне ту же историю, что и Бен. Адам пошел в армию. Взорвалась мина. Я слушала, думая об одном: только бы не зареветь. Он закончил, мы оба молчали, подавленные, а потом он накрыл мою руку своей.

– Кристин, – нежно произнес он, – мне так жаль.

Я не знала, что сказать. Взглянула на него. Он весь подался ко мне. Я посмотрела на его руку, лежавшую на моей, покрытой мелкими морщинками. Представила, как он придет домой. Станет играть с котенком или щенком. Вернется в нормальную жизнь.

– Муж никогда не говорит мне об Адаме. И держит все его фотографии в металлической коробке. В моих же интересах. – (Доктор Нэш молчал.) – Почему он так поступает?

Доктор посмотрел в окно. Я тоже посмотрела и увидела слово «сука», написанное на стене напротив.

– Позвольте встречный вопрос. А как вы сами считаете?

Я задумалась. Пыталась вообразить самые разные причины поведения Бена. Чтобы контролировать меня? Иметь надо мной власть? Ему нравится лишать меня того, что дало бы мне ощущение цельности? Но это были сомнительные версии. И я осталась один на один с простейшим объяснением.

– Думаю, ему так легче. Если я не помню, то он и не говорит.

– Почему же ему легче?

– Потому что иначе я впадаю в отчаяние! Представляю, какой это был бы кошмар: каждый день рассказывать не только, что у меня был ребенок, но и что я потеряла его. Да еще в такой дикой ситуации.

– Есть ли другие причины, по-вашему?

Я помолчала, и наконец до меня дошло.

– Для него это тоже тяжело. Он ведь отец Адама, и конечно… – Я подумала про себя: ведь ему приходится справляться не только с моим, но и с собственным горем.

– Кристин, вам очень тяжело, – произнес доктор, – но вы должны понять, что Бену тоже непросто. Во многих отношениях даже сложнее. Похоже, он вас очень любит…

– …а я даже не помню о его существовании.

– Вот именно.

– Наверное, – вздохнула я, – когда-то я любила его, ведь я вышла за него замуж.

Доктор молчал. Я вспомнила, как проснулась сегодня утром рядом с незнакомцем, вспомнила фотографии, на которых мы с Беном вместе, вспомнила сон – или воспоминание? – от которого проснулась посреди ночи. Я подумала об Адаме, об Алфи, о том, что я сделала или хотела сделать. Мне стало страшно, словно я осознала, что у меня нет выхода, мой мозг хаотично прыгает от предмета к предмету в поисках свободы и избавления.

Мне надо держаться Бена, подумала я. Он сильный, надежный.

– В голове полный хаос, – сказала я. – Я просто раздавлена.

Нэш наконец повернулся ко мне:

– Я бы очень хотел как-то облегчить ваше состояние, Кристин.

По его виду казалось, что он говорит искренне, что он действительно готов на все ради меня. В его взгляде сквозила нежность, как и в его жесте, когда он накрыл мою руку своей, и здесь, в полумраке подземной парковки, я вдруг подумала: что будет, если я положу на его руку свою или придвинусь ближе, продолжая смотреть ему в глаза, чуть приоткрыв рот, прикоснусь к нему? Он потянется ко мне? Попытается поцеловать? И если да – как я отреагирую?

Или он сочтет меня идиоткой? В самом деле: этим утром, проснувшись, я полагала, что мне лет двадцать. Но это не так. На самом деле мне скоро пятьдесят! Да я почти гожусь ему в матери! Так что я просто взглянула на него. Он был абсолютно спокоен и прямо смотрел на меня. Он казался сильным. Он способен помочь мне. Вытащить меня.

Я уже хотела прервать молчание, хотя не знала, что сказать, но тут раздался приглушенный звонок телефона. Доктор Нэш не двинулся, только убрал свою руку, и я поняла, что звонит один из моих мобильников.

Я достала из сумки телефон. Это был не тот, что раскладывался, а тот, что дал мне мой муж. На экранчике появилось имя: Бен.

Увидев его имя, я вдруг осознала, как несправедлива к нему. Он ведь тоже очень страдает. Ему приходится жить с этим каждый день, но он не может даже поговорить со мной, не может получить поддержку от собственной жены.

Он делает все это из любви.

А я что? Сижу тут на стоянке с мужчиной, которого Бен, возможно, и не помнит. Я стала вспоминать снимки в альбоме, которые рассматривала сегодня утром. На всех мы с Беном вдвоем. Оба улыбаемся, такие счастливые. Влюбленные. Но если бы я сейчас оказалась дома и снова стала их разглядывать, то увидела бы только того, кого там нет: Адама. Но это другое; а на фотографиях мы выглядели так, словно для нас не существовало никого на свете.

Мы любили друг друга.

– Я позвоню ему попозже, – сказала я и убрала телефон в сумку.

Сегодня я все ему расскажу, подумала я. Про дневник. Про доктора Нэша. Про все.

Доктор Нэш прокашлялся:

– Ну что, поднимемся в мой кабинет? Начнем?

– Да, конечно, – сказала я, не глядя на него.

Я начала записывать это прямо в машине доктора Нэша по дороге домой. Бо́льшая часть трудночитаемая, почти каракули. Пока я писала, доктор Нэш молчал, но посматривал на меня, когда я останавливалась в поисках верного слова или фразы. Интересно, о чем он думал? Когда мы уходили из кабинета, он попросил разрешения сделать доклад о моем случае на конференции, в которой должен принять участие.

– В Женеве, – уточнил он, как мне показалось, с гордостью.

Я согласилась и тут же подумала: наверняка он захочет сделать копию моего дневника. В качестве материала для исследования.

Когда мы доехали до нашего дома, он попрощался и сказал:

– Меня удивило, что вы начали писать прямо в машине. Вы кажетесь очень… целеустремленной. Похоже, вы не хотите ничего упустить.

Я знала, что он имел в виду. Что это похоже на безумие. У меня идея фикс: записывать все, до конца.

Что ж, так и есть. Войдя в дом, я сразу села и дописала все за кухонным столом, закрыла дневник, убрала его в тайник и начала неторопливо раздеваться. Бен оставил сообщение на автоответчике: Давай сходим куда-нибудь вечером. Пообедаем. Сегодня же пятница!

Я сняла синие льняные брюки, которые утром обнаружила в шкафу. Потом бледно-голубую блузку, которая, как мне показалось, подходит к ним лучше всего. Меня кое-что смущало. Во время сеанса я давала дневник доктору Нэшу – он попросил меня об этом как раз перед тем, как упомянуть о конференции. И теперь я подумала, может, поэтому он и попросил.

– Это же замечательно! – закончив читать, воскликнул он. – Просто отлично! Кристин, вы вспоминаете все больше и больше. К вам возвращаются воспоминания. И будут возвращаться все чаще… Вам есть чему радоваться!

Но я не чувствовала радости. Я была в недоумении. Это я с ним флиртовала или он со мной? Он первый накрыл мою руку своей, но я не возразила и не попыталась освободиться.

– Вы непременно должны продолжать записывать, – сказал доктор Нэш, возвращая мне дневник, и я пообещала, что буду.

Теперь, в спальне, я пытаюсь убедить себя, что ничего плохого не делаю. И все же мне стыдно. Потому что я испытала удовольствие. Его внимание, чувство близости. На миг, позабыв о том, что происходит вокруг, я испытала краткий всплеск радости. Я почувствовала себя привлекательной. Желанной.

Я подошла к ящику с бельем. Из глубины я извлекла комплект: черные шелковые трусики и лифчик. Надела их – я знала, что это мои вещи, знала, но не чувствовала – и непрестанно размышляла о своем дневнике, спрятанном в шкафу. Что подумает Бен, если найдет его? Если прочтет все, о чем я писала и что пережила? Поймет ли он?

Я подошла к зеркалу. «Поймет! – сказала я себе. – Должен понять». Я стояла и изучала свое тело, глазами и на ощупь. Я исследовала его, проводя пальцами по всем изгибам и впадинам, словно оно было для меня открытием. Даром. Который надо обрести заново.

Не знаю, сколько времени я так стояла. Время для меня тянется бесконечно, почти бессмысленно. Десятки лет миновали, не оставив и следа. Минуты вообще не в счет. Бой часов внизу был единственным признаком того, что время течет. Я смотрела на свое тело, на отяжелевшие бедра и ягодицы, на темные волосы на ногах, под мышками. В ванной я нашла бритву, намылила ноги и провела холодным лезвием по коже. Я наверняка делала это и раньше, причем сотни раз, и все же это был очень странный ритуал, даже смешной. Брея колено, я порезалась – укол боли, а затем алая струйка, которая проделала извилистую дорожку, а потом потекла вниз по ноге. Я тронула ее пальцем, размазав кровь, словно сладкую патоку, и поднесла к губам. Вкус мыла и нагретого железа. Я еще чуть-чуть посмотрела, как течет кровь по моей гладкой ноге, потом промокнула ее влажной салфеткой.

Вернувшись в спальню, я натянула чулки. Надела черное облегающее платье. Вынула из шкатулки с украшениями золотую цепочку и серьги. Затем села перед туалетным столиком, накрасилась, завила волосы, брызнула лаком. Брызнула духами на запястья и за ушами. И все это время какое-то воспоминание силилось всплыть на поверхность. Словно со стороны я наблюдала, как натягиваю чулки, пристегиваю их к поясу, застегиваю лифчик, но не здесь, а когда-то давно, в другой комнате. В ней тихо. Лишь приятно играет музыка. Я слышу голоса, где-то хлопают двери, раздается приглушенный уличный шум. Я уверена в себе и довольна. Поворачиваюсь к зеркалу и вглядываюсь в свое отражение в мерцании свечей. Неплохо, думаю я. Даже очень неплохо.

На этом воспоминание обрывалось. Оно притаилось где-то совсем близко, я даже могла разглядеть детали, выхватить какие-то образы, краткие моменты, но дальше дело не шло. Я увидела на прикроватном столике бутылку шампанского и два бокала. А на кровати букет цветов и открытку. Я поняла, что нахожусь в номере отеля, одна, и жду мужчину, которого люблю. Вот я услышала стук в дверь, поднялась, подошла к двери… Но тут все обрывается, словно я смотрела телевизор, и вдруг изображение исчезло. Я огляделась и снова увидела свою спальню. Хотя женщина, которая смотрела на меня из зеркала, казалась незнакомкой, а макияж и сбрызнутая лаком прическа делали это чувство отчуждения еще сильнее, чем обычно. Я ощущала, что готова. К чему, я до конца не осознавала, но была готова. Я спустилась в гостиную и стала ждать мужа, мужчину, за которого вышла замуж. Которого любила.

Люблю, напомнила я себе. Я его люблю.

Я услышала, как в двери повернулся ключ, шарканье подошв по коврику. Что это, свист? Или звук моего дыхания, тяжелый, прерывистый?

Раздался голос:

– Кристин! Кристин, все в порядке?

– Да, – ответила я. – Я здесь.

Он прокашлялся, повесил куртку на вешалку, поставил на пол свой портфель. Потом громко сказал:

– Все в порядке, дорогая? Я звонил тебе днем, оставил сообщение.

Заскрипели ступеньки. На миг мне показалось, что он пройдет сразу в ванную, или в свою комнату, или к себе в кабинет, даже не заглянув ко мне, и я подумала: вот дурочка, разоделась тут в пух и прах в ожидании собственного мужа, которого знаешь сто лет. Мне захотелось снять это платье, смыть макияж и снова стать самой собой. Но тут я услышала, как он закряхтел, снимая ботинок, потом второй, и поняла, что он надевает тапочки. Ступенька снова скрипнула, и он вошел в комнату.

– Дорогая… – начал он и остановился, пробежал взглядом по моему лицу, потом по фигуре и посмотрел мне в глаза; я не понимала, что он думает. – О! – произнес он. – Ты выглядишь… – Он покачал головой.

– Вот нашла это платье, решила принарядиться. Сегодня же пятница, значит есть повод.

– Да, – сказал он, стоя в дверях. – Да, но…

– Так ты хочешь куда-нибудь пойти? – Я встала и подошла к нему. – Поцелуй меня.

Хотя я ничего такого не планировала, мне показалось, что сейчас это будет уместно, и я обвила его шею руками. От него пахло мылом, по́том, работой. И чем-то сладким вроде мела. В мозгу возникла картинка: я сижу на полу на коленях, мы с Адамом рисуем… Но все исчезло.

– Поцелуй меня, – повторила я.

Обеими руками он обнял меня за талию. Наши губы встретились. Сначала еле коснувшись. Так целуют на ночь или на прощание, на публике; дружеский поцелуй. Я не разжала рук, и он поцеловал меня еще раз. Точно так же.

– Поцелуй меня, Бен, – сказала я. – По-настоящему.

– Бен, – спросила я позже, – скажи, мы счастливы?

Мы сидели в ресторане, в котором уже бывали, – так сказал Бен, я, разумеется, этого не помнила. Стены увешаны фотографиями незнакомых мне людей, видимо местных знаменитостей, а в глубине зала печь для пиццы. Я взяла с тарелки, стоявшей передо мной, ломтик дыни. Не помню, чтобы я ее заказывала.

– Скажи, – начала я, – сколько лет мы с тобой женаты?

– Сейчас… Двадцать два года.

Звучит неправдоподобно. Так долго! Я вспомнила про свое мимолетное видение сегодня днем, пока собиралась. Цветы в гостиничном номере… Я могла ждать там только его.

– И мы счастливы?

Он положил вилку и сделал глоток сухого белого вина. За соседним столиком уселась семья. Пожилые родители и дочь лет двадцати.

Бен заговорил:

– Мы любим друг друга, если ты об этом. Я очень люблю тебя.

Вот он, момент. Самое время сказать в ответ: «И я тебя». Мужчины ведь всегда ждут ответа на свое признание.

Но что мне было делать? Передо мной сидел чужой человек. Любовь не может вспыхнуть за одни сутки, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

– Я знаю, что ты меня не любишь, – продолжил он; я этого не ожидала и быстро взглянула на него. – Не переживай. Я ведь понимаю, каково тебе. Каково нам с тобой. Ты этого не помнишь, но у нас была большая любовь. Как в романах, понимаешь? Как у Ромео и Джульетты. – Он рассмеялся, но это вышло неловко. – Я любил тебя, а ты меня. Мы были счастливы, Кристин. Очень счастливы.

– До несчастного случая.

Он вздрогнул. Может, я сказала лишнее? Я прочитала про аварию и про то, что водитель скрылся, в своем дневнике, однако не помнила, когда он мне об этом рассказал. Но это не важно, я ведь сказала «несчастный случай» – самое туманное выражение. Я решила зря не беспокоиться.

– Да, – произнес он печально. – До этого дня мы были счастливы.

– А теперь?

– Теперь? Я бы хотел, чтобы все было по-другому, Кристин. Но я не считаю себя несчастным. Я люблю тебя. Больше мне никто не нужен.

А я? – подумала я. Я несчастна?

Я посмотрела вбок, на соседний столик. Папаша держал перед глазами очки и внимательно читал заламинированное меню, а мать поправила на девушке шапку и сняла с нее шарф. Та неподвижно сидела, уставившись в пространство, с приоткрытым ртом. Ее правая рука безвольно болталась под столом, от подбородка тянулась ниточка слюны. Мужчина заметил мой взгляд, и я быстро отвернулась, снова посмотрела на Бена, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось. Хотя они, наверное, уже привыкли к таким, как будто случайным, взглядам.

– Как бы я хотела вспомнить все, что случилось, – вздохнула я.

– А что случилось? – спросил он. – В чем дело?

Я подумала о воспоминаниях, которые у меня появились. Они такие краткие и мимолетные. Все, они снова пропали, сгинули. Но я успела записать их в дневник. Я знаю, что они настоящие и до сих пор существуют, правда не знаю где. Затеряны во времени.

Я была уверена, что есть некий ключ, воспоминание, которое запустит весь механизм.

– Просто мне кажется, что если бы я вспомнила тот несчастный случай, то вспомнила бы и другие события. Возможно, не все, но многое. Например, нашу свадьбу, медовый месяц. Я совсем этого не помню. – Я пригубила вина и чуть было не произнесла вслух имя нашего сына, но вовремя сообразила, что Бен будет удивлен, откуда я об этом знаю. – Вот бы однажды проснуться и помнить, кто я. Это было бы уже что-то!

Бен поставил локти на стол и оперся подбородком на сплетенные пальцы.

– Врачи сказали, что этого не произойдет, – произнес он.

– Но ведь они не знают наверняка, верно? Они могут ошибаться.

– Не думаю.

Я опустила бокал на стол. Он был не прав! Он поверил, что все кончено, что мое прошлое утрачено навсегда. Может, именно сейчас надо рассказать ему о своих отрывочных воспоминаниях, о докторе Нэше, о моем дневнике, обо всем?

– А мне иногда кое-что вспоминается, – осторожно начала я; казалось, он был удивлен. – Память порой возвращается ко мне, понемногу.

Бен расцепил пальцы:

– Правда? Что же ты вспоминаешь?

– О, разные вещи. Иногда ничего конкретного. Какие-то ощущения, образы. Видения. Они похожи на сны, но слишком реальны для пустых фантазий. Думаю, это воспоминания.

Я замолчала, ожидая, что он будет с увлечением расспрашивать, попросит описать мои видения, захочет узнать, почему я считаю, что это настоящие воспоминания.

Но Бен молчал. Только смотрел на меня грустно-грустно. Я подумала про одно воспоминание, которое записала в дневник, когда он принес нам вина, на кухне нашего первого дома.

– Я вспомнила тебя, – сказала я. – Молодого.

– А что именно? – спросил он.

– Ничего особенного. Ты стоял в кухне. – Девушка и ее родители сидели совсем близко, поэтому я продолжила шепотом: – Мы целовались. – (Тут он улыбнулся.) – Вот я и подумала, если ко мне пришло одно воспоминание, то могут вернуться и другие.

Он потянулся через стол и взял меня за руку:

– Но, милая, дело в том, что завтра утром ты ничего не будешь помнить. В этом вся беда. У тебя нет «фундамента» для чего-то нового.

Я вздохнула. Конечно, он был прав. Не могу же я записывать все, что со мной происходит, до конца своих дней! Учитывая, что мне еще придется каждый день это перечитывать.

Я посмотрела на людей за соседним столиком. Девушка неуклюже поднесла ко рту ложку с минестроне, обильно намочив салфетку, которую мать повязала ей на шею. Я представила себе их жизнь: тихое отчаяние, участь вечных сиделок, на что они, конечно, не рассчитывали.

Прямо как мы! – подумала я. Меня тоже надо кормить с ложечки. И подобно этим родителям, Бен испытывает ко мне любовь, которая никогда не будет взаимной. Но, возможно, разница все же есть. У нас еще остается надежда.

– А ты хочешь, чтобы я поправилась? – спросила я.

Он был ошарашен:

– Кристин… Ну что ты…

– Может, мне сходить к какому-нибудь врачу?

– Мы уже пытались…

– Но может, стоит еще раз? Медицина постоянно развивается. Может, есть новая методика лечения. Я бы рискнула!

Он сжал мою руку:

– Кристин, это бесполезно, поверь мне. Мы испробовали все.

– А что мы пробовали?

– Крис, прошу тебя. Не надо.

– Что мы пробовали? Что?

– Все, – ответил он. – Все, что только возможно. Ты даже не представляешь.

Он как будто недоговаривал. Лишь бросал отчаянные взгляды то влево, то вправо, словно боялся неминуемого удара, но не знал, откуда его ждать. Я могла бы поставить на этом точку, но не стала.

– И все-таки, Бен. Я должна знать. Что именно? – (Он молчал.) – Расскажи мне!

Он поднял голову, тяжело вздохнул. Он нервничал, лицо побагровело, глаза расширились.

– Ты была в коме. Все были уверены, что ты умрешь. Кроме меня. Я знал, что ты сильная, что будешь бороться. Что ты непременно поправишься. И вот в один прекрасный день из больницы позвонили и сказали, что ты очнулась. Они сказали, что это чудо, но я-то знал, что это ты, моя Крис, вернулась ко мне. Для тебя все было в тумане, ты ничего не понимала. Не понимала, где ты, ничего не помнила об аварии, но ты узнала меня и свою мать, хотя не могла сказать, кто мы такие. Врачи говорили: не волнуйтесь, временная потеря памяти – обычная вещь после такой серьезной травмы, это пройдет. Но потом… – Он пожал плечами и скорбно уставился на салфетку, которую держал в руках.

Я уже думала, что он не собирается продолжать.

– Что – потом?

– Казалось, твое состояние ухудшается. Однажды я пришел к тебе, и ты не узнала меня. Ты решила, что я врач. Ты уже не могла вспомнить свое имя, год своего рождения. Ничего. Врачи сделали вывод, что у тебя не формируются новые воспоминания. Провели множество тестов, сканирований. Но все было безрезультатно. Врачи сказали, что травма вызвала потерю памяти. И что это навсегда. Это не поддается лечению, и медицина здесь бессильна.

– Бессильна? И они ничего не делали?

– Нет. Они сказали, что память либо вернется сама, либо нет и что с течением времени вероятность первого варианта все меньше. И самое большее, что я могу для тебя сделать, – это обеспечить уход. С тех пор я этим и занимаюсь. – Тут он взял меня за обе руки и погладил мои пальцы, слегка нажимая на обручальное кольцо, потом наклонился вперед, так что наши лица совсем сблизились. – Я люблю тебя, – прошептал он.

Но я ничего не сказала, и мы завершили ужин почти в полном молчании. Я чувствовала, что во мне назревает раздражение. Гнев. Он был так уверен, что мне нельзя помочь. И при этом так нежен. Мне вдруг расхотелось рассказывать ему про мой дневник, про общение с доктором Нэшем. Я решила еще некоторое время сохранять свою тайну. Потому что почувствовала: это единственное, что принадлежит мне одной.

Мы вернулись домой. Бен налил себе кофе, а я пошла в ванную. Там я записала события сегодняшнего дня, сколько успела, и только потом разделась и смыла макияж. Надела ночную рубашку. Этот день открытий заканчивался. Скоро я усну, мой мозг начнет свою уничтожающую работу. И завтра мне придется пройти через это снова.

Я вдруг осознала, что совсем нечестолюбива. Какие там амбиции! Я просто хочу жить нормально. Жить, как обычные люди, опираясь на собственный опыт, который обогащается чем-то каждый день. Я хочу развиваться, узнавать новое и учиться новому. Здесь, в ванной, я подумала о своей старости. Попыталась представить, какой я буду. Неужели я буду просыпаться и в семьдесят, и в восемьдесят, думая, что я молодая девушка? Просыпаться, не подозревая о том, что мои кости уже хрупки, а суставы потеряли подвижность и легкость? Не представляю, как буду переживать факт, что моя жизнь кончена, все осталось в прошлом, а мне даже нечего предъявить. У меня нет шкатулки с драгоценными воспоминаниями, нет роскоши накопленного опыта и нажитой мудрости. В конце концов, что мы такое, если не коллекция воспоминаний? Что я почувствую однажды, когда взгляну в зеркало и увижу отражение своей бабушки? Не знаю, но сейчас я не могу себе позволить об этом рассуждать.

Я услышала, как Бен вошел в спальню. Сообразила, что уже не смогу спрятать дневник в шкаф, и положила на стул рядом с ванной, под снятую одежду. Уберу его потом, подумала я. Когда Бен заснет. Я выключила свет в ванной и вошла в спальню.

Бен сидел в постели и смотрел на меня. Я ничего не сказала, просто легла рядом с ним. И тут поняла, что он голый.

– Я люблю тебя, Кристин, – сказал он и начал целовать меня в шею, в щеку, в губы.

У него было горячее дыхание, слегка отдававшее чесноком. Я не хотела, чтобы он меня целовал, но не оттолкнула его. Я сама виновата, думала я. Напялила это дурацкое платье, накрасилась, надушилась, почти заставила поцеловать себя, когда мы выходили из дома.

Я повернулась к нему и, подавив нежелание, поцеловала его. Я пыталась представить нас молодыми, в доме, который мы купили вместе, представить, как мы снимаем друг с друга одежду, поднимаясь в спальню, оставив несъеденный ужин на столе. Я говорила себе: конечно, я любила его – иначе зачем бы я вышла за него замуж? – и значит, должна любить до сих пор. Я говорила себе, что это очень важно, что таким образом я выражаю свою любовь и благодарность, поэтому, когда его рука легла на мою грудь, я не убрала ее, а сказала себе, что это естественно, что так и надо. Я не отстранилась и тогда, когда он просунул руку мне между ног и стал ласкать меня там. И только позже, намного позже, когда я начала слабо постанывать, я поняла, что причиной тому были не его ласки. Я испытала не наслаждение, а ужас от того, что мне привиделось, когда я закрыла глаза.

Я в номере отеля. В том же номере, который я вспоминала сегодня днем. Вижу свечи, шампанское, цветы. Слышу стук в дверь, вижу, как ставлю на стол бокал, из которого пила, и встаю, чтобы открыть дверь. Я чувствую радостное возбуждение, предвкушение, кажется, сам воздух наполнен обещанием. Обещанием секса и примирения. Вот я поднимаю руку и берусь за ручку двери, холодную, тяжелую. Делаю глубокий вдох. Теперь все встанет на свои места.

Дальше – темнота. Провал в памяти. Дверь резко распахивается на меня, но я не вижу того, кто за ней. Лежа в кровати, с мужем, я вдруг ощутила необъяснимую, дикую панику.

– Бен! – вскрикнула я, но он не останавливался, казалось, он вообще меня не слышит. – Бен!

Я закрыла глаза, вжалась в него. И снова спиралью ушла в прошлое.

Он в комнате. Позади меня. Кто этот мужчина, как он посмел? Я резко оборачиваюсь, но ничего не вижу. Вдруг боль, жгучая. Что-то сдавило горло. Я не могу дышать. Он не мой муж, не Бен, но почему-то хватает и наконец наваливается на меня. Я хочу сделать вдох, но не могу. Я бьюсь в конвульсиях, раздуваюсь и будто лопаюсь, как пузырь, превращаясь в прах и пепел. В моих легких вода. Я открываю глаза, но вижу лишь багровую пелену. Я умираю, здесь, в номере отеля. Господи боже мой, я не хочу! Так не должно быть! Кто-то должен меня спасти. Кто-то должен прийти. Да, я совершила ужасную ошибку, но я не заслужила такого наказания. Я не должна умереть!

Я чувствую, что постепенно исчезаю. Я хочу увидеть Адама. Хочу увидеть мужа. Но их здесь нет. Никого нет, только я и этот мужчина, который хочет задушить меня.

Я скольжу вниз, вниз. В черноту. Только не спать. Только не спать. Я. Не должна. Засыпать.

Видение оборвалось, как отрезало, оставив во мне гигантскую дыру. Я открыла глаза. Я была у себя дома, в постели, и мой муж был уже во мне.

– Бен! – выкрикнула я.

Но было поздно. Он издал несколько коротких хрипов и кончил. Я прижалась к нему, прильнула изо всех сил, а через некоторое время он поцеловал меня в шею, еще раз повторил, что любит меня, а потом сказал:

– Крис, ты плачешь!

Я всхлипывала, не в силах сдерживаться.

– Что случилось? – спросил он. – Тебе больно?

Что я могла ему сказать? Я дрожала, пока сознание пыталось справиться с увиденным кошмаром. Гостиничный номер, букеты цветов. Шампанское и свечи. Незнакомец, который душит меня.

Мне нечего было сказать. Я только могла разрыдаться, оттолкнуть его, а потом ждать. Ждать, когда он заснет, чтобы вылезти из постели и записать все в дневник.

Суббота, 17 ноября, 2 часа 7 минут

Я не могу заснуть. Бен наверху, он снова лег в постель, а я сижу на кухне и пишу. Он думает, что я пью какао, которое он мне сделал, и что я скоро поднимусь в спальню.

Конечно, так и будет. Но сначала я запишу все в дневник.

В доме совершенно темно и тихо, хотя совсем недавно он казался таким живым. Просторным. Записав то, что мне привиделось, когда мы занимались любовью, я спрятала дневник в коробку и в шкаф и тихонько забралась в кровать, но мне все еще было не по себе. Я слышала тиканье каминных часов, их бой каждую четверть часа, тихий храп Бена. Я ощущала лишь ткань пододеяльника, видела только мерцание электронных часов на столике рядом. Я повернулась на спину и закрыла глаза. И сразу увидела саму себя: чьи-то руки сжимают мою шею, я не могу дышать. Я слышала собственный голос, эхом произносящий фразу: «Я умираю».

Я подумала о своем дневнике. Может, надо записать подробнее? Еще раз перечитать? Но смогу ли я достать дневник из тайника, не потревожив сон Бена?

Он лежал, почти невидимый в темноте. Ты лжешь мне, подумала я. Это правда: он солгал мне насчет моего романа, насчет Адама. И теперь я была почти уверена, что он лжет и о том, почему я оказалась здесь, такая как есть, словно в ловушке.

Мне захотелось потрясти его, чтобы он проснулся, и закричать ему в лицо что есть мочи: Почему? Почему ты говоришь, что меня сбила машина на скользкой дороге?! Интересно, от чего он меня «защищает»? Неужели правда настолько страшна…

Чего я пока еще не знаю?

Мои мысли переключились от дневника к железной коробке, в которой Бен держит фотографии Адама.

Что в ней хранится, чего я еще не знаю? Может, я найду среди этих снимков новые ответы. Может быть, я найду правду.

Я решила встать. Осторожно откинула одеяло, чтобы не разбудить Бена. Так же осторожно вытащила дневник из тайника и босиком прокралась за дверь. Дом снова выглядел по-другому, почти призрачным в синеватом лунном свете. Холодный, застывший.

Я потянула на себя дверь, она прошуршала по ковру и захлопнулась с легким щелчком. Уже на лестничной площадке я быстро пробежала глазами по ранним записям. Как Бен рассказал, что меня сбила машина. Как он отрицал, что я стала писательницей. Молчал о нашем сыне.

Я захотела увидеть фотографию Адама. Но где мне ее взять? «Я храню ее наверху, – сказал Бен. – Для безопасности». Это я знала из дневника. Но где конкретно? Во второй спальне? В кабинете? Как мне искать то, что я даже не знаю, как выглядит?

Я положила дневник обратно в коробку и зашла в кабинет Бена, прикрыв за собой дверь. Лунный свет струился из окна, придавая комнате тусклое сияние. Я не решилась включить освещение – не хотела же я, чтобы Бен застукал меня здесь. Спросит, что это я ищу, а мне будет нечего сказать, не смогу придумать предлог. Придется отвечать на слишком много вопросов.

Коробка должна быть металлической. Серого цвета. Так у меня записано. Сначала я посмотрела на столе. Там маленький компьютер с невероятно плоским экраном, ручки и карандаши в кружке. Бумаги, разложенные в аккуратные стопки, керамическое пресс-папье в форме морского конька. Над столом висит понедельный календарь, испещренный цветными стикерами, кружками и звездочками. Под столом – кожаный портфель и корзина для бумаг, пустая, рядом со столом – картотечный шкаф.

Сначала я посмотрела там. Медленно, придерживая, выдвинула верхний ящик. Там были заполненные бумагами папки, подписанные: «Дом», «Работа», «Расходы». Я быстро перебрала папки и обнаружила за ними пластмассовый флакончик с таблетками, название не разобрала из-за темноты. В среднем ящике хранилась всякая канцелярия: скрепки, бумага, ручки, папки; я осторожно задвинула его. Присев, я открыла нижний ящик.

Там лежало покрывало или полотенце – в темноте не разобрать. Я приподняла его с краю, просунула руку поглубже и коснулась холодного металла. Я вытащила покрывало. Так и есть – под ним металлическая коробка, больше, чем я себе представляла, размером почти с целый ящик. Я взяла ее обеими руками, чтобы приподнять, и поняла, что она тяжелее, чем я ожидала. Едва не уронив, я достала ее и поставила на пол.

Итак, коробка с фотографиями передо мной. В первый момент я даже растерялась, не могла понять, хочу ли открыть ее. Какие новые откровения она хранит? Как и сама память, она может содержать факты, которые я просто не в силах переварить. Нереализованные мечты, нежданные кошмары. Я боялась. Но, сказала я себе, эти факты – единственное, что у меня есть. Это мое прошлое. Они делают меня живой. Без них я ничто. Просто тело.

Я глубоко вздохнула, закрыла глаза и решила снять крышку.

Она поддалась, но лишь чуть-чуть. Попробовала снова, думая, что ее заело, еще раз и только тогда поняла, в чем дело. Бен запер ее на ключ.

Я пыталась сохранить спокойствие, но чувствовала, как во мне зарождается гнев. Какого черта он запер коробку с фотографиями? Чтобы спрятать от меня мое же прошлое?

Я была уверена, что ключ где-то рядом. Посмотрела в нижнем ящике. Раскрыла покрывало и встряхнула его. Потом встала, одним движением вынула карандаши и ручки из кружки и заглянула внутрь. Ключа не было.

В отчаянии я стала рыться в остальных ящиках, хотя в темноте видела немного. Ключа нигде не было, и я поняла, он может быть где угодно. Я снова опустилась на колени.

И тут услышала звук. Такой слабый, что решила, это от моего движения. Но вот новый звук. Дыхание. Или вздох.

А потом голос Бена.

– Кристин! – сказал он, потом громче: – Кристин!

Что делать?! Я сижу на полу в его кабинете, а передо мной металлическая коробка, о существовании которой, как думает Бен, я не имею ни малейшего понятия. Я запаниковала. Открылась дверь, в коридорчике зажегся свет, и стала видна щель около двери в кабинет. Он шел сюда.

Я вскочила, впихнула коробку в ящик, не бесшумно, но быстро, и задвинула его.

– Кристин! – снова сказал Бен; я слышала его шаги. – Кристин, любимая! Это я, Бен!

Я сунула ручки и карандаши в кружку и быстро опустилась на пол. Дверь начала открываться.

Я ничего не придумывала, все произошло спонтанно. Я действовала инстинктивно, на каком-то животном уровне.

– Помогите! – крикнула я, когда дверь открылась.

Бен застыл на пороге загадочным силуэтом против света, и на долю секунды я испытала дикий страх, который собиралась разыграть.

– Умоляю! Помогите!

Он включил свет и подбежал ко мне:

– Кристин! Что случилось? – С этими словами он присел на корточки.

Я словно в ужасе отползла назад, прочь от него, и вжалась в стену под окном, потом спросила:

– Кто вы? – и неожиданно для себя истерически разрыдалась.

Меня трясло. Я стала цепляться за стену, за штору, словно пытаясь таким образом подняться на ноги. Бен остался стоять на месте, недалеко от двери. Потом протянул руку, словно я была опасное дикое животное.

– Это я, – сказал он. – Твой муж.

– Кто?! – крикнула я. – Что происходит?

– У тебя амнезия, милая. Мы женаты много лет.

Чуть позже, отпивая приготовленный им какао, кружка с которым и сейчас стоит передо мной, я, изображая внимание, слушала свою историю с самого начала.

Воскресенье, 18 ноября

Это случилось глубокой ночью с пятницы на субботу. Сегодня воскресенье. Примерно полдень. Не знаю, что было вчера, записей нет. Целый день коту под хвост. Двадцать четыре часа, проведенные в полной власти того, что рассказал мне Бен. В неведении о том, что я написала роман. Что у меня был сын. В убеждении, что я лишилась своего прошлого в результате аварии.

Возможно, в отличие от сегодня, доктор Нэш не позвонил мне, – стало быть, я не нашла свой дневник. А может, нашла, но решила не читать его. У меня по спине пробежал холодок. А что, если доктор Нэш вдруг перестанет мне звонить?! Я ведь никогда не найду его, не смогу прочесть, просто не узнаю о его существовании. А значит, не узнаю о своем прошлом.

Это просто немыслимо. Теперь я это знаю. Мой муж рассказывает мне одну версию того, как я лишилась памяти, а ощущения подсказывают другую. Интересно, спрашивала ли я когда-нибудь об этом доктора Нэша. И если да, могу ли я верить его словам? Безусловная правда есть только здесь. В моем дневнике.

Записанная мной. Я должна помнить об этом. Записанная мной.

Я вспоминаю сегодняшнее утро. Помню, как между шторами сверкнул солнечный луч и я резко проснулась. Открыв глаза, я увидела, что нахожусь в незнакомой комнате, и растерялась. И все же, хотя я не могла вспомнить конкретные события, у меня было ощущение, что я могу вспомнить много разных случаев, не за год и не за два. И я знала, хотя и смутно, что среди них – рождение ребенка. В ту долю секунды, которая отделяла меня от полного пробуждения, я вспомнила, что я – мать. Что я воспитала сына. Что мне пришлось заботиться и оберегать от мира не только себя.

Поняв, что в постели я не одна, ощутив чью-то руку на талии, я повернулась на другой бок, чувствуя не страх, но защищенность. Радость. Я окончательно проснулась, и разрозненные чувства и образы начали постепенно превращаться в воспоминания. Я представила сначала своего сыночка, как я зову его – Адам! – и он бежит ко мне. Затем я вспомнила своего мужа. Его имя. Ощутила огромную любовь. И улыбнулась.

Но ощущение счастья длилось недолго. Я посмотрела на мужчину, который лежал рядом со мной, и поняла, что его лицо мне незнакомо. Осознала, что не узнаю и комнату, в которой проснулась, не помню, как попала сюда. И наконец поняла, что ничего не могу вспомнить четко. Эти короткие вспышки сознания не были цельными воспоминаниями, лишь выжимкой.

Конечно, Бен мне все объяснил. По крайней мере, частично. А дневник прояснил все остальное. Доктор Нэш позвонил утром и рассказал, где он лежит. Времени прочитать все не было. Я крикнула Бену, что у меня болит голова, и теперь внимательно прислушивалась к его движениям внизу, тревожась, что он неожиданно поднимется с таблеткой аспирина и стаканом воды. Поэтому я быстро пролистала весь дневник, но все-таки прочитала довольно много. Из дневника я узнала, кто я, что со мной произошло и что я утратила. Но также что не все потеряно. Память возвращается ко мне, хотя и очень медленно. Так сказал доктор Нэш в тот день, когда я дала ему почитать дневник. «Вы многое вспоминаете, Кристин, – сказал он. – Вы обязательно должны продолжать». А еще я узнала из дневника, что история про аварию и сбежавшего водителя – ложь, что где-то глубоко в памяти прячется правда о том, что случилось в тот роковой вечер. Что потеря памяти никак не связана с машиной на скользкой дороге; что она связана с шампанским, цветами и стуком в дверь номера.

Теперь я знаю имя. Человека, которого я ожидала увидеть рядом с собой в постели утром, звали не Бен.

Эд. Я считала, что проснулась рядом с мужчиной по имени Эд.

Пока я не знала, кто такой этот Эд. Думала, может, это ерунда, может, имя всплыло абсолютно случайно. Может, оно пришло с более глубокого «уровня» памяти. Может, так звали какого-то любовника, мимолетное увлечение, которое я не до конца забыла. Но потом я прочитала дневник. И узнала, что кто-то напал на меня в номере отеля. Я поняла, кто такой этот Эд.

Это мужчина, который в тот вечер стоял за той дверью. Мужчина, который напал на меня. Мужчина, который украл у меня мою жизнь.

Сегодня вечером я устроила мужу испытание. Я не хотела этого, не планировала, но целый день провела в тревоге. Почему все-таки он лжет? Почему? Может, он лжет каждый день? У него единственная версия событий или несколько? Я ведь хочу ему доверять. У меня больше никого нет.

Мы ели баранину. Мясо было неважное, жирное и пережаренное. Я возила отрезанный кусочек по тарелке, втыкала в него вилку, подносила ко рту – и снова клала на тарелку.

– Что же все-таки со мной произошло? – спросила я.

Я пыталась четко вспомнить события в номере отеля, но все было как в тумане, куда-то ускользало. В каком-то смысле я даже была этому рада.

Бен с вытаращенными от изумления глазами оторвался от своей тарелки.

– Кристин! – воскликнул он. – Дорогая, я же…

– Прошу тебя, – перебила я. – Я должна знать.

Он положил на стол вилку с ножом:

– Хорошо.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне все. Все без исключения.

– Ты уверена? – Он посмотрел на меня, глаза его сузились.

– Да. – Я сомневалась, но все же добавила: – Некоторые считают, что лучше не знать все до мельчайших подробностей. Особенно до самых страшных. Но я так не считаю. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, а я сама решу, как к этому относиться. Ты понимаешь?

– Крис, что ты имеешь в виду?

Я посмотрела в сторону. Мой взгляд остановился на нашей фотографии на полочке.

– Не знаю, – ответила я. – Но я знаю, что так было не всегда. Как теперь. Значит, что-то произошло. Что-то ужасное. Понимаешь, я в этом уверена. И поэтому мне важно знать, что именно. Просто необходимо. Так что со мной случилось? Только не обманывай меня, Бен. Умоляю.

Он потянулся через стол и взял мою руку.

– Дорогая, я бы никогда не стал лгать. – И начал свой рассказ. – Был декабрь. На дорогах скользко…

Я слушала его, эту историю про машину, аварию, и меня охватывало чувство ужаса. Когда он закончил, то спокойно взял нож и вилку и продолжил есть.

– Ты уверен? – спросила я. – Это точно была авария?

– Почему ты спрашиваешь? – вздохнул он.

Я быстро постаралась придумать объяснение, поскольку не собиралась признаваться ему, что веду дневник, но в остальном мне хотелось быть с ним честной.

– Сегодня утром у меня было странное чувство. Как видение. И оно как-то связано с тем, какая я стала.

– Какое чувство?

– Не знаю.

– Видение?

– Что-то вроде.

– Ну и как, ты вспомнила какие-то подробности?

Я вспомнила номер отеля, свечи, цветы. Уверенность, что они были не от Бена, что не его я ждала в тот вечер. Жуткое ощущение, когда не можешь дышать.

– О чем ты? – спросила я.

– Подробности. Марка машины, которая тебя ударила? Цвет? Может, лицо водителя?

Мне захотелось заорать на него. Почему ты хочешь убедить меня, что это была авария? Неужели в эту выдумку поверить проще, чем в то, что произошло на самом деле?

Проще воспринять? Или проще рассказать?

Вот интересно, что бы он сказал на мое признание: Честно говоря, нет. Я вообще не помню, чтобы меня сбила машина. Зато я помню какой-то отель, где ждала другого мужчину.

– Нет, – сказала я. – Ничего такого. Просто смутное ощущение.

– Смутное ощущение? В каком смысле «смутное»? – Он вдруг повысил голос, почти разозлился.

Я окончательно расхотела продолжать разговор.

– Не знаю. Ничего определенного. Просто странное чувство, как будто происходит что-то ужасное. И боль. Но подробностей я не помню.

Он вроде бы успокоился.

– Может, это пустяки. Твое сознание сыграло с тобой злую шутку. Постарайся просто об этом забыть.

Забыть? Да как он может об этом просить? Он боится, что я вспомню всю правду?

А что, вполне вероятно. Ведь сегодня он сказал, что меня сбила машина. И ему совсем не хочется оказаться лгуном даже на оставшиеся полдня, которые я способна удержать в памяти. Но возможно, он лжет ради моего блага. Теперь я понимала, что верить в то, что меня сбила машина, легче для нас обоих. Но узнаю ли я когда-нибудь, что случилось на самом деле?

И кого я ждала там, в номере отеля?

– Ладно, наверное, ты прав. – А что еще я могла сказать?

И мы вернулись к баранине, которая уже остыла. Меня накрыла новая, холодящая, убийственная мысль. А что, если Бен прав? Что, если и правда была авария? Что, если мой больной мозг породил и номер в отеле, и нападение? Возможно, это моя фантазия. Фантазия, а не воспоминание. Может ли быть, что, будучи не в силах смириться с простым фактом аварии на скользкой дороге, я все выдумала?

Если так, значит моя память не работает. И ничто ко мне не возвращается. И я вовсе не поправляюсь – я схожу с ума.

Я взяла свою сумку и высыпала ее содержимое на кровать. Вот мои вещи. Кошелек, ежедневник с обложкой в цветочек, помада, компактная пудра, салфетки. Мобильный телефон, еще один. Мятные леденцы. Монетки. И желтый квадратный листок бумаги.

Я села на кровать и стала перебирать эту кучку. Сначала вытащила ежедневник, малюсенький, и поначалу обрадовалась, обнаружив имя доктора Нэша, написанное черной ручкой на задней обложке внутри, но потом заметила ниже в скобках слово «офис». Сегодня воскресенье. Я его не застану.

Желтая бумажка была пустая, только скомкана с одной стороны, на липкую полосочку налипли грязь, волосы. Я подумала, да с чего я взяла, что доктор Нэш мог дать мне свой личный номер, но тут вспомнила, что он написал его в самом начале книжки. «Позвоните мне, если понадобится помощь», – сказал он при этом.

Я нашла номер и взяла оба мобильных телефона. Я не помнила, который из них дал мне доктор. Я проверила тот, что побольше, и все прояснилось: все звонки были Бену или от него. Второй же – «раскладушка» – казался совсем новым. Зачем доктор Нэш дал его мне, подумала я, если не для этого? Когда мне еще понадобится помощь, как не сейчас? Я открыла телефон, набрала цифры и нажала кнопку вызова.

Несколько секунд тишины, затем резкий гудок и голос:

– Алло? – Голос сонный, хотя было еще не поздно. – Кто это?

– Доктор Нэш, это Кристин, – произнесла я шепотом.

Я слышала, как Бен внизу, в гостиной, смотрит телевизор, какое-то шоу талантов. До меня доносились пение, смех, периодические аплодисменты зала.

Пауза. Пытается сообразить.

– Ах да. Как…

Меня охватило острое разочарование. Он явно не обрадовался моему звонку.

– Извините, – сказала я. – Просто ваш номер написан в моем дневнике.

– Конечно. Конечно. Как вы? – (Я промолчала.) – У вас все в порядке?

– Простите, – повторила я; слова посыпались из меня сами собой. – Мне нужно с вами встретиться. Сейчас. Или завтра. У меня было видение. Прошлой ночью. Я все записала. Какой-то отель. Кто-то постучал в дверь. А потом я не могла дышать. Я… Доктор!

– Кристин, погодите. Что произошло?

Я сделала глубокий вдох:

– Я кое-что вспомнила. И я уверена, что это напрямую связано с потерей памяти. Но я не понимаю, ведь Бен говорит, что меня сбила машина.

Я услышала какой-то звук, словно он переменил позу. И другой голос. Женский.

– Ничего, – произнес он тихо, а потом что-то еще, я не расслышала.

– Доктор Нэш! Доктор Нэш, меня действительно сбила машина?

– Я сейчас не могу говорить, – сказал он, и я услышала женский голос, он звучал громче, требовательнее. Во мне зашевелилось какое-то чувство. Злость. Или паника.

– Умоляю вас! – воскликнула я. Слова сами вырвались наружу.

Молчание, потом он заговорил другим, солидным голосом:

– Извините, но сейчас я немного занят. Вы все записали?

Я не ответила. Занят. Я представила его с девушкой, представила, чему именно могла помешать.

– То, что вы вспомнили… вы записали это в дневник? – поинтересовался он. – Обязательно запишите.

– Хорошо. Но я…

Он перебил меня:

– Поговорим завтра. Я позвоню вам. На этот номер? Я позвоню.

Облегчение, смешанное с чем-то еще. Чем-то неожиданным. Не могу сформулировать. Радость? Восторг?

Нет. Это было нечто большее. Тут и тревога, и уверенность, подогреваемая легкими вспышками будущего счастья. Даже сейчас, почти час спустя, записывая свое ощущение, я его помню. И теперь могу назвать. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Это предвкушение.

Но чего? Он скажет мне, что надо делать, подтвердит еще раз, что память начала потихоньку ко мне возвращаться, а лечение приносит результат. Этого? Или есть что-то еще?

Я пыталась вспомнить, что чувствовала, когда он накрыл мою руку там, на стоянке; что я себе вообразила, решив не отвечать на звонок мужа. Может, правда гораздо проще. Я очень хочу с ним встретиться.

– Да, – сказала я, когда он пообещал позвонить мне. – Да. Пожалуйста!

Но он уже отключился. Женский голос. Я поняла, что они были в постели.

Я гоню эту мысль прочь. Если буду думать дальше – точно свихнусь.

Понедельник, 19 ноября

В кафе было людно. Сетевая забегаловка. Интерьер в зелено-коричневой гамме, посуда одноразовая – при этом, если судить по развешенным на стенах плакатам, – экологически безопасная. Я пила кофе из бумажного стакана, несуразно большого, а доктор Нэш устроился в кресле напротив меня.

Я, пожалуй, впервые разглядела его внимательно. Точнее, впервые за сегодня, что, в сущности, одно и то же. Он позвонил на телефон-раскладушку почти сразу, как я убрала стол после завтрака, и заехал за мной примерно через час после того, как я прочитала почти весь дневник. По дороге в кафе, сидя в машине, я все время смотрела в окно. Я была совершенно растеряна. Этим утром, когда я проснулась, то сознавала, хотя не сразу вспомнила свое имя, что я взрослая женщина, мать, однако за этим не шло понимания того, что мне уже много лет, а мой сын мертв. Сегодняшний день вогнал меня почти в депрессию, одно шокирующее открытие за другим: зеркало в ванной, записная книжка, а потом, позже, этот дневник и как кульминация – твердое убеждение, что я не доверяю мужу. И мне что-то не хотелось погружаться в новую тему слишком глубоко.

Теперь я вижу, что доктор моложе, чем я ожидала, и, хотя я написала, что ему пока не стоит волноваться о лишнем весе, он оказался вовсе не тощим, как мне показалось. В нем была определенная солидность, которую подчеркивал объемный пиджак, а руки выше кистей – они иногда торчали из рукавов – оказались на удивление волосатыми.

– Ну как вы сегодня? – спросил он, сев напротив.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Все как-то непонятно.

– Продолжайте, – кивнул он.

Я отодвинула тарелку с печеньем, которое он принес мне, даже не спросив.

– Я проснулась сегодня, понимая, что я взрослая женщина. Я не знала, что я замужем, но не удивилась, обнаружив, что лежу в кровати с мужчиной.

– Это хорошо, – начал он, но я перебила:

– Но вчера я записала, что проснулась, зная, что у меня есть муж…

– Значит, вы продолжаете вести дневник? – (Я кивнула.) – Вы принесли его?

Вообще-то, дневник лежал у меня в сумке. Но я бы не хотела, чтобы он прочел некоторые вещи. Ни он, ни кто-то другой. Это личное. Это моя история. Единственное, что у меня есть.

И то, что я написала о нем.

– Нет, забыла, – соврала я.

Было непонятно, расстроился ли он.

– Ничего, – сказал доктор. – Не важно. Я вижу, что вас огорчает, если однажды вы вспомнили что-то, а на следующий день как будто снова забываете. Но это прогресс! Постепенно вы вспоминаете все больше и больше.

Тут я подумала: а правда ли это? В самом начале дневника я описываю, что вспомнилось мне из детства, своих родителей, вечеринку в компании с лучшей подружкой. Потом своего мужа, когда мы были молодые и безумно влюбленные, и себя, когда писала книгу. Но после этого? В последнее время мне вспоминались лишь погибший сын и момент нападения, в результате которого я стала вот такой. То есть то, о чем лучше и не помнить.

– Вы говорили, что вас тревожит Бен? Точнее, то, что он говорит о причинах вашего состояния?

Написанное вчера казалось мне далеким, смутным. Почти выдумкой. Авария. Жестокое нападение в отеле. Сейчас мне казалось, что это не имеет ко мне отношения. Однако у меня не было выбора – только верить описанным ощущениям. Верить, что Бен обманывает меня, рассказывая о том, что со мной стряслось.

– Продолжайте, – сказал доктор.

Я рассказала ему о том, что записала в последние дни, начиная с версии Бена про аварию и заканчивая воспоминанием об отеле. Впрочем, я не сказала, что воспоминание накрыло меня, когда мы занимались любовью, и не упоминала романтический антураж моего видения – цветы, свечи, шампанское.

Говоря все это, я наблюдала за доктором. Периодически он произносил что-то ободряющее, в какие-то моменты даже почесывал подбородок и прищуривался, но в целом хранил скорее задумчивое, чем удивленное выражение.

– Вы это уже слышали, верно? – спросила я. – Все это для вас не новость?

Он опустил стакан на стол:

– Не совсем так. Я знал, что ваше состояние вызвано не дорожной аварией, хотя только из вашего дневника узнал, что Бен настаивает на этой версии. Мне также было известно, что вы находились в каком-то отеле, когда с вами случилось… когда с вами произошел несчастный случай. Но остальные факты стали для меня новостью. И вообще, насколько я знаю, вы впервые вспомнили нечто самостоятельно. Поздравляю, Кристин!

Поздравляю? Похоже, он думал, что я должна радоваться.

– Выходит, это правда? И это была не машина?

Он выдержал паузу.

– Нет. Не машина.

– Но почему вы не сказали мне, что Бен лжет? Вы же прочитали мой дневник и могли сразу сказать правду!

– Потому что у Бена могут быть причины. И в тот момент мне казалось неправильным убеждать вас, что это неправда.

– Значит, и вы мне лгали?! – воскликнула я.

– Нет. Я вам не лгал. Я никогда не говорил, что вас сбила машина.

Я попыталась вспомнить, что прочла сегодня утром.

– Но ведь позавчера, в вашем офисе, мы говорили об этом.

Он отрицательно покачал головой:

– Я не имел в виду аварию. Вы сказали, что Бен говорил вам о том, что с вами произошло. Вот я и решил, что вы все знаете. Не забывайте, это было до того, как я прочел ваш дневник. Мы с вами здорово запутались.

Я просто ушам не верила. Мы ходили вокруг да около некоего события, настойчиво не желая назвать вещи своими именами.

– Так что же тогда произошло? – спросила я. – Номер в каком-то отеле… Что я там делала?

– Я не знаю всех подробностей.

– Расскажите хотя бы то, что знаете! – воскликнула я с нескрываемым возмущением.

Я пожалела, что не сдержалась, но было поздно. Доктор смахнул несуществующую крошку со штанины.

– Вы уверены, что хотите это знать?

Его слова звучали так, словно он давал мне последний шанс. Словно он предупреждал: ты еще можешь отступить. Словно хотел сказать: ты можешь спокойно жить дальше, не зная того, что я собираюсь рассказать.

Но он ошибался. Я не могла отступить. Не зная всей правды, я живу словно наполовину.

– Уверена, – сказала я.

Он заговорил медленно. Запинаясь. Начинал предложение, потом внезапно умолкал на полуслове. Его рассказ напоминал спираль, закрученную вокруг чего-то отвратительного, что лучше не называть прямо. Вокруг темы, до смешного далекой от пустой болтовни, более подходящей к атмосфере забегаловки.

– Да, вы правы. На вас напали. Это было… – тут он запнулся, – просто ужасно. Вас нашли блуждающей по улице. Вы были в тяжелом состоянии, почти невменяемы. Никаких документов при вас не было, вы не помнили ни кто вы, ни что произошло. У вас были травмы головы. Сначала полиция решила, что на вас напали и ограбили. – Он снова замолк. – Вы были завернуты в одеяло, все в крови.

Я ощутила ледяной ужас.

– А кто меня нашел?

– Не знаю, стоит ли…

– Бен?

– Нет, нет. Не Бен. Посторонний человек. Он сумел вас успокоить. Вызвал «скорую». Разумеется, вас отвезли в больницу. У вас было внутреннее кровотечение. Понадобилась срочная операция.

– Но как все-таки узнали, кто я?

На секунду возникла дикая мысль: что, если мою личность так и не установили, если вся моя история, даже имя, были придуманы в день, когда меня нашли?! Даже Адам.

– Это было несложно, – сказал доктор Нэш. – Вы зарегистрировались в отеле под своим именем. А Бен уже заявил в полицию о вашем исчезновении. Еще до того, как вас нашли.

Я подумала о мужчине, который постучал в дверь номера, о мужчине, которого я там ждала.

– А Бен не знал, где я?

– Нет. Очевидно, он был в полном неведении.

– А с кем я была, он знал? Кто мог на меня напасть?

– Нет, – ответил доктор Нэш. – Никого так и не задержали. Улик практически не было, а вы, разумеется, никак не могли помочь следствию в качестве свидетеля. Следствие сделало вывод, что преступник забрал из номера все вещи и сбежал, бросив вас там. Никто не помнит, как он входил или уходил. В тот вечер в отеле было много народу – в одном из залов проводилось мероприятие, люди сновали туда-сюда. По всей видимости, какое-то время после нападения вы были без сознания. Только поздно ночью вы очнулись и покинули отель. Вас тоже никто не видел.

Я вздохнула. До меня дошло, что полиция закрыла дело уже очень давно. Для всех, кроме меня, даже для Бена, все это было давным-давно и быльем поросло. Я никогда не смогу узнать, кто сделал это со мной и почему. Если только не вспомню сама.

– Что было потом? – спросила я. – Когда меня привезли в больницу?

– Операция прошла успешно. Но видимого улучшения не принесла, возникли осложнения. Врачам никак не удавалось стабилизировать ваше состояние после операции. Особенно давление. – Он помолчал. – Вы ненадолго впали в кому.

– В кому?!

– Да. Вы были на волоске, но, к счастью, выкарабкались. Вы оказались в руках профессионалов, и они выбрали оптимальный план лечения. Вы пришли в себя. Но вскоре выяснилось, что вы потеряли память. Сначала врачи решили, что это временное состояние. Комбинация травмы головы и аноксии. И это было логичное предположение.

– Простите. Вы сказали аноксия?

Я не знала этого слова.

– Ох, извините. Это означает недостаток кислорода.

У меня перед глазами все поплыло. Все предметы вокруг как-то изменились, стали размытыми, словно они уменьшились в размере или я вдруг резко выросла. Я слышала свой голос словно со стороны.

– Недостаток кислорода?

– Да. У вас были симптомы длительного кислородного голодания мозга. Оно могло быть вызвано отравлением монооксидом углерода, следов которого анализы не показали, или быть следствием удушения. У вас на шее были характерные следы. Но самым правдоподобным объяснением врачи назвали почти полное утопление. – Здесь он сделал паузу. – Вы что-нибудь помните об этом?

Я закрыла глаза. И не увидела ничего, кроме карточки с надписью «Я люблю тебя» на подушке. Я покачала головой.

– В целом вы поправились, но память к вам не вернулась. Вы оставались в больнице еще две недели. Сначала в реанимации, затем в общем отделении. Когда вы достаточно окрепли, вас перевезли назад в Лондон.

Назад в Лондон. Конечно. Меня ведь нашли недалеко от отеля, значит я была далеко от дома. Я спросила доктора, где именно.

– В Брайтоне, – сказал он. – У вас есть какие-то догадки, почему вы там оказались? Что вас связывает с этим местом?

Я подумала, может, я ездила в отпуск, но больше в голову ничего не приходило.

– Нет, – сказала я. – Ничего. Насколько я помню, конечно.

– Думаю, будет небесполезно туда съездить. Может, вы что-нибудь вспомните.

Я вся похолодела. И помотала головой.

– Хорошо, – кивнул он. – Конечно, вас могли привести туда самые разные причины.

Да, подумала я. Но на самом деле одна – к ней имели отношение свечи, букеты роз, но не мой муж.

– Да, – сказала я вслух. – Конечно.

Мне было интересно, кто из нас первый произнесет слово «роман» и что чувствовал бедный Бен, когда узнал, где я была и почему.

Тут меня осенило. Вот поэтому Бен и не рассказывал мне об истинной причине моей амнезии. Разумеется, он не хотел напоминать мне, даже мимолетно, что я предпочла ему другого. Я вздрогнула. Выходит, я увлеклась другим мужчиной, и вот какова цена, которую я заплатила.

– Что же было потом? – спросила я. – Я вернулась домой к Бену?

– Нет-нет, – ответил доктор. – Вы были еще слишком больны. Вам пришлось остаться в больнице.

– Надолго?

– Сначала вы лежали в общем отделении. Несколько месяцев.

– А потом?

– Вас перевели… – Доктор замолчал, словно не решаясь продолжать, и я уже хотела задать наводящий вопрос, но он закончил: – …в психиатрическое.

Я была потрясена:

– Психиатрическое?!

Передо мной возник образ жуткого места, повсюду бродят сумасшедшие, слышен вой. Я не могла представить себя среди них.

– Да.

– Но почему? И зачем?

Доктор заговорил мягко, но в его голосе сквозило раздражение. Я мгновенно почувствовала уверенность, что мы уже говорили об этом, возможно, не один раз, вероятно, еще до того, как я начала вести дневник.

– Так было безопаснее, – сказал он. – К тому времени вы почти восстановились физически, но ваш разум находился в критическом состоянии. Вы не помнили ни кто вы, ни где находитесь. Вы проявляли признаки паранойи, обвиняли врачей в заговоре против вас. Даже пытались сбежать. – Он помолчал. – Вы становились все более неуправляемой. Вас перевели не только ради вашей безопасности, но и ради безопасности окружающих.

– Окружающих?

– Иногда вы вели себя агрессивно.

Я пыталась представить, каково это. Каждый день человек просыпается, ничего не понимая, не помня, кто он такой, где находится, как очутился в больнице. Задает вопросы и не получает ответов. Его окружают люди, знающие о нем больше, чем он сам. Должно быть, это ад кромешный.

Но я вспомнила, что речь шла обо мне.

– А дальше?

Он не ответил. Он поднял голову, но его взгляд был направлен в сторону, на дверь, словно он с нетерпением ожидал кого-то. Но ничего не произошло, дверь не открылась, никто не вошел и не вышел. Я подумала: наверное, ему хочется убежать.

– Доктор Нэш, – повторила я, – что случилось потом?

– Вы оставались там некоторое время.

Его голос почти перешел в шепот. Может, он уже говорил мне это, но сейчас он знает, что я все запишу и буду помнить гораздо дольше, чем на протяжении пары часов.

– А точнее?

Он не ответил. Я повторила вопрос:

– Сколько?

Он взглянул на меня со смешанным выражением печали и боли:

– Семь лет.

Доктор Нэш расплатился, и мы вышли из кафе. Я шла как во сне. Не знаю, чего я ожидала и где, мне думалось, я провела самое тяжелое время своей болезни. Но не в психушке. Не в средоточии ужаса и боли.

Мы шли, вдруг доктор повернулся ко мне:

– Кристин, у меня к вам предложение.

Он говорил нарочито небрежным тоном, словно собирался предложить мне мороженое. Разумеется, это неспроста.

– Я вас слушаю.

– Я считаю, что для вас будет полезно съездить в отделение, где вы лежали. Где провели столько времени.

Я ответила, не думая, автоматически:

– Нет! Зачем это мне?

– Вы буквально проживаете свои воспоминания, – сказал он. – Помните, что случилось во время визита в ваш бывший дом? – (Я кивнула.) – Вы вспомнили нечто новое. Я считаю, что это может повториться. Мы запустим некий механизм.

– Но…

– Конечно, вы не обязаны. Но… я буду с вами откровенен. Я уже связался с персоналом. Они с радостью вас примут. То есть нас. Когда угодно. Я должен лишь позвонить и сказать: мы к вам едем. Я буду с вами. Как только вы почувствуете, что вам плохо, неприятно, мы тут же уедем. Все пройдет хорошо. Уверяю вас.

– Вы думаете, это может принести улучшение? Вы уверены?

– Я не знаю, – ответил он. – Но шанс есть.

– И когда вы хотите ехать?

Он резко остановился. Я поняла, что мы как раз дошли до его припаркованной машины.

– Сегодня. Я считаю, мы должны поехать сейчас же. – И затем добавил странную фразу: – Мы не можем терять время.

Я могла не ехать. Доктор Нэш не уговаривал меня. Но хотя сейчас я этого не помню – я вообще мало что помню, если честно, – видимо, я дала согласие.

Ехать было недалеко; всю дорогу мы молчали. Я не могла ни о чем думать. Не хотела говорить, ничего не чувствовала. Мое сознание словно опустело, выдохлось. Я вытащила из сумки свой дневник, не заботясь о том, что сказала раньше доктору, и записала последние события. Я решила зафиксировать все нюансы нашей беседы. И все записала, почти механически. Мы приехали на место, припарковали машину, за все время не обменявшись ни словом. Также в молчании мы шли по стерильным коридорам, где пахло передержанным кофе и свежей побелкой. Мимо нас на каталках провозили людей с капельницами. На стенах постеры с отстающими углами. Лампы на потолке мигают и жужжат. Я думала только об одном: семь лет здесь! Целая жизнь, которую я совершенно не помню.

Мы дошли до сестринского поста перед двойной дверью. «Отделение Фишера». Доктор Нэш нажал кнопку коммутатора и произнес что-то неразборчивое. Это ошибка, подумала я, пока перед нами открывалась дверь. Я не выжила после нападения. Кристин Лукас, отворившая кому-то дверь номера в отеле, мертва.

Снова двойная дверь.

– Кристин, все в порядке? – спросил доктор, когда первая дверь захлопнулась за нами, отрезая от внешнего мира. – Это отделение для буйных.

Тут на меня накатила уверенность, что эта дверь закрылась навеки, что назад я не вернусь. Я нервно глотнула и прошептала:

– Ясно.

Начала открываться внутренняя дверь. Я не представляла, что могу за ней увидеть, у меня не было ощущения, что я бывала здесь раньше.

– Готовы? – спросил доктор.

Длинный коридор. По обеим сторонам – двери, за ними остекленные помещения. В каждом стоит кровать, где убранная, где нет, на некоторых лежали люди, но большинство пустовало.

– Пациенты этого блока страдают от множественных нарушений, – заговорил доктор Нэш. – У многих шизофренические симптомы, у кого-то биполярное расстройство мозга, острый психоз, депрессия.

Я заглянула в одну из комнат. На кровати сидела абсолютно голая девушка, уставившись в телевизор. В другой, сидя на корточках и обхватив себя руками, словно в попытке согреться, раскачивался мужчина.

– Их держат взаперти? – спросила я.

– Пациенты этого блока были госпитализированы по Закону об охране психического здоровья, то есть принудительно. Они находятся здесь ради собственного блага, но против собственной воли.

– Ради собственного блага?

– Да. Они представляют опасность либо для себя, либо для окружающих. Их нужно обезопасить.

Мы шли дальше. В одной из комнат женщина подняла голову, но, хотя наши взгляды встретились, в ее глазах ничего не отразилось. Она вдруг ударила себя, снова взглянула на меня и, когда я моргнула, ударила снова. У меня мелькнуло воспоминание: я, ребенок, в зоопарке, стою перед клеткой с тигрицей, которая ходит туда-сюда по клетке. Но я встряхнулась и просто пошла дальше, не глядя по сторонам.

– Зачем вы меня сюда привели? – спросила я.

– Прежде чем попасть сюда, вы лежали в общем отделении, как все. Выходные проводили дома, с Беном. Но вы становились все более неуправляемой.

– Неуправляемой?

– Вы уходили неизвестно куда. Бену пришлось запирать входную дверь. У вас были истерики, вы кричали, что он обижает вас, что держит в доме против вашей воли. Некоторое время в больнице вы вели себя адекватно, но вскоре стали демонстрировать подобные симптомы и здесь.

– И им ничего не оставалось, как запереть меня, – закончила я.

Мы дошли до поста. Перед компьютером сидел мужчина и вносил какие-то данные. При нашем приближении он поднял голову, сказал, что доктор скоро подойдет, и предложил присесть. Я вгляделась в его лицо – искривленный нос, в ухе золотая серьга, – надеясь, что какая-нибудь деталь вдруг покажется мне знакомой. Безуспешно. Я никогда его не видела.

– Да, – продолжил доктор Нэш. – Однажды вы потерялись. Отсутствовали около четырех с половиной часов. Вас задержала полиция, обнаружив на берегу реки, одетой в одну пижаму и халат. Бен забрал вас из участка. Вы не хотели пойти ни с одной из сестер. Так что у них не было выбора. Бен немедленно начал хлопотать о переводе в другое отделение. Он чувствовал, что пребывание в психиатрическом может лишь ухудшить ситуацию. В сущности, он был прав. Вы не были опасны ни для себя самой, ни для других. Возможно, пребывание среди тяжелобольных делало вам только хуже. Он писал разным врачам, главврачу, вашему личному врачу. Но ничего не добился. И тут открылся центр для пациентов с острыми мозговыми травмами. Бен боролся за место как лев. Вас обследовали и признали подходящим пациентом, однако встал вопрос о финансировании. Чтобы ухаживать за вами, Бен на время ушел с работы, так что сам не мог выплачивать такую сумму. Но отказа он не принял. Он угрожал, что привлечет прессу. Были бесконечные переговоры, прошения, в конце концов центр согласился платить, и вас приняли на лечение с полным содержанием до полного выздоровления. Это случилось десять лет назад.

Я представила, как мой муж пишет письма, ведет бурную деятельность, угрожает кому-то. Нет, это невозможно. Мужчина, которого я видела сегодня утром, казался смиренным, погасшим. Не то чтобы слабым, но сдавшимся. Неспособным поднять бучу.

Значит, я не единственная, чья личность изменилась в результате травмы.

– Заведение было небольшое, – продолжал доктор. – Несколько комнат при реабилитационном центре. Пациентов было мало. За вами ухаживало много народу. У вас было подобие свободы. И вы были в безопасности. Сразу началось улучшение.

– Но Бена рядом не было?

– Нет. Он жил дома. Ему пришлось выйти на работу, так что он больше не мог быть с вами. Он решил…

Тут в мозгу вспыхнуло воспоминание, отбросив меня в далекое прошлое. Предметы немного размыты, окружены неким ореолом и настолько яркие, что рефлекторно хочется зажмуриться. Я вижу, как иду по коридору, направляясь, как я смутно понимаю, в свою комнату. Я в мягких тапочках и голубом халате с завязками на спине. Меня ведет за руку чернокожая медсестра в форменном халате.

– Ну вот, моя хорошая, – говорит она, – смотри, кто к тебе пришел! – Она отпускает мою руку и подталкивает к кровати.

Возле нее сидят незнакомые люди и глядят на меня. Темноволосый мужчина, женщина в берете. Но я никого не узнаю. Мне хочется крикнуть: «Это не моя комната. Вы ошиблись!» Но я молчу.

На краю кровати сидит мальчик лет пяти. Он вскакивает, подходит ко мне и говорит: «Мамочка!» Я вижу, что он обращается ко мне, и только тогда меня осеняет, кто он такой. Адам. Я сажусь на корточки, он бросается ко мне в объятия, я прижимаю его и целую в макушку, затем поднимаюсь и спрашиваю:

– Кто вы такие и что вы здесь делаете?

Мужчина явно огорчен, а женщина поднимается и говорит:

– Крис, Крисси, это я. Ты ведь меня помнишь, верно? – Она приближается ко мне, и я вижу, что она тоже плачет.

– Нет, – говорю я. – Нет. Уходите! Убирайтесь!

Я поворачиваюсь, чтобы выбежать из комнаты, и вижу еще одну женщину. Я не знаю, кто она и откуда взялась, и начинаю плакать. Я опускаюсь на пол, а мальчик все еще рядом, он цепляется за мои колени, я не знаю его, но он все зовет и зовет меня: «Мамочка! Мама!» – снова и снова. Он говорит: «Мамочка», а я не понимаю, с какой стати, и кто он такой, и почему цепляется за меня…

Кто-то коснулся моей руки. Я вздрагиваю, словно от укола. Слышу:

– Кристин! Как вы? Пришла доктор Уилсон.

Я открыла глаза, огляделась. Перед нами стояла женщина в белом халате.

– Доктор Нэш, – сказала она, пожала ему руку и затем повернулась ко мне. – Кристин?

– Да, – ответила я.

– Очень приятно. Я Хилари Уилсон.

Я пожала протянутую руку. Доктор была чуть старше меня. Волосы с сединой, золотая цепочка с очками-половинками на шее.

– Как поживаете? – спросила она, и тут я неожиданно поняла, что уже встречала ее; она кивнула в сторону коридора. – Пойдемте?

У нее был большой кабинет, по стенам стеллажи, заставленные книгами, и коробки с бумагами. Она устроилась за столом и указала нам с доктором Нэшем на стулья напротив. Мы сели. Я разглядывала доктора Уилсон, пока она вытаскивала из стопки нужную папку и открывала ее.

– Ну что же, дорогая моя, давайте посмотрим, – сказала она.

На секунду ее лицо словно застыло. Я узнала Уилсон. Я видела ее фотографию, когда мне делали томографию. Тогда я не узнала ее, но теперь вспомнила, что бывала здесь много раз. Так же сидела перед ее столом на этом же или похожем стуле, пока она делала записи в папке, глядя через очки, ровно сидящие на переносице.

– Мы с вами уже встречались! – выпалила я. – Я помню.

Доктор Нэш взглянул на меня и перевел взгляд на доктора Уилсон.

– Да, встречались. Хотя и не так часто. – И она объяснила, что пришла сюда незадолго до того, как меня выписали, и что сначала я не была ее пациенткой. – То, что вы помните меня, – прекрасный знак, ведь с вашего пребывания здесь прошло несколько лет.

Доктор Нэш наклонился вперед и сказал, что мне будет интересно увидеть свою комнату. Уилсон кивнула, стала листать папку, потом сказала, что не знает точно, какая именно комната – моя.

– Скорее всего, вы меняли комнаты. Как все наши пациенты. Может, уточним у вашего мужа? Судя по истории болезни, муж и сын навещали вас почти ежедневно.

Сегодня утром я прочитала про Адама, и напоминание о нем наполнило меня радостью. Я испытала облегчение, когда узнала, что все-таки видела, как он рос. Но я помотала головой:

– Нет. Прошу вас не звонить Бену.

Доктор Уилсон не стала спорить.

– Ваша подруга по имени Клэр тоже приезжала довольно часто. Помните ее?

– Мы не общаемся, – покачала я головой.

– Ясно, – произнесла доктор Уилсон. – Очень жаль. Но не важно. Я собиралась рассказать вам немного о том, как вы здесь жили. – Она взглянула на свои записи и сцепила перед собой руки. – Основное лечение проводил психиатр-консультант. Вы прошли через сеансы гипноза, но результат был кратковременный и нестабильный. – Она прочитала дальше. – Вы получали не очень сильные дозы лекарств. Периодически седативы, но в основном для того, чтобы дать вам выспаться; здесь бывает довольно шумно, как вы понимаете.

Я вспомнила, как утром представляла себе воющих людей, и подумала: вдруг и я была такая?

– Какая я была тогда? – спросила я. – Мне здесь нравилось?

– В общем, да, – ответила Уилсон. – Вас здесь любили. Вы даже подружились с одной из медсестер.

– Как ее звали?

Она пролистала папку:

– Боюсь, здесь нет этих данных. Вы часто играли с ней в «солитера».

– «Солитер»?

– Это карточная игра. Думаю, доктор Нэш объяснит вам позже. – Она подняла голову и продолжила: – Здесь сказано, что вы периодически проявляли агрессивность. Не пугайтесь. В вашем случае это не редкость. Люди с тяжелыми мозговыми травмами часто склонны к агрессии, особенно если пострадала часть мозга, отвечающая за самоконтроль. Кроме того, пациенты с амнезией нередко ощущают себя в реконструированной реальности. Они не могут понять происходящее вокруг, поэтому вынуждены достраивать детали. О себе, об окружающих людях, о собственном прошлом, о том, что с ними произошло. Считается, что так воплощается желание заполнить провалы в памяти. И это понятно. Но порой, если фантазии больного противоречат реальности, он начинает реагировать агрессивно. Должно быть, вам было очень трудно ориентироваться. Особенно когда приходили посетители.

Посетители. Я подумала: а вдруг я однажды ударила своего сына?

– Что именно я делала?

– Иногда вы бросались на персонал, – ответила она.

– Но не на Адама? Моего сына?

– Судя по записям, нет. – (Я вздохнула с некоторым облегчением.) – У нас есть несколько страниц из дневника, который вы вели. Может быть, хотите их прочитать? Вы сможете лучше представить ваше тогдашнее состояние.

Мне стало страшно. Я взглянула на доктора Нэша, он кивнул. Доктор Уилсон протянула мне листок голубой бумаги, и я взяла его, хотя сначала боялась даже взглянуть.

Первое впечатление – сплошные каракули. Вначале буквы четкие, слова располагаются точно на линиях, но ближе к концу становятся неряшливыми, огромными, лишь два-три слова на строке. Я начала читать, преодолевая ужас от предчувствия, что мне сейчас откроется.

8:15. Так начиналась запись. Я проснулась. Бен здесь. Прямо под этой строкой: 8:17. Выше запись неверная. Ее сделала не я. И еще ниже: 8:20. Я проснулась только СЕЙЧАС. А не раньше. Бен здесь.

Мои глаза побежали вниз по странице. 9:45. Я проснулась. И СЕЙЧАС – ВПЕРВЫЕ. А дальше, через несколько строк: 10:07. Вот теперь я проснулась. Записи выше – ложные. Я проснулась СЕЙЧАС.

Я подняла глаза:

– Это написала я?

– Да. Долгое время у вас, по-видимому, было стойкое ощущение, что вы только что проснулись от очень долгого, глубокого сна. Смотрите сами. – Доктор Уилсон указала на голубой листок и процитировала несколько предложений: – «Я спала целую вечность». «Я словно на время УМЕРЛА». «Я только что проснулась». «Наконец-то я снова могу видеть по-настоящему». Вас явно просили записывать ваши ощущения, чтобы вы вспомнили, что с вами произошло. Но похоже, вы постепенно начали думать, что предыдущие записи сделаны кем-то другим. Вы начали подозревать, что все эти люди проводят над вами эксперименты, что вас держат здесь против вашей воли.

Я еще раз взглянула на листок. Он был исписан одинаковыми предложениями, с разницей в несколько минут. У меня внутри все остановилось.

– Я действительно была в таком состоянии? – Собственный голос эхом звучал у меня в голове.

– Да, какое-то время, – ответил доктор Нэш. – Дневник показывает, что ваша память удерживала события лишь несколько секунд. Иногда минуту-другую.

Я все-таки не могла поверить, что это написано мной. Возникал образ человека, чей разум полностью разрушен. Взорван. Я снова и снова читала фразу: «Я словно на время УМЕРЛА».

– Простите, – выдавила я, – я не могу…

Доктор Уилсон взяла из моих рук листок:

– Кристин, я понимаю. Вы расстроены. Я…

Меня охватила паника; я резко поднялась, но кабинет как будто начал вращаться.

– Я хочу уйти. Это не я. Я не верю, что это я. Я не могла бросаться на людей. Не могла. Я просто…

Доктор Нэш поднялся вслед за мной, доктор Уилсон тоже. Она резко подалась вперед, стол покачнулся, и бумаги разлетелись по полу. Передо мной приземлилась фотография из папки.

– О боже!.. – прошептала я.

Доктор взглянула вниз и быстро накрыла фотографию каким-то листом. Но я успела увидеть главное.

– Это что, я? – От ужаса мой голос поднялся до визга. – Это что, я?!

Снимок лица женщины крупным планом. Волосы откинуты назад. Сначала кажется, что это маска для Хэллоуина. Один глаз широко открыт и смотрит прямо в камеру, другого совсем не видно под огромным лиловым кровоподтеком, губы ярко-малинового цвета, распухшие, в глубоких порезах. Щеки растянуты, что придает всему лицу гротескные черты. Мне вспомнился переспелый фрукт – подгнивающая слива с лопнувшей кожицей.

– Это я?!! – кричу я снова, но, несмотря на искаженные, раздутые до неузнаваемости черты, я знаю ответ: да.

Мое сознание раскололось на две части. Первая часть – само спокойствие. Собранность. Серьезность. Она наблюдает за второй, а та бьется в истерике, визжит, к ней взывают доктор Нэш и доктор Уилсон. Ты должна вести себя достойно, словно говорит одна другой. Это неприлично.

Но та, вторая часть, сейчас сильнее. Она взяла верх и подчинила меня целиком. Я кричала, снова и снова, потом развернулась и ринулась к двери. Доктор Нэш крикнул что-то вслед, но я распахнула дверь и побежала, хотя не знала, куда бежать. Картинка в мозгу: больничная дверь с задвижками. Сирена. Мужчина, преследующий меня. Мой плачущий сын. Со мной все это уже было, подумала я. Все это я уже проходила.

Я отключилась.

Очевидно, со мной кое-как справились, успокоили, убедили пойти с доктором Нэшем. Во всяком случае, мое следующее воспоминание – я сижу на пассажирском сиденье, он за рулем. Небо затянулось тучами, улицы казались серыми, сплющенными. Доктор что-то говорил, но я не улавливала смысла. Мое сознание словно застряло в прошлом и никак не могло догнать реальность. Я смотрела в окно: люди шли в магазин, гуляли с собаками, с колясками, ехали на велосипедах – и думала, а зачем мне, собственно, доискиваться правды? Да, это может способствовать улучшению памяти, но на что я могу рассчитывать? Я не верю, что однажды проснусь с нормальной головой, как у всех людей, помня, что делала вчера, какие у меня планы на сегодня и каким извилистым путем я пришла в настоящее, стала самой собой. Самое большее, на что я надеюсь, – это, взглянув в зеркало однажды утром, не испытать шока и знать, что я замужем за человеком по имени Бен и что у нас был сын по имени Адам, и мне не надо будет читать от корки до корки собственный дневник, чтобы вспомнить все это.

Но даже эти скромные надежды были призрачными. Я пыталась осмыслить впечатления от увиденного в отделении Фишера. Безумие и боль. Люди с разъятым сознанием. Я ближе к этому состоянию, чем к выздоровлению, подумала я. Возможно, будет лучше, если я просто-напросто примирюсь с этим фактом. Сообщу доктору Нэшу, что больше не буду с ним встречаться, сожгу свой дневник, навсегда похоронив правду, которую успела о себе узнать, отправив ее в те же глубины, где хранится оставшаяся, непознанная часть. Да, это будет бегство от прошлого, но я не испытаю сожалений, ведь через несколько часов я даже не буду помнить ни о дневнике, ни о докторе; жить снова станет просто. Дни будут проходить без связи друг с другом. Наверное, порой я буду вспоминать Адама. Буду испытывать горечь и боль, тосковать о том, чего лишилась, но ненадолго. Так или иначе, я лягу спать и вновь все забуду. Мне будет так легко. Куда легче, чем нынче.

Я вспомнила ту фотографию. Кто это со мной сделал? За что? Я вспомнила, как увидела себя в номере отеля. Это видение не ушло, но казалось зыбким, словно постепенно уходило под воду. Сегодня утром я прочла, что, по всей видимости, у меня был любовник, но сейчас поняла: даже если это и правда, я не могу его вспомнить. Только имя. Это случилось несколько дней назад, и нет никакой гарантии, что я вспомню больше, даже если захочу.

Доктор Нэш продолжал говорить, но мне было неинтересно о чем, и я перебила его:

– У меня есть прогресс?

Стук сердца. Он молчал лишь мгновение, потом спросил:

– А вы как полагаете?

Я не знала, что сказать.

– Не знаю. Да, мне так кажется. Я вспоминаю новые факты из прошлого, время от времени. Словно вспышками. Чаще всего они приходят, когда я перечитываю дневник. Они очень реальны. Я помню Клэр. Адама. Свою мать. Но все это ниточки, за которые я никак не могу ухватиться. Воздушные шарики, парящие в небе, которые мне никак не поймать. Например, я не помню своей свадьбы. Не помню первые шаги Адама, его первые слова. Не помню, как он пошел в школу, не помню его выпускной. Вообще не помню. Даже не помню, была ли я на нем. Возможно, Бен решил, что мне нет смысла там появляться. – Я перевела дыхание. – Я даже не помню, как узнала о его смерти. И о похоронах. – У меня из глаз полились слезы. – Я чувствую, что схожу с ума. Иногда я даже не уверена, что он умер. Вы представляете? Иногда мне кажется, что Бен солгал мне, как солгал насчет многого другого.

– Многого?

– Ну да! – воскликнула я. – Насчет моей книги, насчет аварии. Причины моей амнезии. Насчет всего!

– Как вам кажется, почему он вам лгал?

Меня осенило.

– Потому что у меня был роман? Потому что я изменяла ему?

– Кристин, вам не кажется, что это неправдоподобно?

Я не ответила. Конечно, он был прав. В глубине души я не верила, что его ложь могла быть затянувшейся местью за то, что произошло много лет назад. Должно существовать более убедительное объяснение.

– Знаете, я считаю, что у вас явный прогресс, – начал доктор. – Вы вспоминаете очень много. Гораздо больше, чем на первых сеансах. Как вы сказали, «вспышки» памяти – явный признак улучшения. Они означают…

Я резко повернулась к нему:

– Вот как? Вы называете это прогрессом? – Я почти кричала на него, гнев рвался наружу, я уже с трудом сдерживалась. – Коли так, я не уверена, что мне это нужно. – У меня из глаз полились слезы, и я была не в силах с ними совладать. – Я этого не хочу!

Я закрыла глаза и предалась отчаянию. Как ни странно, от ощущения беспомощности мне стало легче. Мне не было стыдно. Доктор Нэш говорил, не расстраивайтесь, мол, все будет хорошо, не волнуйтесь, успокойтесь… Я не слушала. Я не могла успокоиться, да и не хотела.

Машина остановилась. Доктор Нэш выключил зажигание. Я открыла глаза. Мы съехали с шоссе и стояли перед входом в парк. Сквозь пелену слез я увидела стайку мальчишек-подростков, которые гоняли в футбол, штанги ворот заменяли брошенные на траву куртки. Начался дождь, но они и не думали расходиться.

Доктор повернулся ко мне:

– Кристин, простите меня. Возможно, сегодняшняя поездка была ошибкой. Я не знаю. Я подумал, что это вызовет у вас волну воспоминаний, но ошибся. И уж точно вы не должны были видеть ту фотографию.

– Я не уверена, что расстроилась из-за фотографии. – Я уже не плакала, но мое лицо было мокрым от слез, и я чувствовала, что нос не дышит, забит соплями. – У вас есть салфетка? – спросила я, и он потянулся к бардачку, поискал в нем. – Это все вместе. Эти несчастные люди, мысль о том, что я тоже была такой. И страницы дневника. Я не могу поверить, что это писала я, что я была настолько не в себе.

Доктор протянул мне салфетку:

– Теперь вы совсем другая.

Я высморкалась.

– Может, все гораздо хуже, – тихо произнесла я. – Я написала там, что «словно умерла». А сейчас? Сейчас еще хуже! Я как будто умираю ежедневно. Снова и снова. Я хочу, чтобы это изменилось. – Я перевела дыхание. – Я не смогу так долго выдержать. Я знаю, что вечером засну, а завтра проснусь, опять ничего не зная о себе, и на следующий день, и так до конца жизни! Невыносимо! Я не могу это принять. Ведь это не жизнь, а лишь жалкое существование прыжками от данного момента к другому без нормального представления о прошлом или планов на будущее. Наверное, такова жизнь животных. Но самое ужасное в том, что я даже не догадываюсь, чего я еще не знаю. Вероятно, впереди у меня много пугающих открытий. Страшно представить каких!

Он накрыл мою руку своей. Я потянулась к нему, прекрасно понимая, что он должен, обязан сейчас сделать. Так и вышло. Он раскрыл мне свои объятия, и я не оттолкнула его.

– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо.

Щекой я прижималась к его груди и вдыхала его запах, запах свежего белья и чего-то еще. Его пота. Запах секса. Его рука лежала на моей спине, потом двинулась вверх, он дотронулся до моих волос, стал гладить по голове, сначала слегка, потом, когда я снова стала всхлипывать, более уверенно.

– Все будет хорошо, – повторил он шепотом, и я закрыла глаза.

– Я лишь хочу вспомнить, – начала я, – что произошло в ту роковую ночь. Я чувствую, что, как только это случится, я вспомню и все остальное.

Он заговорил мягким тоном:

– Нет никакой уверенности, что так будет. Не стоит…

– Но я так думаю! Я абсолютно в этом уверена.

Он прижал меня к себе. Очень нежно. Я ощутила близость его тела, сделала глубокий вдох и тут вдруг вспомнила другой момент, когда меня прижимал к себе мужчина. Мои глаза, как и сейчас, закрыты, и я всем телом прижимаюсь к мужчине, но все совсем иначе. Я не хочу, чтобы он меня обнимал. Мне больно. Я борюсь, пытаюсь освободиться, но он намного сильнее и не дает вырваться. Он произносит: «Ты сука. Шлюха». Я хочу возразить, но не могу. Мое лицо вжалось в его рубашку, я плачу и кричу – совсем как сейчас, сидя с доктором Нэшем. Я открываю глаза и вижу синюю ткань рубашки, дверь, трехстворчатое трюмо и на стене картину с птицей. Я вижу его руку, сильную, мускулистую, сверху до запястья тянется набухшая от напряжения вена. «Пусти меня!» – кричу я, а потом теряю равновесие и падаю на пол, или это пол летит мне навстречу. Он крепко хватает меня за волосы и тащит к двери. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо.

На этом видение обрывается. Я помню, что смотрела ему в лицо, но не помню, как он выглядит. Лица словно нет, словно его стерли. Не в силах справиться с этой пустотой, мозг лихорадочно выдает лица людей, которых я знаю. Доктор Нэш. Доктор Уилсон. Администратор в отделении Фишера. Мой отец. Бен. Мое собственное лицо в момент, когда я поднимаю кулак, чтобы ударить.

«Ну пожалуйста, не надо!» – умоляю я. Но мой многоликий мучитель ударяет меня, во рту вкус крови. Он тащит меня по полу, и вот я в ванной, подо мной прохлада черно-белой плитки. На стенах обильный пар, я чувствую апельсиновый аромат, я помню, как предвкушала этот момент, хотела предстать во всей красоте, может, я еще буду лежать в ванне, когда он придет, и я позову его сюда, и мы займемся любовью, пустив волны по ванной, заливая водой и пол, и нашу одежду, все вокруг. Потому что наконец после долгих месяцев сомнений я осознала: я люблю этого мужчину. Теперь я знаю это. Я люблю его.

Моя голова врезается в дверь. Раз, другой, третий. В глазах потемнело, потом зрение вернулось. В ушах звенит, он что-то кричит мне, но я ничего не слышу. Лишь слабое эхо, словно их двое, и оба держат меня, выкручивают руки, больно дергают за волосы, бросают лицом на пол и прижимают коленями к полу. Я прошу их: «Пощадите!» – и меня как будто тоже две. Я сглатываю кровь.

Он дергает мою голову назад. Ужас нарастает. Я стою на коленях. Вижу воду в ванне, пену, которая опадает. Я хочу что-то сказать, но не могу. Его рука сжимает мое горло, я не могу дышать! Он резко наклоняет мою голову вниз, еще ниже, так медленно, что кажется, это будет длиться вечно, и вот я в воде. Во рту апельсиновый привкус.

Меня кто-то зовет:

– Кристин! Кристин! Стойте!

Я открыла глаза. Я уже не в машине. Я бегу со всех ног через парк, а меня догоняет доктор Нэш.

Мы сели на скамейку. Она была бетонная, с деревянными перекладинами. Одной не хватало, а остальные провисали под нашим весом. Шеей я чувствовала солнечный жар, по земле тянулись длинные тени. Мальчишки всё играли в футбол, – видимо, матч подходил к концу: некоторые из них просто болтали, одной «штанги» из курток уже не было. Доктор спросил меня, что случилось.

– Я вспомнила…

– О том, как на вас напали? – спросил он.

– Да. Как вы это поняли?

– Вы кричали. И повторяли: «Отпусти меня, отпусти меня!»

– Все было как наяву. Простите.

– Кристин, не извиняйтесь. Не хотите рассказать о том, что вспомнили?

Честно говоря, я не хотела. Словно некий древний инстинкт приказывал мне не делиться этим знанием. Но я нуждалась в помощи доктора Нэша. И рассказала ему все в деталях.

Когда я закончила, некоторое время он молчал, затем спросил:

– Было продолжение?

– Нет, – ответила я. – Это все.

– Вы не помните, как он выглядел, этот мужчина?

– Нет. Мне не удается увидеть его лицо.

– А как его зовут?

– Нет, не помню. – Я задумалась. – Вы считаете, если я вспомню того, кто на меня напал, это поможет?

– Кристин, повторяю, в деле нет никаких улик. Неизвестно, как все произошло.

– Но это поможет?

– Похоже, это одно из ваших наиболее подавленных воспоминаний.

– Это поможет или нет?

– Я уже говорил об этом, – помолчав, ответил он. – Не исключено, что вам поможет поездка туда.

– Нет! – воскликнула я. – Нет. И речи быть не может!

– Мы можем поехать вместе. Все будет под контролем, обещаю. Если бы вы снова оказались там, в Брайтоне…

– Нет!

– …вы могли бы вспомнить.

– Хватит, прошу вас!

– Возможно, это помогло бы вам.

Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях.

– Я не могу туда поехать. Просто не могу.

– Может, вернемся к этой теме позже?

– Нет, – прошептала я. – Я не могу.

– Ну хорошо, хорошо, – произнес доктор Нэш с улыбкой, хотя было видно, что он огорчен.

Мне захотелось чем-то отблагодарить его за то, что он не отказывается от меня.

– Доктор Нэш…

– Да?

– Позавчера я записала в дневнике одну вещь. Возможно, это вас заинтересует. Даже не знаю.

Он повернулся ко мне. Наши колени соприкасались. Ни он, ни я не отодвинулись.

– Говорите, – попросил он.

– Когда я проснулась, – начала я, – то знала, что лежу в постели с мужчиной. И вспомнила его имя. Но это был не Бен. И я все время думаю, может, это и есть имя мужчины, с которым у меня была связь. Который напал на меня.

– Да, такое может быть, – сказал он. – Возможно, это начало пробуждения подавленной памяти. Можете назвать его имя?

Вдруг я ощутила сильное нежелание произносить это имя вслух. Я чувствовала, что тем самым оживлю своего мучителя, возвращу его в реальность. Я закрыла глаза и выдохнула:

– Эд. Я думала, что проснулась рядом с мужчиной по имени Эд.

– Кристин, это мое имя. Меня зовут Эд. Эд Нэш.

Мысли понеслись в бешеном темпе. Дикая догадка: это он напал на меня.

– Что?! – просипела я в ужасе.

– Да, это мое имя. Я не раз называл вам его. Может, вы просто его не записали. Меня зовут Эдмунд Нэш.

Я, конечно, поняла, что это не мог быть он. Наверное, он тогда только родился.

– Но…

– Возможно, вы достраиваете факты. Как говорила доктор Уилсон, помните?

– Да, да, – пробормотала я.

– Или на вас напал мой тезка!

Сказав это, он рассмеялся, разряжая обстановку, но тем самым давая понять, что ему известно то, что дойдет до меня лишь позже, когда он довезет меня до дому. В то утро я проснулась счастливой. Я была счастлива, что проснулась с мужчиной по имени Эд. Только это было не воспоминание, а фантазия. Мужчина по имени Эд существовал не в моем прошлом, а скорее имел отношение к будущему, что и осталось в моем сознании в момент пробуждения, пока я не разобралась, в чем дело. Получается, я хочу переспать с доктором Нэшем.

И вот, не отдавая себе отчета, я наивно призналась ему в этом. Призналась, что на самом деле к нему чувствую. Конечно, он профессионал. Мы оба сделали вид, что не придаем этому значения, и тем самым лишь подчеркнули это значение. Вскоре мы направились к машине и поехали к моему дому. По дороге говорили о всяких пустяках. О погоде. О Бене. Со мной можно говорить на ограниченные темы: слишком многие сферы жизни выпали из моего опыта. «Сегодня мы идем в театр», – как бы между прочим сообщил доктор Нэш, и я отметила, что он употребил слово «мы». Мне захотелось сказать ему: «Не волнуйтесь. Я знаю, кто я для вас». Но я промолчала. Не хотела ставить его в неловкое положение.

Он сказал, что, как всегда, позвонит мне утром.

– Но вы уверены, что хотите продолжать?

Я знала, что теперь не смогу сказать «нет». Я должна докопаться до правды. Должна ради себя самой, а иначе так и проживу не свою жизнь.

– Да. Уверена.

В любом случае мне необходимо, чтобы он напомнил мне о существовании дневника.

– Хорошо. Прекрасно. Тогда в следующий раз мы посетим место, очень важное для вас в прошлом. – Он повернулся ко мне. – Не волнуйтесь! Я не про Брайтон. Предлагаю съездить в центр реабилитации, куда вас перевезли после отделения Фишера. Он называется Варинг-Хаус. – (Я молчала.) – Он находится недалеко от вашего дома. Договориться с ними?

Я размышляла, гадая, пойдет ли это мне на пользу, но поняла, что выбора у меня нет: лучше что-то делать, чем бездействовать, а потому ответила:

– Да, хорошо. Договоритесь.

Вторник, 20 ноября

Утро. Бен попросил меня помыть окна.

– Я написал там, – сказал он, садясь в машину. – На доске в кухне.

Я проверила. Помоешь окна? – было выведено мелом. Неужели он решил, что мне нечего делать, и беспокоился, чем я занимаюсь в течение дня? Он, бедный, не знает, что я могу провести не один час за чтением дневника и едва ли не больше, записывая новые факты. Как не знает о тех днях, когда я встречаюсь с доктором Нэшем.

Интересно, а как проходил мой день до того, как я стала писать дневник? Неужели я и правда могла целыми днями смотреть телевизор, гулять, заниматься домашними делами? А может, я час за часом просиживала в кресле, прислушиваясь к тиканью часов и размышляя, как мне жить дальше?

Помыть окна. Наверное, были времена, когда подобная запись меня бы возмутила, но сегодня я смотрю на нее с теплотой, ведь он просто хочет, чтобы я отвлеклась, вот и все. Улыбнувшись про себя, я подумала: как со мной, должно быть, тяжело. Наверное, он из кожи вон лезет, присматривая за мной, и постоянно печется о том, как бы я чего не перепутала, не ушла из дому, не заблудилась и о прочем подобном. Я вспомнила, как читала о пожаре, который уничтожил почти все наше прошлое. Бен так и не признался, что он случился из-за меня, но я почти уверена в этом. Перед моим внутренним взором предстала картина: дверь в языках пламени, едва различимая в густом дыму, очертания дивана, тающие, точно воск. Но картина эта так и осталась видением, отказываясь превратиться в полноценное воспоминание. И Бен простил мне это, как и многое другое. Я выглянула из окна кухни и сквозь отражение своего лица увидела подстриженную лужайку, аккуратные бордюры, сарайчик и живую изгородь. Я поняла, что Бен, скорее всего, знал о том, что я ему изменяла, может быть, еще до того, как меня нашли в Брайтоне. Каково же ему приходится – ухаживать за мной с тех пор, как я потеряла память, даже зная о том, что все случилось, когда я ездила трахаться с другим. Я стала думать о том, что видела, что писала у себя в дневнике. Моя память, моя способность мыслить были разрушены. Уничтожены. Тем не менее он остался рядом со мной, другой решил бы, что я это заслужила, и бросил меня медленно умирать в приюте.

Отвернувшись от окна, я заглянула в шкафчик под раковиной. Тряпки, губки. Мыло. Картонные коробки порошка, пластиковые бутылочки с пульверизатором. Там же обнаружилось красное пластмассовое ведро, куда я налила горячей воды, выдавила жидкого мыла и добавила каплю уксуса. А я чем плачу ему? – подумала я и принялась намыливать окно, водя губкой сверху вниз. Тайком езжу по Лондону, украдкой хожу к врачам, делаю томографию, посещаю наши прежние дома, больницы, где меня лечили, и даже не ставлю его в известность. Почему? Потому, что я не доверяю ему? Потому, что он решил оградить меня от правды, сделать мою жизнь как можно проще и легче? Некоторое время я наблюдала, как струйки мыльной воды текут по стеклу и собираются в лужицы, а потом взяла сухую тряпку и отполировала стекло до блеска.

Теперь я знаю, что на деле все обстоит гораздо хуже. Сегодня утром я проснулась от почти невыносимого чувства вины. В голове крутились слова: «Одумайся, Кристин! Ты об этом пожалеешь». Сперва я решила, что проснулась с чужим мужчиной, не с моим мужем, и только потом узнала правду. Я предала его. Дважды. Первый раз – много лет назад с человеком, который едва не лишил меня всего, а второй – теперь, вытеснив его из сердца, и не только. Смешно. Как девчонка, втюрилась во врача, который пытается лишь помочь мне, утешить меня. Я сейчас и не вспомню, как он выглядит, виделись ли мы раньше, но знаю, что он значительно моложе меня и у него есть девушка. И теперь он знает, что я к нему испытываю. Конечно, все вышло случайно, но теперь-то он все равно знает! Я чувствую себя больше чем виноватой. Просто полной дурой. Даже представить трудно, до чего я докатилась. Жалкая, глупая история!

Я приняла решение. Пусть Бен и не разделяет веры в то, что мне станет лучше, но он не сможет отказать мне еще в одной попытке. Не то чтобы я очень этого хотела. Но я взрослый человек, и он никакое не чудовище. Неужели ему нельзя доверить правду? Я вылила воду в раковину и снова наполнила ведро. Я все расскажу мужу. Сегодня же вечером. Когда он придет домой. Так дальше продолжаться не может. И я вернулась к работе.

Я написала это час назад, а сейчас уже не так уверена в своем решении. Прочтя о фотографиях в железной коробке, я поняла, что до сих пор не видела в доме никаких следов пребывания ребенка. Ни одного. Не могу поверить, чтобы Бен, да и любой нормальный человек, избавился от всего, что напоминает о погибшем сыне. Это кажется каким-то неправильным, невозможным. Можно ли доверять человеку, который на такое способен? Я вспомнила, как читала о том дне, когда мы сидели на Парламент-хилл и я спросила его в лоб. А он солгал. Я снова и снова пролистываю дневник до того места. «У нас не было детей?» – спросила я его. «Нет. Не было». Неужели он говорит так, чтобы меня защитить? Неужели и правда считает, что так будет лучше? Промолчать, то есть не сказать правду, а поступить так, как ему удобнее?

И… быстрее. Наверное, ему до смерти надоело повторять одно и то же, одно и то же каждый день. Мне приходит в голову, что это не из-за меня он сокращает описания и перевирает детали. Просто он боится сойти с ума от постоянного повторения.

Мне начинает казаться, что у меня «едет крыша». Все становится зыбким, нечетким, размытым. Сперва я думаю одно, а секунду спустя совершенно противоположное. То верю всему, что говорит мой муж, то не верю ни единому его слову. Кажется, все стало нереальным, превратилось в плод моего воображения. Даже я сама.

Мне хотелось выяснить одну вещь. Только одну, чтобы не приходилось узнавать о ней, чтобы не вспоминать каждый раз внезапно.

Мне хотелось знать, с кем я была в тот день в Брайтоне. Знать, кто сделал это со мной.

Позже я поговорила с доктором Нэшем. Я уже прилегла в гостиной, когда зазвонил телефон. Работал телевизор, но звук был приглушен. Сначала я не поняла, где я, сплю я или нет. Я услышала голоса, они говорили все громче. Свой собственный и, кажется, Бена. Но он говорил: ах ты, шлюха, и всякое другое, еще хуже. Я закричала на него – от злости, а потом от страха. Хлопнула дверь, раздался глухой удар кулаком, потом звон разбитого стекла. И только тогда я поняла, что мне это привиделось.

Я открыла глаза. Возле меня стояла щербатая кружка с остывшим кофе, нервно вибрировал лежавший возле нее телефон-раскладушка.

Это был доктор Нэш. Он представился, хотя его голос и без того показался мне знакомым. Спросил, все ли у меня в порядке. Я ответила, что да и что я читала дневник.

– Значит, вы помните наш вчерашний разговор? – спросил он.

Я запаниковала. Пришла в ужас. Значит, он решил поговорить об этом. Во мне забрезжил слабый луч надежды, – может, он и правда почувствовал то же, что и я, невнятную смесь желания и страха, – но лишь ненадолго.

– О том, чтобы съездить снова туда, где вы жили после того, как покинули психиатрическую лечебницу. В Варинг-Хаус?

– Да, – ответила я.

– В общем, утром я им звонил. Они не возражают. Мы можем приехать. Они сказали, практически в любое время. – (Будущее время; снова оно показалось мне неуместным.) – Ближайшие два дня я буду плотно занят. Давайте в четверг?

– Хорошо, давайте.

Мне было совсем не важно, когда мы туда поедем. Просто я не думала, что это поможет.

– Прекрасно! Я вам позвоню.

Я собиралась попрощаться, когда вдруг вспомнила о том, что писала перед тем, как задремать. И поняла, что сон, должно быть, был неглубоким, иначе я бы все забыла.

– Доктор Нэш, можно задать вам вопрос?

– Да.

– Про Бена.

– Конечно.

– Ну… я запуталась. Он мне ничего и ни о чем не рассказывает. О важных вещах. Об Адаме. О моей книге. И лжет. Например, снова уверял, что меня сбила машина.

– А-а, ясно. – Помедлив, он добавил: – А как вы думаете почему? – сделав ударение скорее на «вы», чем на «почему».

Секунду я раздумывала.

– Он не знает, что я все записываю. Не знает, что я могу его подловить. Наверное, ему так легче.

– Только ему?

– Нет, полагаю, и мне тоже. Или, во всяком случае, он так считает. Но это не так. И я не знаю, могу ли ему доверять.

– Кристин, мы постоянно меняем факты, переписываем историю, чтобы облегчить себе жизнь, чтобы подогнать их под нашу собственную версию событий. Делаем это машинально. Не задумываясь. Если мы постоянно пытаемся убедить себя, что некое событие имело место, то начинаем сами в это верить и «вспоминать». Ведь Бен именно так и делает, правильно?

– Наверное, – ответила я. – Но я чувствую, что он меня обманывает. Прикрывается моей болезнью. Думает, что может перекроить историю так, как ему хочется, и я ничего не узнаю и ни о чем не догадаюсь. Но я-то знаю, точно знаю, что он делает. Так что не доверяю ему. Ведь в конечном итоге он меня отталкивает, доктор Нэш. И все портит.

– И что? – сказал он. – Что, по-вашему, вы можете с этим сделать?

Я уже знала, что ответить. Я прочла то, что написала сегодня утром. О том, в чем я должна ему доверять. А в чем не должна. В конце концов мой вывод сводился к следующему: дальше так продолжаться не может.

– Я должна рассказать ему о том, что веду дневник. Должна. И о том, что мы видимся.

Какое-то время доктор Нэш молчал. Не знаю, чего я ждала. Неодобрения?

– Полагаю, это разумно, – наконец произнес он.

Волна облегчения захлестнула меня.

– Правда?

– Да, – ответил он. – Я сам уже пару дней думаю: так будет лучше всего. Я и не знал, что прошлое в изложении Бена станет так отличаться от того, что начали вспоминать вы. Но также мне кажется, что мы видим лишь половину картины. Судя по тому, что вы говорили, к вам начинают возвращаться подавленные прежде воспоминания. Думаю, разговор с Беном вам необходим. Поговорите с ним о прошлом. Это очень поможет процессу.

– Вы так считаете?

– Да. Может, скрывать наши встречи от Бена было ошибкой. К тому же сегодня я общался с персоналом Варинг-Хауса. Хотел узнать, как вы там жили. Говорил с медсестрой, с которой вы дружили. Ее зовут Николь. Она сказала, что только недавно снова вышла на работу, но очень обрадовалась, когда узнала, что вы вернулись домой. Сказала, что Бен любил вас, как никто другой. Он приезжал навещать вас практически каждый день. Сидел с вами в саду или в вашей палате. И очень старался не терять бодрости духа. Они успели хорошо его узнать. И всегда ждали, когда он придет… – Доктор Нэш помедлил. – Почему бы вам не взять с собой Бена? – (И снова пауза.) – В любом случае я хочу с ним встретиться.

– Вы не встречались?

– Нет. Я только один раз говорил с ним по телефону, когда попросил разрешения с вами увидеться. Не самый легкий был…

Тут я все поняла. Вот почему он предлагает взять Бена. Он сам хочет наконец с ним встретиться. Чтобы все было в открытую, и больше не было неловких ситуаций, подобных вчерашней.

– Хорошо, – сказала я. – Если вы так считаете…

Он ответил, что да, считает, потом после довольно долгого молчания спросил:

– Кристин, вы сказали, что читали свой дневник?

– Да, – ответила я.

Пауза.

– Сегодня утром я не звонил. Я не говорил вам, где его искать.

И я осознала: да, так и есть. Я полезла в шкаф без особой цели, нашла коробку из-под обуви и, не думая, открыла. Я нашла дневник сама. Почти как если бы помнила, что он там лежит.

– Превосходно! – сказал доктор Нэш.

Я пишу это, лежа в постели. Уже поздно, но Бен все еще работает в кабинете. Я слышу, как он стучит по клавиатуре и щелкает «мышкой». Иногда слышу, как он вздыхает, как скрипит его кресло. Представляю, как он бросает задумчивый взгляд на экран. Я уверена, что услышу, как он выключает компьютер, чтобы идти спать, что у меня будет время спрятать дневник до того, как он войдет в комнату. Теперь, несмотря на разговор с доктором Нэшем, я не хочу, чтобы мой муж прочел то, что там написано.

Вечером в столовой мы поговорили.

– Можно у тебя кое-что спросить? – поинтересовалась я и, когда он поднял глаза, спросила: – Почему у нас не было детей?

Думаю, я спросила это с тайной целью. Мне очень хотелось, чтобы он сказал правду и развеял мои подозрения.

– Да как-то все было не до того, – ответил он. – А потом уже слишком поздно.

Я отодвинула тарелку с едой. Какое разочарование! Он пришел домой позже обычного, позвал меня по имени, когда вошел.

– Где ты? – крикнул он, и это прозвучало почти как обвинение.

Я ответила, что на кухне и готовлю обед. Я резала лук, чтобы поджарить на оливковом масле, которое уже грелось на сковороде. Он встал в дверном проеме, точно не мог решиться войти. Вид у него был очень усталый и несчастный.

– У тебя все в порядке? – спросила я.

Заметив в моей руке нож, он поинтересовался:

– Что ты делаешь?

– Готовлю нам обед, только и всего, – ответила я и улыбнулась, но он не ответил на мою улыбку. – Подумала: почему бы не приготовить омлет? Нашла в холодильнике яйца, немного грибов. А у нас есть картошка? Я нигде не нашла, я…

– Я планировал пожарить нам свиные отбивные, – заявил он. – Я купил. Вчера. И думал приготовить их на обед.

– Прости. Я…

– Нет-нет. Пусть будет омлет. Если тебе так хочется.

Я почувствовала, что разговор уходит не в ту сторону. А он смотрел на разделочную доску, где маячила моя рука, сжимавшая кухонный нож.

– Нет, – ответила я и засмеялась, но он не засмеялся вместе со мной. – Не важно. Я и не знала… Я всегда смогу…

– Ты уже нарезала лук.

Это были просто слова, без всяких эмоций. Констатация факта. И все.

– Ну да, но… Может, и правда пожарим отбивные?

– Как хочешь. – Он повернулся, собираясь пройти в столовую. – Пойду накрою на стол.

Я не ответила. Не знаю, что я сделала не так – и сделала ли вообще. И я снова принялась за лук.

Теперь мы сидели напротив друг друга. Обед прошел в молчании. Я спросила у него, все ли в порядке, а он лишь пожал плечами:

– У меня был длинный день. На работе, – добавил он, когда я дала понять, что жду продолжения.

Разговор захлебнулся, так и не начавшись, и я передумала рассказывать ему про дневник и доктора Нэша. Я ковырялась в тарелке, стараясь не волноваться. В конце концов, у каждого бывают неудачные дни, но беспокойство продолжало точить меня. Я чувствовала, что теряю последнюю возможность поговорить, и не знала, покажется ли мне и завтра, что это – лучшее, что можно сделать. Наконец я поняла, что больше не могу терпеть.

– Но мы хотели ребенка?

– Кристин, – вздохнул он, – не начинай.

– Прости… – Я не знала, что собираюсь сказать и собираюсь ли говорить вообще; наверное, и правда лучше было не начинать, но я поняла, что не могу молчать. – Просто сегодня произошло нечто очень странное, – произнесла я и попыталась придать своему тону легкомыслие и небрежность, хотя на самом деле мне было нелегко. – Кажется, я начала что-то вспоминать.

– И что же? – Он вдруг заинтересовался и подался ко мне. – Что именно ты вспомнила?

Мой взгляд остановился на стене позади него. На ней висела фотография в рамке. Лепестки цветка, снятые крупным планом, черно-белые, с капельками воды. Я решила, что картина выглядит дешево – ей место не в доме, а в супермаркете.

– Я вспомнила, что у меня был ребенок.

Он откинулся на стуле. Его глаза широко раскрылись, а потом закрылись совсем. Он вдохнул и медленно, с шумом, выдохнул.

– Это правда? У нас был ребенок?

Если и теперь он солжет, размышляла я, не знаю, что буду делать. Начну с ним спорить. Выскажу все, что я о нем думаю, в неконтролируемом, разрушительном порыве.

Он открыл глаза и посмотрел мне в лицо.

– Да, – ответил он, – правда.

Он рассказал мне об Адаме, и меня захлестнула волна облегчения. Облегчения, смешанного с болью. Болью за безвозвратно утраченные годы. За мгновения, которые я не помню и которые никогда ко мне не вернутся. Я чувствую, как во мне шевелится тоскливое чувство, оно растет, и в какой-то момент кажется, что оно может захлестнуть меня целиком. Бен рассказал мне о рождении Адама, его детстве, о всяких мелочах. Про школу, куда он ходил, про то, как он участвовал в рождественском спектакле, как замечательно играл в футбол и как быстро бегал, про то, как он, Бен, расстроился, когда сын провалил экзамены. О его подружках. О том, как он, Бен, принял брошенную сыном самокрутку за косяк. Я задавала вопросы, он отвечал; кажется, он сам был рад поговорить о сыне, точно его дурное настроение развеялось от воспоминаний.

Внезапно я обнаружила, что во время его рассказа закрыла глаза. Перед моим внутренним взором проплывали образы – вот Адам, я, Бен, – но я не могла с уверенностью сказать, действительно я их вспомнила или придумала по ходу. Когда он закончил говорить, я открыла глаза и на секунду с ужасом подумала, что не узнаю человека, который сидит напротив меня, какой он старый и как не похож на молодого отца, который мне привиделся.

– Но в доме нет его фотографий, – сказала я. – Нигде.

Он замялся:

– Я знаю. Ты бы расстроилась.

– Расстроилась?

Он молчал. Должно быть, не мог найти в себе сил, чтобы рассказать о смерти Адама. У него был вид побежденного. Смертельно усталого человека. Я почувствовала себя виноватой в том, что делаю с ним – делаю каждый божий день.

– Все нормально, – сказала я. – Я знаю, что он умер.

Он удивился. Растерялся.

– Ты… знаешь?

– Да, – ответила я и собралась было выложить ему все про дневник, признаться, что он мне про это уже рассказывал, но не стала; его спокойствие все равно выглядело хрупким, и мне было не по себе, так что правда подождет. – Ну, я просто это чувствую.

– Теперь понятно. Я говорил тебе об этом раньше.

Конечно, это правда. Говорил. Как рассказывал и о жизни Адама. Тем не менее я поняла, что одна история кажется достоверной, а вторая – нет. Осознала, что не верю в гибель своего сына.

– Расскажи еще раз.

И он рассказал мне про войну, про мину у обочины. Я слушала, пытаясь, как могла, сохранять спокойствие. Он поведал мне о похоронах Адама, о прощальном залпе над гробом и флаге, которым покрыли гроб. Я попыталась настроить свои мысли на воспоминания, даже такие трудные, страшные, но не смогла.

– Я хочу поехать туда, – сказала я. – Хочу увидеть могилу своего сына.

– Крис, – запротестовал он, – я не уверен…

Я осознала, что, не имея воспоминаний, непременно должна увидеть доказательства того, что он мертв. Иначе я всю жизнь буду надеяться, что это не так.

– Но я хочу этого. Мне это необходимо!

Я думала, он мне откажет. Скажет, что это не самая лучшая идея и что я еще больше расстроюсь. И что мне тогда делать? Как заставить его?

Но нет. Бен сказал:

– Хорошо, поедем в выходные. Обещаю.

Я ощутила смесь облегчения и ужаса и больше уже не могла ничего чувствовать.

Мы мыли посуду после обеда. Я стояла у раковины, окунала тарелки, которые он мне подавал, в горячую мыльную воду, тщательно их ополаскивала и возвращала ему, чтобы он их вытер, все это время стараясь избегать собственного отражения в оконном стекле. Заставляла себя думать о похоронах Адама: вот я стою на траве в пасмурный день, рядом со свежим холмиком вывороченной земли, и смотрю на гроб, подвешенный над ямой. Я пыталась вспомнить залп, одинокого горниста, который играл, пока мы – семья и друзья усопшего – едва слышно всхлипывали.

Но тщетно. Это было не так давно, тем не менее я ничего не видела. Я пыталась вспомнить, как я должна была себя чувствовать. Должно быть, в то утро я снова проснулась в неведении, что я мать, и Бену сначала пришлось убедить меня, что у меня есть сын, а потом – что сегодня мы будем его хоронить. Ощутила… нет, не ужас, оцепенение и недоверие. Как будто все происходило не на самом деле. Такой удар – это слишком для любого, и уж точно не всякий это выдержит, я вот – нет. Представила, как мне указывают, что надеть, выводят из дома и сажают в ожидающую машину, на заднее сиденье. Наверное, я спросила, кого хороним. Должно быть, чувствовала себя так, точно хоронят меня.

Я увидела отражение Бена в окне. Должно быть, ему пришлось справляться со всем этим, когда ему самому было труднее всего. Наверное, для всех нас было бы лучше, если бы меня не взяли на похороны. Похолодев, я подумала, что так оно, скорее всего, и было.

До сих пор не знаю, стоит ли ему рассказывать про доктора Нэша. У него снова сделался усталый, даже подавленный вид. Он улыбнулся только тогда, когда я, поймав его пристальный взгляд, улыбнулась ему. Может быть, позже, решила я, но будет ли для этого лучшее время, я не знала. Мне оставалось лишь думать, что это из-за меня у него дурное настроение, из-за чего-то, что я сделала или не сделала. И я поняла, насколько важен для меня этот человек. Я не могла сказать, что люблю его, и сейчас не могу, но это ведь оттого, что я не знаю, что такое любовь. Несмотря на то что мои воспоминания об Адаме смутны и нечетки, я чувствую, что люблю его, инстинктивно хочу отдать ему все, защитить, ощущаю, что он часть меня и без него моя жизнь неполная. Когда я вспоминаю мать, я тоже чувствую, что люблю ее, но это другая любовь, не безусловная, осторожная. Я не совсем ее понимаю. Но Бен? Я нахожу его привлекательным. Я ему доверяю – сколько бы он мне ни лгал, он делал это только ради меня, – но как я могу сказать, что люблю его, если все мои воспоминания о нем ограничиваются несколькими часами?

Так что я не знаю. Но мне хочется, чтобы он был счастлив, и в какой-то степени я понимаю, что его счастье зависит именно от меня. Я должна стараться, решила я. И держать себя в руках. С помощью этого дневника я смогу изменить к лучшему нашу жизнь. Нашу, а не только свою собственную.

Только я собралась спросить его, как он себя чувствует, как это случилось. Должно быть, я отпустила тарелку раньше, чем он успел ее подхватить. И она со звоном упала на пол – Бен выругался сквозь зубы – и разлетелась на сотню крошечных осколков.

– Ой, прости! – воскликнула я, но Бен, не глядя на меня, наклонился, продолжая вполголоса чертыхаться. – Давай я сама, – сказала я, но он, не обращая внимания, принялся собирать крупные осколки в правую руку. – Прости, – повторила я. – Какая я растяпа!

Не знаю, чего я ждала. Наверное, ласковых слов и уверений, мол, ничего страшного, дорогая. Но вместо этого Бен выругался:

– Твою мать! – выронил осколки и принялся сосать большой палец левой руки.

На линолеум закапала кровь.

– Что случилось? – спросила я.

– Да ничего, ничего. – Он посмотрел на меня. – Порезался. Твою же мать, а…

– Дай погляжу.

– Да ничего страшного, – сказал он.

– Дай погляжу, – повторила я и протянула к нему руку. – Сейчас перевяжу рану. Или пластырь наклею. Где у нас…

– Да не надо, черт тебя возьми! – воскликнул он, отталкивая мою руку. – Оставь меня, сам справлюсь. Ясно?

Я опешила. Порез явно был глубоким: кровь сочилась через край и тонкой струйкой бежала по запястью. Я не знала, что делать и что говорить. Нет, он не кричал на меня и в то же время даже не пытался скрыть раздражения. Мы смотрели друг на друга, балансируя на грани ссоры, так и не решаясь ее начать, ожидая, кто из нас заговорит первым, не осознавая толком, что случилось и насколько это серьезно.

Первой не выдержала я.

– Прости, – произнесла я, хотя внутри противилась этому.

Его лицо просветлело.

– Да ничего. Это ты прости. – Он помолчал. – Просто я сорвался. Трудный был день.

Я оторвала кусок от рулона бумажных полотенец:

– На, промокни палец.

Он взял.

– Спасибо, – сказал он, вытирая кровь с пальцев и запястья. – Пойду наверх, приму душ. – Наклонившись, он поцеловал меня. – Хорошо? – Повернулся и вышел из комнаты.

Я услышала, как закрылась дверь ванной комнаты и открылся кран. Заработал бойлер. Собрав крупные осколки, я завернула их в бумагу и отправила в мусорное ведро, потом подмела мелкие и вытерла кровь. После чего отправилась в гостиную.

Там, едва слышный в сумке, звонил телефон-раскладушка. Я взяла его. Это был доктор Нэш.

Телевизор еще работал. У себя над головой я слышала скрип половиц – Бен ходил из комнаты в комнату. Мне не хотелось, чтобы он знал, что я разговариваю по телефону, о наличии которого он даже не подозревает.

– Алло, – прошептала я.

– Кристин, – раздался голос, – это я, Эд. Доктор Нэш. Можете говорить?

Если днем голос у него был спокойный, то теперь в нем звучала настойчивость. Я испугалась.

– Да, – ответила я, стараясь говорить еще тише. – Что случилось?

– Вы уже говорили с Беном? – спросил он.

– Ну да. Кое-что сказала. Что-то не так?

– Вы рассказали ему про свой дневник? Про меня? Пригласили поехать с нами в Варинг-Хаус?

– Нет, – ответила я. – Только собиралась. Он наверху. Я… Послушайте, что случилось?

– Простите, – произнес он. – Надеюсь, ничего особенного. Просто мне позвонили из Варинг-Хауса. Помните, я вам говорил, что утром беседовал с женщиной? Николь? Она предложила дать мне номер телефона. Сказала, что ваша подруга Клэр недавно туда звонила, так как хотела поговорить с вами. И оставила свой номер.

Я напряглась. Услышала звук сливного бачка и шум воды в раковине.

– Не понимаю. Недавно?

– Нет, – ответил он. – Через пару недель после того, как вы покинули центр и стали жить с Беном. Когда вас не было, она взяла номер Бена, но, по их словам, скоро перезвонила и сказала, что не может до него дозвониться. Она попросила ваш адрес. Конечно, они не могли его дать, но сказали, что она может оставить свой номер на случай, если вы или Бен вдруг решите ей позвонить. После нашего утреннего разговора Николь нашла в вашей истории болезни записку, перезвонила мне и дала этот номер.

Я все еще не понимала:

– Но отчего не написать мне? Или Бену?

– Николь говорила, что они писали. Но ответа ни от вас, ни от него не получали.

– Почтой занимается Бен. Утром он ее забирает. Сегодня утром, по крайней мере…

– Так Бен не давал вам номера Клэр?

– Нет, – ответила я. – Он говорил, что мы не общались много лет. Она уехала из страны вскоре после нашей свадьбы. В Новую Зеландию.

– Ясно, – произнес он, а затем добавил: – Кристин, вы уже говорили об этом, но… Это не иностранный номер.

Я почувствовала приступ пока еще необъяснимого ужаса:

– Значит, она вернулась?

– Николь сказала, что Клэр навещала вас в Варинг-Хаусе почти ежедневно. Почти так же часто, как Бен. Она ничего не слышала об отъезде Клэр, тем более в Новую Зеландию.

Я почувствовала, как у меня из-под ног уходит земля. Все движется слишком быстро, и я не поспеваю за ходом событий. Наверху, я слышала, возился Бен. Вода уже не текла, бойлер затих. «Должно же быть рациональное объяснение!» – сказала я себе. Слишком много нестыковок. Я чувствовала, что мне надо лишь замедлить бешеный темп, чтобы поспеть за событиями и хоть в чем-то разобраться. Если бы он мог взять свои слова обратно, если бы не говорил этого, если бы…

– Но это еще не все, – сказал доктор Нэш. – Простите, Кристин, но потом Николь спросила меня, как у вас дела, и я ей рассказал. Когда я сказал, что вы живете с Беном, она удивилась. Я спросил, отчего так.

– И что же, – услышала я свой собственный голос, – что она ответила?

– Простите, Кристин, но послушайте меня. Она сказала, что вы с Беном в разводе.

Комната закачалась. Мне пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах. В телевизоре блондинка кричала на мужчину много старше себя: мол, я тебя ненавижу. Мне тоже захотелось кричать.

– Что? – не поверила я.

– Она сказала, что вы и Бен разошлись. Бен ушел от вас. Примерно через год после того, как вы стали жить в Варинг-Хаусе.

– Разошлись? – Мне казалось, что комната сжимается, уменьшается в размерах. Растворяется.

– Да. Похоже, это так. Судя по ее словам. И еще у нее ощущение, что здесь не обошлось без Клэр. Больше она ничего не сказала.

– Клэр? – переспросила я.

– Да, – ответил он; даже несмотря на собственное замешательство, я понимала, как трудно ему говорить об этом – слышала нерешительность в его голосе, догадывалась, с каким трудом он подбирает слова. – Не знаю, почему Бен вам ничего не рассказывает. Уверен, он думает, что так будет лучше. Защищает вас. А как теперь? Не знаю. Почему он умалчивает, что Клэр никуда не уезжала? Не рассказывает о том, что вы в разводе? Понятия не имею. Я считаю, что он поступает неправильно, но, полагаю, у него есть свои причины. – (Я молчала.) – Думаю, вам все-таки стоит поговорить с Клэр. Может, у нее найдется объяснение. Может, она даже поговорит с Беном. Не знаю. – (Снова пауза.) – Кристин? У вас есть под рукой ручка? Хотите записать номер?

– Да, – ответила я. – Да, конечно.

На кофейном столике лежали газета и ручка, я записала номер на уголке газеты. Послышался щелчок – открылась дверь ванной, Бен вышел на лестничную площадку.

– Кристин, – сказал доктор Нэш, – я позвоню вам завтра. Не говорите ничего Бену. Во всяком случае, пока мы не выясним деталей. Ладно?

Я услышала свой голос – как я соглашаюсь и прощаюсь. Он напомнил мне, чтобы я сделала запись в дневнике перед тем, как лечь спать. Я написала «Клэр» рядом с номером, все еще не зная, что делать дальше; оторвала кусочек газеты и спрятала в сумочку.

Когда Бен спустился вниз и устроился на диване рядом со мной, я не сказала ему ни слова. Сделала вид, что не спускаю глаз с экрана. Показывали документальный фильм о дикой природе. Дистанционно управляемый аппарат для глубоководных исследований отрывистыми толчками продвигался в чрево океанской впадины. В места, которые до этого никогда не видели света, били лучи двух осветительных приборов. Призраки морской пучины.

Я хотела спросить его, общалась ли я с Клэр в последнее время, но была не готова выслушивать очередную ложь. В темной глубине маячила гигантская креветка. Голос за кадром сообщил: подобное существо сняли на пленку впервые.

– Ты в порядке? – спросил он, и я кивнула, не отводя глаз от экрана, тогда он поднялся. – Пойду поработаю. Наверху. Скоро лягу.

Я взглянула на него. Я не узнавала его.

– Хорошо, – ответила я. – Пока.

Среда, 21 ноября

Я провела за чтением дневника все утро. И все равно не успела прочесть его целиком. Какие-то страницы я пролистала, какие-то перечитывала снова и снова, пытаясь поверить написанному. А теперь сижу в спальне у окна и пишу.

На коленях у меня лежит телефон. Отчего мне так трудно набрать номер Клэр? Нервные импульсы и мышечные сокращения – вот все, что от меня требуется. Ничего сложного или необычного. Тем не менее мне проще взять ручку и писать об этом.

Этим утром я отправилась на кухню. Моя жизнь, подумалось мне, построена на зыбучих песках. Пересыпается из одного дня в другой. О чем-то я точно знаю, что это неправда, в чем-то почти уверена, но всем сведениям обо мне и моей жизни много лет. Вроде бы читаю подлинную историю, а кажется, что роман. Доктор Нэш, Бен, Адам, теперь и Клэр. Они существуют, но подобны призракам во мраке. Точно незнакомцы мелькают там и сям в моей жизни – то тесно связаны с ней, то не связаны вовсе. Бесплотные, неосязаемые. Не люди, а привидения.

И не только люди. Все остальное тоже выдумано. Соткано из ничего. Мне нужна твердая почва, что-нибудь настоящее, что не исчезнет, когда я проснусь на следующее утро. Словом, мне нужен якорь в бушующем море.

Я открыла крышку мусорного ведра. Оттуда повеяло теплом разложения, и я учуяла запах. Тошнотворный сладковатый запах гниющей пищи. Там обнаружилась скомканная газета с недоразгаданным кроссвордом и чайный пакетик, прилипший к ней и оставивший коричневое пятно. Задержав дыхание, я опустилась на колени.

Развернув газету, я обнаружила в ней осколки фарфора, крошки и тонкую белую пыль. Под газетой оказался целлофановый пакет, свернутый и завязанный узлом. Я выудила его, подумав, нет ли там запачканных подгузников, и решила разорвать попозже, если понадобится. Под пакетом – картофельные очистки и почти пустая пластиковая бутылка с потеками кетчупа. Эти я отодвинула.

Яичная скорлупа – от четырех-пяти яиц – и тонкая луковая шелуха. Очистки красного перца, большой полусгнивший гриб.

Удостоверившись, я сунула все обратно в мусорное ведро и захлопнула крышку. Все совпадало. Вчера вечером мы ели омлет. И разбили тарелку. Заглянув в холодильник, я нашла две свиные отбивные на пластиковом подносе. В коридоре у лестницы красовались домашние шлепанцы Бена. Словом, все было так, как я описала вчера вечером в своем дневнике. То есть я ничего не придумала. Я написала правду.

Что означало: номер на обрывке газеты принадлежал Клэр. Мне на самом деле звонил доктор Нэш. И мы с Беном были в разводе.

Мне захотелось тотчас же позвонить доктору Нэшу. Спросить совета, что мне делать, или, еще лучше, попросить сделать все за меня – для меня же. Но сколько можно быть гостем в собственной жизни? Пассивным наблюдателем? Нужно взять все в свои руки. В голову приходит мысль, что я могу вообще больше не увидеть доктора Нэша, особенно теперь, когда я сказала ему о своих чувствах, своем увлечении, но я отогнала эту мысль. В любом случае Клэр я буду звонить сама.

Но что я скажу ей? Нам надо так много друг другу сказать – и так мало… Между нами столько всего произошло, а я ничего из этого не помню.

И вновь я вспомнила фразу доктора Нэша о том, почему мы с Беном разошлись: «…не обошлось без Клэр».

Мне все стало ясно. Много лет назад, когда я больше всего нуждалась в муже и меньше всего его понимала, он со мной развелся, а теперь, когда мы снова вместе, он рассказывает, что моя лучшая подруга уехала на край земли еще до того, как со мной это случилось.

Не поэтому ли я так мучаюсь и не решаюсь ей позвонить? Из страха, что ей есть что скрывать – и куда больше, чем я могу себе представить. И не в этом ли кроется причина того, что Бена, кажется, совсем не радуют мои новые воспоминания? До такой степени, что он стал уверять меня, что лечиться бесполезно, что мои воспоминания никогда не свяжутся в цепь событий и я никогда не узнаю, что именно произошло.

Не могу представить, что он на такое способен. Чушь какая-то! Даже думать смешно. И я вспомнила рассказ доктора Нэша о моем пребывании в больнице. Вы утверждали, что врачи сговорились против вас. У вас наблюдались симптомы паранойи.

Теперь, похоже, они вернулись.

Внезапно приходит воспоминание. Вырвавшись из пустоты прошлого, оно больно бьет меня, отбрасывает назад – и так же внезапно исчезает. Я и Клэр, еще одна вечеринка. «Господи, – говорит она, – как же это все надоело! Знаешь, что я думаю? Что все просто помешались на этом сексе. Ну, собачки тоже трахаются, правда? Шуму много, и только. Как его ни назови, сути это не меняет».

Неужели это возможно: пока я пребывала в личном аду, Клэр и Бен нашли утешение в объятиях друг друга?

Я опускаю взгляд. Телефон камнем лежит у меня на коленях. Я понятия не имею, куда уходит Бен каждое утро и куда заходит по пути домой. Куда угодно. А у меня нет ни малейшей возможности строить подозрения, основываясь на других подозрениях, и связывать между собой факты и мелкие детали. Даже если в один прекрасный день я застану Бена и Клэр в постели, то сразу же об этом забуду. От такой жены гулять – милое дело. Может, я их уже видела в постели и успела запамятовать.

Я думаю так – и в то же время как-то не верится. Я доверяю Бену – и в то же самое время ни капли ему не доверяю. Оказывается, вполне можно жить, имея в голове две противоположные точки зрения, балансируя между ними.

Но зачем все-таки он лжет? Он думает, что так будет лучше, беспрестанно повторяла я себе. Защищает тебя. Скрывает от тебя то, чего тебе лучше не знать.

Конечно же, я позвонила. Я не могла иначе. Раздался гудок, потом другой, третий, потом щелчок и голос. «Здравствуйте, – сказал голос. – Пожалуйста, оставьте ваше сообщение».

Это был голос Клэр. Сомнений быть не могло.

Я оставила сообщение: «Пожалуйста, перезвони мне. Это Кристин».

И спустилась вниз. Что ж, я сделала все, что могла.

И стала ждать. Час, другой. Все это время я писала в дневнике. Но Клэр так и не перезвонила. Я сделала себе сэндвич и съела его в гостиной. Потом пошла на кухню и принялась вытирать стол, сгребая крошки в ладонь и отправляя их в раковину – и тут в дверь позвонили. Это напугало меня. Я отложила губку, вытерла руки кухонным полотенцем, висевшим на ручке духовки, и отправилась посмотреть, кто это.

Через матовое стекло виднелись очертания мужчины. Не в униформе, нет, скорее, в костюме и при галстуке. Бен? – подумала я, но тут же отмела эту мысль: он еще на работе. И открыла дверь.

Это оказался доктор Нэш. Я поняла это отчасти потому, что больше было некому, но отчасти, хотя, читая о нем утром в дневнике, я представления не имела о том, как он выглядит, а мужа своего не вспомнила даже после того, как он сказал мне, что он, собственно, муж, оттого, что я узнала его. Волосы у него были короткие, с пробором, галстук повязан кое-как, свитер не сочетался с пиджаком.

Должно быть, он заметил мой удивленный взгляд.

– Кристин? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Да. – И лишь чуточку приоткрыла дверь.

– Это я, Эд. Эд Нэш. Доктор Нэш.

– Я знаю, – ответила я. – Я…

– Вы читали дневник?

– Да, но…

– У вас все в порядке?

– Да, вполне.

Он заговорил тише:

– Бен дома?

– Нет. Его нет. Просто я… мм… не ждала вас. Мы разве договаривались о встрече?

Он помедлил – всего несколько секунд, но и этого было достаточно, чтобы нарушить плавный ритм нашего разговора. Не договаривались, я это знала. Или, во всяком случае, в дневнике ничего про это не было.

– Да, – ответил он. – Разве вы не записали это в дневник?

Не записала, но говорить ему не стала. Мы стояли на пороге дома, который я пока не научилась считать своим, и смотрели друг на друга.

– Можно войти? – спросил он.

Я не сразу ответила. Поскольку не была уверена, что хочу его впускать. Это отчего-то казалось мне ошибкой. Предательством.

Но кого я предавала? Бена и его доверие? Теперь я и не знала, важно это для меня или нет. После того, как он мне соврал. А я убила целое утро, читая одну его ложь за другой.

– Да, – сказала я и открыла дверь.

Входя, он кивнул и огляделся. Я забрала у него пиджак и повесила на вешалку рядом с дождевиком – судя по всему, принадлежавшим мне.

– Сюда. – Я провела его в гостиную.

Я налила нам кофе и дала ему чашку, присев напротив. Сделав медленный глоток, я подождала, пока он сделает то же самое. Он поставил чашку на кофейный столик, который стоял между нами.

– Вы не помните, что вы попросили меня прийти? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Когда?

От его ответа у меня поползли мурашки.

– Сегодня утром. Когда я звонил сказать, где лежит ваш дневник.

Я совершенно не могу вспомнить, чтобы он звонил с утра, даже теперь, когда он ушел.

Я стала думать об остальных вещах, которые записала. О тарелочке с ломтиками дыни – я не помню, чтобы я заказывала ее. О печенье – я не помню, чтобы просила его.

– Не помню, – сказала я, и мне стало страшно.

На его лице промелькнуло сочувствие.

– Может, вы снова заснули? Вздремнули?

– Нет. Совсем нет. Я просто не помню. Когда это было? Когда?

– Кристин, успокойтесь. Скорее всего, ничего страшного.

– Но что, если… я не…

– Кристин, прошу вас. Это ни о чем не говорит. Вы просто забыли об этом, вот и все. Такое со всеми случается.

– Но забыть целый разговор! Всего пару часов назад!

– Да. – Он говорил ласково, пытаясь меня успокоить, но оставался сидеть, где сидел. – Ваша память всегда была нестабильной. То, что вы что-то забыли, вовсе не означает, что вам стало хуже и вы не поправитесь. Понимаете? – (Я кивнула, отчаянно желая верить ему, его словам.) – Вы попросили меня прийти, потому что хотели поговорить с Клэр, но толком не знали, хватит ли у вас духу на это. И чтобы я поговорил с Беном от вашего имени.

– Правда?

– Да. Вы сказали, что вряд ли справитесь в одиночку.

Я посмотрела на него и вспомнила обо всем, о чем писала. Поняла, что не верю ему. Скорее всего, дневник я нашла сама. Сегодня я не просила его приходить. Не просила поговорить с Беном. Зачем? Ведь я сама решила пока ничего ему не говорить. И зачем ему звонить Клэр, если я совсем недавно сама набрала ее номер и оставила сообщение?

Он говорит неправду. И я подумала: должно быть, есть другие причины его визита. О которых он не решается мне сказать.

Может, у меня и отшибло память, но не ум.

– Зачем вы пришли на самом деле? – спросила я.

Он заерзал в кресле. Может, всего лишь хотел посмотреть, как я живу. Или просто повидать меня еще раз – до того, как я поговорю с Беном.

– Беспокоитесь, что Бен не позволит нам видеться после того, как все узнает?

Мне приходит в голову еще кое-что. Может, никакого научного исследования нет. Может, ему хочется проводить со мной столько времени по другой причине. Но я гоню эту мысль прочь.

– Нет, – ответил он. – Вовсе нет. Я пришел потому, что вы меня позвали. К тому же вы решили не говорить Бену о наших встречах. Во всяком случае, до разговора с Клэр. Помните?

Я покачала головой. Не помню. Понятия не имею, о чем он говорит.

– Клэр трахается с моим мужем! – выпалила я.

Мои слова его шокировали.

– Кристин, – начал он, – я…

– Он обращается со мной как с полной дурой. Врет обо всем и обо всех. Но я-то не дура.

– Знаю, – ответил он. – Но с чего вы взяли…

– Они трахаются уже сто лет, – продолжала я. – Поэтому он и соврал, что она уехала. Поэтому мы и не видимся, хотя она якобы моя лучшая подруга.

– Кристин, вы запутались. – Нэш встал с кресла и пересел ко мне на диван. – Бен вас любит. Я это знаю. Я говорил с ним, когда хотел убедить его позволить мне встречаться с вами. Он был абсолютно предан вам. Верен. Он сказал, что один раз уже потерял вас и больше не хочет. Что ему пришлось смотреть, как вы мучаетесь, когда вас пытались лечить, и он больше не желает видеть ваших страданий. Он вас любит. Это же очевидно. И хочет защитить. От правды, я так полагаю.

И я вспомнила то, о чем читала утром. О нашем разводе.

– Но он ушел от меня. Чтобы быть с ней!

– Кристин, посудите сами. Если бы это было правдой, зачем бы ему вас забирать? И привозить сюда? Он мог оставить вас в Варинг-Хаусе. Но он этого не сделал. Он ухаживает за вами. Каждый день.

Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось, замкнулось. Я слушала то, что он говорил, но не слышала ни слова. Я чувствовала тепло его тела, видела ласковый взгляд. Когда я посмотрела на него, он улыбнулся. Казалось, он становится больше, и скоро единственное, что я видела перед собой, – это его тело, а слышала лишь его дыхание. Он продолжал говорить, но я не разбирала слов. Я чувствовала только одно – любовь…

Я не собиралась этого делать. Все случилось внезапно – моя жизнь сорвалась с места, точно заевшая крышка люка, которая наконец подалась. Через мгновение я чувствовала свои губы на его губах, мои руки обвивали его шею. Волосы его были влажными, но я не понимала отчего – и мне было все равно. Хотелось заговорить, рассказать ему, что я чувствую, но я не стала, потому что заговорить означало бы перестать целовать его, прервать мгновение, которое хотелось переживать вечно. Наконец-то я почувствовала себя женщиной. Я абсолютно владела собой. Не помню – во всяком случае, не писала, – целовалась ли я с кем-нибудь, помимо своего мужа, хотя наверняка целовалась. Что ж, пусть для меня это будет в первый раз.

Не знаю, сколько это длилось. Даже не понимаю, что именно произошло: я просто сидела на диване рядом с ним, ощущая себя совсем крошечной, как будто вот-вот исчезну, а в следующий миг целовала его. Не помню, чтобы я желала этого, хотя не то чтобы мне этого не хотелось. Не помню, как это началось. Помню лишь эти два состояния, и ничего между – ни сомнения, ни сознательного решения.

Он не стал резко отталкивать меня. Был деликатен. По крайней мере, позволил мне это сделать. Не оскорбил возмущенным вопросом, мол, «что это на вас нашло?» или «вы в своем уме?». Он просто отстранился, потом убрал мои руки с плеч и сказал: «Не надо».

Я удивилась. Не надо того, что делаю я? Или того, что делает он? Я до сих пор не понимаю. Я чувствовала лишь одно: в какой-то момент я превратилась в другого человека, в другую Кристин, а потом снова стала прежней. Однако я не испытывала страха. И разочарования тоже. Даже радовалась, что благодаря ей, другой, наконец-то что-то произошло.

Он посмотрел на меня:

– Простите.

Я не понимала, что он чувствует. Злость? Жалость? Досаду? Возможно все, что угодно. На его лице отражалась буря чувств. Он еще немного подержал мои руки в своих, а потом положил их мне на колени.

– Простите, Кристин, – повторил он.

Я не знала, что ответить. И что делать. Я молчала, намереваясь извиниться. А потом сказала:

– Эд, я люблю вас.

Он закрыл глаза.

– Кристин, – начал он, – я…

– Пожалуйста, – взмолилась я, – не надо. Не говорите, что вы не почувствовали чего-то похожего. – (Он нахмурился.) – Вы же любите меня, признайтесь.

– Кристин, прошу вас. Вы… вы…

– Сошла с ума?

– Нет. Вы запутались.

– Запуталась? – рассмеялась я.

– Да, – ответил он. – Вы меня не любите. Помните, мы говорили про фантазии? Это часто случается с людьми, которые…

– А-а… Знаю. Помню. С людьми, которые потеряли память. Вы это хотите сказать?

– Вполне возможно. Очень возможно.

После этих слов я возненавидела его. Думал, что знает меня лучше, чем я сама. А на самом деле знает только мою болезнь.

– Я не дура, – повторила я.

– Знаю. Я знаю это, Кристин. Я так вовсе не думаю. Я…

– Не может быть, чтобы вы меня не любили.

Он вздохнул. Теперь я начала испытывать его терпение. Действовать ему на нервы.

– А зачем вы так часто сюда приходите? Возите меня по Лондону. Вы со всеми своими пациентами так себя ведете?

– Да, – начал он, потом поправился: – Нет. Не совсем.

– Тогда зачем?

– Я пытаюсь вам помочь.

– И все?

Он помедлил, затем ответил:

– Нет, не все. Я пишу научную работу.

– Изучая меня?

– Ну… в некотором роде.

Я попыталась вытеснить из памяти его слова.

– Но вы мне не сказали, что я и Бен в разводе, – не унималась я. – Почему? Почему вы этого не сделали?

– Я сам не знал! – взмолился он. – Только поэтому и не сказал. В вашем досье этого не было. Бен тоже ничего не сказал. Вот и все. – Я молчала; он подался вперед, точно хотел снова взять мои руки в свои, но, спохватившись, почесал лоб. – Если бы я знал, то сказал бы вам.

– Ага, сказали бы! – возмутилась я. – Как про Адама.

Кажется, его это задело.

– Кристин, не надо.

– Почему вы мне не сказали? – спрашивала я. – Чем вы лучше Бена?

– Господи, Кристин! – воскликнул он. – Мы уже обсудили это. Я считал, что так будет лучше для вас. Бен не рассказывал вам про Адама. И я не стал. Это было бы неправильно. Неэтично.

Я рассмеялась, точнее, фыркнула:

– Неэтично! Значит, скрывать от меня, что у меня был сын, – этично?

– Говорить вам или не говорить про Адама – решение Бена. Его, а не мое. Правда, я предложил вам завести дневник. С тем чтобы вы записывали то, что узнаете каждый день. Я решил, что так будет лучше всего.

– А то, что на меня напали? Вас, кажется, вполне устроило, что я верю в то, что меня сбила машина.

– Кристин, нет. Я тут ни при чем. Это вам рассказал Бен. Я даже не знал, что он вам такое рассказывает. Откуда?

Я стала размышлять над тем, что видела. Пена для ванн с апельсиновым ароматом, чьи-то пальцы на моем горле. Чувство, что не могу дышать. Мужчина, чье лицо остается для меня загадкой. Я заплакала.

– Так зачем вы мне вообще это рассказали?

Он заговорил ласково, но не прикасаясь ко мне:

– Это не я рассказал. Вы сами. Вы сами все вспомнили. – (И конечно, он был прав, что меня рассердило.) – Кристин, я…

– Уходите, – сказала я. – Прошу вас.

Теперь я плакала в голос, тем не менее чувствовала странный прилив сил. Я толком не помнила, что случилось, что говорила только что, но ощущала, как свалилась с моей души огромная тяжесть, прорвало дамбу где-то внутри меня.

– Прошу вас, – повторила я. – Прошу, уходите.

Я ждала, что он станет возражать. Умолять, просить остаться. Я почти хотела, чтобы он стал просить. Но он не стал.

– Если вы так хотите… – сказал он.

– Да, – прошептала я и повернулась к окну, твердо решив сегодня больше не смотреть на него, что в моем случае означало, что назавтра я вообще забуду, кто он такой.

Он поднялся и пошел к двери:

– Я позвоню. Завтра. Ваше лечение…

– Просто уходите. Прошу вас.

Больше он ничего не сказал. Я услышала, как за ним закрылась дверь.

Какое-то время я просто сидела и молчала. Несколько минут. А может, часов? Не знаю. Сердце мое отчаянно колотилось. Наконец я отправилась в ванную. Вокруг зеркала по-прежнему были фотографии. Мой муж. Бен. Что я наделала? Теперь у меня ничего нет. Никого, кому я могла бы доверять. Никого, на кого я могла бы опереться. Мысли мои, ничем не сдерживаемые, неслись одна за другой. Я вспомнила, что мне сказал доктор Нэш. Он любит вас. И пытается защитить.

Вот только от чего защитить? От правды. А правда, по-моему, важнее всего. Впрочем, может, я и ошибаюсь.

Я вошла в кабинет. Бен столько мне лгал. И теперь я не могу верить ни одному его слову. Ни единому.

Я поняла, что надо делать. Мне надо знать. Знать, могу ли я доверять ему в одном, главном.

Как я и подозревала, коробка, запертая, нашлась там, где я и написала. Но я не расстроилась.

Я принялась искать, сказав себе, что не прекращу поиски, пока не найду ключ. Я принялась рыскать по кабинету. Другие ящики, письменный стол. Поиски я вела методично. Вернув все на свои места, я направилась в спальню. Там я снова стала рыться в ящиках с его бельем, тщательно выглаженными носовыми платками, жилетками и футболками. Ничего. И в ящиках с моими вещами тоже.

Оставались ящички в прикроватных тумбочках. Я вознамерилась проверить каждый и начать с того края постели, где спал он. Отодвинув верхний ящик и покопавшись в его содержимом – ручки, наручные часы, которые давным-давно остановились, упаковка каких-то таблеток, – я потянулась к нижнему.

Сперва я решила, что там пусто. И аккуратно задвинула было обратно, но тут услышала, как что-то тихо-тихо загремело – так звучит металл, который трется о дерево. Я снова открыла ящик: сердце мое учащенно билось.

Ключ.

Я уселась на полу у открытой коробки. Она была набита битком. В основном фотографиями Адама и меня. Какие-то показались мне знакомыми – мне их, должно быть, уже показывали, но многие я видела впервые. Там же отыскались свидетельство о рождении Адама и его письмо Санта-Клаусу. Кучи фотографий, где он совсем младенец – ползает, улыбается в объектив, сосет мою грудь, спит, завернутый в зеленое одеяльце. А вот он уже постарше. В костюме ковбоя, в школе, на трехколесном велосипеде. Все они лежали здесь – точь-в-точь как я описала в своем дневнике.

Я сгребла их в охапку и разложила на полу, рассматривая каждую. Еще обнаружились фото меня и Бена: одно, которое я уже видела, где мы стоим напротив Парламента, улыбаемся, но стоим как-то отстраненно, словно чужие друг другу; еще один официальный снимок с нашей свадьбы. Мы стоим у церкви, небо затянуто тучами. Мы счастливы, до смешного счастливы. Еще счастливее мы кажемся на другой фотографии, снятой явно позже, во время медового месяца, – сидим в ресторане, на столике – тарелки с едой, а мы подались друг к другу, и лица наши освещают любовь и солнце.

Я пристально смотрела на фотоснимок. Мне вдруг стало легко. Глядя на женщину, которая сидела за столиком со своим новоиспеченным супругом и смотрела в будущее, которого не могла, да и не пожелала бы предвидеть, я подумала о том, что у нас с ней общего. Только телесное. Клетки, волокна, ДНК, химический состав крови. Вот и все. Она чужая. Нас ничего не связывает, и я не могу найти ничего общего с ней.

Но она – это я, а я – это она, и мне было понятно, что она влюблена. В Бена. Человека, за которого только что вышла замуж. Человека, рядом с которым я все еще просыпаюсь. Он не нарушил клятвы, которую дал в тот день в маленькой церкви в Манчестере. Не бросил меня. Я смотрела на эту фотографию, и меня вновь наполняла любовь.

Тем не менее я и ее отложила и продолжила поиски. Я знала, что хочу найти, что мечтаю здесь обнаружить. То, что будет означать: мой муж не лжет, то, что вернет мне мужа, хотя и не вернет сына.

И я нашла. На самом дне, в конверте. Ксерокопия новостной статьи в газете, аккуратно сложенная, с надорванными краями. Я уже знала, что прочту в ней, еще до того, как развернула, тем не менее меня всю трясло, когда я читала. Министерство обороны обнародовало имя солдата конвоя, погибшего во время операции сопровождения войск миротворцев в афганской провинции Гильменд. Адаму Уилеру было девятнадцать лет. Родился в Лондоне… К статье была прикреплена фотография. Убранная цветами могила. Надпись: Адам Уилер, 1987–2006.

И тут горе настигло меня с такой силой, какой я даже не ожидала. Я выронила статью и согнулась вдвое от боли, я даже не смогла заплакать, а издала звук, больше похожий на вой, точно издыхающее от голода животное, призывающее смерть. Закрыв глаза, я увидела картину. Короткую вспышку, точнее. Мерцающую картинку. Медаль, которую мне поднесли в обитой черным бархатом коробочке. Гроб, накрытый флагом. Я поспешила отогнать от себя образ и стала молиться, чтобы он не вернулся. Есть воспоминания, без которых я могу и обойтись. Такие, которым лучше не возвращаться.

Я принялась собирать бумаги в коробку. «Надо было доверять ему, – сказала я себе. – Верить, что он спрятал все это только потому, что мне будет слишком больно заново узнавать о случившемся каждый день. Вот что им двигало: он пытался избавить меня от этой муки. От жестокой правды». Убрав документы, фотографии и прочее на место, я ощутила удовлетворение. Ключ отправился в ящик, коробка – в шкаф. Теперь я смогу смотреть фотографии тогда, когда захочу, подумала я. Так часто, как мне самой захочется.

Но все же оставалось белое пятно. Мне надо еще узнать, почему Бен уходил от меня. Узнать, что я делала в Брайтоне столько лет назад. Узнать, кто тогда хотел со мной расправиться. Во всяком случае, попробовать узнать.

И во второй раз за сегодняшний день я набрала номер Клэр.

Шум. Тишина. Потом двойной сигнал. Она не ответит, подумала я. Как не ответила на мое послание. Ей есть что скрывать, есть что держать от меня в тайне.

Я почти обрадовалась этому. Ведь об этом разговоре я лишь мечтала. На деле же понимала, что он будет очень болезненным, иначе не могло быть. И приготовилась к очередному равнодушному предложению оставить сообщение.

Щелчок. И голос:

– Алло!

Голос Клэр. Я тут же узнала его. Голос, который знала не хуже, чем свой собственный.

– Алло! – повторила она.

Я молчала. На меня хлынул поток образов. Вот ее лицо, она с короткой стрижкой, в берете. Смеется. Вот она на свадьбе, скорее всего на моей, хотя я не уверена, в изумрудно-зеленом платье, разливает шампанское. Вот она держит на руках ребенка, подносит его ко мне и передает со словами: «Ему пора ужинать!» Вот она сидит на краешке кровати и разговаривает с тем, кто на ней лежит. Тут же до меня дошло: лежу-то я сама.

– Клэр? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Алло! Кто это?

Я попыталась собраться, напомнить себе, что когда-то мы были лучшими подругами, вне зависимости от того, что случилось потом. Представила картину: она забралась ко мне в постель с бутылкой водки в обнимку, хихикает и говорит, мол, какие же эти мужики забавные.

– Клэр? – спросила я. – Это я, Кристин.

Тишина. Время растянулось, – казалось, оно продлится вечно. Сперва я решила, что она не ответит, что она давно забыла, кто я такая, или не хочет со мной разговаривать. Я закрыла глаза.

– Крисси! – воскликнула она. Как будто маленький взрыв. Она издала какой-то странный булькающий звук. – Крисси! Господи! Дорогая, это и правда ты?

Я открыла глаза. По незнакомому, но, очевидно, моему лицу медленно катилась слеза.

– Клэр? Да, это я. Крисси.

– Черт побери! О господи! – И затем совсем тихо: – Черт, черт! Роджер! Родж! Это Крисси! Сама позвонила! – И вдруг неожиданно громко: – Как ты? Где ты? – И снова: – Роджер!

– Я дома, – ответила я.

– Дома? – переспросила она.

– Да.

– С Беном?

Внезапно я насторожилась:

– Да. С Беном. Ты получила мое сообщение?

Я услышала, как она вдохнула воздух. От удивления? Или это она закурила?

– Ну да! – ответила она. – Я бы перезвонила, но у меня телефон городской, а номера ты не оставила. – Она помедлила, и я задумалась: может, не только поэтому она не стала мне перезванивать? Но тут Клэр сказала: – Не важно. Как ты, милая? Так здорово слышать твой голос! – Я не нашлась что сказать, и Клэр быстро спросила: – А где ты живешь?

Я почувствовала прилив счастья, ведь вопрос означал, что они с Беном не встречаются, и сразу подумала: она может спрашивать нарочно, чтобы я ничего не заподозрила. Мне так хотелось ей верить – и знать, что Бен бросил меня не потому, что нашел что-то в ней, ту любовь, которой я его лишила, ведь если так, то я снова смогла бы верить моему мужу.

– Крауч-Энд, так, кажется?

– Верно, помню, – ответила она. – Так как ты там? Как твои дела?

– Знаешь, – ответила я, – я ни черта не помню!

И мы обе рассмеялись. Мне стало хорошо: наконец какая-то радостная эмоция, но мы тут же замолкли. Обе.

– Голос у тебя бодрый, – заметила она. – Правда.

Я сказала ей, что снова пишу.

– Ого! Супер! И что же ты пишешь – роман?

– Нет, – ответила я. – Трудновато писать роман, если ты не помнишь, что с тобой было вчера. – (Тишина.) – Просто записываю то, что происходит.

– А-а, ясно, – только и произнесла Клэр.

И я подумала: может, она не до конца осознает тяжесть моего состояния? Меня удивил и насторожил ее тон. Довольно прохладный. Стало интересно, как мы расстались, когда виделись в последний раз.

– Ну и как ты живешь? Расскажи, – попросила она.

Что ей ответить? Мне внезапно захотелось дать ей почитать свой дневник, пусть сама узнает, но, конечно, этого я сделать не могла. Во всяком случае, пока. Кажется, столько хочется сказать, столько всего я хочу узнать. Про всю мою жизнь.

– Не знаю, – призналась я. – Трудно…

Должно быть, голос у меня сделался грустный, потому что она сразу же спросила:

– Крисси, милая, что-то случилось?

– Ничего, – быстро ответила я. – Я в порядке, просто… – И замолчала, не закончив предложения.

– Что, милая?

– Не знаю. – Я подумала о докторе Нэше, о том, что я ему наговорила. Могу ли я утверждать с уверенностью, что он не будет общаться с Беном? – Я просто в замешательстве. Кажется, я сделала большую глупость.

– О, я уверена, что не сделала. – Она вновь замолчала – что-то прикидывает? – и затем спросила: – Слушай, я могу поговорить с Беном?

– Его нет. – Я испытала облегчение: наконец разговор зашел о чем-то конкретном, осязаемом. – Он на работе.

– Ну да, точно, – сказала Клэр.

Какое-то время мы молчали. И вдруг разговор показался мне бессмысленным.

– Мне нужно увидеть тебя, – сказала я.

– «Нужно»? Не «хочется»?

– Нет же, – начала я, – конечно хочется…

– Расслабься, Крисси, – поспешила вставить она. – Я шучу. Я тоже хочу тебя увидеть. Ужасно хочу.

Я почувствовала облегчение. Я опасалась, что наш разговор вот-вот зайдет в тупик, закончится вежливым «до свидания» и вялым обещанием «как-нибудь созвониться». После чего еще одна дорога моей жизни навсегда закончится тупиком.

– Спасибо, – ответила я. – Спасибо!

– Крисси, мне так тебя не хватало! Я каждый день тебя вспоминала. Каждый божий день думала, что вот сейчас этот чертов телефон зазвонит и я услышу твой голос, и в то же время никогда не верила, что это будешь ты. – Она замялась. – Как… как твоя память? Сколько ты вспомнила?

– Не знаю, – ответила я. – Полагаю, лучше, чем было. Но многого я по-прежнему не помню. Я вспоминаю все, о чем писала в дневнике, вспоминаю тебя, Клэр. Я тут вспомнила вечеринку. Фейерверк на крыше. Ты пишешь картины, я учусь. Ничего особенного.

– А-а… Классная была тусовка! Господи, сто лет прошло! Мне столько тебе надо рассказать! Очень много!

Мне стало интересно, что она имеет в виду, но спрашивать я не стала. Подождет. Куда важнее сейчас узнать другое.

– Ты когда-нибудь уезжала? За границу, я имею в виду.

– Ну да, на полгода, – рассмеялась она. – Давно это было, познакомилась там с одним. Но ничего хорошего не вышло.

– Куда? Куда ты уезжала?

– В Барселону. А что?

– О! Так, ничего. – Я напряглась: неловко стало, что я не могу вспомнить даже таких подробностей из жизни собственной подруги. – Да просто кто-то что-то говорил. Вроде как ты уезжала в Новую Зеландию. Ошиблись, наверное.

– В Новую Зеландию? – усмехнулась она. – Не-а, ни разу не была. Никогда.

Значит, Бен солгал мне и в этом. Я никак не могу понять, зачем, почему он так старается выкинуть Клэр из моей жизни? Неужели «для моего же блага» – как и обо всем прочем, о чем он лгал?

Правда, теперь мне придется спросить его кое о чем другом – после разговора с Клэр я в этом уверена. Теперь я расскажу ему все, что знаю, и расскажу, откуда мне это известно.

Мы поговорили еще немного – в разговоре чередовались долгие паузы и торопливые излияния. Клэр рассказала, что была замужем, развелась, а теперь живет с Роджером. «Он ученый, – сообщила она. – Психолог. Хочет, чтобы я вышла за него замуж, а я не хочу спешить. Но я люблю его».

Было приятно говорить с ней, слышать ее голос. Все в ней казалось легким и знакомым. Как будто я вернулась домой. Обо мне она почти не спрашивала, очевидно понимая, что рассказать мне практически нечего. Временами она замолкала, и я думала: вот-вот она начнет прощаться. И обнаружила, что ни я, ни она не упоминали Адама.

– Вот что, – сказала она, – расскажи-ка мне про Бена. Давно вы с ним, ну…

– Снова вместе? Не знаю. Я даже не знала, что мы расставались.

– Я попыталась позвонить ему.

Я почувствовала, что напрягаюсь, хотя не совсем понимала почему.

– Когда?

– Сегодня днем. После твоего звонка. Думала, это он дал тебе мой номер. Он не взял трубку, правда у меня был только старый рабочий номер. Мне сказали, что он у них уже не числится.

Я почувствовала ужас. Оглядев спальню, поняла, что нахожусь в чужой, незнакомой комнате. И тут же поняла: она лжет.

– Вы часто общаетесь? – спросила я.

– Нет. В последнее время нет. – В ее голосе появились новые нотки, которые она попыталась скрыть, и мне это не понравилось. – Уже несколько лет не общались. – Она помедлила. – Я так за тебя волновалась!

Я испугалась. Испугалась, что Клэр скажет Бену, что я звонила, прежде чем я смогу поговорить с ним сама.

– Пожалуйста, не звони ему, – попросила я. – Не говори, что я тебе звонила, прошу тебя.

– Но, Крисси, – изумилась она, – почему?

– Мне этого не хочется.

Она тяжело вздохнула, а потом сказала, кажется даже сердито:

– Слушай, что вообще происходит?

– Не могу объяснить, – ответила я.

– Ну хоть попытайся!

Я не решилась заговорить об Адаме, но рассказала ей про доктора Нэша и воспоминания о номере отеля, о том, что Бен упорно рассказывает, что меня сбила машина.

– Думаю, он не говорит мне правды, потому что она меня расстроит, – заключила я; она молчала. – Клэр, что я могла делать тогда в Брайтоне?

Между нами протянулась долгая тишина.

– Крисси, если ты на самом деле хочешь знать, я тебе все расскажу, – наконец сказала она. – Во всяком случае то, что известно мне. Но не по телефону. Когда мы встретимся. Обещаю.

Правда. Она засияла впереди так близко, что, казалось, можно достать рукой.

– Когда ты сможешь прийти? – спросила я. – Сегодня? Вечером?

– Я бы не хотела встречаться у тебя. Не возражаешь?

– Почему?

– Ну просто… думаю… будет лучше, если мы увидимся в другом месте. Выпьем кофе.

Голос ее звучал весело, но как-то наигранно. Фальшиво. Я не совсем понимала, чего она боится, но согласилась.

– В Александра-паласе? – предложила она. – Тебе подходит? Очень легко добираться из Крауч-Энда.

– Годится, – ответила я.

– Классно! В пятницу? Давай в одиннадцать, тебя устроит?

Я ответила, что да. Должно устроить. Еще бы не устроило!

– Хорошо, – сказала я.

Клэр пояснила, на какие автобусы мне надо будет сесть, и я записала детали на листке бумаги. Поболтав еще несколько минут, мы распрощались, я достала дневник и начала писать.

– Бен? – позвала я, когда он вернулся домой. Он сидел в кресле и читал газету. У него был усталый, как будто невыспавшийся вид. – Ты мне доверяешь?

Он посмотрел на меня. Глаза его блеснули: в них была любовь и еще что-то, подозрительно похожее на страх. Что неудивительно. Такие вопросы я задавала, когда ему приходилось признаваться, что он сам злоупотреблял моим доверием. Он откинул волосы со лба.

– Конечно, милая. – Он встал, пристроился на подлокотнике моего кресла и взял мою руку. – Конечно.

Внезапно я осознала: я не уверена, что хочу продолжать.

– Ты говорил с Клэр?

Он посмотрел на меня.

– Клэр? – переспросил он. – Ты помнишь Клэр?

Я совсем забыла, что до того, как я вспомнила вечеринку с фейерверками, Клэр для меня не существовало.

– Смутно, – ответила я.

Он отвернулся и посмотрел на часы, стоявшие на каминной полке.

– Нет, – ответил он. – Кажется, она уехала. Много лет назад.

Я скривилась, точно от боли.

– Ты уверен? – спросила я.

Не могла поверить, что он снова лжет. Солгать мне именно про это – хуже некуда. То, что Клэр близко, меня нисколько не заденет, напротив, после встречи с ней я смогу вспомнить куда больше. Так зачем он врет? Мрачная мысль мелькнула в моем мозгу – то самое черное подозрение, – но я отогнала ее.

– Точно уверен? Скажи мне, куда она уехала?

Скажи, думала я, пока не поздно.

– Не помню, – ответил он. – В Новую Зеландию, кажется. Или Австралию, что-то такое.

Я ощутила, как ускользает надежда, но знала, что мне делать.

– Ты уверен? – переспросила я и решила смухлевать. – Мне вспомнилось, что она говорила мне, мол, хочется переехать в Барселону. Сто лет назад это было. – (Он промолчал.) – Ты уверен, что не куда-то туда?

– Ты вспомнила это? – удивился он. – Когда?

– Не знаю, – ответила я. – Просто ощущение.

Он сжал мою руку. Утешил, что называется.

– Тебе показалось.

– Ощущение было очень четким, – сказала я. – Ты точно уверен, что это была не Барселона?

– Нет, – вздохнул он. – Не Барселона. Австралия, я теперь припоминаю. Кажется, Аделаида. Не уверен. Прошло столько времени. – Он покачал головой. – Надо же, Клэр, – улыбнулся он. – Сто лет о ней не думал. Вот правда – сто лет!

Я закрыла глаза. Когда я их открыла, то увидела, что он смотрит на меня с широкой ухмылкой. Вид у него сделался глуповатый. Жалкий. Мне захотелось его ударить.

– Бен, я говорила с ней, – почти шепотом произнесла я.

Даже не знала, как он на это отреагирует. Никак, точно я ничего и не сказала, но глаза его блеснули.

– Когда? – спросил он; голос его был твердый как сталь.

Оставалось сказать ему правду или признаться, что я сама пишу историю моих дней.

– Сегодня, – призналась я. – Она мне сама позвонила.

– Она позвонила? – переспросил он. – Как? Как она тебя нашла?

Я решила соврать:

– Она сказала, что это ты дал ей номер.

– Какой номер! Бред! Как бы я дал ей номер? Ты уверена, что это была она?

– Она говорила, что вы периодически общаетесь, – ответила я. – Точнее, общались до недавнего времени.

Он отпустил мою руку, и она шлепнулась мне на колено, где и застыла мертвым грузом.

Он поднялся и повернулся ко мне:

– Что-что она сказала?!

– Она сказала, что вы с ней периодически общались. Несколько лет назад перестали.

Он наклонился ко мне. Я почувствовала, что от него пахнет кофе.

– То есть некая женщина ни с того ни с сего позвонила тебе? С чего ты вообще взяла, что это Клэр?

Я даже вытаращила глаза:

– Бен! Кто же еще? – Я улыбнулась.

То, что разговор предстоит нелегкий, я догадывалась, но что он обернется допросом, не думала, и это мне не понравилось.

Он пожал плечами:

– Ты же не знаешь. Столько было аферистов в прошлом, пытались пообщаться с тобой. Пресса, журналисты. Люди, которые прочли о тебе, о том, что случилось, и хотели услышать твою версию или хотя бы просто сунуть нос и посмотреть, как тебе на самом деле плохо и как ты изменилась. Они и раньше представлялись твоими знакомыми, чтобы разговорить тебя. Даже врачи, шарлатаны, точнее, вообразили, что могут тебе помочь. Гомеопаты. Адепты альтернативной медицины. Даже колдуны!

– Бен, многие годы она была моей лучшей подругой, – возразила я. – Я что, не знаю ее голоса? – (Он тут же сник, побежденный.) – Ты говорил с ней, правда? – Я заметила, что он сжимает и разжимает кулак. – Бен?

Он поднял на меня взгляд. Лицо его покраснело, в глазах стояли слезы.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Да, я говорил с Клэр. Она попросила меня периодически звонить ей и рассказывать, как ты себя чувствуешь. Раз в несколько месяцев мы созваниваемся.

– Почему ты мне не рассказывал? Почему, Бен? Почему? – (Он молчал.) – Ты просто решил, что будет легче, если ты спрячешь ее от меня? Придумаешь, что она уехала за границу? Так? Ты лгал, что она уехала, лгал, что я не писала никакого романа!

– Крис, что… – попробовал возразить он.

– Это нечестно, Бен! – не унималась я. – Ты не имел права скрывать это от меня. Обманывать меня только потому, что тебе так легче. Не имел права!

Он поднялся.

– Легче? – неожиданно громко произнес он. – Легче? Думаешь, я сказал тебе, что Клэр уехала за границу потому, что мне так было легче? Ты ошибаешься, Кристин. Ошибаешься. Мне тяжело. Очень тяжело. Я не стал рассказывать, что ты написала роман, потому что мне больно вспоминать, как сильно ты хотела написать еще один и каким ударом для тебя было осознание, что это невозможно. Я сказал тебе, что Клэр уехала за границу, потому что прекрасно помню, с какой болью ты говорила о ней, когда поняла, что она тебя бросила в том заведении. Бросила, как все остальные. – Он ждал моей реакции. – Об этом она тебе, конечно, не рассказала? – добавил он, когда не дождался ответа, а я подумала: нет, не рассказала, потому что она меня не бросила, как раз сегодня я прочла в своем дневнике, что она все время ко мне ходила.

Он продолжал:

– Значит, об этом она не рассказала? Что перестала ходить к тебе сразу же, как только поняла, что ты забываешь о ее существовании спустя пятнадцать минут после ее ухода? Ну да, она могла позвонить на Рождество и спросить, как у тебя дела, но это я всегда был рядом с тобой, Крис. Это я приходил к тебе каждый день. Это я был рядом, ждал, молился, чтобы ты поправилась настолько, чтобы я смог забрать тебя и привезти домой, чтобы ты жила со мной, в безопасности. Я! И не думай, что я лгал тебе, потому что для меня так легче. Это не так!

Я вспомнила, что сказал доктор Нэш, и посмотрела прямо в глаза собственному мужу. Только есть одна неточность, подумала я. Ты не все время был рядом.

– Клэр сказала, что ты со мной развелся.

Он замер, потом отшатнулся, точно его ударили. Открыл рот, тут же закрыл. Смотрелось это почти комично. Наконец он выдавил:

– Сука!

На его лице отразилась ярость. Мне показалось, что он вот-вот меня ударит, но тут же поняла, что мне плевать.

– Ты со мной разводился? Это правда?

– Милая…

Я поднялась.

– Скажи мне! – потребовала я. – Это правда?

Мы стояли друг против друга, я не знала ни того, что он собирается делать, ни того, чего жду от него я. Мне только хотелось, чтобы он сказал правду. Надоело слышать ложь.

– Правда или нет?

Он сделал шаг вперед, рухнул передо мной на колени, стал ловить мои руки.

– Любимая…

– Ты со мной развелся? Это правда? Правда, Бен?! – (Он опустил голову, потом посмотрел на меня широко раскрытыми, испуганными глазами.) – Бен! – закричала я, и у него на глазах появились слезы. – Она рассказала мне и про Адама. Что у нас был сын. Я знаю, что он погиб.

– Прости меня, – сказал он. – Мне так стыдно. Я думал, так будет лучше. – А потом, все еще слегка всхлипывая, он пообещал, что расскажет мне все.

Окончательно стемнело, вечер сменился ночью. Бен зажег лампу, и мы сидели, освещенные розоватым светом, напротив друг друга, за обеденным столом. Между нами лежала куча фотографий, тех самых, которые я уже смотрела сегодня. Я притворно удивлялась, когда он показывал мне снимки, один за другим, рассказывая, когда и где был сделан каждый. Особенно много он говорил о снимках с нашей свадьбы – какой это был дивный день, какая я была красивая, но потом загрустил.

– Я не переставал любить тебя, Кристин, – сказал он. – Ты должна в это поверить. Это все из-за твоей болезни. Тебя пришлось поместить в пансионат, и… и… я не выдержал. Я не должен был отступать. Должен был бороться за тебя. Бороться. Но они… мне не разрешали с тобой видеться, и я… Они сказали, что так будет лучше.

– Кто? – переспросила я. – Кто так сказал? Врачи?

Он посмотрел на меня. Веки его покраснели и опухли – он плакал.

– Да, – ответил он. – Врачи. Сказали, что так будет лучше для тебя. Что это единственный способ… – Он вытер слезу. – Я сделал так, как они сказали. И жалею об этом. Надо было бороться за тебя. Я поступил, как последний слабак и дурак. – Голос его стал тише, он почти шептал. – Я перестал ходить к тебе, да. Но это было только ради тебя, Кристин. Я сам еле выдержал это, но выдержал ради тебя. Поверь мне. Ради тебя и нашего сына. Но я не разводился с тобой, то есть не совсем. Вот здесь – нет. – Он подался вперед, взял мою ладонь и прижал к своей груди. – Вот тут ты всегда была моей женой. Мы всегда были вместе.

Я ощутила мокрый хлопок его рубашки – он весь взмок. Ощутила биение его сердца. Его любовь.

Какая я была дура! – подумала я. Позволила себе поверить, что все это он сделал, чтобы причинить мне боль. На самом деле он сделал это ради любви. Я не могу его осуждать. Мне нужно попытаться понять его.

– Я прощаю тебя, – сказала я.

Четверг, 22 ноября

Сегодня я открыла глаза и увидела мужчину, сидевшего на стуле в комнате, в которой я проснулась. Он сидел неподвижно. Наблюдал за мной. Ждал.

Я не стала паниковать. Я не знала, кто он, но паниковать не стала. Какая-то часть меня знала, что так надо. Что он имеет право здесь быть.

– Кто вы? – спросила я его. – Как я сюда попала?

Он объяснил мне. Я не ощутила ни ужаса, ни недоверия. Я все поняла. Отправилась в ванную и принялась рассматривать свое отражение, точно давно забытого родственника или призрак умершей матери. Осторожно. С любопытством. Оделась, привыкая к тому, что мое тело выглядит и ощущается совсем иначе. Съела завтрак, смутно осознавая, что когда-то стол накрывали на троих. Поцеловала мужа на прощание – и мне не показалось, что я делаю что-то не так, затем, не задумываясь и не спрашивая себя ни о чем, направилась к шкафу и достала из коробки этот дневник. Я сразу же поняла, что это за блокнот. Его я и искала.

Теперь то, что случилось, почти вышло на поверхность. В один прекрасный день я проснусь – и буду знать. И все обретет смысл. Но даже тогда, и я это понимала, я никогда не стану нормальной. Моя история практически стерлась. Целые годы жизни исчезли без следа. Есть то, чего мне никто не расскажет. Ни доктор Нэш, который знает меня лишь по моим собственным рассказам и по записям в моей истории болезни. Ни Бен. Ведь что-то происходило и до него, и уже тогда, когда мы жили вместе, а я не стала ему рассказывать. Мои секреты.

Но есть один человек, который может знать. Есть человек, который может сделать так, чтобы картина стала полной, чтобы я узнала правду. О том, к кому я ездила в Брайтон. О том, почему моя лучшая подруга исчезла из моей жизни.

Я прочитала свой дневник до конца. Завтра я встречаюсь с Клэр.

Пятница, 23 ноября

Я пишу это дома. Теперь я точно знаю, что этот дом мой. Я прочла дневник от корки до корки и встретилась с Клэр. Теперь я знаю все. Клэр обещала мне, что больше меня не бросит, что она вернулась ко мне окончательно. Передо мной лежит потертый конверт с моим именем. Артефакт. Все на своих местах. Мое прошлое обретает смысл.

Скоро придет мой муж, и я жду его. Я люблю его. Теперь мне это точно известно.

Я расскажу ему про дневник и Клэр, и мы с ним сможем помочь друг другу.

Я вышла из автобуса, был прекрасный ясный день. Воздух наполнен голубым зимним морозцем, земля так и звенела. Клэр сказала, что будет ждать на вершине холма, у главной лестницы, ведущей во дворец, так что я сложила листок с ее инструкциями и принялась карабкаться вверх по покатому склону, огибавшему парк. Это заняло больше времени, чем я ожидала, и мне, не совсем еще привыкшей к своему новому, постаревшему телу, пришлось отдыхать на самом верху. Я вспомнила, что когда-то была в неплохой форме. Во всяком случае, куда лучше, чем теперь. Наверное, пора заняться фитнесом.

Парк постепенно уступал место широкому полю с подстриженной травой, крест-накрест расчерченному бетонными дорожками – тут и там были расставлены урны, бродили женщины с колясками. Я поняла, что волнуюсь. Не знала, чего ждать. Откуда мне было знать, как она выглядит сейчас? Та Клэр, которую мне удавалось вспомнить, часто носила черное. Джинсы, футболки; я вижу ее в тяжелых ботинках и тренче. Или в длинной юбке, сшитой из вареной ткани, которую можно описать словом «летящая». Я не могла представить, какой она стала сейчас, в нашем с ней возрасте, и уж тем более не могла предположить, во что она теперь одевается.

Посмотрела на часы. Я пришла заранее. Не задумываясь, я сказала себе, что Клэр вечно опаздывает – и тут же удивилась: откуда я могу это знать, из каких глубин памяти это выуживаю? Надо же, сколько всего находится почти на поверхности. Столько воспоминаний, они снуют, точно серебристые рыбешки в мелкой протоке. Я решила подождать ее на скамеечке.

По траве лениво тянулись длинные тени. За деревьями от меня убегала полоска домов, громоздившихся, казалось, один на другой. Вздрогнув, я подумала, что, должно быть, один из этих домиков – мой. А я не могу отличить его от прочих.

Я представила, как зажигаю сигарету и глубоко, нервно затягиваюсь, сопротивляясь желанию встать и начать ходить туда-сюда. Я до смешного нервничала. Хотя для этого не было причин. Клэр была моей подругой. Моей лучшей подругой. Ничего страшного. Я в безопасности.

На скамейке облезала краска, и я принялась отдирать ее, обнажая влажное дерево. Кто-то нацарапал на сиденье две пары инициалов, обвел сердечком и поставил дату. Я закрыла глаза. Удастся ли мне когда-нибудь привыкнуть к тому, что я живу в том году, в котором живу? Я вдохнула запах: сырая трава, хот-доги и бензин.

На мое лицо легла тень, и я открыла глаза. Рядом со мной стояла женщина. Высокая, с копной рыжих волос, в брюках и короткой дубленке. За ее руку цеплялся маленький мальчик с пластиковым футбольным мячом под мышкой.

– Извините, – сказала я, отодвигаясь, чтобы они смогли устроиться вдвоем рядом со мной, но женщина неожиданно улыбнулась.

– Крисси! – воскликнула она. Голос Клэр. Я узнала бы его из тысячи. – Крисси, милая! Это я!

Я перевела взгляд с мальчика на ее радостное лицо. Там, где была гладкая кожа, появились морщинки, уголки глаз опустились, чего не было у той Клэр, которую я себе представляла, но это была она. Без сомнения.

– Господи, как я за тебя волновалась! – Она подтолкнула малыша ко мне. – А это Тоби. – (Мальчик посмотрел на меня.) – Ну же, скажи: «Привет!»

Сначала мне показалось, что она обращается ко мне, но тут мальчик сделал шаг вперед. Я улыбнулась. Но у меня в голове вертелась одна мысль: «Это Адам?», хотя я прекрасно знала, что этого никак не могло быть.

– Привет, – сказала я Тоби.

Он пробормотал что-то неразборчивое, потом обернулся к Клэр и спросил:

– Можно мне теперь поиграть?

– Только недалеко. Хорошо? – Она погладила Тоби по голове, и он умчался в парк.

Я обернулась к ней. На секунду мне самой захотелось, как Тоби, развернуться и бежать прочь – настолько велика была пропасть между нами, но тут она протянула ко мне руки.

– Крисси, милая! – воскликнула она, и пластмассовые браслеты на ее запястьях звякнули, стукнувшись друг о друга. – Я скучала по тебе. Как же мне тебя не хватало!

Тяжесть, давившая на меня, вдруг стала легче облака и улетучилась, и я, всхлипывая, рухнула в ее объятия.

На кратчайший миг мне показалось, что я знаю о ней все и о себе тоже. Точно пустота, зиявшая в моей душе, озарилась светом ярче солнца. История – моя история – промелькнула перед моим мысленным взором быстрее молнии, не оставив мне ни малейшего шанса поймать ее.

– Я тебя помню, – всхлипывала я. – Слышишь, я тебя помню!

И тут все вокруг исчезло, и в моей душе вновь воцарилась тьма.

Мы сели на скамейку и долго молча смотрели, как Тоби играет в мяч со стайкой мальчишек. Я была счастлива воссоединиться с забытым прошлым, но никак не могла преодолеть неловкость, возникшую между нами. В голове крутился обрывок фразы: «…не обошлось без Клэр».

– Как ты? – наконец спросила я, и она рассмеялась:

– Если честно – схожу с ума.

Она достала из сумки пачку табака.

– Ты, случайно, не начала опять? – поинтересовалась она, протягивая мне пачку.

Я покачала головой, снова ощутив, что эта женщина знает обо мне куда больше, чем я сама.

– Почему? – спросила я.

Не переставая скручивать сигарету, она кивнула в сторону своего сына:

– У Тоби СДВГ. Он не спал всю ночь, ну и я, естественно, тоже.

– СДВГ? – переспросила я.

– Прости, – улыбнулась она. – Это относительно новое понятие, как я понимаю. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Приходится давать ему «риталин», хотя мне это очень не нравится. Но ничего не поделаешь. Все остальное мы уже пробовали – не помогает. А без него он настоящий бесенок. Ужас просто.

Я посмотрела на бегавшего вдалеке мальчика и подумала: мы с ним похожи. Надломленный дух в здоровом теле.

– Но сейчас-то все в порядке?

– Ну да, – со вздохом сказала она, пристроила на коленях сигаретную бумагу, свернула ее в трубочку и принялась аккуратно наполнять табаком. – Иногда он просто выматывает меня. Кризис двух лет нон-стоп.

Я улыбнулась. Я понимала, о чем она, но лишь теоретически. Мне не с чем было сравнивать, ведь я не помнила, каким был Адам в возрасте Тоби и младше.

– Тоби ведь совсем малыш? – сказала я.

– Ты намекаешь на то, что я старовата для мамаши? – засмеялась она и лизнула клейкую полоску на сигаретной бумаге. – Да, я поздно его родила. Мы были уверены, что ничего подобного уже не случится, так что были неосторожны.

– О! Ты хочешь сказать…

– Ну, не сказала бы, что это произошло случайно, – снова рассмеялась она, – но, скажем так, я сильно удивилась. – Она сунула сигарету в рот. – Ты помнишь Адама?

Я взглянула на нее. Она отвернулась от меня, чтобы заслонить от ветра огонек зажигалки, так что я не видела выражения ее лица и не смогла понять, нарочно она сменила тему или просто спросила.

– Нет, – ответила я. – Несколько недель назад я вспомнила, что у нас был сын, и с тех пор писала в дневник, не забывая об этом. Это как камень на груди. Но нет. Я совсем его не помню.

Она выпустила облачко голубоватого дыма:

– Жаль. Чертовски жаль! Но Бен ведь показывает тебе фотографии? Разве это не помогает?

Я подумала: мне столько надо ей сказать. Кажется, они с Беном когда-то общались, дружили. Мне стоило быть осторожнее, тем не менее я чувствовала все возрастающую потребность говорить и слушать правду.

– Да, фото он мне показывает. Но почему-то нигде в доме нет его портретов. Говорит, чтобы я не расстраивалась. Он их спрятал. – Я чуть не сказала: «И запер на ключ».

Ее это как будто удивило.

– Спрятал? Серьезно?

– Ну да, – ответила я. – Он считает, что я слишком расстроюсь, если случайно найду его портрет.

Клэр кивнула:

– Ты можешь не узнать его? Не понять, кто это такой?

– Ну, наверное.

– Возможно, он и прав, – сказала Клэр. – Теперь, когда его нет с вами.

«Нет с нами», – повторила я про себя. Как будто он просто переехал и теперь живет отдельно, ходит с подружкой в кино и покупает булочки в магазинчике за углом. Хотя я все понимала. Понимала потребность в негласном уговоре не упоминать о смерти Адама. Еще не время. Понимала, что Клэр тоже хочет защитить меня.

Я промолчала. И попыталась представить, каково это – каждый день видеть собственного сына в те времена, когда дни мои еще текли чередой, а не отпиливались один от другого, как чурбаки от бревна. Представить, что когда-то я узнавала своего сына, просыпаясь утром, могла строить планы и с нетерпением ждать Рождества или дня его рождения.

Просто смешно, подумала я. Теперь я не вспомню даже, когда у него был день рождения.

– А тебе бы не хотелось его увидеть?..

Сердце мое так и подпрыгнуло.

– У тебя есть фотографии? – спросила я. – Я могу их посмотреть?

Кажется, ее это удивило.

– Ну конечно! – ответила она. – Целая куча. Только дома.

– А можно мне одну? – спросила я.

– Ну да, но…

– Пожалуйста. Это очень важно для меня.

Она накрыла мою ладонь своей:

– Ну конечно. В следующий раз обязательно захвачу. Только… – Она не договорила, вдалеке раздался крик; к нам с плачем бежал Тоби, а за его спиной продолжалась игра в футбол. Клэр выругалась сквозь зубы. – Тоб! Тоби! Что случилось? – (Он не остановился.) – Черт! Пойду выясню, что там.

Она побежала и присела на корточки перед сыном, очевидно расспрашивая, что случилось. Я посмотрела под ноги. Тропинка поросла мхом, и то тут, то там бетон пробивали травинки, стремясь к свету. Я была довольна. Клэр не просто подарит мне фотографию Адама. Она сделает это в следующий раз. А это значит, мы станем видеться чаще. Я понимала, что каждая наша встреча будет казаться мне первой. Какая досада – всякий раз забывать, что у тебя нет памяти.

И еще. Легкая грусть, с которой она говорила про Бена, заставила меня поверить: бред это, ничего между ними не было.

Она вернулась.

– Все в порядке, – объявила Клэр и, бросив сигарету, растерла ее каблуком. – Мячик не поделили, вот и все. Пройтись не хочешь? – Я кивнула, и она повернулась к Тоби: – Хочешь мороженое, сынок?

– Да, – ответил он.

Мы втроем направились к зданию. Тоби держал мать за руку. Как он похож на мать! Тот же огонь в глазах.

– Мне тут очень нравится, – сказала Клэр. – Такой вид… вдохновляющий.

Я посмотрела на серые дома и купы зелени:

– Это точно. Ты все еще рисуешь?

– Если это можно так назвать. Скорее, краску перевожу. Все стены в нашем доме увешаны моей мазней, но больше ни у кого моих картин нет, – посетовала она. – А жаль.

Я улыбнулась. Правда, не стала вспоминать о своей книге, хотя и хотела узнать, читала ли она ее и что думает. Я спросила:

– Чем же ты теперь занимаешься?

– Вот Тоби воспитываю. Он на домашнем обучении.

– Ясно, – ответила я.

– Не то чтобы мы этого хотели, – добавила она. – Его просто не берут в школу. Говорят, он постоянно нарушает дисциплину. Они с ним не справляются.

Я посмотрела на ее сына – он шел с нами, держа мать за руку, и казался совершенно спокойным. Клэр пообещала купить ему мороженое, и он был счастлив. Невозможно поверить, что передо мной трудный ребенок.

– Каким был Адам? – спросила я.

– Ребенком? – уточнила она. – Хороший мальчик. Очень вежливый. Послушный, ну, ты понимаешь.

– Я была хорошей матерью? Он был счастлив?

– О Крисси! Да. Да. Адама любили, как никого другого. Ты этого не помнишь? У вас долго не получалось. Потом была внематочная беременность. Мне показалось, ты уже отчаялась забеременеть снова, а затем появился Адам. Вы были так счастливы. И тебе нравилось ходить беременной. Мне вот совсем не понравилось. Ходишь раздутая, как бочка, и тошнит все время. Ужас. Но ты – другое дело. Ты вся светилась. Крисси! Ты словно озаряла помещение, стоило тебе войти.

Несмотря на то что мы шли, я закрыла глаза и попыталась вспомнить или хотя бы представить себе свою беременность. Ни то ни другое не вышло.

Я взглянула на Клэр:

– А потом?

– Потом ты родила. Это было удивительно. Разумеется, Бен был рядом. И я приехала, как только смогла. – Она остановилась и посмотрела на меня. – Матерью ты была прекрасной, Крисси. Адам был счастливым ребенком. За ним ухаживали, его любили. Больше всех на свете.

Я попыталась вспомнить свое материнство и детство сына. И снова ничего не вышло.

– А Бен?

Она помедлила, потом ответила:

– Бен был хорошим отцом. Всегда. Он очень любил сына. Каждый вечер летел с работы на крыльях, чтобы увидеть его. Когда малыш сказал первое слово, он созвал всех, чтобы объявить об этом. И когда он начал ползать, а потом сделал первый шаг. Как только сын научился ходить, Бен стал водить его в парк, играть с ним в футбол, возился с ним. А Рождество! Столько игрушек! Думаю, единственная причина, по которой вы тогда ссорились, – это дикое количество игрушек, которое покупал Бен. Ты боялась, что он испортит сына.

Внезапно я ощутила укол сожаления, мне захотелось просить прощения у сына за то, что я когда-либо хотела ему в чем-то отказать.

– Теперь бы я позволила ему все, что бы он ни захотел, – вздохнула я. – Если бы только могла.

Она грустно посмотрела на меня:

– Я знаю. Знаю. Но можешь утешать себя тем, что он никогда ни в чем не нуждался.

Мы пошли дальше. Возле тропинки стоял фургончик с мороженым, и мы направились в его сторону. Тоби дернул мать за руку. Она наклонилась к нему и, достав из кошелька банкноту, протянула ему.

– Выбери один шарик! – закричала она ему вслед. – Только один! И не забудь сдачу!

– Клэр, а сколько было Адаму, когда я потеряла память?

Она улыбнулась:

– Года три. Или четыре. Не больше.

Я почувствовала, что ступаю на опасный путь. Но у меня не оставалось выхода. Если я хочу узнать правду.

– Врач сказал, что на меня напали. В Брайтоне. Что я там делала?

Я смотрела на Клэр, прямо в лицо. Казалось, она принимает решение, взвешивая за и против, обдумывая.

– Точно не знаю, Крисси, – наконец ответила она. – И никто не знает.

Мы замолчали и какое-то время наблюдали за Тоби. К тому времени он уже купил мороженое и теперь сосредоточенно его разворачивал. Пауза затягивалась. Если я не заговорю, подумала я, мы так и будем молчать.

– Я изменяла мужу, так?

Реакции не последовало. Она не вздохнула, не задержала дыхание: да ты что, ничего подобного! Лицо ее не выглядело удивленным. Клэр пристально, спокойно посмотрела на меня:

– Да. Ты изменяла Бену.

Голос ее был бесстрастным. Интересно, что она подумала обо мне тогда и что думает сейчас.

– Расскажи, – попросила я.

– Хорошо, – ответила она. – Но давай где-нибудь присядем. Кофе хочу – умираю.

И мы пошли к главному зданию.

В кафетерии, служившем также и баром, оказались простенькие столы и стулья из стальных трубок. По стенам были расставлены кадки с пальмами, но всякий раз, когда открывалась дверь и в помещение врывался ледяной воздух, от уюта не оставалось и следа. Мы уселись за столиком и принялись греть руки о стаканчики с кофе.

– Расскажи, что произошло, – потребовала я снова. – Мне нужно знать.

– Не так просто ответить на твой вопрос. – Клэр говорила медленно, осторожными шагами вступая на неизведанную землю. – Думаю, это началось вскоре после рождения Адама. Когда первые восторги прошли, настал особенно трудный период. – Она помедлила. – Это же чертовски тяжело, по себе знаю. Видеть, что ты связана по рукам и ногам, и деться некуда. Только потом, оглядываясь на прошлое, мы понимаем, что происходило на самом деле. – Я кивнула, но не понимала, о чем она, ведь в моем случае оглянуться назад было невозможно, но она продолжила: – Ты тогда много плакала. Беспокоилась, что утратила внутреннюю связь с сыном. В общем, как обычно. Мы с Беном делали, что могли, ну и твоя мать, когда приезжала, но вам приходилось туго. И даже когда худшее было позади, тебе все равно не стало легче. Ты никак не могла снова начать работать. Звонила мне посреди дня, расстроенная. Говорила, что у тебя ничего не получается. Ты не имела в виду материнство – по Адаму было прекрасно видно, что он счастлив. У тебя никак не получалось снова начать писать. Я приходила и заставала тебя в расстроенных чувствах. Ты плакала, не таясь. – (Я ждала, что будет дальше; какое еще потрясение меня ждет.) – И с Беном ты ссорилась постоянно. Ты укоряла его: мол, ему-то легко живется, а вот тебе… Он предлагал нанять няню, но…

– Но что?

– Ты говорила: как это на него похоже. Затыкать проблему деньгами. В чем-то ты была права, но, понимаешь… Наверное, ты была к нему не совсем справедлива.

«Видимо, все так», – решила я. И мне пришло в голову, что тогда у нас водились деньги. Куда больше, чем когда я потеряла память, и уж точно больше, чем сейчас. Должно быть, моя болезнь здорово истощила наши финансы.

Я попыталась представить себя тогда: вот я ссорюсь с Беном, ухаживаю за сыном, пытаюсь писать. Бутылочки с молоком, Адама, сосущего мою грудь. Грязные пеленки. Утром думаю только об одном: накормить ребенка и поесть самой; мое единственное желание в течение дня – завалиться спать… И понимаю, что это невозможно, а засесть за письменный стол – тем более. Я запросто представляю все это и физически ощущаю, как медленно разгорается во мне чувство негодования и обиды.

Но это лишь мое воображение. Вспомнить мне по-прежнему ничего не удается. Рассказ Клэр по-прежнему не имеет ко мне никакого отношения.

– Значит, я завела роман?

Она посмотрела на меня:

– Тогда я не работала. Только рисовала. И предложила приходить два раза в неделю и присматривать за Адамом, чтобы ты могла писать. Я настояла на этом. – Она накрыла мою ладонь своей. – Я виновата, Крисси. Это я предложила тебе выбираться в кафе.

– В кафе? – не поняла я.

– Я подумала, что неплохо бы тебе выбираться куда-нибудь. Подышать другим воздухом. На пару часов в неделю отвлечься от домашних дел. Прошло несколько недель, и ты сказала, что тебе стало легче. Что ты чувствуешь себя хорошо и работа сдвинулась с места. Ты стала ходить в то кафе почти каждый день, брала с собой Адама, когда я не могла остаться с ним. Но я обратила внимание, что ты начала по-другому одеваться. Словом, известная история. Правда, я не сразу поняла, в чем дело. Решила, что ты просто воспрянула духом. Стала увереннее в себе. Но однажды вечером мне позвонил Бен. Мне кажется, он выпил. Бен рассказал, что вы ссоритесь больше обычного, что он не знает, что делать. И что вы перестали заниматься сексом. Я стала успокаивать его: мол, это из-за ребенка и он зря переживает. Но…

Я перебила ее:

– Я с кем-то встречалась?

– Я задала тебе тот же вопрос. Поначалу ты все отрицала, но я сказала, что я не дура и Бен тоже не дурак. Мы начали ссориться, и тебе пришлось сказать мне правду.

Правду. Без прикрас и глянца. Голые факты. Банальнее некуда: я трахалась с мужиком, с которым познакомилась в кафе, пока моя лучшая подруга сидела с моим сыном, а муж зарабатывал деньги, чтобы я смогла надеть на свидание с другим красивое платье и соблазнительное белье. Я легко представила себе торопливые телефонные разговоры, свидания, которые приходилось отменять из-за непредвиденных обстоятельств, жалкие и гаденькие торопливые встречи с тем, кто тогда показался мне… интереснее, привлекательнее, лучше в постели, богаче, чем мой муж. Неужели это его я ждала тогда в отеле, это он напал на меня и лишил прошлого и будущего?

Я закрыла глаза. И вспомнила. Руки, схватившие мои волосы, сдавившие мне горло. Моя голова в воде. Я задыхалась и плакала. Вспомнила, о чем я тогда думала. Я хочу увидеть сына, хочу увидеть мужа. Зачем я с ним так поступила? Изменила ему с этим человеком. И теперь даже не смогу попросить прощения. Никогда.

Открыв глаза, я увидела, что Клэр держит меня за руку.

– Все хорошо? – спрашивает она.

– Скажи мне.

– Я не знаю…

– Прошу тебя, скажи. Кто это был?

– Ты сказала, – вздохнула она, – что встречаешься с завсегдатаем того кафе. Сказала, что он славный. И привлекательный. Что ты не хотела до этого доводить, но не смогла остановиться.

– Как его звали? – спросила я. – Кто это был?

– Не знаю.

– Как не знаешь?! – воскликнула я. – Хотя бы имя! Имя человека, который так со мной поступил!

Она посмотрела мне в глаза:

– Крисси, ты не назвала его имени. Просто сказала, что вы познакомились в кафе. Думаю, ты не хотела мне о нем рассказывать. Во всяком случае, больше, чем надо.

Я ощутила, как ускользает от меня еще одна надежда, как уносит ее бурный речной поток. Выходит, я никогда не узнаю, кто это сделал.

– И что случилось?

– Я сказала, что, на мой взгляд, ты делаешь глупость. Что тебе надо бы подумать об Адаме, да и о Бене тоже. И что пора тебе порвать с этим типом, перестать с ним встречаться.

– Но я не послушала.

– Нет, – ответила она. – Во всяком случае, сначала. Мы поругались. Я сказала, что ты ставишь меня в отвратительное положение. Бен был и моим другом. И значит, ты и меня вынуждала обманывать его.

– А дальше? Сколько это продлилось?

Помолчав, она сказала:

– Не знаю. Однажды – спустя пару недель после нашей ссоры – ты объявила, что все кончено. Кажется, ты сказала тому человеку, что дальше так продолжаться не может, что ты сделала ошибку. Глупую. Безумную.

– Я соврала?

– Не знаю. Хотя нет. Не думаю. Мы с тобой не лгали друг другу. Никогда. – Она подула на свой кофе. – Спустя еще пару недель тебя нашли в Брайтоне. Что происходило в эти недели, я понятия не имею.

Должно быть, эта фраза – «Что происходило в эти недели, я понятия не имею» – стала последней каплей, и я окончательно осознала, что, скорее всего, не узнаю имя того, кто на меня напал, и в этот момент меня прорвало. Я силилась сдержаться, но не смогла. Звук, вырвавшийся из моего горла, напоминал одновременно и вздох, и вой – так кричит раненый зверь. Тоби оторвался от книжки-раскраски. Все прочие посетители кафе оглянулись и посмотрели на меня – на сумасшедшую, у которой отшибло память. Клэр схватила меня за руку.

– Крисси! – испуганно воскликнула она. – Что с тобой?

Я всхлипывала, грудь моя тяжело вздымалась, мне стало трудно дышать. Я оплакивала все годы, которые потеряла и которые еще предстоит потерять – с сегодняшнего дня и до самой смерти. Я плакала оттого, что, как ни тяжело было Клэр рассказывать о моем романе, муже и сыне, завтра или послезавтра ей придется проделать то же самое. И главное – плакала оттого, что понимала: во всем виновата только я, я сама.

– Прости, – сказала я. – Прости меня.

Клэр поднялась и подошла ко мне. Она обняла меня за плечи.

– Ну все, все, – говорила она, пока я всхлипывала. – Все хорошо, Крисси, милая. Я с тобой.

Мы ушли из кафе. Тоби, точно не желая уступать мне в эксцентричности, принялся бушевать – разбросал по полу раскраски и опрокинул стаканчик с соком. Прибравшись за ним, Клэр сказала:

– Хочу проветриться. Пошли?

И теперь мы сидели на одной из скамеек с видом на парк, повернувшись друг к другу. Клэр держала мою руку в своей и поглаживала, как будто желая согреть.

– Я… – начала я. – У меня было много мужчин?

– Нет, – покачала она головой. – Вообще никого. Когда мы были студентками – пожалуй. Но в юности всякое бывает. А когда ты познакомилась с Беном, все кончилось. Ты ему не изменяла.

Я задумалась: чем же меня пленил тот мужчина в кафе? По словам Клэр, я сказала ей, что он был славный и привлекательный. И все? Как я могла? Неужели я была такой пустышкой?

Ведь мой муж тоже славный. И привлекательный. Но мне этого показалось мало.

– А Бен знал о том, что у меня появился другой?

– Сначала нет. Узнал, когда тебя нашли в Брайтоне. Это стало для него страшным ударом. Для всех нас. Поначалу было непонятно, выживешь ли ты. Позже Бен спросил меня, знаю ли я, что ты делала в Брайтоне. И я ему рассказала. Пришлось. Сначала полиции, а потом… У меня не было иного выхода, кроме как рассказать Бену.

Меня снова кольнуло, я ощутила вину: заставила собственного мужа, отца моего сына, ломать голову над вопросом: что его жена делала за столько километров от Лондона? Как я могла с ним так поступить?

– Правда, он простил тебя, – сказала Клэр. – И ни разу не упрекнул. Он хотел лишь, чтобы ты была живой и здоровой. Он все бы за это отдал. В буквальном смысле. Я не преувеличиваю.

Я почувствовала прилив любви к мужу. Настоящей любви, той, что не требует вопросов и подтверждений. Несмотря на все, он снова был рядом. Ухаживал за мной.

– Ты поговоришь с ним? – спросила я.

– Конечно! – улыбнулась Клэр. – Но о чем?

– Он не говорит мне правды, – пожаловалась я. – Точнее, не всегда говорит. Пытается защитить меня. Рассказывает лишь о том, с чем, по его мнению, я смогу справиться, то, что я захочу слушать.

– Бен не стал бы этого делать, – возразила она. – Он любит тебя. И всегда любил.

– Да, – ответила я, – но он не знает, что мне все известно. Не знает, что я все записываю. Он не рассказывает про Адама, пока я сама не начинаю задавать вопросы. Не говорит, что уходил от меня. Рассказывает, что ты уехала на край света. Клэр, он решил, что мне уже не выкарабкаться, и махнул на меня рукой. Каким бы он ни был до этого, он махнул на меня рукой. Не хочет, чтобы я ходила к врачу: считает, что это уже не поможет, но у меня есть врач. Его зовут доктор Нэш. Мы видимся тайно. Я не могу рассказать об этом Бену.

Клэр изменилась в лице. На нем было написано разочарование. Во мне, как я догадалась.

– Нехорошо это, – сказала она. – Ты должна признаться ему во всем. Он тебя любит. Доверяет тебе.

– Не могу. Он только пару дней назад признался, что общается с тобой. До этого утверждал, что вы не общались много лет.

Выражение ее лица изменилось – от разочарования не осталось и следа. В первый раз за встречу я увидела, что она удивилась.

– Крисси!

– Это правда, – ответила я. – Я знаю, что он меня любит. Но мне нужно, чтобы он был со мной честен. Во всем. Я не помню собственного прошлого. И помочь мне может только он. Мне нужна его помощь.

– Значит, тебе нужно попросту поговорить с ним. Доверься ему.

– Но как?! – воскликнула я. – Он столько врал мне. Как я могу ему доверять?

Она сжала мои руки:

– Крисси, Бен любит тебя. И ты это знаешь. Больше жизни. И всегда любил.

– Но… – начала я.

Она вновь перебила меня:

– Ты должна доверять ему. Это единственный выход. Рассказать ему правду. Про доктора Нэша. Про то, что ты пишешь. Только так.

В глубине души я понимала, что она права, но никак не могла убедить себя рассказать Бену про свой дневник.

– Но ведь он может захотеть его прочитать.

Она прищурилась:

– Значит, в нем есть то, что ты бы не хотела ему показывать, так, Крисси?

Я отвернулась. Мы молчали. Она открыла сумочку.

– Крисси, я хочу тебе кое-что отдать. Это дал мне Бен, когда решил, что ему нужно уйти от тебя. – Она достала конверт, мятый, но заклеенный. – Он сказал мне, что там все написано. – (Я уставилась на конверт; на нем большими буквами было написано мое имя.) – Он просил отдать его тебе, если я решу, что ты достаточно поправилась для того, чтобы прочесть это письмо. – (Я посмотрела на нее; меня переполняли разнообразные чувства: волнение, страх.) – Думаю, тебе пора это сделать.

Я забрала у нее письмо и положила его в сумочку. Не знаю отчего, но мне не хотелось читать его здесь, на глазах у Клэр. Может, боялась, что она догадается о том, что там написано, по выражению моего лица, и его содержимое перестанет быть только нашим с Беном секретом.

– Спасибо, – сказала я, но она не улыбнулась.

– Крисси, – начала Клэр и, опустив голову, уставилась на свои руки, – есть причина, по которой Бен говорит тебе, что я уехала из страны. – (Я почувствовала, что мой мир начинает меняться, хотя, в какую сторону, пока не понимала.) – Я должна кое-что тебе рассказать. О том, почему мы перестали общаться.

И я все поняла. Ей не надо было ничего говорить. Недостающий фрагмент мозаики, разгадка тайны развода с Беном и исчезновения из моей жизни лучшей подруги. Как и объяснение того, отчего мой муж солгал об этом.

– Так это правда, – произнесла я. – Господи, это правда! Ты встречаешься с Беном. Трахаешься с моим мужем.

Она в ужасе взглянула на меня.

– Нет! – запротестовала она. – Нет!

Меня обуяла железная уверенность в собственной правоте. Захотелось закричать: «Ты врешь!» Но я этого не сделала. Я собиралась спросить ее о том, что же это за причина, и тут она что-то смахнула с глаз. Слезинку? Не знаю.

– Теперь нет, – прошептала она и снова опустила голову. – Но да, мы были любовниками.

Я часто думала, что же я испытаю, когда услышу правду. Но уж во всяком случае не облегчение. Тем не менее, как ни парадоксально, именно его я и ощутила. Потому, что она все-таки сказала правду? Потому, что теперь у меня есть разумное и достоверное объяснение всему? Не знаю. Но куда-то ушли страх и боль, которые, по моему мнению, я уж точно бы испытала в тот момент. Может, я даже обрадовалась, ощутив легкий укол ревности – железное доказательство того, что я люблю мужа. Или подумала: ну вот и Бен мне изменял, не только я ему. Теперь мы квиты.

– Расскажи, – попросила я шепотом.

Она не подняла головы.

– Мы всегда были близкими друзьями, – ласково сказала она. – Мы трое: ты, я и Бен. Но между ним и мной никогда ничего не было. Ты должна поверить. Никогда. – (Я попросила ее продолжать.) – После того, что с тобой случилось, я старалась помогать, чем могла. Ты же понимаешь, как чертовски трудно приходилось Бену. Хотя бы в бытовом отношении, не говоря уже обо всем прочем. Надо было смотреть за Адамом… Мы проводили вместе кучу времени. Но не спали вместе. Тогда не спали. Клянусь тебе, Крисси!

– А когда? – спросила я. – Когда это случилось?

– Незадолго до того, как тебя перевели в Варинг-Хаус. Тогда ты была в очень тяжелом состоянии. Адам совсем не слушался. Трудно нам приходилось. – Она отвернулась. – Бен начал пить. Не слишком много, но все-таки. Он просто не справлялся. Однажды вечером мы вернулись от тебя. Я уложила Адама в постель, Бен сидел в гостиной и плакал. «У меня ничего не получается, – причитал он. – Я так больше не могу. Я люблю ее, но это меня убивает».

С холма дул сильный ветер. Холодный, колючий. Я завернулась в плащ.

– Я села рядом с ним. И вдруг…

Я живо представила себе, как все случилось: рука на плече, объятия, губы, ищущие сквозь слезы губы другого, и, наконец, миг, когда чувство вины и желание остановиться уступают похоти и уверенности, что остановиться уже невозможно.

И потом? Они трахались на диване? На полу? Мне не хотелось об этом знать.

– И?..

– Прости, – сказала она. – Я не хотела, чтобы так вышло. Но вышло, и я чувствовала себя… так плохо. Так плохо. Мы оба мучились.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько это продолжалось?

Помедлив, она ответила:

– Не знаю. Не помню. Недолго. Пару недель. Секс был… всего несколько раз. После него мы оба чувствовали себя так паршиво.

– А потом что? Кто это прекратил?

Она пожала плечами, а затем произнесла шепотом:

– Тоже оба. Поговорили. Поняли, что так нельзя. С тех пор я решила держаться подальше от вас. Из-за чувства вины, ну ты понимаешь.

Мне пришла в голову жуткая мысль.

– Так вот почему Бен меня бросил!

– Нет, Крисси, – быстро сказала она, – не думай так. Ему тоже было плохо. Но он ушел не из-за меня.

Нет, подумала я. Не совсем из-за тебя. Просто он понял, сколько всего упускает.

Я взглянула на нее. Я почему-то не могла злиться. Не могла, и все тут. Может, скажи она, что они все еще любовники, я чувствовала бы себя иначе. Но то, о чем она рассказала, происходило когда-то очень давно. В доисторические времена. Мне с трудом верилось, что эта история имеет ко мне какое-то отношение.

Клэр подняла глаза и продолжила:

– Поначалу я общалась с Адамом. Но потом Бен, должно быть, рассказал ему, что случилось. И он заявил, что больше не желает меня видеть. И велел держаться подальше от него и от тебя тоже. Но я не могла, Крисси. Как бы я смогла? Бен дал мне это письмо и попросил присмотреть за тобой. Так что я приходила к тебе в Варинг-Хаус. Сначала раз в две недели, потом раз в пару месяцев. Но ты очень расстраивалась. Очень. Я вела себя как эгоистка, я знаю, но я не могла оставить тебя там совсем одну. Так что я продолжала приезжать. Чтобы убедиться, что у тебя все нормально.

– И ты рассказывала Бену, как у меня дела?

– Нет. Мы не общались.

– Так вот почему ты не приходила ко мне домой в последнее время? Потому что не хотела видеть Бена?

– Нет. Несколько месяцев назад я приходила тебя навестить, и мне сказали, что ты уже выписалась. Тебя забрал Бен. Я знала, что он переехал, и попросила у них адрес. Они отказались – заявили, что это конфиденциальная информация. Они обещали передать тебе мой номер телефона и сказали, что я могу написать тебе письмо и оставить у них, а они перешлют.

– И ты написала?

– Я адресовала письмо Бену. Написала, что очень сожалею о случившемся и прошу прощения. Умоляла разрешить мне видеться с тобой.

– Но он запретил?

– Нет. Мне ответила ты, Крисси. Ты писала, что тебе намного лучше. И что ты совершенно счастлива с Беном. – Она оглядела парк. – А еще, что не желаешь меня видеть. Что к тебе иногда возвращается память, и тогда ты понимаешь, что я предала тебя. – Она смахнула слезинку. – Что не желаешь видеть меня рядом. Что тебе лучше забыть меня, а мне – тебя.

Я почувствовала, что холодею. Нет, я вполне могла представить, что в приступе ярости накатала такое письмо, но в то же самое время понимала, что вряд ли я могла так рассердиться. Для меня Клэр едва существовала тогда, а про нашу дружбу я и вовсе не помнила.

– Прости меня, – сказала я.

Не представляю, что даже в эти дни смогла бы вспомнить ее предательство. Наверное, это письмо я писала под диктовку Бена.

– Не извиняйся, – улыбнулась она. – Ты была права. Но я ни на секунду не переставала надеяться, что ты переменишь свое решение. Я хотела тебя увидеть. И рассказать правду, глядя тебе в глаза. – (Я молчала.) – Прости меня, прошу, Крисси! Ты сможешь простить меня – когда-нибудь?

Я взяла ее за руку. Как можно было сердиться на нее? Или на Бена? Моя болезнь стала для нас всех неподъемной ношей.

– Да, – ответила я. – Конечно, я тебя прощаю.

Вскоре после этого мы ушли. У самого подножия холма она обернулась и посмотрела мне в лицо:

– Мы ведь еще увидимся?

– Надеюсь, что да, – улыбнулась я.

Мои слова как будто сняли груз с ее плеч.

– Мне тебя не хватало, Крисси. Ты не представляешь, как не хватало!

И она не лгала. Я и не предполагала, но с ее помощью и с помощью дневника у меня появился шанс осознать, что я прожила достойную жизнь. Я вспомнила о письме, лежавшем в моей сумочке. Весточка из прошлого. Последний кусочек мозаики. Ответ, который мне нужен.

– Я позвоню тебе. В начале следующей недели. Ладно?

– Хорошо, – ответила я.

Она обняла меня, и я зарылась лицом в ее кудри. Я чувствовала, что она – мой единственный друг, человек, на которого я могу положиться. Она и Бен. Мы словно сестры. Я крепко сжала ее в объятиях.

– Спасибо, что все мне рассказала. Спасибо. За все. Я люблю тебя, Клэр.

Отойдя на расстояние, мы одновременно обернулись, чтобы взглянуть друг на друга: мы обе плакали.

Дома я сразу же села читать письмо Бена. Нервничала: а найду ли я там ответ? Пойму ли, отчего Бен ушел от меня? Но в то же время радовалась. Была убеждена: найду. И уверена, что теперь, когда Бен и Клэр рядом, у меня есть все, что мне нужно.

Кристин, любимая,

это самое трудное решение в моей жизни. Звучит банальнее некуда, сама понимаешь, у меня нет писательского таланта – в нашей семье пишешь ты! – так что прости. Но я очень постараюсь.

Если ты читаешь это письмо, то уже знаешь, что я решил уйти от тебя. Мне невыносимо даже думать об этом – не то что писать, но у меня просто нет выхода. Я пытался его найти, но не смог. Поверь мне.

Ты должна понять одно: я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду любить только тебя. Мне не важно, что случилось и почему. Я вовсе не желаю отомстить, нет. И не нашел кого-то на стороне, не думай. Когда ты была в коме, я особенно остро осознал, что ты – часть меня. Всякий раз, когда я смотрел на тебя, то думал, что это я умираю. И понял, что не желаю знать ни того, что ты делала тогда в Брайтоне, ни ради кого ты туда поехала. В тот момент я желал только одного: чтобы ты пришла в себя.

И вот это случилось. Я был счастлив. Ты не представляешь, как я был счастлив, когда мне сказали, что опасность миновала и что ты будешь жить. Что не оставишь меня. Нас. Адам был совсем маленьким, но, думаю, он тоже все понимал.

Когда выяснилось, что ты не помнишь, что с тобой случилось, я решил: это хорошо. Веришь ли? Мне очень стыдно теперь, но я подумал: что ж, оно и к лучшему. Но позже выяснилось, что ты забываешь и другие вещи. Не сразу, через какое-то время. Сначала это были имена соседей по палате, врачей, которые тебя лечили, медсестер, которые за тобой ухаживали. И дела становились все хуже. Ты стала забывать, почему лежишь в больнице и почему тебя не отпускают домой. Убедила себя, что врачи ставят на тебе опыты. Когда я забрал тебя домой на выходные, ты не узнала нашу улицу, наш дом. Твоя кузина пришла навестить тебя, а ты и понятия не имела, кто она такая. Когда мы везли тебя в больницу, ты не знала, куда мы едем.

Тогда-то и началось самое трудное. Ты так любила Адама. Когда мы приходили, ты вся светилась, он подбегал к тебе, ты обнимала его и сразу же узнавала. Но однажды – прости, Крис, но я должен рассказать тебе это – ты вбила себе в голову, что Адама у тебя отняли, когда он был младенцем. Каждый раз, когда мы приходили, ты воображала, что видела сына в последний раз, когда ему было несколько месяцев. Я просил его сказать тебе, когда вы с ним в последний раз виделись. И он говорил: «Вчера, мамочка» или «На той неделе». Но ты ему не верила. «Что ты ему наговорил? – спрашивала ты. – Это же ложь!» Стала обвинять меня в том, что это я держу тебя здесь взаперти. Что, пока ты лежишь в больнице, Адама растит как своего ребенка другая женщина.

А однажды, когда я пришел, ты меня не узнала. Ты устроила истерику. Когда я отвернулся, ты схватила Адама, вероятно, чтобы спасти его, и бросилась к двери. Но он начал плакать. Он не понял, что ты делаешь и зачем. Я увел его домой и попытался все объяснить, но он ничего не понял. И стал по-настоящему бояться тебя.

Так продолжалось какое-то время, потом стало еще хуже. И однажды я позвонил в больницу и попросил рассказать, как ты ведешь себя без нас.

– Что она делает прямо сейчас? – спросил я у них.

И мне ответили, что ты абсолютно спокойна и счастлива. Сидишь на стуле возле кровати и болтаешь со своей новой приятельницей. Иногда даже играешь с ней в карты.

– В карты? – Я не поверил своим ушам.

Мне сказали, что ты отлично играешь. Правила тебе приходилось объяснять каждый день, но стоило тебе их усвоить, ты обыгрывала всех.

– Она счастлива? – спросил я тогда.

– Да, – ответили они. – Она выглядит довольной.

– Она вспоминает обо мне? – задал я следующий вопрос. – Об Адаме?

– Только когда вы приходите, – был ответ.

Думаю, тогда, в тот самый день, я понял, что мне придется уйти от тебя. Я нашел для тебя место, где ты сможешь жить столько, сколько захочешь. Место, где ты сможешь быть счастливой. Потому что ты можешь быть счастливой без меня и без Адама. Ты нас не знаешь, а значит, не станешь скучать.

Я тебя очень люблю, Крисси. Ты должна это понимать. Больше всего на свете. Но я должен дать нашему сыну ту жизнь, которую он заслуживает. Очень скоро он начнет понимать, что происходит. Я не смогу солгать ему, Крис. Я объясню ему, что мне пришлось сделать выбор. Скажу, что, хотя ему и очень хочется тебя увидеть, он слишком расстроится, если это произойдет. Быть может, он меня возненавидит. Станет обвинять. Надеюсь, что этого не будет. Но я хочу, чтобы он был счастлив. И чтобы ты была счастлива тоже. Даже если твое счастье возможно только без меня.

Я попрошу Клэр хранить это письмо. Попрошу отдать его тебе, когда ты достаточно поправишься, чтобы прочесть его и понять. Я не смогу оставить его у себя. Если оно останется у меня, я не перестану о нем думать и вряд ли удержусь, чтобы не отдать его тебе на следующей же неделе, в следующем месяце или в следующем году. Словом, слишком рано.

Не стану лукавить: я не теряю надежды, что в один прекрасный день мы снова будем вместе. Все трое. Одной семьей. Что ты поправишься. Я должен в это верить. Должен, иначе умру от горя.

Я не бросаю тебя, Крис. И никогда не брошу. Слишком сильно я люблю тебя.

Поверь мне, я поступаю правильно. Мне больше ничего не остается.

Не презирай меня. Я люблю тебя.

Бен

Я перечитываю письмо, складываю его. Бумага хрустит, точно письмо было написано вчера, но конверт, в который я прячу его, совсем истерся, а края истрепались; он пах чем-то сладким, вероятно духами. Носила ли Клэр его с собой, спрятав в кармашек сумки? Или хранила дома, в ящике стола, подальше от глаз, но не забывая о нем? Многие годы оно ожидало своего часа – времени, когда я буду готова его прочесть. Годы, когда я не знала своего мужа, да и саму себя. Годы, когда я не знала, как заполнить пропасть между нами, потому что не знала о существовании этой пропасти.

Я прячу письмо между страничками своего дневника. Я пишу и почему-то плачу, но вовсе не чувствую себя несчастной. Потому что все понимаю. Отчего он мне лгал, отчего ушел от меня.

Ведь он мне на самом деле лгал. Не рассказывал о романе, который я написала, потому что меня убило бы осознание, что второго мне уже не написать. Говорил, что моя лучшая подруга уехала на край света, чтобы скрыть то, что они оба меня предали. Потому что не верил, что я люблю их настолько сильно, что смогу простить. Рассказывал, что меня сбила машина и что это был несчастный случай лишь для того, чтобы я не узнала, что на меня напали и что нападавший сделал это нарочно, поскольку люто меня ненавидел. Утверждал, что у нас не было детей, чтобы мне не пришлось вновь и вновь переживать смерть нашего единственного сына, узнавая это каждый день. И не рассказал о том, что, потратив долгие годы на то, чтобы наша семья снова была вместе, он понял, что это невозможно, и вынужден был забрать сына и уйти, чтобы снова найти счастье.

Наверное, в тот момент, когда писал письмо, он думал, что мы расстаемся навсегда, и в то же самое время надеялся, что это не так. Иначе зачем бы ему писать? О чем он думал, когда, сидя в доме, который когда-то был нашим домом, взял ручку и попытался объяснить той, которая, возможно, никогда этого не поймет, почему единственное, что ему остается, – уйти от нее? У меня нет таланта, написал он, но письмо его кажется мне прекрасным и проникновенным. Как будто он пишет о ком-то другом, но где-то глубоко, нутром своим я ощущала, что это не так. Он пишет обо мне – и для меня. Для Кристин Лукас. Своей безумной жены.

Но расставание было не навсегда. Случилось то, на что он так надеялся. То ли мое состояние наконец улучшилось, то ли он решил, что жить без меня еще тяжелее, чем со мной, – и он вернулся за мной.

Теперь все изменилось. Комната, в которой я нахожусь, знакома мне не больше, чем сегодня утром, когда, проснувшись, я набрела на нее в поисках кухни, чтобы налить стакан воды, и никак не могла понять, что же случилось накануне. Но я больше не чувствую ни боли, ни грусти. И больше не тоскую по той жизни, которой не помню. Тиканье часов за моей спиной не просто отсчитывает время. Часы говорят со мной. «Все хорошо, – говорят они. – Расслабься, и будь что будет».

Я была не права. Ошибалась. Снова и снова делала одну и ту же ошибку. Кто знает, сколько раз? Мой муж – мой защитник, но и мой возлюбленный тоже. И теперь я понимаю, что люблю его. Что всегда его любила, и если мне придется заново учиться любить его каждый день – так тому и быть. Я буду учиться.

Скоро придет домой Бен – я уже чувствую, что он едет, – и когда он вернется, я все ему расскажу. Он узнает, что я встречалась с Клэр, что меня лечит доктор Нэш, и даже про доктора Пакстона расскажу, и про то, что прочитала это письмо. Скажу ему, что понимаю, зачем он тогда так поступил, почему ушел от меня, и что прощаю его. Скажу, что знаю о том, что на меня напали, но не хочу знать, что именно произошло – мне все равно, кто был нападавший.

А потом я скажу ему о том, что знаю об Адаме.

О том, что с ним стало, и хотя сознание этого каждый день вселяет в меня ужас, я понимаю, что должна это сделать. Нужно впустить в этот дом и в мое сердце память о нашем сыне, как бы больно это ни было.

И я расскажу ему о дневнике – о том, что наконец могу писать о себе, о своей жизни, и даже покажу ему дневник, если он попросит. И буду продолжать его вести – рассказывать свою историю, писать автобиографию. Создавать себя заново.

«Хватит секретов, – скажу я своему мужу. – Они не нужны. Я люблю тебя, Бен, и всегда буду любить. Мы оба причинили друг другу боль. Пожалуйста, прости меня. Мне очень стыдно, что много лет назад я изменяла тебе с другим, стыдно и больно, что мы никогда не узнаем, кто ждал меня в том номере отеля и что именно там случилось. Но, пожалуйста, поверь мне, теперь я постараюсь вернуть тебе все эти годы».

И потом, когда между нами не останется ничего, кроме любви, мы снова сможем стать настоящей семьей.

Я позвонила доктору Нэшу:

– Мне надо увидеться с вами еще раз. Я хочу, чтобы вы прочитали мой дневник.

Думаю, он был удивлен, однако согласился.

– Когда? – спросил он.

– На следующей неделе. Приходите на следующей неделе и возьмите его почитать.

Он сказал, что придет во вторник.

Часть третьяСегодня

Я переворачиваю страницу, но дальше ничего нет. История заканчивается здесь. Я читала ее не один час.

Меня трясет, я едва могу дышать. Такое чувство, будто за это время я не просто прожила жизнь – я сильно изменилась. Сегодня утром с доктором Нэшем, который читал этот дневник, встречалась другая женщина. У меня есть понимание собственного прошлого. Я чувствую себя по-другому. Знаю, что у меня есть и что я потеряла. Я пишу это и плачу.

Закрываю дневник. Заставляю себя успокоиться. Настоящее потихоньку начинает заявлять о себе. Темнеющая комната, в которой я сижу. На улице что-то сверлят. У моих ног стоит кофейная чашка.

Я смотрю на висящие на стене часы и только теперь, вздрогнув, осознаю: это те же часы, о которых написано в моем дневнике, та же гостиная, где сижу я – та самая женщина, о которой в нем написано, а история, которая рассказана в дневнике, – моя собственная.

Прихватив дневник и чашку, я иду на кухню. Там, на стене, висит та же самая доска, которую я видела сегодня утром, те же ЦУ, сделанные крупными буквами и аккуратным почерком, а ниже фраза, которую написала я сама: «Собрать вещи к вечеру?»

Надпись. Что-то мне в ней не нравится, но я не могу понять, что именно.

Я думаю о Бене. О том, как ему, должно быть, трудно живется. Никогда не знает, с кем он проснется утром, что я сегодня вспомню и смогу ли дать ему любовь, которую он заслужил.

Но теперь? Теперь-то я все понимаю. И знаю достаточно, чтобы мы оба смогли начать жизнь заново. Интересно, поговорила ли я уже с ним, как собиралась? Наверное, ведь я была так уверена, что это следует сделать, но в дневнике про это не написала. Вообще в дневнике уже неделю нет никаких новых записей. Должно быть, я отдала дневник доктору Нэшу, не успев ничего записать. Или почувствовала, что больше нет нужды записывать то, что со мной происходит, с тех пор как я показала дневник Бену.

Я вновь открываю первую страницу своего дневника. Вот они, написанные теми же синими чернилами слова: «НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ».

Достаю ручку и зачеркиваю их. В гостиной я натыкаюсь на альбом с вырезками и фотографиями. Изображений Адама там по-прежнему нет. И утром Бен мне про него не рассказывал. И не показывал содержимого металлического ящика.

Я вспоминаю свой роман «Для утренних пташек» и смотрю на дневник в своих руках. В голове промелькнула непрошеная мысль: а что, если я все это выдумала?

Я встаю. Мне нужно найти доказательства. Связующее звено между тем, что я только что прочла, и тем, что окружает меня в действительности; знак, что прошлое, о котором я читала, не плод моего воображения.

Кладу дневник в сумочку и выхожу из гостиной. Вешалка для пальто на месте, под лестницей, а рядом с ней стоят шлепанцы. Если я поднимусь наверх, то найду кабинет мужа, а в нем шкаф, так? В нижнем ящике которого, под полотенцем, лежит металлическая коробка. А ключ от нее – в тумбочке возле нашей кровати.

А если так, то найду ли я своего сына?

Мне нужно узнать. Я бегу наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Кабинет оказывается меньше, чем я предполагала, но шкаф на месте, солидный, с металлически-серым отливом.

Там и правда лежит полотенце, а под ним – коробка. Я поднимаю ее, готовясь вытащить наружу. С дурацким чувством: там, наверное, пусто или заперто.

Оказалось – ни то ни другое. В коробке обнаруживается моя книга. Не тот экземпляр, который мне дал доктор Нэш, – на первой странице нет круглого следа от кофейной чашки и страницы чистенькие. Должно быть, эту книгу хранил Бен. Ждал, когда я вспомню достаточно, чтобы вернуть мне мой роман. И я задумываюсь: куда могла деться книга, которую дал мне доктор Нэш?

Я вытаскиваю книгу, а под ней оказывается единственное фото. Мы с Беном – улыбаемся на камеру, но вид у нас обоих невеселый. Снимок как будто сделан недавно – мое лицо похоже на то, которое я каждый день заново узнаю в зеркале, а Бен выглядит точно так же, как сегодня утром, когда собирался на работу. На заднем плане виден дом, посыпанная гравием подъездная дорожка и горшки с ярко-красной геранью. Перевернув фотографию, я вижу надпись: «Варинг-Хаус». Должно быть, снимок сделан в день, когда он забрал меня домой.

И все. Больше фотографий нет. В том числе снимков Адама. Исчезли все фотографии, которые я находила в этой коробке раньше.

«Этому есть объяснение, – сказала я себе. – Должно быть». Я начинаю рыться в бумагах на его письменном столе: журналы, каталоги компьютерных программ, школьное расписание с графами, выделенными желтым маркером. Запечатанный конверт, который я тут же хватаю, повинуясь внезапному импульсу, но фотографий сына нет и там.

Я спускаюсь на кухню и готовлю себе чай. Кипяток, пакетик. «Не оставляй его в чашке надолго и не выжимай до конца, намотав веревку на ложечку, иначе выделится слишком много танина и чай будет горьким». Вот почему это я помню, а что родила сына – нет? Где-то в гостиной звонит телефон. Он в сумочке – и не «раскладушка», а подарок мужа. Я нажимаю «ответить». Бен.

– Кристин? У тебя все нормально? Ты дома?

– Да, – отвечаю я. – Да. Спасибо.

– Ты сегодня куда-нибудь ходила?

Его голос кажется знакомым, но отчего-то отстраненным. Я возвращаюсь к нашему последнему разговору, но не помню, говорила ли ему о встрече с доктором Нэшем. Может, он и правда не знает об этом. А может, испытывает меня: скажу, не скажу. Я думаю о приписке, сделанной рядом с записью о встрече: «Не говорить Бену». Должно быть, я написала это до того, как поняла, что могу ему полностью доверять.

Я хочу доверять ему. Хватит лжи.

– Да, – отвечаю я. – Встречалась с врачом. – (Он молчит.) – Бен?..

– Прости, – отзывается он. – Я слышал. – (Отмечаю про себя: он не удивлен.) – Я тут еду, – поясняет он, – машин много, пробки. Слушай, я просто звоню напомнить: ты не забыла, что надо собраться? Мы уезжаем.

– Конечно не забыла. Я очень жду этого!

И понимаю, что так оно и есть. Думаю, нам будет полезно куда-нибудь съездить. Будет шанс начать все сначала.

– Я скоро приеду, – говорит он. – Можешь собрать наши вещи? Как приеду, помогу, но лучше будет, если мы выедем пораньше.

– Конечно, – отвечаю я.

– В гостевой спальне в шкафу два чемодана. В них все и надо сложить.

– Хорошо.

– Я люблю тебя, – говорит он, и только когда он уже отключился, слишком поздно, я отвечаю: я тебя тоже.

Я иду в ванную. Я женщина, говорю я себе. Взрослая женщина. У меня есть муж, которого я люблю. Я вспоминаю, что прочитала в дневнике о сексе. О том, как он занимается со мной любовью. Про то, что я получаю от этого удовольствие, там не сказано.

Нравится ли мне заниматься сексом? Я даже этого не знаю. Нажав на кнопку слива, я снимаю брюки, колготки и трусы. Сажусь на краешек ванны. Каким чужим мне кажется собственное тело. Совершенно незнакомым. Как я могу с удовольствием отдавать его другому, если не узнаю его сама?

Запершись в ванной, я раздвигаю ноги. Слегка, потом шире. Приподняв блузку, смотрю вниз. Обнаруживаю растяжки на теле – я нашла их у себя в тот день, когда вспомнила про Адама, вижу курчавый кустик лобковых волос. Интересно, брила ли я лобок и кому это важно – мне или мужу? Думаю, уже никому.

Сложив ладонь чашечкой, кладу ее на холмик лобковой кости. Пальцы касаются половых губ, слегка раздвигая их. Проведя по выступу, как я понимаю, клитора, я слегка надавливаю, нежно поглаживая его пальцем, и ощущаю легкую щекотку. Скорее, лишь тень ощущения.

Интересно, что же будет дальше.

Чемоданы ждут меня в гостевой спальне, как он и сказал. Компактные, крепкие, один чуть больше другого. Я отношу их в спальню, в которой проснулась сегодня утром, и кладу на кровать. Отодвинув верхний ящик гардероба, обнаруживаю наше с ним белье.

Начинаю выбирать одежду для нас обоих, ему – носки, мне – колготки. Вспомнив описание той ночи, когда у нас был секс, я понимаю, что где-то у меня должны быть чулки с резинками. Неплохо бы найти их и прихватить с собой. Не помешают.

Открыв шкаф, я выбираю платье, юбку. Пару брюк, джинсы; на полу замечаю коробку из-под обуви – ту самую, где когда-то я прятала дневник; она пуста. Интересно, как мы себя ведем на отдыхе? Ходим по ресторанам или сидим в уютных пабах, расслабляясь у настоящего камина, освещенные мягким розоватым светом? Бродим наугад по незнакомым улочкам или ездим на машине по заранее намеченным маршрутам? Остаток жизни мне предстоит потратить на то, чтобы это узнать. Приятная перспектива.

Выбираю одежду почти наугад, раскладываю вещи по чемоданам. Неожиданно ощущаю прилив сил, странный толчок изнутри. Я закрываю глаза. Вижу яркую, но нечеткую картину. Сначала она подергивается, словно колеблясь, являться мне или нет, недоступная и расплывчатая, и я пытаюсь раскрыться, впустить ее.

Я вижу, как стою возле мягкого саквояжа из потертой кожи. Я чувствую приятное возбуждение. Такое чувство, будто я маленькая девочка, которая едет с родителями на море, или юная девушка, которая готовится к свиданию: интересно, как все будет, он меня пригласит домой? Мы переспим? Я чувствую эту новизну, это нетерпение, осязаю их. Точно прокатываю их во рту, на кончике языка, смакую, потому что знаю: долго они не продлятся. По очереди выдвигая ящички шкафа, я выбираю блузки, чулки, белье. Пикантное. Соблазнительное. Словом, такое, которое надевают только для того, чтобы его с тебя сняли. На мне туфли на плоской подошве, но я достаю из шкафа еще одни – на высоком каблуке, кладу в сумку, достаю, снова укладываю. Мне они не нравятся, но сегодня особенный вечер – вечер соблазнов, переодеваний, вечер, когда можно притворяться не тем, кто ты есть. Только потом я начинаю собирать все практичное. В стеганую косметичку из ярко-красной кожи я кладу духи, гель для душа, зубную пасту. В этот вечер я хочу быть красивой – для человека, которого люблю и которого чуть не потеряла. Достаю и кладу туда же соль для ванн. С ароматом цветков апельсина. И тут вдруг понимаю: это воспоминание о вечере, когда я собиралась в Брайтон.

Видение исчезает. Я открываю глаза. Откуда мне было знать тогда, что я наряжаюсь ради того, кто попытается меня убить.

Я продолжаю собирать вещи для мужчины, с которым живу сейчас.

Я слышу, как к дому подъезжает автомобиль. Затих мотор, открылась и хлопнула дверца. В замке поворачивается ключ. Это Бен. Он здесь.

Я нервничаю. Мне страшно. Я уже не тот человек, который провожал его сегодня утром. Потому что знаю свою историю. Что он подумает, когда меня увидит? Что скажет?

Я должна спросить, знает ли он про мой дневник. Читал ли его. И что он думает.

Он зовет меня, закрывая за собой дверь:

– Кристин! Крис! Я дома!

Однако голос у него далеко не радостный, скорее усталый. Я отзываюсь, говорю ему, что я в спальне.

Нижняя ступенька, скрипнув, принимает на себя его вес, и я слышу, как он пыхтит, снимая сперва один ботинок, потом второй. Теперь он наденет шлепанцы и пойдет меня искать. Я чувствую прилив радости: да, я изучила его повадки – мой дневник рассказал мне о них, раз уж моя память с этим не справляется, но вот он поднимается по лестнице, и радость сменяется другим чувством. Страхом. Я вспоминаю фразу, которую когда-то написала на самой первой странице дневника: «НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ».

Он открывает дверь спальни:

– Дорогая!

Я не двигаюсь, сидя на краешке кровати у раскрытых чемоданов. Он останавливается в дверях. Тогда я встаю и протягиваю к нему руки, он подходит и целует меня.

– Как прошел день? – спрашиваю я.

Он принимается развязывать галстук.

– Ой, давай не будем об этом. У нас же отпуск!

И начинает расстегивать рубашку. Я борюсь с желанием отвернуться, напоминая себе: это же мой муж, я его люблю.

– Я сложила вещи, – говорю я. – Надеюсь, тебе понравится, я не знала, что тебе взять.

Он снимает брюки и аккуратно складывает их перед тем, как убрать в шкаф.

– Уверен, все отлично.

– Вот только я не знаю, куда именно мы собираемся, поэтому могла что-нибудь не предусмотреть.

Он поворачивается, и мне кажется, что в его глазах мелькнуло раздражение.

– Проверю перед тем, как отнести вещи в багажник. Все нормально. Спасибо, я знаю, что ты старалась.

Сидя на стуле возле туалетного столика, он натягивает потертые синие джинсы. Я замечаю, что даже они идеально выглажены, и двадцатилетняя девчонка внутри меня немедленно решает, что он забавный старикан.

– Бен, ты ведь знаешь, где я сегодня была.

Он смотрит на меня:

– Да, знаю.

– И про доктора Нэша знаешь?

Он отворачивается:

– Знаю. Ты мне рассказывала.

Я вижу его отражение в трюмо на туалетном столике. Три версии человека, за которого я вышла замуж. Человека, которого я люблю.

– Я все знаю, – повторяет он. – Ты все мне рассказала.

– И ты не возражаешь? Против наших встреч?

Он не оборачивается:

– Могла бы и раньше рассказать. Но нет, не возражаю.

– А про мой дневник? Про него знаешь?

– Да, – ответил он. – Ты говорила. Сказала, что тебе помогает.

Мне приходит в голову мысль.

– А ты его читал?

– Нет. Ты же сказала, что это личное. Я бы никогда не полез в твои личные вещи.

– Но ты ведь знаешь про Адама? Ну, что мне известно про Адама?

Я заметила, что он дернулся, точно я обрушила на него эти слова, как удар. И удивилась. Ожидала же, что он будет счастлив. Рад, что ему больше не придется снова и снова рассказывать мне, что наш сын погиб.

– Да, – говорит он, глядя на меня.

– Его фотографий нигде нет, – сетую я, и он спрашивает, что я имею в виду. – Везде полно наших фотографий, а его снимков нет.

Он поднимается и подходит ко мне, садится рядом на кровать. Берет меня за руку. Что за манера – обращаться со мной так, точно я сделана из стекла или фарфора? Как будто, узнав правду, я рассыплюсь на мелкие кусочки.

– Хотел сделать тебе сюрприз. – Пошарив под кроватью, Бен достает альбом с фотографиями. – Я положил их все сюда.

И вручает альбом мне. Он тяжелый и обит темным материалом, имитирующим черную кожу. Открыв обложку, я обнаруживаю под ней огромную пачку снимков.

– Я хотел расположить их по порядку, – поясняет он. – Чтобы подарить тебе сегодня вечером, но времени не хватило. Прости.

Я просматриваю фотографии. Они собраны в беспорядке. Вот Адам – младенец, вот он – маленький мальчик. Должно быть, это снимки из давешнего ящика. Одну я особенно отметила. Там он уже юноша и сидит рядом с девушкой.

– Его подружка? – спрашиваю.

– Одна из, – отвечает Бен. – С ней он был дольше всех.

Хорошенькая короткостриженая блондинка. Чем-то похожа на Клэр. На фото Адам смотрит в камеру и смеется, а она – вполоборота к нему, и на лице смесь радости и неодобрения. Вид у них заговорщицкий, точно они смеются над понятной лишь им самим и фотографу шуткой. Они счастливы. И мне радостно об этом думать.

– Как ее звали?

– Хелен. Ее зовут Хелен.

Я морщусь, поняв, что думала о ней в прошедшем времени, будто она тоже умерла. Пришла в голову мрачная мысль: лучше бы она умерла, а не Адам, но я гоню ее прочь, не дав оформиться.

– А когда он погиб, они еще были вместе?

– Да, – ответил Бен. – Даже подумывали о помолвке.

Она выглядит такой юной и жадной до впечатлений, в глазах ее ожидание: что же преподнесет ей жизнь? Она еще не знает, какое горе ей скоро придется испытать.

– Мне бы хотелось с ней познакомиться, – говорю я.

Бен берет фотографию у меня из рук и вздыхает:

– Я с ней не общаюсь.

– Почему? – удивляюсь я.

У себя в голове я уже все спланировала: мы могли бы поддерживать друг друга. Нас многое связывает: понимание и любовь, которая превыше всего, – любовь не друг к другу, а к тому, кого мы обе потеряли.

– Были ссоры, – поясняет он. – Размолвки.

Я смотрю на мужа. Понимаю, что он не хочет ничего рассказывать. Человек, который написал то письмо, который верил в меня и любил меня, который в конце концов любил меня настолько, чтобы уйти и снова вернуться, куда-то исчез.

– Бен?

– Ссорились мы, говорю.

– До гибели Адама или после?

– И до, и после.

Иллюзия поддержки рассеивается, остается чувство неловкости. А что, если и я ссорилась с Адамом? А он наверняка принимал сторону подружки, а не матери.

– Мы с Адамом были близки?

– О да, – говорит Бен. – До тех пор, пока ты не попала в больницу. Не потеряла память. Но даже тогда вы были близки, насколько это было возможно.

Его слова ударяют меня, точно кулаком. Я соображаю: когда все случилось, Адам был совсем маленьким мальчиком. Откуда мне знать имя его невесты, если каждый день я видела сына будто в первый раз?

Я закрываю альбом и спрашиваю:

– Можно, я возьму его с собой? Мне бы хотелось рассмотреть некоторые снимки получше.

Мы пьем чай, который приготовил Бен, потом я заканчиваю упаковывать вещи и иду к машине. Не забываю проверить сумочку и убедиться, что дневник на месте. Бен сует кое-какие вещи в собранный мной чемодан и кожаную сумку, с которой уходил утром на работу, а еще туристические ботинки, которые извлек откуда-то из недр гардероба. Я стою у двери, пока он грузит чемоданы в багажник и проверяет, закрыты ли двери и заперты ли окна. Я спрашиваю, долго ли нам ехать.

– От движения зависит, – пожимает он плечами. – Выберемся из Лондона – побыстрее пойдет.

То есть отказ от ответа, замаскированный под ответ. Интересно, он всегда так отвечал? Из года в год одно и то же – кого хочешь выведет из себя. Наверное, ему уже надоело отвечать подробно.

Насколько я понимаю, водит он аккуратно. Едет небыстро, часто смотрит в зеркало заднего вида, чуть что – сразу снижает скорость.

Интересно, а Адам водил машину? В армии уж точно, а когда приходил в увольнение? Возил ли свою несчастную мать по всяким красивым местам, чтобы она, то есть я, развеялась и порадовалась? Или не видел в этом смысла, ведь вся радость и восторг, какие бы они ни были сильные, забудутся мной на следующий же день, как тает снег на прогретой солнцем крыше?

Мы выезжаем на шоссе, ведущее из города. Начался дождь: огромные капли падают на лобовое стекло, на мгновение застывают и быстро скатываются вниз. Вдалеке садится солнце, выныривает из облаков, заливая бетон и стекло нежным оранжевым светом. Зрелище прекрасное и жуткое одновременно, но внутри меня не утихает борьба. Я так хочу вспоминать сына, а не просто отвлеченно думать о нем, но не могу, поскольку четких воспоминаний так и нет. Снова и снова мне приходит в голову грустная правда: я его не помню, словно его не существовало вовсе.

Я закрываю глаза и принимаюсь думать о том, что прочла об Адаме в это утро. И перед моим внутренним взором вспыхивает образ: вот мой сын, маленький мальчик, едет на трехколесном велосипеде. Но даже теперь, бережно храня в памяти эту картину, я понимаю: это не воспоминания. Этого никогда не было, это плод моего воображения, я все придумала, вдохновившись записями в дневнике, которые сами по себе лишь память о более ранних воспоминаниях. Воспоминания о воспоминаниях: у кого-то это дни, недели и даже годы, у меня же несколько часов.

Будучи не способна вспомнить своего сына, я делаю единственное, что может помочь мне усмирить взбудораженное сознание. Пытаюсь не думать ни о чем. Совсем.

Запах бензина, густой и сладкий. У меня болит шея. Я открываю глаза. Передо мной – мокрое лобовое стекло, затуманенное моим дыханием, а вдали – огни, расплывчатые, нечеткие. Я понимаю, что задремала и во сне привалилась к стеклу, застыв в неудобной позе. В машине – ни звука, мотор выключен. Я оглядываюсь.

Вижу Бена: он рядом, не спит, смотрит в окно прямо перед собой. Сидит неподвижно. Кажется, даже не замечает, что я проснулась, и продолжает смотреть; выражение его лица неразличимо в темноте. Я приглядываюсь, чтобы рассмотреть, на что он так уставился.

Сквозь капли дождя на стекле я вижу капот автомобиля, а поодаль – деревянный забор, освещенный тусклым светом оставшихся позади уличных фонарей. За забором не различить ничего – лишь чернота, огромная и таинственная, и в самом центре этой тьмы низко-низко висит полная луна.

– Люблю море, – говорит он, не оборачиваясь, и я понимаю, что мы припарковались у обрыва и уже приехали на побережье. – А ты? – Наконец он смотрит на меня, и взгляд его невыносимо печален. – Ты ведь тоже любишь море, правда, Крис?

– Да, да! – отзываюсь я. – Тоже.

Он говорит так, точно понятия об этом не имеет, точно мы ни разу не выезжали вместе на побережье. Во мне вновь разгорается страх, но я противлюсь ему. Я хочу остаться в настоящем, здесь, со своим мужем. И пытаюсь вспомнить все, что прочла в дневнике сегодня утром.

– И ты это знаешь, милый!

– Знаю, – вздыхает он. – Ты всегда любила море. Но теперь – теперь иначе. Ты меняешься. Ты очень изменилась за эти годы. С тех пор, как все случилось. Иногда я тебя не узнаю. Всякий раз, просыпаясь, я не знаю, какой ты будешь на этот раз.

Я молчу. Не могу придумать, что ему на это ответить. Мы оба знаем, как бессмысленно оправдываться, говорить, что он ошибается. Знаем, что я – последняя, кто знает, меняюсь ли я с каждым днем.

– Прости, – говорю я.

– Ну что ты! Не извиняйся. Ты не виновата. Ни в чем не виновата. Это я эгоист. Только о себе и думаю.

Он отворачивается и смотрит на море. Вдалеке виднеется огонек. Это лодка покачивается на волнах. Луч света в море вязкой черноты.

– У нас ведь будет все хорошо, Крис? – спрашивает Бен.

– Конечно! – отвечаю я. – Конечно хорошо! Мы сможем начать все сначала. У меня есть дневник, и доктор Нэш мне поможет. Мне лучше, Бен. Я это знаю. Думаю, я смогу снова начать писать. Почему бы и нет, правда? Я выкарабкаюсь. Знаешь, я снова общаюсь с Клэр, и она мне поможет. – Мне приходит в голову мысль. – Надо бы нам собраться вместе, как думаешь? Как в старые времена, в универе? Все втроем – ты, я и она. И ее муж. Кажется, она говорила, что у нее муж. Встретимся и что-нибудь придумаем вместе. Здорово будет! – Я вспоминаю не раз сказанную им ложь, каждый повод не верить ему – и гоню воспоминания прочь, напоминаю себе, что все недоразумения разрешились; теперь моя очередь быть сильной, быть оптимисткой. – Давай поклянемся больше не врать друг другу. И тогда все у нас будет в порядке.

Он оборачивается и смотрит на меня:

– Ты ведь меня любишь?

– Конечно. Конечно люблю!

– И прощаешь? За то, что уходил от тебя. Я не хотел этого. Но у меня не было выбора. Прости меня.

Я беру Бена за руку. Его ладонь, слегка влажная на ощупь, теплая и в то же время холодная. Пытаюсь удержать ее в своих. Он вроде не сопротивляется, но и не делает попытки сжать мою. И его ладонь, вялая и безжизненная, падает на колени. Я сжимаю ее – и лишь тогда он, кажется, замечает, что я держу его за руку.

– Бен, я понимаю тебя. И прощаю. – Я заглядываю ему в глаза; они тоже кажутся тусклыми и пустыми, точно повидали столько ужаса, что больше не могут смотреть на мир. – Я люблю тебя, Бен.

Его голос становится тише.

– Поцелуй меня, – шепчет Бен, и я целую его, а как только отстраняюсь, он снова шепчет: – Еще… Поцелуй меня еще раз.

Я целую его снова. Но в третий раз уже не могу себя заставить, хотя он просит. И мы оба смотрим вперед, на море, на лунную дорожку на воде, на дождевые капли на лобовом стекле, мерцающие от огоньков проезжающих мимо автомобилей. Он и я. Мы держимся за руки. Мы вместе…

Кажется, мы сидим тут не один час. Бен не отрывает взгляда от морской глади. Пристально смотрит на воду, точно ищет во тьме ответ на какой-то важный вопрос. Интересно, зачем он привез нас именно сюда, что надеется найти?

– Сегодня что, годовщина? – спрашиваю я, но он не отвечает; кажется, он вообще меня не слышит, я повторяю вопрос.

– Да.

– Годовщина нашей свадьбы?

– Нет, – поправляет он. – Дня нашего знакомства.

Я хочу спросить: это что, мы так отмечаем? И признаться ему, что мне совсем нерадостно. Но это было бы жестоко, и я молчу.

Движение, недавно такое оживленное, стихло, луна поднялась высоко в небо. Я начинаю беспокоиться, что мы проторчим тут всю ночь, так и будем смотреть на море под моросящим дождем.

– Спать хочется… – Я притворно подавляю зевок. – Может, поедем в отель?

Бен смотрит на часы.

– Да-да, – спохватывается он. – Прости. Поехали. – Он заводит двигатель. – Прямо сейчас и едем.

Я чувствую облегчение. Я хочу спать – и в то же время боюсь заснуть.

Дорога вдоль побережья то идет в гору, то резко ныряет вниз; и вот наконец показались окраины деревни. Потом неверным сиянием сквозь мокрое стекло появились огни прибрежного городка. Машин становится больше; мы проезжаем пристань с пришвартованными суденышками, ночными клубами и магазинчиками и наконец въезжаем в город. Справа от нас, кажется, мелькают одни отели – на каждом здании полощутся на ветру белые полотнища объявлений: «Есть места!» Улицы оживленные – то ли время не очень позднее, то ли это один из тех городков, где жизнь кипит и днем и ночью.

Я оглядываюсь на море. Вот врезается в воду гигантский пирс – он залит светом, а на дальнем его конце разместился парк развлечений. Мне видны павильон с крышей-куполом, «американские горки»; я почти слышу вопли и визг тех, кто взмывает над чернильным морем.

Во мне начинает расти непонятное беспокойство.

– Где мы? – спрашиваю я.

У входа на пирс, ярко освещенная белым светом, красуется вывеска, но сквозь влажное стекло надпись не разглядеть.

– Мы уже на месте.

Автомобиль сворачивает на боковую улочку и останавливается у дома с террасой. Над входом название: «Гостиница „Риалто“».

К дверям ведут ступеньки; нарядный заборчик отделяет здание от дороги. У дверей стоит пустая треснувшая кадка, в которой когда-то рос декоративный куст. Мое беспокойство перерастает в необъяснимый страх.

– Мы здесь уже бывали? – спрашиваю я. – Знакомое место.

– Точно не были, – качает головой Бен. – Может, останавливались поблизости. И ты вспоминаешь.

Я пытаюсь успокоиться. Мы выбираемся из машины. Возле гостиницы – бар, и сквозь большие окна я вижу толпы любителей выпить, а в глубине танцпол. Оттуда глухо доносится музыка.

– Зарегистрируемся, а потом я принесу чемоданы. Хорошо? – предлагает Бен.

Я плотно запахиваю плащ. К этому времени ветер стал колючим, дождь припустил сильнее. Бегу по ступенькам и открываю входную дверь, к стеклу которой приклеено объявление: «Свободных мест нет». Я вхожу в лобби.

– Ты забронировал номер? – спрашиваю я Бена, когда он подходит.

В глубине лобби я вижу распахнутую дверь, откуда доносится звук включенного на полную громкость телевизора, точно он пытается перекричать музыку из бара. Никакой стойки портье нет – только маленький столик с колокольчиком и записка: «Как подойдете сюда, звоните».

– Да, конечно, – отвечает Бен. – Не беспокойся. – И звонит в колокольчик.

Через какое-то время из глубины дома появляется молодой человек, высокий, неуклюжий, в рубашке навыпуск, хотя она явно велика ему. Он здоровается с нами так, будто ожидал нас, но как-то фальшиво, и я жду, когда они с Беном закончат формальности.

Судя по всему, гостиница знавала лучшие времена. Ковер кое-где вытерся, а краска на дверных косяках облупилась. Прямо напротив холла дверь с надписью «Столовая», в глубине – еще несколько дверей, за которыми, как я догадываюсь, находятся кухня и комнаты для персонала.

– Вас проводить в номер прямо сейчас? – осведомляется долговязый, когда они с Беном закончили разговор.

Я вдруг понимаю, что он обращается ко мне, поскольку Бен вышел к машине за чемоданами.

– Да, – отвечаю я, – спасибо.

Он вручает мне ключ, и мы начинаем подниматься. На втором этаже есть номера, но мы идем выше. Кажется, дом постепенно сужается: потолки становятся ниже, стены начинают давить. Миновав несколько дверей, мы оказываемся у последнего лестничного пролета. Похоже, лестница уходит под крышу.

– Ваш номер здесь, – сообщает он. – Единственный на этаже.

Я благодарю его, он уходит, а я переступаю порог номера.

Открываю дверь. Внутри темно; комната оказывается больше, чем я ожидала. Напротив двери окно, тусклый серый свет пробивается сквозь него, выхватывая из полумрака очертания туалетного столика, кровати и кресла. Музыка, гремевшая из бара, еле доносится сюда, превратившись в глухой басовитый звук.

Стою неподвижно: страх вновь охватывает меня. Той же самой природы, что и перед гостиницей, но отчего-то куда сильнее. Я холодею. Что-то тут не так, но что именно – я понять не могу. Делаю глубокий вдох, но легкие отказываются принимать воздух. Такое чувство, что вот-вот утону.

Я зажмуриваю глаза, точно в надежде, что, когда я их открою, комната станет выглядеть иначе, но этого не происходит. Ужас обуял меня, мне кажется, если я включу свет, случится что-то ужасное, сбудется кошмарное пророчество и наступит конец света.

А что, если я оставлю комнату во мраке и тихонько спущусь обратно? Спокойно пройду по коридору мимо долговязого, мимо Бена, если понадобится, – и прочь, прочь из этой страшной гостиницы.

Но, конечно же, все подумают, что я окончательно сбрендила. Найдут и приведут обратно. И что я им скажу? Что мне, женщине, которая ни черта не помнит, что-то там померещилось? Меня просто поднимут на смех.

Я здесь с мужем. Я приехала сюда, чтобы окончательно с ним помириться. С Беном я в безопасности.

Я включаю свет.

Обычная комната, ничего особенного. Совсем не страшная. Коричневато-серый ковер, обои и занавески в цветочек, но совершенно не подходящие друг другу. Комод с тремя зеркалами и намалеванной над ними птичкой; картинка успела изрядно выцвести; плетеное кресло, также обитое тканью в цветочек, на кровати – оранжевое покрывало с рисунком в виде ромбов.

Я уверена: при виде такого унылого номера любой гость ощутил бы разочарование, но, хотя Бен заказал его специально, я испытываю совсем другие чувства. Страх перерос в самый настоящий ужас.

Закрыв дверь, я пытаюсь успокоиться. Веду себя как дура, истеричка. Надо отвлечься и чем-нибудь себя занять.

В комнате прохладно, занавески колышутся от сквозняка. Оказывается, окно открыто, и я решаю его закрыть. Заодно выглядываю наружу. Мы довольно высоко над землей; уличные фонари далеко внизу, на них неподвижно сидят чайки. Я оглядываю крыши домов, вижу луну – она льет с неба свой холодный свет, – а вдалеке море. Различаю пристань, аттракцион «спиральная горка» и сверкающие огни.

А затем я вижу их. Слова над входом на пристань.

Брайтонский пирс.

Несмотря на холод и охватившую меня дрожь, на лбу выступает пот. Теперь все проясняется. Бен привез меня сюда, в Брайтон, на место моей трагедии. Но зачем? Неужели он думает, что я быстрее вспомню, что со мной случилось, если вернусь в город, где меня хотели убить? Пойму, кому это понадобилось?

Я вспоминаю, как однажды доктор Нэш предлагал мне приехать сюда и я решительно отказалась.

С лестницы слышны шаги и голоса. Должно быть, долговязый портье ведет Бена сюда, в нашу комнату. Оба несут чемоданы, поднимаясь по лестнице через мудрено расположенные площадки. Скоро он будет здесь.

И что я ему скажу? Что он ошибается и это не поможет? Что я хочу домой?

Иду к двери. Помогу им поднять чемоданы. Потом буду их разбирать, затем мы ляжем спать, а уж завтра…

И тут до меня доходит. Завтра я снова все забуду. Так вот что лежит в сумке Бена. Фотографии. Альбом. Ему придется показывать мне их снова, чтобы объяснить, кто он и где мы находимся.

Интересно, а дневник я взяла? И тут же вспоминаю, что да, положила в сумочку. Пытаюсь успокоиться. Суну его под подушку на ночь, завтра найду и прочту. Все будет в порядке.

На лестнице слышится голос Бена. Он дает нашему портье распоряжения насчет завтрака.

– Я бы хотел, чтобы еду принесли в номер, – говорит он.

На улице кричит чайка, и я вздрагиваю от неожиданности.

Подхожу к двери и вдруг справа вижу ванную комнату. Ванна, унитаз, раковина. Но взгляд мой прикован к полу. Он выложен черно-белой плиткой, расположенной по диагонали в виде хаотичного рисунка. Меня охватывает ужас.

Дрожит челюсть, по коже бегут мурашки. Кажется, я даже вскрикиваю.

Я понимаю, что уже видела этот рисунок.

Значит, я помню не только Брайтон.

Я уже была здесь. В этой самой комнате.

Открывается дверь. Я молча смотрю, как Бен входит в номер, но в голове у меня полный хаос. Значит, в этом самом номере на меня напали? Почему он не сказал мне, что мы едем сюда? И вообще, как так можно – сначала скрывать, что на меня напали, а потом привезти в то самое место, где это случилось?

Я вижу портье: он стоит за дверью, я хочу позвать его, попросить задержаться, но он уже поворачивается, чтобы уйти, и Бен закрывает дверь. Мы остаемся вдвоем.

Он смотрит на меня:

– Все хорошо, любовь моя?

Я киваю и отвечаю «да», но это «да» точно вырвано из меня силой. Где-то во мне шевельнулась ненависть.

Бен берет мою руку. И сжимает ее – чуть сильнее, чем нужно. Недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но с каким-то нехорошим намеком.

– Точно?

– Точно, – повторяю я.

Зачем он это делает? Ведь наверняка знает, где мы и что все это значит. Он спланировал это с самого начала.

– Да, все в порядке. Просто немного устала.

И тут меня осеняет. Доктор Нэш! Наверняка он в этом замешан. Иначе зачем Бену привозить меня сюда после стольких лет, в течение которых он мог бы, но не делал этого?

Наверное, они общались. Может, Бен позвонил ему, когда узнал, что мы видимся. И в последнюю неделю, о которой я вообще ничего не знаю, у них созрел план?

– Может, тебе прилечь? – предлагает Бен.

Я слышу свой голос:

– Да, пожалуй. – И направляюсь к кровати.

А может, они все это время общались? Что, если доктор Нэш солгал и об этом? Я представила, как он, попрощавшись со мной, сразу же звонит Бену и рассказывает, какие у меня успехи.

– Вот и умница, – говорит Бен. – Я схожу за шампанским. Тут, кажется, есть магазин недалеко. – Он улыбается. – А потом присоединюсь к тебе.

Я поворачиваюсь к нему, и он меня целует. На сей раз долгим поцелуем; касается моих губ, гладит волосы, спину. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырваться. Рука его спускается ниже и замирает на моей ягодице. У меня перехватывает дыхание.

Значит, нельзя доверять никому? Даже собственному мужу. Человеку, который утверждал, что хочет мне помочь. Они сделали это вместе: выбрали день – не спросив меня! – когда, по их мнению, я буду готова вспомнить главный кошмар своего прошлого.

Как они могли? Как они могли?!

– Давай. – Я слегка поворачиваю голову и легонько толкаю его, чтобы он отпустил меня.

– Только запру дверь, – говорит он, затворяя ее за собой. – Мало ли что…

Я слышу, как снаружи в замке поворачивается ключ, и начинаю паниковать. Он и правда собрался за шампанским? Или пошел встречать доктора Нэша? Не могу поверить, что он привез меня в этот номер, не спросив моего согласия. Снова ложь – будто ее было мало. Я слышу, как он спускается по лестнице.

Сцепив руки, я сажусь на краешек кровати. Мне никак не удается успокоиться и сосредоточиться на какой-то одной мысли. Они носятся на бешеной скорости, точно в лишенном памяти уме для каждой остается слишком много свободного места, чтобы нормально расти и двигаться, сталкиваясь с остальными, высекая снопы искр, и лететь дальше.

Я встаю. Чувствую, как во мне кипит гнев. Становится тошно от мысли: вот сейчас он придет, мы выпьем шампанского, ляжем в постель. Мерзко даже представить, как его кожа касается моей, как его руки ищут в ночи мое тело, гладят, сжимают, обнимают… Как я могу ему отдаться, если той меня совсем не осталось?

Я могу вынести все, думаю я. Все. Но не это.

Не могу оставаться здесь, в этой комнате, где погибли все мои надежды на будущее, где меня хотели лишить самого главного. Я пытаюсь рассчитать, сколько у меня времени. Десять минут? Пять? Подхожу к чемодану Бена и открываю его. Не знаю, не думаю, зачем это, что и как я собираюсь делать, но мне надо что-то придумать, до того как Бен вернется и все снова изменится. Должно быть, я хочу найти ключи от машины, выбить дверь и бежать на улицу, под дождь, в машину. Не зная толком, смогу ли я водить, я просто хочу убраться отсюда как можно быстрее. Прочь, прочь!

Или я лезу туда в поисках фотографий Адама? Я знаю, что они там, возьму всего одну и убегу из этого номера. Буду бежать, бежать, бежать, а когда бежать не останется больше сил, позвоню Клэр или кому-нибудь еще и скажу, что больше так не могу. И попрошу помощи.

Сунув руку поглубже, я нащупываю что-то, сделанное из металла и пластика. Что-то мягкое. И конверт. Достаю его с мыслью, что там фотографии, что это тот самый конверт, который я находила дома, у него в кабинете. Должно быть, я сама запихнула его в чемодан мужа, когда складывала его вещи. Переворачиваю конверт лицевой стороной к себе и читаю: «Конфиденциально». Не думая, разрываю его, достаю содержимое.

Бумага. Много-много страниц. Они мне знакомы. В тонкую голубую линейку, с красными полями. Такие же страницы в моем дневнике – в книге, которую я сейчас пишу.

И тут я узнаю собственный почерк и начинаю догадываться.

Я прочла не всю свою историю. Она длиннее. Во много раз.

Открываю собственную сумочку и извлекаю из нее дневник. Я как-то раньше не заметила, но после последней исписанной страницы не хватает целого блока. Страницы были аккуратно вырезаны скальпелем или лезвием бритвы, близко-близко к корешку.

Их вырезал Бен.

Я сижу на полу, странички из дневника разложены вокруг. Это и есть пропавшая неделя моей жизни.

На первой странице дата: «Пятница, 23 ноября». Тот самый день, когда я встречалась с Клэр. Должно быть, я написала это в тот же вечер, когда поговорила с Беном. Наверное, мы поговорили, как я и хотела. Я начинаю читать.

Я сижу здесь, на полу в ванной комнате, в доме, в котором вроде бы просыпаюсь уже много лет подряд. Передо мной – дневник, в руке у меня ручка. И я пишу, потому что это единственное, что я сейчас могу делать.

Вокруг меня – куча носовых платков, пропитанных слезами и кровью. Стоит мне моргнуть – перед глазами встает красная пелена. Кровь затекает в глаз – я еле успеваю ее вытереть.

Я посмотрела в зеркало и увидела, что у меня рассечена кожа над глазом и губа тоже. Когда я глотаю, во рту остается металлический привкус крови.

Хочется спать. Спрятаться где-нибудь, залечь в логове, как дикий зверь.

Вот кто я сейчас. Загнанный зверь. Живущий от мгновения к мгновению, от одного дня к другому, пытаясь что-то понять о мире, в котором я очутилась.

Сердце мое отчаянно бьется. Я вновь и вновь перечитываю средний абзац, останавливаясь на слове «кровь». Что же случилось?

Я быстро читаю дальше, спотыкаясь о слова, выхватывая строку за строкой. Когда вернется Бен, он точно отберет у меня странички, а я не успею их дочитать. Я не должна упустить единственный шанс.

Я решила, что лучше всего будет поговорить с ним после ужина. Мы ели в гостиной колбаски и пюре, держа тарелки на коленях. Когда мы закончили, я попросила его сделать телевизор тише; он не понял почему.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.

В комнате стало очень тихо – только тикали часы и вдалеке глухо шумел город. Голос мой прозвучал глухо и бесстрастно.

– Милая, – произнес Бен, ставя свою тарелку на кофейный столик между нами; на краю тарелки лежала недоеденная колбаска, в густой подливе плавали горошины. – Все хорошо?

– Да, – ответила я. – Все хорошо. – Я не знала, как продолжать разговор, а он смотрел на меня с удивлением и ждал. – Ты ведь любишь меня, правда? – спросила я. У меня было чувство, что я собираю доказательства, чтобы не таким болезненным было разочарование.

– Да, – ответил он. – Ну конечно. А что? Что не так?

– Бен, я тебя тоже люблю. И я понимаю, почему ты так делал. Но ты мне лгал и продолжаешь лгать.

Не успела я это произнести, как тут же пожалела о сказанном. Я увидела, как он скривился, пошевелил губами, точно хотел возразить, а в глазах его мелькнула боль.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Кристин…

Теперь все пути были отрезаны. Я должна продолжить разговор. Я уже барахтаюсь в потоке, и надо плыть, иначе мне не выбраться.

– Я знаю, что ты делал это только для того, чтобы меня защитить, скрывал от меня многое, но дальше так продолжаться не может. Мне нужно знать.

– Ты о чем? – спросил он. – Я тебе никогда не лгал.

Я начала сердиться:

– Я знаю про Адама.

Тогда его лицо изменилось. Я увидела, как он дернулся и отвернулся, уставившись в угол комнаты. Смахнул пылинку с рукава своего джемпера.

– Что?

– Про Адама, – повторила я. – Я знаю, что у нас был сын.

Я почти ждала, что он спросит, откуда я знаю, но потом поняла: такие разговоры случались у нас и раньше. Похожий произошел, когда я нашла свой роман, и в другие дни, когда я вспоминала про сына.

Я поняла, что он собирается заговорить, но слышать очередную ложь не хотелось.

– Я знаю, что он погиб в Афганистане, – произнесла я.

Рот его закрылся и открылся снова – почти комично, словно у рыбы.

– Как ты узнала?

– Ты сам мне сказал, – ответила я. – Несколько недель назад. Ты ел печенье, а я была в ванной. Спустившись вниз, я тебе сказала, что вспомнила: я родила ребенка, сына, вспомнила, как его звали, а потом ты усадил меня рядом с собой и рассказал, как он погиб. Показал мне фотографии, которые принес из комнаты наверху. Наш с ним снимок и письмо, которое он написал Санта-Клаусу. – Меня снова охватило горе, и я замолчала.

Бен уставился на меня:

– Ты вспомнила? Как?..

– Я записываю свои воспоминания. Уже несколько недель. Насколько я понимаю.

– Где? – спросил он; голос его сделался громче, точно он злился, хотя я не могла взять в толк, что его рассердило. – Где ты записываешь? Я не понимаю тебя, Кристин. Где записываешь?

– Завела себе тетрадь.

– Тетра-адь, – произнес он таким тоном, точно говорил о тощем блокнотике для записи списка покупок или телефонных номеров.

– Дневник, – поправилась я.

Он поерзал в кресле, как будто собираясь встать.

– Дневник? И давно?

– Не знаю. Несколько недель назад.

– Я могу взглянуть?

Я почувствовала раздражение и гнев, поскольку совершенно точно не собиралась ничего ему показывать.

– Нет, – ответила я. – Не сейчас.

Он разъярился:

– Где он? Покажи мне его!

– Бен! Это личный дневник!

– Личный? – Он будто плюнул в меня этим словом. – Как это – личный?

– Значит, предназначенный только для меня. Мне будет неловко, если ты его прочтешь.

– Почему нет? – спросил он. – Ты и обо мне писала?

– Конечно.

– Что именно ты писала обо мне? Что?

И как я могла ему ответить? Мне вспомнилось, сколько раз – и как – я его предавала. Что я говорила о нем доктору Нэшу, что думала. Как я не доверяла собственному мужу, в чем подозревала его. Думала, сколько раз сама солгала ему, когда виделась с доктором Нэшем и Клэр, не поставив его в известность.

– Много чего, Бен. Много чего написала.

– Но зачем? Зачем ты все это записывала?

Я не верила своим ушам. Почему он задает такие странные вопросы?

– Мне хотелось, чтобы моя жизнь обрела смысл. Чтобы один день был связан с другим. Как у тебя. Как у всех нормальных людей.

– Но почему? Разве ты несчастна? Разве ты меня больше не любишь? И не хочешь быть со мной?

Вопрос ошарашил меня. С чего он взял, что раз я хочу, чтобы моя жизнь приобрела смысл, то это значит, я хочу ее изменить?

– Не знаю, – ответила я. – Что такое счастье? Наверное, я счастлива, когда просыпаюсь, хотя по утрам чувствую себя особенно странно. Но когда я смотрю на себя в зеркало, то несчастна, ведь я вижу, что на двадцать лет старше, чем должна быть, что у меня седые волосы и морщинки вокруг глаз. Я несчастна, когда понимаю, что полжизни прошло, а я ничего не помню. Так что бо́льшую часть времени я, выходит, несчастна. Но в этом нет твоей вины. Я счастлива с тобой. Я люблю тебя. Ты мне нужен.

Тогда он подошел ко мне и сел рядом.

– Прости, – мягко произнес он. – Самому невыносимо думать, как все изменилось после аварии.

Я почувствовала, что во мне снова вскипает гнев, но сдержалась. Я не имела права на него сердиться, ведь он не знал, что мне известно, а что нет.

– Бен, я знаю, что случилось на самом деле. Не было никакой аварии. На меня напали.

Он не двигался. Только посмотрел на меня затуманенными глазами. Я решила, что он не расслышал, но тут он спросил:

– Как – напали?

– Бен! – почти кричала я. – Прекрати! – Я же сказала ему: я веду дневник, собираю по крупицам свою собственную историю, а тут выясняется, что он снова намерен лгать мне, хотя уже очевидно: я знаю правду. – Когда ты перестанешь мне врать, черт возьми?! Я точно знаю, что не было никакой аварии. Мне известно, что со мной случилось. И не стоит притворяться, что дело обстояло как-то иначе. Если ты будешь все отрицать, это ничего не даст. Просто перестань мне врать!

Он поднялся. Казалось, он сделался огромным, навис надо мной, заслоняя собой все вокруг.

– Кто сказал тебе? Кто? Эта сука Клэр? Открыла свою вонючую пасть, чтобы вылить на меня дерьмо? Опять лезет, куда ее не просят?

– Бен! – опешила я.

– Она всегда меня терпеть не могла. И пойдет на все, чтобы очернить меня перед тобой. На все! Она врет, милая, не верь ей.

– Нет, не Клэр, – покачала я головой. – Другой человек.

– Кто? – Он уже орал. – Кто?

– Врач, – прошептала я. – Мы говорили с ним. Он мне и сказал.

Бен оставался совершенно неподвижным, только безустанно водил большим пальцем правой руки по большому пальцу левой. Я чувствовала жар его тела, слышала, как он медленно вдыхает воздух, задерживает его и выдыхает. Когда он заговорил снова, мне пришлось напрягать слух, чтобы расслышать.

– Какой еще врач?

– Его зовут доктор Нэш. Кажется, мы стали встречаться несколько недель назад. – Даже говоря это, я чувствовала, что рассказываю историю другого человека, не свою собственную.

– Как он представился?

Я попыталась вспомнить. Интересно, я записала наш первый разговор?

– Не знаю, – ответила я. – Кажется, я не записывала, что он тогда говорил.

– Так это он посоветовал тебе вести дневник?

– Ну да.

– Но почему?

– Я хочу выздороветь, Бен.

– И как, помогает? Что он с тобой делает? Дает лекарства?

– Нет, – ответила я. – Проводит обследования. Задает упражнения. Я делала сканирование.

Его пальцы замерли. Он обернулся ко мне.

– Сканирование? – Бен снова говорил громко.

– Да. МРТ. Доктор Нэш сказал, это может помочь. Когда я лежала в больнице, его еще не изобрели. Или изобрели, но раньше оно не было таким совершенным…

– Где? Где были эти обследования? Скажи!

Я запуталась:

– Кажется, у него в кабинете. В Лондоне. И сканирование тоже. Точно не помню.

– Как ты туда попала? Как человека в твоем состоянии пустили в кабинет врача? – Голос его сорвался на визг. – Как?

– Он заезжал за мной пару раз, – спокойно ответила я. – И отвозил…

На лице Бена мелькнуло беспокойство и тут же сменилось злостью. Я не думала, что разговор так обернется, не ожидала, что дойдет до такого.

– Бен… – начала я.

Дальше случилось то, чего я никак не ожидала. Бен издал глухой стон – он исходил откуда-то изнутри. Стон становился громче, пока, в тщетной попытке подавить его, он не издал страшный звук – точно кто-то заскреб ногтями по стеклу.

– Бен, что с тобой?

Он обернулся, шатаясь, стараясь не смотреть мне в лицо. Я испугалась, что с ним случился приступ или что-то подобное. Поднявшись, я протянула ему руку, чтобы он мог опереться.

– Бен! – позвала я, но он не обратил на меня внимания, пытаясь выпрямиться, прочно встать на ноги.

Когда он наконец обернулся ко мне, лицо его было красным, а глаза широко открыты. В уголках губ собралась слюна. Казалось, он надел какую-то причудливую маску – так исказились его черты.

– Сучка ты безмозглая! – закричал Бен, подавшись ко мне. Я поморщилась. Его лицо очутилось в нескольких сантиметрах от моего. – И давно вы с ним это…

– Я…

– Говори! Говори, сука! Давно уже?

– Ничего мы не «это!» – ответила я; меня захлестнул страх, возник и тут же исчез. – Ничего, – повторила я.

Я чувствовала, что от него пахнет едой. Мясом и луком. Его слюна попала мне на лицо – и я ощутила на губах его теплую, влажную злобу.

– Ты спала с ним. Не надо мне врать!

Мои ноги были прижаты к краю дивана. Я попыталась было вырваться, но он схватил меня за плечи и стал трясти.

– Ты всегда такая была! – кричал он. – Глупая, лживая шлюха! Не знаю, почему я решил, что со мной ты будешь другой. А ты, значит, вот как? Гуляешь, пока я на работе. Или он сюда приходит? Или вы в машине, где-нибудь на обочине?

Я ощутила, как сильно он в меня вцепился, как глубоко впились ногти в мою кожу даже через ткань блузки.

– Мне больно! – закричала я, надеясь унять его гнев. – Бен! Прекрати!

Он перестал меня трясти, но лишь слегка ослабил хватку. Неужели человек, который сейчас вцепился мне в плечи, чье лицо выражает смесь гнева и ненависти, мог написать письмо, которое отдала мне Клэр? Как мы могли настолько разучиться доверять друг другу? Как долго копилось наше непонимание, раз дошло до такого?

– Я не сплю с ним! – возмутилась я. – Он мне помогает! Хочет, чтобы мне стало лучше и я смогла жить нормальной жизнью. Здесь, с тобой. Разве тебе этого не хочется? – (Его взгляд заметался по комнате.) – Бен! – снова закричала я. – Отвечай мне! – (Он замер.) – Неужели ты не хочешь, чтобы мне стало лучше? Неужели ты не мечтал об этом, не надеялся? – (Тут он стал мотать головой из стороны в сторону.) – Я это знаю. Знаю, что ты всегда этого хотел. – По моим щекам текли жгучие слезы, я говорила сквозь них, срываясь на всхлипы; он все еще держал меня, но нежно, и я положила свои руки ему на плечи. – Я виделась с Клэр. Она отдала мне твое письмо. Я прочла его, Бен. Спустя столько лет. Я прочла его.

На этом месте на бумаге красовалась клякса – чернила с водой – в форме неправильной звездочки. Должно быть, я плакала, когда писала это. И я снова принялась читать.

Не знаю, чего я ждала. Что он со слезами раскаяния упадет мне в объятия и мы будем стоять, молча обнимая друг друга, пока не расслабимся и снова не найдем пути друг к другу? А потом сядем и будем долго-долго говорить. Может, я поднимусь наверх и принесу то самое письмо, что дала мне Клэр, мы вместе прочтем его и медленно, но верно начнем жить заново, жить в правде.

На мгновение стало тихо, ни я, ни он не двигались, не слышно ни нашего дыхания, ни дорожного шума. Я даже перестала слышать тиканье часов. Точно жизнь замерла на грани перехода из одного состояния в другое.

И потом все закончилось. Бен убрал руки. Я думала, что он собирается поцеловать меня, но тут в уголке глаза мелькнуло что-то расплывчатое и моя голова завалилась набок. От челюсти волнами разошлась боль. Я опрокинулась на диван, налетев затылком на что-то твердое и острое. Я закричала. Последовал еще удар, затем еще. Закрыв глаза, я ждала следующего, но ничего не произошло. Вместо этого раздался звук шагов и громко хлопнула дверь.

Я открыла глаза и втянула носом воздух. Ковер почему-то располагался вертикально. У головы валялась разбитая тарелка, подлива сочилась на пол, впитываясь в ворс ковра. Повсюду разбросаны горошины, неподалеку лежал кусок недоеденной колбаски. Внизу резко открылась и так же стремительно захлопнулась входная дверь. Бен ушел.

Я выдохнула. Закрыла глаза. Я не должна спать, подумала я. Только бы не уснуть.

Снова открыла глаза. Перед ними расходились темные круги, запахло мясом. Я сглотнула и ощутила вкус крови.

Что я наделала? Что я наделала?

Убедившись, что Бен ушел, я поднялась наверх и нашла дневник. На ковер капала кровь из разбитой губы. Не знаю, где мой муж, вернется ли он и хочу ли я, чтобы он вернулся.

Но он мне нужен. Я без него не выживу.

Мне страшно. Я хочу видеть Клэр.

Перестаю читать и дотрагиваюсь до своего лба. Нащупываю что-то мягкое. Утром я увидела синяк и замазала его тональным кремом. Бен меня ударил. Снова смотрю на дату. Пятница, 23 ноября. Это было неделю назад. И всю эту неделю я думала, что у меня все нормально.

Встаю и подхожу к зеркалу. Синяк еще заметен. Бледное голубоватое пятно. Доказательство того, что я написала правду. Интересно, что я придумала, чтобы объяснить себе наличие синяка, или что придумал для меня он?

Теперь мне все понятно. Я смотрю на охапку страничек в моей руке, и тут меня осеняет: он хотел, чтобы я их нашла. Ведь он знает, что, даже если я прочту их сегодня, завтра я все равно ничего не буду помнить.

Внезапно я слышу его шаги на лестнице и в первый раз за все это время отчетливо осознаю: я здесь, в этом номере. С Беном. С человеком, который меня ударил. Я слышу, как он открывает дверь ключом.

Мне нужно знать, что произошло. Поэтому я поднимаюсь, прячу странички под подушку и ложусь на кровать. Когда он входит в комнату, я прикрываю глаза.

– Все хорошо, милая? – спрашивает он. – Ты еще не спишь?

Я открываю глаза. Он стоит в дверях с бутылкой в руке.

– Удалось купить только «Каву», – виновато говорит он. – Пойдет? – Он ставит шампанское на комод, целует меня и шепчет: – Пойду душ приму. – Уходит в ванную и включает воду.

Как только за ним закрывается дверь, я достаю отрезанные странички. Времени у меня нет – сколько он там будет мыться, минут пять? – значит, нужно читать очень быстро. Глаза мои бегают по страничкам, видят нечетко, но этого достаточно.

Это было несколько часов назад. Я сидела в темном коридоре нашего дома с обрывком бумаги в одной руке и телефоном в другой. Чернила на бумаге. Номер с размазанными цифрами. Никто не берет трубку – одни гудки. Интересно, она отключила автоответчик или, может, пленка закончилась? Я снова пытаюсь дозвониться. И снова. Я уже была здесь. Моя судьба совершила круг. Клэр мне не поможет.

Заглянув в сумочку, я нахожу телефон, который дал мне доктор Нэш. Уже поздно, подумала я. Он не на работе. Со своей подружкой. Занимается тем, чем обычно двое занимаются по вечерам. Чем занимаются по вечерам нормальные люди? Понятия не имею.

Его домашний номер записан на первой странице дневника. Бесконечные гудки, и все стихло. Записанный на пленку голос не оповестил меня, что произошла ошибка, не предложил оставить сообщение. Я попыталась дозвониться снова. Ничего не изменилось. Теперь остался только рабочий телефон.

Какое-то время я сижу неподвижно. Беспомощно. Глядя на входную дверь, я надеюсь, что в матовом стекле мелькнет силуэт Бена и он вставит ключ во входную дверь, но в то же время страшусь этого.

Наконец наступает момент, когда я не могу больше ждать. Я поднимаюсь наверх, раздеваюсь, ложусь в кровать и пишу это. Дом по-прежнему пуст. Сейчас я закрою дневник, спрячу его, выключу свет и лягу спать.

И потом все забуду, и у меня останется только эта запись.

Я переворачиваю страницу, с ужасом думая: вдруг там пусто. Но нет.

Понедельник, 26 ноября

Он ударил меня в пятницу. С тех пор прошло два дня. И я ничего не писала.

Неужели все эти дни я верила, что все в порядке?

Мое лицо в синяках и болит. Неужели до меня не дошло, что что-то не так?

Сегодня он сказал, что я упала. Банальнее причины придумать было нельзя, но я поверила. А с чего бы мне не поверить? Он уже объяснил мне, кто он такой, и кто я такая, и почему я проснулась в незнакомом доме, будучи на двадцать лет старше, чем, по моему мнению, должна была быть, так с чего бы мне сомневаться в том, что он знает, отчего у меня распух глаз и рассечена губа?

Так что мой день начался, как обычно. Я поцеловала его, когда он уходил на работу. Помыла посуду после завтрака. Приняла ванну.

А потом зашла в спальню. И узнала правду.

Про доктора Нэша – ни слова. Неужели он меня бросил? И я сама, без его помощи, нашла дневник?

А может, просто перестала его прятать? И я продолжила чтение.

Позже я позвонила Клэр. Мобильный телефон, который мне дал Бен, не работал. Видимо, села батарейка. Пришлось звонить с подаренного доктором Нэшем. Ответа не последовало. Я так и сидела в гостиной. Никак не могла успокоиться. Пыталась листать журналы – и откладывала их в сторону. Включала телевизор – и полчаса пялилась в экран, не понимая, что там происходит. Смотрела на дневник не в силах сконцентрироваться ни на письме, ни на чтении. Я снова позвонила Клэр, а потом еще несколько раз, чтобы выслушать записанный на пленку голос, предлагавший мне оставить сообщение. Ответила она только после обеда.

– Крисси! – воскликнула она. – Как ты?

Было слышно, что рядом с ней играет Тоби.

– Я в порядке, – ответила я, хотя это была неправда.

– Уже собиралась звонить тебе, – призналась она. – Чувствую себя ужасно, а еще только понедельник!

Понедельник. Дни текли сквозь меня, и каждый последующий ничем не отличался от своих предшественников.

– Нужно увидеться, – сказала я. – Ты можешь ко мне приехать?

Кажется, она удивилась.

– Домой?

– Ну да, – сказала я. – Прошу тебя. Я хочу с тобой поговорить.

– Все хорошо, Крисси? Ты прочла письмо?

Я глубоко вздохнула и почти шепотом сказала:

– Бен меня ударил.

Я услышала, как от изумления у нее перехватило дыхание.

– Что?

– Пару дней назад. У меня синяки. Он сказал, что я упала, но я записала в дневник, что это он меня побил.

– Крисси, Бен на такое не способен. Ни за что. Он не такой.

Меня охватили сомнения. Неужели я и это придумала?

– Но так записано в дневнике, – пояснила я.

Мгновение она молчала, а потом спросила:

– А как думаешь, почему он тебя ударил?

Я принялась ощупывать свое лицо – вот он, распухший глаз. И рассердилась. Догадалась, что она мне не верит.

Я опять подумала о своей записи в дневнике.

– Я призналась ему, что веду дневник. Что виделась с тобой и лечусь у доктора Нэша. Сказала, что знаю про Адама. Сказала, что ты отдала мне письмо, которое он написал, и что я его читала. Тогда он меня ударил.

– Просто взял и ударил?

Я вспомнила, как он меня перед этим обозвал, в чем обвинил.

– Он назвал меня сукой. – Я старалась не всхлипнуть. – Сказал, что я сплю с доктором Нэшем. Я ответила, что это не так, и тогда…

– Что?

– Он влепил мне оплеуху.

Молчание. Потом Клэр спросила:

– А до этого он тебя бил?

Этого я знать не могла. А вдруг бил? Может, он вообще был домашний тиран? Промелькнуло воспоминание: мы с Клэр идем в колонне демонстрантов, сжимая в руках самодельные плакаты: «Женщина тоже имеет право! Нет домашнему насилию!» Я вспомнила, как презирала женщин, которые продолжали жить с мужиками, которые распускают руки. Трусихи, думала я. И дуры.

Неужели я попалась в ту же ловушку?

– Не знаю, – призналась я.

– Мне трудно представить, чтобы Бен кого-нибудь ударил, но нет ничего невозможного. Господи! Он даже меня заставил испытывать вину. Ты помнишь?

– Нет, – ответила я. – Не помню. Совсем ничего не помню.

– Черт! – выругалась она. – Прости. Я и забыла. Просто он как-то убеждал меня, что рыба – такое же животное, только без ног. Да он и мухи не обидит! Представить себе не могу.

Занавески колышет ветер. Где-то вдалеке идет поезд. На пристани кто-то кричит. На улице слышны ругань и звон бьющегося стекла. Я не хочу читать дальше, но заставляю себя продолжать.

У меня мурашки пошли по коже.

– Бен – вегетарианец?

– Веган, – смеется она. – И не говори мне, что ты и этого не помнишь.

Я вспоминаю тот вечер, когда он меня избил.

«Кусок колбаски, – записала я. – Горошек в густом соусе».

Я подошла к окну.

– Бен ест мясо, – отвечаю я, стараясь говорить медленно. – Он не вегетарианец. Во всяком случае, теперь. Может, все изменилось?

Снова воцарилась долгая тишина.

– Клэр? – (Она молчала.) – Клэр? Ты меня слышишь?

– Слышу, – отвечает она, и теперь ее голос звучал сердито. – Слушай, я ему позвоню. Я этого так не оставлю. Где он?

Я отвечаю не раздумывая:

– Еще в школе. Он сказал, что будет дома не раньше пяти.

– В школе? – переспросила она. – Ты хочешь сказать – в университете? Он читает лекции, да?

Я почувствовала, как во мне шевельнулся страх.

– Нет, – ответила я. – Он работает тут, в школе по соседству. Не помню, как она называется.

– И кем?

– Учителем. Химии, кажется. Он говорил. – Я чувствую вину: надо же, не знать, чем твой муж зарабатывает на жизнь, не помнить, на кого он пашет, чтобы мы могли жить в этом доме. – Я забыла.

Подняв глаза, я увидела отражение своего распухшего лица, и чувство вины улетучилось.

– В какой школе? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я. – Он мне не говорил.

– Как – никогда?

– Сегодня утром точно, – признаюсь я. – Для меня это все равно что никогда.

– Прости, Крисси. Я не хотела тебя расстраивать. Просто я тут… – Она умолкла на полуслове, явно передумав что-то говорить. – А можешь узнать, как называется школа?

Я вспомнила о кабинете наверху:

– Думаю, да.

– Мне бы поговорить с Беном, убедиться, что он придет сегодня домой днем, когда я буду у вас. Не хочу кататься впустую!

Я услышала шутливый тон, которым это было сказано, но промолчала. Я чувствовала, что теряю контроль, не знаю, что делать и как правильно поступить, и решила положиться на подругу.

– Сейчас посмотрю, – сказала я.

И поднялась наверх. В кабинете царил порядок – на письменном столе лежали аккуратными стопками бумаги. Найти такой, на котором это было написано, не составило труда – это оказалось объявление о прошедшем родительском дне.

– Святой Анны, – сообщила я. – Телефон найти?

Она ответила, что сама справится.

– Я тебе перезвоню, – сказала она. – Ладно?

– Но что ты ему скажешь? – снова запаниковала я.

– Уж я не растеряюсь. Доверься мне, Крисси. Должно быть разумное объяснение. Верь мне. Хорошо?

– Хорошо, – ответила я и нажала отбой.

Села: ноги мои тряслись. Что, если мои первые подозрения оказались верны? И Клэр с Беном любовники? И теперь она звонит ему, чтобы предупредить. «Твоя жена что-то подозревает, – скажет она. – Будь осторожен».

А еще я вспомнила давние записи в дневнике. Доктор Нэш рассказывал, что у меня отмечались симптомы паранойи. «Вы утверждали, что врачи сговорились против вас. Вам что-то мерещилось?»

Неужели опять началось? И я снова придумываю? И весь мой дневник – это бред параноика?

Я вспоминаю, что́ доктор Нэш рассказал мне тогда, в больнице, а Бен написал нечто похожее в письме. О том, что у меня бывали вспышки неконтролируемой агрессии. Я поняла: а может, тогда, в пятницу вечером, драку начала я? Может, это я набросилась на Бена? А он ударил в ответ, а потом, в ванной, взяв ручку и бумагу, я сочинила этот эпизод с побоями?

Тогда и весь мой дневник – доказательство моей деградации? И меня пора вернуть в Варинг-Хаус?

Похолодев, я вдруг поняла, зачем доктор Нэш хотел меня туда отвезти. Чтобы подготовить к возвращению.

Остается одно: ждать, когда перезвонит Клэр.

И снова пустота. Неужели разгадка в этом? Бен хочет вернуть меня обратно в лечебницу? Я оглядываюсь на дверь ванной комнаты. Нет, этого я ему не позволю.

Осталась одна-единственная запись, датированная тем же числом.

Понедельник, 26 ноября, 18:55

Клэр перезвонила через полчаса. И теперь… я в замешательстве. Думаю то одно, то другое. Знаю, что делать. Не знаю, что делать. Знаю, что делать. Но есть еще одна мысль. И я вздрагиваю, когда ее формулирую: я в опасности.

Я открываю самое начало дневника, желая написать: НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ. Но там это уже написано.

Не помню, как я это писала. Впрочем, как и все остальное.

Снова пустота, потом продолжение.

По телефону она начала как-то нерешительно.

– Крисси, – сказала она, – послушай.

Ее тон меня напугал, и я присела:

– Что?

– Я все-таки позвонила Бену. В школу.

Меня охватило чувство, будто я плыву в бурном потоке на неуправляемом суденышке.

– И что он сказал?

– Я не стала говорить с ним. Просто хотела убедиться, что он там работает.

– Но зачем? – удивилась я. – Ты ему тоже не доверяешь?

– Он ведь уже лгал тебе.

С этим я не могла не согласиться.

– Но с чего бы ему лгать о том, где он работает? – не унималась я.

– Просто я удивилась, что он работает в школе. Он же по образованию архитектор. В последний раз, когда мы говорили, он упоминал, что собирается открыть собственное бюро. И мне показалось странным, что теперь он учитель.

– И что тебе сказали?

– Что он занят. На уроке.

Я почувствовала облегчение. Хоть тут он не соврал.

– Так, может, он передумал? И не стал открывать свое дело.

– Крисси, ты слушаешь? Я попросила их точно назвать его должность, сказала, что хочу отправить ему документы. Официальным письмом.

– И?..

– Он не преподает химию. И вообще естественные науки. Он не учитель, понимаешь? Они сказали, что он лаборант.

Я дернулась всем телом. Стало трудно дышать: не помню я этого, не помню.

– Ты уверена? – спросила я.

Мой ум лихорадочно заработал, пытаясь найти оправдание этой новой лжи. Может, он чувствовал замешательство? Беспокоился, что я начну выпытывать, с чего это он, успешный архитектор, стал простым лаборантом в школе? Неужели он и правда думал, что я настолько примитивна, что стану любить человека только из-за перспективной работы?

Вполне себе оправдание.

– Господи! – сказала я. – Это он из-за меня!

– Нет! – возразила она. – Ты тут ни при чем.

– Очень даже при чем, – ответила я. – Ему нелегко пришлось, когда он за мной ухаживал. У меня ведь сегодня одно, завтра другое. Кто такое выдержит? Он, наверное, и сам нe знает уже, что правда, а что нет. – Я заплакала. – Это же невыносимо! И даже нашу общую трагедию ему пришлось переживать одному.

В трубке воцарилось молчание, а затем Клэр спросила:

– Трагедию? Какую еще трагедию?

– Адам, – сказала я. Больно было даже произносить его имя.

– А что с Адамом?

И до меня дошло. Тут же… Она же не знает. Бен не рассказывал ей!

– Он умер, – ответила я.

Она аж задохнулась.

– Умер? Как? Когда?

– Когда – точно не знаю. По словам Бена, в прошлом году. Его убили на войне.

– Войне? Какой еще войне?

– В Афганистане.

И тут она словно взорвалась:

– Крисси! Что он забыл в Афганистане?! – Голос ее сделался странным… почти торжествующим.

– Он служил в армии. – Но пока я это говорила, в мою голову закрались сомнения. Как будто я наконец убедилась в том, что знала с самого начала.

Клэр фыркнула, точно услышала что-то смешное:

– Крисси! Крисси, дорогая моя, Адам не служил в армии. Он никогда не был в Афганистане. Он живет в Бирмингеме, с девушкой по имени Хелен. Занимается компьютерами. Он так меня и не простил, но я периодически ему звоню. Ему не очень-то нравится, но я его крестная, ты же помнишь? – Несколько секунд я все не могла понять, почему она говорит о нем в настоящем времени, а когда начала осознавать, Клэр произнесла: – Я звонила ему на прошлой неделе, когда мы встречались. – Теперь мне казалось, что она едва сдерживает смех. – Его дома не было, но я говорила с Хелен. Она обещала, что он перезвонит. Адам жив и здоров.

Я перестаю читать. Чувствую себя невесомой. Пустой. Такое впечатление, что я сейчас упаду назад или, наоборот, взлечу. Осмелюсь ли я в это поверить? Хочу ли? Привалившись к комоду, чтобы не упасть, я продолжаю читать, краем сознания отметив, что больше не слышу шума воды в душе.

Наверное, я пошатнулась, и мне пришлось ухватиться за стул. Он не погиб? Внутри у меня что-то сжалось. Помню, как содержимое желудка внезапно подступило к горлу, и мне пришлось сделать усилие, чтобы меня не стошнило.

– Это правда, он жив?

– Да! – ответила она. – Да.

– Но… – начала я. – Я видела газету… Вырезку из газеты, где было сказано, что он героически погиб.

– Этого не может быть, Крисси, – сказала она. – Это фальшивка. Он жив.

Я заговорила, но потом мир словно обрушился, все эмоции нахлынули одновременно, наслаиваясь одна на другую. Радость. Я помню, как меня переполняла радость от осознания того, что мой сын не умер, она шипела и пенилась на языке, точно шампанское, но к ней примешивалась едкая горечь страха. Я вспомнила о своих синяках, о том, с какой силой бил меня Бен. Может быть, он причинял мне не только физическую боль, может, иногда ему доставляло удовольствие рассказывать мне, что моего сына нет в живых, он радовался, видя, как я горюю, заново узнав об этом. Неужели возможно также, что в те дни, когда я вспоминаю, что была беременна или рожала, он просто сообщает, что Адам съехал от нас, уехал работать за границу или живет на другом конце города?

И если так, то почему в дневнике ничего нет про… другие версии?

В моей голове появляется видение: я вижу своего сына, каким он может быть сейчас, или я его видела, но все забыла? Видения проносятся перед моим внутренним взором – и исчезают. Все, о чем я могу думать: он жив! Мой сын не умер. И я могу его увидеть.

– Где он? – кричала я. – Где? Я хочу его видеть!

– Крисси, тише, не волнуйся.

– Но…

– Крисси! – перебила она. – Я выезжаю. Никуда не уходи.

– Клэр! Скажи мне, где он!

– Я очень беспокоюсь за тебя, Крисси. Прошу тебя.

– Но…

– Крисси, успокойся! – Клэр почти кричала.

И тут мое затуманенное сознание пронзила одна-единственная мысль: что же это со мной – истерика? Я глубоко вдохнула и попыталась унять волнение, но Клэр заговорила снова:

– Адам живет в Бирмингеме.

– Но он должен знать, где я сейчас. Почему он не приезжает ко мне?

– Крисси, – начала она.

– Почему? Почему он не навещает меня? – не унималась я. – Они не ладят с Беном? Поэтому он не приезжает?

– Крисси, – мягко урезонила она. – Бирмингем далеко отсюда. У него насыщенная жизнь…

– Ты хочешь сказать…

– Не может же он так часто мотаться в Лондон!

– Но…

– Крисси. Ты говоришь, Адам не приезжает. Я не верю. Думаю, как только у него получается, он выбирается к тебе.

Я умолкаю. Это было бессмысленно. Однако она говорила правду. Дневнику-то от силы несколько недель. А до этого могло происходить все, что угодно.

– Мне нужно его увидеть. Это можно как-нибудь устроить?

– Почему бы и нет. Но если Бен утверждает, что Адам мертв, сперва нам следует поговорить именно с ним.

Ну конечно, подумала я. Только что он скажет? Он же думает, я все еще ему верю.

– Скоро он будет дома, – сказала я. – Ты придешь? Поможешь мне во всем разобраться?

– Конечно. Я очень переживаю, Крисси. Что-то здесь не так.

Ее тон встревожил меня, но в то же самое время я почувствовала облегчение, а мысль о том, что скоро я смогу увидеть сына, вселяла радостное нетерпение. Мне захотелось увидеть его прямо сейчас, хотя бы на фото. Я вспомнила, что его снимков почти нет, а те, что есть, заперты в ящике. И мне пришла в голову еще одна мысль, правда пока не до конца оформленная.

– Клэр, а у нас был пожар?

Она пришла в замешательство:

– Пожар?

– Ну да. Дома почти нет фотографий Адама. И наших свадебных тоже очень мало. Бен сказал, что остальные сгорели.

– Сгорели? – не поняла она. – То есть как сгорели?

– Бен сказал, что в одном из наших прежних домов был пожар. И много чего сгорело.

– Когда?

– Не знаю. Много лет назад.

– И у тебя нет фотографий Адама?

Я почувствовала легкое раздражение:

– Немного есть. Но почти нет снимков, где он уже взрослый. Или совсем крошечный. Нет фотографий семейных праздников. Нашего медового месяца. Рождества. Ну, ты понимаешь.

– Крисси, расскажи, какой Бен из себя. – Голос Клэр сделался тихим, выговор отчетливым.

Мне показалось, в нем прозвучало еще кое-что. Новое чувство. Страх.

– Что?

– Опиши его. Ну, Бена. Как он выглядит?

– Но как быть с пожаром? – спросила я.

– Не было никакого пожара, – ответила она.

– Но я писала, что вспомнила его, – возразила я. – Сковорода с оплавленной ручкой. Телефон звонил…

– Должно быть, ты это выдумала.

– Но…

Я почувствовала, что она взволнована.

– Крисси, не было у вас пожара. Никогда. Бен бы рассказал мне. А теперь опиши его. Как он выглядит? Высокий?

– Не особенно.

– Черные волосы?

Внезапно голова моя опустела.

– Да. Нет. Не знаю. Седеть начал. С пузом, кажется. Или нет. – Я поднялась. – Надо поискать его фотографии.

Я поднялась наверх. И нашла их – вот они, прикреплены к зеркалу. Мы с мужем. Счастливы. Вместе.

– Кажется, у него темные волосы, – ответила я, и услышала, как к дому подъезжает машина.

– Ты уверена?

– Да, – ответила я.

Мотор замер, хлопнула дверца. Раздался громкий гудок. Я стала говорить тише:

– По-моему, он вернулся.

– Черт! – воскликнула Клэр. – Быстрее. У него есть шрам?

– Шрам? – спросила я. – Где?

– На лице, Крисси. Через всю щеку. Несчастный случай в горах.

Я принялась рассматривать фотографии и выбрала ту, где мы с мужем сидим за завтраком в махровых халатах. На ней он радостно улыбается, но, кроме легкой щетины, на его щеках ничего нет. Меня охватил страх.

Я услышала, как открылась входная дверь. И голос:

– Кристин! Дорогая, я дома!

– Нет, – ответила я. – Нет у него шрама.

В трубке раздался звук, будто Клэр тяжело вздохнула или у нее перехватило дыхание.

– Тот, с кем ты живешь, – сказала Клэр, – я не знаю, кто он. Но это точно не Бен.

Меня обуревает ужас. Я слышу звук сливающейся воды в унитазе, но не могу перестать читать.

Не знаю, что случилось потом. Не могу сообразить. Клэр заговорила, она почти кричала. Точнее, ругалась, громко и яростно. Меня охватила паника. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как щелкнул замок.

– Я в ванной! – крикнула я человеку, которого считала своим мужем. Голос мой дрогнул. В нем звучало отчаяние. – Сейчас спущусь!

– Я выезжаю, – заявила Клэр. – Тебя надо вытащить отсюда.

– Все в порядке, любимая? – закричал в ответ человек, который не был Беном.

Я услышала, как он поднимается по лестнице, и поняла, что не заперла дверь ванной. И тихо сказала:

– Он здесь. Приходи завтра. Когда он уйдет на работу. Я соберу вещи. И позвоню тебе.

– Вот дерьмо! – выругалась она. – Ладно. Но не забудь сделать запись в дневнике. Как можно скорее. Не забудь.

Я подумала о дневнике, спрятанном в коробке из-под обуви. Надо успокоиться, решила я. Притвориться, что все в порядке, по крайней мере, до тех пор, пока я не доберусь до дневника и не напишу, что мне грозит опасность.

– Помоги мне, – взмолилась я. – Помоги!

И нажала «отбой» в тот самый момент, когда он распахнул дверь ванной.

На этом записи обрывались. Я в панике пролистала дневник до конца, но остальные страницы были пусты. Мне хотелось прочесть историю своей жизни дальше! Но больше ничего не было. Бен обнаружил дневник, вырвал страницы, и Клэр не пришла на помощь. Когда дневник забрал доктор Нэш – кажется, это случилось во вторник, – я ни о чем не подозревала.

Вдруг меня осенило. Словно с глаз спала пелена, я поняла, почему надпись на доске в кухне так меня растревожила. Почерк! Эти аккуратные буквы, даже заглавные, были совершенно не схожи с почерком, которым было написано письмо, переданное мне Клэр. Подсознательно я, видимо, поняла, что это писали два разных человека.

Я подняла голову. Бен – или тот, кто лишь назывался Беном, – уже вышел из душа. Он стоял одетый на пороге ванной и смотрел на меня. Не знаю, долго ли он наблюдал, как я читаю. В его глазах была какая-то мутная пустота, словно то, что он видел, ему было глубоко неинтересно, даже осточертело.

У меня перехватило дыхание. Я выронила листки. Они разлетелись по полу.

– Ты! – крикнула я. – Кто ты такой?

Он не отвечал, лишь посмотрел на разбросанные листки.

– Отвечай мне! – Я говорила приказным тоном, но на самом деле не чувствовала особой уверенности.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, кем он может быть. Может, кто-то из больницы? Тамошний пациент? Нет, ерунда какая-то. У меня возникла смутная мысль, и я почувствовала приступ паники, но тут же все прошло.

Он взглянул на меня.

– Я Бен, – проговорил он, медленно, словно стараясь, чтобы я поняла очевидную вещь. – Я Бен. Твой муж.

Я инстинктивно отодвигаюсь назад, подальше, пытаясь лихорадочно вспомнить, что я прочла и что о нем знаю.

– Нет! – говорю я уже громче. – Нет!

Он шагнул ко мне:

– Да, Кристин. Ты прекрасно это знаешь.

Меня охватывает страх. Ужас. Он словно раздувает меня изнутри, поднимается вверх и лопается, погружая в невыносимый кошмар. Я вспомнила слова Клэр: «Это не Бен». И тут происходит удивительная вещь. Я не могу вспомнить, как она произносит эти слова, но вижу эту сцену. Помню страх в ее голосе, когда она говорит: «Черт!» – прежде чем объяснить мне, в чем дело, и повторить слова: «Это не Бен».

Я вспоминаю!

– Нет, неправда! – говорю я. – Ты не Бен. Клэр мне все рассказала! Кто ты такой?!

– Помнишь эти фотографии, Кристин? Что ты сорвала со стены в ванной? Смотри, я принес их, чтобы ты взглянула.

Он делает еще шаг, потом наклоняется, чтобы взять сумку, валявшуюся у кровати. Достает оттуда несколько мятых фотографий.

– Посмотри! – говорит он, но я лишь мотаю головой. Тогда он сам берет первую и, глядя на нее все так же отрешенно, показывает ее мне: – Вот ты и я. Посмотри! Это мы с тобой.

На фотографии мы с ним сидим в лодке посреди реки или канала. За нашими спинами темная грязная вода, на заднем плане расплывчатое пятно растительности. Мы оба такие юные, наши тела, в отличие от нынешних, излучают молодость, вокруг глаз нет морщин, они сияют от счастья.

– Ну, ты видишь? Это мы с тобой. Очень давно. Мы вместе уже столько лет, Крис. Много-много лет.

Я вглядываюсь в фотографию. В голове вспыхивают картинки: мы вдвоем в солнечный день. Он взял напрокат лодку. Где – понятия не имею.

Он показывает следующий снимок. Здесь мы гораздо старше. Он сделан недавно. Мы стоим у входа в церковь. День непогожий. Он в костюме, пожимает руку какому-то мужчине, тоже в костюме. На мне шляпа, с которой я справляюсь не без труда; я придерживаю ее, чтобы не сдуло ветром. В камеру я не смотрю.

– Это снято две недели назад, – говорит он. – Друзья пригласили нас на свадьбу своей дочери. Ты помнишь?

– Нет! Представь, не помню! – со злостью отвечаю я.

– Был чудесный день. – Он поворачивает фотографию к себе, вспоминая. – Чудесный…

Я помню, как перечитывала слова Клэр в ответ на мое сообщение о газетной статье, в которой говорилось о смерти Адама. Этого не может быть.

– Покажи мне снимок Адама, – прошу я. – Ну же! Покажи хоть один его снимок!

– Адам погиб, – отвечает он. – Смерть героя. Благородная смерть…

– У тебя должна быть его фотография! Покажи мне! – кричу я.

Тогда он показывает фотографию Адама с Хелен. Ту, что я уже видела. Во мне поднимается гнев.

– Покажи хотя бы одну фотографию, на которой ты с ним в кадре! У тебя же есть хотя бы одна? Ведь ты его отец?

Он смотрит на пачку фотографий, и я жду, что он сейчас покажет то, что я прошу. Но нет. Он безвольно опускает руки:

– У меня их нет здесь. Наверное, где-то в доме.

– Да ты не его отец, признайся! – требую я. – Что это за отец, у которого нет фотографий с собственным сыном? – Он прищуривает глаза, словно затаив злобу, но я не могу остановиться. – Какой отец скажет жене, что их сын умер, когда он жив? Признайся, ты же не отец Адама! Его отец Бен.

Как только я произношу это имя, в мозгу возникает образ: мужчина в узких очках в темной оправе, темноволосый. Это Бен. И я повторяю его имя, чтобы оно отпечаталось в моей памяти: Бен.

Оно оказывает на него неожиданное действие. Он что-то произносит, но слишком тихо, так, что я не слышу. Я спрашиваю, что он сказал. Он повторяет громче:

– Тебе не нужен Адам.

– Что?

– Тебе не нужен Адам, – уже увереннее отвечает он, глядя мне прямо в глаза. – У тебя есть я. Мы живем вместе. Не нужен тебе Адам. И Бен не нужен.

Я чувствую, как в это мгновение силы покидают меня, а незнакомец, напротив, наполняется уверенностью.

– Не расстраивайся, – весело улыбается он. – К чему это? Ведь я люблю тебя. И это самое главное, правда? Я люблю тебя, а ты меня.

Он опускается на корточки и протягивает мне обе руки. При этом улыбается, словно я пугливое животное, которое он старается выманить из норы наружу.

– Ну же, иди. Иди ко мне.

Я снова отползаю назад, скользя бедрами по полу. Наконец упираюсь спиной во что-то твердое и теплое – это батарея под окном. Я понимаю, что доползла до противоположного конца номера. Он медленно приближается.

– Кто же ты? – повторяю я снова, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Чего ты хочешь?

Он замирает на месте, присев на корточки. Если он протянет руку, то дотянется до моей ноги, до колена. Если решит придвинуться ближе, я смогу в случае чего ударить его ногой; впрочем, не уверена, что получится, кроме того, я босиком.

– Чего я хочу? – повторяет он. – Да ничего особенного. Хочу, чтобы мы с тобой были счастливы, как когда-то. Помнишь, Крис?

Опять это слово. Помнишь. Мне даже показалось, что он издевается.

– Я не знаю тебя! – кричу я, еле сдерживаясь. – Как я могу что-то помнить? Я никогда с тобой не встречалась!

Улыбка исчезает с его лица. Теперь его лицо словно расколото болью изнутри. Момент равновесия, как будто маятник силы вновь сместился в мою сторону и на миг оказался ровно посередине.

Он вдруг оживает.

– Но ты ведь любишь меня! Ты писала это в своем дневнике. И говорила. Я знаю, что ты хочешь быть со мной. Почему ты не хочешь вспомнить?

– В своем дневнике?!

Конечно, он знал о дневнике, он же выдрал те важнейшие страницы в конце. Но только сейчас до меня доходит, что он прочитал его, у него было время, ведь я рассказала ему о дневнике неделю назад.

– Сколько дней ты читаешь мой дневник?

Казалось, он меня не слышит. Он начинает говорить, и в его голосе звучит торжество:

– Ну скажи, что не любишь меня! – (Я молчу.) – Вот видишь? Не можешь, так? Ты не можешь этого сказать! Потому что ты любишь меня. И всегда любила, Крис. Всегда! – Он чуть откидывается назад, и теперь мы оба сидим на полу, напротив друг друга. – Я помню, как мы познакомились.

Я думаю о том, что он рассказал о пролитом в университетской библиотеке кофе, и гадаю, что он имеет в виду.

– Ты тогда что-то писала. Каждый день ходила в одно и то же кафе. Садилась на «свое место» у окна. Иногда с тобой был малыш в коляске, но чаще ты приходила одна. Садилась, открывала ноутбук, печатала что-то или просто смотрела в окно. Ты казалась мне необыкновенно красивой. Я проходил мимо кафе каждый день по пути к автобусной остановке и вскоре стал с нетерпением ждать этих мгновений. Я представлял, во что ты будешь одета, соберешь волосы или распустишь, что будешь есть, пирожное или сэндвич. Иногда на твоем столе была стопка тарелок, иногда блюдце с крошками или просто чай. – Он смеется, печально качает головой, и я вспоминаю, что Клэр упоминала кафе; значит, он говорил правду. – Я ходил мимо тебя в одно и то же время каждый день. И знаешь, как ни пытался, я не мог вычислить, когда у тебя обычно обед. Сначала я думал, что это зависит от дня недели, но понял, что никакой зависимости нет; потом решил, что это связано с датами. Тоже прокол. Тогда я предположил, что все зависит от того, во сколько ты приходишь в кафе. И я стал уходить с работы раньше и бежать туда в надежде увидеть, как ты входишь. И вот однажды тебя в кафе не оказалось. Я подождал и вдруг увидел, как ты идешь по улице с детской коляской. Когда ты дошла до кафе, тебе было трудно войти в дверь. Боже, ты казалась такой беспомощной и растерянной, что я, не размышляя, бросился через улицу и придержал для тебя дверь. Ты улыбнулась мне и сказала: «Огромное спасибо». Ты была так прелестна, что мне захотелось тут же поцеловать тебя. Но я не хотел, чтобы ты думала, что я перебежал улицу лишь для того, чтобы помочь тебе, поэтому вошел в кафе следом и встал в очередь за тобой. Пока мы ждали, ты со мной заговорила: «Людно сегодня, правда?», и я согласился, хотя было не так уж много народу для середины дня. Мне было все равно, лишь бы продолжить беседу. Я взял чай и то же пирожное, что и ты, и уже думал, прилично ли попроситься сесть за твой столик, но, когда получил свой заказ, ты уже болтала, кажется, с кем-то из хозяев кафе, так что я сел за столик в углу.

После этого случая я стал заходить в кафе почти ежедневно. Повторить что-то начатое всегда легче. Иногда я рассчитывал, что ты придешь раньше, и подсматривал, сидишь ли ты на своем месте, но иногда просто заходил и садился. И ты меня заметила. Я знал это. Ты начала со мной здороваться или говорить что-нибудь о погоде. Однажды я задержался на работе и, когда шел с подносом мимо твоего столика, ты сказала мне: «А вы опаздываете!» В тот день не было свободных мест, и ты, указав на свободный стул рядом, пригласила меня сесть. Ты была без малыша, и я спросил: «Вы уверены? Я точно не помешаю?» Мне не понравилось, как это прозвучало, я испугался, что сейчас ты скажешь: извините, я передумала. Но ты воскликнула: «Нет, напротив! Честно говоря, мне сегодня не работается. Так что не помешает отвлечься». И я понял, что тебе хочется поболтать со мной, а не просто выпить чай с пирожным в вежливом молчании. Ты помнишь?

Я мотаю головой. Я решила дать ему выговориться. Хочу выслушать все, что он собирается сказать.

– Я сел, завязался разговор. Ты сказала, что ты писательница. Что у тебя вышла первая книга, но со второй что-то не ладится. Я спросил, о чем книга, но ты не ответила. Только призналась, что «надеешься, что получится роман». И вдруг погрустнела. Я предложил выпить еще по чашке кофе. Ты поблагодарила за предложение, но сказала, что у тебя нет денег. «Я не беру с собой кошелек, когда иду сюда. Только немного наличных, чтобы хватило на чашку чая и пирожное. Верный способ не растолстеть!» Мне это показалось странным. Ты была совершенно не похожа на женщину, которой надо следить за весом. Ты всегда была стройной. Но не важно. Я был так рад, что наша беседа, очевидно, развеселила тебя и что ты будешь «должна» мне, а значит, мы точно увидимся. «Что вы, какая ерунда, ничего не надо», – заявил я и принес нам еще чая и кофе. С тех пор мы стали видеться регулярно.

Продолжение я знаю, хотя и не помню этой истории, но почему-то знаю, как это бывает. Часто встречаемся, угощаем друг друга кофе. Потребность открыться, доверить что-то важное незнакомцу, потому что он заведомо не может принять ничью сторону. Постепенное «подсаживание» на верного собеседника, к чему оно приведет?..

Я видела наши с ним фотографии тех времен. У нас был счастливый вид. Ясно, куда нас завело взаимное доверие. Бесспорно, он был хорош собой. Может, не кинозвезда, но эффектнее многих. Несложно понять, что меня в нем привлекло. В какой-то момент я уже с нетерпением поглядывала на дверь в ожидании его прихода и стала задумываться, что надеть в следующий раз, подушиться ли. А однажды кто-то из нас, должно быть, предложил прогуляться, или зайти в бар, или в кино, и наше знакомство плавно переросло в нечто большее, в нечто куда более опасное.

Пытаясь представить тот день, я закрываю глаза и начинаю вспоминать. Мы с ним в постели, голые, его сперма на моем животе, в волосах, я поворачиваюсь к нему, и он начинает смеяться и целовать меня.

– Майк! – говорю я. – Прекрати! Тебе надо уходить. Бен сегодня вернется позже, и мне надо забрать Адама. Ну хватит!

Но он не слушает. Наоборот, он прижимается ко мне, его усы щекочут мое лицо, мы снова целуемся, забыв обо всем, о моем муже, о сыне. Почувствовав укол совести, я осознаю, что это видение меня уже посещало. Это тот самый день, когда мы были на кухне нашего прежнего дома, только я вспоминала не мужа, а своего любовника. Мужчину, с которым я трахалась, пока муж был на работе. Вот почему в тот день он торопился. Не из-за поезда, а потому что должен был вернуться мой муж.

Я открываю глаза. Я снова в номере отеля, он сидит передо мной на полу, опираясь сзади на руки.

– Майк, – произношу я. – Тебя зовут Майк.

– Ты вспомнила! – восклицает он радостно. – Крис, ты вспомнила!

Во мне вскипает ненависть.

– Я вспомнила твое имя, только и всего.

– И ты не помнишь, как мы были влюблены?

– Нет. Не думаю, что я любила тебя. Иначе бы я помнила куда больше. – Я говорю это нарочно, чтобы оскорбить его, но его реакция меня удивляет.

– Ты ведь и Бена не помнишь. Значит, ты не любила его. И Адама тоже.

– Ты больной! Да как ты смеешь?! Конечно, я любила его. Это же мой сын!

– Да, он твой сын. Но ты не узнала бы его, войди он сейчас в комнату. И что? По-твоему, это любовь? Кстати, где он? И где Бен? Они тебя предали, Кристин. И тот и другой. Только я люблю тебя и всегда любил. Даже когда ты ушла от меня.

В этот момент до меня наконец доходит. Со всей очевидностью. Откуда еще он мог узнать об отеле? И вообще так много о моем прошлом?

– Боже правый! – лепечу я. – Это был ты! Ты чуть не убил меня тогда!

Он резко придвигается ко мне, обхватывает руками, словно обнимая, и гладит по волосам.

– Кристин, дорогая моя, – шепчет он, – не говори так. Не думай об этом. Ты расстроишься.

Я хочу оттолкнуть его, но он силен. И сжимает меня еще крепче.

– Пусти меня! Прошу тебя, отпусти!

Но мои слова тонут в складках его рубашки.

– Любовь моя, – говорит он и начинает покачиваться вместе со мной, словно утешает ребенка. – Любовь моя. Счастье мое, солнышко. Ты не должна была бросать меня, понимаешь? Ничего подобного не произошло бы, если бы ты осталась.

Новое воспоминание.

Мы с ним сидим в машине. Ночь. Я плачу, он смотрит в окно невидящим взглядом. И молчит.

– Скажи что-нибудь, Майк! – говорю я. – Хоть одно слово!

– Ты не всерьез. Ты не можешь.

– Прости меня. Я люблю Бена. Да, у нас есть проблемы. Но я люблю его. Я должна остаться с ним. Прости.

Я намеренно упрощаю ситуацию, чтобы он смог меня понять. За последние месяцы я осознала, что для Майка важна четкость. Сложные понятия пугают его. Он любит порядок. Рутину. Предельно ясную логику в сочетании с предсказуемыми последствиями. Кроме того, я и не хочу увязать в деталях.

– Это потому что я заходил к вам домой? Прости, Крис. Это больше не повторится, я обещаю. Я только хотел увидеть тебя и объяснить твоему мужу…

Я перебиваю:

– Бену. Не бойся назвать его имя. Бен.

– Бену, – говорит он с таким видом, словно попробовал новое блюдо и ему не понравилось. – Я хотел объяснить ему, что происходит. Рассказать правду.

– Какую правду?

– Что ты больше не любишь его. Что ты любишь меня. И хочешь жить со мной. Это я и собирался ему сказать.

Я вздыхаю:

– Разве ты не понимаешь, что, даже будь все это правда, а это не так, говорить с Беном должен был не ты, а я? Ты не имел никакого права сваливаться как снег на голову.

При этом я думаю, как же мне повезло: Бен как раз был в душе, Адам играл в гостиной, и мне удалось убедить Майка уйти, прежде чем кто-нибудь из них его увидел. Именно в тот момент я и решила порвать с ним.

– Мне пора идти, – говорю я, открываю дверь и выхожу на гравийную дорожку. – Прости меня.

Он нагибается так, чтобы увидеть меня. Боже, как же он красив!

Будь он не таким… примитивным, мой брак действительно был бы под угрозой.

– Мы еще увидимся? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я. – Нет. Все кончено.

И вот мы снова здесь, через столько лет. Он обнимает меня, и хотя я и раньше была напугана, но сейчас испытываю настоящий ужас. Я кричу.

– Дорогая, успокойся! – Он накрывает мой рот ладонью, и я пытаюсь кричать громче. – Прекрати! Кто-нибудь услышит!

Моя голова откидывается назад, и я ударяюсь о батарею. Музыка в клубе грохочет в том же ритме. Она оглушительна. Никто не услышит, думаю я. Никто на свете тебя не услышит. Я снова кричу.

– Прекрати! – Он то ли ударил, то ли встряхнул меня, и у меня начинается паника. – Замолчи!

Я снова ударяюсь головой о горячий металл и умолкаю. Только всхлипываю.

– Отпусти меня, – умоляю я. – Прошу тебя! – Он немного ослабляет хватку, но вырваться мне не удается. – Как ты нашел меня? Через столько лет?

– Нашел, говоришь? Да я тебя и не терял. – (В голове вихрь мыслей, я ничего не понимаю.) – Я наблюдал за тобой постоянно. Охранял тебя.

– Ты навещал меня в этих заведениях? В больнице, в Варинг-Хаусе? Но…

– Не всегда, – вздыхает он. – Иногда меня не пропускали. Но я говорил, что пришел к другому пациенту или что я волонтер. Это был единственный способ увидеть тебя, убедиться, что тебе хорошо. В последнем месте было проще. Столько окон…

Я вся холодею.

– Ты что, правда за мной наблюдал?

– Я хотел быть уверенным, что с тобой все в порядке, Крис, защитить тебя.

– А теперь ты, значит, вернулся? Тебе мало того, что ты устроил в тот раз?

– Когда я обнаружил, что этот подонок бросил тебя, я не мог оставить тебя там. Я знал, ты бы хотела жить со мной. Это было для тебя самое лучшее. Конечно, мне пришлось выждать время, я должен был убедиться, что там нет людей, которые могли бы помешать мне. Ведь кто, кроме меня, мог о тебе заботиться?

– И ты просто пришел и забрал меня из больницы? – удивляюсь я. – Не верю, никто не отпустил бы меня с чужим человеком!

Что он должен был придумать, чтобы они дали ему увести меня? Но тут я вспомнила слова доктора Нэша о медицинской сестре из Варинг-Хауса. Она была так рада, когда узнала, что ты будешь жить с Беном. Возникло воспоминание, сначала смутное. Рукой, которую придерживает Майк, я ставлю свою подпись. Женщина за конторкой просто сияет.

– Мы будем скучать, Кристин, – говорит она. – Но дома тебе будет лучше. – Она смотрит на Майка. – С тобой будет муж.

Я тоже перевожу взгляд на него. Я не узнаю человека, который держит мою руку, но знаю: это мой муж. Должно быть так. Он сам мне сказал.

– О господи! И сколько лет ты притворялся Беном?

Он как будто удивлен.

– Притворялся?

– Да! – говорю я. – Ты притворялся моим мужем.

Теперь он выглядит растерянным. Похоже, он и сам почти забыл, что он не Бен. На его лице искреннее огорчение.

– Думаешь, мне было легко? Вовсе нет. Но это был единственный способ.

Он немного ослабляет хватку. И тут со мной происходит что-то странное. Паника улетучилась, и, хотя Майк по-прежнему наводит на меня ужас, я наполняюсь незыблемым спокойствием. В голове возникает ясная мысль: Я ударю его и убегу. Я должна убежать.

– Майк, знаешь, я тебя понимаю. Тебе пришлось нелегко.

Он поднимает на меня глаза:

– Понимаешь?

– Да, конечно. И я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня. За то, что дал мне дом. Заботился обо мне.

– Серьезно?

– Да! Я подумала: что стало бы со мной без тебя? Я бы просто не выдержала.

Я чувствую, как он потихоньку расслабляется. Он уже не сжимает мои плечи и руки, но нежно обнимает, что на самом деле еще противнее, но я терплю, зная, что это единственный путь к спасению. Я вся сосредоточена на этой цели. Я должна спастись! Какая же я идиотка – сидела тут на полу и читала дневник, пока он был в ванной! Надо было схватить дневник и делать ноги! Конечно, до меня дошло, что, лишь дочитав дневник до конца, я поняла, что нахожусь в смертельной опасности. В голове снова зазвучала фраза: «Я убегу. У меня есть сын, которого я совсем не помню. Я убегу!» Я поворачиваюсь к нему лицом и глажу его руку, лежащую на моем плече.

– Отпусти меня, а? И мы обсудим, как нам быть дальше.

– А как же Клэр? Она знает, что я не Бен. Ты ей все рассказала.

– Да она и не помнит уже! – не думая о последствиях, восклицаю я.

Он хохочет, таким фальшивым, сдавленным смехом:

– Ты всегда обращалась со мной, как с тупицей! Но я не такой, ясно тебе. Я знаю, что теперь будет. Зачем ты рассказала ей? Ты все разрушила!

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я позвоню ей и признаюсь, что все напутала. Что я вообще забыла, какой ты. Мол, думала, что ты не Бен, но ошибалась.

Он молчит, и мне уже кажется, что он почти сдался, но тут он говорит:

– Она ни за что не поверит.

– Поверит! – заявляю я, хотя уверена в обратном. – Обещаю тебе.

– Ну зачем ты позвонила ей, зачем? – Его лицо вдруг искажается от гнева, и он снова больно хватает меня за плечи. – Ну зачем, Крис? Мы ведь отлично жили до этого. Прекрасно! – Он снова трясет меня. – Почему? Ну почему?

– Бен, мне больно!

Он ударяет меня. Я отчетливо слышу шлепок ладони по своей щеке, и лишь потом приходит боль. Голова мотнулась в сторону, и нижняя челюсть болезненно щелкает о верхнюю.

– Не смей больше так называть меня! – шипит он.

– Майк, – быстро говорю я, словно пытаясь исправить оплошность. – Майк!

Он никак не реагирует.

– Меня достало быть Беном! Теперь называй меня, как прежде, – Майк. Тебе ясно? Поэтому мы и вернулись сюда, в это место. Чтобы оставить все остальное в прошлом. Ты написала в дневнике, что если только тебе удастся вспомнить, что произошло в этом номере в тот день, то ты вспомнишь и все остальное. Что ж, я выполнил условие, Крис. Мы здесь. Давай вспоминай!

Я не верю своим ушам:

– Ты хочешь, чтобы я вспомнила?

– Да! Конечно хочу! Я люблю тебя, Кристин. И я хочу, чтобы ты вспомнила, как любишь меня. Хочу, чтобы мы снова были вместе. Как полагается. Как мы заслужили. – Он замолкает, а потом продолжает шепотом: – Я больше не хочу быть Беном.

– Но…

– Завтра, когда мы вернемся домой, ты будешь называть меня Майком. – Он пристально смотрит на меня и снова встряхивает; его лицо близко-близко. – Поняла? – Я чувствую его тяжелое дыхание, к которому примешивается что-то еще; кажется, он выпил. – У нас все будет хорошо, да, Кристин? Все наладится.

– Наладится? – Моя голова раскалывается, из носа что-то течет, наверное кровь; от спокойствия не осталось и следа, и я в ярости кричу, переходя на визг: – Ты хочешь, чтобы я вернулась домой? Чтобы все наладилось? Ты что, совсем рехнулся?!

Он протягивает руку, чтобы зажать мне рот, и я чувствую, что моя левая рука свободна. Я подаюсь вперед и бью его по лицу, несильно, но, как видно, неожиданно. Он падает навзничь, выпуская мою правую руку, и я вскакиваю на ноги.

– Сука! – кричит он, но я перешагиваю через него и хочу добраться до двери.

Я успеваю сделать три шага, и он хватает меня за щиколотку. Я падаю. На моем пути – стул, задвинутый под туалетный столик. Я ударяюсь об него головой. С одной стороны, к счастью, он смягчает мое падение. С другой – мое тело при падении неестественно выворачивается, спину и шею пронзает боль, мне кажется, я что-то сломала. И все-таки я ползу к двери, хотя он держит меня за ногу. Он дергает меня к себе, а потом тяжело падает сверху всем телом, так что его губы оказываются в сантиметре от моего уха.

– Майк! Майк… – всхлипываю я.

На полу перед собой я вижу фотографию Адама и Хелен. И в эту страшную минуту я думаю: а как же он сумел ее достать? До меня доходит: Адам прислал мне их снимок в Варинг-Хаус, а Майк забрал его вместе с остальными, когда меня выписали.

– Тупая, глупая сука! – шипит он мне прямо в ухо, одной рукой сжимая мое горло, а другой хватая меня за волосы, затем дергает мою голову вверх, чуть не ломая мне шею. – На хрена ты побежала, на что ты надеялась?

– Прости, – шепчу я.

Я не могу пошевелиться. Одна рука придавлена моим телом, вторая прижата его ногой к моей спине.

– Куда это ты собралась, можно узнать, а? – рычит он почти как дикий зверь, источая животную ненависть.

– Прости меня, – повторяю я; это все, что приходит мне в голову. – Прости.

Я помню время, когда этого было достаточно, чтобы он помог мне выпутаться из любой беды.

– Хватит талдычить одно и то же, ты, сучка! – сипит он и запрокидывает мою голову еще больше назад, затем резко дергает вниз.

Мой лоб, нос, рот вдавлены в ковер. Слышу жуткий звук – хруст и чувствую застарелый табачный запах. Я кричу. Во рту вкус крови: я прикусила язык.

– Ну и куда бы ты двинула, интересно знать? Водить ты не умеешь. У тебя никого нет. Обычно ты даже не помнишь, кто ты такая. Тебе некуда бежать, просто некуда, ты понимаешь? Жалкая тварь!

Я начинаю плакать, ведь он абсолютно прав! Я жалкое существо. Клэр так и не появилась. Друзей у меня нет. Я совершенно одна и, как ни чудовищно, могу положиться лишь на монстра, который со мной это сотворил. А главное, завтра, если останусь в живых, то позабуду и про этот вечер.

Если останусь в живых. Эти слова пронзают мой мозг, и я понимаю, что он способен на все и что на этот раз не так много шансов, что я выберусь из этого номера живой. Меня снова поглощает ужас. Но одновременно я слышу тихий внутренний голос: Ты не умрешь здесь и от его руки. Не здесь. Не сейчас… Что угодно, только не это.

На пределе сил я выгибаюсь и освобождаю левую руку. Потянувшись вперед, я хватаю ножку стула. Он тяжелый, а я под неудобным углом, но все же мне удается вывернуться и со всей мочи закинуть его куда-то за свою голову – туда, где, как мне кажется, должна быть голова Майка. Стул обрушивается с характерным хрустом, и я слышу сдавленный выдох. Майк выпускает мои волосы.

Я оглядываюсь. Он повалился навзничь, закрывая голову руками. Между пальцами струится кровь. Он смотрит на меня, как будто ничего не соображая.

Позже я пожалею, что не ударила его еще раз. Стулом, кулаком, чем угодно. Жаль, что я не сделала этого, чтобы обезвредить его окончательно. Тогда я могла бы выбраться из номера, побежать вниз, а может, и вообще в город, постучаться в любую дверь и попросить о помощи.

Но я этого не делаю. Я встаю и гляжу на него, скорчившегося на полу. «Что бы я сейчас ни сделала, – пронеслось в голове, – он все равно победил. Он отобрал у меня все, даже знание того, что именно он со мной сделал». Я поворачиваюсь и иду к двери.

Со стоном он бросается на меня и наваливается всем телом. Вместе мы врезаемся в комод, потом в дверь.

– Кристин! – кричит он. – Крис! Не бросай меня!

Я высвобождаю одну руку. Если мне удастся открыть дверь, тогда нас уже точно кто-нибудь услышит и придет на помощь, правда?

Он обхватывает меня за талию. Словно неповоротливый, двуглавый великан, мы с ним продвигаемся вперед, точнее, я перемещаю нас обоих.

– Крис! Я же люблю тебя! – кричит он.

И этот отчаянный крик, и нелепость этих слов придают мне сил. Я почти у цели. Еще немного – и я доберусь до двери.

В этот момент все происходит. Я вспоминаю ту ночь, много лет назад. Я стою в этом же номере, на том же самом месте. Протягиваю руку к двери. Я счастлива, просто невероятно. Стены отсвечивают бледно-оранжевым из-за множества свечей, расставленных по комнате и уже горевших, когда я вошла; на кровати букет цветов, благоухающий ароматом роз. В букете записка: «Я поднимусь в номер около семи, дорогая». Я на секунду удивилась, что это Бен делает внизу, но на самом деле была даже рада немного побыть наедине с собой перед его приходом. Мне надо собраться с мыслями, осознать, что я чуть было не потеряла его, почувствовать легкость от окончательного разрыва с Майком. Понять, как я счастлива с Беном, и пойти с ним дальше рука об руку. Как мне могло казаться, что я хочу уйти к Майку? Он не способен ни на что подобное: устроить романтическое свидание в отеле на побережье, чтобы показать мне, как он любит меня и будет любить всегда, несмотря на все недоразумения. Майк слишком зациклен на «правильности» отношений; я уже поняла это. Каждое действие для него проверка, он словно вычисляет уровень страсти, сколько он дал и сколько получил в ответ, и гармония чем дальше, тем больше его раздражает.

Я поворачиваю ручку, тяну дверь на себя. Бен отвез Адама на выходные к своим родителям. У нас с ним впереди целых два дня, без всяких забот. Два дня наедине.

– Любимый! – говорю я, но слово застревает в горле.

На пороге не Бен. Это Майк. Он врывается в номер, я судорожно спрашиваю, что он здесь делает, по какому праву заманил меня в этот отель, что ему нужно. А про себя говорю: «Ах ты, сволочь! Как же ты смеешь играть роль моего мужа? Есть у тебя хоть капля гордости?»

Я думаю о Бене и Адаме, о нашем доме. Бен, наверное, уже беспокоится, почему меня нет. И скоро, очевидно, вызовет полицию. Какая же я дура – села на поезд и приехала в чужой город, никому ничего не сказав! Как я могла решить, что напечатанное письмо, пусть и сбрызнутое моими любимыми духами, прислал Бен!

– Ты бы пришла сюда ради встречи со мной? – спрашивает Майк.

– Ни за что! Между нами все кончено. Я тебе все сказала.

Я смотрю на цветы, на бутылку шампанского в его руках. Вся эта пошлая обстановка романтического соблазна.

– Бог мой! – воскликнула я. – Ты действительно решил, что вот так просто уговоришь меня: принесешь цветы и шампанское – и дело сделано? Думал, я упаду в твои объятия и все вернется на прежние рельсы и станет как раньше? Ты псих, Майк. Безумец. Я от тебя ушла, слышишь? Я вернулась к мужу и сыну.

Мне не хочется вспоминать дальше. Видимо, в тот момент он нанес мне первый удар, но что происходило дальше, что довело меня до больницы, я не знаю, не помню. И вот теперь я снова в этом же номере. Мы совершили полный круг, хотя лично для меня времени между этими двумя датами не существовало. Словно я и не выходила отсюда.

Я не успеваю добежать до двери. Он бросается на меня как зверь.

– На помощь! На помощь! – кричу я.

– Тихо! – говорит он. – Заткнись!

Я кричу изо всех сил, тогда он резко разворачивает меня и толкает вниз. Я падаю и вижу, как потолок и его лицо плавно уходят вверх, словно занавес. Я ударяюсь головой обо что-то твердое, так больно! Я понимаю, что я в ванной. Поворачиваю голову и вижу черно-белую плитку, край унитаза, бортик ванны. На полу валяется кусок мыла, раздавленный, влажный.

– Майк! – кричу я. – Не надо!

Но он наваливается на меня, сжимает руками горло и без конца повторяет: «Заткнись! Заткнись!» – хотя я уже ничего не говорю, только плачу. Пытаюсь глотнуть воздуха, мои глаза и рот полны жидкостью – слезами, кровью, не знаю, чем еще.

– Майк… – сиплю я.

Я не могу дышать. Его руки сжимают мне горло, я действительно не могу вздохнуть! Но снова всплывают сцены далекого прошлого: я помню, как он держал мою голову под водой. Помню, как очнулась в больнице на белой постели в больничном халате, а рядом на стуле сидел Бен – настоящий Бен, мой муж. Помню, как женщина в полицейской форме задавала вопросы, на которые у меня не было ответа. Мужчину в голубой пижаме, присевшего на край моей кровати, который смеялся вместе со мной, рассказывая, что я каждое утро знакомлюсь с ним заново. Маленький светловолосый мальчик без одного переднего зуба называет меня мамой. Эти образы наплывают друг на друга. Они пронзают мой мозг. Я больше не могу выдержать. Я хочу потрясти головой, освободиться от них, но Майк держит меня крепко. Он приближает свое лицо к моему вплотную, смотрит на меня безумным немигающим взглядом и все сильнее сдавливает мне горло. Я вспоминаю, что все это уже происходило однажды в этой комнате. Я закрываю глаза.

– Как ты посмела?! – рычит он, и я не знаю точно, какой Майк произносит эти слова: реальный, который держит меня сейчас, или тот, что живет в моей памяти. – Как ты посмела? Как ты могла отобрать у меня ребенка?

В этот момент я вспоминаю. Когда в тот давний вечер он напал на меня и чуть не убил, я была беременна. Тот ребенок был не от Майка, а от Бена. Он должен был стать нашей новой жизнью.

Но мы оба погибли.

Видимо, я отключилась. Очнувшись, я увидела, что сижу на стуле. Я не могу пошевелить руками, во рту что-то ворсистое. Я открываю глаза. В комнате почти темно. Ее освещают лишь лунный свет да отблески уличных огней; шторы раздвинуты. Напротив меня, на краю кровати, сидит Майк и держит в руках какой-то предмет.

Я хочу заговорить, но не могу: во рту что-то вроде кляпа. Возможно, скомканный носок. Затем я понимаю, что он свернут аккуратно, чтобы я не задыхалась, и чувствую, что мои запястья связаны и щиколотки тоже.

Вот чего он хотел с самого начала, думаю я. Чтобы я молчала и не двигалась. Я пытаюсь освободиться, и он замечает, что я пришла в себя. Он вскидывает голову, на его лице – гримаса муки и печали. Он смотрит мне прямо в глаза. Я ощущаю одно: ненависть.

– Ты очнулась! – (Мне интересно, что он скажет дальше. Что еще он может сказать после всего?) – Я не хотел, чтобы так случилось. Я думал, мы приедем сюда и, может быть, ты что-то вспомнишь. Вспомнишь, как нам было хорошо. Что мы поговорим, и я объясню тебе, что произошло здесь тогда, много лет назад. Я не хотел этого, Крис, поверь! Просто иногда на меня находит. Я себя не контролирую. Прости меня. Я не стал бы калечить тебя ни за что! Я сам все разрушил.

Он опускает взгляд, уставившись себе на колени. Я так давно и так много хотела узнать, но сейчас я совершенно обессилела. К тому же слишком поздно. Я чувствую, что если закрою глаза, то мигом погружусь в благодатный, все стирающий сон.

Но сегодня я не хочу засыпать. А если уж усну, то лучше никогда не просыпаться.

– Это случилось, когда ты рассказала мне про ребенка, – произнес он, не поднимая головы. Слова уходят в складки его рубашки, и мне приходится податься в его сторону, чтобы расслышать. – Я никогда не думал, что стану отцом. Никогда. Мне говорили… – Он делает паузу и, видимо, решает, что некоторые вещи лучше оставить в тайне. – Ты сказала, что он не мой. Но я-то знал, что это не так! Я не смог совладать с мыслью, что, несмотря на такое чудо, ты все равно бросаешь меня, забираешь у меня моего ребенка, и я могу никогда его не увидеть. И я сорвался, Крис.

Я все-таки не могу понять, чего он хочет от меня.

– Думаешь, я не жалею? Не жалею о том, что натворил? Каждый день я казню себя, видя твою растерянность, боль и горе. Иногда я лежу в кровати. Слышу, как ты начинаешь просыпаться. Знаю, что сейчас ты посмотришь на меня и снова не узнаешь. Я чувствую твое разочарование и досаду. Они так и струятся из тебя. Мне больно. Больно осознавать, что ты не стала бы спать со мной, будь у тебя выбор. Потом ты встаешь, идешь в ванную, и я знаю, что через несколько минут ты вернешься обратно, полная боли и тоски, словно живой упрек. – Он помолчал. – Теперь я знаю, что скоро всему конец. Я прочел твой дневник. Этот доктор уже наверняка обо всем догадался. И Клэр тоже. За мной придут. – Он вскидывает голову. – И захотят отобрать тебя. Но ведь Бену ты не нужна! А мне нужна. Я хочу заботиться о тебе. Прошу тебя, Крис, ну вспомни, как ты меня любила. Тогда ты сможешь убедить их, что хочешь быть со мной. – Он показывает на последние страницы, вырванные и разбросанные по полу. – Ты скажешь им, что простила меня. За все. И что мы останемся вместе.

Я трясу головой. Не могу поверить, что он хочет, чтобы я все помнила. Знала, что он со мной сделал.

– Иногда мне кажется, – улыбается он, – было бы гуманнее, если бы ты в ту ночь умерла. Для нас обоих. – Он тупо смотрит в окно. – Я бы ушел вслед за тобой, Крис. Если ты этого хочешь. – Он снова опустил голову. – Это не так уж сложно. Можешь уйти первая. Я клянусь тебе, что уйду следом. Ты ведь веришь мне? – Он смотрит на меня с надеждой. – Ты хотела бы так? Обещаю, будет не больно.

Я мотаю головой, хочу возразить, но нет сил. Глаза щиплет от слез, я с трудом могу дышать.

– Что, нет? – Он явно разочарован. – Нет. Думаешь, лучше уж такая жизнь, чем никакой. Хорошо. Возможно, ты права. – Я начинаю плакать, и он встряхивает головой. – Крис, все снова будет хорошо. Видишь? Вот корень всех зол. – Он указывает на мой дневник, который держит в руке. – Мы были счастливы, пока ты не завела его. Во всяком случае, как умели. А это значит, все-таки счастливы, понимаешь? Мы должны уничтожить дневник. Тогда ты скажешь всем, что снова ничего не помнишь, и мы опять будем жить, как раньше. Хотя бы какое-то время. – Он поднимается и вытаскивает из-под туалетного столика металлическое ведро для мусора, вынимает из него полиэтиленовый пакет. – Это так просто. – Он ставит ведро на пол между ног. – Так просто. – Он опускает в ведро мой дневник и отправляет туда же оставшиеся страницы, разбросанные по полу. – Нам нужно избавиться от него. Раз и навсегда, – повторяет он.

Он достает из кармана коробок спичек, зажигает одну и вынимает из ведра какую-то страничку.

Я гляжу на него, похолодев.

– Нет! – пытаюсь крикнуть я, но изо рта вылетает лишь хриплый стон.

Он не смотрит на меня. Молча поджигает страничку и роняет ее в ведро.

– Нет! – снова кричу я, но на этот раз безмолвно, про себя. Я вижу, как моя жизнь буквально горит у меня на глазах, моя память превращается в прах. Мои записи, письмо от Бена – все! Без дневника меня просто нет, понимаю я. Выходит, он победил!

Я больше не думаю о последствиях, меня ведут эмоции. Всем телом я бросаюсь на ведро. Мои руки связаны, так что я не могу направить свое падение и задеваю ведро боком, чувствуя при этом, как во мне что-то треснуло. Дикая боль простреливает руку, мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Ведро падает, горящие листки вываливаются из него и рассыпаются по ковру.

Майк издает вопль – тонко, по-женски – и падает на колени, шлепая ладонями по ковру, чтобы затушить язычки пламени. Я вижу, что один горящий комочек закатился под кровать. Майк этого не замечает. Пламя уже лижет край кровати, но я не могу ни сбить его, ни крикнуть. Я беспомощно лежу и смотрю, как занимается простыня. Начинает идти дым, и я просто закрываю глаза. Номер сгорит, думаю я. Майк сгорит, и я сгорю вместе с ним, и никто так и не узнает, что здесь произошло, так же как никто не знал, что именно случилось здесь тогда, много лет назад. История станет пеплом, и ее заменят предположения и догадки.

Я кашляю, но обычный сухой звук кашля заглушает носок, затыкающий мне рот. Я начинаю задыхаться. Думаю о сыне. Теперь я точно никогда его не увижу, но, по крайней мере, умру, зная, что у меня есть сын, что он жив и у него все хорошо. Я так рада за него. Я думаю о Бене. Это мужчина, за которого я вышла замуж, а потом предала. Я хочу увидеть его. Хочу сказать ему сейчас, перед самым концом, что я его вспомнила. Как мы познакомились на вечеринке на крыше, как он сделал мне предложение на вершине холма с чудесным видом на город, как мы венчались с ним в церкви в Манчестере и фотографировались под дождем.

И еще: я помню, как любила его. И знаю, что и теперь люблю и всегда любила.

В глазах темнеет. Я не могу дышать. Только слышу, как трещат языки пламени, и чувствую жар на губах и веках.

В моей жизни не бывает хеппи-эндов. Так уж сложилось. Ну и ничего.

Ничего.

Я лежу на спине. Я спала, но не очень долго. Я помню, кто я и где нахожусь. Я слышу характерный гул, рядом дорога. Звук сирены не нарастает, но и не замолкает. Мой рот чем-то прикрыт, думаю, это все тот же свернутый носок, но я могу дышать. И еще я боюсь открыть глаза. Представить страшно, что я могу увидеть.

Но открыть глаза надо. У меня нет выбора – надо увидеть, что за реальность меня окружает.

Вокруг много яркого света. На низком потолке люминесцентная лампа, параллельно с ней две металлические балки. Стены близко с обеих сторон, они из твердого блестящего металла. На них шкафчики и полки, заставленные разными бутылочками и коробочками, какие-то аппараты с мигающими лампочками. Все вокруг слегка покачивается, вибрирует, в том числе кровать, на которой я лежу.

Надо мной склоняется лицо мужчины, почему-то стоящего за спинкой. На нем зеленая форменная рубашка. Я не узнаю его.

– Смотрите, она пришла в себя, – говорит он, и возникает еще несколько лиц.

Я пробегаю по ним глазами. Майка среди них нет, и это меня немного успокаивает.

– Кристин! Крисси, это я! – раздается женский голос, и я узнаю его. – Мы едем на «скорой помощи» в больницу. У тебя сломана ключица, но это не страшно. Все будет хорошо. Он погиб. Этого человека нет… Больше он не будет тебя мучить.

Я перевожу взгляд на женщину, которая это произносит. Она улыбается и держит меня за руку. Это Клэр! Та же Клэр, которую я видела позавчера, а не Клэр из юности, которую я могла бы помнить, очнувшись после сна. Я замечаю на ней те же серьги, что она надевала на нашу последнюю встречу.

– Клэр! – вскрикиваю я, но она перебивает:

– Не надо говорить. Тебе надо отдохнуть.

Она берет меня за другую руку, наклоняется ниже, гладит по волосам и шепчет что-то мне на ухо, я не разбираю, что именно. Мне кажется, что она говорит: «Прости меня».

– Я помню, – произношу я. – Я все помню!

Она улыбается, потом на ее месте возникает молодой человек. У него удлиненное лицо, очки в широкой оправе. На секунду мне кажется, что это Бен, но я тут же понимаю, что тот сейчас должен быть примерно моего возраста.

– Мама! – произносит он. – Мама.

Он выглядит точь-в-точь как на снимке с Хелен, и я понимаю, что помню его.

– Адам! – говорю я.

Он обнимает меня, и от волнения я ничего не могу сказать.

– Мамочка, папа уже едет. Он скоро будет.

Я прижимаю его к себе и вдыхаю запах моего родного мальчика. Я счастлива.

Я больше не могу ждать. Время позднее. Я совсем засыпаю. У меня отдельная палата, и я не обязана соблюдать больничный распорядок дня, но я так утомлена, что глаза закрываются сами собой.

Я говорила с Беном. С настоящим Беном, моим мужем. Мы говорили и не могли наговориться, хотя провели вместе всего несколько минут. Он сказал, что вылетел, как только с ним связалась полиция.

– Полиция?

– Да. Когда они выяснили, что ты живешь не с тем человеком, чьи координаты были оставлены в больнице, они вышли на меня. Точно не знаю, каким образом. Полагаю, у них был мой прежний адрес, с него они и начали.

– Где же ты был?

Он поправил очки:

– Несколько месяцев я был в Италии. – (Пауза.) – Я думал, с тобой все хорошо. – Он взял мою руку. – Боже, прости меня…

– Ты не мог знать, – сказала я.

Он виновато отвел глаза:

– Я бросил тебя, Крисси.

– Знаю. Теперь знаю. Мне рассказала Клэр. И передала твое письмо.

– Я думал, так будет лучше, – объяснил он. – Правда! Я думал, это всем пойдет на пользу. И тебе… И Адаму. Я пытался начать жизнь с чистого листа. – (Снова пауза.) – Мне казалось, это станет возможно, только если я оформлю развод. Тогда я получу свободу. Адам не мог этого понять, хотя я постарался объяснить ему, что ты даже не узнаешь об этом, как не знаешь и о том, что мы женаты.

– И что? Это помогло тебе начать новую жизнь?

Он посмотрел на меня:

– Не буду лгать, Крисси. У меня были женщины. Не много, но были. Ведь прошло столько времени, годы и годы. Сначала это были просто увлечения… Несколько лет назад я съехался с одной женщиной. Но…

– Что, но?..

– Ничего не вышло. Она сказала, что я не люблю ее. Что я не могу перестать любить тебя…

– И это правда? – Он не ответил, и, страшась того, что он может сказать, я сменила тему: – Что же будет завтра? Ты снова отвезешь меня в больницу?

Он взглянул на меня:

– Нет! Та женщина была права. Я всегда любил только тебя. Больше не будет никаких больниц. Завтра мы вместе вернемся домой.

И вот я смотрю на него. Мой Бен. Он сидит на стуле у моей кровати и, хотя уже похрапывает, а голова его клонится на грудь, по-прежнему сжимает мою руку. В полутьме я четко вижу лишь его очки и шрам на щеке. Мой сын вышел из палаты – ему надо позвонить своей девушке и пожелать спокойной ночи еще не рожденной дочке. Моя лучшая подруга ждет на стоянке и наверняка курит. Меня окружают близкие, любимые люди.

До Бена я разговаривала с доктором Нэшем. Он рассказал, что я выписалась из Варинг-Хауса почти четыре месяца назад, вскоре после того, как Майк, назвавшись Беном, стал навещать меня там. Я сама подала заявление и подписала все бумаги. Добровольно. Они не могли препятствовать мне, даже если у них нашлись бы на то причины. Я увезла с собой все фотографии и личные вещи, какие были.

– Вот почему у Майка оказались все эти фотографии! – догадалась я. – И мои, и Адама. И письмо Адама, написанное в детстве Санта-Клаусу. И его свидетельство о рождении.

– Да, – подтвердил он. – Они были у вас, когда вас поместили в Варинг-Хаус. И, улучив момент, Майк, должно быть, уничтожил все фотографии, на которых вы были с Беном. Возможно, прямо там. Персонал там довольно часто меняется, и он дождался, пока не осталось никого, кто бы знал вашего мужа в лицо.

– Но как он смог заполучить фотографии?

– Они хранились в альбоме в вашем комоде. Так что это не составляло труда, стоило ему получить доступ в вашу комнату. Он мог даже подложить несколько своих снимков. К тому же у него были фотографии, сделанные за время вашей… В то время, когда вы встречались, много лет назад. И персонал клиники, конечно, был уверен, что вас навещает тот же человек, который запечатлен на фотографиях.

– Значит, фотографии оказались дома у Майка и он спрятал их в металлическую коробку? И выдумал пожар, чтобы объяснить, почему их так мало?

– Да, – просто сказал доктор Нэш.

У него был усталый и виноватый вид. Я подумала: неужели он винит себя за то, что произошло? Надеюсь, нет. Он ведь так помог мне! Фактически это он спас меня. Надеюсь, он не оставил намерения написать научную работу на основе моего опыта. В научном мире должны оценить то, что он сделал для меня. В конце концов, без него я бы…

Даже думать об этом невыносимо.

– Как вы отыскали меня? – спросила я.

Он объяснил, что Клэр места себе не находила от страха после нашего разговора, но решила дождаться моего звонка на следующее утро.

– Видимо, той ночью Майк вырвал последние страницы из вашего дневника. Так что вы понятия не имели о последних событиях, и, когда дали мне почитать дневник во вторник, я тоже ни о чем не догадывался. Поэтому вы и не позвонили Клэр, а у нее был только номер мобильного, который дал вам я. Но телефон забрал Майк. Простите, я должен был догадаться, что случилось что-то, когда позвонил вам на него утром и вы не ответили. Но я… – Он замолчал.

– Не извиняйтесь. Продолжайте, – попросила я.

– Думаю, можно сделать вывод, что он читал ваш дневник в течение нескольких дней, может, чуть дольше. В это же время Клэр безуспешно пыталась дозвониться Адаму, номера Бена у нее не было, в конце концов она связалась с Варинг-Хаусом. Там был только один телефон – Бена, как они считали, но на самом деле Майка. У Клэр не было моих контактов. Она позвонила в школу, где работал Майк, и попросила дать его номер телефона и адрес. Но оба оказались фальшивыми. Это был тупик.

Я представляю, как он нашел дневник, как читал понемногу каждый день. Почему он не уничтожил его?

Да потому, что там я написала, что люблю его. А именно в это он и хотел заставить меня поверить.

Хотя, может быть, я слишком хорошо о нем думаю, и ему просто хотелось сжечь его у меня на глазах.

– А почему Клэр не позвонила в полицию?

– Она позвонила, – кивнул доктор Нэш. – Но они отнеслись к делу всерьез лишь спустя несколько дней. Тем временем она связалась с Адамом, и он сказал ей, что Бен уехал за границу на несколько месяцев и, насколько ему известно, вы по-прежнему находитесь в Варинг-Хаусе. Она позвонила в клинику, там ей не дали ваш домашний адрес, но, поддавшись на уговоры, дали Адаму мой номер. Видимо, это сочли разумным компромиссом, ведь я доктор. Клэр позвонила мне лишь сегодня днем.

– Сегодня днем?!

– Да. Она убедила меня, что с вами что-то случилось, а тот факт, что Адам жив и здоров, уничтожил все сомнения. Мы поехали к вам домой, но вы уже уехали в Брайтон.

– Но как вы узнали, что именно туда?

– Вы рассказали мне утром, что Бен, то есть, простите, Майк, сообщил вам, что на выходные вы вдвоем уедете. К морю. Как только Клэр рассказала мне о своих подозрениях, я тут же понял, куда именно.

Я откинулась на подушки. Как я устала! Сил нет. Я очень хочу спать, но боюсь этого. Боюсь, что все позабуду.

– Но вы сказали, что Адам умер, – произнесла я. – Что его убили на войне. Помните, мы сидели в машине на стоянке? И про пожар. Это вы рассказали мне, что в старом доме был пожар.

– Потому что услышал об этом от вас, – грустно улыбнулся он, и я сказала, что не понимаю, тогда он пояснил: – Однажды, недели через две после нашего первого сеанса, вы сказали, что ваш сын погиб. Очевидно, так сказал вам Майк, и вы пересказали эту историю мне. Когда вы спросили меня об этом на стоянке, я сам искренне считал, что это правда. То же самое с пожаром. Я считал, что так и было, потому что услышал об этом от вас.

– Но я помню похороны Адама. Его гроб…

– Это лишь фантазии, – снова грустно улыбнулся доктор Нэш.

– Нет, я видела фотографии! – воскликнула я. – Этот человек – я просто не могла заставить себя сказать «Майк» – показывал мне наши с ним фотографии, в том числе свадебные. Среди них я нашла снимок надгробия. На нем было имя Адама.

– Скорее всего, это хороший монтаж.

– Монтаж?

– Да. Компьютерный. В наше время обработать фотографии – пара пустяков. Он, должно быть, догадался, что вы о чем-то подозреваете, и оставил их якобы случайно там, где вы точно их найдете. Вполне возможно, что многие из ваших совместных фотографий тоже подделка.

Я подумала, как много записей начиналось со слов: «Он ушел на работу». Вот какой работой он на самом деле занимался. На какое же дно он опустился!

– Как вы? Ничего? – спросил доктор Нэш.

– Да, – улыбнулась я. – Думаю, да. – Я замолчала и посмотрела на него; я поняла, что помню его в других костюмах, с другой стрижкой, намного короче. – Я многое помню.

Казалось, он не был удивлен.

– Что?

– Например, что у вас была другая стрижка, – сказала я. – Я вспомнила Бена. И Адама, и Клэр там, в машине «скорой». И встречу я хорошо помню. Мы сидели в кафе в Александра-паласе. Пили кофе. С ней был сын Тоби.

Он улыбнулся, но снова с печалью:

– Вы читали сегодня ваш дневник?

– Да, – ответила я. – Но как вы не понимаете? Я помню вещи, которые не записывала. Например, я помню, какие серьги были тогда у Клэр. Те же, что сейчас. Я спросила Клэр об этом, и она подтвердила. А еще я помню, что Тоби был в синей парке, в носочках с мультяшными персонажами, и помню, как он расстроился, потому что хотел яблочный сок, а там был только апельсиновый и смородиновый. Понимаете? Все это я не записывала. Но помню!

Он выглядел довольным, но все-таки печальным.

– Доктор Пакстон говорил, что не видит очевидной органической причины вашей амнезии. Что, скорее всего, она была вызвана в основном эмоциональным шоком и лишь частично физическим. Вполне возможно, что новая травма повернула процесс вспять до какой-то степени.

Я ухватилась за эти слова.

– Вы думаете, я смогу вылечиться?

Он испытующе посмотрел мне в глаза. Мне показалось, он взвешивает свои слова, чтобы правда не убила меня.

– Должен сказать, что вряд ли. В последние недели был действительно заметный скачок, но речь не идет о постепенном восстановлении памяти. Хотя все возможно.

Я почувствовала прилив радости.

– Тот факт, что я помню события недельной давности, подтверждает это? Что у меня формируются новые воспоминания и не утрачиваются наутро?

Казалось, он колеблется.

– Я бы сказал, что да, Кристин. Но я прошу вас быть готовой к тому, что это явление временное. Мы не знаем, что принесет нам завтра.

– Когда я проснусь?

– Да. Очень вероятно, что после глубокого сна ваши воспоминания о сегодняшних событиях исчезнут. И самые свежие, и более ранние.

– И я проснусь в том же состоянии, что сегодня утром?

– Да, – кивнул он. – Все может быть.

Мысль о том, что я проснусь и не буду помнить ни про Адама, ни про Бена, была сейчас слишком непостижимой. Это будет словно умереть заживо.

– Но… – начала я.

– Кристин, продолжайте вести дневник, – перебил меня доктор. – Он по-прежнему у вас?

Я печально помотала головой.

– Он сжег его. Это и стало причиной пожара.

Доктор явно был огорчен.

– Очень, очень жаль, – произнес он. – Но главное не это, Кристин. Главное, что вы живы. А дневник вы можете начать новый. Важно, что все, кто вас любит, теперь с вами.

– Я тоже очень хочу быть с ними. Я так хочу к ним вернуться!

Мы поговорили еще немного, но вскоре он деликатно удалился, чтобы оставить меня с родными. Я знала, что он хотел подготовить меня: дать понять, что завтра я могу проснуться и не вспомнить ни кто я такая, ни кто этот мужчина, сидящий у моей кровати, ни второй, называющий себя моим сыном; но мне хотелось верить, что доктор Нэш ошибается. Что память возвращается ко мне. Я должна в это верить.

Я смотрю на своего спящего мужа, точнее, на его темный силуэт. Я помню, как мы познакомились в ту ночь, когда вместе с Клэр смотрели с крыши фейерверк. Помню, как он сделал мне предложение, когда мы ездили в Верону, с какой бурной радостью я сказала «да». Помню нашу свадьбу, нашу семейную жизнь. Я помню все. Я улыбаюсь.

– Я люблю тебя, – шепчу я, закрывая глаза. И засыпаю.

Карин ЖибельЧистилище для невинных

Моему брату Паскалю

Издательство АЗБУКА^®

Пролог

На самом деле я уже забыла. Как будто зарыла где-то глубоко, под кубометрами сознания.

Образы, слова, ощущения, запахи.

Боль.

Ничего определенного.

Будто этого никогда и не было.

Будто со мной это никогда не происходило.

А ведь это произошло.

Постоянно открытая рана, которая будет кровоточить до смерти. Глубокая, как бездна, в которую я упала. Впала в забвение. Или в беспамятство.

Трудно сформулировать.

Это решительно изменило мою жизнь. Превратило меня в… даже не знаю во что…

Каждая женщина по-своему реагирует на подобное несмываемое оскорбление.

Каждая женщина и каждый ребенок.

Те, кто через это прошел, понимают, о чем я. Другим этого даже не представить, как бы сильно ни старались.

Мало кто может понять. Или, к несчастью, слишком многие.

Зато все могут судить. Во что я превратилась.

Судить так легко.

А понять так трудно.

Это не только смертельная боль. Это гораздо хуже. Это медленно разъедает вас изнутри. Пожирает до тех пор, пока от вас не останется пустая высохшая оболочка.

Как бы я хотела, чтобы он убил меня. Прикончил. С его стороны это было бы милосердно. Но думаю, сострадание ему неведомо.

Ну а я позабыла о том, что это было.

Он лишил меня всего, ничего мне не оставил.

В тот день я поняла, что умирать можно много раз.

Я давно умерла в той мерзкой грязной комнате. Давным-давно…

Однако в тот день что-то выжило. Или, скорей, родилось.

Что-то, что двигается и разговаривает вместо меня.

Вторник, 4 ноября

Глава 115:00. Париж, Вандомская площадь

— Платиновое колье, инкрустированное белым бриллиантом грушевидной формы в восемь карат, двумя желтыми бриллиантами в семь и пять карат и двумя розовыми бриллиантами по два карата каждый, — бесстрастно и отчетливо произнес он. Почти шепотом, настолько это звучало невероятно.

И теперь, уверенный в произведенном впечатлении, пристально вглядывался в лицо молодой женщины. У нее удивительные глаза, и от этого ему слегка не по себе. Левый — голубой, слегка отливающий зеленым. Правый — темно-карий. Два драгоценных камня в оправе узкого лица с матовой кожей. Кстати, она не накрасилась. Ее глаза не нуждаются ни в каких ухищрениях.

Ей великолепно подойдет это колье. Далеко не все женщины созданы для того, чтобы носить на шее три миллиона евро.

А она — да.

Манеры королевы, прирожденная грация. Хотя, похоже, она не слишком давно купается в роскоши. Это владелец ювелирного магазина тоже уловил. Привыкший видеть среди своих витрин богатейших клиенток, он мгновенно отличает тех, кто рожден в богатстве, от тех, кто только недавно достиг его.

В повадках и взгляде этой женщины было что-то бунтарское. Что-то опасное, дикое. Звериное.

Ее сорокалетний спутник тоже никак не соответствовал образу типичного миллиардера. Несмотря на костюм от Armani и украшающие его запястье часы «Адемар Пиге», он выглядел проходимцем. Пересекающий правую щеку старый шрам придавал ему сходство с сутенером или бандитом. По всему видно: левую подставлять он не стал. Еще один нувориш… или мафиозо. Посетитель поднял глаза на ювелира — взгляд холодный и прямой:

— Оно великолепно.

— Действительно великолепно, — подтвердил продавец.

В ювелирный магазин вошел третий посетитель — элегантный молодой человек, — и его тотчас принялась обслуживать помощница. Поначалу владелец исподтишка следил за ними, затем снова сосредоточился на своих потенциальных покупателях. Если он сегодня продаст колье, эту исключительную вещицу…

Женщина с разными глазами молчала и совершенно неподвижно созерцала драгоценность. Затем взглянула на мужа — или любовника, — и ее лицо преобразила улыбка.

— Я его хочу, — произнесла она.

— Оно твое… Все, что есть в этой лавке, — твое, — ответил мужчина. — Не так ли, мсье?

Губы ювелира судорожно сжались, в горле внезапно пересохло.

— Не так ли? — повторил клиент.

— Мсье очень щедр, — отважился заметить хозяин. — Или же влюблен без памяти!

— Ни то ни другое, — ответил мужчина, слегка распахнув полы пиджака.

Кольт «дабл игл» сверкает почти так же ослепительно, как колье.

— Просто мсье вооружен.

16:30 — 300 километров к югу от Парижа

Внедорожник мчался по небольшому шоссе, прямому и пустынному.

Среди полей, глухих лесов, таинственных водоемов. Мимо колдовских владений, обветшалых или новомодных ферм…

Сандра опаздывала. Но это не важно: подождут. Потому что у них, кроме нее, никого нет.

Щедрое нынче вечером солнце, а ведь еще утром казалось, что туман вечен.

Утром… Он уехал на рассвете. Сандра следила на ним взглядом, пока плотная дымка не поглотила его и не скрыла от ее глаз. Тревога помешала ей снова уснуть, хотя она знала, что через несколько дней он вернется. Неизбежное, болезненное расставание. Ему было необходимо уехать, чтобы выполнить задачу. Опасную.

Но риск всегда неизбежен.

Он очень скоро вернется, он никогда не покинет меня. Потому что он меня любит, потому что мы словно две половинки единого существа.

Дополняющие один другого.

При мысли о его возвращении она вздрогнула.

Кровопролитное вооруженное нападение средь бела дня в знаменитом ювелирном магазине на Вандомской площади в Париже…

Сандра сбавила скорость, сделала радио погромче.

Грабители, трое мужчин и женщина, совершили свое преступление вскоре после четырнадцати часов, выдав себя за состоятельных покупателей. Однако стрельба раздалась, когда злоумышленники уже покидали магазин… перестрелка с силами охраны правопорядка, в результате которой погибла одна случайная прохожая и был серьезно ранен полицейский. По имеющимся в нашем распоряжении сведениям, один из грабителей также получил ранение. Тем не менее преступникам удалось скрыться со своей добычей, стоимость которой, по предварительным оценкам, может доходить до многих миллионов евро…

18:30

Они оставили позади полицейские заграждения. Отъехали подальше от Парижа, выбирая самые безлюдные дороги.

Три часа, три сотни километров.

Трое мужчин, одна женщина. В багажнике «ауди» тридцать миллионов евро в драгоценных украшениях. Один «дабл игл», один «глок», одна «беретта».

Литры бензина, километры молчания. Вопросы, тревоги.

Песчинка в механизме, впрочем четко отлаженном.

Автомобиль без опознавательных знаков в плохой момент в хорошем месте. Три копа, которые застукали их буквально на пороге ювелирного магазина.

Случайность? Безусловно. Разве что… Вызвал какой-то свидетель? Кто-то из персонала незаметно нажал тревожную кнопку? Или же за ними на всякий случай следила бригада по борьбе с бандитизмом, не зная наверняка, что они наметили?

Выстрелы.

Вилли валится на асфальт. После него валится какая-то прохожая. А вслед за ними валится коп.

Совершенный план, который проваливается.

— Теперь я сдохну? — простонал Вилли.

— Не говори так, — строго приказал Рафаэль, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Я не дам тебе умереть.

— Твою мать, да ведь я истекаю кровью…

— Успокойся, — ответил его брат. — Выпутаемся, доверься мне.

— Не думаю, — пробормотал Вильям. — Вот уж не думаю…

Они рассчитывали, что им хотя бы удастся отсидеться в своем убежище. Неуязвимом, обустроенном много недель назад. Не слишком уединенном — только чтобы не привлекать внимание, оснащенном всем необходимым, чтобы выдержать осаду.

Но и с этим тоже все пошло наперекосяк.

Кишащая мундирами улица, повсюду мигалки. Поначалу они решили, что полиция здесь ради них, а уж потом заметили пожарных, «скорые». Оказалось, что по соседству загорелся особнячок, незаметно подъехать не удастся. Разворот на сто восемьдесят градусов, изменение программы.

Бессмысленная езда по окрестным дорогам.

Невезуха висит у них на хвосте как приклеенная. В любом случае стрельба все изменила. Слишком рискованно оставаться здесь, ведь за ними наверняка следят.

Рафаэль резко остановил «Ауди S4» на обочине. Его голова готова была лопнуть, как перезрелый плод.

— Какого черта? — раздраженно спросил Фред.

— Ты поведешь, я выдохся.

Рафаэль вытянул затекшие ноги, выбрался из машины, сделал несколько шагов вокруг нее, чтобы размяться. Закурил. К нему присоединился Фред; он весь в крови: руки, штаны, сорочка — все в пятнах и брызгах. Даже лицо. Как будто это он схлопотал две пули в свою шкуру.

Кристель не двигалась. Она сидела на переднем пассажирском сиденье, замуровавшись в свое молчание и даже не воспользовавшись остановкой, чтобы выйти помочиться. И ни разу не взглянула на Вильяма, который агонизировал у нее за спиной.

— Хватит, садись! Лучше здесь не задерживаться, — бросил Фред.

— Заткнись, — спокойно ответил Рафаэль. — Я докурю, если позволишь.

Он открыл дверцу и принялся внимательно рассматривать лежащего на пропитанном кровью заднем сиденье брата.

— Все будет хорошо, малыш, — заверил он с улыбкой, стараясь, чтобы она выглядела обнадеживающей.

— Как ты думаешь, сколько литров крови в теле? — надтреснутым голосом поинтересовался Вильям.

— Не знаю… Что-то около пяти, мне кажется.

— Верно, — не оборачиваясь, подтвердила Кристель. — От пяти до шести — у мужиков, четыре-пять — у женщин.

— Тогда в моих венах не много осталось!

— Жгут очень эффективен, — усаживаясь в машину, заверил его Рафаэль. — К тому же ты у нас здоровяк.

Он поудобнее устроил голову брата у себя на коленях и запустил пятерню в его волосы.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Ты, главное, держись… Давай, Фред, поехали.

20:00

— Остановимся в ближайшей деревне, — скомандовал Рафаэль. — Надо найти врача.

— Ты что, спятил? — заорал Фред.

— Вилли срочно нужен врач.

— И речи быть не может! — возразил водитель.

Рафаэль пригнулся к его подголовнику.

— Я сказал, останавливаемся в ближайшей деревне, — не повышая голоса, повторил он. — Тебе ясно?

Фред припарковал машину на обочине. Прямо посреди густого леса, такого же плотного, как темнота, прильнувшая к стеклам их тачки.

Он вышел из «ауди», Рафаэль последовал за ним. Они встретились перед капотом. Лицом к лицу.

— Мы не можем совершать такую глупость, Раф, у нас на хвосте копы.

— Ты что, полагаешь, я дам сдохнуть своему собственному брату?

Фред не отвечал, он сквозь сухие ветки вглядывался во тьму.

— А сам-то ты что предлагаешь? — продолжал Рафаэль.

— Хорошо бы, как только уберутся копы, попасть в наше укрытие — вот что нам следовало бы сделать! Как и предполагалось.

— То есть отправиться прямиком в лапы полиции! На случай, если ты сам не понял: копы именно там нас и поджидают! Ты думаешь, это случайность, что они приняли нас прямо у дверей ювелирной лавки? За нами следили, а это означает, что они нас уже вычислили.

— Ты бредишь! Если бы они за нами следили, то прислали бы к нам что-нибудь покруче, а не эту жалкую троицу!.. Надо было сразу ехать в укрытие.

— Слишком рискованно, — перебил его Рафаэль. — Придется искать другое. Но прежде всего нам нужен врач для Вилли. Так что садись за руль и гони до ближайшей деревни.

Фред с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. Мужчины уселись в «ауди». Рафаэль принялся гладить брата по щеке; тот как будто задремал, но стонал от боли.

— Мы вот-вот начнем лечить тебя, — шептал ему Фред. — Держись… И не бросай меня сейчас.

20:20

Вдоль тротуара был припаркован «ауди» с погашенными фарами.

Рафаэль записал телефонный номер на пачке сигарет. Кристель вышла из машины и прочла надпись на табличке:

— С. Тюйе, ветеринар… Ветеринар?! Да ты свихнулся!

— Ветврач — это тоже доктор. Он умеет усыплять, оперировать и зашивать.

— Ну, раз ты так считаешь… — вздохнула молодая женщина. — К тому же это ведь твой братишка… Не мой.

Пересекая улочку, Рафаэль заметил, как в окне второго этажа слегка шевельнулась занавеска.

Он втиснулся в древнюю телефонную кабинку. Только в такой французской глухомани еще можно обнаружить подобное устройство… Поочередно набирая цифры, он молил Бога о том, чтобы его звонок был переведен на домашний телефон коновала или автоответчик, который даст ему номер неотложки.

На четвертом гудке ему ответил женский голос.

— Добрый вечер, мадам, я хотел бы связаться с доктором Тюйе, будьте добры…

— Это я.

— А… Говорит мсье Фавье. Я рискнул побеспокоить вас, потому что припарковался прямо у вашего кабинета. Мой автомобиль сбил на департаментской трассе собаку, она ранена. Прямо не знаю, что делать…

Ветеринар на другом конце провода вздохнула:

— Серьезно ранена?

— Ну… я не очень разбираюсь, но она не может ни встать, ни идти…

— Значит, серьезно, — сделала вывод доктор Тюйе. — Что за порода?

— Вроде лабрадор…

— Ошейник есть?

— Нет, ничего… Вы можете мне помочь?

— Сейчас буду. Минут через десять.

— Большое спасибо. Я вас жду.

Она отсоединилась, Рафаэль улыбнулся. Когда он вернулся к «ауди», Фред опустил стекло.

— Она идет.

— Она?

— Ага, она.

— Из окна на нас пялится какой-то старикан.

— Я видел, — прикуривая, ответил Рафаэль.

— Надо по-быстрому валить отсюда.

— Кончай дурить. Вы с Кристель спрячетесь на улочке. Остальным займусь я…

Сандра бросилась в свой внедорожник.

Вечер обещал быть поганым, но выбора у нее не было.

Это работа. Ее работа.

Судя по тому, что сказал этот тип, собаку наверняка придется усыпить. Вот чего ей сейчас хотелось бы меньше всего.

Сейчас, когда здесь нет его. Когда ей так его не хватает.

Когда она только что вернулась домой после изнуряющего дня. Объездила четыре фермы.

«Ниссан» свернул на подъездную гравийную дорожку — едва ли несколько десятков метров, — а затем вернулся на асфальт и прибавил газу.

Чем быстрее я приеду, тем скорее все закончится. Приятный голос у этого типа. Низкий, теплый, чувственный. Да к тому же он не бросил собаку подыхать на обочине, как некоторые.

Свет фар с трудом прорезал туман, который исподволь переходил в атаку и очень скоро поглотит всю долину до самого рассвета.

Спустя восемь минут Сандра въехала в деревню Мермезан. Пустынную, безмолвную, почти как кладбище.

Потому-то он и решил здесь обосноваться.

Этот покой, это уединение… Это полнейшее умиротворение.

Она остановила «ниссан» возле своего кабинета и сразу заметила только что звонившего ей мужчину. Довольно высокий, в темном костюме и светлой сорочке.

— Добрый вечер, я доктор Тюйе.

Рафаэль постарался не слишком сильно стиснуть протянутую ему ладонь.

— Спасибо, что так быстро приехали, доктор.

У него на сорочке она заметила кровь, — должно быть, лабрадор здорово покалечен.

— Где собака?

— На заднем сиденье моей машины. В «ауди», прямо через улицу.

— Придется перенести его ко мне в кабинет.

— Без проблем.

Они подошли к черному автомобилю, Рафаэль распахнул заднюю дверцу и предложил ветеринару заглянуть внутрь.

Увидев лежащего на сиденье молодого человека, Сандра на мгновение оцепенела. Ее взгляд задержался на ране у него на ноге, на пятнах крови — они повсюду. Женщина отпрянула и мгновенно ощутила, как сзади ей в ребра уперлось что-то твердое.

— Не двигайтесь, — мягко приказал Рафаэль. — Мое оружие нацелено в вас.

Замерев, Сандра закрыла глаза.

— Мой брат серьезно ранен, вы мне нужны.

— Я не врач, я…

— …прекрасно можете позаботиться о нем, я знаю. Так что не надо со мной вот этого…

— Послушайте, мсье, я не очень понимаю, в каком состоянии ваш брат, но мне кажется, что ранения у него очень серьезные. Мой кабинет не оборудован для подобных вмешательств. Его надо отвезти в больницу.

— Это невозможно. Так что сейчас вы им займетесь. Разве что вы не предпочитаете умереть, доктор.

— Успокойтесь, прошу вас!

— Я совершенно спокоен. А также полон решимости. Мы вместе сходим к вам в кабинет, чтобы взять все необходимое, а потом вы займетесь делом. Поедем к вам.

— К… ко мне?

— Ну да, к вам. Похоже, это не слишком далеко отсюда. Сколько человек у вас в доме?

— Мой… муж и трое сыновей.

Рафаэль у нее за спиной ухмыльнулся:

— Вы очень плохо врете, доктор!

Он слегка надавил на ствол, она ойкнула.

— Я одна, муж уехал.

— Прекрасно, так уже лучше. После вас, доктор. И главное, никаких глупостей. Если будете умницей, все пройдет хорошо, уверяю вас.

Глава 2

«Кашкай» въехал на топкую подъездную дорожку, «ауди» — за ним, почти впритык к заднему бамперу.

— Приехали, — пробормотала Сандра.

Из-за этого проклятого тумана, который полностью поглотил все вокруг, Рафаэль почти ничего не видел.

— Паркуйтесь перед дверью, глушите двигатель и давайте мне ключи.

Сандра подчинилась, «ауди» остановился прямо за ней.

— Выходите.

Она с трудом выбралась из машины, ноги у нее дрожали. Рафаэль тотчас схватил ее за руку:

— Отпирайте дверь.

— Она не заперта…

Они вошли в дом, остальные трое покорно ждали в «S4». Сандра включила свет: они находились в просторной столовой. Рафаэль по-прежнему крепко держал ее за руку, а она не делала ни малейшей попытки высвободиться.

Привычка злобных собак.

— Здесь точно никого нет? — пристально глядя ей в глаза, спросил бандит.

Взгляд у него был какой-то металлический, отливающий голубым и зеленым.

Металлический и магнетический.

В ответ она отрицательно покачала головой.

— О’кей, пошли за остальными.

Они вернулись к «ауди», Рафаэль поручил свое оружие и ветеринара Кристель.

— Глаз с нее не спускай, ясно?

Кристель нацелила пушку в Сандру, а Фред с Рафаэлем вытащили раненого из машины и, поддерживая с обеих сторон, повели его к дому.

Он был на грани обморока и весил, кажется, целую тонну.

— Ну же, Вилли, держись! Мы почти пришли, — подбадривал его брат.

В доме Рафаэль вопросительно взглянул на Сандру.

— Кладите его сюда, — пробормотала она, указав на большой фермерский стол со скамьями вдоль каждой стороны. Очень распространенная в регионе мебель.

Мужчины с трудом подняли Вильяма и уложили его на стол, Сандра подхватила с дивана плед, свернула его и подложила молодому человеку под голову.

— Есть место, где можно было бы спрятать «S4»? — спросил Рафаэль.

— Что спрятать?

— Автомобиль!

— Гаражи прямо за домом.

— Давайте ключи.

— Один там открыт…

— Похоже, здесь не боятся воров. По правде говоря, кроме лис и барсуков, в этой забытой богом дыре, похоже, мало кто ходит.

Идеальное укрытие.

Неужто удача опять повернулась к ним?

— Фред, поставь тачку в гараж и тащи сюда наши вещи.

Тот сразу повиновался, а Сандра склонилась к напряженному и чудовищно бледному лицу раненого. Задача предстояла трудная: они слишком долго медлили, он потерял много крови.

— Как вы себя чувствуете? — прошептала она.

— Мне больно. Сил больше нет… Пить хочу.

— Это нормально. Но сейчас я не могу дать вам попить. Потому что мне придется усыпить вас.

Она обернулась к заметно встревоженному Рафаэлю:

— Он что-нибудь ел или пил в последние несколько часов?

— В полдень он пообедал, а после только пил воду.

— Мои инструменты остались в машине.

— Кристель за ними сходит. Что еще?

— Как его зовут?

— Вильям. Короче, Вилли.

Сандра снова обратилась к своему пациенту:

— Все будет хорошо, Вильям.

Она чувствовала необходимость успокоить его. Возможно, потому, что сама была едва жива от страха.

Он так молод. Даже тридцати нет. А его жизнь держится на волоске.

— Вы доктор? — спросил он.

Она улыбнулась:

— Да. Вы, правда, не из тех пациентов, которых мне обычно приходится лечить, но все будет хорошо.

— Я скоро умру?

Ответить она не успела, за нее это сделал Рафаэль:

— Да нет, ты не умрешь! Кончай с этим… Сейчас докторша тобой займется!

Сандра покопалась в принесенных Кристель инструментах. Вытащила хирургические перчатки и различные орудия пыток.

Вильям повернул голову к ее арсеналу, а брат взял его руку в свою. Пушку он засунул себе за пояс: непохоже, чтобы ветеринарша собиралась сыграть с ними дурную шутку.

Сандра обратилась к Кристель, которая без сил рухнула на диван:

— Пойдите в кухню и вскипятите кастрюлю воды.

Кристель косо глянула на нее. Удивительные у нее глаза — разного цвета.

— Я тебе не прислуга, ясно?

— Заткнись! — рявкнул Рафаэль. — Делай, что говорят, и пошевеливайся!

Молодая женщина со вздохом повиновалась.

— Дерьмовый день! — проворчала она, выходя из столовой на поиски кухни.

Сандра вынула из баула ножницы и принялась разрезать на раненом брюки. Одна пуля впилась в бедро молодого человека, прямо над коленом.

— Помогите мне раздеть его, — сказала она Рафаэлю.

Вдвоем они стянули с него куртку, затем Сандра разрезала рубашку. Вилли остался почти голым и тут же начал дрожать.

— Включите радиаторы на полную мощность, — скомандовала она. — Нельзя, чтобы он мерз.

Рана на плече была не такая опасная, как другая: пуля вышла, вырвав кусок мяса из верхней части предплечья.

Дело оказалось серьезное, и Сандре очень хотелось выйти из игры. Но Рафаэль, стоя у нее за спиной, не ослаблял внимания. Она чувствовала его взгляд, следящий за каждым ее движением, его присутствие у себя за плечом. Это ее отвлекало.

Какого черта я вообще сняла трубку!

Она изо всех сил старалась вновь обрести хладнокровие. Вспомнить привычные движения. Унять нервную дрожь в руках. И под угрозой оружия начать оперировать на фермерском столе тяжело раненного человека.

Попытаться спасти ему жизнь, когда ее собственной грозит опасность. Она тоже едва не теряла сознание, так что ей пришлось ухватиться за стол.

Я знаю их в лицо, знаю их имена. Когда я закончу, они убьют меня.

Очевидность будто наотмашь ударила ее, она едва не задохнулась.

Приблизившись на опасное расстояние, Рафаэль едва слышно что-то проговорил ей. Она догадалась:

— Сейчас не время для колебаний. Это вопрос жизни и смерти…

23:00

Рафаэль и Фред перенесли Вильяма на диван. Он еще не пришел в себя, они накрыли его одеялом.

Сандра без сил сидела на скамье. Она извлекла пули, зашила раны. Миссия выполнена.

— Хорошая работа, — признал Рафаэль.

Она даже глаз на него не подняла.

Кристель отнесла их вещи на второй этаж и воспользовалась этим, чтобы переодеться, сменив шикарный костюм на застиранные джинсы и футболку с длинным рукавом.

— Наверху есть две спальни и одна внизу. Я выбрала одну из верхних.

— Есть хочу, — неожиданно заявил Фред. — Пожрать приготовишь?

— Еще чего! Хочешь есть, сам разберись!

— Прекратите ругаться, — приказал Рафаэль. — Идите отдыхать, я останусь с Вилли.

— А она? — спросил Фред, глядя на Сандру.

Та подняла голову и уперлась взглядом в Рафаэля.

— Привяжем ее к кровати. Мне очень жаль, доктор, но у меня нет другого выхода.

— В этом нет необходимости. Я должна оставаться рядом с ним, быть здесь, когда он очнется.

— Очень хорошо.

Прежде чем исчезнуть наверху, Фред опустошил холодильник. Кристель еще на несколько минут задержалась на пороге, чтобы выкурить сигарету.

— Пойду укладываться, — сказала она. — Спокойной ночи…

— Спокойной ночи, красотка, — ответил Рафаэль.

Молодая женщина легкой походкой поднялась по лестнице; не сводя глаз со своего брата, Рафаэль присел на подлокотник дивана. Сандра постепенно пришла в себя и непринужденно направилась в сторону кухни, но внезапно ощутила ладонь, крепко обхватившую ее руку. Рафаэль грубо дернул ее назад:

— Куда это вы?

— Выпить стакан воды, можно?

Рафаэль усилил хватку:

— Даже не моргайте без моего разрешения, ясно? — Сандра тихонько кивнула, он отпустил ее руку и добавил: — Я вас провожу.

Она повернула кран, чувствуя, что ноги вот-вот откажут ей. Она ощущала присутствие Рафаэля прямо у себя за спиной. Ей не ускользнуть от его бдительности — разве что он уснет. Во всяком случае, сейчас он ее не убьет, она ему еще может пригодиться.

— Когда возвращается ваш муж?

Сандра вздрогнула и выпустила из пальцев стакан, который разбился о раковину. Рафаэль улыбнулся:

— Ну, так когда же он возвращается?

— Я… я не знаю.

— Где он?

— В командировке… по работе. Он позвонит, чтобы сказать, когда вернется.

Они вернулись в столовую, Сандра подтащила к дивану кресло. Пощупала пульс чудом исцеленного, прикоснулась к его лбу. Рафаэль неотрывно наблюдал за ней.

— Не знаю, выживет ли он, — вполголоса призналась она.

Глаза налетчика превратились в щелки, губы — в тонкую нитку.

— Я очень надеюсь, — процедил он. — Очень надеюсь — ради вас.

Он поднялся с подлокотника, встал прямо перед ней и склонился к самому ее лицу. Она почувствовала, как его руки тяжело опустились на ее плечи.

— Ради тебя я надеюсь, что он спасен, — прошептал он ей на ухо.

— Я сделала, что могла! — попыталась защититься Сандра. — С подручными средствами…

Он угадал слезы в ее голосе, трепет ее тела. И еще сильнее надавил ей на плечи:

— Возможно… Но если он не выживет, я лично тобой займусь, обещаю. Если Вилли умрет, ты тоже умрешь.

Среда, 5 ноября

Глава 34:40

Иногда Вильям открывает глаза. Впрочем, похоже, он не совсем в себе и со стоном бормочет какие-то бессвязные слова. Рафаэль держит его руку в своей, старается успокоить его. В этот момент он думает об их матери.

Странно, но ему свойственно мысленно говорить с ней при каждом ограблении. Как мальчишке, совершающему глупость. Хотя он уже давно не ребенок. А она уже давно в мире ином.

Но в тишине этого незнакомого дома он дает ей торжественную клятву: Вилли не умрет. А я всегда держу слово, ты это прекрасно знаешь.

Вильям — самый младший из трех братьев.

Рафаэль — старший; Энтони, второй по старшинству, однажды июльским вечером пал на марсельском тротуаре. Две пули в сердце, одна в голову. Он плохо кончил: наделал много ошибок, которых в этой среде не прощают.

Рафаэль и о нем тоже думает. Не потерять еще одного брата.

Он ненадолго перевел усталый взгляд с Вильяма на Сандру, которая примерно час назад уснула в кресле. А ведь Рафаэль готов был поклясться, что страх, вонзившийся в ее тело, как бандерильи, заставит ее бодрствовать.

Если Вилли умрет, ты тоже умрешь.

Но она уснула. А вот он глаз не сомкнул.

В течение нескольких минут Рафаэль с удовольствием рассматривал ее, изучал ее черты. В которых не было ничего ангельского. Тонкий нос, волевая челюсть. Суровое выражение лица, которое с трудом смягчали даже длинные светло-пепельные волосы, блестящие и тонкие, как шелк. Большие зеленые глаза — очень светлые, полные губы, не знакомые с улыбкой. Зато зубы явно умели кусаться.

От этой женщины исходило что-то необъяснимое, тревожное. Какая-то музыка — синкопированная, рубленая, отрывистая. Какое-то завораживающее несовершенство.

Вильям опять застонал. Рафаэль сжал его руку в своей ладони.

Они в полном дерьме, он это знал. Над их головой витала тень сторожевых вышек и черная пытка карцера.

Спасти Вильяма — и не только от смерти. От заключения тоже. Которое, возможно, представляет собой еще более страшное наказание.

Вилли, нога которого никогда не ступала в тюрьму — разве что для того, чтобы навестить старшего брата.

Рафаэлю сорок три года, из них там уже проведены четырнадцать. Он знал: если вернется туда, то больше уже не выйдет. Разве что сообщники подсобят. Или уж вперед ногами.

Но только не Вилли, нет. Его надо защитить от этого ада.

Вилли, который только что прошептал его имя, позвал его из самой глубины своей искусственной комы.

— Я здесь, — ответил Рафаэль, растирая его руку. — Я здесь…

Состояние Вилли ухудшилось, он стал беспокойным. У него поднялась температура, он страдал.

Рафаэль осторожно потряс ветеринара за плечо. Веки Сандры приподнялись, она вскрикнула. Затем слегка выпрямилась в своем кресле и с ужасом посмотрела на налетчика.

— Спокойно… Вилли плохо.

Она встала перед раненым на колени, нащупала пульс и прикоснулась к его лбу.

— Он открывал глаза? — спросила она.

— Вроде нет. Что с ним?

— Ему больно.

— Вы не можете вколоть ему какое-нибудь лекарство, чтобы унять боль?

— Надо поискать.

Он пошел за ней по пятам в крошечную бойлерную на первом этаже. Она достала из аптечки какую-то коробочку и сразу вернулась к молодому человеку:

— Разведите это в стакане воды и заставьте брата выпить.

Сандра протянула Рафаэлю пакетик; его лицо помрачнело.

— Не принимай меня за кретина… Сама займись, а я глаз с тебя не спущу. Если ты думаешь, что можешь удалить меня, а сама дашь деру, то сильно ошибаешься.

На какое-то мгновение их взгляды встретились.

— Впрочем, на всякий случай я запер дверь, а ключ лежит в кармане моих штанов, — добавил Рафаэль. — Кстати, как и ключи от твоей тачки.

— Тогда чего же вы боитесь? — презрительно усмехнулась Сандра.

В смелости ей не откажешь. Он улыбнулся:

— Ты прекрасно можешь вылезти в окно. Так что кончай спорить и дай ему свое снадобье. Иначе я могу сильно рассердиться… Хочешь посмотреть, как я выгляжу, когда сержусь?

— Вы чувствуете себя сильным, потому что у вас есть оружие.

Улыбка Рафаэля стала еще шире.

— Чтобы тебя приструнить, оружия не надо, уж ты мне поверь.

В свете маленькой лампы из стекломассы Сандра продолжала пристально разглядывать его. На нем все та же заляпанная кровью сорочка, оружие все так же под рукой. Все тот же шрам на лице и свирепый взгляд.

Страшный.

Она сдалась и направилась в кухню. Машинально помешивая ложечкой в стакане, стала готовить раствор.

Как из этого выпутаться? Как избежать верной смерти?

Как только младшему брату полегчает, они отправятся в путь, но прежде заметут все следы. Устранят неудобных свидетелей.

Может, сегодня. Или завтра.

— Долго ты еще будешь крутить своей ложкой? — спросил Рафаэль.

Рука Сандры замерла, глаза остановились на подставке с шестью кухонными ножами. Совсем рядом, в нескольких сантиметрах. Она открыла дверцу под раковиной и выбросила пустой пакетик.

Ну же, Сандра, смелей! Ты можешь…

Ее рука нащупала деревянную подставку. Ухватиться за рукоятку самого большого ножа, обернуться, всадить ему в живот. Учитывая эффект неожиданности, он ни за что не успеет вытащить из-за спины пистолет.

Она наклонилась, чтобы глотнуть воды прямо из-под крана, и воспользовалась этим, чтобы бросить быстрый взгляд в его сторону. Цель была совсем близко: Рафаэль стоял всего в двух метрах от нее, прислонившись спиной к стене и скрестив на груди руки.

Она вытерла губы, просушила руки кухонным полотенцем.

Сейчас.

Когда проснутся остальные, будет слишком поздно, у тебя не останется ни малейшего шанса.

Сандра положила рядом с подставкой кухонное полотенце и слегка переместилась, чтобы оказаться прямо перед ножами.

Сейчас.

Ловкое, стремительное, безмолвное движение.

Рафаэль едва успевает выставить вперед руку, чтобы отвести лезвие. Сандра испускает какое-то подобие военного клича — или вопля ужаса — и немедленно снова переходит в наступление.

Разумеется, бандит не может достать из кобуры свою пушку, он только старается не дать раскроить себя надвое. Он хватает ее за запястье, но лезвие вонзается ему в предплечье. Теперь пришел его черед кричать — на сей раз от боли. Он хорошо держится и выкручивает ей руку, пока она не выпускает нож.

Свободной рукой она наносит ему удар в лицо.

Настоящая фурия, выпустила все когти. Истеричка, не осознающая опасность.

Ему удалось схватить Сандру за руки, и он грубо оттолкнул ее. Она потеряла равновесие, ударилась о стол, упала. Одержимая страхом, поднялась, сделала попытку убежать.

Крепкая рука схватила ее за волосы, принялась сворачивать ей шейные позвонки.

Сандра снова завопила.

Она уже видела себя мертвой.

Ей в горло уткнулось дуло кольта. Серые глаза искрятся яростью.

Сейчас он выстрелит. Все кончено.

Он прижимает ее к стене, давит на пистолет, который буквально ломает ей трахею.

— Одно движение, и я тебя застрелю.

Он произнес это вполголоса, она замерла. И больше не шевелилась, даже забыла, что надо дышать. В любом случае с этой железякой, которая раздирает ей горло, она ничего не может сделать.

— Хочешь со мной поиграть, да?

Рафаэль лицом касается ее щеки, он втискивает свои угрозы прямо ей в ухо. Прямо ей в мозг. Ее начинает бить озноб, она не может унять дрожь.

— Ты поранила мне руку, мерзавка. Обещаю, что я заставлю тебя заплатить за это…

Он слегка отступил, провел дулом «дабл игла» вдоль ее шеи, между грудями, по животу. Медленно, глядя ей прямо в глаза. На смену оружию, которое буквально распяло ее на стене, пришла его властная рука. Ствол слегка приподнялся, затем вновь возвратился точно под ее грудину.

Ее легкие смыкаются, крик застревает в груди. И все же она не пытается умолять его взглядом.

— Думаю, ты не поняла, кто я, — прошептал Рафаэль. — Ну так я тебе сейчас объясню…

Глава 4

Нерешительный рассвет.

Обложенное небо дает хищнику отсрочку.

Он пока только подстерегает. А действовать начнет при свете. Возможно, сегодня днем, если представится случай. Если сойдутся все условия.

Никогда не идти на бессмысленный риск.

Да и вообще, к чему спешить? Момент охоты всегда наиболее пьянящий. Тот самый, для которого он продумывает нападение, сто раз прокручивает в голове его сценарий.

Дрожь в ногах, мурашки по спине и плечам. До самого затылка.

Тот момент, когда ничто еще не очевидно.

Момент желания — возможно, более властного, чем обладание. Потому что он воображает наслаждение, величие, делает его более мощным, чем оно могло бы когда-нибудь быть. Воображение идет всегда настолько дальше поступков.

Он уже давно выбрал себе добычу. Произвел селекцию среди покорного стада. Еще в прошлом месяце… Сегодня ожидание закончилось, пора переходить к действию. Усесться за пиршественный стол.

Она здесь. За этим окном на втором этаже. За этими неплотно прикрытыми ставнями.

Она здесь, она его ждет.

Она еще не знает, кто он, но она его ждет, несомненно.

Красивая. Такая красивая.

Невысокого роста, светловолосая, стройная. Лицо — как у святой, полные розовые губы, которые она любит покусывать. Небольшой, чуть вздернутый нос. Молочно-белая кожа. Большие светлые смеющиеся глаза.

Она знает.

Она знает, что делает с мужчинами вроде него. И пользуется этим. Наслаждается. Безжалостно, бесстыдно.

Порочный ангел. Неотразимый.

Только вот с ним играть нельзя.

Она красива, да.

И девственница.

Но это уже ненадолго.

Глава 55:30

Рассвет пробирается вокруг дома.

Они тоже.

Приступ готовится в мертвой тишине. Плотно сбитая и вооруженная до зубов группа людей в балаклавах.

Готовых вступить в рукопашную, готовых на все.

Готовых убивать, если потребуется.

Сигнал к наступлению дан, дверь разлетается под ударами тарана, отряд врывается в дом. Раскаты криков, угроз и предупреждений.

Рафаэль резко проснулся, схватился за кольт. Затаил дыхание и прислушался.

Никаких подозрительных звуков. Ни шагов, ни голосов. Только горестные стоны брата.

Тогда он закрыл глаза и, вопреки собственной воле, вернулся в свой излюбленный кошмар… Хотя он даже не спал.

Они врываются, направляя свое автоматическое оружие на одного-единственного человека. Как будто он может представлять какую-то угрозу для этого эскадрона. Впрочем, чего только не бывает.

Хотя все это совершенно бесполезно. Потому что он знает, что проиграл свою партию, что делать больше нечего, разве что сдаться. Или умереть.

Потому что это игра, а он соблюдает ее правила.

Заложив руки за голову, он падает на колени.

Забавная игра.

Потому что он выбрал такую жизнь.

Риск — это то, что он так любит. Больше, чем деньги и свободу.

Ту самую свободу, которую только что потерял. И надолго.

Люди в черном укладывают его на пол, надевают наручники. Он ощущает упершийся ему в затылок ствол штурмовой винтовки. Стоит только шевельнуться…

Его поднимают, и он оказывается лицом к лицу с вожаком стаи. Столько всего в этих глазах. Осторожность, досада, немного озлобленности.

Ты заставил нас побегать, мать твою…

В конце концов Рафаэль ему улыбается.

Респект! Я проиграл, ты выиграл. Но это всего лишь бой, а не война.

Коп из отборной бригады не торжествует: скромная победа. Потому что и он тоже знает. Он знает, что Рафаэль не какой-нибудь мелкий преступник, жалкий правонарушитель. Он, как говорится, крутой парень. Из тех, что внушают страх и уважение — даже в неприятельском лагере.

Человек, который выучил правила, никогда их не нарушает.

Деньги, риск, свобода, честь. Жестокость.

Неприятельский клан уводит его в уже известном ему направлении.

Начало мучений.

Дом тридцать шесть — часы и часы допросов. Сколько потерянного времени, ведь он с первой секунды признает свою вину. Глаза в глаза. Только вот он никогда не выдаст сообщников, даже под пытками.

Потом будет судейская кафедра, ночи в камере предварительного заключения.

И следственный изолятор. Его тюрьма.

Продолжение мучений.

Это игра.

Странная игра.

Суд — уже третий.

Наказание, с каждым разом все более суровое.

С уголовно-правовой точки зрения лучше насильно овладеть женщиной, чем банковским сейфом. Воспользоваться оружием, чтобы взять деньги там, где они лежат, — непростительное преступление в глазах правосудия… несомненно, совершенно слепого.

Сменяющие одна другую тюрьмы.

Никакой жалости к налетчикам. Благо они ее и не просят.

В конце концов, это же игра.

Порой нелепая. Частенько.

Снова тюрьма. Карцеры, тьма и одиночество. Где надо выстоять. Выстоять, чтобы не сойти с ума. Неустанно повторять себе, кто ты, почему ты здесь. И что будешь делать потом.

Выстоять, чтобы не сойти с ума.

А потом однажды свобода. После стольких лет… Свобода, с которой ты можешь безбоязненно встретиться, потому что никогда не сдавался.

Конец мучений. Но надолго ли?

Начать все заново. И это тоже игра.

Рафаэль осторожно прикрывает ладонью рукоятку своей пушки. Снаружи поднимается ветер, словно для того, чтобы прогнать туман из его головы. Куда проникают другие образы…

Вдребезги разбиваются витрины, драгоценности перемещаются в сумки. Все происходит так стремительно.

После резкого скачка вверх адреналин падает.

Стрелки бегут по циферблату.

По-быстрому, действовать по-быстрому.

Лежат плашмя на полу — двое мужчин, одна женщина. Перепуганные.

И витрины, которые все еще разлетаются вдребезги. Под ударами молотка. Драгоценности, которые меняют владельца.

По-быстрому, действовать по-быстрому.

Бросить взгляд на улицу — ничего особенного. Фред — возле машины, двигатель работает на малых оборотах.

Все под контролем. Таково правило, если не хочешь проиграть.

Проиграть все.

Последняя витрина, последние цацки. Последний удар.

Мастерский удар.

Еще один взгляд в сторону невероятного места, святилища роскоши, бабок. Изысканности, богатства. Непристойности. В сторону того храма, который они с невыразимым наслаждением осмелились осквернить.

Пора выходить — главное, совершенно спокойно. Будто ничего и не было. Достаточно просто толкнуть дверь и пройти к машине. Едва ли несколько метров. Самые опасные.

Рафаэль упирается ладонью в стеклянную дверь в тот самый момент, когда белая тачка с тремя типами внутри притормаживает. А потом останавливается — прямо перед ювелирной лавкой.

Та самая песчинка в механизме, которой он так опасался.

Вильям понял, Рафаэль тоже.

Это был уже не мастерский удар, а лишний.

Те типы выходят из машины, один из них встречается взглядом с Рафаэлем. Решающий момент.

Вильям совсем юнец, недостаточно опытен. Он замирает, полицейские тоже.

Твою мать, мне ни в коем случае нельзя было брать его на дело!

Один из копов отступает к машине. Как странно; все происходит с бешеной скоростью, однако…

Будто замедленная съемка.

Вилли паникует, выхватывает «беретту». Это начало конца.

Впрочем, выстрелит не он. Он не успеет. Его опередит Фред.

Один коп падает, механизм разлаживается.

Фред укрывается за тачкой, полицейские пригибаются за своей.

Перестрелка. Даже не издав крика, падает какая-то женщина. Вокруг столько криков…

А вот это уже не по правилам игры.

Теперь падает Вильям, он дважды ранен.

Рафаэль думает, что брат мертв; он видит, что его брат мертв. Сердце так сжимается, что становится нечем дышать.

Он вопит и снова открывает глаза. Резкое пробуждение.

Рафаэль был весь в поту, пальцы впились в подлокотники кресла, которое служило ему постелью. Его глаза мгновенно нашли Вильяма. Он дышит, он живет. У Рафаэля резко упало давление.

Этот новый кошмарный сон по-прежнему терзал его. Из ночи в ночь.

На сей раз ему не удастся снова уснуть. А ведь он не давал себе отдыха уже почти тридцать шесть часов.

Тридцать шесть. Логово бригады по борьбе с бандитизмом, предбанник тюрьмы.

Куда он не хочет возвращаться.

Так что он отказывается засыпать.

Это тоже игра.

Игра, всякое желание участвовать в которой у него вдруг резко пропадает.

6:30

Ему кажется, будто он выбрался на поверхность после долгого путешествия под землей. Высунул голову над водой. Или вышел из могилы.

Его глаза кого-то ищут.

Рафаэля.

Вот он, сидит прямо возле дивана, в кожаном кресле. Берет его за руку и улыбается ему:

— Как ты себя чувствуешь, братишка?

Вильяму хотелось бы ответить, но горло буквально горит огнем. Он попытался выдавить хоть слово:

— Плохо.

— Скоро пройдет.

— Где… мы?

— У докторши, которая вчера занималась тобой. Помнишь?

Вильям отрицательно покачал головой.

— Пить хочешь? Дать тебе воды?

Он согласно кивнул.

— Сейчас вернусь, ты, главное, не двигайся.

Прежде чем направиться в кухню, Рафаэль потянулся. И при этом бросил взгляд на Сандру.

Лежащую на полу. Запястья и щиколотки крепко связаны, во рту кляп. Она попыталась перекатиться к столу и опереться спиной об его массивную ножку. У нее на шее — в том месте, которое он сжал как бешеный, — остался след. Наверняка есть и синяк на грудной клетке, куда он упер ствол своей пушки.

Когда он проходил мимо нее, их глаза встретились. Сандра тут же отвела взгляд.

Она поняла. Кто из них двоих наиболее сильный.

Правила игры.

Чтобы взять в шкафчике стакан и наполнить его холодной водой из-под крана, Рафаэлю пришлось воспользоваться левой рукой. Правая была почти парализована, предплечье чертовски болело, даже несмотря на то, что Сандра соорудила великолепную повязку. Впрочем, не факт, когда ты стоишь на коленях с пистолетом у виска.

Но ошибки всегда следует исправлять. Основной принцип.

Рафаэль добавил в воду сахар и отнес питье брату, которому с трудом удалось сесть. Сегодня они не уедут: Вилли слишком слаб. Да вдобавок хорошо бы переждать, чтобы копы угомонились. Здесь они на тропе войны. Повсюду, конечно, полицейские заграждения. Им придется сделать так, чтобы «ауди» исчез, позаимствовать другую тачку. Сложновато будет откопать скоростной автомобиль в этом мирном селении, где коров насчитывается в десять раз больше, чем жителей.

Но здесь они в безопасности, Рафаэль был убежден в этом. А значит, они смогут дать себе передышку.

Вилли снова закрыл глаза и погрузился в какое-то лихорадочное беспамятство.

Сандра брыкалась и стонала. Бандит присел возле нее на корточки и грубо вытащил кляп:

— Что это ты так задергалась?

Она молчала. Он уже собирался снова воткнуть кляп ей в рот, когда она наконец призналась:

— Я не могу больше терпеть…

— Чего?

— Я пи́сать хочу, черт возьми!

Рафаэль схватил со стола кухонный нож, еще заляпанный его собственной кровью; глаза Сандры округлились от ужаса. Но он всего лишь перерезал путы, стягивающие ее щиколотки. Затем поставил ее на ноги, схватил за руку и отвел к расположенной на первом этаже уборной.

Окна не было, значит он мог оставить ее одну.

— А руки не развяжете?

Он вздохнул:

— Повернись.

Разрезав сковывавшую ее запястья веревку, он пристально посмотрел Сандре в глаза:

— Только тронь задвижку: я сразу же разнесу не только дверь, но и твою башку, понятно?

Она кивнула, Рафаэль прикрыл дверь и остался ждать в коридоре. Через несколько минут, которые показались ему нескончаемыми, он принял решение ускорить процесс:

— Я что, должен за тобой зайти?

Звук спускаемой воды, дверь тихонько открылась. Рафаэль был начеку, он даже почти подготовился к тому, что Сандра набросится на него, вооружившись шваброй для мытья туалета. Но она вела себя спокойно, наверняка надеялась больше не подвергнуться пытке веревками и кляпом. Он в который раз схватил ее за руку и живо препроводил в кухню:

— Свари мне кофе.

Он почувствовал, что ей хочется взбрыкнуть, но она изо всех сил старалась не открывать рта.

— К тому же я проголодался. Есть что-нибудь пожрать?

В конце концов ей пришлось ответить:

— Совсем немного, но вам придется довольствоваться тем, что есть. Если только вы не захотите, чтобы я сходила в деревенскую пекарню. У них дивные круассаны.

Рафаэль улыбнулся. Честное слово, смелая дамочка.

— Сходить в деревню… гм… А может, лучше поднимемся к тебе в спальню?

Она побледнела, он разулыбался еще шире:

— Нет? Тогда закрой рот и займись завтраком.

Прежде чем приняться за дело, Сандра бросила на него испепеляющий взгляд. Довольно трудно совершать даже привычные действия в присутствии этого типа, который следит за малейшим ее движением.

— И больше не приближайся к ножам, док… Иначе я заставлю тебя проглотить их один за другим.

Засыпать кофе в фильтр, кнопки on/off электрической кофеварки. Затем Сандра достала что-то из холодильника, поставила на стол. Масло, конфитюр, ветчина.

Внезапно она замерла. Позади нее стоял Рафаэль. Очень-очень близко. Он обхватил рукой ее талию, положил ладонь ей на шею.

— Оставьте меня!

— Так где твой мужик?

— Я вам уже сказала… В командировке.

— Напрасно он оставляет тебя одну. Это не слишком осмотрительно. Ты уверена, что дорога́ ему?

Сандра закрыла глаза, ее внутренности скрутились узлом.

— И что же у него за работа? — продолжал Рафаэль.

Он прижался к Сандре, она ощущала, как ей в крестец вдавливается кольт, который он носит на поясе. Притиснутая к рабочей поверхности, она и сделать почти ничего не могла. Зато догадывалась, что оттолкнуть его будет грубой ошибкой.

— Я задал тебе вопрос.

Сандра размышляла. Сказать правду? Или солгать? Орел или решка?

— Он…

Ладонь Рафаэля чуть крепче стиснула ее шею.

— Он кто?

— Жандарм.

Она проговорила это настолько тихо, что он подумал, что не понял:

— Кто?

— Жандарм.

На мгновение Рафаэль опешил. Он еще сильнее сжал ее горло; она задыхалась.

— Не держи меня за дурака… думаешь, я сразу свалю отсюда, так? Думаешь, ты меня напугаешь?

— Я не пытаюсь испугать вас, я просто отвечаю на ваши вопросы. Клянусь!

Рафаэль сделал шаг назад. Сандра обернулась.

— В этой дыре нет никакой жандармерии!

— Нет… Он… он работает в шестидесяти километрах отсюда, в Шатору. Ездит каждое утро и каждый вечер. Но сейчас он в командировке, занимается одним расследованием. Дело деликатное… убийца. Хищник, как говорит муж. Из тех, что нападают на детей. Скорей, на детей и подростков.

Рафаэль переменился в лице. Она этого ждала. Но не знала, чего ей еще ждать.

Орел или решка.

— Он должен был встретиться со своими коллегами где-то на севере, мне кажется, в Лилле… Потому что тот псих там тоже свирепствовал… Ну вот, теперь вы все знаете.

— Советую тебе говорить мне правду. — Ледяной голос бандита прозвучал угрожающе.

— Я ее только что сказала. Уверяю вас!

Он почувствовал, что она говорит искренне. Потому что чересчур напугана, чтобы врать.

Твою мать… один шанс из скольких на миллион? Из многих десятков, это уж точно. Напороться на копа… да еще здесь, в этой дыре, в пятидесяти километрах от ближайшего комиссариата или первой жандармерии.

Вот уж точно, непруха преследует его.

— Вы с братом, разумеется, уедете до его возвращения.

Рафаэль заставил себя улыбнуться:

— Боишься, как бы я его не прикончил, верно?

— Уезжайте, прошу вас! Днем вашему брату станет лучше, вы сможете без всякого риска увезти его с собой.

— Это не тебе решать! Я знаю, что должен делать, и уеду, когда захочу.

— Уезжайте, пока он не вернулся! — снова взмолилась Сандра. — Я на вас не донесу! Я могу дать вам денег!

— Денег?

Он расхохотался; ее с головы до ног прошиб озноб.

— Можешь оставить свои бабки себе! Ты что, думаешь, я карманник?! В багажнике моей тачки много десятков миллионов долларов!

Сандра задрожала всем телом, он ногой отшвырнул стул.

— Чертово дерьмо! — проорал он. — Да что же это за чертово дерьмо!

Рафаэль потерял самообладание, но попытался восстановить его. Все было не в масть, ничего не шло, как было задумано. Плохи его дела.

Налет не удался. Пролилась кровь. Впервые.

Коп в реанимации, его дружки сделают все возможное, чтобы выследить и поймать бандитов. Или убить.

Да, они наверняка будут в них стрелять.

Он-то думал, что нашел надежное укрытие, — а тут на́ тебе, узнаёт, что оказался в берлоге копа. Ну или жандарма, хотя это одно и то же. Может, даже хуже.

Тотальная слежка.

Он поднял отброшенный ногой стул, посмотрел на забившуюся в угол Сандру. До смерти перепугана.

— Так что там насчет кофе? Готов?

— Да… Да.

Она схватила из буфета чашку, но рука так дрожала, что чашка упала на кафельный пол и разбилась. Рафаэль возвел глаза к потолку.

— Да что за черт! — воскликнула молодая женщина.

Чтобы подобрать осколки, Сандра присела на корточки. И порезала палец. Она поднесла его к губам и внезапно разразилась слезами. Опустившись на пол, она продолжала безудержно рыдать, извергая тонны тоски и страха. Весь этот накопившийся за долгие часы кошмар.

Боязнь умереть, никогда не увидеть его. Боязнь сделаться жертвой этого человека, этого незнакомца со шрамом на лице.

— Успокойтесь! — резко приказал Рафаэль.

Сандра попыталась сдержать поток слез. Тщетно. Ее все так же непрерывно сотрясали рыдания. Она поднялась с полу и согнулась пополам.

— Спокойно, — повторил Рафаэль. — Прекратите реветь. Сейчас же!

Она старалась изо всех сил, провела ладонью под глазами. Он подтолкнул ее к стулу, силой усадил. В конце концов он сам налил кофе, устроился за столом против Сандры и с каким-то отчаянием уставился на нее.

— Прекрати плакать! — снова потребовал он. — Ты действуешь мне на нервы!

Его голос звучал уже не так сурово, и ей наконец удалось успокоиться.

— Будешь делать, что я говорю, останешься жива, — продолжил он.

— Вы лжете!

— Никогда. Но если опять попытаешься прирезать меня…

— Я не хотела вас убивать… только сбежать…

— Ладно, хватит! Это была нелепая затея. Сделай так, чтобы Вильям выжил, и никакой самодеятельности… Я не убийца, но, если ты меня вынудишь, размышлять я не стану. Я все готов отдать, чтобы спасти брата. И свою шкуру тоже. На все, слышишь?

Интонация у него сделалась холодной и категорической — как лезвие ножа.

— А теперь пей свой кофе. И кончай ныть, как соплячка. Я хочу, чтобы ты пошла взглянуть на моего брата, что-то вид у него не очень…

Пытаясь овладеть собой, Сандра сделала глубокий вдох.

— Он серьезно ранен, — пробормотала она.

— Знаю. Каковы шансы?

— Простите, что?

— Каковы его шансы выпутаться?

— Я не знаю… Боюсь, как бы нога не нагноилась… У меня нет антибиотиков, а…

— Выкручивайся как хочешь, но раздобудь их! — рявкнул Рафаэль. Его лицо опять оказалось совсем рядом с ее. — И не забудь: если Вилли умрет, то и ты вместе с ним.

Заслышав шум шагов, оба повернули голову к двери.

— Привет, — сквозь зубы процедил Фред.

Он уселся за стол, явно ожидая, что его обслужат.

Сандра пошла за чашкой для него, он следил за ней глазами.

— Что у тебя с рукой? — вдруг спросил он Рафаэля.

Тот слегка смутился.

— Мадам попыталась меня прикончить, — наконец признался он.

— Ах вот оно как? — Фред с любопытством взглянул на Сандру. — Мадам желает сдохнуть или что?

Стоя перед раковиной, мадам не сводила глаз со своих ног.

— Теперь все в порядке, — прикуривая, добавил Рафаэль. — Она поняла, что должна вести себя смирно.

— Ты уверен? Потому что я могу ее успокоить, если хочешь.

— Это не потребуется, — заверил Рафаэль. — Она мне нужна, чтобы лечить Вилли.

— Как он?

Спросил. Наконец-то!

— Плохо… Не в том состоянии, чтобы снова пускаться в дорогу.

Мужчины пристально посмотрели друг на друга. Фреду явно было неохота засиживаться в этой дыре.

— Однако лучше бы нам прямо сегодня свалить отсюда.

— Не может быть и речи, — отрезал Рафаэль. — Говорю тебе, он не в том состоянии. Вдобавок здесь мы в безопасности.

— Послушай, Раф, я думаю…

— Думать — не твое дело. Решаю я. О’кей?

— Спокуха, мен. Порассуждать-то можно?

— Нельзя. Мы останемся здесь, пока он не встанет на ноги.

Фред поставил чашку на стол. Чересчур громко. А затем, не сказав больше ни слова, вышел из кухни. Рафаэль вздохнул, и прежде чем откусить сэндвич с ветчиной, налил себе еще кофе. А на самом деле ему от досады хотелось кусать локти.

Похоже, тюряга лишила меня мозгов… Какого черта я взял на дело этого козла и эту дуру?

Этого типа он едва знает. Познакомились в тюрьме, старинный дружок сказал, что он надежный. Возможно, и все-таки… Да еще эта полупьяная девка.

В его интересах было оставаться начеку. Он не мог положиться на них. Он чувствовал себя одиноким, чудовищно одиноким.

— Не торчи у меня за спиной. Сядь напротив.

Сандра повиновалась, а Рафаэль снова погрузился в свои мысли.

При выходе из ювелирного магазина все могло бы сложиться иначе. Они могли бы взять одного из продавцов в заложники и свалить без единого выстрела.

Так нет, надо же было, чтобы этот козел подстрелил копа и случайную прохожую!

Теперь они не просто налетчики. Они превратились в убийц.

Что совершенно меняло дело.

За их головы назначена награда.

Не важно какая.

Глава 68:30

Туман все не сдавался, по-прежнему окутывая все пронизывающей влажностью. Фред, опершись плечом о дверной косяк, неподвижно стоял на пороге и тоскливо смотрел на этот белый холодный пар.

— Вошел бы в дом, — бросил ему Рафаэль. — Тебя могут заметить…

— При этом дерьмовом тумане — я бы очень удивился!

Однако Фред согласился вернуться, запер дверь на два оборота, прошел через кухню, где Кристель готовила себе обильный завтрак, и появился оттуда с чашкой дымящегося кофе.

Сидя в кресле, Рафаэль снова с неутомимым постоянством сторожит дремлющего Вильяма, больше напоминающего впавшего в кому, нежели мирно спящего.

Рука в руке, двое неразлучных братьев. Слишком надолго разделенных тюремной стеной и колючей проволокой.

Один внутри, другой снаружи. Двое, ждущие одной и той же свободы.

Сандра совсем близко, сидит на одной из двух расположенных по обе стороны большого фермерского стола скамей. Она едва заметно дрожит и легонько раскачивается вперед-назад.

Фред решил заглянуть в тесное помещение, сообщающееся со столовой через дверь с травленым стеклом. Вроде маленького кабинета без окна, с запертым на ключ деревянным шкафом, двумя стоящими рядом ультрасовременными компьютерами и принтером. Преступник устроился во вращающемся кресле, включил один из двух центральных процессоров и запасся терпением. Краткий обзор Сети поможет скоротать ожидание… Но на экране мигало сообщение, требующее ввести пароль. Тогда Фред включил второй компьютер, но наткнулся на такое же препятствие.

Он высунулся в столовую и спросил Сандру:

— Что за пароль на компе?

— Понятия не имею. Только Патрик знает.

— Ты надо мной издеваешься?

— Нет, я никогда не прикасаюсь к компьютерам, я это ненавижу.

— Да что ты? Тогда зачем твой муж так серьезно защищает доступ к своим машинам? Не хочет, чтобы ты знала, на какие сайты он заходит, да? Смотрит порнушку или что?

Сандра пожала плечами:

— Я же вам сказала: понятия не имею. И мне плевать.

Фред вздохнул и уселся напротив нее. И принялся внимательно разглядывать комнату, чтобы убить время, а может, чтобы заглушить тревогу. Длинный прилавок из цельного дерева, декорированный слишком вычурной резьбой, со столешницей из пестрого мрамора, на которой восседает окруженный детьми пузатый будда. С этими прилипшими к нему детками он кажется Фреду извращенцем… Полупустой книжный шкаф, украшенная чучелом сидящей на ветке совы кустарная ореховая тумбочка для хранения домашних заготовок. По мнению Фреда, обстановка мрачная, разномастная, отдающая дурным вкусом. Никакой изысканности, за исключением, пожалуй, часов ртутного золочения да бронзового всадника. Странно для этой женщины, которая так долго училась, так складно выражается и выглядит такой образованной. Тогда он задумался, каким ремеслом мог бы заниматься таинственный супруг… Протянув руку, Фред схватил латунную рамку со старой пожелтевшей фотографией. Сандра с каким-то мужчиной. Наверняка пресловутый муж… Но вот что удивительно: Сандра не улыбается. Тогда почему она выбрала этот снимок для украшения столовой? На нем она выглядит печальной и суровой. Хотя она, похоже, никогда не расстается с этим выражением.

Впрочем, с тех пор, как она имела несчастье оказаться на пути их бегства, у нее нет никакого повода улыбаться.

— Так это твой муж? — спросил Фред.

Она просто кивнула — даже не взглянув на то, что́ он держал в руке.

— Надо же, он гораздо старше тебя!

— А вам-то какое дело?

— Эй, ты давай-ка полегче, не стоит так со мной разговаривать, о’кей?

— Вы не должны прикасаться к моим вещам! Поставьте на место!

— Ну-ка, заткнитесь, — сквозь зубы процедил Рафаэль. — Вилли нужен покой.

Молодой человек приоткрыл один глаз и тут же вновь закрыл его. Дом опять погрузился в тяжелую тишину; в привычное настроение их вернул только сильный голос Кристель, что-то напевающей в кухне. Она бесконечно тянула эту оперную арию.

Рафаэль посмотрел на часы и поднял глаза на Сандру:

— Ты в своем кабинете работаешь не одна?

— Да, у меня есть ассистентка.

— В котором часу вы обычно начинаете?

— В девять.

— Так чего же ты ждешь, чтобы предупредить свою ассистентку?

— Я… не знаю…

— Может, ты думаешь, что пойдешь на работу? — встрял Фред.

— Но у меня прием и…

— Молчать! — резко оборвал ее Рафаэль. — Звони своей секретарше и включи громкую связь. Скажешь ей, что приболела, что не можешь встать с постели и не придешь. Ни сегодня, ни завтра.

Он выбрался из кресла, схватил беспроводной телефон и насильно сунул его Сандре в руки.

— И главное, чтобы всё без подвоха, — добавил он.

Она набрала номер, включила громкую связь. После третьего гудка ассистентка ответила.

— Здравствуй, Амели, это Сандра. Сегодня я не смогу прийти. Заболела, подхватила что-то вроде гриппа… буквально прикована к постели.

— Ай-ай-ай! Вы были у врача?

Сандра в нерешительности посмотрела на Рафаэля, который зна́ком подсказал ей ответ.

— Нет, у меня дома есть все необходимое, буду лечиться.

— И все-таки вам следовало бы позвонить доктору, — по-матерински посоветовала Амели. — Тем более что вашего мужа сейчас нет дома!

— Завтра я обязательно позвоню, если не станет лучше, — пообещала Сандра.

Рафаэль приложил руку к своему горлу, будто у него ангина, чтобы намекнуть ей, что надо изменить голос. Сандра старалась говорить так, будто сильно утомлена и охрипла, но ей это не слишком хорошо удавалось. А главное, она была очень встревожена.

— Вы можете отменить мои визиты и предупредить людей, к которым я должна съездить?

— Разумеется. Беру это на себя. Когда вы полагаете вернуться к работе?

— Как сказать… В любом случае — не завтра. А уж послезавтра наверняка. Надеюсь…

— О’кей, сейчас попытаюсь разобраться со срочными вызовами и отменить все остальное! Если хотите, от двенадцати до двух могу заглянуть к вам…

Сандра снова заколебалась. Рафаэль отрицательно замахал рукой, но молодая женщина решила действовать самостоятельно:

— Если бы вы могли подвезти мне амоксициллин — думаю, он мне может понадобиться, а у меня закончился.

Рафаэль нахмурился и беспокойно переглянулся с Фредом.

— Никаких проблем!

— Я не буду вставать, так что вы просто положите его в почтовый ящик.

— Хорошо.

— Большое спасибо, Амели. И звоните, если будут проблемы.

— Постараюсь оставить вас в покое! Лечитесь как следует и ни о чем не беспокойтесь. Держите меня в курсе.

— Я вам завтра перезвоню. Еще раз спасибо, Амели.

Сандра опустила трубку на базу.

— Что еще за амокси-что-то-там? — спросил Рафаэль.

— Антибиотик для вашего брата.

— Супер, док… Вижу, ты дорожишь жизнью, это хорошо!

— Я не боюсь смерти. — Сандра бросила на него вызывающий взгляд. — Кстати, мне ежедневно приходится убивать.

Слегка озадаченный, Рафаэль улыбнулся:

— Не бояться смерти и дорожить жизнью — это все же разные вещи.

— Теперь мне хорошо бы пойти заняться лошадьми.

— Какими лошадьми?

— Моими. Они на заднем дворе.

— Займись-ка лучше моим братом.

— Ваш брат спит. А вот мои лошади проснулись. И мне потребуется не слишком много времени.

— Позже решим.

— Имею ли я право хотя бы принять душ и переодеться? Напомню вам, что вчера, когда вы мне позвонили, я как раз возвращалась после долгого рабочего дня.

Рафаэль закатил глаза:

— Ладно, с тобой пойдет Кристель.

— Мне никто не нужен, чтобы принять душ!

На сей раз Рафаэль потерял терпение. Он схватил Сандру за руку и грубо дернул на себя:

— Кончай действовать мне на нервы! Я не спал двое суток и слегка взвинчен, если ты понимаешь, что я имею в виду… Так что прекрати обсуждать мои приказания, иначе я опять привяжу тебя к столу и заткну тебе рот кляпом.

— В ванной комнате есть окно, — непринужденно заметил Фред. — Которое выходит прямо на крышу гаража! Так что мы не станем рисковать и отпускать тебя туда в полном одиночестве!

К ним очень кстати подошла Кристель.

— Проводишь ее? — спросил Рафаэль. — Она хочет принять душ.

— А то как же, — с жуткой улыбкой ответила Кристель. — Слушаюсь, шеф!

Сделав вид, что ничего не слышал, Рафаэль никак не ответил на ее дерзость и вручил ей свой кольт; Кристель взяла Сандру за руку и потянула в сторону лестницы.

— Чего ты ждешь?

— Вы не могли бы отвернуться?

— Еще чего!

Кристель стояла в дверях ванной с оружием в руке. Сандра сняла жилет, но на этом остановилась, явно неспособная раздеться перед этой вооруженной незнакомкой с ледяным взглядом.

— Я не собираюсь поворачиваться к тебе спиной, — предупредила Кристель. — Не имею ни малейшего желания получить от тебя чем-нибудь по башке, чтобы потом ты преспокойненько сбежала, тихарила!

— У меня нет такого намерения. Я просто хочу принять душ и переодеться.

— А то как же, — подхватила Кристель низким, почти нежным голосом. — Ты безобидна, как новорожденный барашек… Достаточно посмотреть на руку Рафаэля, чтобы в этом убедиться!

С улыбкой на губах она медленно подошла к Сандре и, пристально разглядывая с ног до головы, принялась кружить вокруг нее. Потом вдруг приставила ствол к плечу молодой женщины и нежно скользнула им по ее обнаженной коже.

— Боишься меня? — прошептала она Сандре на ухо.

— Нет, но…

— Знаешь, а ведь ты делаешь ошибку.

— Ошибку? Какую?

— Что не боишься меня. Я могла бы тебя убить. Здесь, сейчас. Или сделать с тобой кое-что другое… Много чего…

Свободной рукой Кристель прикоснулась к ее шее.

— У тебя великолепная кожа, — прошептала она. — Такая нежная… Наслаждение.

— Я вам нужна, чтобы лечить Вильяма, — поспешно напомнила ей Сандра.

— Вилли? Да пусть подыхает, мне все равно. Зато тогда моя доля станет гораздо больше!

Кристель расхохоталась; Сандру передернуло.

— Ты думаешь, я не способна убить? — продолжала налетчица, держа палец на спусковом крючке. — Знаешь, я, наверное, сумасшедшая… Совсем чокнутая!

Сандра с трудом сглотнула слюну.

— Действительно, вот и Рафаэль так говорит. Но мне не кажется, что у вас… безумный вид.

— Правда? Рафаэль сказал тебе, что я двинутая?

— Да. То есть не мне… Своему брату.

Пистолет по-прежнему упирался в ее кожу, поднимаясь и опускаясь по воле той, в чьих руках он находился. От этого холодного прикосновения Сандра покрылась гусиной кожей.

— Значит, сегодня ночью Рафаэль говорил обо мне?

Сандра кивнула:

— Я слышала, как он откровенничал со своим братом. Упоминал вас. И еще того человека, Фреда. Он думал, что я уснула, но я все слышала.

— И что же он говорил?

— Если я повторю, боюсь, вам не понравится. Вы можете рассердиться…

Странный взгляд Кристель помрачнел. Дуло кольта уперлось Сандре в лоб, она закрыла глаза.

— Если не скажешь, я разнесу тебе башку. Мозги разлетятся во все стороны.

— Он сказал, что… Он сказал брату, что не доверяет вам. Вам обоим. Что вы вызываете у него подозрения. Что он найдет способ избавиться от вас при первой же возможности. Что они поделят добычу только между собой, на двоих. Потому что это из-за вас налет так плохо закончился.

Ветеринар перевела дух.

— Он так прямо и сказал? — пробормотала Кристель.

— Да. Но… его брат находился почти в коме и, безусловно, ничего не слышал… Так что он как будто говорил с самим собой, понимаете?

— Понимаю.

Кристель опустила оружие и отступила на несколько шагов. Сандра снова могла дышать.

— Ладно, валяй, принимай свой душ. Если не поторопишься, сюда поднимется Рафаэль. Ты ведь не хочешь, чтобы он занял мое место, верно?

— Нет… Не говорите ему, что я вам рассказала! — умоляюще прошептала Сандра. — Иначе он меня убьет.

— Знаешь, что бы я ни делала, я уверена, что он всяко тебя прикончит, когда его братцу полегчает. Заметь, у него просто нет выбора…

9:45

Закрыв глаза, Рафаэль долго стоял под струей горячей воды.

Это немного сняло усталость, но не убило страх. Ему больше не удавалось размышлять, он не видел решения.

Придется импровизировать в зависимости от развития ситуации, он придумает, как выбраться из этого мерзкого дерьма, в котором они завязли по самую шею.

Предстоит уладить множество проблем. Одну за другой.

Прежде всего Вилли. Спасти его, сделать так, чтобы он мог держаться на ногах.

Потом найти надежное укрытие, где они смогут спрятаться, окопаться — вероятно, на долгие недели. А для этого следует сперва обзавестись новой тачкой и выбраться отсюда. Ускользнуть от копов, которые еще не скоро о них забудут. Может, сгодится новый фургон… Должны же быть фургоны у здешней деревенщины!

Оставалось уладить последнюю проблему — с Сандрой.

Да, придется импровизировать.

В конце концов он закрыл кран и взялся за чистое банное полотенце, любезно предоставленное его странной хозяйкой. Потом выбрался из ванны и торопливо вытерся. После чего приступил к внимательному осмотру содержимого шкафчика и стеллажей. Мало что выдавало присутствие здесь мужчины… разве что две зубные щетки, почти пустой флакон «Фаренгейта» и электрическая бритва, вилку которой Рафаэль тут же сунул в розетку над раковиной — очень кстати, потому что свою он забыл взять из сумки.

Закончив бритье, он неподвижно замер перед зеркалом. Чтобы целиком увидеть лицо, ему пришлось слегка пригнуться. Из этого он сделал вывод, что проживающий здесь полицейский должен быть не очень высоким.

Рафаэль долго разглядывал себя в зеркале. Как будто искал ответы на свои вопросы. Пытался найти причины, которые привели его сюда.

Привели к тому, что он полтора десятка лет провел за решеткой.

Единственная очевидность — это то, что он похож на зомби. Надо бы поспать, пока он не рухнул. Может, сегодня вечером.

Кончиком пальца он потрогал глубокий шрам, пересекающий его правую щеку. Память о кровавой разборке в тюрьме.

Он еще помнит, что был красавцем. Прежде.

Жена постоянно ему это твердила.

Пока не забыла его.

Он спрыснул лицо ледяной водой, одним движением расчески укротил темно-каштановые волосы, в которые в последние месяцы тайно пробралось несколько седых нитей. А потом надел чистые шмотки — черную рубаху и застиранные джинсы — и сразу почувствовал себя лучше.

Ванную он покинул абсолютно готовый к новому раунду и направился к лестнице. По пути он заглянул в спальню, которой завладела Кристель. Молодая женщина лежала на кровати, скрестив руки на груди и устремив глаза в потрескавшийся потолок. Совершенно неподвижно.

— Все в порядке? — спросил Рафаэль.

— Спрашиваешь! Красота! Деревенский туризм, крутой тренд!

Он не был склонен продолжать и молча спустился на первый этаж, где Сандра под надзором Фреда дежурила возле Вильяма.

Полная тишина, Вилли все еще спал.

— Это нормально, что он не просыпается? — спросил Рафаэль.

Прежде чем ответить, Сандра повернула к нему изможденное лицо:

— Это потому, что я дала ему успокоительное. Но теперь он уже скоро проснется.

— Надеюсь.

— Ему требовался отдых, а боль помешала бы.

— О’кей. Надо будет сменить мне повязку, душ оказался ей не по нраву.

Сандра открыла медицинскую сумку, достала из нее все необходимое. Рафаэль уселся в кресло и принялся разматывать стягивающие его предплечье намокшие бинты. Фред подошел поближе, чтобы полюбоваться на рану.

— Глянь-ка, круто ты раскромсан, — заметил он. — Неплохо бы зашить…

Оба вопросительно посмотрели на Сандру.

— Верно, доктор? — добавил Фред.

— Возможно, — согласилась она.

— Ну так валяй, делай, что положено, — приказал Рафаэль. — Надо зашить, значит шей.

— Это может быть болезненно. Особенно с теми инструментами, что у меня есть.

— Ты меня что, за труса держишь? Думаешь, я упаду в обморок или что?

Фред ухмылялся, пока Сандра в поисках подходящих средств рылась в своем кожаном чемоданчике. Придвинув стул к креслу, она начала с дезинфекции открытой раны. Без всякой осторожности. Рафаэль держался невозмутимо, только стискивал свободной рукой подлокотник кресла и не отрывал взгляда от лица брата. Затем Сандра приступила к операции, а налетчик сидел все так же неподвижно. Только крепко сжатые челюсти свидетельствовали о том, что ему очень больно.

Он прекрасно понимал, что в его мучениях ветеринар находит злорадное удовольствие, и наконец захрипел от боли. Он схватил Сандру за запястье и, пристально глядя ей в глаза, изо всех сил сдавил его.

— Полегче, док, — прошептал он.

Она замерла. Игла осталась в его плоти.

— Я тебе не пуделек. Скорей уж питбуль… Въезжаешь? Тогда поосторожней.

Рафаэль отпустил ее запястье, снова стиснул подлокотник и перевел взгляд на Вильяма. Прежде чем Сандра закончила работу и наложила на шов отличную повязку, прошло еще несколько долгих минут.

Рафаэль сделал несколько шагов по комнате — словно бы для того, чтобы внимательно осмотреть окрестности. К его превеликому удивлению, солнце наконец соблаговолило выбросить парочку лучей.

Его внезапно охватило острое желание проветриться.

— Вы по-прежнему хотите заняться своими лошадьми?

Сандра кивнула. С чего бы вдруг он перестал ей тыкать и обращается на «вы»?

— Я провожу вас. Фред, пожалуйста, останься с Вилли. Если он откроет глаза, зови меня.

— Ага.

— Спасибо…

Туман постепенно рассеялся, так что Рафаэль наконец смог рассмотреть место, в котором они находились. Ферма, возраст которой определить невозможно, стоит посреди огромного владения. В двадцати метрах от строения тянется длинный ряд столетних деревьев, защищающих его от нескромных взглядов; а за ними — луг, пруд и густой лиственный лес.

На мгновение Рафаэль лишился дара речи.

— Все это принадлежит вам? Колоссально…

— В этих местах пространство еще не стало роскошью.

Он сделал глубокий вдох и на долю секунды закрыл глаза. Пространство… То, чего ему всегда так жестоко не хватало. Так жестоко и так долго.

— У вас здесь родня? — продолжал расспрашивать ее бандит. — Ваши родители местные?

— Мои родители умерли.

Сандра направилась к конюшням, Рафаэль ни на шаг не отставал от нее.

— Уже давно, — добавила ветеринар.

И сразу пожалела, что так разоткровенничалась.

Рафаэль размышлял, как ей ответить.

Мой несуществующий отец все еще жив. То есть мне так кажется! Но для меня он умер. Что же до моей бедной матери…

Но в конечном счете он воздержался от желания сообщать ей что бы то ни было.

Они прошли мимо прилепившегося к ферме домишки. Это была наверняка более современная постройка, хотя и сильно облупившаяся; потом мимо чего-то вроде амбара или стойла, за которым обнаружилось еще одно большое здание, некогда служившее складом сельскохозяйственного оборудования.

И наконец оказались перед окружающей луг деревянной изгородью. Им навстречу, шумно выражая свою радость, немедленно бросились три лошади. Сандра заперла калитку за Рафаэлем, который чувствовал себя не слишком уверенно в окружении коняг. Они терлись о Сандру, следя за незнакомцем. Вслед за ветеринаром налетчик прошел в примыкающую к лугу конюшню, куда животные имели свободный доступ. Кроме той части, в которой хранился фураж.

При помощи шланга для полива Сандра поменяла воду в их поилке, задала лошадям сена и овса. Прислонившись спиной к стене конюшни, Рафаэль с легкой улыбкой наблюдал за ее действиями.

— Что это за порода?

Сандра положила ладонь на холку крупной кобылы рыжей масти:

— Это Тоскана, американская лошадка. Те две — арьежские пони. А тот, что прямо за вами, — фриз[906].

Рафаэль резко обернулся и оказался нос к носу с крупным черным конем с роскошной гривой. Животное слегка отпрянуло, бандит тоже.

— Они великолепны! — проговорил он.

Фриз присоединился к своим сородичам, а Рафаэль остался на месте, одним глазом поглядывая на ветеринара, а другим — на коней.

— Вы закончили?

Сандра заперла загон, американская лошадка повсюду следовала за ней.

— Днем я вернусь, красавица моя, — прошептала Сандра, ласково потрепав ее по холке.

— Ну же, док, пошевеливайтесь.

Рафаэль пропустил ее вперед, и они направились обратно к дому. Внезапно Сандра остановилась и обернулась к Рафаэлю, так что он едва не сбил ее с ног.

— Есть кое-что, о чем я должна вам рассказать, — пробормотала молодая женщина. — Это касается вашего товарища.

— Какого товарища?

— Кристель… Только что, в ванной, она говорила мне странные вещи.

Рафаэль закурил и немного презрительно улыбнулся ей:

— Я вас слушаю, док. Прямо-таки сгораю от нетерпения все узнать!

— Во-первых… Мне кажется, она по-настоящему чокнутая.

Улыбка злодея стала шире.

— Кроме шуток?

— Мне немного неловко говорить об этом, — продолжала Сандра, уставившись вдаль.

— Тогда с чего вдруг вы захотели рассказать? — усмехнулся Рафаэль. — Неужели вы думаете, что мне больше нечем заняться?

— Она вертелась вокруг меня, даже прикасалась ко мне… А потом пригрозила меня убить. Выстрелить мне в голову.

— Как вы ее спровоцировали?

— Я ее не провоцировала! — возмутилась Сандра, наконец переведя на него взгляд.

Ее зеленые глаза поглощали странный свет здешних мест и напоминали змеиные.

— Ну конечно! — насмешливо согласился Рафаэль. — Она просто так захотела вас пристрелить… Ни за что!

— Ни за что, — подтвердила Сандра. — Но это еще не все…

Рафаэль вздохнул. Он бросил окурок и раздавил его каблуком.

— Что еще?

— Она намекнула, что… что ее бы устроило, если бы я не спасла вашего брата.

Выражение лица Рафаэля стало медленно меняться, переходя от веселого к страшному. Сандра поспешно продолжила:

— Она сказала, что, если ваш брат не выживет после ранения, она получит более крупную часть добычи.

— Ты что пытаешься сделать, а? Ты чего добиваешься?

— Да ничего!

— А ты себе на уме… Хочешь рассорить нас, верно?

— Нет-нет… Уверяю вас!

— Нет?

Надавив ей на затылок и распахнув ногой дверь амбара, он силой заставил Сандру пригнуться и войти внутрь.

В амбаре он грубо толкнул молодую женщину на земляной пол. Она поднялась, попыталась бежать и попала прямиком к нему в руки. Сандра собралась ударить его в лицо, но получила оплеуху, от которой едва не лишилась чувств.

Рафаэль схватил ее за запястья, она тихонько заплакала.

— Пора тебе прекратить свои дурацкие игры, — прошептал Рафаэль. — Если только ты и вправду не хочешь сдохнуть.

— Я подумала, что должна предупредить вас, — выдохнула она. — Вы могли бы убить меня сегодня ночью, когда я ранила вас ножом… Но вы этого не сделали! Потому я и решила, что должна предупредить вас!

Рафаэль нахмурился.

— Черт, да я клянусь вам, что она так и сказала…

Сандра всхлипнула; он отпустил ее, но по-прежнему перегораживал ей путь.

— Я-то думаю, ты все врешь. А я ненавижу, когда меня держат за идиота.

— Нет, я не вру! — поклялась Сандра, утирая слезы. — Я не вру…

Внезапно в амбаре потемнело. В дверях стоял Фред, и его крупная фигура мешала робким лучам солнца проникнуть в помещение. Однако Рафаэль не оборачивался и продолжал сверлить Сандру взглядом, словно намеревался проглотить ее живьем.

— Вилли очнулся, — сообщил Фред.

— Иду.

Фред вошел в амбар, теперь солнце снова освещало место действия.

— Что тут у вас с ней? Похоже, я помешал…

— Она снова попыталась подкинуть мне подлянку, — коротко ответил Рафаэль.

— Это неправда! — воскликнула Сандра.

И получила вторую оплеуху, такую же крепкую, как первая. У нее подкосились ноги, и, чтобы не упасть, ей пришлось опереться о каменную стену. Фред с изумлением уставился на сообщника.

— Займись ею, — приказал Рафаэль.

— То есть?

— Свяжи и засунь ей кляп.

— Прямо здесь?

— Ну да, здесь. Так будет спокойнее.

— Я знаю, что если пойду за веревкой…

— Разбирайся сам. Но сделай так, чтобы она и пальцем шевельнуть не могла. И чтобы она от тебя не сбежала.

— Никакого риска! — заверил Фред. — Не беспокойся, я ею займусь. А теперь иди, тебя брат зовет.

Вильяму удалось немного присесть на диване, Рафаэль устроился на краешке:

— Рад снова видеть тебя среди нас, братишка!

Вилли силился улыбнуться, но его лицо омрачилось страдальческой гримасой.

— Твою мать, больно…

— Скоро пройдет.

Рафаэль положил ладонь на его здоровое плечо:

— Я знал, что ты выберешься. Ты такой же крепкий парень, как твой брат!

— Помоги мне встать, отлить хочется.

Опираясь на брата, Вильяму удалось подняться с дивана и встать на ноги. Перед глазами у него все завертелось, он ухватился за плечо старшего.

— Потихоньку, малыш…

— Голова кружится!

— Это нормально.

— Мы здесь в безопасности?

— Да, — успокоил его Рафаэль.

— Мы в доме какой-то женщины, верно?

— Точно.

— А где она?

— Не заморачивайся.

— Хорошенькая?

Рафаэль усмехнулся:

— Вижу, ты приходишь в себя! Это добрый знак. Хорошенькая — это чересчур, но…

— Я смутно припоминаю ее лицо и голос, — проговорил Вильям. — Во всяком случае, она спасла мне жизнь.

— По правде говоря, у нее не было выбора.

Вилли остановился перед дверью уборной и с тревогой взглянул на брата:

— Ты ведь ее не…

— Что?

Вилли не сразу решился задать вопрос:

— Ты ее не убил хотя бы?

Улыбка исчезла с лица Рафаэля, Вильям мгновенно пожалел о сказанном.

— У тебя жар, вот ты и бредишь, братишка.

— Прости, — пробормотал Вильям.

— Она во дворе, с Фредом. Но будь осторожен с ней: она опасна.

Рафаэль продемонстрировал брату украшающую его предплечье повязку:

— Семь швов. Нынче ночью она попыталась меня прикончить. Но я ее не убил.

— Прости…

— Да ладно. Но я совершенно уверен, что, если бы она тебя не спасла, я мог бы это сделать.

Рафаэль, 15 лет

Он сидит в старом кресле. В том самом, куда по вечерам усаживался его отец, чтобы почитать или поразмышлять.

Рафаэль наблюдает за Вильямом, который играет в манеже на разноцветном ковре. С недавних пор ему удается сидеть и даже ходить на четвереньках. Скоро он уже будет передвигаться на двух ногах, и Рафаэль не устает удивляться, до чего же быстро он растет.

Как раз сейчас Вильям пытается силой протолкнуть кубик в треугольное отверстие. Время от времени он поднимает глаза на брата, и его милое нежное личико освещает улыбка.

Глаза у него светлые, словно вода в горном ручейке. Они с жадностью поглощают окружающий мир.

Рафаэль свешивается в открытое окно. Замечает Энтони, сидящего на ограде в компании своих приятелей.

Рафаэль свистит, Энтони поднимает голову к пятому этажу:

— Чего тебе?

— Поднимайся, — приказывает Рафаэль. — Уже пора.

Он прекрасно видит, что Энтони неохота, но знает, что тот подчинится. Теперь, когда мать вышла на работу, ему поручено следить за двумя младшими братьями. Хотя он, так же как и другие подростки, хотел бы встречаться с подружкой или болтаться с приятелями. Но сегодня соседка занята…

Рафаэль встает на коленки около манежа, гладит Вильяма по щечке:

— Ну и упрямец же ты! Подожди, дай помогу…

Он берет ручку малыша, помогает ему вставить кубик в нужное место. Довольный результатом, Вилли хохочет, хлопает в ладошки.

Тут в квартиру врывается Энтони:

— Могу я еще немножко побыть с…

— Нет, — прерывает его Рафаэль, — ты должен делать уроки.

Энтони сокрушенно вздыхает:

— Ты не мог бы сделать их вместо меня?

— Еще чего! — рявкает Рафаэль. — В твоих интересах закончить до прихода матери. Иначе я задам тебе трепку. Понятно?

— Ладно, ладно, не бесись! — бубнит Энтони, выходя из комнаты.

Рафаэль тоже вздыхает и закуривает.

Прежде он курил тайком. Но с тех пор, как ушел отец, многое изменилось.

Энтони стал молчаливым и нервным. Мать — печальной, и у нее началась бессонница.

И появился Вильям.

Да, все изменилось.

— Ему-то ты все разрешаешь, а я ни на что не имею права! — бросает Энтони из коридора.

— Уроки! — рычит Рафаэль, который курит в окно, чтобы дым не шел на Вильяма. — Не доставай меня!

Рафаэль выбрасывает окурок и возвращается в комнату, которую они делят со средним братом.

Энтони устроился перед колченогим столиком, за которым совсем недавно делал уроки Рафаэль. Пока в конце третьего класса не решил бросить коллеж и пойти учиться на механика.

Хотя на самом деле механика его не интересует.

Впрочем, теперь его вообще ничего не интересует. Поэтому Рафаэль все чаще и чаще пропускает занятия.

Он мог бы пойти в лицей, продолжить образование. Однако жизнь распорядилась иначе.

Он распорядился ею иначе.

Рафаэль пока не знает, кем станет. Даже несмотря на то, что кое-какие мысли уже зреют в его голове. Столь же привлекательные, сколь и пугающие.

— Что задано? — спрашивает он.

— А тебе-то что?

Рафаэль отвешивает ему подзатыльник. Энтони по-прежнему артачится.

Однако знает, что сопротивление бесполезно, и быстро сдается:

— По истории… Выучить наизусть одну страницу.

— Я заставлю тебя пересказать, — предупреждает Рафаэль.

— Пфф… Точно как твоя мамаша!

Рафаэль сдерживается, чтобы не влепить ему еще одну затрещину. Его педагогические приемы довольны скудны. И он плохо представляет себе, как приструнить этого непокорного мальчишку.

Такого же непокорного, как он сам.

— Напомню, что это и твоя мамаша! Через час заставлю тебя пересказать наизусть, — повторяет старший брат, прежде чем закрыть за собой дверь их комнаты и вернуться в гостиную.

Где вовсю веселится Вильям, молотя обеими ладошками по плюшевой игрушке, что явно доставляет ему огромное удовольствие.

Рафаэль берет его на руки и снова усаживается в кресло.

Вот уж он и подумать не мог, что когда-нибудь будет держать на руках младенца. Особенно в свои пятнадцать.

Никогда он и подумать не мог, что будет испытывать такое острое желание защищать кого-то.

Никогда он не думал, что будет так любить.

Глава 712:40

Рафаэль раскрыл альбом, который только что обнаружил в буфете. Что может быть лучше, чтобы побольше узнать о хозяевах.

Похоже, все фотографии этой четы уместились в одном томе. И он даже заполнен не до конца…

Начинается со старого черно-белого отпечатка двадцать на тридцать; изображение ребенка, скорей щуплого, в чистой, но дешевой одежде. Он стоит у порога полуразвалившегося домишки. Это мальчик лет двенадцати: без улыбки, сжав кулаки, он пристально смотрит в камеру глазами, полными ярости. Такой неистовой, что она, словно аура, распространяется повсюду вокруг него.

На втором снимке молодой человек в жандармской форме.

Отсутствующий муж. На сей раз в цвете.

Рафаэль вынул фотографию из пазов, перевернул ее: февраль 1977 года.

И подсчитал, что этот тип, должно быть, родился в середине пятидесятых. Это открытие подтверждает, что Сандра вышла замуж за человека значительно старше себя. На добрых два десятка лет.

— И где же наша милейшая ветеринарша? — входя в комнату, спросила Кристель.

Рафаэль торопливо захлопнул альбом и убрал его на место.

— В конюшне, — сообщил задремавший перед телевизором Фред. — Или в амбаре, я не разбираюсь… Короче, где-то поблизости.

— Какого черта она там делает? Лечит коз?

— Медитирует!

— Она связана, а во рту кляп, — добавил Рафаэль. — Очень способствует медитации!

Заметив вопросительный взгляд молодой женщины, он уточнил:

— Она ищет неприятностей. А потому, раз уж она так любит лошадей, ей самое время понять, кто здесь дергает за вожжи!

— Что тут сказать, умеешь ты управляться с женщинами! — оскалилась Кристель.

Вильям по-прежнему лежал на диване: он был еще слишком слаб, чтобы вставать. Судя по всему, его терзала невыносимая боль, Рафаэль тревожился. Очень возможно, что брат еще вовсе не выпутался. Эта температура, которая постоянно лезет вверх, наверняка дурной знак.

Кристель устроилась на скамье возле стола и принялась перелистывать валявшийся на буфете журнал. Она даже не взглянула на раненого, как будто его судьба была ей совершенно безразлична.

Рафаэль исподтишка наблюдал за ней: его не оставляли мысли о сказанном Сандрой. А что, если это правда?

— Сколько нам еще здесь гнить? — не отрываясь от журнала, вздохнула Кристель.

— Столько, сколько понадобится, — сухо отрезал Рафаэль.

— А ее муж? Он ведь в конце концов вернется, верно?

— И что? Пусть возвращается, — сквозь зубы процедил Рафаэль. — Какие проблемы?

— Ты прав… Завалить одного свидетеля или двоих — это ничего не меняет.

Рафаэль окинул ее испепеляющим взглядом, она улыбнулась, продолжая делать вид, что читает журнал. Как будто специальное издание для ветеринаров внезапно невероятно увлекло ее.

— А куда мы поедем потом? — простодушным тоном продолжала она.

Рафаэль нервно закурил.

— Так куда мы потом поедем? — настаивала его сообщница.

Налетчик вдруг резко выхватил у нее из рук журнал и швырнул его на пол. Кристель наконец подняла на него глаза.

— Тебе что-то мешает смотреть на меня, когда ты ко мне обращаешься? — бросил он ей.

— Да вовсе нет, Раф, — с обольстительной улыбкой заверила она его. — Так куда мы поедем?

— Я обдумываю этот вопрос.

— А-а-а… Так, может, тебе надо было подумать об этом заблаговременно, чтобы предусмотреть безопасное укрытие?

— Может, я его и предусмотрел, — парировал Рафаэль.

— Кроме шуток? — с надеждой включился в их разговор Фред.

— Это далеко, а Вилли не выдержать дороги. Так что подождем, пока он не встанет на ноги. И это не обсуждается, — отрезал их главарь.

Неожиданно послышался звук приближающегося к ферме автомобиля. Рафаэль бросился к выходящему на запад окну и, скрытый непроницаемой шторой, стал следить за дорогой. Перед по-прежнему открытыми воротами владения остановился «рейнджровер», из него вышла полная темноволосая женщина. Наверняка та самая секретарша Сандры. Рафаэль надеялся, что она, как было договорено, сейчас положит лекарство в почтовый ящик, но она направилась к дому.

— Вот и ассистентка, — прошептал он, вынимая кольт из кобуры. — Прячьтесь, и чтобы ни звука.

Спустя несколько секунд в дверь трижды постучали.

К счастью, она была заперта на два оборота.

— Сандра, вы здесь? Это Амели…

Налетчики, затаив дыхание, смотрели, как двигается дверная ручка: а что, если у нее есть дубликаты ключей?

Амели приникла лицом к окну, приставила ладонь козырьком ко лбу и попыталась разглядеть хоть что-нибудь внутри. Никого.

Трое бандитов вжались в стену, Вилли был задрапирован одеялом.

В конце концов непрошеная гостья ушла. Они следили, как она маневрирует на подъездной дорожке, чтобы развернуться, и исчезает из их поля зрения.

Рафаэль с предосторожностью приоткрыл дверь; на ручке висел пластиковый пакет.

— Она оставила антибиотик для Вилли, — сказал он, закрывая дверь.

— Гениально! — вздохнула Кристель.

— Ты что, не хочешь, чтобы он выздоровел?

— С чего ты взял? Конечно хочу. Мне даже не терпится! Чтобы мы поскорей свалили из этой крысиной дыры. Это место нагоняет на меня тоску!.. Может, хочешь, чтобы я проведала нашего друга животных?

— Зачем?

— Разумеется, чтобы убедиться, что она не дурит!

— Уверяю тебя, она даже пальцем шевельнуть не может! — бросил Фред. — Я связал ее таким способом…

— Ты нашел веревку? Или парочку хорошеньких наручников?

— Не угадала, милашка. Всего лишь большой рулон скотча. Лучше не придумаешь.

— Так хочется полюбоваться твоим творением! — поднимаясь, проговорила молодая женщина.

Рафаэль преградил ей дорогу:

— Лучше тебе оставаться здесь. Нам следует как можно реже выходить из дома. Нас может заметить какой-нибудь случайный прохожий. Но если тебе скучно, приготовь обед: это было бы очень мило с твоей стороны.

— Но послушай… С чего это вы, парни, приняли меня за прислугу? Почему бы тебе не сходить за той бесноватой, которая искромсала твою руку? Пусть хоть на что-нибудь сгодится!

— Я всего лишь прошу тебя об услуге. Но ты вольна отказать мне.

Она вздохнула:

— Ты прекрасно знаешь, что я ни в чем не могу отказать тебе, красавчик… Ты так сексуально раздаешь приказания!

Фред бросил на нее угрожающий взгляд.

Что до Рафаэля — тот улыбался со свойственным ему видом балованного ребенка. Однако ему было известно, что она не только дерзкая и вызывающая.

Прежде всего она ненадежная. Даже опасная.

Иначе не была бы с ними.

16:30

Вопреки стараниям солнца воздух оставался прохладным. Открыв дверь, Рафаэль ощутил легкий озноб. Он напряженно вглядывался в окрестности и не видел ничего, кроме какого-то нереально безмятежного пейзажа.

Прежде чем торопливым шагом направиться к прилегающим к дому строениям, он поднял воротник кожаной куртки. Странно, но прежде всего он зачем-то попытался открыть прилепившийся к ферме домик, в котором еще не побывал. Но наткнулся на запертый замок.

Тогда он двинулся к амбару. Только что он позволил себе несколько часов сна в настоящей постели. Слегка усмирил усталость, терзающую его тело и нейроны.

Он толкнул ветхую дверь конюшни и остановился на пороге: Сандра лежит на боку, ее запястья связаны за спиной, щиколотки примотаны скотчем. Кусок скотча приклеен на рот. Он надолго замер в дверях, глядя на нее.

Наконец Рафаэль приблизился и встал на колени совсем рядом с ней. Он видел, что она дрожит — без всякого сомнения, от холода. Она слегка повернула голову, их взгляды встретились; ее глаза наполнились яростью.

Ей не было страшно. Пока. Разве что она вообще ничего не боится…

Самое время проверить.

Он подхватил ее под мышки, посадил спиной к стене и грубым движением сорвал с ее губ скотч. Медленно — так больнее.

Сандра по-прежнему с молчаливым вызовом смотрела на него. Она была убеждена, что он сейчас заговорит, станет изрыгать новые угрозы, поучать. Если не будешь умницей…

Что-нибудь вроде этого.

Но нет, он молчал. И как-то странно смотрел на нее. По-новому.

Как будто входил во вкус.

Вызов в глазах Сандры постепенно уступал место тревоге.

Это длилось долгие несколько секунд, а может, многие минуты. В гнетущей тишине, прерываемой лишь жалобами проникающего в ветхое строение ветра.

Неожиданно Рафаэль поднес руку к ее лицу; она оцепенела. Однако он всего лишь прикоснулся к синяку на ее левой скуле — следу полученных несколько часов назад пощечин.

— Болит?

Горло Сандры сжималось еще сильнее. В его голосе не было никакого сострадания. Никакого сожаления.

Скорей, надежда.

— А может стать еще больнее, — прошептал Рафаэль. — Гораздо больнее.

Его ладонь скользнула к ее горлу, потом к плечу и затылку. Он властно притянул ее к себе, так что между их лицами осталось всего несколько миллиметров.

— Я тебе не солгала! — испуганно твердила Сандра.

Он приблизил свои губы к ее шее, чтобы прикоснуться и почувствовать ее кожу.

— Она мне угрожала, поэтому я… я сказала ей, что нужна вам, чтобы лечить твоего брата… А… а она ответила: «Да пусть подыхает, мне все равно. Зато тогда моя доля станет гораздо больше»!

Сандра ощущала, как он все сильнее сжимает ее затылок, чувствовала прикосновение его кожи к своей. Все ее мысли будто свело судорогой.

— Именно так она и сказала, ты должен мне верить…

Сандре казалось, что он ее не слушает. Что он пришел не для того, чтобы разговаривать.

Когда он другой рукой обхватил ее талию для насильственного объятия, Сандра не сделала ни малейшего движения. Во всяком случае, сознательного. Потому что она не могла контролировать дрожь, сотрясающую ее тело. Только вот дрожала она теперь не от холода. Эти губы, что едва касались ее шеи, эти руки, которые она ощущала даже сквозь одежду, чудовищно обжигали ее, действовали словно электрический разряд.

Да, это было гораздо больнее. Чем любой удар.

И она это знала.

В конце концов он отпустил ее, но она инстинктивно понимала, что это еще не конец.

Рафаэль выудил из кармана выкидной нож, перерезал скотч, стягивающий щиколотки пленницы. На мгновение задержал взгляд на лезвии, словно размышляя о другом его применении.

Другом предназначении.

Сандра даже не пыталась отстраниться от него. Невероятная покорность для той, которая нынче ночью едва не попыталась убить его ножом. Каждому свой черед…

Но это не капитуляция, пока нет. Просто страх, мощный, панический. Сковывающий ее с головы до пят.

Впечатление, что, стоит ей шевельнуться, он набросится на нее, чтобы искусать до крови.

Рафаэль снова впился взглядом в глаза своей жертвы. Его глаза были словно два прожектора с резким светом, который проникал прямо в мозг Сандры.

Он улыбнулся, почти неуловимо. Она согнула ноги в коленях — видимость защиты.

Рафаэль провел ладонями вверх по голеням молодой женщины. Добравшись до колен, он вынудил ее раздвинуть ноги, а потом резко притянул к себе, оторвав от стены, о которую она опиралась. Спина Сандры, а потом и голова сильно ударились об пол, у нее вырвался крик. Рафаэль слегка подался вперед и приложил палец к ее губам:

— Тсс…

К щеке Сандры прижалось лезвие ножа, прямо под левым глазом.

— Ты только не двигайся, — прошептал Рафаэль. — Лезвие может соскользнуть.

Она закрыла глаза, стиснула зубы. Ощутила лицом холодную твердую сталь. Прикосновение острия ножа к глазнице сквозь такую тонкую в этом месте кожу.

— И не дрожи так, иначе я испорчу твое хорошенькое горлышко…

— Прекрати! — наконец взмолилась она. — Прекрати!

Он засунул свободную руку ей под свитер, обнаружил ледяную от ужаса кожу.

— Моему брату плохо, он страдает. Вместо того чтобы пытаться прикончить меня или укокошить всех нас одного за другим, тебе следовало бы позаботиться о нем… По твоей вине он может умереть.

Сандра заплакала — соленая влага залила лезвие, а затем согрела пальцы Рафаэля.

— Я только хотела предупредить, — с трудом разжав зубы, произнесла молодая женщина. — Помочь тебе…

Лезвие сильнее давило на ее глаз. Еще миллиметр, и оно его проткнет.

— Помочь мне? Но я не нуждаюсь в твоей помощи. Она нужна только моему брату…

— Я спасу его! — пообещала Сандра.

По-прежнему держа свою пленницу в страхе, он прикоснулся губами к ее животу, отчего тот судорожно втянулся.

— Повезло же этому копу…

— Я спасу его! — в отчаянии повторяла Сандра. — Я спасу его…

Нож скользнул по ее щеке, опустился к шее и уткнулся прямо ей под челюсть.

— Клянусь, я не хотела вас рассорить! Только предупредить тебя!

Рука Рафаэля проникла к ней в бюстгальтер. Эта кожа… невероятной нежности… Сандра испустила вопль, нож проник в ее тело чуть глубже. По шее потекла тоненькая струйка крови.

— Я же тебе сказал не двигаться, — вздохнул Рафаэль.

— Я спасу его! Я спасу его…

Она разразилась рыданиями, бесконечно твердя свое обещание. Некоторое время Рафаэль смотрел на нее, пытаясь потушить огонь, который сам же и разжег. Унять ее дрожь.

Он силой заставил ее встать и прижал к стене. Ему приходилось поддерживать ее, чтобы она не упала.

Она все продолжала стонать. Я спасу его.

Он разрезал скотч на ее запястьях, развернул ее к себе и приставил острие ножа под ее левую грудь.

— Мой брат ждет тебя. И советую тебе сделать так, чтобы он выжил. Иначе я тебя зарежу. Ясно?

Он отпустил Сандру и, держа свой нож в руке, кивнул в сторону двери.

По-прежнему заливаясь горючими слезами, цепляясь за каменную стену, она двинулась к выходу. Рафаэль неотступно следовал за ней.

У самого порога она вдруг согнулась пополам, прижав руку к животу.

— Шевелись!

Ее желудок скрутило в болезненном спазме. Ее вырвало: капелька желчи и много страха. Она задыхалась.

— Поторапливайся!

Сандра утерла рот и, прежде чем перешагнуть через порог, набрала в легкие воздуха. Неожиданный солнечный свет ослепил ее, она едва не упала. Рафаэль схватил ее за руку и потянул за собой, чтобы заставить поторопиться.

Но прежде чем войти в дом, они снова остановились. Рафаэль вынул из кармана куртки бумажную салфетку, промокнул Сандре лицо и стер с ее шеи кровь.

— А теперь перестань хныкать. Я не хочу, чтобы мой брат видел тебя такой.

Она все так же дрожала, но согласно тряхнула головой:

— Я тебе не соврала…

— Заткнись. Не хочу больше этого слышать.

Сандра попыталась овладеть собой; прежде чем проводить ее к изголовью Вильяма, Рафаэль дал ей на это одну минуту.

17:30

Фред с удивлением наблюдал за Сандрой.

Едва вернувшись, она дала Вильяму лекарства и всерьез занялась раненым. Посчитала пульс, измерила температуру. Сменила повязки, продезинфицировала раны. Приготовила ему горячего чая, положила на лоб компресс, укрыла вторым одеялом.

Настоящая медсестричка, преданная и молчаливая.

Явно перепуганная.

Больше ни на гран неповиновения.

Рафаэль, усевшись возле Фреда, тоже внимательно следил за каждым ее движением.

— Что ты с ней сделал? — изумился тот.

Вместо ответа Рафаэль только злобно и очень недвусмысленно улыбнулся. Он достал из кармана выкидной нож и положил его на стол на видное место.

— Во всяком случае, чертовски эффективно! — признал Фред.

Рафаэль продолжал улыбаться. Хотя горло ему стискивала ярость. Теперь он был уверен: Сандра не врала, Кристель и правда пожелала его брату смерти.

В нем зарождалось желание убийства. Эта шлюха могла бы и подождать. Он ни за что не должен был соглашаться взять ее в команду. Но без нее Фред не хотел войти в дело. Он явно был без ума от этой девки. Хотя Рафаэль ни разу не видел, чтобы они целовались или даже обнимались.

— Ее муж — коп, — неожиданно бросил Рафаэль. — Ну то есть жандарм.

— Что?! — вытаращив глаза, воскликнул Фред. — Черт… Ты давно это знаешь?

— С ночи. Но это ничего не меняет, — спокойно заверил его сообщник. — Только не говори Крис. Она и так уже сильно нервничает.

— Твою мать! — пробормотал Фред. — Твою мать…

Вилли тоже услышал. И с тревогой взглянул на брата.

— Коп он или нет, вернувшись домой, он будет сильно удивлен, — ухмыльнулся Рафаэль. — И еще поблагодарит меня за то, что я превратил его ведьму в образцовую супругу, добрую и покорную!

Фред расхохотался, Сандра прикрыла глаза.

— Придурок несчастный! — прошептала она.

— Ты что сейчас сказала?

— Он убьет тебя! — крикнула молодая женщина. — Когда он узнает, что ты со мной сделал, он убьет тебя! Он всех вас убьет!

— Заткнись! — приказал Рафаэль. — Или мы вернемся в сарай и я наконец займусь тобой!

На мгновение их вызывающие взгляды встретились.

Рафаэль положил одну руку на нож, а другую — себе на ширинку. Сандра опустила глаза.

Глава 817:30

Стайка школьников разлетается с радостным гомоном.

Одни торопливо выскакивают, спеша выбраться из этого места, означающего для них психологическую пытку, заключение.

Другие, наоборот, кажутся опечаленными необходимостью выходить. Или возвращаться домой. Как знать?

Одни переходят дорогу, чтобы снова собраться на автобусной остановке; другие залезают в родительскую машину; кто-то идет пешком, едет на велосипеде или скутере. Кто-то ждет, когда за ним придут.

Есть там и один взрослый мужчина.

В нескольких метрах от ворот школы. Прислонившись плечом к дереву, он наблюдает за их передвижениями. Невидимый, растворившийся в пейзаже.

Закамуфлированный всеобщим безразличием.

Он вспоминает свою юность, время, когда он тоже выходил из школы после уроков.

Всегда один. Словно чумной. Впрочем, он не блистал успехами. Даже был не способен, стоя у доски, связать три слова, не заикаясь и не вызывая непременных насмешек милейших себе подобных.

Таких жестоких.

Накапливал плохие оценки и замечания за выполнение заданий. Никогда — за поведение.

Надо сказать, вечером он не мог делать уроки, как его дорогие друзья. Он не имел возможности посвятить себя учебе. Он просто боролся, чтобы выжить, при этом моля Бога, чтобы тот поскорее прибрал его.

Он был не таким мальчиком, как другие, безмятежно растущие в своих семьях.

У него не было игрушек.

Единственной игрушкой был он сам.

Вдруг она вышла. Он бы узнал ее среди тысячи.

Джессика.

Развевающиеся на ветру белокурые волосы, невинная улыбка, хрустальный смех.

Он тоже улыбнулся. Счастливый оттого, что снова видит ее после долгих часов вдали от нее.

Если бы ты знала, как я скучал…

Он испытывает нечто, что представляется ему нежностью по отношению к ней.

К своей добыче.

Скоро она будет принадлежать ему. И превратится всего лишь в бездушную вещь. В пищу, которая ненадолго удовлетворит его чрезмерные аппетиты. В ручей, чтобы утолить жажду.

Ни больше ни меньше.

Он следует за ней на расстоянии пятидесяти метров. Но она возвращается из школы не одна; рядом ее подружка, невысокая полноватая брюнетка, одетая как шлюха. Рановато.

Если бы только они расстались, не доходя до дома. Так нет же, они болтают, хихикают, дурачатся. Ничего не осознающие, ничего не подозревающие.

Сами того не зная, девочки минуют его грузовичок. Они прошли уже полпути.

Не упуская их из виду, он садится в свой пикап, включает зажигание. Трогается с места, едет на малой скорости, по-прежнему следя за своей целью, идущей по тротуару.

Нынче вечером на этой обычно пустынной улице много народу. Не стоит здесь задерживаться. Тогда он увеличивает скорость, но не слишком.

Спустя несколько минут он паркуется в ста метрах от дома, где живет Джессика.

Опускает стекло, приглушает радио. Не привлекать внимания.

И снова ждет — с присущим хищнику терпением.

Вскоре девочки появляются в зеркале заднего вида. Этим вечером брюнетка так и не оставила свою подружку…

Снова осечка.

И в этот момент ему в голову приходит мысль похитить обеих. Орели, брюнеточка, ему не нравится, но, на худой конец, она могла бы послужить закуской. Он бы занялся ею даже с некоторым удовольствием.

Джессика с подругой проходят мимо пикапа, даже не обратив на него внимания.

Да и с чего бы им замечать его?

С чего бы Джессике хоть на мгновение вообразить, что какой-то мужчина с утра до вечера подстерегает ее? Что ночи напролет он проводит под окном ее спальни и мастурбирует, думая о ней? О том, что он ей уготовил.

Как она может знать, что теперь она уже не дитя, у которого есть будущее? Скорей просто дичь в когтях оголодавшего хищника.

Добыча, которой предстоит насытить его порочные инстинкты человека, позабывшего о том, что был человеком.

Как она может подозревать, что уже стоит одной ногой в могиле?

Глава 918:20

— Муж будет тебе звонить? — спросил Рафаэль.

Он был здесь, рядом, настороже, всего в нескольких метрах позади нее. Неотступно следовал за ней.

Свершился ее худший кошмар. Ее личный ад.

Вчерашний день мог быть — должен был быть — таким же, как любой другой. Вчерашний день, когда ее жизнь перевернулась вверх дном. Потому что этот человек, этот бандит, случайно застрял в их забытой богом глуши и прочел на табличке ее имя.

Впрочем, в глубине души Сандра всегда знала, что плохо кончит.

Где-то это было записано.

Да и вообще, это вполне логично. Если подумать, ничего неожиданного.

Но думать у Сандры не получалось. Потому что он был здесь, у нее за спиной, в нескольких метрах. Потому что она постоянно ощущала на себе его взгляд. Отчего ее кожа словно покрывалась язвами, нервы скручивались в штопор, а желудок сводило судорогой.

— Я задал тебе вопрос! — Рафаэль вышел из себя.

Сандра, не оборачиваясь, продолжала готовить ужин. Наряд на чистку картошки. Если бы у нее под рукой оказался цианистый калий! А ведь он есть, совсем близко… Полный ассортимент чистых ядов, которого хватило бы, чтобы извести целый полк. А уж банду гангстеров — точно.

— Да, разумеется, — наконец ответила она.

— Во сколько?

— Я… я не знаю. Думаю, около семи вечера.

— На мобильный или на домашний?

— На домашний.

— Включишь громкую связь. И советую тебе сделать так, чтобы у него не возникло ни малейшего подозрения насчет нашего присутствия здесь. Ясно?

Она просто кивает.

— Тебе ясно? — повторил Рафаэль, подойдя к ней вплотную.

— Да.

— Ладно…

Он провел ладонью по ее руке, она вся сжалась. Он не мог удержаться, эта девушка притягивала его. Властно. Опасно. Внушала ему противоречивые желания.

Желание заключить ее в свои объятия. Защитить.

И желание сделать ей больно тоже. Заставить ее за что-то заплатить. Только вот он не знал за что.

Как будто она хрупкая и одновременно садистка. Милая и отвратительная.

Уязвимая и беспощадная.

А кто, на самом деле, не такой?

Теперь Рафаэль уже точно не помнил тот роковой момент, когда он позабыл, что уязвим. И решил, что будет беспощаден.

Наверняка в тот день, когда отец без всякого объяснения ушел из дома.

— Спросишь у него, когда он намерен вернуться, — добавил он.

— Ладно.

Он приподнял ее волосы, прикоснулся к затылку.

Она закрыла глаза. Ее едва не вывернуло. Желание воткнуть нож ему в горло по самую рукоятку.

Он чувствовал, до какой степени пугает ее. Но он этого и хотел, на это ее и провоцировал.

Это именно то, что нужно.

Он возвратился в кресло и продолжал молча наблюдать за ней. Продолжал размышлять, кто на самом деле эта женщина и что она скрывает. Там, в самой глубине своих глаз нежно-зеленого цвета.

* * *

Кристель устроилась на стуле перед окном, поглощенным сумерками, которые окружили дом, словно стая голодных волков.

И стала похожа на забытую рассеянным ребенком фарфоровую куклу.

Впрочем, она часто так выглядела. Ушедшая в иное измерение, магическое или демоническое, о котором знала она одна и которое исследовала по своему желанию. Или под воздействием силы.

Фред медленно подошел к ней, положил ладони на ее обнаженные плечи. Она улыбнулась, будто ждала этого жеста, откинула голову назад. Он поцеловал ее:

— Ты восхитительна в этом платье.

— Мне здесь скучно! — заканючила она голоском маленькой девочки. — Снаружи даже посмотреть не на что.

— Терпение, — ответил Фред. — Скоро мы будем очень далеко отсюда. И богаты.

Страшно богаты!

Она встала на стуле на колени, обвила руками его шею и поцеловала в ответ.

— Оставаться здесь опасно, — продолжала она. — Надо бы отсюда сматываться.

— Не знаю. Мне кажется, это идеальное укрытие… Ну то есть почти.

— То есть как это почти?

Фред колебался.

— В чем дело? — спросила Кристель, запуская шаловливую руку под его рубашку.

— Ну… Муж ветеринарши — жандарм.

Кристель оцепенела, ее лоб прорезала глубокая складка.

— Что?

— Ты слышала. Мы в доме чертова копа.

— Рада узнать!

— Я сам только что узнал. Но Рафу это известно с ночи.

— Однако он поостерегся сказать нам об этом!

— Заметь, это мало что изменило бы… Он не хотел, чтобы я сообщал тебе. Он считает, что ты и так уже достаточно подавлена.

— Надо убираться отсюда, пока не явился этот коп.

— Сегодня вечером он явно не вернется.

Кристель слезла со своего насеста и снова встала у окна:

— Ты уже завалил одного полицейского…

— Спасибо, что напомнила! — грубо парировал Фред, заваливаясь на широкую кровать. — Но я бы предпочел, чтобы не пришлось снова начинать.

Помолчав, молодая женщина растянулась рядом с ним.

— Я боюсь, как бы Рафаэль не подставил нас, — прошептала она.

— Прекрати молоть чушь, Крис! Он надежный мужик. И никогда не сделает ничего подобного.

— Да ты хотя бы представь, что мы завтра просыпаемся, а он смылся вместе с чемоданчиком драгоценностей. Имей в виду, что он держит их под рукой, наготове — на первом этаже, в запертом на ключ шкафу.

— Это нормально, — ответил Фред. — В любом случае он не уйдет без своего братишки. А тот на ногах не держится.

— Гм…

— Перестань, Крис. Он не предаст нас, это не в его духе.

— Надеюсь, ты прав.

Она нежно легла на него и развела ноги.

— Дверь открыта, — улыбаясь, напомнил ей Фред.

— Ну и что? — проворковала она, расстегивая ему рубашку. — Все внизу, мы здесь одни. Одни во всем мире.

Он погладил ее по волосам, нежно провел ладонью по спине, запустил руку под маленькое черное платье, которое чертовски идет ей, и задрал его, чтобы открылись бедра.

Она так редко проявляет активность. Так редко хочет его. Так редко снимает свой панцирь холоднокровного животного.

Он осознал, что они знакомы долгие годы. И что он едва знает ее.

Что по-прежнему не догадывается, отчего она так страдает.

Хотя он попытался узнать. Но добраться до ее сердца так же трудно, как до золота, спрятанного в сейфах Французского банка. Он пока не нашел кода доступа. И это его возбуждает.

Своими нежными губами она прикоснулась к его груди; он закрыл глаза. Дал ей право зайти так далеко, как она захочет.

Так далеко, как сможет.

Чаще всего она ограничивается тем, что распаляет его, а потом внезапно воздвигает между ними непреодолимый барьер.

Иногда он его не замечает. Несколько раз он ее заставил. И похоже, она на него даже не рассердилась. А вот он был раздосадован. Потому что ощутил боль, которая последовала за принудительным наслаждением.

Он нашел Кристель на улице. Точнее, на панели, чтобы не сказать в канаве.

Он был одинок, она была прекрасна, он поднялся к ней. Она направила на незваного гостя нож, чтобы вытрясти из него бабки. Это произвело на Фреда впечатление, и он решил взять ее с собой.

Ей еще не было даже двадцати, ему уже стукнуло сорок.

У нее было только имя, у него — список судимостей длиной с руку.

Она не имела семьи или больше не хотела ее иметь, он так никогда и не узнал. Какая разница?

Ему нравится ее сумасбродство, ее тайны. Ее реакции непокорной и необузданной зверушки — дикой и опасной. Иногда порочной.

Он открыл глаза, она отстранилась от него. В который раз оставляя его, чтобы вернуться к окну. В свой мир.

Фред сделал глубокий вдох и присоединился к ней. Он обнял ее, она напряглась, становясь твердой и холодной, как мраморная статуя.

— Может, сегодня ночью, — прошептал он ей на ухо.

Она не ответила.

Она была уже не здесь.

19:12

Зазвонил телефон, Сандра вздрогнула.

— Давай, — распорядился Рафаэль.

Он встал прямо у нее за спиной, сильно прижал ее к себе и приставил ей к ребрам ствол своей пушки. У нее прервалось дыхание.

— Отвечай.

Она схватила трубку, он нажал на кнопку громкой связи.

— Это я, — сообщил Патрик.

— Добрый вечер.

Сандра изо всех сил старалась держаться естественно. Руки у нее дрожали.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да.

— У тебя какой-то странный голос…

Рафаэль сильнее надавил пистолетом между ее ребрами. Сандра едва не уронила трубку:

— Да ничего… Я просто немного устала.

— Долгий день?

— Нет… Я совсем выбилась из сил, так что даже не вышла на работу.

— Ты больна?

— Наверное, что-то подцепила, — отвечает Сандра. — Но ничего, пройдет.

— Ты уверена? Ты действительно как-то неважно звучишь!

— Ничего страшного, не беспокойся.

В их разговоре наступила короткая пауза.

— Ты не одна? — внезапно заподозрил муж.

Рафаэль скрипнул зубами.

— Одна, конечно! — заверила Сандра.

— И все же, мне кажется, ты какая-то странная.

Бандит усилил хватку — способ напомнить свои инструкции.

— Потому что я соскучилась, — прошептала Сандра. — Я ужасно соскучилась… Мне так одиноко.

Рафаэль слегка расслабился.

— Я тоже соскучился, — ответил мужчина без всякого волнения в голосе. — Но я скоро вернусь.

— Сегодня вечером? — спросила Сандра.

— Нет, не сегодня. Я здесь еще не закончил.

— Ничего страшного. Занимайся своими делами, сколько нужно. Я прекрасно все понимаю.

— Я позвоню тебе… Когда буду уезжать отсюда. Хорошо?

— Договорились.

Он умолк; Сандре было тяжело дышать.

— Мой мобильник звонит! — вдруг воскликнула она. — Прощаюсь с тобой… До завтра!

Она прервала связь и оперлась рукой на мраморную столешницу, как будто вот-вот потеряет сознание. Рафаэль спрятал оружие и силой развернул молодую женщину к себе лицом.

— Зачем ты так разъединилась? — грубо упрекнул он ее.

— Я… я не могла больше ломать комедию!

— Он наверняка что-то заподозрит! — проворчал мерзавец. — Вдобавок, когда звонит мобильник, это, черт возьми, слышно!

— Нет… Нет, он ничего не заподозрил, я уверена…

— Он спросил, одна ли ты! А ты бросила трубку!.. Так не годится, верно?

Сандра попробовала высвободиться и снова оказалась припертой к кухонной столешнице.

— Не могу больше! — простонала она. — Я больше не могу! Отпусти меня, сволочь!

Она принялась вопить как безумная и молотить его кулаками по груди, а ногами по голеням. Неожиданно он схватил ее за горло и почти приподнял над полом. Теперь она касалась плиток только носками.

— Угомонишься ты?

Она не отвечала, тогда он так надавил ей на трахею, что она сильно ударилась о стену затылком.

— Больше никогда так не делай, — пригрозил он ей. — Никогда больше не бей меня, ясно?

— …

— Тебе понятно? — проорал он.

— Прекрати, Рафаэль. Отпусти ее, пожалуйста.

Вильям поднялся с постели, а его брат даже не заметил этого. Мертвенно-бледный, он едва стоял, держась за край стола.

— Прекрати, Раф…

Рафаэль не реагировал. Прошли бесконечно долгие несколько секунд. А его правая рука по-прежнему стискивала горло Сандры. Будто бы рефлекторно.

Питбуль, отказывающийся разжать челюсти.

— Немедленно отпусти ее! — повторил Вильям, повысив голос. — Хватит, ты же убьешь ее!

В конце концов Рафаэль повиновался, и молодая женщина медленно осела у его ног.

Именно в этот момент Рафаэль заметил, что с порога за ним наблюдают Фред и Кристель. Он даже не слышал, как они спустились по лестнице.

Его глаза вновь уперлись в задыхающуюся Сандру.

И, сильно хлопнув дверью, он выскочил из дома.

Рафаэль бросает окурок на землю — крохотное свечение в ночной темноте, ничтожный огонек в кромешном сумраке надежды.

А потом топчет его, вдавливая во влажную землю.

Здесь, на берегу пруда, к которому он пришел, сам того не осознавая. Это всего в двухстах метрах от дома, а ему кажется, будто он преодолел целые километры, множество километров. Переступил черту. Чтобы добраться до сердцевины тьмы.

Туда, где пропадают люди, становясь уродливыми и чудовищными тенями.

23:45

Вечер стал чередой долгих минут тишины. Как те, что предшествуют извержению вулкана.

Они больше об этом не говорили. Впрочем, они вообще ни о чем не говорили.

Сразу после ужина Фред и Кристель поднялись на второй этаж. Рафаэль уселся в кресло около дивана, на котором Вильям по-прежнему испытывал настоящие мучения.

Сандра опять дала ему лекарство, чтобы победить температуру, снова поползшую вверх. Она материнским жестом щупает его лоб, силится ему улыбнуться, но у нее не получается.

— Нога болит, — слабым голосом стонет он.

— Догадываюсь, — отвечает она, пристраиваясь на подлокотнике дивана.

Вилли прикрывает глаза, его все еще мальчишеское лицо искажает гримаса боли.

Рафаэль зна́ком предложил Сандре последовать за ним. Оказавшись в кухне, он сразу закрыл дверь. Она неподвижно застыла посреди комнаты, явно напуганная тем, что снова оказалась с ним наедине. Но он к ней не приблизился.

— Почему он так мучается? Что, в конце концов, происходит, мать твою?

— Он получил две пули, — напомнила она.

— Мне известно, что значит схлопотать две пули, — возразил Рафаэль. — Вилли крепкий, он не должен был оказаться таким слабаком.

— Он… Я думаю, у него заражение. Поэтому я даю ему антибиотики. Но не знаю, насколько они ему помогают.

— Ты ведь пытаешься его отравить, верно?

— Нет, но…

— Но — что?

Она опустилась на стул, оперлась локтем на стол. До чего же тяжелая голова.

— Здесь не больница. Я лечу его подручными средствами.

— Ты делаешь недостаточно! — Рафаэль слегка повысил голос.

— Неужели? — возразила Сандра. — У меня здесь ничего нет. Совсем ничего! Я не могу сделать ему анализ крови, вообще никаких анализов! У меня нет никакого оборудования, я не в состоянии поставить верный диагноз. И вдобавок, черт возьми, я не врач!

Рафаэлю пришлось сделать усилие, чтобы овладеть собой. Он знал, что она права, но не мог с этим согласиться. А Сандра все долбила одно и то же:

— Если ты хочешь быть уверен, что спасешь его, тебе следует отвезти его в больницу. И поскорей.

Он в ярости посмотрел на нее:

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу!

— Тебе решать. Со своей стороны, я делаю все, что в моих силах.

Чтобы не смотреть на Рафаэля, Сандра старательно изучала пол у себя под ногами. Под нижней челюстью у нее отчетливо виднелась странгуляционная линия, шейные позвонки были настолько болезненны, будто ей пытались оторвать голову.

— Ты должна его спасти, — продолжал Рафаэль менее резко. — Он моя единственная родня.

Она удивленно подняла голову: после стольких угроз и зверств теперь он пытается задобрить ее, почти разжалобить. Но вдруг она увидела, как жалок он сам.

— Я же тебе только что сказала: я делаю все, что в моих силах. Если ты и правда дорожишь им, тебе необходимо отвезти его в отделение скорой помощи, даже если это приведет вас в тюрьму.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! Тюрьма — это хуже, чем смерть.

— А ты…

Она умолкла, не зная, стоит ли продолжать, — он нетерпеливо ждал, что она скажет.

— Ну?

— …не можешь отвезти его в больницу в другую страну? Ближайшая граница, конечно, не рядом, но…

— Это невозможно. Пулевые ранения… Они немедленно сообщат властям, как во Франции. Так что нас сразу же арестуют, чтобы экстрадировать.

Она умолкла: ей больше нечего было сказать. И вновь принялась всматриваться в пол, как будто он вот-вот подскажет ей запасной выход.

Рафаэль склонился над раковиной, сделал несколько глотков холодной воды прямо из-под крана. Сандра видит выглядывающую из кармана его джинсов рукоятку кольта. Достаточно протянуть руку… Сердце бешено колотится, кожа покрывается мурашками.

Пистолет наверняка с предохранителем, а может, он не заряжен…

Слишком поздно: Рафаэль обернулся. И окинул ее странным взглядом, как будто догадался о ее намерениях.

Она поспешно опустила глаза, чтобы не выдать себя. Что она от них не отказалась.

Что не откажется.

Что она не то, что он думает.

Женщина как все, которую легко укротить.

Хорошенькая и хрупкая женщина-ветеринар, ведущая размеренную жизнь в уединенном месте и смиренно ожидающая возвращения мужа.

Четверг, 6 ноября

Глава 102:35

Это твоя последняя ночь, сладкая моя.

Последняя ночь в твоей уютной постельке, в надежном тепле твоего дома.

Надеюсь, ты крепко спишь. Что, как говорится, видишь прекрасные сны.

Последние.

Через несколько часов… День в школе, в коллеже. Обычный день, подумаешь ты. Или, возможно, заскучаешь, наверняка размечтаешься. Размышляя о многих завтра, предстоящих тебе, о том будущем, которого у тебя больше нет.

Потому что твое единственное будущее — это я.

Твое будущее уже принадлежит мне. Оно здесь, в моих ладонях. Я играю с ним, как очень скоро поиграю с тобой.

Скоро, голубка моя.

День, когда ты машинально, без удовольствия все сделаешь. Когда даже не подумаешь о том, чтобы воспользоваться каждой секундой.

Потому что ты не знаешь. Пока. Потому что ты думаешь, что впереди у тебя вся жизнь. Столько лет. Столько планов. Столько надежд.

День, когда я буду следовать за тобой по пятам, шаг за шагом…

Ты выйдешь из дому. Навсегда.

Мать поцелует тебя.

В последний раз.

Возможно, во время перемены, в туалете, ты тайком выкуришь сигаретку.

Впервые.

Дерзко ответишь учителям, чтобы поразить одноклассников.

В последний раз.

Украдкой, так чтобы не привлечь его внимания, взглянешь на того юношу; я прекрасно понял, что он тебе нравится… Надеюсь, он тебе улыбнется. Впервые.

Ты склонишься над листом бумаги, будешь напрягать извилины, чтобы получить высокую оценку. Потому что родители пообещали тебе подарок, если в этом триместре у тебя будет средний балл.

Но на сей раз ты не успеешь узнать, правильно сделала работу или нет.

Наконец ты выйдешь из школы, с облегчением понимая, что закончила этот день.

Последний.

Ты с тревогой подумаешь о завтрашней контрольной по геометрии. Которую ты никогда не напишешь. Надеюсь, ты не слишком перетрудилась, когда готовилась к ней… Столько зря потраченного времени!

Через несколько часов все это перестанет иметь значение. Только я.

Ты и я.

Для тебя только страх, страдания и смерть.

Для меня — ничего другого, кроме тебя.

Через несколько часов ты будешь моей.

Я сделаю тебя ангелом.

И ты не будешь ни первой, ни последней.

Глава 113:45

Этот пронизывающий холод. Который методично терзает ее.

Этот страх. Который медленно удушает ее.

Невозможно натянуть одеяло на охваченное ужасом тело.

Невозможно уснуть, хотя она совершенно измотана. Как забыться, когда она привязана к кровати? Полностью во власти этого человека. Что наверняка сидит в кресле в соседней комнате и смотрит, как агонизирует его брат.

Их разделяет только тонкая перегородка; она бы предпочла тысячи километров. Или смерть.

Она все сильнее дрожит, зубы стучат. Глаза отказываются закрываться, несмотря на усталость. Она шевелит ногами, чтобы победить холод. Сперва осторожно. Потом все быстрее и быстрее.

Вскоре она перестает что-либо контролировать, ступни неистово бьются о спинку кровати. Она начинает стонать, стоны переходят в крики. Потом в слезы — поток раскаленной лавы на ее ледяном лице и шее. Она сжимает кулаки, дергает свои путы. Не для того, чтобы освободиться, потому что она уже несколько часов пыталась это сделать. Просто чтобы успокоить нервы.

Заслужила ли она такую жизнь? Возможно.

Однако мысль о том, что она на своем месте, связанная в этой постели, объятая страхом, не принесла ей облегчения.

В конце концов, это не ее вина.

Не несет ответственности, значит невиновна. Он так часто говорил ей это…

Неожиданно дверь открылась, в спальню, вместе со слабым светом, проникла высокая тень. Сандра перестала шевелиться и даже дышать. В ее мозгу замигала красная тревожная лампочка.

Он здесь. Опасность.

— Это еще что, твою мать? — рявкнул Рафаэль.

По голосу Сандра поняла, что разбудила его. Плохо.

Она не ответила, резко замерев в постели. Мгновенно затихнув.

Рафаэль ощупью нашел выключатель ночника. Сандра не могла утереть слезы: руки были связаны. Она была беззащитна.

Мгновение он смотрел на нее.

— Что ты задумала?

Он прекрасно понял, что она плакала, но не спросил почему. В любом случае он это знает. И ему плевать. Или же он делал вид.

У него было полно проблем, которые необходимо уладить.

— Развязаться хочешь, верно?.. Напрасно тратишь время, дорогуша! Только койку сломаешь, но я сомневаюсь, что у тебя получится.

Он улыбался — это было невыносимо. Сандра отвернулась к стене, чтобы больше не видеть его лица. Матрас вдруг прогнулся. Мерзавец уселся рядом.

— На всякий случай напоминаю тебе, что отвинтил оконную ручку. Так что, даже если бы ты чудом развязалась, все равно не смогла бы покинуть комнату. Впрочем, ты, конечно, могла бы выбить стекло. Но это наделало бы шуму. Невероятный тарарам… Короче, у тебя нет никаких шансов сбежать, так что лучше тебе как следует выспаться.

Она молчала, вперив безутешный взгляд в выцветшие обои на стене. Ей часто хотелось поменять их, но она всегда откладывала это на потом. Как если бы малейшее изменение в привычной вселенной ставило ее под угрозу.

— Ты что, язык проглотила? Обычно ты поразговорчивей!

Обхватив руками ее лицо и выкручивая ей шейные позвонки, Рафаэль заставил ее смотреть на него. Она недолго сопротивлялась, потом перестала.

Главное, не раздражать его.

— Ну так что? — продолжал он. — Зачем ты меня разбудила?

— Я не хотела тебя будить… Если я не могу бежать, ты мог бы развязать меня… Так мне не удается уснуть!

— Не может быть и речи! Не надо было пытаться убить меня! И кстати, не жалуйся: ты лежишь в настоящей кровати, а я довольствуюсь креслом.

Он отпустил ее, но она не решалась отвернуться.

— Мне холодно! — пожаловалась она.

— Ну и что? Может, хочешь, чтобы я тебя согрел?

Растерянный взгляд Сандры метался из стороны в сторону; Рафаэль криво ухмыльнулся:

— Не моя вина, что эта халупа плохо отапливается!

Он подхватил одеяло в изножье кровати, натянул его на Сандру до самого подбородка и погасил свет.

— Даже не вздумай снова разбудить меня, — добавил он. — Иначе опять затолкаю тебя в сарай. Или приду спать с тобой…

В конце концов он вышел из спальни, оставив дверь открытой; Сандра глубоко вздохнула. Попытайся успокоиться.

Чертов подонок, обещаю, что ты за это заплатишь.

И даже не можешь себе представить, как дорого!

Очень скоро дрожать будешь ты! Страшно будет тебе. И мерзнуть будешь ты.

6:30

Фред уже стоял у приоткрытого окна.

Потребность подышать. И хотя он и был с обнаженным торсом, проникающий в спальню ледяной ветер оказывал на него благотворное воздействие.

Рассвет запаздывал; время, когда ночь, жалкая неудачница, задерживается.

Он обернулся, посмотрел на свернувшуюся калачиком на самом краю постели и спящую без задних ног молодую женщину.

Он провел ночь в соседней комнате, а рано утром вернулся к Кристель. Эта спальня должна была быть их общей. Не ее.

Многое должно было быть по-другому.

И первое из всего — он не должен был быть здесь.

Здесь, в доме жандарма, который может вернуться с минуты на минуту.

Фред вновь выглянул наружу, попытался убедить себя, что сегодня будет хороший день. Что они наконец выберутся отсюда, поедут дальше, найдут более надежное убежище… То самое укрытие-бис, о котором говорил Рафаэль. Его запасной вариант… Или он соврал?

А главное, Фред рассчитывал, что они больше не станут медлить и сбагрят камни — эту обжигающую ладони горячую картофелину, от которой надо как можно скорее избавиться.

Он знал, что Рафаэль мужик бывалый, с длинным послужным списком. Однако между ними недоставало чего-то главного — того, что называется доверием.

И несмотря на то что им удалось совершить один из самых крутых за последние годы налетов, они теперь были по уши в дерьме.

Удалось?.. Он вспомнил женщину, рухнувшую на мостовую во время перестрелки. Он едва успел заметить ее. Он даже не знает, есть ли у нее муж, дети. Впрочем, ничто не говорит за то, что ее убили именно его пули. Может, одна из выпущенных копами.

Какая разница. Пролилась кровь, удача обернулась провалом.

Кристель неожиданно зашевелилась, выходя из глубокого сна. Принялась странно постанывать, словно жаловалась.

Что она видит в своих кошмарах? Если бы только она доверилась ему и рассказала, кто она и что пережила.

Наверняка что-то ужасное. При такой коллекции неврозов да еще оказавшись на панели. А ведь она такая сильная и одновременно хрупкая.

Такая уязвимая, такая безжалостная…

Вчера вечером она повела себя отвратительно. Он хотел близости, а взамен получил ледяной душ. Разумеется, он привык, но это терзало его всю ночь.

Чокнутая девица. Он и сам знает, но ему это нравится. Только бы она не выводила его из себя.

Нынче ночью он испытывал потребность в утешении. Потребность почувствовать прикосновение женской кожи к своей. Потребность ощутить, что Кристель им дорожит.

Потребность в ней.

Ему до смерти захотелось разбудить ее. Напомнить, что она его. Напомнить, что он не из тех, кто позволяет повелевать собой. Напомнить, что он занесен в картотеку опасных бандитов, что даже копы его боятся. Что он не станет терпеть, чтобы какая-то девчонка устанавливала свои законы.

Тогда, подобно ночи, отказывавшейся отступать, он отказался покидать спальню и подошел к постели.

Жалкий неудачник.

Спустив бретельку с ее плеча, он прикоснулся к нему губами. Кристель открыла глаза и некоторое время пыталась понять, кто это рядом с ней.

Затем, почувствовав, что он скользнул под одеяло, осторожно сдвинулась на другую сторону кровати.

— Не сейчас, — проговорила она замогильным голосом.

Потом развернулась и прижалась к нему. Провела указательным пальцем по татуировке на его груди. Кобра в позе нападения.

— Мне надо еще немного поспать, — прошептала она. — Но я рада, что ты пришел согреть меня… Я скучала.

В конце концов Фред обнял ее, и она уснула.

Видать, она его околдовала. Иначе невозможно.

7:00

Вильям уже давно открыл глаза. И теперь смотрел на скрючившегося в три погибели в кресле спящего Рафаэля.

Когда он проснется, у него все будет болеть. Ломота уж точно гарантирована.

Брат, который никогда не оставлял его. Который днями и ночами заботился о нем.

Всю жизнь.

Даже если в течение долгих лет он был всего лишь призраком за тюремной решеткой.

Вильям решился подняться. Чтобы не взвыть от боли, он стиснул зубы. Нога причиняла ему чудовищные страдания. Он ухватился за край стола и закрыл глаза. На грани обморока.

Он ощущал себя слабым и уязвимым, как новорожденный. Голова закружилась, от этого он сразу почувствовал приступ тошноты.

А ведь он считал себя крепким; теперь надо полагать, что не настолько.

Ему показалось, что вместо головы у него котел с кипящей водой, что мышцы его расплавились и он утратил всякое представление о равновесии. Что он выпил море алкоголя или ширнулся скверной наркотой.

Несмотря на это, он, цепляясь за все, что только можно, осторожно двинулся к туалету. Стараясь не разбудить Рафаэля.

Непременно надо встать на ноги. Показать, что он способен на это.

Что он перестал быть обузой.

Наконец Вильям добрался до уборной, опершись одной рукой о стену, чтобы не упасть, опорожнил мочевой пузырь. Стараясь перенести тяжесть на левую ногу, чтобы поберечь правую.

Он спустил воду и вернулся в столовую. Головокружение усилилось, ему казалось, будто полумрак внезапно осветился мириадами искр. Красных, синих, зеленых…

Только бы добраться до дивана. Всего каких-то восемь метров.

Непреодолимое расстояние.

— Раф…

Он только прошептал имя брата — даже сил крикнуть у него не было. Ему показалось, что если он завопит, то разлетится на мелкие осколки.

— Раф…

Еще один шаг. Наконец ему удалось уцепиться за край стола. Колени подгибались, ноги подчинялись не сразу. Перед его глазами сверкнула ослепительная молния.

И наступила полная темнота.

Рафаэль резко проснулся. Его сон нарушил глухой звук. Увидев пустой диван, он сразу все понял и поспешно вскочил. Ощущение, будто его побили. Но выплеск адреналина дал ему бешеную энергию.

— Вилли?

Рафаэль обогнул стол и обнаружил лежащего на полу брата. Без сознания.

— Вот черт!

Он опустился на колени, перевернул его на спину и обхватил ладонями его лицо:

— Вилли, ты меня слышишь? Твою мать…

Налив в кухне стакан воды, он вернулся к брату. Побрызгал ему в лицо. Никакого эффекта.

— Вилли, черт возьми! Очнись!

Рафаэль несколько раз повторил свои действия, и Вильям наконец открыл глаза.

— Что ты здесь делаешь?

— Я ходил в туалет…

— Ты что, не мог позвать меня, прежде чем вставать? Достал уже! Думаешь, какого черта я ночи напролет торчу около дивана? Чтобы изувечить себе позвоночник?

— Прости, — пробормотал Вильям.

Рафаэль улыбнулся:

— Ладно, давай помогу…

Он попытался поставить брата на ноги, задача оказалась не из легких. Вильям все же весит больше восьмидесяти кило и никак ему не помогает. Настоящий мертвый груз. К тому же надо было постараться не задеть его раненое плечо. И все-таки ценой нечеловеческого усилия, от которого Рафаэлю прострелило спину, ему удалось поставить брата на ноги, и тот оперся здоровой рукой на его плечо.

Однако через два метра Вилли опять начал заваливаться.

— Твою мать! Это невозможно! — сквозь зубы процедил Рафаэль. — Ну же, давай!

— Я сейчас умру…

— Что ты плетешь?

— Я подыхаю, Раф…

Сердце Рафаэля болезненно сжалось, у него тоже едва не подкосились ноги.

— Не болтай ерунды! — рявкнул он. — И давай поднимайся!

— Не могу… Больше не могу…

И в этот самый момент в столовой появился Фред. Он бросился к Рафаэлю и помог ему перенести молодого человека на диван.

— Лучше не стало, — заметил он.

— Стало хуже, — признал Рафаэль. — Но он справится!

— Конечно, — согласился Фред таким голосом, словно приносил ему свои соболезнования. — Конечно…

Вильям попил воды и снова закрыл глаза. Старший брат взял его руку в свою и стиснул так крепко, что едва не переломал младшему пальцы.

— Все будет хорошо, братишка, — сказал он. — Парень ты крепкий, поправишься.

— У меня такое ощущение, будто я попал под поезд, — прошептал молодой человек. — Под сраный поезд… и лишился всех сил.

— Они вернутся. Через пару дней будешь как новенький. И сможешь тратить свои денежки как захочешь! Сможешь купаться в бассейне бабла! Загорать на Карибах, если тебе это в кайф!

Прежде чем зайтись в приступе кашля, Вилли улыбнулся. Со вчерашнего дня он кашляет, как туберкулезник, это никуда не годится. Вдобавок каждый приступ отзывается нестерпимой болью в плече.

Фред скрылся в кухне; час отбытия явно еще не пробил. В поисках кофе он принялся открывать все шкафы подряд. Потребность в тонизирующем, и побыстрее. Однако объекта своего желания он не нашел.

— А ветеринарша где? — спросил он, просунув голову в гостиную.

— Сейчас схожу за ней, — ответил Рафаэль.

Он направился в спальню, включил свет. Разумеется, Сандра не спит. Лежит, укутавшись в одеяло. Судя по глазам, спала она не много.

Встав на колени возле кровати, Рафаэль принялся снимать путы, стягивающие ее запястья. Узлы были такие тугие, что ему не сразу удалось развязать их. Наконец после нескольких минут борьбы он справился.

— Подъем, док! Нам нужен крепкий кофе.

Сандра под одеялом не шелохнулась. Рафаэль взглянул на нее с удивлением:

— Давай двигай задницей.

— Оставь меня на минутку одну.

— Чего?

— Иду! — раздраженно ответила она. — Две минуты.

Рафаэль нахмурился:

— Я не оставлю тебя одну. Поднимайся и приходи. Немедленно.

— Нет.

Он сделал глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие.

— Ты одета, нет? Так какого черта?

Она не отреагировала, отчего он потерял терпение и дернул на себя одеяло. Собрался было схватить ее за руку, но вдруг замер, недоверчиво глядя на расплывшееся по простыне пятно.

— Ты что, обоссалась, что ли?

— Да! — бросила она. — Доволен?

Он промолчал, разглядывая ее с некоторой насмешкой.

— Не очень-то легко пойти в туалет, если ты привязана к кровати!

— Это верно, — улыбнулся Рафаэль. — Ладно, а теперь давай выходи…

— Сперва я хочу переодеться.

— О’кей. Даю тебе пять минут, не больше. Но я останусь здесь.

Он отвернулся к двери и скрестил руки на груди.

— И помни: не в твоих интересах шутить со мной, — предупредил он.

Сандра достала из шкафа чистую одежду и торопливо переоделась.

Чудовищное унижение.

Ко всему прочему, она не отдавала себе отчета, что благодаря двум зеркалам — одному в оставшейся открытой дверце шкафа, а другому на внутренней стороне двери — Рафаэль воспользовался возможностью вовсю насладиться зрелищем.

— Я закончила.

— Тогда пошли, — сказал он, пропуская ее перед собой. — Как только приготовишь кофе, я дам тебе разрешение принять душ… Мне бы не хотелось оставлять тебя в столь жалком виде.

Она испепелила его взглядом:

— Тебе доставляет удовольствие видеть меня в таком состоянии, да?

— Не совсем, — ответил Рафаэль. — По правде говоря, мне не доставляет удовольствия видеть тебя ни в таком, ни в любом другом состоянии!

— Взаимно! — Молодая женщина покраснела. — Но очень скоро обоссышься ты.

Она собралась выйти из спальни, но он преградил ей путь, просто вытянув руку. А потом осторожно закрыл ногой дверь.

— Ты что сейчас сказала?

— …

— Что скоро я обмочусь, да?

— Когда копы тебя возьмут и ты окажешься в тюрьме!

Он расхохотался, она попыталась отступить, но он преградил ей путь другой рукой:

— Ты что, думаешь, я боюсь тюрьмы? К твоему сведению, я провел в тюряге четырнадцать лет своей жизни. И пока что ни разу не обоссался.

— Когда они в следующий раз бросят тебя в тюрьму, ты уже оттуда не выйдешь… Незаконное лишение свободы может дорого тебе обойтись.

— В данном случае если я туда и вернусь, то за убийство.

Она побледнела, он улыбнулся:

— Но я туда не вернусь, чего бы я ни совершил… это я тебе гарантирую. Зато клянусь: если ты снова решишь доставать меня с утра пораньше, тебе придется провести очень плохой день.

Сандра попыталась отстраниться, но он прижался к ней:

— Я еще не закончил, так что не рыпайся… Если ты будешь все такой же нелюбезной, я брошу тебя в сарай и время от времени стану к тебе наведываться, чтобы слегка побаловаться с тобой… Хочешь, чтобы я с тобой побаловался, а, Сандра?

Она опустила глаза:

— Чего я хочу, так это чтобы ты убрался из моего дома. А попадешь ты в тюрьму или нет, мне плевать.

— Вижу, ты становишься благоразумной… Характер у тебя говенный, но ты мне очень нравишься, — сказал он, погладив ее по щеке. — В следующий раз, когда тебе захочется писать, зови меня… Мне бы не хотелось пропустить такое зрелище!

— Ты дурак!

— Конечно. Но я уверен, тебе это нравится. Женщины любят мужиков вроде меня.

— Размечтался!

— Ну нет… Есть вещи, которые трудно скрыть! А тебе, случайно, не скучновато с твоим муженьком-копом?

— Никогда!

— Неужели? Однако — уж не знаю почему — у меня сложилось впечатление, что ты не самая счастливая женщина.

— До того как ты явился отравлять мне жизнь, я ею была.

— Врешь.

— Так ты хочешь кофе, да или нет, черт возьми?

Он еще больше разулыбался. Решительно эта бабенка нравилась ему все больше и больше.

— Да, дорогая, очень хочу… кофе.

Он убрал правую руку, Сандра с высоко поднятой головой вышла из спальни.

7:20

Сандра закончила готовить завтрак для своих гостей или, скорей, для паразитов, заполонивших ее дом. И теперь пила кофе, прислонившись бедром к кухонной рабочей поверхности, а Рафаэль с Фредом сидели за столом друг против друга.

— Какой план? — спросил Фред, поглощая горячий тост.

— Тот же, что вчера, — резко бросил в ответ Рафаэль.

— Ты что, рассчитываешь здесь обосноваться? Или тебе так полюбился этот райский уголок?

— Ты же видел, что Вилли не держится на ногах, верно?

— Ну и что? Засунем его на заднее сиденье и рванем отсюда. Ему не придется идти. Только лежать сзади.

— Даже речи не может быть, чтобы снова ехать на «ауди».

— Ладно. Есть «кашкай»!

— Не такой быстрый.

— Ничего, сгодится, — отмахнулся Фред.

Рафаэль вздохнул:

— Вильяму необходимо побыть в покое еще денек. Хотя бы. Если мы потащим его за собой, он может умереть. А я не хочу так рисковать.

— Выходит, ты готов пожертвовать всеми остальными, да?

Несколько секунд Рафаэль пристально смотрел ему в глаза.

— Именно так.

— А я-то думал, у нас команда, — заметил Фред. — А в команде не выпендриваются.

— Согласен. В команде не дают подохнуть одному из игроков.

Фред неожиданно стукнул кулаком по столу, Сандра вздрогнула. Мужчины вызывающе смотрели друг на друга, не обращая на нее никакого внимания.

— Я больше ни дня не останусь здесь! — пригрозил Фред.

— Неужели? — ледяным тоном ответил Рафаэль. — Тогда забирай свою девку и сматывай удочки.

— Я хочу свою долю.

Рафаэль улыбнулся. Чтобы скрыть, что вот-вот сорвется.

— Твою долю? И что ты с ней будешь делать, а? Может, ты знаешь скупщика, способного сбыть подобный товар? Уверен, что нет. Ты сбагришь его бестолочи, которая тут же попадется и сразу заложит тебя копам. Так что если ты сматываешься, то только с пустыми руками.

Фред едва не сорвался с петель. Но он понимал, что перед ним не абы кто. И еще сохранял достаточную трезвость ума, чтобы не забывать об этом.

— О’кей, — проговорил он. — Даю тебе еще один день. Будем молиться, чтобы мундир не заявился раньше времени.

— Отлично… Завтра продолжим разговор.

Тут они вдруг заметили, что на пороге кухни стоит Кристель. Как давно она здесь?

— Привет, — произнесла она.

Никто не ответил. Молодая женщина подошла к Фреду, обняла его за плечи. Он небрежно оттолкнул ее.

— Чего это вы ругаетесь? — простодушным тоном спросила она.

— Твой мужик хочет сегодня уехать, — не стал углубляться в подробности Рафаэль. — А я не хочу.

— Потому что Вилли не становится лучше?

— Именно.

Она пожала плечами:

— Какая разница, здесь или в другом месте…

Она примостилась возле Фреда, который даже не взглянул на нее.

— Если человек должен умереть, он умрет. Если так записано, с этим ничего не поделаешь… Так что перестаньте орать. Потому что это ничего не изменит.

Кристель повернулась к Сандре:

— Чего ты ждешь, почему не наливаешь мне кофе?

— Вы вполне можете сами налить себе кофе, — окинув девицу взглядом с головы до ног, парировала та. — Чашки на верхней полке в шкафу, кофеварка прямо у вас за спиной. Приятного аппетита!

Рафаэль не смог удержаться от легкой улыбки. Которую заметили все.

Глава 127:30

Джессика стояла в ванной перед зеркалом. Она любовалась своими новыми сережками в виде крупных серебряных колец. Сегодня она впервые надела их; Орели лопнет от зависти!

— Джесси! Поторапливайся, иначе опоздаешь!

— Иду, — вздохнула девушка.

Она дала себе еще несколько секунд, которые длились целую минуту, чтобы насмотреться на свое отражение, а потом вихрем слетела по лестнице.

— Ты ничего не забыла? — напомнила мать.

— Нет!

Джессика зашнуровала кеды, конверсы цвета хаки, надела джинсовую куртку. Затем подхватила рюкзак и пошла в кухню поцеловать отца, который допивал кофе.

— Контрольная по математике сегодня утром?

— Нет, после обеда…

— Ты сотворишь чудеса! — предсказал он, поцеловав ее в лоб.

— Ну… Уж не знаю… Никогда не известно…

Она вернулась в прихожую, где ее спокойно ждала мать.

— Когда у тебя сегодня заканчиваются уроки?

— В пять.

И как всегда по утрам, мать улыбнулась ей и добавила:

— Значит, жду тебя дома в половине шестого.

— Ага, знаю!

— Поцелуй за нас Орели, ладно?

— Ага. Ты ведь не забыла, что в эти выходные она едет с нами?

— Конечно нет, — ответила мать.

Она поцеловала дочь в щеку, и Джессика убежала, торопясь поскорее встретиться с подружкой, которая наверняка уже ждет на углу. И которая умрет от зависти, увидев ее новые сережки!

Мать следила взглядом, как она удаляется в неясном утреннем свете.

Если бы она знала…

Что видит ее в последний раз перед чудовищной разлукой.

Если бы она знала…

Что меньше чем через двадцать четыре часа ее жизнь кончится.

Что на нее обрушится полнейший ужас.

Что ей предстоит испытать самую страшную материнскую муку.

Вообразить — не знать.

Что она выплачет все слезы своего тела. Будет выть, пока не сорвет голосовые связки.

Что ее будет неумолимо разъедать чистейшая кислота.

Если бы она знала… Она бы удержала дочь, заключила бы ее в свои объятия. Оставила бы рядом с собой.

Но нет, она не знала. Она не могла знать.

Так что, глядя, как Джессика выходит из ворот, она улыбалась.

Последний раз в своей жизни.

Глава 138:12

Вильям пытался проглотить скудный завтрак. И хотя он не ел уже двое суток, это оказалось для него настоящим испытанием.

— Наверное, мы могли бы попробовать уехать, — сказал он.

— Ты еще не в состоянии. Надеюсь, завтра.

— Нет, я…

— Решаешь не ты, а я, — перебил его Рафаэль.

— Но Фред, кажется…

— Решаю я, — повторил его старший брат. — И никто другой. В любом случае здесь мы в безопасности.

— Пока не вернулся муж, — прошептал Вилли.

— Если он вернется, я этим займусь. Ты думаешь, я боюсь копа?

— Нет, но… Всегда лучше не связываться с копами.

— Один уже остался лежать перед ювелирным магазином, — неосторожно напомнил Рафаэль. — Так что ты знаешь…

Лицо Вильяма выдало его растерянность.

— Он умер?

— Вчера, — честно ответил Рафаэль. — Отдал концы в больничке.

— Черт…

— Что поделаешь, брат…

— Мы действительно в дерьме, да?

— Я найду выход, не беспокойся. Главное, набирайся сил. Это единственное, что от тебя требуется. И ешь, тебе это необходимо.

Младший брат попытался улыбнуться старшему.

— Я так рад, что мы вместе, — признался он. — Я так давно этого ждал…

Рафаэль удивился. Ему даже стало немного неловко. Он не слишком привык к излияниям и прочим проявлениям нежности. И был потрясен слезами, которые выступили на глазах Вильяма.

— Схлопотать две пули и окопаться в крысиной норе в жопе мира — этого ты давно ждал?!

— Ты даже представить не можешь, как я скучал по тебе…

Налетчик положил ладонь на плечо своего братишки. И постарался скрыть сильное волнение за улыбкой.

— Чем болтать ерунду, лучше ешь!

К ним подошла Сандра с целым набором таблеток в одной руке и стаканом воды в другой.

Вильям покорно все проглотил.

— Почему я так кашляю? — спросил он.

— Думаю, вы подхватили бронхит, — ответила ветеринар.

— Бронхит? — повторил Вильям.

— Ну да, бронхит. В худшем случае вирус гриппа.

— Только этого нам не хватало! — вздохнул Рафаэль.

— Сейчас как раз началась эпидемия, — объяснила Сандра. — Не припомните, может, в течение нескольких дней вы чувствовали усталость?

— Да, немного.

— Должно быть, болезнь зрела в вас. Инкубационный период — дня три-четыре. Потому-то вы так слабы. Ваши раны, воспалительный процесс в ноге, да еще и вирус… Я добавила вам еще один препарат. Это должно быстро поставить вас на ноги.

— Спасибо, — поблагодарил ее молодой человек.

— А теперь я хотела бы сделать вам перевязку.

Вилли вытянулся на диване и откинул одеяло. На нем были только трусы и футболка.

Сандра надела маску и перчатки и под пристальным взглядом Рафаэля, который следил за каждым ее движением, принялась разматывать бинты.

Этот бандит — настоящая наседка.

— Я думаю, состояние вашей раны нормализуется, — отметила Сандра. — Надеюсь, не сегодня завтра вы почувствуете себя лучше.

— И смогу вставать? — с надеждой спросил Вильям.

— Возможно. Во всяком случае, похоже, дело пошло на лад…

— А вот у меня другое мнение! — бросил Рафаэль.

— Он изнурен, но рана выглядит хорошо, — заверила Сандра.

Рафаэль тоже принялся рассматривать еще свежий шов. Что тут скажешь, хорошая работа.

Ветеринар продезинфицировала шов и кожу вокруг него, наложила марлю и стала делать перевязку.

— Теперь плечо, — потребовала она, меняя перчатки.

Рафаэль помог брату стянуть футболку и подняться на ноги. Сандра снова подошла к раненому юноше, почти совершенной красоты которого она не могла не признать. Тело атлета, без чрезмерной мускулатуры; начисто лишенная растительности, слегка загорелая кожа. В лице есть что-то ангельское, а глаза такие же светлые, как у брата. Но насколько в них больше доброты. И эта улыбка…

Слишком совершенен, чтобы быть очаровательным. Однако все-таки трогательный.

Погрузившись в размышления о том, что ему еще суждено, Сандра почувствовала, как сжалось у нее сердце. Ей бы следовало прикончить его во время анестезии, это избавило бы мальчика от грядущих страданий.

— Ну вот. — Она отвлеклась от своих мыслей. — Готово.

— Спасибо.

Сандра выбросила маску и перчатки, убрала медицинский инструмент. Она могла бы быть отличным доктором. Только вот не испытывала никакого желания лечить людей.

Чтоб они сдохли.

Когда она отправилась в ванную, чтобы вымыть руки, Рафаэль тотчас последовал за ней. Присосался словно пиявка.

— Насчет гриппа это правда? — спросил он.

— Разумеется.

— Значит, это не из-за распространяющегося воспаления в ноге?

Она улыбнулась, глянув на него несколько свысока. Так ученые имеют обыкновение смотреть на невежественную толпу.

— Нет. Это от вируса. Так что мы все рискуем подхватить его.

— Раз так, наверное, ему следовало бы носить маску?

Сандра пожала плечами:

— Может быть. А посему если нам суждено заразиться, то это, конечно, уже случилось.

Она хотела выйти из кладовки, но он преградил ей путь. Привычка.

— В любом случае — спасибо, — сказал он. — Должен признать, что ты хорошо заботишься о нем.

Сандра словно оцепенела.

— Я очень сожалею о том, что произошло ночью… Ты должна была бы позвать меня, я бы тебя отвел.

Молодая женщина смотрит в пол.

— Хочешь принять душ? — предложил он. — Я отвинчу оконную ручку, тогда Кристель не будет сопровождать тебя.

Она поняла, на что он намекает.

— Спасибо.

8:25

Сандра стояла под душем, Рафаэль находился рядом с Вильямом.

— Мне тоже хочется помыться, — вздохнул молодой человек. — Твою мать, я уже три дня не принимал душ, наверное, воняю на много километров!

— Да нет! — с улыбкой успокоил его брат.

— Ну да, так я тебе и поверил…

— Спросим у Сандры, что она об этом думает, — продолжал Рафаэль.

— Дай сигаретку.

— Ты что, ненормальный? В твоем состоянии…

Словно в подтверждение его слов, на Вильяма напал очередной приступ кашля. Переведя дух, он приложил ладонь к раненому плечу:

— Что будем делать, когда выкрутимся из этой хрени?

Рафаэль пожал плечами и ограничился уклончивым ответом:

— Все, что захотим.

— Но у тебя ведь есть какая-нибудь идея? — улыбнулся Вильям.

— И не одна!.. А у тебя?

— Тоже! Мы сможем купить себе здоровенный корабль и совершить кругосветное путешествие… От Южного полюса к Северному. Неделя или месяц в каждом порту… Теплые страны, холодные страны…

Рафаэль устроился в своем кресле, на его губах блуждала улыбка.

— Осенью пролететь над рекой Святого Лаврентия, — прошептал он.

— На гидросамолете?

— Ага… Я мечтаю об этом еще с тех пор, когда был мальчишкой.

— Не знал, — пробормотал Вильям.

Они помолчали. Их мысли были полны облаками, волнами и горизонтами. Айсбергами и дюнами. Неведомыми небесами и землями…

От которых они никогда больше не будут отделены никакими решетками.

— Ты ведь ее не убьешь, правда? — неожиданно спросил Вильям.

Этот вопрос довольно грубо вернул Рафаэля в реальность. Он не ответил, младший брат пристально посмотрел ему в глаза.

— Ты ее не прикончишь? — настойчиво повторил он.

— Я сделаю то, что должен, — вставая из кресла, ответил Рафаэль. — А теперь отдыхай.

Кристель нашла Фреда на берегу пруда, где он уединился после завтрака и бурного спора с Рафаэлем.

— Ты на меня сердишься? — спросила она, остановившись рядом с ним.

Он не разжал губ и не отвел глаз от серой воды.

— Есть кое-что, о чем я тебе не сказала, — продолжала Кристель. — Вчера ветеринарша подкинула мне информацию. Она слышала, как Рафаэль разговаривал со своим братцем. И сказал ему, что я чокнутая…

На лице Фреда заиграла злая усмешка.

— Ты? Чокнутая? Что за странная мысль!

Кристель провела ладонью по бедру своего мужчины до самого паха.

— Может быть, но ведь тебе это нравится.

— Меня это уже начинает доставать. А потом, ты каждый раз меня покидаешь.

Она убрала руку, вздохнула:

— Тебя интересует продолжение?

— Какое еще продолжение?

— Он сказал Вилли, что избавится от нас при первой возможности, чтобы не отдавать нам нашу долю.

Он наконец посмотрел на нее. Взгляд его ужасен; она обожает это его лицо убийцы.

— Потому что он полагает, что налет плохо закончился именно из-за нас. Что мы не заслуживаем доверия.

— Что ты такое плетешь?

— Я просто повторяю тебе то, что мне рассказала наша милая любительница животных.

— Глупости! Эта мерзавка нарывается…

— Неужели? И в чем же ее интерес?

Фред не знал, что ответить. Он поднял с земли камень и бросил в пруд.

— Понятия не имею, не представляю, что за игру она ведет. Но я ни на секунду не могу поверить, что Рафаэль так сказал. Это не в его духе. Он мужик честный.

— Ну да, ну да, — улыбнулась Кристель. — Конечно…

Не добавив больше ни слова, Фред ушел.

10:15

Успокоенный медикаментами, Вильям снова уснул. Рафаэль воспользовался этим, чтобы обойти территорию вокруг дома, оставив Сандру под присмотром Фреда, который всем своим видом выразил крайнее недовольство.

Рафаэль направился к загонам для лошадей — эти великолепные животные властно притягивали его.

Он никогда в жизни не сидел в седле, но всегда восхищался лошадьми. А эти, с их необузданной статью, с их изяществом, были как-то особенно прекрасны.

Приблизившись к загородке, он услышал, что они тоже подходят к ней, и стал их подзывать, возбуждать их любопытство.

Как и накануне, трое откликнулись сразу, а вот четвертый, пресловутый фриз, по-прежнему оставался на расстоянии.

Рафаэль вытащил из карманов куртки несколько кусочков черствого хлеба и принялся угощать лошадей, внимательно следя за тем, чтобы его палец не оказался между их мощными челюстями.

Когда хлеб закончился, он отважился погладить животных по невероятно нежным мордам.

С улыбкой восхищенного мальчишки.

Может, он тоже позволит себе лошадей. И ранчо в Южной Америке — когда они завершат свое кругосветное путешествие. Потому что надо же в один прекрасный день где-то обосноваться, пустить корни…

Где-нибудь ощутить себя наконец дома.

— Не знала, что тебе нравятся лошади.

Рафаэль едва заметно вздрогнул, но даже не потрудился обернуться. К нему подошла Кристель.

Очень близко.

— Что тебе здесь надо? — спросил он.

— Дышу воздухом, как и ты… В этой дыре я умираю от скуки…

— Бывают еще хуже, — напомнил ей Рафаэль.

— Еще хуже, неужели?

— Ага. Называется Клерво[907].

Она улыбнулась, накрыла его руку своей ладонью:

— Ну да, конечно… Прости… Наверное, тюрьма — это ужасно, да?

— Ты даже не представляешь. А теперь тебе придется убрать руку.

— Почему?

— Потому что я не твой парень. И твоему парню это бы не понравилось.

Рафаэль развернулся, чтобы в конце концов удостоить ее взглядом:

— Уж не знаю, что там между вами происходит, хотя мне на это плевать. Но…

— А происходит то, что этой ночью мы не трахались, — вызывающе парировала Кристель. — Впрочем, как и в предыдущие… И он не получил удовлетворения. Мне не хотелось — что уж тут поделаешь.

Рафаэль высвободил свою руку:

— Ваши эротические истории меня не интересуют. К тому же со мной ты зря теряешь время. Потому что это не в моем стиле.

— Что — не в твоем стиле? — невинным голоском спросила она.

— Приударять за чужой женщиной.

— Неужели? — прижимаясь к нему, возразила Кристель. — Однако ты охотно приударил бы за ветеринаршей. Или я ошибаюсь?

Она обвила руками его шею, приподнялась на цыпочки, чтобы стать вровень с ним. Скамеечка бы не помешала.

— Ты что замышляешь, детка?

— А ты как думаешь?

Она чувствовала, что он колеблется, что он не столь непреклонен, как хочет казаться. А главное, что он вовсе не столь равнодушен к тому животному магнетизму, которым она владеет в совершенстве.

В конце концов Рафаэль улыбнулся и довольно грубо обнял Кристель. В тот момент, когда она приблизила свои губы к его, он приподнял ее от земли и, подержав над загородкой, поставил среди лошадей, которые немедленно расступились.

— Эй! Ты что делаешь?!

Опершись на изгородь, он насмешливо смотрел на нее. Она не оставила надежды и снова обняла его за шею. Забор не помешает ей добиться своей цели.

— Чего ты ждешь? Перелезай ко мне, — предложила она. — В конюшне полно сена!

Он осторожно оттолкнул ее:

— Нет, спасибо. Но я убежден, что лошадки будут в восторге, что у них в загоне появилась сучка.

Проглотив оскорбление, она бросила ему в лицо:

— Мудила!

Он расхохотался, глядя, как она пытается перелезть через ограду. Но когда Кристель оказалась на ней верхом, он слегка подтолкнул девушку в плечо, и она снова упала внутрь загона.

— Я тебя покидаю… В конюшне есть поилка, полная свежей воды. Рекомендую тебе туда нырнуть, чтобы слегка охладить двигатель!

— Ты еще об этом пожалеешь! — пригрозила она, стряхивая с джинсов прилипшие к ним травинки.

— Признай, Крис, ты проиграла!

Уходя, он добавил:

— Сегодня тебе везет, я не стану докладывать твоему мужчине, что ты ко мне приставала. Во всяком случае, пока. Может быть, когда-нибудь…

— Только попробуй! Я тебя убью!

И пока он не исчез за изгородью, она слышала его смех.

Возле пристройки Рафаэль закурил. Он все еще не мог прийти в себя после того, что ему устроила Кристель. Это было скорей неприятно, чем лестно.

Направляясь к главному дому, он вдруг услышал какие-то вопли.

Резко остановившись, Рафаэль прислушался.

Да, точно, вопли. Женские.

Кричала Сандра.

Отшвырнув окурок, Рафаэль ворвался в дом. Там он вновь остановился и взглянул на Вильяма, пытающегося подняться с дивана.

— Наверху! — только и смог произнести юноша, в изнеможении падая на свое ложе.

Вырвав кольт из кобуры, Рафаэль бросился вверх по лестнице. Снова остановился, прислушался; крики раздавались из дальней спальни. Он плечом выбил дверь.

И на мгновение оцепенел на пороге.

Наполовину обнаженная Сандра билась в крепких тисках Фреда.

— Оставь ее! — приказал Рафаэль.

Фред повиновался, и Сандра тотчас укрылась в объятиях своего спасителя.

— Запрети ему! — кричала она между двумя рыданиями. — Не позволяй ему этого делать!

Загородив ее своим телом, Рафаэль медленно двинулся на Фреда.

— Это не то, что ты думаешь, Раф, не знаю, что на нее нашло! Она хотела, чтобы…

Он не успел договорить. Рафаэль со всей силой нанес ему удар в лицо, так что тот отлетел и рухнул на пол возле комода.

Фред поднялся, но тут же получил новый удар — на сей раз под дых. Он сложился пополам, выплюнул немного крови и упал на колени:

— Хватит, мать твою… Ты с ума сошел!

Вдавив ствол ему в живот, Рафаэль прижал Фреда к стене:

— Не двигайся.

— Кончай дурить, Раф… Эта девка чокнутая!

— Еще одно слово, и твои кишки разлетятся во все стороны, — предупредил Рафаэль. — Это ты сейчас кончишь дурить. Мне в команде не нужен поганый насильник.

— Так это она сама захотела, — повторял Фред, стараясь как можно меньше шевелиться. — А потом принялась орать…

Рафаэль мельком глянул на сидящую возле стены и обхватившую голову руками Сандру, которую сотрясали страшные рыдания.

— Ну конечно, — произнес он ледяным тоном. — Это просто поразительно, насколько она была готова предаться с тобой любовным утехам!

— Твою мать, Раф, говорю тебе, что…

— Заткнись! И убирайся отсюда.

Рафаэль сделал шаг назад, но по-прежнему держал Фреда под прицелом. Фред несколько мгновений пристально смотрел на него, а потом направился к двери. Сандра съежилась, когда он, проходя мимо, окинул ее убийственным взглядом:

— Ты мне еще за это заплатишь, дрянь.

А затем обернулся, чтобы добавить:

— Только что ты сделала самую большую глупость в своей жизни.

Рафаэль снял пистолет с предохранителя:

— Я же сказал, вали отсюда… В третий раз повторять не стану.

— Ты сам не знаешь, что творишь, Раф. Этой девке только и надо, чтобы мы поубивали друг друга.

Когда Фред вышел из спальни, Рафаэль засунул свою пушку за пояс и встал на колени возле Сандры, превратившейся в сплошной комок боли. Он взял ее за запястья, попытался отвести ладони, которыми она закрывала лицо:

— Все закончилось, он ушел.

Рафаэль подобрал ее валявшийся на полу свитер:

— Оденься.

Дрожа с головы до ног, она повиновалась и натянула спущенные до середины бедер джинсы.

— Что случилось? — спросил Рафаэль.

Она присела на кровать, вытерла растерянные глаза:

— Он велел мне идти за ним в спальню… Сказал, что не может оставлять меня внизу одну, а ему надо что-то здесь взять… Потом… закрыл дверь и…

Она задохнулась в очередном рыдании и снова спрятала лицо в ладонях:

— Он попытался заставить меня…

— Хватит, я понял, — прервал ее Рафаэль. — Теперь все закончилось. Тебе больше нечего опасаться.

Крайне напуганная, Сандра посмотрела на него.

— Он меня убьет! — простонала она. — Он будет мстить!

— Я рядом, — напомнил ей Рафаэль. — Он тебя больше не тронет, поверь мне. Ладно, а теперь пошли вниз.

Он ухватил ее за запястье и силой потянул за собой в коридор.

Глава 14

Кристель медленно шла к дому. И в этот момент заметила выскочившего на порог Фреда. Он с силой захлопнул дверь и пнул ногой пластмассовый цветочный горшок.

Даже несмотря на то, что их разделяло больше пятидесяти метров, Кристель поняла, что он в ярости. Сердце сильно забилось: а что, если Рафаэль ему рассказал?

Замерев, она смотрела, как он направляется к пруду. Не останавливаясь, идет в сторону леса.

Какое-то мгновение Кристель колебалась, а потом решилась догнать его. Она пробежала через луг, вдоль пруда и в конце концов углубилась в лиственный лес.

И там, под становящимся все более угрожающим небом, бросилась следом за человеком, которого любила больше всего на свете.

Сандра сидела в кресле в столовой рядом с Вильямом, все еще иногда сотрясаясь от рыданий.

Рафаэль принес ей чашку обжигающе горячего кофе:

— На, выпей.

Она молча плакала.

— Что случилось? — допытывался Вильям.

— Ничего, — бросил Рафаэль.

— Ничего? — повторила Сандра. Ее лицо исказилось от гнева. — Этот псих попытался изнасиловать меня, а ты говоришь, что ничего не случилось? — выкрикнула она.

На мгновение Вильям онемел. Его словно оглушили. А Рафаэль уставился в окно, ему было явно не по себе.

— Что на него нашло? — спросил Вилли.

— Понятия не имею, — заявил Рафаэль. — Но я поспел вовремя, так что не стоит столько времени обсуждать это!

Сандра швырнула чашку о стену совсем рядом с головой Рафаэля и бросилась к двери. Но он поймал ее на пороге, силой заставил вернуться и запер дверь на ключ:

— А теперь успокойся!

Она побежала наверх, он кинулся за ней и остановил на середине лестницы. Они оба едва не свалились, пока ему не удалось наконец схватить ее.

— Успокоишься ты или как, черт возьми?

Рафаэль заставил ее спуститься в столовую и силой усадил в кресло, где она снова разразилась рыданиями. Он прикрыл глаза и устало вздохнул. После истерического припадка — приступ слез… Этого следовало ждать… Но теперь хотя бы непохоже, что она собирается сбежать.

Спустя минуту Сандра подняла голову и вытерла слезы.

— Я так испугалась! — всхлипнула она.

— Все закончилось, — сухо напомнил Рафаэль. — Сейчас ты придешь в себя и совершенно успокоишься. Иначе привяжу тебя к койке, ясно?

— Что ты собираешься делать? — спросил Вильям.

Рафаэль с удивлением глянул на младшего брата:

— Я двинул ему кулаком по роже. Чего еще ты от меня хочешь? Теперь он будет меня ненавидеть… Час от часу не легче!

* * *

Фред и Кристель сидели друг против друга. Они вернулись поближе к пруду и пристроились на источенной сыростью старой скамейке под скелетом столетнего бука, лишившегося уже почти всей своей листвы и терпеливо ждущего весны, чтобы возродиться из пепла.

Любовники разговаривали. Долго. Вполголоса. Но рука в руке, глаза в глаза.

Сообщники, как всегда.

Сообщники, как никогда…

Полдень

Рафаэлю удалось заставить Сандру успокоиться настолько, чтобы она смогла позвонить своей ассистентке.

Нет, сегодня она не выйдет на работу. Наверняка не раньше начала следующей недели. Да, она лечится, отдыхает.

Разговор окончен.

С тех пор она, все с тем же растерянным видом, сидела на одной из скамей возле стола.

Рафаэль снова устроился в своем кресле около дивана. Все такой же молчаливый.

Вильям лежал, все так же утомленный болью.

И когда раздался двойной стук в дверь, все трое вздрогнули.

Рафаэль выглянул в окно, увидел Кристель. Тут он осознал, что оставил своих сообщников снаружи. Он открыл дверь и оказался нос к носу с Фредом. Двое бандитов молча обменялись взглядами. Потом Рафаэль сделал шаг в сторону, чтобы они смогли войти.

Сандра перестала дышать: прежде чем вплотную приблизиться к Рафаэлю, Фред окинул ее убийственным взглядом.

— Поговорить надо, — только и бросил он.

Налетчики опять вызывающе посмотрели друг на друга. Ни один из них не выказал ни малейшего признака слабости. Рафаэль запер дверь на два оборота и положил ключ в карман своих джинсов. А потом кивнул в сторону кухни.

— А ты останешься здесь и будешь следить за ней, — приказал он Кристель.

— Нет проблем.

Мужчины направились в соседнее помещение. Толчком ноги Рафаэль захлопнул дверь и скрестил руки за спиной, держа кольт наготове:

— Я тебя слушаю.

Верхняя губа Фреда распухла: у Рафаэля всегда был очень сильный удар правой.

— Предлагаю забыть о случившемся, — сказал Фред.

Немного помедлив, Рафаэль согласно кивнул.

Впрочем, у него не было выбора.

— О’кей.

— Однако знай, что эта девка гонит пургу. Я не хотел ее насиловать. Она меня сама завела. Скинула шмотки, стала ко мне прижиматься. А потом ни с того ни с сего принялась орать и дубасить меня.

— Дубасить тебя? У тебя на роже я вижу один-единственный след — от моего кулака.

Фред сделал вид, что не расслышал, и продолжил:

— Или она полностью отмороженная, или старается разобщить нас.

Рафаэль по-прежнему не выглядел убежденным.

— У нее нет никакого интереса разобщать нас. Кроме того, я вообще не хочу ничего слышать. Я хочу только одного: чтобы это больше не повторилось.

— Ни за что, — заверил его Фред. — К тому же мы скоро уберемся отсюда. Каждый со своей долей, каждый в свою сторону.

Он протянул Рафаэлю руку; прежде чем пожать ее, тот помедлил несколько секунд.

13:00

Вильяму стало немного лучше. Ему даже удалось сделать несколько шагов. Которые мгновенно лишили его сил.

— Приму душ, — сказал он.

Рафаэль, который изучал карту дорог, поднял голову:

— Ты уверен? Ты ведь даже на ногах не держишься…

— Нормально. Я чувствую себя таким грязнущим…

— Ладно, я тебя провожу. Не хочу, чтобы ты ссыпался с лестницы.

Для начала он запер Сандру в спальне на первом этаже, а потом помог младшему брату дойти до первой ступеньки лестницы.

Из маленького кабинета вышел Фред и окликнул его:

— Брось мне ключи от входной двери. Хочется подышать.

Рафаэль вытащил ключи из кармана и кинул ему.

— Спасибо… Ты уверен, что ей не выбраться из дома? — спросил Фред.

— Я отвинтил оконную ручку. Но далеко не уходите, никогда не знаешь…

— Ладно.

Лестница была узкой, так что Рафаэль страховал брата сзади — на случай, если тому станет нехорошо.

— Мне надо взять шмотки из рюкзака, чтобы переодеться.

— Я тебе принесу.

Цепляясь за перила, Вилли медленно поднимался по лестнице, прыгая на одной ноге.

— Не спеши, — посоветовал ему старший брат.

— А я и не могу…

Наконец они достигли второго этажа; Вильям вошел в ванную и рухнул на табурет, чтобы перевести дух.

— Схожу за твоим рюкзаком, — сказал Рафаэль.

Когда он исчез в коридоре, Вильям начал раздеваться. Каждое движение, даже самое обыденное, требовало от него нечеловеческого усилия.

Сколько еще времени ему пребывать в таком состоянии?

Кристель притаилась внизу. В темноте.

Настороже.

Фред рылся в кармане куртки, которую Рафаэль оставил на спинке кресла.

— Есть, — вполголоса сообщил он.

Кристель улыбнулась. Дьявольской улыбкой.

— Пошевеливайся, — шепнула она. — А я схожу за нашими рюкзаками.

Они вот уже час как были собраны и спрятаны за кроватью.

— Слишком опасно. Купим все необходимое по дороге.

Фред отпер шкаф под лестницей и мгновенно обнаружил сумку с добычей.

— Бинго… А теперь сматываемся.

— Ключи от «ауди»? — спросила Кристель, натягивая куртку.

— У меня, шевелись давай.

Они осторожно вышли, и Фред запер за собой дверь на ключ.

Сообщники поспешно направились к гаражам.

— Будь осторожен, окно ванной расположено прямо над нами, — вполголоса напомнила молодая женщина.

Чтобы преодолеть последние метры, они слегка пригнулись. Стараясь как можно меньше шуметь, Фред поднял стальные ворота. Нажал на дистанционный ключ, его «S4» резко проснулась.

Фред уселся за руль, Кристель бросила сумку в багажник и тоже забралась в машину:

— Давай жми. Надо поскорее сваливать отсюда.

В мозгу Рафаэля внезапно зажглась тревожная лампочка. Ключ от шкафа остался в кармане куртки.

Забывчивость.

Непростительная.

Он оставил брата в ванной и бросился в коридор. Но вместо того чтобы спуститься по лестнице, вошел в спальню Кристель. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы обнаружить два спрятанных за кроватью рюкзака. Нигде ничего не валяется, она все собрала.

Ринувшись вниз по лестнице, он, как и предполагал, увидел пустую столовую.

Рафаэль старался сохранить хладнокровие. В конце концов, Фред же предупредил, что они выйдут подышать воздухом. А в бегах рюкзаки всегда на всякий случай должны быть готовы…

Он сдернул с вешалки куртку, перерыл все карманы. Ключа не было.

Скачок адреналина.

Рафаэль бросился к шкафу: заперт на два оборота. На секунду ему полегчало.

Да нет, невозможно, я становлюсь параноиком…

Однако сомнение не отступало, оно крепко утвердилось в его мозгу. Рафаэль попытался открыть входную дверь.

Заперта на два оборота, как шкаф.

На сей раз им овладело подозрение. Ключ точно был в куртке, он в этом совершенно убежден.

На сей раз он понял.

Он распахнул окно гостиной и меньше чем через двадцать секунд оказался снаружи.

— Раф?

Вильям перекинул ногу через бортик ванны и едва не шлепнулся на пол. Когда у тебя всего одна нога, все представляет опасность.

— Рафаэль?

Он совершенно не сомневался в причине молчания. С чего вдруг его братан пулей вылетел из ванной? Что-то пошло не так. Вилли это чувствовал, даже знал.

Через окно он мог видеть часть гаражных ворот.

Они были открыты.

А пять минут назад — закрыты.

— Твою мать!

Вилли натянул джинсы и футболку прямо на мокрое тело.

Гримаса боли, новый приступ кашля, согнувший его пополам и едва не сваливший с ног.

И все же он решительно бросился к лестнице.

Сандра прекратила ходить кругами. И встала перед окном.

Спустя несколько секунд мимо него промелькнул Рафаэль. Она заметила, как в его правой руке блеснуло оружие.

Их глаза встретились.

Она отпрянула.

— Твою мать! — выругался Фред. — Что с этой сраной тачкой?

Он уже десятый раз пытался стронуть «ауди» с места. Безуспешно. А ведь сцепление есть, аккумулятор не разряжен. И бак не пустой.

Он открыл капот. Бросил быстрый взгляд вовнутрь:

— Сволочь…

К нему подошла Кристель:

— Ну что?

— Этот сукин сын снял коробку передач. Придется брать тачку ветеринарши.

— Ты знаешь, где у нее ключи? — спросила Кристель, которую уже охватила паника.

Фред захлопнул капот и в раздражении саданул ногой по колесу.

— Некогда искать, — сказал он. — Рафаэль вот-вот спустится. Попозже сделаем еще одну попытку. Сегодня же ночью. Сначала надо найти ключи от внедорожника. А пока возвращаем все на место.

— Вы вообще больше ничего не сделаете…

Любовники оцепенели.

На прицельной линии пистолета «дабл игл».

Глава 1513:30

Слишком людно, слишком шумно. Слишком много запахов.

Слишком много этого слишком, недостаточно тишины.

Патрик обедал в переполненной закусочной.

Поскорей бы обрести тишину, спокойствие. Умиротворение, безмятежность, которые придут за ними следом.

Жену.

Ее волосы. Простор, чистый воздух и даже туман.

Тот самый, что так хорошо скрывает уродливость мира.

Поскорей бы наконец закончилось это краткое пребывание вдали от дома. Точнее, эта ночь.

Он вернется. Но он знает, что для жены он и не уезжал.

Сандра, ее чарующие нефритовые глаза. Ее колдовская тень.

Он без нее скучает.

Даже несмотря на то, что их союз зачастую похож на беспощадную битву.

Но никогда — на безразличие.

Он без нее скучает.

Даже несмотря на то, что никто не может понять, что их связывает.

Впрочем, они ни в ком не нуждаются. Разве что друг в друге.

Да, он в ней нуждается. Ему необходимо чувствовать, что она не может обойтись без него.

Необходимы эти мучительные, садистские отношения. Жестокие.

Где они порой меняются местами. Потому что господин не может существовать без своего наслаждения.

Со стороны вроде нормальная пара.

Нормальных не существует.

Со стороны они вроде любят друг друга.

Любви не существует.

Для них ничего со стороны не существует.

Поскорей бы вернуться… Победителем, героем.

Смотреть на нее в молчащей заговорщицкой тишине. Рассматривать ее, пока она не проснется и их взгляды наконец не встретятся снова.

Тогда на мгновение она перестанет дышать. И он увидит, как в ее светлых глазах возникнет и тут же растворится страх…

Глава 16

Безукоризненные мишени, легкие. Идеальные.

Фред, Кристель. Неподвижные.

Рафаэль переводил взгляд с одного на другую.

— Так вот, значит, как, хотите кинуть меня на бабки? Будто крысы, бежите с корабля…

Тон выдавал его беспредельную ярость. Дошедшую до края, как и его разочарование.

Он обращался к Фреду — мужчина к мужчине:

— Если ты ищешь коробку передач, то она спрятана в сарае.

Те, что стояли сейчас перед ним, не знали, что сказать.

Да и что им говорить-то, на самом деле?

— Выходите! Руки за голову! — приказал Рафаэль.

Они повиновались, остановились в двух метрах от дула кольта.

В двух шагах от смерти. Столь же верной, сколь и логичной.

Такова игра.

— Осторожно кладешь свою пушку на землю.

Левой рукой Фред достал «глок», медленно опустил его на землю и подтолкнул ногой в сторону своего бывшего сообщника. Своего нового врага.

Последнего.

Не отводя от них глаз, Рафаэль поднял оружие и сунул его к себе в карман.

В его мозгу молнией пронеслось воспоминание. Они с Фредом в коридоре центральной тюрьмы. Смеются. Говорят о будущем.

У него сжалось горло, ярость буквально распирала его.

— Я и не знал, что работаю с ублюдком…

— Забирай свои камни. Мы оставляем тебе нашу долю и сваливаем.

— Ты слишком великодушен, дружище!

— Мы просто хотим убраться отсюда.

— Следовало убираться с пустыми руками. Тогда я, возможно, дал бы вам шанс.

— Отпусти хотя бы Кристель, — попросил Фред. — Это все я придумал. Она не хотела.

Рафаэль подозревал, что он лжет, но это уже не имело значения.

Главное — предательство. Остальное забыто. И уже похоронено.

— О’кей, оставлю ее в живых…

В глазах своего противника он прочел облегчение. Тогда он улыбнулся и прибавил:

— Пока не оттрахаю ее…

Кристель стала совершенно прозрачной. Ее руки медленно упали вдоль тела.

— Мерзавец! — выкрикнул Фред.

Рафаэль продолжал улыбаться, чтобы создать иллюзию, будто владеет ситуацией. Он размышлял, держа палец на спусковом крючке. Конечно, дом стоит в уединенном месте. Но поблизости может кто-то прогуливаться. А выстрел слышен далеко.

Рискованно.

Придется использовать другой метод.

А главное, придется испытать до сих пор неведомую решимость.

Чтобы хладнокровно убить человека. Даже при всей его ярости, при всей ненависти…

Кристель и Фред переглянулись. Они поняли, что Рафаэль сомневается.

Напасть на него?

Была не была…

Ценой невероятных усилий и неудачного приземления, которое на несколько секунд оглушило его, Вильяму удалось вылезти из окна.

Опираясь рукой о стену, он обошел ферму по направлению к гаражам.

Черт, надо было прихватить пушку…

Он закусил губу, настолько нестерпимой была боль, и наконец прибыл в нужное место. Он увидел его:

— Рафаэль!

На долю секунды брат обернулся.

Непростительная ошибка.

Фред бросился на противника и уложил на землю. В падении Рафаэль выпустил из рук оружие, которое оказалось в двух метрах от него, под припаркованным на улице внедорожником Сандры.

Фред не давал ему возможности встать, нанося ему удары по голове. Один. Другой.

Серый свет внезапно стал ослепительным. Как будто неожиданно выглянуло солнце. И мгновенно сделалось ярко-красным.

Голос Вилли странно удаляется.

Рафаэль пытается выхватить из кармана джинсов «глок», но Фред наступает ему коленом на предплечье. Швы расходятся, Рафаэль кричит и едва не теряет сознание.

Фред все сильнее стискивает ему горло, бьет его затылком о землю и начинает душить:

— Сейчас я тебя прикончу, дерьмо такое!

Кристель нагибается, чтобы достать кольт из-под «ниссана». Слишком далеко, ей приходится распластаться на земле и вытянуть руку.

В тот самый момент, когда девица касается пистолета, она чувствует, что кто-то крепко схватил ее за лодыжку.

Ее тащат по земле, она обдирает об щебенку кожу на лице и ладонях. Ей удается перевернуться на спину, и тогда она видит над собой какой-то силуэт. Вильям поднимает ее за воротник куртки, прижимает к машине. Она отбивается, старается задеть рану у него на ноге. Молодой человек отвешивает затрещину, она стукается головой о стекло «ниссана». У нее мутнеет в глазах, и она медленно соскальзывает вдоль корпуса автомобиля на землю.

Рафаэль по-прежнему лежал на земле. Еще немного, и он потеряет сознание.

Фред не давал ему дышать — как бы заставить его прекратить издевательство.

Наконец Рафаэлю удалось нанести ему удар снизу в челюсть, Фред ослабил хватку и потерял равновесие.

Вильям стоял опершись на внедорожник. Ему бы так хотелось помочь братишке. Так хотелось бы…

Образы путаются, все вокруг приходит в движение. Ноги подгибаются. Вильям падает рядом с Кристель и в полубессознательном состоянии продолжает следить за смертельной битвой титанов. За кошмаром с единственным выходом.

Если Фред победит, Рафаэль погиб.

Но тот поднимается, запускает руку в карман джинсов. Времени вытащить «глок» нет, Фред уже снова перешел в наступление. Здоровенный, как бык, злобный, как бешеный пес.

Который просто защищает свою жизнь.

Он наносит удары — все сильнее и сильнее. Рафаэль каким-то чудом держится на ногах, уклоняется от следующей атаки, наносит ответный удар.

Мужчины вцепились друг в друга мертвой хваткой. Жестокий, кровавый ритуал.

У Рафаэля все лицо залито кровью; кроме того, она течет из раны на предплечье.

И неожиданно они оказываются совсем близко от окна спальни.

Рафаэль одержал верх. Теперь он уже не переставал наносить удары. Правой в челюсть, в нос, под дых. Оглушительный удар головой.

Фред почти в нокауте. Рафаэль швыряет его спиной на бетонный выступ.

Есть, он ухватил рукоятку «глока».

Ствол прижимается к горлу сжавшегося в комок Фреда.

— Нет…

Рафаэль пристально смотрит ему в глаза.

Все кончено.

Никогда не предавать.

Худшее из преступлений. За которое полагается единственное наказание.

Рафаэль нажимает на спусковой крючок.

За окном стоит Сандра.

Глава 17

Рафаэль поспешно отпрянул. Его качало, словно он был пьян.

Потом он внезапно почувствовал, что ноги отказывают ему, и, прежде чем упасть на колени, повернулся спиной к Фреду. У него перехватило дыхание.

Вильяму наконец удалось добраться до брата. Его взгляд упал на разбитое стекло, проследовал за алой струйкой и остановился на осевшем под окном спальни чудовищном трупе. Сломанная марионетка с широко раскрытыми глазами и ртом, искаженным последней болью.

Затылок как будто взорвался. Правая нога еще рефлекторно дергается.

Вильям прижал ко рту ладонь, тоже развернулся и рухнул на землю рядом с братом. Теперь, потонувший во всем остальном, он почти не чувствовал боли.

Рафаэль снова начал дышать.

Потом они долго-долго смотрели друг на друга.

Рафаэль плакал.

Кристель пришла в себя в полнейшей тишине. В зловещей.

Череп пронзила острая боль. Во рту она ощущала странный привкус.

Мгновение она блуждала в незнакомой стране.

Затем, цепляясь за внедорожник, встала на ноги. И в конце концов увидела. Разлетевшееся вдребезги стекло, замаравшее стену темное пятно.

Она очень медленно подняла глаза. Словно отказывалась видеть продолжение.

Фред.

Мертвый. Расстрелянный у стены.

Рафаэль поднялся и протянул брату руку.

Они бросились в объятия друг к другу. Они живы — мимолетное ощущение счастья. Секунда, единственная. Но даже это так прекрасно.

Тишину их объятия нарушил вопль. Кристель склонилась над трупом Фреда, ее плечи сотрясались от страшных рыданий.

Сжимая в руке «глок», Рафаэль подошел к ней. Кристель обернулась, ее странный взгляд буквально вонзился в глаза убийцы.

Он остановился в метре от нее. На расстоянии выстрела в упор.

Она отступила на шаг, по-прежнему не отводя взгляда от его глаз.

Она колебалась. Умереть? Теперь? Наверняка так было бы лучше. Однако ужас достиг своего предела. Здесь, на пороге ада. На пороге неизвестности.

Еще один шаг назад.

На этот раз Рафаэль двинулся на нее. Между ними по-прежнему было не больше метра.

Она вытянула перед собой поднятые руки. Как если бы это могло остановить пулю или удары этого чудовища.

Он смотрел, как она погружается в страх, словно в зыбучие пески. Без удовольствия и сострадания.

— Не убивай меня! — наконец взмолилась Кристель.

Его глаза были немы — невозможно догадаться, что он с ней сделает.

— Ты любила его?

Она удивилась, услышав его голос, и замерла с открытым ртом.

— Ты действительно любила его?

— Да.

— Тогда ты должна испытывать единственное желание… Соединиться с ним.

* * *

Рафаэль открыл дверь. Он не знал, чего ожидать.

Его взгляд медленно шарил по комнате. Пока наконец он не увидел ее, прижавшуюся к стене в углу спальни. Между кроватью и шкафом.

Сандра сидела, подтянув к животу колени, обхватив их руками и уткнувшись в них лбом.

И раскачивалась, словно маятник: вперед — назад.

Он подошел, она наконец подняла голову. Увидела кровь на его лице, на руках. На рубашке и штанах. Кровь повсюду. Его кровь, смешавшаяся с кровью его жертвы.

Он был страшен.

Сандра снова представила разлетевшуюся прямо у нее на глазах голову Фреда. Так же, как вскоре ее собственная?

Она буквально ощутила, как пуля коснулась ее, прежде чем завершить свой путь в стене напротив окна.

Она снова увидела падающее тело. Так же будет вскоре с ее собственным?

Она заползла в этот темный уголок. Вжалась в стену, не умея раствориться в ней. Она дрожала, стонала.

Впрочем, она знакома со смертью.

Даже очень.

Рафаэль присел возле нее:

— Ты ранена?

Он заметил следы, оставленные на ее лице осколками стекла.

Царапины, не более того. Быстро пройдет.

Он разглядел страх, запечатлевшийся в ее глазах. А вот это не пройдет никогда.

— Пойдем со мной.

Рафаэль взял ее за руки, оторвал от пола.

— Нет… Нет! Не прикасайся ко мне!

Чтобы заставить ее покинуть комнату, ему пришлось применить силу.

— Нет!

Он втолкнул ее в столовую, она опустилась на скамью возле стола и сразу перестала кричать.

На диване сидел обессилевший Вильям. С замкнутым видом.

Потусторонним.

Кристель была привязана к креслу. Запястья скотчем прикручены к подлокотникам, щиколотки — к ножкам. Остановившийся взгляд.

Отсутствующий.

Рафаэль запер спальню на два оборота. С разбитым стеклом эта комната должна быть заколочена. К счастью, в этом доме на каждой двери есть замок.

Очень практично.

Рафаэль вручил «глок» младшему брату:

— Если одна из них хоть шевельнется, прикончи ее. Понятно?

Вильям не отвечал, поэтому, повысив голос, Рафаэль повторил:

— Понятно?

— Да.

Рафаэль выскользнул на лестницу, которая неожиданно превратилась в путь воина. Боль ударила в голову, в кишки, в предплечье.

Поднявшись на второй этаж, он направился прямиком в ванную и по дороге полностью разделся, оставляя позади себя свои вещи.

Надо будет сжечь их.

Рафаэль вошел в душевую кабину, поспешно повернул кран.

Смыть кровь, поскорее. Кровь и ошметки плоти.

Вода показалась обжигающей, у него вырвался крик. Он долго стоял под горячей струей.

Вода стекала ему под ноги, такая красная.

Алый водоворот бурлил у него в голове.

16:40

— Что будем делать с Крис? — вполголоса спросил Вильям.

Братья сидели в кухне, Рафаэль не спускал глаз с пленниц в соседней комнате.

Две женщины в его власти.

Будь он извращенцем, был бы на седьмом небе от счастья.

Однако он, скорей, в аду. Впечатление, будто оказался с двумя громоздкими свертками в руках. Да вдобавок еще и незаконно присвоенными.

— Понятия не имею, — признался он.

Перед Вильямом стояла чашка кофе. Лоб у него вспотел, глаза лихорадочно блестели.

— Валить надо, Раф. Слишком давно… мы здесь торчим.

Ему даже говорить было трудно.

— Сегодня ночью, — ответил Рафаэль. — Ты как?

— Надеюсь, справлюсь… Смотри, недавно мне ведь удалось подняться…

— Форс-мажорные обстоятельства, братишка. Ты едва держишься на ногах.

— Пройдет. Непременно.

— А сейчас, пока ты не потерял сознание, тебе лучше бы вернуться в постель. Если хочешь, я помогу тебе подняться по лестнице. Наверху теперь две свободные спальни.

— Нет, прилягу на диван. Так я смогу помогать тебе следить за ними.

Вилли встал, и у него сразу закружилась голова. Он ухватился за стол, закрыл глаза:

— Мать твою, неужели опять…

Рафаэлю пришлось проводить его до дивана. Он обратился к Сандре, как если бы говорил со своей собачонкой:

— Займись-ка им, что-то ему неважно.

Ветеринар отметила, что температура резко подскочила. Она приготовила новую микстуру и с трудом заставила Вильяма проглотить ее.

Рафаэль присел на одну из скамей, прямо напротив Кристель, которая смотрела на него ненавидящим взглядом.

— Это мне пришла в голову идея сбежать с драгоценностями, — неожиданно заявила она.

Ее первые слова с тех пор, как братья привязали молодую женщину к креслу.

— Это я захотела! — ожесточенно повторила она.

Рафаэль даже не потрудился ответить.

— Так почему ты меня не убил, а?

Вместо ответа она получила слегка презрительную улыбку.

— Это я захотела, а не Фред! — упорствовала молодая женщина. — Я сказала ему, что мы не можем оставаться с такими ничтожествами, как вы! В любом случае вы тоже скоро сдохнете!

Вооружившись рулоном скотча, Рафаэль подошел к ней. Оторвал зубами кусок клейкой ленты.

— Ты меня слышишь, кусок дерьма? — успела выкрикнуть Кристель. — Твой ублюдочный братец скоро сдохнет!

И получила пощечину, от которой у нее перехватило дыхание. Рафаэль заклеил ей рот скотчем, затолкал кресло в примыкающий к столовой маленький кабинет и захлопнул дверь.

Рафаэль, 16 лет

Рафаэль дышит часто.

Слишком часто.

А ведь он поклялся, что не будет бояться.

Что больше ничто не заставит его бояться.

Он хватается за свое оружие, натягивает балаклаву. Толкает дверь, потрясает ножом.

Обычный нож. В руках шестнадцатилетнего мальчишки.

Почтовая служащая выпученными глазами смотрит на возникший на пороге силуэт. Она поднимает руки, вскакивает со своего кресла и отступает, чтобы прижаться к стене.

Если бы она знала, что ему тоже страшно…

Может, даже больше, чем ей.

— Бабки!

Бабки. Эти кусочки мятой бумаги, которым придают такое значение.

Бабки. Самый обольстительный обман.

Худший серийный убийца.

— Бабки давай, быстро! — своим зычным голосом кричит Рафаэль.

Молодая женщина открывает кассу, поспешно хватает несколько валяющихся в ящике купюр и кладет их на прилавок.

— Это все, что есть! — шепчет она, снова отступая к стене.

Рафаэль завладевает добычей и стремительно убегает.

По пути бросает балаклаву и нож в мусорный бак и продолжает бежать, как будто сама смерть гонится за ним.

Долгие километры.

И только спустя полчаса, едва переводя дух, он наконец останавливается.

Пересчитывает банкноты.

Пятьсот пятьдесят франков.

Первый налет. Первый гонорар артиста.

Само собой, ничтожный.

И все-таки Рафаэль улыбается.

Руки у него дрожат.

Они больше никогда не будут дрожать.

Глава 18

Продержаться еще полтора часа. Потом она будет свободна.

Склонившись над своим листком, Джессика молча проклинала математику.

Во-первых, зачем это надо?

Считать, согласна. А еще?

Все эти формулы, теоремы… Му́ка, изощренная пытка, в стародавние времена придуманная неведомым палачом. На редкость изобретательным.

Ей постоянно повторяют, что все, что она здесь изучает, когда-нибудь пригодится ей в жизни. Что все, что ей насильно вдалбливают в голову, необходимо, чтобы смело встретить будущее.

Но математика… Для чего все-таки она ей потом пригодится?

Она тщетно размышляла, но так ничего и не придумала.

Цифрам Джессика всегда предпочитала слова. Они настолько поэтичней. Настолько прекрасней. Настолько благородней, богаче и изящней. Настолько более волнующи.

Никому не приходит в голову объясниться в любви цифрами.

И цифрами не зовут на помощь.

Только словами. Или жестами. Глазами и словами.

Мы мечтаем словами. Цифрами мы считаем.

Время, часы, минуты. Которые проходят слишком быстро или слишком медленно.

Мы считаем оставшиеся до начала занятий дни каникул. Годы, отделяющие нас от смерти. Деньги, которые не можем потратить.

Или исчезнувших дорогих нам людей.

Так что Джессика не понимала. И тонула в этом океане вероятностей, задыхалась под этой лавиной алгебры, захлебывалась этими лишенными смысла множествами.

И Джессика сбежала. Из этого класса, из этого коллежа, из этой жизни.

Она ушла. В будущее, навсегда.

До того, как ей исполнится двадцать. А это так далеко. Почти недостижимо, как линия горизонта, до которой никто еще не добрался.

Но нет, она неминуемо достигнет своих двадцати.

Удивительно, но с четырех лет ей казалось, будто смерть где-то рядом, а вот ее двадцатилетие очень далеко. Странный парадокс.

Она будет студенткой — разумеется, факультета литературы. Или иностранных языков. А может, искусствоведения.

В общем, какого-нибудь престижного факультета.

Профессия? Институт? Актриса, журналистка?

Она пока не выбрала.

Все, что угодно, только не математика, не точные науки — никаких цифр и формул.

У нее будет собственная крошечная квартирка в городе, в которой она, возможно, поселится с подружкой. И конечно, машина.

Она будет красавица, все мужики окажутся у ее ног.

Она будет свободна. Сможет позабыть про тригонометрию, навсегда изгнать из памяти Пифагора и Фалеса Милетского.

Раз, два, три… Она уже вообразила свое будущее.

Мы всегда верим, что потом будем свободными. Однажды. Наверняка. Возможно.

И Джессика не являлась исключением из правила.

Сидя возле окна и вперив взгляд вдаль, она улыбалась. Позабыв про почти девственный листок бумаги, который как будто насмехался над ней, грозил.

Кто-то из одноклассников кашлянул, и Джессика вернулась с небес. Вынужденное приземление на чистую страницу. Жесткая посадка.

Время неумолимо шло вперед; результат с каждой минутой становился все хуже.

Но даже если бы Джессика располагала целым столетием, она все равно не знала бы, что еще прибавить.

Это же китайская грамота. Или яванская. Какой-то внеземной язык.

Она поднимает голову и решается исподтишка глянуть влево.

На Лукаса. Даже его имя прекрасно.

Он очень сосредоточен, как будто ему есть что писать. И даже много. Надо бы договориться, чтобы он давал ей частные уроки. Тогда, может быть, она достигла бы заметного прогресса!

Заметив, что на него смотрят, Лукас слегка повернул голову и послал своей обожательнице едва заметную улыбку. В которой было нечто жестокое. Нечто презрительное.

Сердце Джессики сжалось, от боли она выпустила из пальцев ручку, которая упала на серый пол. Училка подняла глаза, нахмурилась и сразу же вернулась к проверке заданий. Джессика покраснела, подняла ручку, а ее глаза вновь скользнули по белой странице.

Безнадежно белой…

Катастрофа.

Как она сообщит о провале, когда вернется домой? Родители снова станут орать, это уж точно. Они будут так разочарованы…

На какое-то мгновение Джессика представила, что не пойдет домой.

Уедет. Далеко. На этот раз по-настоящему уедет.

Чтобы не подвергаться больше родительскому гневу. Чтобы больше никакой математики и всего остального.

Но ведь они будут ужасно горевать, если она вот так вдруг исчезнет. Бесследно. Это наверняка их убьет.

Кстати, и ее тоже.

Они иногда и правда ругают ее. Но они ее любят. Это она точно знает. Это очевидность, которая ободряет, защищает ее.

Время истекло, положите ручки!

Училка собрала работы, Джессика была готова разрыдаться.

Прозвенел звонок, в классе раздался шум голосов. Джессика сложила портфель и присоединилась к Орели, которая с радостной улыбкой уже ждала ее в коридоре.

Орели здорово въезжает в математику.

— Ну что?

— Завалила! — вздохнула Джессика. — Родители меня убьют!

— Да нет же!

Орели обняла подругу за плечи и по набитому битком коридору увлекла ее в школьный двор.

— Не волнуйся! Они просто попытаются вправить тебе мозги, а потом успокоятся.

— Черт, я умру! Говорю тебе, вот честное слово!

— Да ладно! Прекрати, Джесси… Ничего ты не умрешь! Too young to die, baby![908]

Орели насмешничала, чтобы разрядить обстановку.

Она распевала во все горло: Too young to die… Too young to die, baby!

Вечно она то поет, то хохочет, эта Орели. Джессика никогда не видела, чтобы подруга плакала.

А ведь причины для слез у нее были. И немало.

У нее нет ни родителей, ни родственников. Ее бросили сразу после рождения, и она живет в приюте вместе с другими подростками.

В небольшом современном учреждении, расположенном через две улицы от дома Джессики.

Орели побывала уже в трех приемных семьях.

В первой она хотела бы остаться до совершеннолетия. Но какой-то придурок из опеки решил иначе и насильно вырвал ее из объятий приемной матери.

Кажется, они были невероятно привязаны одна к другой.

Ее пребывание в двух следующих семьях было отмечено серией побегов.

И завершилось попыткой самоубийства.

Так что в конечном счете Орели выбрала приют. А дважды в месяц она проводит выходные в семье Джессики.

Орели для Джессики вроде старшей сестры, которой у нее нет. Между ними всего год разницы, но в таком возрасте это важно.

Они учатся в одном классе, потому что Орели оставалась на второй год.

Нормально, когда у тебя позади такое…

Кстати, она отлично справляется, и Джессика не может не восхищаться ею.

Несмотря на проваленную контрольную по математике и насмешливую улыбку Лукаса, она тоже принимается петь.

Too young to die, baby!

Глава 1917:08

Час пробил.

Колокол тоже. На ближайшей церкви.

Джессика и Орели на несколько минут задержались возле коллежа, чтобы поболтать со стайкой одноклассников. А потом наконец решили вместе отправиться домой.

— Зайдешь ко мне? — предложила Джессика.

— О’кей! Только ненадолго, иначе Марсиаль опять будет ругаться.

Марсиаль — это один из воспитателей в приюте. Орели тайно влюблена в него. И не сомневается, что потом выйдет за него замуж.

Он всегда будет на двадцать пять лет старше ее, но Орели на это плевать.

Не переставая щебетать, девочки перешли улицу, потом площадь.

Что за уродина эта училка… Лукас — настоящий красавец…

Они так хохотали, что Джессика даже на миг позабыла, что переживает из-за своего провала на контрольной по математике и из-за презрения предмета своей первой большой любви.

Они изображали плохих девочек, напугали какую-то бабульку, которая выгуливала наряженную в красное пальто из искусственной шерсти крошечную собачонку.

Хотя, вообще-то, ничего страшного в них нет.

Спустя десять минут они свернули в тихую улочку. Пустынную и идущую вдоль пустыря.

Это кратчайший путь, которым они пользуются почти каждый вечер, хотя родители Джессики категорически запретили им ходить там.

Именно потому, что родители Джессики категорически запретили.

Возле них остановился белый фургончик, водитель опустил стекло:

— Простите, девушки…

Они остановились, смотрят на него. С недоверием.

Лет пятьдесят, жизнерадостный, улыбающийся. Волосы с сединой, трехдневная бородка.

— Я заблудился, — пожаловался он. — Мне нужна Мельничная улица. Не поможете?

— Мы там живем! — бросила Орели.

— Правда? Я еду к мсье и мадам Дюрье. Может, вы их знаете?

— Это мои родители, — удивилась Джессика.

Мужчина выключил зажигание.

— Так вы, наверное, Джессика? Я сослуживец вашего отца, мы вместе работаем в мэрии… Он попросил меня сегодня вечером заехать к вам. Он продает автомобиль, — возможно, я его куплю.

— А…

— Так как мы поступим? Может, сядете в машину? Вы покажете мне дорогу, а я заодно подвезу вас!

Девочки переглянулись.

— Твой отец продает свою тачку? — спросила Орели.

— Ага… Вообще-то, это мамина.

— Так вы садитесь? — потерял терпение водитель.

— Но мой отец в такое время еще даже не выходит с работы, — объяснила Джессика.

— Он мне сказал, что машину может показать ваша мать. Он ей звонил, она меня ждет.

Мужчина открыл пассажирскую дверь; Джессика все еще сомневалась:

— Мне не хочется оставлять подружку… Я объясню вам, как проехать, и…

— Вы обе поместитесь! — предложил незнакомец. — На переднем сиденье три места.

— Давай! — скомандовала Орели. — Как круто, нам не придется топать пешком!

И первой забралась в машину; за ней неохотно последовала Джессика. У нее не было никакого желания ехать с этим человеком. Если бы хоть какая-нибудь классная тачка с клевым мужиком за рулем… А раздолбанный фургон и этот старик — нет, это не дело…

Водитель включил зажигание, бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Никого.

Он тронулся с места, в кабине раздался щелчок. Двери были заблокированы.

Номера фальшивые, пикап — самой распространенной модели.

Все идеально.

— В конце улицы надо свернуть направо, — объяснила Орели.

Мужчина обдал ее неприятной улыбкой:

— Спасибо за помощь, Орели. Даже не знаю, как бы я без тебя добрался.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Орели?

19:55

Она зовет на помощь. Беззвучно.

Кляп действует чудовищно безотказно.

Она зовет на помощь.

Умоляет отца, мать. Умоляет воображаемых богов, населяющих ее бессознательное.

Спасите меня! Не бросайте меня! Я хочу домой!

Впрочем, она уже знает, куда ее везет этот грузовичок.

В ад, это точно.

Но как ей предстоит умереть, ей пока неизвестно.

И это пугает ее сильнее всего.

Она слышит голос отца. Который с лукавой улыбкой часто твердит одну и ту же фразу: «Надежда заставляет жить».

А это означает, что отчаяние убивает.

Значит, надо продолжать надеяться. Надо бы.

Вспышки света; они проезжают под чередой фонарей. Джессика успевает мельком увидеть Орели, связанную, как и она. Лежащую, как и она, прямо на холодном металлическом полу фургона. Их наполненные ужасом глаза на мгновение встречаются. Затем тьма вновь разлучает их.

Джессика в который раз пытается высвободить запястья. Напрасный труд.

Когда начинаются новости, водитель усиливает звук радио:

Внимание, похищение… ученицы четвертого класса… коллеж имени Даниэль Казановы…[909] Джессика Дюрье, тринадцати лет… рост метр шестьдесят два, блондинка, волосы длинные… в момент исчезновения была одета в бежевую футболку и джинсовую куртку… Орели Мартен, четырнадцати лет… рост метр пятьдесят девять, брюнетка, волосы короткие, глаза карие…

Мужчина оборачивается:

— О вас говорят, мои дорогие! — И, расхохотавшись, добавляет: — Скоро вы будете знамениты на всю Францию!

Джессика вновь обретает надежду. Они знают, что их похитили. Все об этом знают. Вся Земля знает.

Все знают, что они пропали, но кто знает, где они находятся? Никто.

Разве что… Может, кто-нибудь все-таки видел, как они садились в этот чертов фургончик?

Полиция идет по их следам. Сейчас, может, за следующим поворотом…

Она прислушалась, надеясь различить звук сирены, сигнал пожарной машины. Прерывистое голубоватое свечение мигалки.

Как в кино, где они всегда появляются вовремя.

Их скоро освободят и отвезут домой, а этого психа бросят в тюрьму.

Да, они станут знаменитыми. Одноклассники с ума сойдут. Родители все ей простят, даже плохие отметки, — так они будут рады, что нашли ее. Лукас наконец на нее посмотрит… Как на героиню.

Однако не было ни сирены, ни мигалки. Ничего, кроме мерзкой тьмы кузова этой машины. Мрачной, как склеп.

Ничего, кроме монотонного гудения двигателя и потрескивания радиоприемника.

Никаких героинь, только две девочки, по собственной глупости попавшие в когти хищника.

— Даже не мечтайте, голубки мои. Никто вас не найдет! Пару деньков о вас поговорят, а потом забудут… Но уж я-то о вас позабочусь.

Изгибаясь, как вытащенная из воды рыба, Джессика в конце концов смогла прижаться к Орели. Лицом к лицу. Их слезы перемешались.

Джессика могла бы сбежать, вот только что. В тот момент, когда похититель остановил грузовичок где-то на краю света.

Но он помахал огромным ножом и прижал его лезвие к горлу Орели:

— Если не будешь делать, что говорю, я зарежу твою подружку… А если будешь послушной, вы с ней останетесь живы-здоровы.

Тогда Джессика согласилась залезть в кузов автомобиля, а потом и выпить что-то из пузырька. Прежде чем провалиться в глубокую черную дыру. И проснуться связанной и с кляпом во рту. С головой, раскалывающейся от боли и собственных криков.

Наверняка далеко от дома.

Обреченная, это уж точно.

Я должна была бы сбежать. А теперь слишком поздно. Он убьет нас обеих.

Я должна была бы сбежать. Я могла бы предупредить родителей, копов.

Этот псих, возможно, не убил бы Орели.

Я должна была бы… Я не должна была бы…

Я наказана. За то, что срезала путь и пошла по пустырю. Хотя родители мне запретили.

Я наказана… За то, что решила сбежать из дому.

Что так часто мечтала о том, как было бы клево, если бы у меня не было младшего брата. Что столько раз ревновала к нему.

Что думала, что лучше было бы быть единственной дочкой или чтобы моей сестрой была Орели.

Я наказана за то, что позавчера сказала эти ужасные вещи бабушке.

Что врала столько раз.

Я наказана за… за столько всего.

Джессика разразилась рыданиями, захлебнулась в слезах.

Орели тоже дышала с трудом; холод и страх сковали ее легкие, судорогой сжали мышцы.

Странно, но ее не покидала одна мысль. Кто теперь позаботится о Малабаре? О шиншилле, которую воспитатели месяц назад подарили ей на четырнадцатилетие? Они ведь не бросят ее, если я не вернусь? Нет, они не могут так поступить…

Мужчина за рулем принялся подпевать известной мелодии, которую передавали по радио.

Джессика и Орели тоже ее слышат. Только они больше не поют.

Не запоют больше никогда.

You know we’re too young to die… You know we’re too young to die…

Пятница, 7 ноября

Глава 20Несколько минут после полуночи

Рафаэль взглянул на часы; ночь предстояла долгая.

Вильям уснул. Он был так измотан, что опять впал в бессознательное состояние. Порой он исторгал какие-то горестные хрипы, бормотал обрывки слов без начала и конца.

Рафаэль поднялся, потянулся, чтобы размять задубевшие от неподвижности мышцы, и удалился в кухню. Поставил чашку с кофе в микроволновку и закурил. Разогретый напиток показался ему омерзительным, но кофе был необходим ему, чтобы тоже не рухнуть, как Вилли. Сегодня ночью он не собирался спать.

Постояв мгновение на пороге, он, прежде чем вернуться к брату, глубоко вдохнул холодный и чистый воздух.

Вильям открыл глаза:

— Раф… Который час?

— Полночь с минутами. Отдыхай.

— Мы не должны были уехать? Нам надо бы…

— Отдыхай, — отеческим тоном повторил Рафаэль. — Завтра уедем.

— Но…

Рафаэль взял его руку в свою:

— Только что звонил коп… сегодня ночью он возвращается.

Глаза Вильяма затуманились от тревоги.

— Так что было бы неразумно сваливать теперь, — объяснил Рафаэль. — Едва вернувшись, он сразу забьет тревогу. Лучше его нейтрализовать, а уж потом свалить. Разве не так?

— Не знаю… Может быть… А где Сандра?

— В спальне, тут, рядом. Я привязал ее к койке.

— А… Кристель?

— В кабинете.

Вильям пошевелил ногой и стиснул челюсти.

— Больно?

— Черт, да…

Он задохнулся в жестоком приступе кашля. Лицо сделалось багровым. В полном изнеможении Вильям откинулся на подушку:

— Как ты думаешь, этот… мундир… сговорчивый?

— Не больше моего, — с улыбкой заверил Рафаэль. И положил ладонь на рукоятку своего кольта. — Я приготовил ему незабываемую встречу!

— Да, но…

— Ты ведь мне доверяешь?

— Больше, чем самому себе, — признался Вильям.

— Тогда не беспокойся. Скоро я нас отсюда вытащу.

1:22

Ему в лоб упирается ствол. Он открывает глаза.

Сквозь искусственную дымку вырисовывается лицо Кристель.

— Сейчас я убью тебя, кусок дерьма. Не следовало тебе отнимать у меня Фреда!

Рафаэль вцепляется руками в подлокотники кресла:

— У меня не было выбора… Он меня предал!

— Я размозжу твою мерзкую башку… одна пуля в голову — тебе, как ему!

Звук выстрела отскакивает от стен, Рафаэль резко просыпается.

Все-таки он в конце концов заснул. В кресле, всего на несколько минут.

Он потер глаза, сразу перевел взгляд на Вильяма и успокоился, увидев, что брат дышит почти ровно. Это слегка отодвинуло на задний план лицо Кристель, ствол «глока» и этот чудовищный страх, который все еще скручивает его кишки. Этот горький привкус, который все еще сохраняется у него во рту.

Фред…

Вопрос был в том, кто кого.

Рафаэль бесшумно поднялся, выкурил перед домом сигарету. Снова выпал туман, извечный. Интересно, бывают в этих краях ясные ночи?

Холодный ветер забавлялся, рассыпая крики совы, путая следы.

Рафаэль раздавил окурок; к счастью, он неплохо запасся… Когда зарываешься в укрытие, явно можешь не надеяться сходить в ближайшую табачную лавку за сигаретами. Лучше предусмотреть все заранее.

Еще один мерзкий кофе, еще одна сигарета. Теперь ему никак нельзя уснуть. Коп может явиться с минуты на минуту, группа встречающих должна быть наготове.

Рафаэль принял решение навестить обеих своих пленниц. Совершить обход, вроде как надзиратель в тюрьме.

Сперва Кристель.

В кабинете он нажал кнопку выключателя, от резкого света она зажмурилась. Рафаэль взял стоявшую возле компьютера бутылку с водой, сорвал скотч, которым был заклеен рот молодой женщины. Она неотрывно смотрела в противоположную стену. Холодная, как ночь, неуловимая, как ветер.

Ни единой просьбы, ни единого слова. Рафаэль не мог не восхищаться ею.

Он поднес к ее губам горлышко бутылки. Она отвернулась.

— Знаешь, я ведь теперь не приду до завтрашнего утра…

— Плевать я на тебя хотела, долбаный убийца.

Он сжал челюсти:

— Ну, как хочешь.

Рафаэль колебался, стоит ли ей снова заклеивать рот, но в конце концов решил дать Кристель дышать свободно. Он выключил свет, запер дверь и отворил следующую, в соседнюю комнату.

И содрогнулся от холода; даже несмотря на то, что он закрыл ставни, через разбитое стекло в спальню проникал ледяной ночной воздух. Сандра, наверное, совсем окоченела.

Рафаэль включил ночник и присел на кровать.

— Я тебя разбудил? — осторожно спросил он.

Она отрицательно покачала головой: нет. Несколько секунд он смотрел на нее.

Красивая. Беззащитная, привязанная к этой кровати.

Рафаэль почувствовал, что он одинок. Что ему холодно. Захотелось соединить два их одиночества, согреться возле нее.

Но он старался себя контролировать. В любом случае она не согласится… Он мог бы добавить к длинному списку своих преступлений еще и изнасилование, но заставлять ее не входило в число его фантазмов.

Он прикоснулся к ее лбу, чтобы отвести с него непокорную прядь; она мгновенно сжалась.

— Твой мужчина не должен задержаться. Подождем его вместе.

Она в смятении смотрела на него:

— Ты что, убьешь его?

Он не ответил и принялся развязывать ее. Ему потребовалось некоторое время, чтобы распутать узлы, которые он сам же и соорудил.

Почувствовав наконец свободу, Сандра села. Она не сводила с него глаз, будто старалась прочесть его мысли. Потом медленно придвинулась к нему, так что их плечи соприкоснулись. Ее ладонь нерешительно легла на его лицо со следами ударов. Он удивился, но даже не пошевелился. Ее палец скользил по шраму у него на щеке, он пристально смотрел ей в глаза.

— Если ты рассчитываешь украсть у меня пушку, то только зря теряешь время, — прошептал он. — Я оставил ее возле Вилли.

Ее ладонь продолжала спускаться к его шее и легла ему на затылок.

Значит, ей нужен не кольт.

Сандра легонько притянула его к себе, он, сам не слишком понимая почему, воспротивился:

— Чего тебе надо?

Она поцеловала его, он позволил ей это сделать. Покорный, как никогда. Впрочем, настороже. Как всегда.

— Я не хочу, чтобы ты убил его…

Он печально улыбнулся.

Ах вот оно что! Она думает, что таким способом меня можно убедить? Хотя почему бы и нет, в конце концов?

Она ничком упала на кровать, он больше не колебался.

В спальню врывается ледяной шквал, Сандра закрывает глаза. Рафаэль целует ее шею, расстегивает на ней блузку.

Заглянув в ее нефритовые глаза, замирает. Они сверкают, словно драгоценные камни, которые он так привык воровать. Они искрятся слезами и ненавистью.

Кулаки у нее сжаты, как будто она готовится вступить в смертельный бой.

Он выпрямляется. Уязвленный.

— Я вызываю у тебя ужас?

В его голосе звучит угроза.

— Нет! — заверила его Сандра.

— Это так тяжело?

— Продолжай, — прошелестела она, постаравшись, чтобы ее голос прозвучал томно.

— Одевайся! — приказал Рафаэль.

— Нет! Это то, чего ты хочешь, я знаю.

— А ты разве хочешь?

— Не важно.

Он нахмурился:

— Если бы я хотел заставить тебя переспать со мной, то не стал бы развязывать!

Она снова попыталась удержать его, задобрить. Когда он повернулся к ней спиной, ухватила его за плечи.

— Прекрати! — Он высвободился. — Ты внушаешь мне жалость!

Он поднялся, она в оцепенении осталась лежать. А потом принялась тихонько плакать. Он распахнул дверь спальни, скрестив руки на груди, оперся спиной о косяк:

— Давай выходи.

Она застегнула блузку, поднялась с кровати. Когда она проходила мимо него, он схватил ее за запястье:

— То, что ты только что сделала, опасно…

— Для него я пошла бы на все, что угодно.

Ее голос стал ледяным. Она знала, что проиграла.

— Хотя с виду не скажешь, что ты на это способна, — бросил Рафаэль. Он сжал ладонями ее лицо и притиснул к стене. — Я не желаю, чтобы ты играла со мной, так что больше никогда не пытайся. Никогда, слышишь?

— Да, прости, это было… нелепо. Но я подумала, что…

— Что ты подумала?

— Не знаю, мне так страшно… У меня никого нет, кроме него. Не забирай его у меня. Пожалуйста.

Рафаэль был тронут. Вопреки собственной воле. У него снова потекли слезы, он утирал их, потом не удержался и поцеловал ее. В конце концов, наверное, ему следовало воспользоваться.

Но партия еще не была завершена.

Он вдруг вспомнил слова Фреда:

«Так это она сама захотела. А потом принялась орать…»

— Значит, именно так ты и подстроила Фреду ловушку?

Глаза Сандры сделались испуганными.

— Нет!

— Нет? А вот я думаю, что да… Думаю, что ты сделала это, чтобы я размозжил ему башку… Или чтобы мы поубивали друг друга.

— Нет! — повторила Сандра. — Откуда мне было знать, что ты так отреагируешь? Я кричала в надежде, что ты меня услышишь и помешаешь ему… Но я ничего не знала. Ты точно так же мог и помочь ему.

— Верно, — с улыбкой согласился Рафаэль. — Ты попала в точку!

Он осознал, что расслабился, что эта девушка волнует его. Что это не слишком хорошо для того, что ему еще предстоит. Что он не должен позволить ей завлечь себя на минное поле.

Чем нежнее мясо, тем легче его съесть.

Тогда он выпустил когти, показал клыки. Нацепил свои доспехи плохого мальчика.

— Не дрейфь, док, я не расскажу твоему мужу, что ты предлагала мне свои услуги… Думаю, у меня в любом случае вообще не будет времени пооткровенничать с ним! Вдобавок было бы лучше, чтобы он умер со спокойной душой, верно?

Рот Сандры слегка приоткрылся, но оттуда не вырвалось никакого звука. Рафаэль по-прежнему улыбался; он так наслаждался произведенным эффектом, что совершенно не ожидал пощечины.

Несколько секунд он простоял с открытым ртом.

— Тебе бы следовало научиться бить сильнее, — буркнул он, восстанавливая свою улыбку.

И отвесил ей в десять раз более крепкую оплеуху. Падая, она закричала, и ее голос разбудил Вильяма.

— Вот так, поняла? — ухмыльнулся Рафаэль. — Так, во всяком случае, более эффективно.

Прижимая ладонь к горящей щеке, которая тут же распухла и посинела, она отступила в столовую.

— Сделай-ка мне кофе. Я должен быть в форме, чтобы позаботиться о твоем мужике.

2:45

Звук подъезжающей к дому машины заставил их поднять голову.

Их взгляды встретились. Глаза Сандры были непроницаемы. Наверное, в них можно было бы прочесть страх, смешанный с надеждой.

Глаза Рафаэля не выражали ничего, кроме решимости.

Он сжал кольт, достал из кармана джинсов полный магазин и вставил его в пистолет. Заряжая свою пушку, он не отводил взгляда от Сандры. Лязганье металла заставило ее вздрогнуть.

— Не двигайся, — прошептал он. — Сиди, где сидишь. Ты великолепна.

— Прошу тебя…

— Заткнись. Если издашь малейший крик, чтобы предупредить его, пристрелю обоих. Ясно?

— Не убивай его!

Она неожиданно бросилась к двери. Рафаэль перехватил ее на бегу и, прежде чем она успела крикнуть, зажал ей рот ладонью.

Сандра принялась отбиваться и едва не вырвалась. Он со всей силы саданул ей по голове рукояткой кольта.

Оперативный метод, когда осторожничать нет времени.

Она без чувств рухнула на пол.

— Вилли, позаботься о ней. И сделай так, чтобы она помалкивала.

Молодой человек принялся с трудом подниматься с дивана, а Рафаэль выглянул в окно. Машины ему не было видно, она остановилась за фермой, наверняка возле сарая.

Вильям подхватил Сандру, та застонала от боли. Надбровная дуга была рассечена и обильно кровоточила. Он держал молодую женщину в своих сильных руках, зажав ей рот ладонью:

— Не рыпайся…

Возле Вильяма — его верная «беретта». Заряженная Рафаэлем под завязку. Две пушки лучше, чем одна.

Комната была освещена только тусклым настенным светильником.

Благоприятный полумрак, совершенная ловушка.

Сандра пришла в себя и сразу задергалась; Вильям сильнее стиснул ее; обхватив одной рукой шею молодой женщины, он стал медленно душить ее.

Она попыталась вырваться, даже укусила его.

— Не рыпайся! — снова угрожающе шепнул он ей на ухо. — Иначе придушу!

Вилли надавил на ее горло, и ей пришлось капитулировать, чтобы получить струйку воздуха.

Рафаэль занял позицию слева от двери и замер, словно бронзовая статуя. Но хозяин все не появлялся.

— Какого черта он делает, этот коп? — вполголоса проворчал бандит. — Заснул он в своем корыте или что?

Им пришлось прождать еще несколько долгих минут, прежде чем они услышали приближающиеся к дому шаги.

Ручка опустилась, дверь открылась.

Патрик не успел захлопнуть ее за собой, как почувствовал что-то холодное на своем затылке.

— Не двигайся.

Он замер, по-прежнему держась за дверную ручку:

— Кто вы?

— Заткнись. Подними руки, медленно…

Рафаэль толкнул его, так что он со всей силы распластался по стене. А затем начал обыскивать. Тот не шевелился, вел себя тише воды ниже травы.

— Где твое оружие?

— Оружие?

— Ну да, твое оружие! Где оно?

— Я не вооружен.

Рафаэль заставил Патрика развернуться и прижал ствол кольта к его горлу:

— Я не собираюсь повторять пятьдесят раз: где твой пистолет?

— Уверяю вас, у меня нет оружия.

Наконец он заметил Сандру, которую крепко держал другой мужчина. Он ничего не сказал, даже не задал обычного в такой ситуации вопроса: «Что вы сделали с моей женой, банда ублюдков?»

А ведь она была жутко избита.

Вильям убрал ладонь, зажимающую ей рот. Теперь Сандра могла орать сколько хочет. Но она молчала и как-то странно смотрела на мужа.

С виноватым видом.

Ствол кольта по-прежнему был приставлен к горлу копа, Рафаэль усилил давление:

— Я задал тебе вопрос.

Он открыл рот, но вместо него заговорила Сандра:

— Я им сказала… Они знают, что ты жандарм.

— Ага! — подхватил Рафаэль. — Мы знаем, что ты чертов коп. А у копа всегда есть пушка.

— У меня при себе нет оружия.

— И где же оно?

— Я… я его…

Рафаэль убрал ствол от его горла, чтобы он мог говорить.

— Я оставил его в кабинете, — наконец произнес тот.

— Звание?

— Что?

— Ты кто? Офицер или мелкая сошка?

Прежде чем ответить, Патрик помедлил.

— Полковник.

— На колени, руки за голову, — приказал Рафаэль.

Патрик подчинился без малейшего сопротивления.

— Похоже, что ты более покладистый, чем твоя жена! — ухмыльнулся преступник. — Это хорошо.

— Кто вы?

— Ты меня не узнаёшь? Слушай, тебе бы следовало повторять пройденное… Выполнять домашние задания…

— Кто вы? — неустанно повторял Патрик.

— Твой самый страшный кошмар, полковник!..

Глава 21

Теперь он наконец знал.

Кто эти вооруженные люди, которые поджидали его у него дома.

Сандра в нескольких словах за несколько секунд изложила ситуацию. С невероятной способностью к синтезу.

Ее муж сохранял поразительное спокойствие. Почти как если бы он пил чай в приятной компании.

По-прежнему стоя на коленях, он, однако, позволил себе опустить руки.

Рафаэль с любопытством разглядывал его. Такого он не ожидал.

Невысокого роста, скорее щуплый, слегка покатые плечи. Гораздо старше Сандры. Лет на двадцать, если приглядеться. Круглые золотые очки, волосы с проседью.

Больше похож на библиотекаря на пенсии, чем на суперкопа, который гоняется за серийным убийцей.

Рафаэль задумался, почему Сандра вышла за этого типа. Наверняка фигура отца…

Но за свою беспорядочную жизнь ему довелось немало узнать. Например, что иногда следует с недоверием относиться к тем, кто неказист с виду. Как этот человечек, который порезал его в тюрьме и едва прежде времени не отправил на тот свет.

И все же Рафаэль предпочитал видеть перед собой типа, явно клонящегося к закату, нежели молодого крепкого волчару.

Однако больше всего его удивляло то, что у вновь прибывшего и словечка не нашлось для своей дульцинеи. Ну, например: «Дорогая, они причинили тебе боль?» или хотя бы «Мерзавцы, вы ударили мою жену!».

Пока она торопливо представляла ему их надоедливых гостей, он всего лишь холодно смотрел на нее.

Хотя, пожалуй, даже не холодно. И даже без тревоги.

Пустыми глазами.

Пустота. Абсолютная.

Теми самыми глазами, которые сейчас смотрели на Рафаэля.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил хозяин.

Рафаэль ушам своим не поверил. И громко, несколько нервически расхохотался. Супруг и бровью не повел.

— Неужели ты чем-то можешь быть мне полезен?!

— Да, я предполагаю, что мы с вами заинтересованы в одном и том же. Вы хотите уехать отсюда в лучшем виде. Я хочу, чтобы вы уехали отсюда как можно скорее. Так что нам следует постараться договориться.

Рафаэль вытаращил глаза:

— Ущипните меня, я сплю! Неужели ты думаешь, что я испытываю желание договориться с копом?

— Вы меня не интересуете. Мне абсолютно безразлично, схватят ли вас.

Рафаэль испытывал все большее удивление.

— Налетчики — это не моя сфера деятельности. Так что, честно говоря, единственное мое желание — это увидеть, как вы отсюда убираетесь.

— Могу себе представить! — бросил Рафаэль. — Видно, что ты очень счастлив встретиться со своей женой, вам, конечно, сильно хочется надолго остаться наедине… Но понимаешь, первое, чем ты можешь быть мне полезен, папочка, — это перестать держать меня за идиота! Потому что, напомню тебе, у меня в руке оружие. У меня, а не у тебя. Так что я не понимаю, о какой договоренности ты болтаешь. Впрочем, я даже не понимаю, почему ты вообще о чем-то болтаешь…

Пока он произносил эту тираду, голос у него изменился. Начав ироническим тоном, под конец он уже перешел к непосредственным и откровенным угрозам.

Однако Патрик по-прежнему не выказывал никакого беспокойства. Он был невозмутим.

И все же прежде, чем ответить, он дал себе время на размышление.

— Мы сделаем все, что вы пожелаете. Самое главное, чтобы вы не причинили зла моей жене.

Наконец-то, подумал Рафаэль.

— Ты немного опоздал, — буркнул он, прикуривая. — Видел ее физиономию?

— Зачем вы ее истязали?

В этом вопросе не было ни гнева, ни волнения. Он всего лишь осведомился. Таким же тоном, как если бы спросил, который час.

— Она вела себя неразумно!

— Понимаю.

Преступник был ошеломлен. На мгновение он даже потерял дар речи и принялся разглядывать полковника — сперва с удивлением, а потом и с презрением. То есть с отвращением.

— Но это не повторится, — добавил супруг.

— Ладно, я, конечно, смертельно хотел бы протрепаться с тобой всю ночь, но мне необходимо вздремнуть. Завтра меня ждет долгая дорога… Так что я привяжу тебя к этому роскошному фермерскому столу и засуну тебе кляп, чтобы ты заткнулся. Потом я свяжу твою жену прямо на койке и наконец буду спокоен. Такая программа тебя устраивает, папочка?

Патрик кивнул:

— Я вам сказал, мы не окажем никакого сопротивления.

— Чудно! Ты просто великолепен! — усмехнулся Рафаэль. — И это хорошо. Потому что, если ты сыграешь со мной злую шутку, я всажу пулю тебе в башку… Вот сюда, — добавил он, приложив указательный палец ко лбу полковника.

Патрик не выглядел ни убежденным, ни впечатленным. Снова этот пустой взгляд.

— Спроси у своей жены, — добавил Рафаэль. — Она тебе скажет, что это мой конек.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Давай поднимайся. Я специально для тебя припас рулон скотча. Нашел у тебя в сарае, там полная коробка… Ты его что, коллекционируешь?

— Нет.

— Уж не знаю, что ты с ним делаешь, но… в любом случае это очень практично.

Патрик ловким движением поднялся на ноги, что не ускользнуло от наметанного глаза налетчика. Выходит, не так уж он устал.

Рафаэль доверил свое оружие Вильяму, который изо всех сил пытался скрыть, что находится на грани обморока.

— Ну-ка, папочка, присядь сюда.

Патрик снова повиновался, без возражений позволив привязать себя к ножке стола. Но когда Рафаэль поднес к его губам кусок клейкой ленты, он отвернулся:

— В этом нет необходимости. Я дам вам спокойно выспаться.

Рафаэль ухватил его за подбородок и резко повернул лицом к себе, буквально выкручивая шейные позвонки.

— У меня проблемы с дыханием. Если вы заклеите мне рот, я могу задохнуться.

— Знал бы ты, как мне на это плевать! — широко улыбаясь, процедил Рафаэль.

— Понимаю. Но вы можете нечаянно убить жандарма, а это…

— Ты будешь не первым.

— Пожалуйста! — вмешалась Сандра. — Не заклеивай моему мужу рот, ему действительно трудно дышать…

— Ты с ним на «ты»? — удивился Патрик.

Рафаэль впервые различил в зрачках этого человека что-то кроме полного отсутствия чего бы то ни было. Возникшую без предупреждения угрозу, холодную и глубоко затаенную жестокость. Что тотчас исчезло.

— Да, — пробормотала Сандра.

Она выглядела напуганной.

— А почему? — спокойно продолжал ее муж.

Не зная, что ответить, Сандра так и осталась с приоткрытым ртом.

— Я думал, ты собирался заткнуться! — напомнил Рафаэль, помахав перед лицом копа куском скотча.

В знак согласия Патрик кивнул; Рафаэль поднялся:

— Не дрейфь: если ты думаешь, что я упакую твою девчонку в свой багаж, ты ошибаешься… Я охотно оставлю ее тебе!

Он подошел к Сандре:

— Твоя очередь, док. Дорогу ты знаешь…

Глава 22

За многие сотни километров оттуда плакала женщина.

Сидя на кровати в спальне своей дочери. Среди старых плюшевых игрушек, постеров с изображением вампиров или романтических героинь, разноцветных папок, школьных учебников, приключенческих романов… В этой вселенной, которую, ей казалось, она видит впервые, хотя знает ее наизусть.

Наверное, прежде она никогда так внимательно и подробно не рассматривала эту комнату. Где теперь не хватает главного.

Джесси.

Слезы не переставая текли у нее по щекам, проводя жгучую борозду.

Ее муж находился внизу, в гостиной. Сидел перед телефоном, положив руку на трубку. В ожидании гипотетического звонка, который избавит его от страданий.

Еще утром они были самой обыкновенной нормальной семьей. Счастливой — или почти. Строили планы на будущее.

А потом все пошло прахом.

Не знать. Воображать худшее. И еще гораздо хуже.

Не расставаясь с надеждой.

Она скоро вернется. Они нам ее привезут. И все будет как прежде.

Нет, не так, как прежде. Есть раны, которые кровоточат всю жизнь. Но какая разница, главное — тот миг, когда она снова появится в нашей жизни.

А если она не вернется? Если это чудовищное страдание никогда не прекратится?

Не исключено, что речь идет о побеге… В этом возрасте такое случается чаще, чем можно было бы предположить… Тем более что девочки пропали вдвоем… В таком случае мы очень быстро найдем их.

Побег? Лоранс Дюрье не слишком в это верила. Да, конечно, Орели уже сбегала, но это было прежде. С тех пор она была стабильна, уравновешенна. И никогда не увлекла бы за собой Джессику.

То, что заставляет нас заявить о похищении, — это тот факт, что ни Джессика, ни Орели не взяли никаких вещей… Обычно несовершеннолетние беглецы что-нибудь берут с собой… Вы уверены, что она не прихватила денег из вашего бумажника?

У нее на коленях лежала фотография. Джессика, в шестилетнем возрасте. Уже лучезарная, как летнее солнышко. Уже прекрасная, как звездочка.

Мадам Дюрье на мгновение вообразила свою девочку в руках извращенца. Или нескольких. Которые заставляют ее… Она вообразила… Какая-то невидимая сила разодрала ее тело на части, мощная челюсть изжевала в клочья ее сердце, ее желудок взбунтовался. Она сложилась вдвое в приступе боли.

Которая только начиналась.

Которая, наверное, больше никогда не прекратится.

* * *

Джессика, прекрасная, как звездочка. Лучезарная, как летнее солнышко.

Глаза у нее закрыты.

К чему их открывать, если она окружена кромешной тьмой?

К чему звать, если никто ее не слышит?

Да и к тому же похититель так и не снял скотч с ее губ, не ослабил путы, которые теперь стягивают ее тонкую белую кожу.

Он просто бросил ее в эту комнату, которую она даже не смогла увидеть. Бросил, как обыкновенный мешок с мусором. А потом исчез на несколько минут, чтобы привести Орели, точно так же швырнуть ее на пол и запереть обеих на два оборота.

Орели, которая отбивалась как бешеная, через кляп испускала жалобные стоны раненого зверя.

К чему?

Бороться или хотя бы просто надеяться.

Мне очень жаль, папочка, но я не могу. Мне очень жаль, мамочка, но я думаю, что скоро вас покину. Придется вам простить меня.

Они отсюда никогда не выберутся, Джессика знала. Можно даже сказать, никогда в жизни она ни в чем не была уверена так твердо.

Я скоро умру.

Это столь же очевидно, сколь страшно.

Неотвратимо.

Too young to die? Для смерти нет возраста. Едва придя в этот мир, мы оказываемся в листе ожидания. Способные умереть в любую секунду.

Потенциальная пища старухи с косой.

И тогда Джессика внезапно завыла. Омерзительная молчаливая молитва.

Пусть это случится сейчас, немедленно! Приди за мной, сегодня же ночью. Пока этот человек не вернулся, чтобы истязать меня. Пока он не вернулся, чтобы развязать и изнасиловать меня… Пусть я умру сейчас, сжалься…

Глава 23

Давно уже Рафаэль не спал так хорошо.

Всего несколько часов, да еще в кресле. Но сном глубоким и восстанавливающим.

Было светло, часы показывали восемь тридцать.

Он потянулся, зевнул, едва не свернув челюсть, и улыбнулся, увидев уже проснувшегося Вильяма. А главное, брат сидел.

— Выспался?

— О да! — подтвердил Рафаэль. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

Рафаэль несколько озадаченно взглянул на несущее следы болезни лицо младшего брата:

— Ты уверен?

— Я, разумеется, не в суперформе, но если ты не потребуешь от меня пробежать марафон… Я готов отправиться в путь.

— А что с температурой?

Рафаэль приложил ладонь ко лбу Вилли, как сделала бы мать.

Как это делала их мать.

— Да ты горишь…

— Не преувеличивай! Говорю же тебе, все в порядке!

— Гм… В любом случае у тебя еще есть целый день, чтобы набраться сил.

— Мы не уезжаем? — забеспокоился Вильям.

— Только после того, как стемнеет. Так будет более осмотрительно, ты не находишь?

— Да, конечно.

Рафаэль склонился к уху брата:

— Я запру их в сарае или в конюшне… Если повезет, они не смогут поднять тревогу до понедельника, что даст нам сорок восемь часов, чтобы свалить подальше отсюда.

— А Кристель?

— Я об этом думаю, — заверил Рафаэль.

Уже несколько часов. Со вчерашнего дня.

Вильям улыбнулся и положил ладонь на плечо брата:

— Спасибо за все, что ты сделал для меня.

Рафаэль не ответил, он просто сжал его руку в своей.

— Пойду разбужу наших друзей, — сказал он.

Начал он с жандарма. Который, судя по положению, в котором он находился, похоже, спал недолго. Рафаэль присел перед ним на корточки и заглянул ему в глаза.

Такие же невыразительные, как накануне. Даже не утомленные и не обведенные кругами.

— Выспался, коп?

— Не особенно, — признался Патрик. — Но это не важно.

Смесь мозгляка с половой тряпкой. Лучшего он и желать не мог.

— И правда, это совершенно не важно. Пойду теперь взгляну на твою девчонку… Принесу ей весточку от тебя… Она, должно быть, о тебе беспокоится, как ты думаешь?

— Наверняка.

— А ты за нее переживаешь?

Патрик улыбнулся. Впервые. Легкое движение тонких бесцветных губ.

— Во всяком случае, виду не подаешь, — добавил налетчик.

— Не доверяйте моему виду…

— Это угроза?

— Совет.

— Ой, сейчас я наделаю в штаны, папочка…

— Я прекрасно знаю, что нет. Но однажды — возможно.

— Кроме шуток?

— Сандра сильная. У меня нет оснований переживать за нее, — заверил Патрик.

— Ты прав, она чертовски приятная женщина. Вдобавок очаровательная… Немножко слишком молодая для тебя, как говорится. Конкуренции не боишься? Я мог бы пойти завершить ночь в ее постели. Что ты на это скажешь?

Рафаэль вызывающе улыбнулся, стараясь заставить копа наконец хоть как-то отреагировать. Превратить этот автомат в человека из плоти и крови. Вынудить его сорваться с петель и показать свое истинное лицо.

— Если вам хочется, — непринужденно ответил Патрик, — ни в чем себе не отказывайте.

Рафаэль едва не рухнул навзничь.

— В жизни не встречал такого типа, как ты, — неожиданно для самого себя признался он. — У тебя внутри ничего нет, это невозможно… Ничего: ни в портках, ни где-нибудь еще!

— Для чего мне вступать в вашу игру? Что мне даст, если я начну орать или изрыгать угрозы? Только тронь мою жену, и я прикончу тебя! Смешно… Я привязан к столу, не способен сделать ни малейшего движения, — продолжал Патрик. — Так что вам легко обыграть меня.

Ясное дело. Не отвечать на провокации, вести себя так, будто его ничего не касается. Впечатлительности и чувствительности у этого мужика — как у глыбы мрамора. А решительности — как у мокрой курицы.

Но он умен.

— Однако, если мне будет дозволено дать вам еще один совет, следите за своими мужскими причиндалами, — доверительным тоном добавил Патрик.

Налетчик онемел.

— Может так случиться, что, побывав в ее постели, вы вернетесь оттуда без них. А ведь они всегда могут пригодиться, верно? Пусть даже для того, чтобы напустить в штанишки…

Рафаэль ощутил, как по затылку пробежал озноб. Похоже, холод — заразная штука.

Он оставил жандарма и направился в спальню. Воздух там был ледяной, Сандра лежала под одеялом с широко открытыми глазами и дрожала. Сколько часов она спала за эти три дня? Даже не десять.

Рафаэль присел на край постели — она не отвернулась.

На разбитом лице — потеки запекшейся крови.

Сперва синяк на ее щеке оставила пощечина. Затем удар рукояткой кольта рассек кожу над левым глазом, и вокруг него появился фиолетовый ореол. Рафаэлю очень хотелось бы стереть эти подлые следы с ее лица, которое начинало казаться ему родным, но по-прежнему сохраняло странную противоречивость. Притягивающее, беспокоящее.

— Ты поспала?

— Нет, — призналась молодая женщина.

— Зато я спал как младенец!

— Я… я ждала тебя.

Ее слова прозвучали приятно для его слуха.

— Я хотела тебе сказать… В общем, поблагодарить тебя.

Странно было слышать, как эта женщина, с отметинами его ударов на лице, говорит ему спасибо. Что-то здесь не сходилось.

— Спасибо, что оставил его в живых.

— Я не убийца. Я тебе это уже говорил.

В воображении Сандры вновь возник разлетевшийся у нее на глазах череп Фреда. И тем не менее она ответила:

— Я знаю. Отвяжи меня, пожалуйста… У меня запястья болят.

Он заколебался, но не уступил; ему доставило удовольствие выслушать ее небольшую просьбу. Нынче утром он был в веселом настроении. И хотел немного развлечься.

Предстояло как-то убить еще долгие часы, прежде чем они наконец исчезнут отсюда…

Он хотел, чтобы эта история закончилась, но осознавал, что ему будет не хватать этой женщины. Что он бы с удовольствием провел последнюю ночь в этой спальне. Рядом с ней. Самое поразительное, что сейчас, перед отъездом, у него не складывалось впечатления, что он освобождает ее от мучений, — наоборот, было ощущение, что он оставляет ее с ними.

С какими именно? Этого он не знал.

Он потянул одеяло вниз; Сандра задрожала еще сильней:

— Что ты делаешь?

— Спокойно, — прошептал Рафаэль. — Я вот о чем думаю…

Он сдвинул шерстяное одеяло в изножье кровати и положил руку на бедро молодой женщины:

— Что ты в нем нашла, в этом типе?

Сандра прикрыла глаза. Ей было вовсе не до игр.

— Тебя это не касается!

— Точно. Но ты не в том положении, чтобы отказывать мне в чем бы то ни было. Если только ты не желаешь провести весь день привязанной к этой койке! Выбор за тобой.

— Да пошел ты! — процедила Сандра сквозь зубы.

— Мне больше нравится, когда ты меня благодаришь! — улыбнулся Рафаэль. — Это гораздо приятнее слышать…

Его ладонь медленно поползла вверх и замерла между бедрами молодой женщины, которая негромко вскрикнула и оцепенела.

Любезности закончились, пора снова вступать в бой, колеблющийся между притяжением и отталкиванием.

— Во всяком случае, непохоже, чтобы он сильно дорожил тобой.

— Тебе-то откуда знать?

— Это видно, это чувствуется…

— Ничего ты не знаешь! Ни обо мне, ни о нем! И убери руку…

— Ответь на мой вопрос, а там посмотрим.

Он принялся расстегивать джинсы, Сандра старалась отпихнуть его ногами. Прижав молодую женщину к кровати, он продолжал истязать ее. Нежно.

Его пальцы проникли ей в брюки. У Сандры перехватило дыхание. Но она пыталась контролировать себя.

— Ну так что же ты находишь в этом ничтожестве?

— Не прикасайся ко мне, дерьмо!

— А ведь ночью ты хотела совсем другого… Выходит, ты изменила мнение потому, что твой мужик вернулся в лоно семьи?

Похоже, Рафаэль от души веселился. А главное, ему хотелось знать. Понять.

— Он только что разрешил мне воспользоваться тобой. Разумеется, на мой страх и риск, но его согласие у меня имеется…

Сандра не отрывала от него непонимающего взгляда. Ей становилось все сложнее справиться со своим дыханием и нервами.

— Не прошло и пары минут, как я признался ему, что хочу тебя, — объяснил Рафаэль. — И вообрази: он сказал, чтобы я себе ни в чем не отказывал. Ты мне веришь?

— Негодяй!

— Он или я?

— Убери руку, иначе закричу!

— И что дальше? Давай кричи, если тебе так хочется! Уж твой-то герой точно не придет на помощь. Даже если бы он был свободен в движениях, он ради тебя и пальцем бы не пошевелил!

— Чего тебе надо? — простонала Сандра.

— Чтобы ты ответила на мой вопрос.

Она снова прикрыла глаза, снова попыталась дернуть ногами. Но Рафаэль давил на них всей своей тяжестью.

— Он меня понимает…

— И все? Хорошенькая история любви, трогательная и романтичная! Однако я по-прежнему не въезжаю: ну что тебе может нравиться в этом типе, который тебе в отцы годится?.. Ведь я же лучше, чем он, верно?

— Ты мизинца его не стоишь! — выкрикнула Сандра. — Мне от тебя блевать хочется!

— О… Осторожно, прелесть моя!.. Он ведь твой раб, да? Ты из него веревки вьешь? Или он тебя кое на чем вертит? Нет, здесь что-то не так. Потому что ты явно его боишься.

Рафаэль обрел уверенность: похоже, он затронул запретную тему. Сандра испустила вопль.

— Тебе это не нравится?

— Прекрати! Прекрати, прошу тебя!

— Я убежден, что ты такое любишь…

— Прекрати! Сжалься надо мной!

От панического страха у нее перехватило горло, она начала задыхаться. Теперь она уже ничего не контролировала. Рафаэль наконец убрал руку, Сандра разразилась рыданиями. Ее легкие издавали звук мчащегося со всей скоростью паровоза.

— Эй! Спокойно, док… Что на тебя нашло? — с насмешливой улыбкой поинтересовался Рафаэль.

Но сделал только хуже. Он понял, что она по-настоящему страдает, как будто у нее ожог третьей степени. Тогда он освободил ее ноги, а потом и запястья. Она свернулась калачиком и горестно заскулила.

— Зачем ты доводишь себя до такого состояния?

Она залилась слезами, продолжая укорять себя.

— Все-таки странная ты женщина…

Сандра вдруг выскочила из постели и бросилась к дверям. Рафаэль схватил ее за рукав, но не смог удержать: она вырвалась. Он кинулся следом и настиг ее в гостиной, вцепившуюся в мужа, словно в якорь спасения. Она рухнула перед ним на колени, обвила руками его шею и уткнулась лбом ему в плечо.

Рафаэль, скрестив руки на груди, стоял перед этой странной парой. Оскорбленный тем, что его так облапошили.

— Ты закончила свою мелодраму?

— Она явно не захотела принять вас в своей постели! — осклабился в отвратительной улыбке Патрик.

— А ты заткнись! — приказал Рафаэль, подхватив Сандру под мышки.

— Оставь меня, кретин несчастный!

Он оторвал ее от пола, прижал к столу:

— Ты со мной так не разговаривай!

У нее снова началась истерика, она даже попыталась ударить его. Схватив молодую женщину за запястья, Рафаэль грубо встряхнул ее. Она плюнула ему в лицо, ему захотелось отвесить ей затрещину. Но он сдержался.

— Или ты успокоишься, или я размозжу башку твоему драгоценному мужу.

Она мгновенно прекратила дергаться. Он нашел по-настоящему действенную угрозу.

— Чего ты ждешь, чтобы приготовить нам кофе? — рявкнул он.

— Сейчас, уже иду, — прошептала Сандра.

— Тебе придется еще сделать перевязку моему брату. А заодно и мне.

— Хорошо-хорошо… Прости, сама не знаю, что на меня нашло…

Он отпустил ее, и она тут же убежала в кухню, а на лице Патрика по-прежнему играла его такая странная улыбка.

Мерзостная.

* * *

После завтрака Рафаэль закурил, сидя за столом напротив брата. Сандра благоразумно занималась посудой.

— Сделай-ка чашку кофе и что-нибудь поесть для Кристель, — распорядился он.

Сандра взяла стоящий на холодильнике поднос.

— Может, ты согласишься отвязать Патрика? — неожиданно спросила она. — Наверное, он тоже проголодался.

— Мне плевать, — сухо ответил Рафаэль.

Сандра ненадолго задумалась в поисках слов, которые могли бы переубедить его. Но внезапно ей на помощь пришел Вильям:

— Ладно тебе, Раф… Развяжи этого бедолагу!

Старший брат поднял на него ледяной взгляд:

— Напоминаю тебе, что этот бедолага — жандарм. Ты что, уже забыл?

— Он не выглядит слишком опасным, — усмехнулся Вильям. — Даже наоборот, вид у него совершенно безобидный!

— А тебя-то почему заботит, что он связан?

— Бедный старик. Должен тебе сказать, мне его даже немного жалко.

— Жалко? Передай мне платок, я сейчас расплачусь, — буркнул Рафаэль.

Сандра кинула ему рулон кухонных полотенец:

— На! Но меня бы удивило, что ты плачешь о ком-то или о чем-то. Ведь для того, чтобы плакать, надо иметь в душе хотя бы остатки человечности. Но вполне вероятно, ты не отвязываешь Патрика, потому что боишься его!

Вилли хихикнул и сразу зашелся в приступе кашля. Его брат вздохнул и поднялся из-за стола. Сандра мгновенно отступила, чтобы оказаться подальше от него.

— Я его боюсь? Ты что, думаешь, эта убогая хитрость заставит меня освободить твоего муженька? Милочка, ты и впрямь принимаешь меня за кретина! Наоборот, похоже, что это ты умираешь от страха… С чего это ты так попятилась?

Сандра оказалась припертой к холодильнику, и ему доставило злое удовольствие подойти и прижаться к ней. Точно на линии прицела ее мужа, которому была видна часть кухни.

— А что ты мне дашь, если я его отвяжу? — слащавым тоном поинтересовался Рафаэль.

— Способ, как избежать заграждений, — раздался спокойный голос у него за спиной.

Рафаэль улыбнулся, запустил руку в волосы Сандры и только потом наконец развернулся, медленно двинулся в столовую и навис над Патриком:

— Это ты мне, папочка?

Он присел и раздавил окурок о его ботинок:

— Так что ты сказал?

— У меня есть кое-что, что может позволить вам с ошеломляющей легкостью обойти все кордоны. Потому что они еще стоят — на всякий случай, если вы не в курсе. Я проезжал один из них прошлой ночью, когда возвращался домой.

— Интересно. Полагаю, ты говоришь о радио на частоте полиции, верно? Потому что если ты об этом, то такая штуковина уже и без тебя есть в моей тачке… Сожалею, папочка, но ты проиграл! Но у тебя есть право сыграть еще разок! Попозже.

Рафаэль поднялся и сокрушенно покачал головой. Он уже развернулся, решив позволить себе еще чашку кофе, когда коп вдруг снова заговорил:

— У вас нет воображения.

Рафаэль опять развернулся к Патрику.

— Речь идет не об обыкновенном гражданском диапазоне[910]. А кое о чем более эффективном. Что позволит вам совершенно спокойно проехать через всю Францию. Потому что, напомню вам, в настоящее время вы в этой стране являетесь человеком, привлекающим наибольшее внимание.

Рафаэль скрестил руки на груди:

— Продолжай, папочка, уж больно ты интересно рассказываешь. Но тебе придется сообщить мне об этом побольше…

— Отвяжите меня, разрешите вместе с вами выпить кофе, и я скажу все, что вы захотите знать.

— Чтобы ты разговорился, мне совершенно не обязательно тебя отвязывать. К тому же рукояткой кольта я могу обрабатывать твою рожу до тех пор, пока у тебя не развяжется язык.

— Это верно. Но вы потратите много времени и сил. К тому же ничто не гарантирует того, что под пыткой я расколюсь.

— Под пыткой все становятся разговорчивыми, — вздохнул Рафаэль.

— Но только не вы, верно? Не такой человек, как вы, Рафаэль. Знаете, в моем распоряжении имеются сведения обо всех полицейских методах… Вам уже случалось под пыткой выдать сообщника?

— За кого ты меня принимаешь?

— Так я и думал. Я и сам такой же, как вы.

— Ты — такой же, как я? — осклабился Рафаэль. — Протри очки, папочка! Срочно.

И он вернулся за стол, к Вильяму.

— А что, если вам стать копами? — внезапно предложил Патрик.

Глава 24

Она знает, что сейчас светло.

Благодаря выбивающемуся из щели над ставнями тонюсенькому лучику. Но этот слабый свет не позволяет ей разглядеть место, в котором она находится.

Она знает, что еще жива.

Хорошо это или плохо? Вот этого она не знает.

Она знает, что ей холодно.

В этой черной дыре, где ничто не позволяет надеяться на тепло.

У нее стучат зубы, мышцы содрогаются и сжимаются через равные интервалы времени.

Она знает, что не одна.

Она слышит, как вертится Орели, как она сучит ногами по полу или по стене.

Наверняка пытается освободиться от своих пут.

Если бы только они могли разговаривать или хотя бы видеть друг друга. Если бы только…

Но нет, они вдвоем разделяют одно одиночество. Один беспредельный ужас. Каждая.

Светло.

Сейчас он вернется. Чтобы прикончить их или, того хуже, истязать.

Ни один звук не проникает сквозь плотную стену их каменного мешка.

Джессика знает, что в логове чудовища у них нет иного выбора, как ждать своей очереди.

Ждать своего наказания, даже если оно незаслуженно.

Глава 25

С помощью своего верного выкидного ножа Рафаэль принялся резать скотч, сковывающий Патрика. Работа ему предстояла долгая — этой ночью он очень постарался, чтобы не сказать переусердствовал, перетягивая его клейкой лентой. В конце концов хозяин дома обрел свободу движений.

— Спасибо, — сказал он.

— Ну валяй, рожай, папочка.

— Вы позволите мне сперва сходить в туалет? Я не смогу долго терпеть.

Рафаэль кивнул:

— Я тебя провожу…

Патрик ухватился за стол и под немного встревоженным взглядом Сандры пошевелил ногами. За этим последовало растягивание рук.

Что-то вроде утренней гимнастики.

— В моем возрасте не так-то просто, — извинился он.

— Давай пошевеливайся! — приказал налетчик, закатив глаза.

Хозяин отправился в туалет, Рафаэль — за ним. Патрик поспешно опорожнил мочевой пузырь, после чего оба мужчины вернулись в кухню и вместе с Вильямом уселись за стол.

— Подай своему мужу завтрак, — разрешил Рафаэль.

— Еще раз спасибо!

Кончай вылизывать мои сапоги, папочка. В конце концов, надоело.

— Теперь я тебя слушаю. Ты предлагаешь сделать из нас копов, я тебя правильно понял?

— Совершенно верно.

Сандра поставила перед мужем кружку кофе с молоком и два тоста с маслом. Патрик не только не подумал поблагодарить ее, но даже не удостоил взглядом.

— Рядом с домом есть пристройка, куда я сваливаю всякую всячину…

Рафаэль закурил и заказал своей любимой официантке еще кофе.

Забавно, но вот он не забыл поблагодарить ее.

— Полагаю, вы не смогли проникнуть туда, — продолжал Патрик. — У нас всего один ключ, и он на моей связке.

— Давай покороче… Ты уже начинаешь мне надоедать. Так что скоро опять пойдешь в угол.

Патрик прокашлялся.

— Я могу обеспечить вас двумя полными комплектами полицейского обмундирования: один — рядового стража правопорядка, другой — командира жандармского отделения. Обращаю ваше внимание на слово полными… Брюки, мундиры, нашивки, «хольстеры»… И даже наручники. — Патрик взглянул на босые ноги Вильяма. — У вас есть черные ботинки?

— Есть, — подтвердил молодой человек. — Продолжай.

— Итак, две полные формы. С «зиг-зауэрами», которые тоже входят в комплект. Очень кстати у меня в шкафу имеется по крайней мере одна форма большого размера. К тому же, если у вас есть паспортные фотографии, мы можем изготовить трехцветные удостоверения.

— Супер! — воскликнул Рафаэль. — Два копа при полном обмундировании в «ауди» не привлекут внимания. Нам предстоит покрыть не меньше десяти километров, рискуя быть схваченными как полные идиоты!

— Пожалуйста, дайте договорить, — заискивающим тоном попросил Патрик. — У меня также есть все необходимое, чтобы превратить белую машину в оттрафареченный полицейский автомобиль: ленты, эмблемы, мигалка. Даже номерные знаки.

— Ты шутишь? — удивился Рафаэль.

— Ни в коем случае.

Братья озадаченно переглянулись, а Патрик принялся за тосты.

— И где же ты взял все это снаряжение? — с подозрением продолжил расспросы Рафаэль.

— Это долгая история, — вздохнул жандарм. — Впрочем, признаюсь вам: это не должно было попасть ко мне. Военные трофеи… Конфисковано у людей вашего склада.

— Только вот наша тачка, даже замаскированная, никак не может сойти за автомобиль копов, — заметил Вильям.

— Ваша — нет, — согласился Патрик. — Зато моя — да. Это белый «Пежо-308».

— Ну и где же эта машинка?

— Во втором гараже. В том, рядом с которым вы должны были, я предполагаю, поставить свой автомобиль. Вдобавок она только что прошла техосмотр. Вы редкостные счастливчики!

Патрик с отвратительным хлюпаньем втянул кофе; Вильям скривился:

— Ну?

Братья снова переглянулись. И обменялись заговорщицкими улыбками.

— Это могло бы нас очень заинтересовать, папочка!

— Я так и знал.

— А можно спросить, почему ты нам это предлагаешь?

— Чтобы вы как можно скорее уехали из моего дома, не причинив нам никакого зла. Вот почему. И, кроме того…

Он вытер рот салфеткой, тщательно сложил ее вшестеро и положил возле кружки.

— Что — кроме того? — Рафаэль потерял терпение.

— И, кроме того, мне кажется, что это заслуживает кое-чего… Единственный налет, о котором я слышал за последнее время, был совершен на Вандомской площади. Так что я догадываюсь, что вы располагаете довольно соблазнительной добычей.

— Постой-ка… Мне снится или ты только что сказал, что хочешь, чтобы мы с тобой поделились?

— Всякий риск заслуживает награды, разве нет?

Рафаэль недобро улыбнулся ему.

Да я тебя сырым сожру, папочка.

— Сожалею, но ты ничего не получишь. Ни цента. В любом случае я ума не приложу, что бы ты мог с этим сделать. Мы не пачки банкнот увели, а драгоценности, каждая из которых стоит от трехсот тысяч до трех миллионов евро. Ты не сможешь втюхать такие вещички местному ювелиру, если ты въезжаешь, о чем я.

— Разумеется… Но возможно, у вас есть немного наличных денег?

Улыбка исчезла с лица Рафаэля. Медленно.

— Слушай меня внимательно: я обдумаю твое предложение. Но единственное, что ты получишь взамен, — это то, что, когда мы уедем, вы еще будете целы: и ты, и твоя жена. И ничего больше. Потому что я мог бы забрать твою тачку, твои полицейские формы, прострелить вам башку и закопать вас в вашем же саду. Что ты на это скажешь?

— Мы совершенно согласны, — поспешно вмешалась Сандра. — Нам не нужны ваши деньги или драгоценности по три миллиона евро. Только оставьте нас в покое.

— Видал, — буркнул Рафаэль, — твоя девчонка благоразумнее тебя, папочка…

— Конечно. Но попытаться стоило, ведь верно? — с загадочной улыбкой ответил Патрик.

* * *

Рафаэль толкнул дверь ванной, перед которой дежурил уже добрых пятнадцать минут.

— Закончила?

Кристель сидела на табурете. Одетая. Вперив глаза в пустоту.

— Ты закончила? — повторил Рафаэль.

— Да.

— Тогда шевели задницей.

Она не шелохнулась, даже не моргнула. Соляной столб, чей тонкий профиль изящно вырисовывался в пыльном свете.

— Тебе помочь?

— Почему ты меня не убил?

Рафаэль вздохнул:

— Поторапливайся.

— Почему ты меня не убил? — снова повторила Кристель.

— Потому что он никогда не убьет женщину, — раздался ответ от двери в ванную.

Рафаэль обернулся к Сандре:

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Мне нужно дезинфицирующее средство, которое находится в шкафу… Для твоего брата.

Сандра проникла в помещение так тихо, как будто опасалась кого-то потревожить. Схватила непочатый флакон антисептика и сразу же вышла. Кристель следила за ней взглядом. Будто лазерным прицелом пушки с запасом патронов.

— Ты должен был убить меня, хоть я и женщина, — прошептала она, едва оставшись с ним наедине.

— Без всякого сомнения, — с судорожной улыбкой ответил Рафаэль. — А пока вставай.

Пристально глянув в стальные зрачки налетчика, она наконец повиновалась.

— Что ты со мной собираешься сделать?

— Увидишь, когда придет время.

— В любом случае я не знаю, как я теперь без Фреда…

— Об этом надо было думать до того, как вы решили меня надрать. А теперь уже немного поздновато.

— Мы не хотели застрять здесь, вот и все. Фред пытался сказать тебе об этом, но ты ведь его не слушал…

— Идем вниз, — приказал Рафаэль. — Перекусишь, выпьешь кофе, и я снова приклею тебя к креслу.

— И вообще, все из-за этой твари!..

Ее монотонный голос вдруг изменился. Чтобы зазвучать с искренней ненавистью.

— Что ты плетешь?

— Фред рассказал мне, как ты застал их в спальне. Ты решил, что он хочет ее изнасиловать, но…

— Я вообще ничего не решал, — возразил Рафаэль. — Я всего лишь констатировал очевидное.

Этот разговор уже начинал выводить его из себя. Он схватил Кристель за руку и силой вытащил в коридор.

— Он рассказал мне, что она сама на него бросилась, а потом принялась орать! Он бы никогда…

— Замолчи! — отрезал Рафаэль, толкнув ее к лестнице.

— Она с самого начала старалась разобщить нас. На следующий день после нашего приезда она призналась мне, что подслушала, как ты сказал Вилли, что собираешься от нас избавиться. Чтобы не отдавать нам нашей доли.

Рафаэль замер:

— Это еще что за чушь?

— Она поклялась мне, что ты говорил это своему брату ночью, а она услышала. Я передала Фреду. Вот почему он решил делать ноги. Он думал, что ты нас прикончишь.

Рафаэлем овладела глухая ярость. Которая из двоих лжет? Как ни странно, но он был склонен поверить Кристель. Потому что знал за Сандрой способность к подобному манипулированию.

— Если бы она мне этого не сказала, мы бы никогда не попытались обмануть тебя. Все из-за нее… Фред мертв из-за нее! Не из-за тебя.

Рафаэль со странным выражением смотрел на Кристель с желанием столкнуть ее с лестницы, чтобы она сломала себе шею. И заткнулась. Навсегда.

Желанием обнять ее. Чтобы утешить в потере ее мужчины.

— Сегодня ночью мы уезжаем, — неожиданно признался он. — На тачке копа.

— А я?

— Оставлю тебе свою «ауди» и немного бабок. И я больше никогда даже слышать о тебе не хочу.

Он схватил ее за плечи и посмотрел ей прямо в глаза:

— Я дарю тебе шанс, Крис… Так что не сдавай меня копам. Иначе, клянусь, я найду тебя и заставлю заплатить по полной. И даже если я окажусь в тюряге, ты не будешь в безопасности…

— Я тебя никогда не выдам. В любом случае я даже не знаю, где вы будете скрываться…

— Точно.

— И не знаю, где буду скрываться я.

— Тебя нет в картотеке, — напомнил ей Рафаэль. — Если сумеешь справиться, ты выкрутишься.

— Возьми меня с собой! — внезапно взмолилась она.

— Не может быть и речи. Ты мне не нужна.

Она попробовала приблизиться к нему, он удержал ее на расстоянии:

— Между нами труп Фреда. Не забывай об этом.

Она потупилась, он отпустил ее:

— А теперь спускаемся.

Она пошла вперед, но вдруг обернулась:

— Спасибо, Рафаэль. Ты мог бы меня убить, я знаю.

Он промолчал и зна́ком велел ей спускаться.

11:10

Теперь Кристель не привязана к креслу. Она вновь заняла свое место в банде. Или почти. Разве что у нее нет оружия и она сидит в своем углу, обдумывая неистовое желание убийства.

Убить Сандру. Задушить ее, размозжить ей голову о стену. Зарезать, как скотину.

Или убить ее мужа. Пусть испытает такие же муки, как она.

Вильям, убрав «беретту» под подушку, снова улегся на диван. Боль вернулась, а вместе с ней и усталость. Ему непременно надо быть готовым к отъезду. Брат и так уже многим рискнул. Ради него, ради спасения его жизни.

Хотя уже мог бы быть далеко. Обменять их неудобную добычу на чемодан банкнот и покинуть страну.

Он мог бы уже быть далеко, не обагрив кровью Фреда своих рук. И своей совести.

Но нет, он здесь…

…Стоит на пороге, курит и вбирает в себя хоть немного этого невероятно чистого воздуха.

Туман едва рассеялся. Ему нравятся здешние медленные утра.

Рафаэль вернулся в дом, где царила гнетущая тишина. Схватив куртку Патрика, он обшарил карманы и наконец обнаружил связку ключей.

— Я загляну в кладовку, а ты пойдешь со мной, — сказал он Сандре.

В ее глазах разгорелась тревога.

— С вами пойду я, — заявил Патрик, вставая со скамьи.

Рафаэль бросил на него убийственный взгляд:

— С каких это пор ты раздаешь здесь приказы?

— Это не приказ. Просто Сандра никогда туда даже не заглядывала. Так что она не знает, где находятся формы.

— Я прекрасно и сам их найду.

— Не думаю. Там пять комнат. Набитых коробками и разным барахлом. Вам потребуется целый день, чтобы найти то, что вы ищете. Да еще если повезет!

Рафаэль изо всех сил старался сдерживаться. Этот тип определенно чертовски действовал ему на нервы.

— Тогда все просто, папочка: ты говоришь мне, в какой комнате и в какой коробке я могу найти свое счастье. И поскорее.

— Проблема в том, что я и сам не слишком хорошо помню.

— Ты надо мной издеваешься?

— Нет, уверяю вас. Только прошу вас, не нервничайте… Я знаю, как выглядят нужные нам коробки. Но уже не точно помню, куда их поставил… Прошло два или три года, с тех пор я столько всего туда навалил.

— О’кей, — уступил Рафаэль. — Пойдешь со мной… Вилли, поручаю тебе Сандру. Хочешь, чтобы я ее связал?

— Нет, все в порядке, — заверил его молодой человек. — Не беспокойся.

— Я тоже пойду с вами, — неожиданно решила Кристель.

— Даже не думай!

Она положила ладонь на его руку.

— Я не уверена в этом типе, — вполголоса объяснила молодая женщина. — Он псих.

Рафаэль бросил ей презрительную улыбку:

— А ты, что ли, хочешь быть моим телохранителем? Оставайся здесь и заткнись.

Глава 26

По субботам Джессика обычно просыпалась немного позже.

К восьми часам отец отвозил ее в находящуюся поблизости музыкальную школу на урок сольфеджио, за которым следовало занятие по фортепиано.

А что она будет делать сегодня? Да и спала ли она?

И жива ли еще?

Ты не имеешь права так думать, упрекает себя Лоранс Дюрье. Она жива, я чувствую, я знаю. Иначе сейчас я тоже уже умерла бы.

В растерянности сидя в кухне перед остывшим кофе с осунувшимся от тревоги и бессонницы лицом, мать бесконечно перебирала в уме вопросы без ответов.

Стоя на краю пропасти, на вершине головокружительного утеса.

Где ты, моя дорогая? Где ты, мой ангел? Ты уехала по своей воле? Мы сделали что-то не так?

Позвонишь ли ты сегодня? Вернешься ли ко мне? Войдешь ли в эту дверь и крикнешь: «Мама, это я! Я вернулась…»

Лоранс Дюрье встала возле окна. Сад и улица тихи. Пустынны.

Тогда она задумалась о малышке Орели. Тоже пропавшей.

Может, это она уговорила Джесси бежать вместе с ней?

Если это так, когда они найдут девочек, надо будет разлучить их. Избавить свою дочь от ее дурного влияния…

Вдруг Лоранс услышала, как открылась, а потом захлопнулась входная дверь; в долю секунды где-то у нее в животе вспыхнула надежда, поднялась к голове, подобно оргазму.

От переполняющей ее огромной радости она едва не задохнулась.

Она обернулась и наткнулась взглядом на осунувшееся лицо мужа.

Их глаза тотчас же затопили слезы.

Где ты, моя любимая?

Я здесь.

Папа, мама… Я здесь!

На помощь!

Почему за мной никто не приходит?

Потому что никто не может знать, что ты здесь.

Это просто. Это жестоко.

Сперва ты будешь страдать, наверняка долго.

А потом ты умрешь.

Это просто жестоко.

Это твоя участь. Каждому свое.

Тебе не повезло, вот и все. Ты поставила не на счастливое число.

Впрочем, я тоже.

Я представляю, как ты говоришь сама с собой… Все лучше, чем эта невыносимая тишина, которая великолепно сочетается с чудовищным страхом.

С тем самым, что опорожнил твой кишечник и мочевой пузырь к тебе в джинсы.

С тем самым, который мешает твоим глазам закрыться, твоим мышцам расслабиться — пусть даже на краткое мгновение.

С тем, что будет неустанно преследовать тебя. Все то время, которое тебе осталось жить, или… Остаток твоей жизни, если ты когда-нибудь выберешься. Потому что — кто может знать…

Как нескончаемый кошмар, который только начинается.

Ради тебя я надеюсь, что он тебя убьет. Что не позволит тебе агонизировать всю жизнь.

Как он поступил со мной.

Орели не сводит глаз с тонкой полоски света.

С единственного ориентира, за который она цепляется. Здесь, посреди ничего.

Я не умру. Я не могу умереть.

Это невозможно.

Кто-нибудь придет. Освободить меня. Освободить нас, меня и Джесси.

Ее сухие глаза воспалились из-за того, что непрестанно смотрят на эту простую светящуюся черту.

Кто-нибудь придет. О нас не могут забыть. Не так скоро.

Мы не можем умереть.

Я не могу. Я слишком молода, чтобы сдохнуть. Мне еще так много предстоит сделать. Увидеть, прожить.

Орели распевает во все горло, даже если услышать может только она.

Она поет, потому что нет никого, кого она могла бы позвать на помощь.

Ни отца, ни матери.

Too young to die, baby…

Глава 27

— Начнем с того, что посмотрим твою колымагу.

Патрик сунул руки в карманы своих бежевых вельветовых штанов и направился к гаражам. Сначала он отпер тот, где стоял «ауди», как будто ему было интересно увидеть, на какой машине прибыли его неудобные гости.

— Тебе понравилась моя тачка? — веселился Рафаэль. — Сожалею, но я уже пообещал ее кое-кому.

— Я смотрю не на вашу машину… Что там, под брезентом?

— Не делай из меня дурака, папочка. Я только что слышал, как Сандра объяснила тебе, что это.

— Вы оставили его труп здесь?

По затылку Рафаэля пробежали мурашки.

— А ты бы предпочел, чтобы я устроил его в твоей койке?

— Э-э-э… И что вы рассчитываете с ним сделать?

— Оставлю тебе на память. Тебе подобные будут в восторге, когда обнаружат его, ведь они так давно старались задержать этого парня…

У него сжалось горло, он подтолкнул Патрика к следующему боксу:

— Открывай.

Жандарм поднял массивные алюминиевые ворота; сверкнул радиатор «Пежо-308».

— Желаете испробовать?

— Нет, не сейчас. Я просто хотел удостовериться, что ты не вешаешь мне лапшу на уши. В ней и правда нет ничего особенного… По крайней мере, на этом тракторе я не рискую превысить скорость!

— Она отлично бегает, — возразил Патрик, — это хорошая машина.

— Ну да, папочка. Давай теперь двинем в другую сторону… Шевелись.

Они снова прошли мимо фермы. В окне Рафаэль заметил Кристель. Даже сквозь стекло в ее взгляде было что-то завораживающее. Во всяком случае, тревожащее.

Они подошли к небольшой пристройке, возле которой был припаркован фургончик. Тоже белый.

— Ишь ты, скажи-ка, сколько же у тебя тачек?

— Пикап и «триста восьмая».

— Плюс «кашкай» Сандры!.. Копам что, жалованье повысили?

— Возможность жить достойно в основном дает нам то, что зарабатывает Сандра, — скромно признал Патрик.

Как можно терпеть, что тебя содержит баба? — задумался Рафаэль.

— Понял. Вперед.

Пока Патрик отпирал дверь, Рафаэль заметил в грязи, прямо возле порога, какие-то следы:

— Выходит, ты уже наведывался сюда ночью?

— Надо же, а вы наблюдательны; из вас бы получился хороший коп!

— Ты меня провоцируешь или что?

— Вовсе нет. Я действительно приходил сюда ночью. Вытащил кое-что из фургона и закинул внутрь. У меня досадная склонность подбирать все, что плохо лежит! Настоящая мания…

Занятно, подумал Рафаэль. Он возвращается домой в три часа ночи и успевает разгрузить свой фургон? Первостатейный маньяк!

Они оказались в узком и темном коридоре. Миновали какую-то дверь и двинулись дальше.

Вправо, в сторону другой двери, в глубине.

Жандарм в темноте с трудом подбирал ключ, Рафаэль не спускал с него глаз. При этом Патрик бесшабашно насвистывал, что еще больше бесило налетчика, которому такая развязность действовала на нервы. Это уж слишком. Не задумал ли он какого-то подвоха?

Только попробуй, папочка… И клянусь, что я оплачу тебе билет в рай для копов…

А если у него здесь заперта какая-нибудь собачка?.. Вроде разъяренного питбуля?

Смешно, я бы услышал, как он лает. Расслабься, Раф! Это всего лишь садовый карлик, не способный обидеть даже муху.

Однако он все-таки положил ладонь на рукоятку своего «дабл игла» — на всякий случай.

В конце концов Патрик отпер дверь, ведущую в помещение без окон. И первым вошел туда. Рафаэль остался на пороге.

— Я ищу свет, — пояснил Патрик. — Предупреждаю вас: вы будете удивлены беспорядком!

Загорелась лампочка. Рафаэлю понадобилось несколько долей секунды, чтобы осознать, что находится у него перед глазами.

Да, он был удивлен. Даже больше.

На полу лежали две девушки, совсем молоденькие. Связанные скотчем и с залепленными той же клейкой лентой ртами. Которые бросали на него испуганные взгляды.

Рафаэль открыл было рот, да так и остался, парализованный изумлением. И ужасом.

На секунду дольше, чем следовало.

— Но что это за…

Прежде чем нажать на выключатель, Патрик схватил бейсбольную биту, всегда прислоненную к стене справа от входа.

Готовую к употреблению.

Рафаэль не успел отпрянуть или увернуться. И, получив с размаху битой по лицу, отступил, стукнулся затылком о стену и упал.

Еще в сознании он попытался достать оружие. Но на его руку обрушился второй удар, раздробив ему несколько пальцев. Он взвыл от боли и сжался в комок, словно бы стремясь спрятаться под воображаемым панцирем.

А затем получил битой по черепу: зубы ударились друг о друга и раскрошились. Рафаэль откатился в сторону, и тут бита раздробила ему плечо.

Патрик бил с неожиданной для своего телосложения силой.

— Нравится, сукин сын? Папочка задаст тебе урок, который ты не скоро забудешь!

Рафаэль не шевелится. Глаза у него еще открыты, лампочка под потолком светит ослепительным алым светом. Сколько зловредных насекомых гудит в этом помещении. Затем какая-то вспышка превращает их в дымку, у него над головой появляется огромный расплавленный шар — что-то вроде чудовищного солнца, которое вот-вот свалится и расплющится об него.

Рафаэль что-то простонал. Патрику показалось: «Вильям». Он склонился над своей жертвой и улыбнулся:

— Я займусь твоим дурачком-братцем… Положись на меня.

Массивная деревянная дубина опять принялась за работу, обрушиваясь на Рафаэля все снова и снова, подобно вечному бичу.

Он уже даже не мог кричать. Он молча терпел.

Прежде чем закрыться, его глаза встретились с другими, голубыми, полными ужаса.

С глазами молодой девушки, которая тоже ждала своей очереди.

Патрик трудился. Спокойно и методично.

Пока наконец в его взгляде не появилось нечто жуткое.

Он продолжал упорствовать. Пока Рафаэль не умер.

Патрик пнул его ногой под ребра, чтобы убедиться, что он действительно умер. А затем обратил взгляд на девушек:

— Ну что, голу́бки мои? Вам было одиноко? Теперь у вас есть компания. Симпатичный труп исключительно для вас двоих! Не беспокойтесь, я про вас не забыл… Я знаю, что вам не терпится, но мне надо уладить одну проблему, а потом я сразу вернусь к вам… До скорого, красавицы!

И тут он заметил, что по джинсам Орели расплывается темное пятно. Прямо между ляжками. Девочка задрожала с головы до ног.

Прежде она еще могла терпеть. Пока не увидела, как ее мучитель с невероятным наслаждением истязает человека.

Патрик расхохотался, подхватил кольт налетчика и, прежде чем сунуть его в карман куртки, проверил, заряжено ли оружие.

— Отличная пушка! — прошептал он. — У тебя был хороший вкус, Раф!

Потом он выключил свет, запер дверь на два оборота и, насвистывая любимый мотивчик, вышел в коридор.

Вот видишь, Рафаэль, ты ошибся.

Я не такая, как все женщины.

Ранимая, хрупкая или беззащитная.

Скорей, я чудовище, выросшее в преисподней в тени своего хозяина и вскормленное человеческой плотью.

Вилли, 4 года

По пустырю с криком бежит маленький мальчик.

Его преследует молодой человек с палкой в руке:

— Сейчас я до тебя доберусь, дурачок!

Мальчик продолжает бежать и кричать.

Он делает вид, что ему страшно, он громко хохочет. Он оборачивается, строит рожицу старшему брату, останавливается всего на секунду, чтобы поддразнить его, прежде чем снова пуститься в галоп.

Рафаэль сдерживается, чтобы дать Вильяму вырваться вперед.

В конце концов он нагоняет его, обхватывает за пояс и, что-то выкрикивая наигранно страшным голосом, поднимает в воздух:

— Ага! Поймал!

Вильям задыхается в безумном смехе, от которого у него на глазах выступают слезы.

Посреди пустыря, под сенью бетонных свай, маленький четырехлетний Вильям играет со своим старшим братом в жандарма и вора.

Вильям всегда вор, а Рафаэль — жандарм.

— Пошли домой?

— Нет! Только не прямо сейчас, Рафаэль.

Сидя на плечах брата, Вильям смотрит на мир сверху. Как будто он его хозяин.

Никто никогда не сможет причинить ему зла. Потому что рядом с ним Рафаэль. Потому что он классный, он силач.

Это все знают.

Рафаэль, который совсем недавно исчез на несколько месяцев.

«Твой брат отправился в путешествие», — сказала тогда мама.

Несколько раз Вильям видел, что она плачет. Наверняка она скучала по его старшему брату.

Но сегодня Рафаэль вернулся. Теперь Вильям может каждый вечер спокойно засыпать после того, как мама его поцелует.

В уверенности, что больше с ними не приключится никакой беды.

Потому что рядом Рафаэль.

И потому что Вильям думает, что брат больше никогда не уйдет.

Глава 28

Тьма вернулась, тишина тоже. После этих ужасающих картин и звуков.

Сначала звук шагов. Он возвращается, он пришел! Истязать меня, истязать нас… Или убить меня, убить нас.

Потом звук поворачивающегося в замке ключа.

Ну вот, он здесь. Входит. Спасите, на помощь! Мама…

Включается свет, впрыскивая яд под веки.

Какой-то мужчина, незнакомец. Высокий, огромный. Рядом с похитителем.

У него удивленный вид.

Нет, они не сообщники, это можно прочесть по его глазам.

Голубым, как и у меня.

Он не видит приближающейся опасности. А ведь я закричала под скотчем. Изо всех сил.

Все происходит быстро, очень быстро.

Деревянная бита, которая обрушивается на него. Снова и снова. Которая перебивает ему кости, рвет плоть. С таким отвратительным звуком. Который я никогда не забуду.

Мужчина — тот, высокий — падает. Он кричит, потом стонет, потом молчит.

Кровь заливает его глаза.

Голубые, как у меня. А может, серые.

Его тело, извивающееся от боли, а потом уже не реагирующее. Принимающее удары, даже не защищаясь от них.

И монстр, который улыбается. Смеется. И обещает очень скоро вернуться.

Каждому свой черед.

Кто станет следующей жертвой?

Я или Орели?

Сжальтесь, прошу вас. Умоляю, только не я.

Хотя я люблю Оре. Клянусь вам, я ее люблю.

Но сделайте так, чтобы это была она. И чтобы он насытился…

Сжальтесь.

* * *

Патрик приоткрыл дверь и осмотрелся. Путь был свободен, он запер подсобку.

Здесь хорошо бы не промахнуться. Он избавился от самого опасного противника, парень и девица будут легкой добычей. Вроде десерта после основного блюда.

Мускулатура тут не главное. Гораздо полезнее сверхразвитые мозги.

Гораздо более действенно, а, Раф? Что скажешь?

Приближаясь к дому, он тихонько насвистывал.

Полицейские формы, мигалка… Он вполголоса хихикнул. А почему бы не частный борт, который доставит тебя прямиком на Карибы, идиот несчастный? Ну что он за кретин, этот налетчик… Готов схавать все, что угодно.

А я-то, ведь гениальная мысль! Я бог!

Да и обе пленницы устроили ему ожидаемое развлечение. Которое на секунду парализовало злоумышленника.

Эффект неожиданности — грозное оружие.

Ну вот, он дошел до угла дома. Вторая фаза его плана была готова. Сам он тоже.

Патрик толкнул входную дверь ногой: руки были нагружены старой темной одеждой, которая почти загораживала его лицо. А главное, великолепно скрывала «дабл игл».

Вильям лежал на диване, Кристель сидела в кресле, Сандра — на скамье. Все взгляды мгновенно обратились к нему.

— Где мой брат? — вставая с дивана, спросил Вильям.

У него в руке нет оружия — Патрик сразу это заметил.

Роковая ошибка.

— Там, позади меня. Думаю, докуривает свою сигарету.

Он положил груду сковывающего его тряпья на стол.

Хитрый прием — ловкий, стремительный. Вильям вытаращил глаза: на него был направлен кольт.

А он даже не понял, как это произошло.

— Не двигаться.

Оцепеневший Вилли покосился на ствол: хуже всего было не то, что он стал мишенью. Хуже всего не знать, что случилось с Рафаэлем.

Патрик, не сводя глаз с молодого налетчика, подошел ближе.

— Что ты сделал с Рафаэлем? — выкрикнул Вильям.

— Ему стало дурно… Спокойно, парень. Где твой пистолет?

Кристель начала едва заметно медленно приподниматься с кресла.

— Там, — кивнул Вильям в сторону дивана.

— Подними руки! — приказал Патрик. — Выше… Еще выше!

Вильям повиновался, даже несмотря на то, что левая рука с трудом его слушалась.

— Сандра, чего ты ждешь, любимая, чтобы взять его оружие и передать мне?

Его до сих пор пребывавшая в оцепенении жена как будто наконец очнулась. Она сходила за «береттой», передала ее мужу и в ожидании дальнейших распоряжений отступила в сторону.

Патрик с легкой издевательской улыбкой наблюдал за Вильямом.

— На колени, руки за голову.

Молодой человек попытался исполнить приказание. Однако мешала невыносимая боль в правой ноге.

— Или ты встанешь на колени, или я тебя прикончу, — пригрозил Патрик.

Превозмогая боль, Вилли встал на колени, от боли у него на глазах выступили слезы.

— Похоже, дела у тебя и впрямь неважнецкие… Но худшее, как я полагаю, у тебя в башке. Ты наверняка гадаешь, что приключилось с твоим старшим братцем, верно?

— Что ты с ним сделал, сукин сын?

— Я знаю, о чем ты сейчас размышляешь… Ты думаешь: «Этот тип — жандарм, он не может вот так запросто кого-то пристрелить!» Только вот у меня для тебя припасена сенсационная новость: я такой же жандарм, как ты — мальчик из церковного хора!

И пока Вильям изо всех сил старался сдержать слезы, Патрик принялся хохотать.

— Но фотография… Я видел твою фотографию в альбоме! — с яростью вспомнил молодой человек.

— Фотографию? Ах ту, где я в форме… После военной службы меня зачислили резервистом в жандармерию, — пояснил папочка, и в его голосе прозвучала ностальгическая нота.

Кристель удалось оторвать ягодицы от кресла, и теперь она была готова к прыжку. Просто дожидалась благоприятного момента.

Однако ее маленькая хитрость не ускользнула от обостренных чувств Патрика. В тот самый миг, когда она перешла в наступление, он развернул ствол и нажал на спусковой крючок.

Без малейшего колебания.

Оглушительный выстрел, звериный вой. Пантера рухнула прямо рядом с Вильямом, который почти поймал ее в объятия:

— Крис!

— Брось ее, — приказал Патрик. — держи руки за головой.

Молодая женщина извивалась от боли. Патрик стрелял не наугад. Только чтобы нейтрализовать ее, но не убивать. Пока.

Он только раздробил ей колено, мгновенно выведя ее из строя.

Сандра прижала ладонь ко рту, как будто хотела удержать собственный крик.

— Точный выстрел, а? Я не собирался ее укокошить, это было бы ни к чему, как ты думаешь?

Вилли оторопело смотрел на испускающую жалобные стоны молодую женщину. Потом перевел глаза на того, кто держал в руке оружие.

— Вы убили моего брата? — дрожащим голосом спросил он.

Патрик уселся на скамью возле стола и скрестил ноги:

— А ты как думаешь? Или ты предполагаешь, что иначе он согласился бы передать мне свою пушку?

У молодого человека задрожали губы.

— Похоже, большой мальчик сейчас разревется!

Нет, Вилли не плакал. У него просто перехватило дыхание.

— Однако, поскольку мне следовало вести себя тихо, я не мог выстрелить в твоего тупого братца. Так что он принял гораздо более медленную смерть… Тебе ведь известно, что он тупица? Ну то есть был тупицей… теперь, я думаю, даже тебе придется согласиться, что это так!

Вильям дрожал все сильнее и сильнее. Он колебался. Подняться с колен. Наброситься на негодяя. И получить пулю прежде, чем успеет встать, — это он понимал. Но теперь ничто уже не имеет значения. Теперь, когда Рафа больше нет рядом, теперь, когда его жизнь уже не имеет смысла.

Однако боль приковала его к полу.

Он больше не увидит брата — это лишало его сил надежнее, чем любое оружие.

— Я забил его до смерти, — бесцветным голосом сообщил психопат. — Это заняло некоторое время.

— Сейчас я прикончу тебя, — выдохнул Вильям.

— Неужели, да что ты говоришь? И как же?

Молодой человек закрыл глаза. Это конец. Теперь он надеялся только на одно: что этот тип сейчас казнит его. Пустит ему пулю в голову. Убьет его.

Потому что ему действительно было очень больно. Умереть.

Только вот это совсем не то, чего хотел бы Рафаэль.

Он бы хотел, чтобы младший брат выжил.

Он бы хотел мести.

Взгляды Вильяма и Кристель встретились.

Она терпела страшные муки.

Связанная, как и он, с руками за спиной.

Как и он, сидящая на полу возле дивана.

Сандра только что связала их под присмотром мужа. Который смог наконец положить оружие на стол. Все под контролем. Он и впрямь лучший.

— Детка, пожалуйста, заткни рот этой полоумной. Чтобы я больше не слышал ее надоедливых стонов. Меня это утомляет…

Сандра снова взяла рулон скотча и наклеила кусок Кристель на губы.

И теперь ждала, покачивая руками. Она упорно смотрела в пол, стараясь не встретиться взглядом с Вильямом.

— Сандра?

Она едва заметно вздрогнула и обернулась к мужу:

— Да?

— Ну и чего ты ждешь, чтобы подойти и поцеловать папочку?

Глава 2912:30

Время обеда.

Для сидящих в кухне за столом Патрика и Сандры, которые не перемолвились ни словом.

Кристель получила право на жгут, наспех наложенный ветеринаром, — намотанный вокруг ее раздробленной коленной чашечки белый бинт, теперь уже ставший красным.

У нее на лбу выступили капельки пота, глаза чудовищно запали от боли.

— Ты держишься? — шепотом спросил Вильям.

Чтобы успокоить его, она дважды моргнула, в ответ юноша послал ей улыбку, в которой сквозило отчаяние.

— Я знаю, что значит получить пулю… Я знаю, что это так больно, что хочется сдохнуть… Держись, обещаю тебе: я сделаю все, что смогу, чтобы вытащить нас отсюда.

На сей раз в глазах Кристель отразилось уныние: как в это можно поверить, хотя бы на мгновение?

Они, считавшие себя волками в овчарне, вдруг стали беззащитными ягнятами.

— Я вот размышляю, почему этот негодяй нас не прикончил… И если он не жандарм, то кто он, твою мать?

Вильям услышал какой-то звук и поднял голову: прямо перед ним стоял Патрик. Юноша сглотнул слюну.

— Где больше двух, говорят вслух, детки…

Невероятно, этот тип вживил себе бионические уши!

Патрик решительно занял позицию перед двумя молодыми людьми со своей знаменитой столовой салфеткой вокруг шеи и вилкой в руке.

Папочка был явно не из тех, кого можно беспокоить во время еды.

— Я не желаю вас слышать, разве что сам дам вам слово, — спокойно объяснил он. — Вас что, родители ничему не научили?

Кристель бросила на него убийственный взгляд. Как ей хотелось бы сказать ему что-нибудь оскорбительное, но мешал кляп. Она мечтала ударить его, но сковывала клейкая лента. Однако ее кошачьи глаза были гораздо выразительнее, чем любая брань.

— Похоже, мне придется тебя выдрессировать, — улыбнулся Патрик.

Яростный крик вырвался из-под скотча, Кристель попыталась извернуться и ударить его здоровой ногой.

Патрик ловко уклонился и без предупреждения вонзил вилку ей в предплечье. Серебряный прибор вошел в руку до черенка, глаза Кристель едва не вылезли из орбит. Она выгнулась от боли, вопль комом застрял в горле.

Патрик медленно вытащил вилку и поднес ее к губам:

— Отменно…

— Ты совсем сбрендил! — с ужасом выкрикнул Вилли.

— Больше ни слова, иначе я вернусь. Но уже не с вилкой, а кое с чем другим. Я ясно выразился?

Он подошел к жене, которая с порога кухни наблюдала за сценой.

Кристель разрыдалась, прильнув головой к плечу Вильяма. Он закрыл глаза, стараясь сдержаться.

Но вскоре слезы затопили и его…

Рафаэль, где ты? Не может быть, чтобы ты умер. Ты не мог оставить меня…

* * *

Джесси, где ты?

Не может быть, чтобы ты умерла. Не может быть, чтобы ты сбежала. Чтобы ты оставила меня… Ты не имеешь права!

Лоранс и Мишель Дюрье вдвоем сидели в кухне. Не в состоянии заниматься Себастьяном, младшим братом Джессики, они поручили его сестре Лоранс.

Неспособные проглотить хоть что-то, кроме насыщенного тревогой кислорода, они молча уставились в свои тарелки.

Им хотелось бы быть полезными, участвовать в поисках Джессики. Но дознаватели попросили их оставаться дома, возле телефона. Так что они повиновались.

Да и где бы они стали ее искать?

Неожиданно мир показался им столь же огромным, сколь и враждебным. Они потонули в болоте беспомощности.

Что может быть хуже, чем невозможность сделать хоть что-нибудь для собственного ребенка?

Мишель взял жену за руку. Ледяную, как смерть, которая уже ухмылялась у них за спиной.

— Она скоро вернется, — прошептал он. — Я знаю, что она скоро вернется, что они вот-вот найдут ее.

— Ничего ты не знаешь. Никто ничего не знает. Может быть, она уже…

— Замолчи! — взмолился он. — Пожалуйста, замолчи. Ты не имеешь права ни на секунду подумать, что наша девочка мертва. Ты понимаешь?

Со слезами на глазах он крепко стиснул ладонь жены в своей руке.

— Она пропала уже сутки назад, — пробормотала Лоранс.

— Она скоро вернется.

Лоранс вытянула руку из его ладоней и зажала между коленями:

— Я чувствую, что она страдает.

Мишель прикрыл глаза. Какие муки могут быть страшнее, чем те, которые они терпят со вчерашнего дня. Они ничего не знают, кроме того, что ее больше нет рядом.

Они ничего не знают, кроме того, что могут больше никогда ее не увидеть.

Они ничего не знают, кроме того, что их спокойная жизнь может внезапно прекратиться.

Зазвонил телефон, Мишель бросился к аппарату и ответил после второго гудка. Лоранс подошла к нему и увидела, как медленно изменялось его лицо.

Она перестала дышать; Мишель повесил трубку:

— Есть свидетель, который… один мальчишка видел, как вчера вечером две девочки недалеко от коллежа сели в белый фургон…

У Лоранс подкосились ноги. Одной рукой она оперлась о стену, а другой шарила в поисках стула, чтобы рухнуть на него.

Теперь наверняка. Они с Мишелем оказались в аду.

* * *

Патрик немного отступил, Сандра заткнула уши. Он нажал на спусковой крючок, и замок шкафа разлетелся. Он мог бы взять ключ в куртке Рафаэля или развинтить замок отверткой, но ему показалось более забавным воспользоваться кольтом «дабл игл». Как в приключенческих фильмах, из которых так и сочится тестостерон.

Кстати, он-то, Патрик, ни разу никого не убил.

Ну то есть из огнестрельного оружия.

Слишком просто, слишком обыденно. Слишком по́шло.

Только остро заточенными лезвиями, тупыми предметами, веревками или голыми руками.

Он полагал, что огнестрельное оружие предназначено для тех, у кого отсутствует воображение или нет времени.

Для тех, кто не испытывает почтения к акту предания смерти.

Патрик привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до спортивной сумки с драгоценностями, и поставил ее посреди стола.

— Ну-ка, посмотрим, что у нас тут, — проговорил он, потирая руки.

В ожидании добычи Сандра спокойно сидела на скамье. Ее муж натянул хирургические перчатки и с предосторожностями принялся извлекать из сумки драгоценности. Некоторые из них еще оставались в своих футлярах, другие были завернуты в тряпки. Когда Патрик в идеальном порядке разложил сокровища на столе, Сандра разинула рот.

Никогда в жизни она не видела такого великолепия. Колье, браслеты, кольца, броши… Бриллианты, изумруды, сапфиры, рубины, аметисты соперничали между собой в красоте. Взрыв цвета, изысканности.

Одного проникшего через окно робкого солнечного луча оказалось достаточно, чтобы украшения засверкали множеством огней. Их несравненный блеск отразился в нефритовых глазах. Зачарованных.

— Неплохо, верно, детка?

— Это великолепно, — прошептала Сандра с улыбкой восхищенной девочки.

Она протянула руку к кольцу, Патрик грубо остановил ее:

— Ни к чему не прикасайся!

Он обернулся к Вильяму:

— Хорошая работа! Похоже, твой братец был мастак, верно?

— Лучший, — прошептал Вильям, будто разговаривая с самим собой.

Патрик подошел и встал прямо перед ним:

— Ну и что вы собирались со всем этим делать?

Вильям злобно улыбнулся:

— Подарить английской королеве! Вот ты и влип, папочка! Все эти камешки, которые тянут на целое состояние… Ты хоть знаешь, во что оценивается содержимое этой сумки?

— Нет, но ты мне сейчас это сообщишь.

— Чуть больше тридцати миллионов евро.

Патрик восхищенно присвистнул. Немного преувеличенно.

— Скажи пожалуйста, приличная сумма!

— Но без Рафаэля это уже ничего не стоит! — заявил Вильям. — Ровным счетом ничего!

— Да ладно, парень, я убежден, что тебе известно, как превратить все это в полновесную звонкую монету…

— Мне? Нет… Рафаэль совершил налет для одного заказчика, из-за границы. Я даже имени его не знаю. Мне очень жаль, но я действительно ничем не могу тебе помочь! Единственным, кто мог, был мой брат.

Сердце Вильяма пронзила стрела.

Был мой брат…

У меня был брат…

— Врешь, — уверенно проговорил Патрик. — Я чувствую, что ты врешь.

— Нет, я ничего не знаю.

Папочка вздохнул. Он позволил себе мгновение поразмыслить, любуясь колье, которое держал в руках.

— Это уникальные вещи, только что полученные из мастерских самых известных швейцарских ювелиров, — продолжал Вильям. — Фотографии каждой из этих драгоценностей и каждого из украшающих их камней уже ходят по всей Европе. Ты никогда не сможешь сбыть их. Никому.

— Посмотрим.

— Что тут смотреть.

Мужчины обменялись вызывающими взглядами.

— Значит, тебе придется заменить старшего брата, малыш…

Вилли отрицательно покачал головой:

— Я же тебе сказал, что не знаю даже имени того скупщика.

— Зато наверняка знаешь другого.

— Из тех, что способен перепродать подобный товар? Такие на дороге не валяются! Так что, увы, нет: я их не знаю! Я действительно не понимаю, чем мог бы тебе помочь. Вдобавок я не стану помогать сукину сыну, который прикончил моего брата! Хоть ты сдохни!

— Ты решительно такой же идиот, как твой братец… Неужели ты думаешь, что в твоем положении можно отказываться?

— Тебе остается только убить меня, — холодно бросил Вильям. — Это ничего не изменит в твоей проблеме. Я не могу превратить эти камни в бабки. И я уверен, что ты достаточно разумен, чтобы это понять…

— Хм… Что я понял, так это то, что ты не склонен к сотрудничеству.

Патрик резким движением сорвал скотч с губ Кристель:

— А ты, красотка? Прояви больше сговорчивости, чем этот кретин, а уж я в долгу не останусь.

Девушка с ненавистью посмотрела на него, но в конце концов улыбнулась. Улыбка получилась натянутой, но лучше она не смогла.

— Давай, кошечка, расскажи мне что-нибудь… Какая роль во всем этом была у тебя, а?

— Она вообще не в курсе, — вмешался Вильям.

Патрик возвел глаза к потолку:

— Послушай, я не стану повторять в сотый раз: будешь говорить, когда я тебя спрошу. В остальное время захлопни свою пасть. Иначе мне придется рассердиться.

Вильям стиснул челюсти. Кристель приняла эстафету:

— Я не знаю, кому Рафаэль предполагал сдать драгоценности. Он был шефом, он решал.

— Правда? Тогда объясни мне, почему твой мужчина, который, кстати, сейчас гниет у меня в гараже, попытался сделать ноги вместе с добычей. Если он хотел забрать ее, значит знал, что с ней делать?

Кристель колебалась с ответом. Но взгляд Патрика убедил ее, что следует найти что сказать.

— Фред не знал того заказчика. Но…

— Но — что?

— Он придумал, что сможет вынуть камни из оправы, а золото переплавить. И продавать в разных местах, грамм за граммом. Это заняло бы определенное время, а главное, уже не имело бы такой цены. Но в любом случае это было гораздо лучше, чем уйти с пустыми руками.

— А что бы вы сделали с камнями?

— Избавились бы от них.

Папочка вытаращил глаза:

— Это не вариант. Такие камешки — настоящий динамит. Бомба замедленного действия, готовая взорваться прямо перед носом. За них тебя немедленно схватят, и ты закончишь свои дни в тюрьме. Тогда уж лучше сделать так, чтобы их никто не нашел.

Патрик вновь заинтересовался Вильямом:

— Если бы твой братец сумел доставить все это своему заказчику, сколько он мог бы получить взамен?

У молодого человека совсем пропала охота отвечать; он смотрел прямо перед собой. На Сандру, поглощенную молчаливым созерцанием добычи.

И не узнавал ее.

— Я задал тебе вопрос, Вилли…

— Да пошел ты!

Патрик с некоторым сожалением покачал головой:

— Знаешь, я буду вынужден посвирепствовать…

Вильям пристально взглянул на него своими светлыми глазами.

— Да пошел ты, — повторил он, отчетливо проговаривая каждый слог.

Патрик удалился в кухню.

Пленники видели, как он убирает колье в футляр, снимает перчатки. Затем берется за кольт. Их сердца испуганно забились в унисон. Однако они изо всех сил старались не показывать, что им страшно.

Сандра по-прежнему сидела неподвижно. Загипнотизированная камнями, как если бы вокруг нее никого не было. Как если бы она пребывала где-то в ином мире.

Как если бы все это не имело к ней никакого отношения.

Папочка вернулся к своим заложникам с пушкой в руке. Он неотрывно смотрел на Вильяма, и молодой человек уже подготовился к шквалу угроз. «Говори, или убью». «Пошел обратный отсчет». «У тебя есть десять секунд, чтобы сказать мне…»

Но Патрик ничего не сказал. Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Без предупреждения.

Вильям вздрогнул, одновременно Кристель взвыла от боли.

Второе раздробленное колено.

— Теперь уж она точно не сбежит, когда я займусь ею, — развеселился Патрик.

У молодого налетчика перехватило дыхание, он так и остался с открытым ртом.

Оружие изменило траекторию, чтобы теперь прицелиться Кристель в живот.

— Хочешь взглянуть, на что похожи твои кишки?

— Двадцать процентов! — крикнул Вильям.

— Двадцать процентов от чего?

— От объявленной стоимости драгоценностей!

— То есть двадцать процентов от тридцати миллионов евро, я правильно понял?

— Да… Да! Прекрати, не стреляй!

Палец по-прежнему на спусковом крючке, Кристель теряет сознание и, как тряпичная кукла, валится на плечо своего сообщника, а потом соскальзывает на пол.

— Видишь, стоит тебе захотеть…

— Твою мать, да ты совсем больной!

Патрик засунул кольт под ремень своих брюк:

— Значит, вы бы поделили между собой шесть миллионов евро… По полтора миллиона каждому. Неплохо!

Пока папочка производил подсчеты, взгляд Вильяма остановился на потерявшей сознание молодой женщине.

— Как ты мог это сделать, боже мой!

— Очень просто: взводишь курок, прицеливаешься, стреляешь. И прошу тебя: не богохульствуй под моей крышей.

* * *

— Ты уверен, что он мертв? — спросила Сандра.

Они собирались проникнуть в пристройку. Патрик замер. Некоторое время он пристально смотрел на жену, а потом ответил:

— Мне не нравится взгляд, которым ты, моя милая, посмотрела на меня, когда задала свой вопрос…

Сандра тут же опустила голову.

— Тебе хотелось бы, чтобы он был жив?

— Конечно же нет! — поспешила она заверить его.

— Ты не рада, что я убил его?

— Разумеется, рада… я бы даже хотела убить его собственными руками. Кстати, я ведь попыталась! Видел повязку у него на предплечье? Это я ранила его кухонным ножом…

— Я предпочитаю сам…

Она пошла за мужем по темному коридору до самой последней двери. Он нажал на выключатель, Сандра на мгновение задержалась на пороге. Сперва она внимательно посмотрела на лежащего на полу Рафаэля: он был чудовищно изуродован. Кровь запеклась у него на лбу и на висках. Нос явно был сломан. Правая кисть распухла, наверняка все пальцы переломаны. Он лежал на боку, свернувшись калачиком в последней муке.

Она поостереглась подойти к телу, заинтересовавшись двумя связанными девочками.

Блондинкой и брюнеткой.

— Они тебе нравятся? — Патрик уже потерял терпение.

Сандра кивнула:

— Хорошенькая, в точности как ты мне описал… Но зачем вторая? — спросила она, внимательно разглядывая Орели. — Это не было предусмотрено…

— Она не расставалась с подругой. Поэтому мне пришлось импровизировать.

— Понятно. Ты всегда знаешь, как поступить.

— Здесь воняет, — заметил Патрик.

Он перешагнул через Джессику и при помощи ключа открыл раздвижное окно из двойного звуконепроницаемого стекла. Хотя дом изолирован от остального мира, осторожность не помешает.

Затем при помощи другого ключа разблокировал замок ставня из цельного дерева.

В помещение наконец проник поток свежего воздуха.

— Я не успела сделать уборку, — начала оправдываться Сандра. — Не смогла, потому что…

— Я знаю, дорогая, — успокоил ее Патрик. — Не переживай.

— Ты оставишь обеих?

— Думаю, да.

— А где будет спать вторая?

— Достану еще одну кровать, вот и все.

— Их следовало бы разлучить, — предположила Сандра.

— Посмотрим. Помоги мне.

Они перешли в соседнюю комнату и вынесли оттуда второе убогое ложе, точно такое же, как то, что уже стояло в том помещении, которое они называли спальней. С таким же полосатым матрасом в расползшихся пятнах. И поставили его к стене, напротив первого. По обе стороны от окна. Кроме этого, в комнате имелся дубовый шкаф, из тех, что когда-то давно можно было видеть в школьных классах, а также сосновый комод и соломенный стул.

— Ну вот, — ликовал папочка, — все будет великолепно! А теперь я тебя оставлю.

Он запер на ключ окно, потом дверь. Здесь на всем имелись замки. Папочка был очень предусмотрителен.

Он уселся на стул поблизости от тела Рафаэля. И, скрестив ноги, приготовился насладиться зрелищем.

Первый день всегда такой особенный. Уникальный.

Сандра начала с Орели.

Инстинктивно она чувствовала, что та не окажет ей никакого сопротивления.

* * *

«Пойдем, дорогая, девочки заждались… Пора о них позаботиться».

О каких девочках он говорил? О ее кобылах? Или о настоящих девочках?..

Вильям сооружал пирамиды гипотез и все равно не понимал, что происходит в этом проклятом доме.

Единственное, в чем он был уверен, — это что они находятся в чистилище. Единственной очевидностью было то, что папочка психопат. Долбаный психически больной. И что они здорово попали. Если не сказать, что они обречены.

Вильям сосредоточился, чтобы попробовать в последний раз.

Невероятные усилия.

Развязаться невозможно, даже если извиваться всем телом.

Тогда в изнеможении, неспособный преодолеть боль, которая уже стучала в висках, он прекратил попытки и приник затылком к голове Кристель. Обоих пронизала волна страха, объединив их в страдании.

В объявленной смерти.

Подчинившись распоряжению своего драгоценного мужа, Сандра связала их спиной к спине. Теперь они были соединены в объятии, лишенном какой бы то ни было чувственности. Только скотч на уровне груди и шеи.

Вильяму казалось, что он задыхается. Медленное удушение.

Вдобавок запястья у них по-прежнему были стянуты за спиной, а щиколотки связаны вместе липкой лентой. И им приходилось в полнейшей тишине, если не считать стонов медленно истекающей кровью Кристель, благоразумно ожидать возвращения своих мучителей.

Рты у обоих, конечно же, были заклеены.

«Где больше двух, говорят вслух! — пошутил папочка. — Они больше ничего не смогут предпринять против нас, дорогая…»

Невозможно обменяться ни единым словом, ни единым взглядом. Оказать друг другу поддержку в тяжком испытании.

Но Кристель удалось найти пальцы Вильяма, переплести их со своими и изо всех сил сжать.

Он опустил веки. Увидел глаза Сандры. Он каким-то чудом поймал ее взгляд — всего на несколько секунд, — пока она занималась своим грязным делом.

Сандра была неузнаваема.

Подумать только, а ведь он испытывал симпатию к этой женщине!.. С тех пор как ее муж сбросил личину, она, наоборот, как будто спрятала свое лицо. Будто надела маску на свои чувства.

Покорный робот, который, не задавая вопросов, подчиняется распоряжениям своего создателя. А тот как будто завладел ее душой и управлял ею, как марионеткой. Простой марионеткой, лишенной собственной воли. Похоже, такая покорность приносила ей облегчение.

Но то, что Вилли увидел в глазах Сандры, превзошло все. Его до сих пор трясло от этого.

Гнев, ненависть, страдание. Страх.

Наслаждение.

* * *

Сандра правильно догадалась.

Орели не проявила ни малейшего признака неповиновения. Даже освобожденная от пут, она не осмелилась возмутиться и позволила полностью раздеть себя. Без единого слова, без крика.

С переполненными ужасом глазами она согласилась пройти ритуал.

Облаченная в какое-то подобие доходящей ей до колен бежевой туники из грубого колючего хлопка, она теперь сидела на своей кровати. Одно запястье было пристегнуто наручником к перекладине спинки. Девочка дрожала с головы до ног.

Что я здесь делаю? Чего им от меня надо?

Секта? Жертвоприношение?

Теперь пришел черед Джессики.

Сандра обхватила ее обеими руками, посадила спиной к стене и сорвала с губ скотч. Затем с помощью ножниц разрезала куски липкой ленты, стягивавшие ее лодыжки.

И с этого момента Джессика вступила в бой. В противоположность Орели она не имела намерения сдаваться.

А ведь еще вчера можно было поклясться в обратном. Можно было поручиться, что Орели взбунтуется, а Джессика проявит покорность.

И вот сегодня, в беде, их роли переменились.

— Не прикасайтесь ко мне! — вопила Джессика.

Она старалась укусить эту холодную, как смерть, незнакомку. Молотила ее ногами.

— Спокойно! — велела ей Сандра. — Не мешай.

— Не трогай меня! Не трогай меня!

Сандре с поразительной ловкостью удалось снять с девочки обувь и брюки. Но теперь придется освободить ее запястья.

В другом конце комнаты улыбался Патрик. Джессика оправдывала все его ожидания, он не ошибся.

Сандре больше уже не удавалось сдерживать эту фурию, поэтому он решил вмешаться. Увидев, что он приближается, Джессика оцепенела. Сандра отошла в сторонку, папочка присел перед девочкой. Коснулся ее щеки:

— Выходит, Джессика, ты решила быть плохой девочкой? Хочешь заставить нас попотеть?

Она молчала, вытаращив глаза и едва дыша.

— Ты что о себе возомнила? Считаешь, что я позволю засранке наводить здесь свои порядки?

Он положил ладонь на ее голую ногу; она завопила.

Орели тоже.

— Ты же видела, что я только что сделал с этим человеком? Хочешь, чтобы я и с тобой поступил так же?

Поскольку Джессика молчала, он решил перейти к более убедительным мерам. И влепил ей пощечину, отчего она потеряла равновесие. Девочка сильно ударилась виском об пол и застонала от боли. Какая-то мощная сила вновь притиснула ее спиной к стене, она почувствовала, как из носа прямо в рот потекла теплая жидкость. Ощутила металлический привкус на языке.

А прямо перед собой увидела улыбающееся лицо своего мучителя.

— Хочешь, чтобы я продолжил? Чтобы я бил тебя, пока ты не сдохнешь?

Эти ужасы он произносил мягким спокойным голосом.

— Посмотри на него, — сказал он, заставляя ее повернуться к Рафаэлю.

Джессика заплакала горючими слезами.

— Хочешь закончить, как он? Хочешь, чтобы твои родители пришли посмотреть на тебя в морге?

— Н-не-е-ет! — закричала она.

— Ах нет? Тогда будешь слушаться, ладно?

— Да… Да…

— Хорошо. Вот видишь, я же знал, что ты можешь быть милой девочкой. Поэтому я тебя и выбрал. Не разочаровывай меня, Джессика.

* * *

— Как ты думаешь, они нас убьют? — прошептала Орели.

Джессика не ответила. Ей все еще было трудно дышать. Как будто чья-то крепкая рука сжала ее горло и не отпускала.

Их мучители только что ушли. Джессика сидела на своем прогнившем матрасе напротив подружки.

В таком же наряде, как у нее. И так же как у Орели, ее запястье было приковано наручником к спинке кровати.

Ей тоже, как Орели, пришлось раздеться на глазах их похитителя. Нестерпимое унижение, покушение на ее стыдливость.

Но это было только начало.

Потом в сопровождении женщины ей пришлось перейти в соседнюю комнату, соединяющуюся с их спальней раздвижной дверью. Нечто вроде омерзительной душевой с раковиной и ванной на ножках.

Ножки были в форме львиных голов — Джессика почему-то обратила внимание на эту несущественную деталь.

Затем последовало испытание чуть теплой водой, которой женщина обрызгала ее с головы до ног. Прежде чем дать ей полотенце, чтобы вытереться, и одну только тунику, чтобы одеться.

— Мы попали к сумасшедшим, — прошептала Джессика. — К сумасшедшим, которые…

— Но чего они хотят? — простонала Орели. — Твою мать… Ты думаешь… ты думаешь, они попросят у твоих родителей выкуп?

Джессика наконец печально посмотрела на нее и покачала головой:

— У моих родителей нет денег. Нам не вернуться домой. Никогда… — пробормотала она, глядя на распростертое возле двери тело.

Орели так и застыла, открыв рот. Потом ее губы сомкнулись в молчании.

В молчании об ожидающей их муке.

Они были слишком далеко, чтобы иметь возможность соприкоснуться руками. Но похититель оставил ставни открытыми, так что девочки могли хотя бы видеть друг друга.

И переговариваться.

Только вот они уже не знали, о чем говорить. Не существовало ни одного слова, которое могло бы выразить их тоску или принести им хоть толику надежды.

Тут в коридоре снова послышались шаги. Пленницы обменялись безумными взглядами.

— Возвращаются! — испуганно прошептала Орели.

В замке повернулся ключ, в комнате появилась чета злодеев. На каждую кровать Сандра положила пластиковую бутылочку воды и бутерброд с ветчиной.

— А теперь пора заняться им, — сказал Патрик, кинув взгляд на Рафаэля.

— Ты хочешь, чтобы мы его закопали? — предположила Сандра.

— Нет. Он останется здесь.

Видя, что Сандра не понимает, Патрик расхохотался.

— Но ведь ты говорил, что он… живой? — удивилась она.

— Разумеется, живой! Ты ведь знаешь, я вовсе не идиот.

— Конечно, — прошептала Сандра.

— Впрочем, ты все-таки должна проверить. В конце концов, ты же врач. Возможно, я стукнул чересчур сильно.

Сандра впервые приблизилась к знакомому телу. Склонилась над ним, приложила палец к сонной артерии.

— У него бьется сердце, — сказала она.

— Я знал, что он парень крепкий!..

Она задержала взгляд на лице Рафаэля. Чудовищно разбитое, оно все же излучало странную безмятежность.

— Но я не уверена, что он проживет долго, — добавила ветеринар.

— Посмотрим… Подожди, я сейчас вернусь.

Патрик исчез в коридоре, Сандра слышала, как он копается в коробках в соседней комнате. Она бросила взгляд на девочек, окаменевших на своих кроватях.

И, почувствовав легкое головокружение, оперлась о стену.

— Мадам, я хочу домой! — взмолилась Орели.

Приют, где она никогда не ощущала себя дома, неожиданно показался ей прекраснейшим местом на земле. За возможность вернуться туда она отдала бы все. Она даже была готова провести там всю жизнь.

— Заткнись! — ответила Сандра.

— Я хочу домой! — снова захныкала девочка.

Неожиданно Сандра набросилась на нее, схватила за плечи и стала грубо трясти:

— Ты никогда не вернешься домой! Так что молчи! Молчи, черт возьми!

В этот момент в комнату вошел нагруженный веревками Патрик:

— Что тут происходит?

— Ничего, — ответила Сандра, отпуская Орели. — Она хочет домой.

Патрик улыбнулся:

— Это нормально. Но скоро она об этом и думать забудет. Даже не вспомнит, как это было — дома.

Орели вновь расплакалась, а ее похититель встал на колени возле Рафаэля, перевернул его на живот и связал ему запястья за спиной. А затем приступил к лодыжкам.

Перетянул их тугими узлами. А потом снова перевернул его на спину.

— Ну вот, — поднимаясь с колен, сказал он. — Теперь он может и очухаться.

Патрик прошел в ванную и принес ведро холодной воды. И плеснул из него в лицо Рафаэлю. Тот отреагировал просто рефлекторно. Лицо передернулось, веки задрожали, но не поднялись.

— Думаю, он еще некоторое время продрыхнет.

— Он не придет в себя, — предположила Сандра.

— Придет, дорогая. Он здоровяк. Но его братец не должен узнать, что он еще жив, ясно?

Сандра кивнула.

Перед уходом они заперли ставни.

Джессика и Орели довольно долго ждали, прежде чем к ним вернулся дар речи. Мучители — специально или нет — оставили включенным свет в ванной. Так что девочки находились не в полной темноте. Всего лишь в полумраке.

В преддверии тьмы.

— Мсье… — прошептала Джессика. — Мсье, вы меня слышите?..

Она различала темную массу неподвижного тела.

— Мсье, очнитесь, прошу вас… Очнитесь! Вы нам нужны!

Глава 30

Иногда по ночам, когда наступает полнолуние, или почти, и когда земля выплевывает в лицо небу свой туман, я смотрю в окно и вижу их.

Это не сон и не кошмар. Они действительно там.

На опушке леса, возле пруда.

Смутно мерцающие силуэты, извлеченные из прошлого, они парят в предвестье зари, возможно в поисках своего пути.

Возможно, в поисках ответа: почему?

Почему они там? Или больше не там?

Собравшись вместе, как если бы они назначили здесь встречу, они приближаются к дому, даже пытаются открыть дверь.

Они кричат, но я ничего не слышу.

Они угрожают, но я ничего не боюсь.

Они обвиняют, но меня это не касается.

Они плачут, но меня это не трогает.

Обычные безобидные ангелы, которые выходят из земли, вместо того чтобы спуститься с небес, чтобы посетить мой ад в поисках рая.

Их рая.

Только вот рая не существует. Я тщетно твержу им это, а они упорно возвращаются.

Они меня не слушают.

Меня никто никогда не слушал.

Среди них есть я.

Я прежняя.

Я мертвая.

А та, что говорит и ходит вместо меня, смотрит на меня оттуда, из-за окна.

Ее улыбка — это самое отвратительное, что может быть.

Глава 3115:20

— Ты хотя бы представляешь, что мы могли бы сделать со всеми этими деньжищами?

— Нам не нужны эти деньги, — ответила Сандра.

— Мы могли бы уехать отсюда, далеко-далеко.

— Ты хочешь продать дом?

Патрик посмотрел на нее с удивлением. С интересом.

— Нет, конечно же нет, — поспешно добавила она. — Что я такое говорю.

Да и в любом случае — как они могли бы продать его? Уступить кому-то это строение, подвалы которого кишат трупами… Девчонками, которые длинной чередой прошли здесь, прежде чем закончить свои дни в лесу, примыкающему к пруду. Сандра уже не знала точно, где именно.

А еще младенцы, ее собственные. Скорее, их. Задушенные давным-давно — как только они пришли в этот мир.

«Ты не можешь иметь детей, — твердил ей Патрик. — Ты создана не для этого».

Людоед, наверное, не хотел питаться своим собственным потомством.

Его сообщница с ним согласилась. Как всегда.

Впрочем, где эти дети, Сандра знала. Она их крестила. Без ведома Патрика.

Девочка, мальчик. Брижит и Бернар.

Только именами, начинающимися на «Б».

«Б» — как безнадежность.

«Б» — как бедолаги.

Как безумие.

Иногда ранним утром она ходит проведать их. В ночи полнолуния, или почти…

Сколько всего могил? Наверное, десятка полтора. Она действительно уже не помнит.

Зато она точно знает, что будут и другие захоронения.

Это никогда не прекратится.

Пока Патрик жив, смерть будет торжествовать.

Чтобы согреться, Сандра гладила шею Мистраля, дикого фриза, который соизволил подойти к загородке. А вот Патрика он сторонился.

Как расстаться с этим возвышающимся над настоящим кладбищем домом? Они прикованы ко всему этому навеки, как Сандра навеки прикована к Патрику. Потому что она не думает, что этому когда-нибудь придет конец. Даже смерть не сможет разлучить их.

Потому что она ничто.

Ничто, всего лишь часть его, которая уйдет вместе с ним. Куда бы он ни пошел.

Опершись о забор загона для лошадей, Сандра вперила взгляд в пустоту.

— Нет, не будем продавать, — согласился Патрик. — Но ничто не мешает нам совершить кругосветное путешествие… И воротиться сюда, когда мы устанем.

Сандра знала, во что выльется это кругосветное путешествие. И речи не будет о том, чтобы посмотреть прекраснейшие памятники или понежиться на райских пляжах.

Скорей всего, они посетят страны, где можно будет разжиться свежей плотью. Прямо скажем, девственной плотью. Разумеется, там не будет возбуждения от похищения или возможного риска. Останется только мирное удовольствие от неумеренного насыщения. От оргии.

Но разве не это есть отпуск? Порвать со своими привычками, чтобы тебе всё подносили на блюдечке с голубой каемочкой?

— Тебе больше не надо будет работать. Мы сможем купить еще лошадей, приобрести земли и лес за ними. Я уверен, что этот болван Берту продаст!

Этот болван Берту, владелец леса, нависающего над их домом. Его здесь считали деревенским дурачком. Потому что он унаследовал огромные угодья своих родителей, а вот чего ему от них совсем не досталось, так это ума. Или хотя бы прагматизма. Он не умеет ни читать, ни писать. И уж тем более считать. Одно слово, болван: вроде умственно отсталого, который целый день торчит в местном бистро.

Сандра улыбнулась. Купить земли Берту? То есть расширить кладбище.

— Я ни в чем не нуждаюсь, — пробормотала она.

Патрик обнял ее за плечи, притянул к себе.

— Главное, чтобы ты меня не оставил, — добавила она.

— Как же я могу? Ты прекрасно знаешь, что я никогда не покину тебя, любимая.

Как он мог бы оторвать себе обе руки?

— Тебе следовало бы убить Рафаэля, — помолчав, сказала она.

— Ты его боишься?

— Он опасен.

Да, опасен.

Потому что прикасался ко мне. И возможно…

— Но он, разумеется, и так вот-вот умрет. Это всего лишь вопрос времени.

* * *

Время превратилось в страх. И ничего больше.

Каждая секунда стала гигантским шагом к смерти.

Какое счастье, что в ванной горит свет, он спасает их от тьмы.

У Орели стучали зубы. Странный звук. Наручник жутко дребезжал о металлические прутья спинки кровати.

Но неожиданно тишину нарушил какой-то другой звук.

Стон. Нечто вроде звериного хрипа.

— Кажется, он приходит в себя! — шепнула Орели.

Девочки прислушались; снова звериный стон.

— Мсье… — окликнула Джессика. — Вы меня слышите?

Он глух, слеп и нем. Единственное, что он видит, — это светящаяся точка, которая отказывается гаснуть. Словно зажглась прямо у него в голове.

Он лежит на иголках. Или на гвоздях. Заживо пронзенный ими.

Ему хотелось бы встать, хотелось бы бежать. Но он не способен шевельнуть даже мизинцем.

Неожиданно появляется женское лицо. Лицо его матери.

Успокаивающее, нежное. Встревоженное.

Она зовет его, но он не может ответить. Потому что даже его голосовые связки не работают.

Она настаивает.

Рафаэль, проснись… Твой брат нуждается в тебе… Ты пообещал мне следить за ним…

Потом она замолкает и уходит.

Нет, не уходи! Не покидай меня!

Но ее уже нет рядом.

Рафаэль неожиданно отрывается от земли, парит в воздухе. Он поднимается все выше и выше.

И тогда он видит распростертое на земле тело.

В какой-то дыре.

Свое собственное тело.

Свой труп, свою могилу.

16:12

Патрик опустился на колени рядом с Вильямом:

— Ну как, парень, ты поразмыслил?

Он резко дернул за кусок скотча, Вилли сплюнул слюну. Ему было трудно вновь обрести дар речи.

Да и ради чего?

— Поразмыслил о чем?

— О твоей пользе здесь.

— Моей… пользе?

— Да. Если ты для меня бесполезен, к чему мне оставлять тебя в живых?

Кадык молодого человека ходуном ходил в его пересохшем горле.

Словно он пытался проглотить угрозу.

— Потому что твоя подружка всегда может мне пригодиться. А вот ты…

— Пригодиться вам для чего? — глупо спросил Вильям.

Патрик жалостливо улыбнулся:

— На что годятся телки, как ты думаешь?

Вилли почувствовал, как Кристель прижалась к нему.

— Конечно, мало на что, уверяю тебя! — продолжал Патрик, присаживаясь на корточки. — Но их хотя бы можно использовать для того, чтобы хорошо провести время, верно?

Молодой человек не знал, что и ответить. Ему просто хотелось проблеваться. И отлить.

— А вот ты, наоборот, для меня совершенно бесполезен. Разве что…

— Я могу попытаться разузнать, — перебивает его Вильям. — Могу попробовать найти перекупщика.

— Неужели? А я думал, ты никого не знаешь.

— Я… я знаю кое-кого, кто, наверное, мог бы…

— Все это слишком туманно.

— Я сделаю все, что смогу, — заверил Вильям. — Но при условии, что вы не прикоснетесь к Кристель.

Патрик с удивлением посмотрел на него:

— Она что, твоя подружка?

— Нет…

— Она не твоя, а ты за нее беспокоишься? Тебе-то что?

— Я не хочу, чтобы вы к ней прикасались, и все.

— Ах вот оно что: ты желаешь поиграть в белого рыцаря, да? А что она тебе за это даст, а? Мне кажется, ты еще даже не понял, как они устроены.

Вильям старался сменить тему разговора, чтобы побольше узнать про своего противника.

— О каких девочках вы тут недавно говорили? — осмелился он наконец спросить.

— О двух девчонках, подобранных мною на панели.

— На… панели?

— Да… у выхода из школы.

Вилли остолбенел.

— Только не говори, что ты такого никогда не пробовал! — добавил папочка.

— Да ты больной на всю голову! Ты похитил двух девочек, которые выходили из школы?! Это… именно то, чем ты занимался, пока…

— Ну да! Пока ты нежился на моем диване и использовал мою жену в качестве своей личной медсестры, я похитил двух маленьких школьниц. Это тебя удивляет? — Папочка расхохотался. — И именно из-за них твой братец ослабил бдительность. Я привел его в то помещение, где они сидят связанные, и включил свет. Тут-то он и замер как дурак! Так удивился, что даже не заметил, что произошло.

— Чертов ублюдок!

— Да ладно, парень, тебе бы стоило похвалить меня за сообразительность, хорошенько подыграть мне!

— Я презираю таких, как ты! — бросил ему Вильям.

Кристель попыталась пихнуть его локтем в бок.

Заставить его замолчать, пока не поздно.

— Да, — ответил Патрик. — Мне знакомы мужики твоей породы. Понимаешь, я ведь бывал в тюрьме… Ты ненавидишь меня, потому что завидуешь мне. Потому что я гораздо более свободный человек, чем ты. Который без колебаний нарушает человеческие законы, чтобы жить так, как ему нравится. Который без колебаний осуществляет свои фантазмы.

— Фантазмы психически больного! Долбаный педофил…

Второй удар локтем.

— Нет, я такой же, как все мужчины. Разве что не придерживаюсь вашей тупой иудеохристианской морали.

Папочка выпрямился, готовый нанести решающий удар. Вилли хотелось бы заткнуть уши, чтобы не слышать его.

Нет, этот тип не сумасшедший. Это просто худший из извращенцев.

Сандра, которая все это время смирно сидела в уголке, исчезла на лестнице.

— Ты читать умеешь, парень?

— За кого ты меня принимаешь, кретин?

На сей раз Кристель довольно крепко двинула ему головой в затылок; Вильям скривился от боли.

— Твоя подружка права, — вздохнул Патрик. — Тебе следовало бы быть поосторожней с оскорблениями.

Вильям сделал глубокий вдох.

Выиграть время. Не подписывать сразу свой смертный приговор.

— Да, я умею читать, — более спокойным тоном ответил он.

— Хорошо. А ты вспоминаешь детские книжки, которые когда-то держал в руках?

— Не особенно…

— А игрушки?

— Что — игрушки?

— Вот девочкам, например, дарят кукол, чтобы они научились быть хорошими матерями. Им дарят маленькие утюжки, игрушечную посуду, чтобы они сразу поняли, для чего они созданы. Чтобы служить мужчинам. Что же касается мальчиков, то им дарят игры, которые учат их строить, путешествовать, сражаться. С книгами то же самое. Иллюстрации изображают благоразумно сидящих по домам робких девочек и бойких мальчиков, покоряющих дальние страны…

— Ну и что?

— Позволь мне закончить, ладно? Впрочем, что тебе еще делать, если не слушать меня, верно? Выходит, с самого нежного возраста каждый знает свою роль в нашем прекрасном обществе. Мужчина создан, чтобы властвовать над женщиной, так повелось с тех пор, как мы существуем. Ты согласен, малыш?

— Возможно. Но властвовать не означает, что…

— Властвовать означает то, что означает! — с ноткой раздражения в голосе перебил его Патрик. — Смысл этого глагола абсолютно ясен, мне кажется! Хотя да, некоторые испокон веков пытаются занять не свое место. Но женщины никогда не займут наше место. Ты по-прежнему согласен?

— Это очевидно.

— Хорошо. Мы делаем успехи… Тогда скажи мне, к чему все эти глупости? Если я хочу какую-то женщину, мне достаточно взять ее, верно? А в данном случае я хочу взять женщину до того, как она станет шлюхой. То есть пока она еще девственница.

— Но это не женщина! — неожиданно взрывается Вильям. — Это девочка!

— Неужели? Она находится в детородном возрасте, не это ли есть быть женщиной?

Вильям отрицательно покачал головой. Он утопал в грязи по самый подбородок. Уже не слишком хорошо понимал, за что уцепиться. Черт возьми, Рафаэль, почему же ты не прикончил этого мерзавца?

— Мне всего лишь хватает смелости пренебрегать теми законами, которые представляют собой не что иное, как отражение окружающего нас лицемерия. Женщина существует исключительно для того, чтобы служить нам и доставлять нам удовольствие. И производить детей для продолжения рода. А больше ни для чего.

— А любовь? Это для тебя ничто?

— Любовь? — осклабился Патрик.

— Ты любишь Сандру или нет?

Похоже, Патрика удивил этот вопрос.

— Мы никогда не любим никого, кроме себя, парень. Самого себя, и никого больше.

Сандра замерла на верхней ступеньке лестницы, вцепившись рукой в деревянные перила.

И затаила дыхание.

— В общем, да. И только потому, что она часть меня.

Вилли, 11 лет

Он стоит перед доской. Хотя он не видит ее.

Учитель говорит. Хотя он не слушает его.

Юный Вильям где-то витает, как это часто случается с ним. Заблудившись в своих мыслях, как и в своей жизни.

Он размышляет, не из-за него ли ушел отец — как раз перед самым его рождением. Есть ли другое объяснение?

Отец его не хотел — это кажется очевидным.

Убийственно очевидным.

Но как можно было решиться отказаться от него, даже еще его не узнав? Это не имеет никакого смысла.

Так что Вильям задает себе этот вопрос. Снова и снова. Он надеется, что отец оставил их из-за женщины. Что за этим уходом хотя бы стоит любовь…

Мать никогда об этом не говорит, она выбросила все фотографии. Еще счастье, что Рафаэль одну сохранил. Вильям хотя бы знает, как выглядит его папаша.

Он похож на Рафаэля.

Еще несколько месяцев назад брат иногда приходил за ним в школу. Хотя тот прекрасно мог бы и сам дойти…

Почему он ушел?

Рафаэль не отвечает, но Вильям видит, как искажается его лицо.

— Надо мной смеются, потому что у меня нет отца.

— Кто?

— Один парень из нашего класса… Адриан. Тот, что живет в корпусе Е.

— Да он кретин! Полно детей, у которых нет отца или матери! А потом, ты его-то отца видел, а? Тогда уж лучше его вообще не иметь, согласен?!

Вильям хихикает и кивает:

— Я ему сказал, что, если он не перестанет, им займешься ты!

Рафаэль бурчит что-то не слишком похожее на одобрение. Впрочем, тут же добавляет:

— Ты уже достаточно большой, чтобы уметь защищаться. Ты больше не ребенок!.. Так что, если тебе это может помочь, ткни ему кулаком в морду. Но лучшая защита — это презрение. Пусть болтает, не слушай его. Не стоит труда.

— Он ушел от нас, чтобы меня не видеть, да?

— Да нет же! — вздыхает Рафаэль, ускоряя шаг. — Он ушел, потому что… твою мать, да не знаю я, почему он сбежал! Может, хотел попутешествовать. Увидеть мир, побывать в дальних странах.

— А он что, не мог этого делать с нами вместе? Путешествовать?

— Мог, но надо полагать, что он предпочел делать это без нас.

— Почему ты так быстро идешь? Тоже спешишь от меня избавиться, да?

Рафаэль останавливается и наклоняется, чтобы его лицо оказалось вровень с лицом брата. Всего одиннадцать, огромные голубые глаза, наполненные кучей вопросов, на которые в один прекрасный день обязательно придется ответить.

— Ты не должен думать, что он ушел из-за тебя, — шепчет Рафаэль. — Потому что это архинеправда, договорились?

— А ты?

— Что — я?

— Ты тоже скоро уйдешь?

С тех пор как Рафаэль женился, у него есть своя собственная квартира. Прекрасная квартира. Прекрасная машина. И полно подарков для братьев и матери.

Он приходит повидаться с ними несколько раз в неделю, а иногда ждет его после уроков.

А вот Энтони все еще живет с ними. Ну то есть теоретически. Потому что только заходит, время от времени… Никто наверняка не знает, чем он занят целыми днями.

— Никогда, мой мальчик, — отвечает Рафаэль и подмигивает ему. — Никогда я не буду далеко от тебя, клянусь.

Но Рафаэль не сдержал своего обещания.

Он тоже исчез.

Запертый за решеткой, за бронированными дверьми, охраняемый людьми в форме.

Он не имеет права выйти, чтобы повидать их, даже на праздники или дни рождения.

Это называется тюрьма, место, которое Вильям видел только по телику.

Энтони ему о ней рассказывал, он-то имел право навестить брата. Так что Вильям представляет себе. Маленькая темная комната с облупленными стенами и решетками на окнах, в которой его брат закован в цепи.

Вроде средневековой темницы. С комнатой пыток в конце коридора.

Рафаэля приговорили к семи годам, значит он совершил что-то серьезное. Еще одна тема, которую мать отказывается затрагивать.

Почему ему никогда ничего не объясняют?

Да, наверняка Рафаэль совершил проступок, раз его так заперли. Хотя ведь он добрый, Рафаэль. Иногда, правда, немного грубый, и все же…

Энтони пытается его успокоить:

«Не волнуйся, он не проведет там семь лет. Вот увидишь, ему сократят срок. Через четыре или пять лет он выйдет!»

Вильям не знает, как добиваются сокращения срока, но от мысли, что он увидит своего братана еще до совершеннолетия, ему становится легче.

«Раф вроде Робин Гуда. Он украл деньги у богачей, чтобы дать их нам, потому что мы бедные!» — странно улыбаясь, продолжает Энтони.

Так что в представлении одиннадцатилетнего мальчишки Рафаэль превращается в героя.

Вроде живого бога.

Или образца для подражания.

Только вот Вильям предпочел бы, чтобы рядом с ним был его старший брат.

А не фантом.

Глава 3216:45

Он приподнял одно веко. Потом оба.

Полная темнота.

Его челюсти едва двигались. Как будто их спаяли.

— Мсье, вы меня слышите? — непрестанно повторял какой-то голос.

Голос, которого он не знал.

Однако голос настаивал.

Но вот только с ним ли разговаривали?

Он снова закрыл глаза и погрузился в свою кислотную ванну.

— Мсье, вы…

Голос умолк, теперь он ничего не слышал. Оказавшись между двумя мирами.

Если бы только он мог выбрать один или другой…

Ну вот, прошло уже двадцать четыре часа.

Без нее.

Двадцать четыре часа, как у них вырвали сердце.

Лоранс Дюрье не плакала. На это у нее больше не было сил. Отупевшая, она сидела на кровати дочери, не сводя глаз с воображаемой точки на стене.

В комнату вошел ее муж и остановился на пороге, не решаясь сесть рядом с супругой.

У него тоже больше не было сил. Хотя он обязан делать вид, что они есть. Такова его роль.

По крайней мере, он в это верил.

Потому что он должен еще во что-то верить.

Он обнял жену, она не сопротивлялась, но и никак не отреагировала, будто его здесь не было. Как будто его не существовало.

И вдруг она сломалась. Никаких слез или криков. Только дрожь, все более и более сильная. Спазмы, которые душили ее.

Яд убивал ее.

Мишель уложил жену на постель, она сразу скатилась на пол. Он хотел поднять ее, она до крови расцарапала ему лицо.

Одержимая.

Молчаливая.

Он достал из кармана мобильник и набрал 15, номер неотложки.

* * *

— Мсье, очнитесь!

Голос сделался более внятным, более различимым. Веки снова приподнялись, но Рафаэль никого не видел. Так кто же это зовет его без передышки?

— Не засыпайте! — властно крикнула Джессика. — Иначе мы все умрем!

Рафаэль вздрогнул, от прилива адреналина сердце забилось на полную мощность. Его глаза наткнулись на холодную грязную плитку.

Он лежал на полу. Но где?

Боль тоже вышла из комы и со всей силой обрушилась на него. Такая сильная, что он не мог определить ее источник. Она атаковала его со всех сторон, как будто на него снова градом сыпались удары.

В голову, которая наверняка опухла. В нос, в челюсти.

По телу, по всему, целиком.

Он снова закрыл глаза и слабо застонал. А потом откровенно взвыл.

Девочки затаили дыхание.

— Мсье, вы меня слышите?

— Да…

Джесси спрыгнула с кровати, приблизилась на несколько сантиметров, но дальше наручники не пускали. Она неистово тянула свои цепи, но кровать отказывалась следовать за ней.

Естественно, она была прикреплена к стене.

— Вам больно?

— Да… Да.

— Вы не должны снова засыпать.

— Почему?

Они с трудом понимали, что он бормочет, — так исказилось его произношение.

— Вы не должны снова засыпать, — повторила Джессика. — Он скоро вернется!

Да о ком она говорит? Кто вернется? И кто она такая?

Ему удалось немного пошевелиться, но он по-прежнему видел только светлый и омерзительно грязный пол.

Рафаэль слегка приподнял голову, но она тут же тяжело упала на плитки. Боль отдалась даже в позвоночнике.

Он почувствовал, как, опасно приблизившись к губам, взбунтовался его желудок.

— Где… я?

— Вы…

Джессике самой хотелось бы знать. Она решила перенаправить вопрос:

— Сегодня утром вы пришли повидать нас, когда мы были связаны. Вы были с другим мужчиной, с тем, который похитил нас! И он напал на вас как ненормальный!

Рафаэль снова закрыл глаза. Он что, все еще в тюрьме? Нет, он оттуда вышел. Но тогда где?

— Не засыпайте! — взмолилась Джессика.

Рафаэль боролся изо всех сил. Ему хотелось подчиняться этому голосу.

Но он чувствовал, как небытие упрямо втягивает его. В пустоту. В ничто.

Вернуться туда, остаться там.

* * *

— Ты их убьешь, да?

Вильям не смог сдержаться, чтобы не задать этот вопрос.

— Разумеется, — ответил Патрик. — У меня, знаешь ли, нет никакого желания возвращаться в тюрьму! Так что я просто обязан убить их, чтобы не дать им заговорить… Но должен тебе признаться, что дело не только в необходимости. В этом я даже нахожу чертовское наслаждение!

Патрик заговорщицки подмигнул ему, и Вильям ощутил новый прилив тошноты. Поскольку в ближайшее время он обоссытся, ему хотелось хотя бы не наблевать.

— Это меня Сандра научила, — продолжал папочка. — Научила, что их надо убивать. Прежде я оставлял их в живых. Это желание прежде жило внутри меня, а она сумела его выявить. Так что женщины…

— Я обожал свою мать, — неожиданно сказал Вильям. — Она умерла, когда мне было девятнадцать. И обо мне стал заботиться Раф. Вообще-то, на расстоянии, потому что бо́льшую часть времени он находился в тюрьме, но…

Вилли чуть было не всхлипнул, но сдержался, Патрик с нежностью улыбнулся:

— Я понимаю твою печаль, парень. Но не волнуйся: скоро ты перестанешь о нем думать, уверяю тебя. Потому что ты умрешь.

* * *

Приближалась ночь.

Но девочки об этом не знали.

Их солнце отныне сводилось к капризному неону.

Джессика отступилась, она перестала кричать. Усевшись по-турецки на своей койке, она ждала и медленно вязала полотно своего отчаяния.

Одна лицевая петля, одна изнаночная.

Орели взяла свою бутылочку воды, Джесси подняла глаза:

— Не прикасайся, я ведь сказала!

— Но я хочу пить, — захныкала Орели.

— Там яд, я уверена! Или наркотик… Ты не можешь знать.

Орели покорно положила бутылку на матрас.

С тех пор как девочки здесь, их роли переменились. Оказалось, что Джессика наделена бо́льшим хладнокровием, как будто она старшая.

— Ты думаешь, он нас… этот мужик, ты думаешь…

— Да, — ответила Джессика.

— Ты думаешь, это больно?

Джессика закрыла глаза:

— С ним — будет больно.

Орели схватила бутылку и залпом осушила ее.

— Помогите мне!

Девочки развернулись к Рафаэлю.

— Он снова очнулся! — прошептала Орели.

Джессика вздохнула. Она не очень верила в это. Однако сделала еще одну попытку.

— Может, он бредит…

Она прокашлялась и крикнула:

— Мы не можем прийти вам на помощь, мсье! Мы связаны. Свя-за-ны!

Рафаэль открыл глаза. Он пытался вспомнить, понять. Где он находится и почему. Почему ему не удается пошевелиться. Почему ему так больно.

— Он вас бил, — произнес голос. — Вы не помните?

Женский голос. Нет, детский. Тонкий. Наполненный тревогой.

— Он меня… бил?

— Да! Бейсбольной битой! — подхватила Орели.

— И еще он сказал, что теперь займется вашим братом! — подлила масла в огонь Джессика.

Она угадала волшебное слово.

Электрошок.

— Моим братом?

— Вы помните? — В голосе Джессики зазвучала надежда.

— Вилли!..

Мозг Рафаэля мгновенно пробудился. Бушующая волна захлестнула череп.

И излилась через глаза.

— Он что, плачет? — прошептала Орели.

— Не знаю… Похоже, — ответила Джессика. — Мсье, вы плачете? Вам больно?

Рафаэль попытался восстановить ровное дыхание, но его грудная клетка как будто была разбита на тысячи кусков.

— Кто вы?

— Меня зовут Орели, а это Джесси. Этот ненормальный похитил нас, когда мы вчера вышли из коллежа! Вы меня понимаете?

— Да…

— Вы из полиции? Мсье, вы из полиции?

Сколько надежды было в этом вопросе…

— Нет.

— Но вчера у вас был пистолет! — внезапно разозлившись, напомнила Джессика.

— Пистолет… Да…

— Он забрал его у вас! Он ушел с ним!

Из глаз Рафаэля продолжали течь слезы. По мере того, как возвращались воспоминания.

Налет, который плохо закончился, Вилли ранен. Фред, его разлетевшийся череп.

Сандра. Ее муж, жандарм, который привел его сюда…

Кстати, зачем?

И эти две девочки на полу. Связанные.

А потом только эта лавина боли.

— Я связан?

Рот у него сухой, как пустыня, губы непомерно распухли. Говорить — это настоящая пытка.

Продолжать жить — пытка.

— Ага! — ответила Орели. — У вас щиколотки и запястья связаны веревкой.

Неожиданно девочки умолкли, кровь затихла в их венах.

Шаги в коридоре, ключ в замке, поворачивающаяся дверная ручка.

Свет, бьющий в глаза.

Он здесь.

Улыбается им. Нет, улыбается, но не им.

— Ну что, милашки? Щебечем?

Патрик запер дверь, ключ исчез в кармане его брюк. Он бросил взгляд на Рафаэля и замер:

— Ну-ка, ну-ка…

Не в силах приподнять голову, Рафаэль мог видеть только пару грязных башмаков.

Но этот голос он узнал.

Патрик ногой перевернул его на спину; когда позвоночник коснулся пола, у Рафаэля вырвался крик боли.

Папочка присел и принялся с улыбкой разглядывать его:

— Как ты себя чувствуешь, здоровяк? Но… Мне снится или ты плачешь?

Он разразился смехом, Рафаэль закрыл глаза.

— Не верю! Ты распустил нюни, как девчонка?

Рафаэль кашлянул, губы слегка окрасились кровью.

— Это не дело, можно подумать… ты что, язык проглотил? Куда же делось твое красноречие? Где прекрасный оратор, который хотел трахнуть мою жену, а?

Серые глаза, лишенные ненависти, но полные страдания, смогли наконец впиться в глаза Патрика.

— Ты меня разочаровал, мужик… Я ждал от тебя другого.

— Воды, — прошептал Рафаэль.

— Что? Говори громче, я ничего не слышу.

— Воды…

— Хочешь пить, да? Подожди, не двигайся.

Патрик пропал из его поля зрения. Рафаэль слышал, как где-то рядом льется вода, это еще сильнее распаляло его жажду. Мучительную жажду.

Пить, пока его тело не окаменело на месте.

Патрик вернулся с наполненным до краев ведром.

Холодный душ.

Рафаэль получил десять литров воды прямо в лицо и сложился пополам.

— Так лучше? Еще хочешь?

— Придурок…

— Ага, вижу, ты становишься самим собой! — обрадовался папочка. — Подумать только, как ты меня напугал! Я уж решил, что совсем выбил из тебя мозги! Не то чтобы твои мозги — это сокровище, которое надо сохранить, но так сложилось, что я намереваюсь ими воспользоваться.

— Вилли…

— Твой братец?

Патрик снова приблизил свою рожу к его лицу:

— Успокойся, я хорошенько забочусь о нем! Он подыхает… Медленно.

Стекающая по лицу Рафаэля холодная вода скрыла новые слезы.

— Не тронь его, — приказал замогильный голос. — Иначе…

— Иначе — что? Ты рассердишься?

Патрик поставил грязную подошву ему на грудь и надавил всем своим весом. Рафаэль задыхался. Резкий звук, очередной крик.

Сломалось ребро.

— Оставьте его!

Папочка повернулся к Джессике. Решительно, этой малышке в храбрости не откажешь.

Он оставил свою агонизирующую игрушку, чтобы заняться ею.

Она немедленно пожалела о своих словах и калачиком свернулась на грязном матрасе.

— Ты что-то сказала? — Он встал перед ней, уперши руки в бока. — Ты что, думаешь, что будешь приказывать мне?

— Нет, — пробормотала Джессика.

— Конечно нет.

— Но вы не имеете права делать это…

— У меня есть право на все. И ты очень скоро в этом убедишься.

— Вы пойдете в тюрьму!

— В тюрьму? — улыбнулся папочка.

Он присел на кровать; Джессика ухватилась за перекладины спинки.

— Нет, я не пойду в тюрьму, дорогуша. И знаешь почему? Потому что ты никогда не донесешь на меня. Ты не сможешь, потому что скоро я тебя убью.

У Джессики округлились глаза.

— Но не сразу, — уточнил Патрик. — Я буду держать тебя здесь, сколько захочу. А потом, когда ты мне наскучишь, я убью тебя. Хочешь узнать как?

Она перестала дышать, будто уже умерла. Ее внезапно ставшие прозрачными губы подрагивали.

— Думаю, я раскрою твой животик ножом. И выпотрошу тебя, как курицу. Или же… Может, похороню тебя живьем, почему бы и нет? С последней девчонкой, которая упрямилась, я поступил именно так. Ты что предпочитаешь, Джесси? Давай соображай, я разрешаю тебе выбрать. Видишь, я все-таки миляга, верно?

Патрик опустил глаза, его улыбка стала еще шире. Он сокрушенно покачал головой.

— Снова-здорово… — вздохнул он. — И тебе не стыдно? Писаться в твоем-то возрасте!

Джессика разразилась слезами, Рафаэль закрыл глаза. Он бы предпочел быть избавленным от подобных потрясений. Встать, сжать кулаки. Разбить ему морду, превратить ее в кровавое месиво.

— Я не хочу умирать! Я хочу домой!

— Понимаю, — согласился папочка мерзким слащавым тоном. — Но это невозможно.

— Я хочу домой! — повторила Джессика.

Патрик погладил ее по щеке, она еще сильнее вжалась в спинку кровати.

— Не плачь, сладкая моя. Поверь, когда ты плачешь, ты такая уродина! Просто жуть! Ведь верно, Орели?

Орели на противоположной кровати совершенно окаменела. Она вдруг вспомнила молитву и торопливо прочла ее про себя.

Чтобы ее черед не пришел.

— Скажи ей, что она уродина, когда плачет, — сухо приказал папочка.

Наручники стучали о металлические прутья, Орели была не в силах выдавить из себя ни звука.

Папочка улыбнулся. Его ладонь опустилась на ногу Джессики.

Между двумя всхлипываниями она взвыла.

— Что же ты так кричишь, куколка?

— Не прикасайтесь ко мне!

Он убрал руку.

— Скоро, — произнес он. — Очень скоро… ты и впрямь слишком грязная! Отвратительная! Мне от тебя блевать хочется.

Он встал и развернулся к другой девочке.

— Орели, — улыбнулся папочка. — Орели… Орели! Ты кажешься мне уродливой, даже когда не плачешь… Но может, ты станешь симпатичнее, когда распустишь нюни? Ну-ка, попробуем…

Девушка отпрянула к стене, она была готова вырвать себе руку, лишь бы оказаться подальше от него. Он встал одним коленом на матрас, она истерически заорала.

— Прекрати, мерзавец! — потребовал Рафаэль.

Голос у него был такой слабый, что ему не удалось перекрыть вопли Орели. Он не видел, что этот извращенец делает с девочками. У него был только звук, без картинки.

Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным.

Папочка обхватил ладонями лицо Орели и больно смял его:

— Перестань орать, или я вырву тебе глаза!

Орели наконец умолкла, только ее зубы продолжали стучать. Патрик поцеловал ее, она зажмурилась, оперлась свободной рукой о стену, стала твердой, как кусок стали. Она чувствовала, как ее рот наполняет отвращение, а желудок поднимается к горлу. Папочка не торопится, ей кажется, что это длится часами. Она задыхается, рефлекс выживания заставляет ее снова начать двигаться. Он наконец отрывается от нее. Она ладонью утирает губы.

С исступлением.

И, как и предполагалось… Сперва сухие всхлипывания. За которыми последовал неудержимый поток молчаливых слез.

Папочка улыбнулся.

— Ну что же, ты по-прежнему такая же уродливая, — сказал он. — Не важно, плачешь ты или нет. Я понимаю, почему ты оказалась в приюте… Почему твоя мать тебя не захотела! А ты что об этом думаешь, Джесси?

— Это вы урод!

Удивленный, он медленно развернулся к ней.

И удивился еще больше, когда встретился со взглядом Джессики. Которая не опустила глаз.

— Это ты урод! — повторила девочка. — Омерзительный, гадкий!

Рафаэль снова открыл глаза. Он знал, что́ сейчас последует за этим приступом бунта, его сердце болезненно сжалось.

Папочка шагнул к кровати, Джессика ощутила, как ее отвага сдувается, словно дырявый шарик.

Палач был уже совсем близко. Он смотрел на нее, словно собирался вот-вот проглотить.

— Тебе не терпится умереть? Я научу тебя молчать, мерзкая девчонка!

20:00

— Она тебя расцарапала? — удивилась Сандра.

Она поднесла ладонь к его лицу, он грубо оттолкнул ее руку.

— Больше не посмеет, — заверил Патрик. — Я научил ее вежливости.

— Это которая? Спорю, что Джессика!

Патрик улыбнулся:

— Да, Джессика.

Он уселся возле кухонного стола, откромсал кусок хлеба и проглотил несколько крошек.

— Она потрясающая. Действительно потрясающая. Мне очень нравятся ее ноги. И лицо тоже… И голос, когда она кричит.

Сандра закурила сигарету из валяющейся в кухне пачки Рафаэля.

— Кстати, твой дружок очнулся.

Сандра у него за спиной изменилась в лице.

Глава 33

— Джесси, ты как? — прошептала Орели.

Эта внезапная тишина. Этот тревожный полумрак, даже несмотря на то, что похититель оставил в ванной неоновую лампу.

Все, что могла различить Орели, — это очертания тела своей подруги, которая, скорчившись, лежала к ней спиной. Одна ее нога нервно подергивалась.

Наверное, она перестала плакать, — во всяком случае, ее рыданий не было слышно.

Орели снова уселась по-турецки на продавленном матрасе и еще раз вытерла губы. Отвращение не покидало ее. Желание блевать тоже.

Хоть бы одну каплю воды, чтобы отмыть рот от этой пакости.

Но это было ничто по сравнению с тем, что пришлось вытерпеть Джессике.

Орели закрыла глаза, в мозгу мелькали картинки.

«Тебе не терпится умереть? Я научу тебя молчать, мерзкая девчонка!»

Он отвязывает ее, хватает за горло, заставляет опуститься на колени. Она сопротивляется.

— Покорись, Джесси! Иначе он убьет тебя. И я останусь совсем одна.

Джессика вырывается от него, бьется о запертую дверь… Его рука хватает ее за волосы… Она расцарапывает ему щеку, с силой, которую ей придает отчаяние, наносит ему удар. В живот, яростно.

Джесси, нет! Не делай этого, пожалуйста… Я не хочу, чтобы меня снова бросили.

Рафаэль лежал с открытыми глазами.

Теперь ему больше не удавалось отключиться. Боль не позволяла.

Он слышал, как она дышит. И наверняка плачет.

Сильная девчушка. Только что она поразила его, проявив колоссальную смелость.

Ей даже удалось схватить бейсбольную биту.

Давай, малышка, ударь его, бей! Раскрои ему череп! Не поддавайся жалости.

Но все пошло не так. Все всегда идет не так.

Однако она попробовала. Изо всех сил. Чтобы попытать счастья, воспользовалась тем, что он ее развязал.

Все поставила на карту.

Она не позволила страху заставить себя замолчать, не испугалась угроз.

Сильная. Невероятно сильная. Исключительно отважная.

Но у нее не получилось. Он разоружил ее. А по-том…

Рафаэль закрыл глаза. Ему было больно, как же ему было больно.

Он думал о Вильяме, он никогда не прекращал думать о нем.

Я жив, братишка. Жив… Как и ты, я это чувствую. Я придумаю, как нам выбраться отсюда, обещаю тебе. И тебя, малышка, я тоже отсюда вытащу. Пока он не совершил непоправимого. Только дай мне время восстановить силы, тварь, и, клянусь, ты у меня будешь купаться в собственной крови…

Орели попыталась еще раз. Одиночество слишком жестоко.

— Джесси, ты меня слышишь? Ответь мне… Скажи мне что-нибудь, твою мать!

Почему она отказывается говорить?

Она ведь в сознании, Орели это знала. Нога Джессики продолжала дергаться в адском ритме.

Он вырвал бейсбольную биту из рук Джессики и направил на нее… Удар в живот, она согнулась пополам. Перестала дышать, рухнула на пол на колени; он за волосы отволок ее к кровати.

Орели завопила. Так громко, как только могла. Чтобы не слышать звук ударов.

Она зажмурилась. Так крепко, как только могла. Чтобы не видеть, как пытают ее лучшую подругу.

Он даже не выглядел сердитым… Спокойный. Холодный. Собранный. Энергичный.

Ледяной голос.

«Ты у меня поймешь… Кто здесь распоряжается… кто хозяин… Что ты ничтожество…»

Она дождалась, когда он уйдет, чтобы заплакать.

И с тех пор ни стона, ни слова.

А вдруг Джессика уже никогда не заговорит?

* * *

Дом был безмолвен, как заброшенный. Сандра и Патрик поднялись на второй этаж.

Пара, выкованная в огне преисподней.

Вильям сжал пальцы Кристель.

— Держись, красотка, — прошептал он. — Держись… Не оставляй меня.

Они по-прежнему были связаны между собой, спиной к спине.

Перво-наперво папочка пропустил веревку между лодыжками Вильяма и другим концом привязал к фермерскому столу, который, должно быть, весил килограммов пятьдесят.

Невозможно пошевельнуться. Можно только дышать.

Чертовски болели плечо и нога. Но он представил себе страдания Кристель, со все еще заклеенным ртом и обоими перебитыми коленями. Так что запретил себе малейшие жалобы.

Жалобы вообще ничего не дают. Единственное, что следует делать, — это бороться.

Так учил его старший брат.

Рафаэль, я отомщу за тебя. Обещаю тебе, я отомщу. Только кровь смоет это преступление.

Я найду способ убить этого мерзавца. И я заставлю его помучиться, уж ты мне поверь.

Патрик лежал в своей уютной постели и улыбался в потолок.

Он думал о ней.

О Джессике, этом вооруженном до зубов ангелочке.

Он выявил ее истинное лицо. Вынудив ее прибегнуть к последним средствам защиты. А ведь это было только начало, только первые ходы игры, из которой нет выхода.

Игры, правила которой он подтасовал таким образом, что у жертвы не остается никаких шансов.

Джессика стала его новым наваждением, навязчивой идеей. Впредь он будет думать только о ней. Пока будет длиться партия, пока ему будет хотеться, чтобы она продолжалась.

Он лишит ее всего, что у нее есть. Абсолютно всего.

Разденет донага, заживо снимет кожу. Пока не останется только ее сущность.

А потом до тех пор, когда не останется больше ничего.

Ни чувства собственного достоинства, ни воспоминаний, ни надежды, ни даже характера. Ничего.

Ни ребенка, ни человека. Ни живого существа.

Предмет. Простой обычный предмет. Бесплотный. Который можно уничтожить по своему желанию, не испытывая ни малейшего укола совести.

Предмет, который выбрасывают, когда он больше не нужен. Когда он наскучит и приходится искать, чем бы его заменить.

На мгновение он задумался, где именно она станет его. Скоро… Ему не следует спешить. Он должен насладиться этим ожиданием, на которое обрекает себя, как на сладкую муку.

Никогда не стоит пренебрегать подготовкой, иначе удовольствие будет не таким острым.

Впервые в его власти их было две одновременно. Это еще больше возбуждало. Смотреть, как изменяется каждая из них, как зарождается их соперничество, как буксует дружба. Смотреть, как они скоро начнут терзать и поносить одна другую… Видеть, как страдание одной отражается в глазах другой.

И свидетели, зрители у него в амфитеатре тоже присутствовали впервые. Кроме Сандры, разумеется. Она-то всегда здесь.

Зрители, которым придется выйти на арену. Которым тоже предстоит исполнить свою роль. В игре, которая обещает быть столь же увлекательной, сколь и поучительной.

Патрик улыбнулся, утопая головой в мягкой подушке. Он спокойно закрыл глаза, готовясь погрузиться в сон, который непременно превратится в кошмар.

Ни одной ночи без кошмара — и так всегда.

Его собственные кошмары, которые он, без особой логики, заставлял переживать других. Потому что это ему нравилось больше всего.

Потому что, следует признаться, это его утешало.

А главное, потому, что он не знал никакого запрета.

Сандра еще не легла, она стояла возле окна.

Сегодня наступило полнолуние, или почти, и земля выплевывала в лицо небу свой туман.

Так что она ждала их…

— Ложись, дорогая.

Приказ, не терпящий никакого неповиновения.

Сандра снова встанет, когда он уснет. Он всегда засыпает раньше ее.

Она легла рядом с ним. Их тела не соприкасались.

Их тела вообще никогда не соприкасаются.

Уже очень давно.

Суббота, 8 ноября

Глава 342:40

Наверное, уже наступил день. Или ночь.

Совершенно непонятно. Лампочка в ванной комнате заменила и луну, и солнце.

Он знал только одно: он выжил.

Он не закрывал глаза с тех пор, как папочка ударил Джессику.

Он знал, что выпутался. Пока, во всяком случае.

В прежние времена он часто думал о собственной смерти. Без конца проигрывал разные варианты в голове. Представлял всякие сценарии, более или менее невероятные.

Убит полицейскими во время налета или побега.

Убит сообщником, предателем, который решил отобрать его территорию, украсть его добычу. Подобно хищникам, которые грызутся над еще теплыми останками жертвы.

Умер от старости на райском острове на краю света, истратив все свои деньги до последнего цента.

Но быть забитым до смерти мерзким извращенцем — это ни в какие ворота! Слишком уж убого, совсем ничего героического. Он не мог так кончить, у него еще оставалось чем рискнуть.

И теперь, после долгих часов дрейфа в хаосе собственных мыслей, он почувствовал, что готов.

Он сконцентрировался, собрал все оставшиеся силы и напрягся что было мочи. Ему удалось добраться до перегородки, ползком, как животное. Он постарался отдышаться, подождал, пока боль немного утихнет. Потом попытался сесть, превозмогая мучения. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, но все-таки смог прислониться спиной к стене, напротив окна.

Напротив пары кроватей. И двух юных незнакомок, разделивших с ним этот королевский номер в аду.

Ему потребовалось несколько долгих минут, чтобы прийти в себя после нечеловеческого напряжения.

Теперь нужно осмотреть раны. Понять, что он может и чего не может. Чем он вооружен.

Правая рука выведена из строя, несколько пальцев сломаны.

И еще несколько ребер. И нос, конечно, тоже.

Он попытался понять, как сильно его изуродовали. Он дорого дал бы за зеркало. Но еще больше отдал бы за то, чтобы добраться до этого мерзавца. Ткнуть свой верный кольт ему между глаз.

Нет, это было бы слишком быстро. И безболезненно.

Продолжение осмотра. Ощущения так себе; наверное, лучше оставаться на полу…

У него адски болит голова. Еще бы, открытая рана в нижней части затылка. Возможно, даже сотрясение.

Дико болела нога. Голень наверняка сломана или как минимум треснула.

Плюс масса кровоподтеков, которые болезненно отдавались в мышцах.

В целом ничего серьезного. Вот что стоило себе сказать.

Опираясь на стену, он попробовал встать. Упереться в перегородку, перенести вес на здоровую ногу.

Он упал, не в силах сдержать крик.

Папочка, мать твою, попадись ты мне…

Вторая попытка, почти получилось.

И снова провал. Ему показалось, что он сломал поясницу, рухнув на кафельный пол.

Снова пауза, не стоило себя изнурять.

Спустя десять минут он попытался снова. Старался изо всех сил.

Встал наконец. Голова закружилась, он закрыл глаза.

Не садиться. Держаться.

Проблема в том, что этот психопат связал ему щиколотки. И какой тогда смысл так напрягаться?

Снова стать похожим на человека — вот его награда. Его единственное утешение.

Думай, Раф…

Он точно сможет добраться до девочек. Вот оно, решение. В попытке сделать первый шаг или, скорее, первый прыжок он бессильно повалился на пол.

— Мсье, вы в порядке?

— Джессика? Как ты себя чувствуешь?

Она была удивлена его вопросом. Ободрена.

Его голос немного походил на отцовский. Она грустно улыбнулась в темноте:

— Мне больно… Но ничего.

— У тебя одна рука свободна?

— Да.

— У тебя тоже, Орели?

— Да!

— Я сейчас доберусь до вас, и вы меня развяжете, хорошо?

— Хорошо, — прошептала Джессика. — Мы постараемся.

Рафаэль пополз в сторону окна. Странно, что папочка не предусмотрел эту возможность. И это была его первая ошибка, которая станет роковой. Рафаэль старался убедить себя в этом.

— У вас получается? — Орели начала терять терпение.

Он не ответил, был слишком занят, преодолевая боль, которая свирепо терзала его, будто свора разъяренных собак.

— Давайте! — подбодрила его Джессика. — У вас почти получилось.

Ему понадобилось невероятное количество времени, чтобы добраться до места. Эта поганая комната вдруг показалась ему такой же бесконечной, как Зеркальная галерея Версаля.

Еще одно усилие, чтобы прислониться спиной к койке Джессики, — и он наконец смог перевести дыхание.

— Вам нужно сесть на кровать! — прошептала девочка.

— Ага… Дай мне минуту, малышка.

В голове снова помутилось, он соскользнул на пол. Чувствуя, что вот-вот провалится в обморок.

— Мсье?

В который раз распростершись на полу, Рафаэль отчаянно сражался, чтобы не потерять сознание.

— Говори со мной, а то… я сейчас… отчалю…

— Нет! — крикнула Джессика. — Не надо! Нам надо выбраться отсюда, блин!

— Продолжай, — скомандовал слабеющий голос.

— Как вас зовут? — спросила Орели.

— Мсье? Скажите нам ваше имя! — подхватила Джесси.

— Рафаэль…

— Рафаэль? Прикольное имя!

Голос Орели изменился от стресса.

— А чем вы занимаетесь?

— Я…

Он пока еще достаточно ясно соображал, чтобы понять, что правда сведет их с ума. Ему хватило сил, чтобы соврать.

— Я ветеринар.

Странно, что он выбрал эту профессию. Конечно, все из-за того, что он слишком много думал о Сандре. О том, что он с ней сделает, когда выберется из этой гнилой комнаты.

— Круто! — воскликнула Джессика. — Так, не спать! Оставайтесь с нами, Рафаэль!

Она спрыгнула с койки, попыталась его приподнять. Понятно, что миссия была невыполнима.

— Дерьмо! — Она обернулась к подруге. — А твоя кровать тоже прикреплена к стене?

— Я не знаю, — пролепетала Орели.

— Проверь!

Орели попыталась сдвинуть свой топчан.

И тот поддался.

Папочка совершил вторую ошибку.

— Давай шевелись! — завопила Джессика.

Теперь обе кровати встали так близко, что девочки могли дотянуться друг до дружки. Они взяли Рафаэля под мышки, каждая со своей стороны.

— На счет «три», — распорядилась Джессика.

Раз, два, три… Они приподняли Рафаэля на несколько сантиметров, но он снова упал.

— Он слишком тяжелый! — простонала Орели, едва не вывихнув плечо.

— Давай еще раз! — скомандовала Джесси.

Каждое движение причиняло ей мучительную боль. Ей было так больно, что она заплакала.

Вторая попытка оказалась столь же тщетной. Как они могли поднять мертвый груз, который весил чуть ли не тонну?

— У нас не получится! — разозлилась Орели.

— Помогите нам, Рафаэль!

Он вовсе не возражал, но его сил хватало лишь на то, чтобы не закрывать глаза. Как ему хотелось их закрыть! Снова погрузиться во мрак. Забыть весь этот бардак.

Джессика схватила бутылку с водой, сняла крышку зубами и вылила содержимое на голову их единственной надежды.

Пол-литра, не слишком много. Но все же это лучше, чем ничего.

Рафаэль начал приходить в себя.

— Вы меня слышите?

— Да… я тебя слышу, Джессика. Мы… мы попробуем еще, согласны?

Он согнул ноги, напряг пресс, и ему наконец удалось опереться на кровать.

Они снова схватили его, Джессика сосчитала до трех, и Рафаэль оттолкнулся здоровой ногой.

О чудо, он все-таки оказался на матрасе. Он упал назад и перевернулся на живот, спиной к девочке.

— Займись руками, я попробую развязать ноги! — сказала Орели.

4:30

Патрик вышел из душа, обмотал полотенце вокруг пояса.

Как обычно, он встал в четыре утра. Настроен, как часы.

Он всегда начинал с бритья, затем принимал душ.

Он сбросил полотенце, натянул трусы. И несколько минут смотрелся на себя в зеркало.

Он не красавец и отдает себе в этом отчет.

Но у него есть определенный шарм, по его глубокому убеждению. Как у змеи.

Подумаешь, какая разница? Шарм и красота — орудия пустяковые и эфемерные, они годятся только для слабаков.

Он вернулся в комнату, где еще крепко спала Сандра. Некоторое время он смотрел на нее, как делал это каждое утро. При слабом свете включенного ночника, который ее совсем не беспокоил.

Она была прекрасна и обладала неким очарованием — он это сознавал.

И сегодня ему было на это плевать. Его интересовало совсем другое.

Что ему нравится в Сандре, так это его собственное отражение. Она всего лишь зеркало, и ничего больше. Зеркало, в котором он мог любоваться собой, сколько хотел.

Зеркало было кривое, но в этом он не мог себе признаться.

Без него она никто. Тень, покойница, которая притворялась живой.

Ее тело не принадлежало больше никому, ее душа была в его власти. Безраздельно. Он управлял ею по своей прихоти, как ловкий кукловод. Говорил ей, что делать, вплоть до мелочей, но позволял верить, что она еще способна иногда принимать собственные незначительные решения. Что у нее есть собственная роль рядом с ним.

Впрочем, у нее она все-таки была, эта роль.

Отличное прикрытие для внешнего мира, идеальная сообщница его преступлений.

Адепт его безумия.

Служанка во всем остальном.

Она его боготворила. А Патрику было необходимо, чтобы ему льстили, чтобы им восторгались. До тех пор, пока ему не нужно было стать пугающим, внушать страх.

Он так долго был унижен. Так долго боялся.

Ему бывало больно так часто.

Он достал из шкафа чистую одежду и бесшумно вышел из комнаты. Спустившись на первый этаж, он включил свет и шагнул к пленникам. Они не спали, конечно. А кто бы смог?

Вильям поднял взгляд: глаза, опухшие от усталости, полные глубокого отчаяния.

— Ну что, сынок, приятная была ночка?

— Вы же знаете, что нет, — ответил осипший голос. — Но я уверен, что вас это радует…

— Ты ошибаешься, — перебил его папочка. — Ты мне очень нравишься.

Сбитый с толку, Вильям задумался о том, что могло последовать за его словами.

— Вы можете развязать Кристель? — спросил он угодливым тоном.

— Это еще зачем? — удивился папочка.

— Ей же адски больно. Пожалуйста… Позвольте ей хотя бы лечь на диван. Она не сможет сбежать, вы же знаете!

— Ты переживаешь за нее? Правда?

Вильям кивнул.

— Ты бы лучше о себе побеспокоился, вот что я думаю, — предупредил папочка.

— Скажем так, я переживаю за нас обоих, так что… Прошу, развяжите нас. Обещаю, что мы будем сидеть смирно. У меня болит плечо и…

— Боль — отличный товарищ, сынок. Потому что она вернее всего на свете.

Патрик подмигнул ему перед тем, как выйти на кухню. Вилли услышал, как он насвистывает, готовя себе кофе.

Он вернулся через десять минут с огромной кружкой в руке, прошел перед заложниками, не обращая на них внимания, и закрылся в своем кабинете.

4:45

На это понадобилось время.

Около часа, чтобы распутать узлы, которые завязал Патрик. Двум девочкам. Каждой из них пришлось справляться одной рукой, зубами.

Но все же в конце концов Джессика и Орели смогли освободить Рафаэля.

Он в свою очередь попытался сделать то же самое для них. Но ничего не вышло.

Если бы у него были все его силы, он, конечно, смог бы сломать перекладины кроватей. Но тут он только напрасно себя измотал. Так быстро…

Тогда он попробовал вышибить дверь их камеры.

Папочка ничего не делал наполовину: дверь оказалась усиленной.

Вооруженный битой, Рафаэль разнес на куски оконное стекло. И тотчас обрушился на ставни. Крепкие как скала.

Он потерял массу времени и сил.

Осмотрев ванную комнату, он обнаружил, что там нет ни дверей, ни окон. Но он хотя бы смог вволю напиться и наполнить бутылки девочек. А еще он плеснул водой в лицо, смыл запекшуюся кровь.

Никакого зеркала, так что он не смог увидеть свою рожу, но это даже к лучшему.

Они не могли выйти, поэтому им придется ждать, пока кто-то не войдет.

Пусть.

Рафаэль был готов, как никто на свете. Он уселся у двери на стуле, с битой в левой руке. Он был правшой, но папочка все-таки отведает его яростной мощи, пусть только сунется в комнату.

— Вы думаете, он скоро придет? — прошептала Джессика.

— Ясное дело. Когда-нибудь он обязательно придет. И тогда…

— Вы его убьете?

— Возможно.

Я его порву, ты хочешь сказать! На куски настрогаю!

Орели вернула кровать к стене: войдя, папочка не должен видеть ничего необычного, если допустить, что у него вообще будет время, чтобы увидеть что бы то ни было.

Они продолжали ждать, окрыленные новой надеждой.

Папочка, ты наделал глупостей! — подумал Рафаэль, пытаясь согреться. Если честно, я думал, что ты умнее.

7:15

Теперь спустилась Сандра. Прямые джинсы, черная блузка, длинные волосы собраны в высокий пучок. Она весьма элегантна.

Помедлив мгновение, молодая женщина все же приблизилась к Вильяму. Но когда их взгляды встретились, она направилась к выходу.

— Сандра! Не уходите, прошу вас…

Вильям задержал дыхание.

И она осталась.

— Сандра… Я связан, почему же вы убегаете?

Она опустила голову, с неожиданным интересом разглядывая свои туфли.

— Сандра… вы же врач, разве нет?

— Ветеринар, — поправила она жестким тоном.

— В любом случае вы спасли мне жизнь. А теперь вы…

— У меня не было выбора. Ваш брат угрожал, что убьет меня, если я не помогу вам.

— Он ни за что не стал бы вас убивать, — прошептал молодой человек сдавленным голосом.

— Теперь я это знаю. Но когда он угрожал мне, я об этом не знала.

— Кристель тяжело ранена. Вы должны ей помочь.

— Какой в этом смысл? Она все равно умрет.

Вильям содрогнулся с головы до ног. Этот голос действовал на него как ледышка, которую сунули под футболку.

— Впрочем, как и вы, — добавила она. — Надо было уехать. Я говорила об этом Рафаэлю, но он меня не послушал.

Она поднесла палец ко рту и принялась нервно грызть ноготь.

— Мне больно, Сандра. Мне больно до смерти!

Она откусила краешек ногтя и сплюнула его к ногам Вильяма.

— Помогите мне, прошу вас!

Он сказал это негромко, зная, что папочка в соседней комнате. Но вложил в эти слова все свои силы.

— Зачем мне это?

— Я знаю, что вы не плохая, Сандра! Я прошу вас, не дайте нам умереть!

— Это не ей решать.

Вильям обернулся и наткнулся взглядом на недовольное лицо папочки. Он шумно сглотнул.

— Хочешь спасти свою шкуру, сынок? Может, ты думаешь, что моя жена тебе поможет? — Патрик уселся на диван и поставил ногу на плечо юноши. — Мечтай, мой мальчик!

Вильям закрыл глаза, сознавая свое поражение. Он должен был дождаться момента, когда этот псих выйдет из дому.

Какой болван!

Патрик толкнул его, и Вильям повалился на бок, увлекая за собой Кристель. Он услышал, как она кричит под кляпом, и это пробрало его до печенок.

Пока он пытался подняться, папочка наступил ботинком на его щеку:

— Моя жена меня слушается лучше, чем та собака… Понимаешь ты это, дурачок?

— Перестаньте! — простонал Вильям, задыхаясь.

— Она никогда ничего не сделает без моего разрешения, ясно?

— Да!

Папочка нажал сильнее. Вильяму показалось, что его челюсть сейчас треснет.

— Хватит, черт!

— Приказы здесь отдаю я. И я запрещаю тебе разговаривать с ней.

— Перестаньте, прошу вас! Я… я больше не заговорю с ней, клянусь вам!

— Так-то лучше, — заключил Патрик, убирая ногу. Он повернулся к Сандре, которая все это время стояла не двигаясь, словно ее здесь и не было. — Мой завтрак готов, дорогая?

— Еще нет. Я как раз…

— Поторопись, радость моя. Я умираю с голоду!

7:55

— Где его носит, этого ублюдка? — пробурчал Рафаэль.

Он вытер вспотевший лоб тыльной стороной руки, той, что держал биту. Правая, бесполезная рука лежала на колене. Распухшая, синяя и парализованная.

Его сотрясала дрожь, ему казалось, что у него лихорадка. Может быть, он все-таки подхватил заразу от Вилли? Головокружение накатывало на него через равные интервалы, так же как тошнота. Он выпил столько воды из-под крана, что ему захотелось отлить, но он не мог покинуть свой пост. Папочка должен нарисоваться с минуты на минуту, и эту встречу нельзя пропустить.

Кроме того, ему очень хотелось курить, он чувствовал пачку «Мальборо» в кармане. Но запах мог предупредить врага еще в коридоре: довольно затруднительно курить со связанными за спиной руками.

Это была плохая идея.

Так что он замер на своем неудобном стуле. Не двигался уже больше трех часов. Изувеченная нога посылала беспрерывные сигналы о помощи, голова, казалось, с каждой секундой все больше распухала. Сломанные ребра превращали каждый глоток воздуха в пытку.

Но все же он держался. Был предельно собран и готов дать бой.

Это, безусловно, их последний шанс спасти свою шкуру, спасти Вилли и девочек. Кристель, Джесси, Орели.

Так что у него не было права на ошибку.

— Шевелись, папочка, я разобью твою мерзкую рожу, — прошептал он. — Иди сюда, гнида, у меня для тебя сюрприз…

9:12

Патрик вышел из кабинета, где он провел около часа. Остановился перед Вильямом.

Молодому человеку все труднее было выдерживать его взгляд. Сулящий страдания, которым не видно конца.

— Ужасная боль, да, сынок? Мучиться так часами… Ты, наверное, много чего хочешь, не так ли?

— Пинка бы тебе дать, — бросил Вильям слабым голосом.

— Жаль, — ухмыльнулся папочка. — А я-то собирался разрезать веревки!

Если бы Вильям мог, он искусал бы себе пальцы.

— Но раз ты так со мной разговариваешь, оставлю-ка я тебя подыхать на месте!

— Нет! Простите… Простите! Отпустите меня, прошу вас…

Улыбка папочки стала еще шире.

— Ты хочешь, чтобы я тебя развязал?

— Да, пожалуйста, я больше не могу…

— Это вполне нормально, мой мальчик. Но зачем мне это делать? Давай назови мне хотя бы одну причину…

Вильям не смог найти ни одной. У него почти не осталось сил, он был уже в том состоянии, когда смерть кажется единственно возможным выходом.

Последним освобождением.

По его щеке скатилась слеза.

— Надеешься меня растрогать?

— Мне больно, сволочь… Если хочешь меня убить, давай, но сделай это прямо сейчас!

Папочка достал из кармана нож с выкидным клинком. Вильям узнал его: это нож Рафаэля.

— Ты хочешь, чтобы я перерезал тебе горло?

Вилли задохнулся от всхлипа, он не мог отвести взгляда от блестящего лезвия.

— Ты только что хотел умереть… У тебя осталось последнее слово.

Молодой человек замешкался.

— Ну, — поторопил папочка. — По-моему, ты хотел прекратить мучения. Давай попроси, чтобы я тебя прикончил, и я сделаю это. Клянусь.

Сердце Вильяма сжалось еще сильнее. Его губы задрожали.

Умереть прямо сейчас. Или продолжить страдать, возможно, еще много дней…

Умереть прямо сейчас. Оставив Кристель в его силках. Не отомстив за смерть Рафаэля.

— Это нелегко, да? — Патрик развеселился. — Конечно, боль заставляет тебя звать смерть на помощь. Но в роковой момент проклятый инстинкт выживания все усложняет. Ну так как?

Вильям услышал, как его голос произносит фразу, будто ее говорит кто-то другой:

— Убейте меня.

— Отлично. — Папочка не скрывал удовлетворения. — Я даю слово только один раз, сынок.

Нож все ближе, Вилли закрыл глаза. И вдруг наступило облегчение.

Патрик только что перерезал скотч, который сжимал ему горло. Вильям сделал глубокий вдох. Конечно последний.

Патрик перерезал полосы клейкой ленты, обмотавшей его тело, Вильям упал вперед, совершенно без сил.

Папочка освободил щиколотки и, наконец, запяс-тья.

Вильям попытался собраться с духом на полу. Он был удивлен, что до сих пор жив.

Сначала он не мог даже пошевелиться, руки и ноги затекли от долгой неподвижности. Это было так больно, хоть помирай.

Кристель, которая вдруг потеряла свою опору, тоже повалилась к дивану.

— Подъем! — подбодрил юношу Патрик. — На выход, мне не нужны лужи крови на моей плитке.

Вильям с ужасом посмотрел на него. Он готов был умолять.

«Продолжай, — подсказал ему знакомый голос. Голос Рафаэля. — Он хочет выйти наружу, чтобы тебя зарезать? Иди за ним и убей его».

— Дайте мне минуту, пожалуйста, — пробормотал он. — Я не могу встать.

— Подъем, — повторил папочка.

Вильям положил руку на диван, с трудом встал на колени. Ему казалось, что его ноги теперь из картона, а мышцы из ваты.

Наконец ему удалось встать на ноги. Чтобы тут же упереться носом в ствол кольта.

— После тебя, — скомандовал Патрик, указав на входную дверь.

9:30

Уже четыре часа, как Рафаэль превратился в ледяное изваяние.

Он был на грани, почти готов бросить свою затею. Он вот-вот ляжет на землю, ожидая последствий.

Но все же он встал, вытянулся, чтобы размять затекшие мускулы. Затем, с битой в руке, заковылял в ванную, чтобы облегчить мочевой пузырь.

Продолжая бороться с искушением закурить сигарету, он снова смочил лицо водой.

— Мсье! — прошептал перепуганный голос. — Он идет!

Рафаэль схватил биту, погасил свет и вернулся к двери так быстро, как только мог. Он подошел к ней как раз в ту самую секунду, когда ключ вставили в замочную скважину.

Он занял место недалеко от выключателя — войдя, папочка обязательно потянется к нему.

Замерев на одной ноге, он задержал дыхание, пытаясь придать себе храбрости.

Ручка двери повернулась, дверь открылась в темноту коридора.

Темнота против темноты.

Сумрак против сумрака.

Рафаэль смог различить какой-то силуэт. Он испустил крик ярости и одновременно обрушил на входившего биту, зажатую в левой руке. Он почувствовал, что попал в цель, услышал жуткий вопль и звук внезапно рухнувшего тела.

Это было ужасно.

Этот голос…

Свет зажегся, папочка держался у входа в комнату, наведя кольт на Рафаэля.

Свет зажегся, и Рафаэль с ужасом понял, что он только что разнес череп своему собственному брату.

Глава 35

— Какой удар, мама дорогая!

Папочка зубоскалил, а Рафаэль не сводил глаз с Вильяма, окаменев в мучительном ступоре.

Бита выпала из его пальцев, колени подкосились.

— Вилли! Ты слышишь меня? Вилли? Ответь мне, черт возьми!

Юноша потерял сознание, но дышал. Хотя это вовсе не означало, что мозг его не пострадал.

Рафаэль остался ни с чем, он утратил хладнокровие. Слишком поздно, чтобы напасть еще раз. Патрик наступил на биту и направил на него кольт.

— Отличный удар… Я сам не смог бы лучше! — потешался мучитель.

Тут Рафаэль заметил, что Сандра стояла у входа в комнату, бесстрастно наблюдая за происходящим.

Последние силы покинули его. Больше ни капли адреналина, только тонны боли.

На этот раз все пропало. Он погиб, они все погибли.

Но как эта сволочь могла догадаться, что…

— Стой на коленях! — скомандовал Патрик. — И руки за голову! Иначе прикончу твоего брата!

Он прицелился в спину Вильяма, держа палец на спусковом крючке. И Рафаэль повиновался. Он поднял руки, его взгляд пересекся со взглядом Джессики.

Ему было стыдно за свой провал. За то, что он не смог спасти их.

После стольких часов мечты и надежды пришло отчаяние. Одно на всех.

* * *

Кристель заметила на буфете телефон.

Даже если она не сможет ничего сказать, полицейские или жандармы увидят, откуда звонят, и, может быть, пришлют патруль.

Дотащиться до буфета, потянуть за провод, чтобы свалить аппарат, нажать всего две кнопки: «один» и «семь».

Все это без помощи рук и ног.

Детская игра.

Она отлипла от дивана, соскользнула на пол. Попыталась дышать через раз, но сердце уже понеслось во весь опор.

Она повернулась на бок, постаралась ползти по направлению к цели.

Тут она поняла, что, для того чтобы ползти, нужно сгибать колени и отталкиваться ступнями.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, чтобы придать себе смелости.

Страх так часто становится союзником надежды…

* * *

Папочка кружил вокруг Рафаэля, будто стервятник.

Безмолвно.

Его колючий взгляд по очереди устремлялся то на налетчика, то на Джессику.

— Ты не должна была развязывать его, Джессика… Знаешь, не стоило этого делать. Теперь папочка очень рассердится. Тебя это тоже касается, Орели…

В его голосе слышны были разные нотки: горечь, угроза, забава.

— Я сам себя развязал, — попытался выкрутиться Рафаэль.

— Ну конечно, Чемпион! — ухмыльнулся папочка. — Это ясно… А вот мне кажется, что ты извивался как червяк, пока не дополз до этих храбрых малюток, и это именно они тебя освободили.

— Ты плохо затянул узлы!

Рафаэль получил удар по затылку и упал головой вперед на неподвижное тело своего брата.

— Не морочь мне голову!

Рафаэль с трудом встал на колени.

— Но ты прав, — продолжил Патрик, — девочки не виноваты: это моя ошибка. Мне нужно быть более осмотрительным. — Он сделал шаг к налетчику. — Неплохо, да? Послать твоего брата на разведку, чтобы он получил удар по башке вместо меня… Да я просто гений!

— Но как ты мог знать, что…

— Что ты меня поджидаешь? Я в сто раз умнее тебя, ты, кусок дерьма!

— Умнее? Да надо быть полным идиотом, чтобы похитить двух девчонок!

Рафаэль почувствовал биту в верхней части спины. Нет никакого желания снова пережить град ударов. И он молча смирился.

Оставаться в живых — вот его главная задача. Тем более что Вильям, кажется, начал приходить в себя. Он не убил его ударом биты, не стоит убивать его неосторожным словом.

* * *

Буфет стоял так далеко, а мучения были просто невыносимы.

Кристель изнемогала, буквально корчилась от боли. Она едва преодолела пару метров. И еще…

У тебя получится! Ты сможешь! Если ты не доберешься до этого чертова телефона, ты сдохнешь. И девочки. И Вильям.

Мотивация и инстинкт выживания сильны. Но боль сильна не меньше.

И все же Кристель продолжала. Сантиметр за сантиметром.

Если бы еще у нее была впереди вся жизнь… Но нет, ей оставалось, возможно, всего несколько минут. Время поджимало, ей казалось, что цель становится все дальше, а смерть — все ближе.

Кляп душил ее крики ярости, смешанной с болью. В ее голове было столько гнева, что она больше ничего не слышала.

Дверь. Она открылась и закрылась.

Наконец она поняла, что уже не одна. Ее сердце разлетелось на куски, перед глазами поплыл туман.

Совершенно обессилевшая, она замерла.

Сандра смотрела на нее бесстрастно, вообще бесчувственно. Она просто подошла и села на скамью, прямо над Кристель, распростертой у ее ног.

— Как жаль, — прошептала она. — Вам не стоило сюда приезжать.

Веки Кристель приподнялись, давая дорогу слезам, горьким и горячим.

— Это дом дьявола. Никто не выходит отсюда живым. Никто.

* * *

— Стоп! — рявкнул папочка. — Вот здесь. То, что нужно!

Здесь, посреди лиственного леса. Влажного, глухого, безмолвного.

В гуще вечного тумана, который явно оказался в этих местах не случайно, но будто нарочно для того, чтобы прикрыть весь ужас, что здесь творился, — прошлый и будущий.

«Этот туман — дыхание Зла» — так говорили иногда в округе.

Папочка заставил братьев шагать под дулом револьвера. Им обоим было больно даже стоять, но они поддерживали друг друга как могли.

Как они всегда делали. Или хотели бы делать.

Патрик бросил к их ногам пару лопат. Он нес их всю дорогу из дома.

— Вперед, копайте! — приказал он, взмахнув кольтом.

Рафаэль в прострации уставился на инструменты.

Две мишени, две лопаты.

Две могилы.

Глава 36

— Ты уверен, что мы сами станем рыть себе могилы? — злобно процедил сквозь зубы Рафаэль. — Можешь даже не мечтать.

— А кто тебе говорил про две могилы? Хватит и одной. Во всяком случае, пока… Надо срочно закопать твоего дружка, который разлагается у меня в гараже, как считаешь? Или ты плохой христианин, брат мой?

Рафаэлю стало гораздо легче. Это не для них. Пока не для них…

— Давайте пошевеливайтесь, — добавил Патрик. — Иначе кто-то из вас двоих тоже ляжет в землю. Так, два метра в длину, один в ширину и полтора метра в глубину.

У Рафаэля вышла из строя правая рука, Вильям не мог работать левой.

Так что они взяли одну лопату и приступили к своей мрачной работе под наблюдением Патрика, который уселся на трухлявый пенек и принялся насвистывать, снова и снова.

Вильяма мучила головная боль, на лбу появилась огромная шишка. Но вопреки боли и почти безнадежной ситуации он странным образом почувствовал себя лучше.

Рафаэль не умер, это грело ему сердце.

Рафаэль не умер, так что у них еще был шанс.

* * *

— Вам легко меня судить…

Кристель, вытянувшись на боку, лежала с закрытыми глазами. Время от времени ее веки поднимались, но лишь на мгновение.

Она потеряла много крови и почти не слышала голос Сандры. Та словно говорила сама с собой, исповедуясь воображаемому священнику.

Монотонная музыка, похоронный марш.

— Мне тоже было плохо. В любом случае в жизни только так и бывает. Страдания, и ничего больше… Мы приходим в мир, чтобы терпеть самые страшные муки, пока не наступит конец. Здесь нет ничего хорошего. А потому лучшее, что можно сделать, — оказаться на правильной стороне. На стороне палачей, а не жертв. Так что я сменила сторону. Теперь гораздо лучше.

— Помоги мне! — взмолился слабый голос. — Помоги нам…

Сандра нахмурилась, она удивилась, что слышит Кристель. Оказалось, что скотч частично отклеился от ее губ.

— Знаете, уже слишком поздно…

— Помоги мне, шлюха!

Сандра взяла пачку сигарет Рафаэля, которая валялась на буфете, и зажгла одну из них. Хотя она почти не курила.

— Даже если бы я хотела, я бы не смогла. Слишком поздно, говорю вам. Вы умрете в любом случае. Вы уже мертвы. Вы все уже мертвы.

* * *

Он не переставал насвистывать. В это время два могильщика с трудом рыли яму. Оба искалеченные, вымотанные до предела.

— Ну что, закончили? — Папочка начал проявлять нетерпение.

Он подошел ближе, стараясь все же держаться на разумном расстоянии.

На расстоянии черенка лопаты.

— Пойдет, — решил он. — Идем отсюда.

Рафаэль выбрался из ямы первым, протянул здоровую руку Вильяму.

— Теперь за квартирантом. Давайте вперед.

И они снова зашагали в слепящем тумане по направлению к ферме. Рафаэль спросил себя, сколько весит Фред. Как минимум килограммов семьдесят, возможно, больше.

Странно было думать об этом. Но им придется его нести примерно метров пятьсот. Хватит ли у них сил?

— Шире шаг! — заорал папочка.

Вильям выругался вполголоса, обменялся взглядом с братом. Замедлить шаг, дать подойти мучителю, обернуться. Броситься на него.

И получить пулю.

Один из двух выживет.

Один из двух расстанется с жизнью.

Пусть даже этот гад не лучший в мире стрелок, все равно затея была слишком рискованной. Тем более что они едва держатся на ногах.

Остается дожидаться подходящего момента.

Внезапно, когда они почти уже вышли из леса, в воздухе послышался отдаленный рокот мотора.

— Стоять! — приказал Патрик. — Не двигаться.

Они замерли, безмолвно умоляя, чтобы автомобиль выбрал дорогу, ведущую к ферме.

Но уже спустя несколько секунд их надежда начала таять, по мере того как машина удалялась от владений папочки.

— Ну вот и хорошо, идем дальше, — велел он.

После форсированного марша, который окончательно их измотал, они наконец добрались до гаражей.

Патрик огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не бродит вокруг.

— Вытаскивайте его, да побыстрее.

Братья подошли к телу Фреда. Мгновение колебания, отвращение.

— Бери за ноги, — распорядился Рафаэль.

Они приподняли негнущееся тело, завернутое в пластиковую пленку. Оно уже начало источать гнилостный запах, впрочем пока еще терпимый.

Около восьмидесяти килограммов.

Рафаэлю стало так больно, что он выронил свою сторону груза. И увидел лицо Фреда, которое выглядело просто ужасно.

Вильям тоже уронил свою часть, попятился назад и наткнулся на «ауди».

Патрик пригрозил им кольтом:

— Уверен, нести будет еще тяжелее, если я прикончу одного из вас.

— Не надо было ломать мне руку! — вышел из себя Рафаэль, отводя взгляд от останков.

— Не стоило приезжать и устраивать здесь черт знает что.

— У нас не получится!

— Тебе хочется выкопать еще одну могилу? — намекнул Патрик, наведя пистолет на Вильяма. — Желаешь похоронить собственного брата?

Рафаэль поправил пленку на трупе, пытаясь не подвергать сломанную кисть руки новым мучениям.

И вот они стали факельщиками, носильщиками гроба.

По дороге они останавливались несколько раз, едва не теряя сознание. Папочка призывал их к порядку, они снова пускались в путь и наконец добрались до свежевырытой ямы.

— Бросайте его.

Рафаэль стиснул зубы: он никогда не выносил чужих приказов, а этот гад обожал их раздавать. Братья, конечно, предпочли бы швырнуть в могилу и его тоже. Но они думали друг о друге, поэтому сейчас вели себя покорно. И Фред с глухим шумом упал на дно могилы.

Рафаэль взял лопату и начал закапывать яму.

— Нет, — прервал его Патрик.

Налетчик непонимающе глянул на него.

— Кладите лопаты и пойдем.

* * *

Десять минут спустя Рафаэль первым толкнул дверь в дом. Его брат вошел за ним, Патрик замыкал шествие.

Братья увидели Кристель, распростертую у буфета. Вены на горле Рафаэля мучительно вздулись.

— Что ты с ней сделал, чертов псих?

— Она попыталась на меня напасть, — объяснил папочка с улыбкой. — Эта девка — настоящая тигрица! И потом, мне надо было заставить твоего братца рассказать о драгоценностях. Мальчик сначала не хотел сотрудничать, но он такой легкомысленный!

Патрика разобрал смех; Сандра подняла голову, словно только что заметила, что в комнате есть еще кто-то.

Она посмотрела на Рафаэля, который не удостоил ее взглядом.

— И уверяю тебя, он таки заговорил…

Патрик сел на корточки возле Кристель, сорвал то, что осталось от кляпа, и потрепал ее по щеке. У нее больше не было сил даже на то, чтобы повернуть голову, и ей пришлось терпеть эту отвратительную ласку.

— Как дела, моя кошечка? — просюсюкал он. — Я бы сказал, не очень… Боже, какие все-таки женщины хрупкие! — Палач чуть отстранился от своей агонизирующей жертвы. — Поднимите ее! — приказал он жестким тоном. — Мне надоело, что она занимает мою столовую и пачкает все кровью.

Рафаэль не сдвинулся с места, Вилли вытер лоб. Хотя в доме было прохладно, он истекал потом.

— Я не люблю повторять, — предупредил папочка.

Он направил ствол «дабл игла» на Вильяма. И Рафаэль подошел к измученной девушке и пристально взглянул ей в глаза.

— Все будет хорошо, — заверил он ее тихим голосом.

— Заткнись! Просто делай, что тебе говорят.

Грабитель взял ее на руки, с трудом поднялся.

— Предпочитаешь нести? — Папочка не скрывал иронии. — Ну, как угодно!

Они вышли, ожидая приказаний. Он, наверное, собирается запереть всех троих в этом сарае…

Но Патрик стволом револьвера указал им на дорогу в лес.

Снова идти. Сквозь туман, с грузом на руках.

Рафаэль готов разрыдаться, он держится из последних сил. Нет, ни за что не доставлять папочке такого удовольствия.

Вильям следовал сразу за ним, чувствуя оружие спиной.

— Шевелись, грабитель хренов!

И вот они снова оказались у могилы, где уже покоился Фред.

На последнем издыхании Рафаэль опустил Кристель на землю.

Ее открытые глаза смотрели на него с ужасом.

— Чего ты ждешь, Чемпион? — осведомился папочка.

Взгляды мужчин на секунду встретились.

— Давай сбрось ее в яму. Я уверен, что ей не терпится присоединиться к своему прекрасному принцу!

— Ты этого не сделаешь! — запротестовал Вильям.

— Лично я ничего не собираюсь делать. Всем займется твой братец.

— Никогда! — рыкнул Рафаэль.

— Ты так думаешь? — Папочка ткнул стволом кольта в затылок Вильяма. — Выбирай: он или она.

Стандартная угроза, которая всегда работает идеально. Потому что Рафаэль уверен, что этот псих выстрелит без колебаний. Он сжал здоровый кулак, его губы задрожали. Он смотрел то на Кристель, то на брата.

В ужасе.

— Ты бросаешь ее в яму и закапываешь.

— Сначала надо ее убить, — услышал Рафаэль свои собственные слова.

— Зачем? — удивился папочка. — Со сломанными ногами и связанными руками она вряд ли сможет выбраться, я так думаю. — Он грубо толкнул Вильяма, который упал на колени на ковер из опавших листьев, затем упер ствол пистолета в основание его черепа. — Даю тебе десять секунд.

Рафаэль снова погрузился в глаза Кристель. Она сначала безмолвно умоляла его взглядом, а потом попыталась что-то сказать.

Жалобным голосом:

— Раф! Помоги мне!

Другой голос, злобный, начал отсчет:

— Девять, восемь, семь…

Рафаэль тоже упал на колени. Десять секунд, время пошло. Никак не успеть сломать ей шею или хотя бы придушить, закрыв рот рукой.

Он нежно коснулся лба Кристель, она заплакала.

— Три, два…

— Прости меня, красавица, — прошептал он.

— Один… Ну что, Чемпион, ты сделал свой выбор? — Патрика явно веселило происходящее.

Рафаэль схватил лопату и ударил изо всех сил по голове молодой женщины.

Только вот сил у него осталось не много.

Затем он толкнул ногой неподвижное тело в могилу.

Лицо папочки перекосила гримаса.

— Это не то, о чем я тебя просил! — заорал он.

Рафаэль сжал черенок лопаты в здоровой руке. Его сотрясала дрожь, он был в шаге от слез.

— Так, а теперь закапывай, быстро, засранец!

Рафаэль приступил к этой мрачной повинности, стараясь не смотреть в лицо Кристель, испачканное кровью, стекавшей из-под волос на голове.

Ее глаза были закрыты, рот слегка приоткрыт.

Хотя он ударил так сильно, как только мог, Рафаэль знал, что она еще жива.

Глава 37

— Она умерла?

— Да.

— Ты уверен? — снова зашептал Вильям.

— Замолчи, прошу тебя.

Они сидели в полной темноте, связанные, как животные, на том же плиточном полу.

— Я ударил так сильно, как мог.

— Я знаю. Я ни в чем тебя не упрекаю.

— А надо бы, — шепотом возразил Рафаэль. — Я ни за что не должен был втягивать тебя в это дурацкое дело!

— Да я сам месяцами тебя умолял, чтобы ты взял меня с собой, — напомнил Вильям.

— И что? Я должен был отказаться, вот и все.

— Да? И мне пришлось бы пойти на другое дело с каким-нибудь кретином?

— Даже с тупым и еще тупее это едва ли могло бы закончиться хуже! — Рафаэль не скрывал разочарования.

— Может быть, но мы хотя бы вместе.

— Я бы отдал жизнь за то, чтобы ты сейчас был подальше отсюда… На последнем этаже роскошного отеля, развалился на огромной кровати, рядом красотка… Черная икра, бутылка шампанского «Дом Периньон» и пачка «Мальборо» — только руку протяни…

— Хватит! — Вильям сглотнул.

Они замолчали на некоторое время, настолько измотанные, что им тяжело было даже разговаривать. Рафаэль попытался подумать, как выбраться живыми из этой заварушки, но в голове возникала только одна картина: земля, которая постепенно закрывала лицо Кристель. Проникая в складки одежды, в рот.

И на самой последней секунде ее глаза открылись, и взгляд ее, исполненный смертельного ужаса, устремился прямо на него.

Этого Рафаэлю никогда не забыть.

Он почувствовал, что задыхается, почувствовал, что это у него в горле земля, черная и жирная.

— Я уверен, что она умерла, — попытался успокоить себя Вильям.

— Никаких сомнений, — чуть слышно вторил ему брат.

Минуты тянулись за минутами, и каждая из них открывала очередную дверь ада.

Минуты, чтобы снова и снова задавать себе вопрос, каким чудовищным способом им предстоит умереть.

А еще чтобы снова и снова спрашивать себя, кому из них двоих придется увидеть, как умрет другой.

— Ты думаешь, там был наркотик? Я ужасно хочу спать…

— Да это нормально, мы уже два дня не спали.

По другую сторону перегородки девочки тоже перешептывались. Они никого не видели уже много часов, с тех пор как психопат приходил к ним, чтобы заменить разбитое стекло куском плексигласа.

Проголодавшись, они решили съесть свои сэндвичи, глядя друг другу прямо в глаза.

У них больше нет возможности коснуться друг друга, потому что папочка на скорую руку закрепил кровать Орели у стены.

— Они заперли тех мужиков рядом. Этот псих говорил: «Свяжи их!»

— Я слышала, — прошептала Джессика. — Надо с ними поговорить, как думаешь?

— А если старик нас слышит?

— Можно хотя бы попробовать!

Джессика трижды быстро постучала по стене ладонью. Обе навострили уши.

И вдруг им ответил знакомый голос:

— Девочки? Это я, Рафаэль. Мы рядом… Мы тоже заперты. Как вы там?

— Нормально, — храбро заявила Джессика. — А вы?

— Тоже ничего… Я с Вильямом, это мой брат.

— Вы не знаете, что ему нужно, этому ненормальному? — с надеждой спросила Орели.

За перегородкой сердце Рафаэля сжалось.

Он знал, что этот маньяк будет их мучить и насиловать, а потом избавится от них.

Лишь один вопрос неотвязно терзал его: их ему тоже придется хоронить заживо?

* * *

Вильям уснул, положив голову ему на плечо. Так же, как он делал, когда был маленьким.

Рафаэль слушал, как ровно он дышит, чувствовал горячее дыхание на своей шее.

Он замерз, но старался не дрожать, чтобы не разбудить младшего брата.

Вильям так молод…

Их тоже ждал такой же конец, в яме, со связанными за спиной руками? Они тоже будут медленно задыхаться, как Кристель?

— Нет, — зашептал Рафаэль едва слышным голосом. — Никогда. Никогда, мать его!

Их тюрьма походила на камеру, знакомую ему по прежним временам. Вот только там он не был связан. И он надеялся однажды выйти оттуда.

Он почти хотел бы туда вернуться.

Почти.

У него была довольно бурная жизнь.

Жизнь, в которой он играл в полицейских и воров. Играл с огнем, считал себя героем.

Жизнь, в которой он смеялся над полицией, плевал на законы.

Жизнь, полная адреналина, где не было места скуке и рутине. Где риск всегда оставался на первом месте.

У него была жизнь.

Но не у Вильяма. Он еще слишком молод, чтобы подохнуть в этой крысиной дыре.

А девочки там, за стеной? Они еще моложе Вилли, совсем юные…

Рафаэлю хотелось зарыдать. Он закрыл глаза, попробовал сконцентрироваться. Погнал прочь слабость, которая способна убить его быстрее, чем психическая болезнь, которая завелась в этих местах.

И он призвал ее. В тишине, но изо всех своих сил. Он сосредоточивается на ней до тех пор, пока она не берет верх над всем остальным.

Пока она не проникает в каждый атом его существа.

Она, ненависть.

Единственное, что способно поставить его на ноги. Единственное, что помогло ему держаться в тюрьме.

Ненависть к заключению и тюремщикам.

Ненависть к этому обществу, к человеческим законам, к повиновению. Ненависть к покорности и раболепию.

Ненависть к стаду.

Оставаться хищником, не превратиться в добычу. Отдавать приказы, никогда не получать их.

Всегда выбирать.

Возвращать удары. Без всякой жалости.

Ненависть. Та, что никогда не покидала его с тех пор, как их бросил отец.

Ненависть.

Его хребет, его сила, питательная среда его мощи. Более грозная, чем любое оружие.

Не дать ей раствориться в других чувствах; она должна течь в его венах во всей своей чистоте, питать его мозг. Уничтожить сомнения, отчаяние, страх.

Холодная, она должна напрягать его мускулы.

Безошибочная, она должна ясно видеть чудовищ, которые окопались в этой проклятой дыре.

Безжалостная, она должна бить без колебаний.

Внезапно рыдания Джессики прервали его сосредоточение.

К ней присоединилась Орели.

— Перестаньте плакать! — закричал Рафаэль.

Вильям, подскочив, проснулся.

— Хватит хныкать! — злобно повторил налетчик. — Именно этого он и ждет!

— Не говори так, — зашептал Вильям. — Они всего лишь девочки! И наверное, перепуганы до смерти.

«Как и мы», — едва не добавил он.

— Они мешают мне думать, — пробурчал Рафаэль.

Они размывают мою ненависть и отвлекают от единственной моей цели — спасти наши шкуры, свою и брата.

По другую сторону стены рыдания прекратились. Или же девочкам пришлось уткнуться лицом в подушки, чтобы их заглушить.

Не важно.

— Ты бы лучше их успокоил, — упрекнул его Вильям.

— Успокоил? По-твоему, что я должен им сказать, а? Что я их вытащу отсюда и отвезу к родителям на прекрасном белом коне?

— Нет, но…

— Или, может, ты хочешь, чтобы я сказал им правду? Что он будет их мучить и насиловать? Ты хочешь, чтобы я объяснил им, что с ними будет, когда он часами будет их трахать?

Вильям вздохнул и отстранился от брата.

— Лучше скажи-ка мне, что ты наболтал этому козлу, — предложил Рафаэль.

— Что?

— Он сказал, что ты выложил историю с драгоценностями. Что ты ему слил?

— Ничего особенного.

— Давай говори уже, — приказал старший брат.

— У меня не было выбора, — извинился Вильям. — Этот псих взялся за Крис и…

— Я спрашиваю тебя только о том, что ты ему сказал, — отрезал Рафаэль сухим тоном.

— Я назвал ему примерную стоимость побрякушек. Ну приблизительно. А еще я сказал ему, что у тебя был заказ от клиента из-за границы. Что только ты сможешь превратить драгоценности в наличку. И…

— И?..

— Я сказал ему, какой процент нам должен заплатить барыга.

— Тебя так и не научили держать рот на замке?

Уязвленный, Вильям ответил не сразу:

— Он мучил Крис у меня на глазах.

— И что дальше? — рассердился Рафаэль. — Ты видел, чем все закончилось. Думаешь, ты бы что-то изменил? Может, ты смог бы ее спасти?

Вильям едва сдерживал слезы.

— Я думал, что ты умер. Я… Мне было больно, черт! Ты можешь это понять? Я был уверен, что больше никогда тебя не увижу, твою мать! Есть от чего растеряться, нет?

Теперь замолчал Рафаэль.

— Ладно, — в конце концов произнес он. — Не будем больше об этом.

— Сожалею, что разочаровал тебя, но я не такой сильный, как ты, — язвительно заметил Вильям.

— Я так не говорил. Забыли, о’кей? Нам надо держаться вместе, как пальцы в кулаке. Согласен?

— Согласен, — еле слышно прошептал Вильям.

— Пока этот урод не знает, как получить бабки за драгоценности, мы будем жить. Не теряй веру, братишка.

* * *

Возможно, наступила ночь. Нет, точно ночь.

И уже давно.

Рафаэль зверски проголодался, страшно хотел пить. Все адски болело, словно он прошел через дробилку. Руки связаны за спиной, щиколотки стянуты, так что он чувствовал себя еще слабее. Совершенно беззащитным.

Вильяму удалось вытянуться, и он положил свою разбитую голову на ноги брата; видимо, ему снился кошмар, он тяжело дышал.

Он по-прежнему невероятно страдал от ран. Но все же не жаловался.

Рафаэль им гордился. Они были выкованы из одной и той же стали, даже если Вилли порой оказывался чересчур нежен. У него не было времени, чтобы отрастить панцирь. Но если они выпутаются, его панцирь больше ничто не пробьет.

Вильям, последний из братьев, появился на свет в тот момент, когда отец только сбежал, а Рафаэлю вот-вот должно было стукнуть пятнадцать.

Рановато, чтобы претендовать на роль главы семейства…

И вот он занимает место отца, пусть и не спит в материнской постели.

Вот он берет на руки этого новорожденного со сморщенным лицом. Настолько же уродливого тогда, насколько сейчас он красив.

Самый красивый из троих братьев.

Средний, Энтони, всего лишь восьмилетний мальчуган. Который спрашивает себя, когда вернется его отец. В то время как Рафаэль давно понял, что они больше никогда не увидятся. Что надо жить без него. Что надо помогать их самоотверженной матери, которая без конца где-то горбатится, чтобы обеспечить им хоть какой-то житейский минимум.

И тогда он решает стать богатым. Принести домой достаточно денег, чтобы ей не нужно было больше убиваться на работе. Чтобы его братья могли пойти в университет и стать большими людьми. Такими, которых все уважают.

Не то что их сволочной отец.

Которого ему так не хватает.

Ему самому тоже хотелось бы денег. Чтобы девчонки смотрели на него, восхищались им, бросались ему на шею или падали к его ногам.

Многие подростки об этом мечтают. Рафаэль же решает перейти к действию.

Все начинается с кражи машины, с маленьких незаконных делишек. С налета на почту.

Все начинается с шести месяцев тюрьмы. Он выходит оттуда полный ненависти, с израненной душой, но с важным видом, гордым взглядом и уверенной улыбкой преступника.

Пусть даже он каждый день ждал, что отец появится в комнате для свиданий.

Напрасно.

Дальше был жалкий небольшой взлом. Затем еще один.

У него всегда есть что-то в карманах, но это все совсем не то, что он планировал.

Вместо того чтобы париться в школе, Энтони берет пример с брата и начинает преступную жизнь еще в детском возрасте.

Мать отказывается брать его деньги, презирая их происхождение, и продолжает ломать спину в коридорах грязных многоэтажек.

Девицы, которые на него вешаются, совершенно одинаковые, они его больше не интересуют.

Но однажды все меняется.

Однажды он встречает своего будущего учителя. Не жалкого мелкого воришку, а настоящего аса грабежей, который обучает его всем главным правилам игры.

Этот тип всегда остается незаметным, выглядит неказисто: невысокий, коренастый, около пятидесяти, седеющие волосы. Скромная машина, скромный дом, скромные шмотки. Только взгляд выдает, кто он на самом деле.

Рафаэль учится. И очень скоро превосходит учителя.

Он оказывается способным учеником. И ничего не боится.

И вот начинается другая жизнь, где он опьянен деньгами, риском, женщинами и алкоголем. Где он наслаждается собственными подвигами, о которых сообщают крупные заголовки в газетных разделах происшествий.

Несколько коротких лет он чувствует себя непобедимым. Считает себя Господом Богом на земле.

В двадцать три он женится на Дельфине. Красивой, скромной и образованной. Верной и преданной.

Дети? Там будет видно. Когда я получу от жизни все.

А потом катастрофа. Жестокая.

Увы, он не был непобедимым, копы оказались сильнее.

Оглашен приговор, тяжкий, как наковальня: семь лет. Ладно хоть его осудили всего за один взлом, а он провернул их целую дюжину.

Ему едва исполнилось двадцать пять.

Впрочем, он даже на секунду не задумывается о том, чтобы сойти со своего пути. Ни за что на свете.

Он скорее умрет, чем откажется от этого.

После четырех лет заключения он вновь обретает свободу и Дельфину, которая верно ждала его.

Едва оказавшись на воле, он берется за старое.

Ему больше никто не нужен, он становится главарем. Все больше рискует. Все больше наслаждается этим. Он уверен, что теперь-то его ни за что не арестуют. Что он всегда прорвется через любые сети.

Но он снова попадается.

Дела становятся хуже.

Пятнадцать лет.

Десять лет на общем, пять в одиночке.

Есть от чего спятить. От ярости и ненависти.

На втором году отсидки он узнает о смерти Энтони, убитого на тротуаре в Марселе.

Два года спустя его мать умирает от инсульта.

Он знает, что виноват в этом. Что он убил собственную мать.

Ту, которая так его любила.

Пока он сидит, Дельфина заявляет ему, что уходит. Она просит развода.

Что гораздо хуже, она нашла другого парня.

Когда он выяснит, кто это, ему станет еще больнее. Не незнакомец, нет. Враг.

Вилли — его единственное утешение в этой бездне. Младший брат приходит повидать его раз в неделю. Неизменно.

Если не считать форс-мажоров, он ни разу не пропустил ни одного свидания.

За десять лет.

Вернейший из верных.

Впрочем, Рафаэль — единственный, кто у него остался.

И наоборот.

Я не смог удержать отца. Не смог сохранить жену.

Я убил мать.

Я не смог защитить Энтони.

Я привел Вильяма на бойню.

Я убил Фреда, закопал в грязи любовь всей его жизни.

У меня была жизнь…

Вот что я с ней сделал.

Глава 3821:10

К счастью, они вместе.

Потому что Вильям не смог бы долго сопротивляться. Он сошел бы с ума очень скоро.

Но Рафаэль другое дело, он был на «ты» с одиночеством и заключением долгие годы. Это все старые недруги, которых он смог приручить, демоны, с которыми он знал, как сражаться.

Он сохранял разум в ясности, настороже. Он продолжал верить.

Стараясь не разбудить брата, он съехал по стене и улегся на пол.

Спать, раз уж пока что не оставалось ничего другого.

Уснуть, чтобы забыть на несколько минут, что ты голоден и хочешь пить. Что тебе страшно и больно.

Забыть о том, что ты оказался не на высоте. Это самое сложное.

Рафаэль закрыл глаза, попытался не думать о боли.

Он вспомнил о матери, и ему удалось заснуть почти мгновенно.

Потому что он так решил.

22:00

Патрик вышел из тени и направился к тому, что он называет пристройкой.

Связка ключей в руке, улыбка на губах.

Он открыл первую дверь, двинулся по коридору тяжелым шагом. Чтобы они слышали его приближение. Чтобы страх шел впереди него.

Но когда он вошел в комнату, его пленницы притворились, что спят. Он ждал этого, они всегда так делают в самом начале. Наивно веря, что он не станет их будить.

Как жертва хищника прикидывается мертвой. Простой рефлекс выживания.

— Ну что, мои сладенькие, я должен поверить, что вы спите?

Он созерцал свои игрушки, которые по-прежнему не шевелились. Они обе повернулись к стене, каждая к своей, но Патрик догадывался о диком ужасе, который сверкал в их глазах. Он почти слышал, как их сердца бились с бешеной скоростью.

Сразу две в одной комнате, такое впервые. В конечном итоге это ему нравится.

Его глаза задержались на Джесси, на огромном синяке, украсившем ее руку; он предпочел бить по телу, избегая трогать лицо. Не уродовать ее милую мордашку.

Пока нет.

Он взял стул, устроился между двумя кроватями. Они продолжали делать вид, что крепко спят.

— Ладно, с кого начнем?

Свободная кисть руки Орели сжалась, на лице папочки появилась улыбка. Он выждал еще несколько секунд, чтобы страх расползся, как ядовитый газ. Накрыл и заполнил их.

— Ну что ж, вы сами будете решать, не против?

Он наклонился над Джесси, отстегнул ее наручник маленьким ключом. Едва почуяв свободу, девочка одним прыжком вскочила и бросилась к двери.

Папочка проследил за ней взглядом. Она не смирилась, будет бороться до конца.

Она хочет выжить, он этого и ждал.

Чтобы у него появилось желание ее убить, нужно, чтобы у нее было желание жить.

Джесси налетела на запертую дверь, обернулась.

— То, что ты ищешь, — папочка похлопал по карману своих вельветовых штанов, — у меня тут, в тепле. Если тебе нужен ключ, надо подойти ко мне и взять его.

Девочка посмотрела по сторонам, но не смогла найти бейсбольную биту.

— Я оставил ее в коридоре, — объявил Патрик с победным видом. — А теперь иди сюда. Иначе, клянусь, ты пожалеешь. Тебе не хватило прошлого раза? Хочешь еще?

По щеке Джесси стекла слезинка, девочка не сдвинулась ни на миллиметр, продолжая стоять спиной к двери.

Слегка повернув голову, Патрик заметил, что Орели больше не притворяется спящей. Она съежилась у изголовья кровати.

Так же сильно перепугана, как ее подружка.

— Иди сюда, я сказал.

Губы Джессики задрожали, руки затряслись.

Патрик приблизился, очень медленно, глядя ей прямо в глаза.

Когда до него осталось не больше метра, Джессика бросилась ему навстречу. Патрик попытался схватить ее, но она увернулась и спряталась под кроватью. Ухватилась за одну из ножек обеими руками.

Он поднял глаза к небу и поймал ее за щиколотку. Девочка снова закричала и продолжала кричать без остановки:

— Пустите меня! Пустите меня!

— Иди сюда, Джессика. Я не стану терпеть бесконечно…

— На помощь! Мама!

— Твоя мамочка тебя не слышит. Но если ты будешь продолжать бесить меня, я пойду за ней. Ты хочешь, чтобы я ее навестил, Джессика? Ты хочешь увидеть, как я ее зарежу? А ну, вылезай!

За стеной Вильям, вздрогнув, снова проснулся. Он выпрямился, задержал дыхание, он пришел в ужас от криков девочки.

Рафаэль ограничился тем, что стиснул за спиной кулак здоровой руки. Если бы он мог заткнуть уши, он так и сделал бы.

Нет ничего хуже, чем чувствовать свое бессилие. Со всей этой ненавистью, что кипит в его крови, что вот-вот хлынет прямо из глаз, если он ее не удержит.

Джессика сопротивлялась не слишком долго. Патрик выволок ее из убежища и швырнул на кровать подруги, быстро обездвижив:

— Ты успокоишься, или я тебе кишки выпущу.

Он сказал это спокойным голосом, он никогда не кричал. Это пугало еще больше.

— Прекрати, Джесси! — взмолилась Орели. — Прекрати, он убьет нас!

Джессика перестала биться и замерла, ожидая продолжения кошмара.

Папочка вновь сел на стул напротив своих пленниц:

— Хорошо, а теперь поиграем в одну игру, хотите? Поскольку вас двое, у меня проблема. — Его взгляд за круглыми очками переходил с Джессики на Орели; они дрожали, прижавшись друг к дружке. — Но вы поможете мне ее решить, не так ли?

Глухое молчание.

— Это очень просто: я должен вас наказать за то, что вы помогли Рафаэлю освободиться прошлой ночью. Но я добрый и накажу только одну из вас. Вопрос в том — которую… Орели, это тебе решать.

Рот Орели приоткрылся, но она не произнесла ни слова.

Папочка достал из кармана рубашки пачку сигарет, вынул одну и принялся крутить между пальцами.

Он не курил никогда в жизни.

Ему не нравилось чувствовать себя зависимым. Зависимость — это лишь для слабых.

— Ну что, Орели, я жду… Ты понимаешь, что я говорю, или ты слишком глупа для этого?

— Я… я…

— Я, я! — передразнил Патрик. — Джессика или ты — выбирай. Выбирай сейчас же!

Орели незаметно отстранилась от Джессики, прежде чем прошептать:

— Это была идея Джессики.

— Я не расслышал, — заявил Патрик. — Что ты сказала?

— Это была идея Джессики, — повторила Орели чуть громче.

— Это значит, что именно она должна быть наказана, так, по-твоему?

— Нет, я только сказала, что…

Папочка сделал вид, что раздражен:

— Так это она должна получить по заслугам, да или нет?

Орели чуть заметно кивнула; Джессика взглянула на нее без злобы. Просто в замешательстве.

— Сообщение получено, — изрек папочка, зажигая сигарету. — Спасибо за помощь, Орели.

Каждый вопль как игла вонзался в его мозг, пробирал до дрожи.

Вильям закрыл глаза, словно это могло заглушить крики девочки. Он прижался к плечу брата, твердого как сталь, немого как могила.

И вдруг, не выдержав, он начал орать, будто обезумел:

— Отпусти их, сволочь! Иди сразись с мужиком, если у тебя есть яйца!

— Заткнись, Вилли! — приказал Рафаэль. — Замолкни, ради всего святого!

На чистом адреналине Вильяму удалось добраться до двери темницы, и он стал биться об нее плечом, бессмысленно и болезненно.

— Иди сюда, сукин сын!

— Закрой рот, — повторил Рафаэль. — Угомонись!

Вильям прислонился к двери лбом, совсем обессилев. Крики продолжились, а у него не было ни малейшего шанса от них укрыться.

Джессика в слезах.

Монстр прекратил свои варварские игры. Но каждый ожог все еще причинял ей мучительную боль.

Патрик посмотрел на Орели.

— Ты видела, как это больно? — поинтересовался он, раздавливая окурок на полу.

Орели во все глаза уставилась на подругу. Задавая себе только один вопрос: «Теперь моя очередь?»

Джессика распростерлась на холодном полу, дрожа, рыдая, всхлипывая.

Он прижигал ей бедра, живот, спину, голени. И шею тоже.

Это никак не кончалось. Это никогда не кончится.

Папочка бесцеремонно поднял ее и приковал к перекладине. Он положил руку на ее ногу, поднялся к бедру, последовал изгибу талии, погладил бок.

Джессика окаменела, закрыла глаза, стиснула зубы.

Наконец Патрик встал, поправил очки и направился к двери.

— Я вернусь завтра, — проговорил он. — Или, может быть, посреди ночи, если буду плохо спать. Кто знает…

Он захлопнул дверь, не выключив свет.

Дверь открылась, и слабый свет проник в их мерзкое узилище.

Вильям сидел спиной к стене с правой стороны, его брат прислонился к противоположной.

— Ты со мной говорил, сынок?

Молодой бандит посмотрел на него с яростью, открыл рот, но не успел произнести ни слова.

Рафаэль его опередил. Сильным и спокойным голосом:

— Я сказал тебе, чтобы ты вышел на бой с мужчиной, если у тебя есть яйца.

— Странно, — улыбнулся Патрик, — а мне показалось, что я слышал голос твоего братца…

Вильям попытался это подтвердить, но его брат бросил на него такой взгляд, что он застыл на месте. Взгляд ненависти. Затем Рафаэль медленно ответил Патрику:

— Ты ошибся. В твои годы начинаешь слышать через раз.

Папочка присел перед ним и посмотрел на него сквозь свои очочки:

— Так как ты меня назвал?

— Сукиным сыном. А еще мразью.

Патрик достал из кармана пачку «Мальборо» и сунул под нос налетчику:

— Твои сигареты, герой. Это с ними я только что поработал над Джессикой. Надеюсь, тебе было слышно, как она орала?

Пламя зажигалки осветило серые глаза и отразилось в стеклах очков мучителя.

— Ты уверен, что это ты говорил?

— Я пока еще в своем уме, — бросил бандит.

— Спасите Вилли, да, Чемпион? — глумливо осведомился Патрик.

— Пошел ты…

Кончик сигареты загорелся, Рафаэль напрягся с головы до ног. Она опасно приблизилась к его лицу, точнее, к левому глазу.

Жар стал невыносимым, но Рафаэль даже не повернул головы, продолжая смотреть на своего палача. Столько, сколько может.

Патрик протянул руку, поднял ему веко. Рафаэль наконец начал сопротивляться, ему удалось съехать на землю. Он хотел перекатиться на живот, чтобы защитить лицо, но Патрик оказался проворнее и заблокировал его голову, зажав ее между коленями.

— Хочешь поиграть? Годится, я это обожаю…

Вильям подвинулся ближе, чтобы прийти на помощь брату. Но как помочь, когда ты связан по рукам и ногам? Да еще и почти без сил.

Папочка оттолкнул его жестоким ударом кулака в плечо. Точно в то место, где рана.

Потеряв сигарету во время борьбы, он зажег новую.

Растерявшись, Вильям просто попытался отвлечь внимание на себя, как сделал бы это с диким животным, размахивая красной тряпкой:

— Это я обложил тебя только что, дебил ты конченый! Это не Раф, это я!

— Серьезно? Я знаю, что это ты. Но дождись своей очереди.

Папочка снова приподнял левое веко Рафаэля, который не переставал поносить его и даже попытался укусить за руку.

Раскаленный кончик медленно приблизился к зрачку и замер в пяти миллиметрах. Жар лишил бандита дара речи.

— Так я буду уверен, что ты больше не будешь смотреть на мою жену, — выдал папочка и ткнул ему сигаретой прямо в глаз.

Воскресенье, 9 ноября

Глава 397:45

Звук ключа в замочной скважине прервал его кошмар. Подняв голову, Вильям различил смутный силуэт в свете коридора.

Рафаэль тоже не спал. Неудивительно.

Он стонал сквозь зубы всю ночь, боль пульсировала при каждом сердцебиении и еще сильнее с каждым движением век. Она была нестерпимой. И он ничего не мог с ней поделать.

Силуэт пересек комнату, спустя минуту поднялось окно. Затем открылись ставни, и в комнату пролился свет, резкий и серый.

Даже отвернувшись к стене, Рафаэль не смог сдержать слез от этого внезапного потока света.

Вильям почувствовал некоторое облегчение, когда понял, что в комнату только что вошла Сандра.

Она принесла в руках две бутылки воды и пластиковый пакетик. Положила все рядом с юношей, открыла одну бутылку и поднесла горлышко к его губам.

— Сандра… Займись сначала моим братом. Пожалуйста. Ты нужна ему.

Она повернула голову, посмотрела на Рафаэля, нахмурила брови. Она подошла к нему медленно, наверняка опасаясь какой-нибудь каверзы. Но со связанными щиколотками пленники почти безопасны.

Она встала на колени позади него, не решаясь положить руку на его плечо.

Прикоснуться к этому телу. Нарушить запрет.

— Ты хочешь пить?

Не получив ответа, она потянула его к себе, чтобы заставить перевернуться на спину. Увидев лицо пленника, она замерла без звука. Сандра осторожно приподняла его левое веко, он застонал.

— Что он с тобой сделал? — прошептала она.

Рафаэль знал, что вопрос адресован ему. Он с трудом открыл правый глаз, перед тем как ей ответить:

— Ты обработала раны девочки?

Его голос прозвучал слабо и сипло.

Она удивилась, что Рафаэль беспокоился о Джессике. Сандра кивнула и добавила:

— Я посмотрю, чем смогу тебе помочь.

Прежде чем выйти из комнаты, она не забыла закрыть окно и, конечно же, дверь. Братья снова одни, почти бок о бок. Вильям спиной к стене, Рафаэль по-прежнему на полу, его глаза снова закрыты.

При свете дня Вильям обнаружил, что их заперли в комнате площадью около двадцати квадратных метров, забитой кучей разного барахла.

Три старых матраса, приставленные к стене; маленький сломанный прикроватный столик. Несколько картонных коробок, сваленных в кучу. Старая галогенная лампа с оборванным проводом, стопка потрепанных и пожелтевших книг в мягких обложках.

Настоящий кавардак.

С углов свисает паутина, из-под плинтусов расползлась плесень. Неудивительно, что здесь так трудно дышать.

Два железных кольца вмурованы в стену позади них, в полуметре от пола. Молодой бандит представил себе девочек, распростертых на матрасах, скованных, как скот. Они попали в настоящий ад, это точно…

Вильям снова посмотрел на брата. Челюсти постоянно напряжены, без того каменное лицо заострилось до предела. Искажено болью и ударами.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Вильям, почти извиняясь.

— Бывало и получше.

— Я знаю, это моя вина… Ты простишь меня?

Рафаэль открыл неповрежденный глаз и посмотрел на брата. Но не издал ни звука.

Вильям ощутил его молчание, как удар кулаком в грудь. Но это поразило его в самое сердце.

Сандра аккуратно обработала глаз и осторожно наложила заживляющую мазь. Рафаэль не закричал, но едва не потерял сознание — так было больно.

— Я смогу видеть когда-нибудь?

— Может быть, если роговица успеет зарубцеваться. Но я в этом сомневаюсь.

— Тогда зачем ты со мной возишься? Если я все равно сдохну, какого черта?

Сандра пожала плечами, складывая лекарства в свой докторский саквояж.

— Потому что ухаживать за больными — моя профессия.

— За животными, не за людьми, — злобно напомнил грабитель.

— В самую точку, ты и есть животное!

Лицо Рафаэля исказила зверская гримаса, которая могла бы быть улыбкой.

— Спасибо за комплимент!

Она наложила ему компресс, зафиксировала его пластырем.

— Теперь мне бы попить.

Сандра поднесла горлышко бутылки к его губам, он наклонил голову назад, чтобы утолить жажду.

Затем она подошла к Вильяму, чтобы напоить и его. С бесстрастным лицом, без всякого сочувствия. Она снова закрыла раздвижное окно на двойной оборот ключа, но оставила ставни открытыми. А Рафаэль так хотел, чтобы она вернула в комнату тьму…

Она открыла таинственную дверь, и они услышали шум воды: она всего лишь моет руки. Значит, там умывальник. Когда она вышла, Рафаэль окликнул ее:

— Мне надо отлить.

— Ну и что?

Ему все еще трудно открыть свой здоровый глаз, чтобы посмотреть на нее.

— Я тебе уже говорила! — коварно продолжала Сандра. — Что ты тоже обоссышься.

Рафаэль постарался сохранять спокойствие. Не оскорблять ее, удержать во что бы то ни стало.

— Это так, ты меня предупреждала. Но я тебя не слушал.

Она подошла к двери, он сделал еще одну попытку. Найти слова, поколебать ее.

— Я позволил тебе помыться, попить и поесть, — напомнил он. — Я относился к тебе всяко лучше, чем ты к нам сейчас.

Взявшись за дверную ручку, она продолжала стоять к нему спиной.

— А еще я помешал Фреду тебя изнасиловать. Ты помнишь об этом?

Сандра обернулась. И улыбка, которую он увидел на ее лице, заставила его содрогнуться.

— Он не пытался меня изнасиловать. Я разыграла комедию, чтобы посмотреть на твою реакцию. Чтобы настроить вас друг против друга.

Рафаэль попытался спрятать свой гнев под каменной маской.

— Ты просто глупец!

— Может быть, — допустил он.

Вильям решил не вмешиваться, оставляя брату вести переговоры.

— Но я не заслуживаю, чтобы со мной обращались как со скотом. Позволь нам хотя бы оставаться людьми.

— Невозможно. Тебе же нужно, чтобы я вас развязала и…

— А твой муженек тебе это запретил, так?

Губы молодой женщины сжались, пальцы напряглись на ручке двери.

— Ты должна иметь право принимать собственные решения, нет? Я даю тебе слово, что мы ничего не собираемся делать.

Она покачала головой, открыла дверь.

— Сандра! Послушай меня, пожалуйста… Скажи своему мужику, что я хочу с ним поговорить.

— Хорошо, — вымолвила она, исчезая за дверью.

Сандра задержалась в коридоре еще на несколько секунд, прислонившись к стене в полумраке.

Позволь нам хотя бы оставаться людьми…

Эта фраза продолжала звучать у нее в голове.

Выкинуть ее оттуда поскорее.

Она толкнула дверь другой комнаты, подошла к девочкам.

— Вы закончили? — спросила она сухим тоном.

На кроватях остались только крошки завтрака. Если это можно назвать завтраком… Кусок хлеба, стакан воды.

Зачем тратить деньги на то, чтобы кормить будущие трупы? Им надо давать ровно столько, чтобы поддерживать в них жизнь.

Потому что их убьет не голод.

Не голод и не раны.

— Сейчас вы пойдете в душ, — объявила Сандра, забирая пустые стаканы. — Каждая по очереди.

Надо, чтобы они оставались чистыми. Потому что он не любит грязь и неприятные запахи.

Потому что он чувствительный.

Сандра заперла дверь изнутри, положила ключ в карман своих джинсов и сняла наручники с Орели. Она схватила ее за руку, быстро отвела в ванную и присмотрела за тем, чтобы все прошло гладко.

Чтобы пленница сделала все как следует.

Чтобы она понимала, кто здесь главный.

По другую сторону стены Рафаэль изо всех сил прислушивался к тому, как Сандра раздает приказы.

Его разгоряченный мозг пытался найти выход. Потому что он, конечно же, существует.

Он спрашивал себя, могла бы одна из девочек нейтрализовать ее? Например, Джессика.

Но Сандра была не из хрупких и беззащитных женщин. Теперь он знал об этом.

Она морочила ему голову и едва его не убила.

Разве сможет тринадцатилетняя девочка справиться с такой? И каким образом?

— У тебя есть план? — поинтересовался Вильям.

Рафаэль отрицательно покачал головой.

— А что, если…

— Заткнись! — приказал старший брат. — Не хочу больше тебя слышать!

Вильям опустил голову, не говоря ни слова.

Время тянулось, растягивалось до бесконечности…

Юноша не мог перестать думать о своей вине, он злился на себя. В конечном итоге все это — его вина. Если бы он был покрепче, они быстрее убрались бы отсюда, Фред и Кристель были бы до сих пор живы. Они уже уехали бы далеко и разбогатели.

Если бы он сегодня ночью не оскорбил Патрика, если бы бездумно не спровоцировал его, Рафаэль не был бы так жестоко изуродован.

Брат рискнул всем, чтобы спасти его. И поплатился вместо него.

Внезапно какой-то звук заставил его поднять взгляд. Рафаэль, опять распростертый на полу, начал стучать зубами; дрожь охватила его с ног до головы.

Вильям, немного поколебавшись, все же перекатился поближе к брату. Он вытянулся во весь рост и буквально прилип к нему.

— Я тебя согрею, — прошептал юноша. — Все будет нормально.

Рафаэль уткнулся лицом в плечо Вильяма и немедленно перестал трястись.

Рафаэль, 29 лет

Никто его не ждет.

Там, перед этой огромной железной дверью. На этом пустом тротуаре.

Кроме ледяного мистраля, который жестоко хлещет его по лицу. Словно небесам не по нраву видеть его на свободе.

Он на мгновение застывает, сжав кулаки.

Затем наконец решается. Вступить в мир живых.

Он идет, один на улице, один в это серое утро. Оставляя позади годы горя.

И товарищей по несчастью.

Он их не забудет, не забудет ничего из того, что пережил там, внутри. Во всяком случае, постарается.

Четыре года снаружи пролетают быстро.

И так медленно внутри.

Он идет, забыв разжать кулаки.

Дойдя до конца улицы, Рафаэль поворачивает направо.

Ему только что исполнилось двадцать девять лет. Он только что отмотал четыре года в тюрьме.

Вооруженное ограбление. Семь лет уголовного заключения.

Рафаэль улыбается. Да, они приговорили его за одно ограбление. А он провернул больше десяти.

Приговорен за одно ограбление, но уже думает о следующем. Считает в уме купюры.

Потому что такова жизнь. И никак иначе.

Раздобыть оружие и деньги.

Взять на себя все риски и удовольствия.

Играть с огнем, с деньгами других людей.

Эти проклятые деньги диктуют свои законы.

Он оборачивается, делает оскорбительный жест в сторону тюремной вышки.

Я снова пойду на дело. Но больше никогда не вернусь в тюрягу. Никогда! Скорее сдохну.

Рафаэль улыбается.

И вдруг останавливается как вкопанный.

Он здесь.

Его учитель, его друг и сообщник.

Здесь, в какой-то паре сотен метров от тюрьмы, покуривает сигарету, прислонясь к своему черному «крайслеру».

Все-таки Пьер не забыл, какой сегодня день. Что должно случиться сегодня.

Рафаэль переходит улицу, у него перехватывает дыхание. Не заплакать, не перед ним.

Перед тем, кого он считает отцом. Потому что настоящий отец — его отец — слинял.

Потому что однажды, в такой же холодный день, как сегодня, он ушел. Без единого слова.

Двое мужчин просто пожимают друг другу руки. Никакого проявления чувств, никогда.

— Подкинуть тебя, сынок?

Рафаэль кивает:

— Я заеду повидать мать и братьев. А потом к жене.

— Садись.

И вот они едут по улицам, которые понемногу оживают.

Рафаэль смотрит в зеркало заднего вида. Тюрьма исчезла.

На этот раз навсегда, он в этом уверен.

Марсель принадлежит ему. Весь мир у его ног.

— Спасибо, что приехал.

— Не за что, сынок. Это нормально. Дельфина тоже хотела приехать, но ее босс не дал ей выходной. По-моему, он та еще скотина.

— Я знаю, она сказала мне по телефону.

Весь оставшийся путь они молчат. Потому что у Рафаэля пересохло горло, как от похмелья, хотя он не пил ни капли спиртного.

Вот уже четыре года.

Потому что часто так бывает, что слова ни к чему. Особенно между ними.

Он приехал, только это и важно. А на остальное Рафаэлю плевать.

При виде банков, мимо которых они проезжают, сообщники обмениваются многозначительными улыбками.

Пьер время от времени закуривает сигарету, предлагает и Рафаэлю.

Он знает, что скоро этот «сынок» вновь возьмется за оружие. Ему нужно немного времени, чтобы обнять мать и братьев. Чтобы любить свою женщину, думая о том, как догнать упущенное время.

Которое никогда не догнать.

Он знает, что тюрьма изранила его ученика, сделала из него зверя со стальными когтями. С неутолимым аппетитом.

Он знает все это.

Единственное, чего он не знает, так это того, как все закончится. Этого, впрочем, никто не может знать.

И бесполезно задавать себе подобные вопросы. Рафаэль никогда не сможет дать задний ход.

— Ну вот, сынок, ты на месте. Я подожду тебя здесь.

Рафаэль выходит из машины. Он поднимает голову, его взгляд скользит к четвертому этажу бетонного гиганта, где он провел все свое детство.

Квартал, погруженный в утренний холод, кажется, дремлет. Но Рафаэль чувствует, как бьется его сердце.

Он толкает дверь и вызывает лифт. Как всегда, сломан. Есть вещи, которые никогда не изменятся.

Он начинает подниматься по лестнице. Его бьющееся сердце тоже. Так быстро, что лестничный пролет стоит ему невероятных усилий.

Перед дверью он восстанавливает дыхание, проводит рукой по волосам, расстегивает рубашку. И наконец два раза стучит, перед тем как войти.

— Кто там? — кричит знакомый голос.

Голос, которого ему так не хватало.

— Это я.

Мать выходит из кухни с тряпкой в руках. Они смотрят друг на друга, тянутся секунды.

Кто из них сделает первый шаг?

Кто сдастся первым?

Наконец мать подходит к сыну, привлекает его к себе.

Наконец Рафаэль может сжать ее в объятиях. Повернуть годы вспять. Снова стать мальчиком.

Но перед ней тоже нельзя плакать.

Ни перед кем.

— Как я рад снова тебя увидеть.

— Да. Твои братья ждут тебя внизу.

— Я их не заметил… Должно быть, разминулись.

Вдруг за спиной открывается дверь, Рафаэль оборачивается.

Энтони врывается первым, Вильям — сразу за ним.

Его обнимают сильные руки, на него смотрят восхищенными глазами, словно на героя, который вернулся с фронта с победой.

Рафаэль играет в игру. Преступник. Гангстер. Крутой.

Он смотрит на самого младшего брата, который так изменился. Который отпраздновал свои пятнадцать лет, когда он был в тюрьме. И двенадцать. И тринадцать. И четырнадцать.

Столько дней рождения пропущено. Столько воспоминаний упущено навсегда.

Где мальчик, который здесь жил? Вильям-тихоня, скромник.

Вот он, перед ним. Уже почти мужчина. С ангельским лицом.

— Позавтракаешь с нами?

— Нет, мама. Я поеду к Дельфине, она ждет меня в полдень. Но я вернусь после обеда.

Мать возвращается на кухню, сдерживая слезы. У нее еще есть что сдерживать, хотя она и пролила их немало за свою жизнь.

Особенно за последние четыре года.

Каждый раз, как она выходила из комнаты для свиданий.

Каждый раз, как она смотрела на фото своего первенца.

Видеть его свободным — это чувство, от которого першит в горле и переворачивается все внутри.

Этот сын, который причинил ей столько горя, который принес ей столько бессонных ночей и враждебных взглядов.

Сын, которого она любит больше всех на свете. Даже если его выбор — заставить ее страдать до конца дней. Потому что она знает, что скоро он возьмется за старое.

Она знает, что он никогда не остановится. Что порок сидит глубоко внутри, словно якорь. Неискоренимый.

Он подходит к ней, обнимает за талию, приподнимает.

Она наконец улыбается.

— Моя мамочка! Знаешь, как мне тебя не хватало… Меня ждет Пьер, я должен идти.

Улыбка матери исчезает.

— Но я очень скоро вернусь проведать тебя, обещаю.

Рафаэль хотел бы свернуться в клубочек на руках матери. Хотел бы поплакать там подольше. Рассказать ей обо всем, что он вынес, поведать ей, как страшно и больно ему было.

Как бы он хотел быть кем-то другим.

Но он всего лишь ставит ее на пол, целует в лоб и выходит из квартиры.

Четыре этажа вниз.

Три, чтобы дать волю слезам.

Один, чтобы их вытереть.

Глава 40

Она лежала на спине, вытянув руки вдоль тела. Глаза были закрыты, казалось, что она мирно спит. В то время как она была в коме.

Врачи не нашли другого выхода, кроме как погрузить ее в искусственный сон.

Или так, или смирительная рубашка.

Мишель Дюрье смотрел на нее некоторое время, затем вышел из комнаты. Ему был нужен только один час, чтобы навестить жену, пока его брат оставался у телефона.

Его шатало от усталости в коридоре больницы, пришлось держаться за стены, за перила. Ему бы стоило поехать вниз на лифте.

Он только что потерял дочь. Если она не вернется, он знал, что потеряет и жену.

Жизнь рухнула, разлетелась на куски. За несколько часов.

Все казалось таким надежным, сработанным из камня, высеченным в мраморе.

Почему Джесси? Почему мы?

Почему какой-то человек похитил ее? Почему какой-то человек хочет причинить зло маленькой девочке? Моей маленькой девочке?

Впрочем, это не может быть человек. И не животное.

Это, конечно же, что-то другое. Но что?

Он не мог себе этого представить. Как можно сделать такое.

Он был слишком сбит с толку, чтобы хотеть мести, убийства. Потому что он не знал, кто его враг, не мог представить его. Ненависть придет позже. А сейчас ему просто хотелось плакать, но у него больше не было сил.

Это вертелось у него в голове, он пропустил ступеньку, уцепился за перила как мог.

И, стоя на пустой грязной лестнице, он шептал ее имя сдавленным голосом.

Он умолял ее держаться.

Вернуться.

Умолял этого незнакомца не убивать ее.

Вернуть ему его девочку.

Вернуть ему его жизнь.

Глава 4113:40

— Ты, кажется, хотел со мной поговорить, Чемпион?

Правый глаз Рафаэля открылся, он увидел лицо Патрика.

— У меня есть требование.

Папочка снизошел до того, чтобы наклониться к нему.

— Я хочу, чтобы ты дал нам сходить в туалет и принять душ.

— Может, ты хочешь еще виски и сигару?

— Я бы хотел прикончить твою жену. Я мог бы тебя пришить, как только ты приехал. Но я этого не сделал.

— Ужасная ошибка! — с иронией воскликнул Патрик. — Но ты же не будешь просить меня быть таким же дурнем, как ты?

— Ты хочешь превратить побрякушки в бабло?

— Да, есть у меня такое намерение.

— Для этого тебе нужен я.

Патрик улыбнулся:

— Для этого мне всего лишь нужно помучить твоего брата. Но время терпит. Я добрый христианин и никогда не работаю по воскресеньям!

Вильям попытался скрыть свой страх.

— Обращайся с нами по-человечески, отпусти моего брата — и ты получишь все, что хочешь, — продолжил Рафаэль.

— Отпустить твоего брата? Ты на самом деле держишь меня за последнего кретина!

— Он не сделает ничего против тебя, ты никогда не услышишь о нем ни слова. Что до меня, я буду сотрудничать, даю тебе слово.

Улыбка Патрика угрожающе расширилась.

— Твое слово? Оно ничего не стоит.

— В твоем мире — возможно. Но не в моем.

— Ах да, я забыл, что мы из разных миров, Чемпион! Даже разной породы… Я забыл, что ты из крутых, из блатных. Человек чести! Мужик с яйцами.

— А ты?

— Я? Я змея, гадюка. Хищник.

— Ты до такой степени себя презираешь?

Патрик приблизил свое лицо к лицу Рафаэля.

— У кого из нас двоих все еще два глаза? — прошипел он. — У тебя или у меня?.. Кто из нас связан и вот-вот обделается? Ты или я? Это значит, что ты кретин, а я гений. Так что можешь засунуть себе в зад свое слово.

— Если ты будешь обращаться с нами хотя бы немного приличнее, тебе воздастся.

— Господь мне воздаст, по-твоему?

— Я дам тебе способ пощупать несколько миллионов евро.

— Да ну!

Внезапно Патрик ткнул указательным пальцем в раненый глаз Рафаэля, который страшно закричал.

— Ты видишь? Вот как я получу свои деньги, — развеселился папочка. — И больше не беспокой меня по пустякам, иначе я вырву тебе второй глаз чайной ложкой.

Рафаэль попытался отдышаться. Казалось, будто в его голову только что забили гвоздь.

— Я оставлю ставни открытыми. Уверен, тебе нравится свет, не так ли?

Из глаз Рафаэля хлынули слезы. Он ничего не мог сделать, слезы просто полились, как горячий соленый ручей, совершенно бесконтрольно.

— О, вот наш герой и заскулил!

Патрик направился к двери. Но, уже взявшись за ручку, он вдруг передумал. В конце концов у него возникло желание еще немного задержаться.

Желание поиграть, потому что это он устанавливает здесь правила.

Он порылся в одной из коробок, прежде чем вернуться в центр арены.

— Открой глаза, Раф, — произнес он. — Ой, прости, открой глаз, тот, что пока цел!

Вильям увидел щипцы в правой руке Патрика, его желудок сжался.

— Я дам тебе кое-что на закуску…

Пока Рафаэлю пришлось совершить невероятное усилие, чтобы поднять веко, Патрик уселся рядом с молодым человеком и снял с него правый ботинок.

— Остановись, сволочь! — заорал Вильям.

Он попытался убрать ноги, но связанные щиколотки не оставили ему ни шанса.

— Полегче, сынок. Сиди смирно! Будет ужасно больно, но ты никак не можешь этого избежать. Если только твой братец не поделится способом превратить мои драгоценности в звонкую монету.

Рафаэль стиснул зубы, в то время как его брат испустил душераздирающий вопль. Патрик только что вырвал ноготь на большом пальце его ноги и, зажав его щипцами, стал размахивать им, словно трофеем.

Он повернулся к Рафаэлю с сардонической ухмылкой на губах и щипцами в руке:

— Напоминаю тебе, что у него десять пальцев на ногах и столько же на руках…

— Пошел ты! — бросил бандит. — Я ничего тебе не скажу!

— Правда?

— Если я заговорю, мы по-любому умрем!

Вильям попытался не кричать, не плакать. Боль поползла вверх по ноге и теперь отдавалась в животе.

— Очень хорошо. — Патрик вздохнул. — Знаешь, у меня полно времени. Мой дедушка говорил: «Пока ты жив, есть надежда». Святой человек! Но поспеши с признанием, потому что твой братик долго не выдержит.

Продолжая говорить, Патрик вырвал ноготь на следующем пальце. Вильям уже готов был потерять сознание, и это стало бы настоящим благословением.

— Перестаньте, — прошептал он, когда щипцы приблизились к третьему пальцу. — Перестаньте, пожалуйста…

— Когда я закончу с педикюром, я, пожалуй, перейду на другой уровень, — предупредил папочка.

— Раф, скажи что-нибудь! — взмолился Вильям. — Скажи ему все, что он хочет знать, черт возьми!

Рафаэль не издал ни звука. Глаза закрыты, кулаки сжаты, он сопротивлялся.

Он должен был сопротивляться. Другого выбора не было.

Его брат снова закричал, сердце забилось сильнее. Еще и еще. И все же он не сдвинулся с места, не заговорил. Можно подумать, что муки Вильяма его совсем не тронули.

Спустя десять минут папочка залюбовался результатом с гримасой отвращения. На левой ноге не осталось ни одного ногтя.

— Не слишком красиво… Видишь, твой братец решил изобразить упрямца. Пусть он немного подумает, а завтра я вернусь и займусь твоей правой ногой. Потом будет левая рука, правая рука. А дальше… Дальше попробуй сам угадать, что можно сделать с парой инструментов и богатым воображением! Клещи, молот, коловорот, паяльная лампа…

Дверь хлопнула, Вильям сполз по стене и повалился на пол.

В полнейшей тишине.

14:00

Он ушел.

На этот раз была не их очередь.

Девочки снова с облегчением выдохнули, услышав, как шаги мучителя удаляются по коридору.

Орели посмотрела на тонкий профиль Джессики, которая сидела на своем старом продавленном матрасе.

— Джесси, ты же знаешь, я не хотела… Сегодня ночью я не хотела…

Джессика повернула голову к подруге. Ее взгляд был полон гнева, разочарования. Почти презрения.

Она легла и уставилась в потолок.

— Джесси, я облажалась, но мне было страшно!.. Джесси?

Они не сказали друг другу ни слова после ночного визита чудовища. Джессика замкнулась в себе, в своих муках.

Орели — в своем чувстве вины.

Что причиняет больше боли? Ожог от сигареты или осознание того, что ты самое трусливое и самое зловредное существо в мире?

— Джесси, поговори со мной, пожалуйста! Поговори со мной… Это не моя вина! — захныкала Орели.

— Дай мне поспать, я устала.

— Хорошо. Поговорим потом, ладно?

Джессика в ответ закрыла глаза, сделав вид, что забыла ответить. Ничтожная месть… Она задумалась о парне, которого едва заметила вчера у входа в комнату. О том, который так громко возмущался сегодня ночью, когда палач мучил ее. Который только что так страшно кричал. Она с ужасом спросила себя, через что он прошел. Через что придется вскоре пройти ей.

Мама, папа, придите за мной!.. Я уже хочу умереть.

Приходите скорей.

Пока еще не поздно.

14:30

Боль понемногу успокоилась.

Может быть, просто потому, что он к ней привык.

Но когда он выпрямился, чтобы опереться на стену, тошнота стала нестерпимой. Пустой желудок подкатил прямо к горлу.

Вильям сделал усилие, и ему наконец удалось сесть.

Его брат в двух метрах от него, в той же позе. Голова у стены, глаза закрыты, ноги согнуты.

— Раф, я обмочился…

Рафаэль не шелохнулся, будто оглох.

Глух к мукам брата.

— Я обмочился, блин!

— Ну и что? Теперь ты снова способен терпеть, это нормально, — просто добавил налетчик.

Вильям злобно посмотрел на брата.

— Сколько еще он будет меня мучить по твоей милости? — бросил он.

Напротив по-прежнему никакой реакции. Кусок камня.

— Твои бабки тебе дороже меня, так?

— Заткнись. Хватит нести чушь.

— Поверить не могу, что ты такой! — возмутился Вильям.

Рафаэль наконец взглянул на брата единственным оставшимся глазом:

— Хочешь, чтобы я стелился перед ним? Дал ему ответ? И что это изменит, как думаешь? Ты же видишь, этот тип просто конченый псих! У него стоит от пыток! Так что не важно, заговорю я или нет. Он продолжит в любом случае. А потом он нас прикончит… Я сдохну, но, кроме побрякушек для своей сучки, эта падла ничего не получит! И вот что я тебе скажу: надеюсь, что он попробует толкнуть цацки и попадется. Пусть гниет в тюряге до конца жизни! — Рафаэль почти перешел на крик. Он перевел дыхание, прежде чем нанести неожиданный удар. — Мы умрем, Вилли. Будь к этому готов. Но я тебе клянусь, что, пока жив, я не дам этому гаду стать богачом. Он может вырвать у тебя глаза или зубы, я больше не скажу ни слова.

Из глаз Вильяма потекли слезы, он начал яростно биться головой о стену.

— Будь мужчиной, — жестко приказал Рафаэль. — Умереть мужчиной, без соплей — это все, что нам остается.

17:00

Сандра пришла посидеть на старой скамье у пруда.

И застыла как нечто неодушевленное.

Ее взгляд уцепился за деревяшку, которая плавала на поверхности темных вод. Этот кусок ветки походил на старую брошенную лодку в дрейфе, которая постепенно гниет и разваливается на куски.

Как она.

Вот что значит быть мертвой.

Это означает гнить заживо. Медленно разлагаться, не имея возможности этому противостоять. Даже не отдавать себе в этом отчета.

Только вот уже несколько дней, как процесс распада, кажется, прервался.

Кто-то осквернил погребение и приподнял крышку ее гроба. Ее сердце, этот иссохший плод, начало биться.

И это нестерпимо больно.

Так невыносимо, что Сандра мечтает только об одном — убить того, кто нарушил ее вечный покой, того, кто воскресил существо, морально раздавленное уже столько лет.

Которое теперь пытается занять ее место.

— Что ты делаешь, радость моя?

Сандра не слышала, как он подошел. Впрочем, его никогда не слышно. Если только он сам этого не хочет. Он мог быть незаметным, как змея, мог ударить так молниеносно, что атаку невозможно было отразить.

Его укус нес смерть.

Патрик сел рядом с ней, положил ей руку на плечи:

— Ты простудишься.

— Может быть.

— Тебе надо вернуться.

Она знала, что это приказ, а не совет. Приказ, который не подлежал обсуждению.

И все же Сандра ответила:

— Мне хочется остаться здесь, еще ненадолго.

— Что тебя беспокоит?

Не то чтобы он за нее переживал. Просто ему всегда необходимо было владеть даже самым малейшим уголком ее разума.

Он всегда стремился к тому, чтобы держать все под контролем.

— Надо убить Рафаэля, — прошептала Сандра.

— Почему ты так спешишь, моя дорогая?

— Он опасен.

— Опасен, он? Ну, не говори глупостей, прошу тебя. Ты видела, с какой скоростью я его уложил?

— Я его боюсь.

Улыбка Патрика исчезла. Его рука обхватила шею Сандры, словно удав.

— Ты боишься его или… себя?

Сердце Сандры заколотилось.

— Себя?

— Да, своей реакции… Ты не влюбилась в этого типа?

Она промедлила с ответом.

Ему пришлось ждать слишком долго.

— Конечно нет!

— Хм… Заметь, я мог бы это понять. Он весьма хорош собой, он преступник, а девочки любят преступников. И потом, он размахивает мешком баснословных драгоценностей!

Патрик засмеялся, Сандра поискала взглядом кусок дерева. Он будто бы утонул, его поглотила черная и глубокая вода пруда.

— Я не влюблена в него, — убежденно повторила она.

Патрик заставил ее повернуть к нему голову, посмотрел ей прямо в глаза:

— Ты уверена, дорогая? Я бы не хотел, чтобы тебе было слишком больно, когда я его убью…

— Пусть сдохнет, мне все равно.

— Он прикасался к тебе? Пока меня не было дома, он касался тебя?

Рука Сандры сжала край скамьи.

Если она ответит утвердительно, Рафаэлю придется вынести самые страшные пытки, прежде чем отдать Богу душу.

— Нет, — прошептала она. — Он вел себя прилично. И… он даже помешал своему сообщнику меня изнасиловать.

— Да что ты? Так он рыцарь, наш гангстер! — ухмыльнулся папочка. — Я понимаю, почему ты в него влюбилась.

— Я не…

Ладонь Патрика сомкнулась на ее руке, она замолчала.

— Только не со мной, — прошептал он. — Ты меня никогда не обманешь. Никогда. Я убью его, об этом не волнуйся. Но сначала ты посмотришь на его агонию, ты посмотришь, каким он станет жалким и слабым. И ты быстро о нем забудешь.

— Да.

— В любом случае ты ведь знаешь, чего он от тебя ждал? Знаешь, чего от тебя ждут все эти мужчины, моя радость?

— Да.

— Теперь нам лучше вернуться в дом. Я бы не хотел, чтобы ты заболела.

Он поднялся, подал ей правую руку и улыбнулся от всего сердца.

Глава 4220:50

Четыре сердца забились в унисон.

Дверь в конце коридора сначала скрипнула, затем хлопнула.

Звук шагов по плиточному полу.

Какую дверь он выберет первой? Кого он будет мучить сегодня вечером, сразу после того, как мирно поужинал перед телевизором?

Открылась дверь в комнату девочек.

Орели перестала дышать, Джессика укусила себя за палец. До крови.

Они не притворялись спящими, понимая, что это бесполезно. Понимая, что ничто его не остановит.

Ничто и никто.

Они различили его тень в свете коридора. Он не слишком высок, но все же кажется им великаном.

— Добрый вечер, голубки. О вас снова говорили в восьмичасовых новостях! Вы стали звездами! Прославились на всю Францию…

Он взял стул, поставил его между кроватями. Не спеша, как всегда. Наслаждаясь страхом, который сочится из их пор, заполняет всю комнату, пропитывает стены. Питаясь им, как эликсиром.

Это ощущение всемогущества приносит ему ни с чем не сравнимое наслаждение.

Он долгие годы чувствовал себя таким слабым, таким уязвимым. В те времена он мог только подчиняться.

Но тем не менее он продолжал ковать доспехи из титана, от раны к ране.

Каждый невроз — это предлог.

Каждый шрам — оружие, частокол, на который напорется враг.

Враг… Каждое человеческое существо и есть враг.

Враг, добыча или раб.

Больше ничего.

На этот раз папочка освободил Орели. Потрясенная, она даже не сделала попытки к сопротивлению, просто продолжала послушно сидеть на своей импровизированной кровати. Он вновь уселся на стул, закинул ногу на ногу.

— Знаете, как я проводил время по вечерам, когда мне было столько же лет, сколько вам?

Орели почувствовала, что должна ответить. Говорить с ним, установить связь.

Задобрить его.

— Нет, мсье…

— У нас не было телевизора. Я мог делать домашние задания или играть со своей собакой. Кстати говоря, у меня не было никакой собаки…

Джессика попыталась унять дрожь, но в эту минуту она была похожа на листок во время бури.

— Правда, однажды у меня появилась собака… Я подобрал ее на улице. Она была уродливой, но милой. И знаете, что с ней случилось?

— Нет, мсье.

— Мы ее съели.

Орели не смогла удержаться от нервной икоты.

— Вы ее с… съели? — повторила она с ужасом.

На лице папочки появилась дьявольская улыбка.

— Моя мать ее убила, разрубила на куски и приготовила. А потом заставила меня ее есть, — уточнил он. — И это было неплохо, должен признать.

— Но зачем?! — воскликнула Орели.

— Мне помнится, потому, что она напи́сала на ее ковер… Но на самом деле это потому, что я любил эту собаку больше, чем ее.

Джессика начала дрожать от страха, ее хромированный наручник мрачно задребезжал на перекладине койки.

— Но вернемся к нашим баранам, — продолжил Патрик. — Итак, вечерами, после школы, я возвращался домой, готовил еду для матери и сестры, которая тоже должна была делать уроки. Но мы не ели собак каждый раз, поверьте мне. — Он засмеялся, в то время как Орели, несмотря на холод, стало нечем дышать. — Потом я ложился спать… В это время моя мать обычно принимала гостей. Они играли в карты, выпивали, громко смеялись… А когда они как следует напивались, вы знаете, что они делали?

Девочки вытаращили глаза, воображая самое худшее.

— Ну, моя мать разрешала им заходить в мою комнату. И пока она смотрела, ее гости развлекались со мной. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Н-н… нет, мсье, — промямлила Орели.

Папочка приблизил свое лицо к лицу пленницы и холодно проговорил:

— Они меня трахали. А в соседней комнате трахали мою сестру.

Она резко отстранилась, ударившись о стену.

— Ты знаешь, что это значит?

На этот раз Орели не ответила, забыв о неизменном нет, мсье.

— Конечно, ты знаешь, что это значит! — загоготал Патрик. — Все это продолжалось до тех пор, пока я не убил одного из них. Я спрятал нож под подушкой и потом всадил ему прямо в горло. И меня не посадили. Смягчающие обстоятельства, бла-бла-бла… мне удалось убедить их, что это не было предумышленное убийство… Что я взял нож, чтобы их напугать, но не собирался никого убивать. Хотя я как раз и решил перерезать горло любому, кто ко мне приблизится! — Его взгляд перебегал с одной пленницы на другую, пауза становилась все тяжелее. — Тут вы, конечно, скажете: бедняжка! А вот и нет. Я преодолел все это, я стал еще сильнее.

— Ваша мать отправилась в тюрьму? — снова попыталась Орели.

Говорить с ним, еще. Сделать вид, что интересуешься его омерзительной историей, не важно, правда это или ложь.

— Конечно нет, моя хорошая. Меня поместили в приют, и я ее больше не видел. Потом она, кажется, сдохла в какой-то больнице. — Папочка осклабился. — И угадайте, что я сделал, когда вышел из приюта?

Девочки молчат.

— Я плюнул на могилу моей грязной мамаши! Нравится вам моя история? Хотите еще?

— Да, — прошептала Орели.

Джессика бросила на нее недовольный взгляд, который не ускользнул от Патрика.

— Дальше я вырос и стал мужчиной. А моя дорогая сестра… Она не справилась. Она забеременела от первого встречного, и он мгновенно испарился. Через несколько лет она бросилась с моста.

Орели сильно вспотела, Джессике стало дурно.

— Она была весьма хороша, моя сестричка, — задумчиво продолжал папочка. — У нее были красивые светлые волосы, длинные, до ягодиц. Почти как у тебя, Джессика…

— Зачем вы нам все это рассказываете? — вдруг выступила Джессика. — Вы похитили нас, чтобы поговорить о своей жизни?

Взгляд Патрика столкнулся со взглядом девочки. Он не стал ее перебивать, ему стало любопытно, как далеко она посмеет зайти.

— Вы попадете в тюрьму за то, что похитили нас и заперли в этой грязной комнате! — Она ударилась в слезы с криком: — Вы пойдете в тюрьму, или мой отец вас убьет!

Внезапно Джессика перестала вопить. Патрик схватил Орели за волосы и потащил ее к двери.

— Нет! — выкрикнула Джессика.

— Ты сама этого хотела, — спокойно заметил Патрик. — Я тебя предупреждал: ты не должна говорить со мной таким тоном. Никогда.

— Не забирайте ее! Я больше не буду, клянусь вам!

Дверь открылась и закрылась. Под испуганные стоны Орели, которая исчезла во мраке, Джессика начала рыдать:

— Что я наделала!

Голос Вильяма из-за стены заставил ее вздрогнуть:

— Как ты, малышка?

— Он забрал Орели! Он увел ее, он ее убьет! Сделайте что-нибудь… Помогите мне!

Рафаэль уткнулся лбом в колени. Каждое слово как бритва.

«Помогите мне… Сделайте что-нибудь… Он ее убьет…»

Что он мог сделать?

Пока Вильям пытался успокоить девочку, Рафаэль вдруг спросил себя, что привело его сюда.

Видимо, тюрьма не была достаточно страшным наказанием за те преступления, которые он совершил. Тогда Господь решил наказать его еще более жестоким способом. Бросив его в ад, прямо в лапы к самому дьяволу. Вместе с ангелами, чьи страдания он должен лицезреть и слышать каждый день.

Если бы Рафаэль верил в Бога, он мог бы принять это в качестве объяснения.

Но только он не верил.

В эту секунду он больше ни во что не верил. Даже в самого себя.

Глава 43

Снаружи уже опустилась ночь. Было очень холодно.

Орели пришлось идти босиком, этот зверь так и тащил ее за волосы.

Он поволок ее неизвестно куда.

Патрик пихнул дверь сарая, втолкнул девочку внутрь. Контакт с землей был ужасен: Орели ободрала ладони, запястья, колени.

Она отважно встала, чтобы дать ему отпор.

Монстр оказался прямо перед ней, посреди сумрака.

Ужас во всей его силе.

Патрик нажал кнопку выключателя, старая лампочка замигала.

Она так и будет мигать.

Прерывисто дыша, Орели смотрела на своего палача: бледное лицо, он не улыбался. Больше не улыбался. У него появился взгляд одержимого, он сжал кулаки, сбросил маску. Ту, что надевал, чтобы увлечь свою добычу.

Она увидела его впервые. Он стал самим собой, он был ужасен.

Орели инстинктивно попятилась, стараясь не поворачиваться к нему спиной. Она выставила перед собой руки:

— Мсье, это не моя вина… Это Джессика!

Она сделала шаг назад, он шагнул вперед. Он смотрел на нее, но не видел. Не существо из плоти и крови. Скорее объект, который он страстно желал.

Который он хотел.

И который он получит.

— Мсье, это не я! Не делайте мне больно!

Слышал ли он ее голос, ее страх, ее мольбу?

Он, что так любил поговорить, больше не произнес ни слова. Он был в полной готовности.

И вдруг он бросился.

Патрик напал на нее, снова толкнул ее на землю. Оглушенная, Орели замерла на несколько секунд. В одно мгновение она была обездвижена, лежа на животе. Она закричала, поперхнулась горстью пыли, начала задыхаться.

Он надавил на затылок, заставил ее ткнуться лицом в утоптанную землю. С такой яростью, что губы девочки лопнули, а нос сломался.

Панический страх заставил ее сопротивляться, бороться снова и снова. Отталкиваться ногами, цепляться за землю, чтобы спастись от него.

Вопить, звать на помощь.

Но хищник уже схватил ее своими когтями с нечеловеческой силой.

Или у нее просто больше не оставалось сил.

Он задрал рубаху ей на спину, стащил штаны до колен.

Прикосновение его кожи леденило ее до костей. Ужас пронзил ей сердце, ногти безнадежно царапали землю.

Нахлынувшая боль разорвала ее на части.

Из ее горла вырвался крик, но только она одна могла его слышать.

И вдруг в голове Орели словно произошло замыкание. Он продолжал терзать ее, но она уже ничего не чувствовала. Будто бы перенеслась в другое измерение.

Ее ноги, потом руки медленно опустились на землю. Губы остались приоткрытыми, легкие продолжали вдыхать пыль. Кровь все еще бежала по венам.

Но Орели здесь уже не было.

Орели только что умерла.

В первый раз.

* * *

Уже почти наступила полночь, дверь снова скрипнула.

Шаги в коридоре.

Чувства, подъем!

Монстр вернул свою полумертвую жертву в клетку.

Орели швырнули на койку, приковали к перекладине. Затем мучитель ушел. Ни взгляда, ни слова.

Ни угрызений совести.

Джессика задрожала, прикрыв рот рукой.

— Оре? — зашептала она. — Оре, как ты?

Патрик оставил свет включенным, и она смогла увидеть, что осталось от ее подруги.

Чтобы она видела, что осталось от ее подруги.

Кровь на ногах и между ног. Смешанная с пылью, она покрывала все ее лицо. Ее губы выглядели теперь как сплошная рана, изо рта сочилась красноватая жидкость.

Орели отвернулась к стене, съежилась, закрыв лицо рукой.

Можно было подумать, что она хотела исчезнуть. Испариться.

Больше никогда не существовать.

— Орели, что он с тобой сделал? Он тебя…

Слова будто застряли у нее во рту. Тишина стала невыносимой.

До тех пор, пока Орели не начала плакать, кричать. Все так же свернувшись, в той же защитной позе. Рыдания и сдавленные крики. Полные отчаяния.

Тогда Джессика зарылась лицом в изодранную подушку.

Чтобы больше не видеть, что она сделала.

Не видеть, что он с ней сделает.

Забыть эти рыдания, эти крики о помощи. Вот чего он хотел.

Потому что он не мог ее утешить, не мог взять ее на руки. Потому что она точно не хотела бы этого.

Потому что он не мог за нее отомстить.

Потому что эта боль за стеной била Рафаэля, словно хлыстом.

Эта боль была его болью. Стала невыносимым, но верным доказательством его бессилия.

Эта боль, возможно, была еще и стыдом.

Он считал себя сильнее целого мира. Сильнее Бога.

Но он был ничем.

Всего лишь простым смертным.

Понедельник, 10 ноября

Глава 446:30

Сандра пришла для утреннего ритуала: стакан воды, кусок хлеба, теплый душ.

Орели отказалась пошевелиться. Вся как комок боли, она уцепилась за перекладину кровати. Тогда Сандра силой потащила девочку в ванную, где сняла с нее рубаху, испачканную землей и кровью.

Она оценила ущерб взглядом эксперта. В медицинском смысле.

Без эмоций и сочувствия.

Она просто спросила себя, стоит ли обработать раны, или в этом нет никакого смысла. Впрочем, Патрик не просил ее об этом.

— Давай-ка поторопись, залезай в душ, — приказала она.

Орели не отреагировала. Несколько часов назад она мечтала помыться. Теперь ее тело застыло, оледенело изнутри.

Теперь Орели его отрицает, ненавидит.

Она хочет лишь одного — спрятаться в объятиях матери и плакать. Дни напролет.

Матери, которой она никогда не видела. Которой у нее никогда не было.

Которой ей сейчас так не хватает.

Стоя нагишом, с потерянным видом и безвольно повисшими руками, она уставилась в стену пустым взглядом.

Надсмотрщица приподняла ее и затолкала в ванну. Затем открыла кран, начала лить воду из душа сначала на ноги, затем поднялась к животу.

Орели по-прежнему смотрела на стену, пока грязная вода стекала с ее ног. Она задрожала, почувствовав охвативший ее холод.

И вдруг ее взгляд медленно обратился к той, что подвергла ее этой пытке. К той, что вот уже несколько дней не делает ничего для их спасения.

К пособнице всех этих зверств. А может быть, к подстрекательнице?

Она оглядела свою мучительницу, пустота во взгляде сменилась ненавистью. Ее разбитая верхняя губа приподнялась, обнажив зубы.

Дикое животное, затравленное, загнанное в угол.

Сандра, занятая своим делом, не заметила, как радикально изменилось лицо пленницы. До того момента, пока резкая боль не заставила ее выпустить из рук лейку душа. Орели яростно укусила тюремщицу за плечо. Сандра потеряла равновесие, оказалась на полу. Девочка выскочила из ванны, прыгнула на нее и осыпала ударами своих кулачков ее лицо и грудь.

Не переставая вопить как одержимая.

Сандре удалось высвободиться, она резко оттолкнула ее. Орели поскользнулась на мокрой плитке и упала на спину. Она с размаху ударилась затылком о чугунную ванну и тут же обмякла, словно кукла.

Ее глаза все еще были открыты и оставались открытыми до самого конца.

Пока она не умерла.

Во второй раз.

В последний раз.

Не шевелясь, Сандра смотрела на последние нервные конвульсии, сотрясавшие тело девочки.

Она смотрела, как смерть делает свою работу. Берет свою дань.

Она склонилась над телом Орели, тщетно попыталась закрыть ей глаза.

— Тебе повезло, — прошептала она. — Тебе повезло…

Она встала, оперлась на умывальник. И тихонько заплакала. Без звука.

Она плакала из-за Орели. Потому что Патрик будет в ярости оттого, что не убил ее собственными руками.

Сандра плакала, потому что ей было страшно. Так страшно…

8:10

Голод стал нестерпимым.

Как и жажда.

Еще свежие раны напоминали о себе мучительной стреляющей болью.

Вильям больше не чувствовал рук, по-прежнему связанных за спиной, ему казалось, что в них больше нет ни капли крови. Он был почти уверен, что, если вдруг кто-то перережет проклятую веревку, которая стискивала его запястья, руки оторвутся от тела и упадут подобно сухим ветвям, лишенным жизненных соков.

Сегодня утром Сандра не появилась, и они остались без своих жалких глотков воды. Но она все-таки была в соседней комнате, это точно. Она приходила очень рано, было еще темно, — наверное, потому, что она должна сегодня вернуться к своей работе.

Вернуться к своей работе, будто ничего не случилось. Словно у нее дома не сидели на цепи две девочки и двое мужчин.

Словно не было этих трупов, зарытых в ее саду. Словно она вела обычную жизнь, рядом с обычным мужчиной.

Кто в забытом богом захолустье мог догадаться, что́ прячется за изгородью этих огромных владений?

Кто в деревне хоть на секунду мог себе представить, что эти милые соседи на самом деле опасные психопаты? Серийные убийцы?

Кто мог прийти на помощь пленникам?

Никто, это очевидно.

Впервые в жизни Вильям мечтал увидеть поблизости жандармов.

Он бросил взгляд на брата, распростертого напротив, лицом к стене.

Все еще ни жалобы, ни стона, ни вздоха. Ни одного слова вот уже много часов.

— Раф? Можешь поговорить со мной? Пожалуйста…

— Поговорить о чем? — буркнул брат.

— О чем хочешь. Мне полегчало бы, если бы мы поговорили.

Рафаэль попытался сесть у своей стены ценой напряжения, которое отняло у него последние силы.

— Ты помнишь Марию?

— Марию? Погоди… Нет, что-то не припоминаю.

— Ну, ту девчонку, с которой я гулял перед тем, как жениться на Дельфине.

— А, да! — вспоминает Вильям с улыбкой. — Я был еще мальчишкой, но помню… Та еще штучка!

— Это точно!

— Почему ты заговорил о ней?

— Не знаю. Просто подумал о ней.

Вильям вытаращил глаза:

— Как ты можешь думать о бабе, которая вешалась на тебя двадцать лет назад, когда мы в таком дерьме?

— Только так можно выжить в тюрьме, братишка. Думая о том, что хорошего было в твоей жизни. Или так, или наложить на себя руки. Если только ты сам не спятишь. Проблема в том, что тут ты не можешь покончить с собой. Остается только сойти с ума. Но на это нужно время.

Вильям почувствовал, что каменеет от холода.

Лишиться рассудка перед тем, как умереть. Вот и вся программа.

— Конечно, ты прав. А я могу думать только об одном — об этой чертовой веревке! И еще о своем желудке.

— Забудь о своем желудке, — посоветовал Рафаэль. — Думай о чем-нибудь хорошем. О чем-то добром, приятном…

Вильям попытался сосредоточиться, чтобы не зацикливаться на веревке. На боли и безнадеге. На неизбежной смерти.

— Ну что, о чем думаешь? — спросил Рафаэль через минуту.

— О Матильде…

— Сожалеешь?

— Нет. Ну… Иногда я говорю себе, что не сумел убедить ее пойти за мной.

Они снова замолчали.

До тех пор, пока Рафаэль не задал снова тот же вопрос:

— А сейчас о чем ты думаешь?

— Ты издеваешься?

— Давай говори…

— Я думаю о маме.

— Я думал о ней всю ночь, — признался старший брат с грустной улыбкой.

Вильям повернул голову к окну. В блеске его глаз отразился сероватый свет только что начавшегося дня.

Нового дня в аду.

* * *

Джессика снова тщетно потянула цепь, но ей никак не удавалось заглянуть внутрь ванной комнаты.

Задыхаясь от тревоги, она спрашивала себя, что там могло случиться. Она слышала, как Орели кричала, когда была в душе, а потом… потом ничего.

Она видела побледневшую Сандру, которая вышла из комнаты, не проронив ни звука.

— Орели? Ты меня слышишь?

Она понапрасну потратила силы, понимая, что Орели больше ничего не скажет.

Просто потому, что она больше не может говорить.

Она может только плакать и кричать.

Только вот тишина по-прежнему оглушала.

Наверное, Орели сопротивлялась и эта отвратительная женщина ударила ее и оставила без сознания в ванной комнате.

— Оре? Очнись! Она там тебя привязала, да?

Джессика села на кровати и принялась массировать саднящее запястье. Проклятые наручники! Она стала раскачиваться взад и вперед, принялась грызть ноготь, пока не обгрызла его до мяса.

— Ты знаешь, Оре, я сама на себя зла за вчерашнее… Но я не думала, что этот псих возьмется за тебя! Ты должна была мне рассказать, что он с тобой сделал… Может быть, тебе станет легче, подумай. Нам нельзя ссориться, потому что… потому что, я думаю, ему только этого и нужно, этому старому козлу. Ты согласна? Если бы ты знала, как мне страшно, блин… Тебе тоже страшно, Оре?

Она напрягла слух, надеясь на ответ, но его не последовало.

Его уже никогда не будет.

— Скажи мне, что тебе тоже страшно! — взмолилась Джессика тихим голосом.

* * *

— Что случилось, радость моя? — спросил Патрик.

Сандра стояла у входа на кухню, где он завтракал. Он наконец удостоил ее поворота головы и увидел лицо жены. Искаженное чувством страха.

— Что такое? — спокойно повторил Патрик.

— Она мертва.

Папочка вытер рот салфеткой и свернул ее вшестеро, прежде чем положить рядом со своей чашкой кофе.

— Кто мертв?

Его голос был холоднее льда на замерзшем пруду. Сандра спрятала руки за спиной.

Свои дрожащие руки.

— Орели.

— Она была мертва, когда ты вошла в комнату?

Теперь он уставился ей прямо в глаза. Солгать было невозможно.

— Нет.

— В таком случае как она умерла?

— Я… Она…

— Не спеши, родная. Не спеши.

— Она сопротивлялась в душе и напала на меня… Я ее оттолкнула, и она сломала себе шею о край ванны.

Патрик подошел к Сандре, положил руку ей на плечо:

— То есть это ты ее убила?

Сандра почти не могла говорить, ее душил неведомый ужас.

— Я не нарочно! Она словно обезумела, она меня укусила!

Она немного задрала рукав футболки, чтобы показать ему следы нападения.

Чтобы доказать, что ей пришлось защищаться. Но он даже не посмотрел на ее рану, а продолжил глядеть ей прямо в глаза.

— Я спрашиваю тебя не об этом. Я спрашиваю тебя, это ты ее убила?

Он всегда изъяснялся с олимпийским спокойствием. Но Сандра различила первые признаки ярости. Легкий тик, подергивание левого века.

— Да, — шепотом созналась Сандра.

— А я просил тебя об этом? — продолжал папочка.

— Нет. Мне… так жаль.

— Тебе жаль? — Патрик убрал руку и вернулся к своему завтраку. — А почему ты мне раньше об этом не сказала?

— Я… я пошла к лошадям, — пролепетала она.

Она довольно долго пробыла в конюшне, рядом со своими верными животными. С теми, кто так хорошо чувствовал ее тоску. С теми, кто так умел подбодрить ее.

Она оставалась там добрый час, достаточно, чтобы набраться сил и признать свою вину.

— Я должна идти, — добавила она.

— Куда это? — поинтересовался Патрик, делая глоток кофе.

— На работу.

— Ты не пойдешь. Не сегодня.

— Но…

Он снова повернул к ней голову:

— Я сказал, что ты не пойдешь. Это понятно?

— Почему?

Патрик поставил чашку на стол, подошел к ней:

— Потому что ты не в том состоянии. Я не хочу, чтобы тебя видели такой в деревне…

— Какой «такой»? — удивилась она.

Она получила удар кулаком в лицо и упала к его ногам.

Струйка крови сбежала из ее левой ноздри, огибая контуры рта.

— Чтобы тебя видели в этом состоянии, — добавил Патрик. Он сел возле нее на корточки и сжал рукой горло Сандры. — Это пройдет через несколько дней.

Наконец он ее оставил и пошел к раковине вымыть руки.

Когда он вернулся к ней, он даже не повысил голоса.

— Тебе повезло, — сказал он негромко. — Повезло, что это была Орели… Я ею уже попользовался.

Сандра не стала плакать. Она смиренно ждала новых ударов.

Но сегодня больше ничего не будет.

— Если бы это случилось с Джессикой, думаю, я мог бы разозлиться…

10:30

— Это он тебя ударил?

Сандра сделала вид, что не слышит. Тогда Рафаэль продолжил задавать вопросы, пока она снимала компресс с его левого глаза.

— Это твой муженек тебе врезал?

Она сделала резкое движение, он захрипел от боли.

— Почему ты позволяешь ему так с тобой обращаться?

— Заткнись! Может, скажешь, что ты меня не бил?

— Я — другое дело, — заявил грабитель. — Я тебе не муж…

Сандра наложила немного мази на роговицу. Лицо Рафаэля перекосилось.

— Почему ты остаешься здесь, с ним? Почему ты не сбежишь?

— Он все, что у меня есть.

— В таком случае у тебя ничего нет. Совсем ничего…

Он увидел, как искривился ее рот, значит он причинил ей боль. Она наложила новый компресс на его глаз, собрала свои принадлежности в сумку.

Рафаэль послал ей коварную улыбку:

— Давно ты вышла замуж за этого сукина сына?

— А тебе какое дело?

Она открыла бутылку с водой и поднесла горлышко к губам Рафаэля. Он сделал несколько глотков, едва не задохнувшись. Она замерла перед ним на несколько секунд, они посмотрели друг другу в лицо. Затем она нежно вытерла рукой его губы.

Этот жест его удивил.

Эта женщина удивляла его с самого начала. Смесь твердости и хрупкости. Она чудовище, это ясно. Но все же…

— Ты достойна лучшего, чем этот больной, — прошептал бандит.

— Замолчи, ты ничего не знаешь.

— Нет, я знаю, что ты стала сообщницей в изнасиловании ребенка. А еще в убийстве ребенка. Ты знаешь, чем рискуешь? Пожизненным заключением, Сандра. А ты знаешь, что там, внутри? Это ад кромешный…

Она поднялась, посмотрела на него с вызовом:

— Я знаю, что такое кромешный ад.

Она дала напиться Вильяму.

— Почему же он тебя ударил? — пришел в ярость Рафаэль. — Ты плохо сварила ему кофе? Или, может быть, плохо погладила рубашку?

Она обернулась и бросила на него гневный взгляд:

— Я убила одну из девочек.

Гробовое молчание воцарилось в комнате. Но оно продлилось лишь несколько секунд.

— Ты за нее переживаешь, Чемпион?

Голос Патрика заставил вздрогнуть всех троих. Они совсем не слышали, как он прошел по коридору.

Сандра в спешке собрала свои вещи и направилась к выходу.

— Я иду в дом, — сказала она, словно извиняясь.

— Нет, ты останешься.

Она застыла на пороге, в то время как Патрик приблизился к Рафаэлю, начал кружить вокруг него, выбирая оптимальный угол для атаки.

— Что ты делаешь, а? Хочешь повлиять на Сандру? Думаешь, можешь уговорить ее повернуться ко мне спиной? Ты думаешь, у тебя получится? — Папочка сел на корточки перед налетчиком, поправил очки. — У тебя нет никакой власти. Ты червяк в моем погребе. И больше ничего.

— Я сто́ю куда больше, чем ты.

— Сандра принадлежит мне, — улыбнулся ему Патрик. — Никто не сможет ее отнять.

Он подошел к окну, посмотрел на пейзаж.

Недели подготовки к похищению, а теперь он лишился удовольствия ее убить. Закончить то, что начал.

Внутри его бушевала ярость, надо было дать ей выход. Выпустить ее наружу.

— Надо бы размять ноги, друзья мои, — объявил он с жестокой улыбкой.

Братья обменялись взглядами, полными тревоги. И надежды.

Каждый шаг снаружи — это шанс изменить ситуацию.

Патрик достал кольт из кармана своей куртки и направил его на Рафаэля.

— Возьми нож и освободи младшему ноги, — велел он Сандре.

Она выполнила приказ.

— Теперь другого.

Она освободила ноги Рафаэля, избегая столкнуться с ним взглядом.

— Ну, подъем! — скомандовал папочка.

Братья последовали его приказу, Патрик схватил Вильяма за голову, ткнув ему оружием в шею:

— После тебя, циклоп! Идем в соседнюю комнату!

Сначала Джессика увидела на пороге своей комнаты Рафаэля. Секундная надежда. Пока она не заметила Патрика, который шел следом, наведя пистолет на Вильяма, и сразу за ними Сандру.

— Привет, мой котенок… Ты хорошо спала? Надеюсь, слезы твоей подружки тебе не помешали?

Девочка не ответила. Взгляд ее голубых глаз с темными кругами был прикован к оружию.

— Она тебя больше не побеспокоит, — добавил Патрик.

Джессика не поняла намека, отказываясь верить в очевидное.

— В ванной, — указал Патрик Рафаэлю.

Бандит прошел в маленькую, насквозь сырую комнатку. Он замер, увидев тело.

Обнаженное тело ребенка.

Труп девочки, лежащий в луже воды.

На полу ее рубаха, вся в крови.

Разбитое лицо, синяки на бледной коже. На животе, между ног.

Он хотел бы лишиться и второго глаза, чтобы не видеть.

Чтобы никогда не видеть этого.

— Выродок паршивый…

— Заткнись уже, герой. Сандра, развяжи ему руки.

Женщина снова повиновалась, и Рафаэль обрел полную свободу. Но его брат был рядом, под угрозой оружия. Да еще и руки висели, словно картонные.

— Подними ее.

Рафаэль попытался пошевелить плечами, но безуспешно.

— Поднимай! — повторил Патрик.

Налетчик сделал несколько движений, не переставая думать о том, что можно предпринять.

Воспользоваться случаем.

Использовать смерть подростка.

Чтобы спасти другого.

Но Патрик достал второй пистолет из кармана брюк, «беретту» Вильяма, и отдал его жене.

— Советую тебе быть благоразумным, Чемпион. Если только ты не хочешь похоронить заодно и своего братца…

Теперь и Сандра прицелилась в него. Ни дрожи, ни колебаний. Рафаэль увидел это в ее глазах.

Чудовище, это точно.

И Рафаэль опустился на колени у тела Орели, посмотрел на нее еще несколько секунд.

Мне жаль, что я не смог тебя спасти. Не сумел увезти тебя от всего этого. Прости меня за то, что я провалился. Прости…

— Ты что там, молитвы читаешь? — принялся глумиться папочка. — Ты знаешь, она тебя больше не слышит.

Рафаэль накрыл Орели рубахой, затем просунул одну руку под ее ноги, другую под спину, прежде чем приподнять тело. Ему показалось, что ее все еще открытые глаза смотрят прямо на него.

Осуждают его.

И приговаривают.

Посылают его прямо в ад.

Глупышка, он и так уже там.

Проходя перед Патриком, он остановился:

— Будь ты проклят…

— После тебя, — улыбнулся Патрик. — Дорогу ты знаешь.

Кортеж пересек комнату, но прежде, чем выйти, Патрик подошел к Джессике, остолбеневшей на своей койке. Он освободил ее, взял под руку и толкнул перед собой:

— Ты пойдешь попрощаться со своей подружкой, моя голубка.

Снова копать.

На сей раз в одиночку.

Вильям, стоя на коленях в опавших листьях, со связанными за спиной руками, смотрел, как его брат опять занимался этим страшным делом.

— Я хочу ему помочь!

— Заткнись, сопляк. Пусть наш Чемпион сам разбирается. Я уверен, что, если он тобой дорожит, у него все получится.

Патрик упер ствол пистолета ему в затылок, заставив замолчать. Джессика, стоя рядом с Сандрой, содрогалась в беззвучных рыданиях.

Рафаэль продолжал копать. Ему казалось, что он никогда не закончит свой труд.

Почти нет сил, единственная рука.

Жестокая дурнота заставила его опуститься на землю на одно колено. Он положил лопату, попытался отдышаться.

— Копай, скотина! — приказал палач.

— Я больше не могу…

— Копай, а не то…

— Да не могу я больше, черт возьми! — закричал грабитель.

Патрик схватил кольт за ствол и ударил Вильяма рукояткой по голове. Тот повалился лицом в землю. Папочка поставил ногу на затылок юноши и начал давить, пока парень не закричал.

— Ты уверен, что больше не можешь?

Руки Рафаэля были испачканы влажной землей, он попытался прийти в себя. Патрик ударил его брата ногой в спину, тот завопил еще громче.

Рафаэль взял лопату, стараясь снова не свалиться. Не потерять сознание.

— Видишь, можешь, когда хочешь…

— Доберусь я до тебя! — пробормотал грабитель.

— Что ты сказал, циклоп? Ты лучше копай, я не хочу торчать тут весь день.

Сандра, сидя на большом камне, молча присутствовала на сцене. Она должна была присматривать за Джессикой, но не сводила глаз с Рафаэля.

Шли минуты, на похороны явился мелкий дождь, туман расползся вокруг.

Папочка коротал время, строгая складным ножом какую-то деревяшку, с пистолетом на коленях.

И Рафаэль копал, еще и еще. На грани срыва.

Недостаточно глубоко, Чемпион! Продолжай.

Ему понадобилось бог знает сколько времени, чтобы наконец добиться достаточной глубины, подходящей для Орели.

Обессиленный, он вылез из могилы.

— Чего ты ждешь? Теперь сбрось ее туда. Она уже мертва, тебе не нужно ей помогать.

Рафаэль хотел бы уложить девочку на дно ее могилы как полагается. Но у него больше не было сил. И он столкнул Орели в яму, словно какой-то мешок. Она упала на живот с ужасным шумом, который, кажется, разнесся эхом по всему лесу.

Ее невероятно белая кожа ярко сияла на черноте этой жирной земли.

Еще одна страшная картина, которую он никогда не сможет выкинуть из памяти.

Джессика закрыла глаза.

Папочка наклонился над ямой и вроде бы наконец остался доволен.

— Чего ты ждешь, зарой ее.

На обратном пути Рафаэль несколько раз упал. На этот раз он едва держался на ногах.

Патрик внимательно смотрел на Джессику, которая помогала налетчику подняться. Которая протягивала ему руку и подбадривала добрым словом.

И вот они вернулись в свою тюрьму, и Сандра заперла их под пристальным взглядом мужа.

— Дай мне попить, — прохрипел Рафаэль.

— Схожу за бутылкой.

— Ни за чем ты не сходишь, — вмешался Патрик.

— Но…

Она умолкла при взгляде на мужа.

— Ты хочешь пить, одноглазый? Если ты скажешь мне, как я могу превратить драгоценности в деньги, я дам тебе столько воды, сколько влезет.

— Ты можешь сдохнуть!

— Смотри-ка, а ты упрямец. Но я тебя расколю. Ты станешь слабее младенца. Послушней любой шавки. Я тебе это обещаю…

Рафаэль сделал усилие, чтобы посмотреть на него правым глазом. И улыбнуться ему.

— Многие до тебя пытались, дерьма кусок! Могу тебе сказать, что они старались от всего сердца…

— Не сомневаюсь, Чемпион. Но у меня есть кое-что, чего у них не было…

— Что?

— Твой братец.

Глава 4512:20

Мишель Дюрье подавленно смотрел на игрушечную пожарную машину, сломанную пополам. Он спрашивал себя, что за ярость заставила его сына так обойтись с игрушкой.

Еще он спрашивал себя, удастся ли ее починить.

Есть вещи, которые невозможно исправить.

— А когда вернется мама?

Мишель почувствовал взгляд сына, обращенный к нему.

Мальчик ждал ответа. Он хотел понять, почему его маленькая спокойная жизнь вдруг перевернулась вверх дном.

Они сидели вдвоем на кухне, но у Мишеля было такое впечатление, что они оказались на дрейфующем судне без руля. Они налетели на огромный риф и теперь тонут. Медленно и мучительно.

Сын повторил вопрос. Этого следовало ожидать.

— Когда мама вернется?

Мишель наконец посмотрел на ребенка, который сидел за столом перед тарелкой макарон. Сам Мишель ничего не ел. Уже много дней.

С момента взрыва, который уничтожил все, что он построил. Все, чем он дорожил.

— Скоро, малыш. Я тебе уже объяснял: она отдыхает. Ей надо отдохнуть.

— А ты? Тебе не надо отдыхать?

— Да, но я предпочитаю оставаться с тобой.

— А Джесси… когда она вернется?

Слово никогда мелькнуло в голове Мишеля, едва не задушив его, и застряло на губах.

— Она тоже скоро вернется. Очень скоро.

— Она отдыхает, как мама?

— Нет, мой хороший. Джесси уехала. Но она вер-нется.

— Она далеко уехала?

— Нет, не очень… А теперь ешь. Иначе все остынет.

— Если ты знаешь, где она, почему ты за ней не поедешь?

Мишель вздохнул, его пальцы сомкнулись на тюбике суперклея.

— Я не знаю, где она.

— А почему я не хожу в школу?

— Потому что… Потому что я хочу, чтобы ты оставался со мной.

Себастьян согласился съесть несколько ложек макарон в форме ракушек.

— Холодные…

— Я их подогрею, — предложил отец и поставил тарелку в микроволновку.

— А почему Джесси уехала?

Он хотел правды. Делал все, что мог, чтобы ее добиться. Но пройдут дни за днями. А может быть, годы.

Как рассказать пятилетнему ребенку, что его старшую сестру похитили? Что это, скорее всего, сексуальный извращенец. Что он, может быть, никогда ее не увидит.

— Она… она…

Себастьян послушно ждал ответа, глядя на отца большими грустными глазами. С надеждой.

— Я не знаю, малыш. Я не знаю почему. Но она вернется — это я точно знаю!

— Если она вернется, почему ты плачешь, папа?

* * *

Джессика лежала, скорчившись на старой кровати. Спиной к стене, ноги согнуты. Она смотрела на дверь.

Спрашивала себя, когда она откроется. Сможет ли она это пережить.

Еще никогда она не чувствовала себя так одиноко. Так безнадежно одиноко.

До прошлой ночи была Орели. Они были вдвоем.

Страдали вместе. Надеялись вместе. Сражались вместе.

Даже если в эти последние часы они испытывали неприязнь друг к другу, все равно кое-что оставалось.

Кое-что общее.

С тех пор как Орели ушла, Джессика должна одна нести свой страх. И свою вину.

Эта ноша — самая тяжелая из всех.

Она больше не могла это терпеть и позвала:

— Рафаэль?

— Да?

Этот голос из-за стены, словно свалившийся с неба, — ее последняя надежда, ее крайнее средство. Единственное, за что она еще могла уцепиться.

— Я… я могу с вами поговорить?

— Конечно.

Джессика помедлила несколько секунд. Довериться незнакомцу, лица которого ты даже не видишь… Это не так просто.

Может быть, лучше начать со знакомства?

— У меня тоже есть брат. Его зовут Себастьян.

— Старший?

— Нет! Ему всего пять лет… Скоро шесть.

— Вы ладите друг с другом?

— По-разному! — Джессика пожала плечами. — Мы часто ссоримся. Он действует мне на нервы! — Она улыбнулась. — Но сейчас мне его не хватает…

— Это нормально, малышка. Он, наверное, тоже по тебе скучает.

Они помолчали некоторое время, затем Джессика продолжила.

Тишина и одиночество были просто невыносимы.

— Моего отца зовут Мишель… Мишель Дюрье. Он инженер, работает в мэрии.

— Какой он, твой отец? — спросил Рафаэль. — Опиши мне его, если ты не против.

— Ну, он намного меньше вас! А еще у него почти нет волос, а глаза голубые, как у меня. Он отличный. Иногда, конечно, немного бесит. В смысле, насчет школы и всего такого…

— А твоя мама, как ее зовут?

Лоранс… Блондинка, почти такого же роста, как папа… Поэтому она никогда не носит обувь на каблуке!.. Воспитательница… в детском саду…

По другую сторону стены Рафаэль с усилием слушал эти признания, поддерживал разговор, хотя был совершенно вымотан. Но он должен отвечать ей, ей нужно слышать хоть чей-то голос.

Он знал, что девочке необходимо поговорить после того, что она пережила за последние дни. После того, как она видела мертвое тело подруги. И ее похороны.

— Я умру, как Орели?

— Я уверен, что ты выберешься из всего этого.

— Думаете, мои родители ищут меня?

Вильям решил подхватить эстафету. Потому что с каждым словом Рафаэль становился все слабее.

— Ну конечно, — ответил юноша. — Конечно, они тебя ищут! И не только твои родители. Еще полиция. И жандармы, и даже армия!

— О… В конце концов они нападут на след и доберутся сюда! — воскликнула Джессика.

— Надо на это надеяться, — убежденно согласился Вильям.

— А вы, почему вы здесь? Он вас тоже похитил?

— Нет, не совсем так. Тут все сложно, — ушел от ответа Вильям.

И снова молчание, которое продлилось почти минуту.

— Надо хорошо запомнить, где она, Орели, — заговорила наконец девочка. — Потому что надо будет рассказать об этом ее воспитателям. Чтобы она не осталась зарытой здесь навсегда… Вы понимаете?

— Да, я понимаю, малышка.

Вильям закрыл глаза. О да, он понимал. И он дал себе обещание.

Если я переживу тебя, клянусь, Джессика, что не позволю тебе провести вечность в этих лесах.

12:45

Шум приближающейся машины заставил его прервать свой завтрак.

Папочка посмотрел в окно и вздохнул.

— Твоя дорогая помощница приехала нас навестить, — объявил он. — Только ее не хватало!

— Сделаем вид, что нас нет дома? — предложила Сандра.

— Только не это! Я займусь тем, чтобы принять ее как положено… А ты ложись на диван.

Пока Амели выбиралась из своего «рейнджровера», папочка уже оказался на пороге, скрестив руки на груди. Молодая женщина пошла к нему с небольшим свертком в руках:

— Добрый день, Патрик!

Они обменялись поцелуем в щеку, папочка нацепил широкую улыбку.

— Я приехала проведать Сандру. Я немного волнуюсь за нее.

— Как это мило! — Голос Патрика сочился медом. — Но не волнуйтесь, ничего серьезного. Ей всего-то нужно немного отдохнуть.

— Я могу ее увидеть?

— Конечно! Входите, прошу вас.

Она прошла за ним в столовую и обнаружила там Сандру на диване, укрытую одеялом до подбородка.

— Что с вами случилось? — воскликнула Амели, увидев ее распухшее лицо.

Сандра вымученно улыбнулась, пытаясь найти правдоподобное объяснение. Но Патрик ее опередил.

— Это простуда, — заявил он.

— Простуда? Как это?

— Ну, знаете, Сандра никогда не слушает, что ей говорят. Она захотела встать, когда у нее еще была довольно высокая температура. И у нее вроде как закружилась голова, когда она спускалась по лестнице, так что она пересчитала все ступеньки. Больше испугалась, чем ударилась, слава богу!

Патрик присел на подлокотник, нежно коснулся лба Сандры.

— В любом случае вы легко отделались, — заключила помощница. — Вам просто не повезло.

Она не впервые видела следы на лице Сандры. До этого та упала с лошади. Еще раньше поскользнулась на ледяной корке.

— Это пустяки, — прошептала Сандра; ей было не по себе.

— Я принесла вам шоколад! — добавила Амели, протягивая ей пакет.

Папочка перехватил его.

— Вы так любезны, Амели! — рассыпался он в благодарностях. — Правда любезны! Как бы мы без вас?

— Вы справляетесь? — спросила Сандра с неподдельным волнением.

— Да, все в порядке, все под контролем, не переживайте.

Патрик взял Амели под руку и с беззаботным видом проводил к выходу.

— Ей нужно отдохнуть, — прошептал он. — Она действительно устала.

— Конечно, я понимаю. — И громким голосом добавила: — Выздоравливайте, Сандра! И не беспокойтесь ни о чем!

— Спасибо, что заехали, Амели, — откликнулась та.

Едва она уехала, Сандра встала.

— Вернемся к завтраку, — заявил Патрик, хлопнув дверью. — Из-за этой сучки все остыло.

Вилли, 20 лет

Он все еще не может поверить, что влюблен.

Это сокровенное чудо удивляет его каждый день.

Он смотрит на нее, она еще спит.

Это нормально, сегодня воскресенье. Тихое утро, конец зимы.

Она кажется ему прекрасной, он не перестает любоваться ею. Снова и снова.

Окно их комнаты выходит на восток, солнечный луч золотит ее волосы.

Вильям берет маленький цифровой фотоаппарат в ящике старого письменного стола, чтобы увековечить мгновение.

Он возьмет снимок на ближайшее свидание. Чтобы Рафаэль познакомился с Матильдой. Чтобы он увидел ее лицо, теперь, когда он рассказал брату о ней.

Рафаэль полюбит ее, даже на расстоянии.

А пока Вильям готовит завтрак для любимой. Их новая квартира довольно просторная, светлая и приятная. Расположена в неплохом марсельском квартале, на последнем этаже, с маленькой террасой.

Роскошь для пары студентов. Если только не знать, что это Рафаэль платит за все.

Пьер, сообщник Рафаэля. Старый грабитель банков, который наслаждается мирной отставкой на скромной вилле, хотя запросто мог бы купить замок в Испании.

Когда Рафаэль попал за решетку в тюрьму Бометт два года назад, Пьер пришел поговорить с «малышом». Буквально на пару слов.

«Я рядом, если тебе что-то понадобится. Рафаэль хочет, чтобы ты пошел учиться, чтобы потом у тебя была хорошая работа».

Вильям принял деньги и машину. Принял и то, что Пьер взял на себя оплату квартиры, когда он встретил Матильду и решил жить вместе с ней.

В конце концов, Рафаэль не сдал его полиции и расплатился за обоих. Так что тот ему обязан.

Вильям ставит поднос на кровать, касается плеча Матильды. Она открывает глаза и улыбается ему.

С тех пор как Энтони убили посреди улицы, прошло три месяца — она это знает.

Она знает, кто такие братья Оржон.

Старший, грабитель банков, ювелирных, обменных пунктов, который ожидает сурового приговора.

Средний, наркоторговец, который получил две пули в сердце и одну в голову.

Но все же она еще здесь, с младшим. Она его не бросила.

Ей не страшно.

Они еще нежатся в постели некоторое время, затем Вилли одевается.

— Мне нужно проведать мать. Я скоро вернусь, — говорит он, целуя ее на прощание.

Он знает, что она снова уснет, как только он выйдет за дверь. Она всегда засыпает после того, как они занимаются любовью.

Вильям садится за руль, закуривает сигарету.

Он навещает мать как минимум раз в неделю. Потому что она только что потеряла двух сыновей. Один — на кладбище, другой — в тюрьме.

Потому что он еще не отрезанный ломоть. Вильям отказывается в это верить.

Он проезжает мимо факультета, куда он записался на второй курс иностранных языков, и вскоре добирается до своего района.

Он ставит машину у дома, поднимается на четвертый этаж, толкает дверь, которую никогда не запирают на ключ.

— Мама, это я!

Она сидит за столом в столовой, с любовным романом в руках, на плечах шаль.

В этой квартире всегда не хватало тепла.

Ей всегда не хватало любви.

Она готовит ему кофе, они говорят о разных пустяках.

Матильда, учеба. Соседи, погода.

На фотографии на буфете все трое сыновей вместе. Улыбаются, навсегда.

Они никогда больше не будут вместе.

— Мне пора, — говорит Вильям, хотя не прошло и часа.

Мать протягивает ему большую сумку с одеждой:

— Это белье твоего брата. Постирано и поглажено. Отдашь ему в четверг.

— Хорошо.

Она ходит на свидания раз в месяц.

Потому что это испытание, с которым ей не справиться раз в неделю.

И на кладбище по воскресеньям.

Потому что это испытание, с которым она должна справляться раз в неделю.

Она нежно касается лица Вильяма, ее рука немного дрожит.

— Береги себя.

— Не волнуйся!

— Поцелуй от меня Матильду.

— Так и сделаю, и не раз!

Вильям скатывается по лестнице, бросает сумку в багажник «гольфа», смотрит на детвору, что играет на пустоши перед домом.

Там, где играл и он, когда был ребенком.

Там, где совсем недавно Энтони играл со своими дружками.

Прежде чем стать мужчиной.

Мертвым мужчиной.

Вильям садится в машину и заводит двигатель.

Он спешит к Матильде.

Глава 4615:00

Дождь не переставал.

Впрочем, жаловаться было не на что.

Сандра всегда любила дождь, любила, как он шумит, падая на листья деревьев весной. На опавшую листву зимой.

Запахи, которые он раскрывал, пробуждал.

Тоскана, американская лошадь, медленно подошла к ней, навострив уши. Сандра назвала ее так потому, что в районе груди у той было пятно, отдаленно похожее на итальянский сапог.

Примерно в это же время два года назад она купила ее у барышника на ярмарке скота, избавив от смерти на бойне. Лошадь должна была пойти на тартар просто потому, что у нее был какой-то недостаток в аллюре.

Потому что она была не такой, как другие.

Как только Сандра увидела ее, она захотела получить эту лошадь. Не согласилась с тем, что ее увечье фатально.

Это была не жалость, нет. Скорее что-то вроде эмпатии.

Если не сказать перенос.

Можно было подумать, что кобыла об этом знала и была бесконечно признательна ей.

Сандра вышла из дому незаметно.

Ей нужно было побыть одной, сбежать от того, с кем она делила жизнь. От того, кто над ней властвовал.

Безраздельно.

Как абсолютный монарх, как патриархальный тиран.

И все же Сандра возвращалась к нему. Всегда.

Потому что от судьбы не сбежать — она была в этом убеждена.

Потому что любовь иногда диктует странные законы.

Потому что есть точки невозврата. Границы, перейдя которые ты приговорен двигаться вперед не оборачиваясь.

Преступления, которым нет прощения.

Которых никто не поймет.

Сандре достаточно было одного слова, чтобы Тоскана перешла в галоп.

Мимолетное, но божественное чувство, будто Сандра наконец избавилась от своего жалкого существования.

Даже если она вернется к нему. Как всегда.

Потому что Сандра умерла, уже давно. И Патрик стал ее последним убежищем.

16:50

— Ты подумал, Чемпион?

Рафаэль решил экономить силы. Какой смысл отвечать?

Папочка склонился к его лицу со своей неизменной улыбкой, будто ничто на свете не могло ее стереть.

— Вижу, ты все такой же упрямый… Что ж, тогда я, с твоего позволения, немного поболтаю с твоим братом.

Рафаэль укрылся за своим молчанием, в то время как Вильям начал волноваться. Его дыхание участилось, тело приготовилось к боли. К ужасу.

Патрик сделал вид, что роется в коробках, хотя он уже давно решил, как сегодня будет мучить парня. Он все спланировал, как только проснулся.

Повторение той же пытки не возымеет достаточного психологического эффекта на старшего брата, крепкого как камень. Надо удивить его, внушить ему страх.

Он не легкая добыча, он сопротивляется. Патрик любил такое, презирая слабаков, которые быстро сдавались на его милость.

В любом случае он не сомневался, что в одно прекрасное мгновение добьется своей цели. Никто не может долго выдержать самую страшную из пыток.

Страдания любимого существа.

Возможно, сам факт заточения уже обозначил трещину в сердце этой братской любви.

Настало время проверить.

Он приблизился к Вильяму, пряча за спиной какой-то предмет; молодой человек напрягся с ног до головы, его воображение работало на пределе.

И когда он понял, что его ждет, он начал плакать.

— Ну, мой мальчик, прошу тебя, где твое достоинство!

— Не делайте этого!

— Я еще ничего не сделал, — рассмеялся Патрик, распутывая провода. — Электричество и в самом деле отличное изобретение, как думаешь?

Держаться. Не уступать.

Забыть об этой реальности. О воплях и конвульсиях.

Ни слова.

Патрик на время оставил Вильяма, который, кажется, потерял сознание.

— Тебе все еще нечего мне сказать, Чемпион?

Лицо Рафаэля словно вытесано из гранита, мускулы шеи напряжены до предела. Он едва разжал зубы для ответа:

— Ты ничего не узнаешь, гнида!

В этот момент Патрик начал сомневаться, пусть даже на его лице это никак не отразилось. Разрыв между братьями теперь казался очевидным. И все же он не мог поверить, что Рафаэль оставался совершенно бесчувственным к мукам, которые пришлось вынести Вильяму.

Но он сопротивлялся, снова и снова.

— У тебя нет сердца, Чемпион, — вздохнул Патрик. — Позволить так страдать собственному брату…

— Ты заплатишь мне за это, мерзавец. И в этот день ты действительно будешь страдать. Ты будешь подыхать очень долго. Я не стану спешить, сделаю все основательно.

— Я ждал от тебя другого. Тем хуже для него.

Патрик вернулся к Вильяму, окатил его лицо ведром воды:

— Вернись к нам, мой мальчик! Твой брат отказывается говорить, так что нам с тобой придется продолжить.

— Нет… остановитесь…

— Уверяю тебя, я бы очень хотел. Как раз сейчас по телику идет мой любимый сериал. И я его пропускаю! Но пока я не получу ответа…

— Раф! Скажи ему все, что он хочет знать, умоляю!

Бандит уставился на стену прямо перед собой.

— Рафаэль!

— Думаю, твой брат тебя не слышит. Думаю, ему плевать на тебя. Он предпочитает скорее увидеть тебя мертвым, чем меня богатым, дошло до тебя наконец?

Новый разряд. Новый крик боли. Вильям остолбенел, глаза закатились, он сплюнул кровь.

Когда металлический стержень снова оказался в опасной близости от его живота, юноша заорал:

— Я скажу! Хватит, я скажу!

— Ну что еще? — пробурчал папочка. — Я думал, ты ничего не знаешь.

— Нет… нет, я скажу тебе!

Патрик, сидя на перевернутом ведре, придвинул свое лицо к лицу Вильяма, в котором теперь едва ли можно было узнать прежнего беззаботного Вилли.

— Слушаю тебя, сынок. И будь добр, не разочаруй меня.

Вильям постарался отдышаться и найти силы для того, чтобы произнести хотя бы фразу.

— Насчет украшений я не знаю…

— Ай-ай-ай!

— Но у меня есть кое-что другое… Я могу сделать вас богатым. Очень богатым.

— Правда?

— Да. Клянусь вам, что это правда. Клянусь…

Рафаэль наконец повернул к брату голову. Чтобы посмотреть на него взглядом убийцы.

— Дай нам что-нибудь, и ты узнаешь, как набить карманы баблом, — прошептал Вильям. — Я не хочу умирать, боже!..

— Я уже говорил тебе не упоминать имя Господа всуе в моем доме, — напомнил папочка, широко улыбнувшись.

20:35

Теперь у каждого из них появился старый матрас.

Папочка освободил их щиколотки, но руки остались в наручниках. Кольца, вмурованные в стены, нужны были именно для этого — держать на цепи людей. Или, скорее, детей, до сегодняшнего дня.

Рафаэль и его брат получили воду и даже еду. Они также добились права помыться и переодеться, каждый по очереди.

Настоящая роскошь.

Но у этой роскоши была цена, которую их тюремщик скоро потребует.

Матрасы лежали рядом, напротив окна.

Вильям понемногу оправлялся от своих ран, но боль все еще никуда не делась. Жестокая, колющая, она сводила с ума.

Его брат при этом ни разу не спросил, как он себя чувствует.

— Так лучше, разве нет?

Рафаэль не ответил, пестуя свой гнев. Хотя Вильям еще ничего не сказал Патрику.

— Раф, я больше не хочу страдать!

Брат едва удостоил его взглядом. Как будто напоминая, что у него остался только один глаз. Что он тоже страдал. Но сумел держать язык за зубами.

— Если ты скажешь ему про Марсель, клянусь, я убью тебя своими руками.

Лицо Вильяма, и без того избитое, приняло удар. На глазах снова появились слезы, он едва сумел их сдержать.

— Как ты можешь так говорить, Раф? Как ты можешь ставить свои деньги выше меня?

— Бедный Вилли! Ты думаешь, он нас отпустит, когда получит свою капусту?

— Наверное, он нас убьет. Но уж лучше я умру. Я не хочу, чтобы меня опять выворачивали наизнанку, черт!

Рафаэль снова посмотрел на свой отвратительный матрас. Уже наступила ночь, но мучитель не стал выключать свет, и Рафаэля бесило, что он не может его погасить. Это напомнило ему тюремную камеру, с выключателем снаружи.

— Я думал, у тебя есть яйца, — бросил старший брат.

— Видимо, ты ошибался.

После этих слов они замолчали надолго. Как будто окончательно разорвали все связи.

И вдруг скрипнула дверь, в коридоре раздались шаги.

Патрик вернулся их мучить.

— Ну что, ребятишки, поболтаем?

Он перевернул ведро, сел перед Вильямом:

— Ты получил, что хотел, сынок. Пора переходить к делу…

Вильям постарался не смотреть на своего брата, когда начал выкладывать карты на стол.

— Насчет драгоценностей я не смогу тебе помочь… Но я знаю, где добыть мешок денег.

— Посмотрим…

— У Рафа есть заначка с одного грабежа, который он провернул, когда вышел из тюрьмы в прошлом году.

— Заначка? Надеюсь, ты не предложишь мне какую-то мелочь, малыш. Потому что я могу это неправильно понять.

— Я говорю тебе не о мелочах, — возразил Вильям. — Я говорю тебе о добыче, спрятанной кое-где. И это купюры…

— Хватит! — вдруг вмешался Рафаэль. — Это мои деньги, не твои!

— Заткнись, Чемпион, дай своему брату облегчить совесть.

— Замолкни, иначе, клянусь, я заткну тебя навсегда! — снова выкрикнул Рафаэль.

Патрик потерял терпение и обернулся к грабителю:

— Либо ты захлопнешь свою пасть, либо я вырву тебе язык и отдам его соседской шавке. Ясно?

Бандит проглотил оскорбление: он знал, на что способен этот ненормальный.

— Извини, Раф, но я больше не могу терпеть эти муки…

— Сколько? — не выдержал папочка.

— Двести… Около двухсот тысяч евро.

Патрик скорчил гримасу:

— Это все, что ты можешь мне предложить?

— Это приличная сумма, черт возьми! И к тому же никакого риска. Тебе просто надо ее взять.

— Допустим, меня это интересует, — признал Патрик. — И где она, эта куча денег?

— Если ты хочешь это знать, тебе стоит дать нам побольше! — с горячностью ответил Вильям.

— В самом деле? И чего же ты хочешь, сынок?

— Спасти свою жизнь… И жизнь брата, — заявил тот после короткой паузы.

Папочка покачал головой. Он отлично почуял сомнения Вильяма.

— И жизнь малышки тоже, — добавил молодой человек.

— Нет проблем, мой мальчик!

— Я… Мне нужны гарантии.

— Гарантии? — удивился Патрик. — Я даю тебе слово… — Он положил правую руку на сердце и торжественно провозгласил: — Слово чести!

— У тебя нет чести! — прорычал Рафаэль.

— Нет, я… Я хочу быть уверен, что ты освободишь нас, всех троих, — сказал Вильям.

— Ты хочешь, чтобы мы заключили договор? — развеселился его мучитель. — В присутствии нотариуса, может быть? Тут, в деревне, есть один. Я могу договориться о встрече, если пожелаешь.

Вильям попытался выпрямиться, но папочка тотчас прижал его к стене, надавив башмаком на раненое плечо.

— Ты в самом деле надеешься получить все это за двести тысяч евро? — продолжал он негромко. — Хорошая попытка!

Вильям почувствовал, как бешено забилось сердце. Отдаваясь в висках.

— Ты можешь много чего сделать на двести тысяч евро. Подумай.

— Я уже все обдумал, сынок. Мои двести тысяч, я их хочу, и я их получу. Ты заговоришь, поверь мне. Ты правда думаешь, что я тебя освобожу, тебя и твоего поганого братца, чтобы ты спокойно сдал меня полиции?

— Я в розыске, — простонал Вильям. — И я не хочу провести ближайшие двадцать лет в тюрьме.

— Ты можешь прекрасно это сделать без всякого риска. Простой телефонный звонок, несколько деталей…

Папочка снова уселся на ведро, поправил очки.

— Что же ты можешь мне предложить в таком случае? — пробормотал молодой человек. — Если ты мне больше ничего не дашь, я больше ничего не скажу…

— О, ты скажешь! — пообещал Патрик с дьявольской улыбкой. — Но поскольку я добрый и милый, я предложу тебе кое-что… Сделка, от которой ты не сможешь отказаться, я в этом уверен.

Их взгляды встретились.

Никакой надежды.

— Я обещаю тебе быструю и безболезненную смерть, тебе и твоему брату, — поставил точку папочка.

— Ну что, доволен, придурок?! — вдруг рявкнул Рафаэль. — Стоило так унижаться перед этим уродом!

Патрик закатил глаза. Он снова порылся в коробках и вернулся с огромными щипцами, которые тут же сунул под нос грабителю:

— Ты! Я уже, кажется, просил тебя заткнуться. Это все между мной и твоим братом. Ты вне игры, Чемпион. И если ты скажешь еще хотя бы одно слово, единственное, я тебе гарантирую, что ты больше никогда не сможешь говорить. Потому что у тебя больше не будет ни языка, ни зубов.

Рафаэль яростно ударил ногой по матрасу, но больше не произнес ни слова.

Патрик наслаждался своей победой, своим всемогуществом.

Прежде чем снова обратил внимание на Вильяма:

— Ну что, малыш?

— А… а Джессика?

— Забудь о ней. — Патрик вздохнул. — Думай о себе, о том, что́ я заставлю тебя вынести, если ты не скажешь, где спрятаны эти деньги. Ты же знаешь, что я могу продолжить. И что я не остановлюсь, пока ты не заговоришь. Неделями, если потребуется… Ты хочешь страдать неделями, мой мальчик?

Вильям покачал головой.

— Ты хочешь, чтобы я отрезал тебе пальцы один за другим? Чтобы я отрезал тебе яйца? Ты хочешь уйти отсюда по кусочкам?

— Нет…

— Тогда выкладывай. И прямо сейчас.

— Ты больше ничего мне не сделаешь?

— Быстро и без боли, — пообещал Патрик. — Укол, и — хоп! — все кончено.

— Согласен, — пролепетал молодой человек. — Согласен… Деньги у приятеля Рафа, который живет на Лазурном Берегу…

— Где?

— Недалеко от Марселя, в Обане. Он… Его зовут Пьер… Он спрятал деньги, пока за ними не придут.

— Где он их держит?

— Этого я не знаю! Надо, чтобы ты пришел к нему от имени Рафа, тогда он тебе их отдаст. К тому же это мелкие купюры, ими безопасно пользоваться… Ну вот, я все сказал.

Папочка прошелся по комнате, его одолевали сомнения.

— Меня бы удивило, если бы этот Пьер согласился передать мне деньги, которые мне не принадлежат! — изрек он, глядя на Вильяма.

— Это уж точно! — вмешался Рафаэль. — Надо, чтобы я ему сначала позвонил.

— Отличная идея, Чемпион!

— Да вот только я этого не сделаю! И ты никогда не получишь мои деньги.

Двое мужчин какое-то мгновение мерились взглядами, затем улыбка папочки вернулась на свое место. Он внезапно вышел из комнаты, даже не заперев дверей.

Они услышали, как открылась соседняя комната и он обратился к Джессике медовым голоском:

— Пойдем, голубка моя, прогуляемся вместе. Проведаем твоих приятелей!

Минуту спустя он вернулся, держа перепуганную девочку под руку. Лицо Рафаэля затвердело.

Патрик закрыл дверь на замок, сунул ключ в карман своих штанов.

— Посмотрим, как далеко ты готов зайти, чтобы спасти свои бабки, друг мой!

Палач исчез в ванной комнате и вернулся с большим тазом, полным воды.

Вильям побледнел как полотно:

— Не валяй дурака, Раф!

Парализованная ужасом, Джессика даже не попыталась бороться или бежать, когда папочка схватил ее за волосы.

— Я сейчас тебя окрещу, моя голубка! Чтобы Господь мог принять тебя в своем Царствии Небесном, когда я убью тебя!

Патрик заставил ее встать на колени перед емкостью, полной ледяной воды.

— Раф! — взмолился Вильям. — Ты же не позволишь ему сделать это…

— Он в любом случае это сделает, — ответил его брат. — Теперь или потом, что это изменит?

Джессика начала плакать, пока папочка связывал ей руки за спиной.

— Сволочь! — крикнул Вильям. — Ты просто скотина!

Патрик прошептал несколько слов на ухо девочке:

— Твой дружок Рафаэль отказывается мне помогать. И если он будет дальше упрямиться, ты умрешь, моя дорогая.

Он опустил ее лицом в воду, она начала биться. Но папочка крепко удерживал ее затылок.

— Прекрати! — не сдавался Вильям.

— Это зависит от твоего брата, — напомнил папочка, глядя на Рафаэля.

Грабитель без страха смотрел на разворачивающуюся сцену. Он видел бьющееся тело девочки. Он даже задержал дыхание, в унисон с ней.

Папочка отпустил ее голову, она попыталась отдышаться с ужасными звуками.

Но пытка возобновилась.

Теперь это продолжалось дольше, силы девочки истощились, ноги дергались все слабее.

— Раф! Сделай же что-нибудь, черт подери!

Джессика получила право на короткий вдох, прежде чем Патрик снова погрузил ее лицо на дно лохани.

Это продлилось дольше минуты. Тело Джессики вытянулось.

— Остановись! — вдруг приказал Рафаэль.

— Ты сделаешь то, о чем тебя просят? — уточнил Патрик.

— Да, оставь ее! Ты получишь то, что ты хочешь…

* * *

В девять часов вечера Патрик принес Рафаэлю мобильный телефон:

— Держи свое слово, Чемпион. Иначе я пойду за малышкой и…

Бандит взял телефон правой рукой. По-прежнему почерневшей и опухшей. Ему стоило адских мук набрать номер Пьера, своего старого сообщника.

Его старинного друга, его учителя.

— Поставь на громкую, — велел Патрик.

Три гудка спустя ответил мужской голос:

— Да?

— Это я…

— Как дела, сынок?

— Все хорошо.

— А Вилли? Я слышал, что он ранен.

— Поправляется помаленьку.

— Тем лучше. Как все-таки ловко ты все устроил! Ты всех нас поразил.

— Спасибо.

— Что я могу для тебя сделать?

— Мне нужны деньги, чтобы свалить из Франции. Я не могу сам приехать за ними, потому что мне надо присматривать за Вилли. Так что я пошлю к тебе друга.

Минутная пауза.

— Это надежный друг, — уточнил Рафаэль.

— Как скажешь. Как его зовут?

— Патрик Тюйе. Он невысокий, седые волосы ежиком, круглые позолоченные очки.

— Когда он приедет?

— Точно не знаю.

— О’кей, я его жду. Сколько ему отдать?

— Все.

— Можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Пьер.

— Будь начеку, сынок. И обними своего брата.

Рафаэль дал отбой, папочка вырвал телефон у него из рук.

— Великолепно, Чемпион! — возликовал он. — Ты был великолепен! — Затем он повернулся к Вильяму и добавил: — Вот видишь, сынок, ты можешь подохнуть, он и пальцем не шевельнет. Но Джессика — это другое дело… Может, он влюбился в эту девчонку? — Он снова обратился к Рафаэлю, который смотрел на него с яростью: — Ты влюбился, Чемпион? Но ты не будешь ее трахать, это сделаю я!

— Меня от тебя блевать тянет!

Папочка разразился смехом, проверил еще раз, выключен ли телефон, и сунул его в карман.

— Наконец-то я могу пойти пообедать. Сандра приготовила мне отличный гратен! А после я пойду посмотреть, как себя чувствует наша маленькая Джессика… И вы сможете бесплатно послушать, как она хнычет. Хнычет или стонет, я пока не решил.

Патрик вышел, оставив свет включенным.

Как только дверь хлопнула, Рафаэль повернул голову к Вильяму и улыбнулся.

— Получилось, брат, — прошептал он едва слышно. — Этот гад заглотил крючок. Он уже мертв.

Глава 47Утро воскресенья, тридцатью шестью часами ранее

— У тебя есть план? — поинтересовался Вильям.

Рафаэль отрицательно покачал головой.

— А что, если…

— Заткнись! — приказал брат. — Не хочу больше тебя слышать!

Вильям опустил голову, не говоря ни слова.

Время тянулось, растягивалось до бесконечности.

Брат рискнул всем, чтобы спасти его. И поплатился вместо него.

— Я тебя согрею, — прошептал юноша.

Рафаэль уткнулся лицом в плечо Вильяма и немедленно перестал трястись…

— Мне кажется, что этот ублюдок нас подслушивает, — едва слышно сказал он. — Так что нельзя говорить громко… Если мы не хотим, чтобы он услышал. У меня есть идея: я знаю, что он сделает все, чтобы получить имя скупщика и чтобы я заставил его приехать сюда. Но нам надо выиграть время и переключить его внимание на что-то другое.

— Что?

— Дай мне договорить, — велел Рафаэль. — Надо, чтобы ты был храбрым, брат. Он будет тебя пытать, чтобы развязать мне язык, но я не скажу ни слова.

Вильям громко сглотнул.

— И это ты в конце концов сдашься, — продолжил Рафаэль. — Но не сразу. Сопротивляйся, сколько сможешь.

— Ты хочешь, чтобы я сдал ему имя барыги?

— Нет. Ты скажешь ему про деньги, припрятанные в Марселе, у Пьеро…

— У Пьера? Но ты…

— Делай, что говорю. Детали я объясню позже. Главное, чтобы он свалил отсюда.

— А что потом?

— Потом у нас будет сорок восемь часов, чтобы постараться сделать ноги.

— Как?

— Надо будет попытаться убедить Сандру.

— А если у нас не получится? — встревожился Вильям.

— Если она откажется нам помочь, придется найти способ заставить ее это сделать. Надо, чтобы он подумал, что у нас с тобой все, конец, мы больше не братья. Что я готов позволить тебе сдохнуть, лишь бы не отдавать свои деньги. Усек?

— Ну почти…

— Дай мне это сделать и подыграй мне, — закончил Рафаэль. — Главное, чтобы ты не сдался слишком быстро. У тебя получится?

— Я постараюсь, Раф. Можешь на меня рассчитывать.

— Это наш последний шанс, брат. Наш единственный шанс.

Глава 4822:45

Наступившая ночь обещала быть долгой. Даже бесконечной.

Пронизанной страхами, криками и слезами. Полной несбыточных мечтаний и погасших звезд.

Джессика плакала от холода на своей кровати.

Она ждала.

Не помощи, на которую она надеялась. Впрочем, она уже перестала надеяться.

С той минуты, как она потеряла сестру. Оскверненную этим чудовищем.

Сестру, которая не сказала ей ни слова, перед тем как уйти навсегда.

Я знаю, что она меня больше не любила и уже мне не верила.

Это нормально, потому что я ее предала. Не смогла ее защитить.

Ее сестру сбросили в яму у нее на глазах. Она мертва и закопана.

Джессика тоже хотела умереть. Умереть, чтобы избежать мучений, угроз этого психа.

Умереть, чтобы больше никогда не страдать.

Она знала, что это невозможно.

И Джессика дрожала на своей кровати с мокрым от слез лицом.

Долгая, бесконечная ночь. А сколько их еще будет?

Вдруг низкий голос Рафаэля проник ей в самое сердце:

— Ты там как, держишься, малышка?

Джессика вытерла слезы прежде, чем ответить, как будто он мог их увидеть. Счесть ее слабой.

— Нет… Мне плохо… Мне страшно!

— Это нормально. Но продолжай надеяться, прошу тебя. Надо надеяться. Постарайся для меня, хорошо?

— Я не могу! — простонала девочка.

— Что бы он с тобой ни сделал, ты должна надеяться, — рассердился Рафаэль. — Ты должна продолжать бороться. Не сдаваться. Ни за что.

— Мне страшно.

— Мне тоже страшно, — признался Рафаэль. — Но ты сильная. Невероятно сильная. И я знаю, что ты сможешь выбраться отсюда. Я это знаю, поверь мне…

Скрипнувшая дверь в конце коридора оборвала их на полуслове. Сбила дыхание.

— Он идет, — прошептала Джессика с ужасом. — Он идет!

Когда зажегся свет, она закрыла глаза, словно для того, чтобы отдалить неизбежное.

— Добрый вечер, голубка моя… Хочешь есть?

Ее глаза открылись, перед ней появился пакетик конфет: его протянул папочка. И его улыбка, такая же нежная, как плоть, в которую он готовится впиться.

Он положил сласти рядом с ней и уселся на кровать Орели, придвинув ее ближе:

— Ну что же ты, ешь, моя дорогая! Чего ты ждешь?

Джессика снова вытерла слезы, запустила руку в пакет с разноцветными конфетами, поднесла одну к своим потрескавшимся губам.

— Вкусные, правда? Я купил их специально для тебя.

Сахар незаметно таял на ее языке, смешиваясь с солью слез.

— Вы меня убьете?

— Конечно я тебя убью. Но не сейчас, — успокоил он. — Мы еще проведем какое-то время вместе.

Джессика подавилась конфетой и выплюнула ее к ногам палача.

Он поморщился от отвращения, забрал у нее пакет и взял одну конфету.

— У меня никогда не было конфет, когда я был маленьким, — поделился он с полным ртом. — Одни только подзатыльники! — Он ухмыльнулся, схватил кусок лакрицы и сразу же проглотил его. — Знаешь, все, что я рассказал тебе вчера, — это правда.

— Ну и что? Я здесь ни при чем.

— Ты права, — признал папочка, кромсая зубами ядовито-зеленого медвежонка. — Но мир несправедлив…

— Почему вы меня похитили? Почему меня и мою сестру?

Папочка приблизился к ее лицу; она отстранилась.

— Твою сестру?

— Орели была мне как сестра!

— Понятно… Знаешь, мы всегда теряем тех, кого любим. Это неизбежно.

— Почему я?

— Потому что у меня от тебя стояк. Ты знаешь, что это такое?

Джессика почувствовала, как у нее внутри все сжалось.

— Ты знаешь, что это значит? — повторил Патрик.

Она ответила ему кивком, бесцельно сжимая подушку свободной рукой.

— Тебе это нравится? Так действовать на мужчин? Конечно да! Ты играешь в испуганную невинность, но… Ты же надеваешь короткие юбки и колготки не для того, чтобы нравиться подружкам, так ведь? Это все, чтобы нравиться мальчикам. Или я ошибаюсь?

Прямо за стеной Рафаэль и Вильям обменялись тревожными и злыми взглядами.

Если бы у них была хоть малейшая надежда, они молились бы. За то, чтобы это случилось не сегодня, чтобы у них было еще немного времени.

Чтобы у них был хотя бы один шанс совершить чудо.

Папочка проглотил очередную конфету и улегся на спину.

— Ты такая же, как все, — вздохнул он.

— Нет.

Он удивленно поднялся. Голубые глаза смотрели на него с вызовом.

— Нет?

— Я не такая, как все. Я сильная.

Патрик улыбнулся. Затем он снял наручник, словно демонстрируя, что она не представляет для него никакой опасности.

— Ты? Ты сильная?

— Мне так сказал Рафаэль.

— О… Рафаэль… Он тебе нравится, так?

— Да.

Она знала, что вступает на запретную территорию, медленно скользит прямо в расставленную им ловушку.

— Почему?

— Потому что он не такой, как вы.

— И что это значит?

Не надо, Джессика. Не провоцируй его, ради всего святого!

Сердце Рафаэля заколотилось.

Но уже слишком поздно…

Папочка смотрел на Джессику взглядом, который она уже видела. Тем самым взглядом, с которым он уводил Орели.

Девочка прижала к животу подушку. Свой единственный щит.

Жалкая преграда между ней и врагом.

Она ждала, что он бросится на нее. Что он, наверное, убьет ее.

Но по крайней мере, Рафаэль будет ею гордиться.

Патрик не двигался, просто смотрел на нее. С яростью, которую она чувствовала за стеклами его очков. За его улыбкой.

— Ты считаешь, что он умнее меня?

— Да!

— Тогда почему я взял его в плен, можешь мне объяснить?

Джессика не нашла ответа. Она терзала свою подушку.

— И он, полагаю, конечно же, красивее меня?

— Да!

Внезапно он выпрямился со скоростью кобры и схватил ее за горло. Она попыталась добраться до его лица, он отстранился, усилил хватку. Наклонившись над ней, он понемногу душил ее.

— А что, если я его изуродую? Что ты об этом думаешь?

Она попыталась ответить, задохнувшись в крике.

— Я могу это сделать, ты же знаешь… Просто потому, что я сильнее его! Потому что он в моей власти, так же как и ты.

Джессика все еще старалась вырваться, яростно оцарапала ему щеку, даже сбила очки, которые упали на пол.

Он продолжал сжимать ее нежное горло.

— Кто здесь главный? Отвечай, Джессика.

Папочка наконец ослабил хватку, она снова смогла дышать.

— Отвечай! — приказал он еще раз. — Кто здесь главный?

Она по-прежнему не проронила ни слова, поэтому он решил стать более убедительным. Он схватил ее за волосы, она закричала, когда он стаскивал ее с кровати.

Она делала все, что могла. Кусалась, дралась.

Но он, кажется, не чувствовал боли. Оцепенев в своей ярости, как в броне, он был одержим лишь одной мыслью. Подчинить ее своей власти.

Выдрессировать ее. Укротить ее, покорить.

Несмотря на весь ее гнев, страх или боль, ей не хватало роста и веса, чтобы бороться.

Она выбилась из сил, все напрасно.

И когда она, окончательно обессилев, перестала сражаться, он начал ее бить. Удары сыпались градом, а она была совершенно беззащитна.

Пощечины, удары кулаком в живот.

Когда она перестала шевелиться, он остановился. И закружился вокруг нее в жутком безмолвном танце. Это длилось несколько минут, в течение которых она слышала, как бьется ее сердце, чувствовала боль, вцепившуюся в ее тело.

Затем он снова уселся на кровать, опять схватил ее за волосы и заставил встать перед собой на колени.

— Кто здесь командует, Джессика? — спросил он, не повышая голоса.

— Вы! — ответила девочка, рыдая.

— То-то же, голубка моя. Ты становишься разумной, это хорошо. Ты хочешь, чтобы я занялся Рафаэлем? Хочешь, чтобы я сделал ему больно?

— Нет!

— Тогда ты будешь делать то, о чем я прошу. Согласна?

— Да… Да!

— Отлично, — улыбнулся папочка, расстегивая штаны.

В соседней комнате Вильям застыл в тягостном оцепенении. Рафаэль сжал правый кулак и яростно стукнул по стене, к которой был прикован.

Боль в сломанных пальцах исторгла у него крик.

Жестокая боль, такая, чтобы забыть о другой. Еще более дикой.

Наброситься на стену, раз уж нет возможности обрушиться на врага.

Рафаэль не мог видеть, что происходит с той стороны перегородки, но он знал.

Он надеялся, что ей не придется через это пройти, что он сможет уберечь ее от этого. Что этот маньяк уедет раньше, чтобы заполучить его деньги.

Но он понимал, что у него больше нет времени.

Он не спас Орели.

Он только что потерял Джессику.

* * *

Сандра тоже злилась.

Несмотря на поздний час, она наводила глянец на пустой дом. Впрочем, нигде уже не было ни пылинки. Но она продолжала тереть. Исступленно и яростно.

Прочь всю эту грязь. Которой она окружена. Которой она покрыта.

Вычистить всю эту мерзость. Вновь обрести чистоту.

Она обливалась по́том, несмотря на холод. Была почти в трансе.

Больше всего она хотела бы вычистить то, что находится внутри ее. Что живет в ее голове, течет в ее венах.

То, чем она стала. И чем она не хотела бы быть.

Это чудовище, которое в ней проросло, которое пожрало ее душу и гложет тело. Это отвратительное нечто, которое ходит по ее могиле. И топчется по тому, что от нее осталось.

На кухне она остановилась перед набором ножей. Осторожно взяла тот, которым ранила Рафаэля.

Она долго рассматривала его. Клинок блестел в ярком неоновом свете. Этот сверкающий кусок чистой стали. Его так легко помыть.

Она поднесла его к своему левому запястью, замерла в нерешительности на несколько секунд. Затем медленным движением глубоко вонзила нож в белую кожу.

Ни единой гримасы на лице. Никакого выражения боли.

Она завороженно смотрела на жидкость, вытекающую из ее плоти.

Затем она снова порезала себя на несколько сантиметров ниже, очень стараясь не вскрыть вену. Патрик не простит ей, если она умрет.

Патрик сейчас трахает эту дурочку!

Сандра бросила нож в раковину с криком ярости.

Патрик сейчас насилует девственницу…

Это бурлило у нее в голове, на губах.

Она то подбадривала его, то хотела бы его остановить. Или даже убить.

Она хотела жить так же, как она хочет умереть.

Она открыла кран, подставила руку под ледяную струю и зачарованно смотрела на кровь, которая смешивалась с водой. С восхитительным чувством очищения. Наконец-то ей становится легче. Она выпустила из себя этот яд, который отравлял ее вены. Эту грязную воду, которая уходит в канализацию.

Она только хотела бы знать…

Но она не знала. Кто она, что она здесь делает. Что такое мечты.

У нее не было никакого представления о собственном будущем, и она предпочла забыть о своем прошлом.

Пусть даже ее кровь была отравлена, все же это единственный свидетель ее принадлежности к человеческому роду. К миру живых.

Единственное доказательство того, что она еще жива.

Как и того, что она могла умереть.

Вторник, 11 ноября

Глава 491:15

— Ты не ложилась, радость моя?

— Я ждала тебя.

Патрик в спальне, он разделся, аккуратно сложил одежду на стул с обитым бархатом сиденьем. Затем натянул пижаму и похлопал по одеялу, прежде чем скользнуть под него, как змея:

— А теперь ложись.

Стоя у окна, Сандра посмотрела на него при свете маленькой ночной лампы:

— Что ты с ней сделал?

Патрик удивленно сел.

— Что ты с ней сделал? — повторила Сандра.

— Что за странный вопрос… Ты отлично знаешь.

— Нет.

— Как это нет?

— Без подробностей.

— Так теперь тебе нужны подробности? — удивился Патрик. — Что с тобой, дорогая?

Сандра послала ему улыбку, которую он скорее угадал, нежели увидел в полумраке.

— Я бы хотела, чтобы ты мне рассказал.

— В самом деле? Ну что ж… — Он явно затруднялся облечь в слова собственные действия. — Это была лишь прелюдия… А теперь давай ложись.

Сандра, сняв жилет, в свою очередь проскользнула под холодное и влажное одеяло и погасила свет.

— Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне, что ты с ней делал.

— А я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, что ты сделала со своей рукой.

Она содрогнулась, натягивая одеяло на свое продрогшее тело.

— Я порезалась.

Он навис над ней, властно положил руку на ее плечо:

— Больше так не делай, понятно?

Ночь, пугающе тихая, заставила их думать о том, что они оказались в могиле. Уже.

Им хотелось слышать, как она плачет. Пусть даже кричит.

Они не смели спросить у нее, как она. И они молчали, чувствуя, что ведут себя как трусы.

Вильям мечтал пробить стену, взять ее на руки и успокоить.

Рафаэль хотел пробить стену, застать этого мерзавца спящим и всадить ему нож прямо в горло.

Он просто убил бы его, когда у него еще была возможность.

Когда у него еще было время.

Ему надо было еще тогда догадаться, с кем он имеет дело.

Он хотел бы не совершать эту ошибку…

9:15

— Ты уволилась с работы? — спросил Рафаэль с коварной улыбкой.

Сандра сняла компресс с глаза, бросила его в пластиковый пакет и нанесла на глаз немного мази.

— Ты не можешь там появиться с таким лицом, так?

— Если ты все знаешь, зачем спрашиваешь?

— Потому что я хочу понять, что ты здесь делаешь. В какие игры ты играешь?

Она растерянно посмотрела на него.

— Тебе это нравится? — снова спросил грабитель. — Смотреть, как твой муж насилует девочек, тебе это нравится? Тебе не противно, что потом он прикасается к тебе? Тебя не тошнит от этого?

Лицо Сандры окаменело; Рафаэль решил вбить еще один гвоздь:

— Разве что… Разве что он уже давно к тебе не прикасается. Это так? Ну конечно это так! Это же чертов педофил, он любит только маленьких девочек, зачем ему тебя трогать.

— Тебе-то какое дело?

— А такое, что я заперт в твоем доме, Сандра. И я хотел бы знать, почему такая женщина, как ты, участвует в делишках этого психопата.

Она убрала мазь и компрессы в свой медицинский саквояж, и в тот момент, когда она встала, Рафаэль схватил ее за запястье:

— Ответь мне, Сандра. Объясни мне…

— Нечего тут знать! — огрызнулась молодая женщина. — Пусти меня.

Она могла бы вырваться, хотя у него и остались кое-какие силы. Но она смирилась.

— Что с тобой сделали, Сандра?

Сильным рывком она все же вдруг освободилась из его хватки.

— Должно быть, ты много страдала. Чтобы стать таким чудовищем, тебе, наверное, пришлось вытерпеть настоящую боль. Знаешь, мне тебя жаль.

Она посмотрела ему в лицо с яростью и волнением.

— Это, конечно, никак ее не оправдывает, — вмешался Вильям. — То, что она страдала, не значит, что она должна позволять этому уроду творить всякие мерзости!

Взгляд Сандры переходил с одного брата на другого. Она могла запросто сбежать от этого трибунала, но все же не сделала ни шага.

— Я просто пытаюсь понять, — гнул свое Рафаэль. — Я не говорил, что у нее есть оправдания. Или что я ее прощаю.

— За такое нет прощения, — словно отрезал его брат.

— Вы ничего не знаете! — вдруг возмутилась Сандра.

— Ну так объясни нам!

Она направилась к двери, но Вильям внезапно вытянул ногу. Споткнувшись, она тяжело упала прямо перед Рафаэлем, которому удалось прижать ее к полу.

— Пусти меня! — захрипела Сандра. — Иначе ты пожалеешь!

— Вряд ли я об этом пожалею…

— Пусти меня, мерзавец!

— В этой истории мерзавец вовсе не я, Сандра. Я всего лишь граблю банки, краду драгоценности. Мерзавец — это твой милый муженек.

Вильям заблокировал ей ноги, Рафаэль придавил коленом плечо. Она нанесла ему жестокий удар в лицо, он стерпел, но не уступил. Он хотел заставить ее говорить.

Для того чтобы она перешла на их сторону, он сначала должен был ее узнать, попытаться понять.

Если такое возможно понять.

— При условии, что этот умственно больной на самом деле твой муж, — намекнул он. — Я начинаю в этом сомневаться.

Она продолжила наносить удары, он уклонялся как мог. Но его прикованная рука не позволила ему держаться дольше, и ей удалось вырваться.

Она схватила свою сумку и бросилась к двери.

— Он тебе не муж, так, Сандра? Скорее уж твой отец…

Она замерла на пороге комнаты, рука сжалась на дверной ручке.

— Похоже, я угадал! — бросил Рафаэль.

Вильям потрясенно посмотрел на своего брата. Сандра продолжала стоять на том же месте без движения.

Пораженная ударом грома.

Рафаэль восстановил дыхание, и, когда она обернулась к нему, он понял, что зашел слишком далеко.

Она несколько секунд испуганно смотрела на него, затем резко отвела взгляд.

— Этот псих — твой отец, я прав?! — пришел в ярость Рафаэль.

Сандра сделала несколько беспорядочных движений. Можно было подумать, что она мертвецки пьяна.

Она вернулась к двери, прислонилась к ней лбом.

Они затаили дыхание, надеясь, что она ударится в слезы, начнет исповедоваться. И наконец присоединится к ним.

Но она не произнесла ни слова. Во всяком случае, ничего, что они могли бы расслышать. До них донесся лишь неразборчивый шепот, что-то вроде монотонной молитвы, приглушенной и жалобной.

Она снова и снова билась лбом о дверь. Очень медленно, даже размеренно.

Затем она запустила дрожащую руку в свою сумку и вынула оттуда шприц и пузырек.

Рафаэль хотел добиться эффекта электрошока. Видимо, у него получилось.

И это будет стоить ему жизни.

— Знаешь, я понимаю. Я понимаю все, что тебе пришлось вытерпеть…

— Ты ничего не понимаешь, — ответил ему замогильный голос. — Ты даже не имеешь права говорить…

— Ты должна мне довериться, Сандра. Я могу тебе помочь.

Она рассмеялась, и это было ужасно.

— Помочь? Если бы кто-то мог мне помочь!

Она наполнила шприц и положила его на пол, вне досягаемости братьев. Затем она исчезла в коридоре и вернулась через секунду, вооруженная бейсбольной битой.

— Спокойно, Сандра! — взмолился Рафаэль. — Успокойся, прошу тебя! Мы можем поговорить, мы с тобой…

Едва он закончил фразу, как получил битой по голове. Его голова ударилась о стену, он повалился на бок.

Теперь он был как следует оглушен, и Сандра приступила к делу.

Заблокировать его руку, задрать рукав футболки…

— Остановись! — заорал Вильям. — Остановись, Сандра, умоляю тебя!

Найти вену.

С ловкостью профессионала.

— Никто не может мне помочь. — Молодая женщина разговаривала сама с собой. — Никто никогда мне не помогал… Ты говоришь чепуху! Все эти люди, которые несут чушь… Я больше не могу! Они не знают ничего, но продолжают болтать! Как будто у них есть право…

Воткнуть иглу.

Без всяких колебаний.

Рафаэль застонал, попытался приподняться. Но снова упал.

Нажать на поршень.

— Сандра, нет!

Этот голос остановил ее на полпути.

Голос папочки.

— Прекрати это немедленно, дорогая. Брось этот шприц…

Сандра поколебалась. Она повернула голову к Патрику, бросила на него растерянный взгляд.

Взгляд маленькой девочки, которую застали врасплох.

— Делай, что я тебе сказал, Сандра, — спокойно приказал папочка.

Она повиновалась, оставила шприц в плече Рафаэля и медленно попятилась.

— Хорошо. Что там? — спросил Патрик.

— Тэ — шестьдесят один…

Рафаэлю наконец удалось сесть, и он обнаружил смертельное оружие, торчащее из его руки.

— Не шевелись, Раф! — вскричал Вильям. — Не шевелись, черт возьми!

Папочка, крепко ухватив Сандру за руки, улыбнулся ей:

— Почему ты хотела это сделать, радость моя?

— Он… он…

— Успокойся, не спеши.

— Я хочу, чтобы он умер! Хочу, чтобы он замолчал!

— Мне нужно, чтобы он еще немного пожил, тебе надо об этом напоминать? Пока я не получил свои деньги, мне нужно, чтобы он оставался в живых. А ты хочешь его убить?

Сандра начала дрожать, она не могла найти слов. В ее голове все запуталось.

— Я… я думала, что ты уже получил, что хотел! Ты мне сказал, что…

— Ты слишком много думаешь. И недостаточно послушна.

Пощечина оглушила ее. Она чудом осталась на ногах, поднесла руку к лицу.

— Теперь возвращайся в дом. Отдохни, я буду через минуту…

Она не шевельнулась, и папочка повысил голос:

— Исчезни!

Она скользнула вдоль стены и выбежала в коридор.

Папочка сел на корточки перед Рафаэлем и устроил себе забаву, пальцем раскачивая шприц в его плече.

— Я бы сказал, что ты был на волосок от смерти!

Рафаэль начал медленно приходить в себя.

— Ты знаешь, что в этом шприце? Достаточно, чтобы отправить тебя прямо в ад… Моя малютка Сандра использует это, чтобы усыплять лошадей.

— Давай жми! — парировал Рафаэль. — Давай отправь меня в ад! Там будет в сто раз лучше, чем здесь.

— Не искушай меня, Чемпион.

Папочка положил палец на поршень, не сводя взгляда с грабителя.

— Что ты ей сказал, раз она дошла до такого состояния?

— Правду.

— Правды не существует. Это самая большая ложь. Есть столько видов правды! У каждого своя…

— Надо думать, что я нашел ее правду.

— Ты ужасно самоуверен.

— А ты страшный трус. Настоящее дерьмо. Изнасиловать девочку, ударить свою жену… Или она твоя дочь? Я встречал в жизни всякую мразь, но не таких, как ты!

Палец папочки все еще на поршне. Вильям взглядом умолял своего брата остановиться.

Остановись, пока не слишком поздно.

Улыбка папочки на месте. Непреодолимый барьер.

— Ты хочешь сдохнуть, так?

— Меня это не пугает, — заявил грабитель. — Но ты меня не убьешь. Ты сам это только что сказал: я тебе нужен.

— Это правда, — согласился Патрик. — Но мне совершенно не нужен твой братец.

Глава 50

— Зачем мне теперь твой брат? — продолжил папочка. — У меня вместо него есть малютка Джессика. Ты мать родную продашь, лишь бы я ее не трогал. Да вот только поздновато: я ее уже потрогал.

Папочка выдернул шприц из руки Рафаэля, тот едва сдержал крик.

Его сердце рванулось из груди, понеслось вскачь.

Патрик подмигнул ему, прежде чем подойти к Вильяму, который прижался спиной к стене.

— Тэ — шестьдесят один состоит из трех компонентов, — пустился в объяснения папочка профессорским тоном. — Здесь содержится наркотик, который подавляет центральную нервную систему, вещество типа кураре и местное обезболивающее. Обычно все проходит очень хорошо. Смерть наступает быстро и чисто. Но иногда… Иногда последние минуты бывают не такими спокойными, как хотелось бы.

Вильям уже едва дышал, хотя игла была еще далеко от его вен.

— Все зависит от того, с какой скоростью вводится препарат. Сандра — эксперт по этой части, но я… Я в этом не специалист! Видишь, сынок, я держу свое слово: один укольчик, и — хоп! — все кончено. Нет больше Вилли.

Рафаэль положил ногу на бейсбольную биту, пытаясь подвинуть ее так, чтобы можно было взять ее в руку. Но оружие покатилось в противоположную сторону.

— Ты теряешь время, Чемпион, — предупредил папочка, даже не оборачиваясь. — Ты слишком далеко, чтобы до меня добраться.

— Если ты воткнешь в меня эту хрень, ты никогда не узнаешь, где живет наш друг! — вдруг закричал Вильям. — Я знаю своего брата: если ты меня прикончишь, он больше ничего тебе не скажет! Ни слова! Ты можешь творить с малышкой любые мерзости, какие хочешь, — это ничего не изменит.

Папочка принялся крутить шприц между пальцами.

— Ты так уверен в себе, сынок? А вот у меня такое впечатление, что твой брат тебя больше не любит. Мне кажется, ты его разочаровал.

— Черта с два я его разочаровал! — разозлился Вильям.

— По-моему, ему очень не понравилось, что ты выболтал мне его секрет.

— Еще одна причина, чтобы не выдавать тебе, где спрятаны деньги. Он упрямый, можешь мне поверить. А я — я тоже знаю, где они. И возможно, у меня есть еще кое-что для тебя… Когда ты получишь бабки, ты увидишь, что мне можно доверять.

Патрик презрительно улыбнулся молодому человеку, опустошил шприц в ведро и сунул его в карман.

Затем подобрал биту, которая укатилась к стене, и подбросил ее в руке:

— Хочешь поиграть со мной, Чемпион?

Рафаэль сжал челюсти и отвел взгляд.

— Нет, — выдавил он.

— Что-то ты расслабился!

Патрик ухмыльнулся и наконец покинул комнату.

Дверь хлопнула, и Вильям снова начал дышать.

— Черт… Я думал, что он меня прикончит!

— Он не убьет нас, пока не получит свои бабки, — уверил Рафаэль.

Его сердце все еще бешено колотилось, он пытался успокоиться.

— Скоро он будет плакать кровавыми слезами, — прошептал он. — Совсем скоро, брат…

* * *

Когда он вернулся, Сандра в подавленном состоянии курила на кухне сигарету.

Патрик швырнул пачку «Мальборо» в стену, выражая свое недовольство.

— Тебе всего-то нужно было отнести им бутылку воды, — сказал он, уставившись на Сандру. — Откуда у тебя время на разговоры?

— Я… я осматривала его глаз.

— Ах вот как?! — воскликнул папочка.

Сандра съежилась на стуле:

— Если будет инфекция, это может…

— Да мне плевать, что он останется без глаза! В любом случае через несколько дней ему конец!

Он почти кричал.

Он не кричал никогда, ну почти.

Плохое предзнаменование.

Он сдернул ее со стула и прижал к стене:

— Скажи-ка мне лучше, что тебе нравится проводить с ним время. Давай признайся!

— Нет! Нет, клянусь тебе!

— Что он с тобой сделал, пока меня не было, а? Он поимел тебя, так?

— Да нет же! — заскулила Сандра.

— Конечно да! — распалился папочка. — А ты ему разрешила!

Сандра даже не пыталась высвободиться. Она просто ждала, пока он выплеснет на нее свой гнев, как это было уже тысячу раз.

— Клянусь тебе, я уничтожу его своими руками. Если ты еще раз заговоришь с ним, будешь иметь дело со мной. Я запрещаю тебе входить в эту комнату, понятно?

— Да, — пробормотала Сандра. — Я туда больше не пойду.

Наконец папочка улыбнулся. Он выиграл.

Самый сильный, как всегда.

Он обнял ее, прижал к себе.

— Он догадался, — добавила Сандра.

— Какая разница? Скоро он сыграет в ящик. И ты о нем забудешь.

Сандра прижалась лбом к плечу своего дяди. Дяди, который сыграл роль отца, прежде чем сыграть роль любовника и мужа. Ее вселенная, ее опора. Она вдохнула запах его одеколона, немного дурманящий, тяжеловатый. И вспомнила парфюм Рафаэля, гораздо более тонкий.

Она вспомнила его объятия, куда более сильные.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, моя сладкая? Ты это знаешь, ведь так?

— Да.

— Не предавай меня. Не предавай меня никогда.

11:20

Она смотрела на свои белые ноги, висящие над бежевой плиткой пола.

Свободной рукой она крутила прядь грязных волос.

Они такие грязные.

Здесь все грязное.

Теперь вообще все грязное. Здесь и вокруг.

Свободной рукой она скользнула под жуткое одеяло.

Рука тоже грязная. Она даже не могла ее помыть.

Она заметила бутылку чистящего средства в ванной комнате, она с удовольствием прополоскала бы им рот. И даже проглотила бы.

Она посмотрела на эти мерзкие следы на рубахе. Следы его отвратительного удовольствия, извергнутые на нее.

У нее не было выбора. Ей оставалось только покориться.

Тогда почему она чувствовала себя виноватой?

Если бы она этого не сделала, он принялся бы за Рафаэля или за Вильяма.

Если бы она этого не сделала, он заставил бы ее.

Он в любом случае ее заставил бы.

Взгляд Джессики замер на коричневом пятне, от которого пол выглядел еще уродливее. Ее стошнило ночью. Потому что по-другому и быть не могло.

Если я отсюда выйду, никто не должен знать, что он со мной делал.

Если я отсюда выйду, надо, чтобы папа с мамой никогда не узнали правду.

Мне надо будет молчать. Всегда.

Она касается своего живота, все еще нетронутого, сдвигает ноги. Как будто он по-прежнему в комнате.

Она знала, что он вернется. Что опять начнет. Что будет требовать больше. Еще больше.

Дверь в коридоре скрипнула, она не отреагировала.

Это было не его время, не время хищника.

В комнате появилась Сандра с маленькой бутылкой воды и сэндвичем в полиэтилене.

Эти ужасные сэндвичи с ветчиной.

Она увидела следы рвоты на полу, злобно посмотрела на девочку.

И отвесила ей оглушительную пощечину:

— Грязная маленькая шлюха! Думаешь, я нанималась убирать за тобой дерьмо?

— Я сама могу убрать, если хотите, — пролепетала Джессика.

Сандра освободила пленницу.

— Можно мне помыться, пожалуйста?

— Шевелись! — гаркнула Сандра. — У меня есть чем заняться, кроме тебя! А потом приберешься здесь.

Джессика пошла к ванной комнате, Сандра открыла окно и оперлась на подоконник. Патрик, конечно, заменил разбитое стекло.

Она закрыла глаза, слабый луч солнца чуть согревал ее кожу.

В какой-то момент она спросила себя, не должна ли она забыть закрыть это окно. И забыть приковать Джессику к перекладине кровати.

Если она это сделает, он ее убьет. Или еще хуже.

Если она это сделает, они сядут в тюрьму. До конца жизни.

Другая тюрьма. Другие тюремщики.

Было уже слишком поздно. Поздно поворачивать на полпути.

Невозможно сделать шаг назад.

Не предавай меня никогда.

Она вошла в ванную, где Джессика пыталась обсушиться. Коснулась ее лица, положила руку на плечо:

— Ничего страшного, моя дорогая. Совсем ничего… Все наладится, вот увидишь.

— Вы поможете мне, мадам? Скажете ему, чтобы он прекратил?

Сандра погладила ее спутанные волосы. Невероятно мягкие. И вдруг вспомнила о шприце, торчащем в руке Рафаэля.

Вот решение, освобождение. Никаких страданий — или почти никаких.

С ним она потерпела поражение, — может быть, получится с Джессикой.

Сделать вид, что это естественная смерть.

Только вот Патрик всегда был начеку. Удобно устроившись перед экраном компьютера, откуда отлично видел все, что происходит.

Камера в каждой комнате. Система, которую он установил много лет назад, чтобы иметь возможность присматривать за своими голубками.

Он проводил часы, глядя, как они спят, дрожат или плачут.

Часами раззадоривал свой аппетит.

Конечно, у него не было камеры в ванной комнате, но…

Может быть, ночью? Пока он будет спать глубоким сном.

Сандра впервые задумалась об этом. О том, как ей хотелось бы, чтобы все это прекратилось.

Она знала, что это все из-за него.

Из-за Рафаэля.

Что он в ней растормошил? Что вытащил наружу?

Он заставил чудовище сомневаться, пробудил настоящую Сандру, умершую так давно.

— Вы мне поможете, мадам? — повторила Джессика.

— Я обещаю тебе, что попробую, — прошептала Сандра.

— Вы тоже пленница?

Девочка прижалась к ней, обняла ее своими слабыми руками. Сандра резко отступила, словно обжегшись:

— Возвращайся на свою кровать, мне надо тебя приковать.

17:10

Рафаэль с трудом приподнялся.

Каждое движение напоминало ему, в каком он безнадежном физическом состоянии.

Прикованное запястье заставило его наклониться на левый бок.

Он помочился в ночной горшок — пластиковое ведро, накрытое сверху доской. Вильям отвернулся из чувства стыдливости.

Рафаэль упал на свой продавленный матрас и принялся чесать ногу. Он чесал все сильнее, почти до крови.

— Перестань, — посоветовал Вильям.

— Я не могу: в этом матрасе, похоже, блохи или еще кто… Дерьмо!

— Я знаю, — вздохнул его брат. — У меня то же самое! Я удивлюсь, если этот гад позволит нам еще раз помыться…

Рафаэль оглядел его с насмешливой улыбкой.

— Ты всегда можешь его попросить, — бросил он. — С тех пор как ты расстилаешься перед ним, как только его видишь, он прямо полюбил тебя!

— Не говори так, Раф… У меня не было выбора, ты отлично это знаешь. Надо было это остановить.

Его брат посмотрел на окно. За ним была сплошная зелень, на сколько хватало глаз.

— Не забудь, что это ты назвал имя Пьеро.

— В тот момент! — парировал грабитель. — Это бы ничего не изменило. И я не знаю, как бы ты избежал пытки, или бедной девочке пришлось бы расплачиваться за тебя.

— Ты мог бы помочь ему с драгоценностями, — осмелился Вильям. — Может, мы могли бы договориться с ним…

Рафаэль скрежетнул зубами:

— Договориться с этим псом? Потому что ты все еще веришь, будто спасешь свою милую мордашку?

— Но…

— Заткнись! — приказал Рафаэль.

— Дай мне договорить! — взъерепенился его брат. — Почему это всегда ты все решаешь?

Рафаэль сделал усилие, пытаясь встать. Теперь во взгляде, которым он удостоил своего брата, читалось нечто похожее на глубокое презрение.

И без предупреждения он врезал ему кулаком в челюсть. Убийственный удар правой, который чуть ли не нокаутировал юношу.

Ему потребовалось около минуты, чтобы прийти в себя, пока Рафаэль отходил от резкой боли, снова вцепившейся в фаланги его пальцев.

— Черт, ты с ума сошел… Что с тобой?

— Вот почему я все решаю, понял? — заключил налетчик. — Потому что ты жалкое дерьмо. И если ты будешь дальше якшаться с этой падалью, я сам тебя прикончу. Ясно?

Вильям отодвинулся так далеко, как это было возможно на матрасе, чтобы оказаться вне досягаемости брата. Затем он пошел в контратаку. С глазами, полными слез, с полным ртом крови.

— Я просто пытался спасти наши шкуры!

— Моя шкура в тебе не нуждается. Мы приговорены, я тебе уже говорил. И если ты хочешь подохнуть трусом, это твое дело. Но я в этом не участвую. Ты ведешь себя как слабак, мне за тебя стыдно.

Рафаэль снова устроился на своем убогом матрасе, повернувшись спиной к брату.

Десять минут спустя дверь в коридоре сообщила им о посетителе.

Папочка вернулся.

Разумеется, после того, как сладко вздремнул после обеда.

— Ну что, девочки, ссоримся? Как тут у вас весело! — Он подошел к Вильяму, нахмурился. — Что с тобой случилось, сынок? Налетел на стену?

Молодой человек не ответил, продолжая вытирать рукавом кровь, которая все еще сочилась из его рта.

— Поразмыслим, — продолжал Патрик. — Кто же мог тебя так шарахнуть? Хм… Это, случайно, не твой обожаемый старший брат? Твой герой?

Вильям по-прежнему помалкивал, и папочка достал из кармана пачку бумажных салфеток:

— Держи, сынок. Смотреть на тебя больно!

— Спасибо.

— Давай лижи его ботинки! — усмехнулся Рафаэль. — Не надо меня стесняться! Ты можешь даже ему отсосать, пока он не ушел!

Вилли недовольно посмотрел на брата, папочка не переставал улыбаться. Его явно забавлял этот раскол между братьями.

— Ну хватит уже, мальчики… Вы выглядите жалко, если хотите знать. — Затем он повернул голову к Рафаэлю. — А отсасывает мне Джессика.

Рафаэль сплюнул на пол в его сторону.

— Хорошо, а что, если нам продолжить нашу беседу, Вилли? Мне кажется, ты должен дать мне имя и адрес.

— Я хочу есть.

Патрик встал на колени, на порядочном расстоянии от молодого человека. Но главное, вне досягаемости Рафаэля.

— Ты проголодался? Ну что же, скажи мне то, что я хочу знать, и я принесу тебе целый обед.

— А если наоборот? Вы дадите мне поесть, а потом я скажу вам адрес.

— Ты хочешь, чтобы я потерял терпение, сынок?

Вильям с шумом сглотнул.

— Я дам вам имя сейчас, а адрес потом, — попробовал он поторговаться.

Патрик разразился смехом.

— Ты мне не брат, — буркнул Рафаэль, — это невозможно… Тебя, видимо, подменили в роддоме!

— Договорились, сынок!

— Его зовут Пьер Лефевр.

Папочка моментально достал из кармана мобильный телефон Рафаэля и включил его. Он просмотрел исходящие вызовы, пытаясь понять, на какое имя записан абонент, которому Рафаэль звонил накануне.

— Пьеро…

— Так Раф его называет, — уточнил Вильям. — А фамилии в телефон никогда не записывают.

— Я не совсем еще дебил, — заявил его тюремщик. — А теперь его адрес?

— Я слишком голоден, чтобы вспомнить.

18:55

Сандра остановилась на пороге комнаты с подносом в руках. Папочка забрал его и поставил перед Вильямом:

— Вот, мой мальчик, здесь есть чем набить брюхо!

— Спасибо…

— Спасибо, папочка! — спародировал его брат.

— Здесь для тебя ничего нет, Чемпион, — с издевкой заявил мучитель.

— Тем лучше. Мне ничего не нужно. Я не такой, как мой брат, я не псина, которой дают пожрать, когда она подает лапку.

— Ты такой грубый. Это меня огорчает…

Пока Патрик стоял лицом к окну, Рафаэль повернул голову к Сандре, застывшей на пороге их камеры. Она не заметила никакой ненависти в этом быстром взгляде. Только вопросы.

Он различил в ее зеленых глазах смятение и стыд.

В следующую секунду Патрик уже стоял перед ним.

— Тебе нравится моя жена, не так ли?

— Твоя жена? Ты хочешь сказать, твоя дочь?

— Сандра мне не дочь, Эйнштейн!

— О… Тогда твоя младшая сестра? Или нет… Твоя племянница, наверное? Или девочка, которую ты похитил, когда она выходила из школы лет двадцать назад…

— Ты этого никогда не узнаешь. В любом случае она тебе нравится.

— Ты прав: я должен был ею попользоваться, когда у меня был случай, — парировал Рафаэль с вымученной улыбкой.

— Ты вульгарен, Чемпион. А Сандра не любит вульгарных.

Бандит предпочел промолчать.

Все, что он скажет, может быть обращено против нее.

— Мне не нравится, как ты на нее смотришь, — продолжал Патрик. — Так что, пожалуй, я вырву тебе оставшийся глаз.

— Отличная мысль! Так что в следующий раз, когда ты потащишь меня в лес, чтобы поиграть в песочнице, тебе придется дать мне белую трость. Или вести меня за руку!

— Очко в твою пользу! — отметил Патрик.

Пока они обменивались репликами, Вильям набросился на еду. И украдкой спрятал несколько кусков хлеба в карманах. Сандра, даже если она это заметила, не произнесла ни слова.

— А еще я могу тебя кастрировать, как думаешь?

— Ты можешь делать все, что хочешь, папуля. Я связан, у меня сломана рука и ребра, я не спал бог знает сколько времени, я без сил… Давай веселись. Но есть одна вещь, которую ты ни за что не получишь…

— И что же это?

— Я не стану пресмыкаться перед тобой.

21:20

У Джессики не было часов. Но инстинкт предупреждал ее, что время приближается.

Проклятая минута, когда он переступит порог.

У нее закрывались глаза, она хотела спать. Но страх заставлял ее бодрствовать.

Чего он потребует от нее сегодня вечером? Каких ужасов?

— Рафаэль?

— Да?

— Вы спите, я вас разбудила?

— Нет, малышка.

Им пришлось повысить голос, чтобы яснее слышать друг друга.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил бандит.

Рафаэлю пришлось тщательно подбирать слова. Он чувствовал себя неловко, хотя и был счастлив, что она снова пошла на контакт.

— Не так уж плохо. Я боюсь, что он придет, — сказала она.

— Я понимаю.

— Он сказал мне, что возьмется за вас, если я не сделаю то, что он хочет. Вчера вечером он мне так сказал. А потом заставил меня делать разные вещи… Отвратительные вещи. Я не хотела, чтобы он вас мучил.

Грабитель почувствовал, как у него в желудке все перевернулось.

— Вы считаете, что я должна сказать «нет», если он снова будет от меня этого требовать?

— Я… я считаю, что ты не должна сопротивляться. Ты должна ему позволить, иначе он сделает тебе еще хуже.

Рафаэль ощутил, как к горлу подкатила тошнота, хотя он проглотил всего несколько кусков хлеба, которые ему потихоньку подсунул брат.

Она не ошиблась: вскоре в коридоре раздались шаги.

Папочка включил свет, медленно подошел:

— Добрый вечер, голубка моя…

— Добрый вечер, мсье.

Он приблизился к кровати Орели, отстегнул Джессику и сел напротив нее.

— Ты очень красива сегодня.

— Спасибо, мсье.

Он слегка удивлен, сбит с толку.

— Ты боишься меня?

— Немного, — созналась она, теребя свою подушку.

— Хорошо… Ты мне не врешь, это хорошо.

Он что-то положил себе на колени. Книгу.

— Хочешь мне почитать? — спросил он.

— Да, если вы хотите.

Она взяла в руки довольно потрепанную книжку. Обложка привлекла ее взгляд, и ей сразу стало дурно.

— Что, если ты начнешь прямо с названия? — предложил папочка.

Глава 51

— «Злоключения добродетели», маркиз де Сад.

— Ты никогда не читала ничего подобного, не так ли?

— Не думаю, мсье.

— Ну что ж, ты почитаешь ее для меня. Начни с той страницы, где красная закладка, хорошо?

— Да, конечно.

Ее рука задрожала, когда она начала переворачивать страницы. Множество полосок бумаги разных цветов, заложенных в книгу как метки. Наконец она нашла красную и положила ее на кровать рядом с собой.

Покоренный Патрик следил за каждым ее движением.

Неуверенным голосом Джессика начала читать:

— «Посреди леса, который тянулся, на сколько хватало глаз, я заметила небольшую часовню на расстоянии не более трех лье, скромно возвышающуюся над округой».

Успокоенная благопристойным буколическим текстом, Джессика почувствовала себя увереннее.

— «Сладостное одиночество, — сказала я себе, — как я стремлюсь к тебе! Должно быть, это убежище нескольких монахинь или одиноких святых душ, занятых исключительно своими молитвами, всецело преданных вере, удалившихся от этого губительного света, где преступление беспрестанно нападает на невинность и всегда добивается своего; я уверена, что здесь, должно быть, поселились все добродетели.

Я была занята этими размышлениями, когда вдруг увидела юную девушку моих лет, которая присматривала за несколькими барашками на поляне; я спросила ее об этой обители, она сказала мне, что то, что я видела, был монастырь, где жили четверо францисканских монахов, практикующих уединение, с религиозностью, воздержанием и строгостью которых не могло сравниться ничто на свете…»

Папочка на мгновение закрыл глаза, смутная улыбка проступила на его тонких губах. Голос Джессики вызвал у него приятную дрожь во всем теле.

— «Взволнованная желанием тотчас взмолиться о помощи у ног этой благословенной Божьей Матери, я спросила у девушки, не желает ли она пойти со мной; она сказала мне…»

В соседней камере, тоже закрыв глаза, Вильям слушал чистый голосок девочки. В другой ситуации это могло бы ему даже понравиться.

— В жизни не видел такого ненормального! — пробормотал Рафаэль.

— Я тоже, — отозвался его брат, не открывая глаз. — Ты читал де Сада?

Рафаэль смерил его удивленным взглядом.

— Нет, — прошептал он. — В тюремной библиотеке такого не держали… А ты?

Вильям отрицательно покачал головой.

— Неудивительно, что он такое любит! Уверен, что этот псих — само воплощение де Сада! Поганец…

— Но почему он не поехал за своими деньгами, черт подери? — рассердился Рафаэль, стараясь не шуметь.

— Я думаю, он не поедет, пока не…

— Пока не — что?

— Пока не получит от нее все, что он хочет, — с болью заключил Вильям. — И он не станет торопиться, можешь мне поверить…

— «…что отец настоятель, самый уважаемый и благочестивый человек на свете, не только прекрасно меня примет, но предложит мне любую помощь, в которой я нуждаюсь. Его зовут преподобный отец Ра…»

Джессика запнулась на имени; улыбка папочки стала еще шире.

— Почему ты остановилась?

Она продолжила:

— «Его зовут преподобный отец Рафаэль, — продолжала девочка, — он итальянец, но провел всю жизнь во Франции, ему нравится уединение, и он даже неоднократно отказывался принимать разные великие милости от папы, с которым состоит в родстве; это человек из очень благородной семьи, мягкий, услужливый, полный рвения и благочестия, ему около пятидесяти лет, и все в округе считают его святым».

Джессика подняла взгляд на Патрика.

— Ах да, одного из главных персонажей в этом отрывке зовут Рафаэль, — улыбнулся папочка. — Как твоего друга, который слушает тебя прямо за этой стеной. Он и его брат тебя слышат, ты же знаешь… А теперь продолжай.

— «…После часа ходьбы по дороге с того момента, как я услышала звук колокола, я наконец узрела живую изгородь, а вскоре и сам монастырь».

Сандра сидела в маленьком кабинете перед двумя мониторами.

Она не имела права находиться здесь: это была вотчина ее дяди.

Впрочем, она впервые в жизни нарушила этот запрет. Совершила такую ошибку.

Она слушала, как Джессика невинно читала о приключениях Софи.

— «Хижина отца садовника примыкала к внутренней стене обители, и прежде, чем войти, нужно было обратиться к нему. Я спросила у этого святого отшельника, можно ли мне поговорить с отцом настоятелем…»

Все ее внимание было приковано к левому монитору.

— «Через несколько минут я услышала, как открывается дверь церкви, и сам отец настоятель подошел ко мне у хижины садовника и пригласил меня войти в храм вместе с ним. Отец Рафаэль был…»

Сандра смотрела на Рафаэля. Как загипнотизированная.

— «…строен, весьма высок ростом, с одухотворенным и мягким выражением лица; он прекрасно говорил по-французски, хотя и с некоторым итальянским акцентом; он был учтив и предупредителен сверх…»

Она видела, что Рафаэль шепчется с Вильямом, но не услышала ни слова — так тихо они переговаривались.

— «Дитя мое, — сказал мне любезно этот священнослужитель, — хотя время сейчас совершенно неподобающее и мы обычно не принимаем никого так поздно, я все же выслушаю вашу исповедь…»

Папочка не отрывал взгляда от рта Джессики, от ее пухлых, розовых, влажных губ.

С которых скоро слетят описания самых отвратительных ужасов.

Это лучшая в мире литература, считал он.

— «…Я всецело открылась ему и со свойственным мне простодушием и доверчивостью рассказала ему решительно обо всем, что со мной произошло».

— Ты прекрасно читаешь, — похвалил Патрик.

— Спасибо, мсье.

— Продолжай.

— Да… «Отец Рафаэль выслушал меня с величайшим вниманием, попросив меня повторить некоторые детали с сочувствующим и заинтересованным видом… он задал мне множество вопросов касательно следующего: правда ли, что я сирота родом из Парижа, уверена ли я в том, что у меня нет ни родственников, ни друзей, ни защитников, ни кого-то, кому я могла бы напи… сать. Верно ли, что я все еще… девственница и что мне только двадцать два года».

Джессика остановилась, нервный спазм пробежал по одной из ее ног, хотя, казалось, ей удалось немного расслабиться.

— Тебя остановило слово «девственница»? — полюбопытствовал папочка.

— Нет… Я просто устала.

— Конечно. Но продолжай, прошу тебя.

Она вспомнила о советах Рафаэля. Настоящего Рафаэля. Не сопротивляться, иначе он сделает еще хуже. Стать покорной, послушной.

— Хорошо… «Ну что же, — сказал мне монах, вставая и беря меня за руку, — идемте, дитя мое; сегодня уже слишком поздно, чтобы припасть к стопам Матери Божьей, завтра я смогу удовлетворить ваше стремление обратиться к ее светлому образу, но сейчас нам следует подумать о том, как вас устроить, накормить и уложить спать.

С этими словами он привел меня к ризнице.

— И что же, — спросила я у него с некоторым волнением, мне неподвластным, — что же, отец мой, вы предлагаете мне переночевать там, в вашем доме?

— А где еще, прелестная паломница, — ответил мне монах, открывая двери притвора, ведущие в ризницу и дальше, в самое здание… — Что с вами, вы боитесь провести ночь с четырьмя верующими? О, вы увидите, мой ангел, что мы не такие ханжи, какими можем показаться, и что мы сможем поразвлечься с юной красавицей.

От этих слов меня бросило в дрожь…»

— От этих слов тебя бросает в дрожь, прелестная паломница? — перебил ее папочка.

— Н… нет.

— В таком случае продолжай.

— «…В одном из дальних углов притвора наконец показалась лестница, монах пропустил меня вперед, и, заметив мою нерешительность, он произнес, тотчас изменив свой отеческий тон на самые грубые выражения:

— Ах ты, блудница эдакая, ты вообразила себе, что можно пойти на попятную? Ах, чертово семя, скоро ты увидишь, что тебе лучше было бы оказаться в логове разбойников, чем в обители четырех францисканцев».

Чувствуя приближение опасности, Джессика остановилась, попросив прощения за приступ кашля.

— Тебя что-то беспокоит, моя птичка?

— Нет.

— Ты знаешь, что означает слово «блудница»?

— Да. Это… это проститутка.

Папочка восхищенно присвистнул:

— Теперь я вижу, что нахожусь в присутствии образованной девушки, которая, очевидно, читала классиков. Чего ты ждешь, продолжай, моя дорогая.

— «…Дверь открылась, и я увидела вокруг стола троих монахов и трех молоденьких девушек, все шестеро в самом непристойном виде; две девушки, уже совершенно обнаженные, раздевали третью, а монахи ненамного от них отставали…»

Она почувствовала, что ее лицо покрывается краской, когда вдруг осознала, что Рафаэль и Вильям могли услышать ее слова. И все же она храбро продолжила:

— «Друзья мои, — сказал Рафаэль, войдя, — нам недоставало одной, вот она. Позвольте представить вам настоящий феномен, вот Лукреция, которая несет на своих плечах одновременно печать женщин самого низкого образа жизни, а здесь… — продолжил он, сделав жест столь же многозначительный, сколь и непристойный, — здесь, друзья мои, несомненное доказательство пресловутой девственности.

Реакцией на этот своеобразный прием стали взрывы смеха, которые раздались со всех сторон…»

Указательным пальцем Сандра дотронулась до экрана, прикоснулась к черно-белому изображению самого низкого качества.

Убаюканная словами де Сада из уст ребенка, она прикоснулась к изображению избитого лица Рафаэля. Она знала, что вернется, чтобы увидеть его. Что она не сможет удержаться.

Он ждал ее, она уверена.

Она ждала его так долго. И уже не надеялась.

Глаза горели от стыда и напряжения, но Джессика без устали продолжила читать этот странный текст:

— «Мне тут же дали понять, что я попала в самый центр этого страшного круга и что для меня будет лучше, если я буду делать то же, что мои товарки.

— Вы прекрасно понимаете, — сказал мне Рафаэль, — что попытки сопротивления в столь отдаленном месте, куда завела вас ваша злосчастная звезда, ни к чему не приведут. Вы говорите, что испытали множество несчастий, — и это правда, если верить вашим рассказам, — но, видите ли, в списке ваших бедствий отсутствует самая страшная из бед добродетельной девушки. Естественно ли быть девственницей в ваши годы, не сродни ли это чуду, которое не может длиться дольше?.. Вот наши подруги, которые, как и вы, строили из себя невесть кого, когда поняли, к чему их принуждают, и которые в конце концов смирились, когда поняли, что это приведет их лишь к дурному обращению, как и вы, несомненно, поступите. В ситуации, в которую вы попали, Софи, как вы рассчитываете защитить себя? Посмотрите, в каком положении вы оказались в этом мире: по вашему собственному признанию, у вас нет ни родных, ни друзей, подумайте о том, что вы в пустыне, никто в целом свете не знает, где вы, вы в руках…»

Джессика не могла читать дальше. Ее глаза все еще горели, наполненные жгучими слезами.

— «В каком положении вы оказались», — холодно произнес Патрик. — «У вас нет ни родных, ни друзей… никто в целом свете не знает, где вы…»

— У меня есть родные! — вдруг закричала девочка.

Его позабавили хлынувшие слезы, смесь страха и злости.

— Это правда, — согласился он. — Они, должно быть, так несчастны оттого, что потеряли тебя навсегда. Представляешь, как они страдают? Какие муки испытывают? Ах, если бы ты только отказалась лезть в мой фургон, Джессика… Какого страшного горя они бы избежали благодаря тебе! Твое неблагоразумие привело тебя сюда и стоило жизни твоей собственной сестре. Твоя глупость ввергла в отчаяние твоих родителей. Теперь ты можешь гордиться собой, правда?

Готово, она заплакала, буквально зарыдала. Швырнула книгу через всю комнату.

Папочка медленно поднял то, что он считал шедевром. Затем положил томик на колени продолжающей рыдать Джессики.

— Больше так не делай, — предупредил он. — Читай.

— Нет!

Он взял ее рукой за подбородок, вынудил поднять голову.

— Не заставляй меня терять терпение, моя птичка. Пожалуйста, читай.

— Нет! Я не хочу читать про эти гнусные вещи!

Пощечина отбросила ее к перекладине изголовья кровати.

Удар словно попал в его собственное тело.

Рафаэль не должен был испытывать такого сочувствия к этой девочке, которую он едва знал. Но у них было что-то общее. Нечто объединяющее.

Общий враг.

Которого они, возможно, победят.

Который их убьет. Несомненно.

Вильям обменялся взглядом с братом. В этот момент он был счастлив быть мужчиной, а не женщиной в лапах этого извращенца.

Патрик снова положил книгу перед Джессикой:

— Начни с «Посмотрите, в каком положении…». Да побыстрее.

На драгоценные страницы упала слеза, Джессика вытерла покрасневшую щеку.

Ты должна ему позволить, иначе он сделает тебе еще хуже.

Рука Патрика все ближе, девочка отклонилась:

— Я буду читать дальше!

— В добрый час, — сказал папочка, снова усевшись на кровать Орели. — Я тебя слушаю.

— «Посмотрите, в каком положении вы оказались в этом мире: по вашему собственному признанию, у вас нет ни родных, ни друзей, подумайте о том, что вы в пустыне, никто в целом свете не знает, где вы, вы в руках… четверых распутников, у которых нет желания избавить вас от этого… к кому вы обратитесь за помощью, может быть, к тому Богу, которого вы собирались умолять с таким пылом и который воспользовался этим рвением, чтоб ввергнуть вас в самую глубокую западню?»

Сандра заметила скорбь на лице Рафаэля. Этот взгляд, такой жесткий, делал его еще красивее. Он проявлялся в минуты страдания.

А Рафаэль страдал. В унисон рыданиям Джессики, которые самым жестоким образом прерывали чтение.

Тогда Сандра, которая столько раз читала этот отрывок, стала цитировать его шепотом, словно хотела подбодрить Джессику, помочь ей добраться до конца. Словно подсказывала ей текст, как суфлер на сцене театра.

— «Вы же видите, что никакой силе, человеческой или божественной, не удастся вырвать вас из наших рук, что нет ни среди возможностей, ни среди чудес никакого средства, которое могло бы позволить вам сохранить вашу добродетель, которой вы так гордитесь и которая в конечном итоге во всех смыслах и во всех вообразимых отношениях могла бы вам помешать стать добычей нечестивых излишеств, которым мы, все четверо, предадимся вместе с вами».

— Хватит хныкать! — скомандовал папочка. — Ты портишь чудесный текст!

— Я стараюсь, — простонала Джессика, шмыгая носом.

— Я просил тебя не стараться, а сделать.

— «Ра… Раздевайтесь, Софи, и пусть самое полное смирение поможет вам снискать наше доброе отношение, которое очень скоро сменится самым суровым и бес… бесчестным обхождением, если вы не подчинитесь, — обхождением, которое только раззадорит нас, но ни в коей мере не освободит вас от нашей невоздержанности и жестокости».

— Достаточно, — вдруг заявил папочка.

Джессика вздохнула с облегчением, тягостное чтение закончилось, она захлопнула книгу. Но в то же время она была встревожена тем, что пока не знала, как закончится этот вечер.

— Как ты думаешь, что произошло с Софи? — спросил папочка.

— Я не знаю…

— Как по-твоему, что с ней сделал Рафаэль?

— Я не знаю.

— Конечно ты знаешь. Но ты не хочешь говорить. Тебе стыдно…

Джессика провела рукой по лицу, вытирая последние слезы.

— Я оставлю тебе книгу. Ты почитаешь, что было дальше, хорошо?

— Да, мсье.

— Мы поговорим об этом завтра.

Удивленная, Джессика кивнула. Как вышло, что ее страдания закончились так быстро?

Что он не просил трогать его, как вчера?

Что ей не пришлось пачкать руки или рот сегодня ночью?

Папочка коснулся ее щеки и вышел из комнаты.

* * *

Сандра поспешила покинуть кабинет, не забыв выключить свет и поставить кресло на место.

Она взбежала по лестнице и закрылась в ванной комнате.

Когда она вышла, папочка был уже в постели, читал книгу. Лотреамон, «Песни Мальдорора». После маркиза граф…

— Я могу выйти завтра на работу? — спросила Сандра. — Немного тонального крема и…

— Разумеется, нет. Ты позвонишь своей сучке-помощнице и возьмешь неделю отпуска.

— Неделю?

— Попроси ее выйти вместо тебя. Ты мне нужна.

— Хорошо, — пробормотала Сандра, ложась в кровать.

— Надо поехать за деньгами. Наши друзья не могут остаться без присмотра, ты согласна с этим?

— Конечно. Я позвоню ей завтра.

— Отлично.

— А что… что ты делал с ней сегодня?

Папочка повернул голову к племяннице:

— Странно, что ты задаешь все эти вопросы, моя сладкая. Что с тобой?

— Я хочу знать… Я хочу быть ближе к тебе.

Удивленный, он улыбнулся ей через пару секунд:

— Ну что же, я заставил ее читать отрывок из «Жюстины».

— Тот, где Софи попадает в монастырь францисканцев?

— Совершенно верно, моя сладкая.

— Она покраснела?

— Конечно. Она почти готова, но я хочу, чтобы с ней все было подольше. Очень долго. Ее подружка была всего лишь маленькой сумасбродкой, бесхарактерной дурочкой. А вот Джессика… Она многообещающая.

— Ты… ты собираешься оставить ее в живых? — встревожилась Сандра.

Папочка погладил ее по лицу:

— Не бойся, моя сладкая. Я сотворил тебя по своему образу… Никто никогда не займет твое место рядом со мной.

Рафаэль, 36 лет

Километры в фургоне. Бесчисленные километры.

Часы за часами, скован по рукам и ногам, в темно-синем микроавтобусе под надзором пары жандармов, вооруженных до зубов.

Они выехали из центральной тюрьмы Клерво рано утром, под проливным дождем.

Рафаэль добился разрешения на выход, как они говорят.

— Вы довольны? — спросил его директор.

У этого типа своеобразное чувство юмора.

Дождь все идет, окна фургона залеплены грязью; впрочем, они так малы, что через них едва ли вышло бы полюбоваться пейзажем.

Это не увеселительная прогулка. Всего лишь увольнительная на день, под должной охраной.

Наконец они прибывают в пункт назначения, двери фургона открываются. Первое, что видит Рафаэль, — направленный на него оружейный ствол.

Он колеблется. Впрочем, у него нет выбора. Он должен туда пойти, отступать некуда.

— Вы можете снять с меня наручники? — спрашивает он.

Он едва ли надеется, что его просьбу услышат, но не может не попытаться.

— Это невозможно, — отвечает старший по званию. — А теперь выходите.

Четверо жандармов конвоируют его по аллее. Двое держат оружие на изготовку.

Рафаэлю еще повезло: его охраняют простые жандармы, а не звери из спецназа Национальной жандармерии.

Они подъехали на фургоне к самому кладбищу, можно сказать, незаметно.

Тут Рафаэлю снова везет: похороны еще идут, а ведь они могли бы приехать слишком поздно.

Ему не разрешили проводить Энтони в последний путь, не позволили держать за руку мать на ее смертном одре. Но он хотел присутствовать хотя бы на ее погребении.

Грабитель чувствует сильнейшее головокружение. Он так долго не выходил из тюрьмы, из заключения.

Он поднимает взгляд к небу. Он так долго его не видел…

Его внимание привлекает небольшая группа людей возле семейного склепа. Здесь покоятся их предки по материнской линии. Он замечает спину своего брата. И в какой-то момент надеется, что среди этих людей окажется его отец. Как он надеялся на это в каждый тягостный момент своей жизни.

Внезапно лица людей оборачиваются к нему, по толпе пробегает шепоток.

Вильям не говорит ничего. Он делает несколько шагов, заключает Рафаэля в объятия:

— Она не страдала, будь спокоен.

— Спасибо, Вилли.

— А теперь идем…

Можно было бы подумать, что юноша и его брат одни посреди этого огромного кладбища. Что он не видит четверых жандармов. Что он не замечает враждебных взглядов соседей, родни, тех немногих, кто собрался вокруг гроба их матери. Кто разглядывает этого преступника, этого недостойного сына, этого вестника несчастий.

Когда приходит смерть, всегда нужно искать виновника.

Появляется Рафаэль. Люди расступаются перед ним. И умолкают при его приближении. Безусловно, они под впечатлением. От этого лица, такого же непроницаемого, как могильные камни, что стоят вокруг.

Или их просто поразило присутствие зла во плоти.

Рафаэль подходит к гробу, возлагает руки. Затем наклоняется и целует ее.

У жандармов наконец появляется благопристойный повод слегка расступиться. Они наблюдают за окрестностями, несомненно опасаясь, что на выручку грабителю прибудет некая группа наемников.

Что Рафаэль воспользуется смертью собственной матери, чтобы сбежать.

Он замер перед могилой. Он не способен плакать, в то время как Вильям утопает в слезах, стоя рядом с ним.

Мама, я знаю, что это из-за меня ты умерла. Я просто тебя убил. Я знаю, как ты страдала из-за меня. Знаю, что я был очень плохим сыном.

Я все это знаю.

Я только надеюсь, что ты простила меня перед смертью.

Мамочка, дорогая… я обещаю тебе присмотреть за Вилли.

А теперь покойся с миром.

Гроб медленно опускается на веревках, которые держат люди в черном.

Горло Рафаэля сжимается, он едва может дышать.

Вильям дает ему розу, Рафаэль бросает ее в могилу и замирает на мгновение. Не сводя глаз с этого деревянного ящика.

Не сводя глаз со смерти.

И в этот момент он осознает. Осознает по-настоящему. Он больше никогда ее не увидит.

Он больше никогда не обнимет ее, чтобы приподнять над полом или покрутить в воздухе.

Он больше никогда не почувствует аромата ее духов. Больше не услышит ни ее голоса, ни упреков.

В том, что он не смог сделать ее счастливой. Не позволил ей гордиться.

Что он не был на высоте.

Что уже слишком поздно.

Теперь он пытается вспомнить, сказал ли он ей хотя бы раз.

Как он ее любит. Как он ею восхищается.

Но жандармы уже уводят его к фургону. Он едва успевает обнять своего брата и тут же оставить его наедине с горем.

Брата, который теперь должен справляться в одиночку.

Плохой сын, плохой брат.

И снова километры, в обратном направлении. Час за часом под этим проклятым дождем.

Рафаэль не проронил ни слезинки. Но его горе беспредельно.

Он ждет, когда вернется в свою камеру, чтобы дать ему волю. Между двумя обходами он сможет скулить, сколько захочет.

Но не здесь. Не перед ними.

К концу дня фургон останавливается перед тюрьмой. Рафаэля обыскивают, затем отводят в камеру.

По дороге они встречаются с директором, который пришел присутствовать при возвращении заключенного.

— Ну что, мсье Оржон, вы довольны?

Среда, 12 ноября

Глава 528:15

Сандра оставила Джессику на кровати, заперла дверь на два оборота ключа. Выходя из пристройки, она нос к носу столкнулась с Патриком.

— Я поеду за покупками, — объявил он. — Меня не будет пару часов.

— Хорошо.

— Не забудь позвонить своей помощнице.

— Конечно, я все сделаю.

Он забрался в «кашкай» и выехал с территории фермы.

Как только он скрылся из виду, Сандра устремилась на кухню и заварила кофе. Пока кофеварка наполнялась, она побросала в корзину кое-какую еду, пачку «Мальборо», которую она благоговейно сохранила, а также бумажные стаканчики и сахар.

Затем она в спешке вернулась в пристройку.

Ее рука дрогнула, когда она поворачивала ключ в замочной скважине.

Вильяма удивило ее появление на пороге. У него покраснели глаза от усталости, лицо вытянулось. Все же ему удалось изобразить то, что казалось ему улыбкой. Отчасти это, конечно, была улыбка облегчения оттого, что к ним пришел не ее дядя.

Рафаэль, растянувшийся на своем импровизированном матрасе, немного приподнялся, удивленный не меньше брата.

Сандра поставила корзину между ними, достала из нее термос с кофе, пару стаканчиков и какую-то снедь.

Все это без единого слова.

— Он уехал? — предположил Рафаэль дрогнувшим голосом.

— Да.

— Мило, что вы подумали о нас, — добавил Вильям.

— Надо торопиться, — предупредила Сандра, наполняя стаканчики. — Это вас согреет…

Сначала она подала кофе Рафаэлю, устраивая дымящийся стаканчик в его искалеченной руке. Затем взяла второй, добавила сахара, подала его Вильяму.

— Спасибо, — поблагодарил юноша.

— Я принесла и поесть. И твои сигареты…

Рафаэль попытался скрыть чувство радости за своим бандитским видом. Рассеянная улыбка озарила его лицо.

Он знал, что она пойдет на риск, чтобы его увидеть.

Он знал, что не безразличен ей.

— Как твой глаз? Дай взглянуть… — Она опустилась перед ним на колени, осмотрела его. — Вроде бы все хорошо.

— Тем лучше. Но мне все равно подыхать, так что какое это имеет значение.

— Мне нравятся шрамы.

Сандра прикурила сигарету и дала ему.

— А мне? — спросил Вильям.

— Сейчас, — ответила Сандра, зажигая еще одну.

Они курили, попивали свой кофе, смакуя это простое удовольствие. Это отступление от правил, которое давало им видимость надежды.

— Зачем ты пришла? — спросил Рафаэль.

Он прочитал ответ в ее глазах.

Ответ, на который он надеялся.

Он поставил свой стаканчик на пол, чуть подался к ней. Она едва заметно отстранилась, но ему удалось погладить ее лицо, завести руку за ее голову и мягко привлечь ее к себе.

Она едва заметно попыталась воспротивиться.

До тех пор, пока не сдалась.

Он поцеловал ее. Так, как ни один мужчина никогда не целовал.

Время остановилось, ей показалось, что она совсем другая женщина. В другой жизни. В другом мире.

Она тоже коснулась его лица, взяла его в ладони.

Она захотела еще, он не возражал.

Вильям предпочел отвернуться. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

Странно видеть, как его брат целует эту женщину.

Эту женщину, сообщницу ужасов, которые творились день за днем по ту сторону стены. И конечно, свидетельницу многих других.

Пусть даже он знал, что Рафаэль играет, что он всего лишь осуществляет их план и пытается спасти их шкуры, — ему все равно было не по себе от этой сцены.

— Вчера ты пыталась меня убить, — нежно зашептал Рафаэль. — А что ты хочешь сегодня?

— Я не знаю.

— Спасти мне жизнь?

— Я не могу.

— Конечно можешь.

Улыбка на ее лице поразила его. В этой улыбке было что-то развязное.

Можно подумать, что она пришла позабавиться. Что она просто играла с папочкой в непослушание.

А Рафаэль был для нее всего лишь игрушкой.

— Если я тебя освобожу, то больше никогда не увижу.

Он отстранился от нее, оперся уставшей спиной на холодную стену.

— И то правда, — сказал он. — Но если ты меня не освободишь, ты меня тем более не увидишь. Потому что я буду мертв.

— Но я смогу каждый день ходить на твою могилу, — отшутилась она. — Ты будешь рядом со мной.

Она засмеялась, как ребенок.

Вильям закрыл глаза от боли и безнадежности.

— Ты хочешь, чтобы я умер? — снова спросил грабитель.

Она пожала плечами.

Тут Рафаэль понял, что он действительно перевернул вверх дном ее мир. Он перестал узнавать женщину, которую взял в заложницы.

Этого хладнокровного монстра.

Она явно менялась. Превращалась в нечто другое. Возможно, возвращалась к более ранней версии себя.

— Не смейся, пожалуйста. Просто ответь мне на мой вопрос, — попросил он.

— Иногда да, иногда нет.

— Это не ответ. Если ты позволишь своему отцу, я…

— Он мне не отец! — выкрикнула Сандра.

— Кто же он тогда? Твой дядя?

— Да, — подтвердила она, стыдливо опустив взгляд.

— Ладно, если ты не помешаешь своему дяде, я и Вилли — мы умрем. Ты это понимаешь?

— Я говорила тебе, что лучше бежать, — напомнила Сандра. — Я тебя предупреждала.

Патрик шагал по деревне, не забывая поздороваться со стариками, завсегдатаями кафе, с теми, кто пришел за хлебом в единственную здешнюю булочную. Он встретил одну из клиенток Сандры, хозяйку фермы лет тридцати.

— Добрый день, как ваши дела, мсье Тюйе?

— Все отлично, прелестное создание!

Она засмеялась этой лести, они поцеловали друг друга в щеку.

— Как вы любезны! У вас всегда наготове комплимент. Как ей повезло с вами…

Патрик наклонился, чтобы ласково провести рукой по волосам маленькой девочки, которая послушно следовала за матерью. Он нежно коснулся ее кукольного личика:

— Как ты выросла, моя милая! И сколько тебе уже лет?

— Шесть лет, — ответила Мадлен.

Патрик представил себе, как овладевает ею. И мгновенно будто получил мощный электрический разряд между ног.

— Она такая красотка. Вырастет такой же прелестной, как ее мама.

«И может быть, однажды она станет моей», — понадеялся он.

Но он старался не охотиться на своих собственных землях. Базовое правило.

Так что этот милый ребенок, несомненно, ускользнет от него, чтобы дать себя испортить первому встречному. Прыщавому и неопытному подростку, который даже не сможет насладиться ее свежими прелестями.

Но никогда нельзя признавать свое поражение. Поскольку эта девчушка обещала вырасти настоящей красавицей.

Он еще некоторое время поболтал с ее матерью, прежде чем отправиться в деревенскую скобяную лавку, возможно последнюю в своем роде в этих местах.

Он приехал забрать инструменты, которые недавно заказал.

Папочка всегда любил поработать руками.

— Что ты там затеял? — спросил хозяин магазина.

— Я должен починить лошадиный загон, — вздохнул папочка.

— Удачи! — улыбнулся лавочник.

Все такой же обходительный, Патрик поблагодарил его, пожелал хорошего дня и наконец уселся в свою машину.

Все здесь его знали. Все его уважали и ценили.

Он был таким приятным, таким вежливым. Таким улыбчивым и скромным.

Чудесный человек.

Он направился к ферме, нажал на газ.

Конечно, он не пробыл в деревне двух часов. Даже получаса не прошло.

Он остановился перед тропинкой, двинулся по ней пешком и ловко вскарабкался на первую же ветку дерева, с которой открывался отличный вид на вход в дом.

— А что, если я возьму тебя с собой? — предложил Рафаэль.

Сандру поразило это предложение.

— Ты так говоришь, чтобы я тебя освободила, а потом ты бросишь меня. Или убьешь.

— Нет. У меня есть только мое слово, и ты это знаешь. Если ты нам поможешь, я заберу тебя с собой.

Она недоверчиво посмотрела на него, пытаясь отыскать ложь в глубине его глаз. Но не нашла.

— Я не могу уехать отсюда. Я не могу оставить его.

— Ты его любишь?

— Конечно, — ответила она так, будто это очевидный факт.

— Ты любишь этого типа, который бьет тебя по любому поводу? Который, конечно, изнасиловал тебя, когда ты была еще девочкой… Ты не понимаешь, о чем ты говоришь! Ты не знаешь, что такое любовь!

Сандра резко отшатнулась. Она вскочила так, словно перед ней вдруг появился разъяренный зверь.

— Прости меня, — сказал Рафаэль. — Я не должен был так говорить.

Она второпях собрала все, что принесла, не оставляя никаких следов своего визита.

— Сандра, извини меня, — повторил налетчик. — Я просто хотел поговорить с тобой наедине…

Но она сделала вид, что не слышит, и поспешно вышла из комнаты.

Рафаэль принялся пинать пустоту. Вильям потрясенно смотрел на него.

— Тебе не в чем себя упрекать, — сказал он. — Эта девчонка совершенно фригидная. Замороженная, как айсберг.

— У меня почти получилось! — неистовствовал его брат. — Дерьмо!

— Она никогда не поможет нам по своей воле, — предположил Вильям. — Она полностью во власти этого психопата.

— Видимо, не совсем, раз она пришла проведать нас, рискуя получить трепку…

— Придется попробовать снова в другой раз.

— Другого раза может не быть…

Папочка заулыбался, наблюдая, как Сандра вышла из пристройки и быстрым шагом вернулась в дом.

— Что же у тебя в корзинке, дитя мое? — пробормотал он себе под нос.

Он спустился с дерева и тем же путем проследовал к машине. Выждал еще десять минут, прежде чем направиться к родному очагу.

Его племянница была на кухне, за мытьем посуды. Он прижался к ней, почувствовал, как она напряглась, когда он ее обнял.

Он прижал ее голову к себе и зашептал на ухо:

— Папочка вернулся, моя сладкая.

— Ты нашел то, что искал?

— Да, конечно. — Он налил себе кофе, сел перед ней за стол и продолжил ее разглядывать. — Ты знаешь, — сказал он, — я улучшил свою систему наблюдения.

— Неужели?

— Да… Теперь жесткие диски записывают изображение. Так что я могу видеть все, что здесь происходило, пока меня не было.

Тарелка выпала из рук Сандры. Ударилась о бортик раковины и разбилась об пол.

— Что с тобой такое, моя сладкая? — улыбнулся Патрик. — У тебя взволнованный вид!

— Н… ничего, — сказала она, собирая осколки. — Все в порядке.

— Ты сегодня ходила повидаться со своим дружком? Пока меня не было дома?

Сандра закрыла мусорный ящик под раковиной, ее сердце мчалось во весь опор. Оно вот-вот тоже разлетится на мелкие кусочки.

— Я задал тебе вопрос, дорогая.

— Я… я слышала.

— И я жду ответа. Думаю, это несложно.

— Я… Когда я выходила из комнаты Джессики, меня позвал Вилли.

— Вилли?

— Вильям, — поспешно исправилась Сандра. — Он крикнул мне через дверь, что я ему нужна, что ему плохо.

— И что с ним, с этим храбрым малышом?

— Ничего серьезного, мне кажется. По-моему, просто приступ тревоги.

— В самом деле? — ухмыльнулся папочка. — Не терпится это увидеть на экране…

Сандра запаниковала, нервно сцепила руки.

Папочка подошел к ней, снова заключил ее в объятия. Ему показалось, что он обнимает обрубок сухого дерева.

— Ты не должна врать мне так нагло, моя сладкая. Если тебе есть в чем мне исповедаться, сделай это. Сейчас или никогда.

— Нет, я…

— Тсс… Не усугубляй. Я знаю, что ты воспользовалась моим отсутствием, чтобы повидаться со своим любимым бандитом. Давай скажи мне, что я ошибаюсь. Попробуй мне возразить…

Сандра продолжила молчать, она побеждена.

— А теперь объясни мне, что с тобой, дорогая.

— Я не знаю… Думаю, что…

— Ты втрескалась в этого бедолагу?

— Может быть.

— Ух ты… Это уже серьезно.

Теперь она задрожала в плену его объятий. Они куда сильнее, чем кажутся на вид.

— Но мы уладим это, согласна?

Она уже представила, как это будет.

Как он осыплет ее ударами.

— Знаешь, как мы это уладим? Ну что ж, я скоро его убью, а ты будешь смотреть, как я это делаю. Так ты больше не будешь из-за него волноваться. Ты согласна?

Желудок Сандры судорожно сжался от резкой боли.

— Согласна, — наконец выдавила она.

* * *

Папочка вошел в их темницу после полудня.

Он по очереди посмотрел на каждого. Со своей вечной ехидной ухмылкой на губах.

Затем присел на корточки перед Рафаэлем:

— Ну что, Чемпион, похоже, ты видел Сандру сегодня утром?

Грабитель не ответил. Этот ненормальный мог разыграть комедию, лишь бы узнать правду.

— Надеюсь, кофе был хорош?

Рафаэль по-прежнему оставался невозмутим.

— В любом случае надеюсь, ты получил удовольствие… Я имею в виду — от кофе. Потому что это была твоя последняя чашка.

— Кроме шуток?

Папочка сел, устроился поудобнее, чтобы закончить тираду.

— Сандру ты больше не увидишь. Можешь быть уверен.

Горло Рафаэля сжалось. Но его лицо почти ничего не выражало. Он убил ее?

Вильям тоже старался оставаться безразличным, когда папочка вдруг повернулся к нему:

— Вы не слишком-то разговорчивы, ребятишки!

— Мы не говорим с кем попало! — бросил Рафаэль. — Особенно с таким дерьмом, как ты.

— Ну конечно, — кивнул Патрик. — На самом деле, если уж быть точным, ты еще увидишь Сандру… Она будет здесь, когда я тебя убью. Знаешь, она настаивала. Чтобы я покончил с тобой. И чтобы присутствовать при твоей казни.

— Очень тронут.

— Но это случится не сейчас… Хорошо, подведем итоги: твоего дружка зовут Пьер Лефевр, его адрес в Обане — улица Платанов, дом сто двадцать восемь.

Рафаэль не раскрыл рта, тогда папочка снова посмотрел на Вильяма:

— Все верно, сынок?

— Да.

— И что надо сказать ему при встрече?

— Что ты от Рафаэля Оржона, приехал за кушем. Именно это и надо ему сказать.

— Ну просто детская игра! — заключил папочка.

— Думаешь, ты справишься? — злобно спросил Рафаэль. — Я рисковал своей шкурой, чтобы добыть эти бабки. А тебе остается только нагнуться, чтобы их подобрать. Это как раз по твоей части.

— Такова жизнь, Чемпион… — притворно вздохнул папочка.

— По крайней мере, я не увижу твою рожу хотя бы пару дней. Это стоит двух сотен тысяч евро!

— О… в этом я не уверен, — возразил Патрик.

На этот раз Рафаэль не смог сдержать удар, и это отразилось на его лице.

— Ты будешь иметь удовольствие видеть меня каждый день, Чемпион.

Что еще затеял этот псих?

— Сандра собирает вещи. Она уезжает завтра утром… Небольшая поездка на юг ей не повредит.

Глава 53

— Вот дерьмо! — взбесился Вильям, едва папочка вышел из пристройки.

Сокрушенный, Рафаэль не ответил.

Ему и в голову не приходило, что Патрик может отправить за деньгами Сандру.

Его план рухнул, словно карточный домик.

Неужели этот псих заподозрил, что они отправляют его в западню? Это невозможно…

— Придумаем что-нибудь другое, — попытался он успокоить брата.

— Что ты говоришь! Все пропало, мать твою!

— Может, он блефует. Просто хочет увидеть, как мы отреагируем. Этот сукин сын очень умен, ты же знаешь. Если мы будем вести себя спокойно, он, конечно, поедет туда сам…

— Это конец, говорю тебе! — жалобно произнес Вильям.

— А теперь заткнись! — приказал его брат. — Он уже, наверное, вернулся к себе, он может нас услышать.

Папочка засел перед двумя мониторами.

На правом — спала Джессика, сжав кулаки. В это время дня ей казалось, что она в безопасности, днем он никогда не наведывался в ее камеру.

Скоро у нее не будет ни одной секунды на передышку. Скоро она забудет, что такое сон.

И мечты. И надежда.

На левом мониторе — оба налетчика. Папочка наблюдал за их поведением, после того как он объявил о своем решении. Но они помалкивали, даже не переглядывались. Были все так же равнодушны друг к другу.

И все же Патрик успокаивал себя, считая, что братская любовь не умерла. Он не мог в это поверить. Она все еще была где-то там, готовая вспыхнуть от малейшей искры.

Было бы так досадно не увидеть, как один из них страдает при виде смерти другого.

Это испортило бы ему все удовольствие.

Он закрыл глаза, мечтая о сладкой минуте, когда он заберет жизнь одного на глазах другого. Этот драгоценный момент должен будет длиться так долго, как только возможно.

Он заранее наслаждался и другой мукой — болью Сандры в ту минуту, когда он убьет Рафаэля. Зародившаяся в ней любовь к нему — это истинное благословение.

Убийство — ничто. Наслаждение в другом.

Он разгорячился, расстегнул брюки, не сводя взгляда с правого монитора.

Он дорого дал бы, чтобы посмотреть на страдания родителей этой девочки.

Он очень хорошо их представлял. Их горе, их крики, их слезы.

Их безнадежность.

Как-нибудь потом надо будет похитить какую-нибудь мать вместе с дочерью.

Пересечь новую черту.

* * *

Что ранило больнее всего?

Конечно стыд, никаких сомнений.

Не было никаких часов: ни наручных, ни будильника, ни настенных. Никакого способа понять, который час.

Сколько часов она просидела на этой кровати, которая не имела к ней никакого отношения? В этой комнате, которая ей не принадлежала… Среди этих грязных стен, которые держали ее в плену.

Все было таким грязным. Даже воздух, которым она дышала.

Сколько часов прошло с тех пор, как он ушел?

Он, конечно, должен был сейчас спать.

Насытившись, он уполз в свое логово и теперь переваривал содеянное в тишине и покое.

В то время как Джессика не могла даже заплакать.

Стыд. Это было самое болезненное. Заставлять себя подчиняться ему, снова и снова.

По другую сторону стены они все слышали. Приказы палача, рыдания жертвы.

Все, что он заставлял ее делать, все, что она соглашалась делать.

Они все слышали, они все знали.

— Ты прочитала «Жюстину», моя голубка?

— Немного, но я не закончила.

— Но ты знаешь, что Рафаэль сделал с Софи, не так ли?

— Да, мсье… Этот маркиз, он ваш любимый писатель?

— Это мастер… Тебе понравилось то, что ты прочитала?

— Нет, мсье.

Он сказал, что у меня красивый рот. Что он провоцирует и возбуждает.

Он захотел большего, он всегда будет хотеть еще больше.

Он зовет меня голубкой, но тащит меня все ниже.

Он зовет меня голубкой, но он сломал мне крылья. Сломал мою жизнь.

Как только она осталась одна, Рафаэль попытался с ней поговорить. Вильям тоже. Но Джессика не ответила.

Они все слышали. Папочка сказал, что они ему завидуют, там, за стеной. Что они мечтают сделать с ней то же самое. Что все мужчины об этом мечтают. Даже ее собственный отец.

— Даже твой папочка, моя дорогая. Мораль запрещает ему такое, но он очень хотел бы сделать, как я… Ты можешь мне поверить, он очень хотел бы, чтобы ты сделала для него то же, что делаешь для меня…

Он лгал, она это знала. И все же эта мысль не покидала ее. Она так и крутилась у нее в голове.

— Очень скоро я сделаю с тобой то же, что Рафаэль с Софи, мой котеночек. И я уверен, что тебе это понравится.

Джессика не ответила на голос Рафаэля. И на голос Вильяма.

Может быть, им это тоже понравилось?

Они ведь тоже мужчины.

Но сама Джессика больше не знала, что она такое. Чем она стала.

И чем будет завтра.

Туман окутал ночь. Его дыхание просочилось даже в комнату.

Сандра, стоя у окна, считала приближающиеся силуэты. Их так много.

Вооруженные яростью, они потрясали ею, как мечом.

На высоте около метра от земли они медленно продвигались к дому.

Вскоре они замерли. Их разъяренные лица повернулись к ней в едином движении. Оскверненные ангелы, которые взывали о мести в тягостной тишине.

Может быть, однажды ночью одному из этих созданий удастся до нее дотянуться. Оно схватит ее за руку и утащит в бездну.

Может быть, однажды ночью…

Сандра задернула шторы и вернулась в постель, под бок к своему дяде. Своему отцу. Своему единственному любовнику. Уже так давно… Помнит ли она, как это было на самом деле?

Я тебя предупреждала, Рафаэль. Я говорила тебе, что надо бежать, подальше отсюда, пока еще есть время. Почему ты меня не послушал?

Ты, конечно, считал меня слабой женщиной. Но я не что иное, как чудовище.

Монстр, который вырос в аду, в тени своего учителя.

Ты появился слишком поздно, Рафаэль. Так поздно.

Где ты был, когда я умоляла, чтобы хоть кто-нибудь пришел меня спасти? Где ты был?

Четверг, 13 ноября

Глава 5417:45

Сандра села за руль внедорожника, Патрик подал ей сумку и закрыл дверь.

Она в последний раз умоляюще взглянула на него, он не уступал.

— У тебя все получится, — заверил он.

— Мне страшно туда ехать.

— Нет никакой причины бояться, — сказал он сухо. Поскольку она все еще медлила, он добавил: — Не разочаруй меня, Сандра. Возьми деньги и сразу же возвращайся. Понятно?

— Да.

— И не забудь: платить только наличными. Никаких кредиток… Ну все, поезжай.

Она наконец решилась тронуться.

Она годами не уезжала с фермы. На несколько километров, не более. А тут такое путешествие…

Она проехала через Мермезан, поддала газу на пока еще знакомой дороге.

Убьет ли он Рафаэля, пока ее не будет? Она хотела бы увидеть его напоследок. Поцеловать его еще раз.

Через мгновение она успокоилась. Патрик дождется, пока я не приеду. Он хочет, чтобы я присутствовала при убийстве Рафаэля, он сам мне об этом сказал.

Он должен умереть. Он и его брат должны умереть. Нельзя оставлять их в живых.

Нет другого решения.

«А что, если я возьму тебя с собой…»

Просто слова, продиктованные страхом или инстинктом выживания. Лживые обещания. Только чтобы получить мою помощь.

А потом он меня прикончил бы. Или, хуже того, оставил там, где я есть.

Путь продолжался в первых лучах бледного солнца. Предстояло преодолеть еще немало километров, пока она доберется до окрестностей Марселя. Пересечь почти всю Францию.

Но это значит, что он в меня верит. Что он считает меня способной сделать это. И не боится, что я брошу его и сбегу с деньгами.

Сбежать с деньгами…

Сандра подстегнула свое воображение. Взять эти деньги и уехать. Подальше отсюда. Подальше от него.

Она могла бы помечтать о том, чтобы сбежать за границу. Начать жизнь сначала. Она могла бы мечтать о другом будущем.

Но когда она подумала о том, что она будет делать, пустившись в бега, ее сознание погрузилось в пустоту, в ничто. В какую-то тревожную серую массу, лишенную всякого смысла.

Будто без этого человека ничего не существовало.

Она была прикована к нему незримыми прочнейшими узами. Эти путы глубоко вросли в ее плоть, а концы их держал Патрик.

Ей стоило совсем ненадолго удалиться от него, чтобы почти сразу же ощутить невероятные мучения.

Он взял ее к себе, когда она была всего лишь трехлетним ребенком.

О своей матери она совершенно ничего не помнила. Сандра лишь знала, что та бросилась с моста над автострадой в один июньский вечер. Она разбилась в лепешку об асфальт еще до того, как ее мог переехать какой-нибудь грузовик.

Своего настоящего отца она никогда не видела. Испарился еще до ее рождения.

«Трус», — часто говорил ей Патрик.

Ее первые воспоминания начались с четырех или пяти лет.

Невеселое детство в пригороде Сент-Этьена. Рядом с дядей, часто суровым как камень. Иногда нежным, как мать.

Всегда властным.

Этот мужчина, которого она всегда звала папой.

Километр за километром ее воспоминания становились все острее. Словно для того, чтобы развеять ее тревогу.

Машина двигалась навстречу будущему, но ее душа погружалась назад, в прошлое.

Она немного помнит детский сад. Чуть лучше — начальные классы.

Прекрасная ученица, плохая подружка.

«У тебя нет мамы? И папы?»

Только дядя, он для меня все. Благодаря ему я не попала в приют, он говорил мне это много раз. Ради меня он принес в жертву все. Хотя не был обязан.

Об этом он тоже без конца напоминал.

Потом коллеж… Снова превосходная ученица, как всегда. Отметки гораздо выше среднего.

До жестокого, резкого падения результатов.

Но папа сумел ее убедить в том, что она не должна сдаваться. И в том, что они живут вместе, нет ничего противоестественного, это нормально. Что нет ничего постыдного в том, что они иногда спят в одной постели. Впрочем, это должно оставаться их секретом.

И его следует ревностно хранить.

Ее милые одноклассницы хвастались тем, что уже целовались со своими дружками, и смеялись над ней, недотрогой, скромницей, молчуньей. Ни на секунду не подозревая, что ей известно то, с чем они столкнутся гораздо позже.

Сандра взяла талон и выехала на скоростное шоссе. На обратном пути нужно будет поехать по национальной трассе — так велел папа.

Воспоминания о тех временах довольно туманны. Отрывочны. Что-то вроде смутной пунктирной линии.

Дамба под натиском волн. Местами разрушена, но все еще держится.

Будто чудовищный вихрь поглотил ее много лет назад.

Будто она упала в такую глубокую яму, что та сожрала всю ее память.

Она не хотела вспоминать. Ее тело помнило все, но душа предпочла оставаться в тени.

Возможно, это был вопрос жизни и смерти.

Бакалавриат окончен с отличием. А потом общежитие в ветеринарной школе.

На выходных, раз в две недели, поездки к папе. Все остальное время — учеба. Снова и снова.

Никаких подружек, тем более парней. Некоторые пытались, но она оказалась не способна на сближение.

Она не хотела их обнимать. Не хотела чувствовать их на своей коже.

Он был единственным, кто имел на нее право. Он хорошо ей это объяснил.

А потом однажды папу арестовали. И осудили за нападение на несовершеннолетнюю.

Доказательств было недостаточно, преступление случилось слишком давно. И правосудие поколебалось. Его приговорили к небольшому сроку.

Два года тюрьмы за то, что он кого-то там потрогал. Самое время, чтобы решить, что в будущем ни за что нельзя позволить жертвам в один прекрасный день дать против него показания…

Сандра поднимала взгляд всякий раз, как машина приближалась к мосту. К одному из многих мостов, что пересекали автостраду.

Какой была бы моя жизнь, если бы ты не бросилась вниз? Если бы ты, ты тоже меня не бросила?

Папочка сказал, что ты была больна. Что по твоим венам текло безумие. Безумие или отчаяние?

Единственное, что я знаю, — ты не дорожила мной. Иначе ты никогда не оставила бы меня одну бороться с этим проклятым миром…

Она выбрала профессию ветеринара. Папа ей не препятствовал, даже благословил. Потому что она предпочитала проводить время среди животных, нежели среди людей.

После того как она получила диплом, он решил переехать сюда. В Мермезан, в Бренн.

— Ты сможешь завести лошадей, моя дорогая. И заниматься своим делом. Теперь тебе придется нас кормить. А я… я заслужил уйти на покой, как ты считаешь?

— Да, конечно, папа.

Папа был механиком по точным приборам в инструментальном цехе. Он оказался решительно не способен к длительному обучению. Но коллеги звали его книгочеем. Потому что у него всегда в кармане была книга. Во время обеденного перерыва, вместо того чтобы пойти вместе со всеми перекусить в соседнюю забегаловку, Патрик ел свой сэндвич, сидя на скамье нога на ногу.

Он читал.

Иногда он пропадал. Он уходил прогуляться, подышать воздухом.

Занимал другую скамейку.

Напротив какой-нибудь школы.

«У нас одна фамилия, пусть все думают, что мы женаты, что скажешь?»

Она сочла это забавным. Особенно когда они выбирали обручальные кольца.

Она больше не была сиротой. Она была замужней женщиной.

Она сразу полюбила это пустынное место. Эти огромные пространства. Эти глубокие пруды, где она могла утопить свои страхи и свои горести. Эти пугающие легенды, эти заколдованные леса.

Этот туман, точно такой же, что отравляет ее разум.

Иногда он поднимается. И всегда возвращается. Чтобы скрыть то, от чего по-настоящему больно.

Она заменила ветеринара в Мермезане, который ушел на пенсию. Она стала нужной этим людям. Нужной в этой деревне и во всей округе.

На нее рассчитывают, ее уважают. Она стала кем-то.

Просто кем-то.

Сандра ехала на скорости сто тридцать километров в час. Всегда уважать закон. Этому научил ее папа.

Мосты следовали один за другим, призрак ее матери появлялся на каждом из них. Там, сразу за перилами.

Жизнь шла своим чередом.

Похоронить своего первого ребенка. Без церемоний.

Как и следующего.

Никто даже не заметил, что она была беременна.

Впрочем, никто никогда ничего не замечал. Разве что некоторые, но они предпочитали не обращать внимания.

Только не Рафаэль, нет. Он увидел ее. Он ее понял, разгадал, почувствовал.

После двух тайных родов папочка почти не прикасался к ней больше.

Патрик просто не спеша отвернулся от этого тела, которым обладал лишь он один. И которому теперь суждено было неумолимо иссохнуть.

«Наша любовь преобразилась, — говаривал он. — Но она все так же сильна».

«Стала менее грязной», — говорит она себе.

Теперь ее место заняли другие девочки. Но он не дорожил ими. Потому что он их не любил.

Он принес себя в жертву ей. Так что вполне нормально, что она приносит в жертву себя.

Нормально, что он приносит в жертву их. Одну за другой.

— Это нормально, — пробормотала Сандра, глядя на ленту асфальта, которая исчезала под капотом машины.

Но однажды…

Однажды появился Рафаэль.

— Теперь надо, чтобы он исчез.

Теперь.

Прежде чем не рухнуло все, что она так терпеливо строила. Эта броня, эта крепость. Этот нержавеющий доспех.

Теперь, пока все не развалилось. И пока она сама не умерла, задохнувшись в собственной боли.

До того, как плотину окончательно прорвет, а ее саму поглотят ужасы собственной жизни.

Глава 559:00

Вильям продолжал упорствовать.

— Джессика, ты меня слышишь? Ответь, пожалуйста…

Рафаэль уже давно перестал пытаться. Он смотрел на окно, застыв в тяжком молчании.

В молчании, которое Вильям больше не мог выносить.

— Джесси? Почему ты не отвечаешь?

Видимо, ей было слишком плохо, поэтому она и молчала. Если только он ее не убил.

— Подай мне знак, пожалуйста! — заклинал юноша. — Мы очень волнуемся за тебя, ты же знаешь… Если ты не хочешь говорить, хотя бы пошуми.

Он напряг слух и вдруг услышал, как она постучала по металлической перекладине своей кровати. Он улыбнулся, Рафаэль тоже.

— Спасибо, Джессика, как приятно тебя слышать. Скажи нам, как ты…

Из-за перегородки не донеслось ни слова. Она потеряла дар речи? Или он заткнул ей рот кляпом?

— Ладно, сделаем вот как, — предложил Вильям. — Я буду задавать вопросы, а ты отвечай одним ударом, если «да», и двумя ударами, если «нет», согласна?

В соседней комнате раздался один удар в знак того, что она готова поговорить хотя бы таким образом.

— Отлично… Тебе заткнули рот?

Два удара.

— Ох… Ты можешь говорить, Джессика?

Один короткий удар. Явно нервозный.

— Хорошо, мне уже спокойнее!.. Ты ранена?

Один удар. И почти сразу второй. Она, похоже, не была уверена.

— Мы с братом сделали что-то плохое?

Джессика не спешила с ответом, Вильям задержал дыхание.

Два удара наконец.

Вильям выдержал паузу, пытаясь понять эту загадку. Почему она не хотела с ними разговаривать?

За дело взялся Рафаэль.

— Может быть, ты сделала что-то плохое? — спросил он.

Один резкий удар.

Братья обменялись горестными взглядами. Рафаэль продолжал:

— Тебе стыдно и поэтому ты не хочешь с нами говорить?

Один удар.

Вильям опустил взгляд.

— Послушай-ка меня, Джессика, — снова заговорил Рафаэль, — это ему должно быть стыдно, а не тебе. Ты не сделала ничего плохого, слышишь меня?! Ты просто подчинилась ему, чтобы спасти свою жизнь. У тебя была на это причина.

— У тебя не было выбора, — подхватил Вильям.

— Это ему должно быть стыдно! — отчеканил Рафаэль. — Не тебе, малышка! Слышишь меня?

— Да, — ответила наконец Джессика.

— И не верь тому, что он сказал: не все мужчины такие, как он, поверь мне! Твой отец не такой, мой брат и я тоже не такие. Согласна?

— Да. Согласна…

Вильям снова улыбнулся. У них получилось. Но в следующее мгновение они услышали, что девочка горестно зарыдала. Исступленно.

— Так лучше, — пробормотал Рафаэль. — Надо, чтобы это вышло наружу…

* * *

— Ты веришь в Бога, голубка моя?

Сегодня завтрак принес папочка. Джессика посмотрела на кусок хлеба с ломтиком сыра, но не прикоснулась к нему. Этот хлеб резал он, трогал его.

Мысль о том, что он брал его в руки, вызывала у нее тошноту.

— Отвечай на мой вопрос, — велел Патрик, закидывая ногу на ногу. — Ты веришь в Бога?

— Да, мсье.

— Ты ходишь в церковь по воскресеньям?

— Нет, мсье.

— И ты все еще продолжаешь верить в Бога после того, как оказалась здесь?

— Да…

Она в нерешительности, он почуял это в ее голосе.

— Если Он существует, можешь мне объяснить, почему Он не помешал мне тебя похитить?

— Не знаю.

— Ты все еще веришь, что Он защитит тебя от меня?

— Не знаю.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе ответ?

Теперь она уставилась на свои ноги. Грязные.

— Бог не защитит тебя от меня. Потому что Его нет.

Рука Джессики сжалась на перекладине, к которой она была прикована.

— Никто тебя не защитит. Я выбрал тебя из миллиона девочек твоего возраста. Я тебя захотел, и я тебя получил. И никто не помешал мне в этом. Так же, как никто не помешает тому, что будет дальше… — Он посмотрел на ее дрожащие губы; на его лице появилась улыбка, которая не сулила ничего хорошего. — А теперь ешь.

— Я не голодна.

— Ешь сейчас же. Я не хочу, чтобы ты отощала. Ты будешь не такой соблазнительной.

Джессика закрыла рот рукой. Ее почти пустой желудок только что передернуло.

— Я не хочу есть! — рассердилась она.

Она ждала пощечины, как всякий раз, когда позволяла себе повысить голос. Но он не шевельнулся.

Пока нет.

— Ты считаешь, что можешь говорить со мной в таком тоне? — пригрозил он. — Да кем ты себя возомнила?

Она не ответила, только закрыла глаза.

Когда он стал снимать наручники, она закричала. Она вопила, проклиная свою судьбу.

Вопила что было сил, чтобы там, за стеной, они ее услышали. Чтобы они разделили ее муки, чтобы она была не единственной, кому больно и страшно.

Он стащил ее с кровати, она оказалась в сидячей позе на полу.

Папочка стоял перед ней, руки на бедрах. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом.

«Ты должна ему позволить, иначе он сделает тебе еще хуже».

Я больше не хочу этого, Рафаэль. Пусть он меня убьет. Пусть это закончится.

— Ты хочешь поиграть? Отлично, это мне нравится! — бросил Патрик. — Я вижу, ты не усвоила последний урок; хорошо, повторим главные правила вместе!

Папочка сделал вид, что разгневан, в то время как он чувствовал себя счастливейшим из людей. Чем больше она сопротивлялась, тем острее было его удовольствие.

Он схватил ее поперек тела и бросил на кровать Орели. Одной рукой он удерживал ее за запястья и одновременно блокировал ноги своими.

Она испуганно смотрела на него, пытаясь воззвать к его разуму:

— Пожалуйста, мсье!

Он порылся в кармане своих вельветовых брюк и достал оттуда маленький швейцарский нож. Зубами открыл клинок.

— Перестаньте! — закричала девочка.

Слишком поздно.

Он уже был в трансе.

Рафаэль вскочил. Он попытался освободиться, будто это было возможно, когда на запястьях стальные наручники. Он даже попробовал вырвать кольцо, вмурованное в стену.

С рыком раненого зверя он метался словно одержимый. Вильям обескураженно смотрел на него. Он так плечо себе вывихнет.

— Перестань, Раф! — сказал он с полными слез глазами. — Перестань, ты себе руку оторвешь.

Рафаэль не мог остановиться. Он больше не мог сидеть на полу, как собака, в то время как этот сумасшедший терзал девочку.

И он продолжал биться. С такой силой, что в какой-то момент Вильяму показалось, что он сможет вырвать кольцо из стены.

Что произойдет чудо.

Но все же Рафаэль упал совершенно без сил, побежденный.

Лезвие прочертило следы геометрической формы с внутренней стороны ее левого бедра. Папочка нашел, что это красиво.

Он слизал кровь, которая сочилась из многочисленных ранок, чтобы лучше рассмотреть свой шедевр.

Джессика больше не кричала. Она плакала, она дрожала, она умоляла.

Папочка убрал нож, но не отпустил жертву. Джессика видела в его глазах, что это еще не все. Что это далеко не закончилось…

Он коснулся ее рта губами, спустился к горлу. К ее горлу, которое страшно сжалось, затрудняя доступ воздуха.

Затем он задрал ее рубаху, обнажил живот. И вдруг укусил ее до крови.

Перед тем как потерять сознание, Джессика почувствовала, что он пожирает ее.

* * *

Сандра страшно проголодалась, она заехала на стоянку. Но на пороге гриль-кафе она вдруг застыла в нерешительности. Вдали от своего обычного маршрута, за пределами привычной территории она почувствовала себя растерянной.

Папочка не водил ее по ресторанам; они никогда не выбирались из своего логова.

Забегаловка была переполнена, она сделала шаг назад. С ужасным ощущением, что все взгляды одновременно обратились на нее. Будто они знали, кто она такая. Что она сделала.

Будто все ее ошибки и ее вина́ красными буквами были напечатаны у нее на лбу.

Она устремилась прочь, потом все же зашла в магазинчик на заправке, купила салат в пластиковом контейнере, сэндвич и бутылку минеральной воды. И поскорее укрылась в машине, припарковав ее как можно дальше от толпы.

Увидев на пассажирском сиденье свой мобильный, она вдруг испытала желание позвонить Патрику.

В действительности это было вовсе не желание.

Это была обязанность.

Но он не ответил. Ни по домашнему, ни по сотовому. Сандра спросила себя, где он, чем занят. Пытает братьев? Или, может быть, Джессику?

Всей душой Сандра надеялась, что он сейчас терзает Джессику.

* * *

Когда папочка вошел в их камеру, братья одновременно повернули к нему голову.

Рафаэль открыл рот, чтобы обрушиться на него с оскорблениями, но слова застряли у него в горле. Остолбенев, он смотрел на лицо этого человека.

Кровь повсюду. На лице и вокруг рта.

Как у зверя, который только что насладился своей добычей.

— Что ты с ней сделал, кусок дерьма? — пробормотал грабитель.

Папочка подошел и улыбнулся. На зубах тоже была кровь. Как обычно, он сел на корточки лицом к пленникам:

— Я проголодался. А эта маленькая сучка хороша на вкус… — Он разжал кулак. — Хочешь попробовать, Чемпион?

Вильям вытаращил глаза, его мозг отказывался верить.

Маленький кусочек мяса в его ладони, это же не могло быть…

— А ты, Вилли, ты же все время голоден, хочешь попробовать? Хочешь знать, какова на вкус наша милая маленькая Джессика?

Это настолько ошеломило братьев, что они не отреагировали. Совсем. Пока Вильям не отвернулся и его не вырвало на пол рядом с матрасом.

— Бедный малыш! — ухмыльнулся Патрик, глядя на него с удрученным видом.

Рафаэль, собрав последние силы, использовал момент, чтобы рвануться вперед и обрушить на папочку сильнейший удар головой.

Палач упал как подкошенный, растянулся на спине. Рафаэль попытался его достать, но помешали наручники. Патрик, оглушенный, уязвимый, все же остался вне досягаемости.

Рафаэль изо всех сил старался дотянуться до его тела, пытаясь зацепить его ногами. Но папочка, осознав наконец, что оказался на полу, отреагировал и вырвался, забравшись чуть ли не на окно.

Там он медленно пришел в себя. На этот раз он был перепачкан собственной кровью. И собственными слезами.

Рафаэль только что разбил ему нос.

— Сволочь! — выкрикнул грабитель. — Дерись с мужчиной ради разнообразия!

Патрик все еще прятал лицо в руках. И когда поднял голову, он посмотрел на Рафаэля сверлящим взглядом.

— Ты заплатишь за это… Очень дорого.

— Ну, давай! — попробовал спровоцировать его Рафаэль. — Отцепи меня — и я раскрою твою мерзкую рожу!

Папочка попытался выпрямиться, ему пришлось хвататься за стену, чтобы не упасть.

Он скрылся в ванной комнате, братья слышали, как он смывает кровь с лица.

Он появился через несколько минут:

— Ты пожалеешь об этом, я тебе гарантирую…

— Иди сюда! — приказал Рафаэль. — Иди сюда, я с тобой посчитаюсь!

Патрик в спешке вышел из комнаты, дверь в коридоре скрипнула, потом хлопнула.

Он вернулся в дом.

Рафаэль упал на матрас. Ярость, которую он не смог полностью выплеснуть, заставила его дрожать с головы до ног, потекла по его щекам.

— Ты был силен, брат, — негромко и восхищенно произнес Вильям.

Вилли, 22 года

Он едет с самого утра.

Он уезжает из Марселя, надолго.

Может быть, навсегда, но об этом он пока не думал.

Это, пожалуй, было бы слишком страшно.

Он собрал все свои вещи. В конечном итоге все уместилось в паре чемоданов да большом матросском вещмешке. Потому что он взял только самое необходимое, бросив все остальное.

Прежде чем покинуть родной город, он заехал на кладбище. Проведать мать, которая присоединилась к Энтони в прошлом месяце.

«Гольф» глотает километры, Вильям не снимает ноги с педали газа.

Он в машине один: Матильда отказалась поехать с ним. Они сдали ключи от квартиры, и она вернулась к родителям. Он не может на нее злиться, хотя у него и была безумная надежда, что она бросит все ради него.

Вильям один в машине.

Он плачет всю дорогу.

Потому что он только что потерял свою первую любовь. И учебу тоже.

Потому что он бросил все, чтобы присоединиться к Рафаэлю. Того три месяца назад перевели в Клерво, после того как приговорили к пятнадцати годам.

Клерво. Одна из самых страшных тюрем страны. Одна из самых строгих.

Вильям снял студию в Труа, в ближайшем к тюрьме городе.

Он едет с деньгами, которыми снабдил его Пьер. Порядочная сумма, с ней можно продержаться какое-то время. Найти работу в городе, в котором он никого не знает. В котором нет ничего общего с тем местом, где он родился и вырос.

Но здесь он сможет видеться с Рафаэлем каждую неделю.

Так что он должен быть здесь.

Рафаэль еще даже не знает, что его брат только что бросил все, чтобы быть рядом с ним. В противном случае он его отговорил бы.

Когда он все поймет, он, конечно, будет в ярости. И что?

Слишком поздно сдавать назад.

Рафаэль будет зол. И счастлив тоже, нет никаких сомнений. Но он никогда об этом не скажет.

Ему предстоит отсидеть еще как минимум шесть лет, потому что он только что отмотал четыре года в марсельской тюрьме Бометт.

А шесть лет без Рафаэля — этого Вильям даже представить себе не может.

Сегодня вечером он будет в Труа, в своей новой квартире.

Сегодня вечером он окончательно скажет «прощай» той жизни, которую он едва начал строить.

Глава 56

К тому моменту, как Сандра добралась до указанного места, уже давно наступила ночь.

Сандра насколько сумела поправила прическу, глядя в зеркало заднего вида, не решаясь выйти из машины. Глубоко дыша, она попыталась успокоиться.

Я проехала столько километров не для того, чтобы отказаться.

Впрочем, это не вопрос расстояния. И даже не вопрос денег. У нее нет выбора, она должна выполнить миссию, которую поручил ей дядя.

И, страшно нервничая, она наконец вышла из машины и направилась к белым воротам.

На почтовом ящике она увидела фамилию, ту самую: «Лефевр».

Она позвонила в дверь, стараясь хоть чуточку расслабиться. Всего-то надо сказать, что она приехала от Рафаэля, и все будет хорошо.

Но никто не ответил.

Она посмотрела на часы: уже без пяти девять вечера. Поднявшись на носки, она попыталась разглядеть, не горит ли свет в глубине большой виллы.

Очевидно, здесь никто не жил. Чувство тревоги усилилось, почти овладело ею.

А если братья Оржон посмеялись над Патриком? Нет. Они никогда не пошли бы на такое, в их-то положении…

Она вернулась в машину и позвонила дяде, который снял трубку на втором гудке.

— Папочка, это я.

— Ты на месте?

— Да. Но здесь никого нет… Мне надо подождать?

Патрик некоторое время раздумывал и в конце концов ответил:

— Мы не можем знать, когда он возвращается домой. Этот тип, видимо, из тех, кто ведет ночной образ жизни! Так что отправляйся в отель, а завтра утром вернешься.

— Хорошо, — согласилась Сандра. — Ты прав. Я вернусь завтра утром… А ты?

— Что — я?

— Что ты сегодня делал? Я звонила тебе около полудня, но…

— Я был с Джессикой.

Сандра с облегчением улыбнулась.

— Теперь отдохни, моя сладкая.

— Спокойной ночи, папочка.

Она отключилась, ей стало спокойнее, теперь она знала, что делать. Ее успокаивало, что он все решил за нее, как это было всегда. Она поехала в сторону центра города, где ее ждала комната в гостинице. Может быть, у нее получится выспаться с легким сердцем.

Если только они не последовали за ней.

* * *

— Как ты думаешь, что он будет делать? — прошептал Вильям.

Он явно перепугался до смерти.

— Я думаю, он разобьет мне башку, — ответил Рафаэль не слишком уверенно.

Он понял, как действует этот псих. И очень опасался того, что не он станет его мишенью. С папочки станется заставить страдать Вильяма, чтобы отомстить за оскорбление? Или, того хуже, он может опять взяться за малышку Джессику?

В любом случае не время терзаться. Даже если он подчинится любым его капризам, этот садист все равно их замучит, одного за другим.

Просто потому, что ему это нравится, вот и все. Потому что для него это единственный способ существования.

— Думаешь, Сандра уехала? — снова спросил Вильям тихим голосом.

— Да, мне так кажется, — вздохнул его брат.

— И что теперь?

— Не знаю, посмотрим.

До них доносились стоны Джессики в соседней комнате.

— Ей пришлось выдержать настоящую пытку. Бедная малышка! — прошептал Вильям.

— Мы ничего не можем сделать, — грубовато напомнил Рафаэль. — Во всяком случае, сейчас.

Нет, они ничего не могли сделать. Только слышать стоны, которые действовали им на нервы, как игра на расстроенной скрипке.

Неподвижность становилась нестерпимой, Вильям встал. Усталость в каждом движении… Ему было холодно, он был опустошен, измучен голодом и жаждой. У них оставалось полбутылки воды на двоих. Так что приходилось экономить.

Молодой человек размял ноги, свободную руку, мышцы шеи. Прежде чем снова упасть на свой матрас и погрузиться в безмолвное созерцание противоположной стены.

— Ты, наверное, с ума сходил, когда был в тюряге… Не знаю, как ты смог выдержать.

* * *

Он пришел перевязать ее раны.

Не говоря ни слова.

Он даже заставил ее принять болеутоляющее.

Она не сопротивлялась — в ужасе от мысли, что он может опять взяться за свое.

Что он может сотворить что-то еще более страшное.

Она вправду решила, что он сожрет ее заживо, кусочек за кусочком.

Боль немного успокоилась, но страх никуда не делся. Она никогда не поверила бы, что он способен на такие ужасы.

Все, что она видела в его глазах, превосходило всякое понимание. Вспышки жестокого наслаждения, нечто вроде варварского исступления. Что-то, чего он не контролировал.

Закончив с ее ранами, он ушел. На это понадобилось около часа.

Теперь она смела надеяться, что сегодня ночью он не вернется. Что он уже получил свою дозу.

И все же страх не отпускал ее. И когда в коридоре снова раздались шаги, кровь застыла у нее в жилах.

Она вся превратилась в страх. Ничего больше.

Но он открыл дверь не в ее комнату.

И Джессика снова смогла дышать. И надеяться, что он выплеснет всю свою ненависть на братьев.

До последней капли.

Он стоял под окном. Неподвижно, напротив своих пленников. Вильям изо всех сил старался скрыть свой страх. У Рафаэля это отлично получалось под пристальным взглядом папочки. У того появился синяк под правым глазом; яркая отметина на носу предвещала изрядную гематому. Очки держались благодаря куску скотча.

Рафаэль здорово попортил ему физиономию. И даже несмотря на неминуемые репрессии, он не жалел об этом.

Патрик все еще не вымолвил ни слова. Никаких угроз. Он просто наблюдал.

Вильям начал дергаться, ему никак не удавалось держать нервы под контролем. Он спрашивал себя, что в сумке, которую этот псих принес с собой. А еще о том, что у него в голове.

Он спрашивал себя, кто станет целью сегодня вечером, может быть, он? Он станет козлом отпущения. Но надеялся, что это будет его брат. Потому что Рафаэль был крепче, он способен вынести то, что сам Вильям вытерпеть не сможет.

Мгновение спустя он начал проклинать себя за то, что желал брату такого. Похоже, эти застенки превращали его в дикое животное.

Вдруг папочкин голос заставил его подскочить на месте:

— Я жду, Чемпион.

— Могу я узнать, чего ты ждешь? — огрызнулся грабитель с завидным спокойствием.

— Ясно чего — твоих извинений.

Рафаэль позволил себе улыбку. Ни на секунду не задумавшись о том, что гораздо мудрее было покориться.

— Долго же тебе придется ждать, скотина…

— Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Так что я советую тебе принести мне самые глубокие извинения. И может быть, ты избежишь моего гнева.

Улыбка Рафаэля по-прежнему выглядела издевательски.

— Я не боюсь твоего гнева. Ты жалкий трус. Если бы я не был прикован, ты бы валялся у меня в ногах. Ты считаешь себя сильным, но тебе просто повезло. Очень повезло. Но везение всегда заканчивается тем, что…

Папочка сделал пару шагов вперед, стараясь держаться на расстоянии.

— Ты не просто будешь извиняться, ты будешь меня умолять, — сказал он.

Он достал из сумки, стоящей у его ног, пару перчаток из толстой резины и надел их. Затем появилась бутылка из белого пластика.

— Ты знаешь, что в этой бутылке, сынок?

Вильям кивнул. Паническая дрожь пробежала по его юношескому лицу.

— Я бы сказал, что там кислота, — вдруг опередил его Рафаэль.

— В точку, Эйнштейн! Если точнее, серная кислота.

Папочка поставил бутыль на подоконник и вышел из комнаты. Тут Рафаэль понял, что его самые жуткие страхи сбываются.

Всего через пару минут он вернулся с Джессикой.

Она так изменилась за эти несколько дней… Страдания ожесточили ее лицо, под глазами появились круги, кожа стала серой.

Она постарела.

Папочка завел ее в комнату, остановив напротив братьев.

— Что в этой бутылке, голубка моя?

— Не знаю, мсье…

— Серная кислота. Ты знаешь, что это?

Она посмотрела на него с ужасом.

— Видимо, да! — с издевкой воскликнул мучитель.

Он с крайними предосторожностями отвинтил крышку, конечно же стараясь, чтобы брызги не попали ему на лицо.

— Раздевайся, — скомандовал он.

Джессика попятилась, обхватила руками тело.

— Не дури, Рафаэль! — захрипел Вильям.

— Это не поможет. Что бы я ни сделал, этот маньяк сначала замучит ее, потом нас. У него только на это и стоит, ты еще не понял?

Патрик, который собирался сорвать с Джессики одежду, вдруг остановился. И бросил на Рафаэля взгляд, такой же едкий, как содержимое бутыли.

Грабитель продолжал свою мысль, делая вид, что обращается к брату:

— Он импотент и извращенец. Он не может вести себя как мужчина. Скорее всего, мать его кастрировала, а папаша слинял, когда увидел, какого ублюдка он породил!

Лицо Патрика медленно окаменело. Кажется, что каждое слово пронзало его броню, словно копье.

— Это вор и убийца! — добавил Рафаэль, сплюнув на пол. — Мерзкий выродок, брат… человеческое отребье! Он способен лишь мучить девочку да лупить свою жену. Впрочем, она ему даже не жена! Потому что ни одна девчонка ни разу в жизни на него не взглянула, так что ему пришлось кинуться на собственную племянницу… Неудивительно, с такой гнусной харей! На его месте я бы даже не думал: пустил бы себе пулю в башку, и все дела!

Папочка наконец отвернулся от Джессики и взял бутыль с кислотой.

— И ты думаешь, что я стану стелиться перед этой мразью? — продолжил Рафаэль с кривой ухмылкой. — Ты в самом деле считаешь, что я прогнусь перед этим дерьмом? — Рафаэль повернулся к Патрику, который только что встал перед ним. Его рука дрожала от ярости. Тут улыбка грабителя стала еще шире, он начал подниматься, в то время как Джессика и Вильям не смели даже дышать. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя быть мужчиной, папочка? — продолжал провоцировать Рафаэль. — Ты хочешь, чтобы я показал тебе, как это? Спроси у Сандры, она расскажет тебе, какой я мужчина. Она не сможет забыть… Каждую ночь, пока тебя здесь не было.

У него едва хватило времени, чтобы закрыть лицо рукой. Папочка плеснул на него кислотой с криками, в которых уже не было ничего человеческого.

Рафаэлю удалось его оттолкнуть, Патрик потерял равновесие, выронил бутылку, которая упала на пол. И тут Рафаэля настигла боль, ударила наотмашь; он сложился пополам и свалился вдоль стены. Папочка принялся бить его ногами в бешеной ярости.

Вильям сделал знак Джессике, оцепеневшей в глубине комнаты. И несмотря на свой страх, она незаметно скользнула к двери, а затем бросилась бежать по коридору.

Патрик наконец остановился, чтобы всецело насладиться зрелищем. Рафаэлю выпала самая страшная пытка. Кислота разъедала его кожу и плоть. Словно он заживо горел на костре.

Но мучений одного человека было недостаточно, и Патрик обернулся к Вильяму, чтобы получить удовольствие от его боли и слез.

Ему хватило пары секунд, чтобы понять, что Джессики уже нет в комнате. Вильям бросился ему под ноги в тот момент, когда палач устремился к выходу, и тот рухнул. Юноша постарался задержать его насколько мог, хватаясь свободной рукой за штаны, за щиколотки.

— Пусти меня, гаденыш!

Папочке все-таки удалось вырваться, и он кинулся в коридор.

Тогда Вильям взял бутылку с водой, подобрался к брату. Он осторожно вылил холодную жидкость на ожоги, попытался обнять его. Но Рафаэль не хотел, чтобы к нему прикасались. Его трясло, он дрожал, из глаз катились слезы. Он стонал, потому что у него больше не было сил кричать.

— Она спасена, Раф… У тебя получилось, брат.

Глава 57

Ночь стояла холодная.

Ее легкие разрывались.

Она бежала до потери сознания и ухватилась за дерево, чтобы отдышаться. Колющая боль в боку резала ей живот, ее била дрожь.

Через полминуты Джессика снова пустилась в путь. Она не знала, куда шла, не видела, куда ставила ноги.

Голые босые ноги, уже ободранные и исцарапанные.

И все же она бежала, все дальше углубляясь в лес. Горячие слезы таяли на ее ледяных щеках, она не переставала думать о Рафаэле. О том, что он сделал, чтобы спасти ее. О его сожженной коже и душераздирающих криках.

О его жертве.

Которая не должна стать напрасной.

Она пробегала мимо зарослей ежевики, и вдруг ей показалось, что кто-то схватил ее. Она закричала как безумная, нанося удары в пустоту.

Ее крики разносились в ночи, совершенно безмолвной.

Наконец ей удалось выпутаться из колючих ветвей, разорвав хлопковую рубаху, и она снова побежала.

Забыть о колотье в боку, о том, что легким не хватает воздуха. Найти выход, снова увидеть свет за пределами этого ада.

Мама, папа, я иду! Мне удалось сбежать!

Снова бегом.

Через пятьдесят метров она упала. Едва дыша, попыталась подняться после жесткого приземления, ее зашатало, она согнулась вдвое, ее вырвало.

Она больше не могла бежать. И просто пошла. Или, скорее, побрела посреди забытой богом глуши. Уже ничего не соображая от усталости и страха, она петляла между деревьями, пока не упала снова.

На этот раз ей не удалось встать. Мышцы были словно парализованы.

Несколько минут. Всего пару минут, чтобы отдохнуть, хоть немного восстановить силы.

Ну, Джесси, вставай! Подъем, надо привести помощь, чтобы спасти Вильяма и Рафаэля! Это твой единственный шанс!

Лежа на сырой земле, она почувствовала, что ее сердце понемногу успокаивается. Не хватало еще, чтобы оно разорвалось.

Наконец через пять минут она снова встала на ноги. И, сама в это не веря, снова побежала.

Ее глаза едва привыкли к сумраку. К ночному туману, который буквально душил ее со всех сторон.

Еще через пять минут она заметила что-то между деревьями и инстинктивно остановилась.

Нечто неподвижное.

— Куда ты так бежишь, голубка моя?

Глава 58

Когда Вильям увидел, что монстр вернулся с Джессикой в когтях, его охватило отчаяние.

Все оказалось бесполезным.

— Простите! — простонала девочка.

Невозможно было понять, к кому она обращалась — к Патрику или к Рафаэлю.

Папочка был весь на нервах: хотя он снова взял ситуацию под контроль, девчонка все же чуть не сбежала.

— Смотри! — заорал он. — Я поймал ее в два счета! Зря ты старался, кретин!

Рафаэль все еще дрожал в объятиях брата. Мог ли он вообще слышать голос своего мучителя?

— Дайте ему воды! — крикнул Вильям. — Не бросайте его так!

— Ты думаешь, что я хоть пальцем пошевелю ради этой сволочи? — возразил папочка; его голос снова обрел самодовольное спокойствие. — Да пусть сдохнет. Правда, на это уйдет время, можешь мне поверить…

— Если поможешь мне с ним, я расскажу тебе, как толкнуть драгоценности! — вдруг выкрикнул Вильям.

— Тебе хочется того же, что отведал твой братец?.. Тогда не морочь мне голову! — пригрозил Патрик. — Ты ни черта не знаешь!

— Конечно, я знаю имя барыги, ты как думаешь? Но ты его не получишь, если не поможешь моему брату. Ни хрена не получишь! Ты понял?

Папочка пристально посмотрел в глаза Вильяма, и тот выдержал его взгляд.

Выражение его лица стало почти таким же жестким, как у брата.

— Ну как, нужны тебе эти бабки?

— Если твой братец будет сотрудничать, я дам ему чем обработать ожоги. Так что, когда он будет готов к переговорам, дай мне знать. Потому что ты не знаешь ничего.

Он схватил Джессику за руку и потащил в ее клетку. Дверь хлопнула; Вильям погладил брата по нетронутому лбу.

Кислота попала на кисть, на предплечье, на тело, на правый висок… Вильям разорвал на нем рубашку, чтобы не тревожить раны. Но у них больше не было воды, никакого способа облегчить его страдания.

— Держись, Раф, — прошептал он брату на ухо. — Держись, брат. Мы скоро выйдем отсюда, ты это знаешь. Так что надо держаться. Согласен?

Рафаэль сжал руку брата:

— Я никогда не выйду отсюда, Вилли. Я даже ночь не переживу…

— Не говори так! — приказал его брат, вытирая слезы. — Не говори так, прошу тебя!

* * *

Папочка пинком открыл дверь и швырнул Джессику в комнату.

Новое падение. Куда более жесткое, чем предыдущие. Потому что на этот раз — она это знала — ей больше никогда не выбраться из этой гнусной камеры. Она кончит, как Орели, ее тоже зароют в этом зловещем лесу.

Она с трудом поднялась, попятилась к своей кровати.

Папочка скрестил руки на груди. Он смотрел на нее с такой ненавистью, что она решила, что настал ее последний час.

— То есть ты хочешь бросить меня?

— Я хочу вернуться домой, мсье!

— Ты еще не поняла? Твой дом теперь здесь!

— Нет!

Она взорвалась рыданиями, села на свою продавленную кровать.

— Видимо, тебе нужно снова объяснить правила…

Чем ближе он подходил, тем меньше сил у нее оставалось.

Он схватил ее за плечи, заставил встать. Он сдавил ее лицо руками, она напряглась, но даже не подумала сопротивляться. Она готова была сдаться.

— Ты хочешь сбежать?

— Нет, мсье. Я больше не буду. Клянусь вам!

— Ты хочешь вернуться домой?

— Зд… Здесь мой… д… дом.

— Кто здесь командует?

— Вы.

— Ты знаешь, что мне нравится?

— Да.

— Да — кто?

— Да — мсье.

— Тогда давай заслужи прощение.

Он отпустил ее лицо, она упала на колени и завела руки за спину.

* * *

Сандра стояла у окна. Тут не было пруда, бескрайнего леса и тумана.

Только парковка, дорога, офисное здание. Асфальт и бетон.

Шум и жизнь.

Она надеялась насладиться отсутствием привычных вещей. Но тем не менее ей их не хватало.

Рядом с ее внедорожником припарковался автомобиль, из него вышел мужчина. Высокий, каштановые волосы, в темном костюме. Это напомнило ей первый раз, когда она увидела Рафаэля у своего кабинета.

Ей показалось, что это он приближается к входу в гостиницу. Что он сейчас придет к ней. И скажет ей, что она свободна, что они могут уехать вместе.

Мужчина остановился у двери, закурил сигарету. Как это делал Рафаэль.

Он принес ей беду? Или стал ее шансом?

Единственным шансом…

Мужчина вошел в отель, Сандра задернула шторы. Она растянулась на большой кровати, даже не потрудившись откинуть покрывало.

Она снова оказалась в когтях вины. Как она могла желать, пусть даже на секунду, чтобы Рафаэль освободил ее? Как она посмела подумать о том, чтобы предать своего собственного отца?

Она ударила себя кулаком в грудь, зарылась лицом в подушку.

Я плохая. Плохая и безумная. Такая же спятившая, как моя бедная мать!

Без него я ничто. А теперь я мечтаю о том, чтобы сбежать от него.

А ведь это убьет его.

Угрызения совести были так сильны, что она схватила мобильный телефон и набрала номер Патрика.

Она, конечно, разбудит его, но это не важно.

Он ответил почти сразу, она улыбнулась:

— Папочка, это я.

— Чего ты хочешь?

— Ничего… Просто хотела услышать твой голос. Пожелать тебе спокойной ночи… Ты спал?

— Нет, я только что пришел.

— А… Ты… Ты был с ней?

— Да. Я чертовски славно провел время с этой зажигалочкой, можешь мне поверить!

Сандра закрыла глаза, начала теребить рукой подушку.

— Вот и хорошо, — наконец проговорила она.

— Но перед этим я занялся твоим дружком.

В животе запульсировал комок боли.

— Он мне не дружок! — защищаясь, возразила молодая женщина.

— Правда?.. Тем лучше, потому что я не уверен, что ты его узнаешь, когда вернешься.

Сандра выпрямилась в своей постели. Ей стало трудно дышать.

— Он был такой грязный, так что мне пришлось заставить его принять душ, — продолжал папочка коварным тоном.

— Душ?

— Душ с серной кислотой. Ему понравилось, поверь мне! Он визжал как свинья, как резаный! Он умолял меня, ползал, валялся у меня в ногах. Полное ничтожество… Жаль, что ты это пропустила!

Она не ответила, совершенно ошеломленная.

— Ты все еще здесь, моя сладкая?

— Да.

— Не могу дождаться, когда ты вернешься.

— Я тоже, — заверила она.

— Теперь ты должна поспать. Уже поздно, а завтра тебе предстоит долгая дорога.

— Да, конечно, — пробормотала Сандра.

— Сладких снов, моя дорогая.

Он отключился, Сандра еще долго сидела в потрясении на краю кровати. Она чувствовала, как по ее щекам беззвучно текли слезы.

Я говорила тебе, что лучше уехать, пока не слишком поздно. Почему ты меня не послушал?

В сотнях километров от нее Патрик удобно устроился перед мониторами.

Ты ничего не потеряешь, если подождешь, моя дорогая.

«Спроси у Сандры, она расскажет тебе, какой я мужчина. Она не сможет забыть… Каждую ночь, пока тебя здесь не было».

Ты и представить не можешь, как мне не терпится, чтобы ты вернулась, дорогая!

Ты обманывала меня с этим ничтожеством? Ты посмела мне изменить? Запачкать меня, обмануть?

Ты хочешь быть с ним? Ну что же, будет подано.

Папочка займется тобой.

Можешь не сомневаться.

Вилли, 26 лет

Вильям углубляется в лес.

Местность выглядит пустынной.

Отлично.

Он достает из своего рюкзака бутылочку пива и утоляет жажду. Он ставит пустую бутылку на камень и отходит назад.

С детской улыбкой он сжимает рукоятку «беретты», которую он только что купил.

Автоматический пистолет, калибр сорок пять.

Оружие убийцы в руках молодого кладовщика, который собирает поддоны в супермаркете в Труа.

Здесь невозможно найти нормальную работу, даже с дипломом в кармане и знанием двух иностранных языков.

Вильям попробовал все. От ресторана быстрого питания до большой торговой сети, не миновав рабочей спецовки на стройке и на дороге.

Четыре года каторжного труда с тех пор, как он решил отказаться от помощи Пьера.

К счастью, у него есть еще уроки английского и итальянского, которые он дает местным подросткам, чтобы свести концы с концами.

Он поправляет мишень и нажимает на спусковой крючок. Грохот просто адский.

Изумительно адский.

Бутылка разлетается на куски. Точно в яблочко.

Стоит сказать, что Вилли тренировался почти целый год в стрелковом клубе, прежде чем купить пистолет.

Конечно из-под полы.

Двухмесячная зарплата, не так уж дорого для такого ствола.

Совершенно чистого, незасвеченного.

Вильям достаточно наигрался в лакеев с работодателями-тиранами.

С Вильяма довольно этих поддонов с минеральной водой, с газом и без. Тонн банок пива. Центнеров порошкового пюре и пропаренного риса.

Хватит горбатиться.

Быть неудачником.

Единственное преимущество такого положения в том, что девушки обращают на него внимание не из-за его банковского счета или «ауди» последней модели.

Но ни одна из них по сей день не смогла заменить Матильду…

Эти четыре года убедили его в том, что честность, по всей видимости, не единственный путь в жизни.

Четыре года, в течение которых он наконец начал понимать, зачем Рафаэль так рискует.

Да, у юного Вилли другие планы.

Гены берут свое.

Он Оржон, в конце концов. А братья Оржон не работают в супермаркетах.

Так что он должен быть готов.

Готов к новой жизни.

Готов к тому моменту, как Рафаэль выйдет из тюрьмы. Через два-три года.

Готов пойти с ним на первое же дело, которое он уже, без сомнения, обдумывает.

Это будет мастерский налет, несомненно.

Который их объединит.

Сделает их богатыми.

И наконец — свободными.

Пятница, 14 ноября

Глава 597:30

Сандра спустилась к стойке отеля, чтобы оплатить счет. Наличными, как велел папочка.

Сотрудник отеля, молодой человек пронырливого вида, довольно ловко попытался к ней подкатить. Сандра ответила на его намеки раздраженной улыбкой и поспешила на парковку, с удивлением встретив ледяной ветер.

Было еще довольно рано, но ей никак нельзя разминуться с человеком, к которому она приехала. Даже если не в его стиле ходить на работу каждое утро, лучше все-таки быть осторожной.

Есть риск, что ей придется вытащить его из постели, но тем хуже для него.

Она бросила свою сумку в багажник «ниссана» и вдруг заметила, что правое заднее колесо полностью спущено.

— Вот черт! Этого не может быть…

Видимо, оно лопнуло накануне, по дороге, и камера постепенно сдувалась всю ночь.

Вот незадача.

Она посмотрела на часы, пытаясь найти решение.

В конце концов она вернулась к стойке гостиницы. Раз уж этот тип попал под ее чары, стоит этим воспользоваться.

— Извините, мсье…

— Мадам?

— На моей машине спустило колесо.

— Какая неприятность!

— А я и без того опаздываю. Вы можете помочь мне поменять колесо? — с надеждой спросила она.

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением. Нет сомнений: ее шарма тут было недостаточно. Тогда Сандра достала купюру в пятьдесят евро из конверта, которым снабдил ее папочка, и положила ее перед клерком:

— Столько же, когда замените колесо.

Выражение лица этого типа мгновенно смягчилось.

— Я не могу помочь вам немедленно, я должен быть на посту, пока не придет мой сменщик… Через полчаса вас устроит?

— Хорошо, у меня тут встреча, я пойду пешком и вернусь примерно через час, — сказала Сандра, передавая ему ключи от машины. — Спасибо.

Судя по вчерашней неудачной попытке, вилла Лефевра находилась примерно в четверти часа пешком от отеля. Сандра немедленно отправилась в путь, подхлестываемая весьма прохладным мистралем.

Двадцать минут спустя она снова оказалась перед большими белыми воротами. Сандра позвонила, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Этим утром было по-настоящему холодно. Но небо выглядело удивительно синим.

Почти вопреки ее воле оно напомнило ей глаза Рафаэля.

В любом случае она не могла перестать думать о нем. Настоящее проклятие.

Она позвонила еще раз, и наконец ей ответил мужской голос:

— Да?

Он был явно недоволен, это слышалось в его тоне.

— Здравствуйте, я мадам Тюйе, я пришла от Рафаэля.

— Что?

— Я от Рафаэля! — повторила Сандра громче. — Мой муж вас предупреждал…

— Подождите, я сейчас, — после недолгого молчания произнес мужчина.

Прием оказался не из самых сердечных, но Сандра вздохнула с облегчением. Она сможет вернуться домой и привезти дяде то, чего он ждет.

Он будет доволен и не станет на нее сердиться.

Ворота открылись, появился мужчина. Невысокий, но крепкий, около пятидесяти, седые растрепанные волосы. В футболке, шортах и шлепанцах, несмотря на адский холод.

Ну точно, она его разбудила. И он, наверное, не в духе. Тем более что тут дело было не в том, что кто-то поставил машину поперек проезда… Или нет.

— Здравствуйте, — сказала она, выдавливая улыбку. — Вы мсье Пьер Лефевр?

— Да, это я. Я ничего не понял из того, что вы мне сказали… Зачем вы пришли?

— Я Сандра. От Рафаэля.

— Какого Рафаэля? — с нетерпением спросил тип.

— От Рафаэля Оржона.

Мужчина удивленно посмотрел на нее. Затем снова спросил:

— Вы пришли от Рафаэля Оржона?

— Да… И от его брата, Вильяма. Рафаэль звонил вам несколько дней назад, чтобы предупредить. На самом деле должен был приехать мой муж, но он не смог… Я за деньгами.

И вдруг мсье Лефевр улыбнулся:

— Входите.

Сандра снова смогла спокойно дышать. В какой-то момент ей показалось, что он захлопнет дверь у нее перед носом. Они прошли через сад, поднялись по каменной лестнице и наконец попали в дом.

— Простите меня, я, наверное, вас разбудила. Но я приехала издалека и…

— Все в порядке, мадам… Мадам? Извините, я не расслышал, как вас зовут?

— Зовите меня Сандра.

— Хорошо, садитесь, Сандра, — предложил мужчина, показав ей на диван в столовой.

Она сняла пальто, положила его на диван.

— Я ненадолго, — предупредила она. — У меня впереди долгий путь.

Тип устроился в кресле напротив нее и продолжил рассматривать ее с любопытством.

— Итак, как поживает наш дорогой Рафаэль?

Ожоги третьей степени, множество переломов, ослеп на один глаз и связан, как дикий зверь.

— Все хорошо, — уверила Сандра.

— А Вильям?

— Он понемногу оправляется от ран.

— Конечно… А где они?

— У меня.

— У вас? Ну конечно! — добавил мужчина с живостью.

— Вы… вы можете передать мне деньги, если не возражаете?

Он подался вперед, не сводя с нее взгляда несколько бесконечных секунд. Сандра все больше нервничала. От этого типа ей было очень не по себе.

— Рафаэль послал вас сюда, чтобы забрать деньги?

— Ну да… Он нам все объяснил. Что вы храните деньги, которые он здесь спрятал… Вы же в курсе, не так ли?

— Конечно я в курсе…

— Вы в самом деле друг Рафаэля?

— Его самый старый друг! — подтвердил мужчина с широкой улыбкой. — Но если он обратился ко мне, это значит, что он действительно оказался в полном дерьме!

Сандра положила руку на свое пальто. У нее вдруг появилось сильное желание убраться отсюда. С деньгами или без них.

— Пожалуй, я вас оставлю, — сказал она, поднимаясь. — Думаю, что…

— Вы останетесь здесь! — приказал мужчина властным тоном.

Она направилась к двери, но он преградил ей дорогу:

— Куда вы собрались, Сандра?

Молодой женщине стало трудно дышать. Мужчина произвел на нее впечатление.

— Я должна вернуться домой.

— Вы никуда не поедете. — Внезапно он схватил ее за руку, силой втащил в гостиную и заставил снова сесть на диван. — Вы знаете, кто я?

— Друг Рафаэля. Это все, что я знаю! — выкрикнула Сандра.

— Позвольте представиться, дорогая мадам: комиссар Пьер Лефевр, региональный начальник уголовной полиции. Думаю, у вас найдется, что мне рассказать…

* * *

Ночь длилась бесконечно. Вильям не спал, наблюдая за братом, состояние которого оставляло желать лучшего.

Ему явно становилось все хуже, временами он начинал бредить.

Вдруг голос Джессики немного поддержал его.

— Как вы там, Рафаэль? — спросила она.

— Не слишком хорошо, — ответил Вильям.

— Он… он не умрет, да?

— О нет, малышка, — заверил Вильям. — Не волнуйся, он крепкий как скала! А ты как?

— Все нормально. Я… Мне так жаль. Наверное, я вас разочаровала.

— Что ты такое говоришь! Ты сделала все, что могла, я это знаю.

Шаги в коридоре вынудили их замолчать.

Патрик открыл камеру Джессики, не предвещая ничего хорошего.

— Я слышал, как ты разговаривала, — объявил он с порога.

Она опустила голову.

— О чем ты говорила?

— Я… я спрашивала, как себя чувствует Рафаэль, — промямлила Джессика.

— Он немного подпекся! — злорадно заявил папочка. — Теперь он будет не таким соблазнительным, как раньше, тебе не кажется?

— Конечно, мсье.

Патрик положил сэндвич и бутылку воды на кровать, затем снял с нее наручник.

— Нет, правда, голубка моя, ты знаешь, кто такой Рафаэль?

Она посмотрела на него непонимающим взглядом.

— Ты знаешь, чем он занимается?

— Да. Он ветеринар.

Папочка разразился смехом и уселся на кровать Орели.

— Ветеринар? Это он тебе сказал?

— Да.

— Чушь собачья!

Джессика нахмурилась.

— Этот грязный тип — вор, моя дорогая. Грабитель банков и ювелирных магазинов, который вышел из тюрьмы в прошлом году! Удивлена, не так ли?.. И братец его такой же. Они оба преступники, которых разыскивает полиция.

Джессика явно была в шоке. Поражена. Но через секунду она дала отпор:

— Ну и что? Вы тоже преступник!

Она тотчас же пожалела о своих словах. Сможет ли она когда-нибудь себя контролировать?

Улыбка папочки стала шире. Дрессировка была не закончена, и это ему очень нравилось.

— Верно, голубка моя. Я тоже преступник. Знаешь, сколько убийств на моей совести?

Джессика, пожалуй, предпочла бы не знать. Но ему явно доставляло радость делиться с ней своими зловещими достижениями.

— Тринадцать.

Ее била дрожь, она закусила губу.

— А цифра тринадцать, говорят, приносит несчастье. Так что надо поскорее довести мой список до четырнадцати. Но ты не будешь следующей, можешь быть спокойна. Следующим станет один из этих тупиц, которые разлагаются в соседней комнате. — Он коснулся ее обнаженной руки; она снова содрогнулась. — Вчера вечером было так хорошо. Но мне нужно будет научить тебя другим вещам… Мы перейдем на новую ступень.

— Я хочу научиться, — прошептала Джессика, глядя на него покорным, по ее мнению, взглядом.

Который выражал бесконечное отвращение.

— Ты само совершенство, — заключил папочка. — А пока не хочешь принять душ?

— Хорошо, мсье.

— Я провожу тебя, голубка моя.

* * *

Через час папочка вошел в соседнюю камеру. Ни сэндвичей, ни бутылки с водой.

Он пришел ради удовольствия.

Вильям посмотрел на него враждебным взглядом.

— Ну что, сынок, как там сегодня наш ковбой из плохого вестерна?

Юноша не затруднил себя ответом. Он продолжал, отчасти машинально, гладить волосы брата.

— Не так уж страшно, я бы сказал! — не унимался Патрик. — Предупреди меня, когда он совсем спечется!

Не оскорблять его. Не провоцировать.

Надо испробовать все, чтобы получить от него помощь.

— Он сказал мне имя барыги, — напомнил Вильям. — Того, который заказал ограбление.

— Неужели? Я тебя слушаю…

— Сначала позаботьтесь о нем. Дайте ему воды и лекарства.

— Если он хочет спастись, он должен сам исповедоваться, сын мой! — изрек папочка, начертив в воздухе крест.

— Он не может говорить! — выкрикнул Вильям.

— Как это печально… Мне будет так не хватать наших с ним бесед, ты просто не можешь себе представить!

— Если ты хочешь получить свои деньги, придется его подлечить! — заупрямился молодой человек.

Папочка присел на корточки со своей вечной сатанинской улыбкой:

— Сынок, да ты бредишь! Сандра привезет мои бабки сегодня вечером. Двести тысяч евро мне вполне хватит. Сдав мне эту информацию, ты поставил на кон все, мой мальчик. А теперь тебе нечем крыть. У тебя больше ничего нет. Только твои глаза — можешь поплакать.

— Я предлагаю гораздо больше чем двести тысяч! — рассвирепел Вильям.

— Не интересует, Вилли. Сожалею! Я предпочитаю понаблюдать, как подыхает твой брат. Это дороже всего золота мира.

* * *

Комиссар надел джинсы, футболку поло, обулся.

Сандра сидела без движения, у батареи, к которой он ее приковал.

«Не годится, чтобы вы ушли, не попрощавшись, дорогая мадам! Я так хочу услышать вашу историю…»

Затем он исчез на кухне на несколько минут и вернулся с чашкой кофе.

Он удобно устроился на диване лицом к своей пленнице.

— Хорошо, а теперь облегчите свою совесть, — предложил он.

— Вы не имеете права держать меня здесь! — воскликнула Сандра.

— Я не собираюсь держать вас здесь, можете быть уверены. Мы вместе поедем в комиссариат, как только вы мне скажете то, что я хочу знать.

— Я никуда не поеду, и мне нечего вам сказать.

Комиссар спокойно попивал свой кофе.

— Рафаэль у вас, стало быть?

В голове молодой женщины царил страшный хаос. Трупы, зарытые в поместье, Джессика, Рафаэль, Вильям, украденные драгоценности!..

Она решила молчать. Не произносить больше ни слова начиная с этой секунды.

Полицейский взял ее сумку, вытряхнул все содержимое на обеденный стол. Там не нашлось ничего особенного: связка ключей, бумажник, кошелек… Он открыл бумажник и удивился:

— У вас нет документов?

Сандра недоумевала не меньше, чем он. Где ее удостоверение личности, водительские права, документы на машину, чековая книжка, кредитная карта?..

Тут она поняла, что только Патрик мог вытащить документы из сумки перед ее отъездом. А раз уж она пользовалась только наличными, то могла и не заметить, что документов нет.

Значит, он что-то заподозрил, учуяв шестым чувством западню, расставленную братьями.

Но остерегся говорить с ней об этом.

Конечно, чтобы не пугать ее.

— Я задал вам вопрос, — напомнил комиссар.

Она по-прежнему отказывалась раскрывать рот. Тогда он вернулся на диван и допил кофе.

— Рафаэль не случайно послал вас сюда, — пустился он в рассуждения, словно обращаясь к самому себе. — Если он дал вам мой адрес, значит он хочет, чтобы я его нашел… А для такого, как он, навести полицию на свой след… Надо иметь вескую причину. Впрочем, судя по вашим словам, ко мне должен был приехать ваш муж. Не вы.

Сандра едва заметно кивнула, совершенно растерянная.

Она только что упала в ров со львами. Нет никакого выхода.

— Почему Рафаэль отправил вас сюда, мадам? Почему он хочет, чтобы я его нашел? По логике он, видимо, оказался в опасной ситуации, куда хуже тюрьмы. И это… это чертовски странно!

Столкнувшись с молчанием собеседницы, полицейский начал проявлять нетерпение:

— Очень хорошо… Я вижу, вы решили усугубить свое положение, Сандра. Не переживайте, я разберусь и без вас!

Он снова изучил содержимое сумки, тщетно ища подсказку, которая помогла бы ему идентифицировать эту женщину. Если бы только он мог расслышать ее имя! Если бы жестокий мистраль не заглушил ее голос в домофоне…

Он надеялся найти ключ от машины, чтобы установить владельца по базе. Но единственные ключи, похоже, были от дома или квартиры.

— Вы пришли пешком или как?

Пленница по-прежнему молчала, он решил поднажать. Он взял ее за плечи и довольно грубо встряхнул:

— Я советую вам выложить карты на стол! Потому что вы уже в дерьме и, если вы мне не поможете, я с огромным удовольствием вас в нем утоплю! Вам ясно?

Сандра выдержала его взгляд. И все, что он смог прочесть в глубине ее глаз, его удивило. И даже впечатлило.

Она не заговорит так просто. И не такое видала.

Будет сопротивляться до последнего.

— Прежде чем оказаться здесь, чтобы спокойно закончить карьеру, я был в тридцать шестом… Шеф БББ. Вы знаете, что это?

Он говорил со стеной.

Но у всех стен, даже у самых толстых, есть слабое место. Его только нужно найти и ударить по нему как следует.

Тогда рухнет все здание.

— БББ — это бригада по борьбе с бандитизмом. Бывшее подразделение по борьбе с организованной преступностью, если вам так больше нравится… Так что я умею проводить допросы!

Она была несколько потрясена. Но скорее ситуацией, в которой оказалась, нежели словами суперполицейского.

— Это я арестовал Оржона несколько лет назад. Но стоило ему выйти из тюрьмы, как он снова взялся за старое! Сегодня его разыскивают не просто за вооруженное нападение… Он в розыске за убийства! Так что, если вы, мадам, не хотите, чтобы вас обвинили в пособничестве, вам стоит начать сотрудничать.

Он порылся в карманах ее пальто, нашел там сотовый телефон. Он улыбнулся, уверенный, что только что напал на след.

Но как только он нажал клавишу, аппарат потребовал ввести ПИН-код. Клавиатура была заблокирована.

Он снова подошел к Сандре, наклонился к ней:

— Игра только началась… Надеюсь, у вас крепкие нервы.

Сандра закрыла глаза.

Положение было безнадежно.

* * *

Рафаэль сжал руку брата, который так и держал его в объятиях всю ночь.

— Вилли…

— Да?

— Ты знаешь, что нас ждет?

— Да, я знаю.

— Если бы только поехала не Сандра, — прошептал Рафаэль, задыхаясь.

— Ты не мог предугадать. Все могло получиться… Твой план был очень хитер, ты знаешь!

Рафаэль заплакал, Вильям почувствовал, что его сердце разлетается на куски.

— Не плачь, брат мой… Не плачь, прошу тебя.

— Я так хотел уберечь тебя от тюрьмы, Вилли… Я так хотел, чтобы это больше не повторилось!

— А теперь успокойся. Эта сволочь может нас услышать.

Они все время старались говорить чуть слышно.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе все так же больно?

— Это… это ад, — прошептал Рафаэль. — Адское пламя.

— Тебе надо держаться! — взмолился Вильям. — Не бросай меня, Раф! Я о тебе позабочусь. Мы выйдем отсюда, вот увидишь…

* * *

Папочка снова и снова смотрел на часы. Уже десять, и никаких новостей от Сандры.

Может быть, этот Лефевр держит деньги в другом месте и ему пришлось везти Сандру к тайнику за пределами города?

Психуя, Патрик решил сам все узнать и набрал номер мобильного телефона своей племянницы.

После четвертого гудка он нажал на кнопку голосовой почты:

— Это я — папочка. Скажи мне, где ты, прошу. Я жду вестей. И держи этот чертов телефон под рукой, о’кей?

Он в ярости дал отбой и принялся ходить по столовой взад и вперед, чтобы успокоиться.

— Но что она творит, что за бардак! Почему она не перезванивает?!

Он вернулся к мониторам, попытался успокоиться, наблюдая за пленниками. Вильям беспомощно присутствовал при агонии своего брата. Джессика раскачивалась из стороны в сторону, яростно грызя ногти.

Его могли успокоить только страдания, которые он причинял собственными руками. Только так удавалось стереть его муки.

Так было всегда.

* * *

Телефон зазвонил, и комиссар Лефевр устремился к нему. Он подождал, пока соединение не переключилось на автоответчик, затем нажал на кнопку меню.

Наконец он нашел список контактов.

Пусто.

Он просмотрел входящие и исходящие звонки: тот номер, с которого только что звонили, оказался скрыт. Другого не было.

— Дерьмо!

Он повернулся к Сандре, на губах которой появилась легкая улыбка.

— Я бы на вашем месте не ухмылялся! — пригрозил полицейский.

— Он гораздо умнее вас! — бросила она.

Удивленный звуком ее голоса, он подошел ближе:

— Кто гораздо умнее меня?

Телефон оповестил о сообщении, комиссар в спешке набрал номер голосовой почты и включил громкую связь.

Из динамика раздался ледяной голос: «Это я — папочка. Скажи мне, где ты, прошу. Я жду вестей. И держи этот чертов телефон под рукой, о’кей?»

Полицейский сунул телефон Сандре под нос:

— Я уже знаю, что у вас есть отец. И он, кажется, не очень доволен…

Она все еще молчала, но он сделал вывод, что звук этого голоса доставлял ей беспокойство. Может быть, это и было то самое слабое место?

— Раз уж вы отказываетесь мне помочь, попробуем другой способ.

Он достал из ящика стола свой служебный пистолет. Затем надел куртку и освободил ее.

— Куда это мы? — задохнулась Сандра.

— В комиссариат. Я должен сделать все по правилам.

— Я не хочу туда идти!

— Не думаю, что у вас есть выбор, — ухмыльнулся комиссар. — Не стоило будить меня в выходной. Так себе идея…

— Я не скажу ни слова, — прохрипела Сандра.

Он схватил ее за руку и силком потащил к двери:

— Ну, это мы еще посмотрим…

Глава 60

На колокольне церкви Мермезана только что пробило одиннадцать часов.

От Сандры все еще не было никаких вестей.

Патрик почувствовал нарастающую тревогу. Это с ним происходило не часто. С тех пор, как он научился все контролировать.

Он волновался все сильнее, нервно бродя по дому.

Он все-таки решил позвонить еще раз. И снова попал на автоответчик после четвертого гудка.

— Что ты творишь, Сандра? Почему ты не перезваниваешь, черт подери?

Он сделал короткую паузу, решил сменить тон. Пожалуй, пугать ее — не лучший выход.

— Я волнуюсь, ты же знаешь… Надеюсь, все в порядке… Перезвони мне, дорогая, хорошо?

Он на секунду замер за своим столом. Пытаясь рассмотреть все возможные сценарии.

Телефон не разрядился, и сигнал в порядке. Иначе он сразу попал бы на автоответчик. Стало быть, она не хотела или не могла ответить.

Дорожная авария? У нее украли сумочку? Происки этого Пьера Лефевра?

И самое худшее: Сандра решила исчезнуть с деньгами?

Он попытался успокоиться и сделал глубокий вдох, еще и еще.

Сандра никогда не натворит ничего подобного. Она слишком во мне нуждается.

Слишком меня боится.

* * *

И вот комиссар снова в деле. И не важно, что это за охота.

Засучить рукава — и вперед. Это вызвало волнующие воспоминания. Расследования, допросы, слежка, облавы.

Охота на человека. Адреналин.

Лефевр кружил вокруг нее. Старый трюк, чтобы выбить подозреваемого из колеи.

Сандра сидела на стуле. Она все еще была в наручниках, смирно держала руки на коленях.

И смотрела на свою обувь.

Им с ней не справиться.

Кроме Лефевра, в комнате находились еще двое полицейских — лейтенант и капитан. Они оба никак не ожидали напасть на след братьев Оржон именно сегодня. Как, впрочем, и в любой другой день.

Но Сандра по-прежнему не произнесла ни слова, и им до сих пор не удалось установить ее личность. Так что надежда на арест клана Оржонов пока оставалась призрачной.

Сандра на минутку повернула голову к окну, словно ища поддержки в ослепительной синеве неба.

Ей объявили о том, что она задержана по подозрению в соучастии в вооруженном ограблении. Им нужно было найти повод для обращения к прокурору Республики по поводу официального допроса. На том основании, что среди налетчиков с Вандомской площади была женщина.

Если бы они знали, что ее закопали заживо, думала Сандра. Что она уже стала добычей червей…

Но нет, они не должны были об этом знать.

Сандра все еще не понимала, как выпутаться из этой западни.

Что сделал бы папочка?

Ее мозг работал на полную мощность, на предельных скоростях. Она чувствовала себя как насекомое, пойманное в стакан, которое отчаянно пытается выбраться, но без конца натыкается на стеклянную стенку.

Комиссар попросил своих ищеек обойти все отели Обани с фотографией таинственной незнакомки. Вдруг кто-нибудь ее опознает. Если, по ее словам, она проделала долгий путь, возможно, она где-то оставила свой багаж…

Она, конечно, могла спокойно переночевать в Марселе и сесть на автобус, чтобы вернуться к себе.

Лефевр написал на бумаге разные фамилии, но никак не мог вспомнить ту, которую она назвала ему в домофон.

Ройе? Тюлье? Лекюйе? Рулье?

Другие полицейские занимались тем, что искали по всей стране совпадения с этими фамилиями в сочетании с именем Сандра.

Лефевр не собирался упускать ни единого шанса.

Наконец он остановил этот беспорядочный вихрь и снова обратился к подозреваемой:

— Если вы будете с нами сотрудничать, суд примет это во внимание. Подумайте хорошенько…

Никакой реакции. Даже бровью не повела.

— Мы можем позвонить кому-то из ваших близких. У вас есть на это право… Дайте нам только номер телефона и имя.

Она, естественно, не ответила. Тогда Лефевр посмотрел ей прямо в лицо, ближе некуда.

— Может быть, — проговорил он, — вы хотите, чтобы мы предупредили Рафаэля Оржона?

Тут она нервно сцепила руки. Лефевр воспринял это как начало. Знак, пусть даже незначительный, некоторого затруднения. И он продолжил:

— Или, может быть, вашего отца? Он звонил уже дважды. Видимо, он очень волнуется… — Комиссар снова сел за стол и обменялся усталым взглядом со своими подчиненными. — Вы желаете вызвать адвоката? — не унимался он. — Если у вас нет своего, мы можем вам его предоставить… Что скажете?

Сандра едва не сказала «да». Но в любом случае она ничего не сможет рассказать даже адвокату.

Она приговорена к молчанию.

Навеки?

Нет.

Надо молчать все сорок восемь часов под арестом. Затем они, конечно, ее отпустят. За что ее удерживать? За то, что она приехала к полицейскому, заявив, что ее послал грабитель банков?

Сандра подняла голову и позволила себе улыбнуться Лефевру:

— Мне не нужен адвокат, потому что меня не в чем упрекнуть.

Лейтенант замер над клавиатурой своего ноутбука.

— Так эта дама все же умеет говорить! — воскликнул капитан.

Сандра повернула голову налево, чтобы размять затекшие мышцы шеи.

На стене висела большая доска из пробки, где были приколоты разные документы и множество фотографий.

Она заметила их, как только вошла, но не рассмотрела внимательно. Теперь, приглядевшись, она вдруг столкнулась нос к носу с Джессикой. Рядом с ней — Орели.

И Рафаэль — на расстоянии тридцати сантиметров.

Возможно, самые разыскиваемые лица в стране.

Удар попал в самую точку. Сандра содрогнулась с головы до пят. И это не ускользнуло от комиссара.

— Это фото Рафаэля так на вас подействовало?

Она снова опустила голову.

Смотри на свои туфли, шлюха!

— Он и правда фотогеничен! — усмехнулся комиссар. — Но если он послал вас ко мне, так это потому, что вы не его нынешняя подружка. Это, скорее, означает, что он не слишком вас любит!

Правая нога Сандры начала нервно трястись вопреки ее воле.

— Это значит, что он хочет очень сильно вам навредить, — настаивал Лефевр. — Но почему Рафаэль Оржон желает вам зла, мадемуазель?

Сандре хотелось заплакать. Ее губы задрожали, она попыталась держать себя в руках.

— Позволим вам немного подумать, — вдруг предложил комиссар. — Так у вас будет возможность представить, что это значит — оказаться за решеткой… Вот увидите, вам там понравится!

Капитан, высокий, немного нескладный тип, взял ее за руку, она попыталась уклониться резким движением. Он подошел, чтобы схватить ее снова, она смерила его взглядом.

— Не прикасайтесь ко мне! — приказала она ледяным тоном.

Полицейский поднял руки с легкой улыбкой в уголке рта:

— Не беспокойтесь, мадам! Камеры находятся в подвале, я пропущу вас вперед…

* * *

— Звони своему приятелю, — приказал Патрик, протягивая телефон Рафаэлю.

Бандит по-прежнему лежал на своем засаленном матрасе. Он почти не шевелился со вчерашнего вечера.

Потому что каждое движение причиняло ему нестерпимую боль.

Даже если он не двигался, боль все равно была адская. Неостановимая.

— Спросишь у него, отдал ли он деньги Сандре, — продолжал Патрик.

Рафаэлю удалось изобразить кривую улыбку.

— Что, папочка, от нее нет новостей? И ты уже зассал…

— Заткнись! Звони.

— У меня слишком пересохло горло, чтобы разговаривать с кем бы то ни было, — возразил Рафаэль, закрывая глаза. — Дай мне воды, а там посмотрим…

Папочка замер на секунду, пытаясь вновь обрести свое знаменитое хладнокровие.

— На твоем месте я бы не играл в эти игры, — предупредил он. — У меня есть еще бутылка серной кислоты в сарае.

— Серьезно?.. Я уже в таком состоянии, что мне особо нечего бояться.

— Я вылью ее на Джессику, не на тебя.

— Да? Я бы удивился. Ты не хочешь слишком уродовать эту малышку. Ты пока еще не натрахался вдоволь. Я не прав?

Лицо Патрика напряглось.

— Может, и так… Спасибо за совет. Тогда достанется твоему брату.

— Он справится со всем, с чем справляюсь я, — парировал Рафаэль.

Вильям, выпрямившись как палка, кивком подтвердил его слова. Пусть даже внутри у него все похолодело от ужаса.

— Если тебе надо, чтобы я позвонил своему приятелю, и надо, чтобы он узнал мой голос, притащи мне попить. Еще я хочу что-нибудь, чтобы успокоить боль. Или я не стану никому звонить.

— О’кей, Чемпион. Я принесу все, что ты хочешь. Но не пытайся играть со мной. Иначе гарантирую: тебе придется разговаривать с собственной матушкой.

Патрик вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Он не знает, что делать, — прошептал Рафаэль.

— Но надо смотреть в оба, — вставил Вильям. — Этот гад на все способен!

— Спасибо, я в курсе…

Рафаэль застонал. Даже говорить для него было сплошной мукой.

— Тебе так же больно?

— Сам-то как думаешь?

Вильям забился в угол, немного отодвинувшись от головы раненого брата.

Он справится со всем, с чем справляюсь я.

* * *

В качестве завтрака Сандра получила сэндвич с ветчиной и небольшую бутылку воды.

Как Джессика.

— Сожалею, дорогая незнакомка, но микроволновка сломалась, — с издевкой сказал лейтенант.

В застекленной камере воняло затхлостью и потом.

Вид сэндвича вызвал у нее тошноту.

— Вы проведете всю жизнь в камере вроде этой — вот что вас ждет! — пообещал комиссар.

Сандра в это не поверила.

Она постучала кулаком по плексигласовой перегородке, и перед ней мгновенно появился человек в форме.

— Я хочу поговорить с комиссаром Лефевром, — заявила она.

— Я ему сообщу.

Полицейский ушел, Сандра принялась ходить кругами по своей клетке.

Только бы не совершить ошибки!

Да что он там делает, этот чертов легавый?

Она села на скамью, осознав, что он заставит ее ждать…

* * *

Рафаэль выпил пол-литра воды одним духом.

Он передал бутылку Вильяму, который сделал то же самое.

— А лекарства?

— Сначала позвони. — Папочка продемонстрировал ему коробку.

— Нет, давай сейчас.

Патрик улыбнулся и сунул упаковку аспирина в карман штанов.

— Как хочешь, Чемпион, — вздохнул он. — Это же тебе больно, не мне… В любом случае Сандра скоро вернется.

— Ну, раз ты так думаешь…

— Ты там не возбухай, — предупредил Патрик. — А то сейчас услышишь, как верещит твоя подружка.

— У меня нет подружек, — возразил грабитель. — Я знаю, как ты орудуешь: позвоню я или нет — ее судьба решена. Тебе не нужен предлог, чтобы мучить людей. Так что я не собираюсь облегчать тебе жизнь.

Папочка положил аспирин на подоконник, прямо напротив Рафаэля:

— Подумай, Эйнштейн. Выбор за тобой. Если передумаешь, зови. Я буду поблизости.

Дверь снова хлопнула, открылась соседняя.

Не прошло и минуты, как Джессика начала кричать.

Рафаэль стиснул зубы.

Как долго он еще сможет продержаться в этой схватке?

* * *

— Что вам угодно? — осведомился Лефевр, открывая дверь камеры.

— Я все-таки хочу, чтобы вы кое-кого предупредили.

Комиссар кивнул:

— Кого?

— Моего дядю.

Он достал блокнот и ручку из кармана куртки и приготовился записывать.

— Его данные, прошу вас.

Сандра не могла решиться.

Спасти ему жизнь, еще раз.

Это означало приговорить Рафаэля и его брата. И Джессику. Странная боль сжала ее сердце.

Никогда не предавай меня. Слышишь, никогда!

Да, она слышала. Этот голос, от которого не сбежать. Будто он прямо сейчас тянул цепь, обмотанную вокруг ее горла много лет назад. И теперь она медленно душит ее.

— Итак? — Комиссар начал терять терпение.

— Патрик Лесаж.

— Его номер телефона?

— У него нет стационарного. Номер мобильного ноль шесть одиннадцать…

Лефевр посмотрел на нее:

— Я вас слушаю!

— Подождите…

Сандра сосредоточилась, вспоминая номер второго телефона, который папочка все время держал при себе. По его настоянию ей пришлось выучить этот номер наизусть.

Неотслеживаемый мобильный, как тот, что он дал ей с собой.

— Ноль шесть одиннадцать одиннадцать ноль один двенадцать.

— Вы, кажется, не слишком уверены, — отметил Лефевр.

— Да, это он, теперь я уверена.

Полицейский записал номер.

— Я распоряжусь, чтобы его предупредили о вашем аресте.

Сандра и не думала его благодарить, он закрыл дверь и исчез в глубине коридора.

Она вернулась на скамью, внезапно лишившись всякой энергии.

По крайней мере, он поймет, в чем дело. И наведет порядок.

Рафаэль умрет.

Женщина уже оплакивала его.

* * *

Она звала его на помощь. Ее голос становился все слабее.

И Рафаэль кивнул. Вильям только этого и ждал.

— Хватит, мы позвоним!.. — заорал он. — Прекрати это, ублюдок!

Крики наконец прекратились. Теперь послышались стоны. Одна дверь захлопнулась, другая открылась.

— Вы со мной разговариваете? — спросил папочка беззаботным тоном.

— Хрен с тобой! — сплюнул Вильям. — Будет тебе твой чертов звонок!

— Будь со мной повежливее, хорошо, сынок?

Вильям хотел бы ему ответить. Но в глазах этого типа было что-то наводящее ужас… Полное отсутствие сострадания.

Довольный тем, что все снова оказалось под его контролем, Патрик протянул Рафаэлю телефон. Преступник отказался его брать.

— Аспирин, — сказал он просто.

— Ну же, Чемпион, не держи меня за болвана, прошу тебя.

— Я не хочу, чтобы ты и дальше мучил малышку. Так что я сделаю твой гребаный звонок. Но сначала дай мне таблетки… Потому что… Я не знаю… сколько еще выдержу…

— Ладно, — вздохнул Патрик.

Он исчез в ванной и через несколько секунд вернулся со стаканом воды, где он растворил шипучую таблетку.

Рафаэль совершенно потерял способность управлять свободной рукой, так что Вильям помог ему принять лекарство.

Он же набрал номер телефона и передал трубку Рафаэлю.

— Привет, Пьер. Это я.

— Привет, Раф… Что у тебя с голосом? Ты болен?

— Я не в лучшей форме… Но не парься, ничего серьезного. Скажи-ка мне, какая-нибудь телка приезжала за деньгами?

— Телка?

— Ага… Сандра. Это жена друга, который должен был приехать.

— Никого не было, сынок. Я жду уже три дня, не выхожу из дому!

— Она должна была приехать сегодня утром…

— Ну что же, она не приехала. Мне еще подождать?

— Да. Она должна подскочить сегодня…

— Хорошо, я буду на месте.

— Спасибо, Пьеро.

Вильям протянул телефон Патрику. Который снова погрузился в молчание.

— Никогда не надо верить бабам, — бросил ему Рафаэль. — Ты разве не знал об этом, в твоем-то возрасте, папочка?

Глава 61

Они уже начали искать всех Патриков Лесажей во Франции и в заморских департаментах.

Но это довольно распространенная фамилия.

— Ну что, я звоню? — спросил капитан.

— Я сам, — ответил Лефевр. — Я единственный, кому знаком голос Оржона. Кто знает, что там…

Он набрал номер, включил громкую связь. На втором гудке трубку взял мужчина:

— Да?

— Я бы хотел поговорить с Патриком Лесажем, пожалуйста.

Последовало короткое молчание.

— Это я, — ответил наконец мужчина.

— Вы Патрик Лесаж?

— Да, это я. Что вы хотели?

— Я комиссар Пьер Лефевр, уголовная полиция. Я звоню по просьбе вашей племянницы, Сандры. Чтобы сообщить вам, что она в наших краях, в Марселе. Она задержана.

Комиссар ждал реакции собеседника, чтобы задать свой первый вопрос.

Но он не успел — мужчина повесил трубку.

— Вот дерьмо! — вышел из себя полицейский. — Мне это совсем не нравится!

— Это Оржон? — спросил капитан.

— Нет, но я не понимаю, почему этот тип так быстро отключился… Он даже не захотел узнать, почему она у нас!

— Может, потому, что он уже знает? — предположил капитан.

Лефевр снова набрал номер и сразу попал на автоответчик. Безличное, заранее записанное сообщение предложило ему оставить свои координаты. Он в ярости оборвал соединение.

— Я ничего не понимаю в этой истории, — пробурчал комиссар. — Рафаэль Оржон, самый разыскиваемый преступник в стране, посылает девицу в мои лапы. На мой домашний адрес… Она не знает, что приехала к полицейскому. Она считает, что я друг Рафаэля и у меня спрятаны деньги после одного из налетов…

Капитан Морель внимательно слушал.

— Посылая ко мне эту девицу, он посылает мне сообщение. Это значит, что он хочет, чтобы я его нашел. И если он хочет, чтобы я его нашел, значит он в дерьме.

— Или же хочет над вами посмеяться! — сказал капитан.

— Нет… Этот тип — законник.

Морель непонимающе взглянул на него.

— Старая школа, — пояснил комиссар. — Нет, Рафаэль хочет, чтобы я ему помог. Не будем забывать, что при нем еще целый мешок побрякушек, которые стоят несколько миллионов евро.

— Он перестраховывается, — допустил Морель.

— Может быть.

Три удара в дверь прервали их размышления. В комнату в спешке влетел лейтенант, не дожидаясь позволения войти.

— Мы установили ее личность! — гордо объявил он.

— Говори, — приказал комиссар.

— Сандра Тюйе, проживает в Мермезане.

— Где это?

— В Эндре.

Улыбка облегчения смягчила выражение лица Лефевра.

— Откуда информация?

— Она останавливалась в одной гостинице, в Обани, «Солнечные врата», под вымышленным именем… Но ее, безусловно, опознал служащий сервиса. Он сказал, что ее тачка до сих пор стоит на парковке гостиницы. У него даже есть ключи от машины, потому что ему пришлось менять на ней колесо сегодня утром.

— Вот почему она пришла пешком, — пробормотал комиссар.

— Так что мы сверились с регистрационной картотекой и нашли ее имя и адрес. А в «Желтых страницах» еще и профессию: Сандра Тюйе, ветеринар в Мермезане.

— Ветеринар? — удивился комиссар. — А есть сведения, с кем она живет?

— Пока ищем.

— Поищите еще, нет ли там Патрика Лесажа или вообще какого-нибудь Патрика поблизости.

— Да, босс.

— В любом случае браво, парни… Морель, приведите-ка ее ко мне, пожалуйста.

* * *

Патрик в оцепенении сидел в столовой, с выключенным телефоном в руке.

Как он мог позволить так легко усыпить свою бдительность? Как он мог угодить в ловушку, расставленную братьями Оржон?

У него хватило ума поискать в Сети, чтобы убедиться, что этот мерзавец Пьер Лефевр действительно существует. Беда только в том, что во Франции полно Пьеров Лефевров. Это, пожалуй, одно из самых распространенных имен в стране.

Братья Оржон хотели заманить его прямо в лапы полиции. Завладеть Сандрой, пока его нет, и смыться вместе с драгоценностями, захватив с собой Джессику.

Вот в чем состоял их план. Гениально, приходится согласиться.

Только вот ему хватило ума послать Сандру вперед. И ей удалось его предупредить, не выдав его имени.

Патрик Лесаж — это вымышленное имя, он иногда его использовал, чтобы проникнуть в окружение своих жертв.

Он отдавал должное благоразумию и хладнокровию своей племянницы. Но не собирался волноваться за нее.

Потому что он один имеет значение.

Рафаэль отлично умел лгать.

Невелика важность. Сандра уже потеряна, попала в лапы врага. Бесполезно тратить время на мысли о том, что с ней могло случиться.

Теперь надо исчезнуть. Но сначала уничтожить все следы. Чтобы запутать полицейское расследование.

Прикончить этих двух лжецов, уничтожить тела. Главное, не убивать их в пристройке, придется тащить трупы несколько сот метров до могилы, которую ему, к счастью, пришло в голову выкопать на днях.

Потом настанет очередь Джессики. Все напрасно… Он даже не успел как следует попользоваться. Взять у нее самое драгоценное, то, что ему больше всего по вкусу.

Патрик достал кольт «дабл игл» с самой верхней полки шкафа, сунул его в карман.

И направился в пристройку.

* * *

От аспирина ему полегчало. Но Рафаэль чувствовал, что силы продолжали таять с каждой минутой. И когда дверь открылась и он увидел в проеме Патрика, то сказал себе, что не сможет выдержать еще одной стычки.

Папочка даже не посмотрел на него, он сел на корточки перед Вильямом:

— Сынок, я хочу попросить тебя об услуге.

Вильям посмотрел на него с удивлением.

— Я тебя освобожу, и ты пойдешь со мной на улицу…

Юношу охватила ледяная дрожь.

— И что мне там делать?

— Ты разбираешься в двигателях?

— Не-а…

— Вряд ли меньше моего! — пошутил Патрик. — Мой фургон не заводится… Если ты мне поможешь, я дам тебе пожрать.

Вильям осознал, что, возможно, ему представился шанс как-то воздействовать на этого психа.

Его последний шанс.

И он кивнул:

— Согласен, я этим займусь.

— Отлично! — обрадовался Патрик, бросая ему ключ от наручников. — Отстегивайся от стены и снова надень их на руки спереди. — Тут он достал из кармана кольт. — Я приглядываю за тобой, так что без глупостей, о’кей?

— О’кей, — кивнул Вильям.

Он повиновался, сковав себе запястья. Патрик спрятал ключ в карман.

— После тебя, сынок.

Вильям повернулся к нему спиной, чтобы выйти, и, когда рукоятка пистолета обрушилась на его затылок, он даже не понял, что произошло. Он свалился на порог без чувств.

Папочка воспользовался этим, чтобы набросить веревку с петлей ему на шею.

— Псов всегда надо держать на поводке.

Он отступил назад, направил ствол пистолета на молодого человека, который медленно приходил в себя.

Звук выстрела едва не разорвал их барабанные перепонки.

Ему вторили крики Вильяма, который только что получил пулю в левую ногу.

— Ах ты, скотина! — вскричал Рафаэль.

— Я должен быть уверен, что он не сможет улизнуть, — бросил Патрик.

У него теперь другое лицо. Он сбросил маску.

Он выглядел таким, каким был на самом деле, во всей своей красе.

Чудовище.

— Вы решили надо мной посмеяться, да? Вы надеялись отправить меня к легавым, а в это время сделать ноги?

Сердце Рафаэля совершило невероятный прыжок в груди. Он понял, что им недолго осталось жить.

Как и то, что он сейчас потеряет брата.

— Сандре удалось дать мне знать, что ее арестовали… Некий комиссар Пьер Лефевр позвонил мне. Это твой друг, Чемпион?

К Рафаэлю частично вернулась надежда. Полицейские узнали, где они, и скоро прискачут сюда со всей своей кавалерией.

— Но она не выдала мою личность, — добавил Патрик. — Они думают, что меня зовут Патрик Лесаж… Красивое имя, вам не кажется?

Им никак не успеть вовремя. Все кончено.

— Я приготовил вам могилу, — объявил Патрик с пугающей улыбкой. — Твой мерзкий братец подохнет первым. А ты сможешь еще немного насладиться!

Вильяму удалось опереться на стену, он зажал рану, пытаясь остановить кровотечение. Будто это еще имело значение.

— Поднимайся, скотина! — скомандовал Патрик.

Юноша не отреагировал, он смотрел на брата.

Они оба знали, что больше никогда не увидятся. Что смотрят друг на друга в последний раз.

— Встать! — заорал папочка.

Он потянул за веревку, Вильям едва не задохнулся и снова оказался на полу.

— Встать или…

Папочка ткнул стволом в сторону Рафаэля. Его брату удалось подняться, опираясь на стену.

Патрик не должен был раскрывать, что ведет Вильяма на бойню. Чтобы вывести из комнаты Рафаэля, придется приложить гораздо больше усилий.

Но он хотел видеть страдание на его лице, в его глазах. И не смог удержаться.

Кроме того, бандит так ослабел, что у него получится с ним совладать.

Если понадобится, потащит его на веревке.

— Теперь вперед! Твоя могила тебя заждалась, младший…

Еще один взгляд на брата. Такой напуганный, такой измученный, что Рафаэль не смог удержаться от крика:

— Вилли!

Молодой человек оказался в коридоре, с кольтом, упертым ему в спину, и психом, который держал его на поводке.

Нога болела так, что он едва не падал в обморок.

А еще голос Рафаэля, который выкрикивал его имя:

— Вилли!

— Пошевеливайся, иначе я продырявлю твоего брата! Ты хочешь, чтобы я всадил ему по пуле в каждую руку? И по одной в каждую ногу?

— Нет…

— Тогда пошевеливайся.

* * *

Они порхают по другую сторону стены из плексигласа. Время от времени бьются об нее, испуская жалобные крики.

Сандра никогда не видела их так близко. Нервно сцепив руки, она наблюдает за их головокружительными движениями.

Вскоре ее взгляд перестает поспевать за ними. Их так много, от них исходит столько упреков, столько гнева…

Существа нашли ее. И на этот раз Сандра знает, что они утащат ее в самое чистилище.

— У меня не было выбора, — прошептала она.

Внезапно их разогнала некая новая фигура.

Это капитан Морель.

Дверь открылась. Сандра попятилась вглубь камеры.

— Идемте! — приказал он. — Комиссар хочет с вами поговорить.

Ему велено привести ее, пусть даже с применением силы.

— Нет! — завопила она. — Я хочу остаться здесь!

— Успокойтесь! Прекратите этот цирк, мадам!

Он схватил ее за руку и выволок из камеры. У нее был такой перепуганный вид, что он решил надеть на нее наручники.

Он довел ее до кабинета на первом этаже, усадил на стул.

Сандра уставилась на лицо Рафаэля — единственное, за что она могла ухватиться в этом урагане.

Перед ней появился Лефевр и сразу же перешел в нападение:

— Кажется, камера действует вам на нервы, мадам Сандра Тюйе…

Она замерла с разинутым ртом, изумленно глядя на него.

— Да, мадам, теперь мы знаем, кто вы. Сандра Тюйе, ветеринар из Мермезана. Вы живете с неким Патриком Тюйе. Полагаю, он ваш муж?

Сандра опустила голову и снова принялась разглядывать свои туфли.

Они грязные.

— Мы сейчас отправимся к вам, Сандра, — продолжал комиссар. — Но может быть, перед этим у вас найдется, что нам сказать? Я даю вам последний шанс на сотрудничество. Выбор за вами.

— Как… как вы меня нашли?

Полицейский улыбнулся ей с некоторой лихостью:

— Вы водите «ниссан-кашкай», государственный номер CP-82-PA. У которого сегодня утром пробило колесо… такое объяснение подойдет?

Он позволил ей осознать свое поражение в гнетущей тишине.

В ее голове теснилось столько всего. Оглушительный хаос, который никак не заканчивался.

Я попробовала все. Я сделала все, что могла, чтобы спасти его.

И вдруг к ней вернулось некое спокойствие. Она медленно подняла голову. Ее лицо теперь не такое жесткое, не такое суровое.

— Меня зовут Сандра Тюйе, мне тридцать пять лет. Моя мать умерла, когда мне было три года. Она бросилась с моста на трассу…

Капитан бросился к клавиатуре ноутбука, комиссар устроился поудобнее в своем кресле.

— Меня взял к себе дядя, Патрик. Он… он мне как отец. Потому что у меня не было отца. Тогда мы жили в Сент-Этьене. Я хорошо училась, у меня всегда были хорошие оценки… Я хотела стать ветеринаром, я всегда хотела стать ветеринаром…

Полицейские озадаченно переглядывались.

Сандра не собиралась переходить к признаниям.

Это была даже не исповедь. Это освобождение.

Ее история.

Дамба, скорее всего, не сдержит натиска.

* * *

Вильям падал уже четыре раза. Но папочка снова и снова заставлял его вставать, с невероятной силой дергая за веревку.

Они оказались на опушке леса, посреди густого тумана. Мелкий дождь каплями стекал по лицу юноши.

— Вперед! — рявкнул папочка. — Ты почти пришел!

Почти пришел.

Почти мертв.

Это вопрос даже не минут. Всего нескольких секунд.

Иначе говоря, конец.

Вильям часто спрашивал себя, что он делал бы на пороге смерти. Особенно когда он решил пойти по стопам старшего брата.

Теперь он это знал.

Это просто страшно.

И больно. Дикая боль под ложечкой.

Такое чувство, будто ты ребенок, оставленный в темноте, зовущий свою мать на помощь.

Он шагал и шагал, подволакивая окровавленную ногу, и вскоре оказался перед собственной могилой, недавно вырытой и накрытой куском синего пластика, который удерживали четыре больших камня по углам.

Обычно, когда люди умирают, они не видят свою могилу. Яму, в которой им предстоит сгнить.

Вильяма потрясло это зрелище. Холодная вода продолжала течь по его щекам, смешиваясь со слезами. Он начал дрожать и ничего не мог с этим сделать.

Его зубы стучали, наручники брякали.

Он слышал, как папочка снял пистолет с предохранителя, взвел курок. Вильям закрыл глаза.

Его ноги подкашивались, но он продолжал бороться, чтобы оставаться на своих двоих. Чтобы умереть как мужчина, как сказал бы его брат.

Его брат.

Умереть, ну да, наверное. Нет, точно умереть.

Но не так.

Вильям резко обернулся и с яростным воплем бросился на Патрика.

Звук выстрела разорвал тишину, с испуганным криком вспорхнула птица.

Пуля пронзила тело Вильяма, но он не остановился. Он налетел на врага со всей силой, они покатились по мокрой земле. Кольт приземлился в метре от них, на ковер гниющих листьев.

Не переставая вопить, Вильям схватил Патрика за горло и принялся бить его головой о землю, не останавливаясь ни на секунду:

— Я прикончу тебя, сволочь! Прикончу тебя!

Патрик бил его кулаками по ребрам, сопротивлялся как дьявол.

Но Вильям был неудержим. Прежде неизвестная ему ярость удесятерила и без того колоссальную силу ненависти. В то время как жизнь уходила из его тела, он забирал жизнь своего палача.

Он обрушился на лицо папочки, ломая ему нос, челюсти, зубы.

И наконец Патрик перестал двигаться и замер, раскинув руки в стороны, в форме креста.

Правой рукой Вильям подобрал большой камень и поднял его обеими руками.

И ударил, еще и еще, много раз. Не переставая кричать.

Затем он упал назад, приземлившись на спину. Растянувшись рядом со своим палачом.

Рядом со своей жертвой.

Голые ветви деревьев танцевали в тумане под порывами ветра.

Он надеялся на синее небо.

Но увидел только серое.

До тех пор, пока совсем не перестал видеть.

* * *

Боль была так сильна, что он надеялся умереть раньше, чем папочка будет иметь удовольствие лично его прикончить.

Прямо здесь, на этом месте.

Если бы это было так просто…

— Рафаэль?

Даже этот голос причинял ему боль.

— Рафаэль? Что происходит?

Она переспросила по меньшей мере раз десять.

Но что он мог ей ответить?

Что они умрут, все трое.

Что Вильям уже наверняка мертв, убит психопатом.

Этот психопат вернется за ним, а потом за ней. Может быть, этот психопат еще изнасилует ее перед смертью. Потеряет еще полчаса, чтобы реализовать свою самую заветную фантазию, — Рафаэль даже не сомневался.

Так что́ он мог ответить этой перепуганной, приговоренной девочке?

Поэтому Рафаэль молчал.

И безмолвно продолжал оплакивать своего брата.

Глава 6214:00

Дивизионный комиссар Лефевр начал понемногу разбираться в этой странной истории. Но он еще многого не знал…

На данный момент ему было известно лишь то, что после ограбления на Вандомской площади Рафаэль, его брат и их сообщники нашли убежище у Сандры и ее дяди. Что этот последний сумел их обезвредить и посадил под замок, чтобы получить деньги в обмен на драгоценности. И что после того, как его план провалился, Вильям предложил ему некую добычу с другого ограбления, которая якобы находилась в Марселе.

Лефевр прекрасно отдавал себе отчет в том, что Рафаэль находится в смертельной опасности. Иначе он никогда не рискнул бы позволить полиции себя обнаружить.

Комиссар был убежден, что старший Оржон из той породы людей, которые выбирают смерть, а не тюрьму, однажды уже попробовав ее на вкус. Но Рафаэль был не один: с ним его младший брат. Конечно, именно для того, чтобы его спасти, Рафаэль и придумал этот блестящий план.

Он, безусловно, надеялся склонить Сандру на свою сторону — или соблазнить ее, в то время как дядя будет под арестом.

А этот знаменитый дядя, очевидно, представлял особую опасность, раз ему удалось совладать с братьями Оржон.

— У вашего дяди было намерение убить Рафаэля и Вильяма? А их сообщники, что с ними?

— Мертвы.

— Мертвы? — недоуменно повторил комиссар.

— Да, мертвы, — подтвердила Сандра. — Рафаэль и Фред подрались, Рафаэль победил…

— А молодая женщина, которая была с ними?

— Кристель? Она тоже мертва.

— Это Рафаэль ее убил?

Сандра не ответила.

Существовала правда, которую ей все еще не удавалось выпустить на свет.

Рассказать о том, что она годами жила с ужаснейшим из чудовищ.

Что она была такой же, она тоже.

Рассказать о том, что дядя лишил ее невинности, когда ей еще не было тринадцати лет. Что он стал единственным мужчиной, с которым она спала.

Рассказать о том, что он сделал ей двух детей, прежде чем хладнокровно задушить их сразу после рождения.

Рассказать о том, что он похитил, изнасиловал и убил тринадцать невинных девочек.

Что она была свидетелем всех этих преступлений. И никогда даже не пыталась ему помешать.

Рассказать о том, что иногда она даже испытывала удовольствие.

Рассказать, что она была больна. Неизлечимо, конечно.

Как признать весь ужас своего существования перед этими незнакомцами?

Ужас царил внутри ее и вокруг.

Комиссар продолжал бомбить ее вопросами.

Но он больше не добьется ни одного ответа.

* * *

Земля исторгала белое дыхание, и это делало окружающее нереальным.

Вильям открыл глаза и увидел пейзаж — вне времени и пространства.

Боль придавила его к земле. Влага, которой сочился ковер из растений, проникала в него, пробирая до костей. Было так холодно, что ему немедленно захотелось начать двигаться, попробовать встать.

Повернув голову, он вдруг увидел разбитую голову Патрика. Он тут же осознал, что его правая рука касается руки покойника. Он резко отстранился, что породило новую волну боли.

— Я убил эту сволочь… Я убил его, Раф!

Рафаэль.

Освободить его.

Джессика.

Спасти ее.

Вильям улыбнулся неизменному небу. Он почувствовал себя героем.

А герои бессмертны.

Он попытался встать. Но как только он напряг мышцы живота, его тело словно пронзило копьем. Ему все же удалось перекатиться на бок, и он начал рыться в карманах трупа в поисках связки ключей. Он снял петлю, которую Патрик набросил ему на шею, и отшвырнул ее в заросли.

Затем, стараясь опираться на свою правую ногу, он наконец встал.

Это был подвиг.

И тут он увидел кровь. На своей грязной одежде, на опавших листьях.

Повсюду.

Его кровь. Она бежала из его ран в животе и ноге.

И вот в его теле снова пара пуль.

Всего четыре. Он уже побил мрачный рекорд Рафаэля. И все еще жив.

Он оперся на ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Все вокруг кружится. Он оказался в центрифуге, которая вращалась с невероятной скоростью.

Ухватившись за ветку, он попытался восстановить дыхание.

Кровь продолжала уходить из его вен, он надавил на живот дрожащей рукой. Всего спустя несколько секунд она стала совершенно красной, горячей и липкой.

Он опустошен до предела.

Добраться до пристройки, пока не поздно. Вот единственное, о чем он должен думать.

Шаг, другой. Еще один.

Не больше трех кряду, иначе он рухнет.

Он останавливался у каждого дерева, опирался плечом на ствол.

— Я иду, Раф… Я иду.

Чтобы придать себе храбрости, он представил взгляд брата, когда он войдет в темницу. Его восхищенный взгляд.

Наконец-то он будет им гордиться.

Наконец-то Вильям станет ему равным.

Еще три шага, дом так далеко… Он постарался успокоить себя, думая о том, что сейчас чувствует его старший брат.

Еще три шага. И вдруг что-то теплое поднялось из его нутра, наполнило его рот и заструилось с губ.

Кровь.

Но Вильям продолжал идти, шаг за шагом.

Теперь внутри тоже стало холодно, этот холод принялся грызть его, подтачивать силы. Пожирать изнутри.

Еще три шага. И новое дерево, можно передохнуть.

Чертов туман. Где же дом?

Так далеко…

— Я иду, Раф… Я иду, не волнуйся.

Он наступил ногой на сухую ветку, поскользнулся. Ему было так больно, будто он упал с нескольких этажей.

— Я иду, Джесси. Я спасу тебя, дорогая. Ты сможешь… вернуться… домой.

Он снова встал. И опять двинулся вперед.

Неукротимый.

— Черт, мы будем богаты! Чертовски богаты! А, Раф?

И тут наконец он ее заметил. Увидел среди ветвей ее четкий силуэт в тумане.

Ферма.

Если только это не мираж…

Вильям улыбнулся. Он попытался выжать из себя больше чем три шага, даже ускорился.

Плохая идея.

Он снова рухнул на землю, гораздо болезненнее, чем в прошлый раз. Лежа навзничь, он не сводил взгляда с дома. Это был его единственный ориентир. Последняя нить, которая связывала его с миром живых.

Дом, где его ждал брат. И слава.

И он продолжал двигаться, теперь ползком. Он пополз по земле, не сводя взгляда со здания.

Если он потеряет его из виду, он умрет. Это точно.

Рафаэль уже перестал оплакивать брата.

Потому что Патрик давно должен был вернуться.

Вильяму удалось сбежать? Смыться от него?

Бандит ухватился за эту новую надежду. Последнее, что у него оставалось.

Да, должно быть, Вилли смог ускользнуть, а теперь эта сволочь гонится за ним. Если только брату не удалось его убить.

— Давай, брат мой! Давай прикончи его! Я всегда знал, что ты лучший…

Ему понадобилась вечность, чтобы преодолеть это расстояние. То ползком, то делая несколько шагов.

Если бы Вильям мог увидеть свое отражение в зеркале, перед ним предстал бы труп.

Его собственный труп. В агонии.

Мертвенно-бледная кожа. Рот, перепачканный кровью, который хватал воздух слишком быстро, слишком сильно.

Светлые глаза, налитые кровью.

Впрочем, дом уже совсем близко. Но каждый метр — это нечеловеческое усилие.

Он падал снова и снова. Получая новые раны.

Он поднимался опять и опять. Оставляя на земле кровавые отпечатки.

Добравшись наконец до сарая, он дотащился до двери, и ему удалось сесть у стены.

Он попытался открыть ручку, но его руки упали вдоль тела.

Глаза медленно закрылись.

Он дошел до предела.

Гораздо дальше, чем один человек способен вынести.

Или превозмочь.

И Вильям тихо заснул.

Рафаэль, 42 годаВилли, 28 лет

Тяжелая дверь открывается.

Рафаэль чувствует минутную слабость. Словно он вот-вот свалится в пустоту.

Он чувствует вес своей сумки на правой руке. Хотя там нет ничего особенного.

Он не много привез из этого долгого путешествия.

Воспоминания, это да. Почти все плохие.

Десять лет и три месяца, проведенные взаперти.

Десять лет и три месяца его жизни потеряны впустую. Испорчены. Растрачены.

Наконец он адресует тюремщику известный жест рукой и переходит на другую сторону улицы.

Там он видит своего брата.

Они смотрят друг на друга некоторое время с легкой улыбкой на губах. И глубоким волнением во взгляде.

Они так долго ждали этого момента.

Вилли первым бросается вперед, Рафаэль роняет сумку, чтобы принять брата в свои объятия. Прижать его к себе на несколько долгих мгновений.

Вильям плачет, брат улыбается ему:

— Не хнычь, малыш. Теперь я здесь. Все кончено.

Вильям поднимает сумку, они идут рядом.

Рафаэль молчит.

А что он может рассказать?

Десять лет медленной агонии.

Десять лет комы.

— Чем ты хочешь заняться? — спрашивает Вильям наконец.

Рафаэль опирается на тюремную стену.

Ему кажется, что он на корабле.

Столько света, столько пространства. Столько возможностей.

— Тачка есть?

— Да, конечно. Не бог весть что, но я же не мог прийти за тобой пешком!

— Отвези меня в город. Я хочу где-нибудь выпить кофе.

— Без проблем.

Они огибают здание тюрьмы и оказываются на почти пустынной парковке.

— Вон она, — говорит Вильям, указав пальцем на свой старенький «фольксваген-гольф».

Рафаэль прикуривает сигарету и опирается на капот колымаги. Его глаза закрыты, он наслаждается этим новым воздухом. Воздухом свободы.

Придется теперь учиться заново.

Всему, ну почти.

Он открывает глаза и видит слегка встревоженное лицо младшего брата. Теперь это его единственная семья.

— Все хорошо, Раф?

— Да. Не бери в голову.

Вновь учиться жить на свободе.

Но он будет не один.

Они всегда будут вместе, вдвоем.

Глава 63

Вертолет совершил посадку в чистом поле, неподалеку от деревушки Мермезан, приметной только по колокольне.

Сумерки уже опустились.

Подмораживало, нынешний ноябрь выдался безжалостным.

Лефевр потянул Сандру за руку, быстро повел ее к фургону жандармерии, который ждал их в двадцати метрах.

Она не хотела ехать, но полицейский не оставил ей выбора. Она могла быть полезна. Чтобы вступить в переговоры с дядей или подготовить атаку.

Молодая женщина была немного заторможена — результат действия успокоительного, которое пришлось ей дать, чтобы она села в вертолет. Они закрыли ее в задней части фургона, затем Лефевр коротко обсудил ситуацию с жандармским полковником, чье подразделение уже окружило владения Тюйе.

— Никаких признаков жизни. Можно подумать, что там никого нет.

Лефевр взволнован. Он вознес молитву Небесам, чтобы Рафаэль Оржон все еще был там. Чтобы он не удрал.

Комиссар не желал, чтобы ему пеняли на то, что он зря поднял гарнизон жандармов и вертолет. Он не собирался давать пустых обещаний министру внутренних дел.

Не хотел прослыть дураком.

Он желал бы попасть на обложки вечерних газет. Сегодня и в будущем.

Лефевр тоже занял место в синей машине, и, пока они ехали по короткой дороге, ведущей к ферме, он потребовал от Сандры точных сведений о расположении дома и других построек.

Лекарство сделало ее покорной, этим надо воспользоваться.

И пока она говорила, что не знает, с чем ему придется там столкнуться, он не уловил намека. Был слишком увлечен арестом Оржона.

Ровно в половине пятого полковник по распоряжению Лефевра отдал приказ о штурме.

Сандра, забившись в дальний угол машины, смотрела, как перед ней проходит батальон вооруженных до зубов мужчин в балаклавах.

Это выглядело впечатляюще.

В эту секунду она закрыла глаза и всеми силами взмолилась, чтобы папочке не хватило времени.

Чтобы убить Рафаэля.

Времени на то, чтобы сбежать.

* * *

Дверь снесло с петель, и четверо мужчин в черном ворвались в комнату, целясь в него из крупнокалиберного оружия.

Рафаэль не шелохнулся.

— Он здесь, — объявил один из вновь прибывших странным голосом. — Комиссар, он здесь!

Лефевр вошел в ярко освещенную комнату и остановился на пороге, чтобы во всей полноте насладиться своей победой.

Но то, что он увидел, охладило его пыл.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы узнать того, за кем он гонялся столько лет. Кого он допрашивал часами.

Рафаэль Оржон сидел на продавленном матрасе, прикованный к кольцу, вбитому в стену. Исхудавший, щеки ввалились, многодневная щетина. Остекленевшие, как у трупа, глаза.

Страшные раны на теле, на руке и лице.

Даже взгляд его был уже не тот.

— Привет, комиссар.

Его голос прозвучал устало, но он, по крайней мере, не изменился.

— Привет, Рафаэль.

Лефевр подал знак жандармам опустить оружие.

— Я вижу, ты получил мое сообщение, — продолжал грабитель.

— Это так. — Комиссар опустился перед ним на корточки. — Это Вильям показал нам дорогу. Место, где тебя искать.

— Вилли?

— Да. Он перед дверью. Но… он мертв, — вполголоса произнес полицейский. — Мне очень жаль.

Лицо Рафаэля запало еще больше. Плечи опустились. Глаза закрылись.

— Как он умер? — спросил он наконец.

— Очевидно, застрелен. Насколько мы можем сейчас судить, он убил Тюйе и, несомненно, пытался вернуться к тебе на помощь.

У тебя получилось, Вилли. Ты смог, черт возьми…

Он снова открыл глаза, посмотрел на своего собеседника:

— Он был с характером, мой брат.

— Я знаю.

— Ты должен проверить соседнюю комнату. Там кое-кто ждет тебя, комиссар.

Лефевр нахмурился:

— Кто?

— Поторопись. Ты ей нужен…

Заинтригованный, комиссар взял двух человек и ненадолго покинул Рафаэля.

Двое жандармов сопроводили Сандру к трупу, растянувшемуся возле могилы. Словно его забыли похоронить.

Она застыла в молчании при виде этого тела, которое она считала знакомым, а теперь едва смогла узнать.

Словно смерть его преобразила. Или вернула в естественное состояние.

Он больше не выглядел как чудовище. И даже не выглядел злым.

Он выглядел как бедолага, постаревший раньше времени. Невинный, забитый насмерть камнем.

Ребенок, которого насиловали и мучили, у которого было самое ужасное детство, какое только можно представить.

Вся его боль вышла на поверхность.

— Это он? — спросил полковник. — Это ваш дядя?

Это лицо, жестоко обезображенное ударами.

Она почувствовала поднимающуюся тошноту, боль, рвущую ее изнутри.

Он был всей ее жизнью.

Ее жизнь сводилась к нему.

Она знала, что приговорена и заплатит за все.

За них обоих, конечно. Он снова ускользнул, в который раз.

В последний раз.

И все же ее боль смешалась со странным облегчением.

Наконец-то он умер. Наконец-то цепь вокруг ее шеи сброшена.

Не важно, какие новые невзгоды ей предстоит испытать. Они не могут быть хуже тех, что она знала всю свою жизнь.

— Она непременно хочет тебя видеть, прежде чем ее заберут, — сообщил Лефевр. — Ты не против?

Рафаэль не стал возражать.

Комиссар приказал своим людям освободить его, чтобы не напугать девочку. Они сняли с него наручники, но один из жандармов остался в глубине комнаты и держал его на мушке штурмовой винтовки.

Наконец Джессике позволили войти, и она остолбенела при виде человека в балаклаве, который целился в Рафаэля.

— Не бойся, дорогая, — обратился к ней комиссар. — Это простая мера предосторожности.

Она опустилась на колени на матрас, обхватила ручонками шею Рафаэля и прижалась лбом к его плечу.

Бандиту стало не по себе, он не знал, как себя вести. Особенно перед посторонними…

Он почувствовал себя неуклюжим и грязным. Но она продолжала прижиматься к нему, ни на кого не обращая внимания.

— Все кончено, крошка. Теперь тебе больше нечего бояться… Ты была невероятна, ты меня просто поразила, ты знаешь!

Она начала рыдать, он все-таки обнял ее, пусть даже это причиняло ему адскую боль.

— Не плачь, все пройдет. Ты теперь можешь вернуться домой.

— А вы тоже поедете домой?

— Нет, увы.

Он услышал мужской голос, который донесся снаружи:

— Мы нашли драгоценности, господин полковник!

— А Вилли? — спросила Джессика, вытирая слезы. — Где Вилли?

Горло Рафаэля сжалось, он захрипел:

— Он умер. Он убил мерзавца, который тебя похитил. Он спас нас — тебя и меня. Но теперь он мертв.

Новые реки слез. Казалось, что она собралась провести вечность у него на руках, и Рафаэль нежно отстранил ее, чтобы передать полицейским.

— Ступай, тебя ждут родители.

— Мы же еще увидимся, да?

— Я не знаю, Джесси. А теперь иди. Не заставляй их ждать, хорошо?

Жандармы забрали Джессику, Лефевр остался с Рафаэлем. Комиссар явно с трудом справлялся со своими эмоциями.

Когда он проснулся сегодня утром, он планировал провести спокойный день, разбирая барахло в своем гараже.

В этот день он арестовал Рафаэля Оржона, вернул тридцать миллионов евро в драгоценностях и, самое главное, нашел пропавшую девочку, которую уже почти никто не надеялся увидеть живой.

Девочку.

Только одну.

— Ты знаешь, где вторая? Орели…

— Закопана в лесу. Я покажу тебе где… Этот ненормальный заставил меня рыть ей могилу. Надо, чтобы я отыскал место. Но мне кажется, я смогу. Я даже уверен в этом. Есть вещи, которые невозможно забыть.

— Это он ее убил?

Рафаэль помедлил. Затем все-таки кивнул.

— Думаю, у тебя найдется, что мне рассказать, — проговорил Лефевр.

— Возможно.

— Но прежде чем отвезти тебя в больницу, я бы хотел узнать вот что… Откуда у тебя мой домашний адрес?

Бандит почти незаметно улыбнулся.

— Я знаю, что ты спал с моей женой, пока я был в тюрьме, — заявил он. — Ты уже забыл?

Лефевр на мгновение опустил голову. И тотчас поднял.

— Тогда — ты сам понимаешь — я страшно хотел отомстить… Я отправил пару друзей на разведку, перед тем как выйти из тюрьмы. Но со временем это прошло.

— Понятно… Если тебе будет спокойнее, мы больше не вместе.

— Я знаю. Думаешь, она могла бы долго терпеть жизнь с легавым?

Теперь улыбнулся Лефевр.

— Идем?

— Идем.

Лефевр хотел помочь Рафаэлю, но тот резким движением отказался. Жандарм в балаклаве по-прежнему держал его на мушке, пока он подходил к двери.

Но в отличие от Джессики, он выходил не на свободу. Он шел на голгофу, так хорошо ему знакомую, на которую поклялся не возвращаться.

Снаружи уже почти опустилась ночь. Ледяные, мрачные сумерки.

Все уличное освещение было включено; кроме того, жандармы установили мощные прожекторы перед домом.

Рафаэль остановился перед испачканной кровью белой простыней, которой накрыли его брата.

— Иди! — приказал Лефевр.

— Я хочу посмотреть на него.

Комиссар сделал знак рукой одному из мужчин в форме, который медленно приподнял ткань. Рафаэль по-прежнему стоял, не сводя взгляда с мертвого тела.

Смотрел на лицо мальчика, самого младшего из трех братьев.

Самого красивого из них.

Ангельское личико.

Ангел, которого подвергли мукам.

Его кулак сжимал связку ключей. Свободу.

Рафаэль опустился на колено и нежно прикоснулся к изодранному лбу брата.

В полной тишине. В слепящем свете прожекторов.

Он заговорил с ним.

Но никто не услышал слов, слетающих с его искривленного рта.

Никто не увидел слез в его глазах.

Никто не услышал бесконечной боли, которая грохотала в его голове.

Никто не узнает, о чем они говорили.

Я горжусь тобой, брат мой.

Я должен был быть на твоем месте. Я должен был тебя защитить. Умереть за тебя.

Прости, Вилли.

Рафаэль встал, чтобы повернуться лицом к вражескому войску.

Никто из них не посмел заговорить. Никто не осмелился торопить его, приказывать ему подойти. И даже прикоснуться к нему. Он сам пошел навстречу своей судьбе, высоко подняв голову. С бесстрастным лицом. Таким же твердым, как стальные решетки, за которыми он скоро окажется.

Он шел к фургону, но вдруг Сандре удалось вырваться из-под охраны, и она помчалась ему наперерез.

Они посмотрели друг на друга, затем она бросилась ему на шею. Словно она была счастлива снова его обрести.

Может быть, потому, что она больше не знала, куда идти.

Потому что она потеряла свою единственную опору.

— Знаешь, это я им сказала, где тебя искать, — прошептала она.

Детским голосом.

— Слишком поздно, — сухо возразил Рафаэль. Он оттолкнул ее и продолжил: — Ты помнишь, что я сказал тебе в первый вечер?

Конечно она помнила.

«Если Вилли умрет, ты тоже умрешь».

— Теперь этим займется тюрьма, — добавил Рафаэль. — Медленно. Неизбежно. Мне даже не придется пачкать об тебя руки.

Месяц и семь дней спустя

Глава 64

Рафаэль вошел в маленькую комнату, пахнущую дезинфекцией.

На нем серые вываренные джинсы и безупречно белая рубашка, наглухо застегнутая, чтобы скрыть ожоги.

Раны.

Которые все еще не зажили.

Он гладко выбрит, волосы острижены короче, чем раньше. Он обрел свою прежнюю стать.

Его взгляд остановился прежде всего на той, что смотрела на него с детским восхищением.

С восхищением и любовью — он готов в этом поклясться.

Затем он обратил внимание на мужчину, который пришел с ней. Ему здесь было явно не по себе.

В комнате для свиданий знаменитого следственного изолятора.

— Здравствуйте, мсье Оржон. Я Мишель Дюрье, отец Джессики.

— Я догадался, — ответил грабитель, пожимая руку, которую мужчина протянул ему не без колебаний.

Тут Джессика бросилась к нему, и он распахнул объятия.

Он не смог удержаться от улыбки. Пусть даже он никогда никому не расскажет об удовольствии, которое испытал в этот момент.

Она пришла. Должно быть, преодолела немало препятствий, чтобы сюда попасть. К нему.

Она не забыла.

— Присядем? — предложил Рафаэль.

Они устроились на пластиковых стульях вокруг маленького коричневого столика из огнеупорной пластмассы.

— Как твои дела? — спросил грабитель.

— Все хорошо, — ответила девочка. — А как у вас?

— Тоже ничего.

Эта взаимная ложь скрывала правду, которая горела в их глазах.

Их боль была так велика, что на свете не существовало слов, чтобы ее выразить.

— Вы получали мои письма? — с надеждой спросила Джессика.

— Конечно. Спасибо… Знаешь, я не отвечал тебе только потому, что писать — это не мое.

— Не важно!

Мишель Дюрье нервно теребил рукав своей куртки.

— Джессика ходит к психологу два раза в неделю, — объяснил он. — И он сказал, что ей пойдет на пользу повидаться с вами. И потом… Она очень хотела вас навестить!

Рафаэль пристально посмотрел своим металлическим взглядом в глаза отца. Тот явно хороший парень, добрый и нежный человек. И он, конечно, тоже пострадал.

— Джессика рассказала нам обо всем, что вы для нее сделали, — добавил Мишель. — Я… я не знаю, как вас отблагодарить.

Рафаэль почувствовал, что тот готов прослезиться, и решил ему помочь.

— Она осталась в живых, мне этого достаточно, — сказал он. — И потом, я не сделал ничего особенного. Вот мой брат — другое дело.

— Да, я знаю…

— Если вы действительно хотите его отблагодарить, вы можете иногда навещать его могилу с букетиком цветов. У меня вряд ли это получится в ближайшие лет тридцать!

В тесной комнатке воцарилось тягостное молчание.

— Я займусь этим, — пообещал наконец Дюрье. — Можете на меня рассчитывать… И Джессика даст показания в вашу пользу.

Рафаэль взял девочку за руку. Он почти слышал, как бьется ее сердце.

— Спасибо, Джесси. Только если для тебя это будет не слишком тяжело, согласна?

— Я приду, — храбро заявила девочка. — Я буду там и скажу им обо всем, что вы сделали, чтобы меня спасти. Я уже сказала это копам!

— Полицейским, — машинально поправил ее отец.

Грабитель отпустил руки Джессики. Это правда, что ей на пользу быть здесь, напротив него. Несмотря на едва различимые искорки ревности в глазах ее отца.

На которые им обоим глубоко наплевать.

— Ты снова ходишь в школу?

— Нет… Вернусь после каникул.

— После каникул?

— Скоро Рождество!

Рафаэль совсем забыл об этом.

— Ах да, точно…

— В тюрьме празднуют Рождество?

Горло грабителя болезненно сжалось, но он продолжал улыбаться. Будто так и надо.

— Конечно, крошка.

С того момента, как он оказался здесь после выхода из больницы, его поместили в одиночную камеру. И он знал, что это только начало.

Что от них не будет никаких поблажек. Что он не будет ни о чем просить.

Это игра. Игра, правил которой она совсем не знает.

Скоро его осудят. Приговорят, затем переведут в тюрьму. Конечно, в одну из самых строгих в стране. Там ему предстоит провести долгие годы в одиночке, не видя никого, кроме своих надсмотрщиков. Один час прогулки в день в крошечном замкнутом тюремном дворике, где даже небо зарешечено.

Он тонул в глазах Джессики. Видел в них слезы, которые вот-вот хлынут ручьем. Видел там сильное чувство. То, что она испытывала к нему. Настоящее сильное чувство, безнадежное.

Он видел в них боль, с последствиями которой ей предстоит жить всю жизнь.

Для нее это тоже станет вечностью. Она приговорена страдать пожизненно.

И в этот момент он принял решение.

Он встал, пожал руку отцу, не отдавая себе отчета, что едва не сломал ему пальцы.

— Позаботьтесь о ней, мсье Дюрье.

Отец не мог вымолвить больше ни слова.

Тогда Рафаэль поцеловал Джессику в лоб и прошептал:

— Никогда не забывай Вилли, хорошо?

— Обещаю.

— Пока он остается здесь, — добавил он, положив руку на сердце, — он не умрет.

— Конечно.

— А теперь иди. И… не приходи больше.

Губы Джессики задрожали.

— Здесь тебе не место, Джесси. Здесь никому не место.

— Но…

— Сделай, как я сказал.

— Я могу хотя бы писать вам?

— Конечно. Я буду читать все твои письма, можешь быть уверена. А теперь иди.

Эпилог

Эксперты-психологи признали Сандру ответственной за свои действия.

Ее приговорили к двадцати годам тюрьмы благодаря смягчающим обстоятельствам.

Во время предварительного заключения в следственном изоляторе недалеко от Шатору она написала Рафаэлю письмо.

Три строчки на большом белом листе.

Теперь я свободна. Благодаря тебе.

Каждый день я молюсь за тебя. И за твоего брата.

Надеюсь, что ты меня простишь.

Рафаэль разорвал листок на мелкие клочки и бросил его в унитаз.

А потом спустил воду.

Джессика и Рафаэль увиделись еще раз. Через год и девять месяцев после встречи в комнате для свиданий. В суде, когда она пришла давать показания.

О нем никогда так не говорили. Его сердце оттаяло на мгновение.

По окончании процесса, который длился пять дней, суд присяжных приговорил Рафаэля к пожизненному заключению с условием отбывания двадцати двух лет в тюрьме строгого режима.

Смягчающие обстоятельства не были приняты во внимание.

Спустя некоторое время его перевели в тюрьму.

Примерно через месяц он взял в заложники врача и забаррикадировался в медпункте.

Когда прибыла команда спецназа, он отказался вступать в переговоры.

Отказался сдаться.

Группа пошла на штурм в конце дня.

Они всадили ему пулю в голову и освободили врача целым и невредимым.

При нем нашли пару фотографий. На одной были его мать и оба брата.

На другой — отец.

И еще у него было несколько писем.

Джессика узнала об этом по телевизору, в восьмичасовых новостях.

В этот вечер она погрузилась в молчание.

С тех пор и по сей день она не произнесла ни единого слова.

Карин ЖибельИскупление кровью

Издательство АЗБУКА^®

* * *

Сильвии и Джеки, без которых не было бы этой книги, во имя свободы, которую они мне дарят, и мечты, которую воплощают в жизнь

Меж смертных гордый дух, не знающий покоя,К злодейству подтолкнет или создаст героя.

Вольтер

Пролог

Все вечера похожи один на другой, ночи тоже. И дни одинаковые.

За что ухватиться?

Нужен ориентир, определяющий ритм времени, не дающий ему превратиться в отвратительный бесформенный ком.

Нужно цепляться, как за ветви деревьев посреди бесконечной равнины, за голоса, звучащие в сердце молчания.

В каждом часе за что-то определенное. Жесты, запахи или звуки.

А за стенами — поезда.

Децибелы свободы взламывают безмолвие одиночества. Того, что пожирает медленно, кусок за куском. Затягивает в бездну отчаяния.

Поезда прорываются извне, достигают глубин души, ни во что не ставя ограждения, толщину бетона и крепость стали.

Уехать вместе с ними.

Пуститься в воображаемый путь, уносящий все, что еще осталось, к избранной цели.

Вскочить в вагон, проникнуть в мчащийся поезд.

Ничего другого не остается.

Здесь, посреди пожизненного заключения.

Понедельник, 4 апреля

Марианна приоткрыла один глаз — посмотреть на старый, побитый будильник, красовавшийся на столе из поддельного дерева. Все здесь было поддельным так или иначе.

Скоро время прогулки. Другие уже наслаждаются, но она выйдет позже. Так ребенок, наказанный за непослушание, топает ногами в классе, пока его сверстники резвятся во дворе.

Двор… Марианна вспомнила, каким он был в начальной школе. Высокие деревья, немного печальные, будто вымахали слишком быстро посреди квадратных лужаек, заросших сорняками. И зеленых, облупленных металлических скамеек. И криков детворы. Смеха, а порой и слез.

Счастье? Нет. Сущий ад.

Так или иначе, все и всегда было сущим адом. Во всех местах, во все времена.

Двор. Квадрат асфальта между четырех стен, увенчанных колючей проволокой. Бесчеловечный, как и все остальное. Но глоток свежего воздуха — черт, как это прекрасно!

Особенно когда у тебя пожизненный срок.

Нет, меня не выпустят ни за что. Разве когда мне стукнет шестьдесят и ревматизм одолеет до самых корней волос. Лет через сорок, не раньше…

При этой мысли вся спина, от затылка до крестца, будто подернулась инеем.

Она слишком опасна, высказался психиатр. Вот ублюдок, проклятый лепила!

Слишком склонна к насилию, неспособна обуздывать свой гнев и делать различие между добром и злом.

Ну да. Укол героина — добро. Ломка — зло.

Я им как бельмо в глазу. Таким, каковы они есть. Обывателям, которые косо на меня смотрят, воспитателям, гремящим речами и грешащим поступками, работникам социальных служб, которые и не работают, и ничему не служат. Судьям при вынесении, копам при исполнении, городкам при пополнении, надзирателям-карателям, адвокатам разве что дьявола. Всему гнилому обществу, которое не понимает, кто я. Кем могла бы стать…

Я всего лишь порядковый номер в тюремной книге — и ничего больше.

Мой регистрационный номер 3150.

Скрежет ключа в замочной скважине, сталь по стали, раздирающий слух, поднимающий настроение.

— Марианна, на прогулку!

Надзирательница терпеливо ждет у двери. Ее зовут Жюстина. Из всех самая симпатичная, человеческое лицо среди массы металла. Марианна предусмотрительно повернулась спиной, чтобы та надела на нее наручники, а Даниэль в коридоре наблюдает за сценой. Даниэль, главный надзиратель, офицер, как его называют. Начальник, короче говоря. Единственный мужик в блоке, единственный, кто может расхаживать по женскому отделению. Как правило, всегда в присутствии женщины-надзирателя. Как правило. Потому что распорядок…

Даниэль, он своего не упустит. Наверняка попал сюда не случайно! Идеальное место, чтобы воплощать в жизнь все фантазии извращенца. Иногда он приходил посмотреть, как Марианну выводят во двор. Ведь она на особом положении, под усиленным надзором. Камера в ее полном распоряжении, весь двор для нее одной, в то время как других заключенных уже развели по клеткам. Цена славы в каком-то смысле.

Даниэль, подойдя ближе, похотливо улыбнулся.

— Я ею займусь, — предложил он Жюстине. — Можешь пока выпить кофе, если хочешь. Потом спустишься во двор, присоединишься ко мне…

Гад ползучий! Заговорил о кофе, потому что здесь согласно распорядку заключенным не позволено его пить. Естественно, о нем начинаешь мечтать. Хороший, крепкий эспрессо. С сигареткой. С тремя кусками сахара.

Жюстина испарилась, радуясь, что ей предоставили несколько минут отдыха, а Марианна пошла вперед, Даниэль за ней следом. Чувствовала, как он смотрит ей в спину, вернее, ниже. Схватил ее, пощупал. Осторожно положил руку на задницу.

— Себе потри! — прошипела она.

Реплика вызвала у него улыбку. Э, нет, он себе тереть не будет. Это она ему будет тереть. В этой дыре нет другого средства раздобыть дури или чего-то еще. Будешь сосать или еще хуже, иначе ничего не получишь.

Такая вот администрация. Чертовски хорошо организованная система. Все пользуются всеми, а я дарю поцелуй. Когда надзирательницы отворачиваются.

И никто ничего не видит.

Наверное, поэтому новые тюрьмы строят за городской чертой. Чтобы взгляд честных граждан не рисковал запятнать себя, натыкаясь на стены; чтобы этим гражданам не пришлось домысливать, что творится за оградой. Чтобы забыли о зле, в котором погрязли темницы Республики. Чтобы жили спокойно. С чистой совестью. Не задавали ненужных вопросов, грозящих снизить производительность труда или испортить вечер перед телевизором, где показывают «Суперзвездную академию» или другое подобное фуфло.

Наконец-то снаружи. Небо тоже гнусное. Северное, свинцовое. Холодная мерзкая морось.

С Марианны сняли наручники, она закурила и принялась мерить неспешными шагами несколько квадратных метров асфальта. Растоптала окурок и начала пробежку под надзором двоих вертухаев: Жюстина только что вышла во двор вслед за начальником.

За ней всегда надзирают вдвоем. Правило номер один. Полчаса она бегала. Потом тренировалась. Демонстрация боевых искусств на открытом воздухе.

— Давай-давай, выпусти пар! — пробормотал Даниэль.

Вот именно: так она может утихомириться. Молотит кулаками по воздуху, уж лучше, чем по нам.

Но час проходит быстро. Все-таки это час во дворе. Потому что час в камере…

Начальник постукивает по запястью: пора забиваться в нору.

Снова наручники: тут она тоже на особом положении. Правило номер два.

Браслеты — как раз то, что для меня нужно. Не оценили они, когда я в прошлом году переделала портрет одной надзирательницы. Но ведь не убила же. Просто переставила куда надо нос, челюсть и шейные позвонки. Вдохновенно, в манере кубистов. Она напросилась. А ей подобные заставили меня за это заплатить. Очень дорого. Я до сих пор расплачиваюсь в конечном итоге. Здесь ничего не прощают.

Дверь закрылась. Марианна заткнула уши, чтобы не слышать скрежета ключа в замочной скважине. После прогулки это невыносимо.

Пожизненное. За убийство.

Она растянулась на койке. Взгляд на будильник, улыбка. Через четыре минуты он примчится, пропоет свою сладкую песню. Четыре минуты, как раз чтобы выкурить «кэмел». Пачка почти пустая, нужно подумать, как разжиться.

Вот наконец подходит 17:04. Сначала далекий гудок. Нарастает в пространстве. Она встала перед открытым окном, зажмурилась, вслушиваясь, как мчится по рельсам машина из металла. От удовольствия мурашки по всему телу. Даже внутри головы. Она приезжает в Париж, потом движется к югу. Лион, Валанс, Авиньон… Города, которых она не знает. И не узнает никогда.

Пожизненное. За убийство.

Это не моя вина. Они получили по заслугам.

И я тоже.

* * *

Полночь, давно потушили свет. У Марианны сна ни в одном глазу. Нынче ночью дежурная вертухайка — Соланж. Благозвучное имя для поганой шкуры, известной под прозванием Маркиза. Подразумевается, что Маркиза де Сад… Она как раз завершила обход, в каждый глазок заглянула, ключами вволю полязгала, перебудила всех, кому повезло заснуть.

Ночь понедельника, снабжение. Даниэль не замедлил явиться. Марианна знала, что он нанесет визит сразу после Соланж. Урвать немного наслаждения. И придет не с пустыми руками: тут взаимная выгода. Марианна встала, с непонятной усмешечкой на губах.

— Привет, красавица…

— Покажи, что принес, — с ходу потребовала она.

Он вынул из карманов четыре пачки сигарет «кэмел», крепкие, как она любит; денег, чтобы платить за курево, у Марианны нет.

— Это все? — холодно замечает она, глядя ему в лицо. — Ты смеешься надо мной, что ли?

— Нынче я не смог пронести наркоту, — признается он.

— Думаешь, я лягу с тобой за четыре жалкие пачки?! Издеваешься, да?

— Можешь мне предоставить кредит! Завтра донесу остальное.

— Даже не мечтай, убирайся!

— Да ладно, Марианна! Не заводись! Смени гнев на милость…

Самое противное, что в последней пачке осталось всего три сигареты. Не продержаться даже до утра. Но торг только начинается. Такая неприятность, может быть, ей позволит заполучить побольше.

Прислонившись к двери, Даниэль раздумывал. Эта девушка его задевала за живое. Всего двадцать один год. Круче любого сидельца из мужского блока. Лицо падшего ангела, глаза как полные злых чар черные луны, сверкающие посреди пустыни цвета слоновой кости. Тело гибкое, но изможденное не по годам. Изящные руки, уже убивавшие и готовые в любой момент убить снова. Она обладала неким магическим очарованием. Внушала страх. Ему внушала страх. Это, конечно, его напрягало. Как все-таки ее уломать?

— Ладно… Не хочешь — не надо: заберу подарочки и пойду в другое место.

С вызывающим видом Марианна открыла одну из пачек.

— Давай отними, если ты мужчина! — усмехнулась она.

Растянулась на койке, смакуя неотработанную сигарету. Даниэль почувствовал, как гнев поднимается, рвется наружу, и что-то другое тоже. Он не мог просто так уйти: этой ночью он хотел только ее. Ее, никакую другую. Осторожно подобрался поближе. Понимал, что перед ним неукрощенный зверь. Но он получит то, чего хочет. Выиграет, как всегда. Достаточно назначить цену.

— О’кей, завтра принесу блок сигарет и два грамма, если отпустишь в кредит.

Она приподнялась, заинтересованная. Добавка к недельному рациону ей, конечно, не повредит…

— Блок и эти четыре пачки?

— Так точно, красавица! Ну как?

Она продолжала привередничать, хотя уже приняла решение:

— О’кей, но не вздумай меня кинуть!

— Разве я когда-нибудь не держал слова?

Это правда, он был честный начальничек. То есть это как посмотреть, учитывая обстоятельства! Ведь в своем роде редкий пройдоха этот Даниэль! Дома жена и двое детишек, а он в ночные дежурства вставляет заключенной, а то и двум. Конечно, это Марианна домыслила. Поскольку она не общалась с другими женщинами, то и не знала, с кем еще он заключает сделки. Может быть, их даже и не две, а больше. Марианна предполагала, что наркотиками его снабжают родственники некоторых заключенных в обмен на разные услуги, дорого им обходящиеся. То же самое сигареты. Так что мелкие шалости в камерах самому Даниэлю ничего не стоили!

Он схватил Марианну за руку. Грубовато. Это нормально: хочет показать, кто здесь хозяин. Она подыгрывала: таковы условия договора.

Встав перед ней, расстегнул ремень. Ничего не поделаешь, приходится с этого начинать. Но Марианне все равно. Вначале ее всегда тошнило после отсоса. Теперь притерпелась. Это как жрать все время одно и то же, вроде дерьмовой тюремной баланды. В конце концов уже не чувствуешь вкуса. Она встала на колени, ему нравилось видеть ее в такой позе, униженной. Это тоже входило в условия договора. Как правило, она старалась думать о чем-то другом. Но этой ночью не получалось. Удавалось только не слышать непристойностей, вполголоса произносимых. Грязь давно уже не прилипала к ней. С тех самых пор, как вся ее жизнь была испакощена. И потом, казалось, будто он бормочет эти слова через силу. Словно это ему помогает достигнуть вершины. Или словно так он хочет принизить ее еще пуще. Или что-то другое крылось за этим притворством…

Вот дерьмо, ну почему сегодня ночью не получается думать о чем-то другом? Этот подонок себя чувствует сильным, в то время как я могла бы его убить одним ударом. Или кастрировать, попросту сжав зубы. Кто знает, может быть, однажды я так и сделаю?! Когда вернется домой, будет в нем на один кусочек меньше. То-то жена удивится!

Вот, свершилось: Даниэль Ужасный на седьмом небе.

Марианна пошла к умывальнику прополоскать рот. Но это еще не конец. Этим можно было бы расплатиться за четыре пачки; но за блок и две дозы цена повыше. Начальник уже расположился на койке. Надзирательница начнет очередной обход не раньше чем через два часа, так что…

Потом Марианна вколет в вену немного яда, все, что еще у нее осталось. Дождется ночного поезда: способ прокатиться задарма. Потом поспит два-три часа.

Зачем я убивала?

Все вышло на славу. Вдоволь бабла, рыжья немного! Ювелирка: побрякушки жуткие, зато дорогие. Даже ваза Галле[911], за которую можно выручить денег на несколько доз. Продержаться какое-то время. Не махнуть ли на уик-энд за границу? В Италию… Марианна всегда хотела открыть для себя Рим или Флоренцию.

Тома усиливает звук, сжимает руль обеими руками. Джей Кей[912] вопит на весь салон, словно с цепи сорвавшись.

— Обожаю этого типа!

Она кладет руку на плечо Тома. Рука медленно скользит вниз, до самого бедра.

— А я обожаю тебя! — шепчет Марианна ему на ухо.

Он отвечает улыбкой.

— Мы — лучше всех…

Старики продержались недолго, скоренько выдали код сейфа. Всего-то несколько выбитых зубов у папашки, несколько ожогов от сигареты у мамашки… У каждого свои методы. Она предпочитает бить. Так или иначе, у нее это лучше всего получается. Тома действует более утонченно. Угрожает, тихой сапой внедряет страх в самое нутро жертвы. Закуривает сигарету, и… Ей самой вдруг захотелось покурить, она вынула пачку из кармана Тома. И внезапно задалась вопросом: правда ли, что у папашки всего-то выбито несколько зубов… Может, еще и челюсть сломана… Не важно. Она не виновата, что ненавидит стариков. Те слишком живо напоминают ей деда с бабкой, которые вырастили ее, взяли к себе после смерти родителей. Вырастили? Скорей, принизили, забили обратно в землю! Цеплялись к ней все эти годы. Будто мстили. Но за что? Она ведь им ничего не сделала. Ни о чем не просила… Дед — бывший офицер военно-морского флота, бабка — домохозяйка, из тех, что чистят серебро по два раза на день. Они все знают, они на все дают ответы, даже не вслушиваясь в вопросы. Их рты — канализация, исторгающая расхожие истины обильным потоком. Их дух смертоносен. И позвоночник, и мозг поражены артритом. До Марианны внезапно доходит, что возраст тут ни при чем. Они были такими еще до того, как проступили морщины. Не нужно было так отрываться на папашке… Но у него наверняка хороший дантист. Не важно.

Марианна опускает окошко. Джей Кей гроздьями нот вырывается на окружную дорогу.

Ты станешь врачом, адвокатом или… на худой конец, выйдешь замуж за человека своего круга. Если, конечно, кто-то захочет взять за себя такую девчонку, как ты! Ты получишь образование или сделаешь достойную партию, станешь кем-нибудь. Не уронишь свое имя, раз уж тебе выпала честь его носить.

Тома-то небогат, ясное дело. Но он захотел меня взять. Меня, никакую другую. Я для него что-то значу. Значу так много… Как никогда, ни для кого.

Что? Ты хочешь преподавать боевые искусства? Меня пригласили в сборную Франции. Я могла бы стать чемпионкой, а потом открыть собственную школу дзюдо. Единственный настоящий шанс, который мне представился. Вместе с Тома, конечно. Профессия для хулигана, мужская профессия к тому же! Да никакая и не профессия, строго говоря! У тебя пошли на поводу, чтобы ты нас оставила в покое, врач это посоветовал, чтобы усмирить твой неуемный нрав, твои припадки буйства. Но не думай, что тебе позволят опозорить семью! Ты витаешь в облаках, и все потому, что тебе присудили какие-то смехотворные медальки! Подумай о нашем бедном сыне. Он желал бы для тебя другого… чтобы ты стала кем-нибудь.

Он умер, моя мать тоже, я даже не помню их лиц. И все эти годы терпела двух пошлых буржуа, которые голосуют за НФ[913] и держат марокканскую прислугу… Конечно же, ей, Марианне, не оставалось ничего другого, как только сбежать… Первый побег — от подростковой тоски, в самый день шестнадцатилетия. Наделала глупостей, попала в колонию для плохих девчонок. Вернулась в лоно семьи… Что, унялась, наконец? Теперь, когда ты втоптала наше имя в грязь… Я по-прежнему предпочитала улицу. Но нашла другой способ сбежать. Сначала химерические трипы с помощью порошка. И наконец настоящий, окончательный побег. Вместе с Тома. Захватив предварительно часть семейных сбережений.

Мое наследство, в конце концов! Догадалась забрать в последнюю минуту. Простое ребячество. Может, после этого они уволили домработницу! Нужно туже затянуть пояса! При этой мысли Марианна развеселилась, улыбнулась, даже расхохоталась. Тома убавил звук, любит, когда она смеется.

— Ты чего хохочешь, малыш?

— Вспомнила о моих стариках. Как мы их обнесли, когда уходили из дома! Увидеть бы их рожи, когда они обнаружили, что денежки тю-тю!

Нет, это ни к чему. Лучше никогда их не видеть.

Папашка все не дает ей покоя… Ну, вставит себе челюсть, новую, красивую… У него наверняка страховка. Если ты держишь в доме вазы Галле, то, уж конечно, весь застрахован… С тех пор как Марианна покинула золотое гнездышко, копы наверняка идут по следу. Но не будут носом землю рыть, чтобы ее найти. Дела у них другого нет, кроме как гоняться за несовершеннолетней, которая удрала с мелкой шпаной, прихватив кое-что на память… Нужно снижать показатели преступности, повышать раскрываемость. Показать себя и получить мзду. Точь-в-точь как шлюхи, ни дать ни взять. Политики на них рассчитывают, чтобы их выбрали в очередной раз, не надо об этом забывать! Так что мусора сидят себе смирно за своими радарами или держат под контролем инородцев в городах и весях ради спокойствия добропорядочных граждан. Именно держат под контролем тех, кто не так опасен, ведь есть такие, к кому лучше не подходить слишком близко… И потом, Тома ее защищает. Вот уже полгода, как они скитаются вместе. Ему тоже не повезло. Но теперь они вдвоем. Они — сила. Перестав смеяться, Марианна опирается о его плечо. Машина мчится по мокрому асфальту, пронзая густую ночную тьму. Марианна не боится скорости, она вообще ничего не боится. Они порядочно нюхнули перед заходом к папашке-мамашке, а теперь, словно ловчие птицы, парят над городом по воле ветров. Они еще не пресытились, и ночь принадлежит им. Вот только добраться до логова, а потом… Потом, наверное, она даст ему то, чего он так долго ждет, хотя и не требует, не настаивает. Сегодня она чувствует, что готова. Наверное, потому, что завтра ей исполнится семнадцать.

— Черт!

Марианна подпрыгивает. Машина останавливается, шины пронзительно скрипят по асфальту. Блок-пост. Просто проверка документов или проба на алкоголь. Не важно. С тем, что у них в чемоданчике и в крови, это явно не ко времени. Полицейский велит им прижаться к обочине.

— Газуй! — умоляет Марианна.

Тома снова начинает движение, медленно, будто собирается исполнить приказ. Потом вдруг жмет на газ до предела, так что коп едва успевает отскочить в сторону. Они снова сполна ощущают свою мощь, но уже больше не смеются. Патрульная машина мчится за ними по пятам, присосалась пиявкой к буферам «рено». Воет сирена; смоешься по-тихому, как же!

— Мы попали!

— Не говори так! — взмолилась Марианна. — Оторвемся!

Оторваться? На этой раздолбанной колымаге с астматическим мотором? Нужно действовать хитрее, не рассчитывая на скорость. Найти другое решение. Съехать с окружной… Тома сворачивает направо, кортеж, впавший в истерику, тоже направляется к съезду. Промзона пуста, развязка кольцевая, полицейские машины так и приклеились сзади. Странно, что не идут на обгон. У «рено» все-таки что-то есть под капотом, хотя машина и выглядит, как железный хлам. Никогда еще она так быстро не ездила. Постовые понемногу отстают, в зеркальце заднего вида можно заметить, как мигалки мало-помалу удаляются.

Марианна вытащила из бардачка пистолет. Тот, что служит для устрашения. До сих пор его ни разу не использовали по-другому. Может, скинуть ствол перед тем, как нас задержат? Нет, они не смогут нас задержать, нас никто не остановит.

Вот только внезапно впереди вырастает стена. Белые машины, синие маячки, тяжелая артиллерия. Кавалерия на марше: подкрепление. Ловушка.

— На этот раз точно попали! — вопит Тома.

Нога по-прежнему на педали, а стена приближается. Нажать на тормоза, на акселератор? Нет времени искать ответ. Ветровое стекло разбивается, с ним и голова Тома.

Машина картинно прорывается сквозь заграждение. Похоронный марш, звуки органа. Пока саркофаг не въезжает на строительную площадку и не валится в огромную дыру, из которой вот-вот начнет вырастать очередной объект недвижимости. Марианна уже не кричит. Удивляется, что еще жива. Отстегивает ремень, проводит рукой по волосам Тома. Кровь, повсюду. Они убили моего парня. Убили его, сволочи! Она выползает из машины, а люди в униформе уже подбегают к краям разверстой могилы.

— Полиция! Стоять! Поднимите руки!

Скажешь тоже! Она драпает, мечется между опорами фундамента, ствол в правой руке. Лицо заливают жгучие слезы. Она бежит с невероятной скоростью, совсем чуть-чуть запыхавшись. Они убили моего парня. Убили.

Вылезает с другой стороны котлована, который уже оцепляют копы. Бежит среди бытовок и металлических штырей, торчащих из земли. Слезы застилают глаза. Она все бежит, и сердце приспосабливается к адскому ритму. Годы тренировок прошли не даром. Перелезает через ограду, сворачивает направо; свора следует по пятам. Шныряет в какой-то проулок, прыгает через стенку. Прячется за кустом, растущим у самой ограды. Преследователи пробегают по проулку. Ее не заметили. Получилось.

Они забрали у меня Тома. Забрали мою жизнь.

Марианна размеренно дышит, нигде ни звука. Но вот где-то в доме залаяла собака. Зажегся свет — в холле, затем в саду.

— Заткнись, поганая псина! Ты всех сюда созовешь…

Безопаснее будет пройти через соседние участки. Марианна поднимается, идет вдоль живой изгороди. Почувствовав чье-то присутствие за спиной, оборачивается и натыкается на дуло пистолета.

— Руки за голову! Живо!

Полицейский во весь рот улыбается, довольный собой. Подбегает, выбиваясь из сил, одна из его подружек. Марианна медленно поднимает руки. Но в мозгу, наоборот, все прокручивается очень быстро. Тюрьма, кривая усмешка старых говнюков — мы так и знали, что ты плохо кончишь, — и ломка.

Они не заметили ствол у меня за поясом. Иначе бы уже забрали…

— Я ее нашел! — испускает полицейский победный клич.

— Подойди ближе! — командует девушка, дергая за наручники, прикрепленные к поясу брюк.

Похоже, она напугана куда больше, чем Марианна. Руки дрожат, бусинки пота на лбу. Еле дышит. Ее коллега продолжает скликать всю команду. Револьвер убрал в кобуру, это не укрылось от Марианны. Берет рацию, вызывает дружков, раз уж те не слышат его триумфальных воплей. Малышка возится с браслетами. Еще немного, и на себе их защелкнет. Тут Марианна смекает, что у нее еще есть шанс. Последний. Пара недотеп, только и всего. Вот она — настоящий воин.

Действовать, пока не прибыли остальные.

Движением стремительным, почти незаметным, она вытаскивает пистолет, целится в мундиры. Не так-то и сложно, в конце концов. Глаза у них становятся круглыми от страха.

— Не двигаться! — выдыхает она, немного хрипло.

Обходит стенку, пятится: дойти бы до последнего дома, а там пуститься наутек, их оставив на месте… Но… что это он затеял? Он… Он достает пистолет из кобуры… Впечатление, будто от скверного фильма в замедленной съемке. Сейчас выстрелит.

Ну нет! Я первая!

Нажимает на курок, раз, второй, третий… Закрыв глаза, разряжает обойму. Когда открывает их, оба лежат на земле, девушка еще шевелится. Парализованная. Марианна ищет выхода, ее взгляд прикован к жертвам. Сердце готово остановиться, ноги на краю пропасти.

— Бросай оружие, или буду стрелять!

Вся свора примчалась по следу. Четверо. На нее нацелены четыре ствола. А вдруг Тома все еще жив? Может, просто потерял сознание; может, он выкарабкается. Она ведь могла не разглядеть в темноте.

— Бросай оружие, говорят тебе!

Пальцы не разжимаются, мертвой хваткой вцепились в металл. У ее ног отчаянно стонет девушка. Марианна глядит на нее, потом на всех остальных. Кажется, эта сцена длится уже много часов…

В домах по улице зажигаются окна, пес вот-вот вышибет входную дверь. Люди в пижамах робко выходят — насладиться зрелищем. Куда занимательней, чем телесериал.

Если я пошевелюсь, мне конец. Если не пошевелюсь, конец все равно. Но если Тома жив, я не хочу умирать!

Она делает движение, чувствует удар, слышит выстрел. Падает навзничь, кричит от боли. Потом все происходит очень быстро. Пляшут вокруг угрожающие тени. Пока она не закрывает глаза.

Тома? Тома? Больше она ничего не видит… Только голоса, шаги. Ее толкают, трясут. Ей больно, очень больно.

— Он мертв! Мертв! «Скорую», живо!

Тома?

И вот ее по спирали затягивает вниз. Ей так холодно, так больно. Она вращается все стремительнее, хрупкая бабочка среди бури. Наконец, кромешная тьма. Полное безмолвие.

Конец сцены.

Вторник, 5 апреля

Начало месяца, день раздачи. Маркиза появилась у двери камеры 119. После ночного дежурства она заступила еще и на дневную смену. Спала мало и плохо, а значит, станет вымещать свой недосып на окружающих. С другой стороны, она всегда что-то на ком-то вымещает…

Марианна присела на койку, когда Соланж вошла, Мишлен за ней по пятам. Мишлен, заключенная, которая по закону уже давно должна была бы выйти на пенсию. Можно сказать, призрак, фантом, тень женщины, которая когда-то где-то жила, не за решеткой. Но она неизбежно сделалась серой, под цвет стен.

— Вот тебе маленький подарок, де Гревиль! — презрительно бросила Маркиза.

— Просто Гревиль, — спокойно возразила Марианна, вставая с места. — Или мадемуазель де Гревиль, или просто Гревиль… Учитесь говорить по-французски, надзиратель!

— Ты, что ли, будешь меня учить французскому?

— Я всего лишь объясняю вам, как следует употреблять дворянскую частицу. Уж Маркизе-то следовало бы знать!

— Умолкни!

— Слушаюсь, мадам де надзиратель! — фыркнула Марианна.

— Скажи лучше спасибо налогоплательщикам, что они тебе не дают подохнуть.

Марианна переплела пальцы, стала хрустеть суставами.

Воспользовавшись паузой, Мишлен выложила на стол пакет. Нищенский набор: зубная щетка, мыло, гигиенические прокладки, шампунь, гель для душа, зубная паста. Необходимый минимум, любезно предоставляемый тюремной администрацией тем, у кого ничего нет. Марианне даже пришлось затронуть свои жалкие сбережения. Смешную сумму, оставшуюся у нее на счету. Купить ту или иную безделицу и две пачки сигарет: Даниэль требовал делать это ежемесячно, чтобы надзирательницы ничего не заподозрили. Как будто не видно, что она курит по пачке в день! Не важно: все-таки создается иллюзия.

Марианна глаз не сводила с Соланж, пока Мишлен снова горбилась над своей тележкой.

— Надзиратель, не могли бы вы поставить на вид щедрому налогоплательщику, что он забыл «Шанель номер пять»?

— Ты и вправду воняешь, но тут никакие духи не помогут.

— Снова ошибка, надзиратель! Это не от меня воняет в камере вот уже… — Она взглянула на свой старый будильник. — В точности две минуты и тридцать секунд!

— Давно карцер не навещала, да? Недели две как минимум…

— Ага, две недели, точнехонько. С математикой у вас лучше, чем с грамматикой!

— Кажется, ты по карцеру соскучилась, де Гревиль! Но я могу тебе это устроить, раз припекло…

— Просто Гревиль.

— Тебе бы пойти помыться, — съязвила Соланж, нацепив похабную улыбочку. — Но никаким мылом не смоешь кровь, которая на твоих руках!

Прицельный удар. Если палить все время из пушки, какой-нибудь снаряд обязательно попадет. Марианна подошла ближе, Мишлен отвернулась. Мол, ничего не видела. Расстояние между женщинами сократилось до нескольких сантиметров. Марианна прошептала еле слышно:

— Продолжай меня доставать — и когда-нибудь от моих рук запахнет твоей кровью…

— Я и не таких крутых обламывала!

— Круче меня нет никого. Даже твои тюремные шлюхи не круче меня…

Они по-прежнему говорили тихо. Соланж попятилась, будто так и надо. Но показала острые клыки. И яду полный рот.

— Вечером приму горячую ванну, пойду в ресторан со своим мужиком… А после мы…

— Ты себе мужика нашла? Как только умудрилась? Прельстила жалованьем, которое тебе ежемесячно выплачивает налогоплательщик, чтобы ты тут с заключенными играла в гестапо?

— Кто-то ведь должен посвятить себя тому, чтобы держать всякую сволочь в клетках! За это налогоплательщики готовы платить, уж поверь…

Марианна расхохоталась:

— Вы правы, надзиратель! Самоотверженность — это прекрасно! Вы истинная сестра милосердия!

Маркиза расстреляла почти всю обойму. Но оставался один патрон.

— Мне очень жаль, но сегодня утром у меня не будет времени вывести тебя во двор…

Страшная месть. По распорядку полагалась часовая прогулка. Однако Жюстина частенько выводила Марианну еще на час, утром, вдобавок к послеполуденному променаду. Но от Маркизы не дождешься. Ключи заскрежетали в замочной скважине, терзая слух Марианны, и та в отместку пнула бронированную дверь… Непрошибаемую. Не то что я.

Она бросилась на койку, и взгляд заскользил по привычному кругу. Потолок, стены, пол, тюфяк на верхнем ярусе… Снова потолок. Потом — руки, в них Марианна долго всматривалась.

Зачем я убивала?

* * *

11:09. Поезд уже удалялся. Почему он всегда проходит так быстро? Марианна лежала с закрытыми глазами. Чтобы удержать в голове эту песню свободы. Пусть снова и снова звучит. Образы возвращались сплошным потоком, но очень четкие…

…Они бредут по перрону, ищут свое купе.

— Ну что, долго еще? — спрашивает Тома.

— Вагон тринадцать, места четырнадцать и пятнадцать… Несложно запомнить! Чертова дюжина и еще две цифры!

Они заходят в купе, Марианна садится у окна; на перроне какая-то пара стоит, обнявшись, и никак не может расстаться, хотя обратный отсчет уже начался. Они целуются и целуются, сжимают друг друга в объятиях, почти растворяясь один в другом. Марианна как зачарованная смотрит на них.

— Что с тобой, детка?

Она вздрагивает. Улыбается. Берет Тома за руку, шепчет ему:

— Взгляни на них…

Он смотрит на двух влюбленных, слившихся воедино, и хохочет:

— Кто-то из двоих пропустит поезд!

— Им не следует разлучаться… Тем хуже для поезда…

Тома закуривает, открывает кока-колу. Вдруг женщина на перроне хватает свою сумку, отступает на шаг. Марианне не верится. Кокон любви разорвался. Этот разрыв она чувствует в глубине тела. Со всей силы сжимает руку Тома:

— Она садится в поезд!

— Ну разумеется! Зачем же еще, по-твоему, она сюда явилась?!

Вот она уже идет по коридору, останавливается в нескольких метрах от Марианны и Тома. Плачет. Марианна тоже.

— Что с тобой стряслось, детка?

— Ничего… Я плачу от радости. Я так счастлива ехать с тобой далеко-далеко…

— Я тоже… Вот увидишь, теперь все будет хорошо. Ты скоро забудешь этих двух говнюков!

Состав дергается, трогается с места. Марианна не сводит глаз с мужчины, что остался на перроне. Он тоже плачет. Хочется крикнуть той женщине, чтобы она сошла, чтобы снова прижалась к нему. Никто не вправе причинять себе такую боль. Ничто не стоит такой жертвы. Ничто…

Перрон остался позади, и мужчина тоже. Марианна спрашивает:

— Думаешь… думаешь, мы когда-нибудь полюбим друг друга вот так?

…Марианна открывает глаза. Поезд давно уехал. Теперь у нее есть ответ на тот вопрос.

Нет, они никогда так не любили друг друга. Может быть, не успели. А может быть, и со временем ничего бы не изменилось. Как знать?

Каждый раз в лоне ее раскрывалась рана. Боль неизменная, неодолимая, несмотря на горькие годы в тюрьме.

Зачем я убивала?

Суббота, 9 апреля

Маркиза сдержала слово. Моника Дельбек, старший надзиратель, уже стояла у порога камеры.

— Мадемуазель де Гревиль, поскорей, пожалуйста!

Голос резкий, прямо в ушах звенит. Говорит она всегда властным тоном, но никогда не свирепеет по пустякам.

Марианна, привыкшая к таким стремительным перемещениям, собирала пожитки; главное — не забыть ничего из официально разрешенного: сигареты, один-два романа, шерстяной свитер, весь в прорехах, косметичка с туалетными принадлежностями, на дне которой хорошо припрятано все необходимое для улета. И будильник, разумеется, чтобы нить времени не оборвалась. Мадам Дельбек, такая же несокрушимая, как решетка на окне, в нетерпении раскручивала, словно лассо, пару наручников. Марианна выставила свой жалкий скарб в коридор. Даниэль вышел из тени, как хищник из логова. Он никогда не упускал такого случая, разве если у него бывал выходной.

Даниэль открыл косметичку, сделал вид, будто проверяет содержимое. Зная, где она прячет дурь, перебрал туалетные принадлежности.

— Все чисто, ничего запрещенного, — заключил он, выпрямляясь.

Дельбек с Марианной вернулись в камеру для назначенного распорядком шмона. Даниэль остался в коридоре и, чтобы убить время, насвистывал: это неизменно действовало Марианне на нервы.

— Что ж, мадемуазель, разденьтесь…

Вот высшее, почти ежедневное унижение. Предстать голышом перед вертухайкой, нагнуться вперед и кашлять. Хотя с Дельбек процедура слишком далеко не заходила. Было очевидно, что ей тоже это ничуть не нравится. Не то что Маркизе. С ней — совсем другая история…

Обе женщины скоро вышли из камеры.

— Все чисто, — объявила охранница, с удивительным проворством надевая наручники на заключенную.

Марианна зашагала с высоко поднятой головой следом за мадам Дельбек, которая переваливалась на ходу, словно индюшка, откормленная ко Дню благодарения. Даниэль замыкал шествие.

— Похоже, ты это любишь, а, Марианна! — заметил он.

— Просто обожаю, вам ли не знать!

— Когда ты, наконец, уймешься?

— Я не виновата, что та садистка все время меня допекает…

— Помолчите, мадемуазель де Гревиль! — приказала охранница.

— Слушаюсь, надзиратель!

— Тебе сказано — помолчите! — повторил Даниэль, передразнивая Дельбек, которая даже не заметила насмешки.

Спуск в чистилище. Дисциплинарный совет не чайной ложечкой отмерял наказание. Сорок дней в карцере, почти предел. За оскорбления и угрозы в адрес надзирателя по имени Соланж Париотти. Мишлен выступила свидетелем, Марианна вызверилась на нее, хотя та уступила давлению Маркизы, это уж святое дело.

У нее не было выбора? Выбор всегда есть. Все, что угодно, только не быть стукачом.

Правило номер три.

В подвале — длинный коридор, освещенный лампочками, еле мерцающими. Будто катакомбы в безлунную ночь.

Дельбек остановилась перед последним застенком, расположенным несколько наособицу, у подножия бетонной лестницы. Самый скверный, ясное дело. Марианна стиснула зубы, дожидаясь, пока с нее снимут браслеты-фантази из хромированного металла.

Но прежде чем войти, застыла в нерешимости. Сорок дней. Девятьсот шестьдесят часов. В такой мерзкой дыре.

— Подтолкнуть? — невозмутимо осведомился Даниэль.

Уничтожив его взглядом, Марианна медленно прошла вперед. Двери тут нет. Решетка заскрипела и с громким лязгом захлопнулась за ее спиной. Дельбек сразу же бросилась наверх, торопясь покинуть столь неуютное место. Но Даниэль медлил, наслаждаясь спектаклем.

— Ну что, красавица, прелестный уголок?

— Заткни пасть!

— Потише, милая.

Марианна обернулась и увидела, как он вцепился в решетку с похабной улыбочкой на губах.

— Увы! Как-то об орешках не подумал, обезьян кормить!

Марианна схватилась за прутья, их руки оказались рядом.

— Не стой так близко, — прошептал он. — У меня могут возникнуть идеи…

— Идеи? Какого рода идеи?

— Сама прекрасно знаешь…

— Одно дело — иметь идеи, амбал. Другое — иметь возможность воплотить их в жизнь…

— Пытаешься меня достать?

— Ну зачем, ты и так здесь. Ты все время здесь, так или иначе… И потом, мне ничего не надо. Поэтому ты не войдешь в камеру, настолько боишься меня… Ты прекрасно знаешь: откроешь решетку — получишь в морду…

— Да ну? А тебе добавят еще сорок дней!

— И что? Я на пожизненном, вспомни… Здесь ли, где-то еще… Я даже убить тебя могла бы… Что бы это изменило? Мне припаяли бы сто лет сроку? А потом?

— Ты слишком любишь меня, чтобы убить, сладкая моя! — рассмеялся он. — Ты слишком нуждаешься во мне… Если я помру, то и ты помрешь тоже! Ломка — ужасная штука, а, Марианна?

— Иди ты на хрен…

— Ну что ж, устраивайся! Я зайду попозже… Пока попью кофейку… Хорошего тебе дня!

Марианна плюнула в него через решетку, но не попала: извернувшись, Даниэль поспешил следом за Дельбекшей. Марианна с грустью оглядела камеру. Небольшой стол, стул и койка, все из бетона. Дизайнерская мебель, последний крик. Шерстяное покрывало, брошенное поперек соломенного тюфяка. На полу ветхая тряпка, отвратительно грязная; параша из нержавейки. Ни телевизора — впрочем, она никогда и не могла за него платить, — ни даже окна. Крошечная отдушина, такая грязная, что свет в нее едва просачивался. Светильник, закрепленный на потолке, забранный решеткой. Но хуже всего запах. Много дней пройдет, пока к нему привыкнешь. Особенно в этой камере, самой ветхой из всех. Изысканное сочетание ароматов: моча, экскременты, плесень, блевотина. Чего только нет.

Ты не станешь хныкать, Марианна! Не доставишь им такого удовольствия!

Она выкурила подряд четыре сигареты, перебить вонь запахом табака. Потом натянула свитер, хотела прилечь на покрывало. На нее наставил усы тучный таракан. Превратив козявку в мерзкую кашу, Марианна выкинула ее в сортир. Вытащила роман, который накануне взяла в библиотеке. «О мышах и людях», какого-то Джона Стейнбека. Нужно было бы заказать книгу потолще. Этой надолго не хватит… Надеюсь, что она, по крайней мере, хорошая… К вони ты привыкнешь, Марианна. Ты ведь не в первый раз попадаешь сюда. Уткнись в книжку, сосредоточься. И поезд 14:20 не замедлит пройти… Отсюда она почти ничего не услышит, но догадается: воображение поможет. Худшее из наказаний.

Она у меня дождется, эта дрянь, Маркиза. Однажды я попорчу ее хорошенькую арийскую мордочку. Заставлю выплюнуть все зубы. И сделаю из них колье.

Зачем я убивала?

* * *

Приоткрыв один глаз, Марианна уставилась прямо в лицо старика, нависшее над койкой. Она задрожала, хотела вскочить, но оставалась пригвожденной к тюфяку. Кто-то стиснул ей запястья и щиколотки.

— Что вам от меня нужно? — крикнула она, пытаясь вырваться.

Старик склонился еще ниже, лицо его оказалось совсем близко. Такое доброе. Он даже ей улыбался. Марианна заметила с ужасом, что у него совсем нет зубов. Ни единого. Он хотел что-то сказать, но лишь смешной писк исторгался изо рта. Этот писк и кровь. Потом он схватил Марианну за горло своими морщинистыми руками. Она задыхалась, медленно и неуклонно. А он улыбался черной разверстой дырой. Его лицо мало-помалу менялось, разлагалось в самом прямом смысле этого слова под полным ужаса взглядом Марианны.

— Ты пойдешь со мной! — мягко проговорил он. — Сама увидишь, как приятно в аду…

Она даже не могла позвать на помощь. В легких не оставалось ни атома кислорода. Слишком поздно.

С криком Марианна приподнялась, села на тюфяке. Первая ночь в карцере. Всегда самая тяжелая. Она пощупала горло — невредимое. Никакого папашки в поле зрения. Никого. Абсолютное одиночество, полная тишина. Только кошмары, тараканы да клопы в постели составляют ей компанию. Нужно помочь себе.

Чуть позже, уколовшись героином, она улеглась на продавленный тюфяк, сладко потягиваясь, перед тем тщательно уничтожив все следы преступления и спрятав прибор для ширяния. Ей была нужна доза раз в два-три дня. Я ведь еще не совсем торчок. Иначе кололась бы с утра до вечера. Стоит захотеть, так и вовсе обойдусь без наркоты.

Рядом по стене полз таракан.

— Привет, дружок… Ты тоже на пожизненном? Что же ты такого натворил?

Таракан, плохо воспитанный, промолчал. Трип только начинался. Еще несколько минут, и разговор завяжется.

— Я вот застрелила полицейского, наповал…

Таракан замер возле ее лица, пошевелил усами. Весь обратился в слух, как психоаналитик, склонившийся над кушеткой.

— Прикончила полицейского, представляешь? Второго ранила, к тому же бабу… Она теперь вроде как в инвалидном кресле… Но это не самое худшее! Если бы я только это сделала, мне бы столько не дали… Это все из-за старика… А ведь я била не в полную силу… Да, не в полную, уверяю тебя!

Таракан хотел проследовать дальше, но Марианна прижала его к стене. Тот заметался у нее в горсти. Было щекотно от усиков или там лапок.

— Ты, как и все, мне не веришь! Я просто выбила ему пару зубов… Ну, челюсть сломала… Ладно, врезала по животу, что правда, то правда… Но я не думала, что кишки ему выпущу! Я не виновата, что не могу рассчитать свою силу… как Ленни… Я не ощущаю своей силы, как и он… Ты читал «О мышах и людях»? А зря, гениальная книга! Я уже почти дочитала… Не хочешь мне верить — тем хуже для тебя… Осточертело, когда никто не верит!

Она сжала руку в кулак, послышался забавный треск. Будто раскрошился крекер.

— С кем ты говоришь, де Гревиль?

Она вскочила одним прыжком, камера поплыла перед глазами. Вытаращив глаза, разглядела тень за решеткой, в каком-то странном дыму. Кто-то развел костер в коридоре? Но особой ясности и не нужно, и так понятно, кто нанес ей визит. Достаточно голоса. Сладкого, переполненного ненавистью. Маркиза пришла насладиться зрелищем.

— Стало быть, сама с собой говоришь? Да ты совсем уже помешалась, бедняжка!

Марианна застыла. Главное, не сорваться во время трипа, когда каждая эмоция усиливается до невероятных размеров… Маркиза включила свет. Бьет прямо в глаза, Марианна сомкнула веки. Выключатель снаружи, заключенному не дотянуться. Пытку невозможно прервать.

— Что это с тобой? Даже не смеешь взглянуть на меня?

Не отвечать. Главное, не поддаваться на провокацию…

— Что? Язык проглотила? — веселилась Соланж. — Очко играет?!

Не чувствуя под собой ног, Марианна с усилием разомкнула веки, и глаза ее, два лазерных луча, нацелились на противника. От наркоты они стали как никогда глубокими. Черными, как никогда. Потом она медленно поднялась с койки, каким-то чудом удерживаясь на ногах.

Соланж отпрянула от решетки, видя, что Марианна приближается.

— Что ж, де Гревиль, надеюсь, тараканы составят тебе компанию!

— Да, надзиратель, они со мной очень любезны…

— Естественно, ведь ты с ними одной породы!

Марианна просунула руку между решетками, разжала кулак. Раздавленный таракан упал к ногам Соланж, та отскочила, вскрикнув от отвращения. Марианна, хищно улыбаясь, глаз не спускала с молодой охранницы, буквально испепеляя ее взглядом.

— Заходи в камеру, Маркиза, выясним отношения раз и навсегда…

Соланж все смотрела на месиво, в котором усики все еще шевелились. Потом встретилась взглядом с осужденной.

— Что ж ты не идешь? Очко играет? Открывай решетку, входи. Померяйся со мной… Я тебя жду! Я сделаю из твоей шкуры коврик перед кроватью…

— Ничего ты не сделаешь, психичка несчастная! Будешь гнить здесь всю жизнь, пока не сдохнешь… И я дождусь, я увижу, как тебя вынесут. Ногами вперед, не иначе.

— Не иначе… Но вот что ты должна усвоить: я не уйду, пока не убью тебя. Сделаю в жизни хоть одно доброе дело… Избавлю мир от падали.

Соланж предусмотрительно прихватила с собой дубинку. Марианна позабыла, что следует отступить. Удар пришелся по пальцам, она с воплем разжала руки. Опрокинулась на пол, но оставалась в пределах досягаемости, и Соланж вознамерилась стукнуть ее по плечу. Но, к сожалению, не успела. Марианна перехватила ее запястье и с силой дернула на себя. Охранница рухнула на решетку со всего размаха. Дубинка выскользнула из пальцев. Марианна тянула все сильней, одновременно поднимаясь на ноги.

Вот и попалась.

Соланж пыталась высвободить руку, но хватка была стальная.

— Не стоит подходить близко к клетке, когда смотришь на диких зверей, — прошептала Марианна.

— Отпусти — или закричу!

Они стояли друг против друга, только решетка разделяла их. Другой рукой Марианна обхватила затылок Соланж и вдавила ее лицо в металл.

— Долго ты думала играть со мной? Тебе не рассказывали, что я сделала с той вертухайкой? В каком виде ее оставила? Она была немного похожа на тебя… Но больше она никому не причинит вреда… Да и ты тоже…

Соланж вопила во все горло, пыталась оцарапать Марианне лицо. Ее снова приложили лбом о решетку, в голове помутилось: опасный симптом сотрясения мозга. Марианна могла убить ее быстро, но хотелось смаковать драгоценные мгновения. От наркоты явилось ощущение полета. Она сменила тактику, схватила Соланж за горло. Нажимать потихоньку, вдавливать пальцы в нежную, беззащитную плоть. Считывать страх во взгляде. Две тени мелькнули в коридоре. Даниэль и Дельбек. Начальник попытался освободить коллегу, но Марианна упорно не желала отпускать свою агонизирующую игрушку. Она давила все сильнее, и надзирательница мало-помалу задыхалась.

— Марианна! Немедленно отпусти ее!

Все равно что взывать к глухому. Тогда Даниэль отцепил электрическую дубинку. Быстрая реакция, немедленная кара. Первый разряд под ребра уложил Марианну на пол; тело Соланж осело жалкой грудой тряпья.

— Уймись, или пожалеешь! — заорал Даниэль, врываясь в камеру.

Марианна поднялась было на ноги, но, получив новый разряд, издала душераздирающий вопль, переходящий в хрип. На этот раз она сдалась, застыв на полу недвижимо.

— Моника, наручники, быстро!

Он прицепил Марианну к кольцу, вделанному в стену, и быстро отступил, не дожидаясь, пока она придет в себя. Соланж, все еще оглушенная, открыла глаза.

— Эта сумасшедшая хотела меня убить! — хрипло простонала она.

— Ну, ты как? Кости целы? — спросил начальник, встав на колени рядом.

На лбу у нее набухала шишка, на шее, словно ожерелье, краснела полоса.

— Она хотела меня убить! Видали, а?

Даниэль бросил взгляд на Марианну, простертую у стены. Она, как всегда, страдала молча. Зато Соланж хныкала, как маленькая девочка, рассадившая коленку.

— Замолчи! — вдруг приказал он.

Соланж осталась лежать с разинутым ртом.

— Сегодня не твое дежурство по карцерам… Можешь сказать мне, зачем ты тут ошивалась?

— Но… Но я хотела только…

— Только помешать ей спать? Ее спровоцировать?.. Пора прекратить эти выходки, Париотти!

— Вы видели, что она со мной сделала?

— Ты сама напросилась! — заключил он. — Моника, проводите ее в санчасть.

Дельбек помогла Соланж подняться, и пара в униформе исчезла в полумраке. Марианна прижимала свободную руку к животу, куда пришелся разряд. Но ни звука не слетало с ее уст, скованных болью. Даниэль осторожно приблизился:

— Ну как ты?

— Оставь меня в покое, мудак!

— Расскажи, что случилось.

— Ты сам прекрасно знаешь что… Если ты не будешь держать эту суку на поводке, она так и будет портить мне жизнь…

Даниэль закурил, сел рядом.

— Меня не угостишь?

Он протянул ей свою.

— Нужно учиться владеть собой, Марианна.

— Отстань…

— Не говори так со мной.

— Убирайся… Мне нужно побыть одной.

— Как хочешь, — сказал он, вставая.

— Эй! Ты ведь не оставишь меня прикованной к стенке!

— Если я тебя отцеплю, ты на меня набросишься.

— Нет, обещаю!

— Ты совсем съехала с катушек, лучше посиди так.

— Эй! Вернись, освободи меня!

Решетка закрылась, Марианна стукнула кулаком по стене. Но бетон не поддался. Это она разрыдалась безудержно, так, как давно уже не позволяла себе.

— Не хочу оставаться здесь, не хочу здесь помереть…

* * *

Белая ночь в черной дыре. Утро наступило, но Марианна скорее угадывала его, чем видела. Веки горели, мышцы обмякли. Мозг на грани истощения. Из мучительного одиночества ее внезапно вырвал звук шагов. Тихих, легких шагов. За решеткой показалась Жюстина. Тогда Марианна уловила такой знакомый и все же непривычный запах.

— Привет, Марианна… До чего же ты себя довела? Плакала?

— Неужели это запах кофе…

— Я встретила Даниэля, он уходил домой. Сказал, чтобы я тебе принесла чашечку кофе.

— Настоящего?

— Ну да, самого что ни на есть настоящего! — отвечала Жюстина, отстегивая наручник.

Марианна взяла чашку обеими руками, принюхалась с наслаждением, зажмурившись.

— Сахар положила?

— Три куска, как ты любишь!

Настоящий завтрак: свежий хлеб с маслом, крепкий и сладкий кофе! Каждая капля — божественное откровение. Сигаретку напоследок — полный отпад.

— Шеф мне рассказал, что произошло ночью…

— Она сама напросилась! — оправдывалась Марианна. — Я сидела спокойно, и…

— Знаю, — оборвала охранница. — Вечно одна и та же история. Почему ты все время поддаешься на ее провокации? Не обращай внимания, и она в конце концов оставит тебя в покое.

Слизав с пальца последнюю каплю драгоценного напитка, Марианна пожала плечами.

— Ладно, пошли, отведу тебя в душ.

Марианна сняла свитер, кривясь от боли. Все-таки досталось ей накануне. Она задрала футболку, осмотрела синяки. Один под ребрами, другой посередине живота. Какая пакость эта электрическая дубинка! Директор выдал такую начальнику сразу после того, как Марианну перевели в его тюрьму. Для нее специально… Оружие запрещенное, несомненно. Но кому пожалуешься?

Она взяла косметичку с туалетными принадлежностями и направилась следом за Жюстиной к душу, единственному в дисциплинарном корпусе. Ровно десять минут, чтобы смыть скверну прошедшей ночи. Кабинка была чистая, тело и дух возвеселились. Ни запах дешевого геля, ни шампунь, едкий, как растворитель, — ничто не могло это веселье омрачить. Марианна могла провести там хоть целый день.

— Марианна! Прошло уже четверть часа! Пора выходить… Ты не одна, мне и других нужно отвести в душевую!

Она с неохотой закрыла кран, наскоро вытерлась. Задержалась перед раковиной, расчесать короткие волосы, такие же черные, как глаза. Мельком взглянула на себя в зеркало. Лучше не смотреть. Вышла к Жюстине в коридор.

— Выведешь меня на прогулку?

— Марианна, не начинай, пожалуйста. Ты знаешь распорядок не хуже меня.

В дисциплинарном блоке полагалась одна прогулка, после полудня, час, и не более того. Жюстина не уступит, и надеяться нечего. Вот и решетка. Мерзкая камера разинула пасть, словно гигантский членистоногий монстр.

— Посидишь немного со мной? — робко спросила Марианна.

— Пять минут, не больше, — сжалилась охранница.

Это и так сверх ожиданий. Только с ней Марианне было приятно общаться. Женщины уселись рядышком, у стены.

— Ну и вонища же тут! — заметила Жюстина.

— И не говори! Не могла бы ты меня перевести в другую камеру?

— Нет, директор лично приказал тебя запереть здесь… Для острастки, чтобы ты наконец унялась и не нарывалась!

— Ну, поглядим… Плохо он меня знает, этот болван!

Марианна умолкла, насторожилась.

— Слышишь? — прошептала она.

— Что?

— Поезд, что же еще!

Жюстина тоже напрягла слух, и ей показалось, будто она различает отдаленный рокот.

— Как всегда, фанатеешь от рельсов, а?

— Как всегда… Если я когда-нибудь выйду, то первым делом сяду в поезд…

Если выйду когда-нибудь.

— Будешь осмотрительней — рано или поздно выйдешь, — заверила надзирательница.

— Скажешь тоже! Мне тогда стукнет шестьдесят, и на голове ни волоска не останется… Это будет в… две тысячи сорок пятом… Вот хрень! Просто научная фантастика! Две тысячи сорок пятый год…

— Может, тебя выпустят и до того, как тебе исполнится шестьдесят. Если не добавишь еще наград к своему послужному списку!

— И когда? Лет в пятьдесят, ты хочешь сказать? И что это меняет?

— На десять лет меньше; думаю, это меняет все.

Обе замкнулись в долгом молчании, как будто мало им было тюремных стен.

— Еще поезд… — прошептала Марианна. — Товарняк.

— Как ты их различаешь? — удивилась Жюстина.

— Он звучит по-другому, не так, как скорый! Ничего общего…

— Почему ты так любишь поезда?

— Всегда любила… Слушать, как проходит поезд, приятно. Особенно когда сидишь взаперти… Когда я была малявкой, мне только на поезде удавалось немного отъехать от деда с бабкой… В летний лагерь или к тетке. Сбежав из дома в первый раз, я тоже села в поезд… Приятно вспомнить! А ты? Можешь вспомнить что-то хорошее о поездах?

— Ну, ты знаешь, я ездила на пригородном каждый день, когда жила на парижской окраине. Так что для меня это рутина… И потом, воспоминания о поездах не всегда приятные…

— О чем ты подумала? — спросила Марианна, вытаскивая пачку сигарет.

— Не очень-то хочется об этом рассказывать…

Жюстина взяла сигарету, отвернулась.

— Я же вижу, что хочется, только начать трудно…

Жюстина грустно улыбнулась. Девочка снова права. Под напускной наглостью и бесчувствием таился дар понимания, способность проникать в то, что оставалось скрытым. И еще много других талантов… Жаль, что все это пошло прахом. Жаль, что вся ее жизнь пошла прахом.

— Это случилось давно. Я тогда была студенткой. Каждый вечер садилась на пригородный поезд, возвращалась домой, к родителям. Иногда довольно поздно…

— Когда в пригородных поездах уже небезопасно, да?

— Именно… Вагон был почти пустой, но я привыкла. Сидела, читала книгу, даже помню какую… Потом вошли трое парней. Я сразу поняла, что они нам зададут жару. Шумные, вульгарные. Мелкое хулиганье, понимаешь…

— Понимаю!

— Двое уселись напротив меня, один рядом. Я делала вид, будто их не замечаю, уткнулась в книжку… Хотя уже не разбирала слов… Даже страницу так и не перевернула… Они начали насчет меня отпускать словечки…

Жюстина смолкла, обхватила руками колени, уперлась в них подбородком.

— Спорим, они говорили, какая ты хорошенькая и прочую ерунду…

— Ну да, что-то в этом роде… А потом… один из них бросил окурок мне на ногу и растоптал… Тут я поняла, что дело серьезное и я в настоящей опасности.

Марианна сжала кулаки: ей хотелось сыграть какую-то роль в этой сцене, которая странным образом ей напоминала другую, похожую. Я бы уж заставила их покрутиться, этих мерзавцев!

— Я сказала, чтобы они угомонились, — продолжала Жюстина. — Но другой схватил меня за руку. Я умирала от страха, я кричала… И тогда какой-то мужчина, он сидел на несколько рядов впереди, встал…

Марианна побледнела.

— И вмешался? — спросила она каким-то не своим голосом.

— Да… Он подошел, потребовал оставить меня в покое. Я воспользовалась тем, что они отвлеклись, и удрала. Выйдя в проход, оглянулась и увидела, что эти трое юнцов схватили его за грудки… Я перебежала в другой вагон, потом в следующий. И в следующий за ним. Пока поезд наконец не доехал до станции. Я вышла… И… И покинула вокзал, взяла такси…

Жюстина замолчала. Марианна сидела, опустив голову, разглядывая свои ноги.

— Я так и не выяснила, что сталось с тем мужчиной, — призналась охранница. — Ты и представить себе не можешь, как я винила себя… Я ничего не сделала, чтобы ему помочь. В совершенной панике старалась убежать как можно дальше, не раздумывая… Несколько дней после этого я листала газеты, просматривала заметки о происшествиях. Так боялась прочесть, что его убили… Я хорошо его помню, во всех подробностях. Его лицо. Костюм, галстук…

— Если бы он погиб, ты бы узнала…

— Но его наверняка избили, знаешь. Он это сделал ради меня, он меня спас… А я — я так и не поблагодарила его.

— Понимаю… Но главное: ты — ты выпуталась из той истории… Что бы они ни сделали с тем мужиком, это пустяки по сравнению с тем, что могли бы сделать с тобой. И потом, он ведь прекрасно понял, почему ты сбежала… Ты еще ездила на поездах, после этого?

— Никогда. Так и не смогла. Если бы ты знала, как я перепугалась… Это странно, ведь они меня почти не тронули, но…

— Но ты как будто… все пережила так, как если бы это случилось в реальности. Боль, конечно, не такая, зато страх не меньше… В итоге ты так больше и не смогла сесть в поезд… И все-таки видишь: остались еще на свете добрые люди!

— Остались, конечно! — улыбнулась Жюстина. — Ладно, мне пора…

Марианна не спорила. Жюстина и так сделала много, уделив ей эти минуты. Поделившись с ней сокровенным. Хотя и перевернула ей все нутро, сама того не ведая.

— И… как называлась та книжка? — все-таки спросила она. — Которую ты читала в поезде?

— Забавный вопрос! Она называлась «Зеленый храм», вряд ли я когда-нибудь это забуду!

Марианна закрыла глаза.

— Что-то не так? — забеспокоилась Жюстина. — Ты выглядишь… как-то странно. С тобой тоже такое случилось?

— Нет, разумеется, нет.

— Знаешь, Марианна, я мало кому об этом рассказывала, и…

— И я сохраню твою тайну — даже под пытками!

— Спасибо… Но не беспокойся, здесь никого не пытают. Нас всех испытывает тюрьма.

Суббота, 7 мая, — арестный дом в городе С. — дисциплинарный блок

Тридцать дней. В мерзкой, вонючей дыре.

Семьсот двадцать часов одиночества.

Сорок три тысячи двести минут медленного падения. Без особой разницы между днем и ночью.

Два миллиона пятьсот девяносто две тысячи секунд отчаяния. Без намека на улыбку.

Марианна понаторела в устном счете. Надо чем-то занять время, которое, похоже, застопорилось и со злобным наслаждением превращается в вечность. По капле сочится вдоль темных, заплесневелых стен. Прилипает к решеткам, избирает для своего течения самые извилистые пути. Песчинки забили перемычку, невозможно, чтобы это тянулось так долго.

Марианна положила книгу на покрывало. «О мышах и о людях», настоящее откровение. Прорыв в другую реальность. Единственное, что было хорошего за эти тридцать дней. Самые чистые, прекрасные слезы. Но она уже трижды перечитала роман, почти что выучила наизусть. Что же до второй книги, которую узница с собой взяла, то она такая же тусклая, бесцветная, как и скука. Вдобавок Даниэль нанес удар исподтишка. Уехал в отпуск с женой и детьми, не пополнив запасы своей юной протеже. Нарочно. Это тоже, ясное дело, часть договора.

Всякий раз, как Марианну сажали в карцер, он забывал ее навещать. Делаешь глупости — остаешься без сладкого.

На хрен договор! Ты у меня дождешься. Уж я отточу о решетку зубы! Только вернись, я тебя на куски порву!

Оставалось на один укол. Один-единственный. Уже несколько дней она ощущала ломку. Еще не настал момент, когда чувствуешь, что все твое тело выкручивают, будто половую тряпку. Просто смутная тревога, все сильнее подтачивающая тебя изнутри. На аспирине и кодеине можно как-то продержаться. Отсюда атаки на медчасть, жалобы на неотступные, мучительные мигрени. Но нынче утром запасы иссякли. И медсестра определенно не даст больше ничего еще несколько дней. Не так-то она глупа, тетка в белом халате!

Один укол, один-единственный. Чтобы продержаться неделю. Начальник вернется через семь дней.

Не стоит колоться сегодня. Лучше подождать, пока это станет нестерпимым. Нестерпимым? Семьсот двадцать часов. В этой мерзкой клоаке. Что может быть более нестерпимым?

Сидя на продавленном тюфяке, Марианна вдруг подумала, что грядущие годы, раскрывающиеся перед ней, — не что иное, как бесконечное космическое пространство. Головокружение, не поддающееся контролю. Падение со скалы в бездонную пропасть, без лучика света. Она вскочила с койки, задыхаясь. Как это часто случалось с ней.

Выйти отсюда, быстро. Через запасной ход, пока не настигло безумие. Повеситься? Она уже обдумывала это много-много раз. Покончить с собой в тюрьме несложно. Детская игра. Что же тогда ее удерживает? Непонятно.

Духу не хватает, что ли? По правде говоря, глупая надежда всплывает на поверхность в ключевой момент. Инстинкт выживания? Выживание вместо жизни. «Выживание» — вот верное слово, вот стержень драмы.

Побег? Разумеется, она и об этом думала. Только побег куда труднее осуществить, чем самоубийство. Но по сути, это одно и то же. Они не прощают, когда кто-то испытывает судьбу, бросает вызов системе. Если жертве удается преодолеть ограду из колючей проволоки, объявляется охота, безжалостная, беспощадная. И возвращение в стойло — гарантированный спуск в самые глубины ада. Билет первого класса ко всем мыслимым и немыслимым ужасам. Но разве сейчас этих ужасов недостаточно? Больше ударов, придирок, даже истязаний — что это изменит?

Почему бы тогда не попытать счастья? Лучше быть убитой при попытке к бегству, чем медленно умирать здесь… Но как устроить побег? Взять в заложники надзирателя? Они и не подумают открыть двери. Пошлют переговорщика, а тот уболтает тебя, заморочит голову.

Подкоп? Но ничего не выйдет без сообщника. А сообщника нет. Нет вообще никого. Даже на свидания никто не приходит. Никто — с тех пор, как ее закрыли.

Внешний мир забыл тебя, Марианна. Ты заживо погребена. Тебя вычеркнули из общества. Стерли ластиком навсегда. Ты уже мертва. Смертная казнь, отсроченная, на медленном огне.

Лучше этот укол сделать сейчас в конечном счете. Пока голова не лопнет от нехватки надежды. Зачем добавлять еще и нехватку наркотика. Пусть будет что будет.

Она сделала укол, и в тот же момент поезд соизволил пройти, далеко-далеко — вместе с наркотиком, пробежавшим по совсем другим рельсам. Сладкий яд растекся по венам, по всему телу. Поезд удалялся, но она успела зацепиться, вскочить. Достаточно закрыть глаза, чтобы поверить…

…Пейзаж меняется очень быстро. Высокоскоростной поезд мчится на юг, к солнцу, жаре, морю, песку, пальмам, зонтикам. Банальности, радующие душу, почтовые открытки, которых ей никто не шлет. Которых ей никто не напишет. Да и не писал никогда.

Столько света, и небо, невероятно синее.

Не забыть о запахах. Запах свежескошенной травы, например. Да, именно этот запах, она его помнит, просто обожает его. Или запах леса после дождя: влажная кора деревьев, влажная земля. Смешанный аромат сирени и жасмина, знаменующий приход весны… А звуки, а музыка? Пение птиц, стрекот цикад, кузнечиков. Журчит ручеек, волны бьются о скалы, ливень шумит, гром грохочет с небес. Главное — ни ключей, ни замочных скважин. Только человеческие и природные звуки.

Она ступает на перрон, ее окружает, опьяняет толпа, слова, не ей предназначенные. И алкоголь, моря алкоголя. Все, чего она хочет, чего желает. Ее шатает от счастья… Полнота ощущений, оргазм, химерический, но такой подлинный. Вот он, приход: взрыв в голове — и она вспоминает, что есть у нее лицевые мышцы, чтобы смеяться; легкие, чтобы дышать; нос, чтобы чувствовать запахи; глаза, чтобы видеть; веки, чтобы не смотреть. Кожа, чтобы ощущать жару — и кожу кого-то другого. Тома. Он появляется, он рядом. Его руки, глаза, голос уносят ее далеко. Она воображает его в себе. Просто воображает.

Использовать каждую секунду трипа, ни крошки не оставить тараканам или кому-то еще. Не потерять этих минут, протекающих вне времени, вне гроба.

Но небо внезапно хмурится. Бесформенные силуэты подступают к ней, ищут ее. Чтобы вновь затащить в реальность. Возврат неизбежен, приземляться придется. Всегда приходить в себя.

Нужно вколоть всю дозу. Вот верное решение. Вот только нет больше волшебного порошка.

Я могу еще продержаться. Хотя бы несколько минут. Достаточно верить в это, не следовать за тенями. Не сейчас, чуть помедленнее, пожалуйста! Время проходит так быстро, забывает окольные дорожки, даже, коварное, срезает путь! Течет, как река в половодье; ручей обращается в бурлящий поток. Стрелки будильника начинают бешено вращаться. Нет, я пока не хочу раскрывать парашют! Хочу продолжать полет! Оставаться в вышине. Парить по воле жаркого ветра, взмыть над бедой, высоко-высоко, все выше и выше. Раствориться в тумане.

Не хочу, чтобы это кончалось. Дайте хотя бы заснуть! Черт, самолет вошел в пике, сейчас разобьется! Свободное падение. Жесткая вынужденная посадка. Даже нет времени раскрыть парашют…

…Поглощенная чудовищной пастью реальности, силой вырванная из мечты, Марианна свалилась с койки. Дурные, горькие слезы, удушающие рыдания взахлеб. Как не хотелось возвращаться, да еще так быстро!

Она подползла к решетке, поднялась, держась за прутья, и стала биться головой о металл, все сильней и сильней, пока губы не ощутили вкус крови. Сдерживать крик. Вертухайки того гляди услышат и запрут меня в камере для буйных, с обитыми войлоком стенами. Биться, биться, пока не потемнеет в глазах… Нет, недостаточно, по-прежнему ужас, по-прежнему гниль вокруг нее. В ней самой… Биться снова, еще сильней… Боль не властна над ней, бесчувственной Марианной.

Вдруг опустилась тьма. Внезапно, будто удар хлыста. Даже мечта угасла, опустилась ночь, густая, как туман над рекой, черная, как ее будущее.

Полная кома.

* * *

Марианна очнулась. Головная боль гарантирована. Грязные стены больничной палаты ласково приняли ее. Захотелось пощупать лоб правой рукой. Невозможно: запястье приковано к постели. Может быть, левой? Получилось. Толстая повязка на голове, перфузия через руку. Жюстина у изголовья.

— Ку-ку, Марианна…

Этот голос, как приятно слышать его, выходя из комы.

— Какой сегодня день?

— Воскресенье. Ты все утро провела в больничке. Тебе сделали рентгеноскопию, небольшая травма черепа, ничего страшного… Прекратила бы ты эти выходки, Марианна.

— Голова болит…

— Тебе наложили на лоб четыре шва, останется порядочный шрам.

— Плевать… У меня их и так полно…

— Зачем ты это сделала?

— Слишком рано приземлилась…

— Что?

— Тебе не понять… Как ты думаешь, я останусь здесь, пока не истекут сорок дней? — спросила Марианна с надеждой.

— Нет, вечером тебя отведут в камеру. Врач сказал, что уже можно.

— Дерьмо! — завопила она, колотясь затылком о мягкую подушку.

— Сейчас я должна оставить тебя… Пожалуйста, прекрати эти фокусы…

— Когда-нибудь прекращу. Обещаю все прекратить, раз и навсегда.

* * *

Голова кружилась, подступала тошнота. Марианна медленно шла следом за Дельбек. Лекарь накачал ее разноцветными успокоительными пилюлями: такая доза свалит с ног слона в расцвете лет. Даже наручники на нее не надели. Позади семенила Маркиза, предвкушая потеху. Марианна посреди медикаментозного бреда представляла себе ее кривую ухмылочку.

Назад — на исходную клетку. Подвал в дисциплинарном блоке. Но камера другая.

Нет, только не сюда!

— Вы же не посадите меня сюда! — слабо противилась Марианна. — Я ведь не буйная!

— Буйная, еще какая! — выскочила вперед Соланж.

С ней спорить бесполезно, лучше договориться с Дельбек.

— Надзиратель, я обещаю, это не повторится…

— У меня приказ, мадемуазель. Будьте добры, зайдите в камеру, без разговоров.

Камера для буйных, с мягкими стенами. Еще хуже, чем гнилой застенок под лестницей.

— Вы же знаете, что я не могу без курева! — взмолилась Марианна в отчаянии.

— Покурите на прогулке, — отвечала Дельбек.

Маркиза млела от удовольствия. Смаковала каждую секунду этого боя, заранее проигранного. Но Марианна все артачилась:

— Я туда не пойду!

— Да ну? Еще как пойдешь! Влетишь как миленькая и перестанешь нам мозг выносить!

Дельбек бросила на коллегу строгий взгляд. Ей претило, когда к заключенным обращались на «ты». Это было против распорядка. А она терпеть не могла, когда нарушали этот священный распорядок. Ее библию. Иногда Марианна так и видела свод тюремных правил на тумбочке у ее кровати. Но сейчас не время представлять себе Дельбек в сорочке и ночном чепце. Маркиза перешла в наступление:

— Ну что, сама пойдешь или тебя подтолкнуть?

Марианна пыталась угрожать, но голос от пилюль сделался густым, как патока:

— Хотела бы я на это посмотреть! Давай попробуй!

— Все, хватит! — рассердилась Дельбек. — Если придется, я позову пару охранников, и тогда уж вы точно войдете!

Угроза страшнее некуда. Позвать вертухаев из мужского блока, чтобы те применили силу. Марианна искала какой-то выход, чтобы избежать мучений. Попробовала смиренно попросить:

— Ну же, не будьте стервозой, надзиратель!

— Я не стервоза, я выполняю приказ непосредственного начальства. Вы пожинаете плоды своих действий. И обижаться можете только на себя…

Марианна проиграла. Ее втолкнули в камеру, тяжелая дверь клацнула за ее спиной. Быстрей заткнуть уши, не дожидаясь, пока ключ внедрится в скважину. Еще десять дней в обитой пенопластом клетке. Ни личных вещей, ни сигарет. Даже сортира нету. Нужно дожидаться обхода надзирательницы, чтобы пойти пописать. Дожидаться, пока принесут еду, чтобы напиться. Даже окна нет. Свет никогда не гаснет. Приглушенный, будто затянутый войлоком. Ни единый звук не проникает сквозь герметичные стены.

Абсолютный ужас. Знаменитая пытка бессонницей.

Марианна кружила по камере. В кармане — капсулы, которые ей вручила медсестра. Обезболивающие: одну вечером после еды, две — утром. Ей не выдержать здесь десяти дней. Это выше ее сил. Гораздо выше того, что она могла бы снести. Ей смертельно хотелось курить. Уже. А прогулка только через сутки. Черт! Просто не верится… Веки у нее смыкались, но сон не придет. Чтобы лекарства одолели тоску, им нужна помощь. Удары ногами по стенам, по двери. В пол. Удары кулаками, отдающиеся болью в воспаленном мозгу. Все заглушают, душат пенопластовые панели. Бесполезно. Разве что способ сорвать злость, выбиться из последних сил и заснуть. Колотить, кричать, завывать. Оторваться на полную катушку. В изнеможении рухнуть на скамью, покрытую тем же пенопластом.

Директор мне еще и это устроил. Когда-нибудь я и его завалю.

Но список удлиняется, и мне не хватит времени поубивать всех на свете.

Два жандарма пришли за ней в комнату, которую она уже привыкла считать надежным убежищем. Едва позволили одеться, поторапливали, нацепили наручники. Ей было трудно дышать, плечо болело. Рану перевязали кое-как, при малейшем движении начнет кровоточить. Им плевать, синим фуражкам. Волокут ее по коридорам, как тюк грязного белья, никому не нужный. Даже противный. Почти три недели ее не выводили из камеры, трудно приспособиться к ритму ходьбы. От наручников больно, она не привыкла. Их, наверное, затянули слишком туго. Нарочно.

— Куда вы меня ведете?

— В твой новый особняк! — ответил кто-то из них, свирепо ухмыляясь.

Они ее ненавидят. Логично: ведь она убила одного из них. Тяжело ранила другую. Их можно понять. Когда понимаешь чью-то ненависть, это утешает… Они выходят из пропахшего антисептиком здания, она жмурится под натиском холодного солнца. Снаружи ждет фургон, ее заталкивают внутрь. Клацают двери, рокочет мотор. У Марианны сжимается сердце, она цепляется за скамейку на каждом повороте. Еще и сирена завывает как проклятая… Наконец машина останавливается. Двери открываются к новой беде.

Тюрьма города Л.

Жандармы избавляются от тюка в «приемной» тюрьмы. С нее снимают наручники. Две надзирательницы по обе стороны, третья напротив, за чем-то вроде барьера. Кто-то позади вопит: «Не заходить за черту!» Что за черта, на хрен? Она опускает взгляд, на полу видна желтая линия. Простите, я не заметила. Нужно отдать личные вещи, украшения, кошелек. Немного набралось. Двое жандармов ведут ее в маленькую комнату, почти пустую. Стол, стул. Стены красили в последний раз лет сто назад. Преддверие смерти?

— Раздевайтесь! Снимайте все!

Чтобы я — нагишом? Еще чего захотели! Но отказ, очевидно, им действует на нервы.

— Крепкий орешек, да? Тут тебя научат основным правилам…

Одна встает перед Марианной: ни дать ни взять бойцовская псина: губа вздернута, клыки оскалены.

— Я мадам Симье, старшая по корпусу.

— Послушайте, мадам Симье…

— Вы ко мне обращаетесь: «надзиратель»! И делаете, что вам говорят! Иначе придет подкрепление и вас разденут насильно, поняли?

Черт, дело плохо! Попытаемся хотя бы избежать худшего.

— Может, по крайней мере окно закроете?

— Живо разделась, догола! Учись уважать старших, детка! Ты забила насмерть старика, застрелила полицейского, ранила беременную женщину… Сидеть тебе долго, это только начало!

Незачем напоминать, я не в маразме! Марианна наконец раздевается.

— Нагнись и покашляй… Сильней!

Она не может кашлять, слишком болит плечо. Но эти и слышать ничего не хотят. Вот питбулиха надевает латексные перчатки. Что она собирается делать? Посуду мыть? Черт, не станет же она… Ну, если она думает, что… Куда это она нацелилась пальцем… Тетка поднесла руку ближе, Марианна, распрямляясь, заехала ей локтем в нос. Злобная псина оседает с разбитой мордой; другая охранница, вопя во все горло, утаскивает из комнаты окровавленную питбулиху. Удары всегда хорошо действуют. Не то что языком трепать… Вот только они возвращаются, с подкреплением. Две бабы, два мужика. Марианна успела одеться. Честь спасена. Она отступает вглубь комнаты, те осторожно приближаются. Марианна выкладывает, что та ненормальная собиралась с ней сделать. Но их это, кажется, ничуть не шокирует. Не могу же я, едва прибыв в тюрьму, начистить рожу четверым охранникам! Наверняка ведь можно договориться. Но они набросились на нее, быстро скрутили.

Тренированные, сволочи!

— За то, что ты здесь устроила, тебе добавят срок…

— О’кей, запишите на мой счет, надзиратель!

— Давай-давай, насмехайся! Скоро тебе не до смеха будет…

С чувством юмора у них здесь слабовато. Наконец ее привели прямо в камеру, без личного досмотра. Конечно, ее скорее волокли, чем сопровождали, но главное — она избежала постыдной процедуры.

Камера 26. Это число она на всю жизнь запомнит. Дверь открылась в крохотную комнатку, где-то в глубине орет телевизор. Две девицы уставились на нее, глаза величиной с блюдце. Охранники втолкнули ее внутрь и захлопнули дверь, без лишних церемоний. Никаких тебе представлений: выпутывайся сама. В камере молодая арабка с пылающим взором, огненными волосами. Девчонка из предместий, явно главарь банды. Вторая — почти что ее клон, только в очках. Марианна под впечатлением. Она вторгается на их территорию с таким чувством, будто вламывается в чужой дом. Стоит на месте, не решаясь сделать шаг.

— Твой тюфяк под койкой. Забирай и не морочь нам голову.

Теплый прием. Сердечный.

— Я буду спать на полу?

— Ты умеешь считать? Сколько здесь коек? Две, так? А нас теперь трое. Так что да, ты будешь спать на полу…

Эта здесь главная. Лучше не возражать. Корпоративный регламент пересмотрим позже. У Марианны в руках полотенце, мыло, зубная щетка. Негусто.

— Вон ящик для твоих вещей, — добавляет царица Савская.

Марианна с ужасом открывает для себя свой новый мир. Туалет и раковина даже не в отдельном помещении. Низенькая перегородка, две створки, как в салуне, отделяют их от остальной камеры. Практично, для соблюдения приличий! Ящиков девять, все заняты. Все, кроме одного. Их, должно быть, предупредили обо мне. Мило с их стороны, что хоть один оставили! Но и об этом можно завтра поговорить. Впрочем, мне особо нечего туда класть. Они обе курят, какое счастье…

— Меня зовут Марианна.

— Насира.

— Самия.

— Можно мне сигаретку? У меня нет, а я…

— Размечталась! За них такую цену платишь!

— Я возмещу, когда…

— Когда выиграешь в лотерею?

У этих как раз чувство юмора на месте. С ними обеими можно будет столковаться.

Арабка, вздохнув, развалилась на койке, нижней.

— Ладно, держи. Но это в первый и в последний раз, о’кей?

Кивнув, Марианна закуривает. Смакует каждую затяжку. Три недели в больнице, без сигарет. Настоящий ад… Идет к умывальнику, споласкивает лицо холодной водой. Так или иначе, горячей нет. Потом кладет свой тюфяк у стены, под окном.

— Почему тебя тащили вчетвером? — вдруг спрашивает старшая по камере.

— Я их вывела из себя… Та начальница, Симье, хотела засунуть мне палец в задницу.

Вторая, молчаливая, фыркнула.

— И я ей разбила нос…

Восточная принцесса с интересом оглядывает Марианну. Вторая сидит разинув рот.

— Плохо начинаешь! — усмехнулась Насира. — Сразу попадешь в кондей.

— Куда?

— Проехали, до тебя быстро дойдет.

Остаток дня Марианна сидит на тюфяке, в ушах звенит от телика. Можно слушать, но не смотреть. Соседки по лофту объяснили: за просмотр полагается плата. Марианна глядит на дверь с бесстрастным лицом, окопавшись в своем мире, где никто ее не достанет. Пестуя свою боль, свои раны. И приходит ночь. Исподтишка, внезапно. Первая ночь в тюрьме. Первая из длинного ряда. Но этого она еще не знает. Они ведь поймут, что то был несчастный случай, что она не хотела никого убивать.

Через несколько месяцев она выйдет отсюда. Обязательно. Телевизор наконец умолкает, его сменяет храп, какой-то нечеловечески громкий. Тем лучше, никто не услышит, как она ревет.

Вторник, 17 мая

Открыв дверь, Даниэль разглядел Марианну, скорчившуюся на обитой пенопластом скамье.

— Дембель, красавица!

День избавления? Она потеряла счет времени без своего драгоценного будильника.

Собрала скудные пожитки — торопливо, неловко, дрожащими руками. Без кровинки в лице. Десять дней без сигарет, без наркоты. Двадцать три часа в сутки личинкой в мерзком коконе. Она бы не выдержала без химических подпорок, пресловутых разноцветных пилюль доктора Шезо. Доктора Шезо, да. Нарочно не придумаешь… Но от такого массивного употребления таблеток заодно чуть помутился рассудок.

Выйдя в коридор, она ускорила шаги, спеша оказаться наверху. Споткнулась на первой же ступеньке. Нужно бы привести себя в норму, смазать винтики. Даниэль помог ей подняться, она оттолкнула его, довольно резко.

— Эй! Я просто хотел помочь!

— Ну да! Заодно руки распустить!

Он рассмеялся. Она тоже. Не важно, по какой причине.

— Ты знаешь, что у меня пусто? Подумал бы обо мне, перед тем как сваливать!

— По-твоему, я только и думаю что о тебе? И потом, в карцере — никаких наркотиков. Таковы правила! Но я тебе занесу, вечерком… Если, конечно, тебя сегодня отведут в душ!

— Да пошел ты!

— Ну, не ершись, Марианна! Ты такая милая, когда улыбаешься!

— А у тебя, когда ты улыбаешься, совсем похабный вид!

— Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится? Твоя деликатность! Изящество, женственность! И речь, подобающая девушке из высших кругов!

— Вот и хорошо! Только приди вечером с пустыми руками, отольется тебе твой отпуск!

Они уже почти выбрались из подвала, когда им навстречу вышла Жюстина.

— Рада снова видеть тебя среди нас, Марианна! — просияла она.

— Дайте хотя бы подняться! Что, скучали без меня?

В присутствии начальника она никогда не обращалась к Жюстине на «ты». Их особые отношения должны как можно дольше сохраняться в тайне. Но Даниэль был не так-то прост.

— Здесь у нас не соскучишься, — ответила надзирательница.

— Неужели! Вот это круто! А я в карцере три срока мотаю!

Они подошли к камере 119. Вот мы и дома.

— Кстати, — сказал Даниэль, — у тебя завтра свидание…

— Очень смешно, начальник! Ко мне никто никогда не приходит, и ты это отлично знаешь…

— Я не шучу. Завтра, в четырнадцать часов.

— С кем?

— Мне откуда знать? Я ведь не твой личный секретарь. До вечера, Марианна…

— Это если я захочу…

— Еще как захочешь! У меня полно для тебя подарков, надо же отпраздновать твое возвращение на этаж… И постарайся держать себя в руках, по крайней мере неделю не попадай в карцер!

Он изобразил шутливый поклон и удалился с улыбкой.

* * *

Марианна ходила кругами по двору. Свидание, завтра в четырнадцать часов. Но кто же мог прийти навестить ее? Дед с бабкой? Немыслимо! Они с места не сдвинутся. Впрочем, тем лучше… Тогда кто?

Хватит терзаться вопросами. Какая-нибудь ассоциация посылает волонтера, навещающего заключенных! Или явятся милые монашки, мечтающие примирить тебя с их Богом!

Она приникла к решетке. Щедрое солнце одаривало теплом, пыталось ее согреть. Марианна закрыла глаза, принимая этот неожиданный дар.

Но Дельбек очень скоро объявила, что рекреации конец.

— Уже? — надулась Марианна.

— Час прошел…

Настанет ли день, когда не нужно будет считать часы? Да. В один прекрасный день я вообще перестану считать. Что бы то ни было: часы, сигареты.

Перед тем как отправить в камеру, ее провели в душ, приятная отсрочка. Следующая помывка через сорок восемь часов. Здесь ты не имеешь права быть чистой. Ну, разве что через день.

Ключ в замочной скважине, койка с видом в никуда.

Но кто придет ко мне завтра? Шум скоростного поезда заставил отринуть вопросы. Смежив веки, она попыталась вскочить в вагон. Этот поезд проходит здесь не случайно. Он едет за ней, он походя похищает ее. Дух ее, мотылек, летящий на свет, воспарил над колючей проволокой. У нее был дар отрешать дух от тела, позволять ему летать далеко-далеко. Иногда даже слишком далеко. Странствия не всегда бывали приятными. Но она, по крайней мере, странствовала. В пространстве и во времени. В полном нежности мире воображения или в жестокой реальности. В мечтах о будущем, которого у нее никогда не будет, в смертных муках прошлого, которое она потеряла.

* * *

Час теней и тишины.

Марианне казалось, будто она улавливает сновидения заключенных, витающие в пространстве, попадающие в плен низких, прочных потолков. Она дожидалась часа, когда хищники выходят на охоту. После сорока дней в глубине бездны эта ночь должна быть безмятежной. Но следует оплатить цену цепей, которые она сама намотала себе на шею. Хотя лучше быть прикованной, чем пойти ко дну… Этим вечером ее занимало не похабное рандеву, от которого выворачивало наизнанку, но таинственное свидание днем. Пресловутая встреча, назначенная на завтра. С кем? Кому она еще может быть интересна? Это наверняка не к добру, ждать хорошего не приходится. Лучше поостеречься, не надеяться понапрасну.

Скрежет ключа в замочной скважине оторвал ее от размышлений. Даниэль пунктуален, не пропустит злачного часа. Положил дары на алтарь, без обмана. Три плитки черного шоколада, блок сигарет и два грамма. Новенький шприц. Товар из Перу. Или из Катманду! Ясно, что он не станет тратиться на какую-то дрянь! С его-то жалким жалованьем покупать дозу по такой цене!

Марианна наконец поднялась, подошла лениво. Он, конечно, предпочел бы видеть ее томной, сладострастной.

— За шоколад спасибо, это круто…

Она ожидала дальнейшей команды, как автомат, которому скормили монетку. Но Даниэль просто стоял, пожирая ее глазами.

— Что такое? Ты почему на меня так смотришь?

— Ты красивая, только и всего…

Улыбнулся. Подошел, погладил по щеке. Странный какой-то начальник сегодня ночью.

— Расслабься, — прошептал он.

Ничего себе заходы! Так я тебе и расслабилась, жди!

Даниэль обнял ее, прижал к себе… Крепче, еще крепче. Марианна закрыла глаза. Довольно приятно. Даже… Ее давно никто так не обнимал…

Что это с ним такое? Уж не собирается ли он целоваться? Ну да. Поцеловал.

— Знаешь, я по тебе скучал…

Еще и признание! У Марианны возникло странное ощущение. Тело обмякло, это уже становилось опасным.

— А ты? Ты не скучала? — шепнул он ей на ухо.

— Как не скучать, если дурь кончилась!

Ледышку в плавки! Ну, почти что так… Охолонул, но не до конца. Прилив нежности разбился о режущий риф, Даниэль оскорбился. Разжал объятия, забрал подарки, оставив только шоколад.

— Что это ты задумал? — забеспокоилась Марианна.

— Я ухожу.

С безмерной тоской Марианна смотрела, как исчезает необходимое для выживания.

— Эй! Что с тобой сегодня?

— Ничего… Охота пропала, вот и все.

— Не будь гадом, оставь мне дурь…

— И что дальше? — На губах его вновь появилась улыбка. — У тебя есть бабло, чтобы заплатить?

— Бабло?..

— Ну да, бабло! Нету? Тогда ничего и не получишь.

Марианна сжала кулаки. Хотелось врезать ему, а он стоял и холодно ее разглядывал. Приоткрыл дверь, выглянул в коридор.

Вот черт! Он и правда слиняет с моими сигаретами и моим порошком! Марианна схватила его за руку, силой затащила обратно:

— Не дури!

— Что такое, Марианна? Я тебе нужен?

— Не могу понять, в какие игры ты играешь сегодня! Чего ты хочешь, в конце концов? Чтобы я перед тобой стелилась, умоляла тебя? Размечтался!

— Серьезно? Это мне не интересно, однако, думаю, завтра ты будешь на руках ходить, если я попрошу!

— Отзынь! Уйди от меня!

— Уйти?! Да ты сама меня не пускаешь!

— Катись, я сказала!

— Спокойной ночи, Марианна.

Даниэль исчез, а она пнула ногой дверь. Стараясь не заорать в голос, мерила широкими шагами свои девять квадратных метров. Он вернется, притащится через десять минут… Что это еще за новый номер? Черт, если он не вернется, я умру!

Она приложила ухо к двери. Невозможно, чтобы Даниэль ей нанес такой удар. И все потому, что она сказала… что же такое она сказала? Но какая муха его укусила? Она взялась за пачку «кэмела»: три сигареты. Жгучий страх пронзил ее.

Если он не вернется, мне будет нечего курить! Да и ломка раскрыла пасть, готовая ее поглотить.

Ты можешь продержаться. Ему без тебя тоже невмоготу. Это он приползет сюда на коленях! И одним блоком не обойдется! И двумя дозами! Когда он вернется, мне будет чем поживиться! У тебя получится, Марианна. Просто прояви силу воли. Крепость. Выдержку.

Она улеглась, укрыла одеялом тело, задубевшее от холода. Впилась зубами в шоколад.

Выкурить сигаретку? Нет, лучше оставить на завтра. Я дрожу от холода, только и всего. Вот только холод поднимается изнутри. Она положила поверх одеяла свитер. Если бы точно знать, что завтра он придет…

В коридоре послышались шаги… Притвориться спящей, чтобы он не заметил, как я его жду. Свет резанул по сетчатке, окошко открылось. Это Маркиза явилась разбудить ее, просто из вредности.

Погасит она когда-нибудь проклятую лампочку? Медлит, хочет убедиться, что Марианна покинула объятия Морфея. Наконец вернулась ночь, окошко с грохотом закрылось. Даниэль совсем ушел. Но это к лучшему. Ведь Маркиза устроила дополнительный обход. Хотя начальник всегда мог прижаться к стене или спрятаться за перегородкой в туалете. Такое нередко случалось… Та гестаповка ничего не замечала. Но он ушел. Вместе с ним комплект первой помощи.

Если бы точно знать, что он придет завтра…

Когда Дельбек открыла дверь, Марианна лежала, завернувшись в одеяло. Глаза запали от всяческих лишений, особенно от бессонницы.

— Доброе утро, мадемуазель де Гревиль! Хорошо спалось?

— Да, надзиратель.

Вообще не спалось по факту. Ни секунды. Багровая ночь. Но зачем признаваться. Раздатчица из вспомогательного персонала поставила тарелку на стол и подмигнула Марианне. Женщина с эбеновой кожей, с округлыми формами, по-матерински уютными. Африканская мамочка, походка вперевалку, ослепительно сверкающие зубы.

Но Марианна не могла улыбаться ей, зная, за что посадили африканку: она десяткам девочек сделала обрезание. Мерзость какая. Все-таки нашла в себе силы сказать спасибо. Хорошее воспитание. Или солидарность. Она ведь сидит, значит расплачивается за содеянное.

— Надзиратель, начальник сказал мне вчера, что у меня свидание сегодня днем… Не знаете с кем?

— Да нет, понятия не имею… Сами скоро увидите!

— Вы не могли бы выяснить?

— Попробую, мадемуазель.

— Спасибо, надзиратель.

Парочка с мощными бедрами удалилась, оставив завтрак. Чашка цикорного кофе, ломоть хлеба и маленькая пластинка масла. Не разгуляешься! Марианна с тоской вспоминала вкус круассанов, булочек с шоколадом, бриошей с маслом. Абрикосового джема, свежевыжатого апельсинового сока. Густого меда, растворяющегося в чашке кофе.

Ей не то что не проглотить ни куска, того гляди вывернет наизнанку, прямо в чашку.

Зажигалка плясала в пальцах. Можно позволить себе сигаретку с утра. Еще как можно. Я это заслужила… Три минуты передышки, каждая секунда на счету. До отказа наполнить легкие, не потерять ни грана. Докурить до фильтра.

Затем, чуть-чуть умывшись, она решила прибраться в камере. Флакон жавелевой воды, губка, чистящая паста. Подарки от администрации. Все выдраить, от пола до потолка.

Да, но когда же придет Дельбек?

Уборка закончена, микробы истреблены. Вот бы избавиться от ломки жавелевой водой, то-то было бы круто!

Затем она решила вымыть голову под краном в раковине. Рискованные маневры. Носом в фаянс, холодная вода течет по спине. Недолго насмерть простудиться! Беглый взгляд в облупленное зеркало. Под глазами круги, кожа точь-в-точь старая бумага. Прическа фасона «перепуганный ёж». Пару взмахов беззубой расческой, жалко, что нет косметики.

Марианна открыла ящик, воззрилась с грустью на скудную стопку чистой одежды. Впечатляющий гардероб, любезно предоставленный Армией спасения. Есть над чем призадуматься, долго разглядывая себя в воображаемом трюмо! Она выбрала джинсы, рваные на коленях, офигительно модные, и бежевый хлопковый пуловер. Темноволосым очень идут светлые тона! Будильник напомнил ей, что нет еще и одиннадцати. Она вернулась на койку, взглянув по дороге на пачку «курение убивает», уже безобидную. Вот и доигралась.

Чем же заняться до двух часов дня? На столе лежит книга. Не сильно толстая, но займет ум и руки, пока не настанет время свидания. Свидание… Произнеся это слово одними губами, Марианна задрожала от наслаждения и от тоски.

Только бы успокоиться… Даниэль мне за это заплатит!

Вот бы сейчас устроить вертикальный взлет. Версия «Ариан-5»[914], направление к звездам. Это бы меня усмирило.

Так и есть, девочки идут на прогулку. Двери открываются, все скапливаются в коридоре. Надзирательница лает, словно овчарка, собирающая стадо. А я сижу. Все потому, что начистила рожу охраннице. Еще заключенную завалила. И полицейского, и старика. И малышку в форме, беременную… Естественно, если сложить, получится немало. Но я всегда ненавидела математику.

Топот ног по коридору, весь этаж для нее одной.

Пачка сигарет продолжала над ней издеваться. Марианна схватила книгу, даже не взглянув ни на заглавие, ни на автора. Нужно сосредоточиться! Она прочла первые строки.

8 мая. Изумительный день! Все утро я провалялся на траве под исполинским платаном — он растет у моего дома, укрывает его, окутывает широкой своей сенью…

Повезло же ему! Я бы тоже повалялась на травке, в тени платана. У МОЕГО дома вдобавок! Мне это не грозит… Она взглянула на обложку. «Орля», Ги де Мопассан. Из дворян, как и я! Вот только у него есть своя хата, свой платан. И он может часами валяться на траве. Баклуши бить посреди жонкилий.

Она подставила стул под открытое окно, забралась. За отсутствием платана увидела крышу корпуса, расположенного напротив, кусок ограды, затянутой колючей проволокой. Смотровую вышку и вертухая с автоматом, который, должно быть, скучает не меньше ее. От ветерка, пропитанного смогом, защекотало в носу. Гомон, доносившийся со двора, буквально раздирал слух. Ожидание казалось нескончаемым…

13:30 — Камера 119

Дельбек, конечно же, не пришла.

Где ее носит? Забыла обо мне, что ли?

Марианна набросилась на пачку «кэмел», закурила без колебаний. В данный момент это дело первостепенной важности. Форсмажорные обстоятельства. Вот только сигарета предпоследняя. Она заставила себя усидеть на месте, на ходу сигарета выкуривается быстрее. Едва раздавив окурок, метнулась к раковине, стала изучать себя в зеркале. Волосы никак не унимались, ей самой под стать. И потом, лучше было бы поспать ночью. Вид у нее неважный. Но что со мной такое, черт побери! Рожа перекошенная — ну и ладно! Можно подумать, в комнату для свиданий свалится с неба Прекрасный Принц! А если и так… Мне на него насрать! Не знаю, кто он, но мне насрать на него!

При этих изящных словесах замочная скважина забила тревогу, и явилась Дельбек, отдуваясь, будто вол, пропахавший десять гектаров.

— Поторопитесь, мадемуазель, мы опаздываем!

— ВЫ опаздываете! — съязвила Марианна. — Не выяснили, кто просил со мной свидания?

— Не успела: думаете, мне больше делать нечего?

Глупо было надеяться. Она мимоходом сунула в карман пачку сигарет на последнем издыхании. Дельбек вооружилась наручниками.

— Это так необходимо, надзиратель? — спросила Марианна.

Охранница уставилась на нее с изумлением, столь же колоссальным, как и ее бедра. Марианна отвернулась, воздев к небу глаза. Ни аза не смыслит в психологии эта Моника!

— Вы могли бы сделать исключение! — взмолилась она. — В кои-то веки ко мне кто-то пришел! Не наброшусь же я на вас, в самом деле…

Они отправились в путь. Дельбек утирала лоб уже мокрой бумажной салфеткой.

— Не в этом дело, мадемуазель. Вы знаете не хуже меня: вас нельзя выводить из камеры без наручников. Если бы вы не…

— Знаю! — перебила Марианна скучливым тоном. — Я должна пенять на себя! Старая песня!

— Так незачем мне лишний раз ее петь.

Марианну впервые вели на этаж, где располагались комнаты для свиданий. Ее подвергли обычному досмотру, провели через металлодетектор, который, конечно, взбесился, почуяв наручники. Вот глупая машина! Наконец они добрались до небольшого зала, где дожидался таинственный посетитель. Марианна глубоко вздохнула: даже волосы не поправить, руки до сих пор скованы. Моника толкнула дверь, Марианна прошла.

И замерла: перед ней сидели трое мужчин.

Дельбек сняла наручники с заключенной, которая холодно взирала на незнакомцев, и удалилась, не преминув напомнить о правилах.

— В вашем распоряжении час. Если что-то пойдет не так, один из моих коллег остается в коридоре, вызывайте его без колебаний. У вас тут есть переговорное устройство…

— Спасибо, мадам, — ответил с вежливой улыбкой один из посетителей. — Все будет хорошо.

Дверь клацнула за спиной Марианны, которая стояла не шевелясь. Только машинально гладила натертое запястье, глаз не сводя с пришедших. Тот, кто поблагодарил Дельбек, взял слово:

— Добрый день, Марианна.

— Мы знакомы? — сухо осведомилась та.

— Нет! Но…

— Тогда с какой стати вы позволяете себе называть меня по имени?

Повеяло снежной бурей. Один из мужчин даже закашлялся, чтобы прервать ледяное молчание.

— Вы не присядете, мадемуазель?

— Зачем?

— Поговорить. За этим мы и пришли.

Горькая улыбка мелькнула на губах Марианны.

— Полицейской породой запахло! Я права?

— Не ошибаетесь.

— Я так и знала! Достаточно увидеть ваши рожи! В таком случае вы напрасно себя побеспокоили, мне нечего вам сказать. А теперь прошу меня простить, я буквально перегружена делами…

— Зато у нас есть что сказать вам… Ваше дело — выслушать.

Марианна заколебалась. Интересно узнать, чего хотят эти трое полицаев. Вдобавок у одного из кармана рубашки торчит пачка сигарет. Может, получится разжиться.

Все четверо расселись, она лицом к тем троим. Это ей напомнило комиссариат, суд, допросы. Мурашки забегали по спине.

— Я вас выслушаю, если вы мне окажете маленькую услугу, — сказала она с апломбом. — У меня сигареты кончились. У вас не найдется?

Тот, кто, скорее всего, был главным, взглянул на коллегу, и он с сожалением вытащил «мальборо» из кармана. К счастью, крепкие. Предложил Марианне.

— Давайте всю пачку, — потребовала та.

— Вы отлично знаете, что мы не имеем права что бы то ни было вам передавать.

— У меня в кармане пустая, мы совершим обмен.

Шеф кивнул. Марианна сложила «мальборо» в пачку «кэмел», закурила и вернула пустую пачку ее удрученному хозяину, изобразив вместо благодарности насмешливую улыбку.

— Итак, что вас привело в этот прелестный уголок?

— Пора, наверное, представиться… Меня зовут Фрэнк, а это Лоран и Филипп.

— Ну вы и представляетесь! Копы обычно сообщают звание и только потом — имя! Комиссар Как-вас-там, лейтенант Фигасе!

— Мы, пожалуй, ограничимся именами, — отозвался Фрэнк.

Подставой пахнет, прямо разит. Все интереснее и интереснее… Марианна их рассмотрела, одного за другим. Несколько секунд, чтобы оценить каждого. Фрэнк — шикарный, породистый, довольно красивый мужик, сорочка безупречная, лицо загорелое, прическа волосок к волоску. Подсел на свою внешность. Амбиций немерено, вплоть до мегаломании. И удивительные глаза. Темно-зеленые, как два изумруда. С намеком на охру вокруг зрачков.

Лоран — несколько старше, совсем другой стиль. Более расхлябанный, намного менее ухоженный. Внешность банальная, не урод, но и не красавец. Небритый, растрепанный. Курит «мальборо». Любит свою работу, только ею и живет.

Последний, Филипп, самый молодой из троих. Лет тридцать, не больше. Джинсы, рубашка поло: ему идет. Приятное лицо, тренированные мышцы: спортсмен. Но ведет себя несколько беспокойно. Даже робеет.

Она составила мнение, вынесла приговор, одна за весь суд присяжных. Просто несколько секунд понаблюдав за ними. Игра как игра. Трое копов для нее одной, к тому же из элиты. Офицеры, наверное. Похоже, игра становится забавной.

Фрэнк снова взял слово. Можно подумать, будто те двое — немые. Или сидят здесь для представительства.

— Как вы находите тюрьму? — проговорил он с улыбкой.

Марианна поперхнулась дымом:

— Это шутка? У вас тут скрытая камера или вы проводите опрос?!

— Нет. Вам здесь хорошо?

— Ушам не верю! Ты издеваешься? Да?

Филипп, услышав столь неуместное тыканье, вытаращил глаза. Но Фрэнк оставался невозмутимым.

— Ладно, из этого я заключаю, что вы здесь несчастливы, — бросил он все с той же нестерпимой улыбочкой.

Марианна вскочила, опрокинув стул:

— Убирайтесь! И спасибо за сигареты!

Она направилась к переговорному устройству, чтобы позвать охранника, но Фрэнк не закончил:

— Вы хотели бы выйти отсюда?

Марианна застыла как вкопанная. Будто наткнулась на невидимое стекло. В ушах звенело.

Не слушай его! Не обращай внимания, ты же знаешь, что это невозможно!.. Она обернулась, во взгляде читалась угроза.

— Странное у вас чувство юмора, Фрэнк…

— Я не шучу. Но если вы не хотите слушать дальше, мы можем на этом остановиться…

— Садитесь, давайте все обсудим, — мягко сказал Филипп, поднимая стул.

Зачем их слушать? Выйти отсюда? Невозможно. Блеф, Марианна! И все же она заняла свое место напротив них. Привлеченная пением сирен.

— Повторяю: мы пришли предложить вам покинуть тюрьму.

— Это что, ловушка?

— Никакой ловушки. Просто есть некоторые условия. Вы должны заключить с нами договор.

— А если подробнее?

— Все очень просто. Мы организуем вам выход, вы выполняете вашу часть сделки, и после этого вы свободны…

Сердце у нее играло в чехарду.

— В чем заключается моя часть сделки?

— Этого мы не можем вам сказать, — опять улыбнулся Фрэнк.

— Ну вот, удивил! Говорила же я: ловушка!

— Вовсе нет! Но вы должны понять, что я ничего не могу вам открыть сейчас… пока не знаю, согласитесь ли вы. Ведь если вы откажетесь, при этом получив конфиденциальную информацию… Вы станете… Как бы сказать… неудобной…

— Неудобной?! Вам придется меня пришить, так?

— Вы ничем не рискуете! — заверил ее Фрэнк. — Потому что я ничего вам не расскажу.

Она закурила вторую сигарету, под завистливым взглядом Лорана. Пальцы немного дрожали. Ломка, без сомнения.

— Вы хотите, чтобы я согласилась, так ничего и не узнав? — выпалила она.

— Зависит от того, на что вы готовы, чтобы выйти отсюда…

— Как я выйду?

— Мы вам организуем побег…

Она рассмеялась. Встала, зашла за их спины.

— Побег, да? Вы что, меня считаете последней лохушкой?

— Вовсе нет… Совсем наоборот!

— Да ну? Я совершаю побег, выполняю миссию, все копы Франции гонятся за мной по пятам, и вот, пожалуйста, возврат к исходной точке! Только на этот раз я огребу по полной! Признаться, ваше предложение ужасно заманчиво!

— Все не так. Мы вас снабдим поддельными документами, создадим новую личность, предоставим средства, чтобы уехать на край света… Впрочем, вы будете обязаны покинуть страну, это часть договора.

Марианна швырнула окурок на безответный плиточный пол, яростно растоптала. Она скоро взорвется. Вот только не решила, что лучше: вцепиться ему в горло или пойти ва-банк!

Ловушка, Марианна. Причем грубо сработанная.

— У меня есть шансы остаться в живых, исполняя эту миссию?

— Есть. Не скрою, это опасно. Но вас и выбрали потому, что пришли к выводу: вы способны ее исполнить. Мы хорошо изучили ваше досье…

— Сколько у меня шансов выйти сухой из воды?

— Не знаю. Никогда ничего не смыслил в теории вероятностей!

Марианна пронзала их взглядом, одного за другим. Так и продолжала стоять, опираясь руками о стол.

— И кто мне гарантирует, что после я смогу убраться куда захочу? Где это написано?

— Нигде. Договор у нас… устный.

— Слово полицейского?! Ну, это меня утешит на всю катушку! После того как я всадила пулю в двоих таких, они меня просто обожают! Ведь верно?

Фрэнк утратил часть своей флегмы. Удар попал в цель.

— Я не говорил, что полиция обожает вас… Но вы нам нужны, а мы нужны вам…

— Мне никто не нужен!

— Неужели? Напомните, сколько лет вам еще сидеть?!

Тут Марианна, согнув локти, нависла над ним со злобной миной:

— Если ты дальше будешь до меня докапываться, у меня не выдержат нервы. Тебе никто не говорил, что бывает, когда у меня не выдерживают нервы? Ты, наверное, пропустил в моем досье какие-то страницы…

— Думаешь нас запугать? — вдруг вставил тот, кого звали Лораном.

— Гляди-ка! Он, оказывается, говорящий?

— Успокойтесь, — взмолился Фрэнк. — Уверен, наше предложение заинтересовало вас…

— Ваше предложение — фуфло! Подстава для кретинов! Думаете, в тюрьме у меня размягчились мозги?

— Нет, это случилось раньше! — усмехнулся Лоран.

Марианна вздохнула. От ярости уже чесались кулаки.

— Ты, похоже, хочешь, чтобы тебя вынесли ногами вперед! Могу тебе это устроить, если настаиваешь…

— Ого! Эта соплячка сейчас на меня набросится, парни! На помощь!

— Довольно! — оборвал его Фрэнк. — Мы дадим Марианне время подумать…

— Напрасный труд! Я еще не спятила!

— Терять вам нечего, — заключил Фрэнк, вставая. — Зато выиграть вы можете все… Мы вернемся через неделю.

Он нажал на кнопку, и через минуту охранник открыл дверь. Они исчезли мгновенно, но Марианна не сразу вернулась в камеру. Пришлось вынести полагающийся по регламенту обыск, более жесткий, чем предыдущий. Терпеть, пока охранница роется в волосах, под затылком, в ушах. Раздеться в очередной раз. Смотреть, как проверяют каждый шов, ее саму ощупывают с ног до головы. Марианна с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться. Наконец вертухайка убедилась в ее полной невинности и отвела на этаж.

Оставшись одна, Марианна излила свой гнев. Пинки по стенам, по двери. Сучьи дети!

Немного успокоившись, отбив себе пальцы и растянув связки, она рухнула на тюфяк — насладиться боевым трофеем. А если они говорили правду? Если это не ловушка, а шанс? Ты бредишь, Марианна! Они воспользуются тобой, чтобы сделать какую-нибудь гадость, а потом снова затащат в тюрьму… Или всадят пулю в голову. Ты правильно сделала, что не стала их слушать, не выказала ни малейшего интереса…

Поезд 15:16 прогрохотал мимо тюрьмы, она закрыла глаза.

Ты никогда отсюда не выйдешь. Никогда.

Зачем я убивала?

Пятница, 20 мая, 17:00

Она диктовала свой закон каждой клеточке тела. Даже волю уничтожила, признав иллюзорной всякую надежду на избавление.

Она. Ломка.

Ни сигарет, ни наркотиков.

Да, сейчас Марианна прошла бы на руках, чтобы это заполучить. Даниэль победил, о да, ему достаточно вернуться и потребовать все, что угодно. Вот только он не вернулся.

Марианна себя ненавидела. Ты зависишь от него, ты не свободна. Забавно себя в этом упрекать, сидя за решеткой! Но на самом деле эту последнюю свободу, которую никто не должен был отнять у нее, Марианна сама утратила, пытаясь вырваться. Дорого заплатила за эфемерные странствия. Она зависела от мужчины, потому что дала слабину.

Невозможно забыться сном, даже обрести отдых. Марианна ходила кругами по своей микротерритории, сгибаясь пополам под ударами невидимого противника. Все тело ее самым жалким образом сотрясалось неистовой дрожью, мозг плавился, таял, как снежный ком. Кишки словно скользящая петля. Мышцы никак не хотели расслабиться, живот пронзала острая боль, будто что-то рвалось наружу. Еще немного — и она, Марианна, взорвется, и это будет имплозия, взрыв, направленный внутрь. Кодеина и того нет. С другой стороны, он обманет демона на несколько часов, не больше.

Нынче ночью кто-то сидел у меня на груди и, прижавшись губами ко рту, высасывал мою жизнь…

Нет-нет, я не спятила! Не вижу, как вокруг меня рыскает Орля. Потому что ломка уже внутри крепости, пожирает ее изнутри.

На прогулке она бегала, пока не сбилось дыхание. Час, чтобы одолеть, попытаться одолеть этот упорный недуг. Тщетно. Она считала себя такой сильной, способной выстоять перед чем угодно, и даже не заметила, как погрузилась с головой в омут ужасной зависимости.

Я сильная. Я выстою. Должна выстоять.

Марианна вдруг прекратила кружиться и свалилась посередине камеры, прямо на голый бетон. Сначала рухнула на колени, потом лицом в пол. Она вымоталась, ее подкосило само желание держаться на ногах, оставаться человеком, достойным этого имени. Звала на помощь, сначала шепотом, потом криком. Руки мечутся по всему телу, яростно, судорожно сжимаются. Крик захлебывается в одиночестве…

* * *

Снова потолок и стены больнички. Сладостное ощущение довольства струится по венам. Словно корабль по безбурному морю, плывет ее мозг, завернутый в мягкую вату. Но действительность быстро взяла свое. Левое запястье приковано, тело омертвело, будто после побоев, внутренности вывернуты наизнанку.

Жюстина вошла в бокс, закрытый белыми занавесками. Явно обеспокоенная.

— Это ты меня нашла?

— Да… А теперь отведу обратно в камеру.

— Вернуться к себе… в дом, который укрывает, окутывает широкой своей сенью исполинский платан… Думаешь, я с приветом, как Мопассан?

— Мопассан был с приветом?

— Он верил, что монстр рыщет вокруг него по ночам… Даже дал ему имя…

— К сожалению, я не в курсе! У меня не так много времени для чтения, сама знаешь.

— Одолжу тебе книжку, вот увидишь, это гениально…

— Договорились… Давай, Марианна, поднимайся.

— Можно пойти на прогулку? Мне надо подышать воздухом…

— Перестань, ты ведь знаешь, что сейчас не время. Откроешь окно, и все!

— Но на окне решетки!

— Решетки не мешают воздуху проникать в помещение, насколько мне известно! Ну же, поторопись, я тебя отведу и поеду домой. Наконец-то! Тяжелый был день…

— У тебя хоть решеток на окнах нет!

— Есть. Я живу на первом этаже…

Решетки не мешают и ночи проникать в помещение. Ночь в союзе с одиночеством порождает бесконечные кошмары… Но ожидается поезд 23:30. Скоростной-спальный, в Бельгию. Сквозь металлические стержни Марианна разглядела квадратики света в глухой ночи. Некое видение, фантом свободы. Счастливы те, кто спит или грезит в вагонах. Марианна слезла со стула, вытянулась на продавленном тюфяке. Еще улавливала отдаленный рокот, старалась сосредоточиться, чтобы продлить ускользающее мгновение. Закрыть глаза, дождаться, пока сами собой не нахлынут образы. Прекрасные или… Скверный улов нынче вечером.

…В зале суда холодно, будто на скотобойне. Как на маскараде, мантии черные и красные, и все жонглируют словами: ложью, истиной, ее будущим. Театральная постановка в дурном вкусе.

Слушать, как твою жизнь расписывают в мельчайших подробностях. Как тебя прилюдно поливают грязью.

Незнакомые лица: на них — недоумение, возмущение или угроза. Взгляды присяжных. Иногда бесстрастные, иногда сочувствующие. Семьи потерпевших, одетые в траур; черный цвет — способ давления, слезы — оружие. Или они плачут искренне — откуда ей, Марианне, знать?

Она, Марианна, совсем пропащая среди них, одна против всех.

Адвокат, с самого начала запутавшийся, потерявший нить. Кривая ухмылка прокурора, который режет без ножа, живого места не оставляет. Одаренное незаурядным умом, с коэффициентом интеллекта выше среднего уровня, это расчетливое, буйное, кровожадное чудовище, не способное обуздать свои звериные инстинкты. А ведь у нее, как и у всех, был шанс…

У меня был шанс? Какой шанс?

И дед с бабкой в довершение позора выставляют напоказ все, что они из-за внучки выстрадали, и это несмотря на все их старания, все жертвы. На нее даже не глядят. Явились, чтобы защитить поруганную честь де Гревилей.

Напрасная трата времени, ведь приговор уже всем известен. Но нужно его огласить, нужно, чтобы слово упало, как нож гильотины, перерубающий шею.

Слово, перерубающее жизнь.

Напрочь.

Пожизненное заключение, без права досрочного освобождения прежде двадцатидвухлетнего срока.

В голове пусто, каждая клеточка тела наполняется ужасом.

Тома… Как хорошо, что ты погиб, тебе повезло. Ты избежал другой смерти, медленной, а потому куда более мучительной.

Она кричит. Этот внезапный крик нелепым образом нарушает тишину в зале суда; его, должно быть, слышно даже в зале затерянных шагов. Жандармы поспешно выводят ее — по направлению к пожизненному. Крики создают беспорядок. Ошеломленная, она спускается по ступенькам, в обрамлении мундиров, ослепленная вспышками фотоаппаратов: стервятники стараются обессмертить преступницу, наскоро запечатлеть ее для новостного канала. Одна из немногих женщин, приговоренных к пожизненному. Случай, достойный интереса. Это доказывает, что есть еще в нашей стране правосудие, скажут добрые люди.

После двух лет предварительного заключения в тюрьме города Л. ее переводят в централ, где отбывают долгие сроки. Туда заточают неисправимых, тех, от кого общество отказалось: отходы, не подлежащие переработке. Два года, в течение которых она вела себя осмотрительно. Или почти. Но никто этого не учел. Никаких смягчающих обстоятельств, только отягчающие. Пожизненное заключение без права досрочного освобождения прежде двадцатидвухлетнего срока.

Фургон трогается с места. Ей все еще трудно осознать случившееся. Это не значит, что ее освободят через двадцать два года. Это всего лишь значит, что она никоим образом не подлежит освобождению до истечения двадцати двух лет. Но ведь ее могут и вообще никогда не выпустить?

Ей кажется, будто она падает стремглав в какую-то черную дыру. Двадцать два года падения. Как минимум.

Жандарм предлагает ей сигарету, дает бумажный платок. Молодой парень, почти ее ровесник. У него вся жизнь впереди. У него.

Простой бумажный платок. Весь мокрый от ее слез. Она долго будет держать его в кармане…

…Марианна плакала. Каждый раз, когда вспоминала суд.

Как же они не поняли, что это был несчастный случай? Потеря контроля, вроде того как машину заносит на повороте. Как они могли похоронить меня заживо? Мучает ли их совесть временами? Думают ли они обо мне перед тем, как улечься в мягкую постель? Нет, они меня вычеркнули из памяти. Я для них больше не существую. Вообще-то, я не существую ни для кого.

Ключ воткнулся в замочную скважину, и Марианна встрепенулась. Даниэль появился, тень посреди тени. Марианна быстро вытерла слезы. Хотелось показать ему, что почем, перекрыть кислород, но она сдержалась. Неподходящий момент, чтобы обратить его в бегство, как тем вечером. Ведь он принес обычные припасы. Пять пачек и две дозы.

Сел рядом с ней на тюфяк, который совсем продавился под его весом. Так он и вовсе у них перетрется.

— Похоже, тебе было плохо сегодня днем? Не думал, что ты настолько подсела!

— Живот болел, только и всего… Должно быть, от мерзкой жрачки, которую нам тут дают!

— Да ну? Не знал, что расстройство желудка лечат уколами метадона! Ты же знаешь: лепила — мой кореш… От меня ничего не скроешь…

Марианна так и видела, несмотря на темноту, его торжествующую улыбку.

— Надеюсь, ты доволен, а? — заорала она. — Ты этого хотел?

Она открыла пачку «кэмел», закурила.

— Сначала расплатись, потом потребляй! — заметил начальник наставительно.

— Расплачусь, когда проверю, хорош ли товар!

Он расхохотался и дал ей докурить. Растянулся, подложив руки под голову, устремив скучающий взгляд на верхнюю койку, пустующую. Кто бы, вообще говоря, мог делить владения с такой хищницей, как Марианна?

Она раздавила окурок в оловянной кружке, которая служила пепельницей.

— Ну что, идешь? — прошептал он. — Я не на всю ночь…

— Размечтался! За пять пачек ты много не получишь…

— Получу все, что пожелаю.

Она присела рядом, и Даниэль выпрямился, будто боясь, что Марианна сейчас набросится на него.

— Можешь мне объяснить, что на тебя нашло в тот раз? — спросила она.

Вопрос его явно смутил.

— Я сюда пришел не языком молоть!

— Новая забава, да? Очередной трюк извращенца? Хочешь дать мне попробовать?

— Прекрати, Марианна.

Обнимет ли он ее снова, прижмет ли к себе? Скажет ли, какая она красивая? Странно: она ощутила мурашки по всему телу, поняв, насколько ей этого хочется. Но прогнала такую тошнотворную мысль, когда Даниэль поднялся с койки и встал перед ней. Нет, сегодня ночью никаких нежностей. Только похабный бартер. Он вернулся к прежним привычкам, это нормально.

В прошлый раз я, наверное, задела его мужское самолюбие. Видимо, так и есть. Тем лучше: будет урок мудаку! И потом, мне не на что жаловаться: сидя на койке даже удобнее, чем стоя на коленях. Когда он получит свою дозу, я смогу себе вколоть мою. И выкурить хоть целую пачку, если захочется. Чтобы перебить вкус.

Зачем я убивала?

Понедельник, 23 мая, 10:00

Маркиза поигрывала ключами, как шлюха сумочкой.

— Хотите мою фотку, надзиратель? — осведомилась Марианна, вставая.

— Чтобы играть в дартс?

— Это поможет заполнить долгие одинокие вечера!

— Я никогда не остаюсь одна!

— Ну, если кому-то уж слишком приспичит! Чему обязана удовольствием видеть вас?

— Директор желает говорить с тобой, — объявила охранница с лучезарной улыбкой. — Еще схлопочешь за свое поведение! Оденься поприличнее, да поторопись.

— А если пойти в трусах? Директор, возможно, оценит…

— Хочешь, чтобы меня стошнило?

— Да ну! Боитесь конкуренции? Вдруг он к вам охладеет, а?

Марианна подошла ближе, чтобы шепотом завершить свою диатрибу:

— Ведь ты должна часто навещать его кабинет, чтобы продолжать свирепствовать в этой дыре!

— Думаю, директор будет в восторге, если я ему повторю эти слова… Будет повод отправить тебя в карцер еще на пятнадцать дней!

— Разве я что-то сказала?

Марианна повернулась к стене:

— Ты, подруга, слышала что-нибудь? Думаю, Маркизе чудятся голоса… А ведь она уже давно не дева!

Адриен Санчес был довольно странной персоной. Чаще всего ничем не выделялся, унылая равнина в человеческом облике; персидский ковер из синтетического волокна. Но иногда впадал в такой раж, что все заведение трепетало. Как правило, когда случалось нечто такое, что могло помешать его продвижению по службе или навлечь на него громы и молнии министерства. Отсюда Марианна заключила, что он сумасброд и карьерист… Проблема в том, что никогда не знаешь, чего ждать, заходя в его логово. Ибо слово «кабинет» никак не подходило к комнате, где царили самый строгий порядок и неизменная полутьма, оттого что шторы были всегда опущены. Никакого отопления, даже в разгар зимы. Тьма и холод: есть чем порадовать заключенных, которых туда приглашали.

Перед тем как исчезнуть с горизонта, Соланж расковала Марианну, и та с надменной улыбкой выдержала взгляд главного вертухая. Даниэль тоже присутствовал, удобно устроившись в кресле, рядом с начальством. Но для нее никакого стула.

— Как вы поживаете? — начал Санчес.

Марианна вытаращила глаза. Что он еще сейчас выдаст? Осведомится о здоровье?

— Благодарю вас, месье, хорошо.

— Превосходно…

Он любил слово «превосходно». Просто упивался им, нимало не скупясь, будто желая замаскировать жалкий антураж.

— Я пригласил вас сюда по двум причинам… Во-первых, я узнал от врача, что в конце прошлой недели у вас был острый абстинентный синдром. Кто поставлял вам наркотики, мадемуазель?

Марианна сглотнула, бросила взгляд на Даниэля, столь же невозмутимого, как и мебель вокруг. Он знал, конечно, что ему нечего бояться.

— Не понимаю, о чем вы говорите…

— Ну еще бы! Но меня вовсе не интересует ваш поставщик… Во всех тюрьмах происходит оборот наркотиков, и эту проблему не искоренить. Нет, для меня важно, чтобы вы прекратили их употреблять. И я придумал решение…

— Сорок дней карцера, готова поспорить!

— Вот и нет, мадемуазель! Это средство не подходит… С тех пор как вы прибыли к нам, вы столько же дней провели в дисциплинарном блоке, сколько и в камере, но ничего не изменилось…

Что это? Его осенило?

— Думаю, надо найти другой способ, — продолжал Санчес. — Это вторая причина, по которой я вас пригласил… По сути, у меня для вас хорошая новость…

Марианне страшно хотелось присесть, чтобы не рухнуть, услышав эту хорошую новость. Ведь они с директором явно подразумевали под определением «хорошая» разные вещи.

— Меня выпускают?! — брякнула она, чтобы скрыть беспокойство.

— Прекратите ваши фокусы! — буркнул Даниэль.

— Итак, я внимательно изучил ваше дело, и… Должен признать, вы — трудновоспитуемый элемент, но это известно всем! Тем не менее… Я всегда готов предоставить шанс любому из моих заключенных. И, переговорив с надзирательницами и их начальником, решил вам такой шанс предложить.

Но о каком шансе он говорит? Прекратит ли он жевать жвачку или придется каждое слово клещами тянуть?

— Я принял решение отказаться от мер изоляции, которые применяются к вам. Вы сможете выходить на прогулку с другими заключенными, получите доступ к различным сферам деятельности, даже сможете работать, если захотите.

Чтобы не упасть, Марианна схватилась за стену; естественный жест, которого никто не заметил. Да, новость хорошая. Но она уже научилась не радоваться слишком рано. Все имеет свою цену. Непременно.

— Это означает также, что я отменяю особые меры… больше никаких наручников… те же правила, что и для всех.

Марианна обрадовалась, как ребенок, — правда, радость эту оттеняла боязнь. Но на лице не отразилось никаких эмоций.

Радость… Она перестанет быть зачумленной, сможет говорить с кем-то еще, кроме охранниц. Ее не будут держать в оковах, как зверя, вечно надзирать за нею, как за молоком на плите.

Боязнь… Столкнуться с другими, снова войти в общество, выдержать контакт. Способна ли она на это после долгих месяцев в одиночке? Двор для нее одной: было неплохо. И потом, ее статус несколько понизится. Ну, об этом лучше не думать!

— Вас это устраивает? — спросил Санчес, явно обескураженный ледяным выражением на ее лице.

— Как вам будет угодно, месье.

— Превосходно… Вы, конечно, представляете, на какой риск я иду, давая вам такое послабление? Имея в виду ваше досье, такое доверие — испытание для вас, и мы поможем вам с честью пройти его. Надеюсь, вы нас не разочаруете. Иначе…

— Есть какая-то подоплека, ага?

Даниэль невольно улыбнулся краешком губ. Вот она, Марианна во всей красе.

— Подоплека? — повторил директор.

По его лицу Марианна поняла, что попала в самую точку.

— Вы дарите мне все это, но я должна что-то сделать взамен, ага?

Директор искоса взглянул на нее. Девушка так грамотно выражается, так почему утяжеляет фразы, все время прибавляя «ага?», довольно вульгарное, на его вкус, междометие.

— Ничего! — заявил он несколько скованно. — С вами станут обращаться так же, как с прочими, и… У прочих нет камеры в их полном распоряжении.

Даниэль открыл дверь в камеру 119. Постоял, прислонившись к холодному металлу. Ждал реакции. Ему нравилось смотреть, как Марианна бесится.

Она тогда становилась такая красивая…

— Я ее убью!

— Прекрати, Марианна.

— В чем вообще дело? У вас нет свободных камер?

— Есть. Он хочет дать тебе шанс. Он думает, что ты перестанешь с нами собачиться, если дать тебе немного воли…

— Немного воли? Ты не представляешь, что я с ней сделаю! Коту своему пусть дает немного воли!

Даниэль расхохотался, что окончательно вывело молодую женщину из себя.

— Он хоть знает, что я уже отправила на тот свет заключенную? Надо бы ему напомнить!

— Хватит нас стращать! Обдумай все хорошенько, я ведь знаю, ты на это способна!

— И как теперь быть с сигаретами и всем остальным, а? Ты это учел?

— Там поглядим! Знаю: ты не сможешь обойтись без меня, моя милая Марианна!

— Я могла бы сдать тебя, когда спрашивали о дури!

— И лишиться поставщика?! Не мели чепухи!

Он был прав, от этого Марианна совсем впала в раж. Пнула тюфяк со всей силы.

— Сучья тюряга!

Даниэль по-прежнему улыбался, и она окончательно слетела с катушек:

— Тебя забавляет, когда я вне себя? Гад ползучий!

Она дрожала от ярости, и Даниэль подготовился к отступлению, сделал шаг назад.

— Хотелось бы видеть твою рожу, когда я все выложу этому кретину Санчесу!

— Ой! Страшно, аж жуть!

— Когда это случится, тебе будет не до смеха! Накроется твой послужной список!

— Пока суд да дело, придется, милая, поделиться личным пространством.

— Черта с два я поделюсь! Не пройдет и двух дней, как она запросится в другую камеру!

— Тебе же и не поздоровится. Опять хочешь гнить в карцере? Что ж, наслаждайся последней ночью в своей одиночке!

— Последней ночью? — задохнулась Марианна.

— Да, дорогая. Завтра великий день, твоя соседка заселяется! И она, похоже, та еще зверюга!.. Спокойной ночи, милая моя.

Он поспешно захлопнул дверь, чуть не получив по черепу внезапно взлетевшим стулом.

Санчес закурил сигару, открыл окно в кабинете и обернулся. Только что вошел Даниэль.

— Ну что? — спросил директор. — Как она это приняла?

— Плохо, разумеется. Говорит, что убьет ее.

— Я все-таки должен посадить под замок монстра, которого нам завтра доставят. И лучше двух монстров запереть вместе. Оставить ее в одиночке я не могу, поскольку она уже совершала попытку суицида… Ее нужно изолировать, но не совсем… Вот дерьмо!

— А если Марианна убьет ее? — спросил Даниэль совершенно спокойно.

— Пусть они хоть кишки друг другу повыпускают! Никто не заплачет! — взвился директор.

— Так-то оно так… Ладно, поглядим. Можно подсчитать очки! Но, по-моему, у новенькой нет ни малейшего шанса!

— Еще не хватало делать ставки! — взорвался Санчес. — Это совершенно безнравственно!

Оба расхохотались, и директор заглянул Даниэлю в глаза.

— Ты никогда мне не говорил… — начал он доверительным тоном.

— Чего?

— Раз ты так часто туда ходишь, значит оно того стоит, но… Она правда так хороша, малышка Марианна?..

Вторник, 24 мая, 10:30

Дельбек не казалась совсем уж спокойной. Прогуливаться по коридорам с Марианной, у которой развязаны руки, — все равно что иметь дело с хищником без тумбы и хлыста.

Даже если данная конкретная хищница пока и ведет себя разумно. Дикому зверю никогда не следует доверять.

— Почему меня не вывели на прогулку вместе с остальными? — спросила Марианна.

При одном только звуке ее голоса Дельбек подскочила:

— Я… Я еще не привыкла, я забыла о вас.

— Что-то не так, надзиратель?.. Вы меня боитесь, да?

— Боюсь? Нет, с чего бы? Что вы себе вообразили!

— На мне нет наручников, вот вы и мечете икру! Но не беспокойтесь, я не собираюсь драться с вами…

— Вы не смеете говорить со мной в таком тоне! И я вас абсолютно не боюсь.

— Тем лучше! Но это неправда, — продолжала молодая женщина насмешливым тоном. — У меня скверная репутация, верно? Тем не менее вам известно, что если не нарываться… Ну же, надзиратель, расслабьтесь: я шучу!

Вместо ответа Моника как-то странно хрюкнула.

— Мне не терпится увидеть моих новых подружек! — вновь начала Марианна, которой припала охота поговорить.

— Ну, тут уж вы говорите неправду! — заметила Дельбек с принужденным смехом.

— Возможно… Очень долго я видела одни мундиры…

— Это быстро проходит, вот увидите…

Странно, что охранница пытается подбодрить ее. Неужели настолько испугана?

— Вы замужем, надзиратель?

— Моя личная жизнь заключенных не касается.

— Конечно… Но я просто хотела знать!

— Да, я замужем. Больше пятнадцати лет!

Они спускались по главной лестнице бок о бок.

— У вас есть дети?

— Трое. Чудесные малыши!

— Не сомневаюсь… Значит, вам следует подумать о них.

Моника застыла на месте, недоуменно глядя на нее, вцепившись в металлическое ограждение. Марианна приблизилась:

— Если однажды что-то пойдет не так, подумайте о них. Не геройствуйте…

— Вы угрожаете мне?

— Вовсе нет, надзиратель. Просто даю совет… Идем дальше?

Марианна остановилась у выхода во двор, на невысокой бетонной лестнице. Немного кружилась голова. Столько народу, такой шум. Все взгляды моментально устремились на нее. Множество оптических прицелов одного и того же ружья. Единый взгляд сотни женщин, незнакомых, но стоящих так близко к ней. Она, без сомнения, гвоздь программы, звезда нынешнего дня. Присев на нижнюю ступеньку, Марианна закурила. К счастью, сигареты у нее были, можно сохранить лицо в этот первый, немного рискованный момент. Ни одна из заключенных не подошла к ней в первые четверть часа. Кроме заключенных из вспомогательного персонала, ее никто никогда не видел. Сразу по прибытии ее посадили в одиночку, изолировали, как бешеную собаку, чтобы не заразила остальных. И все-таки всем этим женщинам было известно ее имя, ее преступления. Она, конечно, была самой прославленной незнакомкой во всей тюрьме.

Марианне хотелось размять ноги, но она не решалась смешаться с толпой, хотя и подметила, что взгляды скорее любопытствующие, чем враждебные. Ни в коем случае нельзя показывать робость. Никогда, ни за что. Она придала лицу самоуверенное, почти рассеянное выражение. Не смотреть ни на кого в особенности, просто скользить взглядом по общей картине.

Чтобы отвлечься, она стала думать о другом. Завтра они явятся. Они, трое копов, приходивших к ней на свидание. Она хотела было вначале вовсе продинамить их. Но тоненький внутренний голосок подсказывал другое. Я потребую больше подробностей. Надо выяснить, что у них на уме. Распознать очертания ловушки, которую для меня готовят, чтобы не угодить в нее. И чтобы не пожалеть потом, что сказала «нет»… Ибо она все равно откажется, в любом случае. Она уже давно не верит в Деда Мороза. Никто не припас для меня подарка, на всем белом свете. За все нужно платить. За все… А там, наверное, придется заплатить какую-то ужасную цену. Еще ужаснее, чем та, какую я плачу сейчас. Но я все равно увижусь с ними завтра, просто из любопытства. Чтобы дать пищу уму. И сигаретами разжиться вдобавок.

Вдруг Марианна почувствовала, что на нее пристально смотрят, грубо нарушая течение ее внутреннего монолога. Три девицы свирепо взирали на нее. Марианна сразу все поняла. Одна из них — смотрящая. Главная над заключенными. Правящая этим народцем заблудших овечек. Волк в овечьем стаде для одних, гуру для других. Как и у мужчин, у женщин тоже есть главари.

Белая женщина средиземноморского типа, лет тридцати пяти, росла явно не в тепличных условиях. Выше ростом, чем Марианна, немного сутулая. Мужеподобная. Взгляд жесткий, полный боли. И ненависти. Но сейчас она смотрит с вызовом: видит в Марианне соперницу. Разглядывает с ног до головы, примеривается. Прикидывает, есть ли шанс ее положить на лопатки, боится утратить престол. Марианне известны правила. Она встает, начиная первый раунд:

— Ты — Марианна де Гревиль, ведь так?

— Верно. А ты кто такая?

Две другие что-то залопотали.

— Знаешь, как меня зовут?

— Я очень долго ни с кем не общалась… так что нет, не имею чести тебя знать.

— Меня зовут Джованна.

— Красивое имя! — съязвила Марианна.

— Дай-ка мне сигаретку.

Марианна стиснула зубы. Ничего не давать. Ни малейшей слабины.

— Не дам, — ответила она без затей.

Джованна раскрыла ладонь, в которой сверкнуло лезвие.

— Я сказала — дай сигаретку.

— А я сказала — не дам. Ты глухая?

Рядом прошла Дельбек, Джованна спрятала ножик, но продолжала наседать:

— Думаешь, ты круче всех, Марианна? Думаешь, тебе все можно, раз ты завалила копа?

И пальцем ее не трогать. Стоять глазом не моргнув.

— Кто тебе это наплел, Джованна?

— Не в твоих интересах залупаться, вот тебе мой совет…

— У меня и в мыслях не было. Просто хотела погреться на весеннем солнышке!

— Так-то лучше. Будешь умницей, может, получишь право со мной говорить!

— О! Великая честь — служить тебе верой и правдой!

— Ты надо мной смеешься?

— Догадалась? Значит, ты не такая уж дебилка, Джованна…

— Вот погоди: станем подниматься, я тебе устрою праздник!

— Ты ничего не устроишь! — отрезала Марианна. — Мне не нужны склоки! С меня только что сняли наручники, я не хочу, чтобы их снова надели… Не беспокойся, я не намерена тебя затмить. Властвовать над кем-то — не в моем вкусе! Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, о’кей? Но если ты настаиваешь, если в самом деле хочешь трепки, это плохо кончится для обеих. Ты просто помрешь, а меня посадят в карцер и потом запихнут в тюрьму еще гнуснее этой. Усекла?

— Слыхали, девочки? — Джованна озиралась по сторонам, явно обескураженная.

— Да за кого она себя принимает?

Это сказала арабка, громко хлюпающая жевательной резинкой. Марианне вдруг захотелось шаролезского бифштекса с кровью. Непонятно почему.

— Ты меня ни на секунду не запугаешь! — заговорила Джованна с прежним апломбом. — Но насколько я поняла, ты не хочешь неприятностей. Тогда не высовывайся, и ничего не будет.

— Гениально! Хорошей прогулки, дамы.

Троица удалилась, Марианна тяжело вздохнула. Эта первая стычка не обещала ничего хорошего. Нужно было покориться, чуть-чуть прогнуться. Ей же удалось только отсрочить развязку. Это ясно читалось во взгляде Джованны. Придется принимать бой. Снова.

Подошла Жюстина:

— У тебя проблемы?

— Джованна пыталась наехать, крутую из себя строила.

— Тебе лучше ее избегать, Марианна.

— Не дергайся: я на эту удочку не попадусь! Я не хочу драться… За что она сидит?

— Она — жена одного мафиозо. Занималась девочками…

— Содержала бордель? Час от часу не легче!

— У нее полно денег.

— Поэтому она — смотрящая!

— Да. И еще она сильная и очень подлая.

— Ну, не сильней меня!

— Остерегайся ее… Не делай глупостей, Марианна.

Марианна краешком глаза наблюдала за Джованной и ее подручными, которые терроризировали какую-то несчастную зэчку, совершенно запуганную. И тут она заметила женщину у самой решетки, вдали от прочих. Та завершала серию отжиманий. На одной руке в довершение всего.

— Кто это там? Лицо кажется знакомым…

— Блондинка? Это ВМ.

— ВМ!.. Черт! Я и не знала, что она здесь!

— Прибыла к нам три недели назад…

— Почему она не в централе? У нее ведь пожизненный срок?

— А у тебя? Можно подумать, у тебя не пожизненный!

— Она разбила морду охраннице?

— Нет. Пыталась совершить побег. Она у нас временно. Несколько недель, самое большее — месяцев. Она в одиночке, но на прогулку выходит вместе со всеми.

— А… И какая она?

— Очень спокойная. Очень вежливая. Тут ничего не скажешь. Она вроде как… вроде машины. Но Джованна к ней даже близко не подходит! Да собственно, и никто другой. От одного ее взгляда холод пробирает до костей.

Марианна засмеялась. Хотела скрыть, что чуточку раздосадована. Почему мне не удалось запугать Джованну? Я остановила ее, обозначила дистанцию, только и всего.

— Надо бы с ней сойтись, — сказала она. — Хочется услышать ее голос… Почему у нее нет права носить наручники, подобно мне?

— Думаю, ты — единственная заключенная во всей стране, заслужившая право носить наручники!

— Это нечестно! — в шутку заныла Марианна, словно обиженная девочка.

— ВМ никого пальцем не тронула. С тех пор, как сидит в тюрьме, я хочу сказать… Это не твой случай, Марианна.

— Ты знаешь… Тебя, Жюстина, я бы никогда и пальцем не тронула.

— Знаю, — прошептала та.

Вероника Мобрэ. Член террористической группировки, действовавшей в восьмидесятые годы, с полдюжины убийств на ее счету. Бизнесмены, политики, хладнокровно застреленные прямо посреди улицы. Ей было далеко за пятьдесят, но двадцать последних лет, проведенных в тюрьме, не слишком отразились на ней.

— Не знаешь, кого мне подселят в камеру? — вдруг спросила Марианна.

— Знаю только, что ее зовут Эмманюэль Оберже…

— Вот так имечко!

— Давай, начинай ее ненавидеть, даже не познакомившись!

В глубине двора разгорелась ссора, и Жюстина, оставив Марианну, пошла посмотреть. Эмманюэль Оберже. Марианну тошнило. Снова терпеть чье-то соседство? Санчес в самом деле преподнес ей отравленный дар. Но всегда можно все отыграть назад. Достаточно отправить Эмманюэль к дантисту.

Марианна встала, стараясь не замечать лиц, повернувшихся к ней. Направилась к Мобрэ, которая сворачивала папиросу. Та подняла глаза. Взгляд в самом деле леденящий.

— Привет, меня зовут Марианна.

— Знаю. Все наслышаны о тебе, Марианна! Чего ты хочешь?

— Ничего… Сегодня я в первый раз вышла вместе со всеми…

— Сколько ты пробыла в одиночке?

— Почти год…

— Довольна, что все закончилось?

— Даже не знаю, честно. Это неплохо, но…

— Ну да, проблема знакомая! Присаживайся.

Марианна села по-турецки напротив нее. Не показывать, насколько потрясла ее эта женщина. Чуть ли не приворожила. Просто посидеть, поболтать с четверть часика. Сбросить груз одиночества. Вот только ВМ больше не произнесла ни слова. Но предложила свое общество, несколько загадочных улыбок. И папиросу. Просто чтобы обозначить, что компания девушки ей приятна.

20:30

Марианна все еще одна в камере.

Они решили посадить Эмманюэль в другое место! Хорошо, что я обещала ей морду набить!

Она уже давно покончила с вечерней трапезой и теперь дожидалась ночных поездов. Шел дождь.

Она любила слушать ливень во время бессонных ночей. Будто кто-то был рядом, и становилось спокойнее.

Растянувшись на тюфяке, она наслаждалась одиночеством, отвоеванным с помощью угроз. Они меня боятся. Я еще что-то значу. В памяти возник образ начальника, всегда готового с ней позабавиться, но Марианна отогнала его, тряхнув головой. Это обмен, ничего больше. Он сильней зависит от меня, чем я от него.

Легко обманывать себя, когда ломка отдаляется. Когда никто не прекословит.

Марианна закрыла глаза. Приближался первый поезд, «Коралл», пассажирский, со спальными вагонами. Совсем не тот звук, что у скоростного. Даже сравнения нет. Тяжело тормозит на крутом повороте, как раз перед самой тюрьмой. Пусть образы нахлынут, с головой погрузись в них… Пусть тебя втянет целиком сфера, составленная из мыслей.

…Пригородный поезд, довольно загаженный. Даже сиденья разрисованы. Уже ночь. Она немного дрожит. Не от страха, конечно. Просто от холода. Холод пронизывает до костей, поднимается изнутри. Поезд отъезжает от станции, она точно не помнит какой. Ей всего шестнадцать. С ней небольшая спортивная сумка. Там совсем немного вещей. Фотография родителей — и зачем нужно было ее с собой тащить? — кимоно, телефонная карта — и кому она станет звонить? — несколько купюр, стыренных из бумажника стариков, две пары джинсов, три свитера.

Я хорошо сделала, что сбежала. С ними рехнешься, с двумя недоумками! Я сильная. Я и одна справлюсь. Они мне не нужны. Мне никто не нужен… И все же она несет на себе стигматы первой ночи, проведенной на улице. На скамейке в парке, среди шлюх и шпаны. Не апартаменты класса люкс.

Но и у меня дома не такой уж класс.

Глаза у нее чуть припухли и смотрят с тревогой, но она улыбается.

Дверь вагона открывается, входят трое парней, хулиганы. Громогласные. Любят обращать на себя внимание, обожают терроризировать честных тружеников, которые возвращаются в свои спальные районы. Марианна сидит в конце вагона, они останавливаются далеко от нее. Она переводит дыхание. Хотя чего мне-то бояться… Я драться умею…

Марианна издали наблюдает за ними. Они уселись рядом с молодой блондинкой, которая осмотрительно уткнулась в книгу. Станут к ней приставать, конечно. Они для этого здесь, они вышли на охоту. Девушка беззащитна… Ты должна вмешаться, Марианна! Ты сможешь ей помочь, никто другой, кроме тебя, не поможет ей. Студентка поднимает крик. Просит их уняться, но звучит это так, будто она зовет на помощь. Вот только никто как будто и не слышит. Марианна судорожно сжимает сумку. Сигналы SOS пронзают слух и самую душу. Что же ты сидишь, будто приклеилась к сиденью? Чего стоят твои медали? Тысячу раз ты повторяла движения на тренировках… Но на татами это проще, чем в поезде… Что ж, настал момент применить знания на практике!

Молодая женщина уже отбивается от хулиганов.

Марианна чуть не плачет. Ей не подняться с места, ноги не двигаются. Она сгорает от стыда, жгучего, парализующего еще сильнее, чем страх. Лучше закрыть глаза, не видеть того, что последует. Но широко открывает их. Смотри, Марианна. Взирай на собственную трусость.

Вдруг какой-то мужчина поднимается, свершается чудо. В сером костюме, с синим галстуком. Вмешивается, и девушка пользуется этим, чтобы сбежать.

Трое молодчиков, лишившись забавы, отыгрываются на нем. Угрозы, оскорбления. Вскоре и удары. Он не умеет защищаться. Они убьют его, замучают насмерть.

Вдруг Марианна тоже вскакивает с места. Стеснение обратилось в ярость. Такого ей еще не доводилось испытывать. Даже на соревнованиях. Ярость, не похожая на стремление к победе. Ее будто подхватила волна, она чувствует, что способна своротить горы. Она неслышно подкрадывается к троице, которая продолжает пинать ногами лежачего. Это нормально, ведь он — заурядный мужчина. Не чемпион по боксу. И все-таки он полез в драку. Рискнул жизнью ради незнакомки. Без колебаний, без лишних вопросов.

— Эй! Оставьте его!

Они прекращают пинать, оборачиваются. Удивленные. Что такое сегодня вечером с пассажирами? Не завязали себе глаза? Не делают вид, будто спят?

Один из троицы гогочет. А вот и новая жертва, сама пришла, такая же хорошенькая, как и первая. Сама, по собственной воле возлагает себя на алтарь. Совсем девчонка, но это не важно. Как раз на десерт.

— Чего ты хочешь, прелесть моя?

— Оставьте его в покое, — командует Марианна голосом, которого сама не узнает. — Хотите подраться, деритесь с теми, кто это умеет.

Они выкатывают глаза:

— Кто умеет — что? Что это она такое плетет?

— Не важно, что она плетет. Мы ею займемся, раз сама напросилась!

Марианна уже не дрожит. Не боится схватки. Сердце бьется учащенно, конечно. Но некая невидимая сила движет ею. Что бы там ни было, она не может потерпеть поражение, ведь она на подъеме. Герой в галстуке спасен, они прекратили терзать его, а это уже победа. Хулиганы медленно приближаются. Мужчина в костюме этим пользуется, чтобы немного отдышаться. Опирается о кресло, оглушенный, все еще на коленях. Адское трио движется к Марианне с приличествующими случаю ухмылками. Но осторожно, как будто что-то предчувствуют. Что перед ними не абы кто. Марианна не двигается с места. Не отступает ни на шаг. Сжимает кулаки. Первый из троих в пределах досягаемости. Мозг у Марианны начинает закипать.

К делу. Она уже рассчитала, каким будет первый удар. Проход узкий? Преимущество для нее. Они наступают один за другим. И она их одного за другим уложит. Но Марианна ждет. Чтобы первый напал. Как ее учили. Всегда дожидаться атаки. Парировать, наносить ответный удар.

Действовать по порядку.

Первый уже в полуметре. Марианна уже чувствует запах пива «Женлен» у него изо рта. Он бьет правой, Марианна пригибается, удар приходится в пустоту, парень теряет равновесие. Не может уклониться от кулака, дробящего ему горло. С этим покончено. Он падает на колени, задыхается, как тот мужик в галстуке. В панике смотрит на Марианну, но та его уже не видит.

К следующему из этих типов.

Второй кидается на нее с криком. Она опирается о сиденье, взмывает вверх и наносит удар ногой прямо в грудь. Ни дать ни взять ядерная ракета. Парень летит назад, опрокидывает приятеля. Марианна наступает, склоняется, чтобы закончить. Действовать по порядку. Хватает его за шиворот, три раза бьет кулаком по лицу. Ничего, что кровь брызжет на руки. Ничего, что он не шевелится. Третий отступил. В руке у него нож со стопорным вырезом. Марианна даже не слышит, как кричат пассажиры. Слишком сосредоточена. Слышит только внутренний голос.

Ступай, Марианна. Убей его.

Он угрожающе потрясает ножом, но Марианна не отступает. Слишком поздно. Он выбрасывает вперед правую руку, лезвие скользит по коже. Будто ожог. Он повторяет попытку, Марианна хватает его за руку, сворачивает запястье до хруста. Дикий вопль. Нож падает на пол, Марианна отталкивает его ногой. По-прежнему сжимает запястье противника, который пытается освободиться. Ударом пятки разбивает ему колено, оно хрустит еще громче. Отпускает парня, и тот валится. Будто куча тряпья, куча дерьма. Рука и нога вышли из строя, только хныкать и остается. Но ярость не утихает. Пожирает ее изнутри, рвется наружу. Марианна подбирает нож, хватает парня за волосы. У него синие глаза, точно такого цвета, как галстук героя. Марианна втыкает ему стопорный вырез в горло. Просто чтобы немного выступила кровь.

— Со мной все по-другому, правда? — шепчет она. — Я могла бы тебя убить…

— Прекрати, черт!

— Напомни-ка мне, чего ты хотел? Ты хотел заняться мною, да? Так вот, это я тобой займусь!

Она нажимает сильнее, ей страшно хочется этого. Она в трансе. Парень стонет еще громче.

Прекрати эти выверты, Марианна! Очнись! Она бросает нож, будто тот жжет ей руку, потом бьет коленом по голове своей жертвы. Глаза у парня закатываются, он медленно клонится набок, падает рядом с пожилой дамой, которая в ужасе кричит, съежившись на сиденье.

Марианна одним взглядом останавливает эти крики. Она уже и не Марианна. Она — богиня воздаяния, и всё в ее власти. Весь мир под угрозой ее кулаков. Она не идет, а сметает все на своем пути. Помогает мужчине в галстуке встать. Ему изрядно попало. Он разглядывает Марианну с каким-то даже страхом. Словно перед ним инопланетянка.

— Вы в порядке, месье?

Он кивает, осторожно садится на место, которое раньше занимала студентка. Его красивый галстук весь в пятнах крови. Но он выкарабкается, Марианна вмешалась вовремя. Сломано несколько ребер, выбит зуб, вот он валяется в красной лужице рядом с книжкой, которую оставила девушка. Марианна ее поднимает, как боевой трофей.

— Вы хорошо поступили, месье, — говорит она.

Тот глаз не сводит с нее, охваченный каким-то порывом. Все еще в шоке. Поезд останавливается. Марианна подхватывает сумку и выходит, оставив позади троих задир, растянувшихся на полу. Оставив их в живых, она это знает. Она не ощутила дыхания смерти, нанося удары. Исчезнуть, пока не пришла полиция… Она мечется по перрону, ищет студентку, чтобы вернуть ей книгу. Морщится, касаясь пореза на руке. Это ничего. Даже не больно.

Заходит в здание вокзала, когда поезд трогается с места. Девушку она так и не увидела. И конечно, не увидит больше никогда. Жаль. Марианна запирается в туалете, смотрится в зеркало, опираясь о раковину. Перед ней новое лицо. Другое. Но все-таки ее собственное. Я хорошо сделала, сбежав от стариков. По крайней мере, на что-то пригодилась. Но руки у нее дрожат, губы тоже. Слезы медленно бегут по щекам. Кровь медленно струится из левой руки. Только что пролитая кровь.

Теперь ей больно. Она глядит на роман, который положила на пол.

Теперь ей страшно. Сокрушительный страх, который рвется наружу. Подумай о чем-то другом. Как называется книга?

Но зрение затуманивается, пол уходит из-под ног. Марианна падает, медленно, лицо рядом с обложкой. Старается разобрать заглавие. Буквы путаются. Она успевает, перед тем как лишиться чувств, произнести в полный голос: «Зеленый храм».

…Марианна открыла глаза, когда «Коралл» был уже далеко. Иные воспоминания ценишь больше прочих. Мир, оказывается, тесен. Случай? Судьба? Благодаря Жюстине она осознала свою силу, свою власть. Из-за этого она теперь здесь. Под надзором той же самой Жюстины.

Она закурила, стоя на стуле, лицом к решетке. Протянула руку, чтобы ощутить на коже капли дождя. Потерла шрам, тот самый, у левого локтя. Довольно глубокий. Она еще помнила это странное ощущение всемогущества.

Она бы хотела вершить правосудие, как герои комиксов, которыми восхищалась в детстве. Так почему же она стала преступницей? Запертой в гнусную клетку. Сила, с которой трудно совладать, — обоюдоострое оружие. Ей хотелось плакать. Прислониться к чьему-то плечу. Но некому утешить ее, заключить в объятия. Давно уже некому. Слишком давно.

Дверь камеры распахнулась так резко, что Марианна чуть не свалилась со своего пьедестала. Свет буквально пронзил сетчатку.

Начальник. С ним, позади него, какой-то фантом.

— Добрый вечер! — поздоровался Даниэль. — Знакомься: это Эмманюэль Оберже.

Марианна так и стояла какое-то время с разинутым ртом. А она-то была уверена, что выиграла бой… Новенькая застыла рядом с офицером, сжимая в руках пакет. Высокая, ужасно худая. Бледная, круги под глазами. Волосы темные, длинные, неухоженные. Светлое платье придавало ей еще больше сходства с зомби, вылезшим из могилы. Марианна, сжав челюсти, пошла навстречу вторгшимся. Даниэль понимал, что ярость уже клокочет в ней и скоро гейзером вырвется наружу.

— Я не хочу, чтобы она тут была!

— Твоего мнения никто не спрашивает, — отчеканил он. — Так что закрой рот.

Она хотела было протестовать, но сдержалась. С другой стороны, что тут скажешь? Даниэль бросил на нее суровый взгляд, перед тем как уйти.

— Не забудь о договоре, Марианна… Спокойной ночи, дамы!

Дверь клацнула, привидение вздрогнуло. Марианна, стоя перед незнакомкой и уперев руки в бока, мерила ее взглядом: так лев глядит на антилопу перед финальным прыжком. Значит, это и есть зверь в человеческом обличье? Этот призрак, рискующий рассыпаться на части от малейшего дуновения? Марианна сделала всего один шаг вперед, и новенькая отступила на дрожащих ногах.

— Послушай меня хорошенько! Мне прекрасно жилось тут одной, и я не в восторге, что ты сюда притащилась!

Не было никакой причины прямо сейчас нападать на нее, но у Марианны просто чесались кулаки. Уже хотелось ударить. Просто потому, что она имелась в наличии, вторгалась на ее, Марианны, территорию. Незаконное проникновение.

— Ты занимаешь верхнюю койку! И чтобы ни звука! Слышать не хочу твой паршивый голосок! И никакого здесь телевизора, тем более радио! В твоих интересах не храпеть, иначе я тебя задушу подушкой… Эй! Слышишь, что тебе говорят?..

Никакой отчетливой реакции. Только ужас в расширившихся зрачках.

— Ты глухая, немая или дебильная?.. Откуда ты такая взялась?.. Эй! Я с тобой говорю, кретинка! Ты откуда взялась?

— Из… Из больницы…

— Гениально, оно еще и говорить умеет! Из дурки, да?! В тюрьме уже сидела?

Фантом отрицательно замотал головой.

— Оно и видно! Первая ночь на киче! Тогда я тебе объясню, какие тут порядки! Если ты, конечно, не слишком тупая, чтобы понять! Ты имеешь право на один ящик, один-единственный! Не хочу, чтобы твое шмотье перемешивалось с моим, до моих вещей вообще не смей дотрагиваться! Даже пялиться на них не смей! Если напачкаешь, уберешь за собой! Да и вообще, уборка теперь на тебе!

Марианна придвинулась еще ближе. Новенькая распласталась по двери.

— И если ты меня разозлишь чем бы то ни было, я разобью твою поганую морду так, что родная мать тебя в морге не опознает. Усекла?

Марианна наконец умолкла, видя, что новенькая расплакалась. Прерывистые рыдания как-то смешно сотрясали ее.

— Хватит нюнить, как ссыкуха малолетняя! Залезай в свою нору, чтобы я не видела больше твоей кладбищенской рожи!

Мадам Фантом оставила вещи и полезла на верхнюю койку. Марианна вздохнула, гнев ее несколько поутих. Она выключила свет и тоже легла. Я заткнула ей пасть! Не так-то это было трудно, положим… В конечном итоге Марианна не слишком гордилась собой. Но следовало непременно заявить о своем праве первенства. Закон джунглей — закон сильнейшего. Приготовить оружие еще до того, как противнику придет в голову сама мысль о битве. Она вдруг услышала сдавленный плач. Со всей силы ударила ногой по верхней койке, рискуя обрушить ее себе на голову.

— Прекрати нытье! — крикнула она. — Чтобы ни звука!

Мадам Фантом снова затихла. Марианна представила себе, как она кусает подушку, чтобы заглушить рыдания. Это причинило легкую боль, какую-то отдаленную. Так иногда старый шрам начинает чуть-чуть кровить. Ее первая ночь в тюрьме. Тогда она выплакала все слезы.

Глухая ночь. Дождь припустил сильнее. Марианна дремала под одеялом. Вдруг койка задрожала. Открыв глаза, она увидела, как мадам Фантом спускается по лесенке. Сжала кулаки, готовая бить наотмашь, если та нападет. Но истощенная тень удалилась, наткнулась на стол, потом на стул, и, наконец, нашла дверцу в туалет. Марианна шумно задышала, в прескверном настроении, будто соседка пробудила ее от глубокого сна.

Тут же она услышала, как ту выворачивает наизнанку, и ее саму затошнило.

Шумно спустила воду, высморкалась. Сущий ад!

Надо от нее побыстрее отделаться. Лучше всего прямо завтра. Пусть уж будут наручники, чем такое терпеть!

Марианна прошагала к выключателю, нажала на кнопку в тот самый момент, как Эмманюэль вышла из сортира. Та застыла на месте, глаза наполнились каким-то гротескным страхом.

— Ты собираешься каждую ночь меня вот так изводить?

— Простите, я себя неважно чувствую…

— Ах, вот оно что? Может, ты собираешься снова прилечь? Ты возьмешь жавелевую воду и вычистишь нужник. Живо!

Эмманюэль вернулась в туалет, Марианна пошла за ней по пятам, убедиться, что та в точности исполнит приказ. Встав на колени перед горшком, она молча трудилась. Ее костлявые руки беспрерывно дрожали. Барщина, крепостное право: вся во власти госпожи.

Как она может не возмутиться? Наверняка попробует нанести удар исподтишка! Ну, давай, попытайся! Уж я задам тебе трепку! Но Эмманюэль только все протерла на совесть и поднялась с колен. Собиралась еще поспать, но Марианна преградила ей путь.

— В конце концов я решила, что ты будешь дрыхнуть здесь! — сказала она с жестокой улыбкой. — Чтобы не будила меня каждые пять минут, когда тебе нужно в сортир!

Эмманюэль наконец открыла рот, но не успела произнести ни слова. Марианна схватила ее за горло, прижав к перегородке:

— Тебе есть что сказать, паскуда? Ты спишь здесь и держишь пасть на замке. Иначе порву. Ясно?

Мадам Фантом кивнула. Марианна выпустила добычу.

— Мой тебе совет: больше меня не буди. Или ты труп.

Она пошла назад, прихватив по дороге сигарету, которой спокойно насладилась в своей койке. Закрыла глаза, торжествуя победу. Полную победу.

Вот только мертвенно-бледное лицо Эмманюэль запечатлелось в душе, даже в снах преследуя Марианну.

Среда, 25 мая, 6:00

Перед глазами сырой и серый рассвет.

Дождь, пока она спала, прошел, но ветер нес на себе его отпечаток: память о запахе, сильном и сладком. Посреди преисподней такие мелочи, малозаметные, приобретают чрезвычайное, даже чрезмерное значение.

Сидя на койке, Марианна растягивалась — методично, не забывая ни единую группу мышц. Приступ кашля сотряс ее. Смолы и никотин поднимаются на поверхность, легкие бунтуют, принимая вертикальное положение. Марианна протянула руку за пачкой «кэмел», лежавшей на столе. Поморщилась, вспомнив кошмарный сон, который ей приснился ночью. Ей пригрезилось, что…

Брошенный пакет попался на глаза. Марианна поперхнулась дымом. Новый приступ кашля. Она здесь не одна… Мадам Фантом! Неудержимый гнев заполнил каждую клеточку тела, от макушки до пяток. Нет, не какой-то там безобидный сон: другая — здесь, в ее, Марианны, собственной камере! Будто опасный паразит завелся в доме. Быстро, словно фильм в ускоренном показе, она прокрутила события, и к горлу подступила тошнота. Но кто тошнотворней: насекомое или тот, кто давит его, просто наступая пяткой? Не важно. Она толкнула створку и обнаружила сокамерницу свернувшейся клубочком возле унитаза. Окоченевшей от холода, с глазами, опухшими после целой ночи слез.

— Убирайся, нужно поссать! — пролаяла Марианна.

Эмманюэль с трудом поднялась, опираясь о горшок, и мигом исчезла. Марианна задержалась у зеркала, оглядела себя, как делала каждое утро. Наконец решила сократить очную ставку и уселась на унитаз. Вот только ничего не получалось. Та, другая, за перегородкой. Можно услышать ее шаги, даже увидеть, как она подходит. Как пописаешь в подобных условиях. А ведь надо, и даже очень. Холодный пот выступил по всему телу, Марианну охватила дрожь. Через несколько долгих минут ей удалось расслабиться и опорожнить мочевой пузырь, причем ходячий труп наверняка приник ухом к перегородке и ловит каждый звук.

Когда Марианна вышла, Эмманюэль уже взобралась на койку. Верхнюю. Так обезьяна залезает на дерево, чтобы спастись от змеи. Но змея тоже умеет лазать по деревьям.

Сожительство невозможно, немыслимо. К чему стараться? Марианна знала, что у нее не получится. Лучше как можно скорее покончить с этим.

— Слезай, — велела она. — Надо поговорить.

Эмманюэль не двигалась с места, оцепенев от страха. Одним прыжком Марианна очутилась на самом верху лесенки. Дернула за руку свою жертву, заставив ее совершить прыжок ангела, затем слезла и нагнулась над телом, распростертым на полу, будто ветхая тряпка.

Та, другая, покалечилась, падая. Держалась за левую щиколотку обеими руками.

— Вставай, нечего тут! — заорала Марианна.

Схватив за волосы, подняла ее с пола и швырнула в стену. Эмманюэль закрыла руками лицо. Но Марианна ограничилась нещадно бичующими словами:

— Мне от одной твоей рожи блевать хочется. Не желаю, чтобы ты оставалась тут! Попросишь перевести тебя в другую камеру, о’кей? Эй! Ты поняла?

— Да, — отвечала мадам Фантом. — Но… Но…

— Но, но! — передразнила Марианна ее сбивчивую речь. — Но — что?

— Вдруг они не захотят?

— Будь убедительной! Если останешься здесь еще на ночь, не увидишь, как наступит утро. Усекла или тебе показать наглядно?

Марианна провела рукой себе по горлу. Эмманюэль расплакалась внезапно, это вошло уже у нее в привычку. Рухнула на колени. Марианна закатила глаза.

— Ты хуже тряпки! — выпалила она с безжалостной улыбкой.

— Можете убить меня, мне все равно…

Марианна, исчерпав угрозы, опять вздохнула. Если я хочу, чтобы она свалила, нужно набить ей морду. Но как ударить женщину, которая стоит на коленях, вся в слезах? Выше ее сил.

— Черт, прекрати рыдать! В ушах звенит!

Эмманюэль не могла остановиться. Ее худое тело содрогалось в нервном припадке, будто от шедших изнутри толчков. Закрыв лицо руками, она безудержно изливала весь запас своих слез. Марианна кружила вокруг нее, сжав кулаки и оскалив зубы. По мышцам словно пробегал сверхмощный разряд тока.

Нужно покончить с ней! Вырубить ее, чтобы перестала терзать мне слух! Прекратить ее страдания, а заодно и мои!

Наконец она вернулась на свой тюфяк, внезапно обессилев. Вымотанная, немощная. Только и сделала, что заткнула уши. Было в этих рыданиях что-то адское. Демоническое. Они мучительно отдавались по всему телу, полосовали мозг, наподобие скальпеля. Я должна ее остановить. Господи, она сведет меня с ума!

Внезапно дверь камеры отворилась. А ведь до завтрака еще далеко. Явился Даниэль в сопровождении Жюстины. Несколько мгновений они стояли, ошеломленные. Переводили взгляд с одной женщины на другую. С Эмманюэль, которая продолжала рыдать, на Марианну, которая сидела по-турецки на койке, заткнув уши.

— Что здесь происходит? — властным тоном осведомился начальник.

Жюстина склонилась к Эмманюэль.

— Вам плохо? — спросила она со своим обычным участием.

— Она все время вот так ревет! — выкрикнула Марианна. — Я больше не могу!

— А не ревет ли она из-за тебя, случайно? — спросил Даниэль.

Марианна направила ему вызывающую улыбку:

— Кто знает!

Жюстина, смерив ее суровым взглядом, обхватила жертву за плечи, подвела к стулу, налила воды в стакан. Черты Марианны исказила ревность.

— Эй! — заорала она. — Нечего ей пить из моего стакана!

— Довольно, мадемуазель де Гревиль!

Марианна умерила гнев. Надзирательница давно не называла ее так! Даниэль тоже подошел к мадам Фантом:

— Она причинила вам вред?

Эмманюэль глядела на него с отчаянием.

— Нет, месье, — пробормотала она. — Просто для меня это место невыносимо…

У Марианны отвалилась челюсть.

— Вы уверены, что она ничего не сделала вам? — настаивал офицер. — Почему вы не можете наступить на ногу? Вчера вечером вы не хромали.

— Я упала с кровати… Я не привыкла спать наверху.

— Ну ничего себе! — воскликнул он с сарказмом. — Вы взяли да и упали с кровати, сами по себе! Я склонен полагать, что вы лжете, потому что смертельно напуганы!

— Нет! Уверяю вас, эта девушка очень любезна…

Даниэль едва удержался от смеха, услышав последнее замечание, всю несуразность которого новенькая не могла оценить. Но для Марианны это было чересчур: она взорвалась, как дорожка из пороха. Нашла себе сестру милосердия!

— Скажешь тоже! — заорала она с искаженным лицом. — Я едва не пустила ей кровь! Я заставила ее спать на полу в сортире! Она у меня даже вылизала толчок! И я скинула ее с койки как раз перед вашим приходом!

— И ты гордишься собой, полагаю? — отозвался Даниэль.

— Мне здесь никто не нужен! Мне не нужна эта размазня! Если вы оставите ее здесь, я ее порву на кусочки и спущу в унитаз!

Жюстина подошла, глаза ее пылали гневом. Марианна вдруг заработала оплеуху, да такую, что яд в ее железах мгновенно иссяк. Охранница осталась на месте, стоически ожидая того, что могло воспоследовать.

— Отойди, — посоветовал Даниэль.

— Нет, — спокойно ответила надзирательница. — Хочешь ударить меня, Марианна?.. Давай.

Никакой реакции. Полный нокаут. Никогда не думала, что Жюстина способна… То был шлепок, не более. Но от нее все гораздо хуже.

— Ну что? С ней, поди, легче, чем со мной, не так ли? — отчеканила охранница.

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не ударю тебя, — прошептала Марианна со слезами в голосе.

— Нет, не знаю. Я вижу перед собой маленькую дрянь, которая рада измываться над бедной беззащитной женщиной. Думаю, это называется трусость.

Новый удар, куда сильнее первого.

— Жюстина…

— Надзиратель. Нет больше никакой Жюстины!

Марианна вжалась в тюфяк. Ей просто хотелось избавиться от непрошеной соседки. Как им это объяснить? Стыд на мгновение сковал ей язык. Мучительный стыд, скачущий по черепной коробке, словно шарик от пинг-понга. Даниэль присел рядом с Эмманюэль:

— Это правда? Она вам в самом деле угрожала? Вы действительно ночевали в туалете?

Марианна закрыла глаза. Еще и этот ублюдок будет разыгрывать доброго самаритянина!

Эмманюэль перестала плакать. Она бросила на сокамерницу испуганный взгляд:

— Нет! Не понимаю, зачем она это говорит!

— Вы боитесь? Мы здесь, вы можете говорить свободно…

— Да нет же! Она ничего такого не делала! Это… моя вина! Это я не давала ей спать… Все время вставала, шумела. Думаю, она сорвалась, вот и все.

— Заткнись! — завопила Марианна.

Пусть она замолчит. Марианна подобрала свой башмак, стоявший под койкой, и изо всех сил запустила в Эмманюэль. Но промахнулась, и Даниэль получил прямое попадание в висок. Простой башмак, брошенный Марианной, представлял собой грозный снаряд. Начальник потерял равновесие, рухнул на пол. Марианна язвительно расхохоталась, глядя, как он поднимается, явно чувствуя свое унижение. Силу удара тоже. Жюстина достала наручники, и Марианна тотчас же перестала смеяться.

— Это мы лучше уладим в другом месте! — холодно объявила она. — Повернись ко мне спиной и протяни запястья!

— Черта с два я вам протяну! — заголосила Марианна. — Я не оставлю ее одну в моей камере! Не хочу, чтобы она трогала мои вещи своими грязными лапами!

Надзиратели прижали ее к койке, сковали руки за спиной.

— Гнусные вертухаи! У вас больше нет права надевать на меня наручники!

Ее подняли, поволокли в комнату надзирателей, силой усадили на стул. Жюстина встала перед ней, скрестив руки, с суровым лицом:

— Давай рассказывай, что ты заставила пережить мадам Оберже!

— Я не желаю с вами говорить! Идите на фиг!

— Сбавь тон! — приказал начальник. — Мы здесь не для того, чтобы терпеть твои выходки!

Последовало долгое молчание: всем требовалась передышка. Допрашивать Марианну, предварительно силком затащив ее в кабинет, — все равно что жонглировать гранатой, из которой выдернули чеку. Она вскочила с места одним прыжком, Даниэль без церемоний пихнул ее обратно на стул, который отъехал чуть не на целый метр.

— Еще раз прикоснешься ко мне, и я тебя убью! — прорычала Марианна.

— У тебя, похоже, нервы шалят! Несколько часов в подвале их, наверное, успокоят!

— Хорошо, сажайте! Лишь бы не видеть твою поганую ублюдочную морду!

Даниэль хотел было схватить ее, но получил удар ногой, особенно прицельный. От боли у него перехватило дыхание, он сложился пополам над столом, инстинктивно схватившись за весьма чувствительные части своей анатомии.

— Здорово попало, а, начальник? — ревела Марианна. — Наверное, дикая боль!

Жюстина бросилась на выручку, помогла ему выпрямиться. Даниэль стоял, опершись о стол, закрыв глаза, и пытался справиться с болью, которая пронизывала его до самых пяток, а потом снова поднималась наверх.

— Хочешь, позову врача? — спросила надзирательница.

Он помотал головой, еще сильней стискивая зубы.

— Ага! Позови врача! Нужна ампутация! — ликовала Марианна.

Даниэль, такой же бледный, как мадам Фантом из сто девятнадцатой, глубоко, прерывисто дышал. Потом поднял веки и вонзил в Марианну уничтожающий взгляд. Его глаза, такие голубые, в данный момент были скованы полярным холодом.

— В карцер ее! — приказал он.

Даниэль вытащил из ящика стола электрическую дубинку, они с Жюстиной подхватили под руки заключенную, которая яростно отбивалась, выкрикивая самые грязные ругательства из своего словарного запаса. Но ее держали крепко, она только напрасно тратила силы. В подвале Даниэль остановился перед первой камерой и удерживал этот комок истерии, пока Жюстина подбирала ключ. Дальше зарешеченный тамбур, за ним еще дверь. Он швырнул Марианну в клетку.

Она с размаху грохнулась на пол, что прервало поток оскорблений; ей понадобилось несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Это место она знала назубок: смирительная камера. Вертухаи использовали ее, чтобы изолировать заключенных, бьющихся в нервном припадке. Маленькая темная каморка, почти пустая. Ни стола, ни тюфяка. Только отхожее место в виде дыры и кран с холодной водой.

И большое кольцо, вделанное в стену, к которому приковывали самых неукротимых.

— Жюстина, поднимись и займись новенькой, — приказал начальник.

Охранница заколебалась. Она не имела права оставлять его наедине с заключенной. Тем более что представляла себе, зачем нужен такой тет-а-тет.

— Нет, я останусь…

— Говорю тебе: поднимись.

— Что ты собираешься делать?

— Не спорь со мной, дьявол! Поднимайся! Немедленно!

Жюстина развернулась, закрыла за собой двери. Закрыла глаза на то, что может произойти. Предоставила Марианну ее судьбе.

Придя в кабинет, налила себе кофе. Она сама напросилась, в конце концов… Руки дрожали, кофе лился мимо чашки. Да, напросилась, что верно, то верно, и все же… Это не ее вина… Она не способна себя контролировать… Я не могу ему позволить. Нет, не могу…

Одни в камере, одни на этаже. Она одна в целом мире. Можно начинать поединок.

— Что, все еще болит? — с вызовом бросила Марианна.

Она улыбалась, но ненависть перекосила ее черты. Улыбалась, чтобы скрыть, как ей страшно. Она нарушила правила, перешла все границы. И ждала наказания.

Даниэль не станет писать рапорт, созывать Дисциплинарный совет: он их тех, кто предпочитает старые добрые методы. Око за око, зуб за зуб. С Марианной он мог себе это позволить. Уж она-то не слабая беззащитная женщина. Скорей разъяренная масса мышц, ведомая больным рассудком. Дикий зверь, которого следует укротить. И жгучая боль между ног взывала к отмщению.

— Как болит — сейчас сама узнаешь, — буркнул он, потрясая дубинкой.

— Брось это! И сними с меня наручники, если у тебя еще что-то осталось в штанах!

— О’кей! Но сначала надо уравнять шансы!

Разряд, направленный в низ живота, отбросил Марианну к стене, откуда она медленно сползла на пол.

— Теперь мы на равной ноге? Так, Марианна?

Действовать, пока к ней не вернулись все ее способности. Даниэль нагнулся, чтобы снять браслеты, потом поднял ее с пола, как соломенную куклу. Первый удар кулаком в живот согнул ее пополам. Второй, под ребра, заставил задохнуться. Оба удара неодолимо сильные. Все-таки Марианна ответила апперкотом в челюсть, который заставил начальника провальсировать до решетки. Но продолжить она не смогла, все еще не хватало дыхания. Даниэль вернулся на ринг. Новый тычок под ребра, мощный удар по спине. Методичная взбучка… Не бить по жизненно важным точкам, чтобы не отправить ее в больницу. Просто в нокаут.

Он остановился, когда Марианна уже не пыталась встать. Верный знак, что она капитулировала под лавиной ударов. Прислонившись к решетке, Даниэль пошевелил разбитой челюстью, потом закурил, глаз не спуская с узницы. Она не стонала: всегда стеснялась выказывать, что ей больно. Так или иначе, она не встанет, пока не подадут знак. Иначе незамедлительно воспоследует наказание.

Докурив, Даниэль схватил ее за свитер, поднял на ноги. Одной рукой надел на нее наручники, другой притиснул к стене. Схватил за горло. Марианна выдержала его взгляд.

— Ну как, унялась?

Он так сдавил ей гортань, что она не могла говорить. Безмолвно, одними губами произнесла: «иди ты на…» Снова удар правой по лицу, чуть не выворотивший шейные позвонки. Останется след. Но Марианна канючить не станет. Пусть себе бьет и бьет.

— Повторяю вопрос: ты унялась или я продолжу?

— Чтоб ты сдох! — просипела Марианна.

Жуткую боль причиняла необходимость унизиться перед ним, признать его победу. Куда более сильную, чем удары. Марианна стукнула его по ноге, увидела, как исказилось от боли его лицо, но он не ослабил хватку. И она получила новую порцию. Даниэль держал ее так крепко, что она даже не могла упасть.

— Сдаешься, Марианна?

— Прекрати! — пробормотала она.

Он еще сильней притиснул ее к стене. Довольный.

— Ты больше никогда не посмеешь меня ударить, грязная маленькая шлюха! — проорал он. — Поняла?

Марианна кивнула, опустив глаза. Все закончилось, он выпустил ее, позволил упасть. Потер ушибленную ногу, а Марианна съежилась на полу, стараясь расставить органы по местам. Даниэль вымыл под краном руки, красные от крови, затем, не жалея воды, ополоснул лицо; только прерывистое дыхание Марианны нарушало тишину в камере. Пару секунд он вглядывался в нее с беспокойством. Не слишком ли далеко я зашел? Но ведь она донельзя крепкая… Такое впечатление, что он колотил каменную стену. Надо просто дать ей немного времени.

Он подобрал наручники, дубинку и запер за собой дверь. В коридоре прислонился к стене, голова кружилась. Ему даже пришлось присесть. Закатав штанину, увидел шишку величиной с мяч для гольфа.

Прихрамывая, добрался до цивилизованных этажей. На верхней площадке лестницы его ждал Санчес.

— Поранился? — спросил директор.

— Да нет, это так, ничего…

— Зайди ко мне в кабинет. Надо поговорить.

Даниэль дотащился до ледника, устроился в кожаном кресле.

— Жюстина приходила ко мне, — начал Санчес.

Начальник вздохнул, массируя ногу. Эта фурия явно оставила трещину в берцовой кости.

— Она мне рассказала, что произошло с Гревиль. Хотела, чтобы я спустился в карцер. Я сказал, что полностью доверяю тебе. Что ты знаешь, что делаешь…Ты задал ей трепку?

— Да.

— В каком она состоянии?

— Я не убил ее, если ты это хочешь знать! Скорей у меня болят кулаки!

— Кажется, она врезала тебе ногой по…

— Проехали, — отрезал Даниэль.

— Ты отреагировал верно.

— Если не убрать новенькую из ее камеры, Марианна ее в порошок сотрет!

— Я на тебя рассчитываю, только ты можешь ее вразумить.

— Вразумить?! Попроси лучше вразумить целый приют для буйнопомешанных!

— Ознакомь ее с условиями договора, пусть принимает или пеняет на себя! Со всеми вытекающими последствиями!

— По моему мнению, такая угроза на нее не подействует. Вот подожди, пока она узнает, за что Оберже попала к нам! Та и трех часов не продержится!

— Думаю, это можно уладить…

— А я думаю — тебе плевать: пусть хоть поубивают друг дружку!

— Прекрати молоть чепуху! Не нужна мне новая волна, — прорычал Санчес. — Довольно того, что было…

Самоубийство, двое серьезно пострадавших при пожаре в мужском блоке месяц назад. Дурная слава заведения могла заморозить карьеру директора, помешать его продвижению по службе.

— Дай ей понять, что у нее нет выбора. Если понадобится… удвой дозу порошка.

— О’кей, попробую, — вздохнул Даниэль.

— Даю тебе карт-бланш, чтобы обуздать девчонку! И пойди переоденься, у тебя кровь на рукаве…

Выходя из кабинета, Жюстина нос к носу столкнулась с начальником. Она отступила.

— Ты куда? — спросил Даниэль.

— Скоро прогулка…

— Девки подождут, — отрезал он, закрывая дверь. — Нам есть о чем переговорить с глазу на глаз…

Он уселся и знаком велел надзирательнице устроиться напротив.

— Я был у Санчеса, — начал Даниэль.

Она не ответила, взгляд ее был прикован к пятнам крови на пуловере шефа. Крови Марианны.

— Что это тебе в голову взбрело пойти к директору, а?

— Что ты сделал с Марианной?

— Немного поучил ее хорошим манерам… Ты что-то имеешь против?

Она наконец посмотрела ему в глаза:

— Ты не имеешь права!

— А она? Она имеет право, чтобы снять стресс, швырять мне башмак в физиономию или бить по яйцам? Она имеет право измываться над бедной женщиной, которая едва стоит на ногах?.. Полагаешь, я должен был составить рапорт об инциденте и подать в судебную коллегию?

— Именно так!

— Хорошо, пойди спроси у нее, предпочла бы она заработать сорок пять дней карцера? Уверен, она ответит «нет»…

— Никто не собирается ее спрашивать! — вскричала охранница. — Есть процедура! Мы здесь не для того, чтобы избивать заключенных!

— При чем тут заключенные? Марианна не такая, как все, если ты еще этого не заметила! С ней процедура не проходит и никогда не пройдет… Как будто у меня в обычае избивать заключенных!

— Знаю, с ней трудно справиться, но до последнего времени ее удавалось держать под контролем…

— Ах, в самом деле? И как, по-твоему, нам это удавалось?

Жюстина недоуменно воззрилась на него.

— Что, по-твоему, творила бы Марианна, если бы не получила одну-другую взбучку с тех пор, как ее к нам перевели? Что творила бы она, если бы у нее не было сигарет, чтобы успокоить нервы?

Жюстина опустила взгляд. Она давно это подозревала.

— Это ты снабжаешь ее, верно?

— Да, я, — выпалил он без страха. — И чтобы ты не предпринимала бесполезных шагов, знай: директор в курсе…

Глаза охранницы расширились от изумления.

— Да, да! Жаль разбивать твою светлую мечту о правосудии! Но дело обстоит так, и ничего не изменится…

Жюстина хотела выйти из кабинета, но Даниэль схватил ее за руку:

— Погоди, я не закончил… Жюстина, ты хороший надзиратель, лучший из всех, в этом нет сомнений… Моника слишком ограниченна, а Соланж — садистка! Я думал, что ты достаточно умна, чтобы понять… И достаточно человечна…

— Чего ты требуешь в обмен на подарки, а?

— Чего я требую?.. Ничего! Неужели ты намекаешь…

Даниэль состроил оскорбленную мину, достойную студии актерского мастерства.

— За кого ты меня принимаешь, в конце концов? Я требую, чтобы она вела себя как подобает, только и всего!

Жюстина пожалела, что зашла так далеко. Даниэль надавил еще сильнее:

— У Марианны нет ни гроша. Ни разу ни единой передачи. Как же ей покупать сигареты, в которых она так нуждается, чтобы выживать? Иногда я приношу ей еду, потому что она подыхает с голоду. Ты знаешь не хуже меня, что рацион скудный и те, у кого нет денег, не едят досыта. Иногда я ей доставляю гостинцы, которые помогают скрашивать пребывание в этом аду…

Жюстине хотелось плакать.

— Я предоставляю ей мужскую поддержку. Это тоже важно. Она молода, полна жизни и… лишена всего. Ей нужно, чтобы рядом был мужчина, кто-то вроде отца.

Отца — нет, он для этого недостаточно стар. Даниэль быстро поправился:

— Или, скорее, старшего брата… Не я придумал эту систему. Я работаю здесь девятнадцать лет и знаю, о чем говорю, поверь. Не будь меня, вы бы сами все это расхлебывали.

Жюстина помотала головой, не желая признавать очевидное.

— Ты можешь возражать, это ничего не изменит! Такая девушка, как Марианна, — бомба замедленного действия. Ей двадцать лет, и она знает, что всю жизнь проведет здесь! Никакой надежды, никакого будущего. Ни посещений, ни писем. У нее нет ничего. Отчаявшийся заключенный — оружие, заряженное и всегда нацеленное на нас. А она — оружие боевое! Ее сбыли сюда, к нам, потому что не знали, что с ней делать! Она уже напала на двух охранниц, нужно было найти способ держать ее в руках. Она сама подошла ко мне и спросила, не могу ли я помочь, представь себе! Даже предложила… заплатить натурой. Я отказался, конечно… Но пожалел ее…

— Ее вынудили… пасть так низко! — отозвалась надзирательница.

— Да, возможно. Но не я ее вынуждал! Это система.

— А наркотик? Я все знаю об абстинентном синдроме… Это тоже ты?

Даниэль слегка побледнел.

— Да, — признался он. — Это единственный способ держать ее…

— Это действительно мерзко! — вскричала Жюстина. — Ты хочешь прикончить ее, да?

— Я ей не даю убойных доз, если тебя это утешит… Просто чтобы продержаться… Она меня умоляла об этом. Если бы я отказал, она давно уже покончила бы с собой или того хуже: угробила бы надзирательницу. Тебя, например…

— Нет! Я тебе доверяла… У меня были сомнения насчет сигарет и наркотиков, но…

— Ведь ты сама знаешь, что я прав! Послушай… Марианна сказала мне, что без дури просто помешается. Подохнет… Как, по-твоему, я должен был поступить?

— Доктор должен был назначить ей лечение, основанное на замещении! Как всем прочим!

— Марианна — не все прочие! И потом… Она просит всего лишь одну дозу время от времени, чтобы успокоиться, она не подсела по-настоящему. Это был единственный способ ее контролировать… Ты ведешь себя смирно, а я тебе приношу то, чего ты требуешь… Я ничего другого не смог придумать! Если бы я так не поступил, она бы вела себя, как в централе. Убила бы кого-нибудь, и ее отправили бы в психушку…

Жюстина колебалась: осуждать его или благодарить за то, что он рисковал ради Марианны.

— Никто другой не в курсе, разумеется. Ты можешь меня выдать, это твое право. Но ты должна все спокойно обдумать, прежде чем сделать шаг, о котором будешь жалеть всю жизнь…

— Ты мне угрожаешь?

— Вовсе нет. Так или иначе, если ты на меня настучишь, меня переведут в другое место… Я пострадаю, пострадает моя семья. Но и ты тоже. Все охранники ополчатся на тебя… Что до Марианны, то… Пойди сама у нее спроси! Она тебе скажет, что об этом думает! Можешь быть свободна, девушки начинают волноваться…

Из камер в коридор доносились яростные крики, заключенные барабанили в двери.

— Я спущусь и навещу Марианну! — заявила Жюстина.

— Нет. Она еще слишком опасна. Я сам спущусь. Не хочу, чтобы она тебя пришибла. И потом, я должен с ней поговорить… Вразумить ее насчет новенькой. Ты сможешь навестить ее вечером, когда я ее приведу в камеру.

Он открыл дверь, и Жюстина пошла по коридору.

— Кстати, нужно отвести Оберже в санчасть… Марианна могла вывихнуть ей лодыжку.

— Хорошо…

— Спасибо, Жюстина.

Охранница ускорила шаг: еще не хватало, чтобы заключенные взбунтовались. Еще не хватало пустить слезу перед Даниэлем. Но с чего бы ей плакать, если разобраться? Из жалости к Марианне, которой задали взбучку? Или оттого, что доводы, так упорно отстаиваемые Даниэлем, что-то сломали в ней?

Из-за дверей доносились неистовые крики: ПРОГУЛКА! Жюстина себя почувствовала одинокой и расстроенной. Плакать из-за того, что эта работа ей стала в тягость? На самом деле, чтобы плакать, у нее есть много причин. Но совсем нет на это времени.

Уединившись у себя в кабинете, Даниэль обдумывал стратегию дальнейшего укрощения Марианны. Но мысли о Жюстине ему не давали покоя. Что, если она донесет? Он этого немного боялся, это выбивало его из колеи. Даниэль зашел в раздевалку переодеться, стал разглядывать себя в зеркале. Удар в челюсть оставил след. Завтра он не будет бриться, чтобы скрыть уже наливающийся синяк.

Вынув из ящика несколько зерновых батончиков, Даниэль спустился во двор. Он любил наблюдать за тем, как заключенные, собравшись все вместе, пользуются полусвободой. Во время прогулки он выявлял напряженные отношения, наличие кланов, видел, кто страдает, а кто лучше переносит невзгоды заточения, выковав себе для сопротивления кольчугу. Достаточно было понаблюдать. Это и делала сейчас Жюстина, стоя на верху лестницы. Она прекрасная надзирательница. Она в конце концов поймет…

Когда Даниэль подошел, она отвернулась, как обиженная девочка.

— Хочешь передохнуть? Я могу здесь побыть немного…

— Нет, спасибо. Обойдусь.

— Ладно… Ты на меня рассердилась?

— Сама не знаю, — призналась та, потупив взгляд. — Просто не знаю… Не знаю, и все.

— Если хочешь, мы еще вернемся к этому разговору…

— Да. Разумеется…

Он направился к камере 119. Эмманюэль, которая сидела на своей койке, устремив взгляд в пустоту, вздрогнула, когда начальник вошел. Еще не привыкла, что входят без стука.

— Как вы? Вас отведут к врачу, чуть позже…

— Да, спасибо, месье.

Прежде чем оставить Эмманюэль в ее полном отчаяния созерцании, он забрал пачку «кэмел». Еще раз зашел в комнату надзирателей, приготовил там чашку кофе и наконец спустился в подвал. Открыл дверь, помедлил перед решеткой. В полутьме разглядел Марианну, все еще лежащую на полу. Она ни на сантиметр не сдвинулась, так и лежала на боку, в позе зародыша. Он вдруг ужасно перепугался. Поставил чашку на пол, встал перед ней на колени.

— Марианна? Слышишь меня?

— Отвали…

Вздох облегчения. На какой-то миг он подумал…

— Давай вставай! Нам нужно поговорить!

Девушка отказывалась повиноваться, и тогда он силой развернул ее к себе. Ожидал увидеть лицо, залитое слезами раскаяния, смешанными с кровью, но глаза ее были сухи. Даниэль дал ей пачку бумажных платков и отошел в сторону.

Марианна протерла лицо и шею, потом присела у стены, невольно застонав от боли. Тогда она и заметила чашку кофе.

— Это тебе. С тремя кусками сахара.

Главное, не благодарить, не показывать, насколько это тебя зацепило.

— Не хочешь? — изумился офицер.

— Чтобы доставить тебе удовольствие, — процедила она сквозь зубы, поднося чашку к губам.

— Я не в восторге от того, что произошло утром…

Кофе был великолепен. Но никакого меда не хватило бы, чтобы усластить реакцию Марианны.

— Перестань! Ты обожаешь меня дрючить! — проговорила она все еще слабым голосом.

— Вовсе нет, и ты это прекрасно знаешь. Так что даже не начинай! Расставим все по полочкам, раз и навсегда: я не хочу, чтобы ты поднимала руку на меня и на любую из надзирательниц. Ты поняла, Марианна?

Она не желала давать никаких обещаний.

— Не ты здесь командуешь. Начальник — я, и никто другой.

Лицо по-прежнему бесстрастно. Что творится у нее в голове?

— Ты что, язык проглотила? Можешь, по крайней мере, смотреть на меня, когда я говорю с тобой!

Она подняла глаза, сверкнувшие в полумраке, как два солнечных затмения. Даниэль внезапно ощутил какое-то странное жжение внизу живота. Вовсе не от коварного пинка. Что-то другое. Такое всегда случалось с ним, когда Марианна пронизывала его взглядом. Но сейчас нельзя было терять голову.

— Если ты ждешь извинений, то можешь состариться здесь! — надменно проговорила она.

Даниэль вынул из кармана пачку «кэмел» и бросил ей. Этот новый знак внимания удивил Марианну.

— Думал, тебе это доставит удовольствие…

— Два часа назад ты меня лупил почем зря, а теперь хочешь доставить мне удовольствие? — бросила она с презрительной улыбкой. — Ты, вообще, нормальный?

— Гнев поутих, — признался он.

— Ты меня удивляешь! Если учесть, как ты меня отделал!

— Ты сама напросилась и получила по заслугам. Пора бы уже усвоить…

Марианна вынула сигарету, поднесла ко рту. Опухшая, разбитая губа непроизвольно скривилась.

— У меня зажигалки нет…

Даниэль дал ей прикурить, и она наконец вновь насладилась вкусом табака. После кофе — божественное ощущение.

— Есть хочешь? Ты ведь так и не позавтракала утром…

Марианна задрала свитер, показала гематомы на животе. Даниэль огорчился, но не подал виду. Она прошла к крану, смочила водой лоб и щеки. Нагнувшись над дырой сортира, ощупала лицо вслепую, кончиками пальцев.

— Черт, — пробормотала она. — Ты меня совсем изуродовал!

— Да нет! Ты по-прежнему очень красивая, поверь!

Этот разговор уже граничил с абсурдом. К чему вообще говорить с типом, который так зверски ее избил? Но так ли уж сильно она пострадала? Несколько кровоподтеков, физическая боль поверхностная. Нет сравнения с теми ранами, какие нанесла Жюстина. Они гораздо глубже… Их взгляды на мгновение встретились. Нет, Марианна не затаила на него злобу. Она и в самом деле сама напросилась и заслужила урок. В тюрьме она усвоила другой образ мыслей, другое отношение к происходящему. Если взглянуть извне, это избиение показалось бы чудовищным. Но тут, в глубинах ада, эпизод не имел значения. Марианна снова села. Все-таки было трудно стоять.

— Я бы могла тебя убить, — прошептала она. — Не хотела, но могла бы…

— Знаю, — улыбнулся он. — В любом случае ты могла бы защищаться лучше. Но ты приняла наказание.

Марианна не стала с этим соглашаться и закурила новую сигарету.

— Ты бы предпочла сорок дней в карцере?

— Плевать на твой карцер! Так или иначе, что там, что в другом месте… Везде сплошной кошмар.

Она отвернулась, удерживая слезы, готовые вот-вот прорвать оборону.

— Да, везде кошмар. Но ты ведь здесь не случайно… Ты убийца, Марианна. Не забывай об этом.

— Как, по-твоему, я об этом забуду! — вскричала она. — Ты что себе вообразил? Что мне наплевать?

— Ты сожалеешь?

— Что это меняет, скажи?

— Все. Это меняет все. Если ты сожалеешь, значит не так безнадежна, как о тебе говорят.

Ее глаза наполнились пронзительной грустью. Сверхчеловеческое усилие, чтобы не пустить слезу. Ведь она никогда не плачет перед другими.

— Ты не злая, просто не умеешь совладать с яростью, которая клокочет у тебя внутри. Я был бы рад, если бы тебе это удалось. Ты можешь. Я уверен в этом.

— Это слишком трудно… — произнесла она, помотав головой.

— Зачем ты мучила ту бедняжку?

Лицо Марианны исказилось. Ненависть захлестнула ее.

— Я не вынесу… Ты не знаешь, что это такое… когда кто-то все время рядом…

— Но ты жила так в начале своего заключения… И привыкнешь снова.

Она опять помотала головой.

— И все-таки придется.

— Почему вы так хотите, чтобы она осталась со мной?

— Кажется, мы заключили сделку… Ты должна была это принять в обмен на некоторые послабления. И не выполнила условия.

— Я ничего не обещала!

— Ты промолчала в знак согласия, милая моя!

— Стало быть, я предпочитаю наручники и все остальное.

— Слишком поздно. Обратной дороги нет.

— Почему бы вам не засунуть ее в другое место?

— Ее нельзя поместить абы с кем, а одиночных камер у нас больше нет. К тому же рискованно оставлять ее одну…

— Еще того хлеще! Самоубийца! — взвилась Марианна. — И вы никого другого не нашли, кроме меня? Я ей не нянька!

— Ты кое-что получила взамен, так что дело не в этом.

— Ничего не понимаю! Что в ней особенного, в этой кукле? Разве что у нее такой вид, будто она восстала из гроба и хочет поскорей туда вернуться!

Даниэль смутился. Марианну вдруг осенило:

— Черт! Только не говори, что… Не говори, что она педофилка! Если ее нужно изолировать, значит она…

— Детоубийца, — закончил он.

Марианна подскочила, будто ужаленная осой:

— Вы подсунули мне в камеру тетку, убивающую детей?! Поверить не могу!

— Если ее поместить в камеру на троих, она не продержится и недели…

— Со мной она и трех часов не продержится! — заявила Марианна голосом, охрипшим от ярости.

— Подумай хорошенько… Тебе это выгодно. Ты ее не трогаешь, никто не трогает тебя…

— Что именно она сделала?

Даниэль стащил у нее сигарету. Нелегко было произнести это вслух, представить воочию такой абсолютный ужас.

— Детоубийство, как я сказал… Она убила своих детей, двоих.

— Убила собственных малышей? И ты хочешь, чтобы я оставила в живых такое чудовище?

— А ты сама? Разве ты не убила беззащитного старика?

— Это вышло случайно!

— Ага… Ты не задавила его на пешеходном переходе! Ты избивала его, чтобы выманить деньги! Думаешь, ты лучше, чем она? Тебе ли судить других?

Марианна, уязвленная до глубины души, уничтожала его взглядом:

— Все-таки лучше старик, чем ребенок!

— Это как посмотреть! Ты должна сделать усилие, Марианна.

— Усилие? Мне и без того хотелось ее по стенке размазать! А теперь… Убить собственных детишек! Так или иначе, если не я, так другие ее прикончат.

— Мы усилим охрану… Если понадобится, будем ее одну выводить на прогулки. И ведь она не продала своих малышей в порностудию. С тем, что она сделала, можно как-то примириться…

— Ты бредишь! Я, во всяком случае, с ней мириться не собираюсь! — упорствовала Марианна.

— С тобой заключили договор, милая. Подумай об этом. Вечером я зайду за тобой.

— Вечером? Но у меня свидание в два часа дня! — вскричала она.

— Неужели? Опять свидание? С кем?

— Не твоя печаль!

— Ну что ж, твой таинственный посетитель придет в другой раз, вот и все. Ты до вечера в изоляторе.

— Сволочь! Отведи меня наверх!

— Только не начинай, иначе…

— Отведи меня в камеру! — попросила она другим, более мягким тоном.

— Это не обсуждается. Здесь тебе не Средиземноморский клуб! Не ты планируешь свой досуг.

Он положил на пол рядом с ней зерновые батончики.

— Не нужна мне твоя жрачка!

— Не хочешь — не надо. Угощу кого-нибудь еще.

Даниэль отошел. Марианна заметила, что он хромает. Но вообще пострадал меньше, чем она, и эта мысль вдруг сделалась нестерпимой. Она подобрала пустую чашку, подняла руку, как для броска в баскетболе. Целить в затылок, проломить череп. Но Даниэль резко обернулся в самый момент броска, как будто почуял опасность. Марианна заколебалась, опустила руку. Слишком поздно. Взгляд начальника изменился. Пропитанный пылью луч, пробивавшийся сквозь подвальное окошко, осветил его, будто специально, чтобы в нужный момент подчеркнуть неожиданно жесткое выражение глаз. Настолько голубых, насколько они у Марианны черные. День и ночь. Она бросила чашку, медленно отступила.

— Ты теперь нападаешь сзади, исподтишка? Не похоже на тебя, Марианна. А я еще кофе тебе принес! Вот дурак…

Во взгляде его читалось разочарование. Ощущение провала. Он медленно приближался, она прижалась спиной к стене. Начиналось новое противостояние.

— Зачем ты это сделала?

Что тут скажешь? Простой рефлекс. Действие, которым управляет мозг. Он мне велит наносить раны. Причинять боль, чтобы облегчить собственное страдание. Исторгнуть избыток насилия, которое подтачивает ее изнутри. Как ему объяснить? Он уже совсем близко. Она в пределах досягаемости для его кулаков.

— Сама не знаю зачем, — попыталась она. — Мне с этим не справиться, это выходит само собой…

— Ах, так? Я тебе не боксерская груша, Марианна.

Она закрыла глаза, готовая снова терпеть удары. И отвечать на них.

— Ты видишь, я тоже вне себя, — прошептал он. — И все-таки владею собой…

Он оперся одной рукой о стену, совсем близко от ее лица, а другой стер с ее щек последние следы засохшей крови.

— Я вернусь вечером; надеюсь, ты подумаешь хорошенько и возьмешься за ум. В противном случае твоя жизнь превратится в ад.

— Я и так живу в аду…

— Обещаю тебе, все будет гораздо хуже. Ты потеряешь все, Марианна. Мои маленькие подарки я приберегу для другой заключенной. Более понятливой, чем ты.

— Ты не сможешь без меня обойтись!

Он отстранился, язвительно усмехаясь:

— Кем ты себя возомнила? Ничего себе вдруг замашки! Тут много девушек куда лучше тебя!

Марианна топнула ногой.

— Я могу испортить тебе жизнь, Марианна. Пока ты не сдохнешь. Никто даже не заметит этого. Никто меня в этом не упрекнет. Весь мир вздохнет с облегчением, избавившись наконец от тебя. Не забывай об этом. Никто не станет по тебе скучать.

Он повернулся к ней спиной, будто показывая, что не боится.

— Ты разбила чашку Жюстины. Она будет недовольна…

Наконец он ушел. Остановился в коридоре, чтобы унять сердцебиение. Адреналин повышается, стоит приблизиться к ней. Но перед злой собакой нельзя показывать страх. Иначе нападет.

Оставленная в карцере, Марианна какое-то время стояла, распластавшись по стене. Потом ноги у нее подкосились, и она упала на колени.

Какая же я? Наверное, в самом деле ужасная, раз заслужила все это. Даже не человек. Животное, вещь.

Исхудавшее лицо Эмманюэль явилось перед глазами. Чтобы напомнить Марианне, на какие зверства она способна. Потом настал черед папашки, уж тот не пропустил свидания.

Они ничего мне не сделали. Так как же я могла?

Марианна оперлась руками о пол, омерзительно грязный. Надо было сказать «да» тем копам. Не важно, что они приведут меня на бойню. Уж лучше умереть, чем валяться на полу, носом в этих адских нечистотах. Теперь слишком поздно. Они больше не придут. И Даниэль больше не принесет дури.

Ломка, всегда дремавшая где-то в глубинах мозга, потихоньку зашевелилась. Потянулась, зевнула и разорвала свой гнусный кокон.

Желудок возмутился. Неистовый спазм заставил извергнуть кофе, буквально вывернул наизнанку. Кажется, она достигла дна. Ниже упасть уже невозможно. Марианна встала, у крана прополоскала рот. Жадными глотками стала пить холодную воду с привкусом хлорки. Потом набрала туалетной бумаги и протерла пол. И без того здесь достаточно грязно. Все эти действия она выполняла как робот. Медленно, автоматически. В ней вызревало что-то скверное, мучительное. Огромное. Какой-то ком вроде чудовищного нарыва. Там, прямо под легкими.

Она съежилась у самого входа, под металлической решеткой. Пустые глаза, источенные тьмой. Это причиняло все больше и больше боли. Это сдвигало органы с места, толкало их, сплющивало. Это уже почти не давало дышать.

Уже опускалась ночь, когда в коридоре послышались шаги. Марианна не пошевелилась, так и сидела, прижавшись к решетке. Окоченевшая, прижав колени к груди. Босыми ногами в грязный пол. Она чувствовала, как проходят часы, видела, что умирает. Ком вырос, заполнил почти все тело. Скрипнула дверь, свет ослепил ее. Это Даниэль, он ее спасет. Он открыл решетку, встал перед ней. Он ей показался еще выше, чем обычно.

— Сейчас отведу тебя наверх, в камеру, там ты сможешь поесть.

Она не пошевелилась, Даниэль вздохнул. Лучше проявить осторожность. Вдруг это хитрость? Дождется, пока он склонится, и схватит за горло. Применит один из смертельных захватов, секрет которых известен ей.

— Марианна! Вставай!

Она снова стиснула руками живот. Ком вот-вот лопнет, кишки разлетятся по стенам. Даниэль слегка пнул ее по ноге, посмотреть на реакцию. Разбудить. Ближе подойти не решался. Марианна подняла на него взгляд, который приковал его к месту. Как будто перед ней возникло видение Страшного суда. Потом она вся задрожала, с ног до головы. Не притворялась. Даниэль согнулся над ней:

— Марианна? Что с тобой?

— Не знаю…

Струйка крови вытекла изо рта, как только она заговорила. Он подумал о внутреннем кровотечении. Но сохранял спокойствие. На миг представил ее мертвой. Это даже принесло какое-то облегчение.

— Попытайся встать, — сказал он, беря ее за руки.

Такое впечатление, будто он схватился за две ледышки. Осторожно потянул, поднял ее с пола.

— Как ты себя чувствуешь?

— Больно вот здесь, — сказала она, прижимая руки к животу. — Кажется, я умираю… Будто вся распухаю изнутри.

— Пойдем в соседнюю камеру, там можно прилечь.

Он провел ее в соседний карцер, осторожно уложил на тюфяк. Задрал свитер: синяки повсюду, кроме того места, где, по ее словам, болело больше всего; это его немного успокоило. Он положил туда ладонь, Марианна дернулась. Она часто дышала, будто только что пробежала марафон.

Ее помертвевшие губы дрожали.

— Замерзла? Я принес тебе другой свитер, можешь переодеться.

— Мой совсем пропал! Весь в крови! Уже не отстирать… У меня больше нет шмоток… У меня ничего нет…

— Ты из-за этого переживаешь? — удивился он. — Я найду тебе другой свитер, такого же цвета…

— Ты врешь! Ты говоришь это, чтобы я поднялась в камеру!

— Разве я когда-нибудь врал тебе, Марианна? Достану я другой свитер. Нужно время, чтобы найти такой же, только и всего.

— У меня уже нет времени…

Она умолкла, судорожно вздохнула. Ее глаза, широко открытые, были устремлены в пустоту.

— У тебя ломка, да?

— Не думаю… Кажется, меня вот-вот разорвет… Не могу дышать… Не хочу подниматься наверх! Хочу остаться здесь!

Даниэль вдруг успокоился. Ведь хватает же у нее сил упрямиться. Губы она себе искусала, отсюда и кровь. Никакое не внутреннее кровотечение. Скорей колоссальный приступ тоски. Значит, нужно ее сломать. Вывести из себя, ему не привыкать к этому.

— Все, хватит спорить! Переодевайся и пошли наверх! Там Жюстина уже заждалась тебя!

Марианна задрожала еще пуще. Даниэль насильно усадил ее, она вскрикнула.

— Хватит хныкать!

— Оставь меня в покое! Я хочу умереть здесь!

— Умереть? Увы, не сегодня вечером. Сначала Жюстина хочет с тобой поговорить. Она так разозлилась, слов нет!

Даниэль швырнул ей свитер в лицо, она приняла это как пощечину.

— Ну что? Подходит? — заорал начальник.

Марианна запуталась в рукавах.

— Ты что, уже и одеться сама не можешь?!

Она взглянула на него растерянно, он ответил насмешливой улыбкой. Грубо сорвал ее с койки, потащил к выходу. Она вцепилась в решетку.

— Не хочу туда идти!

Даниэль схватил ее за руку, но она держалась крепко.

— Хватит меня доставать! Будто мне делать больше нечего! Шевели ногами, маленькая грязная зэчка!

Марианна, не отрывая рук от решетки, зарыдала в голос и соскользнула на пол. От этих конвульсивных рыданий все тело ее сотрясалось, будто под ударами тока.

Даниэль закрыл решетку, присел рядом. Он никогда еще не видел ее в таком состоянии. Внутреннее кровотечение, почти что так: истечение слез, криков, страдания, слишком долго сдерживаемого. И все-таки последним усилием она пыталась обуздать прилив, воздвигнуть плотину перед потоком. Даниэль привлек ее к себе: такое впечатление, будто в его объятиях стальная пластина.

— Дай себе волю, — прошептал он. — Пускай все выльется…

Марианна положила голову ему на грудь, туда, где начинается шея, руки закинула ему на плечи. И ее наконец прорвало. Настоящий потоп слез… Пусть его пуловер промокнет, это ничего. Зато расплавится сталь. Даниэль провел рукой по ее непокорным волосам. Даже поцеловал в лоб. Так он утешал свою дочь. Вот только Марианна не была ему дочерью. Пробуждала в нем совсем другие чувства. Немного опасные. Но эти движения, эти ласки, казалось, умиротворяли ее, и он повторял их. Снова и снова.

— Так лучше? — спросил он.

Марианна немного отстранилась. Ровно настолько, чтобы открыть глаза.

— Ты не мог бы погасить свет? — попросила дрожащим голосом.

Он прошел к выключателю, потом вернулся. Прикурил сигарету, дал ей. Искусственный свет проникал в окошко, ни единый звук не нарушал спокойствия. Даниэль и сам закурил. Свитер весь промок. Бывают же такие дни. Один свитер в крови Марианны, другой в ее слезах. Он протянул руку, дотронулся до ее волос, погладил по щеке. Марианна перехватила его руку, стиснула ее, развернулась к нему лицом. Он угадывал в полутьме ее глаза, в которых сверкали тысячи огней. Слезы еще текли. Затяжной дождь. Марианна докурила сигарету, бросила окурок в унитаз. Прямо в кольцо. Она никогда не промахивается.

— Ну что, пошли? — произнес Даниэль. — Пора подниматься…

Ее ладонь, вложенная в его руку, сжалась от страха. Она еще не была готова.

— Я… Я хотела бы остаться здесь… Отдай мою камеру той, другой…

Даниэль улыбнулся. Кто бы поверил, что однажды услышит от нее такое…

— Ты вернешься в сто девятнадцатую…

— Я причиню ей зло! — всхлипнула Марианна. — Причиню ей зло! Я только это и умею делать! Я злая, насквозь испорченная!

Он уже не улыбался, растроганный до глубины души. Марианна снова расплакалась, растаяла, приникла к нему. Даниэль искал нужные слова, долго не находил их.

— Вот видишь, ты молчишь! — прошептала она между двумя рыданиями. — Знаешь, что я права… Надо это прекратить! Надо прикончить меня. Как бешеную собаку! Тебе всего лишь надо меня убить! Скажешь, что я угрожала тебе! Что на тебя напала!

— Хватит молоть чепуху! — резко оборвал он.

Тяжело было это слышать, даже ему — а он видел и слышал вещи куда похуже.

Она цеплялась за Даниэля, буквально растекалась по его телу. Никогда еще она так не чувствовала его близость. Давно так не чувствовала чью-либо близость.

— Я не должен был так избивать тебя утром, — произнес он, будто говорил сам с собой.

— Ты должен был бить сильнее… Тогда бы все уже кончилось.

Он попытался понять ее боль. Разделить ее. Давно ему не доводилось так страдать.

— Нельзя терять надежду, Марианна… Знаю, тюрьма — жестокая вещь, но все же…

— Ты ничего не понял… Это саму себя я больше не могу терпеть… Видеть, что я натворила, кем стала… Каждую ночь я снова и снова убиваю тех людей… А они возвращаются, все время. Даже когда я сплю…

Все еще тяжелей, чем он думал. Но прежде всего следует подумать о себе. Не дать затащить себя в пропасть. Даниэль хотел отстраниться, Марианна в отчаянии уцепилась за него. Он стиснул зубы. Сам виноват. Преступил пределы, которые нельзя преступать. Совершил ошибки, которых совершать нельзя. Как теперь ее оттолкнуть? Дать захлебнуться? Хватит ли у него жестокости бросить ее на произвол судьбы? Может быть, препоручить ее Жюстине?

— Марианна, мы сейчас поднимемся… Если захочешь, можешь поговорить с Жюстиной…

— Нет! Она ненавидит меня!

— Что ты, ничего подобного! Я тебе соврал! Просто хотел, чтобы ты выплакалась! Какое там «ненавидит»! Она даже ходила к директору, жаловалась, что я тебя избил!

Марианна вглядывалась в него с безмерной тоской:

— Ты теперь меня бросишь?

Он выдавил из себя улыбку:

— Что ты! Я не такой подлец!

— Не хочу, чтобы ты меня бросал…

У нее было ощущение, будто ее затягивает трясина, будто перед ней чаша, в которой не иссякает питье. Почему ей так хочется остаться рядом с ним? С ним, кого она так часто ненавидела, столько раз презирала… На кого злилась из глубины своей камеры столько долгих ночей. Кто так сильно избил ее не далее как утром!

— Очень мило с твоей стороны, — проговорил он, стараясь скрыть неловкость. — Успокойся, я никуда не денусь… А теперь нужно идти. Тебе оставили горячий ужин…

— Я не голодна.

— Ты за весь день не проглотила ни крошки. Тебе необходимо поесть…

Он уже и не знал, чем еще выманить ее отсюда. Можно было, конечно, действовать силой. Ведь он так часто с ней эту силу применял. Но в этот вечер к ремеслу вертухая не лежала душа. Будто эти свои замашки он оставил в гардеробной, вместе с мундиром. Скобки, которые следовало как можно скорее закрыть. Вот только Марианна все еще прижималась к нему. Ее лицо совсем близко. И он не хотел, чтобы это кончалось. Ее глаза, такие красивые, все еще под пеленою слез, струящихся по щекам так тихо, медленно… Без остановки…

— Больно? — спросила она, погладив его подбородок.

Да, вообще-то, уже становилось больно. Настолько он ее хотел. Настолько терял над собой контроль.

— Еще чего! Думаешь, ты способна сделать мне больно своими кулачишками?

Может быть, обидев ее, он своего добьется. Вскочит в последний вагон! Надо же, запутался в собственных сетях! Сказать, что ли, что его ждет жена? Чувствуя себя последней сволочью, он грубо оттолкнул Марианну.

Встал, глубоко вздохнул. Не проходило. Закручивалось в нем какой-то адской спиралью. Марианна по-прежнему не сводила с него влажных глаз обиженной девочки.

— Пошли! — заорал он.

— Не надо кричать! — взмолилась Марианна.

Ей вдруг стало так холодно. Она опять задрожала, поджала ноги под себя. Нет сил встречаться с кем-то еще. Особенно с Жюстиной или с мадам Фантом. Она решила остаться на ночь здесь. Здесь и умереть. Достаточно уговорить Даниэля. Почему он так резко вскочил? Рядом с ним было так хорошо. Она хотя бы согрелась. Даниэль глядел на нее так странно. Потом начал ходить кругами по камере, в которую сам себя запер. Пока снова не остановился и не вгляделся в нее еще раз с тем же непонятным выражением. Может, я чем-то рассердила его? Не важно. Если он не захочет мне помочь, я найду другой способ. Брошусь с лестницы, с самого верха.

Он все ходил и ходил по камере, она искала решение. Самое радикальное. Произносила, дрожа и стуча зубами от холода, какие-то невнятные фразы.

— Что ты там бормочешь? — спросил Даниэль жестким тоном.

— Я брошусь с лестницы, — повторила она более внятно. — Двух пролетов хватит, не правда ли? Это, должно быть, ужасная смерть, но что поделаешь…

В ее голосе было что-то пугающее. Некое спокойствие, решимость, которую ничто не в силах поколебать. Даниэль подумал было отвести ее в санчасть, пусть накачают успокоительными. Почему он не в состоянии принять правильное решение? Ведь он хорошо знает свою работу! Но что-то сковывало ум. Нужно сначала побороть себя. Свои собственные инстинкты.

— Я замерзла… Почему ты не сядешь рядом? Это моя последняя ночь, не хочу помереть от холода…

Даниэль подхватил ее под мышки и поднял с пола. Она даже не пыталась сопротивляться, слишком изумленная таким грубым рывком. Стукнулась затылком о металл, боль пронизала все тело, до самых пят.

— Прекрати немедленно! — Даниэль был вне себя. — Ты достала меня, Марианна! Понимаешь?.. Я сыт по горло твоим бредом! И сейчас же перестань плакать!

Даниэль отпустил ее, и она медленно опустилась обратно на пол. Просунула сквозь решетку пальцы.

— Почему ты так злишься?

Да, почему? Это свидание наедине становилось для него невыносимым. Он умирал от желания заключить ее в объятия, эта борьба с собой была сущей мукой. Уж лучше снова подраться с ней, чем уступить чему-то такому, что его пугало.

— Ты осточертела мне! Я тебе не друг, мне не платят за то, чтобы ты мне изливала душу! Я пришел только затем, чтобы проводить тебя наверх, в камеру! И мы давно уже должны быть там!

Обиженная. Отвергнутая. Кто бы сомневался, что он быстро покажет свое истинное лицо! Разочарует ее в очередной раз. Они все здесь не для того, чтобы ей помочь. Только для того, чтобы держать в заточении.

Глухое бешенство овладело ею. Показались слезы, еще более горькие.

— Ты сволочь!

— Только сейчас дошло? — отозвался Даниэль с жестокой улыбкой. — Я пользуюсь тобой почти год, а ты только нынче уразумела?!

Она схватилась за прутья решетки. Вот бы вырвать один, вонзить ему в сердце. Только у него нет сердца.

— У тебя с головой не в порядке! — добавил он. — Что ты себе вообразила, а? Что я сочувствую твоей горькой участи?

Она сейчас набросится, он был в этом уверен и был готов. Он ее укротит, наденет наручники и наконец-то избавится от нее, заперев в ее собственной камере. Выполнит свою работу. Все, что угодно, только не выдать своих истинных чувств.

Но Марианна всего лишь расплакалась снова, уставившись на свои босые закоченевшие ноги. Она тоже ожидала, что Даниэль ударит ее. Она всегда ожидала худшего. Она здесь ради расплаты. И этому нет конца.

Перед лицом этих новых слез Даниэль почувствовал, как тает его последнее сопротивление, разрушается крайняя линия обороны. Он перепрыгнул через барьер, он уже по ту сторону. Опасную, неправильную. Когда он обхватил ее лицо руками, Марианна стала вырываться:

— Не трогай меня! Ты ничего не принес, так и не трогай…

Вот в чем дело! Он вдруг успокоился, потому что между ног засвербело. И подумал, что она снова пойдет навстречу его желаниям. Мужики все одинаковые! Только об этом и думают, ни о чем другом! Уж я-то должна была знать!

Даниэль не понимал. Почему ей больше не хотелось согреться, не хотелось ничего другого, кроме их обычного низменного обмена. Значит, два тела могут встретиться без того, чтобы хоть в какой-то момент души нашли друг друга…

Она вытерла слезы, покорилась. Нет сил противостоять гнусному шантажу. Начала расстегивать ему ремень, встала на колени.

— Нет, — сказал Даниэль, удерживая ее руку.

Она смотрела недоуменно. Что еще? Какой извращенный трюк?

Даниэль прижал Марианну к себе, так крепко, что она чуть не задохнулась.

— Что ты?.. — прошептала она.

Он гладил ее по волосам, целовал в губы, в щеки, в глаза, припал к шее на целую вечность. Его руки под свитером поднимались по спине языками пламени. Они наконец встретились, плыли на одной волне…

Оба знали, что момент неповторим. Не важно. Каждой минуте ведется счет посреди пожизненного. Особенно посреди пожизненного.

— Разденься! Я никогда не видела тебя без мундира.

— Сделай это сама! — попросил он, словно о милости.

Марианна помогла ему снять форменный пуловер, потом рубашку. Завладела ключами и наручниками, прикрепленными к поясу. На секунду он испугался. Все орудия в ее руках, она может убить его и сбежать. Поджечь тюрьму. Но какая разница? В нем самом полыхает гигантский пожар.

Она швырнула весь набор на пол, даже не заметив, что упустила свой шанс. Ласкала его, робко прикасаясь к коже. Словно боялась обжечься. Даже убогий, выстуженный карцер больше ее не страшил. Она ступала по лепесткам роз, потом по пылающим углям. Видеть перед собой нагой торс мужчины, впервые за столько лет: как тут не расплакаться снова.

Он, в свою очередь, раздел ее, заботливо спросил, не холодно ли. Просто какой-то сон. А ведь она не ширялась.

— У тебя другое белье?

— Это Жюстина подарила! — с улыбкой ответила Марианна.

— Да ну? Значит, и она ради тебя нарушает регламент!

— На день рождения… В прошлом месяце мне исполнился двадцать один год!

Он вдруг осознал, что даже не знает, когда она родилась. Ничего не знает о ней. Ничего, кроме того, что она совершила. Он смотрел на нее только сквозь совершенные ею преступления. Как сквозь узкую бойницу.

— На полу грязно! — проговорила она, повиснув у него на шее.

— Значит, управимся стоя!

Оба рассмеялись, она мягко повела его к столу. Бетонному, но более-менее чистому. Синяки, покрывавшие ее тело, вдруг бросились ему в глаза, словно упрек. Смертельная обида.

— Как я мог сделать с тобой такое?

Она поднесла палец к его губам. Только бы не дать ему разрушить сон. Не вывалиться в реальность. Забыть мерзкую обстановку, забыть все, что им пришлось вынести. Старую и новую боль. Унижения, придирки.

Забыть, что он тюремщик, сторожащий дверь ее ада.

Что они не любят друг друга. Хуже того: они — враги не на жизнь, а на смерть.

Может ли ненависть сблизить два существа так же, как и любовь?

Они вместе падали в пустоту, в пламя, готовое их поглотить.

Головокружения не избежать. Он понял, что не получится остаться невредимым. Придется заплатить свою цену. Любить эту девушку — почти что совершать преступление. Но он тонул в ее мрачном взгляде, погружался в дивное тело, распадался на части в разбушевавшихся волнах…

Она умножала каждую секунду, улетала из клетки, ломая балки, решетки и все, что сдерживало ее так долго.

В момент наивысшего наслаждения ей захотелось его убить, стиснуть руками горло. Душа самки богомола вдруг вселилась в нее. Но Даниэль крепко схватил ее запястья, он все прочел в ее взгляде. Увидел молнию, сверкающую перед атакой. Он держал ее в плену, пока она не расслабилась, не обмякла, прижавшись к нему, совершенно обессиленная. Безобидная.

Он ничего больше не слышал, кроме ее дыхания у своей шеи. Обнял ее, будто не давая исчезнуть этому мигу. Так, прижавшись друг к другу, они долго странствовали. И волна их вынесла на песчаный берег, залитый лунным светом.

На бетонный стол в глухом застенке.

В тени смотровой вышки. В окружении колючей проволоки.

Четверг, 26 мая, 6:35

— Мусор!

Марианна подскочила на койке. Маркиза вошла в коридор вместе с арестанткой, отвечавшей за сбор мусора. Впервые за время заключения Марианну разбудило что-то другое, не скрежет ключа в замочной скважине.

— Так что, мусора нет? — прохрипела ответственная за уборку.

— Нет мусора! — буркнула Марианна и отвернулась к стенке.

Уборщица исчезла, но Маркиза впилилась внутрь. Двинулась прямо к койкам.

— Это вы — Эмманюэль Оберже? Я — мадемуазель Париотти. И я не люблю, когда мне портят жизнь, усекли?

Что сказать, манеры у Маркизы изысканные, она в совершенстве овладела искусством принимать вновь поступивших.

— Да, мадемуазель, — отвечала мадам Фантом.

— Превосходно! Надеюсь, мы с вами достигнем взаимопонимания. Если, конечно, вы не поддадитесь дурному влиянию заключенной, которая делит с вами камеру.

Марианна укрылась одеялом с головой.

— Это она делит со мной МОЮ камеру, — прогудела она замогильным голосом.

— Гляньте-ка! Мадемуазель де Гревиль нежится в постели!

Она со всей силы пнула ногой по матрасу, но Марианна не сдвинулась ни на миллиметр.

— Пора бы уже и встать, лентяйка! Я поведу вас в душ сразу после завтрака. Вы в первой группе… Не заставляйте себя ждать!

Она смоталась наконец. Марианна высунулась из укрытия. Когда-нибудь я ее убью. Если тебя вырывает из сна голос Маркизы, орущей: «МУСОР!» — весь день испакощен. Но есть вещи и похуже. Боль нарастала, выжимая из тела все соки. С головы до ног одна сплошная боль, ее надолго хватит. Даниэль не сплоховал. Даниэль…

Она поставила ногу на пол, протянула руку за пачкой сигарет и снова рухнула на свой тюфяк.

Бросив взгляд на зарешеченное окошко, обнаружила ясное небо, хотя солнце еще не добралось до серых строений.

При первой затяжке легкие сжались в привычном приступе кашля. Она пыталась сдержаться, сосредоточиться, но приступ был такой сильный, что, казалось, грудная клетка вот-вот разорвется пополам. Пронзительно взвизгнув, Марианна приложила руку к груди.

Все улеглось, и она обрела дыхание. Что все-таки произошло этой ночью?

Ее кожа хранила память. Память о коже Даниэля. Странные чувства. Странные желания. Смеяться и плакать одновременно. Как я могла? Он, наверное, уже напрочь обо мне забыл!

Марианна растоптала окурок на полу, пепельница стояла уж слишком далеко.

Нет, он наверняка думает обо мне, даже если лежит в постели с женой!

В голове у нее, словно шары на бильярде, с чудовищной силой сталкивались образы, эмоции, тревоги. Гнев, боль и радость сплелись в единый клубок. Она легла, слишком обессиленная, чтобы сидеть. Закрыв глаза, прокрутила фильм целиком. Его плечо, надежное, дающее утешение. Небритая щека: коснуться ее — истинное наслаждение для чувств, давно позабытое. Быть предметом столь сильного желания, вызвать такую реакцию, испытать столько наслаждения… С Тома она так и не изведала ничего подобного. Эта мысль задела ее. Надо же, чтобы все получилось так с мерзавцем-вертухаем! В гнусном карцере, в глубинах застенка… После боли — стыд. Как могла я отдаться подобным образом? Годами терпеливо выковывала броню, которая помогла бы выстоять в тюремном аду. До минимума сократить эмоции, ожесточить, укрепить душу, как в кузнице закаляется щит. Изничтожить все человеческие чувства, чтобы ненароком не захлестнули ее и не обратились против нее самой. Потратить столько лет, чтобы превратиться в монстра, способного выживать за решеткой. Но прошлая ночь… Одна только ночь, и крепостная стена, построенная на страданиях и ненависти, дала трещину. Марианна чувствовала, как ширятся щели, как проникают сквозь них страхи и слабости. Но нет, она сильная, она не позволит так легко себя одолеть! Она еще покажет себя. Покажет, на что способна!

Она судорожно комкала в руках одеяло.

Не плачь, Марианна. Ты не имеешь права хныкать. Нет у тебя такого права. Видишь, куда это тебя привело? Никогда не давать слабины, никогда не признаваться. Ничего страшного. Ты совершила ошибку, тем хуже. В конце концов ты одумалась, восстановила свое право, даже священное право! И это не изменило тебя, не превратило в кого-то другого.

Мадам Фантом выбрала именно этот момент, чтобы вылезти из укрытия. Гнев мгновенно вспыхнул у Марианны в глубине души, где и так все перевернулось и перепуталось. Вот она слезла… Поставила ногу на пол, как будто на грудь Марианне. Ходит, топчется по живому.

Эмманюэль направилась прямо в нужное место. Она все еще хромала, повязка сикось-накось, фасона доктора Шезо, украшала ее лодыжку. Марианна услышала, как мадам Фантом мочится. Утренняя тошнота гарантирована. Она накрыла голову подушкой, стала напевать первую песенку, пришедшую на ум. Как давно она не слушала музыку. Так и остановилась на песне, которую передавали по дорожному радио в тот роковой момент, когда…

Эмманюэль уже залезла на свой шесток. Марианна вперила взгляд в грязную стену камеры. Я все-таки самая сильная. В этом никакого сомнения. Я подчинила начальничка, словно вампир, напилась его крови! Теперь он будет валяться у меня в ногах! Ну вот, опять все мешается в моем бедном, на грани истощения мозгу. Вдруг, наоборот, он станет меня избегать, не будет больше приносить дурь! Нельзя было этого делать! Но тогда бы я никогда не изведала… Такой страсти, нерассуждающей, необычайной! Невероятное отступление, скобки посреди обыденной пустоты.

Она снова заплакала, тихо. Укрывшись под одеялом. Одиночество, более жестокое, чем то, к которому она привыкла. Марианна впилась зубами в подушку, чтобы та, другая, ничего не услышала. Перед ней не показывать вида, не показывать вида ни перед кем. Несколько долгих минут, чтобы вырвать с корнем опустошительное страдание. Задушить его. Покончить с ним.

Не думай больше об этом, Марианна. Веди себя так, будто ничего не было. Будто ничего не случилось.

Солнце высунуло нос из-за колючей проволоки: ничего не изменилось. Та же вышка, на ней вооруженный охранник, целящийся во внутрь периметра, готовый стрелять при попытке к бегству. Марианна вытерла слезы простыней. Она даже не могла глубоко вздохнуть. Боль была нестерпимой. Ее бил озноб, такое ощущение, будто она лежит голышом. Она дрожала мелкой дрожью, стучала зубами. Пощупала лоб: влажный, слишком горячий.

Должно быть, этот говнюк сломал мне ребро! Надо найти способ отыграться. Тем более что он лишил меня свидания! А я хотела пойти… Теперь что говорить, они не вернутся…

Дверь камеры снова открылась.

— Завтрак! — пролаяла Маркиза.

Мамочка поставила блюдо на стол с театрально радушным видом. Марианна остереглась показывать ей свое побитое лицо. Тем не менее придется предстать перед взглядами окружающих. Жаль, что она больше не в одиночке.

Две кружки теплого кофе из цикория, два ломтя хлеба, две крошечные пластинки масла. Дверь быстро захлопнулась, остался этот королевский банкет.

Первая трапеза в компании мадам Фантом.

Она обещала Даниэлю. Когда он притащил ее в камеру посреди ночи. Как надоевшую вещь, от которой нужно отделаться. Нет, он в последний раз поцеловал ее перед дверью. Такой поцелуй не забудешь… Обещала, что оставит мадам Оберже в покое. Или по крайней мере, не нанесет ей телесных повреждений. Марианна уже не помнит. Да и не хочет вспоминать. С каких это пор, если уж на то пошло, я стала щедрой на обещания?

Эмманюэль так и не спустилась со своей высоты: одна мысль о том, чтобы столкнуться с сокамерницей, очевидно, страшила ее. Тогда Марианна встала, восхищенная тем, что можно позавтракать в одиночестве. Она сгибалась пополам от боли, пронизывающей все тело, но поесть было нужно, за последние тридцать шесть часов она не проглотила ни куска. Намазывая масло на хлеб, она услышала, как задрожала лесенка за ее спиной.

Вот черт! Этого не хватало! Не могла подождать, пока я поем? Эмманюэль окаменела, гротескно разинув рот.

— Чего тебе? — прошипела Марианна. — Хочешь мою фотку?

— Ваше лицо…

— Что, мое лицо? Рожа моя ее не устраивает, надо же! Мне портрет попортили, если хочешь знать. Из-за тебя, мерзавка!

Эмманюэль мешком опустилась на стул, а Марианна вернулась на койку, прихватив кружку и хлеб с маслом. Невозможно есть на глазах у этой. Мадам Оберже вращала ложкой в цикорном кофе машинально, со скорбной миной, устремив взгляд в пустоту. Этот обычный звук вывел Марианну из себя.

— Ты будешь сто лет вертеть этой ложкой? Хочешь, чтобы я тебе ее затолкала в глотку?

Эмманюэль торопливо выхлебала гнусное пойло, проглотив заодно впечатляющее количество разноцветных таблеток, достаточное, чтобы усыпить целый полк легионеров. Знает толк в антидепрессантах и анксиолитиках эта мадам Фантом!

Тогда Марианна завладела ее порцией. Она так проголодалась, что проглотила бы что угодно.

— Главное, помалкивай! — пригрозила она. — Вчера мне забыли принести поесть… Просто набили морду! Так что ты мне уступишь свою долю, верно?

Марианна вернулась на свое лежбище насладиться трофеем. Та, другая, все равно тощая! Куском больше, куском меньше — какая разница. И потом, должна же быть хоть какая-то польза от сожительства.

— Мне очень жаль, — пробормотала Эмманюэль. — Я не хотела, чтобы вас избили… Я вас не выдала, клянусь!

— Заглохни! — велела Марианна, отщипывая от ломтя кусочки. — Люблю жрать, когда тихо. А свои извинения засунь знаешь куда? Понятно?

Эмманюэль дернулась, как от пощечины, и опустила глаза в кружку. Марианна открыла окно и выкурила вторую сигарету, стоя в квадрате света. Но очередной приступ кашля скрутил ее. Она бросила окурок, завопила от боли, схватилась за изголовье и рухнула на матрас с лицом, искаженным от усилия. Она прикусила губу, рана открылась, кровь текла по подбородку, затекала на шею.

Лежа с закрытыми глазами, она пыталась выровнять дыхание. Разомкнув веки, увидела Эмманюэль, склонившуюся над ней, и подскочила на месте.

— Хотите, позову надзирательницу?

— Отвяжись! Мне никого не нужно, особенно такой преступницы, как ты! Ты — гадина, убившая собственных малышей! Ты думала, я не в курсе!

— Я запрещаю вам так говорить! — вдруг заорала Эмманюэль во весь голос.

Марианна приподнялась, сжала кулаки, в изумлении от нежданного мятежа. Кровь в бешеном темпе заструилась по жилам. Мадам Фантом огрызается? Сейчас увидит, из какого я сделана теста!

— Ты ничего мне не запретишь, тебе не пристало даже разевать твою грязную пасть…

— Вы ничего не знаете! Не знаете ничего! Я просто хотела… Я…

Она разразилась рыданиями, не закончив фразы.

— Ты просто хотела от них избавиться? Вот и чудненько, все получилось! Браво! И… Было ли тяжело убивать ребятишек? Тебе понадобилась помощь или сама справилась?

Свою тираду Марианна завершила мерзкой улыбочкой. Тронь меня — и получишь сдачи! Вот только теперь битый час придется слушать, как она хнычет, будто прищемила палец в двери! Невыносимо.

Марианна уже собиралась снова лечь, когда мадам Фантом ринулась в атаку, без предупреждения или объявления войны. Она швырнула стул по направлению к койке с силой, какой нельзя было ожидать от ее тоненьких ручек. Марианна прикрыла лицо, но удар попал в цель. Зомби набросилась на нее, выставив все свои когти. Впавший в истерику демон. Марианна, ошарашенная, не успела встать. Эмманюэль прыгнула на нее, вдавила колено в ребра, вырвав крик боли. Потом надавала пощечин, расцарапала лицо; затем схватила за волосы и стала бить головой о стену. Марианна ответила ударом правой в лицо и наконец освободилась. Вскочив на ноги, прижала Эмманюэль к стояку двухъярусной койки и стиснула в кулаке ее хрупкую шею. Мадам Фантом медленно задыхалась, словно в объятиях боа констриктора. Она обеими руками вцепилась в запястье Марианны. Но ничто не могло заставить ту ослабить хватку. Ничто.

Эмманюэль видела, как ее собственная смерть отражается в темных зрачках Марианны, словно в ужасающем зеркале. Столько ликования во взгляде, столько разрушительной силы в руке! Марианна плавно подняла ее, так, что она касалась пола только кончиками пальцев.

— Хочешь, чтобы я убила тебя? — прошептала она. — Ты этого хочешь? Если я тебя уничтожу, у меня, знаешь, будут большие неприятности… Но это, по сути, не страшно. По крайней мере, меньше пакости останется на земле. И камера будет только моя…

Эмманюэль задергала ногами в пустоте. Глаза ее, готовые выскочить из орбит, наполнились страхом. Губы посинели.

— Что с тобой такое? — продолжала Марианна ледяным тоном. — Тебе страшно? Не хочешь последовать за твоими детишками? Как думаешь, было им страшно, когда ты их убивала?

Ее ноги перестали дергаться, глаза закатились. Марианна выпустила добычу и теперь смотрела, как та медленно валится на пол, а потом вдыхает частичку воздуха с ужасающим шумом. Будто включили пылесос. Эмманюэль поднесла руки к горлу, закашлялась, отхаркиваясь прямо на свое красивое платье цвета слоновой кости.

— Еще раз так сделаешь, я тебя убью, — холодно объявила Марианна. — Хорошо дошло?

Мадам Фантом кивнула, поскольку голосовые связки еще не работали.

— Надзирательница придет с минуты на минуту. Ты сейчас встанешь, смоешь кровь, которая у тебя течет из носа… Если она спросит, что с тобой стряслось, скажешь, что поскользнулась и стукнулась о раковину, усекла?

Снова кивок, несомненно означающий согласие.

— Вот и ладно.

Марианна прикурила новую сигарету. От резких движений боли усилились, но пришло какое-то удивительное умиротворение. Она не убила. Только чуть-чуть пустила кровь. Я совладала с собой.

Эмманюэль, качаясь, проследовала в туалет, смыла багровые следы с лица. Попыталась также застирать платье. Не вышло. Она тотчас же забилась в дальний угол камеры.

Дверь снова отворилась.

— В душевую! — орала Маркиза из коридора.

Марианна обула старые вьетнамки, сложила туалетные принадлежности и чистое белье в пластиковый мешок. Первый душ в обществе других женщин. Еще одна привилегия одиночного заключения, о которой она будет горько сожалеть!

Она вышла в коридор, где уже дожидались восемь заключенных. Маркиза подошла с своей обычной садистской миной. Перманентный макияж, сделанный в демоническом салоне красоты.

— Что с тобой стряслось, де Гревиль? Тебя проучили?

— Просто Гревиль, — отозвалась Марианна с олимпийским спокойствием. — И нет, меня не проучили. Я просто упала с лестницы.

Тогда и все девушки обратили внимание на распухшее лицо Марианны. Иные захихикали. Ведь развлечений так мало. Тут смеются над чем угодно.

— Больше похоже на то, что ты получила хорошую взбучку! А я-то думала, что ты умеешь защищаться, де Гревиль!

— Просто Гревиль… И я упала с лестницы, надзиратель.

— И где же твоя маленькая подружка?

— Нет у меня никаких подружек, — сухо отрезала Марианна.

— Сходи за ней.

— Я вам не прислуга…

— Сходи за ней. Иначе останешься без душа.

Марианна поколебалась, но все-таки вернулась в камеру, где мадам Оберже валялась на полу, как древняя мумия.

— Тебя все ждут. Пошевеливайся.

Та отрицательно покачала головой. Марианна грубо схватила ее, подняла с пола.

— Нет, ты пойдешь! — вскричала Марианна, встряхивая ее, как мокрый пучок салата. — Еще не хватало, чтобы ты мне провоняла всю камеру! Бери полотенце и шевели булками!

Марианна вышла в коридор, уверенная, что мадам Фантом послушается.

— Ну что? — спросила Соланж.

— Идет.

— Превосходно! Чем дольше мы тут стоим, тем меньше времени у вас останется в душевой!

Девушки запротестовали. Соланж смаковала маленькое утреннее удовольствие. Эмманюэль наконец показалась в коридоре. Марианне вдруг стало ее жалко. Неожиданное чувство, которое она мигом загнала в самую глубину своей души, черной и жесткой, как каменный уголь. Заключенные разглядывали новенькую с бесчеловечным любопытством. Несколько издевательских реплик насчет ее платья, и весь отряд строевым шагом отправился в душевую. Сначала нужно было пройти через квадратную комнату отвратительного вида: ржавые трубы, облупившийся фаянс, черная плесень, покрывающая стены и потолок. Кислая вонь, от которой спирало дыхание. Надзирательница заперла решетку и уселась прямо за ней, на деревянную скамью, ни дать ни взять чтобы смотреть представление. Десять душевых отсеков. Два ряда по пять, разделенные узким проходом. Никакой возможности уединиться.

Марианна разделась. Девушки перестали болтать, их ужаснуло зрелище ее тела, покрытого синяками. Даже Соланж приникла к решетке, чтобы получше рассмотреть.

— Это тебя вертухаи так отделали? — прошептала одна из заключенных.

— Нет, банда домовят! — ответила Марианна.

— Разговорчики! — рявкнула Маркиза. — У вас осталось десять минут!

Снова протесты. Но это позволило избежать щекотливых вопросов. Эмманюэль, забившись в уголок, казалось, стеснялась раздеваться перед посторонними. Соланж рявкнула снова:

— Чего вы ждете, Оберже? Собираетесь принимать душ в одежде?

Она сняла платье, когда все остальные уже пошли мыться. И побрела искать свободный отсек. Остался самый дальний, разумеется. Марианна щедро намылилась, нужно было поторопиться. Но боль сковывала ее, кое-где было невозможно прикасаться к коже. Мимо прошла мадам Фантом, с полотенцем вокруг талии, одной рукой прикрывая грудь. В другой руке она несла платье, будто боялась, что его украдут, и ей придется возвращаться голой. Худоба ее была поистине ужасающей. Мало-помалу от чуть теплой водицы боль унялась. Смыть с себя сомнения, последние следы преступления. Немного шампуня в волосы, еще раз ополоснуть. Она не сняла вьетнамок, ее вещи были надежно завернуты в пластиковый пакет. Не касаться пола и стен, где кишели микробы и всяческие грибки. Невидимые, но неистребимые.

Маркиза постучала ключами по решетке.

— Конец! — заорала она. — Все выходят!

Марианна еще немного постояла под струей, ловя мимолетное наслаждение, а вот девушка в отсеке напротив была вся покрыта мыльной пеной. Метиска с великолепной кожей, с завидными формами. Марианна вдруг почувствовала себя жутко безобразной. Лучше не пялиться на нее. Не зарабатывать комплекс. Так или иначе, здесь нет мужиков. Для кого тогда быть красивой? Только не думать о том говнюке. Не думать о нем, о том, что он с тобой сделал. Она проворно вытерлась, чтобы не простудиться в этом чудном уголке, где сроду не топили. Завернувшись в полотенце, вышла, чтобы одеться, в комнату, огороженную решеткой. Но двоих заключенных не хватало. Мадам Фантом и топ-модели.

Маркиза решила перекрыть воду, из душевых отсеков раздались вопли.

— Я не ополоснулась! — кричала метиска.

— Нужно было поторопиться! — отвечала Соланж с противной ухмылочкой.

Явилась мадам Фантом, уже одетая. В том же светлом платье, только промокшем, безжалостно облепившем костлявое тело. Пришла и метиска, с шампунем, сверкающим в волосах, и ее товарки залились смехом. Будет ей развлечение — полоскать свою гриву над раковиной в камере! Марианна тоже усмехнулась, а Соланж открыла решетку:

— Давайте живо, мне еще других сучек вести на помывку!

Девушки прекратили смеяться и вереницей покинули комнату. Но метиска остановилась, поравнявшись с охранницей:

— Вы не имеете права так разговаривать с нами! Другие надзиратели так с нами не разговаривают!

— Мадемуазель кофе-с-молоком встала сегодня не с той ноги? Может, у нее месячные?

— Я поговорю с начальником! Расскажу ему, как вы с нами обходитесь!

— О! Да она меня почти напугала, барабанная шкура!

Марианна следила за стычкой, прислонившись к стене. В кои-то веки не она явилась причиной переполоха!

— Есть свидетели, которые подтвердят твои клеветнические обвинения? — насмехалась Соланж. — Кто-нибудь что-нибудь слышал?

Она прошлась вдоль шеренги, заглядывая каждой в лицо. Все отводили взгляд.

— Может быть, мадемуазель де Гревиль что-нибудь слышала?

— Нет, — холодно отрезала Марианна.

Соланж задрала голову с триумфальным видом:

— Смотри-ка, никто, кроме тебя, не слышал этих недопустимых слов… Твое свидетельство против моего. Но чего стоит свидетельство шлюхи, которую подобрали с панели?

— Я. Я слышала, — произнесла Эмманюэль.

Марианна в изумлении воззрилась на нее.

— Кто это сказал? — рыкнула Маркиза.

— Я! — быстро выскочила Марианна.

Эмманюэль уже открыла рот, но Марианна ей вывернула запястье и что-то прошипела в ухо. Соланж встала лицом к лицу со своей вечной заклятой антагонисткой.

— Десять секунд назад ты ничего не слышала, де Гревиль!

— Просто Гревиль… Ну, вообще-то, кажется, я расслышала, что вы вроде бы ее назвали барабанной шкурой… А нас всех обозвали сучками.

— Тебе вчера мало досталось? Хочешь еще раз упасть с лестницы?

— Я сказала, что это слышала, но не сказала, что стану повторять.

Соланж саркастически усмехнулась, празднуя победу:

— Вот и хорошо: вижу, ты начинаешь понимать! Видно, время от времени падать с лестницы тебе идет на пользу!

Метиска подавила гнев, и десять овечек отправились в путь к своим камерам.

Эмманюэль открыла свой ящик взять вещи. Единственную смену одежды. Джинсы и футболку цвета хаки. Совсем другая женщина.

Марианна растянулась на койке. Стуча зубами, она курила уже третью сигарету.

— Почему вы выступили в мою защиту?

— Я тебе велела не заговаривать со мной, — отрезала Марианна, не повышая голоса.

— Я хочу знать… даже если вы попробуете снова меня задушить.

Марианна вздохнула:

— Не стоит противостоять Маркизе… Париотти. Так ее здесь прозвали.

— Не понимаю почему. В ней нет никакого благородства!

— Маркиза де Сад! — уточнила Марианна. — Стало быть, не стоит с ней вступать в конфликт. Это первостатейная гадина. Будешь ей возражать — горько пожалеешь.

— Почему вы сделали это ради меня?

— Ничего я ради тебя не делала! — поправила ее Марианна даже с каким-то напором. — Просто хотела прекратить заваруху: очень надо мокнуть два часа в гнилом коридоре. Развлеклась, ничего больше! И потом, люблю посбивать спесь с Маркизы. С тобой она бы расправилась в два счета! Порвала бы тебя на клочки за десять секунд. Тебя бы и лилипутка одолела!

— Как она оскорбила ту девушку! Как говорила с нами! Это… неприемлемо. Об этом нужно заявить!

Марианна расхохоталась, но быстро перестала, из-за боли.

— Неприемлемо? Заявить? Но кому, черт! Как ты думаешь, куда ты попала? В отель «Георг Пятый»? Думаешь, можно пожаловаться на персонал? Я, наверное, сплю! Галлюцинирую! Ты в тюрьме, зомби!

— Не называйте меня так!

— Ты в ТЮРЬМЕ! — отчеканила Марианна. — Здесь ты всего лишь порядковый номер в книге регистрации, и больше никто! Здесь у тебя нет никаких прав! НИКАКИХ ПРАВ, усекаешь? Впрочем, скоро сама убедишься. А пока притормози.

Эмманюэль зашнуровала кроссовки и принялась кружить по камере.

— Вам нужно в санчасть, — вдруг выпалила она.

— Черт! — сквозь зубы процедила Марианна, поворачиваясь к стене. — Заткнешься ты сегодня или как?

— Вы ранены, и…

— Не твое дело! ЗАТКНИСЬ, ГОВОРЮ!

— Можно взять у вас книгу?

— Бери что хочешь, только дай мне спокойно поспать, ради господа!

— Спасибо. Большое спасибо…

Марианна исчезла под одеялом. Дамочка не продержится и десяти дней в этих джунглях. Попадет в психушку или полезет в петлю. А может, ее исхудалое тело не выдержит. Естественная смерть, очень просто. Тем лучше. Так она, Марианна, скорей от нее избавится.

Но пока именно Марианна стучала зубами и дрожала, как листики акации во дворе, когда приближается зима.

Может быть, зима приближается и для меня тоже.

Пятница, 27 мая, 12:00

Даниэль вошел в комнату надзирателей с безмятежным видом и радужной улыбкой на устах. Моника Дельбек ела какую-то пакость, входящую в гиперпротеиновую диету. Даниэль ее приветствовал крепким мужским рукопожатием, та скривилась. Он обожал такие шуточки. Его это забавляло.

— Как дела? — весело осведомился он.

— Нормально! А вы как? Хорошо отдохнули?

Моника старалась не показывать, до какой степени ее смутило то, что Даниэль застал ее в самый разгар диетических усилий.

Ведь таким образом она признавала, что считает себя чересчур полной. И это ставило под сомнение ее женские чары.

— Чудесно выглядите! — заверил ее начальник, наливая себе чашку кофе.

— Ваша электробритва в ремонте или это новый стиль?

— Вам нравится? — вкрадчиво осведомился он, дабы избежать дальнейших расспросов.

Моника не успела ответить, только залилась румянцем, когда в комнату вошла Жюстина. Одним своим взглядом она как будто окатила Даниэля кислотой.

— Под этой щетиной он что-то скрывает! — выпалила она. — След от удара, может быть…

— Какая ты у нас проницательная, малютка Жюстина! От тебя, честное слово, ничего не скроешь!

— Это, главным образом, Марианне нелегко скрывать…

Моника оставила их сводить счеты, а сама продолжала стоически хлебать свой дурно пахнущий суп.

— Как она? — спросил Даниэль.

— Плохо, — отвечала Жюстина.

Даниэль принял безразличный вид:

— Моника, ваша еда аппетитно выглядит!

— Не смейтесь!

— Да что вы! Я не смеюсь. Из чего это приготовлено? Из подтухшего мяса?

Она вздернула плечи, Даниэль рассмеялся. Жюстина не смогла сдержать улыбку. Шеф в своем репертуаре.

— Вы правы, Моника: красота требует жертв!

Шутка не удалась, наступило долгое молчание. Моника решилась вскрыть нарыв:

— Жюстина рассказала мне о мадемуазель де Гревиль.

— Да ну? И что же она вам поведала?

— Что… что заключенная впала в истерику, набросилась на вас, а вы увели ее в дисциплинарный корпус и там… там дрались с ней.

Начальник бросил на Жюстину удивленный взгляд.

— Примерно так все и было, — признался он.

— Вы не хотите составить рапорт о произошедшем? Такое поведение требует разбирательства в суде.

— Нет. Думаю, она достаточно наказана. Она меня ударила, я дал сдачи. Только такие методы действуют на нее. Вы не согласны?

— И все же! — не унималась Дельбек. — Это идет вразрез с…

— Регламентом? Нужна вам лишняя бумажная волокита, Моника? У вас мало работы?

Моника перестала протестовать, зато вступила Жюстина:

— Вчера Марианна отказалась от прогулки. И сегодня тоже не вышла…

— Это ее право, — бесстрастно заметил шеф.

— Она не смогла пойти на прогулку потому, что не держится на ногах! Я хотела отвести ее в санчасть, но она отказалась.

— Значит, ей это не нужно… Прекрасный кофе! Вы его приготовили, Моника? По-настоящему вкусный. Мои поздравления! А мадам Оберже?

— Еще жива, — отвечала Дельбек. — Она тоже отказалась выйти во двор. И… женщины в курсе насчет нее… За что ее посадили.

— Уже? — изумился шеф. — Быстро же разлетаются новости в нашем тесном мирке!

— Думаю, это Соланж проболталась, — сказала Жюстина.

— Почему сразу Соланж? — возмутилась Моника. — Любая заключенная могла узнать ее по фотографии в газете или даже увидеть по телевизору!

— Не важно, — заключил Даниэль. — Если она решится выйти во двор, следует глаз с нее не спускать. То же самое — в душевой. Усиленный надзор…

— Почему бы не прибегнуть к одиночному заключению? — спросила Моника, с облегчением проглотив последнюю ложку супа для похудания.

— Доктора говорят, она не вынесет изоляции, — объяснил шеф. — Склонна к самоубийству…

— Отдать ее на съедение во дворе — все равно что самоубийство. — Жюстина упрямо настаивала на своем.

— Я это прекрасно знаю, — согласился Даниэль. — Но у нас нет выбора! Хоть Марианна усвоила, что не должна ее трогать: уже хорошо.

— Она не в том состоянии, чтобы кого-то трогать! — снова пошла в наступление Жюстина. — Но когда к ней вернутся силы… Если когда-нибудь вернутся…

Даниэль поставил чашку в раковину с такой силой, что от нее откололся кусочек.

— Что ты такое плетешь! Она вовсе не умирает, насколько мне известно! Она даже неплохо себя чувствовала, когда я ее привел в камеру.

— Кстати, я ждала до восьми вечера, а вы так и не поднялись, — продолжила надзирательница, будто что-то заподозрив. — Это почему?

— Ей нужно было излить душу.

— Тебе?

— Да, мне! И я выслушал ее, не пожалел времени… Видишь, не такое уж я чудовище!

Жюстина вдруг почувствовала себя обездоленной. Обычно девушка ей изливала душу.

— Но все же ты ее отделал как следует.

— Сразу видно, что ты никогда не дралась с Марианной!

— Когда ее вели в карцер, она была в наручниках.

Даниэль уселся. Беседа явно начинала его тяготить. Он закурил. Моника поспешно открыла окно и закашлялась, для проформы.

— Я их снял, когда ты ушла. Намеревался поговорить с ней, но она на меня набросилась.

— Не верю ни единому слову! — вскричала Жюстина.

— А синяк на моей физиономии? Как, по-твоему, она мне поставила его? Ведь не со скованными за спиной руками!

— Безумие — снимать с нее наручники, когда она в таком состоянии! Нужно было дать ей угомониться…

— Ты еще будешь меня учить моей работе! — отрезал шеф самым властным тоном. — И потом, мы все уже обсудили, незачем без конца поднимать этот вопрос! Ты слишком над ней трясешься, честное слово. Несколько тычков не…

— Несколько тычков? Да ты на ней места живого не оставил! Ты должен был наказать ее, а не избивать до полусмерти! Среди заключенных уже пронесся слух: надзиратели, дескать, отлупили девчонку!

— А ты, ты меня лупишь по нервам! Если ей силой не внушить некоторые вещи, она, возможно, на вас отыграется в следующий раз. Или убьет мадам Оберже. Вы этого хотите? Плевать на слухи! Они то и дело носятся по двору, этот не первый и не последний.

Моника выбрала свой лагерь. Хотя она почти по-военному подчинялась регламенту, но в деле Гревиль разделяла мнение офицера. Дикий зверь требует особого обращения.

— Вы поступили правильно, — заявила она, гордая тем, что подольстилась к начальству, в отличие от коллеги.

Даниэль поблагодарил ее улыбкой и повернулся к Жюстине:

— Перестань над ней трястись, ладно? Есть и другие девушки, займись ими… Через несколько дней это все забудется.

Жюстина сложила оружие: кончились боеприпасы. Выйдя в коридор, двинулась следом за арестанткой, которая собирала посуду после обеда. Шеф налил себе еще чашку кофе. Радужную улыбку сменил насупленный вид.

— Моника, сходите за Марианной. Приведите ее ко мне в кабинет, пожалуйста.

Он прошел в свой крохотный офис, в двух шагах от комнаты надзирателей. Закурил, расположился в кресле. Ему нужно было увидеть ее, поговорить с ней. Но что он ей скажет? Нужно было подумать об этом до того, как отправлять за ней Дельбек. Он уже сутки над этим думал. Придется импровизировать.

Через пять минут его потряс вид Марианны. Бледная, под глазами темно-лиловые круги. Рассеченная губа распухла, на правой стороне лица огромный синяк. У нее был влажный лоб, и она с трудом удерживала равновесие. К нему медленно приближалось воплощенное страдание. Их взгляды на секунду встретились, потом Даниэль прочистил горло:

— Моника, не могли бы вы оставить нас?

Надзирательница, зануда такая, в полном ступоре уставилась на него. Нет, она не могла. Это запрещает регламент. Даниэль ее вывел в коридор.

— Чего вы боитесь, Моника? Я просто хочу с ней поговорить, ничего больше… Никто не узнает!

— И все же…

— Что? Думаете, я собираюсь ее трахнуть?

Он нарочно выбрал самое грубое слово, чтобы оно точно попало в цель.

— Нет, конечно нет! — возмутилась она. — Как вам только в голову пришло!

От возмущения она вся вспыхнула; казалось, ее круглые щеки вот-вот лопнут, как слишком туго надутые воздушные шары.

— Что ж, в таком случае дайте мне десять минут с ней поговорить наедине, ладно?

Марианна не сдвинулась с места, так и стояла перед пластиковым столом, заваленным разноцветными досье. Даниэль открыл окно, глянул наружу через решетки. Это свидание было ему отчаянно необходимо. Но теперь он понял, что не может позволить себе дать волю чувствам.

— Как ты объясняешь следы побоев у тебя на лице? — спросил он, не поворачиваясь.

Марианна тоже долго думала об этой встрече, мечтала о ней. Сто раз прокручивала ее в голове. Готовилась изобразить полное равнодушие, ранить его, оскорбить. Ничего не показывать, ни в чем не признаваться. Дать ему понять, что все забыто. Что она не страдает, даже не думает об этом больше. Но, по ее сценарию, он-то должен еще об этом думать, должен страдать. Он не сможет скрыть свои чувства, то, что он испытал, что испытывает до сих пор. Он выкажет слабость. Его слабость — это она сама, разумеется. Она предвкушала сцену, разыгрывала ее в четырех стенах. Она все предусмотрела. Иначе просто не могло быть.

Предусмотрела все. Кроме того, что сердце у нее забьется быстрее, стоит увидеть его лицо. Что все сожмется внутри, когда их взгляды встретятся, когда она посмотрит на его руки. Руки, да.

Она предусмотрела все, кроме того, что она сама уже не такая сильная, как раньше.

— Итак? — повторил он, повышая голос. — Как ты это объясняешь?

Она вздрогнула, собралась с мыслями:

— Говорю, что оступилась и упала с лестницы.

— Тогда почему среди заключенных ходит слух, будто тебя избили надзиратели?

— Ты видишь мою рожу? Думаешь, они скушают такую чушь?! Что, по-твоему, я должна придумать?

Разумеется. Он явно терял сноровку. К чему такой напор? Напирать начинаешь, когда находишься в слабой позиции.

— Ладно, проехали… Почему ты не захотела идти на прогулку?

— Я не в состоянии идти. У меня кружится голова.

Даниэль повернулся к ней, пощупал пылающий лоб. Марианна содрогнулась с головы до ног. Рука, прикосновение его руки.

— Похоже, ты сломал мне ребро… Может, и два.

Он поморщился:

— Ребра здесь ни при чем! Подцепила простуду или еще какую-то дрянь… Почему не примешь лекарство?

— Вчера я просила Париотти принести аспирин. Но она, разумеется, забыла!

Как фокусник вынимает кролика из шляпы, он вытащил из ящика стола упаковку «Аспежик».

— Примешь здесь, не хочу, чтобы об этом узнали…

Он вышел на минутку и вернулся с уже готовой смесью. Опять нарушение распорядка. Вообще-то, он только и делал целыми днями, что нарушал его. Вот уже двадцать лет.

— На, выпей.

Она подчинилась, как автомат, стараясь не смотреть ему в глаза. Вообще на него не смотреть. Особенно руки стали настоящим наваждением. Взять эти руки в свои, позволить им проследовать за каждым изгибом ее тела. Освоить каждый миллиметр кожи. Марианна глубоко вздохнула, разглядывая замусоренный плиточный пол и собственные ноги. Поставила на стол пустой стакан, благоразумно ожидая продолжения. Но что-то в ней возрастало и ширилось… Желание, чтобы Даниэль заключил ее в объятия, прижал к себе. Такое сильное, что, наверное, читалось на ее лице. Значит, все насмарку. А Даниэль тем временем видел только белый мрамор с голубыми прожилками. Он задумался, подыскивая нужные слова.

— Никто не должен знать, что между нами было, — вдруг прошептал он. — Чем мы занимаемся уже целый год…

Она подняла на него взгляд. Полные отравы зрачки плотоядного растения.

— Боишься, да? Если я выдам тебя, ты многое потеряешь, а?

— Ничего я не боюсь, — возразил он спокойно. — В любом случае твое слово против моего… И мое более весомо.

Ей стало плохо, но она ничем не выдала себя.

— Можно, я вернусь к себе и лягу?

Лучше сбежать как можно быстрее. Такая странная смесь желания и ярости взрывоопасна.

— С каких это пор ты спишь целыми днями?

— С тех самых, как разбила себе морду о ступеньки.

Он улыбнулся и решил наконец засыпать ров, разделявший их. Присел на стол, обхватил руками запястья Марианны. Электрошок. Мягко привлек к себе. Но у нее хватило духу сопротивляться. Сама удивилась, насколько успешно. Тогда он удвоил усилия. Ей пришлось сделать шаг ему навстречу.

— Кажется, это ты меня боишься! — усмехнулся он.

— Никого я не боюсь.

— Ну конечно, совсем забыл! А что с мадам Оберже?

— Я ее не трогала, — заверила Марианна, опуская глаза.

— Ты врешь. Я это чувствую… А ведь ты обещала.

— Ничего я не обещала! И потом, это она набросилась на меня!

Тут он расхохотался:

— Она? Она на тебя напала? Издеваешься, да? Да она и мухи не обидит!

О последней реплике он тут же пожалел, настолько нелепо она прозвучала.

— Она запустила мне стулом в физиономию, била головой о стену…

Он изумленно, с восхищением свистнул, что вывело Марианну из себя.

— Я показала, кто сильнее! — заявила она с надменной улыбкой. — Но оставила в живых.

Он вздохнул, обнял ее за талию, привлек к себе. Разворошил, раздул угли, тлеющие внутри. Мучительный жар.

— Отпусти, — потребовала она, сама себе противореча.

— Ну, не дичись! Поцелуй меня…

— Говорю, отпусти. Иначе пожалеешь.

С окаменевшим, непроницаемым лицом он выпустил ее запястья. Она нырнула вниз головой прямо в ледяное озеро.

— Как тебе будет угодно!

Он позвал Монику, та незамедлительно явилась.

— Не могли бы вы отвести мадемуазель де Гревиль в ее камеру?

Марианна следом за Дельбек вышла в коридор. Ноги у нее дрожали, кулаки никак не хотели разжиматься. Нужно время, чтобы стереть воспоминания. Чтобы снова найти свой собственный путь. Залатать пробоины в броне. Времени хватит. Как ни у кого.

Пожизненно.

21:30 — камера 119

Эмманюэль посматривала на Марианну с беспокойством. День, правда, прошел тихо. Девушка спала без задних ног. Но после ужина ее состояние ухудшилось, это было видно невооруженным взглядом. Она не притронулась к еде, даже не встала с койки. Беспрерывно дрожала, даже под одеялом. Хрипела, корчилась, все время закусывала губу. Вся подушка была залита кровью. Жуткое зрелище.

Эмманюэль решила действовать. Обмирая от страха. Марианна была ей врагом, но все-таки они вместе сидели. Она ведь тоже человек. Для начала Эмманюэль взяла собственное одеяло и осторожно укрыла им съежившееся, застывшее тело.

— Спасибо, — еле слышно прошептала Марианна.

— Хотите, позову на помощь?

Марианна повернула голову. Впервые в ее взгляде не сквозила воля к убийству. Скорее отчаяние.

— Поговори со мной…

Справившись с изумлением, Эмманюэль придвинула стул к койке. Странное ощущение: сидеть у изголовья девушки, которая пыталась ее задушить несколько часов назад.

— О чем мне с тобой поговорить?

В конце концов, не так и трудно обращаться к ней на «ты». Она такая молоденькая. Почти что в дочери ей годится. Марианна казалась такой хрупкой, что Эмманюэль вдруг успокоилась, ошибочно решив, что перед ней измученная безобидная девчонка.

— Не знаю, — слабо откликнулась Марианна. — Все равно… О себе, если хочешь… Или придумай какую-нибудь историю.

— В том, как я жила, нет ничего интересного.

— Почему ты это сделала?

Почему я спросила? Зачем задавать этот запретный вопрос, изгнанный из тюремного обихода? Но ей было нужно знать. Изучить врага, чтобы успешнее бороться с ним. Услышать о чужом несчастье, чтобы забыть о своем. Осудить ужасное преступление, чтобы сгладить собственную вину.

Эмманюэль застыла на стуле, этот простой вопрос вогнал ее в панику.

— Можешь наврать, если хочешь, — добавила Марианна.

— Я… Я сама толком не знаю почему…

— Да знаешь, знаешь! Не хочешь говорить — твое право. Я не судья, не следователь.

— Я больше не могла… Не находила выхода. Полный тупик, дальше пути нет…

Флешбэк кошмара. Марианна поняла, что мадам Фантом собирается опорожнить свою совесть, как опорожняют мочевой пузырь. Начнешь и уже не остановишься. Муж пустил себе пулю в лоб, способ не хуже других избавиться от дерьмовой жизни. Длительная безработица, долги выше крыши. Пьянство как простое прибежище. Вечные хлопоты, постыдная необходимость идти по людям с протянутой рукой. Судебные исполнители, истеричный домохозяин, банкир-стервятник, отточивши клюв, нацеливающийся на добычу. Благотворительные столовки. Приговор суда, согласно которому вас выбросят на улицу, когда ласточки прилетят. И я прохожу через все это. Классика жанра, тысячу раз дежавю. Превратности, на которые всем наплевать.

— Я не была плохой матерью, но…

Она расплакалась, но это не помешало ей, будто рвоту в канализацию, извергать свою историю на Марианну.

— Они хотели забрать у меня детей, поместить в приют… Я не знала, как выйти из положения… Только я никак не могла допустить, чтобы нас разлучили. Дети не вынесли бы этого. И я тоже…

Эмманюэль вновь переживала драму в реальном времени. Положив руки на колени, вглядывалась в пол, будто могила разверзалась у нее под ногами. Нервы у Марианны дрожали, как струны «Фендера» под пальцами гитариста, нюхнувшего кокаина.

— Накануне выселения я дала им выпить снотворного, ничего не сказав…

Омерзительному рассказу прерывистое дыхание задавало ритм. Марианна проникала в ужас, вслушиваясь в этот чужой голос, который без лишних виражей вел ее прямо в ад, отвлекая от собственных страданий.

— Я тоже выпила снотворное. Хотела, чтобы мы ушли все вчетвером…

— Вчетвером?

— Я и трое… моих детей. Думала, мы встретимся там, наверху…

— Наверху? И ты веришь в эту бурду? — вскрикнула Марианна.

Эмманюэль метнула в нее взгляд, хлесткий, как пощечина. Как она смеет перебивать? Ведь она должна дойти до конца. Вот только конец пути уже обозначился.

— Вот только ты проснулась, да?

Она кивнула, задыхаясь от муки.

— Я и Тома, — наконец удалось ей проговорить.

Услышав это имя, Марианна вздрогнула.

— В больнице мне сказали, что Амандина и Сильвен умерли, а Тома впал в кому. Меня нашли как раз вовремя. Почему они не дали мне уйти? Почему?

— Ты должна была позволить, чтобы детей забрали в приют… Ты бы могла их когда-нибудь забрать.

— Нет, я знала, что если нас разлучат, то навсегда! — отчаянно защищалась Эмманюэль. — Это было невыносимо! Тебе не понять!

Она зарыдала. Марианна плотнее завернулась в одеяло. Непростое чудовище эта мадам Фантом.

— Если бы ты знала, как я сожалею! — простонала она. — Как я могла такое сотворить!.. Убить тех, кого любила больше всего на свете! Ради кого жила.

Рыдания становились все неистовей. Марианна пожалела, что подтолкнула ее к таким ужасным откровениям. Будто открыла затвор шлюза и потоки грязной воды хлынули в камеру. Но рано или поздно это все равно бы вышло наружу. Слушая, как она плачет, Марианна погрузилась в собственную боль. Аспирин принес облегчение, но сейчас опять болело все тело. Да и ломка спешила присоединиться к банкету. С каждым вздохом становилось все тяжелее.

Скоро станет невозможно терпеть. Надо подумать о чем-то другом.

— А… Тома? — спросила она.

Эмманюэль вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Все еще в больнице… Судья говорил, что он выживет. Я даже не могу пойти навестить его! Я больше никогда его не увижу!

— Да увидишь, увидишь! Он сможет прийти к тебе на свидание. Когда поправится. Сколько ему лет?

— Четырнадцать. Он и говорить со мной не захочет после того, что было!

Марианна смотрела, как Эмманюэль ломает руки, как наливаются кровью ее глаза. Ясно представляла себе, как ее сердце вот-вот расколется, даст трещину под грузом вины. Но сочувствовать не могла. Просто попыталась найти какое-то утешение.

— Откуда ты знаешь… Может быть, он придет тебя навестить, и ты объяснишь, зачем это сделала…

Эмманюэль отрицательно покачала головой:

— Я хотела умереть! Я и сейчас хочу умереть!

— Ты нужна Тома… Ты не можешь так с ним поступить! Не имеешь права!

Марианна поражалась самой себе. Что на меня нашло с этой хреновой моралью? Раз она хочет умереть… Так ли, иначе, все вдребезги. Сын станет ее ненавидеть, и с каждым днем все сильнее. Жизнь ее пошла насмарку. Стало быть…

А моя? Разве моя не пошла насмарку? В конце концов, что мне за дело до ее жизни и ее проблем? Нужно быть совершенно больной, чтобы убить своих детишек…

Эмманюэль высморкалась в туалетную бумагу.

— А ты? Ты здесь за что? — продолжала она, закинув в рот анксиолитик, словно мятную конфетку.

— Не хочу об этом говорить.

Такой отказ задел Эмманюэль, она-то ведь излила душу полностью, без оглядки.

— Тебя судили? — спросила она после долгого молчания.

— Да.

— И сколько тебе осталось сидеть?

— Столько, сколько осталось жить.

— Мой бог!..

— Нет никакого бога! — вскричала Марианна в ярости. — Это все фигня! Трюк, чтобы люди не испытывали боли! Ты что, вообще не врубаешься?!

Она вдруг отчаянно заметалась. Что оживило недуг: трагическое признание, которое она только что вынесла, или приступ гнева? Все тело ее напряглось самым ужасным образом. Спазмы сотрясали ее, спина выгибалась, руки непроизвольно стискивались. Будто на нее нападали со всех сторон, кололи множеством невидимых кинжалов. Она расслаблялась на несколько секунд, закрывала глаза. Потом наступал следующий кризис. Эмманюэль беспомощно смотрела, как она бьется в припадке.

— Пусть придет начальник! — простонала Марианна.

— Начальник?.. Но как это устроить?

Марианна резко отбросила одеяла, попыталась встать и сразу рухнула на пол. Эмманюэль тут же бросилась к двери, забарабанила своими хрупкими кулачками.

— На помощь! — кричала она. — Сюда, скорее!

Она неустанно повторяла эту литанию, то и дело оглядываясь на сокамерницу, свернувшуюся клубком на полу. Через пять минут глазок наконец открылся. Моника заглянула в сто девятнадцатую, но осталась в коридоре.

— Что случилось?

— Пожалуйста! Скорее! Марианне плохо!

— Успокойтесь! — велела Дельбек. — Что с ней такое?

— Не знаю! Ей нездоровилось, ее трясло, а потом… Она хотела встать, упала…

— Хорошо, я позову офицера.

— Но поторопитесь, бога ради!

— Спокойно, мадам Оберже. В такой поздний час у меня нет ключей от камер. Только начальник может открыть дверь. Мы вернемся через несколько минут.

С тяжелым вздохом Моника направилась в кабинет. Вечер явно не задался… У младшенького температура, у самой жжение в желудке… Еще и голод одолевает. Черт бы побрал эти диеты! Ко всему прочему Даниэль дежурит всю ночь. Тут не выспишься… Теперь еще и заключенная заболела. Да не абы какая заключенная!

В камере Эмманюэль присела на корточки рядом с Марианной. Положила дрожащую руку ей на плечо, не зная, что делать дальше.

— Это пройдет, — повторяла она вполголоса. — Все пройдет. Потерпи…

Как будто Марианна могла услышать. Ей всего лишь хотелось, чтобы Эмманюэль убрала руку, но не было сил попросить. Тем более отодвинуться.

Через десять нескончаемых минут Моника явилась в компании Даниэля. Осторожно приблизилась к Марианне. Что, если это очередной ее фокус?

— Мадемуазель де Гревиль!

Марианна открыла глаза. Застывшая, свернувшаяся на полу, она была похожа на пластмассовую куклу в человеческий рост, более натуральную, чем сама природа.

— Хотите, чтобы мы вызвали врача?

Даниэль подошел тоже и несколько секунд смотрел на девушку. Потом взял ее на руки и вынес из камеры. Моника следовала за ним тенью. Он зашел в комнату отдыха и положил Марианну на кровать, где обычно спали охранницы во время ночных дежурств. Теперь нужно было отделаться от Моники.

— Я ею займусь, — сказал Даниэль. — Продолжайте обход.

— Разве мы не должны доставить ее в санчасть?

— Там ей ничем не помогут. У нее нервный припадок. Это пройдет.

— Нервный припадок? Мне это больше напоминает абстинентный синдром…

— Если даже и так, все равно это пройдет! — раздраженно проговорил он.

Моника пыталась было возразить, но, встретив гневный взгляд шефа, передумала. Она выплыла в коридор, что-то бормоча себе под нос. Это не по правилам. Офицер определенно слишком вольно обращается с регламентом, это плохо кончится.

Даниэль закрыл дверь и присел на край кровати. Вгляделся в лицо молодой женщины, прикоснулся к ее ноге, твердой, как кусок дерева.

— Что ты вытворяешь, а? — спросил он мягко.

— Мне нужно…

— Речи быть не может.

Она расплакалась, как капризная девочка, стала кусать пальцы; он взял ее за руку.

— Пожалуйста!

— У меня нет! Думаешь, я так и хожу все время с карманами, полными дури? Дам тебе кодеин. Это все, что я могу для тебя сделать… Лежи тихо, о’кей?

Как еще она могла лежать? Через минуту он вернулся с двумя таблетками. Ей было трудно пить, губы окаменели. Оставалось только ждать, пока лекарство подействует. Даниэль держал ее за руку, это успокаивало. Еще четверть часа длился припадок, близкий к агонии. Впечатляющее зрелище: но он навидался наркоманов в ломке, которые, казалось, вот-вот умрут.

Но Марианна пришла в себя. Мышцы расслабились, дыхание выровнялось. Даниэль вытер кровь носовым платком. Простыни испачканы, Моника станет ворчать.

— Полегчало? Я отведу тебя…

— Погоди немного… Ты мне дашь еще? Кодеина…

— Дам две таблетки, выпьешь завтра утром. Хорошо?

Он помог ей приподняться, какое-то время она сидела на постели, положив голову на руки. Даниэль курил сигарету и терпеливо ждал.

Припадок прошел, и Марианна горько укоряла себя за то, что позвала его. Выказала слабость в очередной раз. Выдала себя так глупо. Почему, черт побери, было не подождать, пока все пройдет! Потому, что ничего бы не прошло, наверное.

— Отчего этот припадок? — спросил начальник.

— Оттого, что у меня все болит! — ответила она, вставая.

Марианна ополоснула лицо над старой раковиной.

— Завтра схожу в санчасть, возьму для тебя кодеина на всю неделю.

Она хотела поблагодарить, но слова не шли с языка. Запила их водой, как горькую пилюлю. Сострадание ранило ее сильнее, чем ломка или тумаки. От него ей было нужно другое. Но что?

— Ты до посинения напугала мадам Оберже!

— Ничего, оклемается! Она ведь и своей тени боится…

— Дай ей шанс.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Это произвело обычный эффект.

— А я? Кто мне даст шанс?

— Что, по-твоему, я для тебя делаю? Я мог оставить тебя в камере, корчиться на полу от боли… Я ведь не доктор, в конце концов!

— Это из-за тебя мне так плохо! — закричала она.

— И что? Я мог бы на это наплевать с высокой колокольни, поверь!

Марианна шла за ним по темному коридору. Желая всадить ему нож между лопаток. Ранить насмерть мужчину, одно присутствие которого превратилось в пытку. И она сама позвала на помощь мучителя.

— Нужно будет заплатить за кодеин? — вдруг спросила она. — И какая цена?

Он развернулся. Выстрел достиг цели. Это было видно по его лицу. Весьма отрадно. Думает, можно купить меня пилюлями и этой повадкой доброго сенбернара!

Но у сенбернара, кроме всего прочего, отличные зубы.

— Ты знаешь расценки! Но расплатишься, когда будешь в состоянии, — припечатал он. — Сейчас на тебя жалко смотреть.

Чешутся кулаки, возникает горячее желание разорвать его на мелкие клочья. Самый природный ее рефлекс. Но она дошла за ним следом до двери в сто девятнадцатую, слишком вымотанная, чтобы ранить как-то иначе, кроме как словами.

— Ты нападаешь, я даю сдачи, — добавил он.

— Хватит болтать, открывай, и чтобы я больше не видела твоей рожи!

— В следующий раз я пальцем не пошевелю ради тебя.

— Открывай! Тебе за это платят. Чтобы ты открывал и закрывал решетки. Ты ничего другого и не умеешь делать, заметь. Это тебе по руке! Ведь во всем остальном ты полное ничтожество. Не знаю, как твоя жена тебя терпит!

Тут она ударила сильно. Слишком сильно, без сомнения. Сильней, чем в прошлый раз по яйцам. Она наконец истребила всякую жалость в нем, ни следа ее не осталось в его взгляде. Наконец. Один только гнев. Это принесло ей больше облегчения, чем кодеин.

— Но она, наверное, не хочет ложиться с тобой! Потому-то я тебе и нужна, — продолжала она язвительно.

Нетрудно пойти до конца! Поставить под сомнение его мужское достоинство — это хуже любого удара. Даниэль вдруг схватил ее за руку, силой втащил в кабинет. Дверь хлопнула, перегородки задрожали. Бой начался. Она всегда любила вступать на ринг. Улыбалась дерзко, как она одна умела.

— В какую игру ты играешь, Марианна?

— Я? Я не играю, начальник!

— У тебя проблемы?

— Никаких проблем. Разве что приходится кувыркаться с жалким типом вроде тебя!

— Уймись, прекрати меня провоцировать! — закричал он. — Иначе…

— Иначе — что? Снова меня изобьешь? Подожди хоть, пока эти синяки сойдут!

— Незачем бить! Я знаю более действенный способ! Мне достаточно забыть о твоем существовании… Ты останешься ни с чем. Ни сигарет, ни дури — ничего!

Бой становился опасным. Даниэль бил ниже пояса, наносил удары, запрещенные правилами потому, что их нельзя отразить. Она на мгновение забыла о своей ахиллесовой пяте. Он — нет. Она заставила себя сдержаться. Приготовилась к мучительному отступлению.

— Ну что? Будешь еще меня изводить? Говорить со мной, как со своей собакой?

— У меня нет собаки!

— А у меня — есть. Сука.

— Вот и прекрасно. Мне-то что за дело до этого!

Того гляди еще и о детках заговорит! И почему бы не о жене, раз о ней речь зашла! Марианна уселась на стул с развязным видом.

— Не хочешь знать, как ее зовут?

— Говорю тебе: чихать мне на твою псину! — буркнула она.

— Ее зовут Марианна… Красивое имя, не находишь?

И он вступил в игру, убийственную, беспощадную. Марианна приняла оскорбление близко к сердцу. Полная ярости, взвилась, словно подброшенная пружиной. Даниэль прочитал угрозу в ее взгляде. Марианна бросилась на него, но эффект неожиданности пропал, да и сил недоставало. Он схватил ее, даже не дав к себе прикоснуться. Повалил на стол, завел руки за спину, защелкнул наручники на запястьях. Она сопротивлялась для проформы: слишком поздно. Только боль усилилась.

Даниэль развернул ее к себе, увидел глаза, полные бешенства, лицо, искаженное яростью.

— Что с тобой, Марианна? Затаила злобу? Хочешь свести счеты?

— Отпусти, сволочь!

— Думаю, ночка в карцере тебя образумит!

— Мерзавец! Кусок дерьма!

— Эй! Повежливей, красавица!

Он силой выволок ее из кабинета, крепко держа за руку. Толкал вперед, вниз по лестнице, ведущей в дисциплинарный отсек. Этот путь она могла пройти с закрытыми глазами. Такая сцена с ее участием разыгрывалась сотню раз. Только в этот раз она сама навлекла на себя суровое наказание. Когда они спустились, Даниэль так сильно пихнул ее, что она приземлилась на колени. Он открыл камеру для буйных, подхватил узницу и затащил ее внутрь. Безмерная тревога ударами молота отдавалась в животе. Что он с ней сделает, как отомстит? Защищаться не было сил, даже желания не было. Она сама его довела. Разбудила в нем ярость. Только затем, чтобы он причинил ей боль. Чтобы найти повод его возненавидеть. Раз и навсегда. Единственное оружие, которым она еще могла потрясать, — дерзкая улыбка, подобная последнему жалкому лоскуту, прикрывающему наготу.

Ну же! Давай, начальник! Бей!

Но он не угрожал, не набрасывался. Пристально глядел на нее, прислонившись к решетке, скрестив руки на груди.

— Я не совсем понимаю. Почему ты любой ценой пытаешься меня разозлить?

У нее не было объяснения. Она просто хотела, чтобы Даниэль ударил ее. Со всего размаха. Так, чтобы она не встала. Чтобы страстно ее поцеловал. То или это — все равно. Но он не двигался с места.

— Ты не можешь вынести того, что между нами произошло, да? Видишь ли, я думал, ты достаточно взрослая, чтобы понять… Очевидно, я ошибался.

Нестерпимо. Даже эта фальшивая улыбочка не стерлась с губ.

— Заткнись! — заорала она.

— Это тебя мучает, Марианна? Что ты приятно провела со мной время?

— Ты сам веришь в то, что говоришь? Бред какой-то!

— Конечно! — подтвердил он с той же обидной улыбкой. — И что теперь? Ты меня испытываешь? Хочешь знать, как далеко ты можешь зайти? Что я готов вытерпеть ради тебя?

Явилась надежда. Вот сейчас он скажет то, что она мечтала услышать. Он в смятении, он страдает. Из-за нее.

Он догадался о том, что ее точит, он может это прекратить. Протянуть ей руку или оставить тонуть.

Я, наверное, рехнулась, честное слово! Почему было не придержать язык?

— Так вот, ты зашла слишком далеко, — продолжал Даниэль. — Если мы переспали, это не значит, что ты можешь вертеть мной или что я готов терпеть твои выходки. Ты для меня ничто. Всего лишь заключенная, одна среди сотен других.

Она опустила веки, скрывая боль. А он продолжал убивать ее своим холодом:

— Я не влюблен в тебя, если ты это хотела выяснить, затеяв дурацкую игру! Я могу без тебя обойтись, даже глазом не моргнув. Так оно, собственно, и будет.

Каждая его фраза — бандерилья. Не хватало только последнего удара шпагой.

— Конец нашим маленьким сделкам! Все, Марианна. Ты понимаешь? Ты больше ничего от меня не получишь. Признаюсь, я совершил ошибку. В чем раскаиваюсь, видя твою реакцию. По этой самой причине такое не повторится. Вот увидишь, ты привыкнешь обходиться без сигарет, даже без наркотика. Через несколько месяцев ты о них и думать забудешь. По крайней мере, я на это надеюсь, ради тебя…

На смену боли пришел страх, настоящий взрыв страха. Марианна бросилась в бой, хорошенько не зная, чего она хочет. Может быть, совсем не того, что предполагала, а вовсе противоположного. Она сама себя обрекла на худшее мучение. И все ради того, чтобы не выказывать, не признаваться! Все потому, что у нее была мечта. Но может быть, Даниэль берет ее на испуг: не в первый раз он этим угрожает. Марианна немного успокоилась.

— Ты не можешь так со мной поступить!

— Могу даже и похуже, — возразил он все с тем же ужасающим спокойствием. — Но я не такой уж и мерзавец. Что бы ты там ни думала…

Отступить, быстро. Хотя бы скарб спасти. Весь сценарий наперекосяк.

— Я и не говорила, что ты мерзавец, — прошептала она.

— Ну, приехали!

— Я сильно разозлилась, была вне себя!

— И что? Думаешь, ты имеешь право срывать на мне свою злость? Бросать мне в лицо худшие оскорбления и оставаться безнаказанной? Вот уж нет! Ты затеяла игру и проиграла.

— Ты не можешь так поступить со мной! — кричала она.

— Могу, Марианна. Можешь поставить крест на наших былых отношениях. Даю тебе слово. Ты ничего больше от меня не получишь. И когда на тебя снова накатит, зови кого-нибудь другого. Потому что я больше не приду.

Даниэль направился к двери, а Марианну охватила паника. На сей раз он не блефовал.

— Посидишь здесь до утра… Так будет лучше.

— Не имеешь права меня оставлять тут на ночь! Тут даже койки нет!

— Поспишь на полу. Не хочу, чтобы ты выместила зло на сокамернице…

— Погоди! — взмолилась Марианна. — Погоди! Не уходи!

Свет погас, дверь с грохотом закрылась. Стоя у стены, со скованными запястьями, Марианна вглядывалась в темноту. Погребенная под лавой злосчастья. Брошенная.

Но что же я натворила? Что на меня нашло? Я что, спятила? Достаточно было промолчать. Сказать ему «спасибо».

Марианна осторожно уселась у стены. Теперь можешь хныкать. Никто тебя не увидит, никто не услышит. Можешь рыдать над своей судьбой. Над своими выкрутасами и всем прочим. Всегда и во всем сама виновата. Всегда. Всегда все делаю наперекор. Все разрушаю. Зачем я мучила старика? Зачем стреляла в патрульных? Зачем изуродовала охранницу? Зачем? Что я такое?

Она молча заплакала, уткнувшись лбом в колени. Минуты тянулись долго, возвещая ночь, полную ужаса. Мне не выстоять без его помощи. Я умру. В страшных мучениях.

Я хотела одного: пусть бы он сказал, что это и для него имело значение. Я бы могла это хранить в самой глубине. Я выставила себя на посмешище. Как никогда. Выказала слабость как никогда. Потеряла то немногое, что имела.

Заслышав шаги в коридоре, Марианна подняла голову. Дверь заскрипела, в камеру ворвался свет. Это он. Он вернулся. А ей даже не вытереть слез. Хотя так хочется их скрыть.

— Забыл расковать тебя, — буднично произнес он. — Встань, сниму наручники.

Марианна не двинулась с места, глядя на него с трогательным сокрушением. Нужно было использовать эту последнюю возможность. Но Даниэль казался таким же равнодушным, как тюремные стены.

— Я извиняюсь, — пролепетала она с почти непомерным усилием.

— Вставай! Иначе останешься скованной на всю ночь.

— Я попросила прощения…

— Я понял. Но мне все равно. Слишком поздно. Я пришел не затем, чтобы тебя слушать.

Марианна встала и повернулась к нему спиной.

Когда наручники были сняты, она развернулась и посмотрела ему в лицо с молчаливой мольбой.

Но он, казалось, даже ее не видел. И уже уходил.

— Погоди!

Ключ в замочной скважине. Гаснет свет.

— Пожалуйста, Даниэль!

Марианна впервые произнесла его имя в полный голос. Он уже держался за дверную ручку.

— Чего ты еще хочешь?

Она с облегчением вздохнула. Может быть, у нее еще остался шанс.

— Просто поговорить… Пожалуйста!

За несколько секунд два раза произнести «пожалуйста»: личный рекорд! Даниэль оценил это и обернулся. Она и в полутьме различала его торжествующую улыбку. Марианна глубоко вздохнула:

— Прости, что так говорила с тобой.

— Нетрудно, да? Нападаешь, а когда видишь, что дело плохо, просишь прощения.

— Думаешь, просить прощения легко? По-моему, нет ничего труднее…

— Ты боишься, что я тебя оставлю изнывать в нищете! Боишься ломки, а, Марианна?

— Все верно. Но ведь это тебе и нравится, правда? Что я у тебя под контролем.

Он не ответил. Незачем подтверждать ее правоту.

— Я хочу, чтобы… чтобы все было как раньше.

Она ненавидела себя за то, что так низко пала. Что приходится так жестоко уязвлять собственную гордость.

— Ты хочешь? Но почему я должен этого хотеть? Если для того, чтобы терпеть твои выходки и твои оскорбления, овчинка не стоит выделки!

— Я больше не буду, — пообещала она.

Он принялся мерить шагами камеру, ключи и наручники, прикрепленные к поясу, звякали, будто отбивая ритм какого-то адского танца.

— Я все-таки хотел бы понять, откуда такое неприятие, почему ты так на меня взъелась…

— Потому что я тебя ненавижу, — отвечала она, потупив взгляд.

— Хорошая причина, в самом деле! Вот только я не верю ни единому слову.

Теперь лучше выложить карты на стол. В ее положении это уже не так страшно. Ей больше нечего терять. Даже гордость она предложила по сходной цене всякому, кто больше заплатит.

— Ты прав… На самом деле какая там ненависть! Но я немного дезориентирована после той ночи…

— Это я как раз могу понять… Долго же ты тянула с признанием!

— Я сама не знаю, что чувствую, это так запутанно…

— Вот бы и поговорила со мной об этом, вместо того чтобы нападать!

— А сам-то? Смотри, как меня отделал!

— Ты получила по заслугам! У тебя здесь не больше прав, чем у других заключенных! Ты меня провоцируешь — я отвечаю! Логично, а?

— О’кей, я извинилась… Чего ты еще хочешь?

— Я? Да ничего, Марианна! Это ты хотела поговорить. Так давай! Изливай душу!

— Это… правда, что ты недавно сказал? Что… я ничего для тебя не значу…

Он казался таким уверенным в себе. Будто каждым взглядом, брошенным на нее, втаптывал ее в грязь.

— Да, правда. Жаль, если для тебя это проблема.

Он ко всему вдобавок сует ей прямо в морду свое сочувствие! Марианна присела на пол, не в силах уже стоять на ногах.

— Ты решила, что я в тебя влюблен, да?

— Нет! Но… хотя бы… после того, что было… что я для тебя — не то, что другие…

Даниэль скрыл волнение за своей обычной улыбкой:

— Ты сейчас говоришь о чувствах или мне это снится?

Марианна сжала кулаки, стиснула зубы, готовая принять очередной удар. Даниэль нагнулся к ней. Они едва различали друг друга в слабом свете, проникавшем из коридора.

— Скажем, ты мне нравишься, Марианна. Я тебя нахожу горячей штучкой. Но это все. Ничего больше.

Горячая штучка. Хуже не придумаешь. Он ведь не случайно так сказал. Почему такие слова стало невыносимо слушать? Почему она отдала этому мужчине все, что у нее было? Почему ей от этого так больно?

— Понятно! — проговорила она хриплым от обиды голосом.

Даниэль присел рядом. Марианна сдерживалась, как могла, но слезы скоро выдадут ее, ждать недолго. Катастрофа, худший кошмар. Сценарий, обратный тому, который она задумала. Он — безразличный, жестокий. Она обнажается до конца. Величайшее несчастье. Самое горькое поражение.

— Ты что-то пытаешься дать мне понять: что именно? — спросил он более мягким тоном.

Ниже опускаться она не желала. Пора было выпустить когти.

— Ничего! — взорвалась она. — Просто хочу и дальше иметь сигареты и наркоту!

Даниэль положил ей руку на бедро, она вздрогнула. Осушила первую волну, хлынувшую из глаз. Он не мог ничего разглядеть, это главное.

— Тебе больно, потому что ты ждала от меня чего-то другого… Что ты чувствуешь? Скажи, не стесняйся…

Когда же наконец он перестанет мучить ее?

— Ничего я не чувствую! — закричала она.

— Вовсе ни к чему вопить.

— Я просто хочу получать сигареты, на остальное плевать!

— Ну разумеется! В любом случае, раз это приводит тебя в такое состояние, в следующий раз я устрою так, чтобы ты не слишком задирала нос!

Марианна резко сбросила его руку с бедра. И все-таки она победила. Он сказал: в следующий раз. Но победа изрядно отдавала горечью.

Даниэль зажег сигарету, она умирала от желания тоже покурить. Но он сунул пачку обратно в карман.

— Я хочу подняться наверх! — потребовала она, вставая. — Ты не имеешь права держать меня тут всю ночь!

— Да ну? Ты хочешь? Можно, я хотя бы докурю, а?

Он еще и издевался. Марианна нашла то, что искала. Повод ненавидеть. И это еще не конец. У него все козыри на руках, широкий выбор.

— Ты хотела, чтобы я остался, да? Я не в твоем полном распоряжении, мадемуазель де Гревиль! А еще ты мне сейчас возместишь моральный ущерб…

Она снова вытерла слезы — слезы ярости.

— Размечтался!

— Предпочитаешь ночевать в этой дыре?

— Говнюк!

Он захихикал, будто зашлепал по болоту, утопая в грязи.

— Предупреждаю: если не дашь мне то, чего я хочу, будешь долго ждать следующего подношения! И если мои подсчеты верны, у тебя почти ничего не осталось…

Она ходила кругами по камере, чувствуя всю глубину своего унижения.

— Что осталось-то, если разобраться? Початая пачка сигарет? Наркоты, конечно же, нет… Скоро станет совсем невтерпеж… Тогда ты станешь валяться у меня в ногах! Умолять! Плачевное будет зрелище, но, думаю, мне понравится.

— Ты в самом деле сволочь!

— Но ведь таким ты меня и любишь, Марианна!

Ее замутило.

— Иди ты на хрен! Меня от тебя тошнит!

— Тем хуже, красавица! Но не вздумай звать меня, когда наступит ломка.

Он растоптал окурок и тоже встал. Похоже, ничуть ее не боялся. Такое трудно стерпеть. Все боялись ее, когда она поднимала крик.

— Ты в самом деле последнее дерьмо! — процедила она сквозь зубы. — Когда-нибудь я сдеру с тебя шкуру!

— А тем временем переночуешь здесь. Кстати, Моника предупреждала меня, что снова расплодились крысы!

Он знал, что Марианна их боится до дрожи.

— Я закрою решетку, дверь запирать не стану… Так они смогут прийти и составить тебе компанию!

Желание убить, чтобы умерить боль. Разодрать в клочья кого-нибудь или что-нибудь. Вдавить пальцы в трепещущую плоть. Она бесновалась, он ликовал. Сомкнулись стальные челюсти капкана. Уступить или медленно агонизировать. Такова дилемма. Ведь он, как всегда, сдержит слово.

— Спокойной ночи, милая!

Марианна преградила ему дорогу, встав перед дверью.

— Не хочешь, чтобы я уходил? — продолжал он насмехаться.

Она не ответила. Выбора нет. Он побеждал по всем фронтам.

Даниэль притиснул ее к решетке, запустил руки под свитер. Без позволения. Горькая обида… Молчание, конечно, знак согласия. Он бы не тронул ее без приглашения. Даже не выраженного в словах. Это означало, что он все-таки ее боится. Смехотворное преимущество, позволившее ей встретить лицом к лицу испытание, которое ее ожидало. Вся застыв с головы до ног, она убрала защиту. Даниэль немного отступил.

— Раздевайся, — сухо приказал он.

Все еще хуже, чем она боялась. Но лучше покончить с этим поскорее. Даже если она предпочла бы умереть.

Представь, Марианна, как ты будешь жить без дури и без сигарет. Это ничего. Это быстро закончится. Какой-то несчастный миг, вот и все. Это не важно… Она сняла свитер, холод обдал ее своим дыханием, вцепился всеми зубами. Глаза начальника сверкали в полутьме, Марианне хотелось их выцарапать. Потом она сняла джинсы, кроссовки. На ней мало что осталось. Скоро не осталось ничего.

Даниэль грубо развернул ее к решетке, притиснул лицом к стальным прутьям. Держал за руки, прижимал к леденящей стали. Нарочно бередил раны. Но потом стало еще хуже. От боли у нее вырвался крик. К великому ее отчаянию.

Не показывай ему, как ты страдаешь, Марианна! Он и так до невозможности гордится собой!

Без дури и без табака будет сущий ад.

Но разве здесь и сейчас что-то другое?

Каждый рывок раздирал ей сердце, отдавался в мозгу. Одна мысль преследовала ее: почему я вынуждена быть шлюхой в грязном карцере? Потому что я их всех убила. Потому что я этого заслуживаю.

Нет! Нет! Я не заслуживаю такого! Такого не заслуживает никто…

Казалось, это никогда не кончится. Вечное проклятие. Она никогда от этого не избавится. Он не остановится никогда… Но он поневоле остановился. Излился в нее. Он ведь не дьявол, просто мужчина. Мгновение оставался неподвижным, навалившись на нее всем своим весом. Утомленный наслаждением. Потом отпустил ее руки, но она так и осталась распятой на своей голгофе. Будто бы он все еще продолжал. Даниэль застегнул ремень, подобрал одежду Марианны, бросил ей в лицо:

— Одевайся.

Глаз с нее не сводил, полный нестерпимого самодовольства. Ты выиграла, Марианна! Ничего себе победа… Он закурил, а она надевала на себя свои шмотки. Даниэль ничего не упустил, насладился каждым мигом.

— Ладно, пошли, — сказал наконец.

Сохраняй достоинство, Марианна. Но как сохранишь достоинство после такого? И все-таки она высоко держала голову. Хотя черная, грязная волна и захлестнула ее. Так, что почти прервалось дыхание. От резкого света в коридоре ее хрупкая маска едва не распалась на тысячу кусков. Еще несколько минут продержалась, скрывая под собой руины напрасно погубленной жизни.

Даниэль придержал ее. Последняя пытка, его усмешка, до омерзения жестокая. Почти нечеловеческая.

— Ну вот! Теперь у тебя есть веская причина ненавидеть меня. Ведь ты этого хотела, да?

Она вырвалась, пошла вверх по ступенькам, облачившись в то, что еще оставалось от ее гордости. Цеплялась за железные перила, чтобы не упасть. Трудно идти, когда тебе отпилили ноги. Но главное, единственно важное — не плакать. Если придется, она продолжит путь на коленях. Потом — ползком.

Ничего не выказывать, ни в чем не признаваться. В том, что ей больно, до смерти больно.

Даниэль шел впереди, она смотрела в его широкую, мощную спину. Даже и не хотела уже всадить в нее нож. Хотела лишь в одиночестве отдаться на волю прилива, захлестнувшего ее. На верхней площадке Даниэль проверил, свободен ли путь.

Моника храпела в комнате отдыха. Он схватил Марианну за руку, повел к сто девятнадцатой. Каменные лица, ледяные взгляды. Даниэль крепко стиснул ее запястье.

— Вот видишь, мне очень легко причинить тебе боль, — прошептал он.

— Вижу. Ты придешь в понедельник вечером? — спросила она тусклым голосом.

— Конечно приду… Я держу слово. И потом, ты все-таки права: с тобой так хорошо, зачем лишать себя удовольствия?

— Ладно.

То, что она не противилась, его немного удивило, даже слегка испортило пьянящее ощущение победы. Он осторожно открыл дверь, Марианна вошла. Вздрогнула, когда ключ вонзился в замочную скважину. Мадам Фантом, грубо вырванная из своего химического сна, приподнялась на койке:

— Марианна? Как ты?

— Ничего. Спи.

— Где ты была?

— У меня нет охоты разговаривать! — огрызнулась она, вкладывая последние силы. — Так что спи и забудь обо мне!

Эмманюэль вновь повалилась на подушку. Марианна прислушивалась к малейшему шороху. Через минуту ровное дыхание сокамерницы показало, что та опять впала в кому. Марианна взяла сигарету. Встала под открытым окном, держась за стену, чтобы не упасть.

Теперь можно было позволить бушующей тьме завладеть сознанием. Захлестнуть всю камеру целиком. Сорвать маску с лица.

Даниэль растянулся на старой раскладушке, стоявшей в углу его кабинета. Закурил, глядя в потолок, покрытый трещинами. Странное ощущение. Как будто выпил лишнего. Слегка охмелел. Наслаждение, конечно. Такое сильное… Он пытался смаковать свой триумф. Как он показал, кто сильнее. Кто вожак стаи. Как заставил ее замолчать. Покориться.

Но что-то мешало. Что-то отравляло победу. Что-то толкалось внутри, в самой глубине.

Вооружившись фонариком, он выбрался в коридор. Ощутил странную необходимость. Увидеть, как она спит. Успокоить себя. Перед сто девятнадцатой помедлил, заколебался. Странное предчувствие, будто стоит ему открыть глазок, как в лицо ему бросится какое-то чудище. Однако следовало поторопиться. Моника скоро отправится в ночной обход. Он осторожно отодвинул заслонку. Ничего не увидел в кромешной тьме. Но услышал звуки, от которых стеснилась грудь.

Еле слышный, сдавленный плач, стоны умирающего зверя.

Он наставил фонарик, нажал на кнопку…

И тотчас же отрезвел. Даже затаил дыхание, завороженный страданием, терзающим взгляд.

Марианна, повернувшись к нему спиной, стояла на коленях под окном, лицом к стене; голова ее почти касалась пола. Одной рукой упиралась в бетон, другой зажимала рот, сдерживая рвущийся крик. Тело, такое знакомое, все во власти стихийных, из земли идущих толчков. Комок измученной плоти.

Он погасил светящийся луч, быстро закрыл глазок. Может быть, она повернула к двери истомленное лицо. Он, по крайней мере, избежит ее взгляда. Ему пришлось на несколько минут прижаться к стене, чтобы восстановить дыхание. Зазвонил будильник Моники, он поспешил к своему кабинету, чтобы избежать встречи. Запер дверь на два оборота, рухнул на раскладушку. Слышал, как охранница начинает обход. Она увидит, как плачет Марианна. Но ничего. Моника пройдет мимо.

Но он видел одну только Марианну. Невозможно стереть этот образ. Он поспешно закурил. Сделал затяжку, выпустил дым в потолок, будто это могло его сделать слепым и глухим. Согнувшись пополам, поджав под себя ноги, Марианна раскачивалась назад и вперед. Здесь, перед его глазами. Он заплакал. Вместе с ней, в унисон.

Прижать бы ее к себе, тогда бы их слезы смешались.

Да, Марианна, ты угадала. Ты для меня не то, что другие. Но я никогда бы не смог тебе в этом признаться. Не хватает смелости. Да и права такого у меня все равно нет.

Он пытался думать о своих детишках, об их матери. Совсем недавно казалось, будто он дорожит ими больше всего на свете. Но теперь у них у всех было лицо Марианны. Он закрыл глаза: стало еще хуже. Даниэль видел перед собой ее затылок, белую шею, плечи, в то время как он… Нестерпимо. Низ живота пронзила боль, будто от удара кинжалом.

Даниэль отвернулся к стене, сжав кулаки. Забарабанил неистово по матрасу.

Ни смелости, ни права.

Это пройдет, как и все остальное. Затянется, как все раны. Лишний шрам, чтобы лелеять его. Это забудется, как все ужасы, которых он навидался.

Она сама напросилась, сама пробудила во мне это скотство. Я ведь отказывался продолжать.

Годы в тюрьме меняют человека. Превращают его в чудовище. Учат боли. Потом равнодушию.

Она всего лишь преступница. Убийца.

Сигарет больше не было, и он улегся. Через несколько минут заснул.

Марианна уже давно приникла лицом к полу.

Суббота, 28 мая, 7:00

Дверь открылась, пропуская Дельбек, а за ней — арестантку, развозящую завтрак.

— Доброе утро, дамы!

Пока мамочка ставила тарелки, Моника подошла к Марианне, простертой у стены.

— С вами все в порядке, мадемуазель де Гревиль?

Марианна глянула на нее ошалело. Будто одержимая.

— Вы не спали? Вы плохо себя чувствуете?

— Нет. Как раз очень хорошо.

— А… Тем не менее ночью у вас был неважный вид.

Марианна поднялась, держась за стену, пряча руки за спиной. Ее все еще шатало.

— Это пройдет, надзиратель, уверяю вас! Но спасибо, что беспокоитесь.

— Так положено, мадемуазель…

Мадам Фантом очнулась от грез, навеянных транксеном; охранница перешла в следующую камеру, а Марианна рухнула на пол. Эмманюэль выбралась из своего логова и склонилась над ней.

— Марианна?

— Отстань…

— Что с тобой было вчера вечером?

— Сказала, отцепись!

— Не стоило бы говорить со мной таким тоном!

Марианна вскочила на ноги, сама удивившись стремительности движения. Мадам Фантом мгновенно попятилась.

— Ты со мной не заговариваешь, ты даже не глядишь на меня! Если подойдешь, я набью тебе морду…

— Но… Что это с тобой такое?

— Заглохни!

Марианна толкнула створку, вцепилась в раковину, лицом к лицу со своим отражением. Ужасающе. Хорошо еще, что она хоть с трудом, но узнала себя. Быстро залатать маску. Вооружиться. Наточить сабли, зарядить стволы. Пробудить в себе монстра! Он недалеко ушел, все время здесь, в своей норе, зализывает раны. Она наполнила раковину холодной водой, погрузила туда голову. Держала там, пока не начала задыхаться. Ночью ей даже не достало сил подмыться. Теперь она растирала промежность яростно, до крови.

— Мне нужно пописать! — раздался за перегородкой умоляющий голосок.

— Отзынь! Сходишь под себя!

Марианна оделась, медленно, в такой-то тесноте. Потом снова уставилась на себя в зеркало, глаза в глаза. Почему я все еще здесь? За что сражаюсь?

Расплачиваюсь. За тех, у кого больше нет ничего. Тех, у кого я отняла жизнь. Или желание жить.

Чувствуя, как многотонный груз наваливается ей на плечи, она стукнула кулаком в стену и снова посмотрелась в зеркало. Мне не оставили ни малейшего шанса, вычеркнули из списка. Из их мира… Но я все еще существую. Я — Марианна. Никто не может меня победить. Слишком много радости им доставит, если я прекращу бой, поддамся, не дождавшись конца! Нет, я не доставлю им такого удовольствия. Меня заточили потому, что боятся меня, того, что есть во мне. И я продолжу внушать им страх. Пока живу, буду угрозой, колючкой в ноге, неизлечимой болезнью.

Она наконец улыбнулась. Маска будто влитая. Монстр опять на ногах, одетый в броню. Готовый наносить удары.

Марианна вышла из туалета, Эмманюэль ринулась туда.

Сев за стол, перед своей тарелкой, Марианна закурила. Желудок скручивало от одного вида хлеба. Но она выпила эрзац-кофе: хотелось чего-то горячего. Она окоченела, и холод шел изнутри.

Мадам Фантом подхватила свой завтрак и поднялась наверх, в укрытие, а Марианна спокойно курила. Но вдруг подскочила, бросилась в уборную. Как раз вовремя: ее тут же вывернуло наизнанку.

Эмманюэль заткнула уши, чтобы не слышать. Ей ни за что не выжить в этом аду. Она оглядела стены, ее окружавшие. Такие тесные. Решетки, колючая проволока. На вышке — часовой с ружьем. И разноцветные пилюли под подушкой. Избавление. Но она вспомнила слова Марианны. Ты не имеешь права, ты нужна твоему сыну. Тома. Первые слезы этого утра пролились, пока Марианна корчилась над унитазом.

Над тюрьмой вставало солнце.

Даниэль открыл глаза. Позже, чем следовало по графику. Схватился за пачку сигарет. Пустая. Дерьмо! Он встал, удрученный. То же бремя, что и накануне, было легче сносить, поскольку он отдохнул ночью. Даниэль спустился в раздевалку. Там его ждала непочатая пачка сигарет, а также горячий душ, без ограничений, вволю. Он простоял под душем двадцать минут. С полотенцем вокруг талии встал перед рядом умывальников. Пощупал подбородок, прикинул, не побриться ли. Нет, женщины не должны видеть следы побоев у него на лице. Жене не понравится, да и ладно. Через неделю он сбреет щетину.

В раздевалку вошел молодой охранник. Недавно поступил в мужской блок. Двадцать пять лет, бакалавриат, диплом пятого уровня. Обречен пожизненно трудиться за зарплату чуть выше минимальной.

— Доброе утро, шеф!

— Привет, Людо…

— Бороду отращиваете?

— Ага… Хочется чего-то нового… А у тебя как дела?

— Неплохо, неплохо…

Он не умел врать. И не подходил для такой работы, Даниэль это сразу понял. Слишком ранимый, легкая добыча для хищников.

— Справляешься?

— Да… бывают трудные дни, но…

— Как-то надо зарабатывать на хлеб, верно?

— Именно так! — подтвердил парень, печально улыбаясь. — Но, надо признаться, к этому трудно привыкнуть… Там такая скученность… Они буквально друг у друга на головах!

— Ну, это старая песня!

Новым как раз было то, что салаги проходили подготовку четыре месяца вместо восьми. Шестнадцать коротких недель перед тем, как их выведут на арену, на съедение львам. Тем, кто переполнял клетки. А также тем, кто имел от этих клеток ключи.

— Вчера была свалка в коридоре, после прогулки… Все набросились на какого-то беднягу. Он был не в себе, знаете ли… Даже не понимаю, почему он сидит в тюрьме… Его место в психушке.

— Как и многим из наших парней! Что ему сделали?

Людо хлопнул дверцей своего шкафчика.

— Пытались отрезать яйца… Пришлось его отправить в больничку.

— Паршивое зрелище, а? — заметил Даниэль.

— Да уж, что говорить… С девчонками, должно быть, легче…

— Не обольщайся! Они бесятся не хуже мужиков, знаешь ли… В целом ведут себя поспокойнее, это правда. Но если закусят удила — берегись! Их труднее призвать к порядку. Когда мужик видит, как подходят три вооруженных охранника, он, как правило, унимается. А девчонка, если разойдется, не боится ничего!

— Неужели? — изумился молодой надзиратель.

— Говорю тебе! Вот вызовут тебя для подкрепления в женский блок, сам убедишься.

— Особенно если нужно будет усмирить Марианну де Гревиль! — рассмеялся Людо.

— Ты уже наслышан о Марианне?

— О да! Говорят, если она заведется, ее можно удержать только вчетвером! Говорят даже, что директор выдал вам электрическую дубинку специально для нее! Она что, атлетка?

— На вид не такая и мощная! — отвечал Даниэль с улыбкой. — Даже не скажешь, что она была когда-то чемпионкой по карате. Крутая девчонка! Круче большинства парней… Даже сорок дней в карцере ей нипочем.

— Вот это да… Она хорошенькая?

— Недурна…

Почистив зубы, Даниэль надел чистую униформу. Наконец-то почувствовал себя в силах встретить новый день в тюрьме. Попрощался с молодым коллегой, про себя пожелав ему как можно скорее сменить работу. Поднимаясь наверх, столкнулся с первой группой женщин, которые спешили к душевым в сопровождении Жюстины.

Он поздоровался с арестантками, те ответили хором:

— Доброе утро, начальник! Не хотите пойти с нами в душ?

Он улыбнулся и продолжил свой путь. Проходя мимо сто девятнадцатой, отвернулся. Срочно требовалось выпить кофе. Чтобы смыть последние следы.

8:30 — камера 119

Эмманюэль удалилась в «ванную комнату класса люкс».

Марианна, растянувшись на койке, наслаждалась краткими мгновениями одиночества. Она себя чувствовала лучше. Более чистой. Снова в броне. Дверь камеры открылась, ее охватил страх.

Но это была всего лишь Жюстина.

— Доброе утро, Марианна. Как ты?

— Хорошо.

— Я принесла тебе кое-что, — шепнула охранница, протягивая пластиковый пакет.

Марианна трепетала, как ребенок, разворачивающий подарок на Рождество. Дезодорант, душистое мыло, крем для депиляции, черная футболка и несколько пробников с духами.

— Класс! — обрадовалась она.

— Всегда пожалуйста.

Жюстина рисковала местом. Марианна об этом знала. Она чмокнула охранницу в щеку, с несколько чрезмерным пылом. Жюстина рассмеялась, чтобы скрыть неловкость.

— Как твои болячки?

— Очень хорошо, к несчастью.

— Пойдешь сейчас на прогулку?

— Да. Пожалуй, пойду…

Эмманюэль вылезла из своей норы, Марианна спрятала пакет под матрас.

— Здравствуйте, мадам Оберже. Как вы себя чувствуете?

Мадам Фантом пожала плечами и снова залезла на койку, досыпать после антидепрессантов.

— Марианна, ты не выйдешь со мной на минутку? Нужно поговорить…

Заинтригованная, та вышла следом за надзирательницей в коридор.

— Уверена, что с тобой все в порядке? — обеспокоенно спросила Жюстина. — Моника говорит, ты проплакала всю ночь, а вечером у тебя был припадок…

— Со мной все в порядке, — отрезала Марианна безапелляционным тоном.

— Но что все-таки произошло?

— Ничего особенного, не стоит и говорить.

— Ладно, как хочешь… Я… А как дела с сокамерницей?

— С сокамерницей?

— Надеюсь, ты не станешь и впредь изводить ее…

Марианна закусила губу, понурила голову. Какой стыд, опять. И фраза, навсегда запечатлевшаяся в мозгу. Маленькая дрянь, которая рада измываться над бедной беззащитной женщиной… Думаю, это называется трусость. Худшее из оскорблений. Марианна знала за собой множество недостатков. Но трусость…

— Я тебя разочаровала, да? — сконфуженно прошептала она.

— Ну… Я от тебя такого не ожидала, надо признаться.

— Просто… Просто мне трудно снова находиться с кем-то в одной камере… Невыносимо.

— Это я могу понять. Но мадам Оберже тут ни при чем.

— Да уж…

Жюстина вздохнула:

— Еще я хотела сказать, что занялась твоей записью.

— И что? — спросила Марианна с надеждой.

Она попросила Жюстину записать себя в разные программы: карате, бодибилдинг, живопись. Она никогда не рисовала, но выбор был ограниченный. Акварель или шитье. Она все же предпочитала иголке кисточку! Еще она ходатайствовала о предоставлении ей возможности работать внутри тюрьмы. Так она могла бы приобретать по паре-тройке вещичек в месяц. Она уже видела у себя плеер, диски. Или маленькую электрическую плитку, готовить чай. Или даже какие-то обновки. И дурь… Конец поставкам.

— Ты в листе ожидания, — объявила Жюстина.

Марианна не сумела скрыть разочарования. Мгновенно развеялись мечты.

— Ерунда все это! Просто они не хотят меня, только и всего!

— Нет, Марианна. На всех заключенных не хватает работы, и в мастерских немного мест… Но твоя очередь придет, потерпи.

— Ты права! Куда мне спешить! Времени у меня хоть отбавляй!

— Я не это хотела сказать… Я буду только рада, если тебе дадут работу, сама знаешь. Даже если за нее платят гроши, тебе будет чем заняться. И ты сможешь купить себе какой-то минимум вещей, даже питаться получше!

— Похоже, к тому времени я помру с голодухи.

— Твой черед наступит, поверь. Кого-то выпускают, и место освобождается…

— Ага, я и забыла, что отсюда кого-то выпускают… Во всяком случае, спасибо, что занялась этим.

10:30

Стадо сбилось в коридоре, готовое идти на выпас. Марианна вышла из камеры, чтобы влиться в когорту. И с изумлением заметила, что следом идет Эмманюэль. Робкое, растерянное животное прибилось к ней.

— Не липни ко мне! — рявкнула Марианна.

Жюстина с Моникой открывали последние двери, женщины пускались в разговоры. Одни болтали громко, другие вполголоса. Радовались, что снова собрались все вместе. Группа постояла еще несколько минут, потом прозвучал приказ двинуться к псевдосвободе.

Яркое, щедрое солнце встретило их у выхода: толпа рассеялась по асфальтированной площадке. Марианна присела на последнюю ступеньку, сразу же закурила. Эмманюэль сделала попытку приблизиться, но сокамерница повернулась к ней спиной. Та, смирившись, осмелилась ступить на незнакомую почву. Марианна смотрела, как она совершает свой первый круг по двору, и все внимательно за ней следят. Охранники, заключенные. Все говорят о ней. Не сводят с нее глаз. Люто ненавидят.

Ты огребешь, мадам Фантом…

Даниэль показался на верху лестницы. Спустился, пристроился рядом с Марианной, которая тут же собралась сбежать. Но он крепко схватил ее за руку, грубо усадил обратно.

— Почему бежишь от меня? Как ты вообще?

— Прекрасно!

— Тем лучше… Мадам Оберже вышла?

— Она перед тобой… Ослеп ты, что ли?

— Вижу, ты в отличной форме, красавица! — тихо рассмеялся он. — Хотя мне известно, что ты не так-то много спала…

Он закурил, она растоптала окурок. Вдавила его в асфальт.

— Не спалось. Бывает, знаешь ли, бессонница!

Он хотел признаться, что сожалеет, что не хотел причинить ей боль. Что и сам страдал тоже. И все-таки лучше не выказывать чувств. Не признаваться. Держать эту горечь при себе. Он добился победы, не стоит давать слабину, выставлять напоказ угрызения совести. Но таким триумфом лучше не гордиться чрезмерно.

Не слишком давить, оставить ворота открытыми для почетного отступления.

— Ты сама во всем виновата, — продолжил он. — Я о вчерашнем вечере.

Будто электрический ток пропустили через каждую мышцу — вот что ощутила она. В плоть ее словно вонзились сотни рыболовных крючков, раздирая нервы при малейшем движении. Болезненно до крайности.

— Не произошло ничего особенного, — ответила она, ни разу не запнувшись.

— Произошло. И я бы хотел, чтобы все случилось по-другому. Предпочел бы не причинять тебе боль.

Он продолжал следить взглядом за Эмманюэль, а та продолжала разглядывать колючую проволоку на стене. Грязь, скопившаяся внутри, понемногу рассасывалась. Но возникало странное, давящее ощущение.

— Ты не причинил мне боли. Это был торг, вот и все. Никто не в состоянии причинить мне боль.

Она снова попыталась встать, Даниэль не позволил. Удержал за пояс джинсов. Не вырвешься.

— Надеюсь, это не повторится, — заключил он. — Надеюсь, ты все поняла.

Она взглянула ему прямо в глаза. Почему всегда такое впечатление, будто перед ней расстилается горизонт? На ярком солнце голубизна просто светилась волшебным светом.

Ему нелегко было скрыть волнение. Такие черные и в то же время такие выразительные…

— Я видел.

— Видел? Что? Когда?

— Этой ночью. Видел, как ты плакала. Видел, как опустилась на пол.

Она мгновенно отвернулась:

— И что? Ты доволен? Увидел Марианну плачущей… Ощутил, надеюсь, свое превосходство.

— Нет. Только не в тот момент…

Слова вонзались стальными крючьями в кожу. Не поддавайся, Марианна.

— Что ты мне хочешь сказать, в конце-то концов?

— Повторяю: я сожалею о том, что все вот так получилось. Что я причинил тебе боль…

— На хрен твои сожаления! И я вовсе не из-за тебя пустила слезу. А теперь отстань. Я хочу немного пройтись.

Он послушался, она тотчас вскочила. Он смотрел, как она с кошачьей грацией уходит прочь. Нет, она не то что другие. Хотел бы он сам быть таким сильным.

Марианне хотелось бегать. Наносить удары. Когда весь двор был в ее полном распоряжении, она себе доставляла такое удовольствие. Но сейчас, среди толпы, она предпочитала затеряться, не высовываться. Сунув руки в карманы, она всего лишь шла, любуясь на ВМ, которая делала отжимания, ни на кого не глядя. Пока Джованна со своей бандой не преградила ей путь.

— Привет, Гревиль! Что это с тобой случилось? Взбучку задали, да?

Марианна попыталась уклониться, но круг сужался. Уже как будто не хватало кислорода. Она разглядела Джованну, подумала вдруг, что та похожа на гиену.

— Не хочешь поболтать, милочка?

— С тобой не хочу.

— Да ну? Это твоя соседка тебя разукрасила?

Свора загоготала: в самом деле гиены, ни дать ни взять.

— А по-твоему, кто? — спросила Марианна, презрительно улыбаясь.

— По-моему, это надзиратели тебе напомнили, как следует себя вести!

— А по-моему, так шла бы ты в задницу.

— Эй, погоди, милочка, не ерепенься! Хочу предупредить, что мы скоро займемся твоей маленькой подружкой…

Марианна вздохнула. Закурила, пустила дым прямо в лицо сопернице.

— Нет у меня здесь никаких подружек.

— Как же нет! Ты с ней живешь бок о бок круглые сутки! С той помешанной, знаешь ли, которая поубивала своих малышей… Раз ты побоялась сама ею заняться, мы это исправим.

— Мне-то до этого какое дело?

— Ее прищучат на обратном пути. Ты с нами?

— На меня не рассчитывайте!

— Кишка тонка, да? Обделалась со страху?

— Что такое страх, я не знаю, милочка. Увы!

Джованна грубо, зловеще расхохоталась. Потом сплюнула:

— Да неужели! Ты боишься, что начальник снова задаст тебе жару!

— Больше боюсь помереть со скуки, слушая тебя…

Гиену обескураживало хладнокровие, выбивали из колеи меткие ответы соперницы.

— Раз ты не с нами, значит на ее стороне! — заключила она.

— Это всего лишь значит что я не люблю, когда вдесятером бьют одного.

— Ну а мы не любим мерзавок вроде нее!

— Это ваша проблема, не моя.

Марианна оттолкнула одну из стаи и наконец продолжила путь. Разглядела мадам Фантом на другом конце двора, и у нее как-то странно засосало под ложечкой. Ее прибьют, она не сможет сопротивляться… Ну и что? Не моя проблема.

Марианна подошла к ВМ, которая сворачивала свою одиннадцатичасовую папиросу. Уселась рядом с ней по-турецки, откинула голову на решетку.

— Чего хотели от тебя эти стервозы?

— На понт брали.

— Думаю, они собираются напасть на ту женщину, которая ходит одна, вон там. Худая, словно только что из концлагеря…

— Да. Они хотели, чтобы я посодействовала.

ВМ вопросительно взглянула на нее.

— Я отказалась, конечно, — разъяснила Марианна. — Мы с ней сидим в одной камере.

— А… Ты поэтому отказалась?

— Нет! Суд Линча не по мне. Если мне нужно с кем-то свести счеты, я бьюсь один на один.

— Хорошо сказано! У нее нет шансов. Почему они на нее взъелись?

— Она убила своих детей.

— Понятно! — откликнулась ВМ, с наслаждением делая первую затяжку.

— Она мне все рассказала. Бедная женщина, знаешь. Вовсе никакое не чудище… Она хотела забрать их с собой на небо! Бедная дурочка…

— Ты будешь ее защищать?

— Еще чего! Пусть подыхает, мне все равно! К тому же и камера опять достанется мне одной!

— К тебе незамедлительно подселят другую! — рассмеялась ВМ.

— Верно, ты права. Эта, по крайней мере, все время дрыхнет!

— Таблетки?

— Ага. Лошадиные дозы! Я зову ее Зомби! Правда, она похожа на зомби?

ВМ кивнула, улыбаясь.

— Взгляни на них, — продолжала она серьезным тоном. — Подстерегают добычу. Как дикие звери…

Марианна вгляделась в толпу. В воздухе чувствовались электрические разряды. Как перед грозой.

— Я нахожу это мерзким, — добавила ВМ. — Все в курсе того, что бедная женщина станет жертвой, и все заранее ликуют! Только она одна до сих пор ни о чем не подозревает… Тупоголовое, слепое стадо… меня всегда тошнило от этого.

Они смотрели, как мадам Фантом понуро ходит по двору, одна среди толпы.

— Это ключники избили тебя? — вдруг спросила ВМ.

Марианна покачала головой:

— Я немного помяла Зомби и врезала начальнику… Им это не понравилось!

Незачем уточнять, что Даниэль один поколотил ее. Лучше распустить слух, будто против нее выставили целый эскадрон. Сберечь репутацию.

— Тебя когда переводят?

— Не знаю. Думаю, директор из кожи вон лезет, чтобы поскорее от меня отделаться. Гревиль и я в одной тюрьме — это не дает ему спокойно спать!

Марианна развеселилась. Снова почувствовала себя сильной. Минуты проходили за разговором, никто не приближался к ним, никто не осмеливался. Разве что костлявая фигура Эмманюэль замаячила перед глазами.

— Ты нам солнце загораживаешь! — буркнула Марианна.

— Сигаретки не найдется?

Марианна испепелила ее взглядом. Зомби еще и курит?

— Размечталась! Хочешь сигаретку — плати!

Эмманюэль продолжала смотреть на нее глазами побитой собаки, но Марианна отвернулась. Тогда ВМ свернула папиросу, раскурила ее и протянула Эмманюэль.

— Спасибо! Меня зовут Эмманюэль Оберже…

— Я — ВМ.

— Еще раз спасибо.

— Не за что. Береги себя, Эмманюэль.

Мадам Фантом удалилась. Марианна с облегчением вздохнула:

— Почему ты ей дала папиросу?

— Разве ты не знаешь старый обычай, Марианна? — удивилась ВМ и как-то странно улыбнулась. — Последняя папироса приговоренного…

Заключенные поднимались по высоченной железной лестнице. Шествие открывала Жюстина, Даниэль был замыкающим. Марианна и ВМ шагали бок о бок под оглушительный грохот сотен ног, топающих по металлу. Эмманюэль шла в трех метрах от них. Ее, хотя она этого и не знала, уже окружали ее будущие истязатели. Спектакль вот-вот должен был начаться, некоторые даже проталкивались в первые ряды.

Джованна перешла в атаку. Подойдя к Эмманюэль сзади, надела ей на голову черный пластиковый мешок, стиснула затылок и толкнула вперед. Тесный круг тотчас же накрыл ее, словно свинцовой крышкой. Гиена оттянулась по полной. Била ногами в живот, по ребрам, пока другая из банды прижимала жертву к ступеньке размозженным лицом. Каблуками по позвоночнику. По ногам, между ног. Толкотня, крики. Ликующие возгласы. Джованна взялась за голову Эмманюэль обеими руками и трижды со всей силы приложила лицом о стальную ступеньку, после чего наконец выпустила добычу.

Гиены снова заняли свое место в шеренге. Все произошло очень быстро. За минуту с небольшим. Даниэль, поняв, что наверху творится неладное, работал локтями, расталкивая толпу, прыгал через три ступеньки. Слишком поздно.

— Черт! — крикнул он, склоняясь над Эмманюэль.

Он перевернул тело, осторожно стянул мешок, обнажая красноватую массу, посреди которой виднелись глаза, и в них запечатлелась дикая боль, недоумение и страх. Может быть, навсегда. Она не плакала, не стонала. Лежала в луже собственной крови, скрестив на груди руки. В мертвой тишине.

Моника, чуть не задохнувшись, прибежала на место преступления.

— Разведите всех по камерам! — громко приказал он.

Жюстина тоже спустилась помочь коллеге, а начальник тем временем звонил в санчасть, требовал носилки и врача.

Марианна, вернувшись в стодевятнадцатую, закурила сигарету. Она улыбалась, наслаждаясь моментом. Как хорошо снова остаться одной…

Камера 119 — 15:00

Проснувшись по какому-то наитию, Марианна быстро повернулась и увидела перед собой Даниэля, который сидел у стола. Не сводил с нее глаз, светящихся лазурью.

С каким-то стальным оттенком в данный момент.

— Я тебя напугал? Ты так хорошо спала, что будить не хотелось…

— Давно ты здесь?

— Добрых десять минут.

— Зачем пожаловал?

Он встал под окном, как всегда, открытым.

— Пришел сообщить новости о мадам Оберже…

— Мне не интересно! — буркнула Марианна, снова опускаясь на подушку.

Даниэль вдруг схватил ее за руку и без церемоний стянул с койки. Марианна вскрикнула от боли, он же силой усадил ее на стул. Сам встал позади.

— Кто? — осведомился сухо.

Марианна расхохоталась:

— Так ты для этого пришел? Ошибся дверью, амбал!

Даниэль надавил ей на плечи, склонился к ней и тихо сказал на ушко:

— Не называй меня так.

— О’кей, амбал!

Он надавил сильнее.

— Эй! Мне больно! Прекрати!

— «Прекрати» — кто?

— Начальник…

Он ослабил хватку, но рук не убрал.

— Кто это сделал, Марианна?

— Не знаю!

— Ты шла на расстоянии трех метров, когда это случилось… Ты не могла не видеть, кто напал на мадам Оберже.

Он уселся напротив, вытащил сигарету из пачки. Марианна окрысилась:

— Эй! Это мои сигареты!

— Помолчи! Если ты мне не поможешь, я в конце концов поверю, что это ты избила бедную женщину…

Марианна выкатила глаза:

— Ни в какие ворота не лезет! Ты прекрасно знаешь, что это не я!

— Да, знаю. Это не в твоем стиле. Но у тебя очевидный мотив, ведь ты уже набрасывалась на нее и не хотела делить с ней камеру… Дисциплинарный совет не замедлит признать тебя виновной, — холодно заверил он. — Тем более что некоторые заключенные тебя обвиняют…

— Что?! Да мне это снится!

— Нет, красавица, не снится! Я уже получил на тебя три свидетельских показания. Сам-то я уверен, что ты здесь ни при чем, Марианна. Но если ты не поможешь…

— Вот гадины! Какая подлянка!

— Тебя могут отправить в карцер на сорок пять дней, а потом ты предстанешь перед судьей. За такой фокус тебе прибавят как минимум год. Учитывая состояние мадам Оберже… Ты знаешь, кто это сделал, и я тоже. Но мне нужны свидетельские показания.

Марианна встала, покружила по камере. Держа в карманах сжатые кулаки.

— Почему я? А? На лестнице было много народу!

— Другие слишком боятся Джованны. Ты — нет.

Марианна горько усмехнулась:

— Вот оно что! Если меня поколотят в душевой, будет не так жаль!

— Ты умеешь защищаться…

Она положила руки на стол. Поглядела ему в глаза:

— Все верно: той скотины я не боюсь. Но я не стукачка. Ты ошибся адресом, шеф! Я никогда не дам показаний для суда. Ты зря теряешь время.

— Тогда ты сама окажешься на скамье подсудимых. Санчес требует найти виновного.

— Виновные — вы! Вы знали, что на нее идет охота, и ничего не сделали, чтобы ее защитить! Все пустили на самотек, позволили ее, безответную, измочалить, даже мизинцем не пошевелив!

— А ты? Ты пошевелила мизинцем?

— Я не нанималась. Мне не платят за то, чтобы я за вас делала вашу работу!

На девяти квадратных метрах надолго установилось молчание.

— Что с ней, с Эмманюэль? — вдруг спросила Марианна.

— Ее отвезли в больницу. Множественные переломы: носа, нижней челюсти, надбровной дуги. Нескольких ребер… Черепная травма. Почти все зубы выбиты. Можешь пока жить спокойно…

Марианна закрыла глаза.

— Раз у тебя с ней контры, почему не дать показания?

— Нет ничего такого! — соврала Марианна.

— Неправда! Я начинаю тебя узнавать, видишь ли.

Даниэль подошел. Они стояли рядом под окном.

— Ты не можешь так со мной поступить, — прошептала Марианна. — Повесить на меня это дело, когда я ни сном ни духом…

— Ошибаешься. Мне ничего не стоит.

— Неправда! Я тоже начинаю тебя узнавать…

Даниэль вздохнул, сознавая свое поражение. Вообще-то, направляясь сюда, он и не питал особых надежд. Просто хотел попробовать.

— Я не стану помогать тебе, Даниэль. Иначе моя жизнь превратится в ад. Они и меня отправят в больничку. Хоть я и умею драться, меня в конце концов прижмут. Всей толпой пойдут на меня одну, если надо. Стукачей мочат в первую очередь…

Марианна повернулась к нему:

— Мне очень жалко Эмманюэль. Но здесь каждый сам за себя. У меня пожизненное. Это и так тяжело. Я не хочу, чтобы меня вдобавок считали сукой. Издевались надо мной, вымещали на мне свои обиды. Позорили… Надеюсь, ты не сыграешь со мной такую шутку. А если и сыграешь, я буду молчать. Не выдам никого. Разве только поквитаюсь с девками, которые дали против меня показания. Но ты это тоже знаешь… Иногда ты можешь быть жестоким. Но ты справедлив. Я тебе доверяю.

Эту похвалу он воспринял всем сердцем. Взглянул на Марианну: та глаз не сводила с пустой койки Эмманюэль. Так близко. Слишком близко. Даниэль прижал ее к себе, она вся напряглась в его объятиях. Но он не отпускал, и Марианна смирилась, положила голову ему на плечо.

— Ты и правда начинаешь узнавать меня, красавица… Сам не знаю, зачем я это затеял. Наверное, просто хотел увидеть тебя… Ты была так красива во сне…

Марианна улыбалась, хотя ей и было страшно. Страшно начинать снова. В его объятиях так хорошо. Дать себе волю, вдыхать этот мужественный запах. Позволить себя утешить. Знать, что ты желанна.

Она проклинала себя. Ненавидела свою слабость, напрасно звала на выручку монстра. Даниэль коснулся губами ее шеи, и она утратила власть над собой. Закрыла глаза, сдалась без боя. Приняла очевидное.

— Я тебя хочу…

Эти слова громко отдавались в ушах. Звучали громко-громко. Ей бы хотелось, чтобы Даниэль их повторял до бесконечности. Он запустил руки под футболку, сладкий ожог по спине, раздирающий призыв в лоне. Они вот-вот поддадутся. Снова забудутся, в очередной раз.

Ключ в замочной скважине — словно холодный душ. Они едва успели разомкнуть объятия. Жюстине показалось, что она помешала. Даниэль предупредил, что пойдет колоть Марианну. Жюстина могла подождать, пока он вернется, но что-то заставило ее нарушить их тет-а-тет. Ее обуревали сомнения. Вдруг Даниэль снова применит насилие? Он был в ярости после утреннего инцидента… Она успокоилась, увидев Марианну стоящей посреди камеры с вытянутым лицом.

— Извините… Я за тобой, Даниэль.

— Что случилось?

Он держался за стойку кровати; Марианна с наслаждением воображала, как припекает ему между ног неутоленное желание.

— Только что звонили из больницы… У мадам Оберже была остановка сердца. Внутреннее кровотечение.

— Черт! — пробормотал начальник.

— Она… Она умерла? — робко спросила Марианна.

— Нет, — отвечала Жюстина. — Ее удалось вернуть…

Удивительно: Марианна почувствовала облегчение.

— Тебе нужно идти, Даниэль. Санчес только что приехал, он нас ждет…

Жюстина исчезла. Даниэль взял в ладони лицо Марианны.

— Придется потерпеть, но ты ничего не потеряешь! — шепнул он тоном настоящего мачо, так что Марианна расхохоталась.

Даниэль перед уходом поцеловал ее. Она вернулась под одеяло продолжать сиесту. Но перед тем как заснуть, позволила себе одинокое наслаждение. Достигла вершины в тот момент, когда поезд 15:25 прогрохотал за колючей проволокой.

Войдя в комнату надзирателей, Даниэль испепелил Монику взглядом.

— Я приготовила кофе, хочешь? — предложила Жюстина.

Он покачал головой и сел напротив Дельбек. С самого утра у него не было случая с ней переговорить. Теперь он пытался обуздать гнев.

— Можете объяснить, где вы были во время нападения на Оберже?

Радиомолчание. Он грохнул кулаком по столу, обе надзирательницы подскочили. Чашка с кофе опрокинулась.

— Где вы были? — заорал шеф.

— Я зашла в раздевалку, — призналась Дельбек с удрученным видом. — Мне нужно было кое-что забрать из шкафчика. Меня не было тридцать секунд…

— Тридцать секунд? Этого хватило, чтобы Джованна и ее банда забили до полусмерти мадам Оберже! — заревел он, вставая.

Его стул опрокинулся, загрохотал по плиточному полу. Моника вновь подскочила.

— Я рассчитывал, что вы идете посередине колонны! — продолжал он. — Ведь именно это предполагалось?

Она не посмела ответить.

— Я вам задал вопрос, мадам Дельбек!

— Да. Именно это предполагалось.

Шеф закурил сигарету, но кашлять она остереглась. Даниэль заметил, что у нее дрожат руки, а глаза полны слез.

— Что вам так срочно понадобилось забрать из раздевалки?

— Мой… мой сын болеет. Я забыла мобильник в шкафчике…

— Вы могли бы сходить за ним через десять минут, не так ли?

— Да, но… Пришлось бы опять спускаться. Потом сразу развозить обед. Я думала выгадать время.

Шеф вздохнул.

— И что прикажете с вами делать? — спросил он уже не таким зверским тоном. — Составить рапорт о профессиональном нарушении?.. Санчес потребует от нас отчета.

— Знаю, — прошептала Моника, ломая руки.

Даниэль на несколько мгновений задумался, потом обернулся к другой надзирательнице:

— Ты готова соврать, Жюстина?

Та кивнула.

— Хорошо, тогда давайте договоримся, — продолжал он. — Жюстина, ты шла впереди, слишком далеко, чтобы что-то заметить. Вы, Моника, были в конце колонны. Понятно? Меня там вообще не было. Я припозднился, заглянул в раздевалку. Вышел на лестницу, когда избиение уже началось. И не успел его предотвратить. Хотя должен был глаз не спускать с мадам Оберже.

— Нет! — Моника возмущенно затрясла головой. — Я не могу допустить, чтобы вы взяли мою вину на себя!

— Санчес ничего мне не сделает. А вас не пощадит. Так что будет лучше все свалить на меня.

— Нет! — упорствовала Моника. — Я отказываюсь…

— Он прав, — вмешалась Жюстина. — Санчес тебя уволит. А на Даниэля не ополчится. В конце концов, в его обязанности не входит сопровождать заключенных. Это наша обязанность. Он просто помогает нам.

— Ну что, договорились? — перебил ее Даниэль. — Так где вы были, Моника?

— Я… Я была в конце колонны. Я… Я думала, вы где-то выше.

— Превосходно, — заключил он, раздавливая окурок в пепельнице. — Тогда идемте к Санчесу. И перестаньте плакать, Моника. Иначе он что-то заподозрит.

21:45 — камера 119

Марианна, вцепившись в оконную решетку, с улыбкой на губах терпеливо ждала. Отсюда, между двумя строениями тюрьмы, она могла различить краешки светящихся окон и людей за ними. Бегло, едва на несколько секунд. Но все равно это здорово. Она думала об Эмманюэль, которая лежит на больничной койке, пронизанная болью. Эти звери наверняка приковали ее. Одна надежда, что ей скормили обычную дозу таблеток.

А ей, ей самой заполучить бы свою дозу порошка. Но придется ждать до вечера понедельника. Ждать, пока начальник явится урвать себе капельку наслаждения. Снова странное ощущение внизу живота.

Но если ему довольно этой демонстрации силы, а обо мне он и вовсе не думает? Так все и должно закончиться. Главное, не начинать снова.

Однако все ее тело отказывалось подчиняться рассудку.

Что это на меня нашло? Я хуже, чем всякая…

Поезд 21:52 вывел ее из задумчивости. Она перестала бранить себя. Главное — не портить удовольствие, подбирать каждую его кроху.

Состав мчался прямо перед ней, ведать не ведая о темных глазах, умолявших его замедлить ход. Марианну опьянял этот сильный, сладостный грохот. Музыка странствий, приключений. Локомотив как символ свободы. Свободы ездить туда и сюда, которой люди даже не замечают, настолько та от них неотторжима. Марианна различила несколько далеких силуэтов. Смутные формы, не более. Наделенная богатым воображением, она развлекалась, придумывая им лица. Переполняла образами внешний мир, чтобы облегчить одиночество внутри.

Она спустилась на твердую землю, потом свернулась клубком на койке. Закрыла глаза. Вслушивалась в далекий гул, продлевала наслаждение. Поезд все-таки уходил. Но ей удалось зацепиться, проникнуть в вагон. Жаль, что нечего вколоть в вену. Было бы слышно лучше. Дольше.

Пусть они придут, Марианна. Из тенистого сада воспоминаний случай старательно выкопал одно. Марианна не выбирала. Оно навязывалось само.

Централ Р., затерянный среди полей.

Целая камера для нее одной. Клетка, весь день открытая: у нее даже были ключи. Можно выйти во двор, когда заблагорассудится. Никакого сравнения с арестным домом.

Дикие звери на полусвободном положении.

Только внешние стены их отделяли от мира. Воображаемая свобода. Библиотека, спортзал, кафетерий. У Марианны снова перед глазами каждый квадратный метр этой тюрьмы для отбывающих длительный срок. Будто прокручивается старый фильм, немного поблекший. Она взяла сигарету и погрузилась в прошлое.

Лицо. Сцена. Былая рана, еще не затянувшаяся…

…Она во дворе болтает со своей подружкой Виржини. Виржини — классная девчонка. Всегда готова любому помочь. Искренняя улыбка, капелька грусти в глазах. Она убила из-за любви. Парня, которого слишком любила или который недостаточно ее любил. Это точило Виржини изнутри, но она никогда ни о чем таком не говорила. Двенадцать лет, чтобы искупить вину. Вся жизнь, чтобы примириться с собой.

Они хихикают, словно две школьницы. Воображают, будто расположились позагорать на мостике корабля. Посреди безбурного океана. День выдался солнечный. Такие выпадают редко, и они пользуются вовсю. Греются, будто ящерицы на камне. Им почти хорошо, они забывают, где на самом деле находятся. Можно убежать далеко, слыша хрустальный смех Виржини. Способный расколоть даже мрачные стены тюрьмы… Все это длится, пока не является та, другая. Другая — это Франсуаза. Дрянь, одной породы с Маркизой. Служить палачом — ее истинное призвание. Она не щадит себя, не жалеет сил, всю душу вкладывает в то, чтобы сделать участь заключенных еще более тяжкой. Неприятное лицо, источающее злобу крупными каплями.

— Вам что тут, пляж?

Все потому, что Виржини подняла футболку до середины живота. Чтобы, как она говорит, поймать побольше ультрафиолета. Виржини, глазом не моргнув, оправляет одежду. Отпускает одно-единственное замечание. Шутливое, немного насмешливое по поводу болезненной бледности Франсуазы. Марианна точно не помнит слов. Но в них явно не было злобы. Однако вертухайка оставила свое чувство юмора в раздевалке. Или в материнской утробе. Вся вспыхнула, подскочила, будто оса ее укусила под хвост. Поносит Виржини, угрожает ей. Карцером, одиночкой. Размазывает ее по стенке. Не унимается, всемогущая в своей униформе исправительного заведения, толкает ее, трясет. Вгоняет в ужас. Напугать Виржини нетрудно. Она — послушная девочка, умудренная, раненая. Насквозь пронзенная своей виной. Марианна присутствует при пытке, видит, как ее подружка опускает глаза, разражается наконец слезами, не выдержав нападок скотины в униформе. Тогда у Марианны что-то вызревает внутри. Как тогда, в поезде. Что-то вроде паразита, который пожирает печень, пускает корни в животе и добирается до мозга. Целиком овладевает ею.

Она отстраняет Виржини, становится перед надзирательницей, которая орет с пеной у рта, словно взбесившийся зверь.

— Кончила капать нам на мозги?

Вертухайка попятилась, остановленная в своем порыве. Марианна — это вам не Виржини, это чистой воды угроза. Заклятый враг. Ведь она и на Виржини нападает, чтобы задеть Марианну. Изводит ее без конца. Без малейшей передышки. Девяносто дней карцера за год. Благодаря ей, Франсуазе. Месяц за месяцем она преследует одну цель: укротить Марианну. Сломить ее, уничтожить. Преследования, бесконечные досмотры. Она часами стоит нагишом, выпятив зад. Все, чтобы унизить ее. Каждодневные придирки, на первый взгляд незаметные, которые накапливаются неделя за неделей. Оскорбления, взгляды. Зажигающийся ночью свет. Иногда каждые десять минут. Просто чтобы не дать ей спать. Чтобы свести с ума.

Она неглупа, Франсуаза. Никто не подозревает о том, как она истязает заключенных. Она умеет манипулировать людьми, ее любит начальство и уважают подобные ей.

Стоит прекрасная погода. Ярко светит солнце. Не зря Виржини хотела подставить свою кожу под его лучи. Прекрасный день для того, чтобы все это прекратить. Освободиться. Забыть обо всем, рискнуть. Не думать о последствиях.

— Весь год ты доставала меня, гадина… И на этот раз достала…

Виржини пытается удержать ее, заставить отступиться. Даже не узнает свою подругу. Марианна отталкивает ее, та валится с ног. Наступает на Франсуазу, которая продолжает пятиться. Зовет на помощь. Марианна хватает ее за грудки, наносит мощный удар головой. Такой, что и у барана треснет башка. Потом все происходит мгновенно.

Отыграться за все, что она заставила испытать. Убить ее. За все пакости. За месяцы ежедневных мучений.

Франсуаза валится на землю, под ноги Марианне, из носа фонтаном хлещет гемоглобин.

Она, Франсуаза, думала, что у нее есть власть. Она ошибалась. Нет у нее такой власти, как у Марианны. Которой нечего терять.

Марианна поднимает ее, швыряет о стену. Затылок разбит. Заключенные присутствуют при казни безмолвно, не шевелясь: как долго они надеялись, что кто-нибудь когда-нибудь предъявит счет, пожертвует собой, чтобы избавить их всех от истязательницы; будет настолько безумен, чтобы совершить непоправимое.

Подкрепление запаздывает, Франсуаза пытается защититься. Разбивает фаланги пальцев о бетонный блок. Несгибаемый, нечувствительный к боли. Марианны уже нет. В нее вселился монстр, занял ее место. Она бьет по лицу. Только по лицу. Будто хочет уничтожить его, стереть. Охранница держится на ногах единственно потому, что Марианна не дает ей упасть. Марианна, которая чувствует, как ломаются кости, как под сокрушительными ударами один за другим поддаются зубы. Как ноют и кровоточат ее собственные пальцы.

Ну вот, кавалерия прискакала. Но Марианна успевает закончить начатое. Удар по затылку, позвонки разрываются, входят в спинной мозг, как в масло. Она наконец разжимает челюсти, смотрит, как валится жертва. Испытывает сильное чувство, близкое к оргазму. И разворачивается, чтобы встретить новых бойцов. Те, ошеломленные, молча взирают на развороченное лицо своей коллеги и на улыбку Марианны. Их много, у них оружие. У нее нет ни малейшего шанса. Она даже и не пытается сопротивляться. Позволяет себя увести. Не подозревая, что ее ожидает.

…Марианна открыла глаза. Дальнейшее слишком жестоко. Ее тело всегда об этом помнит. Долгие дни средневековых пыток. В самых глухих застенках.

Они ей ничего не спустили. Даже не пытались простить. Или понять. Просто заставили заплатить за содеянное. В ослеплении местью. Но так и не сумели ее сломать. Хотя их было много и они старались изо всех сил. От всей души. Со всей ненавистью.

Она так и не попросила пощады. Не раскаялась.

Так и не выказала перед ними ничего другого, кроме своей нечеловеческой отваги.

Она осталась в живых благодаря вмешательству директрисы заведения. Марианна до сих пор помнила эту женщину, напудренное лицо, склоненное над ней, умирающей. Она ужаснулась, добрая дама. Увидев, на что способны люди, почувствовав в ком-то опасность для себя. Назвав по имени свои страдания, найдя причину всех своих проблем. И разделив между собой ответственность за свои деяния. Не оказавшись один на один со своим преступлением.

Если бы не она, Марианна погибла бы в той дыре. Какая там жалость! Ее спасли, чтобы избежать проблем. Заключенная, которую линчевала свора вертухаев, — источник административных неприятностей. Бумажная волокита, рапорты и прочее.

Она больше не увидела улыбки Виржини. Ни своей камеры. Ни двора. Ее перевели сюда, как только она чуть-чуть оправилась. Как только смогла держаться на ногах, снова обрела человеческое лицо. Как только исчезли последние следы.

Внешне. Потому что внутри…

Марианна взяла сигарету. Ее мысли продолжали стремиться туда, куда она не хотела идти.

…Суд. Второй. Франсуаза как потерпевшая. В инвалидном кресле. Изуродованная. Она больше никогда не сможет ходить. Никто никогда не взглянет на нее, не испытав позыва к рвоте.

Еще десять лет.

Пожизненное плюс десять лет. В этом нет смысла! У меня только одна жизнь, чтобы искупить мои преступления. Или они воскресят меня, чтобы я отсидела эти добавочные десять лет!

Заслужила ли это Франсуаза? Больше никогда не ходить? Лишиться лица? По крайней мере, она больше никого не заставит страдать. Потеряв дар речи, больше не оскорбит никого. Ей остались только глаза, чтобы плакать.

Но поняла ли она, за что принимает муку? Осознала ли свой грех?

Марианна силилась стереть ее образ. Снова и снова, еще раз. Даже искалеченная, Франсуаза все равно находила способ портить ей жизнь. А я? Мне и не светит свобода — разве я заслужила это?

Мне всего двадцать лет. Двадцать лет бывает только раз в жизни, больше не будет никогда.

Горло перехватило, показались слезы. Она пыталась найти забвение во сне. Но ею овладело смятение. Впридачу к отчаянию. Отличное сочетание для бессонницы…

Она вернулась в централ. В последний раз услышала смех Виржини. Держись, моя Виржини. Ты выйдешь раньше, чем мне исполнится тридцать лет. Ты сможешь снова полюбить, загорать сколько захочется, голышом, если приспичит! Сможешь сесть на корабль, о котором мы так мечтали, и дремать на мостике, под ярким солнцем. Я никогда ничего этого не смогу. Я ничего в мире не видела. Ничего. И никогда ничего не увижу. Только сумрак будет окружать меня.

Виржини удалилась со звонким смехом. Растворилась вдали. Другие заняли ее место. Даниэль, Эмманюэль. Трое полицейских из комнаты свиданий.

Их пустые обещания лучше забыть. Они не вернутся. Да и вообще, то была ловушка, в которую не стоило попадаться.

Мадам Фантом жаждала смерти, она на верном пути.

Оставалась проблема с Даниэлем. То, что произошло между ними, не должно повториться. Это ослабляет меня, а меня ничто не должно ослаблять. Прошлой ночью этот тип, этот грязный тип обошелся со мной как с последней тварью. А я попалась, несчастная дура. Как ты можешь так быстро ему простить? Забыть боль, которую он тебе причинил? Только оскорбляя себя.

Да и боль ощущалась живо. Свернулась в животе ядовитой змеей. Тогда почему? Почему я не могу просто его ненавидеть?

Поезд 22:13 набирал скорость. Пел единственную колыбельную, несущую избавление. Она наконец забылась. Тихо заснула. Одну руку положив на живот, другой вцепившись в подушку.

Даже среди ночи она боялась утонуть. В прошлом или в будущем.

Когда-нибудь я сяду на поезд. Может быть, в другой жизни.

Понедельник, 30 мая, — двор для прогулок — 16:00

Марианна в тени акации вдыхала пленительный запах ее белых, словно сахарных, цветков.

Сегодня прогулка гораздо длиннее обычного. Женщины толпятся во дворе с самого полудня. Даже завтрака не было, только сухой паек: печенье, пол-литра воды. Все потому, что бригада ERIS[915], из знаменитых региональных подразделений по контролю над тюрьмами и обеспечению безопасности десантировалась где-то к концу утра. Ковбои, как их называют заключенные… Супертренированные охранники: маски, экипировка для разгона демонстраций, бронежилеты, flash ball, ружье-травмат, стреляющее резиновыми пулями… Их вторжение напоминало высадку целой армии клонов Рэмбо!

Сегодня бригада проводила тщательный обыск во всех камерах всех корпусов. Это могло продолжаться часами. Хоть целый день, если учесть количество клеток, которые нужно осмотреть. Даниэль и Моника их сопровождали внутри, а Жюстина и Соланж присматривали за заключенными во дворе.

Маркиза колыхала под ярким солнышком свои роскошные формы, ее белокурые волосы, заплетенные в косу, доходили до пояса. Само совершенство, с горечью думала Марианна. Такая красивая внешне, такая гнусная внутри.

Жюстина подошла, отвлекла Марианну от мерзостной картины.

— Ты неважно выглядишь! — забеспокоилась надзирательница.

Марианна ответила чуть утомленной улыбкой:

— Да это так, ничего… А где ВМ?

— В санчасти.

— Вот тебе раз… Что-то серьезное?

— Нет, не думаю… Ты, похоже, к ней привязалась!

Джованна со своими дешевками прошла мимо, бросив на Марианну презрительный взгляд. Но не остановилась, не стала рисковать, поскольку Жюстина стояла рядом. Охранница давно невзлюбила ее и не спускала ни малейшего нарушения. Но и на этот раз она выйдет сухой из воды. Снаружи — ее муж, мафиозный авторитет. На свободе, с кучей бабла! Так что к услугам Джованны стая адвокатов, готовых в самом крайнем случае защищать ее перед Дисциплинарным советом. Это обеспечивало ей почти полную безнаказанность.

— У тебя есть новости об Эмманюэль? — спросила Марианна.

Жюстина решилась присесть.

— Есть. Она понемногу поправляется. Выкарабкается, скорее всего… Но… разве ты сама не хотела ее убить?!

— Она мне действовала на нервы, да! Но… Но я не думаю, что она такое заслужила.

— Счастлива это слышать.

— И конечно, Гиене все сойдет с рук!

— Гиене?

— Джованне, милочке!

Жюстина расхохоталась от души:

— Ей замечательно подходит! Но к сожалению… Мы не получили ни одного свидетельского показания. Десять краснобаев бросятся ее выгораживать, мы не можем отправить ее в суд без надежных доказательств.

— В мире нет справедливости! Вот у меня никогда не было адвоката… Ты знаешь, Жюстина, я не могла дать показания. Если бы мне оставалось сидеть несколько месяцев, тогда…

— Я понимаю, — заверила ее надзирательница. — Даниэль тоже все хорошо понял.

— Такой спектакль устроил, гад!

Они умолкли. Марианна курила.

— Почему ты больше не тренируешься во время прогулок?

— Когда я гуляла одна, другое дело. Но теперь… Это примут за провокацию… Демонстрация приемов может взбесить Гиену!

Жюстина хохотала до слез. Это радовало Марианну. Немного напоминало о смехе Виржини.

— Зачем тебе эта дерьмовая работа?

— Совсем не дерьмовая! — возмутилась Жюстина. — Вначале я подала документы на конкурс, чтобы получить хоть какое-то место, безработица заела. Потом нашла, что могу быть полезной…

— Еще какой полезной! — убежденно заявила Марианна, поглаживая кору акации. — Без тебя здесь бы совсем жизни не было…

Жюстина скрыла неловкость под робкой улыбкой:

— Ты преувеличиваешь!

— Ты же меня знаешь! Ладно, долго еще продлится это маски-шоу?

— Понятия не имею… Мне уже поднадоело слоняться по двору.

— Одна от них польза! — возразила Марианна с лукавым видом. — Можно хотя бы целый день провести на воздухе!

— Если бы шел дождь, ты бы по-другому запела!

— Я люблю дождь…

Марианна оглядывалась по сторонам; проводящийся обыск не выходил у нее из головы. Хорошо, что у меня герыча нет! Только бы они не нашли шприц со жгутом! Иначе сорок дней карцера обеспечено…

В другом конце двора Джованна беседовала с Маркизой. Ничего удивительного. Одна порода. Жюстина все сидела, закрыв глаза, опершись затылком о нагретое солнцем дерево. Какая она усталая, озабоченная, подумала Марианна. Захотелось ей как-то помочь.

— Вообще-то, я хотела тебе сказать одну вещь… Он до сих пор жив… Тот тип из поезда…

Надзирательница не сразу поняла, в чем дело. Не решалась понять.

— Тип из поезда? Тот, кто… Ты-то откуда знаешь?!

— Знаю. Он живым вышел из вагона. Немного помятым, но живым. Я там была.

Жюстина, ошарашенная, уставилась на нее.

— В конце вагона. Тогда я в первый раз сбежала… Мне было некуда идти, и я села в пригородный поезд. Я тебя видела, тебя и трех типов, которые к тебе приставали. И парня, который за тебя вступился. Я, конечно, тебя не узнала. Но когда ты мне рассказала эту историю…

— Невероятно… Ты точно уверена?..

— Точно! Твой спаситель был в сером костюме с синим галстуком. На одном из хулиганов была красная куртка, так?

— Невероятно… И… что случилось после того, как я убежала?

— Они стали избивать парня. Он не умел драться. Упал…

— Я так и знала! — с тоской прошептала Жюстина.

— Я вмешалась. Когда поняла, что его забьют насмерть. Я свела счеты с теми тремя гадами, можешь мне поверить!

— Ты… ты полезла с ними в драку?

— Набила им рожи, ты хочешь сказать! Потом подняла того типа и вышла.

— Но… Сколько тебе было лет?

— Шестнадцать. Ровно. Знаешь, я долго хранила твою книжку… «Зеленый храм»… Хотела отдать тебе, искала тебя по всему вокзалу. Но не нашла. Возила ее с собой, пока была в бегах. И потом, в приюте, не расставалась с ней. Она была у меня в сумке, когда… когда патрульные нас спалили. Осталась в той колымаге.

Жюстина вглядывалась в профиль Марианны, растроганная чуть не до слез.

— Я хотела помочь тебе, когда те гады стали цепляться. Но поначалу умирала от страха… И все-таки хотела защитить тебя, правда… Потом тот тип встал, выручил тебя. Потом я что-то почувствовала внутри, меня так и подмывало вступить в бой. Нет бы мне раньше подняться…

Жюстина робко взяла ее за руку:

— Марианна… Почему ты не рассказала мне в прошлый раз?

— Я… Мне было стыдно. Стыдно сказать, что я была там и не помогла тебе.

— Ты поступила замечательно. Я так горжусь тобой… Спасибо, — добавила Жюстина.

— За что?

— За то, что помогла ему. И рассказала мне. Меня это долго мучило.

— Я поэтому и рассказала. Чтобы ты перестала себя винить. Я знаю, как это больно. Грызет изнутри, выедает мозг. Теперь ты перестанешь об этом думать. Сможешь забыть. А забвение — это свобода…

Надзирательница сжала ей руку. Сильно-сильно…

17:30

Стоя на верху лестницы, Париотти объявила, что овечкам пора возвращаться в хлев. Марианна оставила свою любимую акацию и присоединилась к толпе женщин, перевозбужденных долгим днем на свежем воздухе. Жюстина шла рядом, все еще растроганная ее рассказом.

Крики ярости зазвенели в коридоре. Спецбригада всюду оставила свой ненавязчивый след. Словно ураган пронесся по камерам. Мебель опрокинута, личные вещи разбросаны по полу, приборы сломаны, афиши и фотографии сорваны со стен. То же и в сто девятнадцатой. Одежки Марианны валялись на полу, простыни также. Дверь до сих пор была открыта. Жюстина не замедлит ее запереть.

Марианна принялась за уборку, честя дикарей, для которых закон не писан.

Внезапно два ковбоя вломились в камеру. Она вся застыла: запахло неприятностями, дело принимало скверный оборот.

— Мы тебя ждали, Гревиль, — объявил один из колоссов в масках.

Впечатляющее зрелище. Явилась Жюстина, очень кстати.

— Что происходит? — спросила она.

Один из воинов в броне вытащил из пакета приспособление для инъекций.

— Это нашли здесь, — объявил он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Марианна сглотнула слюну. Погожий солнечный день явно терял свой блеск, небо затягивалось тучами.

— Лично досмотреть эту заключенную! — приказал Рэмбо.

Марианна положила на перевернутый матрас кипу белья, которую держала в руках.

— Хорошо, я займусь этим, — сказала надзирательница. — Будьте добры выйти и закрыть дверь.

Два молосских дога оставили камеру, Жюстина вздохнула.

— Дело плохо! — сказала она вполголоса. — Есть у тебя тут наркотик?

Марианна опустила глаза. Положение скользкое.

— Нет, — шепнула она. — У меня ничего нет, поверь… Шприц и жгут — это…

— Перестань, я же не дура! Что ж, нам повезло, если у тебя в данный момент нет наркотиков!

Марианне стало легче. Кажется, Жюстина не осуждает ее. Уже хорошо.

— Тебе обязательно проводить досмотр?

Жюстина подобрала стул, опустилась на него.

— На тебе что-то есть?

— Нет, — заверила Марианна. — Совсем ничего.

— Даешь слово?

— Даю.

— Отлично. Тогда сделаем вид, будто я тебя обыскала, согласна?

— Спасибо. — Марианна расплылась в благодарной улыбке. — Большое спасибо…

Они выждали несколько минут, потом Жюстина открыла дверь. Те двое так и стояли снаружи, не покидая поста.

— Ничего не обнаружено, — доложила Жюстина. — На ней ничего нет.

Тогда два ковбоя двинулись к Марианне, которая забилась на койку:

— Следуй за нами.

— Куда вы ее ведете? — заволновалась Жюстина.

— На допрос. В кабинет, в конце коридора. Давай поторапливайся…

— Вы не имеете права! — возмутилась Марианна.

— Закрой рот и следуй за нами!

Говорил все время один и тот же. Второй был нем как рыба.

— Я с вами, — заявила Жюстина.

— Вы нам не потребуетесь, — отрезал ковбой.

Они грубо схватили Марианну за руки, подняли с койки. Она без дальнейших препирательств позволила отвести себя в комнату надзирателей. Жюстина шла по пятам, явно встревоженная.

Но, придя на место, бойцы захлопнули дверь у нее перед носом.

Третий парень в маске ждал их там. Марианну силой усадили на стул. Она не сопротивлялась. Ведь, в конце концов, в ее камере не нашли ничего особо компрометирующего. Один из двоих Рэмбо вкратце просветил третьего, который, по-видимому, был главарем шайки.

— Личный досмотр ничего не дал.

Начальник подошел к Марианне. Она встретила его взгляд.

Электрошок. Эти глаза она видела не впервые. Обрывки давнего кошмара.

Шприц и жгут упали на стол.

— Странно, что это нашли у тебя в камере, Гревиль! — бросил начальник.

Снова электрошок. Этот голос. Вышедший из того же кошмара. Но Марианна все еще не могла определиться. Только необъяснимым образом засосало под ложечкой. Тип подошел, заглянул ей прямо в глаза.

Потом резким движением сдернул маску.

Ангельское лицо, сатанинская краса. Марианна чуть не упала со стула, охваченная первобытным ужасом.

— Привет, Гревиль… Давненько мы с тобой не видались!..

Марианна съежилась. Сверкание молнии, поток воспоминаний. Удар бумерангом в середину лба.

Централ города Р. Год назад

Марианна в карцере с конца дня. После того, как надзирательницу увезли на «скорой». Франсуаза, так ее звали. У нее, увы, уже нет лица. И проломлен затылок. Может быть, она уже сейчас мертва. Марианна не сожалеет, что устроила бойню. Только руки болят. Ее будут судить? И что с того? На сколько-то лет больше или меньше, какая разница? Плохо только, что ее, скорее всего, переведут. Она никогда не увидит свою подружку Виржини. Такая жалость. Теперь, когда она вывела Франсуазу из игры и та уже не может пакостить, в этой тюрьме станет легче дышать! Она-то этим не воспользуется. Другие девчонки — да. Утешение, которое в дальнейшем поможет ей выстоять.

Уже поздно. Однако никто не принес ей поесть. Решили, наверное, оставить без пищи.

Ну и пусть валят ко всем чертям! Я обойдусь! Не нужна мне их поганая жрачка!

Она потягивается, встает. Закуривает. Они даже не додумались отобрать сигареты. Ее плечи касаются слепой влажной стены. Почти кромешная тьма, обволакивающая тишина. Только крысы бегают по коридору. От этого мурашки по спине.

Но вот послышались другие звуки. Надзирательница? Несколько их? Несомненно, тащат другую заключенную в карцер.

Надо бы спеть Интернационал в честь похорон Франсуазы!

Шаги замирают перед камерой. Ее камерой. Удивление. Мужской голос. Дверь открывается, сквозь решетку видны силуэты. Внезапно вспыхнувший свет вливает ей в глаза порцию яда. Их четверо. Двое мужиков, две бабы. Двое надзирателей из мужского блока, две вертухайки отсюда. Уставились на нее, как присяжные в суде. Зачем они пришли? Инстинкт никогда ее не подводит. Берегись, надрываясь, вопит у нее в голове: опасность! Смертельная!

С ней говорят, вернее, плюют в лицо словами, оскорблениями. Дрянь, низкая, презренная. Ее уничтожат, она никогда не выйдет из этого застенка. Марианна пытается объяснить им, что надзирательница была злая. А она всего лишь защищалась. И защищала других. Но ее никто не слушает. Ее хватают, она даже не пытается бороться. Получит несколько затрещин, только и всего.

Ее раздевают, лучший способ унизить.

И бьют. Так жестоко, что она теряет сознание после первого раунда. Приходит в себя в душе дисциплинарного блока, облитая холодной водой. И все начинается снова. Удары кулаками. Ногами. Дубинку в горло. Ее тащат в камеру, связывают, бросают на бетонное ложе. И уходят.

Одна, замерзшая, осаждаемая зверской болью.

Напротив, на растрескавшейся стене, выцарапана цитата. Это сделал какой-то узник, давным-давно. Или вертухай. Этой фразы ей никогда не забыть.

Об уровне цивилизации народа можно судить, только посетив его тюрьмы. Достоевский[916].

Свет оставили зажженным. Она закрывает глаза, надеется снова потерять сознание. Холод терзает ее до самой зари. Она едва может пошевелиться, кровь затекает в горло. Все тело полнится страданием.

Они появляются до наступления дня. Теперь лишь втроем. Три вертухая. Сейчас меня развяжут. Дадут чем прикрыться. Попить.

Они глядят на девушку, улыбаясь, довольные результатом. Один отстегивает дубинку. Так нельзя! Не станут же они лупцевать ее связанную, беззащитную! Спрятавшую коготки! Она даже не может прикрыться. Тем более сбежать. Пять минут жестокого урагана. Удары, ругань… Можно сколько угодно отыгрываться на ней: Марианна одна в этом мире. Никого снаружи не заботит ее судьба.

Она закрывает глаза, ее больше нет, ей мерещится, будто она тонет… Пробуждается: голова в воде. Захлебывается. Падает на пол. Ее попросту сунули головой в раковину. Ее поднимают, волокут обратно. И опять оставляют. Голую, связанную, на каменном ложе. В судорогах. Кости распухают, давят на плоть. Или наоборот. Все время свет. Даже при опущенных веках он врубается в мозг, множество булавок пронзает глазные яблоки, буравит нервы.

День наступает. Ему и дела нет. Никто не приходит. Веревки обжигают ее безвольное тело. Девчонки во дворе. Хихикают, празднуют, несомненно, исчезновение Франсуазы. Марианна пытается позвать их на помощь. Ее крики исчезают в пустоте. Да и как они могут ее спасти? Разве что предупредят директрису.

— Виржини! Помоги мне!

Бесполезная литания. Марианна плачет, несколько долгих минут. Но ничуть не раскаивается в своем преступном деянии.

Снаружи светит солнце. Марианна это угадывает, вглядываясь в единственное подвальное окно. Как страшно не хватает солнца в этой тошнотворной дыре. Ей так холодно, так плохо. Так страдать — бесчеловечно. Кто-нибудь придет и освободит ее. Наверняка.

Час от часу мучения все сильнее. Желудок требует пищи. Мочевой пузырь — опорожнения. Но никто не идет… До самого вечера. Ключ в замочной скважине, четверо надзирателей. Те же, что накануне, и двое новеньких. Ее развязывают, появляется надежда. Они меня классно отмутузили. Теперь все. Довольно.

Вот бы сейчас одеться, выкурить сигаретку, выпить чего-нибудь горячего. Не так-то много ей нужно. Ее силой усаживают на бетонную скамью, ставят перед ней поднос. Тарелка, покрытая пластиковой крышкой, чтобы еда не остыла. Как-то это дурно пахнет, во всех смыслах слова.

— Я бы хотела одеться, — шепчет Марианна, прикрывая низ живота.

— Сначала поешь, — командует один из охранников.

У него ангельское лицо. Он красив, как олимпийский бог. Поднимает крышку, и Марианна чуть не падает со скамейки. Глаза у нее вылезают из орбит, а охранники подыхают со смеху.

— Давай, ешь! — твердит ангел, грозясь дубинкой. — Потом сможешь одеться.

— Но…

Она получает удар по спине.

— Ешь!

Лучше умереть. Ее хватают за волосы, тычут лицом в тарелку. Разодранная, распотрошенная крыса уже в нескольких сантиметрах. Марианна вопит, утыкается носом в падаль. Рука в перчатке пытается силой протолкнуть ей эту мерзость в рот, она отбивается, как может.

— Глотай!

Она выплевывает гадость, глаза закатываются, желудок возмущается. Мерзавцы на седьмом небе! Снова связывают ее, швыряют на ложе. Потом двое уходят. А двое присаживаются у стены. Марианна поглядывает на них со страхом. Зачем они остались? Она совсем выбилась из сил. Минуты проходят, а они болтают между собой, курят. У них с собой даже термос с кофе. Можно сказать, приготовились к осаде.

Марианна молча страдает. Мускулы судорожно сжались, кожа — сплошной лиловый синяк. Она дрожит от холода. Поддается изнеможению. Несмотря на присутствие врага, несмотря на боль. Несмотря на голод, жажду, тошноту. Несмотря на страх. Ныряет вниз головой в восхитительные глубины сна… На несколько секунд.

На нее со всего размаху выливают ведро холодной воды, и спасительный покой отступает.

— Думаешь, тебе дадут спать, мерзавка?

Это говорит ангел. Марианна плачет. Слезы смешиваются с ледяной водой, струящейся по лицу. Она начинает понимать… Не дать ей заснуть. Самая страшная из пыток. Еще холод… Они насмехаются, смакуя свой кофе. Марианна вновь опускает веки. Обрушивается новый заряд ледяного дождя. У нее вырывается раздирающий крик.

Странное ощущение. Двери открываются в неизведанное.

Как меня зовут? Где я?

Ты должна держаться, Марианна. Держаться.

Еще два раза она засыпает. На несколько секунд. За ней наблюдают, бдительно. Хорошо организованная пытка.

К рассвету она уже не чувствует своего лица, так оно застыло.

Зубы выбивают барабанную дробь. Она кашляет, как в чахотке, ребра вонзаются в воспаленные легкие. Ледяные острия насквозь протыкают обескровленное тело. Ее мозг, должно быть, разбух; невыносимое давление в черепной коробке.

— Прикройте… Пожалуйста…

Она лежит на столе. Едва ли в двух метрах. Ангельский лик улыбается.

— Еще раз откроешь пасть — огребешь ведро холодной воды!

Она умолкает. Прекращает бороться. Не так и страшно умирать, когда у тебя нет будущего. И никогда не было. Она призывает последнее избавление.

— Почему мне никак не умереть, дьявол! — стонет она.

Красавчик подходит ближе.

— Тебе не дадут умереть… Это было бы слишком легко! Надо, чтобы ты всю жизнь сожалела… Чтобы не забывала никогда. Чтобы послужила примером для прочих… Узнав, что тебе пришлось испытать, они присмиреют!..

Как за таким милым лицом скрываются подобные ужасы?

Разгорается день. Третьи сутки пыток.

Вертухаи уходят. Марианна закрывает глаза. Наконец-то можно поспать… забыть о всепроникающем свете… Но через несколько минут являются две охранницы. Ни минуты передышки, вот какой у них план. Они развязывают Марианну, тащат в душ. Швыряют в кабинку, отключают горячую воду.

Марианна шатается, голая на бесконечном леднике.

Она пользуется моментом, чтобы напиться и помочиться. Вытереться нечем. Надзиратели снова тащат ее в камеру. Ангельский лик уже вернулся. У него в руках два электрических провода. Марианна в панике, ее испуганный взгляд встречается с его взглядом, полным решимости. Его, похоже, удивило, что девушка еще держится на ногах. Ей скручивают запястья стальной проволокой, а провод надевают на шею.

Мерзавцы, они хотят повесить меня!

Почти.

Пока тетки держат ее, он привязывает провод к верхней перекладине решетки. Больше не нужно оставаться с ней, она не рискует заснуть. Вынуждена стоять на цыпочках, чтобы провод не задушил ее.

Время от времени она позволяет себе коснуться пятками пола. Санкция следует незамедлительно. Провод врезается в плоть, не дает дышать. Ей долго не выдержать. Через час она решает умереть. Становится обеими ногами на пол. Даже сгибает колени. Металл сжимает трахею, позвонки раздвигаются…

Ты должна умереть, Марианна. Прекратить страдания.

Однако ноги распрямляются, будто кто-то отпускает пружину. Рефлекс. Легкие требуют воздуха. Слишком трудно предать себя такой ужасной смерти.

Вторая попытка, еще через час. Опять не получилось.

Марианна уже и не знает, сколько времени борется впустую.

Они наконец возвращаются. День все еще длится. Обрезают провод, она падает камнем. Разбивается на тысячу кусков. Кашляет, сплевывает, дрожит. Стальная проволока по-прежнему врезается в запястья, терзает плоть. Ее привязывают к решетке за шею и за щиколотки, в сидячем положении на этот раз. Ягодицы на пятках, колени на выщербленном полу. Ей едва хватает воздуха. Постепенное удушение.

Приходит ночь. Сорок восемь часов пытки.

Голод, жажда. Холод. Грязь повсюду на теле, все еще обнаженном. Боль, умноженная многократно. Тысячеглавая змея, вонзающая ядовитые зубы в каждую клеточку застывшей плоти.

Наконец-то сон… Коленями на полу. Затылок упирается в решетку. Она настолько изнурена, что уснула бы и стоя. Но они скоро возвращаются. Грубо пробуждают ее. Пинками. Она выкрикивает какие-то слова, без всякого смысла. Полные ужаса нет, трагические довольно.

Они тоже орут. Требуют замолчать. Она подчиняется. Ей показывают чашку горячего кофе, ставят на пол в другом конце камеры. Развязывают ноги.

— Пойди возьми!

Идти она не может, мышцы ног затекли. Она ползет, находит приманку. Как же пить, когда связаны руки? Ангел опрокидывает чашку, кофе выливается на пол.

— Придется полизать!

Она колеблется. Да, колеблется. Но в конце концов поднимает на него глаза:

— Нет.

Он изумлен. Сидя на полу, Марианна ждет продолжения. Их фантазия, не знающая предела, должно быть, измыслила целый набор варварских пыток. Но нет. Ее всего лишь бьют. Снова. Особенно усердствует тот, с гламурной картинки. Другим вроде бы это прискучило. Или дошло, что ее не сломить.

Ожидалось, что она будет умолять, просить прощения. Унижаться. Раскаиваться. Но они получили только страдание, больше ничего. Марианна терпит. Терпит ее беззащитное тело. Ангел продолжает лупить. Выплескивает ярость, копившуюся годами.

Она понемногу теряет сознание. В полночь, нещадно избитая, Марианна уходит.

Даже ведро воды не приводит ее в чувство. Она уже плывет в лимбе ужаса.

Но просыпается на заре. Просыпается. Это кажется невероятным. Несколько минут она думает, что мертва. Но неужели и в смерти этот гнусный застенок…

Тогда она осознает, что еще жива. Руки по-прежнему связаны за спиной, проволока наверняка прорезала руку до кости. Впадая в какое-то новое состояние, она медленно скользит в бездну безумия. Ногой не нащупать ничего, кроме пустоты, один шаг отделяет ее от падения без возврата.

Меня зовут Марианна… Мне двадцать лет. Я… совершила преступление. Она твердит это без конца. Образы. Люди. Имена. Воспоминания. Одно хуже другого. Парад ее сучьей жизни…

Ей больше не холодно. Она лежит в собственной крови, еще теплой. В собственной моче, еще горячей… Долгие, долгие часы. Забитая до смерти, запачканная, готовая перейти в мир иной. Не оставив по себе сожаления. Угрызений совести. Любви.

Пока наконец чье-то лицо не склоняется над ней. Этого лица она никогда не забудет. Лицо женщины, директрисы тюрьмы. Ее глаза, полные ужаса.

— Боже мой!

Смерть отказалась ее забрать. Даже смерти она не нужна.

Ангельский лик улыбался ей. Гримаса демона, видение ада.

Теперь, значит, он подвизается в репрессивном подразделении. Логично. Подходящее место, чтобы безнаказанно проявлять звериную жестокость. Подавлять мятежи, стреляя в толпу резиновыми пулями, избивать вожаков, заниматься перевозкой наиболее опасных заключенных… Самые приятные занятия для такого садиста. Под защитой маски и до некоторой степени закона, создавшего данное ударное подразделение, он мог без препон проявлять свои таланты, этот дока в пытках, как телесных, так и психологических.

Он теперь стоял перед Марианной. Та смотрела на него с возрастающим страхом.

— Похоже, ты не рада меня видеть, Марианна! Ведешь себя скромнее, чем прежде; неужели образумилась?

Марианна не разжала губ. В голове будто выброс рудничного газа.

— Хорошо! Теперь ты любезно расскажешь нам, где прячешь наркотик и кто тебя снабжает…

Очнись, Марианна! Скажи что-нибудь, черт!

— Наркотик?.. Какой наркотик?

Что еще ей было отвечать? Он сунул ей под нос шприц и жгут.

— А это тебе зачем? Играть в доктора?!

— Я… Я больше не колюсь… Это я раньше ширялась… Теперь завязала…

Он схватил ее за руку, закатал рукав. Марианна, скованная страхом, была не в силах сопротивляться.

— А эти следы откуда?

— Доктор… Делал недавно уколы… успокоительного.

— Успокоительного? Хватит морочить мне голову, Гревиль!

Он сдернул ее со стула, прижал к стене.

— Ты знаешь, Марианна, что бывает, когда мне действуют на нервы! Помнишь, правда?

Она задрожала:

— Прекратите! Говорю вам, у меня нет наркотика…

Голос у нее тоже дрожал. Ангел по-прежнему прижимал ее к перегородке.

— Где твоя доза? Кто тебя снабжает?

Она даже подумала, не заложить ли Даниэля. Все лучше, чем оказаться во власти этого кровожадного скота. Но закусила губы, чтобы ненароком не выдать свой секрет.

— Хочешь, чтобы мы продолжили нашу беседу в карцере? — продолжал он. — Мне бы очень хотелось остаться с тобой наедине…

— Нет! — крикнула она.

Словно услышав ее призыв, в комнату ворвались Даниэль и Жюстина.

— Что здесь происходит? — осведомился офицер.

Ангел тотчас же оставил перепуганную жертву. Встал перед Даниэлем, который был выше ростом на целую голову.

— Шприц и жгут в камере Гревиль… Мы должны выяснить, где она прячет наркотик… и кто снабжает ее.

Даниэль бросил взгляд на Марианну, застывшую у стены. Он ни разу не видел столько страха в ее черных глазах.

— Давайте выйдем, господа. Жюстина, ты останешься с мадемуазель де Гревиль.

Даниэль вышел из комнаты, маски двинулись следом. Марианна опустилась на плиточный пол. В холле тон офицера сделался жестче:

— Что вы ей сделали?

— Задали вопросы… Просто задали вопросы. Позвольте нам делать нашу работу, месье! — презрительно бросил Ангел.

Эти террористы пенитенциарной системы привыкли смотреть свысока на коллег, не щеголяющих в масках, считают, что им все позволено. Даниэль сделал шаг вперед, оглядел противника с высоты своего двухметрового роста.

— Мне не нравятся ваши методы! Я сам ее допрошу. Начальник здесь я! — выговаривал он с угрожающим спокойствием. — Вы у меня в гостях. Ваша работа закончена, теперь за нами дело.

— Мы продолжим допрашивать эту девушку, и…

— Не советую даже пытаться, — перебил его Даниэль. — Ситуация может выйти из-под контроля… Ваш обыск закончен. К тому же и нашли вы не бог весть что! Смартфон да горстку конопли? Нужно ли было поднимать вашу армию для такой малости! Это доказывает, что здесь, у себя, я хорошо справляюсь со своей работой. И мне не нужно для этого натягивать маску на лицо! А теперь исчезните из моего блока. Да побыстрее.

Даниэль сверлил его своими голубыми глазами. Цвета закаленной стали. Словно предупреждал противника: если ты переступишь порог этой комнаты, полетишь по лестнице кувырком.

У Ангела поубавилось спеси.

— О’кей, как вам угодно, начальник… Тем хуже для вас! Предупреждаю: я составлю рапорт о вашем поведении.

— Составляйте. Мой послужной список будет свидетельствовать в мою пользу. Не уверен, что о вашем можно сказать то же самое. Доброго дня, господа. И спасибо за чарующее представление!

Бригада специального назначения убралась. Даниэль вздохнул. Вернулся в кабинет. Женщины молчали.

— Хорошо, Жюстина, можешь отвести Марианну в камеру. Они уехали.

Марианна пошла следом за Жюстиной, на подгибающихся ногах. Сердце никак не успокаивалось. Добравшись до сто девятнадцатой, она рухнула на стул. Дрожащими пальцами вытащила сигарету, попыталась прикурить.

— С тобой все в порядке? — забеспокоилась Жюстина. — Ты вся белая… Они тебя били?

— Нет… кажется, вы подоспели вовремя…

Камера 119 — 19:30

Марианна потихоньку просыпалась, стряхивала с себя отвратительный кошмар. Пребывала в волнении. Новая встреча с Ангелом. Страх, такой неистовый, не спешил растворяться в сырых сумерках. Продолжал жить под ложечкой, в сердце. Истекал из каждой поры на ее коже. Она привела в порядок разоренную камеру, раз уж в своих эмоциях не могла разобраться.

Теперь сидела, с отвращением уставившись в тарелку. Отварные овощи, плавающие в неопределимом соусе, вокруг обрезка тухлятины. Кусок сыра, явно сработанного на комбинате по синтезированию пластмасс. Ломоть хлеба, не до конца размороженного. Яблоко, которым определенно играли в теннис… И все-таки нужно было что-нибудь съесть, иначе голод будет мучить всю ночь. На пустой желудок не заснуть. Она уже потеряла счет бессонным ночам. Нынче вечером, кроме данного омерзительного набора, было нечем перекусить. В ящиках пусто. Даниэль иногда приносил какие-нибудь лакомства. Всякие штуки, от которых развивается кариес и диабет. Но такие вкусные! Печенье, зерновые и шоколадные батончики. Но больше ничего нет.

Даниэль…

Она взглянула на свой старый будильник. Отсидит ли и он пожизненное? Останется ли рядом до конца? Было еще рано. И все-таки Марианна страшилась момента, когда он проскользнет в камеру. Страшилась как никогда. Быть холодной, этого достаточно. Дать ему то, что он хочет, думая о другом.

Она заставила себя проглотить сыр. Так и есть: пластик с ароматизатором. Поела еще хлеба, остальное отодвинула. Вместо десерта выкурила последнюю сигарету из пачки.

Руки дрожали. Лоно, вспоминая о боли, уже сжималось.

Вдруг он озвереет, как в прошлый раз? Нет, если я не стану его дразнить. В конце концов, сегодня он меня выручил. Мог отдать в руки этой сволочи. Но не отдал.

Она докурила «кэмел» до фильтра. Скверно будет, если он не придет. Голод, абстиненция.

Но он всегда держит слово. Возможно, самое главное его достоинство. Марианна попыталась представить, каков он с женой, с детьми.

Все девушки его находят красивым. Наверняка потому, что у них абстиненция!

Тем не менее Марианне нравились его глаза. Особенно в гневе. Ярость их окрашивала серым: как море в грозу. Высокий, крепкий. Амбал, одним словом. Часто циничный и холодный. Иногда пылкий и нежный. Непредсказуемый. Но всегда хитрый, себе на уме. Под мелодию поезда 19:40 она вспомнила день, когда их взгляды впервые встретились. Вовсе не сказочка о голубом цветке…

…Снаружи ночь. Марианне холодно. Спасшаяся из ада, она держится на ногах лишь каким-то чудом. Может быть, потому, что у нее нет выбора. Потому, что никто не готов нести ее на руках.

Она едва вырвалась из застенков централа, из когтей охранников, жаждущих мести. Раны недавно зашиты. Фасад кое-как подправлен.

Две надзирательницы встречают вновь прибывшую в незнакомом арестном доме в С. Ее новая темница. Здесь она будет ждать суда за Франсуазу. Ее так или иначе следовало перевести из Р. Здесь у нее не будет ключей от камеры, она не сможет разгуливать по тюрьме целый день. Здесь она останется под замком двадцать два часа из двадцати четырех.

Марианна разделась, вертухайка начинает досмотр, другая стоит на страже в другом конце комнаты. Снаружи, прямо за дверью, два вертухая с дубинками. Превосходящие силы.

«Они меня боятся!» — думает Марианна, и эта мысль согревает. Черт побери, какой тут холод! Хотя уже весна. Думать о смене времен года, хотя ей и мало дела до них с тех пор, как она сидит. Думать не важно о чем, лишь бы не переживать унижение в полной мере. А ведь она должна была бы уже привыкнуть.

Охранница пользуется случаем, со злорадной миной разглядывает знаки, оставленные коллегами. Здесь, как и там, ее ненавидят. Солидарность тюремщиков. Другая наконец заканчивает свою работу. Узаконенное изнасилование.

Марианна одевается. Оставленная в этом холодильнике, прикованная наручником к кольцу, вделанному в стену, она мечтает о сигарете, о горячей еде, о чашке кофе. О койке, пусть даже убогой. Путь был таким долгим. Километры и километры, в хаосе дорог, в заднем отделении фургона, в компании двух равнодушных жандармов.

Меня оставят гнить здесь всю ночь? Хуже того: отправят прямиком в карцер и зададут взбучку. И в конце концов убьют. Я ведь все-таки не бессмертна.

Дверь наконец открывается. Входит женщина, за ней мужчина. Надзирательница останавливается на пороге. Блондинка, волосы средней длины, прическа каре. Черты нежные, мягкие. Что-то еще под этим кроется. Мужчина подходит. Здоровенный амбал. Первое, что она замечает, — это его глаза. Голубые, как небо летом. Она встает, держась за стену. Всегда лучше встречать их стоя. Так сохраняешь достоинство. Гордость.

— Значит, это ты — Марианна де Гревиль…

Ему явно не по себе. Взгляд ледяной голубизны вперяется в кромешную черноту ее глаз.

— Меня зовут Даниэль Бахман, — объявляет он невозмутимо. — Я начальник женского блока. А это Жюстина Феро, дежурный надзиратель.

Заговорил до того, как бить. Но это ее не совсем успокоило. Есть такие, кому нужна раскачка. Тем более что лицо его по-прежнему холодно как смерть. Он закуривает, Марианна с наслаждением вдыхает табачный дым.

— Должен информировать, что директор решил применить к тебе совершенно особые меры. Тебя поместят в одиночную камеру. У тебя нет права на работу и на участие в различных программах, предложенных учреждением…

У Марианны от тоски перехватывает горло.

— Если я не смогу работать, как же мне отовариваться?

— Это не моя проблема… У тебя нет денег?

— Нет… Мне никогда ничего не посылают.

— В таком случае у тебя ничего и не будет. Следовало подумать, прежде чем калечить охранницу.

Марианна хранит спокойствие, хотя санкции уже сыплются градом. Зачем усугублять ситуацию? Она так устала.

— Ты не сможешь покидать камеру без наручников.

— Наручников? — в ужасе повторяет Марианна.

— Да, наручников. Тоже особая мера… Есть еще вопросы?

— Нет, месье.

Кажется, его немного удивил ее уважительный тон, ее вежливость. Но взгляд остается невероятно жестким.

— Предупреждаю: станешь ерепениться — я у тебя отобью такую охоту. Понятно?

— Да, месье.

— Превосходно.

Он не усердствует. Не пользуется ситуацией, чтобы раздавить ее или унизить. Может, это уловка? Вряд ли он так сразу и раскроет карты. Отцепляет ее от стены.

— Повернись.

Застегивает наручники, походя замечая следы на запястьях. Ссадины, синяки повсюду. Берет ее за руку, они выходят из комнаты, впереди Жюстина, так до сих пор и не раскрывшая рта. Бесконечные коридоры, высоченная лестница. Ряды решеток. Начальник все время крепко держит ее за руку. Догадался, что, если ее отпустить, она упадет? Останавливаются перед дверью под номером 119. Марианна не понимает.

Офицер открывает дверь, заводит ее внутрь, снимает браслеты.

— Тебе принесут поесть…

Марианна глядит на него в изумлении, опускается на стул.

— В чем дело? Камера не подходит для мадемуазель?

— Я… Разве меня не отведут в карцер? — шепчет Марианна.

Его черед изумляться.

— В карцер? За что? Ты еще ничего не нарушила!

Теперь и Жюстина подает голос. Такой же нежный, как ее лицо.

— С вами плохо обходились, да?

Марианна грустно улыбается ей. Плохо обходились? Истязали, пытали!

— Здесь этого не будет. Успокойтесь. Хотите посетить врача?

Марианна как во сне. Все и в самом деле закончилось?

— Нет, мадам.

— Уверена? — переспрашивает начальник. — Ты едва на ногах стоишь!

Есть в ней что-то удивительное. Он думал встретить истеричку, кровожадное чудище. Или женщину, сломленную жизнью. Но перед ним — молодая девушка, почти девчонка. Следы страдания на лице, на теле.

Но в глазах — скорее воля, чем боль. Неужели она и правда перенесла все это — такая спокойная, такая сильная?

— Врачи подлатали все, что можно было подлатать. Что до переломов, то время упущено…

— Думаешь, я пролью над тобой слезу? — огрызнулся офицер.

— Нет, месье. Ваше сострадание не интересует меня.

Неплохо отбрила. Даниэль улыбнулся.

— Я бы хотела поесть, если вы не возражаете. И поспать.

— Еду сейчас принесут. Потом можешь спать хоть двенадцать часов, если есть такое желание! Раз у тебя ничего нет, я распоряжусь, чтобы завтра тебе выдали все необходимое.

— Можно у вас попросить сигарету?

Она ждет отказа, но желание слишком велико, стоит попытаться. Начальник вынимает пачку из кармана, кидает на стол.

— Спасибо, месье.

— Не за что. Я приму тебя завтра у себя в кабинете. Тебя осмотрит врач, и ты встретишься с директором, месье Санчесом.

Она кивает, берет сигарету, удивляясь тому, что пачка почти полная.

— Огонька не найдется?

Он кладет зажигалку рядом с сигаретами.

— Где же ты берешь курево, если у тебя нет денег?

— В централе я работала…

— Я уже говорил: здесь у тебя нет права на работу. Придется обходиться без сигарет.

…Марианна вскарабкалась на стул, шел тихий дождик. Она просунула руку через решетку, чтобы свежие капли коснулись кожи.

Ее влекло к Даниэлю с самого первого мгновения. Но только нынче вечером она себе в этом призналась. Его голос — серьезный, спокойный. Широкие плечи. Глаза — голубые, как в сказке. Может, просто потому, что такие красивые глаза у мужчины. Просто потому, может быть. Нет. Не просто.

Он обращался с ней как с человеком. Она для него — не просто номер в тюремном реестре. Даже когда бывал крут. В конце концов, разве у него был выбор? Он боялся. Боялся, что она покалечит его охранниц.

После этой первой встречи они вступили в беспощадный бой. Оба сильные, что один, что другая. Никто из двоих не хотел остаться побежденным.

Он обнаружил ее единственное слабое место. Сигареты, наркотик.

Он затыкал ей рот, снабжая дозами и табаком. Заставляя торговать собой. Единственный способ ее подчинить. Поставить под контроль. Или почти. Это причиняло Марианне боль. Такую боль…

Раздатчица пришла убрать тарелку. Жюстина пожелала спокойной ночи, спросила, как настроение. Соланж заступила на смену: заключенных ждет ночь, полная кошмаров.

Марианна слегка привела себя в порядок. Свет в умывальной оставила включенным: не хотелось быть в темноте. Легла послушать, как плачет небо. Она так устала. Будто прожила долгие-долгие годы. И жизнь утомила ее.

Поезд 20:20 напрочь снес стены тюрьмы, громыхая в унисон с грозой.

Открыв глаза, она удивилась, почему так тихо. Поняла, что проспала долго. Угадала его силуэт в полутьме. Даниэль сидел у стола. Как же она не услышала скрежета ключа в замочной скважине?

— Почему ты не разбудил меня?

Он закурил, в его глазах отразился огонек зажигалки. Закат солнца над океаном.

— Тебе нужно восстановить силы. И потом, я не тороплюсь. Париотти уже проходила. Я прятался в сортире!

— Я ничего не слышала, — прошептала Марианна. — Так вымоталась…

— А ведь она включала свет, даже барабанила в дверь!

— Как всегда…

Наконец она встала, потянулась, села перед ним:

— Принес что нужно?

— Блок и два грамма.

Даниэль включил фонарик. Марианна разглядела подарки, лежащие на столе. Шприц и жгут, во-первых. А еще… Она широко раскрыла глаза. Целый мешок съестного!

— Я видел, какая мерзость в тарелках сегодня вечером, — улыбнулся он. — Уверен, ты и куска не проглотила. Верно?

Даниэль даже принес бутылочку лимонада, такого, какой ей по вкусу. С фонариком вместо свечи они разделили этот странный ужин. Даниэль тоже проголодался.

— И тебе не удалось поесть?

— Да… Времени не было спуститься в столовую.

Насытившись, она вскрыла блок. Все было чудесно. Вот только настал момент платить за пристрастия. Батарейки в фонарике приказали долго жить, пара погрузилась в полутьму. Только неоновый свет в умывальной да горевший во дворе фонарь их спасали от кромешной тьмы.

— Знаешь, о чем я думала перед тем, как заснуть? Вспоминала тот вечер, когда меня привезли сюда… Когда ты мне отдал свои сигареты и зажигалку.

— Ты их сохранила?

Она заколебалась:

— Да.

— Почему?

— Сама не знаю. Может, потому, что это подарок. Подарки не выбрасывают!

Они умолкли на несколько минут. Потом Марианна решилась:

— Я хотела тебе сказать… Насчет сегодняшнего… Спасибо, что выручил меня…

— Я не позволю этим кретинам здесь у меня вершить суд!

— Думаешь, у меня… будут неприятности?

— Нет, ведь я забрал шприц и жгут. Кстати, тот тип, кажется, знает тебя… Тот, со смазливой рожей…

— Да. Он… он был вертухаем в централе Р.

— Как он… нагнал на тебя такого страху? Я никогда не видел, чтобы ты так боялась кого-то.

— Он… был в составе… карательного отряда, когда… Он был хуже всех.

— Понял, — отрезал Даниэль, чтобы прекратить ее страдания. — Теперь все кончено.

Он взял Марианну за руку, та обошла вокруг стола. Даниэль тоже встал. У него было время подумать об этом моменте. Целый час, когда он сидел, глядя, как девушка спит. Ожидал ее пробуждения, позволяя заняться пожару.

Вернуться к прежнему. Простому обмену. Вот что он пообещал себе. Чтобы все было как раньше. До той ночи, когда он преступил предел, зашел в запретную зону.

И все-таки он взял ее лицо в ладони. Все смотрел и смотрел в мягком свете, заливавшем камеру. Достаточном, чтобы любоваться печальной тьмой ее черных глаз. Таких близких.

Не поддаваться. Иначе с ней не будет сладу. Ни слова не говоря, Даниэль надавил ей на плечи, поставил на колени. Тут не о чем говорить. Она и так поняла. Уже принялась расстегивать ему ремень. Только он должен испытывать наслаждение. Она получила, что хотела, пусть больше ни на что не рассчитывает. Одни лишь цепи, чтобы ее обуздать. Даниэль закрыл глаза, не удержавшись, погладил ее по волосам. Почему такое чувство, будто он совершает что-то ужасное? Хуже, чем побои…

Наслаждение было сокрушительным, он схватился за край стола. Рухнул на стул, а Марианна исчезла за створками. Вернулась через минуту, закурила, скинула джинсы и улеглась. Молчаливое приглашение. Но он не двинулся с места, все еще под впечатлением. В полной тишине проходили минуты.

— Так и заснуть недолго, — вдруг прошептала Марианна.

Он наконец приблизился. Она была такая красивая. И принадлежала ему. Даже, наверное, слишком принадлежала. Даниэль сел на край койки, прикоснулся к ее бедру. Такое сильное искушение. Один жест, один взгляд — и все рухнет. Но если он сейчас убережется, Марианна это сочтет поражением. Слабостью. Может быть, поймет, что его гложет.

Чтобы потянуть время, Даниэль расстегнул рубашку. Летняя униформа. Только рубашка небесно-голубого цвета, что так идет к его глазам.

Достаточно лечь сверху. Всегда сверху. Он никогда бы не позволил, чтобы Марианна доминировала. Это под запретом по молчаливому соглашению. Может быть, она обняла бы его: это тоже под запретом. Даниэль прижимал ей запястья к матрасу, напоминая о правиле. Все очень просто. Достаточно овладеть ею. Ей будет немного больно, как всякий раз, когда он проникал в эту долину, иссохшую, лишенную желания.

Так просто… Но нынче вечером все это ему казалось невозможным. Хотелось ее поцеловать. А это более всего под запретом.

Хотелось прижать к себе. Под запретом. Можно ли забыть, что она совершила. Какую опасность представляет. Ведь он здесь чуть ли не на задании.

Марианна закрыла глаза. Не понимала, почему он медлит. Думала о том, что уколется, как только он уйдет. Круиз в мечту… Но начальник и не собирался приступать к делу.

— Что с тобой такое?

Не отвечая, он растянулся рядом. Койка и вправду была слишком узкой для двоих.

— Эй? У тебя что, не стоит?

Она захотела сама проверить, но Даниэль удержал ее руку.

— Знаешь что: если не можешь продолжать, лучше уходи. Потому что другая ненормальная вот-вот придет.

— Нет. До обхода еще больше часа… и я сам решу, когда мне уходить.

Она поднялась, взяла сигарету.

— И для меня захвати, красавица.

Она послушно потянулась к столу, повернувшись к нему спиной, едва удерживаясь на краю матраса.

— Такое бывает! — шепнула она, лукаво улыбаясь, о чем Даниэль догадался по тону ее голоса. — Такое со всеми мужиками случается!

— Ты-то что знаешь о мужиках? Ты еще так молода, красавица… Много ли мужиков у тебя было…

— Не говори ерунды! — возмутилась она от всего сердца.

— Ты никогда не умела врать… К тому же ты ошибаешься, я в полном порядке.

Даниэль схватил ее руку, положил на ширинку. Марианна руку быстро отдернула, будто обожглась. Даниэль рассмеялся. Еще бы! Он был даже в великолепной форме.

— Тогда не знаю, чего ты ждешь! — проворчала она. — Если больше ничего не хочешь, уходи, сейчас же!

Даниэль провел пальцами по ее спине, она вздрогнула.

— Хочешь спать?

— Нет. Собираюсь уколоться…

— Валяй, не стесняйся.

— Предпочитаю это делать в одиночестве.

Рука по-прежнему под футболкой, нежно поглаживает спину. Разряд в 220 вольт. Марианна не понимала, какую игру он затеял, ей всего лишь хотелось вколоть себе дозу.

— Я хочу остаться одна! Так что вставай и уходи! — взорвалась она.

— Попробуй выгони! Придется тащить меня в коридор! Правда, я вешу всего-то сто кило с небольшим, для тебя это не проблема!

— Жалкий мудак!

— Не будь вульгарной, красавица. Это тебе не идет…

Марианна резко высвободилась, вскочила с койки. Он явно домогался чего-то, выходящего за рамки. Она занервничала, а это опасно. Его, может, как раз и привлекал риск. Марианна вздохнула, совладала с собой и попыталась покончить дело миром.

— Уходи, пожалуйста.

— Нет.

Новый отказ окончательно вывел ее из себя.

— Черт, ты меня достал! Поимел, что хотел? Так убирайся!

— Не ори! Хочешь, что ли, весь блок переполошить? Хочешь дозу? Не отказывай себе в удовольствии, красавица. Ты заработала.

Одно это слово заставило ее испытать крайнее унижение. Заработала. Лучше бы уж сразу назвал шлюхой. Без обиняков. Так было бы честнее. Она вскипела:

— Я хочу, чтобы ты убрался!

Марианна, сердитая, так и стояла к нему спиной. Даниэль поднялся, обнял ее за талию, притянул к себе. Поцеловал взъерошенный затылок. Тонкую шею, молочно-белую. Старые привычки вернулись. Требовать, властвовать, принуждать.

— Я хочу чего-то особенного сегодня… Не можешь терпеть, да? Так давай, красавица, уколись при мне.

Так вот чего он хотел! Все еще хуже, чем она себе представляла.

— Ты и правда извращенец!

— Может быть! Но я не двинусь с места, пока это не увижу…

Она наконец дала себе волю и обернулась в ярости:

— Никогда!

Он закурил, снова уселся на стул. Марианна опять вздохнула, скрестила руки. Две воли, необузданные, вступили в бой. Но он знал, как совладать с этой новой химерой. Как проникнуть в самую глубину ее существа, во все ее тайны.

— Чего ты хочешь взамен, Марианна? — прошептал он.

— Ничего! — прорычала та. — Потому что я отказываюсь!

— Я тебе предлагаю последний шанс. Ты сможешь получить все, что захочешь, ничем притом не поступившись… Интересное предложение, а?

Это правда звучало заманчиво. В конце концов, если ему доставит удовольствие посмотреть, как она колется… Но ей столько всего не хватало. Не ошибиться бы в выборе.

— О’кей, — сказала она.

— Хорошо, — промурлыкал он. — Стало быть, чего ты хочешь, красавица?

Она колебалась. Побольше сигарет? Порошка? Или плеер, о котором она так долго мечтала? И несколько дисков, конечно. А если потребовать, чтобы он поспособствовал ее быстрейшему трудоустройству? Как подарок не очень-то впечатляет! К тому же хочется получить хоть немного свободы.

Она пошла по пути наименьшего сопротивления. Работу ей рано или поздно все равно предоставят.

— Я хочу… Хочу плеер и диски.

— Хорошо. Напиши, какие диски предпочитаешь. Не больше трех.

Марианна сдержалась, не стала выказывать свою радость. Она на такое даже и не рассчитывала.

— И чтобы в плеере было радио, — добавила она тоном капризной девочки. — Как в том, из каталога. За семьдесят пять евро…

— Ты его получишь! — пообещал Даниэль, улыбаясь.

— Надуть меня не в твоих интересах!

— Разве я когда-нибудь не сдержал слова?

Он млел в предвкушении зрелища, ей все еще было неловко.

— Чего ты ждешь?

Она взяла шприц, жгут и чайную ложку, открыла один из двух пакетиков с порошком. Даниэль следил за каждым ее движением, ничего не упуская.

— Ты будешь только наблюдать, больше ничего? Не воспользуешься тем, что я отрублюсь, чтобы…

— Зачем мне это?

— Мне почем знать! У тебя такие заскоки…

— Успокойся! Я буду делать только то, чего ты сама захочешь.

Она сделала вид, будто не поняла, насколько двусмысленна эта фраза. Включила свет, устроилась на койке.

— Выключишь, когда я уже ширнусь?

Даниэль кивнул. Глаза ее блестели от желания, природы которого она не понимала сама. Даже решила не копаться в этом. Стянув жгутом левую руку, высыпала половину пакетика в чайную ложку и поднесла зажигалку. Вобрала получившееся в шприц, прощупала руку, ища вену, не слишком исколотую. Даниэль не сводил с нее глаз, она боялась сделать что-то не так, настолько его присутствие стесняло.

Думай о подарке, Марианна. Ты часами сможешь наслаждаться музыкой, слушать радио, иметь связь с внешним миром! А через пять минут тебе будет все равно, есть ли кто-то рядом.

Она всадила в себя иглу. У Даниэля оборвалось сердце. Но он не отвел глаз. Марианна ослабила жгут, прилегла. Он выключил свет и присел рядом:

— Довольна?

— Да…

Марианна оставила иглу в руке. Даниэль заколебался. Решил потихоньку вытащить ее. Снова екнуло сердце. Неон подсвечивал ее щеки, полузакрытые глаза. Она раскинула голые ноги, прямо рядом с ним. Даниэль положил туда руку: кожа гладкая, как драгоценный шелк. Добрался до колена.

— О чем ты думаешь, Марианна?

— Ни о чем…

Она подождала, пока наркотик заполнит каждую клеточку тела. Трип только начинался, она еще могла управлять. А через несколько минут… Он все еще будет здесь. Она — тоже, совершенно беззащитная.

Опасность. Слишком поздно, чтобы ее избежать.

Ужасные сожаления, такое ощущение, будто она скинула броню перед лицом противника, вооруженного до зубов. Она открыла глаза. До смерти напуганная.

— Что ты станешь со мной делать?

Он улыбался. Не было в той улыбке ничего утешительного или любезного. Хищник, предвкушающий кровавый пир.

— Не беспокойся… Расслабься…

При этих словах ужас охватил ее, взорвался внутри, словно бомба. Марианна попыталась приподняться. Снова рухнула на подушку. Ушла слишком далеко.

Даниэль взял ее руку, поднес к губам:

— Ты не должна волноваться, Марианна. Лучше наслаждайся, как можешь…

Она снова закрыла глаза, упоение уже унесло ее. Телепортировало в другой мир. Даниэль держал ее за руку. Ничего больше. Она зря беспокоилась. Ее лицо расслабилось, появилась улыбка, ему незнакомая.

— О чем ты грезишь, красавица?

Она все еще пыталась сесть, Даниэль поддержал ее. Марианна приникла к нему, положила голову на плечо. Трип по высшему разряду. Она раздвинула его небесно-голубую рубашку, уже расстегнутую, положила руку ему на грудь. Ощутить животное тепло. Коснулась губами впадины над ключицей.

Посреди своего бреда она осознала все же, что он недавно побрился. Крепко-крепко прижималась к нему, а все-таки была далеко.

— Ты где?

— Сама не знаю… Я куда-то иду, я на улице… Я вышла на волю…

Значит, вот для чего нужны были дозы, которые он поставлял ей каждую неделю уже почти целый год. Порошок обладал волшебной властью: позволял выходить за стены тюрьмы.

— И что там, на воле?

— Столько всего ожидает меня… Столько всего… Чего душа пожелает! Я могу путешествовать, сесть на поезд…

— Почему не на самолет? На самолете можно дальше улететь!

Она расхохоталась, безумно, безудержно. Даниэль никогда не слышал, чтобы она так смеялась.

— Ты с ума сошел! Самолеты падают, как дохлые мухи! Мои предки погибли, когда самолет разбился, должна доложить!

— Скучаешь по ним?

— Ты о ком? — вскричала она между двумя взрывами хохота.

— О твоих родителях…

— О них?! Да я их и не знала толком! Даже их физиономий не помню! Гады они так или иначе!

— Как ты можешь так говорить, если совсем не знала их?

Марианна успокоилась:

— Они меня бросили…

— Ведь не нарочно.

— Какая разница? А? Какая разница?

— Никакой, ты права…

Оба надолго погрузились в молчание.

— Надо пойти навестить старика, — начала Марианна. — Теперь, когда я на воле, надо пойти его повидать…

Даниэль попытался понять, кто это: ее дед?

— Какого старика?

— Которого я завалила! Ты меня совсем не слушаешь!

— Да нет же, Марианна. Я тебя слушаю. Слушаю только тебя.

— Схожу к нему на могилу. Нужно объяснить ему, что это вышло случайно. Все потому, что я не чувствую своей силы… Как Ленни…

Даниэль нахмурился. Это еще кто такой?

— Я не нарочно, я была под кайфом… Как мне было догадаться, что он больной, а? Откуда мне было знать… Никто никогда мне не верит…

— Я тебе верю.

— Может быть, если я попрошу прощения, он оставит меня в покое. Не будет приходить, когда я сплю…

Он внедрялся в ее измученную душу, будто совершал кражу со взломом. Он давно уже задавался вопросом, что творится у нее в голове. Таится в глубине черных глаз. А Марианна продолжала свои излияния. Как будто его здесь не было. Или он не был реальным. Иногда ничего нельзя было понять. Но он следовал за Марианной в ее собственный, личный сумрак. В извивы ее раскаяния, то неистового, то неуклюжего. Потом в ее странствия — на поездах, на кораблях. Она так хорошо рассказывала свои мечты… Звуки, запахи, музыка, вкус — все там было. Ее обуревали простые, обычные желания. Она переносила в невероятное, волшебное измерение самые банальные вещи. Все, что он совершал каждый день, даже не отдавая себе отчета. Даже не догадываясь, какое это счастье.

Она хотела свободы, только и всего.

Идти куда глаза глядят. Покидать воображаемую маленькую квартирку когда заблагорассудится. Касаться земли руками. Упиваться ароматом цветов. Гулять в лесу или у воды. Бродить по городу, садиться в автобус. Вдоволь есть и пить в самых лучших ресторанах. Завести кота. Большого, пушистого, серого. Балдеть перед телевизором. Покупать шикарную одежду, косметику. Быть красивой, наконец. Но на какие деньги — это ее не заботило. Она и не помышляла о жестокой реальности, царившей там, за стенами тюрьмы. Просто потому, что знала: ее мечты — химеры. Знала, что никогда не выйдет на волю. Раз так, зачем загромождать грезы низменными материальными затруднениями?

Даниэль улыбался, как и она. Нужно было и себе вколоть дозу. Чтобы и ему забыть о решетках. Но Марианне удалось прихватить его с собой в виде багажа и доставить в страну чудес. Бесплатно.

Потом слова понемногу иссякли. Волшебство потеряло силу. Марианна стиснула его плечи.

— Что с тобой, Марианна? — прошептал он.

— Мне страшно…

Она приземлялась. Иногда это проходило тяжело. Даниэлю случалось подбирать наркоманов все еще под кайфом, но уже в слезах. Плохой трип. Теперь он лучше это понял. Наконец-то понял.

— Это пройдет, — утешал он Марианну, гладя ее по голове.

— Я никогда не выйду на волю, да?

Грезу прогнал кошмар. Тяжкая расплата. Трип дорогого стоит. Даниэль заметил, что Марианна плачет, крепче прижал к себе. Лгать бесполезно. Она не так далеко ушла, чтобы поверить.

— Я не знаю, Марианна.

— Я не хочу умереть здесь! — взмолилась она. — Мне двадцать лет! Мне всего двадцать лет…

Она чувствовала, как падает, как ее всасывает бездна, такая же черная, как ее глаза, такая же глубокая, как ее отчаяние. Но этой ночью можно было за кого-то уцепиться, удержаться. Кто-то был рядом и мог утешить. И она прилепилась к Даниэлю, самозабвенно вокруг него обвилась. Она еще пребывала в упоении, тело ее было невесомым, парило, выйдя из скорлупы.

— Мне часто хотелось тебя убить, — вдруг призналась она.

Он предпочел промолчать. Наконец наступал долгожданный момент.

— После той ночи внизу… Мне и без того было стыдно за то, чем мы занимаемся целый год… Но там… Мне просто хотелось, чтобы ты меня немножко любил… Просто знать, что я кому-то небезразлична…

Он больше не мог молчать. Позволить ей утонуть.

— Ты не безразлична мне, — признался он наконец.

Можно было излить ей душу. Никакого риска. Вроде как что-то пообещать умирающему. Просто чтобы успокоить перед великим прыжком.

Она позволила радости отразиться на залитом слезами лице. Прижалась губами к его губам. Он дал себе волю: девушка ведь все равно ничего не вспомнит. Лег на спину, она оказалась сверху. Смотрела на него так, как ни одна женщина не смотрела до сих пор. Снимала с него одежду, неловко, рывками. Неуклюжие, трогательные движения. Он потихоньку стянул с нее футболку.

Не думать о завтрашнем дне. Нет, она ничего не вспомнит. Никто не узнает. Только она и я. Только ее и мое наслаждение. Остальное не важно. Неинтересно. Без любви никаких последствий. Никакой цены не придется заплатить.

Они закончили на полу. Койка оказалась мала. Камера тоже. Вся тюрьма недостаточно обширна для их объятий. Целый мир слишком узок, чтобы их вместить, их понять.

Они не услышали, как кто-то украдкой открыл глазок. Потом закрыл. Не заметили, как луч света робко просочился в камеру. Отъединенные от всего мира, ничему не придавали значения. Есть только они. И сладостные цепи, которыми они сковывали свои тела, сливая их воедино. С несказанной радостью. Даниэль закрыл рукой рот Марианны.

Чтобы только он один мог слышать, как она наслаждается. Им, для него.

Вторник, 31 мая, 10:00 — двор для прогулок

Марианна снова сидела у подножия акации. Ее любимое пристанище, отныне и впредь. Никто и думать не смел это место у нее отобрать. Уголок природы, пустившей корни в бетон. Прислонившись к стволу, она пыталась ощутить, как под корой пульсирует сок. Закрыв руками лицо, подогнув под себя ноги. Как неприступная крепость.

Ей не было по-настоящему больно. Хуже. Она все еще слышала свой собственный крик. До сих пор.

Все этим утром окрасилось в серое. Небо, строения, силуэты. Существование. Солнце сегодня не пожелало нанести ей визит. Наверное, в наказание. Опять это гложущее чувство вины.

Он поимел меня в очередной раз. Должно быть, вернулся домой, они увидятся только завтра. Марианна не слышала, как он слинял. Заснула в его объятиях, проснулась одна.

Она коснулась коры, черпая из дерева почти магическую силу. Внезапно ее лицо озарилось улыбкой. Зачем себя терзать? Было так здорово, куда лучше, чем в первый раз! Незабываемым узором, татуировкой впечаталось в плоть. Я ему небезразлична. У меня есть над ним власть. Он может врать для собственного спокойствия. Теперь-то я знаю!

Марианна рассмеялась. И продолжала смеяться, пока Соланж не возникла перед ней:

— Гогочешь в одиночестве, де Гревиль? Совсем свихнулась, честное слово!

— Просто Гревиль! И да, я свихнулась, надзиратель! Свихнулась окончательно!

Маркиза нагнулась к ней, лицо ее буквально источало злобу.

— Ночью надо спать… А не вертеть задом перед мужиком, будто сучка в течке… Ну да ладно: хочешь служить подстилкой — твоя проблема!..

Она удалилась с торжествующей улыбкой. Оставив Марианну в шоке. Страх и стыд обжигающей волной поднимались изнутри. Она еще не могла осмыслить всех масштабов катастрофы. К ней, в свою очередь, подошла Дельбек.

— Вот вам пропуск на свидание, мадемуазель. Завтра к вам придет посетитель, — уточнила Моника, протягивая ей бумагу.

Второй шок. Удар за ударом. Того гляди сердце не выдержит.

Дельбек продолжила обход, руки за спиной, взгляд бдительный. Марианна, оторопев, рассматривала пропуск. Значит, они решили вернуться. Полный бардак.

Даниэль, их ночь любви; Маркиза, которая их застукала; полицейские…

Давление оказалось слишком сильным. Нужна была разрядка. Приоткрыть клапан, пока не разорвало котел. Марианна встала на растяжку, у самой решетки. Никого не видя, ни о чем не думая или думая обо всем сразу. Потом сразу на пробежку, без намека на усталость. Бежала, чтобы опустошить мозг, облегчить сердце. Круг за кругом, пока не началось жжение в легких. Даже боль под ребрами не остановила ее. Она прибавила скорость. Раз-два, раз-два, шаг за шагом.

Наконец остановилась, согнулась пополам у стены. Восстановив дыхание, принялась наносить удары. Женщины наслаждались аттракционом дня, застыв зачарованно перед мощью этой машины, в которой не было уже ничего человеческого. Бешеный варварский танец. Она лупила пустоту, попадало и решетке. Выплескивала свою ненависть с феноменальной силой. Била кулаками, ногами, локтями. Коленями. Пока не вымоталась, не изнемогла. Дыхание прерывалось, щеки пылали, сердце стучало. Руки стиснуты.

— Отличное представление… Припекло, да?

Марианна подняла голову. ВМ улыбалась ей. Присела рядом:

— Хочешь папиросу?

Марианна покачала головой. Все равно что бросить спичку в баллон с водородом.

— Не хотела бы я оказаться перед тобой! Не знаю, где ты этому научилась, но техника у тебя адская! Однако тебе влетит… Ты решетку погнула!

ВМ захохотала, Марианна тоже. Неудержимо кашляя между взрывами смеха.

— Черт, это помогает!

Тут она заметила Даниэля на верху лестницы. Он наблюдал за ней. Странное чувство охватило Марианну, когда она послала ему улыбку. Он подмигнул в ответ, сел на ступеньку, закурил. Значит, он не возвращался домой.

Марианна не без удовольствия подумала, что ему не хватило духу предстать перед законной женой.

Нужно рассказать ему о выпадах Маркизы. Оставив ВМ, Марианна подошла и уселась рядом с ним.

— Привет, красавица… Как ты?

— Отлично. А ты?

— Немного дохлый… Ты, наоборот, в прекрасной форме! Бедная решетка… Надеюсь, это ты не меня колотила!..

— У нас беда, начальник… Маркиза… Она нас застукала ночью.

Даниэль слегка побледнел. Марианна слово в слово передала ему сказанное Соланж. Он стиснул зубы. От гнева или от страха, Марианна не знала. Может быть, от того и от другого.

— Думаешь, это серьезно?

— Не знаю… Хотя вряд ли. У нее нет доказательств. Она нас видела, и что? Хочет меня подставить — нужны доказательства. Разве что ты дашь показания…

— А что! Это идея! То-то ты у меня запоешь!

— У меня голос скрипучий!

Она рассмеялась.

— Рад слышать твой смех, Марианна. Рад, что ты так хорошо себя чувствуешь сегодня утром…

— А ты вот не держишь слова…

— Думаешь, у меня было время заказать плеер? Хоть недельку подожди!

— Я не о том… Ты должен был смотреть, ничего больше…

— Нет, я сказал, что ничего не стану делать без твоего согласия, — поправил он. — Но ты, как мне помнится, была не прочь. Даже, кажется, первая и начала…

— Наплевать! — воскликнула она с улыбкой. — С этим теперь никаких проблем, поскольку я знаю…

— Что ты знаешь?..

— Теперь, поскольку я знаю, что небезразлична тебе.

Он отошел. Дрожь пробирала его с головы до пят. Значит, она все-таки помнит! Что это, начало катаклизма? Может быть, нет.

Соланж прервала его размышления. Остановилась перед ним. Он догадался, что мешочки с ядом у нее раздулись до отказа. Зубы раздвинулись, готовые укусить.

— Ну как, шеф? Хорошо спалось?

— Отлично, Соланж!

— А вид у вас усталый.

Он придвинулся, навис над нею:

— Давай выкладывай, что хотела… Говори, не тяни.

— Я? Но мне нечего сказать! Ваши проблемы, если вы время от времени платите шлюхе и это вас забавляет…

Схватив Соланж за руку под изумленными взглядами заключенных, Даниэль потащил ее в здание.

— Слушай меня внимательно, Париотти: Марианна — не шлюха, ясно?

— Да ну? Она это делает даром? Она еще дебильнее, чем я думала!

Даниэлю хотелось просто размазать ее по стенке, но удержался.

— Все равно тебе никто не поверит. У тебя здесь скверная репутация. Не то что у меня.

Соланж по-прежнему глядела на него вызывающе.

— Я застала офицера в момент, когда он кувыркался с заключенной! — холодно отчеканила она. — Но вам, шеф, нечего бояться… Ваши маленькие слабости, или извращения, меня никак не касаются, мне от них ни жарко ни холодно!

— А я говорю: тебе приснилось! Понятно?

— Приснилось?! В кошмарном сне! Как только можете вы пользоваться этой… Мне даже слова не подобрать! Не боитесь подцепить какую-нибудь гадость и заразить мадам?

— Ты Марианне в подметки не годишься…

Он затронул больное место. Лицо Маркизы тут же исказилось от гнева. Даниэль надавил сильнее. Улыбаясь в свой черед.

— Я предпочитаю спать с ней, чем с девкой твоего пошиба… И не пытайся мне навредить: не советую. Пожалеешь!

Даниэль направился в раздевалку с ощущением, будто его переехал грузовик.

Марианна удивилась, найдя запертой дверь сто девятнадцатой. Моника прибежала, запыхавшись, со связкой ключей. Полный отпад: мадам Фантом валяется на ее собственной койке!

— Уже вернулась?

Дурацкий вопрос. Эмманюэль открыла глаза. Два темных огонька на распухшем, посиневшем лице. Вид неприглядный. Двойной слой бинтов.

— Я… Мне не хватило сил взобраться на койку, прости меня… Но я сейчас уйду…

Марианна нахмурилась. У сокамерницы явно обозначились проблемы с дикцией.

— Лежи, не дергайся, — ответила она. — Ничего страшного. Я буду спать наверху.

Она присела рядом.

— Могли бы и подольше подержать тебя в больнице, паскуды! Им лишь бы поскорей сбыть заключенного с рук…

— На что я похожа?

Марианна выдавила из себя улыбку:

— Я ведь узнала тебя, да? Вид немного помятый, но это пройдет. Уж ты мне поверь, я знаю, о чем говорю! Много видела битых рож. Думаешь, тебя навсегда изувечили, ан, глядишь, все проходит.

Эмманюэль попыталась улыбнуться. Вышла гримаса.

— Хочешь пить?

Та кивнула. Марианна налила в стакан воды из-под крана. Почему она приняла соседку с распростертыми объятиями? Это возвращение должно было ее разозлить… Решительно оргазм влияет на поведение. Умиротворяет. Марианна принялась рассматривать себя в зеркале.

Нет, не слабость. Скорее новая, дополнительная сила, иной природы. Разделять, находить в себе великодушие — в этом тоже сила.

Она помогла Эмманюэль напиться. С ужасом обнаружила, что у той больше нет передних зубов. Ни верхних, ни нижних. Незачем напоминать ей, что тюремный дантист — это поляк-зубодер.

— Спасибо, — прошептала мадам Фантом, откидываясь на подушку.

Марианна ласково поглаживала ее по руке.

— Ты такая милая… Я боялась, что ты на меня накричишь…

— Знаешь… Я слишком грубо обходилась с тобой. Было прикольно вцепиться в кого-то… Я жила совсем одна так долго… Отвыкла от людей.

— Я поняла…

— Когда те сволочи тебя мутузили, я должна была вступиться. Но здесь бы это не прошло. С них бы сталось сказать, что это я тебе наваляла… Тогда бы попало и мне, и…

— Ты не должна оправдываться, Марианна.

— Я не оправдываюсь, я объясняю.

— Ты-то ведь такая сильная… Тебя бы они никогда не тронули.

— Не думай так…

— Да. Вот я не способна себя защитить. Я ничтожество… Хоть бы они меня убили совсем…

Слезинка сползла по ее впалой щеке. Марианна крепче сжала ее руку:

— Ну, не реви! Тебе хоть дали успокоительных?

— Я проглотила тонну таблеток…

— Ты, может быть, хочешь, чтобы я дала тебе поспать? Перестала говорить с тобой?

Эмманюэль нашла в себе силы улыбнуться и отрицательно покачать головой. Дверь камеры отворилась. Вошел начальник, за ним — Моника. Даниэль застыл на месте, увидев Марианну у изголовья раненой. Марианна тотчас же выпустила руку Эмманюэль.

— Как вы себя чувствуете, мадам Оберже? Врач зайдет к вам где-то до полудня.

— Благодарю вас, месье, сносно… И потом, у меня прекрасная сиделка…

— Будьте спокойны, начальник! — бросила Марианна. — В случае чего я вас позову. Я кричу громче всех!

— Ага, я в курсе! — ответил Даниэль с плотоядной улыбкой.

Они, как два сообщника, обменялись взглядами, смысл которых ускользнул от Дельбек.

— Начальник! Могу я сказать вам пару слов? В коридоре…

Он открыл дверь, Марианна вышла. Моника весьма кстати удалилась.

— Я видела, ты недавно говорил с Соланж, — прошептала Марианна. — И что?

— Я поставил ее на место, — заявил Даниэль тоном настоящего мачо. — Она тебя оскорбила и получила нагоняй!

Марианна трепетала от радости.

— Не беспокойся, красавица. Она передо мной готова в штаны наделать.

— Перед нами, ты хочешь сказать…

— Ты ее не трогай, о’кей? Сейчас не время, и это не в твоих интересах.

Маркиза показалась в конце коридора. Помяни черта… Оба ожидали, не сговариваясь, что она развернется и пойдет назад. Но она отважно двинулась по направлению к ним и замедлила ход у сто девятнадцатой.

— Ну как дела, голубки?

И удалилась, а они смотрели ей вслед, на несколько секунд потеряв дар речи.

— Ты уверен, что она перед тобой готова в штаны наделать? — сказала Марианна с иронией. — Паразитов, знаешь ли, надо давить, пока они тебя не сожрали…

Раздевалка надзирателей — 19:30

Один из двух душей подтекал. Слушать, как падают капли, было невыносимо. Настоящая пытка. Два ряда серых шкафчиков, деревянная скамья посередине. Ни единого окна в этом полуподвале. Плиточный пол, позеленевший от грязной воды. Легкий запах гнили. Печаль без конца и края.

На скамейке плакала женщина. Безутешно, наедине с собой. Вонзая ногти в сырую древесину. Ее боль, ее гнев наталкивались на стены, не производившие эха. Стучала правой ногой, отбивая такт. Униформа валялась на полу, как груда тряпья.

Соланж плакала. Даже кричала. Лицо греческой богини сморщилось от рыданий.

Он предпочел ей Марианну. Невыносимо. Она так долго надеялась… Мечтала, что он предложит ей то, что предложил прошлой ночью ненавистной девчонке. Она ждала месяцы, годы! Втайне. Напрасно. Он выбрал заключенную. К тому же Марианну де Гревиль. Высшее оскорбление! Хотя уже несколько недель Соланж догадывалась, что начальник с ней спит. Но думала, что относится к ней так, как она того заслуживает: как к рабыне, с которой утоляют животный инстинкт. Но сегодня ночью увидела нечто иное. От этого за километры разило любовью. Это было как удар в лицо. В грудь, в самое сердце. Хотела бы она усомниться в том, что видела. Залепить глаза, чтобы не признавать правды. Поэтому и вернулась. Один раз. Второй.

Она сама не получит его любви, даже вожделения. Ей остается одно утешение. Месть.

Она все плакала, плакала. С сердцем, иссушенным злобой, телом, опухшим от неизреченной тоски. Кожей, влажной от ревности. Ревности, так хорошо ей знакомой. Ревновать, завидовать. Вторая натура. Эти два чувства вечно точили ее. Как врожденная проказа.

Она наконец вытерла слезы, открыла дверцу своего шкафчика и принялась резкими движениями натягивать на себя одежду. Потом достала мобильный телефон и еще раз просмотрела две фотографии. Этой ночью она вернулась не с пустыми руками. Они заплатят за обиду. Она еще не знала как и когда, но настанет день, и эти доказательства пойдут в ход. Всю их никчемную жизнь они будут жалеть, что полюбили друг друга.

Она подобрала униформу, навела порядок. Фотограф из нее был никудышный.

Но эти снимки получились отлично.

Среда, 1 июня, 13:55

Марианна прошла через металлодетектор, затем подверглась личному досмотру. Надзирательница в приемной, маленького роста, молодая, неловкая, прощупала ее повсюду. Наконец ее ввели в комнату для свиданий. Перед тем как открылась дверь, она сделала глубокий вдох. Ожидала увидеть всех троих. Но явился только один.

— Добрый день, мадемуазель, — проговорил Фрэнк, вставая.

Марианна смерила его взглядом с головы до ног, его это, похоже, ничуть не смутило. Такой же безупречный, вылощенный, черные брюки, голубая рубашка. Свежевыбритый, причесанный волосок к волоску. Даже надушенный: Марианна сразу оценила этот сладковатый аромат. Оставалось только выяснить, что таится внутри. Не ответив на приветствие, она расположилась напротив.

— Ваши маленькие дружки не пришли? — осведомилась она изумленно, с иронической улыбкой. — Я так напугала их в прошлый раз? Или само место им внушает страх…

— Нет! Но поскольку вы уже познакомились с командой, незачем являться всем троим…

Вытащив из пачки «кэмел» последнюю сигарету, Марианна пододвинула к нему пустую пачку.

— Надеюсь, вы не забыли принести подарочек! — сказала она, закуривая.

Он вынул целую пачку из кармана брюк и вручил ей с улыбкой.

— Очко в вашу пользу!

— Я был огорчен в прошлый раз… Приехал напрасно.

— Мои извинения, месье полицейский, случилась маленькая неприятность.

— Кажется, вы были в дисциплинарном блоке…

— Точно. Только я предпочитаю слово «карцер». Оно лучше согласуется с топологией местности, лейтенант!

Он не переставал улыбаться. Ему нравились ее реплики. Ее высокомерие, почти болезненное. Ее животный магнетизм. Он немного придвинулся и сказал доверительным тоном:

— Я не лейтенант. Я — главный комиссар…

— Ого! Столько чести! Целый комиссар для меня одной!

— За что вы попали в карцер?

— Прищемила яйца начальнику…

— Прищемили яйца? Только за это вас заперли в темную?

— Я имею в виду, не в переносном смысле, — уточнила Марианна с некоторым злорадством.

Изумившись, он в конце концов искренне расхохотался.

— Ладно: может, вернемся к нашему делу? Вы подумали над моим предложением?

— Мне нужно узнать больше, чтобы принять решение.

У него был довольный вид. Все же не категорический отказ.

— Знаете, Марианна… Вы позволите называть вас Марианной?

— Пожалуйста, Фрэнк!

— Я не могу посвятить вас в детали…

— Но всегда есть средний путь: коль не все, так что-нибудь!

— Что именно вы хотите знать?

— Какова будет моя миссия…

— По этому поводу я ничего вам не могу сказать, увы.

Она растоптала окурок.

— Я должна буду кого-то убить? Если вы не ответите, разговор закончен.

Он колебался. Чувствовал, что она не отступит. Придется сыграть в открытую. Рискнуть.

— Да, — признался он наконец.

Жуткая дрожь пробежала у нее по позвоночнику.

— Сколько человек?

— Одного.

— А я-то уж думала, — пробормотала она.

— Вас избрали для этого. Есть какая-то проблема?

Сердце подскочило от омерзения. Убийца. Вот что она представляет собой, вот что она такое. Марианна встала, прошлась. Резко развернулась, пронзила его взглядом.

— Нет, конечно же нет! — выкрикнула она. — Я рождена, чтобы убивать, верно? Я готова лопнуть от радости, когда предстоит кого-то завалить: ведь так я утверждаю себя, свое превосходство!

— Успокойтесь, прошу вас… Не кричите.

Усилием воли Марианна попыталась сдержать извержение вулкана. По крайней мере, теперь она получила подтверждение тому, чего боялась с самой первой встречи. Но чувствовала потребность глубже нырнуть в бездну ужаса.

Надеясь, что так наберется решимости сказать «нет».

— Мужчину, женщину? Молодого, старого?

— Послушайте, Марианна, я больше не открою вам ничего. Выполнив миссию, вы получите новые документы, хорошую сумму, чтобы уехать из страны…

Он подошел к девушке с некоторой опаской:

— Мы выбрали вас… Потому что в вас есть хладнокровие, есть сила. Вы умеете биться, вы не боитесь ничего. И… вы уже убивали, без колебаний…

Марианна в ярости воззрилась на него. Зрачки как два скальпеля.

— Ты хочешь сказать, что я убивала с холодным расчетом? Это ты подразумеваешь под хладнокровием? То были несчастные случаи! Поганые несчастные случаи!

Лицо полицейского преобразилось. Идеальная маска пошла трещинами.

— Да ну? Ты избила старика, так? Он ведь не с лестницы упал! А двоих полицейских? Ты могла сдаться… Но расстреляла всю обойму… А охранница? Ты в остервенении трудилась над ней, пока не изуродовала; ты играла в бабки ее позвонками…

Он отступил, на маленький шажок, перед черными глазами, сверкающими от гнева; перед руками, которые превратились в грозное оружие. Перед ним стояла та, за кем он сюда прибыл. Убийца.

— А заключенная? С которой ты расправилась в централе? Ты убила троих человек. Троих. И перечеркнула жизнь еще двоих.

Марианне было все труднее себя контролировать. Опершись руками о стену, она закрыла глаза.

— Со стариком все вышло случайно, — выдохнула она. — С копами — потому, что они собирались меня пристрелить. Охранница просто чуть не свела меня с ума. С заключенной было так: или она, или я… Я убивала потому, что меня заносило, или потому, что у меня не было выбора! Не хладнокровно! Не преднамеренно!

— Вот именно, — подтвердил он, закуривая сигарету.

Марианна готова была поклясться, что такой тип, как он, не может курить. Иметь какие-то пороки, мании. Холодный робот, безупречно запрограммированный.

— Мне нужен ответ. Тебе выбирать твое будущее. Или ты гниешь здесь до конца своих дней, или начинаешь новую жизнь. На свободе. Ты, Марианна, должно быть, мечтаешь о ней каждый день, каждую минуту, а?

— Заткнись!

Он дал ей время прийти в себя. Не так-то легко было погасить пламя, снедавшее ее.

— Кого я должна убить?

— Я тебе больше ничего не скажу… Но если это поможет, ты окажешь услугу всем, совершив эту акцию. Искупишь вину в какой-то степени…

Акцию. Почему не сказать «убийство»? Да не простое, заказное.

— Не хочу я ничего искупать! — заорала она. — К черту все это!

— Да хочешь, хочешь, Марианна… Тебя гложет вина. Достаточно посмотреть на тебя, послушать…

Флегма полицейского действовала ей на нервы.

— Мне нужно время, чтобы подумать…

— Время вышло. Мне нужен ответ.

— Тогда — нет.

Он, казалось, дрогнул. Наконец. Стал лихорадочно искать выход из тупика.

— О’кей, дам тебе еще несколько дней… У тебя, наверное, есть вопросы, на которые я смогу ответить?..

Марианна снова села напротив него:

— Как вы собираетесь устроить побег?

— Что ж, если ты пойдешь на сделку, мы об этом поговорим…

— Мы поговорим об этом сейчас! — жестко отрубила она.

— Когда тебя будут перевозить. Придется устроить переезд. Есть несколько возможностей. Меня предупредят о любом твоем передвижении…

— У тебя здесь сообщник?

Он кивнул. Марианна поняла, что попала в какую-то чудовищную мясорубку. Вляпалась во что-то такое, чего ей никогда не понять.

— Ты, например, можешь придумать какую-то проблему со здоровьем, чтобы тебя отправили в больницу. Туда заключенных сопровождают только два надзирателя. Мы можем спрятать оружие в тюремном фургоне…

Они могут это сделать? Они и на это способны?

— Довожу до твоего сведения, месье суперполицейский, что заключенного перевозят в больницу со скованными запястьями и лодыжками… Трудновато завалить двух вертухаев, когда у тебя руки скованы за спиной, и спасаться бегством со стреноженными ногами! Если все твои гениальные идеи в таком ключе…

— Ты права. Хорошо, в таком случае мы вмешаемся и освободим тебя.

— Нападете на фургон?!

— Почему нет?

— Но это будет означать, что у меня есть сообщники на воле! Кто, по-твоему, клюнет на такую сказку? Я не грабитель банков, не главарь мафии! У меня нет друзей, во всех преступлениях у меня не было сообщников! Они точно заподозрят, что дело нечисто!

— Эти вопросы тебя не должны волновать. Ты должна задать себе единственный вопрос, а именно: хочешь ты выйти на свободу или нет.

— Неправда: единственный вопрос, который я должна себе задать, — это готова ли я убивать ради свободы… Готова ли снова отнять жизнь у человека. К тому же ни в чем не повинного.

— Повинного, уж можешь мне поверить.

— У кого-то, кто ничего мне не сделал…

— Я бы не был так в этом уверен, — проговорил он еле слышно.

— Что?

— Ничего… Побегом мы займемся в свое время.

Он подошел к интерфону.

— Я вернусь через несколько дней. Можешь еще подумать. Но это последний шанс выбраться отсюда. Если ты не явишься на следующее свидание или откажешься, я найду другую заключенную, которую заинтересует мое предложение. Но я бы хотел, чтобы это была ты…

— Почему?

— Именно потому, что ты ни разу не совершила преступления преднамеренно. Возможно, ты заслуживаешь, чтобы тебе дали шанс…

— Но если я соглашусь, то как раз его и совершу…

— Таким образом ты искупишь вину. Не упусти свой шанс, Марианна. Не губи свою жизнь… Ты не хуже меня знаешь, что тебе никогда не позволят отсюда выйти.

Такое впечатление, будто небеса обрушились ей на голову.

— Я ценю твои колебания. Это значит, что в тебе есть доброе начало. И не забывай: этот человек — не такая уж невинная жертва.

Она отвернулась, чтобы скрыть смятение. Он нажал на красную кнопку, подождал. Быстро вошла надзирательница, он обернулся на пороге:

— До скорого, Марианна.

Камера 119 — 21:00

— Почему ты так нервничаешь? — мягко допытывалась Эмманюэль.

— Оставь меня в покое! — вопила Марианна.

Час за часом она ходила по кругу. От такого стошнило бы и старого морского волка. Марианна поглядела на сокамерницу, которая тихой сапой заняла ее койку. Пожалела, что так грубо ее послала. Это значит, что в тебе есть доброе начало.

Присела на край койки. Выдавила из себя улыбку:

— Прости меня, Эмма…

— Ничего страшного… Но я вижу, что ты не в себе с тех пор, как вернулась со свидания. Даже не пошла на прогулку. Я просто хотела помочь…

— Ты не в силах помочь. Никто не в силах. Я должна сама найти решение проблемы.

— Уверена, ты его найдешь, это решение. Ты такая сильная.

— Хватит твердить мне, что я сильная…

Марианна закрыла глаза. увидела лицо Даниэля. Она бы хотела свернуться клубком в его объятиях. Чуть ли не попросить у него совета. Но она не могла довериться никому. Одна перед дилеммой, которая терзала душу, изобретая все более утонченные пытки. Это в конце концов убьет ее. Еще до того, как вернется тот полицай. Это так тяжело…

В ней два голоса. Орут в голове, перекрикивая друг друга, доводя ее до безумия.

Что тебе стоит завалить того мужика, Марианна? Ты его даже не знаешь! Ты станешь свободной! Выйдешь наконец из этого ада! На свободу, Марианна! НА СВОБОДУ!

Ты не можешь снова убить. Не имеешь права. Ты никогда не будешь свободна, если сделаешь это. И потом тебя убьют, как только ты выполнишь грязную работу, они тебя ни за что не отпустят. Это ловушка. Верная смерть.

Марианна взобралась на стул, отчаянно вцепилась в решетку.

Почему они явились ко мне? Почему повесили это на меня? Стало быть, я — не абы кто.

Не такая уж невинная жертва… Может быть, главарь мафии, первостатейная сволочь. Гнусная падаль, заражающая все вокруг. Молодой? Старый? Какая разница? Как она сможет убить без ненависти и без боязни? Это ее единственное оружие. Она убивала ненавидя, в гневе. Или просто из страха. Или случайно. Но хладнокровно — никогда, ни разу.

Сможет ли она спустить курок? Или, того хуже, убить голыми руками… Она спустилась на пол. Мадам Фантом лежала с закрытыми глазами. Она вот убила из-за любви. Есть много причин убивать.

— Ты чего-нибудь хочешь?

— Нет, все нормально, — ответила Эмманюэль, тихо дремавшая под действием лекарств. — Я пытаюсь заснуть. Ты тоже ложись. Утро вечера мудренее…

Марианна грустно улыбнулась ей. В конце концов, хорошо, что этим вечером она не одна. Есть рядом живая душа, готовая выслушать; человек посреди пустыни. Она взобралась на верхнюю койку.

Двадцать лет. Еще столько же сидеть. Медленно умирать. Гнить заживо.

Двадцать лет, и уже в могиле. Не познав жизни, не познав и самой себя. Единственный спутник — отчаяние.

В данный момент сомнение заполонило ее. Давило на виски, крушило грудь. Медленно отравляло кровь, скручивало внутренности узлом. Она должна принять решение. Сделать это сейчас. Чтобы перестать страдать. Но лучше бы кто-то сделал это за нее. Это выше ее сил.

Марианна ухватилась за Даниэля. Стала думать о нем, об их ночи. Я ему небезразлична; может быть, он даже любит меня по-своему. Она попыталась вспомнить запах его кожи, невероятное, давно забытое ощущение, когда засыпаешь рядом с кем-то. И руки, его руки, которых ей так не хватает…

Тут мысли ее обратились к Маркизе, словно проваливаясь в зловонную трясину. Нет, только не она, только не сейчас! Вот бы потребовалось завалить эту гнусь!

Марианна перевернулась на живот, сжала подушку обеими руками. Расплакалась, уткнувшись туда лицом. Через пять минут спустилась, убедилась, что мадам Фантом спит. Взяла мешок с туалетными принадлежностями. Два укола за два дня, чего уж хорошего! Но этим вечером только так можно было противостоять кошмарам.

Ей хватило сил вынуть иглу из вены и спрятать все под матрас. Потом она поплыла. Охлади горячечный ум, уйми демонов тела. Дай мне свободу.

Тогда-то он и возник из ниоткуда.

Скоростной поезд, восхищающий дух. Она закрыла глаза и последовала за ним. Далеко, далеко…

Централ Р.

Спортзал. Терпкий запах. Никого в униформе поблизости. Марианна глядит сопернице в глаза. Момент настал. Момент, когда нужно бить. Другая сжимает в руке нож, сейчас отправит ее в путешествие без возврата. Марианне на смерть плевать. Но она не хочет, чтобы ее зарезали, как скотину на бойне. Тем более эта последняя дрянь. Девушки оценивают друг друга, следят за каждым движением, за малейшим взмахом ресниц.

Все равно Марианна не станет бить первой. Ее не так учили. Она ждет нападения, уже готовит отпор. Другая только того и хочет, несколько месяцев она нарывалась на этот последний бой. Две сильные личности на одной территории: кто-то один лишний. Одна из двоих должна умереть. Сбежать никому не удастся. Марианна посмела высоко держать голову. Высмеивать ее перед всеми. Марианна отказалась подчиняться праву сильного. Значит, она должна умереть.

Они не одни, имеются зрители. Все делают ставки. Ждут с лихорадочным нетерпением. Битва титанов, аттракцион дня.

Другая огромна. Должно быть, мужик, поменявший пол. Устрашающее лицо, квадратная челюсть. Плечи докера. Она уже отправила одну заключенную на тот свет. Марианна рядом с ней кажется крохотной. Букашка, которую легко раздавить. Но она верит в себя. Будет биться насмерть. Пока сердце не остановится. Ни за что не капитулирует. Только это важно.

Убей, или убьют тебя. Выбор напрашивается сам собой.

Другая делает молниеносный выпад. Марианна уклонилась, но лезвие все же скользнуло по левому боку. Просто царапина, еще один шрам. Марианна отвечает улыбкой. Другая нападает снова. Первостепенная задача — заставить ее выронить нож. Марианна хватает выброшенную руку, ломает ее о бедро. Другая визжит, как свинья, которую режут, падает на колени. Марианна могла бы прикончить ее, но выжидает. Никогда не бить лежачего. Ее репутация пострадает. Другая поднимается. Держит сломанное запястье, на лице ужасная гримаса.

— Сдавайся, — шепчет Марианна. — Иначе придется тебя убить…

Она это говорит без малейшей надежды. Другая — точь-в-точь как она, той же породы.

Соперница с яростным криком бросается на Марианну, которая уже приготовила достойную встречу, но не заметила опасность, возникшую позади. Сообщница тянет ее за свитер, Марианна спотыкается, и ее сминает центнер живого веса, полный бешеной злобы. Другая, прижав ее к полу, колотит по лицу кулаком — твердым, как наковальня. Марианне наконец удается опрокинуть ее на бок, она наносит удар правой в челюсть, перед тем как подняться.

Она обводит собравшихся взглядом: нечестной игрой пропитан воздух. Но она готова биться против целого света. Страх исчез, растворился в ярости. Другая сплевывает кровь на спортивный мат.

— Хватит с тебя? — вопит Марианна. — Сдаешься?

Кровь застилает глаза, затекает в рот. Рассечена бровь. Другая встает. Несокрушимая. Еще более грозная, с лицом в кровавых разводах. Новая атака. Эта будет последней.

Марианна выбрасывает руку, вкладывает всю свою силу, чувствует, как фаланги пальцев проламывают нос. Другая уже не сможет упасть, Марианна вовремя подхватывает ее. Вовремя, чтобы прикончить. Тянет за ворот рубашки, бьет головой. Еще раз. И еще. Все сильнее и сильнее. Больше никаких колебаний. Плоть разрывается, хлещет кровь. Последний удар, решающий, приходится в горло. Хрящи разлетаются в клочья. Теперь можно выпустить тело. Другая не встанет никогда.

Централ Р., день как день, как все другие дни. Женщина медленно захлебывается собственной кровью. Глаза от ужаса вылезают из орбит. Марианна всю жизнь будет помнить этот полный ужаса взгляд, она не отведет глаз до конца, до последних содроганий. Вот и все. Марианна бросает вызов тем, кто стоит, окаменев, вокруг бойни.

— Кто-то еще хочет попытать счастья? — спрашивает она дрожащим голосом.

Мертвая тишина. Она завоевала право на жизнь. Стала вождем этого дикого племени.

…Марианна открыла глаза. Вся в слезах, она пыталась вспомнить, как звали другую.

Этим вечером героин не помог. Государственная измена. Она попыталась спуститься с койки. Оступилась на лесенке и упала на пол со всего размаха. От ее крика Эмманюэль даже не проснулась.

Марианна кое-как встала, левую ногу пронзила острая боль. Доковыляла до стола, где Фантомка держала свою походную аптечку. Наугад схватила какой-то пузырек. Таблетка. Вторая. Третья, этого точно хватит. Колено разрывалось от боли, она села на пол под окном. Лицо Эмманюэль совсем рядом. Еще немного, а потом — наверх. Стиснув зубы, стала массировать коленку. От таблеток кружилась голова.

Она уже рыдала в голос. Звала на помощь без слов. Только криком.

Еще одна ночь ужаса. Сколько еще предстоит вынести подобных ночей. Но нет, она не сможет убить.

Внезапно ее как будто ударили кувалдой по голове. Она завалилась на бок. Как же все-таки звали другую? В черепной коробке сгустилась ночь. Еще какие-то образы, расплывчатые.

Другую звали… Вроде припоминаю.

Четверг, 2 июня, камера 119 — 7:00

Жюстина положила Марианне руку на плечо. Под все еще коматозным взглядом Эмманюэль.

— Марианна? Ты меня слышишь?

Никакой реакции. У Жюстины задрожали губы. Она встряхнула безжизненное тело:

— Марианна! Очнись, черт тебя дери!

Приложила два пальца к горлу, немного успокоилась.

— Давай! Очнись!

Ничего. Жизнь в ней теплилась. Но едва-едва.

— Что случилось? — спросила она Эмманюэль.

— Не знаю…

Жюстина заметила на полу пустую упаковку из-под таблеток.

— Это что такое? Это вы принимаете?

— Да… Это снотворное…

— Упаковка вечером была пустая?

— Нет… Не думаю… Там сколько-то оставалось…

— Сколько?

— Да не знаю я! — простонала Эмманюэль.

Жюстина, даже не закрыв камеру, помчалась в кабинет. Врезалась в Даниэля, который как раз выходил из комнаты. Чуть не упала, будто стукнулась о каменную стену.

— Что с тобой стряслось, Жюстина?

— Марианна! Я не могу ее разбудить! Она, похоже, в коме!

— Звони врачу! Я пойду посмотрю…

Он бегом побежал по направлению к сто девятнадцатой, начав в глубине сердца обратный отсчет. Увидев Марианну, лежавшую на полу, завалившуюся на бок, впал в панику. Испугался, что потеряет ее.

Постарался привести ее в чувство. Брызнул водой в лицо, усадил у стены. Лицо ее не выражало ничего, кроме самозабвения. Даниэль грубо потряс ее.

— Ну же, красавица, очнись, очнись… Очнись, черт!

Врач наконец явился. Уложил Марианну на спину, послушал сердце. Померил давление, приподнял веки. Тихий плач Эмманюэль походил на похоронный марш.

— Похоже на передоз…

Даниэль закрыл глаза, скрывая свою боль. Свою вину.

— Она приняла это, — объяснила Жюстина, протягивая упаковку из-под таблеток.

— Она под наркотой, верно?

— Да, — подтвердил начальник. — Думаю, героин…

— Плохое сочетание. Попрошу принести носилки. Доставим девушку в санчасть, постараюсь ее вытащить…

Даниэль знал, как долго придется ждать носилок. Оттолкнув медика, он поднял Марианну на руки:

— Пошли!

Врач с трудом поспевал за ним, хотя и шел налегке. Марианна оказалась на смотровом столе через три минуты. Даниэль даже не подумал выйти, когда врач делал пациентке укол. Потом приложил лед ко лбу, заставил напиться. Когда другие средства исчерпались, влепил пару пощечин. И свершилось чудо. Прилив адреналина сотряс ее. Она открыла глаза, тотчас же закрыла их.

— Хороший знак! — кивнул лекарь.

Даниэль вздохнул с облегчением. Он глядел на Марианну с какой-то детской улыбкой. Врача срочно вызвали в мужской блок. Никакой передышки.

— Вы не могли бы остаться с ней, пока я не вернусь? Нужно с ней говорить, тормошить ее…

— Да, конечно.

Медик исчез. Даниэль взял Марианну за руку. Она снова открыла глаза. Прямо в голубое небо.

— Где я? Что со мной?

— У дока в кабинете. Ты, кажется, наглоталась таблеток…

Дурь, таблетки… Артистический приход.

— Почему? Ты едва оклемалась, красавица… Чтобы больше мне не смела! — сказал он, целуя ей руку.

Марианна выпрямилась с его помощью. Но лицо ее скривилось.

— Что такое?

— Коленка… Я упала с койки… Хотела слезть и шлепнулась!

— Вот вернется доктор и займется ею.

Марианна обхватила его руками, положила голову на живот. Ей было хорошо. Этим утром все казалось таким ясным. Дилемма исчезла, как только она пришла в сознание. Будто бы и в коме продолжалась работа мысли. Решение готово, ответ найден.

Она сильнее прижалась к Даниэлю. Скоро они расстанутся, она его больше не увидит. Это странным образом причинило боль. Вот уж не думала она, что пожалеет о чем-то или о ком-то, покидая этот ад.

Двор для прогулок — 16:00

Многие укрылись под узким навесом, некоторые вообще отказались выйти. Все из-за мелкого теплого дождика. Марианна прохромала до акации, наслаждаясь этим даром небес. Вскоре она сможет насладиться всем, что предложит жизнь. Ей все еще плохо верилось. Сердце прыгало от радости при каждом биении.

Даниэль с Жюстиной стояли на верху лестницы, под козырьком крыши. Марианна и Даниэль улыбались друг другу, как заговорщики.

Взгрустнется ли ему, когда она убежит из тюрьмы? Да. Может быть, он даже поплачет. Эта мысль ее утешила. Хотя ей тоже было грустно. С чего бы?

Я свихнулась, честное слово! Плевать на него… Мало, что ли, зла он мне причинил?

Однако от этого было никак не избавиться, это омрачало радость.

Ничего, она быстро забудет. За кипучей деятельностью во вновь обретенной свободе.

Она тихо рассмеялась. Как такое решение раньше не пришло ей в голову? А ведь все так ясно, до прозрачности! Принять сделку, дождаться чуда, побега. И тут же испариться, исчезнуть. Уж она как-нибудь ускользнет из-под надзора нескольких фликов. Обязательно наступит миг, пусть даже и краткий, когда их бдительность ослабнет. Конечно, она не получит ни документов, ни денег. Зато и новое убийство не отяготит ее совесть. Она сильная, у нее здравый, ясный ум. Она не пропадет. Эти мудаки останутся с носом! Она ликовала, забыв свои страхи. Забыв ужасную перспективу жизни в бегах. Можно сказать, она уже выиграла. Провидение, подарок судьбы. Нужно ли заботиться о блошиных укусах!

Хорошо, что я так долго сопротивлялась. Наконец-то начнется другая жизнь, настоящая. Я вдохну воздух свободы. Ни решеток, ни колючей проволоки.

Никакого шмона, никаких придирок, никаких унижений. Больше никакого карцера.

Жюстина пошла делать обход под навесом, Даниэль воспользовался случаем и подошел к Марианне:

— Как твоя коленка?

— Вывих. Доктор наложил мазь и тугую повязку… Пройдет.

— Тем лучше… Ты какая-то странная сегодня утром. Все время улыбаешься!

Осторожнее: так недолго возбудить подозрения! Даниэль прислонился к дереву, совсем рядом с ней.

— Ну… не знаю, мне хорошо, и все тут… наверное, от Эмминых таблеток!

— Что за тип к тебе приходил вчера?

Она чуть заметно вздрогнула, рассмеялась. Закурила сигарету:

— Так, старый приятель… Однажды помог мне, когда я сидела в дерьме по уши.

— В самом деле? И ни разу не появлялся с тех пор, как ты здесь?

— Его не было в городе. Он не мог прийти.

— И не написал ни разу?

— Эй! Ты что, проводишь следствие?

— Нет, — отвечал Даниэль. — Просто интересуюсь твоими делами.

— Ревнуешь? — предположила она с лукавой улыбкой.

Тут он рассмеялся:

— С чего бы? Ты что, умудрилась переспать с ним в комнате для свиданий?

— Как знать… Ты ревнуешь, честное слово!

Он отрицательно покачал головой и вдруг помрачнел. Молния разорвала небеса, там, над колючей проволокой.

— Марианна, я должен сказать тебе… Ты не должна…

Ему было явно нелегко подобрать слова. Марианна попыталась помочь.

— Ты хочешь сказать, что не любишь меня, верно? — прошептала она. — Ты думаешь, что я вообразила себе…

— Я не хочу, чтобы ты страдала, Марианна.

— Не беспокойся! Я просто радуюсь тому, что случилось. Это ведь хорошо, разве нет?

— Да, Марианна. Это… очень приятно. Но я надзиратель, а…

— А я заключенная. Я знаю! И не забываю об этом. Успокойся: я тоже не люблю тебя.

Он помолчал немного. Потом вернулся к своей навязчивой идее:

— Я тебе об этом сказал, потому что не могу себе позволить…

— Прекрати! — довольно грубо оборвала она. — Я знаю, кто ты и кто я. И потом, не думай, что можешь так легко меня купить… Я, знаешь ли, не изменилась. Я все та же Марианна де Гревиль!

— Марианна Ужасная?

— Ага…

— Оно и видно!

— Ты не должен ходить за мной как приклеенный. Девчонки начнут задавать вопросы…

Он поблагодарил ее взглядом и удалился. Нехотя.

Скоро я уже не буду заключенной. Буду свободной женщиной.

Понедельник, 6 июня, 9:45 — камера 119

Чтобы скоротать время до прогулки, Марианна погрузилась в чтение романа, в то время как ее сокамерница занималась собой в «ванной комнате». Марианна заказала в библиотеке другую книгу Стейнбека после высоких чувств, какие пробудила в ней «О людях и мышах». Она жадно поглощала первые главы. И уже покинула тюрьму, странствуя где-то «К востоку от Эдема»…

Эмманюэль вышла из выгородки с полотенцем через плечо и робко улыбнулась ей. Марианна оставила чтение, закурила:

— Порядок, Эмма?

— Да…

В конце недели мадам Фантом снова заняла свои апартаменты на втором этаже. Опухоль с лица спала, синяки полиловели, местами даже пожелтели. Это означало, что вскоре она опять приобретет человеческий облик. Зубы, конечно, не отрастут, но на человека будет похожа.

Уже два дня она вставала, но отказывалась покидать камеру. Накануне Жюстина оказала любезность и отвела ее в душ вне графика. Марианне от такой милости тоже перепало. Десять кабинок для них двоих! Они настолько продлили удовольствие, что кожа поблекла от горячей воды; надзирательница же, по несчастью, забыла часы в раздевалке. Марианна даже помогла Эмманюэль одеться, настолько та была еще слаба и такими скованными выходили у нее все обыденные движения. Заметив изумленную мину Жюстины, пробормотала, что так уйдет меньше времени.

Она переживала внутренний переворот, но еще не понимала эту новую Марианну. Она часами сидела у изголовья сокамерницы, утешала ее, приносила воду, подавала завтрак в постель. Даже читала вслух! Она методически исследовала себя, искала причины такой внезапной метаморфозы. Близкое освобождение? Нежность мужчины?..

Или попросту спокойное, ненавязчивое присутствие Эмманюэль, которая молча несет свой крест; ее взгляд, в котором никогда не промелькнет ни осуждение, ни зависть. Только готовность все простить.

Вначале Марианна боялась. Боялась стать слабой. Но в конце концов ей стала нравиться ее новая ипостась. Ведь, по правде говоря, она никогда не чувствовала себя такой сильной, как сейчас. Дойти до того, чтобы разделить с кем-то свое жизненное пространство, предложить мужчине нечто большее, чем тело. В дарении крылась мощь, далеко превосходящая гнев, ненависть или власть. Она всего лишь поняла, что сила не ограничивается тем, что ты наносишь удары или получаешь их, стиснув зубы.

Эмманюэль сидела на стуле, обернув правую стопу влажным носовым платком.

— Не знаю, что это такое, но ужасно чешется!

Марианна раздавила окурок, взглянула. Эмманюэль расчесала ногу до крови.

— Нельзя ходить в душ босиком. Обязательно подцепишь какую-нибудь пакость… Попросись к врачу, он тебе назначит мазь. И раздобудь вьетнамки.

— Я как раз хотела кое-что заказать по каталогу… Сестра прислала мне двести евро.

— Гениально!

— Да! Тем более что у нее не так много денег… Она мне и письмо написала.

— Это хорошо… Приедет тебя навестить?

— Нет, не думаю. Она живет далеко…

— А… Но если она станет отправлять тебе время от времени понемногу денег, это уже супер.

— Я посмотрела каталог, цены кусаются!

— Обдираловка, ты хочешь сказать!

— Я закажу пару вьетнамок и кое-что из одежды… Хотелось бы также доплачивать за еду… Я видела у тебя крем для депиляции, закажу такой же, пока не превратилась в йети!

Эманюэль все еще заботило, как она выглядит. Ее женское начало выжило, давало о себе знать. Неплохой прогноз.

— Пользуйся моим, — предложила Марианна.

— Ты шутишь! Я сама куплю! А еще бумагу, конверты и марки, чтобы писать письма сестре. Может быть, напишу и Тома тоже…

— Правильно… Ему, наверное, тебя ужасно не хватает.

— Не знаю. Ему, конечно, одиноко там, в больнице… Потом его определят в приют. Сестра хочет подать прошение судье, чтобы забрать его, но… Согласится ли тот? Определенно решит, что у нее недостаточно средств, чтобы содержать ребенка…

Она умолкла, пролила несколько слезинок. Марианна отвернулась к окну, дожидаясь, пока буря утихнет. Чтобы не смущать, не лезть в душу.

— Хочешь, я и тебе что-нибудь закажу? — вдруг спросила Эмманюэль. — Мне это доставит удовольствие, уверяю тебя… Только скажи что.

— Не надо. Это твои бабки, не мои. Мне ничего не нужно, не беспокойся.

— Пожалуйста, не стесняйся…

— Не настаивай! — отрезала Марианна немного грубо.

— Ладно, как хочешь… У тебя есть деньги?

— Нет.

— А… Откуда же тогда у тебя сигареты?

Марианна ответила полуулыбкой:

— Мне посылают время от времени, но совсем немного…

— Родственники?

Марианна продолжала улыбаться. Раньше она разнесла бы ее в пух и прах за такое любопытство. Но теперь это ее не задевало. Почти.

— Я сирота, с трех лет.

— О господи! Прости меня, я не… Я не знала… Я не хотела…

— Ничего страшного.

Час рекреации пробил. Марианна зашнуровала кроссовки, взглянула на сокамерницу:

— Пойдешь воздухом подышать?

Эмманюэль скорчилась на своем матрасе, ее ужасала одна мысль о том, чтобы покинуть спасительный кокон камеры. Хотя Марианна терпеливо объясняла ей, что рано или поздно придется снова столкнуться с другими заключенными; у нее есть право на прогулку, не следует от него отказываться. Иначе гадины, которые выбили ей зубы, одержат полную победу. Говорить легко. Но сделать решительный шаг…

— Нет! — пробормотала она. — Я устала…

Дверь открылась, вошла Моника Дельбек:

— Прогулка, мадемуазель де Гревиль!

Марианна пошла к выходу:

— До скорого, Эмма!

Дельбек вставила ключ в скважину.

— Подождите! — вдруг крикнула Эмманюэль. — Подождите меня, я тоже пойду!

Моника вздохнула. На горизонте возникли неприятности. Эмманюэль присоединилась к толпе, скопившейся в коридоре, и сразу же прилепилась к Марианне.

Их тела соприкасались, и Марианна ощущала, как та дрожит. Многие лица повернулись к ней. Сочувствующие, любопытствующие или враждебные.

— Ты поступила отважно, — похвалила Марианна. — В самом деле отважно.

— Просто ты была права, — отвечала Эмманюэль, еле сдерживая нервную дрожь. — Я же не могу вечно сидеть взаперти… Да и в них не стоит видеть такую уж неодолимую силу.

— Хорошо сказано, Эмма. Но все-таки ты не отходи далеко от вертухаев… Особенно на обратном пути.

Вся толпа, удерживаемая в русле Моникой и Маркизой, начала свой путь к свободе. Эмманюэль, бледнее обычного под маской, состоящей из синяков, все время оглядывалась. Она, возможно, переоценила свои силы. Наконец они вышли во двор, где их ожидал великолепный безоблачный день. Марианна устроилась на последней ступеньке, мадам Фантом немного постояла рядом, не спеша смешиваться с враждебной толпой.

— Как хорошо на солнышке! — сказала она, щурясь.

— Еще бы! — согласилась Марианна и закурила сигарету.

— Так или иначе, спасибо… Только благодаря тебе я набралась смелости, чтобы снова выйти. Хотела бы я быть такой сильной, как ты, но…

— Хватит болтать! Лучше радуйся хорошей погоде!

Эмманюэль немного отошла под пристальным взглядом Дельбек, неотступно следовавшим за ней. Даниэль не замедлил появиться. Замер в изумлении, заметив мадам Оберже во дворе.

— Даже не верится!

— Глаз с нее не спускайте на обратном пути, — посоветовала Марианна.

— Ты будешь меня учить моему ремеслу? — усмехнулся начальник.

— Ведь в прошлый раз вы блистали своим отсутствием!

— В тот раз возникли проблемы с координацией действий… Думаешь, Джованна и сегодня что-то предпримет?

— Вряд ли, но… Никогда не знаешь, чего ожидать от этих гадин…

— А ты как?

Она растоптала окурок, встала.

— Отлично!

Марианна понемногу приступила к утренней разминке. Повязку на колене закрепила как следует: не соскользнет. Ничего, что больно. Пробежала мимо ВМ, которая делала упражнения для брюшного пресса, дружески помахала ей рукой. Задела Гиену, которая валялась на земле, скорчила презрительную гримасу. Через несколько минут она уже никого не видела, даже не слышала голосов. Полностью сосредоточилась на дыхании, равномерном биении сердца, упругих сокращениях каждой мышцы. Она должна была подготовиться, восстановить физическую форму, снова стать непобедимым бойцом, каким всегда была. Это было нужно, чтобы сбежать от полицейских, выжить на свободе. Возможно, придется драться, бежать на пределе дыхания. Целыми днями обходиться без пищи, даже без воды. Она ускорила темп, чтобы вывести шлаки, скопившиеся в организме. Полная решимости игнорировать сигналы, которые посылала больная нога.

Но внезапно на пути встретилось препятствие, колено подогнулось, и она со всего размаху рухнула на асфальт. Это Джованна, улучив момент, подставила ногу.

Марианна, крича от боли, вцепилась в коленку. Та опять сместилась под неестественным углом: мука невыносимая.

Надзирательницы не сдвинулись с места. Заключенная упала: в их обязанности не входит ее поднимать. А Даниэль со двора ушел.

Марианна попыталась подняться, но от боли разноцветные звезды плясали перед глазами, а желудок подступал к губам. Джованна и ее верная свита наблюдали, донельзя довольные.

— О! Прости, Гревиль! — насмехалась Гиена. — Смотри, куда ставишь ноги!

Все захохотали. Марианна с наслаждением вцепилась бы ей в глотку, но в данный момент барахталась на асфальте, не в силах встать. Упала снова, ее чуть не вырвало.

Ну же, Марианна! Вставай, черт тебя дери!

Эмманюэль переживала, бессильная помочь. Она бы и хотела, да только ноги не несли ее по направлению к Джованне, которая все еще наслаждалась зрелищем.

И все же Марианна увидела протянутую к ней руку. Схватилась за нее, была поднята с земли и нашла плечо, чтобы опереться. ВМ пришла к ней на выручку. Странная тишина установилась во дворе. Улыбка сползла с лица Джованны: разве она могла предвидеть такую солидарность? Лучше не рисковать, вступая в конфликт с самой грозной заключенной всех французских тюрем. Марианна понемногу приходила в себя, найдя такую опору. ВМ решила удалиться, уводя с собой раненую, которая еле ковыляла и стонала при каждом шаге. Они остановились перед скамейкой, где сидели четыре женщины.

ВМ достаточно было просто бросить взгляд, как они тотчас же уступили место. Марианна смогла наконец сесть.

— Спасибо…

— Вывихнула колено?

— Ага! Черт, зверски болит!

Голос у нее все еще дрожал. ВМ подала ей бутылку воды. Потом они выкурили папиросу.

Боль понемногу утихала. Ее место понемногу занимала ненависть. Марианна не сводила с Джованны взгляда, в котором читалось убийство.

— Успокойся, — посоветовала ВМ.

— Я убью эту тварь!

— Говорю тебе, успокойся! Она только этого и ждет! Чтобы ты на нее напала… Ты одна, их десять человек. Вертухаи не станут вмешиваться в общую драку. Пока придет подкрепление, они из тебя котлету сделают…

— Я это знаю! Но я и десятерых уложу!

— На одной ноге? — насмешливо скривилась ВМ. — Давай-давай, не терпится посмотреть!

ВМ была права. Простого присутствия охранниц обычно бывало достаточно, чтобы предотвратить стычки между заключенными. Но в отдельных случаях потасовка могла закончиться смертельным исходом. Надзирательницам не рекомендовалось вмешиваться, чтобы и они ненароком не пострадали. Они просто должны были вызвать подкрепление, которое являлось не раньше чем через десять минут.

— О’кей, отложим до лучших времен! — заключила Марианна.

К ним подошла Эмманюэль:

— Я хотела тебе помочь, но…

— Вы правильно сделали, что держались поодаль, — заверила ВМ.

— Да, правильно! — пропыхтела Марианна, массируя коленную чашечку. — Но она дождется у меня, эта падаль!

Наконец явилась Дельбек:

— Хотите, отведу вас в санчасть, мадемуазель?

— Нет, не нужно! Мне чуть раньше требовалась помощь!

Моника удалилась, пожав плечами. Тут появился и Даниэль. Увидев Марианну, полулежащую на скамейке, понял, что во время его отсутствия что-то произошло. Справился у Моники, потом двинулся прямо к Джованне, которая встретила его невинной улыбкой:

— О! Добрый день, начальник!

— Довольна собой, полагаю? — сурово бросил он.

— Не знаю, о чем вы говорите, месье…

— Насколько я знаю, Марианна ничего тебе не сделала!

— А! Вы насчет нее! Но я тут не при чем! Я вытянула ногу, она споткнулась… Думаю, ей пора заказать очки!

Вся свора заржала. Даниэль схватил Джованну за руку, поднял с земли:

— Кончай издеваться надо мной, ясно?

— Не надо так нервничать, месье! Что вообще происходит?

— Мне не нравятся твои манеры!

— Не стоит так заводиться! Я прекрасно знаю, что Гревиль — ваша любимица, но тем не менее!

— Нет у меня здесь никаких любимиц. А вот ты в самом деле допрыгаешься!

— Мне очень жаль, начальник! Клянусь, я не хотела навредить вашей душеньке!

— Когда-нибудь ты мне заплатишь за все твои пакости! — прошипел он.

— О да, начальник! — сладострастно потянулась она. — Давайте, сделайте мне больно. Уверена, если это будете вы, я с ума сойду от восторга!

Девушки потешались вовсю, но Даниэль не смутился:

— Когда я займусь тобой, тебе это вряд ли понравится.

Джованна продолжала усмехаться. Даниэль развернулся, едва сдерживая гнев. Он себя чувствовал бессильным перед этой дрянью! С ней нужно было держать ухо востро. Один ложный шаг — и на него натравят целую армию адвокатов. Или того хуже: доставив ей неприятности, он подвергнет опасности свою жизнь, жизнь своих близких и своих надзирательниц. У нее безотказная поддержка на воле. Она, Гиена, неприкосновенна! Или почти. Ему удалось пару раз отправить ее в карцер, а однажды он влепил ей затрещину. Через три дня ему в почтовый ящик положили хорошенький маленький гробик. С именем его дочери в качестве эпитафии.

Он повернул к скамейке узнать, как Марианна.

— Зачем вы к ней подходили? — зарычала та. — Я сама разберусь! Мне не нужна ваша помощь, начальник!

— Тут тебе не перестрелка у кораля О-Кей![917] Так что веди себя смирно, поняла?

— Конечно! Пусть эта тварь ломает мне ноги!

— Уймись, Марианна! — крикнул он. — Иначе отправишься в карцер. Ясно?

Он поступал против совести, но выбора не было. Соперничество между двумя столь свирепыми заключенными грозило закончиться плохо. Марианна присмирела, сидела на скамейке, насупившись. Даниэль посмотрел на часы и дал знак Дельбек. Пора возвращаться.

— Идти сможешь? — обеспокоился он. — Хочешь, помогу?

— Обойдусь! Без вас справлюсь!

Он отступился. ВМ поддерживала Марианну, пока они шли ко входу. Там она выпустила руку своей союзницы.

— Отсюда сама доберусь. Еще раз спасибо…

ВМ, не настаивая, смешалась с толпой. Марианна хромала, каждый шаг вызывал жестокую боль. Она отказалась от помощи Эмманюэль, начальника, ВМ. Она не доставит такого удовольствия Джованне. Коридоры, решетки, которые открываются перед ними и за ними закрываются. И наконец, главная лестница. Марианна схватилась за перила, замедлила шаг. Легко сказать: впереди несколько десятков ступенек! Человеческий поток струился мимо, ее толкали, обгоняли. Вскоре она потеряла Эмманюэль из виду, ее далеко вперед унесло волной.

Внезапно Марианна услышала крики, заметила скопление народа позади, внизу. Завязалась драка. Мимо пролетел Даниэль, спеша на помощь Монике, замыкавшей шествие. Маркиза тоже спустилась, походя злобно тряхнув Марианну. Та продолжала подниматься, с трудом, в совершенном изнеможении. Сустав под тугой повязкой буквально разрывался от боли.

Марианна подняла голову, прикидывая, сколько еще осталось терпеть.

Наверху небольшая толпа окружила кого-то. Марианна тотчас же догадалась, что свара внизу была маневром, отвлекающим вертухаев. Самое главное происходит наверху. Эмманюэль!

Марианна, неизвестно откуда черпая силы, почти забыла о боли. Ступая на больную ногу, преодолела ступеньки одну за другой с мужеством солдата, идущего в бой. Расправа, несомненно, уже началась, как бы не опоздать.

С другой стороны, почему она вообще туда спешит?

Добравшись до места, она пробилась сквозь плотное кольцо, растолкав зрительниц плечами. Две женщины держали Эмманюэль за руки, одна из них зажимала ей рот. Джованна острым ножом разрезала на ней одежду. На груди уже виднелся длинный след.

— Оставь ее! — рыкнула Марианна.

Джованна, изумленная, обернулась:

— Гляньте-ка! Хромой утенок! Займитесь ею, девочки…

Одна из гиен попытала счастья. Марианна врезала ей, она тут же упала. Другие поостереглись. Джованна оставила свою дрожавшую от страха игрушку и сама занялась нежданной гостьей. Зрительницы расступились, оставив место для битвы львиц.

— Драться будешь? — спросила Марианна.

— С калекой?

— Эта калека тебе вышибет зубы!

— Лучше бы тебе не встревать, Гревиль… Будешь ее защищать, станешь моим врагом. А мои враги долго не живут, как правило!

— Мы и так враги… Так что хватит болтать, становись! Покончим с этим!

Джованна передала нож кому-то из банды:

— Это без надобности, я тебя удавлю голыми руками…

— У тебя все? Я жду…

Гиена крутилась вокруг нее, хищница, готовая к броску. Марианне было нелегко следить за ее движениями, мешала одеревеневшая нога. Сегодня в ее распоряжении только кулаки, и очень трудно удерживать равновесие. Внезапно противница бросилась в атаку и нанесла удар ногой по поврежденному суставу Марианны; та рухнула, не сдержав крика.

Стоит на одном колене. От боли трудно дышать. Плохое начало. Джованна воспользовалась преимуществом, ударила правой в голову. На этот раз Марианна упала совсем: ошеломленная, уязвимая. Тут Гиена обрушилась всем своим весом на ее колено, Марианна задохнулась от боли. Харкнула кровью. Еще немного — и получила бы удар пяткой в лицо, но инстинктивно схватила Джованну за лодыжку и тоже опрокинула на пол. Поднялась так быстро, как только смогла, снова оказалась лицом к лицу с противницей.

Но чем они заняты, вертухаи? Снизу доносились крики, ругань. Горячая кровь заливает лицо, затекает в глаза; на левую ногу невозможно опереться… Впервые Марианна во время боя чувствовала себя в опасности. Понимала, что этот бой она проиграет. Что поражение не за горами. Может быть, и смерть.

Она подумала о близящемся побеге. Ей наверняка не дожить до свободы. Джованна расправится с ней. Зачем, черт побери, было вмешиваться?!

Марианна стиснула зубы. В тот самый момент, когда Джованна ей врезала левой в живот. Правой — в челюсть. Она сделала отчаянный выпад, противница отступила. Но опять подвернулась нога: снова об пол коленом. Нет, ничего не получится. Это свыше сил.

Сквозь ресницы в капельках крови, как сквозь красную пелену, она различила торжествующую улыбку Джованны.

— Тебе конец, Гревиль!

Марианна, неспособная двинуться с места, ждала последнего удара. Все внутри сжалось от невыразимого страха. Я могла бы обрести свободу. Через несколько дней. Попросить пощады? Эта мысль зародилась в душе. Она простерта ниц, остается молить о милости победителя. Может, это сработает. Но слова не шли с языка.

Внезапно совсем близко раздался знакомый голос:

— Только тронь ее, и ты труп.

Стерев с лица победную улыбку, Гиена повернулась к ВМ.

— Ты бы не встревала! — сделала она попытку.

— Не очень и хотелось. Но если ты подойдешь к моей подруге, придется встрять…

Джованна шумно сглотнула слюну. Отступить перед заключенной, пусть даже это ВМ, будет означать начало ее заката. Марианна, по-прежнему прижатая к поручням, вдруг поняла, что этот голос ей не почудился. Ей удалось, не смыкая век, следить за странным балетом. Джованна вилась вокруг новой противницы, ища уязвимую точку. ВМ стояла совершенно неподвижно. Только ее глаза из стали высочайшего закала следили за этим танцем. Гиена вдруг бросилась в атаку. ВМ с обескураживающей легкостью перехватила ее руку, а другой рукой схватила за горло и подняла в воздух, как соломинку. Соломинка, весом в семьдесят пять килограммов, задыхалась и хрипела, болтая ногами в пустоте. Эту тряпичную куклу ВМ впечатала в стену:

— Хочешь продолжить?

Джованна не успела сказать «нет». По лестнице раскатился крик:

— Вертухаи!

Девушки разлетелись, как стайка воробьев. ВМ отступила в тень, гиены пустились в бегство, поддерживая Джованну. Марианна медленно стекла под перила, щекой на холодные ступени. Лицо Даниэля нависло над ней: второе чудо.

— Марианна! Ты меня слышишь?

Моника занялась Эмманюэль, а Соланж загоняла заключенных в камеры, вопя, как оглашенная. Марианну Даниэль отнес на руках. Положил на койку, отер распухшее лицо.

— Вызовите врача, пожалуйста, — приказал он Монике. — Быстро!

Охранница оставила Эмманюэль, которая сидела на стуле, вся в слезах.

— Марианна, ты меня слышишь? — повторил Даниэль.

Та моргнула. Даниэль повернулся к ее соседке. В совершенно искромсанной одежде, Эмманюэль прижимала обе руки к ране, длинному порезу, который тянулся от плеча до впадинки между грудей.

— Что произошло?

— Они… Они на меня напали, и… И… Ма… Марианна за меня всту… вступилась… Она дралась с Джо… ванной… Но все время падала из-за… коленки, и…

Она захлебнулась в рыданиях.

— Успокойтесь, врач сейчас займется вами…

— Она… Она умрет?

— Да нет! Она крепкая!

Даниэль вглядывался в нее с беспокойством. У Марианны шла кровь из носа, изо рта. Она была отсюда за тысячу миль. Тихо стонала через равные интервалы. Наконец явилась врачиха, молодая, новенькая. Запыхавшись от беготни по коридорам, немного не готовая к такому развитию событий. Она сначала осмотрела Эмманюэль:

— Ее нужно отвести в санчасть. Наложить швы.

— Моника, займитесь этим!

Дельбек повела Эмманюэль, а докторша подошла к Марианне. Протерла ей лицо антисептиком, наложила повязку на лоб, смерила давление, прощупала пульс. Даниэль сообщил насчет разбитой коленки. Молодая докторша сняла с Марианны джинсы, но когда стала разматывать бинт, та от боли завопила, задергалась во все стороны. Врачиха не сдавалась, продолжала свое дело, несколько грубо, неловко. Марианна с силой оттолкнула ее, уложила на пол.

— Она сумасшедшая! — возмутилась врачиха, поднимаясь. — Раз на то пошло, я ухожу!

— Останьтесь! — приказал Даниэль, хватая за руки непокорную пациентку. — А ты уймись! Она хочет тебе помочь, о’кей?

— Она меня совсем уморит! — надрывалась Марианна.

— Она ничего тебе не сделала! Лежи спокойно!

Врачиха наконец согласилась продолжить осмотр. Коленка распухла, увеличилась втрое.

Врачиха наложила мазь, что вызвало новые вопли.

— Нужно сделать рентген… Когда она перестанет так нервничать!

Коленку снова перевязали, и Марианне вкатили укол. Успокоительного? Обезболивающего?

— Вот и все, на данный момент больше ничего нельзя сделать. От укола станет легче. Теперь я должна заняться той, другой. А эту нужно будет отвести на рентген во второй половине дня.

— О’кей, спасибо, доктор.

Врачиха вышла из камеры, Даниэль задержался рядом с Марианной:

— Ну как, получше?

Та отрицательно покачала головой. Даниэль улыбнулся, прикурил для нее сигарету:

— Держи… Это хорошо, что ты вступилась за мадам Оберже.

— Плевать мне на нее! Я хотела содрать шкуру с той мерзавки! Но из-за ноги капитально облажалась! Я что, по-твоему, мать Тереза?

Силы явно возвращались к ней.

— Нет! — рассмеялся Даниэль. — Какая из тебя сестра милосердия… Эти стервы классно нас развели! Устроили свару внизу, вот мы и купились… Беспроигрышный вариант! Счастье еще, что ты оказалась на месте.

Она шумно вздохнула:

— Прекрати это! Говорю тебе: я хотела только…

— Знаю-знаю! — произнес он с теплой улыбкой. — Ты хотела только подраться с Джованной. Но поскольку ты мазохистка, то выбрала день, когда тебе это не под силу!

Марианна возвела глаза к потолку.

— Отдыхай, — сказал Даниэль, целуя ей руку.

И направился к двери.

— А вечером? Ты… Ты придешь?

— Вряд ли ты будешь в состоянии.

— У меня сигареты кончились!

— Там поглядим. А пока отдыхай.

* * *

Марианна на минуту остановилась, чтобы отдохнула нога. Она поднималась из санчасти. Рентген выдал свой вердикт: двойной вывих, кости целы. Но Джованна все же выбила коленную чашечку, свирепо потоптавшись по ней. Врачиха постарается поставить ее на место, когда боль немного утихнет.

Свободных носилок не оказалось. Марианна пустилась в путь на своих двоих, в сопровождении Маркизы. Бывают дни, когда все идет наперекосяк.

— Ну, мне, кроме этого, есть чем заняться, де Гревиль! Ты можешь поторопиться?

— Просто ГРЕВИЛЬ! — промычала та, стиснув зубы.

Еще остановка, у подножия гигантской лестницы. Самое трудное впереди. Соланж побежала наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Насвистывая. Марианна вцепилась в перила, мечтая о лифте.

— Ну же, де Гревиль! Шевели своей толстой задницей!

Каждый раз, ступая на левую ногу, Марианна закрывала глаза.

— Просто Гревиль! — машинально откликнулась она. — И моя задница вдвое меньше твоей!

Соланж обернулась, упиваясь завораживающей картиной.

— Похоже, ты встретила кого-то посильнеее тебя, де Гревиль!

— Всегда встречаешь кого-то посильнее, рано или поздно…

— Бесспорно! Во всяком случае, думаю, ты присмиреешь, получив хорошую трепку!

Догнав охранницу, Марианна затаила дыхание, приняла безразличный вид.

Откуда столько ненависти? Конечно, я пыталась ее убить, но… Она и до этого терпеть меня не могла. Тогда какая причина? Ревность — к Даниэлю и ко мне… Или просто такая натура. Генетика…

Прервав ее тайные размышления, Соланж вдруг вынула пару наручников. Марианна выкатила на нее глаза. Охранница надела один наручник себе на правое запястье, а вторым приковала к себе заключенную.

— Что это ты творишь?

— Надоело тебя ждать! У меня есть другие дела!

Она нагнулась, прошипела Марианне в лицо:

— Сук надо держать на поводке…

С мощью буксира Маркиза потянула за собой Марианну, которая тут же споткнулась. Этой сволочи не занимать силы, а главное — бешенства.

— Давай поднимайся!

— Черт, прекрати!

Соланж тянула со всей мочи, еще немного — и вывихнет плечо. Мало, что ли, выбитого сустава? Марианна встала, попыталась угнаться за ней. Но грубый рывок снова заставил ее упасть.

— Прекрати! Ты больная!

— Вставай! Вперед!

Сущий кошмар. Логическое продолжение дерьмового дня. Марианна снова встала, Маркиза повторила тот же прием, чтобы сбить ее с ног. Марианна ударилась подбородком о металл со всего размаха, чуть не сломала челюсть. Подняв глаза, заметила силуэт наверху, за спиной надзирательницы. Внушительный, огромный силуэт. Все, конец мучениям: она не пошевелилась.

— Давай вставай!

— Довольно! — завопил Даниэль, прыгая через ступеньки.

Соланж обернулась, дергая узницу за плечо.

— Сними наручник! — приказал начальник.

Соланж повиновалась. Даниэль помог Марианне встать.

— Париотти, можешь мне объяснить, что ты затеяла?

— Я ей помогала подняться по лестнице! — выпалила Маркиза с усмешечкой дерзкой девчонки.

— Свободна!

— Вы теперь на стороне заключенных, шеф?

— Сказал, исчезни! Я напишу на тебя зубодробительный рапорт! Тебе не поздоровится!

— Я бы… я бы удивилась! — возразила Соланж, удаляясь. — Очень бы удивилась!

Даниэль повернулся к Марианне, которая съежилась у перил:

— Все в порядке?

Она кивнула, готовая продолжить свой крестный путь. Даниэль решил прекратить ее мучения и отнести в камеру на руках. Она обхватила его могучую шею, положила голову на плечо, закрыла глаза. Снова путешествие первым классом. Он поставил ее перед дверью, вытащил ключи.

— Прости, что так вышло, но я был занят, когда тебя вызвали на рентген.

— Ничего страшного… Теперь и плечо полетело, в придачу к коленке… Спасибо, начальник, что отнес меня.

— Мне было приятно!

— Ты правда напишешь рапорт на Париотти?

— Не премину!

Эмманюэль, вырванная из послеобеденного сна, спустилась со своей вершины, спеша на помощь заступнице. Довела ее до койки, пока начальник закрывал дверь.

— Ты не могла бы мне передать сигареты?

У Эмманюэль через плечо красовалась толстая повязка. Она вообще была в плачевном состоянии.

— Есть переломы? — спросила она, кладя пачку сигарет рядом с Марианной.

— Нет.

— Тем лучше… Это все из-за меня!

— Прекрати! Ведь не ты же мне разбила коленку?

— Из-за меня ты полезла в драку… Если бы ВМ не вмешалась, ты, может быть, уже была бы мертва!

У Марианны сжалось сердце. Поддержка новой подруги вызвала в ней сладостное ощущение тепла, доселе неведомое. Но в то же самое время ее репутация сильно пошатнулась. У нее не было другого выхода, как только снова драться с Джованной. И на этот раз победить.

Она закурила, смежила веки. Все-таки до сих пор она мыслит как зэчка. Что ей теперь за дело до репутации? Через несколько дней она станет свободной. Забудет этот ад. Она открыла глаза перед ужасающей правдой. Нет, она никогда не забудет. Часть ее останется здесь навсегда. Сбежав отсюда, она оставит куски своей плоти на колючей проволоке. Марианна вгляделась в распухшее лицо сокамерницы. Эмманюэль-то отсюда никуда не денется. Наверняка проведет здесь долгие годы: десять как минимум. Нужно сделать еще кое-что для нее перед тем, как сбежать из этих мест. Помешать Джованне навредить ей. И самой не засветиться, конечно. Задача непростая. Но у нее получится. Есть веская причина.

— Офицер спросил, дам ли я показания против Джованны, — вдруг поделилась Эмманюэль. — Они ведь ничего не видели… Но я слишком напугана… Она и так меня ненавидит, хотя я ей ничего не сделала… И если я расскажу… А как насчет тебя?

— Мне он даже не задавал такого вопроса! Лучше бы тебе не болтать направо и налево о том, что произошло утром, — прибавила Марианна. — О том, что я пришла к тебе на помощь…

— Почему? Наоборот, я нахожу, что…

— Послушай, здесь немного особый менталитет… Если кто-то кого-то защищает, на это косо смотрят.

— Особенно такую, как я, да? Детоубийцу! — уточнила Эмманюэль. Голос у нее дрожал.

Марианна не ответила. Зачем растравлять рану?

— Я просто прошу не рассказывать всем подряд, что я тебе помогла.

— Я не говорю ни с кем, кроме тебя! — сухо отрезала Эмманюэль. — Все меня избегают. Кому, по-твоему, я могу рассказать? В любом случае не я, так Джованна этим займется!

Она была права. Марианна вздохнула, осознав очевидное. Ее репутации явно подрезали крылышки! Нелегкий предстоял конец ее пребыванию здесь. Эмманюэль машинально побрела в свой угол.

— Посиди со мной, — прошептала Марианна.

Чуть поколебавшись, мадам Фантом снова заняла место у изголовья. Марианна порывисто, с неожиданной теплотой сжала ей пальцы:

— Знаешь, Эмма… Я не хотела тебя обидеть… Дело в том, что… Я здесь немного наособицу. Выказав хоть малейшую слабость, я рискую жизнью. Что-то типа «эту девушку нужно убрать»[918], сечешь?

— Это потому, что ты умеешь драться?

— Да. И потому, что у меня репутация самой что ни на есть крутой! Также из-за того, что я совершила…

— За что ты сидишь? — спросила Эмманюэль. — Почему тебе вынесли такой суровый приговор?

Марианна вгляделась в потолок. Крепче стиснула руку мадам Фантом:

— За убийства.

— Ты кого-то убила?!

— Троих.

Эмманюэль как будто ударили обухом по голове.

— Старика, у которого хотела забрать бабло… Полицейского, который наставил на меня ствол, и заключенную в централе. Ранила другого полицейского. Женщину. Она сейчас в инвалидном кресле. И еще… Еще я избила охранницу. Изуродовала, сломала шейные позвонки. Она тоже осталась калекой.

Эмманюэль отдернула руку. Будто обожженная пламенем ада.

— Вот видишь, Эмма… Я — чудовище. Просто чудовище, больше ничего.

— Нет… Это неправда. Я думаю, что… что тебе было плохо и не нашлось никого, кто понял бы твою боль. Думаю, тебе приходилось трудно, слишком трудно и слишком долго. Или слишком рано. Думаю, никто не сумел вовремя полюбить тебя…

Марианна отвернулась к стене. Чтобы скрыть подступившие слезы.

— Будь ты чудовищем, ты бы позволила Джованне распороть мне живот.

Марианна вдруг взглянула ей прямо в глаза:

— Она больше никогда тебя не тронет! Я ее убью за тебя…

Паника на лице мадам Фантом.

— Нет! Ты не должна больше убивать, Марианна! Я не хочу, чтобы ты из-за меня совершила такое!

— Так я убью ее не ради тебя! — злобно прошипела Марианна. — Моя коленка вдребезги, я больше не смогу нормально ходить! Останусь хромой на всю жизнь! Она мне за это заплатит!

— Успокойся! — взмолилась Эмманюэль, гладя ее воспаленный лоб. — Успокойся, прошу тебя. Ты сильная, ты сможешь ходить нормально, я уверена… А я больше не буду спускаться во двор, стало быть, Джованна меня никогда и не тронет!

— Да ну? Рано или поздно ты с ней встретишься лицом к лицу… В душевой или где-то еще! И там, если я не завалю ее прежде, она тебя прикончит!

— И что такого… Все равно я никому не нужна.

— Нужна! — взорвалась Марианна. — Ты нужна мне! И твоему сыну! И сестре! Не хочу больше слышать этой фигни!

— Успокойся! — снова взмолилась Эмманюэль. — Тебе нельзя делать резких движений.

Марианна закрыла глаза. Будущая свобода породила в ней чувство вины. Ведь она оставит здесь Эмманюэль. И ВМ. И всех прочих. Не может же она всех их забрать с собой.

Но черт возьми, Марианна! Что на тебя нашло? Совсем спятила или как? Что тебе за дело до других? Спасай свою шкуру!

— Где ты научилась так драться? — вдруг спросила Эмманюэль. — В тюрьме?

— Нет. Я обучалась боевым искусствам. В основном карате. Один доктор, друг моих стариков, подумал, что это пойдет мне на пользу… Кажется, я была злюка, неуправляемая, гипервозбудимая… Он сказал, что это послужит разрядкой, успокоит меня. И вот, когда мне исполнилось семь лет, дед с бабкой записали меня в школу боевых искусств… Там я всему и научилась.

— Это впечатляет! — заметила Фантомка. — Когда сегодня утром я увидела, как ты бьешь…

— Сегодня утром?! Смеешься ты, что ли! Я продула, как никогда! У Гиены нет техники, но она как бульдозер! Лупит будь здоров!

— Забавно, — улыбнулась Эмманюэль. — У тебя совсем не такой вид… Глядя на тебя, никогда не подумаешь, что…

— Мускулы тут ни при чем! Все дело в технике. Этому учишься, только и всего. Использовать свою силу и силу противника… Тело имеет свои слабости. Достаточно сыграть на них.

— Но ты была одаренной, правда?

— Ага… Училась быстрее других.

Марианна снова увидела татами, судей, противников. Зрителей. Подиум. Тренировочный зал, наставника, в которого была тайно влюблена…

— Это правда, что?.. — вдруг снова взялась за свое Эмманюэль. — Что я тебе нужна, и если…

Марианна ответила не сразу.

— Раз я сказала так, значит правда…

— Это не причина снова биться с Джованной.

— Я больше ничего не умею… Только убивать. Это у меня лучше всего получается… Только в этом я могу преуспеть!

— Нет. Сегодня у тебя лучше всего получилось прийти мне на помощь. Пострадать ради меня. Быть сильной и свободной — вот что у тебя получается лучше всего. Я восхищаюсь тобой, Марианна… Я бы очень хотела быть похожей на тебя…

Ей впервые говорили такие слова. Быть похожей на Марианну, молодую преступницу, заключенную пожизненно за отвратительные злодеяния! Неужели кто-то захочет уподобиться ей? Девушке, упоенной насилием, свыкшейся с отчаянием? Этой безлюбой пустыне? Этой тени с адским прошлым и несуществующим будущим?

— А я бы хотела иметь такую мать, как ты, — призналась тогда Марианна. — Мать, которая любила бы меня так сильно, что скорее убила бы, чем бросила…

Камера 119 — 23:00

Мадам Фантом давно спала, переваривая смесь транквилизаторов и снотворных. Марианна, лежа прямо под ней, курила в потемках. Маркиза сделала первый обход: свет горел по меньшей мере пять минут, ключи дребезжали. Но разбудить Эмманюэль ей не удалось.

Марианна в конце концов весьма неделикатно показала ей средний палец.

Она пошарила в последней пачке, той, которую принес комиссар. Пусто. Придет ли сегодня Даниэль? И куда они денутся, чтобы приступить к обмену? Эмманюэль, конечно, крепко спит, но все-таки заниматься этим в камере… Да еще с Маркизой, которая глаз с них не спускает, как с закипающего молока, у начальника, чего доброго, возникнут проблемы.

Марианна взглянула на свой верный будильник при свете неоновой лампы в умывальном закутке. Эмманюэль не могла засыпать в темноте, слишком боялась. Ее отсидка только началась… Через несколько месяцев она уже ничего не будет бояться. Или будет бояться своей тени. Если вообще столько времени выдержит…

Марианна поднялась с койки и чуть не упала: от боли перехватило дыхание. Во всяком случае, сегодня вечером она не сможет встать на колени! Эта несуразная мысль вызвала у нее улыбку, пока она хромала к туалету. В кои-то веки она была почти довольна, что живет в клетушке, а не на двухстах квадратных метрах! На ней была только рубашка, немного длинноватая: брюки не налезали. Нога так распухла, что о джинсах и думать было нечего.

Она ополоснула лицо. Сегодня просто удушающая жара. Выпила несколько глотков воды, пригладила непокорную шевелюру. Черную как вороново крыло. В зеркало смотреть не хотелось. Ее терзало сегодняшнее поражение. Возможно, худшее из всех. Но скоро все останется в прошлом. Скоро ты станешь свободной. Она осознала, что, наверное, это последняя ночная встреча с начальником. Она не знала даты следующего свидания, но пропуска часто вручались накануне, а то и в тот же день. Может быть, завтра ее ждет радостный сюрприз. При этой мысли сердце забилось быстрее. Уже скоро, Марианна… Она вернулась, села. Стала ждать. Несколько лет она только это и делает. Поезд 21:16 издалека заявил о себе.

Она закрыла глаза, чтобы принять его, а грохот нарастал, раздирая ночь. Унося ее к свободе, которая уже отдавала реальностью. Близким будущим. Скоро она сядет в поезд. Она всегда садилась в поезд, убегая. Самое надежное убежище. Самый верный союзник.

Звяканье ключей за дверью. Огромная тень скользнула в камеру. Марианна потихоньку похромала навстречу. Даниэль что-то положил в ближайший ящик, мотнул головой.

Они вышли в коридор, освещенный только лампочками у аварийных выходов. Марианна прижалась к решетке.

— Я положил тебе блок сигарет и дозы, — прошептал начальник.

— Спасибо… Куда пойдем?

— Никуда. Иди ложись обратно.

Не слишком торопясь вернуться в свою каморку, она нахмурилась.

— Ты выполнил свою часть сделки, я хочу выполнить свою! — заявила она, не повышая голоса.

Догадалась, что он улыбнулся.

— Ну, заговорила, как деловая! Я сегодня ничего от тебя не требую… Ты даже на ногах не стоишь!

— Плевать. Подарка я не приму, это не обсуждается.

— И что тогда? — вздохнул он. — Что мне делать?.. Забрать сигареты, да?

— Нет. Ты оставляешь их там, где они лежат, и говоришь мне, куда мы пойдем.

— О’кей, пошли. Если только ты в состоянии…

— Иди, за меня не волнуйся.

Он взял ее под руку, они начали передвигаться в темноте. Прошли на цыпочках мимо комнаты надзирателей.

— Она спит, эта припадочная? — забеспокоилась Марианна.

— Да. Я проверил, перед тем как выходить… Тссс!

Они прошли дальше, мимо лестниц, ведущих в карцеры. Даниэль все время ее поддерживал.

— Ты боишься, что я упаду, или как? А может, боишься, что я попытаюсь сбежать! Куда мы идем?

— Закроешь ты рот, наконец?! Что тебе неймется!

— Ладно: но ты ведь любишь меня, правда?

Он, не отвечая, открыл решетку. Здесь Марианна никогда не была. Они наконец оказались перед дверью, ключ к которой начальник не сразу подобрал. Они вошли, он осторожно запер ее опять. Было темно, но Марианна поняла, что находится в довольно просторном помещении. Даниэль прошел несколько шагов наощупь, споткнулся обо что-то, упал. Глухо заворчал, Марианна хихикнула. Наконец зажегся свет. Зеленая настольная лампа. Марианна увидела библиотеку. Сюда до сих пор ей не было доступа. Она рассматривала с блаженной улыбкой ряды дремлющих книг, деревянные столы.

— Ого!

— Я знал, что тебе понравится здесь, красавица!

Марианна провела рукой по корешкам. Было слишком темно, чтобы различать названия. Но какая разница? Было приятно прикасаться, вдыхать колдовской аромат. Она взяла книгу в зеленом переплете. Поднесла к лампе. Даниэль смотрел на нее, куря сигарету. Она поглаживала том, как что-то драгоценное. Хрупкое.

— Что это за книжка? — спросил Даниэль.

— Так… Памятная…

— «Зеленый храм», Эрве Базен… Читала?

— Раз десять как минимум… Она мне кое о чем напоминает… Напоминает кое о ком.

— О твоем дружке?

— Нет. О девушке в поезде… О девушке, которой я должна была помочь… Это случилось до того, как меня арестовали… Но в конце концов я ей помогла… много лет спустя.

— Ничего не понимаю! — признался Даниэль.

— Это и не важно!

Она положила книгу на стол, немного смущенная. Ожидала распоряжений. Он обнял ее, давая понять, что сегодня не будет эгоистом. Она улыбнулась, приободрилась. Обняла его за талию, поцеловала. Может быть, это в последний раз. Стала расстегивать на нем рубашку.

— Ты хорошо поступила сегодня утром, — сказал он.

— Вот упертый какой, честное слово! Я ведь уже объясняла…

— Я хочу знать, что на самом деле произошло в коридоре…

Он легонько поцеловал ее в шею, она закрыла глаза, все сильнее ощущая наслаждение. С каждой секундой все сильнее и сильнее.

— Я заметила толпу на верхней площадке лестницы. Поднялась так быстро, как могла, и велела Джованне отпустить Эмму…

Он продолжал поползновения, ей было все труднее говорить. Отстранила его, он на какое-то время убрал руки.

— Сигаретка есть? — спросила она.

Он раскурил сразу две и сел рядом, положив ей руку на бедро.

— А потом?

— Я получила по морде… Джованна мне растоптала колено… Я ничего не могла поделать… Я бы погибла, если бы… Если бы ВМ не вмешалась… В самый момент, когда та собиралась меня прикончить… ВМ просто оторвала ее от земли, ты бы видел! Одной рукой! Потом шваркнула в стену… Потом и ты пришел… Вот и все.

— Я не знал, что ВМ пришла тебе на выручку.

— Она хорошая баба.

— Не знаю, можно ли так сказать!

— Не хуже меня, во всяком случае!

— Она хладнокровно убила полдюжины человек…

— Она убивала, защищая свое дело, свои идеи… Разумеется, это можно ей поставить в вину… Но она убивала ради чего-то… Чего-то, во что она верила. А сегодня утром она защищала меня.

— Все верно. А ты, не колеблясь, рискнула жизнью, чтобы защитить Эмманюэль. Сказать кому, что ты хотела ее убить несколько недель назад!

— Иногда меня и до сих пор подмывает! Не так-то просто жить друг у друга на головах…

— В других камерах живут по трое… Так что не жалуйся! Так или иначе, ты поступила хорошо.

— Ты повторяешься, начальник! — проговорила она со смущенной улыбкой.

— Наверное, старею!

— А сколько тебе лет, в самом-то деле?

Он коснулся губами ее кожи:

— Двадцать пять.

— Свистишь!

Она растаяла в его объятиях, здесь, в самом сердце волшебного круга. Вела себя более непринужденно, многое себе позволяла, привыкая к нему, к его коже, рукам. Угадывая его движения. Постигая искусство, ей доселе неведомое. Он продолжал ее ласкать, но остановился в самый долгожданный момент. Взял ее лицо в ладони. Она таяла, вглядываясь в голубизну его глаз.

— Скажи это, Марианна…

— Что? Что ты хочешь, чтобы я сказала? Лучше помолчи и…

— Скажи, что хочешь меня…

Он что, слепой? Глухой? Лишенный всех чувств: не видит, не слышит, не ощущает? Нет, он просто хочет, чтобы она призналась в своей новой слабости. Она раскрыла губы. Но слова не шли с языка. Как утром, когда она хотела просить пощады.

— Скажи, Марианна…

Она пыталась поцелуем выразить чувство, но он по-прежнему не хотел идти до конца. Почему это так трудно? Слишком интимное, слишком личное признание. Слишком глубоко заключенное в ней, как некая несказанная тайна. Выпустить чувства на волю, обнажить душу… Она обняла его крепче, раз уж не могла выразить желание словами. Но он твердо стоял на своем. Несокрушимо.

— Скажи, Марианна…

Голос его звучал почти что властно, вопреки нежным прикосновениям, воспламенявшим каждый сантиметр ее тела. Она вся горела, она больше не могла. Будто пронизанная током с головы до ног, она грубо его оттолкнула. Достал уже своими фантазмами, своими запросами! Он отстранился, и внутри у нее все оборвалось. Смертельная рана. Тогда она снова привлекла его к себе. Еще более грубо. И прошептала на ухо.

Призналась, три раза подряд. В конце концов, не так это и трудно.

Среда, 8 июня, 10:10 — двор для прогулок

Марианна краем глаза наблюдала за Джованной, которая вместе со своей кликой гордо расхаживала в другом конце двора. Марианна не сразу решилась выйти, но уж очень красивым был утренний свет. Эффект крыла бабочки под неоновой лампой. Эмманюэль осталась в камере. Может быть, она уже больше никогда не выйдет. Подошла Жюстина, Марианна улыбнулась ей.

— Даниэль рассказал мне… О том, что случилось в понедельник.

— Вот только не надо из этого делать трагедию!

— Я боюсь за тебя, — призналась надзирательница. — Джованна не успокоится. Тебе лучше не обращать на нее внимания.

— Хочешь, чтобы я пошла лизать ей задницу на твоих глазах?! Раз она нарывается, то нарвется, точка. И получит по заслугам, уж ты мне поверь.

Жюстина вздохнула. Марианна принялась массировать больное колено.

— У меня свидание сегодня днем: почему я еще не получила пропуск?

— Какое свидание? — удивилась охранница. — Никто о таковом не просил… Я еще утром раздала все пропуска.

Видя опрокинутое лицо Марианны, она добавила:

— Мне очень жаль… Твой друг обязательно придет на следующей неделе.

Марианна насупилась, погрузилась в скорбное молчание. Что стряслось с комиссаром Фрэнки?

Тихой сапой закрался страх. Что, если он не вернется? Что, если выбрал другую? Нет, невозможно. Он ждет ответа. Они хотят, чтобы это была я. Я и никто другой. Он просто решил предоставить побольше времени на размышление. В конце концов, он ведь сказал «до скорого». Да, он явится на свидание в следующую среду. Паниковать бесполезно. Неделя ничего не изменит. Что значит неделя, когда ждешь годами? А я пока успею расправиться с Джованной.

Она медленно поковыляла к ВМ. На ногу уже можно было опираться, но при каждом шаге ощущалась острая боль. ВМ продолжала отжиматься, и Марианна присела рядом на землю. Вот тогда Гиена доставила себе удовольствие и нанесла визит.

— Спешишь под защиту телохранителя, как я вижу? Очко играет?

ВМ выпрямилась. Протянула руку Марианне, та встала на ноги.

— Боюсь я только одного: что придется тебя прикончить! За это мне могут прибавить срок… Но заметь: поскольку у меня все равно пожизненное, это не так уж важно.

— Не беспокойся, это я тебя урою! А потом займусь твоей подружкой…

— Ты говоришь обо мне? — уточнила ВМ, сворачивая папиросу.

— Я говорю о припадочной, которая делит с ней камеру.

— Ты ее пальцем не тронешь! — прорычала Марианна.

— Еще как трону! Брюхо ей распорю, кишки завяжу узлом… И поскольку ты решила эту дрянь защищать, то подохнешь тоже…

ВМ сделала шаг вперед, Гиена незаметно отступила.

— Иди гадить в другой конец двора, — холодно посоветовала ВМ. — Иначе я буду вынуждена вмешаться, как в прошлый раз.

— Гревиль не может за себя постоять? Неужели? — осклабилась Гиена.

— Марианна такая же сильная, как я. Если не сильнее. Когда она поправится, я посмотрю, как она набьет тебе морду. И с удовольствием, можешь мне поверить! А теперь пошла вон.

Мимо прошла Жюстина. Джованна воспользовалась случаем, чтобы удалиться с высоко поднятой головой. Марианна так и осталась стоять со сжатыми кулаками.

— Присядь, — скомандовала ВМ. — И успокойся. Не сейчас. Не сегодня. Момент не настал.

Марианна скользнула на землю у самой решетки.

— Я должна ее сделать…

— У тебя нет выбора, — признала ВМ. — Она тебя не оставит в покое… А я не всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Так что, пока ты не держишься на ногах, лучше оставайся в камере. Знаю, это тяжело, но так благоразумнее. Завтра утром меня не будет… Меня вызывают в суд. За попытку побега.

— А… И кто судья?

— Женщина. Надин Форестье.

— Поверить не могу! Это она представляла мое дело, когда я завалила старика и копа…

— Вид у нее довольно суровый!

— Она просто сволочь! Это из-за нее мне дали пожизненное! Она состряпала дело, буковка к буковке, не тебе объяснять! Утопила меня с головой! Говорят, судебный процесс ведется как обвинением, так и защитой. Ну а у нее только обвинение, все, точка!

— Я это заметила. Она все еще надеется, что я выдам сообщников!

— У тебя были сообщники?

— Старые друзья на воле. Верные друзья…

— Ты… Ты будешь снова пытаться?

— Да, Марианна, я буду пытаться всегда. Я не сдамся.

Соланж не дежурила в тот день, но Даниэль ее вызвал. Когда она вошла, положил на стол отшлифованный до блеска рапорт. Порицание обеспечено.

— Присядь, — предложил он.

— Благодарю вас, но я лучше постою.

— Как тебе будет угодно. Я закончил рапорт о профессиональном нарушении, которое ты допустила в понедельник после полудня в отношении мадемуазель де Гревиль.

Странно, что она упорно продолжала улыбаться в такой ситуации.

— Хочешь, прочту его тебе, перед тем как отправить Санчесу?

— Это ни к чему… ведь вы никуда его не отправите.

Даниэль улыбнулся тоже:

— Ты так думаешь? Заблуждаешься! Я сейчас же его отнесу!

— Я бы вам не советовала, Даниэль…

Соланж по-прежнему улыбалась. У него вдруг возникло дурное предчувствие. Она вытащила из внутреннего кармана блузы маленький конвертик и бросила ему на стол.

— Вы должны бы на это взглянуть.

Он колебался. Закурил. Наконец открыл конверт. Две фотографии.

Сердце съехало куда-то вниз. По крутому обрыву, без тормозов.

— Вы хорошо получились, не правда ли, шеф?

Он наставил на нее глаза, как два огнемета.

— Я и не думала, что вы такой фотогеничный!

— Думаешь запугать меня этим? Можешь отдать их Санчесу! Никаких проблем. Это тебе не поможет, рапорт я все равно отправлю.

— Санчесу? Вы меня за идиотку принимаете или как? Если я отдам кому-то эти фотографии, то уж точно не Санчесу! Мне известно, что он покрывает ваши профессиональные нарушения! Но я думаю, шеф, что в Региональном управлении весьма заинтересуются этими снимками…

Он встал, но Соланж не сдвинулась ни на сантиметр. Даниэль обошел стол, навис над ней:

— Хочешь войны, Париотти?

— Не будет никакой войны. Ведь вы заранее проиграли… Оружие у меня в руках.

— Стукачей в нашей конторе не любят. Если ты сделаешь, как грозишь, меня, наверное, переведут. Но и все… А вот ты пропадешь! У меня здесь полно приятелей.

— Вы же сами сказали — у меня и так скверная репутация! Чуть хуже, чуть лучше… Ваши приятели мне ничего особенного не смогут сделать. Состроют козью морду, перестанут общаться… И что с того? Но вы, вы рискуете большим, чем простой перевод!

— Ошибаешься… Изнасилования не было, все по согласию. Это ведь видно на фотографиях, так?!

— Да, это видно. Ваша жена это увидит тоже…

Лицо Даниэля исказилось. Как будто он проглотил змею. Он впечатал Соланж в стенку. Перегородка задрожала, книги посыпались с полок.

— Если ты отправишь это моей жене, я тебя убью! — заорал он.

— Ладно, шеф, успокойтесь! Уверена, мы с вами сможем достигнуть соглашения…

Даниэль отпустил ее, оперся руками о стол. Его трясло: нужно было взять себя в руки. Он снова повернулся к охраннице. Та продолжала улыбаться: ему страшно хотелось залепить ей пощечину. Соланж порвала рапорт перед самым его носом, бросила обрывки в корзину и смерила его торжествующим взглядом.

— Эти фотографии я буду хранить у самого сердца. Они гарантируют мне свободу. Вы ничего мне не сможете сделать… А я в моих поступках вольна… В любой момент могу отправить это вашей жене… В любой момент! Не забывайте об этом!

До него только начинало доходить, что это значит. Она могла творить с заключенными самые жуткие вещи. Он больше не в силах этому помешать. Загнанный в угол, скованный.

— Особой заботой я окружу вашу маленькую подружку…

— Марианну не тронь!

Это вырвалось невольно. Хотя молчать смысла не было: Соланж уже знала, до какой степени Марианна ему небезразлична.

— Вам останется только смотреть, шеф…

Хотелось ее задушить. Прямо здесь, в кабинете. Но он опустил глаза. Соланж подошла ближе, это было невыносимо. От ее горячего дыхания воротило с души.

— Я лично займусь твоей маленькой шлюшкой, будь уверен!

Фраза так поразила его, что он чуть не потерял равновесия. Сами по себе слова или неуставное тыканье?

— Убирайся из моего кабинета, пока я…

— Пока ты — что? Неужели ради нее пойдешь на преступление? Подумай о своих детишках!

Она смотрела на его терзания с каким-то порочным удовольствием.

— Однажды ты меня поблагодаришь. За то, что я тебя от нее избавила… Но пока можешь еще ею попользоваться, мне некуда спешить.

Она наконец вышла за дверь, а он минута за минутой сидел неподвижно, совершенно убитый. Глаз не сводя со снимков, которые словно издевались над ним в тишине. Как пресечь эту кровавую игру? Как спасти Марианну? Спасти все, что он построил? Но другой вопрос барабанной дробью отдавался в мозгу. Почему? Из чистой злобы, из жестокости? Или это болезнь? Он сгорбился в кресле. Сам виноват. Нарушил правила. Изменил жене. Совершил ошибку, которой боялся с тех пор, как начал работать здесь. Влюбился в заключенную. Даниэль вышел из кабинета. Ему нужно было утешиться. Нужно было увидеть ее лицо.

Во дворе Марианна и ВМ, сидя рядом, нежились на солнышке. Молчали.

— Как Эмманюэль? — вдруг спросила ВМ.

— Не так ужасно. Думаю, она больше носа не высунет во двор.

— Почему ты вчера ее защищала?

— А ты? Почему ты пришла ко мне на выручку?

ВМ скрутила еще одну папиросу. Улыбнулась краешками губ.

— Ты не ответила на мой вопрос! — заметила она.

— Сама не знаю… Озверела, увидев, что та к ней снова цепляется… Знаешь, Эмма, она не злая. И такая беззащитная… Я даже задуматься не успела. Просто сказала себе, что не могу спокойно смотреть, как из нее выпустят кишки… Полагаешь, что я не права, да?

— Нет. Полагаю, что ты изменилась. Правда, я не так долго знаю тебя! Нет, я не считаю, что ты не права. Наоборот.

— Я ответила на твой вопрос, — напомнила Марианна. — Теперь твой черед.

— Сперва я наблюдала издалека. Если бы ты лучше справлялась, я бы не стала вмешиваться. Не хотела выставлять тебя перед другими в дурном свете. Но увидела, что тебя вот-вот убьют, и тогда…

— И что тогда? Какая тебе разница, убьют меня или нет?

— Не особая, по правде говоря! Но достаточная, чтобы рискнуть ради тебя жизнью! — добавила ВМ, рассмеявшись.

Марианна улыбнулась тоже. С облегчением.

— Я тебя так и не поблагодарила…

— Никогда не любила благодарности.

— Что ж, тем хуже! Я все равно благодарю тебя за то, что ты спасла мне жизнь.

ВМ закурила папиросу, взглянула в сторону лестницы:

— Гляди! Офицер идет!

Марианна тоже повернулась с бьющимся сердцем. Она не видела Даниэля с тех пор, как они расстались ранним утром. Даже издалека заметила, что тот не в своей тарелке. Чем-то озабочен.

— Симпатичный мужик! — отметила ВМ, с наслаждением затягиваясь.

— Нормальный, — согласилась Марианна.

— Это уже неплохо. Представительный такой!

Марианна ощутила какой-то странный жар внутри.

— Ага! — кивнула она, напуская на себя безразличный вид.

ВМ внезапно погрустнела:

— Ты не тоскуешь по мужикам?

— По мужикам? — не поняла Марианна.

— Ну да, по мужикам… Заниматься с ними любовью… Или просто целоваться и все такое… С этим бы я охотно пошла!

— Ты бы легла с вертухаем? — возмутилась Марианна несколько наигранно.

— Я шучу, Гревиль! Успокойся!

Не переигрывать. Иначе ВМ в конце концов раскопает ужасную тайну.

— Ага, ну что ж, и я бы с этим пошла, пожалуй! — бросила Марианна.

Обе расхохотались. Тут подошел Даниэль.

— Добрый день, начальник! — начала ВМ. — Мы как раз о вас говорили. Пытались вообразить, какой вы без униформы!

Он пытался сохранять выдержку. Хотя к таким заигрываниям давно привык. Но сегодня себя чувствовал настолько безоружным…

Не подавать виду. Нельзя, чтобы Марианна узнала. Ведь она тогда будет способна на самое худшее. Даниэль расправил плечи — ни дать ни взять настоящий мачо.

— В самом деле?

Марианна покатывалась со смеху, а ВМ продолжала забавляться:

— Да, в самом деле! Надо же нам время от времени пускать в ход воображение, начальник!

— Если у вас есть фотография в плавках, это бы нам помогло! — добавила Марианна между двумя взрывами смеха.

Начальник побледнел как смерть. Фотография. Нет, добром это не кончится.

— Я никогда не плаваю!

— Тем хуже! — вздохнула ВМ. — Но все же иногда меняете униформу?

Он склонился к женщинам и нацелил на них улыбку тридцать восьмого калибра:

— По правде говоря, довольно часто… Но не перед заключенными.

— Жаль! Это бы нас немного развлекло.

— Сожалею, что разочаровал вас, мадам Мобрэ… Подайте прошение на имя директора! Может, он позволит мне устроить для вас стриптиз в рождественский вечер!

— Отличная идея, начальник!

Он заговорил серьезным тоном:

— Я как раз хотел вас поблагодарить…

— Поблагодарить меня? — изумилась ВМ. — Но за что?

— За то, что вы спасли нашу малышку Гревиль…

Марианна подняла глаза к небу. Она терпеть не могла, когда ее так называли. Будто беззащитную девчонку. Я — убийца, черт побери!

— Помогать друзьям — нормально, разве нет? — ответила ВМ.

— Да. Но здесь это такая редкость…

Он выпрямился, повернулся к Марианне:

— Доктор хочет видеть тебя после обеда. Думаю, собирается вправить тебе колено… Жюстина тебя отведет.

— Черт! — взвыла Марианна. — Меня прикончат эти коновалы! Если мне изувечат коленку, я подам жалобу в управление!

— Подай лучше жалобу на Джованну…

— Очень смешно!

— Она приставала к тебе?

— Пока ВМ рядом, мне нечего бояться! При ней Джованна наложит в штаны!

— Вижу, я могу вам ее доверить…

— Прекрати этот цирк! — взорвалась Марианна. — Мне не нужен телохранитель!

Голубые глаза сверкнули: он буквально испепелил ее взглядом.

— С каких это пор ты мне тыкаешь?

Марианна вся обмякла:

— Простите, начальник. Нечаянно вырвалось…

— Чтобы больше не вырывалось, Гревиль!

— Хорошо! — буркнула она.

Даниэль удалился, женщины проследили за ним взглядом.

— Это он тебя побил в последний раз? — спросила ВМ. — То есть он один, я хочу сказать?

Марианна заколебалась. Врать бесполезно. Особенно ей.

— Ага. Я врезала ему ногой по яйцам! Ему не понравилось!

— Это, как правило, не нравится мужикам! — хихикнула ВМ. — Тебе, наверное, попало, руки у него длинные!

— Еще бы! Но я не слишком сопротивлялась на самом деле… Это бы его завело еще больше. К тому же лучше трепка, чем сорок пять суток карцера.

— Так или иначе, вы, кажется, поладили! Он, похоже, заботится о тебе…

— Говорю тебе: он нормальный… Не сволочь. На него можно положиться, если у тебя проблема… Только не нужно ему перечить.

ВМ смотрела на нее как-то странно. Что-то заподозрила? Марианна зажмурилась, солнце слепило глаза. Перед ней проходили образы их последней ночи в библиотеке. Она млела в его объятиях до самого времени обхода. До трех утра. Ей будет его не хватать. Его кожи, его губ, его глаз. Всего его тела.

Но ей не привыкать к абстиненции.

Пятница, 10 июня, 13:00 — Камера 119

Марианна за неимением неба глядела в потолок. Растянулась под окном с сигаретой в руке, а дух витал далеко. Эмманюэль спала, как это часто бывало. За завтраком она заглотила впечатляющую порцию транквилизаторов: собственно, ничего другого и не ела.

Марианна только что закончила читать «К востоку от Эдема», книгу, почти такую же прекрасную, как и «О мышах…». На воле, когда найдет надежное убежище, она купит все произведения этого гения. И еще «Зеленый храм», конечно. Смежив веки, она уносилась в воображении туда. На волю…

Она уже видела перед собой… Поля пшеницы, лиственные леса, багровеющие под натиском осени; искрящиеся озера, заснеженные вершины; пляжи, утесы, сосны на морском берегу… Автострады, проселочные дороги. Вокзалы, перроны, породистый профиль скоростного поезда. Она ощущала запах кофе, влажной травы, земли, напоенной дождем. Слышала пение птиц, плеск реки, грохот волн, смех беспечных людей. И музыку.

Она открыла глаза. Даниэль обещал принести их сегодня. Плеер и три диска. Когда она нацарапала список на клочке бумаги, начальник удивился ее выбору. Ты слушаешь классику? Да нет конечно. Но ей хотелось открыть для себя что-то, чего она пока не знает. Она заказала диск классики, включающий многих композиторов, чтобы уж наверняка; альбом Джея Кея в память о Тома… И напоследок избранное «Нирваны». Этой ночью она сможет упиться музыкой, захмелеть от звуков. Включить радио, узнать, что творится в мире, услышать музыкальные новинки. Будет более-менее в курсе всего, перед тем как окунуться во внешний мир. Не будет выглядеть совершенно отсталой, допотопной в двадцать один-то год! Она заулыбалась. Ей уже слышались звуки…

Ключа в замочной скважине. Марианна подскочила.

Маркиза. Остаток дня насмарку. Марианна так и осталась сидеть, а охранница надвигалась, вооруженная ненавистью до зубов.

— Что, де Гревиль? Видишь сны?

— Сейчас кошмары.

— Встать!

Марианна поднялась, опираясь о стену.

— Обыск в камере. Вынимай все из ящиков.

Эмманюэль вышла из комы.

— Вы, вы можете продолжать храпеть, — презрительно бросила Маркиза.

— Ах так? Значит, только у меня? — возмутилась Марианна.

— Ничего от тебя не скроешь, де Гревиль! Итак, ты вынешь все из ящиков или я сама это сделаю?

Марианна отказалась подчиниться. Париотти, с глазами, извергающими лаву, грубо схватила ее и приковала к стояку коек. Марианна не сопротивлялась. Не тот момент, чтобы отправляться в карцер! Тогда Соланж выдвинула ящики и разбросала вещи по полу.

Видя, как враг топчет ее одежду, Марианна вскипела.

— Ты не имеешь права! — завопила она.

Соланж, продолжая рыться, обнаружила несколько зерновых батончиков.

— Это еще откуда? Такого нет в каталоге, а? Конфискуется!

Лакомства исчезли в глубине ее карманов.

— Гадина!

Марианна получила звонкую затрещину, мадам Фантом пронзительно завизжала.

— А ты заткнись! — велела охранница. — Иначе тоже схлопочешь, о’кей?

— Но вы не имеете права ее бить! — восстала Эмманюэль.

— Помолчи, — посоветовала Марианна. — Ничего страшного…

Соланж затем подняла матрас, сдернула простыни, тоже швырнув их на пол. Пошарила под койкой. Потом заинтересовалась старым будильником, попыталась разобрать его. Марианна поняла, что она ищет наркоту. Ни дать ни взять лабрадор, натасканный на дурь. Истеричный, вокруг морды пена, ноздри шевелятся. Она набросилась на будильник и, поскольку открыть его не удавалось, грохнула об пол: механизм сломался со страшным скрежетом. Марианна прикусила язык. Маркиза подошла снова:

— Где ты заныкала дурь?

Марианна позволила себе в свой черед лучезарно улыбнуться. Еще затрещина. Эмманюэль закрыла глаза.

Маркиза не забыла прихватить дубинку. Держала ее на сгибе локтя.

— Где, де Гревиль?

— Иди ты в задницу…

Она ждала удара в лицо. Но Маркиза нацелилась на коленку, и Марианна зашлась в крике.

— Ладно, сама найду!

Марианна сползла на пол, разогнула больную ногу. Надзирательница, зайдя в умывальную, через минуту вышла оттуда с косметичкой в руках. Вывалила содержимое на стол, опустошила тюбики и флаконы на глазах у беспомощных заключенных. Потрясла косметичку, чтобы удостовериться, не осталось ли чего-нибудь внутри. И лицо ее озарила широкая улыбка.

— Кажется, что-то есть на дне!

Марианна закрыла глаза. Кто бы говорил! Ангел, поди, дал наводку! Маркиза не замедлила обнаружить оставшуюся дозу, жгут и шприц, спрятанные под двойным дном. Нагнулась над Марианной, потрясая своей добычей:

— Если я заставлю тебя проглотить это дерьмо, а, де Гревиль? Ты от этого сдохнешь?

— Давай попробуй!

Снова удар дубинкой. Снова крик.

— Прекратите! — взмолилась Эмманюэль.

Тут дверь отворилась. Показался Даниэль. Марианна сразу почувствовала облегчение. Спасена.

— Что здесь происходит? Такой ор, что из коридора слышно!

Он увидел Марианну, которая валялась на полу, прикованная к койке; ее личные вещи, разбросанные повсюду; надзирательницу, вооруженную дубинкой. Картина ясная. Соланж подошла к нему.

— Я нашла это в ее вещах, — объявила она, потрясая пакетиком с героином.

— Она била меня, когда я была в наручниках! — завопила Марианна.

Соланж не мигая смотрела на своего начальника.

— Она мне угрожала, шеф! — объяснила она медоточивым тоном.

— Неправда! — возмутилась Марианна. — Я ничего не сделала!

— Да, верно! — поддержала Эмманюэль. — Марианна ничего не сделала!

— Кому вы поверите, месье? — спросила Соланж. — Двум преступницам или надзирателю?

Марианна торжествовала. Сейчас ей влетит по первое число, Маркизе! Но Даниэль опустил глаза. И когда он вышел из камеры, ей показалось, будто обрушился небосвод.

Соланж, улыбаясь до ушей, вернулась к своей жертве. Выбросила порошок в унитаз.

— Можешь попить водички из нужника! — издевалась она.

Марианна еле сдерживалась: так хотелось плакать. Плакать из-за предательства Даниэля. Оно причинило гораздо больше боли, чем дубинка. Маркиза подошла, чтобы снять наручники, Марианна в ярости попыталась пнуть ее. Получила еще порцию, стиснула зубы, чтобы не закричать, а Эмманюэль разразилась слезами. Наконец Марианна перестала двигаться, и Соланж убралась.

Мадам Фантом мигом спустилась с койки.

— Все нормально, — заверила ее Марианна. — Я прикинулась мертвой, чтобы эта мразь ушла…

— Но что это на нее нашло? — хныкала Эмманюэль.

Марианна скорчилась на койке. Содрогаясь от боли. Она вспомнила Даниэля. От гнева перехватило дыхание.

— Не знаю, — пробормотала она. — Не знаю, что на нее нашло…

23:30 — Камера 119

Марианна вглядывалась в ночь невидящим взором. Вслушивалась в мерное дыхание сокамерницы, которая все еще спала. Хотя кто ее знает. Эмманюэль ведь теперь питалась почти исключительно таблетками. В обед она съела ломтик ветчины, и все. Марианна — немногим больше. Добавила к этому йогурт с неопределимой добавкой.

Даниэль до сих пор не принес ей плеер. Но она ждала, не теряя надежды. Я ему, негодяю, все выскажу! Отыграюсь за полученные удары. За несколько лишних синяков. Но это не важно. Предательство — вот что причиняло боль. Она закурила. Подумала о дозе, спущенной в канализацию. Как минимум два укола. Рапорт явно встал Париотти поперек горла… Но Даниэль? Испугался, что Соланж его заложит? Отсюда его вероломство? Она не видела другой причины. Хоть он и уверял, что бояться нечего.

Вдруг дверь отворилась, Марианна подпрыгнула на матрасе. Хотя этой ночью и дежурила Жюстина. Но в слабом свете неоновой лампы она узнала силуэт офицера. Прохромала к нему. Он сделал знак рукой, она вышла вслед за ним в коридор, где было еще темнее, чем в камере.

— Я тебе принес подарочек…

Марианна вырвала пакет у него из рук, но не заглянула внутрь, не поблагодарила.

— Даже не посмотришь? — проговорил Даниэль разочарованно.

— Иди ты к черту!

Он промолчал. С другой стороны, чего было ожидать?

— Я принесу тебе дури вечером в понедельник, — сказал он, будто извиняясь. — Нужно придумать тайник получше…

— Уж принеси мне сразу каску и бронежилет!

— Да ладно, ведь не убила же она тебя…

Вот этого говорить не следовало.

— Ты в самом деле говнюк! — яростно прошептала она. — Я даже не возражала, я была в наручниках, а она меня отделала дубинкой! Не думала, что ты ей спустишь такое!

— Послушай… Я должен тебе сказать… Давай отойдем подальше, ладно?

— Мне не о чем с тобой говорить!

— Мне есть о чем. Так что пошли.

Они снова укрылись в библиотеке. Даниэль попытался обнять ее, но она грубо его оттолкнула. Села на стол. Холодно проговорила:

— Я тебя слушаю.

Он закурил сигарету, предложил ей. Она отказалась, мотнув головой.

— У нас… у меня проблемы, — робко признался он. — Я… у нее на крючке…

— Потому что она нас видела? Я думала, что…

— Потому что у нее есть доказательства, — отрубил он.

— Доказательства? Она что, сняла фильм?!

— Сфотографировала.

Марианна на мгновение опешила:

— Сфотографировала?.. Но… Но как? Когда? Где?

— Той ночью, когда мы оставались в твоей камере… Она сделала две фотографии. Полагаю, действовала очень быстро. Два снимка почти идентичны.

— И… Нас можно узнать?

— Еще как! Она могла их запороть, но нет, они получились на славу, вот невезуха… Грозится отправить их начальству и… моей жене.

— Чего она хочет?

— Сжить тебя со свету… А если я помешаю, она обнародует снимки… Я в дерьме, Марианна.

— МЫ в дерьме! — поправила она. — Довожу до твоего сведения, что это меня сегодня избили!

Он робко подошел, взял ее лицо в ладони, и Марианна не отстранилась.

— Знаешь… Сегодня, когда я увидел тебя прикованной и ее с дубинкой… Мне хотелось ее придушить! Но…

— Я понимаю, не переживай… Тогда, сгоряча, я до смерти на тебя разозлилась, но теперь…

Марианна укрылась в его объятиях. Наконец-то счастливая. Зная, что он не предавал. Только это и было для нее важно. Остальное — дело случая. Она погладила его по волосам.

— Я ищу какой-то выход, — продолжал Даниэль. — Но тем временем… Боюсь, что сам убью ее или ты… Марианна, ты должна обещать мне, что ничего против нее не предпримешь, не совершишь чего-то ужасного!

Она не ответила. Это молчание его пугало.

— Марианна, пообещай! Ты не должна ее трогать!

— Хорошо, обещаю потерпеть… Думаю, она не пустит в ход фотографии. Она просто хочет тебя запугать, чтобы как следует развернуться. Тебе достаточно устроить проверку: в следующий раз, когда она прицепится ко мне, попробуй ей помешать. Вот увидишь, она ничего не сделает.

— Честно говоря, я в этом не уверен… Она просто помешанная! Не могу понять, почему она такое творит…

Марианна воззрилась на него с веселым изумлением:

— Да ведь это очевидно! Она не может стерпеть, что ты спишь со мной, а не с ней, проще некуда!

— Вовсе нет! Соланж может иметь любых мужиков, каких захочет! Плевать ей на такого, как я!

Тут Марианна расхохоталась:

— Да ты в самом деле слепой! Никогда не замечал, как она тебя пожирает глазами?

— Нет, ни разу.

— И… Ты с ней когда-нибудь спал?

— Да что ты несешь такое!.. Конечно нет! От этой девки меня тошнит!

— Предположим… Но она неплохо сложена, а?

— И что? Думаешь, этого достаточно, чтобы…

— Мне-то откуда знать! Я в мужиках ничего не понимаю, ты сам сказал! Во всяком случае, я уверена: она ревнует. И хочет на нас отыграться!

— Мне нужно тоже найти способ ее обуздать! Найти что-то против нее и заставить отдать негативы.

Марианна вдруг подумала о близком освобождении. Скоро эти проблемы перестанут ее касаться. А сейчас хотелось забыть о Маркизе, насладиться этой ночью, одной из последних с ним.

— Перестань портить себе кровь! — шепнула она, нащупывая пуговицы на его рубашке. — Ей надоест играть со мной…

— Я беспокоюсь.

— За… меня? — шепнула она ему на ухо.

Он признался, что да, безмолвно. Одним только взглядом. Это ее тронуло больше, чем речь, это было самое красивое признание в любви. Самое волнующее, какое ей когда-либо делали. Впрочем, никаких других никогда и не было.

Воскресенье, 12 июня, — 11:20 — двор для прогулок

Она уже почти не хромала. Молодая врачиха совершила чудо. Разумеется, Марианна еще не возобновила тренировки: лучше дать суставу немного времени, чтобы восстановиться, прежде чем снова перетруждать его. ВМ не вышла во двор, Марианне было одиноко. Отрешившись от всех, она сидела у подножия акации, сигарета в ее руке тлела, а взгляд был прикован к серому проникновенному свету этого утра.

Моника стояла наверху внешней лестницы, прямая как палка, заведя руки за спину. Неусыпно бдила. Жюстина опекала новенькую, молодую женщину испанского облика, едва говорящую по-французски. Смуглянка, прямиком из Южной Америки. И сразу в такую дыру. Переживает, наверное.

Марианна закрыла глаза, и Даниэль возник на черном экране сомкнутых век.

Она долгое время думала, что в библиотеке можно только читать. Ей не хватало воображения.

Она долгое время думала, что ее тело в пожизненном заключении, как и она сама. Осуждено оставаться бесплодной пустыней, продуваемой ледяными ветрами. Ей не хватало надежды.

Моника Дельбек подала голос. По клеткам. Уже.

Марианна медленно побрела к зданию. Попрощалась с печальным небом, бросила на него последний взгляд. Вдохнула побольше кислорода. Стала не торопясь подниматься по ступенькам. Решетки, сутолока, все как всегда. Она плелась в хвосте процессии, не спеша возвращаться в свою конуру. Жюстина замыкала шествие.

Вдруг — шум, крики, далеко впереди… Снова потасовка, в другом конце. По толпе волнами распространялись новости.

Четыре женщины подрались, и не на шутку. Кровавая стычка. Жюстина бегом побежала к Монике, которой приходилось нелегко впереди. Опять же — все как обычно.

Марианна огляделась вокруг: ни одной гиены поблизости, это не западня. Шествие застопорилось, женщины бесились от нетерпения. Марианна отошла в сторонку, взяла сигарету. Снова крики. Полный бардак. Хорошо бы Жюстине не досталось. На прочее мне плевать. Толпа больше не продвигалась.

Марианна, прислонившись к глухой стене, все еще грезила о невероятной голубизне его глаз. Нужно побыстрей избавиться от этой новой зависимости. Ведь совсем скоро… Нет, лучше насладиться до конца, ведь совсем скоро…

— Дашь огоньку?

Она подняла глаза и встретила взгляд Гиены. Два пылающих угля, вонзающиеся в глазницы, сверлящие мозг. Еще секунда — и Марианна поняла, что ее взяли в кольцо. Стало быть, сейчас. Потому что ВМ сегодня нет. Даниэля тоже. Потому что ее колено еще не зажило.

Сейчас идеальный момент для соперницы. Марианна не спеша отлепилась от стены, выбросила окурок.

— Подходящий день, чтобы умереть, Марианна… Надеюсь, ты прочитала молитву.

— Я не знаю никаких молитв. И никакого бога.

Причудливый балет начался. Они не спускали друг с друга глаз, следили за каждым вдохом. В тишине почти нереальной. Марианна, как всегда, не станет нападать первой. Но сможет ли она вообще нанести удар? Ведь сегодня у нее серьезный гандикап: нет желания биться. Покалечить или, хуже того, убить. Она старалась себя настроить, пока противница прикидывала, как напасть. Я не хочу умирать. Меня ждет свобода, меня ждет жизнь. Я не могу обмануть их ожидания. Джованна применила ту же тактику, что и на прошлой неделе. Удар по коленной чашечке. Марианна сложилась пополам, в этот раз тоже. Рухнула на колени, успела увидеть, как надвигается удар правой по голове, перед тем как коснуться щекой холодного, жесткого пола. Пинки в живот, по ногам.

Марианна, если ты умрешь, то никогда не узнаешь, был ли у тебя шанс, правильно ли ты сделаешь, согласившись. Получится, что ты столько времени боролась напрасно. Тогда почему ей так плохо? Нет, она не хочет биться. Даже защищаться не хочет.

— Уже завалилась, Гревиль? Давай поднимайся!

Марианна встала на четвереньки, потом выпрямилась. Вкус крови во рту. Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

Этот-то вкус и лишает ее мужества. Снова убивать. Какой-то рок, вечное проклятие. Убивать. Куда девалась твоя ярость, Марианна? Твоя ненависть? Наверное, растаяли. Растворились в яркой голубизне.

Снова удар по лицу. Она пошатнулась, но осталась на ногах. Еще удар. Но Марианна держится. Принимает их, не отвечая.

Дерись, Марианна! Не дай ей тебя убить! Я хочу стать свободной, хочу пойти за моей мечтой.

При третьей атаке она перехватила кулак соперницы, стиснула крепкое запястье обеими руками. Сломала одним движением. Оглушительный визг соперницы чуть не порвал барабанные перепонки. Долго отдавался в черепной коробке. Джованна, в свой черед, покатилась на пол.

— Вставай! — скомандовала Марианна.

Найди в себе ненависть! Если не за себя, то за Эмму! Гиена поднялась. Вот у нее-то ярости хоть отбавляй. Ненависть переполняет сердце. Она ударила левой. Марианна уклонилась. Вдруг ощутила смертельный холод. Но и решимость. Нет, ты не отнимешь у меня свободу. Такую долгожданную. Ты не убьешь Эмму. Твое царство подходит к концу.

Снова удар в пустоту. Гиена вымоталась, молотя по воздуху. Марианна решила сократить ее мучения. Поймала ее левую руку, переломила в локте. Новый крик, еле слышный: так судорожно сжалась пасть хищницы. Марианна держала развинченную куклу в своих когтях, сжимая ей запястья, причиняя жестокую боль. Потом завершила разгром. Ударила головой, ломая нос, притиснула к стене и нажала на горло ребром ладони. Достаточно приложить силу. Раздробить трахею. Изувеченные руки болтались по бокам. Бессильные.

Жми, Марианна. Чего ты ждешь? Вынести этот полный ужаса взгляд. Этот рот, из которого уже не вылетит ни звука. Слишком тяжело. В самом деле слишком. Она ослабила давление. Но по-прежнему держала Джованну у позорного столба, глядя ей прямо в глаза. Гиена обрела дар речи.

Сейчас попросит отпустить ее. Пощадить. Марианна согласна заранее. Окровавленные губы раскрылись. Сначала вдох. Потом слова:

— Убейте ее!

Взгляд Марианны наполнило глубокое разочарование. Она приготовилась к нападению сбиров. Но никто не сдвинулся с места. Не осмелился.

— Убейте ее! — страшно, по-звериному зарычала Гиена.

Марианна надавила, точно рассчитав. Изо всех сил, всем своим весом. Услышала, как ломаются хрящи. Характерный звук, большинству людей незнакомый. Позволила жертве соскользнуть на пол: еще несколько секунд она будет жить. Несколько минут в худшем случае. Обернулась к остальной своре.

— Кто-нибудь еще? — спросила в ярости. — Кто-нибудь еще хочет умереть?

Добровольцев не нашлось. Она подождала немного, словно давая им время подумать. Слышала последний хрип зверюги, умиравшей позади нее. Потом тихо удалилась, почти вслепую, ничего не видя за пеленою слез, не в силах разжать кулаки, соприкоснувшиеся со смертью. Вдруг налетела на Жюстину, приняла ее за неприятеля, впечатала в стену.

— Прекрати, Марианна! — вскрикнула надзирательница.

Мягкий знакомый голос грубо вернул Марианну к реальности. Она выпустила добычу. Жюстина, перепуганная, не сводила с нее глаз:

— Но… Что произошло? На тебе кровь!

— Ничего… Там была драка, мне перепало… Удалось вырваться, пока не дошло до беды…

Надзирательница, и без того вымотанная, бросилась в конец коридора, а Марианна продолжила свой крестный путь.

У меня не было выбора. Нет, у тебя был выбор, Марианна. Она расслышала крики Жюстины, когда уже поднималась по главной лестнице. С запахом смерти, въевшимся в кожу. Поскорей помыться. Но это никогда не отойдет. Ей ли не знать — уже с давних пор.

Запачкана до глубины души. С давних пор.

Зачем я убивала?

14:00 — камера 119

Эмманюэль не спала. Смотрела на Марианну. На тень Марианны. Распростертую на койке, отсутствующую. Что-то случилось в коридоре после прогулки, она это знала. Слышала шум, крики. Видела, как молодая женщина, в крови, в слезах, вернулась в камеру. Марианна вымылась, промыла раны. Осушила слезы. Без единого слова. Не притронулась к еде. Даже к сигаретам. С самого своего возвращения так и не открыла рта. Эмманюэль, сидя у ее изголовья, терпеливо ждала признания. Что же там произошло? Ласково, по-матерински она прикоснулась к помертвевшей щеке, к нахмуренному лбу. Захватила сжатый кулак в свою ладонь.

— Поговори со мной, Марианна. Прошу тебя… Джованна напала на тебя, да? Ты… Ты смогла защититься?

Марианна кивнула.

— А… А что она?

— Ранена, полагаю.

Наконец-то подала голос! Но как признаться? Теперь уже четыре убийства. Эмманюэль попыталась разжать ее пальцы, но тщетно. Марианна сжимала их, будто они охраняли какой-то ужасный секрет. Тут появились Жюстина и Даниэль.

— Марианна? Как ты? — спросила надзирательница.

— Хорошо, спасибо.

Даниэль нахмурился. Явно умирает от беспокойства. Марианна приникла к взгляду цвета барвинка.

— Нам нужно с тобой поговорить, — продолжала Жюстина. — Вставай, пойдешь с нами.

— Не хочется… Я устала…

— Вставай, — приказал Даниэль, сохраняя спокойствие.

Молодая женщина не спеша выпрямилась, какое-то время посидела на матрасе.

— Как… как Джованна? — спросила Эмманюэль у начальника.

Тот изумленно воззрился на нее:

— Вы переживаете за нее? После всего, что от нее претерпели? Она мертва…

Эмманюэль рухнула на стул. Ошеломленная. Марианна обула кроссовки, но зашнуровать их не хватило сил. Прошла вслед за охранниками в кабинет начальника. Сесть, как всегда, отказалась. Даниэль взял слово:

— Это ты убила Джованну?

Марианна смотрела на свои развязанные шнурки.

— Марианна, ответь, пожалуйста.

— Да, я.

— Она на тебя напала? — с надеждой спросила Жюстина.

— Да. Она… сказала… что сегодня подходящий день, чтобы умереть, что я должна прочитать молитву… Я не хотела биться, не было никакого желания. Клянусь, ни малейшего… Но она ударила, она собиралась меня убить. И… Я не захотела умирать… Не сегодня. Тогда… Тогда я ее убила!

Она разразилась слезами. Жюстина долго утешала ее.

— Меня посадят в карцер? Переведут?

— Никто не дал против тебя показаний. Будто никто и не присутствовал при стычке.

— У всех такой вид, будто они испытывают облегчение, даже ее подружки, — продолжал начальник. — Как будто ты их избавила от напасти. Или они боятся тебя… Во всяком случае, никто ничего не скажет.

Марианна изумленно воззрилась на него.

— Ты рассказала мадам Оберже? — спросил он.

— Я… Я только сказала, что дралась с Джованной…

Даниэль отвел ее обратно в сто девятнадцатую. Перед дверью Марианна заглянула ему в лицо с каким-то непонятным чувством:

— Спасибо, Даниэль.

— Она или ты, ведь так было дело? Для меня лучше, чтобы это была она.

— Я просто хотела ее ранить, — вдруг еле слышно призналась Марианна.

— Скажем тогда, что это был несчастный случай.

Он открыл дверь, пропустил Марианну вперед. Потом подошел к Эмманюэль:

— Мадам Оберже?

— Да, месье?

— Вы знаете, кто убил Джованну сегодня утром?

Широко раскрыв глаза, она торопливо ответила:

— Нет!

— Естественно, ведь вы не покидали вашей камеры… Вы никак не могли что-то видеть. Жаль.

Перед тем как уйти, он подмигнул Марианне. Эмманюэль смотрела на сокамерницу в полной растерянности:

— Не понимаю…

— Вертухаи покрывают меня, — объяснила Марианна, закуривая. — Никто не дал против меня показаний; кажется, все женщины счастливы, что Джованна отправилась на тот свет… Да и надзиратели тоже. Меня не посадят в карцер и не отдадут под суд.

— Тем лучше, — облегченно вздохнув, пробормотала Эмманюэль.

Преступление без наказания сносить еще тяжелее. Марианна вытянулась на койке, надела наушники. Она недавно открыла для себя, что Бах — гений.

— Ты можешь снова ходить на прогулки, Эмма… Тебе больше нечего бояться.

Понедельник, 13 июня, — полночь — камера 119

Марианну баюкало ровное дыхание мадам Фантом, погребенной под лавиной барбитуратов. Ее дорогой мадам Фантом, которая даже не выходила сегодня на прогулку. Целый божий день спала. Марианну это даже обескуражило. Она надеялась увидеть, как Эмманюэль радуется ясному солнышку, теперь, когда она взяла на себя труд разогнать тени.

Но и сама она тоже не выходила. Зачем показывать следы преступления, бесстыдно отпечатавшиеся на ее лице. Она занялась гимнастикой в камере, начала читать новый роман. Других вещей Стейнбека в библиотеке не было, она снизошла до триллера, банальной истории об ограблении. С другой стороны, ничто не могло бы ее утешить или отвлечь. От ломки. Которая подступала уже несколько дней.

Которая ночью протянула свои зловредные щупальца. Наконец взорвалась под утро осколочным снарядом и с тех пор терзала беспрерывно. Среди ночи, на полу, поджав под себя ноги, словно инстинктивно защищаясь, Марианна дрожала, даже стучала зубами. Поганые коварные приступы боли — рассеянной или острой. Разрывался череп, тянуло в животе. Ломота в мышцах. Сердцебиение, холодный пот. Полный набор. О черт, куда подевался начальник?

Он придет, Марианна не сомневалась. У Соланж выходной, у него развязаны руки.

Марианна мечтала о ядовитом снежке, который наконец-то утихомирит тело, вытащит ее из чистилища.

Мечтала и о прикосновениях его рук.

Разбив ночную тишину, прогрохотал товарный состав. Марианна закрыла глаза, следуя за локомотивом, который, изнемогая, тащил тонны груза, в то время как она изнемогала, одолевая боль.

Она вдруг совершила прыжок во времени длиною в год. Внезапно очутилась во дворе для прогулок…

…Одна, на скамейке. Прошла неделя с тех пор, как она обосновалась в этой новой тюрьме. Заключенные убивают время, разглядывая ее из своих камер, через решетку: ни дать ни взять зоопарк для человеческих особей! Надзирательница, мадам Дельбек, нарезает круги по двору, руки за спиной. Ей, кажется, тоже донельзя скучно. Сегодня с ней офицер. Курит, присев на ступеньку внешней лестницы. Уже много дней Марианна не услаждала себя табачным дымом. С тех пор, как выкурила пачку, которой он ее одарил в вечер прибытия. Она жадно следит за белыми кольцами дыма, которые растворяются в сером небе. Ломка играет на нервах, как на струнах скрипки Страдивари. Ни сигарет, ни героина. Никакой отдушины. Она скоро взорвется, спятит. Убьет кого-нибудь. Или повесится.

В централе она, по крайней мере, могла покупать сигареты на свой скудный заработок. Даже могла позволить себе дозу. Достать ее — не проблема. Были бы деньги. Цены еще и выгоднее, чем на воле. Единственный продукт, который в тюрьме дешевле!

Но здесь она одна, у нее ничего нет. Даже поговорить не с кем. В клетке двадцать два часа из двадцати четырех. Ходит кругами, кусает пальцы до крови.

Она смотрит на офицера, который только что докурил. Подходит. Мужик внушительный. Ядерный взгляд синих глаз, рост под два метра. Но выбора у нее нет. Он встает. Лучше бы оставался сидеть, так было бы легче.

— Чего ты хочешь, де Гревиль?

— Просто Гревиль… Или Марианна де Гревиль, или мадемуазель де Гревиль, или просто Гревиль, без частицы.

— Прости мне мое невежество! Не привык как-то к дворянским фамилиям…

— Ничего страшного, все ошибаются так или иначе.

— Итак, чего же ты хочешь, Гревиль?

Она всегда терпеть не могла попрошайничать. Ненавидела это. Теперь подыскивает слова, судорожно сжимая руки в карманах джинсов. Он терпеливо ждет, а это ее еще больше заводит.

— Я хочу сигарету! — выпалила она наконец, даже несколько агрессивно.

Он с изумлением смерил ее взглядом. Потом рассмеялся:

— Ты хочешь?! Тебя никогда не учили манерам, Гревиль?

Она с минуту колеблется:

— Пожалуйста…

— Так-то лучше.

Он бросает ей пачку, она берет сигарету. Пачку возвращает с сожалением.

— Спасибо, — бормочет еле слышно.

Жадно закуривает. Спускается по ступенькам, отходит подальше. Оборачивается. Он снова сидит, на этот раз только поднимает голову.

— Месье? Можно с вами поговорить?

— Слушаю тебя.

— Так вот… Я хочу работать…

Он принимает несколько скучающий вид:

— Я, кажется, все тебе разъяснил, а? Ты в одиночном заключении, ты не можешь работать.

— Я могла бы брать работу в камеру, даже если бы за нее и платили мало! И мне не нужно было бы выходить…

— Речи быть не может. Ты не можешь работать. Это приказ директора. Точка, все.

— Вот бардак! Где же мне брать сигареты, а?

— Обойдешься без них.

— Не могу! Я так совсем помешаюсь!

Он снова встает. Нависает над ней.

— Ты и так помешанная! — заявляет с вызывающей улыбкой.

Гнев в ее пристальном взгляде. Она растаптывает окурок, с силой, неистово.

— Я не помешанная! И я не позволю так со мной говорить!

— Неужели? Я буду с тобой говорить так, как хочу! — отвечает он все с той же выводящей из себя усмешечкой. — С учетом твоего прошлого тебя можно причислить к помешанным, разве нет?

Она поднимается на одну ступеньку, чтобы выиграть в росте. Показать, что не боится его.

— Я не по-ме-шан-на-я, — произносит она по слогам. — И если будете дальше меня оскорблять, пожалеете…

Он изумлен. Усмешечка мало-помалу исчезает.

— Думай, что говоришь, Гревиль…

Теперь усмехается она. Немного напряженно, но для вида сойдет.

— Вам меня не запугать! В централе десять человек не смогли…

— Не смогли чего?

— Убить меня!

— Жаль! Но знай, что и тебе не запугать меня. Прогулка закончена.

— Нет, час еще не прошел!

— Мне надоело впустую тратить время, сторожа капризную девчонку! — сказал он, снова нацепив свою усмешку.

Она чувствует, как ярость переполняет каждую клеточку тела. Впасть в неистовство, чтобы забыться. Взрыв неизбежен. Ломка хватает за горло. Он только что наступил на противопехотную мину, но пока еще этого не знает. Она выбрала не самую легкую добычу. Но нужно его испытать. Посмотреть, что у него внутри.

— Я уже давно не девчонка… и, если ты не в курсе, уже убивала. И могу убить снова, не важно когда. Не важно где…

— Это плохо кончится, Гревиль. Ты меня выведешь из себя…

— Давай, начальник, покажи, какой ты, когда выходишь из себя!

— Прекрати мне тыкать. Повернись, я надену тебе наручники.

— Иди в задницу!

Она спускается по лестнице, пятясь, не сводя с него глаз. Он идет следом.

— Мой тебе совет: прекрати эти игры, — угрожает он. — Иначе проведешь паршивые четверть часа…

— Только четверть часа? Ненадолго же тебя хватит!

Он сжимает челюсть. Подходит надзирательница:

— Хотите, Даниэль, я вызову подкрепление?

— Ага! Вызови подкрепление! — вопит Марианна, разражаясь демоническим хохотом. — Потому что я сейчас сделаю котлету из твоего начальничка!

— Не нужно подкрепления, — заверяет Даниэль.

Он держит наручники, ведет себя осторожно.

— Ну что, начальник? Я жду! Подойди поближе, я тебе покажу, какая я помешанная!

— Уймись, Гревиль. Иначе отведаешь нашего карцера…

— Плевать на карцер! Давай подходи! Дрисня, что ли, напала?

Он бросается вперед, хватает ее за руку, пытается повалить. У него сила. У нее злоба и техника. И эффект неожиданности. Никто не мог бы вообразить, что в этом теле, на вид хрупком, таится мощь товарного поезда. Она вырывается, бьет левой в челюсть. Он шлепается задом на асфальт. Мадам Дельбек теряет присутствие духа. Бежит к зданию, а Даниэль тем временем поднимается.

— Оставайтесь здесь! — приказывает он. — Мне никто не нужен!

— Ага! Дайте ему доказать, что он мужчина!

Марианна не сводит с него безумного взгляда:

— Вот покончу с тобой и займусь вертухайкой…

— О’кей, Гревиль. Хочешь поиграть в эти игры, давай позабавимся!

Он действует обдуманно теперь, увидев, на что она способна. Крутится вокруг нее, чтобы задурить голову. Она следует за ним, изящно переступая с ноги на ногу. Он уже не пытается надеть на нее наручники. Собирается бить, она это знает. Заключенные колотят по оконным решеткам кастрюлями, мисками, всем, что под руку попадется. Гомонят, кричат. Давай бей их, бей!

Марианна показывает им знак победы. На миг отвлекается. Воспользовавшись этим, начальник наносит удар правой, с силой пушечного ядра. Так быстро, что Марианна не успевает отреагировать. Загляделась на толпу поклонниц, пленилась своей новой славой. Оглушенная, падает на землю. Начальник нагибается, чтобы ее сковать. Уверенный, что удар, только что полученный, вырубил ее.

Но он еще не знает Марианну. Подножка — и он снова падает. Моника приходит на помощь. Марианна, которая уже вскочила на ноги ловким, быстрым движением, лупит ее по голове, и она, в свою очередь, утыкается носом в асфальт.

Заключенные ликуют. За решетками массовая истерия. Двое вертухаев повержены. Их героиня раскланивается, отвечает на приветствия:

— Меня зовут Марианна! МАРИАННА ДЕ ГРЕВИЛЬ!

— Давай, Марианна!

Даниэль уже встал, он так и пышет злобой.

— Ну что, начальник? Нравится? Я тащусь!

Она знает, что ей не победить. Но получает максимум удовольствия от боя, который вновь создает впечатление, что она существует. Крики набирают силу, как морской прибой. Эхом отдаются от серых стен ограждения. Зрители, скопившиеся вокруг арены, обезумев, следят за бойней.

— Давай, Марианна!

Она — новая звезда. Ликует. Насмехается. Подогревает свою ярость. Он бьет, она уклоняется, хватает его за руку, опрокидывает на скамейку. Снова торжествующие крики в камерах. Новый поклон артистки.

Но начальник — крепкий орешек, так просто с ним не справиться. Надзирательница пошла за подмогой. Одни во дворе, они глядят друг другу в глаза.

— Обещай, что я получу работу, тогда сдамся! — смеется она.

— Обещаю, что порву тебя в клочки! — рычит он.

Одним прыжком она вскакивает на скамейку. Теперь они уравнялись в росте. Вдруг он бросается прямо на нее, как регбист, рвущийся к воротам. Такое впечатление, будто ее переехал полуприцеп: начальник обхватывает ее, они катятся по земле в жестоком объятии. Марианна стукнулась головой об асфальт, кричит от боли. Сидя на ней верхом, начальник потрясает наручниками. Она задыхается под его весом, наносит удар за ударом. Он, не уклоняясь, переворачивает ее на живот, сковывает руки. Поднимает как пушинку.

Теперь заключенные свистят. Огорчены, что спектакль кончился. Что их чемпионка проиграла. Он тащит ее к зданию. Встречает подкрепление.

— Нужна помощь, шеф?

Он угадывает иронию во взглядах, в словах. Ведь его только что помяла милая девчушка ростом метр шестьдесят пять.

— Обойдусь! — бормочет он, отирая кровь, сочащуюся изо рта.

Те расступаются, давая ему пройти с его добычей. Марианна открывает для себя дорогу в дисциплинарный блок. Даниэль тащит ее в конец коридора. Отворяет камеру, где вместо двери только решетка, бросает внутрь, как мешок с мусором. Она падает на пол, несколько секунд стоит на коленях. Он еще не ушел. Хочет отыграться. Марианна готовится получить по полной.

— Поднимайся!

Она подчиняется. Встает перед ним:

— Ты играл в регби, да?

— Как ты догадалась, Гревиль?!

— Хорошо сыграл…

Он удивлен. Для нее это — игра, не больше. Подходит, дает ей затрещину, чуть не снеся голову с плеч, потом впечатывает в стену:

— Хорошо позабавилась? Так вот, забаве конец!

— Уже?

Странно, что удары как будто не действуют на нее. Что она по-прежнему бросает ему вызов с этой ставящей в тупик надменностью.

— Посидишь здесь, пока не уймешься…

Он отстегивает один наручник, другой прикрепляет к кольцу, вделанному в стену. И уходит.

— Больше не хочешь драться, начальник? — вопит Марианна в пустоту. — Утомился уже?

Ей больно. Должно быть, содрала кожу с головы, когда закорешила с асфальтом. Она садится на пол, поджимает ноги. Вонь невыносимая. Даже в горле першит. Ей даже не подойти к умывальнику, чтобы прополоскать рот. Полный крови. Ей больно, но могло быть хуже. Он мог избить ее до бесчувствия здесь, в карцере. Она ложится, правая рука прикована, воздета к потолку. И мирно засыпает.

Ломка отступила на час или на два. Подавлена усталостью, болью. Марианна уже три ночи не спала.

Когда она снова открывает глаза, то встречает взгляд начальника. Прислонившись к стене рядом, он разглядывает ее. Марианна мигом приподнимается.

— Хорошо спалось, Марианна?

Он впервые назвал ее по имени.

Она не отвечает. Какая участь ей уготована? Он садится на бетонный стол, смотрит на нее с усмешкой, закуривает. Губа у него распухла, на щеке ссадина.

— Успокоилась?

— Я никогда не успокоюсь. Никогда…

— Но ты выглядела спокойной, когда спала.

Марианна отворачивается. Противно, что он застиг ее во время сна. Ее опять охватывает дрожь. Поначалу легкая. Скоро это будет похоже на болезнь Паркинсона.

— Почему ты захотела драться со мной? Хотела меня испытать, да? Если ты так начинаешь, это плохо закончится…

— Начальник, мне двадцать лет, и я приговорена к пожизненному! Объясните мне, как это может закончиться хорошо?

Она снова к нему обращается на «вы». Добрый знак.

— Ты получила по заслугам. Мне от этого ни жарко ни холодно.

— Я просто хотела получить работу!

— Об этом следовало подумать прежде, чем калечить охранницу! Осталась бы в централе. Все лучше, чем в арестном доме…

— Она изводила меня днем и ночью, ваша дорогая коллега! Она была мразь! Садистка! С тех пор как я там появилась, она пыталась меня сломать. Не давала спать, каждый день обыскивала камеру. Ей вообще нравилось мучить заключенных! Ее любимая забава!

— Не хочу больше об этом слышать! — отрезал начальник. — Работу ты не получишь! Понятно?

Она пинает стену. Дрожит сильнее. Он подходит совсем близко:

— У тебя ломка или я ошибаюсь? Тебе поэтому крышу снесло?

— Возможно…

— Наркоши нам не хватало!

Марианна опирается плечом о стену. Раскачивается взад и вперед.

— Мне нужно покурить, — шепчет она. — Дайте сигаретку, пожалуйста.

Он смотрит на нее как-то странно. Но она уже подметила этот взгляд. Недвусмысленный. Она произвела на него впечатление.

— Я могу тебя снабжать, — предлагает он.

Она что-то такое предчувствовала, но все же не верит своим ушам.

— Блок в неделю.

— И… И чего вы хотите взамен?

— Чтобы ты вела себя тихо.

Она улыбается по-детски. И все?

— И еще я хочу…

Ну конечно. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Чего?

— Тебя.

Эмманюэль издавала странные стоны, бормотала что-то невнятное. Наверное, повторяла имена погибших детей.

Марианна поднялась с трудом, настолько онемели мышцы. Встала на первую перекладину лесенки, взяла ее руку в свою. Демоны, судя по всему, сразу обратились в бегство. Марианна осторожно освободила руку, спустилась на свою койку, подложила подушку под живот.

Она ждала. Чтобы он пришел. Принес паек. И подарил наслаждение. Она никогда не думала, что кто-то сможет получить над нею такую власть. Станет настолько небезразличен. Она ждала. Чтобы ей объявили о свидании. Чтобы продали ей свободу.

Порой ее это немного пугало. Так давно она не ступала за эти стены! Так давно сидит в этой клетке, с решеткой вместо горизонта. Где ее кормят, как кормят скот. Держат на привязи. Выбравшись отсюда, она никогда в жизни не придет в зоопарк!

Вдруг послышались шаги. Она улыбнулась в полумраке. Он вошел, проскользнул в берлогу. Положил блок сигарет на стол, подкрался близко-близко, зная, что Эмманюэль не проснется. Руки судорожно сжимают подушку, ноги непроизвольно дергаются… Черные глаза взывают о помощи. Он протянул руку, она пошла за ним.

— Дурь принес? — прошептала Марианна. — А шприц?

— Да. У меня в кармане. Не беспокойся.

Они вышли из камеры, зашагали по безлюдным коридорам. Топча без стыда и совести сон узников. Он отворил дверь в библиотеку. Дрожа все сильнее и сильнее, Марианна приникла к нему:

— Мне нужно, прямо сейчас…

— Кто бы сомневался! — сказал он, гладя ее по волосам. — Я тебе принес еще маленький подарок…

Он выложил на стол пакетик, шприц, жгут. И будильник, совершенно новый. С красными цифрами, светящимися в темноте. Она поблагодарила его улыбкой. Ей не нравилось колоться при нем, но ждать целый час было невтерпеж. И она не могла предложить себя в состоянии, близком к кризису.

Когда Марианна воткнула иглу в вену, Даниэль отвернулся. Стал разглядывать книжные стеллажи. Все кончилось. Она уселась на палас. Достало силы выдернуть иглу, торчавшую из руки. Она легла на спину. Закрыла глаза.

Вторник, 14 июня, — камера 119 — 15:50

Жюстина открыла дверь:

— Добрый день, девочки! Идете на прогулку?

— Ага, — ответила Марианна, завязывая шнурки на кроссовках.

Утром она не выходила, но сидеть взаперти становилось тяжко. И теперь она набралась сил, чтобы выстоять перед другими. Взять на себя убийство Гиены.

— А я останусь, — сказала Эмманюэль. — Не хочется…

— Нужно выйти, Эмма!

— Она права, — поддержала Жюстина. — Надо подышать воздухом! Вам нечего бояться…

— Джованны больше нет! — напомнила Марианна даже с какой-то яростью.

— Но ее подружки остались!

— Если ты будешь держаться рядом со мной, они не посмеют тебя тронуть. Ну же, пошли…

— Я лучше останусь здесь, напишу письмо сыну…

— У тебя будет целый вечер, чтобы написать письмо! — взорвалась Марианна. — Давай пошевеливайся!

Эмманюэль вдруг разразилась слезами, уткнулась лицом в подушку.

— Не настаивай, — вздохнула Жюстина. — Оставь ее в покое…

Следом за надзирательницей Марианна вышла в коридор:

— Ты посмотрела, есть у меня свидание завтра?

— Мне очень жаль, Марианна. У тебя нет посетителей на этой неделе… Ни завтра, ни в субботу.

Марианна чуть не упала. Схватилась за перила лестницы.

— Я… Я хочу вернуться в камеру, — пробормотала она.

— Что с тобой? Ты совсем белая…

— Я хочу вернуться в камеру! — крикнула Марианна. — Открой мне дверь!

Прижавшись к двери сто девятнадцатой, она ждала.

— Не надо так нервничать, Марианна!

— Открой… Пожалуйста.

Она наконец вошла, Эмманюэль ошеломленно воззрилась на нее:

— Ты не пошла во двор?

Марианна закурила, бросилась на койку. Эмманюэль устремилась к ней:

— Но… Почему ты не спустилась вниз?

— Отстань!

Эмманюэль попятилась, села на стул. Марианна встала, расположилась под окном. Даже укол не сделаешь, поскольку Даниэль решил хранить наркотик у себя, для безопасности. Такое впечатление, будто ее ударили кинжалом в спину. Бросили, предали. Комиссар не вернется. Он посмеялся над ней. Его планы поменялись, он нашел другую заключенную, менее совестливую.

— Ну почему я не согласилась сразу! — вдруг завопила она. — Черт! Ну почему я не согласилась?!

Она ударила ногой в стену, потом кулаком. Еще и еще. Беленая стена окрасилась кровью, Эмманюэль поспешила на выручку.

— Перестань! — взмолилась она.

— Отлипни!

Она так сильно оттолкнула Эмманюэль, что та налетела на стол, опрокинула его и вместе с ним повалилась на пол. А Марианна продолжала бить. Калечила пальцы о бесчувственный бетон, вопила от ярости. Даже ударила разок головой. Эмманюэль ринулась к двери, забарабанила:

— На помощь! Скорее!

Надзирательницы были на прогулке. Но из окна Эмма не могла позвать: там неистовствовала Марианна. Лучше не становиться между нею и стеной! Иногда десять минут могут показаться вечностью. Но Эмманюэль повезло. Даниэль проходил по коридору, направляясь во двор.

— Сделайте что-нибудь! — молила Эмманюэль. — Она убьет себя!

Даниэль бросился на одержимую. Схватил ее за плечи, развернул. Получил прямо в грудь удар, предназначенный стене. Отлетел на два метра, но удержался на ногах. Марианна, не переставая отчаянно вопить, швырнула через всю камеру стул. Эмманюэль, повинуясь инстинкту выживания, вовремя присела. Потом ярость Марианны обратилась на койку, она попыталась расколотить стояк мощными пинками. Даниэль пожалел, что при нем нет наручников. Казалось, она даже не видит его, поглощенная самоуничтожением. Наконец он обхватил ее за талию, прижал к матрасу, уперся коленом в позвоночник. Она продолжала дергаться. Орала, кусала простыни. Начальник обратился к Эмманюэль, которая в ужасе отступила на другой конец камеры:

— Что произошло?

— Не знаю! Она пошла на прогулку, но не спустилась во двор, вернулась в камеру — и тут… Стала колотиться о стену!

— О’кей… Дайте сюда ваши шнурки!

Даниэль связал Марианне руки за спиной, поднял, попытался вывести. Но она так отбивалась, что покинуть камеру не удалось. Разве что тащить ее волоком, но Даниэль принял другое решение. Бросил Марианну, подошел к окну.

— Жюстина! Поднимись в сто девятнадцатую, быстро!

Марианна извивалась, лицо в кровавых потеках. Взбесившийся зверь. Эмманюэль хотела подойти, Даниэль не дал.

— Держитесь подальше, — приказал он. — Она опасна.

Жюстина прибежала, запыхавшись, и устремила на Марианну полный ужаса взгляд.

— Она съехала с катушек! — объяснил Даниэль. — Помоги доставить ее в санчасть!

Они взяли ее за руки, оторвали от пола. Но даже вдвоем не смогли вывести из камеры. Она так бесновалась, что могла вырваться, покалечиться.

— Пойду позову врача! — решила Жюстина. — А ты пока постарайся ее удержать…

Марианна все время дергалась, испуская жуткие крики. Даниэлю наконец удалось прижать ее к полу лицом вниз, его ста килограммов едва хватило, чтобы заставить ее лежать спокойно. Наконец вернулась Жюстина с главврачом. Пресловутым доктором Шезо.

— Что это с ней такое?

— Без понятия! — отвечал Даниэль. — Никак не могу ее успокоить!

Двое мужчин перенесли это торнадо на койку, привязали за щиколотки к деревянному стояку подручными средствами. Все лучше, чем уворачиваться от пинков. Шезо попытался действовать лаской:

— Что с вами случилось, Марианна?

Вместо ответа она издала звериный вопль. Все равно что расспрашивать глухого. Врач взял ее за подбородок, чтобы помешать гримасничать. Она так забилась, что чуть не разломала койку.

— Ладно, сделаю ей укол валиума… Это должно ее успокоить, тогда я смогу провести осмотр.

Через десять минут Марианна сложила оружие. Только стонала, широко открыв глаза. Явились два санитара с носилками.

* * *

Такое впечатление, что она ступает по вате, той же ватой набит и череп. Марианна двигалась медленно, держась за стену. Даниэль шел рядом, злясь на то, что ее отказались оставить в санчасти на ночь. У них не хватает коек! Вообще ничего не хватает. Не хватает персонала, не хватает коек, не хватает времени. Марианна остановилась.

Он хотел отнести ее на руках, чтобы сократить мучения, но в такой час кто-нибудь непременно встретится, на это косо посмотрят. После демарша Маркизы Даниэль стал немного параноиком.

— Вперед, смелее! — сказал, поддерживая ее.

Марианна продолжила путь. Она легко отделалась. Сломанный палец на левой руке положен в великолепный лубок. Правая рука, вся разбитая, перевязана. На лбу два шва.

Еще один шрам. Вдобавок к ее потрясающей коллекции.

— Что на тебя нашло? Неужто думала пробить стену и сбежать!

Шутка успеха не имела. Марианна не отвечала, глядя себе под ноги. Наконец они добрались до лестницы. Марианна смерила ее таким взглядом, будто перед ней горная цепь Юра[919]. Она споткнулась на третьей ступеньке, начальник едва успел ее подхватить. Марианна почувствовала, как ее отрывают от земли. Так легко вдруг оказалось одолеть лестницу.

Дойдя до сто девятнадцатой, он обнаружил, что Марианна заснула у него на руках. Ему удалось отворить дверь, не разбудив ее, положить на койку и накрыть одеялом.

— Как она? — забеспокоилась Эмманюэль.

— Тсс! Она спит, постарайтесь ее не разбудить…

— Что с ней такое было? — шепотом спросила та.

— Не знаю… Ладно: она должна проспать до утра, ей вкатили лошадиную дозу. Если что-то не так, зовите нас, о’кей? Сегодня ночью дежурит Жюстина.

— Хорошо, месье. Надеюсь, она не проснется и не набросится на меня…

— Если бы она что-то имела против вас, вы бы уже были мертвы… Не думаю, чтобы вам грозила опасность.

Когда он запирал дверь, Марианна открыла глаза и увидела перед собой искаженное ужасом лицо своей мадам Фантом.

— Месье! — окликнула Эмманюэль. — Она проснулась!

Даниэль развернулся. Марианна протянула к нему правую руку, распухшую, почерневшую. Даниэль бережно взял ее в свою.

— Не оставляй меня, — взмолилась она.

— Хочешь поговорить со мной наедине?

Она кивнула.

— Я сейчас вернусь…

Он повернулся к Эмманюэль:

— Пойдемте со мной, мадам…

Он отвел ее в комнату надзирателей.

— Жюстина, ты не могла бы напоить мадам Оберже чаем? Марианна хочет поговорить со мной.

— Без проблем, — улыбнулась надзирательница. — Присаживайтесь, Эмманюэль.

Даниэль направился обратно к сто девятнадцатой. Марианна не пошевелилась. Он присел у изголовья на единственный целый стул.

— Я тебя напугала, да? — спросила Марианна печально.

— Еще бы!.. Что на тебя нашло, красавица?

Она устремила взгляд на верхнюю койку. Она даже не имеет права излить душу, назвать словами то, что терзает ее изнутри. Свою разбитую мечту. Она вдруг расплакалась, разрыдалась в голос.

— Марианна, пожалуйста, не плачь!

— Я проведу здесь всю жизнь, понимаешь?

В ее голосе настоящая паника. Он не знал, что ответить. Да, ты проведешь здесь всю жизнь. Разве что соврать, чтобы успокоить.

— Может быть, и нет, Марианна…

— Да! — ревела она. — Я состарюсь здесь, ты это себе представляешь?

— Мы состаримся вместе! Я несколько раньше! Я стану старой развалиной гораздо раньше тебя!

Марианна не переставала плакать, Даниэль обнял ее.

— Поплачь, если тебе от этого легче, — прошептал он.

Бурный соленый поток, минута за минутой. Еще одна рубашка, промокшая от слез Марианны. Жюстина заметит. Поймет, что она к нему прижималась. Тем хуже.

Он все равно был готов рискнуть чем угодно, только бы побыть с ней наедине.

Воскресенье, 19 июня, — 11:00 — двор для прогулок

Маркиза демонстрировала новую прическу. Очень удачную, как всегда. С другой стороны, ей все шло, она, зараза, умела себя выставить в выгодном свете. Марианна, сидя рядом с ВМ, горестно щурилась на нее.

— Ты как будто не в своей тарелке…

Марианна вздрогнула. Не то слово! После того как комиссар ее надул, она утратила веру. Он не вернется, вся эта история — чистая химера. На миг мелькнула надежда… Планы на будущую жизнь. Сладость воображаемой свободы. Тем более жестоким оказалось падение. Прыжок с парашютом. Без парашюта.

Нет, он не вернется. По моей вине. Если бы я согласилась! Сейчас уже была бы на воле. Теперь все кончено. Полный провал. Я проведу всю жизнь за решеткой. По собственной вине.

— Я потеряла надежду…

ВМ с удивительной ловкостью свернула папиросу:

— Надежду нужно всегда хранить, Марианна. Никогда не опускать руки.

Несколько дней она плакала денно и нощно. Глаза распухли, покраснели, воспалились. Изнемогли. Никогда еще отчаяние не было таким жестоким. Все потому, что она поддалась мечте. Имела слабость поверить в будущее. Ничто не могло ее утешить. Разогнать сумрак. Даже сверкающее солнце летнего утра.

Даже героин. Даже взгляд Даниэля. Его поцелуи, его нежность. Даже дружба ВМ или сочувствие ее дорогой мадам Фантом. Ничто. Больше ничто.

Соленый жемчуг покатился привычной дорогой. Марианна спрятала лицо в ладонях. Мощная рука ВМ опустилась ей на плечи.

— Потерпи до камеры! — приказала подруга.

Но Марианна не в силах была остановить волну уныния. Подогнув под себя ноги, уткнувшись лбом в колени, она содрогалась от рыданий. Страдание нескончаемое. Неодолимое.

— Все на тебя смотрят, — добавила ВМ. — Возьми себя в руки, Марианна. Прошу тебя.

ВМ по-прежнему обнимала ее за плечи. Чувствовала сотрясения, подобные подземным толчкам. Вдруг увидала, что нарисовалась проблема.

— О! Так это Марианна Ужасная разнюнилась, как девчонка!

Марианна узнала голос Маркизы. Подняла залитое слезами лицо.

— Тоска накатила, де Гревиль?

— Оставьте ее в покое! — буркнула ВМ.

— К вам, к вам я не обращалась, так что помолчите!

ВМ стиснула зубы, но, решив не играть в эти игры, пошла на попятную.

— Итак, де Гревиль? Ты затопишь весь двор, если будешь так хлюпать! Видела бы ты свою рожу, — издевалась Маркиза. — Так-то ты не страшная, но нынче…

Марианна отвернулась. Постаралась сдержать слезы. Вот бы оглохнуть и ослепнуть. Но никуда не деться от этой новой обиды.

— Кстати, ты, кажется, хотела работы? — продолжала Париотти. — Когда я об этом узнала, сразу пошла к директору. Напомнила ему, на что ты способна, как безрассудно было бы допустить тебя в мастерские. Как опасно смешивать половые тряпки с салфетками, всякую шваль с порядочными людьми. Твое дурное влияние на заключенных… Паршивых сук нужно держать на карантине, понимаешь?

Марианна сжала кулаки.

— Короче, я ему все это изложила, и он согласился: лучше тебе не давать работу…

— У тебя нет такого права! — вдруг заорала Марианна.

— Я так поступаю ради безопасности других заключенных… Это мой долг! К тому же и шеф Бахман со мной согласен…

Марианна хотела вскочить, но ВМ схватила ее и силой усадила на землю.

— Не отвечай на провокацию, — шепнула она, буравя охранницу взглядом.

— Твоя подруга права, Марианна! Лучше тебе заткнуть пасть! Работой вознаграждаются те, кто это заслужил… У кого есть шанс однажды реинтегрироваться… На других, тех, кто никогда отсюда не выйдет, незачем терять время.

Марианна больше не могла сдерживаться. Она разрыдалась. Соланж наконец отошла, а ВМ ласково погладила Марианну по спине:

— Что за дрянная баба!

Камера 119 — 19:00

Эмманюэль наконец дописала письмо сыну. День за днем она рвала один листок за другим. Искала слова. Марианна, устроившись под окном, все еще тихо плакала. Мадам Фантом незаметно присела рядом. Положила руку на колено.

— Не надо терять надежды, Марианна…

— Какая надежда! У меня… У меня нет будущего!

— Не знаю, как объяснить тебе, но… Я чувствую, что ты не проведешь здесь всю жизнь.

— Хватит молоть чепуху! Еще как проведу и подохну здесь!

— Ты должна снова стать сильной, Марианна. Должна сражаться, как ты всегда это делала.

— Нет… Я больше не могу… Выдохлась…

Скрежет ключа в замке прервал ее жалобы. Арестантка, разносившая пищу, поставила два подноса с ужином на стол и удалилась, не сказав ни слова. Следом вошла Жюстина:

— Марианна, у меня для тебя хорошая новость! Я спускалась в приемную сверить списки… У тебя скоро свидание: в следующую среду, двадцать девятого.

Марианне не удалось скрыть радость. Ее осунувшееся лицо внезапно осветилось улыбкой, будто разжались мощные тиски, сковывавшие ей челюсть. Надежда возрождалась.

— Вы дежурите сегодня ночью? — спросила Эмманюэль.

— Нет, Соланж.

— А… Вы могли бы забрать мое письмо?

— Конечно. До завтра, девочки.

— Доброй ночи, Жюстина! — отозвалась Марианна с благодарной улыбкой. — Спасибо тебе!

Жюстина закрыла дверь, и Марианна подпрыгнула с ликующим воплем. Эмманюэль глядела на нее с нежностью. Может быть, немного завидовала.

— Так-то лучше! — заметила она.

— Еще бы! — ответила Марианна, целуя ее в лоб.

— Вот и славно! Мне было больно видеть тебя такой.

Эмманюэль вытянулась на койке, а Марианна набросилась на ужин. С несоразмерным аппетитом.

— Ты не будешь ужинать?

— Нет, не хочется есть… Спать хочется.

— Спокойной ночи, Эмма!

— Спокойной ночи, Марианна. И спасибо тебе…

— Спасибо? Но за что?

— За то, что ты рядом. За помощь и все такое…

— Прекрати эту чушь! И спи спокойно…

Марианна прикончила десерт, закурила. Мечты опять теснились в голове, брали с места в карьер. Сумасшедшим аллюром к будущему. Ведь теперь это будущее у нее было.

Час за часом она сидела в полумраке. Опять плакала. От радости на этот раз. Маркиза совершила обход, включила свет в камере. Марианна послала ей торжествующую улыбку. Глазок с грохотом закрылся. Тогда она взяла шприц и дозу, которые Даниэль оставил вчера. Укол вдобавок к ночным миражам…

После укола она с наслаждением укрылась под простынями. Три бессонные ночи: нужно наверстать упущенное. Хотя ей не хватает мужчины. И будет долго не хватать, так или иначе. Но она предпочтет свободу.

Трип получился головокружительный. Птицей взмыла высоко в небо.

Потом быстро провалилась в глубокий сон.

Камера 119 — 4:00

Марианна резко проснулась. Какой-то глухой звук вырвал ее из сна. Может быть, Маркиза начала второй обход. Но в камере царила полная темнота и такая же тишина. Марианна снова закрыла глаза. В изнеможении. Готовая предаться счастливым снам.

Но внезапно в этой почти что коме что-то ей показалось неестественным. Именно то, что тихо. Слишком тихо.

Она прислушалась. Не слыхать ничего. Даже дыхания мадам Фантом. Еще пьяная со сна, привстала. Вслушалась снова. Свет в умывальной не горел.

— Эмма?

Марианна встала, немного пошатываясь. Героин все еще отбрасывал свою гигантскую тень. Она кое-как взобралась на лесенку, ощупью поискала спящую. Нашла лишь пустой и холодный матрас.

Сердце бешено заколотилось. Она мигом протрезвела.

— Эмма?

Зов снова канул в пустоту. Она бросилась к выключателю, обо что-то споткнулась. Со всего размаха врезалась лбом в бронированную дверь.

— Вот черт! — выругалась она.

Быстро встала, нажала на кнопку. Кровь застыла у нее в жилах. Она запнулась об Эмманюэль. Та лежала на полу, навзничь. Марианна упала на колени возле подруги:

— Эмма? Какого черта ты тут делаешь?

— Марианна…

— Эмма! Что с тобой? Ты ушиблась? Тебе нехорошо?

Мадам Фантом лежала с закрытыми глазами. Только губы едва шевелились.

— Мне… стало… страшно… Хотела позвать…

— Но что с тобой стряслось?

Ее веки наконец поднялись, на долю секунды. Открывая полный ужаса взгляд. Ее правая рука медленно поднялась к лицу Марианны, коснулась щеки и вновь тяжело упала на иссохшую грудь.

— Все обойдется! — заверила Марианна. — Я позову на помощь, придет врач… О’кей?

Но мадам Фантом не реагировала. Будто заснула. Марианна с силой встряхнула ее.

— Эмма? Ты меня слышишь? Эмма?

Трясла ее снова и снова. Потом опустила на пол. Пощупала пульс, порадовалась, что сердце бьется. Поглядела на свой новый будильник, бросилась в умывальную, налила воды в стакан и плеснула в лицо сокамернице:

— Давай же, черт! Просыпайся!

Тут она заметила выложенные на стол упаковки из-под таблеток. Все пустые.

— Нет, неправда! Эмма!

Марианна силком подняла ее, прислонила к стене. Нужно разбудить ее, заставить ходить. Заставить жить. Марианна дала ей пощечину, снова встряхнула. Сжимала в объятиях безжизненное тело.

— Черт, черт, черт! Неужели ты сделала это? — чуть не рыдала она.

Положила спящую на пол, бросилась к двери, забарабанила кулаками по бронированному металлу.

— На помощь! Надзиратель!

Каждая минута на счету. Марианна кричала во всю силу легких, лупила кулаками по двери. Даже забыла о сломанном пальце. Лупила изо всех сил. Звала во весь голос. Вот уже десять минут.

— Надзиратель, на помощь!

И внезапно ее крики получили отклик. За каждой дверью заключенные начали стучать. Гремело по всему этажу. Этот причудливый концерт ударных можно было услышать даже снаружи, в цивилизованном мире.

В сто девятнадцатой Марианна надрывала голосовые связки:

— Надзиратель, на помощь! Самоубийство! САМОУБИЙСТВО!

Через четверть часа голос у нее сел. Иссяк помаленьку, словно родник в пустыне. Она расплакалась. Все еще колотила в дверь. Пыталась вопить.

Двадцать минут.

— Надзиратель! На помощь! Самоубийство!

Она взглядом молила Эмманюэль. Держись! Умоляла и своего злейшего врага:

— Соланж! На помощь! Открой дверь, прошу тебя!

Но только другие заключенные отвечали ей. Слово гремело в ночи, передавалось десятками мощно звучавших голосов.

Самоубийство.

Полчаса.

В сто девятнадцатой уже слышался только шепот. На помощь! Марианна вдруг упала на колени, приложила ухо к груди Эмманюэль. Больше ни звука.

— Нет!

Из последних сил она сжала тело в объятиях. Орошала слезами, молила тихим, охрипшим голосом:

— Нет! Эмма, нет!

Удары по дверям стихли. Камера за камерой. Женщины поняли. Слишком поздно. Бесполезно. На этаже установилась тишина. Будто началось бдение у тела усопшей.

Марианна по-прежнему прижимала к себе свою мадам Фантом. Не могла отпустить ее одну в неведомые пределы.

4:40. Глазок наконец открылся.

— Сейчас позову врача и офицера, — заявила Маркиза ледяным тоном.

5:00. Врач и офицер из мужского блока вошли в сто девятнадцатую. Доктор констатировал смерть Эмманюэль Оберже. Они собрались тут же унести тело. Но сначала пришлось вырвать его из мощных, отчаянных объятий. Молодая женщина, сорвавшая голос, вся в слезах, отказывалась отпустить подругу.

Ту самую мадам Фантом.

Ее грубо оттолкнули, положили покойницу на подвернувшиеся носилки. Даже не прикрыли лицо. Оставили Марианну на полу. Так или иначе, она не могла больше двигаться. И кричать не могла.

Сорвала голос, разбиваясь о скалу безразличия.

Понедельник, 20 июня, — камера 119 — 07:00

Марианна, забившаяся под окно, за койкой, свернувшаяся кольцом, напоминала тряпичную куклу, изломанную малолетним садистом. Только черные блестящие глаза были еще живыми. Даниэль встал на колени перед ней:

— Мне позвонили домой… Из-за мадам Оберже.

Марианна смотрела в пол. Он заметил запекшуюся кровь на ее руках. Заметил, что она дрожит от холода. Или опять начинается ломка. Сдернул одеяло с койки и прикрыл ее голые плечи. На ней до сих пор была ночная одежда. Майка на тонких бретельках, короткие трикотажные штанишки.

— Марианна… Скажи что-нибудь… Взгляни на меня…

Взгляд черных глаз медленно обратился к нему. Она открыла рот, пошевелила губами. Но не смогла издать ни звука. Только пролила несколько слезинок, оставшихся после ночи. Даниэль привлек ее к себе, она обняла его за шею. Снова попыталась заговорить. Еле слышно. Он склонился к ее губам, чтобы что-то разобрать. Она рассказывала, что звала. Долго. С четырех часов до половины пятого. Что наконец сорвала голос, не могла больше кричать. И не могла ничего сделать, чтобы спасти подругу. Даниэль так крепко сжал ее в объятиях, что она чуть не задохнулась.

— Эмма… Она была жива, когда я нашла ее… Она даже назвала меня по имени…

Даниэль целовал ее лоб, волосы:

— Это пройдет, Марианна… Это пройдет, говорю тебе… Тебе не в чем себя упрекнуть…

Она расплакалась, прижавшись к его груди. Ее горе походило на шелест тонкой струйки воды, пропадающей в бесплодной почве. Даниэль предложил отвести ее в санчасть. Она отказалась, покачав головой. Снова прижалась к нему, укрылась в его объятиях, единственном месте, где она могла найти хотя бы намек на утешение.

— Почему она ничего не сделала? — сорванным голосом просипела она. — Почему не пришла?

— Она… Она уверяет, будто ничего не слышала.

Марианна резко отстранилась, возмущенно затрясла головой. Он прочел по губам: Неправда! Она врет! Ее глаза переполняла ярость. Непонимание.

— Слишком поздно, Марианна. Сейчас тебе лучше отдохнуть… Поспать…

Он подтащил ее к койке. Она свернулась калачиком, и Даниэль накрыл одеялом ее застывшее тело.

Кабинет офицера — 07:30

Прикурив, Даниэль швырнул зажигалку на стол, в самую середину. Соланж стояла перед ним навытяжку. Жюстина прислонилась к стене, около окна. Можно начинать разбор полетов.

— Рассказывай, что произошло этой ночью! — потребовал он.

— Я уже все изложила! — лениво протянула Париотти. — Я встала, чтобы сделать обход, открыла глазок в сто девятнадцатой и увидела Гревиль на полу возле жертвы. Сразу пошла за офицером и дежурным врачом и…

— Марианна звала более получаса! Мадам Оберже была еще жива, когда та ее нашла, в четыре утра…

— Я ничего не слышала, я спала. Эта девка врет, как дышит! Она, скорее всего, вовсе не кричала. Наверняка оставила подружку подыхать.

Жюстина вспыхнула, как бензиновые пары:

— Марианна не врет! Все женщины слышали, как она звала на помощь! И они тоже стучали в двери! Настоящий содом! И ты ничего не слышала?!

— Да нет. Я вымоталась, заснула… Мобильник меня разбудил в четыре тридцать… Все равно уже было слишком поздно. Та уже умерла!

— Нет! Повторяю тебе: она была еще жива, когда Марианна начала звать на помощь!

— А я повторяю, что эта девка только и делает, что врет! Может быть, она заставила ту проглотить снотворное. Она способна на все!

— Неужели? — вопросил шеф, вставая. — Пойди посмотри на нее! Посмотри, как она несчастна! Травмирована тем, что произошло ночью!

— Она? Несчастна? Травмирована? — возразила Соланж, злобно ухмыляясь. — Но это — преступница худшего пошиба! Вы, кажется, об этом забыли. Ваши чувства к ней вводят вас в заблуждение, шеф!

Ракета системы «Скад», прямое попадание. На мгновение он потерял дар речи. Но Жюстина поспешила на помощь:

— Марианна никогда бы не сделала ничего подобного!

— Да ну? А Джованна? Скажете, ее убила не Гревиль!

— Нет, — отрезал Даниэль. — И она тем более не убивала мадам Оберже! Наоборот, сделала все, чтобы ее спасти. Это ты убила ее!

— Я не позволю вам бросаться такими обвинениями, месье! — отчеканила Соланж.

Она смотрела ему прямо в лицо. Пошевелила губами. Он угадал слово. Фото. Стиснул зубы и промолчал.

— Я никого не убивала, — спокойно продолжала Париотти. — Я не проснулась, такое бывает. Во всяком случае, та все равно покончила бы с собой, все здесь это знали…

— Ту звали Эмманюэль Оберже! — напомнил Даниэль.

— Не важно, как ее звали. Она убила своих детишек. Кого волнует, что она умерла! Поделом ей… Сто лет, что ли, будем переживать из-за этой дуры!

Жюстина вышла вперед, испепеляя ее взглядом:

— Ты и в самом деле мразь, Париотти! Тебе среди нас не место!

В ответ Соланж только пожала плечами. Жюстина, вне себя, вышла из комнаты. Шеф снова рухнул в кресло. Уничтоженный. Маркиза нависла над ним:

— Добрый тебе совет, Даниэль: не создавай мне проблем, так будет лучше для тебя и твоей семьи… Я крепко сплю, меня не разбудил шум. Понятно?

— Вон из моего кабинета — или я убью тебя!

— Не кипятись! Я оказала тебе услугу, разве нет? Теперь ты снова сможешь трахать ее в камере, поскольку той, другой, больше нет! Не нужно будет укрываться в библиотеке! Но спеши попользоваться ею, ибо мне сдается, что твоей маленькой протеже отпущен недолгий срок…

Она наконец закрыла за собой дверь, и досье, загромождавшие стол, подпрыгнули от яростного удара.

Камера 119 — 10:00

Суматоха в коридоре указала Марианне на то, что час прогулки пробил. Она не вставала с койки, не могла пошевелиться. Погребенная под обломками.

Почему? Почему Эмма решила оставить ее? Легко догадаться… Она хотела этого с самого начала, еще до того, как ее заточили здесь. Чтобы не жить с чувством вины. Это хуже, чем заключение или побои. Хуже всего. Марианна это прекрасно знала.

Она чувствовала себя осиротевшей. Больше никогда не услышать ей среди ночи размеренного дыхания.

Мне посчастливилось ее узнать. Пересечься с ее судьбой. Наверное, ей сейчас лучше. Смерть не всегда худшее из зол. Но для тех, кто остался, это вдвойне тяжело.

Марианна закурила «кэмел», растянувшись на продавленном матрасе. Она цеплялась за свою мечту, пытаясь не поддаваться отчаянию, которое росло и ширилось внутри.

Тоске, которая проступала из каждой поры.

Я скоро покину этот ад. Но тебя, мадам Фантом, никогда не забуду. Тебя, которой причинила столько зла. Тебя, ради которой рисковала жизнью. Тебя, которую не сумела спасти. Если бы эта сволочь Маркиза…

Жюстина открыла камеру:

— Как ты, Марианна?

— Плохо. Как мне ее не хватает, ты представить не можешь… Та дрянь убила ее! Нарочно, я уверена!

Голос у нее был все еще хриплый. То и дело пропадал. Или скрипел, как пила по дереву.

Жюстина предпочла скрыть от нее то, что услышала в кабинете шефа. Незачем подогревать в ней жажду мести.

— Она утверждает, будто ничего не слышала…

— И ты ей веришь?! — взорвалась Марианна, даже попыталась крикнуть.

— Не знаю… Ты выйдешь во двор? Погода прекрасная. Солнце светит! Это тебе пойдет на пользу.

— Охоты нет…

Даниэль заорал в коридоре, успокаивая женщин, роптавших от нетерпения. Потом заглянул в открытую дверь.

— Уже иду, — заторопилась Жюстина.

— Ничего, подождут! — буркнул Даниэль. — Ты готова, Марианна? Давай одевайся, прихорашивайся!

— Охоты нет!

— Я отправил Париотти домой… Отдежурю вместо нее сегодня. Лучше ей не попадаться женщинам на глаза после того, что случилось ночью… Давай Марианна, поторопись, пожалуйста…

Она тяжело вздохнула, но все-таки поднялась.

— Боишься, что я завалю ее, да? — предположила Марианна, глядя ему прямо в глаза.

— Не мели чепухи! Больше не хочу об этом слышать, о’кей? Давай пошевеливайся, девочкам надоело ждать… Так что я пошел.

Он вернулся в коридор и еще долго кричал там. Марианна надела футболку, джинсы и кроссовки. Потом следом за Жюстиной направилась к лестнице. Начальник отдал приказ, и все стадо устремилось к свободе.

Солнце и правда сияло ярко в преддверии лета. Марианна уселась на нижней ступеньке. Слишком усталая, чтобы бегать. ВМ подошла, с участием положила руку ей на затылок.

— Сегодня мне не до разговоров, — извинилась Марианна.

— Ничего удивительного… Ты так голосила ночью!

— Маркиза слышала меня, я уверена… Но утверждает обратное… Такая дрянь!

— Конечно слышала, — подтвердила ВМ, скручивая папиросу. — Кажется, даже надзиратели в другом блоке слышали… Она была в сознании, когда ты начала звать на помощь?

— Да… Она даже говорила со мной… Потом отключилась.

— Марианна, ты знаешь, что это должно было случиться… Она была не из того теста, чтобы все это выдержать.

— Я могла бы ее спасти, черт!

— Нет. Сегодня ночью, может быть. Но она бы повторила попытку. Ведь доктор щедрой рукой отсыпал ей таблетки, так что она могла улететь на небо в любой момент. Когда только они поймут, что успокоительные нужно выдавать каждый день, а не на две недели впрок!

— Я могла бы ее спасти! — упрямо твердила Марианна. — Если бы она успела повидаться с сыном, она бы стала бороться, я уверена…

Вдруг они заметили, что с десяток заключенных скопились перед лестницей, прямо напротив. Марианна узнала метиску, которую видела в душе. Ее пылающая шевелюра красиво развевалась по ветру. Она и высказалась от имени всех:

— Жаль твою соседку… Наши соболезнования…

— Спасибо, — прохрипела Марианна своим омертвевшим голосом.

Другие женщины присоединились к группе, раздались крики. Смерть Маркизе! — разносил ветер по всему двору. Даниэль тотчас же подошел, опасаясь бунта. Заключенные обступили его. Заплатит ли она за это? Это в порядке вещей, что заключенную оставили подыхать?

Он старался утихомирить толпу. Марианна смотрела на его потуги с грустным сочувствием.

— Мы проведем расследование, — заверил он.

Рассказывай! Ничего-то вы не проведете! Лгуны! Убийцы! Напрасно он убеждал их и успокаивал, с возмущением и смятением было никак не совладать. Потом его будто прорвало.

— Что это вдруг на вас накатило, а? — заорал он. — Когда мадам Оберже избивали, вы пальцем не пошевелили, чтобы ее защитить, ведь так?

Иные запротестовали. Но многие головы опустились. Даниэль, однако, понимал: то, что вырвалось у него в порыве бессильного гнева, — настоящий абсурд. Он овладел собой:

— Мы проведем расследование! Если сотрудник допустил нарушение, он будет наказан!

Никого не накажут! Париотти давно отравляет нам жизнь! Ее саму пора посадить!

— А теперь все разойдитесь! — скомандовал начальник, повысив голос.

Толпа понемногу рассосалась, ВМ оценила представление, захлопав в ладоши.

— Браво, месье! — сказала она с иронией. — Если вы думаете, что мы на это купимся…

— Что вы хотите, чтобы я им сказал? — проворчал Даниэль.

— Ну, например: постарайтесь не кончать с собой, когда дежурит Париотти…

Как бы он хотел сейчас отыграться на Маркизе! Но сам барахтался в гнилом болоте. В грязи по колено.

— Вот именно! — с горечью заметил он. — Хотите бунта — продолжайте в том же духе!

— Мы не хотим ничего такого! — возразила Марианна. — Было бы здорово, если бы извращенка вроде нее не могла свирепствовать в тюрьме! Нужно проводить психиатрическую экспертизу, прежде чем набирать невесть кого!

— Точно! — подхватила ВМ. — Не пускать эсэсовцев, садистов и маньяков! Тех, кто приходит в тюрьмы только затем, чтобы потакать своим инстинктам и срывать злобу на заключенных!

— Это было бы неплохо, — признал Даниэль устало. — Пошлите предложение политикам, пусть поставят вопрос на голосование. И раз уж зашел такой разговор, объясните им, что тюрьма не приносит пользы в большинстве случаев… Я ничего не могу с этим поделать.

ВМ обратилась к нему с какой-то странной улыбкой:

— Вы и так много делаете, месье…

Он поразился этой похвале, похоже искренней.

— ВМ права, — добавила Марианна. — К счастью, есть такие люди, как вы или Жюстина. Иначе здесь в самом деле было бы невозможно выжить…

Камера 119 — 23:45

Надвинув наушники, сидя по-турецки на своем убогом ложе, Марианна позволяла Баху терзать ей душу, рвать ее на куски. Так трагично и так прекрасно. Так мучительно. Она закрыла глаза. Не слышала, как отворилась дверь, как проскользнула, придвинулась тень. Но ощутила его присутствие, когда он оказался совсем рядом. Попыталась улыбнуться ему, пригласила сесть рядом, дала один проводок, снова закрыла глаза, наслаждаясь музыкой. А он смотрел на нее неотрывно. Как всегда, покоренный.

Потом в наушниках воцарилась тишина.

— Я принес тебе блок сигарет. Наркотик держу у себя, когда тебе потребуется, дай знак… Но знаешь… Я ничего от тебя не требую. Если тебе нехорошо…

— Ты уже давно ничего не требуешь от меня! — мягко напомнила Марианна.

Он встал. Как будто его в чем-то уличили.

— Спокойной ночи, красавица…

— Ты куда?

— Сделаю обход… Спать все равно не хочется.

Марианна вскочила с койки, догнала его у двери. Обняла за талию, уткнулась лбом в середину спины:

— Ты не хочешь?

— А ты? Ты хочешь?

— Думаешь, иначе я бы тебя остановила?

Он обернулся.

— Я уже сказал, что ничего не требую от тебя, — пробормотал он принужденно. — Если ты ради сигарет…

— Ты глухой или слепой? Или делаешь это нарочно? Ага! Вот именно! Чтобы меня взбесить! Ты прекрасно знаешь, что я давно сплю с тобой не за сигареты! Прекрасно знаешь, что я не могу без тебя…

— В самом деле?

Он скрыл волнение под самодовольной улыбкой настоящего мачо; она это обожала. Прижала его к двери.

— Доволен, да?

Даниэль обхватил руками ее шею. Потом — лицо. Это она тоже обожала. Поднялась на цыпочки, поцеловала его.

— Жюстина прошла пятнадцать минут назад, — заметила Марианна. — У нас полно времени…

Даниэль хотел отвести ее к ложу, но Марианна мягко отстранила его.

— Не здесь… Здесь все напоминает об Эмме… Слишком горькие воспоминания.

Он взял ее за руку, она на ходу схватила пачку сигарет и пошла за ним по темным, безмолвным коридорам. В библиотеку.

Они крадучись миновали комнату надзирателей. Первую решетку. Он торопливо открыл ее и закрыл за собой. Прижал Марианну к стене, страстно поцеловал.

— Мы еще не дошли! — прошептала она с тихим смехом.

— Мне невтерпеж!

Марианна стащила у него связку ключей и побежала к следующей решетке.

— Вот черт! Тут тридцать шесть тысяч ключей, на этой штуке!

Пока она искала нужный, Даниэль схватил ее, снова прижался, сунул руки ей под рубашку. Она таяла, как снег на солнце. Он утратил власть над собой.

— В коридоре есть видеокамеры? — спросила она чуть позже.

— Здесь нет!

— Уверен?

— Я сам их ставил, милая! — рассмеялся он.

Марианна больше не беспокоилась. В свой черед потеряла рассудок. Воспламенилась, как ракета в момент взлета. Все сильнее и сильнее. Все прекраснее. До такой степени, что она даже на миг подумала: а не отказаться ли от свободы? Пока головой не пронзила звезды…

Несколько минут, чтобы обрести почву под ногами. Вернуться к реальности. Вспомнить свои имена, свои жизни. Свои роли. Она подобрала одежду, он — ключи. И они направились в библиотеку.

— Ты совершенно спятил! — возмущалась она, покатываясь от хохота.

— Совершенно!

Даниэль опрокинул ее на стол.

— Уже? — изумилась она с плотоядной улыбкой.

— Ты что, утомилась?

— Это я тебя утомлю!

Он добавил нежности в каждое свое движение. Не спеша ласкал, восхищался ею. Щедро дарил себя. Исполнял малейшее ее желание. Даже что-то шептал на ухо. То, в чем давно хотел признаться. Но слова были излишни. Любой поймет язык взглядов, проникающих друг в друга, или тел, друг друга касающихся. То же самое впечатление, много раз. Он этим вечером был в прекрасной форме.

То же самое впечатление: она так же сомневается, сможет ли покинуть его. Оставить здесь… То же чувство, что она будет страдать на воле, вдали от него. Он не понял, отчего она плачет. Предположил, что из-за Эмманюэль. Или оттого, что сидит в тюрьме.

Как сказать ему, что это одна из их последних ночей?

В 3:50 Жюстина обнаружила камеру пустой. Позвала Марианну через глазок. Не получила ответа. Войти она, конечно же, не могла. Ночью ключи были только у Даниэля. А если Марианне стало плохо за дверцами туалета? Жюстина старалась сохранять спокойствие. Направилась в кабинет шефа. Тоже пусто. Тогда она поняла. Безошибочным женским чутьем. И успокоилась.

Прислушалась у дверей библиотеки. Совсем успокоилась. Даже растрогалась. Может, немного приревновала.

Еще немного послушала, как они любят друг друга. Чуть пристыженная, с закрытыми глазами, с непонятной улыбкой на устах.

Вторник, 21 июня, — камера 119 — 07:30

Чья-то рука на плече. Голос, узнаваемый даже сквозь сон. Марианна подняла веки, быстро обернулась. Жюстина улыбалась ей:

— Пора вставать, мадемуазель! Завтрак подан!

— Привет! — буркнула Марианна.

Мамочка уже ушла на кухню. Марианна выпрямилась.

— Я поставила тебя последней, чтобы ты лишних полчаса поспала!

— Большое спасибо! — отвечала Марианна, потягиваясь.

— Ничего, если я немножко посижу? Хочу с тобой поговорить…

Марианна встала, провела рукой по своим непокорным волосам и уселась перед подносом.

Надзирательница села напротив, предварительно закрыв дверь камеры. Хорошо, что сломанный стул заменили!

— Итак? — приступила Марианна, заинтригованная.

— Вот… Я бы хотела знать, ты по согласию или он тебя заставляет…

Марианна положила тартинку и уставилась на Жюстину:

— Ты о чем?

— О тебе и Даниэле…

Смятение в мыслях. Но Марианна мигом пришла в себя:

— Что обо мне и Даниэле?

— Да ладно, Марианна… Я в курсе насчет вас двоих. Сегодня ночью вышла в обход немного раньше… Обнаружила, что в твоей камере пусто… В его кабинете — тоже, тогда я поняла…

— Ты больная! Думаешь, я сплю с офицером? Я была в сортире, ты меня не заметила!

— Прекрати, прошу тебя! Я знаю, что вы были в библиотеке, вышли оттуда где-то в пятнадцать минут пятого и направились в душ. Ты вернулась в камеру в половине пятого.

Марианна закурила. Руки у нее дрожали. Лицо одеревенело.

— Раз ты в курсе, зачем меня спрашиваешь? — бросила она резко.

— Мне интересно знать, если… То есть я хочу быть уверена, что ты спишь с ним не ради какой-то сделки…

Горькая улыбка мелькнула на губах Марианны. Хорошо, что такой вопрос не был задан несколько месяцев назад! Она терпеть не могла врать Жюстине.

— Нет. По моей собственной воле.

— Ты можешь все мне сказать, Марианна… Я знаю, что Даниэль снабжает тебя сигаретами… И наркотиком.

У Марианны расширились глаза. Она и про дурь знает? Дерьмово…

— Так что я просто хочу убедиться, что он не требует оплаты натурой. Потому что в этом случае…

— Не беспокойся, — отрезала Марианна. — Я это делаю, потому что… Потому что хочу…

Надзирательница отщипнула маленький кусочек хлеба, положила в рот, наподобие мышки.

— Тем лучше, — заключила она.

— Это тебя шокирует?

— Нет.

— Конечно шокирует, я уверена… Начальник не имеет права это делать, ведь так?

— Не имеет. Как и поставлять тебе сигареты и наркотик. Или еду, или новенький плеер! Как и мне запрещено приносить тебе одежки и косметику… Да, я могла бы устроить так, чтобы его посадили в мужской блок! Но… я ничего не скажу, не беспокойся.

— Ты, наверное, считаешь, что я свихнулась, раз сплю с ним…

— Нет, уверяю тебя. Я нахожу, что с его стороны несколько подло изменять жене… Но это не твоя проблема, — добавила охранница. — И не моя тоже. Его. Но в те ночи, когда дежурю не я, осторожней с обходами! Потому что сегодня ночью вы плохо рассчитали время!

— Знаю… Мы оторвались! Не смотрели на часы!

— Избавь меня, пожалуйста, от подробностей! — взмолилась Жюстина с принужденным смехом.

Марианна рассмеялась тоже.

— Можно взять у тебя сигаретку? — спросила надзирательница.

— Бери! Не я же за них плачу!

Они снова фыркнули. Жюстина лукаво взглянула на нее:

— И как он, начальник?

— А… Уф… Знаешь, у меня мало опыта по этой части… Мне не с чем сравнивать!

Марианна продолжала хихикать, все сильнее смущаясь.

— Но я нахожу, что он хорош!

— Судя по тому, что я слышала ночью, такое впечатление, что он очень хорош!

— Ты нас слышала? — задохнулась Марианна.

— Ну… Я просто хотела выяснить, где вы расположились!

— Это гениально, правда! Признаюсь, я понятия не имела, что такое может быть!

Жюстина не сводила с нее глаз, в которых светилось любопытство.

— Хочешь еще подробностей, надзиратель? — выпалила Марианна, улыбаясь. — Этот мужик — бог! Вот теперь ты действительно в курсе!

Охранница отвернулась, хихикая, как девчонка.

— Ой! Теперь, когда я все это знаю, никогда не смогу смотреть на него, как прежде!

— Прекрати эти глупости! Если он узнает, что я говорила с тобой, он меня убьет!

— Не переживай… И… вы хотя бы предохраняетесь? Не хватало, чтобы ты забеременела…

— Не волнуйся… Он осторожен.

— Хорошо…

— Ты дежуришь весь день?

— Нет, ухожу… Моника должна заступить. Париотти начинает в полдень. Главное, Марианна, избегай ее, как только можешь!

Веселость Марианны улетучилась.

— Я бы и рада… Вот только она постоянно цепляется ко мне!

— Я это знаю. Но ты можешь показать ей, что ты сильнее, а?

Тут Даниэль, дважды постучав, открыл дверь в камеру:

— Привет, девочки!

Его охватило какое-то странное чувство. Марианна и Жюстина обменялись лукавой улыбкой. Прямо пожирали его глазами, до того, что ему стало неловко. Он вышел из раздевалки свежевыбритый. С полотенцем через плечо.

— Я помешал?

— Вовсе нет! — заверила Жюстина. — Мы немного поболтали с Марианной…

— Я как раз тебя искал… Увидел незапертую дверь и понял, что ты здесь… Моника звонила, она опоздает. Ее младшенький еще болеет! Она придет только к полудню… Я хотел спросить, могла бы ты задержаться?..

— Конечно, — вздохнула Жюстина.

— Умничка! Спасибо.

Он взглянул на Марианну. До этого избегал на нее смотреть. Боялся выдать себя, без сомнения.

— Как ты?

— Хорошо, начальник! Благодарю вас.

Девушки явно еле сдерживали смех.

— Да что с вами обеими такое? Как будто… Как будто вы говорили обо мне, — заподозрил он.

— Ничего подобного! — поспешила ответить Жюстина.

— Делились маленькими секретами, а?

— Вот именно! — призналась Марианна, снова потягиваясь. — Рассказывали друг дружке эротические сны!

Даниэль застыл с разинутым ртом. Потом развернулся:

— Ну, тогда, девочки, я оставлю вас друг с дружкой наедине!

Он исчез за дверью, и до него тут же донеслись взрывы хохота.

— Надеюсь, он не слышал, что я говорила! — шепнула Марианна. — Не то лопнет от гордости!

— Нет, он не мог! — заверила ее надзирательница, вытирая слезы.

Безумный хохот длился еще несколько минут. Потом Жюстина решила приступить к своим обязанностям. Но перед тем как покинуть камеру, задала вопрос, который всю ночь не давал ей покоя. Самый личный из всех вопросов.

— Ты в него влюблена?

— Я не слишком-то понимаю, что это такое, быть влюбленной. Но… Мне кажется, да.

Двор для прогулок — 10:05

Лето забыло о небе над тюрьмой, таком же сером, как безнадежность и бетонные стены. Серый этот цвет так же терзал глаза, как и колючая проволока, протянутая поверх ограды. Марианна полной грудью вдохнула влажный воздух, поискала ВМ. Той нынче утром не было. Стоя рядом с лестницей, она выполнила несколько упражнений для разогрева, а потом побежала трусцой по мокрому асфальту.

Маркиза вернулась к своим обязанностям. Уселась, положив ногу на ногу, посередине скамейки. Заключенные, стало быть, уже не смогут присесть.

Марианна старалась на нее не смотреть. Всякий раз, когда лицо Соланж попадало в поле зрения, неодолимая жажда свежей крови клокотала в ней, поднималась из глубин ее существа.

Она бежала круг за кругом, а дух ее витал, где хотел. Чуть больше недели — и свидание. Фрэнки придет в восторг.

Я больше никогда не увижу Даниэля.

Забудь его, Марианна. Подумай о свободе. Эмма тоже была бы рада выйти отсюда.

Марианна бежала все быстрей и быстрей. Колено до сих пор давало о себе знать. Но оно подчинится. Достаточно проявить силу воли, презреть боль. Через полчаса она прекратила бег, сделала несколько глубоких вдохов. Потом продолжила приводить себя в форму. Не обращая внимания на толпу, лицом к стене, нанизывала одно движение на другое. Многие женщины наблюдали за ней, зрелище того стоило. Жесты стремительные, чистые, выверенные, точные. Совершенные. Термин «боевые искусства» раскрывался в полном объеме. Да, это было искусство. Во всей его красе. Великолепие тела, превращенного в оружие. Каждый удар нацелен на то, чтобы убить. Защитить свою жизнь. Те, кто ходил на курсы карате, наблюдали вблизи юное дарование, втайне надеясь однажды сравняться с Марианной. Другие бросали опасливые взгляды.

Марианна наконец скользнула на землю вкусить заслуженный отдых. Она чувствовала, что готова. Встретиться с неизвестным, с опасностью. Биться насмерть. Но сейчас настала пора возвращаться в клетку.

Соланж, на верху внешней лестницы, вопила, как сирена. Стадо двинулось в загон. Не с такой лихорадочной поспешностью, как из загона.

В сто девятнадцатой Марианна сняла пропотевшую футболку. В новых тюрьмах вроде бы установлен душ в каждой камере. Здесь ей этого ужасно не хватало. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Для начала она ополоснула лицо холодной водой. Затем подняла голову и обнаружила лицо Маркизы в зеркале. Несколько секунд они смотрели на свои отражения. Потом Марианна взяла полотенце и вытерлась перед тем, как выйти.

— Чего вам нужно?

Маркиза завладела плеером, который валялся на койке.

— Миленький! — заметила она. — Полагаю, с неба свалился?

Марианна надела чистую футболку, скрестила руки на груди.

— Положите на место… Такие продаются по каталогу… Можете заказать, если хотите!

— Ах так? И из каких денег ты его оплатила, де Гревиль?

— Просто Гревиль… И это не ваше дело.

— О нет, еще как мое! Твоя цена возросла, насколько я вижу!

Марианна закурила, замечая, что руки дрожат. Не подавай виду. Храни спокойствие.

— Дорого же обходятся начальнику твои услуги! Ты, наверное, вытворяешь всякие мерзости, раз он вот так швыряется деньгами, а?

— Не знаю, о чем вы говорите, надзиратель.

— Да нет, ты знаешь, о чем я говорю…

Вдруг Марианна с яростной улыбкой перешла в наступление:

— Тошно, что он даже не смотрит на тебя, да, Париотти?

Это задело Соланж за живое. Посбило спесь. Но она попыталась дать отпор:

— С чего ты взяла, что мне нужен этот жалкий тип?

— Знаю, ты по нему давно сохнешь, а он и глядеть на тебя не хочет… Ты подыхаешь от ревности… Знала бы ты, как с ним хорошо… Но тебе этого никогда не узнать…

— Ты бредишь, тварь несчастная!

Марианна подошла еще ближе к гадюке:

— Воображаю, как ты мучаешься… Поэтому без конца цепляешься ко мне, да? Потому что тебе плохо… Мне жаль тебя, Маркиза… Но если хочешь, я могу сократить твои мучения, — предложила Марианна с садистским наслаждением. — Никогда не могла спокойно смотреть, как мучаются животные…

— Я сломаю тебя, де Гревиль! Уничтожу!

— Да ну? Что ты себе вообразила, а? Что я стану ползать перед тобой на брюхе, как другие девушки? Ты плохо меня знаешь. Ты меня не согнешь…

— Я спущу с тебя шкуру, вот увидишь!

— Убирайся, или я позову начальника… И ты знаешь, стоит мне крикнуть, как он оказывается поблизости…

Голос Даниэля послышался в коридоре. Очень кстати. Он как раз искал охранницу. Зашел в полуоткрытую дверь. Маркиза все еще держала в руках плеер.

— Что ты здесь забыла?

— Марианна показывала мне свое последнее приобретение! — заявила надзирательница с наглым видом. — Спрашивается, каким образом она на это заработала!

Соланж положила плеер на стол, Марианна с облегчением вздохнула.

— Тебя ждут на собрании, — отрезал начальник.

— Слушаюсь, месье!

Дерзко взглянув на него, она вышла из камеры. Даниэль подошел к Марианне:

— Она тебе сделала какую-то гадость?

— Нет… Не успела…

Он казался таким взволнованным, что Марианна погладила его по щеке. Встала на цыпочки. Поцеловала его, обняла.

— Я делаю, что могу, — сказал он, будто извиняясь.

— Не беспокойся, я умею держать удар… Пусть нарывается хоть целыми днями.

— Я спрятал дозу под раковиной, пока ты была во дворе…

Даниэль еще раз поцеловал ее, перед тем как снова запереть. Марианна закончила свой туалет, растянулась на койке, положив плеер на грудь. На сей раз она легко отделалась. К счастью, осталось немного. Она закрыла глаза, и лицо Эммы появилось перед ней. Такое впечатление, будто здесь до сих пор слышится ее дыхание. Такое впечатление, будто она до сих пор здесь. Что ж, для фантома нормально… Марианна расплакалась. Снова. Черт, как же тебя не хватает!

Через час, когда принесли обед, Марианна вытерла слезы. Раздатчицу сопровождала Моника Дельбек.

— Добрый день, надзиратель… Как ваш сын? Надеюсь, ничего серьезного?

Надзирательница с изумлением воззрилась на нее.

— Я была поблизости, когда офицер и Жюстина говорили об этом, — объяснила Марианна с улыбкой.

— А… У него желудок расстроился… Спасибо, что беспокоитесь, мадемуазель… А как вы? Я слыхала, что кончина вашей сокамерницы очень огорчила вас…

Марианна закурила, надзирательница закашлялась.

— Она умерла на моих глазах, и никто не пришел на помощь — вот что тяжелее всего.

Надзирательница не поддержала разговор, явно не желая вступать в полемику.

— Но я оправлюсь! Я привыкла к тяжелым ударам… Вся моя жизнь из них состоит!

— Позвольте пожелать вам приятного аппетита.

Дверь закрылась, и Марианна взяла поднос с собой в койку. Жрачка сегодня недурная. Паста болоньезе. Конечно, лучше не знать, из чего дежурные по кухне сотворили соус. Из каких объедков. Но если как следует сдобрить перцем, сойдет, еще как!

Когда поднос унесли, Марианна достала порошок, спрятанный Даниэлем. Через несколько минут уже вынимала иглу из руки и прятала все под матрас. Готовая отдать швартовы и отчалить в неведомое.

Она сверилась с будильником. Поезд не опоздает. Пассажирский, «Коралл», динозавр железнодорожного сообщения. Совсем не такой шум, как у скоростного. Этот больше похож на поезд, чем на сверхзвуковой самолет. Наконец он подошел. Марианна была не в состоянии встать, чтобы встретить его, но ее обдуло ветерком так, будто она стояла у шпал, на гравии. Хорошо бы пережить такой момент, приникнув к Даниэлю.

Легкая, как перышко, она взлетела над миром, раскрывшим ей объятия. Миром, который ее ждал. Какой он сейчас?

Она размечталась. Как встретится с Даниэлем на воле, свободной женщиной. Как они уедут вдвоем, он убежит вместе с ней. Они вместе покинут эту страну, эту тюрьму. Эту гнусную конуру.

Ей было так страшно столкнуться с этим совсем одной! Отказавшись от будущего, она позабыла вкус свободы, позабыла, для чего служат самые простые вещи. Яд продолжал свой причудливый путь. Выдвигал наугад ящики в ее мозге. Она внезапно провалилась в прошлое. Туда, куда не хотела возвращаться.

Первый раз, когда он явился к ней в камеру. Среди ночи…

…Несколько часов она ждет. Несколько часов кусает ногти до мяса. Тревога, тоска парализует мозг и мышцы. От страха сосет под ложечкой.

Да, она хочет получить сигареты. Да, она заключила сделку. Выше своих сил, возможно.

Будет ли это неистовым? Грубым? Циничным, безусловно. Она уже ощущает унижение тела. Ты сильная, Марианна. Ты сможешь думать о другом, в то время как…

Дверь открывается, Марианна перестает дышать. Он не включает свет, она различает его импозантный силуэт в полумраке. Он кладет блок сигарет на стол:

— Добрый вечер, Марианна.

— Добрый вечер…

Ее голоса не узнать. Он подходит ближе, она пятится. До самой стены.

— Что с тобой такое? Ты меня боишься, что ли?

— Нет!

Что говорить! Это видно за версту!

— Я тебя не съем! — улыбается он. — Не надо бояться…

Он касается ее лица, она закрывает глаза. Берет ее за плечи, ведет к застеленной койке. Садится, а она стоит поодаль.

— Ну что, Марианна? Мы ведь с тобой договорились, да?

— Да, — подтверждает она шепотом.

Да, они договорились совершить ужас в глубине застенка. Блок сигарет за фелляцию. Честная сделка, твердит про себя Марианна, чтобы набраться смелости.

— Чего же ты ждешь? У нас не вся ночь впереди…

Она делает шаг, он встает. Уже давит ей на плечи. Она пытается вспомнить, как это делается. Она подготовилась. Достаточно думать о чем-то другом…

…Марианна открыла глаза до того, как припомнила остальное. Слишком больно. Она никогда не забудет грязи, унижения. Не с тем человеком, мнилось ей, она провела ночь в библиотеке. Слезы потекли по щекам. Их сдержать не хватает сил.

Наркотик пока вел себя вполне прилично. Но падение предстояло.

Снова поезд, с искаженным звуком. Таким сильным, что ей казалось, будто состав сошел с рельсов и въехал во двор для прогулок. Снова образы той страшной ночи пытались проникнуть, словно воры в дом, со взломом. Круиз получился не такой, о каком она мечтала. Хотела дотянуться до сигарет, но свалилась на пол, растянулась во весь рост. Потом села, прислонившись к столу.

И оттуда увидела, как на верхней койке приподнимается тонкий, в ниточку, силуэт.

— Эмма? Это ты там?

— Конечно, это я тут… Почему ты плачешь, Марианна?

— Я… Я вспоминаю ночь, когда…

Эмма спустилась, светлое платье колыхалось волнами.

— Ты… Ты ведь умерла, правда? Ты не должна здесь появляться…

— О какой ночи ты говоришь, Марианна?

— О той, когда… Когда я легла с начальником в первый раз… Ну, не легла, а…

— Той, когда ты продала свое тело за жалкий блок сигарет?

Лицо мадам Фантом растворилось в воздухе. Марианна закрыла глаза. Я схожу с ума!

В эту дурь что-то намешано, так не бывает! Снова открыв глаза, она испустила крик. Перед ней — Маркиза.

— Ты никогда не изменишься, де Гревиль. Всегда будешь шлюхой… Ты могла отказаться от сигарет и сохранить свое достоинство. Но ты хотела дурмана!

— Я… Я не могу без этого обходиться здесь!

— Потому что ты слабачка, размазня! Посмотри на себя… Жалкое зрелище! Совершенно разбита! На ногах не стоишь! Я могла бы тебя убить… Ты даже не сможешь защищаться в таком состоянии!

Марианна опять закрыла глаза. В ожидании ударов, которые непременно посыплются градом. Потом заткнула уши. Но голос упорно звучал в голове:

— Шлюха, вот кто ты такая, Марианна! И наркоманка в придачу! Не будь ты в отключке в ту ночь, когда Эмма покончила с собой, ты бы проснулась вовремя! Ты бы услышала, как она спускается по лесенке, ты не дала бы ей нажраться того дерьма… Это ты убила ее!

Марианна уже кричала в голос. Нет! Нет! Эмма! Она почувствовала, как ее хватают за руки. Разлепила веки. На этот раз — лицо Даниэля.

— Марианна!

— Это не я! — уверяла она. — Это не я ее убила! Прекратите меня мучить!

Руки ослабили хватку. Кого она увидит, снова открыв глаза?

Стакан холодной воды в лицо. Перехватило дыхание. Марианна медленно приподнялась, по щекам стекали струйки.

— Ты так орала, что во дворе слышно, — заметил Даниэль. — Что стряслось?

Она снова опустилась на пол, не в силах держаться прямо. Он присел на корточки рядом:

— Приняла порошок, да?

Она кивнула:

— Я видела Эмму…

— Эмманюэль умерла, — мягко напомнил начальник.

— И Соланж тоже… И…

— Что с тобой, Марианна?

— Я… Я была под кайфом в ту ночь, когда Эмма покончила с собой, — призналась она наконец. — Если бы я не укололась вечером, то увидела бы, как она встает… Помешала бы ей…

— Ты не виновата, Марианна. Ты спала, ты вымоталась… Ты бы ничего не услышала.

— Нет! Я могла бы ее спасти! Помешать!

— Не могла бы, красавица… Успокойся.

— Я никчемная! Я ничего не умею, я ничтожество! Соланж говорит, что я шлюха!

— Она говорит так, чтобы обидеть тебя… Ты ее не слушай.

— Но она права! — вскричала Марианна. — И это ты меня такой сделал! Ты!

Она резко оттолкнула его, он потерял равновесие и плюхнулся на пол, прямо напротив нее. Марианна рыдала, закрыв руками лицо. Даниэль ласково отвел их в стороны:

— Мне очень жаль, Марианна… Я не придумал ничего другого, чтобы…

— Чтобы раздавить меня?

— Никто никогда не сможет тебя раздавить. Ни я, никто другой. Думаю, я тебя боялся. Боялся, что ты причинишь кому-нибудь вред… Я сказал себе, что это единственный способ держать тебя под контролем. Но…

— Прости меня, — сказала вдруг Марианна. — Я сама во всем виновата… Ты никогда ни к чему меня не принуждал.

— Думаю, все немного сложнее.

— Я не в том состоянии, чтобы думать о сложных вещах…

Марианна обняла его за шею. Оба стояли на коленях, тесно прижавшись друг к другу.

— Сделай так, как прошлой ночью, — попросила она, вытирая лицо о его небесно-голубую рубашку.

— Не сейчас, Марианна, — прошептал он.

— У тебя нет желания из-за того, что я тут наговорила?

— Это здесь ни при чем! — заверил он, мягко отстраняя ее. — Просто сейчас три часа дня… Надзирательницы могут ввалиться в любой момент.

— Так или иначе, они уже в курсе!

— Нет, красавица! Только одна Париотти!

— И Жюстина тоже… Она застала нас сегодня ночью… Но это не страшно, она не против…

Начальник побледнел. Не на шутку разволновался. Слушал бессвязные рассуждения Марианны. Не знал, верить ли ей. Может быть, это эффект героина. Может быть, нет. Они так вели себя утром… Марианна все махала руками, словно отгоняя назойливую муху.

— Я хочу, чтобы ты знал, как мне будет тебя не хватать, — продолжала она.

Час от часу не легче.

— Не хватать меня? Знаешь, я не собираюсь покидать этих мест…

— Я собираюсь, — призналась она.

Он вдруг увидел ее висящей на решетке окна. Заживо сгоревшей в камере. Или обескровленной. Он с силой встряхнул ее:

— Марианна! Я не хочу, чтобы ты умерла!

— Умерла? Наоборот… Теперь, когда я выйду на волю, я вовсе не хочу умирать…

Даниэль смотрел на нее, ничего не понимая. Не надо забывать, что она сейчас под действием мощного наркотика. Мечтает об освобождении, лучше ей подыграть, не ломать кайф. Он постарался ее утешить:

— Но когда ты выйдешь на волю, мы сможем продолжать видеться! Просто это будет не здесь…

Собственные слова привели его в ужас. Когда ты выйдешь на волю, я буду гнить в гробу. Глаза Марианны блестели, как огоньки на рождественской елке.

— Я это знала! — взволнованно проговорила она. — Знала, что ты уедешь со мной! Что мы никогда не расстанемся!

Марианна снова прильнула к нему. Даниэль задыхался от нежности.

— Нет, мы никогда не расстанемся, Марианна…

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он с трудом разомкнул объятия. Отнес ее на койку, прикрыл одеялом горячечный бред. Поцеловал в лоб и на цыпочках направился к двери. Слишком взволнованный, чтобы выдержать остаток дня.

— Даниэль?

— Да?

— Вот увидишь, жить в бегах не так уж и трудно… Мы справимся… И потом, я буду тебя защищать.

Среда, 22 июня, — 13:15

Проклятые спазмы в желудке. Ящики безнадежно пусты. Голод терзал Марианну, которая сидела перед подносом с давно остывшим обедом.

Она все равно не могла проглотить ни куска. Это ведь и не еда вовсе. Мерзкая мешанина, которой только свиней откармливать. К тому же оголодавших свиней… Нет, голод терпимее, чем мысль о том, чтобы протолкнуть в себя эту адскую смесь, которая способна пробуравить кишки.

Марианна, чтобы обмануть совершенно пустой желудок, выкурила сигарету. Запила это литром воды. На утренней прогулке она выложилась по полной. Сделала даже больше отжиманий, чем сама ВМ! Отсюда такой дикий голод, который нечем утолить. Нужно продержаться до семи вечера. В надежде, что ученики чародея, работающие на кухне, к вечеру изобретут что-то получше.

Она разлеглась на койке, включила плеер. Джей Кей забушевал в наушниках, она заерзала на почти плоском матрасе. Убить время до прогулки. Мечтать, снова и снова. Вывести из оцепенения дух, скованный четырьмя годами тюрьмы. Снова внушить ему мысль о свободе.

Сердце внезапно подкатилось к горлу. Сразу за подушкой — Маркиза, прямая как палка. Марианна выключила плеер, приподнялась.

— Душ! — объявила надзирательница. — Я тебя зову уже пять минут…

Марианна сняла наушники:

— Я вчера была в душе.

— По летнему времени директор распорядился предоставлять душ каждый день, каждой из заключенных… Так что не заставляй меня ждать.

— Вот молодчина! — хмыкнула Марианна, поднимаясь.

Странно, что она не сказала мне ни единой гадости, думала Марианна, собирая туалетные принадлежности. Может быть, она в конце концов отступилась. Я вчера поставила ее на место! Заткнула ей пасть!

Но только от вида ее лица, от запаха ее духов Марианна испытывала невыносимое желание вцепиться ей в горло.

Эмма. Умерла по ее вине.

Марианна собрала вещи и вышла в коридор, где оказалась первой. Опираясь о защитную сетку, продолжала пританцовывать под разболтанные ритмы Джея Кея, которые продолжали звучать у нее в голове.

Стадо собиралось медленно, по мере того, как открывались двери. Среди овечек, направлявшихся на помывку, Марианна опознала трех гиен. Теперь стая потеряла вожака. Не может ходить на охоту. Они опустили глаза перед совершившей казнь. Тогда Марианна поймала себя на том, что упивается своей властью.

Они боятся меня! До усрачки!

Маленький батальон двинулся в путь строевым шагом. Маркиза их закрыла в комнате, выложенной плитками, прогнившей до основания. Марианна разделась и в одних вьетнамках вошла в третью кабинку, наименее отвратную. Вода чуть теплая. Не более того. Лучше, чем ничего. Она щедро намылилась, быстро нанесла на волосы шампунь, потом стала ополаскиваться, закрыв глаза. Восхитительно. Особенно два дня подряд!

Но вдруг чьи-то руки вцепились в нее. Она поскользнулась, врезалась в фаянс со всего размаха. Разлепила веки, мыло затекло в глаза, сжигая радужку. Две тени грубо вырвали ее из кабинки и поволокли в конец центрального прохода, где уложили на старый, шатающийся стол.

Все они скопились здесь. Девять зэчек, умышляющих против нее.

Организованная преступная группа.

Марианна поняла. Это ловушка, подстроенная Соланж. Ее жизнь держалась на волоске. Одна из гиен, стоявшая сзади, рукой прижимала ей шею и ладонью закрывала рот. Две другие держали запястья. Еще двое вцепились в щиколотки. Не пошевелиться. Эскадрон смерти все предусмотрел. Три женщины стояли поодаль, просто наблюдали за экзекуцией. А девятая вышла вперед с ножом в руках. Марианна тут же вспомнила ее имя. Память не подводит, когда надвигается смерть. Брижит, правая рука Джованны во времена ее славы. Чернокожая девица с бритым черепом. Внушительная фигура.

— Раздвиньте ей ноги! — скомандовала Брижит.

Марианна пыталась позвать на помощь. Но кого звать-то, если разобраться? Она выгнулась, приложила все силы, чтобы освободиться. Тщетно. В ее глазах плескался ужас. Она знала, что ее ожидает: смерть от кровопотери. Растянутая на столе, пронизанная холодом и страхом. Вот как она окончит свои дни.

Нет, она не может сейчас смириться. Несмотря на пять пар рук, вцепившихся в нее, Марианна смогла приподняться над столом. Но тяжело рухнула снова. Опять неудача. Но та, которая зажимала ей рот, немного пошатнулась, и трагический вопль вырвался из уст Марианны. Но на отчаянные крики вновь опустилась ладонь.

— Заткни свою гнусную глотку, Гревиль! — прорычала женщина с ножом. — Мы просто хотим, чтобы ты усвоила: с вертухаями спать — западло! Ты предала — ты платишь! И поверь мне, ты об этом пожалеешь!

— Ну что? — подхватила вторая. — Думаешь, ты самая сильная? Сейчас увидишь, что делают с такими шлюхами, как ты! Джованна смотрит на тебя с небес. Она услышит, как ты зовешь свою мамочку!

Марианна, которой было трудно дышать, укусила пальцы, сдавливавшие ей рот. Гиена тут же приспособила вместо кляпа грязную тряпку. Марианна думала, что задохнется, умрет раньше времени.

Она умоляла Брижит взглядом. Напрасный труд. В тюрьме быстро забывают о милосердии. Брижит подошла к столу, встала между ее ног. Нагнулась, провела ножом по щеке, потом по горлу. По груди, по животу. Просто провела, без нажима. Пока не добралась до цели. До того места, куда собралась нанести рану.

Обрезание. Это хуже смерти. Страшнейшая из кар.

Сердце Марианны от страха чуть не выскакивало из груди. Чужие руки шарили в самых интимных местах. Она смежила веки, молясь неведомому богу. Сосредоточилась, собрала все силы. Чтобы побороть страх, который сковывал ее куда крепче, нежели хватка этих девок.

Наконец она почувствовала холод клинка в том месте, которое собрались отсечь. Всю энергию направила на то, чтобы дернуть левой ногой, высвободить ее. Тут жуткая боль достигла мозга.

Слишком поздно.

Свободной ногой Марианна ударила Брижит, та отлетела к стене. Марианна тут же, молниеносно, высвободила правую руку. Со всей яростью врезала той, которая сжимала ей горло.

— Все, уходим! — приказала Брижит, вставая. — Она получила свое!

Женщины оставили свою жертву, та рухнула на колени, прямо на мокрый пол. Стояла в луже, на глазах краснеющей. Заключенные закрыли краны, пошли одеваться, как ни в чем не бывало. Марианна приходила в себя. Вытащила тряпку изо рта, судорожно задышала.

Я жива. Может быть, ненадолго. Вода еще струилась из душа. Того, под которым она мылась. Заорала Маркиза.

— Де Гревиль! Уже больше десяти минут прошло! Пошевеливайся!

Она подползла к кабинке, легла под теплую воду, чтобы вернуться к жизни. Кабинка быстро окрасилась тем же цветом, что и пол. Алым. Пах разрывала жестокая боль.

Она дрожащей рукой ощупала больное место, оценивая ущерб. Немного утешилась: все на месте! Брижит не успела непоправимо изувечить ее. Просто рана. Кажется, глубокая. Нож, должно быть, скользнул, когда она дернула ногой. В нужный момент. Вовремя. Но болело ужасно, клинок вонзился глубоко в ляжку. Кровь так и хлестала. Марианна перекрыла воду, поднялась, держась за стену. Соланж открыла решетку.

— Ну, де Гревиль? Тебе особое приглашение требуется?

Она нарочно стояла поодаль. По регламенту, она не имела права заходить в душ, разве что в чрезвычайных обстоятельствах. И на этот раз она тоже ничего не видела, ничего не слышала.

Марианна вынула из косметички пачку бумажных салфеток, сунула их между ног. Надела трусы. Ноги хлюпали по крови. Она надела вьетнамки, глубоко вздохнула. И медленно направилась к раздевалке, где оставалась ее одежда.

Маркиза с улыбкой наблюдала за ней через решетку.

— У тебя месячные? Столько крови, какая гадость! И поторопись! Тебя все ждут…

Марианна одевалась медленными, прерывистыми движениями. Наконец присоединилась к остальным, ошеломленным оттого, что она уже на ногах. Марианна бросила на них взгляд, полный ненависти. Брижит ответила коварной ухмылкой. Потом колонна двинулась. Марианна тоже пошла. Следом за своими палачами. Ведь у нее не было иного выбора. Но каждый шаг причинял невыразимую боль. Конечно, она скоро отстала. Но Маркиза со злобным удовольствием дожидалась ее на верхней площадке, разведя остальных заключенных по камерам.

— Ну, де Гревиль? Почему ты еле плетешься?

— Они промахнулись! — яростно прошипела Марианна.

— Неужели? А по-моему, попали, куда надо…

— Я тебя убью, гадина!

Соланж схватила ее за футболку, протащила вперед, грубо втолкнула в сто девятнадцатую. Вошла следом.

— Ты какое-то время не сможешь спать с этой свиньей, а, де Гревиль? — насмехалась Соланж, закрывая за собой дверь.

Марианна, согнувшись пополам, медленно опустилась на пол. Слишком изможденная, чтобы сражаться. У Маркизы были развязаны руки, она могла довершить начатое. Первым делом она пнула Марианну ногой в живот. Так, на закуску, чтобы быть уверенной, что она не станет сопротивляться. Потом швырнула плеер на пол. Растоптала его каблуком. Потом настал черед будильника, который там же закончил свой короткий жизненный путь.

Потом Соланж снова нависла над Марианной, которая по-прежнему лежала на боку. Получив дополнительный удар по ребрам, она наконец увидела, как мучительница покидает камеру.

Марианна медленно приходила в себя, глубоко дышала, прижимая руки к омертвевшему животу. Чувствовала, как горячая кровь обильно струится между бедер, стекает по ноге, и жестокая боль раздирает плоть. Она подползла к плееру. Сломан непоправимо.

Тогда Марианна зарыдала. Минуты шли, а она все захлебывалась слезами. Уничтоженная, израненная, униженная. Но нужно было как можно скорей остановить кровотечение. С отвагой, уже нечеловеческой, она дотащилась до умывальной, чтобы обработать рану. Продезинфицировала с помощью мыла, скрипя зубами, чтобы не кричать. Изготовила повязку из всех своих носовых платков. Но кровь продолжала течь. Гигиеническая прокладка сгодится на время, пока не остановится кровь. Решив не надевать джинсы, она забралась в койку. Дрожа с головы до ног, со вкусом ненависти во рту.

Камера 119 — 15:55

Моника Дельбек открыла дверь, чтобы объявить о прогулке. Разглядела силуэт Марианны под одеялом.

— Я не пойду, — пробормотала она еле слышно.

— Что с вами? Вы совсем бледная! Хотите показаться врачу?

— Нет, благодарю. Это пустяки, уверяю вас…

Охранница повернулась и заметила на полу обломки.

— Что здесь произошло?

Марианна уже не знала, что придумать, чтобы она ушла. И можно было бы страдать спокойно.

— Ничего, — сказала она. — Стол перевернулся, все упало…

Охранница нахмурилась, подобрала разбросанные по полу детали, положила их на стол. Все-таки не стала докапываться до правды, закрыла дверь, а вместе с тем и глаза. Столько хлопот с этой заключенной.

Марианна, чуть дыша, забилась под одеяло. Ей было не только больно, но и страшно. Маркиза могла вернуться в любой момент. А она не в силах противостоять. Во время прогулки она теоретически в безопасности. Но потом?

Кровь, кажется, наконец решила задержаться у нее в венах. Марианна лежала неподвижно, прижимая к ране платки. Единственный способ остановить кровь. В любом случае малейшее движение доставляло такую боль, что лучше было не шевелиться. Время от времени она разражалась слезами, когда страдание переполняло ее и нужно было выплеснуть избыток. Слышала, как женщины развлекались во дворе. Среди них — те, что истязали ее. Радовались солнцу, ликовали, преподав урок Марианне Ужасной. Дрожащей от ужаса под одеялом. С кровавой коростой между бедер.

— Я вас всех поубиваю, — шептала она, кусая подушку. — Прикончу всех…

Значит, ей суждено страдать до конца. До той самой вожделенной свободы. Сколько осталось времени? Главное, дожить до того дня.

Ослабев, она впала в какое-то горячечное забытье. Боролась с армией теней: злобные лица, каннибальский смех. Снова растянута на столе, нож в глубинах плоти. Боль, крики, кровь… Она заметалась. Застонала. Наносила удары по воображаемым противникам. Глаза ее бешено двигались под сомкнутыми веками. Сердце давало сбои.

Она вырвалась из кошмара, когда заключенные стали подниматься. Скопившись в коридоре, они гомонили, их громкие голоса как будто топтали измученный мозг Марианны. Кровь потекла опять. Рана открылась, пока Марианна металась в бреду. Но у нее не было сил подняться. Мало-помалу шум затих. Но тишина оказалась более мучительной. Даже устрашающей.

Она вернется. Марианна была в этом убеждена. Вернется для дальнейших пыток. Потому что ни Жюстины, ни Даниэля сегодня нет. Марианна забилась в свое логово, как затравленный зверь. Старалась не стучать зубами.

Когда Марианна услышала скрежет замка в скважине, страх заполнил все ее существо. Чья-то рука сорвала одеяло, Марианна открыла глаза. Она не ошиблась.

— Как дела, де Гревиль? — осведомилась Маркиза с похабной усмешкой. — Плохо, да?

Марианна медленно выпрямилась на своем запятнанном кровью матрасе. Прибилась к самой перегородке. Не провоцировать ее. Со всем соглашаться. Ползать перед ней, если придется.

— Вылезай из койки! — приказала надзирательница. — Ползи сюда…

Маркиза схватила ее за руку, вырвала из постели. Снова на полу, у ног той, которая, несомненно, ее прикончит. Париотти нагнулась, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Вчера тебе было жаль меня… Ты ведь сказала это?

— Н-нет, — пробормотала Марианна.

— Нет? Да что с тобой такое? Уже не хочешь меня убить? Сократить мои мучения? Уже духу не хватает, наверное…

Марианна затрясла головой. Она сидела на полу, поджав ноги, чтобы защитить рану.

— Хочешь посетить врача, Марианна? Хочешь пожаловаться начальнику? Жюстине? Монике?

— Нет… Я ничего не скажу…

— Вот это хорошо, Марианна!

Надзирательница взялась за дубинку, Марианна приготовилась уже вытерпеть незаслуженное наказание. Но Соланж этим орудием всего лишь раздвинула ей ноги. Просто чтобы насладиться зрелищем, оценить ущерб. Потом выпрямилась, и Марианна наивно решила, что крестной муке конец.

Париотти села за стол. Глаз не сводя со своей жертвы, тем самым пуще оскорбляя ее. Марианна словно окаменела, не могла и глазом моргнуть. Охранница порвала все пачки сигарет, одну за другой. Это длилось несколько долгих минут. Потом в каждую пачку налила воды из графина. Марианна стиснула зубы, усмиряя гнев, клокотавший в крови. Когда весь блок уже годился только на выброс, Маркиза подошла.

— Так что, можно сказать, ты трахалась зря… А если я сейчас позову Брижит, чтобы она закончила начатое? Ты себе представить не можешь, как она злится, что промахнулась!

— Чего ты хочешь? — прошептала Марианна.

Маркиза присела на корточки рядом с ней:

— Увидеть, как ты сдохнешь, вот чего я хочу… Заставить тебя заплатить за твои преступления, воздать тебе по заслугам!

— Тюрьма куда хуже смерти, — напомнила Марианна, глядя ей прямо в глаза.

— Не отрицаю… Тогда, скажем, я хочу видеть, как ты страдаешь…

Как можно вместить в себя столько жестокости? Что подтачивает ее изнутри, делая такой бесчувственной? Настоящим чудовищем?

— Я пообещала, что сломаю тебя, де Гревиль… Помнишь? Так вот, это только начало. Ты сдохнешь, но не сразу… На медленном огне. Чем дольше, тем лучше, правда, Марианна?

Та дрожала от холода. Только между ног пекло.

— Трясешься? Холодно тебе? Наверное, у тебя температура… Но думаю, ты от страха дрожишь… Тебе страшно, Марианна?

— Да…

Трудно так унижаться… Но это единственный способ остаться в живых, когда она покинет камеру. Ведь Маркиза способна на все. Даже забить ее насмерть дубинкой. Чем она рискует, в конце концов? Представит, как законную самозащиту. Все, что числится за Марианной, будет свидетельствовать в ее пользу. Она отделается тем, что ее переведут или понизят в должности. В крайнем случае уволят. Незачем, стало быть, сдерживать себя… Маркиза, похоже, начинала впадать в экстаз. В ее глазах светился какой-то нездоровый восторг.

— Одевайся, — скомандовала охранница, швыряя ей джинсы в лицо. — Мы с тобой немного пройдемся, ты да я…

— Я не могу идти! — простонала Марианна.

Настоящая паника в голосе.

— Не беспокойся, я тебя волоком потащу, если надо! Одевайся, не то…

Она потрясла дубинкой, которая лежала на сгибе локтя, и Марианна встала. Натянула джинсы, скорчилась от боли, застегивая молнию. Маркиза прижала ее к стене, завела руки за спину, надела наручники.

— Что ты творишь?

Дубинка слегка прошлась по почкам.

— С сегодняшнего дня ты перестанешь мне тыкать, понятно?

Схватив узницу за руку, Маркиза выволокла ее из камеры. Марианна старалась держать себя в руках. Молилась, чтобы на пути попалась Моника. Кто-нибудь, кого позвать на помощь. Но тюрьма, казалось, совершенно опустела. Как будто и случай был на стороне Париотти.

— Куда ты меня тащишь?

Удар дубинкой по спине. Легкий, в виде предупреждения.

— Куда вы меня тащите? — поправилась Марианна.

— Вижу, ты сильно запачкалась…

Душевая. Нужно было раньше догадаться. Решетка открылась, Марианну втолкнули в отделанный плиткой предбанник. Охранница вошла следом, тут же заперлась.

— Ты вытрешь все следы крови, которые оставила утром, — потребовала Маркиза.

— Я не могу убираться со связанными руками.

— Можешь. Я могла бы заставить тебя вылизать пол! Думаешь, нет? Ох, ничего себе… Кажется, Гревиль Кровавая сейчас разревется, как жалкая маленькая девчонка, наделавшая в штаны! Повернись, я сниму браслеты…

Марианна медлила, надзирательница ухватила ее сзади за шею и прижала к плиткам пола.

— И кто же из нас двоих сильнее? У кого власть в руках, а?

— У вас…

— Рада слышать это!.. Теперь убери все это дерьмо. Чтобы до блеска, ясно?

— Да…

Соланж открыла шкаф с хозяйственными принадлежностями. Марианна, вооружившись ведром, бутылкой жавелевой воды, тряпкой и шваброй, принялась мыть проход между душевыми кабинами. Каждое движение отдавалось жестокой болью. Несколько раз она чуть не теряла сознание. Вид собственной крови, разбрызганной по полу, даже по стенам… Кислый запах плесени, смешанный с запахом жавелевой воды… Лихорадка, боль. Взгляд Соланж, худшее оскорбление.

— Кабинки тоже почистишь, — добавила надзирательница, вынимая из кармана конфету. — Моя подружка Брижит должна была дежурить сегодня. Но она немного устала… И потом, ведь это ты напачкала. Тебе и убирать.

Отдраить десять кабинок. Ей это никак не осилить. Она раньше рухнет без чувств. Все-таки она приступила к работе. Найдя в себе силы, о которых не подозревала. Чем раньше я закончу, тем скорее вернусь в постель…

Перед десятым фаянсовым бачком Марианна на мгновение застыла. Сигнал бедствия. Прислонившись к перегородке, закрыла глаза. Качка не прекращалась.

— Заканчивай, чего застряла? — крикнула Париотти.

Марианна вздрогнула. Продолжила свой каторжный труд. Ее тошнило, хотя в желудке со вчерашнего дня было пусто. Помыла стены, бачок… Наконец, все завершилось. Она поставила хозяйственную утварь в шкаф.

— Ты закончила, Марианна? Точно? Все до блеска?

— Да!

— Я проверю, ладно?

Охранница прошла по узкому проходу, заглянула в каждую кабинку.

— Ну-ка пойди сюда! — скомандовала она. — Осталась кровь, вон тут…

Марианна подошла. Крохотное пятнышко виднелось на полу.

— Вытри…

Марианна почувствовала, как в ней поднимается возмущение. По старой привычке.

— Нужен микроскоп, чтобы это увидеть! — прорычала она.

— Да нет, я же вижу. Вытирай!

Марианна, встав на четвереньки, пыталась оттереть пятно пальцем, сожженным жавелевой водой. Кровь въелась в паз между двумя плитками. Мятежный дух понемногу поднимался в ней. Что я тут делаю, стоя на четвереньках? Почему подчиняюсь этой помешанной? Ведь я сильнее ее.

— Не оттирается, — сказала она, вставая. — И вообще, иди в задницу!

Маркиза не дала ей подняться, ткнула лицом в пол. Марианна сопротивлялась, но силы быстро покинули ее. Мучительница обрабатывала ей спину, казалось, ребра вот-вот треснут, будто стеклянные. Невозможно пошевелиться.

— Хватит, черт!

Маркиза наконец прекратила, Марианна какое-то время оставалась лежать на полу. Потом медленно перевернулась на спину. Все вокруг вращалось, все быстрее и быстрее. Разноцветные точки мерцали перед глазами. Ее сковал паралич. Соланж воспользовалась этим, раздвинула ей ноги. Всем своим весом, всей подошвой наступила прямо на рану. Марианна ушла в свою боль, как в воображаемую скорлупу, прижала руки к разрезу, откуда хлынула кровь. Чудесное зрелище для Париотти, в глазах которой пылала непристойная радость. Дубинка обрушилась не раз и не два на руки, сомкнутые в замок. Прогулялась по плечам, по ногам. У Марианны уже не было сил кричать. Она только стонала. Маркиза, казалось, впала в транс, не могла сдержаться. Била, оскорбляла. Взбесилась от наслаждения.

Внезапно Марианна спикировала в черную дыру.

Маркиза наполнила ведро ледяной водой и плеснула в лицо потерявшей сознание узнице. Содрогание, испуганный крик. Марианна открыла глаза. Всего несколько секунд передышки. Возвращение в ад.

Из последних сил она поднялась с пола, прислонилась к стене. От мерзкого холода горело лицо. Веки закрывались сами собой. Забыть это лицо, этот кровожадный взгляд.

— Очнись, паскуда! — проревела вертухайка.

Новый удар, и невозможно сдвинуться с места, чтобы избежать его. Прямо по голове. Мозг чуть не выплеснулся из черепной коробки. Париотти, казалось, совсем утратила над собой контроль. Мстила всему миру, с кровожадной яростью погрязала все глубже в варварской жестокости. Немало ударов получила Марианна, пока не рухнула на пол. Сложилась пополам в своей бесконечной муке. Смерть подошла совсем близко в тот вечер. Готовая сдаться, уйти в иной мир, Марианна блуждала в каком-то другом измерении.

Соланж, схватив за волосы, подняла ей голову с пола. Марианна открыла глаза.

— Я хочу, чтобы ты меня умоляла, дрянь! Понятно? Понятно, де Гревиль? — снова заорала она.

Охранница вздернула ее с неженской силой.

Теперь Марианна стояла на коленях. Оставалось вспомнить слова. Подвергнуться этой последней пытке. Или умереть, она сама уже не знала, что лучше.

— Хочу, чтобы ты перестала, — взмолилась она, отводя взгляд.

— Ты будешь ползать передо мной, потаскуха!

В ее голосе не осталось ничего человеческого. Вопль, исходящий из преисподней. Марианна каким-то чудом удерживалась на коленях. Взгляд скользил по полу, снова красному от ее крови.

Единственное желание — растянуться на полу и ожидать конца. Но Маркиза не даст расслабиться.

— Слушаю тебя!

— Перестаньте…

— Не это я хочу услышать! Я хочу, чтобы ты меня умоляла! Понятно?

Сил больше нет. Почти нет жизни.

— Я вас умоляю!

Маркиза перед ней корчилась от наслаждения. Гнусного, подлого. Хотела еще и еще. Желала услышать слово, одно-единственное. Марианна сдалась.

— Сжальтесь! — простонала она, рыдая от омерзения.

Настоящий оргазм у бабы напротив. Маркиза подняла Марианне подбородок дубинкой, чтобы посмотреть ей в лицо. Но глаза Марианны крутились, как шарики. Не могли ни на чем остановиться.

— Видел бы тебя Даниэль, бедняжка Марианна! Его бы стошнило!

— Сжальтесь…

— Ты еще мне вытрешь всю эту кровь, де Гревиль!..

— Сжальтесь!

Марианна дошла до кондиции. Одно только слово слетало с ее губ. «Сжальтесь», больше ничего. Маркиза убрала дубинку, и Марианна повалилась вперед.

— А ну вставай! — скомандовала надзирательница.

Встать? Можно ли отдавать приказы сломанной машине?

— Хочешь вернуться в камеру, поднимайся! Иначе оставлю тебя подыхать здесь!

Марианна попыталась припомнить. Камера, тишина. Матрас, теплый, удобный. Да, именно об этом она мечтала. Она медленно подалась назад, подняла руку, схватилась за стол. Каждое движение отдавалось электрошоком. Ноги подгибались. Чудо. Она на ногах. Как эквилибрист на канате.

Париотти приковала ее к себе наручниками, вытащила в коридор. Там Марианна упала. Ее стошнило желчью и кровью. Маркиза грубо подняла ее.

Нескончаемые коридоры. Лестница, последнее усилие. Марианна снова упала, ударилась коленом об угол металлической ступеньки, скатилась вниз на животе. Закричала.

— Пасть заткни! — велела Маркиза, дергая за наручник.

Наконец, площадка… Теперь по прямой, ряд дверей, номеров… сто девятнадцатая, конечная станция. А если она меня прикончит там, внутри? Обе вошли. Марианна тут же свалилась. Надзирательница отстегнула наручник и закрыла дверь. Марианна приподняла одно веко. Монстр все еще здесь. Сегодня кошмару нет конца. Маркиза грозила ей тихим голосом. Пропитанным злобой.

— Если ты кому-то скажешь, де Гревиль, если обвинишь меня, я вернусь… Но на этот раз изобью сильнее… и велю девчонкам закончить начатое! Всадить тебе нож в самое нутро!

— Нет! Я ничего не скажу… Ничего не скажу…

— Я превращу твою жизнь в ад. Начальник у меня под башмаком, ты пропала!

Марианна разразилась слезами. Париотти наконец убралась. Тишина после землетрясения. Стоны уцелевших, погребенных под тоннами обломков, лишенных света. Надежды. Жалеющих о том, что еще живы…

Марианна долго лежала, не шевелясь. То теряя сознание, то приходя в себя. Ее плоть омертвела, дух был близок к безумию. Посреди бреда губы иногда открывались. Чтобы прошептать одно слово. Сжальтесь.

Как будто Маркиза с ее дубинкой все еще стояла над ней.

Когда она совсем очнулась, уже наступила ночь. Никто так и не пришел. Даже не принесли ужин. Маркиза при раздаче еды обошла сто девятнадцатую стороной. Марианна пошевелила рукой, на локтях доползла до стула. Опираясь на него, сначала встала на колени. Острый приступ тошноты. Минут десять понадобилось, чтобы ощутить пол под ногами. Она пошла медленно, опираясь плечом о стену, чтобы не упасть. Включила свет в камере. Увидела кровь. Ту самую, что текла у нее между ног. Изо рта. Из ссадины на затылке. Она вот-вот истечет кровью, как жертвенное животное на алтаре. Она согнулась пополам, ее снова стошнило какой-то красноватой жидкостью.

Когда буря улеглась, Марианна потащилась в туалет. Сняла брюки, убедилась, что им конец. Все в пятнах от жавелевой воды, пропитанные кровью. Казалось, какая чепуха, в такой-то момент! Но дело серьезное. У нее было всего две пары джинсов. Как ей быть в следующую стирку? Да доживет ли она до следующей стирки? Нашла пачку бумажных салфеток среди вещей, оставшихся от Эммы, там же обнаружила гигиенические прокладки.

Тело ее сплошь покрывали синяки, череп вспучили шишки. То и дело накатывали позывы к рвоте, от которых выворачивало кишки. Она надела чистую футболку, худо-бедно вытерла кровь на полу, сложила пропитанные красным платки в пластиковый мешок, который спрятала за унитазом. Последнее усилие.

Потом скрылась под одеялом. Что-то стучало в голове, молот, который пытался изнутри расколоть ей череп. Она свернулась в клубок, застыла неподвижно. Ни одного живого места на теле, а внутри поселился страх. Главное, молчать. Если я заговорю, она начнет снова. Если я заговорю, Даниэль отправит меня в больницу. И я не смогу явиться на свидание. Маркиза не должна узнать, что у меня свидание на следующей неделе! Она помешает мне туда пойти…

Зубы стучали, задавая ритм мукам чистилища. Подушка скоро промокла от слез. Заслышав шаги в коридоре, Марианна леденела от страха. Это напомнило ей застенок в централе. Стремление к смерти. К верному избавлению. Но теперь она мечтала о близкой свободе. Цеплялась за жизнь, как бы мало ее ни оставалось…

Потом она снова провалилась, головой вниз, в коматозный бред, куда худший, чем реальность. Являлись звери, обдавая ее лицо своим зловонным дыханием. Руки с ножами распарывали ей живот. Тени хватали за горло, душили. Давили на руки, на ноги, пока не ломали их. Многие такие тени слышали, как она кричала от ужаса этой ночью.

Надзирательница этой ночью почти не спала. Немало времени провела она, глядя в глазок сто девятнадцатой. Слушая, как ее жертва агонизирует в темноте. Дрожь наслаждения охватывала ее с головы до ног.

Четверг, 23 июня, — камера 119 — рассвет

Час за часом — бред, кошмар. Руки стиснуты под одеялом, лоб пылает, ноги ледяные.

Марианна пришла в себя. Светало: стало быть, она пережила эту ужасную ночь.

Ей хотелось пить, она откинула одеяло. Будто упала в ледяную лужу. Сначала села. Безумный бал: стол и стулья закружились в фарандоле. Держась за стену, Марианна дошла до умывальной. Наклонилась к раковине, напилась из-под крана, ополоснула лицо холодной водой, чтобы умерить жар. Нужно было также сходить в туалет. Она убрала платки, защищавшие рану. Пока мочевой пузырь опорожнялся, кусала руку, чтобы подавить крик. Нужно было вымыться снова, любой ценой избежать заражения, которое могло ее убить. Кровь потекла опять, последний пакет бумажных платков пошел в дело.

Потом Марианна вынула из ящика чистые джинсы, последние, какие оставались. Нужно было одеться, предстать перед глазами всех такой, как всегда. От прогулок, конечно же, воздержаться.

Она надела футболку и джинсовую рубашку. Кое-как причесалась. Обломки плеера и будильника затолкала под койку. Покопалась в сигаретах: вдруг что-то уцелело. Пять штук спаслись от потопа, Марианна отложила их в сторону. Блок исчез под матрасом.

Она присела за стол, закурила «кэмел». Унять дрожь, не кривиться от боли. Не вставать, не ходить в присутствии вертухаек или начальника. Не стонать, не выказывать, что ей больно. Иначе она рискует на неделю загреметь в больницу.

Я должна быть на свидании в следующую среду. Все остальное побоку.

От лихорадки горела голова, коченело тело. Между бедер полыхал пожар. От голода сжимался желудок, кружилась голова. От потери крови она была слаба, как новорожденный ягненок. Такое впечатление, будто ее переехал паровой каток. В принципе, почти что так оно и было. Ее измолотили в труху.

Марианна повязала на шею бандану, чтобы скрыть синюю полосу; опустила рукава, пряча черные следы вокруг запястий. Оставался синяк на скуле. Этот будет заметным, как надводная часть айсберга. Но она придумает какое-нибудь объяснение.

В ожидании завтрака она улеглась. Изо всех сил старалась не отключиться снова.

В 7:10 Жюстина тепло поздоровалась с ней.

— Привет, — ответила Марианна, приподнимаясь.

Мамочка поставила поднос на стол, подмигнула Марианне, та поблагодарила. Жюстина задержалась. Марианна, все еще сидя на краешке койки, молилась про себя, чтобы та поскорее ушла.

— Уже одета? — удивилась надзирательница.

— Ну да, проснулась ни свет ни заря…

— А… Завтракать будешь?

Жюстина уселась за стол. Марианна встала, чуть не застонав от боли. Устроилась напротив подруги, поболтала ложкой в цикорном кофе. Потом намазала маслом ломоть хлеба и проглотила его в два приема.

— Вот оно что! Ты была голодная! Ты такая бледная сегодня… Хорошо себя чувствуешь?

— Да… У меня месячные, в этом все дело…

Охранница внимательно вгляделась в нее. Хотя свет и бил ей в глаза, все-таки заметила кровоподтек.

— Откуда у тебя синяк?

— Вчера прислонилась мордой… Поскользнулась, въехала в раковину.

— Плохо… Сигаретки не найдется?

Марианна показала четыре сигареты, выложенные на столе.

— Это все, что осталось? Позавчера еще было полблока…

— Да нет, они в ящике… Бери из этих.

Марианна осушила кружку чуть подкрашенной теплой воды. Она все еще была такая голодная, что заглотила бы что угодно. Тоже взяла сигарету. Как всегда после эрзац-кофе. Чтобы показался настоящим. Протянула руку за зажигалкой, не обратив внимания на то, что рукава рубашки задрались. Жюстина впилась взглядом в черные полосы, причудливые браслеты, словно татуировки на белой коже.

— Марианна? А это что такое?

Марианна мигом опустила рукава:

— Ничего…

Жюстина вздохнула:

— Ты сегодня не очень-то словоохотлива.

— Спала плохо, только и всего…

Надзирательница погасила окурок в алюминиевой кружке. Марианна уповала на то, что скоро останется одна. Жюстина встала, потянулась. Тогда ее взгляд и упал на красное пятно под столом. Она нагнулась, нахмурила брови.

— Вроде бы кровь…

Марианна закрыла глаза. Кошмар продолжался.

— Ну, не знаю… Все равно я собиралась делать уборку…

— Уверена, что все в порядке? Тебе холодно?

— Нет, а что?

— Зачем тогда ты повязала на шею бандану?

У Марианны вдруг не выдержали нервы. Так хотелось все выложить, облегчить душу.

— Зараза! Долго ты будешь терзать меня своими вопросами? Ты меня достала, в конце концов, своим дознанием! Ни дать ни взять гестапо!

Разочарование, потом гнев отразились на лице охранницы.

— Ты бы не говорила так со мной, Марианна!

— А ты бы оставила меня в покое!

— Уверена, ты что-то от меня скрываешь!

— Ничего я не скрываю! — взорвалась Марианна. — Ты просто бредишь!

Она невольно застонала от боли. Чувствуя, что теряет сознание, ухватилась за стол. Жюстина хотела помочь, Марианна ее грубо оттолкнула:

— Ты уйдешь из моей камеры или я сама уйду?

Жюстина застала Даниэля за кофе. По ее лицу тот догадался: что-то неладно.

— Я хочу с тобой поговорить о Марианне. Она сегодня с утра какая-то странная.

— А что, бывает такое, что она не странная с утра? — отозвался тот, уставившись в газету.

— Я серьезно.

Он отложил бульварный листок в сторону, пристально взглянул на молодую надзирательницу.

— Я немного посидела с ней за кофе, как это часто делаю… Она себя чувствовала неловко из-за моего присутствия. Я заметила у нее синяк на щеке, спросила, откуда он… Она сказала, что поскользнулась и стукнулась о раковину.

— Вроде пока ничего страшного… У нее всегда синяки, не здесь, так там!

— Потом я заметила след на ее правом запястье…

Начальник насторожился: сработал инстинкт.

— Она не могла объяснить, откуда это… И сразу после я заметила высохшую кровь на полу… Я у нее спросила, что это, она мне нагрубила! Я, мол, ее достала своими вопросами! Даже угрожала мне, буквально выгоняла из камеры.

— Угрожала? Тебе?

— Да… Я же говорю: она какая-то странная! Я застала ее с утра полностью одетой. У нее на шее бандана, как посреди зимы. Когда попыталась встать, чуть не упала, даже вскрикнула. Знаешь, как от боли кричат… Думаю, она больна или ранена… И главное, не хочет, чтобы об этом узнали.

— Можешь снова навестить ее, — предложил Даниэль. — Еще поговорить.

— Боюсь, как бы она не ударила меня, — призналась Жюстина.

— Хорошо, пойдем вместе… Сейчас докурю, и заглянем к ней.

Марианна попыталась заснуть, но нервное напряжение не отпускало. Не надо было говорить с Жюстиной в таком тоне! Какая я дура!

Когда Даниэль и надзирательница переступили порог ее конуры, она поняла, что надвигаются неприятности. Решила не вылезать из-под одеяла.

— Привет, Марианна! — приступил начальник. — Кажется, ты сегодня не в духе?

— У меня месячные! — провозгласила она, не стесняясь.

— Давай-ка поговорим все втроем. Поднимайся…

— Я не хочу говорить с вами и подниматься не хочу. Просто хочу поспать!

— Хватит, Марианна… Вставай… Пока я не рассердился.

Вздохнув, она подчинилась. Приподнялась на постели, тут же заправив одеяло, чтобы прикрыть кровь, запятнавшую белые простыни.

— Вот я встала! — усмехнулась она. — И что? О чем вы хотели поговорить?

— Я хочу, чтобы ты объяснила, почему угрожала Жюстине…

Марианна бросила на охранницу яростный взгляд:

— Ябедничать некрасиво!

— Довольно! — отрубил начальник, явно раздраженный.

Марианна скрестила руки на груди, сдвинула ноги. Даниэль склонился над ней, поднял ей подбородок.

— Откуда у тебя на лице этот кровоподтек?

— Я уже говорила! Я упала… Вам никогда не случается падать, начальник?

Даниэль рывком поднял ее на ноги. У нее вырвался короткий стон, еле слышный. Но он не укрылся от чуткого уха офицера.

— Что такое, Марианна? Я сделал тебе больно?

— Нет…

Он разглядывал ее с головы до ног, словно просвечивал рентгеном, обошел со всех сторон, чем смутил окончательно.

Наконец сорвал бандану с шеи, открывая лиловую полосу на горле.

— А это что? Это раковина пыталась тебя задушить?

— Очень смешно, начальник!

— Кто это сделал?

— Никто.

Даниэль осмотрел камеру. Заметил красное пятно под столом. За дверцами разглядел кровь у раковины и в унитазе. Вышел оттуда с пластиковым мешком в одной руке и с джинсами в другой, бросил все это к ногам Марианны.

— А это? Как ты это объяснишь? Полный мешок платков, пропитанных кровью… Брюки тоже все в крови.

— У меня месячные! Вы оглохли или делаете вид, что не понимаете?

— Тебе нужно пойти к врачу! Это похоже на сильную кровопотерю!

— Не знала, что вы еще и гинеколог, начальник!

— О’кей. Раз ты не хочешь ничего говорить… Жюстина, будь добра, обыщи эту заключенную.

Глаза Марианны яростно засверкали.

— Вы не имеете права! — смешалась она.

— Статья шестая внутреннего распорядка, — сухо процитировал офицер. — Я могу потребовать обыска в любой момент. У любой заключенной. Стоит мне захотеть…

Жюстина пошла вперед, Марианна отступила:

— Не подходи!

Начальник повысил голос:

— Подними руки и расставь ноги!

— Идите в задницу!

Даниэль проговорил с улыбкой:

— Статья седьмая внутреннего распорядка…

— Ты будешь мне зачитывать весь твой долбаный распорядок?! — завопила Марианна.

— Статья седьмая внутреннего распорядка, — невозмутимо продолжал начальник. — Отказ заключенного подвергнуться обыску может повлечь за собой помещение в дисциплинарный блок на срок от трех до семи дней… Иными словами, ты окажешься в карцере в следующую среду и не попадешь на свидание.

— Засранец!

— Если ты ко всему добавишь оскорбление при исполнении служебных обязанностей, это потянет дней на десять…

— Подними руки, Марианна, — мягко посоветовала Жюстина.

Бросив на Даниэля уничтожающий взгляд, Марианна положила руки на затылок. Стиснула зубы так сильно, как только могла. Надзирательница принялась ощупывать ее, начиная сверху. Добралась до ребер: невыносимая боль. Марианна вздрогнула. Жюстина сжала талию, затем ягодицы.

— Расставь ноги, Марианна, — велела она.

Жюстина начала с правой ноги, обхватила бедро обеими руками. Добралась до щиколотки. Потом перешла к левой. Марианна напряглась, как могла.

Но когда руки надавили на рану, она заорала, в бешенстве отпихнула обидчицу. Жюстина свалилась на пол. Марианна отступила к стене, согнувшись пополам.

Даниэль помог надзирательнице подняться, потом подошел к Марианне:

— О’кей, может, хватит ломать комедию? Раздевайся…

Марианна в панике воззрилась на него:

— Вы не имеете права!

— Я — нет. Но Жюстина — да… Вот только я не уверен, что это для нее безопасно, поэтому постою в уголке. Снимай рубашку и джинсы… Иначе я сам спущу их с тебя.

Жюстина, ужасно смущенная, все-таки решила закрыть глаза на нарушение распорядка. Подчиниться начальству.

— Ладно, — сдалась Марианна. — Я подралась. В душевой.

— Подралась, да? А вся эта кровь откуда?

Нужно было срочно найти пристойную отговорку.

— Это так, ничего… Меня немного порезали… Ножом в бедро. Просто царапина.

— Царапина сильно кровила, похоже…

— Уже все прошло, одно воспоминание, — заверила Марианна.

— Довольно болезненное воспоминание! С кем ты подралась?

— Я не стучу!

— Я хочу знать, у кого из женщин был нож.

— Я не собираюсь доносить!

Даниэль на миг задумался.

— Где твой будильник? — вдруг спросил он.

Марианна застыла с открытым ртом. Скосила глаза на койку, на какую-то долю секунды. Этого оказалось более чем достаточно. Он покопался под койкой, под матрасом и извлек обломки будильника, плеера и блок «кэмел». Заглянул в пачки. Жюстина наблюдала за сценой со все возрастающей тревогой. Даниэль сунул кусок плеера под нос Марианне:

— А это? Это что?

— Это мой плеер. Я его положила на пол и наступила на него, когда вставала ночью.

Даниэль схватил ее за плечи.

— Хватит уже морочить мне голову! — зарычал он. — Ты еще скажешь, что раздавила будильник и намочила сигареты, да?

— Отстаньте от меня!

— Ты, черт возьми, скажешь, наконец, что здесь произошло?

Даниэль отпустил ее, глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки. Потом обратился к Жюстине:

— Я ее подержу, а ты раздевай.

Марианна отступила к стене, Даниэль направился к ней:

— Не заставляй нас причинять тебе боль, Марианна…

Она опустила глаза. Она проиграла. Стала покорно расстегивать рубашку.

— Футболку тоже снимай…

Марианна снова подчинилась. Жюстина поднесла руку ко рту. В страхе. Даниэль стиснул стояк, скрепляющий койки.

— И брюки, — приказал он, пряча смятение под каменной маской.

Марианна исполнила. Снова следы ударов. И между ног прокладка, набухшая от крови. Начальник подобрал рубашку, протянул Марианне:

— Хватит, одевайся.

Марианна резко выхватила рубашку у него из рук.

— Ты не подралась, Марианна… Тебя избили, это совсем другое дело! И ты расскажешь, как это было. Я проведу здесь целый день, если надо…

— Оставьте меня в покое! — простонала Марианна, забиваясь на койку.

— Кто тебя вчера водил в душ? Моника или Соланж?

— Соланж… Но она ничего не видела… Она стояла снаружи, а это случилось в душевой.

— Кто сломал твой будильник? И плеер? Испортил сигареты? Париотти, не так ли?

— Ты должна рассказать нам, что произошло! — взмолилась Жюстина.

— Кто сделал это с тобой, Марианна? — снова приступил Даниэль. — Кто тебя истязал?

Истязал… Марианна почувствовала, как слезы медленно подступают к глазам.

— Я не могу ничего сказать, иначе это повторится…

— Мы тебя защитим!

— Да ну? — взвилась Марианна. — А вчера вы меня защитили?

— Успокойся и рассказывай…

Марианна, сидя на койке, раскачивалась назад и вперед. Комкала в руках джинсы: надеть их уже не хватало сил. Начальник поднял одеяло, открывая окровавленные простыни.

— Тебе нужно к врачу… Срочно.

— Нет! Не хочу! Мне не нужен врач!

— Нужен, — убежденно сказала Жюстина и присела рядом.

Марианна задыхалась между двумя своими ангелами-хранителями и наконец разразилась слезами:

— Почему вы не оставите меня в покое? Мне и без того тяжко!

— Мы не уйдем, пока не узнаем, что здесь произошло, — стоял на своем Даниэль. — Так что чем скорее ты все выложишь, тем скорее тебе дадут отдохнуть…

— Я… Я смогу пойти на свидание в среду?

— Почему нет? — удивился он.

— Пообещайте, что не отправите меня в больницу!

— Это не мне решать, это решать врачу. Но если тебя отправят сегодня, ты, безусловно, вернешься к началу следующей недели…

— Если я расскажу, она меня убьет…

— Никого она не убьет! — потерял терпение Даниэль. — Это я тебе обещаю!

Марианна снова замкнулась в молчании.

— Слушай меня хорошенько: мы попусту теряем время. Если ты еще не поняла, повторяю: я не уйду из этой камеры, пока не узнаю, что произошло вчера…

— Но вы не скажете Соланж, что я ее выдала, а?

— Я сделаю то, что должен! Теперь говори!

Марианна опустила глаза. Стиснула руки.

— Я неважно себя чувствую, — прошептала она. — Не дадите сигаретку?

Он вынул из кармана пачку. Понимал, что Марианна тянет время. Она заговорила наконец:

— Соланж позвала меня в душевую… Я удивилась, потому что Жюстина водила меня на помывку во вторник утром… Но Соланж объяснила, что директор, мол, распорядился водить всех в душ каждый день.

— Ну и ну! И ты на это повелась?! Ладно… Что было дальше?

— Дальше… Я ни о чем не подозревала… Просто мылась, и…

Она прервала свою исповедь. Даниэль удрученно вздохнул:

— Продолжай, Марианна…

И тут ее прорвало. Начальник мерил шагами камеру, слушая ее устрашающий рассказ. Жюстина придвинулась ближе, обхватила юную узницу за плечи.

Нападение в душевой, попытка обрезания. Побои Маркизы. Ее слова. Потом, к концу дня, уборка в душевой. Снова побои.

— Она… Она требовала, чтобы я умоляла… И я умоляла.

Марианна вновь разразилась слезами, Жюстина гладила ее по голове.

— Я стояла на коленях, я просила пощады! Она поставила на своем! Гадина!

Даниэль курил одну сигарету за другой. Еле сдерживал себя.

— Она пригрозила, что… Что, если я расскажу, она сделает это снова… И я потеряла сознание… Очнулась уже ночью.

— Разве Моника не приходила принести тебе ужин? — удивился Даниэль.

— Никто не приходил… У меня вчера ни крошки во рту не было… Меня только дубинкой угощали…

Рассказ подошел к концу. Офицер раздавил окурок яростным жестом:

— Жюстина, сходи за врачом. Я займусь Париотти.

— Нет! — завопила Марианна в страхе. — Не надо ей ничего говорить!

Он не ответил, вышел из камеры, в бешенстве хлопнув дверью.

В коридоре Даниэль наткнулся на Монику, которая заступала на смену. Даже не поздоровался с ней.

— Это вы вчера разносили ужин? — спросил он с металлом в голосе.

— Нет, Соланж…

— А вы видели Марианну?

— Марианну? Заходила к ней перед послеобеденной прогулкой, но она отказалась выйти…

— И вы ничего не заметили? Дерьмом, что ли, глаза залепили?

Охранница разинула рот.

— Марианну истязали вчера! А вы это проморгали!

— Истязали? Кто?

— Ваша любимая коллега Париотти!

— Соланж? Но… Это невозможно, что вы!

— Замучила заключенную чуть не до смерти! — добавил он. — Где Париотти?

— Только что ушла. Была в раздевалке, переодевалась, пять минут назад…

Начальник припустил бегом, оставив ошеломленную Монику у заграждения. Мчась по лестнице на четвертой скорости, встретил врача, который поднимался в сто девятнадцатую. Глубоко вздохнул перед дверью женской раздевалки. Был способен на все. На что угодно. На самое худшее. Нужно было взять себя в руки.

Он толкнул дверь. Соланж выходила из душа, закутанная в полотенце. Она так удивилась, увидев здесь шефа, что пронзительно вскрикнула:

— Вы ошиблись дверью, шеф!

— Заткни глотку! Я только что был у Марианны, она рассказала обо всем, что было вчера! Обо всем, что ты заставила ее претерпеть…

— Я? Не знаю, о чем вы говорите, шеф!.. Эта помешанная опять наврала!

Он с силой прижал ее к металлическим шкафчикам, стоявшим в ряд. Те жалобно задребезжали. Он стиснул ей горло, она вырывалась. Расцарапала ему руку.

— Ты заплатишь за это, мразь! Я могу с тобой сделать то же самое, что ты на это скажешь?

— Только тронь меня — и я пошлю фотографии твоей жене, скотина!

Он надавил сильнее:

— Плевать на фотографии! Я тебе не позволю тиранить Марианну!

Маркиза так яростно отбивалась, что полотенце сползло. Шеф оглядел ее всю с наглой ухмылкой:

— А ты, знаешь ли, недурна, а?

Свободной рукой провел по бедру. Она закрыла глаза, похолодев от страха.

— Да, хорошие формы, — прошептал он ей на ухо.

Ослабил хватку, провел губами по ее лицу. Она вновь обрела уверенность.

Может, настал вожделенный миг? Ему не устоять, это точно.

— Если я тебе нравлюсь, зачем искать где-то еще?

Освободившись окончательно, она обняла его, грубо притиснула к себе. Терлась о него всем телом, а он смотрел ей прямо в глаза. Погладил ее по шее, чуть-чуть прижал. Самую малость.

— Хочешь меня, Соланж?

— Да…

Пальцы сомкнулись на горле, как зубья капкана, затылок вжался в металл.

— Стало быть, останешься при своем хотении!

Она едва дышала, так крепко Даниэль сжимал ей горло.

— Меня от одного твоего вида блевать тянет! Но я знаю парней, не таких разборчивых… Двое или трое заключенных скоро выйдут из мужского блока. Если я им дам на лапу, они будут счастливы заняться тобой…

Она попыталась ударить его коленом, он зажал ей ноги. Потом надавил на трахею, затылок снова стукнулся о металл.

— Они, знаешь ли, настоящие специалисты… Воистину извращенцы! А тут такая девушка, как ты, миленькая, вертухайка к тому же! Они за тебя примутся с превеликой радостью! Чуешь, о ком я говорю?

— Прекрати! Я не могу дышать!

Он подтащил ее к туалету, распахнул дверь ногой со всего размаха, сунул головой в унитаз.

— Значит, так ты поступала с ней вчера, а? Так поставила на колени?

Вцепившись в стульчак, Соланж вопила от ужаса. Он спустил воду, она захлебнулась.

— Тронешь еще раз Марианну, я заплачу тем парням, чтобы они тебя отделали!

Ответом ему были крики ужаса. Он надавил сильнее.

— Я им подкину твой адресок… Они тебя настигнут в любой момент, в любом месте! Они с тобой сделают такое, чего ты и представить себе не можешь, даже с твоим больным воображением! Если ты тронешь хотя бы волосок на голове Марианны, понятно?

— Да! Да!

— И если пошлешь фотографии моей жене, та же расплата! Ясно тебе?

— Да! — всхлипывала надзирательница.

Он поднял ее на ноги, толкнул к раковине. Она осела на пол. Он навис над ней:

— Чтобы сегодня негативы тех фотографий были у меня на столе.

— Нет никаких негативов… Я… я снимала на телефон…

— На телефон? Хорошо, в таком случае давай сюда телефон. Живо!

Она встала, подобрала полотенце, прикрылась. Дрожащей рукой открыла свой шкафчик, вручила ему телефон.

— Превосходно! — улыбнулся Даниэль. — И вот еще что… Даже не мечтай о чем бы то ни было между тобой и мной!.. Ты на меня действуешь, как холодный душ, если понимаешь, о чем я.

Он вышел из раздевалки, прислушался у двери. Уловил, как она плачет, и, довольный, направился обратно в сто девятнадцатую. А если она сохранила фотографии где-то еще и все-таки их пошлет? Нет, я поистине нагнал на нее страху. Достаточно, чтобы она поостереглась. И все-таки следует быть начеку. Не стоит думать, будто война уже выиграна.

Он постучал в дверь камеры. Жюстина открыла.

— Можно войти?

— Да, врач уже закончил.

Доктор укладывал инструменты в чемоданчик, который, должно быть, весил килограмма три.

— Ее нужно госпитализировать. Здесь я не в силах вылечить рану. Отправку нужно организовать как можно скорее. Сегодня, если получится.

— Спасибо, доктор… Мы этим займемся.

— Я пойду, меня ждут в блоке А: заключенный проглотил свои очки.

— Очки?! — поразилась Жюстина.

— Ну да… Они вечно глотают что попало! Однажды я видел типа, который протолкнул в себя связку ключей, отобранную у надзирателя!

— Круто! — восхитился Даниэль.

Марианна лежала под одеялом, на вид более спокойная. Даниэль подошел. Увидел, как нога под одеялом ритмично двигается, отбивая такт.

— Не дергайся так, — прошептал он. — Тебе больно?

— Терпимо…

— Ты скоро вернешься из больницы, я уверен.

— Откуда вам знать! — вскричала Марианна.

— Не волнуйся… Я сделаю все необходимое, чтобы тебя перевезли сегодня. Так ты вернешься скорее. Правда, Жюстина?

— Да, — подтвердила надзирательница.

— Можете вы оставить меня в покое, а? — вдруг взорвалась Марианна.

— Это для твоего же блага! — напомнил начальник.

— Мне надоело выставлять свою задницу напоказ!

Немного смущенный, Даниэль прибег к помощи Жюстины; та взяла Марианну за руку:

— Поверь, тебе скоро станет легче… Придется пережить неприятный момент, зато потом…

— А когда я вернусь, Париотти расквасит мне дубинкой морду, разве нет?

— Ты можешь спать спокойно, — заверил офицер. — Она и близко к тебе не подойдет. Она больше не причинит тебе вреда, клянусь…

Марианна наконец взглянула на него. Уловила в его глазах что-то странное. Неистовое, жестокое. Поняла, что он учинил над Маркизой физическую расправу.

— Она призналась? — с надеждой спросила Жюстина.

— Да.

— И… Что ты собираешься предпринять? — допытывалась охранница.

— Мы поговорим об этом позже, — отрезал начальник. — Но она не станет повторять попытку.

Он подмигнул Марианне.

— Теперь отдыхай. И будь спокойна, ты в безопасности.

Ей никогда не бывать в безопасности. Ни ей, никакой другой заключенной. Он это знал.

Камера 119 — 16:15

Марианна спала как убитая. Даже гомон заключенных, которые отправлялись на прогулку, не разбудил ее. Она могла расслабиться: Соланж ушла домой.

Даниэль пробрался в ее камеру, пользуясь тем, что женщины и надзирательницы вышли во двор. Смотрел на нее, сидя на полу, возле койки. Она лежала к нему спиной, сбросив простыни и одеяло. Даниэль глаз с нее не сводил, обуреваемый желанием вытянуться рядом, прижаться к ней. Марианна проснулась.

— Ты здесь? — удивленно спросила она хриплым со сна голосом. — Который час?

— Четыре с чем-то.

— Значит, меня сейчас повезут в больницу?

— Не сейчас, красавица… Ты поедешь в шесть вечера. Я просто хотел посмотреть, как ты.

— Везде болит…

Даниэль протянул руку, сжал ее ладонь в своей.

— Иди ко мне…

Он кое-как пристроился на краю койки. Марианна поднялась, прильнула к нему.

— Марианна… Я должен извиниться за то, как вел себя утром. Нужно было по-другому заставить тебя говорить… Я иногда бываю немного…

— Проехали, — отмахнулась она. — Не было бы продолжения — вот о чем я беспокоюсь…

— Она тебя больше не тронет, обещаю…

— Что ты ей сделал?

— Я… Я макнул ее мордой в парашу!

Он рассказал во всех подробностях, как обошелся с Соланж, как угрожал натравить на нее бандитов, как отобрал телефон.

— Значит, нам теперь нечего бояться?

— Может, она где-нибудь сохранила снимки… Но я так запугал ее, что она уймется!

— Ты рисковал, Даниэль… ради меня, — добавила Марианна с чувством.

— Да… Не хочу, чтобы тебя обижали, Марианна…

Она уснула, прижавшись к нему, и он оставался рядом, пока надзирательницы не отдали приказ разойтись по камерам. Нужно было расставаться. Прямо сейчас и на несколько дней. Это кольнуло как-то неожиданно, странно. Даниэль бережно уложил ее, она, оставленная, застонала во сне. Даниэль поцеловал ее в лоб, прикрыл одеялом:

— Спи спокойно, красавица…

Он глядел на нее еще несколько секунд. Вдруг его осенило.

Помочь ей выбраться из этого ада. Разрушить ради нее свою жизнь.

Но он немедленно вернулся к жестокой реальности. Удрученный своим бессилием. Печальный, как начавшийся дождь. Слыша, как женщины поднимаются по лестнице, на цыпочках выскользнул из камеры.

Понедельник, 27 июня, — камера 119 — 23:40

Марианне было не уснуть. Она вернулась из больницы накануне вечером, проведя там три особенно мучительных дня. Переезд для начала. Ее приковали цепью, как дикого зверя. В больницу скорой помощи она вошла в кандалах и наручниках, под полными ужаса взглядами порядочных людей. Заключенных редко принимают с распростертыми объятиями в святая святых системы общественного здравоохранения. Но ей попался особенно одиозный врач, который показал на практике, насколько ничтожна какая-то зэчка. Что-то вроде низшего подвида человеческой расы. Существо, не заслуживающее бережного отношения.

Она посмотрела на новый будильник, который обнаружила на столе по возвращении. Подарок Даниэля, конечно. Знак внимания, от которого стало тепло на душе. Зеленые цифры в полутьме выглядели красивее, чем красные, вселяли больше спокойствия. И в него было встроено радио: верх роскоши!

Придет ли он сегодня ночью? Она не в том состоянии, чтобы многое ему предложить. В эти несколько дней разлуки Марианна не переставала думать о нем. А он так и не заглянул за целый день… Жестокое разочарование…

Весь этот день она себя чувствовала заброшенной. И все-таки, несмотря на обиду, хотела видеть его лицо, улыбку, глаза. Его руки. Хотела, чтобы он был рядом, просто был.

Другой мужчина занимал ее мысли: полицейский, записавшийся на свидание, комиссар Фрэнки, как Марианна называла его в своем тайном маленьком мирке. Ждать осталось два дня. По спине побежали мурашки. Жаль, я не в слишком хорошей форме. Но говорить-то могу…

Первый обход, этаж оживился. Глазок открылся, зажегся свет.

— Все в порядке, мадемуазель де Гревиль? — осведомилась Моника.

— Да, спасибо, надзиратель…

— Желаю спокойной ночи. Не стесняйтесь, зовите меня, если будет нужно…

— Обязательно!

Охранница опустила глазок, полутьма снова заполнила камеру. Марианна взглянула наверх, на пустующую койку. Горло у нее сжалось. Эмма, мне не хватает тебя. Марианна начала волноваться. Через четверть часа Дельбек отправится спать. Путь будет свободен, Даниэль сможет к ней прийти.

Скажешь тоже! Будто это ему интересно, когда я в таком состоянии! Если бы он хотел просто побыть со мной, то явился бы раньше. Хотя бы убедиться, что мне лучше. Сигареты он оставил, пока ее не было. Стало быть, никакой причины для встречи. Разве что одна. Получить плату. Марианна покурила под окном. С чего она так завелась?

Всего три дня я была далеко, а он уже меня забыл! Она вдруг осознала: то, что он не зашел хотя бы спросить, как дела, — смертельная обида. Дополнительная зависимость. Если не от белого порошка, то от голубых глаз.

Если он придет сегодня, я с ним расплачу́сь. Даже если он не потребует. Ведь придет-то он только за этим. Получить свою плату.

Приближение поезда отвлекло ее от злобных измышлений. Она быстро вскочила на стул. Мощный удар по тормозам, чтобы вписаться в поворот, как раз у самой тюрьмы. Сталь о сталь, так, поди, и сыплются искры. Марианне повезло: сдвоенный скоростной. Она не потеряла ни единой частицы этого парада светящихся окошек, блестящих квадратиков, искривленных от скорости. Профили свободных людей, кусочки жизни на воле. Она смотрела, пока состав не миновал ограждения. Потом спрыгнула на пол, коротко вскрикнув. В промежности все еще болит. Да и в других местах тоже. Но рана больше не кровоточит. Мясник из скорой помощи хотя бы на это сгодился. Она улеглась, закрыла глаза, отъезжая вместе с поездом. Ей казалось, будто она даже различает лица. Какой-то мужчина повернул голову в сторону арестного дома. Их взгляды пересеклись на сотую долю секунды. Чисто в воображении. Он не мог разглядеть ее. Тем хуже, думала она.

К счастью, другой поезд убаюкал ее, увлек в противоположном направлении.

Погружение в лабиринты памяти. Хорошее или плохое воспоминание?

…Вечер понедельника. Льет, будто корова мочится. Конец лета, к вечеру уже свежеет. Марианна дрожит перед открытым окном. Хотя кутается в дырявую жилетку из синтетической шерсти. Вечер понедельника, и она ждет своего врага. Вот уже два месяца каждый понедельник ждет его. В ожидании докуривает последние сигареты. Она уже притерпелась, не блюет каждый раз, когда он уходит. Он всегда немного брутальный. Ясно показывает, у кого из двоих ключи. Власть. Но хотя тошнота прошла, унижение никуда не делось. Удар кинжалом под дых. Зияющая рана. Но сегодня вечером все будет по-другому. И лучше, и хуже, чем обычно.

Лучше, потому что ей удалось раскрутить его на дурь. Две дозы героина в неделю, четыре укола. Она ликовала. Снова испытать волшебные ощущения, трипы, которых так ужасно не хватало. Дверь, запасной выход для моментов, когда становится уж слишком тяжко. Когда отчаяние играет на нервах. Нужно сторговаться к своей выгоде. Это ей дорого обойдется.

Как и за сигареты, она должна вести себя тихо. Не драться, не скандалить. К тому же он держит слово. За каждую выходку она расплачивается. Лишается сигарет. За три месяца, пока она здесь, больше двадцати дней провела в карцере. Из-за вертухайки, которая ее невзлюбила. Или по другим причинам. Просто потому, что она — Марианна. Ей трудно подчиняться правилам. Гнуть спину.

Но, как и за сигареты, примерное поведение — не единственное условие дилера. Он хочет кое-чего еще. Хочет пойти дальше. Так и сказал в нескольких простых похабных словах.

Она согласилась сразу, не раздумывая. Это или то, что она уже делает, — какая разница?

Но в последующие дни она задумалась. Стала сомневаться. И этим вечером уже сама толком не знает, сожалеет ли она о своем решении.

Четыре укола в неделю, Марианна! Четыре причины сказать «да». Всего лишь раздвинуть ноги, это не так-то и трудно. Понятно, что он хочет повысить ставку, ведь и риск для него больше. Стало быть, и она должна больше дать ему.

Холод струится по спине, будто капли ледяного дождя. Это просто страх, она боится. Боится, что не сможет это сделать. С ним, с мужчиной, которого едва знает. Которого почти ненавидит. Боится, что все-таки сделает это. Упадет так низко. Возможно, чтобы никогда не подняться.

Все ради дозы. Ради белого порошка. Отдать самое дорогое… Нет, самое дорогое — в голове. Тело — всего лишь оболочка. Ничего не значащая.

Он не ринется ее насиловать, не набросится на нее. Он задаст ей вопрос: «Ты по-прежнему согласна, Марианна?»

Шаги в коридоре, ключ в замочной скважине, сердце выпрыгивает из груди.

— Добрый вечер, Марианна.

Она не отвечает. Боится, что голос выдаст ее. Он кладет блок сигарет на стол, показывает два пакетика наркоты на ладони. Потом снова кладет их в карман. Как леденцы. Девочка их получит, если пойдет до конца.

Он снимает джемпер. Ему жарко, а она совсем замерзла. Подходит. Ну почему он такой огромный? Марианне кажется, что она бы маялась меньше, будь он маленький и тщедушный. Хотя это тут ни при чем. Он опирается руками о стену, по обе стороны от ее лица. Будто чтобы упрочить ее. Всем телом прижимается к ней.

— Ты по-прежнему согласна, Марианна?

Настал момент сделать правильный выбор. Снова прикоснувшись к наркотику, она больше не сможет без этого обходиться. Сейчас, лицом к лицу с ним, такой исход не кажется очевидным. Она десятки раз проигрывала в голове эту сцену. Зубрила текст. Теперь пришло время представления.

— Это зависит, — отвечает она, — от того, чего именно ты хочешь.

Она припоминает фразы. Главное, не упустить ни слова, ни запятой. Что-то забудешь — и содержание договора изменится.

— Ты знаешь, чего я хочу! — улыбается он.

Улыбается, будто уже получил свое.

— Есть вещи, которые я отказываюсь делать, — уточняет она.

В отроческие годы Марианна думала о любви, о сексе тоже. Но и представить себе не могла, что станет обсуждать с мужчиной столь гнусные подробности. Она перебирала в уме все профессии. Все виды будущего.

Только не думала, что станет тюремной шлюхой.

— Я слушаю тебя, Марианна…

Она прочистила горло. Ей как-то до странности неловко говорить о таких вещах. Ведь она в грязи по самую шею. А он и башмаков не запачкает. Она делает глубокий вдох. Уходит от его магнетического взгляда, закуривает сигарету.

— Никакой содомии, — наконец выговаривает она.

Ничего, что от одного только слова ей дурно. Это нужно было высказать. Изложить. Потому что это — никогда. Даже за тонну героина. Он скрестил руки на груди, прислонился к стене. Явно забавляется.

— О’кей! В любом случае это не мой стиль…

Вот черт! Для него даже и нет никакой потери.

— И еще, ты должен надевать колпачок…

— Я же не совсем дебил! У меня нет намерения заделать тебе малыша, Марианна! Это все? Ты закончила?

— Уф… Нет. Это будет сколько раз?

— Может, ты также хочешь знать, сколько времени каждый раз? Включить хронометр?

— Я спрашиваю: сколько раз?

— Сколько мне захочется.

Тут она думает, не отказаться ли. Он кладет две дозы на стол, перед ее глазами. Как бабло на подушку проститутки. Приманка, на которую клюнет рыбка.

— Ну что, все? Мадемуазель закончила допрос?

— Ты хоть не болен, по крайней мере? Ведь если ты трахаешь всех заключенных…

— Не надо меня принимать за развратника, Марианна!

— А что? Половина девок здесь больна СПИДом!

— Я не болен. Ты, впрочем, тоже. Иначе бы меня сегодня не было здесь. Твое досье у меня на столе, Марианна. Я все о тебе знаю…

Он посмеивается. Ну еще бы!.. Кладет связку ключей на стол. Расстегивает ремень. Она уже по-настоящему дрожит от холода.

— Я еще не сказала «да»! — напоминает Марианна.

— Ты согласна или нет?

Ответ ему известен. Но он хочет услышать, что она продает себя, будто товар на рынке.

— Да.

— Превосходно…

Сначала нужно оплатить сигареты. К этому она привыкла. Втайне надеется, что у него глаза завидущие, а силенок не хватит. Что он больше ничего не сможет… Когда она выходит из туалета, он курит, сидя на койке. Марианна тоже закуривает, стоя у стены. Он явно тянет время. Взял паузу, чтобы подзарядить батарейки. Она начинает стучать зубами.

— Тебе холодно? — удивляется он.

— Да… Это из-за дождя.

Он растаптывает окурок на полу. Ну ясно: не ему же делать уборку! Забавно, что она думает об уборке в такой момент. Он расстегивает рубашку. Подходит. Ей бы хотелось окаменеть, стать мраморной. Похожей на манекены в витринах. Но сердце бешено бьется. Может, все не так скверно, Марианна. Детская игра для взрослых.

Он берет ее за талию, притягивает к себе, касается плеча губами. Не спеша увлекает к постели. Она уставилась на матрас, застыв, как статуя. Внезапно подступает тошнота.

— Марианна, ты что, боишься?

Черт! Мог бы он хотя бы захлопнуть пасть!

— Чего ты ждешь? — бросает она голосом, режущим, как лезвие бритвы.

— Ты должна раздеться…

Когда она и так подыхает от холода… Марианна снимает жилет, сбрасывает обувь. Замирает. Будто в столбняке. Он окончательно понимает, что ее сковывает страх. И ускоряет события. Снимает с нее футболку, брюки. Все остальное. Она чуть не в обмороке. Кладет ее на одеяло, придавливает всем своим стокилограммовым весом. Она закрывает глаза, стискивает зубы. Концентрируется на одном: не плакать. Потерпеть до его ухода. Цепляется за деревянные столбики койки, сжимает все десять пальцев. Она могла бы сейчас его убить. Этого недолго ждать. Задушить или… Она прикидывает, как его остановить. Единственный способ — смерть. Нужно было сказать «нет»!

Он смотрит ей прямо в глаза. Кажется, понимает, что жизнь его держится на волоске. Отцепляет ее пальцы от столбиков, вдавливает запястья в матрас. Даже не осмеливается сказать: «Не бойся, Марианна». Чувствует ее страх под собой. Может быть, ему это нравится… Марианна так скованна, что ему приходится силой раздвигать ей ноги. Она отворачивается, чтобы не видеть его лица. Думай о наркоте, Марианна. Только о ней. Взгляд ее прикован к неоновой лампе в умывальной. Звезде из пластмассы. Видение, полное жути, оставляющее след на всю жизнь.

Вдруг — мука такая страшная, какой она не испытывала никогда. Страшней ударов, страшней всего на свете. Она хочет закричать, но не получается. Голос пропал. Такое ощущение, будто тело разрывается пополам, голова готова лопнуть. Сжав кулаки, она принимает в себя толчок за толчком.

Это так нестерпимо, что она пытается выскользнуть, освободиться. Но ее запястья пригвождены к койке, тело раздавлено. Она испускает крик, скорее стон. Только сама, наверное, его и слышит. Зрение затуманивается, неоновая звезда тонет в соленом потоке, струящемся по лицу до самой шеи.

Сколько минут это длится? Такое впечатление, что не минут, а часов. Что это никогда не кончится. Что она открыла для себя ворота ада… Оттуда приходят образы. Толпой, все сразу. Ее убийства, ужасы, которые она совершила.

Это твое наказание, Марианна. Расплата за все, что ты натворила.

Слезы текут без остановки. Безмолвно. Потом дух пустеет, покидает ее. Как будто она мертва. Он воспаряет, а она погружается в небытие.

Это длится еще долго. Пока наконец он не освобождает ее запястья. Но она недвижима. Он протягивается рядом, часто, прерывисто дышит. Как дикий зверь за ее спиной. Она слышит его наслаждение. Сама мало-помалу замыкается в своей боли. Хочет тем не менее сбежать. Но сил никаких нет. Никогда еще ее не мучили так жестоко.

Его рука у нее на плече. Она подскакивает, испускает крик. Он не может приступить снова. Это меня убьет. Но он всего лишь разворачивает ее лицом к себе. Заставляет развернуться. Отпрянул, словно от удара. Но она по-прежнему неподвижна.

— Марианна… Ты плачешь?

Она начинает рыдать в голос, он гладит ее по лицу. Говорит нежные слова, выглядит грустным. К ней возвращается дыхание. Она выскальзывает, шатаясь, бредет к туалету. Садится на унитаз, закрывает лицо руками. Плачет наконец от души, вволю. Через пять минут, глубоко вздохнув, отирает слезы.

Так распускаться перед ним — это в договор не входит. Возьми себя в руки, Марианна. Она толкает створку. Он, конечно, все еще здесь.

— Марианна, что с тобой?

Бедный недоумок!

— Ничего.

Она одевается. Он странно смотрит на нее. Прикуривая, она не может сдержать дрожь в пальцах.

— Ты должна была мне сказать, — шепчет он.

— Что?

— Что это у тебя в первый раз…

Вся кровь у нее застывает в жилах, сердце почти останавливается. Она бледнеет, как смерть.

— Что ты такое плетешь?

— Я понял, видишь ли…

— Ты бредишь! К твоему сведению: я была с парнем, когда копы накрыли меня! Чем мы, как ты думаешь, занимались? Вязали крючком?!

— Я… Я не понимаю: раз так, почему ты в таком состоянии?..

— Мне больно! Это было больше трех лет назад!

— Ты ведь согласилась, да? Должна принимать последствия…

— Что я и делаю!

Он берет ее за плечи:

— Нет, Марианна! Так не пойдет: я не желаю видеть, как ты каждый раз заливаешься слезами!

Она упорно смотрит в пол.

— А ты как думала? — добавляет он. — Конечно, это немного больно…

Немного?! Снова возникает желание его убить.

— Будет не так плохо, если и ты сама…

— Уходи, сейчас же.

Ее вдруг охватывает страх. Что, если он захочет добавки? Но он застегивает рубашку.

— Ты должна была мне сказать, Марианна…

— Да хватит уже, дьявол! Говорю тебе: ты — не первый! Чего ты хочешь? Доказательства? Не получишь! Первый умер, его убили копы!

Он вздыхает. Наконец уходит из камеры. Она возвращается в туалет, включает воду. Уничтожает следы преступления. Смывает кровь.

Марианна открыла глаза. Прямо на неоновую лампу в умывальной. Одно из худших воспоминаний в ее молодой жизни. Может быть, поэтому он возымел над ней такую власть. После той ночи. Ночи, когда… Да, он был первым. И должен был остаться единственным. Но скоро она станет свободной. Будущее раскроет перед ней объятия. Ей захочется забыть прошлое. И появится, может быть, второй… Внезапно она бросилась к зеркалу. Принялась рассматривать лицо. Молодое. Ни единой морщинки, ясное дело. Несколько шрамов: над бровью, на лбу. Еще один на щеке. Но само лицо жесткое, как кремень, отточенный, чтобы разить.

Она попыталась отыскать в себе шарм. Черты красивые. Тонкие, изящные.

Но тюрьма разрушила все. Может ли мужчина влюбиться в это лицо, искаженное ненавистью? В этот взгляд, который ожесточили ужасы заточения? В эти уста, изрыгавшие столько проклятий? В эти волосы, совсем погубленные без ухода?

Она рассмотрела свои руки. Руки молодой женщины. Все пальцы переломаны, совсем или почти. На некоторых сохранились причудливые деформации. Руки, обагренные кровью. Соприкоснувшиеся с убийством, с брызгами гемоглобина. С дерьмом. Руки, которые лишали жизни. Слишком часто.

Уже несколько лет она не могла увидеть себя в зеркале целиком. Только лицо, плечи. Ну и грудь еще. Она разделась почти полностью, до трусов. И продолжала сканировать себя. Чуть ли не в панике. Еще шрамы. На животе, на боках. На ногах.

Кожа хорошая. Тонкая, белая. Шея длинная, хотя немного слишком мускулистая, плечи чересчур широкие для ее сложения. Она сделала пируэт, чтобы разглядеть спину. Там тоже заметный шрам. И бугристые мышцы. Как у мужчины.

Я была красивой когда-то.

Она оперлась о раковину, сраженная наповал этим заключением. Теперь я безобразна. Тюрьма сожрала меня, состарила прежде времени. Впору заплакать.

Услышав скрежет ключа в замочной скважине, она подобрала одежду. Но одеться не успела. Даниэль ее застал полуголой.

— Чем это ты занята? — удивился он, расплываясь в улыбке.

— Ничем, — отвечала она, натягивая майку. — Я уже не думала, что ты придешь.

— Сегодня понедельник…

— Раз ты за весь день ни разу не зашел, я подумала, что…

Он подошел, погладил ее по плечу:

— Нужно было решить кучу проблем, я просто не мог вырваться.

— Ты не обязан оправдываться, — сухо отозвалась она.

— Ну как ты? Тебя хорошо лечили в больнице?

— Ага, гениально! Я наткнулась на мясника, который рад был поизгаляться над зэчкой! Я уж думала, этот говнюк прикончит меня! Совсем повернутый: совал пальцы, спрашивал — больно, не больно?! Заново меня зашил…

Начальник страдальчески скривился:

— Мне очень жаль… Но сейчас тебе лучше?

— Ну, скажем, кровь уже не идет…

Казалось, он по-настоящему беспокоится.

— Не так скверно, как в четверг, — призналась Марианна.

Он снова подошел, обнял ее за талию:

— Вот и хорошо, красавица…

— Спасибо за сигареты и будильник, — сказала она.

— Не за что… Я тебе и дозу принес.

— Спасибо.

Даниэль поцеловал ее в ямку над ключицей, она закрыла глаза.

— Я не могу, — произнесла шепотом.

— Не можешь чего?

— Лечь с тобой… Но за сигареты расплачусь.

— Думаешь, я за этим пришел? — растерялся он.

— У нас договор, не так ли?

Он упал на постель, как падают с облаков, и поглядел на Марианну с грустью:

— Я было подумал, что… Что этого договора между нами больше нет…

— Мне не нужны подачки. Ты пригнал мне сигареты и дурь, я должна тебя отблагодарить.

Он опустил глаза. Она медленно встала перед ним на колени. Он позволил ей, чуть ли не против воли, расстегнуть на себе ремень, брюки. Как-то отрешенно. Но как только Марианна коснулась его, он вскочил и застегнул молнию. Не мог вынести такого обращения. Будто он — клиент, снятый на панели.

— Что на тебя нашло? — спросила Марианна.

Он закурил. Они глядели друг на друга в упор. Наконец Даниэль произнес:

— У тебя есть в чем меня упрекнуть, Марианна? Давай выкладывай…

Она вздохнула, отвернулась к окну. Он снова приблизился. Присел рядом:

— Что с тобой, Марианна?

— Ничего!

— Ты обиделась, что я не зашел к тебе днем, да?

Она молча кивнула.

— Мне очень жаль. Столько всего навалилось, ни минуты свободной не было…

— Не важно.

— Похоже, важно…

Он взял ее за руки, поднял с колен. Потом обнял:

— Я должен был найти время. Прости меня, красавица…

Она растаяла, почувствовала, как растворяется горечь. Улыбнулась ему. Наконец.

— Что ты делала голая перед зеркалом? Любовалась собой?

— Нет… Задавала себе вопрос… Хотела убедиться, что… Что я все еще красивая… Но не получилось.

Он обхватил ее лицо руками. Увидел, как два черных солнца погружаются в соленые волны.

— Ты очень красивая, Марианна.

— Скажешь тоже!

— Ты не только красивая, в тебе есть безумный шарм…

— Хватит пороть чепуху!

Слеза скатилась у нее по щеке.

— И не только твои глаза поражают меня, — признался он тихим голосом. — Красивее твоего лица я ничего в жизни не видел… И…

Он опустил руки ей на плечи, потом на талию, на бедра.

— Ты красива вся, с головы до ног, Марианна…

— Это правда? Ты правда так думаешь?

— О да! И внутри ты еще красивее. Несмотря на то, что ты совершила… Несмотря на все, что тебе пришлось перенести… Ты способна на лучшее. А еще в тебе столько силы… С этой силой ты не всегда можешь справиться, но она незаурядна. Твоя сила, твоя гордость — вот что придает тебе красоту… Влечет к тебе…

Растроганная, она закрыла лицо руками.

— Впервые встретив твой взгляд, я понял, что с тобой пропаду…

Она вытерла слезы, улыбнулась:

— Ты говоришь так красиво. Никто никогда не говорил мне такого… Только что мне было так грустно… Каждый раз, слыша шаги в коридоре, я надеялась, что ты откроешь дверь и обнимешь меня. Ты… видишь ли, я не могу без тебя…

Какое-то время они стояли, обнявшись. Марианна все твердила про себя только что услышанное объяснение в любви. И еще то, которое собиралась высказать сама.

— Ты останешься ненадолго, хоть я и нездорова сегодня вечером?

— Я не за этим пришел, Марианна… Я хотел быть рядом с тобой… Просто быть рядом.

Они устроились на койке. Он вместо матраса, только гораздо удобнее. Его руки — вместо одеяла.

Вторник, 28 июня, — двор для прогулок — 16:15

Воздух был еще влажным, солнце проглядывало робко. Но Марианна жмурилась от удовольствия. Не смогла устоять перед искушением выйти наружу, хотя и врачиха советовала не делать этого, и Жюстина протестовала. Марианна прогревала раны скудным ультрафиолетом, медленно спускаясь по лестнице. Все вертухайки были сегодня на месте. Так уж сложился график. Моника уходила после прогулки, Жюстина дежурила ночью. Что до Соланж, то она освобождалась после ужина.

Она как раз прошла мимо Марианны, метнув в нее виртуальный снаряд. Но не посмела остановиться, поскольку Жюстина не спускала с нее глаз. Марианна позволила себе ответить коварной улыбкой типа: «Так и вижу тебя головой в параше!»

Даниэль не потребовал для нее дисциплинарного взыскания за увечья, нанесенные Марианне. Это было бесполезно. Санчес ненавидел скандалы, он замял бы дело. Нет, с ней нужны были другие методы. Вроде тех угроз в раздевалке. Марианна согласилась.

Девушки, напавшие на нее в душевой, о чем-то спорили в дальнем конце двора. Но Марианна знала, что она в безопасности. Жюстина была настороже. И Монику начальник тоже как следует проинструктировал. Двое телохранителей для самой опасной заключенной в тюрьме… Забавно!

Она закурила, закрыла глаза. Тело еще страдало, но она легко переносила боль. Благодаря таблеткам, которые дала врачиха, и безупречной повязке, наложенной утром. Благодаря нежности Даниэля, дружбе Жюстины. Благодаря завтрашнему свиданию.

Строго между нами, главный комиссар Фрэнки! Ты вытащишь меня отсюда, а я проскользну у тебя между пальцев! Пальцев, которые ты будешь кусать до скончания времен! Мамочка никогда не учила тебя, что не следует играть с огнем?

Все это помогало ей пережить это новое испытание, потихоньку предать забвению жестокие пытки.

Даниэль показался на верхней площадке. Не имея сил бороться с притяжением, скоро оказался рядом со своей протеже:

— Как ты, красавица?

— Сносно…

— Хочу поцеловать тебя! — шепнул он, по-мальчишески улыбаясь.

— Я тоже! Но ты сегодня ночью не дежуришь… — Марианна лукаво взглянула на него. — Ты, наверное, мечтаешь дежурить семь ночей в неделю!

Оба рассмеялись, негромко, исподтишка. Потом он вернулся в здание вместе с Жюстиной. Чуть позже Маркиза заголосила. Пора расходиться по камерам. Так скоро… Моника возглавила колонну, Соланж замыкала шествие. Неподалеку от Марианны, которая отставала. Брижит обогнала ее, толкнув локтем.

— Что, все еще больно, маленькая шлюшка?

Гиена удалилась. Явно не расположена сегодня драться. Тем лучше. Марианна продолжала путь, несколько тревожась оттого, что Париотти следует по пятам. Затор наверху. Даниэль приказал обыскать заключенных перед тем, как развести их по камерам. Такая мера применялась для поддержания дисциплины, чтобы женщины не расслаблялись. Процедура могла продлиться целый час, но овцы не жаловались, ведь в конечном итоге они не спешили быть замурованными в четырех стенах. То и дело возникали споры. Марианна, опершись о перила, благоразумно ждала своей очереди.

Но вдруг Маркиза ступила на вражескую территорию.

— Говорила я тебе, де Гревиль, чтобы ты не трепалась…

Марианна крепко вцепилась в ограждение. Один этот голос бередил раны не хуже скальпеля. Ее охватил страх, какого она еще никогда не испытывала. Но Марианна постаралась скрыть его.

— Оставь меня в покое!

Она попыталась отойти, Соланж схватила ее за руку.

— Стой на месте!

Марианна вся напряглась от этого гнусного прикосновения. Не отрываясь смотрела на свои кроссовки. Старалась скрыть страх под безразличием. Но от одного запаха духов мучительницы подступала тошнота. Тело помнило, и все жизненные функции приходили в расстройство.

— Я подожду, пока все уляжется, — продолжала Париотти. — Но не думай, что ты под защитой. При первом удобном случае ты у меня попляшешь, клянусь! Я тебе устрою такое…

— Отвяжись от меня!

— Думаешь, ты сильнее, раз этот гад тебя защищает, а? Но я устрою так, что его переведут. Сломаю жизнь и ему тоже! И тогда ты окажешься в моей власти…

Она не знает, что я собираюсь свалить. Что скоро ее жертва улетит далеко-далеко. Подумав об этом, Марианна обрела покой. И силу.

— Ты меня не запугаешь! Ты ничего мне не сделаешь, я это знаю.

Надзирательница улыбалась, обнажая идеально ровные зубы. Идеально белые. Идеально отточенные.

— Убила же я твою подружку, почему бы и тебя не убить?

Сердце у Марианны на секунду остановилось.

— Мою подружку?

— Другую мерзавку, ту, которая убила своих детишек… Как там ее звали? Оберже!

— Она покончила с собой! — проговорила Марианна дрожащим голосом.

— Да… Признаюсь, понадобилось время, чтобы заставить ее решиться. Я навещала ее, пока ты гуляла во дворе… Напоминала ей, что она — ничтожество. Сумасшедшая, помешанная… Что ей следовало бы завершить начатое, хотя бы памятуя о детях… Что единственный оставшийся в живых не захочет ее видеть. Что она недостойна того, чтобы продолжать жить.

Марианна сжала кулаки. Сплошная ненависть струилась по венам.

— Но самый мой любимый момент — когда я слушала, как ты зовешь на помощь… Я стояла прямо за дверью… Настоящий подарок — слышать, как ты визжишь, как свинья, которую режут! Как ты меня умоляешь… Как плачешь над трупом этой паскуды.

Ослепительная вспышка в голове. Бушующее пламя, кровавая пелена перед глазами.

Эмма.

Марианна набросилась на охранницу, прижала спиной к ограждению, нанесла удар правой по лицу.

— Сдохни, гадина! — завопила в припадке безумия. — Сдохни!

Марианна стискивала горло Маркизы обеими руками, все сильней и сильней, невзирая на ее отчаянное сопротивление. Париотти задыхалась. Вцепилась в руки Марианны, но ослабить хватку не могла. Заключенные подняли крик. Одни кричали от радости, другие от страха. Марианна, во власти толкающего на убийство бреда, различила ликующие крики. Крики «ура».

Вдруг кто-то схватил ее сзади, пытаясь оттащить. Помеха, не дающая закончить работу. Паразит, цепляющийся за нее, мешающий исполнить долг. Марианна освободила правую руку и в ярости, с силой выбросила локоть назад. Ощутила, как вдавливается под ударом плоть. Услышала знакомый голос, полный страха и боли. Потом глухой звук падения. Марианна повернула голову: тело катилось вниз по лестнице, неудержимо. Такое впечатление, будто все происходит при замедленной съемке. Ее руки разжались, и Маркиза рухнула на ступеньки.

Падение казалось нескончаемым. Вторая вспышка под черепной коробкой, когда она увидела, как искореженная марионетка ломает себе шею на последней ступеньке.

Марианна. Неподвижная. На лестнице, на самом верху. Теперь уже в абсолютной тишине.

Как в страшном сне, она не сводила глаз с тела, лежавшего внизу. Как в страшном сне, видела, как Даниэль спускается бегом, встает на колени перед жертвой. Щупает пульс, прикладывает пальцы к сонной артерии. Слишком поздно. Достаточно взгляда, чтобы понять. Взгляда на тело, отлитое смертью в причудливую форму. Словно статуя дурного вкуса. Когда Даниэль поднял голову, их взгляды пересеклись. Отчаяние в глубине голубых глаз.

Как в страшном сне.

Вот только ей не проснуться. Только это непоправимо. Необратимо.

Марианна глаз не могла оторвать от тела. От насмерть раненного мужчины рядом с ним.

До нее медленно доходило, что она убила опять, еще раз. Как всегда, лишний.

Она отрицательно затрясла головой, когда Даниэль наконец выпрямился. Женщины обрели голос. Сначала под сурдинку. Потом крики набрали силу.

Мертва! Мертва! Мертва!

Мозг Марианны воспламенился. Ей хотелось тотчас же исчезнуть, испариться, улететь. Растаять. Или взойти на эшафот. Лишь бы не оставаться лицом к лицу со своим преступлением. И с тем, что за ним последует. Сирены уже вовсю завывали у нее в голове.

Я этого не делала. Нет, я не могла… Только не ее… Мгновенный прыжок во времени. Однажды, на этой проклятой лестнице… У вас есть дети, надзиратель? Трое. Чудесные малыши… Если однажды что-то пойдет не так, подумайте о них. Не геройствуйте…

Раскрылась дверь в карцер, потом решетка. Даниэль толкнул туда Марианну. Он так и не произнес ни слова. Вел ее перед собой, чтобы не видеть лица убийцы. Вел без грубости. Без любви. Без сочувствия. И все же Марианна в каждом его движении, в каждом биении сердца ощущала страдание. Как и ей самой, ему было трудно дышать. Она горела заживо изнутри. Пылала в адском пламени своей вины. Совесть грызла ее медленно, методически. Нелепое уравнение маячило перед глазами. Моника мертва. Соланж все еще жива. Неистребима, как сорная трава. Неизбежное зло. Начальник наконец-то взглянул ей в лицо. Жестко, будто собирался ударить. Давно она не видела его таким.

— Я не хотела! — прошептала она, не дожидаясь, пока он спросит.

— Зачем, Марианна?

Он колотил ногами в стену, издавая яростные крики. Марианна съежилась в углу камеры.

— Я не хотела! — клялась она. — Это вышло случайно!

— Замолчи! Ты понимаешь, что ты наделала?

Даниэль схватил ее за плечи:

— Понимаешь, Марианна?

Она только дрожала. Стонала. А он изливал свою ярость. Кричал так громко, что у Марианны звенело в ушах.

— Ты ее убила, Марианна! Ты убила Монику! Да что у тебя под шкурой, мерзавка?! Ты убила ее! УБИЛА!

Она инстинктивно хотела укрыться в его объятиях, без которых не могла обойтись в тяжелую минуту. Но Даниэль оттолкнул ее так, что она отскочила к стене.

— Ты знаешь, что тебя ждет?

Лицо Марианны заливали слезы. Настоящий поток соленой лавы, сжигавшей кожу. Даниэль снова схватил ее, грубо встряхнул:

— Тебя переведут, будут судить! Ты никогда не выйдешь из тюрьмы! На этот раз все кончено!

— Я не хотела!

— Но ты убила!

В голубых глазах показались слезы. Даниэль плакал, в отчаянии приникнув в ней. Псалмы отчаяния отвечали ему. Рыдания, раз за разом то же самое: я не хотела…

— У нее трое детишек!

Даниэль отстранил ее, вытер слезы, отошел. Марианна почувствовала, что не в силах справиться с тем, что последует.

— Не бросай меня! — взмолилась она.

Он помотал головой. От бессилия, несомненно. Закрыл за собой решетку, потом дверь. Марианна расползлась по стене, как растаявшее масло. Скорчилась на полу. Обхватила себя руками, чтобы защититься. Каждый мускул на лице дергался в нервном тике. Она снова видела безжизненное тело Моники, отчаянный взгляд возлюбленного. Также и взгляд Жюстины. Всех, кого она только что предала. Кому нанесла рану. Или убила.

Вдруг она вспомнила о завтрашнем свидании. Будто граната вдребезги разнесла все у нее внутри. Она осознала в полной мере, что́ сейчас разрушила. Погубила последний шанс. Больше никакой надежды.

Больше не за что уцепиться. Никакой причины жить.

Остался страх, скачущий галопом по венам. Она уже слышала, как армия теней, обуреваемых жаждой мести, движется к ней. Она заплатит за преступление. Наказание будет хуже смерти. Она сорвала голос перед звуконепроницаемыми стенами карцера. Обессилела от рыданий. С лицом, залитым слезами, телом, скованным угрызениями. Все кончено.

Я в могиле. Но все еще дышу. Париотти все еще дышит.

Тогда она изо всех сил стала звать смерть. До хрипоты. Молила об избавлении. Наконец сдалась. Повалилась на сырой, холодный пол, как разбитая фарфоровая кукла.

Дисциплинарный блок — 18:45

Марианна молча страдала, простертая на полу, замерзшая, раздираемая на части. Только губы шевелились. Очерчивали контуры слов, беззвучно.

Скрежет ключа в замке привел ее в ужас. Но она не шелохнулась. Только открыла глаза, уставилась на омерзительно грязную стену. Решетка с лязгом отворилась.

— Вот твой ужин.

Знакомый голос. Обычно такой мягкий. Сегодня вечером — грубый. Марианна не двинулась с места. Страшно предстать перед такой судьей. Подругой.

— Ты довольна собой, Марианна?

Сколько ненависти в вопросе. И сколько страдания… Марианна снова закрыла глаза. Жюстина ткнула ее ногой в спину:

— Эй! Я с тобой говорю! Могла бы и повернуться!

Марианна медленно перекатилась, оказалась лицом к лицу с новым врагом, или старой подругой, чье лицо осунулось от боли. Непонимания, разочарования.

— Итак? Ты довольна собой? Прикончила вертухайку!.. Молчишь? Язык проглотила?

Марианна уперлась руками в бетон, с трудом поднялась.

— Прости меня.

— Мне тебя простить? Но ты не у меня должна просить прощения! У троих ее детишек и у ее мужа, вот у кого ты должна просить прощения…

— Я не хотела…

— Ты уже не отдаешь себе отчета в том, что делаешь! Так или иначе, это ты ее ударила и столкнула с лестницы! В общем и целом я ошибалась. Нельзя было доверять тебе. Ты только и умеешь, что убивать!

Марианна даже не пыталась возражать. Вжавшись в перегородку, смотрела в пол. Ее молчание привело Жюстину в ярость. Она прижала Марианну к стене, обеими руками надавила на грудь.

— Ты только и умеешь, что убивать, да?! — заорала она.

Марианна затрясла головой, попыталась вырваться, не прикладывая ни малейшей силы. Позволяя, чтобы Жюстина пригвоздила ее к позорному столбу.

— Значит, тебе незнакома жалость?

Глаза у Марианны заблестели. Чем еще она могла защититься?

— Думаешь, ты смягчишь меня своими слезами? — кричала надзирательница. — Что плохого тебе сделала Моника, а? Ты убила ее просто так, да?

— Перестань! — взмолилась Марианна, разражаясь рыданиями. — Пожалуйста…

Жюстина с силой толкнула ее, стукнула головой о стену.

— Так бы и убила тебя! Ты это заслужила!

Внезапно послышался другой голос:

— Жюстина! Прекрати… довольно.

Даниэль стоял у входа в карцер. Охранница отпустила Марианну.

— Успокойся, — приказал шеф. — Все равно это бесполезно…

Марианна по-прежнему стояла. Скованная страхом. Все тело ее дрожало, как водная гладь под ветром.

— Расскажи нам, Марианна, что произошло, — велел Даниэль.

— К чему это! — взорвалась Жюстина. — Все и так знают, что это она убила Монику!

— Да. Но я хочу услышать ее версию…

Жюстина бросила на него вызывающий взгляд:

— Ты выгораживаешь ее потому, что с ней спишь, да?

Даниэль остолбенел на несколько секунд. Но при сложившихся обстоятельствах о таких мелочах уже можно было не беспокоиться.

— Я не собираюсь ее выгораживать! Я просто хочу, чтобы она дала показания.

— Показания? Но ведь не она — потерпевшая!

— Стоп! Теперь ты помолчишь и дашь ей сказать.

— Негодяй! Предатель!

— Прекратите! — вдруг взмолилась Марианна. — Прекратите ругаться… Пожалуйста.

Звук этого голоса, слабого, сорванного, заставил их замолчать. Марианна уселась на пол:

— Я не хотела ее убивать… Я… Я хотела убить Соланж. Она подошла… Пока Моника обыскивала женщин…

Марианна пересказывала драму тусклым голосом. Изнуренным. Едва слышным. Повторяла с удивительной точностью слова Маркизы. Убийство Эммы в мельчайших подробностях. Угрозы ей, Даниэлю. Жюстина рухнула на скамью. Начальник прислонился к решетке. Его ненависть постепенно направлялась на другой объект. Как прицел винтовки в тире.

— Я… Я не владела собой… Хотела ее задушить. И… И кто-то попытался помешать… Я даже не видела кто… Ударила локтем… И увидела, как Моника падает с лестницы… И…

Марианна на секунду умолкла. Заново проживала то, что случилось. Что она натворила.

— Я бы лучше сама умерла вместо нее…

На лицах надзирателей гнев сменился растерянностью. Даниэль был ошеломлен. Все трое глубоко травмированы.

— Я могла бы убить Жюстину или тебя… Я никогда не желала зла Монике. Я ударила… Я была в ярости, была вне себя.

Начальник вздохнул:

— Теперь уже слишком поздно. Ты убила, убила снова. Потому, что ты неспособна владеть собой. Потому что ты больна.

Это уязвило Марианну в самое сердце. То же самое говорили эксперты-психиатры в суде. В конце концов, они, наверное, были правы.

— Что вы теперь со мной сделаете?

— Это не нам решать, — отозвалась Жюстина уже более спокойным тоном. — Но тебе ведь уже известна процедура, да?

Марианна поймала взгляд голубых глаз. В них читалась такая же боль. Моника забыта. Они расстанутся. Навсегда.

— Тебя переведут в другой централ, — продолжала охранница. — Ты предстанешь перед судьей и присяжными. Тебе дадут еще десять или пятнадцать лет.

— У меня только одна жизнь… Мне ни за что не отсидеть полного срока…

— Поешь, пока совсем не остыло, — заключила Жюстина будничным тоном.

Потом вышла из карцера. Отправилась проливать слезы куда-нибудь подальше. Она сама не знала, почему плачет. Кого оплакивает. Монику, разумеется. Конечно же, ее детей, ее семью. Может быть, и Марианну.

Даниэль остался. Сел на тюфяк, схватившись за голову. Удрученный.

— Прости меня, Даниэль…

Он не ответил. Даже не поднял головы. Просто слушал, как она рыдает.

— Они придут?

Он наконец поднял глаза.

— Вертухаи… Придут поквитаться, правда?

— Нет. Здесь это не принято.

— Ты не сможешь им помешать. Они придут, я знаю. И ты тоже знаешь…

— Нет! — повторил начальник, повысив голос. — Я этого не допущу.

— Да это и не страшно… Пусть бы они меня убили, так лучше…

— Помолчи, Марианна. Пожалуйста, помолчи…

Он с трудом поднялся на ноги. Еще раз пристально вгляделся в нее. И оставил в ночи, пожирающей надежду. Запирая дверь, он еще слышал голос из-за стены: Прости меня, Даниэль!

Ему пришлось опираться о перила, чтобы подняться по лестнице, настолько он обессилел. Жюстина развозила ужин. Даниэль прошел в кабинет позвонить жене. Предупредить, что не приедет ночевать.

Он взял сигарету, встал перед открытым окном, жадно вдохнул, как астматик, которому не хватает кислорода. Он не мог до конца уразуметь, что́ причиняет ему такую боль. Гибель одной коллеги во спасение другой. Близящаяся разлука. Окончательная. Больше никогда не видеть ее черных глаз. Не слышать ее голоса, не прикасаться к ее коже. Больше никогда. Да, это было тяжелее всего. От мгновенного чувства вины сдавило грудь. Он хотел бы заплакать, но не получалось.

Сигарета догорела, зажатая в его пальцах. Он едва ощутил ожог. Жюстина вошла в кабинет, и он выронил погасший окурок.

— Ты можешь остаться на ночь?

— Конечно, Даниэль…

— Я тоже останусь… Завтра Санчес пришлет подкрепление. Ужин уже разнесли?

— Да.

— Пойди поешь сама. Я подожду, пока ты сходишь в столовую.

— О’кей… Ты… Тебе нехорошо?

— Ничего страшного, — соврал Даниэль.

У Жюстины в глазах стояли слезы. Даниэль обнял ее. Этого и недоставало, чтобы прорвалась плотина. Он дал Жюстине выплакаться, стараясь не последовать ее примеру. Подождал, пока она успокоится, хоть на какое-то время. Дал ей бумажный платок.

— Прости меня, — сказала она, сморкаясь. — За то, что было там, в карцере… Не знаю, что на меня нашло.

— Я все понимаю…

— Умом я понимаю, что Марианна не хотела ее убивать, но…

— Нет, она не хотела… Я знал, что рано или поздно что-то такое случится. Надеялся это предотвратить. Я… У меня не получилось… Я потерпел поражение.

— МЫ потерпели поражение. Ты… ты грустишь, потому что больше не увидишь ее, да?

Он не ответил. Сейчас не до откровенности. В его глазах, посеревших, как море перед грозой, читалось трогательное чувство вины.

— Она… Она как-то утром призналась мне, — пробормотала Жюстина.

— Призналась в чем?

— Что влюблена в тебя… Не знаю, говорила ли она это тебе. И я подумала, что ты… Но… Может, и не стоило поднимать эту тему.

Комната надзирателей — 20:15

Даниэль наблюдал, как варится кофе. Сочится капля за каплей. Сидел на стуле верхом, положив подбородок на спинку. Как будто из него вытекла вся кровь. Капля за каплей.

Он думал только о ней. В самом низу, в застенке. Одна, покинутая. Испуганная, конечно. Во власти своих демонов, демонов убийцы. Жаждет, безусловно, его объятий, чтобы защититься, укрыться в них. Как и он жаждет заглянуть ей в глаза, утешить ее. Но у него не было сил пойти к ней. Да и права такого не было. Идти утешать ее, когда трое детишек оплакивают свою мать?

Жюстина снова застала его врасплох. Он выпрямился на стуле:

— Я сварил кофе.

— Спасибо. — Надзирательница посмотрела ему в лицо. — Ты спускался к ней?

— Нет! — поспешил он ответить.

— Я бы тебя не осудила…

Он налил кофе в две чашки.

— У нас проблемы, — объявила Жюстина. — Дежурные надзиратели ужинали в столовке… Они у меня спросили, сунули ли мы Марианну в карцер.

— И что? — спросил Даниэль, предчувствуя недоброе.

— Они хотят преподать ей урок… Я им сказала, чтобы они ее не трогали. Это их взбесило, они спросили, почему я выгораживаю девку, которая убила мою коллегу…

— А в итоге?

— Больше они мне не сказали ни слова. Ты думаешь, что… Думаешь, они исполнят свою угрозу?

Даниэль стиснул зубы так, что челюсти четко обозначились на посуровевшем лице.

— Они знают, что я остался на ночь?

— Да.

— Значит, есть шанс, что они уймутся… Они все еще внизу?

— Когда я уходила, они все еще ужинали.

— Кто именно?

Жюстина перечислила дежурных вертухаев. Шеф помрачнел. Дурная компания.

— Пойду поговорю с ними. А ты, пожалуйста, спустись к Марианне. Хорошо бы принести ей сигарет, одеяло…

— Ладно… Отнесу ей и кофе тоже. Думаю, ей не помешает.

Даниэль поспешил в столовую. Нужно было как можно скорее разрулить ситуацию. Пока все не пошло прахом. Пока не случилась новая драма. Он ускорил шаг, проговаривая про себя заранее приготовленную речь.

Когда он открыл дверь в столовую, все лица повернулись к нему.

— Ребята, привет.

Все ему ответили, с большим или меньшим пылом. Даниэль пожал руки тем, кого еще не видел сегодня, взял себе легкое блюдо и уселся рядом с Людовиком.

— Страшно жаль Монику, — начал Портье в виде соболезнования.

Портье, один из офицеров в мужском блоке. Знатная фамилия для вертухая! Под сорок, как и Даниэлю. Тоже представительный. Только два метра не ростом, а в ширину.

— Рано или поздно эта мерзавка де Гревиль сотворила бы что-то такое, — продолжал он. — Зря Санчес ослабил ей режим!

Остальные шумно выразили свое одобрение.

— Ты прав, — согласился Даниэль, пытаясь проглотить салат.

— Эту суку следовало держать на поводке! — подхватил Местр.

Местр, из старой гвардии. Мужской клон Маркизы. Маленький, сухонький, нервный.

— Ну да, — кивнул Даниэль. — Но зло уже свершилось. Поздно сетовать.

— Одна охранница убита, другая искалечена до конца дней… Пора свести счеты с этой!..

Даниэль хлебнул вина. Заметил, что коллеги уже осушили не одну бутылку. Он подсчитал сколько. Три на шестерых… Нет, на пятерых, Людо не пьет.

— Это вас не касается, — ответил он.

— Что? — задохнулся Местр. — Касается, еще как!

— Нет, — отрезал Даниэль. — Это случилось у меня, значит я этим и займусь.

Портье искоса взглянул на него:

— И что ты собираешься сделать?

— Отбить у нее охоту нападать на кого бы то ни было: гарантирую, это подействует.

Людовик взглянул на него даже с каким-то отвращением.

— Тебя это шокирует? — спросил Даниэль.

— Нет, — пробормотал парень, опуская глаза. — Она это заслужила.

Начальник читал в нем, как в открытой книге. Все это его шокировало, конечно. Смерть Моники, гневные речи сослуживцев. Его, Даниэля, собственные слова. Но Людо не смел в этом признаться, желая войти в команду. Быть принятым. Более того, он боялся. Вертухаи не знают жалости.

— Мы тебе поможем! — предложил Портье.

— Нет, — совершенно спокойно отказался начальник. — Нечего вам делать среди моих женщин.

— Хранишь их всех для себя одного?

Раздался дружный гогот. Даниэль заставил себя рассмеяться тоже. Отодвинул салат, налил себе кофе.

— Мне не нужна помощь, чтобы приструнить Гревиль, — добавил он.

— Моника была и нашей коллегой тоже! — напомнил Местр.

Напряжение возрастало.

— Где есть дело для одного, там и для семерых найдется! — заключил Портье устрашающим тоном.

Женский блок — 21:15

Жюстина поднималась из карцера, когда вернулся Даниэль.

— Ну что? Как она?

— Ослабела, — подытожила Жюстина. — Отмалчивается. Но думаю, порадовалась сигаретам и кофе. А ты как? Удалось тебе их унять?

— Я им сказал, что сам займусь Марианной… Правда, у меня сложилось впечатление, что они мне не поверили. Я спрашиваю себя, уж не распространила ли Соланж слухи насчет нас с Марианной.

— Ты знаешь… То, что вы близки, было видно… Все видели, как ты с ней разговариваешь во время прогулок. Было ясно, что ты любишь с ней быть.

Что я ее люблю, поправил про себя шеф.

— Надеюсь, этого будет достаточно. Меня беспокоит то, что они слишком много выпили.

— Я заметила… По-моему, это еще не конец.

Они расположились в кабинете друг против друга за потертым пластиковым столом.

— Иди отдохни, — предложил Даниэль. — Я посижу пока.

— Мне не хочется спать.

Даниэль ласково улыбнулся ей:

— Мне тоже.

Жюстина без конца пила кофе, чтобы обмануть усталость. Она осталась одна, Даниэлю пришлось отводить в санчасть заключенную. Молодую наркоманку, поступившую накануне. В разгар ломки, в полном помешательстве. Санчес звонил около десяти вечера, сообщить новости о Париотти. Она еще оставалась в больнице, под наблюдением врачей, но была вне опасности.

Жаль, подумали оба.

Ночь обещала быть долгой. Заключенные угомонились. Мелкий дождик сплошной пеленой обволакивал тюрьму. Удушающая жара, какая бывает перед грозой. Жюстина расстегнула ворот рубашки: так легче дышать. Глаза катастрофически слипались. Она скрестила руки на столе, уткнулась в них лбом. Всего на несколько минут. Просто чтобы дать отдых векам, тяжелым, как высшая мера. Она задремала непроизвольно, убаюканная шелестом дождя. Погрузилась в странное сновидение. Бежала по коридорам тюрьмы. Наугад, без цели. Падала с лестницы, и заключенные хлопали в ладоши.

Она проснулась резко, как от толчка. Шум еще слышался, воспринимался оцепеневшим мозгом. Жюстина подняла голову и застонала от боли: шея совсем онемела в неудобной позе. Потерла затылок, посмотрела на часы: час сорок. Она спала не больше пятнадцати минут.

Прислушалась. Где-то, лязгнув, открылась решетка. Даниэль? А если не он? Сердце сжалось, как апельсин, из которого давят сок. Она встала в двери кабинета. В полутьме коридора кошмар становился явью. Какие-то силуэты продвигались вперед, не видя ее. Глубоко вздохнув, Жюстина включила свет. Обнаружила в двадцати метрах от себя пятерых надзирателей.

— Как вас сюда занесло? — рявкнула она, скрестив на груди руки.

Мужчины продолжали наступать, Портье впереди всех.

— Пришли повидаться с Гревиль…

Жюстина молилась, чтобы Даниэль пришел поскорее. Прямо сейчас. Пока не будет поздно.

— Речи быть не может! Мне здесь не нужен бордель. Так что разворачивайтесь и уходите.

— Где твой шеф?

— Неподалеку.

Портье улыбался. Путь свободен. Он подал знак своим людям, и те направились к дисциплинарному блоку. Жюстина бросилась вперед, встала на верхней площадке лестницы, не давая им пройти. Одна женщина против пятерых мужиков. Силы неравны.

— Не упорствуй, — посоветовал Портье. — Отойди в сторону, так будет лучше.

— Еще чего! Никуда вы не пойдете. У вас нет такого права. Да это и бесполезно, вообще говоря…

Портье придвинулся к ней. Ее чуть не вырвало, так разило у него изо рта дешевым пойлом.

— А если бы это ты погибла? — спросил офицер.

— Моника стояла бы сейчас здесь.

Это заткнуло им глотки на несколько секунд. Не больше. Черт побери, Даниэль, вернись!

— У нас не жалуют предателей! — предупредил Местр.

— Я делаю свою работу, только и всего, — возразила Жюстина.

— Но мы тоже, малышка! Если зэчка убивает охранницу, разве мы не должны ей воздать по заслугам?

— Это решать суду, не вам.

Шайка загоготала в ответ.

— Мы сами свершим свой суд! — объявил Местр.

— Не беспокойся! Мы ее не убьем… Просто заставим пожалеть о том, что она еще жива!

Они отпустили еще пару шуточек. Жюстина пыталась сглотнуть. Но от страха свело горло.

Даниэль, пожалуйста! Возвращайся скорее!

— Убирайтесь! — приказала она.

Портье схватил ее.

— Ну-ка, уймись! — сказал он, заводя ей руки за спину.

Марианна, несмотря на жару, залезла под одеяло. Это, несомненно, от одиночества мерзла спина. Она в конце концов уснула, выбившись из сил. Плыла по бурному морю, среди волн, почерневших от вины. Погружалась в них с головой.

Ее разбудил скрежет ключа. Как всегда в эти долгие четыре года. Дверь заскрипела, она подняла веки. Но сердце оставалось спокойным. Марианна ждала этого уже много часов. Надеялась изо всех сил. Наконец он пришел повидать меня. Простил. Все еще любит.

Она приподнялась и вдруг получила сто ватт в сетчатку глаза. После слепоты — видение ада. Армия в мундирах, сразу за решеткой. Хищники, почуявшие добычу.

Они открыли последнюю преграду, Марианна откинула одеяло. И тут заметила, что ее подругу держат двое сослуживцев.

— Мы тебя разбудили? — Портье с улыбкой подступил к Марианне. — Ты еще можешь спать после такого злодейства? После всех злодейств, которые ты совершила…

Марианна встала. Встретила взгляд Жюстины. Там уже отражалась ее могила. Саван страха окутывал радужку.

— Отпустите Жюстину, — отвечала Марианна, глядя на толстопузого офицера. — Вам нужна я, не она…

— Ты еще будешь мне приказывать? Она пыталась нам помешать нанести тебе визит! Мы хотим избавить ее от больших неприятностей… Ты же не желаешь, чтобы она из-за тебя испортила себе карьеру? Ты и так причинила достаточно зла!

Марианна умолкла. Незачем возбуждать в них ярость. Все равно они не тронут охранницу. Сегодня вечером, во всяком случае. Займутся ею позже. Сегодня их цель — она, Марианна. На ней они выместят застарелые обиды.

Они приковали надзирательницу к решетке.

— Раз ты так настаиваешь, можешь присутствовать при спектакле! — произнес Местр с иронией, застегивая браслеты.

— Остановитесь! — орала Жюстина. — Я вас всех сдам! Вы сами окажетесь в камере!

Они гоготали в ответ на эти химерические угрозы. Еще ни один надзиратель не представал перед судом за то, что избил заключенного. Здесь, в карцере, все об этом знали.

Марианна, пока еще невредимая, отступила к стене. Надо приготовиться. Духом и телом. Разъединить их, пока не начались пытки. Дух отправить подальше. Предоставить мучителям только кусок бездушной плоти. Но мешало присутствие Жюстины, ее ужас. Жюстина уже рыдала вовсю. Но глаза Марианны оставались сухими, лицо застыло. Почему Даниэль не помешал им спуститься? Жюстина хоть попыталась. Не предала меня. Но раз и она — пленница, значит Даниэля нет на месте. Ведь ее-то он бы защитил… Тогда, может быть, он все-таки немножко любит меня… Такое вот утешение перед страшным испытанием.

Охранники не сводили с нее глаз. Жаждали мести, насилия. Накачанные вином. Опустошенные годами заточения. Марианна сжала кулаки. Это было сильнее ее. Она не даст себя одолеть без сопротивления. Вертухаи колебались. Не в первый раз они сталкивались с делом Гревиль. Знали, насколько она опасна. Портье подал сигнал к атаке. Они окружили добычу и набросились все разом.

Завязалась жестокая схватка. Двое мужчин оказались на полу, трое вцепились в заключенную, Жюстина между тем не переставала звать на помощь. Мужчины повалили фурию, первый град ударов обрушился на нее.

Били ногами, кулаками, дубинками. Чем попало, лишь бы ослабить. Потом сорвали с нее одежду. Она нанесла им еще несколько ран, рычала, как львица.

Но как бороться? Да и хочет ли она? Или это просто стойкий рефлекс?

Жюстина продолжала посылать трагические, тщетные сигналы бедствия.

— Заткните ей рот! — приказал Портье, отирая кровь с рассеченной губы.

Один из надзирателей нашел рядом с раковиной полотенце для рук и силком запихнул его в рот Жюстине. Марианну они наконец оставили. Уже оглушенную, совершенно раздетую. Она подползла к стене, поджала ноги. Прикрыла руками грудь. Взгляды скользили по ее нагому телу, как кислотный дождь. Самая тяжелая рана.

— Жарковато здесь, а? — заметил Портье. — Надо бы освежить нашу подружку…

Он исчез в коридоре с улыбкой умственно отсталого ребенка, затеявшего какую-то пакость. Марианна пыталась поддержать Жюстину, на расстоянии. Я это переживу… Жюстину, которая казалась куда более напуганной, чем она сама.

Потом Портье вернулся с пожарным шлангом. Похожим на чудовищную анаконду. Надзиратели сгрудились за решеткой. Марианна получила мощную струю ледяной воды в лицо, пыталась как-то укрыться, кричала. Ей казалось, будто кожа ее лопается под напором, покрывается трещинами. Потом водяное острие ударило в грудь, в живот. Она повернулась лицом к стене, и тогда ей показалось, что позвоночник вот-вот взорвется. В конце концов приникла к полу. Съежилась, как могла, защищая самые уязвимые участки тела.

Наконец, первая пытка закончилась. Пришла пора переходить к следующей.

Марианна перевела дыхание. Погруженная в это сибирское озеро, пыталась собраться с силами. Но мучители уже столпились вокруг, упиваясь зрелищем. Ее оторвали от пола, швырнули лицом в переборку. Завели руки за спину, сковали запястья.

— Ты знаешь, Марианна, что у тебя красивая попка? — заметил Портье с плотоядным смешком.

Развернул ее лицом к себе.

— И все остальное тоже ничего…

— Говнюк!

Марианна плюнула ему в лицо, он утерся тыльной стороной ладони и врезал ей левой в солнечное сплетение. Она рухнула в ледяную лужу. Едва не задохнувшись.

— Ты никого больше не убьешь, мерзавка! — добавил офицер, распластывая ее на полу.

Он давил ей на спину ногой в тяжелом ботинке. Всеми ста сорока килограммами чистого холестерола. Марианна кричала от боли, извивалась.

— Трахнем ее? — предложил Местр.

Двое из охранников немного растерялись.

— Потерпи чуть-чуть! — отозвался Портье, снимая ногу. — У нас вся ночь впереди, чтобы развлечься!

— Ага! Зачем начинать сразу с десерта! — поддакнул молодой вертухай.

Марианна, близкая к обмороку, едва воспринимала помутившимся сознанием угрозы и грубый смех. Сонная артерия непомерно вздулась, в голове гремел барабан, кровь в венах обратилась в иней. Она прикидывалась мертвой. Глотала собственную кровь. Но передышка была недолгой.

Ее снова подняли. Держали за руки, за ноги. Горячие когти впивались в окоченевшее тело. Она застонала. Но не стала умолять палачей. Ее поставили на колени в воду, Портье схватил ее за волосы. Взял дубинку, вдавил в окровавленные губы.

— Открывай рот! Открывай рот, или я тебе выбью зубы!.. Открывай, говорят тебе! Иначе сломаю челюсть!

Голос оглушительно звучал в голове, отдавал приказания. Подчинись, или пропадешь! Она сдалась, Портье втолкнул дубинку. Желудок возмутился, поднялся к самому пищеводу.

— Нравится, Марианна? — издевался Портье. — Хочешь, засуну ее тебе в другое место?

Она задыхалась. Кусок зуба, попав в трахею, ездил туда-обратно, обдирая слизистую. Портье наконец убрал дубинку, Марианна повалилась набок, выплевывая слюну вместе с кровью. Извергая в мерзкую лужу свой страх.

— Прекратите! — все-таки взмолилась она. — Я не хотела ее убивать! Это вышло случайно!

Признать, что ей больно, ей страшно. Доставить им удовольствие, попытаться их унять.

— Заткни пасть! Думаешь, мы на это купимся? Думаешь, мы не знаем, кто ты? Мы отобьем у тебя охоту, обещаю!

Марианна смолкла, глядя на превращенный в болото пол. Портье упер дубинку ей в подбородок, заставил поднять голову.

— Вспоминаешь ли ты троих детишек, которые нынче вечером оплакивают свою мать? Вспоминаешь, Гревиль?

— Да…

— Врешь, маленькая дрянь! Но мы тебя заставим вспомнить о них, гарантирую!

Ее поволокли к новым мучениям. Портье швырнул ее к Местру, тот ударил ее кулаком в лицо, потом отбросил к другому коллеге, который добавил еще. Минута за минутой длилась изуверская игра. Марианна даже не могла упасть, мощные руки все время ловили ее. То и дело она касалась коленями пола. Удары сыпались равномерно, через регулярные интервалы. По лицу, по телу, как заблагорассудится тому или иному из игроков.

Но вот Портье схватил ее за талию и уложил на стол, грубо впечатав лицом в бетон.

Тут она в первый раз потеряла сознание. Провалилась в одну из пресловутых черных дыр. В тихую и влажную пещеру. В гроб. В сумрак, где можно отдохнуть. Наконец.

Но в голове вновь зазвонили колокола. Струя холодной воды в лицо вернула Марианну в самое сердце чистилища. Она подняла веки на пятно галогенового света. Сделала глоток кислорода. Умереть.

Она молила свое сердце остановиться раз и навсегда. Но оно оказалось слишком выносливым. Портье грубо раздвинул ей ноги, приник к ней. Ствол между ног заряжен, полная обойма. Он нагнулся, улыбаясь, и Марианна увидела пожелтевшие зубы, отвратительное лицо. Ощутила гнилое дыхание. Гора жира, служившая ему животом, распласталась по ее телу.

— Что ты предпочитаешь, Марианна: дубинку или мой кончик?

Он держал ее за горло железной хваткой. Ей едва хватало воздуха, чтобы дышать, — какой уж там выбор! Но Портье потерял бдительность, и рука его оказалась слишком близко от ее рта. Марианна укусила эту руку со всей силы. Попробовала кровь врага. Офицер орал так, будто рука его попала в волчий капкан. Один из подчиненных пришел на помощь. Дубинка обрушилась на череп Марианны, Портье освободил свой палец, на котором отпечатался красный след от клыков. Силы у нее иссякли, но оставалось присутствие духа. И энергия отчаяния.

Она согнула ноги, выбросила их вперед, попала насильнику прямо по голове. Портье потерял равновесие, отлетел к стене, потом тоже отведал холодной грязной воды, затопившей камеру. В ответ на Марианну посыпался новый град ударов. Потом ее схватили за щиколотки, стиснули шею. Как тогда, в душевой. Только сейчас в нее вонзится не нож. Кое-что похуже.

Она вцепилась зубами в плоть — кажется, в чью-то руку. Вырвала еще один крик боли. Она будет биться до конца. До самой смерти. Она не умеет сдаваться. Покоряться.

Но Портье вернулся к своему делу. С лицом, залитым кровью. Марианна хорошо его приложила. Разбудила в нем ярость. Услышала, как звякнули ключи, прикрепленные к поясу, когда он спускал с себя штаны.

— Сукин сын! — заорала она.

Жюстина плакала горючими слезами. Закрыла глаза, не в состоянии остановить бесчинство. Марианна продолжала биться, уже с веревкой на шее. Голоса, подстегивающие насильника, выкрикивающие оскорбления, навсегда западали в душу, готовую отлететь.

Она стиснула зубы с такой силой, что разодрала щеку. С сомкнутыми губами, без единого крика погрузилась в ад, убиваемая изнутри. Пароксизм страдания. То, чего она так боялась. Чего избегала вплоть до сегодняшнего вечера.

Она то поднимала, то опускала веки, то видя, то не видя лица мучителей, обступивших жертву. Их глаза, налитые кровью, горящие ненавистью. Считала удары меча, раздиравшего ей живот, ритмично, с равными интервалами. Портье разошелся, воодушевленный ободряющими криками.

Но вдруг остановился. Замер. В полной тишине. Что-то холодное коснулось его затылка. Страшный суд в виде металлического ствола.

Сухой щелчок. Портье слегка повернул голову. Разжал пальцы, стиснутые на горле Марианны.

Посреди кошмара она различила высокий силуэт. И пистолет, приставленный к голове насильника.

— Ты отходишь, — приказал Даниэль. — Медленно…

Портье повиновался. Марианна издала полный боли крик. Первый.

— Не заводись! — всхлипнул Портье.

Даниэль надавил сильнее. Его голос звучал на удивление спокойно. Гладкий, ровный.

— Вы ее отпускаете. И освобождаете Жюстину. Иначе я вышибу мозги этому поганцу…

Надзиратели послушались. Марианна вздрогнула всем телом, потом упала со стола.

— Ты… ты… этого не сделаешь! — пролепетал Портье.

Даниэль взвел курок.

— Не искушай меня, — сказал он.

Вертухаи освободили Жюстину. Она вытащила изо рта полотенце, и все, что копилось внутри, мгновенно выплеснулось наружу. Будто прорвало плотину и кубометры грязной воды хлынули, заливая все вокруг. Она дрожала с головы до ног, в полной истерике, глаза от ярости и страха вылезли из орбит.

— Банда негодяев! Банда негодяев! Пристрели этих говнюков! Давай, Даниэль, пристрели их!

— Успокойся, — велел Даниэль. — Займись Марианной.

Жюстина прекратила вопить. Через короткое время нервы ее пришли в порядок. Она сняла с Марианны наручники, завернула ее в одеяло.

— Теперь вы все отсюда уходите, — продолжал Даниэль.

Портье пытался было подтянуть штаны, но ствол уперся ему в висок.

— Не двигаться!

Портье вытянул руки перед собой.

— Все прочие расходятся по своим местам. Две минуты… Время пошло.

Четверо надзирателей тут же выбежали вон, как перепуганные овцы. В карцере установилась полная тишина. Даже Марианна перестала плакать. Слышалось только тяжелое дыхание.

— Подсадить бы тебя к насильникам, — прошептал Даниэль. — Тебе там самое место!

— Не заводись… Ведь это всего лишь зэчка, о’кей? Жюстину никто и пальцем не тронул…

— Всего лишь зэчка, да?

Голос Даниэля изменился. Зазвучал в регистре между ненавистью и отвращением. Он схватил Портье за рубашку, двинул ему в физиономию, потом коленом между ног. Дряблое тело повалилось на пол в гротескной позе. Даниэль вложил пистолет в кобуру, глаз не спуская с Портье, который лежал неподвижно, тяжело дыша, прижимая руки к причинному месту. Но все-таки этого было мало. Даниэлю хотелось изничтожить его, превратить в кровавую массу.

Он не решался взглянуть на Марианну. Если я посмотрю на нее, то убью его. Глубоко вздохнув, он поднял Портье, потащил его вверх по лестнице, придерживая за шею, заломив руку за спину. Портье то и дело падал, путаясь в штанах, которые так и болтались у него на щиколотках. Даниэль доставил его до границ своей территории. Пихнул в коридор, запер решетку.

— Если ты еще раз явишься сюда и тронешь заключенную, я тебя уложу! — пригрозил он.

Бегом сбежал вниз, в карцер. Марианна уже лежала на тюфяке. Жюстина сидела рядом. Он ободряюще положил руку на плечо надзирательнице:

— Они не причинили тебе вреда?

Жюстина отрицательно покачала головой. Вытерла слезы с пылающих щек. Она вся тряслась.

— Видел бы ты, что эти негодяи с ней делали! — выкрикнула она между рыданиями.

Марианна скорчилась под одеялом, спиной к ним.

— Ее нужно отправить в больницу! — добавила Жюстина.

Сдавленное «нет» пробилось сквозь шерсть цвета хаки.

— Я ею займусь, — предложил Даниэль. — А ты поднимись наверх. Переоденься, выпей кофе. Ты вся мокрая…

Жюстина погладила Марианну по голове, решилась оставить ее. Пусть они побудут вдвоем. Она сама не в силах совладать с ситуацией.

Марианна лежала молча, только судорожно дергалась нога. Даниэль коснулся ее виска.

— Все будет хорошо, красавица, — прошептал он. — Я с тобой…

Он осторожно развернул ее к себе, сердце чуть не разорвалось при виде ее лица, залитого кровью и слезами. Он обнял ее, она вся напряглась. Не стоит торопиться.

— Успокойся… Все кончено. Прости меня, Марианна… Я пришел слишком поздно…

Она долго плакала. Пока слова не пробили себе дорогу. Лавиной, беспорядочно. Даниэль, однако, понял, что она хочет помыться. Собралась было встать, но он предпочел нести ее на руках. Только голова высовывалась из одеяла, в которое было закутано израненное тело. В душевой он отнес ее в кабинку, открыл кран с горячей водой.

— Тебе помочь?

Она знаком показала, что нет.

— Я сейчас вернусь… Принесу полотенца.

В коридоре он выкурил сигарету. Кобура с табельным оружием топорщилась, прикрепленная к ремню. Он твердил себе, что сделал правильный выбор. Когда-нибудь он за это заплатит, понятное дело. Но он ни о чем не жалел. Зашел в кабинет, утешил Жюстину, которая рыдала над чашкой кофе. Запер пистолет в сейфе; потом надо будет сдать его в хранилище. Вернулся в дисциплинарный блок. Вода в душевой все еще шумела.

— Марианна? Ты как?

Не получив ответа, прошел к кабинке, вокруг которой клубился пар, наподобие туманов Шотландии. Она сидела, закрыв лицо руками, под струями теплой воды. Кровь кружилась в водовороте у ее ног. Даниэль привернул кран. Марианна плакала навзрыд, грудь сотрясалась от бурных рыданий. Даниэль закутал ее в полотенце.

— Рана открылась?

Крик, означающий «да».

— Я отведу тебя в санчасть.

— Нет!

— Марианна… Успокойся… Успокойся, прошу тебя!

Не сломаться бы самому. Только не сейчас. Даниэль донес ее до подножия лестницы. Остановился на несколько секунд, прислонился к стене. Не то чтобы она была тяжелая. Просто он совершенно вымотался. Потом продолжил путь; проходя мимо кабинета, даже не останавливаясь, попросил Жюстину позвонить врачу.

Не выпуская Марианну из рук, он открыл сто девятнадцатую, положил на койку дрожащее тело. Попытался согреть ее в объятиях, качая, баюкая. Нашептывая нежные слова.

— Прости меня, Даниэль!

Первая фраза, которую она произнесла, вырвавшись из преисподней.

— Прощаю, Марианна… Знаю: ты не хотела ее убивать.

Он давно уже и думать забыл о ее преступлении.

— Доктор сейчас придет…

— Мне никто не нужен, кроме тебя…

— Он должен осмотреть тебя, Марианна. Это недолго. Пожалуйста…

Пришли Жюстина и врач, дежуривший ночью. Шезо взглянул на Марианну, и глаза у него выкатились из орбит, округлились, как мячи для гольфа. Даже не подумав выставить надзирателей из камеры, он немного отвернул полотенце.

— Что с ней случилось? — спросил в совершенном ужасе.

Даниэль и Жюстина молча переглянулись. Потом начальник взял слово. Врать бесполезно. Так или иначе, врач здесь для того, чтобы лечить. Не судить, тем более — доносить.

— Надзиратели блока А решили поквитаться с ней за смерть Моники, — объяснил он.

— Я не смогла им помешать, — призналась Жюстина. — Хорошо еще Даниэль подоспел…

— Что за шайка ублюдков! — возмутился Шезо. — Что они с ней сделали?

— Они… Они избили ее и… изнасиловали.

— Черт! — вскричал практикующий врач, уже вне себя. — Чего я только не насмотрелся в этой поганой тюрьме!

Марианна лежала на матрасе недвижимо, как мумия, устремив глаза в потолок.

— Ладно, теперь выходите! — приказал наконец доктор.

Оба на цыпочках удалились. Оказавшись за дверью, Жюстина опять расплакалась. Шеф и ее стал утешать. Она повторяла на все лады одну и ту же фразу: «Видел бы ты, что эти мерзавцы с ней делали!»

В мозгу Даниэля тоже крутилась одна и та же фраза: «Если бы я пришел раньше».

Шезо фиксировал повреждения. Но до Марианны практически невозможно было дотронуться, то был кровоточащий комок боли. Он всего лишь попытался остановить кровь. Дальше дело не пошло, Марианна не давалась. Врач вколол ей успокоительное. Вышел в коридор к надзирателям, вытирая пот со лба.

— Надо в больницу, — объявил он. — У нее, вероятно, переломы, но здесь рентген можно сделать только утром… И я даже не могу как следует прослушать ее. Вероятно, имеется и внутреннее кровотечение… Есть раны, которые нужно зашить. Так что срочно отправляйте ее.

— Но я не могу организовать отправку до завтра! — заявил Даниэль. — Нас всего двое, и…

— Я вызываю экстренную службу, — отрезал доктор. — Если она на ночь останется здесь, я ни за что не отвечаю.

— Боже мой! — простонала Жюстина.

— Кто поедет: ты или я? — спросил Даниэль.

— Поезжай ты… Я останусь здесь. Так будет лучше.

Бумажная волокита иногда убивает. Даниэль, дожидаясь пропуска, закурил новую сигарету. Топал каучуковыми подошвами по старым плиткам. Подписи, печати.

Трое спасателей тоже ждали возле своего кроваво-красного фургона, по ту сторону пуленепробиваемого стекла. Шезо оставался рядом с носилками, в коридоре за решеткой. Прошло уже два часа с тех пор, как Даниэль спас ее.

Спас? Может, и нет.

— Черт, да пошевеливайтесь же вы!

Он наконец получил пропуск и смог открыть решетку, а потом и дверь. Снаружи было так жарко, что ему показалось, будто он попал в печь. Он представился спасателем, доктор передал им заключенную.

— Вероятность переломов и внутреннего кровотечения. Заключенную избили и изнасиловали.

Один из людей в синем бросил на него обвиняющий взгляд.

— Неплохо бы поторопиться! — буркнул шеф.

— Да будет вам известно, что мы ждем уже три четверти часа! — напомнил капитан.

— Вот именно! Ни к чему и дальше терять время!

Спасатели занесли носилки в фургон, один из них остался там, вместе с Даниэлем.

Марианна моргала глазами. Боялась расслабиться. Увидев лицо возлюбленного, изобразила слабую улыбку. Он улыбнулся в ответ. Пожарный нагнулся над ней:

— Как вы, мадемуазель?

Она продолжала пристально глядеть на Даниэля. Словно чтобы запечатлеть его лицо на пленке воспоминаний.

— Ее зовут Марианна, — уточнил Даниэль.

— Как вы себя чувствуете, Марианна? — повторил солдат свой вопрос.

— Мне больно…

— Кажется, по правилам вы должны надеть на нее наручники? И ноги связать? Мне, вообще-то, все равно… Но я не хочу проблем, сами понимаете.

— Думаю, это не обязательно… Если возникнут проблемы, то лишь у меня, — заверил офицер. — Незачем доставлять ей дополнительные мучения.

— Вы знаете, кто это сделал с ней?

Даниэль покачал головой. Спасатель не стал настаивать, и пока фургон дожидался у заграждения, когда откроют ворота, подключил Марианну к какому-то сложному устройству. Биение ее сердца отразилось на черном мониторе яркой подпрыгивающей линией. Спасатель измерил ей давление, решил подвергнуть перфузии[920]. Фургон уже ехал по улице.

— Как вы ее находите? — заволновался Даниэль.

— Очень хорошенькой, — пошутил спасатель.

Но, встретив тревожный взгляд начальника, добавил:

— Явно не в лучшей форме… Вы уж постарались на славу!

— Вы серьезно думаете, что это сделал я? — возмутился тот.

Спасатель отрицательно покачал головой. Марианна выпростала руку из-под одеяла, потянулась к Даниэлю. Тот заколебался. Спасатель дал свое молчаливое согласие, просто улыбнувшись. Даниэль схватил руку Марианны, зажал ее в своей.

— Это пройдет, красавица. Не волнуйся, я здесь.

Спасатель сделал вид, будто изучает монитор прибора. Даниэль поцеловал Марианну в пылающий лоб. Машину трясло, мужчины держались за что могли. В городской черте включили сирену. Марианна закрыла глаза. Выпустила пальцы Даниэля.

— Марианна?!

Спасатель склонился над ней.

— Не беспокойтесь, — шепнул он. — Девушка потеряла сознание, но это от успокоительных… Сердце работает нормально.

Даниэль погладил ее лоб, никак не мог удержаться, чтобы не касаться ее.

— Я бы сказал, вы к ней весьма расположены, а? Что она такого натворила? Выглядит такой молодой…

— Она и впрямь молодая. Ей двадцать один год.

— Как же она попала в тюрьму?

— Получила срок.

Очередной толчок чуть не опрокинул Даниэля на носилки. Он вывихнул плечо, скривился от боли. Но любопытного солдата это не отвлекло.

— Долго ей еще сидеть?

— Очень долго, — подытожил Даниэль, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Что же она совершила, чтобы заслужить такое?

— Убила.

Спасатель всмотрелся в ангельское личико жертвы:

— Убила? Она? Кого убила?

— Полицейского, старика, заключенную и надзирательницу в тюрьме.

Спасатель быстро подсчитал в уме, а Даниэль ведь не включил Джованну. Четыре жертвы. Четыре жизни срезала косой эта хрупкая девушка, распространяющая вокруг себя ауру страдания и невинности. Надо же, он чуть не растрогался, глядя на такую красоту! Зло иной раз приобретает обманчивые обличья. Даниэль с сожалением выпустил руку Марианны. Приличия ради.

Разговор на этом заглох. В молчании они доехали до больницы скорой помощи.

Среда, 29 июня, — центральная больница города М

Она открыла глаз, всего один, правый. Левое веко бастовало. Слишком распухло и не соглашалось подниматься. Марианна повернула голову, испустила гортанный стон. Шею заколодило, затылок — рассыпанный 3D-пазл. Белое изголовье, облупленное; графин с водой, весь в инкрустациях извести. Сразу за ним — стена, тоже белая, облупленная. Марианна глянула на потолок. Тоже белый, облупленный.

Марианна облупленная. И белая, как шершавые простыни.

Попробовала повернуться в другую сторону. Такая же боль. Но там, по крайней мере, окно. С решеткой. Унылые серые здания вместо горизонта. Ни деревца, ни краешка неба. Дезинфицированная камера, пропахшая эфиром. Гениально…

Боли, одна за другой, вылезли из тени. Марианна приступила к инвентаризации. Выслушала каждую жалобу тела, каждое сокращение мышц. Расчленила плоть на мельчайшие волоконца. Вытянула левую руку. Лубок на сломанном пальце, повязка вокруг запястья. В правой руке, прикованной к кровати, канюля для перфузии. Ощупала лицо. Губы, чудовищно раздутые, опухший глаз, плотная повязка на лбу. Нос разбит. Может быть, сломан. Хорошо, что у меня нет перед глазами зеркала. Что я не могу увидеть своей рожи…

Она пошевелила ногами: два высохших бревна. Но самое тяжелое еще оставалось сделать. Марианна вцепилась в бортики кровати, попыталась сесть. Тут она заорала в голос и рухнула всем своим весом на покрытый пластиковой пленкой матрас. От такого простого движения у нее перехватило дыхание, она жадно вбирала кислород из затхлой атмосферы.

Вторая попытка. Дротики, вонзившиеся в грудную клетку и в живот, остановили порыв.

Она отступилась. Ребра переломаны. Проклятые вертухаи!

В опись повреждений пришлось включить рану у основания черепа, на затылке, там, где начинают расти волосы. Несколько недавно наложенных швов.

Было такое ощущение, будто ей залили гипсом полость рта. Марианна сжала челюсти. И на этот раз боль припечатала ее к подушке, а лицо скривилось самым жалким образом.

Закончив ревизию увечий своего тела, она опустила здоровое веко. Дух принял эстафету. Проверка: что сохранилось в мозгу. Избиение в карцере, лицо Жюстины. Ужас в ее глазах. Жюстина, она хотела помочь, боролась до конца. Жюстина, дорогая моя Жюстина.

Воспоминания возвращались одно за другим… Ей совал дубинку в рот. Ее насиловал. Этот…

Никаким словом не выразить отвращения. Мгновенно подкатила тошнота. Едва избежав катастрофы, Марианна просто расплакалась. Слезами, по крайней мере, не испачкаешься.

Конец фильма, Даниэль берет негодяя на мушку, хочет свести с ним счеты. Эти образы Марианна сохранила. Единственные, достойные того, чтобы их время от времени просматривать.

Даниэль… Он отвез ее сюда, держал за руку. Поцеловал в лоб. Сделал знак, улыбнулся напоследок, перед тем как ее уволокли люди в белых халатах. Даниэль… Он простил ей ее преступление. Марианна расплакалась еще пуще. Даниэль, которого она уже никогда не увидит. Жестокая, очевидная истина.

Она стиснула помертвевшие пальцы под лавиной страшных воспоминаний. Париотти. Падение с лестницы. Мертвая Моника внизу. Лучше бы эти мерзавцы выжгли мне мозг! Вдруг она осознала, что нынче среда. На этот день назначено свидание. Может быть, даже на этот самый час.

Это уже было слишком. Просто невыносимо. Марианна захлебывалась рыданиями, тонула в собственных слезах. Все из-за этой дряни, Маркизы! И она ведь не подохла даже, не сделала такого одолжения. Сейчас наслаждается каждой секундой мести.

Полное фиаско. Похоже на ее, Марианны, жизнь. Собственно, это ее жизнь и есть.

Скоро ее выпишут отсюда, запрут в другом централе. В новом склепе. С новыми мерами пресечения. Может быть, отправят прямо в карцер, и надолго. Навсегда.

С двумя надзирательницами в послужном списке она станет вожделенной мишенью. Заклятым врагом охранников. Будет расплачиваться за всех. Станет средоточием всех видов ненависти, точкой схода. Ее накажут примерно, чтобы другим неповадно было. Притеснения, унижения, пытки. Ее примут со всеми почестями в той новой тюрьме.

Ей было трудно дышать, ее захлестнула волна отчаяния. Попыталась дотянуться до графина, чтобы утолить жажду. Слишком далеко, слишком больно. Тогда она смочила губы и язык соленой влагой, которую щедро изливали глаза.

Если бы только я нашла способ связаться с комиссаром, назначившим свидание! Если бы только…

Если бы только ты, Марианна, не оказалась прикованной к больничной койке, в полном одиночестве. Слишком поздно. Полный швах. Пожизненный. Навсегда.

Дверь палаты отворилась, наверняка дьявол собственной персоной…

Вошла медсестра, попросту медсестра.

— Гляньте-ка! Мы очнулись!

Кто это — мы? Я так опухла, что она меня принимает за двоих? Марианна вытерла слезы единственной подвижной рукой. Вгляделась в белый халат единственным глазом. Лет тридцати, темные волосы забраны в конский хвост. Ноги втиснуты в смешные розовые сабо.

— Как мы себя чувствуем?

— Болит… везде.

Трудно разговаривать, когда рот забит цементом.

— После перфузии это пройдет. Врач осмотрит вас во второй половине дня.

— Теперь который час?

— Скоро полдень.

Еще несколько часов до свидания. Но каким чудом… Перестань грезить, Марианна.

Тетка в белом халате проверила канюлю, потом извлекла термометр.

— Суньте под мышку, — велела она.

Марианна со стоном подняла правое плечо. Медсестра явно осторожничала. Не подходила слишком близко к кровати. Ее, безусловно, вкратце проинструктировали относительно феномена Гревиль.

— Тридцать девять… Хм…

— Какой номер моей палаты? — спросила Марианна.

— Сто девятнадцатый… В отделении общей терапии.

Марианна выкатила глаза. Нет, выкатила один глаз.

— Это… Это был номер моей камеры в тюрьме…

— В таком случае этот номер вряд ли можно считать для вас счастливым!

Дура! Лучше бы купила себе обувку поприличней, чем шутки шутить!

— Нос у меня… сломан?

— А, да-да! Но успокойтесь: он все еще достаточно прямой!

— Мне хочется писать… Надо встать…

— Вы не можете встать, вы прикованы! Я принесу вам судно.

Медсестра прошла в туалет и вынырнула оттуда с переносным сортиром. Наблевать туда — это запросто, но вот для остального…

— Только не туда!

— Нам ни к чему капризничать!

Она уже начинает надоедать этими «нам». «Мы» тебе сейчас дадим в морду. «Мы» тебя заставим слопать твои сабо от куклы Барби в костюме медсестрички.

— У меня все равно нет ключа от наручников!

— А если пожар, как «мы» поступаем? — вздохнула Марианна.

— Переносим кровать!

— Забавно! Нет, давайте, отстегните меня, я не могу сделать сюда свои дела…

На этот раз тяжело вздохнула медсестра:

— Мне некогда!

— Но и мне приперло!

— Тогда почему бы нам не сходить в судно?

Марианна так глубоко вздохнула, что легкие чуть не сдвинулись с места. «Мы» сохраняем спокойствие.

— Ну пожалуйста! Ведь у кого-то же есть ключи?

Тетенька в розовых сабо подняла глаза к небу:

— У полицейских в коридоре.

— Я просто хочу пойти в туалет… И еще немного помыться…

Медсестра исчезла. Вернулась в компании замухрышки в мундире, который уставился на Марианну маленькими хитрыми глазками.

— Я отстегну тебя на десять минут, о’кей? Но если ты что-нибудь учудишь…

— Я не в том состоянии! Я просто хочу пописать и помыться! Я немногого прошу, черт возьми!

Полицейский расстегнул браслет, Марианна, опираясь на локти, выпрямилась. Жуткое испытание. Лопатки горели огнем. Медсестра отсоединила аппарат перфузии, Марианна села на край кровати. На ней был зеленый бумажный халат, который ее не слишком красил. Но очень открытый. Полицейский так и присосался взглядом.

Марианна осторожно встала. Она шла, как по тонкому льду. Медсестра придерживала ее, впившись наманикюренными пальцами в пылающую кожу.

Увидев себя в зеркале, Марианна застыла с разинутым ртом. Обезображена. Опознание невозможно даже силами лучших криминалистов.

— Делайте свои дела, а потом я вам помогу помыться!

— Не нужна мне ваша помощь, как-нибудь справлюсь сама!

Дверь наконец закрылась. Марианна, остолбенев, застыла перед своим отражением. Скинув халат, чуть не вскрикнула от ужаса. Еще хуже, чем после разборки в душевой. Тело цвета грозового неба. Все оттенки синего, лилового, черного. Кроме синяков, ссадины, там, где кожа лопнула, не выдержав ударов. Она уселась на унитаз. Жуткая боль между ног, новые швы наложены слишком туго. Вся дрожа, Марианна наполнила раковину теплой водой, осторожно ополоснула лицо. Мыло было только антибактериальное, им она и помылась.

Медсестра вошла без стука. Полицейский чуть не вывернул шею, пытаясь подглядывать. Но Марианна уже надела халат. Опоздал, бедолага!

— Мою одежду принесли?

— Нет. Ничего не приносили. Мы закончили? Тогда нам пора обратно в постель…

— Да. «Мы» закончили. «Мы» пойдем…

Марианна вернулась в палату под пронизывающим взглядом карапуза. Ладно, давай пялься на мою задницу, жалкий дебил! На дармовщинку, не лишай себя удовольствия!

Перед самой кроватью у нее сложилось странное впечатление, будто она запнулась о ступеньку. Но пол-то был совершенно гладкий. Она свалилась к ногам полицейского; тот поднял ее, схватив за руку и нечаянно надавив на иглу, через которую производилась перфузия.

— Вы это нарочно, что ли! — разозлилась Марианна. — Кретин!

— Эй! Уймись, де Гревиль!

— Просто Гревиль! — зарычала Марианна, отталкивая его.

Она снова залезла под простыни, а полицейский застегнул наручник на ее запястье.

— Вертухаи не любят, когда кто-то делает за них их работу! И они правы…

Полицейский не стал спорить. Она снова лежала одна, немного более чистая. Могла плакать, сколько душе угодно. Все остальное уже не важно. Она осуждена окончательно. Туннель, по которому она брела так долго, замуруют с обеих сторон.

А Даниэль останется снаружи. Как мне тебя не хватает! Я хочу умереть. Любовь моя, почему ты не дал им меня убить?

Марианна повернулась к окну, хотя там нечего было особо разглядывать и очень мешало перетянутое запястье. Все лучше, чем белая облупленная стена. Она плакала долго. Слезы проложили красную борозду на посиневшей щеке. Но сейчас они высохли. Лицо стало холодным и твердым, будто скала. Ее чуть-чуть трясло от лихорадки. Мучило полное одиночество.

Правое веко скользило по воспаленному глазу, как дворники по ветровому стеклу. Но не могло очистить его от налипшей коросты. Вроде мелких букашек, которые разбиваются о стекло, цепляются за него, даже погибая. Она снова видела лицо Портье. Чувствовала его зловонное дыхание. Слышала издевательства зрителей, столпившихся вокруг арены.

Возбужденных кровью и варварством. Долбай эту гадину! И еще хуже. Невообразимые вещи. Грязь не смывается, мыло тут не поможет. Хоть сто раз мойся. Хоть тысячу. Не смоется никогда. Марианна это предчувствовала. Кровь с ее рук не смоется тоже. Не выветрится запах смерти.

Чудесно было бы содрать с себя кожу, лоскутья выбросить в мусор. Обнажить саму плоть. Слинять. Покончить с собой.

Теперь это единственная возможность освободиться. Одна лазейка.

В следующий раз, когда этот болван-полицейский подойдет ко мне, вырву у него оружие и застрелюсь.

Дверь как раз и открылась. Белые халаты, гуськом. Высокий, тощий, с седой шевелюрой, с залысинами. Вписывается в палату. Другой, помоложе, маленький и пухленький. Розовые сабо замыкают шествие.

— Я — доктор Эстье, — объявил тощий верзила.

Ни здрасте, ни до свиданья. Он не представил и коллегу, возможно практиканта. Марианна попыталась сесть. Лицо еще больше перекосилось. Она попыталась приподнять левое веко. Совсем чуть-чуть. Врач считывал данные с листка, прикрепленного к изножью кровати. Разнообразные кривые. Потом оперся о бортик кровати, установленный для того, чтобы пациент не падал. Очень подходит для того, чтобы приковывать заключенных.

— У вас сломан левый безымянный палец и вывихнуто запястье. Выбито правое плечо, одно ребро сломано, в двух трещины…

Вроде списка, который составляешь перед тем, как пойти в супермаркет.

— Еще легкий перелом носа… Много ушибов. Но внутреннего кровотечения нет… Ничего серьезного. Наложено несколько швов у основания черепа, в затылочной части.

Ничего серьезного?! Подойди поближе, я тебя отделаю так же, и ты по-другому запоешь!

— Я надолго останусь здесь?

— Это не мне решать. Будь моя воля, я бы вас уже выписал…

Выписал?! Да он издевается, говнюк! Откинул простыню, пощупал ноги. Марианна стиснула зубы. Пальцы прошлись по серии кровоподтеков, такое впечатление, будто в тебя молотком забивают гвозди. Заставил согнуть распухшее колено.

Вот гад! Убить бы его! Но утешайся тем, что у тебя ничего серьезного!

Врач развернул ее, осмотрел швы на затылке. Марианна опять легла на спину.

— Снимите халат, — велел он самым будничным в мире тоном.

— Это зачем еще?

Он остолбенел перед лицом столь неожиданного сопротивления.

— Чтобы вас выслушать, разумеется! И я хочу взглянуть на швы, которые вам наложили на бедро… Осмотреть и верхнюю часть тела тоже.

— Ни к чему.

— Послушайте, если вы хотите, чтобы я вас лечил…

— Мне ничего от вас не надо!

Доктор сам задрал на ней халат, Марианна подскочила. Схватила его за руку, резко оттолкнула. Потом одернула халат, подняла простыни, все одной свободной рукой.

— Что эта девка себе воображает, где она находится, а? — возмутился врач.

— Отстаньте от меня! Не хочу, чтобы на меня глазели старый урод и прыщавый толстяк!

Щеки молодого практиканта покраснели, как два помидора под августовским солнцем.

— В ваших же интересах успокоиться!

Эстье приготовился снова сдернуть простыню. Марианна мигом выпрямилась, невзирая на боль. Левой рукой схватила медика за шиворот, пригнула к матрасу. Глядя прямо в глаза, стискивала горло. Правой рукой взялась за дряблую массу, висевшую у него между ног, готовая раздавить ее, как спелый лимон. Ее излюбленная забава.

Медсестра в розовых сабо заверещала. Прыщавый толстяк отступил, разинув рот. Переживал, без сомнения, за своего патрона, на лице которого застыла гротескная гримаса. Но ни та ни другой не спешили на помощь.

— Слушай меня хорошенько, — прошептала Марианна, — Ты не дотронешься до меня без моего согласия…

Врач кивнул головой. Выдавил из себя какой-то звук, наверняка означающий «да».

— А сейчас я согласия не даю, усек?

Медсестра побежала за полицейскими. Марианна грубо оттолкнула доктора, тот отлетел к изножью кровати, опрокинув графин с водой. Явились двое полицейских. За ними — розовые сабо.

— Эта сумасшедшая напала на меня! — всхлипнул Эстье, отойдя на безопасное расстояние.

Теперь, перенеся фамильные драгоценности в надежное место, он заговорил по-другому. Марианна взглянула на двоих полицейских. Коротышка спрятался за спину поросшего волосами гиганта, в котором было без малого сто двадцать килограммов чистой мышечной массы.

— Хочешь, чтобы тебя уняли? — пригрозил колосс.

— Хочу, чтобы от меня отстали…

Он схватил Марианну за левое запястье, ввинтился в него своей огромной ладонью. Марианна вскрикнула от боли. Полицейский достал наручники и приковал ее запястье к металлическому бортику кровати.

— Вы не имеете права приковывать обе руки! — орала Марианна во всю силу легких.

— Заткни пасть! — выскочил откуда ни возьмись коротышка.

Эстье злорадно улыбнулся ей.

— Если ты, старикан, еще раз дотронешься до меня своими грязными лапами, я не знаю, что сделаю!

— Не подходите к ней, — посоветовал гигант. — Решила подохнуть — это ее проблема…

— Сделаю укол успокоительного этой фурии…

— Да отвянь ты!

Медсестра в розовых сабо приняла оскорбленный вид. Эстье подошел со шприцем наготове. Марианна дернулась в наручниках изо всех сил, невзирая на вывихнутое запястье. Но игла все-таки вонзилась ей в левую руку.

— Да усрись ты! Усритесь вы все!

Они ушли из палаты, а Марианна все продолжала вопить в пустоту. Проклиная всю землю, весь белый свет. Всем досталось: врачам, медсестрам, полицейским, судьям, вертухаям. Даже ее старикам.

Потом ее веко отяжелело. И она мгновенно провалилась в небытие.

Пока не вернулись образы, в каком-то смутном состоянии то ли яви, то ли сна… Сколько времени была она погружена в полную тьму? Минуту?.. Три часа?..

Не в силах определить, длится ли еще день, или уже наступила ночь, она долго металась между двумя кошмарами. Один реальный: эта палата, где она прикована, как дикий зверь. И другой. Такой же реальный. Образы прошлого, всплывающие на поверхность, как мертвые тела, которые хотели утопить в пруду, но которые в конце концов всплывают с илистого дна…

…Застенок. Ангельский лик. Побои, оскорбления. Разодранная в клочки крыса на тарелке. Холод, пронизывающий до костей, изнуряющая боль. Нескончаемые часы агонии. Стальная проволока, что впивается в омертвевшие члены. Вечно прерываемый сон.

И смерть отказывается прийти и освободить ее…

…Марианна открыла глаза. Оба глаза. Сжала кулаки. Ландшафт в серых тонах за черными прутьями решетки. Воспоминания преследуют ее даже во сне. Вот уже больше года.

Теперь прибавились другие. Когда было хуже: в первый раз или во второй?

Ее изнасиловали. Хуже ли это несказанных страданий, которые длились три дня? Трудно сказать. И еще остается будущее. Худший ее враг — завтра.

Это начнется снова. И не прекратится никогда. Ведь даже смерть не хочет забрать меня. Хотя я принесла ей столько даров, столько жертв! Может быть, именно поэтому она и не хочет меня забирать. Потому что я — лучшая из ее поставщиц на всей земле. Потому что в двадцать один год я уже скормила ей пять тел.

Но я больше не хочу. Теперь мой черед! Приди за мной. Забери меня в ад. Дай мне руку, помоги перейти порог.

Главный комиссар Фрэнки, должно быть, отъехал от тюрьмы. Придется поискать кого-то еще, кто исполнит вместо меня его смертоносные замыслы. Если бы только я сразу сказала «да»! Если бы не набросилась на эту суку Соланж! Все из-за тебя, Эмма! Фантом ты несчастный!

Нет, Марианна. Ты одна во всем виновата.

Она попыталась освободиться. Только выбилась из сил. Рычала, как дикий зверь, заключенный в клетку. Ногами, плечом пыталась выбить ограждение. Пока изнеможение вкупе с болью не заставили ее сдаться. Она сетовала на то, что пришла в этот мир. Проклинала мать. Отца. Всех богов ада. Снова потоки слез, только они и остаются ей верны, они — ее единственные друзья в самые тяжелые моменты.

— Кончится ли это когда-нибудь? — прошептала она.

Дверь в палату отворилась, словно в ответ на ее призыв. Она повернула голову. Настоящий шок. Чистая радость. Простая, животная, первозданная радость.

— Даниэль…

— Привет, красавица.

Он поставил спортивную сумку Марианны на старое кресло, обитое кожей. Она приподнялась, Даниэль взял ее лицо в ладони. Нежно отер слезы. Марианна не могла его обнять, даже дотронуться до него не могла.

— Я не мог прийти раньше, Марианна. И эти два кретина перед дверью не хотели меня пускать! Я им сказал, что привез твои вещи… И должен допросить тебя по поводу того, что случилось в карцере… Тебя приковали за обе руки?

— Ну да! Может, попробуешь сделать так, чтобы меня освободили? Хочу обнять тебя…

Марианна слышала, как Даниэль в коридоре спорит с полицейскими.

— Она напала на доктора! — рассказывал коротышка. — Она опасна…

— Я ее хорошо знаю! Сейчас она спокойна… Может быть, снимете наручники?

— Ей и так хорошо! — возразил гигант.

— Не будьте занудами! Пока я здесь, вы ничем не рискуете…

Они дискутировали еще несколько долгих минут. Колосс наконец сдался и проследовал за Даниэлем в палату. Рявкнул на Марианну, как на свою собачонку:

— Я тебя спущу с цепи, пока надзиратель здесь! Но мой тебе совет: веди себя тихо!

— Хорошо, — покорно пробормотала Марианна.

Ради того чтобы руки ее обрели свободу, она бы ноги лизала полицейскому. Он отстегнул оба браслета.

— Хотите, чтобы я остался?

— Нет, — отвечал Даниэль. — На меня она не накинется, уверяю вас.

— Как будет угодно, — проворчал гигант, пожимая плечами.

Наконец одни… Марианна бросилась в объятия любимого. Долгое время они оставались так, не говоря ни слова. Даже почти не дыша. Насыщаясь друг другом.

— Я решила, что никогда тебя не увижу! — произнесла она, задыхаясь.

Даниэль улыбался, гладил ее по спине.

— Я думал о тебе не переставая, — признался он. — Как ты себя чувствуешь?

— Бывало лучше…

— Марианна… Я… Я должен был тебя защитить… Я…

Марианна ощутила, как Даниэль обмяк, вплотную прижавшись к ней. Поняла, что он плачет.

— Я даже не смог помешать этим негодяям тебя… Я… Мне так хотелось бы вытащить тебя отсюда! Я так тебя люблю и ничего не смог для тебя сделать… Прости, Марианна…

Она тоже расплакалась навзрыд, растроганная до глубины души. До самых печенок. Уперлась лбом в его лоб.

— Ты столько для меня сделал…

Он отрицательно покачал головой. Глаза у него поменяли цвет, стали серыми, как всегда под влиянием печали или гнева.

— Ты по-настоящему любишь меня? — спросила она голосом, исполненным надежды.

— Да, Марианна…

У нее перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать в ответ. Искала неведомые ей слова, которые могли бы передать то, о чем истошно кричало тело.

— Я тоже, — попросту призналась она.

Их слезы смешались. Рукой подать до полного счастья. Но нет: рукой подать до разлуки.

— Решено отправить тебя в П. В тамошний централ.

— Я больше никогда тебя не увижу! — застонала она, вонзая ногти ему в затылок.

Он сделал нечеловеческое усилие, чтобы окончательно не сломаться. Перестать плакать, больше не пугать ее.

— Нет, Марианна! Я буду приходить к тебе на свидания. Обещаю! П. не так уж и далеко. Я… Я буду приезжать так часто, как только смогу!

Она уцепилась за эту мечту:

— Значит, ты меня не бросишь?

— Ни за что! Мы будем часто видеться… И… Во время свидания сможем делать все, что захотим!

Она рассмеялась, вытерла слезы перевязанным запястьем.

— Мы сможем также писать друг другу письма! Я пришлю тебе бумагу и марки… Чтобы ты отвечала.

Они снова обнялись, заранее предвкушая эти будущие встречи. Марианна просунула руку ему под рубашку, чтобы дотронуться до кожи. Почувствовать ее тепло. Пропитаться запахом. Несмотря на все слова, она боялась. Предчувствовала, что Даниэль прижимает ее к себе в последний раз.

— Я привез тебе одежки… И сигареты, и твой будильник тоже…

— Спасибо… Оденусь сейчас, пока меня опять не приковали.

Даниэль помог ей встать, снял с нее халат. Жестокий удар: перед глазами — ее истерзанное тело. Настоящий шок. Но вскоре, забыв о кровоподтеках, он видел только ее саму. Ее внутреннюю суть. Позволил рукам коснуться ее еще на какие-то несколько мгновений. Согреть ее в пламени любви. Как мне будет тебя не хватать! — кричали глаза, опять голубые. Черные луны отвечали без слов. Преодолевая боль, Марианна приглашала его слиться с ней. Но он устоял. Отказ ее ранил.

— Ты больше не хочешь меня? — прошептала она. — Это из-за того, что… Я сама себя чувствую такой… грязной! Тебе, наверное, противно!

Она снова расплакалась, Даниэль крепче прижал ее к себе:

— Нет, Марианна, не говори так! Это ужасно, то, что ты мне говоришь! И… Это неправда.

— Ты… Даниэль, ты был первым… Ты должен был остаться единственным. Я хочу, чтобы… Я бы хотела, чтобы ты… стер с меня то, что оставил во мне этот хряк!

— Марианна… Ты ранена, я не хочу причинить тебе боль. И потом, там за дверью двое полицейских, да и кто угодно может войти… Я не могу, Марианна. Но не хочу, чтобы ты говорила такие ужасные вещи. Ты не грязная, и… Я никогда не разлюблю тебя… Никогда!

Утешившись, она тесно прижалась к нему, сердце к сердцу, до полного экстаза. Секунды ускользали. В конце концов, даже коснувшись его, просто коснувшись, она сможет смыть оскорбление.

Потом она оделась как цивилизованный человек. Под зарешеченным окном они выкурили одну сигарету на двоих. Снова обнялись, не в силах расстаться.

Но один из двоих полицейских счел, что прошло слишком много времени. Войдя, остолбенел, застав их обнявшимися. Они отпрянули друг от друга, дрожа с головы до ног.

— Помешал? — прищурился гигант.

Даниэль не ответил. Марианна зашептала ему на ухо. Забираем у него пистолет и сматываемся… Начальник побледнел как смерть. Он колебался, а Марианна исподтишка приближалась к полицейскому. Даниэль вспомнил о семье, о работе. Как может он думать об этом, когда Марианна уже давно выжгла ему мозг? Незримо присутствует в мыслях днем и ночью. Инстинкт выживания? Старая привычка? Малодушие? Он остановил Марианну в последнюю минуту, схватив ее за руку.

Марианна взглянула на него с грустью.

— Вы можете оставить нас? — попросил Даниэль.

— Вы не кончили, начальник? — лукаво осведомился полицейский.

— Пожалуйста!

— Чего только не насмотришься! — буркнул колосс и вышел из палаты.

Марианна бросилась на постель.

— Это было безумием, Марианна! Он мог бы тебя убить!

— Убить меня? Но вдали от тебя я все равно погибну…

Сердце у Даниэля разрывалось.

— Мы скоро увидимся! — поклялся он. — Обещаю, любовь моя…

Марианна обвилась вокруг него. Простила ему все и сразу. Просто потому, что он сказал: любовь моя…

— Я звонил директрисе централа П. Говорил с ней о тебе. Объяснил ей, что ты по натуре не злая… что… что, если она будет с тобой корректна, ты ей ответишь тем же. Сказал, что Моника погибла случайно.

— Спасибо.

Он опустил тот факт, что женщину на другом конце провода его слова отнюдь не убедили. Кажется, ее даже шокировал подобный демарш.

— Я должен идти, — вдруг объявил он.

Марианна стиснула его в объятиях, не желая признавать очевидного.

— Марианна, пожалуйста… Мне и без того тяжело… Мы скоро увидимся.

— Не бросай меня, Даниэль! Я без тебя погибну!

— Нет, Марианна! Нет…

Он мягко отстранил ее. Старался изо всех сил не заплакать. А она рыдала в голос.

— Не плачь, красавица! Пожалуйста, не плачь…

Она вытерла слезы, но губы по-прежнему дрожали. Даниэль коснулся их в последний раз. Потом направился к выходу. С каждым шагом кинжал вонзался ему под ребра.

Он обернулся:

— До скорого, Марианна.

— Да… Я… Я буду думать о тебе каждую секунду…

— Я тоже.

Полицейские вошли, как только открылась дверь. Марианна покорно дала надеть на себя наручники.

— Ну что, хорошо тебе было с вертухаем? — усмехнулся гигант.

Они, хихикая, вернулись на свой пост. Оставшись наконец одна, Марианна вдохнула запах, оставшийся на ее коже. Вспомнила ту пару на перроне вокзала.

Теперь я знаю. Есть человек, который любит меня так же. Мы любим друг друга так же сильно. Да, теперь она знала. Вступила в то таинственное измерение, в которое заглянула краешком глаза из окна поезда.

Теперь она может умереть, оставив нечто прекрасное после себя. Ты снова его увидишь, Марианна. Ради этого ты должна жить. Ради того, чтобы снова очутиться в его объятиях. Снова услышать его голос.

Почему же у нее ужасное ощущение, что они больше не увидятся никогда?..

Почему мужчина плачет за рулем своей машины на больничной парковке?

Четверг, 30 июня, — палата 119 — 14:00

Жара в тот день стояла невыносимая. Марианне казалось, будто ее томят на медленном огне в какой-то адской кастрюле. Коротышка и гигант исчезли из коридора, их сменили какой-то необстрелянный юнец, чуть ли не подросток, и сорокалетний бригадир, который строил из себя крутого, чтобы впечатлить своего подручного. Марианна позвала их, они вошли вдвоем.

— Чего тебе надо? — рявкнул старший.

— Вы не могли бы открыть окно? Пожалуйста! Я задыхаюсь!

— А мне насрать!

Изысканный словарь! Марианна, сидя на кровати, метнула в него уничтожающий взгляд.

— Ну же, не будь занудой! — вступился другой. — Можно и открыть! Так или иначе, на окне решетка, а она прикована…

— Ты знаешь, кто она, эта девка? Знаешь, за что она сидит? Она забила до смерти старика, в упор застрелила полицейского. Ранила патрульную, совсем молоденькую, твоих лет! Беременную к тому же! Теперь бедняжка в инвалидном кресле… Еще она убила охранницу, другую изувечила…

— Уверены, что ничего не забыли, месье полицейский? — вскинулась Марианна.

— Ты, заткни рот! Хоть подохни от жары, мне дела нет!

Марианна сдалась, уставилась в стену. Полицейские вернулись на пост, она попыталась обмахиваться футболкой, как веером. Выпила кружку степлившейся воды, потом погрузилась в созерцание серых зданий, что высились напротив. Таких же унылых, безобразных, несмотря на солнце, ниспадавшее на них всей мощью своих лучей.

Часы шли, облегчения не наступало. Только терзала боль. Запястье взывало о помощи, лихорадка укутывала мозг в электроодеяло. Швы на бедре стягивали кожу. Болел палец, болела челюсть, болел затылок. Каждый мускул, каждая клеточка тела еще помнили об истязаниях. И посреди этих безмолвных жалоб Марианна грезила.

Даниэль, рядом с нею, улыбался ей. Она воображала его руки на влажной коже. Погружалась в освежающую голубизну его глаз, словно в прозрачную воду далеких морей. Мы скоро увидимся, Марианна… Упивалась его голосом, теплым, низкого тембра. Вдыхала, пока не запершило в горле, запах, который оставил он на подушке. Никто и никогда не сможет у меня это отнять. Даже он сам.

А если он меня бросит? Если у него не хватит духу выносить презрение коллег? Охранник, который ходит на свидания к такой заключенной, как я…

Страх сковал все тело. Нет, он никогда меня не оставит. Он так сказал. Он меня любит! Господи, Марианна! Доверься ему!

Внезапно скрипнула дверь, и это отвлекло Марианну от ее страхов. Красный сигнал опасности. Даниэль? Но вошли двое полицейских.

Чего еще нужно от меня этим кретинам?

— Что, Марианна, все варишься в собственном соку? — усмехнулся бригадир.

— Оставь меня в покое, говнюк!

Он схватил ее прикованное запястье, стал выкручивать. Марианна громко вскрикнула.

— Ты со мной разговариваешь как положено, о’кей?

— Ладно-ладно!

Он отпустил ее руку и перешел на другую сторону, туда, где барьерчик убрали. Марианна решила, что будет лучше сесть.

— Чего вы от меня хотите?

— Ничего! — заявил он с непроницаемым видом. — Охраняем тебя, только и всего… Мы ведь за этим здесь, разве не так?

Марианна бросила взгляд на другого полицейского: тот стоял напротив кровати, прислонившись к стене. Хотя мальчишка и храбрился, было понятно, что ему не по себе. Плохо дело. Не пахнет, а прямо разит неприятностями…

— Ты вроде как вчера трахалась с вертухаем, а? — продолжал бригадир с сальной улыбочкой. — Коллега застукал вас, когда вы обжимались!

— Да что ты говоришь! — пробормотала она, побледнев еще больше.

— Ты намекаешь, что коллега соврал?

— Ну да! Я ни при чем, если у него глюки.

— Заметь, это меня не напрягает! Естественно, что он перед тобой не устоял… Хоть ты изрядно побита, Марианна, а все-таки чертовски хорошенькая… Не откроешь окно, Пьер? Тут задохнуться можно.

Поименованный Пьер открыл окно. Струйка теплого воздуха просочилась в палату, но Марианне это не принесло облегчения. Присутствие полицейского действовало ей на нервы. Он вытащил сигарету из пачки «кэмел», лежавшей у изголовья.

— Эй! Это мои! — рявкнула Марианна.

Он по-прежнему улыбался, насмехался над ней. Не испытывал страха. А ведь одна рука у нее была свободна.

— Классные у тебя сигареты… Тебе под стать… Хочешь закурить?

Злость мало-помалу вызревала у Марианны внутри.

— Вы не имеете права находиться здесь. Трогать мои вещи.

— Может быть, подашь жалобу? Кто станет слушать сумасшедшую, такую как ты? А? Но есть способ все уладить, Гревиль…

Марианна стиснула зубы. Так она и знала. Не нужно быть ясновидящей, чтобы угадать: двое негодных полицейских, застрявших в больничном коридоре, словно дохлые крысы, захотели немного развлечься с заключенной, до которой никому нет дела. Чья судьба не заботит цивилизованное общество. Бригадир сунул руку ей под футболку. Марианна вся сжалась.

— Не советую! — просто предупредила она.

— А что? Ты на меня нападешь? Убьешь того гляди?!

— Уберите руку… Пока еще не поздно.

Он хохотал, а напарнику было явно не до смеха.

— Ну же, Марианна! Тебе не скучно совсем одной на этой кровати? Будешь с нами добренькой, я тебе отдам твои сигареты…

— Ах ты, говнюк! Хочешь, чтобы я переспала с тобой за то, что и так мне принадлежит? За кого ты меня принимаешь!

— Не заводись! Небольшой подарочек уладит дело! И потом, я могу дать тебе еще что-нибудь, кроме сигарет… Что тебе доставит удовольствие?

Она посмотрела ему прямо в глаза. Блеклые, несмотря на похоть.

— Твой ствол мне доставит массу удовольствия!

— Ну, это, милочка, я не могу тебе дать!

— Тогда можешь пойти и усраться в сортире, месье полицай!

Паренек захихикал, бригадир вновь пошел в атаку. Но руку убрал, уже кое-что.

— Тебя вроде как в тюрьме изнасиловали охранники… Так мне доктор сказал! Поэтому ты на всех нападаешь! Но я-то думаю, что ты всегда себя так вела. Думаю также, что у них на то была причина…

Похабный тон полицейского проникал во все поры, как ядовитый газ.

— И как они тебя? Сколько их было?

Марианна скосила глаза на его табельное оружие, надежно прикрепленное к поясу. Одним движением она могла бы… Но другой стоит как раз напротив. На второй линии. Он выстрелит до того, как она успеет схватить ствол. И что? А то, что ты больше никогда не увидишь Даниэля. Марианна замкнулась в молчании. Голос бригадира вызывал тошноту, заставлял переживать мгновения полного ужаса.

— Больно было? Может, тебе и понравилось! Ну же, расскажи! Что они делали с тобой?

— Оставьте меня в покое или я закричу!

Бригадир приковал ей левую руку. Марианна заорала, он прикрыл ей рот рукой.

— Спокойно! Какая ты нервная! Мы тебе не сделаем ничего плохого, просто хотим поговорить… Перестанешь орать — я уберу руку, о’кей? А будешь кричать, задам тебе по первое число! Все равно всем плевать на зэчку, такую как ты!

Марианна в знак согласия пошевелила подбородком, он отнял руку.

— Нам скучно, понимаешь? Мы торчим здесь, охраняем дрянь, которая должна гнить в тюрьме… Надо бы восстановить смертную казнь для таких, как ты, гадин… Я бы мог тебя сейчас задушить подушкой… Обществу больше не придется тратить на тебя средства.

По спине заструился холодный пот. Хуже не придумаешь. Полицейский — фашист и реваншист.

— Но что вам, в конце концов, от меня надо?!

— Ты могла бы нас развлечь, моего дружка и меня! Вчера ты занималась этим с тюремным надзирателем. Так почему не с нами, а? Давай, принеси хоть какую-то пользу…

Погладив ее по руке, бригадир повернулся к коллеге:

— Посторожи в дверях. Если кто-то подойдет, стучи. Я кончу, потом твоя очередь.

Охранник вышел в коридор, Марианна осталась наедине с бригадиром. Тот расстегнул молнию на брюках:

— Ну же, Марианна, будь ласковой… Заслужи прощение.

Она вдруг задалась вопросом, почему жизнь никогда не дает ей передышки. Даже в больничной палате. Почему на нее обрушивается столько ненависти, столько скотства? Столько презрения… Заслужи прощение… Ты платишь, Марианна. Расплачиваешься. За то, что слишком многих осиротила.

Он схватил ее за волосы, попытался притиснуть лицом к воздетому члену. Марианну чуть не вырвало прямо туда, но она испустила крик в знак того, что боевая машина приходит в движение. Опираясь локтем о барьер, она легла на лопатки, выбросила ноги вверх и, не дав бригадиру времени опомниться, зажала его шею между бедрами и опрокинула вперед, на кровать. Он рухнул, увлекаемый невероятной силой. Сильно стукнулся о пол коленями. Марианна, сжав ногами его загривок, принялась душить. Он пытался разжать капкан, но руки оказались бессильны против смертельного захвата.

— Весело тебе, паршивец?

С головою в мощных тисках, он корчился на матрасе. Нашарил правой рукой пистолет. Марианна усилила давление.

— Только пошевелись, и я проломлю тебе затылок!

Он мгновенно застыл. Марианна раздумывала. Со скованными руками она мало что могла. Разве что его убить. Ведь если отпустить его… Надавить сильнее — и он, может быть, потеряет сознание… Но необязательно. Однако случай пришел ей на помощь.

Охранник дважды постучал в дверь. Через несколько секунд явился врач в сопровождении розовых сабо. Оба белых халата на мгновение оторопели при виде столь забавной картины. Наконец врач среагировал:

— Немедленно отпустите полицейского!

— Он хотел на меня напасть!

Второй коп, растревоженный криками, тоже вошел. Увидев своего командира в такой неприглядной позиции, не нашел ничего лучшего, как вытащить из кобуры пистолет. Вот уж воистину юнец необстрелянный!

Медсестричка в розовых сабо испустила крик ужаса.

— Всем успокоиться! — взывал медик. — Спрячьте оружие!

— Я отпущу его, — прошептала Марианна. — Но пусть он больше ко мне не приближается…

Она разжала наконец удушающее кольцо, полицейский повалился на кровать. Тут же схватился обеими руками за горло, задышал с устрашающим хрипом. Его лицо поменяло цвет, стало багровым.

— Он хотел меня изнасиловать! — оправдывалась Марианна.

Молодой полицейский вложил пистолет в кобуру и помог командиру подняться.

— Вы же не поверите этой сумасшедшей! — запротестовал бригадир. — Я ничего такого не делал!

Врач как-то странно усмехнулся:

— Тогда объясните, почему у вас ширинка расстегнута… И ваш…

Лицо копа сравнялось цветом со стенами. Из красного стало белым, без перехода. Пока он застегивал молнию на штанах, розовые сабо наслаждались зрелищем, ничего не упуская.

— Это не то, что вы подумали, доктор…

— Довольно! — заорал врач. — Я сейчас же позвоню вашему начальству, и у вас будут серьезные проблемы, это я вам гарантирую!

— Да ладно! Она сама меня возбудила! А потом взъерепенилась!

— Неправда! — возмутилась Марианна. — Никого я не возбуждала! Он врет!

— Снимите с нее наручники. Быстро.

Молодой полицейский расстегнул обе пары наручников.

— Ну погоди, ты еще пожалеешь! — бросил бригадир Марианне.

— Вон! — завершил ситуацию «практикант».

Оба копа исчезли, Марианна улыбнулась своему спасителю. Симпатичному блондинчику в очках.

— Спасибо, доктор.

— Как вы, мадемуазель? — спросил он, присаживаясь на кровать. — Что здесь произошло?

— Этот тип… Он хотел меня принудить… Сделать ему минет.

— О-ля-ля! — простонали розовые сабо. — О-ля-ля!

— Похоже, мы пришли вовремя. Но… Как вы это проделали? Как зажали его ногами?

— А! Это крайне просто… Знаете, как делают свечку? Опираясь на локти, поднимают ноги? Так вот, это почти то же самое, только я зажала ему голову и придавила к кровати… Потом стиснула загривок, и он уже не мог пошевелиться.

— Вы занимались гимнастикой?

— Нет. Я… Я изучала боевые искусства… Карате, немного дзюдо.

— Правда? Полицейский, наверное, был не в курсе! — рассмеялся доктор. — Он не повредил вам?

— Нет. Не успел!

— Хорошо… Я — доктор Филипп Милуш. Ассистент доктора Эстье.

— Я — Марианна де Гревиль…

— Я знаю! Вы у нас знаменитость! Говорят, чтобы вас прослушать, нужно надевать доспехи!

Симпатичный парень. Марианна посмеялась вместе с ним.

— Полицейским я займусь чуть позже. А сейчас вам нужно сделать рентген.

— Рентген? Но мне уже сделали много снимков, когда привезли…

— Не волнуйтесь, это обычное обследование. Рентген позвоночника. У вас боли в области шеи, я хочу проверить, нет ли смещения позвонков… Рентген немного специфический, позвонок за позвонком. Санитар с каталкой заедет за вами, ладно? Хотел бы также прослушать вас…

Он нервничал. Марианна одарила его чуть виноватой улыбкой:

— Расслабьтесь, доктор… Вас я не стану убивать.

— Вот и хорошо! — вздохнул он, щупая Марианне лоб.

* * *

Все позвонки на месте. Крепкие наперекор испытаниям. Несокрушимая Марианна. И все-таки вывих шейного. Милуш успокоился, хотя и велел нацепить на нее шейный корсет, который ее еще чуть-чуть обезобразил.

Марианна смотрела в потолок, проносящийся у нее над головой. Санитар вез каталку, насвистывая, это ей действовало на нервы. С правой рукой, прикованной к перильцам, она разъезжала по нескончаемым больничным коридорам.

Палату она покинула час назад. Двое полицейских воспользовались передышкой и направились в холл, к кофемашине. Завезя Марианну в сто девятнадцатую, санитар пошел за ними. Они явились где-то через десять минут.

— Нужно отцепить ее от каталки!

Молодой полицейский отстегнул браслет, стараясь не смотреть на Марианну.

— Я могу сходить в туалет?

— Даю вам пять минут, — согласился он.

Марианна заодно ополоснулась над раковиной. Полюбовалась собой, прямой как палка в этом воротнике хай-тек. Потом ее снова приковали к кровати. Только за правую руку на этот раз. И наконец-то Марианна смогла насладиться одиночеством. Растянулась на постели, повернулась к окну.

Но что-то мешало. Что-то твердое под подушкой. Она приподнялась и осталась с разинутым ртом. Белый конверт. И пистолет внутри.

Марианна зубами разорвала конверт. В придачу — текст в несколько строчек.

Оружие не заряжено, но может создать иллюзию. Нейтрализуйте постовых перед дверью и спускайтесь на парковку, где вас ждет машина. Темно-синий «рено» просигналит вам фарами. Действуйте быстро. Записку захватите с собой.

Марианна перечла ее несколько раз. На губах ее дрожала улыбка.

Она сложила листок, сунула в карман джинсов, взяла пистолет сорок пятого калибра в левую руку. Забралась под простыни и стала обдумывать план. Она вся дрожала, как в лихорадке. Черт, это мне снится! Это неправда… Но что со мной такое? Сосредоточься, Марианна. Нужно завлечь полицейских в палату. Как это сделать?

Ее осенило. Она прочистила горло. Обуздала нервную дрожь. На этот раз, Марианна, не упусти свой шанс! Ведь он последний. Окончательный.

— Бригадир! — заорала она. — Зайдите! Пожалуйста!

Молодой постовой осмелился войти в ее берлогу. Марианна вспомнила, как его зовут. Пьер. Святой Петр у врат рая, которые вот-вот откроются… Может быть, даже для обоих.

— Извините, — проговорила она с жалобным стоном. — Я… Я хочу, чтобы вы немного приподняли мою кровать… Так ломит затылок, просто невозможно терпеть…

— Подождешь санитара.

— Ну пожалуйста!

Она догадалась, что в этом парне еще осталась какая-то искорка человечности. Но все же он колебался.

— Пьер, я прошу вас! Я ничего вам не сделаю! Я даже не могу пошевелиться… Я так рада, что это вы зашли… Я ужасно боюсь вашего коллегу…

Он что-то пробормотал. Подошел к кровати, наклонился в поисках рычажка. Тут же почувствовал металл у виска.

— Спокойно. У меня пистолет, он нацелен тебе в голову. Сейчас ты отстегнешь наручник…

Он не двинулся с места. Превратился в гипсовое изваяние.

— Без фокусов, Пьер… Ты слишком молод, чтобы умирать! А мне терять уже нечего. Так что ты меня расковываешь, а я оставляю тебе жизнь… О’кей?

Он медленно выпрямился, Марианна по-прежнему целилась в его перекошенное лицо. Дрожащими руками он вынул ключи, отстегнул браслет.

— Теперь кладешь свой пистолет на кровать, а сам отходишь к стенке…

Он все исполнил. Марианна взяла заряженный револьвер, заставила Пьера встать на колени и приковала его к спинке кровати. Тут ворвался бригадир, обеспокоенный тем, что молодой коллега долго не возвращается. Увидев перед собой револьвер напарника, он инстинктивно поднял руки.

— Клади сюда ствол и ложись на пол! — приказала Марианна.

Он вел себя так же послушно, как и напарник. И оказался в том же положении. Марианна надела кроссовки, потом натолкала в рот полицейским туалетной бумаги. Револьвер полицейского спрятала в спортивной сумке, между вещами, завернув его в один из пуловеров, а сорок пятый калибр положила сверху, на виду. Другой револьвер заткнула за пояс, надела рубашку поверх футболки, чтобы скрыть боевое снаряжение. Наконец шепнула бригадиру на ухо:

— Это тебе за прежнее!

Получив мощный удар по затылку, он обмяк, как тряпичная кукла. Пьер закрыл глаза, ожидая такой же кары. Но Марианна всего лишь чмокнула его в щеку.

— Спасибо, Пьер! — прошептала она. — Ты был великолепен!

Она тут же вышла из палаты, прихватив сумку. Лифт обошла стороной, стала спускаться по лестнице. Ноги подгибались.

Ты идешь к свободе, Марианна! К свободе. На этот раз до нее рукой подать. У тебя два заряженных ствола, ты можешь выпутаться. Копы на парковке долго будут ждать!

Спустившись на первый этаж, она, как могла, приняла непринужденный вид. Но, ища глазами какую-нибудь боковую дверь, наткнулась на доктора Милуша, который возвращался домой, с мотоциклетным шлемом в руке. Правда милашка, хоть и очкарик!

Но сейчас он был похож на верующего, которому явилось видение Пречистой Девы.

— Без глупостей, доктор, — предупредила Марианна.

Она раздвинула полы рубашки, и медик весь обмяк, заметив оружие у нее за поясом.

— Я сейчас выйду, и вы не станете ничего предпринимать. Вы же не хотите кровопролития, док?

Он молча кивнул.

— Превосходно! Есть здесь другой выход, кроме того, что ведет на парковку?

— Хм… Да… Тот, к которому доставляют заказанные товары.

— Проводите меня, доктор.

— Но…

— Проводите меня. Иначе я преподнесу ценный дар науке. Ваше тело.

Она положила ладонь на рукоятку ствола. Доктор пошел вперед, повел ее по лабиринту коридоров.

— Это здесь… Пройдете через двор и выйдете на улицу. Далеко вам, знаете ли, не уйти… Вы еще слишком слабы. У вас температура, и…

Марианна воззрилась на него изумленно. Такая забота о ее здоровье в подобный момент? Вот так профи!

— Не волнуйся за меня, милашка! И окажи мне последнюю услугу… Давай бабло.

— Бабло? Но что…

— У тебя деньги какие-нибудь есть при себе?

Он вынул бумажник из кармана. Но так дрожал, что уронил его к ногам Марианны. Нагнулся, чтобы подобрать его, чуть не лишаясь чувств. Потом отдал все, что имел. Пятьдесят евро. Марианна надеялась на большее, но для начала неплохо. Хватит на такси или на гостиничный номер. Или на билет в автобус.

— Спасибо, док! Если когда-нибудь заболею, обращусь к тебе!

— Берегите себя, Марианна…

— Заметано! — пообещала она, растроганная.

Она толкнула дверь, несколько секунд изучала местность. Просторный двор, за ним — широкий выезд. И сразу — улица. Именно так и сказал Милуш.

Земля обетованная.

Она прошла через двор, вышла на улицу, не привлекая внимания. Подумать только: эти идиоты-полицейские ждут меня с другой стороны! Неважный вечерок предстоит комиссару! В меню на ужин — суп а-ля козья морда! Марианна вышла на улицу.

Ей стало дурно. Она сделала несколько шагов, но пришлось остановиться, опереться о стену, огораживающую больницу. Головокружение. Ни боли, ни лихорадки. Свобода. Огромный мир, открывшийся перед ней.

Она взглянула на предвечернее небо. Голубое, как его глаза. Только плывут лениво несколько беспечных облачков. Она огляделась вокруг, все еще не отходя от стены. Упиваясь звуками, запахами, образами. Жизнью.

Вперед, Марианна! Не стой на месте! Она пошла дальше — быстро, несмотря на головокружение, вцепившись в ручки своей сумки.

У меня получилось, любовь моя! Я свободна. Мы скоро встретимся… Я свободна! Музыка счастья гремела в ушах. Почти заставила забыть об опасностях, подстерегающих в потемках. Марианна улыбалась неведомому. Пролила несколько слезинок, глядя, как солнце опускается за крыши домов.

Позади вдруг послышались шаги. Ты же не параноик, Марианна! Просто прохожий, каких тысячи… Толпы людей ходят по улицам. Свободно, как ты сама. Она, склонив голову, шла навстречу своей судьбе. В косых лучах предзакатного солнца. На воле. Никаких решеток. Никакой колючей проволоки над головой. Ни одного мундира в пределах видимости.

Она рассмеялась. Чуть не наткнулась на человека, который шел ей навстречу. Еще один прохожий.

— Добрый вечер, Марианна… Куда направилась?

Ей в лицо — безжалостный взгляд зеленых глаз полицейского из комнаты свиданий. Она выронила сумку, схватилась за револьвер.

— Не советую, Марианна. Другой ствол тебе смотрит в спину…

Она мигом обернулась. Какая-то тень позади. Рядом остановилась машина. Чья-то рука легла ей на плечо, дуло пистолета уткнулось в ребра. Комиссар шагнул навстречу с довольной ухмылкой. Отнял у нее револьвер, прихватил сумку.

— Марианна, садись в машину…

Путь был неблизким. Больше часа Марианна сидела, зажатая на заднем сиденье между двумя копами. Но не пропускала ничего. Несмотря на неудобное положение, несмотря на свой первый провал, она упивалась всем, что видела. Город, ночь. Всюду люди. Шум, суета, неостановимое, вечное движение.

Потом они покинули городские кварталы, поехали по проселочным дорогам, а после, на скорости около ста километров в час, углубились в густой лес. Было с чего закружиться голове. Она закружилась уже при выходе из больницы и с тех пор кружилась не переставая. Опьяняли простор и скорость. Нет больше ни стен, ни решеток. Хотя свобода, настоящая свобода длилась недолго. Всего несколько шагов.

Ворота, ведущие в имение, автоматически отворились. Машина двинулась по аллее, обсаженной столетними деревьями, и остановилась перед входом в великолепный особняк. Полюбоваться архитектурой Марианна не успела: Фрэнк схватил ее за руку и поволок в дом. Ни один из полицейских так и не открыл рта. Атмосфера наэлектризована, напряжение ощутимо.

— Отпусти! Я сама пойду…

— Заткнись.

Ладно, он разнервничался. Я ведь едва не оставила их с носом! Естественно, он этого не оценил… Но голова закружилась еще сильнее, Марианна споткнулась. Комиссар не дал ей упасть и наконец остановился.

— Я… Я сейчас потеряю сознание.

— Это ничего… Просто свобода, это пройдет… Давай двигайся.

Он помог Марианне одолеть последние ступеньки, и они оказались внутри. Троица ввела Марианну в необъятную столовую. Камин, бильярд, диван и кресла, обитые кожей, круглый стол. Люстра с подвесками. Все при всем. Фрэнк зажег свет, опустил тяжелые шторы бордового цвета. Зловещие.

Полицейский, который вел машину, усадил ее на резной стул в стиле Генриха II, как у деда с бабкой. Наконец Марианна узнала его. Пресловутый Лоран, который передал ей пачку «мальборо» во время свидания. Он и теперь закурил.

Третьего она видела впервые. Он напоминал куницу. Узкое лицо, острый подбородок, черные усы. Волосы коротко подстрижены, отчего лицо казалось еще более худым. Невысокий, рахитичный. Маленькие черные сверлящие глазки. Правда куница. Только вот куница — симпатичный зверек. Значит, антипатичная куница. Бывают, наверное, и такие.

Все расселись вокруг стола, уставились на Марианну. Это напоминало об инквизиции. Марианна поняла, что сейчас будет жарко.

— Плохо начинаем, Марианна! — приступил Фрэнк, уже явно овладев собой.

— Я перепутала дверь! — нагло заявила та. — Это не преступление, комиссар!

Тот взял сигарету из пачки товарища. Марианна вдруг открыла новую его ипостась. Такой же шикарный, зацикленный на себе. Но уже не играющий роль. Взгляд гораздо более жесткий. Теперь, заполучив желаемое, он сбросил маску, выставил свою настоящую сущность. Властного начальника, акулы, готовой растерзать. Марианна угадала в нем склонность к насилию. Немалую склонность. Но страх не лишил ее дара речи. Она ведь никогда не умела вовремя смолчать. И продолжала его провоцировать, откровенно наслаждаясь, приняв расслабленную позу.

— Простите, но когда меня привезли в больницу, я была в отключке! Никак не могла сориентироваться на местности…

— Издеваешься, значит!

Ну вот, куда подевалась флегма! Хочется вывести его из равновесия, чтобы показал наконец когти.

— Я? Да нет, уверяю вас, комиссар! Нужно было вместе с пистолетом передать мне план!

— Прекрати этот цирк! Тебе помогли совершить побег не для того, чтобы ты растворилась в воздухе…

— Чтобы я растворилась? В воздухе? Как токсичный газ? Да, я — цветок ядовитый, что есть, то есть, — отозвалась она с наглой улыбкой и вытащила пачку сигарет из кармана рубашки.

— Что с полицейскими? — спросил Фрэнк. — Теми, что дежурили у твоей двери…

Марианна взглянула на него, прикуривая; пламя зажигалки отражалось в радужке. Во взгляде ее черных глаз, в которых плясали огоньки, проявилось что-то сатанинское. Втайне она восхищалась тем, как комиссар держится.

Но она заставит его раскрыться.

— Мертвы, — заявила она непринужденно.

Трое полицейских в ужасе застыли.

— Я пошутила! Они всего лишь, как добрые христиане, творят вечернюю молитву… На коленях, пристегнутые к кровати их собственными наручниками. Полиция и в самом деле сборище слабаков!

Комиссару все труднее было сдерживаться. Лоран играл своей зажигалкой «Зиппо», вертел ее на лакированной поверхности стола. Что же до Куницы, то его буквально заворожило лицо Марианны. Хотя такое побитое, что он понимал: сейчас бесполезно строить ей глазки.

Фрэнк смотрел на висевшую на стене картину, которая Марианне казалась такой же зловещей, как и шторы.

— Нужно внести полную ясность в наши отношения. Я освободил тебя, имея в виду совершенно определенную цель. Миссию, которую ты должна выполнить.

— Думаю, вы ошибаетесь, месье комиссар… К вашему сведению, я никогда не соглашалась выполнять какую бы то ни было миссию!

Он распинал ее взглядом. Гипнотическим взглядом зеленых глаз, в радужку которых прокралась охра. Будто художник смело смешал на палитре краски. Комиссар, казалось, вот-вот взорвется.

— Это правда! — гнула свое Марианна. — Можете сказать, когда я согласилась исполнить договор? Можете назвать дату? Потому что я этого совершенно не помню…

— Прекрати эти игры! Я не мог с тобой встретиться на свидании, потому что тебя увезли в больницу!

— Вот именно!

— Ты намеревалась отказаться?

— Разумеется! А вы что думали!

Он провел рукой по волосам, не нарушив прически. Подошел, странно взглянул на нее. Прошептал:

— Очень жаль.

— Именно что! Придется поискать кого-то другого для вашей грязной работы…

Комиссар вынул оружие из кобуры, приложил ствол ко лбу Марианны, в самую середину.

— В таком случае ты нам больше не нужна… Надо избавиться от тебя как можно скорее.

Он взвел курок, Марианна откинула голову назад. Затылок свело судорогой. Она вцепилась обеими руками в стул.

— Или ты согласишься работать на нас, или я тебя грохну. Прямо сейчас.

— Ты этого не сделаешь… Не убьешь меня так хладнокровно…

В глазах полицейского отражалась непреклонная решимость. Дрожь пробежала по ногам Марианны до самой поясницы.

— Ладно! — прошептала она. — Хорошо… Сделаю я твою дерьмовую работу!

Он провел дулом между глаз, остановился на уровне носа.

— Значит, мы заключаем договор? Я тебя правильно понял на этот раз?

— Да! — подтвердила она, косясь на дуло «Магнума-357».

Комиссар убрал оружие. Марианна склонила голову, кривясь от боли.

— У меня нет к тебе никакого доверия, Марианна. Но если ты будешь вести себя тихо, подчиняться моим приказам и если хорошо исполнишь порученную тебе миссию, я сдержу слово: ты получишь деньги и документы и сможешь уехать подальше отсюда. Но если ты, напротив, попытаешься нас надуть, я тебя убью собственными руками.

Голос его был таким же ледяным, как спина Марианны.

— Тебя вытащили из тюрьмы, Гревиль. За это нужно платить…

— Я ничего у вас не просила! Вы сами пришли за мной…

— Ты хочешь вернуться туда, быть может? Хочешь, чтобы вертухаи снова измывались над тобой? Глядя на твою физиономию, можно сказать, что они хорошо постарались… Разумеется: ведь ты завалила охранницу. Похоже, они здорово отыгрались на тебе, или я ошибаюсь?

Он стоял так близко, что Марианна чувствовала запах его парфюма, немного одуряющий. Потирая шею, она не опускала глаз:

— Мне это не впервой… Я не боюсь вертухаев!

— И правильно делаешь, что больше их не боишься. Потому что если ты откажешься работать на меня, то умрешь. Твое тело найдут в канаве, сильно разложившимся… Тебя будет трудно опознать… Потому что, если ты откажешься, я сильно расстроюсь. А я, когда расстраиваюсь, становлюсь злым…

— Неужто ты когда-то бываешь добреньким?

— Случается…

Он прошел к бару, вытащил бутылку скотча и четыре стакана.

— Итак? Ты приняла окончательное решение? — решил он уточнить, разливая виски.

— У меня есть выбор?!

— Вообще-то, нет.

— Кого я должна убить?

— Узнаешь, когда придет время.

Он наполнил стаканы до половины, один поставил перед ней. Но Марианна до него не дотронулась. Она так давно не пробовала спиртного… Выпьет это — моментально впадет в кому.

Она вытерла пот со лба, пока полицейские принимались за аперитив.

— Ты сможешь поправить здоровье. У тебя есть несколько дней.

— Гениально… Вы слишком добры!

— Тебе что-нибудь нужно? Какие-то лекарства?

— Кодеин… От боли. И блок сигарет… «кэмел», крепкие.

— Ты поищешь дежурную аптеку? — обратился комиссар к Кунице. — И табачный киоск… Кстати, познакомься: это Дидье. Лорана ты помнишь, полагаю?

— Ага… А тот, молоденький? Филипп, кажется…

— У тебя, Марианна, удивительная память!

— И не только. Во мне полно всего удивительного.

— Филипп приедет завтра.

Она старалась скрыть тревогу, которая грызла ее изнутри. Никогда ничего не показывать, никогда ни в чем не признаваться.

— Четыре копа для меня одной? Вы, мужики, явно не в форме!

Фрэнк улыбнулся в ответ. Но улыбка вышла фальшивой. Все здесь было ненастоящим.

— Где оружие? — вдруг спросил он.

— Ты же тогда его отобрал, — напомнила Марианна, продолжая растирать затылок.

— Я о «глоке», который был спрятан под подушкой.

— Я… У меня в сумке, прямо поверх вещей…

Комиссар взял сумку, поставил ее посередине стола. Нашел сорок пятый калибр, бросил пистолет Дидье.

— А другой револьвер, полицейский?

— Ты же забрал его у больницы!

— Перед твоей дверью было двое постовых, Марианна.

— Ага, но я взяла только один ствол… Другой остался в палате. Зачем мне забирать оба?

— Ну конечно…

Фрэнк начал вытаскивать вещи из сумки. Марианна напряглась. Потертые джинсы, футболки. Трусики, бюстгальтер. Будильник. Шейный корсет. Потом комиссар расплылся в улыбке. Нашел-таки револьвер бригадира, на самом дне, завернутым в пуловер. Воззрился на Марианну. Та вздохнула. Он подошел с револьвером в руке:

— Я, кажется, ясно выразился…

— Ладно-ладно: хорош читать мне мораль, тупица!

Удар рукояткой сбросил ее со стула. Фрэнк склонился над ней:

— Между нами не должно быть лжи, Марианна. Согласна?

— Ты, падла, свернул мне челюсть!

— Я жду ответа. Но если ты хочешь еще…

— Ладно-ладно, я поняла! — буркнула Марианна, переворачиваясь на спину и прижимая руки к лицу.

Комиссар выпрямился и обратился к Кунице:

— Тебе все-таки придется съездить в аптеку… Полагаю, теперь наша гостья действительно в этом нуждается.

Дидье допил виски и тотчас исчез. Фрэнк усадил Марианну на стул с деликатностью грузчика. Лоран ухмылялся, явно в восторге оттого, что командир сборища слабаков сбил с нее спесь. Комиссар протянул Марианне бумажный платок. У нее была рассечена верхняя губа. Из носа тоже шла кровь.

— Вот видишь: лучше не расстраивать начальника! — поддел ее Лоран. — Он ведь предупреждал тебя, а?

Марианна прижимала платок к носу:

— Отвяжись от меня, грязный подонок!

— Ну и лексикон у этой крошки!

Фрэнк снова уселся напротив, налил себе еще виски.

— Надеюсь, мне в последний раз приходится делать тебе внушение, — прибавил он.

Марианна откинула голову назад, стараясь остановить кровь. Но вывихнутый позвонок напомнил о себе.

— Тебе не пришлось это делать! — прорычала она из-под салфетки. — Ты сделал это, чтобы успокоить нервы! Я тебе не боксерская груша!

— Нет. Но, к несчастью, у меня сложилось впечатление, что ты не понимаешь другого языка… более того, полагаю, что ты намеревалась пустить этот ствол в ход против нас!

— Мне не нужен ствол, чтобы вас всех прикончить.

Они обменялись насмешливым взглядом, давая понять, что не боятся звезды карате.

— Ты бы лучше сменила стратегию… Почему ты так упорно стремишься все испортить? Нам предстоит несколько дней провести вместе, и… будет лучше для всех, если мы согласимся на мирное сосуществование. Ты так не думаешь?

— Думаете, я горю желанием провести мои первые дни на воле в компании грязных копов?

— Ты еще не на воле. В данный момент ты у нас под контролем… Я могу как отпустить тебя на волю, так и убить.

— Где гарантия, что вы меня не убьете, когда я выполню миссию?

— Я держу свое слово, Марианна. И мне жаль, что все началось так скверно… Я немного погорячился, сожалею.

Он, похоже, говорил искренне. А ей нужно было за что-то ухватиться в этом гадюшнике. Фрэнк вынул еще один платок из пачки и, крепко, но бережно прижимая его, стал вытирать хлещущую кровь. И кровотечение остановилось.

— Есть в этой конуре ванная? — простонала Марианна.

— Я покажу тебе твою комнату… Там всего вдоволь, увидишь сама… Ты можешь встать?

Марианна поднялась на ноги:

— Куда идти?

— Погоди… При тебе больше ничего нет? Я бы хотел, чтобы ты задрала рубашку.

Марианна подчинилась, корчась от боли в плечах.

— Подними руки…

— Черт, я уже не в тюрьме! На мне ничего нет! Думаешь, я прихватила из больницы пластмассовую вилку? Боишься, что воткну ее в тебя, пока ты спишь?

— Марианна… Повернись, положи руки на стену. Это будет быстро.

Она со вздохом повиновалась. Комиссар приступил к обыску, Марианна несколько раз дернулась от боли.

— Прости, — извинился комиссар.

Что это с ним? Стал вдруг такой любезный… Из кармана ее джинсов Фрэнк вытащил конверт.

— Хорошо, иди за мной…

Он взял сумку, пошел к выходу. Начал подниматься по гигантской лестнице. Марианна шла следом, Лоран за ней. Значит, они осознают опасность. Не так-то просто будет обмануть их бдительность. Но у нее несколько дней впереди. Вначале нужно восстановить силы…

Длинный коридор с паркетным полом. Но Марианне казалось, будто под ногами у нее вата. Фрэнк остановился перед последней дверью:

— Это здесь… Тебе выделили эту комнату потому, что она лучшая. Самая большая…

Марианна вошла следом за ним. Лоран остался на пороге. На страже, на всякий случай.

Да, комната была просторной. Большая кровать, хорошее постельное белье. Комод, на нем — телевизор. Зеркальный шкаф, письменный стол, несколько книжек. Фрэнк открыл еще одну дверь.

— Ванная! — объявил он тоном дворецкого.

Такое впечатление, будто она осматривает квартиру, которая ей явно не по карману, с представителями агентства по недвижимости. Вот только эти деловые ребята вооружены до зубов и готовы грохнуть ее, если она откажется от сделки…

Глаза у Марианны заблестели.

— Ванна!

— Да! Если мы что-то упустили, проси, не стесняйся.

Марианна вернулась в комнату. Открыла окно и наткнулась на решетку, недавно вделанную, цемент едва-едва затвердел. Сквозь прутья во всю свою мощь светила луна.

— Здесь больше удобств, чем в тюрьме, а? — поддел комиссар.

— Удобства — это не так уж и важно… А вот решетки на окнах…

— Опусти шторы, и ты не увидишь их! — заявил Лоран.

— Я их вижу всегда, повсюду, — прошептала Марианна.

— Марианна, ты скоро будешь свободна, — напомнил Фрэнк. — Но в данный момент мне особенно хочется, чтобы ты нам составила компанию.

Она повалилась на кровать. Странное сочетание изнеможения и печали отражалось на ее лице. Оба полицейских все еще торчали в комнате. Чего им нужно?

Ей вдруг резко свело живот. Накатил страх. Над нею нависал Портье, охранник из больницы расстегивал молнию на штанах. Первые признаки травмы, которая останется на всю жизнь.

Марианна вскочила, отпрянула, не сводя глаз с полицейских.

— Что-то не так? — забеспокоился комиссар, делая шаг вперед.

Она отступила на два шага назад. Он замер:

— Что случилось, Марианна?

— Не приближайся ко мне, о’кей? Стой, где стоишь!

— Хорошо… Не надо нервничать.

— Почему вы не уходите?

— Я хотел подождать… На всякий случай: вдруг тебе что-то понадобится. Тебе нечего бояться, — заверил он. — Уж точно не того самого…

Марианна сделала вид, будто не понимает намека. Уставилась на выключенный телевизор.

— Я знаю, что с тобой случилось в тюрьме.

Кровь бросилась ей в лицо. Можно подумать, будто эту новость опубликовали в правительственном бюллетене!

— Не понимаю, о чем ты.

— Здесь этого не случится.

Они вышли из комнаты и заперли дверь на ключ.

Выставила себя на посмешище. То-то, должно быть, потешаются надо мной эти подонки! Марианна снова рухнула на кровать. Такую мягкую, что можно в ней утонуть.

Выкурив сигарету, разделась, рассмотрела себя в зеркале, всю целиком, с головы до ног. В первый раз с тех пор, как ей было семнадцать лет. Не прошло и минуты, как Марианна расплакалась.

Как быстро ты постарела, Марианна! Как подурнела… Но ты жива и скоро станешь свободной. Возьми себя в руки!

Она уединилась в ванной. Полицейские и в самом деле предусмотрели все. Полотенца, зубная щетка, паста. Всевозможные средства, источавшие аромат парфюма, свежести, чистоты, роскоши, женственности. Да, это все наверняка приготовила женщина! Мужчине такое невдомек… Она набрала в ванну теплой воды, щедро влила пену, с наслаждением вдохнула тонкий аромат. Ванна… Четыре года Марианна мечтала о ней! Попробовала воду и опустилась туда со сладостной дрожью. Таким волшебным было это чувственное удовольствие, что она снова расплакалась. Щедро намылилась, забыв приобретенные привычки. Не транжирить гель для душа, чтобы хватило до конца месяца. Помывка — десять минут, не больше.

— Вот они, ножки! — воскликнула она и расхохоталась, как девчонка.

Боль во всем теле, то и дело дававшая о себе знать, немного утихла. Марианна расслабилась полностью, с головы до ног. Включила маленький радиоприемник, который прихватила с тумбочки. Переключала со станции на станцию, пока не наткнулась на Джея Кея. Наверняка его последний альбом. Певец совсем не изменился. Марианна увеличила звук. Снова увидела лицо Тома.

Потом она помыла голову шампунем, от которого засвербило в носу. Смыла его теплой водой. У нее не было ни сил, ни желания покидать это уютное, надежное пристанище. Она охотно провела бы полночи в ванне с пеной от «Живанши», а вторую ее половину — в огромной кровати. Слишком просторной для нее одной. Она снова покрутила приемник, поменяла частоту. Все равно она никаких новых композиций не знает. «Кэмел» она взяла с собой и теперь выкурила сигаретку. Покурить в пенной ванне. Мечта! Она не хотела думать о том, что последует, вспоминать, зачем она здесь. Какова цена этой ванны. Этого потрясающего побега. По радио передавали песню из девяностых. Марианна попыталась припомнить слова. Стала напевать. Пользуйся моментом, не думай о завтрашнем дне. Решение найдется… Она распевала во все горло, включив радио на полную громкость.

И вдруг пронзительно завизжала. Комиссар стоял в двух метрах от нее. Остолбенело пялился на новоявленную певицу.

— Черт! Вы хотите, чтобы со мной случился удар? Что вы тут позабыли?

— Извини… Я беспокоился… Вот уже пять минут, как я стучу в дверь… Подумал, вдруг тебе стало плохо.

— Я не имею права принять ванну?

— Имеешь. Но прошло больше двух часов, и…

Время порой откалывает номера! Два часа в камере нескончаемо длятся. Два часа в ванне проносятся стремглав. Особенно если ты не принимала ванну долгие годы. Хорошо еще, что я налила столько пены. Иначе совсем беда.

— Жду тебя в комнате, — добавил полицейский, слегка улыбнувшись.

Он закрыл за собой дверь, а Марианна выключила радио. Завернулась в банное полотенце. Попыталась уложить волосы. Перепробовала все духи, выбрала последние, самые легкие. Потом приоткрыла дверь:

— Хотелось бы спокойно одеться…

— Да, конечно. Я ухожу. Там, в шкафу, есть одежда… Вроде бы твоего размера.

Марианна остолбенела. Одежда? Тут же побежала полюбоваться своим новым гардеробом. Есть во что упаковаться с ног до головы. Снизу и сверху. Она выбрала черные джинсы, серую футболку. Одежка малость великовата. Но чистая и новая. Главное, по ее вкусу! Невероятно, как они все предусмотрели… Марианна заметила платье. Черное, длинное, великолепное. Приложила его к себе. Совсем другая Марианна! Никогда не придется мне это надеть!

Она открыла дверь в комнату. Комиссар терпеливо ждал в коридоре.

— Чего вы хотели?

— Ты проголодалась? У нас есть пицца.

— Настоящая пицца?

— А бывает поддельная?!

— Вот и видно, что вы никогда не хавали на киче!

— Пицца самая что ни на есть настоящая! Ты идешь?

— Иду? Разве я не должна есть в кам… в комнате?

— Думаешь, за одним столом с полицейскими кусок в горло не полезет?

Она прислонилась к дверному косяку.

— Я привыкла есть в одиночестве…

— Я бы хотел, чтобы сегодня ты присоединилась к нам… Нужно поближе познакомиться.

— Захвачу сигареты, — вздохнула она.

— Не нужно… Дидье тебе привез целый блок. Давай поторопись, а то уже сосет под ложечкой! Мы ждем тебя битый час.

Они меня ждут, чтобы вместе пожрать? Вот чудеса! Комиссар пропустил ее вперед, она медленно двинулась по узкому коридору к лестнице. Каждый шаг отдавался в оцепеневшем мозге. Температура резко подскочила. Конечно, ванна чересчур горячая. Эмоции чересчур сильные. Марианна вдруг застыла. Колени подогнулись, она вцепилась в перила. Комиссар прошел вперед.

— Тебе нехорошо? — спросил он каким-то странным голосом, будто пластинка, поставленная не на той скорости.

— Я… Кажется, я сейчас грохнусь в обморок…

Комиссар хотел ей помочь, она вырвалась, несколько грубо. И продолжила путь с поднятой головой, ступая, будто по вате, к большой комнате, где остальные двое уже сидели за столом.

— Супер! Семейный ужин! — пробормотала Марианна сквозь зубы.

Комиссар отодвинул для нее стул, она туда тяжело опустилась. Для начала наглоталась кодеина, чтобы унять пожар в голове. Атмосфера была тяжелая. Марианна уставилась в свою тарелку.

— С тобой часто такое бывает? — спросил Фрэнк, усаживаясь напротив.

— Каждый раз, когда получаю пятьдесят ударов дубинкой по морде…

Лоран расхохотался. Хотя смешного ничего не было.

— Кто тебя тогда выручил? — продолжал допытываться командир.

— Старший надзиратель… Начальник, одним словом.

— Он что же, не участвовал в торжестве? — удивился Лоран.

— Нет. Он человек хороший. Там вообще не было никого из нашего блока… Вертухаи из блока А просочились… Как только начальник узнал, сразу поспешил на помощь…

Наконец ее прекратили мучить вопросами. Дидье прислуживал за столом. Младший по званию, несомненно. Он положил два куска пиццы на тарелку Марианне, которая пристально следила за каждым его движением. Опять нечто давно забытое. Настоящая тарелка, настоящие приборы. Салфетка из ткани, бокал на тонкой ножке. Ее обслуживают почти как в ресторане. Но трудно орудовать вилкой, когда левая рука плохо двигается из-за лубка на пальце. Марианна чуть не свалила пиццу на стол, вздохнула. Тогда Фрэнк положил нож и вилку и стал есть руками. Мужчины сделали то же, и Марианна последовала их примеру. В конце концов, не такие уж они и сволочи.

Не слишком доверяй им, Марианна.

Она быстрее всех умяла свои два куска. Фрэнк наполнил вином ее бокал.

— Когда ты в последний раз ела? — рассмеялся он.

— Ела что-то такое вкусное? Года четыре тому назад…

— Бери еще…

Она положила себе еще кусок. Все в изумлении взирали на то, как она смакует обыкновенную пиццу.

— Вы из какой бригады?

Вопрос оказался таким же неуместным, как волос в супе. Лоран поперхнулся.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — отрубил комиссар.

— Ну да, конечно…

— Ты совсем не пьешь? Ты… Ты не любишь вино?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? — удивился Лоран.

— Меня посадили в семнадцать лет! Я к тому времени попробовала водку, джин, текилу… Но вот вино — не успела… Разве совсем чуть-чуть.

— Что ж, начать никогда не поздно, — заметил Фрэнк. — Вот увидишь, это вкусно… За твою будущую свободу, что ли?

Чокаться с копами. Пить за убийство к тому же. Никаких моральных принципов она за собой не знала. И все-таки заколебалась. В конце концов взяла бокал, сделала глоток и произнесла вердикт:

— Пить можно!

— «Сент-Эстеф»![921] Пить можно?! — оскорбился Дидье. — Ушам своим не верю!

— Кажется, я бы предпочла водку!

— Очень жаль, но водкой мы не запаслись.

— Кошмар! Пожалуюсь в министерство внутренних дел…

— Там придут в восторг, когда узнают, где ты находишься!

— Кто бы сомневался… Должно быть, пустили целую свору по моим следам… Знали бы они, что побег мне устроили полицейские! Какие бы рожи скорчили!

Она снова попробовала вино. Не так-то и плохо, если разобраться. Фрэнк налил ей еще бокал.

Марианна слушала, как они говорят о вещах, ей непонятных. О работе. Называют имена, ей незнакомые. Обсуждают интриги, которые ее занимают не больше, чем прошлогодний снег.

После третьего бокала «Сент-Эстеф» она начала расслабляться. Даже чересчур. Вышла из-за стола. Села на канапе перекурить.

— Где ваши стволы?

— В надежном месте! — раздраженно буркнул Фрэнк.

— Боитесь, что уведу, а?.. Я пошутила! Расслабьтесь, комиссар!

Она подошла к столу, налила себе четвертый бокал. Тем самым прикончила вторую бутылку.

— Я думал, ты не любишь вино! — улыбнулся Дидье.

Этот тип ей пришелся по сердцу. Она улыбнулась в ответ.

— Ты уже выпила достаточно! — вдруг вмешался Фрэнк.

— Ты мне что, вместо папочки?

— Ты сирота! Видишь, мы все о тебе знаем…

Марианна испепелила его взглядом:

— Полагаешь, будто можно все узнать обо мне, полистав досье? Все, что есть во мне, свести к нескольким страничкам? Экспертным заключениям сраных психиатров?

— Скажем так: мы знаем то, что нам нужно знать…

Она расхохоталась. «Сент-Эстеф» с кодеином — плохое сочетание.

— Тогда ты должен знать, что я не люблю, когда мне не дают поступать так, как мне хочется… Это мне действует на нервы, и тогда…

— Ты нас не запугаешь, Марианна. Мы просто запрем тебя в комнате до Дня «Д»![922]

— Никакая дверь, никакой замок не удержат меня!

Она подошла к бильярду.

— Я уже забыла, как в это играют…

— Не важно! Так или иначе, ты сейчас поднимешься в свою комнату и проспишься. Я тебя провожу… Ты совершенно пьяная.

— Да, папочка! — хохотала она. — Зачем было давать мне пить? Я так давно не прикасалась к спиртному, понимаешь?

— Понимаю, Марианна. А сейчас ты будешь умничкой, пойдешь со мной и ляжешь спать.

— Я никогда не была умничкой и не буду…

Он подошел с некоторой опаской. Не очень высокий, не слишком сильный: Марианна могла бы вырубить его без проблем. Но ведь он не один. Она заставила себя одуматься, несмотря на пары алкоголя.

Я веду себя неправильно. Нужно прикинуться покорной, смирной. Улестить, усыпить их бдительность. Они уже не будут настороже, и тогда я нанесу удар.

— Извините меня, комиссар… Кажется, я и правда слишком много выпила…

Она легла на канапе, протянула ноги.

— Погодите несколько минут…

— Ты не можешь здесь спать, Марианна.

Голос комиссара смягчился. Она на верном пути. Марианна закрыла глаза.

— Несколько минут, — повторила она. — Пожалуйста…

Он вернулся за стол. Продолжил беседу с друзьями. Они, конечно, думали, что Марианна спит. Дидье заговорил о цыпочках. Марианна не упускала ни слова. Изучить их одного за другим, досконально. Найти слабые места, вычислить иерархию, которой скрепляется группа. Чтобы лучше сразиться с ними, когда время придет. Через полчаса она села на диване.

— Ты не спишь? — удивился Фрэнк.

— Поспала немного. Хочу попросить вас об одном одолжении… Я… Мне бы хотелось прогуляться… Подышать воздухом.

— Речи быть не может.

— Но… На одну минутку! Мне это так нужно… Боишься, что я убегу? Обещаю, что нет, комиссар! Ну же, не будьте занудой…

Она нарочно обращалась к нему то на «ты», то на «вы», даже называла месье комиссар, все для того, чтобы сбить его с толку. Он уже дал слабину. Марианна надавила сильнее. Смягчила взгляд, обычно такой жесткий.

— Пожалуйста! Я так давно этого ждала!

— Хотите подышать воздухом? — предложил комиссар своей команде.

— Э! Мы ей не няньки! Запереть ее в комнате, и дело с концом! — раздраженно буркнул Лоран.

— А я не против, — отозвался Куница.

— О’кей, — заключил комиссар. — Мы с Дидье будем тебя сопровождать.

Выйдя из дома, Марианна постояла на крыльце, дыша полной грудью. Медленно спустилась по ступенькам. Полицейские не отставали ни на шаг. Она с восторгом глядела в небо, хотя и болел вывихнутый позвонок. Тысячи звезд, искрящийся хоровод вокруг царицы ночи.

— Как красиво, — прошептала она. — Я и забыла, как прекрасно звездное небо…

Фрэнк смотрел на нее, улыбаясь. Она выгнула шею и застонала от боли.

— Тебе нужно подлечить этот вывих. Ты должна быть в форме, чтобы…

— Не говорите об этом сейчас! — взмолилась она. — Дайте немного помечтать.

Они углубились в сад, необозримый. При одном только лунном свете без проблем выбирали путь. Марианна гладила кору деревьев, прикасалась к листве. Вдыхала запах влажной земли. Ее стражи с любопытством наблюдали, как она восхищается всем подряд.

— Вам не понять! Вы даже и не видите всего этого… Потому что не были этого лишены долгие годы…

Они вернулись к дому. Марианна села на крыльцо. Вытащила сигареты, предложила полицейским. Все молча закурили.

— Слышите, сова кричит? — вдруг зашептала Марианна.

— Ну да! — усмехнулся Фрэнк. — Свобода нас совершенно лишила слуха! Скажи-ка мне, Марианна… Чего тебе больше всего не хватало в тюрьме?

Она не отвечала. По правде говоря, ей не хватало многого.

— Твоих близких?

— А говорили, что все обо мне знаете! Тогда вы должны знать, что единственного, кто что-то значил для меня, завалили ваши товарищи…

— Тома Герена, да?

Марианна вздрогнула.

— А твои дед и бабка?

— Ни письма, — отрезала она. — Ни визита. Ни сантима.

— Ты не ответила, — повторил он, гася окурок. — Чего тебе больше всего не хватало в тюрьме? Удобств? Гигиены?

— Мужчин? — вклинился Дидье.

Марианна грустно улыбнулась. Мужчин? Знал бы он!

— Хуже всего — это скука… Там не хватает всего. Не можешь вымыться, когда хочешь, поесть, если голоден. Выпить кофе. Прикоснуться к земле… Но больше всего не хватает свободы. Входить и выходить по желанию. Идти направо, налево… Чтобы ни решеток, ни колючей проволоки. Смотреть на небо, строить планы на будущее… Просто знать, что у тебя это будущее есть… Свобода…

Они тоже восхитились небом. Посчитали звезды, не поленились. Как не делали уже давно. Очень-очень давно. Потом Марианна, как паинька, вернулась в свою комнату. Фрэнк проводил ее до двери:

— Спокойной ночи, Марианна.

— Спокойной ночи. И спасибо за прогулку… Простите, что я вспылила… Я опьянела.

— Ладно, забыли.

— И я хотела вам сказать… Я… Я счастлива, что вы меня вытащили из тюрьмы…

— Тем лучше… Спи спокойно, Марианна.

И снова ключ в замочной скважине. Она приоткрыла окно. И тогда услышала его приближение. Рот ее округлился от изумления. Каждый мускул завибрировал. Обострились все чувства. Невозможно… Я, наверное, сплю! Она прислушалась. Далекий грохот усилился. Пока не заполнил целиком все пространство.

Поезд последовал за ней и сюда, верный среди верных! Слеза скатилась по щеке. Это был знак. Марианна не могла его видеть, только слышала, как он постепенно удаляется. Улыбка застыла на ее губах, будто навечно. Теперь я знаю: у меня все получится.

Она разделась догола, скользнула под простыни. Раскинула руки крестом, измеряя пространство. Слишком много места. Она свернулась калачиком на этой пустой обширной кровати.

Даниэль, любовь моя, скоро я приду к тебе.

Моя свобода вместе с тобой. Моя свобода — это ты.

Пятница, 1 июля

Фрэнк тихонько постучал в дверь три раза. Не получил ответа. Повернул ключ в замке, заглянул в комнату. Марианна спала.

В шатком равновесии, у самого края кровати. Она завернулась в простыни, только рука и нога высовывались наружу. Луч солнца уже взбирался по стене, выше и выше. Фрэнк вошел на цыпочках с подносом в руках.

Склонившись над постелью, позволил себе несколько секунд беспрепятственно разглядывать Марианну. Ее лицо поразило комиссара. Не на преступницу она была похожа, а на маленькую девочку, которую без исповеди можно допустить к причастию. Правда, на девочку, сильно обезображенную. Это и выбивало из колеи. Фрэнк вдруг подумал: а не притворяется ли она спящей? Вдруг возьмет да и набросится на него? И все-таки рискнул остаться в пределах досягаемости. Надо приучить себя не бояться ее. Ведь она прекрасно умеет обращать себе на пользу страх, который внушает противнику.

— Марианна?

Она открыла глаза. В первый момент мысли ее блуждали. Она не сразу поняла, где находится. Потом слегка отпрянула, встретив взгляд зеленых глаз. Куда лучше было бы увидеть глаза голубые.

— Привет! — улыбнулся полицейский. — Твой завтрак! Хорошо спала?

Она стиснула руки над простыней. Кивнула. Фрэнк поставил поднос на постель рядом с нею.

Настоящий кофе, два круассана. Свежевыжатый апельсиновый сок. Марианна удивленно взирала на пиршество. Выпрямилась, придерживая простыню на груди. Лучше было бы насладиться едой в одиночестве, но она не решилась попросить полицейского уйти.

— Хороший у вас кофе, комиссар… Который час?

— Девять… Я не знал, когда ты обычно просыпаешься.

— Как когда… В тюрьме не следишь за часами. Можно хоть целый день спать, если хочется…

— Как ты себя чувствуешь сегодня? Температура держится?

Она поднесла руку ко лбу. В последний момент подхватила простыню.

— Вроде бы лучше… Только на запястье нужно сменить повязку, ванна ей явно не пошла на пользу!

— Дидье привез все, что нужно, из аптеки. Бинты, компрессы…

— Спасибо… Обо мне говорили по телевизору?

— Да… Ты на первой полосе всех утренних газет! Я тебе их принесу чуть попозже.

Марианна прикончила второй круассан. Полицейский в задумчивости стоял у окна.

— Вы не могли бы мне передать сигареты?

Он взял пачку, уселся поблизости. Даже слишком близко.

— Поезд не побеспокоил тебя? У этого дома есть недостаток: совсем рядом проходят железнодорожные пути… Я никак не могу привыкнуть.

— Напротив! — отвечала Марианна, потирая глаза. — Я обожаю поезда… Их следует воспринимать не как шум. Но как путешествие, которое совершаешь в воображении…

— Путешествие?

— Немного фантазии, комиссар! Невероятно, как тюрьма развивает воображение…

Марианна бросила окурок в окно. Попала между двумя прутьями.

— Вот так меткость! — улыбнулся полицейский.

— Какая на сегодня программа?

— Отдыхать! — объявил он, вставая. — Нужно, чтобы ты поправилась, Марианна.

— Вы запрете меня в этой комнате на весь день? Да?

— Тебе здесь есть чем заняться: телевизор, радио, книги… И ванная!

— Правда. Но в тюрьме мы имели право на две прогулки в день.

— Там поглядим. А пока, думаю, тебе нужно еще поспать.

— Не люблю спать днем…

Он улыбнулся ее немного капризному тону.

— Это будет когда? — вдруг спросила она.

— Пока не знаю. Думаю, через несколько дней.

— Почему вы не говорите, кто он?

— Зачем тебе?

— Чтобы подготовиться… Привыкнуть к мысли… Боитесь, что я сбегу вместе с информацией, да?

— Надеюсь, ты не сбежишь, — заговорил он более жестким тоном. — Иначе, как ни прискорбно, придется…

— Убить меня? Это вас расстроит?

Держась за ручку двери, он взглянул ей прямо в лицо.

— Ничуть, — заверил холодно. — Просто мы провалим операцию. Вся работа насмарку.

Она опустила взгляд.

— Мне безразлично, убивать вас или нет, от этого ни жарко ни холодно…

Дверь хлопнула, Марианна застыла под простынями.

— Врешь, грязный коп! — прошептала она, глядя в потолок. — Нельзя убивать без эмоций…

Арестный дом С. — 9:15 — комната надзирателей

— До сих пор не верится, — прошептала Жюстина, помешивая кофе.

Даниэль уселся напротив.

— Мне тоже, — признался он.

— Ты счастлив, не правда ли?

— Счастлив — не то слово, Жюстина… На заключенного, совершившего побег, открывается охота. Я… Я боюсь, что полицейские ее отыщут и прикончат.

— Уверена, она выпутается! — сказала Жюстина, беря его за руку.

— Надеюсь… Но она так плохо выглядела в больнице…

Их прервал телефонный звонок. Надзирательница сняла трубку.

— Это из приемной… Двое полицейских хотят встретиться с тобой. Явно по поводу Марианны.

— Несомненно… Проводи их ко мне в кабинет, ладно?

Он закрылся у себя в берлоге, выкурил сигарету перед окном. Пожалуйста, Марианна, только не попадись… Не погибни…

Он за всю ночь не сомкнул глаз, пребывая между надеждой и тревогой, радостью за нее и горечью разлуки. Им, конечно, больше не свидеться. Если она ускользнет, то покинет страну. Даниэль желал этого больше всего на свете, хотя сердце при одной только мысли терзалось смертельной мукой.

Жюстина постучала, затем ввела двоих полицейских в штатском.

— Доброе утро, господа, — сказал Даниэль. — Прошу, присаживайтесь…

Он сел за свой стол, двое мужчин устроились напротив. Заговорил тот, кто постарше.

— Я — майор Вернер. Это лейтенант Пертюи. Как вы догадываетесь, мы пришли к вам по поводу Марианны де Гревиль…

— В самом деле, я узнал, что она совершила побег из больницы. Слушаю вас, господа…

— Не могли бы вы нам изложить причины, по которым ее отправили в больницу?

— Позавчера вечером главный врач решил, что она нуждается в госпитализации…

— По какой причине?

— Скажем, так… Во вторник она случайно убила надзирательницу…

— Случайно? Вы в этом уверены? Если я правильно понял то, что говорилось в полицейском протоколе, Гревиль душила другую надзирательницу, а мадам Дельбек вмешалась. И получила удар, который ей стоил жизни.

— Нет, не удар ей стоил жизни, а…

— Не важно. Так или иначе, это не первое убийство, которое совершила данная особа.

Даниэль взял сигарету.

— Я бы попросил вас не курить, — заявил Вернер. — Не выношу табачного дыма.

Даниэль со вздохом положил сигарету обратно в пачку.

— Спасибо, месье Бахман. Что произошло после убийства надзирательницы?

— Я лично отвел Марианну де Гревиль в дисциплинарный блок.

— И она в тот момент себя чувствовала хорошо?

— Да… Ну, вообще-то, не слишком, поскольку на прошлой неделе заключенные напали на нее в душевой.

— Но не это вызвало необходимость госпитализировать ее вечером во вторник, правда?

— Нет, не это. Скажем, так…

Он не знал, как открыть им всю правду. Всю эту мерзость. Вернер решил помочь ему:

— Полагаю, охранники решили поквитаться, да? Вы участвовали в этой карательной экспедиции, месье Бахман?

— Нет! Что вы! Я против таких методов… Но меня не было на этаже, когда они явились… Я отводил в санчасть заключенную с абстинентным синдромом.

— На этаже не было вообще никого?

— Нет, на этаже была Жюстина… Жюстина Феро.

Пертюи строчил в своей записной книжке с прилежанием школяра. Разве что не высовывал язык.

— Мадам Феро пробовала вмешаться?

— Да, но у нее не получилось. Когда я вернулся из санчасти и не нашел ее, это меня насторожило… Тогда я спустился в карцер и остановил их… Вызвал врача, и тот счел, что Марианну следует отправить в больницу. Как можно скорее.

— Вы сопровождали ее?

— Да. Я ехал с ней в машине до самой больницы.

— Спасатели показали, что вы не стали приковывать заключенную. Это так, месье?

Даниэль изумился. Они уже допросили спасателей, до того как приехать к нему.

— Да, так…

— Разве это не полагается по протоколу при перевозке заключенного?

— Вынужден заявить, что она совершила побег не во время перевозки! — вскинулся Даниэль, нервно вертя в руках спичечный коробок.

— Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

— Да, так полагается по протоколу. Но я подумал, что Марианна слишком сильно избита, чтобы представлять хоть какую-то опасность…

— Вы подумали? — переспросил полицейский с кривой улыбкой. — Между тем мне кажется, что Гревиль — самая опасная заключенная в этой тюрьме. Уже не говоря о том, что она совсем недавно убила одну из ваших коллег!

— Какая там опасность, когда она была чуть ли не в коме!

— Конечно, месье Бахман, я понимаю. А потом?

— Ее приняли в отделение скорой помощи, и прибыл полицейский пост… Поскольку она должна была провести в больнице по меньшей мере ночь, таково правило… А я вернулся сюда.

— Верно… А потом? Вы виделись с Марианной де Гревиль после того, как она поступила в отделение скорой помощи?

— На следующий день я поехал в больницу, чтобы отвезти ее вещи.

— Это что, тоже такое правило?

— Да, — отрезал Даниэль резким тоном. — Директор сообщил мне, что она не вернется к нам. Что ее переведут в централ П. Тогда я пошел к ней в камеру, собрал ее вещи и привез ей.

— Долго вы пробыли в палате?

Даниэль расстегнул воротник рубашки. У него складывалось впечатление, будто вокруг его шеи медленно затягивается петля.

— Пробыл какое-то время, да.

— Какое-то время? Поточнее, месье Бахман.

— Да не знаю я! — вскричал Даниэль. — Может быть, час… Какая разница?

Вернер заулыбался:

— Вы потеряли счет времени. Вы пробыли в палате около двух часов.

Даниэль осушил стакан воды, стоявший у него на столе.

— Раз вы уже знаете, зачем спрашивать?

— Стало быть, вы пробыли два часа наедине с преступницей. Но двух часов не требуется, чтобы занести в помещение сумку.

— Да в чем вы меня обвиняете, в конце-то концов? — разозлился Даниэль.

— Отвечайте, пожалуйста, на вопросы, месье Бахман.

— Я… Мы поговорили… Я ей сообщил, что ее переводят в П.

— Это заняло два часа?

— Мы разговаривали… О том, что произошло в карцере… О гибели мадам Дельбек тоже…

— Интересно… У вас были хорошие отношения с заключенной?

— Да. Мне удавалось держать ее в рамках. С ней было нелегко, но мы справлялись…

— То есть можно сказать, что вы симпатизировали этой заключенной?

Даниэль стиснул челюсти:

— Да, так можно сказать.

Вернер встал со стула. Заложив руки за спину, сделал несколько шагов по крохотному кабинету.

— Сказала ли вам тогда мадемуазель де Гревиль о том, что собирается совершить побег?

Даниэль выпучил глаза.

— Что?! Да нет же! — вскричал он. — Конечно нет…

— Если бы она вам сказала, что бы вы сделали?

— Отговорил бы ее! И… И предупредил бы полицейский пост перед ее палатой…

Майор перестал ходить и встал перед Даниэлем:

— Думаю, вы не все сказали, месье Бахман.

Даниэль выдержал его взгляд. Но петля затягивалась все туже. Он подумал о жене, о детях.

— Не понимаю, о чем вы говорите, майор…

— Я говорю о ваших отношениях с Марианной де Гревиль… о ваших истинных отношениях.

— На что вы намекаете? — вскинулся Даниэль.

— Я не намекаю, а утверждаю! У вас были особые отношения с этой заключенной… Интимные отношения, если быть точным. Вы признаете, что у вас были интимные отношения с заключенной, совершившей побег, месье Бахман?

Даниэль сник. Он всегда знал, что однажды придется платить. Этот день настал.

— Нет.

— Ложь вам не поможет… У меня есть показания полицейского, который видел, как вы, цитирую, обжимались с Марианной де Гревиль.

Даниэлю хотелось плакать. Он повернулся к окну. Взгляд уперся в решетку.

— Да, — признал он. — Это правда. Я заключил ее в объятия. Но только потому, что она была… травмирована тем, что перенесла накануне… И… И я утешал ее, вот и все.

— Утешал? — усмехнулся Вернер. — И часто вам случается утешать заключенных?

— Нет… Но как вы выяснили, я симпатизировал Марианне… Она плакала, и…

— Утешают обычно жертв, месье Бахман. Редко когда преступников.

— В тот день она была жертвой…

— Жертвой чего?

Даниэлю становилось все труднее усидеть на стуле. Будто он стал электрическим.

— Ее изнасиловали в карцере…

— Охранники? Вас это огорчило, месье Бахман?

— Разумеется! Это недопустимо, ведь так?

— Конечно.

Вернер снова начал ходить.

— Значит, вы отрицаете, что состояли в интимных отношениях с Марианной де Гревиль?

— Я просто обнял ее!

— Проблема в том, месье Бахман, что у меня есть показания, свидетельствующие об обратном. И их дал не полицейский…

Даниэль застыл с разинутым ртом. Он уже догадывался, что вынет сейчас майор из своей шляпы.

— …а Соланж Париотти, которая утверждает, будто однажды ночью застала вас в камере де Гревиль. В момент, когда вы занимались любовью.

Даниэль закрыл глаза, стиснул кулаки.

— Она даже предоставила нам весьма красноречивые фотографии.

— Эти фотографии — подделка! — отчаянно защищался Даниэль. — Она ненавидит меня и ненавидела Марианну! Она на все готова, лишь бы меня потопить!

— Относительно фотографий выскажут свое мнение эксперты… Почему же мадемуазель Париотти так ненавидит вас?

— Потому что… Потому что я отказался переспать с ней.

— Неужели? Она, наоборот, заявляет, что постоянно отвергала ваши приставания. Говорит, что явилась жертвой сексуальных домогательств с вашей стороны.

Даниэль ошеломленно воззрился на полицейского:

— Это неправда!..

— Значит, месье Бахман, вы по-прежнему отрицаете, что имели интимные отношения с заключенной, совершившей побег? Несмотря на свидетельские показания и фотографии?

Даниэль уже знал, чем кончится допрос. Может быть, стоило выложить карты на стол. Но в таком случае он рискует потерять то, что еще у него оставалось. Семью, работу. Так что — нет, нужно сопротивляться. Спасать то, что еще можно спасти. В конце концов, им особо нечего ему предъявить.

— Отрицаю, — уперся он. — Это чистой воды клевета.

Вернер снова уселся напротив него:

— Месье Бахман, это вы помогли Марианне де Гревиль совершить побег из больницы?

— Я помог Марианне? Нет, конечно же нет! Я был здесь, когда она сбежала, вы можете проверить!

— Мы проверим, месье Бахманн, проверим. Знаете ли вы, как мадемуазель де Гревиль совершила побег?

Он снова взялся за сигарету, и майор не пытался ему помешать.

— Она… Она, кажется, нейтрализовала полицейских и вышла из палаты… Так, во всяком случае, я слышал.

— Как, по-вашему, она могла одолеть двух вооруженных постовых?

— Марианна умеет биться, как никто! — объяснил Даниэль с улыбкой.

— Но в данном случае никакой борьбы не было. Она пригрозила им пистолетом. Вопрос в том, каким образом этот пистолет очутился в ее палате.

У Даниэля исказилось лицо.

— Так вот, вы — единственный, кто побывал в этой палате, кроме медицинского персонала.

— Вы… Вы обвиняете меня в том, что я передал оружие Марианне?

— Таковы факты, месье Бахман.

— Но… Это смешно! Абсурдно! Откуда бы я взял это оружие, а?

— Я не знаю; это вы нам скажете — рано или поздно. Вы поедете с нами в комиссариат, месье Бахман.

— Я не помогал Марианне! — твердил Даниэль.

— Будьте добры следовать за нами!

— Но… Я не могу оставить коллегу совсем одну! И потом, мне не в чем себя упрекнуть!

Лейтенант подошел к нему с парой наручников.

— Вы скуете мне руки? — ужаснулся Даниэль.

— Такова процедура, месье Бахман, — отозвался Вернер. — Сейчас… девять часов тридцать пять минут, вы официально находитесь под стражей начиная с этого времени.

* * *

Марианна поставила свой будильник у изголовья. Смотрела, как медленно пересыпается время, превращаясь в зеленые сверкающие кристаллы.

Эти зеленые цифры напоминали ей о разлуке. Даниэль, любовь моя, я о тебе не забыла. Я уберусь отсюда, и мы будем вместе. Теперь это вопрос дней. Она сощурила глаза, перевернулась на спину. Уставилась в потолок.

Действовать с умом. Не спешить. Для начала притвориться мягкой, покорной. Всячески их улещать. Пусть забудут о ее истинной природе, видя перед собой всего лишь безобидную молодую девушку.

Прежде всего освоиться на местности. Совершить прогулку при свете дня, обнаружить лазейки. Ведь как только она выйдет за порог, бежать нужно будет быстро, очень быстро.

Она составила психологический портрет каждого из своих тюремщиков.

Ей казалось, что нейтрализовать Дидье будет наименее сложно. Вряд ли ему в должной степени присущи сила и боевой дух. Вдобавок то, как Дидье пожирал ее глазами, выдавало желание определенного рода. Возможно, получится заманить его в сети.

Лоран — не такая легкая добыча. Крайне подозрительный, куда более мощный. Брутальный, бесчувственный. Его лучше избегать.

А вот комиссар — самый непримиримый враг. Хитрый, умный. Жесткий.

Что до четвертого из шайки, который должен был прибыть сегодня, Марианна сохранила о нем лишь смутные воспоминания.

Да, приоритетная цель — Куница.

Марианна осмотрела комнату на предмет потенциального оружия. Нечем особенно поживиться. Шариковая ручка, которую можно воткнуть в горло. Удлинитель, которым можно скрутить руки. Придется довольствоваться оружием тела, самым смертоносным.

Нужно было восстановить форму. Марианна сняла лубок с пальца левой руки, наложила тугую повязку. Начала понемногу разминаться перед зеркальным шкафом. Сначала медленные движения. Потом все быстрее, неистовее. Ее правый кулак, ее ступни мелькали в воздухе со скоростью молнии. Будь перед ней противник, она бы измолотила его в труху. Но все-таки боль была практически невыносимой. Она возникала то здесь, то там, но Марианна выкладывалась по полной, стараясь игнорировать жалобы ослабевшего тела. Какая разница, страдает она или нет, пусть даже от страдания лишится чувств. Не важно, что шеей не шевельнуть, что в ребрах трещины. Но через полчаса такой бесчеловечной тренировки она рухнула на колени перед зеркалом, стиснув зубы.

Позволила себе очень горячий душ. Причесалась, надушилась. Потом снова улеглась в свою слишком широкую постель. Дайте мне еще пару дней, мужички, и я вас всех сделаю!.. Марианна упорхнет. Навсегда!

Представив себе лицо комиссара, она расхохоталась. Но даже смеяться было больно. Тебе это дорого обойдется, месье комиссар! Твои начальнички тебя линчуют! Отправят регулировать уличное движение, не успеешь и глазом моргнуть!

Она с наслаждением выкурила сигарету. Жизнь — любопытная штука, думала она, наполняя легкие никотином. Копы бросили меня в тюрьму, копы вытащили меня оттуда. Я влюбилась в тюремщика.

Я, девушка из хорошей семьи! Гревиль!

Шаги в коридоре. Придать себе утомленный вид. Она, впрочем, и правда утомлена. Дверь отворилась, Марианна повернула голову. Взгляд упал на усики Куницы. Судьба улыбалась ей. Дидье принес обед, поставил поднос на письменный стол.

— Я сегодня наказана? — возмутилась Марианна, наивно хлопая глазами. — Не имею права обедать с вами?

— Фрэнк велел принести тебе еду… Наверное, считает, что ты нуждаешься в отдыхе.

Марианна потянулась, ее футболка задралась, обнажив живот.

— Да, правда: я все еще слишком слаба…

Она встала в тот самый момент, когда коп собирался выйти. С самым невинным видом загородила ему дорогу.

— Как вы думаете, мне позволят немного погулять сегодня днем? Мне так нужно солнышко, лейтенант… Но вы, должно быть, вовсе и не лейтенант? Нет, вы, безусловно, капитан или майор… Извините меня.

— Ничего…

Марианна нежно улыбалась ему. В голосе звучали сладострастные нотки.

— Можете оказать мне услугу, майор? Взгляните на мой затылок, пожалуйста. Очень больно…

Она повернулась, чуть выгнула спину.

— Кожа действительно покраснела… Я купил в аптеке дезинфицирующее средство.

Марианна развернулась, они теперь стояли в нескольких сантиметрах друг от друга.

— А кодеин вы купили? Еще мне нужны компрессы…

— Сейчас принесу, — сказал он.

— Спасибо, майор.

— Я не майор. Зови меня Дидье… Я скоро вернусь.

Коп удалился, а на лице Марианны появилось выражение голодной хищницы. Уж тебя-то я слопаю в один прием!

Она уселась перед подносом с едой. Включила телевизор. Лавина образов, оглушающих, агрессивных. Новости в час дня. Мир, несомненно, катится ко всем чертям, но об этом никто и словом не обмолвится… Вдруг — ее собственное лицо во весь экран. Марианна остолбенела.

Вчера заключенная совершила побег из центральной больницы города М. Одолев двоих полицейских, охранявших ее, Марианна де Гревиль покинула здание. Несмотря на мощную мобилизацию сил правопорядка, ее местонахождение пока не обнаружено. Она отбывала пожизненный срок за двойное убийство. Находясь в тюрьме, она убила надзирательницу и одну из заключенных. Это особо опасная преступница: полиция и жандармерия приведены в боевую готовность и пытаются выйти на ее след… Похоже, у нее был сообщник извне, но следственные органы пока ничего не сообщают по этому поводу…

— Приятно видеть себя на экране?

Марианна вздрогнула, выронила вилку. Комиссар стоял прямо позади нее. Погруженная в рассказ о собственной жизни, она даже не слышала, как он вошел.

— Напугал? Извини, нужно было постучать погромче…

Комиссар выключил телевизор. На нем были джинсы вместо шикарных черных брюк. Но и такую одежду он носил непринужденно. Футболка, поверх нее рубашка с коротким рукавом. Он был не лишен шарма, Марианна с удовольствием изуродовала бы его. Запустила бы коготки в смазливое личико.

— Надела бы ты шейный корсет, Марианна.

— Я в нем задыхаюсь…

— Вот компрессы и все остальное… Кажется, ты спрашивала Дидье, можно ли выйти погулять? Нет смысла обращаться к нему. Здесь командую я.

Говоря это, он напустил на себя вид такого крутого мачо, что Марианна едва сдержала смех. Но всего лишь подняла на него покорный взгляд:

— Знаю, но я обращаюсь к тому, кто ко мне заходит. Он волен передать мои жалобы вышестоящему…

— Если рассчитываешь найти у кого-то из команды поддержку, ты ошибаешься, Марианна.

— Поддержку? Но для чего, комиссар? У вас, кажется, паранойя…

— Может быть! — признался он с улыбкой. — Я позволю тебе сегодня проветриться. Хоть сейчас, если хочешь. Коли ты поела…

— Хорошо… Только повязку поменяю.

В ванной она, стиснув зубы, наложила компресс на зашитое бедро.

Снаружи стояла жара. Выйдя на крыльцо, Марианна блаженно потянулась. Фрэнк и Лоран не отходили от нее ни на шаг. Будто два сторожевых пса. Она спустилась по ступенькам и пошла по дорожке прямо, оба стража по бокам. Впереди огромные черные ворота, ощетинившиеся железными остриями, казалось, насмехались над нею. По меньшей мере два метра высотой. Каменная стена, окружавшая имение, была еще выше. Во время прогулки Марианна заприметила дерево перед оградой, рассчитала, что можно взобраться на него и спрыгнуть на другую сторону. Пусть даже падение будет тяжелым. Пока они шли по парку, копы не обменялись ни словом. Марианна тихо напевала последнюю песню Джея Кея, которую услышала по радио. Чтобы забыть о двух пиявках, присосавшихся к спине. Они вернулись к дому. Рядом — гараж, отметила Марианна. «Лагуна» стоит там, ключи в замке зажигания. Тома учил ее водить машину, но это было так давно…

— Ну как, нагулялась? — спросил комиссар.

— Еще чего! Нагуляется такая мамзель! — буркнул Лоран.

— Спасибо за компанию! — усмехнулась она. — Вы были крайне любезны…

— Что за китайские церемонии!

— Я и не знала, что у копов такой богатый словарный запас! Обычно от них только и слышишь: «Что вы делали четыре месяца назад между восемью часами и восемью часами тремя минутами?»

Фрэнк искренне расхохотался. Даже немного против воли. Марианна подошла к Лорану, с улыбкой на губах:

— Вот вы, вы не очень меня любите, да?

— Я тебя очень не люблю, ты могла бы сказать!

— Почему? Вы не любите преступников? Напоминаю вам, месье полицейский: я здесь потому, что вы мне приказываете хладнокровно кого-то убить…

— Возвращаемся, — оборвал ее Фрэнк.

Они вошли в столовую, Марианна села на бильярдный стол.

— Я хочу пить! Есть у вас в холодильнике что-нибудь очень сладкое и полное калорий?

Фрэнк на несколько мгновений исчез на кухне и вернулся с четырьмя банками кока-колы. Вручил каждому, потом устроился рядом с Марианной.

— Вы мне дадите ствол или я его прикончу голыми руками? — вдруг прорвало ее. — Нужно будет убить его быстро или заставить страдать? Со стволом никакой мороки. Голыми руками придется повозиться.

Все трое, несколько шокированные, повернулись к ней. Она прикурила сигарету. Никто не отвечал. Фрэнк устремил на нее какой-то скорбный взгляд.

— Вас расстраивают вопросы такого рода? А я? Вы подумали о том, что я чувствую? Думаете, меня радует то, что я должна убить человека, даже мне незнакомого?

— У нас договор, — напомнил Фрэнк.

— Ну да! Договор! — повторила она. — Давай, Марианна, прикончи невинного! Копы останутся чистенькими, а у тебя будут руки в крови!

— У тебя и так руки в крови, — заметил Лоран, сидевший рядом с Куницей.

— Что верно, то верно, — признала она. — А у вас, месье полицейский, есть кровь на руках?

— Нет. Ведь я если и убивал, то лишь в пределах допустимой самообороны. В отличие от тебя.

— Да ну? Я тоже стреляла в копов, которые собирались меня завалить.

— Ты забыла о старике, которого привязала к стулу… Об охраннице, которую изувечила…

— Довольно, — сказал Фрэнк, вставая. — Марианна, поднимись к себе в комнату.

— Слушаюсь! Я буду умничкой, миленькой маленькой убийцей, месье комиссар!

Ты снова зарвалась, Марианна. Держи себя в руках. Ей было трудно выдерживать роль, которую она сама для себя написала. Ее охватила легкая дрожь, предвещающая серьезные проблемы. Внезапный голод, тоска по героину. Словно удар молнии. Черт, только не сейчас!

Фрэнк схватил ее за руку, она резко вывернулась, будто получила плюху:

— Не трогай меня!

Они поднялись наверх. Войдя в комнату, она повалилась на постель, зарылась носом в подушку. Матрас немного прогнулся. Фрэнк уселся рядом. У Марианны совсем сдали нервы.

— Отцепись!

— Не надо со мной так разговаривать, Марианна, — вежливо приказал он.

Развернувшись, она вонзила в него взгляд, как ледоруб в ледяную глыбу:

— Разговариваю, как хочу! Думаешь, меня впечатляют твои понты?

— Я начинаю понимать, в чем твоя проблема. Читал об этом в твоем досье, но…

— О чем ты, мать твою?!

— Я о твоих неконтролируемых приступах агрессии. Ты не способна справиться с эмоциями.

— Вы ничего обо мне не знаете, комиссар, — прошептала она угрожающим тоном. — Но узнаете мало-помалу… Узнаете по-настоящему…

— Мне не хватит времени, Марианна. И это к лучшему. Не думаю, чтобы ты выиграла при близком знакомстве.

Марианна чуть прищурилась. Как кошка перед тем, как прыгнуть.

— Кем ты себя мнишь? — заорала она. — Думаешь, ты круче меня? Ты бы и двух дней не выдержал на киче! Ты, золотой молодчик в белых рубашках без единого пятнышка!

— Ты тоже меня плохо знаешь. А в тюрьму мне идти совершенно незачем. Я не убийца… В отличие от тебя. Напоминаю: поэтому я тебя и выбрал. Но начинаю думать, не предоставить ли шанс кому-то другому.

Он встал. Марианна кипела от гнева. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты.

— Иди ты в жопу! — завопила она. — Ничего себе шанс — убить!

— В данном случае — шанс… Ты должна отдохнуть, Марианна. Отдохнуть, успокоиться.

— А ты, ты должен убраться из этой комнаты, пока я по-настоящему не разволновалась…

Она схватила книжку, лежавшую у изголовья. Но Фрэнк вовремя закрыл дверь.

Марианна принялась неистово колотить подушку. Потом упала духом и стала потихоньку грызть себя изнутри.

Даниэль, любовь моя, со мной все неладно. Я узница. Все еще узница, и, похоже, навсегда.

Только теперь не у тебя ключи от моего ада…

Пятница, 1 июля, — кабинет майора Вернера — 17:45

Пристегнутый наручником к стулу Даниэль смотрел на изгаженный палас у себя под ногами. Вернер мариновал его в камере несколько долгих часов. Чтобы он мог, так сказать, все как следует обдумать. Тяжко очутиться по другую сторону решетки. Кошмар, который снился Даниэлю сотни раз. Но реальность оказалась еще более жестокой, чем худшие из ночных блужданий рассудка. Личный досмотр, например… Нескольких минут хватило, чтобы осознать всю меру унижений, которым он сам годами подвергал сотни заключенных. Вот только он невиновен. Или почти. Его единственное преступление в том, что он полюбил убийцу. Нарушил законы великого братства работников исправительных заведений. Как многие до него.

Вернер предложил ему стаканчик кофе:

— Выпейте, месье Бахман… Похоже, вы в этом нуждаетесь…

Даниэль взглянул на него как-то потерянно. Вернер уселся напротив, а лейтенант Пертюи положил пальцы на клавиатуру, нетерпеливо предвкушая признания.

— Что ж, — приступил майор. — Вы все обдумали? Имеете что-то нам сказать?

— Я не помогал Марианне совершить побег, — устало повторил Даниэль.

— Стало быть, пистолет сам собой объявился в палате, да?

— Послушайте, месье… Я навещал ее в среду, это правда. Передал ей вещи, все, что было в камере… Но оружия не передавал. И потом, получи она ствол в среду, зачем ей было ждать до четверга, чтобы совершить побег?

— Возможно, она еще чувствовала себя чересчур слабой… Или просто дожидалась подходящего момента… Напоминаю: навещали ее только вы.

— Но я не передавал оружия, — повторил Даниэль. — Вы совершаете ошибку…

Вернер с отвратительным фырканьем прихлебнул кофе:

— Мы сейчас производим обыск в вашем кабинете и в камере де Гревиль.

— Вы там ничего не найдете…

— А у вас дома?

Даниэль изумленно воззрился на него:

— У меня дома? Нет, тоже ничего… Я вообще не понимаю, что вы рассчитываете найти! Не собираетесь же вы впутывать в это дело моих жену и детей?

— Там уже работают пять человек, — сообщил Вернер.

— Черт! Это невозможно… Что же такое творится?

— Такова процедура, месье. Прокурор выдал ордер на обыск в вашем доме.

— Но я ничего не сделал! — заорал Даниэль, вскакивая с места.

— Сядьте, месье Бахман. Успокойтесь, так будет лучше.

Даниэль рухнул на стул. Провел рукой по волосам.

— Не начать ли нам сначала? Расскажите о ваших отношениях с Марианной де Гревиль.

Даниэль устремил свой лазурный взгляд на грязное окно.

— Я вас слушаю, месье Бахман. Вы до этого уже спали с Марианной де Гревиль?

* * *

Солнце медленно опускалось за горизонт. А Марианна медленно опускалась в бездну шума и ярости. Там, в глубинах ее существа, хор демонов голосил, требуя пищи. Она этого хотела. Ей это было нужно.

Марианна пыталась поспать, чтобы обмануть злобную тварь, которая высасывала из нее энергию. Потом сменила стратегию, изнуряя себя выполнением каты[923]. Сразу после этого попробовала горячую ванну.

Но ничего не помогало. Почему ломка началась именно сейчас? Марианна не могла себе этого объяснить. Ломка всегда наступала внезапно. Ее предвещало лишь смутное ощущение надвигающейся опасности. Давящий страх, причин которого не распознать.

Убийство, срок исполнения которого близится? Нет. Марианна не станет его совершать, найдет способ покинуть эту новую тюрьму. Ведь она не согласна платить такую цену за свою свободу. И предчувствует, что, когда миссия будет исполнена, ее ждет смерть.

Нет, здесь что-то другое.

Она не переставала думать о Даниэле. Тоже своего рода ломка. Новый страх. Да, теперь, в разлуке, Марианна беспокоилась. О нем. Совершенно новое чувство. Страдать из-за кого-то. Попросту любить.

Я за тебя переживаю, любовь моя. Чувствую, с тобой творится что-то неладное… Но не волнуйся, я скоро буду с тобой. Тогда все наладится.

Взгляд ее блуждал от стены к стене. Ломка окончательно вступила в свои права. Не уйдет, пока не получит дозу. Будильник показывал шесть вечера, она боролась уже около трех часов. С тех пор, как вернулась с прогулки. Потом явился четвертый коп, пресловутый Филипп, самый молодой из шайки. Пришел представиться как положено. Получил в ответ холодный душ.

Потом она так и лежала на кровати. Головная боль усилилась, заполонила всю черепную коробку. Живот сводило спазмами, как будто она вот-вот родит какого-нибудь монстра.

Ее раны обрели новую жизнь, отворились заново. Как будто чья-то злобная рука касалась каждой ссадины, каждого кровоподтека.

Мускулы отвердевали, то один, то другой, будто их било электрошоком. Мало-помалу ее одолевала тревога, усиливалась тоска. Будто подступала смерть.

Она встала, прислонилась к двери, с секунду поколебалась. Позвать их на помощь? Своих врагов? Но страдания набирают силу. Становятся нестерпимыми. Не поддаются контролю. Попросить кодеина? На такой стадии он едва ли поможет. Вдруг ее как будто шарахнуло бампером по животу, и она упала на колени.

Она больше не могла сопротивляться, тело требовало избавления. Невозможно желать чего-то еще. Она заколотила в дверь здоровой рукой. Позвала стражей. Не более чем через две минуты в коридоре зазвучали шаги. Быстрее, чем в тюрьме… Фрэнк нашел ее сидящей на полу. Открывая дверь, чуть не раскроил ей голову. Марианна подняла на него блуждающий взгляд.

— Что случилось?

— Я… Мне нехорошо… Мне нужен кодеин…

— Опять? Что именно с тобой не так?

— Болит… Везде болит…

Фрэнк помог ей сесть на постели, пощупал лоб. Ледяной.

— У тебя нет температуры. Нельзя пить столько лекарств, Марианна.

— Дайте мне кодеина, пожалуйста! — повторила она сквозь стиснутые зубы.

— Мы не знаем даже, что с тобой такое, это может тебе повредить. Ты уже намного превысила допустимую дозу…

Он вгляделся пристальнее. Увидел, как судорога стягивает мускулы под мертвенно-бледной кожей. Как она раскачивается вперед и назад… Нет, она не притворялась. Но вдруг он понял, что ее гложет. И на мгновение онемел. Потом мягко спросил:

— Ты принимаешь наркотики, Марианна? У тебя ломка?

— Нет! — крикнула она.

— Ладно-ладно, успокойся…

Фрэнк поставил ее на ноги.

— Давай спускайся: так я смогу за тобой проследить, в случае если тебе станет хуже.

Она не хотела. Но, не оставляя ей выбора, Фрэнк потащил ее по коридору, крепко держа за руку. Остальные играли в бильярд. Лоран стоял спиной к двери и даже не дал себе труда обернуться.

— Ну же, Фрэнк, мы тебя ждем! Чего там еще хочет эта засранка?

Развернувшись, Лоран попал под прицел черных, убийственных глаз.

— Марианна нехорошо себя чувствует, она останется с нами, — пояснил комиссар.

Он сбросил Марианну на канапе. Она съежилась там, а все присутствующие на нее глазели. Как и всякий раз в такой ситуации, ей хотелось бы стать невидимой. Они думают, что я просто больна. Нужно держать удар.

— Что с ней такое? — осведомился Филипп.

— Понятия не имею… Я ведь не учился на врача, ребята! Она хочет еще кодеина, но…

Марианна молча раскачивалась из стороны в сторону. Будто и не слышала, о чем они говорят.

— Не гоните волну, мужики! — вступил Лоран. — Я бы сказал, это просто неудачный день в месяце!

— Сраный мудак! — прохрипела Марианна.

Лоран на секунду замер. Потом подошел к дивану. Лицо Марианны произвело на него впечатление. Как будто она в самом деле воскресла из мертвых.

— Тебе повезло, что ты баба! Иначе сраный мудак давно врезал бы тебе по морде!

— Давай попробуй!

— Довольно! — раздраженно отрубил Фрэнк. — Оставь ее в покое!

Лоран продолжал пристально на нее глядеть. Как будто его осенило. Он повернулся к начальнику:

— Ничего удивительного, что она просит кодеин каждые два часа! У нее ломка! Уж я-то насмотрелся на обдолбанных, и скажу тебе, что у нее ломка, самый пик…

Для Марианны к тоске прибавился стыд. Она им что, зверь в ярмарочном балагане, которого разглядывают с нездоровым любопытством? Трудно такое вынести. Она ринулась в коридор, но Лоран ее поймал:

— Эй! Ты остаешься здесь!

— Отвяжитесь от меня! Я иду к себе в комнату!

Она отчаянно сопротивлялась, и наглец получил удар кулаком по челюсти, который его отбросил к столу. Трое его товарищей схватили Марианну и притиснули ее к стене.

— Уймись, не то хуже будет! — пригрозил Фрэнк.

Ее снова усадили на канапе, а Лоран тем временем проверял, все ли зубы на месте.

— Грязная маленькая шлюха! — орал он. — Я тебе сейчас…

Фрэнк перехватил его.

— И ты уймись тоже! — сказал он и обратился к Марианне. — Так ты принимаешь наркотики, да или нет?

Она замкнулась в молчании. Фрэнк схватил ее за плечи, встряхнул как следует:

— Отвечай! Ты принимаешь наркотики?

— Да! — отвечала Марианна, срываясь на крик.

Фрэнк отпустил ее. Устало вздохнул.

— Я так и знал! — возгласил Лоран, потирая челюсть. — Только этого не хватало!

Марианна попыталась подняться, но Филипп и Дидье силой уложили ее.

— Что ты принимаешь? — продолжал Фрэнк.

В ней зародилась надежда. Без сомнения, они дадут ей чем ширнуться. Копы и дилеры — это зачастую части одного и того же мира. Может быть, они даже из бригады по борьбе с наркотиками, если повезет.

— Герыч…

— В вену или…

— В вену.

— Каждый день?

Допрос так допрос: Марианна скрепя сердце ответила:

— Нет… Два-три раза в неделю…

— Героиновую ломку можно одолеть, — продолжал Фрэнк, будто выступая с научным докладом на конференции. — Если у тебя нет наркотика, ты рано или поздно преодолеешь ломку.

— Нет! — закричала Марианна. — Кризис сам по себе не пройдет!

— Так или иначе, дури у нас нет! — добавил Лоран не без удовольствия. — Так что придется обойтись!

— Дайте мне что-нибудь!

Комиссар заговорил жестко.

— Ты оглохла? У нас нет героина. Если бы даже и был, мы бы тебе не дали… Ты должна сохранять трезвый рассудок… Быть в состоянии исполнить миссию.

— Если вы ничего не дадите мне, я не переживу эту ночь!

— Переживешь! Это всего лишь ломка, ничего более! От этого не умирают…

Забыв обо всем, Марианна сшибла с ног двоих полицейских, подбежала к двери, выскочила на крыльцо. Бежать не важно куда, делать не важно что. Они схватили ее на крыльце, затащили внутрь. Она вопила, отбивалась, сквернословила.

— Раз так, мы тебя заставим уняться! — воскликнул Фрэнк. — Привяжите ее!

Браслеты сомкнулись на запястьях Марианны, которая истекала ненавистью. Ее пристегнули к батарее, просто классика жанра. Марианна пожалела, что их позвала. Лучше бы она мучилась у себя в комнате. В уютной постели, без этих осуждающих взглядов. Но никто уже и не обращал на нее внимания, они продолжили партию в бильярд. Марианна стиснула зубы, чтобы не кричать. Продолжала мысленно честить их на все корки. Сидела, подогнув под себя ноги, уткнув голову в колени. Долго сидела не шевелясь, чувствуя себя ладьей в бурном море. Огромные валы, бездонные глубины. Недуг продолжал свою разрушительную работу. Приступы боли длились все дольше. Передышки становились короче. Стальные лезвия врезались в мозг, отрезали кусок за куском. Она себя чувствовала так, будто ее жестоко избивают. Накидываются со всех сторон.

Вскоре она уже не смогла терпеть молча. Стала стонать. Жалобный вой хищного зверя, попавшего в капкан. Комиссар наконец подошел. Марианну было не узнать. Глаза опухшие, красные. Лицо перекошено от боли.

Марианна молила взглядом. Больше ничего не имело значения. Только бы выйти из ада. Она бы за дозу продала и душу, и тело.

— Не бросайте меня так! — взмолилась она. — Пожалуйста! Достаньте мне дозу…

— Еще чего! — вскинулся Лоран.

— Я не могу этого сделать, — ответил комиссар. — Ты должна бороться, все пройдет…

Марианна отчаянно закашлялась. Нервы у нее сдавали.

— Оказался бы ты на моем месте! — прохрипела она между двумя приступами.

— Никто тебя не заставлял прикасаться к этому дерьму.

— Иди ты в задницу!

Фрэнк сделал вид, что не слышит, и вернулся к своим товарищам.

— Нам придется дать ей дури, — шепнул Филипп. — Это пойдет по нарастающей…

— Ничего подобного! — пролаял комиссар. — Ей нужно взять себя в руки… Просто применить силу воли!

Марианна продолжала ругаться, но голос ее слабел. Пока она снова не укрылась в молчании. Бильярдные шары стукались друг о друга у нее в мозгу. Каждый удар был пыткой. Каждая секунда — вечность в чистилище. И это только начало…

* * *

Даниэль твердил одно и то же уже десятки раз. Прикованный к стулу на долгие часы, он думал, что вот-вот потеряет сознание. Чего с ним не случалось ни разу в жизни. Его мучила жажда, ему было плохо. Было страшно. Не за что особо уцепиться. За клочки прежней жизни. И за Марианну, которая на свободе.

— Продолжим, — предложил Вернер невозмутимо.

— Остановитесь, я устал…

— Я остановлюсь, когда вы признаетесь, месье Бахман.

Майор принялся ходить по комнате. Он это проделывал время от времени, с регулярными интервалами, наверняка для того, чтобы еще сильней измотать подследственного. Или попросту размять ноги.

— Ну же, Бахман, прекрати уже испытывать наше терпение…

Даниэля задело это внезапное обращение на «ты».

— Мы уже тоже спеклись… Хотели бы отправиться по домам, понимаешь?

— Я не…

— Помолчи!

Вернер в очередной раз сунул ему под нос снимки.

— Ну же, Бахман! Ведь это ты на фото? Ты трахаешь Марианну! Разве нет?.. Конечно ты! И явно не скучаешь с ней рядом!

— Довольно…

— Вот именно! Довольно! — возопил Пертюи. — Хватит твоих мудацких баек! Признайся, что ты с ней спал! Это ведь не преступление!

Даниэль вдруг почувствовал, как слезы подступают к глазам.

— Ну же, месье Бахман, — мягко проговорил Вернер. — Сделайте над собой усилие, прошу вас… Вы спали с мадемуазель де Гревиль?

— Да… Да, я спал с Марианной.

— В добрый час! — воскликнул Вернер с торжествующей улыбкой.

Он принес стакан воды, Даниэль утолил жажду. Он сделал решающий шаг. Сбросил с себя тяжкое бремя. Не чаял остаться один. Все, что угодно, только не выносить часами лавину убийственных вопросов.

— Хорошо… Сколько времени это длится?

— Это началось… через несколько недель после того, как она поступила в тюрьму…

Голос Даниэля представлял собой однородную массу, слепленную из изнеможения и отчаяния.

— С ее согласия?

— Да, разумеется…

— Вы помогли ей совершить побег из больницы, месье Бахман?

— Нет… Нет, этого я не делал…

Вернер прошептал ему прямо в ухо:

— Вы влюблены в мадемуазель де Гревиль, месье Бахман?

Даниэль поднял голову. Из его ставших серыми глаз украдкой выкатилась слеза.

— Да, я люблю Марианну.

Вернер улыбнулся снова:

— Я так и думал! Это и по фотографиям видно…

* * *

Марианна уже не могла сидеть. Она вытянулась вдоль батареи. Копы отправились на кухню выпить по стаканчику. Их болтовня доносилась до нее через царивший в мозгу сумбур. Все ее тело сотрясала нервная дрожь, сознанию открывалась галерея несказанных ужасов. Бронхи и живот горели огнем. В голове все сильней и сильней стучал отбойный молоток. Мышцы ни на секунду не оставались в покое, сжимались, сокращались до предела. Новый приступ длился уже более десяти минут. Она не переставала плакать: единственное облегчение. Включили свет… Ботинки комиссара возникли у самого ее лица. Он нагнулся, помог ей привстать:

— Не полегчало?

Попытавшись заговорить, Марианна издала душераздирающий стон. Струйка крови вытекала у нее изо рта. Фрэнк обратился к коллегам, явно обеспокоенный:

— У нее кровь…

— Должно быть, прикусила щеку, — предположил Лоран.

Фрэнк снова вгляделся в страдальчески искаженное лицо Марианны.

— Да… Дайте мне… чего-нибудь… — наконец получилось у нее выговорить.

Он подошел к товарищам:

— Сколько времени может продлиться такой кризис, как вы думаете?

— Несколько дней! — уверенно отвечал Филипп. — Это может продлиться несколько дней!

— И что нам с этим делать, по-твоему? — взорвался Лоран.

— Может, дать ей еще кодеину?

— Опять? — воскликнул Филипп. — Ты давал ей таблетки час назад… Если она примет слишком много, это может плохо кончиться. Да и не помогут они, я думаю…

Марианну терзал новый припадок. Она уже кричала, стонала не переставая, с точностью часового механизма, что действовало копам на нервы. Ноги дергались, наносили удары в пустоту, каждый мускул подчинялся какому-то дикому ритму. Челюсти непроизвольно двигались, взгляд то поднимался к потолку, то вдавливался в пол. Гигантские иглы пронзали черепную коробку от уха до уха. Затылок, напряженный до предела, отбрасывал голову назад, стоило ей опуститься.

Марианна снова принялась кричать, полицейские обменялись удрученным взглядом. Потом она стала биться головой о батарею.

Фрэнк глядел на нее с отчаянием. С яростью. Припадки накатывали все чаще и чаще. Пятый за час. И главное, длились дольше. С каждым разом все более устрашающие.

Марианна снова стукнулась головой о батарею, грубо, со всей силы.

— Прекрати! — вскричал комиссар.

— Оставь ее, пускай вырубится! — посоветовал Лоран.

Еще два удара, отозвавшиеся под ложечкой у копа. Свою боль Марианна извергала визгом, в котором уже не было ничего человеческого.

— Нужно отвязать ее! — решил Фрэнк. — Иначе она пробьет себе череп!

Он нагнулся, но Марианна так колотила ногами, что не давала приблизиться. Ему изрядно попало, пока он не добрался до наручников. Как только ей освободили руки, она вонзила зубы в полиловевшую плоть. Кровь потекла по руке, Фрэнк стиснул ей запястья.

— Черт! Прекрати же!

Он поднял Марианну с пола, дотащил до канапе; казалось, будто у него в руках куча ржавого железного лома. Куда только подевалось его хладнокровие.

— Есть в этой халупе успокоительные или снотворные?! — завопил он.

— Нету, — отвечал Дидье. — Я уже смотрел…

Марианна корчилась в руках комиссара. С силой, которую он с трудом мог одолеть. Фрэнк почувствовал, как новая волна пробегает по ее телу, новая конвульсия завладевает им. Удержать это было уже невозможно, и Фрэнк опустил ее на ковер. Там она и осталась, на коленях, терзаемая незримым палачом. Снова принялась кусать пальцы.

Филипп и Дидье окаменели от ужаса. Лоран закурил «мальборо». С леденящим спокойствием. Чтобы стоны одержимой не помешали услышать его слова, он повысил голос:

— Надо всего лишь поднять ее обратно в ее нору и примотать к кровати. И вставить кляп. Иначе она не даст нам спать. А так мы больше не услышим этих проклятых воплей!

Трое его сослуживцев застыли как громом пораженные. Марианна тем временем билась головой об пол.

— Ну что? — гнул свое Лоран. — Я могу ее вырубить, если хотите!

— Малышка права! — выпалил Филипп. — Ты и есть сраный мудак!

Их взгляды встретились. Марианна перестала колотиться головой. Но надолго ли? Простертая в мучительной немоте, она не подавала больше признаков неистовства и безумия. Но эта новая ремиссия на самом деле таковой не была. Неудержимые судороги сотрясали Марианну с регулярными интервалами. Она захлебывалась кашлем, пока не начинала харкать кровью. Потом вдруг вспомнила, что рот ей дан для того, чтобы произносить слова. Не только для того, чтобы кричать или кусать пальцы.

— Не… бросайте меня… так! Помогите! Дайте наркоты! — умоляла она, заливаясь слезами.

— У нас ее нет! — отчеканил Лоран. — Мы копы! Не толкачи, на хрен!

Фрэнк, бессильный помочь, слушал эти жалобы, звучащие у самого его уха. Как будто он и был ее палачом. В конце концов она рухнет от изнеможения. Умолкнет.

— Я сделаю все, что вы захотите! — вскричала Марианна, совершенно утратив чувство реальности.

Утратив достоинство, гордость и все остальное. Все, что не выдерживало пытки, готово было сломиться. Она вернулась к прежнему. Предлагала себя за дозу. Копы переглянулись, едва до них дошел смысл ее предложения.

— Это уже интересно! — развеселился Лоран.

— Прекрати! — велел Фрэнк.

Потом его тон смягчился. Он подошел к девушке, к тому, что от нее осталось. Безусловно, жалкое зрелище.

— Мы ничего не хотим, Марианна. Только чтобы тебе стало лучше…

Жалобы не прекращались. Устрашающее песнопение. Ничего подобного он никогда не слышал. Марианна пронзила его горестным взглядом. Взгляд этот было еще тяжелее вынести, нежели ее мольбы.

— Возьми… твой… ствол, — пробормотала она. — Как вчера… Сюда… сюда… Но на этот раз стреляй…

Она показывала дрожащим пальцем в середину лба. Фрэнк, на грани нервного срыва, вскочил:

— Просто невероятно! Ну и дерьмо эта дурь!

Марианна обхватила себя руками, будто боялась, что все ее внутренности вывалятся наружу, на пол. Продолжала умолять. Но голос ослабевал. Скоро она утратит дар речи.

Филипп открыл окно, вдохнул свежего воздуха. Глубоко, до боли. Марианна смолкла. Вытянулась на полу, вся застывшая, с головы до ног.

Лишь глухие, загробные стоны вырывались из ее рта. Нестерпимый реквием.

Фрэнк взял ключи от машины.

— Ты куда? — с подозрением осведомился Лоран.

— За наркотой…

— Эй! Ты что, слетел с катушек?

— Да! Я слетел с катушек! Мы не можем оставить ее страдать вот так!

— И где ты собираешься искать это дерьмо? — продолжал Лоран, преграждая ему путь. — Ты хочешь все пустить прахом, потому что эта обдолбанная корчит перед нами обыкновенную ломку?

— Обыкновенную ломку? У тебя что, нет сердца?

— Да плевать на нее! Она в конце концов уймется. Суну ей кулак в морду — уснет как миленькая!

— Ты ударишь девушку, которая корчится на полу от боли?

— А ты? Рискнешь погубить операцию, чтобы раздобыть ей дозу? А если тебя сцапают с дурью, что тогда? Ты об этом подумал?

— Я рискну, — отвечал Фрэнк, понизив голос.

— Давайте поеду я, — предложил Филипп. — Я знаю, где найти героин; если я попадусь, это будет не так серьезно… Возьму мотоцикл для скорости.

После минутного колебания Фрэнк согласился. Филипп подхватил шлем и куртку.

— Вы, мужики, совсем чокнулись! — завопил Лоран.

Он подошел к Марианне, встряхнул ее так, будто собирался разодрать на куски.

— Долго ты будешь нас донимать? — крикнул он.

— Прекрати! — приказал Фрэнк. — Оставь ее!

— Ты прав! Провали миссию, если тебе так угодно! В конце концов, ты здесь главный.

— Хватит собачиться! — устало взмолился Дидье. — Фрэнк прав… Ведь, если это продлится несколько дней, она будет не в состоянии сделать работу. Стало быть, лучше вколоть ей дозу, и дело с концом.

Фрэнк присел на канапе, Марианна вцепилась в него, словно в спасательный круг. Филипп уехал. Лоран вышел на крыльцо охладить свой гнев, а Марианна продолжала агонизировать в объятиях комиссара.

Время как будто бы внезапно остановилось.

— Я больше не могу… Мне очень плохо… Не дай мне умереть…

— Нет, Марианна, ты не умрешь… Он скоро вернется.

Фрэнк сжал ее еще крепче. Снова посмотрел на часы. Молился про себя, чтобы она продержалась до возвращения коллеги. Ласково говорил с ней. О близкой свободе, о блестящем будущем. О герое, который явится, чтобы ее освободить. Помочь ей совершить побег, еще раз…

* * *

Даниэль каким-то чудом держался на стуле. Не переставал думать о Марианне. Это помогало забыть, что жизнь его только что рухнула в небытие.

— Вы помогли Гревиль совершить побег, месье Бахман?

Голос Вернера заставил его вздрогнуть. Будто в мозг вонзилась кирка.

— Нет, — прошептал он.

— Ну же, Бахман. Признавайтесь, и все кончится. Вы сможете наконец пойти спать.

Коп посмотрел на часы с маятником, украшавшие его кабинет. Два часа ночи. Даниэль молча молил о пощаде. Пертюи влепил ему подзатыльник.

— Эй! Майор задал тебе вопрос! — рявкнул он.

— Не прикасайтесь ко мне! Я ответил. Нет, я ей не помогал.

— Ответ неверный! Признавайся! Ты помог этой мерзавке сбежать!

— Не надо так нервничать, — усмехнулся Вернер. — Ты же видишь: месье утомлен…

— Плевать! — гнул свое лейтенант.

Он ударил снова. Внезапно Даниэль встал. Он был на две головы выше лейтенанта. Дернув прикованной рукой, он залепил Пертюи стулом в физиономию.

Вернер вызвал подкрепление. Даниэль больше не сделал ни одного движения, но на него набросились, повалили на пол, сковали руки за спиной и усадили на стул. Лейтенант отступил в глубину кабинета. Бледный, все еще пришибленный.

Вернер подошел ближе:

— Ну, месье Бахман! Станете впадать в буйство, будет только хуже…

— Я больше не могу… Черт!

— Только от вас зависит прекратить все это! Вы помогли Марианне де Гревиль совершить побег?

Даниэль закрыл глаза. Хочется положить голову на подушку. Или хотя бы на пол. Чтобы плакать — час за часом. Он подумал о своей жене, которая, наверное, тоже плачет. Обманутая, замаранная. Погибающая от тоски.

— Да, — прошептал он.

Воцарилась странная тишина. Пертюи занял свое место перед компьютером. Вернер расплылся в широкой улыбке. Победной, торжествующей.

— Хорошо, месье Бахман! Расскажите мне все в подробностях.

— Я дал ей револьвер, и…

— Пистолет, месье Бахман. То был пистолет.

— Да, пистолет… Я дал ей пистолет, когда навещал ее в больнице.

— Какой марки было оружие?

Даниэль подавленно взглянул на него.

— «Глок», месье Бахман. Вы уже забыли?

— Да-да, именно «глок»…

— Где вы достали оружие?

— Я… Я его купил у одного типа в… в городке.

— В каком городке, месье Бахман?

— Я… Мне уже не припомнить названия… Сите как-то там…

— В Сите-дез-Олнес, я полагаю?

— Да, именно так… В Сите-дез-Олнес.

Вернер повернулся к коллеге:

— Записывайте, лейтенант:

Я признаю, что снабдил оружием Марианну де Гревиль. Имеется в виду полуавтоматический пистолет сорок пятого калибра, марки «Глок», купленный у неизвестного в Сите-дез-Олнес.

Даниэль понимал, что этим губит себя. Но ему уже все казалось неважным.

— Почему вы ей помогли, месье Бахман? Потому что были в нее влюблены?

— Да…

— Хорошо. Я помог Марианне де Гревиль, потому что был в нее влюблен… Нет. Потому что я влюблен в нее… Пертюи даст вам подписать ваши показания. Вы сможете вернуться в камеру и отдохнуть, месье Бахман… Мы продолжим завтра утром.

— Но… Я вам все сказал!

— Отдыхайте, Бахман. Самое трудное позади. Остальное само собой приложится, вот увидите.

* * *

Филипп обнаружил Лорана сидящим при входе, у подножия лестницы; Дидье — спящим в кресле. А Марианну, впавшую в кататонию, обнимал сам шеф.

Фрэнк на секунду выпустил ее, она застонала.

— Принес то, что нужно? — спросил он.

— Ну да! Пришлось еще поискать аптеку, купить шприц и жгут…

Он выложил все на стол. Фрэнк с сомнением глядел на эти орудия пытки.

— Не представляю, как это делается, — признался он.

— Я представляю, — заявил Лоран, подходя ближе.

Он взял чайную ложку, расплавил часть дозы над огоньком зажигалки.

— Уверен, что не положил слишком много? — забеспокоился Фрэнк. — Что, если передозировка?

— Просто дурь неважнецкая…

— Этого еще не хватало! — проворчал Филипп. — За цену, которую я заплатил!

— Цена тут ни при чем, — объяснил Лоран, вставляя в шприц иглу. — Если это дерьмо с примесями, можем попрощаться с нашей девицей…

Проснувшийся Дидье следил за манипуляциями. Черные глазки-буравчики зачарованно взирали на приготовления. Наполнив шприц, Лоран обратился к Фрэнку:

— Затяни жгут у нее на предплечье.

Фрэнк усадил Марианну в кресло. Поднял рукав кардигана, наложил жгут, затянул до предела. Лоран, стоя на коленях у подлокотника, стал искать вену. Несколько синих ручейков прочерчивались под белой кожей. Но ни один не казался достаточно надежным.

— В другую… руку… — прошептала Марианна.

Лоран перешел на другую сторону, переместил жгут.

— Ты права, милашка! С этой стороны куда лучше…

Он уверенно, без колебаний ввел иглу. Марианна лишь слегка вздрогнула. Боль от укола затерялась в обширном поле страданий.

Марианна откинула голову назад. По щекам заструились слезы.

— Вот, дорогуша! — заключил Лоран, выдергивая иглу без всякого снисхождения. — Тебе вкололи знатную дозу. Теперь ты дашь нам покой!

Еще несколько минут она содрогалась. Потом мало-помалу искаженное болью лицо разгладилось. На губах нарисовалась улыбка.

— Волшебство! — восхитился Лоран. — Кто-нибудь еще хочет уколоться?

— Прекрати! — буркнул комиссар.

Он не мог отвести глаз от улыбки Марианны. Веки у нее были по-прежнему опущены, голова покоилась на спинке кожаного кресла. Такая ранимая, подумал Фрэнк.

— Ладно! — сказал Лоран, хлопая комиссара по плечу. — Ты всю ночь будешь ее разглядывать? Словно тебе явилась Пресвятая Дева!

Фрэнк улыбнулся ему:

— Спасибо тебе. Спасибо вам обоим. Думаю, мы поступили правильно.

— Проблема в том, что это повторится и завтра, и послезавтра, — объявил Лоран.

— Но я купил только одну дозу! — напомнил Филипп.

— Этого хватит на два укола, не больше, — продолжал Лоран. — Тебе придется съездить еще раз.

— Я снял все деньги со своего счета, чтобы купить эту дрянь!

— Завтра я тебе все возмещу, — заверил его Фрэнк.

Марианна вдруг открыла глаза, приподнялась. Встретила четыре взгляда, направленные на нее. Мучительно припоминала, кто эти люди.

— Тебе лучше? — спросил Фрэнк. — Боль прошла?

Знакомый голос придал ей уверенности. Голос, который несколько часов не давал ей уйти во тьму. Поддерживал посреди ада.

— Да… Хочется пить.

Она выпила три стакана воды подряд.

— Теперь я бы хотела вернуться в камеру.

— Ты уже не в тюрьме, дорогуша, — усмехнулся Лоран. — Эта дурь тебе отшибает мозги!

Марианна хотела встать и тяжело рухнула обратно в кресло. Фрэнк поставил ее на ноги, она приникла к нему снова. Положила голову ему на плечо.

— Кажется, тебе выпал приз! — продолжал Лоран свои шуточки.

Комиссар попытался оттолкнуть Марианну, но та держалась крепко.

— Спасибо, что помог мне. Ты хороший.

Трое копов расхохотались.

— Рад слышать, — ответил Фрэнк с несколько напряженным выражением лица. — Сейчас поднимемся к тебе, ладно?

— Если ты хочешь…

— Она куда симпатичнее, когда под кайфом! Правильно я сделал, что вкатил ей дозу!

Фрэнк осторожно продвигался вперед, поддерживая Марианну. Но у той подгибались ноги. Он в конце концов смирился и понес ее на руках. Марианна силилась осмыслить происходящее. Пробивала мыслям путь среди вспышек неверного света. Это не Даниэль, Марианна. Ты не в объятиях Даниэля. Я должна бежать отсюда… Потому что завтра будет поздно. Странная мешанина.

Фрэнк не без труда поднялся по лестнице. Боялся споткнуться со своей драгоценной ношей. Потом толкнул полуоткрытую дверь, положил Марианну на постель, снял с нее обувь. Она лежала, раскинув руки, широко открыв глаза. На губах все та же улыбка, которую он видел впервые. Без насмешки, горечи, гнева. Настоящая. Он расстегнул на ней джинсы, стянул их. Прикрыл ее одеялом.

— Останься со мной… Хоть ненадолго, пока я усну…

— Хорошо.

Она закрыла глаза с облегчением. После долгих часов жестокого страдания почувствовала, что улетает. В волшебную страну, где еще не придумали решеток.

Лоран показался в дверях:

— Ты собираешься сидеть здесь всю ночь?

— Нет, — прошептал Фрэнк. — Подожду, пока она уснет…

— Это будет не сразу! Сначала она выпадет…

Комиссар поднял на него вопросительный взгляд. Как это — выпадет?

— Когда действие порошка ослабеет, рассеется… она приземлится, более или менее жестко. Только потом заснет.

— Ты в этом здорово сечешь!

— Я жил с девицей, которая кололась… Поверь, я знаю, о чем говорю! Это хуже гангрены…

Фрэнк не мог скрыть удивления:

— Я понятия не имел.

— Ты не все на свете знаешь, приятель… Ладно, пойду лягу. И тебе советую.

— Я не хочу спать. И потом, мало ли что…

— Будь начеку… Некоторые бывают буйными во хмелю, если ты понимаешь, о чем я…

Марианна снова открыла глаза, высматривая своего ангела-хранителя.

— Фрэнк? — позвала она. — Иди сюда…

Лоран изобразил улыбку, немного насмешливую. Похлопал друга по спине:

— Долг зовет! Доброй ночи, товарищ. И не слишком шуми, дай нам спокойно поспать.

Он удалился. Фрэнк подошел к кровати, но сесть не осмелился: слова Лорана взволновали его. Марианна, казалось, скользила вниз по течению зачарованной реки.

— Слышишь? Ветер шумит… Почему ты не подойдешь поближе?

Он никак не мог решиться. Вдруг она вцепится мне в горло? Или захочет… Но опасности всегда манили его, и Фрэнк в конце концов пристроился рядом. Марианна пустилась рассказывать волшебную сказку без начала и конца. Он вместе с ней погрузился в неведомое. Попытался представить себе, что за образы кроются за ее словами. Но не мог уловить ни малейшего смысла. Просто был рядом, беззащитный, снявший свою броню из льда и стали.

Марианна вдруг расплакалась. Выпадает, ясное дело.

— Не плачь, Марианна… Не плачь…

— Мне его не хватает… Я так его люблю, понимаешь?

Он, вообще-то, не понимал. Может, еще длится бред? Марианна обняла его за шею. Он закрыл глаза, пытаясь охладить мотор, который, похоже, уже начинал закипать; заставил себя установить запрещающие знаки. Нужно отдалиться, пока не сделалось слишком поздно. Но Марианна прижималась к нему все крепче.

Устоять удалось, он мучился молча. Марианна вытерла слезы. Она вроде бы вернулась к реальности. В изнеможении после скитаний по аду, глядела грустно, немного виновато.

— Теперь я пойду, дам тебе поспать, — прошептал Фрэнк. — Тебе еще чего-нибудь нужно?

— Денег у меня нет… Но я могу по-другому расплатиться с тобой, если ты хочешь…

— А? Что ты такое несешь!

Она еще находилась во власти героина. Сладкая, пьяная нега застилала ей глаза. Она прижалась к нему. Фрэнк забыл о пресловутых запретах. Он уже не владел собой, она владела им. Она, его узница. Разрываясь между глухой яростью и сокрушительным желанием, Фрэнк поцеловал ее. Так прикусил ей губы, что из старой ссадины снова пошла кровь. Марианна легла на спину, он протянулся сверху. И прочел отчаяние. Боль. Там, в глубине ее глаз, таких черных. Он резко выпрямился.

— Почему ты уходишь? Я что-то сделала не так? Ты меня не находишь красивой?

— Нет, Марианна… Дело не в тебе, дело во мне… Я бы хотел, чтобы ты сейчас уснула.

Прислонившись к окну, он заново обретал спокойствие. А ведь едва не сломался. Хоть и дал себе слово, что устоит. Впервые увидев ее в затрапезной комнате для свиданий, Фрэнк убедил себя, что сумеет побороть сильнейшее чувство, нахлынувшее на него с самого первого взгляда.

Механический лязг ночного поезда врезался в слух. Фрэнк подошел к кровати. Марианна засыпала.

Надеюсь, ты спишь, красавица. Что ты не ранена. Что тебе не холодно, не страшно.

Камера предварительного заключения представляла собой гнилую, вонючую клетку. Бетонное ложе, пластиковое ведро. Одеяло, которым и собака побрезговала бы. Блевотина на полу, разводы мочи на стенах. Даниэль смежил веки. Вызвал в памяти лицо Марианны, ее черные глаза.

Она вошла в его плоть, в каждый атом его существа.

Жизнь его развеялась прахом. Будущее осталось в прошлом. Потому что она вырвалась на волю. Ему оставалась только любовь. И надежда, немного безумная, что у нее все получится. Все остальное уже не важно.

Он соврал копам, чтобы побыть в одиночестве. Чтобы уйти от тягостной духовной пытки. Соврал, поскольку ему хотелось, чтобы это было правдой. То, что он помог ей бежать.

Он, а не кто-то другой.

Слезы заливали его лицо, источенное страданием. Кто же этот таинственный сообщник, этот спаситель, совершивший чудо?

Скажи, что ты не любишь никого другого, красавица. Поклянись. Ведь только это мне и остается, чтобы выжить.

Суббота, 2 июля, — 11:00

Солнце коснулось глаз Марианны. Блестящий, режущий клинок заставил матовый занавес век подняться на самой середине сна. Зеленые цифры с упреком возвестили, что час уже поздний.

Она потянулась, ощущая боль во всем теле; спазмы, возникающие каскадом, один за другим, живо напомнили о бедах минувшего дня. Икры свело так, будто она бежала марафон: с трудом удалось добраться до пачки «кэмел». Стоя у окна, Марианна ждала первого в этот свой день поезда. Но слышала только мелодию ветра в поникшей от жажды листве. Потом три удара в дверь.

— Одну минутку!

Она живо натянула джинсы, провела рукой по непокорным волосам. Подала голос.

Появился комиссар. Изможденное лицо выдавало бессонную ночь, но он все-таки улыбнулся Марианне:

— Привет, Марианна! Как ты сегодня с утра себя чувствуешь?

— Ничего…

Она тоже улыбнулась. Немного смущенная.

— Вообще-то, так, будто меня переехал поезд!

— Я вижу. Для кофе немного поздновато, но…

— Для кофе никогда не бывает поздно!

— Там еще осталось на кухне; если хочешь, спускайся…

Она обула кроссовки, вышла впереди него в коридор. Он всегда шел сзади, наверняка боялся коварного удара в спину. Не без болезненных ощущений спустившись по лестнице, Марианна впервые очутилась на кухне, просторной, современной, хорошо оборудованной.

Марианна присела за стол, Фрэнк хозяйничал.

— Тебе сколько сахару?

— Три ложечки… Если можно.

— Три? Но это уже не кофе!

— Да нет. Просто кофе с сахаром…

Фрэнк уселся напротив, замечая, что Марианна избегает его взгляда. Поставил перед ней пепельницу. Марианна поддернула рукава кардигана, и Фрэнк заметил синяк у нее на руке. Там, куда Лоран воткнул иглу. Довольно небрежно. Марианна смотрела на свою пустую чашку. На окно, на дверь, на мебель. Только не на него. Пока наконец не решилась заговорить.

— Я сожалею насчет вчерашнего, — начала она несколько напряженным тоном.

— Полагаю, ты предпочла бы обойтись без этого. Тебе следовало бы раньше со мной переговорить. А не доводить до крайности…

— В таких вещах нелегко признаваться… И потом, кризисы нечасто случаются… Думаю, такого тяжелого у меня еще не было.

— Правда? А почему он нагрянул вчера? Ты была чем-то встревожена?

— Нет! Что вы! О чем мне тревожиться? Я провожу суперканикулы за городом. Вдобавок задарма…

Он сделал вид, что не слышит. Она прикурила еще одну сигарету.

— Ты всегда так много куришь?

— Да, всегда. По крайней мере, когда есть что курить.

— А… как тебе удавалось доставать наркоту в тюрьме?

— Это вас не касается.

Наступившее молчание продлилось дольше.

— Ночью, — наконец выдавила она из себя, — я наговорила кучу всякого фуфла после укола… Я не все помню, но…

— Не бери в голову. Все забыто.

— Это порошок, знаете… Плетешь что попало. Я… Я делала вам авансы, верно?

— В некотором роде, — улыбнулся он.

На самом деле она все помнила. Но сочла за лучшее дать ему понять, что была не в себе. Даже не забыла вкуса его губ. Зверский, до крови, поцелуй. Вызвавший странные ощущения.

— Спасибо, что… что не воспользовались случаем, — добавила она.

Фрэнк встал. Налил себе вторую чашку.

— Еще кофе?

Она кивнула. В разговоре вновь повисла пауза.

— Я тебя поцеловал, — вдруг признался он.

Марианна разыграла изумление. Делано расхохоталась. На лестнице, будто нарочно, чтобы помочь им выйти из неловкого положения, послышались шаги.

— Вот и наш друг Лоран, — прошептала Марианна.

— Откуда ты знаешь, что это он?

— Тюрьма развивает некоторые способности. Я узнала его по шагам. Человек, который весит столько, сколько он весит… килограммов девяносто по меньшей мере! Уверенный в себе, не особо тактичный…

Лоран появился на кухне.

— Привет! — буркнул он. — Что она здесь забыла?

— Привет, — ответил комиссар. — Мы кофе пьем…

— Я поднимусь, — прошептала Марианна.

— Да нет, оставайся, прошу! — проговорил Лоран со злобной гримасой.

Он налил себе соку, сел за стол. Закашлялся, закурил «Кэмел». Наконец уставился на нее. Прямо в глаза.

— Надеюсь, сегодня ты не станешь выносить нам мозг!

— Нет, капитан. Постараюсь вообще ничего не выносить.

— Откуда тебе известно, что он капитан? — изумился комиссар.

— Его звание ниже, чем у вас, но выше, чем у двоих других. Стало быть, или капитан, или майор.

— Верно подмечено… Сколько ты весишь, Лоран?

Капитан выкатил глаза, еще опухшие со сна, с внушительными мешками под ними.

— Почему ты задаешь мне такой вопрос? На диету хочешь посадить, что ли?! Ну, не знаю… Килограммов девяносто…

Марианна заулыбалась. Фрэнк не скрыл изумления:

— Когда ты спускался по лестнице, Марианна узнала тебя по шагам. Вычислила твой вес… Что ты на это скажешь?

Лоран пожал плечами.

— Еще она добавила, что это походка мужика, уверенного в себе и не слишком тактичного.

Капитан уставился на узницу:

— Ты назовешь и мой знак зодиака?

— В астрологии я не сильна! Думаю, Телец, Лев или Овен…

— Неплохо, — признал Лоран. — Я — Телец.

— Можешь что-то еще сказать о нем? — Фрэнк забавлялся от души.

— Давай-давай! — подначивал Лоран. — Мне скрывать нечего.

— У меня такое впечатление, будто вы… не доверяете женщинам. Словно бы вы пережили несчастную любовь, измену… И с тех пор живете один… И теперь у вас нет серьезных отношений.

— Потрясающая девчонка! — расхохотался Фрэнк. — Как она могла все это распознать?

Лоран помрачнел. Ему бы хотелось, чтобы друг вел себя более сдержанно. Но он тут же придумал поменять роли.

— О’кей, раз ты разыгрываешь перед нами психолога из ярмарочного балагана, расскажи что-нибудь о том типе, который сидит перед тобой и лыбится, как кашалот…

Улыбка исчезла с лица Фрэнка. Он уже предчувствовал, что и ему достанутся нелицеприятные откровения.

— Это человек, посвятивший жизнь работе. Он любит то, что делает, до крайности любит, как и вы все… Очень заботится о своем внешнем виде, отказывается и всегда будет отказываться стареть… Можно сказать, что он берет реванш за что-то, что с ним случилось в жизни… Ему пришлось преодолеть немало трудностей… Испытаний…

Лицо комиссара менялось на глазах.

— Но у малышки здорово получается! — ликовал Лоран. — Валяй дальше, Марианна…

— В нем есть склонность к насилию, которую он прячет под внешней невозмутимостью. И плохо переносит это. Я думаю, он жесток потому, что с ним жестоко обошлись люди… Или жизнь. Может быть, его сразило несчастье… Потеря любимого человека или…

Фрэнк расстегнул воротничок рубашки.

— Он постоянно в тревоге, спит мало или плохо… Совершенно разрушил свою личную жизнь. Влачит на себе сожаления, угрызения совести… Что-то от этого всего у него застряло вот тут.

Она прижала два пальца к горлу и ненадолго умолкла.

— Я не хотела вас огорчить… И потом, я наверняка попала пальцем в небо.

— Вовсе нет! — заверил Лоран. — Ты и правда сильна…

— Впечатляюще! — признал и Фрэнк, решив не кривить душой. — Теперь моя очередь…

— Я так не играю, комиссар! Вы читали отчеты психиатров в моем досье…

Она пошла к раковине вымыть чашку. Лоран дал ей и свою тоже:

— Раз уж ты взялась…

— Без проблем, капитан.

Тот сразу же обратился к шефу:

— Я возьму машину. Хочу купить сигарет, газету… Тебе что-нибудь нужно?

— Нет… Марианна? Может, хочешь что-нибудь почитать… Или что-то еще. Не стесняйся.

Мозг ее тут же заработал. Закипел.

— Я… Если можно, я бы хотела… Если бы вам попалась аптека…

Она схватила записную книжку и ручку, которые валялись на кухонном столе, нацарапала несколько слов, протянула листок Фрэнку.

— Мне нужны эти три лекарства… Одно от мышечных болей, другое для желудка… Мазь тоже для мышц… У меня все время судороги.

— Мне это продадут без рецепта? — забеспокоился Лоран.

— Понятия не имею! Мне их давал тюремный врач… Буду признательна, если попытаетесь.

Марианна едва смогла сдержать улыбку, но все же овладела собой, повернулась к посуде. Хорошо бы он мне привез эти два снадобья! Именно два, не одно из них. Из этих двух, если их смешать, получается самый что ни на есть снотворный коктейль. Патентованное средство, часто употребляемое в тюрьме. При надобности им можно за десять минут усыпить копа. Даже копа весом в девяносто килограммов.

* * *

Судья по вопросам задержания любил длинные паузы. Такие лишают уверенности в себе, выбивают из колеи. Он долго вчитывался в показания Даниэля. Наконец поднял голову и поверх очков в форме полумесяца смерил его взглядом карих глаз, маленьких и невыразительных.

— Вы осознаете всю серьезность совершенных вами противоправных действий, месье Бахман?

— Послушайте, господин судья… Я… Я хочу отказаться от своих показаний.

Лоб должностного лица сморщился, как подгнивший плод, забытый на рыночном прилавке.

— Вот так так! Это почему?

— Потому что… Потому что я не помогал Марианне бежать из больницы…

— Да ну? Тогда почему вы вчера признались в полиции?

— Потому что не мог выдержать многочасового допроса! Я хотел, чтобы это прекратилось… Но я не помогал Марианне совершить побег, клянусь вам.

— Клятвы не помогут, месье Бахман.

Даниэль провел рукой по подбородку. Он мечтал принять душ. Чувствовал на себе омерзительный запах гнусного застенка, в чьем тошнотворном нутре он варился всю ночь и откуда был исторгнут ранним утром.

Он повернулся к своему адвокату, мэтру Анди, государственному защитнику. Тот просматривал почту на ноутбуке. Под сердитым взглядом клиента предпринял кое-какие шаги.

— Вам же знакомы полицейские методы, месье судья! — вскинулся он с дурацким видом, просто курам на смех. — Бесконечные допросы, нервы задержанного подвергаются суровому испытанию…

— Ваш клиент, мэтр, мне не кажется особенно хрупким. Не верится, чтобы двое полицейских так запугали его!

— Мой клиент только что вам сказал, господин судья: он хотел, чтобы это прекратилось…

— Никто не возведет на себя столь серьезные обвинения под предлогом того, что он устал!

— Я был совершенно измотан! — поправил его Даниэль. — Меня допрашивали до двух часов ночи…

— Еще вы заявили, что влюблены в нее, месье Бахман.

— Это правда. От этого я не отказываюсь. Я влюблен в эту девушку, я спал с ней, но… Но я не помогал ей совершить побег.

— У вас в обычае спать с арестантками, месье Бахманн?

— Нет. Конечно нет…

— Мы проверим, месье Бахман. Будьте уверены. Мы допросим арестанток из вашей тюрьмы, даже тех, кто уже вышел на волю.

— Валяйте, — ответил Даниэль. — Марианна была единственной…

— Значит, вы признаете, что спали с ней, даже признаете, что в нее влюблены, но отрицаете, что помогли ей в ее действиях?

— Именно так, месье.

Судья снова взялся за его показания:

— Тем не менее ваше признание обстоятельно. Вам известна марка оружия, которое Гревиль использовала при побеге… Вы даже упомянули, где именно его приобрели…

— Это… это Вернер мне подсказал, что пистолет — «глок». Я об этом понятия не имел. Как и о Сите-дез-Олнес.

— Осторожнее! Вы выдвигаете серьезные обвинения в адрес заслуженного сотрудника полиции!

Даниэль закрыл глаза. Он ждал, что адвокат возьмет слово, но не получил от него никакой поддержки.

— Я… Я уверяю вас: мне не в чем себя упрекнуть.

— Если вы будете сотрудничать со следствием, вам это зачтется… Где мы можем найти Гревиль?

— Но откуда мне знать! И… И даже если бы я знал, я бы вам не сказал.

— Тут-то вы себя и выдали, месье Бахман!

— Судья прав, — согласился мэтр Анди.

Он здесь для того, чтобы защищать меня или чтобы утопить окончательно?

— Я понятия не имею, где она! — отчеканил Даниэль. — Да и как бы я мог узнать об этом?..

— Вы должны были где-то с ней встретиться позже? Это вы нашли ей укрытие? Место, где она могла спрятаться после побега?

— Да нет же! — протестовал Даниэль, мотая головой. — Ведь я ей не помогал!

— Если вы откроете нам, где она, вам скостят срок… Но если нет, вы получите по полной, уж поверьте мне! Вы помогли не абы кому! А особо опасной преступнице… Женщине, совершившей несколько чудовищных убийств! Вы это осознаете?

— Она… Она не такая плохая, как вы себе представляете, — пробормотал Даниэль.

— Помолчите, — посоветовал многоречивый адвокат.

— Нет уж, мэтр, пусть ваш клиент объяснится! Пусть объяснит нам, как можно влюбиться в… в такой отброс!

Даниэль поднял глаза. Серые. Почти лиловые.

— Марианна не отброс! Я не позволю так о ней говорить!

— Мне жаль вашу жену! Терпеть измену всегда нелегко… Но когда тебе изменяют с такой вот…

— Прекратите! — заорал Даниэль, вскакивая с места. — Вы не имеете права так со мной говорить!

— Успокойтесь! — взмолился Анди.

— Сядьте на место! Я знаю, что вы помогли этой дряни сбежать, и вы скажете мне, где она! Или заплатите дорого, очень дорого. Так или иначе, полиция найдет ее и вернет в тюрьму, где ей место… Это вопрос нескольких дней.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал Даниэль, снова опускаясь на стул.

Адвокат вздохнул, посмотрел на часы. Судья продолжил:

— Я назначаю следствие по делу о соучастии в побеге. Определяю для вас предварительное заключение.

— Неужели за то, что я спал с заключенной, полагается тюрьма!

— Не за это, Бахман… За соучастие в побеге!

— Но я ей не помогал! Вы когда-нибудь выслушаете меня?

— Я вас выслушаю, когда вы решитесь рассказать правду. Ваше вранье не интересует меня… Итак, я определяю для вас предварительное заключение в арестном доме С.

— С.? — ужаснулся Даниэль. — Но… Вы не можете так поступить! Я…

— По крайней мере, вы не окажетесь в чужих краях, месье Бахман, — с иронией проговорил судья. — Чего вы боитесь? Что ваши бывшие коллеги упрекнут вас в том, что вы их предали? Вы отправитесь в С.: это ближайший арестный дом… Не отправлять же вас за двести километров отсюда? Мы встретимся в понедельник… Если во время выходных вы опомнитесь и захотите в чем-то сознаться, сообщите надзирателю. Тот предупредит Вернера… А Вернер зафиксирует ваши показания. До свидания, месье Бахман. До свидания, мэтр.

* * *

Марианна позволила себе чудовищно длинную сиесту. Свернулась, как змея на солнце, посередине своей обширной постели. Проснувшись, умиленно глянула на будильник: три часа дня.

Приняла душ, не уставая предаваться таким простым радостям. Принять душ или ванну когда заблагорассудится… Затем перед зеркалом размяла свои закаменевшие мышцы. Нужно будет бежать быстро, спасаться на полной скорости. Бить со всей силы. Но боль скоро остановила ее. Слишком мало времени прошло, раны еще свежие. Даже на лице следы перенесенных мучений. Она не в лучшей форме, но чувствует, что готова. С болью она, как всегда, справится. Только бы дождаться подходящего момента…

И как раз кто-то постучал в дверь. Куница просунул мордочку. Марианна улыбнулась, несколько плотоядно.

Но усилием воли усластила выражение лица.

— Привет, Марианна… Как ты сегодня?

— Добрый день, Дидье. Спасибо, лучше. Пожалуйста, простите за вчерашнее…

— Ты не виновата… На тебя было просто жалко смотреть…

Он положил на стол пакет из аптеки, улыбка Марианны сделалась еще шире.

— Лоран купил это для тебя… Значит, тебе лучше?

— Да, но… Я приняла душ, чтобы расслабиться, а спина все равно болит!

Она положила руки на бедра, изобразила гримасу боли.

— Может, это немного поможет, — продолжала она, вынимая из пакета тюбик с мазью. — Снимает мышечную боль. Но спину самой не намазать…

Марианна подошла к нему, протянула руку к его лицу. Он слегка отпрянул.

— Не пугайтесь! — хихикнула она. — Просто у вас что-то прилипло к щеке…

Она коснулась его скулы, сняла воображаемую соринку.

— Вы, Дидье, кувыркались в траве с какой-нибудь девчонкой?

— Нет! Просто гулял по саду…

— А! Знаете, вы кажетесь мне таким симпатичным… Не то что Лоран!

— Лоран грубоват, но он не злой. И как коп не имеет себе равных…

— Возможно. Но вы — вы куда более любезны… Вы, по-моему, не судите меня слишком строго.

Он уселся у стола, она на разобранной постели.

— Могу я взять у тебя сигаретку? — спросил Дидье.

— Берите, пожалуйста. Прикурите заодно и для меня… Лень вставать!

Он придвинул стул к постели. Прикурил, протянул ей. Зажег сигарету для себя, а Марианна откинулась назад, так, что футболка немного задралась над поясом джинсов. Она представляла себе, как взгляд копа останавливается на всех изгибах ее тела. Бросив окурок в окно, Марианна выпрямилась.

— Черт! — простонала она. — Все-таки больно… Дидье, вы можете мне оказать услугу? Вас не затруднит втереть мне мазь в спину? Мне самой никак…

Она легла на живот.

— Не затруднит?

— Нет…

— Это не отнимет много времени. А мне принесет облегчение: ведь я едва могу пошевелиться…

Он пристроился рядом, снял крышку с тюбика.

— Уф… Нужно закатать футболку…

— Ну конечно! Как я не сообразила!

Она перевернулась, села, делая вид, будто морщится при каждом движении. Сняла футболку, представляя себе, как глаза Куницы вылезают из орбит. Потом снова улеглась на живот и закрыла глаза.

Этап первый: распалить его. Она на верном пути.

Дидье растирал ей крестец, медленно, позвонок за позвонком, поднимался выше.

— Как хорошо! — сладострастно шептала Марианна. — У вас легкая рука!

— Можешь на «ты», если хочешь…

Марианна повернула голову. Теперь пора одарить его взглядом, немного чувственным. Она издала даже один-два стона, от боли или от наслаждения, это как понимать.

Совсем не умеет этот болван делать массаж! Угробит мне спину… И так-то сплошная мука…

— Какое облегчение! Ты в два счета поставишь меня на ноги. Того гляди я не смогу без тебя обходиться!

Это продолжалось несколько долгих минут. Потом Марианна повернулась, прикрывая грудь футболкой.

— Большое спасибо, Дидье… Мне уже гораздо лучше…

— Пойду помою руки.

Он чуть ли не бегом побежал в ванную. Марианна оделась. Он вернулся через минуту. Застал ее стоящей у окна. Она посмотрела ему прямо в глаза. Подошла грациозной кошачьей походкой.

Этап второй: воспламенить его.

Марианна чуть не уперлась в него грудью.

— Как ты находишь меня, Дидье? Я сильно подурнела в тюряге?

— Я не нахожу, нет…

Пожар разгорался. Она немного отступила, оперлась о подоконник. Собралась с силами.

Этап третий: растрогать его. Подпустить слезу.

— Ты плачешь? Что с тобой?

— Ничего… Просто… Так давно мужчина не говорил мне, что я красивая… Так давно мужчина не заключал меня… в объятия.

Он подошел. Все, попался.

— Ты очень красивая, Марианна…

— Ты говоришь это, чтобы меня утешить, да?

— Нет… Вовсе нет.

— Четыре года без мужика — это, знаешь ли, много…

— Представляю себе…

Она заглянула ему в глаза. Там пылало пламя. Она еще немного поплакала, положила голову ему на плечо. Обвила его руками:

— Обними меня крепче…

Дидье привлек ее к себе, одной рукой обнимая за шею, другой за талию. Пальцы его скользили по спине. На большее он не решался. Марианна подняла голову, прижалась губами к его губам. Когда он ответил на поцелуй, закрыла глаза. Штаны у него уже чуть не трещали.

Этап четвертый: возбудить желание.

Марианна мягко отстранилась.

— Нельзя, — шепнула она. — Если Фрэнк нас застанет, он… Он накажет меня…

Дидье стоял столбом. Переводил дух.

— Он ничего не узнает…

— Он заходит ко мне в комнату без предупреждения! — зашептала она.

— Сейчас они с Лораном проверяют тачку.

— Нет, — покачала головой Марианна. — Мне слишком страшно, прости…

Она снова приникла к нему, опять поцеловала. Раздула угольки.

— Но я так тебя хочу, — зашептала ему на ухо, потерлась о ширинку. — Хорошо бы ты пришел в другое время, когда не так стремно… Сегодня ночью, например.

Дидье поцеловал ее в шею:

— Я приду.

Он покинул комнату, а Марианна молча поздравила себя. Потом открыла коробки с лекарствами, вынула по четыре капсулы из каждой.

Да-да, Куница, приходи скорей! Я тебе устрою такое свидание, что ты его не скоро забудешь!

Она скоренько прошла в душ, чтобы смыть с кожи мерзкие следы его рук.

* * *

— Что это на тебя нашло, Даниэль? — спросил Санчес.

Директор сам спустился, чтобы принять столь необычного задержанного.

— Я не помогал Марианне. Но они прознали, что я с ней спал, и… сделали выводы, сам знаешь какие.

— Но… Кажется, ты подписал признание?

— Я сломался… Меня допрашивали больше двенадцати часов подряд. Я не мог этого вынести, мне уже было все равно… Но судья не захотел меня слушать.

— Все уладится, — заверил его Санчес, приобняв за плечи.

— Постарайся найти мне хорошего адвоката, — попросил Даниэль. — Мой — дерьмовый.

— Посмотрю, что можно будет сделать…

— Ты говорил с Магали?

— Нет… Она не приходила ко мне. А ты?

— Я ей позвонил… Имел право на один телефонный звонок… Но… Ничего хорошего из этого не вышло.

— Еще бы!.. Дай ей время переварить случившееся.

Директор обратился к троим надзирателям, которые ждали, чтобы провести Даниэля в тюрьму.

— Что ж, я рассчитываю на вас, ребята: создайте ему особые условия. О’кей?

— Да, господин директор.

— Тебя, разумеется, поместят в одиночную камеру. И не переживай, все уладится…

Санчес поднялся к себе в кабинет, трое охранников занялись коллегой. Избавили его от личного досмотра, выдали все, что положено вновь поступившему. Потом оставили дожидаться в большой комнате. Даниэль этим воспользовался, чтобы насладиться сигаретой.

Вернулся к началу пути. В блок А арестного дома С. Он еще был одет в мундир надзирателя. Такой грязный, что он уже не мог это выносить. Но сейчас он примет душ и переоденется в брюки и футболку, любезно предоставленные в честь его прибытия в тюрьму.

Дверь открылась, показались два вертухая. Портье и Местр. Оба улыбались.

* * *

Марианна столбиком выпрыгнула на дорогу. Ночь была тихой и теплой. Луна, почти полная, сияла в глубине подернутых дымкой небес, и это позволяло ориентироваться на местности практически как днем. Сердце стучало в груди. Выбралась!

Она бросилась бежать вдоль ограды. Подальше от опасности. Не оставаться на дороге: в любой момент побег могут обнаружить и пуститься за ней в погоню на автомобиле. Марианна свернула на лесную тропинку, исчезавшую в чаще. Она куда-нибудь да приведет. К свободе. Значит, бежать. Не останавливаться. Ночь принадлежит ей. Будущее — тоже…

У меня получилось. Я свободна. Меня где-то ждет Даниэль…

Ей хотелось смеяться, но дыхание прерывалось, ноги не слушались. Она оперлась о дерево, о его узловатый ствол. Дыши, Марианна. Тебе еще долго бежать… До самого рассвета.

Бежать. Снова. Быстрей, быстрей. Влажный воздух не проходил в легкие. Бежать. Выбиваясь из сил. Не обращая внимания на жестокую боль. Остановиться, присесть на камень. Марианна нагнулась завязать шнурок, но тот порвался напрочь под ее пальцами. Черт! Дурной знак.

Давай, Марианна, в путь. Дорога впереди еще длинная… Она уже собиралась дальше пуститься в бега, когда листву пробуравили два желтых огня. Рокот мотора приближался. Нет! Невозможно! Это не они! Не так скоро…

Марианна ушла с тропинки, скрылась в густом подлеске. Ветки кустарника обдирали лицо. За спиной хлопали дверцы, звучали голоса. Все внутри сжалось от страха. Нет! Они не могли меня видеть…

Она споткнулась о корень, растянулась во весь рост. Хотела снова бежать, но ноги словно парализовало. В легких полыхал пожар, дикая боль пронзала левое колено. Беги, Марианна! Нельзя им попасться! Она пробежала немного, стукнулась еще обо что-то, снова упала. И встала опять. Голоса позади, совсем близко… Яркий свет фонаря зазмеился в чаще, преследуя ее. Они здесь, Марианна! Не дай им себя поймать! Упав в третий раз, она не сдержала крика. От боли перехватило дыхание. Когда Марианна подняла голову, луч фонаря светил ей прямо в зрачки. Три силуэта отделились от ночной тьмы. Лицо Фрэнка склонилось над ней. Он схватил ее за руку, оторвал от земли:

— Ты заставила нас побегать, Марианна!

Фрэнк сковал ей руки за спиной и повел к машине. Заставил забраться на заднее сиденье, сам сел рядом. Лоран был за рулем, Филипп на пассажирском месте. Автомобиль двинулся вперед по лесной дорожке.

— Куда мы едем? — в страхе спросила Марианна.

В ответ — звонкая затрещина. Машина остановилась наконец посреди леса. Марианну вынудили выйти. Лоран достал из багажника лопату. Марианна неистово отбивалась, но ее силой волокли в самую чащу.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — кричала она.

Шли долго. Или недолго. Время так или иначе утратило смысл. Остановились на поляне. Капитан принялся копать. Похоже, в часах, отмерявших время для Марианны, застопорился механизм. Лоран очень быстро вырыл яму. Вылез из нее, подошел к Марианне, отер руки, испачканные могильной землей, об искаженное ужасом лицо узницы.

— Ты все равно мне совсем не нравилась, — подытожил он с улыбкой.

— Я не хочу умирать! Пожалуйста, не надо!

Фрэнк подтащил ее к зияющей яме. Она плакала, извивалась всем телом, борясь за жизнь.

— Я предупреждал, что меня предавать не стоит!

Фрэнк резко ее толкнул, она упала на дно ямы. Спиной, запястьями, до сих пор крепко скованными. Скверное падение.

— Прощай, Марианна, — добавил Фрэнк, склонившись над могилой.

— Нет! Я не хочу умирать! Даниэль ждет меня!

— У тебя будет время обо всем подумать: ты задохнешься медленно.

Три тени над нею. И луна посреди небес. Первая лопата земли обрушилась ей на голову. Она ощутила мерзкий вкус во рту. Попробовала крикнуть, земля набилась в горло. Она закрыла глаза.

— Ну же, Марианна, открой глаза!

— Нет!

— Марианна, открой глаза…

Жестокое пробуждение. Она резко выпрямилась, с ужасным криком. Закашлялась, стала жадно ловить кислород. Лицо нависло над ней, Марианна завопила снова.

— Это я, Фрэнк… Тебе снился кошмар, Марианна… Успокойся, все кончилось.

Она расплакалась, коротко, натужно всхлипывая. Было еще светло. Марианна вспомнила, что прилегла отдохнуть. С ужасом смотрела на Фрэнка. Лопата, яма, могила. Фрэнк толкает ее на дно.

— Мне… мне снилось, будто… ты меня убивал… Затащил в лес, Лоран вырыл могилу… и вы похоронили меня заживо! Ты сковал мне руки за спиной и… толкнул в яму… И земля медленно душила меня…

— Успокойся… Зачем бы мне было так поступать?

— Ты говорил, будто я тебя предала…

— Все кончилось, Марианна… Теперь успокойся…

Марианна смотрела на него с непроходящей тревогой.

— Ты никогда так не поступишь со мной, правда? Не похоронишь живой?

— Нет, Марианна. Это был дурной сон.

— Вы ведь убьете меня, когда я выполню миссию?

— Нет, — напомнил он с улыбкой. — Я отпущу тебя на свободу, как обещал…

Марианна повернулась на бок. Фрэнк погладил ее по щеке.

— Ты можешь еще отдохнуть, до ужина есть время.

— Я не хочу больше спать… Думаю, я… я боюсь снова оказаться в той яме…

Фрэнк обещал скоро вернуться и исчез. Марианна закрыла глаза. Вновь ощутила вкус земли во рту. Все равно она сегодня спрыгнет со стены. И убежит в лес.

Тяжелая дверь захлопнулась. Даниэль дотащился до тюфяка. Свалился на него, стеная от боли.

Да, он имел право на душ. Ледяной. Они вчетвером одолели его, начали истязать. Подарок вновь прибывшему. Увидев их лица в приемной, он уже понял, что его ожидает. Особое обращение, да. Он уже познал, как больно, когда бьют дубинкой по спине, по черепу. По самым чувствительным точкам.

Он отер кровь, которая текла изо рта, на какой-то миг застыл неподвижно.

Это только начало. Портье выразился ясно. Ты дважды предатель. Ты заплатишь за мерзавку Марианну. За то, что ты сделал со мной в тот вечер. За смерть Моники, оплакать которую тебе не хватило порядочности. За твою жену, твоих детишек. За то, что ты помог этой чокнутой сбежать. Ты не протянешь и месяца. Я сам об этом позабочусь.

Даниэль улегся на бок, лицом к стене, подогнув ноги, чтобы уместиться на слишком короткой койке.

Выстоять. Но для чего? Для кого? Марианна растворилась без следа. Жена отказывается с ним говорить. Дети, должно быть, его проклинают. Коллеги презирают больше, чем любого из заключенных. Заключенные радуются, что вертухай оказался в клетке. При первой возможности сведут с ним счеты. Может статься, что Портье как-нибудь исхитрится отдать его на расправу арестантам. Он припомнил, что бывало с надзирателями, которые, по несчастью, попадали в лапы заключенных. Охранники с разорванной гортанью, оскопленные, выпотрошенные. Забитые до смерти. Парни, попадающие в тюрьму, и так не паиньки. А решетки превращают их в кровожадных дикарей.

Даниэль закрыл глаза. Задумался, почему он здесь. В какой момент совершил непоправимое. Лицо его милой Марианны явилось перед ним. Он даже не мог ни в чем ее упрекать. Сожалеть о ночах, в которые познал нечто такое, что стоит жизни. Он умрет в этих стенах. За нее. Если каким-то чудом он отсюда выйдет, его жизнь все равно сломана. Ни работы, ни семьи. Ни друзей.

Ни Марианны. Ничего.

Он прижал руки к избитым бокам. Натянул одеяло на плечи. Наконец задремал. После того, как двое суток не смыкал глаз. Но и сон населяли опасности.

С широко открытыми глазами Марианна следила, как мигают, сменяя друг друга, секунды на будильнике. Все было готово. Усыпляющий порошок дожидался голубка на столе, она надела поверх белья только рубашку, чтобы выглядеть секси. Она была готова ринуться в ночь, прокрасться незаметно, забрать ключи от тачки, чтобы за ней не могли погнаться. Влезть на дерево, спрыгнуть со стены. Двинуться в сторону, противоположную той, куда она побежала во сне. Потом — на шоссе. Может быть, автостопом. Рискуя, что ее опознают.

Час ночи. В доме тишина…

Да что он себе думает, этот кретин? Неужели заснул? Или все-таки сдрейфил?

Словно в ответ на ее нетерпение, за дверью заскрипел паркет. Сердце у нее сжалось. Ключ в двери. Тень. Она приподнялась на постели. Дидье пристроился рядом. Она потянулась губами к его губам… Ты должна это сделать, Марианна.

Черные глазки Куницы блестели в полутьме. Он прижал Марианну к себе, жадно поцеловал. Ее затошнило.

— Можешь принести мне попить? Так хочется чего-то холодненького…

— О’кей, — шепнул он. — Скоро вернусь.

— Будь осторожен!

— Не беспокойся, все спят как убитые…

Он вышел, не запирая дверь. Марианна заколебалась. Спуститься сейчас и вырубить его на кухне? Можно наделать шума. Лучше придерживаться плана А. Она села на стол, закурила «кэмел». Скоростной пожелал ей удачи.

Будто говорил: я жду тебя, Марианна. Куница вернулся с пивом и кока-колой.

— Спасибо, ты прелесть…

Они открыли каждый свою банку. Марианна утолила жажду. Потом снова поцеловала его. Спешила добиться цели. Опытной рукой всыпала порошок в банку с пивом, пока Дидье страстно лобызал ее в шею. Если, конечно, ему еще хочется пить!

Все еще стоя, он чуть-чуть раздвинул ей ноги. Марианна обхватила его… Что, если просто его пристукнуть сейчас? Нет, Марианна. План А. Никаких импровизаций… Она расстегнула на нем рубашку, коснулась кожи. Вспомнила кожу Даниэля. От этого заныло сердце. Провела рукой по ширинке: он вполне созрел. Схватила банку пива, брызнула себе на лицо, будто чтобы освежиться, поднесла ему ко рту, влила несколько глотков… Цель почти достигнута. Нужно только немного подождать. Рубашка Марианны соскользнула к запястьям, Дидье уложил ее на стол. Жадным ртом спустился до живота. Снова поднялся до губ.

Достаточно ли он выпил? Свалишься ли ты, наконец, или как? Он проглотил смесь минуту назад, но Марианне казалось, что он шарит руками по интимным местам уже долгие часы.

Нет, Марианна. Не бей его. Не пусти все прахом. Потерпи.

Внезапно дверь отворилась. Свет их застиг в самый момент преступления. Марианне показалось, что у нее вот-вот остановится сердце. Она живо выпрямилась и оказалась перед суровым, словно склеп, лицом Фрэнка.

— Я, наверное, помешал?

Куница пялился на него отупело. Марианна надела рубашку, вскочила на ноги. Еще один кошмар… Дидье подошел к шефу, который стоял, скрестив руки, прислонившись к дверному косяку.

— Послушай, Фрэнк, ты бы в это не вмешивался…

— Да ну? Мне бы хотелось знать одну вещь, Дидье… Она прикончит тебя до или после того, как ты ее трахнешь?

— Я не собиралась его убивать! — запротестовала Марианна.

— А ты заткнись! — злобно одернул ее Фрэнк.

— Зачем так нервничать? Она хотела этого, я тоже. Не вижу ничего плохого!

— Исчезни! Поговорим завтра. И чтобы я здесь больше тебя не видел: это в твоих интересах… Ясно?

Дидье метнул на него злобный взгляд, но подчинился. Фрэнк закрыл дверь, вошел в комнату. Марианна инстинктивно отпрянула. Хотя отступать означало признаться в преступном умысле.

— Жаль, что нарушил твои планы, Марианна.

Она остановилась, только прижавшись лопатками к стене. У нее еще был шанс. В конце концов, она отправляла в нокаут типов куда сильнее этого. И она воспрянула духом. Может быть, стоит все начать сначала, с ним. Отравленное пиво все еще красовалось на столе, вдруг ему захочется пить. На данный момент в зеленых глазах светился гнев, окрашенный горечью. Но она может вызвать в нем другие чувства.

— Ну, рассказывай, как ты собиралась действовать, Марианна! — потребовал он со зловещей ухмылкой. — Наверное, свернуть ему шею…

— Зачем вы так говорите? Мне не хотелось оставаться одной, вот и все…

Коп заулыбался шире, показывая зубы хищника, великолепные, белые.

— И конечно же, для этого ты выбрала Дидье… Я, знаешь ли, не девица, но мне кажется, что из нас четверых он не самый привлекательный…

— Он был милым со мной… Внешность ничего не значит!

— Стало быть, вот так, сразу, ты сильно пожелала его, да? До такой степени, что назначила ему ночное свидание… Ведь я немного знаю Дидье. Он никогда не явился бы сюда среди ночи, если бы ты его не завлекла…

— Долго вы будете выносить мне мозг? Это что, преступление? Я совершеннолетняя, разве нет?

Фрэнк заметил что-то на полу у кровати. Удлинитель. Подобрал его.

— Этим, полагаю, ты собиралась его связать…

— Да хватит уже, черт! — вздохнула Марианна, изображая из себя мученицу. — Я, что ли, виновата, если вы параноик?

Он стремительно набросился на нее, развернул, впечатал лицом в стену.

— Ай! Отпустите! Что на вас нашло?!

— Тихо, всех перебудишь!

Она попыталась вырваться. Но Фрэнк завел ей руки за спину и связал электрическим проводом. Она билась в путах, тогда Фрэнк приподнял ее над полом. Марианна изо всех сил злобно молотила ногами по воздуху. Внезапно вся сжалась. Фрэнк сунул ей руку в промежность.

— Что это вы делаете? — яростно заверещала она. — Прекратите! Не трогайте меня!

— Я просто хотел удостовериться, Марианна…

Она снова засучила ногами, но тщетно.

— Себе только сделаешь больно… Прекрати дергаться. Странно, однако… Я ничего не чувствую… Если бы ты и правда хотела того идиота, это бы ощущалось. Но, возможно, если я буду настойчив, что-то получится…

— Прекратите, дьявол! — хрипло взмолилась она.

Фрэнк наконец убрал руку, толкнул ее. Ударившись о стену со всего размаха, она упала и откатилась назад. Съежилась на паркете. Фрэнк спокойно закурил.

— Ведь ты знала, Марианна, что я не сплю. Сама об этом сказала.

Он порылся в ящиках, быстро извлек упаковки лекарств.

— Ну и ну! Ты успела принять все это? Будет отравление…

Простертая в углу комнаты, Марианна не сводила с него полного ярости взгляда. Фрэнк встряхнул банку с пивом.

— Через сколько времени я свалюсь, если выпью это?

Он схватил Марианну за горло. Та выдала удар ногой, от которого он едва увернулся.

— Мне очень хочется заставить тебя выпить это дерьмо, просто чтобы увидеть результат… Я не такой лох, как ты, судя по всему, думаешь! У меня есть приятель, врач, я ему сразу же позвонил. Два лекарства вместе составляют убойную смесь… Я думал, ты собираешься принять это сама, взамен наркотика. Но теперь я понял больше! Я понял все…

Марианна затворилась в молчании, сомкнув уста над своим провалом.

— Ты в самом деле хочешь, чтобы наши отношения испортились? Чтобы сбылся твой кошмар? Может, сон был вещим, кто знает…

Фрэнк коснулся ее щеки, она отвернулась так резко, что заныла шея. Фрэнк грубо развернул ее лицом к себе:

— Что ты наплела бедному Дидье, чтобы он поддался? Могу себе представить сцену! Вот уже долгие годы мужчина не касался меня… Так, да? Потом прилипла к нему… Он и растаял, как снег на солнце, так, Марианна? Но если тебе в самом деле приспичило, я могу это устроить!

Марианна попыталась укусить его за руку, снова не получилось. Он расхохотался. Отстранился чуть-чуть.

— Не трогай меня! — сказала она с угрозой в голосе.

— А кто мне помешает? Ты?

— Только тронь, и я убью тебя!

— Но я ведь не Дидье, Марианна. Я куда злее его. И знаешь ли, не надо подавать мне подобные мысли…

Фрэнк поднял ее, швырнул на кровать. Она упала на живот, он растянулся сверху. Несокрушимый. Марианна задыхалась под его тяжестью, не в силах пошевелиться. Вопила, как оглашенная. Фрэнк прикрыл ей рот рукой, заговорил нежно, на ушко:

— Что такое, Марианна? Тебе больше не хочется? Но ведь тебя так давно не касался мужчина!

Марианна чувствовала: он не блефует. В штанах у него достаточно козырей, чтобы забрать все ставки. Отомстить ей наихудшим способом, совершить непоправимое. Унизить ее, смертельно уязвить.

— Ты утром была права: я иногда бываю склонен к насилию. Ничего с этим, знаешь ли, не могу поделать, не всегда способен себя контролировать…

Он отнял руку, Марианна сделала глубокий вдох.

— Прекратите!.. — простонала она.

— Я много чего хотел бы с тобой сделать… С чего начнем?

Она расплакалась, задыхаясь от страха.

— Понимаешь, я хочу быть уверен, что ты больше не попытаешься меня предать… Натерпишься такого страху, что и в голову не придет начинать сначала…

— Не делайте этого! Я больше не буду!

Он прекратил наконец свою жестокую игру, встал, развязал ей руки. Тихонько всхлипывая от ужаса, она все скользила и скользила вниз, пока колени не коснулись паркета.

— Завтра у нас с тобой будет небольшой разговор.

Он вышел из комнаты, забрав пиво и медикаменты. Марианна неистово колотила по матрасу. В бешенстве кусала простыни. Она все испортила. Выдала себя, потеряла последний шанс.

— Я его убью! Убью этого подонка…

Комиссар толкнул дверь в комнату Дидье. Нашел его спящим. Прямо на паркете. Добраться до постели ему не хватило сил.

— Вот видишь, чертов кретин, ты даже не успел бы поиметь свою выгоду…

Воскресенье, 3 июля, — 09:30

Комиссар смаковал свой кофе на крыльце, пользуясь последней утренней прохладой перед тем, как наступит удушающая жара.

«Рено-лагуна» припарковался у самых ступенек. Капитан вернулся из маленького утреннего турне. Обычный ритуал: газеты — сигареты — круассаны. По воскресеньям занимает в три раза больше времени. Лоран поднялся по лестнице и протянул газету командиру:

— На первой полосе…

Он пошел на кухню за соком, вернулся через несколько секунд. Встал рядом с Фрэнком, предвкушая неизбежную реакцию, которая непременно отразится на лице.

— Я глазам своим не поверил! — высказался Лоран. — Малышка скрыла от нас историю большой любви с вертухаем! Этот бедняга огребет по полной, хотя ни сном ни духом не виноват.

— Невероятно, — пробормотал Фрэнк.

У него был озабоченный вид.

— Что с тобой? — спросил капитан. — У тебя такая вытянутая физиономия!

— Это… Это Дидье… Он спит. И нескоро проснется.

— Что такое?

— Я застал его в комнате Марианны сегодня ночью…

— Он ее трахал?

— Только собирался.

— Этот своего не упустит! — расхохотался Лоран. — Она хоть была согласна или…

— Более чем согласна! Сама назначила ему свидание…

— Но почему она выбрала этого недомерка?.. Хочешь сказать, что она намеревалась…

— Разумеется! Она рассчитывала удрать среди ночи! Помнишь лекарства, которые ты привез ей вчера? Так вот, если смешать два из них, получится мощное снотворное… Он принес напитки, она всыпала порошок в пиво… А потом пришел я. Я отправил Дидье в его конуру; через десять минут он свалился как мешок. Не успел даже добраться до койки!

— Дивные дела! И как ты отреагировал, как поступил с Марианной?

— Я… преподал ей небольшой урок. Нагнал на нее страху… Во всяком случае, надеюсь!

— А Дидье?

— Я еще не решил… Наверное, выведу его из группы. Он слишком слаб, он не сладит с такой девушкой, как эта. Вдруг снова лопухнется, а она удерет?

— Ты, скорее всего, прав… Во всяком случае, Фрэнк, будь с ней пожестче.

— Я не хочу, чтобы она ненавидела нас… Я собирался установить доверительные отношения.

— Ну, приятель, тут ты оплошал! Девчонка чокнутая, с этим ничего не поделаешь…

— Она не чокнутая. Но в одном ты прав: доверительные отношения накрылись…

— Надо нагнать на нее страху! Раз и навсегда! Чтобы ей в голову не пришло начинать сызнова… Проблема в том, что она ничего не боится.

— Думаю, сегодня ночью я действительно привел ее в ужас. Я заставил ее поверить, будто сейчас ее…

До Лорана дошло только через несколько секунд.

— И ты это сделал?!

— Ну… Полагаю, это единственное, чем ее можно напугать… Правда, сейчас она уже знает, что я блефовал.

— Вот и я говорю то же самое: ее не напугать ничем! Во всяком случае, из того, что допустимо сделать.

— Есть чем. Она по определению боится смерти. Смерти боятся все. Вот только она не осознает своего страха, в этом проблема. Всегда готова рискнуть… Она не собирается работать на нас и никогда не собиралась. Отказывается убивать даже ради того, чтобы получить свободу. Хочет ускользнуть, это у нее навязчивая идея… Нужно дать ей понять, что мы готовы на все. Даже на то, чтобы ее убить.

Установилось долгое молчание, потом Лоран расхохотался. Довольно неуместно.

— Что ты гогочешь? — изумился комиссар.

— Представляю себе, как Дидье обломался… Несладко ему пришлось!

Лоран согнулся пополам, Фрэнк тоже рассмеялся.

— Такая его сожрет с потрохами! — добавил капитан.

— Ты прав! Если бы я его не выставил вон…

На крыльцо выбежал Филипп в совершенной панике:

— Ребята! Дидье лежит на полу в своей комнате! Я пытался его разбудить, но…

Двое его коллег изнемогали от хохота, а он смотрел на них с комичным непониманием.

— Иди сюда! — сказал Лоран. — Мы тебя просветим…

Камера 213 — 09:45

Даниэль нагнулся, чтобы рассмотреть свое лицо в микроскопическом зеркале, прилепленном над шатающейся раковиной.

Под трехдневной щетиной вырисовывались впалые щеки. В глазах с лиловыми окружьями застыл вопль отчаяния. Он почти не спал, подручные Портье сделали для этого все. В камере всю ночь горел свет, в дверь непрерывно стучали. Даниэль ополоснул лицо холодной водой, которая пахла хлоркой. Наскоро привел себя в порядок. Снова улегся на тюфяк, который сплющился под его весом.

Что он еще может делать здесь? Запертый в четырех стенах, лишенный связей. Лишенный всего. Сквозь дрему он слышал, как парней ведут на прогулку. Раньше он сам их сопровождал. Когда был простым надзирателем в блоке А. Перед тем, как его повысили в звании и он приступил к своим обязанностям в женском блоке.

Теперь, когда стало больше нечем заняться, он размышлял о своей жизни. О своем прошлом. Будто перечитывал бездарную книгу. Историю, которая никогда ему не нравилась. Но у него была только эта. Дерьмовая жизнь в итоге. Жизнь за решеткой, приведшая к логическому завершению. За решетку.

Изматывающая, неблагодарная, плохо оплачиваемая работа. Выполняя ее, он хотел быть полезным, но только и делал, что поворачивал ключи в замочных скважинах. Открывал и закрывал решетки. Проделывал это тысячи раз. Жизнь в тени, отмеченная ужасами тюрьмы. В гнилом нутре социума, в катакомбах, куда никому неохота спускаться. Среди убийц, мошенников, наркоторговцев, насильников, воров, сутенеров. Важных персон и людей, никому не известных, которые стали преступниками из-за несчастливого поворота судьбы. Жизнь среди тех, кто потерпел в жизни поражение. И среди невиновных, которые во множестве гниют в застенках.

Столько горечи, столько разочарования. Какие-то проблески надежды, редко выпадающие хорошие минуты. Он пересекался с людьми необычной судьбы и научился не доверяться видимости. Не высказывать поспешных суждений.

Жизнь, каких множество. До того дня, когда… Когда он встретился со взглядом черных глаз. Когда рассмотрел этот рот капризного ребенка. Изгибы тела, созданного, чтобы убивать. Когда оказался во власти преступницы, отвергнутой миром. Убийцы, способной на все. Способной подарить ему лучшее, что в ней есть. Он вспомнил тот первый раз, когда она стала принадлежать ему. В ней проглянуло нечто неимоверно сильное, и он понял: эта девушка заведет его в самый ад. А он слепо последует за ней. Рано или поздно.

Она заставит его ходить по горящим угольям. А он будет требовать этого снова и снова. И заплатит своей жизнью. Рано или поздно.

Возможно, сейчас.

Дверь открылась. Вошел молодой Людовик.

Сразу за ним — лицо, от которого стало светло в камере. Жюстина со стопкой подношений. Чистая одежда, шоколадные батончики. Блок сигарет, книжки, туалетные принадлежности. Все это она пронесла тайком, под носом и бородой Портье, при сообщничестве Людо. Жюстина, которая улыбалась и плакала одновременно.

Даниэль заключил ее в объятия. И это он ее утешал.

* * *

Дидье будто выбрался из палаты интенсивной терапии. Его глаза, опухшие и потемневшие, щурились от дневного света. При каждом движении он гротескно дергался, как начинающий мим. Лоран поставил перед ним дымящуюся кружку с кофе:

— Давай, парень! Выпей это! Может, протрезвеешь!

Фрэнку с капитаном пришлось засунуть его под душ, чтобы вывести из коматозного состояния. То-то и было видно, что у него подмокла шерстка. Он медленно прихлебывал крепкий кофе.

— Тяжко, тяжко пробуждаться, да? — усмехнулся Фрэнк.

— Сам не знаю, что на меня накатило…

— Ты получил поцелуй! — нараспев произнес Лоран саркастическим тоном. — От молоденькой девчонки!

— Пей кофе, — велел Фрэнк тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Нужно, чтобы ты был в состоянии выслушать меня…

Они двое уселись за стол, а Филипп наблюдал за экзекуцией, прислонившись к плите.

— Ну как, лучше тебе? — спросил комиссар.

— У меня такой сушняк, будто я вдрызг нализался. Но я не пил…

Фрэнк выложил на стол две упаковки лекарств.

— Только пару глотков пива. Но с мудреной смесью внутри…

— Она подсыпала это в банку? Нет, здесь что-то другое… Я, наверное, заболел или…

— Пока ты лапал ее, она тебе подсыпала этой дряни! — продолжал капитан. — Девчонкам нельзя доверять! Разве ты этого еще не понял, в твоем-то возрасте?

Фрэнк мерил шагами кухню.

— Здорово она тебя провела, а, Дидье? Поимела на славу! Ты правда поверил, что она хочет с тобой переспать? Как можно быть таким лохом! Она разыграла перед тобой сцену: вот уже столько лет я не занималась любовью с мужчиной!

Дидье не отвечал. Сгорал со стыда.

— Она просто забыла тебе рассказать, что резвилась с надзирателем в тюрьме! — издевался Лоран. — Об этом пишут в сегодняшней газете!

Дидье совсем поник под нападками товарищей. Счел за лучшее хранить молчание. Вызвать бы еще и адвоката, как при незаконном задержании.

Фрэнк пригнулся к нему, опершись обеими руками о стол:

— Ты отдаешь себе отчет, что если бы я не вмешался, она бы удрала среди ночи?

— Мне… Мне очень жаль.

— Тебе жаль? Ты чуть не провалил всю операцию! Хуже: она могла бы тебя убить, перед тем как сбежать… Или перебить всех нас во сне… Все потому, что месье думает не тем местом!

Комиссар снова принялся ходить вокруг стола.

— Я вас ввел в курс относительно Марианны! Предупредил, что она крайне опасна, что с ней надо быть предельно осмотрительными… Ты присутствовал, когда я это говорил, а?

— Да, но…

— Но — что?! — завопил шеф. — Ты рисковал тем, что она могла со всеми нами расправиться и сбежать, и все из-за прилива гормонов? Думаешь, тебе платят за то, чтобы ты трахал девчонку? Нет, Дидье, тебе платят за то, чтобы ты за ней надзирал.

Он прекратил наконец его размазывать по стенке. Перешел прямо к выводам из своей диатрибы:

— Собирай вещи и возвращаться домой.

Дидье поднял на шефа растерянный взгляд:

— Ты меня выгоняешь? Но…

— Никаких «но». Собираешь вещи и сваливаешь. И напоминаю тебе, что эта миссия — сверхконфиденциальная; если обнаружится хоть малейшая утечка, ты труп. Усек?

Дидье встал, чуть покачиваясь:

— Дай мне еще один шанс, Фрэнк.

— Я не могу себе этого позволить. Ты возвращаешься домой. Когда все кончится, тебе придется покинуть мою команду.

Словно небесный свод обрушился на мордочку Дидье. Он медленно вышел вон под сочувствующими взглядами товарищей.

Марианна переживала свое поражение, сидя в изножье кровати, лицом к окну.

Она нервно рвала листок бумаги на мелкие клочки, конфетти, придающие живописности дубовому паркету. Впредь за ней будут надзирать еще строже. День «Д» приближается. Когда ее вынудят убить? Может быть, завтра. Несмотря на бессонную ночь, энергии в ней было хоть отбавляй. Энергии бешенства. Она злилась на себя за то, что ночью испытала страх перед Фрэнком. А главное, выказала этот страх перед ним. Но может быть, это позволило избежать худшего. Оставалось жгучее унижение.

Одним ловким прыжком она вскочила на ноги. Решила потренироваться. Вдруг представится новый случай, нужно быть готовой. Ибо на этот раз у нее не будет дури, чтобы усыпить врага. Только беспощадная схватка. Эти ребята, несомненно, поднаторели в приемах самообороны, которым так или иначе обучают всех, кто носит форму. Конечно, никакого сравнения с искусством, которым владеет Марианна, но попотеть придется. Она уже испробовала свои приемы на надзирателях, которые в обязательном порядке проходили подобную подготовку. Большое зеркало, вделанное в шкаф, отразило воплощенную ненависть. Лицо, все еще побитое, ужасающе жесткое. Она открыла створку, чтобы больше себя не видеть. Медленно разогрелась, приводя в движение дающую сбои машину. Болело то здесь, то там, но она терпела, стиснув зубы.

Круче всех — Марианна. Сильнее всех — Марианна.

Она начала со своих излюбленных кат, нанизывая одно на другое движения, смертоносные, но элегантные.

Прямая как игла, чуть расставив ноги, она наносила по воздуху удары невиданной мощи, при этом не сдвигаясь с места. Потом — целая последовательность ударов ногами. Прямые, боковые, круговые. Повторила всю свою науку. Весь арсенал, приспособленный для того, чтобы ломать, давить, дробить, разрубать. Разрезать потоки воздуха, потоки крови. Перемалывать кости, крошить хрящи.

Но даже после долгой демонстрации силы нервы ее все еще трепетали под кожей. Она недостаточно вымоталась.

Решила приступить к упражнениям для живота. Но ребра, еще толком не сросшиеся, моментально поставили предел. Тогда она попробовала отжимания. На этот раз возмутилось левое запястье. Она несколько раз поцеловала паркет. Пришлось отжиматься на одной руке.

В этот момент дверь отворилась. Марианна упала на пол, перед ней появились две пары ног.

— Впечатляет…

Она узнала голос комиссара, хотя и до этого определила его по обуви. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…

— Зайдите попозже, я занята…

— Поднимайся…

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… Марианна встала, сделала глубокий вдох и исчезла в ванной. Ополоснула лицо, поменяла футболку, укрепилась духом и только потом вернулась в комнату.

— Для круассанов поздновато! — произнесла она голосом таким же напряженным, как и ее мышцы.

Вытерла лицо полотенцем, висевшим на спинке стула, закурила.

— Сегодня была очередь Дидье приносить тебе завтрак, — ответил Фрэнк. — Но возникло некоторое… так сказать… препятствие.

— Так что, может, вы принесете мне завтрак? — усмехнулась Марианна, дерзко глядя на них. — Сегодня воскресенье; надеюсь, меню будет на высоте…

— Ты, может, нас принимаешь за своих лакеев? — фыркнул Лоран.

— Мы, Гревили, не слишком богаты, но, по крайней мере, умеем нанимать прислугу. И откровенно говоря, я бы никогда не выбрала таких недоумков, как вы…

Копы скушали это не моргнув глазом.

— Тебе не интересно узнать, что приключилось с Дидье? — взял слово комиссар.

— Тряс-тряс себе хвост да и сломал его?

Копы на какой-то момент остолбенели. Лоран прикусил себе щеку, чтобы не рассмеяться.

— Очень забавно! — отозвался наконец Фрэнк. — Ты у нас веселая девочка! Когда не пытаешься лезть в душу, разыгрывая раскаяние…

— Мне она такой больше нравится! — признался Лоран. — По крайней мере, знаешь, с кем имеешь дело…

— Так или иначе, мне чихать на то, что случилось с тем другим кретином… Можешь пойти его утешить, если тебе угодно.

Комиссар подошел, она не сдвинулась ни на сантиметр.

— Вряд ли получится его утешить, — пробормотал он. — Дидье умер.

Марианна, ошеломленная, глядела на него.

— От смеси, которую ты ему подсыпала! — высказался начистоту Лоран.

— Не может быть! Никогда не видела, чтобы кто-то из заключенных помер от этой смеси! Это чтобы заснуть, это не убивает…

— Убивает, если у человека слабое сердце, — соврал капитан. — С Дидье как раз так и было…

— Ты, Марианна, возможно, сыпанула щедрой рукой, — продолжал Фрэнк, закуривая «Кэмел».

— Он умер от чего-то другого! Да и вообще, начхать! Пусть катится к дьяволу, я не стану плакать по копу…

— А ничего, что ты убила человека?

— Мне не впервой, — напомнила она, ужасающе сверкая глазами. — И коп у меня не первый.

— Точно, — согласился комиссар. — Ты уже убила четверых…

— Пятерых. Замочила одну заключенную несколько недель назад, этого еще нет в моем послужном списке.

Руки у нее дрожали, она их спрятала за спину. Комиссар встал прямо перед ней:

— Ты, вообще-то, права… Невелика потеря. Дидье был слабаком. Если бы он не умер, я бы сам его убил.

От его безразличного тона, от его глаз, жестких, будто схваченных коллоидным раствором, Марианну охватила болезненная дрожь.

— И все-таки то был коп… А коп, даже не семи пядей во лбу, всяко стоит больше, чем закоренелая преступница…

— Зависит от точки зрения.

— Это моя точка зрения. Ты за это заплатишь. Не хочешь подышать воздухом, Марианна? Час прогулки…

Она быстро прикинула шансы остаться в живых после этого нового испытания.

— Что ты мне сделаешь?

В горле у нее было сухо, как в пустыне Сахара летом. Фрэнк выдал ей улыбку, которая окончательно привела ее в ужас:

— Мы с ребятами об этом думали, возникали разные мысли… Лоран хотел, чтобы тебя наказали через то место, каким ты грешила, но это как-то не изящно.

— Ага, но зато приятно! Немного покувыркаться с мамзелью — это мне очень подходит…

Сердце у Марианны набухло от ужаса, живот окаменел.

— Меня это не прельщает, — подхватил Фрэнк довольно развязно. — Того гляди подцепишь какую-нибудь гадость. Как знать, чем наградили ее вертухаи на киче… У Филиппа появилась другая идея. Он хорошо относился к Дидье, надо заметить. Это объясняет злобу… Он предложил бросить тебя в ближайшую реку, связав ноги и руки… Что до меня, то у меня другой каприз. Видишь, Марианна, ты для всех нас — неиссякаемый источник вдохновения. Я вспомнил кошмарный сон, который ты мне вчера рассказывала…

Она уже едва дышала.

Лоран тоже приблизился, и она решила бежать. Оттолкнула комиссара, прыгнула на постель, метнулась в коридор с быстротой молнии. Там нос к носу столкнулась с Филиппом. Не успела среагировать, и Лоран с Фрэнком схватили ее сзади. Она раздавала удары направо и налево, вслепую. Попала кому-то в голову, кому-то — по ребрам и сумела вырваться.

Но не сделала она и трех шагов, как копы снова ее поймали. Прижали к полу, сковали запястья. Лоран без лишних церемоний поднял ее на ноги. Фрэнку попало по физиономии. Из рассеченной надбровной дуги обильно хлестала кровь. Это, должно быть, удвоит его ярость. Так или иначе, деваться некуда. Марианна спустилась по лестнице, даже не касаясь ступенек. Ее вбросили в столовую.

Фрэнк отирал кровь, струившуюся по лицу, капавшую на безупречную белую рубашку. Марианна отступила к стене, ожидая наказания и стараясь справиться со страхом.

— Ну что, ребята? — спросил комиссар. — Что решаем насчет нее?

— Поступим, как ты задумал, — сказал Филипп. — Твоя идея самая лучшая… Пусть заплатит. Это единственное, что имеет значение…

Ее снова схватили за руки, выволокли в сад. Она вспомнила могилу из своего кошмара, ощутила вкус земли во рту. Но не вымолвила ни слова. Она так и не успела обуться, и было больно идти по гравию босиком.

Они обошли дом, остановились перед металлической дверцей. Фрэнк вынул из кармана связку ключей, перепробовал несколько, пока не нашел нужный. Зловещий скрип. Раскаленный воздух вырвался из крохотной пристройки, служившей кладовкой для старых садовых инструментов. Филипп подобрал грабли и мотыги, задвинул все это подальше. Стряхнул паутину, налипшую на его рубашку поло.

— Вы засунете меня сюда? — в страхе прошептала Марианна.

— Вот твой новый приют! — объявил Фрэнк. — Твой последний приют… По крайней мере, от холода ты не умрешь, я в этом уверен! И одиночество тебе не грозит…

Она бросила взгляд на паутину, оплетавшую потолок. Насекомое вроде сколопендры с быстротой молнии метнулось прочь из этой гнусной клоаки. И окончило свой путь, раздавленное подошвой комиссара.

— Одним меньше! — издевался он. — Но их там сотни. Жаль, что ты не сможешь на них полюбоваться, поскольку окажешься в полной темноте…

Он коснулся ее голой руки кончиками пальцев. Ее передернуло от отвращения.

— Но ты их почувствуешь кожей… У тебя будет много времени, чтобы подумать о бедном Дидье…

Лоран толкал ее, она до последнего сопротивлялась, поджимая ноги.

— Прекратите! — орала она.

— Ну же, Марианна, смелее! — подбадривал капитан, затаскивая ее силком.

Снял с нее наручники, толкнул в глубину каморки, так что она отлетела к стене. Съехала на землю, но сразу же вскочила. Бросилась к двери, которая уже закрывалась. Очутилась в кромешной тьме.

Часто задышала. Кругом ужасы. Вернулись детские страхи.

Она заколотила по раскаленному металлу:

— Выпустите меня!

По ту сторону двери — насмешливый голос комиссара:

— Не растрачивай силы впустую, Марианна… Иначе тебе долго не продержаться. В два счета наступит обезвоживание…

— Открой дверь! — завывала она.

— Отсюда, по крайней мере, ты не сбежишь… А я пока не спеша обдумаю, как от тебя избавиться…

— Выпусти меня! — умоляла она.

Шаги удалялись, она вновь обрушилась на дверь, колотясь в нее плечом. Наконец отступилась, застыла в своем одиночестве. Глаза привыкли к полумраку, кричаще яркий солнечный луч, пробившийся поверх дверного косяка, давал какой-то слабый свет. Ее заперли в четырехугольнике площадью метр на три. Не больше. Вроде гроба, температура в котором, должно быть, зашкаливает за сорок.

Она задыхалась от страха. Старалась взять себя в руки. Это всего лишь наказание. За мной придут самое большее через час…

Она не решалась ни сесть на землю, ни прислониться к стене. Боялась, что на нее набросится какая-нибудь козявка из фильма ужасов. Даже в этой печи, где ее оставили медленно вариться на пару, Марианну прошиб холодный пот.

Дыши глубже, Марианна. Так скоро они не придут… Не теряй представления о времени. Она принялась считать. Шестьдесят секунд — одна минута. Богатый опыт пребывания в карцерах помог преодолеть страх, который мог бы убить ее вернее, чем жара. Марианна ногой расчистила себе место на земле и уселась по-турецки.

Не расходовать попусту силы. Сохранять жидкость, содержащуюся в теле, чтобы продержаться как можно дольше. Марианна закрыла глаза. Усилием воли отсоединила дух от страдающего тела. Подумай о другом. Подумай о Даниэле… Посреди полумрака будто чудом раскрылись голубые глаза. Его улыбка. Его руки, обнимающие, защищающие от человеческих толп. Она вырвалась, вылетела прочь из бездны ужаса. В рекордное время удалось воспарить над жестокой реальностью.

Но вскоре мурашки поползли по коже. Козявка щекотала лапками, усиками, поднимаясь по ее руке. Трансцендентальное состояние разбилось на тысячу кусков, в голове настоящее столпотворение. Она закричала, согнала гадину тыльной стороной ладони. Потом что-то пробежало у нее по затылку, быстро внедрилось в чащу волос. Второй вопль. Марианна затрясла головой. Сердце бешено билось. Это всего лишь мелкие насекомые, Марианна! Они тебя не съедят! Они не страшней тараканов или крыс в дисциплинарном блоке! Им еще страшнее, чем мне…

Она заткнула уши, согнула ноги, уперлась лбом в колени, прикрывая лицо. Спина сразу же взмокла от пота. Жажда заявила о себе.

Сколько сейчас времени? Было больше часа дня, когда меня заперли. Наверное, я здесь сижу минут тридцать…

Она вызвала в памяти лицо Даниэля. Снова принесли утешение глаза цвета летнего неба. Или цвета южного моря. Или цвета… Что еще бывает таким голубым? Нет ничего, ничего нет прекраснее его глаз… Зачем только умер этот кретинский коп!

Что-то обожгло плечо. Марианна протянула руку, но укусивший уже исчез. На месте укуса вскочил волдырь. Вот гадость! Тварь, должно быть, шастает по спине, ищет, куда вонзить ядовитое жало. Марианна заправила футболку в джинсы, преграждая путь ей подобным.

Меня выпустят отсюда. Не оставят подыхать. Во мне слишком нуждаются. Я здесь, наверное, уже целый час. Меня мучает жажда. И голод.

Нет, я не испытываю жажды. Голода тоже. Даже страха.

— Говенные копы! Выходите на бой, если вы мужчины! Я вам, сволочи, все кишки вырву!

Тишина ей отвечала презрением. Марианна решила не тратить ту малость слюны, которая еще увлажняла ей рот. Стала раскачиваться взад-вперед. Еще одно насекомое с тысячью ножек полезло вверх по лодыжке, Марианна со стоном затрясла ногой.

Вдруг появилось ощущение, будто они кишат повсюду, по всему телу. Везде. Впав в истерику, она вскочила, стала стряхивать воображаемых паразитов. Последовал нервный припадок, потекли слезы.

— Успокойся, Марианна… Ты бредишь… Успокойся, мать твою!..

Она опять уселась в позе зародыша и снова стала думать о Даниэле. Дух ее рвался к нему. Поговори со мной, любовь моя… Скажи, что я отсюда выйду… Если оба изо всех сил позовут один другого, то смогут поговорить… Смогут, я уверена, услышать друг друга… Марианна забыла о жвалах, лапках, усиках, щекотавших ее. Сконцентрировалась на Даниэле.

Вдруг закричала. Мельком увидела его лицо. Избитое, в крови.

Увидела его глаза, залитые кровью. Ощутила страдание другого, как свое…

Арестный дом С. — дисциплинарный блок — 13:45

— Ты скажешь нам, где Гревиль? — повторил Портье, склоняясь над своей жертвой.

Даниэль валялся на полу. Кровь струилась по его лицу, затекала в глаза — потоком лавы на хрупкую роговицу. Его тело — сплошная каша, сломанный механизм.

Новый удар по ребрам: он выплюнул сгусток гемоглобина. Портье приподнял ему голову, схватив за волосы:

— Ну что, Бахман? Где она, твоя маленькая протеже? Ты сливаешь мне инфу, я передаю копам… Потом ты сможешь спокойно заснуть, обещаю.

— Я не знаю, — пробормотал он еле слышно.

Портье обменялся взглядом с двумя коллегами.

— Врет, — сказал Местр, прикуривая сигарету. — Врежь ему еще.

— Так и убить недолго.

— И что с того?

Дубинка вновь обрушилась на спину Даниэля, у которого уже не было сил кричать. Потом — страшный удар по голове. Глаза его закатились, перед тем как закрыться. И он потерял сознание, с наслаждением погрузившись в полнейшее забвение.

Воздух, горячий, как ветер пустыни, при каждом вдохе обжигал легкие Марианны. Больше ни капли слюны в залитом цементом рту. Она слизнула пот с руки. Инстинкт выживания. Единственная влага в ее распоряжении. Это принесло некоторое облегчение, она снова села в позу Будды. Больше всего ее ужасало не обезвоживание, медленно иссушавшее тело. Не пауки и прочие насекомые, копошившиеся на ней. Не кромешная тьма, не полное одиночество. В ужас ее приводил тот невыносимый образ. Вросший ей в душу, неизгладимый. Лицо Даниэля, его голубые глаза посреди моря крови. И боль, которую она чувствовала всем нутром. Нет, это не был кошмар. Странное ощущение. Будто бы на мимолетный миг она каким-то чудом оказалась рядом. Там, где все увидела, все поняла. Все прочувствовала. Побои, боль. Крики. Заточение. Затхлый запах карцера.

Невозможно. Даниэль не может оказаться в тюрьме! Да, конечно, он именно там! Но по эту сторону решеток!

Марианна пыталась успокоить себя. Эта мерзкая дыра ей навеяла галлюцинации. Я съезжаю с катушек, честное слово… Она встала, покачиваясь. Что-то хрустнуло под ее весом, как сухое печенье. Ее чуть не вырвало, но она сдержалась. Ведь она почти сутки ничего не ела. Только пила воду. Не стоит жертвовать влагой только потому, что она раздавила ногой какую-то мерзость. Одним гадом меньше, как сказал бы очаровашка Фрэнки.

Она сделала несколько очень медленных движений, чтобы размяться. Но силы быстро покидали ее. Она всосала еще немного влаги, выброшенной на кожу. Она напилась бы гниющей воды из лужи, если бы представилась такая возможность. Скорчилась подальше от жара раскаленной металлической двери, который изымал из ее тела последнюю влагу. В глубине, где гнездились паразиты. Они боятся больше, чем ты, Марианна… Мало-помалу она впала в некую летаргию. Потеряла представление о времени, даже представление о жизни. Она находилась в каком-то бесконечном пространстве, покрытом жгучими песками. Гигантское солнце пожирало небеса. Лицо ее коснулось волглой земли, она отдала себя на съедение. Тысячи личинок атаковали ее тело, медленно вгрызались в него. Жадно поглощали сожженную плоть. Она так и слышала, как шевелятся жвала, прокусывая влажную, горячую кожу.

И здесь же, совсем близко, тело ее возлюбленного. Простертого, как и она, в бесплодном пространстве кошмара. Они смотрели друг на друга, они умирали вместе. Она попыталась протянуть к нему руку. Их пальцы соприкоснулись, улыбка озарила черты. Дальше — ничего.

Даниэль пришел в сознание так резко, что стеснило грудь. Потолок карцера. Несколько минут, чтобы вспомнить… Потом тело с грубой наглядностью показало, что он гниет в застенке. Жестоко избитый прежними коллегами. Он провел рукой по лицу. Всюду засохшая кровь.

Он видел ее во сне. Как она корчилась, лежа на земле. Слышал, как она звала на помощь.

— Марианна! — простонал он.

То был всего лишь бред человека, впавшего в кому. И все же он испытывал страдание, природу которого не мог объяснить. Не боль от кровоподтеков, нет. Марианна страдала, он это знал, чувствовал каждой клеточкой тела. И не мог ничего сделать, чтобы помочь ей.

Он повернулся на бок, задыхаясь от боли. Дотащился до умывальника, кое-как встал. Нет зеркала, чтобы глянуть на свою физиономию. Тем лучше, а то как бы снова не лишиться чувств. Даже вода причиняла боль. Но он промыл раны, напился вдоволь, утолив жажду. Потом укрылся на бетонной койке, вделанной в стену.

Посмотрел на левую руку, растоптанную каблуками, положил ее на грудь. Держись, Марианна, я думаю о тебе. И буду думать, пока они меня не убьют. До самого конца…

Полная тьма. У нее во рту, полуоткрытом, что-то ползало. Она резко выпрямилась, сплюнула закуску на восьми нескончаемых ножках. У нее даже не было сил кричать. Она попыталась встать. Рухнула на колени. Солнечный луч исчез. Слабый свет все еще просачивался поверх дверного косяка. Закат ее жизни. Они не вернутся. Оставят ее умирать.

— Мне всего двадцать… один год… а я подохну здесь… в этой дыре…

Даже голос ее иссох. Она наклонилась вперед, согнула локти. Ударилась лбом о землю. Она ощущала отчаянные усилия своих задубевших легких, чувствовала, как в венах закипает расплавленный металл. Хотя жара уже не была такой удушающей. Но даже на льдине ей бы показалось жарко.

Жажда.

Она снова погрузилась в бред. С открытыми глазами видела перед собой свежие оазисы посреди бесплодной земли. Ей в горло лилась ледяная вода. Она плавала в прозрачной воде горного озера. Хрустальные водопады зарождались у нее в мозгу. Она утоляла жажду, с наслаждением плескалась. Стаканы с искрящейся минералкой плясали вокруг. Она поглощала литр за литром, взахлеб. Погружалась с головой, тонула. Козявка поползла по лицу. Согнать ее не было сил. Пусть ползет дальше, забирается под футболку, мокрую от пота. Ниже, ниже по воспаленной коже. Ее отяжелевшие, пылающие веки постепенно опускались, но вдруг раскрылись, как от толчка. Она уловила знакомый шум. Пассажирский, «Коралл», несся за оградой ее беды. Больше я никогда не услышу, как мчится поезд…

Измученное лицо Даниэля снова явилось ей. Напоследок упиться голубизной его глаз. Марианна даже не могла уже плакать. Слезы иссякли, как и все остальное. Сердце еле билось. Но билось ради него. Держись, любовь моя. Ты будешь последним, о ком я подумаю, прежде чем умереть. Смерть, знаешь ли, — это не так страшно. Но ты не умирай. Пусть я останусь жить в тебе.

Ключ в замочной скважине. Прежние воспоминания. От таких ни за что не отделаешься… Я бы хотела услышать перед смертью что-нибудь другое… Но может быть, это ворота рая открываются, чтобы ее впустить. Но рая никакого нет. Все это враки.

Ее веки сомкнулись от слишком яркого света. Райского света?

Нет никакого рая, мать твою! Говорю же — нет.

Что-то вцепилось ей в руку. Паук, поболе других?.. Потом ее тело поволокли по земле. Стало быть, черти тащат тебя в ад.

Ада нет, Марианна. Это все фигня!

Она открыла глаза. Плотная дымка, вроде густого тумана. Голова ее склонилась набок. Никак не держалась прямо.

— Марианна?

Теперь еще голоса. Пауки говорить не умеют. И откуда им знать мое имя? Она попыталась ответить. Но горло будто набито картоном. Язык деревянный. Наконец пелена перед глазами рассеялась.

Три лица склонились над ней. Кто это такие? Один подошел совсем близко. Марианна переформатировала серое вещество. Сделала последнее усилие. Копы, сарайчик в саду.

Уже смеркалось. Пора меж волком и собакой. За что они меня? Не помню… Фрэнк встал на колени рядом с ней:

— Теперь ты поняла?

Коп. Я убила одного из копов. Куницу, так я его прозвала.

Она до отказа напрягла горло. Исторгла «да», похожее на натужный скрип плохо смазанных дверных петель. Фрэнк обхватил ее за шею, помог приподнять голову. Увидев горлышко бутылки, она вцепилась в вожделенный предмет с силой отчаяния. Захлебнулась, пролила на землю драгоценную влагу.

— Не спеши, — посоветовал Фрэнк.

Он прислонил ее к металлической двери, сам придержал бутылку. Пол-литра воды едва хватило, чтобы смочить ей полость рта.

Фрэнк занес ее в дом, уложил на канапе. Достал вторую бутылку, Марианна и ее опустошила единым духом. Лимонад, такой вкусный.

Людовик помог Даниэлю, когда тот покидал санчасть. Он с трудом влачил свои сто килограммов, но держался.

— Как вы себя чувствуете, шеф?

Курьезно, что парнишка его до сих пор называет шефом.

— Мне очень жаль, что я не смог вас вытащить раньше… Но я не сразу догадался, что вас засунули в карцер…

— Спасибо, что вмешался, — пробормотал Даниэль, опираясь о стену.

Шезо сделал ему три укола подряд, по крайней мере один поможет заснуть.

— Мы почти пришли, — тактично ободрил его Людо.

— Дойдем, дойдем, — заверил его Даниэль, гордо выпрямившись во весь свой двухметровый рост.

Они потихоньку добрели до камеры 213. Даниэль повалился на койку.

— Постели по вашему росту не предусмотрено! — пошутил молодой охранник.

— Ну да… Но это не самое страшное…

— Санчес сказал, что наложит на них взыскание!

— Не очень на это рассчитывай… Подай мне, пожалуйста, стакан воды.

Даниэль залпом выпил воду и опустил на подушку разбитую голову.

— Хорошо еще, что вы такой крепкий, — скорбно отметил Людо. — Скажите, вы правда помогли Марианне бежать из больницы?

— Нет, — отвечал Даниэль, закрыв глаза.

— Но… В газетах пишут, что… То есть что она и вы…

— Да, она и я. Я люблю эту девушку…

Юный вертухай придвинулся ближе к койке:

— Я посижу немножко с вами, ничего?

— Ладно… Есть новости о Марианне?

— Никаких… Ни копы, ни жандармы не нашли ни единого следа.

— Дай мне сигаретку, малыш…

Тот протянул руку, взял пачку «Питера». Даниэль кое-как сел на койке, задев головой верхний ярус.

— Знаете, если вы помогли ей, можете мне сказать… Я не донесу…

Парня, по-видимому, до крайности возбуждала эта история.

— Нет, Людо, я ей не помог… Но очень хотел… Ты дежуришь этой ночью?

— Ага… Я и Поль.

— Значит, смогу поспать… Я никогда не забуду того, что ты сделал для меня, Людо… Но не подставляйся, помогая мне, о’кей?

— Не беспокойтесь! Я хитрее, чем может показаться. А Портье — законченный кретин!

Даниэль вытянулся, согнул ноги, морщась от боли.

— Ладно, шеф, я пойду, дам вам поспать. Если вам что-нибудь нужно…

— Не мог бы ты подать мне еще стакан воды… Не знаю, с чего вдруг такая жажда…

В душе долго шумела вода. Наконец Марианна вышла из кабинки и схватила полотенце. Теперь ей было холодно. Из зеркала на нее глянуло совершенно опухшее лицо. Разнообразные укусы покрывали все ее тело. Ее лихорадило, температура по меньшей мере тридцать девять. Она еще напилась из-под крана, потом стала медленно одеваться. Но одежда терзала кожу, опаленную адским огнем. Она надела легкую маечку на тонких бретельках, толкнула дверь ванной комнаты и обнаружила поднос с ужином на столе. Выпила кока-колу, но не прикоснулась к еде. Она расчесала до крови плечи, руки и ноги. Пальцев не хватало, чтобы умерить зуд от десятков бугорков с ядом, вздувшихся на ее коже. Она закурила сигарету, скользнула на паркет, забилась в угол комнаты. Опустошенная, безвольная. Расплакалась, откинув голову назад. Рыдала в голос, с завываниями.

Даниэль! Как бы мне хотелось быть рядом с тобой! Как я жалею, что сбежала!

Скрипнула дверь. Она быстро вытерла слезы. Они, конечно, явились вдвоем. А у нее больше нет сил. Фрэнк и его верный помощник.

— Закончила ужинать? — сухо осведомился комиссар.

Марианна не взглянула на него. Даже с ненавистью. Машинально чесала лодыжки, покрытые волдырями. Хуже всего были искусанные ноги. И непроходящая жажда. Она могла бы пить литр за литром, это бы не помогло. Комиссар склонился над ней. Она отвернулась. Уставилась на стену. Продолжала сдирать кожу ногтями.

— Ты со вчерашнего вечера не проглотила ни куска…

— Тебе-то что?

— О!.. Ну, успокоила, а то я уж думал, что ты потеряла дар речи!

Марианна стиснула зубы. И руки вокруг согнутых ног. Лоран прикурил сигарету и перегнулся через стол, чтобы лучше разглядеть Марианну.

— Ты спеклась! — заключил он с устрашающим смехом.

— Со мной все хорошо…

— Ты хорошо держалась, в самом деле, — признал комиссар. — Но если бы я тебя помариновал еще с часик, ты бы не выжила…

— И что с того? Лучше подохнуть, чем видеть рожу грязного копа!

— Я не виноват, что ты не умеешь мыслить здраво. Я предупреждал: никаких козней исподтишка, никаких попыток побега.

Она пыталась обуздать свой гнев. Надо поберечь нервы. Она и без того устала. А эти присосались, как пиявки. Паразиты, от которых так просто не отделаешься.

— Чего вам надо? — пролаяла она, словно выплевывая яд, которым было пропитано все ее тело.

— Она не хочет разговаривать, Фрэнк! Девушка не желает поддерживать беседу…

— Думаю, мы ей помешали. Она как раз хныкала, когда мы вошли…

— Ох уж эти девчонки! Всегда лучше брать мужскую особь, чем женскую, из приюта для бездомных кошек… У этой к тому же блохи! — насмехался Лоран.

— Чтоб ты лопнул, сраный мудак!

Лоран навис над ней. Схватил за руки, поднял:

— Хочешь вернуться в сарай?

Лоран потащил ее к двери. Марианна сопротивлялась, как могла. Но силы изменяли ей. Она повалилась на паркет, чтобы ее было трудней волочить, в отчаянии вцепилась в дверной косяк.

— Что? Не хочешь туда возвращаться? — вопил Лоран.

— Нет! — стонала она.

— Да ну! Не говори, что ты струхнула, Марианна! Я-то думал, ты ничего не боишься!

Она вся задрожала, Лоран оставил ее. Фрэнк принял эстафету:

— Ты больше не попытаешься бежать, правда? Не нападешь на кого-то из нас? Потому что, если ты еще раз отколешь подобный номер, я запру тебя там и буду держать, пока не сдохнешь… Усекла?

Она кивнула, пыталась спрятать лицо. Но Фрэнк развел ее руки.

— Я… Я не… хотела… его убивать… Просто чтобы он заснул и…

— Но ведь убила же! Еще одно убийство, Марианна… И это — преднамеренное!

— Я не хотела… Я не понимаю…

— Вот единственное, что ты должна понять: я не хочу, чтобы ты продолжала свои фокусы… Иначе мы от тебя избавимся. Ясно?

Она стряхивала с себя воображаемых насекомых. Потом наконец расплакалась. Эти громкие рыдания копы услышали с облегчением.

Да, им удалось ее напугать. Даже сильно напугать. Миссия выполнена… Фрэнк решил, что настало время проявить милосердие.

— Успокойся. Будешь вести себя тихо — больше не вернешься туда…

Она совершенно расслабилась, дала себе волю. Плакала, как испуганный ребенок. Лоран открыл дверь:

— Пошли, довольно. Она получила свое…

Но Фрэнк не мог ее оставить в таком отчаянии.

— Почему ты хотела предать меня, Марианна?

— Я… Я боюсь! — призналась она. — Боюсь того, что ты заставишь меня сделать…

Ей понемногу удавалось обуздать свои чувства.

— Я бы хотел, чтобы ты сейчас поела… Ты должна поправиться. Хочешь еще кока-колы? Там, по крайней мере, есть сахар…

— Да… Мне так хочется пить…

— Сейчас принесу.

Фрэнк закрыл дверь на ключ, и Марианна услышала, как он спускается по лестнице.

Я убила. Снова убила. Хотя этот коп мне ничего не сделал. Даже был мил со мной. Как Моника. Как старый папашка.

Да, именно это мучило ее. Это и образ Даниэля, истерзанного.

Она встала. Нельзя терять время. Подобрала электрический провод, прихватила стул и направилась в ванную комнату. Очевидность решения поразила ее. Больше так не жить. Больше не страдать так. Больше никогда никого не убивать, тем более по принуждению. И лицо Даниэля, плавающего в собственной крови. Конечно же, из-за меня. Потому что я его покинула. Потому что я умею творить только зло. Зло, и ничего другого.

Она закрыла дверь, приперла ее стулом, который затолкала под ручку.

Шаги Фрэнка снова раздались в комнате.

— Марианна?

— Я… Я в туалете… Минутку…

Она влезла на табурет, крепко привязала провод к плафону люстры. Второй конец обмотала вокруг шеи. Хорошо бы, плафон выдержал.

— Марианна? Что ты там затеяла?

— Уже иду…

Она закрыла глаза. Даниэль, любовь моя, ты на меня не сердись. Видишь, я думаю о тебе даже в последний миг. Ухожу, видя перед собой твои глаза. Но я должна это сделать. Прямо сейчас. Надеюсь только, что ты будешь счастлив. Что ты еще жив.

Она оттолкнула табурет. Шейные позвонки чудовищно вытянулись, провод стиснул горло. Фрэнк повернул ручку двери:

— Марианна! Что ты там творишь? Что за грохот?

Он несколько раз ударил в дверь плечом, переборка задрожала. Лоран, встревоженный грохотом, вбежал в комнату.

— Что за бардак? — зарычал он.

— Она заклинила дверь! — крикнул Фрэнк. — Я не знаю, что она там делает!

Лоран оттеснил друга, взял разбег. Ринулся на преграду и выломал дверь не хуже бульдозера. Чуть не упал, увлекаемый собственным весом. Оба на секунду остолбенели.

— Черт! — заорал комиссар.

Лоран поставил табуретку, схватил Марианну за талию, приподнял ее.

— Помоги мне! Отвяжи провод!

Фрэнк взобрался на стул, развязал узел на плафоне, в то время как Лоран поддерживал безжизненное тело. Наконец они опустили Марианну на пол. Сняли провод, который ей стягивал шею. Фрэнк приложил палец к сонной артерии. Лоран ждал вердикта.

— Жива!

Ее перенесли на кровать. Наконец явился Филипп.

— Что вы такое с ней сделали? — возмутился он, видя, что девушка лежит в постели без чувств.

— Она повесилась… Но еще жива.

Ей клали на лоб холодные компрессы, чтобы вынудить вернуться из сонма мертвых. Черные глаза наконец открылись. Марианна вдохнула воздух с каким-то механическим скрежетом.

— Ты меня слышишь? — спрашивал Фрэнк, охваченный тревогой.

Если в мозг не поступал кислород хотя бы несколько минут, последствия могли оказаться необратимыми. Она также могла сломать себе шейный позвонок.

— Ты меня слышишь, Марианна?

Понедельник, 4 июля

Два огромных кулака давили ей на горло. Сумасшедший специалист по акупунктуре утыкал все тело иголками. Во рту пересохло, кожа горела. Она попыталась повернуть голову и посмотреть на будильник. Шея и затылок — единый брусок закаленной стали.

Она тут же вспомнила электрический провод вокруг горла. Спросила себя: зачем?

Уселась на краю кровати, стараясь резко не двигать головой. Вздрогнула, увидев, что она не одна. Комиссар, подперев рукой щеку, забросив на подлокотник ноги, задремал в кресле, которое притащил из гостиной. Щурясь, она увидела постороннего. Поднялась очень тихо, но он тотчас открыл глаза. Будто ему в самый мозг внедрили сигнал тревоги. Почему этот тип никогда не спит?

Скривившись от боли, он принял более нормальную позу. Лицо его еще несло на себе стигмат бешенства Марианны: рассеченную надбровную дугу. Марианна снова повалилась на кровать.

— Мне не нужен телохранитель, — пробурчала она, массируя затылок.

Фрэнк потянулся, встал:

— Тебе нехорошо?.. Хочешь кофе? Спустишься со мной?

Она хотела пожать плечами, но ничего не вышло.

— Выпьешь кофе, таблетку аспирина, и снова поднимемся.

— Как тебе будет угодно.

Она натянула чистые джинсы, прошла в ванную, чтобы разгладить черты. Каждое движение требовало деликатности. Нужно было учиться поворачивать корпус, а не голову. Она немного задержалась, рассматривая лиловое колье, украшавшее шею.

Вот черт… Как я до такого дошла? Должно быть, совсем съехала крыша… Все из-за этих копов. По необходимости неся голову высоко, Марианна, идя впереди Франка, спустилась в кухню.

Он занялся приготовлением кофе, она же разглядывала его с затаенной, хотя и рвущейся наружу ненавистью. Готовая вцепиться ему в глотку. Он разморозил круассаны в микроволновке. Вот бы и Марианну разморозить так же. Она закурила свою первую сигарету. Долго кашляла. Фрэнк поставил перед ней тарелку с выпечкой, кофе, стакан воды и таблетку аспирина. Она даже и не подумала сказать спасибо. Все-таки, не рискнув все это тащить наверх, позавтракала лицом к лицу с ним, его игнорируя. В молчании таком же плотном и вязком, как апельсиновый мармелад.

— Что на тебя нашло? — вдруг спросил Фрэнк. — Ты так близка в свободе, Марианна… Почему ты хочешь все пустить под откос?

— Оставьте меня в покое… Нет охоты разговаривать.

Он поменял стратегию. Сам озвучил ответ:

— Это из-за… из-за того, как я с тобой обошелся вчера?

— Не первый день я провожу в карцере!

— Я хотел тебя напугать… Последнее предупреждение, чтобы ты прекратила залупаться… Надеюсь, ты усвоила, что тебя ждет, если ты снова попытаешься меня надуть?

— Напугать меня? Наверное, ты забыл, что я просидела в тюрьме четыре года… И ты даже представить себе не можешь, чего я там натерпелась. По сравнению с тем, несколько часов в сарае — сущая плешь! Дармовая сауна…

Он надкусил круассан и снова пошел в атаку:

— Это не объясняет, почему ты пыталась покончить с собой вчера вечером… Из-за Дидье?

Она по-прежнему не отвечала. Тем не менее он почувствовал, что докопался до правды.

— Знаешь ли… Ты его не убила. Он не умер. Он вернулся домой. Я его прогнал.

Наконец-то она прислушалась к его словам. Сначала с изумлением. Потом с яростью.

— Но… Зачем же вы?..

— Чтобы вселить в тебя страх. Чтобы ты поверила, что мы в самом деле оставим тебя подыхать в сарае… Но ты должна уразуметь, что то было последнее предупреждение. Другого не будет.

Она встала. Фрэнк выдержал ее взгляд, полный ненависти. Даже апломба.

Она немного прошлась, чтобы успокоить нервы. Задержалась перед посудным шкафом. Вдруг заметила фотографию Даниэля на первой полосе газеты, которая валялась там. Нет, невозможно. Это не может быть Даниэль…

Она развернула листы, Фрэнк подумал было вырвать их у нее из рук. Слишком поздно. Она уже прочла заголовок. Легче отнять кость у голодного питбуля! Фрэнк обругал про себя Лорана. Просил же выбросить это в мусор! Лицо Марианны менялось от строки к строке. От слова к слову. Губы шевелились, беззвучно проговаривая написанное.

Тюремный надзиратель находится под следствием за соучастие в побеге Марианны де Гревиль… Мужчина тридцати девяти лет, старший надзиратель женского блока арестного дома С., признался, что помог заключенной бежать из больницы. Он снабдил ее оружием, и следствие полагает, что ему известно, где она скрывается, но он отказывается это сообщить… Мотив его действий — не что иное, как любовь, которую он испытывает к этой заключенной, моложе его почти на двадцать лет… Молодая женщина, преступница, осужденная за четыре убийства, два из которых были совершены уже в заключении, до сих пор не обнаружена, несмотря на впечатляющие усилия правоохранительных органов. Надзиратель помещен в арестный дом С., ему грозит длительный срок тюремного заключения…

Руки Марианны намертво вцепились в газету. Губы у нее дрожали. Она не отрываясь смотрела на фото. Даниэль между двумя жандармами выходит из Дворца правосудия. Комиссар попытался отнять у нее листок.

— Нет! — прошептала она, прижимая газету к груди. — Нет…

Она опустилась на стул в тот самый момент, когда Лоран ввалился в кухню. Тот сразу оценил ситуацию. И тогда же Марианна заметила дату выпуска «Паризьен».

— Вы знали об этом еще вчера и ничего не сказали мне? — прошептала она еле слышно, голосом, дрожащим от возмущения.

Фрэнк лихорадочно искал ответ, молча укоряя капитана взглядом.

— Мы подумали, что… Подумали, что тебя это больше не волнует.

— Не волнует?

Почему она говорит так тихо? Ручей, который не замедлит превратиться в бурный поток. Мужчины были наготове. Так думали, во всяком случае.

— Послушай, — продолжил Фрэнк. — Не знаю, что этот человек значит для тебя, однако…

— Всё.

Черт! Он предпочел бы услышать другой ответ. Например: ничего. Ни черта. Плевать я хотела.

— Не беспокойся… Они в конце концов поймут, что ошиблись, и отпустят его.

Марианна по-прежнему не сводила глаз с лица Даниэля на черно-белой фотографии. Лицо, отмеченное несчастьем: он в шоке, как и она. Клинок вонзился ей прямо в грудь, она задыхалась, жадно хватала воздух. Виновен.

Марианна подняла глаза на Фрэнка. Взгляд, от которого содрогнулся бы и сам Сатана.

— Это из-за тебя… Из-за вас…

— Кто же знал, что ты спишь с надзирателем! — заметил Лоран, беря себе круассан. — Это ведь не совсем по правилам…

Комиссар побледнел перед лицом такого недомыслия со стороны своего помощника. Марианна вскочила, опрокинув стул.

— Потише! — взмолился Фрэнк, отступая. — Успокойся, прошу тебя… Этим дела не исправишь.

Он ожидал, что Марианна набросится на него, но она развернулась и ударила Лорана по голове. Кулак как ракета средней дальности. Тот упал как подкошенный, сильно стукнувшись затылком о плиточный пол. Даже не выронил круассан. Фрэнк начал отступать к входной двери, а она надвигалась с целым арсеналом оружия в глубине глаз.

— Спокойно! — повторил он, протягивая к ней руки.

Ему бы сейчас сюда тумбу и хлыст. Он медленно пятился к двери, не поворачиваясь к Марианне спиной. Он видел, как она готовится ударить ногой, не смог парировать, налетел на мраморную консоль, затем рухнул на пол, оглушенный. Марианна села на него верхом, прижимая его руки коленями. Лишая возможности защищаться. Вцепилась в горло:

— Сейчас сдохнешь, сволочь!

Фрэнк не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Даже дышать не мог. Гарпия мощными когтями сжимала ему трахею. Перед глазами Марианны плавал багровый туман, сквозь который сияли голубые глаза Даниэля.

В мозгу Фрэнка замелькали, как при убыстренном показе, самые яркие моменты его жизни, а на сердце легла тяжесть несбывшихся упований. Но лицо Марианны, нависшее над ним, мало-помалу менялось. Она немного ослабила смертельную хватку. Просунувшись в эту брешь, он проговорил еле слышно:

— Мари…анна… Отпусти… меня… Не… уби…вай…

Он различил в темных глазах тень сомнения. Тонкая струйка воздуха просочилась в легкие. Она еще уменьшила давление. Но по-прежнему держала руки на горле. Готовая убить.

Внезапно она почувствовала, что кто-то стоит за спиной, но не успела повернуться. И, получив яростный удар по затылку, обмякла, свалилась на тело комиссара и лишилась чувств.

Филипп оглушил ее вешалкой, которая стояла при входе. Фрэнк задышал сполна, через стиснутое горло. Его молодой помощник помог ему подняться, сдвинув тело, лежавшее сверху. Затем они бросились в кухню. Капитан был в отключке, кровь хлестала у него из носа, но Филипп, приложив ухо, услышал, как бьется сердце. Без сознания, но живой.

Фрэнк поднес руку к горлу. В легкие все еще поступало недостаточно кислорода.

— Нужно… нейтрализовать Марианну… прежде чем…

— О’кей, сделаю.

Филипп взял пару наручников из ящика в прихожей и сковал ей запястья в тот самый момент, когда она начала приходить в себя. Потом они перенесли Лорана на канапе. Инертное тело весило как мертвый осел. Целый графин воды понадобился, чтобы капитан наконец открыл глаза. Рыча от боли, он поднес руки ко лбу. Марианна сломала ему нос, нестерпимая мука. Лоран заплакал. Слезы на его лице комиссар видел впервые.

— Займись им, — велел Фрэнк. — Я возьму на себя Марианну…

Он вернулся к входу, нашел ее простертой у стены, с полузакрытыми глазами, все еще оглушенную. Подхватил под мышки, повел по лестнице, втолкнул в ее комнату. Закрыл дверь на два оборота и бегом сбежал по лестнице. Но на последних ступеньках пришлось перевести дух. Голова сильно болела, кружилась. Подступала тошнота.

На носу Лорана, который начинал раздуваться, как воздушный шар, готовый к полету, красовался холодный компресс. Фрэнк пристроился рядом и рассказал Филиппу, что Марианна ошалела, прочитав заметку в газете.

— Эта сумасшедшая чуть нас не прикончила! — кричал Лоран, прижимая к носу полотенце. — Хорошенькое дело! Нужно срочно сбыть ее с рук!

— Говорил я тебе: надо выкинуть эту газету!

— На фиг! Думаешь, я могу за всем уследить…

— Я бы никогда не подумал, что эта история может настолько ее взбудоражить, — продолжал комиссар, словно говоря сам с собой.

— Она чокнутая! — голосил Лоран. — У меня, мать твою, голова раскалывается!

— Филипп, отвези его в больницу, пожалуйста…

— Не стоит! — сдавленно запротестовал капитан.

— Без разговоров! Поехали…

Филипп усадил Лорана в «лагуну». Установив на крышу маячок, быстро выехал из имения. Фрэнк выпил кофе, понемногу успокаиваясь. Потрогал пострадавшую челюсть, тут же отдернул руку. Даже прикоснуться больно. По синяку с каждой стороны. Суперсексуально!

Он поднялся, приложил ухо к двери. Вскрики, плач. Он поколебался немного, но все же вошел. У него чесались кулаки. Хотелось отплатить той же монетой. Но его задел за живое вид женщины, совершенно впавшей в отчаяние. Женщины, которая рыдала, скорчившись на полу. В конце концов он забыл о мести. Кроме того, она не решилась его убить. Даже, кажется, отказалась от своего намерения прежде, чем Филипп оглушил ее.

— Успокойся, Марианна…

При звуке его голоса она застыла.

— Ни к чему себя доводить до подобного состояния… Нас доводить до подобного состояния.

— Я во всем виновата! Если бы я не сбежала, они не посадили бы его в тюрьму! Я во всем виновата…

Фрэнк был изумлен, видя, как эта девушка страдает из-за мужчины. От любви. Он даже вообразить себе не мог, что Марианна на это способна. Любить до отчаяния. Мало-помалу буря улеглась. Дыхание Марианны выровнялось. Фрэнк помог ей прислониться к кровати.

— Нужно вытащить его оттуда, — прошептала она. — Он невиновен…

— Я знаю! Но ничем не могу ему помочь.

— Почему он признался? — простонала она. — Почему?

— Копы, должно быть, сломали его. Если в нем есть слабина…

— Нет и не было в нем никакой слабины… Ты не отдашь мне газету? У меня нет его фотографии…

— Хорошо, — вздохнул он. — Постарайся не переживать. Все уладится.

Он снова спустился в кухню. Всмотрелся в фотографию вертухая, был поражен тем, какие светлые у него глаза. Полная противоположность глазам Марианны. Он завалился на канапе. Голова горела огнем.

И Фрэнк окунулся в густые черные воды.

* * *

Судья растерялся, увидев лицо задержанного. Мэтр Анди, который по-прежнему не рвался помочь подзащитному, все же сразу пошел в атаку:

— Вы, как и я, можете констатировать состояние моего клиента. Следует отложить допрос…

Он шумно чавкал жевательной резинкой с хлорофиллом: так бычок блаженно смакует зеленую травку на шаролезском лугу.

— С вами грубо обращались, месье Бахман? — спросил судья. — Кто именно?

Даниэлю даже удалось язвительно улыбнуться. Грубо обращались?

— Те, кто призван меня защищать… Мои прежние коллеги.

— Вас избили охранники?

— Да, месье судья. Меня избили охранники… И едва не убили.

— Я могу возбудить дело, начать расследование…

— Ну еще бы! Тогда они опять возьмутся за свое прямо сегодня вечером.

— Вы предпочитаете, чтобы я сидел сложа руки?

— Вы должны делать свою работу! Повторяю: я не помогал Марианне совершить побег! Стало быть, нет никаких причин держать меня под стражей!

— Это вы так говорите, месье Бахман! Я же, напротив, считаю, что вы не только помогли ей, но и знаете, где она находится сейчас.

Даниэль вздохнул:

— Нет, я не знаю, где она… Надеюсь, что в безопасности.

— Давайте-давайте, месье Бахман! Усугубляйте свое положение!

— Я имею право на любовь, да или нет? Против любви нет никакого закона, насколько мне известно!

— Нет, в самом деле… Но ваша любовь вас привела к преступлению…

Забавно он произнес это слово: любовь. Будто оно из лексикона инопланетян. Даниэль всмотрелся в его лицо. Сухое, высокомерное. Некрасивое. Кожа изжелта-зеленоватая, под цвет отвратительных обоев, покрывающих стены кабинета. Глаза такие же выразительные, как у подтухшего карпа. Губы тонкие, в ниточку.

— Кроме того, против вас выдвинуты новые обвинения… Полицейские снова встретились с Соланж Париотти, которая сообщила им поразительные факты.

Заполучить ее в полную власть. Разбить ее хорошенькую мордочку о стену. Выцарапать глаза. Вырвать змеиный язык. Такие криминальные фантазии пришли вдруг на ум Даниэлю.

— Она утверждает, что вы доставляли в тюрьму запрещенные вещества. Снабжали Гревиль сигаретами и, что гораздо серьезнее, героином. Что вы имеете сказать по этому поводу?

Анди с ужасом воззрился на своего клиента. С дурацким видом стал листать копию досье, лежавшую у него на коленях. Даниэль размышлял в ускоренном темпе. Врать бесполезно, они быстро все проверят.

— Это правда, — признался он, выдерживая оловянный взгляд судьи. — У Марианны не было денег, она не могла покупать себе сигареты… Да, я снабжал ее. Что до героина, это был способ держать ее в рамках…

— Держать в рамках? — поперхнулся судья.

— В тюрьме такая девушка, как она, — бомба замедленного действия… Ей двадцать лет, у нее неистовый нрав, она приговорена к пожизненному… Давать ей наркотик и сигареты означало предоставить отдушину, это был способ держать ее под контролем. Если она вела себя тихо, то получала дозу.

— Забавные методы! Таким образом вы распространяли наркотики в тюрьме!

— Я не получал от этого никакой выгоды. Приносил только для Марианны… Никакой коммерции.

— Возможно… Это следует проверить. Кто вас снабжал?

— А… Этого я вам не скажу.

— Было бы лучше, если бы сказали…

— Я не могу.

— Вам нечего бояться, вы сидите в тюрьме!

— Ну и ну! Я в полной безопасности! Достаточно поглядеть на мою физиономию, чтобы в этом убедиться!

— Не могу оценить вашего юмора, месье Бахман…

— Тем хуже. Мне нечего добавить по данному поводу.

— Хорошо… Мы к этому вернемся позже. Но вы и за это ответите перед законом… И это только усугубит наказание.

— В моем положении…

На мгновение мелькнула мысль, не выдать ли Санчеса, который его покрывал. Но он тут же одумался. Нельзя терять главную свою опору в недрах тюрьмы. Это значит сразу подписать себе смертный приговор.

— В последний раз предлагаю: скажите нам, где скрывается Гревиль, и суд это учтет…

— Я не знаю, где она! Сколько раз я должен это повторять? Я не знаю, где она прячется. И я не помогал ей бежать из больницы…

Судья открыл окно, в комнату проникли уличный шум и смог.

— Можно покурить? — спросил Даниэль.

— Разумеется, нет. Курение приводит к раку легких.

Еще бы! Лечить эту фигню уже слишком поздно.

— Хорошо, — пробормотал судья, усаживаясь на место. — Не угодно ли начать сначала? Что вы сделали в тот день, когда навещали вашу любовницу в больнице?

Любовницу. Впервые с его жизнью соотнесли это слово, немного грубое. Даниэль слабо улыбнулся:

— Я принес ей вещи… И мы занимались любовью. Знаете, этим занимаются вдвоем, и это очень приятно.

* * *

— Эй! Фрэнк!.. Фрэнк?

Комиссар издал хриплый крик. Увидел через амбразуру век обеспокоенное лицо Филиппа. Приподнялся, сел, опустив голову на спинку канапе. Будто молотом ударили по затылку.

— Тебе нездоровилось? — забеспокоился Филипп.

— Сам не знаю… Очень болела голова, и… я прилег… Сейчас сколько времени?

— Час дня.

— Уже? Я продрых четыре часа?

Фрэнк вдруг заметил, что и Лоран тоже тут, сидит в кресле прямо напротив него.

Четверть секунды понадобилась, чтобы его узнать. Толстенная повязка в форме буквы Т скрывала его лоб и опускалась до кончика носа. Два фингала вместо глаз.

— Легкая черепно-мозговая травма и перелом носа, — резюмировал Филипп.

— Эта сумасшедшая мне испортила портрет! Может быть, впредь будет лучше держать ее взаперти в комнате?

— Да, — признал комиссар. — Я зря позволил ей спуститься… Мне очень жаль.

— Тебе жаль? А мне-то каково?

— Теперь она плачет из-за своего мужика, — объяснил Фрэнк. — Но кризис, думаю, миновал…

— Она плачет? — злобно переспросил капитан. — Бедняжка! Ты ходил ее утешать, надеюсь?

Фрэнк не успел ответить. Филипп добавил свой укор к длинному перечню:

— Ты не должен был один заходить к ней в комнату! Ты едва избежал смерти; может быть, хватит?

— Она в наручниках…

Комиссар вышел подышать воздухом на крыльцо, молодой лейтенант за ним по пятам. Будто боялся, что тому снова станет нехорошо. Лоран остался внутри, подогревая свой гнев.

— Ты правда считаешь, что с ней удастся сладить до того момента, когда нужно будет выполнить миссию?

— Придется, — ответил Фрэнк. — Но больше всего мы рискуем в самый момент исполнения… Когда мы будем вынуждены спустить ее с поводка на вольную волю. Я еще должен раскинуть мозгами, изобрести лучший способ помешать ей нас кинуть.

— Я все время спрашиваю себя, чем это кончится. Наверное, следовало выбрать кого-то другого… Такое впечатление, будто мы играем с огнем.

— Верное впечатление! — согласился капитан, который только что присоединился к ним. — Дайте мне ее успокоить, и больше нечего будет бояться!

— Ничего у тебя не выйдет! — ответил Фрэнк, бросая на него суровый взгляд.

— Заключим пари?

— Никаких пари… То, что она перенесла вчера, не помешало ей сегодня наброситься на нас. Надо просто усилить меры предосторожности.

— Ты прав! Я бы хотел живым вернуться домой, завершив эту долбаную миссию!

— Утром я уже думал, что она отправит меня на тот свет, — прошептал Фрэнк. — Видели бы вы ее глаза… Но она не убила меня в конечном итоге. Это скорее добрый знак…

— Она тебя не убила, потому что я ее оглушил! — напомнил Филипп.

— Нет… Она почти разжала руки, когда ты ее ударил. Я прекрасно видел, что она колеблется.

— Это преступница, — продолжал Филипп, — но… По правде говоря, она… Не знаю, как сказать! У меня такое впечатление, что натура у нее добрая. И я себя спрашиваю, как она до такого дошла…

Лоран закатил глаза к небу.

— Это не случайно, — с убеждением сказал Фрэнк. — У этой девушки смерть в крови. Ее порывы не поддаются контролю…

День клонился к вечеру. У Марианны ужасно затекли руки. Никто не заходил к ней с самого утра. Она вытянулась на кровати, лежала, не шевелясь. Глаза прикованы к зеленым кристаллам… Дух — к голубым глазам. Значит, то, что она видела вчера, не было простым кошмаром или галлюцинацией, вызванной обезвоживанием.

Любовь моя… Я тебя оттуда вытащу. Держись!..

Весь день она провела, прикидывая, что можно сделать. Выбор невелик. Существует только два решения. Но что бы ни случилось, она будет действовать. Сделает все, что угодно.

Ради тебя, моя любовь.

Шаги в коридоре возвестили о гостях. Будем надеяться, что они меня развяжут и накормят. Или снова отведут в сад и засунут в сарайчик. Или даже убьют. Если меня убьют, я не смогу спасти Даниэля… Нет, они не могут меня убить, я им слишком нужна.

Ключ два раза повернулся в замочной скважине. Делегация в честь большого праздника. Три копа по цене одного.

— Мы принесли тебе ужин, — объявил комиссар.

Он опустился на колени перед кроватью, Марианна повернулась к нему спиной. Наконец избавилась от железной хватки наручников. Потерла запястья, оглядела их всех по очереди.

— Собираетесь хавать в моем обществе? Хотите мне аппетит испортить, да?

Она направилась в ванную. По дороге одарила Лорана насмешливым взглядом и ухмылкой. Тот схватил ее за руку, потянул назад:

— Ты еще смеешься над моей рожей!

— Я? Да что вы, капитан! Я нахожу, что эта маска вам безумно идет!

Он легонько стукнул ее по носу. Там уже имелась трещина. Удар был несильный, но боль заполыхала пожаром, добралась до мозга. Слезы полились, она закрыла лицо руками.

Согнулась, пережидая, пока буря стихнет.

— Сукины дети! — пробормотала с презрением.

Лоран заставил ее распрямиться, притиснул к стене:

— Что ты только что сказала?

— Довольно! — вскричал Фрэнк.

— Позволь поучить ее правилам хорошего тона…

— Отпусти ее!

Лоран наконец подчинился, и Марианна укрылась в ванной комнате. У Фрэнка возникло ощущение, будто кто-то топчется по его нервам. Он вдруг пожалел, что согласился исполнить эту миссию.

— Ты не мог бы хоть немного сдерживаться? — упрекнул он помощника.

— Да ладно, я ее едва задел! И потом, не ты ли врезал ей рукояткой пистолета по голове в тот день, когда ее привезли? Не ты ли запер ее вчера в крысиной норе?!

Фрэнку пришлось умолкнуть. Марианна вышла из ванной и встала прямо перед ним, глядя своими черными глазами в его зеленые и тяжело дыша.

— Мне нужно вам сказать… Я выполню задачу только при одном условии: моего мужчину должны выпустить из тюрьмы… И снять все обвинения.

— Твоего мужчину? — рассмеялся капитан. — Довожу до твоего сведения, что у твоего мужчины жена и двое ребятишек…

— Либо принимаете условие, либо нет, — заключила она, не обращая внимания на сарказм Лорана.

Фрэнк позволил себе секунду подумать. Положение осложнялось.

— Единственное условие договора заключалось в том, что тебя вытаскивают из тюрьмы и отпускают на свободу после успешного завершения миссии… Договор не меняется.

— Ну так я сама вставлю туда параграф…

Он чувствовал, как у него раздуваются миндалины. Два отличных шара, хоть сейчас играй в петанк. Но он сохранял спокойствие.

— Я уже тебе объяснил, что не в силах ему помочь… Что его и так скоро освободят. Не представляю, почему ты морочишь мне голову этой историей.

— Я не стану никого убивать, пока Даниэль сидит в тюрьме, — отчеканила она. — Это ясно, комиссар?

— Если ты откажешься соблюдать условия договора, я тебя ликвидирую, Марианна. Это ясно?

Какое-то мгновение они стояли друг перед другом в напряженной тишине.

— Дам тебе подумать, — сказал он наконец. — Надеюсь, ты вернешься к здравому смыслу…

— Не рассчитывайте на это, комиссар. Я пальцем не пошевелю, пока он в тюрьме.

Трое полицейских вышли из комнаты. Марианна опустилась в кресло. Нужно действовать осторожно. Выиграть войну нервов. Рассмотреть другое решение, если шантаж не сработает. Запасной выход. Она уже придумала план. Более примитивный, чем первый. Но это явно ее последний шанс. Она поела чуть-чуть и снова легла.

Поспать, чтобы восстановить силы. Чтобы боль прошла. Сосредоточиться. Быть наготове. Ради момента, когда…

Ради тебя, моя любовь.

Вторник, 5 июля, — полдень

Фрэнк ставил на поднос завтрак для узницы. Заодно проговаривал про себя вводную речь. Что-то вроде аперитива.

Лоран снял повязки: в самом деле битый грязный коп. Скорее бандит, попавший в лапы к соперничающей группировке.

— Есть новости? — с надеждой осведомился он, открывая банку пива.

— Нет, — сообщил комиссар. — По-прежнему ничего.

Капитан вздохнул.

— Мне начинает надоедать, — признался он. — Сколько времени это может продлиться, по-твоему?

— Понятия не имею. Я не виноват, что он вдруг решил устроить себе отпуск!

— Красиво живут эти гады! Могут поехать на другой конец света просто так, когда стукнет в голову! А мы торчим тут, нянчимся с этой куклой, сбежавшей из дурки!

Филиппа привел в кухню не на шутку разыгравшийся аппетит. Он принялся сооружать бутерброд с ветчиной.

— У Марианны был такой решительный вид вчера вечером, — вполголоса проговорил он.

— Блефует! — заверил Лоран. — Думаешь, она так-таки согласится подохнуть ради того типа?

— Тот тип — просто дар небес, — заявил Фрэнк.

— Дар? Не улавливаю…

— Я все искал способ держать ее под контролем. Теперь нашел.

Марианна плохо спала. Утром ждала кофе с круассанами, но тщетно: копы явно решили посадить ее на диету. Оставить без завтрака! Жуткое наказание!

Шаги в коридоре. Она быстро вскочила с кровати, чтобы встретить гостей. Трио в полном составе. Милое представление, которое она устроила накануне, сделало их до чрезвычайности осторожными.

— Привет, Марианна, — сказал Фрэнк.

Она не ответила. Он поставил поднос на стол, Марианна терпеливо ждала, пока они уйдут, чтобы подкрепиться. Но они вросли в пол, явно намереваясь что-то сказать. Надеясь на капитуляцию противника, Марианна скрестила за спиной пальцы.

— Ты со вчерашнего вечера все хорошенько обдумала? — бросился в наступление комиссар.

— Обдумала? Я изложила вам свои условия, они не изменятся.

Лоран и Филипп караулили у двери. Фрэнк встал перед ней:

— Знаешь, Марианна, близится день, когда нужно будет возвращать долги…

— Долги? — повторила она с улыбкой. — О каких долгах вы говорите, комиссар?

— Мы тебя вытащили из тюрьмы, забыла?

— Чтобы опять запихнуть меня в камеру. Спасибочки!

— Ты не в камере, все это — временные меры. Исполнишь миссию — и получишь свободу.

— Вы что, тупой, комиссар? Я не стану никого убивать, пока Даниэль в тюрьме…

— Меня бы очень удивил такой поворот.

— Вы устроили все это для того, чтобы я завалила какого-то типа! И сейчас не пойдете на попятную, правда? Значит, сделаете все необходимое, чтобы вытащить Даниэля… Когда он будет на свободе, я выполню свою часть договора. Все очень просто! Последний кретин поймет!

— Нет, Марианна. Так не получится. Если ты нас предашь, если в должный момент откажешься выполнить работу, пожалеешь, что познакомилась со мной.

— Я уже жалею, что с вами познакомилась!

— Послушай меня хорошенько, Марианна: если ты откажешься подчиняться, я сам займусь твоим мужиком.

Огненный шар вспыхнул у нее в груди, пробрался в голову. Она оперлась об оконную раму. Жизнь в ней остановилась.

— Я постараюсь вытащить его из тюрьмы и заставлю испытать самое страшное, пока ты не капитулируешь.

Разумеется, Марианна больше не могла себя сдерживать. Изогнувшись, как пантера, бросилась на него, выпустив когти, с устрашающим рыком. Комиссар, защищаясь, выставил руки вперед, да и ассистенты ринулись ему на помощь, они схватили Марианну за плечи. Лоран получил жестокий удар по берцовой кости, но стоически его стерпел. Марианну держали крепко, и она перестала дергаться. Фрэнк взял ее лицо в ладони, надавил на затылок.

— Не вздумай его трогать! Если ты что-то ему сделаешь, я тебя убью!

Марианна снова забилась в тенетах, Филипп и Лоран с трудом удерживали ее.

— Не надо играть со мной, Марианна! — пригрозил Фрэнк. — Будешь хорошей девочкой, сделаешь все, чего от тебя ждут, — и с твоим прекрасным надзирателем ничего не случится, сечешь?

Лоран завернул ей руку за спину, она вскрикнула от боли. Потом ударил каблуком под коленку, и она грохнулась на паркет.

— Ты поняла, Марианна? — припечатал Фрэнк.

Чтобы избежать боли, она перестала вырываться, а комиссар нагнулся, чтобы посмотреть в черные глаза, которые превратились в два огнемета.

— Мне нужен ответ, моя милая. Ты поняла?

— Да! — выплюнула она.

Он сделал знак своим людям, и те наконец ее отпустили. Марианна встала, прижалась к окну:

— Банда говнюков!

— Спокойно! Уверен, ты возьмешься за ум и мне не придется увечить того типа… В конце концов, я ничего против него не имею. Но раз уж ты решила замешать его в это дело…

Потирая ушибленное плечо, она не сводила с комиссара взгляда, полного кристально чистой ненависти.

— Знаешь, Марианна, я не мальчик из церковного хора. Не надо играть со мной… То, что ты сказала вчера вечером, огорчило меня. Честное слово… С самого начала ты меня держишь за лоха, а это кого угодно выведет из себя. Только выйдя из больницы, ты уже попыталась нас кинуть… Потом эти жалкие потуги с беднягой Дидье…

Он улыбался, она кипела от ярости. Он получал злорадное удовольствие, играя у нее на нервах.

— И вчера утром тоже… Нет, я решительно жалею, что выбрал тебя, и начинаю тебя ненавидеть. А это совсем нехорошо… Так что придется закрутить гайки. Осталось потерпеть несколько дней до того, как наши пути разойдутся; и если ты не прекратишь капать мне на мозги, эти дни станут для тебя очень тяжелыми. Понимаешь, что я хочу сказать?

Ничего не прочтешь на этом лице. Со следами ударов, жесткое, желчное. В тоне голоса угадывались грядущие муки. Но это было не самое страшное. Она воображала, как Даниэля пытает тот самый коп, который раз за разом вбивал ей в сердце остро отточенный кол.

— Ты права: в моей власти вытащить твоего мужчину из тюрьмы. Но молись, чтобы этого никогда не случилось… Ты совершила ошибку, Марианна. Раскрыла передо мной свою любовь к нему. Обнаружила свою единственную слабость… кроме наркоты, конечно. А ведь никогда не следует обнаруживать перед врагом свои слабости… Никогда. Тебе никто этого не говорил?

— Сволочь!

Он позволил себе прикоснуться к ее лицу, а она даже дернуться не посмела, поскольку рядом стояли двое других.

— Повезло этому вертухаю… Как же ему удалось тебя приручить? Но везение оставило его. Возможно, он пожалеет о прекрасных мгновениях, проведенных с тобой… Сделай так, чтобы этого не случилось, Марианна.

Ей хотелось его убить, прикончить всех троих. Также хотелось плакать. Губы у нее дрожали от гнева, от страха. От бездонного ужаса, какого она раньше никогда не испытывала.

— Приятного аппетита, Марианна… Набирайся сил, они тебе понадобятся…

19:00 — камера 213

После полудня Даниэль большей частью спал. Ведь в эту ночь Портье заступал на дежурство. Значит, особо не разоспишься. Может, вообще не получится заснуть. Даниэль с отвращением смотрел на свой ужин. Миска тошнотворной пакости, на которую и паршивый пес не польстится. Он съел хлеб, запил двумя стаканами воды, чтобы обмануть желудок. Потом растянулся на койке и проглотил два зерновых батончика, благословляя Жюстину.

Надеюсь, Марианна, что ты далеко отсюда. Уповаю на то, что ты одна. Как и я.

Он никак не мог отделаться от этой мысли. Тип, приходивший на свидания. Несомненно, ее сообщник. Красивый зеленоглазый мужик, которого Даниэль однажды заметил. Как они познакомились? Кто он такой? Ее бывший?

А если она сейчас, в данный момент, с ним? Если они вдвоем… Слишком больно воображать такую сцену.

Должна ли она заплатить за свою свободу? Такого он уже навидался: заключенные получают помощь извне для совершения побега, а потом отдают долг, так или иначе. В большинстве случаев становятся дешевыми исполнителями при совершении краж со взломом, грабежей, убийств.

Марианна, какую цену ты должна заплатить за свой побег?

Он прикурил следующую сигарету от той, которая потухала. Вдруг вспомнил о жене. О детях. Оставленных на произвол судьбы. Тоскливо засосало под ложечкой. Я не хотел причинять вам боль.

Ночь медленно опускалась на его клетку.

Марианна, я люблю тебя. Больше всего на свете. Я бы хотел, чтобы ты меня услышала. Чтобы явилась передо мной.

Но всего лишь Портье с его кликой показались в дверях камеры. Для коллективного сеанса разрядки. Час зверя пробил. Даниэль встал, чтобы встретить их лицом к лицу.

— Пришли навестить тебя! — усмехнулся Портье. — Не хотелось бы, чтобы ты закоснел в одиночестве, пока тут сидишь… Похоже, ты говорил с судьей? Наплел ему про нас гадостей?

Даниэль не даст себя избить просто так, будет сопротивляться. Задаст им работенку. Их всего четверо, как опрометчиво!..

Они накинулись все как один, вроде стаи пираний. Даниэль раздавал удары направо и налево, но клике удалось одолеть его. Его повалили на живот, сковали руки за спиной. И потащили в карцер.

* * *

Ни один из копов не произносил ни слова. У всех мрачные лица. Фрэнк пребывал явно не в лучшем настроении. Они сидели за столом перед пиццей, купленной с первого встречного грузовика, развозящего продукты, и орошали свою скуку пивом.

— Оставьте кусочек Марианне, — попросил комиссар.

— Ты серьезно думаешь, что ей захочется? — взвился Филипп.

Столько упрека в его голосе…

— Если тебе есть что сказать, не стесняйся! — цыкнул на него комиссар.

Лейтенант удалился на канапе, прихватив кусок пиццы.

— Ты был прав, — обратился к командиру Лоран. — Она принимала нас за олухов, ты ее поставил на место.

— Я не могу допустить провала. Иначе мы все окажемся в дерьме. Уверен, теперь она не выйдет за рамки.

— Значит, все средства хороши, так? — хмуро заметил Филипп.

— Именно так, — подтвердил Фрэнк. — Тебе это не по нраву?

— Да!

— Ты увяз по самую шею, Филипп… Не нужно было соглашаться участвовать в миссии, если ты чувствуешь, что на это не способен!

— Не предполагалось, что мы дойдем до такого!

— Слушай меня хорошенько, малыш. Раскрой пошире уши! Если будет нужно, я сам поеду за тем мужиком в тюрьму и буду пытать его на глазах Марианны, пока она не подчинится. И ты мне в этом поможешь.

— Ни за что!

— Если ты нас предашь, то пожалеешь, поверь…

— Ты мне угрожаешь?

— Лучше сказать, предостерегаю. Ты согласился следовать за мной, помнишь? Я ведь тебя не принуждал, а? У тебя есть амбиции, и жертвы неизбежны, если ты хочешь преуспеть. Так не порти дела долбаными угрызениями совести! И потом… Она будет тише воды ниже травы. Меня бы очень удивило, если бы пришлось перейти от слов к делу.

Филипп выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Фрэнк вздохнул.

— У меня все это уже в печенках сидит! Если между нами не будет единства, мы провалим работу…

— Я с ним поговорю, — предложил Лоран, вставая.

Он нашел Филиппа на нижней ступеньке крыльца. Сел рядом, прикурил сигарету.

— Фрэнк должен был действовать именно так, — объяснил он. — Ее нужно было припугнуть. Вряд ли придется зайти так далеко.

— Кто знает, как далеко нам придется зайти! — возразил Филипп.

— Она подчинится, она, кажется, привязана к тому типу. Это для нас шанс, потому что у нас с ней как-то не задалось. С самого начала она пытается нас одурачить. Теперь, думаю, она поменяет курс.

— Это отвратительно! — прошептал Филипп.

— Фрэнк не имеет права провалить операцию… Ты забыл, откуда нам поступают указания? Так что, если мы опозоримся, нам взгреют зад, точно тебе говорю!

— Она даже не приняла условий договора…

— Приняла бы, если бы Фрэнк вовремя встретился с ней в тюрьме… Это или вся жизнь за решеткой. Что бы ты выбрал на ее месте?

Филипп промолчал.

— Полагаю, с самой первой встречи малышка намеревалась принять наши условия, а потом слинять при первой возможности. Должно быть, сказала себе: разве это проблема — поиметь троих несчастных копов!

— Все равно мы не имеем права наезжать на того типа, чтобы подчинить ее!

— Этого не понадобится. Фрэнк не такая уж сволочь… Поверь, он сам не в восторге от своего выступления в полдень. У него не было выбора. Если удастся избежать крайностей, он этого не сделает.

— Но он говорил совершенно серьезно!

— Нужно было, чтобы она поверила! Так ведь?

— Конечно, — признал Филипп. — Я… Я должен, наверное, пойти извиниться?

— Не то чтобы извиниться… Просто объяснить, что тебя занесло, но ты на его стороне. После выходки Дидье он боится новых срывов.

Филипп вернулся в дом. Фрэнк готовил ужин для Марианны.

— Фрэнк… Прости меня за то, что сейчас было…

Комиссар посмотрел на него даже как-то по-отечески:

— Ничего страшного…

— Нет, я погорячился. Но ты знаешь, что я тебя никогда не предам. Знаешь, правда?

— Знаю. Иначе не выбрал бы тебя для этой работы.

— Я только надеюсь, что нам не придется доходить до крайностей.

— Я тоже на это надеюсь… Пойду отнесу ей поесть.

— Я с тобой?

— Нет, не нужно. Думаю, сегодня вечером она будет вести себя смирно.

Фрэнк постучал два раза, прежде чем войти. Комната была погружена в полутьму. Он ощупью нашел выключатель. Нажал на кнопку. Никакого результата.

— Марианна?

Со стороны постели прозвучал голос:

— Я здесь. Лампочка перегорела.

— Вот черт…

Комиссар отделался от подноса, поставив его на стол. Он почти ничего не видел, поэтому решил зажечь свет в ванной комнате. Сделал три шага, почувствовал, что кто-то идет следом, повернулся и получил жестокий удар прямо в лицо. Рухнул ничком. Второй удар, еще более жестокий, его отключил окончательно. Марианна отбросила оружие: обычную табуретку. Обыскала тело, лежащее у ее ног, стащила бумажник. Положила в карман шестьдесят евро, туда же и вырезку из газеты. Потом затащила комиссара в ванную комнату, с ощущением, будто волочит по полу гигантскую наковальню. Затем выскользнула в коридор, добралась до лестницы и перегнулась через перила. Она отломала ножку у табуретки и теперь сжимала ее в руке.

Оставалось самое трудное. Она слышала, как остальные двое о чем-то спорят внизу. Она рассчитывала в комнате оглушить двоих, но, к несчастью, Фрэнк явился в одиночестве. Значит, оставалось одолеть двоих. Или их обойти.

Смелей, Марианна. Дыши глубже.

Она спустилась на несколько ступенек, ступая на цыпочках, потом присела на корточки. Филипп прошел в кухню и занялся посудой. Другой, должно быть, прилип к телевизору, который орал в гостиной.

Сейчас или никогда. Если немного повезет…

Она спустилась вниз, прокралась к входной двери. Тихо повернула ручку, открыла дверь и закрыла ее без малейшего шума.

Пустынная дорога в окружении густых лесов. Вечерняя прохлада. Ухает сова, окликая родственную душу.

Было больно. Левое колено не давало покоя. Старая травма вновь дала о себе знать, когда она спрыгнула со стены. Связка опять растянулась от жесткого приземления на асфальт. И все-таки Марианна побежала, углубляясь в лес. Повернула в правую сторону, противоположную той, в которую бежала во сне.

Теперь она шла по проселочной дороге, параллельной шоссе. Прислушивалась к каждому звуку, приникала к земле при малейшей тревоге. Потом продолжала идти. Скорее ковылять.

Отойти как можно дальше от имения. Добраться до ближайшего города, предместья, поселка, первого признака цивилизации. Так или иначе, ее жизнь в бегах не продлится долго.

У первого полицейского поста все закончится.

При одной мысли о том, чтобы сдаться, ее тошнило. Выворачивало наизнанку. Но выбора не было. Решение принято. Раз и навсегда. Она вновь попробовала перейти на бег, но быстро оставила эту затею. Лучше где-нибудь спрятаться на ночь. Утром она сориентируется. Марианна не имела ни малейшего понятия ни о том, сколько километров осталось пройти, ни о том, как скоро копы пустились в погоню. Она углубилась в подлесок, забрела в самую чащу. Расстелила куртку, прислонилась к стволу дуба. Помассировала больную коленку, утешила себя сигаретой. Долго смотрела на острый, зазубренный лунный серп. Она была наконец свободна. Ее единственная, неповторимая ночь на свободе. Перед тем, как найти себе новую клетку.

Перед тем, как самой броситься волку в пасть.

Фрэнк в туалете выблевал все внутренности. Бледный, как фаянс, голова будто дирижабль. Он ополоснул лицо. Потом вынул три ствола из кофра и раздал их своим людям.

— Вы не видели, как она сбежала?

— Нет, — признался Филипп.

— Нужно ее найти, ребята. Иначе мы трупы. Понятно?

Они спустились на первый этаж, Лоран взял ключи от «лагуны».

— Нет, — сказал Фрэнк. Возьмем мою тачку, эту она знает. Филипп, ты на мотоцикле…

Они вышли, открыли гараж. Лоран сел за руль «пежо», Филипп оседлал мотоцикл.

— Мы — направо, — распорядился комиссар. — Ты — налево. Остаемся на связи… Ну, поехали, выдвигаемся!

Он сжал голову руками. Снова тошнота, снова проклятая птица стучит клювом внутри черепа.

— Тебе бы лучше остаться, — посоветовал капитан, приводя в действие автоматически открывающиеся ворота. — Ты не в том состоянии.

— Рули! На меня не обращай внимания!

Мотоциклист взял влево, показывая спину «пежо».

— Не слишком быстро, — попросил Фрэнк. — Ты смотришь налево, я направо…

Лента асфальта медленно разворачивалась под светом фар. Каждый надеялся увидеть в зеркале заднего вида силуэт беглянки. Но с таким же успехом можно было искать иголку на десяти тысячах гектаров леса. Этим они и собирались заняться. Со страхом, затаившимся внутри.

* * *

Почти двухметровый рост и обхват шеи чуть ли не в сорок восемь сантиметров не всегда являются преимуществом.

Теперь Даниэль это знал. Теперь, когда получил сполна. Они всячески старались его не умертвить. Били по болезненным точкам, но не слишком усердствовали. Особенно старались не оставлять следов на лице. Ведь это просто забава, ничего более.

Кровавая забава.

Они были настолько любезны, что даже доставили его в камеру после вечерней разминки.

Растекаясь по матрасу, Даниэль боролся с коварной болью, терзающей тело. Мысленно рисовал портрет Марианны на стенах своей клетки. Образ, который утешит здесь, в сердце сумерек. Но в этот вечер четырнадцать лет брака вернулись, чтобы преследовать его. Вина, как внутривенный укол, добавлялась к прочему нагромождению страданий.

Он попытался повернуться на бок, но травмированные ребра быстро заставили лечь обратно на спину. Лицом к верхней койке. Он понемногу впадал в некий дремотный бред. Вообразил, как жена дает Портье на лапу, чтобы тот занимался им каждый вечер.

Я схожу с ума. Моя жена никогда бы такого не сделала. Хотя… После моей измены…

Он закрыл глаза. Марианна наконец соизволила явиться. Улыбнулась ему, заключила в объятия. Утешила. И он смог наконец заснуть. Только на час.

Пока Портье не принялся, изображая из себя ударника, отбивать барабанную дробь по двери его камеры.

Заря взметнула над лесом подол своего серого платья. У Марианны зуб на зуб не попадал. Она решила продолжить путь при первых слабых проблесках рассвета. Шла она медленно, параллельно автостраде. Под прикрытием леса, ее надежного союзника. Единственного союзника.

Ей было холодно, хотелось есть. Мучила жажда. Ужасно болела коленка. Но главное, она боялась. Боялась, что они возникнут ниоткуда. Боялась того, что ее ожидает.

Я иду на это ради тебя, любовь моя. Только ради тебя.

Идти было трудно, она вся окоченела, проведя ночь под кустом, на голой земле, сырой и влажной. Вдобавок растяжение.

Сквозь густую листву она видела, как время от времени по шоссе проносятся машины. Заметила косулю, даже остановилась, чтобы полюбоваться ею. Кажется, я уже видела нечто подобное, хотя бы раз в жизни… Слышала, как птицы празднуют закат луны. Ощущение дикой свободы. Падучая звезда на мрачных небесах ее существования.

Она споткнулась о корень, рассадив колени и руки. Заорала от боли, ударившись коленной чашечкой. Выпрямилась, оперлась об узловатый ствол. Пусть бы дерево поделилось с ней жизнетворным соком, которого так не хватает у нее в венах.

Тут она, взглянув на дорогу, заметила, как издалека приближается грузовик. Поковыляла туда, прочертила новую отсвечивающую полосу на скользком откосе. Выбежала на середину дороги, стала размахивать руками. Тормоза тяжеловоза угрожающе заскрипели на спуске. Буфера стукнулись друг о друга, когда массивный трейлер свободно покатился с пригорка.

Марианна встала на ступеньку грузовика, и водитель опустил стекло.

Жизнерадостный, усатый, он очень удивился, встретив молодую женщину в такой глуши. Обычно в столь ранний утренний час ему наперерез бросались вепри и олени.

— Простите, месье! Не могли бы вы довезти меня до ближайшего города? Мне нужно обратиться в жандармерию…

— Садитесь.

— Спасибо, месье, — добавила она, залезая в кабину. — Очень любезно с вашей стороны…

— Что с вами случилось, юная дама?

Он разглядывал ее лицо, побитое, испачканное в земле; нечесаную гриву, из которой торчали травинки.

— У меня угнали тачку прямо посреди ночи, — выдумала она.

— Вот незадача! Я вас высажу в Т. Это ближайший городок… Там есть жандармерия.

Она устроилась на сиденье, вытянула поврежденную ногу. Джинсы на коленке порвались. Она непроизвольно стучала зубами.

— Замерзли?

— Всю ночь провела под открытым небом…

Протянув руку за собственное сиденье, он извлек термос.

— Тут чай. Кофе я стараюсь не пить, у меня от него изжога…

— Большое спасибо, месье.

— О, не за что! Не за что, мадемуазель…

Фрэнк слегка наклонил сиденье. Птица с огромным клювом продолжала расклевывать ему серое вещество. Внутри все сжалось, словно стиснутое скользящей петлей. Он был на грани катастрофы, последствия которой даже не мог пока оценить. В лучшем случае конец карьеры.

Мобильник Лорана завибрировал. Капитан тотчас же ответил:

— Да, Филипп… Нет, здесь тоже ничего… Да… До связи…

Фрэнк решил больше не ездить по дорогам. Подумал, что лучше будет притаиться у въезда в ближайшие к имению городки. Один к востоку, другой к западу. Только бы Марианна двигалась по автостраде, молился он. Филипп ждал ее в Л., а Фрэнк и Лоран стояли на приколе в Т. Ожидание длилось уже несколько часов.

— Кофе хочется…

— Мне тоже, — признался комиссар. — С аспирином…

Они увидели грузовик, когда солнце просунуло кончик носа в щель между грозно скопившимися облаками. Девятнадцатитонный трейлер остановился чуть поодаль, на городской площади. Лоран оторвался от сиденья, протер глаза.

— Господи боже! Фрэнк! Ну-ка глянь…

Комиссар тоже выпрямился. Знакомый силуэт показался на ступеньках тяжеловоза. Марианна в последний раз помахала водителю рукой. Легкая добыча посреди все еще пустынной площади. Марианна толкнула дверь кафе. Сердца копов затрепетали от радости.

— Вот и попалась! — прошептал Фрэнк с ядовитой усмешкой. — Предупреди малыша…

Марианна могла бы попросить, чтобы ее высадили перед жандармерией. Но ей хотелось отсрочки. Последней, перед великим погружением. Она отважно пошла навстречу слезящимся взглядам похмельных пьянчуг, заливавших мотор натощак, спросила кофе со сливками и пачку «Голуаз» — других сигарет здесь не было — и села в уголке за маленький столик, прилепившийся к допотопному кондиционеру. Водитель грузовика указал, что жандармерия находится на другом конце городка. Нужно просто пойти вперед по главной улице. Совсем несложно. Но Марианна не спешила выходить на арену. Хотела насладиться последними мгновениями свободы. Выпить кофе в баре, даже захудалом, страховидном, — это же просто мечта.

Она завернула в туалет, рассмотрела себя в заляпанном зеркале. Ополоснула лицо, привела в порядок волосы.

Ты должна это сделать, Марианна. Ради Даниэля. Отказаться от свободы. Она заколебалась. Может быть, его выпустят, даже если я не сдамся.

Она расплакалась. Я, наверное, сошла с ума, раз хочу сдаться! Нет, не сошла с ума. Просто влюбилась. Это, наверное, одно и то же. Наверное, любовь безумна… Я не могу допустить, чтобы он расплачивался за меня. Я этого не хочу.

Она поднялась в зал и заказала еще одну чашку кофе со сливками и два круассана.

Лучше предстать перед жандармами на сытый желудок.

Филипп забрался в «пежо». Он преодолел двадцать километров, разделявшие два городка, за рекордное время, не жалея шин своего «Кавасаки-750».

— Ну что? — спросил он, устраиваясь позади.

— Она в кафе, на площади, — объяснил шеф. — Вот уже двадцать минут…

— Вы уверены, что там нет другого выхода?

— Да, Лоран проверил. Когда она выйдет, мы ее возьмем.

— Может, зайдем внутрь? — предложил капитан.

— Нет. Лучше не привлекать к себе внимания. Мы ее сцапаем, как только она высунет нос на улицу… Без шума, если возможно.

— Что она там делает столько времени?

— Полагаю, кофе пьет, — улыбнулся Фрэнк. — Надеюсь, хотя бы хороший…

Марианна пила уже третью чашку.

А если просто им позвонить? Я могла бы объяснить, что… Смехотворно. Нет другого способа, кроме как сдаться. Или оставить Даниэля погибать. Поскольку с Портье и его кликой он долго не протянет в арестном доме С.

Хозяин подошел к ней:

— Желаете еще чего-нибудь, мадемуазель?

— Да… Коньяку, пожалуйста. Нужно взбодриться.

— Без проблем! Коньяк — верное решение!

Он вернулся с маленькой колбочкой. Марианна расплатилась деньгами комиссара.

— Вы из каких краев? — завел разговор бармен.

— Из С., — ответила Марианна со странной улыбкой.

Бармен порылся в памяти:

— С.? Это где тюрьма?

— Вот именно, — кивнула Марианна.

Бармен всматривался в ее лицо. Немного помятое. Будто ее били. Будто она явилась из преисподней. Он вернулся за стойку, поболтать с завсегдатаем. Марианна взглянула на часы, висевшие над видавшими виды латунными башмачками. 8:45. На площади становилось оживленнее.

Насладись хорошенько, Марианна, этими последними мгновениями. Она дала себе еще несколько минут. Пока часовая стрелка не коснется девяти. Залпом выпила коньяк. Закрыла глаза, ощущая жжение в горле, потом все ниже и ниже, в самом нутре. Зверская штука.

Она встала. Хозяин помахал ей рукой, пьяницы обернулись. Она остановилась перед стеклянной дверью, оглядела окрестности.

Несколько припаркованных автомобилей, среди них два-три фургона разъездных торговцев, готовых сбагрить какое-нибудь барахло местным недотепам. «Лагуны» не видать. Она наконец вышла и поковыляла в направлении, указанном симпатичным дальнобойщиком.

Очень скоро слезы ослепили ее.

Ради тебя, любовь моя.

«Пежо» медленно двинулся с места. Следовал на некотором расстоянии.

— Дорога расчистится, и мы рванем, — прошептал комиссар. — Притормозим и сцапаем ее.

— О’кей, — ответил Лоран.

Они пересекли весь город, сильно отставая от молодой женщины.

— Кажется, ей трудно идти, — заметил Филипп.

— Должно быть, ушиблась, когда прыгала со стены…

Копы увидели, как она остановилась у жандармерии.

— Что она там забыла? — изумился Лоран.

— Ей, наверное, страшно проходить мимо людей в мундирах.

— Идиотизм! — возразил Филипп. — Им, поди, и в голову не придет, что она расхаживает прямо у них под окнами…

Лоран припарковался у какого-то дома, но мотор выключать не стал. Все трое наблюдали, как Марианна стоит на тротуаре, опустив голову и сунув руки в карманы.

— Что же она такое затеяла? — разозлился Лоран. — Кончится тем, что ее опознают!

— Ты прав, — сказал Фрэнк. — Поехали, быстро!

— Что? Но не станем же мы ее хватать прямо перед жандармерией!

— Поехали, говорю!

Марианна наконец решилась и вытерла слезы. Пошла дальше, с сердцем уже за решеткой. Страх прилипал к телу, как туман к стеклу. Не станут же они колотить меня, раз я пришла сдаваться! Даже будут рады попасть на первые полосы газет, эти жандармы из богом забытой дыры!

Тогда она услышала шелест шин по асфальту и обернулась. Ей была незнакома машина, которая мчалась прямо на нее. Черный «пежо». Но она различила три силуэта внутри. Наконец поняла. Попыталась ускорить темп, но бежать на одной ноге невозможно. Визг тормозов резанул по ушам. Фрэнк и Филипп выскочили из салона, как чертики из коробочки. Марианна, почти уже у решетки жандармерии, худо-бедно продолжала путь. Ее догнали без труда, и Фрэнк сунул ей ствол под ребра.

— Без глупостей, Марианна… Садись в тачку…

Ее потащили к машине, она вырывалась. Стрелять тут не станут, она это знала.

— На помощь! — заорала она. — На помощь!

Но ее уже засунули в автомобиль. Фрэнк без церемоний пихнул ее на заднее сиденье и сам притиснулся к ней, а Филипп сел впереди. Лоран нажал на акселератор — не слишком резко, чтобы не привлечь жандармов. Марианна яростно дергала ручку. Напрасно. Лоран заблокировал все дверцы. Филипп повернулся, чтобы помочь Фрэнку справиться с ней. Комиссару удалось прижать ее лицом к коленям, и, пока он давил ей на затылок, Филипп надел наручники. Нелегко укротить такую фурию в тесном салоне машины! Но тигрица была побеждена. Она приникла к грязному стеклу, отдышалась, закрыла глаза. Короткая передышка. Фрэнк грубо развернул ее к себе.

— Шах и мат, — заявил он.

Она пыталась уйти от его змеиного взгляда, плакать тоже поостереглась. Пусть бы, вдруг возникла мечта, жандармы пустились за ними в погоню. Схватили их. Арестовали. Все, что угодно, только не испытать на себе ярости Фрэнка, на лице которого сохранились следы от табурета из цельного бука. Марианна прижалась к окну. Дорога разворачивалась в обратном направлении.

— Останови, — вдруг приказал комиссар.

Они остановились в совершенной глуши. Марианна вспомнила ужасающие образы своего сна.

Но нет, они не зароют меня посреди леса. Нет, я им слишком нужна.

«Пежо» двинулся по безлюдной, тенистой лесной тропинке, потом встал.

Первые капли дождя расплющились на ветровом стекле. Плохое предзнаменование. Лоран разблокировал двери, и Фрэнк выбрался из машины. Обошел ее, открыл дверь со стороны Марианны:

— Вылезай…

Поскольку та отказывалась двинуться с места, Фрэнк схватил ее за руку и выволок силком; двое его подручных тоже вышли. Похоже, они не знали, что задумал шеф, но подчинялись ему беспрекословно. Фрэнк толкнул Марианну на дорогу, та неловко упала: колено в очередной раз подвело ее.

Фрэнк поднял ее за шиворот, заставил пройти вперед, подальше от шоссе. Стиснул рукой затылок и грубо толкал вперед. Потом остановился.

Марианна не узнавала его лица. Жесткое, как обледенелая скала.

Фрэнк залепил ей такую пощечину, что едва не вышиб мозги. Но она удержалась на ногах, каким-то чудом. Посмотрела ему в глаза.

— Ты не слишком хитра, Марианна! Было детской игрой найти тебя!

— Тебе просто повезло! — дерзко возразила она. — Я разбила колено, прыгая со стены…

— Повезло?!

Он расхохотался. Это звучало, как скрежет ножовки, разрезающей сталь.

— Скажи мне, Марианна, куда ты собиралась идти с шестьюдесятью евро и вывихнутой коленной чашечкой?

Ей не была любезно предоставлена возможность ответить. Она получила удар кулаком и на этот раз отведала влажной земли. Коленка опять вывихнулась в обратную сторону, она заорала.

Филипп на несколько мгновений закрыл глаза. Чтобы отстраниться от почти невыносимой картины. Марианна лежала на боку, согнувшись пополам. Фрэнк поднял ее за волосы, поставил на колени. Новый вопль. Она попыталась встать, он не дал. Дождь припустил сильнее, Марианна стиснула зубы. Дуло «Магнума-357» уперлось ей в лоб.

— Долго ты еще собираешься играть с нами, Марианна?

— Нет, — прошептала она, косясь на ствол.

— Нет? — возликовал шеф. — И правильно!

Филипп отвернулся, а Лоран взирал на ярость своего друга не моргнув глазом. Тот снова поставил Марианну на ноги и прижал к стволу ближайшего дерева. Так сильно, что сучок впился ей под лопатку, пропоров кожу. У нее перехватило дыхание, она открыла рот, чтобы закричать, и ощутила вкус револьверного дула. Ужасный металлический вкус. Человек, державший этот револьвер, смотрел ей в глаза своими зелеными глазами. В них полыхала безумная ярость.

— Ты этого хочешь? — вопил комиссар. — Хочешь, чтобы я нажал на курок и все кончилось?

Марианна колебалась. Наконец покачала головой, едва-едва, чтобы револьвер случайно не выстрелил.

— Если я спущу курок, твоя башка взорвется! Твои мозги разлетятся в разные стороны… И знала бы ты, как мне хочется спустить курок, мать твою!..

Она снова покачала головой. Фрэнк вынул оружие из ее рта. Марианна подумала, что это конец. Но Фрэнк натерпелся страху. Стресс копился всю ночь и теперь должен был излиться. На нее. Он схватил ее за горло, пригвоздил к коре. Сучок еще глубже вонзился под лопатку.

— Когда вернемся, я снова займусь тобой…

— Я… Я просто хотела…

Удар правой по голове ей помешал объясниться. Оторвал ее от сучка. Бросил в грязь. Филипп умоляюще глядел на Лорана, но с таким же успехом можно было разжалобить айсберг. Марианна стонала, корчась от боли, и пыталась что-то сказать. Фрэнк, не дав ей закончить, саданул ногой в живот. Марианна чуть не лишилась чувств. Фрэнк снова поднял ее. Тогда она пролепетала несколько слов, глядя прямо в зеленые глаза:

— Хотела… в жандармерию… Даниэль…

Посреди кровавой магмы, вытекавшей изо рта молодой женщины, комиссар уловил только имя.

— Ты уже заколебала меня своим вертухаем! Вот увидишь, я заставлю тебя забыть его, твоего мужика! Когда я тебя поимею, ты и не вспомнишь о нем!

— Нет! — взмолилась она. — Не надо!

Он хотел ударить снова, но чья-то рука легла ему на плечо. Довольно крепкая рука.

— Достаточно, Фрэнк, — тихо сказал капитан. — Успокойся уже…

Фрэнк грубо оттолкнул его, но вгляделся в свою жертву и осознал, до чего может довести упоение местью. До каких пределов, до какого ужаса. Он выпустил Марианну, та медленно соскользнула на землю. Тяжело дыша, испуская стоны.

— Едем, — сухо скомандовал он.

Филипп бережно поднял ее, довел до «пежо», а она проливала слезы. Фрэнк сел впереди, Филипп — сзади, с Марианной. Она, измученная, обмерла в его объятиях. Рыдала так громко, что Фрэнк опять завелся:

— Пусть она замолчит!.. Пусть замолчит, иначе…

— Тссс! — прошептал Филипп. — Тссс, Марианна…

Она стиснула челюсти, пытаясь подавить страх.

— Все кончено, — добавил лейтенант.

— О нет, не кончено! — возразил Фрэнк. — Далеко не кончено!.. Машина остановилась у крыльца. Филипп помог Марианне выйти. Она все еще дрожала, по-прежнему плакала.

Фрэнк не дал лейтенанту позаботиться о ней: вырвал ее у него из рук и быстро затащил в дом. Швырнул на пол в гостиной. Она подползла к канапе, прислонилась к сиденью. Фрэнк не сводил с нее глаз, безумных, как у наркомана. Его люди наблюдали за ним. Немного обеспокоенные.

— Ты сделала ставку и проиграла, Марианна…

— Я… не мог…ла его бро…

— Заткнись! — заорал комиссар.

Она послушалась. Знала, что вулкан в любой момент начнет извергать лаву.

— На что ты надеялась, Марианна? — орал Фрэнк. — Через пару километров тебя арестовали бы, дура несчастная!

Марианна как раз хотела объяснить ему, что именно и собиралась сдаться. Но Фрэнк, похоже, не был расположен слушать ее. Схватил за куртку, поднял, будто пушинку.

— Ты пожалеешь о своей жалкой попытке! Клянусь, пожалеешь…

Он занес правую руку, Марианна закрыла глаза. Но он в конце концов сдержался, не ударил. Встряхнул так, будто хотел вывихнуть все суставы.

— Поскольку ты раз за разом упорно делаешь нам пакости, я тебе предоставлю веские причины ненавидеть нас!

— Я больше не буду!

— Это уж точно! Ибо с сегодняшнего дня ты будешь прикована к кровати круглые сутки… Будешь у меня просить разрешения пойти пописать! А главное, я заберу твоего мужика из тюрьмы…

Марианна стала прозрачной, как пелена дождя.

— Ты, может быть, надеялась сойтись с ним? Надеялась сама вытащить его из тюрьмы? Скучаешь? Хорошо, я доставлю его тебе! Разрежу на мелкие кусочки и подам тебе на завтрак!

— Нет! Пожалуйста!

— Я сохраню ему жизнь, пока ты не закончишь работу. Будешь умницей — получишь то, что останется. Если, конечно, он выдержит…

— Нет, Фрэнк!

— Нет? А ведь я предупреждал тебя, Бог свидетель!

— Я больше не буду! — рыдала она. — Не причиняй ему вреда, прошу тебя!

Фрэнк отпустил ее, она снова упала. Он пытался придать себе невозмутимый вид. Но нервный тик наползал на лицо, заставлял мигать изумрудные радужки. Он швырнул стул на другой конец гостиной. От этого вроде бы полегчало.

— Запихните ее в койку! — велел он наконец.

Лоран бесцеремонно поднял ее и повел к лестнице. Фрэнк возглавлял шествие, Филипп шел позади, бледный как мертвец. Он хотел остаться рядом с Марианной, на случай если у шефа опять снесет крышу.

Комиссар снял с Марианны куртку, швырнул на матрас и приковал за левое запястье к решетке кровати. Совершенно инертная, она даже не стонала.

— Так ты будешь вести себя смирно!

Марианна вытянула левую ногу. Колено распухло и стало вдвое больше обычной величины, под джинсами обрисовывалась порядочная шишка. Фрэнк влез на стул, заменил лампочку. Хлопнул дверью с такой силой, что фотография под стеклом оторвалась от стены и стекло в пыль рассыпалось по паркету.

Марианна закрыла глаза. Лицо горело от слез. Опять ей не удалось. Возвратилась в ту клетку, откуда сбежала.

Упустила последний шанс. Проиграла. Крики ее разносились по дому. Заглушили даже грохот поезда, который мчался за стеной, окружавшей имение.

Этажом ниже Лоран готовил кофе. Хотя шефу, судя по всему, вовсе не требовалось взбодриться. Ему скорей подошел бы ромашковый чай. Филипп рухнул на стул с опустошенным взглядом. Зато с головой, переполненной впечатлениями. Фрэнк курил «мальборо», стоя перед окном, зачарованный струйками дождя, скользившими по стеклам.

Тишину прорезали крики узницы, каскадами доносившиеся сверху и терзавшие слух.

— Мать твою, сейчас она у меня замолчит! — вызверился Фрэнк, раздавив окурок в пепельнице.

— Оставайся здесь, — бросил Лоран, нажимая на кнопку кофеварки. — С нее довольно.

— Ты, что ли, пойдешь ее утешать? — огрызнулся комиссар.

— Нет. Я просто сказал, что с нее на сегодня хватит. Вот и все. Ты достаточно нагнал на нее страха…

— Я того же мнения, — осмелился встрять Филипп. — Думаю, она все поняла…

— Она поняла? Эта девка понимает, только если ей как следует всыпать!

— Вот именно: она получила хорошую порцию, — спокойно напомнил Лоран, прикуривая сигарету. — Что толку, если ты ее убьешь…

Лицо Фрэнка понемногу меняло выражение. Как гора, на вершине которой тает снег. Он мысленно вернулся к только что пережитому. Он не впервые кого-то избивал. Но никогда не доходил до такого ожесточения. Тем более с женщиной. Стыд затуманил ему глаза.

— Она могла довести нас до беды… Если бы ее арестовали, она могла бы нас выдать.

— Она ничего не знает, — подчеркнул Лоран. — Даже кого должна убить.

— Ты… ты в самом деле привезешь того типа? — спросил Филипп с тоскливой тревогой.

— Не думаю, что это понадобится. Но такая угроза лучше всего действует, судя по всему…

Долгое молчание установилось в кухне. Крики Марианны стихли. Филипп поднялся:

— Отнесу Марианне воды… Ее также нужно подлечить… Видели ее спину?

— Ты сидишь тут! — рявкнул комиссар. — Потом поглядим… Я сам поднимусь, когда успокоюсь…

— Но я сейчас могу сходить!

Фрэнк расстрелял его взглядом. Лейтенант снова опустился на стул. Лоран налил кофе в чашки.

— Ладно, ребята! Расслабьтесь немного… Не знаю, как вы, а я бы сейчас прилег! Мы заслужили право немного поспать, а?

— Да, — подтвердил Фрэнк. — Мы хорошо поработали… Спасли ситуацию.

* * *

Его люди отсыпались после бессонной ночи. Но ему было не уснуть. Как всегда. Хотя он закрыл ставни. Хотя мелодия дождя должна была его убаюкать. Хотя он уже слишком много часов не спал.

Хотя Марианна снова оказалась под контролем. Хотя ему удалось вовремя ее найти.

Все условия, чтобы отдохнуть спокойно. И все-таки он не спал.

Он надел рубашку, прошел в ванную комнату. Гнев должен утихнуть. После нескольких часов в темноте. После того, как он позволил себе отыграться на узнице. Но она была все еще здесь, живая и даже способная двигаться. Здесь, в глубине его существа, готовая излиться родником, рассыпаться искрами.

Он должен был пойти к ней, увидеть лицо со следами его ударов. Увидеть воочию то, что совершил. То, к чему она его подтолкнула. Но он боялся, что начнет снова, если она его спровоцирует. И все-таки направился к дальней комнате. Как будто влекомый злом.

Хотя он вовсе не был злым.

Марианна упала на пол, когда билась в конвульсиях. Втащить себя на кровать не было сил. Каждый вдох доставлял страдание. Потому что она проиграла. Потому что Даниэль в опасности.

Потому что все ее тело избито. Потому что ей хочется есть, а главное — пить. Потому что хочется в туалет. Того гляди она сходит под себя. Потому что ее тошнит. А голова как цистерна с газом, которая вот-вот взорвется.

Потому, что ее заставят убить.

Потому что она томится по никотину.

И героину. И надежде.

Потому что вся ее жизнь сводится к бесконечным бедам. Потому что она — Марианна. И никогда не знала ничего, кроме несчастий и ужасов. Полная тьма мерзопакостной жизни.

Дождь решил запечатлеться навеки. Стучал неустанно по крыше дома, по окнам. Траур по лету, подходящий цвет, чтобы проводить ее во мглу.

Если бы я не убивала… Если бы не влюбилась в тюремного надзирателя… Если бы только попросила дальнобойщика высадить меня у самой жандармерии…

Если бы только я была другой… Если бы я не была собой…

Если бы я вообще никогда не существовала…

После долгих часов тишины шаги прозвучали по коридору. Под ложечкой засосало от страха. Ключ повернулся в замочной скважине. Змеиные глаза сверкнули в сером полумраке. Глаза Марианны округлились от ужаса. Фрэнк пришел один, позволил себе такую роскошь, чтобы показать, что она уже не представляет опасности. Не представляет собой ничего. Он закрыл за собой дверь, Марианна скрючилась у кровати.

Он подошел. Присел на корточки, вливая ей в зрачки дозу зеленой отравы.

— Ну как, Марианна? Нравится быть прикованной к кровати?

Должна ли она ответить? Промолчать? Не зная, как поступить, она даже не шевельнула губами. Кровь перестала циркулировать. Наступили холода, замерзли трубы отопления.

— Нравится, Марианна?

Значит, он добивается ответа.

— Нет, — прошептала она.

— Нет? Ты получила по заслугам, согласна?

— Да, комиссар…

Он улыбался. Гордый собой. Довольный, что она вот-вот наложит в штаны. Что она наконец опустила глаза. Что зелень одолела тьму.

Фрэнк разглядывал ее лицо. Распухшее даже больше, чем он представлял себе. Новые гематомы от двух ударов, которые он сам ей нанес. Увидит ли он когда-нибудь ее лицо нетронутым? Что-то еще, кроме страдания, в глубине ее глаз?

Он прислонился к окну, ожидая, несомненно, что Марианна попросит — попить, поесть, сделать пипи. Унизится до того, что станет клянчить. Может быть, даже умолять. Но она не решалась заговорить. Он презрительно смотрел на нее, прикуривая сигарету. Марианна чувствовала на себе его пристальный взгляд, но сама созерцала свои кроссовки, облепленные землей.

Не нарываться на новые удары. Или спровоцировать его, чтобы меня убил. Нет, ведь в конце этого ада, возможно, ждет свобода. И я должна остаться в живых ради Даниэля.

Он снова подошел, Марианна сжалась до предела. Он отстегнул наручник:

— Даю тебе четверть часа.

Она встала, опираясь о кровать. Движения медленные. Никогда еще она не была так близка к обмороку. Поднявшись, она старалась не встречаться с ним взглядом. Допрыгала на одной ноге до шкафа, взяла чистую одежду. Толкнула дверь в ванную комнату, естественно, хотела ее за собой закрыть. Но он не дал это сделать, встав в дверном проеме. Тогда она осмелилась поднять взгляд:

— Я бы хотела остаться одна…

— Речи быть не может.

— Что? Но я не стану писать перед вами!

— Меня это не смущает.

— Меня — да… И потом, в чем дело? Не удеру же я через толчок, а?

— Ты способна на все. Теперь, когда я это знаю, ты глазом не моргнешь без надзора… И пошевеливайся. Думаешь, я весь вечер буду тут торчать?

Снова желание стереть его в порошок. Только сил не хватает. И духу.

— Могли бы, по крайней мере, отвернуться…

— Чтобы ты напала на меня сзади? Благодарю покорно! Я не сдвинусь с места. Вбей себе это в башку.

Она подумала было снова сесть на пол у кровати, но мочевой пузырь не выдержал бы и десяти минут. И потом, нужно помыться. Смыть всю грязь, отягощавшую тело. Она села на пол, соскользнув по стене. Для начала стащила с ног изгвазданные кроссовки. Прикинула, что футболка на ней длинная, и сняла джинсы. Какая безобразная коленка!

Этот так и стоял рядом, любовался стриптизом для избранных.

Она сполоснула лицо, напилась. Прихватив банное полотенце, залезла в ванну, задернула шторку. Там сняла остальные шмотки, чуть не вскрикнув, когда футболка оторвалась от раны на спине. Потом перебросила грязную одежду через карниз.

Тем хуже, она расслабится в ванне. Другого средства нет. Она включила горячую воду, стараясь забыть о монстре, который караулит ее. И о страхе, который он способен вселить.

Он заявил о себе через десять минут:

— Ты что, всю ночь будешь там полоскаться? Может, зайти за тобой?

Она закрыла кран, завернулась в полотенце, крепко завязав его узлом, чтобы не упало в неподходящий момент. Отдернула шторку и увидела капитана сквозь клубы пара. На том же самом месте. Медленно, осторожно вылезла из ванны, стараясь не тревожить разбитую ногу. Оставалось одеться, не показав ему ни сантиметра кожи. Непростая задача. Она заметила, что Фрэнк улыбается одними уголками губ.

— Бедный простачок! — прошептала она.

— Что ты там бормочешь?

— Ничего…

Она надела трусики под полотенцем. Потом — джинсы. Все шито-крыто. И запрыгала на одной ноге. Знаменитая акробатка Марианна. Без лифчика решила обойтись. Слишком опасно. Надела рубашку прямо на полотенце. Размотала его, а рубашку одернула вниз. Ему нечем поживиться! Марианна осталась довольна представлением. Провела расческой по волосам, почистила зубы.

— Ты закончила? — спросил комиссар, словно дожидаясь своей очереди. — Я бы хотел посмотреть рану у тебя на спине.

— Ни к чему…

Фрэнк схватил ее за руку, подвел к стулу перед столом:

— Жди здесь, я принесу чем тебя лечить…

Фрэнк запер ее в комнате, она закурила. Оставалась последняя пачка «кэмел». Трудно теперь просить у него сигареты… Казалось, он успокоился. И все же Марианна не чувствовала себя в безопасности. Столько ярости сверкало в его глазах, клокотало в венах. Малейший жест, неосторожное слово — и обрушится новая лавина. Куря у окна, она протянула руку, чтобы получить немного этого божьего дара, капель дождя между двумя прутьями решетки. Как в тюрьме. Но ведь она все равно в тюрьме, так или иначе. Она постоянно думала о Даниэле. Это стало наваждением. Ей не хватало его, как дождя пустыне. Ей хотелось быть в его объятиях. И нигде больше.

Комиссар явился снова, вооруженный аптечкой первой помощи. Марианна выбросила окурок в сад. Будущей весной проклюнется росток кэмелового дерева.

— Задери рубашку, — велел Фрэнк.

Она расстегнула верхние пуговицы и отвернулась, прежде чем спустить рубашку до середины спины. Фрэнк промыл рану ваткой, намоченной в спирте.

— Ай!

— Как ты это получила?

— Когда вы прижали меня к дереву…

— Значит, из-за меня…

Она угадывала его улыбку. Он настоял на дезинфекции. И не осторожничал. Будто драил кастрюлю. Марианна сжимала челюсти, хваталась за спинку стула. Фрэнк наложил повязку. Марианна натянула рубашку на плечи, быстро застегнула ее.

— Теперь колено.

— Да ладно… Само пройдет…

— Нужно, чтобы ты была способна передвигаться… Показывай!

Она предпочла не противоречить и сняла джинсы. Села на стул, а он встал перед ней на колени. Как раз на нужной высоте, чтобы получить удар ногой в голову. Удар, от которого он уже не оправится. Но страх сковывал ее. Идиотский страх.

Вкус металла во рту. Деликатес с ароматом «магнума».

— Старое растяжение, — пояснила она.

Он взял ампулу перкутальгина, Марианна выхватила ее у него из рук.

— Я сама…

Она разбила хрупкую стеклянную оболочку и вылила содержимое на коварную коленную чашечку. Стала массировать, едва касаясь кожи. Фрэнк перевязал ей колено с ловкостью стажера-санитара, который точно завалит все экзамены и не получит диплома.

— Слишком туго! — поморщилась Марианна.

Фрэнк начал все с начала, она поразилась его терпению.

— Спасибо.

Спасибо? Да я совсем чокнулась! Благодарю типа, который измолотил меня не далее как утром! Который угрожал вышибить мне мозги! Истязать мужчину, которого я люблю!

Она схватила джинсы, умудрилась одеться, подражая сверходаренным эквилибристам. Взяла пачку сигарет, направилась к постели. Но мощная ладонь, словно стальной обруч, сомкнулась на ее руке. Она сглотнула, подалась назад, увлекаемая в адские бездны. Оказалась прямо перед глазами кобры. Змей не говорил, но смотрел так, будто вот-вот откроет широкую пасть с тремя рядами зубов. И поглотит ее.

Он позволил мне помыться, обработал раны. Не для того же, чтобы снова меня избить? Абсурд.

Она пыталась что-то прочесть в его взгляде. Задавала себе миллиард вопросов в тридцать секунд. Перебирала все возможности. Когда я тебя поимею…

На губах его можно было различить намек на улыбку. Только намек.

— Я всю ночь не находил себе места из-за твоей прогулочки по лесам…

Он взял ее лицо в ладони и прижал к своему. Марианна скомкала пачку сигарет, зажатую в правой руке, сердце рухнуло в бездну.

— Я дал тебе шанс, и вот как ты меня отблагодарила?

Сто пятьдесят ударов в секунду. Было в этом человеке что-то устрашающее. Некий садизм, глубоко запрятанный, который лучше было не пробуждать. Целый мир ужасов притаился где-то под внешней оболочкой, и Марианна угадывала его присутствие.

— Я больше не буду, — пролепетала она.

— Я не предоставлю тебе случая… Но если ты еще раз поднимешь руку на меня или на кого-то из моих людей, обещаю, что будешь видеть меня во сне каждую ночь до самой смерти… И если все-таки у тебя получится сбежать от нас, что меня бы очень удивило, меня ждут большие неприятности… Понимаешь, что я хочу сказать? А когда у меня неприятности, я очень сердитый. Просто бешеный… Гораздо хуже, чем сегодня утром… Так что я переверну землю и небо, но все-таки тебя найду… И вот тогда… Тогда ты заплатишь очень дорого…

Он сильней стиснул ей скулы. Будто зажал в тиски.

— Но дожидаясь, пока ты попадешься, я приберу к рукам твоего мужчину… Ты понимаешь, что я хочу сказать, Марианна?

— Да…

— Впредь не забывай: если ты не станешь хорошей девочкой, заплатит он… А потом и ты… Это ясно, Марианна?

Она тихо заплакала. Ей было нетрудно вывернуться, несмотря на шаткое равновесие. Но она едва осмеливалась отвечать.

— Да… Я больше ничего не стану предпринимать против вас.

— Хорошо…

Он наконец отпустил ее, радуясь тому, что сумел ввести ей в вены такую мощную дозу страха.

Марианна отступила на шаг, споткнулась о ножку кровати, завалилась назад. Упала, не издав ни звука. Встала, цепляясь за свое ложе, тихонько отступила перед превосходящим духом противника. То, что она услышала, не значило ничего по сравнению с тем, что она увидела в глубине нефритовых глаз. Монстра. Худшего, чем она сама. Худшего, чем все, кто встречался ей на жизненном пути.

Он все еще разглядывал ее. Теми же глазами рептилии.

— Видишь ли, не стоило вчера оставлять меня в живых. Надо было тебе меня убить, раз уж представился случай…

Он издевался над ней. Попросту провоцировал. Марианна чувствовала, как из самой сердцевины страха поднимается гнев. Пожалуй, он прав.

— Вот именно! Надо было!

Звонкая пощечина настигла ее из полумрака. Зубы клацнули, мозг сотрясся.

— Ты действуешь мне на нервы, Марианна! А они у меня слабые!

— Я вовсе не хотела вас убивать, черт возьми!.. Я просто хотела ему помочь!

— Помочь ему? Да что ты мне вкручиваешь, Марианна?

— Я хотела сдаться жандармам!

Какой-то миг Фрэнк пребывал в нерешимости.

— Терпеть не могу, когда мне врут в лицо! — вдруг заорал он.

— Клянусь! Я хотела сдаться! Чтобы его выпустили из тюрьмы… Чтобы сказать им всем, что он мне не помогал!

Фрэнк отступил к кровати, опустился на нее. А она корчилась на полу. Кризис в самом разгаре. Какое-то время он молчал. Глаз не сводил с Марианны.

— Ты в самом деле хотела сдаться? Ты бы вернулась в тюрьму ради этого мужчины?

Среди горестных, тоскливых криков прозвучало «да». Она говорила искренне. В таком состоянии не лгут. Марианна отвернулась к стене, пряча лицо. Комок нервов; плечи и спина, которые оставались на виду, то и дело сотрясала неистовая дрожь. Она задыхалась.

— Ты чокнутая, — прошептал Фрэнк. — Совершенно чокнутая…

Она не унималась. Становилось только хуже. Она рыдала взахлеб, билась в конвульсиях.

— Не причиняйте ему вреда… Не причиняйте ему вреда…

Она переводила дыхание после каждого слова. Пыталась разжалобить врага.

— Не причиняйте ему вреда… Он тут ни при чем! Я сделаю все, что вы захотите…

Она бы продала родных мать и отца, будь они до сих пор живы.

Фрэнк проводил ее до постели. Она наконец прекратила рыдать. Но плакать не прекратила. Слезы текли тихо, без остановки.

— Можешь не бояться за него, если сделаешь то, что от тебя требуется.

Марианна с отчаянием бросила ему в лицо:

— Но он все равно останется в тюрьме, потому что я не сумела…

— Он рано или поздно выйдет.

— Откуда вам знать, что это такое… Тюрьма… Даже на несколько месяцев, несколько недель… Несколько дней… Он от этого никогда не оправится.

Пятница, 8 июля, — 13:00

Филипп поставил поднос на кухонный стол. Еда нетронута.

— Она до сих пор отказывается есть, — уныло сообщил он. — Говорит, что не может проглотить ни куска… И все время плачет.

Лоран налил себе еще чашку кофе. Комиссар прекратил болтать ложечкой в своей.

— Как можно так долго распускать нюни? — проговорил Фрэнк с задумчивым видом. — Это длится уже двое суток…

— Нас должно беспокоить то, что она не ест, — заметил лейтенант. — У нее уже два дня маковой росинки во рту не было… Думаешь, это голодовка, она хочет умереть?

Фрэнк стащил «мальборо» у своего помощника. Никогда в жизни он столько не курил.

— Если так будет продолжаться, — вступил Лоран, — она не будет в состоянии выполнить свою работу… День приближается, а она даже не держится на ногах.

— Она быстро восстановится, — заверил их Фрэнк. — Я преподнесу ей маленький подарок, это поднимет ей тонус.

Товарищи по команде взглянули на него с подозрением.

— Я вытащу ее мужика из тюрьмы. Этого достаточно, чтобы она прекратила хныкать и заново обрела вкус к еде… Разве нет?

Капитан чуть не упал со стула.

— Что ты такое городишь? Ты сошел с ума, честное слово!

— Вовсе нет! Успокойся! Мои умственные способности в целости и сохранности!

Он поставил на поднос чашку кофе и тарелку с печеньем.

— Пойду ее проведаю…

— Погоди! — рявкнул Лоран. — Можешь нам объяснить, что ты затеял?

Растянувшись на правом боку, прикованная к кровати за правое запястье, Марианна только со своим одиночеством могла говорить. Она старалась себя утешить. Если покориться, Даниэль не станет добычей комиссара. Но все равно останется в тюрьме. Вот уже два дня она твердила одну и ту же литанию. И потихоньку соскальзывала в бездну. И сама об этом едва догадывалась.

Он в тюрьме из-за меня. И там останется. Может быть, на долгие годы.

Невыносимая мысль давила на сердце, как на перезрелый плод, выжимая из него все соки. Раскаленную жидкость, которая вытекала беспрерывно из ее глаз, опустошенных, будто сожженных кислотой. От нее воспалялось лицо, она изливалась на подушку. И не желала останавливаться.

В коридоре зазвучали шаги. Ключ повернулся в замочной скважине.

Почему они упорно запирают дверь, когда узница прикована к кровати? Когда ей едва хватает сил, чтобы пошевелиться?

Со вчерашнего дня ею занимался Филипп. Приносил еду и уносил — нетронутую. С вечера вторника шефа не видать. Решил отдохнуть, полечить нервы?

Дверь открылась, показался Фрэнк. Значит, он все время ошивался в этих краях. А жаль. Она бы по нему не скучала. Он поставил поднос у изголовья, расковал ее, несколько секунд в нее вглядывался. Она подурнела. Скорее от слез, чем от ударов, в конечном итоге. Устрашающая маска. Маска смерти.

— Ты когда-нибудь перестанешь плакать? — спросил он чуть грубовато. — Я принес тебе кофе… И всякие вкусные штуки.

— Я не голодна.

— Ты два дня ничего не ела… Ты должна быть голодна.

Она снова отерла лицо. Кожа у нее была такая нежная, что Фрэнк почувствовал жалость.

— Можно мне пройти в ванную?

Нужно воспользоваться визитом хотя бы для того, чтобы размять члены. Состояние колена ухудшилось. Сделав два шага, она оперлась о стену. Пошла дальше, несмотря на боль. И на головокружение. Увидев свое отражение в зеркале над раковиной, она отпрянула. Напилась воды из-под крана и вернулась в комнату. Там ее намерение держаться схлопнулось, она даже не почувствовала, как заскользила вниз, и открыла глаза уже на полу. Заметила тонкий слой пыли, на который предательски падал солнечный луч. Уборку бы сделать в этой халупе…

Фрэнк довел ее до постели, дал перевести дух. Она села, прислонившись к металлическому ограждению, взгляд у нее был потерянный. И влажный.

— Поешь, — повторил комиссар.

Она по-прежнему плакала. Невероятно, сколько слез может содержаться в теле у человека. Сколько воды и соли. Он подал ей пачку «кэмел». Сам закурил вместе с ней.

— Не хочу, чтобы ты зачахла… Нужно, чтобы через несколько дней ты была в форме. Не забывай о договоре, Марианна…

— Я все исполню, не беспокойтесь…

— Да ну? Если так дальше будет продолжаться, ты и до места не доберешься!

Она даже не стала возражать.

— Я хочу предложить тебе сделку, — добавил он. — Я сделаю жест доброй воли — при условии, что и ты ответишь тем же. Я немного подумал после нашей позавчерашней дискуссии…

Дискуссии? Забавная манера дискутировать! Ее рецепторы нескоро забудут вкус «Магнума-357».

— Я помогу тебе вытащить твоего мужчину из тюрьмы… Но взамен ты прекратишь хныкать и начнешь есть.

— Вытащить Даниэля? Но зачем? Чего вы от него хотите?

— Ничего… В данный момент у меня нет никакого повода нападать на него. И ты мне такового не предоставишь, да, Марианна?

— Да… Вы правда хотите помочь ему выйти?

— Да. Ты напишешь письмо судье, который ведет его дело. Объяснишь, что тебе помогал не он, что у тебя был другой сообщник. Тогда его освободят…

Надежда вспыхнула в глазах Марианны.

— Если хочешь, напишем вместе… Надо только узнать, какой судья занимается этим делом. И продумать, откуда отправить письмо. Только не из ближайших окрестностей, на этом я настаиваю.

— А… А если передать его Жюстине?.. Это охранница из С. Я знаю ее адрес. Если положить письмо в ее почтовый ящик? Она хорошо относится к Даниэлю, и… она хорошо относилась и ко мне. Она должна знать, кто судья, и уж точно даст письму ход.

— Почему бы и нет?..

Марианна опять расплакалась. Фрэнк вздохнул, она отерла щеки, оставив очередной красный след.

— Вы не врете, а? Вы правда передадите это письмо?

— Даю тебе слово. Но сразу хочу пояснить: я делаю это, чтобы ты перестала портить себе кровь, это никак не меняет условий нашего договора. И если твой друг окажется на воле, это не значит, что он будет в безопасности. При малейшем твоем неповиновении я всегда могу найти его и…

— Я исполню работу, — перебила его Марианна. — Все, что вы потребуете…

— Я и не сомневался… Пойду принесу бумагу.

Он вышел, и Марианна перевела дух. Широкая улыбка озарила ее лицо. Она испустила некое подобие победного клича. У меня получилось, любовь моя! Тебя наконец освободят!

Фрэнк быстро вернулся с блокнотом и ручкой.

Он налил кофе в две чашки, уселся на стол, задницей рядом с блокнотом. Марианна теребила ручку и глядела на блокнот с какой-то тоскою.

— Что такое?

— Я… Я целых четыре года ничего не писала… Похоже, что разучилась!

Фрэнк от души расхохотался.

— Ничего смешного! — обиделась она.

— Начнем с черновика…

— Вы мне продиктуете?

— Если хочешь… Сначала выпей кофе. И немного поешь… Не то хлопнешься в обморок.

Она повиновалась, покорная, как никогда. Не без наслаждения вновь почувствовала вкус сахара, чуть-чуть перебивающий тот, металлический, оставшийся от револьвера.

— Значит, пишем этой самой Жюстине… Ты с ней на «ты» или на «вы»?

— Я к ней обращаюсь на «ты»…

— Решительно ты была в хороших отношениях с вертухаями!

— Не со всеми.

Он сосредоточился. Начал диктовать текст. С легкостью, которая Марианну впечатлила. Она еле поспевала, с трудом выписывала буквы.

— Не так быстро, комиссар… Иначе я наделаю ошибок.

— Нестрашно! Ведь это черновик… И потом, нужно, чтобы все казалось правдоподобным. Если ты не сильна в орфографии…

— Да что вы! Раньше, во всяком случае, я хорошо писала… Но в тюрьме все забываешь… Тюрьма разрушает все.

Он продолжал трудиться, подыскивал нужные слова, ради оправдания Даниэля

Марианна мысленно давала честное слово, клялась, поднимая правую руку. Склонившись над блокнотом, как прилежная школьница. Предельно сконцентрированная, вплоть до самой последней точки.

Жюстина, я узнала из газет, что Даниэль заключен в тюрьму, поскольку его обвиняют в том, что он помог мне бежать из больницы в М. Я люблю этого человека и не хочу, чтобы он пострадал из-за моего побега и пал жертвой судебной ошибки. Я хочу, чтобы ты сообщила судье и полицейским, что он не был моим сообщником, что это не он снабдил меня оружием, с помощью которого я обезвредила охрану. Даниэль никак не замешан в этой истории, его непременно следует освободить, и как можно скорее. Я не могла придумать ничего другого, как только написать письмо. Итак, я рассчитываю на тебя: ты должна передать это письмо в судебные инстанции, чтобы допущенная ошибка была исправлена. Там должны сейчас же узнать, что моим сообщником был совершенно другой человек. Назвать его я, конечно же, не могу. Даниэль в среду приходил ко мне в больницу, чтобы принести вещи, поскольку меня должны были перевести в централ П., но оружия мне он не давал. Более того, несмотря на любовь, которую я к нему испытываю, я не посвятила его в план побега. Потому что он помешал бы его осуществить. «Глок» попал в мою палату, пока мне делали рентген. Полицейские, охранявшие меня, устроили себе перерыв, и мой сообщник воспользовался этим, чтобы спрятать оружие. Думаю, лучше будет, если ты пошлешь копию этого письма в газеты, чтобы органы правопорядка были вынуждены придать ему значение. Знаю, ты сделаешь это ради меня, ради него, и заранее тебе благодарна. Я могу на тебя положиться, знаю, ты сделаешь все необходимое, чтобы справедливость восторжествовала и невиновный вышел из тюрьмы. Благодарю от всего сердца.

Марианна де Гревиль.

— Вроде бы неплохо… Надеюсь, это сработает… Может быть, вы прочтете, проверите ошибки? Если это появится в газете, не хочу, чтобы меня считали неграмотной!

Фрэнк взял письмо, быстро прочел.

— Ни одной ошибки! — улыбнулся он. — Отлично… Давай переписывай начисто.

Марианна приступила к работе, а он приканчивал вторую чашку кофе. Поглядывал на нее исподтишка. Она низко склонилась над листком, почти касаясь его лбом; пальцы словно окаменели, сжимая ручку. Такая трогательная. Подкупающая. Она иногда прерывалась, вертела головой, чтобы снять напряжение в затылке, и бросала на Фрэнка взгляд, полный благодарности. Будто бы и забыла уже о страданиях, которые он так недавно ей причинил. Понадобилось три попытки, чтобы добиться цели. И бросить ручку, как бросают полотенце на ринг. Фрэнк вручил ей конверт:

— Напиши внизу ее имя и адрес. Филипп съездит и бросит письмо в ее почтовый ящик.

— О’кей… Готово, комиссар.

— Жюстина Феро. Квартал «Тополя», улица Виктора Гюго, С. Отлично. Думаю, мы на верном пути.

Марианна потянулась. Доела остатки печенья, скорее, чтобы доставить ему удовольствие.

— Не слишком было тяжело два дня ничего не есть? — вкрадчиво проговорил Фрэнк, слегка улыбаясь.

— Я же не специально… Я в самом деле не могла проглотить ни куска. Все застревало вот здесь… Одна мысль о том, что он будет гнить в тюрьме, мне не давала дышать…

— Ты правда влюблена в него, а, Марианна?

Она кивнула. Повернулась к окну, отметила возвращение солнца.

— Я не думал, что ты способна вот так любить. Я тебя считал слишком холодной, слишком…

— Монстром, одним словом?

— В какой-то степени — да.

— Я и есть монстр… Но приходится верить, что и монстры могут любить…

— Не уверен, что ты монстр в конечном итоге.

— Да монстр, монстр. Как и вы, впрочем…

Марианна пожалела о последних словах. Возможно, она пробудила спящего зверя. Повернулась к Фрэнку. Тот улыбался. Это ее немного успокоило.

— Ты настолько меня ненавидишь?

— Вовсе нет, с чего мне ненавидеть вас?

— А могла бы…

— За то, что вы угрожали Даниэлю? Но вы же его не тронете…

— За то, что я тебя побил.

— Я вас тоже… Даже пыталась убить… Это справедливое воздаяние.

Такие слова его изумили. Даже, пожалуй, шокировали.

— Но если бы я действительно хотела убить вас, вы были бы мертвы, — уточнила Марианна. — Я бью без промаха…

— Тебе нравится убивать?

Она прикурила сигарету. Рука немного дрожала. Достал уже своими дебильными вопросами!

— Вы сами кого-нибудь убивали? Не чувака, которого уложили с пятидесяти метров из ствола. Я говорю о ком-то, кто умирает прямо перед вами, в ваших руках…

Фрэнк расстегнул ворот рубашки. Немного выбитый из колеи тем, что его вопросы оборачиваются против него самого.

— Уложил я однажды одного парня… Выстрелом в упор. Вопрос стоял так: он или я… Это произвело на меня… странное впечатление…

— Я убивать не люблю. Но иногда это идет изнутри… Как будто я перестаю быть собой… Как будто больше собой не владею. Когда я изуродовала вертухайку в централе, я все била и била, никак не могла остановиться. Я не убила ее, но… Когда мне причиняют зло, это рано или поздно выходит наружу… Я должна отплатить…

Она оперлась подбородком о спинку стула. Луч солнца высветил ее взгляд. Может ли черный цвет содержать в себе столько оттенков?

— Я никогда не убивала хладнокровно…

— Ты поступишь так ради благого дела.

— Нет. Просто потому, что мне не оставили выбора. Если, конечно, у меня получится… Если не сникну в последний момент.

— Будешь думать о твоем мужчине. Уверен, это поможет… Жаль, что приходится тебе об этом напоминать, Марианна… Думаю, что еще не раз придется.

Она поглядела на него черным глазом. В прямом смысле этого слова.

— Не придется…

Она встала, взяла чистую одежду из шкафа.

— Я имею право принять душ? Чтобы никто не торчал в ванной…

— Я посижу здесь. Буду недалеко… И все-таки не мокни там весь день.

— Я имею право на десять минут? Это тюремный регламент.

Он слышал, как шумит вода. Представлял себе тело, по которому струились ее потоки. Ему почти захотелось толкнуться в дверь.

Фрэнк все так же терпеливо ждал у окна, когда она появилась, куря неизменную сигарету.

— У меня кончаются сигареты, комиссар…

— Лоран тебе привезет.

— Спасибо. Такими темпами и вы скоро подсядете на никотин…

— Это бы крайне меня удивило. Мне неведомо привыкание…

Стоя у шкафа перед зеркалом, она приводила свои волосы в какое-то подобие порядка.

— Может быть, потому, что вам неведомо наслаждение…

Она повернулась с кошачьей грацией. Фрэнк как-то странно смотрел на нее:

— Я займусь твоей спиной?

— Если угодно…

Усевшись на стул, она расстегнула рубашку и опустила ее. Ровно до середины спины. Сегодня она надела лифчик. Все-таки приличнее.

Фрэнк промыл рану, она стиснула зубы.

— Хорошо, что вы поступили в полицию! Из вас вышел бы очень скверный медбрат!

Он засмеялся, а она накинула рубашку обратно на плечи.

— Колено?

— Им я займусь сама… Но если вы хотите, чтобы я быстро ходила, нужно достать лекарства… Перкутальгина недостаточно. Нужно болеутоляющее, как его там… Вы сами никогда не болеете?

— Нет, никогда.

— Никогда не болеете, никогда не спите, ни к чему не привыкаете… Вы уверены, что вы вообще человек?

— Душ привел тебя в тонус, я бы сказал. Или, может быть, кофе.

— Я бы предпочла ванну, но десять минут слишком мало…

— Будешь умницей, завтра я и ванну тебе позволю.

— Это означает, что я по-прежнему буду прикована к лежаку…

— Раз я сказал, что ты будешь прикована до конца твоего пребывания здесь, значит ты останешься прикованной.

— Полагаю, угрозы, нависшей над Даниэлем, достаточно, чтобы держать меня под контролем…

— Я предпочитаю не рисковать.

— Вы рискуете, когда заходите один ко мне в комнату. Или когда отправляете юного лейтенанта, которого я могла бы убить одним касанием. Не забывайте, комиссар, что я — кровожадный монстр. Пусть даже монстр, способный любить…

Она вела себя вызывающе. Кусалась. Но знала пределы, которых нельзя преступать. Во всяком случае, думала, что знает.

Марианна настолько раскрепостилась, что сняла брюки и занялась своей коленкой. Он не сводил с нее глаз, кончится тем, что протрет себе сетчатку. В итоге она не стала надевать джинсы, чтобы сустав себя чувствовал свободно. У нее было множество рубашек, все немного длинноваты, до середины бедра. Зачем ей брюки, если она, прикованная, будет лежать на перине.

Она захотела прилечь. Но вдруг ее крепко схватили за руку. Фрэнк сцапал ее на ходу, мягко привлекая к себе, все ближе и ближе. Ничего не говорил, не улыбался. Даже не двигался с места. Пристально глядел на нее своим внушающим тревогу взглядом. Она сопротивлялась, хотя и незаметно. Делалась более тяжелой, чем была на самом деле. Врастала ногами в паркет. Но в конце концов соприкоснулась с противником. И почувствовала то, от чего он окаменел. Все происходило посередине.

Он знал, что она знает. Мужчинам не дано плутовать. Несправедливость природы.

Он молчал. Может, он вообще не говорит в такие минуты. Как знать? Главное, не дергаться. Хранить спокойствие, как перед злой собакой, которая показывает клыки. Она попыталась высвободиться, потихоньку, без резких движений. Удивительное дело: по ее мышцам как будто пробегал электрический ток. Ей очень хотелось выкинуть его с ринга. Но он все сильней и сильней сжимал ей руку возле плеча. Она снова могла бы ему врезать. Идеальная позиция для удара по орудию насильника, приведенному в боевую готовность. Вот только не получалось опереться на одну ногу, чтобы нанести удар другой. Может, тогда кулаком. Или башкой. Отличная дистанция, чтобы впечатать ему нос в глазные впадины. Но тут, как говорится, все или ничего. Лучше не провоцировать катаклизм, не будучи уверенной в природе опасности. Она подумала о Даниэле, о письме, которое все еще лежало на столе. Не испорти все, Марианна. Держи себя в руках.

Давление нарастало с обеих сторон, только по-разному. Она попыталась воздействовать словами.

— Отпустите меня, комиссар…

— Почему ты дразнишь меня, Марианна? Чего добиваешься?

Он пока еще говорил, не совсем превратился в примитивную скотину. Пока еще.

— Я вас не дразню… То есть… не нарочно… Я всегда такая.

— В самом деле?

Голос его истекал сладковатым, сахаристым ядом. Отравленный мед.

— Я не хотела вас… расстраивать.

— Расстраивать?! Это слово меньше всего подходит, Марианна! Я не расстроен…

Разумеется. Скорее разожжен. Как петарда на Четырнадцатое июля. А пироманка — я.

— Отпустите же меня…

Удивительно, но Марианна владела своим голосом, невзирая на ситуацию. Однако нервы были на пределе. Она вновь попыталась вырвать руку, отодвинуться. Но хватка была слишком сильной. Может быть, пошутить? Чтобы обезвредить бомбу у него между ног…

— Вам лучше бы принять холодный душ, комиссар.

— А тебе лучше бы помолчать…

Нет, не время для шуток. Он грубо развернул ее, обнял за талию, властной рукой схватил за горло. Теперь он был у нее за спиной. Еще меньше возможностей защищаться.

— Почему ты была готова вернуться в тюрьму ради того мужика? Если бы кто-то другой попал в тюрьму, ты сделала бы то же самое?

Значит, опять тот же трюк на арене. Навязчивая идея.

— Нет.

— Тогда почему он?

Мать твою! У этого копа затычки в ушах! Она не хотела повторять то, что он и так уже знал. Но поняла, что может его уязвить, даже мизинцем не пошевелив. Инстинкт подсказал.

— Потому что я его люблю.

Он стиснул ей шею, прикоснулся губами к затылку. Марианна закрыла глаза.

— Ты уверена, Марианна?

— Думаешь, что…

Не время тыкать. Не сейчас. Грубая ошибка.

— Думаете, я согласилась бы вернуться в тюрьму ради мужчины, которого не люблю?

— Ради мужчины, которого ты думаешь, будто любишь…

Она начала находить, что время тянется слишком долго, а вопросы становятся слишком двусмысленными. Его рука, лежавшая на горле, стала медленно сползать по направлению к декольте. Она опустила глаза, уловила блеск серебряной цепочки.

— Да что вам об этом известно?! — выпалила она.

— Я не верю, что ты способна любить… Думаю, ты выдумала себе историю любви. Хотела убедить себя в том, что ты нормальная. Такая, как все…

— Я не такая, как все…

— Нет, не такая, Марианна. Ты — монстр, сама это признаешь. А монстры не способны любить.

Ярость прянула в черные глаза, как река, выходящая из берегов.

— Я люблю его! — повторила она со злобой. — И если я такое чудовище, почему вы хотите переспать со мной?

Вот она и попалась в собственные сети. Догадалась, что он улыбается.

— Переспать с тобой? Я вовсе не хочу переспать с тобой, Марианна, я хочу трахнуть преступницу. Никогда такого не пробовал… Трахнуть, точно как вертухай до меня! — добавил он.

Тревожный уровень превышен. Все в укрытие. На ноги не приходилось рассчитывать. Ее руки он держал. Но одно оружие оставалось. Марианна стукнула его затылком по подбородку, голова у него откинулась назад, руки разжались, и он повалился на кровать.

Марианна развернулась, увидела, как он подносит руки к лицу. Услышала, как стонет от боли. Мать твою! Вот, пожалуйста, я опять в дерьме… Она могла продолжать. Наброситься на него. Но предпочла остановиться на этом. Подождать развития событий. Может быть, этого достаточно, чтобы он успокоился. Она ударила не со всей силы. Отошла к противоположной стене, прижалась спиной к окну. Он поднял голову. Явно не оценил произошедшего. Логично.

Фрэнк сидел неподвижно несколько минут, которые показались Марианне бесконечными. Потом опять вышел на ринг. Стал медленно приближаться. С глазами, полными яда. Она пыталась оправдываться.

— Я не хотела вас бить… Но вы не имеете права так говорить со мной.

Если оценить ситуацию, подумалось ей, то удивительно, что она в состоянии рассуждать так четко и спокойно. Он теперь был в пределах досягаемости. Лицом к лицу с ней. Но не двигался с места. Она была готова парировать. Дверь отворилась, и Марианна сняла защиту. Лоран просунул голову в комнату. Немного удивился, увидев их лицом к лицу. Такое впечатление, будто он прервал раунд. Или влип не в свое дело.

— Пришел посмотреть, все ли в порядке… коль скоро ты тут застрял на целую вечность…

Марианна с облегчением набрала кислорода в легкие. Никогда ей не было так приятно видеть морду капитана. Его глаза, обведенные черными кругами, шрам на носу. Как хорошо, что я его не убила!

— Все хорошо, — заверил его Фрэнк. — Никаких проблем.

Марианна задела его, возвращаясь в постель. Капитан, пока она шла, пялился на ее ноги. Она сама застегнула наручник, протянула ключ. Фрэнк подошел с миной реваншиста. Вырвал ключ.

— Ну что ж! — изрек Лоран. — Вижу, малышке Марианне лучше!

— Я не хочу неприятностей, капитан!

Фрэнк склонился, делая вид, что проверяет, хорошо ли она прикована. Шепнул ей на ухо несколько слов:

— Партия всего лишь отложена…

— Благодарю вас, комиссар, — громко отвечала она. — И не забудьте письмо!

Он улыбнулся ей. Несколько обезоруженный ее дерзостью. Взял конверт. Марианна улеглась.

— Еще раз спасибо, комиссар… Ведь вы быстро его доставите, да?

— Я держу свое слово, Марианна…

И он хлопнул дверью. Закрыл ее на два оборота. Я держу свое слово, Марианна. Обоюдоострая фраза.

Арестный дом С. — камера 213 — 19:45

Даниэль удивился, услышав скрежет ключа в замочной скважине, ведь ужин ему уже приносили.

— Заскочили на минутку! — объявил Людо, улыбаясь.

Жюстина сразу бросилась к нему в объятия.

— Как мило, что вы зашли, — пробормотал он.

— Я только что закончила дежурство… Хотела узнать, как ты тут.

Людо вышел и закрыл за собой дверь, приняв мудрое решение подождать в коридоре.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Сигареты, если получится… Но я бы не хотел, чтобы тебя на этом поймали…

— С Людо никакого риска!

— К счастью, он меня высоко ценит! — сказал Даниэль с грустной улыбкой. — До сих пор называет шефом!

— Знаю… Он мне рассказал о Портье и его банде. Что ты от них терпишь…

Жюстина пристально вгляделась в его лицо. Видны следы побоев, копящиеся день за днем. Это если еще учесть, что тело от нее скрыто. Даниэль похудел как минимум на пять килограммов.

— Я говорила с Санчесом. Он заявил, что вмешался, что обуздал свои войска… Я пригрозила, что подам жалобу в полицейское управление, если это будет продолжаться…

— Осторожней, Жюстина, они могут ополчиться на тебя. Помнишь, что они сделали с Марианной?

Жюстина опустила глаза. Даниэль взял ее за руку.

— Они обидели тебя? — забеспокоился он.

— Просто… пытались припугнуть. Но я не позволю на себя давить! Они не перейдут от угроз к делу!

— Не хочу, чтобы из-за меня тебя хоть пальцем тронули! — вскипел Даниэль. — Эти парни способны на все! Они просто больные! Не лезь в это дело.

— Но я не могу им позволить тебя избивать, когда придет охота! — запротестовала Жюстина.

— Им надоест! Я выстою, не беспокойся.

Она покачала головой, отняла руку:

— Эти подонки должны сидеть, а не ты!

— Возможно… Но если с тобой случится несчастье, мне будет еще тяжелее.

— Я передам сигареты в понедельник через Людо… Теперь мне пора идти… Портье заступает на дежурство в восемь вечера. Нельзя, чтобы он меня здесь увидел.

— Береги себя! — сказал Даниэль, вставая.

Он еще раз обнял Жюстину. Запах духов, женщина, приникшая к нему: редкостный момент. Восхитительный. Он погладил Жюстину по щеке, она едва удерживала слезы.

— Не переживай из-за меня чересчур. Я стойкий…

Она скрепя сердце вышла из камеры. Людо дружески помахал заключенному, и дверь затворилась.

Даниэль улегся, не притронувшись к еде. Лучше ничего не есть в те вечера, когда дежурит Портье и его клика. Когда тебя бьют на полный желудок, это труднее вынести.

* * *

Марианна со страхом ждала времени обеда. Еще и новая тревога прибавилась. Партия всего лишь отложена… Если только он отправил письмо… Но как это проверить? Он станет меня шантажировать, грязный подонок! Я отправлю письмо, а ты со мной переспишь! Точняк! Почему все мужики хотят переспать со мной? Что во мне такого особенного? Я хочу трахнуть преступницу… Видимо, вот это. Это их заводит: как же, убийца… Ведь если не это, я правда не понимаю почему… Если будет нужно, я соглашусь. Я это делала множество раз с Даниэлем. За сигареты и за наркоту. Я смогу. Я это сделаю ради тебя, любовь моя. Чтобы письмо пришло. Главное, думать о чем-то другом. Это нетрудно. Могло случиться и хуже. Он не такой уж негодяй, этот Фрэнки! Но наверняка брутальный садист.

Марианна выработала тактику. Хотя она и была готова, все-таки предпочла бы этого избежать.

Шаги в коридоре. Его шаги. Она уселась на матрасе, прикрыла простыней ноги. В последний раз прошлась по пунктам плана. От яркого света зажмурилась. Когда открыла глаза, Фрэнк стоял у стены. На постели — блок сигарет, упаковка обезболивающего. Он снял наручник после того, как секунд тридцать смотрел на нее. Нехорошо смотрел.

— Не смей больше бить меня, — пригрозил он.

— Думаете, я так просто поддамся? Когда вы были готовы…

— Готов на что?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду…

Он все еще разглядывал ее. Довольный, что окунул ее в грязь.

— Теперь давай ешь.

— Жюстина получила письмо?

— Еще нет, но…

— Вы и не собирались его отвозить, верно?

— Да собирались! — вздохнул Фрэнк. — Ешь…

— Не буду.

— Я бы сказал, что это называется шантаж… Или каприз.

— Ни то ни другое. При виде вашего лица аппетит пропадает. Ничего не могу поделать.

— Ты меня достала, Марианна.

— Значит, наметился прогресс. Ведь в прошлый раз вы по-другому реагировали.

Улыбка крутого мачо. Никакого стеснения. Она разыграла первый акт своего сценария.

— Что вы хотите взамен за письмо? Чтобы я переспала с вами, да?

Она уловила в его лице намек на удивление. Но он тут же водрузил свою улыбку на место.

— Идея недурна! Я как-то об этом не думал, но… Ты пойдешь на это ради него?

— Я пойду на что угодно, только бы его вытащить. Вы до сих пор этого не поняли?

Она взяла блок, вытащила оттуда пачку. Встала, направилась к столу, где лежала зажигалка.

— Итак? — продолжала она с апломбом. — Вы этого хотите?

Фрэнк настиг ее у окна. Марианна знала, что ее план безупречен. Лучший способ охладить его пыл — грубо и наглядно высказать все. Показать ему всю его низость.

— Я доставлю письмо, Марианна. Единственное, что я прошу взамен, — это чтобы ты ела… И поправлялась: на следующей неделе ты должна быть в форме.

— Правда? — удивилась она, скрывая облегчение. — Отлично.

Все шло как по маслу. Он уже отступился. Но положил ей руки на плечи, она вся сжалась.

— Ты сделала мне такое предложение, потому что боишься за письмо или потому что сама этого хочешь?

— Я нисколько этого не хочу, комиссар… Это вы должны сразу себе уяснить. А вот вы, напротив…

— Да и я не особенно… Если бы я этого хотел, я пошел бы к профессионалке… К шлюхе, если тебе так понятнее…

— Не надо снова оскорблять меня, комиссар…

— Ты сама себя оскорбляешь, Марианна. Так ты расплачивалась за наркоту в тюрьме?

Он надавил ей на ключицу, но Марианна даже ухом не повела.

— Да. И за сигареты тоже…

— Ты спала с мужчинами за сигареты?!

— Это вас шокирует?

— Я нахожу это… довольно жалким.

— Жалким? Оно и видно, что у вас никогда не было ни к чему привыкания, месье суперкоп… Но знаете ли, у меня в тюрьме не было ни черта. И я это делала также, чтобы поесть досыта… Вас и это шокирует? Переспать с мужчиной, чтобы поесть досыта: вы и это находите жалким?

Тут он промолчал. Не так-то и трудно заткнуть ему пасть.

— Вы-то уж, наверное, никогда не голодали… Вам повезло! А я нахожу, что жалка сама система…

— Очень может быть…

Она выкинула окурок. Предусмотрительно поставила пепельницу, положила сигареты рядом с кроватью, имея в виду, что предстоит долгий вечер. Рассмотрела, что стоит на подносе. Скорчила гримасу.

— Надо бы научиться готовить! — бросила она.

— По крайней мере, ты ешь досыта… И не должна платить своим телом к тому же! Не понимаю, на что тебе жаловаться.

Взглядом она вкатила ему дозу черной кислоты, но все-таки съела все, что было на тарелке. Фрэнк не подходил ближе чем на два метра.

Я в самом деле королева заморозок! Я расправилась с ними в два счета, с твоими гормонами!

Он снова пристегнул наручник, улыбаясь какой-то странной улыбкой. Немного насмешливой.

— Кстати, — сказал он, забирая поднос, — забыл тебе сказать… Филипп сейчас на пути в С.

Он взглянул на часы, потом одарил насмешливым, чуть высокомерным взглядом, словно забрызгал грязью с ног до головы.

— Письмо придет по назначению через несколько минут.

Она расстроилась. Мать твою! Иногда мне лучше держать рот на запоре! Он глубже всадил клинок:

— Значит, все впустую… Верно, Марианна?

Она попыталась замаскировать стыд:

— Ладно, смейтесь мне в лицо, развлечение бесплатное… Главное, не стесняйтесь…

— Я бы не позволил себе такого! — рассмеялся он. — Но признаться, предложение твое заманчивое, я над ним подумаю до следующего раза… Надо было думать в этом направлении до того, как давать тебе сигареты. Но я и вообразить не мог, что ты готова предложить себя за какое-то жалкое курево…

— Гад паршивый!

Она слышала, как комиссар хохочет в коридоре. Стукнула кулаком по подушке. Закурила, принялась массировать больную коленку.

На следующей неделе ты должна быть в форме.

На следующей неделе… Преднамеренное убийство. Уже через несколько дней. Мать твою, но как мне с этим управиться?

* * *

Дисциплинарный блок, наверное, был полон. Потому что его потащили в спортзал. Этим вечером Портье не стал пачкать руки. Предпочел наблюдать, как работают его сбиры. Даниэль даже и не защищался уже. Слишком изнемог, чтобы драться. Портье навис над ним всей своей жирной тушей:

— И как оно, Бахман?

— Тебе не надоело бить мне морду? — пробормотал Даниэль.

— Видишь ли, нет… Я жду, пока ты скажешь мне, где Гревиль… Или подохнешь. Поскольку такая мразь, как ты, заслуживает только смерти…

— Тогда убей меня.

— Не так скоро, мальчик мой… Зачем же сразу ломать нашу любимую игрушку… Жалко будет.

— Если бы ты бился, как мужчина, — проговорил Даниэль, корчась от боли, — один на один… Я бы разукрасил твою поганую рожу…

— Давайте, ребята, уносите его. Думаю, ему на сегодня хватит…

Его подняли с пола, протащили по коридорам. Швырнули в камеру.

Портье опустился на стул всей своей массой и наступил Даниэлю на горло, почти не давая дышать.

— Знаешь, Даниэль… Если Марианну когда-нибудь поймают, я ею займусь. Закончу то, что начал в карцере. Но тут ты уже не сможешь мне помешать… Заметь, если подумать, можно понять, как ей удалось задурить тебе голову. Она и правда хороша, малышка Марианна! Я только немного попробовал, но до сих пор вспоминаю…

Даниэль закрыл глаза. Прикинулся мертвым, чтобы отвадить врага. Охранники наконец ушли.

Он подполз к койке, кое-как на нее вскарабкался. Весь скрючился от боли.

Сразу стал думать о Марианне. Для него это единственное средство облегчить страдание. Она была его счастьем, самым прекрасным, что выпало в жизни на его долю. Так же и его карой. Его погибелью. Но ради нее он спустится в глубины ада.

Уже спустился.

Суббота, 9 июля, — 02:00

Она считала спазмы в животе. Вонзала ногти в матрас. Прикованная, Марианна даже не могла бороться, двигаясь. Даже в туалет сходить не могла. Старая подруга вернулась. Заглянула нежданно-негаданно посреди ночи. Марианна задыхалась. Кашляла. Это растекалось по венам, билось в висках. Через час будет полный нокаут.

Она взглянула на стену. Прямо за ней — комната Фрэнка. Нет, не могу… Надо держаться… Она кусала подушку, чтобы не заорать. В голове несется скоростной поезд. Мозг жаждет выбраться наружу. Очередной удар буфером по кишкам.

— Фрэнк! — позвала она, стуча в перегородку.

Тем хуже. Все, что угодно, только бы не пережить такого же кризиса, как на прошлой неделе. Валяться у него в ногах, если нужно. Пусть даже он найдет это жалким. Она энергично колотила в стену. Ломка умножала ее силы и только потом медленно их подтачивала. Марианна услышала, как ключ поворачивается в замке.

— Что с тобой стряслось? Ты почему орешь?

Он включил свет. На нем были только джинсы, волосы растрепаны. Марианна никогда не видела его таким несобранным. Конечно, ведь она никогда не поднимала его с постели посреди ночи… Ей дорогого стоило позвать его. Она даже сердилась на Фрэнка за то, что тот пришел. Сидела и раскачивалась взад-вперед.

— У тебя ломка, да?.. Вот черт!

— Осталась одна доза, принесите мне…

— Не знаю я, где эта наркота!

— Найдите, черт возьми! Она нужна мне сейчас, пока процесс не пошел!

— Эй! Успокойся, ладно? И потом, у меня нет нового шприца…

— Вы ведь сохранили тот, с прошлой недели? Думаете, я сама себя заражу СПИДом?!

— Сейчас вернусь…

Она стиснула зубы, чтобы не сбежалась вся банда. Ни к чему повторять спектакль. Минуты проходили парадом по зеленым кристалликам. Марианна насчитала десять, и вернулся Фрэнк. Со всем необходимым.

— Я не умею это делать! — сказал он даже с какой-то тоской.

— Без вас обойдусь! Снимите наручник, это все, что от вас требуется…

Он извлек ключ из кармана джинсов. Марианна вскочила так стремительно, что чуть не растянулась на паркете. Поковыляла в ванную и, даже не успев закрыть дверь, приникла к унитазу. Когда тошнота улеглась, Фрэнк возник на пороге. Марианна, держась за раковину, переводила дух.

Она дала себе труд почистить зубы, что изумило копа. Марианна терпеть не могла блевать. Отвратительная штука, о которой мятная зубная паста позволяет хоть отчасти забыть. Она вернулась в комнату и стала хлопотать, чтобы доставить пищу изголодавшемуся телу. Движения точные, быстрые. Никакой дрожи. Только ноги немного подергивались, выдавая ломку. Сидя у изножья кровати, Фрэнк смотрел на девушку, несколько обалдевший.

— Вам непременно нужно так на меня пялиться? — взорвалась она.

— Ты без наручников, я не оставлю тебя одну.

Она возвела очи к небу. Долго вкалывала себе дурь. Наконец, легла на спину и смежила веки.

Фрэнк подошел, немного обеспокоенный. Развязал жгут. Вынул иглу, которая так и осталась воткнутой в вену.

— Вы не погасите свет?

Услышав ее голос, Фрэнк вздрогнул, хотя она и говорила тихо. Он-то думал, что Марианна уже далеко. Он исполнил просьбу, но включил настольную лампу. Боясь ее реакций, он предпочитал остаться. Но не в темноте. Памятуя, несомненно, о табуретке, которая обрушилась на голову.

Окно было открыто, по комнате гулял свежий ветер. Сложив руки крестом, Марианна улыбалась. Невероятно, до какой степени этот яд мог преображать ее лицо.

— Подходит, слышите?

— Нет, ничего не слышу. Кто подходит?

Через несколько секунд грохот поезда расколол тишину. Это дерьмо еще и обостряет чувства!

— Скоро я буду внутри…

— Да, Марианна. Очень скоро…

Она долго молчала. Фрэнк сгорал от желания узнать, что происходит у нее в голове.

— О чем ты думаешь?

— Вам этого не узнать, месье комиссар! Это личное!.. Разве что научитесь читать мысли!

Ее веселость была заразительна, Фрэнк рассмеялся тоже:

— У меня нет таких способностей. Дай какую-нибудь подсказку…

— А вот я в ваших мыслях читаю, месье полицейский… Ничегошеньки нет в них хорошего!

Она повернулась, посмотрела ему прямо в глаза, в самую глубину:

— Вы думаете о ком-то, кого вам не хватает. Не знаю, кто это, но… Именно поэтому вы и не спите. Что-то вселяет в вас чувство вины. Вы кого-то покинули…

Фрэнк перестал смеяться:

— Чепуха какая!

— Если бы это была чепуха, ты бы не строил сейчас такую похоронную мину!

Она опять захихикала:

— Ты меня боишься, потому что я многое вижу в тебе, правда?.. Ты никогда не спишь… Попробуй не гасить свет, когда ложишься в кроватку, будет лучше. Но ты не желаешь признаться, что боишься темноты…

Он заставил себя улыбнуться:

— Ты бредишь, Марианна!

— О нет! Но не буду забивать тебе этим голову. Хочешь мучиться бессонницей — твоя проблема. Мне плевать… Ты даже не представляешь, насколько начхать мне на это!

Он отвернулся к окну, стараясь унять слишком часто бьющееся сердце.

— И еще кое-о-чем ты думал… Спрашивал себя, не перейти ли границы…

Марианна снова расхохоталась. Фрэнк наконец повернулся к ней:

— Забавная ты девчонка!

— Забавная, ага! Вот только те, кого я убила, это признавать отказываются! Затаили обиду… смертельную!

Она задыхалась от смеха, корчилась на матрасе. Фрэнк снова невольно умилился.

— Черт! Хорошая штука! — добавила Марианна.

— Оно и видно! Вон как тебя забирает…

— Это все из-за вас! Не люблю, чтобы за мной наблюдали, когда я такая… Если на меня смотрят, я плету незнамо что!

Фрэнк подошел ближе.

— Знаете, вы можете идти… Я никуда не денусь.

— Не денешься, потому что я тебе надену наручники!

— Нет! — взмолилась она. — Осточертели мне наручники! Не надо наручников, комиссар!

Она сложила руки, будто в молитве. При виде такой пай-девочки Фрэнк улыбнулся:

— Тогда я еще немного побуду… Пока ты не уснешь.

— Это не так скоро! Сейчас у меня адский приход! И такая жажда, комиссар… Полагаю, я имею право попить пивка?

— С каких это пор ты любишь пиво?

— Просто хочется выпить! Пожалуйста!

— Нет.

Она встала, тут же упала на пол. Как была. Хохотала, пока Фрэнк пытался ее поднять.

— Куда ты собралась, такая хорошая?

— На кухню, за пивком…

— Вот упрямая! Сиди тут.

— Осторожно! Я могу ударить вас, комиссар… Или что-то еще сделать с вами!

Она заходилась от смеха, но Фрэнк все равно сжал ее запястья — вдруг в самом деле нападет. Марианна приникла к нему. Тут же ощутила сногсшибательный эффект и обратилась к комиссару с демонической улыбкой:

— Все в порядке, комиссар? У вас судорога?

Инстинкты хищника понемногу пробуждались в нем. Марианна веселилась как никогда. Он позволил ей высунуться в коридор. Дал молчаливое согласие на то, чтобы она покинула камеру. Увести ее подальше от его спящих людей. Единственных, кто мог бы еще ее спасти. Собравшись с духом, она стала спускаться с лестницы и споткнулась только на предпоследней ступеньке. Фрэнк поймал ее на лету, придержав за талию.

— Какое счастье, что вы оказались рядом! — захихикала она, вырываясь.

Марианна помчалась прямо к холодильнику, вынула две банки пива. Одну бросила комиссару. Тот не поймал, она согнулась пополам от смеха.

— Надо работать над рефлексами, Фрэнки!

Свою банку Марианна осушила практически залпом.

— Черт, как здорово! Я так пить хотела!

Она снова сунула нос в холодильник. Фрэнк оттеснил ее и вытащил две бутылки, спрятанные в ящике для овощей.

— Это получше, попробуй, — сказал он.

— Крепкое?

— Еще какое!..

Он смотрел, как Марианна пьянеет. С улыбкой искусителя. Она тоже глаз с него не сводила. Видела опасность в его диковатых глазах. Это-то ее и влекло, неудержимо. По собственной воле.

Она позволила ему подойти, расстегнуть на себе рубашку. Фрэнк пытался сдержать себя. Но Марианна его поощряла. Впервые он проявлял свои инстинкты перед девушкой, способной его остановить. Даже убить. Прижав ее к буфету, он покрывал поцелуями плечи, шею, лицо.

Черт, Марианна! Не делай этого… Она предвидела большие беды. Угрызения, сожаления и все прочее. Но слышала также сумрачное пение сирен. Риск манил ее, притягивал, как магнит железо.

Дверь недалеко. Но если я убегу, он отыграется на Даниэле. Нет. Слишком опасно.

В голове у нее странным образом все перепуталось. Вдруг он влюбится в меня и не заставит убивать?

На следующей неделе. Я не смогу. Ни за что не смогу!

Ее тело пронизывали, словно электрический ток, непривычные ощущения. Она колебалась между обрывками реальности и волшебным миром, полным устрашающих и манящих теней.

Фрэнк отнес ее на кухонный стол. Марианна пьянела от его парфюма. У него была довольно смуглая грудь и выпуклые мышцы, обычно скрытые под рубашками от лучших кутюрье. Ни за что нельзя догадаться, разве если вспомнить, с какой силой он ей наносил удары.

Нет, Марианна, не думай об этом. Момент воистину неподходящий.

Да нет, как раз подходящий. Сейчас или никогда.

Фрэнк привлек ее к себе. Оставил жить в ее параллельном мире. Сам понемногу стирался. Даже без борьбы. Скоро явится «он». Фрэнк не сможет его контролировать. Зверь, томящийся в нем, впавший в спячку, не замедлит выпустить свои отравленные стрелы, околдовать, навести порчу. Ждет только подходящего момента, чтобы занять его место в объятиях другого монстра. Неистовое столкновение, которое обещало их завести очень далеко.

Острая боль чуть выше ключицы. Фрэнк ее укусил.

— Прекрати! Ты больной…

Марианна не узнавала его лица. Или скорее открывала то, о чем давно догадывалась. Другое лицо.

Да, он больной. А она будет лекарством.

Не сбежать ли, мелькнула мысль, но все вокруг расплывалось в тумане. Осоловевшая, она положила голову ему на плечо.

Он ввел мне парализующий яд. Это непоправимо. Так делают пауки перед тем, как пожрать живьем свою жертву. Может, он собирается меня убить? Разрезать на кусочки… Может, он вовсе и не коп; может, он серийный убийца… Может, все это просто сон… Или кошмар.

— Фрэнк? Фрэнк!

Марианна его звала на помощь, в то время как именно он мучил ее. Его она держала в объятиях.

— Марианна… Не бойся…

Он чередовал жар и холод со сноровкой мага. Боль и наслаждение так быстро сменяли друг друга, что в конце концов смешивались. Толчки достигали мозга, она чуть не теряла сознание. Но чем же он терзает меня? У него что, клинки вместо пальцев?

Марианна уже ничем и никем не владела. Ни собой, ни им. Блеснул металл. Нож?

— Пришел твой последний час, Марианна… — прошептала она.

Легкое облачко страха. Ничего существенного.

— Нет, Марианна, — шепнул он ей на ухо, — это продлится не дольше часа…

Голос дьявола собственной персоной. На пике терзаний она издавала крики, которые он заглушал, прикрывая ей рот рукой. Но боль всегда было можно стерпеть. Ее тут же сменяли стрелы наслаждения, пронзавшие тело насквозь… Пока наконец он не завершил свои жестокие игры. Марианна вцепилась в него, вонзила когти в спину, клыки в плоть. Ее черед терзать. Все было до того невероятно, что она молилась: только бы это не прекращалось никогда. Но это так просто не кончится… Нужно освобождение. Взрывной финал. Она почувствовала, как отрывается от земли, стоит на самой вершине узкого пика. Издала вопль, который никто не услышал. Голосовые связки обрезаны. В мозгу заряд динамита. Она уже не более чем ненужная вещь, тряпичная кукла.

Фрэнк обхватил ее, довольствуясь тем, что крепко прижимал к себе. И она не желала ничего другого. Ей понадобилось неизмеримое количество времени, чтобы приземлиться…

— Черт, — прошептала она, — это было по-настоящему здорово…

Марианна слышала его смех. Издалека, словно с другого берега огромного озера. Хотя он всегда был тут, соприкасался с ней. Накапливал силы. Чтобы начать снова.

Она открыла глаза, когда и заря открыла объятия, чтобы заключить в них ночь. Увидела первым делом зеленые кристаллы. Шесть часов. Потом — серебряную цепочку. Вокруг запястья, которое она сжимала в ладонях. Она лежала на боку. Он — тоже, прижавшись к ней со спины. Его размеренное дыхание ласкало ей затылок.

Она попыталась расставить все по местам в голове и в теле. Внутренняя перестановка мебели. Марианна улыбнулась. Сжала покрепче руку Фрэнка, спящего. Здесь, с ней. Прижавшись к ней. Было приятно.

Она снова закрыла глаза. Легкое жжение. Покалывание. Непонятно откуда взявшаяся боль трепала утомленное тело.

Марианна снова заснула. Погрузилась в странный сон, в самое сердце пустыни. Необъятный простор кружил голову. Огромное солнце опаляло кожу.

Фрэнк чуть приподнялся посмотреть, который час. Половина седьмого. Он прикоснулся губами к ее плечу. С нежностью заскользил по спине, бережно обходя мелкие ранки. Осторожными движениями выпутался, не разбудив ее. Натянул джинсы, прошел в ванную, потом выкурил сигарету перед окном, завороженный сиянием утра. Вернулся, сел напротив кровати, прислонившись к стене, лелея Марианну полным нежности взглядом. Немного грустным. Чуть-чуть виноватым.

Она наконец проснулась. Почувствовала, что в постели совсем одна. Но тут же заметила Фрэнка, порадовалась, что тот не удрал тайком, как вор.

Он улыбнулся, устремился к ней и ее поцеловал:

— Прости меня, Марианна…

— За что?

Он не ответил, исчез со скоростью света.

Марианна потянулась, скривилась, пытаясь разогнуть упрямое колено. Откинула простыни. И остолбенела. На ногах, на животе…

Всюду крошечные кровоподтеки. Синеватые следы на коже. Будто ее ласкал дикий зверь.

* * *

Жюстина затворила за собой дверь. Было еще очень рано, но она не хотела терять ни секунды своего отдыха, уик-энда за городом, у друзей. В программе чистый воздух и прогулки по лесу. Это поможет ненадолго забыть о решетках, о растущей тревоге за Даниэля, томящегося в глухом застенке арестного дома.

Она вышла из квартиры, забросила походный рюкзачок в свою колымагу.

В почтовый ящик заглядывать не стала. Почтальон еще не приходил.

* * *

Капитан постучал, перед тем как войти. Изумился, увидев Марианну у окна. Гуляющую на свободе.

— Ты почему не прикована?

— Подарок от комиссара! Кстати, большое спасибо за сигареты…

Фрэнк был не идиот. Он предпочел отправить с завтраком своего подручного. И исхитрился сделать так, чтобы синяки не бросались в глаза. Их скрывала одежда. Руки и лицо он пощадил. Зато с неистовством обрушился на живот, спину, ноги.

— Круассаны, супер! Сегодня праздник?

— Нет, просто суббота… Что это у тебя там?

Футболка немного сползла с ее плеча, частично обнажив след от укуса.

— Ничего, — отмахнулась Марианна, пряча рану.

Лоран не стал настаивать. Глянул на изголовье. Жгут, шприц, ложка.

— У тебя был кризис?

— Да, ночью. Фрэнк принес все, что нужно. На этот раз я получила порошок вовремя.

Лоран привольно расположился на кровати:

— Жду, пока ты кончишь лопать, чтобы тебя приковать. Приказ шефа, принцесса!

Она набросилась на еду. Выпила обезболивающее. Коленка начинала поправляться. Опухоль спадала.

— Я бы хотела знать… Это будет когда? То есть… Мне бы хотелось подготовиться… психологически.

Он язвительно засмеялся:

— Подготовиться психологически? Будет это во вторник или в пятницу — разницы никакой. Я, милочка, и сам не знаю. Ждем приказа…

Марианна поела не торопясь. Потом Лоран забрал поднос и закрепил наручник у нее на запястье.

— Ну, не порть себе кровь, — сказал он.

Оставшись одна, Марианна решила еще поспать. Подумала о Даниэле. Чувство вины пронзило ее насквозь. Стыд буквально прилипал к коже.

Но что на меня нашло? Почему я переспала с типом, которого ненавижу? С психически больным к тому же! Эти раны тебе в наказание.

У меня, наверное, не все дома, а как иначе… Я совсем помешанная… Помешанная? А он? Он не помешанный? Чем он оставил на мне все эти следы? Что-то было у него в руке… Не нож, порезов нет… Мать твою, что это было?

Марианна расплакалась, крепко сжимая подушку. Он больше никогда не прикоснется ко мне, любовь моя. Я тебе обещаю. Это дурь виновата. В нее подмешали что-то. Этой ночью я была не я. Больше никогда, любовь моя… Я прошу у тебя прощения.

Марианна утешилась, мирно задремала. Проснулась послушать скорый, раскаляющий рельсы по ту сторону стены… Вскоре она сама будет в числе пассажиров такого вот поезда. И они отыщут друг друга.

Она пустилась в плавание. Как тогда, в камере. По реке, где кувшинками расцветали мечты, а кошмары таились на дне, как утопленники. Шансов нет, выпал несчастливый номер.

Марианна снова, еще раз вернулась в зал суда.

Приговор обрушивается на нее, как удар молнии. Пожизненное, с правом досрочного освобождения только по истечении двадцати двух лет. Ее убивают, без всякой жалости, и заколачивают крышку гроба. Оставляют несколько дырочек, чтобы дышать. На двадцать два года. А ей и двадцати нет…

…Она повернулась на другой бок. Будто перевернула страницу.

Зачем думать об этом теперь, когда она вышла из тюрьмы? Вышла из тюрьмы, неужели? И какой ценой?

Другие образы стали проходить перед ней. Куда более красивые. Хотя происходило все в карцере, в глубинах дисциплинарного блока…

Понедельник, 11 июля

Каков трус! Даже не решается снова ступить ногой в мою комнату!

Но в конечном итоге не так-то это и плохо. Марианна не видела его с того самого субботнего утра, когда он поцеловал ее и вышел из комнаты. Потом Лоран и Филипп по очереди носили ей еду. Комиссар не показывался. Хотя она слышала его голос, узнавала шаги в коридоре.

Марианна проснулась рано и благоразумно дожидалась завтрака. Под урчание в пустом желудке. С настоятельной необходимостью облегчить мочевой пузырь.

Она сверилась с неизменными зелеными кристаллами: восемь часов тридцать минут. Лорану пора бы прийти.

— Черт, да поторопитесь вы!

Наконец ключ поворачивается в замке. Она остолбенела, увидев, что входит Фрэнк.

— Круассаны для мадемуазель! — объявил тот.

Поставил поднос, снял с нее наручник. Мгновение они вглядывались друг в друга, она первой опустила глаза. Потом направилась в ванную.

Фрэнк растянулся на постели, подложив руки под голову.

— Я уж думала, вы покойник! — бросила она, вернувшись. — Два дня от вас ни слуху ни духу…

— Ты скучала?

— Да ни за что на свете.

Она проглотила кофе, надкусила круассан.

— Не хочешь прогуляться? Ноги размять…

— Почему бы нет?

Марианна закончила завтрак, выкурила сигарету. У окна, по своему обыкновению. Фрэнк присоединился к ней. Она взглянула ему в лицо, миллион вопросов в глубине взгляда.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Что на вас нашло?

Она задрала рубашку, показала живот.

— Вы в самом деле больной…

— Нет, я не больной, — холодно возразил он.

— Вы это сделали, чтобы поквитаться со мной?

Фрэнк отвернулся к окну. Чтобы не поддаться магии черных глаз.

— Нет, вовсе нет…

— Стало быть, вы, как я и сказала, — извращенец!

Он резко развернулся, схватил ее за талию, грубо привлек к себе:

— Я тебя не принуждал. Ты не была прикована, не была узницей…

— Я не была в адекватном состоянии. Я никогда бы не позволила вам до себя дотронуться, если бы не…

— Скажи только, что тебе не понравилось, Марианна… Ну давай, скажи…

Фрэнк погладил ее по щеке, и она снова стала колебаться между влечением и отвращением. Он уперся лбом ей в плечо, словно кающийся, который ищет искупления.

— Мне очень жаль… Это немного как у тебя, я не могу себя контролировать… Я ни за что не должен был… не с тобой. Я поддался, но этого больше не будет.

Она закрыла глаза. Ощутила какую-то обиду, что-то неприятное в самой глубине своего существа. Нет, Марианна. Ты не должна страдать из-за этого типа. Она мягко оттолкнула его. Закончила одеваться.

— Мы идем? — спросила с льдинками в голосе.

* * *

Жюстина спускалась по лестнице, напевая. Встретила соседку, обменялась какими-то общими фразами. Потом проверила почтовый ящик, нашла там кипу рекламных проспектов. И конверт без почтового штемпеля.

Реклама отправилась в мусорный контейнер. Жюстина села за руль своей машины и вскрыла конверт. Почерк был ей незнаком. Она посмотрела в конец страницы, на подпись.

Сердце забилось сильнее. Господи боже! Она быстро прочла письмо, прижала его к груди.

— Марианна, — шептала она, — Марианна…

Она бегом поднялась обратно в свою квартиру. Нервно ходила в столовой из угла в угол. С чего начать? Может, они и не придадут значения этому письму. Не поддаваться пессимизму.

Жюстина бросилась в кабинет, включила ксерокс, скопировала послание. Оригинал надо вручить судье. В собственные руки, прямо с утра. Копию — в газету. Еще одну — Даниэлю, другую — его адвокату. Она выбрала две центральные ежедневные газеты, сделала несколько звонков. В частности, в арестный дом, предупредить, что опоздает.

* * *

— Вчера я отправил Филиппа купить тебе еще дури.

— Неплохая идея, — одобрила Марианна. — Особенно если мой короткий визит продлится до бесконечности…

Она шла хоть и не быстро, но могла наступать на больную ногу. Фрэнк один сопровождал ее. Определенно потому, что бегать она была не в состоянии.

— Сожалею, что все затягивается дольше, чем было предусмотрено. Но возникло препятствие, в последнюю минуту…

— Жертва отправилась в круиз? — пошутила Марианна через силу, со стиснутым горлом.

— Именно так и было.

Она засмеялась, несколько принужденно:

— Он разумно поступил, устроив себе каникулы. Последние. Попробую думать об этом, когда стану его валить, это, наверное, чуть-чуть поможет…

Фрэнк потупил взгляд, сунул руки глубоко в карманы.

— Когда вы скажете мне, кого я должна угробить?

— В свое время.

Она со вздохом прикурила сигарету.

— Вы думаете, я снова попытаюсь бежать, да?

— Нет, не думаю. Но принимаю максимум предосторожностей…

— Когда над Даниэлем нависла такая угроза, я уже не рискну играть в эти игры.

— Настаивать бесполезно. Это ни к чему не приведет, ты только станешь себя еще больше накручивать.

— Скажите хотя бы… Все будет на этой неделе?

Фрэнк схватил ее за руку, резко развернул:

— Прекрати, Марианна! Я ничего тебе не скажу. Понятно?

— Не трогайте меня…

Он тут же ее оставил.

— Я хочу вернуться. Не выношу, когда вы вот так приклеиваетесь ко мне. Ходите следом, как собачка… Уж лучше наручники и кровать!

Она повернулась и пошла быстрее, напрягая больное колено. Взобралась по ступенькам крыльца, вытащила кока-колу из холодильника на кухне и догнала комиссара у подножия лестницы.

Из столовой вышел Лоран:

— Фрэнк… Надо поговорить…

— Подожди пару минут. Доведу ее до ее комнаты…

— Это оно? — бросила Марианна с вызовом. — Жертва вернулась из круиза?

Лоран вытаращил глаза. Фрэнк подтолкнул ее к лестнице.

* * *

Людо не верил своим ушам. Всматривался в Жюстину: редко доводилось ему видеть ее такой.

— Позволь мне сообщить ему новость! — молила она, чуть не подпрыгивая от нетерпения.

Прямо как девочка перед новогодней елкой. Они направились в отсек, где располагались одиночные камеры.

— С ума сойти! — сказал Людо, открывая первую решетку.

— Я так и знала, что Марианна не станет сидеть сложа руки… Утром я вручила письмо судье. Копию отдала двоим журналистам… Еще одну — его адвокату… Завтра утром узнают все! Его выпустят через несколько дней! Я надеюсь, по крайней мере!

Жюстине пришлось терпеть до вечера, пока Портье закончит дежурство. В девять часов в тюрьме царило спокойствие. Только телевизоры голосили в камерах. Они наконец дошли до отсека для заключенных особого содержания, куда поместили Даниэля. Камера 213. Людо открыл дверь.

— Шеф! Вас ждет великолепный вечер!

И застыл в двери. Жюстина немного подвинула его, ей не терпелось сообщить хорошую новость.

— Даниэль! Марианна не забыла тебя! Она…

В свой черед и Жюстина окаменела. Выронила письмо, которое, покружившись, спланировало на пол. Потом издала вопль, прозвеневший до самых глубин здания. Даже пошатнувший сторожевые вышки.

Марианна уже спала. Свернулась калачиком на краю кровати. Крепко вцепилась в подушку. Была во власти невидимых терзаний. Испускала жалобные пронзительные стоны. Падала в воду. Смерть всасывала ее в себя, она тонула, уже не могла дышать. Чем сильнее барахталась, тем глубже погружалась в теплые воды. Красного цвета…

Через открытое окно в камеру проникал безмятежный покой погожего летнего вечера. Сквозняк подхватил письмо, прибил его к ограждению. Неоновая лампа над умывальником озаряла сцену мертвенным светом. Таким же, как его лицо. Бессонная звезда, сияющая над ним. Ведущая его по сумеречной тропе. Избранной им тропе. Тропе забвения.

Жюстина подошла, закрывая лицо руками. Чтобы ужас не бросился сразу в глаза. Она дрожала как осенний лист. Рыдания раздирали грудь. Не давали дышать. Упала на колени в багровую лужу. Заставила себя взглянуть на тело, когда-то принадлежавшее человеку. Другу. Правая рука прижата к груди. Левая свесилась с койки. Пальцы касались пола. Омывались собственной кровью. Запястье взрезано на пять сантиметров. Улыбка, обращенная в вечность.

Жюстина поднесла дрожащую руку к его лицу. Медленно провела ею вниз, до сонной артерии. Никакого движения. Все окаменело, застыло изнутри.

— Он оставил письмо, — прошептал Людо.

Жюстина согнулась пополам, не зная, как теперь дышать. Как жить.

Один час. Они опоздали на какой-то час. Этот час стоил жизни. Как теперь жить самим?

Фрэнк вздрогнул. Услышал вопль, от которого кровь застыла в жилах. Выбежал из своей комнаты, бросился в комнату Марианны. Она сидела в постели, еле дыша, с глазами, вылезшими из орбит: невыразимый страх искажал ее черты. Будто на нее надвигался какой-то монстр. Потом вдруг разразилась слезами. Шарила свободной рукой в пустоте. Будто хотела до чего-то дотянуться, удержать что-то. Или кого-то.

Фрэнк прижал ее к себе так крепко, как только мог.

— Это ничего, Марианна, — прошептал он. — Тебе приснился кошмар…

Она снова закричала.

— Все кончилось, — с нежностью повторил он.

Пусть мои дети когда-нибудь простят меня. Пусть простят меня все, кто меня любит.

Я виновен в том, что полюбил женщину. Полюбил в ней все. Ее смех, ее слезы, ее улыбку, ее глаза. Ее силу, гордость, безумие.

Ее руки, руки преступницы.

Да, я виновен в этом. Больше ни в чем. Нет, ни в чем больше.

Я познал счастье, о котором многие не подозревают. Мне повезло, я ни о чем не жалею.

Но сама мысль о том, что я больше никогда не увижу ее, для меня невыносима.

Если ад существует где-то еще, не только здесь, я буду ждать ее там.

Вторник, 12 июля

Он спал глубоким сном прямо на паркете, скрючившись в углу комнаты. Ангел-хранитель, похожий на свернувшегося в клубок кота. Втянувшего когти. Безобидного.

Она, напротив, не могла найти покоя. Бессонная ночь. Белая. Черная. Красная.

Она смотрела, как занимается заря, не слишком-то в это веря. Неужто сумеречный ужас однажды закончится?..

Обрывки кошмара плавали в мозгу, словно обломки самолета, рухнувшего в океан. Эта теплая красная влага, густая, как кровь, заполняла каждую жилку в ее теле, душила ее… И великая пустота. В голове, в животе. Пустота жестокая и необъяснимая…

Она зашептала длинное признание тому, с кем была в разлуке. Едва шевеля губами, молила голосом скорбным, почти не слышным.

— Мне тебя не хватает, любовь моя. Мне так тебя не хватает… Твоих глаз, твоих плеч… твоего голоса, твоих рук. Это сводит меня с ума, не дает заснуть. Зачем мне свобода без тебя? Чтобы оказаться в плену разлуки с тобой? Нет, я тебя не покину. Не сегодня завтра ты выйдешь на свободу. Может быть, уже вышел. Я освобожусь очень скоро. Я позову тебя, и ты придешь… Знаю, придешь. Мы начнем новую жизнь в других местах, жизнь, о которой мечтали, когда встречались, как двое подпольщиков, у меня в камере. Жизнь, о которой никогда не говорили. В любом случае слова ничего не значат. Нет ничего сильнее взаимного чувства. Ничто не помешает нам встретиться. Ничто и никогда, любовь моя. Я преодолею все препятствия, как ты преодолел все запреты. Ты сумел увидеть меня и полюбить. Найти меня за личиною монстра, которого весь мир отвергает. Тебе одному я принадлежу…

Она повернула голову и наткнулась взглядом на изумруды, сверкающие в неверном свете раннего утра.

* * *

Хоть и пьяная от горя, Жюстина не лишилась чувств.

Одна в кабинете Даниэля, сидя на его проваленной раскладушке, думала о нем. С убийственным, мучительным сожалением.

На пластиковом столе еще лежала початая пачка сигарет. Все его досье, чашка, из которой он пил кофе. Следы пребывания этого исполина. И книга. «Зеленый храм».

Правосудие ничего не стоит. А я, я охраняю тех, кого оно приговорило к заключению. Я ошибалась с самого начала. Только чувства что-то значат. Они властвуют над людьми. Марианна, не возвращайся ни за что. Он умер ради тебя, из-за тебя. Оттого что ты его покинула. Так оставайся свободной. Сделай хотя бы это для него.

Сквозь хаос мыслей, сквозь слезы Жюстина расслышала знакомый голос. В соседнем кабинете Соланж говорила по телефону. Словно от удара молнии, прояснилось в уме. Очевидность испепелила сердце.

Это она, она виновна. И никогда не заплатит за это. Потому что правосудие ничего не стоит.

* * *

Фрэнк готовил завтрак для Марианны. Он с трудом сдерживал эмоции. Немудрено, после того, что он сейчас услышал… Несколько слов, которые удалось разобрать посреди потока жалоб, перевернули ему сердце. Она любила того мужчину. Готова была за него умереть. Фрэнк находил это таким красивым. Это причиняло ему такую боль.

Он попросту ревновал: ведь его так не любили. Может быть, даже и ни разу в жизни. Просто курам на смех. Вертухай против копа из элитного подразделения. Почему он? Почему не я? А ведь комиссар даже и не любил Марианну. Впрочем, какая разница?

Лоран ввалился в кухню с мрачным видом. Бросил газету на стол.

— Письмо опубликовали, — сообщил он.

— Это скорее хорошая новость! Тогда почему у тебя такая вытянутая физиономия?

— Бахман мертв… Покончил с собой в камере сегодня ночью. Только что объявили по радио. В газеты это еще не попало, — уточнил Лоран.

Фрэнк не сразу обрел дар речи. Был совершенно уничтожен.

— Нельзя, чтобы Марианна узнала об этом, — пробормотал он наконец. — Иначе все пропало…

— У нее в комнате радио и телевизор, — напомнил капитан с олимпийским спокойствием.

— В данный момент она прикована к кровати… Мы понесем ей завтрак… Ты пройдешь в ванную и заберешь радиоприемник. Найди, на хрен, какой-нибудь предлог, скажи, что твой сломался.

— А телевизор? Не думаю, что она его часто включает, но… Если я и его тоже унесу, она что-то заподозрит.

— Я уведу ее на прогулку в сад, ты за это время там что-нибудь отключи… Хоть наизнанку вывернись, но чтобы телевизор не работал, когда мы вернемся. Ни изображение, ни звук. И Филиппу обрисуй ситуацию, скажи, чтобы попридержал язык.

— Я этим займусь.

Комиссар взял у друга сигарету.

— Что-то ты стал много курить в последнее время…

— Нервничаю.

— Оно понятно… Но не переживай. Достаточно будет показать ей сегодняшнюю газету… Она увидит письмо, это ее утешит. Так или иначе, завтра все будет кончено.

Фрэнк ставил тарелки на поднос. Руки у него немного дрожали. Как она могла узнать? Увидеть в кошмарном сне ужасную реальность? Что за невероятным даром обладает она?

* * *

В два часа дня Фрэнк снова появился у нее в комнате. Что-то доселе невиданное читалось у него в глазах. Грусть пополам с нежностью. И решимость. Она сразу все поняла. Фрэнк снял наручник, взял ее за руку.

— Пошли вниз…

Она дала себя увлечь навстречу судьбе, крепко сжимая его руку, пока они спускались.

— Сегодня, да?

Тревога искажала ее голос.

— Да, — подтвердил Фрэнк. — Сегодня ночью.

Ноги у нее подогнулись от волнения. Фрэнк поддержал ее, помог идти дальше. Двое копов ждали в гостиной с серьезными, торжественными минами. Уже почти траурными. Она присела на стул, обвела их взглядом, сложив руки на коленях. Готовая выслушать то, чего так страшилась. Фрэнк сел напротив, передал ей газету. Ангельская улыбка озарила ее лицо. Почти стерла тревогу.

— Письмо… Мое письмо!..

— Да, Марианна… Вот видишь, я держу слово.

Капитан опустил глаза. Филипп с трудом скрывал свое смятение.

— Когда он выходит? — спросила Марианна.

— Сегодня или завтра наверняка… Точно пока неизвестно.

Но он уже покинул тюрьму на самом деле. Достиг морга, где попал в обтянутые перчатками руки судмедэксперта.

Фрэнк смотрел на ее счастливое лицо, и горло у него сжималось. Ему удалось проглотить ложь, сжигавшую язык. Но переваривать ее, похоже, придется долго и с великим трудом.

— Теперь я изложу, чего мы ждем от тебя, Марианна…

— Я слушаю.

Он дал себе несколько секунд для разгона. Дело деликатное. Хотя он вызубрил свой урок наизусть. Но самоубийство охранника выбило его из колеи. Затруднило задачу.

— Ты начнешь действовать сегодня ночью. Мы тебя высадим вблизи дома, адрес которого я тебе дам. Ты должна его выучить назубок. Никаких записей, понимаешь?

— Да, понимаю. Если я попадусь, чтобы не было никаких следов.

— Да, именно так… Ты дойдешь до дома двенадцать по улице Огюста Ренуара. Прелестный особняк в пригороде Ф. Там живет Ксавье Обер.

— Ксавье Обер? Но… он был заместителем прокурора на моем процессе… Или это однофамилец?

— Нет, Марианна, это он самый. Заместитель прокурора города П… Ты проникнешь в дом, он там будет один, жена и дети в отъезде. Ты будешь вооружена, я дам тебе «глок», тот самый, который тебе послужил в больнице. Ты возьмешь на мушку Обера и попросишь отдать досье… Вернее, копию досье. Досье Шарона. Мы не знаем, где он его прячет. Возможно, он окажет сопротивление, но я верю, что ты сумеешь его убедить…

— Если он откажется, я должна ему врезать, так? Пока не заговорит…

— Именно так.

— А если досье не в его доме?

— В таком случае пусть отвезет тебя туда, где оно спрятано. На своей машине.

Марианна взяла «мальборо», Лоран дал ей прикурить.

— Когда получишь досье, убедись, что оно — то самое. Достаточно кинуть взгляд на первую страницу. Где-то да попадется имя Шарон.

— Еще бы, если это досье Шарона…

Лоран слегка улыбнулся. Фрэнк продолжал:

— Там еще должен быть фильм. Видеокассета… Когда убедишься, что это то самое досье, ликвидируешь Обера.

— Мне… как его ликвидировать?

— Две пули в голову или в сердце. Убедись, что он мертв. Нельзя, чтобы он выжил.

— Да… Но… Я переполошу весь квартал с такой игрушкой.

— Все предусмотрено, будет глушитель. Как только убедишься, что он мертв, смываешься. Мы будем ждать тебя на улице, ты придешь туда.

Марианна выкручивала себе пальцы. Вытирала испарину со лба.

— Хибара снабжена сигнализацией, я объясню тебе, как отключить ее, перед тем как входить. Это несложно, однако бесполезно сейчас забивать тебе голову. Есть еще система видеонаблюдения, у ворот и над входной дверью…

— Нужно не светиться перед камерами, да?

— Как раз нет, Марианна… Во всяком случае, не сразу их избегать.

— Но… Если я попаду на пленку, все узнают, что убила я!

— В этом цель операции… Все должны узнать, что это ты. Ты вышла из тюрьмы, ты хочешь отомстить тем, кто тебя туда отправил. Тот тип топил тебя во время суда, разве нет?

— Да… Это он потребовал пожизненного и назначения срока, при котором невозможно условно-досрочное… Хотел показать пример!

— На присяжных, ясное дело, повлияла речь обвинения, ведь так? Естественно, все подумают, что ты захотела с ним поквитаться…

— Естественно?! Я совершила побег, мне есть о чем позаботиться, мать твою, кроме как валить заместителя прокурора, пусть я и ненавижу его!

— Мы, наоборот, думаем, что твоя репутация сыграет нам на руку и сценарий пройдет… Ведь на твоем счету не одна жертва, психологи тебя сочли опасной, не поддающейся внушению… Они ошибаются, конечно… Но для общественного мнения не будет ничего удивительного в том, что ты убиваешь снова… Мстишь за себя.

Она прикурила еще одну сигарету.

— И потом… Неужели тебе совсем не хочется отомстить тому типу?

— Говнюк и правда меня утопил, но…

— Все произойдет так, как я сказал, — отрезал Фрэнк.

— Я все сделаю, — заверила Марианна.

— Хорошо… Стало быть, ты садишься к нам в тачку, а потом…

— Потом? Разве это не конец?

— Нет, Марианна. Не конец… Потом мы отправляемся в П. Поскольку ты начнешь действовать ночью, мы прибудем туда до восьми утра…

— Какого хрена мы забыли в П.? — изумилась Марианна, явно почуяв неладное.

— Мы высадим тебя неподалеку от Дворца правосудия… Ты должна туда войти.

Марианна поперхнулась дымом:

— Что?! Да вы не в себе! Едва переступив порог дворца, я тут же спалюсь!

— В такую рань еще не будет толпы. Придется тебе самой выкручиваться. Я предупреждал, что миссия опасная… Ты войдешь в кабинет судьи по задержаниям. Судьи Надин Форестье.

Глаза у Марианны стали размером с летающие тарелки.

— Знаю, это она готовила твое дело о двойном убийстве. Ее ты тоже должна проклинать!

— Я ненавижу ее, это правда… И что? Я должна ограбить ее кабинет?

— Нет, Марианна… Она всегда приходит во дворец очень рано. И будет там, как каждое утро. Одна. Ее секретарша приходит в восемь сорок пять или даже в девять часов…

Марианна цеплялась за последнюю надежду, хотя уже предвидела худшее.

— Ты постараешься добраться до ее кабинета… Думаю, ты помнишь, где он расположен?

— На третьем этаже, в конце коридора, справа.

— Отлично. Значит, судья будет одна, первые посетители явятся не раньше девяти… Ты заставишь ее отдать оригинал досье Шарона. По идее, он должен храниться у нее в кабинете.

— Как вышло, что у нее оригинал, а у того, другого, — копия? Что это за досье такое?

— Форестье и Обер — любовники.

— Ты шутишь! — осклабилась Марианна.

— Нет. Поверь, мы пасем их достаточно давно, чтобы быть в этом уверенными!

— Как она может кувыркаться с этаким старым хряком? Она сумасшедшая! Хотя чему удивляться! Или же ради карьеры…

Лоран расхохотался, Фрэнк улыбнулся:

— Это не наши проблемы… Вернемся к делу, согласна? Стало быть, ты забираешь оригинал. Опять же удостоверяешься, что тебе дали нужное досье и видеокассету, к нему приложенную…

— Поняла, месье комиссар, я не слабоумная! И что я делаю с этим досье?

— Приносишь нам, разумеется… Но сначала нужно, чтобы ты ликвидировала Форестье.

— Что ты сказал? — пролепетала она.

— Ты должна убить Форестье, — повторил Фрэнк с нажимом.

Она вдруг вскочила, опрокинув стул.

— Но… Ты говорил об одной цели! Не о двух! — заорала она.

Лоран подобрал стул, усадил ее силой. Она стукнула ногой по столу.

— Успокойся, — велел Фрэнк.

— Нет, я не успокоюсь! Почему ты мне врал?

— Я… Мне не было позволено посвятить тебя в детали… Мы подумали, что не будет особой разницы, и…

— Детали? Не будет особой разницы? — заревела она. — Издеваешься, да?

— Нет. В начале мы действительно думали, что это тебя не затруднит… Убить одного человека или двоих. Когда я увидел, что для тебя это проблема, поскольку ты задала мне вопрос на свидании… я сказал себе, что лучше не выкладывать сразу все. Боялся, что ты откажешься.

Марианна обхватила голову руками, опять пнула стол.

— Вот мерзавцы! — прошептала она.

— Ты ненавидишь эту женщину. Она не оставила тебе ни малейшего шанса. Я думал, это облегчит тебе задачу… Не будет так тяжело.

— Если бы я должна была завалить всех, кого ненавижу, ты бы тоже был мертв!

Он принял это без возражений. Только маленькая трещинка появилась в глубине зеленых глаз. Он продолжал нагнетать напряжение:

— Мы не можем ничего изменить, к сожалению. Форестье должна умереть. Как и Обер…

Марианна подняла на него глаза. Холодок пробежал у него по спине.

— Как узнают, что это я завалила судью?

— Ты это сделаешь из того же оружия, каким убьешь Обера… Полиция быстро обнаружит совпадение.

— Ваш план — дерьмо! Так или иначе, я отказываюсь! Меня нанимали убить одного, не двоих!

— Ты все исполнишь. У тебя нет выбора. Подумай о твоем мужчине…

Филипп закрыл глаза. Марианна метнула в комиссара взгляд, разящий не хуже автоматной очереди.

— На случай, если дело примет скверный оборот и ты не сможешь вернуться в машину, которая будет тебя ждать неподалеку от дворца, я дам тебе другой адрес, который ты должна будешь выучить наизусть, о’кей?

— Я не стану убивать Форестье…

— Прекрати, Марианна! — Фрэнк перешел в наступление. — Повторяю: у тебя нет выбора.

— Почему? Почему они должны умереть? Что там, в том досье?

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя…

— Ты… Ты уверял меня, что не придется завалить невиновного…

Он сделал вид, будто задумался.

— Обер и Форестье стали любовниками около двух лет назад. Похоже, твой процесс сблизил их… Любопытно, а? И мы недавно обнаружили, что у них много точек соприкосновения. Например, нравы совершенно особенные… И предосудительные.

— На хрена мне их нравы?! Может, они играют в садомазо? Многие это любят… Даже такие, о ком и не подумаешь никогда… Извращенцев всюду полно!

Фрэнк расстегнул воротник рубашки, знак замешательства. Марианна злобно улыбнулась ему, показав десны. Но он тотчас же возобновил атаку:

— Вот только эти развлекаются с детишками, Марианна… Недавно раскрыли сеть педофилов, и выяснилось, что эти двое сильно замешаны. Постоянные клиенты, если ты понимаешь, о чем я говорю…

— Но… Если они педы, достаточно их отправить в тюрьму!

Фрэнк встал. Глубоко засунул руки в карманы:

— Ты, Марианна, наверное, не в курсе последних событий…

— Прости, я провела четыре года в гнусной дыре… Так что да: я не следила за последними событиями!

— Некоторое количество подобных дел было обнародовано в последние годы, и на слуху оказались имена видных деятелей, высокопоставленных лиц. Сейчас речь идет о представителях французского правосудия. Прокурор и судья по задержанию, люди, чья должность предполагает безупречную репутацию… Если это всплывет наружу, разразится новый скандал, во вред Республике!

— Но это всего лишь доказывает, что копы и правосудие хорошо справляются с работой! Не вижу, как это может повредить Республике… Наоборот!

— На самом верху предпочли, чтобы дело замяли по-тихому, — вздохнул Фрэнк.

— Ясно… Новые оперативные методы! А досье Шарона тут каким боком?

— Просто досье, которое нам бы хотелось заодно забрать. Я бы не хотел, чтобы ты слишком много об этом узнала. Скажу только, что эта пара ненормальных боится, что за ними придут, после того как уже арестовали многих, кто был причастен к сети педофилов. И обеспечивают себе безопасность, удерживая несколько компрометирующее досье…

— Ну и дела! Я ликвидирую двоих мерзавцев, но вытаскиваю из дерьма третьего… Шарона! Ну и мораль у вас, комиссар!..

— Ничего общего… Что до Шарона, речь идет о незначительном происшествии. Вот единственное, что тебе нужно знать: мы хотим ликвидировать двоих негодяев и заодно забрать означенное досье… Тебе понятно?

— Понятно, да… Понятно, что вы меня используете втемную! И… что потом?

— Ты получишь деньги, фальшивые документы и обязуешься навсегда покинуть страну.

— Думаешь, я на это куплюсь? Я завалю прокурора с судьей, и меня отпустят на все четыре стороны! Спасибо, Марианна, доброго пути! Нет, Фрэнк: я сделаю грязную работу, а потом вы меня ликвидируете, вот что по-настоящему произойдет!.. Кому из вас троих поручено меня завалить?

Она вгляделась в каждого по очереди. Ни один не опустил глаза.

— Ты ошибаешься… Ты для нас — идеальный исполнитель! Эти преступления сойдут за месть несколько неуравновешенной бывшей заключенной, которую никогда не найдут. Но с самого начала было заявлено, что, выполнив заказ, ты получишь свободу…

— Я тебе не верю! Ты меня, что ли, дурой считаешь, Фрэнк?

— Нет, Марианна. Мы заключили договор: если ты выполнишь свои обязательства, я выполню свои…

— Завершив миссию, я волей-неволей стану представлять для вас опасность: мне известна правда, я могу причинить неприятности… Вы не захотите рисковать и уберете меня!..

— Ты не можешь причинить неприятности, тебя ищет вся полиция страны. У тебя будет одно стремление: исчезнуть… Не вижу, зачем бы тебе понадобилось кому бы то ни было рассказывать эту историю.

Марианна затрясла головой, так и не поверив ему.

— Тем хуже, если ты не доверяешь мне. Скоро убедишься, что я тебе не солгал. Но сначала выполнишь все, что мы от тебя ожидаем. Потому что иначе я буду вынужден сделать нечто такое, что мне заранее претит.

— Захватить Даниэля, да?

— Да, Марианна. Я этого вовсе не хочу. Но если нужно будет дойти до этого, чтобы ты нас послушалась, я это сделаю. Можешь мне поверить.

— Поверю, еще как, без проблем! Полагаю, пытать людей тебе в радость, поганый мудак!

— И ты опять ошибаешься. И перестань оскорблять меня, прошу…

— Ошибаюсь? Я, наоборот, думаю, что вас заводит, когда вы делаете больно, комиссар… Но может быть, об этом говорить неудобно? О твоих совершенно особенных нравах?

Фрэнк пронзил ее взглядом. Но Марианну уже было не остановить.

— Хочешь, я им покажу, что ты со мной сделал?

Он подошел, встал лицом к лицу с ней:

— В чем дело, Марианна? Что ты хочешь им рассказать? Что мы с тобой переспали? Вот великая новость! Думаешь, им на это не начхать?

Лоран улыбнулся, как лицо посвященное, Филипп скрыл изумление, приняв непроницаемый вид. Марианна отступилась. Но Фрэнк, изворотливый, будто змей, обратил ситуацию в свою пользу:

— Что ты им расскажешь, Марианна? Что переспала с мужиком, которого едва знаешь? Или что в тюрьме отдавалась за дурь и сигареты? Выложишь напрямую, что ты доступная девка?

Она вскочила, и Фрэнк получил затрещину, которая едва не повалила его на пол. Давать сдачи он не стал. Только язвительно ухмыльнулся.

— Довольно, — вмешался Лоран. — Спала ты с Фрэнком или с кем-то другим, нам это по барабану! Нам нужно, чтобы ты признала договор, чтобы ликвидировала этих двух поганцев… Имея в виду, что, если тебе взбредет в голову отказаться, мы притащим сюда твоего мужика и зададим ему жару, пока ты не примешь правильное решение. Не вынуждай нас добавлять еще одну жертву, впутывать лишнего человека в этот отстой… Ведь ты же умная девушка, я знаю.

Капитан принял эстафету. Фрэнк поблагодарил его взглядом. Потом взял бразды в свои руки, чтобы подвести итог:

— Главное, не вздумай обвести нас вокруг пальца, Марианна. Если ты планируешь исчезнуть с оружием и с досье, то пожалеешь об этом. Для начала я захвачу твоего друга. Потом разыщу тебя. И тогда ты действительно увидишь, на что я способен в ярости…

На какой-то момент ее оставили в покое. Дали перевести дух.

— Ну как? — спросил Фрэнк. — Что ты решила, Марианна?

— Как будто у меня есть выбор?! — отозвалась она с отчаянием. — А… Если я спалюсь? Если копы или жандармы арестуют меня во дворце?

— Если такое случится, ты уж исхитрись, чтобы тебя не взяли с досье. Объяснишь, что хотела отомстить, потому и грохнула судью и прокурора. А если они все-таки найдут при тебе досье, объяснишь, что схватила первое попавшееся…

— Ничего себе! Цвет папки понравился! Меня тут же упекут в дурдом…

— Ничего такого не случится, Марианна. Я в тебя верю. Но опять же не советую нас водить за нос. Это будет подлинной катастрофой для тебя и твоего друга…

— Ясно… Значит, если попадусь, тону со всеми потрохами, так?

Фрэнк смягчил выражение лица, заговорил более спокойным тоном:

— Нет. Я как-нибудь постараюсь тебя вытащить.

— Опять небылицы, да, комиссар? Если меня арестуют, я получу знатную взбучку в камере… Или вы заплатите заключенным за мою шкуру… Ведь верно, а?

— Нет, Марианна. Я тебя вытащу… Если ты придержишь язык, разумеется.

Она задала вопрос, давно будораживший ее:

— Как вы думали принудить меня к действию, если бы… если бы я не заговорила о Даниэле?

— Ты знаешь ответ, Марианна. Работа в обмен на твою жизнь и свободу… Это было моим единственным оружием. Но я понимаю теперь, что его, наверное, было бы недостаточно.

* * *

Он вошел в комнату без стука. Марианна сидела на полу у кровати. Уткнулась лбом в колени. Позиция для защиты.

— Ты должна поспать, — сказал Фрэнк. — Мне придется разбудить тебя очень рано…

— Я не смогу заснуть. Оставь меня одну. Уходи…

Он хотел было удалиться. Но Марианне, по-видимому, требовалась помощь, и Фрэнк не решился бросить ее в таком состоянии. Погладил по волосам. Она резко вскинула голову, показав осунувшееся лицо:

— Не трогай меня…

— Думаешь, мне легче?

— Тебе?! Но тебе не придется пачкать руки, Фрэнк… Ты просто пошлешь наемного убийцу… Уж как тебе тяжело, просто слов нет!

— Это моя работа… За это мне платят.

— Это не работа обычного копа…

— А я не обычный коп.

— Кто же ты на самом деле?.. О’кей, — сказала она, вытирая слезы. — Чем меньше я буду знать… Не передашь мне сигареты?

Он протянул руку, взял пачку со стола. Она положила голову на матрас. Закрыла глаза.

— Дури бы сейчас…

— У тебя ломка?

— Нет… Мне бы дорожку кокаина на завтрак! Мы с Тома всегда нюхали перед ограблением… Перестаешь дрейфить.

— Ты хорошо справишься, Марианна.

— Как ты можешь так говорить? Я собираюсь хладнокровно убить двоих человек, беззащитных… Пусть они мерзавцы, но это тем не менее два убийства… Нет, я не справлюсь хорошо… Вы и вправду думали, что я готова убивать хладнокровно, без малейшего колебания? За кого вы меня принимали?

Фрэнк увидел, как в уголке ее глаза набухает слеза. Медленно скатывается по щеке, источенной страхом. Он пристроился рядом. Было больно находиться в стороне. Оставаться бесчувственным.

— Мы заблуждались на твой счет. Думали, что перед нами преступница без чести и совести. Девушка, которая поклоняется смерти, любит приносить ей дань. Я был предубежден, Марианна. Полагал, что могу заставить тебя действовать, просто пообещав свободу. Если бы не Даниэль, ты бы отказалась, верно?

— Да… После нашей последней встречи я решила согласиться. Но… думала, что сумею ускользнуть из-под вашего надзора до того, как придется совершить убийство. То был мой единственный шанс выйти из ада… И если бы не Даниэль, я бы отказалась сегодня вечером… Предпочла бы смерть.

— Как ты можешь так говорить, Марианна? Разве твоя жизнь не имеет никакого значения?

— У меня уже давно нет никакой жизни… Стало быть, и значения никакого нет…

Фрэнк положил руку ей на затылок, она тотчас же отстранилась.

— Но теперь у тебя есть жизнь, она тебя ждет… И для меня она имеет значение.

— Почему ты продолжаешь мне лгать, Фрэнк? — прошептала она. — Я это делаю ради Даниэля… Теперь ты можешь сказать мне правду… Это ничего не изменит.

Он заставил ее повернуть голову, заглянул ей в глаза, в самую глубину. И она вгляделась пристально в изумруды. Вздрогнула вся, от пальцев ног до корней волос. Нет, он не лгал.

Передо мной жизнь.

Раньше ее пугало в темноте то, что у нее нет будущего. Но в эту секунду широкий простор, открывшийся перед ней, ужаснул еще больше.

— Жизнь в бегах? Со страхом, сосущим под ложечкой? Постоянно оглядываясь через плечо?

— Это лучше, чем глядеть сквозь прутья решетки, разве нет? И потом, мы все организовали для твоего побега… Документы будут самые настоящие, и денег хватит, чтобы начать все с начала в чужих краях.

— Но… Куда же я поеду? Я… Я даже собственной страны не знаю… Я пропаду… Я буду одна на чужбине… Одна в целом мире…

— Ты всегда была одна в целом мире, Марианна.

— Нет… Все четыре года меня содержали! Камера в девять квадратных метров, еда три раза в день. Я никогда не работала, я ничего не умею делать руками… Только бить, убивать…

Она разглядывала свои руки. Фрэнку хотелось схватить их, стиснуть покрепче.

— Ты научишься. У тебя есть ум, есть наитие… Развиты чувства. А сила твоя впечатляет… Таких качеств многие лишены. Уверен, ты пробьешься.

— Мне боязно…

— Я… Я всегда буду здесь для тебя, Марианна. Я тебе оставлю номер для связи. Один только номер… И если я тебе понадоблюсь…

— Ты это говоришь, чтобы меня утешить!

— Нет… У меня много недостатков, но нет обыкновения оставлять людей в беде. Я тебя не брошу. Хотя я уверен, что ты никогда мне не позвонишь… Ты уедешь, и я больше никогда не услышу о тебе.

Она машинально смахнула слезы:

— Мне придется жить с грузом того, что я заставила себя совершить. И тут мне никто не поможет…

— Ты уже несешь на себе груз… Теперь он станет тяжелее. Но ты выдержишь.

Он отогревал ее сердце в своих руках, размыкал странное сцепление противоречивых чувств. Влечение, тревога, возбуждение. Она не забыла, как Фрэнк угрожал расправиться с Даниэлем. Но в этот вечер больше не с кем было поговорить. Некому ободрить ее перед великим прыжком в бездну ужаса. Он единственный однажды предложил ей свободу. Ее палач и ее спаситель. Как Даниэль был ее тюремщиком и ее возлюбленным. Неужели она до такой степени любит противоречия?

— Кто нанес тебе рану, Фрэнк? — вдруг прошептала она.

— Никто, Марианна…

— Но я же чувствую. Мы оба страдали… Нам обоим причинили боль… То, что истекает кровью внутри, не заживет никогда… Фрэнк, ты боишься, что я снова попытаюсь что-то предпринять?

— Нет… Думаю, сейчас ты уже ничего предпринимать не станешь.

— Тогда сними наручники. Может быть, это моя последняя ночь, не хотелось бы провести ее прикованной к кровати.

После минутного сомнения Фрэнк освободил ее. Встал перед ней на колени, присев на пятки.

— Тебе нужно поспать.

— Я не усну, да и ты тоже…

— Хочешь, чтобы я остался?

— Нет. Я бы хотела, чтобы рядом был Даниэль… Ты представить себе не можешь, как мне его не хватает…

— Я… Я слышал, что ты говорила утром. Это было прекрасно. Просто потрясающе… Эти слова… для него… Ему повезло, очень повезло. Быть любимым тобой…

Но он умер. От любви.

Фрэнк сдерживался, как мог. Ему вдруг захотелось плакать. Он глубоко вздохнул. Постарался прогнать того человека из своих мыслей. Подавить, задвинуть как можно глубже свою подлую ложь.

— Вчера вечером… Мой кошмар… Я подумала, что он умер… И так испугалась! Если с ним что-нибудь случится, это меня убьет.

Фрэнк крепко, до боли, стиснул челюсти. Потом нашел в себе силы снова с ней заговорить. Он уже не мог ее спасти. Не мог отступить.

— Я был вынужден, Марианна… Эти угрозы… у меня нет выбора.

— Я не хочу об этом говорить. Я вообще больше не хочу говорить.

В конечном итоге Фрэнк остался с ней. А Марианна в конце концов уснула, прижавшись к нему. Он же не сомкнул глаз. Зеленые кристаллы не давали никакой передышки. А Фрэнк так хотел, чтобы время остановилось, чтобы не было продолжения. Но час настал. Грозный час. Ведь время неподкупно.

Фрэнк встал, не разбудив Марианну. Обжигающий душ не принес облегчения. Он вернулся к себе в комнату, чтобы переодеться и взять оружие. Вложил в пасть «глока» полную обойму. Прикрепил к поясу «магнум».

Явился Лоран. Уже готовый. Пунктуальный, как всегда.

— Привет… Удалось поспать?

— Нет.

— Провел ночь с Марианной, да? Не следовало бы тебе этого делать, Фрэнк.

Капитан присел на кровать, пока его друг заряжал оружие Филиппа.

— Никак в голове не укладывается. Она ведь должна тебя ненавидеть?

— Так и есть.

— Тогда почему…

— Сам не знаю. Это довольно сложно… Но сегодня ночью ничего не было, если тебя это утешит. Пойди, пожалуйста, разбуди Филиппа. А я зайду за Марианной… Ты тем временем выводи фургон.

Фрэнк погладил ее по лицу. Она открыла глаза. На губах появилась легкая улыбка, нежная, беззащитная. Марианна еще не осознала…

— Пора, Марианна…

Безмерный страх полыхнул во взгляде. Одним прыжком она соскочила с постели, ее охватила дрожь.

— Я не поеду!

— Успокойся… Я буду рядом.

Фрэнк дал ей несколько минут, чтобы собраться с силами. Чтобы также найти силы в себе. И повести ее внушающими ужас путями. Может быть, на бойню.

Дрожь унялась. Чтобы встретить лицом к лицу неизбежное, Марианна вычерпала до дна свои скрытые ресурсы. Фрэнк дал ей время принять душ, одеться, прикрыть наколенником ненадежный сустав.

— Я хочу забрать свой будильник, сложить вещи в сумку…

— У тебя еще будет время. Потом. Не сейчас.

Он пристегнул ей к поясу кобуру, чтобы можно было туда положить оружие. Позже.

* * *

Она курила сигарету за сигаретой. Лоран, как всегда, за рулем. Филипп с ним рядом. Они с Фрэнком — в заднем отделении фургона.

— Повтори номер телефона для связи со мной, — приказал комиссар.

— 06.75.83.20.11… 06.75.83.20.11.

— О’кей. Код для отключения сигнализации?

— 13.11.52… А оружие?

Он вытащил «глок» из своей сумки. Показал, как крепится глушитель.

— Оружие получишь в последний момент.

— Боишься, что возьму тебя на мушку?

— Оружие получишь в последний момент, — повторил он. — Обойма полная. Шестнадцать патронов сорок пятого калибра. Крупного. Может проделать в стене дырку величиной с блюдце.

Марианна представила себе голову прокурора. То, что от нее останется…

— Осторожней с отдачей. Не стреляй в упор. А то… А то сама получишь…

— Замолчи, — взмолилась она.

Фрэнк послушно умолк. Посмотрел на часы:

— Лоран, побыстрей, пожалуйста.

Капитан немного сильней нажал на акселератор новехонького «рено-трафика». Фургон был оборудован как настоящий командный пункт. Прослушивающее устройство, банкетка, чтобы соснуть. Кофеварка. Все удобства, чтобы ночами вести наблюдение.

— Возникнут сложности, непредвиденные обстоятельства — звони… Хочешь кофе?

— Нет… Если я проглочу что-нибудь, меня стошнит.

Марианна провела ночь с этим мужчиной, теперь внушавшим ей такой ужас. Она подумала о Даниэле. Единственный, кто еще мог придать смысл ее жизни. Она ему изменила — еще раз. Хотя они с Фрэнком только лежали, обнявшись, это все равно предательство. Думать об этом невыносимо.

Любовь моя, этот человек — дьявол. Он манипулирует мной. Ты и я — это совсем другое… Запертая в этом блокгаузе на колесах, она даже не могла видеть дорогу перед собой.

Фрэнк не сводил с нее глаз. Будто боялся, что она вот-вот испарится. Марианна разглядывала свои руки. Куски льда, несмотря на жару. Марианна уже видела на них кровь.

— Мне страшно, — призналась она.

— Мне тоже… Но через несколько часов все будет кончено.

— Остановите машину! — внезапно попросила она.

— Нет, мы и так опаздываем…

— Остановите, черт!

Капитан прижал фургон к обочине. Фрэнк отодвинул дверцу, подал Марианне руку. Филипп тоже вышел, на случай если она попытается бежать.

Но она недалеко отошла. Согнулась пополам над водостоком. В конце концов опустилась на колени в рахитичную придорожную траву. Вдруг накатившую безудержную тошноту было ничем не облегчить. Не в силах извергнуть свой страх, она задыхалась, как астматик. Филипп помог ей подняться.

— Прошу прощения, мне стало нехорошо.

Они заняли места в фургоне, Лоран жал на газ, чтобы наверстать упущенное время. Старался тем не менее, чтобы не слишком растрясло пассажирку, скорчившуюся на банкетке.

Фрэнк надел перчатки, стер отпечатки пальцев с «глока» и с мобильника, который послужит для них единственным средством связи. Лоран сбавил скорость.

Через десять минут езды они оказались в богатом пригороде, где особняки, окруженные изящными павильонами, терялись в глубине необъятных садов.

— Приехали, — объявил капитан, паркуя машину. — Улица Огюста Ренуара отсюда в двух шагах…

Марианна попыталась вздохнуть полной грудью. Фрэнк и Филипп вышли, она следом. Комиссар вручил ей пистолет, глушитель, телефон. Марианна заметила, что Лоран держит ее на прицеле. Она сунула «глок» в кобуру, остальное распихала по внутренним карманам куртки. Филипп передал ей также что-то вроде силка из твердого пластика.

— Наручники, — пояснил лейтенант. — Могут пригодиться… Продеваешь руки в петлю и защелкиваешь.

Еще он вручил ей нож и карманный фонарик. Походное снаряжение образцового бойскаута. Кроме «глока», понятное дело. Хорошо еще, что в куртке так много карманов. Фрэнк дал последние указания, надавил в последний раз на больное место, чтобы помнила.

— Марианна, надо, чтобы ты знала… В С. есть два моих человека. Простая мера предосторожности… В случае чего они могут забрать Даниэля из тюрьмы. У них есть подложное предписание, согласно которому…

— Это не понадобится, — отрезала Марианна. — Больше ничего не хочешь мне сказать?

Фрэнк отвел ее в сторонку. Лоран по-прежнему держал девушку на прицеле.

— Мы будем ждать тебя здесь. Улица Огюста Ренуара — вторая слева… Еще вопросы есть?

— Нет.

— Тогда вперед, Марианна! И — удачи…

Несколько секунд они глядели друг на друга. Это причиняло такую боль, что у Марианны закружилась голова. Потом она направилась скользящим шагом к дому двенадцать по улице Ренуара.

Китайская стена в пригороде Ф. Неприступная крепость. Прокурор жил в постоянном страхе. Марианна прикрутила глушитель к стволу, потом засветилась на камере у ворот, прежде чем пустить в нее пулю. Поразилась силе отдачи, чуть не вывихнувшей ей плечо.

Полезла через железные ворота, высотой метра два с лишним. Пробралась между двумя заостренными пиками, поставила ногу на перекладину. Попыталась на нее опереться, чтобы спуститься не спеша, но нога соскользнула, Марианна сорвалась и ударилась о землю с такой силой, что несколько секунд не могла прийти в себя.

Кое-как разогнувшись, она вкратце подвела итог. Боль в спине, в правом плече. Но вроде ничего серьезного. Коленка не пострадала. Марианна быстро огляделась. Копы уверяли, что сторожевых собак нет. Тем не менее она ожидала, что из кустов вот-вот появится ротвейлер или другая подобная тварь.

Марианна прокралась к крыльцу, несколько секунд глядела в объектив камеры. Опять-таки чтобы ее опознали. Снова разнесла ее выстрелом вдребезги. По словам Фрэнка, изображение записывается на пленку, которую в полиции не преминут просмотреть. Марианна тут же набрала код для отключения сигнализации. Теперь осталось внедриться в дом. Имей она ключи, все получилось бы легче. Все-таки она попытала счастья, повернула дверную ручку — без результата.

Следуя советам заказчиков, она пошла направо, туда, где должен был находиться вход в гараж. Чтобы взломать замок, хватило выстрела. Войдя внутрь, Марианна включила фонарик. «Мерседес» дремал рядом с большим внедорожником. Пахло крутым баблом и отработанным маслом.

Проход из гаража в дом Марианна обнаружила быстро. Перед тем как толкнуть дверь, взмолилась про себя: только бы сигнализация не сработала. Но рев сирены не всполошил квартал, и сердце у Марианны снова забилось. Она выбралась в некое подобие прихожей, более просторной, чем была ее камера в тюрьме.

Она припомнила план, нарисованный Фрэнком. Слева — столовая, гостиная. Справа — кухня, кладовка. Прямо — лестница, ведущая в спальни и ванные комнаты. Марианна что-то расслышала, напрягла слух. Вроде бы стоны. Словно бы у прокурора галантная встреча.

Мать твою! Только этого не хватало!

Марианна постояла внизу, прислушалась. Да, это точно девица на седьмом небе. Только все не настоящее. Голос какой-то синтетический, крики нарочитые. Не может быть, чтобы этот обсосок производил такой эффект!

Она медленно поднялась на нужный этаж, подкрадываясь, будто львица перед прыжком. Супружеская спальня Оберов располагалась в конце коридора. Слабое колеблющееся свечение исходило оттуда. Стало быть, он там, смотрит порнуху. С детишками наверняка. К горлу подступила тошнота, Марианна сосредоточилась на миссии. Ступала на цыпочках, стараясь выровнять сбивающееся дыхание. Приникла к створке двери, бросила взгляд в комнату. Прокурор сидел на своей перине, лицом к телевизору. Дрочил. Марианна чуть не выронила оружие, так дергалась у нее рука. Я ни за что не смогу!

Сердце в груди исполняло двойное сальто. Ноги подгибались.

Подумай о Даниэле… Ты здесь ради него. Подумай о себе… Подумай о детишках, которым не придется терпеть всякие ужасы от этих извращенцев…

Ей удалось овладеть собой, но она дала себе еще мгновение, чтобы привести в действие боевую машину.

Наконец она решилась. Обер был так поглощен своим занятием, что не заметил, как она прошла сквозь полумрак. Главное, не убивать его, не заполучив досье. Иначе Фрэнк будет в ярости.

— Добрый вечер, месье заместитель прокурора…

Гротескно подпрыгнув, тот соскочил с постели. Свалился на палас с глухим стуком. Марианна шагнула на кровать, прицелилась:

— Встать!

Он лежал с разинутым ртом. Нарастающий ужас искажал его лицо, и без того неприглядное.

— Давай поднимайся! — скомандовала Марианна.

Обер кое-как выпрямился, протягивая руки перед собой, рот по-прежнему разинут. Сквозит, наверное, если учесть ширинку. Хотя пижамные штаны на нем и вовсе соскользнули к щиколоткам.

— Прикройся! — добавила Марианна с отвращением.

Он подтянул штаны. Рот, однако, забыл закрыть. Снова выставил руки вперед.

Марианна спрыгнула с кровати и, все время держа его на прицеле, отступила к выключателю. Яркий свет залил сцену.

— Узнаешь меня? Нет?.. Взгляни хорошенько, месье заместитель прокурора…

Он сощурился в ужасной гримасе. У него задрожала челюсть, затряслись руки. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.

— Да-да, вижу, припоминаешь! — произнесла Марианна с хищной ухмылкой.

Она не могла помешать себе упиваться страхом, который нагнала на прокурора.

Я требую пожизненного заключения, без права досрочного освобождения прежде двадцатидвухлетнего срока. Поймите меня, господа присяжные… Мы должны быть уверены, что Марианна де Гревиль больше не сможет творить такие ужасные злодейства…

— Чего вы хотите от меня? — спросил прокурор прерывающимся голосом.

Марианна вздрогнула. Грубейшим образом выпала в настоящее.

— Захотелось навестить старых друзей… Тех, кто мне помог, когда я оказалась в дерьме… Вроде тебя.

Мы не можем привести ни одного смягчающего обстоятельства…

Марианна вступила в игру. Будто и правда пришла отомстить. Монстр вышел из тени. Держал в руках оружие. Целил в того, кто в немалой степени способствовал его рождению. Жизнь порой шутит такие шутки…

Фильм продолжался, смехотворные стоны разгоряченной самки звучали фальшивой нотой. Марианна повернулась к телевизору. Обер тоже. Очень молоденькая девушка и пятеро мужиков. Пятеро. Как тогда, в карцере. Внутри у Марианны все опустилось.

— Тебе нравится смотреть такое? — выпалила она со злостью.

Он не ответил, хотя рот так и оставался разинутым.

— Выруби это дерьмо сейчас же! Сейчас же, иначе…

Он бочком пробрался к телевизору. На роскошную спальню обрушилась тишина, только шуршала, прокручиваясь вхолостую, пленка в DVD-плеере. Огромное облегчение для Марианны.

— Теперь ты окажешь мне маленькую услугу, Ксавье… Я ищу досье… Досье Шарона.

Рот у прокурора раскрылся еще шире. Просто рыба-луна в пижаме.

— Не знаю, о чем вы…

— Не играй со мной в эти игры! Видишь, что у меня в руках?

Она опустила ствол, прицелилась ему в низ живота.

— Хочешь испробовать? Любопытно посмотреть, какое месиво останется у тебя в штанах… По-моему, так ты уже никогда не сможешь тереть себе хер, глядя свои дебильные фильмы. Так что гони досье, да поживее!

— Я не понимаю! Клянусь вам, что…

— Хватит балду пинать, Обер! Эта игрушка сверхчувствительная, а у меня в пальцах бывают судороги… И ты меня уже начинаешь бесить! Я знаю, что копия досье где-то здесь, у тебя…

— Нет!

Марианна надвигалась на него, он отступал. Она ударила его ногой в пах, он упал на колени, мяукая от боли. Марианна схватила его за пижамную куртку, бросила на кровать. Уткнула головой в перину. Потом прижала дуло «глока» к затылку.

— Видишь ли, Обер, два года назад ты разрушил мою жизнь… Ты знать не знаешь, как тяжело в тюрьме… Даже вообразить не можешь…

— Я вас прошу, — молил он глухим, сдавленным голосом.

— Ты помнишь, на что я способна? Сам же сказал на суде: способна на худшие злодеяния, да, Ксавье? Я ведь совсем лишена совести…

Такому индивидууму, как эта молодая особа, нет места в нашем обществе. Нужно помешать ей причинять вред, и помешать надолго. Так надолго, как только позволяет закон…

Марианна стукнула Обера пистолетом по черепу, он пустил слюни на покрывало.

— Если не отдашь мне то, чего я хочу, клянусь, что испробую на тебе все мои таланты… Где оно, это досье?

Марианна схватила его левую руку, стала выкручивать указательный палец, налегая все сильней. Наконец сломала его: прокурор завопил от боли.

— Ты правда хочешь, чтобы я продолжала? У тебя десять пальцев, старина… Надолго хватит…

Она сжала большой палец, прокурор задергался:

— Прекратите! Я отдам вам его! Прекратите!

— Где оно?

— В… в… моем… моем… — лепетал он, придерживая свисающий палец.

— В твоем — чем?!

— В моем саду…

— В саду? Смеешься ты надо мной, что ли?

— Нет! Я его спрятал в оранжерее, в глубине сада…

— Ладно, пошли… Смотри: если соврал… Ступай вперед!

Он положил руки на голову. Сломанный палец болтался. Марианна подталкивала Обера «глоком» в спину, чтобы шел быстрее.

В саду он, босой, подпрыгивал, будто ступал по раскаленным углям. Пройдя через весь сад, они добрались до цели. Марианна восхитилась, невзирая на обстоятельства. Великолепные растения. Яркие, экзотические цветы. Пьянящие ароматы.

— Я закопал досье здесь…

— Так откапывай живее!

— Вы не знаете, во что вмешиваетесь, Марианна… Понятия не имею, зачем оно вам понадобилось, но пока досье у вас, вам грозит опасность…

— Не беспокойся, я не для себя. Мне заплатили, чтобы я его забрала… Давай сюда это поганое досье, пока у меня терпение не лопнуло!

Марианна держала прокурора на мушке, пока тот скреб землю здоровой рукой. Ему пришлось вырвать с корнем несколько растений, чтобы извлечь наконец черный пакет для мусора.

— Вытряхивай на землю.

Он послушался, папка и видеокассета выпали из мешка. Продолжая целиться в прокурора, Марианна заглянула в знаменитое досье. Отчаянно искала имя. Шарон. Но она вдруг разучилась читать. Буквы смешивались, слова лишались всякого смысла.

Она продолжала листать страницы, уже не вглядываясь в то, что представало перед ее глазами. Пока наконец не расшифровала пять букв. ШАРОН. На самом верху страницы. Потом вытащила кассету из коробки. На ней было написано то же имя. Марианна с облегчением вздохнула:

— О’кей, возвращайся к себе.

— Почему вы не уходите?

— Давай пошевеливайся…

Они вернулись в особняк. Марианна следовала советам Фрэнка. Если у него есть сейф, прихвати все, что там лежит, так будет правдоподобнее.

— Где у тебя сейф?

— Сейф?

— Ну да, сейф. Где он?

— Там. — Он ткнул пальцем в безобразную мазню на стене.

— Открывай…

Он снял картину, вытер пот со лба, набрал код.

— На колени, — скомандовала Марианна. — Руки за голову.

— Прошу вас…

— Делай, что сказано! — заорала она.

Прокурор встал на колени возле стола. Марианна сунулась в сейф: связка банкнот, часы, футляры для драгоценностей, письма. Она побросала все это в кожаный чемоданчик, добавив туда же досье Шарона.

— Ключи от ворот?..

— Они… Они висят в вестибюле… Перед дверью… Берите и уходите.

Марианна закрыла чемоданчик. Пора кончать. Сейчас или никогда.

Она или он. Он или Даниэль.

Стрелять в человека. Когда он стоит на коленях. Выше ее сил. Может быть, если он встанет, получится.

— Поднимайся…

Он выпрямился с ловкостью и грацией страдающего ревматизмом носорога. Затрясся, словно больной Паркинсоном в терминальной стадии. Марианна смотрела ему прямо в глаза. Палец на спусковом крючке. Нервы в полном раздрае.

Нет, она ни за что не сможет. Подумай о Даниэле. Подумай о себе. Подумай о детишках… Ей было нужно услышать признание. Чтобы найти в себе силы для выстрела.

— Кажется, ты любишь ребятишек, Обер… Настолько, что пользуешься ими для всяких гнусностей…

Он вытаращил глаза. Пот струился из-под волос, ручьями стекал на шею.

— Я, видишь ли, в курсе… Знаю, что ты — педофил! ПЕ-ДО-ФИЛ!

— Да никогда в жизни, Марианна!

— Не называй меня Марианной! — кричала она в истерике. — Я знаю, что ты вытворяешь с детьми! Ты и твоя подружка-судья!

Он казался ошеломленным. Классный комедиант, этот прокурор!

— Мадемуазель де Гревиль, клянусь вам, что…

— Ты негодяй! Ты за это заплатишь!

Он дрожал все сильнее, умолял ее взглядом. Она сжимала рукоятку пистолета. Колебалась. Что, если Фрэнк солгал? Так или иначе, это нужно сделать — ради Даниэля. Марианна прошлась по гостиной. На короткий миг повернулась к прокурору спиной.

Никогда не поворачивайся спиной к противнику. Ее ведь этому учили!

Яростный удар сзади по черепу взметнулся взрывом, окрасил все, что было в пределах видимости, в алые тона. Марианна разжала пальцы и упала ничком на канапе. Тут же со стоном развернулась. Увидела, как сверкают обломки снаряда, хрустальной пепельницы, а главное — Обера, который наклонялся, чтобы подобрать оружие.

Она вскочила с невероятной быстротой и, испустив боевой клич, набросилась на прокурора в тот самый момент, когда его пальцы коснулись «глока». Они покатились по плиткам пола, Марианна задыхалась под тяжестью восьмидесяти килограммов чистой ярости. Обер молотил ее по лицу кулаками, страх и отчаяние удваивали его силы. Следовавшие один за другим неистовые удары отдавались в мозгу. Наконец Марианне удалось блокировать его руки, она оттолкнула прокурора, вскочила. Декор в классическом стиле кружился перед ней в вальсе. Позолота и маркетри слились в одну адскую фарандолу.

Но зрение ее было все же достаточно ясным, чтобы различить прокурора, подползающего к стволу. И снова он коснулся пистолета кончиками пальцев. Марианна прыгнула, придавила Обера к полу, села на него верхом. Пистолет заскользил по плиткам, все дальше и дальше.

— Мразь! Подонок!

Она стиснула его голову, приложила лицом об пол. Несколько раз. В каком-то мрачном неистовстве. Он стонал, извивался, попусту дергал руками.

У Марианны де Гревиль был шанс. Она выросла в благополучной среде, ни в чем не нуждаясь.

Отпустив его голову, она стала бить кулаками по затылку. Колотила с невиданной яростью, выкрикивая при этом:

— Я нуждалась в любви, мудак! Я нуждалась в любви! В любви!

Прокурор уже не стонал. Не двигался. Но она продолжала бить.

— Ты не имел права так со мной обойтись! Не имел права!

Наконец она прекратила расправу. Кулаки сжаты, рот перекошен, глаза вылезли из орбит. Она вскочила на ноги, чуть не упала снова, так все кружилось перед глазами. Слезы смешались с кровью на ее лице. Она подобрала пистолет, несколько секунд стояла неподвижно. Перед зрелищем мужчины, лежавшего без чувств, лицом в небольшой красной лужице.

Убедись, что он мертв, Марианна… Голос Фрэнка продолжал отдавать приказы. Фрэнк…

Она забыла о копах, которые ждали снаружи. На мгновение забыла, зачем она здесь. Встала на колени перед телом, приложила дуло пистолета к черепу. Прямо над разбитым затылком. Дуло дрожало, как и ее рука до самого плеча.

Стреляй, Марианна. Он все равно уже мертвый. Стреляй. Чтобы спасти Даниэля.

Затаив дыхание, она надавила на гашетку. Тело приподнялось, прянуло в ужасающем подскоке, брызги крови, ошметки плоти, осколки костей полетели ей в лицо. Она отползла подальше, скользя на ягодицах. С мгновение, остолбенев, глядела на труп. Потом стала вытирать запачканное лицо, будто желая содрать с него кожу. Успокойся, Марианна. Канай отсюда.

Кажется, Марианна де Гревиль неспособна отличить добро от зла… Тем не менее ее признали ответственной за свои поступки…

Она медленно поднялась, забрала чемоданчик и, пошатываясь, направилась к вестибюлю. Столько крови на лице. Ее и Обера. Ей пришлось еще раз сделать краткую передышку. На грани обморока.

Итак, я требую примерного наказания, самого тяжкого, какое возможно…

Она захватила все связки ключей и сломя голову припустила к воротам. Оказавшись на улице, пошла сначала не в ту сторону. Вернулась, побежала быстрее. Словно за ней гналась стая голодных волков. Вот, наконец, фургон! Марианна устремилась к нему. Не смогла вовремя остановиться, врезалась в корпус, будто гоночная машина без тормозов. Копы моментально выскочили, нашли ее лежащей на асфальте. В ужасающем состоянии. Почти бездыханной. Лицо, руки, одежда в кровавых пятнах. Блуждающий взгляд.

Фрэнк втащил ее в фургон, уложил на банкетку, изъял «глок». Марианна открыла глаза: три взволнованных лица склонились над ней.

— Марианна? Что произошло? Ты меня слышишь? Ребята, дайте воды…

Филипп передал бутылку минералки. Фрэнк брызнул в лицо Марианне, та вздрогнула. Фрэнк приподнял ее за плечи:

— Марианна? Ты меня слышишь?

— Слышу…

— Он мертв? Ты убила его?

Фрэнк грубо встряхнул ее.

— Да, — простонала она в смертельной тоске.

— Ты уверена, что он мертв? — орал Фрэнк.

— Да! — выкрикнула Марианна, злобно отталкивая его. — Он мертв! МЕРТВ!

— А досье?

— Оно в чемоданчике, — сказал Лоран. — Я только что проверил.

— Тогда поехали! — приказал комиссар. — Нечего здесь торчать.

Капитан сел за руль. Фрэнк, успокоенный, занялся Марианной, которую фургон уже увозил к новым ужасам.

Она разразилась слезами. Фрэнк заключил ее в объятия.

Филипп, сидевший позади, цеплялся за стол для прослушки, чтобы не так трясло на поворотах. Фрэнк заметил у Марианны рану на голове.

— Вы дрались? — спросил он шепотом. — Что там произошло?

Рассказывать она была не в состоянии, только рыдала. Испортила рубашку фирмы «Лакост», которая была на комиссаре. Залила слезами, запятнала кровью.

Лоран остановился на выезде из города, припарковался на убогой площадке для пикников. В этот раз Марианну вырвало на обочину. Ее поддерживал Фрэнк, ни на шаг от нее не отходивший. Присосавшийся как пиявка.

Лоран курил, прислонившись к фургону. Будто бы ехал в отпуск со своим семейством. Филипп ходил кругами. Грыз ногти.

Над этим своеобычным экипажем занималась заря.

Жюстина отдежурила ночь. Одна, по причине жестокой нехватки персонала. Во всех смыслах слова жестокой. Она глядела, как над смотровыми вышками занимается день. За всю ночь не сомкнула глаз. Хотя заключенные ее не беспокоили. Никто не скандалил. Ни ломки, ни драки, ни приступа тоски: некого унимать и утешать некого. Оставалась собственная тоска, груз которой предстояло нести.

Что-то пожирало ее изнутри, беспрерывно, методически. Как паразит, питающийся ее жизнью, медленно иссушающий ее. Безмерное горе. Скорбь, бессильная злоба. Чувство вины. Ненависть. И боязнь этой самой ненависти. Множество паразитов, по правде говоря.

Она мерила шагами коридор, вдоль которого располагались одиночные камеры. Прошла мимо сто девятнадцатой: та до сих пор пустовала. И это тоже жестоко. Жюстина скучала по Марианне. Остановилась перед сто двадцать седьмой. Открыла глазок. ВМ уже пробудилась. Делала зарядку.

Несколько мгновений Жюстина наблюдала за ней. Боевая машина, всегда на ходу. Всегда готова. Никогда не ленится, не впадает в отчаяние. Жюстина вошла, ВМ выпрямилась:

— Доброе утро, надзиратель… Что-то случилось?

Жюстина присела к столу:

— Можно взять у вас сигарету?

— Берите…

ВМ уселась напротив охранницы. Заинтригованная столь ранним визитом. Необычным.

— Что привело вас в мою конуру, надзиратель? Вы скверно выглядите…

— Мне и в самом деле скверно…

— Понимаю.

Жюстина пристально вглядывалась в нее.

— Вы хотите о чем-то меня спросить? — спокойно предположила ВМ. — Давайте, я вас слушаю.

— Что нужно… Что нужно для того, чтобы убить человека? — пролепетала Жюстина.

Справившись с удивлением, ВМ ответила с сухой и холодной улыбкой:

— Веская причина.

Жюстина не осмеливалась сознаться в том, что ее сюда привело. Да знала ли она сама, что именно? Но ВМ догадалась:

— Вы хотите отомстить, верно, надзиратель?

— Ну, не знаю… Да. Это она его убила… Соланж… И еще Портье…

— Вы хотите с ними расправиться?

— Иногда… Иногда я…

— Забудьте, Жюстина. Вы не убийца и никогда ею не будете.

— А если…

— Если — что? Вы собираетесь попросить меня это сделать за вас?

— Нет, я…

— Я не наемная убийца, надзиратель. Даже если бы я умертвила Париотти, вы бы этого не вынесли. Вы питаете ненависть в глубине души, это нормально… Но скорбите вы сильнее. Забудьте об этом, Жюстина. Поверьте мне… Вы испортите себе жизнь. А вы этого не заслуживаете. Вам по-другому следует сразиться с ней. Вашим собственным оружием.

— Вы правы. Сама не знаю, зачем я сюда пришла…

— Ничего страшного. И потом… Что-то мне говорит, что эта мерзавка когда-нибудь за все заплатит.

* * *

Фургон все еще стоял на площадке для пикников. Лоран, не отрываясь, смотрел на часы. Фрэнк в заднем отделении ухаживал за Марианной, Филипп ему помогал. Ей промыли рану на голове, рассеченную бровь и разбитую верхнюю губу. Сбитые костяшки на всех десяти пальцах. Она не противилась.

— Переоденься. В таком виде ты не сможешь войти во дворец. У тебя и без того лицо как у боксера…

Фрэнк вынул из сумки полную смену одежды. Филипп подивился предусмотрительности и спокойствию шефа. Мужчины отвернулись, Марианна осторожно сняла одежки, запятнанные ужасом. Фрэнк воспользовался случаем и тоже надел чистую рубашку. Похоже, он повсюду возит с собой целый гардероб. Лейтенант предложил мятную жевательную резинку, единственное в их распоряжении подкрепляющее средство.

К Марианне понемногу возвращался дар речи, но она пока ничего не рассказывала. Выглушила пол-литра минералки. Сильный мятный вкус жевательной резинки немного перебил горечь желчи во рту. Все это она сопроводила «Кэмелом».

Лоран, сгорая от нетерпения, тоже забрался в фургон.

— Похоже, дело идет на лад, — констатировал он.

— Дай ей еще немного времени, — попросил Фрэнк. — Ей здорово досталось…

Марианна рассматривала фаланги своих пальцев: кожа на них полопалась, как на перезрелых плодах.

— Я забила его насмерть, — прошептала она. — Забила насмерть…

Не сводила глаз со своих рук, причинивших смерть. Глядела с отвращением. Потом вывалила все подряд. В совершенном беспорядке. Им было трудно уследить за рассказом. Что прокурор смотрел порнуху, бросил ей в голову пепельницу. Та разбилась вдребезги, осколки по всему полу.

— Главное: он мертв, а ты до сих пор жива, — заключил капитан, выказав потрясающую способность к синтезу.

— Он… Он сказал, что никогда не трогал детишек… Говорил искренне. Отрицал до самого конца…

Она подняла глаза на Фрэнка. Хотела залезть ему под черепную коробку. Но он оставался непроницаем.

— Думаешь, в таких вещах легко признаваться? — в свою очередь спросил он.

— Когда тебе тычут ствол в физиономию, признаешься в чем угодно…

— Нет, Марианна. Он боялся, что его осудят, если он выложит все эти ужасы.

— Извращенец! — поддакнул капитан. — Привык выкручиваться, разглагольствовать!.. Работа у него такая!

— Ты солгал мне, Фрэнк? — спросила она с целым кортежем угроз в голосе.

— Нет, не солгал. Иначе зачем бы мы это все затеяли?

— Чтобы добыть досье Шарона, может быть…

— Ты его прочла? — вдруг забеспокоился он.

— Нет. Перевернула несколько страниц, но… Я только искала имя. Нужно прочесть, да?

— Скажем так: сейчас тебе не до того, у тебя другие дела. А лучше не читать вообще. Там содержится конфиденциальная информация, и… чем меньше ты знаешь…

— …Тем лучше для меня… Поняла.

— Хорошо. Надо ехать, мы должны прибыть в П. до восьми утра.

Лицо Марианны вдруг исказилось. До нее дошло, что это еще не конец. Будто бы ее дух на краю пропасти намеренно стер из памяти вторую часть договора.

— Я не хочу туда ехать! — вскрикнула она, бросая на Фрэнка умоляющий взгляд.

Тот нахмурился. Лоран возвел глаза к небу.

— Как так? Ты уже выполнила половину миссии, нужно идти до конца…

— Я не смогу! — заорала она в полный голос.

Так громко закричала она, что Филипп выронил стаканчик с кофе.

— Я не хочу ехать туда! Хватит и этого!

— Вот именно: хватит! — подхватил Фрэнк ледяным тоном. — Ты поедешь туда и закончишь работу!

Ее эбеновые глаза вновь застилали слезы. Руки опять дрожали.

— Я выдохлась… Я ранена… — стонала она. — Я ни за что не смогу выстрелить в эту женщину…

— Ты найдешь в себе силы, — заверил Фрэнк, добавив в голос капельку меду. — Я в этом уверен. В любом случае у тебя нет выбора.

— Так что, поехали? — буркнул капитан. — Надо поторапливаться.

Марианна вдруг бросилась к Фрэнку, повисла на нем, сминая в отчаянии его безупречную рубашку. Теперь она плакала безутешно. На несколько мгновений Фрэнк закрыл глаза.

— Фрэнк! Пожалуйста!

Он сделал глубокий вдох. Потом отпихнул ее без всякого снисхождения.

— Прекрати! — крикнул он. — Ты сделаешь то, что от тебя требуется! Тут и обсуждать нечего!

— Прошу тебя! — твердила она, заливаясь слезами.

Марианна пыталась прикоснуться к нему. Как тогда, ночью. Но Фрэнк держал ее на расстоянии. И продолжал бичевать словами:

— Марианна, ты теряешь время попусту! Думаешь, получится играть мной под тем предлогом, что мы с тобой переспали? Я, представь себе, уже и думать об этом забыл…

По глазам Марианны он понял, что глубоко уязвил ее. И продолжал изображать неприязнь:

— Это было ради развлечения. И нечего меня умолять. Мне плевать, что ты там чувствуешь!

— Ты сволочь!

— Именно так! Жаль, малышка, что разочаровал тебя. Не забывай, что двое моих парней ведут наблюдение в С.! Твой мужик выйдет сегодня утром… Если ты не сделаешь то, чего от тебя ожидают, мне достаточно позвонить — и они его сцапают на выходе из тюрьмы. Понятно, Марианна!

Фрэнк снова встряхнул ее, и взгляд девушки наконец ожесточился. Она уже не умоляла, она ненавидела. Фрэнк толкнул ее на банкетку. Марианна взвыла от бешенства.

— А теперь хватит нам капать на мозги! Лоран, трогай. Мы и так потеряли достаточно времени.

Марианна, скорчившись на банкетке, перемалывала в себе смесь презрения, страха и разочарования. Долго придется над этим трудиться, нелегко усвоить такой урок. Филипп сидел совершенно бледный, комиссар положил ему руку на плечо, стиснул чуть крепче, чем надо:

— Что-то не так, Фил?

— Да нет…

— Хорошо… Сваришь нам еще кофе? Марианне, думаю, надо чем-нибудь подкрепиться…

* * *

Лоран идеально вписался в узкий кармашек. Заглушил мотор. Обернулся к шефу:

— Здесь подойдет?

— Даже очень, — ответил комиссар.

Марианна лежала не шевелясь с того самого момента, как они отъехали от площадки для отдыха. Разве только выкурила добрый десяток сигарет, превратив «рено-трафик» в пробирку с канцерогенами.

— Приехали, — объявил Фрэнк. — Дворец — в конце проспекта. Три минуты ходьбы… Я снова дам тебе ствол. Мы будем ждать тебя здесь… Мобильник при тебе? Напомни номер.

— Иди ты на хрен…

Фрэнк схватил ее за шиворот, стащил с банкетки:

— Советую тебе сменить тон.

— На хрен твои советы…

— Прекрати это! Ты не можешь сейчас отказаться. Иначе — сама знаешь, что будет с твоим мужиком…

Лоран и Филипп перекочевали назад, чтобы быть поближе к шефу, в случае если их орудие обратится против них самих. Но Марианна не шевелилась. Просто смотрела на него неотрывно, жестко. Оникс против изумруда. Лоран взглянул на часы. Напряжение на командном пункте становилось невыносимым. Наконец Фрэнк ее отпустил.

— Сделай работу, и я не трону его.

— Только попробуй тронуть, и я тебя убью. Вколочу в пол, как того Обера.

Фрэнк старался найти убедительные доводы:

— Послушай, нужно выполнить миссию до конца… Иначе получится, что ты зря завалила Обера.

— Я прикончила одного. Это было предусмотрено первоначальным договором. Теперь я имею право соскочить.

Комиссар, осаждаемый нервным тиком, переминался с ноги на ногу. Марианна держала себя на удивление холодно и была, как никогда, полна решимости.

— Сам пойди и забери свое досье, — добавила она. — И завали тетку. Раз это так просто, у тебя не будет проблем…

Он перешел к плану Б. Взял сотовый. Марианна почувствовала, что ее карта бита. Фрэнк набрал номер. Немного отошел.

— Алло? Да, это я, Фрэнк… Он вышел?

Марианна хотела было наброситься на комиссара, вырвать у него телефон, но двое других удержали ее. Фургон был тесный, бороться трудно. Им удалось ее повалить. Фрэнк продолжил разговор с неведомым собеседником. Все время на нее поглядывая.

— Извините, меня отвлекли… Так он вышел? Да? О’кей… Где он сейчас?

Марианна различала мужской голос в трубке. Фрэнк не мухлевал. Она даже расслышала, что Даниэль сидит в баре. У стойки, курит и пьет кофе.

— Хватайте его, как только выйдет. Задайте ему жару… Я потом приеду за ним. Только не переусердствуйте, о’кей?..

Марианна услышала: попытаемся. Фрэнк прервал связь. Она плакала. Он понял, что победил.

— Довольна, Марианна? — спросил комиссар, нависая над ней. — Недолго ему наслаждаться свободой. Жаль мужика…

Лоран и Филипп удерживали ее с трудом, прилагая все силы.

— Останови их! — завопила она. — Я пойду во дворец! Я найду тебе твое досье…

— Досье? А что с судьей?

Марианна закрыла глаза. Фрэнк схватил ее за шею, поднял ей голову.

— Я ее убью! — поспешила она добавить. — Убью! Отзови их!

Он выпрямился, довольный. Нажал на кнопку «повтор», тот же голос зазвучал из трубки.

— Взяли его?.. Еще нет? Пока не трогайте… Но не отходите от него ни на шаг, поняли?

Да, шеф, глаз с него не спустим. Фрэнк снова прервал связь.

— Ты опоздаешь, Марианна, — бросил он сухо.

Копы отпустили ее.

— Мы будем ждать тебя здесь. Возникнут проблемы — звони… Номер?

— 06.75.83.20.11.

— Хорошо. Адрес, по которому ты нас найдешь, если дело обернется скверно?

— Ж.-на-М., улица Декарта, двадцать шесть.

— Отличная память, Марианна! Жаль, что ты такая упрямая…

Фрэнк надел кожаные перчатки, вручил ей «глок». Лоран тут же наставил на нее свою «беретту».

— Не забудь удостовериться, что досье — то самое. И что судья в самом деле мертва…

— Ладно… Вы ничего не сделаете Даниэлю?

— Это зависит от тебя. Дашь мне малейший повод — и…

Она яростно замотала головой.

— Удачи, Марианна. И не забывай о твоем мужчине.

Филипп отодвинул дверь. Марианна выскочила на тротуар и зашагала вперед. Лейтенант снова задвинул дверь, и Фрэнк рухнул на банкетку. Явно обессиленный.

— Классное представление, — с нажимом произнес Лоран, прикуривая «мальборо».

Классная подлянка, подумал Фрэнк и закрыл глаза.

Ступени дворца правосудия. Грандиозные. У Марианны засосало под ложечкой. Она еще помнила, как поднималась и спускалась по ним, когда была звездой криминальной хроники. С эскортом папарацци и охранников в кепи. Сейчас ей предстоит подняться одной. Слишком рано для потока подследственных, адвокатов и судей. Она закурила, посмотрела время на мобильнике. Ровно восемь. Форестье, должно быть, уже пришла. Фрэнк сказал, что она никогда не опаздывает. Мания пунктуальности. Марианна яростно затягивалась «кэмелом». Может, это ее последняя сигарета. Растоптала окурок на асфальте и ринулась на штурм громадного здания с трехцветной эмблемой. Свобода, равенство, братство. Убийство за-ради свинства.

Она спокойно поднялась по ступенькам, пряча разбитые пальцы в карманах джинсовой куртки, где притаился и сорок пятый калибр. Вошла в холл. Там уже могли начаться неприятности. Обвела помещение взглядом. Два адвоката что-то обсуждали, с чемоданчиками в руках, в черных мантиях жрецов правосудия. Чуть левее, застекленная будка охраны. Туда — ни в коем случае. Марианна пошла дальше — медленно, тихо. Только не бежать…

Дошла до лестницы справа, схватилась за перила. Мимо прошел какой-то тип, взглянувший на нее с любопытством. Сердце в груди будто скатилось с американских горок.

Он узнал меня! Или, наверное… у меня в самом деле ужасная рожа! Рожа боксера, как отметил Фрэнк. Сволочь Фрэнк! Надо попортить ему шкуру. А я еще с ним спала! Я в самом деле чокнутая! В первый раз, правда, я была не в себе… Все эта гнусная дурь… Но этой-то ночью зачем я обжималась с ним?

Слишком поздно. Сейчас надо спасать Даниэля. Я здесь ради тебя, любовь моя. Только ради тебя.

Она без помех добралась до третьего этажа. Здесь будет сложнее. Нельзя проникнуть просто так в кабинеты судей. Надо показать документы. Притаившись за дверью, она бросила взгляд в длинный коридор. В самой середине — стол, за ним какой-то тип. Читает утреннюю газету. Разумеется, нужно пройти мимо него, чтобы добраться до берлоги Форестье. Подождать, пока он пойдет пописать или заснет на посту. Или помрет от инфаркта. Или приступ геморроя свалит его со стула. Или его сожрет тираннозавр.

Мать твою! Как же мне быть? Пять минут она стояла там, размышляя. Парень не сдвинулся ни на сантиметр. Еще бы! Только в кино мужик сматывается в нужный момент. В реальности он сидит, приклеенный к стулу. Перед ним кофе, занимательная газета, и никакого настоятельного желания встать и куда-то пойти. Мы тут не в американском супербоевике, а посреди дерьмового плана комиссара Фрэнки. Значит, нужно найти способ преодолеть препятствие. Марианна искала идею века. Но нашла только идею дня. Благодаря неожиданной встрече. С уборщицей, которая выкатила свою тележку из чуланчика, расположенного поблизости от стола поглотителя кофе. Та удалилась, напевая. Марианна осмотрела лестничную клетку. Никого. Она двинулась в коридор, вооружившись самой прельстительной своей улыбкой. Жаль, что Обер ей попортил портрет, это не облегчит задачу. Человек с газетой поднял на нее глаза. Влажные, тусклые, без глубины. Две выцветшие лесные мальвы.

— Доброе утро, месье… У меня встреча с судьей Форестье.

— Довольно ранняя встреча!

— О! Это потому, что встреча — частного порядка! Мы с Надин хорошие подруги…

Его все это ничуть не убедило. Вряд ли девушка, которая, судя по ее виду, провела ночь с Майком Тайсоном, могла сойти за подругу знаменитой, изысканной Надин Форестье.

— Я ей сообщу.

— Не стоит! — заверила Марианна, потрясая мобильником. — Я ей позвонила из холла! Она меня ждет…

— Это не важно, — сказал страж, хватаясь за телефон. — Я все равно ей сообщу, такова процедура…

— Не стоит труда, месье…

— Такова процедура.

Надоел ты мне со своей процедурой.

— Знакомое лицо, — добавил он. — Вы часто сюда приходите?

В груди раздался барабанный бой. Полный симфонический оркестр заиграл.

— Нет, сегодня в первый раз.

Привратник набрал три цифры служебного номера судьи:

— Как вас представить?

Марианна положила палец на коммутатор. Охранник уставился на нее.

— Знаете что? Мы сейчас с вами сделаем одну очень приятную вещь… Забудем о процедуре…

Он сидел, разинув рот. Опять рыба-луна: сезон на них, что ли? Он даже не понял, кто и как ударил его по голове.

Он и его верный стул откатились назад. В ауте. Марианна преподнесла ему последнее причастие. Ногой по виску. Баиньки, месье привратник. Пробуждение с мигренью в перспективе! Она схватила его под мышки, подтащила к чуланчику. С ощущением, будто она тащит упавшего в обморок кита. Он весил, наверное, килограммов семьдесят пять. Она закрыла дверь чуланчика, глубоко вздохнула. Никто не помешал небольшой тренировке мышц. Удача на ее стороне. Но время поджимало.

Марианна припустила бегом, наконец достигла цели. Большая белая дверь с лепным орнаментом. Красивая позолоченная табличка. Судья по задержаниям Надин Форестье. Целый каскад дурных воспоминаний… Она подумала, не постучать ли. Но с какой стати? Настучать она еще успеет — по голове. Нажала на ручку, вошла, закрыла за собой дверь. Перед ней возникло знакомое лицо. Такое не забудешь.

В отличие от прокурора, Форестье и трех секунд не понадобилось, чтобы ее узнать. Лицо у нее опрокинулось, будто при замедленной съемке.

— Боже мой! — пробормотала она.

— Да нет, это только я. Бог сегодня не с вами…

Не время, однако, бросаться красивыми фразами.

— Вы ведь хотели досье Дюфура, Надин?

У Марианны чуть не случился сердечный приступ. За кабинетом имелась крохотная каморка или, скорее, просторный стенной шкаф. Голос доносился оттуда. И молодая женщина в строгом сером костюме, в очках вышла оттуда с папкой в руке. Она не сразу заметила Марианну. Но проследила за остекленевшим взглядом судьи. Три женщины смотрели друг на дружку в напряженной, давящей тишине.

Марианна подумала было ретироваться. Но тут же вспомнила о Даниэле. Я в дерьме. По горло. До самых корней волос.

— Что здесь происходит? — спросила молодая женщина в очках.

Судья тихонечко встала с места. Марианна откинула полу куртки, вытащила «глок». Вошедшая выронила папку. Судья застыла на месте.

— Спокойно… Не двигайтесь, не кричите.

— Что вы здесь делаете? — спросила Форестье с неподражаемым хладнокровием.

— Очень хотелось повидать вас, мадам судья…

— Но кто вы такая? — задохнулась очкастая.

— Это Марианна де Гревиль.

Очкастая побагровела, потом побледнела.

— Собственной персоной! — подтвердила Марианна. — А вы кто?

— Это Кларисса Вейганд, — пояснила Форестье. — Моя секретарша.

Она всегда любила отвечать вместо других. Вы виновны? Да, вы виновны.

Мать твою! Фрэнки у меня получит! Она никогда не приходит раньше девяти… А вот, жопа, и пришла!

Она попыталась подключить нейроны. Действовать по порядку. Закрыла дверь на задвижку. Не хватало, чтобы еще какой-то прохиндей напросился на праздник. Марианна осмотрела каморку. Ни выхода, ни окна, ни телефона.

— Кларисса? Подойдите ближе…

Секретарша сглотнула слюну. Марианна подняла пистолет:

— Подойдите, пока я не начала нервничать…

Секретарша потащилась по линолеуму, но все равно остановилась на почтительном расстоянии.

— Повернитесь, Кларисса…

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— Если ты не будешь слушаться, я тебя убью, вот что я собираюсь с тобой сделать…

Секретарша подчинилась. Марианна оглушила ее, ударив по затылку рукояткой пистолета. Кларисса осела с грацией балерины, исполняющей партию умирающего лебедя. Глаза у судьи вылезли из орбит. Тонкие губы вытянулись в трубочку.

— Тащи ее в шкаф, — велела Марианна.

Форестье схватила свою верную помощницу за руки. Потащила в каморку. Пыхтела от усилий. На ней лопнула слишком узкая юбка.

— Теперь закрой туда дверь.

Судья исполнила. Марианна подошла поближе.

— Зачем вы сюда явились?

— Скучала по тебе все эти годы… Но не чайку пришла попить. Я ищу досье… Досье Шарона.

Полное изумление на лице. Решительно это имя вызывает самую бурную реакцию.

— Я хочу получить досье, — повторила Марианна. — И поскорее…

— У меня здесь нет досье на такого человека, мадемуазель де Гревиль.

Конечно, ее будет трудно обломать. Марианна послала судье кровожадную улыбку, чтобы напомнить о том, кто она такая.

— Да есть, есть! Даже оригинал, где-то здесь… А копия — у твоего любовничка… Кстати, объясни мне, как ты можешь кувыркаться с таким обмылком!

— Я правда ничего не понимаю…

Марианна вздохнула:

— Объясняю еще раз. У тебя оригинал этого досье. Я пришла его забрать. И уже стащила копию у твоего дружка-прокурора… Теперь ясно?

— Вы побывали у Ксавье?

— Да, только что. Мило у него, ничего не скажешь… Высший класс… Одна оранжерея чего стоит! Но знаешь, он смотрел порнуху, когда я пришла… Ты, должно быть, его не вполне удовлетворяешь.

— Боже мой!

— Оставь ты бога в покое! Гони досье. Иначе, клянусь, я тебя грохну.

— Если вы меня убьете, то и досье не получите. Только я знаю, где оно хранится.

Марианну немного сбивала с толку такая дерзость. Судья кобенилась. Она всегда была крепким орешком. Но по крайней мере, Форестье признала, что досье у нее. Хорошее начало.

— Верно, — согласилась она. — Но я заставлю тебя говорить, не сомневайся…

Надин Форестье пыталась скрыть страх под маской высокомерия, с которой не расставалась никогда. Марианна решила перейти к делу. Только боль может сломить это подобие айсберга, обутое в туфли на шпильках.

Она вложила «глок» в кобуру, Форестье тут же бросилась к двери. Марианне не составило труда перехватить ее и впечатать лицом в стену, исторгнув приглушенный крик.

— Стихни!

Марианна толкнула ее на стол, опрокинула на живот, носом в одно из пресловутых досье. Заломила руку за спину, надавила на затылок:

— Где досье?

— Я не… Оно не здесь…

Марианна сильнее выкрутила запястье. Нажала на шейный позвонок, чтобы задушить крик.

— Смеешь издеваться надо мной? Хочешь, чтобы я в самом деле сломала тебе руку?

— Нет! Клянусь, что…

— Мать твою! Никакого терпения не хватит! Помнишь, я не умею отличать добро от зла… Помнишь, а?

— Досье не здесь! Вы зря теряете время!

— Ты права, время уходит! Так мы немного ускорим процесс!

Она вынула из кармана пластиковый ремешок, который дал ей Филипп. Вплела туда запястья Форестье. Защелкнула так туго, что нарушилось кровообращение.

— Приятная вещь наручники, мадам судья? Нравится тебе? Помнишь, ты не позволяла, чтобы с меня снимали их? И я часами сидела скованная на этом стуле?

Судья стонала, но не выдавала, где находится тайник. Марианна схватила ее за волосы, поставила на колени перед столом. Взяла пистолет, приставила к горлу ствол.

— Слушай меня внимательно. Я не стану повторять пятьдесят раз одно и то же…

Фоном для угрожающих речей служили жалобные стоны.

— Друзья желают непременно вернуть себе это досье. Если я вернусь с пустыми руками, то погибну… А я вовсе не хочу подыхать, сечешь?

— Да… Но досье не здесь, клянусь вам…

Марианна легонько стукнула ее ладонью по черепу. Просто чтобы она приложилась лбом об стол. Потом подтащила к себе, терзая ее обесцвеченную гриву.

Стала нашептывать ей на ухо разные ужасы. Прижала крепче к горлу дуло пистолета.

— Обер тоже не хотел мне его давать… Хочешь знать, как мне удалось заставить его выплюнуть кусок? Заметь, это было не слишком сложно… Он наложил в штаны, едва увидел меня… Не мужчина, а слизняк.

— Прекратите… Прошу вас…

— У меня о тебе остались скверные воспоминания, Надин. Благодаря весьма специфической манере, в какой ты составила мое досье, я получила пожизненное…

Марианна ударила ее коленом в середину спины. Вырвала еще один крик.

— Ты все время твердила, что тюрьма преобразит меня… Ты была права, Надин. Я стала еще хуже, чем раньше, знаешь ли… Гораздо хуже…

Марианна вновь потянула ее за волосы, пригнула затылком к полу. Судья от боли раскрыла рот, Марианна сунула туда дуло пистолета. Решила попробовать метод Фрэнка.

— Ты не оставила мне ни единого шанса… Это из-за тебя мне пришлось бежать. Потому что мне не оставалось никакой надежды когда-нибудь выйти из тюрьмы… Из-за тебя мне пришлось согласиться на эту дерьмовую работу…

Какой-то странный звук излетел из горла судьи.

— Говорить с набитым ртом некрасиво, мадам судья! — произнесла Марианна с жестокой улыбкой.

Она развернулась и теперь смотрела прямо в глаза судье. В левой руке держала нож.

— Я убила твоего дружка-прокурора… Разнесла башку говнюку поганому! Он умер в страшных мучениях… Я долго забавлялась с ним, пока не расколотила ему череп об пол…

У Форестье в груди что-то дрогнуло. Она издала душераздирающий хрип.

— Хочешь, чтобы я и с тобой позабавилась? Не терпится, да? За мной не заржавеет…

Форестье попыталась отрицательно покачать головой. Марианна вытащила пистолет у нее изо рта, ударила рукояткой по зубам. Форестье сплюнула кровавую слюну. Потом Марианна снова приставила ей пистолет к горлу:

— Надин, милочка, где досье?

— Там… В… В… Под…

— Ничего не понимаю… В? Под?

— В сейфе… У меня под столом…

— Хорошо! Наконец-то ты образумилась! — похвалила Марианна, найдя бронированный сейф. — Как это открыть?

— Ключ… в… в моей сумке… В бумажнике…

Марианна схватила дамскую сумочку. Вывалила содержимое на пол. В кожаном бумажнике, в кармашке, застегнутом на молнию, нашелся ключик от райских кущ.

— Нужно… Комбинацию, — пыталась произнести Форестье сквозь кровавую слюну, все еще истекавшую изо рта. — 3-3-4.

Марианна обнаружила стопку досье.

— Лиловая папка, — подсказала Форестье.

— Спасибо, Надин. Ты очень помогла…

— Вы правда убили Ксавье?

Марианна кивнула. Форестье залилась слезами. Марианну что-то кольнуло внутри. Судья оплакивала мужчину, которого любила. Мне бы тоже было больно, если бы у меня убили Даниэля. Но я сделаю все, чтобы этого не случилось. Она проверила, все ли в досье на месте.

Ну вот, опять нужно убивать.

— И тебя тоже убью, — объявила она до странности спокойным голосом.

— Прошу вас!

— Нужно было думать прежде, чем вести себя как последняя мразь! — прошипела Марианна, направляя глушитель на грудь судьи.

— Но что я такого сделала! Вас приговорили присяжные, не я!

Не слушай ее, Марианна. Убей и беги поскорей отсюда. Легче сказать, чем сделать. Ее опять парализовало перед лицом жертвы. Она целилась в грудь, расстояние такое, как надо. Оставалось только нажать на гашетку.

— Вы работаете на убийц! — вдруг выкрикнула Форестье.

Она все еще рыдала. Марианна чуть надавила на спусковой крючок, помедлила. Стиснула зубы.

Стреляй, Марианна. Стреляй и смывайся.

Кто-то внезапно зашумел под дверью. Попытался открыть ее.

— Мадам Форестье? Отвечайте! Вы там? С вами все в порядке?.. Мадам судья!

— На помощь! — заорала Форестье. — Спасите!

Марианна вздрогнула, палец непроизвольно сжался. Судья повалилась на бок.

— Мадам судья! Откройте! Что происходит?

Марианна смотрела на судью, лежавшую на боку. Красное пятно расплывалось по бежевому костюму. На левом плече. Но она не умерла. Еще пыталась дышать.

— На… по…мощь…

Марианна встала над ней. Ее сумрачный взгляд встретился со взглядом жертвы. Она снова выстрелила. Две пули в грудь.

Только в кино люди умирают сразу. Надин Форестье агонизировала. Долго. Теряла кровь, потихоньку отправлялась в неведомое. Но цеплялась за жизнь. Глаз не сводила с Марианны. Чтобы несмываемой краской впечатать свое страдание в самую глубину ее мозга. Чтобы она не забыла никогда. Несколько долгих секунд Марианна выдерживала этот взгляд. Потом все-таки опустила веки. Сухое, бесслезное рыдание вырвалось из груди, жаркая волна воспламенила лицо, в то время как руки оставались ледяными. Она отвернулась от судьи, которая отказывалась умирать. До самого конца ей портила жизнь. Я не могу расстрелять в нее всю обойму. Мне понадобятся боеприпасы…

Марианна приложила ухо к двери. Прислушалась. Того типа больше там не было. Еще бы! Он пошел за подкреплением. Выйти сейчас, выбежать на улицу? Или подождать? Но чего дожидаться? Пока мышеловка захлопнется? Она метнулась к окну, переступив через тело судьи. Две машины с мигалками на крыше уже мчались ко дворцу.

— Мать твою!.. Как же мне выбраться отсюда?

— Спасите! — простонала судья.

— Сдохни, — пробормотала Марианна. — Сдохни, сука…

Лоран посмотрел на шефа:

— Нужно ехать, Фрэнк. Мы не можем здесь оставаться… Слишком опасно.

— Но мы не можем бросить ее! — возмутился Филипп.

— У нас нет выбора, — отвечал Фрэнк. — Она знает, где нас найти… Если выберется.

— Но можно подождать еще! — настаивал Филипп.

— Нет, нельзя! — возразил комиссар. — Мы в трехстах метрах от дворца. Через десять минут весь квартал оцепят. И если даже у нее получится сбежать, за ней, вероятно, будет погоня… Мы не можем рисковать, чтобы нас засекли. Трогай, Лоран… Поехали отсюда.

Марианна опустилась в кресло Форестье. Та наконец отдала душу. Божеству или правосудию. Или демонам ада. Как знать? Да ладно, Марианна. Это просто машина из плоти, крови, нервов. Мускулов. Мощная машина. Но такая хрупкая. Вот уже и сломалась. Ни божества, ни демоны за этим не стоят. Развороченный механизм. Убоина…

Ей вдруг захотелось от всего отречься. Впустить их, позволить увести себя. Нет, я никогда не вернусь в тюрьму. Лучше умереть. Она посмотрела на «глок» — наготове, в правой руке. Подумай, Марианна… Зачем тебе сейчас помирать. Сейчас, когда свобода тебе раскрывает объятия. Ты ликвидировала двоих подонков, заплатила долг обществу. Заслужила искупление. Пусть даже кровью. И думать не смей умирать сейчас! Ты заплатила, ты имеешь право жить. Жить на свободе. С Даниэлем. Подарить ему свою любовь навечно. Спасти Даниэля…

Вот она, главная миссия. По сути, миссия ее жизни.

Она обвела взглядом комнату, в которой провела немало ужасных часов. Заставила себя подойти к еще теплому телу своей былой мучительницы. Та все еще смотрела на нее пристально, даже из потустороннего мира. С высокомерным выражением. Теперь навсегда застывшим.

Должно же быть какое-то средство выйти отсюда живой. Фрэнк выбрал меня. Думал, что я — самая сильная. Что мне на все хватит сил… Нет… Он выбрал меня потому, что я идеально подхожу для этой роли, никто не усомнится в моей вине и не станет копать дальше… Соберись, Марианна. Она повернулась к каморке. Решение — там. Оно зовется Клариссой Вейганд. Зазвонил телефон, Марианна вздрогнула. Поколебавшись, сняла трубку:

— Да?

— Кто у аппарата? — сухо осведомился хриплый мужской голос.

— Тот же вопрос, — спокойно ответила Марианна.

— Я — майор Жорески, судебная полиция. А кто вы?

— Марианна де Гревиль.

Мертвая тишина. При звуке ее имени иссякают самые бурные потоки красноречия. Она улыбнулась. Уточнила:

— Я вооружена.

— Чего вы хотите?

— Беспрепятственно выйти отсюда…

— Зачем вы взяли судью в заложники?

— Я не брала в заложники Форестье…

— В таком случае отпустите ее.

— Это вряд ли получится, месье… Я только что ее убила… Вы еще там, майор?

— Да.

Снова молчание. Она могла вообразить лицо копа, совершенно ей незнакомого. Еще одна рыба-луна.

— А теперь я хочу убраться отсюда без дополнительных жертв…

Тон на другом конце провода стал куда более жестким:

— Советую вам выйти, положив руки на голову. Это единственный способ избежать дополнительных жертв.

— Я не вернусь в тюрьму, майор. Вбейте себе это в голову.

— Ты убила судью, Гревиль. Тебе не дадут уехать. Вколоти это в свою башку.

— Здесь со мной секретарша Форестье… Кларисса Вейганд. Она, она пока еще жива. Будет хорошо, если она в живых и останется, вы не находите? Если начнется штурм, я ее убью… Вы меня слышите, майор?

— Да, Марианна… Я вас слышу.

Добавил немного патоки в голос. Припомнил вдруг ее имя.

— Прикажите вашим людям покинуть сектор. Я выйду вместе с девушкой… Если увижу хоть один мундир, открываю стрельбу. Все может вылиться в бойню. У меня пистолет-автомат, полная обойма из шестнадцати патронов… И я умею им пользоваться.

— Вам лучше сдаться, Марианна. Иначе мы вынуждены будем вас убить…

— Вы глухой или что? Я ни за что не сдамся! Ни за что, слышите? Вы должны дать мне уехать, иначе смерть Вейганд будет на вашей совести… А может, и другие смерти… Я хочу, чтобы к заднему ходу подогнали тачку. С полным баком, разумеется. С включенным мотором, открытыми дверцами. Через десять минут. И конечно же, чтобы ни единого копа поблизости. Вы хорошо меня поняли?

— Да… Почему вы убили судью? Чего вы хотите?

— Ничего. Я просто хотела расправиться с ней. Из мести, майор… Так же как с Ксавье Обером, прокурором… Вы его нашли? Надо бы вам заехать к нему домой… Немного прибраться… Соскоблить остатки мозга со стен.

— Вы убили Обера? — задохнулся коп.

— Да, месье… Видите, мне действительно нечего терять. Трупом больше, трупом меньше. Так что позаботьтесь о секретарше… Ее вы еще можете спасти, если не будете валять дурака… Майор? Не тяните резину, я уже начинаю нервничать. А когда у меня шалят нервы, я могу натворить что угодно.

— Хорошо… Вам предоставят машину.

— Отлично. Позвоните, когда все будет готово.

Марианна положила трубку. Поднесла руки ко лбу.

— Вот дерьмо, мать твою! Мне отсюда не выбраться! Не выбраться…

Она выглянула в окно. Перед зданием остановился фургон. Шесть человек в балаклавах выскочили оттуда. Вооруженные до зубов. GIGN[924] или RAID[925]. Лучшие из лучших! Она вспомнила другой фургон, позади дворца. Твой последний час пробил, Марианна! Ты всегда знала, что плохо кончишь. По ее лицу потекли слезы, она скорчилась на полу. Долгие минуты лежала так. Ожидала, что в кабинет вот-вот ворвутся люди в черном. И она получит автоматную очередь в голову. Но тишину пронзил телефонный звонок.

— Марианна?

— Я вас слушаю, майор…

— Машина ждет внизу.

— Отлично. А оперативники, они где? Скажите им, чтобы убрались. Я за ними слежу.

— О’кей. Но советую вам не трогать мадемуазель Вейганд…

— Если вы меня не вынудите, я не причиню ей никакого вреда. Спущусь, когда ваши псы разойдутся по конурам.

Она открыла дверь в каморку. Кларисса съежилась в глубине шкафа. Комок дрожащей плоти.

— Вылезай…

— Чего вы от меня хотите?

— Вылезай! — рявкнула Марианна.

Секретарша медленно двинулась впереди Марианны, косясь на пистолет. Выйдя в кабинет, наткнулась на труп Форестье и истерически завопила.

— Заткнись!

Марианна схватила ее за руку, усадила под окно. Выглядывая из-за стены, Марианна следила, как оперативники садятся в свой транспорт и отъезжают. Наверняка на пятьдесят метров, не дальше. Но это уже кое-что.

— Мы с тобой вдвоем немного прогуляемся, ты да я… Возьми лиловую папку со стола. Не вздумай потерять ее! Она мне очень дорога, сечешь?

— Да… Да…

— Тогда пошли. Надеюсь, копы не откроют по нам огонь… Водить умеешь?

— Да… Да, у меня есть машина.

— Машина? Где она?

— На подземной парковке.

Светлая мысль посетила Марианну.

— Как туда попасть?

— Надо… Надо спуститься в холл, и… Там есть лифт, открывается ключом.

— В том же направлении, что и задняя дверь?

— Да… Чуть дальше по коридору…

— Отлично. Бери ключи от твоей тачки и от лифта.

Секретарша исполняла приказы практически как автомат. Марианна обвила ее рукой за шею и повела впереди себя.

— Открывай… Тихонько… Видишь что-нибудь?

— Нет… Вроде бы никого…

— Не строй из себя героиню, Кларисса. Я уже прикончила кучу народа… Мне в самом деле нечего терять. Кроме жизни, понятно?

— Да… Я ничего вам не сделаю! Не убивайте меня!

— Будешь умницей — и я не причиню тебе вреда… Ладно, пошли!

Коридор был совершенно пуст. Они находились в самом конце, — стало быть, никто не мог явиться откуда-то за их спиной. Марианна целилась заложнице в затылок.

Всех эвакуировали из дворца. Ни одной неприятной встречи до самого холла, тоже пустынного. Но на паперти полный набор мундиров. Оружие на изготовку. Марианна у всех на прицеле.

Она приставила «глок» к шее секретарши. Прикрылась ею как щитом. В какой-то нереальной тишине. Свернули в коридор, двинулись вдоль стены, боком, так, чтобы Марианна могла смотреть в обе стороны. Нужно было пройти в дверь с кодовым замком. Секретарша сунула в прорезь свой бедж. Сезам, откройся.

— Ты великолепна, — прошептала Марианна, чувствуя, что тело Клариссы обмякло под ее руками. — Продолжай в том же духе…

Вот наконец и лифт. Марианна плечом нажала кнопку. Они забились внутрь. Кларисса вставила ключ в скважину, кабина поплыла вниз. Марианна продолжала ее удерживать, на случай если копы ждут на парковке. Двери открылись в негостеприимный полумрак. Кларисса включила свет.

Похоже, опера не добрались сюда. Очевидно, ждут их в другом месте.

— Которая твоя тачка?

— «Гольф»… серый…

Кларисса нажала на пульт, поворотники на «фольксвагене» замигали с писком, присущим только высоким технологиям.

— Ты садишься за руль, я заползаю назад…

— Я… отдам вам машину! Только отпустите меня!

— Ты садишься за руль! — грозно проговорила Марианна, уткнув пистолет ей под ребра.

Кларисса устроилась на водительском месте, Марианна растянулась на заднем сиденье.

— Мой ствол направлен тебе в спину. Только попробуй что-нибудь учудить, и я тебя ухлопаю. Куда мы отсюда попадем?

— На улицу позади дворца…

— Туда, где задний ход?

— Да… Но гораздо дальше…

— О’кей… Выезжаешь и сворачиваешь не к двери, а в другую сторону… Где-то у главного входа может быть засада.

— Но… Я могу повернуть только направо. Налево поворота нет…

— Ты катишь налево, ясно? Если там постовые, они подвинутся. Жми на газ и не задавай вопросов! Поняла, Кларисса? Давай трогай!

Та завела мотор, включила панель управления. Марианне было мало что видно.

— Жми! — подгоняла она. — Главное, не останавливайся! Иначе мы обе погибнем!

Секретарша, побуждаемая страхом, надавила со всей мочи на акселератор, и «гольф» занесло на повороте так, что едва удалось его выровнять. Марианна видела, как мелькают клочки неба, окна многоквартирных домов. Уличные фонари.

— Копов видишь?

— Я нарушила правила!

Марианна чуть приподнялась, все-таки не распрямляясь окончательно, чтобы не стать легкой мишенью для элитных стрелков.

— Они нас преследуют! — вдруг закричала Кларисса, вцепившись в руль.

Две самые обычные машины висели у них на хвосте, в пятидесяти метрах. Хорошо заметные.

— Спокойно. Этого следовало ожидать. Нужно от них оторваться. Сворачивай направо и жми…

Кларисса за рулем была настоящий ас, к счастью! Она свернула с дороги, нажала на педаль, отбросив Марианну назад. Копы следовали по пятам.

— Надо оторваться от хвоста! — заорала Марианна. — Выкручивайся как знаешь! Иначе подохнешь вместе со мной!

Полицейские следовали на расстоянии, только стараясь не упускать их из виду. Не слишком склонялись к тому, чтобы заманить убийцу такого класса, как Марианна, в ловушку: это могло секретарше стоить жизни. Они уже потеряли прокурора и судью.

«Гольф» въехал в переулок и уткнулся в еле продвигающийся мусоровоз.

— Что мне делать? — взвыла Кларисса.

— Обгоняй! По тротуару!

— Так нельзя!

— Обгоняй! — взревела Марианна, тыча стволом ей в шею.

«Гольф» вскарабкался на тротуар, под изумленными взглядами людей в зеленых комбинезонах.

— Быстрее! — кричала Марианна.

Машина зацепила контейнер, протащила его метров десять, потом выехала на дорогу. Копы ехали следом. Но мусоровоз по-прежнему двигался вперед. Объехать его было невозможно. Полицейская машина застряла между высотным домом и плохо припаркованным грузовичком.

— Ага! — ликовала Марианна. — Жми, жми, жми!

Вираж на двух колесах. «Гольф» задел багажником машину во втором ряду. Но выровнялся и продолжил путь. Кларисса в точности следовала указаниям крайне возбужденного штурмана. Еще вираж под прямым углом. Все время на полной скорости. Марианна посмотрела назад. Никаких машин.

— Теперь направо!

— Там запрещающий знак!

— Направо!

«Гольф» развернулся, визжа шинами, немного откатился назад.

— Хорошо, — сказала Марианна, — кажется, оторвались…

Кларисса вдруг расплакалась. Некстати для того, кто ведет машину.

— Что… Что вы собираетесь делать?

— Ты мне нужна для того, чтобы выехать из города… Потом я тебя отпущу.

— Нет! Вы меня убьете! Как убили Надин!

Секретарша разразилась рыданиями. Марианна воздела очи к небу. Если так будет продолжаться, ее заколодит!

— Я завалила судью потому, что хотела свести с ней счеты. Но я ничего не имею против тебя. Тебе нечего бояться… Разве что ты мне подложишь свинью. Так что хватит хныкать, поехали!

Кларисса обрела хотя бы видимость спокойствия. «Гольф» встроился в утренний поток машин, довольно интенсивный с этой стороны. Марианна по-прежнему позади, приникшая к сиденью. Все время настороже, высматривающая любое кепи, любую униформу.

— Нужно отъехать в какое-то тихое место… Теперь главное следить за светофором, не превышать скорость. Понятно?

— Да, — пробормотала секретарша, поправляя очки на носу.

— Ты классно справляешься, Кларисса…

* * *

Они оставались в фургоне. Неподалеку от дома номер 26 по улице Декарта, в Ж.-на-М.

Они ждали, не очень веря в то, что вдруг появится Марианна. Так и не вошли в маленький домик, их укрытие. Если она попадется и выдаст их адрес, лучше быть готовыми к тому, чтобы быстро отъехать. Лоран, не сводя глаз с зеркала заднего вида, прикуривал энную сигарету. Филипп и Фрэнк изнывали позади.

— Она не выберется, — прошептал лейтенант уже в десятый раз.

— Не теряй надежды, — ответил Фрэнк. — Она, возможно, нашла решение.

По полицейскому каналу им не удавалось перехватить информацию о том, что происходит во Дворце правосудия города П. Лоран поставил радиоприемник на волну, где все время передавали обычные новости. Им пришлось прослушать тягомотную рекламу, пока не прозвучал сигнал, предвещающий выпуск в 9:30.

Этим утром во Дворце правосудия города П. разыгралась драма. Судья по задержаниям Надин Форестье была убита в своем кабинете. Согласно имеющимся у нас сведениям, ее около часа тому назад застрелила Марианна де Гревиль. Марианна де Гревиль — молодая заключенная из арестного дома С., совершившая побег чуть больше недели тому назад. Силы правопорядка окружили дворец, но ей удалось скрыться, взяв в заложники секретаршу судьи, судьба которой пока неизвестна…

Они издали радостный крик, все в унисон. Фрэнк вскочил.

— Я знал, что она выберется! — заорал он. — Знал, что она — лучшая!

* * *

— Остановись, — велела Марианна. — Припаркуйся перед этой развалиной.

Кларисса свернула на проселочную дорогу. Остановила «гольф» за старой фермой, от которой оставались одни стены, скрытые травой, достигавшей полуметра в высоту. Секретарша вздохнула, вытерла лоб, им же и уткнулась в руль.

— Ты была великолепна, — восхитилась Марианна. — Тебе бы в ралли участвовать!

Кларисса заливала слезами руль. Марианна откинулась на спинку, прикурила сигарету. Нужно было подумать, что делать дальше. Под музыкальный аккомпанемент истерических рыданий Клариссы, она просчитала несколько вариантов. Оставить секретаршу среди полей и в том же «гольфе» двигаться дальше в Ж.-на-М. Но копы давно установили номера… Перехватить машину на дороге, высадить владельца и ехать дальше по тому же адресу. Вот только тот и другой вариант предполагает умение водить машину. Тома когда-то учил ее. Осталось смутное воспоминание. Был бы это велосипед… Но тачка — это не велосипед. Особенно такой вот болид.

— Перестань хныкать, на нервы действуешь…

Кларисса шмыгнула носом, совсем не изящно. Вытащила из бардачка пакет бумажных платков. Пытаясь подавить спазмы, громко высморкалась. Марианна нагнулась вперед, вытащила ключи из зажигания.

— Не двигайся и сиди тихо, о’кей?

Она вылезла из машины с телефоном в руках, отошла в сторонку. Набрала номер, выученный наизусть…

Такой теплый голос Фрэнка.

Несмотря на всю свою ненависть, Марианна была счастлива услышать его.

— Марианна! Слава богу!

— Бог тут совсем не при чем.

— Где ты?

— Без понятия! В какой-то глуши. За много километров от П., как мне кажется…

Она подошла к машине. Обратилась к Клариссе через опущенное стекло.

— Не знаешь, где мы?

— Между Й. и Сент-М.-на-Л., — ответила Кларисса, вытирая слезы. — На восемнадцатой автостраде. Недалеко от коммуны Трей…

Марианна снова отошла.

— С кем ты говоришь, Марианна?

— С секретаршей. Знаешь, с той, которая не приходит раньше девяти… А она там была в восемь! Спасибо за твой говенный план, Фрэнк!

— Досье у тебя?

— Да. Вы за мной приедете?

— Жди на месте, мы тебя найдем…

— Долго ждать?

На этот раз Фрэнк спросил у Лорана, прежде чем ответить.

— Где-то полчаса, минут сорок пять…

— Черт! Легавые к тому времени успеют меня засечь! Мы спрятались за какой-то разрушенной фермой. В тридцати метрах от дороги…

— О’кей, мы выезжаем… Ты говоришь рядом с заложницей?

— Нет, она не слышит.

— Но она была в кабинете, когда ты требовала от судьи досье Шарона, да?

Марианна помедлила с ответом, даже чересчур. Подыскивала слова.

— Нет! Я… Я ее вырубила сразу… Она сидела в маленькой комнатке рядом с кабинетом, когда я убивала Форестье… Я… Она ничего не знает… она была все время в отключке!

Фрэнк с минуту помолчал.

— Мне ее отпустить?

— Нет. Не сейчас. Ты прикроешься ею, если копы найдут тебя раньше нас. Мы оставим ее на том же месте…

— Ты не боишься, что она увидит ваш фургон?

— Будет лучше, если ты запрешь ее в багажнике ее тачки. Она не увидит, как мы подъезжаем, и не сможет описать «трафик».

— Ага… Ладно, сделаю… Поторопитесь! Неохота здесь торчать!

— Мы уже едем, Марианна… Держись.

Она снова устроилась на заднем сиденье «гольфа».

— Чего вы еще хотите от меня? — прошептала Кларисса.

— Ничего. Пока ничего… Помолчи лучше.

В салоне установилась тишина. Марианна была на грани изнеможения. Физического и нервного. Хотела, чтобы вся эта муть наконец завершилась.

Ты почти преуспела. Ты почти в конце туннеля. Скоро станешь свободной. Тяжело далась тебе эта свобода. Это искупление.

Слово ей решительно нравилось. Жаль, что образ агонизирующей Форестье портил впечатление. Ее пристальный взгляд преследовал Марианну из царства мертвых. Будто затягивал туда.

— Мне… мне можно пойти сделать пи-пи? — вдруг спросила Кларисса.

Марианна вздрогнула, стиснула массивную рукоятку «глока». Голосок ребенка. Маленькой девочки.

— Ладно… Только здесь, рядом с машиной, о’кей?

Марианна вышла тоже, но ради приличия отвернулась, пока секретарша делала свои дела. Посмотрела время на телефоне. Фрэнк отъехал десять минут назад. Значит, оставалось ждать как минимум двадцать. Она позволила Клариссе вернуться на место. В багажник она ее засунет в последний момент. Чтобы ей не пришлось слишком долго там задыхаться.

— В котором часу ты приходишь на службу?

В зеркале заднего видения отразился изумленный взгляд Клариссы.

— В девять…

— В девять? Почему же ты сегодня пришла так рано?

— Потому что у меня сломалась машина…

— Твоя машина?! Непохоже, чтобы ей был нужен ремонт!

— Нет… Это машина мужа.

— Стало быть, ты замужем? Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь.

— Ого! Я думала, ты моложе… Так что? Твоя машина сломалась?..

Марианне нужно было услышать какую-то простую историю. Чтобы убить время.

— Сегодня утром мы взяли машину Ромена, я подбросила его к бюро, где он работает… А поскольку он начинает в семь тридцать, то и я пришла раньше.

Жизнь порой зависит от сломанного механизма, подумала Марианна. От ерунды, по сути.

Она вдруг услышала голос Фрэнка. Голос, все оттенки которого она успела изучить. Не зря она провела с ним две ночи. Нет лучшего способа кого-то узнать.

Она была в кабинете, когда ты требовала от судьи досье Шарона, да?

Фрэнк ее убьет.

Этот очевидный факт обрушился на нее с силой пушечного ядра.

Ей стало душно на заднем сиденье. Она быстро вышла из машины, сделала несколько шагов. Как же я раньше об этом не подумала? Марианна затрясла головой. Нет! Он не может так поступить… Он же коп, черт побери! Не бандит! Коп, которому заплатили, чтобы он помог преступнице совершить побег. Заказать убийство судьи и прокурора… Образы мелькали перед ее глазами со скоростью в сто километров в час. Его изумруды прямо перед ней. Неумолимые. Он убьет секретаршу.

Она поглядела на Клариссу, которая снова уперлась лбом в рулевое колесо. Смотрела долго и пристально. Пока зрение не затуманилось. Слезами страха, бессилия. Марианна смахнула их резким движением. Я не могу этого позволить. Она взяла телефон, который служил ей часами. Двадцать минут, как они в дороге. Будут здесь через четверть часа. Марианна открыла дверцу.

— Выходи, — приказала она.

— Но… Зачем? Чего вы хотите от меня?

Кларисса сняла очки. Совершенно детский взгляд. Полный ужаса: ни дать ни взять Красная Шапочка.

— Выходи, я не сделаю тебе ничего плохого…

Кларисса вылезла из «гольфа». Стояла перед Марианной, окаменев от страха. Ты не можешь отпустить ее. Она предупредит копов, скажет им, где ты… Фрэнк приедет через пятнадцать минут. Она не успеет предупредить кого бы то ни было. Мы затеряны в этой поганой дыре…

Она была в кабинете, когда ты требовала от судьи досье Шарона, да?

Марианну раздирали противоречивые чувства.

— У тебя есть дети, Кларисса?

— Да… Дочка.

— Как ее зовут?

— Жюльетта. Ей три годика… Вы собираетесь убить меня, да?

— Уматывай!

Секретарша на несколько секунд окаменела, не веря своим ушам.

— Спасайся, — повторила Марианна. — Уходи…

Кларисса стала медленно отступать, спиной вперед. По направлению к лесу.

— Беги! — крикнула Марианна. — Смывайся! Быстро!

Секретарша развернулась и припустила галопом. С невероятной скоростью. Марианна смотрела, как ее силуэт растворяется на заросшей травой дороге. Пока от нее не осталось одно воспоминание. Марианна прислонилась к машине, вытерла слезы, выступившие на этот раз от волнения.

Он собирался ее убить. Ты была права, Марианна.

Искупление. Слово звучит хорошо. И обретает смысл.

Кларисса бежала. Быстро, несмотря на городскую обувь. Чемпионка по легкой атлетике, Кларисса.

Наконец остановилась на узкой, плохо асфальтированной дорожке. Перевела дух, прислонившись к невысокой стенке. Нет, преступница не преследовала ее.

Когда сердце стало биться почти в нормальном ритме, она вытащила мобильник из внутреннего кармана пиджака. Пошла вперед. Набрала 17[926].

Странно, что эта чокнутая не додумалась отобрать у меня сотовый…

Марианна снова сверилась со временем. Тридцать пять минут. Она уже устала ждать.

Подумала, не перезвонить ли. Но может быть, стоит экономить заряд?

И еще она боялась, что Фрэнк спросит, как там заложница.

Нет, лучше потерпеть. Разумнее. Вложив ствол в кобуру, она нервно поигрывала ключами от «фольксвагена-гольф».

Время от времени машины проезжали по трассе, за фермочкой. Но фургона не видать.

Кларисса сжалась в комок на деревянной скамейке, в маленькой часовне. Всегда открытой для заблудших душ. Ей сказали не двигаться с места. Ждать жандармов или полицию. Не занимать мобильный телефон. Она все еще дрожала. Хотела сообщить близким, что ее голгофа кончилась. Муж, наверное, умирает от беспокойства… И мать тоже.

Но они приедут скоро, обещал голос по телефону.

Кларисса услышала приближающийся шум мотора. Улыбнулась изображению Господа, который взирал на нее со своей Голгофы, с высоты креста. Защищал ее. Хранил от зла.

Скрипнула тяжелая дверь. Человек вошел в часовню вместе с солнечным светом. Словно в божественном сиянии. Она встала, пошла, не чуя под собою ног.

— Кларисса Вейганд?

Она дрожала с ног до головы. Он показал трехцветное удостоверение. Она бросилась к нему в объятия.

— Все кончено, мадемуазель… Вы ранены?

— Нет… Нет… Но… Я так перепугалась!

— Я понимаю, — сочувственно проговорил полицейский. — Пройдемте.

То был посланец Бога, рыцарь, прекрасный принц. Он взял Клариссу за руку, та крепко сжала ее.

Он был такой красивый. Такой надежный. С такой нежной улыбкой. Она бы последовала за ним на край света. Ее спаситель. Конец мучениям, конец страху.

Он пристально посмотрел ей в лицо. Она утонула в глубине его глаз. У него был такой взгляд… Радужка невероятного цвета.

Его глаза, как два изумруда, искрились в полумраке часовни.

Прошло уже сорок пять минут. Не бесись, Марианна. Они вот-вот приедут… Она выкурила сигарету, присев на капот «гольфа».

Когда я стану свободной, я куплю себе такую вот тачку. Ага. Темно-серую, высший класс!

Мать твою, Фрэнк! Куда ты запропастился?

Фургон стоял на проселочной дороге. Кларисса выложила все. Единым духом. Все, что видела. Особенно слышала. Придя в себя в каморке, она слышала, как Марианна де Гревиль пытала судью, чтобы получить досье. Досье Шарона, о котором она, секретарша, ничего не знала. Правда, имя Шарон о чем-то говорило ей.

Фрэнк выслушал ее, не произнося ни слова. Лоран заглушил мотор. Комиссар раздвинул боковую дверь. Отошел, чтобы сделать звонок. Сбросил сигнал, сделал несколько шагов. Оперся о дерево. Несколько минут постоял. Потом вернулся в машину:

— Пойдемте со мной, Кларисса.

Он улыбался ей, и она встала. Дала ему руку.

— Почему мы остановились здесь?

Лоран тоже вышел. Долгих объяснений не требовалось. Он не мог оставить Фрэнка одного. Должен был пережить этот ужас вместе с ним. Филипп, тот съежился на своем сиденье.

— Почему мы остановились здесь, комиссар? — повторила Кларисса.

Несколько секунд Фрэнк пристально смотрел на нее. Столько всего она различила в его больших зеленых глазах. Тени страдания, полчища демонов. Потом изумруды засверкали всеми своими гранями. Как будто на них показались слезы.

— Что происходит? — забеспокоилась молодая женщина.

Фрэнк вынул оружие из кармана. Оружие бригадира, бывшего на посту в больнице.

— Что это… — запнулась секретарша.

Фрэнк взвел курок «триста пятьдесят седьмого», очень медленно поднял руку. Кларисса открыла рот. Тихонько отступила.

— Нет…

Фрэнк искал в себе силы. В самой глубине своего существа искал что-то, похожее на отвагу. Или на трусость. Или на чувство долга. Или на смесь того, и другого, и третьего. Ни на что не похожую смесь.

Кларисса упала к его ногам.

— Месье! Прошу вас! Не убивайте меня!

Этот голос вонзался в тело вернее скальпеля. Стоя на коленях в сухой траве, Кларисса цеплялась за его ноги. Он грубо оттолкнул ее, отступил. Чтобы не чувствовать невыносимого прикосновения. Она склонилась. Для последней молитвы. Столь же бесполезной, как все прочие. А Фрэнк на несколько секунд закрыл глаза. Чтобы уйти от этих образов. Нестерпимых.

— Нет!

Он снова открыл глаза.

— Зачем вы это делаете? Не убивайте меня!

Он выстрелил. Трижды.

Кларисса падала вперед. Пока лицо ее не коснулось земли. Еще несколько содроганий — а потом, потом все. Тело завалилось на бок.

Мертва.

Это длилось не более минуты. Это будет преследовать его до конца жизни. Он так и стоял с вытянутой рукой. Объятый неудержимой дрожью. Каменная статуя во время землетрясения.

Лоран обнял его за плечи. Опустил его руку, которой будто коснулось трупное окоченение.

— Надо забрать Марианну, — прошептал Лоран. — Да поскорее…

Но Фрэнк не мог оторвать взгляда от убитой, которая лежала у его ног. Лоран силой утащил его к фургону. Ласково говорил с ним. Старался вернуть к жизни.

Марианна так и сидела на капоте машины. Оттуда можно было разглядеть дорогу сквозь густую листву орешника. Она ждала уже час. Стало жарко, она оставила куртку на заднем сиденье. Телефон положила рядом с собой.

Они не могут меня здесь бросить… Во всяком случае, они не бросят досье. Это уж точно… А если они меня убьют? Я, по крайней мере, спасла Даниэля. Это главное.

По шоссе медленно приближалась машина. Марианна прищурилась. «Лагуна». Синяя, как у Лорана. Почему они не взяли фургон?

Она спрыгнула с капота. Машина остановилась на обочине автострады. Рокот мотора раздался с другой стороны. Марианна обернулась. Еще одна машина. Тоже синяя. С мигалкой на крыше. Потом третья остановилась поперек дороги. Марианна чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Чуть ли не слышала, как полицейские заряжают помповые ружья.

Она медленно отступила. Вытащила пистолет.

Ни за что! Я туда ни за что не вернусь!

Они распахнули дверцы, все одновременно. Камуфляж, бронежилеты. Кепи. Автоматы. Короткоствольное оружие.

Я не хочу туда возвращаться… Вам не взять меня живой! Ни за что.

Опираясь о крышу «гольфа», она дважды выстрелила по машине жандармов, разбила ветровое стекло. Мундиры мгновенно попрятались за щиты. Она прокралась к рулю «гольфа», вставила ключ в зажигание. Повернула. Издала боевой клич. Нажала на акселератор. Поехала.

Левая нога отдыхает, когда опираешься на правую. Болид ринулся вперед, как ракета, впечатав водительницу в сидение. Она круто развернулась, поднимая облако пыли.

Шоссе блокировали с двух сторон. Осталась проселочная дорога. Которая, может быть, никуда не ведет. Тем хуже.

Марианна ринулась в неизвестность. Звон пробитого стекла. Круглое отверстие сзади. Они палили по машине без передышки. Хоть в чем-то можно с ними согласиться: они тоже не жаждали взять ее живой.

Нога на педали. Колеса скользят, жужжат пули, впиваясь в корпус машины… Потом жгучая боль в предплечье. Первый вопль.

Но нога по-прежнему на педали. Снова боль, еще более сильная. Такое впечатление, будто ее разорвало пополам. Второй вопль.

Они позади. Все время позади. «Фольксваген-гольф 16 С» набирает скорость. Приводимый в движение литрами адреналина. Лучше умереть.

Каким-то чудом Марианна добралась до небольшой асфальтированной дороги. Потом до более крупной. Она уже не управляла «гольфом». Включила четвертую скорость. И просто давила правой ногой на педаль. И дышала. Как могла.

Теплая влага истекала из ее вен, изливалась на кожу. Но ей было не до того, чтобы страдать. Змея асфальта ложилась под колеса, опасно завивалась кольцами. Они тебя догонят!.. В зеркале заднего вида угроза нарастала. Четыре машины мчатся следом. Все кончено, Марианна. Кончено.

В фургоне полицейский канал монотонно сообщал последние новости о погоне.

Продолжается преследование в районе Сент-М.-на-Л…по направлению к югу… Всем патрулям блокировать шоссе… Заложницы не оказалось на установленном месте, кто-нибудь может предоставить информацию… Всем патрулям, прием…

Фрэнк слушал, сидя на полу в задней части фургона. Устремив глаза в пустоту.

— На этот раз кранты, — сказал Лоран.

Филипп ударил ногой по дверце. Комиссар закрыл глаза. Все впустую. Вся грязь, вся кровь. Случилось худшее. Полный провал. Они убьют Марианну. Найдут досье в машине.

— Возвращаемся, — прошептал он. — Я сдаюсь.

Погоня все ближе. Впереди дорога. Стремительно мчится навстречу. Со скоростью более ста километров в час. Как в кошмарном сне. Облава длится уже слишком долго.

Марианна вдруг заметила ряд машин, стоящих прямо посередине дороги. Даниэль, я хотела сказать тебе…

Погоня продолжалась… Она повернула влево, объехала неподвижно стоящий ряд. В щепы разнесла белый с красным шлагбаум. Покатила к переезду. Тень поезда слева. Яростный гудок локомотива. Она пересекла рельсы, сломала еще один шлагбаум. Конвой в зеркале заднего вида исчез с горизонта. Вопль радости. Свора преследователей осталась позади, им перекрыл дорогу товарный поезд!

Она поехала быстрее, стуча по рулю, словно подстегивая мотор. Снова закричала. Заплакала. Чтобы немного снять стресс.

Подъехав к перекрестку, инстинктивно повернула направо. Оказалась на проселке, обсаженном деревьями. Словно в волшебной сказке. Поезд снова спас ее. В очередной раз.

Объект потерян на пути к Сент-М.-на-Л… Всем подразделениям…

* * *

Марианна припарковала машину. В месте, которое можно было бы счесть идиллическим. Она вновь нашла убежище в сердце леса. В трехстах метрах от дороги. Посреди нигде. С трудом оторвала пальцы, впившиеся в руль. Пошевелила шеей, натянутой, как тетива лука. Осмотрела футболку, пропитанную кровью. Рана в левом боку, вторая в правом предплечье. Пули прошли сквозь спинку сиденья, прежде чем разорвать ее плоть. И вонзиться в приборную доску. Уровень адреналина постепенно падал. Боль заявила свои права. Ужасная боль. Она тихонько опустилась на боковое сиденье. Увидела сквозь ветровое стекло нежную листву.

Красивая гробница.

* * *

Они молчали. Тоже потерянные. Лоран достал три пива из холодильника. Фрэнк, стоя у окна, выходившего в крошечный садик, ждал чуда. Вот Марианна появится за кованой решеткой. Филипп, простертый на канапе, не произнес ни слова с тех пор, как…

Пиво пил один Лоран. В невыносимой тишине.

Фрэнк долго колебался. Ждать Марианну в Ж.-на-М. означало подвергать себя и подчиненных опасности. Она могла попасть в руки полицейских, выдать этот адрес. Но они выпутаются. Они всегда выпутываются.

Лоран поднес банку пива Филиппу, простертому в кататонии на старой кушетке, обитой тканью. Тот отказался, помотав головой. Глаз не сводил со своих стиснутых рук.

— Выговорись, Филипп, — предложил капитан. — Облегчи душу… Это пойдет тебе на пользу, мальчик мой…

Лейтенант поднял глаза на Фрэнка, все еще стоявшего у окна, против света. Устрашающая тень. Внушительная. Сумеречный воин с неразличимым взглядом.

— Как он мог? — прошептал Филипп.

— Такой был приказ, — ответил Лоран.

Филипп помотал головой, потом подошел к неподвижной тени.

— Как ты мог это сделать? — повторил он с яростью.

Фрэнк развернулся, схватил его за грудки, припечатал к стене. Заговорил глухим, полным гнева голосом. Но орать не стал.

— Послушай меня хорошенько, Филипп… Послушай меня, потому что я никогда больше об этом не заговорю. У меня не было выбора. Вопрос стоял так: она или мы, понимаешь?

— Нет! — простонал лейтенант.

— Нет? Думаешь, если бы мы провалили операцию, нас бы оставили в живых?

Фрэнк уловил подавленные рыдания, рвавшиеся из горла лейтенанта.

— Я сделал это ради вас, — прошептал комиссар, ослабляя хватку. — Ради нас… Ради того, чтобы мы завершили миссию… И остались в живых.

Филипп поднес руку к горлу, дал волю слезам.

— Ты знаешь, что я прав, — добавил комиссар. — И знаешь также, что это самый тяжелый момент в моей жизни. И я не хочу, чтобы об этом говорили… Больше никогда, понимаешь?

* * *

Марианна открыла глаза. Первое впечатление — боль. Острие копья в животе. Еще одно — в предплечье. Она видела, как на ветру танцуют листья. В теплом сиянии солнца.

Где я?

Ее пробирала дрожь. Грыз невидимый холод.

Потом она потихоньку вступила в реальность. Снова месила грязь и кровь. Судья, секретарша, «гольф». Товарный поезд. Лес. Прокурор. Фрэнк. Даниэль.

Она выпрямилась, вскрикнув от боли. Нашла в бардачке бумажные платки, осторожно сняла футболку, которая превратилась уже в красную влажную ветошь. Разверстая рана под ребрами. Она прикрыла рану платками, прижала, стиснув зубы. Заправила футболку в брюки, чтобы платки держались. Потом проделала то же с предплечьем. Пуля вошла чуть выше локтя, задела бицепс. Правая рука парализована от плеча до запястья, но пальцы все-таки двигались.

Марианна положила пистолет на пассажирское сиденье. Сколько километров она проехала после железнодорожного переезда? Пятьдесят? Сто пятьдесят? Как узнать?

Она вышла из машины. Еле устояла на ногах. Следы пуль повсюду. Круглая дыра позади. Два стекла разбиты. Как же, проедешь тут незамеченной. Она взяла с заднего сиденья куртку, погребенную под осколками. Набросила на плечи, борясь со странным холодом, который, казалось, напустился на нее одну. Прикурила «Кэмел», попробовала пройти несколько шагов, чтобы размяться: так ведь недолго лишиться чувств.

Думай, Марианна. Мозг-то у тебя цел… Фрэнк. Надо позвонить Фрэнку. Она обшарила все карманы куртки в поисках телефона. Вдруг вспомнила, что оставила его на капоте «гольфа», когда началась погоня.

Ни телефона. Ни часов. Ни денег. Ни малейшего понятия о том, где она находится.

Одно известно наверняка в этом темном деле: досье нужно доставить в Ж.-на-М., в дом номер 26 по улице Декарта. Пока Фрэнк не подумал, что она их предала. И не отыгрался на Даниэле.

Она порылась в бардачке: ни сантима. Бумажные платки, кассеты, дорожная карта, карманный фонарик, ручка, значки.

Как связаться с Фрэнком? Телефон-автомат? Нет денег. Бар? Ее лицо, несомненно, маячит на всех экранах страны. Копы и жандармы неустанно прочесывают окрестности. Главное, не высовываться. Забиться в нору, как зверь.

Значит, нужно добираться до Ж.-на-М. собственными средствами. Но где же находится эта дыра?

Марианна разложила карту на капоте. Наконец обнаружила означенное местечко. Порядочный городок, точка на карте, которую она, взяв ручку, обвела — коряво, левой рукой. Потом поискала место, откуда началась погоня. Вспомнила слова Клариссы. Восемнадцатая автострада, коммуна Трей. Между Й. и Сент-М.-на-Л. Она нашла Й., тоже обвела его. Попыталась подсчитать, сколько километров между этими двумя городками. Около двухсот. Только она уже не в Сент-М.-на-Л. Марианна свернула карту так, чтобы видеть пункт назначения. Положила ее на пассажирское сиденье, рядом со стволом. Солнце уже скоро сядет. Она поедет, когда опустится ночь.

Марианна заглянула в багажник. Нашла с несказанным счастьем блок из шести бутылок воды. Кларисса, ты ангел!

Она и не думала, что попала в самую точку.

* * *

Опустилась непроглядная тьма. Тем не менее Фрэнк по-прежнему стоял у окна. Разбивал свои самоцветы глаз о решетку, которую еще различал благодаря бледному свету далекого уличного фонаря. Филипп укрылся на верхнем этаже — лелеять свою депрессию. В доме было только две спальни. Фрэнк уступил их своим людям. Зачем спальня тому, кто не спит? Он удовлетворится и кушеткой.

Лоран приготовил себе бутерброд. Сидел в кухне перед телевизором. Фрэнк присоединился к нему, скорее чтобы развеять одиночество, чем по зову желудка.

— Сработало! — объявил капитан. — Они клюнули, заглотили наживку!..

Журналисты с приличествующей случаю скорбной миной втайне облизывались, смаковали новость, уверенные, что сенсация привлечет читателей, радиослушателей и телезрителей. После побега и погони, после ареста или ликвидации монстра будут похороны. Троих героев новых времен. Погибших при исполнении долга, своей опасной миссии. Внимание публики гарантировано. Как на цирковом представлении. Фрэнк воображал себе миллионы добрых французов, застывших перед экранами телевизоров.

Суматоха в редакциях, министерствах, префектурах, комиссариатах… Многим не доведется этой ночью заснуть. Как и ему самому.

Население в панике. Опасная преступница сбегает из тюрьмы, совершает три бесчеловечных убийства и по-прежнему остается на свободе, разгуливает среди добропорядочных граждан, будто волк в овчарне. И все это в преддверии национального праздника.

Жестокий удар для правительства, забот у министров нынче по горло. Особенно у одного, не стесняющегося в выражениях. Полного решимости навести порядок в этом бардаке. Предоставить избирателям безопасность, на которую они вправе рассчитывать. У Дюмена, министра внутренних дел.

Они с Лораном вместе прослушали выступление президента Республики. В прямом эфире. Живые эмоции, негодование, гнев. Соболезнования. Виновную найдут, будут судить по всей строгости закона. Судить? Да она и так приговорена к пожизненному…

— Как думаешь, Филипп спустится? — с надеждой спросил Фрэнк.

— Меня сильно удивит, если он покажется до завтрашнего утра, — отвечал капитан, приглушая звук.

— Ты… Ты думаешь, он может… Мог бы предать нас?

— Нет, Фрэнк. Филипп нас никогда не предаст. Дай ему немного времени. Он переживает. Пусть выплачется, проплачет хоть всю ночь напролет…

Фрэнк взял кусок хлеба. Ничего не добавил к нему.

— Как ты себя чувствуешь? — забеспокоился Лоран.

— Нормально, — отрубил комиссар, довольно жестко. — А ты?

Капитан ответил с какой-то странной улыбкой, наложившей отпечаток печали на грубые черты:

— А как ты думаешь? Знавал я и лучшие времена. Но ничего. Выдержу.

— Я беспокоюсь, — все-таки признался комиссар. — Ломаю себе голову, где же она…

Лоран улыбнулся шире. Все той же неизменной улыбкой.

— Она крепкая, эта девчонка. Она вернется, вот увидишь. И отыщет нас здесь!..

— Я на это надеюсь, — пробормотал Фрэнк.

— Ты из-за нее места себе не находишь… Просто подсел на нее!

— Я не за нее беспокоюсь, — буркнул Фрэнк. — А за досье.

* * *

«Фольксваген» выехал на шоссе с гудроновым покрытием. Марианне понадобилось пять минут, чтобы понять, как включаются фары и зажигание. Она поехала куда глаза глядят, свернула налево на малой скорости. Правая рука кое-как служила, чтобы переключать передачи, каждый раз с жесточайшей болью. Главное — найти какой-нибудь указатель и определить, наконец, где она находится. Копы, несомненно, блокировали все основные автострады. Значит, следует их избегать. Двигаться в объезд, проселками.

Так она ехала с четверть часа. Прибыла наконец в деревню, которую, казалось, посетила чума. Ни единой живой души. Название — Т.-на-Х.

Она включила в салоне свет, нашла на карте эту затерянную дыру. Ручкой прочертила оптимальный маршрут. Только проселки, только в объезд. Самый длинный путь в итоге. Зато, несомненно, самый безопасный.

У них не хватит людей, чтобы выставить посты на всех дорогах. Марианна развернулась и поехала в обратную сторону.

Через двести пятьдесят километров — свобода. С Даниэлем.

Марианне пришлось еще раз остановиться, чтобы свериться с картой. И дать отдых изнемогающему телу. Она побаловала себя сигареткой, нашла волну без рекламы и болтовни. Нет желания слушать, как на всех радиостанциях болбочут о перипетиях ее жизни в бегах. Классическая музыка — это то, что надо. Особенно если поставят Баха…

Она насладилась и второй сигаретой. Это помогало бороться с холодом, который исподтишка распространялся внутри. Ведущая приятным голосом объявила следующий отрывок. Уйма незнакомых слов: Stabat Mater Dolorosa Пуленка. Штука в начале занудная. Как уроки латыни в коллеже… Оркестр понемногу воспрянул. Хор набрал силу. Марианна закрыла глаза, пронзенная до глубины души. Вдоль спины побежали мурашки. Слезы показались на глазах. Потекли по щекам.

Сколько всего прекрасного здесь, на воле! Сколько всего предстоит здесь открыть… В этом мире, который пока еще мне не принадлежит. А может, никогда и не будет принадлежать. Образы, звуки, ощущения. Восхититься ими, их понять, прочувствовать. Еще и еще раз, до самой глубины… Так что, если я переживу эту кошмарную ночь, Фрэнк, пожалуйста, не убивай меня… Дай мне шанс.

* * *

Километры пустынных дорог. Часами крутить руль, вглядываться до помутнения сетчатки в темный асфальт. Силы почти иссякли. Раны, нехватка гемоглобина, сахара и сна.

Абстинентный синдром.

И страх. За каждым поворотом ожидаешь встретить машину с мигалкой, наткнуться на оцепление… Услышать звон разбитого ветрового стекла, получить пулю в голову.

Как Тома в начале этой истории.

Марианна выключила радио. Опустила стекло, несмотря на холод. Существующий только для нее.

Не засыпать. Не поддаваться изнеможению.

Белые полосы посередине, желтые по краям. Указатели. Карта… Остановки время от времени. Последние сигареты в пачке… Красный огонек замигал на приборной доске, потом погас и больше не появлялся.

Заканчивается бензин. Опять абстинентный синдром. Как всегда. Но, может быть, наступит день, когда мне всего будет хватать.

Она проехала сквозь городок-призрак. Остановилась перед мэрией. По огромным часам наконец определила время. Половина третьего утра. Она сильно задержалась. Сбилась с маршрута, часто останавливалась.

Согласно карте осталось десять километров. Марианна вздохнула с облегчением. У меня получилось. Фрэнк будет мной гордиться… Она нахмурилась. Что за нелепая мысль!.. Только подумать, сколько боли он мне причинил. Такое не забывается! И сколько еще может причинить…

Она двинулась дальше, среди полей и лесов. Сквозь ночь. Веки с каждой минутой становились все тяжелее. Марианна включила радио, перешла на другую станцию. Попалась реклама, которая ее раздражала. Но хотя бы не давала заснуть. Мир сильно изменился за четыре года… Стал еще агрессивнее. Неужели людям действительно нужны все эти вещи? Разве им не хватает свободы?

Новости, повтор девятичасового выпуска. Марианна невольно прислушалась.

Силы правопорядка по-прежнему преследуют Марианну де Гревиль… Убив прошлой ночью прокурора Обера в его особняке, эта молодая особа утром застрелила судью Надин Форестье в ее кабинете во Дворце правосудия города П. Взяв в заложницы секретаря судьи, скрылась с места преступления. Позже хладнокровно расправилась с заложницей неподалеку от Сент-М.-на-Л…

Марианна резко нажала на тормоза. Машину занесло, отбросило к обочине, затем она закрутилась, пока не застыла поперек дороги…

Предположительно, мотивом явилась месть… Несмотря на развернутый план-перехват… Глава государства… все средства… преступница, которая… к пожизненному заключению за несколько убийств…

Марианна выключила радио. Уставилась на свет фар, пронизывающих темноту.

Кларисса… Взгляд упал на очки, которые Марианна сберегла, думая, что когда-нибудь позже как-нибудь их вернет. Даже слез уже не было. Лицо оставалось сухим. Мучительно сухим.

Марианна вцепилась в руль. Надавила на акселератор. В ярости. Этот мерзавец ее убил. Фрэнк, мерзавец, убил ее! А виновной считают меня!

Она поглощала километры, даже не замечая. Пока мотор не издал последний предсмертный хрип. Бензин кончился. Ей удалось отогнать машину к обочине. С минуту она стояла неподвижно. Дальше придется пешком. Выбора не было. Но и силы на исходе.

Марианна обратилась к своим скрытым ресурсам. Взывала о помощи. Обрела ее в голубых глазах. Даниэль был здесь, рядом, как всегда, верный. Улыбался ей. Она представила себе, что лежит в его объятиях, где ей бывало так хорошо, когда все складывалось как нельзя хуже. Услышала его глубокий голос: как он ее утешает, как шепчет на ухо ласковые слова. Слова любви.

Она улыбалась посреди одиночества. Потому что он был рядом. Потому что был кто-то, для кого она что-то значила. Кто-то, кто думал о ней, тянулся к ней сердцем.

Я должна закончить. Отвезти досье этим поганым копам. В конце концов, что мне за дело до Клариссы? Я совсем и не знала ее. Она когда-либо переживала из-за меня? Было ли ей больно, когда охранники меня мучили? Насиловали? Забудь о ней. Ты не должна нести этот груз. Подумай о себе, подумай о Даниэле. Вот единственный человек в мире, который что-то значит…

Марианна решила завершить миссию. Со стоном боли натянула куртку. Выпила несколько глотков воды. Вложила пистолет в кобуру, прихватила сигареты, фонарик, платки. Открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья, чтобы забрать досье Шарона, от сотрясения соскользнувшее на пол. Потихоньку нагнулась, пошарила под сиденьем, вытащила драгоценную добычу. Лиловую папку. А вместе с ней газету.

Там, на первой странице… Нежная улыбка появилась на ее губах, несмотря на стреляющую боль. Она улыбалась всегда, когда видела его лицо. Как будто изображение предназначалось только ей.

Марианна развернула газету. Наткнулась на слово. Как на стальной стержень, вонзившийся прямо в сердце.

Самоубийство.

Улыбка растворилась в ночи. Разум отказывался признавать очевидное. Но тело уже поняло. Марианна прочитала вслух короткую заметку.

Самоубийство тюремного охранника Даниэля Бахмана в арестном доме С. Ведется расследование…

Лобовой удар невероятной силы. Ноги подкосились, она упала на колени, прямо на землю, и гладила фотографию. Медленно качала головой, влево-вправо.

Нет. Нет!

Потом по телу прокатились чудовищные конвульсии. Такого жестокого страдания она не испытывала за всю свою короткую жизнь.

Это шло из самых глубин. Разрушало все на своем пути. Сминало органы и ткани. Ломало кости.

Марианна завалилась вперед, коснулась лбом переднего сиденья. Спазм, более жестокий, чем прежние, вывернул наизнанку желудок, где не было ничего, кроме воды.

Потоп слез, внутренний катаклизм. Сокрушительный ураган. Апокалипсис. Конец света. Конец ее света.

Глубины ада всасывают ее, Марианну. Головокружительное падение в ужасающие бездны. Падение, длившееся больше часа. На коленях, у автомобиля. Бледный свет в салоне вместо свечей.

Пока внутри не родилась ненависть. Вызрела, заковав отчаяние в броню. Укрепила изнывающее в агонии тело. Взяла верх над всем остальным. И поставила Марианну на ноги.

Марианна, шагающая по дороге. Влекомая невидимой силой.

Отплатить. Отплатить за зло. За боль. Убить. Не важно кого. Неважно как.

Убить. Фрэнка.

Растянувшись на кушетке, подложив руки под голову, он боролся с усталостью. Но спать не мог. Не имел права. В то время, как она где-то там, в темноте, борется со смертью. Он положил мобильник себе на грудь.

Все-таки веки в конце концов сомкнулись.

Мало-помалу.

Марианна прислонилась к указателю «Ж.-на-М». Оставила там кровавый след. Последняя улика. Пошла дальше, чудом держась на ногах. Ведь и у ненависти есть пределы. А тело своих пределов уже достигло. Марианна шагала километр за километром; боль и отчаяние понемногу завладевали ею, погружали в сумерки.

Она остановилась перед планом города на светящейся панели. Вы находитесь здесь. До улицы Декарта оставалось недалеко. Марианна прочертила пальцем маршрут. Снова оставила алый след. Будто указывая своре гончих, где искать ее. Пройти нужно было всего несколько сотен метров.

И все-таки Марианна присела на каменную скамью. Скатала газету, засунула ее за пояс брюк, рядом со стволом. Ее клонило в сон, она улеглась на бок. Пронизанная этим химерическим холодом, который достиг уже головы. Головы, где царило смятение, которому нет имени. Все ее тело боролось. Но ради чего? Как в самые тяжелые моменты, как в глубоких застенках во время ломки, она чувствовала, что в уме у нее начинается разброд. Она шла по проволоке, натянутой над пустотой. Ум ее искал причин. Ответов. Даже вопросов. Смысла.

Теперь, когда Даниэль умер, все это ни к чему. Я убью Фрэнка. Убью его. Даниэль умер по его вине. Да, я для этого так долго сюда шла.

Она встала и рухнула на асфальт. Ободрала ладони. Хотела заплакать, но даже на это не было сил. Поплакать на плече у Даниэля. Но Даниэля больше нет.

Она поднялась — не сразу, в несколько приемов. Резкими, беспорядочными движениями. Как пьяная.

Пьяная от боли, горя, ненависти. Слишком много всего.

Она подобрала досье Шарона. Зачем, спрашивается, его с собой таскать? Даниэль все равно мертв. Я это сделала ради него. Марианна оставила папку на скамье. Проковыляла несколько шагов, прижимая руку к ране, которая никак не хотела закрываться. у фонарного столба снова остановилась.

Нет. Нужно доставить Фрэнку досье. Иначе он не отпустит меня на свободу. Разворот, новое падение. Забрала папку, пошла обратно.

Но к чему это досье, если я собираюсь убить Фрэнка? Ты хочешь, чтобы я убила его ради тебя, любовь моя? Ведь это из-за него я тебя покинула. А ты ушел навсегда. Он должен умереть за то, что сделал с тобой. Должен умереть.

Этого ты ждешь от меня, любовь моя, да?

Даниэль не ответил. А ей так хотелось бы от него получить ответ…

Я потихоньку схожу с ума…

Новое падение. На этот раз она не смогла подняться. Заговорила вслух, утешаясь звуками собственного голоса. Я… схожу с ума, любовь моя… Все потому, что я тебя потеряла…

Она лежала несколько долгих минут, уткнувшись лицом в грязные, влажные булыжники мостовой. В теле почти не осталось крови.

Улица Декарта, Марианна. Вставай.

Зачем мне туда идти? Но куда еще? Если ты останешься лежать на мостовой, тебя найдут. Бросят в тюрьму.

Она встала. В самом деле, на камнях слишком холодно. Встала потому, что идти ей было некуда. Только на улицу Декарта.

Встала потому, что больше у нее никого не было. Кроме Фрэнка.

Я его убью. Или он меня. Наконец-то я окажусь где-то.

Фрэнка грубо вырвал из глубокого сна какой-то шум.

Он мгновенно вскочил с кушетки. Может, ему это приснилось? Бросился к окну. Сердце сделало громадный скачок: решетка была открыта. Нет, не приснилось.

Он побежал к входной двери. Нащупал выключатель: при свете сбывалось то, чего он так долго ждал.

Она стояла у стены, рядом с полуоткрытой дверью.

— Марианна!

Фрэнк бросился к ней, но резко остановился, с трудом удержав равновесие. На линии прицела. Под дулом «глока» медленно отступил. Уперся в противоположную стену. Смотрел в ее глаза, горящие от ненависти, в ее внушающее ужас лицо. Пистолет в левой руке направлен на него. И всюду кровь. На животе, на предплечье, на джинсах, на руках. Даже на лице. Даже черные волосы пропитаны кровью.

Она сделала правой рукой неимоверное усилие. Вытащила что-то из-за спины и бросила к его ногам. Фрэнк уставился на фотографию Даниэля. Тоже залитую кровью. Потом снова взглянул в лицо Марианне.

— Ты мне солгал, Фрэнк…

Он соскользнул на пол, присел напротив нее, напротив «глока». Он так долго ее ждал, что теперь не мог бежать.

— Я… У меня не было выбора, Марианна… Я… Я не мог тебе сказать…

Он заметил лиловую папку рядом с ней на полу.

— Ты доволен, Фрэнк? Вот твое драгоценное досье… Подойди, забери его… Ты так долго ждал…

— Ты хочешь убить меня, Марианна? Да?

— Я для этого пришла… Прошагала для этого много километров… Для этого истекла кровью… Ради удовольствия увидеть, как ты сдохнешь… Он умер из-за тебя, — заключила она.

Она говорила с трудом, язык все больше заплетался. Правая рука, совершенно одеревеневшая, была прижата к телу, только кисть содрогалась в непрестанных конвульсиях. Но левая крепко держала пистолет. Словно тот малый запас энергии, какой еще оставался, сосредоточился в этой руке, призванной отомстить.

— Нет, Марианна, нет… Я не убивал его. Он… он потерял тебя и не вынес этого.

— Ты воспользовался им… Ты мне…

Она сделала глубокий вдох. Легкие отозвались жалобным всхлипом.

— Ты мне причинил зло… воспользовался им, чтобы… я совершила все эти ужасы… Ты воспользовался им, когда… он был уже мертв…

Фрэнк видел, как страдает ее тело. Он хотел бы закрыть глаза, не смотреть на крестную муку, отразившуюся на ее лице, таком красивом. Но не мог этого избежать. Должен был встретить лицом к лицу все, без изъятия.

— Марианна… У меня не было выбора. Я должен был так поступить.

— Миссия, правда? Только это для тебя и важно… Миссия… Все остальное не имеет значения… Люди для тебя только… только орудия, которыми ты пользуешься… пешки в твоей игре…

— Нет… Не говори так. Он был уже мертв, ничего нельзя было изменить.

— А Кларисса? Она тоже… была уже мертва, когда ты… ее убил?

Он склонил голову на колени. Рискуя выпустить из виду пистолет.

— Как ты ее убил? Ты ее… забил насмерть? Выстрелил… ей в рот?

Он поднял голову, но отвечать не стал. Взглядом молил ее замолчать. Она коснулась больного места. И продолжала терзать его, хотя голос ее слабел, иссякал, как ручеек знойным летом.

— Может быть, ты… развлекся с ней… перед тем… как убить?

— Неужели ты могла подумать, что…

— Ты и с ней это сделал… ради развлечения…

— Нет, Марианна… Я сказал так тогда, чтобы… потому что…

— Не можешь найти слов, Фрэнк? Что… с тобой такое? Ты… боишься смерти? Любишь убивать… а сам… Ты боишься смерти?

— Я был с тобой не ради развлечения, Марианна. Я сказал так, чтобы разозлить тебя. Чтобы ты продолжила…

— …миссию? Ты только для этого и живешь, верно, Фрэнк? Только одно может тебя испугать… только одно… провал… вот почему… ты убил… молодую мамочку.

Она заметила боль в глубине изумрудов. Повернула нож в ране:

— Ты не знал, что у нее… маленькая дочурка? Жюльетта… ей три годика. Теперь сирота… Нужно, чтобы ты знал… Чтобы жил с этим… как я живу.

Губы у Фрэнка задрожали. Марианна подумала, что бредит, когда слезы пробили брешь в крепостной стене. Выступили на глазах.

— Мне был дан приказ! — оправдывался Фрэнк, совершенно уничтоженный.

Марианна смотрела, как он проливает слезы. Она сама не знала почему, но от этого ей становилось легче, отчаяние отступало. Но Фрэнк довольно быстро пришел в себя:

— Марианна… Теперь все кончено. Опусти пистолет.

Она нашла в себе силы улыбнуться. Хотя и улыбка причиняла боль.

— Я пришла… чтобы убить тебя, Фрэнк… Ты забыл? Ты меня выбрал… вспомни… потому, что я убийца.

Она прицелилась. Судорога страха исказила его лицо. Одно короткое движение. Рывок указательным пальцем. Но Марианна вдруг осознала, что это не принесет ей облегчения. Еще одно убийство? Это не подарит покоя. Не избавит от страданий. Ее рука опустилась, коснулась коленей.

— И без того уже столько крови, — прошептала она. — Столько… страданий… И я даже не знаю зачем… Я не могу больше… Все напрасно… напрасно…

Она выронила пистолет. Фрэнк медленно поднялся. Ногой оттолкнул «глок» в другой конец коридора. Встал перед Марианной. Не смея прикоснуться к ней, не двигаясь с места, смотрел на раны, на кровь. Марианна глядела на него удивленно. Со всей болью, какая есть в мире. Почему он не подобрал пистолет? Воспользуется своим. Разумеется. Вот почему.

— Я так устала… Так устала… Чего ты ждешь… почему не убиваешь меня?

Он вдруг встал на колени. Она колебалась. Но ей нужно было прикоснуться. Опереться обо что-то перед великим прыжком. О чье-то плечо — перед смертью. Ей было так страшно уходить одной… Она тоже присела, прислонилась к нему лбом. И все-таки каждый был сам по себе. По разные стороны оврага. Фрэнк спрятал руки за спину. Не понимал ничего.

— Ты хотела меня убить… А сейчас чего ты хочешь, Марианна?

— Чего ты ждешь, Фрэнк? Я хочу умереть, потому что Даниэль ушел.

Фрэнк наконец заключил ее в объятия. Без устали повторял ее имя:

— Марианна… Ты не умрешь: я о тебе позабочусь. Тебе больше нечего бояться…

— Я просто хочу, чтобы это… прекратилось.

— Да… Все кончено. Я вылечу тебя. Ты теперь свободна…

Свободна? Марианна тихо расплакалась у него на груди. У нее все равно больше никого не осталось. Свободна. Без Даниэля. Она медленно погрузилась во тьму и в забвение.

Она уже не плакала. Вся обмякла. Фрэнк осторожно прислонил ее к стене. Погладил по щеке. Слегка встряхнул:

— Не засыпай, Марианна! Оставайся со мной! Не засыпай!

Он тщетно пытался привести ее в чувство. Спустился Лоран, наступил на «глок», который валялся под лестницей. Чуть не растянулся во весь рост. Крики Фрэнка вырвали его из сна.

— Вернулась! — прошептал он, не веря своим глазам.

Тут же заметил лиловую папку, пропитанную гемоглобином.

— Черт, у нее получилось… Она мертва?

— Нет, — отвечал Фрэнк. — Но серьезно ранена. Разбуди Филиппа.

— Нет нужды, — сказал лейтенант, уже спускаясь по лестнице.

— Хорошо, — хладнокровно продолжил Фрэнк. — Мы возвращаемся в Т. Здесь оставаться нельзя. Она, должно быть, бросила тачку где-то за углом. Ее не замедлят найти и прочешут весь сектор. Нельзя терять ни минуты.

Филипп склонился к Марианне:

— Мы повезем ее такую? В таком состоянии?

— Она может не пережить переезда, — заметил Лоран.

— А если ее найдут? Думаешь, это она переживет? Здесь оставаться нельзя ни ей, ни нам. Филипп, собери вещи, по максимуму сотри отпечатки. Лоран, выводи фургон из гаража. Я понесу Марианну.

Лоран подогнал фургон прямо к калитке. Они нарочно выбрали малонаселенную улицу, чтобы не привлекать внимания. В соседнем доме слева располагался оптовый склад кормов для животных, справа — небольшое предприятие по ремонту труб. Лоран завел мотор и помог Филиппу погрузить вещи.

Фрэнк донес Марианну до машины, уложил на банкетку.

Копы вытерли кровь, отпечатки, все, что могло выдать ее присутствие в доме. Теперь нужно было добраться до имения. Добрая сотня километров. Лоран, как обычно, сел за руль. Филипп остался сзади, с шефом.

— Думаешь, она выдержит? — беспокоился молодой лейтенант. — Заметь, это я так, просто спрашиваю: может, тебе наплевать…

Комиссар испепелил его взглядом.

— Извини…

Филипп снял рубашку, скомкал ее:

— Прижми это к ране… Опять кровоточит.

Фрэнк положил комок ткани поверх футболки, надавил. В данный момент лучше было не выводить его из себя.

— Поедем проселками? — предложил капитан. — Везде оцепления…

— Нет. Самым коротким путем. Никто не станет обыскивать полицейский фургон.

Лоран вел машину с особой осторожностью, но нервы обоих медбратьев подвергались жестокому испытанию.

— Она узнала о самоубийстве Бахмана, — вдруг объявил комиссар.

— Мы в курсе, — отозвался Филипп. — Видели газету. Как она реагировала?

— Она… Она хотела меня грохнуть.

— Грохнуть тебя? — воскликнул Филипп. — Как же ты ее отговорил?

— Никак… Она сама передумала. Сказала, что и без того пролито много крови. Думаю, ей просто не хватило сил. Она… Она боялась умирать в одиночестве. В конце захотела, чтобы я ее убил…

Лоран поставил музыку, чтобы разрядить атмосферу. Фургон одолевал километр за километром на самой малой скорости. В этой импровизированной машине «скорой помощи» начался обратный отсчет. Все питали надежду, что она не превратится в катафалк до приезда в Т.

— Оцепление! — вдруг объявил водитель со своим обычным спокойствием.

Они едва проехали двадцать километров. Филипп задернул занавеску за водительским местом.

Лоран остановился перед тремя жандармами с ружьями наперевес. Опустил стекло, достал удостоверение с трехцветной полосой:

— Добрый вечер, господа.

Он тотчас же показал свой творящий чудеса пропуск.

— Извините, капитан. Мы останавливаем все машины.

— Естественно, майор, — ответил Лоран. — Так и не напали на след Гревиль?

— Нет… Правда, только что нашли «фольксваген-гольф». В трех километрах от Ж.-на-М. Бензобак пустой!

— Да? Значит, теперь у нее нет тачки?

— Может, она угнала другую. Вообще-то, это усложняет нам задачу. Но мы обнаружили много крови на сиденьях, она, похоже, тяжело ранена. Ей далеко не уйти.

Марианна застонала, Фрэнк торопливо прикрыл ей рот рукой.

— Куда едете? — полюбопытствовал жандарм.

— Возвращаюсь в П., — соврал Лоран. — Везу документы…

— Доброго пути, капитан!

— И вам счастливой охоты, — ответил Лоран, отдавая честь. — Надеюсь, вы ее поймаете, эту маленькую дрянь.

— Могу сказать одно: если она появится здесь, мы стреляем на поражение. Пора ее прикончить!

Лоран подождал, пока уберут заграждение, и тихо поехал дальше. Фрэнк отнял руку; Марианна по-прежнему лежала с закрытыми глазами, но время от времени шевелилась. Рубашка лейтенанта вся пропиталась кровью.

— Мы ее теряем, — прошептал Фрэнк.

Филипп встал на колени перед банкеткой, взял Марианну за руку:

— Ледяная…

Он нашел плед, накрыл ее до подбородка.

— Ну же, Марианна, держись! Не оставляй нас сейчас!

Они проехали еще одно ограждение, которое охраняла служба национальной безопасности. Потеряли еще несколько драгоценных минут.

— Долго еще ехать? — спросил комиссар.

— Где-то полчаса, — ответил капитан. — Она пришла в сознание?

— Нет, — сказал Филипп. — Давай быстрее…

Он надавил на педаль, и пассажиров стало трясти на поворотах, как на ярмарочном аттракционе.

Они достигли имения, когда уже занималась заря.

Фрэнк занес Марианну в дом, положил на кухонный стол. С тоскливой тревогой оглядел членов своей команды. Оставалось сделать самое тяжелое. Но по крайней мере, она пережила переезд. Фрэнк взял ножницы и разрезал ее футболку посередине.

— Нужен врач, — сдавленно проговорил Филипп, вглядевшись в рану.

— Невозможно, — занервничал Фрэнк. — Все теперь знают ее в лицо. Это будет самоубийство.

— Но она умрет! — возмутился лейтенант.

— Нет… Мы сами сделаем все необходимое.

— Да ну? Я и не знал, что ты доктор!

— Нужно как-то выкрутиться. Что у нас тут есть?

— Аптечка первой помощи в фургоне, — ответил Лоран. — Она отлично укомплектована, но… Здесь у нас не просто бо-бо.

— Она мочится кровью! — воскликнул Филипп, такой же белый, как пластиковый стол.

— Знаю я одну лепилу, — продолжил капитан. — Может, позвонить ей? Она — близкая подружка моей сестренки. Она нам объяснит, что делать, в какой последовательности. Даст какие-нибудь советы… Я ей чего-нибудь наплету!

Фрэнк глаз не сводил с Марианны. Чувство бессилия перед развороченной плотью.

— О’кей, — согласился он наконец. — Звони…

Вначале Лоран позвонил сестре, которая в полусне продиктовала номер подруги. Потом вырвал докторшу из объятий Морфея. Сказал, что у них огнестрел. Парень, которого ни под каким предлогом нельзя везти в больницу. Важный свидетель, которого преследует мафия… Словом, навешал лапши на уши. Но врачиха была полусонная и скушала историю за здорово живешь. Лоран в общих чертах описал состояние больного. Места, куда попали пули. Обратился к Фрэнку:

— Пули прошли навылет?

— Вроде да, — ответил комиссар.

— Да, ранение навылет… Да, есть шанс… Не знаю…

Он снова спросил у шефа:

— Задет ли какой-нибудь жизненно важный орган?

— Мне-то откуда знать! — взорвался Фрэнк.

— Мы не знаем… Ага…

Капитан принял многозначительный вид. Что-то записал.

— Да… Потерял много крови… Уф… Весит около… семидесяти пяти килограммов…

Комиссар вытаращил глаза.

Лоран бросил на него красноречивый взгляд: трудно предположить, чтобы раненый мужского пола весил максимум пятьдесят пять килограммов! Продолжая разговор, рылся в аптечке первой помощи.

— Ага! Гениально: это есть у нас… Как этим пользоваться? О’кей, понял… Попробуем… Нет, это очень любезно с твоей стороны, Вивиан, но ты не сможешь приехать. Мы чертовски далеко. Я тебе позвоню в случае чего. Спасибо… Большое спасибо, извини, что вытащил тебя из постели.

Он наконец прервал связь, вздохнул:

— Это вам, ребята, не фунт изюму… Сначала нужно вскипятить воду, промыть раны марлевым тампоном… Потом смазать антисептиком. А потом зашить…

— Зашить? — задохнулся Филипп.

— Ну да… Кажется, достаточно простой иголки и нитки, хорошо дезинфицированных.

— Гениально! — простонал лейтенант. — Я всегда обожал шитье…

— Когда мы закончим, я слетаю в аптеку. Ей нужны антибиотики, успокоительные. И разные снадобья, чтобы возместить кровопотерю…

— Тебе все это продадут без рецепта? — встревожился Фрэнк.

— Как-нибудь их уломаю. Свяжу их с лепилкой в случае чего. И потом, они меня там уже знают!

— Как… как мы ее усыпим? — запинаясь, спросил Филипп.

— Усыпим? — изумился Лоран. — Да ведь она и так спит!

— А если проснется? Нельзя зашивать рану без наркоза!

— Можно, — заверил капитан. — Она не проснется. Она в полном отрубе.

Влажным тампоном Фрэнк протер Марианне лицо, дезинфицировал мелкие ссадины, самые легкие повреждения. Лоран тем временем переворачивал дом вверх дном в поисках швейных принадлежностей. Через десять минут заорал: «Эврика!» Марианна порой стонала, жалобно, еле слышно. Но не открывала глаз.

— Нужно следить за сердечным ритмом, — объяснил капитан. — Если произойдет сбой, сделать укол вот этим…

Он вытащил из аптечки шприц с атропином. Все с ужасом воззрились на иглу. Молились про себя, чтобы не пришлось это всаживать в плоть Марианны. Фрэнк пощупал ей пульс:

— Пока терпимо… Восемьдесят ударов в минуту.

Кухня постепенно превращалась в импровизированный госпиталь. Фрэнк взял на себя роль хирурга. Потому что Филипп выглядел так, будто с минуты на минуту хлопнется в обморок, а Лорану явно не доставало деликатности. Фрэнк начал с раны на предплечье. Надо было очистить ее. Он надел латексные перчатки и маску, согласно указаниям докторши. Тщательно промыл рану. Чистая, она предстала еще более чудовищной.

— Мать твою, они не из дамского пистолетика стреляли! — ужаснулся Лоран.

Фрэнк вытер пот со лба. Приступил к самому сложному. К наложению швов. Соединить разорванные ткани предплечья. К тому же его продолжал преследовать призрак Клариссы. В самый неподходящий момент. Кто бы сомневался, что она придет! Фрэнку удалось на какой-то момент прогнать тень секретарши: ее черед еще настанет. Потом воткнул иголку в плоть. Марианна дернулась. Но так и не пришла в сознание.

Лоран крепко держал ее.

— Она, наверное, мучается, — пробормотал Филипп, заваливаясь на спинку стула.

— Заткнись, — буркнул Лоран. — Ты его отвлекаешь…

Солнце ворвалось в кухню. Как ни в чем не бывало. Филипп проверил пульс. Покивал головой, давая понять, что пока все нормально.

— Что ни говори, а девчонки крепче парней! — высказался Лоран.

Фрэнк наконец завершил работу, наложил на шов марлевую повязку. Но дальше все было еще сложнее. Второе попадание куда более серьезное. В неудачном месте. Он позволил себе немного отдохнуть, выпил пол-литра воды. Сполоснул лицо. Надел свежие перчатки.

— Смелей! — сказал Лоран, хлопая его по плечу. — Ты справляешься, как настоящий мастер.

Филиппу было поручено дезинфицировать материал для шитья. Фрэнк начал обмывать рану. Марианна резко дернулась. Все трое застыли. Буквально остолбенели, когда она открыла глаза и издала крик. Филипп прикоснулся к ее лбу.

— Марианна, успокойся! Мы пытаемся тебе помочь…

Она опять задвигалась, Лоран снова прижал ее к столу, посмотрел на шефа:

— Давай…

— Я не смогу!

— Давай! — повторил капитан воинственным тоном. — Она еще не совсем пришла в себя. Поторопись, иначе мне придется ее вырубить.

Фрэнк бросил на него косой взгляд.

Филипп старался успокоить Марианну, которая содрогалась от приступов боли. Хотя все еще не до конца пришла в сознание. Потом заговорила. Стала звать. Даниэля, разумеется… Фрэнк приступил к работе. Попытался стянуть края раны, струя крови брызнула ему на руки. Он отпрянул.

Филипп чуть не лишился чувств.

— Пошевеливайся! — скомандовал капитан.

— Тебя бы на мое место! — проорал комиссар из-под маски.

— Спокойно, — приказал Лоран.

Он по-прежнему удерживал Марианну на столе, гладил ее по волосам:

— Закрой глаза, принцесса… Поспи еще.

Но веки ее не опускались. Она позвала снова. Фрэнк! Он поднял глаза. Удивленный. Растроганный до глубины души. Опустил маску.

— Я здесь, — прошептал он, сжимая ей руку. — Я здесь, Марианна…

Она немного успокоилась, он приступил к своему жестокому делу. Пот градом катился с него. Всякий раз, когда игла вонзалась в плоть, Марианна выгибалась дугой.

Комиссар сосредоточился. Время от времени взглядывал на лицо пациентки, чтобы набраться храбрости. Вскоре движения его стали более точными. Действенными, быстрыми.

Болезненные содрогания тела под его руками вдруг вызвали ощущения, слишком хорошо ему знакомые. Те самые, которые он бы хотел запрятать поглубже. Некое опьянение. Смесь адреналина и чего-то еще. Порочное наслаждение.

Но это ему помогало переносить весь ужас операции. Марианна громко вскрикнула, он застыл на несколько секунд.

— Успокойся, — уговаривал Лоран. — Успокойся, принцесса… Уже почти все.

Потом поглядел на Фрэнка, чьи зеленые глаза как-то фантастически сверкали над маской.

— Ты закончил?

— Почти, — ответил тот, едва разжимая губы.

Еще несколько стежков.

— Вот, — объявил Фрэнк. — Готово.

Он наложил марлевую повязку. И рухнул на пол. Оглушенный. Почти в нокауте. Филипп помог ему подняться, принес воды. Фрэнк снял маску и перчатки. Собирался уже праздновать победу.

— Черт! — вдруг заорал капитан. — Сердце! Оно… Оно почти не бьется!

Он схватил шприц. Нимало не раздумывая, всадил ей в бедро. Вкатил дозу атропина.

Филипп схватился за буфет, чтобы не упасть. Лоран снова пощупал пульс.

— У нее остановка сердца!

Фрэнк застыл на месте, будто пораженный молнией. Провал.

Вдруг Филипп воспрял духом, оттолкнул Лорана. Стал делать массаж сердца, вспомнив свою подготовку на курсах оказания первой помощи. Не пожелал признавать себя побежденным. Решил бороться до конца.

— Давай! — вопил он. — Не сдавайся, Марианна! Ты не можешь сейчас умереть! Марианна!

Он трудился под изумленными взглядами товарищей по команде, которые затаили дыхание, чьи сердца перестали биться в тот же момент, что и сердце Марианны.

Филипп не отступался. Массаж… Дыхание рот в рот… Отчаянные призывы:

— Марианна! Дыши! Марианна!

Пока чуда не произошло.

— Получилось! Оно бьется!

Марианна по-прежнему была без сознания, но грудь ее вздымалась, продолжалась жизнь. Все трое смотрели, как она возвращается в мир живых. Благодаря им. Несколько выпавших из реальности минут они любовались своим творением.

Чуть не падая с ног от усталости. Выбившиеся из сил, зато счастливые.

— Присматривайте за ней, — сказал Лоран, — чтобы сердечко опять не забарахлило! А я поеду разбужу мою подружку аптекаршу.

Фрэнк положил Марианну на кушетку, укрыл ее дрожащее тело. Держал ее за руку, молча молил, чтобы она выстояла. Завершила миссию.

Филипп, держась за спинку дивана, улыбался. Немного блаженно.

— Я спас ее, правда? — прошептал он.

— Да, Филипп. Ты ее спас…

Четверг, 14 июля, — 10:00

Все трое собрались в ее комнате. Три ангела-хранителя, вокруг хрупкой девушки, чудом спасенной.

Да, раны больше не кровоточили. Да, сердце стучало без перебоев. Но состояние Марианны им внушало все больше опасений. Температура подскочила до самой высокой отметки. Девушка до сих пор была без сознания. Иногда открывала глаза. Но, казалось, никого не видела и не слышала. Они умудрялись давать ей лекарства с подслащенной водой. Щупали пульс каждые десять минут, мерили температуру каждый час. Шприц с атропином у изголовья. Тревога в глубине глаз. Никто из троих так толком и не отдыхал…

Лоран покурил у окна. День выдался удушающе жаркий. Марианне тем не менее было холодно, судя по всему. Во всяком случае, она дрожала. Фрэнк накрыл ее еще одним одеялом.

— Ты ее слишком кутаешь, — буркнул Филипп. — От этого поднимается температура.

— Ей холодно… Она вся дрожит…

Лоран снова позвонил врачихе. Пять минут говорил с ней, потом изложил товарищам самую суть:

— Так вот: высокая температура — в порядке вещей. Если совсем зашкалит и надолго, могут начаться конвульсии. А это затронет мозг. Но можно давать ей аспирин, раз кровотечение прекратилось… Еще она сказала, что больную не следует слишком кутать.

— Ага! Вот видишь? — воскликнул Филипп. — Что я тебе говорил?

— Ладно, — проворчал Фрэнк и снял одеяло. — Это все?

— Ну да, все.

Они заставили Марианну проглотить таблетку аспирина и вновь предались своим молчаливым размышлениям.

Марианна вскоре очнулась. Заметалась, начала бредить. Потоки слов, смешанных со стонами, чаще всего невнятных. Они уловили, разумеется, имя Даниэля среди этих речей без начала и конца. Фрэнку хотелось бы различить и собственное имя. А услышав имя Клариссы, он стал белее белого. Атмосфера становилась все более удушающей. Открытое окно не помогало.

— Думаешь, она очнется? — прошептал Филипп.

— Думаю, она очень страдает, — ответил Фрэнк.

Внезапно Марианна заговорила громче. Вцепилась в простыни, пролила несколько жгучих слезинок. И позвала. Изо всех сил. Срываясь на крик, зовя на помощь голосом, дрожащим от страха.

Меньше всего они ожидали услышать, кого она звала.

Маму.

* * *

Лоран с Филиппом поехали купить каких-нибудь плюшек в соседней пекарне. Хороший предлог, чтобы немного проветриться. Хотя бы на час отрешиться от жалобных стонов Марианны: температура у нее спала, но она продолжала бредить. Только Фрэнк, верный страж, оставался с ней. Удобно устроился в кресле рядом с кроватью. Ласкал ее взглядом, беспрерывно, неустанно. Ибо находил ее красивой даже в страдании. Особенно в страдании. Но в этом он бы признаваться не стал.

Мысли его блуждали свободно. Возвращались в прошлое…

…Их первая встреча в комнате для свиданий, куда ее ввели в наручниках. Будто граната разорвалась у него внутри. Нечто невиданное.

Потом он вспомнил начало всей истории…

…Холодный апрельский день. Четвертое число, если быть точным. Вряд ли он когда-нибудь этот день забудет. День, когда советник Эрманн позвонил ему на сотовый.

Это срочно, Фрэнк. Мне нужно встретиться с вами. Нет, не в бюро… в уединенном месте… Да, в парке Делатр, превосходно… Через час…

Не каждый день к тебе лично обращается такой человек, правая рука министра. Фрэнк надевает плащ, спускается в гараж, покидает здание DST[927].

Чего хочет от него Эрманн? Поручить какую-нибудь особую миссию или просто спросить совета? Не в первый раз он обращается к Фрэнку при решении деликатных вопросов.

Эрманн уже ждет его в парке. Они обмениваются рукопожатием.

— Как ваши дела, Фрэнк?

— Нормально, благодарю вас…

— Нет, это я вам благодарен, Фрэнк, за то, что вы так быстро откликнулись на мой призыв.

Они разговаривают на ходу, стоять слишком холодно. Эрманн — маленький, тщедушный. Но умеет себя подать. Тридцать восемь лет, масштабный ум, вовсю грызет гранит, вернее, мрамор министерства. Прямой взгляд, искренняя улыбка. Теневая фигура. Как и сам Фрэнк. Но без таких людей никак не обойтись.

— Меня послал министр. У нас проблема, Фрэнк… деликатного свойства.

Мурашки бегут по спине, поднимаются к затылку. Не от холода. Дюмен вспомнил о нем! Сам министр нуждается в его помощи! Выброс адреналина.

— Что случилось? — спрашивает комиссар.

— В окрестностях Д. только что раскрыта обширная сеть детской проституции…

Фрэнк глубже засовывает руки в карманы плаща. Детская проституция, эти два слова просто не могут стоять рядом.

— Речь идет о детях, большей частью девочках, которых покупают за границей… В Румынии, в Албании… И используют, чтобы подпитывать сеть педофилов во Франции. В данный момент дети в безопасности, а сутенеры за решеткой.

— Я что-то об этом слышал, — признается Фрэнк. — Но… простите, месье, я не понимаю, как это касается меня или спецслужбы?

— Я к этому веду, Фрэнк, я веду к этому… Проблема в том, что список клиентов разбухает. Тут и показания детей, и, главное, картотеки сводников, их адресные книжки, их признания, наконец… В этом списке — два имени особенно неудобных… Двое работников французской судебной системы. Судья по задержаниям и прокурор.

Фрэнк удивлен. Судебная система находится в ведении министра юстиции. Не министра внутренних дел… Он нервно поигрывает связкой ключей в кармане, ловит каждое слово собеседника. Прозрачные завитки пара вырываются у того изо рта. Становится холоднее. Но Фрэнк чуть ли не вспотел.

— Речь идет о судье Форестье и прокуроре Обере. Оба работают в суде города П.

— Между ними есть связь или?.. Предполагаю, что не случайно они оба замешаны в этом?..

— Они любовники… Скажем вкратце, что Обер любит развлекаться с девочками, а судья любит на это смотреть.

— Воистину, извращенцев везде полно! — бормочет Фрэнк, терзая в кармане ключи.

Эрманн прикуривает сигарету, протягивает пачку комиссару.

— Да, Фрэнк… Извращенцев полно всюду…

— Дело еще не получило огласки… Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь… Как вам известно, некоторых уже вычислили и арестовали. Но, обнаружив имена Форестье и Обера, полицейские обратились к их непосредственному начальству. На данный момент информация конфиденциальна… Представляете, какой разразится скандал, если об этом узнают СМИ?

— Да, представляю… Но по-моему, замять такое дело непросто. И потом, не собираетесь же вы их покрывать?

— В этом-то вся сложность… Но позвольте рассказать вам другую историю, мой дорогой Фрэнк… Поведать о другом деле, которое очень близко касается господина министра… Речь идет о Шароне…

— Шарон… Юбер Шарон?

— Он самый.

Зять министра. Муж его младшей сестры Клод и вдобавок владелец крупной медиагруппы. Давний друг, член семьи. А главное, верный союзник. Дюмен нацелился на Елисейский дворец, ему нужна поддержка средств массовой информации, чтобы туда попасть. Он к тому же умеет их использовать, как никто.

— Он влип в грязную историю, — добавляет Эрманн.

Фрэнк изображает улыбку, немного скованную:

— Что же он такого дурного сделал? Изменил супруге?

— Если бы только это!.. — вздыхает Эрманн. — Представьте себе, что… У него несколько особенные нравы…

— Особенные нравы? Вы хотите сказать, что он… гей?

— Нет, Фрэнк! Наоборот: думаю, он даже слишком увлечен женщинами…

— Тогда что это значит — особенные нравы? Только не говорите, что… что и он находится в списке клиентов той сети?

— Нет, Фрэнк, будьте спокойны…

Эрманн не идет прямо к сути дела. Говорит обиняками, уклончиво, что вовсе не в его привычках. Должно быть, дело, к которому он собирается приобщить Фрэнка, воистину деликатное.

— Скажем, он… не слишком верен своей супруге, тут вы правы. Но есть вещи более серьезные… Кажется, он любит заставлять женщин страдать. Организует вечера, немного специфические.

Снова мурашки бегут по спине Фрэнка. Только бы по его лицу нельзя было ни о чем догадаться.

— Садомазо?

— Вот именно… Разумеется, Клод не в курсе. И мы прилагаем все старания к тому, чтобы она не узнала.

— А что об этом думает господин министр? Он вряд ли в восторге от того, что его сестре наставляют рога!

— Он сам об этом не знал до настоящего момента! Но вы опять же правы, он в бешенстве.

— И что? Что во всем этом такого уж серьезного?

— В один из вечеров ситуация вышла из-под контроля… Девушка умерла.

Фрэнк стиснул челюсть. Дело не сулит ничего хорошего.

— Проститутка, — уточнил советник.

— Понятно… Это Шарон ее грохнул?

— Нет. Это вышло случайно. Но Юбер не убивал ее… Просто был там.

— Кто проводит расследование?

— Вот тут-то два дела и пересекаются… Расследование поручено судье Форестье.

Фрэнк останавливается. Начинает оценивать ситуацию в полном ее масштабе. Он уже вляпался в дерьмо обеими ногами. И это как раз можно прочесть на его лице.

— Вижу, вы все поняли, Фрэнк! Судья обнаружила, что Юбер замешан в этой гнусной истории, и пользуется этим, чтобы защитить себя…

— Шантажирует Шарона? Или… Дюмена?

— Не совсем так… Скажем, она смогла предупредить нас, что у нее есть улики против Шарона и, если мы тронем ее или ее дружка-прокурора, это досье будет предано огласке…

— У нее действительно есть улики?

— Этот кретин попал на пленку.

— На пленку?! Но кто его заснял?

— Городская система видеонаблюдения, мой дорогой Фрэнк… Копы забрали пленку, но, к счастью, не просмотрели ее. Однако это сделала Форестье. Шарон и его разгульные друзья садятся в две машины. Все есть на кассете… Рассмотрев номера, судья быстро вычислила двоих водителей… в том числе Юбера Шарона.

— Кто еще там был?

— Бенуа Фабр, сотрудник Шарона, и Рено Табернье, один из его друзей… Короче, на копии видеозаписи, которую мы получили, хорошо видно, как трое мужчин заходят в дом вместе с девушкой и выходят без нее.

— Где это происходило?

— У нее на квартире… По нашим сведениям, то была девушка по вызову, которая принимала клиентов на дому… Элитная шлюха, одним словом.

Эрманн сел на скамью, Фрэнк тоже.

— Чего вы ждете от меня?

— Ваша задача непростая, Фрэнк… Мы не дадим себя запугать этим двум негодяям из судебной системы… Но не можем сделать вид, будто досье не существует.

— Вы хотите, чтобы я забрал досье, верно?

— Да, Фрэнк. Но мы также хотим, чтобы… Чтобы вы помогли нам ликвидировать судью и прокурора.

— Ликвидировать?

— Да, Фрэнк. Представьте себе на мгновение, что произойдет, а? Мы забираем досье, даем отмашку, чтобы этих двух ненормальных привлекли по делу о педофилии… Мы не только получим колоссальный скандал, но и Дюмен с его окружением не будут в безопасности…

— Если мы заполучим досье, Дюмену будет нечего бояться…

— Неужели, Фрэнк? Как только судья с прокурором окажутся за решеткой, что, по-вашему, они предпримут? Раструбят повсюду об этой истории! Пусть у них больше не будет доказательств, она все равно возбудит любопытство СМИ. С какой радостью они набросятся на эти жареные факты! А те, кто ведет следствие по делу об убийстве девушки, станут копать под Шарона и в конце концов что-нибудь да найдут… Нет, Фрэнк, поверьте мне: эта парочка будет представлять угрозу. Нужно забрать досье и ликвидировать их.

— Но… Если их убьют, не миновать другого скандала!

— Именно, Фрэнк… Мы рассчитываем на вас: вы найдете способ избавиться от них, не вызвав скандала.

— Вы говорите о несчастном случае?

— Нет. Я говорю об убийстве. Двойном убийстве.

— Я не совсем вас понимаю, месье…

— Но это просто, Фрэнк: их смерть покажется подозрительной, если мы попытаемся представить ее случайной. Несчастный случай вызовет толки. Нужно найти способ убить их открыто, на глазах у всех. Когда вы хотите что-то спрятать, лучше всего оставить это на виду, верно? На самом деле нам нужен козел отпущения… Буйнопомешанный, сбежавший из клиники, или… Одним словом, кто-то, кем можно манипулировать. Нужно сделать из Форестье и Обера героев, жертв… Вы понимаете? И конечно, забрать досье и его копии, если таковые имеются…

Козел отпущения. Герои. Фрэнк понимает, да. В самом деле, существует ли лучший способ отделаться от этих подонков, чем выдать их за жертв?

— Мы сразу подумали о вас, выбирая человека для столь деликатной миссии… Нужно откопать кого-то для грязной работы… И побыстрее. Мы с министром выбрали вас, потому что полностью вам доверяем. Вы исполнительны, скромны… Мы можем положиться на вас, мой дорогой Фрэнк. Согласны ли вы взяться за это дело? Вычистить отстойник?

Комиссара переполняет гордость. Мы вам полностью доверяем. Вы исполнительны, скромны.

Но он все еще колеблется. Эрманн это видит по его глазам:

— Вас что-то смущает, Фрэнк?

— Вы уверены, что эти двое судейских замешаны в сети педофилов? В таких делах часто случаются ошибки, и…

— У нас имеются формальные доказательства. Нет никаких сомнений. И потом, почему Форестье отправила фильм министру, если не потому, что боится за себя? Если хотите, я вам покажу досье…

— Нет, все очевидно… Однако… Что насчет убийства девушки?

— То был несчастный случай, не убийство. Она была согласна, просто все вышло из-под контроля. Когда играешь с огнем, иногда случаются пожары… Шарон и его друзья слишком много выпили.

Мозг Фрэнка лихорадочно работает во всех направлениях. Когда играешь с огнем… Ему ли этого не знать, он сам часто играет в опасные игры. Он сам мог оказаться на месте этих типов…

Но он никогда не заходил так далеко. Нет, с ним такого никогда не могло бы случиться.

— Поверьте мне, Шарон навсегда оставит эти мерзости! Если история выплывет наружу, разразится беспрецедентный скандал… Шарон замешан в деле об убийстве, пусть и непредумышленном! Зять министра! Поступает вопреки моральным принципам, провозглашаемым во всех его газетах… Только представьте себе это, Фрэнк! Дюмен может поставить крест на своей карьере. Он рассчитывает на вас, чтобы этого не случилось. Ведь то была всего лишь проститутка, Фрэнк. Не станет же министр жертвовать своей семьей и своей карьерой из-за… шлюхи.

Фрэнк раздумывает еще несколько секунд. Потрудившись на благо министра и его советника, он пробьет себе дорогу к власти. Выбьется из серой массы; да он никогда и не принадлежал к серой массе, строго говоря.

И потом, то была всего лишь проститутка.

— Только не говорите, что вам жаль этих двух… насильников над детьми, а Фрэнк?

— Нет, месье… Конечно же нет.

— Действуя таким образом, мы не реабилитируем их, не прощаем им их преступления. Наоборот, мы их уничтожаем, избавляем общество от двух негодяев, которые не заслуживают того, чтобы жить.

— Да, я понимаю…

— Тогда что же удерживает вас?

— Ничего… Скажите господину министру, что он может на меня рассчитывать.

Эрманн улыбнулся. Он выиграл.

— Мы этого не забудем, Фрэнк, — заключил он, пожимая комиссару руку.

* * *

Она это уже где-то видела. Белый потолок. Светло-голубая люстра. И голос знакомый.

— Марианна?

Это, наверное, я. Она подняла веки. Различила силуэт, довольно смутный. Кто-то склонился над ней. Чья-то рука коснулась лба. Лед на пламя. Она пошевелила головой, такой тяжелой, заметила еще тени. Все кружилось в медленном танце. Вокруг нее, в ней. Горящие угли позади глаз, непроницаемый туман перед ними. Она подвигала одной ногой, потом другой. Руками, по очереди. Больно везде, даже в деснах ломит.

— Не двигайся, Марианна, — шепотом, тот же голос.

Хорошо бы увидеть все ясно. Узнать. Кто она такая? Где находится? Кто говорит с ней? Почему ей так больно? Но туманная пелена никак не рассеивалась. И не смеркался слишком яркий свет, раздувавший гигантский пожар внутри черепа… Тогда она снова закрыла глаза. Но голоса все звучали. Разные.

— Она очнулась или это сон?

— Она как-то неважно выглядит…

— Кажется, ей хуже…

Набор слов, смысл которых она улавливала с трудом. Они произносились слишком быстро. Убаюканная звуками, она понемногу вновь погрузилась в уютное гнездышко полумрака и забытья.

— Марианна, ты слышишь меня?

Десятая попытка. Она снова открыла глаза, когда солнце было уже готово сложить оружие.

— Да…

Фрэнк на мгновение онемел. Филипп и Лоран затаили дыхание. Может, еще длится бред. Она пару раз моргнула глазами. Потолок, люстра. Повернула голову. Зеленые цифры. Потом — глаза, тоже зеленые, с крапинками охры. Очень красивые.

— Марианна! Как я рад, что ты наконец очнулась…

— Где… Где это… Где это я?

— В твоей комнате.

— В моей комнате? А… А вы кто такой?

Изумруды застыли.

— Это я, Фрэнк! Ты не узнаешь меня?

— Нет… Я… Я не знаю…

Два других силуэта приблизились. Она вгляделась в лица.

— Марианна? — сделал попытку Филипп. — Разве ты нас не помнишь?

— Нет… Простите… У меня болит голова.

— Не надо отчаиваться! — сказал Лоран. — Может быть, это пройдет…

Она попыталась приподняться, в живот будто вонзилось копье.

— Я… Почему мне так больно? И… Где Тома?

— Это еще кто? — нахмурился Лоран.

— Это… мой друг! — простонала Марианна.

Она явно была в панике. Совершенно потерянная. Фрэнк сжал ей руку.

— Его здесь нет, — мягко проговорил он, пытаясь ее утешить. — Ты не волнуйся. Тебе сейчас нужно отдыхать… Согласна?

— Мне хочется пить… Очень хочется пить…

Комиссар поднес ей к губам стакан с подслащенной водой. Напившись, она снова положила голову на подушку.

— Кто вы такие? Копы, да?

В них зародилась надежда.

— Да! — подтвердил Фрэнк. — Точно, мы из полиции…

Но, услышав великую новость, Марианна преобразилась. Порыв паники в черных глазах. Она вновь попыталась встать, Фрэнк удержал ее.

— Отпустите меня! Я хочу вернуться туда! Хочу увидеть Тома!

Лоран взирал на сцену с изумлением. Все это могло бы показаться комичным. Если бы не драматизм ситуации. Фрэнк пытался найти в ней какую-то логику, но допустил ошибку в хронологии.

— Нет, Марианна, не волнуйся, тебя не отправят в тюрьму…

— В тюрьму?! Но… Почему в тюрьму? Я никогда не сидела в тюрьме! Я ничего не сделала!

Еще дальше, в прошлое.

— Нет, я… Я хотел сказать…

— Я не хочу возвращаться к моим старикам! Хочу уйти с Тома!

— Хорошо, Марианна, не надо нервничать… Лежи спокойно, ты ранена.

— Ранена? Но что со мной такое? Вы арестовали Тома? Вы не имеете права, он ничего не сделал! Я сама ушла из дома!

— Успокойся! — повторил Фрэнк. — Никто никого не арестовывал, ясно?

Она непременно хотела вскочить, бежать. Фрэнк удерживал ее за плечи. Взглядом просил у товарищей подмоги. Но те не знали, что предпринять, видя этот припадок безумия.

— Марианна, успокойся, прошу тебя! — молил комиссар.

— Я не хочу возвращаться к ним… Я хочу увидеть Тома!

— Ты ни за что туда не вернешься. Мы найдем твоего друга… Не переживай.

Наконец она снова закрыла глаза. Фрэнк прикоснулся к ее лбу. Заметил, что она опять удалилась. В какое-то неведомое измерение. Он отошел, прислонился к окну.

— Она помешалась, — прошептал Филипп.

— Нет, — отозвался Фрэнк. — Это амнезия. Она проснулась на несколько лет раньше. До тюрьмы.

— До тюрьмы? — повторил лейтенант. — Как же мы скажем ей, что…

— Мы не станем ей ничего говорить. Подождем, пока она окрепнет. Там будет видно.

* * *

Лоран принес ужин. Бутерброды, пиво — обычное меню. Они устроились у окна, откуда с наступлением сумерек потянуло свежестью. Марианна до сих пор не очнулась. Казалось, она мирно спит.

— С чего ты взял, что у нее амнезия? — вдруг спросил Филипп.

— Сам не знаю… Может, она предпочла забыть дальнейшее… Слишком тяжелые воспоминания.

— Думаешь, она вернется… в настоящее?

— Откуда мне знать? С этим пусть нейропсихиатры разбираются, а я — коп!

Время тянулось слишком медленно, они уже начали уставать. Ноги затекли, веки отяжелели.

— Я сварю кофе? — предложил Филипп.

— Давай! — кивнул Лоран. — Раз уж надо бодрствовать…

По пути к двери Филипп кинул взгляд на Марианну. И застыл.

— Эй! — прошептал он. — Глядите!

Ее глаза были широко открыты. Но больше всего всех троих поразило то, что она плачет.

— Марианна? — спросил Фрэнк, присаживаясь рядом. — Ты меня слышишь?

— Да…

— Ты… Почему ты плачешь? Тебе больно?

Она отвернулась. Расплакалась еще пуще. Фрэнк хотел взять ее за руку, Марианна вырвалась, с силой.

— Это я, Фрэнк… Ты меня помнишь?

— Трудно тебя забыть, — в бешенстве прошипела она.

Фрэнк на мгновение окаменел:

— Ты… Ты знаешь, кто я?

— Да… Последняя мразь.

— Память вернулась! — с усмешкой констатировал Лоран.

Фрэнк прошелся по комнате, переваривая оскорбление. Потом вернулся к ней, поправ свою гордость.

— Почему ты плачешь? — снова спросил он тихо, ласково.

Она замкнулась в молчании, уставилась в потолок, терзая простыню левой рукой. Потом попыталась встать, но постель будто сжимала ей бока. Отказавшись от помощи Фрэнка, она все же кое-как оперлась о бортики кровати.

— Я так рад, что ты очнулась. Мы недавно натерпелись страху: ты не узнавала никого…

— Припоминаю… Немного… Как во сне.

Фрэнк вытер ей щеки бумажным платком.

— Теперь я помню все, — продолжала она. — Все!.. Лучше бы я умерла… Вы должны были оставить меня подыхать…

— Вот и благодарность! — проворчал Лоран.

Комиссар усмирил его властным взглядом.

— Не говори так, Марианна. Тебе лучше, это главное…

— Даниэль умер — вот что главное.

Она перестала плакать. Ее лицо ожесточилось с невероятной быстротой.

— Ты убьешь меня? — спросила она отрешенно.

— Наваждение какое-то, честное слово! — буркнул капитан, прикуривая сигарету.

— Зачем бы я тогда тебя лечил? — с горечью проговорил Фрэнк.

— Откуда мне знать?.. Такой уж ты извращенец.

Он снова отошел. Удар попал в цель.

— Барышня проснулась в прекрасном расположении духа! — продолжал Лоран.

— Помолчи, — огрызнулся Фрэнк.

Долгое молчание воцарилось в комнате. Филипп робко приблизился к Марианне. Предложил ей стакан воды с сахаром. Нужно много сахара, сказала врачиха. Марианна выпила залпом.

— Хочу в туалет…

Марианна откинула простыни. На ней были только майка и трусы. Больше ничего.

— Почему я раздета?

— Твоя одежда была вся в крови, — объяснил Фрэнк. — Да и ухаживать за тобой было нужно…

— Я хочу встать… Выйдите.

В ее голосе, еще слабом, звучала стальная воля. Гнев, бурлящий внутри, можно было, как водяной знак на бумаге, различить в глубине темных глаз.

— Ты не сможешь сама встать, — ответил комиссар.

— Выйдите! — властно повторила она.

Лоран и Филипп покинули комнату, Фрэнк не сдвинулся с места. Марианна с огромным трудом добралась до края постели.

Немного приподняла повязку, с ужасом воззрилась на рану. Правая рука не работала. Такое впечатление, будто она попала в трепальную машину. Угли пожара еще пылали в черепе. Отказавшись от помощи Фрэнка, она поднялась. На палубу корабля в разгар бури. Все вокруг плясало. Кружилось в танго. Как только пришлось оторваться от кровати, ноги у нее подкосились. Она вновь оказалась пленницей Фрэнка.

Одной рукой он подхватил ее под колени, другой придерживал за спину. Принес в ванную, поставил рядом с унитазом. Продолжал держать ее за руку.

— Оставь меня, — пробормотала Марианна.

— Позовешь, когда закончишь… Я зайду за тобой, ладно?

— Я хочу помыться…

— Это нельзя отложить до завтра? Ты слишком слаба, ты не сможешь.

— Справлюсь как-нибудь…

Она даже не смотрела в его сторону. Фрэнк вышел из ванной, высунулся в коридор:

— Ладно, ребята, я ею займусь… Вы пока можете передохнуть немного.

— Будь осторожнее, она не в лучшем настроении, — заметил Лоран.

Фрэнк вернулся в комнату, постучал в дверь ванной.

Не получил ответа. Вошел и обнаружил ее у зеркала, висящего над раковиной. Вода стекала в ванну. Марианна всем своим весом навалилась на ее фаянсовые борта.

— Мне никто не нужен. Выйди.

— Не хочу, чтобы ты упала, поранилась…

— Ты что, мне вместо мамочки? Убирайся!

Столько враждебности было в ее словах, что Фрэнк просто оцепенел:

— Почему ты так нервничаешь? Я просто хочу тебе помочь…

Всю энергию, какая еще оставалась в ней, Марианна употребила на то, чтобы вложить побольше ненависти в свои слова:

— Убирайся! Грязный мудак…

Фрэнк подошел, прикрутил кран:

— Не знаю, за что ты меня ненавидишь до такой степени, но ты не должна так со мной разговаривать…

Они смотрели в зеркало на отражения друг друга.

— Не знаешь, за что я тебя ненавижу? Ты правда хочешь, чтобы я сказала тебе?

— Ведь не я же его убил, о’кей?

— Ты! Это ты пришел за мной в тюрьму… Это из-за тебя я сбежала.

— Ты меня этим попрекаешь? Ты предпочла бы провести всю жизнь в тюрьме? Он умер не по моей вине. Ты не можешь взвалить на меня еще и это! Слишком простой выход…

— Выйди, немедленно.

Марианна развернулась, мебель, стены, потолок заплясали перед ней. Она вцепилась левой рукой в раковину.

— Ты на ногах не стоишь, — напомнил ей комиссар с полным спокойствием. — Так что я остаюсь. Не для того я тебя лечил, чтобы ты расколола череп о ванну.

Марианна чуть не плакала. Глубоко вздохнула, чтобы удержать слезы:

— Выйди отсюда!

— Я уже видел тебя без одежды… Я думал, ты вспомнила все.

— Есть вещи, о которых лучше забыть!

Он улыбался, скрывая боль.

Нервы — как иглы, воткнутые в тело. Марианна сейчас набросилась бы на него, будь у нее силы. Собственно, сама не зная зачем. Просто потому, что страдала. Изранены и душа, и тело. Не терпится в свою очередь причинить боль. Вернуть сторицей. Все мучения, все горе.

Монстр, очнувшийся вместе с ней, боролся, чтобы выбраться наружу.

— Хочешь помыться, да? Ванну лучше не принимать — из-за повязок. Но я мог бы скоренько сполоснуть тебя под душем, если есть такое желание…

Как он может говорить с ней в таком развязном тоне? Как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло.

Она схватила первое, что попалось под левую руку.

Пластмассовая мыльница полетела Фрэнку в лицо. Он успел перехватить снаряд.

— В какие игры ты играешь? — спросил он в бешенстве.

— Сказано тебе: выйди! — заорала она. — Черт, видеть не могу твою рожу!

Он схватил ее за руки, оторвал от точки опоры.

— Быстро успокоилась! Иначе и я потеряю терпение… — пригрозил он.

— Задашь мне трепку, да? Валяй, не стесняйся, вонючий коп!

Ей удалось вырваться, но она свалилась, не сделав и двух шагов. Упала тяжело. Лежа на полу, несколько оглушенная, прижимая руку к ране. Фрэнк не спешил ее поднимать.

— О’кей, справляйся сама, раз уж я последняя мразь!

Он вышел, хлопнув дверью. Совсем чокнутая эта девка!

Марианна схватилась за борт ванны. Проблема была в том, что она не могла напрягать брюшную полость. И в том, что все по-прежнему кружилось перед глазами. Будто налетел торнадо. Она сомкнула веки. Но кружение не прекращалось. В ушах жужжало, будто в черепе поселился пчелиный рой. Подступала тошнота.

Пытаясь с ней совладать, Марианна стояла на коленях, вцепившись в бортик ванны, как в спасательный круг. Складывалось впечатление, будто и душу ее всосало в этот вихрь. Она почувствовала чью-то руку на своем плече. Он вернулся. Присел рядом с ней на корточки:

— Успокоилась? Может, все-таки примешь от меня помощь?

Она уже не могла излить бешенство, терзавшее ее изнутри. Смотрела на него со всей яростью, на какую была способна. Но не сопротивлялась.

Он поставил ее в ванну, задернул шторку. Марианна сняла одежду, выбросила наружу. Быстро приняла душ. Смыть свои преступления, свою печаль. Но для этого нужно было остаток жизни провести под струей кипятка.

Фрэнк передал ей полотенце, помог вылезти из ванны. Движения немного резкие. Обижен или разочарован. Не важно. Марианна всего лишь принимала его поддержку скрепя сердце. Она вернулась под простыни, надела трусики и рубашку. Бросила на паркет мокрое полотенце.

— Так лучше? — спросил Фрэнк несколько суховатым тоном. — Хочешь есть?

— Нет.

— Все равно нужно что-то проглотить… Ты так давно ничего не ела…

— Тебе-то что?

Он стиснул зубы:

— Пойду поищу чего-нибудь.

— Делай как знаешь… Мне все равно.

Он ушел, и Марианна закрыла глаза.

Она так жалела, что вышла из забытья. Снова претерпеть все это… Она вгляделась в зеленые кристаллы на часах. Все, что ей осталось от Даниэля. Она снова заплакала. Ни за что не сможет она с этим жить. С этой погибшей любовью, с угрызениями на всю жизнь. С этой пустотой. Неизмеримой пустотой внутри. Она прижала к груди будильник. Упрекала себя за то, что случилось. В общем-то, упрекала весь мир.

Никогда не увидеть его лица. Его улыбки. Его глаз. Не почувствовать прикосновения его рук.

Больше никогда. Наотрез. Все кончено. Расставание навеки. Безутешная Марианна.

Да, пустота. И одновременно огромная тяжесть в груди.

Рыдания унесли ее далеко, к бурным водоворотам.

Такой Фрэнк и нашел ее. Гнев его поутих. Она, казалось, впала в глухое отчаяние. Он ее спас. И теперь, видя, как она тонет в своем горе, спрашивал себя, правильно ли поступил, вырвав ее из лап смерти.

Она наконец заметила его присутствие. Старалась побороть спазмы. Не получилось. Тогда повернулась к нему спиной. Фрэнк подыскивал слова, чтобы ее утешить. Нашел только одно:

— Марианна… Ты теперь свободна.

Тогда откуда эти цепи, которые ее душат, не позволяют дышать?

— Ты меня слышишь? Ты свободна… Думаю… Думаю, он хотел бы этого для тебя…

— Я запрещаю тебе говорить о нем! — заорала она.

Фрэнк взял со стола упаковку таблеток. Успокоительные, которые посоветовала лепилка Лорана. Как бы еще заставить упрямицу их принять?.. Он взял в одну руку стакан с подслащенной водой, в другую — таблетку.

— Выпей это, — предложил он. — Это поможет тебе забыть…

Вот он и нашел волшебное слово. Забыть. Марианна вырвала у него из рук таблетку, мгновенно проглотила ее и прорычала:

— Убирайся!

Он спустился на первый этаж. Лоран с Филиппом оккупировали гостиную. Пили пиво, спасаясь от зноя. Все окна были распахнуты настежь. Где-то вдали громыхало: приближалась гроза.

— Что она тебе сказала? — спросил Филипп.

— Да так, разное… Убирайся, грязный мудак… Вонючий коп… Такого рода любезности!

— А ты чего ожидал? — удивился Лоран. — Мы скрыли от нее, что ее мужик умер. Она чуть не склеила ласты. Естественно, она затаила злобу!

— Никакой злобы. Она смертельно тоскует…

Все трое одновременно подумали о попытке самоубийства.

— Пойду поднимусь, — сказал Фрэнк. — Не могу оставить ее одну…

— Так и будешь сидеть с ней все время! — проворчал Лоран. — Хочет покончить с собой — ее проблемы… А я на пределе, я пошел спать.

— Фрэнк прав, — высказался Филипп. — Но мы могли бы сменять друг друга.

— Не надо. Тебе нужно выспаться. И потом, она буйная. Я сам этим займусь.

Он снова поднялся наверх, приложил ухо к двери. Ничего не услышав, вошел. Горела настольная лампа. Марианна больше не рыдала, но и не спала. Была в забытьи. Лежала на спине, прижимая к груди будильник, и глядела в потолок. Время от времени по щеке катилась слеза.

Лекарство располовинило эмоции. Осталась только печаль. И кортеж разнообразной боли. Фрэнк хотел забрать у нее будильник, но Марианна не отдала. Он не стал настаивать. Сел у стола, терпеливо ждал. Пока ее веки наконец не сомкнулись.

Он поставил будильник у изголовья, накрыл ее простыней. Поцеловал в лоб.

* * *

Миновала полночь. В доме все спали. Кроме него, конечно. Вечно бодрствующего комиссара. Он все смотрел на Марианну. Грусть на ее лице. Даже во сне страдание подтачивало каждую ее черту. Фрэнк проклинал того вертухая: как мог он бросить ее одну в мире, который так ее страшит!

Фрэнк закрыл глаза, призывая своего врага. Сон, который так неохотно к нему приходил. Как давно это длилось. Слишком давно. И все-таки он далеко от того ада. Он преуспел, добился некоторой власти. Выбился в люди. Но бессонница осталась, чтобы напоминать, откуда он пришел. Что перенес. Что совершил. Как жестокая память о таящих ужас потемках.

Он попробовал думать о другом. Нужно было к кому-то прикоснуться. Он растянулся рядом с ней. Приник к ее плечу. Она чуть вздрогнула. Обнял ее, она не проснулась. Забыла во сне свою ненависть. На несколько часов.

Наконец-то можно прижать ее к себе. Нахлынули воспоминания…

— Гениально, комиссар… Воистину гениально!

Фрэнк улыбается. Советник глядит на него с восхищением.

— Но… Как же мы вытащим ее из тюрьмы?

— Я найду способ… Вот козел отпущения, которого вы хотели! Идеальная обвиняемая.

Они снова расхаживали по парку Делатр. В начале мая было все еще прохладно.

— Думаете, она согласится?

— Если бы вас присудили к пожизненному заключению, без малейшей надежды когда-либо выйти, разве не были бы вы готовы на все, что угодно, лишь бы освободиться? Она согласится, месье. Поверьте, я сумею ее убедить…

— Я вам верю, Фрэнк. Но удастся ли вам подчинить ее себе?

— Подчинить ее? Да ведь это девчонка, месье!

— Это убийца, Фрэнк… Убийца худшего разбора! Как вы заставите ее решиться, что пообещаете ей?

— Свободу, конечно!

— Свободу? Если она не полная идиотка, то поймет, что никто не может отпустить ее на свободу!

— Мы можем, месье.

Эрманн с изумлением смотрит на него. Фрэнк излагает ему свой план:

— Приличная сумма денег, документы, билет на самолет. И обязательство покинуть страну сразу по окончании миссии… Нужно будет просто снабдить меня деньгами и помочь с фальшивыми документами.

Лицо у Эрманна дергается.

— Фрэнк… Вы в самом деле собираетесь отпустить ее на свободу, когда все закончится?

Теперь лицо дергается у Фрэнка.

— Да… Разумеется!

— Но она окажется в курсе дела и будет представлять угрозу.

— Нет, месье. У нее будет одно желание: поскорее покинуть страну и обо всем забыть, уж поверьте мне!

— А если ее арестуют?

— За границей? Маловероятно… Если документы будут совсем как настоящие, думаю, даже и никакого риска.

У Эрманна меняется выражение лица.

— Фрэнк… Я нахожу, что благоразумнее было бы ликвидировать ее по исполнении миссии. Беглая преступница: есть все причины покончить с ней. Это никого не шокирует…

— Шокирует. Меня.

Эрманн застывает, ошеломленный.

— Послушайте, господин советник… Я согласен провести эту операцию и вытащить девушку из тюрьмы, но… Я отказываюсь вести ее на расправу.

— Но, Фрэнк, ведь речь идет о преступнице! Она убила старика, чтобы украсть у него какие-то гроши, застрелила копа, тяжело ранила беременную женщину, и ей все нипочем! Не понимаю, с чего вы вдруг сделались таким сентиментальным!

— Я не сентиментален. Я буду работать с этой девушкой, требовать от нее выполнения сложной задачи… Нужно, чтобы между нами были доверительные отношения… И…

— Достаточно ей солгать, Фрэнк. Не вижу, в чем тут проблема!

— Со всем моим к вам уважением, проблема в том, что вы требуете убить двадцатилетнюю девушку, которую мы используем, чтобы вытащить господина министра из дерьма.

Эрманн выпучивает глаза. Потом хмурится.

— Я согласен заняться этим делом, но отказываюсь убивать Марианну де Гревиль. Я считаю, что это ненужная жертва. Жертва, которую я принести не готов…

Эрманн продолжает пристально на него смотреть. С несколько сердитым видом. Потом лицо его постепенно разглаживается. Наконец появляется улыбка.

— О’кей, Фрэнк. Я согласен. Но все же нахожу вас весьма своенравным! Надеюсь, нам не придется об этом пожалеть… Принимаю ваш план — с условием, что вы заставите ее покинуть страну, как только вопрос будет решен. И она, разумеется, не должна быть в курсе относительно Шарона!

— Я за это ручаюсь. Поверьте мне, она никогда не сунется во Францию. Слишком опасно! Начнет жизнь заново на другом конце земного шара, мы больше никогда о ней не услышим… В противном случае, месье, я обязуюсь самолично решить проблему.

— Сколько понадобится денег?

— Думаю, пятидесяти тысяч евро будет достаточно…

— Пятьдесят тысяч евро? Не слишком ли дорого для наемного убийцы?

— Нам не найти никого более подходящего, чем эта девушка, месье. У нее одной есть идеальный мотив: месть. Она одна способна отправить на тот свет двоих судейских… Что значит для вас сумма в пятьдесят тысяч евро?

— А вдруг она от вас ускользнет? Выйдет из тюрьмы и сбежит до того, как миссия будет исполнена?

— Никакого риска, месье! Достаточно не спускать с нее глаз. Если она ускользнет от нас, значит окажется в бегах… Не вижу причин, зачем ей это делать.

— Мы говорим о сумасшедшей! Как можно предвидеть поступки чокнутой?

— Не думаю, что она чокнутая. Я изучил ее досье, в заключениях психологов даже говорится, что девушка весьма неглупа. И потом, она будет под моим надзором… Вы серьезно думаете, месье, что какая-то девчонка способна ускользнуть от меня?

— О’кей… Но я поседею, пока закончится вся эта история!

Фрэнк усмехается. Эрманн прикуривает сигарету, забывает угостить комиссара.

— Что-нибудь еще?

— Мы поставили судью и прокурора на прослушку… У каждого из них по экземпляру досье, как вы и предполагали. Мы пока не знаем, где они спрятаны. Но узнаем.

— Люди, которых вы выбрали, Фрэнк… Вы уверены в них?

— Абсолютно. Это мои ближайшие сотрудники. Они не знают, что содержится в досье Шарона. Я сообщил им только, что нужно ликвидировать двух педофилов, которые хранят у себя несколько компрометирующие документы… Ничего серьезного, но их обнародование может развязать правительственный кризис. Привести к отставке министра…

— Очень хорошо, Фрэнк. Но не забывайте: совершенная конфиденциальность!

Эрманн протянул ему руку:

— Держите меня в курсе, Фрэнк.

— Не премину. А вы со своей стороны сообщите мне, устраивает ли мой сценарий господина министра…

Увидев ее впервые в комнате для свиданий, он понял, что задача не так проста, как предполагалось. Он все прочел в ее взгляде. Силу, бешенство, гнев. Но также отчаяние. И чувство вины. Вины, которая пожирала ее изнутри.

Но этим вечером он держал ее в объятиях. И они преуспели, вместе. Министр был на седьмом небе. Его советник тоже. Только смерть Клариссы немного портила этот полный успех. Фрэнк закрыл глаза.

Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, Фрэнк, сказал Эрманн.

Вот только не он нажал на курок. Еще и тот вертухай покончил с собой в тюрьме. По нему и грустит Марианна. Две непредвиденные смерти. Побочные потери, в сущности. Как во всякой войне.

Он поцеловал Марианну в лоб:

— Скоро ты будешь свободна…

Она крепко спала. Фрэнк решил потихоньку уйти. Прошел мимо комнаты Лорана, который храпел, как паровоз. Вошел к себе. Чемоданчик прокурора… Нужно приготовить все, что следует завтра передать Эрманну. Вместе с кожаным чемоданчиком Фрэнк прихватил досье судьи и спустился на первый этаж. Он получил приказ вручить пленки и досье советнику. И уничтожить все, что Марианна догадалась извлечь из сейфа.

Он открывал один за другим футляры с драгоценностями. Великолепное колье. Очень пошло бы Марианне… Но нет: драгоценности не в ее стиле. Шикарные золотые часы. Они бы понравились Лорану… Но нет, это невозможно. Еще и деньги. Он насчитал три тысячи евро наличными. Маленькая премия для Марианны… И потом, никто не сжигает деньги. Это преступление!

Была еще пачка писем, перевязанная резинкой. И конечно, досье с видеокассетами. Пресловутая пленка, на которую попал этот идиот Шарон. Фрэнк взял в руки одну из кассет и вдруг ощутил непреодолимое любопытство, просто какой-то зуд. Он поставил кассету в видеомагнитофон.

Просто из любопытства, чтобы не умереть дураком. Хотя распоряжения на этот счет были недвусмысленными: никто не должен смотреть это видео.

Но я — другое дело! Я ведь и без того в курсе! Просто хочу увидеть лица троих протагонистов.

Фрэнк устроился на кушетке. Нажал на кнопку пульта дистанционного управления.

Будто яростный удар под дых. Настоящая паника.

— Вот дерьмо! Кассета не та!

Фрэнк подошел к телевизору. То не была запись с камеры городского видеонаблюдения. Дело происходило не на улице, а в просторной квартире. Девушка, к тому же очень красивая, совсем молоденькая, брюнетка со светлыми глазами, улыбалась в объектив. Смеялась, говорила на каком-то незнакомом языке. Или, во всяком случае, на очень плохом французском. Потом стала раздеваться, этакий бурный стриптиз. Фрэнк оперся о стол. Потом девушка вышла за пределы видимости: камера, наверное, была закреплена на каком-то определенном месте. Следующая сцена была недвусмысленной. На пленку было заснято не то, как гости входили в дом и выходили, а сама вечеринка.

Фрэнк схватил стул, тяжело на него опустился. Зрелище было скорее приятное, хотя и вызывало некоторую тревогу. Ведь полицейский знал трагический конец истории. Несмотря на это, даже помимо своей воли Фрэнк, глядя на экран, чувствовал, как слабые электрические разряды пробегают по всему телу. Юбер Шарон приступил первым. Фрэнк глаз не сводил с изображения, не упускал ни единой детали. Шарон начал ласкать девушку, Фрэнк пытался угадать продолжение. Прикидывал, что бы он сам хотел сделать с такой привлекательной особой. Шарон увлек ее на постель, в романтическом стиле, со столбиками. Она позволила привязать себя, ей это вроде бы даже было по вкусу. Но ведь она профессионалка… Фильм все больше и больше волновал Фрэнка. Он не мог оторваться. Он хотел быть на месте Шарона.

Но вдруг подскочил на стуле, вцепился в спинку.

— Вот дерьмо!

Шарон с невиданной яростью набросился на девушку с кулаками. Бил по лицу со всей силы.

— Мать твою, это неправда!

Шарон продолжал ожесточенно колотить проститутку, та кричала от страха и боли. Кляп заглушал крики, но Фрэнк все-таки слышал их. Он прикрыл себе рот рукой, хотел было остановить фильм. Но что-то заставило его погрузиться в ужас. Желание уже пропало. Дело зашло слишком далеко, на его взгляд. Просто потребность знать. Двое других тоже действовали. Между двумя стаканами водки и двумя дорожками кокаина предавались по очереди тому, что уже никак нельзя было назвать эротической игрой. Скорее бойней.

Следующие несколько минут Фрэнк сидел на стуле будто парализованный. Никакими словами нельзя описать то, что творилось перед его взором. А ведь он сам был не особо чувствительным. Он сам был немного садистом. Но тут…

Молодую женщину подвергали чудовищным пыткам. Били, жгли, резали. Насиловали многократно. Она кричала, звала на помощь, и эти отчаянные призывы вонзались в самое сердце, кромсали его.

И наконец он увидел убийство. Убийство, которое никак нельзя было назвать непреднамеренным. Хотя кто его знает: Фрэнку не достало сил еще раз пересмотреть сцену, чтобы убедиться. Одно было ясно: смертельный удар нанес Шарон.

Шестьдесят с чем-то минут варварства, которому нет имени. Потом экран почернел.

Фрэнк встал, шатаясь. Потом бросился в кухню, и его вывернуло наизнанку прямо в раковину. Он постоял какое-то время, держась за стену. Того, что он только что видел, Фрэнк даже не мог себе вообразить. А ему еще казалось, будто в этой области его воображение не знает границ… Шайка негодяев!

Это всего лишь проститутка, Фрэнк. То был несчастный случай. Что-то пошло не так…

Фрэнк стучал кулаком по стене. Вопил от бешенства. Снова и снова пил воду, ополаскивал лицо. Но можно ли так просто стереть эту грязь?

Он вернулся в гостиную, завалился на кушетку. В зловещей тупой тишине. После шока вопросы проносились в его уме и сгорали, будто астероиды. Как к Форестье попал этот фильм? Как Эрманн мог столь бессовестно лгать мне? Как мог я быть таким простаком, чтобы поверить? Таким наивным, чтобы… Именно этот последний вопрос терзал его сильнее прочих. Делал пьяным от гнева.

Он даже подумал, не отправить ли фильм на телевидение, в газеты. Широко обнародовать. Выложить в сети.

Но мало-помалу остыл. Действуя таким образом, он подпишет смертный приговор себе и своим людям. Нужно отдать кассету Эрманну, а главное, не говорить, что смотрел этот ужас. Так или иначе, уже слишком поздно. Шарон и его сообщники останутся безнаказанными. И начнут сызнова, Фрэнк был в этом уверен. Может, они уже сотворили нечто подобное. Не просто садомазо, во время которого что-то пошло не так. Трое душевнобольных, наделенных властью, трое садистов худшего толка. Присвоившие себе право удовлетворять свои самые низменные инстинкты, не признавая никаких запретов. Глубоко презирая свою жертву, не испытывая к ней ни малейшего сочувствия. Видя в ней добычу, которую можно растерзать. Больше ничего. Не женщину. Не человека. Даже не живое существо.

Бедная девушка, погибшая в жестоких мучениях, никогда не будет отомщена.

Ему хотелось плакать, но сухие глаза горели. Этот негодяй мне солгал… А раз солгал в этом, мог также…

Он снова схватил чемоданчик, стал лихорадочно рыться в бумагах. Исподтишка подкрадывался страх. Только бы я ошибался! Только бы ошибался…

Он снял резинку, начал просматривать письма. Письма Форестье к Оберу. Их тайная любовная переписка, которую Марианна догадалась прихватить. Читал их, понимая, что грубо вторгается в святая святых личной жизни, окрашенной глубоким чувством.

Ничего особо впечатляющего. Вплоть до послания, датированного концом февраля.

Я совсем не сплю, Ксавье, после того, как увидела эти кадры. Образы, которые преследуют меня все время, ночью и днем… Не знаю, кто отправил мне это видео, кто решился поведать миру об отвратительном преступлении, но иногда жалею, что мне вручили этот отравленный дар. Тем более что в конечном итоге он, боюсь, ничего не изменит…

Еще одно письмо. Волна ненависти поднималась у Фрэнка в груди. С каждым словом.

Если бы ты знал, милый… какие ужасы не выходят у меня из головы… Бессонница не оставляет меня после того отвратительного фильма… А сегодня я узнала, что в Д. раскрыли сеть педофилов. Одна из моих подруг составляет досье. Она поделилась со мной; она была в таком состоянии! Детей покупают на Востоке и перепродают во Франции. Содержат, как животных, в нечеловеческих условиях, чтобы удовлетворять нездоровые импульсы маньяков… Представляю мучения этих детишек… Новые образы прибавляются к тем, из фильма… Откуда в людях столько жестокости? Знаю, милый, ты поймешь меня. Ведь подумать только: мы бессильны перед лицом всего этого… Этих, по крайней мере, лишат возможности творить зло. А те, другие, ты сам знаешь кто, могут выйти сухими из воды… Я порой упрекаю себя… Думаю, мы должны были действовать, не ставя в известность Мартинелли. Хотя, конечно, мы бы сильно рисковали… А иногда продолжаю надеяться, жду, что нам наконец отдадут приказ. Но, боюсь, Мартинелли смалодушничает. Да и вся история кажется мне отвратительной… Воспользоваться этим досье против Дюмена… В низких политических целях… Иногда я говорю себе, что нужно было действовать, не дожидаясь, пока дадут зеленый свет. Знаю, куда это может нас привести. Но очень хочу придать дело широкой огласке, несмотря на риск! Когда я пишу тебе, Ксавье, это приносит облегчение. Хотя мы видимся почти каждый день, меня утешает то, что я могу изложить все в письмах и разделить с тобой… Этим письмам я могу доверить все… Ноша так тяжела, милый…

У Фрэнка тряслись руки. Значит, и Мартинелли в игре. Судью и прокурора предал министр юстиции, собственной персоной. Министры, ясное дело, выступают единым фронтом.

Некоторые детали остались без объяснения и, наверное, так и останутся навсегда. Но самое главное Фрэнк теперь знал. Прокурор и судья не были ни в чем виноваты. А он должен с этим жить.

На сей раз он заплакал. Как не плакал давно. Очень давно.

Он был игрушкой, жалкой игрушкой. Организовал убийство невиновных, чтобы спасти поганое отродье. Рыдания разносились по всему этажу, он уже не мог себя сдерживать. Положил руки на стол, уткнулся в них лбом. Никто не слышал его. Никто не мог прийти на помощь.

Он начал постигать одиночество, абсолютное и жестокое. И чувство вины, гнуснее некуда.

О таком чувстве говорила Марианна. Теперь и ему, Фрэнку, предстоит вкусить его сполна.

Вина уже принялась пожирать его изнутри. И никогда не перестанет.

Пятница, 15 июля, — 11:00

Трехцветные флаги все еще развевались над городом в память о прошедших накануне торжествах. Фрэнку они казались приспущенными в знак траура. Он почти не спал двое суток, но все еще был на ногах. Допингом ему служили ненависть, ярость. Он быстро пришел в себя. Думать о будущем, поскорее забыть прошлое. Сожаления и угрызения, которые ни к чему не ведут. Стыд, вызванный тем, что он оказался игрушкой в чужих руках: с этим примириться сложнее всего.

Оставив машину на подземной парковке, Фрэнк дошел пешком до парка Делатр с кожаным чемоданчиком в руке. Эрманна еще не было, комиссар присел на скамью. Невидящим взглядом смотрел на детишек, которые катались на тобогане. Сосредоточился на своей новой миссии. Держать все в себе, не раскрыться перед противником.

Советник не замедлил появиться. Фрэнк встал, пожал ему руку.

— Как дела, комиссар? Вид у вас неважный.

— Два последних дня выдались тяжелыми…

— Еще бы, я понимаю… Вы принесли досье?

— Все здесь, месье, в чемоданчике.

— И кассеты… Вы их не просматривали?

Этот вопрос, эта легкая заминка позволили Фрэнку вообразить, какая тревога обуревает заказчиков. Не пришло ли глупому копу на ум посмотреть видео?

— С какой стати? — ответил комиссар, разыгрывая удивление.

— Чтобы убедиться, что они — те самые!

«Хорошо выкрутился!» — с горечью подумал Фрэнк.

— Они прилагались к досье, на них написано имя Шарона. Я уверен, что они — те самые… Нам, право, было не до того, чтобы сидеть перед телевизором!

— Да, разумеется. Вы что-то говорили о корреспонденции?

— Письма я сжег, месье… Подумал, что они вас вряд ли заинтересуют… Тем не менее Марианна правильно сделала, что прихватила их: там могли содержаться детали расследования…

— Да, то была хорошая мысль. Министр выражает вам благодарность за вашу эффективную работу… Просто мастерскую!

— Благодарю вас, месье. Я всего лишь исполнял свой долг.

— Нет, Фрэнк, вы сделали гораздо больше! Не скромничайте, прошу вас! И будьте уверены, мы сумеем вас отблагодарить…

— Вы принесли деньги?

Эрманн закурил, предложил сигарету Фрэнку, но тот отказался.

— Возникла небольшая проблема. Документы еще не совсем готовы… Маленькая неприятность.

— Когда вы сможете мне их предоставить?

— На следующей неделе… Как там девушка?

Фрэнк сделал вид, будто не понимает:

— Какая девушка?

— Гревиль…

Наконец-то спросил о ней!

— Она чуть не умерла, но теперь, полагаю, поправится.

— Вы приглашали врача? — забеспокоился советник.

— Нет. Мы все сделали сами.

— И… Вы правда уверены, что она будет жить?

— Да, я твердо на это полагаюсь…

— Тем лучше! Нужно определиться с тем, куда она направится… Чтобы заказать билет на самолет.

— Может быть, я этим займусь?

— Не забивайте себе голову… Я вручу вам билет вместе с деньгами.

— На самом деле она еще не сказала мне, куда хочет уехать. Лично я — за Южную Америку… Венесуэлу. У нас нет договора об экстрадиции с этой страной.

— Очень хорошо. На какую дату назначим отъезд?

— Думаю, дней через десять она будет готова. Но, наверное, я еще должен с ней поговорить…

— Назначим это на конец следующей недели. Если ее не устроит Каракас, вы мне об этом сообщите, только и всего…

— Очень хорошо, месье.

Эрманн забрал чемоданчик.

— Можно встретиться через неделю на этом же месте, как вам такой вариант?

— Превосходно, месье, — сказал Фрэнк. — В одиннадцать, как сегодня?

— Нет. В два часа дня, раньше я не смогу… А пока отдыхайте, Фрэнк. И не спускайте с нее глаз. Нельзя допустить, чтобы она от вас сбежала.

— Не беспокойтесь, месье. У нее нет такого намерения. Она просто хочет, чтобы ей дали возможность уехать подальше…

— До пятницы, комиссар. Хорошего вам уик-энда…

Они разошлись, каждый в свою сторону. Фрэнк в совершенстве сумел совладать с собой. Гордился своим представлением! Он теперь ожидал всего. Очередная подстава? Эрманн для начала проверит, все ли на месте в досье. А потом? Фрэнк совсем потерял к ним доверие. Был вправе опасаться нового подвоха.

Но у него было перед ними преимущество. Они не знают, что ему все известно. Нужно быть оптимистом. Они уже получили то, что хотели. У них больше нет причин манипулировать им. Но как угадать, что на уме у таких негодяев?

Он сел в машину с одной мыслью: поскорее увидеть Марианну. И со страхом перед этой новой встречей. Лицом к лицу с ее гневом, ее печалью. Особенно сейчас. Все, что он узнал, нужно от нее скрывать. Нужно лгать также и членам команды. Но он справится.

Потому что у него нет выбора. И он вполне на такое способен.

Он приехал в имение к часу дня. Лоран расстарался, приготовил настоящий обед. Повар из него, правда, неважнецкий, но главное — благие намерения.

— Как встреча с Эрманном — хорошо прошла?

— Да, — подтвердил Фрэнк.

— Почему ты так рано уехал?

— Нужно было провернуть одно дельце… Так, текучка, ничего важного. Пришлось заехать домой… Как Марианна? Вы заходили к ней утром?

— Я послал Филиппа… Она с ним лучше обходится. Во всяком случае, не так скверно, как со мной или с тобой… Ему даже удалось уговорить ее выпить кофе и съесть круассан. И он вернулся живым и невредимым! — со смехом добавил капитан. — Но настроение у нее по-прежнему убийственное.

— Пойду спрошу, не пообедает ли она с нами.

— Ты бредишь! Она ни за что не захочет! И потом, она не в том состоянии.

— Попробовать-то можно, — вздохнул Фрэнк.

Он отважился зайти в берлогу Марианны. Та курила у открытого окна. Сидя перед столом, на стуле. Встала с постели — это хороший знак.

— Привет, Марианна… Как ты сегодня?

Она не дала себе труда ответить. Даже не повернула головы. Между ними — бездна, глубокий ров. Неодолимый. Хотя они так сблизились раньше. До тройного убийства. И самоубийства.

Фрэнк подошел ближе, хотя и остался на почтительном расстоянии.

— Знаешь ли… Я понимаю твою реакцию, но…

— Ты ничего не понимаешь. И я вообще не хочу с тобой разговаривать… Я хочу уйти отсюда… Я ведь свободна, да?

— Да, но… Ты сначала должна поправиться, восстановить силы.

— Если я свободна, почему я всегда заперта в этой комнате на два оборота ключа?

— Видишь ли… Пока ты во Франции, мы отвечаем за тебя. Ты станешь свободна, когда покинешь страну…

— И куда я поеду?

— Я подумывал о Южной Америке… о Венесуэле. У этой страны нет договора с Францией об экстрадиции, и…

— Ты подумывал? — резко оборвала его Марианна. — Счастлива слышать, что ты подумываешь за меня! Вот только у меня нет желания туда ехать.

— А придется. Я не вижу места, где ты будешь в большей безопасности. Да и билет уже заказан…

Она кое-как дотащилась до кровати, согнувшись пополам, прижимая руку к ране и тяжело, прерывисто дыша. Упала на постель, стиснула зубы.

Фрэнк смотрел на нее с беспокойством. Еще такая хрупкая, такая слабая… Но тон был жесткий, в голосе ощущалась невероятная сила.

— И как ты собираешься меня туда отправить?

— Самолетом, разумеется!

— Речи быть не может.

— Но почему? Ты боишься летать, да? Другого способа нет, Марианна. Не можешь же ты добираться туда вплавь!

— Я туда не поеду! — отчеканила она по слогам. — Ты меня слышишь? Я не сяду в самолет и не полечу в эту твою дерьмовую страну!

Эта вспышка вызвала новый приступ, Марианне пришлось лечь на спину, вытянуться. Лицо исказилось от боли.

— Не надо так нервничать… Поговорим об этом позже. Лоран приготовил обед, не хочешь поесть вместе с нами? Я мог бы тебя отнести вниз…

Она язвительно улыбнулась:

— Поесть вместе с вами? Да я лучше подохну с голоду, если хочешь знать!

Снова провал. Мучительный. После пережитого ночью нервы у него были оголены. А она забавлялась, топчась по ним с удивительной сноровкой.

— Хорошо, в таком случае принесу тебе еду на подносе…

— Поставь перед дверью. Или пришли своего холуя! Сам в этой конуре можешь больше не появляться.

Фрэнк почувствовал, что вот-вот потеряет над собой контроль. И поспешил уйти.

* * *

День тянулся нескончаемо. Миссия завершилась, им оставалось только сторожить Марианну в ее комнате и поддерживать в ней жизнь. Превратиться в тюремщиков и медбратьев.

Фрэнк, недовольный и хмурый, молча предавался раздумьям. Толпа неудобоваримых мыслей, приступы тоски и тревоги. Лоран с Филиппом затеяли партию в бильярд. Они пообедали, Марианна тоже. Филипп охотно сунулся в ее логово, отнес ей еду. Дал лекарство, которое не оставляли в ее комнате, из страха, что она проглотит целую упаковку.

Фрэнк все еще искал способ, как растопить лед. Он представлял себе, как она плачет, оставаясь одна. Но лицо ее обращалось в каменную маску, стоило кому-нибудь появиться. Может быть, следовало заставить ее сломаться, выплеснуть все, что наболело. Весь яд, отравляющий ей кровь.

Он оставил друзей, заперся в ванной. Третий душ начиная с утра: жара невыносимая. Он растянулся на кровати, приложив ухо к стене, которая его отделяла от Марианны. Хотелось попробовать еще раз. Так или иначе, этой ночью он не оставит ее одну. Слишком рискованно. Она все еще на что угодно способна. От самоубийства до побега. Хотя ни в том ни в другом нет никакой логики.

Но какой логики ожидать от Марианны, когда она чахнет, пожирает сама себя?

Он нарочно не постучал, перед тем как войти. Угадал ее силуэт в полумраке, возле окна. Включил свет, не дав ей времени вытереть слезы. Она притворилась, будто любуется звездами. Она и так смотрела бы на что угодно, только не на него.

— Тебе лучше лечь. И не курить так много… Нужно также сменить повязки.

— Без тебя обойдусь. И я уже сказала, что не хочу больше тебя здесь видеть.

Скрестив руки на груди, он прислонился к шкафу:

— Придется несколько дней потерпеть. К тому же мне как раз хочется видеть тебя…

— Сфоткай меня и прилепи плакат над своей периной! Тогда смотри сколько влезет.

— Забавно! — рассмеялся он. — Но знаешь, малышка, ты так просто от меня не отделаешься…

Малышка. Марианна ненавидела, когда ее так называли.

— Мне платят за то, чтобы я надзирал за тобой, пока ты не покинешь страну… Вот я и надзираю.

— Я думала, ты коп. Не знала, что ты и вертухай к тому же!

— Нужно уметь ко всему приспособиться! Не хочу, чтобы ты учудила что-нибудь, когда дело близится к завершению.

— Если ты здесь останешься, я могу учудить, будь покоен…

Она встала ценой мучительных усилий.

— Запросто может так статься, что ты и вовсе не проснешься, комиссар…

— Вы угрожаете мне, мадемуазель де Гревиль?

Казалось, его все это забавляло. Но Марианна догадывалась, что каждое ее слово вонзалось, словно кинжал.

— Убирайся, и чтобы ноги твоей здесь больше не было, — прошептала она.

— Не ты, Марианна, мне отдаешь приказы.

Она укрылась в ванной. Фрэнк терпеливо ждал. Но не слышал, чтобы шумела вода в душе или в раковине. Через двадцать минут вошел. Марианна развалилась на табурете.

— Ты собираешься сидеть здесь всю ночь? Боишься ты меня, что ли!

— Тебя? Придумаешь тоже!

— Тогда иди ложись…

— Лучше я буду спать в сортире. Что угодно, лишь бы твоей рожи не видеть!

— Слушай, малышка, тебе выбирать…

Опять малышка, два раза подряд. Еще немного — и она взорвется.

— Либо я остаюсь, либо пристегиваю тебя к кровати. Тебе решать, что лучше…

— Ты в самом деле подонок!

— А ты — капризная девчонка.

Она вернулась в комнату, села на стул, закурила. Ненависть так и бурлила в крови. Он устроился в кресле, с выводящим из терпения спокойствием ожидая продолжения. Его присутствие было худшей из пыток.

Марианна что угодно бы отдала, лишь бы он ушел.

— Ты в самом деле решил достать меня окончательно? Это тебя забавляет?

— Выслушивать оскорбления каждые тридцать секунд? Честно говоря, не слишком! Но если тебе от этого легче… Давай, не стесняйся.

Она залезла под простыни, повернулась к нему спиной:

— Пристегивай меня и убирайся.

Стало быть, наручники она предпочитает его присутствию.

— Я как-то не подумал прихватить браслеты… Считал, что они больше не нужны.

Марианна приподнялась, повернулась к нему. Гримаса боли исказила ее черты.

— Выйди из моей комнаты…

— Это не ТВОЯ комната, Марианна. И не ТВОЙ дом. И я не ТВОЙ раб. Тебе здесь ничего не принадлежит. Ни здесь, ни где-то еще.

В ее глазах заплясали тени. Еще более черные, чем сами глаза. Фрэнк нарочито улыбнулся ей. Пусть думает, что он не страдает, что ему все равно. Пусть выплеснет наконец свой гнев. Это рискованно, ему ли не знать. Но она так слаба, что бояться особо нечего, разве только ее гнева. Гнева, который он пытался в ней разбудить. Чтобы она взорвалась, излила свои чувства. Освободилась.

Что за паскудная игра!..

Она снова легла, по-прежнему спиной к нему. По-видимому, прекратила борьбу. Значит, опять провал. Фрэнк оставил гореть настольную лампу, смотрел на ее плечи и затылок. На то, как нога под простыней дергается, отбивая такт.

— Спокойной ночи, Марианна.

— Заткнись!

— Как мило!

Она быстро заснула. Он мог уйти. Но не захотел. Не захотел снова очутиться у себя, в одиночестве.

Он слышал, как Филипп и Лоран идут спать. Битых два часа таращился на спину Марианны. Та не шевелилась; похоже, заснула крепко. И ему в конце концов удалось обмануть врага. Он с радостью погрузился в глубокие воды благодатного сна.

Марианна с широко открытыми глазами вслушивалась в его ровное дыхание.

Наконец-то уснул.

Она неслышно повернулась, стиснув зубы, чтобы не застонать. Фрэнк скукожился в кресле, обдирая себе бока и затылок.

Этим вечером монстр проснулся. Завладел ею. Они с Марианной ждали больше двух часов. Два часа подряд его ненавидели. Без всякой весомой причины. Но никакой причины и не требуется. Невыносимое страдание испепеляло ее, слои горя, ненависти, боли, вины накладывались один на другой. Все это весило тонны. Нужно было это на ком-то выместить.

Убить его и уйти, подальше отсюда. Но не в Венесуэлу. Не в чертову страну, которую Марианна даже не сможет отыскать на карте. Уйти, куда душа пожелает. Обойдется без денег, без документов. Обойдется, как-нибудь выкрутится. Или умрет. Как Даниэль. Это уже не важно.

По правде говоря, смерть — это и есть единственный выход.

Через две минуты она стояла перед креслом. Со столовым ножом в левой руке. Тем самым, который лежал на подносе, возле ее тарелки.

Как неосмотрительно, месье комиссар!

Контуры были нечеткие. Все расплывалось. Сплошной туман в голове.

Но в здоровой руке — оружие. Перед Марианной — добыча.

В которую она вглядывалась со странным трепетом в сердце, странной истомой внутри. То и другое предвещает убийство, предшествует ему. Заставить его заплатить. Увидеть, как он страдает, бьется в агонии. Убить. Заставить умереть, как всех прочих.

Монстр был готов, Марианна колебалась.

Она никогда не убивала спящего.

— Проснись, Фрэнк.

Изумруды раскрылись в темноте. Фрэнк уловил блеск металла. Это вырвало его из сна.

— Не хотела убивать тебя, пока ты спал.

Почувствовав на горле стальное лезвие, Фрэнк окаменел в кресле.

— Марианна, одумайся, прошу тебя…

Лезвие вонзилось глубже, он на десятую долю секунды закрыл глаза. Потом взгляд ожесточился.

— Чего ты ждешь? Давай, убей меня! Значит, все, что ты сделала, было напрасно. Ты уже не сможешь покинуть страну… Тебя арестуют или уложат на месте.

— Заткнись!

— Давай, вонзай нож! Это не облегчит твое горе, твою боль. Только отнимет последнюю надежду, какая у тебя еще осталась… В любом случае ты в таком состоянии, что и трех шагов не пройдешь, даже если выберешься из дома.

— Сказала: заткнись! Умру так умру: плевать мне на это!

Лезвие прорезало кожу, медленно заструилась кровь. Фрэнк вцепился в подлокотники.

— Моя смерть не вернет тебе его… Его ничто не вернет…

Он использовал последний патрон. Но лезвие глубже врезалось в плоть. Хотя она, кажется, расслышала его слова. Словно во сне, в кошмаре. Оставалось действовать силой. Молниеносным движением правой руки Фрэнк перехватил ее запястье, а левый кулак впечатал в рану на предплечье. Марианна согнулась пополам, лезвие скользнуло вдоль горла. Будто огнем ожгло. Оба одновременно вскрикнули. Фрэнк выкручивал ей руку до тех пор, пока не разжались пальцы. Она рухнула на паркет. Уже без сил. Фрэнк поднял ее, швырнул на кровать. Не дав ей времени подняться, придавил своим телом, вцепился в левую руку. Правая едва шевелилась. Нож был у него, теперь он приставил лезвие к горлу Марианны. У него шла кровь. Красный разрез напоминал какой-то странный ошейник — вроде тех, какими в старину приковывали злодеев к позорному столбу.

— Хочешь сама попробовать, Марианна? — спросил он, прижимая лезвие.

— Отпусти, мать твою!

— Почему, собираясь меня убить, ты всегда колеблешься в последний момент? Зачем провоцируешь меня? Что ты пытаешься этим сказать, Марианна?

— Отпусти, говнюк! Ничего я не пытаюсь сказать тебе, не о чем мне с тобой говорить!

— Тогда зачем ты разбудила меня, а? Я в кои-то веки заснул! Хотела поиграть со мной, да? За этим разбудила?

— Я хотела тебя убить! — выпалила она.

— Да нет же, Марианна! Ты вовсе не хотела меня убивать! Ты чего-то другого хочешь… Только я никак не могу понять чего.

— Хочу увидеть, как ты сдохнешь!

— Неправда. Ты не этого хочешь…

Нечеловеческим усилием она подняла правую руку, вцепилась в руку Фрэнка. Ту, что держала оружие. Боролась изо всех сил. Но не затем, чтобы отстранить нож. А затем, чтобы перерезать себе горло. Мир наизнанку.

Фрэнку понадобилась вся его сила, чтобы одолеть ее. Он выбросил нож в окно. Весь дрожал, такого страха натерпелся. Марианна попыталась ударить его. Он снова придавил ее к постели. Чтобы не дать ей пораниться, потерять последние силы.

— Черт, я сделал все, чтобы тебя спасти! — закричал он.

Наконец он увидел, как во мраке ее глаз блеснули слезы. Долгожданное избавление. Теперь нужно было заставить ее выговориться. Чтобы все это вышло наружу. Чтобы слова наложились на боль.

— Ты помешалась или как?! Почему ты хочешь умереть, Марианна?

— Он убил себя! Из-за меня! Из-за меня!

— Нет! Ты не виновата, Марианна… Ты не должна себя в этом винить. Ты должна жить с этим.

— Я не смогу жить без него! Лучше подохнуть!

Она сдалась, перестала вырываться. Фрэнк заключил ее в объятия, позволил излить все, что накопилось. Поток горя, тоски. На языке тела: плач, содрогания. Много гнойников еще предстояло вскрыть.

— Клянусь, мне жаль, что он погиб, Марианна. Но против смерти мы ничего не можем. Он тебя любил, он хотел, чтобы ты стала свободной. Чтобы получила второй шанс… И я хочу того же.

— Мне так страшно! — наконец призналась она. — Я не хочу лететь на край света! Я там пропаду!

— Это естественно, что ты боишься, Марианна. Но у тебя будет другая жизнь. Свобода, о которой ты так мечтала. Ты встретишь людей, встретишь другого мужчину…

— Нет! Только Даниэль! Один Даниэль…

— Нет, Марианна. Там прошлое перестанет преследовать тебя.

— Оно всегда будет меня преследовать! Я никогда не смогу забыть…

— Верно, ты не забудешь. Но никто не узнает об этом, никто не станет судить тебя за то, что ты совершила… Это — свобода. Новая жизнь, Марианна… Вот чего я хотел для тебя. На что надеялся до самого конца.

Она немного успокоилась. Уже не кричала, только плакала.

— У тебя будет все, чтобы построить себе жизнь. Настоящую жизнь… Не за решеткой, не в бегах. Если эта страна тебе не нравится, выберем другую.

— Я даже не знаю, на что все они похожи…

— Мы об этом еще поговорим, обещаю… Еще ничего не решено… Я не хочу, чтобы ты умерла, Марианна! Хочу, чтобы ты жила, чтобы была счастлива.

— Я не заслуживаю ничего, кроме смерти. Я сотворила столько ужасов… Я иногда задумываюсь… А что, если Форестье с Обером ни в чем не виноваты и…

К счастью, она не видела его лица. Это помогло солгать.

— Они были виновны, Марианна. Я видел улики собственными глазами…

— И что? Они были больные люди, но… Я все эти годы ненавидела их, так часто мечтала их поубивать! Теперь, когда они мертвы, понимаю, что они этого не заслужили… Даже худшие злодеи не заслуживают такого… Я сама — тому доказательство, ведь меня-то они оставили в живых…

— Ты права. Никто такого не заслуживает. Даже они… Но порой в игру вступают силы, с которыми нам не совладать.

— Я стараюсь себя утешить тем, что они больше никому не причинят зла… Может быть, я спасла детишек… Искупила вину, понимаешь…

— Да, Марианна. Ты теперь имеешь право так думать. Их смерть тебе предоставит второй шанс… она не будет напрасной.

Фрэнк помог ей лечь.

— Теперь я хочу, чтобы ты отдохнула…

— Мне ни за что не заснуть… Я так боюсь… завтрашнего дня и других дней… когда я отсюда выйду… Мне с этим не справиться, я не смогу…

— Не бери в голову, Марианна. У тебя все получится, я уверен.

— Мне так не хватает Даниэля… Не могу без него дышать… Они… Они похоронили его?

— Нет… Развеяли прах, как он хотел.

Новый прилив слез. Она представила себе тело Даниэля, объятое пламенем. Тело, которое она так любила. Сгорающее, обугленное, превращенное в прах. И не остается ничего, больше ничего.

— Я больше никогда его не увижу! Никогда!

— Я останусь с тобой… Хочешь?

Она кивнула, Фрэнк улегся рядом, прижал платок к ране.

Радуясь, что она наконец излила душу. Хотя горло болело и наверняка останется шрам.

— Фрэнк? Прости, что порезала тебя.

— Ничего. Ты же не нарочно.

Суббота, 16 июля, — 09:00

Капитан обнаружил шефа на кухне, тот как раз готовил кофе.

— Привет, Лоран. Хорошо спал?

— Как убитый! А ты?

— Ох…

Тут капитан заметил порез. Хотя комиссар нарочно надел рубашку. Но чтобы скрыть его, нужно было еще повязать шарф.

— Что это у тебя на шее?

— Ничего…

Лоран оттянул воротничок рубашки. Вошел Филипп в самый неподходящий момент.

— Хорошо спалось, лейтенант?

— Эй! Только не пытайся сменить тему! Что это у тебя за полоса? И не говори, что порезался, когда брился!

Филипп в свою очередь заинтересовался шеей комиссара:

— Это… Это Марианна?

— Она пыталась тебя зарезать? — обалдел Лоран.

— Ну… Она хотела, чтобы я ушел, я отказался… Забыл, что на подносе оставался нож.

— Вот дерьмо! — ругнулся Лоран, падая на стул. — Да она бешеная, эта девица! Ее нужно привязать к койке, так дальше нельзя…

— Нет, теперь все хорошо. Мы поговорили, дело пошло на лад…

— Поговорили? С ножом у горла? Нет, погоди! Чего тебе еще нужно? Чтобы она нас всех троих разобрала на запчасти? Если ты забыл, напоминаю: она уже трижды пыталась тебя убить… Нос мне сломала… Привязать ее надо, говорю тебе!

— Я не только не собираюсь ее привязывать, но даже разрешу выходить из комнаты! Она должна привыкать к свободе. Завтра в полдень мы поедем в ресторан, все четверо…

— Ты шутишь?! — задохнулся капитан.

— Ни в коей мере! Сегодня она еще слишком слаба… Но завтра, надеюсь, все получится.

— Ты ненормальный! А если ее узнают?

— Меня бы это удивило. Я дам ей солнечные очки… И шляпу.

— Солнечные очки? Шляпу? Черт, я, наверное, еще сплю! Разбудите меня!

— Я присмотрел симпатичный ресторанчик в Т. Там широкая терраса, столики стоят далеко друг от друга… Уверен, ей там понравится. Вообще-то… Она вся в тревоге, поэтому агрессивна. Боится свободы, боится оказаться в большом мире совсем одна… В тюрьме она утратила ориентиры. Нужно, чтобы она вышла при свете дня, побыла среди людей…

— Но… Вдруг она попытается бежать?

— Или перережет нам горло? — добавил Лоран.

— Ничего такого она не сделает, — заверил комиссар.

— Ну и ну! Значит, она будет умницей только потому, что вы поговорили, лежа на одной подушке! Прекратит бесноваться, станет расточать милые улыбочки направо и налево! Эй, парни! — кинул он клич. — Надевайте бронежилеты и пуленепробиваемые шлемы: в воскресенье в полдень мы ведем Марианну в ресторан!

— Перестань! — попросил Фрэнк с улыбкой. — Говорю тебе: она больше не будет агрессивной…

Капитан покачал головой: устал, дескать, бороться с упрямством командира.

— Раз так, смени работу, старина. Открой кабинет психоанализа.

Комиссар только рассмеялся и принялся готовить поднос для Марианны. Как только он покинул кухню, Лоран проворчал:

— Он спятил…

— Да нет! — отозвался Филипп. — Доверься ему…

Воскресенье, 17 июля, — 11:00

Он сказал, что надо выглядеть красивой. Марианна, сидя перед зеркалом, сочла задачу невыполнимой. Лицо осунулось, под глазами круги, под одним чернеет кровоподтек. Прощальный подарок прокурора. Фрэнк правда хотел, чтобы они все вместе пообедали. Потом прогулялись по саду. Она согласилась. Хотя ее пугала сама мысль о том, что ей предстоит выйти из комнаты. Но со страхом она совладает. Хочется почувствовать солнце на коже. Ветер в волосах. Марианна приняла душ, сменила повязки. Раны все еще болели. Не зарубцевались. Она задавалась вопросом, откуда у троих копов такая сноровка. Как они умудрились наложить швы. Невозможно! Наверняка здесь побывал врач. Не могли они сами так заштопать раны.

Она оделась: джинсы, белая рубашка, кроссовки. Правую руку положила на перевязь. Потом курила у окна, дожидаясь Фрэнка.

Тот явился в половине двенадцатого. Элегантный. Будто собирался на воскресную мессу. Окинул ее взглядом с ног до головы.

— Ты готова? Могла бы что-то другое надеть вместо джинсов для разнообразия!

— Мы не на бал идем!

Он не настаивал, проводил ее на первый этаж. Марианна удивилась, увидев, что два других копа тоже вырядились как на парад.

— Сегодня праздник или что?

— Мы выезжаем, — объявил Фрэнк. — Едем в ресторан!

— Пардон? — пробормотала Марианна. — Ты рехнулся?!

— То же самое я ему твержу со вчерашнего дня! — усмехнулся Лоран.

— Почему? Ты должна обрести уверенность в себе… Привыкнуть к людям, к другим местам.

— Но… Но меня опознают!

— Да брось! Никто тебя не узнает. И потом, ты будешь не одна. Никому в голову не придет, что Марианна де Гревиль обедает в ресторане с тремя копами!

Он нацепил ей на нос солнечные очки, а на голову надел кепку с козырьком.

— Прекрасно! Ты просто прелесть! Ну, в путь…

— Нет! Этого недостаточно… Я не поеду!

Фрэнк мягко подтолкнул ее к выходу. Но она упиралась, с крыльца ее чуть ли не пришлось стаскивать.

— Я не поеду, Фрэнк!

— Послушай, я хочу немного расслабиться. Мы все это заслужили, верно?

— Езжайте без меня! Я слишком устала, к тому же…

— Речи быть не может! Уверен, тебе это пойдет на пользу. Ну же, вперед…

Фрэнк взял ее за руку, подвел к машине. Чувствовал, как страх ее возрастает с каждым шагом. Она казалась вдвое тяжелее своего веса. Фрэнк старался улестить ее, успокоить. Открыл переднюю дверцу, в то время как Лоран садился за руль.

— Я не могу, я не поеду! — упрямилась Марианна.

Фрэнк усадил ее чуть ли не силой, закрыл дверцу, сам устроился позади, рядом с Филиппом.

— Ремень пристегни, — велел Лоран, трогаясь с места.

«Лагуна» выехала за ворота. Марианна, бледная, молчаливая, пригнулась к приборной доске.

— Помедленнее, пожалуйста…

— Что с тобой? — спросил Лоран.

— Не знаю… Все кружится…

— Это нормально… Это пройдет.

Но немного сбавил скорость. Первые несколько километров Марианна глаз не сводила с дороги. Стискивала сиденье здоровой рукой.

— А если наткнемся на оцепление? — вдруг заволновалась она.

— Никакого риска! — заверил Фрэнк. — Блокпосты сняли вчера вечером.

— Откуда ты знаешь?

— Я комиссар, если ты забыла! Мне по рангу положено получать такого рода информацию!

Еще какое-то время она оставалась настороже. Потом мало-помалу головокружение прекратилось, тревога улеглась, и она стала смотреть по сторонам. На окрестности, залитые яркими солнечными лучами.

Лоран включил кондиционер, музыку, немного диковатую. Она ехала на прогулку в машине, и полицейская мигалка не маячила позади. Давно забытое наслаждение. Она блаженно улыбалась, приникнув к стеклу.

Фрэнк, сидя позади, улыбался тоже. Был счастлив видеть ее такой.

— Черт! — вдруг спохватилась она. — Я забыла сигареты…

— Остановимся в Т., — решил Лоран. — Мне тоже нужно купить сигареты. Я и тебе возьму пачку.

Она все любовалась пейзажем. Леса, луга, поля, маленькие фермы, заброшенные или обитаемые. Буколические картины сменяли друг друга, радовали глаз, тешили душу.

Лоран остановился на городской площади, Марианна узнала кафе, где…

— Ладно, пойду куплю сигарет, — сказал капитан, беря бумажник.

— Погоди, — скомандовал комиссар. — Дай денег Марианне.

— Что? — обернулась она.

— Через неделю ты будешь свободна. Никто больше не будет покупать для тебя сигареты. Ты должна заново научиться делать это сама.

— Нет, лучше мне не ходить…

— Тут нет ничего сложного: заходишь, здороваешься, спрашиваешь, что тебе нужно, платишь и возвращаешься!

Лоран закатил глаза. Но все-таки дал своей пассажирке купюру в пятьдесят евро.

— Иди, принцесса, босс сказал свое слово. Возьми мне пять пачек «Мальборо» и себе что хочешь.

— Но…

— Не спорь, — отрезал Фрэнк. — Или ты пойдешь, или будешь обедать без сигарет.

Еще какой-то миг она колебалась. Казалось бы, чего проще: зайти в табачную лавку. Но сейчас — совсем невозможно. Строго говоря, ей было бы легче пойти ограбить кассу со стволом в руке.

Она положила купюру в карман, вышла из машины, осмотрелась. Наконец направилась к магазину. Лоран проворчал, обращаясь к шефу:

— Что это ты затеял? Сеанс психотерапии для бывшей заключенной?

— Вот именно. И поверь мне, это сработает!

— Пока она нам не подложит очередную свинью! Тогда ты не то что локти, яйца себе будешь кусать, поверь мне!

— Прелестное выражение! — рассмеялся Фрэнк. — Но я уверен: этого не случится.

Марианна вернулась через пять минут. Миссия выполнена.

— Что, тяжело тебе было? — спросил Фрэнк.

— Поехали скорей! Меня точно узнали… Все мужики у прилавка пялились на меня, будто перед ними Пресвятая Дева!

— Это потому, что ты красивая! — заверил Фрэнк. — Не так-то много красивых девушек проезжает через эту дыру…

Машина выехала из городка, Марианна немного успокоилась. Снова сосредоточилась на окружающих видах. Таких чудесных. Таких тем не менее банальных. Они свернули на маленькую дорогу, следуя указателю, на котором значилось: «Отель Т.».

— Это мы туда едем? Местечко для снобов! — пробормотала она.

— Тебя зовут де Гревиль, да или нет? — поддел ее Фрэнк. — Это не должно бы представлять для тебя проблему!

— Я отвыкла от мест, где пахнет большим баблом, комиссар…

Лоран припарковал машину под сенью гигантского каштана. Фрэнк распахнул дверцу:

— Если мадемуазель де Гревиль соблаговолит…

— Не знаю, стоит ли… Это правда неблагоразумно.

— С каких это пор ты стала благоразумной?

— С тех пор, как половина копов страны выслеживает меня…

— Половина?! Все без исключения, ты хочешь сказать! Давай выходи!.. На нас уже смотрят…

Она наконец ступила на землю. Фрэнк взял ее за руку, чтобы приободрить. Официант провел их на террасу. Великолепная беседка над прелестной гладью воды. Место в самом деле чарующее. Марианна села за стол; прямая как палка, она с несоразмерной тревогой вглядывалась в лица посетителей.

— Расслабься, — шепнул Фрэнк, положив ей руку на бедро. — Не то все подумают, что тебя разыскивает полиция…

— Очень смешно!

— Нравится тебе место?

— Да… Но почему они так на меня смотрят?

Фрэнк, в свою очередь, обвел взглядом клиентов.

— Думаю, тебе чудится. Ах, нет… Мужичок слева… С розовым галстуком… Но по-моему, ты ему просто приглянулась.

— Хватит уже! Он пялится на меня потому, что у меня знатный фингал, и спрашивает себя, где он мог видеть эту рожу… И в конце концов вспомнит, что в новостях по телевизору!

— Фингала не видно под очками… И кто тебе сказал, что этот тип смотрит телевизор! Ну же, дыши глубже, пользуйся случаем…

Официант предложил им аперитив. Марианна старалась не смотреть ему в лицо. Копы выбрали себе напитки.

— А тебе, Марианна?

Она вздрогнула. Назвать меня по имени — это додуматься надо!

— Нет, я не буду спиртного…

— У нас есть безалкогольные коктейли, мадемуазель.

— Хорошо.

Официант положил перед каждым меню и удалился.

— Ты мог меня назвать как-нибудь по-другому! — тихо возмущалась Марианна.

— Как же прикажешь тебя называть?

— Не знаю! Но ты бы еще в рупор прокричал, кто я такая!

— Довожу до твоего сведения, что если ты спалишься, то и мы с тобой! Расслабься, все будет хорошо.

Они раскрыли меню, Марианна тоже. Заодно и спряталась за ним.

— Забавно… — заметила она. — Тут цена не указана.

— Это в твоем, — отвечал Фрэнк. — У них тут специальные меню для женщин, где не указаны цены. Правила галантного обращения, видишь ли, требуют, чтобы платили мужчины. Дамам не положено знать цену того, что они выбирают… Так же как мужчина не должен складывать в уме, прикидывая, во что это ему обойдется.

— Дебильные правила! Почему это мужики должны платить? Из чувства мужского превосходства?

Принесли аперитивы. Официант записал заказ. На нем была белая рубашка и галстук-бабочка. Мается, поди, по такой-то жаре. Он смотрел на Марианну так пристально, что это заметили все.

— Для вас, мадемуазель?

Она еще не решила, что заказывать. Взяла то же, что и Фрэнк, чтобы галстук-бабочка поскорей свинтил. Нужно было еще выбрать вино. Этим занялся Лоран. Тип в белой рубашке наконец удалился, и Марианна вздохнула свободно.

— Этот меня точно узнал! Просто глаз не сводит, мать его!.. Вы сами видели, а? Нужно смываться, пока он не вызвал сюда ваших дружков!

— Спокойно! — сказал Лоран, прикуривая сигарету. — Ты себе это вообразила, принцесса…

— Я предупредила вас… Вы хоть стволы-то прихватили, по крайней мере?

— Да как-то нет! — протянул Фрэнк.

— Вы ненормальные!

Марианна тоже закурила. Руки у нее дрожали. Она пригубила коктейль. Просто прелесть. Но все в данный момент отдавало опасностью.

— Итак, Марианна? — приступил Фрэнк. — Расскажи нам, что ты собираешься делать потом… Когда станешь свободной.

— Не имею понятия. Как-то не успела об этом подумать.

— Что ты собиралась делать до того, как попала в тюрьму? Кем хотела стать?

— Ну… Профи… В боевых искусствах.

— В самом деле? Кто бы сомневался, заметь!

— Ну да… Я не так уж скверно училась в школе. Даже неплохо, но… было скучновато. Я себя лучше чувствовала на татами.

— Карате? — предположил Лоран.

— Да.

— Ты получила черный пояс?

— Ага… В шестнадцать лет. Я стала чемпионкой Франции!

Единственное, чем она могла гордиться. Ее единственный почетный титул.

— Чемпионкой Франции среди юниоров, — уточнила она. — Меня должны были взять в сборную Франции, как раз тогда… Но мои старики воспротивились… Уперлись, и все! Гревиль не может стать профи по карате. Только адвокатом, врачом или женой богатого буржуа. Другого выбора нет… Если бы я вошла в сборную Франции, то никогда бы не попала в тюрьму.

— Так-то вот: нельзя препятствовать призванию! — заключил Лоран.

— Ты с ними потом виделась? — спросил Лоран. — С дедом и бабушкой?

Лицо Марианны посуровело. Она закурила новую сигарету.

— На суде. Когда огласили приговор, они… подошли… Выдали мне, что я опозорила семью, запятнала память отца… Потом ни разу не приходили на свидание. Оставили меня подыхать с голоду.

— Но… Разве у тебя не было собственных денег? — спросил Филипп. — Наследства от родителей?

— Были… Но все ушло на судебные издержки… Мне вроде бы говорили, будто этого не хватило, что старикам пришлось раскошелиться… Но с их-то состоянием у них должно было еще что-то остаться! Но я не получила ни одной передачи за четыре года… Ни гроша.

— Как же ты выкручивалась без денег? — продолжал допытываться Филипп.

— Сначала работала. В первом арестном доме — в мастерской, время от времени…

— Что делала?

— Разное… Шила рубашки, собирала детали… Все, что придется. Форестье сначала выдала мне запрет на работу, но, поскольку у меня ничего не было, директриса высказалась в мою пользу.

— Ты шила рубашки? — поразился Лоран.

— А что? Я не похожа на швею?

— И сколько тебе платили?

— Двадцать евроцентов за штуку.

Филипп чуть не поперхнулся пастисом.

— Двадцать евроцентов? Ты шутишь!

— Вовсе нет.

— И сколько у тебя выходило в день?

— Штук двадцать…

Они сделали быстрый подсчет. Четыре евро в день. За каторжный труд. Далеко за чертой бедности.

— Да это рабство! — воскликнул Лоран.

— На самом деле цену назначает работодатель. Заключенные обходятся дешевле, чем китайские или африканские рабочие… Или так, или подыхай с голоду. И со скуки.

— Возмутительно! — нахмурился лейтенант.

— В централе я получила место во вспомогательном персонале… Это заключенные, которые работают на исправительную систему. Я убиралась в коридорах и в спортзале. Но в С. директор мне запретил работать. Меня сразу засунули в одиночку.

Она объяснила во всех деталях, что произошло с Франсуазой.

— За это тебя и перевели? — спросил Филипп, который явно не читал ее досье.

— Ну да… Чтобы охранники в Р. не угробили меня… Там меня бросили в карцер и…

Да, этого в досье не было.

— Это все? — с надеждой спросил Фрэнк.

— Нет, но не хочу вам портить аппетит! Тронешь вертухая — они отплатят тебе… с лихвой.

— Но не убили же они тебя! — констатировал Лоран.

— Только потому, что вовремя вмешалась директриса. Я три недели пролежала в больничке…

— Ладно, может быть, поговорим о другом? — оборвал Фрэнк.

— Охотно, — поддержала его Марианна.

Вовремя подоспели закуски. Галстук-бабочка одарил Марианну широкой улыбкой. Пожелал приятного аппетита. Она покрутила в руках два бокала на длинных ножках.

— Уже не помню… Тот, что побольше, для вина, да?

— Наоборот! — подсказал Фрэнк.

Лоран наполнил бокалы. Комиссар поднял свой.

— За твою свободу, — прошептал он.

— Если я до нее доживу…

— Почему нет?

— Потому что официантик наверняка уже поднял на ноги целую армию.

— Ну, в таком случае за наш последний обед! — улыбнулся Фрэнк. — Жизнь без риска ничего не стоит!

— Ты правда ненормальный! Побывал бы в карцере, запел бы по-другому.

Он не переставал улыбаться. Марианна никогда не видела его таким.

— Тебе не приходилось пересекаться с известными преступниками? — снова начал Лоран.

Фрэнк метнул в него яростный взгляд, который означал: смени тему, ты надоел.

— Оставь, — сказала Марианна. — Это не напрягает меня… Я знала ВМ…

И она заговорила обо всем подряд, перескакивая с пятого на десятое. Тут и ВМ, которая спасла ей жизнь, и гиены, ополчившиеся на нее только потому, что она пользовалась популярностью. Избиение Эммы, ее самоубийство. Маркиза, гибель Моники… Они потеряли дар речи перед лицом такой жестокости. (И где — за стенами тюрем Республики!) Но и солидарности тоже. Особый мир, неведомый мир.

Потом Марианна умолкла. Тяжело было все это вспоминать. Их, казалось, впечатлили ее рассказы. Марианна вдруг поняла, что ей самой становится легче, когда она об этом говорит. Хотя сердце от этого рвется пополам.

— Я должна была бы убить Маркизу перед побегом. Даниэль тогда был бы жив… Она знала о нас… Я прочитала в газете, что она дала против него показания.

— Почему, как ты думаешь?

— Потому что она гнилая до мозга костей. Она была влюблена в него, а он предпочел меня… Из ревности, да.

Марианна не сумела сдержать слезу, вытерла ее красивой хлопчатобумажной салфеткой. Фрэнк незаметно положил ей руку на колено.

— Попытайся забыть об этом…

— Забыть? Это вряд ли!.. А вы? Чем вы занимаетесь, когда не вытаскиваете преступников из тюрем?

Фрэнка, казалось, смутил вопрос.

— Скажем, нам поручают особые миссии…

— Это я уже поняла, месье комиссар! Вы в какой конторе? Спецслужба? Разведка?

— Мы не можем ответить тебе, принцесса!

— Тем хуже! Так что, вы позволите мне ликвидировать Маркизу? Это займет несколько минут…

Филипп опять чуть не подавился.

— Оставь, — взмолился Фрэнк. — Мы не можем такое устроить!

— У вас ведь есть права, да? Подумайте о бедных девушках, которых она терзает в тюрьме. Эта женщина — монстр. Нет слов, чтобы ее описать… Она и Портье…

— Портье?

— Офицер из мужского блока. Это он с дружками меня отправил в больничку в тот вечер, когда я убила Монику. Будь он сейчас передо мной…

— Невозможно! — повторил комиссар. — Может быть, какой-нибудь другой заключенный в конце концов рассчитается с ними…

— Только такая девушка, как я, может покуситься на вертухая. Большинство боится того, что будет потом. Истязания день за днем, это кого угодно отвадит…

— Но не тебя, да?

— Не знаю. Я об этом не думала. Я, должно быть, тронутая…

Галстук-бабочка вновь преподнес свою неотразимую улыбку. Убрал тарелки. Марианна слишком резко повернулась вправо, полюбоваться водной гладью. Со стоном схватилась за раненый бок.

— Ты бы поосторожнее, — посоветовал Фрэнк. — Не то швы разойдутся.

— Откуда вы взяли врача?

— Какого еще врача? — изумился Лоран, прикуривая сигарету.

— Который лечил меня, разумеется! Ведь эти раны сами собой не зашились!

Настал их черед рассказывать. Как Фрэнк превратился в хирурга, Лоран — в медбрата, а Филипп — в санитара «скорой помощи». Марианна была поражена.

— Ты ничего не помнишь? — спросил Фрэнк.

— Очень мало. Должно быть, я была совсем плоха: все как будто в тумане… Помню потолок в кухне и как капитан говорил со мной. Как мне было больно. А потом — ничего. Как я понимаю, вы спасли мне жизнь. А я не удосужилась вас поблагодарить…

— Ты попала в переделку из-за нас, — отвечал Фрэнк. — Естественно, мы сделали все, чтобы тебя выходить, так ведь?

— Вы могли оставить меня подыхать, ведь миссия завершилась.

— Да, могли. Но не захотели.

— Еще бы! Нам бы не хватало тебя! — добавил Лоран. — Мы бы без тебя умирали от скуки!

— Так вот… Надо подумать, не сказать ли вам спасибо…

— Вот именно, принцесса. Надо подумать!

— Все-таки вы забавные ребята… А как поживает Куница?

— Куница? — не понял Филипп. — Какая куница?

— Как там его звали… Дидье!

Они расхохотались.

— Регулирует движение на перекрестке в П.!

— Ого! Ну, ты крут!

— Да нет, шучу. Но мою команду он покинул, это точно.

— И все из-за меня. Бедный парень! А мог бы тоже сидеть в чудесном месте, с прекрасным видом на водную гладь! Жизнь — жестокая штука…

* * *

Марианна опустилась на стул. Слегка захмелевшая. Пьяная прежними, забытыми ощущениями. Она совсем обессилела, но улыбалась. Лоран принес пиво и для нее кока-колу. После ресторана ее повезли на прогулку. Долгие часы свободы, чудеса на каждом шагу, глаза полнятся счастьем. Ее даже привезли на перрон крохотного вокзала. Целый час она сидела на скамейке на солнышке и смотрела, как проходят поезда. Те самые, грохот которых слушала так часто. Теперь видела, как они подходят, как останавливаются. Сильные ощущения.

Незабываемый день. День, когда она делала все, что хотела.

Все, что ей так понравилось бы делать вместе с Даниэлем.

— Ты как? — забеспокоился Фрэнк. — Устала?

— Немного… Но это пройдет.

Ее улыбка понемногу угасла.

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

Она закрыла лицо руками, склонилась над столом. Фрэнк обнял ее за плечи:

— Марианна… Что с тобой?

— Ничего… Не бери в голову. Это просто… Это пройдет.

Она выпрямилась, вытерла слезы. Посмотрела на всех троих с немного виноватым видом:

— Расчувствовалась, только и всего. Так давно… Так давно никто не делал мне такого подарка…

Фрэнк улыбнулся ей, глубоко растроганный. Погладил по щеке:

— Это только начало, Марианна. Через несколько дней ты сможешь делать все, что захочешь…

Она поужинала вместе с ними. Мало что смогла проглотить. Насытилась сполна множеством образов, звуков, цветов, запахов. Этого надолго хватит. У себя в комнате курила перед окном. Наедине со звездами. В конечном итоге ей было не вполне хорошо. Эта странная боязнь не отступала.

Страх перед ожидающей ее свободой. После тех лет, когда она была заперта, скована, обездвижена… Бесконечный простор ей мнился враждебным. Как противостоять ему в одиночку? Она представляла себе заключенных, покидающих тюрьму после двадцати лет отсидки. Каким образом могли бы они заново встроиться в этот мир? Она провела в заточении четыре года и уже чувствовала, что неспособна на это. Как говорить с людьми о чем-то еще, кроме тюремных будней? Как самой принимать решения, даже самые простые? Как управлять своей жизнью, когда никто ничего за тебя не решает?

И потом, ей не хватает его. Он с ней навсегда, весь целиком, запечатлен в ее плоти. Как жить без его любви, его улыбки, его взгляда? Без его рук? Как этих сильных рук ей не хватает!

Как противостоять этому завтра и все последующие дни?

Она услышала, как отворилась дверь. Можно не оборачиваться: это Фрэнк. Она узнала бы его походку из тысячи. Как и запах его парфюма. Фрэнк положил ей руку на плечо.

— Спасибо за этот день, — прошептала она.

— Ты уже десятый раз меня благодаришь! При желании можно и завтра куда-нибудь съездить. Если, конечно, ты не слишком устала… Тебе сильно не хватает его?

Марианна закрыла глаза. Обычно Фрэнк избегал заговаривать на эту тему. Но, должно быть, догадался, что ей требуется излить душу.

— Да.

— Понимаю…

— Ты тоже кого-нибудь потерял?

— Да.

— Ты… Ты долго страдал?

— Я до сих пор страдаю… Но к этому можно притерпеться… с годами.

С годами. Долгие годы страдать вот так? — с ужасом подумала Марианна.

— Скоро тебе станет легче, — заверил Фрэнк.

— Может быть, и нет… Я никогда никого так не любила…

— Любовь каждый раз другая. Так ты уже никогда никого не полюбишь. Но полюбишь по-иному кого-то еще. Любовь исходит от тебя и от того, кого ты любишь… Она может быть страстной, эгоистичной, верной, доверительной… Даже устрашающей! Ты полюбишь снова, но не так. Хотя так же сильно.

Странно слышать от него такие речи. От него, копа-садиста, расчетливого и лживого. Скрытно ведущего свою игру.

— Это из-за нее ты больше не спишь?

— Отчасти да…

— Расскажи…

— Нет. Думаю, эта история не поднимет тебе настроения.

— Вначале я не любила Даниэля. Правда, когда я прибыла в С., он ко мне отнесся по-человечески. Но был такой строгий, просто кошмар… Только попробуй пойти наперекор! А потом… Он понял, что мне наркоты не хватает, и нашел способ меня держать под контролем… Та самая слабость, сам знаешь… Ты, должно быть, меня находишь… жалкой, да?

— Нет. Просто спрашиваю себя, как… Как тебе удалось влюбиться в него после всего этого?

— Много месяцев это был просто ужас. Потом я привыкла… Порой говорила себе, что это я имею над ним власть.

— Без сомнения, так оно и было…

— Вот только он мог обходиться без меня, а я без наркоты не могла. Если я скандалила, он мне ничего не давал. Такие были правила… А потом однажды… Мы занялись этим, не имея в виду порошок или сигареты… После все пошло по-другому. Я в него влюбилась мало-помалу. А он влюбился в меня. Не было уже никаких сделок… Это ему стоило жизни… Мне всегда будет его не хватать.

— Знаю, Марианна.

— Но я больше не буду плакать, не беспокойся!

— Я пойду, отдыхай, — сказал он. — До завтра…

Он закрыл за собой дверь.

На ключ.

Пятница, 22 июля, — 13:55

Придя несколько раньше назначенного срока, Фрэнк расположился на скамейке под сенью дерева каркас[928]. Проследил глазами за молодой женщиной, которая вела за руку ребенка. Мальчика, немного задумчивого.

Фрэнк снова посмотрел на часы. Нервничал. Артериальное давление подскочило. Хотя с чего бы? Он просто надеялся, что Эрманн поменяет пункт назначения для Марианны.

Силуэт советника нарисовался наконец в другом конце парка. Фрэнк поднялся ему навстречу, заставив себя слегка улыбнуться.

Несмотря на ночи, полные жгучей обиды. Несмотря на чувство, весьма напоминающее отвращение. А то и ненависть.

— Добрый день, Фрэнк. Как вы поживаете?

— Хорошо, месье, благодарю вас.

Тон такой же, как обычно. Почтительный, вежливый, любезный. То же рукопожатие от чистого сердца, крепкое. Вот только чиновник исподтишка вытер ладонь о брюки. Советник тотчас же принялся ходить. Не терпел неподвижности. Всегда в движении. Вот только сейчас он молчал. Будто что-то стояло ему поперек горла.

Тогда Фрэнк взял инициативу на себя:

— Сожалею, что пришлось поменять пункт назначения, но Марианна отказывается лететь в Южную Америку. Может быть, у вас возникли проблемы, но…

— Никаких проблем, Фрэнк.

Комиссар почувствовал облегчение.

— У меня не возникло никаких проблем, — повторил Эрманн. — Потому что Марианна де Гревиль никуда не полетит.

Фрэнк застыл на месте. Советнику, который ушел вперед, пришлось вернуться.

— Господин министр дал на этот счет четкие указания.

— Я не понимаю, месье. Что вы хотите сказать?

— Послушайте, Фрэнк… Министр передумал. Он… Он не хочет рисковать. Он не решается отпустить подобного монстра на волю.

Фрэнк смотрел на него, весь похолодев. Вдруг понял, что подсознательно всегда этого ждал.

— Он хочет, чтобы вы ликвидировали девушку.

— Ее зовут Марианна, месье.

Эрманн отвел взгляд, чтобы на несколько мгновений уйти из-под власти зеленых глаз.

— Полагаю, вы хотите, чтобы ее прикончили среди бела дня? — вдруг спросил комиссар.

Советник повернулся к нему. Приятно удивленный.

— Именно так! Эта девушка представляет опасность, общество по праву ждет от полиции защиты… Вы привезете ее на вокзал и выполните вашу работу полицейского.

— И стану героем! — продолжил Фрэнк с яростным оскалом. — А рейтинг господина министра подскочит до небес!

Эрманн тоже улыбнулся. Немного смущенный тем, что Фрэнк дошел до такого цинизма. Даже превзошел его самого. Учителя — ученик…

— Вижу, вы быстро схватываете, Фрэнк! Из вас получился бы превосходный политик! Представьте себе, был момент, когда я испугался, что…

— Нет, месье. Из меня бы не получился хороший политик… Потому что я привык держать слово. В отличие от вас.

Эрманн проглотил оскорбление, не моргнув глазом. Слова скользнули по нему, как капля воды по пластику, не проникая внутрь.

— Я не стану ее убивать, месье.

— Вы должны, Фрэнк!.. Поймите нас правильно… Эта девушка представляет опасность как для Дюмена, так и для мирных обывателей. Ее нельзя отпускать на свободу. Это было бы… преступно.

Преступно. Именно это слово приходило Фрэнку на ум. Он обнажил оружие. Готовый к сражению.

— Девушка чуть не умерла, чтобы достать эти досье и кассету. Получила две пули, сутки была без сознания. Мои люди и я сделали все, чтобы ее спасти… И не для того, чтобы потом убить! Она выполнила свою часть договора. И теперь имеет право на вознаграждение.

— Понимаю ваши чувства, Фрэнк… Но я тщетно силился убедить министра, он стоит на своем. И, говоря откровенно, я думаю, что он прав.

— Я не стану убивать ее, месье. Настаивать бесполезно.

Советник вздохнул. Завел руки за спину.

— У вас нет выбора, Фрэнк. Вы по уши увязли в этой истории, сами понимаете… Вы не можете противостоять Дюмену. Из-за какой-то девчонки… Ведь она — убийца. Помешанная.

— Это молодая женщина, ей двадцать один год. Она рисковала жизнью, чтобы прикрыть министра. Проявила незаурядную отвагу.

— Фрэнк, образумьтесь, прошу вас! До сих пор вы были безупречны. Не стоит все портить из-за нее… Вы к ней привязаны, не так ли?

— Я ни к кому не привязан, месье. Но я держу свое слово и думал, что для вас это тоже имеет значение. По-видимому, я ошибался.

Эрманн ощутил удар. Новое оскорбление. Но не это его огорчало. А упорный отказ. Напрасная трата времени и энергии.

— Эта девушка должна умереть, Фрэнк. Приказ министра. Вы понимаете меня?

— Я вас понимаю. Но отказываюсь совершать это преступление.

Эрманн чуть заметно вздрогнул. От слова «преступление» наверняка. Сделал несколько шагов по кругу, словно беря в осаду своего нового врага.

— Фрэнк… Прошу вас, рассудите здраво. Вы уже не можете отступить. Отпустив эту девушку, вы совершите серьезную ошибку, поверьте…

— Вы мне угрожаете?

— Нет… Просто хочу вас вразумить.

Он остановился, взглянул в лицо комиссару.

— Забудьте ваши сраные угрызения!

Он давал слабину. Употреблял слова, для него нехарактерные. Терял почву под ногами.

— Угрызения? Вам знакомо такое слово, месье? Я как раз думаю, что угрызения не слишком вас беспокоят…

— А вас? Напоминаю, что вы подготовили два убийства, Фрэнк. Третье совершили сами… Хладнокровно застрелили молодую женщину.

Боль в груди. Кларисса перед ним на коленях. Мольбы, его преследующие во время бессонниц. Или в кошмарных снах.

— По вашему приказу! Я застрелил ее по вашему приказу! — напомнил он, свирепея.

— По моему приказу? Не знаю, о чем вы говорите, месье комиссар…

Фрэнк сжал кулаки. Несмотря на жару, изумруды оледенели.

— Повторяю, у вас нет выбора.

— Выбор есть всегда, месье.

— Нет, не всегда. Не заставляйте нас… использовать другие средства убеждения, если вы понимаете, о чем я…

— Нет, не понимаю. Поясните вашу мысль, господин советник.

Фрэнк произнес «господин советник» так, будто хотел выкрикнуть ему прямо в лицо: «грязная тварь!» Эрманн тем не менее сохранял относительное спокойствие.

— Не думайте, будто я это делаю с легким сердцем. Я просто передаю вам приказ министра. И вы должны подчиниться ему.

Мозг Фрэнка лихорадочно работал, совершал болезненные открытия. Они не обнаружили своих намерений на прошлой неделе, поскольку надеялись, что Марианна умрет от ран. Шайка негодяев! Сейчас нужно принять правильное решение. Спасти жизнь Марианны и его людей. Да и свою тоже. У него, конечно, есть оружие. Да такое, мощь которого непредсказуема. Такое руки вам оторвет еще до того, как цель появится в объективе.

Эрманн ждал ответа. Согласия или отказа. У него тоже кое-какое оружие было припасено. Вряд ли он не подготовил другие доводы, чтобы его уломать. И все-таки еще раз попробовал мягкую манеру. Улестить, подкупить.

— Прошу вас, Фрэнк… Рассудите здраво! Не забывайте: мы сумеем отблагодарить вас и вашу команду…

Комиссару хотелось бы знать, какую карту прячет противник в рукаве. Насколько мощному огню он должен будет противостоять. Потому что он не капитулирует. В этом одном он сейчас был уверен окончательно.

— Я не стану убивать Марианну, — отчеканил он.

Лицо Эрманна сделалось внезапно жестким. Вот, несомненно, его истинное лицо. Они стояли друг напротив друга, и весь мир перестал для них существовать.

— Министр и я, мы вам доверяли, Фрэнк. Вы меня сильно разочаровали, вы сильно разочаровали его…

— То же могу сказать вам и я.

Эрманн сделал шаг назад. Будто для разбега.

— Фрэнк… Я боялся, что вы именно так к этому и отнесетесь, хотя и надеялся, что вы… как это сказать… проявите больше понимания. Не станете глупо упираться! Мне правда жаль…

— Я в отчаянии, что разочаровал вас, месье.

— Предвидя такой оборот, я отдал распоряжения…

Вот оно. Фрэнк ожидал худшего. Разумеется, с карьерой его людей и его собственной покончено. Их тем или иным способом выживут из полиции. Вываляют в грязи, как только возможно. Фрэнк стоически ждал. Готовый ко всему.

Почти.

Эрманн что-то вытащил из кармана. Кажется фотографию. Протянул ее Фрэнку, который мгновенно окаменел. Потом паника завладела им.

— Фрэнк… Вы ведь не хотите, чтобы с ней что-нибудь случилось, да?

Комиссар схватил его за шиворот, притиснул к дереву.

— Отпусти, болван несчастный!

— Поганая мразь! Тронь только хоть волосок на ее голове, и я отправлю тебя в ад!

— Успокойтесь! — хрипел Эрманн. — Это… бес… полезно… Слишком… позд… но…

Фрэнк надавил сильнее.

— Слишком поздно? — заорал он.

— Она… в наших руках… Отпустите… Иначе…

Фрэнк ослабил хватку. Заколебался. Эрманн перевел дыхание. Сделал знак двум сторожевым псам в штатском, которые бросились к ним. Остановились на почтительном расстоянии.

— Мне правда жаль прибегать к… Доводить до… Но мы не можем позволить себе провала. Гревиль должна умереть, ясно?

Фрэнк отступил, рухнул на скамью. Совершенно ошеломленный. Он воображал себе все, что угодно. Кроме невообразимого. Эрманн подошел к нему, но не слишком близко.

— Где она? — прошептал Фрэнк.

— Не беспокойтесь, ей не причинили никакого вреда. До сих пор, во всяком случае… Мои люди забрали ее во время обеда. Она сейчас с ними. Поверьте, с ней хорошо обращаются. И как только вы закончите миссию, вам ее вернут…

— Если с ней что-то случится, я вас убью…

— Если вы подчинитесь, с ней не случится ничего. Отвезите Гревиль на вокзал. Пристрелите ее. Вы получите повышение, Фрэнк… И… — советник положил фотографию на скамью, — она останется в живых. Что значит для вас жизнь преступницы по сравнению с жизнью родной дочери? Как только вы завершите миссию, вы встретитесь с ней. Вам не придется пожалеть, поверьте… Потом сами скажете мне спасибо.

Фрэнк встал. Как боксер, которого сочли мертвым. Выбора не оставалось. Нужно было объявить войну. Пустить в ход тяжелую артиллерию.

— Я снял копию с фильма. И сохранил письма.

Эрманн весь задрожал, от макушки до пяток. Но быстро пришел в себя:

— Вы блефуете…

— Неужели? Я говорю о видеофильме, в котором показано со всей очевидностью, как Шарон и его друзья убивают несчастную молодую женщину… Шестьдесят минут невыразимого зверства! Я говорю о письмах, в которых Надин Форестье рассказывает об этом деле, о том, что Мартинелли собирался в нужный момент пустить запись в ход против Дюмена — в политических целях. Полагаю, чтобы самому вместо него баллотироваться в президенты… Я говорю о письмах, из которых явствует, что ни Форестье, ни Обер никак не связаны с сетью педофилов…

Советник просто растекался на месте. Так тает эскимо на июльском солнце.

— Вы, Эрманн, отдали мне приказ казнить троих невиновных, чтобы вывести из-под удара последних подонков. Я не дам вам пожертвовать еще одной жизнью! Я все предусмотрел: скопировал фильм и досье, сохранил корреспонденцию Форестье. Добавил письмо, написанное лично мной, где я все излагаю с самого начала. Как я помог Марианне бежать, по чьему приказу… И с какой целью. Я устроил так, что документы хранятся в надежном месте. А главное, эти улики СМИ получат, если со мной что-то случится… Если я исчезну, разразится скандал. Если вы тронете Марианну или кого-то из моих людей, разразится скандал. Если вы тронете мою дочку, тоже разразится скандал.

Он подошел немного ближе к тому, что оставалось от Эрманна. Положил руку на рукоятку «магнума».

— Но если вы ее тронете, я не только обнародую досье, я займусь лично вами… Если я умру, вы взлетите на воздух. И ваш министр вместе с вами. И министр юстиции… Причем как умру я — не важно! Получу две пули в голову, или в машине откажут тормоза… Будет у меня сердечный приступ, или в квартире случится пожар, покончу с собой, открыв газ, или просто исчезну!.. Вот видите, я предусмотрел все, все варианты. Разве не поэтому вы меня выбрали, а? Не за то, что я предусмотрителен и исполнителен, а, господин советник?!

На горле Эрманна задергался кадык. Фрэнк буквально сплющивал его каждым словом:

— Может, вы считали меня кретином, господин советник… Сожалею, что пришлось вас разочаровать!

— Вы обезумели, Фрэнк… Совершенно обезумели! Вы готовы все потерять ради этой… девки!

— Нет, у меня просто открылись глаза. И я вам советую сейчас же пойти к министру. Сообщить, что его сторожевой пес взбесился… Марианна покинет страну живая и невредимая. И я хочу немедленно получить Лорин. Это ясно?

— Послушайте… Мы бы могли договориться…

— Договориться? Именно это я сейчас и делаю. Шкуры двух министров против моей и тех людей, которые что-то значат для меня… У вас есть час, чтобы вернуть мне дочь, Эрманн. И молитесь, чтобы с ней ничего не случилось. Если на ней будет хоть одна царапина, я перережу вам горло. Понятно?.. Через пятьдесят минут я позвоню вам и укажу, где оставить девочку.

Фрэнк развернулся и ушел быстрым шагом.

Эрманн перевел дыхание. Его черед быстро соображать.

Он позвонил министру. Обрисовал ситуацию в немногих словах. Без околичностей. Дюмен обладал незаурядным умом. За две минуты он нашел решение. Ужасающе простое. Они вступили в войну. У них не было выбора.

К счастью для них, Эрманн тоже предпринял некоторые меры. Как будто чувствовал, куда подует ветер. Набрал еще один номер, стал раздавать приказы с быстротой пулемета.

Фрэнк сел в машину. Он дрожал с головы до ног. Стараясь не сорваться, позвонил Лорану.

— Что с тобой? У тебя странный голос…

— Выметайтесь из дома.

— Пардон?

— Сматывайтесь, все трое! Езжайте все равно куда… Только убедись, что за вами нет хвоста.

— Ты меня пугаешь… Скажи, что происходит?

— Нет времени! Делай, как я сказал, объясню потом. Не возвращайтесь, пока я не позвоню, понял? Главное, ничего не говори Марианне. Просто скажи, что поедете кататься, о’кей?

— Ладно, хорошо… Но черт, объясни, что происходит, Фрэнк!

— Не сейчас. Позже. Я на тебя полагаюсь, Лоран.

Он прервал связь. Лицо малышки неотвязно преследовало его. Что, если они выместят на ней досаду? Нет. Не посмеют. Я сделал все, чтобы ее спасти. Или наоборот.

Фрэнк провел руками по лицу. Он блуждал в мрачном лабиринте.

Лабораторная крыса в опытных руках исследователя-садиста.

Он постарался сосредоточиться. Главное — забрать у них Лорин. Лучше не сидеть целый час неподвижно. Иначе его самого схватят, и тогда все будет кончено. Поездить по городу пятьдесят минут. Или спрятаться в надежном месте.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Ничего. Ни одной подозрительной машины. Проблемы возникнут, когда он поедет за малышкой Лорин. Но он справится.

Как всегда. И все же вопросы роились в голове. Он боялся. Боялся, что выбрал неверный путь.

* * *

Марианна грезила у окна. Чувствовала себя сегодня немного утомленной. Возвращалась мыслями к прожитой неделе. Несколько фантастических дней. Она не уставала смотреть на мир. Столько мечтаний сбылось в эти дни. Фрэнк возил ее туда, куда она хотела. Сначала на озеро Сент-К., над которым развеяли прах Даниэля. Оставил ее там одну на целый час, уважая ее скорбь, не мешая ей плакать. Потом они поехали к океану. Столько лет Марианна не видала его! Они провели незабываемый день. Как два сбежавших любовника. Но любовника осмотрительных. Ибо Фрэнк довольствовался нежными прикосновениями. Ничего больше.

Да, феерическая неделя. Столько света, солнца, неба, кислорода. Упоение счастьем.

Фрэнк скоро вернется. С паспортом, пропуском на свободу. Ей бы улыбаться. Радоваться тому, что цель близка. Но она не улыбалась. Чувствовала, что еще не готова.

Она все еще боялась. Очень боялась. Боялась всего. Открывать для себя будущее после того, как за долгие годы смирилась с тем, что будущего у нее нет.

Боялась себя, боялась собственной тени. Нет, она еще не готова. Смертельно трусит.

По ночам она до сих пор плакала. Когда она оставалась одна, являлись печаль и тревога, стискивали ее в грубых объятиях. Она была как те звери, которые долго жили в неволе и привыкли к смотрителям. Когда таких выпускают на волю, они долго бродят возле клетки. Как призраки. Таким животным уже никогда не привыкнуть к жизни в дикой природе.

Ну же, Марианна, не упускай шанса! У тебя получится! Ты сможешь обрести свободу!

Дверь отворилась, она подумала, что это Фрэнк вернулся с документами и деньгами.

— Привет, принцесса, — сказал капитан. — Поехали кататься…

— Фрэнка не станем ждать? — удивилась она.

— Нет… Он вернется поздно. Давай одевайся.

— Я немного устала…

— Ничего, мы прокатимся на машине, куда захочешь… Мне надоело здесь париться, и я не могу тебя оставить одну. Так что поторопись!

Она захватила сигареты, надела солнечные очки. Филипп ждал на крыльце. Какая-то напряженная атмосфера. Странная. Марианна села впереди, они сразу же выехали из имения. Она быстро заметила, что Лоран глаз не сводит с зеркала заднего вида.

— Что происходит? Вы дико нервничаете, оба…

— Сочиняешь, принцесса.

— Вовсе нет… Вы переругались, да? И почему ты все время смотришь назад? Боишься, что за тобой хвост?

— Да нет, что ты…

Она перестала допытываться, сообразив, что Лоран и без того на нервах. Стала смотреть в окно, поглощая дневную дозу ландшафтов. Метод Фрэнка мог бы сработать. Вот только она по-прежнему была в тюрьме в конечном итоге. Шикарной тюрьме, конечно. Но все же в тюрьме. Теперь Марианна не боялась выезжать вместе с ними. Но без них не осмелилась бы и носа высунуть наружу. Ее пространство расширилось. Увеличился двор для прогулок. Попросту увеличился. Но колючая проволока никуда не делась, по-прежнему окружала ее. И решетки. Прутья, которые видела, наверное, она одна.

Освобожденные привыкают, Марианна… Тогда почему бы не привыкнуть тебе? Может быть, потому, что она вышла не через дверь. Она — беглая. И всегда будет в бегах. Ей нигде не будет спокойно, даже на другом конце планеты.

Потому что ей не на кого опереться, никто нигде не ждет ее. Потому что ее лишили свободы еще до того, как она узнала жизнь. Потому что она не искупила своих грехов, они угнетали, тяготили ее. Как ядра, прикованные к ногам каторжников.

Тебя преследуют, Марианна. Угрызения, целой ордой. Похоронные кортежи, вереницей. Она себя чувствовала более свободной в объятиях Даниэля, чем на берегу океана. Почему так?

— О чем ты думаешь? — вдруг спросил Филипп, склонившись к ней с заднего сиденья.

— О свободе…

— Не терпится?

— Не то чтобы… Не особо…

В салоне стал ощущаться холодок.

— Тебе так хорошо с нами? — удивился капитан.

— Я боюсь того, что меня ожидает…

— Ты сумеешь выкрутиться! — заверил ее лейтенант.

Выкрутиться? А жить-то когда?

— Какая-то часть меня навсегда останется там…

Один вопрос изводил ее, молотом стучал в голове. Все время один и тот же. Существует ли на самом деле свобода? Человек окружает себя химерами, будто надевает броню. Рай, ад, счастье. Свобода?

* * *

Эрманн ответил после первого сигнала.

— Моя дочь с вами?

— Да.

— Высадите ее у автобусной остановки на проспекте Республики, — приказал Фрэнк.

— Хорошо. Мы будем там через десять минут.

— И не забывайте, Эрманн: если хоть один волос упадет с ее головы, я вас убью.

Фрэнк прервал связь. Припарковался, стиснул руль руками. Набрался отваги. Потом надел пиджак, чтобы скрыть оружие. Пешком направился к проспекту Республики, зашел в бистро, почти напротив остановки. Заказал кофе. Несколько человек ожидали автобуса. Жизнь била ключом, и никому не было дела. Никого не заботило, что маленькой девочке угрожала опасность. Не волновали переживания ее отца. Папа выручит тебя, моя милая…

Седан притормозил у желтой полосы. Задняя дверь открылась, вышла Лорин. Чинно присела на пластиковую скамейку, как ей, наверное, сказал Эрманн. Фрэнк не пошевелился, серая машина потихоньку отъехала. Удостоверившись, что она далеко, Фрэнк обвел взглядом окрестности.

На горизонте никого, никакой засады.

Он расплатился, спокойно покинул бар. Сел в машину, объехал квартал. Снова осмотрелся. Когда автобус отъехал, опустил стекло со стороны пассажирского сиденья:

— Лорин! Садись, милая! Садись быстрее!

Лицо девочки озарилось счастьем. Она запрыгнула в машину, бросилась отцу на шею.

— Мышка моя… Как ты?

Она не ответила. Она никогда не отвечала. Но все слова можно было прочесть в ее глазах, таких же зеленых, как у Фрэнка. Куда более нежных. Он пристегнул на ней ремень и тут же пустился в путь.

— Они тебя не обижали?

Едва заметное движение головой, означающее «нет».

— Ты ела?

Она показала игрушку, из тех, что дают детям в кафе быстрого питания.

— Ага! — улыбнулся он. — Вкусно было?

По-видимому, да. Девочка казалась спокойной. Ее не напугали. Она была по природе доверчивой. Не ведала зла.

— Ты сегодня не вернешься в центр. Я отвезу тебя к Ирен… У тебя будет несколько дней каникул, детка!

Фрэнк угадал, что девочка слегка встревожилась.

— Ты не любишь Ирен?

Она издала звук, означающий негодование.

— Это всего на несколько дней, мышка… Потом я приеду за тобой… Обещаю!

Она зафыркала. Разочарованная. Надеялась, несомненно, провести несколько дней с папой. Но Ирен — самый надежный вариант. Никакой связи с ним, ни единого шанса, что ее вычислят. Фрэнк то и дело взглядывал в зеркало заднего вида. Лорин до сих пор дулась. Отец погладил ее волосы цвета спелой пшеницы.

— Ну хватит! Хватит капризничать!

Девочка улыбнулась ему. Самый прекрасный подарок.

— Сначала мы поедем по магазинам. Купим тебе разные штуки… Все, что нужно. Нет времени возвращаться в институт. Выберешь все, что захочешь, согласна?

Еще бы она не была согласна! Она была согласна всегда, когда папа раскошеливался на подарки.

Они выехали из города, несколько километров проехали по автостраде. Лорин задремала. Как всегда в машине. Фрэнк украдкой посматривал на нее. Он любил глядеть на дочь, когда она спала. Ибо, погруженная в сновидения, она была похожа на других девочек. Исчезали нервные тики, искажавшие ее лицо, такое прелестное. Короче говоря, она казалась нормальной. Такой, какой он хотел ее видеть.

«Пежо» выехал на автостраду, Фрэнк остановился, чтобы оплатить пошлину. Больше двадцати километров. Он подумал, не предупредить ли Ирен, но боялся, что Эрманн поставил на прослушку его мобильник. Значит, будет ей сюрприз. Лорин по-прежнему спала. Но Фрэнк не мог расслабиться, хотя девочка и была рядом. Все получилось слишком просто. Они слишком быстро капитулировали. Сейчас он от них оторвался. Но потом?

Нужно было согласиться пожертвовать Марианной. Теперь я поставил под удар всех. Всех, кто мне дорог в этом мире… И все-таки он не сожалел о своем решении. В любом случае слишком поздно. И потом, убить Марианну… все равно что вонзить нож себе в сердце.

Вдруг он заметил в зеркале заднего вида бугель огромного внедорожника. Двое мужчин внутри. Не впадай в паранойю, Фрэнк. Они же не ехали за тобой, откуда бы им здесь взяться?

Он немного увеличил скорость, но ему мешал импозантный «БМВ». Тому не давал проехать «пассат».

— Да шевелитесь вы, черт вас дери!

Внедорожник теперь прилип к его бамперу. «БМВ» пошел на обгон, поравнялся с «пассатом». И обе машины остановились. Фрэнк надавил на тормоза. Капот «пежо» нырнул к асфальту. Лорин проснулась с испуганным криком. Ее бросило вперед, ремень вдавился в тело. Внедорожник, ехавший позади, перегородил дорогу.

Фрэнк вытащил пистолет: из всех трех машин выходили люди. Тоже вооруженные. Их было много.

Это конец. Дуло помпового ружья уткнулось в стекло, в нескольких сантиметрах от лица Лорин. Фрэнк прижал ее к себе. Ненадежный бронежилет.

Их было шестеро. В балаклавах.

Он был один. Боялся.

Не за себя. За Лорин.

Его привели в дом, отделенный от остального мира. Приковали наручником к стулу.

— Где моя дочь?

— Заткнись!

Чего они ждут, почему не задают вопросы? Через десять минут появился Эрманн. Стало быть, это его ждали. Лицо у него было хмурое. Очевидно, чувствовал себя неуютно среди скопления бандитов в балаклавах.

— Фрэнк… Если бы вы знали, как мне жаль, что приходится прибегать к таким насильственным методам!

— Вы подонок, Эрманн! Взять в заложницы десятилетнюю девочку… Надо было прикончить вас в парке!

— Надо было прислушаться к моим словам! — взорвался советник. — Видите, к чему привело ваше глупое упрямство?

— Где моя дочь?

— Здесь, рядом. Я подумал, что лучше ей не видеть вас… в таком положении.

Фрэнк молча кивнул. Хоть в одном они были согласны.

— Вы думали, что можете меня перехитрить… Вот только я предвидел какую-то каверзу с вашей стороны.

— Как вы меня нашли?

— Пока мы с вами дискутировали в парке, мои люди прикрепили жучок к днищу вашей машины.

Фрэнк проклял себя за небрежность. Промах, который, возможно, будет ему стоить жизни.

— Что ж, — продолжил Эрманн, прикуривая сигарету, — дело осложнилось. По вашей вине… Но все уладится, я уверен. Я предлагаю вам сделку: вы говорите, где фильм и письма, и можете идти…

— Идти? Вы меня принимаете за дурачка?

— Нет, вовсе нет! Когда мы заберем все материалы, вас отпустят. Но, конечно же, мы оставим у себя вашу дочь, пока вы не закончите работу, Фрэнк…

— Как, по-вашему, я могу теперь вам верить!

— У вас нет выбора! Во всяком случае, я хочу только одного: получить улики и избавиться от той, которая нам мешает… Когда это будет сделано, ваша девчонка нам станет не нужна: зачем бы нам понадобилось ее удерживать? Что же до вас, то вы забудете эту прискорбную историю. Вернетесь к своим обязанностям… Вот видите: все очень просто, Фрэнк.

— Я вам не верю! Если я отдам вам досье, вы меня убьете, и ее тоже!

Эрманн чуть склонился к нему:

— Вы ошибаетесь, комиссар. Вы слишком нужны мне, чтобы закончить работу. Ликвидировать ту, кого следует ликвидировать…

Он не произносил имени Марианны. Балаклавы не должны быть в курсе происходящего.

— А потом? — спросил Фрэнк.

— Потом вы уже не сможете нам угрожать. Станете обычным копом, как все прочие… Разумеется, после вашей выходки благодарности от министра придется подождать… Но вы сами на это напросились.

— Идите к черту!

Эрманн вздохнул:

— Фрэнк… Скажите нам, где это досье. Не заставляйте нас совершить нечто, особо достойное сожаления…

Страх исказил черты комиссара. Эрманн подлил масла в огонь:

— Надеюсь, мы до этого не дойдем… Но если вы откажетесь говорить, нам придется заняться вашей девчонкой. И вы все равно скажете. Не сможете этого вынести.

Один из людей в балаклаве вышел, вернулся с Лорин. Та хотела подбежать к отцу, но монстр без лица ее не пустил. Девочка казалась очень напуганной. Сердце у Фрэнка разрывалось.

— Как долго вы продержитесь, комиссар? Хотя она не умеет говорить, думаю, кричать-то она может…

Фрэнку хотелось броситься на него, расколоть ему череп. Но он всего лишь улыбнулся дочери. Чтобы немного ее успокоить. Эти не блефовали. Фрэнк знал: они готовы на все ради достижения своей цели. На все. Даже на то, чтобы пытать ребенка.

— Итак, комиссар?

— Уведите ее, пожалуйста…

Лорин вышла вместе с одним из силовиков. Фрэнк тут же начал колоться:

— Досье у нотариуса… Мэтр Поль Лекюр, улица Пуанкаре, в Х. Он не знает, что в досье. Он вообще не в курсе. Вы… Вам не обязательно его убивать.

— Нужно, чтобы он согласился отдать нам документы!

— Я позвоню ему, если хотите…

— Хорошая мысль! Развяжите его.

Сбиры сняли с него наручники, отдали мобильник.

— На громкую связь, пожалуйста.

Лекюр отозвался почти сразу.

— Это я, Фрэнк…

— Как дела, старина?

— Неплохо, неплохо… Знаешь что… Я пошлю человека забрать досье, которое оставил у тебя.

— Правда? Ты уверен, что так надо, Фрэнк?

— Да, совершенно.

— Тогда почему ты сам за ним не приедешь?

— Ну… Я сегодня не могу. А оно мне будет нужно вечером…

— Ладно… И кому я должен отдать его?

— Одному из моих людей. Он покажет записку от меня. Где-то примерно через час…

— О’кей, я буду на месте… Пусть твой друг свяжется прямо со мной, от твоего имени. Секретарша не в курсе, сам понимаешь…

— Разумеется… Благодарю тебя, Поль. До скорого.

Он прервал связь, и Эрманн протянул ему листок бумаги. Фрэнк нацарапал несколько слов.

Советник, казалось, был в восторге. Он отдал приказание одному из своих людей. Фрэнк закрыл глаза.

— И что теперь?

— Теперь мы подождем, пока мой человек не вернется с досье. Я проверю, все ли на месте, и вы сможете вернуться к своей команде.

— А моя дочь?

— Мы оставим ее в надежном месте… Пока вы не выполните условия договора. Когда угроза перестанет существовать, мы вам ее вернем. Не беспокойтесь, с ней будут бережно обращаться… Мы же не монстры!

* * *

— Почему мы не возвращаемся? — удивлялась Марианна.

— Ждем звонка, — объяснил капитан.

Он припарковал «лагуну» метрах в ста от въезда в имение.

— Я так и знала: что-то стряслось! — вскрикнула Марианна. — С Фрэнком, да? С ним что-то случилось?

— Успокойся, принцесса. Я даже не знаю, где он сейчас. Не переживай!

Она опустила стекло, закурила.

— Хочешь, я пойду посмотрю, есть ли кто-нибудь в доме? — вдруг предложила она.

Лоран насмешливо улыбнулся:

— Думаешь, для этого мне нужна ты?

— У меня получится лучше! Я более проворная… И ступаю тише! Тебя слышно за несколько километров! Можно подумать, что пробегает стадо буйволов, когда ты спускаешься по лестнице…

Филипп захохотал, несмотря на обуревавшую его тревогу.

— Вы только ее послушайте! — вспылил Лоран. — Может, ты хочешь поступить в полицию? На мое место!

— Лучше умереть, чем стать шпиком.

— Оно и видно, судя по тому, какое толстое на тебя завели дело!

— Фрэнк! — закричала она.

«Пежо» проехал прямо перед ними.

— Жми! — приказал Филипп.

— Он мне не звонил… Может быть, лучше…

— Плевать на все, поехали! — заерзала Марианна.

Они успели проехать в тот момент, когда ворота уже закрывались. Фрэнк сидел в гостиной, развалившись на стуле.

— Все в порядке? — забеспокоился Лоран.

Едва взглянув на его лицо, можно было угадать ответ. Похоже было, что он плакал. И вовсе не был рад их видеть.

— Что происходит? — спросил Филипп.

Фрэнк не находил слов. Во время всего пути думал о том, как предстанет перед ними. Собирал последние силы. Он решил лгать Марианне. Не рассказывать, какая ее ожидает судьба. Это и бесполезно, и жестоко. Но он полагал, что у него будет время. Он войдет первым, спокойно все обдумает и пригласит их всех тогда, когда состряпает убедительную ложь. Теперь, застигнутый врасплох, он не успел отрепетировать сценарий.

— Ничего, — только и сказал он.

Дерьмо, не ответ!

— Ничего? — воскликнул Лоран. — Издеваешься, что ли? Ты себя в зеркале видел?

Мать твою, Фрэнк! Придумай какую-нибудь лажу, не важно какую. Только быстро!

— Они… У них проблема с деньгами… Все затягивается.

Он избегал смотреть на Марианну. А она глаз не сводила с него. И вдруг очевидность поразила ее.

— Они потребовали, чтобы ты меня убил, да? — спросила она шепотом.

Сердце у Фрэнка бешено забилось.

— Нет! Конечно же нет!

Он вложил все силы.

— Да! — произнесла Марианна дрожащим голосом. — Именно так… Они потребовали, чтобы ты меня убил… Взгляни на меня!

— Марианна, прекрати…

— Взгляни на меня! — рявкнула она.

Изумруды подчинились приказу. Она прочла там столько страдания, что пошатнулась.

— Бесполезно врать мне, Фрэнк. Они потребовали, чтобы ты меня убил. Я знаю.

— Марианна, я… Клянусь, я… найду какой-то выход…

— Подонки! — возопил Лоран.

— Что конкретно произошло? — спросил Филипп.

Фрэнк хотел бы им все рассказать. Но тогда Марианна совсем потеряет надежду.

— Они боятся, что ее арестуют когда-нибудь потом… и она все расскажет.

— И как ты отреагировал?

— Отказался, конечно…

Марианна стояла спиной к ним, опираясь о подоконник. Перед глазами все начинало расплываться. Даже от слов отказался, конечно как-то странно засосало под ложечкой.

— И что? Тебе пригрозили? — продолжал допытываться Филипп.

— Да, — признался Фрэнк. — Но я не поддамся…

Марианна обернулась.

— Чем они пригрозили тебе? — сухо осведомилась она.

— Что сломают мне карьеру. Но это не страшно… Я… Я…

Ему и без того плохо. А Марианна читает в нем, как в открытой книге, просто невыносимо.

— Мы найдем решение, — заключил он. — Я хочу, чтобы ты оставила нас, Марианна… Чтобы ты поднялась к себе в комнату.

— Ты собираешься говорить о моей смерти и хочешь, чтобы я, как маленькая девочка, поднялась к себе в комнату? Думаешь так легко от меня отделаться?!

Кулаки у нее были сжаты. Губы дрожали. Она дышала прерывисто.

— Марианна, уверяю тебя, этого не случится…

Фрэнк сделал несколько шагов. Марианна накинулась на него, схватила за плечи:

— Хватит врать! Тебе пригрозили чем-то худшим! Ты весь трясешься от страха, Фрэнк! Я всегда умела определить по лицу, когда человек боится…

Фрэнк оттолкнул ее довольно резко. Попытался отойти. Но она не хотела дать ему время на раздумья. На то, чтобы он сфабриковал красивую ложь.

— Ты скажешь мне правду, Фрэнк! Речь идет о моей жизни, черт! Я имею право знать!

Марианна снова вцепилась в него:

— Ты убьешь меня, Фрэнк?

Он попытался произнести «нет», но слово застряло в горле.

— Ты убьешь меня? — снова спросила она. — Они нашли способ тебя принудить, верно?

— Да нет же! — выдавил он наконец.

Марианна яростно встряхнула его:

— Хватит врать!

На этот раз Фрэнк отшвырнул ее к стене. Сам оперся о подоконник. Она продолжала терзать его издалека. Со слезами в голосе:

— Когда ты собираешься меня убить? Сегодня вечером? Завтра?.. Когда я умру? Сколько часов мне осталось? Сколько, Фрэнк?

Филипп тоже поднялся, немного ошарашенный:

— Фрэнк… Скажи, что мы не станем этого делать…

Тут они внезапно увидели, что Фрэнк плачет. Тогда Марианна поняла, что все кончено. Рухнула на кушетку: ноги не держали ее.

— Врать бесполезно, — продолжала она еле слышно. — Знаешь, так еще страшнее… Я бы хотела, по крайней мере, чтобы ты был со мной честен… Имел мужество сказать, что меня ждет.

Фрэнк глядел на нее в отчаянии. Она была права. Он должен был сделать для нее хотя бы это.

— Нас обманули с самого начала. У них никогда не было намерения вернуть тебе свободу… И мы убили… троих невиновных.

Филипп и Лоран получали удар за ударом. Марианна, казалось, уже была мертва. А Фрэнк продолжал их всех убивать. Рассказывал. О письмах, о фильме. О том, почему они требовали убить Марианну. И как.

Филипп был вынужден сесть. Чтобы не так высоко было падать. Лоран, ошеломленный, застыл неподвижно. Фрэнк дал им надежду на короткий миг, поведав о копиях. Копиях, которые пришлось отдать. Наконец заговорил о Лорин, снова расплакался. Они бы стали ее пытать, если бы…

— Теперь у них все улики… И…

— И они держат у себя Лорин, верно?

— Они будут держать ее у себя до тех пор, пока… пока…

Незачем уточнять. Все и так поняли. Фрэнк достал из кармана фотографию. Будто доказывая, что он не лжет. Что у него не было выбора. К Марианне мгновенно вернулось присутствие духа. Она смотрела, как плачет ее будущий палач. И заметила, что оружие при нем.

Забрать ствол, сбежать. Прямо сейчас уехать. Спастись от смерти. Она подошла.

— Кто это — Лорин? — спросила ледяным тоном.

Фрэнк был не в силах ответить. Это за него сделал Лоран:

— Его дочь.

Марианна схватила снимок. Белокурая девочка с зелеными глазами. Что-то было не так в ее лице… Потом Марианна в ярости порвала фотографию и разбросала клочки по полу, словно конфетти.

Она укрылась у себя в комнате на втором этаже. В своей постели. Проливала слезы. Одна.

Никто из мужчин не поднялся утешить ее. Никто, наверное, не смел взглянуть ей в глаза. Они даже не пришли, чтобы закрыть дверь на ключ. Предана. Приговорена. Идет по коридору смертников. К подножию эшафота.

Она попыталась возненавидеть Фрэнка. Не смогла. Он страдал не меньше ее, от него оторвали родную плоть. И он бился до последнего, чтобы спасти ее, Марианну.

Ей были незнакомы лица судей на этот раз. Она представляла себе просто мужчин в костюмах, при галстуке. Без сердца. Без души. Монстры еще худшие, чем она сама. Они хотели ее смерти, чтобы поднять свой рейтинг, улестить народ. Добиться результата.

Монстры, которые угрожают ребенку, чтобы заставить отца совершить убийство.

Но нет, я так просто не сдамся! Вставай, Марианна! Что тебе эта девчонка, плевать на нее! Я не хочу умирать! Мне всего двадцать один год… Двадцать один год…

Фрэнк — мой враг. Враг, и больше ничего! Он угрожал Даниэлю, который не был ни в чем виноват, и заставил меня убивать. Я найду способ убежать, оставить его в дерьме! Я не собираюсь умирать из-за девчонки! Умственно отсталой к тому же…

Она плакала долго, пока солнце не закатилось за горизонт. Плыла против течения, боролась с невидимой силой. Искала что-нибудь, за что можно зацепиться. Чтобы течение не уволокло на самое дно.

Потом, после долгих часов борьбы, наконец достигла приветного берега, вдали от волн. Вытерла слезы. Конец поискам, которые длились слишком много лет.

Она нашла то, что так давно искала. Может быть, искала всегда. А таилось это в самом доступном месте. Здесь, в ней самой, в глубине души.

Она поняла. Она нашла. Подлинную Марианну.

Этажом ниже установилась тишина. Лоран пытался найти решение, но каждый раз возникало препятствие. Он даже предложил похитить детей советника или министра и обменять на Лорин. Вот только у Эрманна не было ни жены, ни детей. А Дюмена охраняла целая армия супертренированных копов. Так что решения найти не удалось.

Просто потому, что такового не было. Или было только одно.

Марианна или Лорин.

Вопрос даже не стоял. Выбор был уже сделан.

Он проклинал, бесился, ругал весь свет. Но наконец умолк. Раздавленный очевидностью.

Убить Марианну — не страшнее, чем убить Клариссу. Только теперь они знали, что их обвели вокруг пальца, заставили принести в жертву невинных. Только теперь они знали, на кого работали. Только теперь это была Марианна. А Марианна — не какая-то незнакомка.

Марианну они полюбили. И никогда не любили ее так сильно, как в этот миг.

— Я сам ее убью, — вдруг прошептал Фрэнк. — Я не заставлю вас…

— Я буду с тобой, — заверил его Лоран.

— Но… Как я смогу отвезти ее на вокзал и… выстрелить… Мне этого ни за что не сделать…

Он даже не мог уже плакать.

Все трое резко обернулись. Марианна вошла. Она, несомненно, слышала последние слова. Она приблизилась. Они смотрели, изумленные. Ее лицо было таким безмятежным. Просто ангельским.

Этот ангел нес смерть в левой руке. Филипп даже не успел испугаться. Лезвие уперлось ему в горло, под подбородком. Кухонный нож, который ему показался огромным. Она посмотрела на Лорана:

— Я говорила тебе, что хожу неслышно…

Рука Филиппа заломлена за спину, смертельный холод у сонной артерии.

— Давай сюда пистолет! — велела Марианна.

— Нет, — отвечал Фрэнк.

Она надавила, потекла кровь, молодой лейтенант вскрикнул от ужаса.

— Хочешь еще одной смерти? Я не позволю, Фрэнк, тащить себя на бойню, как скотину… Давай сюда ствол. Или я его зарежу. Ты этого хочешь?

Фрэнк смотрел на нее. Столько решимости в голосе, во взгляде.

— Ствол, Фрэнк!

— Марианна… Я не могу… Не могу отпустить тебя!

— Если ты так хорош, как полагаешь, ты меня найдешь. Возможно… У тебя будет шанс, и у меня тоже.

Она еще немного надавила на лезвие. Филипп чуть не лишился чувств прямо в ее руках. Он молил командира взглядом. Воротник его водолазки уже стал багровым.

Фрэнк вынул пистолет из кобуры, осторожно положил на пол. Ногой подтолкнул к Марианне. Та пихнула Филиппа вперед, подобрала оружие. Молясь про себя, чтобы пистолет был заряжен. И, видя, что все застыли как вкопанные, решила, что да.

— О’кей, теперь ключи от тачки…

Лоран вынул ключи из кармана и бросил ей. Филипп зажимал рану, чтобы не истечь кровью.

— Теперь бабло! Денежки прокурора… Я их заработала, верно?

— Они у меня в комнате.

— Тогда пристегни сначала своих дружков. А потом мы вместе пойдем поищем.

Комиссар взял из ящика в прихожей две пары наручников. Марианна встала в углу комнаты, чтобы наблюдать за малейшим движением каждого из троих. Чтобы они не рыпались.

— К батарее, — уточнила она. — Самый полицейский метод!

Филипп и Лоран оказались прикованы к двум концам батареи. Лейтенанту оставили свободной одну руку, чтобы он мог зажимать рану.

— Теперь пошли. Иди вперед, я за тобой..

Фрэнк поднялся по лестнице под дулом пистолета, нацеленного ему между лопаток. Открыл шкаф, вынул пластиковый мешок, вытряхнул его содержимое на кровать.

— Здесь три тысячи евро, — сказал он.

— «Глок» тоже давай…

Он набрал комбинацию сейфа.

— Отойди.

Он не двинулся с места.

— Не дури, Фрэнк! Если ты умрешь, то ничего не сможешь сделать для своей девчонки.

Он отошел на несколько шагов. Марианна забрала пистолет, убедилась, что он заряжен, и положила в мешок вместе с купюрами. Сделала Фрэнку знак, и тот прошел впереди нее на лестницу. Спустившись, отметил, что она уже собрала свою спортивную сумку и поставила ее у входной двери. А они ничего не видели, ничего не слышали.

Он присоединился к друзьям в гостиной. Марианна как-то странно смотрела на него.

— Ты боишься, верно, Фрэнк? Я могла бы тебя убить. Я могла бы убить вас всех… Теперь, когда у меня есть ствол, бабло, ключи от тачки. Теперь, когда я знаю, какая меня ожидает судьба…

Он стиснул челюсть. Вдруг пожалел, что подверг Лорин опасности ради этой девицы. Но что еще она может сделать, кроме как попытаться спасти свою шкуру? На ее месте он действовал бы точно так же. Только он бы наверняка уже выстрелил.

— Дай мне еще пару наручников. Сам садись у бильярдного стола.

Он ничего не предпринимал. Выказывал невероятную покорность. Это правда: если он умрет, то не сможет спасти Лорин.

Она зашла ему за спину, сковала запястья. Бросила ключи на середину обеденного стола, к двум другим комплектам.

— Вы разберетесь, какой откуда… Если когда-нибудь освободитесь. А мне пора…

Она снова подошла к комиссару. Положила его «магнум» на зеленое сукно бильярда.

— Нехорошо, если при мне найдут твое оружие, Фрэнк… Если меня поймают, ты окажешься в дерьме, верно? Заметь, ты и так в дерьме, по самую шею…

Она прикрепила «глок» к поясу. Пригнулась к Фрэнку:

— Дай мне фору. Потом начинай охоту…

Фрэнк вытаращил глаза.

— Если найдешь меня вовремя и выстрелишь первым, спасешь свою дочь.

Марианна поцеловала его, он закрыл глаза.

— Добрый совет: охота в засаде сулит добычу верней, чем облава… Удачи, Фрэнк.

Марианна ехала быстро. Утомленная километрами. Испуганная, одинокая во враждебном мире. Первая остановка на ее последнем пути. Возвращение к исходному пункту. Туда, где все начиналось.

Она сбавила скорость, проезжая вдоль ограждений арестного дома С. Марианна впервые видела их снаружи. Странное впечатление. Будто она не на своем месте. Не с той стороны колючей проволоки. Она посмотрела на часы, вделанные в приборную доску «лагуны»: половина десятого вечера.

Марианна продолжила путь, сторожевые вышки исчезали понемногу из зеркала заднего вида. Она точно не знала, где это находится. Только то, что где-то недалеко от тюрьмы. Жилой квартал под названием «Тутовник». Как-то раз она подслушала чей-то разговор. А память никогда ее не подводила. Марианна спросила у прохожего, старичка, который выгуливал собаку. Направо, налево, потом прямо, и вы на месте!

— Спасибо, месье…

Следуя этим маршрутом, она быстро обнаружила пресловутый квартал. Оставила машину на улице, перелезла через автоматически запирающиеся ворота. Попытала счастья в корпусе А, перешла к В — по нулям. Может быть, С. Уже начала сомневаться, когда прочла ее имя на домофоне. Широкая улыбка озарила лицо. Марианна позвонила. Подождала: никого нет. Она, наверное, вышла. А если вернется в четыре утра? Не важно, у меня полно времени. До какого-то, конечно, предела.

Марианна притаилась на парковке, в тени. Ждала терпеливо. Думала о Фрэнке. Я сделала правильный выбор. Тихая, теплая ночь ей нашептывала это на ухо. Потом она стала думать о Даниэле. Потом не спеша пробудила монстра. В очередной раз. Для последней трапезы.

В половине одиннадцатого в десяти метрах от засады припарковалась машина. Марианна затаила дыхание. Когда знакомый силуэт показался из темноты, ее сердце забилось быстрее. Наконец-то я тебя нашла…

Марианна прокралась следом неслышно, как индеец сиу. Когда дверь начала открываться, зажала ей шею и заломила руку за спину: излюбленный захват. Приставила к гору глушитель.

— Добрый вечер, Маркиза… Как поживаешь?

Тело под ее руками оцепенело: миг несказанной радости.

— Не пригласишь меня выпить по рюмочке?

— Кто вы такая?

— Не узнаешь меня по голосу?

— Де… Гревиль…

— Бинго! Просто Гревиль… Ну что, поднимемся, дорогая? На какой этаж?

Квартира была устроена по образу и подобию хозяйки. Идеальная эстетика, идеальный порядок. Холод, как в морге.

— Миленько у тебя…

Маркиза медленно отступила к стене.

— Ты как будто не рада меня видеть! Может, я помешала? Ждешь клиента?

— Тебе лучше уйти, де Гревиль…

— Почему это? Мне переночевать негде… Я тут подумала, что тебе будет приятно меня пригласить!

Марианна выглянула в окно. Вдруг заколебалась. А ведь столько раз об этом мечтала… Голос Соланж заставил ее обернуться.

— У меня есть немного денег, если тебе надо. Бери все. Есть еда в холодильнике и…

— Еда? Полагаешь, я побираться сюда пришла? Ты меня за нищенку принимаешь, что ли?

— Но я просто хотела тебе помочь, и…

— Помочь мне? Я пришла с тобой расквитаться… За все, что ты мне сделала… Мне и другим девушкам… А главное, отомстить за смерть Даниэля.

— Даниэля? Но он… покончил с собой! Я тут ни при чем!

— Ни при чем?! А фотографии, которые ты отдала копам?.. А твои убийственные показания?

— У меня не было выбора! Не моя вина, если он не выдержал удара, черт!

Марианна подошла, сжимая рукоятку пистолета. Монстр алкал пищи. Ужасная голодуха. Теперь уже ничто не могло его остановить. Никогда он не был таким могучим. Подпитанным страданием, скорбью, ненавистью. Оставалось только отступить перед ним. И смотреть, как он действует.

— Я знаю все… Все, что он перенес в тюрьме… Как его истязали вертухаи… И что ты была среди мучителей.

— Нет! Я в этом не участвовала! Это Портье, не я! Он и его банда! Он, Местр и другие… Я ничего не сделала!

Высказать ложь, чтобы узнать правду, легко, когда у тебя ствол в руке.

— Портье, да? Рассказывай… Что Даниэль вытерпел из-за них. Хочу знать подробности…

— Они его били…

— И не раз, верно?

— Нет, не раз… Каждый день.

Марианна сощурилась. Внутри все горело. Перед глазами кровавая мгла. Она была готова.

— Звони ему… звони Портье. Скажи, чтобы пришел сюда. Выдумай что хочешь. В твоих интересах, чтобы он прискакал как можно скорее! Иначе ты расплатишься за двоих… И включи громкую связь, чтобы я слышала.

Соланж полистала записную книжку, набрала номер. Марианна с восторгом отметила, что рука у нее дрожала.

— И никаких каверз, — присоветовала она, вдавливая дуло в спину Маркизы. — Иначе — бум! Твоя уборщица неделю будет отскребать ошметки с ковра…

Портье отозвался сразу. Соланж устроила ему превосходную ловушку. У нее есть информация, она должна показать ему документы. Предупредить о серьезной опасности. Кто-то в тюрьме хочет расправиться с ним. Выдать начальству, описать его методы. Так вот, она хочет помочь. Портье недолго раздумывал. Соланж прервала связь.

— Ты была гениальна! — восхитилась Марианна, падая на канапе. — Налей-ка мне стаканчик, хочется пить…

— Я тебе не прислуга!

Мятеж довольно неожиданный. Марианна погладила «глок». Любовно на него взглянула:

— Только вообрази, какой вред может причинить такая игрушка… Когда я вышибла мозги прокурору, они разлетелись повсюду… Меня мучит жажда, Маркиза. Дикая жажда…

Соланж захотела встать. Марианна лениво схватилась за пистолет. Маркиза покорилась. Вот уже двадцать минут она стояла на коленях перед канапе, заложив руки за голову. Марианна тем временем маленькими глотками потягивала третий бокал мартини, удобно устроившись на софе. Даже закусывала орешками.

— Можно мне подняться? Хочу в туалет…

— Под себя сходишь. И вообще — заткнись. Суки не разговаривают, помнишь?..

Марианна прикончила бокал. Встала размять ноги. Голова немного кружилась. Она рассеянно огляделась вокруг:

— Помнишь, как ты заставила меня мыть душевую? Смывать мою собственную кровь? Я это никогда не забуду. Никогда…

— Ты теперь на воле.

— Вот в этом твоя проблема, Маркиза! Я на воле, у меня ствол… И масса скверных воспоминаний…

Марианна ударила ее рукояткой пистолета. Соланж со стоном завалилась на бок.

— Это тебе за дубинку…

Соланж выпрямилась, поднесла руку к лицу. Марианна хотела еще ей врезать. Но звонок домофона заставил обеих подскочить.

— Пойди открой нашему другу.

Они слышали, как лифт поднимает сто сорок килограммов чистого жира. Соланж оставила дверь приоткрытой.

Портье постучал, прежде чем войти в квартиру. Сначала увидел Соланж. Потом Марианну. Ствол Марианны. Главное — ее глаза. Разинул рот. Отступил на шаг.

— Входи… Иначе уложу на месте.

Держа руки перед собой, он вошел в гостиную, где находились женщины. Марианна закрыла дверь на ключ.

— Как приятно видеть вас вдвоем, в полном согласии! Прекрасная парочка вертухаев!

Портье бросил на Соланж взгляд, полный ярости и страха.

— Мне так не терпелось увидеть тебя здесь, вонючий подонок! Ты не можешь вообразить, как приятно мне сознавать, что ты сейчас наложишь в штаны.

— Послушайте…

— Заткнись! Это ты меня сейчас выслушаешь! За всю мою жизнь я любила только одного мужчину… Единственного… Его звали Даниэль Бахман… И он мертв. Вы, вы двое, убили его. Из-за Соланж он попал в тюрьму… Ты его истязал, довел до самоубийства. Ты изнасиловал меня и убил мужчину, которого я любила… Две веские причины ненавидеть тебя! А когда я кого-то ненавижу…

— Нет, вы ошибаетесь! Даниэль покончил с собой! Я тут ни при чем!

— Он умер по твоей вине и по вине этой гадины! Передо мной двое убийц, которым предстоит провести незабываемую ночь…

Она расхохоталась. Устрашающе.

— Вы струхнули, вы со страху умираете, верно? Обычно это вы мучите людей… Ну а сегодня вы это испытаете на своей шкуре! Но не беспокойтесь: если будете послушными, я вам оставлю жизнь. Хотя нет… Извините, я неправильно выразилась…

Она играла у них на нервах с отвратительным ликованием.

— Я оставлю в живых одного из вас… Того, кто будет более покорен. Кто будет охотнее ползать… Делаем ставки, дамы, господа! Кто спасет свою шкуру?

Марианна включила музыкальный центр. Выбрала диск. Вагнер. Включила не слишком громко. Просто чтобы соседи не услышали криков и не взбудоражились.

— Вам не кажется, что здесь можно сдохнуть от жары?

Они смотрели на Марианну со страхом, доставлявшим ей чувственное наслаждение.

— Догола…

— Что? — вякнула Соланж.

— Снимайте одежки… И поживей.

Они ударились в неловкий стриптиз. Остались в белье.

— Сказано вам, снять все…

Вряд ли они могли прельстить кого-то своей наготой. Особенно Портье.

— Какие хорошенькие! — издевалась Марианна. — Ну, как оно вам: раздеваться догола перед посторонними? Унизительно, правда? Ну, на данный момент между вами полное равенство… Трудно выбрать кого-то одного.

Она встала перед Портье:

— У тебя, очевидно, серьезный гандикап… Из-за того, что ты сотворил со мной в карцере.

Потом повернулась к Соланж:

— Ты изводила меня целый год, одно другого стоит… Била дубинкой, неделями держала в темной, без конца подвергала личному досмотру… Нет, правда, просто не знаю, кого предпочесть…

Портье попытал счастья:

— Я… Я слишком много выпил… Друзья потянули меня за собой, мы зашли слишком далеко… Я не хотел! Сам не знаю, что на меня нашло!

Он был жалок. Марианна глядела на него с улыбкой. Страх сочился из каждой поры на его жирном теле.

— Я прошу прощения! Мне не следовало…

— Да, — отрезала Марианна. — Тебе не следовало. Фиг тебе, а не прощение, в тюрьме забываешь, что это такое…

— Не убивай меня! Она, она причинила тебе больше зла!

Марианна вытаращила глаза. Все еще хуже, чем она себе представляла.

— Это из-за нее Даниэля посадили! Это ее надо убить!

Соланж вглядывалась в коллегу с яростью и отвращением:

— Ах ты сволочь! Мерзавец! Неужели ты ничего не понимаешь? Она прикончит нас обоих! Хоть валяйся у нее в ногах, это ничего не изменит!

Маркиза была верна себе.

— Ты права, — пробормотала Марианна. — Этот тип действительно мерзок. Но в другом ты ошибаешься: я всегда держу слово. Умрет только один из вас… По правде говоря, сейчас Портье меня искушает. Сама видишь, еще пара секунд — и он станет ползать передо мной.

— По мне, так лучше сдохнуть!

Марианна на какой-то момент даже восхитилась ею. Потом снова перешла к офицеру:

— Видишь, Портье, у Соланж больше мужества, чем у тебя…

Он не ответил. Пот лил с него градом. Марианна вернулась на канапе.

— Вы оба настолько прогнили, что я и не знаю, кого выбрать…

Она развлекалась, наставляя оружие то на одну, то на другого.

— Пиф-паф…

Глаза у них вылезли из орбит. Но Марианна на самом деле уже решила, как дать им почувствовать всю свою боль. Монстр был горазд на идеи, когда страдал.

— Сейчас мы все втроем поиграем в одну игру! — возгласила она, вставая.

Потом вырвала телефонный провод, связала Соланж руки за спиной.

— Уверена, ты любишь такие игры… Должно быть, часто играешь в них с клиентами, а?

Портье ждал, что и его постигнет та же участь, но Марианна оставила ему руки свободными. Схватила Соланж, повалила на стол. Приставила ей «глок» к горлу.

— Иди сюда, жирдяй…

Портье приблизился, прижимая обе руки к причинному месту. Гротескная фигура. На грани сердечного приступа.

— Займись ею, — приказала Марианна. — Сделай с ней то же, что сделал со мной в карцере…

Соланж закрыла глаза.

— Но… Но… — заблеял Портье.

— Что? Тебе не нравится Маркиза? И все-таки придется! Ты хочешь умереть, Портье?

— Нет!

— Тогда займись ею!

Соланж вырывалась. Марианна воткнула ей в шею пистолет с такой силой, что почти пресеклось дыхание.

— Поторопись, Портье! Ей неймется…

— Нет! — выла Соланж.

Первая мольба. Божественный холодок пробежал у Марианны по позвоночнику. Но офицер все еще не решался.

— Ты или она. Выбирай, Портье… Вспомни: я убью только одного из двоих!

Колебания прекратились. В конце концов, что он теряет? Он раздвинул бедра Маркизы, получил удар ногой по голове. Это его завело.

— Давай, давай, толстячок! — кричала Марианна. — Выложись по полной! И сделай так, чтобы она не перебудила весь квартал… Ибо, если прикатят копы, я убью вас обоих!

Портье с большим трудом удерживал Соланж, которая отказывалась подвергаться поношению. Она отчаянно билась, лягалась. Марианна шепнула ей на ухо несколько слов:

— Уймись, Маркиза… Вот увидишь сама: это жутко больно, но пережить можно…

Портье правой рукой заткнул Соланж рот. Молодец, правильно действует.

Марианна чуть отстранилась, чтобы насладиться зрелищем. Местью, которую так часто воображала себе. Она знала, что у Портье ничего не получится. Страх сделал его импотентом. Главное, чтобы Маркиза поверила. Марианна вглядывалась в ее лицо. Только на него и смотрела. Ничто другое не интересовало ее. Страх и страдание в ее глазах. Заново пережить собственные мучения, в последний раз.

Несколько минут она позволила Портье трудиться. Потом решила сократить их мучения. В конечном итоге это было слишком гнусно. Невыносимо присутствовать при таком. Тогда Марианна повторила жест Даниэля. Портье почувствовал, как глушитель уперся ему в затылок. Неподвижно застыл.

— Лежи тихо… Помнишь, тогда, в карцере? Даниэль не выстрелил… Он был хорошим человеком, Даниэль…

Портье окаменел. А Соланж хотела одного: чтобы эта туша с нее слезла.

— Даниэль был хорошим человеком. А я всего лишь преступница… Худшего разбора. Но и я такого не заслужила…

Она отвернулась, нажала на курок. Портье рухнул на Маркизу, та издала душераздирающий крик. Марианна на мгновение застыла.

Да, она сделала выбор. Но хуже придется Соланж.

Соланж, вся в брызгах крови, в ошметках плоти. Лицо, шея, плечи. Все это продолжало струиться, стекало на грудь Соланж, которая видела, как пуля прошла через лобную кость насильника. Разнесла череп, который раскололся прямо перед ее глазами. Соланж, которая задыхалась, тщетно пытаясь скинуть с себя чудовищный труп, давящий ее, сплющивающий. Соланж, которая плакала от страха.

Марианна взяла с этажерки толстый рулон скотча. Примотала пару казненных к столу.

Маркиза теперь лишь истерически икала. Онемела, и глаза округлились от ужаса. Мотала головой, пытаясь стряхнуть с лица омерзительную слизь.

— Не хочу, чтобы ты и дальше мучила заключенных, — шепнула Марианна ей на ухо.

— Я больше не буду! — рыдая, клялась Маркиза. — Сними его! Сними его, умоляю!

— Знаю, что больше не будешь… Потому что час за часом тебе придется лежать с этой жирной свиньей на тебе… И в тебе, между ног…

Марианна заклеила ей рот скотчем.

— У тебя будет время подумать… Целая ночь, чтобы покаяться в грехах. Может быть, даже целые дни, кто знает… Уверена, ты меня не забудешь. Ни меня, ни Даниэля. Ни всех тех, кого мучила… Он скоро остынет, станет холоднее смерти… Будет медленно коченеть на тебе, в тебе…

Соланж умоляла взглядом. Напрасно.

— Но видишь, я сдержала слово… Оставила тебя в живых.

Марианна прошла в ванную. Губной помадой на большом зеркале подписала свое преступление:

За Даниэля, за всех, кто страдал в тюрьме, двумя палачами меньше в арестном доме С…

Марианна де Гревиль. Регистрационный номер 3150.

Она ополоснула лицо, в раковину стекали красные струи.

Потом вышла из квартиры, заперла дверь. Ключи выбросила на тротуар.

Снова километры. После С. еще двести. Наугад. Она въехала в местечко, где все дышало деревенским покоем. И. — вот как оно называлось.

Марианна остановилась перед вокзалом. Красивое маленькое строение. Она выключила зажигание. Откинула голову назад, расслабила мышцы шеи.

Забыть бы взгляд Соланж. За тебя, любовь моя. Чтобы отомстить за тебя. За всех, кто гниет в застенках С… Я должна была это сделать. Ради тебя. Ради них…

Монстр уполз обратно в свою нору. Насытился на какое-то время. Нет, навсегда. Спокойно переваривал свою добычу. Свой последний пир. Королевский пир.

Марианна пролила несколько слезинок. Чтобы смыть с себя эту ненависть. Это зверство.

Потому что счастье коснулось ее.

Она огляделась вокруг. Это место подойдет.

Растянулась на двух сиденьях. Улыбнулась. Страх исчез. Наконец-то. Она быстро заснула. Под пологом ясного неба.

Суббота, 23 июля, — 08:45

Никто из них не ложился спать. Сидя за столом в кухне перед остывшим кофе, они скользили по булыжным мостовым непроходящей тревоги. Им все-таки удалось освободиться, хотя Фрэнк и вывихнул себе плечо, поднимая бильярдный стол. Но он едва чувствовал боль. Другая, куда более сильная, терзала и тело его, и дух. Лорин. Они не пустились в погоню: Марианна озаботилась проткнуть все четыре шины «пежо», перед тем как исчезнуть. Чтобы их поменять, утром должен был приехать механик. И что потом?

— Где ее искать? — спросил Филипп, на горле у которого красовалась толстая повязка.

— Не знаю, — признался Фрэнк. — У нее целая ночь форы.

— Почему она вдруг заговорила о засаде? — недоумевал Лоран.

— А я вот никак не могу понять, почему она всех нас не убила! — вмешался Филипп.

— Потому, что любит нас, — предположил Лоран. — А вообще-то, мы олухи… Никому в голову не пришло запереть дверь в ее комнату.

— Как тебе кажется: мы найдем ее? — забеспокоился лейтенант.

— У нас нет выбора! — отвечал капитан. — Мы должны найти ее. И убить.

Фрэнк молча закрыл глаза. И тут же завибрировал его мобильник. Резкий голос Эрманна зазвенел в ушах:

— Комиссар, вы можете мне объяснить, что происходит? Вы не в себе? О чем вы думали? Полагали, что мы не посмеем отыграться на вашей дочке? Как вы осмелились отпустить ее?

Сердце Фрэнка исполнило прыжок ангела без страховки. Как ухитрились они уже обо всем узнать? Жучки в гостиной?

— Она… Но как вы узнали?

— Как я узнал?! Послушайте радио, несчастный болван! Этой ночью она напала на двух охранников из С.! Она подписалась под своим преступлением!

— Я не отпускал ее! Увидев, что у меня нет ни документов, ни денег, она поняла, что вы хотите ее смерти, представьте себе! И… она сбежала от нас…

— Надеюсь, что вы ее схватите! Так будет лучше для вашей дочери, Фрэнк! Ибо, если другие полицейские ее арестуют и она заговорит, вы — мертвец, Фрэнк, клянусь вам в этом! Вы, ваша дочь и вся ваша команда! Я понятно выражаюсь?

— Да… Я найду ее… Я хочу поговорить с Лорин!

— Она не при мне. Да ведь она и не умеет говорить!

Фрэнк прервал связь, стиснул руками лоб.

— Что происходит? — спросил Лоран. — Как они узнали, что…

— Включи радио…

Капитан нажал на клавишу. Шла девятичасовая программа новостей.

Марианна де Гревиль, печально известная беглая преступница, вчера вечером нанесла новый удар. Она совершила нападение на двух надзирателей из арестного дома С., где отбывала срок. Один охранник убит, а его коллега подверглась жестоким пыткам. Похоже, Гревиль продолжает осуществлять свою безжалостную месть в отношении судебной и исправительной системы… Спрашивается, когда силы правопорядка остановят этот кровавый беспредел? Всюду расставлены блок-посты, весь сектор прочесывается частым гребнем. Но местонахождение преступницы по-прежнему неизвестно…

Фрэнк встал, чтобы выключить радио, но вдруг застыл неподвижно.

…Сегодня утром стало известно о гибели промышленника Рено Табернье и его супруги. Этой ночью, возвращаясь домой на машине, они попали в аварию неподалеку от Д. Предполагают, что Рено Табернье превысил скорость на департаментской трассе и не справился с управлением…

На этот раз Фрэнк убрал звук.

— Черт! — пробормотал он.

Капитан догадался через несколько секунд:

— Табернье, ведь это?..

— Да, — отрезал Фрэнк. — Он принимал участие в вечеринке, когда Шарон…

— Туда ему и дорога! — злобно осклабился Филипп.

— Это не просто авария, — разъяснил комиссар.

— Думаешь, его завалили? Ведь они, казалось, делали все, чтобы защитить этих троих мерзавцев!

— Чтобы защитить Шарона, — поправил Фрэнк. — Я задавался вопросом, как Форестье получила это видео… Теперь я знаю.

— Ни черта не понимаю! — вздохнул Лоран.

— Копии фильма были только у троих, — объяснил комиссар. — У троих участников. Я предположил, что утечка произошла из окружения кого-то из них… Теперь очевидно, что жена Табернье нашла кассету и переслала ее судье…

— Она что, решила отправить собственного мужа в тюрьму? — удивился Филипп.

— Если бы ты видел те кадры, ты бы ее понял! — продолжал Фрэнк, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Увидев этот ужас, она возненавидела мужа, уж поверь мне! Эрманн, без сомнения, узнал, что мадам Табернье в курсе… И избавился от нее, заодно приговорив и мужа… Меньше неудобных свидетелей!

— Плакать по ним не станем! — жестким тоном заключил Лоран. — Я… У меня есть приятель в комиссариате С. Попробую выяснить детали того, что произошло ночью с Марианной… Это может для нас оказаться полезным.

Он удалился в столовую. Фрэнк не мог сдвинуться с места. Как парализованный.

Через пять минут Лоран вернулся:

— Итак, это вроде бы произошло около одиннадцати часов… Марианна проникла в дом к этой надзирательнице, Соланж Париотти…

— К Маркизе, — прошептал Филипп. — Марианна ее называла Маркизой…

— Именно так… Стало быть, она вошла в ее квартиру и заставила позвонить некоему Портье…

— Это он изнасиловал Марианну в карцере, — вставил теперь Фрэнк.

— …и попросить присоединиться к ней. А после принудила мужика изнасиловать дамочку…

Оба в страхе вытаращили глаза.

— Мужика сразу же пристрелила… Самое удивительное, что Марианна сама позвонила в полицию в семь часов утра. Когда полицейские вломились в квартиру, они нашли обоих жертв привязанными к столу… Мужик с простреленной башкой на женщине сверху, если вы понимаете, о чем я… Кажется, его завалили в самый разгар. Но охранницу она не убила… Не могу понять почему.

— Хотела, чтобы подольше мучилась, — заметил Фрэнк каким-то надтреснутым голосом.

В комнате установилась долгая тишина.

— Ну что, едем в С.? — закинул удочку капитан. — Позвоню еще раз механику, пусть поторопится…

Фрэнк кивнул:

— У нас преимущество перед остальной сворой: мы знаем, что она ездит на «лагуне».

— Необязательно, — возразил Лоран. — Она могла угнать другую машину…

— Марианна не спец по угону тачек, — заявил Филипп. — По-моему, она до сих пор разъезжает на твоей…

Мобильник Фрэнка снова дал о себе знать. Неизвестный абонент. Фрэнк вздохнул, вышел на связь.

— Привет, Фрэнк…

Комиссар переменился в лице:

— Марианна?

Филипп и Лоран тоже разинули рты.

— Да, это я… Слушал новости?

— Да.

— Тебе вернули дочку?

— Нет… Теперь они думают, что я отпустил тебя…

— Ты им все объяснил, полагаю… Ладно… Теперь ты знаешь, где меня искать…

Фрэнк не ответил. Был слишком ошеломлен, чтобы говорить.

— Заметь себе, я больше не в С… Решила не слишком задерживаться в тех краях… Вся округа к этому часу, должно быть, так и кишит копами… Ты сам-то где?

— Мы пока на месте…

— Вижу, ты последовал моему совету… Засада всегда лучше, чем облава…

Она глубоко вздохнула. То, что Фрэнк услышал дальше, запечатлелось у него в памяти. Навсегда.

— Я нашла очень миленький отельчик в И. В двухстах километрах от С. Прелестный уголок, сам увидишь! Отель называется «Оберж де Буа-Доре». Я в двадцать четвертом номере. Не под своим именем, конечно. Назвалась фамилией матери, Имбер… А главное, я остановилась в И. потому, что там есть небольшой вокзальчик. Ты знаешь, как я люблю вокзалы, Фрэнк…

Он догадался, что Марианна плачет.

— Я буду на вокзале каждый вечер… С восьми до десяти… Каждый вечер, Фрэнк.

Он приложил все силы, чтобы не заплакать тоже.

— Я буду приходить туда три дня, каждый вечер… Потому что я купила билет на поезд до М. Юг, видишь ли… Солнце, море! Поезд уходит во вторник утром, в десять часов… И если до вторника ты не явишься, я сяду в этот поезд… У меня осталось шесть пуль в «глоке». Стало быть, не забудь оружие, так будет лучше… Ты меня слышал, Фрэнк?

— Да, Марианна…

— Хорошо… Тогда до скорого.

Она прервала связь. Фрэнк окаменел на какой-то миг. Обводил взглядом товарищей по команде. Его было не узнать.

— Что она тебе сказала, черт? — бесился от нетерпения Лоран.

— Она… Она… сказала, что… она меня ждет.

Теперь и они потеряли дар речи. Фрэнк дрожащим голосом передал слова Марианны.

— Господи! — ахнул Филипп.

— Она блефует! — воскликнул Лоран. — Завлекает нас в И., а сама уже направилась в противоположную сторону!

Капитан вскочил, забегал по кухне. Явно терял выдержку.

— Нет. Она действительно ждет меня.

— Ты бредишь! — заорал капитан чуть ли не в истерике.

Фрэнк наконец положил мобильник. Разжал ладонь.

— Может, и так. Или вижу кошмарный сон…

— Ты действительно думаешь, что она там?

— Я в этом уверен.

— Да что ты? — скривился Лоран.

— Ты можешь проверить, — предложил Филипп. — Позвони в отель, попроси соединить с Марианной Имбер.

Капитан со всем пылом бросился доказывать свою правоту. Ибо он слишком боялся, что ошибается. Ибо невыносимо думать, что…

Наведя справки, он быстро добыл номер.

Фрэнк замкнулся в мучительном молчании.

Лоран разволновался не на шутку. Происходящее было выше его понимания. Он мигом прервал связь. В тот самый момент, когда в аппарате раздался голос обитательницы двадцать четвертого номера.

Фрэнк погрузился в молчание. Все трое думали о Марианне. О том, что она сделала, что доказала. В очередной раз. И о том, что придется сделать им.

— Собирайте вещи, — приказал Фрэнк. — Возвращайтесь по домам. Я туда поеду один.

— Нет, мы тоже там будем, — отозвался Лоран. — Вместе с тобой. И с ней тоже…

* * *

Марианна пришла на вокзал ровно в шесть вечера. Народу было мало. Вокзальчик небольшой, вполне уютный.

Весь пропахший каникулами на солнышке. Оплаченными отпусками.

Она вышла на первую платформу, села под навес, на скамейку, с видом на рельсы. Смотрела, как люди едут навстречу жизни. Поскольку этой жизнью располагают. Смотрела, как поезда прибывают, принимают и высаживают пассажиров, а потом отправляются дальше. Местные в основном. Один-два скоростных. Время от времени выкуривала сигарету. Наблюдала за этой миниатюрной толпой с легкой улыбкой на губах.

Начальник вокзала несколько раз прошел мимо молодой женщины без багажа. Незадолго до девяти остановился:

— Вы кого-то встречаете, мадемуазель?

— Да.

— А… Каким поездом он прибывает?

— Не знаю… Он обещал мне сделать сюрприз.

— И до которого часа вы будете ждать? — удивился начальник.

— До девяти. Но завтра я тоже приду… И послезавтра… Я знаю: он приедет.

Контролер послал ей улыбку, немного растроганную. Странные встречи порой случаются на вокзалах.

В семь часов Марианна ушла. Побродила по улочкам, посидела в кафе. Уже не боялась, что ее опознают. С другой стороны, кто бы мог подумать, что Марианна де Гревиль, которую разыскивает вся полиция страны, пьет лимонад на террасе? На ней были солнечные очки, кепка. Она хотела насладиться солнцем, пока оно не зашло. Пока светит для нее.

В восемь часов она вернулась в отель. Заказала ужин в номер. У них гениальный повар!

Понежилась в горячей ванне, потом растянулась на кровати. Она последнее время недосыпала. Теперь будет спать как младенец.

Но сначала подарит себе путешествие первым классом. Она не забыла положить дозу героина в сумку. Уколовшись, думала только о Даниэле. Снова живом. Рядом с ней. Она в его объятиях. Нет в мире более прекрасного места. И она заснула еще до приземления.

Понедельник, 25 июля, — 19 часов

Марианна встала со скамейки. Вышла из вокзала. Зашла, как всегда, в кафе, посидела на террасе. Небо затянули облака. Ночью пойдет дождь.

Через час она направилась в отель. Глазела по сторонам. Не уставала восхищаться всем, что видела. Тем, чего многие уже давно не замечают. Она далека от пресыщения.

У стойки приветливо улыбнулась хозяину, заказала ужин. Выбрала самое лучшее, что у них было. Расплатилась по счетам, оставила сногсшибательные чаевые. Нужно потратить прокурорские денежки…

Потом ванна, привычный ритуал.

Но перед тем как лечь, она собрала сумку. Потом нацарапала несколько строк на чистом листе бумаги. По идее, ей следовало плакать, когда она это писала. Но Марианна не плакала. Слезам не было причины течь. Она сложила листок вчетверо, сунула в карман рубашки.

Вот теперь все готово.

Этой ночью она, наверное, не будет спать. Будет слушать дождь. И поезда. Несколько мгновений она постояла на балконе. Среди плотных облаков сверкало несколько звезд. Для нее, не иначе. Марианна закрыла стеклянную дверь, вошла в полумрак комнаты.

И тогда разглядела силуэт у двери. Сердце забилось сильнее.

— Добрый вечер, Марианна.

— Ты играешь не по правилам, Фрэнк.

— Как всегда…

Они стояли в разных концах комнаты. Она — спиной к окну. Он — спиной к двери.

Сладкая дрожь охватила ее с головы до ног. Он пришел. Сюда, в отель. Он все понял.

— Я только что была на вокзале, — сказала Марианна.

— Я тоже… И вчера… Я приходил каждый вечер.

Марианна подошла. Он не сдвинулся с места.

— Завтра утром я уезжаю, Фрэнк.

— Нет, Марианна… Не уезжаешь.

Она подошла еще ближе. Их разделяло не более метра. Глаза привыкли к темноте. Они видели друг друга, как при свете дня. Ему оставалось сделать последний шаг.

— Я не смог, — признался Фрэнк. — Ты усложнила мне задачу, Марианна…

— Завтра у тебя уже не будет выбора…

Марианна уловила, как изменилось его дыхание. Поняла, что он плачет. А ведь он раньше не плакал никогда. Теперь они стояли так близко, что могли прикоснуться друг к другу.

— Почему, Марианна? Почему ты не бежала?

Она приложила ему палец ко рту:

— Молчи, не говори ничего… Просто слушай дождь… Нет ничего прекраснее…

— Марианна… Ты… помнишь, ты как-то сказала мне… что я должен лучше тебя узнать. Узнать тебя по-настоящему…

— Помню, Фрэнк.

— А я ответил, что на это нет времени и что… так лучше… ты вряд ли выиграешь при близком знакомстве. Я хочу сказать тебе…

Он наконец обнял ее, крепко прижал к себе:

— Я рад, что узнал тебя, Марианна…

Закат мечты.

Вторник, 26 июля, — 9:30

Марианна пробила билет и направилась к первой платформе. Долгие годы она мечтала выполнить это простое движение. Отправиться в путь.

Она села на скамейку, которая уже стала ее скамейкой. Прикурила сигарету.

Голос ВМ. Разве ты не знаешь обычая, Марианна? Сигарета приговоренного…

Потом закрыла глаза, воскрешая образы минувшей ночи. Тихая мелодия дождя. Его руки, ее ни на секунду не оставляющие. Он не бросил ее одну в эту ночь. Был с ней, только для нее.

Он так изменился. Не был жестким, грубым.

Отдал ей все. Все, что у него было. Последнее, что было.

Фрэнк оставил машину перед вокзалом. Глаза его все еще были красными от слез. Он плакал все утро. Пока она завтракала. Прямо перед своим убийцей. Он сидел на постели и не мог проглотить ни куска, даже дышал с трудом.

Потом она приняла душ, оделась. Все время улыбалась ему. Как это удавалось ей? Он смотрел, как она собирается… Каждое движение вонзалось в грудь, будто клинок. Пока она не приблизилась, не приникла к нему. Не прошептала на ухо несколько слов:

Тихо… Не плачь, Фрэнк, прошу тебя… Не плачь… Даже не грусти…

Я все тебе объясню, Фрэнк… Все скажу тебе…

Он прошел через зал ожидания. Уже не плакал. Обещал ей: никаких слез. Обещал, что рука не дрогнет. И что он сдержит слово.

Объявили о прибытии скоростного на М. Юг, солнце, море. Чего она никогда не узнает.

Голос Марианны — в памяти. Красным шрифтом, несмываемым. Слова, раз услышанные и запечатленные навсегда:

Я тебе все скажу… Фрэнк, это не страшно… Ты не убьешь меня: ты меня спасешь… Впервые в жизни я ничего не боюсь… Ведь, знаешь ли, я всегда чего-то боялась… всегда. Но теперь все кончено… Я никогда себя не чувствовала так хорошо…

Что-то вроде мира в душе… Это вроде бы называют безмятежностью. Как долго я желала свободы… Мечтала о ней днем и ночью…

Фрэнк остановился в дверях. Перед первой платформой.

Смотрел на Марианну, которая сидела к нему спиной, под стеклянным навесом, и курила сигарету.

Так далека от смерти. Такая красивая.

Нет, я поклялся. Когда она обернется, я не пролью ни слезинки. Я даже улыбнусь ей.

Мечтала о ней днем и ночью…

Потом решила, что свободы в этом мире не существует… Ты обещал мне новую жизнь, а я боялась… всего… Даже пресловутой свободы… И потом наконец поняла…

Я нигде и никогда не буду свободна. На мне всегда будут цепи, вокруг всего тела, вокруг горла… Будут душить меня… Пожизненное — это навсегда…

Свобода — внутри тебя… Там, в голове… Не нужно далеко ехать, чтобы обрести ее… Я поняла это в тот вечер, когда убежала от вас…

Они всегда будут преследовать меня. Всегда и повсюду. Их лица, их крики, их страдания. И мое страдание тоже… Я причинила столько зла, Фрэнк. Совершила столько ужасов, да и сама испытала немало…

И Даниэля мне не хватает, всегда будет не хватать. Я никогда не смогу жить без него… Жизнь без него — это не свобода, это заточение в боли, пожизненное заточение…

Так что я хочу ее спасти, эту девочку… Где-то она сейчас, напуганная, вдали от отца… Ей нужно предоставить шанс. У нее жизнь впереди. А у меня — нет. Моя жизнь осталась там… врезалась в колючую проволоку… Была похоронена вместе с теми, кого я убила…

Вместе с Даниэлем… Моя жизнь осталась позади… Кончилась.

Спасти ее — вот чего я так долго ждала… Ждала всегда… Спасти, совершить что-то хорошее в жизни… Придать ей смысл.

Это — искупление, Фрэнк. Видишь ли, мне нравится это слово! Избавление, если тебе угодно…

Ты им скажешь, что я сама решила умереть за нее, пусть они знают, пусть помнят… что я не такая подлая, как они.

Фрэнк закрыл глаза на какую-то долю секунды. Когда открыл их, Марианна бросила сигарету на перрон.

То был знак.

Кто-то прикоснулся к его плечу. Они пришли, разумеется.

Голос из громкоговорителя раздался над их головами. Скоростной прибывает через две минуты.

Фрэнк взглядом ободрил друзей. Их, похоже, снедало отчаяние без предела.

— Она нас ждет, — только и сказал он. — Мы нужны ей…

Он прошел вперед. Марианна встала, обернулась. Улыбнулась им искренне, по-настоящему. Каждого одарила взглядом. Фрэнк не плакал. Улыбался тоже. Она вгляделась в изумруды, искрящиеся на солнце. Два драгоценных камня.

Потом снова повернулась к рельсам. Вдали показался поезд.

Тень страха внутри, под ложечкой. Только тень. Такое накатывает, когда перед тобой простирается неизвестность.

Фрэнк вытащил оружие:

— Полиция!

Она обернулась снова. Крики в толпе. Марианна приподняла правую полу рубашки.

— Не двигаться! — заорал Фрэнк.

Другие вопли. Кричат свидетели. Но Марианна не слышит. Держится за взгляд зеленых глаз. Как за спасательный круг.

Лоран и Филипп тоже взяли ее на мушку. Она вытащила «глок».

— Всем лечь на землю! — закричал комиссар.

Боль вонзилась в тело быстрее, чем звук достиг слуха. Марианна повалилась назад, пораженная в сердце. Силой удара ее отбросило на рельсы. В тот самый момент, когда прибывал поезд.

Она успела увидеть, как от торможения, от трения металла о металл поднялся целый сноп искр, подлинный фейерверк. Прямо в синее-синее небо.

И сжала кулаки — в последний раз.

Я хочу ее спасти, Фрэнк; этот выбор — моя свобода.

Эпилог

26 января — шесть месяцев спустя

Фрэнк поцеловал Лорин, которая спала без задних ног, прижав к себе любимую плюшевую игрушку. На цыпочках вышел из комнаты, прошел к себе. Был счастлив, что дочка рядом. Он такого натерпелся страху… Теперь она жила с отцом, после того как тот чуть не потерял ее. Как все нормальные девочки. Пусть даже она такой никогда не будет. После всех потерянных лет. Тех лет, когда отец держал ее поодаль, прятал. Как нечто постыдное, чудовищное. Теперь все по-другому. Теперь она здесь, в его жизни. Где ей и место.

Он растянулся на кровати, включил телевизор, чтобы разбить тишину. Попал на ночную программу новостей. Та же старая песня. Дюмен возглавляет рейтинг. Через несколько недель после предвыборной кампании, в основе которой лежит политика обеспечения безопасности, он будет избран президентом, в этом уже никто не сомневается. Даже неинтересно.

Фрэнк выключил телевизор, бросил пульт на пол.

Он хранил молчание относительно дела Шарона. Не из трусости. Нет. Просто для того, чтобы у Лорин был отец. Чтобы жертва Марианны не лишилась смысла.

Марианна… Он оставляет свет включенным на всю ночь. Каждую ночь. Глотает снотворные, погружается в прерывистый сон. Лучше, чем ничего.

Завтра наступит новый день. В конторе он встретит Лорана. Тот похлопает его по плечу, как обычно. Все в порядке, старина? Лоран не изменился. Только улыбается реже. А когда улыбается, то улыбка у него грустная.

Филиппа им не хватает. После того как он подал в отставку, через несколько дней… Филиппа, который больше не подавал о себе вестей. Который растворился в большом мире, не оставив адреса. Только записку на столе Фрэнка. Он уезжает далеко. Им лучше расстаться, так будет безопаснее для всех троих. Если они останутся группой, с ними будет легче расправиться.

Еще одна жертва, с которой Фрэнк не может смириться…

В воскресенье он поедет на озеро Сент-К. Туда, где был развеян прах Марианны. Пепел ангела соединился с прахом Даниэля. Мало кто пришел в тот день на церемонию. Только четверо. Тюремная надзирательница, затопившая озеро слезами.

И чуть поодаль трое офицеров полиции.

Время от времени Фрэнк приезжал к озеру. Чтобы поговорить с ней.

Ей рассказать.

Что в арестном доме С. заключенные вырезали ее имя на стене двора для прогулок. На стене, за неимением памятника героям тюремного сопротивления.

Ей рассказать.

Что Маркиза до сих пор блуждает где-то в потемках.

Ей рассказать.

Что ему ее не хватает.

И всегда будет не хватать.

Что и он тоже получил пожизненное.

Что слишком поздно ей об этом рассказывать.

И что да, свобода существует только в мечтах. Или в смерти.

* * *

Главный комиссар Фрэнк Дионизи и его помощник капитан Лоран Ковяк 3 февраля погибли при выполнении задания в ходе перестрелки, развязанной преступниками, личность которых так и не удалось установить.

Были устроены похороны на общенациональном уровне, во время которых Дюмен, министр внутренних дел, произнес прочувствованную речь.

В тот же день лейтенант полиции в отставке Филипп Эстрад был найден повешенным в Варшаве, где он проживал больше шести месяцев. Местная полиция признала его смерть самоубийством.

Карин ЖибельКаждый час ранит, последний убивает

Издательство АЗБУКА^®

* * *

Пролог

Тебя зовут Тама.

Ты живешь недалеко от Парижа в большом и красивом доме с четырьмя спальнями. Одна – для родителей, месье и мадам Шарандон, одна – для их двух дочерей и по одной – для каждого сына.

Тремя младшими детьми занимаешься ты. Еще на тебе уборка дома, стирка, глажка, поддержание порядка, стряпня. Если нужно, ты штопаешь одежду.

Утром ты встаешь в пять часов, чтобы приготовить завтрак для всей семьи. Потом начинаешь заниматься хозяйством, пока мадам Шарандон отдыхает или отправляется по магазинам.

Мадам Шарандон родилась в Марокко, как и ты. До замужества ее звали Сефана Хазнажи. Если ты правильно поняла, месье Шарандон работал в агропромышленном секторе на родине своей будущей супруги, там-то он с ней и познакомился. Они поженились и приехали жить во Францию с первой дочерью.

Сефана – красивое имя. Оно означает «жемчужина».

Тама – имя, которое она тебе выбрала, – уменьшительное от Тамазальт, что значит «верная». Сефана уверяла, что оно принесет тебе удачу в работе.

Когда ты задумываешься об этой удаче…

Обычно тебе можно идти спать в десять вечера, когда вся работа закончена. Иногда позже.

Тогда тебе дают тарелку с тем, что не захотели есть дети, и ты отправляешься ужинать к себе. То есть на матрас, тонкий и узкий, брошенный на пол в постирочной, с одеялом и старой подушкой. Ты спишь здесь, среди провизии, к которой тебе не разрешено притрагиваться, рядом со стиральной машиной. Отопления нет, но, к счастью, тут не очень холодно. Шкафом тебе служит картонная коробка, куда ты складываешь личные вещи; месье Шарандон разрешил тебе поставить на коробку маленькую лампу.

Тебе запрещено выходить из дому. Когда Сефана уезжает, то закрывает дверь на ключ.

Ты все равно боишься выходить на улицу. Здесь ты ничего не знаешь. Ничего и никого. За дверью все чужое, страшное, враждебное.

Как-то после полудня, пока Сефана спала, ты осмелилась сделать несколько шагов по саду. Целое приключение! Стояла хорошая погода, почти жаркая, и ты не смогла сдержаться. О, далеко бы ты не ушла, нет. Почувствовать, как солнце ласкает кожу, увидеть небо, послушать пение птиц – вот и все. Снова побывать на воздухе. Ничего особенного.

Но Сефана тебя увидела. Догнала, накричала и заперла в постирочной. Вечером, когда вернулся ее муж, он тебя избил. Так, что ты потеряла сознание. Пять дней тебе не давали еды. Даже объедков с тарелок детей.

Ты здесь уже год. Уже год не выходишь из этого дома.

Тебя зовут Тама. Твое настоящее имя тебе произносить запрещено. Но каждый вечер, прежде чем заснуть, ты несколько раз шепчешь это имя. Чтобы не забыть.

Тебя зовут Тама.

Тебе девять лет.

Всеобщая декларация прав человека 1948 года, статья 4:

Никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах.

1

Было еще темно. По-прежнему холодно. Зимы здесь суровые. Безжалостные к людям и животным, леденящие скалы и души, замораживающие любую надежду.

Габриэль с чашкой обжигающего кофе в руках вышел на террасу. Гипотетический горизонт несмело вырисовывался в первых лучах восходящего солнца.

Дом стоял посреди продуваемой всеми ветрами пустыни. Ближайшие соседи жили в нескольких километрах. Но Габриэль сам выбрал это место для жизни, место, куда никто не хотел приезжать. Откуда все бежали. Суровый климат, одиночество, тишина или тревожные завывания агея[929] – все это его устраивало.

Казалось, эти места создали специально для него, для таких людей, как он. Для тех, кто хочет что-то забыть или чтобы забыли о них. Для тех, кто хочет облегчить душу, страдать в одиночестве.

Тихо умереть.

Габриэль медленно пил свой кофе. Ночь уже превратилась в смутное воспоминание, даже несмотря на то, что перед его глазами по-прежнему стояло несколько леденящих эпизодов из его кошмаров подобно все никак не расходящимся после бури облакам.

Он вернулся в дом, где было удивительно тепло, поставил чашку в мойку на кухне и взял ключи от машины. Надел шапку и кожаные перчатки и вышел из дому.

Лужи на дорогах замерзли, терпеливо поджидая очередную жертву. Машину, которая свалится в овраг, человека, которого можно убить. Помня об опасности, Габриэль двигался на небольшой скорости.

Когда он приехал во Флорак, уже рассвело. Но было по-прежнему почти так же холодно. Январь только-только начался, зима будет долгой и безжалостной.

Он сделал несколько покупок на неделю, зашел в табачную лавку и аптеку, а потом снова сел за руль. Дорога из Флорака петляла по бурым, забытым солнцем ущельям. Затем шла вниз в направлении Нима, но Габриэль свернул, чтобы проехать по старому мосту, который каким-то чудом не развалился из-за сильных разливов бежавшей под ним речки. Он миновал два старых заброшенных дома и далее продолжил путь по намного более узкой дороге, которая поднималась к перевалу, что находился в двадцати километрах оттуда.

Наконец появилось солнце. Оно осветило редкую подмерзшую траву, голые помертвелые каштаны, что топорщили ветви, как будто о чем-то предупреждали.

Направо пойдешь… Внедорожник терпеливо глотал виражи. Габриэль закурил и включил радио. Он вполуха рассеянно слушал новости.

Говорили о цифрах. Сколько бедных, сколько безработных. Ни то ни другое Габриэля никогда не касалось.

Говорили о страхе. О страхе людей, о страхе завтрашнего дня или о страхе, что чего-то будет не хватать. Габриэль не испытывал чувства страха. Он плевать хотел на завтрашний день, а все, чего ему могло не хватать, он уже купил.

Он уже давно ничего особо не чувствовал.

Проехав с четверть часа и не встретив ни одной живой души, Габриэль оказался на месте. Крошечная деревушка состояла из четырех домов неопределенного года постройки; он был их единственным владельцем. Жилым оставалось только одно здание. Габриэль сделал в нем ремонт, предоставив трем другим разрушаться от времени. Он припарковался у каменной лестницы и отнес покупки в дом.

Софокл, старый немецкий дог, лежал у камина. Пес приподнял голову, когда вошел его хозяин, едва заметно вильнул хвостом и снова глубоко уснул.

Габриэль, как всегда по утрам, просмотрел почту и выпил вторую чашку кофе. Немного рекламы, немного спама, ничего важного. Ему никто никогда не писал или почти никогда.

Он снова надел куртку, вышел на улицу и закурил еще одну сигарету. Небо было ярко-синим, солнце не грело, но ветер стал тише. Габриэль открыл ворота конюшни, которая находилась сразу напротив дома.

– Привет, девчонки! – бросил он, входя в конюшню.

Две кобылы ганноверской породы, серая Гайя и каштановая Майя. Лошади казались встревоженными. Габриэль подозвал их, и они подошли. Он погладил их по мордам, похлопал по бокам, шепнул пару успокаивающих слов.

И в этот момент он увидел ее. Женщину, лежавшую на соломе, в глубине конюшни. У Габриэля перехватило дыхание. Он немного помедлил и приблизился к неподвижному телу:

– Что вы тут делаете?

Никакой реакции. Может быть, она была мертва.

Мужчина остановился в нескольких шагах от незнакомки. Та лежала на боку, к нему спиной. Габриэль осторожно потрогал тело носком ботинка. По-прежнему никаких признаков жизни. Он присел на корточки, положил руку женщине на плечо. Неожиданно та повернулась, выставив перед собой оружие. В темных контурах Габриэль узнал автоматический пистолет.

– Назад!

Он выпрямился и застыл на месте, пока незнакомка вставала на ноги. Габриэль заметил, что женщине тяжело, и смог разглядеть темное пятно у нее на футболке, под курткой.

– Идем… к вам, – прошептала она.

На лице у нее не отражалось и следа страха. Взгляд был пустым.

Мужчина вышел из конюшни, за ним по пятам следовала незнакомка. Не торопясь, Габриэль поднялся по нескольким ступенькам, открыл дверь. Когда они очутились внутри, он повернулся и оказался с ней лицом к лицу. Прямо под дулом направленного на него оружия. Крупнокалиберной «беретты».

Софокл зарычал и направился к незваной гостье. Габриэль жестом его остановил.

– И что теперь? – спросил он.

Сейчас, при свете, он мог рассмотреть ее лицо. Рана и гематома на лбу, как будто она ударилась головой об стену. Очень молодая, вероятно, лет двадцати. Скорее симпатичная. Чистая смуглая кожа, темные, слегка вьющиеся волосы, спутанные, в соломе. По всей видимости, она спала в конюшне. Пользоваться огнестрельным оружием она не умела. Неловко держала пистолет. Что совершенно не умаляло опасности, скорее наоборот. К тому же пистолет был снят с предохранителя.

– Мне нужны продукты… В сумке!

Габриэль подошел к кухонному столу и нашел в ящике полиэтиленовый пакет. Положил в него две пачки печенья, фрукты и поставил на барную стойку, разделяющую кухню и гостиную. Свободной рукой незнакомка зажимала рану. Нехорошую рану, прямо под ребрами. Когда она отняла руку, та была вся в крови.

– Деньги! – бросила она. – Все, что есть.

Он вынул из внутреннего кармана куртки бумажник и вытащил две купюры по пятьдесят евро.

– И ваш телефон! И… ключи от… вашей… машины…

Габриэль отдал, ожидая новых инструкций. Говорить девушке становилось все труднее.

– На ко… лени! – приказала она.

Он беспрекословно покорился. Трясущейся рукой девушка схватила пакет, бросила туда деньги, телефон и ключи, не сводя глаз с Габриэля. Потом попятилась, держа его на мушке. Когда она уже открывала дверь, ноги у нее подкосились. Она сразу осела на пол, уронив пистолет и застонав от боли. Протянула за пистолетом руку, но тот уже поменял владельца. Габриэль целился ей в голову. Теперь приказывать будет он.

– Поднимайся!

Она встала на колени, а затем с нечеловеческим усилием выпрямилась:

– Отпустите меня!

– С моей машиной, телефоном и деньгами? – ответил он, оскалившись. – Может, тебе еще что-нибудь нужно?

Девушка ногой подтолкнула к нему полиэтиленовый пакет и умоляюще вытянула руки:

– Просто отпустите меня… Просто отпустите…

Едва она произнесла эти слова, как силы снова ее оставили. Девушка глухо стукнулась головой о пол. На этот раз она уже не шевелилась. Габриэль засунул пистолет за пояс и осторожно приблизился к ней. Нет, она не притворялась, она и правда потеряла сознание.

Он достал сигарету и спокойно закурил, наблюдая, как незнакомка умирает у его ног.

2

Я немного помню маму. Теперь ее лицо размыто, но я знаю, что она сияла, как солнце. Ее длинные темные волосы блестели, как шелк, а руки были мягкими, как и ее улыбка. Рядом с ней мне казалось, что все будет хорошо. Что ничто нас не может разлучить.

Я помню в основном ощущения – ласку, запах духов, нежные слова. И некоторые образы. Как мы смеялись, как танцевали, как обнимались. Я держала ее за руку, и мы бежали босиком по горячему песку. Я садилась к ней на колени, сворачивалась калачиком и засыпала.

Мама умерла, когда мне было пять с половиной. После похорон отец отвез меня к маминой сестре, тете Афак. Женщине с тяжелым взглядом и грубыми руками, которая почти никогда ничего не говорила. Она сказала мне, что я для нее лишний рот, что мне нужно стать для нее полезной. Следует уточнить, что у Афак было три сына и не было мужа. Так что я делала, что могла.

Я ждала, пока останусь одна, чтобы оплакивать маму. Чтобы вспоминать о ее уверенных руках, успокаивающем запахе, о песнях, которые она мне пела. Она снилась мне каждую ночь, как будто она умерла не по-настоящему. Как будто ее не отняла у меня лихорадка.

Когда мне исполнилось шесть лет, Афак отправила меня в школу. Я посещала ее три раза в неделю, что уже было большой удачей. Школа находилась далеко, до нее приходилось идти пешком целый час. Но я была счастлива, что хожу туда, что учусь стольким вещам. Что встречаю там девочек моего возраста.

После школы я переодевалась и шла в деревню за водой. Потом помогала тете готовить ужин. В дни, когда я не училась, я стирала, ухаживала за козочками и маленьким огородом, где тетя Афак выращивала овощи, которые затем продавала на рынке. Мы вполне сводили концы с концами, и в общем нам было не так уж и плохо.

Я прожила у тети два с половиной года, за это время отец женился на другой женщине и она родила ему двоих сыновей. Он редко заходил к нам в гости и каждый раз уезжал без меня. Я надеялась, что однажды он произнесет магические слова: «Собирайся, мы возвращаемся домой».

Когда мне исполнилось семь, в деревне появился один человек. Он ходил по домам и постучал и в нашу дверь. Он сказал тете, что знает в городе богатых людей, которые хотят нанять девчушку, чтобы та занималась домом и детьми. За это он пообещал тете Афак денег, а мне – велосипед, чтобы ездить в школу. Он уверял, что в городе мне будет хорошо, что я там заведу подружек и буду даже получать небольшую зарплату. Я не произнесла ни слова, потому что тетя мне это запретила, и она же ответила вместо меня. Она сказала этому месье, который был прекрасно одет, что я ей нужна и что его предложение ее не интересует. Когда он ушел, тетя Афак объяснила, что он все наврал и она отказала ему, желая меня защитить.

В детстве тетя была служанкой, но вспоминать об этом не любила. Несмотря на ее предостережения, мне стало немного грустно. Я подумала, что жить в городе и ездить на собственном велосипеде, наверное, чудесно.

День рождения, когда мне исполнилось восемь, выпал на воскресенье; рано утром пришел отец в сопровождении какой-то дамы. И я на мгновение подумала, что он ушел от своей новой жены Навель и предпочел ей другую.

Я ошибалась.

Эту женщину звали Межда, она была родом из той же деревни, что и мама, и когда-то была с ней немного знакома. Сейчас она жила во Франции, а в Марокко приехала на время отпуска.

Межда выглядела элегантной, улыбчивой и очень милой. Она принесла подарки для тети – еды, которой бы хватило кормить детей в течение месяца, – и даже подарила мне на день рождения чудесную куклу с фарфоровым личиком и в изящном платье. Кажется, я никогда еще не видела ничего более красивого, кроме, конечно, маминого лица. У куклы были большие карие глаза, рыжие косички и губы нежного бледно-розового цвета. На ней была широкополая шляпка и платье, как на принцессах из сказок.

Я скакала от восхищения. Взяла куклу, прижала к себе и подумала, что она останется со мной навсегда.

Мы пообедали, и мне позволили держать куклу на коленях, пока мы ели. Незабываемый момент, один из самых прекрасных в моей жизни.

После обеда я узнала от отца, что Межда предложила ему взять меня на попечение и забрать с собой во Францию, где меня ожидает лучшее будущее и представится больше возможностей. Он согласился. Моего мнения он, конечно, не спрашивал. В любом случае я бы и не поняла, если бы он это сделал.

В тот же вечер я попрощалась с тетей Афак и двоюродными братьями и уехала с отцом и Междой в машине, которую женщина взяла напрокат. В большой машине, которой были нипочем ухабистые дороги и которая стоила, наверное, столько денег, что отец никогда бы себе такую не купил. Я села на заднее сиденье и всю поездку думала о тете Афак, той было грустно, что я уезжаю от нее.

Мне же не было ни грустно, ни весело. Просто тревожно.

Я думала, что мы заедем в наш старый дом, но мы поехали прямо в аэропорт. Там я увидела, как Межда дает отцу денег. Кажется, восемьсот дирхемов[930]. Небольшое состояние.

Он взял меня за плечи, чтобы сказать несколько слов:

– Я не могу больше держать тебя у тети Афак, но у меня недостаточно денег, чтобы кормить своих сыновей и жену. Как же мне еще и тебя прокормить? Там, во Франции, ты пойдешь в школу, обучишься какому-нибудь ремеслу. Для тебя это – настоящая удача.

Затем он наказал мне хорошо себя вести, не позорить семью, а потом обнял. И сел в автобус, а я смотрела, как тот увез его прочь.

Межда взяла меня за руку, и мы зашли в здание аэропорта. Она была со мной очень добра, уверила в том, что я скоро смогу приехать проведать тетю и отца. Что открою для себя то, о чем мечтают все маленькие марокканцы. Что во Франции мне понравится.

Чувствовала я себя странно: мне было и радостно, и страшно.

Межда вручила мне паспорт, выписанный не на мое имя, объяснив, что у нее не было времени сделать мне мой собственный документ. Она попросила меня выучить наизусть фамилию, написанную на паспорте, я ее сейчас не помню. Если полицейские будут о чем-то спрашивать, я должна ответить, что я племянница Межды и что мы едем на каникулы во Францию. В общем, это было похоже на игру. Довольно волнительную игру.

Когда мы посреди ночи сели в самолет, я испытывала настоящий восторг! Я ведь никогда не ездила дальше своей деревни или деревни тети Афак… Во время полета Межда спала, а когда проснулась, то стала намного менее доброй.

* * *

В Париже мы сели в такси. Тогда Межда сказала, что мы едем к ее двоюродной сестре и ее мужу, Тьерри и Сефане Шарандон. Отныне я буду жить у них. У этих незнакомых мне людей. И я поняла, что за их доброту мне придется отплатить им своим трудом.

Мы проехали по Парижу, шел дождь. Я еще никогда не видела такого большого, красивого и богатого города. Еще никогда не видела столько машин разом. Мне казалось, что я на другой планете или в другом веке. Мне хотелось остановить машину, оглядеться вокруг, узнать что-то новое. Я задавала вопросы Межде, но та не отвечала. Она больше не улыбалась, разговаривала сухо, и я подумала, что, наверное, наше путешествие утомило ее.

Когда мы прибыли к моим новым «родителям», я вела себя очень застенчиво. Сефана, двоюродная сестра Межды, показала мне дом, уточнив, что мне запрещено его покидать. Что если меня увидят соседи, то вызовут полицейских, которые бросят меня в тюрьму, потому что у меня нет права находиться во Франции. Если кто-нибудь что-нибудь спросит, я должна солгать и сказать, что я племянница Сефаны.

В общем, для всех я была племянницей. И больше никем.

Межда очень быстро уехала, забрав с собой куклу, которую подарила, когда мы обедали у тети Афак. Тогда у меня появилось нехорошее предчувствие. Я поняла, что в этом месте мне жить не понравится.

Мне было холодно, страшно, я обижалась на папу за то, что он меня бросил. Что продал ради того, чтобы прокормить своих сыновей.

Я молча слушала Сефану, которая говорила, что я должна работать, чтобы вернуть деньги, которые она одолжила моему отцу. Что теперь за домом и за детьми буду смотреть я. Что я буду заниматься всем. Она объяснила мне, что у нее две дочери и сын, и я видела, что она беременна. Она уточнила, что я не имею права разговаривать без разрешения. Что я должна молчать и не подслушивать под дверьми. Что если я что-нибудь испорчу, то заплачу́. Ничего этого я не знала.

Но позже поняла.

Потом Сефана спросила, как меня зовут. Она немного подумала и заявила, что теперь меня будут звать Тама.

Сегодня исполнился год и одна неделя, как я здесь. На кухне висит календарь.

Я смотрю на него каждый день.

Каждый день считаю дни.

Каждый день надеюсь, что именно сегодняшний станет последним. Что я наконец буду свободной. Что отец наконец приедет за мной.

Утром я пропылесосила весь дом. Потом перегладила белье.

Сегодня пятница, а по пятницам я глажу в течение четырех часов. Сефана говорит, что я медлительная, ленивая, что мне повезло, что она терпит меня и держит у себя в доме.

«Повезло», как подумаю…

Я ничего ей не отвечаю. Так лучше, если не хочешь проблем. Она высокая, красивая, от нее всегда вкусно пахнет. Надо сказать, что в ванной она проводит не один час. Там, куда мне разрешено заходить, только чтобы убраться.

Я моюсь в кухне, утром, когда все спят. У меня есть собственное полотенце, которое я должна стирать отдельно от остального белья, собственное мыло, которое никто не трогает, и шампунь, от которого у меня путаются волосы. У меня есть одна пара сменного белья, только одна. Сефана хочет, чтобы я всегда была чистой. Она часто проверяет, чистые ли у меня руки, перед тем как я начинаю готовить еду, и если они не в идеальном состоянии, то она трет их щеткой, от которой у меня появляются ссадины.

Думаю, она меня не любит. Боюсь, что она никогда меня не полюбит.

Но я не теряю надежды.

Я стараюсь ей понравиться.

Я приношу ей горячий чай в спальню или в гостиную. Я готовлю для нее ее любимые пирожные, я душу духами ее подушки и белье. В ее шкафах много чудесной одежды. Вещей, которые, наверное, очень дорого стоят.

Намного дороже, чем стоила я, скажет она однажды.

Во второй половине дня, когда я убирала комнату девочек, я нашла в корзине для мусора старую куклу. У нее не было руки и волос, платье все в пятнах. Но у нее милая улыбка и огромные голубые глаза.

Я вытащила ее и спрятала у себя в картонной коробке. Вечером я смогу посмотреть на нее, может быть, поговорить с ней. Знаю, что она ничего не ответит, но все лучше, чем вести беседу с самой собой.

Наверное, это старая кукла Фадилы. Старшей из девочек, ей тринадцать лет. Она никогда со мной не разговаривает, только может что-то приказать. Несмотря на ее возраст, каждое утро я должна помогать ей одеваться. Должна расчесывать ей волосы и зашнуровывать обувь, чтобы она не наклонялась. Мне она кажется высокомерной. Надменной, как сказала бы тетя Афак.

Фадила означает «добродетель». Имя это ей совсем не подходит!

У нее у единственной наше имя. У остальных трех детей имена странные. Есть Адина, вторая дочь, которой исполнилось девять. И потом два мальчика, Эмильен, ему пять, и Вадим, тому шесть месяцев. Его комната – прямо за стенкой помещения для стирки. Сефана купила мне радионяню, чтобы я могла проснуться, как только малышу что-нибудь потребуется. Ночью, если он плачет, всегда встаю именно я. Я научилась менять памперсы, кормить из бутылочки, готовить еду. Выбора у меня, в общем-то, и не было, но заниматься этим для меня не в тягость. Малыш все время улыбается, иногда смеется. Лучшие моменты, которые выпадают в течение дня, я провожу именно с ним. Вероятно, потому, что я ему по душе.

Потому что он еще не понял, что я – никто и ничто.

3

Габриэль сел за руль своего внедорожника и выехал на ближайшую дорогу. Он решил направиться в сторону перевала. Быть может, незнакомка прибыла сюда на машине; если это так, нужно поскорее избавиться от ее автомобиля. Внедорожник преодолел перевал и покатился вниз. Через три минуты Габриэль его увидел. Сразу за поворотом – заглохшая за деревом «ауди». Спортивная модель с помятым бампером. Незнакомка, вероятно, забыла пристегнуться, отсюда и глубокие ссадины у нее на лбу.

Габриэль довез машину на тросе до дома и затолкал в самую глубину старого гаража. Он все внимательно осмотрел и нашел в салоне флешку, которую положил в карман, пустую пачку «Кэмела» и три зажигалки. Ничего особенного. Он запомнил номера машины и закрыл ворота гаража.

Теперь в округе не осталось ни одного следа девушки.

* * *

Габриэль закурил. Начинался вечер, ночь обещала быть ледяной. Голодные хищники скоро выйдут из своих нор. Охотиться, выслеживать добычу. Находить и разрывать зубами. Иногда еще живую. Таковы правила игры.

Побеждает сильнейший.

Габриэль затушил окурок в старой пепельнице и пошел обратно в дом. Просмотрел флешку на компьютере. Одна музыка. Дурная музыка.

Он отправил мейл, надеясь, что его знакомая по номеру сможет определить владельца машины.

Потом он осмотрел карманы куртки девушки. Мужской куртки, слишком большой для нее. Карманы были пусты. Ни зацепки, никакого начала истории. Ему хотелось бы узнать, как ее зовут, чем она живет. Что-нибудь, что позволило бы ему сказать несколько прощальных слов, когда он будет ее хоронить. Он отправился в комнату, включил свет, осторожно приблизился к кровати.

Лицо незнакомки покрылось потом, под закрытыми веками двигались глазные яблоки. Габриэль положил руку ей на лоб, тот горел. Состояние девушки ухудшалось, рана была тяжелой. Ей бы к хирургу, в операционную. То, чего он не мог ей предложить.

Лучше бы она появилась в каком-нибудь другом доме.

Габриэль придвинул к кровати кресло, сел. Он долго наблюдал, как девушка борется за свою жизнь.

Но скоро она умрет.

Нужно, чтобы она умерла.

Если она выживет, Габриэль сделает то, что следует. Когда и как, этого он еще не решил. Но время у него было. Время, которое уже ничего не значило. Которое служило только для того, чтобы увериться, что боль и воспоминания длятся вечно.

А ведь они могут и исчезнуть.

Незнакомка была красива. Ее смуглая кожа сияла, когда девушку сотрясала лихорадка. Габриэль отбросил простыню. Незнакомка вздрогнула, со всех сторон ее обступил холод. На борьбу с ним она потратила последние силы и, вероятно, скоро отправится в мир иной.

У нее были длинные стройные ноги, изящные щиколотки. На внутренней стороне бедра – многочисленные синяки. Габриэль не сомневался в том, что стало им причиной. Дело рук мужчины.

На ее теле виднелись следы и других пыток, более ранних. Шрамы по всему телу. Следы побоев, ожогов, плохо зажившие раны.

Ее кожа рассказывала об ужасах, которые проступали на ней рельефом.

Он на несколько минут ушел, затем вернулся с маленьким полотенцем и тазиком с холодной водой. Осторожно умыл девушку ледяной водой. Незнакомка стала стучать зубами, дрожать, как осиновый лист.

Габриэль снял с нее футболку, провел мокрым полотенцем по всему телу.

– Нет… – прошептала она, – нет…

Он снова закрыл простынкой и одеялом ее замерзшее тело. Страдающее и уязвимое.

Агонизирующее.

Габриэль видел не одну агонию. И никогда не отворачивался.

Никогда.

Он пристегнул ее наручниками за запястье к перекладине кровати и вышел из комнаты.

4

Полночь. Сефана и Тьерри наконец легли спать. Но Тама не спит, несмотря на то что проработала пятнадцать часов. Она думает о своей родине, о своем отце, Азхаре.

Отец выкинул ее из своей жизни, как выбрасывают мусор на помойку. Более того, он заработал на ней денег – за всю работу, что она тут делает уже год. И сколько еще это продлится?

Две ночи назад ей приснился ужасный кошмар, в котором Азхар разрезал ее на куски, чтобы скормить своим сыновьям. Тама сердится на себя за то, что так плохо думает об отце, но ничего не может с этим поделать.

Она устала, так устала. Но уснуть не получается. Ночью в голову лезут тысячи мыслей, налетают со всех сторон, как туча ос, и ей не удается отмахнуться от них, прогнать прочь.

Она думает, что раз она оказалась здесь, значит она сделала что-то плохое, допустила ужасный промах. Что была недостаточно хорошей, или недостаточно красивой, или недостаточно сильной. А может быть, все вместе. Что Азхар не гордился ею. Она повторяет себе, что, так или иначе, она заслужила это наказание.

Тетя Афак часто ей повторяла, что в жизни каждый имеет только то, что заслуживает.

Тама поднимается, приоткрывает дверь и, задержав дыхание, прислушивается. Ни света, ни звука. Тогда она тихо закрывает дверь, садится на кровать и зажигает свою маленькую лампу. Потом вынимает из коробки Батуль и сажает ее на край матраса. Батуль – это имя, которое она дала своей кукле. Потому что в школе так звали ее лучшую подругу.

– Тебя тоже выбросили на помойку, – шепчет она. – Но я тебя спасла…

Батуль смотрит на нее полным мудрости взглядом. Тама пытается расчесать ей волосы, чтобы та стала посимпатичнее. Несмотря на то что волос у нее осталось не так уж и много.

– Знаешь, однажды отец приедет за мной. Когда я буду достаточно наказана. Но не волнуйся, я тебя здесь не брошу. Ты поедешь со мной! Увидишь, моя страна – красивая. Там солнца больше, чем здесь…

Она берет куклу на руки и гасит свет.

Кошмары не так страшны, если разделить их на двоих.

* * *

– Подойди, – приказывает Сефана.

Я кладу тряпку, которой протираю пыль, и приближаюсь к ней. Она силой усаживает меня и берет ножницы. Я все поняла, поэтому закрываю глаза и сжимаю кулаки. Коса у меня спускается до талии. Сефана отрезает ее под корень.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь.

– Вот, так-то лучше! – удовлетворенно восклицает Сефана. – Можешь идти дальше работать. И подмети тут!

Я беру швабру из постирочной и собираю с пола собственные волосы. Адина наблюдает за мной и презрительно улыбается. Мы практически одного возраста, но она выше меня. Вероятно, потому, что ест столько, сколько хочет.

Утром я слышала, как эта язвочка сказала матери, что я симпатичнее, чем она. Что у меня более красивые волосы, что они более блестящие и длинные, чем у нее. Она даже поплакала и потопала ножкой.

Впервые в жизни я испытала новое странное чувство. Сильнее ярости. Желание изуродовать Адину ножницами. Порезать ей щеки, а может, и глаза выколоть…

Позже я узнаю, что это чувство называется ненавистью.

5

Темнота медленно уступала место еще несмелому свету. Все более яркому. Сегодня небо тоже будет безоблачным. А воздух холодным.

Габриэль открыл глаза. Первый взгляд – на незнакомку. Она все еще дышала, ночь не забрала ее с собой.

Он поднялся с кресла, потянулся, вышел из комнаты. В столовой при виде обожаемого хозяина завилял хвостом Софокол. Габриэль погладил его несколько раз и выпустил на улицу. Пошевелил угли в камине и сделал чаю.

Выпил две чашки, наблюдая, как над Севеннами всходит солнце. Ему никогда не надоест этот особенный момент. Этот пейзаж, чья красота очаровывала его каждый день. Здесь можно было позабыть об уродстве мира, о трусости людей. Или их жестокости. Забыть о гнусности, об убогости, о том, чего уже не вернуть.

Здесь Габриэль мог забыть о том, кем он являлся. На мгновение, на несколько секунд, но и на это он когда-то не надеялся. Совсем не надеялся…

Софокл медленно поднялся по ступенькам и улегся рядом с Габриэлем. Его хозяин посмотрел на него и улыбнулся. В глазах этого пса было столько любви. Столько мудрости. Столько понимания и прощения.

Софоклу только что исполнилось одиннадцать лет. Ему повезло – он застал Лану.

Габриэль не хотел думать о дне, когда Софокла не станет. О дне, когда это ничем не обоснованное восхищение и эта безграничная любовь уйдут в небытие.

Но ведь смерть была частью жизни. Особенно жизни Габриэля. Смерть была его тенью, его двойником. Она ходила за ним по пятам, сопровождала каждое его движение.

Смерть была его роком.

Его проклятьем.

6

– А я скоро пойду в школу?

Тама наконец осмеливается задать этот вопрос, который вот уже несколько недель постоянно крутится у нее в голове. Сефана ошарашенно смотрит на нее, как будто ей только что сообщили, что пришельцы захватили Париж. Потом снова сосредотачивается на своем маникюре, не считая даже нужным отвечать.

– Так скоро? – повторяет Тама.

– Ты слишком тупая! – вздыхает Сефана. – Ты им в школе не нужна. Иди лучше работай.

Тама возвращается в кухню. Вечером Шарандоны ждут гостей. Важных гостей. Так что нужно готовить на десятерых.

До их прихода Сефана закроет Таму в постирочной, чтобы девочку никто не увидел. Она сама будет подавать блюда на стол и гордо расхаживать между гостями, бахвалясь, что приготовила все сама. Ей наговорят комплиментов, скажут, какая она великолепная хозяйка.

Тама берет средство для мытья посуды и поднимает крышку кокотницы. Она поливает фрикасе ягненка чистящим средством, тщательно перемешивает и сразу же возвращает крышку на место. Затем она готовит закуску – великолепный салат, в который добавляет секретный ингредиент.

Целую баночку перца.

* * *

Из постирочной я слышу, как гости расходятся.

Из своей каморки я слышу все или почти все. Все, что происходит в кухне и в столовой. Так что я знаю, что месье Шарандону пришлось заказывать пиццу, после того как они попробовали мой салат и мое фрикасе!

Да, кстати, мне жаль, что ягненок умер просто так. Что он закончит жизнь в мусорном ведре. Но что такое желудки Шарандонов, если не мусорные ведра?

Это бедное животное в общем похоже на меня. Я тоже родилась просто так. Чтобы закончить жизнь в мусорном ведре.

Зажигается свет, и дверь моей клетки открывается. Я думала, это Сефана, но на пороге стоит ее муж.

– Иди сюда!

Я знаю, что меня накажут. Наверное, заставят спать в гараже. Ничего, переживу.

Он хватает меня за руку и тащит в кухню. Сефана смотрит на происходящее, у нее на лице застыла ярость.

– Ты что натворила? – кидает мне Шарандон. – Сегодня у нас были мой директор и коллеги с работы! Что они обо мне подумают?

Что ты полный дурак, Тьерри Шарандон! – первое, что приходит мне в голову. Но я проглатываю слова и стираю с губ улыбку.

– Эта дрянь специально так сделала, – говорит Сефана. – Чтобы нас на посмешище перед друзьями выставить!

Шарандон с силой встряхивает меня, как будто собирается оторвать руку.

– Я отобью у тебя желание смеяться надо мной! – орет он.

Мне страшно, но я ни о чем не жалею. Он хватает меня за волосы и тащит к плите. Зажигает самую большую конфорку, ждет, пока та нагреется. Потом берет мою правую ладонь и прижимает ее к конфорке.

Ужасная, чудовищная боль. Ее не описать словами.

К горлу подкатывает тошнота, крутит живот, дыхание прерывается. Я пытаюсь высвободиться, ору от боли. Но вырваться из рук мучителя невозможно. Я кручусь во все стороны, задыхаюсь от собственного крика.

Наконец Шарандон отпускает меня и толкает к столу. Усаживает на стул, не дает встать, удерживая за плечи. Мои страдания невыносимы, кожа на ладони полопалась.

– Мне кажется, она голодна! – говорит он жене.

Пока Шарандон удерживает меня на месте, Сефана заставляет меня проглотить десяток столовых ложек фрикасе.

Я задыхаюсь. Плачу. Умираю.

Чтобы меня не стошнило, Шарандон закрывает мне рот своей грязной рукой.

– Все ясно, сучка? – изрыгает он. – Еще раз сделаешь, в огонь мордой ткну!

Он него несет вином, глаза налились кровью.

– Проси прощения! – добивает меня Сефана. – Сейчас же!

Шарандон убирает руку, я дрожу всем телом.

– Давай, проси прощения! – повторяет Сефана.

– Простите! Простите! Простите…

7

Мама садилась рядом со мной, брала меня за руку и просила закрыть глаза. И ее обволакивающий голос нежно баюкал меня, унося в страну сновидений.

Ох, дожди, дожди, дожди,Деточки крестьянские,Ох, папаша Бузекри,Хлеба испеки… И пораньше испекиМоих деток накорми.

Тогда меня еще не звали Тамой.

Я ничего не знала о жизни.

Я рисую папу,Я рисую мамуРазными мелками,Разными мелками.Я рисую знамяВысоко на скалах,Я художник, ах-ах,Я художник, ах.

Тогда я засыпала с улыбкой.

Наверное, потому, что ничего не знала о жизни.

8

Вторая ночь около нее.

Около этой девушки, которая боролась за собственную жизнь. Иногда она на несколько секунд открывала глаза, и ее полный ужаса взгляд встречался с его взглядом. Потом ее веки опускались, и она снова погружалась в забытье.

Иногда вскрикивала. Иногда стонала. Иногда произносила несколько слов, которые было не разобрать.

Она бредила.

Габриэль мог часами оставаться в комнате и наблюдать за ней, но ничего не делал для того, чтобы ей помочь. Потому что не забывал, что эта девушка должна умереть.

Он, кстати, уже начал рыть ей могилу – чуть выше по склону, в лесу. Идеальное место на ближайшие века.

Он мог бы приблизить ее конец, задушить ее подушкой или сдавить тонкую шею.

Она была легкой добычей.

Но желания укоротить их встречу у него не было. И пока девушка сражалась со смертью, Габриэль пытался представить ад, через который она прошла, чтобы очутиться здесь. Он ничего о ней не знал. И в конце концов, это было, вероятно, и к лучшему.

9

Тама уже месяц оборачивает вокруг правой руки чистое полотенце и закрепляет английской булавкой. Ожог никак не заживает. Надо сказать, что ей не дают никаких лекарств. Никаких мазей.

Никакого облегчения.

Только немного холодной воды и старое полотенце.

Каждый вечер она снимает эту непритязательную повязку и осматривает обожженную до кости ладонь. Боль уже не такая сильная, как в начале, но она еще не прошла. Постоянная ноющая боль.

С того дня Тама держится подальше от греха. Она уже не осмеливается задавать какие-либо вопросы или снова испортить ужин. Девочке не хочется, чтобы ей изувечили и вторую руку.

Когда она подает ужин, Шарандон смотрит на нее с улыбочкой. И Тама опускает голову.

Она поняла, что этот мужчина и его жена имеют над ней полную власть. Власть над жизнью и смертью. Тама поняла, что принадлежит им. Что они могут ее убить и бросить тело в какую-нибудь реку. Что будет дальше?

Тама вспоминает, как однажды возвращалась из деревни и шла по обочине дороги с тетей Афак. И увидела на асфальте раздавленную машиной зверушку. Тама помнит, что спросила у тети, останется ли зверушка так и лежать и разлагаться под солнцем, или кто-нибудь ее похоронит.

Тама чувствует себя, как то несчастное животное. Если Шарандоны ее убьют, тело ее будет медленно разлагаться в какой-нибудь канаве и никто не удосужится предать его земле.

Да и кому она будет нужна? Отцу, конечно. Тете Афак, скорее всего.

Тама цепляется за эту мысль, как за ветку дерева, тонкую ветку, но которая все же удержит ее от падения в пропасть.

* * *

Примерно раз в месяц, в какой-нибудь будничный вечер, папа идет звонить Шарандонам из телефона-автомата. Сефана рассказывает ему, что я подрастаю, что со здоровьем все благополучно. Говорит, что в школе у меня дела не очень, что я не слишком способная, но что все будет хорошо. Потом она включает громкую связь и передает трубку мне. Конечно, она внимательно слушает все, что я рассказываю отцу. И лучше мне не жаловаться.

Как-то я осмелилась спросить, когда он за мной приедет, потому что мне так хотелось вернуться на родину. Я ему призналась, что во Франции мне не слишком нравится. Тогда отец пришел в настоящую ярость. Он сказал, что мне выпала невероятная удача, что я просто неблагодарная девчонка, и напомнил, что в деревне все живут в полной нищете. Сказал, что Сефана – истинная благодетельница, что нашей семье сильно повезло, ведь она приютила меня у себя дома и отказывает себе в чем-то, когда каждый месяц высылает ему десять евро на то, чтобы он мог растить сыновей.

Конечно, папа не знает, что месье Шарандон хвастается тем, что зарабатывает десять тысяч евро в месяц и что десять евро – это для него сущий пустяк.

Я извинилась перед отцом, и когда он повесил трубку, Сефана дала мне пощечину. Она сказала, что, если я еще раз так сделаю, они вообще запретят мне с ним разговаривать.

10

В среду днем идет дождь. Осенний дождь, от которого жизнь становится еще грустнее.

Сефана повезла Вадима к педиатру. Она закрыла Таму в постирочной и оставила кучу неглаженого белья. Дочери Сефаны и Эмильен играют в столовой, Тама слышит, как они ругаются. Они постоянно на что-то жалуются, кажется, им вечно чего-то не хватает. А у Тамы нет ничего, кроме нескольких дышащих на ладан мечтаний да смутных воспоминаний, которые ей ничем не могут помочь. Старая обезображенная кукла, картонная коробка и пара-тройка дырявых платьев.

Им лень ходить в школу, а она мечтает об учебе.

Тама их не понимает.

Вдруг она слышит, как они подходят к ее каморке. Потом щеколда скользит в сторону, и дверь в ее норку открывается. Старшая, Фадила, смотрит на нее и улыбается:

– Пошли с нами играть, Тама?

Девочка так удивлена, что ничего не отвечает. Потом она обретает дар речи.

– Но мне нельзя, – говорит она. – У меня тут работа.

– Мама придет только часа через два!

Тама медлит. Если Сефана увидит, что она развлекается, вместо того чтобы работать, ее снова накажут.

– Ну давай же… Если мама вернется, мы скажем, что сами тебя уговорили.

Тама выключает из розетки утюг и приходит к ним в кухню. Фадила хватает ее за руку и тащит в дальнюю комнату. Спальню девочек. Это большая комната с двухъярусной кроватью, двумя письменными столами, книжными полками, полными игрушек сундуками.

Со всем тем, чего у Тамы никогда не будет.

Фадила пододвигает ей стул и приглашает присесть. Она с ней мила, и в конце концов Тама соглашается.

– Во что мы будем играть? – спрашивает она, застенчиво улыбаясь.

– В отличную игру, увидишь!

У Фадилы в руках отрез черной ткани, она обходит Таму, чтобы завязать ей глаза.

– А теперь ты будешь пробовать всякую всячину и угадывать, что это…

Тама кивает.

– Если угадываешь, зарабатываешь одно очко. Не угадываешь, исполняешь желание. Ясно?

– Ясно.

– Открывай рот.

Она снова слушается. Фадила кладет ей на язык что-то сладкое, вкусное.

– Ну, что это?

– Гм… нуга?

– Ага! – восклицает Адина. – Один-ноль.

Тама улыбается, потом проглатывает лакомство. Это нуга из Марокко, чей вкус погружает ее в воспоминания. Она давно уже не ела ничего подобного.

– Давай, вторая попытка! – заявляет Фадила.

Тама открывает рот даже до того, как ее об этом просят. В ноздри бьет неприятный запах, на языке – ложка. Рот заполняет ужасный вкус. К горлу подкатывает тошнота, пальцы судорожно сжимаются. Дети смеются, а она выплевывает эту гадость, которую они пытались заставить ее проглотить. Она встает со стула и срывает повязку.

– Ты жрала дерьмо Вадима! – зло смеется Фадила.

Тама видит, что на ковре валяется грязный памперс, и смотрит на трех злобно хохочущих детей. Она бежит в кухню, открывает кран и прополаскивает рот. Когда она выпрямляется, они стоят прямо за ней.

– Возвращайся в комнату, мы еще не закончили, – приказывает ей Фадила.

– Нет, меня ждет работа.

Фадила вынимает из кармана какой-то блестящий предмет. Тама узнает карманные часы, которые обычно выставлены в гостиной за стеклом.

– Это отцовские, – напоминает Фадила. – И если не будешь делать, что я тебе говорю, я их разобью и скажу, что это ты… Папа так рассердится, что прибьет тебя!

Фадила кладет часы на пол и ставит на них ногу.

– Ну как? – говорит она с дьявольской усмешкой.

На секунду Тама теряет дар речи. Однажды она слышала, как Шарандон рассказывал о том, что эти часы перешли ему по наследству от отца и что они были ему очень дороги. Так что да, за эти часы он способен убить ее.

– Что вам еще от меня нужно? – со страхом спрашивает она.

– Мы просто хотим поиграть, вот и все! Садись.

Фадила убирает часы в карман. У Тамы нет иного выбора – надо слушаться. Она садится и ждет дальнейших инструкций. Фадила на мгновение исчезает и возвращается с веревкой. Они привязывают Таму к стулу и срывают с нее одежду. Она совершенно голая, абсолютно одна, она во власти их хотя и ограниченного, но опасного воображения. Они покрывают ей волосы клеем, лицо воском, сердце – стыдом.

Это только начало.

Дети играют со мной.

Я так желала этого с момента моего прибытия сюда.

Но я никогда не думала, что стану их игрушкой.

Папа, за что?

* * *

Тама готовит еду, когда в кухне появляется Шарандон. Он кладет разбитые часы на стол и страшно смотрит на нее.

– Это не я их разбила, – говорит Тама.

– Неужели? И кто же?

– Фадила.

Голос старшей дочери доносится до его ушей:

– Вот же врунья!

Крик Фадилы звучал так честно, что Тама на мгновение и сама чуть не поверила ей.

Пощечина. Такая сильная, что Тама теряет равновесие и падает на стул. Поднимаясь, она видит, как перед глазами лопаются маленькие яркие мыльные пузырьки.

А еще она видит, как Шарандон расстегивает ремень.

– Я отучу тебя врать!

Минуту спустя она оказывается лежащей на кухонном столе. На обнаженную спину обрушивается ремень, обрушивается столько раз, что ей уже не сосчитать.

Вероятно, потому, что она умеет считать только до двадцати.

К горлу подступают слезы, но она их сдерживает. Как и крик.

Когда Шарандон наконец останавливается, девочка не двигается.

– Одевайся – и марш подавать на стол! – приказывает мужчина. – Я голоден…

Он исчезает в столовой, и пока Тама надевает рубашку, она слышит, как Шарандон разговаривает с женой:

– Не кормить ее, договорились?

Никакой еды в течение минимум двух дней. Вот что ее ждет, а еще будет гореть спина, это пострашнее, чем пустой желудок.

Едва Тама приехала в этот проклятый дом, как сразу поняла, что Шарандон – человек несдержанный. За прекрасным респектабельным фасадом скрывался монстр с бесконтрольными припадками ярости. Тама никак не может забыть день, когда он забил лопатой кошку только из-за того, что бедное животное куснуло Адину, которая пыталась ее поймать. Шарандон набросился на кошку, и то, что Тама тогда увидела в его взгляде, она видела каждый раз, когда он наказывал ее. Холодное нездоровое удовлетворение.

Тама часто повторяет себе, что, если бы ее не было в этом доме, он бы отводил душу на своей жене или детях.

Да, Тама уверена. Однажды он убьет ее. Как убил ту бедную кошку.

Без сожаления. Без угрызений совести.

* * *

Около десяти тридцати вечера Таме наконец разрешается идти спать. Спина страшно болит, девочке снова не уснуть. Ей кажется, что какой-то когтистый демон безостановочно терзает ее.

Сидя на своем убогом ложе, она рассматривает настольную лампу. Глиняная ножка, бледно-розовый абажур, Таме очень нравится эта лампа. Ее теплый свет – одна из немногих вещей, которые ее успокаивают.

Она слышит звуки фильма, значит Шарандоны ложатся спать. Они всегда быстро засыпают. Вероятно, совесть у них чиста…

В доме наступает тишина, Тама не выключает лампу. Отдохнуть она может только ночью, но, кроме того, ночь – единственный момент, когда ей ничего не угрожает.

Спустя несколько мгновений она слышит раздающиеся в кухне легкие шаги, потом кто-то осторожно три раза стучит в ее дверь. В дверном проеме показывается лицо Адины. Девочка приближается, у нее в руках тюбик с кремом.

– Это тебе, – шепчет она. – Для спины…

Тама так удивлена, что ничего не отвечает.

– Сними-ка футболку.

Адина аккуратно наносит крем на горящую кожу. Когда она заканчивает, Тама снова надевает футболку.

– Только никому не говори, – просит Адина. – Договорились?

– Конечно, не волнуйся… Спасибо.

– Спокойной ночи! – говорит Адина и на цыпочках выходит из постирочной.

– Спокойной ночи!

Дверь закрывается, и Тама поворачивается на бок, а затем выключает свет. Она тут же с улыбкой засыпает.

11

Габриэль подкинул большое бревно бука в очаг. Сидя за столом из ореха, он смотрит, как языки пламени спокойно, почти нежно лижут бревно.

На секунду он представил себе, что их лакомой добычей стало тело молодой незнакомки.

Какой ужасный случай привел ее к нему? Конечно, он жил в единственном доме в округе, но как ей все же не повезло…

Жизнь ведет людей тропами крутыми, извилистыми, опасными. Они оказываются на краю пропасти, падают в нее. И редко оказываются в зеленеющем райском саду.

Габриэль разглядывает свои согревшиеся руки. Эти руки способны на все. Способны строить, защищать, ласкать. Переломить хребет, уничтожить. Давать или брать.

Они способны убивать.

Способны держать оружие, направить его на человека. Нажать на курок.

Немногие это могут. А он, к сожалению, может.

Этим вечером он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Далеко отсюда. Подальше от крови и от ярости.

Этим вечером он хотел бы, чтобы девушка оказалась где-нибудь в другом месте.

Далеко от него.

12

Тама моет розовую ванную комнату. В доме их две. Розовая – для девочек, голубая – для мальчиков. Она чистит раковину, поднимает голову и видит в зеркале свое отражение. Однажды тетя Афак сказала, что когда Тама вырастет, то станет красавицей. Она думает, что, наверное, еще недостаточно выросла. У нее темная кожа, странного цвета глаза, что-то между золотистым и зеленым цветом.

Тама долго смотрит на себя в зеркало и в конце концов привыкает к отражению. Она даже убеждает себя в том, что она симпатичнее дочерей Сефаны. Вероятно, потому, что Шарандон некрасив не только внутри, но и снаружи.

Да, Тама решает, что она симпатичнее Фадилы и Адины. Если она не будет говорить себе комплиментов, то кто же? Уверенная в своем решении, она начинает напевать песенку, натирая ванну, в которой будут купаться эти барышни. Как это, должно быть, приятно! Ни у отца Тамы, ни у тети Афак ванны не было.

Частенько, когда убирает дом, готовит или стирает, Тама витает в облаках. Она придумывает истории, в которых главная героиня – она сама. Ее дух покидает тело, и Тама путешествует. Отправляется далеко, очень далеко. Становится маленькой девочкой или женщиной, с которой происходят разные опасные, но захватывающие приключения, у Тамы быстрый ум, и она продумывает все детали. Из этих приключений она не всегда выходит живой. Но всегда побеждает, так или иначе.

Когда она была помладше, то они с Батуль играли в эту игру по дороге в школу.

Иногда в приключениях Тамы участвуют и ее тюремщики. Она изувечивает им лица, разрушает их жизни, строя свою. Но никогда не убивает. Нет, никогда. Она щадит их, несмотря на то что не знает значения этого слова.

Ее истории происходят в Марокко, потому что Франции она не знает. Она видела только аэропорт, скоростное шоссе, мелькающий городской пейзаж.

Париж для нее – улица, которую она видит из окон дома.

Когда работает телевизор, Таме иногда удается выхватить взглядом несколько картинок. Снежные вершины гор, зеленеющие поля, старинные памятники, универмаги с безумно дорогими вещами. Виды Соединенных Штатов, а еще Канады. Реки, озера, леса. Гигантские города, здания до небес.

Мир – огромный, бескрайний. Ее мирок – малюсенький.

Размером с постирочную.

* * *

Сефана купила птицу, которую заточила в маленькую золотую клетку. Это щегол с великолепным оперением. У него бежевые, черные, белые, красные и желтые перья. Сефана говорит, что он напоминает ей о родине. Я не знаю, где она его нашла, потому что она подчеркнула, что здесь этот вид продавать запрещено. Вероятно, щегла достала для нее Межда.

Конечно, кормить его и чистить каждый день клетку должна я. Сефана же просто слушает, как он поет. По крайней мере, слушала в первые дни. Но, кажется, он ей уже начинает надоедать.

Его лишили неба и поместили за решетку. Его лишили природной стихии, и он оказался в холодном пригороде Парижа. Ни семьи, ни свободы.

Я чувствую себя так же, как он.

Поскольку Сефана не удостоила его имени, я решила назвать его Атэк. На арабском это означает «породистый».

У всех должно быть имя. Если у тебя есть имя, значит ты существуешь.

Выбрать щеглу имя – как будто показать ему, что он для меня что-то значит.

Мои родители тоже выбрали для меня имя. Но я больше не имею права его носить.

Вначале Атэк был очень беспокойным. А сейчас он обессиленно сидит у металлических прутьев клетки, и требуется бесконечное терпение с моей стороны, чтобы хоть чуть-чуть его покормить.

Я слушаю его, как только у меня появляется свободная минутка. Я слушаю его и говорю с ним.

Потому что я знаю, как ему грустно, в каком он отчаянии.

* * *

Я нашла ее, когда убирала в комнате девочек. Я давно смотрю на нее, и поскольку ее не перекладывают, я решила, что Адине она больше не нужна.

Это книга, чтобы научиться читать. В ней картинки с животными и предметами, а под ними – слова. Я уже говорю по-французски, поэтому чувствую, что смогу.

Я соорудила за стиральной машиной тайник. Положила туда книгу, несколько листов в клеточку и ручку. Это мои военные трофеи, украденные у детей Сефаны. Раз она не желает отправлять меня в школу, я сама выучусь. Посмотрим, так ли я тупа, как она говорит…

Пришла зима, и вчера на землю упало несколько снежинок. Было красиво до слез. А я и плакала. Сефана спросила меня, почему я «реву». Я ответила, что скучаю по маме. «Когда ты забудешь о ней, в конце концов?!» – прокричала она, выходя из комнаты.

Через месяц будут рождественские праздники. Наверное, это самое прекрасное время для детей. Для меня же это означает еще больше работы.

Я не надеюсь получить подарков. Может быть, мне дадут доесть чуть больше остатков с тарелок и положат кусок праздничного пирога.

Но я смогу полюбоваться на елочные фонарики и взять тайком несколько конфет из открытых коробок. Я засуну их поглубже в карман, а потом съем у себя в уголке.

В общем-то, Рождество – это не так уж и плохо.

* * *

Сегодня после обеда зайдет Межда, двоюродная сестра Сефаны. Она приходит два или три раза в месяц, всегда без мужа, но иногда берет с собой сына Изри.

Изри четырнадцать, почти пятнадцать лет, и он уже красивый юноша с серыми глазами. Если Фадила дома, они вместе играют в приставку, пока их матери беседуют на нашем языке. Сегодня Фадилы нет. Так что Изри скучно. Он уставился в телефон, полуразвалившись на диване.

Я уже несколько раз замечала у него на лице синяки, а однажды даже видела, как он пришел в ортопедическом воротнике. Я спрашиваю себя, не таинственный ли отец в этом виноват. Может быть, Изри – просто задира или занимается каким-нибудь единоборством…

Я подаю чай Сефане и Межде, потом возвращаюсь в кухню. Изри идет за мной.

– Дай попить, Тама, пожалуйста?

От его «пожалуйста» я краснею. Я ему улыбаюсь и подаю баночку кока-колы.

– Спасибо.

Вместо того чтобы вернуться в гостиную, он остается в кухне и наблюдает за мной. Я чувствую на себе его взгляд, это очень странное ощущение.

– Что это? – спрашивает он у меня.

– Курица, фаршированная лимонами.

– Супер пахнет!

Он встает рядом со мной и бросает взгляд в латку.

– Ты волосы постригла? – удивляется он.

Я съеживаюсь:

– Их Сефана обрезала.

– Зачем?

– Не знаю.

– Тебе идет.

Он не представляет, до какой степени меня успокаивают его слова. Легкие заполняются воздухом, голова гордо выпрямляется. Это один из самых прекрасных дней в моей жизни.

13

Солнце встало час назад, а Габриэль так и сидел в кресле. Он смотрел, как девушка, не переставая, боролась за свою жизнь. Незнакомка оказалась удивительно живучей.

Она напоминала ему Лану, несмотря на то что внешне они похожи не были. Может быть, просто обе были красивыми.

Он потянулся и бесшумно вышел из комнаты. Приготовил себе кофе, открыл Софоклу дверь, потом сел за компьютер. Он внезапно понял, что накануне забыл посмотреть почту, чего с ним никогда не случалось. Девушка, которая ворвалась в его жизнь, заняла в ней слишком много места.

Пришло время ей исчезнуть.

Одно письмо привлекло его взгляд. Оно было от леди Экдикос. Краткое и четкое, как обычно.

Здравствуй, Габи. Думаю о тебе и обнимаю.

У Габриэля сжались кулаки. Участился пульс. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Эти несколько слов, кажущиеся безобидными, означали много.

Они означали смерть.

14

Тама заболела. Иногда с ней это случается. Насморк, ангина или бронхит. Но на этот раз дело посерьезней. У Тамы температура, высокая температура. Она едва стоит на ногах, и ей кажется, что мозг словно плавится в кипящей воде, а ноги голые, ледяные. У нее ужасно болит голова, все тело ломит.

Несмотря на это, она приготовила обед и убрала в доме.

Сейчас восемь вечера, все сидят за столом, ожидая, пока их обслужат. Тама вынимает из духовки запеканку с мясом и приносит ее в столовую. Блюдо слишком тяжелое для ее худеньких ручек… Она уже почти дошла до цели, но ноги отказывают. Она падает на пол, разбивая блюдо. Девочки орут, Сефана резко вскакивает с места.

– Вот идиотка! – кричит она.

Тама по-прежнему лежит на полу с закрытыми глазами. Она слышит далекие чужие голоса. Как будто говорящие сидят в пластиковых шарах.

«Что с ней? Она сознание потеряла, что ли? Ломает комедию, говорю вам!»

Шарандон трясет ее за плечи, но Тама не реагирует.

Когда она приходит в себя, то лежит в постирочной на своем матрасе. В полной темноте. В полном одиночестве.

Ее трясет, стучат зубы. Она накрывается одеялом и сворачивается калачиком на своем убогом ложе. Они не будут вызывать врача, Тама в этом уверена. Потому что семейный доктор не знает о ее существовании. Никто не знает, что она здесь. Никто не должен этого знать.

Она умрет, точно умрет. Ее унесет лихорадка, как до этого ее маму.

Тогда Тама начинает молиться. Прошу вас, сделайте так, чтобы этой ночью я умерла. Но, пожалуйста, без особых страданий.

* * *

Три дня Тама провела, не вставая, на своем матрасе, у нее был ужасный грипп. К ее большому удивлению, Сефана дала ей аспирин и приготовила суп. Она сделала это не потому, что Тама страдала, а потому, что хотела, чтобы та поскорее вернулась к своим обязанностям.

В течение трех дней у Тамы были видения. К ней приходила ее мать, прямо сюда, в грязную постирочную. Таме казалось, что в гостиной беседует ее отец. Он говорил Сефане о том, что та плохо заботилась о его дочери и что он забирает девочку обратно. Ей даже привиделась ее подруга Батуль, она принесла ей восточных сладостей. Батуль со школы совсем не изменилась, у нее только не было одной руки, совсем как у куклы Тамы.

Лихорадка просто играла с девочкой.

Никто не зашел, чтобы поддержать Таму, никто не вытащил ее из этого ада. Чуда не произошло, и в начале третьего дня Сефана заявила, что девочке лучше и что ей надо приниматься за работу. Так что Тама умылась и оделась. Несмотря на ужасную усталость, блестящие от жара глаза и боль во всем теле.

Сефана очень взвинчена и говорит, что служанка заразила почти всю семью.

– Это Фадила, а не я, – ответила Тама. – У нее температура поднялась за день до меня.

– Почему ты постоянно все валишь на других?! – заорала Сефана.

– Не знаю, как я могла чем-то заразиться, если я никуда не выхожу.

У Сефаны закончились аргументы, поэтому она дала Таме пощечину и покинула кухню.

Шарандон лежит в лежку уже три дня, Эмильен тоже. Фадила встает, но пока еще не ходит в школу. К ним, однако, пришел врач и выписал кучу лекарств. Тама думает, что они не такие выносливые, как она, и эта мысль наполняет ее некоторой гордостью. А еще одна мысль – о том, что они страдают, – приносит ей очевидное удовольствие. Пока она стирает и развешивает накопившееся за дни болезни белье, Тама надеется, что ее не накажут за такие плохие мысли.

Накажут… а кто ее может наказать?

Она всегда слышала, что существует некий Бог. Где-то там, наверху. Ей о Нем иногда рассказывала тетя Афак. «Он знает все, что мы делаем, угадывает каждую нашу мысль, судит за каждое наше действие».

Если Ему известно, что она здесь переживает, то почему Он не вмешивается?

Может быть, она слишком незначительна для того, чтобы Он обратил на нее внимание. Но разве не Богу дано разглядеть то, что не видно человеческому глазу?

Или Его просто-напросто не существует. Совсем.

* * *

Я три раза стучу в дверь, забираю поднос, который поставила на пол, и вхожу в комнату. Шарандон лежит в постели, его голова утопает в мягкой подушке.

Он и правда неважно выглядит. Еще хуже, чем обычно. Лицо осунулось, под глазами – фиолетовые круги. Я спрашиваю себя, так же ли я выглядела, когда болела.

Нет, я не могла быть такой уродливой, не может быть!

Сефана приказала мне отнести ему поесть чего-нибудь легкого в спальню, потому что «бедняжка» Шарандон не может встать.

Как только я вхожу, он сбрасывает одеяло и садится на край матраса. На нем только трусы, что меня очень смущает. Мне уже приходилось сталкиваться с ним, когда он выходил из ванной комнаты, но я впервые вижу его в спальне практически голым.

Я ставлю поднос рядом с ним на кровать. Он меня не благодарит. Хотя спасибо я от него никогда не слышала.

– Где моя жена?

– Она поехала в магазин, – отвечаю я. – Вам чего-нибудь еще?

– Подай телефон, – бурчит он.

Я беру телефон, который лежит на комоде, и приношу его. Думая, что он его уже держит в руке, я ослабляю хватку. Телефон падает на паркет. Я быстро его поднимаю, и он вырывает телефон у меня из рук.

– Могла бы хотя бы извиниться, мелкая тварюга! – говорит он, проверяя, что его ценный айфон работает.

Да, я могла бы извиниться. Но, как ни странно, я не могу произнести ни слова. Хуже того – я пристально на него смотрю.

Не знаю, почему я так поступаю. Вероятно, потому, что мне так хочется. Хочется, и все. И контролировать это невозможно.

Наверное, потому, что он назвал меня «мелкой тварюгой». Хотя я привыкла, что меня обзывают и он, и все члены его семьи.

Он поднимает голову и натыкается на мой взгляд. По его глазам я понимаю, что мой взгляд ему совершенно не нравится. Я чувствую, что ситуация становится взрывоопасной. Несмотря на это, я продолжаю смотреть на него с вызовом.

Он хватает меня за запястье и резко тянет к себе. Поскольку он сидит, наши лица находятся на одном уровне.

– Опусти глаза, – приказывает он.

– Я не «мелкая тварюга».

– Заткнись. Опусти глаза.

У меня в голове криком кричит голос:

Слушайся, Тама. Слушайся, иначе он тебя прибьет.

Потом голос замолкает, его место занимает ярость.

– Я не «мелкая тварюга», месье.

Неожиданно он улыбается. Ужасной улыбкой.

– Нет, ты просто мелкая «прислуга»… Ты ноль на самом деле. Просто ноль.

Моя ярость усиливается. Осторожность забыта. Я стараюсь освободить руку, но он лишь крепче ее сжимает.

– А вы тогда кто? – спрашиваю я.

Мне в голову приходит одно слово. Вернее, ругательство, которое я выучила здесь, в этом доме, слушая, как разговаривают мои палачи.

– Сволочь, наверное.

Улыбка Шарандона пропадает. Он выкручивает мне правую руку, слышится страшный хруст. Я кричу, потом падаю на колени. Он хватает меня за волосы.

– Еще раз так со мной заговоришь, убью! – говорит он тихо.

Он поднимается, чуть спотыкается и протягивает одну руку к двери, а другой по-прежнему крепко меня держит. Когда я слышу, что в замке поворачивается ключ, место ярости занимает страх. Я зашла слишком далеко. Он будет меня бить, может быть, убьет. Но, в конце концов, разве не этого я хочу?

Он возвращается, садится напротив меня, закидывает мне голову, выворачивая шею.

– Хочешь поиграть, мелкая шлюшка? Я научу тебя вежливости, вот увидишь…

Последним усилием воли, а может быть, просто инстинктивно я снова пытаюсь вырваться. Но он намного сильнее меня… Битва проиграна с самого начала. Одним движением он прижимает мою голову к своим трусам, другой рукой вытаскивает член и тычет мне в лицо:

– Открой рот…

Я отворачиваю голову, чтобы избежать этого отвратительного контакта. Он снова выворачивает мне шею:

– Открывай рот, шлюха!

Когда я отказываюсь, он дает мне пощечину, потом еще одну.

– Пришло время впрячь тебя в кое-что еще, кроме уборки, – говорит он и мерзко ухмыляется.

Я начинаю дрожать, плакать.

– Что, перестала храбриться, да? Открывай рот, не то глаза выколю…

Вдруг кто-то барабанит в дверь. Шарандон застывает на месте, но меня не отпускает. В коридоре раздается голос Фадилы.

– Папа?

– Что? – рычит он.

– Подойти к Эмильену! Мне кажется, ему совсем плохо!

– Иду…

Фадила пытается открыть дверь.

– Иду, говорю тебе! – орет ее отец.

Он пристально смотрит на меня.

– Скоро увидимся, – произносит он тихо. – И не забывай, кто ты…

Он отпускает мою руку и выходит из комнаты. Несколько секунд я продолжаю стоять на коленях у кровати. Меня так трясет, что я не могу подняться на ноги.

Я чувствую, что только что избежала чего-то ужасного. Чего-то грязного. Но я знаю, он этого так не оставит. Теперь меня подстерегает новая опасность. И эту опасность я не заслужила, в чем бы я ни провинилась.

И я знаю, кто я на самом деле.

* * *

Сегодня Рождество. Дети получили горы подарков. Столько игрушек, что я спрашиваю себя, когда они будут в них играть… Сефана подарила мне новую рубашку, розовую в синий цветочек. Я не ожидала, что получу подарок, поэтому удивилась и даже обрадовалась. А еще мне подарили плитку шоколада и дали кусочек праздничного пирога. В этом году рождественское полено[931] сделали с ванилью, было очень вкусно.

Когда все наконец легли спать, я включила лампу и взяла свою книгу. Я использую листы в крупную клетку, которые украла из спальни девочек. Я смотрю на картинку, очень тихо произношу слово и потом копирую буквы. Это сложно, особенно после проведенного в труде дня. Но я начала учиться еще в Марокко, когда изредка ходила в школу. На арабском, конечно, но метод такой же.

Я говорю себе, что в следующем году на Рождество я смогу прочитать всю книгу и полностью ее переписать. Я говорю себе, что когда-нибудь это мне пригодится. И потом, не знаю почему, это придает мне сил.

Позавчера снова приходил Изри. Он сказал, что я становлюсь все красивее. Фадила это услышала, и я увидела, что она чуть не умерла от зависти.

И это тоже придает мне сил.

Но я постоянно думаю о том, что попытался сделать со мной Шарандон. Чем бы я ни занималась, мысленно я постоянно возвращаюсь в ту комнату.

* * *

Каникулы скоро заканчиваются. Сефана с детьми пошла в гости к Межде. Наверное, они получат новые подарки, еще лучше прежних.

Тама в кухне, чистит картошку на ужин. Шарандон не захотел пойти с женой в гости и сидит на диване у телевизора.

Как это часто бывает, Тама погружена в мечты. Она сидит на лучике звезды и пытается представить себе все то, что ей неизвестно о мире вокруг. Тама знает, что мир скрывается в книгах, и ей не терпится начать их читать.

Вдруг она замечает в дверном проеме Шарандона, он стоит, скрестив на груди руки, и пристально на нее смотрит. Сердце девочки судорожно колотится. Он медленно приближается и садится около нее.

– Мы в прошлый раз не закончили, – напоминает он с гадкой улыбочкой.

Маленькие пальцы Тамы сжимают ручку ножа. После того как Шарандон сжег ей кожу на правой ладони, она научилась готовить левой рукой.

– Иди сюда, – приказывает Шарандон.

Она делает шаг назад, он хватает ее за руку, привлекает к себе.

– Тронете, расскажу вашей жене! – шепчет Тама. – И детям.

– И что? – веселится Шарандон. – Они тебе не поверят.

– А потом я вас убью! – добавляет она с удивительной решимостью.

Шарандон начинает смеяться и просовывает руку Таме под рубашку.

– Ты? Меня убьешь?

– Да. Я возьму нож и перережу вам горло во сне. Или всажу нож в живот. Несколько раз.

Шарандон убирает руку.

– Если ты так сделаешь, то попадешь в тюрьму! – предупреждает он.

– Я уже в тюрьме.

Он смотрит на лезвие ножа, когда выходит из кухни. Тама падает на стул. У нее дрожат руки и губы.

Она знает, что на какое-то время он оставит ее в покое. Что она победила, выиграла битву.

Битву, да.

Но не войну.

15

Габриэль подошел к единственному окошку и показал паспорт. Почтальон вручил ему большой конверт.

Простой конверт.

Габриэль сел за руль и пересек деревню. Выехав на шоссе, он снова остановился. Конверт лежал на переднем сиденье.

Внутри Габриэль обнаружил фотографию женщины лет пятидесяти. На оборотной стороне – имя, адрес и несколько строк ценной информации.

Кроме фотографии, леди Экдикос вложила в конверт короткую записку. «Номера машины, к сожалению, фальшивые».

Габриэль долго рассматривал лицо жертвы. Он почувствовал, как внутренности раздирает старая рана. Боль была недолгой, но сильной. Такой сильной…

Он убрал фотографию в конверт и закурил.

Жертва жила в Тулузе, ему придется уехать минимум на два дня. Чтобы найти нужное место, изучить ее привычки. Пока не наступит идеальный момент.

Судьбоносный момент.

Он тронулся с места, несколько резко, и углубился в лабиринт ущелий.

Перевалило за полдень, и Габриэль торопился к уснувшей в комнате незнакомке.

16

Тама включает сушилку, потом снова залезает под одеяло. Хоть она и растирает ноги и руки, ее все равно знобит. Температура в комнате немного поднимается благодаря идущему от сушилки теплу.

Когда Шарандонам придет счет за электричество, у них будет сердечный приступ, ну и ладно. Вернее, вот и отлично!

Если Тама не согреется, то умрет от холода в этой проклятой постирочной.

Хозяева уехали на неделю. Сейчас зимние каникулы, и Тама слышала, что они собирались кататься на лыжах. Она не вполне представляет себе, что такое лыжи, но ей кажется, что это должно быть весело.

Ну а ее закрыли в постирочной на неделю, компанию Таме составляют только Батуль и Атэк. Конечно, в целях экономии Шарандоны отключили батареи. Оставили девочке немного еды, чтобы она только не умерла с голоду, совсем немного. И самое главное, ничего горячего. Лишь несколько начатых пачек печенья, дюжину яблок и два банана. Прочую еду Сефана закрыла на ключ, на случай если Таме вдруг неожиданно захочется попировать. Еще хорошо, что в постирочной есть туалет.

Таме кажется, что она собака, которой нужно сторожить будку.

Собака, которой вырвали клыки.

Девочка проводит дни за чтением и письмом, несмотря на холод, из-за которого дрожат руки. Каждый день она понимает, что движется вперед. До отъезда Шарандонов на каникулы ей пришла в голову хорошая мысль взять еще одну книгу в комнате у Эмильена. Маленькую книгу с великолепными иллюстрациями, которыми она не устает любоваться. Книгу с настоящей историей, которую она старается прочитать вслух. Она даже попробовала рисовать, правда с переменным успехом.

Она встает, делает несколько шагов, чтобы размять затекшие ноги, и подходит к клетке Атэка. Он сидит на своей жердочке, тихий и неподвижный.

– Знаешь, мне хочется открыть клетку… Но если я это сделаю, то снова получу. Понимаешь?.. Тебе тоже холодно?

Она пододвигает клетку к сушилке, которая, к счастью, не очень шумно работает.

– Увидишь, тебе так будет лучше. А ты помнишь время, когда был свободным? Я помню – чуть-чуть…

Тама дает ему кусочек печенья и несколько зернышек. Потом долго с ним разговаривает, описывая солнце, которое сияло в удивительно чистом небе. Напевает ему песенки, которые ей любила петь вечером мама. Рассказывает о нежных словах, которые та говорила ей, и только ей. Вспоминает о том, как смеялись и играли в школьном дворе ученики.

Обо всем, что осталось позади.

Обо всем, что казалось ей вечным.

Когда наступает ночь, она зажигает свою маленькую лампу и греется в тепле воспоминаний. И немного сумасшедших надежд.

От холода Тама засыпает. С мыслью о благословенном времени, когда ее имя было…

17

Три недели назад мне исполнилось десять лет. В день рождения, как на восемь и на девять лет, Сефана попросила меня надеть красивое платье, которое принадлежит Адине. Она сфотографировала меня с подарком в красивой обертке в руках рядом с большим тортом, который я приготовила утром. Она приказала мне улыбнуться, и я послушалась.

Я знаю, что она отправит эту фотографию моему отцу. Представляю, как он вскрывает письмо и радуется тому, что я счастлива.

В тот же вечер он позвонил, и, прежде чем передать мне трубку, Сефана соврала, что я плохо вела себя в школе и меня ругали. Когда она протянула мне телефон, я поняла по ее взгляду, что лучше ей не перечить. Поэтому я слушала, как отец читает мне нотации. Я слушала, как он меня ругает, но сама не жаловалась и пообещала ему, что больше так не буду.

Вечером мне, как обычно, дали объедки со стола.

Но торта мне не оставили ни крошечки.

Я здесь уже два года и три недели. Я прочитала все книги, которые были в комнате у Эмильена. Теперь я перешла на книги Адины. Беру одну, прячу за стиральной машиной, а когда дочитываю, возвращаю на место.

Пока что никто ничего не заметил.

Когда я слышу, как Адина вслух читает домашнее задание, я понимаю, что у меня получается лучше, чем у нее, а она ходит в школу каждый день. Так что я не такая уж и идиотка.

А еще я пишу. Целые фразы.

Я нашла новую книгу, она толще, чем остальные. Она называется «словарь». Мне еще трудно в нем разобраться, я действую по наитию, но иногда у меня получается понять смысл слова, значение которого я не знала.

Когда я открываю новую книгу, мне кажется, что где-то у меня в голове как будто распахивается новая дверь. Замки поддаются, открываются один за другим. Книга – это как путешествие во времени или в пространстве. Путешествие в души людей, в свет или во тьму. Поэтому истории, которые я придумываю, становятся все более сложными.

Я думаю, что, если бы меня лишили книг, это бы меня убило.

Кроме моих умственных способностей, в доме ничего особенно не изменилось. У меня все то же расписание, те же матрас, одеяло и подушка. Правая рука уже почти не беспокоит, болит только, когда вода слишком горячая или при контакте с некоторыми средствами для уборки.

Я сшила новые платья для Батуль и даже связала ей маленькие шапочку и шарф из остатков шерсти, которые украла у Сефаны.

Атэк поет редко, и когда у меня есть время, я ставлю его клетку на подоконник. Так он может видеть небо. Я спрашиваю себя, лучше ли ему от этого, или, наоборот, это приносит ему страдание.

Изменилась я. Я немного выросла, но настоящие изменения произошли внутри меня.

Я перестала надеяться.

Я сказала себе, что так лучше.

Вадим тоже подрос. Сейчас ему полтора года. Мне по-прежнему очень нравится им заниматься, но это непросто, потому что теперь он ходит. Мне постоянно надо быть начеку. Иногда он что-то щебечет, мурлычет, но по-настоящему еще не говорит.

Первое слово, которое он произнес, когда ему было четыре месяца и два дня, было «Тама». И это слово услышали все.

Сефана никогда мне этого не простит. Когда-нибудь придется за это поплатиться.

Изри больше не приходил. Но его мать заходит к Сефане несколько раз в месяц. Они часами разговаривают, сидя в гостиной. Иногда я слышу, что они говорят, вероятно, потому, что они совершенно не обращают на меня внимания.

Сегодня я узнала, что муж Межды ушел из дома и больше туда не вернется. Судя по тону Межды, новость была хорошей. Но она беспокоилась за Изри.

– Сын пошел по плохой дорожке, – призналась она Сефане. – В лицей ходить не хочет, якшается с хулиганами.

Она думает, что Изри принимает наркотики.

Мне было очень жаль это слышать. Сефана ответила ей, что это кризис подросткового возраста и что скоро все будет хорошо.

* * *

Я жду, пока все точно уснут. Я одела теплую кофту, положила две пачки печенья, Батуль, книги, листы и ручку в полиэтиленовый пакет и вышла из постирочной, стараясь не шуметь.

Сейчас два часа ночи. Я, как можно аккуратнее, открываю ящик, беру ключ и иду к входной двери. За ней – холод и свобода. Сердце у меня бьется так сильно, что я уверена – его на всем свете слышно. Я закрываю за собой дверь и спускаюсь в темный сад. Теперь нужно перелезть через забор. С пакетом в руках у меня это не получится. Поэтому я бросаю пакет на улицу, а потом хватаюсь за сетку и пытаюсь перелезть на ту сторону. Высота не очень большая, но все не так просто, как кажется.

С третьей попытки я оказываюсь на неизведанной территории.

Я подбираю пакет и решаюсь пойти направо. Иду быстро. Несмотря на теплую кофту, холод пробирает до костей и отбирает силы.

Холод и страх.

Я не знаю, куда иду. Не знаю, где я. Знаю только, что уже не в заточении.

Господи, я забыла Атэка! Я медлю, но обратно решаю не идти.

Перехожу на бег. Чтобы этот проклятый дом, эта тюрьма осталась позади. И чтобы согреться. В конце улицы сворачиваю влево и продолжаю нестись во все лопатки. Сердце сжимает страх, ноги подкашиваются. Тело перестает слушаться.

Мне хочется развернуться и снова оказаться у себя в постирочной.

В своей конуре.

Потому что я не знаю, куда иду. Не знаю, где я. Не знаю, что меня ждет. Как вернуться домой.

Поэтому я останавливаюсь. Неизвестно где. Вокруг – темные дома. Как странно, они все похожи друг на друга. Мое дыхание становится ровным, мысли проясняются.

Нет, Тама, возвращаться ты не должна. Ты должна спасаться.

Я опять трогаюсь в путь, прижимая к себе пакет. С моими сокровищами. Единственными принадлежащими мне вещами, пусть я их и украла.

Я обязательно найду кого-нибудь, кто мне поможет. Кто сжалится надо мной…

Тама прижимает Батуль к груди. Она часто и громко дышит.

Она улыбается.

Лежа на брошенном прямо на пол матрасе в постирочной, Тама видит сон.

Потому что только во сне ей достает храбрости убежать.

18

– Мне придется оставить тебя на пару-тройку дней, милая моя, – прошептал Габриэль.

Он пододвинул кресло к кровати и уже несколько часов не сводил с девушки взгляда. Та проснулась на пару минут. Но, казалось, ее глаза, хотя и широко открытые, ничего вокруг не видели. Она произнесла какое-то слово, может быть, чье-то имя. Габриэль не разобрал.

– Постарайся не умереть, пока меня не будет, – продолжил он. – Постарайся меня дождаться…

Он ненадолго исчез и вернулся с маленькой бутылкой воды в руках. Поставил ее у кровати и потрогал лоб девушки. У нее все еще был жар.

– До скорого, – сказал он.

Он взял сумку, та была уже собрана, отвел Софокла на конюшню, где уже заготовил большое количество еды, потом сел во внедорожник. Но завел двигатель не сразу. Торопиться некуда. Он подумал, что мог бы дождаться, пока девушка испустит дух, и только потом отправиться в путь. Да, ему трудно было оставить ее, отойти от нее хоть на шаг. Пора бы ей уже умереть.

Он повернул ключ зажигания и дал себе обещание. Если, когда я вернусь, она все еще будет жива, я собственноручно убью ее.

19

Она приняла решение больше не мечтать. Но у нее не получается.

Каждый день, вопреки собственному желанию, Тама думает о будущем, говоря себе, что когда-нибудь она отсюда выберется и станет жить нормальной жизнью.

Она не может сдержаться, это сильнее ее.

Вечером у себя в постирочной она жалеет, что у нее все еще теплится эта глупая мечта. Она хотела бы задушить ее, забыть. Потому что без этой мечты она бы уже давно положила конец своим страданиям. Достаточно было бы выпить хлорки или еще какого-нибудь средства для уборки. Засадить себе кухонный нож в сердце. Со всех сил пережать горло шейным платком.

Есть множество способов прервать страдания. Но у нее не получается.

Я недостаточно сильная, недостаточно храбрая. Я маленькая безвольная рабыня, испуганный ребенок.

Я ничто.

И Тама не препятствует своим мечтам, продолжает надеяться. Вернуться домой или даже остаться во Франции. Но в собственном доме, там, где она будет спать в комнате на настоящей кровати. Где сможет есть то, что пожелает.

Да и просто есть досыта.

Еще Тама мечтает ходить в школу. Продолжить учиться читать и писать.

Мечтает, чтобы у нее была настоящая работа.

Настоящая жизнь.

Несколькими днями ранее она слышала, как Фадила доверительно говорила матери о своем желании стать адвокатом. О том, что она будет долго учиться в университете.

Наверное, Фадила талантлива. Умна. Но прежде всего у нее есть время и деньги на учебу. А Таме приходится прятаться под одеяло, чтобы читать по слогам книги Адины. Кстати, она уже их все прочла. И теперь украдкой берет книги Фадилы. Они сложнее, но интереснее. Многие слова недоступны ее пониманию, и ей приходится выписывать их и на следующий день искать в маленьком словаре Эмильена.

Накануне вечером звонил ее отец. Тама слушала, как Сефана рассказывала ему о том, что его дочь выгнали из школы, потому что она украла вещи у одноклассницы.

Сердце Тамы раскололось, подобно фруктам, которые слишком долго пролежали на солнце. Сефана добавила, что Тама наказана и что она не передаст девочке трубку. Что, несмотря ни на что, она не выгонит Таму и сделает все возможное, чтобы найти для нее другую школу, лишь бы ее туда взяли. После того как Сефана повесила трубку, она злорадно улыбнулась своей рабыне.

– Твой отец в ярости. Думаю, ему за тебя стыдно и он тебя больше не любит.

Тама ничего не ответила. Она просто проплакала всю ночь.

20

Таму, как магнитом, тянет к окну гостиной. Высоко в небе светит яркое солнце. Она хотела бы почувствовать его нежные прогоняющие усталость лучи на своей коже.

Когда Тама оборачивается, Вадима нет. Еще несколько секунд назад он был на своем коврике для игр. Он не может быть далеко!

Вбежав в кухню, Тама видит, что ребенок стоит рядом с плитой. Над его головой – ручка ковша с кипящей водой. Тама перестает дышать, кровь стынет у нее в жилах. Вадим поднимает руку и хватается за ковш. Тама с криком бросается к нему:

– Нет!

Поздно.

Слишком поздно.

* * *

Она горько плачет у себя в постирочной. Прижимает к груди Батуль и мерно раскачивается.

– Это я виновата… Я виновата…

Сефана с мужем еще не вернулись из больницы. Наверное, они проведут там с Вадимом всю ночь, пока другие дети у Межды.

Тама одна.

Одна наедине со своим огромным горем. Со своей виной, раздирающей ей душу.

Она не знала, что может так сильно страдать. Ей хочется умереть. Сердце девочки, маленькое и хрупкое, больно сжимается в груди, отчего ей кажется, что оно вот-вот разорвется. Больше всего на свете ей хотелось бы оказаться на месте Вадима. Взять на себя его боль, прожить ее, выстрадать самой. Ни одно из выученных ею слов не может описать то, что она сейчас чувствует. Ни одно из них не может прийти к ней на помощь. В это бесконечно длящееся мгновение Таму сжигает пламя отчаяния.

Тама хотела бы только одного.

Умереть.

Когда открывается входная дверь, Тама приподнимается на своем матрасе. Она внимательно прислушивается, надеясь различить тонкий голосок Вадима. Но до нее доносятся только голоса Сефаны и ее мужа.

И Таме становится страшно.

Как будто ей изо всех сил дали кулаком в лицо.

До этой минуты она думала только о Вадиме и его страданиях. Но сейчас она понимает, что расплата близка. Что она должна будет заплатить. Что это неизбежно и даже правильно.

Дверь постирочной отпирается с ужасающим шумом. На освещенном пороге показывается огромная фигура. Это Шарандон, он пристально смотрит на нее, как готовящийся броситься на свою добычу лев. Тама ясно увидела картинку из одной прочитанной книги.

Картинку ужасного дракона.

– Ну что, довольна?

– Я не хотела, чтобы с Вадимом что-нибудь случилось, – прошептала Тама. – Где он?

– В больнице. И надолго. Из-за тебя.

– Простите, месье. Я всего на секунду отвернулась.

– «Всего»?!

Он был странно спокоен. Опасно спокоен. Тама начинает дрожать.

– Выходи, – приказывает он.

Наказание Тамы приближается. Шарандон тащит ее за шею в кухню, где их поджидает Сефана с красными от слез глазами, с искаженным ненавистью лицом. Она бросается на Таму, сжимает ей плечи и вонзает в ее беззащитную нежную кожу ногти.

– Из-за тебя мой сын останется на всю жизнь изуродованным! – орет она.

– Я не хотела! Не хотела, клянусь!

Сефана вцепляется девочке в волосы, приподнимает и толкает в стену. Она в истерике и должна на кого-то выплеснуть свой гнев и свое горе.

На кого-то, кто всегда под рукой.

На Таму обрушиваются удары. Она не пытается ни убежать, ни даже защититься. Она перестает думать о собственном теле, чтобы спрятаться в уголке своей души. В самом укромном уголке.

* * *

Вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?

Вчера, убираясь в доме, я нашла альбом с фотографиями. Я быстро его пролистала, чтобы никто не увидел. В нем были фотографии всей семьи. Сефаны с мужем… Он и раньше был страшным и не очень-то изменился! Вот Фадила, еще совсем малышка, в Марокко, Адина, Эмильен и Вадим… Куча фотографий, на каникулах и в разных других местах. И еще фотографии класса.

Думаю, не существует ни одной моей фотографии. Ни одной «настоящей» фотографии. Только те, что делала Сефана на каждый мой день рождения. Но они не считаются.

Так вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?

Быть может, Вадим, да еще, наверное, Афак. Отец – не знаю. Потому что, по всей видимости, он обо мне позабыл. Он не звонил уже по крайней мере два месяца.

Нет, он не мог позабыть обо мне. Вероятно, он просто очень сердится на меня из-за вранья Сефаны.

Уже неделя, как Вадима привезли из больницы. В общем, все не так плохо. У него останутся шрамы на лопатках и на одной руке, если я правильно поняла.

Пока что мне не разрешают к нему приближаться. Но я знаю, что Сефане надоест им заниматься и она снова вверит мне смотреть за ним.

К тому же он меня зовет. Ей, Сефане, это должно быть неприятно…

В тот вечер, когда они вернулись из больницы, Сефана чуть меня не убила. Она долго и сильно меня била. Так, что до следующего утра я не приходила в сознание. Когда я очнулась рано утром, то лежала на полу в постирочной, на животе. Мне удалось доползти до матраса, все лучше, чем лежать на плиточном полу. У меня распухло все лицо, я не могла открыть правый глаз и пошевелить левой рукой.

Я и сейчас еще плохо выгляжу. Большая рана на губе, синяк под глазом и гематомы по всему телу. Сефана вырвала у меня половину волос. Так что я вынуждена надевать платок, чтобы прикрыть образовавшуюся проплешину. Настоящие проблемы у меня с рукой. Я по-прежнему не могу ею пользоваться, это очень мешает работе по дому. И потом Сефана меня так сильно била, что сломала зуб, и я стараюсь не улыбаться своему отражению в зеркале, когда чищу раковину. К счастью, зуб просто сколот.

Главное, что Вадиму лучше. Вчера, пока Сефана его кормила, я делала ему знаки так, чтобы она не заметила. В ответ он улыбнулся мне своей самой широкой улыбкой. Наверное, это значит, что он меня простил. А это для меня самое главное.

Остальное не важно.

Но каждый день я молюсь о том, чтобы Изри не пришел к Шарандонам, пока я полностью не поправлюсь. Я бы не хотела, чтобы он увидел меня такой. Ему бы стало противно. Несколько раз заходила Межда, но, к счастью, без сына.

Так что иногда и мне везет.

21

Она вновь закрыла глаза. Она выходила из комы, как выходят из темного зала, и еще не могла находиться на свету. Первое, что она ощутила, была жажда. Ужасная жажда.

Она снова попыталась поднять веки, с трудом разглядела верх стены, часть потолка, а потом снова погрузилась в темноту. Однако боль помешала ей потерять сознание. Острая боль, происхождение которой ей установить не удалось.

Так что она в третий раз открыла глаза и попыталась подвигать головой. Словно множество иголок было натыкано ей в затылок, а череп сжимали тиски. Пока что все оставалось для нее как в дымке. Но несколько секунд спустя девушка различила окно, мебель. Комнату она видела впервые. Она лежала на кровати, постель застелена бельем бежевого цвета, на дворе стоял день.

Правое запястье ее оказалось прикованным к одной из металлических перекладин в изголовье кровати. Когда девушка это поняла, то захотела подняться и почувствовала, как в бок ей вонзилось острие.

Она с криком упала на матрас, она задыхалась. Потолок начал кружиться, стена опасно пододвинулась прямо к ней.

Девушке показалось, что она увидела бутылку воды, и она попыталась протянуть к ней руку. Но у нее не получилось, не было сил.

Она ничего не помнила.

Она почувствовала, как какая-то горячая жидкость потекла у нее по щекам, а потом внизу живота. Затем неизвестная сила вновь погрузила ее в темноту, беззвучную и пустую.

* * *

Прежде чем покинуть скромный отель, в котором он остановился под вымышленным именем, Габриэль заплатил за два дня вперед. Этим утром в Тулузе шел дождь. Холодный дождь, почти снег.

Габриэль поднял воротник куртки и закурил.

Он думал о Лане. На самом деле он никогда не переставал думать о ней. Он думал о ней, делая каждый шаг, закуривая каждую сигарету, думал каждую секунду.

Когда он прибыл на место, то остановился около журнального киоска. Напротив флорист поднимал металлическую рольставню своего магазина и выставлял вазы с множеством срезанных цветов, цикламенов и вереска. Габриэль вспомнил, что Лана ненавидела, когда ей дарили букеты.

«Мертвые цветы», – говорила она.

Она любила только живые растения, уходящие корнями в землю.

После Ланы он подумал о Луизе, второй женщине его жизни. В отличие от Ланы, та обожала букеты и расставляла их повсюду в доме. Розы, лилии, анемоны. Но больше всего она любила фрезии.

Входная дверь открылась, и показалась его будущая жертва. Она была с девушкой лет шестнадцати или семнадцати.

Валери Ленуар выглядела взволнованной, торопящейся. Начинался ее рабочий день, и она еще не знала, что он станет для нее последним. Что ей осталось жить менее часа.

Как не думала и девушка, которая шла рядом с ней, что ее жизнь тоже скоро навсегда изменится.

Десять минут спустя девочка-подросток обняла мать.

В последний раз.

У Габриэля кольнуло сердце. Он смотрел, как девушка повернула к лицею, в то время как Валери продолжила свой путь в магазин. В обувной магазин на одной из торговых улиц.

Он следовал за ней двадцать минут, но она ни разу не обернулась.

Зачем ей оборачиваться?

«Она не чувствует за собой никакой вины. Скорее всего, не чувствует».

Женщина вошла в собственный магазин, открыв боковую дверь, но рольставни не подняла. Габриэль знал, что каждое утро она сначала делает легкую уборку и готовит к работе кассовый аппарат.

Эти несколько минут она в магазине одна.

Последние несколько минут ее жизни.

* * *

Она снова вышла из забытья. Она все чаще приходила в себя, все дольше оставалась в сознании. Ей удалось приподняться, что вызвало ужасную боль, и она снова закричала.

Обстановка казалась немного туманной, налетали обрывки воспоминаний. Странные образы, утопающие в густом тумане.

Добраться до бутылки с водой представлялось ей вопросом жизни и смерти. Поэтому она собрала все силы, напряглась и протянула руку к прикроватной тумбочке. Она ухватила бутылку и пододвинула к себе. Затем несколько секунд переводила дыхание, обессиленная этим титаническим трудом. Она с трудом открутила крышку и выпила всю воду прямо из горлышка. Пол-литра – это так мало. Она могла бы выпить озеро, море, океан. Девушка продолжала сжимать пустую бутылку и почувствовала, что снова погружается в небытие. Она попыталась сопротивляться, держаться, бороться. Нужно было узнать, где она находится. Почему ее привязали.

Но ее снова поглотила темнота. Комната перестала быть тихой. Теперь ее наполняли крики, страхи и чудовища.

22

Тама выключает из розетки утюг и вздыхает. Она уже несколько часов на ногах, ноги сводит судорога, которая доходит до спины.

Она берет кипу выглаженной одежды и пересекает коридор. Дверь в хозяйскую спальню открыта, но, прежде чем войти, Тама стучит. Сефана лежит на кровати и листает глянцевый журнал. По названию Тама понимает, что это журнал мод, журнал для женщин. По крайней мере, для тех из них, у кого есть время почитать и право походить по магазинам.

Тама тщательно раскладывает в шкафу футболки хозяйки дома и рубашки ее мужа. Затем вешает платья и брюки. Когда она заканчивает, то смотрит на Сефану и покашливает:

– Мадам?

– Что?

– Я все погладила…

– И что?

– Можно я отдохну, пока дети не вернулись из школы?

– «Отдохну»?! – повторяет Сефана, отрываясь от журнала.

– У меня болит спина и…

– Бедняжка! Может, организовать тебе массажик?

– Нет, но…

Сефана надевает тапочки и хватает Таму за запястье. Тащит в коридор, открывает дверь комнаты девочек и толкает Таму внутрь.

– Считаешь, что все сделала? – бросает она.

Тама внимательно оглядывает комнату: кровати заправлены, простыни чистые, вещи аккуратно разложены, окна протерты, она также пропылесосила. И не понимает, что имеет в виду Сефана.

– Ты бог знает сколько ковер не чистила! Так что поторапливайся.

Женщина возвращается к себе, а Тама идет в кухню. Вытаскивает из-под раковины чистящее средство и щетку. Иногда Сефана требует, чтобы она продезинфицировала ковер. Вроде бы для того, чтобы избавиться от клещей, маленьких насекомых, на которых у Адины аллергия. Тама тщательно осматривает ковер, но не видит никаких букашек и говорит себе, что если где-то и есть букашки, так только в голове у Сефаны.

– И чаю принеси! – кричит хозяйка дома.

Тама на секунду закрывает глаза.

– Чертова идиотка! – шепчет она. – Чертова идиотка…

Она ставит чашку в микроволновку, берет блюдечко и пакетик чая с мятой. Как только вода становится горячей, Тама опускает в нее пакетик. Потом она берет стакан, идет в постирочную и садится на горшок.

– Ну что, скоро там? – нетерпеливо спрашивает Сефана.

– Да, мадам. Иду.

Тама облегчается в стакан, затем «приправляет» чай, хорошо размешав жидкость, прежде чем положить туда заменитель сахара. Несет напиток в спальню Сефаны и ставит на прикроватный столик.

– Долго же ты чай готовишь, рохля!

– Простите, мадам.

* * *

От ворса ковра горят колени. Тама чистит каждый квадратный сантиметр, постоянно отирая пот со лба. Она медленно распрямляется и смотрит в окно. На улице ветер чуть колышет ветви дерева. Тама представляет, что лежит на траве, что ее укачивает ветерок. В следующее мгновение она мечтает о том, что рядом с ней Изри. От этой мысли она краснеет.

Сильный пинок приводит ее в себя, она падает на пол. Утыкается лицом во влажный ковер.

– Размечталась тут! – лает Сефана.

Тама вновь принимается за работу под пристальным взглядом своей мучительницы.

– И это ты называешь «чистить»? – спрашивает женщина ледяным тоном.

Тама удваивает усилия.

– Ох, я вот думаю, чем я заслужила такую лентяйку! – вздыхает мегера.

– Прошу прощения, мадам. Ваш чай, по крайней мере, был хорошим?

– Нет! Вкус какой-то странный!

Еще бы…

– В следующий раз лучше приготовлю, – говорит Тама, улыбаясь в душе.

* * *

Держа перед собой гору полотенец, Тама заходит в ванную комнату девочек. Там она оставляет часть своей ноши и идет в соседнюю комнату. Где натыкается на совершенно голого Шарандона, который, по всей видимости, собирается принять душ.

– Извините, месье! – бормочет она, делая шаг назад.

Шарандон отрезает ей путь, прижимая к стенке.

– Что это ты так покраснела? – издевается он.

– Прошу прощения, дверь была открыта и…

Он прижимается к ней, Тама задерживает дыхание. Потом резко отталкивает его и выбегает в коридор. Она слышит его хохот и спасается у себя в постирочной. Она снова дрожит. Срывает с себя всю одежду и трет полотенцем кожу, пока та не становится ярко-красной.

Грязь. Она чувствует себя такой грязной.

23

Габриэль дождался, пока улочка опустела, и осторожно толкнул стеклянную дверь, которую мадам Ленуар не подумала запереть.

Некоторые ошибки могут стать фатальными.

Она вышла из подсобки и столкнулась с Габриэлем нос к носу.

– Мы открываемся через полчаса, месье, – раздраженно бросила она.

– Я знаю, – ответил Габриэль.

Когда он вытащил из кармана нож, Валери Ленуар выронила обувную коробку, которую держала в руках.

– В подсобку, – приказал он.

– Но…

– Быстро.

Она попятилась в прилегающую к торговому залу комнатку, не отводя от мужчины взгляда.

– Что вам нужно?

Быстрым движением Габриэль закрыл дверь, чтобы их не услышали с улицы.

– В кассе денег особо нет, – пролепетала его жертва дрожащим голосом. – Но забирайте все, что есть!

– Я пришел жизнь твою забрать. Потому что ты не достойна ее.

Он бросился на женщину, прижал к стене и затянутой в перчатку рукой сдавил ей шею. Приставил лезвие ножа к горлу мадам Ленуар, и та сразу перестала дергаться. Несколько секунд он пристально смотрел своей жертве в глаза. Под рукой он чувствовал, как в грудной клетке у несчастной бешено прыгало сердце, и это доставило ему секундное удовольствие.

Мадам Ленуар попыталась крикнуть, но крик перешел в жалкий хрип.

Габриэль шепнул ей на ухо несколько слов. Валери изменилась в лице, как будто увидела призрака. Она сделала попытку заговорить, но он лишь крепче стиснул ей горло, не давая словам вырваться на волю.

Медленно, не отводя взгляда, он провел ей лезвием ножа между грудей. Затем воткнул нож в печень. Валери сползла по стенке и опустилась на колени. Тогда он нагнулся, схватил ее за волосы, чтобы откинуть голову назад.

И четким движением перерезал ей горло.

Когда он разжал руку, женщина упала лицом вниз. Она была еще жива, но это было делом нескольких секунд. Или минут, если ей не повезет.

Он вышел из подсобки, открыл кассовый аппарат и забрал лежавшие в нем деньги. Потом остановился перед парой обуви. Лане она бы понравилась, он был в этом уверен. Абсолютно в ее вкусе. Он выбрал коробку с 38-м размером и вышел через боковую дверь, тщательно прикрыв ее за собой.

Ему потребовалось пять минут, чтобы дойти до близлежащего метро. Через полчаса он будет в своей машине.

Ему хотелось поскорее вернуться домой.

Поскорее вновь увидеть незнакомку.

* * *

Свет был другим. Значит, она давно не открывала глаза.

Она уже рефлекторно дернула закованной в наручники рукой. Другой – дотронулась до лица. Кожа у нее горела, и она поморщилась от боли. Лицо было как будто ободрано. Она насчитала несколько ран, попыталась вспомнить, почему она так покалечена.

Но она даже не помнила, кто она. Как же вспомнить, что она пережила?

Она закрыла глаза и будто плашмя упала на скованную льдом гладь озера. Лед под ней треснул, и она медленно погрузилась в холод и небытие.

* * *

Машин было мало, людей тоже.

Казалось, дорогу проложили только для него одного.

Перед глазами стояла Валери Ленуар. Он никогда не забудет ее взгляда.

Как и взгляда всех его жертв.

Он поместит этот взгляд в один из ящичков в мозгу, и тот появится как-нибудь ночью в одном из его кошмаров. И при этом Габриэль не испытывал ни угрызений совести, ни сожаления.

Только чувство выполненного долга.

Он остановил машину на небольшой площадке на обочине. Углубился в лесную чащу и подошел к окруженному мощной решеткой заброшенному колодцу. Кинул в него нож, и тот резко пошел ко дну, в глубь земли.

Одна жертва – одно оружие. Таковы правила.

24

Вадим подрос. Шрамы у него не такие уж и страшные, и он все лучше и лучше говорит. В сентябре он пошел в детский сад. Ничему особенному его там не учат, но он поет, веселится и рисует. Кстати, позавчера он вернулся с рисунком. Люди, целая толпа людей рядом с домом. Он нарисовал двух взрослых, двух маленьких девочек и двух мальчиков. И еще одну девочку – в доме. Думаю, он нарисовал меня. Я единственная не улыбалась, но зато была нарисована лучше всех.

Когда мать увидела рисунок, то нахмурилась. Она сказала Вадиму, что меня нельзя рисовать и разговаривать со мной тоже нельзя. Она зря тратит время, потому что он слишком маленький, чтобы это понять!

Четыре месяца назад мне исполнилось одиннадцать лет. Меня заставили надеть красивое платье и улыбнуться на камеру. Потом Сефана потребовала, чтобы я постирала платье и отдала его Адине.

Я здесь уже три года и четыре месяца.

Я не выходила на улицу тысячу двести восемнадцать дней.

Я три года не видела ни отца, ни тетю.

Мне кажется, для наказания это слишком долгий срок.

Я прочитала все книги девочек. И мне даже удалось незаметно взять еще одну книжку из гостиной. Эта книга, наверное, для взрослых. Но мне она ужасно нравится. Автора зовут Анри Труайя, а называется книга «Тетрадь». Это история Клима, слуги, и Виссариона, его молодого хозяина. Они выросли вместе, но Клим – собственность Виссариона.

Действие происходит в давние времена, в далекой стране.

Но могло бы происходить и сейчас, во Франции… Доказательство того, что в жизни ничего особо не меняется.

Этот роман меня интересует, заставляет задуматься.

Кажется, Клим счастлив быть в тени своего хозяина, быть его рабом, это состояние дает ему чувство безопасности, ему не нужно делать выбор и принимать решения. Хозяин любит властвовать над ним и относится к нему действительно как к рабу. Но чувствуется, что Клим нужен Виссариону, ему нужно присутствие Клима, его советы, его одобрение.

Читаешь и спрашиваешь себя, а не становится ли хозяин рабом своего слуги.

Кто кому, в конце концов, больше нужен – Сефана мне или я Сефане?

Без нее я бы оказалась на улице, в чужой стране, без документов. Если бы я не жила в стенах этого дома, я оказалась бы в тюрьме и опозорила свою семью, как она мне часто повторяла.

Но что бы Сефана делала без меня? Ответ прост. До ужаса прост. Она нашла бы другую служанку, а я бы никогда не нашла другую семью, которая бы меня взяла к себе. Несправедливо, но так оно и есть. Атэк стал узником, его заперли в клетке. Но со мной было по-другому – меня попросил приехать сюда, во Францию, отец.

Так что я должна бороться. Я не должна его расстраивать.

* * *

Вчера была суббота, и Фадила с гордостью сообщила родителям, что ей поставили восемнадцать из двадцати баллов по математике. Они ее поздравили, и Шарандон в качестве вознаграждения дал ей денежную купюру.

– Ты хорошо поработала, дочка. А всякая работа должна оплачиваться.

Эта фраза не выходит у меня из головы. Я считаю, что мне тоже должны платить. Я, конечно, не знала бы, что делать с деньгами. Раз я не могу выходить из дома, то куда же их тратить. Но я могла бы их откладывать, чтобы однажды, когда меня освободят, купить на них что-нибудь. Одежду по размеру, например. Обувь, как у Фадилы, книги, шампунь получше, клетку для Атэка побольше. Или даже билет на самолет домой.

Да, в конечном итоге деньги мне не помешали бы.

Однажды, когда меня освободят.

* * *

Тама стоит у дивана, на котором сидят супруги Шарандон. Они смотрят передачу. Что-то, по-видимому, смешное. Люди по собственной воле не выходят из дома.

Это совершенно непонятно.

– Чего тебе? – бормочет Сефана.

– Поговорить, – отвечает Тама, держа руки за спиной.

– О чем?

– Я думаю, что вы должны мне платить.

Шарандон таращит глаза, а у Сефаны рот открывается так, как будто ей не хватает воздуха.

– «Платить»?! – повторяет Сефана. – А еще тебе чего?

Тама пристально смотрит на Шарандонов.

– На днях вы сказали Фадиле, что «всякая работа должна оплачиваться», и дали ей денег. Я ведь тоже работаю, значит вы и мне должны платить.

– Ушам своим не верю! – восклицает Сефана. – Ты это тоже слышишь, дорогой?

– Слышу, слышу…

– Ты благодаря нам и так тут спишь и ешь, так тебе еще и платить надо!

Тама переминается с ноги на ногу.

– Я сплю на полу и питаюсь объедками, – напоминает она.

– Ты чего ищешь? – спрашивает Шарандон. – Неприятностей?

– Нет, месье. Я просто хочу получать то, что заслуживаю.

– Неужели?

Он резко вскакивает и дает ей пощечину, от которой у девочки трещит шея. Но Тама по-прежнему стоит на ногах.

– Вот чего ты заслуживаешь, – бросает Шарандон. – А теперь убирайся.

* * *

Я спрашиваю себя, существуют ли где-нибудь такие же «Тамы».

Без сомнения.

Спят ли они, как и я, в постирочной? Или в коридоре, в гараже, в кладовке? Есть ли у них куклы, чтобы они не чувствовали себя одиноко? Есть ли у них право выходить на улицу?

Так же ли их бьют по лицу? Так же ли весь день обзывают?

Мне бы хотелось это узнать. Хотелось бы встретить их и поговорить.

На прошлой неделе девочки смотрели телевизор. Я была в кухне, натирала серебряные приборы. Я внимательно прислушивалась, шла передача о рабстве. В ней рассказывали, как к черным относились на протяжении веков. Из этой передачи я узнала, что рабство упразднили в 1848 году.

Я поискала в словаре Эмильена определение слова «упразднили». Оно значит «отменить что-либо».

Выходит, рабства больше не существует. Оно запрещено во всем мире.

Это хорошая новость, но надо, чтобы появились люди, которые проверили бы, не осталось ли рабов в постирочных.

Жаль, что никто не подумал об этом, когда «упразднили» рабство.

Теперь у Фадилы новый парень. Ее родителям он не очень по душе. Это ее одноклассник. Иногда я вижу, что он ждет Фадилу у калитки. Он не очень красивый, но, кажется, ей он нравится, раз она так его целует. Наверное, она не очень требовательна.

Конечно, в дом она его не приглашает. Может быть, боится, что он меня увидит и начнет задавать вопросы.

Это проблема, когда в доме есть рабыня… Так что от рабов не только польза.

Вадим продолжает для меня рисовать. Я повесила несколько рисунков на стену в постирочной, но Сефана их сорвала и выбросила в помойное ведро. Так что теперь, когда он дает мне какой-нибудь свой рисунок, я прячу его в коробку, а вечером вытаскиваю и разглядываю. Мне кажется, что для своих лет он талантлив. На последнем рисунке, который он мне подарил, нарисована девочка, это, наверное, я, а еще маленький мальчик, они вместе идут по полю и держатся за руки.

Я расплакалась, сама не знаю почему.

Иногда я рассказываю Вадиму о своей родине. О детстве, о матери, а потом об Афак. В то время я не подозревала, что счастлива. Мне казалось, что тетя слишком строга ко мне. Сейчас, когда я думаю о ней, то говорю себе, что она была просто справедливой и честной со мной. Она делала все для того, чтобы я могла ходить в школу, чтобы училась новому, и она наказывала меня, только если я того заслуживала.

И тогда я жалею, что больше не вижу ее. И надеюсь, что у нее все хорошо и что она иногда вспоминает обо мне.

25

Габриэль припарковался у дома и вышел из машины. Ночь почти наступила, и луна уже освещала Севенны нежным светом.

Он начал с того, что задал корму и воды лошадям, потом остановился и погладил Софокла, который всегда с радостью выбегал ему навстречу.

С радостью, несмотря на то, что́ из себя представляет его хозяин.

Они вместе вошли в дом, и Габриэль сразу направился в дальнюю комнату. Он аккуратно открыл дверь и ступил в темное пространство, а затем подошел к кровати.

Он зажег настольную лампу и убедился, что «его» незнакомка по-прежнему жива. Это должно было бы его расстроить, но, наоборот, согрело ему сердце, напомнив, что сердце у него есть.

Он сел в кресло и стал смотреть на нее.

На полу валялась пустая бутылка. Значит, она просыпалась. И нашла в себе силы утолить жажду…

Она выживет.

И он должен будет ее убить.

* * *

Габриэль резко проснулся.

На секунду ему показалось, что на кровати лежит Лана. Затем он понял, что там спит его незнакомка. Забывшаяся тяжелым сном. Может быть, от боли. Вероятно, от плохих воспоминаний.

Габриэлю тоже снился кошмарный сон. Он в сотый раз увидел Лану, лежащую на металлическом столе и покрытую белой простыней.

В сотый раз он увидел мужчину в халате, который приподнимает эту простыню.

Лана. С застывшим в судороге лицом. С оскверненным телом.

В сотый раз он оставил ее в руках мужчины, который собирался провести вскрытие. Еще раз ее осквернить.

В сотый раз Габриэль закричал и упал на колени. Он снова почувствовал это потрясение, это ужасное потрясение. Эту боль, адскую боль.

Он потерял ту, что любил больше всего в мире. Больше себя самого, больше жизни.

Он не смог спасти ее. Не смог помешать ее смерти. Он приговорил себя к вечным страданиям.

Он был в этом уверен, уверен в том, что унесет это страдание с собой в могилу. Что будет вечно скитаться в темноте, выкрикивая ее имя.

Незнакомка начала стонать и даже плакать. Габриэль наклонился и взял ее за руку. Она успокоилась, и каждый вернулся в свое прежнее состояние.

В свой персональный ад.

26

– Почему эта дурацкая птица не поет? – шипит Сефана.

Она трясет клетку, Атэк нервничает.

– К тому же у него перья выпадают… Ты его вообще нормально кормишь?

– Да, мадам, – отвечает Тама.

– Вот невезуха! – вздыхает Сефана. – Пойду попью кофе к соседке. А ты доубирай кухню и не балуй, ясно?

– Конечно, мадам.

Сефана надевает пальто и выходит из дома, запирая за собой дверь. Тама подходит к клетке, чтобы осмотреть Атэка. Нет, перьев он не теряет. Он просто со вчерашнего дня вырывает их одно за другим.

– Хватит, – шепчет она. – Заболеешь…

Птица продолжает яростно себя клевать. Тама старается отвлечь Атэка, дает ему корм, но ничего не помогает.

Она редко остается одна. Так что Тама решает перейти к действию. Атэк должен летать, иначе он окончательно сойдет с ума. Она открывает дверцу, но Атэк не двигается с места. Сидит на жердочке и вертит головой.

– Давай же, – подбадривает его Тама. – Давай, не бойся. Вспомни, ты же раньше умел летать…

Она просовывает свою ручку в золотую тюрьму, чтобы поймать птицу. Осторожно гладит, пытаясь ободрить. Когда девочка убирает руку, Атэк взлетает.

– Давай, пользуйся моментом! – со смехом говорит она.

Он облетает кухню, потом летит в гостиную. Тама идет за ним, смотрит, как щегол летает под потолком. Вдруг она понимает, что ей будет трудно его поймать и посадить обратно в клетку. Хотя это не так уж страшно. Она скажет Сефане, что он вылетел, когда она его кормила, а дети помогут ей поймать птицу. Но он, по крайней мере, сможет расправить свои крылышки и немного полетать.

Атэк летит по коридору и залетает в родительскую комнату. Тама спешит за ним и когда подбегает к двери, то видит, что Атэк летит прямо к закрытому окну. Он ударяется о стекло и падает с глухим стуком на ковер.

– Нет!

Тама секунду не может пошевелиться. Затем подходит к Атэку и осторожно берет его на руки. Может быть, он всего лишь оглушен? Она замечает на стекле крохотное пятно крови и тщательно оттирает его рукавом. Возвращается в кухню, держа Атэка на ладони.

– Давай же, дыши! – умоляет она. – Не умирай…

Она долго-долго ждет, но смиряется с неизбежным.

Атэк умер. Это она его убила.

Тогда Тама кладет его на солому и закрывает клетку.

Вечером она соврала, что птица сама умерла, упав с жердочки. Сефана, конечно же, сочла, что во всем так или иначе виновата Тама. Она дала ей пару пощечин и лишила на три дня пищи.

Тама подумала, что она и правда заслужила это наказание.

Ночью она долго плакала.

Атэк хотел добраться до неба, до своего неба. Он хотел опять стать свободным.

И умер.

* * *

Рождественские каникулы закончились. Я удивилась, что в этом году мне снова что-то подарили. Шоколадку с орешками, сушеные финики и новую блузку. В этом году она нежно-зеленого цвета, в синих бабочках. Ничего другого из одежды мне не нужно, потому что Сефана отдает мне старые вещи Фадилы или Адины. Дырявые носки, я их штопаю, когда нахожу минутку, трусики со слабо держащейся резинкой, футболки, которые им уже не хочется носить. Что касается обуви, Сефана покупает мне пластиковые шлепанцы и запрещает носить что-нибудь другое.

А у Фадилы новый мобильник, флакон духов и куча новой одежды. Адине подарили обувь и платья. Вадиму – с десяток игрушек, и Эмильену тоже.

Они были очень довольны, и их радость была заразительной.

В сочельник я приготовила им хороший ужин и получила разрешение съесть сладкое. В этом году рождественское полено было с засахаренными каштанами, мне оно понравилось меньше, чем прошлогоднее. Но я оценила тот факт, что они думают обо мне, и охотно его съела.

* * *

Шарандон возвращается около шести вечера, намного раньше, чем обычно. Эмильен и девочки сидят перед телевизором. Он целует детей, потом идет в кухню, где Тама готовит ужин.

– Жена где? – ворчит он.

– Добрый вечер, месье. Она повела Вадима к врачу… У него, мне кажется, бронхит. И еще она должна была пойти в магазин.

Он возвращается в гостиную и падает в кресло.

– Тама! – орет он.

Она все бросает и бежит в комнату:

– Да?

– Пивка принеси.

Тама открывает холодильник, берет баночку пива и несет ее Шарандону.

– Боты сними с меня, – требует он.

Он уже некоторое время, почти каждый вечер, заставляет ее это делать. Тама опускается на колени на ковер перед Шарандоном и расшнуровывает его ботинки.

– Мог бы и сам справиться! – с издевкой говорит Эмильен.

– Ты что лезешь? – отвечает его отец. – Ты уроки хоть сделал?

Мальчик опускает голову, Шарандон взмахивает рукой, отправляя его к себе в комнату.

– А вы, девочки?

– Идем, – вздыхает Адина.

Девчонки тоже исчезают, а Тама ставит ботинки в шкаф при входе.

– Иди сюда, – говорит Шарандон.

Тама встает перед ним, у нее сжимается сердце. Она готовится к самому худшему.

– У меня ноги болят.

Она понимает, что от нее требуется, и снова встает на колени. Она долго массирует ему ступни, пока тот бесстыдно ее разглядывает.

Наконец слышно, как Сефана загоняет машину в гараж. Вадим с матерью заходят в дом, ребенок бросается на шею к отцу.

– Ну что, паренек, заболел, говорят?

– Доктор сказал, что ничего такого!

– И хорошо!

– А что это Тама делает?

– Работает, милый!

Сефана встает перед мужем, хмурится, она в ярости. Затем обращается к Таме.

– Что стоишь? Иди багажник разгружай, – мрачно бросает она девочке.

– Потом разгрузит! – отвечает Шарандон.

Тама переводит взгляд с одного на другого, не зная, кого слушаться. Сефана поднимает руку:

– К машине, быстро.

– Да, мадам.

– Зануда ты! – орет муж. – Только она пригодилась, и на́ тебе…

Тама быстро спускается в гараж. Три раза ходит туда-обратно за огромными пакетами, пока Сефана сидит на диване.

– И не забудь набрать ванну для Вадима! – кричит она.

– Секундочку, мадам.

Пакеты, ужин, ванна Вадиму… Она не знает, за что хвататься.

Но для Тамы это обычный вечер.

27

Вечером, когда уже все легли спать, я пишу письмо. Письмо тете Афак. Она не умеет читать по-французски, но один из ее сыновей переведет ей мои слова, я в этом уверена. Я ей говорю, что, если она может, пусть приедет за мной. Я объясняю ей, что Межда и Сефана солгали моему отцу, что Шарандоны плохо заботятся обо мне и о моем образовании. Я не признаюсь ей в том, что они бьют меня ремнем, потому что думаю, что тете будет тяжело это слышать. Но я все же пишу о том, что вела себя хорошо и что из школы меня вовсе не выгнали, ведь я в нее даже не ходила.

Когда я заканчиваю писать письмо, то кладу его в конверт и наклеиваю специальную марку для Марокко, которую я нашла в ящике стола. Иногда Сефана пишет своим родителям. Повезло! Я прекрасно помню тетин адрес, но самое сложное в другом – как отправить ей это письмо?

У меня есть идея, но не знаю, насколько это сработает, – дам письмо Вадиму и скажу, что это наша тайна, что матери ничего нельзя рассказывать. И попрошу передать письмо учительнице, чтобы та сходила и отнесла его на почту.

Да, так завтра и сделаю.

А потом буду ждать.

Буду ждать каждый день.

Наконец-то буду чего-то ждать.

* * *

Учительница Вадима письмо взяла. Но вместо того, чтобы его отослать, эта идиотка после уроков отдала его Сефане, даже не соизволив прочитать.

А вот Сефана прочитала.

Когда она вернулась домой, то швырнула письмо мне в лицо, а потом подняла и убрала в карман брюк. И заявила, что, когда вернется муж, я за все отвечу.

«За все отвечу»… Я не очень понимаю, что это значит.

Вадим начал плакать, я приготовила ему полдник и сказала, чтобы он не волновался. Что ничего страшного не случилось. Я ему улыбнулась, хотя мне тоже хотелось плакать. Я целую ночь писала это письмо. И с утра у меня в сердце снова затеплилась надежда.

Наконец-то затеплилась.

И это длилось всего один день.

После полдника я помогаю Вадиму помыться, а потом иду в кухню, чтобы закончить приготовление ужина.

Шарандон возвращается почти в восемь вечера. Сефана тотчас же показывает ему письмо, говоря, что я воспользовалась их дорогим сыном, чтобы письмо отправили моей тете. Она говорит ему, что, к счастью, учительница письмо не вскрыла. А я-то думала, что преподаватели все умные…

Я в кухне, жду, когда Шарандон покажет мне, как это – «ответить за все». Я не знаю, что он мне готовит. Ремень или кулак. Может, что-то похуже. Но, в конце концов, я, кроме правды, в письме ничего не писала.

Шарандон зовет меня из гостиной. Я слушаюсь и бросаю кастрюли. В любом случае, если я туда не пойду, он сам за мной придет. Дети сидят по своим комнатам, так что он может дать волю гневу.

– Это что такое? – спрашивает он, тряся листом бумаги.

– Письмо. Тете.

– И с каких это пор ты умеешь писать?

Сефана хмурится.

– И то верно! – бросает она. – Ты как писать научилась?

Я осмеливаюсь улыбнуться, и это им не нравится. Этой дуре такое даже в голову не пришло!

– Уж точно не в школе, – отвечаю я.

И задыхаюсь от первой пощечины.

– Сама научилась, – говорю я с вызовом.

Я вижу, как Шарандон стискивает зубы.

– Вот как ты нас благодаришь? – корит меня Сефана. – Тебя из нищеты вытащили, занимаются тобой, а ты своим всякие гадости о нас пишешь?

Я знаю, что, если отвечу, они еще больше рассердятся. Но так хочется, что страх отступает. По крайней мере, сейчас.

– За что мне вас благодарить? А еще могу напомнить, что рабство отменили в 1848 году. То есть давным-давно.

Тут я им рот точно заткнула. Они переглядываются, потом смотрят на меня.

– Маленькая зараза, – шепчет Шарандон. – Я смотрю, до тебя еще не дошло, так?

– Что не дошло, месье?

– Кто тут главный…

Он хватает меня за руку и куда-то тащит. Открывает ведущую в гараж дверь, и мы спускаемся на несколько ступенек. От запаха бензина меня начинает подташнивать. Сефана закрывает дверь. Шарандон кладет мою правую руку на верстак и просит жену меня подержать.

– Ну как тебе? – бросает он с ужасной улыбкой.

Я пытаюсь вырвать руку, но Сефана не дает мне пошевельнуться. Когда я вижу, что Шарандон взял молоток, то на секунду закрываю глаза. Я их открываю, когда он наносит первый удар. Со всех сил.

Боль такая страшная, что на мгновение мое сердце перестает биться, а потом начинает колотиться как бешеное.

Сефана меня отпускает, я сгибаюсь пополам, меня рвет. Дышать не получается. Шарандон снова кладет мою руку на верстак, берет огромный гвоздь и с яростью вбивает его в ладонь несколькими ударами молотка.

– Можешь попрощаться с письмом! А если еще раз попробуешь кого-нибудь предупредить, я тебе и вторую руку покалечу! Поняла, дрянь?

Они уходят, и я слышу, как в замке поворачивается ключ, хотя голова ужасно гудит. Я со страхом понимаю, что проведу ночь прибитой к верстаку.

Тогда я падаю на колени. Я не хочу двигаться, чтобы не стало еще больнее, хотя куда уж больнее, но желудок снова скручивает, и меня опять рвет.

Мама, зачем ты меня родила, неужели для такой жизни?

Нет, я не могу понять, за что я «отвечаю».

* * *

Когда Шарандон возвращается в гараж, уже почти полночь. Тама лежит лицом на верстаке, рядом с прибитой гвоздем рукой. Ее спина сгорблена, она не двигается.

– Вопросы остались?

– Нет, месье. Помогите мне, пожалуйста…

Он включает свет и приближается, в руках у него плоскогубцы. С их помощью он захватывает шляпку гвоздя. Тама стискивает зубы. Он резко дергает гвоздь, освобождая Таму от невыразимой боли. Она падает, прижимая руку к животу. Во рту металлический привкус. Она прикусила себе до крови язык.

– Пошевеливайся… Живее, а то на ночь тут останешься!

Тама поднимается и идет за ним. В кухне их ждет Сефана, с ватой и бутылкой спирта. Шарандон сажает Таму на стул, и та кладет на стол то, что осталось от ее руки. Сефана старается не смотреть на изувеченную руку девочки, ей не по себе. Она льет немного спирта на открытую рану, и из глаз Тамы брызгают слезы. Но она не издает ни звука.

Затем Сефана клеит с двух сторон пластырь. Как будто хочет спрятать проходящую сквозь ладонь дыру. Может быть, чтобы больше не видеть следов варварства, на которое оказался способен ее милый муж.

– Завтра посмотрим, – говорит она. – Пусть продезинфицируется.

Тама мелкими глотками пьет воду из-под крана в кухне. Потом идет в постирочную и падает на свое убогое ложе. Левой рукой тянется за Батуль и кладет рядом с собой.

– Ты на меня не сердись. – Ее шепот прерывается рыданиями. – Но завтра я ухожу. А тебя с собой взять не смогу… Куда я ухожу? Не догадываешься?.. К маме. Вот куда.

28

В окне забрезжил рассвет. Габриэль провел ночь, наблюдая за тем, как она борется. Он почти не спал, поглощенный этим занятием, может, заснул на час или два.

У незнакомки еще держалась температура, но она казалась более спокойной. Она все еще была без сил и находилась в похожем на кому сне, но уже становилось ясно, что скоро она вернется в ряды живых.

Выживет.

Габриэль пошел в ванную, переоделся. Затем приготовил себе крепкого кофе, выпил его на террасе, несмотря на холод.

Потом вернулся к незнакомке и обтер ее тело влажным полотенцем. Нужно, чтобы перед великим путешествием она была чистой. Перед путешествием, из которого еще никто не возвращался.

Он надел теплую куртку и бросил в багажник лопату. Шел снег, но не такой сильный, чтобы помешать его планам. Он сел за руль и поехал по широкой тропе за хутором, которая затем углублялась в дремучий лес. Десять минут спустя он заглушил машину там, где тропа превращалась в настоящую дорогу. Он вытащил лопату, прошагал с километр по лесу и оказался на небольшой поляне. Именно там он начал рыть могилу для незнакомки.

Пришло время заканчивать работу.

Время для того, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы он снова обрел свое любимое одиночество и свои проклятые кошмары.

Время снова страдать в одиночку.

Она несколько раз поморгала, затем смогла открыть глаза. Она долго смотрела на потолок, прежде чем ей удалось повернуть шею.

Она находилась в большой и светлой комнате.

Она по-прежнему была прикована за запястье к кровати, а на столике стояла новая бутылка воды. Она преодолела боль и чуть приподнялась, потом дотянулась до бутылки и медленно ее выпила. Каждый глоток утолял ее жажду и постепенно возвращал к жизни. Она вновь опустила голову на подушку, но глаза не закрыла.

Где она? Кто она? Как ее зовут?

Почему она ничего не помнит?

Мысли ее спутались, перед глазами появилась серая дымка.

Она снова погрузилась в темноту, не зная, увидит ли белый свет еще раз.

29

Именно так убили их Бога.

Я прочитала об этом в книге, которую взяла у Фадилы. Ему тоже вбили гвозди. В руки и ноги. Наверное, я одна из тех немногих, кто на себе испытал Его страдания.

Не знаю, читал ли Шарандон Библию, оттуда ли он почерпнул вдохновение. Или же ему хватило собственного дьявольского воображения.

Спустя несколько дней мне приснилось, что я его убиваю. Мне впервые снилось, что я кого-то убиваю. Мне кажется, что из-за них я меняюсь. Становлюсь плохой. Если бы мама могла вернуться, то не узнала бы меня. И от этого мне страшно…

В конце концов я не ушла за ней в страну мертвых. Батуль сказала, что я еще слишком молода, что я должна держаться. Надо держаться. И я все-таки отсюда выберусь. Сказала, что я должна сопротивляться, потому что мама бы этого хотела. Потому что тетя бы этого хотела. И настоящая Батуль – тоже.

Так что я осталась. В мире, которому я не нужна. И я не знаю, храбрость это или совсем наоборот. В книгах, которые я читала, ответа на этот вопрос не нашлось. Как, впрочем, и на другие вопросы.

Каждое утро я дезинфицирую рану с помощью средства, которое дала мне Сефана. Оно пахнет хлоркой, розовое и не щиплет. Потом я накладываю бинт. Сефана дала мне несколько бинтов, чтобы я могла их менять каждый день. У меня сломано два пальца. Я это знаю, потому что они ужасно болят, распухли и почернели. Я не могу ими пошевелить и не знаю, смогу ли.

Сефана сказала, что я сама виновата в том, что со мной произошло. Но мне не показалось, что она верит в свои собственные слова.

Когда Вадим спросил, как я поранилась, я соврала, что прищемила руку дверью. Фадила стояла рядом с нами и опустила глаза, а потом вышла из комнаты. Если бы у меня был такой отец, мне было бы, наверное, стыдно. И я бы тоже опустила глаза.

На следующий день Вадим подарил мне рисунок. На нем были изображены два человека. Девочка с темными волосами и мужчина, намного выше ее ростом. Девочка лежала на полу, у нее на платье было большое пятно крови. Вадим нарисовал ей слезы на лице. Мужчина стоял рядом с ней и держал в руках палку.

Когда я спросила, что это за человек, Вадим ответил, что это Дьявол.

После истории с письмом Шарандон с женой осмотрели постирочную. Они опустошили мою коробку и обнаружили Батуль. Они обвинили меня в краже, но я им объяснила, что вытащила ее из мусорного ведра. Фадила подтвердила, что выбросила куклу, и они ее мне оставили. Еще они нашли цветной карандаш и несколько исписанных листков, которые забрали. Они так глупы, что даже не подумали посмотреть за стиральной машиной или за сушилкой. Так что у меня все еще есть тетради, ручки и книги. Но сейчас у меня нет сил учиться.

Может быть, позже.

Может быть, никогда.

Через два месяца мне исполнится двенадцать лет.

Отец один раз позвонил. Сефана сказала ему, что я украла у них деньги и сбежала. Что меня ищет полиция и что они надеются, что найдет, и что как бы со мной чего-нибудь не случилось. Что она ему скажет, если появятся какие-нибудь новости.

Я хотела закричать, но Шарандон закрыл мне рот своей ручищей.

Тогда я просто заплакала. И плакала несколько часов. Что же отец думает обо мне. Что сказал обо мне братьям, жене и тете.

Представляю, как он волнуется.

Никогда мне не вернуться домой, никогда не увидеть родных.

Через два месяца будет четыре года, как я здесь. В логове самого Дьявола.

30

Я не видела его по крайней мере год.

Изри изменился, стал еще красивее. Возмужал. Ничего удивительного, ведь ему исполнилось уже восемнадцать. Он высокий, мускулистый, но его лицо по-прежнему сохранило детское выражение.

Он зашел с матерью, остался совсем ненадолго. Но не пожалел нескольких минут и зашел поцеловать меня в щеку. Он спросил, как дела, и увидел, что у меня перевязана рука. Я сказала ему, что со мной так поступил Дьявол. Он нахмурился и ответил, что Дьявола не существует. Тогда я прошептала, что Он живет здесь.

Прежде чем уйти, Изри пообещал мне, что однажды я покину этот дом. Сердце у меня забилось. И думаю, я улыбалась.

Три месяца назад, в мае, мне исполнилось двенадцать лет. Сефана сказала, что фотографироваться не надо. Что моему отцу «уже совершенно наплевать» на меня.

Я снова стала воровать книги. Вернее, брать их на время с полок. Теперь я читаю книги Сефаны и ее мужа. К счастью для меня, у них много романов. Интересно почему, ведь я ни разу не видела их за чтением. Быть может, книги нужны им для красоты, а может, чтобы показать, что они якобы образованные. В общем, не важно.

Иногда мне попадаются захватывающие истории. Иногда они меня смущают, иногда они скучные. Тогда я ставлю книгу на место и беру другую. Это единственная возможность сбежать из постирочной, из этого дома, из моей жизни.

Книги заставляют работать воображение, и я придумываю еще больше историй. Шарандоны считают, что я в кухне или глажу. А на самом деле я далеко. Я выхожу из тела и улетаю, как птица, в далекие страны. Туда, где жизнь – чудесна, мир – лучше, где маленькие девочки спят не у стиральных машин, а в объятиях более или менее прекрасных принцев. Принцев, у которых часто лицо и улыбка Изри.

Вчера вечером, пока дети спали, а я была в постирочной, я услышала, что Сефана с мужем ссорятся. Она обвиняла его в том, что он встречается с другой. Меня бы это не удивило, сволочь он! Он ответил, что у нее есть все, что только может пожелать женщина, и что ей нечего жаловаться. Сефана стояла на своем, и тогда он ее ударил и приказал заткнуться. Сефана спряталась в кухне и долго плакала.

Сефана столько врала моему отцу, что, наверное, сейчас я должна была бы испытать чувство радости. Но мне стало ее жаль. Даже не знаю почему. Может, потому, что теперь Шарандоны стали моей единственной семьей. Или потому, что у меня больше нет мамы, а Сефана могла бы быть мне мамой.

Тогда я вышла из постирочной, чтобы согреть воды. Я приготовила Сефане чаю с мятой и села рядом с ней. Она отерла слезы и посмотрела на меня, ничего не говоря. У нее на лице остались следы ударов, как у меня, когда ее муж меня бьет. Я думаю, что ей стало неприятно, что я увидела ее в таком состоянии. Она медленно выпила свой чай. Потом поднялась и впервые за все время пожелала мне спокойной ночи.

* * *

Тама сидит в гостиной за швейной машинкой. Она должна подшить новые брюки для Эмильена и Адины. Сефана и Фадила валяются на диване. Обе уставились в свои смартфоны, не разговаривают и не смотрят друг на друга. Тама думает, что если бы только она могла посидеть рядом со своей мамой, то не отрываясь смотрела бы на нее, часами бы с ней говорила. Делилась бы с ней своими маленькими тайнами, обнимала бы.

Но Фадила еще не знает, что такое не иметь мамы. Таме же известна эта боль, она выжжена в ней каленым железом.

Тама поглядывает на них. Мать и дочь могут часами сидеть в своих телефонах и вообще с ними не расставаться. Да и Адина и Шарандон тоже.

Тогда Тама понимает, что есть тысячи вариантов рабства.

* * *

Вчера вечером в постирочную пришел Вадим и принес мне кусок хлеба с сыром. Пока я ела, он присел на матрас. Было поздно, и я спросила у него, почему он еще не спит. Он проснулся из-за кошмара.

Ему приснилось, что я умираю с голоду.

Он хотел спать со мной, но я сказала ему идти к себе в комнату, пока его не нашли родители и не рассердились. Тогда он ушел, но сначала поцеловал меня в щеку.

Должна признаться, что спала я хорошо. С едой в желудке и с радостью в сердце.

Утром, убирая комнату девочек, под кроватью у Фадилы я нашла маленький блокнот. Я знаю, что не следовало так делать, но я его полистала и поняла, что это ее дневник. Я присела на кровать, чтобы немного почитать. И прочитала, что Фадила спит со своим парнем. И покраснела.

Она такая юная, но главное, они не женаты! На родине ее родня за такое выставила бы ее на улицу! Она бы всех своих опозорила! А тут ей, наверное, ничего особенного не грозит, разве что родители выйдут из себя.

Я положила дневник туда, где нашла, и закончила уборку. И пока я убирала у Эмильена, я сказала себе, что буду делать, как Фадила. Как Клим из книги Труайя. Буду записывать то, что у меня в душе, буду чернить бумагу чернилами своей жизни.

Несмотря на то что в моей жизни происходит что угодно, кроме чего-то интересного.

* * *

Вечером, пока все спят, я открываю последнюю чистую тетрадку и беру почти уже исписанную ручку. Вывожу дату, а потом задумываюсь.

С чего начать? Что сказать? И главное – кому?

В конце концов мне не удается собраться с мыслями, и я бросаю начатое. Может быть, в другой раз.

Я ложусь на матрас и смотрю на Батуль, которая сидит на коробке. Теперь, раз Шарандоны ее обнаружили, ее можно не прятать. Она сидит рядом с лампой.

После того как Шарандон вбил мне в руку гвоздь, других наказаний не последовало, так, несколько пощечин.

Но пощечины – это ерунда.

Надо сказать, что я себя вела хорошо, вопросов больше не задавала, была вежливой.

Ниже травы тише воды.

А страшно все равно. Потому что я что-то в себе чувствую. Какой-то яд, он дремлет в моих жилах. То, что я чувствую по отношению к Шарандону, моя ярость, – это яд, который медленно распространяется у меня в голове, в теле. И иногда мне ужасно хочется, чтобы этот яд выплеснулся наружу.

Я читала книгу про вулканы… Мне кажется, что у меня внутри бурлит раскаленная лава и что она при первой же возможности вырвется из меня. Кажется, что меня разорвет и что я убью всех, кто меня окружает.

Я знаю, что не должна, знаю. К тому же и Сефана в последнее время не так строга со мной. После того как я приготовила ей чаю, кажется, она начинает меня чуть-чуть любить. Самую малость, но портить и эту малость не следует.

Не сейчас…

31

Домой Габриэль вернулся в полдень. Снег прекратился. Когда он закончил рыть могилу своей будущей жертве, то прошелся по лесу.

Необходимая передышка перед неминуемым.

Пока он шел среди голых каштанов, а потом – черных сосен, он говорил с Ланой. После ее смерти это часто с ним случалось.

Восемь долгих лет.

Он описал ей незнакомку, теплыми словами, с улыбкой.

Габриэль взял в конюшне пластиковый мешок и принес в дом. Тщательно вымыл руки в кухне и затем просмотрел полученные мейлы.

Он не торопился к незнакомке.

Не торопился увидеть ее в последний раз.

Он выкурил сигарету и решился.

Войдя в комнату, он увидел, что она спит. Что было, в общем, и к лучшему. Она ничего не поймет или почти ничего.

Он не хотел ее уродовать, но аккуратного способа убить кого-нибудь он не знал.

А знал он их не мало.

Он взял с кресла большую подушку и приблизился к кровати. Он еще раз посмотрел на девушку. Она стала дышать ровно и казалась отдохнувшей.

– Прости, милая. Пришло время прощаться…

Он взял подушку обеими руками и прижал к лицу незнакомки. Через несколько секунд она начала сопротивляться, и Габриэль надавил на подушку сильнее.

– Смирись, – сказал он. – Прошу тебя, смирись…

32

Воскресенье, семь утра. Тама встает.

По воскресеньям она может поспать подольше, потому что не нужно рано готовить завтрак. Даже Вадим еще спит.

Тама этим пользуется, чтобы помыться. Она идет в кухню и прикрывает дверь, чтобы никого не разбудить. Затем раздевается и намыливает тело. Сефана купила ей новое мыло. Не такое, как обычно; это мыло приятно пахнет и хорошо пенится. Еще Сефана отдала ей полупустой флакон одеколона, и Тама ужасно обрадовалась.

Она намыливает тело, используя банную рукавичку, потом переходит к интимной гигиене и заканчивает мытьем ног. Затем она тщательно вытирается. В этот момент она замечает, что дверь кухни приоткрыта.

В проеме стоит Шарандон, его глаза горят.

Вцепившись в полотенце, Тама застывает на месте. Сколько времени он уже так стоит? Сколько раз он уже так стоял?

Каждое утро?

Он входит в кухню и, по-прежнему странно глядя на Таму, открывает холодильник и берет бутылку воды. Тама не двигается, она не способна шевельнуться перед лицом этого почти голого мужчины.

Шарандон улыбается своей отвратительной улыбкой и приближается к Таме. Та медленно отступает к постирочной, ей удается подхватить свою старую футболку и трусики.

– Не бойся, – шепчет Шарандон. – Не прячься…

Тама стоит спиной к двери постирочной, боясь пошевелиться от тяжелого предчувствия.

– Ты знаешь, что ты очень красивая? – добавляет он.

Тама по-прежнему держит полотенце, свое единственное спасение от этого человека. Вдруг он резко вырывает ее нелепую защиту.

– Да, очень красивая…

Еще один шаг назад. Афак часто говорила ей: если встретишь дикого зверя, двигайся как можно меньше.

Шарандон – самый опасный хищник, это точно.

– Я тебе говорил, что мы еще встретимся…

Тама продолжает медленно отступать, пока не опирается на стиральную машину. Дальше пути нет. Вдруг слышится голос. За спиной Шарандона появляется Сефана.

Еще окончательно не проснувшись, она злобно смотрит на голую Таму и на полотенце в руках своего мужа.

– Что здесь происходит?

Шарандон даже не оборачивается и отвечает:

– Пить хотел, пошел к холодильнику за водой… А тут эта шлюшка передо мной голая стоит… Представляешь?

– Тама, быстро одевайся! – приказывает Сефана.

Шарандон поворачивается к жене и смотрит ей прямо в глаза:

– Я уверен, эта девица на панели кончит.

Он выходит из кухни, пока Тама быстро натягивает одежду. Сефана идет в постирочную и зло смотрит на девочку.

– Я мылась, когда он пришел, – шепчет Тама, застегивая рубашку.

Сефана дает ей оглушительную пощечину.

– Только посмей еще раз! – кричит она. – Только посмей, ясно?

– Но…

Еще одна пощечина.

– Мой муж никогда не врет!

– Да, мадам.

* * *

Воскресенье, казалось, никогда не закончится. Мне весь день было плохо. Постоянно тошнило, как будто я что-то не то съела. Я снова чувствовала себя грязной, как если бы кто-то вытер об меня руки.

Фадила ушла гулять со своим парнем, Адина весь день играла на компьютере. Эмильен катался на улице на скейтборде, а Вадим рисовал и собирал головоломки. Иногда по воскресеньям Шарандоны ходят с детьми в ресторан, но сегодня обстановка в доме накалена.

Пока я драила ванну, хозяева ссорились в спальне. Не кричали, боялись, думаю, что их услышат дети, так что я ничего почти и не поняла. Только – что Шарандон спрашивал у жены, «не ищет ли она проблем». Не знаю, имело ли это отношение к тому, что произошло утром в кухне, или они о другом говорили…

В любом случае Сефана никогда не встанет на мою сторону. Я же что-то вроде мебели или домашнего животного. Я не в счет. У меня нет своего места. Исчезни я, они заменят меня другой такой же Тамой.

Я не знаю точно, чего хочет Шарандон. Знаю только, что мне надо его опасаться. К счастью для меня, я очень редко остаюсь с ним в доме наедине. Он возвращается поздно вечером, уходит рано утром. Но я думаю, что он может как-нибудь ночью проникнуть в постирочную, пока я сплю. И это меня ужасно пугает. Что тогда?

Дверь моей клетки закрывается только снаружи, внутри у меня нет задвижки. Нужно найти способ заблокировать дверь. Иначе я больше не смогу уснуть…

* * *

Стиральная машина сломалась: вышел из строя электродвигатель.

Так что Таме нужно стирать на руках. Кучу белья и даже простыни Эмильена, потому что он еще писается, несмотря на свой возраст.

Правая рука очень болит, еще не оправилась после варварской выходки Шарандона. Сефана объяснила, что машину они пока менять не будут, из чего Тама поняла, что будет выполнять роль прачки несколько долгих недель, может быть, и месяцев. И хотя стирка теперь занимает намного больше времени, другие свои обязанности она также должна выполнять.

Дни кажутся бесконечными, а когда ей наконец можно идти спать, она падает на матрас, у нее даже нет сил на чтение, даже на одну строчку.

Она поняла, как сделать так, чтобы Шарандон не попал ночью в постирочную. Она блокирует ручку двери с помощью кухонного стула.

Но бояться не перестает, страх стал ее второй натурой. Он не покидает ее даже во сне…

33

Габриэль ретировался вглубь комнаты. Он сидел в кресле и наблюдал за лежащей на кровати незнакомкой.

Она тоже в ужасе глядела на него.

У него ничего не получилось.

Не в этот раз.

Она так сильно сопротивлялась, что он пошел на попятный. Потому что она слишком хотела жить.

Она проснулась от испытанного шока, и теперь они молча смотрели друг на друга.

Габриэль был в ярости. Он проиграл, а этого с ним еще никогда не происходило. Наверное, потому, что он впервые пытался убить невинного человека.

Невинного… Почему он так решил?

Она сидела на кровати в странной позе и не сводила с него взгляда. Вероятно, ждала, что он вновь перейдет в нападение.

Но силы оставили Габриэля.

Не сейчас.

Когда он приблизился к ней, она в животном ужасе вжалась в спинку кровати. Он поставил на столик маленькую бутылку воды и вышел из комнаты.

Она осторожно выдохнула и расслабилась.

Снова вернулась сильнейшая боль. Несколько мгновений она ее не чувствовала из-за страха, но теперь боль стала еще ужаснее, еще безжалостнее.

Несмотря на это, она попыталась избавиться от пут, дергая, как одержимая, рукой.

Безрезультатно.

Тогда она снова растянулась на кровати, не спуская глаз с двери. Он вернется, в этом сомнений нет. Вернется и задушит ее подушкой, удавит или размозжит череп.

Вернется, чтобы ее убить.

И ничто ему не помешает.

Вспоминай, кто ты. Быстро!

Потому что скоро ты умрешь.

Вспоминай, иначе ты умрешь в одиночестве, без единого воспоминания.

* * *

Габриэль пошел на конюшню. Оседлал Гайю, одну из лошадей. Он купил ее первой. Для Ланы.

Он был несколько груб, и лошадь сразу отреагировала на это, взбрыкнув.

– Извини, старушка…

Он вывел ее из стойла и, держа вожжи в руках, зашагал к лесу по той же дороге, что и утром. Ему принадлежала вся гора вместе с лесом.

Как только он поднялся на холм, то вскочил в седло, надеясь, что эта прогулка освежит его и придаст смелости закончить начатое.

– Это же ты, да? – вдруг прошептал он. – Ты помешала мне прикончить ее…

Если бы еще раз можно было поговорить с Ланой. Потому что, несмотря на всю их любовь, его не оказалось рядом в нужный момент. Он не смог защитить ее, не смог спасти.

Он никогда себе этого не простит. И каждый день, до самой смерти, это будет терзать его сердце.

Он будет говорить с ней снова и снова. Чтобы она никогда по-настоящему не исчезла.

А может, он просто сошел с ума от страдания.

Иногда она ему являлась. Иногда она ему отвечала. Он мог слышать ее голос, мог почти дотронуться до нее.

– Почему ты хочешь ее убить? Она не заслуживает смерти!

– Откуда тебе знать? – ответил Габриэль. – Нам даже имя ее неизвестно!

Габриэль и Гайя пересекли небольшой ручей, и лошадь пустилась рысью. Она обожала эту дорогу и выучила ее наизусть.

– Лана, дорогая моя, я должен! У меня нет выбора…

– Выбор есть всегда. Это ты меня научил!

– Ты понимаешь, какому риску она нас подвергает?.. Так что дай мне сил, прошу тебя.

– Почему ты себя так мучаешь? – спросила Лана. – Пусть пройдет время…

Дорога пошла в гору, Гайя замедлила шаг.

– Ты, как всегда, права, – снова заговорил Габриэль. – Сегодня, завтра, какая разница?

Никакой, ответ очевиден.

Чем больше он тянет время, тем сложнее ему будет ее убить.

– Нужно бы разведать, кто она, – прошептала Лана.

– Хочешь знать, откуда она, что пережила?.. В этом вся ты! – ответил ей Габриэль и грустно улыбнулся. – А что потом? Что нам дальше делать? Помочь ей я не смогу. Не смогу…

Лошадь и всадник выехали из леса на открывшееся плато, поросшее дроком и вереском. По плато гулял холодный ветер, он очищал небо от облаков и поднимал густую пыль.

Габриэль пришпорил лошадь, и та перешла на галоп.

Незнакомка не впала в кому, ее состояние было скорее похоже на сон. Ее не отпускал страх.

Она сорвала с живота повязку и увидела страшную рану. В голове пульсировала ужасная боль, в ушах гудело. Она провела пальцем по лицу и дотронулась до шишки на виске; надбровная дуга была повреждена. Верхняя губа разрезана.

Что со мной произошло? Это он со мной сделал?

На ней была слишком большая для нее футболка, – скорее всего, она принадлежит этому тюремщику.

Мужчине, о котором она ничего не знает.

Мужчине непростому. Высокому, широкоплечему… Ему лет сорок пять, может быть, больше. Может, меньше. Сразу не определить.

Она прикрыла веки, перед глазами стали в полном беспорядке всплывать какие-то картины. Воспоминания, лица, места, слова. Ощущения.

Ничего достаточно точного для того, чтобы она смогла собрать головоломку и понять, кто она.

Я умру в этой комнате, так и не узнав, кем я была, кого любила.

Как меня зовут.

34

Это произошло в прошлое воскресенье. Сефана с Вадимом и Эмильеном отправилась в гости к Межде, а Фадила с Адиной ушли в кино. Что же касается Шарандона, он сказал жене, что ему надо закончить кое-какую работу и он не может пойти вместе с ней.

Когда я поняла, что останусь с ним на долгое время одна, то почувствовала, как сердце сжалось от страха. Я спрятала в карман рубашки маленький кухонный нож, потом пошла доглаживать груду белья.

Но Шарандон не заявился.

Едва его жена ступила за порог, как он позвонил по телефону. Полчаса спустя он вышел из дому. Сквозь кухонное окно я увидела, как он разговаривает с какой-то женщиной, которая припарковала машину у калитки. Они поцеловались, а потом исчезли в гараже. Я сняла обувь и как можно тише открыла ведущую в нежилую часть дома дверь. Из гаража доносились странные звуки. Я немного постояла у двери, но любопытство оказалось сильнее. Поэтому я шагнула на две-три ступеньки вниз и заглянула в гараж. Незнакомка полулежала на капоте машины, Шарандон расположился между ее ляжек. Со спущенными до щиколоток брюками.

Обратно я вернулась так же тихо и закрыла за собой дверь. Я была в шоке от увиденного, и мне стало жаль Сефану.

Но я поняла, что теперь у меня против этого человека есть оружие пострашнее ножа. Я взяла тетрадь и записала цвет машины, на которой приехала женщина, и номер.

* * *

Чтобы полностью порвать наши с папой отношения, Шарандоны поменяли номер телефона. В конце концов он прислал письмо. Я знаю это, потому что слышала однажды, как Сефана говорила об этом с мужем. Она спрашивала, нужно ли отвечать, а Шарандон бросил, что это бессмысленно.

Я долго плакала у себя в постирочной. Я плакала дни напролет, потому что понимала, что отец все еще беспокоится обо мне, что он обо мне не позабыл. Я плакала от жалости и от тревоги, потому что представляла, как он волнуется и переживает.

Я бы так хотела написать ему, рассказать всю правду! Но не могу, не сейчас. Когда Вадим подрастет, когда сможет сам сходить и опустить в ящик письмо, вот тогда напишу. А пока что один на улицу он не выходит, вот я и плачу.

* * *

Еще одно Рождество у Шарандонов.

У нас Рождество не отмечали. Некоторые марокканцы празднуют, но папа с Афак – никогда, они говорили, что это праздник христианский, а не мусульманский. Праздник для нечестивцев.

Когда я вижу, что происходит в доме у Шарандонов, то понимаю, что от христианства тут ничего не осталось. Мне кажется, это скорее праздник для тех, кто продает подарки и еду! А вот для индюшек и куриц праздника никакого нет… В этому году я запекла каплуна, но попробовать его мне не удалось. А 25-го утром, пока дети распаковывали бесконечные подарки, я скромно дожидалась своих. Как обычно, Сефана подарила мне блузку и несколько сушеных фиников, а вот шоколадку не положила. Наверное, забыла.

Блузка синяя в белую клеточку. Мне кажется, рисунок не очень веселый. Мне больше нравилась та, что с бабочками, но я ничего не сказала, кроме спасибо.

На рождественский обед пришли Изри с матерью. Сейчас Изри девятнадцать лет. Он очень высокий, очень сильный, и у него по-прежнему удивительные глаза. Серые, похожие на небо, зимнее, но не хмурое.

После обеда, пока я мыла посуду и убирала в кухне, он пришел взять из холодильника воды и выпил ее, стоя рядом со мной. Он спросил меня, как дела, и этот простой вопрос согрел мне сердце.

Он нашел работу, но не захотел сказать, какую именно. Я не настаивала, он и так был очень добр, что заговорил со мной…

Когда он ушел, я почувствовала себя одиноко. Ужасно одиноко.

35

В прошлом месяце Таме исполнилось тринадцать.

Она у Шарандонов уже больше пяти лет.

Тысячу восемьсот тридцать четыре дня в логове Сатаны.

На день рождения, с недельным опозданием, у Тамы первый раз пошли месячные. Она не испугалась, потому что Фадила с ней об этом уже поговорила. Заметив, что у Тамы намечается грудь, она объяснила ей кое-что и даже подарила свой старый лифчик. Он был несколько велик, но Тама поблагодарила Фадилу за любезное к себе отношение.

Тама решила рассказать Сефане о начавшихся месячных. Ей было стыдно, но выхода не было. Тама почувствовала, что Сефане эта новость не понравилась, хотя и не поняла почему. Сефана дала ей прокладки и несколько трусиков, чтобы она могла их регулярно менять.

Тама почувствовала, что в ней что-то изменилось, как будто из одного состояния она перешла в другое. Но жизнь ее при этом была прежней. Она продолжала оставаться прислугой для всей семьи.

Для семьи, которая так и не приняла ее.

* * *

Лето уже закончилось, дети пошли в школу.

Три дня назад Шарандона повысили, он стал директором, не знаю чего. Пригласил всех в ресторан, чтобы это отметить. Я же провела вечер запертой в постирочной. Они забыли оставить мне поесть до своего ухода, поэтому у меня совсем нет еды, и так будет до завтрашнего утра.

Странно, но я заметила, что от голода светлеет голова. Как будто ум становится более живым, более подвижным. Чтобы убить время и забыть о пище, я бо́льшую часть ночи читала. Книгу о Второй мировой войне. Думаю, все люди сумасшедшие. Но их сумасшествие заразительно.

* * *

Этим вечером Сефана уже отправилась спать. У нее мигрень. Дети тоже у себя, должно быть, спят. Шарандон сидит перед телевизором, смотрит бокс.

А я в кухне. Я помыла посуду, убрала все и хотела бы тоже пойти спать. Но я заканчиваю задание, которое получила от Сефаны после обеда. Она увидела, что плита грязная, и приказала ее отмыть. Завтра утром она проверит, как вымыто, так что лучше мне сделать так, чтобы плита сверкала. Вот я и тру-тру.

Пока не чувствую, что за спиной кто-то стоит. Поворачиваюсь. Он.

Шарандон смотрит на меня странным, липким взглядом. Взглядом, из-за которого мне уже не раз хотелось выцарапать ему глаза.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила я.

Он кивает, а я жду, сжавшись от страха. У него в руке стакан с виски. Наверное, полбутылки выпил.

Он придвигается, я дышу все чаще. Ставит стакан на стол, закрывает дверь кухни. Подходит ближе, потом еще ближе.

– Ты для своего возраста очень миленькая, – шепчет он. – Прямо маленькая женщина…

Я опускаю глаза, сердце у меня сжимается. Он хватает меня за запястье, прижимает к себе, гладит по щеке, по шее. Я дрожу от отвращения.

– Будешь себя хорошо со мной вести, разрешу отцу позвонить, – тихо говорит он.

Я поднимаю голову, приоткрываю рот. Но что сказать, что сделать?

Я мечтаю о том, чтобы позвонить отцу. И этот извращенец об этом знает.

Он толкает меня к столу с мойкой, расстегивает мне блузку.

– Расслабься…

Блузка падает на пол. Я остаюсь в футболке, которую он приподнимает, он трогает мою грудь. Мне так плохо, что кажется, я сейчас упаду в обморок.

– Вам не следует…

– Заткнись, – говорит он, не повышая голоса.

Когда он запускает руку мне в трусики, я перестаю дышать. Через секунду я его отталкиваю и бегу в противоположный угол комнаты. Он пристально смотрит на меня, но я не отвожу взгляда.

– Ты не хочешь позвонить отцу? Не хочешь с ним поговорить?

– Я не такая! – говорю я.

– Какая не такая?

– Как та женщина, из гаража. На капоте вашей машины…

Шарандон меняется в лице, он перестает улыбаться:

– О чем ты?

– Сами знаете! В воскресенье, когда мадам ушла к сестре, а та женщина пришла сюда. На серой машине приехала… Я видела вас там, в гараже!

Шарандон снова улыбается:

– Смотрела, как мы трахаемся? И как тебе?

Он снова стоит рядом со мной, я стараюсь не показывать страха.

– Отвратительно!

– Да? А чего тогда смотрела?

Он прижимает меня к стене.

– Только троньте, я все вашей жене расскажу! Про гараж!

– Да рассказывай, наплевать… В этом доме я хозяин, жене слова не давали. Да тут вообще все мое. Будет доставать, на улицу выкину!

Не знаю, блефует он или ему и правда все равно. Если так, то защищаться мне больше нечем.

Кроме голоса.

И я начинаю орать. Ору, как только могу. Он закрывает мне ладонью рот, но уже слишком поздно. Я всполошила весь дом.

Не проходит и тридцати секунд, как в кухне появилась Сефана, столкнувшись в дверях с мужем. Она смотрит на меня, на мои голые ноги, видит, что я вжалась в стенку. Блузка валяется на полу, на столе – стакан виски. Она идет за мужем в гостиную, где он снова завалился на диван.

– Что произошло? – спрашивает она.

– Отстань.

– Скажи, что произошло! – настаивает Сефана.

Шарандон дает ей такую сильную пощечину, что я вздрагиваю. Они смотрят друг на друга, и Сефана отводит глаза. Она возвращается в кухню, когда я надеваю блузку.

– Завтра доубираешь, – говорит она, открывая дверь в постирочную. – Иди спать.

– Спасибо, – шепчу я.

Я приставляю стул к ручке двери и ложусь на матрас. Руки дрожат, все тело дрожит. Я прижимаю к себе Батуль и смотрю в потолок. Я призываю на помощь Господа, который уже давно обо мне позабыл.

Десять минут спустя я слышу в кухне шаги своего врага. Шарандон пытается открыть дверь, я перестаю дышать. Я молюсь, чтобы стул не сломался, чтобы спас мне жизнь.

– Ах ты, хитрая тварь… Открывай!

Я ничего не отвечаю, я не способна произнести ни слова.

– Открывай, черт возьми! Это мой дом!

Он наседает, пробует еще раз, и я вижу, что стул шатается.

– Войду, тебе конец! – предупреждает он.

Я вжимаюсь в стену, сердце стучит, как сумасшедшее. Стул не выдерживает, дверь распахивается. Я снова ору, ору изо всех сил.

Секунда, и Шарандон склоняется надо мной. Дает мне кулаком в лицо, я бьюсь головой о стену.

– Заткнись!

Он продолжает меня избивать, я еще могу кричать. Но его уже ничто не остановит.

– Ты плохой, папа…

Шарандон прекращает меня бить и оборачивается; в постирочную вошел Вадим, у него в руках его любимая мягкая игрушка. Он начинает рыдать, когда видит на моем лице кровь. Появляется Сефана и смотрит на мужа взглядом, который мне не забыть никогда. Я скорчиваюсь на матрасе и тоже начинаю плакать. Шарандон побежден, он отталкивает жену и исчезает. Сефана берет Вадима на руки. В ее глазах ярость. Она хлопает дверью, и я остаюсь одна со своей болью.

В эту ночь я знаю, что не усну. Потому что скоро Шарандон отомстит мне за это оскорбление. Может быть, уже завтра. И Сефана не сможет ему помешать. Никто не сможет.

36

Когда Габриэль вошел в комнату, был уже почти вечер. Как только девушка его увидела, то сразу вжалась в кровать.

Он подошел, держа в руках небольшой поднос, и несколько секунд пристально на нее смотрел.

– Голодна?

Она не ответила, не двинулась с места. Он поставил поднос рядом с ней, вытащил из кармана ключ от наручников и отстегнул ее запястье. Потом сел в кресло на другом конце комнаты.

Она взглянула на подношение. Чашка чая, печенье и яблоко. Она не пошевелилась.

– Ты должна поесть. Иначе рискуешь умереть.

Он сказал это с улыбкой, в которой было что-то жестокое.

– Еда не отравлена. Можешь не бояться.

Она сконцентрировалась и попробовала произнести:

– Вы… ме… ня…

Слова разваливались, слоги перемешивались. Она не могла нормально говорить и снова замолчала.

– Как тебя зовут? – спросил Габриэль.

Она поднесла руку к виску.

– Какое сегодня число?

Она чуть покачала головой.

– Сотрясение мозга, – заключил Габриэль.

Он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Она подумала, что сейчас самое время бежать. Но для этого надо было найти силы и встать с кровати. Когда она попыталась сесть на край постели, ее замутило. Она сжала руками голову и закрыла глаза.

Габриэль вернулся в комнату и положил на поднос таблетку, потом снова сел в кресло.

– Прими, – приказал он.

Она недоверчиво посмотрела на него, в ее глазах блеснули ярость и отчаяние.

– Ты должна есть и спать. Тогда, может быть, память и вернется.

Поскольку она по-прежнему не двигалась, он вздохнул.

– Иначе придется тебя заставить, – пригрозил он. – Это может быть очень неприятно, уверяю тебя…

Она поднесла чашку ко рту. Сладкий вкус, горячо, вкусно. Она взяла таблетку и долго рассматривала ее, прежде чем проглотить. Если эта маленькая таблетка отравлена, в конце концов, это просто прекратит ее страдания. Потом она съела половину печенья. Силы уже почти оставили ее, она решила больше не есть и опустила гудящую голову на подушку. Габриэль снова приковал ее к перекладине кровати и странно улыбнулся.

– Хороших снов, – прошептал он.

37

У Тамы еще не прошли синяки на лице и на теле. Уже неделю Шарандон не подходит к ней, лишь бросает полные ненависти взгляды, которые не предвещают ничего хорошего. Готовит месть, и она будет ужасной.

Тама прекрасно понимает, что отношения Шарандонов портятся с каждым днем.

В кухонное окно девочка видит, как к дому подъезжает Межда. Она оставляет машину в саду, и Сефана встречает ее на пороге. Они устраиваются в гостиной, Тама приносит им чай с мятой и пирожные. Они странно на нее смотрят, как будто она в чем-то провинилась. Она слышит из кухни, как они разговаривают, но разговор ведется так тихо, что она не может разобрать ни единого слова.

Когда они приходят к ней в кухню, уже почти полдень.

– Собирайся, – приказывает Сефана.

Тама кладет на стол полотенце и смотрит на них непонимающим взглядом.

– Слышала? – добавляет Межда. – Поторапливайся.

– Но…

– Без разговоров! Берешь вещи и едешь со мной.

– Куда?

– Ты покидаешь этот дом, – говорит Сефана. – Теперь будешь жить у Межды.

Мир Тамы рушится. Земля уходит из-под ног. Она ничего не понимает.

– Давай же, пошевеливайся! – торопит ее Межда.

– А Вадим…

– Что «Вадим»? – взвивается Сефана.

– Кто… Кто будет о нем заботиться?

Сефана поджимает губы. Этот простой вопрос скрывает тысячи мелочей.

– Через несколько дней кто-нибудь тебя заменит. Более достойная девица.

Тама застыла, словно каменное изваяние.

– Я сделала что-то дурное? – спрашивает она.

– Ты прекрасно знаешь! Думаешь, я не вижу, что у тебя с моим мужем?

– Но это он…

Межда вцепляется ей в руку, впиваясь ногтями в кожу.

– А теперь закрываешь рот и идешь за мной. Навидалась я таких вертихвосток…

Тама не знает значения слова «вертихвостка». Наверное, это какое-то оскорбление. Она снимает передник, идет в постирочную. Открывает трясущимися руками коробку, в которой лежат ее скудные вещи и рисунки Вадима. Она кладет туда Батуль, тетрадки, ручку и последнюю незаметно взятую книжку.

Это все, что у нее есть.

Она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, и старается не плакать. Конечно, Сефана все видит. Только не хочет признаться своей дорогой кузине, что ее муж предпочитает ей девчонку. Прислугу.

Она возвращается к женщинам, неся в руках коробку.

– Можно, я попрощаюсь с Вадимом? – мягко просит она.

– Он в школе, – сухо напоминает ей Сефана. – Так что ты его не увидишь… Ты вообще его больше не увидишь.

Таме кажется, что кто-то как будто вырывает у нее сердце. Она больше не может сдерживать слезы.

– Хватит скулить! – бросает Межда, снова беря ее за локоть.

Она тащит Таму к выходу, и та в последний раз оборачивается. Она до последней секунды еще надеется, что у Сефаны в глазах что-то блеснет. Грусть, сострадание, прощение.

Какое-нибудь чувство.

Но в них нет ничего, кроме ярости.

Ничего, что согрело бы Таме сердце.

На улице ей становится холодно. И кружится голова. Она садится на заднее сиденье в машину к Межде.

По дороге она смотрит сквозь слезы на незнакомый ей город. Она несколько лет не выходила из дома, поэтому ей немного не по себе. Слишком много впечатлений, скорости, людей. Межда слушает радио и ни разу к ней не обращается.

Тама постоянно думает о Вадиме. Когда он вернется из школы, то будет повсюду ее искать. Она знает, что ему будет грустно так же, как и ей. Что он будет чувствовать себя одиноким, покинутым. Преданным.

Прошло полчаса, и они подъехали к старому зданию, похожему на башню, совершенно невыразительному. Теперь Тама будет жить здесь.

Ее только что снова вырвали из семьи, второй раз в жизни.

Снова лишили корней.

* * *

Квартира Межды довольно большая, но намного менее красивая по сравнению с домом Шарандонов. Из окон здесь виден не сад, а блочный дом напротив. Межда живет на шестом этаже, поэтому оставила ручки на окнах, ей нечего бояться, что ее рабыня убежит. А может, и не стоило бы… Когда Тама приближается к окну, у нее начинает кружиться голова. И ей хочется прыгнуть вниз.

Пять вечера. Вадим уже должен был вернуться из школы. Как только она об этом думает, ком снова подкатывает к горлу.

По приходу домой Межда сразу показала ей, где та будет спать. Это называется «лоджия». Но на самом деле нечто вроде постирочной. Тут стоит стиральная машина, натянуты веревки, чтобы сушить белье, но матраса нет. Только два одеяла.

– Одно вниз, вторым накроешься, – пояснила ей Межда.

Но главное, нет туалета. Межда два раза повторила, что Тама не имеет права пользоваться ее туалетом. Вот ведро с опилками, чтобы сходить «по-маленькому», для остального – полиэтиленовый пакет. Его Тама должна выбрасывать в мусорный бак, который находится тут же на лоджии.

Ходить в туалет в ящик, в ведро, в мешок.

Как собака или кошка.

Как животное.

На лоджии также установлена раковина, куда укладывается сливной шланг стиральной машины; мыться Тама будет здесь, несмотря на отсутствие горячей воды.

Потом Межда приказала девочке приниматься за работу и убрать всю квартиру. Давно пора, решила Тама. Ей придется постараться, чтобы убрать всю грязь этого унылого жилища.

В квартире три спальни. Межды, Изри и еще одна, которую используют как чулан. Но теперь у Изри своя квартира. К счастью, Межда уточнила, что Изри заходит почти каждую неделю.

Стало темно. Для Тамы. Только для Тамы.

Она готовит еду и не перестает плакать. Ее слезы смешиваются с харирой, что наверняка придаст этому супу особый вкус.

Межда валяется на диване перед телевизором. Она хочет ужинать за журнальным столиком. Тама ставит тарелку, стакан, приборы и начинает прислуживать. Межда не смотрит на нее, ее взгляд устремлен на экран. Спасибо она не говорит, но Тама этого и не ждет.

Тама вообще уже ничего не ждет.

Когда Межда заканчивает ужинать, Тама моет посуду, а потом наводит порядок в кухне. Она пытается успокоиться, говоря себе, что тут работы будет меньше, чем у Шарандонов.

Она возвращается в гостиную и останавливается перед Междой.

– Чего тебе?

– Можно мне лампу? Маленькую, чтобы поставить на коробку…

– На лоджии же есть свет – что, недостаточно?

Тама не настаивает и разворачивается.

– Тама?

– Да?

– Надо говорить «да, мадам»! – поучает ее Межда.

– Да, мадам.

– Тут ты будешь работать по выходным.

Тама хмурится. А что же она будет делать в оставшиеся пять дней?

– На неделе будешь ходить к другим людям. А теперь иди спи. Посижу хоть спокойно!

– Хорошо, мадам. Можно, я сначала немного поем?

Межда вздыхает, как будто Тама ее ужасно выводит из себя.

– Возьми яблоко. Там, на столе.

Тама берет яблоко и идет в кухню, но Межда ее окликает:

– Тама?

– Да, мадам?

– Ты ничего не забыла?

Тама молчит, перебирая в уме все, что она могла «забыть».

– Ты не сказала спасибо за яблоко.

Тама на секунду закрывает глаза:

– Спасибо, мадам. И спокойной ночи.

Она уходит на лоджию и падает на одеяло. Ест яблоко и смотрит на матовое стекло, через которое пробивается слабый свет с улицы. За толстой стеной лоджии проходят тени. Люди, которые возвращаются к себе домой.

Может быть, она должна позвать на помощь? Но чтобы позвать на помощь, надо существовать. Существовать где-то, для кого-то.

Когда она заканчивает «ужинать», то вытаскивает из коробки Батуль и сажает ее на одеяло. Берет рисунки Вадима и долго на них смотрит. Потом прячет тетради, ручку и книгу за стиральную машину, которая поставлена на что-то вроде доски на колесиках. Потом забирается под одеяло, потому что это не лоджия, а морозильная камера. И такой жесткий пол.

Ужасный, как ее жизнь.

Тама вдруг понимает, что не заметила у Межды ни одной книги.

И тогда она снова начинает плакать. И плачет всю ночь.

38

Какое-то время она пыталась сопротивляться. Веки так отяжелели… Но каждый раз, когда она закрывала глаза, то вздрагивала и снова возвращалась к жизни.

И тем не менее она погрузилась в небытие.

Когда он увидел, что она наконец заснула, Габриэль приблизился к кровати.

Сейчас или никогда.

С этим надо было покончить.

Несмотря на то что он обещал Лане, несмотря на странное чувство, которое зародилось у него в глубине души.

Несмотря ни на что.

Он решил посмотреть на нее еще несколько секунд. Господи, какая красавица! Красивая и безоружная…

Ему не хотелось снова ее душить подушкой, нужно было придумать что-нибудь другое. Самое простое – взять пистолет, который она наставила тогда на него, и выстрелить в упор. Еще он мог бы вонзить ей нож в сердце или задушить собственными руками.

Он сидел рядом с ней и размышлял.

Размышлял так долго, что наступила ночь.

Вооружившись фонариком, Габриэль вышел из дому. От ледяного холода и сильного ветра на несколько секунд перехватило дыхание. Он спустился по ступеням и зашел в мастерскую. Взял весившую несколько килограммов кувалду и быстрым шагом подошел к стоявшей около дома старой постройке. Когда он открыл дверь, та мрачно заскрипела.

Время здесь словно остановилось. Несколько дряхлых предметов мебели каким-то чудом еще не развалились, от стен отставали древние обои, в нос бил запах плесени. Габриэль положил фонарик на изъеденный жучком стол, схватился обеими руками за кувалду и начал крушить стену.

Каждый удар сопровождал крик ярости, почти вой.

Он закончил со стеной и принялся за мебель.

Бить, еще и еще. Снова и снова.

Бить пока не выдохнется, а сил у него было феноменально много.

Разрушить все, до чего можно дотянуться. Все, что можно разрушить.

Прошел почти час, пока он не обессилел. Он отбросил кувалду и упал посреди хаоса на колени. Стертые в кровь руки уперлись в пыль на полу. И тогда он начал рыдать, как ребенок. Слезы душили его, он почти кричал.

Бить, бить, бить.

Всех уничтожить, одного за другим.

Убить всех, до последнего.

39

В понедельник утром Межда отвозит меня на машине в соседний район. Потом мы поднимаемся к мадам Маргарите, строение C, четвертый этаж. Мадам Маргарита представляет собой даму средних лет, живет в маленькой квартире, Межда ее давно знает. Я прихожу туда в семь утра; в семь вечера, когда я заканчиваю работу, Межда забирает меня. И Маргарита дает ей деньги. Кажется, двадцать евро.

Мадам Маргарита хочет, чтобы я убирала всю ее квартиру по понедельникам. Это заставленная кособокой мебелью двухкомнатная квартира, в которой повсюду лежат ажурные салфетки. Тут не так богато, как у Шарандонов; скорее всего, денег у Маргариты немного.

Когда я прихожу, то начинаю с того, что меняю постельное белье и кладу его в стиральную машину. Потом я должна протереть пыль, вымыть туалет с ванной и окна. Когда я заканчиваю, то готовлю еду на несколько дней вперед. Овощной суп, который я разливаю по пластиковым контейнерам, рагу, иногда яблочный пирог. Это зависит от настроения мадам Маргариты и от того, что она покупает на рынке, который работает утром по субботам около ее дома. Пока все потихоньку варится, я глажу белье, которое она постирала на неделе.

В это время мадам Маргарита сидит у себя в кресле. Она извиняется, говоря, что у нее болят ноги; наверное, это с каждым в старости будет. Она читает журналы, в которых пишут об известных людях, об их любовных историях, разводах, изменах или проблемах с алкоголем. Кажется, ее это увлекает. Когда она не читает, то смотрит телевизор.

Мадам Маргарита как-то сказала мне, что родилась в Алжире. Что долго там жила, а потом переехала во Францию, но хотела бы остаться в Алжире, в этом я ее хорошо понимаю. Что я меньше понимаю, так это то, что она постоянно ругается на арабов. Называет их «чурками». Иногда она зовет их «туземцами». И все они будто бы воры или террористы. Мне она тоже, кстати, поначалу не доверяла. Ходила за мной и говорила, как с дурочкой.

Но сейчас она скорее милая, а еще мне нравится, что около полудня она позволяет мне пообедать за столом. Я могу выпить стакан лимонада и съесть кусок пиццы, которую она специально для меня покупает. На десерт – шоколадное печенье. Это единственный настоящий обед за неделю!

Маргарита давно потеряла мужа, у нее трое сыновей, но она всегда одна. Я считаю, это печально. Они живут далеко и не могут приезжать к ней, но иногда звонят.

Когда-то Межда жила в соседней квартире, так они и познакомились. Так что Маргарита видела Изри, «когда тот был еще крохотулькой». Она мне рассказала, что, когда родители ссорились, Изри всегда прятался у нее.

До приезда Межды Маргарита дарит мне несколько конфет с солодкой, которые я прячу в карман, чтобы съесть вечером у себя на лоджии. Потом она говорит мне «спасибо и до понедельника».

Мадам Маргарита мне нравится, и понедельники тоже нравятся.

Но каждый вечер, в понедельник, как и в любые другие дни, я думаю о Сефане. Спрашиваю себя, не грустно ли ей. Но больше всего я думаю о Вадиме. Я надеюсь, что ему не так тяжело, как мне, и что он по-прежнему рисует для меня.

И надеюсь, что он еще не позабыл обо мне.

По ночам я часто резко просыпаюсь. Мне кажется, что я слышу его голосок, что он меня зовет из-за стенки. Тогда я закрываю глаза и говорю с ним, стараюсь его успокоить. Говорю, что однажды мы снова увидимся.

* * *

Во вторник надо очень рано вставать, потому что Кара-Сантосы живут на другом конце города. Межда везет меня к ним и забирает только в четверг вечером.

Манюэль и Мари-Виолетт Кара-Сантос живут в красивом доме. У них двое детей – Жасмин, ей семь лет, и Адам, ему тринадцать, как и мне. Кара-Сантос руководит фирмой, которая занимается обрезкой деревьев и уходом за садовыми участками, а жена сидит дома. Она ждет третьего ребенка, он появится на свет через четыре месяца, если все будет хорошо.

Я остаюсь у них на три полных дня и сплю в кухне. Каждый вечер я вытаскиваю коврик и подушку из шкафа в прихожей и расстилаю себе «постель» между столом и холодильником. Еще у меня есть плед, им можно накрыться, если холодно. В первый день, когда я к ним приехала, мадам Кара-Сантос хотела купить мне надувной матрас, но Межда сказала ей, что лучше не надо, потому что я предпочитаю спать прямо на полу.

Так что я сплю на полу.

Здесь у меня ничего нет, даже Батуль. Ночью я думаю об отце и о тете Афак. Спрашиваю себя, посылает ли по-прежнему Сефана десять евро каждую неделю моей семье. Думаю, нет… Еще я спрашиваю себя, хорошо ли «новая Тама» заботится о Вадиме. А потом засыпаю.

У Кара-Сантосов, как и у Маргариты, я убираю, стираю, глажу и готовлю. Когда дети возвращаются из школы, я кормлю их полдником, а когда они заканчивают делать домашние задания, мне надо проверить, приняли ли они душ. Потом я накрываю им в кухне. Они очень нервные, капризные и грубые. Мне они совершенно не нравятся, и это взаимно.

Утром я получаю печенье и стакан молока. В обед ничего, а вечером кусок хлеба с плавленым сыром.

У мадам Кара-Сантос проблемы с вынашиванием будущего ребенка, поэтому ей нужно все время лежать. Я приношу ей теплое питье и еду в спальню. Именно поэтому до родов ей постоянно нужен кто-то дома. А поскольку ее муж давно знаком с Междой, то она меня сюда и пристроила.

Мадам Кара-Сантос обращается ко мне, только если надо что-то приказать сделать. Она запретила мне разговаривать с ее детьми, чтобы я не могла на них плохо повлиять. Я не очень понимаю, что это значит, к тому же времени на беседу у меня особо и нет.

Кара-Сантос возвращается поздно и ужинает в спальне вместе с супругой. Он тоже со мной не общается. Даже не смотрит в мою сторону, как будто я прозрачная.

В четверг вечером Межда меня забирает, потому что с пятницы по понедельник к Кара-Сантосам приходит свекровь Мари-Виолетт, так что я им больше не нужна. Межде дают шестьдесят евро наличными.

Когда мы уезжаем от Кара-Сантосов, Межда везет меня прямо на фирму. Потому что вечером по понедельникам, четвергам и пятницам я там тоже работаю. Почти всю ночь убираю в кабинетах.

Межда паркует машину у нужного здания и открывает мне дверь, от которой у нее есть ключи. Закрывает за мной, а сама ложится на диван в одном из кабинетов, пока я прибираю. Я так хочу спать, что эти ночи кажутся мне бесконечными. И потом я с самого утра не получаю еды, поэтому у меня часто кружится голова. Но у меня нет времени на отдых: здесь много кабинетов.

Мы никогда никого не встречаем, но я знаю, что в пятницу вечером в кабинете, где спит Межда, появляется конверт с деньгами. Я спросила у нее, кто убирает здесь по вторникам и по средам, но она мне ничего не ответила.

Межда просыпается около четырех утра, в это время я должна закончить работу. Мы садимся в машину и возвращаемся в квартиру. Часто я засыпаю на заднем сиденье машины. Когда мы приезжаем, то мне наконец разрешается пойти поспать, с пяти до семи. Не больше, потому что по пятницами я работаю еще у одних людей. Это соседи Межды, месье и мадам Бенхима. Они живут этажом ниже. Как и у Маргариты, у них я должна убрать за день квартиру, постирать и погладить. Несмотря на то что нужно спуститься всего на этаж, я не имею права идти туда одна, и Межда меня провожает, закрывает на ключ, а потом забирает. Может быть, она боится, что я убегу? Но я не знаю, куда мне идти…

Я никогда или почти никогда не встречаюсь ни с кем из семьи Бенхима. Они оба работают, и иногда я вижу их, когда они возвращаются после работы. Они, наверное, хорошо знакомы с Междой, потому что доверили ей вторые ключи от квартиры. Раз в месяц они дают ей деньги, которые я заработала.

Вечером по пятницам, как только я заканчиваю у них убирать, я возвращаюсь на фирму, чтобы снова заняться ночной уборкой.

По выходным я остаюсь у Межды и занимаюсь уборкой у нее в квартире. А я-то думала, что тут будет меньше работы, чем у Шарандонов… Как я ошибалась!

Я подсчитала, что благодаря мне Межда зарабатывает сто евро в неделю, не считая того, что она получает на фирме в пятницу вечером. Думаю, что это много, но она постоянно напоминает мне, что я ей дорого обхожусь, больше, чем зарабатываю.

Я ломаю голову, но не понимаю, как я могу ей «дорого обходиться». У нее я ем еще меньше, чем у Шарандонов, я постоянно хочу есть. Вечером мне полагается яблоко или банан. Утром кусок хлеба с цикорием. К счастью, иногда мне удается незаметно взять что-нибудь из холодильника. Кусок сыра, помидор или йогурт.

Я живу здесь два месяца, а силы уже на исходе. Спину и плечи ломит практически постоянно. Еще часто ноют ступни. Один раз я пожаловалась Межде, сказав, что она дает мне слишком много работы и что я недостаточно сплю. Она молча встала с дивана и подошла к шкафу. Вытащила оттуда кожаный хлыст, приказала мне полностью раздеться и долго била, по спине, по ногам, по рукам и даже по животу. Потом вытолкала меня из комнаты на улицу и следом выбросила мою одежду. Ночь я провела на балконе, без одеяла.

С тех пор я больше не осмеливаюсь что-либо говорить, но чувствую, что успокоиться не могу. Я хочу возмутиться, закричать. Все вокруг сломать.

По вечерам я плачу. От усталости или тоски, уже и сама не знаю. А еще от ярости и несправедливости. Я думаю о Вадиме, его мне по-прежнему очень не хватает.

Нужно было все рассказать Изри. Я видела его всего два раза с тех пор, как покинула дом Шарандонов, но я знаю, что он скоро зайдет к матери. Может быть, ему удастся уговорить ее не так нагружать меня работой? Может быть, в его власти хоть немного облегчить мою жизнь здесь?

Он моя единственная надежда. Моя последняя надежда.

40

Сегодня понедельник. Лучший день недели.

Сейчас полдень, и мы обе садимся за стол в кухне. На этой неделе у нас пицца с чоризо и лимонад. На десерт Маргарита купила для меня в кондитерской маленькое шоколадное пирожное. Пирожное только одно: Маргарита утверждает, что ей нельзя из-за диабета. Но я думаю, что оно ей дороговато.

Пирожное называется «опера», никогда не ела ничего вкуснее.

Я даже расплакалась.

Маргарита тоже растрогалась и гладит меня по щеке. Я ей говорю, что все в порядке, что просто я очень рада быть здесь, с ней. Я вытираю слезы и варю кофе. Она спрашивает меня, чего бы мне хотелось, я от удивления немею. Немного размышляю и говорю:

– Книгу.

– Книгу? Ты читать умеешь?

По-видимому, это ее изумляет.

– А где ты научилась читать?

– В моей бывшей семье.

– Гм… И какую же книгу?

– Интересную. Где счастливые люди.

Она улыбается и поднимается на ноги. Ей тяжело ходить, поэтому она берет палку и исчезает в гостиной. Проходит три минуты, и она приносит мне книгу. Книжка маленькая, ну и хорошо. Так ее будет проще спрятать на лоджии.

– Спасибо, – благодарю я Маргариту, рассматривая книгу. – Я верну ее вам, когда прочитаю!

– И тогда я тебе другую дам, если захочешь.

Я радуюсь.

– Только Межде не говорите, хорошо?

– Хорошо, – улыбается Маргарита. – Это будет нашей маленькой тайной!

Книга старая, страницы пожелтели от времени. Но это большое сокровище. Бесценное. Я громко читаю название, как будто хочу ей доказать, что не обманываю:

– «Малыш», Альфонс Доде.

– Это прекрасная книга, вот увидишь, – добавляет Маргарита. – Уверена, она тебе понравится.

Она пьет кофе, а я начинаю мыть посуду.

Я бы хотела, чтобы неделя состояла только из понедельников.

* * *

Межда заглядывает в кухню и сухо говорит Таме:

– Сын придет обедать. Так что приготовь что-нибудь вкусное, ясно?

– Да, мадам.

Как только Межда выходит, Тама улыбается. Она смотрит, что есть в холодильнике и шкафчиках, ищет самые лучшие продукты, чтобы выполнить поручение хозяйки дома, но на самом деле, чтобы доставить удовольствие Изри. Она вспоминает, что он любит курицу, и находит в морозилке тушку. Она решает приготовить курицу с лимонами, а на гарнир овощи и рис с шафраном. На закуску она сделает марокканский салат.

В половине двенадцатого обед готов, стол накрыт, а на кухне витает приятный аромат. Изри приходит после полудня, обнимает мать и наливает себе стакан виски.

– Тама? – громко зовет он.

Девочка сразу прибегает.

– Добрый день, – говорит она, застенчиво улыбаясь.

– Привет… Не дашь льда?

– Сейчас.

Тама спешит принести ему полную чашку льда, и он кладет в напиток два кусочка. Пока Изри закуривает, Межда открывает окно, которое выходит на балкон.

– Тебе не следовало бы курить, сынок, это вредно для здоровья!

– Мам, не начинай, ладно?

Тама ставит на стол корзинку с лепешками и бутылку воды. Потом – закуску и раскладывает ее по тарелкам. Она замечает, что Изри поменял прическу и набил на руки татуировки. На левую – дракона, на правую – череп. Когда Изри смотрит на Таму, она волнуется.

Во время обеда Изри с матерью общаются мало. Тама следит, чтобы у них было все, что требуется. Она ждет комплиментов за свою работу. От Изри, потому что знает, что от Межды можно ждать только упреков.

Но Изри с ней не заговаривает. Лишь несколько раз бросает взгляд, улыбается. Это уже много.

После того как она принесла им кофе, Тама начинает мыть посуду. Она видит, как Изри с матерью выходят на балкон и что-то обсуждают, и Изри закуривает. Межда размахивает руками, как будто рассказывает ему нечто важное.

Десять минут спустя Изри приходит в кухню к Таме и делает себе вторую чашку кофе. Он присаживается к столу, рядом с Тамой, и сердце у нее начинает биться, как сумасшедшее. Она чувствует, что молодой человек смотрит на нее. На Таму это всегда производит удивительное впечатление.

– Столько тебе сейчас лет?

– Тринадцать с половиной, – отвечает она.

– Настоящая невеста уже!

Тама поворачивается и улыбается ему.

– И очень симпатичная…

– Спасибо, – шепчет Тама.

– Это правда, я так думаю.

Таму бросает в жар, несмотря на все усилия сдержаться, она становится пунцовой.

– Краснеешь?! – веселится Изри.

Тама не отвечает, только ломает пальцы.

– И как тебе тут, нравится?

Тама поднимает голову. Сейчас или никогда. Надо ему сказать. Но это не так просто. Он видит, что она мнется, и хмурится.

– Ну же, давай, – говорит Изри, приближаясь. – Она на балконе, цветы свои поливает…

– Мне… Нет, не очень, – шепчет она.

– Почему?

– Я работаю каждый день и три ночи в неделю… Это много. Поэтому я устаю. Очень. И еще… твоя мать меня избила и заставила спать на балконе.

Изри пристально смотрит на нее, не говоря ни слова. Тама пытается понять, что выражают его серые глаза, но не может.

– Раз она тебя ударила, значит ты что-то плохое сделала, нет?

– Нет! – защищается Тама. – Я просто ей сказала, что она заставляет меня слишком много работать.

Изри закуривает.

– Ты меня за идиота держишь?

Тама открывает рот, но слов не находит.

– Она мне кое-что про тебя рассказала. Кое-что интересное…

Тама пытается собраться с мыслями:

– Что?

– Она мне сказала, что Сефана тебя выгнала, потому что ты плохо вела себя с ее мужем. Будто бы ты с ним заигрывала?

Тама смотрит на него и не понимает. Играют с кошками или собаками. При чем тут мужья?

– Что это значит?

Изри встает прямо перед ней, проводит рукой под юбкой. Тама сжимается.

– Заигрывать? Вот что значит, – выдыхает молодой человек ей на ухо.

Тама опускает глаза.

– Ведь ты еще совсем мала…

– Я ничего плохого не сделала. Это он, не я!

– Серьезно?.. А еще она сказала, что ты ее обозвала. Что назвала ее «старой шлюхой».

Сердце у Тамы сжимается.

– Неправда! – возмущается она.

– Что, моя мать – лгунья?

– Я ее не обзывала! – кричит Тама дрожащим от слез голосом.

Изри хватает ее за плечи, ей кажется, что ее взяли в тиски.

– Черт, ты меня разочаровала! – бросает молодой человек. – Очень разочаровала. Мать расстраиваешь, а ведь она могла и не помешать Сефане, и та выбросила бы тебя на улицу… Еще раз так сделаешь, будешь иметь дело со мной, это я тебе обещаю. Ясно?

Изри уходит около четырех, не попрощавшись. Я глажу вещи Межды, а она опять валяется на диване перед телевизором.

Мне грустно. И меня трясет от ярости.

Я больше не нравлюсь Изри. Он считает меня грязной, презирает меня. Поэтому мне еще тяжелее, чем обычно. Слезы капают на одежду Межды. Вот бы они были из кислоты и прожгли бы ей дырки.

Все это из-за нее. С самого начала – из-за нее. Это она приехала за мной, когда мне было восемь лет. Она забрала меня из семьи и привезла в эту проклятую страну. Далеко, так далеко от кладбища, где покоится моя мама.

Вдруг она меня зовет. Как будто собаку подзывает. Я вздыхаю, отставляю утюг и иду в гостиную.

– Да?

– Да, мадам! – раздраженно поправляет она.

– Да, мадам?

– Пить хочу.

Я возвращаюсь в кухню, наливаю в стакан питьевой воды и сразу приношу.

– Да не воды, дурочка! Кока-колы.

Я сжимаю зубы и ухожу в кухню. Заменяю воду на колу, плюю в стакан и перемешиваю. Потом приношу стакан и ставлю на журнальный столик.

– Что-нибудь еще, мадам? – спрашиваю я тоном, который мне кажется нейтральным.

Межда смотрит на меня, у нее злобный вид.

– Ты как со мной разговариваешь? – бросает она.

– А вы не рассказывайте Изри обо мне всякие гадости! – произношу я с некоторым апломбом. – Врать нехорошо. Особенно собственному сыну.

Она ошеломлена моей наглостью, и я ухожу. Мне стало легче, намного легче. Пусть даже я дорого заплачу за свои слова. Она, наверное, скоро придет и хлыст захватит. Но мне уже все равно.

Она является меньше чем через минуту, ее лицо обезображено гневом. Руки пусты, может быть, я избегу хлыста.

– Думаешь, что ты имеешь право огрызаться на меня? – кричит она.

– Я просто говорю правду. Обижаются только на правду.

От ярости она багровеет, хватает меня за волосы и кидает об стену. Я сильно ударяюсь лицом, мне кажется, что у меня сломан нос. В любом случае из него идет кровь. Потом она срывает с меня блузку и футболку. Я отбиваюсь, кричу. Но она намного сильнее меня, мне не хватает сил.

– Я научу тебя слушаться, отребье!

Она пригибает меня к столу, держит, давя всем телом мне на затылок. Берет утюг и прикладывает между лопаток. Меня пронзает боль и распространяется по всему телу.

Ад.

Я горю в аду.

Я кричу так сильно, что срываю голос. И замолкаю.

* * *

Я стараюсь выкрутиться, вырваться. Но я так слаба… Я всегда была так слаба.

Кто-то хватает меня, ужасно рычит и запускает мне острые когти глубоко в спину. Клыками рвет мои легкие, разрывает внутренности. Я открываю рот, но мои крики беззвучны.

Чтобы позвать на помощь, надо существовать. Существовать хотя бы для кого-нибудь.

Я резко просыпаюсь, вызванный лихорадкой кошмар отступает.

Межда забрала у меня оба одеяла. Я лежу прямо на плитках пола, лежу на боку, меня трясет и тяжело дышать. Пальцы от невыразимой боли свело судорогой.

Я думаю только о боли. И ни о чем ином. Я вижу Батуль, она сидит неподалеку и, кажется, очень строго на меня смотрит. Как будто судит. Указывает на меня единственной рукой и выносит приговор.

– Бороться бессмысленно, дурочка, как ты не можешь этого понять?

Да, ты права, подружка. Я давно должна была понять, что сражаться бессмысленно.

Бунтовать – значит жить. Но это значит и страдать.

Особенно страдать.

Этой ночью, когда я переставала стучать зубами, когда переставала стонать и плакать, я клялась.

Клялась, что больше никогда не буду бунтовать.

В этом горячечном бреду я клялась, что всегда буду со всем соглашаться.

41

Габриэля разбудил холод. Когда он открыл глаза, то стал вспоминать, где он, пока не понял, что уснул в конюшне. Гайя стояла с одной стороны, Майя – с другой. Он посмотрел на лежащую на соломе кувалду, потом на свои окровавленные ладони. Поднялся на ноги, погладил Гайю, тихо поговорил с ней, чтобы успокоить. Она была нервной лошадью, а Майя, наоборот, более спокойной.

Он поднялся по лестнице и как только открыл дверь, Софокл выбежал наружу, чтобы совершить свой утренний моцион. Морщась от боли, Габриэль вымыл руки, потом сделал кофе и пошел в свою комнату. Ставшую комнатой незнакомки.

Она еще спала. Ничего удивительного, если принять во внимание ту дозу снотворного, что он ей дал. Но ее сон был беспокойным. Вероятно, мозг пытался собрать воедино кусочки ее жизни.

Габриэль принял душ и продезинфицировал израненные руки, а потом перевязал.

Открыл автомобиль и сел на водительское сиденье. Дорога к Флораку кое-где покрылась изморозью, несколько раз внедорожник занесло. Городок был еще погружен в полудрему, он как будто окоченел под снегом. Габриэль купил сигареты и газету и отправился в обратный путь.

Когда он приехал к себе, то пробежал глазами статьи, задержавшись на рубрике «Происшествия». В ней говорилось о страшном убийстве честной продавщицы из Тулузы. Речь, безусловно, шла об ужасном преступлении. Убийца лишил жизни уважаемую мать семейства ради трех сотен евро. Город будоражило, во второй половине дня запланировали траурное шествие.

– Шагайте, – прошептал Габриэль. – Стадо баранов…

Он вырезал статью и положил в папку, где лежали и другие многочисленные статьи.

Включил компьютер, чтобы посмотреть мейлы, хотя он знал, что в ближайшее время не получит никаких писем.

Когда почта открылась, он застыл на стуле.

Ночью ему написала леди Экдикос.

* * *

Она открыла глаза и зажмурилась от яркого света. Солнце заливало комнату, – значит, она еще не в аду.

Она повернула голову и увидела мужчину, сидящего в том же кресле. Она прекрасно помнила, что он пытался задушить ее подушкой. Значит, память начала возвращаться, хотя ей и хотелось бы забыть это страшное мгновение.

Она чуть приподнялась, застонав от боли. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд.

Она была ярко освещена. Он же сидел в полумраке.

– Память вернулась?

Она отрицательно качнула головой. Внутри все так же было пусто, вернее, голову как будто окутывал густой туман. Она помнила, что было накануне, но ее мозг отказывался погружаться в прошлое.

– Помню вчерашний день, – прошептала она.

– Незабываемо, я знаю, – ответил Габриэль с улыбкой. – Ладно, говорить ты можешь нормально, а это уже кое-что! Голодна?

Она не знала, в какую игру он играет. Может быть, он решил ее не убивать? Может, хочет поиграть с ней сначала в кошки-мышки? Растянуть удовольствие…

– Я хочу в туалет, – застенчиво сказала она.

Он указал рукой на поставленное у кровати ведро.

– Оно тут для этого.

Он вышел, она же замешкалась. Как будто любое движение могло стать последним. Спустя несколько мгновений ценой нечеловеческого усилия она села на край матраса. Пододвинула ногой ведро поближе к себе. У нее не было выбора, и ей пришлось облегчиться в более чем неудобном положении. Она взяла со столика платок, чтобы подтереться, затем натянула трусы. Все это с помощью одной руки, с болью в животе, рана на котором продолжала ее терзать.

Она снова легла, ее силы уже были на исходе, и стала ждать, что будет дальше.

Габриэль вернулся несколько минут спустя с кофе и бутербродом с маслом. Он смотрел, как она с аппетитом ест, а затем принес ей тазик с горячей водой, мыло, банную рукавичку и полотенце. Открыл шкаф, вытащил чистую футболку и новые трусы.

– Думаю, тебе хочется помыться, – сказал он, положив вещи рядом с ней. – У тебя четверть часа.

Он расстегнул наручники и положил ключ в карман.

– Советую не делать глупостей, – уточнил он холодно.

Затем закрыл за собой дверь, и она осторожно поднялась с кровати. У нее сразу закружилась голова. Она оперлась о стену и приблизилась к окну, которое выходило на крышу и кованую решетку. Оставалась дверь, но мужчина, вероятно, стоит за ней.

Тогда она помылась, как могла, каждую секунду боясь, что он войдет в комнату. Но он сдержал слово, и, когда появился, она уже оделась и сидела на кровати.

Он вытащил из кармана ключ от наручников, и она искоса на него посмотрела:

– Зачем?

– Ты угрожала мне оружием. Не помнишь?.. А я не забыл. Представляешь, как у меня к тебе сразу доверие выросло! – добавил он с циничной улыбкой.

Он схватил ее за запястье и приковал к перекладине кровати. Затем ушел, а она снова легла на постель. Положила руку на рану и закрыла глаза.

«Ты угрожала мне оружием».

Такое не забывается.

42

День перевалил за половину, и над горами начали собираться грозовые облака, готовые вот-вот разразиться молниями.

Габриэль забрал из абонентского ящика в небольшом почтовом отделении почту и сел в машину, собираясь уезжать из деревни. Как обычно, он отъехал на несколько километров, чтобы вскрыть конверт.

Он долго смотрел на фотографию будущей жертвы. На обратной стороне – адрес и некоторые сведения, благодаря которым он может выиграть время.

Он еще никогда не убивал двух человек подряд, но леди Экдикос объяснила ему, что мужчина собирается покинуть Францию и поселиться в Южной Америке. Так что его нужно срочно ликвидировать.

Габриэль включил зажигание и отправился во Флорак. Заехал на вокзал, чтобы купить билет, который оплатил наличными.

Он снова должен оставить свою незнакомку одну.

* * *

Бушевал ветер, верхушки деревьев пригибались к земле, дождь хлестал по фасаду дома.

Габриэль собрал сумку и перекусил, сидя у камина. Потом зашел к своей гостье. Она не спала, лежала, прислонившись к изголовью кровати.

– Завтра утром я очень рано уезжаю, – сказал он. – Меня не будет сутки…

Она не знала, что ответить, но он думал, что от этой новости ей станет легче. Он поставил на столик бутылку воды, положил коробку печенья.

– Если хочешь, чтобы вернулась память, надо спать, – добавил он.

– А… А если я все вспомню, вы меня все равно убьете?

Габриэль ухмыльнулся. Чтобы скрыть неловкость.

– Кто из нас двоих пристегнут к кровати? – спросил он, приблизившись к ней вплотную.

Она громко сглотнула.

– Кто из нас двоих пристегнут? – повторил Габриэль.

– Я, – прошептала она.

– Значит, вопросы здесь задаю я. Ясно?

Она решила не реагировать, погрузившись в молчание.

– Так что советую тебе подготовить правильные ответы, – заключил он. – Спокойной ночи.

Он закрыл дверь, и она начала плакать.

Спокойной ночи. Даже если эта ночь будет последней.

43

Я прихожу к Маргарите около восьми утра. Мне она кажется уставшей, и я спрашиваю, как она себя чувствует.

– Все в порядке, дитя мое, – уверяет меня она. – Что это у тебя с лицом?

– Ерунда. Ударилась о дверной косяк. Чертова дверь…

Я надеваю блузку, и из-за этого движения след от ожога начинает страшно гореть. Я морщусь, дыхание перехватывает, у меня не получается сдержаться, и я кричу.

– Тебе больно? – волнуется Маргарита. – Ты поранилась?

Я отрицательно качаю головой. Это даже не вранье, потому что меня поранили.

– Не волнуйтесь.

Утюг был позавчера. У меня все еще высокая температура. Несмотря ни на что, я начинаю работать. Я так рада провести день здесь, вдали от Межды. Но из-за ожога работать сложно. Каждое движение вызывает острую боль, которая меня постепенно убивает. Я постоянно вытираю со лба пот, слезы катятся из глаз, и я ничего не могу с этим поделать.

В полдень я все еще не закончила убирать. Я сделала в два раза меньше, чем обычно. Когда Маргарита зовет меня обедать, я захожу в кухню.

– Присаживайся, – приглашает она. – Сегодня я тебе купила рулет с сыром, а на десерт будет сюрприз!

Я сажусь и задеваю спинку стула. И снова кричу.

– Да что с тобой, Тама?

Врать, снова и снова. Потому что, если я скажу ей правду, она может захотеть поговорить с Междой, а если поговорит, то, думаю, можно прощаться с жизнью.

– Спина болит. А когда сажусь, то становится хуже.

– Ах, бедняжка! И кажется, у тебя температура?

– Небольшая. Наверное, простудилась, насморк подцепила или еще что-нибудь такое…

– Межда дала тебе таблетки?

Нет. Только мораль прочитала.

– Подожди, я сейчас приду.

Маргарита берет палку и ковыляет в подсобку. Там она открывает ящик с лекарствами и приносит мне зеленую упаковку.

– Это аспирин, чтобы температуру сбить.

– Спасибо, мадам Маргарита.

– Можешь звать меня просто Маргарита! – сказала она и чуть улыбнулась.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь. Выпиваю таблетку и вгрызаюсь в рулет, слушая Маргариту, которая рассказывает мне о своей молодости в Алжире. О том, как она встретила мужчину своей жизни, как они поженились. Она мне об этом рассказывала уже раз пять, но мне не надоело, наоборот. Это такая прекрасная история!

– Ты тоже однажды встретишь мужчину. И с первого взгляда поймешь, что это он! – добавляет она, подмигивая.

Я вдруг вспоминаю об Изри, и сердце у меня сжимается.

Маргарита говорит, чтобы я достала из холодильника маленькую коробку. Внутри лежит великолепное слоеное пирожное.

– Это «наполеон»! Ты такое уже ела?

– Нет.

Этот десерт – само объедение. Каждый кусочек смягчает мои боль и страдания.

– Ты дочитала книгу, которую я тебе дала две недели назад?

– Нет… у меня было не очень много времени на чтение в последнее время.

Отводя взгляд, Маргарита говорит:

– Межда объяснила мне, что ты – ее племянница и работаешь, чтобы немного помочь семье… То, что ты так делаешь, хорошо. Ты молодец. Но лучше бы ты ходила в школу, нет?

Я тоже смотрю в сторону и вытираю набегающие слезы.

– Я стараюсь учиться сама, – говорю я шепотом. – Когда есть силы.

– Сколько у тебя братьев и сестер?

– Думаю, двое. Два брата.

– «Думаешь»?

– Когда я уезжала из Марокко, у папы было два сына от новой жены. Но с тех пор у него, может быть, появились еще дети.

– То есть… у тебя нет новостей о твоей семье?

Ну вот. Она смогла заставить меня плакать. Она встает и идет меня обнять. Никто со смерти мамы меня не обнимал. Мои слезы превращаются в неиссякаемый поток.

– Где твоя мама?

Я с трудом говорю, что она умерла, а потом горло снова перехватывает от слез.

– Бедняжка моя…

Она гладит меня по спине, и я еще сильнее плачу, потому что мне очень больно. Я чуть отстраняюсь, хотя мне бы хотелось остаться в ее объятиях навсегда.

– Я закончу убирать, – произношу я, вытирая слезы. – Не передавайте Межде наш разговор, хорошо?

Маргарита медлит. Наверное, она все поняла.

– Она не отдает тебе деньги, которые ты здесь зарабатываешь, так?

Я больше не могу сдерживаться. Маргарита падает на стул, сжимает кулаки.

– Вы же ничего ей не скажете? – всхлипываю я.

– Если хочешь… Но теперь, когда я это знаю, я не хочу, чтобы ты сюда приходила. Я думала, что это деньги для тебя, для твоей семьи…

Я кладу ладонь ей на руку:

– Пожалуйста, не делайте этого… Не выгоняйте меня! Потому что вы – единственный человек, которого мне приятно видеть. Потому что я хотела бы, чтобы понедельники были каждый день…

Теперь плачет Маргарита. А обнимаю ее я.

– Рассказывай, – просит она глухо.

– Меня зовут не Тама, – тихо говорю я. – Меня зовут…

Я все ей рассказала. Почти все. Но умолчала о том, что меня били ремнем, о гвозде в руке или об утюге. Потому что, я уверена, Маргарите было бы тяжело это слышать. Она хотела вызвать полицию. Я так испугалась, что стала умолять ее никуда не звонить, иначе меня арестуют и посадят в тюрьму. Она начала убеждать меня в обратном, но я ей не поверила. Еще я ей объяснила, что Сефана рассказала обо мне всякие ужасы моему отцу, поэтому, если я вернусь домой, меня там не примут.

И Маргарита поклялась, что ничего не скажет полиции или Межде. А мне сказала идти отдыхать, уверяя, что уборка подождет. Она показала мне на кровать, где я проспала четыре часа. Постель была такой удобной…

Маргарита разбудила меня за несколько минут до прихода Межды. Протянула купюру в десять евро и уточнила, что это мне. Я отказалась, я ведь и уборку не закончила, но она пригрозила, что рассердится, если я не возьму деньги. Тогда я положила деньги в карман. Она станет давать мне деньги каждую неделю, пока однажды я не смогу вернуться домой.

– Я хотела бы дать больше, но у меня совсем крохотная пенсия.

Я была так тронута, что опять расплакалась.

Потом приехала Межда и повезла меня убирать на фирму. Как мы и договаривались, Маргарита ничего ей не сказала, но странно посмотрела. Надеюсь, что эта толстая корова ни о чем не догадалась.

* * *

Несколько дней назад Тама слышала, как Межда разговаривает с пенсионером, который живет в квартире этажом ниже. Они беседовали на лестничной площадке, но дверь была приоткрыта, поэтому Таме удалось услышать, о чем они беседовали. Межда врала, что принимает у себя племянницу, которая приехала во Францию, чтобы полечиться от серьезного психического расстройства.

– Девочка страдает от ужасных приступов сумасшествия! Она начинает орать, и мне ее никак не успокоить! Простите за беспокойство…

Мужчина больше ни о чем не расспрашивал, просто пожелал ей терпения.

Что же касается соседей напротив, которые тенью скользили по коридору, Тама поняла, что речь идет о китайцах-нелегалах, безропотных и незаметных. О таких же рабах, как и она, которые живут ввосьмером в трехкомнатной квартире. Но они такие тихие, что их практически никогда не слышно.

То есть звать на помощь Таме некого.

Даже Изри.

В последние недели молодой человек молчит. И она не знает, заговорит ли он с ней когда-нибудь, потому что уверена, что Межда рассказывает ему о ней всякие враки. Наверное, что-то гадкое.

Когда он раз в неделю заходит проведать мать, то оставляет ей пачку денег. Он носит огромные часы, полностью золотые, и в окно Тама видела, как он садился в великолепную спортивную машину. Она еще не знает, чем Изри занимается, какая у него профессия, но, по всей видимости, он хорошо зарабатывает. Тама очень рада, что он устроился в жизни, ведь ему не всегда везло. Как-то Маргарита заговорила о бывшем муже Межды. Тот был очень грубым мужчиной, бил жену и сына. Так что Таме не составляет труда представить, что вытерпел Изри.

Деньги, которые ей дает Маргарита, Тама прячет на лоджии. Она нашла маленький мешочек, который прикрепила скотчем снизу к доске, на которой стоит стиральная машинка.

Она спрашивает себя, сколько стоит билет в Марокко, но понимает, что ей нужно много времени. Очень много. В любом случае она не знает, как сесть на самолет или на корабль, когда у тебя нет никакого удостоверения личности. И потом отец не захочет ее видеть, в этом сомневаться не приходится.

Тама закончила читать «Малыша», на это потребовалось два месяца. Маргарита дала ей еще одну книгу. Называется «Пора тайн»[932], Таме не терпится начать ее. Но она может читать только по субботам и вечером по воскресеньям, и в эти дни так устает, что сразу засыпает, Межда все-таки вернула ей оба одеяла.

У нее по-прежнему болит место ожога, хотя Маргарита и купила девочке заживляющую мазь. Тама не рассказывала ей об утюге, сказала, что обожглась, когда готовила. Но мазать кремом спину – дело непростое…

В прошлый понедельник, пока Тама убирала квартиру, Маргарита приготовила настоящий обед. Фаршированные овощи и пирог с абрикосами. Девочка столько съела, что ей было тяжело встать со стула!

Тама больше не заводит разговоров с Междой. Говорит тихо, смотрит смирно. Старается не поднимать на нее взгляд.

Подчиниться, выжить.

«Да, мадам. Нет, мадам. Конечно, мадам. Что желаете на ужин, мадам?»

Она взяла за привычку плевать в чай или кока-колу, которые приносит Межде. И в блюда, которые готовит, тоже. Это ни к чему не ведет. Но эта смехотворная месть – все, что ей остается.

44

Сегодня мадам Кара-Сантос в очень плохом настроении. Она постоянно посылает меня за водой, за едой или просит помочь сходить в туалет. На самом деле она прекрасно ходит, но постоянно боится упасть, а это риск для ребенка.

Если бы она увидела женщин из моей деревни, которые продолжают работать, когда уже почти рожают, то, думаю… не так бы капризничала!

Конечно, я ничего не говорю, делаю все, что ей хочется. И я не плюю ей ни в напитки, ни в блюда, потому что не знаю, опасно это для ребенка или нет.

Пока я надрываюсь, убирая квартиру, она, не переставая, жалуется. На прошлой неделе я стояла на четвереньках и чистила плитку в ванной, пока она удобно расположилась в кресле и перебирала квитанции. Вдруг она сказала:

– Тебе повезло, Тама.

Я в удивлении подняла голову. Мне очень хотелось услышать продолжение.

– Может быть, ты этого не понимаешь, но тебе повезло. Живешь и ни о чем не думаешь! Ни квитанций, ни налогов! На всем готовеньком. Решать ничего не нужно…

Она закончила свою тираду долгим идиотским вздохом. Я подождала, может, она добавит, что хотела бы оказаться на моем месте, но до этого она не дошла. Я спросила себя, нужно ли вообще что-нибудь на такое отвечать. Но, естественно, я не сдержалась. Я долго подбирала верные слова и потом произнесла:

– Вы совершенно правы, мадам Кара-Сантос. По счетам мне платить не надо, но это, вероятно, оттого, что я ничем не владею. Из этого следует, в общем-то, что у меня брать нечего… Представляю, как ужасно, когда за вами следит налоговая, и от всего сердца сочувствую!

Она чуть нахмурилась и с глупым видом приоткрыла рот, ничего не говоря. Это придало мне храбрости.

– Я осталась без матери в пять лет, и мне повезло – меня забрали из семьи, когда мне было всего восемь. Я познала еще одну радость – не ходить в школу и учиться читать и писать самой, сидя в неотапливаемой постирочной… И – огромное везение – я работаю примерно сто часов в неделю совершенно без зарплаты. Вы правы, мадам, мне очень повезло.

Она возмущенно посмотрела на меня и ушла к себе в комнату, даже не попросив о помощи. Так что, думаю, она прекрасно справляется сама.

Сегодня четверг, и я возвращаюсь от Кара-Сантосов, проведя у них три дня и две ночи. Как только я покину их квартиру, мне нужно будет еще убрать в офисе, пока эта жирная свинья Межда будет храпеть на удобном диванчике.

Дети возвращаются из школы, их привела соседка, и как только они приходят, то сразу идут поздороваться с матерью к ней в комнату. Пока они болтают, рассказывая, что произошло за день, я готовлю им полдник – свежевыжатый апельсиновый сок (Мари-Виолетт не хочет, чтобы они пили сок из магазина, не знаю почему) и бутерброд с маслом и четырьмя кусочками шоколадки. Я так хочу есть, что съела бы что угодно, но не сразу беру кусочек шоколадки, которую кладу на язык, закрыв глаза.

Жасмин и Адам врываются в кухню и набрасываются на бутерброды. Кара-Сантос возмущенно кричит, потому что они забыли вымыть руки. Я смотрю, как они выполняют материнское указание, и протягиваю чистое полотенце.

Будут ли однажды и у меня дети? До сегодняшнего дня я никогда не задавала себе этого вопроса. Наверное, потому, что я давно перестала думать о своем будущем.

Я как будто постоянно стою перед неприступной стеной. Как будто за этим куском бетона есть жизнь и эта жизнь меня ждет, а я не могу в нее попасть.

Жасмин и Адам ссорятся. Они начинают драться, и я их разнимаю. Адам нехорошо на меня смотрит.

– Ты пра́ва не имеешь до меня дотрагиваться, служка! – орет он.

– Тама – не служка, милый, – вяло поправляет его из своей комнаты Мари-Виолетт.

Но этот балбес прав.

«Служка». Вот кто я. И буду ею всю жизнь.

* * *

– Ты иногда слушаешь музыку? – спрашивает Маргарита.

– Слышу иногда по телевизору, – отвечает Тама.

– Поставить тебе?

– Конечно!

Маргарита выбирает пластинку и включает проигрыватель.

– Это Шопен, – говорит она. – Вальсы.

Продолжая протирать мебель, Тама погружается в неизъяснимое удовольствие. Музыка устремляется ввысь, и Тама попадает на седьмое небо.

– Это так прекрасно…

– Да, прекрасно… Знаешь, чтобы полюбить кого-то, действительно полюбить, нужно его хорошо узнать. И так же с музыкой – чтобы полюбить музыкальную композицию, нужно ее хорошенько узнать. А не то это называется любовью с первого взгляда!

Маргарита замолкает и хитро улыбается, а Тама отвечает:

– То, что вы говорите, тоже прекрасно.

– Ну что ты!.. Видишь сверток на столе? Это тебе!

– Мне? – шепчет Тама.

– Ну да, скоро же Рождество. Откроешь?

Тама откладывает тряпку и садится за стол, а потом разворачивает чудесную подарочную упаковку. Она такая красивая, что Тама не осмеливается ее разорвать.

– Давай же, открывай! – нетерпеливо просит Маргарита.

Тама наконец достает коробочку и вся светится в предвкушении чуда. Коробочка белого цвета, продолговатой формы.

– Что это?

Маргарита не отвечает, просто улыбается. В коробочке оказывается великолепный серебряный браслет с орнаментом.

– Нравится?

Тама переводит взгляд с браслета на Маргариту и обратно. Ей не хватает слов, чтобы выразить то, что она чувствует.

– Мне его подарила мама, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Теперь он твой.

– Я не могу его принять!

– Конечно можешь. Я бы хотела, чтобы теперь его носила ты. Потому что у меня нет дочери.

– Он слишком красив для меня, – шепчет Тама, кладя браслет обратно в футляр.

– Что это значит?

– Я… Я ведь просто уборщица, вы же знаете. Просто уборщица, и ничего более…

Лицо Маргариты суровеет.

– Слышать этого не хочу! – возмущается она.

– Но ведь так и есть…

– Ерунда, вот что! Ты храбрая и умная девочка! Вот кто ты. И я запрещаю тебе об этом забывать.

Тама сдерживает слезы и смотрит на сверкающий браслет. Маргарита берет украшение и надевает Таме на запястье.

– Он тебе очень идет, милая моя.

– Но Межда не захочет, чтобы я его оставила у себя!

– Пусть только попробует забрать! Я поговорю с ней сегодня вечером, не волнуйся. Этот браслет теперь твой.

Тама бросается на шею к своей подруге и долго держит ее в объятиях.

Да, понедельник – единственный день, в котором хочется жить.

* * *

Сегодня воскресенье. Я, как обычно, встаю в шесть часов. Но я не должна шуметь, чтобы не разбудить отвратительную, храпящую в спальне свинью. Я подумала и решила, что несправедлива по отношению к свиньям, коровам и другим животным, и рассмеялась.

Я снимаю браслет и кладу в коробку. Межда разрешает мне носить его только по понедельникам, а в другое время заставляет снимать. Говорит, что он для меня слишком дорогой.

– Все равно что бисер перед свиньями метать.

Думаю, она хотела бы такой же. Так что каждый вечер я надеваю браслет и молюсь за Маргариту.

Я писаю в ведро и моюсь в раковине на кухне. Раз Межда спит, я не буду стесняться, включу горячую воду!

Рождество прошло, и, кроме Маргариты, мне никто ничего не подарил, даже новую блузку. Та, что в прошлом году была подарена Сефаной, стала мне мала. Больше не могу ее застегнуть, потому что грудь у меня опять увеличилась. Но Межда сказала, уже в сотый раз, что я и так ей слишком дорого обхожусь.

Сегодня особенный день. На обед придут Шарандоны. Я не могу решить, хорошая это новость или плохая. Но в любом случае у меня много работы. Мне надо приготовить обед на восьмерых. Потому что Изри тоже будет.

Межда попросила меня приготовить традиционную еду. На закуску пастиллу[933], как основное блюдо – рыбный таджин[934]. На десерт она купила набор пирожных.

Наконец она встает около десяти и идет в кухню выпить кофе. Она смотрит, как я справляюсь, и бросает, что я медлительная и плохо работаю, что мать меня ничему не научила. Я хочу ей ответить, что просто у той не хватило времени, но предпочитаю промолчать. Она все орет и орет, но обед все-таки почти готов. Выпив кофе, она исчезает, собираясь принять душ.

В прошлый понедельник Маргарита разрешила мне воспользоваться ванной комнатой. Я впервые в жизни приняла душ. Не слишком горячий, потому что спина все еще доставляет мне страдания. Никогда еще я не чувствовала себя такой чистой! Маргарита сказала, что я могу мыться в свое удовольствие каждый понедельник.

Думаю, эта женщина – ангел. Мой ангел-хранитель, моя счастливая звезда. Бабушка, которой у меня никогда не было. Ради нее я готова на все.

Пока я убираю квартиру, она включает музыку, потом всю вторую половину дня вяжет в кресле. Так я открыла для себя Моцарта, Баха, Вивальди и многих других композиторов.

После «Поры тайн» она дала мне «Маленького принца». Поскольку у меня больше нет словаря, я отмечаю слова, которые не знаю, а по понедельникам прошу у Маргариты объяснить мне их значение.

На прошлой неделе она дала мне басни Лафонтена. Вроде бы он их много написал, но в книге только десяток басен. Одна из них напомнила мне Между: «Лягушка, хотевшая сравняться с быком».

Потому что Межда усыпает себя с ног до головы золотыми украшениями, душится духами и носит красивую одежду. Может быть, она принимает себя за принцессу, хочет казаться прекрасной, хотя нутро у нее гнилое.

Она тоже рабыня. Рабыня своего внешнего вида. Зависящая от того, что о ней думают другие.

Межда выходит из ванной и возвращается в кухню. Она надела зеленое с золотом марокканское платье и тщательно накрасилась. Несмотря на все усилия, ее уродство бросается в глаза.

Она внимательно смотрит, что я приготовила, и пеняет, что я еще не закончила.

– А Вадим придет? – спросила я.

Она взглянула на меня с презрением:

– Конечно придет!

Потом хитро улыбнулась и с удовольствием добавила:

– Но знаешь, он о тебе уже и не помнит! Давно забыл. Ладно, давай поторапливайся. И чтобы к их приходу все было готово.

– Да, мадам.

Без четверти двенадцать обед готов, стол накрыт. Ровно в полдень Шарандоны звонят в дверь. Межда их шумно встречает. Я встаю в дверях кухни, чтобы забрать их пальто, сумки и подарки. Это моя роль. Сефана с мужем заходят первыми. Я тихо с ними здороваюсь, а они делают вид, что не замечают моего присутствия. Потом заходят дети. Когда Вадим меня видит, то замирает на месте. Мое сердце тоже замирает. Потом его лицо освещает широкая улыбка.

– Тама!

Забыв поздороваться с тетей, он бросается мне на шею. Я обнимаю его сильно-сильно, а он обвивает мою шею руками; не его вина, что у меня снова начинает болеть спина. Но сейчас это сладкая боль. И сердце чуть не разрывается от счастья.

– Я скучала! – говорю я, сдерживая слезы.

– И я!

На лице Сефаны появляется гримаса ревности.

– Вадим, хватит! – кричит она. – Испачкаешься…

Но сын ее не слышит. А я не слушаю.

– Отстань от ребенка! – приказывает Межда.

Я ставлю Вадима на пол и глажу по щеке. Он вытаскивает из кармана два сложенных вчетверо листа бумаги и протягивает их мне:

– Это тебе.

– Спасибо! – говорю я, убирая рисунки в карман блузки. – Потом вместе посмотрим, договорились?

Мать хватает его за плечо и тянет к себе. Ко мне подходят Фадила и Адина. Каждая целует меня в щеку. Потом Фадила протягивает мне небольшой сверток:

– Это шоколадные конфеты. Я знаю, ты их любишь…

Шарандоны вне себя. И это их дети! Даже Эмильен, с которым мы никогда особенно не ладили, подходит, чтобы со мной поздороваться.

– Иди на кухню! – грубо приказывает Межда. – Не стой как истукан!

Я слушаюсь, но за спиной у меня выросли крылья.

От обеда почти ничего не осталось. Значит, было вкусно. Пока я прислуживала, я чувствовала, что Шарандон несколько раз на меня посмотрел. Липким взглядом.

Но я на него не смотрела. Ни секунды.

Во время десерта Изри, который много выпил, сказал, что я «зашибись как готовлю». Наверное, это комплимент.

После обеда Вадим пришел ко мне в кухню, и мать не смогла ему помешать. Он рассказал мне о школе и о своей новой учительнице. Я с беспокойством слышу, что он с трудом выговаривает некоторые слова и немного заикается. Потом я вытаскиваю из кармана его рисунки.

На первом Вадим изобразил маленького мальчика, совсем одного, в большом доме. На втором рисунке – девочка посреди чистого листа. Ни дома, ни сада, ни солнца. Только девочка, на которой милое платье в синюю клетку. А вокруг пустота.

Я спрашиваю, хорошо ли обращается с ним новая Тама, он ничего не отвечает.

Когда Шарандоны собираются уходить, Вадим начинает плакать. Он цепляется за меня, и отец силой тащит его к двери.

Сердце защемило.

Как только они ушли, Межда сказала, что я плохо себя вела, что забыла свое место. Так что она меня накажет, оставит без обеда.

Но главное – она заставляет порвать рисунки, которые мне подарил Вадим.

И все-таки это прекрасное воскресенье, прекрасный зимний день.

Я была так рада увидеть Вадима. Так тяжело было снова с ним расставаться. Но теперь я знаю, что он меня никогда не забудет.

Эта мысль помогает мне справиться с болью и с голодом. Потому что с остальным ни Межда, ни Сефана ничего поделать не могут.

45

Габриэль проснулся в четыре утра. Он никогда не нуждался в будильнике, как будто в голове у него были встроенные часы.

Окончательно пробудился он, стоя под душем, а потом отправился в комнату в глубине дома. Когда он включил свет, его «гостья» резко открыла глаза и даже закричала.

Габриэль взял из шкафа несколько вещей и, совершенно ее не стесняясь, оделся. Девушка отвернулась, и это его насмешило.

Он выпустил на улицу Софокла, потом налил себе вторую чашку кофе.

День будет долгим, но не бессмысленным.

Когда он снова вошел в комнату незнакомки, та еще не уснула. Он поставил у кровати чашку черного чая и сел в кресло.

– Пей, – приказал он.

Девушка послушно отпила чая, сморщилась, но смогла допить до конца. Горький напиток.

– Прекрасно, – добавил Габриэль. – Скорее всего, я вернусь завтра. В крайнем случае послезавтра. Веди себя хорошо…

Она смотрела в окно и не отвечала. Как будто дулась.

– Еду работать, – уточнил Габриэль.

– И кем вы работаете? – прошептала она.

Он немного помедлил. Но в любом случае живой из дома она не выйдет. Так что…

– Убийцей.

Она резко повернула голову в его сторону. Когда их глаза встретились, она поняла, что он не шутит.

– У… убийцей?

– Да. Я убиваю, заставляю замолчать, валю, убираю, ликвидирую…

Она ничего не говорила от изумления, а он страшно улыбался.

– С ума сойти, сколько синонимов есть у слова «убивать», не находишь? Намного больше, чем у глагола «любить»…

* * *

Скоростной поезд, отправившийся из Монпелье, опустел около полудня – пассажиры вышли на Лионском вокзале. Габриэля толкали в толпе. В толпе, которая ничего не знала ни о нем, ни о его намерениях. Все эти люди, вероятнее всего, были совершенно нормальными и торопились жить.

А он никогда не торопился убивать.

Габриэль отошел в сторону от человеческого потока и закурил. Время у него было. Его жертва умрет лишь вечером. И Габриэль уже знал, каким образом.

Он подумал о своей дорогой незнакомке. Которая спала, сжав кулаки, он в этом даже не сомневался. Благодаря мудреной смеси, которую он вылил этим утром ей в чай, она проспит до завтрашнего утра. Может быть, и до его возвращения. Он был уверен, что память к ней вернется, если она будет спать. Потому что сон при сотрясении мозга – лучшее из лекарств.

Он затушил окурок об асфальт платформы и покинул вокзал. Пешком отправился в скромную гостиницу, где забронировал номер под чужим именем.

Оставил вещи и позавтракал в небольшом близлежащем кафе.

Слушал, о чем говорят люди.

О жизни, потому что она еще у них была.

О друзьях, потому что думали, что они у них есть.

О будущем, как будто собирались жить вечно.

Они не знали, что рядом за столиком спокойно завтракает убийца. Убийца без страха, но с упреком.

Когда он закончил трапезу, то отправился прогуляться по столице. Он давно тут не был.

В последний раз он гулял по Парижу вместе с Ланой.

Когда он был еще таким же, как все.

46

В этом году ее день рождения выпадает на понедельник, на следующей неделе. Таме и не снился подарок лучше.

Мадам Кара-Сантос родила два месяца назад, но захотела, чтобы Тама осталась прислуживать ей, пока она не оправится после кесарева сечения. Поэтому Тама по-прежнему живет у Кара-Сантосов по вторникам, средам и четвергам. Она так и спит на полу, но в комнате с младенцем. Прямо у кроватки, чтобы проснуться при первом же крике.

Чтобы родителей ночью ничто не беспокоило.

Малышку зовут Августина. Таме кажется, что это чудесное имя. Еще ей кажется, что ребенок выглядит не очень симпатично, но она надеется, что со временем это изменится. Хотя вообще Августина очень похожа на мать, а значит, шансов, что она станет красавицей, немного. Обычно малышка хорошо спит и будит Таму один или два раза за ночь.

После обеда в среду мадам Кара-Сантос отправилась с Августиной и Жасмин к педиатру. Адам у себя в комнате, он играет за компьютером. Он может так сидеть и играть часами.

Тама заходит в ванную и смотрит в зеркало на свою спину. Между лопаток у нее ужасный шрам, как будто ей сам Дьявол сделал татуировку. Ей это, конечно, неприятно, но, поскольку никто не видит ее спины, она говорит себе, что это не так уж страшно. И потом, может быть, эта гадкая отметина через несколько месяцев или лет станет не такой заметной.

После этого она начинает драить ванну. Она стоит, нагнувшись, когда в ванную комнату заходит Адам. Он спускает штаны и мочится при ней. Тама не может пошевелиться от удивления, а он смотрит на нее со странной улыбкой. Потом, не сказав ни слова, уходит к себе в комнату. Тама снова принимается за работу; сцена, свидетелем которой она стала, ей отвратительна.

Несколько минут спустя он ее зовет. Она откладывает губку и отправляется в комнату к подростку.

– Что тебе надо? – вздыхает она.

– Иди-ка посмотри!

Она подходит к небольшому письменному столу, и ее взгляд упирается в экран. Адам смотрит видео. Видео для взрослых. Тама быстро делает шаг назад, ее неловкость вызывает у мальчика приступ смеха. Потом Адам прижимается к ней и просовывает руки под блузку. Тама его отталкивает, он догоняет ее в коридоре.

– Прекрати, Адам. Мне надо работать.

Он заходит с другой стороны, спокойно говоря, что ему просто хочется увидеть ее грудь. Тама снова его толкает, и ей удается добежать до ванной комнаты, где она запирается до прихода мадам Кара-Сантос.

В тот же вечер, чтобы отомстить, этот маленький кретин наврал, что я украла у него из копилки деньги. Я, конечно, все отрицала, но его мать предпочла поверить своему обожаемому сыночку. И когда на следующий день пришла Межда, мадам Кара-Сантос недоплатила ей десять евро.

Межда дала мне на глазах у всех звонкую пощечину и потребовала извиниться. Поскольку я отказалась, она ударила меня еще раз.

В машине я объяснила ей, что произошло, и она сказала, что за десять евро я могла бы и показать ему грудь. И добавила, что знала, что я ничего не украла, потому что потратить эти деньги я бы все равно не смогла. А ударила она меня, чтобы доставить удовольствие госпоже Кара-Сантос.

На прошлой неделе позвонил директор фирмы, который ей платит за уборку. В некоторых кабинетах было плохо убрано, сотрудники жаловались. Межда рассыпалась в извинениях из страха потерять свои деньги и, как только закончила разговор, набросилась на меня с хлыстом.

В последнее время я и правда так устаю, что уже не такая энергичная, как раньше. Хотя я стараюсь, как могу. Но ей этого всегда мало.

Когда-нибудь она меня точно убьет.

* * *

Сегодня Маргарита решила, что я не должна работать. Потому что у меня день рождения.

Мне четырнадцать, и она говорит, что я становлюсь все более симпатичной, хотя я и немного худая. Она приготовила мне чашку какао и усадила перед телевизором. Она специально взяла напрокат фильм. О прекрасной истории любви, от которой я не могу оторвать взгляда.

Я ни разу в жизни не смотрела кино. В конце фильма я утираю слезы. Хотя история грустной не была.

Потом мы вместе готовим обед, и, когда подходит время десерта, я обнаруживаю, что Маргарита испекла огромный шоколадный торт и украсила его четырнадцатью свечами. Потом она берет сверток, который до этого прятала в гостиной.

Это подарок. Для меня.

Я не знаю, что сказать, могу только ее поблагодарить. Я распаковываю сверток и стараюсь не порвать бумагу. Внутри лежит чудесная шерстяная жилетка, бежевая с коричневым, с перламутровыми пуговицами. Значит, это для меня она несколько недель ее вязала.

– Так тебе больше не будет холодно, – говорит она. – Я ее сделала немного побольше, чтобы она тебе долго служила!

Я ее надеваю, она идеально сидит. Я целую Маргариту в щеку и крепко обнимаю. Потом бегу в ванную, чтобы полюбоваться своим отражением.

После обеда Маргарита чувствует себя уставшей и садится в кресло, чтобы немного отдохнуть. Она дает мне журнал, потому что я не имею права убирать квартиру, потом ставит пластинку, уточнив, что это Моцарт. «Реквием».

Сидя в своем старом кресле, она закрывает глаза. Я немного наблюдаю, как она спит, потом слушаю грустную, но прекрасную музыку. Это новые эмоции, новые слезы.

Я решаю немного прибрать в квартире. Проветриваю, меняю постельное белье и капаю на подушку немного духов. Пылесос не включаю, чтобы не разбудить Маргариту, просто подметаю. Потом закрываюсь в кухне и мо́ю посуду. Когда я возвращаюсь в столовую, моя подруга по-прежнему сидит в кресле, ее глаза открыты. Я подхожу и беру ее за руку.

– Вы хорошо спали?

Пластинка остановилась.

Сердце Маргариты – тоже.

Я прижала ее к себе. И долго укачивала. Я чувствовала, что уходит тепло ее жизни и на его место приходит холод смерти.

Я говорила с ней в течение нескольких часов. Потому что знала, что больше никогда с ней не поговорю. Я шепотом рассказывала ей о своих страхах, делилась мечтами и надеждами. Сказала, как я ее люблю. Люблю так сильно, что моей любви хватило бы на всех.

Медленно наступал вечер. Я подумала, что солнце больше никогда не будет светить. Ни для нее, ни для меня.

Межда приехала в девятнадцать часов и обнаружила, что я стою на коленях у кресла. Я сжимала руку Маргариты. Ледяную руку.

Межда не захотела никому ничего сообщать. Она обыскала квартиру и взяла все, что могла. Украшения, серебро, безделушки. Потом сорвала с пальцев Маргариты кольца, которые та носила, а еще серьги и цепочку.

Я смотрела, как она обворовывает умершую. Святую. Я ничего не могла поделать, я чувствовала, что меня охватывает ненависть, что я дышу ненавистью.

– Вставай, уходим, – приказала она.

– Нельзя оставлять ее так! – запротестовала я.

– Быстро, еще офис убирать.

Она схватила меня за плечо, и мы ушли из квартиры. В машине Межда предупредила, что, если я расскажу кому-нибудь, что произошло, она меня убьет.

47

Никогда ей не прощу.

Никогда.

Когда мы покинули квартиру Маргариты, Межда потащила меня к машине и отвезла на фирму. Я работала всю ночь, пока она спала в одном из кабинетов.

Когда мы вернулись, около пяти утра, Межда спрятала награбленное у себя в комнате. Вместо того чтобы дать поспать, она заставила меня массировать ей ступни. Говорит, что они у нее болят… Это длилось более получаса. Потом она сорвала с меня браслет, подарок Маргариты, сказав, что продаст его. А жилетку оставила. Наверное, потому, что не видела в ней никакой ценности.

Но для меня она очень ценна.

Наконец я смогла пойти поплакать под одеялом у себя на лоджии.

Я плакала по Маргарите.

От нее у меня остались жилетка, книга и чудесные воспоминания. Надеюсь, что кто-нибудь ее обнаружил и позаботился о теле.

Надеюсь, что теперь она покоится с миром.

Час от часу, день ото дня моя ненависть растет. Каждый раз, когда я смотрю на Между, меня тошнит. Мне хочется ее убить.

Но у меня есть только она. Она, и больше никого.

Кто я без нее? Она мой палач и мой единственный ориентир.

В этом мире мне нет места. Я никто.

Я часто говорю себе, что мне бы стоило уйти за Маргаритой. Я не знаю, очутилась ли она в раю, но это не важно. Даже в аду с ней рядом будет лучше, чем в этой жизни.

* * *

Сегодня воскресенье. На обед пришел Изри. С ним девушка, и я поняла, что она его подружка. Ее зовут Ясмина, это высокая, очень милая брюнетка. Мне бы порадоваться за него, за них, но, когда я вижу их вместе, сердце у меня разрывается. Хотя Изри мне – никто.

И главное, я для него никто.

Ясмина спросила, почему я не обедаю вместе с ними. Забавно, как Межда смутилась из-за этого вопроса. Она соврала, что я ее племянница и работаю у нее, чтобы оплатить свою учебу во Франции. Но думаю, Ясмина не поверила. После обеда она пришла в кухню, чтобы помочь мне помыть посуду. Я отказалась от помощи, объяснив, что это – моя работа, но она осталась и принялась задавать мне вопросы, на которые я не смогла ответить. Например, о школе, в которую я ходила.

Пока Межда не видела, я открыла дверь на лоджию, будто бы хотела найти полотенце. Ясмина заметила на полу одеяла.

– У Межды есть собака? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Тогда… зачем тут одеяла?

Я промолчала, но знаю, что она прочитала ответ в моих глазах. Межда ворвалась в кухню, взяла Ясмину под руку и увела в гостиную.

Придет ли однажды кто-нибудь мне на помощь? Теперь, когда Маргариты нет, я в этом сомневаюсь.

* * *

Межда еще не нашла нового клиента, поэтому по понедельникам я убираю ее квартиру. Мне хотелось бы, чтобы у меня была одежда черного цвета, чтобы я могла надевать ее по понедельникам. Но у меня такой нет, поэтому я нашла на полке флакон с краской для ткани и решила покрасить ею блузку и футболку. Я это сделала накануне, и утром, когда Межда наконец встала и увидела, что я вся в черном, она ужасно удивилась.

– Ты что с одеждой сделала? – бросила она мне.

– Покрасила.

– Совсем с ума сошла?

Межда стиснула зубы и отправилась в гостиную пить кофе. Она такая скряга, что я знаю – новой блузки она мне не купит.

Так что каждый день я буду помнить о Маргарите. И никогда не забуду о совершенном преступлении.

В два часа приходит Сефана. Она со мной не здоровается и устраивается в гостиной со своей двоюродной сестрой. Межда кричит, чтобы я приготовила чаю, что я и делаю. Я слышу, как Межда говорит Сефане, что Ясмина бросила Изри и что он очень переживает.

Я радуюсь этой новости, но через секунду сержусь на себя. Если Изри плохо, и мне плохо.

Когда я приношу чай, Сефана наконец на меня смотрит.

– Что ты сделала с блузкой? – спрашивает она.

– Покрасила в черный. В память о мадам Маргарите.

– О ком?

– Да брось, – говорит ей Межда. – Она просто с катушек слетела!

Я разливаю чай и – случайно или намеренно – проливаю на колени Межде. Она орет и резко вскакивает, потом бьет меня по лицу, и я теряю равновесие. Выливаю остатки чая на ковер, что окончательно выводит ее из себя. Тогда она берет чашку Сефаны и выплескивает мне в лицо.

Теперь кричу я.

Я стою на коленях на ковре, закрывая лицо ладонями.

– Иди чай делай! – приказывает она.

Я поднимаю голову и смотрю на нее в упор.

– Оглохла, идиотка? Иди делай чай!

Я встаю на ноги и продолжаю на нее смотреть. Я как будто не чувствую боли.

– Грязная воровка…

– Что-что?

– Вы можете только мертвых обворовывать! – кричу я.

Лицо у Межды становится таким же красным, как у меня.

– Я видела, как вы украли украшения и деньги мадам Маргариты, а она только-только умерла! Вы попадете в ад! Потому что мадам Маргарита – святая!

Межда бросается на меня. Она со всей силы впивается пальцами мне в шею и ругается последними словами.

Я не сопротивляюсь. Если я хочу быть с Маргаритой, то не должна ей мешать, несмотря на боль. В какой-то момент она от меня отстает, и я падаю на пол. К несчастью, я еще дышу. Межда хватает стул и с размаху обрушивает на меня.

Я терплю от этого разбушевавшегося животного один удар за другим. Я чувствую, что умираю, что проваливаюсь в пустоту. Но прежде чем покинуть этот мир, я слышу, как вмешивается Сефана.

Потом наступает полный покой.

Абсолютная чернота.

Совершенная тишина.

48

Благодаря указаниям леди Экдикос, Габриэль знал, где искать свою жертву.

Днем Юбер Фонгалон работал в импортно-экспортной фирме, которая находилась в 15-м округе Парижа. Ночью ехал в квартиру на авеню Эмиля Золя.

Там Габриэль и устроился. Прямо у входа в здание, в ожидании, что кто-нибудь откроет дверь и он сможет войти внутрь.

Фонгалон не был женат, и детей у него не было.

Сегодня вечером он умрет в одиночестве.

Пять вечера. Габриэлю, вероятно, придется долго ждать, но это не важно. Он научился терпению. Научился оставаться неподвижным часы напролет, сливаться с обстановкой.

Он думал о Лане, и на его каменном лице играла улыбка. В памяти проносились воспоминания, и он практически забывал о шуме вокруг.

Оставалась только Лана. Ее смех, ее привычки. Мягкость ее движений, блеск глаз.

Все, что ему не удалось спасти.

Юбер Фонгалон вернулся домой около шести тридцати вечера. Он набрал код и толкнул дверь в свой зажиточный дом. Сел в лифт и поехал на шестой этаж. Нажал на выключатель, но свет не зажегся. Лампочка была разбита, и он пробурчал несколько ругательств в адрес управляющей компании, продолжая продвигаться в темноте до своей квартиры. Вытащил из кармана ключ, с трудом нашел замочную скважину. Когда он наконец вставил ключ, ему на плечо легла чья-то рука. Он подпрыгнул, в глаза ему ударил слепящий свет, за которым прямо в солнечное сплетение последовал электрический разряд.

Когда Юбер Фонгалон очнулся, то обнаружил себя лежащим на постели в собственной спальне. Секунду спустя он понял, что его за руки и за ноги привязали к кровати. Он запаниковал, стал рвать веревки. Попытался закричать, но во рту у него был кляп.

Он повернул голову и заметил сидящего на стуле Габриэля.

– Зря стараешься, – заявил тот. – Ты не можешь ни двигаться, ни говорить.

Габриэль встал и приблизился к своей жертве.

– Хочешь что-то сказать?

Фонгалон кивнул.

– О’кей, я вытащу кляп. Но если закричишь, убью, ясно?

Габриэль вырвал изо рта жертвы тряпку. Фонгалон несколько раз сплюнул, затем глубоко вдохнул.

– Кто вы?

Банальный вопрос. Но не банальный ответ.

– Я призрак… Призрак Ланы.

Фонгалон поднял брови:

– Что вам от меня нужно?

– Извини, но на второй вопрос у тебя права нет, – вдохнул Габриэль.

Он снова запихнул кляп и заклеил своей жертве рот скотчем. Потом сел на стул и скрестил ноги.

– Тебе сложно дышать, потому что я надел тебе ошейник, – сказал он. – Только не простой. Из мокрой кожи… Кожа начнет высыхать – стянется и в результате задушит тебя. Предупреждаю, это долго и болезненно. Но чтобы ускорить процесс, я включил отопление на максимум…

Фонгалон попробовал закричать, тряхнул головой, снова натянул веревки.

– Я мог бы оставить тебя умирать в одиночестве, но я человек осторожный, – добавил Габриэль. – Так что, если не возражаешь, я посижу тут до конца… Я не тороплюсь, поезд только завтра утром, в девять. Хотя ты умрешь раньше.

Через несколько минут Фонгалон устал бороться. Он вытянулся, поняв, что освободиться у него не получится. Снова повернул голову к своему мучителю и посмотрел на него умоляющим взглядом.

– Я хочу рассказать тебе о Лане. Она любила лошадей, оперу и чай. Любовные романы, фильмы ужасов… Ну и меня любила. Не переносила кофе, вечерние платья, туфли на шпильке, молочный шоколад… Вставала рано, ложилась поздно. Говорила, что спать – значит терять время. Потому что жизнь коротка. А мне кажется, она слишком длинна. А тебе?.. Гм… Тебе, конечно… Знаешь, Лана любила смеяться. Она была чудной, красивой.

Габриэль говорил долго. Когда он замолчал, Фонгалон был мертв. Его вытаращенные глаза уставились в потолок. От промежности доносился резкий запах.

Тогда Габриэль опустошил ящики и шкафы. Разорвал декоративные подушки, положил в рюкзак кое-какие украшения и вышел из перевернутой вверх дном квартиры.

Он шел по ночному Парижу. Что-то шептал, плакал.

Когда он вернулся в отель, то упал на кровать и сразу заснул.

В сотнях километров от столицы девушка тоже спала. Глубоким, но беспокойным сном.

Ее свободная рука безнадежно цеплялась за простыню. Сердце сильно билось, подхватывая быстрый ритм проносящихся в мозгу воспоминаний. Может быть, утром от них не останется и следа…

49

Пусть ноги утопают в теплом песке. Пусть кожу ласкает пыль.

Тама бежит, бежит не останавливаясь.

Она летит на крыльях свободы, несется вперед.

Подхваченная обжигающим ветром пустыни, она даже не запыхалась.

Перед ней – неизвестность.

За ней – ад.

Легкость, нежность. Невесомость.

Воздух не удушливый. Просто теплый. Теплый и питательный, как амниотическая жидкость в материнском чреве.

Никаких звуков, никаких угроз. Никакой боли.

Больше никакого страха.

Горизонт безоблачен и безопасен.

Тама бежит.

И вот он появляется из небытия и летит к ней навстречу. Атэк порхает в ярком небе у нее над головой. Она слушает, как он поет, это так красиво, так чисто.

Я знала, что ты не умер!

Он – ее проводник.

Каждый шаг уносит ее прочь от несправедливости, от страдания, от унижений. От всего того, что до этого мгновения составляло ее жизнь. Она слышит, как бьется ее сердце, раньше оно никогда так не билось.

Ее сердце и сердце Атэка.

Она не слышит ничего другого. Ни ворчания, ни криков, ни воплей ярости.

Тама в раю.

Шаг, еще один, ее взор устремлен в небо.

Вдруг она падает в пропасть.

В бесконечную пропасть.

Тама открывает глаза. На несколько секунд она перестает дышать, пытается понять, где она. Ей требуется несколько долгих минут, чтобы узнать лоджию, понять, что рядом лежит ее одеяло. Она пытается пошевелиться, но тело пронзает боль. Тело кричит от страданий.

В одном месте болит еще сильнее, чем в остальных. Таме не удается точно определить, где именно. Кажется, в левом плече. Она решает не шевелиться и старается вспомнить, что с ней произошло.

Вы можете только мертвых обворовывать…

По лицу катятся обжигающие слезы.

Ее сон был так прекрасен. Солнце, небо, утопающие в теплом песке ноги. Атэк, ветер, пустота. Спокойствие.

Если смерть похожа на этот бег в пустыне, если смерть означает чувствовать себя легкой, как перышко, то Тама хочет умереть. Еще раз.

Умереть прямо сейчас.

Умереть, и ничего иного.

Она покинула рай, но ей удалось добраться до своего одеяла. Ползком, как смертельно раненное животное. Не в состоянии достать до выключателя, она сворачивается калачиком в темноте, ее трясет. Ее тело – один большой синяк, кровоподтек. Тама – одна сплошная рана. Ее ступни заледенели, голова горит.

Почему она все не умирает? Почему так цепляется за жизнь?

Занялся день. Затем снова зашло солнце. Тама открывала глаза раза два или три. Не больше.

Дверь же на лоджию не открылась ни разу.

Тама не может двигаться, поэтому вынуждена мочиться под себя, на одеяло. Среди этого хаоса она спрашивает себя, как она будет его отстирывать, потому что одеяло не влезает в стиральную машину, оно слишком большое.

Снова день. Тама этого не видит. Ее качает на волнах кровавого океана, бросает об острые скалы. Вдали плавают осколки того, что когда-то было, вероятно, ее сновидением.

Мозг горит пламенем, во рту сухо, как в пустыне.

Еще одна ночь.

Таме снится, что она пьет воду. Литры воды.

Таме снится, что ее обнимают дружеские руки.

Таме снится, что она умирает, раз и навсегда.

* * *

Откуда-то доносится мягкий голос:

– Тама? Ты меня слышишь?.. Тама?

Она уже слышала этот голос, ей всегда нравилось его слышать.

– Тама?

С первого раза открыть глаза не получается. На секунду ей кажется, что она различила лицо Изри – наверное, галлюцинация.

– Тама, очнись…

На этот раз она обнаруживает, что над ней и правда склонился Изри.

– Ты меня видишь?

Она шевелит распухшими губами, но не произносит ни звука. Изри уходит и возвращается со стаканом воды. Помогает ей пить, отчего она чуть не задыхается.

– Тихонько… Вот, молодец.

Из глаз Тамы брызнули слезы, и взгляд Изри затуманился. Он гладит ее по щеке, долго смотрит на лицо. Его почти не узнать, так оно изуродовано. Изри берет Таму на руки и несет вон из лоджии. Открывает ударом ноги дверь в свою бывшую комнату и опускает девушку на кровать. Он подкладывает ей под затылок подушку и начинает ее раздевать. Снимает блузку и футболку. Она остается только в своем розовом лифчике и белых трусиках. Когда Изри видит ее тело, он приходит в ужас. Везде кровоподтеки и шрамы. Тама снова потеряла сознание, и он переворачивает ее на бок, отчего может увидеть огромный ожог на спине. От ярости он стискивает зубы и выходит из комнаты. Появляется спустя три минуты, держа в руках еще один стакан воды. С аспирином.

– Выпей, станет полегче…

Он поддерживает ее за шею и помогает поднять голову.

– Кто это с тобой сделал? – спрашивает он.

В ответ – лишь страх в глазах.

– Кто, Тама? – жестко повторяет он. – Мать, так? Говори свободно, ее нет дома…

Тама хотела бы избежать вопросов, на которые у нее нет права отвечать. Изри накрывает ее одеялом и снова гладит по щеке. Несмотря на все полученные удары, это лицо его притягивает. А глаза… Сверкают, как тысяча огней. Изри никогда не видел ничего красивее этого скорбного взгляда.

Проходит несколько минут, и Тама может уже кое-что сказать.

– Изри? Они по… похоронили ма… мадам Мар… гариту?

Таме сложно произносить слова, но она надеется, что Изри ее поймет.

– Кого?

– Мар… гариту, ко… которая… жи… вет в… Сор… бье…

Лицо Изри сереет.

– Маргарита умерла?

– Нес… колько не… дель назад.

– Несколько недель… Значит, ее точно похоронили!

– Но… ее… кто-нибудь… видел?

Молодой человек хмурится:

– Успокойся, Тама. Расскажешь попозже, хорошо? Потому что я ничего не понимаю…

– Нет! – стонет Тама. – Нужно… уз… нать…

Тогда, собравшись с последними силами, она ему рассказывает обо всем, что произошло в тот проклятый понедельник. О праздничном торте, о жилетке, о «Реквиеме» Моцарта, о сердце Маргариты, о преступлении Межды. Ее слова и мысли путаются. Но, несмотря ни на что, молодой человек в конце концов разбирает то, что она хочет сказать.

– Не может быть! – кричит он. – Ты лжешь!

Тама всхлипывает, цепляясь за руку Изри. Вдруг слышится шум входной двери. Тама в ужасе.

– Отнеси меня… на… на лоджию! – умоляет она, пытаясь подняться.

Изри прижимает ее к постели:

– Лежи тут. Мать я беру на себя.

Он закрывает дверь комнаты. Таму трясет от страха, от холода, от боли. Она слышит, как Межда с сыном разговаривают. Они быстро переходят на крик. На визг.

– Ты не имеешь права так с ней обращаться! – взрывается Изри.

– Я ее купила, она мне принадлежит! Что хочу, то и делаю! – отвечает мать.

– Ты видела, в каком она состоянии? Ты с ума сошла? Убить ее хочешь?

– Не суй нос не в свои дела!

Дверь комнаты распахивается, и появляется гневное лицо Межды.

– Что она тут забыла?

Когда Межда срывает одеяло, Тама начинает орать. Тогда Изри вмешивается.

– Ночь она проведет здесь, – заявляет он.

– Да ни в жизни!

Он хватает мать за руку, выводит в коридор и кричит:

– Тама рассказала мне о Маргарите… Это правда, что она умерла и что ты оставила ее гнить в кресле?

– Я боялась, что полиция начнет меня расспрашивать! – оправдывается Межда, сбавив обороты. – Я подумала, что кто-нибудь ее да найдет. Она все равно померла, так что…

– Так что ты ее обворовала?

– «Обворовала»? О чем это ты?

– Тама мне все рассказала!

– Ты что, веришь этой скотине, а не собственной матери? Она меня так ненавидит, что еще и не такое скажет!

– Серьезно? Даже не знаю, за что это она тебя так ненавидит! – иронизирует сын.

– Изри, дорогой, ты правда думаешь, что я на такое способна? Она врет, уверяю тебя. Придумывает, лишь бы мне гадость сделать…

– Может быть, – соглашается Изри.

Тама сдвигает одеяло и ставит на пол ногу. Падает. Ей удается на четвереньках добраться до коридора.

– Оставайся в постели! – приказывает ей Изри.

Тама ползет в комнату напротив, в спальню Межды.

– Ты куда это? – вскрикивает мегера.

Тама снова падает на ковер, но вытаскивает из-под кровати спрятанную там коробку. Межда не успевает вмешаться, и Тама показывает:

– Я не вру! Смотри…

В коробке лежат украшения, несколько безделушек. Изри узнаёт серьги, с которыми Маргарита никогда не расставалась. Он оборачивается к матери:

– Что ты на это скажешь?

– Не знаю, откуда коробка! – защищается Межда. – Тама сама это все украла!

Изри резко бьет ее по щеке, отчего Межда отлетает к стене.

– Ах ты дрянь…

Потом берет Таму на руки и несет на кровать.

– Не бросай меня! – умоляет она. – Межда меня убьет!

Он закрывает дверь, и Тама слышит, как он снова орет на мать.

– Она останется у меня в комнате, ясно? Если ты ей еще что-нибудь сделаешь, пожалеешь!

Межда плачет, умоляет. Может быть, даже падает перед ним на колени.

– Поняла?!

– Да, да!

– Я скоро вернусь, и если ты ее хоть пальцем тронешь, удавлю!

Он уходит, Межда идет за ним в коридор:

– Сынок, подожди! Подожди… Послушай меня, да подожди же!

Но дверь грохает, и Тама закрывает глаза. Она не знает, доживет ли до вечера, но ей становится значительно легче.

Когда она открывает глаза, над ней нависает Межда.

– Слушай хорошенько, прошмандовка, ты за все заплатишь. Дорого заплатишь… Ты даже не представляешь, что тебя ждет.

Сказав это, Межда уходит, а Тама улыбается.

Изри знает, что она не врет. Изри ее защищает. И главное, Межда только что потеряла доверие своего единственного сына.

Тама улыбается. Она так давно ждала этого момента. Момента, когда правда наконец восторжествует над несправедливостью.

Остальное не важно. Даже сама смерть не важна…

* * *

Благодаря аспирину боль чуть ослабла. Но она по-прежнему не дает мне подняться с кровати. Каждый раз, когда я делаю вдох, мне кажется, что изнутри меня пожирает какое-то злобное животное.

Я часто ухожу в мир снов. Снова попадаю в эту странную пустыню, встречаю там Атэка, он как будто хочет что-то мне показать, указать путь.

Путь свободы?

В моем последнем сне я шла за ним несколько километров и совершенно не чувствовала усталости. За огромной дюной показалась деревня. Несколько бедняцких домов, которые жались друг к дружке, будто хотели укрыться от яростных лучей солнца.

У одного из них сидела моя мать. Она плакала.

Я медленно подошла и положила руку ей на плечо. Моя рука дрожала.

Когда она подняла голову, то не увидела меня. Ее дикий взгляд блуждал в пустоте.

– Мама? Мама, ты меня слышишь? Это я, мама…

Она по-прежнему меня не видела, но мой голос как будто достиг ее души, и тогда ее грусть испарилась как по мановению волшебной палочки. Я прижалась к ней и крепко обняла.

И наши сердца снова забились как единое целое.

Она смотрела вдаль и говорила, что я должна сражаться, снова и снова. И что однажды мы встретимся. Что мы опять будем вместе.

Это был всего лишь сон, лихорадка.

Но он казался таким реальным.

И таким прекрасным.

Иногда я снова погружаюсь в черное небытие. Падаю, падаю, и ничто не может меня удержать. Перед тем как открыть глаза, я наконец оказываюсь на самом дне. Как будто очень глубокого колодца. Наверху – ночь, бледный дрожащий свет. Там, далеко-далеко, есть небо. До которого не достать.

Высоко в небе – Атэк, он смотрит на меня, зовет. Он хотел бы, чтобы я набралась сил и вылезла на поверхность.

Но сил мне не хватает.

Мне их всегда не хватало. Я слабая, я это знаю.

Иначе я бы не была рабыней.

В другой раз, не знаю, когда это было, я услышала смех Батуль. Она смеялась и рассказывала дурацкие девчачьи истории. Она пела для меня своим тоненьким голоском. Она взяла меня за руку и повела на вершину горы. Там было холодно, стояла ночь. Я подняла руки и смогла достать до неба. Небо было пушистым, мягким и прохладным.

Когда мы спустились вниз, я прошла по тысяче деревень, увидела тысячи людей. И бабушку, я уверена. Хотя я ее не застала. Она походила на Маргариту, походила на маму.

Она была похожа на меня.

Потом Батуль исчезла и ее место занял Атэк.

В ту ночь, а может, и день мне показалось, что мне было сто лет, что я прожила сто жизней. Я уже не была девочкой, не была собой.

Я последовала за Атэком в чрево земли. Я почувствовала ее вкус, запах, тепло. Я видела ее яркую кровь.

Как только мы поднялись на поверхность, за спиной у меня выросли крылья и я взлетела. Я летела над лесами, над столетними деревьями, я питалась их соком и их мудростью. Я летела над их кронами и поднималась все выше и выше.

Я стала пылью, облетела Вселенную, видела звезды. Слепящие, великолепные. Я летела за Атэком и видела сверху весь мир. Видела живущих в нем людей. Видела их горести, их потерянные надежды, их усилия. Видела, как у них под ногами разверзаются угрожающие пропасти.

Я была пылью, которую нес ветер. Нес на небо.

Иногда я открываю глаза. По-настоящему открываю. Оказываюсь в этой комнате, в этой жизни. Тогда я хочу только одного – снова увидеть Изри. Его такое прекрасное лицо. Слушать его голос, слушать, как он говорит, что будет обо мне заботиться.

Когда я прихожу в себя, то слышу, как в спальне плачет Межда. Ее плач – колыбельная, благословение. Исцеляющая мазь для моих ран.

Я знаю, что она меня убьет. Но надеюсь, что успею еще раз увидеть Изри.

* * *

Я открываю глаза и чуть поворачиваю голову. Он сидит у кровати на стуле и улыбается:

– Как самочувствие?

– Получше, – говорю я.

– Пить хочешь?

– Да…

Изри протягивает мне стакан чистой воды, помогает поднять голову. Потом мягко опускает на подушку.

– Теперь с Маргаритой все хорошо, – сказал он.

Мое сердце замерло.

– Она… Она все еще?..

Он кивнул. Тогда я представила, как разлагается тело моей подруги.

– Я вернул все, что у нее взяла мать, а потом вызвал «скорую». Я не стал ее дожидаться, чтобы не было проблем… Когда это случилось?

– Полтора месяца назад, – тихо сказала я. – В каком состоянии она была?

– Лучше тебе не знать.

По выражению его лица я понимаю, что ему было больно обнаружить Маргариту. И что за полтора месяца никто из ее сыновей не забеспокоился. Понимаю, до какой степени она была одинока.

Как и я.

Нет, это не так. Потому что теперь у меня есть Изри.

50

Что будет, если он не вернется?

Она умрет от голода, прикованная к кровати.

Если он вернется, она все равно умрет.

Она находится в доме убийцы. Почему?

Заслужила ли она это? Что она совершила, раз здесь оказалась? Почему ее мозг отказывается открыть ей правду о ее жизни?

Воспоминания были где-то рядом. Они не могли всплыть на поверхность сознания, но они были. Девушка безрезультатно пыталась сконцентрироваться, напрячься – туман все не рассеивался.

Солнце заливало ее комнату, был, наверное, разгар дня, – впрочем, она не имела представления о времени.

Шум мотора, радостный лай собаки, шаги в доме.

Он вернулся.

Это было и облегчением, и ужасом. Может, даже концом.

Она услышала, что он включил душ, и забралась под одеяло. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться в небытие, стать невидимкой.

Дверь отворилась, и на пороге показался огромный силуэт ее тюремщика. Влажные от воды волосы, из одежды только полотенце на бедрах.

– Смотри-ка, Спящая красавица проснулась! – сказал он, чуть улыбнувшись.

Он открыл шкаф, вытащил свежие вещи и оделся при ней, стоя спиной.

«Никакого стыда», – подумала она.

Он был высоким, крупным. Коротко остриженные темные волосы, воловья шея. Она заметила у него на левом плече татуировку. Циферблат с мечом посередине.

Он оделся, сел в кресло в самом темном углу комнаты, как будто тоже желал стать тенью. Долго смотрел на незнакомку, прежде чем заговорить.

– Вспомнила что-нибудь?

– Нет.

– Странно, – вздохнул он. – Но точно вспомнишь… А может, ты врешь?

– Я не вру.

– Ладно. Допустим… Скучала?

Она не знала, что ответить. Главное, не выводить его из себя. Лучше промолчать.

– Нет, наверное, – продолжал он. – Можешь так и сказать.

Она отвернулась к окну.

– Вы кого-то убили? – решилась она.

– Да.

– К… как?

Его, казалось, удивил этот вопрос.

– Задушил.

Она закрыла глаза, стараясь не дрожать. Надо говорить с убийцей, может быть, приручить его. Но чем больше она о нем узнает, тем меньше вероятность, что он отпустит ее живой.

– А меня?

– Что тебя?

– Как вы меня убьете?

Она услышала, как закрылась дверь, и почувствовала себя совершенно одинокой. Никого не позвать на помощь, ни малейшего воспоминания, за которое можно ухватиться.

Ничего, одна пустота.

51

Изри заходил каждый день, пока я не начала вставать с кровати. Он меня кормил и поил.

Он рассказал мне о похоронах Маргариты, и я узнала, что он положил ей на гроб розу. Розу от нас обоих.

Пришли двое ее сыновей, то есть не все три. Маргариту похоронили в «квадрате для неимущих», без памятника, на котором было бы написано ее имя. Забросали землей, и все.

Я очень много плакала в его объятиях. Я бы так хотела проводить свою подругу в последний путь. Ведь я видела ее последней, говорила с ней, держала за руку.

Ведь я так сильно ее любила.

День за днем Изри вел свое расследование. Странное расследование. Вероятно, он хотел узнать, на что способна его мать.

Ему были нужны подробности того, что она со мной проделывала. К своему удивлению, мне не удалось рассказать Изри ни одной детали. Слова застревали в горле. Мои страдания и боль не находили выхода.

Он спрашивал, откуда у меня след ожога на спине, и я просто ответила, что от утюга.

Однажды вечером, когда он подумал, что я уже уснула, я услышала, как он что-то шепчет. Я не открыла глаз, просто лежала тихонько. Думаю, он плакал.

– Моя мать страдала, знаешь. Это не она, это не совсем ее вина… Она, наверное, сошла с ума…

Когда я пошла на поправку, он заверил, что Межда уже никогда не причинит мне вреда. Что он отдает мне свою комнату, что мать согласна. Что мне уже никогда не нужно будет спать на лоджии и что я могу пользоваться туалетом.

Все это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Я ему не поверила, но все-таки поблагодарила. И сказала, что буду думать о нем каждую секунду.

Затем Изри стал приходить через день, потом каждые два дня. Потом раз в неделю.

Межда оказалась терпеливой.

Ужасно терпеливой. И дьявольски умной.

Сначала она сделала все, чтобы сын ее простил. Она извинялась, умоляла. Раскаивалась. День за днем она успокаивала его ярость.

Она соврала, что стала плохой из-за дурного обращения с ней ее бывшего мужа, но что теперь она одумалась. Надо признаться, что делала она это с определенным талантом, она сыграла на слабости сына, напомнив ему о времени, когда защищала его от жестокостей отца.

Мне он сказал, что мать оступилась, что она больше не будет себя так вести и что, если я стану послушной, все наладится. Он, конечно, поверил в ее добрые намерения.

Когда Изри стал приходить реже, Межда перешла в наступление. Между нами установилась странная игра.

Игра на выживание.

Правила игры были простыми – заставить меня страдать, не оставляя следов. В конце концов, это не очень сложно. Нужно лишь хорошее воображение. И добрая доза ненависти.

Я старалась защититься, но Межда выше и намного сильнее меня. Она весит, по крайней мере, килограммов восемьдесят, во мне же нет и пятидесяти.

И главное, Межда – злых дел мастер.

Я же только учусь.

* * *

Тама на мгновение застывает у зеркала в ванной.

Выглядит она ужасно.

Бледная, круги под глазами, впалые щеки. Даже на волосы неприятно смотреть.

– Что застряла? – ворчит, открывая дверь, Межда.

Их взгляды на мгновение встречаются в зеркале. Проходят долгие секунды, наполненные молчаливым соперничеством.

– Убери-ка мне тут быстро.

Тама хватается за губку и начинает чистить раковину. Межда следит за ней, сидя на краю ванны. Глаз не сводит.

– Какая ты уродина, – вздыхает она. – Мать уж точно в гробу переворачивается!..

– Моя мама меня любила.

– Твой отец говорил иное, когда тебя продавал. Ты же помнишь, да? Что твой собственный отец продал тебя, как какую-нибудь козу!

Тама чувствует, как ее сердечко сжимается. Ответить – значит начать битву. Сегодня у нее на это нет сил. И завтра тоже, скорее всего, не будет.

– Даже дешевле козы, – добавляет Межда.

Тама яростно драит фарфоровую раковину, потом долго трет зеркало.

Вдруг они слышат, как открывается дверь, раздается голос Изри. Тама чуть улыбается, Межда меняется в лице и быстро выходит из ванной.

Тама же остается на месте. Зачем спешить. Однако она уже несколько дней ждет этого момента. Момента, когда Изри вернется и она ему все расскажет.

Момента, когда он положит конец ее мучениям.

– Тама?

Девушка бросает свое занятие и идет в гостиную к Изри. Тот делает знак матери, чтобы та ушла.

– Присядем? – предлагает он.

Она садится рядом с ним на диване и прилежно складывает на коленях руки.

– Ну что?

Тама пару минут мнется, а потом решается. Она рассказывает все в мельчайших деталях.

О том, что Межда заставила ее вернуться спать на лоджию, о том, что насильно накормила ее просроченными продуктами, от которых Таму рвало кровью. О том, что Межда держала ее голову в заполненной водой раковине и чуть не утопила. О часах, которые Тама провела, стоя на коленях на деревянной палке.

С каждым словом Изри меняется в лице. Он молча выкуривает сигарету и яростно раздавливает окурок в пепельнице. Затем идет в кухню, оставив дверь открытой.

Слезы, крики, мольбы. Жестокие слова.

Межда все отрицает. Клянется, что не понимает, почему Тама так хочет их поссорить, хотя сама она изменилась и старается, как может.

– Эта девица – маленькая извращенка, она тебе врет! Хочет обвести тебя вокруг пальца, настроить нас друг против друга!

Изри ищет в кухне испорченные продукты. Осматривает лоджию, но одеял не находит. Идет в свою бывшую комнату и видит куклу Тамы на кровати. Его терзают сомнения, он не говорит ни слова и уже не знает, кому верить.

Тама чувствует себя виноватой. Виноватой из-за того, что так его мучает. Тогда она подходит к нему и шепчет:

– Ничего. Не волнуйся обо мне.

Он долго смотрит на обеих женщин.

С одной стороны, мать. Его мать. Та, что его выносила, выкормила. Да, в общем, и все.

С другой – девчонка, которую он едва знает.

Он оставляет их, бросив единственную фразу:

– Я скоро вернусь.

Как только он переступает порог, Межда бежит к окну. Смотрит, как сын садится в машину и выезжает с паркинга.

– Возвращайся в ванную, – приказывает она Таме.

Девушка ждет кары, поэтому ее не приходится упрашивать. Но появляется Межда лишь спустя пятнадцать минут. Она хватает Таму за волосы и тащит в кухню. Потом толкает так сильно, что Тама падает на пол. Межда ставит на нее стул и садится на него верхом.

Добыча обездвижена.

Затем она уже не торопится…

Она связывает мне руки за спиной, срывает одежду. Потом снова садится на стул, надевает латексные перчатки и спокойно толчет в чашке жгучий перец.

Сладко улыбаясь, Межда мурлычет себе под нос. Она напевает детскую песенку, что-то вроде колыбельной для малышей.

Чтобы кто-то стал хорошим,Купим сарафан в горошек,Чтобы оградить от бед,Купим миленький корсет…

Когда она встает со стула, я резко вскакиваю на ноги и, несмотря на связанные руки, бегу. Через секунду она вцепляется мне в волосы, и я снова падаю. Она снова тянет меня в кухню. Я ору, поэтому она заталкивает один из ее грязных платков мне в рот. Глаза у меня готовы выскочить из орбит, а сердце – разорваться.

Изри, Господи, вернись! Вернись сейчас же! Посмотри, на что способна твоя мать! Вернись, молю тебя…

Она заставляет меня лечь на живот, я пытаюсь ударить ее пяткой, но мне до нее даже не дотянуться.

Хочешь, будет на чепецКрасных розочек венец,Драгоценностей и злата,Чтобы поживать богато…

Она раздвигает мне ноги и своими цепкими пальцами засовывает в меня перец. Мажет везде, действительно везде. Боль такая, что мне кажется, что я проглотила собственный желудок. Я слышу, как она снова и снова поет эту песенку. Может быть, она пела ее для сына. У нее мягкий голос. Мягкий до ужаса.

Куколка моя роднаяГлазки все не закрывает.Спи, красавица, усни,Глазки синие сомкни,Спи, мой котик, засыпай,Маму мучать прекращай.Куколка моя роднаяПостепенно засыпает…

Она хватает меня за щиколотки и тащит на лоджию.

– Кстати, он не вернется, – говорит она.

Она уходит, а мне удается свернуться калачиком и, спустя несколько минут, выплюнуть платок. Я глотаю воздух и начинаю кричать. Так громко, что мне кажется, у меня лопнет голова.

Я кричу и кричу. И не могу остановиться.

Межда возвращается со своей адской смесью и, держа меня за шею, умудряется запихнуть ее остатки мне в рот. Я не успеваю выплюнуть эту отраву, потому что она залепляет мне рот скотчем.

– Ну что, маленькая гадина, я же сказала, что ты мне за все заплатишь! – усмехается она.

Дверь закрывается, я бьюсь, как выброшенная на берег рыба. Из глаз текут едкие горячие слезы. Я задыхаюсь. Сгораю заживо.

Межда возвращается с наступлением вечера. Я, скорчившись, лежу в углу лоджии. Я постоянно плачу, мое несчастное тело сотрясают спазмы.

Межда облокачивается о стену и наблюдает за мной. Как будто любуется созданным ею самой произведением искусства.

– Я тебе никогда не рассказывала о своей дочери, – говорит она. – Может, как-нибудь расскажу. Спокойной ночи, дорогуша…

Она уходит, и я слышу ее голос:

Моя куколка роднаяЗасыпает, засыпает.Ангелочки, сон храните,На бочок переверните,Ветерок, кровать качай,Спи, малютка, баю-бай.Мама голову теряет,Так малышку обожает.

Это была одна из самых ужасных ночей в моей жизни. И одна из самых долгих. В какой-то момент я перестаю двигаться. Просто плачу и плачу. К ожогам добавляется холод. Они терзают меня по очереди.

Я не знала, до какой степени можно страдать. Так страдать и все же продолжать жить.

Глаз я не сомкнула. Ни на секунду.

В мертвой тишине я звала Изри. Умоляла. Ненавидела. Ненавидела их всех – его, отца, мать, тетю.

Кошмар продолжался, и наступал новый день. Еще один день. Лучше бы была ночь, вечная ночь.

Но, по всей видимости, смерть мной не интересуется.

Я слышу, как в кухне часы пробили десять. Дверь на лоджию открывается, появляется Межда. Она срывает скотч, который мешал мне заорать, и смотрит прямо в глаза:

– Ты должна понять, Тама. Ты должна понять, что ты – никто… Ты принадлежишь мне, и только мне. Я тебя купила, ты – моя. Как мебель, шмотки, как все, что тут есть. Если еще раз пожалуешься Изри… Будет еще хуже, это я тебе обещаю…

Я киваю, и она меня развязывает.

– Можно, я пойду помоюсь? – прошу я слабым голосом.

– Сначала приготовь мне завтрак. Есть хочу.

* * *

Конечно, у меня остались следы. Которые я не смогла показать Изри, когда он пришел три дня спустя. Межда правильно рассчитала, что я никогда не решусь показать ему эту часть своего тела.

Когда он спросил, все ли у меня в порядке, я просто ответила, что да. Он не заметил, что мне больно ходить и еще больнее сидеть.

Межда думала, что победила, и была на седьмом небе от счастья.

Но и я умею играть. Я так давно имею дело со злом, что хорошо узнала его правила.

Обычно Изри заходит в субботу или в воскресенье, когда я в квартире.

Так что в прошлую субботу я собрала самую красивую одежду Межды и положила ее в стиральную машину. Вылила в барабан целую бутыль хлорки и оставила на добрый час, а потом поставила на стирку. Затем я развесила одежду на лоджии, как обычно. Ее прекрасные яркие марокканские платья, белье, платья на выход, туники. Все можно было выбрасывать на помойку.

В общем, я была собой довольна.

Я хотела ее спровоцировать, чтобы она вышла из себя, забыла угрозы сына и избила меня. Как можно сильнее.

Когда она увидела одежду, то осталась стоять с открытым ртом. Потом начала орать, как сумасшедшая. Схватила меня за волосы и уже занесла руку. Но в последний момент сдержалась.

И тут она мне улыбнулась. Ужасной улыбкой.

Ее сын пришел после обеда, и Межда начала перед ним рыдать. Показала ему одежду и сказала, что я свожу ее с ума.

Изри подошел ко мне, я подумала, что он меня ударит. Но он просто сказал, что я его разочаровываю. Что я такая же повернутая, как его мать. Потом он ушел и хлопнул дверью.

Следующую ночь я провела на балконе привязанной к перилам и с кляпом во рту. К счастью, было не очень холодно.

Сегодня суббота. Этой ночью, вернувшись после уборки на фирме, я решила, что буду хитрее самого хитрого хитреца.

С утра, пока Межда еще валялась в кровати, я взяла спички и в нескольких местах прижгла себе кожу. На внутренней поверхности бедер, на плечах. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Потом бью себя с размаху разделочной доской в живот. Как можно сильнее. Пока не подкашиваются ноги.

Затем одеваюсь и готовлю завтрак для этого чудовища.

Изри приходит в полдень. Они с матерью устраиваются в гостиной, и пока они беседуют, я натираю себе луком глаза.

Потом начинаю им прислуживать. Изри внимательно на меня смотрит, он заметил, что у меня глаза красные и слезятся. Когда он спрашивает, как у меня дела, я принимаю испуганный вид перед тем, как ответить, что все хорошо. Я желаю ему приятного аппетита и говорю, что приготовила его любимое блюдо.

Они заканчивают обедать, и я начинаю мыть посуду. Как я и надеялась, Изри приходит ко мне в кухню. Он держится несколько холодно и недоверчиво.

– Вкусно было? – спрашиваю я.

– Точно все в порядке?

– Да, не волнуйся.

– Почему ты тогда плачешь?

Я вытираю слезы.

– Ничего, – шепчу, – пустяки.

Он хмурится:

– Не играй со мной в эти игры, Тама… Если тебе есть что сказать, вперед.

Я бросаю полный ужаса взгляд в направлении гостиной и не произношу ни слова. Тогда Изри закрывает дверь и возвращается ко мне:

– Ну? Скажешь? Да или нет?

Я вытираю полотенцем руки и потом приподнимаю свою длинную блузку. Так что становятся видны ожоги на бедрах.

– Больно, – просто отвечаю я. – Но пройдет.

Изри меняется в лице:

– Это она?

Я со страдающим видом киваю.

– И тут, – добавляю я, показывая ожоги на плечах.

Потом задираю футболку, и он видит, что у меня совершенно фиолетовый живот.

– Не говори ей ничего! – умоляю я снова. – Иначе она опять будет меня мучить!

Изри быстро идет в гостиную, а я улыбаюсь.

Жутко улыбаюсь.

Моя стратегия прекрасно сработала. Изри орал на мать, а я упивалась победой. Межда сказала, что это я сама обожглась или это сделали те, у кого я убирала на прошлой неделе.

Но Изри ей не поверил и страшно на нее кричал. Каждое грубое слово было музыкой для моих ушей.

Один-один.

Победа на победу.

И хотя я знаю, что эта война меня убьет, сдаваться не собираюсь. Я пойду до конца. Я даже думала заколоться прямо в сердце ножом, чтобы Изри окончательно возненавидел свою мать. Чтобы она навсегда его потеряла.

Может быть, я так и сделаю.

Потому что я боюсь не смерти.

Я боюсь жизни.

52

Габриэль принес несколько поленьев. Похолодало еще сильнее, и обогреватель не справлялся. Он растопил камин и немного перед ним посидел. Ему всегда нравилось смотреть на пляшущие языки пламени.

Он устроился рядом с Софоклом, который спал как убитый.

Ниоткуда появилась Лана и подошла к нему.

– Этой ночью я убил Фонгалона, – прошептал он.

– Не надо было, – ответила она.

– Я знаю, что ты этого не одобряешь. Но таковы правила, которым я решил следовать…

Софокл навострил уши, как будто слова хозяина были предназначены ему. Он смотрел на Габриэля и пытался понять, что того мучает.

– А теперь нужно найти в себе силы избавиться от моей незваной гостьи, – вздохнул Габриэль.

Лана исчезла. Она редко задерживалась подолгу. Тогда Габриэль повернулся к псу и странно улыбнулся:

– А может, оставить ее тут? Ты как думаешь? Хочешь, чтобы она тут побыла?

Софокл завилял хвостом и повалился на спину.

Габриэль поднялся, поставил еду на поднос и пошел с ним в комнату незнакомки. Горел свет, девушка сидела на краю кровати.

– Добрый вечер, вот твой ужин.

Он пододвинул к гостье поднос, освободил ей запястье и сел в кресло. Девушка не пошевелилась.

– Почему ты не ешь?

Молчание, прерываемое лишь звуком ее дыхания.

– Хочешь умереть от голода? – продолжал он. – Кстати, мне это только на руку…

Она наконец подняла голову и бросила на него яростный взгляд. Он улыбался.

– Я уже вырыл тебе могилу. В лесу… Милое местечко, сама увидишь. Хотя что это я, ничего ты не увидишь, но поверь на слово. Прекрасное место, чтобы провести в нем вечность.

Губы девушки начали дрожать, глаза заблестели.

– Боишься умереть?.. Прости, что за идиотский вопрос! Все боятся смерти. Все, без исключения… Мне ли не знать! Но не хочу портить тебе аппетит.

Она поправила закрывающую ей глаза челку. Этот машинальный жест смутил Габриэля. Так всегда делала Лана.

– Давай поешь, – снова заговорил он.

– Я не голодна, – прошептала его гостья.

– Я не спрашиваю, голодна ли ты, я прошу тебя поесть. И я ненавижу, когда меня не слушаются.

Она чуть помедлила, готовая к сопротивлению. Но посмотрела ему в глаза и передумала. Взяла вилку и наколола кусок чего-то в тарелке. То, что он ей приготовил, казалось вкусным.

Но для девушки все имело один и тот же вкус. Вкус смерти.

53

Изри не было уже несколько недель. Я слышала, как Межда говорила Сефане о том, что он по работе должен часто уезжать из Парижа. Наверное, поэтому он больше и не приходит.

Если только он просто-напросто не забыл о своих обещаниях.

Так или иначе, Межда снова почувствовала свою силу. Она постоянно ходит с хлыстом в руках и бьет меня по поводу и без. Она выбросила мои одеяла и заставляет меня спать на голом полу, отчего мне еще больнее.

Я старалась сражаться. Старалась тоже сделать ей больно. Но, должна признаться, я не на высоте. Я стараюсь, но ничего не получается. Я не создана для того, чтобы причинять боль.

Когда-то отец говорил, что мама называла меня ангелом. Упавшим с неба ангелом.

Ангел с неба. Оказавшийся на самом дне.

Сегодня понедельник, и я убираю квартиру Лягушки. Лягушки, которая хотела стать такой же большой, как бык. Если она будет продолжать обжираться сладостями, то ей это когда-нибудь удастся!

Вообще-то, «Лягушка» звучит даже мило, эта кличка Межде не подходит. Поэтому я решаю звать ее Жабой.

Она приказала мне вычистить швы между плитками на полу, и когда она заходит в кухню, я стою на коленях.

– Кстати, я тебе не говорила? Твой отец написал Сефане, – заявляет она со злобной усмешкой. – Она ответила ему, что теперь за тобой присматриваю я, потому что ты себя плохо вела с ее мужем, заигрывала…

У меня перехватывает горло.

– Так что он и мне написал. Спрашивал, как ты, нет ли с тобой проблем… Какой твой отец славный! – хохочет она. – Я ему сегодня утром отправила письмецо, написала, что ты прогуливаешь уроки, потому что предпочитаешь болтаться по улицам с парнями…

Я с силой сжимаю щетку.

– Еще написала, что я предложила тебе уехать обратно в Марокко, а ты не хочешь туда возвращаться. Не хочешь с ним жить! Что ты даже угрожала выброситься из окна, если я буду настаивать…

Я поднимаю голову и бросаю на нее гневный взгляд. Как будто гнев может причинить вред…

– Ну и в конце сообщила, будто делаю все, от меня зависящее, лишь бы ты исправилась, но что ты мне обходишься очень дорого, потому как отказываешься работать, даже по выходным. И что хорошо бы, он выслал мне немного деньжат…

– У моего отца нет денег! – бросаю я, еле сдерживая слезы.

– Найдутся, не сомневаюсь! – забавляется Межда.

* * *

В конце концов Мари-Виолетт Кара-Сантос решила оставлять у себя Таму на большее количество часов. Нужно сказать, что та ей обходится совсем недорого. Двадцать евро в сутки, из которых девочка работает шестнадцать часов. Тама в счете не очень сильна, но выходит: что-то около евро в час.

Кто даст меньше?

Сегодня вечером Тама покинет этот дом, который с каждым днем ненавидит все больше. Дети обращаются с ней все более невежливо, они привыкли к тому, что она делает все, что ей велят. Наверное, потому, что родители никогда их не одергивают. Так что их вины в этом нет, но все равно тяжело.

Вся семья постоянно мусорит, сколько бы Тама ни убирала в доме. Когда мадам Кара-Сантос приходит из сада, то забывает вытереть ноги и разносит грязь по всем комнатам. Потом снимает обувь и приказывает Таме ее обтереть.

Муж Мари-Виолетт даже не удосуживается сам выбросить презервативы, и Тама подбирает их у ножки кровати. Она боится, что однажды точно что-нибудь подцепит.

В пять вечера Тама меняет памперсы маленькой Августине, и тут из школы приходит Адам. Он бросает в прихожей свой рюкзак и пьет кока-колу прямо из бутылки, пока Тама делает ему свежевыжатый апельсиновый сок. Он ест хлеб с сыром и оставляет крошки и нож на столе.

– Кимоно мое где?

– В шкафу у тебя в комнате, – отвечает Тама.

Уже два месяца этот маленький засранец занимается дзюдо в зале, который находится в трехстах метрах от дома. И играет в чемпиона, богатыря. Сверхчеловека. На самом деле он всего лишь худенький и некрасивый подросток.

– Принеси.

– Я занята с твоей младшей сестрой, не могу ее бросить.

– Принеси! – повторяет он, повышая голос. – Я сам за ней посмотрю!

– Подожди, я сейчас закончу.

– Черт! Давай неси!

Тама застегивает памперс и заново одевает Августину.

– Пошевеливайся, служка! – бросает ей Адам. – Из-за тебя я опоздаю!

В этот момент по коридору проходит мадам Кара-Сантос и спокойно говорит сыну:

– Не надо так ее называть, милый. Хорошо? Тама – не служка, а домработница.

«Домработница»… Таме хочется напомнить мадам Кара-Сантос, что ей всего четырнадцать и что у нее нет дома. И что в таком бешеном ритме его, быть может, никогда и не будет. Что она умрет раньше.

Тама усаживает Августину на высокий стульчик и закрепляет ремешками.

– Ну что, ты все?! – надрывается Адам. – Неси это чертово кимоно!

– Если бы ты сам сходил, то не опоздал бы! – отвечает насмешливо Тама.

– Мать твою! – бросает он ей в лицо. – Вот же твою мать!

Он смотрит на Таму и отвратительно ухмыляется.

– Моя мать святая! – отвечает Тама.

– Да имел я ее!

Тама поднимает руку. И по всему дому разносится звук затрещины.

Тама сидит на полу в прихожей. Скоро придет Межда. Тама со страхом ждет момента, когда та узнает, что мадам Кара-Сантос решила ее выгнать.

Когда Межда появляется на пороге, Мари-Виолетт сразу все выкладывает. Кричит, что Тама посмела ударить ее сына, что она опасна и что отныне оставлять с ней детей нельзя. Она заканчивает свою обличительную речь, объявив, что больше не хочет видеть ни Между, ни Таму. И что шестьдесят евро она платить не собирается.

Когда машина трогается, Тама уже знает, куда ее везут.

Снова в ад.

И тогда она решает, что там ей и самое место.

Ее истинное место именно там.

Межда молча ведет машину, даже не ругается. Она едет сразу на фирму, и Тама всю ночь работает, пока Жаба лежит в кабинете на диване. Тама очень устала, и ей тяжело убирать. В животе у нее пусто, поэтому она роется в ящиках офисных столов в поисках еды, пока не находит шоколадный батончик, который почти проглатывает. Головокружение немного отступает, и она снова принимается за работу.

В четыре утра у Межды звенит будильник. Она спускается на первый этаж за своей рабыней, та как раз заканчивает уборку последнего кабинета.

Они садятся в машину и уезжают. Тама сразу засыпает. Когда машина останавливается, она подскакивает и отстегивает ремень. Они поднимаются в квартиру, и Тама готовится к самому худшему.

Заперев дверь, Межда подходит вплотную к Таме:

– Ты это специально сделала, да, дрянь?

Тама ничего не отвечает. Она и сама не знает. Может быть, и специально.

– А шестьдесят евро в неделю мне кто будет платить, ты?

Снова тишина.

– Нет?! Тогда кому ты нужна?!. Да никому! Ты мне дорого заплатишь, – предупреждает она. – Набери ванну.

Пока Межда раздевается, Тама выполняет приказание. Жаба ложится в ванну, а Тама стоит на коленях у раковины, с руками за головой.

Если это ее единственное наказание, то она легко отделалась.

Глаза слипаются, она оседает на пол от усталости. Но каждый раз, когда она начинает засыпать, Межда ее будит, крича в ухо.

В пять тридцать Межда наконец вылезает из ванны и приказывает, чтобы Тама вымыла за ней. Девушка снова слушается. Когда уборка закончена, Межда требует чая с мятой.

Тама понимает, что этой ночью спать она не будет.

Попивая чай, Межда бросает:

– Я сегодня звонила Изри. Говорит, не зайдет на выходных: он в отъезде.

Это почти неприкрытая угроза…

* * *

После бессонной ночи Межда отвезла меня к Бенхима. Позавтракать она мне не разрешила, поэтому я умираю с голоду. Неожиданно Межда решает остаться со мной. Она разваливается на диване и следит за тем, что я делаю. А значит, прилечь не удастся, даже на полчаса. И из ящиков или из самого холодильника ничего не получится взять.

Я вытираю пыль в гостиной, а Жаба смотрит фильм по телевизору. Вдруг она делает звук тише.

– Твой отец прислал мне сто евро, – заявляет она. – Три дня назад получила…

Сто евро. Для отца это большая сумма. Я закрываю глаза и представляю, скольких усилий ему стоило собрать деньги для этой сволочи.

– Думаю, в долги залез! – ухмыляется она. – И когда узнает грустную новость, то совсем расстроится…

Я хмуро на нее смотрю:

– Какую грустную новость?

– Я ему ответ приготовила, – заявляет она. – Написала, что ты забеременела от какого-то местного проходимца. И что деньги пойдут тебе на аборт.

– Но вы не имеете права говорить ему такие вещи! – ору я.

– Поздно! Я письмо сегодня утром отправила…

Чтобы доказать, что не выдумывает, Межда вытаскивает из сумки два листа бумаги.

– Я тут ксерокс сделала, чтобы тебе было что вспомнить!

Она бросает письмо мне в лицо, я не могу пошевелиться, а Межда цинично ухмыляется.

– Твоего отца удар хватит! А если переживет, то будь уверена, видеть он тебя уже не захочет. Ты для него теперь просто шлюшка, ты даже жить недостойна…

Я приближаюсь к ней, сжав кулаки. Пытаюсь дать ей пощечину, но у меня почти нет сил. Она без труда удерживает мою руку и выкручивает ее. Потом отталкивает так сильно, что я падаю на спину и бьюсь головой о тяжелый деревянный стол. Я лежу на полу, и она ставит ногу мне на лицо, давя всем весом на щеку.

– Заканчивай уборку, отродье. А то я тебя размажу, как кусок дерьма.

Она отпускает меня, и я с трудом поднимаюсь. Сейчас не время начинать борьбу, потому что в любой момент я могу потерять сознание. Я подбираю письмо, кладу в карман блузки и снова принимаюсь за работу. У меня дрожат руки, по пылающим щекам текут слезы.

Когда отец прочтет это письмо, то откажется от меня. Навсегда.

Около полудня Межда делает себе бутерброд, а я продолжаю уборку. Она ест его, стоя передо мной, летят крошки, а ведь я только-только пропылесосила всю квартиру.

Мне кажется, что вечер длится бесконечно. Я едва могу двигаться, ужасно болит спина. Я еле держусь на ногах.

Наконец около семи вечера с работы возвращается мадам Бенхима и дает Межде деньги.

И мы снова едем на фирму, в машине на заднем сиденье я засыпаю.

Короткий перерыв.

Мне нужно убрать примерно тридцать кабинетов. Я по-прежнему ничего не ела и совсем не спала. Спина вот-вот развалится на мелкие кусочки. Руки все в порезах, голова гудит от боли и ненависти.

Несколько раз за ночь я едва не теряю сознание. Но за мной следит злобная Межда. Она оперлась о перила на первом этаже и не пропускает ни одного моего движения. Около двух ночи ноги перестают меня слушаться, и у какой-то двери я соскальзываю на пол. Межда тут же прибегает, хватает меня за волосы и ставит на ноги:

– Так, лентяйка, заканчивай уборку, мне уже спать пора!

Мы уезжаем в четыре тридцать утра. Межда подталкивает меня к машине, потому что идти сама я уже не в состоянии. Как только я сажусь на заднее сиденье, то пристегиваюсь и закрываю глаза. И тотчас же засыпаю.

Шум мотора стихает, я резко открываю глаза и отстегиваюсь. Я нахожусь в полусне и не сразу понимаю, что машина остановилась непонятно где.

– Выходи, – приказывает Межда.

– Но…

– Проваливай! – орет она.

– Где мы?

– Раз ты не способна даже работать, ты мне больше не нужна. Выходи из машины и вали на все четыре стороны.

Я озираюсь и вижу какой-то пустырь, заброшенный завод, остовы машин.

– Давай, брысь отсюда!

Межда выходит, открывает с моей стороны дверь, хватает меня за руку и заставляет выйти из машины. Потом толкает меня вперед.

– Вы же не бросите меня здесь! – говорю я со слезами в голосе.

– Вести себя надо лучше! На панель пойдешь, шлюшка!

Меня пробирает ледяной холод. Начинается паника. Межда садится за руль и заводит мотор. Тогда я бросаюсь к машине и стучу по стеклу.

– Пожалуйста, мадам! Не бросайте меня!

Машина медленно едет, я иду за ней. Межда жмет на газ, я начинаю бежать и кричать, пока не падаю в лужу.

Машина останавливается, Межда снова выходит. Она смотрит на меня с высоты своего роста. А я вся в слезах стою на коленях в ледяной воде.

– Что такое, Тама? Хочешь со мной остаться?

– Не бросайте меня!

– А с чего бы мне продолжать о тебе заботиться, а?

Я инстинктивно чувствую, что надо ее умолять. Потому что думаю, что она ждет именно этого. Надеется.

– Пожалуйста, мадам… прошу вас, не бросайте меня тут! Умоляю вас…

Она улыбается и идет обратно к машине. Открывает багажник, вынимает оттуда старое покрывало и бросает его на заднее сиденье. Потом оставляет дверь открытой и ждет, скрестив руки на груди. Тогда я делаю титаническое усилие, встаю на ноги и сажусь в машину.

– Смотри не запачкай! Ясно?!

– Да, мадам…

Мне кажется, что мы едем целую вечность. Я дрожу от холода и уже не сплю.

Каждую секунду я говорю себе, что мне следовало убежать. Что я ужасная трусиха. Маргарите бы стало за меня стыдно.

Я слаба и знаю это.

Иначе я не была бы рабыней… как мне часто говорили.

Мы подъезжаем к дому и поднимаемся на шестой этаж. Межда захлопывает дверь и кладет ключи в карман брюк.

Неожиданно я понимаю, что она не била меня ни вчера вечером, ни сегодня утром, но не била лишь потому, что мне нужно было работать. Чтобы ей заплатили Бенхима и на фирме.

Едва я это осознала, как получила сильный удар в затылок. Я падаю на пол, у меня даже нет сил встать.

Сейчас субботнее утро, пять тридцать. Добро пожаловать в выходной день…

Межда продолжает избивать меня ногами. Я защищаю тело, как могу, но мне не удается избежать ненависти, которую она сдерживала больше суток. Межда хватает разделочную доску и яростно меня колотит.

– Ты специально нагадила Кара-Сантосам, чтоб они тебя выгнали! – орет она. – Чтобы мне лишний раз насолить?! Признавайся!

И я признаюсь. Я бы в чем угодно призналась. В любом проступке, в любом преступлении.

– Я так и знала! – ликует Межда.

Град ударов наконец прекращается.

У меня из носа идет кровь, и рот весь в крови.

Кровь стекает по лбу, кровь заливает глаза.

Межда хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову.

– Ну что, выбросить тебя на улицу? На обочине оставить, как бродячую собаку?

– Нет! – отвечаю я, всхлипывая.

– Нет?

Она ставит ногу на мою левую руку, наваливается всем весом, как будто хочет вдавить ее в пол. Я ору от боли. Ору, как сумасшедшая. И получаю новый удар по спине. Снова кричу и срываю голос. Я затихаю, Межда отпивает воды и смотрит на мою агонию. Потом она полностью меня раздевает, у меня нет сил ей помешать. Внутренней энергии у меня остается ровно на то, чтобы просто выбраться живой из этого кошмара.

– Хочешь, чтобы я тебя прикончила, да? Ан нет, я тебя не убью, дорогуша! – говорит она. – Будешь жить и работать на меня будешь!

– Да, – шепчу я.

– И будешь себя хорошо вести!

– Да, мадам…

Я готова согласиться с чем угодно. Как только она закончит исходить ядом, я смогу наконец поспать. Я хочу только одного. Поспать.

Но ей, как видно, не до сна.

– Встать! – приказывает она.

Я встаю на четвереньки и, держась за стул, поднимаюсь. Я дрожу, голая перед своим палачом. Мне тяжело дышать, – похоже, она сломала мне палец и ребра. Одно ребро точно.

Что еще она мне готовит? Какую новую пытку для меня придумала?

Ей же тоже нужно когда-нибудь спать. Поэтому я храню надежду.

Спать, пусть на полу. Пусть голой на балконе.

Она выталкивает меня на лоджию и приказывает лечь на живот. Я подчиняюсь – противиться бесполезно. У меня на это уже не хватает духу.

Ничего не хватает.

Она берет с полки большой моток скотча. По всей видимости, она все предусмотрела. Тщательно подготовилась к мести, когда узнала, что Изри не придет. Еще до того, когда меня выгнала эта чертова Кара-Сантос.

Она обматывает мне запястья, затем щиколотки. Я скрючиваюсь у стенки, надеясь, что этим все и закончится.

– Глаза слипаются, Тама? – спрашивает она.

Я предпочитаю промолчать. В любом случае сил отвечать у меня уже нет. Я могу только дышать.

И тогда она начинает петь.

Чтобы кто-то стал хорошим,Купим сарафан в горошек,Чтобы оградить от бед,Купим миленький корсет…

Она хватает ведро с холодной водой и выливает мне на голову. Я даже не закричала, только сердце зашлось. Когда она выливает на меня еще одно ведро ледяной воды, я издаю лишь слабый стон.

Хочешь, будет на чепецКрасных розочек венец,Драгоценностей и злата,Чтобы поживать богато…

Затем она берет из мусорного ведра пустую консервную банку и ставит под кран. Скрещивает руки на груди и наблюдает. Несколько секунд спустя на жестяную банку падает первая капля.

– Отлично! – говорит она. – Пойду спать… Спокойной ночи, куколка!

Межда выключает свет, захлопывает дверь, глаза у меня закрываются. Тело охватывает боль, я не могу вытянуться в полный рост в холодной воде, поэтому просто сижу на полу. Но я все равно почти засыпаю. Что меня ждет – объятия Морфея или кома, не знаю.

На банку падает вторая капля. Я вздрагиваю, открываю глаза. Как будто мне по лбу ударили молотком.

И так каждые десять секунд.

Я понимаю, что пытка будет длиться часами.

О страданиях позабыть не удастся.

Уснуть невозможно.

Я соскальзываю по стене и оказываюсь в ледяной воде. Плитки пола твердые и холодные, скотч врезается мне в тело. В животе горит. Лицо ледяное.

Проходит десять минут, у меня нервы на пределе, мне кажется, будто с меня содрали кожу.

Проходит час, и мне кажется, что я сойду с ума.

Я тихо считаю секунды между каждой каплей, мой голос становится все слабее.

Скоро я уже не могу считать.

Тогда я зову маму. Но она умерла.

Зову папу. Но его здесь нет.

Зову Изри. Но он так далеко.

Все равно никогда не слышит, когда я зову на помощь.

Никто, никогда.

Потому что, чтобы звать на помощь, надо существовать. Существовать для кого-нибудь.

Мама называла меня ангелом. Упавшим с неба ангелом. Ангел с неба. Оказавшийся на самом дне.

Только вот мама забыла добавить, что ангелы, которые падают с неба, никогда не поднимаются на ноги.

54

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Он был всегда, но она этого не знала.

Она сидела перед домом в тени огромного дерева, закутавшись в оранжевое покрывало… В платье, белом и невесомом, доходившем ей до колен. Уже отросшие волосы были собраны на затылке в пучок. В руках она держала маленькую бело-синюю тарелку, в которую, развлекаясь, насыпала горячий песок.

Рядом с ней сидела мать, она разбирала пальмовые листья, чтобы сплести из них корзину, и напевала нежную песенку.

Когда тарелка наполнялась, она потихоньку высыпала песок и начинала снова. Главное для нее было находиться рядом с мамой. Смотреть, как та работает, смотреть, как ее тонкие руки ловко разделяют листья на полоски.

Смотреть, как она улыбается.

Просто на нее смотреть.

Слушать ее теплый голос, вдыхать нежный аромат. Ловить взгляд золотистых зеленых глаз.

Когда мать закончила плести корзину, то взяла дочь на руки. Она продолжала петь и при этом крутила-вертела малышку над головой.

Они расхохотались и обнялись.

Конечно, они были счастливы.

Потом они пошли обратно в маленький домик, и мать искупала ее, рассказывая историю. Волшебную сказку, в которой все хорошо заканчивалось.

В этот период ее жизни все истории заканчивались хорошо.

Мать завернула ее в полотенце и долго держала на коленях.

И она уснула с улыбкой на лице.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Этой ночью он явился, словно хотел напомнить ей о былом счастье. Что оно ей знакомо. Что она была желанна, хотя это и было давно.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Как воспоминание, кристально чистое воспоминание.

Четкое, как росчерк китайской туши.

55

Когда я открываю глаза, то вижу свет. Мягкий, он похож на свет от лампы на моей коробке. Я двигаю рукой, отчего в плече появляется невыносимая боль. Я слышу собственный стон, но он доносится будто откуда-то издалека. Словно бы стонет кто-то другой.

Тогда я перестаю двигаться и закрываю глаза.

Я возвращаюсь к себе домой, под оранжевое покрывало. Мама смотрит на меня и улыбается. Она подходит ко мне, садится и кладет руку мне на лоб.

Просыпайся, ангел мой.

Ты должна проснуться.

Я снова выныриваю на поверхность. Где-то возле меня по-прежнему льется мягкий свет. И тихо. Я могу расслышать, как в ушах бьется пульс. Может быть, я на самом деле не проснулась. Может, я все еще сплю.

Но тело болит. Словно что-то ужасно огромное навалилось на меня всей своей тяжестью.

Может ли что-то болеть, когда спишь?

Вернуться обратно, прижаться к ней. Она поднимет меня над головой и начнет крутить и вертеть…

Я поднимаю веки, они как ночные мотыльки, которые летят на таинственный свет. В этой по-прежнему идеальной тишине становится яснее, где болит. Наверное, мне в ноги, живот и спину воткнули стрелы. Отравленные стрелы. А в череп вбили гвозди. Которые вошли глубоко в мозг.

Но все-таки я могу кое-что разглядеть. Белый потолок, люстру.

Я никогда не видела эту люстру.

Ступням становится все холоднее. Может быть, я лежу во льду?

Я в гробу?

Не думаю, что в гробу есть люстры.

Я предпочитаю вернуться к себе домой. Закутываюсь в оранжевое покрывало и вижу, что вокруг меня ничего нет. Ни дома, ни песка.

И мама тоже исчезла.

Подними меня над головой, крути и верти.

По-прежнему льется свет. Мягкий и уютный.

Люстра на своем месте.

Мне кажется, что я выныриваю из влажного мира, покрытого густым туманом.

На этот раз я различаю чьи-то голоса. Они звучат приглушенно, какие-то люди смеются и разговаривают. Я изо всех сил прислушиваюсь.

Я лежу на чем-то мягком. Не на полу, тут что-то другое. Сосредотачиваюсь и пытаюсь выговорить хоть слово, хоть звук. Стараюсь произнести свое имя.

Но только я не помню, как меня зовут.

Тогда я отключаюсь. Пытаюсь найти дорогу домой. К оранжевому покрывалу, белому платью, синей тарелке. К маме, ее улыбке, ее голосу и взгляду.

Но я потерялась. Я уже не дома, а где-то еще.

В глубокой яме, черной и глухой.

По-прежнему звучат голоса.

Льется свет. Потолок. Люстра.

Я чуть поворачиваю голову вправо, отчего спину пронзает жуткая боль. Замечаю белую стену, заполненные предметами полки, деревянную дверь. Все это я вижу впервые.

Меня охватывает страх, держит, не отпускает. Страх поднимает меня в воздух и крутит, крутит, крутит. Шепчет на ухо ужасные слова:

Где ты, Тама? Где ты?..

Вокруг нет ничего привычного, и я паникую. Ору. Дверь открывается, появляется огромный расплывчатый силуэт, кто-то идет ко мне.

Я снова кричу.

Успокойся, Тама.

Я знаю этот голос.

Все будет хорошо, Тама.

Я думаю, что это голос отца.

Тогда я успокаиваюсь и впадаю в беспамятство.

В какой уже раз я открываю глаза. Белый потолок, люстра посередине. Подношу правую руку к лицу, кладу ладонь себе на лоб. Он горячий, как угли в жаровне. Поворачиваю голову, в этот раз влево. Вижу закрытое ставнями окно. В ставнях маленькие щелочки, через которые просачивается дневной свет.

Я ничего не узнаю, но понимаю, что лежу на кровати. Я в комнате. В настоящей комнате, на настоящей кровати. На настоящих простынях.

Мне удается пошевелиться, все тело болит. Каждое движение ощущается как подвиг.

– Тише, Тама, не волнуйся…

Оборачиваюсь на голос и сначала вижу настольную лампу, это от нее идет мягкий свет. Потом вижу Изри, он сидит у кровати.

– Где… я?

Всего два слова, и я срываю голос.

– У меня. Ты у меня дома.

Он кладет руку мне под голову, мягко приподнимает и подносит ко рту стакан воды. Я сразу отпиваю половину и без сил падаю на подушку.

– Ты должна отдыхать. Поправиться… Я о тебе позабочусь, хорошо?

Я закрываю глаза в надежде, что это не сон. Что я не на лоджии, что Изри и правда рядом.

Господи, пусть это будет не сон, прошу тебя!

Или отпусти меня домой, под оранжевое покрывало. Отпусти к маме.

* * *

Это был не сон.

Изри рассказал, что заехал к матери в субботу после обеда. Что до этого он специально солгал, будто не сможет навестить ее.

Когда он поднялся в квартиру, Межда спокойно спала у себя в комнате, а я лежала без сознания на лоджии. Он подумал, что я умерла, так сильно я была избита. Он меня развязал, завернул в одеяло и отнес в машину. Положил на заднее сиденье и привез сюда, к себе домой. Устроил в этой комнате и поехал обратно к Межде, чтобы забрать мои скромные пожитки. Когда он туда вернулся, его мать сидела на лоджии. По его словам, у нее был совершенно потерянный вид. Она тихо плакала.

Он сказал ей, что я буду у него, поскольку мать не сдержала своих обещаний. Та ничего не ответила и продолжала плакать. Кажется, она сжимала в руках мое одеяло.

Я уже неделю живу у Изри. Выхожу из комнаты, только чтобы дойти до туалета, при этом Изри должен меня поддерживать, потому что передвигаться сама я еще не могу. Он меня кормит и поит, дает лекарства.

Он не может отвезти меня в больницу или к частному врачу, потому что не хочет, чтобы у его матери были проблемы с полицией. Так что заботится обо мне сам, это тоже хорошо. Он сделал шину для моего сломанного пальца, протирает синяки камфорным спиртом и дезинфицирует раны перекисью водорода.

Он идеален.

Мне вдруг кажется, что я принцесса. Что я центр мира. Эта мысль помогает мне справляться с болью.

Я не хочу поправляться.

Хочу провести всю жизнь в этой комнате и чтобы рядом был Изри.

56

Голова, воспоминания в которую все еще не вернулись, гудит от вопросов, в ней воцарился полный хаос.

Кто этот странный мужчина? Какую извращенную игру он ведет?

Он уже пытался однажды убить ее и, кажется, готов сделать это еще раз. И в то же время он о ней заботится.

В этом нет никакой логики.

Неуравновешенный, непоследовательный. Наверное, сумасшедший.

Она подумала, что любой убийца – человек неуравновешенный. Но, может быть, он простой почтальон, столяр или безработный? А назваться он мог кем угодно, ей этого не проверить.

Ее мучил и другой вопрос: если она и правда угрожала ему оружием, он должен был бы вызвать полицию. Почему же он этого не сделал?

Потому что он убийца.

Уже было далеко за полночь, но ей не спалось. После того, что произошло во время ужина, ее тюремщик в комнату больше не заходил.

Она не выключала лампу, как будто свет мог спасти ей жизнь. Жизнь, о которой она ничего не помнила. Ей казалось, что она родилась всего несколько дней назад, что она чистый лист. И в то же время у нее было чувство, что она живет уже сотни лет.

Ее жизнь, не желающая появляться из небытия, затаилась где-то за защитными слоями мозга. Как будто ее кто-то запер у нее в голове, соорудил плотину. И она чувствовала, что в плотину бьется мощный поток воды, готовый вот-вот снести бетонную стену.

Наверное, ей бы хватило какого-нибудь запаха, впечатления, звука.

А вот и звук. Шаги. Вероятно, в коридоре. Потом шум открываемого замка.

Он появился и сразу сел в кресло.

– Не спишь?! – удивился он.

– Думаю, я достаточно спала последнее время.

– Вероятно. Сам я никогда не сплю или почти никогда. Так, пару часов перехватываю то тут, то там…

Наконец-то что-то личное. Хороший знак.

Надо цепляться за любую возможность.

– У вас бессонница? – просила она.

– Похоже на то… Началась, когда Ланы не стало.

Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и закурил:

– Куришь?

– Нет… Наверное, нет.

Он слегка усмехнулся:

– Ну да, ты же не помнишь!

– Запах сигарет мне, во всяком случае, ничего не говорит, – добавила она. – Не вызывает желания.

Он открыл окно, и в комнату тут же ворвался холод. Вернулся в кресло, и она почувствовала себя увереннее. Пока ее тюремщик не подходит к кровати, у нее остается шанс на завтрашний день.

– Может, ты просто никогда и не курила, – заявил он.

– Кто такая Лана?

Мужчина как будто глубоко задумался, погрузился в мучительные воспоминания. Но, по крайней мере, они у него были, пусть и плохие.

– Она умерла, – заговорил Габриэль. – Умерла, ее убили…

– Ужасно, – прошептала девушка. – Кто ее убил?

– Ее убила трусость.

Девушка была поражена. «Трусость»? Она обратила внимание, с какой ненавистью он произнес это слово.

– Мне так ее не хватает, тебе не понять…

– Я понимаю, – перебила его незнакомка. – Думаю, я тоже потеряла тех, кто мне дорог.

Он поднял голову и странно на нее посмотрел.

– Я этого не помню, – быстро ответила она, – но… но мне как будто чего-то не хватает. Как будто из меня куски плоти вырвали.

– Возможно, – согласился он. – Ты правда ничего не помнишь?

– Есть… какие-то вспышки, но я в них ничего не могу разобрать.

– Опиши, – потребовал он.

Она выпрямилась, чтобы сесть напротив него. Запястье заныло, но она не осмелилась пожаловаться.

– Я вижу деревню, вокруг песок… Дорогу, которая идет через пустыню. Маленькое здание, может быть, это школа…

– Продолжай.

– И еще вижу детское лицо. Совсем маленького ребенка.

– Мальчика или девочку?

Она пожала плечами:

– Сложно сказать. Малыша.

– А дальше?

– Дальше ничего…

Габриэль вздохнул:

– И верно, ничего не разобрать!

– Я вас предупреждала! – проговорила она со смущенной улыбкой.

– С какого момента ты что-то помнишь?

– Помню, как проснулась в этой комнате, и все.

– Ты не помнишь, как сюда попала?

– Нет.

– Во всяком случае, когда я тебя нашел, ты была в жутком состоянии. На животе рана, от ножа, наверное… Еще тебя били.

Она жадно смотрела на него, ей хотелось услышать продолжение.

– Когда ты упала, то ударилась головой об пол, и я подумал, что сотрясение мозга у тебя из-за этого. Но, думаю, оно случилось, когда ты попала в аварию.

– В аварию? – изумленно повторила она.

– Да, я нашел машину, в километре отсюда. Она врезалась в дерево, лобовое стекло разбито. Тебе никто не говорил, что за рулем надо пристегиваться?

Она покачала головой:

– Почему я этого не помню?

– И еще… Думаю, тебя изнасиловали. То есть не думаю, уверен.

Незнакомка стиснула руки.

– У тебя были следы, которые не оставляют в этом сомнений.

Она начала тихо плакать и отвела взгляд.

57

Изри является в комнату к Таме, чтобы позавтракать вместе. Она кажется ему немного отдохнувшей, синяки постепенно сходят. Обычные черты ее лица восстановились, но на нем по-прежнему остается рабское выражение. Тама несет в себе следы рабства.

Что-то такое в глазах, чего нет ни у кого из его знакомых.

– Меня не будет весь день, – говорит Изри. – А ты пока поспи.

Тама просто кивает. Он дает ей мобильный телефон и показывает, как тот работает. В нем хранится лишь один номер – его собственный.

– Звони только в крайнем случае. Только в крайнем, о’кей?

– Я боюсь, как бы твоя мама сюда за мной не пришла! – шепчет Тама.

– Не беспокойся, у нее нет ключей. И если кто-нибудь будет стучать в дверь, не открывай. Хорошо, Тама?

– Хорошо.

Он уходит, и она сразу проваливается в сон. Ей надо отоспаться за долгие проведенные без сна месяцы. А может быть, и годы.

Она открывает глаза около полудня. Изри поставил на тумбочку будильник. Простой будильник, но для нее это бесценный подарок. Потому что теперь она может смотреть, как бежит время, и никуда при этом не торопиться.

Она очень осторожно встает. Держится рукой за стену, идет по коридору в туалет. По пути медлит. Она чувствует себя немного лучше и решает осмотреть квартиру. Ее убежище.

Коридор упирается в большую столовую, отделенную аркой от маленькой гостиной; обе комнаты выходят на прекрасную большую террасу, украшенную разноцветными глиняными кувшинами. Еще есть хорошо оснащенная кухня и кладовка.

Ни постирочной, ни лоджии.

Это ее успокаивает.

Она снова возвращается в коридор, проходит мимо ванной комнаты с огромной ванной. В глубине коридора – ее комната и еще две.

Квартира действительно замечательная, намного симпатичнее, чем у Межды!

Таме хочется выйти на террасу, но она не решается. Тогда она идет на кухню, берет из холодильника йогурт и ест его, стоя у окна. Вид умиротворяющий. Крыши, деревья, вдалеке – улицы. Это не центр города, но и не деревня.

В кладовке она находит свою коробку. Ту самую, еще с ее приезда во Францию. В ней лежит связанная Маргаритой жилетка. Тама ее надевает, и ей сразу становится лучше. Потом она освобождает Батуль из этой тюрьмы и усаживает на кровать, но сначала крепко прижимает к груди.

Батуль тоже больше не будет спать на голом полу.

Таме не хочется ложиться, и она решает получше ознакомиться со своим новым жилищем. Она заходит в комнату, которая расположена напротив ее спальни, и понимает, что это комната Изри. Тама открывает шкаф, хотя и чувствует слабые муки совести, и видит развешанную практически в идеальном порядке одежду. Великолепную одежду, кучу одежды. Рубашки, костюмы, футболки… Наверное, у Изри много денег.

Она вдыхает запах ткани, надеясь уловить его запах, которого ей всегда не хватает, когда Изри куда-нибудь уходит. Берет футболку, она ей велика, и трусы. Пора ей привести себя в порядок.

Под раковиной находятся банная рукавичка и полотенце. Тама устраивается у раковины в кухне и моется. Тело у нее все еще покрыто ужасными синяками. На нем нет живого места. Некоторые раны еще не затянулись, и Тама старается до них не дотрагиваться, чтобы они снова не стали кровоточить.

Когда она заканчивает мыться, то чувствует себя чистой, но уставшей. Она идет обратно в комнату и ложится рядом с Батуль.

– Ты веришь, что Межда и правда плакала? Думаешь… ей меня не хватает? Может быть, она плачет, потому что потеряла свою игрушку… Только из-за этого.

Батуль смотрит на нее своими фарфоровыми глазами. Ответа на этот вопрос у нее нет.

– Боюсь, долго мы здесь не задержимся… Ты ведь знаешь, прекрасный сон не может длиться вечность…

* * *

Изри возвращается в восемь вечера. Он сразу идет к Таме и садится на кровать. Когда он видит Батуль, то хмурится.

– Как она тут оказалась?

– Я пошла в кухню и увидела ее. И принесла сюда…

– Ты уже не маленькая, чтобы в куклы играть, правда?

Тама краснеет:

– Я принесла ее… просто чтобы одной не оставаться.

– Посмотри, это же такое старье! – смеется молодой человек.

Таме очень нравится его смех.

– Я нашла ее в мусорном ведре, когда мне было девять лет. Это кукла Фадилы. И с тех пор с ней не расставалась!

– Гм…

– Я вымылась и взяла твои вещи, чтобы переодеться… Ничего, что я так сделала?

– Ну что ты… Тебе удалось залезть в ванну?

– Я… Я помылась в кухне. Я привыкла…

– Ты никогда не принимала душ?

– Принимала. По понедельникам у Маргариты. Больше мне нигде не разрешали.

Изри хмурится.

– А здесь можно, – говорит он. – О’кей? И если хочешь, то и ванну прими!

– Хорошо.

– Я купил тебе шампунь, гель для душа и кучу девчачьих причиндалов! Надеюсь, понравится… Хочешь есть? Я принес пиццу.

Тама улыбается и гладит его по щеке. И в этот момент понимает, что она наконец пересекла черту, отделяющую ее от настоящей жизни. Хотя страх все не проходит. Она снова и снова говорит себе, что все закончится. Что ничто не может длиться вечно. И она боится того дня, когда ей придется вернуться туда, откуда она пришла. Того дня, когда ее выгонят из рая и она снова попадет в ад.

Того дня, когда она станет той, кем всегда была.

Рабыней.

– А этот кошмар надо выбросить, о’кей? – добавляет молодой человек.

– Какой «кошмар»?

– Это, – отвечает он, указывая на Батуль.

* * *

Уже пять недель, как я у Изри. Теперь я могу обходиться без помощи. У меня еще остаются следы побоев, тело сильно болит, но я в состоянии самостоятельно передвигаться и использовать обе руки. Шину с пальца мы еще не сняли, потому что Изри считает, что с этим надо немного подождать.

Он работает не все время. Иногда он целыми днями остается дома, иногда я его совсем не вижу.

Он много курит и довольно много пьет. Но, в конце концов, могут же у него быть недостатки.

Этим утром его нет. Он ушел вчера во второй половине дня и вечером домой не вернулся. Он предупредил, что так может быть, поэтому я не слишком волнуюсь.

Я завтракаю; очень непривычно заботиться о себе, а не о других. Потом я вижу, что на полу в ванной лежит груда грязного белья. Я стираю и развешиваю белье на террасе. Сегодня солнечно, так что этим можно воспользоваться. После стирки я убираю у себя в комнате, потом в комнате Изри. Я внимательно изучаю книги на полке и беру одну, которую прячу у себя в ящик прикроватной тумбочки.

Что же касается Батуль, мне не хватает храбрости выбросить ее в мусорное ведро, как просил Изри. Но чтобы он ее больше не видел, я кладу ее в дальний угол шкафа.

В конце я навожу порядок в квартире, пропылесосив в каждой комнате. Я спрашиваю себя, кто здесь убирал, пока не появилась я. Может быть, Межда? Что-то не верится. Она для этого слишком ленива!

В квартире чистота, и я иду на террасу. Мне не надоедает там сидеть. Оставаться часами, когда выходит солнце. Я читаю, а потом засыпаю.

Учусь ничего не делать. Учусь тому, что у меня есть на это право.

Когда Изри уходит, то закрывает квартиру, а ключей у меня нет. Но я не чувствую себя запертой, как раньше. Потому что здесь мне хорошо.

И каждый вечер перед тем, как уснуть, я молюсь, чтобы он не отправил меня обратно к своей матери.

Чтобы оставил у себя.

Он обращается со мной так хорошо, как никто и никогда не обращался. Конечно, кроме Маргариты.

Иногда он странно на меня смотрит… Как будто я его волную, как будто он чего-то от меня ждет, но не осмеливается сказать. Не знаю, что он собирается делать, но мне кажется, он хочет, чтобы я осталась.

Я надеюсь, что он хочет, чтобы я осталась.

Иногда, когда его нет дома, я часами смотрю телевизор. Как будто мне поставили капельницу и постоянно впрыскивают большие дозы информации и картинок. Часто от этого у меня кружится голова. Сильно кружится, погружает в водоворот.

Благодаря репортажам я узнаю о мире, ведь до этого я открывала его для себя только с помощью книг.

Через огромный экран я путешествую по дальним странам, слышу смех и вижу слезы их жителей. Хожу в их церкви, храмы или мечети. Прикасаюсь к их нищете или богатству, голоду или пресыщенности, наводнениям или засухе. Смотрю на их капризы и терзания, на припаркованные у дворцов роскошные машины и деревенские повозки, которые возят животные.

Я видела, как одни дети рылись в куче отбросов, а другие в это время спали в мягкой постели.

Я чувствовала, как тают ледники, как горят девственные леса. Я видела, как с поверхности Земли исчезают люди и звери.

Я слышала доказательства того, что на Земле когда-то жили динозавры, но никто еще не доказал, что с небес за нами наблюдают боги.

Я обучилась разным ремеслам, подцепила всякие болезни, была на приемах у психолога. Играла на пианино, на виолончели, на арфе, проигрывала в шахматы, а в боксе во втором раунде меня нокаутировали. Я водила машины, самолеты, руководила проектами.

Узнала, что такое преступление, убийство, мошенничество. Секс, наркотики, любовь, депрессия и траур.

Сначала мне хотелось денег, потом они стали мне противны. Но я продолжала их желать.

Я поняла, что родиться женщиной – не самая большая удача.

Я избежала войн, подписала несколько мирных договоров, хранила минуты молчания и кричала «ура».

Я ходила на демонстрации, была среди тысяч протестующих, голосовала, сохраняла нейтралитет. Меня подавляла диктатура, один раз я умерла от бомбы в машине. Меня сажали в тюрьму, я уходила из дому.

Мне говорили, что надо держаться, подчиняться. Что есть законы, но они не для всех.

Я погрузилась в прошлое, чтобы понять будущее.

Мы совершали восхождение на заснеженные горные вершины, погружались в глубь океанов. Я плавала с дельфинами и ела суши.

Я была даже на Луне и Марсе, говорила со звездами.

Сколько удивления, изумления. Сколько страха.

Сколько вопросов – и как мало ответов.

Я увидела, что люди умны. Что они храбры, храбры по-настоящему. Что в быту они трусливы. И глупы.

Но больше всего меня поразила их жестокость. Их чудовищная жестокость.

И больше всего меня возмутила несправедливость. А ведь я думала, что знаю о ней все.

Если бы меня кто-то сфотографировал в такие моменты, то, уверена, на снимках у меня был бы совершенно идиотский вид, открытый рот и вытаращенные глаза.

И все же, несмотря на то что я изучила всего за несколько недель, у меня по-прежнему остается чувство, что я ничего не знаю. Ни о жизни, ни о себе.

Совершенно ничего.

Тогда я выключаю телевизор, сажусь у себя в комнате, не включаю свет и думаю.

Зачем я нужна? Кому я могу пригодиться? Каков будет мой путь?

Думает ли еще обо мне папа?

Любит ли еще меня Вадим?

Мама, увидимся ли мы с тобой в другом мире, или это возможно только во сне…

Изри возвращается уже ночью. Я приготовила ужин и уснула у себя на кровати. Когда слышится звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, я подскакиваю. Мне постоянно кажется, что я совершила какой-то проступок. Что я скрываюсь, прячусь от преследования. Так странно иметь право находиться в комнате, спать на кровати. Мне к этому никак не привыкнуть.

– Тама?

– Я тут!

Я иду к нему в гостиную и смотрю, как он снимает свою кожаную куртку.

– Где ты был? – спрашиваю я с улыбкой.

Он странно на меня смотрит, и я инстинктивно добавляю:

– Я просто хочу знать, хорошо ли ты провел день!

– Нормально, – говорит он. – Налей мне стаканчик.

Я беру из бара бутылку виски и иду в кухню за льдом. Наполовину наполняю стакан, как любит Изри, добавляю лед и отношу ему.

– Смотри, – говорит он, показывая на три больших пакета в прихожей.

– Что это?

– Сюрприз!

– Мне?

Он кивает и, улыбаясь, говорит, что я могу пойти посмотреть.

Это одежда, которую он купил специально для меня. Джинсы, футболки, свитера, платья, юбки… У меня никогда еще не было столько подарков одновременно! Среди вещей есть даже очень милое нижнее белье, что меня немного смущает.

– Нравится?

– Да, спасибо. Большое спасибо!

– Не будешь теперь таскать мои шмотки! – добавляет он с мягкой улыбкой.

Я рассматриваю подарки, когда он подходит и встает за мной. Прямо у меня за спиной. Кладет руки мне на плечи и легонько разворачивает. Потом прижимает к себе и дотрагивается до лица. Целует в шею, и я закрываю глаза. Мне ужасно не по себе, как будто Изри начал говорить на неизвестном мне языке. Меня обуревают противоречивые чувства, меня бросает то в жар, то в холод. Его руки скользят мне под футболку и гладят спину.

Я говорю себе, что ему не следует этого делать, что мне не следует хотеть, чтобы он это делал.

Я думаю о своем отце, о том, что бы он подумал, если бы увидел меня в объятиях мужчины.

Изри шепчет мне, что я красивая, что он меня хочет. Он знает, что он первый, и говорит, что я не должна бояться, что я должна расслабиться.

Расслабиться с ним.

* * *

Этой ночью я спала в комнате Изри. В его кровати. Он мне сказал, что теперь я буду спать здесь каждую ночь.

Утром, когда я проснулась, он уже ушел. Не знаю, во сколько он вернется, но уже по нему скучаю.

Я знаю, что это плохо, потому что я слишком юная и мы не женаты. Мой отец был бы против. Однако этим утром я грущу. Просто мне кажется, что я стала кем-то другим. Другой Тамой.

Ночью было и приятно, и сложно. Я всегда спрашивала себя, как это – спать с мужчиной. Теперь я знаю.

Это больно.

Но было не только больно. Были желание и эмоции, к которым я не была готова. Я думала, что мое тело на них неспособно. Изри сказал, что это нормально, когда в первый раз больно, что потом будет приятнее. Намного приятнее. Он знает обо всем этом лучше, чем я, поэтому я ему доверяю.

Я с нетерпением жду его возвращения. Чтобы он меня обнял, прижал к себе.

Потому что для меня он – весь мир.

Он спас меня от смерти, от тирании. Я всем ему обязана.

Раньше я принадлежала его матери. Теперь я принадлежу ему. И я готова ради него на все.

Этим утром, лежа в смятой постели, я говорю себе, что хочу жить с ним. И что я могла бы ради него умереть.

58

Накануне он поцеловал ее и ушел. И Тама его ждет.

Еще одна ночь без него, еще один день в одиночестве.

Но Тама на него не сердится. Она не чувствует себя вправе чего бы то ни было от него требовать. От него или от кого-нибудь другого. Ей и так кажется невероятным, что она свободна. Свободна, хоть и заперта в квартире. Что такой мужчина, как Изри, заинтересовался такой бедной девушкой, как Тама. Бывшей рабыней, которая все умеет, как ей часто повторяли.

Тама ведет себя так, словно Изри вот-вот должен вернуться домой. Вечером она сварила ужин, который постепенно остыл. Потом приготовилась ко сну на случай, если он вернется среди ночи.

Когда она проснулась, то накрыла завтрак на двоих и съела его в одиночку. Затем убрала и так чистую квартиру, охотясь за мельчайшей пылинкой. Провела час на террасе, слушая шум города, шум жизни других людей.

В комнате Изри, которая стала и ее комнатой, она взяла с полки книгу и немного занервничала, когда поняла, что прочитала почти все книжки.

Она нашла блокнот и ручку и начала составлять длинное письмо отцу. Оно немного похоже на сообщение, которое она написала когда-то ночью у Шарандонов для тети Афак.

Но с того момента Тама выросла.

Она долго подыскивала слова. Которыми можно описать то, о чем сложно говорить. Чтобы восстановить истину. Она подолгу размышляла, что нужно рассказать, а что оставить в тайне.

Она исписала три страницы, прервалась и несколько раз их перечитала. И пришла в ужас от своей же такой страшной жизни. Выведенное черным по белому, ее короткое существование походило на проклятье.

Она складывает письмо, прячет его в своей бывшей комнате и несколько часов проводит на кровати, скрестив на груди руки.

Почему я?

Изри возвращается около семи вечера, с ним какой-то мужчина. Ему около пятидесяти лет, и Таме он сразу кажется очень импозантным. Высокий, с волевым лицом повидавшего жизнь человека, с ледяным взглядом.

– Тама, познакомься, это мой друг Маню.

Маню пожимает ей руку, и Тама вдруг чувствует себя совсем крошечной.

Он ей улыбается, а ей чудится, будто она превращается в добычу.

Изри не предупредил ее, что придет не один, поэтому она надела одно из подаренных им платьев, и сейчас ей не по себе, потому что платье довольно короткое.

Изри с Маню располагаются в маленькой гостиной, и Тама приносит им закуски и напитки. Садится рядом с Изри, и Маню внимательно ее рассматривает. Он не задает ни одного вопроса. Потом она понимает, что они хотят остаться одни. Тогда она берет пачку печенья и уходит к себе в комнату. Больше выходить не осмеливается и читает до одиннадцати вечера.

Она не прислушивается к их разговору. В конце концов, это ее не касается. Иногда она слышит, как они смеются. Она инстинктивно чувствует, что они близкие друзья и давно друг друга знают. Что Маню занимает важное место в жизни мужчины, которого она любит.

И раз он важен для Изри, он будет важен и для нее.

Среди ночи Изри приходит в комнату и обнимает ее. Он исполнен желанием, и она делает все, чтобы его утолить.

Она хотела бы, чтобы Изри говорил ей разные нежности. Хотела бы услышать, что она тоже занимает важное место в его жизни.

Но он ничего не говорит, а потом крепко засыпает. И Тама засыпает, прижавшись к нему и надеясь на что-то лучшее.

Может быть, это лишь иллюзия.

* * *

Изри устроился на диване перед телевизором. Тама заканчивает готовить ужин, потом накрывает на стол и идет к молодому человеку:

– Изри?

– Чего?

– А кто тут убирал до меня?

– Соседка.

Он хмурится и резко поворачивает к ней голову:

– Что такое, Тама? Тебе надоело убирать или что?

– Нет, что ты! – быстро отвечает она. – Наоборот…

– Тогда почему спрашиваешь?

В его голосе чувствуется легкая агрессия, и Тама корит себя за то, что начала этот разговор. Тем не менее она должна задать ему вопрос, который уже несколько недель не выходит у нее из головы.

– Ты… Ты же не отправишь меня обратно к своей матери, правда?

Изри несколько секунд молчит. Несколько секунд Тама не шевелится. Он странно на нее смотрит и чуть улыбается.

– Посмотрим, – наконец отвечает он. – Если будешь себя хорошо вести, останешься… А если нет…

Тама стоит напротив него и не двигается с места. Тогда Изри делает знак приблизиться. Он обхватывает ее за бедра и привлекает к себе. Задирает футболку и целует в живот. Потом опрокидывает на диван и ложится на нее.

– Ты считаешь, что я недостаточно хорошо себя веду? – шепчет она.

Он замечает слезы у нее на глазах и громко хохочет.

* * *

Я живу у Изри уже два с половиной месяца. Я чуть набрала вес, потому что нормально ем. Он считает, что мне идет, поэтому я кушаю с еще большим аппетитом!

У Изри тоже хороший аппетит. Но не только в отношении еды, которую я ему готовлю. Но и в отношении меня. Он неутомим, ненасытен.

Иногда он на меня даже не смотрит, как будто меня не существует.

Иногда же, наоборот, он пожирает меня взглядом в течение долгих минут.

Он подарил мне еще одежду, вещи одна красивее другой. И украшения. Серьги, золотые браслеты, кольца. Если бы это увидели Межда или Сефана, они бы позеленели от зависти!

Я по-прежнему не знаю, чем он зарабатывает на жизнь. Я его об этом спросила, но он ничего не ответил.

Изри такой – таинственный, загадочный. Когда-нибудь он мне расскажет, я в этом уверена. Или я сама догадаюсь.

Два дня назад мне приснилось, что за мной пришла его мать и что Изри позволил ей меня забрать. Мне часто снится этот кошмар.

Но, по всей видимости, плохие сны снятся не только мне. Я несколько раз замечала, как Изри вертится во сне. Иногда он даже плачет. Мне бы хотелось знать, что его так огорчает, разделить с ним грусть. Но мне нужно потерпеть, дождаться, чтобы он сам мне все рассказал.

Еще мне часто снится, что я возвращаюсь к отцу и что он не пускает меня на порог, говоря, что я его предала, обесчестила. Он не может знать, что я сплю с Изри, но если бы узнал, то навсегда перестал бы со мной разговаривать. Я в этом уверена.

Я не послала ему письмо, которое написала. Я каждый день перечитываю его про себя, и удивительно, но мне кажется, что он может меня услышать. Я убеждаю себя в том, что однажды выйду замуж за Изри и смогу представить его своей семье, тому, что от нее осталось. Это просто вопрос времени.

Изри – мужчина моей жизни, в этом у меня нет никаких сомнений. Он меня выбрал, спас, засыпает подарками и любит меня так, как никто до него не любил.

Чего мне еще желать?

Но почему же я иногда так странно себя чувствую? Словно я опустошена. Словно за свою недолгую жизнь я растеряла часть себя.

Когда Изри возвращается, на часах около восьми вечера. Я выхожу его встречать, и он меня обнимает.

– Я приготовила тебе твое любимое блюдо, – говорю я.

– Ты – мое любимое блюдо!

Я смеюсь и прижимаюсь к его крепкой груди.

– Сходим сегодня куда-нибудь? – предлагает он.

Я смотрю на него с удивлением. А еще немного со страхом.

– Давай одевайся! Пойдем в ресторан!

– Я никогда не была в ресторане, ты же знаешь, и…

– Без разговоров!

Он садится на диван и повторяет, чтобы я шла одеваться. Я открываю шкаф и не знаю, что выбрать. Как одеваются в ресторан? Я возвращаюсь в гостиную, неся в руках два платья.

– Какое?

– Черное. Поторапливайся, умираю с голоду!

Я несусь в ванную и надеваю черное платье. Потом причесываюсь, беру несколько украшений, которые он мне подарил. Смотрю на себя пару секунд в зеркало. У меня отросли волосы, а поскольку у Изри мо́ю голову настоящим шампунем, они просто блестят. Как у мамы.

Мы пешком спускаемся с пятого этажа, я сжимаю его ладонь. Я никогда не видела, как выглядит дом снаружи, оказывается, это приятное здание с личной парковкой и милым садиком. Еще я вижу машину Изри, великолепная красная машина, итальянская, внутри все из кожи. Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь.

Мне кажется, что мы едем в отпуск. Что меня везут в кругосветное путешествие. Изри ведет быстро, мне это непривычно. У меня немного кружится голова, но скорость опьяняет. Мы едем полчаса, приезжаем в Париж, и Изри паркуется на широкой авеню. Он берет меня за руку, и мы несколько минут идем пешком до места назначения. Это марокканский ресторан. По-видимому, Изри это место хорошо знакомо. Он пожимает руку хозяину, но забывает меня представить. Мы садимся за столик чуть в отдалении от остальных, и я по-детски все разглядываю. Ресторан роскошно обставлен, везде яркие цвета, мозаика, светильники, есть даже карликовые пальмы в больших горшках.

Я, Тама, служка, сижу в дорогом парижском ресторане с молодым человеком, на которого с завистью смотрят все женщины.

Мне по-прежнему кажется, что я в сказке. Что вот сейчас страница перевернется и я снова вернусь в мрачную реальность. Что я не заслуживаю того, что со мной происходит. Что я не на своем месте.

Что я сейчас не на своем месте.

Каждую секунду мне чудится, что сейчас с меня сорвут маску и отправят обратно в постирочную.

И когда Изри спрашивает, все ли хорошо, я решаюсь наконец рассказать ему о своих страхах. Он бросает на меня короткий взгляд и говорит:

– Тама, где тебе место – решать мне. На данный момент твое место здесь.

59

Меня долго преследовали эти слова. На данный момент…

Я и сейчас об этом помню.

Каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Каждую секунду.

На данный момент… нависает дамокловым мечом у меня над головой.

На данный момент…

Иногда меня обуревают противоречивые чувства. От которых мне становится страшно.

Я хочу обладать, ранить. Делать больно так, как делали больно мне. Заставлять страдать так, как заставляли страдать меня.

Иногда я боюсь сам себя.

В иные моменты я хочу стать обычным человеком, хорошим человеком. Защищать, строить, дарить.

В голове все так странно переплелось. В один большой клубок.

Когда Тама на меня смотрит, я не знаю, какой она должна быть. Не знаю, какой она должна стать.

На данный момент я счастлива.

На данный момент я не страдаю.

На данный момент мне удалось разорвать порочный круг.

На данный момент…

Я качусь по дурной дорожке, я сделал неверный выбор. Я знаю, что иду по опасному пути, хожу по краю пропасти. Упасть в нее так легко… Упасть, чтобы никогда уже не выбраться на поверхность.

Но мне нужны опасность, скорость, деньги. Сильные эмоции, сильные переживания. Власть.

Постоянно вздрагивать, не знать, станет ли этот новый день последним, или я доживу до восьмидесяти лет.

Потому что все это – жизнь. Жизнь – это страхи, боль. Это риск. Это скорость и опасность.

Может быть, это называется «выживать».

Я все детство выживал. А сейчас я хочу жить. Или умереть.

Когда я смотрю на Таму, меня разом охватывают все эти чувства.

Я ее спас, и она полностью от меня зависит. Я могу ее защитить и даже сделать счастливой.

Но я также мог бы ее разрушить, подавить.

Я чувствую свою абсолютную власть. И еще ужасный груз.

В голове все так странно переплелось. В один большой клубок.

Когда я смотрю на Таму, то не знаю, кем я хочу быть. Кем хочу стать.

60

Когда Тама просыпается, Изри завтракает на террасе. Она подходит к нему, обнимает и садится напротив.

Сентябрь подходит к концу, но еще дарит людям немного тепла уходящего лета.

– Тебе сегодня снился кошмар, – говорит Тама. – Я слышала, как ты кричал.

– «Кричал»? Не смеши!

– Правда.

– Тебе почудилось, – бросает Изри.

Он закуривает и надевает солнечные очки. Как будто не хочет, чтобы Тама видела его глаза.

– Думаешь, я смогу скоро пойти в школу?

– Зачем? – вздыхает молодой человек. – Тебе тут плохо?

– Нет, но…

– Посмотрим. Пока что я не хочу, чтобы ты без меня выходила из квартиры. Ясно?

– Да.

Она быстро съедает бутерброд и делает еще один.

– Я умею читать… и даже писать, – гордо говорит она.

– Серьезно? Кто тебя научил?

– Сама, у Шарандонов.

Тама рассказывает о книгах, тетрадках, о том, как проводила за учебой ночи. Похоже, Изри под впечатлением.

– И хорошо. Видишь, тебе не нужно ходить в школу. Если тебя остановят на улице, а ты без документов, то отправят первым же рейсом в Касабланку, – врет он. – Тебе этого хочется?

Она чуть медлит с ответом.

– Тебе этого хочется? – повторяет Изри, повышая голос.

– Конечно нет. Я хочу быть с тобой.

– Так-то лучше… Вечером я пригласил домой друзей. Приготовишь что-нибудь вкусное, о’кей?

– Чего бы тебе хотелось?

– Всего понемногу, ты так один раз у матери делала.

– Хорошо, но нужно кое-что купить.

– Раз ты умеешь писать, напиши мне список. А я пока в душ, – добавляет он, поднимаясь. – Идем?

* * *

Когда мы занимаемся любовью, Изри часто повторяет: «Ты моя».

Повторяет и ждет, что я ему отвечу. Да, да, я его.

Если необходимо кому-нибудь принадлежать, я предпочитаю принадлежать ему.

Изри говорит, что «заниматься любовью» – устаревшее выражение. Он смеется, когда я так говорю! Надо говорить «трахаться». «Занимаются любовью» в книгах или фильмах. Вышло из моды. Но мне кажется, что это красиво.

Пришла осень, идет дождь. Но в этом году меня это не удручает.

Мне по-прежнему нельзя выходить из квартиры, но иногда Изри берет меня с собой в ресторан, в кино или в магазины. Я открываю для себя окружающий мир, держа Изри за руку. Как хорошо, что он рядом. Когда я с ним, мне никто и ничто не страшно.

Изри все уважают. Мне даже кажется, что его боятся.

Он выбрал меня, и я этим ужасно горжусь. Может быть, потому, что до него меня выбирали как предмет, как рабочую лошадь. Потому что я могла быть полезной, конечно, а не потому, что я – это я.

Все женщины обращают на него внимание, и он тоже часто смотрит на женщин. Но большую часть ночей он проводит со мной. Да, иногда он не ночует дома. Думаю, из-за работы, так что это не страшно.

Недавно, убираясь в шкафу, я нашла сумку с пачками банкнот. Я не пересчитывала, но денег там было много. Не знаю, почему он держит столько наличности в квартире, но спросить не посмела.

Изри не любит вопросы. Ему нравятся тайны, загадка. От этого он становится еще более притягательным.

Я попыталась снова заговорить о школе, и он вышел из себя. Сказал, что я могу купить какие угодно книги.

С каждым днем я узнаю его все лучше и лучше. Он умен и очень начитан. Гораздо больше, чем я, что несложно, поскольку я совершенно необразованна. Он интересуется многими вещами, и мне никогда не достичь его уровня.

Рядом с ним я учусь. Становлюсь другой Тамой. Становлюсь женщиной.

* * *

С каждым днем она становится все красивее, расцветает.

Она совершенно не осознает своей притягательности, и это делает ее еще милее. Она не понимает, что красива, чувственна.

В ней сохраняется что-то неиспорченное. Хотя именно я лишил ее невинности.

И лишаю каждую ночь.

Тама как наркотик. Мощный, опьяняющий. Ни одна девушка не производила на меня такого впечатления.

Она готова ради меня на все. И такое благоговение сильнее любого возбуждающего средства.

* * *

Изри не верит в Бога. Он говорит, что богов придумали для пугливых и трусливых людей. Для тех, кому нужен поводок и накатанная колея.

Изри хочет жить свободным.

А я не знаю, что и думать. Свой лагерь я еще не выбрала.

Сейчас я глажу его рубашки. Поставила доску в гостиной, так я рядом с ним. Глажу и поглядываю на него. Он читает книгу, какую-то фантастику. Удивительно, но мне никогда не надоедает на него смотреть.

– Я бы хотела написать отцу и тете, – говорю я ему.

Он отвечает, даже не подняв голову:

– Хочешь гадостей про мать написать, да?

У меня бешено колотится сердце, как каждый раз, когда мне кажется, что ему что-то неприятно.

– Нет! Но…

– Хотя ты права, Межда – просто сволочь.

Я почти в шоке от того, как он говорит о собственной матери.

– Но это моя мать, – добавляет он. – Я ее не выбирал, и другой у меня нет.

– Я не буду говорить о ней дурного, – успокаиваю я его. – Мне бы просто хотелось рассказать им, что у меня все в порядке. Рассказать, как дела, понимаешь… Потому что Сефана моему отцу столько про меня наговорила. И твоя мать тоже. Она даже придумала, что я забеременела от кого-то и сделала аборт!

– И написала это? – удивляется Изри. – Но зачем?

– Наверное, чтобы меня помучить. Представляешь, что отец обо мне думает?

Изри чуть улыбается и наконец смотрит на меня:

– А ты в письме сообщишь, что мы трахаемся два раза в день?

– Конечно нет!

– То есть ты тоже хочешь ему соврать…

Я опускаю глаза, Изри победил. Он откладывает книгу и подходит ко мне, обнимает. Целует в шею. Я сразу чувствую странный спазм внизу живота. Он шепчет мне на ухо:

– Не забудь ему в подробностях описать, чем мы занимаемся, да? Обязательно скажи, что я каждый раз надеваю резинку, чтобы ему не пришлось внуков нянчить!

Я не знаю, плакать или смеяться. Изри же покатывается со смеху.

– Я ему ничего такого не скажу. Я просто напишу, что уже не живу у Межды и что теперь у меня все хорошо. Надо дать ему твой адрес, чтобы он смог написать ответ.

– Еще бы! – отвечает Изри. – Скажи ему, где я живу, и он приедет и перережет мне горло!

– У него не хватит денег, чтобы приехать во Францию, не волнуйся!

– Если он узнает, что я сплю с его четырнадцатилетней дочерью, я тебя уверяю, деньги найдутся!

Изри снимает футболку и расстегивает мне рубашку.

– Так я могу ему написать?

– Нет.

– Но…

– Тама, нет. Когда я говорю нет, значит нет…

Настаивать бесполезно. Я смиряюсь, и он несет меня на диван.

61

Заснуть невозможно.

У нее в голове крутятся слова ее тюремщика.

Тебя изнасиловали.

Как такое можно было забыть?

Или мне просто не хочется вспоминать. Слишком тяжело.

Свободной рукой она машинально вытерла текущие по щекам слезы.

Мужчина, который держит ее в этой комнате, не любит, когда трусят. Ей не следует забывать об этом.

Надо быть сильной, может быть, даже чем-то его впечатлить.

Пока что она могла поплакать. Она ничем не рискует, хотя лучше не шуметь. Потому что он уснул в кресле не очень далеко от нее.

Да, влюбить его в себя, если придется.

Потому что ей нужно выжить. Выжить и понять, что привело ее сюда. Выжить, чтобы найти ниточку своего существования. Но заслуживает ли ее существование того, чтобы возобновить его там, где оно прервалось? Она вдруг испугалась своего потерянного прошлого, испугалась сильнее, чем до этого о нем жалела.

Кто же та девушка, которую изнасиловали, ударили ножом в живот, били, та девушка, которой удалось спастись?

Если я убежала, значит спасалась от чего-то ужасного. Может быть, еще более ужасного, чем эта комната с этим странным типом.

С этим убийцей, который неспособен меня убить…

С этим мужчиной, который, однако, уже вырыл мне могилу.

Когда он открыл глаза, она давно перестала плакать. Увидеть после сна ее лицо оказалось неожиданно приятно.

Конечно, это не лицо Ланы. Но она была здесь, она была живой, она дышала.

На тебя смотрят, значит ты жив.

Тебя боятся, значит ты жив.

Было очень рано или очень поздно, а она не спала. Бессонница, скорее всего из-за того, что он ей сказал вчера вечером.

Он поднялся, потянулся, бросил взгляд в окно. Скоро рассвет. Небо покрыто тяжелыми тучами, будет дождь или снег.

Он обернулся к незнакомке и долго на нее смотрел. Лане бы не понравилось, что она прикована к кровати. Так или иначе, она еще слишком слаба и не представляет никакой опасности.

Он вынул из кармана брюк ключи от наручников и отстегнул руку девушки.

– Хочешь кофе?

– Да.

– Тогда пошли.

Это ее так поразило, что она не шевельнулась.

– Спасибо, – прошептала она.

– Но смотри, без шуток. А то…

– Хорошо, – пообещала она. – Можно, я что-нибудь надену? Потому что у меня есть только футболка.

Он подошел к шкафу и почесал в затылке. В результате выбрал джинсы и ремень. Он стоял спиной, и она отбросила одеяло. Надела джинсы, которые были ей очень велики, застегнула ремень на последнюю дырку и подвернула штанины. Она поморщилась от боли и поднесла руку к еще не зажившей ране.

– Готово, – сказала она.

Он посмотрел на нее и чуть улыбнулся:

– Так себе видок. Найду потом что-нибудь получше.

Они прошли по коридору мимо двух закрытых на ключ комнат и лестницы и оказались в большой столовой, соединенной с кухней.

– Ничего не напоминает? – с надеждой спросил Габриэль. – Ты тут потеряла сознание. У входной двери.

– Не помню.

– Садись.

Она послушалась, а он начал готовить кофе.

– Может быть, ты предпочитаешь чай?

– Гм… Давайте, наверное, кофе.

Когда к ней приблизился Софокл, она чуть отстранилась.

– Не бойся. Если не прикажу, пес не укусит!

Он принес кофе, хлеб, масло, варенье. Настоящий пир.

Было видно, что ей не по себе сидеть в столовой, напротив Габриэля.

Тот же вдруг спросил себя, что это ему взбрело в голову завтракать с незнакомкой, которая угрожала ему оружием и которую он уже несколько дней удерживал у себя в доме.

С незнакомкой, которую он скоро будет обязан заставить молчать.

Когда она закончила с едой, он убрал со стола и поставил чашки и приборы в посудомоечную машину. Незнакомка встала и сделала вид, будто смотрит в окно. Она скрестила руки за спиной и была похожа на прилежного ребенка.

– Холодно, – сказала она.

Габриэль чуть задел ее, чтобы подойти к камину. Он присел и начал разводить огонь.

– Сейчас станет потеплее, – сказал он.

Вдруг он услышал какой-то звук и повернул голову. Дверь была открыта, незнакомка исчезла…

62

Этим утром Тама решает навести порядок в большом шкафу в прихожей. Изри будет доволен, если она тут приберется.

Она начинает с нижней части. В шкафу висят вещи и валяется всякая всячина. Куча вещей. Обувь, пустые коробки, альбомы, журналы, папки с квитанциями.

Потом она берет стремянку и разбирает верхнюю секцию. На шкафу лежат коробки. В одной из них она находит школьный аттестат и долго его изучает. Изри был примерным учеником. Может быть, даже сверходаренным, как отмечали некоторые учителя. Тама так и предполагала, особенно когда заметила, что Изри одинаково хорошо владеет и правой, и левой рукой. Или что он читает с огромной скоростью.

Тама знает, что у него было тяжелое детство, поэтому понимает, как это замечательно.

Она знает, что его отец был жестоким человеком, как Шарандон. Но она никогда не видела, чтобы Шарандон бил своих детей. А у Изри на всем теле следы от отцовских побоев.

Значит, они похожи.

Таме хотелось бы, чтобы именно этой похожести у них не было.

Она смотрит на его высокие оценки и задается вопросом, почему он бросил учебу и даже не окончил школу.

Она продолжает сортировать вещи, вытирать пыль. Шкаф теперь почти пустой, а вся прихожая заставлена. Она, как обычно, тщательно и быстро водит тряпкой, как вдруг из задней стенки шкафа выпадает деревянная дощечка и остается у нее в руках.

В стенке тайник. Что-то вроде сейфа, в котором стоит деревянная шкатулка. Тама на секунду застывает.

Она пододвигает к себе маленькую шкатулку и медлит.

Конечно, она не имеет права заглядывать внутрь.

Конечно, ей ужасно этого хочется.

Когда она поднимает крышку, то чуть не падает с лестницы.

Да, она и правда не должна была открывать эту шкатулку.

Изри возвращается под вечер. Видит, что Тама прикорнула на диване, и целует ее в лоб. Она сразу просыпается и улыбается. Странной, как будто виноватой улыбкой.

Но у Тамы всегда такой вид, будто она за что-то просит прощения. И Изри это обожает.

Он снимает куртку и вешает ее в шкаф при входе. Возвращается в гостиную, наливает себе виски.

– Тама? Ты брала мои вещи?

– Я просто навела порядок…

Он смотрит на нее с яростью:

– Рылась, так?

– Нет же! Клянусь, что нет…

Он стоит перед ней со стаканом в руке и продолжает угрожающе смотреть на нее:

– Ты уже рылась в шкафу в спальне… Зачем? Чтобы вывести меня из себя, так?

Она поднимается и прижимается к нему:

– Вовсе нет, я хотела тебе услужить.

Он резко ее отталкивает, и она падает на диван.

– Хватит врать, черт возьми! – орет он.

Она шокирована и вжимается в диван. Он наклоняется к ней:

– Ну, скажи, что ты там нашла…

– Да ничего же!

– Точно? Ничего?

Она опускает глаза, и он ее встряхивает:

– Не ври! А то отправлю обратно к матери!

У Тамы от страха перекашивается лицо.

– В шкафу в комнате я нашла деньги, – выдыхает она.

– И?..

– И… пистолет в прихожей. Но специально я не рылась, клянусь! Я просто хотела убрать. Чтобы тебе было приятно!

Изри переводит дыхание и залпом выпивает виски. Тама замерла на диване, она не знает, что еще сказать, чтобы он успокоился. И когда она видит, что он идет в прихожую, то закрывает глаза. Когда она их открывает, Изри садится напротив и кладет пистолет на журнальный столик, направив дуло в сторону Тамы.

– А ты что себе думала, Тама? Что я милый парень? Что каждое утро на завод хожу?

– Не… нет, – заикается она. – Но мне все равно, чем ты занимаешься!..

– Серьезно? Ты не хочешь знать, как я зарабатываю все это бабло? Как плачу за рестораны, шмотки и бирюльки? Не хочешь знать, зачем мне пушка?

По щекам Тамы катятся слезы. Она не может отвести взгляда от пистолета. И все-таки пытается что-то ответить.

– Мне важен ты… а не украшения. И… то, чем ты занимаешься, меня не касается.

Изри удовлетворен, он наливает себе еще виски и садится рядом с ней:

– Ты никому не скажешь, да, Тама?

Он говорит это так мягко, что ей становится не по себе.

– Нет… Мне важен только ты. Остальное не имеет значения… Да и кому я скажу? Я ведь только с тобой говорю…

– Никому. Ни слова. Ясно, Тама?

– Никому. Ни слова, – шепчет девушка.

* * *

Мама умерла, и страх больше не покидал ее.

Когда она приехала во Францию, этот страх только усилился.

Страх был верным спутником Тамы. Как ужасный сиамский близнец. Он вырос из ее нутра, поселился в каждой клеточке ее тела.

Страх не покидает ее, спит она или ест.

Плачет или смеется.

Борется или подчиняется.

Когда она смотрит на себя в зеркало, когда размышляет о прошлом или думает о будущем.

Да, она боится Изри. Но Тама решила, что этого мужчину она будет любить.

Изри – бандит, может быть, даже убийца. Но для Тамы он герой. Он спас ее, освободил. Он разорвал ее цепи и защищает от всех и каждого.

Для Тамы он любовь, будущее, сила. Бог, которого, как ей кажется, она решила почитать.

Тама одна в этой большой квартире, она плачет.

Потому что ей страшно. Снова. Всегда.

Страшно, потому что у нее никогда нет выбора.

* * *

Сегодня вечером я в комнате одна. Изри в гостиной со своими «дружбанами».

Пришел, конечно, Маню, а еще Грег. Странный парень. Очень милый, очень вежливый, но я практически уверена, что у него в шкафу тоже лежит пистолет, а в спальне – пачки денег. Маню, как мне кажется, больше соответствует своей «профессии». И даже Изри, если подумать. Грег же похож на какого-нибудь рядового офисного сотрудника, к которому не придраться.

Я немного посидела с ними, они болтали о том о сем. В такие моменты я ничего не говорю, просто слушаю. Так я поняла, что Грег и Изри давно знакомы. Со школы. Грег живет не в Париже, а на юге Франции, в Монпелье. Там Изри провел часть детства. И, думаю, именно туда он ездит, когда исчезает на несколько дней.

Это просто предположение, ведь Изри ничего мне не рассказывает. И я больше не задаю ему вопросов с того дня, как он положил пистолет на стол, прямо напротив меня.

После аперитива я принесла им перекусить и ушла. Одного взгляда Изри было достаточно, чтобы понять, что я тут лишняя. Я притворилась, что устала и иду спать. Они пожелали мне спокойной ночи, а Грег даже поцеловал в щеку.

И вот я жду. Жду, когда они уйдут и мой мужчина придет спать. Засыпать бессмысленно, потому что он все равно меня разбудит…

* * *

– Из?

– Что?

– Ты знаешь, что меня зовут не Тамой?

Они лежат в спальне, прижавшись друг к другу, уже несколько часов. Изри открывает один глаз и подозрительно на нее смотрит:

– Что это еще за ерунда?

– Так меня назвала Сефана. Но это не мое настоящее имя. Хочешь узнать, как меня зовут?

Она наклоняется к его уху, чтобы прошептать свое истинное имя. У нее по-прежнему не получается громко его произнести. Наверное, потому, что много лет назад ей это запретили.

– Я бы хотела, чтобы ты меня так называл.

Изри закуривает и чуть задумывается.

– Я предпочитаю Таму, – наконец говорит он. – Так что я буду звать тебя Тамой.

Она дуется и садится на кровати, повернувшись к нему спиной.

– Не обижайся, Тама. Ты же знаешь – я этого не люблю…

– Я не обижаюсь.

– Мы уезжаем, – вдруг заявляет молодой человек.

– Уезжаем?

– Мне надо переехать на юг, дела зовут.

– Куда именно?

– В Монпелье. Знаешь, где это?

– Не очень… Когда мы едем? – спрашивает девушка.

– Через месяц-другой, думаю. Я туда съезжу на пару деньков, подготовлю там все.

Он садится рядом с ней, кладет руку ей на бедро.

– Всего на три-четыре дня. Не выключай телефон, и я тебе буду звонить, хорошо?

– Хорошо… Я буду скучать.

– Всего три-четыре дня! – повторяет Изри.

– Я начинаю скучать, даже когда тебя нет всего час…

63

Мы покинули Париж и переехали на юг.

С каждым километром я чувствовала, как с моих плеч спадает тяжелый груз. Наверное, потому, что я все дальше уезжала от Межды, Сефаны и ее отвратительного мужа… Я уезжала от прошлой жизни, чтобы начать новую, о которой совсем ничего не знала.

Я смотрела на проплывающие за окном пейзажи и повторяла себе, что мое будущее не может быть хуже прошлого.

Но где-то в глубине я знала, что, пока не умру, все еще может измениться в худшую сторону.

Когда мы уезжали, я обнаружила, что все мои вещи помещаются в обычную спортивную сумку. Одежда и украшения, которые подарил мне Изри, несколько книг, связанная Маргаритой жилетка, рисунки Вадима, мои старые тетради и Батуль. У меня почти ничего нет, но это не имеет значения. В мире множество людей ничего не имеют. Зато у меня есть Изри.

Чего еще желать?

Мы проехали Лион, Валанс, Оранж… и прибыли в Монпелье, где живем вот уже почти месяц. В прекрасном доме, в конце улицы, с большим садом. В доме огромная столовая, объединенная с кухней, три спальни, терраса, две ванные комнаты и даже бассейн!

Я еще ни разу не была в таком месте. И вот я, Тама, живу здесь! Я, служка…

Дом был меблирован, мы просто въехали с нашими личными вещами. Бассейн без воды, но Изри пообещал, что в мае его наполнят. Я призналась ему, что не умею плавать, и он рассмеялся.

«Я тебя научу», – пообещал он.

Говорят, летом тут жарко. Почти как в Марокко. Я так хочу, чтобы поскорее наступили теплые дни!

С того момента, как мы поселились на юге, Изри стал более нервным. Я чувствую, что он напряжен. К тому же он пьет еще больше, чем раньше. Иногда по вечерам он выпивает полбутылки виски… И выкуривает по меньшей мере две пачки в день.

Так что я делаю все, чтобы дома ему было хорошо. Убираю, навожу идеальную чистоту, глажу белье, готовлю его любимые блюда.

Иногда он отсутствует по нескольку дней. Потом возвращается и не говорит, где был и что делал. Я не задаю лишних вопросов, просто говорю, что рада, что он снова дома.

Я могу выходить в сад и делаю это очень часто. Изри даже оставил мне второй экземпляр ключей и позволил гулять в округе, а еще ходить в магазинчик за две улицы от дома. Он оставляет мне немного денег, но я их трачу только на то, чтобы купить самое необходимое.

Когда я выхожу на улицу, то иногда встречаю девушек моего возраста. Они возвращаются из школы домой к родителям. Я говорю себе, что наши с ними жизни не похожи, что они беззаботны так, как я не была никогда.

Но у меня есть то, чего нет у них.

Изри.

* * *

Когда Изри возвращается, на дворе уже ночь. С ним его друг Маню. Они располагаются в гостиной, и я приношу им выпить.

– Тама, сколько тебе лет? – спрашивает Маню.

Вместо меня отвечает Изри.

– Семнадцать, – врет он.

– Откуда ты?

Изри кивком разрешает мне сесть рядом с ним.

– Я родилась в Марокко.

– И как вы встретились?

– У нее была тяжелая жизнь, – просто говорит Изри. – Я ее увез.

– Изри спас мне жизнь, – поясняю я.

Маню улыбается и продолжает пристально на меня смотреть:

– Думаю, Изри повезло.

Я краснею и опускаю глаза:

– Это мне повезло.

Маню по-прежнему не спускает с меня глаз:

– Скажи, Тама, что ты думаешь о работе Изри?

Я чувствую, как Из напрягся. И инстинктивно понимаю, что Маню меня как бы проверяет.

– Что вы имеете в виду?

– Что ты думаешь о том, чем занимается Изри?

Я поднимаю голову и смотрю Маню прямо в глаза, хоть это и непросто.

– Я не знаю, чем он занимается. А вообще, Изри делает что хочет. Это не мое дело.

– Похоже, тебе достался настоящий клад, друг мой! – усмехается Маню.

Даже когда смеется, этот мужчина внушает страх. Изри кладет руку на мое колено, чтобы мне было легче выносить этот допрос.

– Хочешь больше бабла, Тама? – продолжает Маню.

– Зачем?

Он хмурится, при этом чуть улыбаясь:

– Чтобы купить большую хату, к примеру. Бриллианты носить, на крутой тачке ездить…

– Главное, что я с Изри, на остальное мне наплевать. С милым рай и в постирочной.

Маню снова хохочет.

– «В постирочной»?!

– Да где угодно, – поспешно прибавляю я.

– А девчонка ничего! – говорит он. – Выпей с нами, Тама.

– Я не пью…

– Серьезно?

Изри достает из бара какую-то бутылку.

– Думаю, вот это тебе понравится, – говорит он.

Я соглашаюсь и пробую то, что Изри налил мне в стакан. Что-то сладкое с привкусом маракуйи. Только немного дерет горло.

Когда я допиваю, то приношу приготовленные блюда. Они ужинают в гостиной, удобно устроившись в креслах. Изри взглядом дает мне понять, что им лучше остаться наедине. Тогда я ухожу в кухню и там перекусываю.

Думаю, Изри не знает, что я слышу, о чем они говорят. Просто нужно не очень плотно закрывать дверь. Не все слова доносятся четко, но я могу следить за беседой. Из которой понимаю, что Маню и Изри – партнеры и что у них в подчинении есть люди. Похоже, один из таких людей их беспокоит, потому что ему нельзя доверять. Какой-то Тео. Маню заявляет, что быстро с ним разберется.

Я спрашиваю себя, значит ли это, что они его уволят, или же речь идет о чем-то похуже. Потому что с того момента, как я покинула постирочную, я узнала кое-что о жизни. Удивительно, сколько всего узнаёшь, когда смотришь передачи и сериалы по телевизору. И когда читаешь газеты. Когда я хожу в магазин, то сразу покупаю несколько газет. Недавно Изри спросил, зачем это мне. Я ему ответила, что так я узнаю мир.

Вчера я прочитала статью о секс-туризме. О детях, маленьких девочках, которых нещадно эксплуатируют. Когда я отложила газету, то сказала себе, что мне еще очень повезло. Я только убирала и готовила, а другие оказываются в борделе. Я избежала худшей судьбы.

Да, если задуматься, мне очень и очень повезло.

Еще я узнала, что такое Интернет. Иногда я там что-нибудь смотрю, когда Изри оставляет свой компьютер дома. Всемирная паутина такая огромная, что я могу искать там что-нибудь часы напролет. Изри предупредил меня, что не все там правда, как в книгах, но я обнаружила удивительные вещи. Несколько дней назад я прочитала потрясшую меня цитату из Анатоля Франса.

«Лучше быть свободным в аду, чем рабом в раю»[935].

Это так прекрасно, так верно…

Но в Интернете мне не нравится то, что люди прячутся за псевдонимом и поэтому пишут без стыда и совести, зло, глупо, тупо. Это и смущает, и одновременно полезно.

Тем не менее, хотя я и читаю газеты и сижу время от времени в Интернете, я так и не знаю, чем занимается Изри, чтобы заработать столько денег. Я перебираю и перебираю варианты. Грабитель банков, торговец наркотиками или оружием, наемный убийца… Самое худшее, вдруг он сутенер. Но я не могу поверить в то, что мой мужчина способен на такое.

Я уверена в одном: он делает что-то незаконное. Часто из-за этих мыслей я не могу уснуть. Когда-нибудь его арестуют и посадят в тюрьму. Или, что еще ужаснее, кто-нибудь «с ним разберется».

Думаю, я этого не переживу. Если я потеряю его, то потеряю себя. Он мой компас, мой спасательный круг.

Если умрет он, умру и я.

Вдруг я прислушиваюсь. Маню говорит обо мне. Спрашивает, где я была раньше, откуда появилась. Из отвечает, что я была рабыней, но забывает уточнить – «моей матери».

– В любом случае эта девчонка от тебя без ума!

– Знаю…

– И ты тоже, верно?

Сердце у меня так забилось, что мне кажется, его слышно даже в гостиной.

– А что, так заметно? – смеется в ответ Изри.

Когда Маню уходит, Изри принимает душ, приходит ко мне в спальню и ложится рядом.

– Хорошо провел вечер? – спрашиваю я.

– Очень!

– Я прошла проверку?

– Какую еще «проверку»?

– Которую мне Маню устроил, – говорю я и улыбаюсь.

Изри улыбается в ответ:

– Ты уже не тупишь, да?

– Лучше было, когда тупила?

– Нет, Тама. Ты великолепна.

Я прижимаюсь к нему, и он засыпает в моих объятиях.

64

Габриэль выскочил на террасу, спустился по ступенькам. Он увидел, что незнакомка бежит по дорожке, ведущей к дороге. У конюшни он схватил на ходу веревку и кинулся за беглянкой.

Она была босиком, крайне ослаблена, Габриэль никогда не подумал бы, что она сможет бежать так быстро… Габриэль был сильнее. Намного сильнее.

Девушка добралась до трассы и повернула направо. Выбрала дорогу под гору, а не в гору, вероятно, уже устала. Габриэль увидел, как она поднесла руку к ране, и решил выиграть несколько ценных секунд, сократить путь через пригорок. Конечно, он ее настигнет. Но его беспокоило, что в любой момент на дороге может появиться какая-нибудь машина и «его незнакомка» ее остановит.

К счастью, в это время года машины тут ездили редко.

На мгновение девушка замешкалась, чтобы оглянуться, и свернула с дороги, углубившись в лес. Габриэль сделал так же. С каждой минутой дистанция между ними сокращалась.

Она снова оказалась на трассе, упала, поднялась, побежала изо всех сил. Габриэль находился уже в пятидесяти метрах.

Вдалеке он увидел автомобиль. Еще несколько поворотов, и водитель заметит незнакомку, поэтому Габриэль побежал быстрее, нагоняя девушку.

Осталось двадцать метров.

Он несся вниз по крутому склону среди кустарников, папоротников, сухих веток, а она по-прежнему бежала по трассе. Рискованно, но эффективно.

Она снова обернулась, но он уже ее настигал.

Выскочил на дорогу и кинулся на беглянку. Прижал к асфальту, как будто играл в регби, отчего девушка закричала. Он резко ее поднял, и она из последних сил пыталась сопротивляться, чтобы вырваться из ловушки. Она тоже увидела приближавшуюся машину.

Габриэль обвязал ее за талию веревкой, дернул с дороги в сторону. За пригорком прижал к земле. Надавил коленом, вывернул руку на затылок, отчего беглянка не могла пошевелиться. Машина спокойно проехала всего в нескольких метрах от них, и девушка попыталась закричать.

Кроме Габриэля, ее крика никто не услышал.

– Не надо было так делать!

– Помогите!

– Орать бесполезно! Тут никого нет!

Он потянул незнакомку за собой на веревке. По дороге не пошел, и они вернулись через зимний лес. Несколько раз девушка чуть не упала. У нее перехватывало дыхание, силы были на исходе. Ступни, колени и ладони были в крови. В лице ни кровинки. Когда они подошли к ведущей к дому тропинке, начался дождь вперемешку со снегом. Но вместо того, чтобы войти в дом, Габриэль протащил ее мимо и стал карабкаться к лесу.

– Куда вы меня ведете?

Ответом ей стал лишь ветер. Они продолжали подниматься в горку, шли мимо заброшенных лугов, где валялась старая проволока.

– Прошу вас, остановитесь! – застонала девушка. – Я больше не могу…

Он обернулся и испепелил ее взглядом:

– Не надо было со мной играть. Так что заткнись – и вперед.

Он сильно дернул за веревку, она упала лицом в сырую землю. Он помог ей подняться и продолжал идти.

Камни ранили кожу на ногах, она плакала от боли. Тропинка терялась среди сосняка, дождь усиливался. Казалось, верхушки деревьев упираются в низкое небо. Тогда у девушки подкосились ноги и она упала. И вдруг увидела выкопанную в черной земле яму.

Собственную могилу.

Конец жизни, о которой она ничего не помнила.

65

Изри ведет машину и думает о Таме. Завтра ей исполняется пятнадцать лет, но на вид ей можно дать все восемнадцать. Она еще немного подросла, округлилась, и когда он на нее смотрит, то поражается ее красоте.

Тама – как алмаз без огранки. С каждым днем она становится все ярче. И скоро станет искрящимся бриллиантом.

Даже ее шрамы красивы. Ее сформировали страдание, борьба. Это страдание читается в глубине ее глаз и даже в улыбке. Она думает, что слабая, но пережитое наделило ее невероятной силой.

Изри знает, как ему повезло. Знает, что эта девушка – его свет, его невинность. Что она – нежность, которой ему недоставало в жизни и которая врачует его раны. Когда Тама на него смотрит, он становится самым желанным мужчиной в мире. Королем, богом.

Конечно, он уже несколько раз ей изменил. Но ни разу не встретил женщину, которая могла бы занять место его королевы, его богини.

Измены – лишь отражение его жизни. Жизни вне исхоженных троп. Вне ярлыков, законов и морали.

Он сам выбирает себе законы.

Свои собственные законы.

Быть самым сильным. Хозяином.

Одиноким волком. Тем, кого боятся и кем восхищаются.

Есть одно исключение – кодекс чести. Который меняется в зависимости от ситуации.

Где-то в пригороде Лиона Изри ведет украденную машину. На переднем сиденье – Маню. Он еще раз проверяет, заряжено ли оружие. На заднем сиденье – двое вооруженных до зубов молчаливых мужчин.

– Проехали! – бурчит Маню. – Из, черт, хватит мечтать! Только о своей девице и думаешь…

Изри разворачивается и въезжает на узкую заасфальтированную дорогу. В двухстах метрах их ждет еще одна машина. Ловушка готова.

У Маню вибрирует телефон, он сбрасывает звонок.

– Едут, – говорит он.

Изри натягивает черную балаклаву, его спутники поступают так же.

Три минуты спустя на дорогу выворачивает бронированный фургон. Адреналин у Изри зашкаливает, это лучше любого наркотика. Он перестает думать о Таме. Перестает быть пугливым ребенком и становится голодным волком.

* * *

Сегодня мне пятнадцать лет. Год назад на моих руках умерла Маргарита.

Прошел уже целый год…

У меня странное ощущение, что прошел целый век.

Когда я просыпаюсь, Изри нет дома. Он уехал два дня назад, и я надеюсь, что днем он уже вернется.

На мой день рождения светит яркое солнце. Я сижу на террасе и наслаждаюсь этим подарком небес. Завтракаю. Потом одеваюсь и иду в магазин. Покупаю кое-какие продукты и две газеты. Хозяин, Доминик, уже меня узнает и приветливо улыбается. Он все время смотрит на меня с каким-то скрытым желанием. Может быть, я ему нравлюсь?

Я прощаюсь и возвращаюсь домой.

У меня спокойная, размеренная жизнь. Я к ней еще не совсем привыкла. В глубине души остается страх. Не знаю, удастся ли мне от него когда-нибудь полностью избавиться или придется мириться с ним всю жизнь, до самой смерти.

Я спрашиваю себя, страшно ли другим людям. В конечном счете, возможно, да. Потому что для страха имеются тысячи причин. Бояться можно чего угодно, у страха множество вариантов.

Дома я раскладываю продукты и начинаю читать газеты. Чего-то я, конечно, не понимаю, потому что мне не хватает знаний. Но я учусь с каждым днем. Узнаю, как устроен этот сложный мир. Вернее, стараюсь понять, почему он так неустроен.

В середине чтения я прерываюсь, сердце замирает в груди.

«Нападение на инкассаторов в окрестностях Лиона».

Я читаю статью и узнаю, что вчера на фургон напали вооруженные люди. Сопровождающего ранили, но его жизнь вне опасности. Похищено в общей сложности более пятисот тысяч евро.

Я вырезаю статью и убираю в маленький блокнот. Каждый раз, когда Изри исчезает, я читаю колонку происшествий. Об ограблениях банков, заправочных станций, ювелирных магазинов, а еще было два нападения на инкассаторские машины. Быть может, Изри ни в чем из этого не замешан. Я молюсь, чтобы он не имел отношения ко всем этим ужасам. Но в результате моего расследования я, вероятно, пойму, где он пропадает.

Я выбрасываю газеты в мусорное ведро и решаю испечь себе на день рождения пирог. Такой, как год назад для меня приготовила Маргарита…

Под вечер появляется Изри. Я бросаюсь ему на шею, и мы долго обнимаемся. Потом он вынимает из кармана небольшую коробочку.

– С днем рождения, крошка…

Я так удивлена, что не могу подобрать слов.

– Ты не забыл?

– Естественно.

Я открываю коробочку, в ней лежит пара сережек.

– Изри, они такие чудесные…

– Это ты чудесная, принцесса моя!

Он прижимает меня к себе, и я закрываю глаза:

– Мне страшно, когда тебя нет…

– Почему?

– Я боюсь, что ты не вернешься.

* * *

Тама сидит на бортике ванны.

У нее в руках – рубашка Изри. Рубашка, которую он надевал накануне и которую оставил на полу в ванной, когда рано утром вернулся домой.

На белом воротнике – следы красной губной помады.

Тама тихонько плачет. Изри еще спит в соседней комнате.

Тама бросает рубашку и закрывает лицо руками. Она раскачивается, как сломанный метроном. Она хотела бы подавить это страдание, этот гнев. Хотела бы простить его. Но пока что над ней властвуют страх и ярость. Изри «трахает» другую женщину, и представлять это Таме слишком больно.

Тогда наконец открывается дверь и в одних трусах появляется заспанный Изри.

– Что случилось?

Она не отвечает, просто смотрит на валяющуюся под ногами рубашку.

– Ты что ревешь?

Он умывается и поднимает голову. В зеркале встречается со взглядом Тамы. Полным грусти и злобы. Этот взгляд ему незнаком.

– Подай полотенце.

Она не двигается, продолжая смотреть на него со злостью.

– Выкладывай, Тама, давай…

– Хорошо ночью развлекся? – спрашивает она дрожащим голосом.

– Я с друзьями был. А что?

Она подбирает рубашку и сует ему под нос.

– Твои «друзья» губной помадой пользуются?

Изри напрягается. Он бросает на Таму раздраженный взгляд и выходит из ванной. Тама идет за ним с уликой в руках. В кухне Изри начинает варить себе кофе.

– Так что, твои друзья помадой пользуются?

Изри вздыхает. У него в черепной коробке бренчит целый оркестр – этой ночью он слишком разошелся. Алкоголь, кокаин, секс.

– Что молчишь?

– Тама, отстань…

– Ты с ней переспал?

Изри пьет кофе и разглядывает Таму. Он не опускает глаза. Тама знает, что вступила на запретную территорию. Она чувствует, что ей лучше замолчать. Но она хочет, чтобы он признался, извинился.

– Ты с ней переспал?

– Ага, – наконец говорит он.

Слезы снова наполняют глаза, Тама яростно их вытирает. Потом бросает рубашку Изри в лицо.

– Ты просто сволочь! – кричит она.

После того как Тама стала жить с Изри, ее словарный запас значительно обогатился. Молодой человек секунду стоит, как оглушенный, и затем кидается к ней и хватает за плечи:

– Ты как со мной разговариваешь, а?

– Ты не имеешь права! – орет Тама.

– Еще как имею! Заруби это себе на носу, ясно?

Она резко его отталкивает и отступает на шаг. Он сильнее ее, гораздо сильнее. Ей надо помнить, на что он способен.

– Сукин сын! – бросает она.

И получает удар в лицо. Тама падает назад, бьется об стену. Она вытирает текущую из носа кровь и продолжает вызывающе на него смотреть. К побоям она привыкла. Но никогда не думала, что Изри может ее ударить.

– Без меня ты никто, не забывай, – говорит он. – Никто и ничто! Так что я трахаюсь, с кем хочу, а ты не гавкай, ясно?

Он выходит из кухни и хлопает дверью.

* * *

Изри простоял под душем не меньше пятнадцати минут. Как будто хотел собраться с мыслями. Но горячая вода не смыла с него проблемы. Он был так же напряжен, у него так же тряслись руки.

Он надел футболку, брюки и пошел искать Таму. Изри нашел ее в конце террасы, она сидела напротив бассейна на ступеньках, ведущих в сад. Изри глубоко вздохнул и подошел к ней. Закурил. В глазах у Тамы стоят слезы, на левой скуле – след от удара. Тама поднимается, она готова уйти. Но Изри удерживает ее за ремень на джинсах и силой усаживает на место.

– Сядь, – говорит он.

Она слушается, может быть, из-за страха.

– Знаешь, Тама, не надо меня доводить… Не доводи меня. Потому что мне не нравится то, что произошло. Я не хочу, чтобы…

Он не заканчивает фразы и закрывает глаза, но слышит, как Тама всхлипывает. Тогда он обнимает ее за плечи и прижимает к себе:

– Пожалуйста, не плачь…

Но Тама плачет все сильнее, ее тело сотрясают рыдания.

– Не хочу… не хочу, чтобы ты меня бросил… ушел к другой! – наконец выговаривает она.

– Мне наплевать на других, – шепчет Изри. – Мне важна только ты, Тама… Только ты, понимаешь?

Изри гладит ее по распухшей щеке. Крепко сжимает в объятиях, и она постепенно успокаивается. Они долго не двигаются. Наконец Тама перестает плакать:

– Я не хотела тебя обзывать. Прости…

* * *

Тама мажет тональным кремом скулу, чтобы как-то скрыть синяк. Ей не впервой видеть свое лицо в побоях, это ее как раз не беспокоит. Но она поняла, что Изри смутило то, что он увидел следы собственной жестокости. Поэтому она наносит макияж не для себя, а для него.

В глубине души Тама знает, что он снова ее ударит. Что будет встречаться с другими женщинами. Но чтобы успокоиться, она повторяет себе его слова: «Мне важна только ты, Тама».

Да, важно только это.

Она просто надеется, что в следующий раз поведет себя более умно, более осторожно. Тама считает, что ей повезло, ведь он мог ударить ее намного сильнее. Потому что своего спасителя, своего покровителя не оскорбляют. Не оскорбляют мужчину, которого любят больше всего в мире, любят всем сердцем.

Прошло несколько дней, и Изри преподнес ей подарок. Великолепное колье с настоящими бриллиантами. Украшение так прекрасно, что Тама не представляет, куда его можно надеть. Конечно, Изри поступил так, чтобы она простила его. Но мог бы и не дарить ничего.

Потому что Тама давно ему все простила.

66

Габриэль грубо развязал веревку и высвободил запястья девушки.

Она по-прежнему сидела на земле, не сводя глаз с вырытой ямы, которая станет для нее последним пристанищем.

– А ты не трусиха, – сказал Габриэль, отбрасывая веревку. – Да, вынужден признать, храбрости тебе не занимать…

Он взял беглянку под мышки, оторвал от земли и подтащил поближе к могиле. Девушка оказалась на коленях на краю пустоты.

– Но тебе не следовало пользоваться моим доверием, – продолжал Габриэль.

Незнакомка подняла голову, и они долго смотрели друг на друга. Потом он вынул из кармана нож. С деревянной ручкой, складной. Встал напротив девушки, заслонив ей свет.

Сдохнуть в этом мрачном месте.

Умереть, не узнав, кто ты, кем была.

Умереть, так и не поняв, по какой причине.

Тебя вот-вот зарежут, как скотину, а ты все еще не вспомнила, ждет ли тебя кто-то…

– Я… Я даже не знаю, как меня зовут, – прошептала она.

В глубине его глаз она увидела боль, бесконечную боль. И сумасшествие.

– Вы страдаете из-за Ланы?

– Кто тебе позволил произносить ее имя?! – заорал Габриэль.

Он кружил вокруг нее безмолвным хищником. Удалялся, приближался. Потом начал что-то шептать, но ей не удалось ничего расслышать. К кому он обращался? Может быть, к призраку. Вероятно, к Лане.

Нужно ли с ним заговорить? Или лучше молчать? Если бы она хотя бы знала, как его зовут…

– Мне холодно, – прошептала она.

– Заткнись!

– Мне холодно, – повторила она. – Холодно, больно… Прошу вас, помогите мне.

Он долго шептал что-то, ни к кому не обращаясь. Вышагивал, низко опустив голову. Иногда смотрел в небо, как будто там находился ответ на его вопрос.

Она услышала кое-что, но ничего не поняла. Ее палача разрывали страдание и сомнения. С каждым шагом он все больше терял рассудок.

Она легла на ледяную землю, готовая принять свою судьбу. Ее пронизал холод, у нее больше не было сил с ним бороться. Бороться с холодом, бороться с судьбой.

Трава заиндевела, как и кора деревьев.

Голос убийцы ее убаюкивал, и она закрыла глаза.

67

Изри наполнил бассейн. Тама сидит на бортике, опустив ноги в воду. Она как будто загипнотизирована мягкими бликами солнца на светлой поверхности.

Сегодня так жарко, что она бы с удовольствием нырнула в эту освежающую чашу. Но у Изри не было времени учить ее плавать.

Несколько дней назад она слышала их разговор с Маню. Они расположились на террасе и думали, что Тама уснула. Изри кого-то опасается. Какого-то человека. Тама не знает, работает ли он на них с Маню, или он их конкурент. Маню сказал Изри, что у того паранойя, что этот человек никогда не посмеет им навредить.

После услышанного Таме не спалось, у нее возникло нехорошее предчувствие.

С этого дня Изри был весь как на иголках. Каждую секунду Таме казалось, что вот сейчас он выйдет из себя. Поэтому она старалась держаться как можно незаметнее, чтобы его не беспокоить.

Она кое-что слышала, кое-что понимала. У Маню бизнес в Монпелье, а еще в Марселе и даже в Париже. Он владеет частным клубом, баром, рестораном, транспортной компанией… А Изри – его правая рука, что-то вроде партнера по бизнесу.

Тама знает, что мужчина, которого она любит, ведет опасную игру. Ей хотелось бы попросить, чтобы он все бросил, нашел нормальную работу, даже если бы им пришлось жить в маленькой квартире.

Но Тама не осмеливается говорить ему подобные вещи.

Потому что чувствует себя слабой. Чувствует, что у нее нет влияния на поступки такого человека, как Изри.

Потому что Тама остается и всегда будет «служкой». Рабыней и больше никем.

* * *

Грег часто заходит к нам с тех пор, как мы переехали в Монпелье.

Насколько мне известно, он работает на Изри. Ведет одно из «дел» Маню и Иза. Шикарную дискотеку. Еще помогает управлять транспортной компанией.

Со мной он очень мил, и, похоже, он восхищается моим Изри. Но я чувствую, что Маню его не очень привечает.

Изри не допускает меня к своим делам. Как будто у нас две разные жизни. Одна со мной, другая – та, что начинается, как только он выходит за порог. И соединить их так же сложно, как масло и воду.

А я бы хотела делить с ним все.

Все. Даже его преступления.

* * *

Я резко просыпаюсь от стука входной двери. Сажусь на диване, провожу рукой по лицу:

– Из?

Встаю, зажигаю свет и вижу в прихожей Изри. Он скидывает куртку, та падает на пол. Он едва стоит на ногах. Я сразу понимаю, что он слишком много выпил, поэтому помогаю ему дойти до спальни.

– Сделать тебе кофе?

– Нет! Спать…

Он валится на кровать, распростав руки. Я снимаю с него обувь, потом брюки и подкладываю под голову подушку.

– Тама?

Я сажусь рядом, глажу его по щеке:

– Я тут…

Я чувствую, что ему страшно. Не знаю, чего он боится. У него потерянный взгляд, в котором я угадываю желание, чтобы его успокоили. Думаю, в таком состоянии его могу увидеть только я. Когда он перестает играть в бандита. Когда становится маленьким испуганным мальчишкой, который мечтает залезть в шкаф, чтобы там спрятаться.

– Тошнит? – спрашиваю я.

– Чуть-чуть…

– Надо отдохнуть, – говорю я, целуя его в лоб.

– Я… забыл телефон…

– Где?

– В машине.

– Я схожу, не волнуйся.

– Я тебя люблю, знаешь?

Я улыбаюсь, на глаза набегают слезы. Этот подарок стоит всех бриллиантовых колье в мире. Беру его за руку и крепко-крепко сжимаю:

– Знаю. Я тоже, Изри… Больше всего на свете.

Он успокаивается и закрывает глаза. Через секунду он уже спит. Алкоголь и наркотики погружают его почти в бессознательное состояние. Я долго на него смотрю, потом решаю сходить за телефоном. У него их два – смартфон и еще один, попроще. Иногда Маню звонит ему на смартфон, и Изри сразу перезванивает ему с простого телефона. Наверное, в этом есть свой смысл. Что-то, связанное с полицией.

Я ищу ключи от «альфа-ромео» в его брюках. Машина припаркована у ворот, припаркована ужасно. Как можно садиться в таком состоянии за руль?! Однажды его остановят и отправят в кутузку или, хуже того, он врежется в дерево. Телефон валяется на коврике в машине, я поднимаю его и кладу в карман.

И тогда замечаю ее.

Большую черную машину, которая припаркована на тротуаре напротив нашего дома. Внутри два силуэта.

Меня охватывает страх, и я быстро закрываю калитку и ухожу в дом. Несмотря на жару, закрываю окна и ставни.

Чищу зубы, причесываюсь и надеваю ночную рубашку. Еще раз напоследок смотрю в окно на сад, который слабо освещают фонари. Все спокойно.

Тогда я гашу свет и иду в спальню к Изри. Ложусь рядом с ним и потихоньку засыпаю, убегаю в сон. Придумываю себе историю, как когда-то в постирочной. Наверное, чтобы забыть о реальности. Историю, где нет места ни страху, ни насилию.

Уже три часа ночи, спать не хочется. Я кладу голову на плечо Изри: мне никогда не надоест слушать, как бьется его сердце, чувствовать его мерное дыхание.

Мне никогда не надоест его любить.

* * *

В четыре утра Таму будит странный шум. Она прислушивается, и ей кажется, что кто-то открыл дверь в сад и зашел в гостиную. Она в ужасе трясет Изри.

– Просыпайся! – шепчет она. – В доме кто-то есть! Из!

Но Изри спит непробудным сном. Тама задерживает дыхание и снова прислушивается. Поднялся ветер, – может быть, это он играет с ней злую шутку? Или ей просто мерещится… Она представляет себе вооруженных грабителей. Снова трясет Изри, тот что-то бурчит и поворачивается на бок.

Тама собирает волю в кулак и осторожно крадется по коридору, который ведет в столовую. Ей ничего не видно, она продвигается на ощупь. Находит выключатель, зажигает свет. В столовой никого нет, и Тама медленно идет в гостиную. Там она застывает на месте. Занавески раздувает ветер.

Дверь в сад открыта.

Она чувствует, что у нее за спиной кто-то есть, и не успевает обернуться. Огромная ладонь накрывает ей рот, другая держит за шею, ее отрывают от пола. Тама не может ни крикнуть, ни даже вздохнуть, но сражается, как тигрица, чтобы вырваться из смертельных объятий. К Таме подходит второй мужчина. Огромный, больше двух метров. Он наставляет на нее пистолет и прикладывает палец к губам:

– Пикнешь, пристрелю. Ясно?

Тама кивает. Ее ставят на пол и прижимают к стене, потом вдавливают дуло пистолета в живот.

– Где он? – шепчет мужчина.

Тама сразу его узнает. Она вспоминает, что видела его на вечеринке, где была вместе с Изри, что зовут его Матео, но все называют его просто Тео и что он работал на Маню и Изри.

– Где он? – повторяет Тео.

– В спальне…

Они знаком приказывают ей пройти в коридор. Тама не знает, надо ли ей кричать, сможет ли она криком разбудить Изри. Но когда подходит к двери, то начинает орать:

– Из! Беги!

Тео лишь крепче сжимает ей плечо, и они врываются в комнату. Гигант включает свет и наставляет пистолет на Изри, но тот продолжает спать.

«Чертов алкоголь», – думает Тама.

Тео по-прежнему не отпускает ее, он улыбается, когда видит, что Изри беззащитен перед ним.

– Надрался, как сапожник! – смеется он.

Он поворачивает Таму лицом к себе и смотрит ей прямо в глаза:

– Буди своего парня…

68

Он нес ее на руках. Иногда она открывала глаза. Иногда встречалась с ним взглядом.

Но ее взгляд не выражал ничего.

Габриэль вышел из лесу, увидел вдалеке холм. Силы покидали его, ему хотелось отдышаться, но драгоценные секунды утекали. Действовать надо было быстро, поэтому он снова зашагал.

Полчаса спустя Габриэль добрался до дому. Положил девушку у камина и разжег огонь. У нее было переохлаждение.

Он раздул угли и покачал головой.

Нет, не нужно ее согревать.

Лучше оставить ее умирать.

Почему у него не получалось это сделать? Почему он постоянно откладывает неизбежное?

Он дрожал, зубы стучали, девушка же медленно погружалась в сон. Габриэль быстро переоделся и занялся незнакомкой. Снял с нее мокрые вещи, перевязал рану и завернул в одеяло. Они находились в метре от языков пламени, и Габриэль почувствовал, как кровь снова побежала по его жилам. Он продолжал сжимать свою гостью в объятиях.

– Ну же, давай просыпайся! – умолял он.

Лучше бы он сказал «засыпай».

Может быть, он просто сходит с ума.

Нет, он уже давно сошел с ума. Давно потерял рассудок.

– Лана, помоги, – шептал он. – Помоги, прошу тебя…

Габриэль долго укачивал незнакомку. Зачем бороться? Он не мог ее убить, Лана ему запрещала. А желание Ланы являлось для него законом.

Незнакомка открыла глаза, и, когда она увидела своего тюремщика, ее лицо исказилось от ужаса. Он отнес девушку в спальню, положил на кровать и укрыл еще одним одеялом. Включил на полную мощность батареи и только потом сел в кресло.

– Спасибо, – прошептала она.

Габриэль дернулся. Его одолевали противоречивые чувства.

Облегчение.

Ярость.

Восхищение.

Он давно не испытывал столько эмоций. Давно жил в состоянии зомби и приходил в себя, только чтобы ликвидировать очередную жертву.

И вот эта незнакомка, эта девчонка нарушила его покой.

Оживила его.

Лана, помоги… Помоги, прошу тебя…

69

Изри стоит на коленях, с руками за головой, около стеклянной двери в сад. Во власти гиганта, который держит пистолет у его виска.

Напротив него Тама – на диване. Их полные ужаса взгляды пересекаются. Тео стоит за ней и гладит ее волосы стволом пистолета.

– Извиняюсь, Изри, разбудил я тебя… Ты так сладко спал!

– Ты покойник! – предупреждает его Изри.

– Я бы на твоем месте рот закрыл.

Тама сжимает кулаки.

– Где инкассаторские бабки? – задает вопрос Тео. – Отдашь, будешь жить…

– Да иди ты! – выдыхает Изри.

– Что? Разве мне отпускные не положены? – веселится Тео.

– Тебе ничего не положено. И если будешь настаивать, Маню…

– Маню? Этим кадром я займусь попозже. А тут ты совсем один, понимаешь. Совсем один!

– Ну, так где бабло? – спрашивает гигант.

Изри молчит, Тео ухмыляется. Он чуть наклоняется к Таме, смотрит ей в лицо:

– Как там тебя зовут?

– Тама…

– Милое имя. Сколько же тебе лет, Тама?

– Пятнадцать.

– Смотри-ка, наш Из совращает малолетку, – издевается Тео. – Может, полицию вызовем?

Тео убирает пистолет за пояс и садится рядом с Тамой. Она пытается отстраниться, но он прижимает ее к себе. Потом гладит бедро, лезет рукой под ночную рубашку. Она застывает.

– Ты очень хорошенькая, Там-там… Скажи мне, что ты вообще забыла с этим куском дерьма?

Она на секунду закрывает глаза.

– Изри – не кусок дерьма!

– А ты не знаешь, случаем, где бабки? – снова спрашивает Тео.

– Нет.

– Жаль…

Тео делает знак гиганту, и тот бьет ногой Изри по спине. Молодой человек падает и ударяется лицом о дубовый паркет. Гигант продолжает его колотить под одобрительным взглядом Тео.

– Прекратите! – умоляет Тама.

Изри защищается, насколько это возможно, но гигант наседает.

– Не трогайте его!

Она хочет подняться, но Тео хватает ее за руку и усаживает обратно на диван.

– Посиди со мной, Там-там… Наслаждайся зрелищем.

Прошло три долгих минуты, гигант наконец останавливается. Изри переводит дыхание, скорчившись от боли.

– Ну что, – обращается к нему Тео, – расколешься или всю ночь будем развлекаться?

– Иди к черту, – шепчет Изри.

Гигант снова начинает его избивать, в этот раз значительно сильнее.

– Крепкий парень у тебя, – шепчет Тео на ухо Таме. – Но я знаю, как его уговорить…

– Хватит! – всхлипывает она.

Гигант хватает Изри за волосы и ставит на колени. У того из носа, изо рта и из рассеченной брови хлещет кровь.

– Скажи им, где деньги! – умоляет Тама. – Прошу тебя…

Изри бросает на нее отчаянный взгляд.

– Ты б свою бабу слушал, – добавляет Тео с милой улыбкой. – А то мы тут что-то долго сидим…

Но Изри молчит.

– Ладно, хочешь молчать, молчи. Переходим к плану Б…

Тео хватает Таму за шею и волочет к Изри.

– Мы тогда с приятелем девчушкой займемся, лады? У меня еще не было пятнадцатилетней малолетки…

– Убери лапы, сукин сын! – орет Изри.

– Скажешь, где бабки, и я тебе обещаю, что она тебя сама похоронит…

Изри делает глубокий вдох:

– Гараж 59. Авеню Робеспьера.

– Ключ?

– В бумажнике… Тама…

Тама вытаскивает бумажник Изри из куртки и выворачивает содержимое на стол. Она пытается унять дрожь в руках и находит связку из двух простых ключей.

– Эти? – спрашивает она.

Изри кивает.

– Деньги за перегородкой, – добавляет он.

– Чу́дно! – ликует Тео. – Мой друг слетает за денюжкой, а мы тут пока спокойно посидим-подождем…

Гиганта нет уже десять минут. Изри по-прежнему стоит на коленях, руки за головой. Тама сидит на ковре на полу. Над ней навис Тео, он развалился на диване. Тео держит пистолет в правой руке, а левой гладит ее по голове.

– Убери руки! – вырывается у Изри.

– Когда бабло получу, девку с собой заберу, – отвечает Тео. – Да, я же не сволочь какая-нибудь. Что она тут с тобой забыла, а?

– Если убьете Изри, и меня убейте, – говорит Тама.

– Ах, так она тебя еще и любит к тому же! – ухмыляется Тео.

Его рука скользит вниз по шее, под ночную рубашку. Тама резко вскакивает, но Тео хватает ее за кисть и силой сажает к себе на колени.

– Спокойно, милая… Будь паинькой.

– Отстаньте от меня! – орет Тама.

Изри закрывает глаза, он понимает: одно движение – и он получит пулю прямо в живот.

– Принеси мне кофе, – приказывает Тео. – И покрепче.

Тама встает и бежит в кухню.

– И без глупостей, да, Там-там? А то я твоего дружка прикончу, ясно?

– Да, месье.

– Она еще и вежливая! – ухмыляется Тео. – Просто золотая малышка!

Он подходит к Изри, но благоразумно держится на небольшом расстоянии.

– Знаешь, когда я тебя прикончу, то позабавлюсь с ней, Из…

Во взгляде молодого человека отражаются боль и бессилие. С жестокой улыбкой Тео снова разваливается на диване.

– Где там мой кофе? – орет он.

– Уже несу, месье, – отвечает Тама. – Вам с сахаром?

– С сахаром, с сахаром, куколка. А потом отсосешь, ок?

Тама приближается к нему сзади. Ее и так мягкие шаги скрывает шум работающей кофемашины.

В правой руке она безумно сжимает кухонный нож.

Она останавливается в нескольких сантиметрах от дивана. Нож чуть не падает у нее из рук. Тама поднимает глаза на Изри.

Как будто хочет напомнить себе, кто он для нее.

Напомнить себе, откуда она.

Напомнить о том, что без Изри она никто.

Она делает еще один шаг, кофемашина замолкает. Тама задерживает дыхание и бросается на Тео. Тот ничего не слышал, ничего не опасался.

Ведь она всего лишь испуганная девчонка.

Тама бьет его ножом в горло и сразу отступает.

Тео вскакивает, спускает курок. Изри бросается на пол, пуля свистит у него над головой и попадает в стеклянную дверь, которая разлетается на мелкие кусочки. Тео выпускает из рук пистолет и падает на колени. Трясущейся рукой хватается за ручку ножа. Изри встает на ноги.

– Я же тебя учил – береги тылы, дебил…

Изри с размаху бьет Тео, тот падает. Но он еще жив. Тогда Изри вытаскивает нож, и из сонной артерии Тео начинает хлестать кровь.

Он поднимает голову и видит, что Тама стоит у дивана с полуоткрытым ртом, с вытаращенными глазами. Он медленно подходит к ней и обнимает. Прижимает к себе крепко-крепко. Она ужасно напряжена, Изри кажется, что он держит в объятиях кусок бетона.

– Все закончилось, Тама, – шепчет он. – Успокойся…

Она начинает дрожать всем телом. Из груди вырывается протяжный всхлип.

– Кончено, – повторяет Изри.

Он берет пистолет Тео, проверяет, остались ли в нем патроны. Потом бежит в спальню, натягивает джинсы и возвращается к Таме, которая так и не сдвинулась с места. Изри запихивает пистолет за пояс и идет в прихожую, где достает из шкафа бейсбольную биту.

– Второй урод скоро вернется, – объясняет он Таме. – Подожду его снаружи…

Он находит в телефоне номер Маню и передает трубку Таме.

– Позвони ему, скажи, чтобы приехал как можно быстрее, о’кей?

Тама по-прежнему не может говорить и просто кивает в ответ. Изри снова сжимает ее в объятиях.

– Ты потрясающая! – говорит он. – Потрясающая…

* * *

Я сижу на диване с чашкой обжигающего чая в руках.

Руки еще трясутся.

Руки, которые я мыла уже раз десять.

Час назад я убила мужчину, ударив его ножом в горло. Потом увидела в окно, как Изри забил битой его сообщника. Это было так ужасно, что меня вырвало на ковер в столовой.

Чуть позже приехал Маню, и они с Изри затолкали трупы на заднее сиденье его внедорожника, прикрыв мешковиной. Затем отмыли от крови комнату и плитку в саду.

В пять тридцать утра Маню увез тела. Я не знаю и не хочу знать, что он с ними будет делать. Изри вернулся в дом и повалился на диван рядом со мной. Мы долго смотрели друг на друга и молчали. Мы понимали, что выжили лишь чудом.

Спаслись, но стали убийцами.

Потом я пошла в ванную за ватой и водой. Села рядом с Изри и аккуратно обмыла ему лицо, которое невозможно было узнать. Бровь и губа рассечены, нос сломан. Я заканчиваю смывать кровь, которая оказалась даже на груди, и наклеиваю пластырь на бровь.

– Надо бы швы наложить, – говорю я.

Он прижимает меня к себе, крепко обнимает.

– И так хорошо, – убеждает меня он.

Маню возвращается, когда Изри выходит из душа. Они располагаются в гостиной и некоторое время молчат.

– Тама, свари нам, пожалуйста, кофе, – просит Изри.

Я иду в кухню и приношу поднос с тремя чашками. Сажусь рядом с Изри, беру его распухшую руку в свою.

– Ты только подумай, – неожиданно говорит он. – Они хотели меня замочить у меня дома, вот же сволочи! В моем собственном доме!..

– В жизни бы не подумал, что этот идиот против тебя пойдет, – говорит Маню. – Как ты его убрал?

Я не даю Изри времени на ответ:

– Он меня трогал и… Из бросился на него… Обезоружил, они дрались… На столике лежал нож, и Изри воткнул его ему в горло…

Изри опускает глаза и чуть крепче сжимает мою ладонь.

Когда Маню уходит, уже десять утра. Несмотря ни на что, мы идем спать. Я плотнее закрываю ставни и ложусь рядом с тем, кого люблю. Но ни ему, ни мне не спится.

– Мне очень жаль, – говорит он негромко.

– Я никому не позволю причинить тебе боль. Потому что убить тебя – все равно что убить меня…

И вдруг меня охватывает безумное желание. Я раздеваюсь и ложусь на него. Я хочу, чтобы он вошел в меня, я никогда еще так этого не хотела. Как будто от этого зависит моя жизнь.

И впервые я чувствую невероятное удовольствие. Как будто мое тело пронизывает молния, мысли путаются. Я падаю на Изри, и мы долго лежим, прижавшись друг к другу.

А потом вместе крепко засыпаем.

70

Прошел месяц.

Месяц назад я убила человека.

Мне это снится каждую ночь. Короткий кошмарный сон, от которого я резко просыпаюсь. И потом долго плачу.

Лезвие ножа в горле, кровь у меня на руках.

Я, Тама, маленькая Тама, я оказалась на это способна.

На этот подвиг.

На этот ужасный поступок.

Когда Изри видит, что я не в себе, то говорит, что это была самооборона. И в чем-то он прав. Тео убил бы нас обоих. Или убил бы только Изри, а меня ждала бы еще более ужасная участь.

Я совершила непоправимое. Но я ни о чем не жалею, меня не мучает совесть. Я спасла Изри, но потеряла себя. Теперь я буду жить с этим странным ощущением силы и слабости одновременно.

Прошел месяц.

Уже месяц, как Изри не пьет. И не принимает наркотики. Он знает, что был не на высоте, что был слишком пьян, поэтому не понял, что за ним следили. Слишком пьян, поэтому я не смогла его разбудить.

После случившегося он многое мне рассказал. Я ни о чем не спрашивала, и в детали он меня не посвящал, но объяснил, чем занимается. Он ворует с Маню и другими сообщниками деньги, которые плохо лежат. Из банкоматов, из инкассаторских машин, из ювелирных магазинов.

Мой мужчина – вор. Вооруженный грабитель.

Моего мужчину могут посадить на всю жизнь.

Деньги они с Маню частично вкладывают в более или менее легальный бизнес.

Это называется «отмывать деньги».

Изри с Маню стоят во главе настоящей криминальной группы.

Я живу с преступником.

Но желания уйти от него у меня нет. Потому что у меня есть только он. И потому что с каждым днем я люблю его все сильнее.

Изри объяснил, что, если когда-нибудь за ним придет полиция, мне следует спрятаться у Маню. А если арестуют и Маню, то я должна связаться с Грегом. Он вбил их номера в мой телефон, но имен не записал. И еще попросил выучить их адреса наизусть.

У меня в телефоне есть три контакта. Первый, второй и третий.

Изри, Маню, Грег.

Изри подтвердил то, о чем я догадывалась сама: Грег тоже в деле. Это друг детства, на него можно положиться.

После убийства Тео Изри стал по-другому ко мне относиться. Он по-прежнему меня любит, но теперь мне кажется, что к любви у него прибавилось уважение, как будто я стала частью его мира. Наверное, это из-за того, что я тоже стала преступницей. И еще из-за того, что я не сказала Маню, что Изри понадобилась моя помощь, чтобы выжить. Думаю, он мне за это благодарен.

Лето скоро закончится, и я немного опасаюсь приближения зимы. Потому что в глубине сердца мне уже холодно, и так будет всегда.

И это смертельный холод.

* * *

В последнее время я много читаю. Когда я осмелилась выйти за периметр нашего райончика, то в четырех километрах от дома обнаружила маленький книжный магазин. Я хожу туда раз в неделю и покупаю пять или шесть книг на деньги, которые дает мне Изри.

Владельца магазина зовут Тристан, ему лет тридцать. Каждую среду он, похоже, радуется, что я захожу в его полную книг лавку. Он дает мне советы, которые пока что меня ни разу не разочаровали. Я читаю все подряд – конечно, романы, но не только, еще разные эссе, воспоминания и комиксы.

Иногда я по часу могу перелистывать книги. Эта лавка напоминает мне пещеру Али-Бабы! В прошлую среду Тристан предложил мне чашечку кофе, и мы долго беседовали. Естественно, про себя я особо не говорила, а еще сказала ему, что я совершеннолетняя. Так меня попросил отвечать людям Изри, если спросят.

Кстати, он сделал мне поддельные документы. Они были на другую женщину. У меня в паспорте фото мое, а имя, Малика Халиль, и дата рождения – не мои. Это называется «кража личности», но Изри заверил меня, что настоящая Малика об этом никогда не узнает, зато при полицейской проверке на улице с документами у меня проблем не возникнет. Так что я теперь всегда ношу с собой паспорт, когда выхожу на улицу.

Сегодня среда, в три часа дня я в книжном магазине. Тристан широко улыбается и начинает варить кофе.

– Располагайтесь, Тама! – сразу приглашает он.

Мне нравится находиться в его компании, потому что он увлекается литературой и может говорить о ней часами! Мы устраиваемся в глубине магазинчика, где он поставил небольшой диван и круглый журнальный столик.

– Вы прочитали роман Эльзы Триоле? – спрашивает он.

– Да. Очень понравилось… Очень.

Я замечаю, что мой продавец книг надел красивую рубашку и надушился. Он пожирает меня взглядом, от этого мне становится не по себе.

– Я вам кое-что на сегодня подобрал, – говорит он.

– Правда? Вы очень любезны…

Он рассказывает, как прошла неделя, о покупателях-оригиналах, их экстравагантных пожеланиях и капризах. Например, один вернул ему назад купленную ранее книгу, убеждая, что такие надо сжигать на базарной площади! Я рассмеялась.

– У вас чудесный смех. Налить еще чашечку?

– С удовольствием…

Мы разговариваем больше часа, а потом я оплачиваю книги, которые он для меня отобрал и положил в пакет.

Недавно в Интернете я нашла новую цитату:

«Свобода начинается там, где заканчивается невежество».

Когда я увидела эту фразу из Виктора Гюго, то поняла, до какой степени я была права, что боролась за право учиться. Конечно, умение читать не освободило меня от рабства, но каждый день помогало чувствовать себя сильнее.

Каждый день это умение помогает мне постепенно изживать его в себе.

* * *

Вчера Изри попросил собрать ему чемодан, потому что мы уезжаем примерно на неделю. Но он не захотел сказать куда. Сказал только, что нужно положить теплые вещи и что-нибудь «простое».

Около десяти утра мы сели в машину и покинули Монпелье.

– Куда мы едем? – спрашиваю я с улыбкой.

– Сюрприз…

– Отдыхать?

– Что-то вроде того! – смеется Изри. – Едем в Пон-де-Монвер.

– Где это?

– В Севеннах. Окажемся там часа через два-три. Но я тебя уверяю, это как будто в другой стране побывать!

Я его обнимаю и кладу руку на колено.

– К бабушке, – неожиданно признается Изри. – Она живет на старой ферме.

– К твоей бабушке? Ты мне о ней никогда не рассказывал…

Изри пожимает плечами:

– Я иногда у нее гощу… После смерти деда она осталась совсем одна. Но в город перебираться не хочет. Предпочитает свой медвежий угол!

– Это мама твоего отца?

– Нет.

Я бледнею, поняв, что мы отправляемся к матери Межды. Я сразу представляю себе такую старую ведьму, женщину, похожую на мою мучительницу. Изри смотрит на меня и улыбается:

– Не беспокойся, с матерью мы там не столкнемся, она там никогда не появляется. К тому же бабушка – женщина добрая.

Это меня не очень успокаивает, и я продолжаю смотреть на дорогу.

– Почему она живет в «медвежьем углу»?

– Когда дед приехал во Францию, то стал работать в лесничестве. Потом начал землей заниматься, снял эту ферму. Ну а владелец позволил бабушке остаться жить на ней за небольшую плату. Ей там хорошо.

– А тебе? Хорошо?

Изри снова пожимает плечами:

– Я провел у них на ферме какое-то время, когда был маленьким, нищета там. Вообще ничего нет! Сараи, заборы и леса-леса!

– Но там твоя бабушка, уверена, она будет рада тебя видеть… Она знает, что я приеду?

– Нет. Это сюрприз. Прекрасный сюрприз!

Изри поменял машину. Купил спортивную «альфа-ромео». Тоже красную. С крохотным багажником, очень мощным мотором. Красивая, но на мой вкус слишком приметная.

– Тебе надо научиться водить, – вдруг говорит Изри.

– Считаешь?

– Да, полезный навык. Я тебя научу, а потом сделаю тебе права.

– Не знаю, получится ли у меня!

– Руки, ноги, голова на месте – получится! – смеется Изри.

– А как зовут твою бабушку?

– Васила.

Я кладу голову ему на плечо и жадно рассматриваю незнакомый пейзаж. Столько всего еще надо узнать… Я ничего или почти ничего не знаю об этом мире. Что я видела – три или четыре марокканские деревни, два аэропорта, два района в Монпелье. Я снова отдаю себе отчет, до какой степени мой мирок крохотный. До какой степени я жажду новых открытий.

– Я буду очень рада познакомиться с Василой, – говорю я. – Потому что у меня никогда не было бабушки. Кроме мадам Маргариты…

71

Она уснула. Долго засыпала – из-за страха. Но теперь Габриэль был уверен, что она больше не попытается убежать.

Прошло всего несколько часов после того, как он заставил ее спуститься в собственную могилу, а это, наверное, самая ужасная вещь в мире.

Приближался вечер, но Габриэлю не хотелось уходить из комнаты. Уходить от нее.

От этой совсем молодой женщины, которая забыла, как ее зовут. Если память не вернется, надо будет придумать ей другое имя. Он закрыл глаза, то ли бодрствуя, то ли засыпая, отдаваясь на волю воспоминаний и снов.

Будут ли они сегодня к нему снисходительны? Ведь он же отказался пока убивать незнакомку, а за это его могли бы и вознаградить.

Он перенесся в лес, похожий на настоящий…

…Он на Гайе, лошадь медленно продвигается вперед. Льет холодный колючий дождь. Вдруг Гайя останавливается и встает на дыбы. Габриэлю удается ее успокоить, и он замечает на дороге огромную яму. Он слезает с лошади и подходит к яме. Это могила, внутри – силуэт под белой простыней. Он падает на колени, кричит. Его крик разносится по всему лесу…

Габриэль резко открыл глаза. Подождал, пока сердце успокоится, и снова погрузился в сон…

…Он заходит в какой-то дом. Ни звука, ни шороха.

Поднимается по бесконечной лестнице. Множество ступеней, темный коридор. Время суток непонятно. Просто темнота. Он толкает первую дверь и видит спящего ребенка, который прижимает к себе мягкую игрушку. Это мальчик лет пяти.

Габриэль аккуратно закрывает дверь и идет дальше по узкому коридору. Открывает следующую дверь – в комнате спит женщина. Он вынимает из кармана куртки автоматический пистолет, прикручивает глушитель и подходит к кровати. Женщина просыпается, но не успевает даже крикнуть. Габриэль зажимает ей рот ладонью и направляет пистолет в горло. Она безмолвно взывает к его жалости, но Габриэля это не останавливает. Его никогда ничто не останавливает…

Он снова проснулся. Перед глазами стоит маленький мальчик, прижимающий игрушку к груди. Он никогда не забудет это видение. Но никогда ни о чем не пожалеет.

Такова цена. Он это знал, знал всегда.

Он снова идет по коридору, попадает еще в одну комнату, это родильное отделение…

…Несмотря на боль, Луиза ему улыбается. Она вот-вот станет матерью, а он еще не понимает, что скоро станет отцом. Что из живота его любимой женщины родится его ребенок…

Они не хотели знать пол будущего ребенка, просто выбрали два имени.

Роман, если будет мальчик.

Лана, если родится девочка…

72

Когда мы приезжаем к Василе, Тама смущается. Она все время боится произвести плохое впечатление, не понимает, конечно, что похожа на ангела. Что ее улыбка способна залечить любые раны, а мягкий и всегда немного грустный взгляд – мощное противоядие от жестокости в целом мире.

Мы пообедали по дороге, заехали в ресторан на берегу озера, и Тама задавала мне вопросы об отце. Раньше она не решалась ничего у меня спрашивать. Но я не смог ей ответить. Даже сегодня я не могу о нем вспоминать. Как только я о нем заговариваю, у меня сжимается горло, крутит живот, трясутся руки. Только Тама знает, до какой степени мысли о нем меня преследуют. Только она делит со мной мои кошмары, хотя я о них и не рассказываю.

Я ей просто ответил, что теперь мой отец – Маню.

Васила удивилась, когда увидела, что я приехал не один. Я впервые приезжаю в компании девушки. Она спрашивает ее имя, обнимает.

Бабушка у меня такая. Она сразу поняла, что я люблю Таму. Значит, и она ее будет любить.

Старая ферма еще больше обветшала, но Васила никогда отсюда не уедет. Здесь она у себя дома. Здесь все, как она хочет. Здесь она жила с дедушкой, когда тот медленно угасал. Она каждый день сидела с ним, мыла его, кормила, ободряла. Каждый день рассказывала, что происходит вокруг: о людях, о мире, который с каждой минутой уходил от него все дальше.

Каждый день доказывала ему свою любовь, свою преданность.

Именно поэтому я ею восхищался. Восхищаюсь и сейчас.

Сначала она обняла Таму, потом меня. С удивительной силой обняла. В этих руках я находил успокоение, но Тама об этом не знает.

Когда мне было девять лет и мы только приехали в Париж, я убежал из дому. Я взял лишь маленькую сумку с кое-какой одеждой. У меня не было ни денег, ни документов. Ничего не было, кроме глубоких ран и желания умереть.

Я ехал автостопом, рассказывал небылицы, врал. Пять дней спустя я очутился здесь, у бабушки с дедушкой.

Дедушка уже был слаб, но еще вставал. Его звали Хашим, он был высоким и сильным. Немногословным, но глаза говорили за него. В них читалось то, что он пережил. Все, что ему пришлось преодолеть. Унижения, предательство, несправедливость. Его руки и спина скрючились от тяжелой работы, а лицо походило на изрытую дорогами карту сокровищ, которая вела к настоящему кладу – его взгляду.

Бабушка с дедушкой приняли меня, ни разу не упрекнув. Вопросов тоже не задавали. Потому что они уже знали ответы. Они обработали мои раны и сказали, что я могу оставаться сколько захочу.

Каждую ночь я орал от страха.

Каждую ночь боялся, что за мной приедет отец.

Тогда Васила приходила ко мне в комнату и брала за руку. Говорила, что, когда я вырасту, все образуется.

Но она забыла сказать, что есть крест, который мы несем всю жизнь. Не важно, стали мы уже взрослыми или нет.

Я провел у них месяц, а потом за мной приехали родители. В школе начали интересоваться, где я, и им могли отказать в материальной помощи… Отцу пришлось отыскать своего сына. Свою игрушку. Свою боксерскую грушу.

Чтобы сохранить лицо, он поклялся, что мой побег заставил его задуматься и что он изменился. Но как только мы уехали с фермы, он остановил машину, заглушил мотор и долго меня бил. Так сильно, что сломал мне несколько ребер.

Мать ничего не сделала, чтобы прекратить это. Она давно решила, на чьей стороне.

А если бы и вмешалась, он ударил бы и ее. Поэтому-то она бездействовала.

Моего отца звали Даркави. Я любил его. Несмотря на побои, на ругательства. Несмотря ни на что. Просто потому, что он был моим отцом. Между двумя приступами ярости он умел быть хорошим и справедливым. И даже нежным.

Моего отца звали Даркави. Я любил его.

И я же его убил.

Но об этом знает только Межда.

С тех пор я живу с призраком отца и с ранами, которые он мне нанес; они глубоки, как сама бездна.

* * *

Изри курит во дворе, а я в кухне с Василой. Это, в общем-то, не совсем кухня. Здесь, на ферме, есть одна большая комната с огромным камином. Прямоугольный стол, накрытый желто-зеленой клеенкой, четыре деревянных стула, дровяная печка для готовки, маленький холодильник и шкаф для хранения провизии. Узкая крутая лестница ведет на второй этаж, там две комнаты. Изри предупредил Василу, что мы будем спать в одной кровати, и она ничего не сказала.

Напротив дома – большой курятник, где весь день бродит десяток кур.

Васила хочет приготовить на ужин мясное рагу, и я предлагаю свою помощь. Она с удивлением на меня смотрит, наверное, беспокоится, что я все испорчу.

– Не волнуйтесь, мадам, – говорю я с улыбкой. – Я уже давно научилась готовить. Так что идите спокойно к Изри. Уверена, вы по нему соскучились…

– Спасибо, дочка.

– Не за что, мадам. Это вам спасибо за прием.

– Можешь звать меня Василой.

– Хорошо, Васила.

Она уходит, и я принимаюсь за работу. Окно открыто, и я вижу, как она подходит к Изри.

– Как дела, сынок?

– Очень хорошо, джедда[936]. А у тебя?

Он поднимается, чтобы уступить ей стул. Старый разболтанный стул, уличный наверное. У меня теплеет на душе, когда я вижу их вместе, рядом друг с другом.

– У меня тоже хорошо, – говорит она. – Тама захотела приготовить ужин.

– Пусть готовит. Увидишь, как у нее отлично получается!

Он обнимает бабушку за плечи.

– Симпатичная девчушка! – негромко говорит та.

Она, конечно, не знает, что я все прекрасно слышу.

– Симпатичная и очень милая. Я так рада за тебя. Ты же к ней хорошо относишься?

– Да, джедда. Не беспокойся!

– Проведаем Хашима?

– Завтра сходим, – обещает Изри.

Когда на дворе темнеет, Изри подкладывает в камин поленья и разводит огонь. Мы долго греемся, и я очарована игрой пламени.

Потом мы садимся за стол, и я молюсь, чтобы ужин пришелся Василе по душе. Сначала она нюхает содержимое тарелки. И после первой ложки выдает вердикт:

– Ты прекрасно готовишь, Тама!

– Спасибо, Васила.

Потом она поворачивает голову к Изри и улыбается:

– Хороший выбор, сынок!.. А как вы познакомились?

Мы с Изри незаметно переглядываемся. Я предпочитаю, чтобы на этот непростой вопрос ответил он. Изри, наверное, расскажет какую-нибудь историю, красивую и выдуманную.

– Межда привезла ее…

Улыбка Василы исчезает, глаза тускнеют.

– Отдала Сефане с мужем, а потом забрала, когда Таме исполнилось тринадцать. Но Межда плохо с ней обращалась, поэтому теперь Тама живет у меня.

– Моя дочь – демон, – шепчет Васила. – Демон, вышедший замуж за настоящего дьявола…

Я вздрагиваю, Васила берет меня за руку.

– Я надеюсь, ты ее простишь, – говорит она. – У нее дрянное нутро, я так и не смогла понять, что тому виной… Я растила ее в любви, ведь она была моей единственной дочерью… Единственным ребенком. До нее у меня был сын, но он умер, едва ему исполнилось десять лет.

– Простите, я не знала. Отчего он умер?

– Тама! – восклицает Изри и строго на нее смотрит.

– Простите, – шепчу я.

– Ничего, Тама, – успокаивает Васила. – Его убил какой-то сумасшедший псих. Этого человека так и не нашли…

Наступает долгое молчание. Я жалею, что задала свой вопрос, но мне важно все, что касается Изри…

– Полиция поискала-поискала, да все безрезультатно, – продолжала Васила. – Когда его не стало, Межде было семь. И тогда она начала себя плохо вести. А когда встретила Даркави, и того хуже… Но мы с Хашимом тоже в этом виноваты…

Я вижу, что Изри все больше нервничает. У него начинают трястись руки, а это плохой знак.

– Даркави был сыном одного из двоюродных братьев Хашима, что остались на родине, – говорит Васила. – И наши семьи представили их друг другу и устроили этот брак. Нет-нет, Межда была согласна! Мы их не принуждали, но…

Изри резко встает из-за стола, хватает пачку сигарет и уходит из комнаты.

– Не волнуйся, – шепчет Васила. – Он не переносит, когда об отце разговор заводят. Тот так плохо с ним обращался…

– А где он сейчас?

– Исчез, когда Изри было пятнадцать. Ни слуху ни духу, и надеюсь, мы его больше никогда не увидим!

Изри возвращается и, ни слова не говоря, садится за стол.

– Холодно на улице? – спрашивает Васила.

– Прохладно…

Позже мы просто болтаем, и обстановка разряжается. У Василы взгляд молодой, с хитрецой, она невероятно энергична для своих лет. Мне нравятся ее спокойный голос, мягкие движения. Она рассказывает о муже, и я замечаю, как блестят у Изри глаза. Я никогда не видела, чтобы он плакал, только когда ему снятся кошмары, и я уверена, что сегодня вечером он тоже не расплачется. Не при нас.

Я узнаю, каким был Хашим, что он был сильным, храбрым, работящим.

Честным человеком.

Потом Васила берет меня за правую руку и разглядывает ужасные шрамы. Она спрашивает, страдаю ли я от того, что со мной произошло.

– С тех пор как Изри меня спас, я счастлива. Я с ним очень счастлива… Я никогда не смогу отблагодарить его за то, что он для меня сделал.

В этот раз глаза блестят у меня.

– Надеюсь, ты позабудешь боль, которую причинила тебе моя дочь, – добавляет Васила.

– Это в прошлом, – говорю я. – «Величайшая слава не в том, чтобы никогда не ошибаться, а в том, чтобы уметь подняться каждый раз, когда падаешь».

За моей тирадой следует удивленное молчание.

– Это не мои слова! – быстро уточняю я. – Это один философ написал. Философ, которого звали Конфуций.

– Да ты ученая, дочка! – улыбается Васила.

– Меня этим словам научил Тристан!

Изри бросает на меня косой взгляд.

Страшный взгляд.

– Кто такой Тристан?

Они обнимают Василу и поднимаются в маленькую комнатку на втором этаже. Тама закрывает дверь и ложится под одеяло. Несмотря на свежий вечер, Изри открывает окно и закуривает.

– Васила чудесная, – говорит Тама. – Я очень рада, что мы познакомились.

Изри смотрит на нее ничего не выражающим взглядом.

– Ты ей очень нравишься.

– И прекрасно!.. Согреешь меня?

Он тушит окурок, раздевается и ложится в постель. Они обнимаются, Таме хочется прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать, как бьется его сердце.

– Ты думаешь, она в шоке оттого, что мы спим вместе, хоть и не женаты?

– Не думаю, – шепчет Изри.

Он проводит рукой под ее ночной рубашкой, и она тихонько смеется:

– Не здесь! Бабушка услышит!

– Не волнуйся…

Тама все равно не может долго сопротивляться. С той ночи, ночи убийства, что-то между ними произошло. Они стали близки, как никогда раньше.

Стали сообщниками. Навсегда.

В кульминационный момент Изри зажимает Таме рот, чтобы у бабушки не зародились подозрения. Потом падает на матрас, тяжело дышит. Тама прижимается к нему и слушает свое тело, которое говорит ей, как она любит Изри. Как он важен для нее.

– Итак. Кто такой Тристан? – вдруг тихо спрашивает Изри.

– Я же тебе уже говорила, у него книжный магазин, я там книжки покупаю.

– Гм… Опиши его.

Тама вздыхает:

– Он умный и начитанный.

– Не играй со мной, Тама…

– Что ты имеешь в виду?

– Сама прекрасно знаешь.

Она секунду раздумывает, прежде чем ступить на зыбкую почву, и клянет себя за то, что произнесла это имя.

– Старый, – говорит она.

– Насколько старый?

– Ну, старый! Старше тебя.

– Точнее.

Это уже не вопрос, а приказ.

– Не знаю! Ну, лет пятьдесят. Он мне советует разные книжки, вот и все… Ты ревнуешь или что?

Он поворачивает к ней голову, и в глубине его глаз Тама видит угрожающие молнии.

– А должен, Тама?

– Нет, Из… Я люблю только тебя, и ты это прекрасно знаешь.

Он чуть улыбается, его улыбка так же загадочна, как и его взгляд. Потом крепко обнимает, как будто хочет показать, что она принадлежит ему.

Только ему, и никому больше.

* * *

Я молча стою у могилы Хашима, он похоронен в мусульманской части маленького местного кладбища. Я не знала этого человека, но мне тяжело. Потому что тяжело Изри.

Я думаю о маме, о том, что и она тоже лежит в могиле. Там, далеко от меня. Я не могу пойти к ней на могилу, не могу принести цветы. И конечно, секундой позже я думаю об отце. Помнит ли он еще о том, что я существую? Волнуется ли за меня? Хорошо ли себя чувствует?

Я бы так хотела сказать ему, где я, чем занимаюсь. Хотела бы рассказать последние новости и услышать его голос…

Но Изри мне это строго-настрого запретил.

Может быть, когда-нибудь я смогу убедить его изменить мнение.

Мы выходим с кладбища ближе к полудню и отвозим Василу домой, а потом уезжаем. Изри хочет показать мне эти места.

Узкие дороги петляют, я открываю для себя осенние Севенны, и душа у меня ликует. Меня поражает каждый дом, каждый бедняцкий хуторок, каждая речушка.

Мы обедаем в прекрасном ресторане, в роскошном месте. Обед стоит сумасшедших денег. Когда Изри вынимает из бумажника крупную банкноту, я невольно думаю о том, откуда эти деньги. Инкассаторская машина? Банк? Краденые драгоценности?

Я горю желанием узнать, почему он выбрал такую дорожку, такую жизнь. Убивал ли он уже людей, вставших на его пути во время какого-нибудь ограбления? Спросить не решаюсь. Я же маленькая Тама, служка, кто я, чтобы задавать ему подобные вопросы?

Я говорю себе, что это, наверное, и есть любовь. Когда не задают вопросов.

Изри делает знак официанту, чтобы тот принес счет. И вдруг тихо признаётся:

– Знаешь, Тама, дедушка всю жизнь работал как про́клятый. И в результате умер в нищете. Я не хотел жить, как он. Закончить, как он… Ты понимаешь?

Я на секунду теряю дар речи. Изри читает мои мысли? Увидел вопрос у меня в глазах? Я для него как открытая книга?

– Да, понимаю, – говорю я. – Но принять это сложнее.

– Если что, людей я не убиваю. Просто забираю деньги, вот и все.

Он чуть улыбается и продолжает:

– Я предпочитаю ответить, пока ты сама не спросила…

Когда мы выходим из ресторана, я немного растеряна.

И говорю себе, что, может быть, это и есть любовь.

Мы путешествуем весь день. Пересекаем реки Тарн и Жонт, поднимаемся на гору Эгуаль. От грандиозных пейзажей кружится голова, иногда становится страшно, я уже не знаю, куда смотреть. Я прошу, чтобы Изри сфотографировал меня, нас.

Чтобы я навсегда это запомнила. Что я была здесь, что я жила здесь. Что я была свободна.

Позже, около шести вечера, Изри останавливает машину на вершине одного из холмов, и мы смотрим, как над Севеннами заходит солнце. Чем больше темнеет небо, тем больше я кажусь себе песчинкой.

Я провела самый прекрасный день в жизни. И, несмотря на обещания Изри, я думаю, что лучше дня уже не будет.

– Расскажи мне о своей сестре, – вдруг говорю я.

Он удивленно оборачивается.

– Твоя мать однажды сказала, что у нее была дочка…

Он несколько секунд медлит с ответом. По всей видимости, я затронула больную тему.

– Она умерла, – наконец говорит он. – Еще до рождения. Мне было шесть, когда это случилось… Матери все равно пришлось рожать. И потом ее похоронили в крошечном белом гробу.

Я, конечно, ненавижу Между, но холодею от этой ужасной истории.

– Какой кошмар, – шепчу я. – А известно, от чего она умерла?

– Нет. Может быть, из-за побоев отца.

– Мне так жаль, любимый… Как ее звали?

Он снова с удивлением на меня смотрит:

– Никто еще меня об этом не спрашивал.

– Хоть она и умерла до рождения, но имя же у нее было…

– Аниса. Ее звали Аниса.

* * *

Уезжать тяжело. Особенно оставлять Василу. Я была у нее всего пять дней, но мне кажется, что мы знакомы всю жизнь.

Она поплакала, я тоже.

Я бы так хотела, чтобы мы с Изри остались тут жить. Подальше от Сефаны, от Межды, от дома, в котором я убила того человека.

Остались тут, подальше от Маню, от ограблений.

От моего прошлого.

Мы вернулись позавчера, и я немного скучаю.

Изри больше не говорил со мной о Тристане, и я стараюсь не произносить этого имени. У Изри нет повода для ревности. Но раз он ревнует, значит любит.

Грег зашел вчера вечером. Они вспоминали школьные годы, детство. Мне стало грустно. Потому что у меня почти нет школьных воспоминаний. И свою единственную подругу я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Весь вечер мне почему-то казалось, что Грег завидует Изри. Может быть, потому, что у того красивый дом, красивая машина. Или потому, что у него есть я.

Но особенно потому, что у Изри есть власть.

* * *

Наступила ночь, я читаю в спальне. Потом закрываю книгу и достаю из шкафа жилетку. Вытаскиваю из обувной коробки свою старую куклу Батуль. Она и здесь со мной, я так и не смогла ее выбросить. Я слышу, как открывается входная дверь, и быстро убираю Батуль на место. Иду к Изри, он прижимает меня к себе. Он не может знать, как мне его не хватает, даже когда он уходит всего на полдня. Я вижу, что у него хмурое лицо, но не хочу задавать вопросов.

– Налей мне выпить, – говорит он, падая на диван.

Виски со льдом, как обычно. Я ставлю стакан на журнальный столик и сажусь рядом с Изри. У него такой вид, как будто он съел что-то нехорошее и никак не может это переварить.

– У меня плохая новость, Тама…

– Что случилось?

Прежде чем ответить, он залпом выпивает половину виски.

– Крепись, – говорит он.

Сердце у меня болезненно сжимается.

– У тебя проблемы?

– Нет, Тама. Твой отец… Он умер.

Требуется несколько секунд, чтобы я смогла осознать сказанное. Изри обнимает меня, а меня начинает трясти.

– Но… Как ты узнал?

– Один мой приятель на месяц ездил в Марокко, и я попросил его сходить к твоему отцу и сказать, что у тебя все хорошо… Сегодня он позвонил. Мне очень жаль, Тама…

– Когда отец умер?

– Приятелю сказали, полгода назад.

Я вытираю слезы и сижу в прострации на диване.

– Я ведь на самом деле не очень хорошо его знала, – говорю я. – И уже никогда не узнаю…

Я проплакала всю ночь. Несмотря на холод, я вышла на террасу и сквозь слезы смотрела на звездное небо.

Я думаю, что мой отец был справедливым человеком, думаю, он всегда хотел для меня лучшей доли. И я его по-настоящему любила.

Где-то внутри я клокочу от ярости.

Отец умер, думая, что дочь предала его, и все из-за Сефаны и Межды. Он умер, ненавидя меня. От этой мысли мне становится очень плохо. Я хочу отомстить. Меня раздирают варварские, жестокие желания.

Я хочу, чтобы эти сволочи заплатили за то, что совершили. За то, что сделали с нами.

Но я прекрасно знаю, что они никогда не заплатят за самое ужасное преступление – за то, что сделали моего отца несчастным.

Да и вообще ни за что не заплатят.

А я теперь стала сиротой.

73

Моего отца звали Азхар. Он начал работать еще подростком, был сельскохозяйственным рабочим и всю жизнь оставался бедным.

Честным и бедным, сказал бы Изри.

Думаю, что я напоминала ему его умершую любимую супругу. Я походила лицом на маму. Думаю, он по-настоящему меня любил и хотел для меня лучшей доли.

Я простила ему его ошибки, но он об этом не знал. Я старалась его не опозорить, но он не знал и этого. Мне пришлось убить одного человека, и об этом он никогда не узнает.

Слишком поздно.

Моего отца звали Азхар, и я бы так хотела, чтобы он видел, как я росла.

Вот что я написала в своей тетради.

Как будто где-то в душе захлопнулась дверь. Дверь, ведущая в надежду, в будущее, в возможности… В правду.

Я каждый день думала об отце, и я буду продолжать думать о нем. Но теперь во мне клокочет ярость, меня охватывает чувство несправедливости. Азхар покинул нас и не узнал от меня правды.

И этого уже не изменить. Время не повернешь назад.

Рана никогда не заживет.

Мне с ней жить, и выбора у меня нет.

Изри пришел домой пообедать, принес пиццу. С тех пор как он сообщил мне ужасную новость, он старается проводить со мной больше времени.

Он находит меня в гостиной в окружении книг. Смотрит на название той, что я читаю, и хмурится.

– Что это? – спрашивает он.

– Книга про траур, – отвечаю я. – Автор пишет о том, что он чувствовал после смерти отца, тот умер, пока они были в ссоре… Он объясняет, как смог прийти в себя.

Кажется, Изри не удовлетворен этим объяснением.

– Мне ее Тристан посоветовал. Сказал, что это может помочь…

Когда я вижу выражение лица Изри, то понимаю, что совершила ужасную оплошность.

Тристан. Имя, которое произносить нельзя ни в коем случае.

– Ты рассказываешь о своей жизни этому книжнику? – бросает Изри.

Он говорит спокойным голосом, но в его серых глазах уже бушует настоящая буря.

– Я ему просто сказала, что потеряла отца и…

– А что еще ты сказала своему дорогому Тристану? – спрашивает Изри и закуривает. – Что живешь с грабителем, например?

– Нет, что ты!

– Он знает, где мы живем?

– Да нет же! Что ты такое говоришь!

Я прижимаюсь к нему и целую.

– Мне так приятно, что ты дома, – воркую я. – И я тебя никогда не предам…

– Даже не думай, – шепчет Изри.

* * *

Я взял машину одного из моих людей. Черный «БМВ» с тонированными стеклами. Припарковался недалеко от книжного магазина, который держит «друг» Тамы.

Сегодня среда, три часа дня, магазин только что открылся, и скоро, вероятно, придет Тама.

Я опускаю стекло, закуриваю. Тристан выносит несколько заполненных старыми книгами ящиков и ставит их у входа. Прежде всего я понимаю, что ему не пятьдесят, как говорила Тама. Скорее тридцать. Среднего роста, намного ниже меня, не очень крепкий. Темные волосы, приятное лицо.

Привлекательный.

У меня кипит кровь, меня охватывает страшная ярость, я сжимаю кулаки. Тама мне соврала.

Тама осмелилась мне соврать.

А вот и она. На ней бежевое пальто, которое я ей подарил, и довольно короткая юбка. Черные колготки. Она выглядит ужасно сексуально.

Я поднимаю стекло и вижу, как она толкает дверь в книжный. Нужно бы подойти поближе, чтобы видеть, что происходит внутри.

Но если я это сделаю, у книжного магазина больше не будет хозяина.

Мы садимся на диванчик в глубине магазина, и Тристан спрашивает, понравились ли мне книги, которые он отложил для меня в прошлую среду. Потом он показывает мне новую подборку. Я листаю каждую книгу, рассматриваю каждую обложку. Потом, как обычно, смотрю свежие поступления. Я чувствую, что Тристан за мной наблюдает, что не спускает с меня глаз.

– У меня сломалась кофемашина, так что приглашаю вас выпить чашечку в кафешке, тут рядом!

В ответ я смущенно улыбаюсь. Я не решаюсь пойти в бар с другим мужчиной, не моим.

– Но вы же не можете оставить магазин без присмотра!

– Закрою минут на пятнадцать, ничего страшного, – убеждает меня он, надевая куртку. – К тому же погода отличная, так что можно посидеть на террасе!

Он выходит из магазина, я следую за ним. Запирает дверь, и мы проходим пятьдесят метров до бара, который находится на углу. Садимся на террасе, и Тристан заказывает два кофе, а потом начинает рассказывать мне о том, что у него произошло за неделю.

Мы выпиваем еще по чашке кофе. Мы сидим уже двадцать минут, и я постоянно оглядываюсь. Я так боюсь, что нас увидит Изри…

– Можно задать вам личный вопрос? – спрашивает он.

– Да…

– У вас шрамы на руках… Откуда они?

Я автоматически прячу правую руку под стол.

– Несчастный случай, – отвечаю я. – В детстве оперлась о горячую конфорку…

– Но… там не только ожог, – замечает Тристан. – У вас как будто пальцы были сломаны, нет?

И снова приходится врать.

– Да… Несколько лет спустя мне пальцы в машине прищемили.

Я не знаю, верит ли мне Тристан. К счастью, он меняет тему:

– Вы замужем?

– Официально нет.

Несмотря на вежливую улыбку, я вижу, что мой ответ его огорчил.

– А вы?

– Я в разводе. Жена ушла от меня два года назад.

– У вас есть дети?

– Нет. А у вас?

– Тоже нет! – отвечаю я.

– Вы еще так молоды, еще столько времени впереди…

Я незаметно подъехал поближе к бару. Они выпили по две чашки кофе, мне хочется зарыдать. И как я руль еще не сломал.

Я жду, когда он возьмет ее за руку. Когда они поцелуются. Когда этот чертов книжник подпишет себе смертный приговор.

Он подзывает официанта и заказывает еще кофе. Потом продолжает беседовать с Тамой и улыбаться.

Как будто она ему принадлежит.

Как будто он имеет на нее право.

Она кокетливо улыбается в ответ, смотрит на него взглядом львицы.

Отчего я сам превращаюсь в дикое животное.

– Мне пора, – говорю я.

Тристан платит за кофе, и мы возвращаемся в магазин. Кроме книг, которые я покупаю, Тристан протягивает мне еще одну.

– «Прекрасная история любви», – говорит он с грустной улыбкой.

Я его благодарю, пожимаю руку и обещаю заглянуть на следующей неделе.

На обратном пути я забегаю в магазин одежды и выбираю для Изри красивую рубашку. Как будто откупаюсь. На самом деле я не совершила никакого проступка. Не предала. Так почему так тяжело на сердце?

Я возвращаюсь домой и решаю приготовить для Изри что-нибудь вкусное.

* * *

Шесть сорок пять, Тристан скоро будет закрывать магазин. Я курю сигарету за сигаретой.

Наконец он опускает железные ставни. Я выхожу из машины и иду за ним, сохраняя дистанцию. Узнаю́, что он живет за четыре улицы от магазина, в отдельном маленьком доме, в конце спокойной улицы.

Очень спокойной.

Я жду, пока улица совсем опустеет, надеваю балаклаву и стучу в дверь. Как только он отпирает, я резко распахиваю дверь плечом, он отлетает. Вхожу, закрываю за собой дверь. Он поднимается с пола и смотрит на меня вытаращенными глазами.

– Что вам надо? Вам… вам нужны деньги? – блеет он.

Я улыбаюсь, не сводя с него глаз. Вытаскиваю из кармана несколько купюр и бросаю ему в лицо. Потом бью в челюсть. Он снова падает, отползает.

– С женщиной моей развлекаешься?

– Что? Но…

Он пытается подняться на ноги, но я возвращаю его на место ударом ноги в голову. Пока он стонет и держится обеими руками за лицо, я вынимаю из кармана куртки кастет.

– Еще раз к ней подойдешь, пожалеешь…

– Черт! Да я не понимаю, о ком вы говорите! – стонет он изменившимся голосом.

– Конечно понимаешь, ублюдок!

Я хватаю его за рубашку и поднимаю его голову за подбородок. Продолжаю держать и наношу удары кулаком в живот. Потом отпускаю, он валится на пол. Ему не хватает воздуха, он даже не пробовал сопротивляться. Как она могла влюбиться в такого лузера?

– Ну что, засранец, нравится тебе моя женщина?

Я и задаю вопросы, и сам же на них отвечаю, потому что он уже не может артикулировать.

– Нравится? – ору я.

Он бросает на меня умоляющий взгляд, но это меня только еще больше распаляет.

– Убью, сволочь…

Я выхожу из дома с ключами от книжного магазина. Тристан валяется в гостиной, в сознание он придет явно не скоро. У меня руки болят, так я его бил. Когда я уходил, у него на месте лица было сплошное кровавое месиво.

Я достаю из машины канистру с бензином и вхожу в книжный через черный вход. Поливаю бензином книги, этажерки, прилавок. Потом зажигаю сигарету и затягиваюсь.

Придется тебе искать новый книжный, крошка.

Уже девять вечера, а Изри еще не вернулся. Я красиво накрыла на стол, в доме вкусно пахнет таджином[937]. Я жду Изри и читаю книгу, которую мне подарил Тристан.

Наконец я слышу, как открывается входная дверь. Я откладываю книгу и бегу к Изри. Он странно на меня смотрит, я его целую и беру за руку.

– Добрый вечер, любимый… Я приготовила тебе таджин с оливками! И купила маленький подарок.

Я веду его в столовую: рядом с тарелкой на столе лежит пакет.

– А какой сегодня праздник? – интересуется он.

– Просто так!

Он по-прежнему пристально и странно смотрит на меня. Разрывает пакет, разворачивает рубашку. Я замечаю ссадины у него на руках, как будто он бился костяшками о бетонную стену.

– Нравится?

– Очень…

Он оставляет рубашку на спинке стула, обнимает меня и прижимает к стене. Залезает руками под юбку, задирает ее. Я понимаю, что ужин подождет.

Изри груб и страстен. Билет в один конец – до звезд, в космос. В бесконечность, в тьму, в смерть.

В любовь. В сумасшедшую любовь.

* * *

Сегодня пятница, идет дождь. Но, несмотря на это, я решаю прогуляться в магазинчик за продуктами. Надеваю пальто, набрасываю на голову капюшон и выхожу на улицу. В магазине покупаю кое-что и прихватываю три газеты, в том числе местную. Дождь закончился, и я неторопливо возвращаюсь домой. Я иду и думаю о вечере среды. Изри был не похож сам на себя. Был еще лучше, чем обычно. После ужина тоже. И почти всю ночь. Как будто его чем-то накачали, я даже подумала, не нюхал ли он кокаин.

Это были прекрасные вечер и ночь. Я никогда еще не видела, чтобы Изри охватывало такое желание, чтобы он так распалялся. Чтобы так желал меня. Каждую клеточку тела.

Когда я прихожу домой, то ставлю пакеты на стол в кухне и решаю позвонить Василе. Полдень, она, скорее всего, дома. Васила отвечает после третьего звонка. Мы долго разговариваем, и я обещаю ей, что мы скоро снова приедем. Конечно, это не мне решать, но я поговорю с Изри.

Потом я раскладываю продукты и начинаю читать газеты. Начинаю с «La Dépêche du Midi», и на третьей страницы сердце чуть не выскакивает у меня из груди.

Тристана избили до полусмерти у него дома – один или несколько неизвестных. Его отвезли в больницу в тяжелом состоянии. Из газеты я узнаю, что у него сломаны нос и челюсть, пробита голова и открылось внутреннее кровотечение. Тем же вечером подожгли его книжный магазин.

Я начинаю плакать и вспоминаю о ссадинах на костяшках Изри. Мне тяжело дышать, не хватает воздуха. Я кидаюсь в сад, сажусь на верхнюю ступеньку лестницы и продолжаю рыдать.

Из… ты же не мог этого сделать, правда?

Во второй половине дня снова зарядил дождь. Я по-прежнему сижу на ступеньках террасы, когда слышу голос Изри:

– Что ты торчишь под дождем?

Может быть, прошел час. Не знаю.

Я не отвечаю; он хватает меня за руки и рывком заставляет подняться. Потом отводит домой и закрывает дверь на террасу. Я промокла до нитки и дрожу всем телом.

– Что случилось? Душ решила принять? Так у нас есть ванная!.. Ты что, плачешь? Тама, что такое?

Вдруг он видит лежащую на столе газету. Он переводит взгляд на меня:

– Ты из-за него ревешь?

Я поднимаю голову и смотрю прямо ему в глаза:

– Это ты?

Изри закуривает, не сводя с меня взгляда.

– А ты как думаешь?

Я чуть качаю головой:

– Этого не может быть, Изри… Неужели ты на это способен…

Он хватает меня за плечи:

– Думаешь, я не знаю, что ты с ним заигрывала? Ты меня за идиота держишь, Тама?

Я отстраняюсь, делаю несколько шагов назад.

– Мы ничего плохого не делали! – кричу я. – Ничего!

– Как же, – ухмыляется Изри. – Хватит врать… Я вас видел тогда, в среду.

У меня перестает биться сердце, я чувствую, что бледнею.

– Как кофе, хороший был? – добавляет Изри с дьявольской усмешкой.

– Я… Он просто пригласил меня выпить кофе и…

Изри хватает меня за руку и сжимает так сильно, что она немеет.

– Заткнись. Просто заткнись… Если он тебе никто, чего тогда реветь, а?

– Я… мне…

– Что? – взрывается Изри.

– Мне он симпатичен, вот и все!

– «Вот и все»? Ты хотела с ним переспать! Признавайся!

– Да нет же! – говорю я, всхлипывая. – Клянусь, Из, нет!

Он хватает газету и швыряет мне в лицо:

– Я от него мокрого места не оставил. А если он еще раз к тебе подойдет, ему конец, ясно?

Он выходит из дому и хлопает дверью, а я падаю на колени на ковер.

Я в спальне, лежу с открытыми глазами. Прошло несколько часов, я смотрю в потолок и думаю о Тристане.

Тристан изуродован, магазина больше нет. Тристан в больнице и, скорее всего, ужасно страдает.

Все это из-за меня. Потому что я заболталась с ним, потеряла бдительность.

Изри возвращается под утро. Ложится рядом, ни слова не говорит и отворачивается к стенке. От него несет алкоголем, и спустя минуту он уже крепко спит.

Мне невыносимо оставаться с ним, и я выхожу из спальни, иду в кухню. Завариваю себе чай и еще раз перечитываю статью. Потом вырезаю, чтобы вклеить в свой блокнот. Я знаю, что это риск, но выбросить статью не решаюсь.

Потом принимаю душ, одеваюсь и иду в гостиную к своим книгам. К моим верным товарищам.

Когда Изри выходит из своей алкогольной комы, уже почти полдень. Он принял душ, пришел в гостиную и развалился в одном из кресел. Мне кажется, вид моих книг ему неприятен.

Ну и ладно.

– Сделай мне кофе, – приказывает он.

– Сам сделай, – отвечаю я, не поднимая головы от книги.

– Что ты сказала?

Я смотрю на него:

– Я сказала, что ты уже большой и можешь сам приготовить себе кофе.

Он сжимает подлокотники кресла и бросает на меня убийственный взгляд:

– Не заговаривайся, Тама…

– А то что? Ты от меня тоже «не оставишь мокрого места»?

Он неожиданно кидается на меня, хватает за шею и сдергивает с кресла:

– Сбавь тон… Не нервируй меня, черт возьми…

Я смотрю ему прямо в глаза. Почему-то я его не боюсь. Стою и молчу. Тогда он меня отпускает и уходит в кухню. Я слышу, как шумит кофемашина, и зло улыбаюсь. Он выпил кофе, хлопнул входной дверью и исчез.

Как только он ушел, я надеваю пальто и беру сумочку. Дождь перестал, но тучи как будто вот-вот раздавят землю.

Навсегда раздавят.

Я прошла две улицы, села на остановке и стала ждать. Я еще никогда не ездила на автобусе, но выбора нет, потому что больница находится на другом конце города.

* * *

На обратном пути я сижу в автобусе и вытираю слезы. Мне удалось на несколько минут увидеть Тристана, вот и все. У него сотрясение мозга, сломаны челюсть и нос, голова полностью забинтована. Думаю, не все зубы на месте, но поскольку он не может открыть рот, точно я не знаю. Еще у него перелом правого запястья и, скорее всего, половины ребер. Медсестра сказала, что от одного из ударов у Тристана лопнула селезенка и он чуть не умер от внутреннего кровотечения.

Когда я его увидела, от ужаса у меня перехватило дыхание.

А у него в глазах появился животный страх.

Значит, он знает. Знает – то, что с ним произошло, случилось из-за меня.

Я села около кровати и погладила его по здоровой руке. Я попросила прощения, и он моргнул, сжав мою ладонь в своей.

– Вы были моим единственным другом, – добавила я. – Больше я не смогу приходить к вам, чтобы не подвергать вас опасности.

Я поцеловала ему руку и направилась к выходу.

– Я буду скучать по вам, Тристан.

Когда я приезжаю, Изри уже дома. Он сидит на диване с пивом в руке и смотрит телевизор. Я думала, что вернусь значительно раньше него, и от его присутствия мне не по себе.

– Где была? – спрашивает он.

Я снимаю пальто и вешаю в шкаф при входе.

Он берет пульт и выключает телевизор. Я хочу пройти в спальню, но он хватает меня за руку:

– Я задал тебе вопрос, Тама…

– Хотела подышать воздухом, – отвечаю я.

– Где ты была?

– В городе.

– Не ври мне…

Больница находится в городе, поэтому это не совсем ложь. Но если я ему скажу, где была, он может убить Тристана.

– Я не вру, – говорю я с вызовом.

Он так сильно бьет меня по лицу, что у меня сразу начинает ныть шея.

– Я к больнице своего человека приставил!

Я закрываю глаза и молча себя проклинаю.

– Значит, ходила к этой скотине… Утешила его, Тама, да?

Я думаю о несчастном Тристане. Как бы мне хотелось ответить ударом на удар. Сильно. Храбро.

Новая пощечина, и я отлетаю к стене. И у меня больше нет возможности ни слова сказать, ни сделать вдох.

На меня сыпятся удар за ударом.

Изри кидается на меня, орет, он совершенно потерял голову от ненависти. Я стараюсь защищаться, закрываюсь руками, но у него столько силы и злобы, что я против него бессильна.

Наконец удары стихают, и я остаюсь лежать на полу. Я вижу, как он уходит, слышу, как закрывается за ним дверь. Я долго лежу без движения, боясь, что он вернется. Спустя еще несколько минут, я пытаюсь встать, но не могу пошевелиться от боли и остаюсь на залитом кровью полу. Из носа и рта у меня течет кровь.

Он уже не в первый раз так сильно меня избивает. Но он – тот, кто изуродовал Тристана, – мужчина, которого я люблю больше жизни.

Я ползу по коридору до ванной комнаты. Там, держась за табуретку, я встаю на ноги. Кровь капает на белоснежную раковину. Я умываюсь, затыкаю ноздри ватой, вытираю рот. Потом еле бреду в спальню и ложусь под одеяло.

Я дрожу как осиновый лист. При каждом вздохе мне под ребра как будто колят ножом. У меня нет сил плакать, на сердце тяжело.

Изри, любимый, ты чуть меня не убил.

Я все еще лежу в кровати, когда возвращается Изри. Уже ночь. Я слышу в коридоре его шаги, и у меня стучит в висках. Успокоился ли он? Или снова будет меня бить?

Я инстинктивно прячусь под одеяло.

Дверь открывается, зажигается свет. Изри садится рядом со мной и чуть отодвигает одеяло. Но я отвернулась к стене, я не могу его видеть.

Не хочу его видеть.

Он касается моей щеки, и я морщусь. Потом он силой поворачивает меня к себе, и я стону от боли. Когда наши взгляды встречаются, я догадываюсь, до какой степени я изуродована. Наверное, до неузнаваемости.

– Зачем ты так со мной, Тама?

Я не отвечаю и не смотрю на него. Он обходит кровать, ложится рядом и гладит меня по плечу.

– Почему ты заставляешь меня быть, как мой отец?

Я стараюсь отстраниться, и тогда он меня обнимает и сжимает изо всех сил.

– Обещай, что больше никогда так не сделаешь, – шепчет он. – Обещай, Тама…

74

Как только она открыла глаза, то стала искать его взглядом. Он сидел на своем обычном месте.

Тот, что вырыл ей могилу.

Тот, что снова не смог ее убить.

– Сейчас ночь? – спросила она слабым голосом.

– Нет, – ответил Габриэль. – Еще вечер.

– Простите… Наверное, я вас разочаровала.

Он немного помолчал, гладя пробивающуюся щетину.

– Нет, ты меня не разочаровала, скорее приятно удивила. Но ты должна понять, что я не могу тебя отпустить. А если снова попробуешь убежать, я…

– Я не буду, – поклялась она.

– Хорошо.

Она откинула оба одеяла и села на кровати. Посмотрела на свои израненные ступни и поморщилась от боли.

– Полечим, – сказал Габриэль.

– Да.

Он не ожидал, что она будет такой послушной.

– Больно?

– Чуть-чуть, – ответила она, рассматривая окровавленные ладони.

Он освободил ее и взял за руку, чтобы отвести в ванную комнату. Это было просторное помещение с ванной и отдельным душем. Она никогда бы не подумала, что такой мужчина любит комфорт.

Он подвинул ей табуретку, приглашая сесть. Взял аптечку и опустился на колени. На удивление деликатными движениями промыл раны на ногах, перевязал. Она протянула ему руки ладонями вверх, и он продезинфицировал глубокие царапины, а затем забинтовал их. Потом поменял марлевую повязку на животе. Рана кровоточила, но не сильно.

– Спасибо, – прошептала незнакомка.

Стоя на коленях, он выглядел не таким пугающим. Не таким ужасным.

– Спасибо, что пожалели меня.

Он вышел из ванной, но дверь не запер, и девушка не шевельнулась. Габриэль вернулся спустя пару минут и положил у раковины одежду для своей гостьи. Девушка с удивлением поняла, что это были женские вещи.

– Одежда Ланы, – сказал он. – Должна подойти.

Он снова ушел, и она долго рассматривала себя в зеркале.

Чужое лицо.

Ее лицо.

Еще не зажившее. Она ощупала себя. Она себя не узнавала. Не помнила эти глаза, этот крупный рот.

Она полностью разделась и осмотрела себя с ног до головы.

Кто эта женщина? Откуда у нее эти шрамы?

К горлу подступили слезы, и она не стала сдерживаться.

И отвернулась от зеркала.

75

Он запер дверь и положил ключ в карман. Она восприняла это как должное. Она должна завоевать его доверие.

Доверие убийцы.

Больше он ее к кровати не пристегивал, что уже было значительным шагом вперед.

Она сидела за столом и смотрела, как он приносит тарелки. Она собиралась ужинать наедине с человеком, имени которого даже не знала.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Узнаешь, когда вспомнишь свое имя.

Они замолчали. О чем им было говорить, ведь они совершенно не знали друг друга. Более того, она совершенно не знала саму себя.

Девушка опустила глаза в тарелку и притворилась, что с аппетитом ест.

– Я не очень хорошо готовлю.

– Нет, вкусно, что вы. Я… Сколько времени я тут нахожусь?

– Одиннадцать дней, – сказал, помедлив, Габриэль.

– Одиннадцать? – повторила она с изумлением. – Но как же…

– Ты несколько дней была без сознания. Открывала глаза, но сразу закрывала. Я думал, что ты умрешь… Но ты очень живучая!

Она отложила вилку и стала смотреть на огонь в камине.

– Вас бы это устроило, верно?

– Безусловно, – отрезал он.

По ее телу прошла волна боли.

– Как вы думаете, сколько мне лет?

Он пристально посмотрел на нее, прежде чем ответить. Ей стало не по себе.

– Не знаю… Может, восемнадцать-двадцать.

– А вам?

Он чуть улыбнулся:

– Тебе, правда, интересно?

Она пожала плечами:

– Вам необязательно отвечать.

– Еще бы.

К счастью, долгие паузы заполнял треск поленьев. Но ей хотелось задать ему множество вопросов. Она и правда стремилась узнать, что он за человек. Узнать того, кто не смог ее убить. А ведь это было его основным занятием.

– Я надеюсь, вы не рассердитесь, – снова заговорила она, – но…

– Посмотрим…

Она нахмурилась.

– Продолжай, – добавил он. – Попытка – не пытка.

– Лана… Была вашей женой, верно?

– Мою жену звали Луиза.

– Ах… Простите, я… Я все не так поняла.

– Лана – моя дочь. Была.

Он поднялся и подложил поленьев в камин. Она посмотрела на его спину, затылок, потом на кочергу у камина. Она почти могла до нее дотянуться. Схватить, ударить его и убежать. Надо было просто победить свой страх. Забыть о вырытой могиле.

Он как будто прочитал ее мысли и обернулся. Она опустила глаза.

Если нет прошлого, терять особо нечего. Но хотя ее воспоминания стерлись, инстинкт самосохранения никуда не делся.

Он снова сел напротив и закурил.

– Я женился в твоем возрасте, – сказал он. – В двадцать лет.

– И… Ваша жена с вами не живет?

Он чуть качнул головой. Наверное, это означало «нет».

– Сюда никто не приезжает, если ты это хочешь выяснить. Даже почтальон не приходит.

– Я ничего не хочу выяснить, – тихо сказала она. – Просто хочу понять, что у меня за хозяин.

Габриэль снова улыбнулся:

– Твой «хозяин» – убийца, который живет сам по себе неизвестно где.

Несмотря на жар из камина, она почувствовала, как у нее по всему телу прошла крупная дрожь.

* * *

Незнакомка села, поджав ноги, у камина. Одной рукой с неожиданной нежностью стала гладить Софокла.

Габриэль смотрел на нее.

С такой же неожиданной нежностью.

Но ярость его никогда до конца не проходила. Она всегда была в сердце с тех пор, как у него отняли Лану. Ярость, усилившаяся стократ, после того как он лишился дочери.

Эта девушка ставила под угрозу его существование, заставляла идти на неоправданный риск. Бессмысленный риск.

Он не сводил с нее глаз и клял себя за слабость.

А он никогда не был слабым или трусливым.

Лана, это ты мне ее послала, да? Ты послала мне этого ребенка без прошлого, без воспоминаний, без личности. Этого упавшего с неба ангела.

Ты хотела сделать мне подарок или же наказать?

Или, может быть, просто доказать, что я еще способен на человечность…

Незнакомка повернула к нему голову, и на долю секунды Габриэлю показалось, что он видит перед собой Лану.

76

Чтобы восстановиться, мне потребовалось несколько недель. Следы на теле исчезли, но остались следы в душе. Гематомы, кровоподтеки, раны…

Я ему все простила. Не сразу, как в первый раз, но простила.

Я не держу на него зла, не обижаюсь. Просто где-то в глубине сердца мне очень больно.

Ночью, после случившегося, Изри был похож на испуганного ребенка. Били меня, а страдал он.

Бил он, а утешала его я.

Я где-то читала, что люди, которых в детстве мучили родители, могут вырасти жестокими. Значит, во всем этом виноваты Даркави и Межда. Изри не виноват, но я ему этого не сказала. Потому что вина, которую он испытывает, быть может, наш последний шанс.

Иначе когда-нибудь он меня убьет.

На прошлой неделе я узнала, что его мать поехала в Марокко покупать еще одну маленькую девочку. Еще одну Таму.

Новую.

Тогда же Изри сказал, что и я была не первой. Что до меня были другие. От этого мне стало очень тяжело. Мне захотелось вернуться в Париж, найти их, освободить. Изри, хотя ему тоже было неприятно, в конце концов заявил, что мы ничего не можем поделать.

Конечно, я думала о том, чтобы позвонить в полицию и заявить на Между. Но Изри мне этого никогда не простит. А еще я не уверена, что полиция что-нибудь предпримет, чтобы помочь этим девочкам.

Мне помог только Изри.

Только Изри.

Я больше не ходила в больницу к Тристану и никогда не пойду. Я надеюсь, что он поправится и сможет начать новую жизнь.

Подальше от Монпелье.

Подальше от меня и от дикого зверя, с которым я живу.

Вот уже несколько дней Изри учит меня водить машину. Мы ездим на парковки или в другие пустынные места, и я сажусь за руль. Мне кажется, что у меня неплохо получается, но я бы предпочла, чтобы у него была какая-нибудь старая развалюха, а то я боюсь поцарапать его машину!

Вчера было солнечно, поэтому Изри повез меня в центр города, и мы пообедали на площади Комедии. День прошел чудесно, и я радовалась, что Изри провел его со мной.

Счастье для меня в мелочах. Мне немного надо.

Когда со мной Изри, когда он меня любит, вот и все.

Он пообещал, что скоро мы поедем к Василе, и мне очень хочется, чтобы это «скоро» наступило побыстрее. С тех пор как я осталась сиротой, Изри и Васила – моя единственная семья.

77

Вчера, вернувшись домой, Изри сообщил мне удивительную новость. Ему позвонила Фадила, она проездом в Монпелье, и Изри пригласил ее к нам на ужин.

На секунду я потеряла дар речи. Заметив это, Изри предложил отменить приглашение, но в конце концов я согласилась. Я не горю желанием видеть ее, но мне хочется, чтобы она поняла, что я больше не рабыня и не служка. Что я живу в прекрасном доме недалеко от моря. Чтобы она рассказала об этом своим родителям, когда вернется в Париж. Им и Межде.

В семь вечера ужин готов, стол накрыт. Я тщательно крашусь и причесываюсь в ванной комнате, надеваю красивое платье, подарок Изри. Потом выбираю любимые украшения и секунду смотрю на себя в зеркало.

Может быть, Фадила меня не узнает. Но я этого и добиваюсь.

Я возвращаюсь в гостиную, где сидит и читает Изри. Он поднимает голову и рассматривает меня, чуть улыбаясь.

– Ты великолепна, – говорит он.

– Спасибо, любимый!

Я думаю, он все понял, но из деликатности ничего не добавил.

– Ты не сказал, что Фадила делает в Монпелье…

– Кажется, у нее стажировка в адвокатской конторе. По учебе…

Естественно. Фадила ведь учится в университете. А я даже в школу никогда не ходила, ну или почти не ходила. Я стараюсь приободриться, думая обо всех книгах, что я прочла.

– Она знает, что мы живем вместе?

– Нет, – признаётся он. – Знает только, что я живу с девушкой… Надеюсь, она любит сюрпризы!

По его взгляду я понимаю, что этим вечером у меня будет соратник, союзник.

Но когда я смотрю на часы в кухне, то начинаю нервничать. А вдруг Фадила красивее, чем я?

Я повторяю себе, что я не служка. Что я ей не служка.

Когда раздается звонок в дверь, у меня замирает сердце. Будет ли она презрительно на меня смотреть? Будет ли отдавать приказания? Я делаю глубокий вдох и как можно шире улыбаюсь, когда Изри открывает дверь. Фадила его обнимает и целует. Потом переводит взгляд на меня. На секунду цепенеет. Как будто увидела привидение, призрак.

– Тама? – шепчет она.

– Добрый вечер, Фадила, – отвечаю я, подходя ближе.

Она медлит, но целует меня в обе щеки.

– Ты чудесно выглядишь, – делает она комплимент.

– Спасибо. Ты тоже!

Она превратилась в женщину. Молодую милую женщину, надо признать.

Я быстро показываю ей дом, потом мы садимся на террасе, где я накрыла столик для аперитива. Стоит середина апреля, немного свежо, но мне хотелось, чтобы мы посидели в саду. Фадиле не по себе, она тоже нервничает. Я без труда представляю, как она удивлена. И возможно, завидует.

В первые минуты Изри с Фадилой обмениваются банальностями, а я молчу. Фадила почти сразу объясняет, что заканчивает второй курс юрфака, что ей очень нравится учиться и что она решила не терять времени на пасхальных каникулах и пройти стажировку в адвокатской конторе. И не забывает добавить, что рассчитывает заниматься этой престижной профессией.

– А ты, Тама? Чем сейчас занимаешься? – спрашивает она, натянуто улыбаясь.

Я чувствую, что Изри смотрит на меня одобрительным взглядом. Я успела подумать над этим вопросом задолго до того, как Фадила его задала. Но я несколько секунд медлю с ответом.

– Сейчас? Сейчас я счастлива. Влюблена и счастлива.

Фадила с удивлением на меня смотрит, а потом отводит глаза. Тогда я специально добавляю:

– Я живу с мужчиной, которого люблю, в месте, которое мне нравится.

Фадила вновь готова к бою.

– Но в школу не ходишь? – спросила она, снова улыбнувшись.

– Ей уже поздно в школу! – напоминает Изри и наливает себе второй стакан виски. – И к тому же ей не нужно было ходить на уроки, чтобы научиться читать и писать… Она самоучка, гений!

– Поскольку твои родители не разрешали мне ходить в школу, я сама занималась, – добавляю я. – Я всему научилась сама, и я очень много читаю. По три книги в неделю.

– И хорошо, рада за тебя, – с кислым видом говорит Фадила. – Ну а ты, Из? Чем занимаешься?

– Деньги зарабатываю! – отвечает он.

– А как? – спрашивает она.

– Банки граблю.

Она смеется и закуривает.

– Нет, ну серьезно, расскажи, чем занимаешься!

– У меня своя транспортная компания.

– Класс! – восклицает Фадила. – Если тебе когда-нибудь потребуется адвокат, я…

– У меня уже есть адвокат, – прерывает ее Изри.

У него звонит телефон, и он, извинившись, уходит говорить в дом, закрывая за собой дверь. Мы остаемся одни.

Только я и она.

– Как братья с сестрой? – спрашиваю я.

На самом деле меня интересует только одно. Как дела у Вадима. Но я стараюсь выглядеть спокойной.

– Эмильен сейчас учится в колледже. В частном, – добавляет она. – Адина в десятом классе.

Я не выдерживаю:

– А Вадим?

Я вижу, как у Фадилы меняется взгляд. Почти незаметно меняется.

– У него все хорошо! – говорит она.

Я пристально смотрю на Фадилу. Как будто прижимаю к стене и вонзаю в горло нож.

Если она хочет быть адвокатом, ей нужно научиться врать.

– Скажи правду, – настаиваю я. – Как дела у Вадима?

В голосе у меня появляется угроза, и Фадила меняется в лице. Она медлит, отворачивается к бассейну, чтобы избежать моего допроса. Но потом начинает говорить.

– Плохо, – почти шепчет она. – Плохо дела у Вадима.

Меня начинает трясти от волнения, я не могу выдавить из себя ни слова и жду, что она скажет.

– Когда ты уехала, он ударился в капризы… Не хотел есть, постоянно видел кошмары… Других детей стал бить… А потом начал заикаться… И в прошлом году совсем замолчал.

Я ничего не могу с собой поделать, из глаз у меня текут слезы, Фадила тоже еле сдерживается, чтобы не заплакать.

– Мы думали, это нервное, и родители возили его по врачам. Но с мозгом все в порядке… дело в самом Вадиме… Он больше не хочет разговаривать. Ни с кем.

Фадила снова закуривает, и я вижу, как у нее трясутся руки.

– Когда ему надо что-нибудь нам сообщить, то он пишет или рисует. Так что родители забрали его из школы и поместили в специализированное учреждение.

Я настолько шокирована услышанным, что не сразу вновь обретаю дар речи.

– Я поеду к нему! Тогда, может быть…

Фадила качает головой.

– Это не очень хорошая идея, Тама, – говорит она. – Он, конечно, обрадуется, когда увидит тебя, но не вынесет, если ты снова уедешь. Не вынесет еще одного расставания… Для него это будет слишком тяжело… Может быть, даже смертельно опасно. Но знаешь, в лечебном центре ему стало немного лучше. Есть прогресс, есть проблеск.

Фадила смотрит на меня утратившим всяческую надежду взглядом.

– У Адины анорексия, – признаётся она. – Она и сорока килограммов не весит… А Эмильен продолжает писаться ночью.

Я закрываю глаза, а когда открываю, вижу слезы на щеках Фадилы.

Вечером, когда Фадила ушла, я много плакала. Я думала о Вадиме, о его страданиях. О том, как все повернулось.

Шарандоны сделали из меня жертву, чуть не сломали меня.

Но главное, они сломали жизнь своим собственным детям.

* * *

На прошлой неделе мне исполнилось шестнадцать лет. Изри пригласил меня в мишленовский ресторан, роскошное место, где я, в общем-то, не чувствовала себя в своей тарелке. Но мне было приятно, что он помнит о празднике и решил провести этот вечер со мной.

Потому что уже несколько недель Изри не в себе. Много пьет, нюхает кокаин и не говорит, почему так нервничает. Думаю, он разругался с Маню, дела у их «клана» идут так себе, люди разбредаются кто куда.

Я пытаюсь поддержать его. Но он не хочет посвящать меня в свои проблемы, поэтому что-то советовать ему мне сложно. Да и как я могу ему помочь, я, служка. Я не очень разбираюсь в ограблениях и других подобных вещах!

Десять утра. Изри сидит на террасе с пивом в руке.

– Схожу в магазин… Пойдем вместе?

Он поднимает на меня напряженный взгляд, отставляет пиво, идет в дом, одевается и берет ключи от машины.

– Можно пешком дойти, – уточняю я. – Это совсем рядом!

– Нет.

Я не настаиваю и сажусь в машину. Две минуты спустя мы уже у магазина, и Изри оставляет свою спортивную машину на парковке. Я быстро заполняю корзину, потому что чувствую, что ему уже хочется уйти. Я иду к кассе, а Изри рассматривает полки с алкоголем, берет несколько упаковок пива и пару бутылок виски. Хорошо, что мы поехали на машине.

Мы ждем у кассы, и когда подходит наша очередь расплачиваться, хозяин магазина, как обычно, широко мне улыбается.

– Как поживаешь, Тама? – бросает он. – Солнышко на улице, да?

– Добрый день, Доминик, – отвечаю я, выкладывая товары на ленту.

Изри смотрит на Доминика ужасным взглядом. Я ничего не добавляю к сказанному и стараюсь поскорее разложить продукты по сумкам и заплатить.

– Что-то ты сегодня молчаливая! – замечает Доминик. – Но все равно красотуля!

Он что, ослеп? Ничего не соображает?

– До свидания! До завтра…

Мы убираем сумки в багажник, и я сажусь на переднее сиденье.

– Он тоже хочет с тобой покувыркаться? – бросает Изри, заводя машину.

– Нет, конечно! Он просто вежлив, потому что я постоянный покупатель…

– Будешь ходить в другой магазин, ясно?

– Это единственный магазин, куда можно дойти пешком! – говорю я нервно.

– Значит, будешь ездить на автобусе.

Он резко трогается с места и чуть не сбивает старушку с собачкой. Женщина разражается бранью, и Изри опускает стекло.

– Заткнись, старая карга! – орет он на нее.

Я вжимаюсь в сиденье, и он снова заводит машину под испуганным взглядом старушки.

– Поняла? – повторяет он. – Я не хочу, чтобы ты сюда ходила!

От алкоголя он становится параноиком, а может, это от кокаина. Или от того и другого.

– Но Из, поверь мне, тебе просто показалось!

– Я видел, как этот придурок на тебя пялился! «Красотуля!»

Я вздыхаю, и Изри так быстро тормозит, что меня бросает вперед. Потом он хватает меня за шею и дергает к себе:

– Ты меня сейчас из себя не выводи, Тама… Не сейчас, Тама…

– Из, успокойся! – шепчу я. – Успокойся, умоляю!

Он меня отпускает и на секунду замирает, вцепившись в руль. У него блестят глаза, как будто он сейчас заплачет.

Я мягко глажу его по руке.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, – говорю я примиряюще. – Если этот мужчина на меня не так посмотрел, то это не моя вина, прости. Я этого даже не заметила… Я вижу только тебя! На остальных мне наплевать!

Он сдерживается, и мы едем дальше. Он помогает мне донести сумки и берет из холодильника пиво.

– Тебе вредно столько пить! – говорю я машинально.

Я не успеваю оглянуться, как падаю от удара на пол. У меня все плывет перед глазами, голова становится как чугунная. Изри нависает надо мной и яростно на меня смотрит.

– Изри, хватит! Из!

Я сворачиваюсь калачиком на полу, пытаясь защититься, и закрываю лицо руками.

– Ты мне еще будешь указывать, что делать? – орет Изри. – ТЫ?

Он кидает в меня пиво, попадает в голову, и я откидываюсь назад. Потом он выходит из кухни, а я пытаюсь встать на ноги, хватаясь за коврик. Как только я выпрямляюсь, к горлу подступает тошнота и меня вырывает в раковину. Смесью желчи и крови. Мне кажется, что у меня сейчас лопнет голова, что мозг раздулся и ему не хватает места в черепной коробке. Я стою, склонившись над раковиной, и считаю капли крови, которые капают из носа и изо рта. На голове рана, из которой тоже стекает по шее кровь. Я еле иду в ванную комнату и по пути вижу, что Изри сидит в прострации на ступеньках террасы. Я прохожу половину коридора, у меня снова кружится голова, накатывает тошнота, и я снова падаю. Несколько секунд спустя прихожу в себя, но не могу пошевелиться, как будто меня пригвоздили к полу. Я вижу сквозь дымку, как надо мной склоняется Изри:

– Тама? Ты меня слышишь?

– Мне… плохо… голова…

Изри берет меня на руки и несет на кровать. Потом бежит в ванную и возвращается с мокрым полотенцем. Вытирает мне лицо, а я стону от боли.

Вдруг он падает на колени. И начинает рыдать. Тогда я прижимаю его к себе, обнимаю из последних сил.

– Прости, – шепчет он. – Прости, Тама…

– Ничего, любимый, не волнуйся…

* * *

Я возвращался из школы, нес ранец. Мы тогда еще жили в Монпелье. Мне недавно исполнилось семь лет, я перешел во второй класс.

Школа для меня стала убежищем, пристанищем. Когда я ходил на уроки, родители оставались где-то далеко. Из-за этого в школу меня тянуло особенно. Но там у меня были не только друзья. Один мальчик из нашего класса на дух меня не переносил, не знаю почему. Я забыл его имя, но лицо помню.

В тот вечер я возвращался домой, не торопился (на обратном пути я всегда выбирал самую дальнюю дорогу), когда он подкараулил меня вместе с двумя ребятами постарше. Сначала они меня толкнули, стали обзывать. Потом решили сорвать ранец. Я сопротивлялся, и тогда они меня избили и забрали, что могли.

Когда я вернулся в наш старенький домик, отец сидел у телевизора. Он был на пособии по безработице и целыми днями смотрел дурацкие передачи или пил кофе в кофейне. Даркави не мог больше работать, потому что повредил на заводе ногу. Пенсию по инвалидности назначили небольшую, ее только-только хватало на выпивку.

Он увидел, что у меня разбито лицо, увидел, что я плачу, и стал задавать вопросы. Всхлипывая, я сказал, что меня избили и украли все вещи.

– Почему ты не защищался, Изри?

– Я пытался, папа. Пытался. Но они были старше.

– Хватит реветь, как девчонка!

Я хотел, чтобы он меня обнял. Чтобы успокоил, ободрил. Мне так это было нужно…

Вместо этого он сказал, что не может пустить дело на самотек, а то я превращусь в тряпку. Взял кожаный ремень из шкафа в прихожей и долго меня бил, методично, без единой эмоции. Его взгляд ничего не выражал. Порой в его глазах проскальзывали ненависть, сумасшествие, ярость и отчаяние. Но в тот вечер в них не было ничего.

Он бил меня, пока я не потерял сознание. Когда я очнулся, то понял, что он запер меня в старом сарае за домом. Мрачном месте, полном пауков и пыли. Отец раздел меня и привязал к верстаку. Сначала мне было жарко от побоев. Но скоро я начал дрожать и стучать зубами.

Я слышал, как мама просила меня выпустить. А отец отвечал, что сделает из меня мужчину.

Я провел в сарае всю ночь. Даркави, наверное, пил, как обычно, но Межда не пришла, чтобы меня освободить, не пришла меня успокоить. Пробежала крыса, понюхала мои ноги и убежала.

Мне было страшно и одиноко, ночь казалась бесконечной.

С той поры страх и одиночество меня не отпускают.

Сегодня я смотрю на Таму и вижу, кем я стал.

Во что превратил меня отец.

Я смотрю на Таму и говорю себе, что Даркави виноват не во всем. Что думать обратное было бы проще. Проще и спокойнее…

Я смотрю на Таму и надеюсь, что ее вера в меня сможет помочь мне снова начать себя уважать. Что ее любовь придаст мне сил, что я стану мужчиной. Настоящим мужчиной.

Который не будет каждую секунду бояться потерять все, что у него есть.

78

Когда Васила смотрит на меня, сердце мое успокаивается. Когда ее руки, познавшие тяжелый труд и холод, гладят меня по щеке, мои раны затягиваются. Когда она своим грубоватым голосом рассказывает о моей родине, о которой я ничего не знаю, мои страхи улетучиваются. Когда она улыбается тому, что я говорю, жизнь мне кажется прекрасной.

Простой и прекрасной, как Васила.

Вчера Изри приготовил мне сюрприз. Он собрал чемоданы и после завтрака сказал: «Едем!» Я сразу поняла, что мы проведем несколько дней у бабушки, и меня охватила легкость. В машине я положила голову ему на плечо и руку на колено.

Июнь наступил как-то слишком быстро. Засушливое лето вершит свои законы на юге Франции. Изри нежен и очень внимателен. Он помирился с Маню, они снова начали работать вместе. Он расслаблен, весел и влюблен. Он такой, каким мне нравится.

У меня на лице еще не совсем прошли следы от его последнего приступа ярости, но я притворяюсь, что ничего не случилось. Каждое утро я смотрю на себя в зеркало и не замечаю их, как будто их нет.

Во второй половине дня мы с Изри долго гуляли в лесу около фермы. Вечером я чувствую усталость, но эта усталость приятная.

Изри курит во дворе, а мы с Василой сидим у камина. Днем на улице жарко, но вечера здесь прохладные. И еще я люблю смотреть на языки пламени, поэтому Васила согласилась растопить печь.

– Что у тебя с лицом? – тихо спрашивает она.

Она дотрагивается до небольшого синяка на виске, который никак не проходит.

– Ничего особенного, – говорю я. – Упала, ударилась головой…

Васила смотрит на меня с нежностью.

– Я знаю, что это Из сделал, – отвечает она. – Он поднял на тебя руку, верно?

Врать ей я не могу, поэтому предпочитаю промолчать.

– Он не виноват. В общем, он неплохой мальчик…

– Я знаю. И не обижаюсь на него.

– Я с ним поговорю.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Если он узнает, что я вам рассказала, то…

– Не беспокойся, девочка моя. Ничего не скажу.

Изри возвращается и садится с нами. Берет меня за руку и целует.

– Когда у нас будет собственный дом, – говорит он, – я закажу камин…

– Правда? – отвечаю я с улыбкой. – Вот будет здорово!

Потом мы обнимаем джедду и поднимаемся в комнату. Спать еще не хочется. Просто ужасно хочется остаться наедине. Прижаться друг к другу, раствориться друг в друге.

* * *

Неделя у Василы была прекрасна… Изри был спокойным, улыбчивым, расслабленным. Красивым, как никогда.

Перед отъездом я увидела, что он положил на стол бабушке большую пачку денег, пока ее не было в комнате. Думаю, она обнаружит ее после того, как мы уедем, и позвонит Изри, чтобы его отругать. И поблагодарить. Потому что деньги ей, конечно, пригодятся.

Мы вернулись в Монпелье, и Изри сразу пригласил домой друзей. Я сделала разные закуски и получила гору комплиментов. Пришел, конечно, Маню, а еще Грег и несколько других ребят, которых я не знаю. Некоторые – с подружками, девочками постарше меня, похожими на проституток.

Еще пришел один скромный господин, мэтр Мишель Тармони. Адвокат Изри и Маню. Он ужасно долго мне объяснял, что помогает им вести дела. Я не знала, что адвокаты этим занимаются. Я думала, что они сидят в зале заседаний, набрасывают на плечи черную мантию и красивыми словами и жестами защищают интересы своих клиентов.

Тармони не может не знать, чем занимаются Из и Маню, чтобы заработать столько денег. Однако он их защищает.

Некоторые вещи мне сложно понять. Но мне еще многому предстоит научиться… И конечно, это меня слегка успокоило. Я сказала себе, что, если однажды у Изри возникнут проблемы с законом, у него уже будет свой адвокат.

Этим вечером алкоголь тек рекой. Изри громко разговаривал и смеялся. Его люди смотрели на него с восхищением, уважением и страхом.

Вероятно, для страха у них были причины. Теперь я знаю, на что он способен.

Я смотрела, как он бахвалится, и говорила себе, что по-настоящему его знаю только я. Знаю его истинное лицо. И что никто из собравшихся не может даже представить себе, что Из плачет во сне.

Маню сказал, что я становлюсь все красивее. Что он никогда не видел таких красивых глаз, как у меня. Я покраснела, и они все засмеялись. А потом я испугалась, что Изри станет неприятно. Но наоборот, кажется, он гордится, что я нравлюсь его наставнику.

Каждый день я думаю о Вадиме. Иногда я даже с ним разговариваю, когда остаюсь одна. Надеясь, что мои слова дойдут до него, как будто нас связывает крепкая невидимая нить. Я говорю ему: «живи», «борись».

Говорю, что он должен забыть меня, и тогда он снова станет самим собой.

Иногда я вспоминаю о Тристане. Мне хотелось бы знать, выписали ли его из больницы, выплатили ли страховку после пожара в магазине. С тех пор как Изри разбил ему и лицо, и жизнь, я вынуждена ездить в книжный на автобусе, магазин находится в центре города. Я езжу туда раз в месяц и покупаю три-четыре книжки. Изри сказал, что я могу тратить на чтение и на все остальное столько, сколько захочу.

Когда мне нужна наличность, я просто ему об этом говорю. Потому что проблем с деньгами у нас нет.

Теперь я умею водить машину, хотя за рулем чувствую себя не очень уверенно. Изри сказал, может, купить мне автомобиль. С Изри жизнь кажется такой очевидной. Он часто говорит, что, если чего-нибудь хочется, надо просто это взять.

А значит, украсть.

Я родилась в Марокко, в деревне в глубинке, в бедной семье. Меня продали бездушной женщине, и я познала рабство и страдания. Я и подумать не могла, что когда-нибудь буду вести жизнь, которую веду сейчас.

Это чудо.

Я думаю, что ад остался далеко позади. Думаю, что спаслась.

Конечно, я бы хотела, чтобы мужчина моей жизни занимался честным делом.

Конечно, я бы предпочла, чтобы он меня не бил.

Но Изри может быть и бесконечно нежным, щедрым, внимательным и смешливым. Я люблю его лицо, его глаза, тело, его кожу. Я не могу без него. Мне нравится, как он по-особенному на меня смотрит. Благодаря ему я чувствую себя королевой, как будто весь мир у моих ног.

Я никогда не смогу полюбить другого мужчину. Так сильно, так безумно.

Поэтому каждое утро я благодарю Бога за то, что встретила Изри. И умоляю, чтобы мы никогда не расстались.

* * *

Когда мне было девять лет, мы переехали в пригород Парижа. Потому что Сефана, двоюродная сестра матери, нашла ей работу и квартиру.

Отец это место возненавидел. Он вообще, как мне кажется, ненавидел весь мир и себя вместе с ним.

Одноклассники, знакомые места, школа – все это осталось в прошлой жизни. Нужно было все начинать заново. Но благодаря тяжелой руке Даркави, сложностей с этим у меня не возникло. Он сделал из меня тигра с острыми когтями и клыками.

Удивительно, до какой степени страх может превратить вас в опасного человека…

В новой школе я без труда получал хорошие оценки. А после уроков никто не осмеливался перейти мне дорогу. Я был лучшим учеником в классе и лидером вне его. Редко, когда так бывает, но мне это удалось.

Отец же нашел новые места, где мог курить травку и играть в домино. Конечно, чтобы показать себя праведным мусульманином, при чужих он не пил; он покупал алкоголь в ближайшей лавке и напивался, сидя на лестнице.

Однажды, возвращаясь из школы, я встретил нашего консьержа, который сказал, что если меня интересует, где отец, так он за мусорными баками. Когда я его увидел, Даркави сидел, привалившись к большому контейнеру посреди вонючего мусора. У ног валялась пустая бутылка, глаза были прикрыты, а свитер заляпан рвотой. От стыда у меня выступили слезы, и мне потребовался целый час, чтобы дотащить его до дома.

Обычно он возвращался часов в шесть вечера и был уже более-менее пьян. Вечер проходил по-разному, это зависело от того, как прошел его день, как он себя чувствовал или сколько надо было платить по квитанциям. Он мог не обращать на меня внимания, не интересоваться, как у меня дела, рассказывать истории из своей молодости, которые я благоговейно слушал. Иногда, в лучшие дни, он даже меня обнимал.

Но он мог и наброситься на меня. Отстегать плеткой или ремнем. Избить кулаками или ногами. Умолять остановиться было бессмысленно, и я давно уже перед ним не унижался. Я молча сносил побои и ждал, когда стану сильнее его. Если доживу. Потому что он мог прикончить меня раньше.

Когда он меня наказывал, то часто на следующий день я, в свою очередь, измывался над каким-нибудь пацаненком в школе. Но всегда так, чтобы меня не застукали. Я нападал на того, кто, как я знал, не побежит на меня жаловаться.

Однажды вечером в ноябре я делал уроки на кухне, когда вернулся Даркави. Как только я увидел выражение его лица, то понял, что вечер будет непростым. Черная злоба горела у него в глазах, обычно таких же светлых, как мои.

Он подошел, сделал вид, что смотрит в тетрадь. Ему был нужен предлог, что-нибудь, чтобы спустить пружину. Чтобы была причина сорваться.

– Добрый вечер, папа, – сказал я, поднимая голову.

– Почему уроки еще не сделаны?

– Много задали.

– А вот я думаю, что ты просто шатался по улицам со своими дружками!

– Нет, папа, я из школы сразу домой пошел.

«Нет» говорить было нельзя. Он сдернул меня со стула и потащил в комнату. Мать даже не пыталась вступиться. Да это было бы и бесполезно.

Но мне было бы легче.

Он закрыл дверь, и я стал ждать наказания, которое не заслужил. Он начал хлестать меня по щекам, потом ударил кулаком в живот. Когда я упал, продолжал избивать меня ногами.

Я уже не мог подняться, поэтому он поволок меня к шкафу, который находился в глубине коридора. И запер меня там на два дня.

Обычно он старался не сильно бить меня по лицу, чтобы в школе не возникло вопросов. В этот раз мне пришлось провести дома неделю, потому что мою левую щеку сильно раздуло.

Когда я возвращался в класс с синяками, то врал, что упал или ударился. Однажды мать вызвали к учителю, и та солгала, что я очень рассеянный и драчливый, поэтому часто прихожу с улицы с синяками на лице и шее. Тела же никто никогда не видел, потому что родители устраивали все так, чтобы я пропускал школьные медосмотры.

После этого случая со шкафом что-то во мне изменилось. Я провел два дня и две ночи в темноте, мне хотелось есть, пить, все болело. И это заставило меня задуматься.

На перемене в школьном дворе я превращался в настоящего тирана. Умного тирана, которого почти никогда нельзя было поймать с поличным. Я отбирал деньги, бил, унижал.

Мстил.

По дороге в школу я забавлялся тем, что пробивал шины, разбивал зеркала на машинах. Обзывал прохожих, рисовал на стенах домов. В магазинах воровал что попало, а потом стал работать «по-крупному». Начал красть кошельки, вырывать из рук сумки. На эти деньги я покупал себе сигареты и стал курить, когда мне еще не было и одиннадцати лет.

Я делал все, чтобы заслужить отцовские побои.

Даркави сам не знал, что теперь у него были все причины меня бить.

79

Выл ветер. Издаваемые им жуткие звуки были похожи на вой изголодавшихся волков.

Уже стояла глубокая ночь, но они все еще сидели в столовой.

Она у камина рядом с псом, жутким, но добрым.

Он в кресле, с открытой книжкой.

Как будто отец с дочкой проводят спокойный вечерок у камелька.

Вот только эти двое следили друг за другом. Задавали себе тысячу вопросов.

Она поднялась, чтобы пойти в кухню выпить воды. Габриэль пристально посмотрел ей в глаза. Она уже показала, на что способна.

Она вернулась в гостиную, остановилась у книжных полок.

– Если хочешь почитать, пожалуйста, – предложил Габриэль.

Она открыла стеклянную дверцу. Немного помедлила и взяла какой-то роман, рассматривая обложку.

– Хороший, – сказал Габриэль.

– Я… Странно, но мне кажется, что я его уже где-то видела, – прошептала девушка.

– Может быть, читала.

– Может быть.

Она покачала головой, держа книгу в руках:

– Как такое может быть, что я ничего не помню?

Габриэль пожал плечами:

– Частичная потеря памяти. Из-за сотрясения мозга, вероятнее всего. Если только это не защитная реакция.

– «Защитная реакция»?! – удивилась она.

– Скажем так, некоторые воспоминания могут быть очень болезненными, поэтому твой мозг, вероятно, решил пока что отложить их в долгий ящик. Как будто ты набрасываешь покрывало на то, чего не хочешь видеть… Что-то вроде самозащиты.

– Понятно… Вам бы понравилось, если бы подобное произошло с вами?

Он удивился и чуть помедлил с ответом.

– Мне еще так не везло.

– И не жалейте. Без прошлого жить очень страшно…

– Хочется верить, – сказал Габриэль и положил свою книгу на подлокотник кресла.

– Иногда мне кажется, что я песчинка, затерянная в пустыне. Не за что уцепиться, ни одного воспоминания не осталось, ни плохого, ни хорошего… Ничего, чтобы снова начать жить.

– Тебе страшно?

– Ужасно страшно! А вдруг… память никогда не вернется?

– Это редко бывает, – успокоил ее Габриэль.

Она опять села на толстый ковер у камина и положила книгу на колени. Но в этот раз она повернулась к Габриэлю лицом:

– Чего вы от меня ждете?

Он еще больше удивился и закурил, чтобы скрыть волнение.

– Ничего не жду, – ответил он. – Я тебя сюда не звал, прошу заметить.

– Я знаю, но… Раз вы меня не убили, значит у вас на то есть причины, нет?

Габриэль поднялся, и она чуть откинулась назад.

– Думаю, пора спать, – сказал он.

Она забралась под одеяло и решила не выключать лампу. Он не приковал ее, и она впервые уснет свободной.

«Свободной»… Несмотря на решетки на окнах и на крепко запертую дверь.

Быть может, этот мужчина и не чудовище вовсе. Просто нервный и потерянный человек.

Она взяла роман, который принесла с собой, и снова посмотрела на обложку. Эти цвета, эта иллюстрация… Все ей было знакомо, но она не знала откуда.

Она положила голову на подушку и сразу уснула, прижимая книгу к груди.

Габриэль лег на диване в гостиной. Софокл растянулся на ковре, и хозяин его погладил.

Наверное, во второй комнате нужно поставить кровать. С его спиной на этом старом диване долго не выдержишь.

«Раз вы меня не убили, значит у вас на то есть причины, нет?»

– Меня об этом Лана попросила, – прошептал он. – А для нее я сделаю что угодно.

80

Тама одна ест в кухне. Этим вечером Изри не вернулся домой.

Она пытается дозвониться ему по телефону, но он не отвечает. Так часто бывает, но она всегда волнуется. Вдруг его арестовали? Вдруг застрелили? Вдруг авария?

Она ужинает, накидывает на плечи шаль и выходит на террасу. Лето закончилось, но еще довольно тепло. Она берет книгу, но сосредоточиться на чтении не удается. Каждые пять минут Тама смотрит на часы, потом на калитку.

Снова звонить бессмысленно, она ему уже оставила пять или шесть сообщений.

Около десяти вечера она идет в дом и включает телевизор.

Это не помогает, волнение не проходит. Она чувствует, что этим вечером Изри не развлекается в баре с приятелями. Ей почему-то кажется, что он в опасности. Тогда она решает позвонить Маню, чего раньше никогда не делала.

– Добрый вечер, Маню, это Тама.

– Привет, Тама! Как ты, детка?

– Так… Из с тобой?

– Нет, а что?

– Его нет дома, я волнуюсь, – признаётся она.

– Ну, ты же его знаешь.

– Да, но…

– Ладно, попробую его найти и скажу, чтобы он тебе позвонил, договорились?

– Спасибо, Маню. Большое спасибо.

В трубке раздаются гудки, а Тама продолжает кружить по дому. Маню перезванивает через пять минут. Она хватает телефон.

– Тама? Слушай, мне до него не дозвониться… Я не знаю, где он, но ты не дрейфь, я уверен, что с ним все в норме.

– Хорошо, Маню, спасибо.

– Спокойной ночи, детка.

Тама садится на диван и задумывается.

Нужно довериться интуиции. Снова довериться.

Она надевает жилетку, обувается и выходит из дому. Идет в сторону магазина и поворачивает налево. В окру́ге тихо, спокойно. Иногда проезжает какая-нибудь машина, и все.

Тама проходит пятьсот метров и видит припаркованную машину Изри. У нее замирает сердце, подкашиваются ноги. Она подходит к машине и благодаря свету фонарей видит, что за рулем никого нет. Смотрит на номер. Да, это машина Изри. Она прижимается к стеклу.

– Черт!

Изри развалился на пассажирском сиденье, он как будто уснул. Тама пытается открыть дверцу, но она заблокирована. Тама стучит в окно:

– Из?

И тут она замечает, что на рубашке Изри в районе живота выступило огромное кровавое пятно. Она дергает дверь. Безрезультатно. Хочет разбить стекло, но понимает, что не сможет вытащить Изри из машины.

Позвать на помощь? Он всегда запрещал ей это, что бы ни случилось.

Позвонить Маню, вот что он говорил делать.

Она хватает телефон, Маню сразу отвечает.

– Что такое, детка?

– Маню! На помощь! Изри ранен, а дверца не открывается!

Она не замечает, что орет.

– Спокойно, Тама, – приказывает Маню. – Объяснись…

Тама делает вдох.

– Из в машине, он тяжело ранен, а я не могу открыть дверь!

– Машина у дома?

– Нет, за две улицы. Улица Либерте!

– Никуда не уходи, я сейчас приеду. И успокойся.

Тама еще раз смотрит на лежащего без движения Изри. Неужели уже слишком поздно? Стекла тонированные, и ей не хватает света, чтобы понять, дышит он или нет. Она принимается плакать и припадает к машине:

– Ты не можешь меня бросить, Из! Не можешь…

Она долго плачет, а потом ищет что-нибудь тяжелое, чтобы разбить заднее стекло. Находит камень и собирается бросить его в стекло. Медлит. Шум разбудит соседей, которые наверняка вызовут полицию. А если та приедет раньше Маню, то Изри распростится со свободой… Поэтому она сдерживается и садится на тротуар. Кусает себе до крови пальцы, постоянно смотрит на часы.

Звук проезжающей машины. Маню?.. Наконец через четверть часа появляется огромный внедорожник. Маню паркуется сразу за «альфа-ромео» и выходит из машины. Тама бросается к нему и вцепляется Маню в рубашку.

– Вдруг он умер?! – всхлипывает Тама. – Маню, сделай что-нибудь!

– Спокойно, – шепчет Маню.

Он наклоняется, всматривается в стекло и пробует открыть дверцу. Потом достает из багажника железную трубу и разбивает заднее стекло. Тама сразу забирается внутрь и открывает дверь. Маню кладет палец на шею Изри.

– Живой.

Он хватает его под мышки, чтобы посадить вертикально.

– Ты же водишь? Садись за руль, я за тобой. Заедешь в сад поближе к дому, ясно?

Маню перекинул Изри через плечо и понес в дом, а потом положил на стол в столовой. Разорвал одежду, чтобы посмотреть, насколько серьезна рана, и я чуть не потеряла сознание. Не из-за вида крови, нет, я на секунду подумала, что Изри погиб.

Маню промокнул края раны, чтобы получше ее рассмотреть, и сказал, что в Изри стреляли. Я заорала, что нужно вызвать врача, но Маню запретил. Тогда я взяла телефон, но он выхватил его у меня из рук:

– Позвонишь, и Изри больше не увидишь. Ты этого хочешь? Так что успокойся и предоставь все мне.

Маню куда-то позвонил, и спустя полчаса пришел какой-то человек. Я сразу поняла, что это врач.

Я стою около стола и помогаю спасать Изри. Врач вколол ему болеутоляющее, вытащил пулю и стал зашивать рану. Я передаю ему марлю и все, что нужно. Изри снова приходит в сознание. Я сжимаю ему руку так, что самой становится больно:

– Я здесь, любимый, я здесь…

Когда врач все закончил, то дал мне коробки с лекарствами и сказал, что и как принимать Изри, и еще объяснил, как обрабатывать рану.

– Думаю, поправится, – говорит он. – Но гарантировать не могу, он потерял много крови… А вообще, ему повезло… если бы пуля прошла в десяти сантиметрах правее, то он бы погиб.

Я закрываю глаза, а когда открываю, то вижу, как Маню протягивает врачу толстую пачку денег.

– Спасибо, док. Мы о нем позаботимся.

Врач уходит, Маню садится за стол напротив меня. Лицо у него осунулось, взгляд стал мрачным.

– Свари мне кофе, Тама.

Я через силу отпускаю руку Изри и возвращаюсь через две минуты с чашкой крепкого кофе.

– Найду сволочь, которая стреляла в Изри, и, клянусь тебе, мало этой мрази не покажется, – шепчет он.

Маню залпом выпивает кофе и смотрит мне прямо в глаза:

– Как ты его нашла? Он тебе позвонил?

– Нет… Почувствовала что-то и пошла искать…

– Серьезно? Ты ясновидящая, что ли?

– Не знаю.

– Если бы ты его не нашла, он бы умер. Умер, Тама, если бы не ты.

Я плачу и беру Изри за руку:

– Если он умрет, я тоже умру.

Маню вздыхает:

– Ладно, отнесу его в кроватку.

Одну руку он просовывает Изри под спину, другую под колени и поднимает его, морщась от усилия.

– Черт, да он целую тонну весит!

Нужно добавить, что он уже второй раз меньше чем за два часа куда-то несет Изри. Я убираю одеяло, и Маню кладет Изри на постель.

– Я останусь на ночь, – говорит он.

– Спасибо, Маню.

Он крепко меня обнимает.

– Ты молодец, Тама, – тихо говорит он. – Ему очень повезло, что ты у него есть…

Маню уснул в кресле, которое принес из гостиной. Я же прилегла рядом с Изри и всю ночь держала его за руку. Заснуть не получалось. Я постоянно думала о том, что сказал врач.

«Если бы пуля прошла в десяти сантиметрах правее, то он бы погиб».

Я чуть не потеряла Изри. Чуть не умерла сама.

Маню просыпается около семи утра. Он не сразу понимает, где находится. Потом потягивается и подходит к кровати.

– Просыпался? – спрашивает он.

– Нет… Так же не должно быть?

– Не волнуйся. Врач сказал, что вколол ему снотворное… Так что скоро придет в себя, я уверен. Я бы кофейку выпил…

– Сейчас приготовлю, – говорю я, вставая. – Есть хочешь?

– Ага.

Я иду в кухню, ставлю на поднос кофе, подсушенный хлеб, масло и варенье. Когда я захожу в комнату, Маню стоит на коленях у кровати и держит Изри за руку. В глазах у него слезы. Как только он меня видит, то быстро их смахивает и смущенно улыбается. Я опускаю поднос на кровать, и мы завтракаем в полной тишине.

– Знаешь, Тама, когда я познакомился с Изри, ему было шестнадцать лет. Я сразу понял, что он не такой, как другие ребята…

– А какой? – спросила я.

– Твердый и холодный, как камень. Было видно, что он много чего пережил… Но я почувствовал, что он человек честный. Честный. И что на него можно положиться. Что он не подлый… Понимаешь, о чем я?

– Прекрасно понимаю.

– И тогда я взял его под свое крыло, как говорится. И никогда об этом не пожалел. Не знаю, что произошло, когда он был ребенком, но…

– Даркави, – говорю я.

– Кто?

– Его отец. Он постоянно его бил. Дьявол во плоти. Мне бабушка Изри рассказывала…

– Гм… Я знал, что это как-то связано с его отцом. Но тот уже умер, так что…

– Умер?

– Мне Изри сказал, – уточнил Маню.

– Он же, кажется, ушел из дому и так и не вернулся. Никто не знает, где он, и тем лучше.

– Ну, для Изри он как будто умер.

– И теперь ему отец – ты.

81

Изри не встает с постели уже две недели. Я постоянно дежурю рядом, и Маню заходит каждое утро. Грег тоже приходил, он, кажется, потрясен тем, что произошло с его лучшим другом.

Изри страдает, но никогда не жалуется. Я его пою, кормлю, обмываю ему лицо и тело теплой водой. Он не захотел объяснить мне, что с ним случилось, но я уверена, что он все рассказал Маню, когда тот оставался с ним наедине. В общем, не так важно, кто в него стрелял. Важно, что убийца промахнулся.

Маню сообщил Изри, что тот жив только благодаря моей интуиции, и он ответил, что я его ангел-хранитель.

Сегодня должен прийти врач, и я жду его прихода, лежа рядом с Изри.

– Если бы не ты, меня бы уже похоронили…

– Тогда похоронили бы и меня, – отвечаю я.

– Не говори так, Тама! Если когда-нибудь меня…

Я прикладываю палец к его губам, и он замолкает.

– Этого никогда не будет. Слышишь? Никто и ничто нас не разлучит. Никогда.

Он целует мою ладонь и смотрит на меня с улыбкой.

– Потому что ты так ко мне привязана, да? – шепчет он.

– Потому что я тебя люблю!

– А… почему ты меня любишь?

Я секунду думаю и говорю:

– Потому что иначе не могу.

* * *

Это случилось зимой. А именно пятнадцатого января.

Мне было тринадцать лет, я ходил в школу. Я искренне радовался тому, что зимние каникулы завершаются, ведь я наконец смогу выйти из нашей проклятой квартиры. У меня появится весомая причина держаться подальше от отца.

В одиннадцать утра учитель математики Бармоль сказал, что я сделал ошибку в вычислениях, хотя это было вовсе не так. Я ему объяснил, что не прав он сам, но он ничего не хотел слышать. После каникул я вдруг понял, что, как бы хорошо я ни учился, Бармолю никогда не понравятся моя рожа и цвет кожи.

В конце концов я его обозвал старой сволочью, и он отправил меня к завучу. Я до сих пор не понимаю, зачем так поступил. То ли потому, что хотел выпендриться перед одноклассниками. То ли потому, что на каникулах дома было настолько невыносимо, что у меня оголились нервы. А может, мне надоело, что меня наказывают за несуществующие проступки.

Или все дело в том, что Бармоль и правда был старой сволочью.

Вечером я вернулся из школы, мать была еще на работе, но в нашей маленькой столовой меня поджидал отец. Как только я пришел, то сразу получил оплеуху.

– Из школы звонили. Неделю сидишь дома, ясно?

Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь?

Даркави схватил меня за руку и вывел на лестницу. Мне стало страшно, страх был таким же сильным, как стальная хватка отца. Я понял, что он ведет меня в подвал. Как только мы ступили на лестницу, ведущую в общедомовой подвал, мне удалось вырваться, и я побежал. Я бегал намного быстрее Даркави, и он бы меня никогда не догнал. Но я сразу столкнулся нос к носу с нашим консьержем. Он схватил меня за шиворот, я пытался освободиться…

– Куда несешься? Что ты там еще натворил?

– Пустите! Пустите!

Тут подоспел отец. Он вежливо поблагодарил консьержа и опять повел меня в подвал. В глубине никто уже не слышал моих воплей. Криков о помощи. Я знал, что в этот грязный подвал почти никто не спускается. Отец открыл наш бокс и втолкнул меня внутрь с такой силой, что я отлетел к противоположной от входа стене.

Отец весь день накапливал злость. И теперь, после того как я сделал жалкую попытку вырваться, ярость его достигла своего апогея.

Я поднялся на ноги, чтобы как-то сопротивляться. У отца блестели глаза, он сжал кулаки. Он собирался отделать меня так, как никогда в жизни.

Отец взял с одной из грязных полок моток веревки. Я понял, что она лежала там не случайно и что он пришел сюда до моего возвращения из школы, чтобы все приготовить.

Преступление.

Предумышленное убийство.

– Раздевайся, – приказал он.

Лучше было подчиниться. Тогда, может быть, у меня останется шанс на спасение. Если же вывести его из себя, то смерть неминуема. Я снял свитер, джинсы и оказался в одних трусах. Хоть это и был мой собственный отец, я чувствовал острое унижение.

– Поворачивайся!

Я искал взглядом какое-нибудь оружие, в подвале стоял запах плесени и пыли. Палку или осколок стекла. Что-нибудь, чем можно было ударить того, кто считал меня своим сыном. Того, кто должен был, по идее, защищать меня от всех и вся.

Даркави связал мне руки и ноги и схватил за шею. Я думал, что у меня позвонки сломаются, так сильно он ее сжимал. Он бросил меня на землю, и я упал на живот. Потом он поставил мне ногу на спину, и я снова заорал. Даркави закурил свою вонючую самокрутку.

– Тебе вообще повезло, что ты в школу ходишь, ясно? – прогремел он. – Я приехал в эту дерьмовую страну, чтобы твоя жизнь стала лучше, чем моя! Я повредил на заводе ногу, я все потерял! У меня была собачья жизнь, а ты что? Хочешь, чтобы тебя из школы исключили? Да ты просто кусок говна, мне стыдно, что я твой отец!

– Я больше не буду, папа! – пропищал я детским голосом.

– Уж это точно! – сказал Даркави.

Он присел на корточки и прижег мне сигаретой затылок. Потом еще раз, в десяти сантиметрах ниже, потом еще, пока не прошелся по всему позвоночнику. Я так кричал, что был уверен – кто-нибудь меня да услышит. Тогда отец схватил какую-то старую тряпку и затолкал ее мне в рот.

– Хватит визжать, как девчонка! – рявкнул он. – Так ты никогда не станешь настоящим мужиком!

Он снова закурил и перевернул меня на спину. Начал прижигать грудь и живот. И еще ниже, несмотря на мою мольбу, которую заглушал кляп. Потом стал тушить сигареты мне о бедра, но остановился на уровне колен. Наверное, потому, что на физкультуре надо носить шорты, а он не желал, чтобы следы его пыток кто-нибудь разглядел.

Потом он сел на дряхлую табуретку, докурил сигарету и долго смотрел, как я плачу.

– Собачья жизнь, собачья, – повторял он. – И все из-за тебя… Если бы меня не женили на твоей чертовой матери и мне не надо было бы тебя кормить, у меня была бы распрекрасная жизнь!

Именно в этот момент я понял, до какой степени он меня ненавидит. Я был для него просто тяжелым грузом, который он за собой тащил.

Я испортил ему жизнь. И он в ответ портил жизнь мне.

Он затушил бычок и поднялся. Я молча молился, чтобы на этом все закончилось, чтобы он удовлетворился достигнутым. Но он обмотал мне шею электрическим проводом, конец которого закрепил за полками, и начал тянуть, чтобы оторвать меня от земли.

Эта сволочь хотела меня повесить.

Когда он остановился, я касался земли только пальцами ног.

– Повиси тут, подумай.

Он выключил свет и крепко запер дверь. Я попытался опуститься на всю ступню, но провод так натянулся, что я чуть не задохнулся.

Мне потребовалось больше получаса, чтобы выплюнуть тряпку, которую он запихнул мне в рот. Позвать на помощь я не мог – провод слишком сильно сжимал горло. Сколько я продержусь? Я подумал, что этой ночи мне не пережить. Что пробил мой последний час.

Что в тринадцать лет я умру в одиночестве в этом подвале.

Прошел час пытки, и я подогнул колени. Хватит. Надо кончать с этой собачьей жизнью.

Вдруг открылась дверь и зажегся свет, но я уже терял сознание. Я увидел какой-то большой силуэт, он приближался. Я подумал, что это Даркави, и смог прошептать «нет».

Провод перерезали. Я упал на пол, и наступила темнота, такая глубокая, что я успел подумать: «Это как упасть с высокой горы в пропасть».

Когда я пришел в себя, то лежал на кровати в комнате с зелеными стенами. Шею что-то удерживало в неподвижном положении, и я не мог пошевелиться.

Вошла дама в белом халате и сказала, что я в больнице. Что на мне специальная повязка и что мне придется носить ее довольно долго.

Позже я узнал, что когда мать пришла с работы, то заметила мое отсутствие дома. Она спустилась спросить обо мне у консьержа, а после ее ухода тот решил зайти проверить подвал. Он подоспел вовремя, освободил меня и вызвал «скорую помощь» и полицию. Пока меня везли в больницу, полицейские доставили родителей в участок. Мать отпустили через сутки, а отца посадили.

Я провел в больнице две недели. Отец провел в тюрьме полгода.

* * *

Маню поставил у дома своих людей. Они дежурят по двое и сменяются на ночь. Сидят в машине, в дом заходят только выпить кофе или съесть приготовленную Тамой еду. Она знает, что они вооружены до зубов, но это ее не сильно смущает, поскольку они ведут себя вежливо и любезно.

Именно тогда она понимает, до какой степени все уважают Изри.

Маню ей объяснил, что, пока они не нашли стрелка, наблюдение снято не будет.

Вчера Изри впервые поднялся с кровати. Тама помогла ему принять душ, а потом заново перевязала. Он еще слаб, но врач клянется, что волноваться больше не о чем.

Тама выносит телохранителям кофе. Уже почти полночь, и она не хочет, чтобы они уснули у себя в машине! Потом она возвращается в комнату к Изри:

– Как ты себя чувствуешь, любимый?

– Нормально. Наверное, завтра сам смогу встать. Маню звонил… Он нашел урода, который хотел меня порешить.

Тама вздрагивает, представляя, что с ним сделает Маню. Несмотря на то что неизвестный ей человек пытался убить Изри, ей становится его жалко.

– Кто это?

– Конкурент, – говорит Изри. – Хотел избавиться от меня и от Маню, наложить лапу на кое-какой наш бизнес… Маню его для меня придержит.

– Ты точно это сделаешь? – шепчет Тама.

Изри поворачивается к ней, в его глазах уже горит ответ.

– Нужно, чтобы другим неповадно было, – просто говорит он.

– Ты?..

Изри проводит себе по горлу, и Тама снова вздрагивает. Иногда она забывает, что мужчина, которого она любит, – преступник. Но жизнь сама ей об этом напоминает, напоминает так жестко, как может только она одна. Изри кладет Таме руку на плечо и нежно поглаживает его.

– Иди ко мне, – шепчет он.

Тама не двигается. Ей кажется, что между ними лежит будущий труп «конкурента». Тогда к ней приближается Изри. От этого движения его охватывает боль, и он стонет.

– Подожди. Лучше не надо…

– Не волнуйся…

Он целует ее лицо, шею, грудь, живот. Ее сразу бросает в жар. Почему она не может ему противиться? Почему не может отказать?

Через несколько секунд она обо всем забывает, и о «конкуренте» в том числе. Она думает только об Изри, только о них. Только о страсти, которая медленно их сжирает.

Однажды, она в этом уверена, эта страсть их уничтожит.

Позже, ночью, Тама резко просыпается. Ее будят стоны Изри. Она зажигает настольную лампу и видит, что Изри в беспамятстве мнет одеяло.

Его рот искривился в отчаянии, в страхе.

Глаза закрыты, но из них текут горячие слезы.

Тама кладет руку ему на плечо и мягко говорит:

– Из, любимый… Успокойся…

Он вздрагивает и кричит.

– Тебе снился кошмар, – говорит она. – Уже все прошло, прошло…

Он вытирает слезы и выходит из комнаты. Тама решает пойти за ним. Надевает жилетку, застает Изри на террасе. Она прислоняется лбом к его спине.

– Ничего нельзя забыть, верно?

– Нет, – отвечает он. – Никогда не забыть…

* * *

Я носил ортопедический воротник еще два месяца, но через неделю после выписки из больницы я вернулся в школу. По иронии судьбы первый же урок вел Бармоль.

Я в течение часа не спускал с него глаз. Бармоль не отличался храбростью, и чем дальше, тем больше потел. Когда прозвенел звонок, я не торопясь собрал рюкзак. Мы остались в классе одни, и я подошел к учителю вплотную. Чтобы он увидел мое изуродованное лицо.

– Хорошая попытка, – тихо сказал я. – Но она провалилась, старая ты сволочь. Потому что я все еще жив.

Потом я вышел из класса, и сказанное меня не волновало. Бармоль пошел жаловаться директору, но тот был в курсе, что со мной произошло, поэтому опасаться мне было нечего.

Даркави вышел из тюрьмы спустя четыре месяца, ему было запрещено ко мне приближаться. Он не мог вернуться жить в квартиру и снял комнату в общежитии в двух километрах от нашего дома.

Я долго его не видел. Мы жили с матерью, и она стала мне кое-что рассказывать. Так я узнал, что они друг друга не выбирали. Что их поженили родители.

Я не был плодом любви, просто результатом брака по расчету.

Родители никогда не любили друг друга, вначале они просто терпели, а потом стали ненавидеть друг друга.

Межда поклялась, что не жалеет о том, что я родился на свет, что я ее единственная радость.

Но я не поверил.

Мне вообще было сложно во что-то поверить. Или в кого-то.

Она несколько раз пыталась объяснить свою трусость тем, что ее запугал Даркави. Но я ей ничего не простил и, думаю, не прощу никогда.

И когда я увидел, как она измывается над Тамой, я понял, что врагом Даркави она не была, она была его безмолвной сообщницей.

Сейчас у меня есть Тама. Мне повезло, я узнал, что такое любовь, настоящая любовь. Мне повезло, что каждый день и каждую ночь со мной женщина, которая меня желает. Которая готова за меня умереть.

Этого счастья ни Даркави, ни Межда не знали.

82

Она вжалась в стену, дрожа от страха.

Сидела и смотрела на дверь.

На дверь, которая вот-вот не выдержит – и за ней появится чудовище. Получеловек, полузверь, что бежал за ней несколько часов. Она неслась из последних сил, неслась по лесам, по полям, пересекала реки и пустыни. Но каждый раз возвращалась туда, откуда выбиралась.

В эту комнату.

Зверь яростно бьется в дверь, злобно воет.

Скоро он набросится на нее. Скоро он вонзит свои огромные клыки ей в тело…

Она резко проснулась, с трудом перевела дыхание. Панически огляделась. Комната, лампа, потолок из вагонки.

Эта комната, эта дверь…

Это чудовище.

Звук ударов…

Удары были настоящими.

Она подошла к окну и заметила свет в домике, который стоял рядом с тем, где она была заперта вот уже несколько дней. Она увидела, что ее тюремщик с помощью какой-то кувалды разбивает стену. Распахнула окно и сразу почувствовала ледяной холод.

И услышала его крики.

Крики отчаяния, ярости. Крики боли. Ужасной боли.

Она в изумлении смотрела, как в ужасном гневе он крушит все, что попадется под руку. Потом он упал на колени в пыль и закрыл лицо руками.

Она видела, как он заплакал, и вздрогнула. И тогда почувствовала, сама не зная почему, что его боль становится ее болью.

83

Изри лучше, рана затянулась. Еще одна рана. Он не обращает на них внимания, даже наоборот. Каждый сигаретный ожог, каждый порез, каждая плохо зашитая рана придают ему определенный шарм. Как будто его кожа становится свидетелем его страданий, его смелости. Когда я на него смотрю, то читаю историю жизни по каждой такой отметине.

Я больше ничего не слышала о «конкуренте», который чуть не отнял у меня Изри. Я просто знаю, что Изри его убил. Я прочитала в газете, что полиция обнаружила на каком-то пустыре тело известного преступника. Из клана Сантьяго, его убили двумя выстрелами. Одна пуля – в грудь, вторая – в глаз.

Утром я оставила Изри поспать, а сама отправилась в магазин.

Я выхожу из автобуса с пакетами в обеих руках и миную место, где той ночью нашла машину Изри. В канаве еще остались осколки стекла. Я благодарю всех богов за то, что они позволили мне вовремя отыскать моего любимого.

Пять минут спустя я заворачиваю на нашу улицу и резко останавливаюсь. У нашего дома стоят две машины.

С проблесковыми маячками.

Я задерживаю дыхание, стою столбом на тротуаре. Потом вижу, как в наручниках выводят Изри, с ним два человека в гражданском с красными повязками на рукавах. Он оборачивается и тоже меня замечает. Мы несколько секунд смотрим друг на друга в глубоком отчаянии.

– Из! – ору я.

– Беги, Тама! Беги!

Полицейские оборачиваются, медлят.

– Беги, Тама!

Я бросаю сумки и бегу. Когда оборачиваюсь, то вижу, что за мной погнался один из полицейских. И я бегу во весь дух.

– Стоять! Стоять!

Я его не слушаю. Я слушаю только Изри.

Беги, Тама.

Я еду в автобусе к Маню, меня трясет от ужаса.

Мне плохо, на душе пусто.

Я раздавлена.

Кровь стучит в висках, сердце готово выпрыгнуть из груди.

Арестовали.

Потеряла его. Потеряла себя.

Я не знаю, как мне удалось убежать, – наверное, повезло. Полицейский просто плохо бегает и, скорее всего, подумал, что ему из-за какой-то девчонки только сердечного приступа не хватало. Но я все равно внимательно смотрю на улицу, на тротуары. На машины, которые едут за автобусом.

Я в бегах.

Через полчаса я выхожу из автобуса, водитель указал мне нужную улицу, и, пройдя сто метров, я оказываюсь у дома Маню.

У меня кружится голова, я плачу. Наверное, прохожие думают, что я пьяна.

У дома Маню припаркован его огромный внедорожник, дверцы открыты. Рядом стоит еще одна машина, и какой-то человек убирает в багажник рацию, а потом ныряет в дом.

У Маню обыск, а сам он, наверное, уже в участке.

Я иду обратно и прячусь на остановке под козырьком. Валюсь на скамеечку и снова рыдаю.

Но надо успокоиться, я должна быть храброй ради Изри. Быть сильной, а не плаксивой девчонкой.

Я собираюсь с мыслями и вспоминаю адрес Грега, который выучила наизусть.

Грега я знаю далеко не так хорошо, как Маню, но выбора нет. Я смотрю на размещенную на остановке карту и вижу, что Грег живет на другом конце города, но это не важно. Потому что без Изри мне ничего не важно.

Кто я без него? Сирота, бывшая рабыня, служка. Нелегал.

Без паспорта.

Без любви.

84

Он сидел, прислонившись к стене. Сидел в пыли, уткнувшись лицом в колени, и продолжал плакать. Девушка так хотела выбраться из комнаты, подойти к нему. Положить руку на плечо, ободрить, поговорить с ним.

Окликнуть его? Она даже не знала его имени.

– Месье! Месье, вы меня слышите?

Ветер заглушал ее слова, и она крикнула во весь голос:

– Месье, вам помочь?

Он наконец поднял голову и заметил ее. Резко вытер слезы и встал на ноги. Остановился на пороге старой лачуги и пристально посмотрел на девушку. В темноте он был похож на чудовище из ее кошмарного сна. И она не осмелилась ничего добавить.

Может быть, ей нужно было промолчать.

Оставить его страдать одного.

Он исчез в сумраке, а потом она услышала его шаги на крыльце, он вошел в дом, пересек коридор. Дверь открылась, он шагнул в комнату и, прежде чем она успела что-нибудь сказать, бросился к ней. Схватил за руки и дернул к себе.

– Что тебе от меня надо? – заревел он.

– Но…

Он тряхнул ее так сильно, что ей показалось, что сейчас у нее переломится позвоночник.

– Что ты тут забыла, что я тебе сделал?

– Хватит, пожалуйста! – простонала она. – Я не…

– Да оставь же нас уже в покое, боже мой!

Она начала плакать.

– Я просто хотела помочь, – всхлипывала она. – Мне показалось, что вам так плохо… Я просто хотела помочь, помочь…

Он отпустил ее руки и схватил за шею. Толкнул к стене, продолжая душить.

– Думаешь, сможешь занять ее место? – орал Габриэль. – Хочешь место ее занять?

Она старалась высвободиться, била его изо всех сил, колотила руками. Но он не чувствовал боли.

На этот раз он ее точно убьет.

– Никто не может ее заменить! Никто, ясно тебе?

Она начала задыхаться и прекратила сопротивляться. С трудом хватала ртом воздух. Колени ее подкосились.

Вдруг он ослабил смертельную хватку, и девушка сползла по стене на пол. С ужасающим хрипом набрала в легкие воздуха, и он сделал шаг назад, напуганный собственными действиями.

Прежде чем потерять сознание, она увидела, как он в спешке убегает. Как будто сам увидел чудовище.

Она очнулась на кровати. Еще стояла ночь, лампа была зажжена. Она хотела повернуть голову, но ее пронзила резкая боль. Затылок ломило.

– Не двигайся, – посоветовал уже знакомый голос.

Вероятно, мужчина успокоился. Ей хотелось увидеть его лицо, чтобы в этом убедиться.

Она поднесла руку к горящему горлу. Попробовала заговорить, но лишь что-то просипела сухими губами. Она услышала, что он подошел к кровати и склонился над ней.

В его глазах было столько боли, что в ней зародилось прощение.

Габриэль мягко завел руку ей под голову, чтобы напоить водой.

– Давай, маленькими глотками.

Девушка немного отпила и откинулась на подушку.

– Завтра будет получше, – сказал он.

Габриэль снова сел в кресло, а она долго рассматривала потолок. Каждый развод на дереве казался ей жуткой химерой.

– Я не хотела… следить… за вами, – удалось ей выговорить охрипшим голосом. – Меня… разбудили… удары… и когда я… вас увидела… вам… было… плохо… Я хотела… помочь…

Он долго хранил молчание. Она не могла повернуть голову, поэтому не увидела, как по лицу Габриэля потекли слезы.

– Никто и ничто не может мне помочь, – ответил он наконец.

Она услышала, как он щелкнул зажигалкой, почувствовала запах табака.

– Я посижу с тобой ночью.

– Нет, я… хо… хочу побыть одна, – осмелилась сказать она.

– Как пожелаешь.

Он направился к двери:

– Кстати, меня зовут Габриэль.

Она услышала звук поворачивающегося ключа и закрыла глаза.

– Габриэль, – повторила она. – Гавриил. Ангел, который отказался следовать за Люцифером…

85

Дом, где жил Грег, находился в престижном пригороде. Тама садится на низкую стенку, которая служит забором, и ждет, когда он вернется.

Надеется, что вернется.

Она дрожит от холода, от страха и от одиночества, постоянно думает об Изри, которого сейчас, наверное, допрашивает полиция. Она знает, что он ничего не скажет, что будет таким же сильным, как полицейские. Станут ли они его бить? Пытать?

Она спрашивает себя, за что его арестовали. Это может быть что угодно… Убийство «конкурента», которого нашли на пустыре? Или за налет на инкассаторскую машину?

Она представляет, как полицейские обыскивают их дом, вынимают вещи из шкафов и ящиков. Рвут простыни, на которых прошлой ночью они занимались любовью.

Нарушают их личное пространство, раскрывают их тайны, рушат их жизнь.

Тама смотрит на часы: уже почти семь вечера. Она не знает, когда Грег возвращается с работы, не знает даже, чем именно он занимается… Знает только, что он работает на Изри, но ведет легальный бизнес, поэтому риск, что его тоже арестуют, не так велик.

Около восьми появляется машина Грега. Великолепная спортивная «ауди». Он паркуется у входа в дом и сразу замечает Таму. Кажется, он не удивлен ее появлением.

– Я в курсе об Изри с Маню, – просто говорит он.

– Я… Из сказал, что я могу пойти к тебе, если…

– Я знаю. Прошу.

Он открывает калитку, Тама следует за ним. Они минуют гараж, пересекают пустой двор. Во дворе стоят только стол и два стула. Потом Тама заходит в дом. Внутри просторно и даже довольно чисто, несмотря на то что хозяин – холостяк. Но мебель не очень хорошая, особых безделушек нет, в общем – дом без души. Как будто в нем никто не живет.

– Чего-нибудь налить? – предлагает Грег.

– Воды, пожалуйста… У тебя есть новости об Изри?

– Нет, – вздыхает он. – Жду, когда позвонит адвокат. Присаживайся.

Тама садится на краешек дивана, Грег приносит стакан минеральной воды.

– Рассказывай, – говорит он, закуривая.

У Тамы на глазах появляются слезы, и Грег протягивает ей бумажный платок.

– Он крикнул, чтобы я спасалась, и я побежала…

– Тебя преследовали?

– Да… Но полицейский отстал.

На лице у Грега появилось что-то вроде восхищенной ухмылки.

– Ладно, ты правильно сделала, что пришла, – сказал он. – Я обещал Изри, что позабочусь о тебе, если с ним что-то случится. Так что поживешь здесь, сколько нужно. Хорошо?

– Спасибо… А к тебе полиция не заявится?

– На допрос точно вызовут, но у них на меня ничего нет, чтобы сажать за решетку. А если тебя увидят, скажем, что ты моя подружка. Согласна?

Тама кивает.

– Есть хочешь? – предлагает он.

– Нет, спасибо, я не голодна…

– Ну а я жрать хочу! – говорит он и тушит сигарету.

Он смотрит на Таму и странно улыбается.

– Устал жутко, лень готовить. Закажем пиццу? Или ты предпочитаешь какую-нибудь китайскую лапшу?

– Я могу что-нибудь приготовить, если хочешь…

– С удовольствием, – говорит он, разваливаясь в кресле.

Грег сказал, что я могу пожить в гостевой комнате, там есть раскладывающийся диван. Кажется, этот вечер никогда не закончится, потому что нам особо не о чем говорить. Да мне и говорить не хочется…

Видимо, Грега потрясло, что арестовали его лучшего друга, но, несмотря на все мои просьбы, он отказался звонить адвокату, объяснив, что мэтр Тармони должен позвонить сам.

Пока он смотрит телевизор, я стелю постель. Диван все не раскладывается, но Грег не спешит мне помочь. Я стелю простыни, которые он мне дал, накрываю кровать небольшим одеялом и бросаю взгляд на пустые невзрачные стены. В комнате только одна картина – вид ночного мегаполиса. Вероятно, Нью-Йорка. Такие фотографии продают в любом супермаркете.

С собой у меня ничего нет. У меня никогда не было много вещей, но тут я чувствую себя особенно нищей. Голой, уязвимой, потерявшей всякий ориентир.

Вот бы у меня было хоть несколько книг…

Я спрашиваю у Грега, могу ли пойти в ванную, и он жестом приглашает меня туда пройти.

– Не одолжишь мне немного одежды? – снова спрашиваю я.

– Возьми в шкафу. Бери, что хочешь.

– Спасибо, Грег.

Я захожу в его комнату, она тоже с голыми стенами, как и моя, но с огромной кроватью. Тут тоже нет ни одной книги. Как можно жить без книг, притом что денег у тебя достаточно?

Я открываю шкаф и беру футболку, трусы и брюки. Проверяю, чистые ли они, и иду в ванную. На двери нет задвижки, в туалете тоже нет, и мне не по себе, когда я раздеваюсь, зная, что рядом в комнате сидит почти не знакомый мне мужчина. Я быстро принимаю душ и переодеваюсь. Потом возвращаюсь в гостиную.

– Во сколько ты встаешь? – спрашиваю я.

– Довольно поздно. Я сова, – говорит он.

– Я постараюсь тебя не разбудить. Спокойной ночи.

Он встает и осматривает меня с головы до ног:

– Спокойной ночи, Тама.

Я ухожу в комнату и закрываю дверь. Накрываюсь одеялом и сразу гашу свет. В темноте смотрю в никуда. В пустоту, в жизнь без Изри.

Я в отчаянии.

Я очень устала, но сон не идет.

Я лежу в холодном поту, меня колотит, у меня крутит живот – Изри нет рядом. Изри нет. Нет его тела, его запаха, его кожи, его голоса. Мне кажется, что я схожу с ума.

Грег тоже ложится спать у себя в комнате и почти сразу начинает храпеть. Тогда я даю волю слезам. Их ничто не может остановить. Я обнимаю подушку и тихонько зову Изри.

Я встаю в шесть утра, одеваюсь и выхожу из комнаты так, чтобы не разбудить Грега. Иду в ванную, ополаскиваю осунувшееся лицо и причесываюсь. Потом иду в кухню, закрываю за собой дверь и ставлю чайник.

Из-за бессонницы и слез глаза у меня покраснели и опухли. Эту ночь Изри, наверное, провел в жуткой камере. Я сижу перед чашкой с горячим чаем и жалею, что убежала. Надо было сдаться полиции. Лучше быть в одной камере с Изри, чем вообще без него.

Я слышу, как встает Грег, и вздыхаю. Сложно находиться в одном доме с незнакомым человеком, которому к тому же ты не очень симпатизируешь. Две минуты спустя он тоже появляется в кухне:

– Привет, Тама, как спалось?

Когда он видит выражение моего лица, то понимает, насколько неуместен его вопрос.

– Доброе утро, Грег, – говорю я ничего не выражающим голосом.

Он наливает себе кофе, съедает тарелку хлопьев и половину батона с половиной же банки варенья.

– Ты ничего не ешь?

– Нет… Не хочется.

Он вздыхает и включает радио.

– Надо держаться, Тама! Ты должна поесть…

– Пока что, кроме чая, ничего не лезет в горло.

Я украдкой смотрю на него и вижу, что он еще больше поправился. Он не толстый, просто довольно полный. Ростом почти с Изри, но, скорее, обычного телосложения. Грега природа не одарила. Простое лицо, вялое тело, унылая походка. Карим глазам ужасно не хватает блеска и выразительности. Ни шарма, ни харизмы.

Если бы мне пришлось рисовать его фоторобот, у меня бы не получилось. Особые приметы? Никаких.

У него звонит телефон.

– Это Тармони, – говорит он, прежде чем ответить.

Я задерживаю дыхание, молясь, чтобы адвокат принес хорошие новости. Я не слышу, что он говорит, и мне хочется вырвать телефон у Грега из рук. Проходит несколько минут, Грег вешает трубку, и по его взгляду я понимаю, что адвокат не сказал ничего хорошего.

– Они все еще у легавых… Дело сшили крепкое… Завтра утром истекает срок временного задержания, и будет ясно, что и как.

Надеюсь, я дотяну до завтрашнего утра. Сейчас мне кажется, я не выдержу и умру.

* * *

Временное задержание подошло к концу. Изри и Маню будут судить за убийство. Их поместили в СИЗО в Вильнев-ле-Маглон.

Меня как обухом по голове ударили.

Изри в тюрьме и останется там до вынесения приговора.

Ему могут дать пожизненный срок.

Тармони закончил рассказывать эти ужасы и стал ждать моей реакции. Я покачнулась и потеряла сознание.

– Тама! – закричал Грег.

Мужчины подняли меня и отнесли на диван.

– Я хочу его видеть! – прошептала я. – Хочу видеть!

– Не сейчас, – ответил Тармони. – К нему, скорее всего, в ближайшее время не пустят, да и сделать это будет непросто, ведь у вас нет настоящего паспорта.

Я понимаю, что «непросто» значит «невозможно». Я понимаю, что рискую никогда больше не увидеть того, кого люблю.

– Изри просил вам передать, что вы должны быть сильной, – закончил он. – А вас, Грегори, – присмотреть за Тамой. Ну а я буду держать вас в курсе событий. И знайте, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы его вытащить.

Он пожимает Грегу руку и уходит. Я, оглушенная, не двигаясь сижу на диване. Потом на меня накатывают эмоции, и я снова плачу.

Я не могу дышать, не хочу жить.

Грег меня обнимает. Его прикосновения мне неприятны, но у меня нет сил его оттолкнуть, и я подчиняюсь.

Я мертва, хотя еще жива.

Меня приговорили к пожизненному заключению задолго до Изри.

86

Она сидела в кухне и, ничего не говоря, смотрела на Габриэля.

Да оставь же нас уже в покое, боже мой!

Это означало, что он был сумасшедшим.

Иногда буйным.

И всегда страдающим.

– Габриэль?.. Расскажите мне о ней. О той, чье место я никогда не займу…

Он закурил. В такое раннее время от запаха табака ее затошнило, но она не осмелилась ничего возразить.

– Зачем мне о ней рассказывать?

– Может быть, вам станет немного легче, – ответила она, допивая кофе.

Он улыбнулся циничной и жестокой улыбкой. Почти презрительной.

– А ты о себе высокого мнения. Кто ты такая, чтобы меня понять?

– Никто, – прошептала она. – У меня даже нет имени…

– Ты его забыла, но оно у тебя есть. У всех есть имя.

– Вы сохранили мне жизнь, и я хотела бы вам помочь, – снова заговорила она.

Он вздохнул, как будто эти слова его нервировали или смущали.

– Ничего я не сохранил. Я тебя просто на постель уложил и укрыл одеялом.

– Вы могли бы закопать меня заживо.

– Ты за кого меня принимаешь? Я бы тебя сначала прикончил, уж не сомневайся!

Абсурдный обмен репликами, хорошенький получился завтрак.

Обмен репликами с убийцей. С психом, с больным.

– Разговор всегда помогает, – не отставала девушка.

– Разговор ни к чему не приводит, – отрезал Габриэль и поднялся из-за стола. – Пойду займусь лошадьми. А ты возвращайся в комнату.

Снова сидеть в четырех стенах. А за окном такое безоблачное небо.

– Можно с вами? Мне бы хотелось на них посмотреть…

– Ты их уже видела, когда пряталась в конюшне.

– Я не помню.

Он пристально на нее посмотрел.

– Замышляешь что-то? – бросил он. – Надеешься удрать?

– Нет, я просто хочу подышать свежим воздухом. Не могу больше сидеть в комнате!

– А не надо было сюда заявляться. Да и жаловаться тебе не на что, ты вообще уже должна была умереть!

– Лучше умереть, чем сидеть взаперти.

Он подошел и ужасающе ухмыльнулся:

– Ох, не искушай…

– Ну же, Габриэль, убейте меня! – сказала она с вызовом и поднялась во весь рост.

Раскинула руки и закрыла глаза.

– Ну же! Чего вы ждете?

Она открыла глаза и храбро посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к барной стойке, и улыбался.

– Рассказать?

– О чем?

– С тех пор как ты тут появилась и валяешься в комнате, я прикончил двоих. Сначала женщину. Ударил ножом в печень, а потом перерезал горло.

Габриэль взял нож и подошел к девушке, которая старалась сохранять спокойствие. Он приставил ей нож к горлу, и его гостью до костей пробрал ледяной холод.

– Перерезал горло, и она истекла кровью у моих ног, – тихо произнес он.

– Зачем вы мне это рассказываете? – пробормотала она.

– Ты же хотела «поговорить», нет?.. Потом убил одного типа… Привязал к кровати и надел на шею кожаный ошейник. Из мокрой кожи. Знаешь, что происходит с кожей, когда она начинает высыхать?

Женщина громко сглотнула.

– Она скукоживается, – продолжал Габриэль. – Это медленная и ужасно болезненная смерть… Он мучился несколько часов. Только умоляюще смотрел на меня, потому что я ему засунул кляп в рот. Да, он умолял, но я и пальцем не пошевелил…

Девушка сделала шаг назад, вся ее храбрость куда-то улетучилась.

– Ему все больше не хватало воздуха, а потом он задохнулся. Лицо стало лиловым, раздулось. Глаза выкатились из орбит, ну и под себя помочился. И сдох. Еще что-нибудь о других рассказать?

– Нет…

– А что так? Расхотелось «говорить» со мной?

Он по-прежнему держал в руке нож, и она снова незаметно сделала шаг назад.

– Еще раньше я убил мужчину.

– Хватит! – прошептала девушка.

– Он жил на отшибе, примерно как тут, да? Так что я ему рот не затыкал, и он звал на помощь.

– Хватит…

– Приятно было слушать, как он несколько минут кричал «помогите», а никто так и не пришел ему на помощь… Хочешь знать, как я его убил?

– Нет… Хватит…

– Он играл в гольф. Это подсказка такая… Ну-ка, девушка, давай угадай, как я его прикончил!

– Хватит, мать вашу!

– Клюшкой для гольфа, конечно! Сначала саданул по коленям, чтобы он не смог убежать. Чтобы поползал… А потом – по голове. Пока она не превратилась в тыкву. Знаешь, такая работенка требует большого воображения! Всегда разное оружие, всегда разный почерк, чтобы замести следы и потрепать нервы полиции!

Девушка почувствовала спиной стену. Дальше от стоящего перед ней чудовища отступать было некуда.

– Можно, я пойду к себе в комнату, – тихо взмолилась она.

Он с удовлетворением ухмыльнулся:

– Скатертью дорога! Но не забудь, что ты не «к себе» уходишь. Потому что здесь ты в гостях, не забыла?

– Как забыть…

– Вот и чудненько.

Она проскользнула мимо него и быстро зашагала в свою камеру-люкс. Габриэль бросил на нее последний взгляд и запер дверь снаружи. Она села на кровать и укуталась в одеяло. Ее била ледяная дрожь.

В Библии пишут неизвестно что.

Габриэль на самом деле последовал за Люцифером.

87

Я уже две недели живу у Грега. Вернее, выживаю.

Я постоянно повторяю слова Изри. Он хочет, чтобы я была сильной.

Но сил у меня больше нет.

Я жила ради него, ради него улыбалась, дышала.

Я могла бы за него умереть.

А теперь умру без него.

Этим утром, как и каждое утро, я убираю дом Грега. Я сказала ему, что он может рассчитать приходящую уборщицу, что я буду вместо нее. Хоть так я смогу отблагодарить его за гостеприимство.

Грег работает немного. Он управляет дискотекой, но ездит туда не часто. Иногда, правда, по вечерам он отсутствует. Еще он занимается транспортной компанией, которая принадлежит Маню и Изри. Тут он тоже «передает полномочия» кому-то еще, так что, думаю, к вечеру он не слишком устает.

Грег очень аккуратный, если не сказать маниакально аккуратный. В доме каждая вещь находится на своем месте.

Места нет только для меня.

Я живу у мужчины, о котором практически ничего не знаю и чьи манеры мне неприятны. Ни шика, ни элегантности. Кругозор нулевой. Он мне немного напоминает Шарандона. Но Изри выбрал именно его присмотреть за мной, поэтому я делаю вид, что уважаю его. Надеюсь, со временем так и будет.

Если он нравится Изри, то у меня нет причин его не любить.

По приказу Изри, который передал адвокат, Грег занялся нашим домом. Он поехал туда с несколькими помощниками, и они сложили все наши вещи в коробки, которые поместили на хранение в гаражи, принадлежащие их транспортной компании. Мне хотелось проконтролировать переезд, но желания возвращаться туда, где мы раньше жили с Изри, не было. Да и Грег запретил мне это под предлогом, что полицейские, быть может, следят за окрестностями, так что лучше мне там не показываться.

Он уверил меня, что скоро отвезет вещи в гаражи, чтобы я смогла забрать из коробок то, что мне нужно.

Грег приходит домой обедать, утром он работал. Я приготовила ему поесть, и мы вместе обедаем в кухне. Он задает вопросы обо мне, об Изри, о том, как мы познакомились. Я отвечаю скорее из вежливости. Я понимаю, что Изри уже довольно много рассказал ему о моем прошлом. Грег знает, что меня эксплуатировала Межда и что я сирота.

Во второй половине дня звонят в дверь, приходит мэтр Тармони. Я приношу ему кофе в гостиную и сама сажусь на диван.

– Тама, сегодня утром я виделся с Изри.

– Как он?

– Держится. Это он попросил меня зайти…

Я грустно улыбаюсь. Изри думает обо мне, а я думаю о нем, этот факт немного греет мое усталое сердце.

– Расследование продолжается, но у суда нет никаких реальных улик, чтобы доказать, что Изри замешан в убийстве племянника Сантьяго.

Я вспоминаю, что это имя всплывало, когда речь шла о том самом конкуренте, который стрелял в Изри и тело которого нашли на пустыре.

– Против Маню улики обнаружили, а против Изри – нет, – продолжает адвокат. – Только косвенные…

– Что это значит?

– Это значит, что у Изри есть шанс на освобождение. К тому же Маню, естественно, ничего не сказал о нем. Молчал…

В этот раз я улыбаюсь по-настоящему:

– Изри выйдет на свободу?

– Ничего обещать не могу, но надежда есть, скажем так, – отвечает мне Тармони.

Потом смотрит на Грега и закуривает.

– Изри считает, что их кто-то сдал, – говорит он.

– «Сдал»? – повторяет Грег. – У вас есть мысли, кто именно…

– Нет. Держитесь, мадемуазель, – добавляет Тармони.

* * *

Курить сигарету за сигаретой.

Убивать время, не поддаваться врагу и скуке.

Бегать, ходить, спать. Скалить зубы, драться. Бить первым, терпеть, если бьют тебя.

Думать, забывать. Прислушиваться, не подавать руки.

Иногда мечтать. Каждую ночь видеть кошмары.

Гнать прочь сожаления, угрызения совести. Говорить себе, что жизнь стоила того, чтобы рисковать и даже печалиться. Говорить себе, что мы были, что мы еще можем быть.

Бояться. И никогда не показывать страха.

Самое худшее – это не изоляция. Не унижение, обыски или побои.

Самое страшное – это годы вдали от нее.

Самое страшное – что она когда-нибудь меня забудет.

Делать вид, что тебе весело. Делать вид, что ты сильный. Что ты всегда самый сильный. На все наплевать.

Ходить, ходить, ходить.

Топтаться на месте.

Я потерял Таму.

Я все потерял.

Считать дни. Потом минуты, секунды.

Ни на кого не надеяться.

Как никто не надеется на тебя.

И биться, биться головой о стену.

И тихо плакать.

* * *

Смотреть в окно. Ждать того, кто не придет.

Никогда не придет.

Смотреть, как тянется время. Мертвое, пустое.

Глотать безвкусную еду, мыть ненужное более тело.

Смотреть на свои руки, говорить себе, что они к нему уже не притронутся.

Ходить, но не продвигаться вперед.

Смотреть в прошлое, потому что будущего нет.

Спать, но не высыпаться. Просыпаться от слез и отчаяния.

Смотреть на себя в зеркало и не узнавать.

Думать об Изри, думать только о нем. До забвения. Молиться Богу, которого больше нет.

И смотреть, как ты медленно умираешь.

И тихо плакать.

88

Месяц без Изри. Целая вечность.

Я цепляюсь за слова адвоката. Но знаю, что врать – его ремесло. Достойно ли хоть какого-то доверия то, что он мне сказал? Я стараюсь верить, ведь ничего другого не остается.

Тармони заходил вчера. Я была одна, и он передал мне, что Изри удивился тому, что Грегори не снял для меня квартиру.

Вечером я сказала об этом Грегу. Пока что квартира, которую он для меня присмотрел, сдается, но он постарается выселить жильцов. Меня это немного успокоило, потому что мне и правда тяжело жить с ним под одной крышей, хотя он ко мне относится скорее хорошо. Мне бы постыдиться жаловаться. Он дал мне немного денег, чтобы я купила себе одежду, книги и косметику. Но главное, он оставил меня на полдня в гараже, где «сложена» наша жизнь.

Наша жизнь – в картонных коробках.

Шок был ужасен.

Я забрала кое-какие фотографии, одежду и подарки, которые дарил мне Изри. Забрала Батуль и положила в шкаф у себя в комнате. Грег заверил меня, что, когда у меня будет своя квартира, я смогу взять все, что захочу.

Он как будто понимает, что мне плохо и грустно, и делает все, чтобы я чувствовала себя хорошо. Но мне кажется, что он как-то слишком любезен. Он пристально меня разглядывает, и мне становится не по себе. Я стараюсь не обращать на это внимания, но если бы Изри увидел хоть один такой взгляд, то Грег бы уже лежал в больнице со сломанной челюстью.

В том же состоянии, что когда-то Тристан.

А на днях он даже зашел в ванную, пока я там была. Под предлогом, что ему нужно забрать бритву, потому что он опаздывает. Но я не дура…

Я не подаю ему ложных надежд. Ношу только брюки и просторные футболки. Не крашусь, не укладываю волосы.

Я так хочу, чтобы долгожданная квартира наконец освободилась и я смогла туда переехать. Я по-прежнему буду финансово зависеть от Грега, но мне уже не будет нужно выносить его присутствие.

* * *

– Ну что? – спрашивает Тама.

Сегодня во второй половине дня Грег виделся с Изри. Тама просила, чтобы он передал ему кучу всего. Бесчисленное количество слов любви.

– У него все нормально, – успокаивает ее Грег, снимая куртку.

Таме становится легче. В этих словах – главное. Но ей этого мало. Она хочет знать все.

– Что он тебе рассказывал?

Грег пожимает плечами:

– Времени было мало!

– Знаю, но… Ты же ему сказал, что…

– Да, да, не волнуйся. Но мы в основном говорили о сложившейся ситуации, о работе, о наших делах. Он постоянно думает о том, кто его сдал. Постоянно!

Грег валится на диван.

– Просил передать тебе привет, – добавляет он.

– «Передать привет»? – повторяет Тама.

Она с трудом скрывает разочарование. А она-то надеялась, что Изри тоже передаст ей тысячу вещей.

Тысячу любовных посланий.

– Он сам не свой, – уточняет Грег. – Сидеть за решеткой – не на курорте прохлаждаться.

– Конечно, конечно, – шепчет Тама. – Как он? Похудел?

– Есть немного.

– Но, вообще же, ничего? Ты что-то скрываешь от меня?

– Да что мне от тебя скрывать, куколка? Держится, что еще тут скажешь.

Тама понимает, что больше ничего не добьется, и идет обратно в кухню, чтобы закончить с готовкой. Она уже два месяца живет у Грега, и это с каждым днем дается ей все труднее. Но Тама старается быть как можно более незаметной.

Осень почти закончилась, но еще тепло. Иногда Тама выходит из дому, но ей не хватает их с Изри сада, где она могла часами читать и греться на солнце. Здесь же двор постоянно в тени. Ни цветов, ни травы, ни кустика. Один бетон и пластмасса. Двор такой же обезличенный и холодный, как и дом. В глубине двора стоит гараж, а рядом нечто вроде сарая, куда она никогда не заходила.

Ей не нравится этот дом, не нравится его хозяин, ей не нравится ее жизнь.

Но если бы она сейчас находилась в каком-нибудь дворце, это бы ничего не изменило.

Без Изри весь мир стал адом.

– Вкусно пахнет… Что готовишь? – спрашивает Грег, заходя в кухню.

– Курицу с карри и кокосовой стружкой.

– Гм… Ты лучшая хозяйка в мире!

Он кладет руки ей на плечи, Тама замирает. Она не выносит, когда он к ней прикасается. Каждый раз ее как будто бьет током. Ей почти больно и неприятно, но она и сама не знает почему. Если бы на месте Грега был Маню, ее бы это не смущало. Вероятно, потому, что во взгляде Маню она никогда не замечала того, что видит в глазах Грега.

Едва скрываемые похоть и вожделение.

Она мягко высвобождается, а он продолжает смотреть на нее, улыбаясь загадочно и спокойно. Она достает из шкафа тарелки и стаканы и накрывает на стол. Когда она проходит мимо Грега, тот хватает ее за руку. У Тамы снова сжимается сердце. Он привлекает ее к себе, она сопротивляется, виснет мертвым грузом.

– Не бойся, – шепчет Грег.

Она оказывается прижатой к Грегу и понимает, что ей это не снится.

– Что на тебя нашло?

– Изри ничего не узнает, – говорит он.

Тама меняется в лице. Ее глаза львицы метают молнии.

– Отпусти меня, Грег, – просит она, не повышая голоса.

– Да ладно, расслабься! – произносит он, гладя ее по щеке. – Клянусь, я уже и так сдерживаюсь, как могу…

– Я люблю Изри, – напоминает ему Тама.

– А кто тут говорит о любви?

Она снова высвобождается и уходит из кухни к себе в комнату. Когда она садится на кровать, сердце готово выскочить у нее из груди. Она давно боялась, что это произойдет. Что однажды Грег потребует платы за все.

Он даже не стучится и заходит в комнату. Стоит на пороге, скрестив руки на груди, и смотрит на нее с досадой:

– Вот как ты меня благодаришь?

– Вот как ты «благодаришь» Изри? – атакует его Тама.

– Я ему ничего не должен.

– Правда? У меня другие сведения.

– Он тебе солгал…

– Изри никогда не врет.

– Ты его плохо знаешь! – ухмыляется Грег.

Тама уходит в себя.

– Знаешь, сколько раз он тебе изменял? Со сколькими девками переспал, пока ты прилежно ждала его дома?

Она по-прежнему молчит, но руки у нее начинают дрожать. Тогда она прячет их за спину.

– У меня пальцев на руках не хватит! – не останавливается Грег.

– Думаешь, Америку мне открыл? – вызывающе говорит Тама. – Я, представь себе, в курсе!

Он садится рядом с ней и кладет руку ей на колено. Она отодвигается вправо.

– Ну что ты ломаешься? – сюсюкает Грег.

– Я не хочу с тобой спать. А в следующий раз просто уйду.

– Ну и куда же ты пойдешь?

– Куда-нибудь! – вскрикивает Тама.

Она резко вскакивает, хватает сумочку и жилетку и выбегает в коридор. Грег догоняет ее уже во дворе и немного грубо тащит в дом:

– Ладно, успокойся! Останься, Тама. Изри бы не одобрил…

Он закрывает дверь и забирает у нее сумку.

– Извини, – говорит он. – Не хочешь, так не хочешь… Проехали, да?

– Да, – шепчет она.

– Прощаешь? – спрашивает он.

Но особого выбора у Тамы нет.

* * *

Я сижу на полу и смотрю на темную стену.

Две недели в штрафном изоляторе за то, что я избил одного козла во время прогулки. Он с самого начала меня доставал. Маню мне помог и, наверное, тоже сейчас сидит в изоляторе.

В клетке для тигра.

Хорошо, что он тоже тут, в той же тюряге. И хорошо, что я могу с ним пересекаться на пару часов в день. Он сидит в камере с двумя мужиками, они вроде ничего. А меня посадили с каким-то психом, который сам с собой во сне разговаривает.

От страха, наверное.

Не знаю, что он сделал и как сюда попал, и знать не хочу.

Он тут уже целую вечность, и я спрашиваю себя, не стану ли я сам таким, как он.

Я узнал, что мать попросила у судьи разрешение на посещение. Но не пришла.

Тем лучше. Пусть отправляется ко всем чертям.

А вот на прошлой неделе заходил Грег. Первый мой посетитель, кроме адвоката. Мне было приятно его видеть, слышать. Но гораздо важнее для меня стал его рассказ о Таме. Он говорит, что у нее все в порядке, что она у него уже обустроилась и что они без проблем живут под одной крышей. Что в первые дни она плакала, а сейчас ей получше и она уже улыбается.

Мне бы порадоваться, но меня как холодной водой окатили. Чтобы как-то успокоиться, я повторяю себе, что она не будет изливать душу человеку, которого едва знает.

Я уже давно попросил Грега позаботиться о Таме, если мы с Маню окажемся за решеткой. Попросил найти ей квартиру и деньги на жизнь.

В общем, как бы вернуть должок. Потому что я вытащил Грега из настоящего дерьма. Я заплатил его карточные долги, ввел в наш «круг», хотя Маню и был против. Грег труслив, как заяц, поэтому я пристроил его при легальном бизнесе. И речи не могло идти о том, чтобы брать его с собой на дело, он на такое неспособен. Трус трусом, но умный и понимает, как заправлять компанией. Каждому свое…

Вчера я напомнил ему наш разговор о квартире для Тамы. Сказал, что лучше ей у него не задерживаться, потому что у него своя жизнь и Таме в ней делать нечего. Он заявил, что Тама ему не мешает, но пообещал в ближайшее время организовать все, что нужно.

Он уже собирался уходить, когда я попросил его передать Таме, что думаю о ней каждый день, каждую минуту. Что думаю только о ней – и ни о чем и ни о ком другом. В ответ он сказал, что Тама передает мне привет.

И все.

* * *

– Спасибо, что пришел, – говорит, закуривая, Изри.

– А как же, брат, – отвечает Грег.

– Как Тама?

– Очень хорошо. Ну, по крайней мере, на первый взгляд. Но я ее не часто вижу…

– Как это? – волнуется Изри.

– Ну, я же работаю, а ее часто дома не бывает.

– И куда же она ходит? – спрашивает сквозь зубы Изри.

Грег пожимает плечами:

– Да не знаю я, старик! Она делает что хочет… А я не задаю ей вопросов, потому что ее это выводит из себя. У твоей крошки еще тот характер!

Изри вздыхает и тушит бычок об пол.

– Ну, ты же примерно представляешь, чем она занимается?

– Беспокоишься?.. Ты ей не доверяешь, что ли?

Изри неприятно, что он показал свою слабую сторону.

– Да, но…

– Хочешь, чтобы я проследил за ней, так?

– Я хочу понимать, чем она занимается и куда ходит, – подтверждает Изри. – Сделаешь?

– Конечно. Мне это не по душе, но сделаю.

– Спасибо, Грег.

– Полагаю, ты себе напридумывал, брат, – добавляет Грег. – Может, она просто к подружкам ездит или по магазинам ходит?

– У нее нет подружек.

– Ладно, постараюсь разузнать. Если что-то будет, скажу. Но я не сомневаюсь, все в норме и ты зря нервничаешь… Она тебе уже изменяла?

Изри медлит с ответом.

– Нет. Но за ней увивалась пара уродов, и если бы я не вмешался… Она молода, на нее легко повлиять. Ну и без внимания тоже не остается.

– Это точно! – соглашается Грег. – Я заметил, что, когда она идет, все парни шею сворачивают.

– Может, пока рано квартиру ей снимать. Может, пусть она еще у тебя поживет…

Грег вздыхает:

– Ладно, старик. Не уверен, что ей это понравится. Потому что ей хочется независимости, думаю.

– Что скажешь, то она и сделает, – отрезает Изри. – Я не хочу рисковать, понял?

– Есть! Передать ей что-нибудь?

– Как обычно, – отвечает Изри. – Что я ее люблю и все время о ней думаю… – А она просила что-нибудь мне передать?

Грег чуть медлит, и у Изри еще больше сжимается сердце.

– Конечно, – смущенно говорит Грег. – Просила передать привет.

* * *

Бесконечный коридор, мат, крики… За железными дверями – отчаявшиеся люди.

За моей спиной одна за другой закрываются двери. Я захожу в свою камеру и секунду смотрю на психа, с которым делю девять квадратных метров. Он пялится в стену, как будто собирается разрушить ее одним взглядом и выйти на свободу. Я вздыхаю и валюсь на нары.

После того как Грег ушел, у меня ком стоит в горле. Чем занимается Тама? Почему ее часто нет дома? Может быть, она нашла Тристана?

Я сжимаю кулаки и проклинаю себя за то, что не прикончил тогда этого чертового книжника. Но сразу пытаюсь успокоиться. Я говорю себе, что Тама дважды спасла мне жизнь. Что я столько раз убеждался в ее любви. Она не может забыть меня так быстро. Изменить мне так скоро.

Но тогда где же она пропадает?

Мне хочется использовать моего сокамерника в качестве боксерской груши, чтобы выпустить пар. Но чем больше я смотрю на этого доходягу, тем больше его жалею.

Чтобы прийти в себя, я закуриваю и долго смотрю на маленькую фотографию Тамы, которую передал мне Тармони. И вдруг понимаю, как много места она занимает в моей жизни. Я никогда не думал, что смогу так полюбить. Не знаю, сила это или слабость. Могу лишь сказать, что это произошло неосознанно.

И если Тама меня предаст, думаю, я способен на все.

Даже умереть от горя.

89

Девушка все смотрела на обложку книги. Та ей что-то напоминала, но название не говорило ничего. Она открыла книгу и перелистнула страницы.

Строки ничего не означали.

Слова не имели никакого смысла.

Если она когда-то и читала эту книгу, то забыла. Она в ярости захлопнула книгу и спрятала лицо в ладони.

Как можно помнить какую-то обложку, но забыть свое собственное имя? Мозг – все-таки о́рган очень загадочный.

Она подошла к окну и увидела, как Габриэль чистит щеткой одну из лошадей, великолепное животное. Он гладил ее по холке и что-то шептал.

Он умел быть деликатным, ласковым. Но мог и забить клюшкой для гольфа мужчину или перерезать горло женщине.

Этот человек оставался для нее загадкой. Сошел ли он с ума после смерти Ланы или всегда был таким? Поскольку он не хотел об этом говорить, ей приходилось самой выдвигать необоснованные гипотезы.

Всегда ли он был убийцей? Наемником? Или стал им после смерти дочери? Снилась ли она ему в кошмарных снах?

Да оставь же нас уже в покое!

Может быть, они все еще говорят друг с другом.

Папа, не убивай, пожалуйста, эту женщину!

Он сохранил ей жизнь, но ей казалось, что он сделал это исключительно по приказу свыше.

Да, мозг – и правда загадочный о́рган.

Габриэль вывел вторую лошадь и привязал рядом с первой. Почистил, приласкал и проверил подковы.

Неожиданно он поднял голову, и их взгляды встретились. Он куда-то исчез и несколько минут спустя вернулся, неся в руках два седла. Укрепил их на обеих лошадях, и девушка спросила себя, на какой из них он поедет сначала. Габриэль снова исчез из поля зрения, а потом дверь в ее комнату открылась. Она в удивлении обернулась.

– Готова? – прозвучал вопрос.

* * *

«Пора в психушку» было бы идеальным ответом.

Сначала он сделал все, чтобы она оставалась в комнате, а теперь предлагал покататься на лошади.

– Моим принцессам надо ножки размять, – объяснил он.

– Не знаю, получится ли у меня, – пробормотала девушка.

– Ты же ничего не боишься! – рассмеялся Габриэль. – Поехали…

Он подвел к ней серую лошадь, расправил стремя и скрестил затянутые в перчатки руки.

– Ставь ногу, – приказал он. – И держись за луку седла.

Он поднял ее, как будто она была невесомой, и она сама не заметила, как секунду спустя оказалась в седле.

Габриэль тоже вскочил в седло и улыбнулся своей обычной загадочной улыбкой:

– Твою зовут Гайя. А это Майя.

– Очень приятно, – ответила она.

Габриэль двинулся вперед, и Гайя последовала за ним, не ожидая команды от девушки. Лошади поравнялись друг с другом, и всадники направились вверх по тропинке за домом.

– Гайя очень послушная, – сказал Габриэль. – Я поэтому ее для тебя выбрал. А Майя иногда взбрыкивает…

– Я точно шлепнусь!

Несмотря на страх, она наслаждалась этим странным моментом, моментом почти настоящей свободы.

– Странно, – сказала она, – такое ощущение, будто я просидела взаперти несколько месяцев…

– Может быть, так и есть. Может, тебя похитили, а ты сбежала.

Она похолодела.

– Доверься эмоциям, – продолжал Габриэль. – Чувствам. Если тебе кажется, что тебя где-то держали, по всей вероятности, так и было. Держать кого-то взаперти можно разными способами…

– Что вы имеете в виду?

– Ну, не знаю! Извини, дар ясновидения пропал…

– Очень смешно! – пробурчала девушка.

– А лошадь тебе ничего не напоминает?

– Совершенно ничего, – вздохнула она. – Сколько Гайе лет?

– Десять. Я подарил ее Лане на шестнадцатилетие, – добавил он так, как будто говорил сам с собой.

Девушка подсчитала, что сейчас Лане было бы двадцать шесть. Габриэль показал ей лошадь дочери, разрешил ей носить ее вещи… Но говорить о ней отказывается. Произносить ее имя почти запрещено. Обрывки слов, обрывки историй. Крохотные части трагической головоломки.

– Лана ее обожала, – снова заговорил Габриэль. – И Гайя ее тоже.

Казалось, он больше не боялся, что его гостья предпримет попытку бегства. А может быть, он намеревался продемонстрировать ей, что полностью контролирует ситуацию.

Третья гипотеза: он именно хотел, чтобы девушка попыталась бежать, и тогда пустился бы за ней в погоню. Но она не умела управлять лошадью, поэтому такое развитие событий было исключено.

Они ехали вдоль заброшенных полей, мотков колючей проволоки. Вдали показался лес. Девушка знала эту дорогу.

Она вела к вырытой для нее могиле…

90

Грег ведет себя хорошо. Со мной обходителен, я даже начинаю его ценить. И постепенно расслабляюсь.

Вчера он развел в камине огонь, и мы долго беседовали в гостиной. Он рассказывал мне об их с Изри детстве, и мне было приятно, что он о нем говорит. Он даже заставил меня расплакаться, а потом рассмеяться, а мне казалось, что с ним это невозможно. Надо заметить, что я немного выпила. Совсем чуть-чуть, но если я выпью даже каплю вина, то начинаю терять бдительность.

Так что я тоже ему кое-что рассказала. О Межде, Сефане и о том, что Изри ради меня сделал. О нашей жизни, о нашей любви. Грег знает, что Изри может выйти из себя, и об этом я ему тоже рассказала, не вдаваясь в подробности. А еще о Тристане, хотя и не добавила, что из-за Изри он оказался на больничной койке.

В общем, я не очень тороплюсь переезжать. Просто хочется побыстрее увидеться с Изри.

* * *

Тармони смог забежать на пару минут. Я наливаю ему портвейна, он проходит в гостиную и садится напротив Грега.

– Принеси льда, Тама, – бросает Грег.

– Сейчас…

Я иду на кухню и слышу, как мужчины тихо о чем-то беседуют. Это меня настораживает, и я быстро к ним возвращаюсь. Это я попросила Тармони зайти, я надеюсь, что он сумеет получить для меня разрешение на визит к Изри.

– Вы точно этого хотите? – еще раз спрашивает Тармони. – Вы отдаете себе отчет, какой это риск? Огромный риск…

– Меня это не волнует. Я больше не могу сидеть и ждать, – отвечаю я. – Слишком тяжело.

– Ладно, будем надеяться, что они не станут наводить справки и не узнают, что у вас поддельный паспорт… Но имейте в виду, что судья может отказать. Если речь идет о членах семьи, отказ надо обосновать, а если просто… Кстати, мать Изри получила разрешение.

Когда я узнаю, что Межда сможет увидеться с Изри, а я даже подойти к нему не могу, сердце у меня наполняется яростью и завистью.

– Но, насколько мне известно, она к нему еще не ходила, – добавляет адвокат, видя выражение моего лица. – Так что попробуем. И чтобы не подвергать вас опасности, говорить, что вы жили с Изри, не будем, просто скажем, что вы подруга детства. Я подготовлю обращение, в котором объясню, что ваше присутствие пойдет задержанному на пользу… Для этого мне нужны две ваши фотографии и копия паспорта. Если хотите, можете мне его отдать, и я сам все сделаю.

– Сейчас принесу! – говорю я, поднимаясь.

У себя в комнате я открываю бумажник, но паспорта не нахожу, поэтому вытряхиваю содержимое сумки на кровать. У меня перехватывает дыхание. Я возвращаюсь в гостиную, где мужчины опять о чем-то тихо беседуют.

– Не нашла! – вскрикиваю я.

– Как это? – удивляется Грег.

– В сумке лежал!

У меня текут слезы, и Тармони смотрит на меня с состраданием.

– Поищем в комнате, – предлагает Грег. – Когда найдем, я вам его принесу, мэтр.

– Отлично, – сочувственно произносит адвокат, допивая портвейн. – Мне пора.

Он уходит, а я возвращаюсь в комнату, где все переворачиваю вверх дном.

– Может быть, ты его еще дома забыла, – размышляет Грег.

– Нет! Он точно был в сумке…

– Успокойся. Завтра съездим в гараж и поищем в коробках…

– Но если я его забыла дома, то полиция его точно нашла…

– Ты права, – признаёт Грег.

Я падаю на кровать и закрываю лицо ладонями.

– Да ладно, Тама, не переживай… Я тебе новый паспорт сделаю, идет?

– Спасибо, Грег… Большое спасибо.

* * *

Я снова перерыла всю комнату. Но паспорта так и не обнаружила. Как будто сама судьба против меня… После ареста Изри паспорт мне ни разу не понадобился. Так что самое вероятное – он в руках полиции. Значит, у них есть моя фотография. Я спрашиваю себя, допрашивали ли они Между, показывали ли ей мое фото. И меня охватывают новые страхи. Вдруг меня ищут?

Так что теперь я меньше выхожу из дома и покупаю продукты в маленьком магазине за три улицы от дома. И ношу на голове платок, как истинная мусульманка.

Грег нашел, где сделать новые документы, но сказал, что этим особо никогда не занимался, поэтому нужно подождать.

Ожидание меня убивает.

Каждый день без Изри прожит зря.

Я купила себе книги, десятки книг. Но сил читать у меня нет. Не могу сосредоточиться.

На каждой странице – лицо Изри.

В каждом слове – четыре буквы его имени.

Но все книги я сложила у себя в комнате, их присутствие меня успокаивает. Как будто вокруг меня друзья. Безмолвные и понимающие.

Такие, каких у меня никогда не было.

У меня был только он. Изри был моей жизнью, моими днями и ночами. Моими мечтами и кошмарами. Он был моим рулевым, с Изри у моей жизни был смысл.

Он был центром моего мира, всего мира.

Он был землей, небом, воздухом. Водой и огнем, холодом и жарой.

Для него билось мое сердце, для него я улыбалась.

Сейчас он – мои слезы и моя печаль.

* * *

– Ну? – спрашивает Изри. – Что нового?

– На работе все путем, – отвечает Грег. – Мы смогли сде…

– Я не про работу, – резко прерывает его Изри. – Я о Таме.

– А… нормально все.

– Ты сделал, о чем я тебя просил?

– Ага. Но пока ничего интересного!

– Выкладывай.

– Я проследил за ней на этой неделе. Она села в автобус и всю вторую половину дня пробыла у какого-то чела.

Изри меняется в лице. Ужасно меняется. Руки судорожно сжимают край стола.

– Какого чела? – глухо спрашивает он.

Грег закуривает, тянет время.

– Рожай уже! – приказывает Изри.

– Да не знаю я!

– Как не знаешь?! – орет Изри.

– Спокойно, старик, спокойно, я наведу справки, лады?

– Откуда тогда тебе известно, что это именно мужчина?

– Ну, там частный дом был, и я посмотрел, что за имя на почтовом ящике.

– Так ты его имя знаешь! Чего же не говоришь?!

– Тристан Перез.

У Изри перехватывает дыхание. Сбываются его худшие страхи.

– Черт, – шепчет он.

– Знакомый?

– Ты должен сделать так, чтобы она его больше не увидела!

– И как это сделать?

Изри поднимает на него ужасающий взгляд.

– Как угодно. Но чтобы они больше не встречались, ясно?

– Яснее некуда, – вздыхает Грег.

– Если нужно, запрети ей выходить из дому. Не подведи меня.

– Хорошо… Ладно, мне пора. Скоро приду опять.

– Спасибо, брат.

* * *

В мой день рождения, когда мне исполнилось четырнадцать, я снова его увидел.

Даркави сидел на скамье в сквере. Он знал, что каждое утро я хожу этой дорогой в школу, и ждал меня.

Когда я его заметил, то почувствовал страх. Я остановился в двух метрах и в любой момент был готов убежать. Мы долго смотрели друг на друга, и тогда я увидел, что рядом с ним на скамейке лежит маленький сверток. Он встал и пошел прочь, оставив свой подарок. Как только Даркави отошел на достаточное расстояние, я сел на его место. Сверток разворачивать не торопился; меня удивило, что он вспомнил о моем дне рождения. В конце концов я разорвал оберточную бумагу и обнаружил под ней маленькую деревянную коробочку. Внутри лежало кольцо. Его кольцо. Крупное, из серебра, с этническим орнаментом.

Кольцо, которое оставляло следы, когда он хлестал меня по щекам. Я надел его на палец, оно было мне немного велико. Но с того времени я его больше не снимал.

* * *

Я сижу в комнате и смотрю на фотографию Изри. Сделанную дома у Василы. На ней он удивительно красив. Светлые глаза ярко горят, а улыбка немного хищная.

Думаю, в том момент мы были счастливы.

Мне хочется поговорить с джеддой. Я ей регулярно сообщаю новости и знаю, что ей было тяжело, когда Изри арестовали. С тех пор мне кажется, что голос у нее уставший. Несколько раз я ей звоню, долго слушаю гудки, но Васила не берет трубку.

А мне стало бы легче, если бы я с ней поговорила…

Тогда я решаю написать Изри письмо. Вчера я говорила по телефону с Тармони, и он пообещал, что сможет его передать. Потому что, если послать письмо по почте, его прочитают охранники.

Я сообщаю Изри, как сильно его люблю, как сильно мне его не хватает. Исписала две страницы. Что думаю о нем каждую секунду, только о нем одном. Заверяю, что буду ждать его, что бы ни случилось. Буду ждать хоть двадцать лет.

Я вкладываю в письмо нашу фотографию, где мы стоим у бассейна, я нашла ее в одной из коробок. Письмо и фото убираю в конверт и кладу его на прикроватную тумбочку. Но не запечатываю, потому что Тармони, может быть, захочет его прочитать.

Потом я в слезах засыпаю.

Когда я просыпаюсь, рядом с кроватью сидит Грег. Я в удивлении выпрямляюсь. Он мне улыбается, как будто хочет сообщить хорошую новость.

– Выспалась?

– Ты тут давно?

– Буквально пару минут. Ты такая красивая, когда спишь, Тама…

Я сажусь на кровати и вижу, что конверт перевернут. Он его брал, возможно, прочитал письмо. Лапал мою любовь своими грязными руками.

– Как дела с паспортом? – спрашиваю я.

– Никак.

Он наклоняется, у меня начинает стучать сердце. Он снова за свое, я вижу это по его взгляду. Грег кладет руку мне на бедро и медленно ведет вверх. Я хватаю его за запястье.

– Я ничего не могу с собой поделать. Когда я тебя в первый раз увидел, то сразу захотел, чтобы ты была моей…

– Хватит. Между нами ничего не может быть. Никогда.

Я вижу в его глазах злобу и разочарование.

– Заткнись, Тама. Я достаточно ждал.

Я резко встаю и отступаю к окну:

– Чего ждал?

– Изри сядет годков на двадцать, ты сама знаешь. Так что теперь у тебя есть только я. И если хочешь, чтобы я к тебе относился хорошо, тебе придется относиться хорошо ко мне…

– Я с Изри! Только с Изри! И если надо ждать двадцать лет, буду ждать двадцать лет!

Грег отвратительно ухмыляется:

– Знаю, знаю, читали. Очень трогательно. Так трогательно… Но я помогу тебе его забыть, если хочешь.

Я делаю еще один шаг назад и упираюсь в стену. Он подходит, берет мое лицо в ладони и приближает свои губы к моим. Я инстинктивно отталкиваю его, и мне удается вырваться. Я бегу к двери.

– Закрыто, Тама! – тянет Грег.

Я разворачиваюсь:

– Хватит! Отпусти меня!

– Ключи у меня. И твой паспорт тоже. Куда тебе идти. Попалась, дорогуша.

Я застываю на месте. Значит, мой паспорт украл он. И к Изри меня не пускает он. Как я могла быть такой дурой?

Как Изри мог быть таким слепым?

– Это для твоего же блага, Тама, – добавляет он, противно улыбаясь. – Зачем ради него так рисковать… Тебе надо его забыть. Уверяю, так будет лучше…

Он прижимает меня к стене и снова лапает. Меня начинает мутить. Я с яростью высвобождаюсь и начинаю изо всех сил его колотить. Он хватает меня за руки и притягивает к себе:

– Эй, тихо, тихо!

Он держит меня за руки, и я бью его по ноге. Он кричит от боли и отпускает меня. Я выбегаю в коридор, но он меня догоняет. Хватает за волосы и резко дергает к себе, а потом кулаком бьет в лицо. Я падаю на пол и секунду не могу прийти в себя. Перед глазами пестрят мушки.

– Ты этого хочешь? – ужасающе сладко тянет Грег. – Кстати, мог бы и сам догадаться… Так тебя Изри приручил? Кулаками? Ну что ж… Буду делать, как он, раз тебе это нравится.

Он снова меня бьет, я ору от боли. Наконец он дает мне передышку и с улыбкой разглядывает:

– Я думал, тебе больше нравится мягкость… Ошибался, значит!

– Хватит, Грег, пожалуйста…

В ответ на мольбу на меня сыплется новый град ударов, я теряю сознание, а когда прихожу в себя, Грег тащит меня по коридору. У меня больше нет сил сопротивляться, и он затаскивает меня в комнату.

– Мне даже нравится! – ухмыляется Грег. – Приятно. Из был прав!

Он бросает меня на кровать. Я как в тумане вижу, что он снимает футболку и джинсы, но мне не удается прийти в себя. Он бросается на меня, правой рукой он удерживает мои запястья, а левой – начинает сдирать с меня одежду. Я бью его коленом и кусаю за плечо. Яростно вонзаю зубы в его плоть. Рот наполняется кровью, и Грег взвывает от боли:

– Сучка!

Он хлещет меня по щекам, а потом переворачивает на живот и садится сверху. Ремнем он связывает мне запястья за спиной. Мне остается только рычать, как дикий зверь. Он стаскивает с меня брюки, но мне удается изловчиться и попасть ему ногой в челюсть.

Я не поддамся.

Я слишком долго поддавалась.

Я буду биться до конца. До смерти.

Я не буду ему принадлежать. Никогда. Потому что я уже принадлежу Изри.

Когда Грег раздвигает мне ноги, я начинаю орать. Выкрикивать только одно имя:

– Изри!

– Зови, зови, дурочка! Твой прекрасный принц в тюряге!

Нет. Господи, только не это. Прошу, не допусти этого.

Но в этот момент Богу нет до меня дела.

Грег меня насилует, а я повторяю и повторяю имя Изри.

Только он может помочь мне пережить боль, стыд, отвращение.

Надругательство.

Над моим телом, над нашей любовью.

Мне кажется, что это длится несколько часов, но на самом деле проходит несколько минут. Грег обессиленно падает рядом с мной, а я лежу без движения, стиснув зубы, закрыв глаза. Он гладит меня по бедру, и я стараюсь сдержать рвотные позывы.

Я и без этого чувствую себя грязной.

– Изри относился ко мне, как к куску дерьма. Для него существовал только Маню. Маню то, Маню се… Я был пустым местом. Так что сейчас я лишу его всего… Всего! Бизнеса, бабла и телки.

– Он тебя убьет! – цежу я сквозь зубы.

– Оттуда, где сейчас, он ничего сделать не сможет! И, если хочешь знать, это я его сдал. Один звоночек. Рассказал, где найти убийц этого племянничка Сантьяго… И хоп! Ни Маню, ни Изри! Легкотня…

Я чувствую, как во мне начинает бурлить ярость. Если бы только он меня развязал. Если бы только мне хватило силы удавить его собственными руками…

– Из убьет тебя, урод!

– Надо бы поучить тебя уму-разуму, – вздыхает Грег. – Чтоб повежливее была…

Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, а он в это время открывает ящик и достает наручники. Я спрашиваю себя, где он их взял, хотя это последнее, что должно меня интересовать. Он получает несколько ударов, но ему удается надеть на меня наручники. Потом он снова раздвигает мне ноги. Я ору так громко, что он зажимает мне рот рукой.

– Я понимаю, почему ты ему так дорога, нашему Изу! Ты и правда горячая штучка!

Пока ужас повторяется, я снова и снова взываю к Изри, но никто не может меня услышать.

Когда наконец Грег оставляет меня в покое, у меня получается сползти с этой проклятой кровати и забиться в угол. Руки у меня по-прежнему скованы. Я сворачиваюсь в клубок от боли.

К побоям я привыкла.

Но изнасилование намного хуже.

Ужаснее, чем все пытки, которым я когда-либо подвергалась.

По бедрам течет кровь. Больно и физически, и морально, сердце ноет.

И мне страшно.

Я попала в лапы к хищнику, который играл со мной в кошки-мышки. И будет продолжать эту игру.

Я подтягиваю ноги к груди и прижимаюсь лбом к изодранным коленкам. И начинаю беззвучно плакать.

Изри, клянусь, больше я этого не допущу. Никогда.

Лучше умереть.

Грег возвращается в спальню уже ночью. Зажигает свет, я зажмуриваюсь. Когда я открываю глаза, он стоит, склонившись надо мной, и улыбается. Эту его улыбку я сейчас ненавижу больше всего.

– Все путем, Там-там? – ухмыляется он.

– Иди к черту.

– Ух… Храбрая малышка!

Он гладит меня по окаменевшему лицу.

– Сейчас расскажу, как все будет… Будешь обо мне заботиться, готовить, убирать… В общем, начнешь играть свою обычную роль!

Он садится возле меня на корточки, закуривает и выдыхает мне дым прямо в лицо.

– Тебя же для этого из Марокко привезли, нет? Прислуживать!

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его отвратительное лицо.

– Я тут поговорил с матерью Изри… Милая женщина, не находишь?

Межда, Грег. Худший из всех альянсов.

– Она тебя ненавидит, – продолжает мой палач. – Она уверена, что все из-за тебя. Что ее сын гниет за решеткой по твоей вине…

– Она узнает, что это ты!

– Нет, Тама… Ничего она не узнает. Она мне все про тебя рассказала. Теперь мне все о тебе известно… Ты будешь меня обхаживать, а когда я буду уходить, то буду тебя запирать. Как тебе шкаф в коридоре, нравится? Или лучше в сарае во дворе?

Он, похоже, от души развлекается. Если бы у меня не были скованы руки, я бы заткнула уши.

Вырвать ему сердце, выцарапать глаза. Я превратилась в дикое животное.

– Ну и, естественно, если мне захочется потрахаться, я свистну – и ты примчишься. Как сучка, ясно? Будешь мне уборщицей и секс-рабыней. Считай, что это повышение, Там-там! – издевается он.

Я поворачиваю голову и смотрю ему прямо в глаза:

– Тебя не Изри убьет…

– А кто же?

– Я.

Он улыбается с деланой жалостью:

– Да, забыл уточнить. Если не будешь слушаться, то я займусь твоим парнем. Тюряга – место очень опасное, правда? Достаточно заплатить кое-кому или самому вертухаю, и Изри найдут с заточкой в брюхе. Все, конец.

У меня замирает сердце.

– Хочешь, чтобы я его убил, Тама?

Он хватает меня обеими руками за шею и притягивает к себе.

– Хочешь, чтобы я его прикончил? – повторяет он, повышая голос.

– Нет!

– Будешь себя хорошо вести, Тама?

– Да!

Удовлетворенный ответом, он меня отпускает, и я снова вжимаюсь в стену, чтобы оказаться от него как можно дальше.

– Есть хочу, – говорит он. – Иди сделай пожрать. И повкуснее, а то рожу разукрашу.

Я готовлю ужин, а Грег не сводит с меня глаз. Сидит с бутылкой пива в руках и следит за каждым моим движением. Он кое-что не учел. Кое-что важное. Что я могу отравить еду. Поэтому ему приходится сидеть рядом, а не валяться на диване.

– Кстати, хочешь знать, что я Изри сказал, когда с ним виделся?

Я застываю у плиты.

– «Сначала она плакала, а сейчас уже получше. Даже совсем хорошо».

Я оборачиваюсь и бросаю на него яростный взгляд. Он опять отвратительно ухмыляется.

Я мысленно готовлюсь к худшему. Но такого я представить себе не могла.

– Я ему сказал, что тебя часто не бывает дома… Ну, ты Изри знаешь, он затрясся, как припадочный!

Грег гогочет и делает глоток пива.

– Ревность – штука неприятная… Короче, он хотел, чтобы я за тобой проследил, посмотрел, где ты целыми днями пропадаешь.

Он подходит ко мне и касается опухшей щеки.

– На прошлой неделе, помнишь, ты разговорилась, вот я и сообщил ему, что узнал, где ты проводишь вечера. У какого-то Тристана.

Я стараюсь сдержать слезы, чтобы не доставить ему еще большего удовольствия.

– Я думал, его удар хватит! – ржет Грег. – Видела бы ты его… Он как с катушек слетел! И знаешь что?.. Он попросил, чтобы я помешал тебе выходить из дому. Любыми средствами. Короче, чтобы я тебя запер. Так что я просто делаю то, что он мне велел!

Я плюю Грегу в лицо:

– Сволочь!

Он стирает ладонью плевок и ставит бутылку пива на стол. Потом с такой силой бьет меня по щеке, что я глохну на левое ухо.

Ну что ж, хотя бы не буду слышать его насмешки.

За ужином он приказывает мне встать на колени на ковре в столовой около камина. Если ему что-то надо, я вскакиваю и бегу в кухню.

Теперь я знаю, что он способен убить Изри. Он уже начал его убивать, рассказывая обо мне разные гадости. Я представляю, как Изри мучается в камере, думая, что я его предала. Представляю, как он плачет во сне.

В эту секунду я дала себе обещание. Однажды этот ублюдок подавится своей отвратительной улыбкой.

Когда Грег заканчивает есть, он хватает меня за руку и тащит к шкафу в глубине коридора:

– Хороших снов, дорогая Там-там!

Он запирает дверцу, и я падаю на пол. И тогда наконец меня раздирают рыдания.

* * *

Я курю у закрытого решеткой окна. Думаю о Таме. Я вообще думаю только о ней.

Как она могла меня так быстро предать?

У меня даже не получается ее ненавидеть. Я продолжаю любить, хотя мне хочется убить ее.

Надеюсь, Грег сделает, что нужно, хотя уже слишком поздно. Я не могу спать, не могу расслабиться. Мне тяжело, грустно, я все ненавижу. Мое сердце больше не бьется, оно трепещет.

Иногда я говорю себе, что она меня вовсе не обманула. Что просто ходила его проведать. Что они беседовали о книгах и пили кофе. Что он не украл ее у меня, пока еще не украл.

Но, несмотря на проблески надежды, что-то во мне сломалось.

Тама была моим убежищем, домом, берлогой.

Моей силой и слабостью, желанием жить.

Тама была цементом, который скреплял во мне трещины и не позволял развалиться на части.

Маяком во время шторма. Парусом, под которым я шел вперед.

Тама была для меня всем.

Я валюсь на нары и слушаю, как храпит мой сокамерник. Он спит, поэтому я могу реветь и не бояться, что об этом узнают другие.

Потому что здесь, чтобы выжить, нельзя показывать слабость. Надо быть наготове, заковаться в броню, защищаться мечом. Бить первым, уметь держать удар.

И все же я скучаю по Таме. По ее коже, взгляду, рукам, улыбке, звуку голоса. Я закрываю глаза и представляю, что обнимаю ее. Но картинка сразу же сменяется – вот она с Тристаном, и сердце у меня холодеет.

Сколько я без нее здесь продержусь?

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. Я бессилен, опустошен. Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы никто не услышал моих криков, моей ярости, моих всхлипов.

Проходят часы, мое отчаяние усиливается.

Посреди ночи я вижу привидение. Оно похоже на Таму, ловит меня в свои сети. Протягивает руку, зовет нежным голосом. Обещает золотые горы.

Обещает забвение.

Ни Даркави, ни Тамы, ничего.

Ни боли, ни предательства, ни унижений.

Больше не будет ребенка, которым я был, больше не будет взрослого, которым я стал.

Я понимаю, что я всегда желал смерти. Что шел к ней всю жизнь. Когда брал в руки оружие, когда грабил банки и инкассаторские машины.

Я всегда хотел умереть.

И теперь у меня осталось только одно желание. Принять смерть.

* * *

Я сижу в шкафу, меня трясет. Мне нечем укрыться, и холод пробирает меня до костей.

Шкаф – два или три квадратных метра. По обеим его сторонам располагаются полки с бесконечным количеством коробок. Выключатель – снаружи, поэтому я сижу в полной темноте. Над дверью есть небольшая щель, и когда Грег включает в коридоре свет, в моей камере становится хоть что-то видно.

У меня все болит от побоев.

Болит намного сильнее, чем когда меня бил Изри.

Я так хочу принять душ, смыть с тела следы Грега, его тошнотворный запах, который я постоянно чувствую на себе.

Я грязная, я разбита. Я безостановочно думаю об Изри в идиотской надежде, что он может меня услышать.

Но я должна держаться. Ради него, ради нас.

Должна найти способ выбраться отсюда, поговорить с Изри. Он должен узнать правду, потому что ложь может его убить.

Идет время, и я все больше погружаюсь в пропасть.

Изри, любовь моя, я знаю, что обязана бороться. Знаю, что не имею права умирать. Но я не знаю, сколько еще продержусь…

Когда я открываю глаза, начинается день.

Я не спала, просто была без сознания. Я удивляюсь тому, что еще могу дышать, что еще могу жить.

Из-за боли я не могу подняться на ноги и продолжаю стучать зубами от холода.

Думается, именно холод и спас меня из ночной бездонной пропасти. Когда я пытаюсь встать, все мое тело начинает сотрясаться от ледяного озноба. Этим серым утром у меня болит каждое сухожилие, каждый мускул, каждое движение превращается в ад. Каждый сантиметр кожи горит, каждый вдох дается мне с невероятным усилием.

Но я давно поняла: жизнь и есть невероятное усилие.

Мне кажется, что я снова и снова проживаю один и тот же кошмар. Что это никогда не прекратится. Какое божество я обидела, чтобы заслужить такое наказание?

Я смотрю на свои расцарапанные руки и спрашиваю себя, сколько еще сможет вынести мое тело.

Я смотрю на засохшую на бедрах кровь и спрашиваю себя, сколько еще сможет выдержать мой мозг, пока я не сошла с ума.

А еще этим утром я спрашиваю себя, не будет ли смерть лучше жизни.

Жизни вдали от Изри.

91

Она привыкла к Гайе, та была послушной, как и говорил Габриэль.

С того момента, как они выехали со двора, он не произнес и двух дюжин слов, но ее это не беспокоило. Тишина, величественные пейзажи, дикая, подчас волнующая природа – все это придавало ей желание жить.

Желание вспомнить, храбро взглянуть в прошлое, каким бы ужасным оно ни было.

Они выехали из лесу, проскакав недалеко от ее могилы.

Это просто передышка? Закончит ли она свое существование в этой жуткой яме?

Надо приручить едущего рядом мужчину. Убедить его в том, что она должна жить, что она не представляет для него опасности.

Они пересекли продуваемое ветрами плато и спустились вниз по узкой дороге, протянувшейся вдоль глубокой до головокружения расщелины.

Здесь все пронизывала мятежная красота.

Настоящая красота.

Ей бы так хотелось, чтобы эти великолепные пейзажи пробудили в ней воспоминания о прошлом, вызвали какое-нибудь чувство. Она не знала, от чего бежала, кто ее мучил или держал в плену, но оказаться здесь случайно она не могла. Она не просто так искала это богом забытое место.

– Вы ведь говорили, что я попала в аварию? – неожиданно спросила она.

– Верно.

– А что вы сделали с машиной?

– Оставил у себя в одном из гаражей, – ответил Габриэль.

– Можно будет посмотреть? Вдруг я что-нибудь вспомню… Что это за марка?

– «Ауди», мощная машина. Уж всяко не девчачья!

– Понятно… А по номерам…

– Думаешь, я сам не догадался? – отрезал Габриэль. – Номера нигде не фигурируют.

– Странно.

– Да уж. На них нет цифр региона. Ты появилась из ниоткуда!

– Откуда – не знаю, куда – не знаю, кто – не знаю… Я даже не знаю, кто вы.

– Жизнь – одни сплошные вопросы… Будем надеяться, что смерть даст на них ответы.

Странная философия.

– Хочешь, поедем быстрее? – вдруг предложил он.

– Ну… Нет, не очень! – пробормотала она.

– Когда водишь такую машину, скакать на лошади – детские игрушки!

– Но…

– Держись крепче. Вперед!

Он что-то шепнул на ухо Майе, и та перешла на галоп. Гайя последовала за ней, и девушка попыталась сдержать нахлынувший страх.

Три минуты спустя лошади снова перешли на шаг, и Габриэль обернулся, чтобы проверить, не выпала ли его гостья из седла.

– Ну как?

– Страшно, но здорово! – призналась она.

– Я был уверен, что тебе понравится! – улыбнулся Габриэль.

92

– Привет, дорогуша! – говорит Грег, открывая шкаф.

Десять утра, он только что проснулся.

– Чего ждешь? Быстро готовить завтрак!

Тама идет впереди, высоко подняв голову. Он следует за ней в кухню, садится на стул и смотрит, как она хозяйничает.

Грег уже три дня как снял свою маску милого паренька. Уже три дня, как Тама не смыкает глаз. Уже три ночи он ее насилует. Следы есть у каждого. У него все лицо расцарапано, новый укус на руке и даже синяк под глазом.

Но в игре «кто больше пострадает» Тама заранее проигрывает.

– А классно иметь рабыню! – говорит он, потягиваясь. – Жаль, что раньше не додумался.

Лучше бы Тама оглохла. Или умерла. Она готовит своему мучителю кофе, мюсли, греет молоко. Хоть бы он подавился…

Она уже три дня ничего не ела. Ее силы убывают.

Тама машинально готовит, как будто бездушный робот.

– Я спал, как младенец! А ты?

Она ставит перед ним чашку так, что половина выплескивается на стол.

– Ай, кажется, служанка сегодня не в духе!

Он завтракает, а она моет посуду.

– Включи радио, – приказывает он.

Она подчиняется, и Грег начинает фальшиво подпевать. Конечно, все в нем фальшиво. Пока он издевается над песней «I’m Going Slightly Mad»[938], Тама берет нож, который «забыла» положить в посудомойку.

Она это уже делала. Она уже убила человека таким же оружием. Почему бы не совершить это снова.

Она оборачивается и молча бросается на Грега. Тот откидывается назад, лезвие встречает поднятую для защиты руку. Он кричит и валится со стула. Тогда Тама пытается ударить его ножом в живот, но он защищается ногами. Она теряет равновесие и падает на своего врага.

Но ее рука не дрогнула.

За Изри, за себя. За них.

Грег откатывается в сторону, и нож втыкается ему в плечо, Грег снова орет. Они одновременно встают на ноги и смотрят друг на друга.

В глазах Тамы пылает жажда крови.

Она уже не ребенок, не девушка. Но еще и не женщина.

Она чувствует себя преступницей, сильной, воинственной, она – само отмщение.

Грег отступает на шаг, Тама делает два шага вперед. Он хватает стул и кидает его в Таму, потом переходит в атаку.

Тама падает. На этот раз нож вываливается из ее слабеющей руки.

Ее мучитель отрывает ее от пола и бросает об стену. Тама сильно ударяется лбом и теряет сознание.

Когда она разлепляет глаза, то обнаруживает, что снова лежит в шкафу.

Голова раскалывается.

У нее связаны руки и ноги, рот заклеен клейкой лентой.

Она совершает немыслимые движения и наконец садится напротив двери, переводя дыхание.

Нож, стул, стена. Поражение.

У нее набухают веки, и по щекам начинают течь горячие слезы.

Я попыталась, любовь моя. Я попыталась, клянусь тебе! Лучше бы ты научил меня не машину водить, а бить, нападать, убивать.

Вдруг она слышит чей-то знакомый голос. С трудом собирается с мыслями и понимает, что это голос врача, который помог Изри, когда в него стреляли. «Свой» врач. Который, наверное, сейчас зашивает проклятого Грега.

Быть может, это ее последний шанс.

У нее не получается позвать на помощь, и, чтобы привлечь внимание, Тама начинает биться головой в дверь шкафа. Это безумно больно, но врач должен понять, что она здесь.

– Что это за шум? – спрашивает доктор.

– Так, – отвечает Грег. – Собаку в шкафу закрыл, чтобы она на вас не набросилась. А она этого не любит! Очень агрессивная стала, но это из-за того, что мы еще не выдрессировали ее как следует…

Тама продолжает биться в деревянную дверь, она бьется все сильнее, так, что у нее начинает дрожать спина. Она бьется с регулярным интервалом, но этот доктор ничего не соображает. Разве «собака» могла бы так?

Или же он не хочет понимать.

– Ну вот, все в порядке, – говорит врач. – Я вам оставлю антибиотики, принимайте три раза в день, и еще перекись. Надо бы, чтобы медсестра пришла вас перевязать, но…

– Ничего, доктор, у меня есть кому перевязать, – отвечает Грег. – Спасибо.

Врач быстро уходит, и Тама отползает в глубину шкафа. Спустя несколько минут дверь открывается. Грег долго на нее смотрит. Он без рубашки, его левые рука и плечо перевязаны. Он наклоняется, хватает Таму за волосы и сжимает ей горло:

– Ты, наверное, плохо меня поняла… Я тебе сказал, чтобы ты была послушной, а если не будешь, то Изу – конец. Припоминаешь?

Тама не может ничего ответить, ее рот заклеен. Но она начинает паниковать. Грег тащит ее в комнату и толкает так сильно, что она падает у кровати на колени. Он садится на матрас и вытаскивает из кармана телефон. Тама стонет, ее взгляд умоляет. Грег выбирает из списка контактов имя и подносит трубку к уху, чуть ухмыляясь:

– Мэтр? Я вам звоню, потому что у меня возникла проблема. Серьезная…

Тама закрывает глаза, представляя, что придумает этот сумасшедший.

– Тама ушла. Вчера вечером… Я искал ее всю ночь, но так и не нашел!

Тама не слышит, что отвечает Тармони, но догадывается, что он удивлен.

– Вы завтра увидите Иза? Скажите ему, что я продолжаю поиски… Вчера я был у Тристана и…

И он рассказывает, что Тама встречалась когда-то с этим человеком и что, по всей видимости, они вместе куда-нибудь уехали, но он не уверен. Пока Грег нагло врет, он продолжает пристально смотреть на Таму и отвратительно скалиться.

Как эта сволочь могла быть лучшим другом Изри? Как мужчина, которого она любит, мог годами не замечать его коварства? Его притворства?

– Да, мэтр. Конечно, буду держать вас в курсе. Спасибо, до скорого.

Он выключает телефон и срывает скотч со рта Тамы.

– Не хотел, чтобы ты это пропустила, Тамочка! Завтра наш друг-адвокат расскажет о случившемся твоему бывшему, и я уверен, что он вскроет себе вены…

– Ублюдок! – орет Тама.

Грег снова хватает ее за шею и бросает на кровать:

– А теперь закончим с дрессировочкой.

* * *

Грег не пришел.

Конечно, это плохой знак.

Я сажусь на землю у забора и закуриваю. Маню подходит через пять минут.

– Видел бы ты свою физиономию, – вздыхает он.

– Отстань!

– Спокойно, сынок…

– Какое спокойно, когда мою женщину имеет эта сволочь!

Маню садится рядом и кладет руку мне на плечо.

– Ерунда! Забудь, что наговорил тебе этот придурок, – веско говорит Маню. – Тама бы так никогда не поступила. Она от тебя без ума. Я это сразу понял. И она это много раз тебе доказывала, разве нет?

Я не знаю, что ответить, и ухожу в себя.

– Грег лжет. Это единственное объяснение, – продолжает Маню.

– Но с какой стати?

– Этого я не знаю. Но мне этот парень никогда не нравился.

– Ты с ума сошел…

– Тама могла бы ради тебя умереть. Она убила ради тебя.

Я хмурюсь.

– Да-да, я в курсе, что это она положила Тео.

– Сама тебе рассказала?

– Тама? Ничего она мне не рассказывала. Я это понял, как только тогда вас увидел… Я же не тупой! Так что говорю тебе еще раз, она ради тебя убила человека. Забыл?

Мне кажется, что у меня сейчас лопнет голова.

– Я больше так не могу, Маню… Надо отсюда убираться.

– Я над этим работаю, сынок. Работаю… Но и ты кое-что для меня сделай, уж постарайся. Перестань сам себе мозг выносить. Тама тебя не предавала, я в этом уверен… Разве я когда-нибудь ошибался?

Я должен признать, что никогда. Но его слова меня не успокаивают.

– Тармони скоро придет?

– Завтра.

– Я уверен, что он принесет тебе хорошие вести о Таме.

– Если Грег меня обманул, я ему брюхо вспорю, когда выйду…

– С удовольствием тебе помогу, – говорит Маню с ужасающей улыбкой.

* * *

Я уверен, что он вскроет себе вены.

Эти слова преследовали меня всю ночь и до сих пор звучат в голове.

Из, прошу тебя, не покидай меня. Я держусь только ради тебя. Выживаю ради тебя. Ради тебя выношу все, что делает со мной этот ненормальный.

Вчера он сделал мне больно, очень больно. Он часами меня мучил, чтобы я стала «послушной». Мне пришлось смириться, обещать, клясться, умолять. Иначе он бы меня убил. Смерть была бы лучше того, что мне приходится выносить, но я должна думать о тебе.

О тебе, и только о тебе.

Этим утром он разрешил мне выйти на пятнадцать минут из шкафа, чтобы я сходила в туалет и приняла душ. Я не узнала себя в зеркале, настолько сильно у меня изуродовано лицо. Он постоянно следил за мной, теперь у меня не будет и секунды без его надзора. Я ведь попыталась убежать, чуть не убила его, так что теперь уж он бдительности не потеряет.

Потом он уехал на работу и снова запер меня в шкафу. Я решила посмотреть, что лежит в коробках. Несмотря на полумрак и боль, мне нужно найти способ выбраться отсюда. Найти способ избавиться от этого психопата.

В первой коробке лежат старые вещи. Я беру свитер, чтобы не мерзнуть по ночам, хоть он и принадлежит моему мучителю. Почти полдня я роюсь в этих коробках.

Школьные тетради, из которых я узнаю, что Грег был двоечником. Фотографии, глядя на которые, мне становится ясно, что его растила мать. Ни на одной из них я не увидела кого-нибудь похожего на отца. Умер он? Или ушел из семьи?

Да какая, в конце концов, разница.

Старые игровые приставки, стеклянные банки, газеты, квитанции…

Ничего такого, что могло бы служить оружием, ничего тяжелого, что помогло бы сбить замок…

Грег не так глуп, как кажется.

Я очень устала и делаю себе из разных тряпок подобие подстилки. Нужно спать, пока его нет, иначе я совсем сойду с ума. Поэтому я стараюсь уснуть. Но перед глазами все время встают страшные картинки и кошмары, сон никак не приходит.

Я уверен, что он вскроет себе вены.

* * *

Я пожимаю руку адвокату и сажусь напротив.

– Добрый день, Изри. Ну как ты, все ничего?

– А сам как думаешь?

– Я… У меня для тебя плохая новость.

Он прочищает горло, а я жду, затаив дыхание.

– Грег вчера вечером звонил… Тама пропала.

Я стискиваю зубы так, что они скрипят.

– Он везде ее ищет, но пока не нашел…

Я ничего не отвечаю. Стараюсь просто держать удар, который получил прямо в солнечное сплетение.

– Мне очень жаль, Изри, – добавляет Тармони.

Мы знакомы давно. Он мой адвокат, почти друг. Поэтому я верю, что ему и правда жаль.

– Я должен выйти отсюда, – шепчу я. – Как можно быстрее.

– Изри, я тебе уже говорил, что я просил судью о досудебном освобождении. Сроки прошли, ответа я не получил, поэтому подал апелляцию. Неопровержимых улик против тебя у них нет, поэтому надежда есть…

Я стучу кулаком по столу, и Тармони подпрыгивает от неожиданности.

– Ерунда! Я должен выйти отсюда прямо сейчас. Сходи к Хамеду.

– Из, если ты сбежишь, за тобой вся полиция будет гоняться…

– Сходи к Хамеду, – повторяю я, не повышая голоса. – Если он нас вытащит, получит пятьсот кусков.

– Он захочет больше, – шепчет Тармони.

– Пятьсот за меня, пятьсот за Маню.

Тармони вздыхает:

– У тебя их нет.

– Найду.

– Лучше бы ты дождался результата апелляции. И окончания судебного дела, – говорит он. – Еще ничего не известно…

– Да?! А я уверен, они дело так сошьют, что я буду гнить тут до конца своих дней.

Адвокат опускает глаза:

– Эта история с Тамой… Ничего не понимаю… Какая-то бессмыслица.

Я встаю и начинаю ходить по крохотному помещению. Мне хочется разнести к черту все стены.

– Несколько дней назад я говорил с ней по телефону, она хотела написать тебе письмо. Когда я ей сказал, что его прочитают полицейские, она умоляла, чтобы я передал тебе его лично…

– Может, хотела сообщить, что уходит от меня?

Эта простая фраза далась мне с трудом.

– Не думаю, Изри, – продолжает Тармони. – Каждый раз, когда я ее видел, мне казалось, что без тебя она совершенно не знает, как жить.

– Ну, значит, нашла нового рулевого. Свяжись с Хамедом. Озвучь ему мое предложение… И передай Грегу, если не найдет Таму, пожалеет…

Два часа спустя мы с Маню встречаемся во дворе. Как только он видит мой взгляд, сразу все понимает.

Он угощает меня сигаретой и садится рядом:

– Рассказывай.

– Тама ушла. Исчезла.

Маню внимательно на меня смотрит:

– И какой ты делаешь вывод?

– Связалась с тем козлом… Черт, лучше бы я его тогда прикончил!

– Мы не знаем, где она, не знаем, почему ушла, – отвечает Маню. – Может быть, у нее возникли проблемы с Грегом.

Я качаю головой.

– Из, повторяю, эта девочка любит тебя. Так тебя никто никогда не любил. Поэтому не суди ее, пока не услышишь ее версию.

– Я попросил Тармони связаться с Хамедом.

– Что? Мог бы у меня спросить, нет?

– Надо отсюда выбираться, черт!

– Хамеду нельзя доверять… Вот дерьмо! Ты совсем спятил?

Ответа и не требуется. Да, я схожу с ума. Да, я готов разбить голову об стену, лишь бы перестать мучиться.

– Если она с ним, я его убью… Обоих убью.

Маню в ярости смотрит на меня. Потом поднимается и отходит.

Эта проклятая тюрьма однажды отнимет у меня все.

* * *

Даркави оказался терпеливым. Он ждал, пока все успокоится, пока затянутся раны.

В мой пятнадцатый день рождения он заявился домой.

Я вырос, окреп. Но отец по-прежнему меня подавлял.

Вечером он заявил, что «в свою дерьмовую каморку» больше не вернется. Что слишком долго пробыл в «изгнании».

С днем рождения, сынок. В качестве подарка – возвращение твоего палача, с молчаливого согласия матери.

Я надеялся, что он изменился, что у него было время подумать. И в первые недели так все и было. Мы сосуществовали, как два незнакомых друг другу человека. Говорили мало, отводили глаза.

Вернулся липкий страх. Хотя я думаю, он никуда и не исчезал. Просто я задвинул его в дальний ящик памяти, и он лишь ждал своего часа.

Как-то матери не было дома, и я собирался спуститься во двор к друзьям. Я уже почти стоял на пороге, когда Даркави попросил, чтобы я купил ему вина.

Он и так был наполовину пьян, и я презрительно сказал:

– Может, тебе уже хватит?

Я сразу понял, что разбудил чудовище. Он поднялся, качаясь, подошел ко мне и схватил за руку.

– Купишь вина! – прорычал он.

– Я занят, сам сходи.

Думаю, что я ждал этого момента с тех пор, как он вернулся. Момента, когда мы померяемся силами. Посмотрим, кто храбрее.

Момента, когда я стану мужчиной.

Я высвободил руку и шагнул к двери.

Но не дошел.

Даркави бросился на меня. Сзади, как трус. Он сильно толкнул меня, и я сильно стукнулся о дверь: удар оглушил меня, я почти потерял сознание.

Но не умер.

– Гаденыш! Думаешь, ты тут самый главный?

Я поднялся и посмотрел ему в глаза. Мне было ужасно страшно, но я старался это скрыть. Он дал мне затрещину, и я опять отлетел в стену. Я все еще стоял на ногах, когда увидел, что на меня обрушивается его кулак. Мне удалось остановить его руку, и я выкрутил ему запястье.

Потом все как в тумане.

Странном тумане.

Только помню, что выплеснул на него пятнадцать лет ярости и ужаса.

Помню, что бил своего отца.

Пока тот не умер.

Когда вернулась мать, я сидел у его тела.

Она говорит, я плакал.

Но этого я не помню.

93

Я снова стала рабыней.

Может быть, это у меня в генах, может быть, такова моя судьба? Может, я родилась, чтобы познать рабство, и ничего, кроме рабства?

Нет, я узнала любовь, страсть, дружбу.

Грег все твердит, что Изри обращался со мной, как с рабыней. Он готов сказать что угодно, лишь бы заставить меня страдать.

Когда он уходит из дому, то запирает меня в шкафу. Я сплю на полу, как собака. У меня нет даже одеяла, лампы, моих книг или Батуль. Только старые вещи моего мучителя, чтобы хоть как-то согреться.

У меня больше ничего нет.

Я стала воплощением его мечты, его добычей. Женщиной, которую Грег украл у Изри.

Когда он возвращается домой, то выпускает меня, чтобы я убрала дом, погладила белье или приготовила еду. С тех пор как я попыталась его убить, он не спускает с меня глаз. Ни на секунду. И каждый вечер или днем, если ему хочется, набрасывается на меня и заставляет с ним спать.

Вначале я сопротивлялась. Сражалась, как тигрица. Била его, кусала, материлась. Но потом я поняла, что это бессмысленно. Более того, мне кажется, его это лишь сильнее возбуждало.

Поэтому теперь я лежу без движения. Стискиваю зубы и закрываю глаза. Отдаю ему свое тело и мысленно улетаю далеко-далеко.

Подальше от пыток и от жестокости.

Чтобы быть рядом с Изри.

Как-то мы гуляли в окрестностях у Василы и увидели с Изри старинные солнечные часы на одном из полуразрушенных фасадов дома. Внизу была надпись на латыни. Vulnerant omnes, ultima necat. Когда мы вернулись в Монпелье, я нашла, что значит эта фраза. Каждый час ранит, последний убивает.

Каждый час ранит. И убивает последний.

Сейчас я понимаю, до какой степени это верно. Мне еще нет и семнадцати лет, а я уже познала рабство, унижения, оскорбления, наказания. Меня били так сильно, что я чуть не умерла. Мне всадили в руку гвоздь, меня лишали пищи. Лишали всех прав человека. Межда меня изнасиловала. Грег насилует меня каждый день.

А мне нет еще и семнадцати.

Но самое страшное – это ложь.

Лгали моему отцу. Лгали Изри.

Лгали тем, кого я люблю больше всего, чтобы они поверили в то, что я дурная.

Мой отец умер, думая, что я неблагодарная, что я его предала. Он умер, так и не узнав правды. А что будет с Изри?

Ранят ли меня следующие часы еще сильнее?

Vulnerant omnes, ultima necat.

Меня ранили все прошедшие часы, и последний час меня убьет.

Так что, в конце концов, несмотря на всю мою любовь к Изри, я молюсь, чтобы этот час поскорее настал.

* * *

– Хамед согласен. Пятьсот тысяч за каждого.

Тармони нервничает, утирает бумажным платком лоб.

– Отлично, – говорит Изри. – Когда?

– Он должен подобрать людей. Я буду держать тебя в курсе.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Я смог получить информацию от одного легавого… мне это стоило дороговато, но…

– Слушаю, – перебивает его Изри.

– Им действительно позвонили перед вашим арестом. С неизвестного номера.

– И?

– И вас сдала женщина. Они не знают, кто она.

– Женщина? – повторяет Изри.

– Она им сказала, что племянника Сантьяго убили вы с Маню. Они решили вас задержать и обыскать дом, надеясь найти улики. И они нашли ДНК убитого в машине Маню и в ангаре, который ему принадлежит. На месте убийства нашли и твои отпечатки. Что, впрочем, не доказывает твоего участия в убийстве. Но об этом ты и так знаешь…

Изри закуривает и делает несколько шагов по холодной комнатенке.

Вас сдала женщина.

Нет, не может быть…

– Грег звонил вчера вечером, – продолжает Тармони. – Таму он не нашел. И…

Адвокат медлит, и Изри снова садится за стол:

– И что?

– Тристан Перез тоже исчез.

Изри сжимает кулаки:

– Я так и знал… Черт, я так и знал!

Он смотрит Тармони прямо в глаза.

– Он покойник. Покойник… Убью обоих.

Он встает и зовет охранника.

– Найди их, – приказывает он Тармони.

* * *

Я стою на коленях на ковре, опустив голову. Грег сидит в нескольких метрах от меня и уплетает ужин, который я ему приготовила. Он смотрит на меня, как на свою собственность.

Вот во что я превратилась.

В собственность. В вещь. Почти в робота.

– Кстати, забыл сказать… Тармони мне сообщил, что полицейским позвонила женщина… Ну, ты поняла, я про звонок, из-за которого они попали за решетку. Я уверен, что адвокат и Изри об этом сказал, так что не удивлюсь, если он на тебя думает, раз их сдала тетка!

– Из никогда в это не поверит, – шепчу я.

– Поверит, поверит… Еще как. Я ведь и правда заплатил одной девке, чтобы та позвонила легавым… Но главное – Тармони сообщил Изри, что ты сбежала со своим дорогим Тристаном!

Это удар. В самое сердце. Но я никак на него не реагирую. Я слишком раздавлена.

– Адвокат начал копать, поэтому я избавился от него. Ну, то есть от Тристана! Да уж, не повезло ему, что тебя встретил, дорогуша… Сначала его избил Изри, а теперь… Я пустил ему пулю в лоб и скинул труп в реку. На корм рыбам!

Я падаю на пол, будто меня ударили по голове чем-то тяжелым.

– Что такое, Тама? – ухмыляется Грег. – Сходи-ка за вином.

Я не двигаюсь с места, меня словно приколотили к ковру.

– Оглохла? Пить хочу.

Я смотрю на пол; перед моими уставшими глазами пестрит шерстяной рисунок ковра. Он становится цвета крови, цвета ярости, цвета боли. Грег подходит ко мне:

– Пошевеливайся.

Я ничего не отвечаю. Слова ничего не изменят. Я просто жду своего последнего часа.

Того, который наконец меня убьет.

Грег хватает меня за волосы и рывком ставит на ноги. Потом толкает в направлении кухни. Я спотыкаюсь, падаю. Я отказываюсь идти.

Тогда он меня бьет. Изо всех сил. Я не кричу, не стону. Молчу как мертвая. Когда он заканчивает изливать на меня свою ненависть, то расстегивает ремень и опускается на колени. Он задирает мне юбку и насилует.

Я потеряла Изри, я убила Тристана. Да, я заслуживаю только смерти.

94

Они вернулись домой около полудня, и девушка взяла Гайю под уздцы, чтобы отвести в конюшню. Она посмотрела, как Габриэль снимает седло, чистит щеткой свою лошадь, вытирает подковы, и сделала так же.

Он сказал, что для новичка она справилась довольно неплохо.

– Понравилась прогулка?

– Очень! Но было больновато, – ответила она, положив руку на живот.

– Да, можно было не переходить на галоп, прости… Проголодалась?

– Да.

– Ты умеешь готовить?

Она немного растерянно посмотрела на него.

– Извини, я забыл… Хочешь попробовать что-нибудь приготовить?

– Конечно.

Они вошли в дом, их лица раскраснелись от холода, и ей показалось, что она как будто возвращается к себе домой. Домой.

Потому что на данный момент все ее воспоминания были связаны только с этим местом. И ни с чем иным.

С этой старой постройкой, с этим камином, с этой комнатой и с этим мужчиной. Ее единственные зацепки.

И это было страшно.

Она переоделась, пошла в кухню и посмотрела, что есть в холодильнике и в ящиках. Габриэль запер входную дверь и положил ключ в карман джинсов, а потом устроился в кресле и стал наблюдать за своей незнакомкой.

– А мяса нет? – удивилась она после осмотра холодильника.

– Нет, никогда не бывает, – подтвердил хозяин.

– Да? А почему?

– У меня пропадает аппетит, если я начинаю есть мясо животного, которое мучили.

– А…

Габриэль взял в руки книгу, начатую накануне вечером, а девушка потихоньку стряпала. Он незаметно на нее поглядывал. Она готовила уверенно, точно и быстро.

– Мне кажется, что я всегда этим занималась! – бросила она.

– Да, похоже на то.

– Может, это было моей профессией… и я работала поваром!

Девушка с головой ушла в готовку, и теперь Габриэль не сводил с нее глаз.

Он снова спросил себя, что за затмение на него нашло. Он не только не убил свою незваную гостью, но еще и позволяет ей делать что вздумается.

Девушка постепенно заполняла его одиночество. Одиночество, которым он очень дорожил. Одиночество, которое было ему нужно для того, чтобы вести свой собственный бой. Но хуже всего то, что к нему вернулись эмоции. Они остались в таком далеком прошлом, что он и не чаял уже пережить их заново.

Ему начинало нравиться присутствие девушки рядом.

Хотя Габриэль чувствовал, что это безобидное создание мешает его безопасности. И, кроме того, его преследовал один вопрос.

Что я буду с ней делать?

95

Этим вечером у моего палача были гости. Я приготовила ужин, накрыла на стол на Грега и его троих гостей. Эти мужчины знали, кто я и чему подвергаюсь.

Предатели.

Они работали на Изри и Маню, но перешли на сторону врага. На сторону Грега.

Они смеялись надо мной. Оскорбляли, позволяли себе неприличные жесты. В какой-то момент я даже подумала, что они мной воспользуются, но Грег уточнил, что я только его добыча.

Пока что.

А когда я ему надоем, то смогут поразвлечься и они.

Они вчетвером решили поделить империю Маню. И боюсь, что у них это может получиться. Если я правильно поняла, они уже начали «чистку». Под видом того, что это клан противника сводит счеты. Клан Сантьяго.

В два часа ночи «гости» ушли, мой мучитель разваливается на диване в гостиной, попивает вино и смотрит телевизор. Кажется, ложиться он не торопится.

Чтобы не терять меня из виду, он приказал мне стоять на коленях на ковре. В гостиной темно, но я замечаю, что он начинает клевать носом и вот-вот уснет. Поэтому я жду. Я оглядываюсь и обращаю внимание на статуэтку, которая стоит на этажерке. Одно из немногих украшений этого проклятого дома.

Готово, Грег закрыл глаза.

Я бесшумно поднимаюсь, беру статуэтку и осторожно подхожу к дивану. Поднимаю руку, чтобы проломить ему череп.

Грег открывает глаза.

В момент удара ему удается увернуться, но я попадаю по больному плечу. И вероятно, у меня получается раздробить ему ключицу. Он орет и резко вскакивает на ноги. Бросается на меня. Он весит под сто килограммов, и я отлетаю к стене. У него действует только одна рука, но он гораздо сильнее меня. Он наваливается на меня всем телом, я задыхаюсь, не могу пошевельнуться. Я сдаюсь.

– Ты за это дорого заплатишь, сучка! – шипит он. – Очень дорого!

Здоровой рукой он тащит меня по коридору и запихивает в шкаф.

– Клянусь, ты об этом пожалеешь! Нет, об этом пожалеет Из!

Он хлопает дверью, и я падаю на пол.

Еще одно поражение.

Я прячу лицо в ладони.

Господи, в чем я перед Тобой провинилась?

* * *

Я меряю шагами свои девять квадратных метров. Как дикое животное, бьюсь об стены. Меня раздирают ненависть и печаль, горькое чувство предательства.

Я схожу с ума.

Колочу матрас, стол, стулья. Мой сокамерник вжался в свою койку и в ужасе на меня смотрит, боится, что я вымещу свою ярость на нем.

Правильно делает, что боится.

Мне нужно кого-нибудь ударить, изуродовать, выпустить наружу свое страдание, которое мешает мне дышать. Но бью я стену. Пока наконец мне на помощь не приходит боль.

Тогда я падаю на нары и накрываю голову подушкой.

Тама… Я должен увидеть твое лицо! Услышать, что ты все еще меня любишь. Любишь только меня. Что не можешь без меня жить.

Я должен знать, что ты меня ждешь, что я кому-то нужен.

Я должен знать, что что-то значу для тебя, что что-то для кого-то значу.

Ты должна мне сказать, что ты меня не предавала.

Ты не могла так со мной поступить! Только не ты, Тама…

Прошел час, я снова на ногах. Моя правая рука вся в крови, я не могу пошевелить пальцами. И тогда я слышу какой-то шум. Он нарастает, приближается, распространяется по коридорам, будит камеру за камерой.

Я слышу голоса, звуки, шаги. Слышу боязливое перешептывание.

Что-то произошло. Но в тюрьме постоянно что-то происходит.

Я закуриваю и подхожу к окну. Я вижу, как на носилках выносят какого-то заключенного, он до подбородка накрыт белой простыней в пятнах крови. Он слишком далеко, я не могу различить его лица. Да и какая разница.

Его зарезали, он умрет.

Повезло.

* * *

Мне было шестнадцать, и я уже не знал, как жить дальше. В школу я больше не ходил и проводил время на улице и в барах.

Мне было шестнадцать, и я уже совершил убийство.

Вернее, это была самозащита, ведь убивать Даркави я не планировал.

Я жил на деньги, которые просил у Межды, когда они у нее водились. С парой друзей, которых я после этого потерял из виду, мы грабили частные дома, или я угонял машины. Мы нашли мужика, который скупал краденые вещи, и хозяина гаража, который платил нам за тачки сущий бесценок.

Маленькие воришки с мелкой добычей.

Я был царьком-самозванцем, заблудшим ребенком.

Я был никем.

Мне было шестнадцать, и я уже попробовал все существующие наркотики, но никак не мог забыть, что убил собственного отца.

Каждую ночь мне снилось, как я помогаю матери избавиться от тела.

Каждую ночь я умирал под градом его ударов.

Каждую ночь я плакал. И каждый день проклинал судьбу.

Мне было шестнадцать, и я стал алкоголиком, как Даркави.

Я пил, но не забывался, занимался любовью без любви, имел деньги, воруя их у других.

Пустое существование.

Так продолжалось до того дня, когда я встретил Маню. Однажды субботним вечером, который я не забуду никогда.

Я как раз собирался угнать тачку на одном паркинге у ночной дискотеки, и тут подошел он.

Это была его машина.

За пару секунд я оказался у него в багажнике.

Он остановил машину в пустынном месте. Поставил меня на колени и приставил к виску пистолет. Не ту машину я выбрал и должен был за это заплатить ценой собственной жизни. Мне эта жизнь была уже не нужна. Поэтому я не молил меня пощадить, я вообще не сказал ни слова. Я просто на него смотрел.

После этого мы больше не расставались.

После этого я узнал, что Маню – такой друг, о котором можно только мечтать.

Он заменил мне отца.

* * *

Удар такой сильный, что я падаю на колени. Прямо посреди тюремного двора. Вокруг меня стоят люди, которые молча на меня смотрят.

Молчание здесь вещь редкая. И это плохой знак.

Меня окружают. В глазах некоторых застыл немой вопрос. В глазах иных – безучастность или сострадание. Для прочих я лишь добыча. Больное животное, которое можно убить при первом удобном случае.

Я, Изри, не устоял на ногах. Я упал. Позабыл о гордости, о своей значимости. Я уже не знаю, кто я.

Тот тип на носилках не выжил. Его страдания закончились. Для меня же лишь начинается медленная агония.

Тот тип на носилках умер по дороге в больницу.

Тот тип на носилках был Маню.

96

– Кстати, Тама, прикол хочешь? Маню сдох. Горло перерезали… Кровь хлестала, как из свиньи… В душевой замочили, как тебе?.. Голым… Ужасная смерть, ужасная… Представляю, как себя чувствует наш бедненький Изри… А все из-за тебя!

Грег пристально на меня смотрит, ждет реакции. Криков, слез. Но мне так плохо, что я даже не двигаюсь.

– А знаешь, что самое смешное? За убийство Маню я заплатил денюжками нашего дорогого Изри!..

Я сползаю по стенке в шкафу, пока мой палач запирает дверь.

Маню умер из-за меня.

Изри потерял того, кого почитал, как отца.

Я больше не могу плакать. Сил нет. Конец близок.

Я жила в постирочной, на лоджии. Думала, что хуже не бывает. Как я ошибалась.

Я жила в прекрасном доме с бассейном.

А теперь живу в шкафу. Выживаю. Без света, без надежды.

Я была рабыней, работала на тех, кому неизвестна жалость. Я познала страх и одиночество. Я звала на помощь, звала до потери голоса, я потеряла невинность, потеряла честь.

Я познала всеобщее молчание, пережила смерть дорогих людей, научилась прислуживать.

Я ненавидела, люто ненавидела. И я любила, как только можно любить.

Мне всего шестнадцать. Но я как будто прожила тысячу жизней. Я знаю, что такое ад. Я могу нарисовать ад с закрытыми глазами. Могу говорить о нем часами.

Если бы только было с кем…

Папа, мама, Афак, Вадим, Маргарита… каждый день я думаю о вас.

Изри… О тебе я думаю каждую секунду. Ты единственный луч света в этом мрачном мире, который я пыталась понять, но так и не поняла. Я сходила по тебе с ума. И питала сумасшедшую надежду, что в этом мире есть место и для меня.

Теперь все кончено. Я уже ничего не хочу, ни о чем не мечтаю. Я превратилась в персонажа из кошмарного сна.

Я знаю, что скоро полностью потеряю рассудок.

* * *

Изри пожимает руку Тармони. Падает на стул и смотрит на адвоката.

– Мои соболезнования, Изри, – тихо говорит Тармони.

Изри ничего не отвечает. Его глаза ничего не выражают.

– Я… Хотел сказать, что… Хамед тоже погиб.

Изри еще больше горбится:

– Не может быть…

– Его убили два дня назад. Вчера я видел Грега, он думает, что за всем этим стоит клан Сантьяго.

– А почему он не пришел и сам об этом не сказал?

– Думаю, он тебя боится, – вздыхает адвокат. – Таму не удержал и…

Изри вскакивает и опрокидывает стул:

– Правильно боится!

– По всей видимости, за племянника Сантьяго решили отомстить по-крупному. Убили Марко, Шарли и Кадера.

Из прижимается лбом и ладонями к стене. Нет больше его верных помощников.

– Мне надо выбираться отсюда, – шепчет он. – Помоги…

– Я ищу способ, – быстро добавляет Тармони. – Подожди еще немного. И держись, Изри.

Молодой человек снова садится напротив адвоката и смотрит ему прямо в глаза:

– Им удалось убить Маню. Как думаешь, когда они убьют меня? Сегодня? Завтра? У меня нет времени ждать…

* * *

Изри сидит в тюремном дворе, курит, смотрит в пустоту. Над ним серое небо, с Севеннских гор дует холодный ветер.

Изри думает о Маню, о Таме.

Один удар в сердце, другой в спину.

Охранник объявляет, что прогулка окончена, что пора возвращаться обратно в клетку. Изри поднимается и собирается последовать за остальными заключенными. К нему подходит какой-то тип, Изри его уже несколько раз тут видел. Такой самопровозглашенный имам, ярый последователь джихада, который с видом всезнающего человека проводит свои дни в поисках новых заблудших овец.

– Как ты, брат?

Изри даже не удосуживается ему ответить.

– Я уже несколько дней за тобой наблюдаю, и мне кажется, что у тебя проблемы, – продолжает бородач.

– Обо мне не беспокойся! – бросает Изри.

– Наш Бог мог бы помочь тебе.

– Слушай новость, «брат»: твоего Бога не существует.

– Если ты Ему доверишься, то я смогу тебя защитить, – не отстает незнакомец.

– Защитить? Меня? – улыбается Изри. – Мне не нужны защитники, отстань, лады?

Изри ускоряет шаг, чтобы отделаться от этого проповедника, и оказывается в длинном коридоре. Крики, вопли, звук свистка. Где-то в глубине коридора драка. Охранники бросаются вперед. Изри опирается плечом о стену и ждет.

Ужасный удар по затылку. Изри падает.

Он не успевает встать на ноги, на него набрасываются двое. Вокруг импровизированного ринга собираются зрители.

Изри удается откатиться, схватить одного из нападающих за ногу. Тот тоже падает, Изри бьет его ногой по голове и наконец поднимается с пола. Но сразу получает удар в челюсть, отлетает к стене, второй удар в живот заставляет его согнуться пополам.

Бородач стоит, скрестив руки, и наблюдает за этим линчеванием. Его взгляд красноречив. От моей помощи ты отказался, так что сдохни.

Но Изри все еще жив. Он испускает яростный вопль и бросается на того, кто хочет его убить, бьет его головой. Кто-то хватает его сзади, валит наземь. Его бьют, снова и снова.

Сколько их, тех, кто хочет его смерти?

Их слишком много.

Изри безуспешно пытается защититься. Он чувствует, что скоро потеряет сознание.

И на этот раз действительно умрет.

* * *

Он видит над собой белый потолок. Но только одним глазом, второй никак не хочет открываться.

Изри понимает, что лежит в лазарете. Он пытается пошевелиться и кричит от боли.

К кровати подходит женщина. Ей лет пятьдесят, на ней белая блуза, она сдержанно ему улыбается. Объясняет, что он чуть не умер, что охранники подоспели вовремя. Что у него сломано два ребра, легкое сотрясение мозга и вывихнуто плечо.

– Не все так плохо! – шепчет он и храбро улыбается.

– Точно, – соглашается врач. – А теперь отдыхайте, завтра обратно в камеру.

– Спасибо, доктор.

Изри пытается уснуть, но ему страшно.

Завтра или послезавтра его опять изобьют.

Это лишь вопрос времени.

Вопрос нескольких дней.

Изри знает, что они его достанут. И его вынесут из тюрьмы на носилках, так же как и Маню.

Изри знает, что сдохнет в этом мрачном месте. И никогда больше не увидит Таму.

97

Я иду по коридору, прохожу мимо охранника. Это молчаливый мужчина, ни рыба ни мясо.

Почти слился со стенкой, потому что проводит тут целые дни.

Как можно вообще согласиться на такую работу? Как люди решают, что будут всю свою жизнь следить за такими, как я? Но, наверное, на самом деле они об этом не думают.

Меня обыскивают, и еще один охранник сопровождает меня в переговорную. Меня хочет видеть Тармони. Какую еще дурную весть он мне принес?

Как только я вхожу в эту маленькую комнату, он улыбается, и во мне зарождается слабая надежда. Может быть, он нашел Таму?

Когда Тармони видит мое лицо, его улыбка исчезает. Я сажусь напротив, охранник закрывает дверь.

– Что случилось?

– На прошлой неделе меня избили три или четыре парня… Если бы не вмешались охранники, я бы тут с тобой не сидел.

– Черт…

– Ну, что нового? – спрашиваю я, закуривая.

Тармони снова улыбается:

– Ты свободен, Изри.

Я с трудом осознаю смысл этих слов.

– Что ты сказал?

– Ты свободен, – повторяет он.

– Но… Как это?

– Вот так! У тебя хороший адвокат!

Мне не удается улыбнуться в ответ, не удается даже поверить в то, что он сказал.

– Мы выиграли апелляцию, ты свободен. Они тогда не вынесли вовремя решения, поэтому оно недействительно.

Я смотрю на Тармони, открыв рот, не могу и слова вымолвить.

– Это называется процессуальным нарушением!

– И когда я выхожу?

– Завтра около полудня.

* * *

Я собрал сумку и сижу на постели, жду освобождения из-под стражи. Еще несколько часов.

Я должен быть счастлив, что выхожу из тюрьмы.

Но счастливым я себя не чувствую. Потому что Маню уже никогда из нее не выйдет.

Я не смог с ним попрощаться. Хуже того, мы поссорились, и эти подонки прикончили его в душевой.

Маню, друг мой, клянусь, я за тебя отмщу. Если потребуется, положу на это жизнь, но найду того, кто тебя заказал.

Маню умер, Тама меня предала.

Я все потерял.

Меня освобождают во второй половине дня, отпускают под подписку о невыезде. Но выполнять предписания полицейских я не собираюсь. Иначе они быстро найдут, за что снова бросить меня за решетку.

Тармони подыскал мне укрытие, я еще не знаю, где именно. Уехать из Монпелье, пуститься в бега, постоянно быть начеку, забыть, что такое сон.

Вот что меня ждет.

Кроме того, я рискую потерять последнее, что у меня есть. Во время моего отсутствия у меня могут отобрать мой бизнес. Ничего. Если нужно, начну с нуля, как только со всеми рассчитаюсь.

Со всеми без исключения.

Я встаю, закуриваю и бросаю взгляд в окно. Сегодня небо затянуто облаками. Даже солнце не спешит встречать меня.

Тама, как бы я хотел, чтобы ты ждала меня у ворот этой проклятой тюрьмы. Чтобы я мог обнять тебя, поцеловать, заняться с тобой любовью.

Почему ты так со мной поступила?

Как ты осмелилась так со мной поступить?

Но, клянусь, мы еще встретимся.

98

Они сели за стол около часа дня. Девушка казалась взволнованной, словно боялась, что Габриэль может ее убить, если ему не понравится еда.

Когда мужчина это заметил, то улыбнулся.

– Очень вкусно, – сказал он.

– Спасибо!

Они ели молча, не зная, что друг другу сказать. Обычно Габриэль ценил тишину, но сегодня она его беспокоила, смущала. Поэтому он поднялся и поставил пластинку.

– Любишь музыку?

– Наверное…

При первых звуках она застыла.

– Это Бах, – уточнил Габриэль. – Сюиты для виолончели…

Девушка сидела, не шелохнувшись, и смотрела в пустоту.

– Что случилось?

Она уронила вилку и поднесла трясущуюся руку ко рту. Потом резко вскочила на ноги, опрокинув стул, но никуда не пошла, как будто растерялась.

– Я… Вспомнила, – прошептала она. – Вспомнила, как…

Она облокотилась о стену, а затем все ее тело словно свело судорогой, и она расплакалась. Габриэль медленно подошел, обнял девушку за плечи и отвел к дивану. Он дал ей время выплакаться. Потом протянул бумажный платок, который она стала крошить пальцами. Иногда она трясла головой, будто хотела избавиться от собственных мыслей. Наконец она перестала плакать и с бесконечной грустью взглянула на Габриэля.

– Как тебя зовут? – мягко спросил он.

Она немного помедлила и ответила:

– Тайри. Меня зовут Тайри.

* * *

Тайри лежала на кровати. Габриэль закрыл ставни, чтобы она смогла отдохнуть. Но девушке никак не удавалось уснуть, ее раздирала невыносимая боль.

Беспорядочно появлялись воспоминания. Картинки, лица, крики… Лестница, балкон, маленький деревенский домик в пустынной гористой местности… Чувства, беспокойство, страхи. Смех, улыбки. Опасность, ярость, молчание. Фотографии, запахи, улицы, тупики.

Кипящая лава воспоминаний бурлила, обжигала.

Она поднесла руку ко лбу, попыталась закрыть глаза, но сразу же их открыла. С закрытыми глазами было даже хуже. Воспоминания набегали друг на друга, казались бессмысленными.

Ее грудь разрывали рыдания; она схватила подушку и зарылась в нее лицом.

Габриэль встал с кресла и пересел на кровать. Он взял Тайри за руку, и это их первое прикосновение друг к другу, казалось, ее немного успокоило.

– Господи, я умру! – простонала она. – У меня мозг взорвется!

– Тихо, тихо, – прошептал Габриэль. – Надо просто перетерпеть… Это Бах вызвал воспоминания, да?

– Да…

Она убрала подушку и посмотрела на него заплаканными глазами:

– Меня зовут Тайри, в этом я уверена. Но фамилию не помню…

– Ничего страшного, – заверил Габриэль. – Мы никуда не спешим. Тебе надо поспать, ты сразу почувствуешь себя лучше…

– Нет! – закричала она. – Нет! Я не хочу закрывать глаза…

Он выпустил ее ладонь и вышел из комнаты. Она прижала подушку к груди, как будто защищалась. Защищалась от наступающего на нее прошлого.

Габриэль принес таблетку и стакан воды.

– Выпей, и уснешь, – сказал он. – А когда проснешься, тебе станет лучше, намного лучше, вот увидишь.

– Вы так думаете?

– Уверен.

Она держала таблетку в ладони, но медлила.

– Это лекарство просто немного снимет напряжение, – уточнил Габриэль.

Девушка сдалась и проглотила успокоительное. Он забрал у нее подушку из рук и подложил ей под голову.

– Вы же не уйдете?

– Не уйду, – заверил ее Габриэль.

Тайри уснула. Габриэль представил, как в этот момент ее ум борется сам с собой, чтобы отличить вымысел от реальности. Он на цыпочках вышел из комнаты на террасу.

Тайри – красивое имя. И очень подходило девушке.

Ему нравилось это имя.

У его дорогой незнакомки теперь есть имя. Но еще нет прошлого.

Габриэль спустился по ступенькам и закурил. Вдруг его взгляд привлекла остановившаяся на дороге большая черная машина. Внутри он различил три темных силуэта. Оттуда прекрасно было видно его дом. Габриэль подошел к границе своего участка, и машина быстро сорвалась с места, исчезнув за поворотом.

99

Скрипит засов, решетки открываются. Я держу в руке сумку и иду к тому, что называется свободой. Когда я прохожу через последнюю дверь, то закрываю глаза и глубоко вдыхаю воздух. Открыв глаза, я вижу Грега. Он облокотился о свою машину, стоит и улыбается.

На меня сразу накатывает ярость.

Он подходит ко мне и кладет свою тяжелую руку на мое вывихнутое плечо.

– Рад тебя видеть, брат, – говорит он.

Я кладу сумку в багажник его «ауди». Сажусь на переднее сиденье, хлопаю дверью. Он заводит машину, трогается с места так, что слышится визг колес. Он всегда любил некую театральность.

– Куда поедем? – спрашивает он. – Хочешь чего-нибудь выпить?

Я молча качаю головой. Я смотрю в зеркало заднего вида на быстро уменьшающуюся в размерах тюрьму.

Смотрю, как исчезает Маню.

– Я… Мне очень жаль, что с Маню так случилось, – говорит Грег. – Они за это заплатят.

Я еще рта не раскрыл. Я закуриваю и опускаю стекло.

Почему Грег приехал сегодня? Почему не приходил в последнее время?

– Скажи, куда тебя отвезти, – еще раз спрашивает он.

– Ты нашел Таму?

Он замолкает и смотрит на дорогу.

– Я тебе вопрос задал.

– Нет. Я отправил на ее поиски нескольких ребят, гарантирую, мы найдем ее.

– Я тебе ее доверил, Грег. Господи, я же тебе ее доверил…

– Знаю, Из… Прости меня.

– Да наплевать мне на твои извинения. Мне Тама нужна.

– Мы ее найдем, – повторяет он.

– Где мои вещи?

– В боксе на хранении. Поедем туда?

Я киваю головой и выбрасываю окурок в окно.

– У меня с собой нет ключей, надо ко мне заехать, – говорит он.

– Хорошо. Но сначала – в Сент-Жан.

– Что мы там забыли?

– Не твое дело. Рули давай.

Через двадцать минут мы подъезжаем к Сент-Жан-де-Веда. Я показываю Грегу, куда ехать, и он паркуется у гаражей. Я приказываю ему подождать меня в машине. Осматриваюсь, но не замечаю ничего подозрительного. Тогда, несмотря на боль в плече, я залезаю на крышу одного из гаражей, поднимаю плохо прикрепленную черепицу и с облегчением нахожу там связку ключей. Спускаюсь на землю и открываю гараж. Два больших замка, две замочные скважины.

Приподнимаю нижний край гаражных ворот, опускаю за собой и иду вглубь помещения. Беру на ходу отвертку из коробки и отодвигаю в сторону старый шкаф. За ним есть тайник, который я давно себе сделал. Я откручиваю шурупы в фальш-стене и наконец вижу свое сокровище.

Это полная сумка денег и фальшивых документов. Под купюрами лежат патроны и автоматический пистолет, который я прячу в карман куртки.

Я тщательно запираю гараж и кладу сумку в багажник машины, а потом снова сажусь на переднее сиденье.

Вытаскиваю оружие и заряжаю. Грег подпрыгивает на месте.

– Поехали.

– Из… Я знаю, что был не на высоте, но…

– Да ладно, успокойся! – говорю я, убирая пистолет. – Это на всякий случай. Теперь к тебе.

Он заводит машину, и мы возвращаемся в Монпелье. Грег едет быстро, и я закатываю глаза.

– Помедленнее. Еще не хватало, чтобы нас остановили.

Он слушается, включает радио. Видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Что будешь делать?

– Рули давай.

– О’кей, – вздыхает Грег.

– На сегодня мне надо снять номер в гостинице.

– Можешь переночевать у меня, если хочешь, – предлагает Грег.

– Спасибо! – говорю я вяло.

– Не за что, брат. Знаешь, Из… Тама… Я ведь ничего не подозревал…

– Это-то и плохо.

– Тармони рассказал тебе о телефонном звонке?

– Да.

– Считаешь, это она вас сдала?

– Рули, говорю…

В камере у меня было время подумать. Много времени.

Конечно, нас сдала Тама. Потому что я ее бил, потому что не мог сдержаться.

Я полагал, что она меня простила, но, видимо, ошибался. Она заставила меня за это заплатить.

Мы молча добираемся до Монпелье. Без солнца город выглядит уныло.

Уныло. Без Тамы.

Проезжаем с Грегом недалеко от ресторана, где мы с Тамой праздновали ее шестнадцатилетие. Мимо магазина, в котором она любила покупать себе одежду. Мимо площади, куда мы с ней ходили иногда пропустить по стаканчику. Едем по улицам, где мы гуляли, держась за руки.

Я еле справляюсь с собой, чтобы не заплакать, – хорошо, что на мне солнечные очки.

Потому что настоящие мужики не плачут. Мой чертов отец постоянно напоминал мне об этом.

Унылый город.

Без Тамы.

Я так любил эту девочку.

Я и сейчас ее люблю.

Но я убью ее.

Через сорок пять минут мы подъезжаем к дому Грега. Когда я вхожу внутрь, меня охватывает странное чувство.

Мне кажется, что Тама ушла всего несколько минут назад. Что она вот-вот появится.

Грег берет из холодильника упаковку пива и ставит на стол.

– Отпразднуем твое возвращение!

Я не хочу ничего праздновать, но не вмешиваюсь, пусть Грег наводит мосты.

– Пойду воздухом подышу, – вдруг говорю я.

– Хочешь посидеть во дворе?

– Да, лучше во дворе.

– Конечно, – понимающе говорит Грег.

– А что, ты когда-нибудь за решеткой сидел?

– Нет, но… Я прекрасно представляю, каково это.

– Да ладно!

Он берет пиво, и мы выходим во двор. Садимся на садовые стулья, и я закуриваю. Мы чокаемся, но улыбнуться мне по-прежнему не удается. Не знаю, смогу ли я снова когда-нибудь улыбаться.

Около девяти утра Грег выпустил меня из шкафа. Вытолкал на улицу, и мы прошли по двору. Он открыл сарай и бросил меня внутрь.

Новая тюремная камера. Здесь воняет затхлостью, пылью, плесенью. Здесь ужасно грязно.

Он взял большой рулон клейкой ленты, заставил меня лечь на живот и связал за спиной руки, а потом щиколотки. Я спрашивала себя, что еще придумал этот психопат, как еще он собирается меня мучить. Заклеив рот, он перевернул меня на спину.

– Сегодня у нас праздник, Тама! – сказал он, отвратительно ухмыляясь.

Я не поняла, что он имел в виду. Он оттащил меня подальше и прислонил к огромной балке, которая поддерживала крышу. И к которой он меня привязал, намотав скотч таким образом, чтобы я не могла пошевелиться.

– Ну вот, – сказал он. – Просто идеально.

Он вышел из сарая, а меня стало трясти от холода. Что еще придумала эта тварь?

– За свободу, брат! – бросает Грег, чокаясь со мной пивом. – Вся эта история с процессуальными нарушениями… С ума можно сойти! Вот идиоты! Ты под подпиской о невыезде?

– Какая еще подписка, – отвечаю я. – Скоро до них дойдет, что я свободен как ветер…

– Ясно, – улыбается Грег.

Он еще может улыбаться. Везет ему.

– Что будем делать с кланом Сантьяго?

– Это я беру на себя.

– Потому что мне не хочется быть следующим в списке…

– Я этим займусь, говорю же.

– Ок, Из…

– Почему ты не приходил в тюрьму?

Он отворачивается и старательно избегает моего взгляда:

– Мне было неудобно, Из… Потому что я недосмотрел за Тамой… Я должен был помешать ей сбежать, должен был… Черт, если бы ты знал, как мне было плохо, брат!

Я ничего не говорю, допиваю пиво и открываю еще одну банку.

Когда я слышу голос Изри, мне кажется, что я брежу.

Но это он! Здесь, в нескольких метрах от меня. Я понимаю, что его освободили из тюрьмы и что Грег за ним ездил. Теперь я знаю, почему эта сволочь меня тут заперла. Чтобы Изри не увидел меня.

Но я могу его слышать.

Я думала, что все знаю о людской жестокости и испорченности. Как я ошибалась.

Я стараюсь двинуть рукой или ногой, пытаюсь кричать. Я верчусь во все стороны в сумасшедшей надежде, вдруг получится высвободиться. Но Грег привязал меня как надо, и я даже пальцем не в состоянии пошевелить. Не могу издать ни звука.

Без движения, без сил, без оружия.

Мужчина, которого я люблю, здесь, рядом со мной. А я надеялась, что он придет и спасет меня…

И вот он пришел, а я даже не имею возможности дать ему знать, что я тоже здесь, рядом.

Меня душат слезы. Я должна слушать, как Грег поливает меня грязью.

– Я бы в жизни не поверил, что Тама так с тобой поступит, – продолжает Грег. – Я думал, она тебя любит, блин!

– Я тоже так думал…

В этот момент приходит Тармони, и я прошу Грега оставить нас наедине. Я прекрасно вижу, что это его огорчает, но достаточно одного моего взгляда, и он послушно уходит.

– Я нашел для тебя идеальное укрытие, – тихо говорит адвокат.

Он протягивает мне обрывок листка с адресом.

– Как ты и хотел… Место на отшибе, примерно два часа от Монпелье.

– Отлично, – благодарю я. – Спасибо. Кто еще в курсе?

– Только ты и я. Больше никто. Я снял дом у одного местного под чужим именем. На шесть месяцев дом твой. Нужно торопиться.

– Мне надо кое-что сделать до отъезда. Буду там завтра вечером. Ты нашел мне тачку?

– У ворот стоит. Пошли…

Мы выходим на улицу, и я вижу черный «мерседес». Именно то, что я хотел. Мощная, компактная и незаметная машина.

– Нравится?

– Отлично, – киваю я.

– В багажнике лежат два телефона. Естественно, их никто не отследит.

Мы возвращаемся во двор, я закрываю глаза. Снова это странное чувство, что Тама здесь, рядом. Забуду ли я ее когда-нибудь?

Может быть, забуду, когда убью.

К нам присоединяется Грег, он все еще дуется, что ему пришлось уйти, пока мы беседовали. Мне все равно. Тармони допивает пиво и вызывает такси. Когда он уезжает, Грег впадает в задумчивость:

– Хороший адвокат этот Тармони…

– Самый лучший, – говорю я.

Мне кажется, что у меня лопнет голова. Я, наверное, вывихнула руку, пока крутилась. Вся левая сторона тела ужасно болит. Но физическая боль ничто в сравнении с болью душевной.

Из, умоляю, не оставляй меня в лапах этого извращенца!

– Твоя мать звонила, спрашивала, как ты, – произносит Грег. – Волновалась.

Тут я наконец улыбаюсь. Зло улыбаюсь.

– Честно! – продолжает Грег. – Она переживала, что ты за решеткой!

– Наверно, поэтому ни разу и не пришла! – говорю я, открывая еще одну банку.

– Как ты думаешь, почему Тама вас сдала? Планировала убежать с тем козлом?

Грег снова возвращается к этой теме, бьет в больное место. Самое больное место. Как будто ему нравится меня мучить.

– Может быть. Но какая разница почему. Она меня предала, изменила. И заплатит за это своей жизнью.

Каждое слово Изри – как нож в сердце. Каждое слово ранит меня все больше.

У меня текут и текут слезы, я уже не могу дышать.

Изри меня ненавидит.

Изри хочет меня убить.

100

Когда Тайри проснулась ближе к вечеру, то сразу стала искать глазами Габриэля. При слабом свете прикроватной лампы она разглядела его в кресле.

– Долго я спала?

– Несколько часов, – ответил он. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю… По крайней мере, спокойнее. В голове меньше бардака!

– Тем лучше.

Некоторое время она молчала, находясь в плену нового потока образов.

– Я была маленькой, когда приехала во Францию, – сказала она.

– Где ты родилась?

– В Марокко. Это я помню.

– Ты приехала с родителями?

– Нет. С женщиной…

– Какой женщиной?

Она не ответила, словно вспоминать об этом было слишком тяжело. Габриэль решил не торопить и дать ей выговориться.

– Ее звали Межда.

– Она была из твоей семьи?

– Нет! Она… Она меня купила.

– «Купила»? – повторил Габриэль.

– Дала денег моему отцу! Мы сели в самолет и… помню, что мы обе прилетели в Париж. Потом я… Не знаю. В какой-то комнатке, кажется. На полу плитка, раковина… Слышу, как Межда кричит на меня! Так сильно кричит…

Тайри снова погрузилась в свое прошлое, морщина на лбу, глаза закрыты. Похоже, это было ужасное испытание, и Габриэль почувствовал, как трещина прошла сквозь его сердце, выкованное из гранита Севеннских гор. Он встал и подошел к кровати:

– Я зажгу огонь в камине.

– Ты вернешься потом?

Она впервые обратилась к Габриэлю на «ты», вызвав в нем странное чувство.

Казалось, ее пугала сама мысль, что он может бросить ее, отчего в нем снова шевельнулось то же странное чувство.

Рассчитывать на кого-то. Как давно с ним этого не было.

– Я вернусь сразу же, – успокоил он ее.

Покинув комнату, Габриэль обнаружил, что рядом с камином закончились дрова. Он натянул куртку и вышел на улицу, Софокл за ним. Габриэль обогнул дом, спустился в подвал, где хранил дрова. Он закидывал поленья в большой ящик, когда вдруг наверху зарычал пес.

Габриэль замер, прислушиваясь, и различил звук чьих-то шагов, а затем скрип входной двери. Выключив свет и схватив топор, он проскользнул наружу. Это точно была не Тайри. Кто-то только что проник в дом. Кто-то незнакомый Софоклу.

Пока Габриэль пробирался к входу, дог стал безудержно лаять. Приблизившись к лестнице, Габриэль увидел, что дверь в дом приоткрыта. Он услышал позади себя легкий шум и резко обернулся. Он успел заметить массивную фигуру, но в тот же миг его сильно ударили в живот. Габриэль согнулся пополам и упал на колени; дыхание перехватило.

Затем дуло пистолета уткнулось ему в макушку.

– Не шевелись, придурок. А то пристрелю.

101

Сегодня холодно. Но я до сих пор на улице, сижу перед домом Грега. Я провел здесь часть дня, наблюдая, как небо постепенно проясняется.

Небо, по которому я так скучал, пока был в тюрьме.

В конце дня мы съездили на склад, где я кое-что забрал. В основном шмотки. Увидев вещи Тамы, мне захотелось сжечь все коробки.

Сжечь свое прошлое.

На обратном пути я пытался позвонить Василе, но она не ответила. Мне бы помог разговор с ней, надо бы увидеться при возможности.

Я отказался идти в ресторан, и Грег пошел купить жратвы. Не хочу выходить, но и внутри сидеть не хочу.

Просто хочу прижать к себе Таму.

Пока она не задохнется.

Любовь и ненависть сливаются в одно, и эта странная смесь бежит по моим венам. Может, я прикоснусь к ее губам в последний раз, прежде чем убью.

А может, и не смогу.

Почему, Тама? Почему ты так со мной поступила?

Встаю, прогуливаюсь немного по двору. Упираюсь руками в дверь старого сарая. Затем упираюсь в нее лбом.

Я хочу снести эту дверь, хочу разрушить мир.

Грег возвращается с полными сумками.

– Заходи, – говорит он. – Такой дубак!

Я вижу, что он накупил еды на целую роту. Одна дрянь, но это не важно. А еще спиртное, много спиртного.

– Пойдем, покажу тебе твою комнату, пока еще держусь на ногах!

Мы идем по коридору, и он включает свет в дальней комнате. Диван разложен, уже готов. Я кладу сумку в шкаф и за коробкой из-под обуви замечаю старую куклу Тамы. Странно, что она не взяла ее с собой…

Я запираю дверь, кладу ключ в карман джинсов.

– Тама здесь спала?

– Да…

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь скрыть охватившее меня смятение.

– Но я могу уступить тебе свою комнату, если хочешь.

– Нет.

– Я поменяю белье!

– Не надо, спасибо.

Холод пронизывает меня до костей.

Изри проведет здесь ночь, вероятно, в моей бывшей комнате.

Изри проведет здесь ночь, а я буду в пятидесяти метрах от него. Невидимая, несуществующая.

Изри проведет здесь ночь, ненавидя меня, а я – любя его.

Завтра он уедет, и все будет кончено.

Если только Грег не убьет его во сне. Эта мысль вызывает во мне еще большую дрожь. Всякий раз, когда Изри был в опасности, я делала все, чтобы спасти его. Я рисковала жизнью ради него. Я убила, чтобы он не умер.

А этим вечером я ничего не могу.

Никогда я не была так одинока, как сегодня.

Я все еще хочу верить в Бога, о котором мне говорила Афак. Молиться Ему изо всех сил. Просить Его пощадить человека, которого я люблю.

Человека, который намерен меня убить.

Грегу удалось заставить меня пару раз улыбнуться. А может, это из-за выпивки.

Должен сказать, что мой друг прилагает немалые усилия, чтобы его ошибки забылись. И к концу вечера я уже даже готов его простить.

– Где будешь отсиживаться? – спрашивает он, зажигая косяк.

Я почти сообщаю ему адрес, но вдруг вспоминаю слова Маню. Этот придурок… лжет…

– В одном городишке.

– Не хочешь говорить?! – недоумевает Грег. – А если мне нужно будет с тобой связаться…

– Я тебе сам позвоню. Меньше знаешь, крепче спишь.

– Не доверяешь мне? – наигранно обижается он.

– Если тебя схватят люди Сантьяго, думаешь, сможешь держать рот на замке?

Грег опускает голову, я кладу руку ему на плечо.

– Простая мера безопасности, брат, – произношу я. – Но мы будем на связи, не волнуйся. Ну все, я пошел спать. Устал я…

– Уже?

– Без сил, Грег. Прости.

– Ничего.

Встаю, плетусь в комнату. Закрываю дверь и валюсь на диван. Утыкаюсь лицом в подушку, вдыхаю аромат Тамы. Заворачиваюсь в белье, на котором она спала, и по лицу текут слезы.

На дворе давно ночь. Мои руки и ноги совсем окоченели, холод продолжает меня терзать. Наверное, в конце концов он меня убьет, еще до рассвета.

Думаю, это было бы лучшее, что могло бы со мной случиться.

Вдруг я слышу, как скрипит входная дверь дома, слышу щелчок зажигалки. Будто от удара электрическим током я выхожу из своего опасного оцепенения.

Из! Это ты? Приди, освободи меня, умоляю тебя!

Он идет к сараю, касается ручки.

Открой дверь, любовь моя! Открой дверь!

Ключ поворачивается в замке, показывается массивная фигура. Мне и без света понятно, что это не Изри.

Грег включает фонарь на телефоне и направляет его мне прямо в лицо.

– Ой, какой у тебя ужасный вид, дорогая! – шепчет он.

Он встает передо мной на колени, и я вижу, как в его руках сверкнуло лезвие ножа.

– Ты знаешь, что твой парень здесь, прямо тут рядом? Ну да, ты это знаешь. Ты его по-любому слышала…

Его голос, мерзкий шепот – это яд, медленно растекающийся по моему бескровному телу. Я должна была догадаться, что этот ублюдок придет насладиться своим предательством.

– Видишь ли, он спит как младенец…

Грег гладит мою ледяную щеку, спускается вниз по шее. Я совсем не чувствую тепла, мне кажется, что по моей освежеванной плоти ползет змея.

– Ты же слышала, он говорит, что жаждет твоей смерти? Грустно, а, Тама?

Я еще пытаюсь шевелиться, мной обуревает ужасная ярость.

– Хочешь, я убью его для тебя?

Я не свожу с него глаз, жаль, что из них невозможно стрелять, как из пушки. Его рука скользит между моих ног, и я ничего не могу с этим поделать. Если он меня не развяжет, то не сможет зайти дальше, и я мечтаю, чтобы он совершил эту неосторожность. Но Грег умен. Поэтому он просто жестоко играет со мной, а затем бросает на произвол судьбы.

Хочешь, я убью его для тебя?

Изри, умоляю, проснись!

Я наблюдаю за Грегом из окна. Удостоверяюсь, что он не приближается к машине, которую мне предоставил Тармони. Он пересекает двор, входит в сарай, задерживается там на несколько минут и выходит. Интересно, что он там забыл, иду обратно в спальню, пока Грег не вернулся. Он тихо пробирается по коридору, останавливается у моей двери. Осторожно ее толкает, я делаю вид, что сплю. Когда он приближается к кровати, я продолжаю притворяться уснувшим.

Беззащитным.

– Из? – шепчет он. – Ты спишь?

Пистолет у меня под подушкой, стоит сделать лишь движение. Я протягиваю руку, чтобы зажечь лампу. Грег стоит у кровати с ножом в правой руке. Улыбается мне.

– Извини, брат, надеюсь, не разбудил…

Я с недоверием смотрю на лезвие. Моя рука лежит на рукоятке пистолета, готовая убить того, кого я принимал за друга.

– Поскольку я не мог заснуть, то сходил в сарай за одной штукой для тебя…

Он протягивает мне нож, я не двигаюсь.

– Это принадлежало Маню, – объясняет Грег. – Он отдал его мне, прежде чем… В общем, я решил, тебе будет приятно получить его. Думаю, Маню хотелось бы, чтобы он оказался у тебя.

Я удивлен, беру нож и долго на него смотрю.

– Спасибо, – говорю я.

– Спокойной ночи, брат.

102

Габриэль пытался отдышаться, когда услышал крик Тайри. Она звала его на помощь, и трещина в его сердце стала еще больше.

Она звала на помощь, как когда-то Лана.

Габриэль поднял глаза и увидел человека, который целился в него из пистолета. Здоровый мужик во всем черном, сливающийся с темнотой. А еще он различил более знакомый силуэт, незаметно приближающийся со спины незнакомца.

Без единого звука Софокл прыгнул на проникшего в дом типа, повалив его на землю. Сильными челюстями он вцепился ему в плечо, и тот завопил. Габриэль подобрал пистолет с земли, а потом отозвал пса.

– Фу.

Он прицелился в голову своей жертве и, не колеблясь, нажал на курок. Звук выстрела разорвал тишину, где-то испуганно вспорхнула птица.

Одним меньше. Но сколько их всего?

Габриэль поднялся по ступенькам с пистолетом в правой руке и остановился на террасе. Сообщник или сообщники того, кого он только что убил, вероятно, решили, что выстрел предназначался хозяину дома. Это давало Габриэлю явное преимущество.

Занявший позицию рядом с ним, Софокл не сводил глаз с входа, готовый наброситься на любого чужака. Габриэль сделал знак рукой, приказывая псу оставаться в засаде на ступенях. Затем проскользнул в дверной проем. В столовой было темно, свет горел только в комнате Тайри.

Спаси ее, папа, прошептала ему Лана. Не дай ей умереть, пожалуйста…

Пробираясь, как индейский охотник, Габриэль пересек столовую, а затем достал боевой кинжал из ящика и зажал его в левой руке. Потом вышел в коридор, ведущий в спальню, и вдруг услышал мужской голос.

– Так кому ты сказала, сука?

– Никому! – простонала Тайри. – Никому…

Незнакомец ударил Тайри по лицу, и челюсти Габриэля сжались еще больше. Он быстро добрался до конца коридора.

Спаси ее, папа…

– Прогуляешься с нами! Гарантирую, ты все нам выложишь, грязная шлюха!

Попав в комнату Тайри, Габриэль увидел подонка, который держал девушку за руку. Она плакала, ее трясло.

Напугана до смерти.

Палец незнакомца лежал на курке. Чтобы его пушка не была нацелена на Тайри, Габриэль резко окликнул нападавшего:

– Разве так разговаривают с женщинами, – произнес он, вскинув левую руку вверх и вперед.

Незнакомец обернулся на голос и только было успел открыть рот, как нож воткнулся ему в горло. Он рухнул на пол, утащив за собой при падении Тайри. Девушка быстро отползла в сторону от раненого, но все еще подававшего признаки жизни мужчины. Она в оцепенении посмотрела сначала на того, кто на нее напал, потом на своего спасителя.

На своего убийцу.

– Идем, – сказал Габриэль.

Она колебалась мгновение, а затем бросилась к нему.

Ее остановил выстрел.

103

День только начался, я слышу, как Изри прощается с Грегом. Слышу, как он садится в машину.

Слышу, как он покидает меня.

Но он хотя бы не мертв. Этот пресловутый Бог, которому я молилась всю ночь, может, все же существует.

Спустя несколько минут Грег врывается в сарай. Он приседает передо мной, выпуская дым от своей сигареты мне в лицо.

– Ну вот, дорогая, твой очаровательный принц свалил… Как жаль.

Он перерезает скотч, я теряю равновесие и всем телом валюсь на пол. Словно осталась без позвоночника, который бы меня держал. Он освобождает мои лодыжки и запястья, я не в состоянии сделать ни малейшего движения.

– Давай вставай, Тама!

Свернувшись клубком в грязи, я лежу, не в силах пошевелиться.

– Я сказал: «Вставай!» – вопит Грег.

Он хватает меня под мышки, вырывает из пыли и толкает к выходу. Я хочу идти, но тело отказывается. Я снова падаю, он опять меня поднимает. Мои руки в крови, но я не чувствую боли. Вернее, я теперь одна сплошная боль. Когда я наконец добираюсь до дома, тепло дает мне немного жизни. Но не сил.

– Приберись тут! – приказывает Грег.

Стоя на коленях в столовой, я оглядываюсь на остатки их с Изри вчерашней вечеринки.

– Хочу, чтобы через два часа здесь все блестело! Я кое-кого жду!

– Я могу выпить стакан воды? И помыться…

– Шевели задницей, или клянусь, ты у меня получишь. Ясно, Тама?

– Меня зовут не Тама, – шепчу я, не поднимая глаз.

– Чего? Тебе холод мозг попортил, Тама?!

Он усаживается на диван, закуривает новую сигарету и стряхивает пепел на пол. Я медленно поднимаюсь, пытаясь снова ощутить свои руки и ноги. Все вокруг плывет перед глазами.

– Я сказал «два часа», – напоминает Грег. – Ни минутой больше… И постирай еще мою одежду.

Цепляясь за мебель, я начинаю убирать грязные стаканы, остатки еды и тарелки. Чудом ничего не разбиваю и даже доношу все до кухни. Запускаю посудомоечную машину, опорожняю пепельницы. Достаю пылесос из чулана, подключаю его в гостиной, пока Грег ехидно наблюдает за мной.

– Твой парень жутко на тебя разозлился… Знаешь, как ему нравится уничтожать тех, кто его предал?

Включаю пылесос, его громкий шум позволяет мне как минимум не слышать сарказма этого ублюдка. Каждую секунду я рискую снова рухнуть на пол.

Истощение, боль, горе.

Несчастье.

Я несу на плечах тяжесть неволи, и кажется, что никогда еще не было тяжелее, чем сегодня.

Потому что Изри бросил меня.

Потому что надежда меня покинула.

Спустя два часа в доме стало относительно чисто. Наконец-то у меня есть право выпить воды, и Грег разрешает мне помыться.

Кажется, от меня воняет. Несомненно, так и есть.

Новое унижение. Принимать душ на глазах у моего мучителя. Раздеться перед ним, терпеть его взгляд на моем теле. Но у меня нет выбора. Я хочу избавиться от всей этой грязи, согреть свое тело под горячей водой. Хотя холод останется со мной навсегда.

Сидя на табурете, Грег жадно смотрит на меня. Я вылезаю из ванны, закутываюсь в полотенце и выхожу в коридор.

Естественно, он следует за мной в спальню.

Он избавился от большей части моей одежды, чтобы мой предполагаемый побег выглядел более реалистичным, и у меня остались только две старые футболки и джинсы. Впрочем, у меня все равно нет времени одеваться. Грег решил иначе.

Я лежу с закрытыми глазами. Он бросается на меня, но мне все равно, будто я уже ничего не чувствую.

Будто я умерла.

Я просто рабыня и ничего больше.

Я на свободе. Хоть я и в бегах.

Я не спешил. Остановился выпить кофе, затем сделал длинный перерыв на обед. Насладился скоростью, а затем погрузился в созерцание. Севенны по-прежнему прекрасны.

Я почти добрался до места, адрес которого мне дал Тармони. Адреса здесь довольно неточные, но я все равно нашел дом. Затерянный в глуши, затерянный посреди Жеводана. Ключ ждет меня в кувшине, и я открываю массивную дверь.

Внутри даже холоднее, чем снаружи, но удивляет современность интерьера. Здесь все переделано. Большая комната, которая служит столовой и гостиной, плавно перетекает в полностью оборудованную кухню. Коридор ведет в большую светлую спальню. На втором этаже еще две спальни.

Дом слишком большой, но я чувствую себя в нем уютно. Как всегда, Тармони все хорошо организовал. Он объяснил мне, что владелец отремонтировал эту хибару и превратил ее в дом для отдыха.

Первым делом я включаю обогреватели, затем кладу одежду в шкаф в спальне. Потом беру в руки один из телефонов, купленных мне Тармони. Внутри дома, как я и подозревал, сети нет. Нужно дойти до конца огромного поля, чтобы появилась хоть какая-то связь.

Я набираю номер Тармони и оставляю ему короткое сообщение. Он сможет прослушать его и перезвонить мне по такому же мобильнику, как у меня. В ожидании звонка я сажусь на камень и закуриваю.

После того как я подала Грегу обед, он велел мне возвращаться в шкаф. Лежа на полу, я погружаюсь в черный горький сон.

Когда я открываю глаза, все еще светло. В доме тишина, – возможно, Грег ушел.

Успокоившись, я закрываю глаза. Мне нужно поспать. Чтобы забыть страдания, боль и все ужасы, которые меня еще ждут.

Я должна поспать, чтобы сохранить рассудок.

Но спустя несколько минут я слышу голос, который возвращает меня к реальности. От самого его звука мое сердце больно сжимается. Я начинаю дрожать, глаза наполняются слезами.

Этот голос – воплощение ужаса.

Я съеживаюсь у стены в глубине моей клетки.

Нет, это невозможно…

Передо мной грандиозная панорама.

Больше никаких решеток, стен или колючей проволоки.

Передо мной тишина.

Больше никаких криков, жалоб или мата.

Передо мной простор, насколько хватает глаз.

У меня кружится голова.

Жизнь в тени оставит свой след. Новые шрамы. Но они будут невидимы.

Тармони перезвонил через пятнадцать минут, которые здесь показались мне секундами. А ведь пятнадцать минут в тюрьме – это целая вечность.

– Привет, Изри… Как тебе место? – спрашивает он меня.

– Отличное, – отвечаю я с легкой улыбкой. – Спасибо, друг…

– Не за что… Вечер с Грегом прошел нормально?

– Неплохо. Думаю, он пытался искупить вину.

– Ты же не сказал ему, куда направляешься?

– Нет, не волнуйся.

– В общем, ко мне приходили легавые. Они злятся, что ты не явился к ним сегодня утром в управление.

– Надеюсь, ты их утешил?

– Со всей искренностью заверил их, что понятия не имею, где ты, и что, если ты когда-нибудь со мной свяжешься, я постараюсь тебя убедить сдаться властям!

– Что ж, пусть ищут, это займет у них какое-то время.

– Ой, эти будут искать, можешь не сомневаться! – смеется Тармони. – Ладно, мне пора, у меня заседание. Звони мне, да?

– Обещаю.

– И будь очень осторожен.

– Можешь на меня положиться…

Я вешаю трубку и долго смотрю на горизонт, думая, что Таме здесь очень бы понравилось.

Грег хватает меня за руку, я кричу. Он вытаскивает меня из шкафа, я сопротивляюсь, цепляясь за все, что могу. Он силой ведет меня в кухню, где меня ждет мой худший кошмар.

Мои глаза наполняются неописуемым страхом.

Мне улыбается Межда.

104

Выстрел, оглушительный шум. Как в замедленной съемке, Габриэль рухнул на пол. Когда он упал, Тайри перестала дышать. Она поднесла руку ко рту, их взгляды встретились. И глаза Габриэля закрылись.

– Нет! – закричала она. – Нет…

В комнату ворвался мужчина, его рука, затянутая в перчатку, сжимала пистолет. Он остановился в дверном проеме, увидел, как его сообщник бьется в агонии, а рядом без движения лежит Габриэль, и прицелился в Тайри.

– Давай сюда, сука!

Он схватил девушку за руку, она вырвалась, ударила его ногой по голени и сумела вывернуться. Схватила лампу, швырнула ему прямо в лицо. Тип взревел и снова набросился на Тайри. Сильным ударом он повалил ее на кровать.

Габриэль слегка отклонился на бок и направил правую руку в сторону нападавшего. Прицелился получше, череп мужчины взорвался, и он рухнул на Тайри, которая истерично орала. Она оттолкнула труп и выпрыгнула из постели. Бросилась к Габриэлю, упала перед ним на колени. Пуля прошла через его левое плечо навылет. Тайри забрала у него пистолет и на дрожащих ногах обошла все комнаты дома. Потом впустила Софокла и заперла дверь.

Затем она вернулась в спальню; лежа без сознания, Габриэль истекал кровью. Пока пес скулил от тревоги, устроившись рядом с хозяином, Тайри порылась в карманах обоих убитых мужчин и наконец нашла ключ от машины и кошелек с несколькими купюрами.

Это был ее шанс.

Ее последний шанс.

Она надела одежду Ланы, которую ей дал Габриэль, и двинулась к выходу. На секунду остановилась рядом с Габриэлем.

– Прости, – прошептала она. – У меня нет выбора.

Она миновала столовую и сбежала по ступенькам. Прошла вдоль дома и очутилась на дороге. Как она и надеялась, в конце дороги, ведущей в деревню, был припаркован большой черный седан. Тайри разблокировала двери и села внутрь. Еле сдерживая дрожь, она пыталась понять, как завести эту машину. Нужно было просто нажать кнопку «Start».

Проще простого, как дважды два.

* * *

Габриэль открыл глаза и почувствовал, как со всей силы на него обрушилась боль. Он попытался доползти до кресла, чтобы ухватиться за него, но через несколько секунд сдался.

Нет сил, нет жизни.

Голос Тайри все еще звенел у него в голове.

Прости, у меня нет выбора.

Он снова закрыл глаза.

– Лана, – прошептал он. – Лана… Кажется, это все…

Его затянуло в алый вихрь, начало трепать яростным ветром. Этому круговороту не было конца.

Ему виделись его бледные, как смерть, молчаливые жертвы. Луиза, которая улыбалась, пытаясь ему что-то сказать. Безмолвные обещания.

Лана на столе в морге. Ее истерзанное тело, застывшее в ужасе лицо.

Затем он перестал вращаться и погрузился в темную ледяную воду.

Вкус крови на языке, в горле.

Когда его веки снова приоткрылись, Габриэль почувствовал себя как посреди густого облака. Все было размыто, все было спокойно.

Он ощутил, как его руку сжала чья-то рука.

– Лана? Это ты?

– Нет, это Тайри. Я здесь, Габриэль. Я здесь, все будет хорошо…

Влажная ткань на лбу рассеяла облако, и Габриэль наконец увидел лицо девушки.

– Тайри? Ты… не… ушла?

Она улыбалась ему, он видел, как по ее распухшей щеке течет слеза.

– Нет, Габриэль, не ушла. Я с тобой.

Ножницами она разрезала на Габриэле куртку и рубашку. Опустившись на колени рядом с раненым, она приложила компресс к зияющей ране и слегка надавила рукой, чтобы остановить кровотечение. Затем она промыла рану водой и обработала дезинфицирующим средством. Глаза Габриэля были открыты, но казалось, что он где-то далеко. Иногда приступ боли искажал его лицо, и он снова почти терял сознание. Тайри хотела бы уложить его на кровать, но не могла ни поднять его, ни перетащить поближе к постели. Так что она взяла подушку, подсунула ее Габриэлю под голову и накрыла его одеялом. Потом Тайри все же удалось заставить его немного попить.

Ни больше, ни лучше она сделать просто не могла.

Она легла рядом с ним и взяла его руку в свою.

105

Межда улыбается мне, мои глаза наполняются невыразимым ужасом.

– Похоже, ты не рада меня видеть, куколка!

Мое тело теперь – сплошной клубок страха и больше не подчиняется мозгу. Я мочусь под себя, отчего улыбка Межды становится еще шире, а Грег начинает хохотать.

Еще одно унижение.

Но такова судьба рабов.

– Грязнуля, как всегда! – гавкает Межда. – Если бы твой отец видел тебя, как ему было бы стыдно…

Мой разум пытается восстановить контроль над словами и действиями.

– Мой отец мертв, – говорю я дрожащим голосом. – Вы больше не сможете причинить ему боль!..

Судя по всему, Межда этого не знала.

Судя по всему, ее удивило, что я окажусь в состоянии вообще что-то ответить.

– Быстро нам чай сделала! – велит она.

Грег садится за стол, я подчиняюсь приказу. Готовя им чай, я проклинаю себя за то, что потеряла над собой контроль и доставила своим мучителям это удовольствие. Так что я сосредотачиваюсь. Я не должна позволить страху снова возобладать надо мной. Изри бы это не понравилось. Ставлю чашки на стол, а рядом с ними кладу чайные пакетики и кубики сахара. Я не забыла, что эта дрянь любит чай с сахаром.

– Хорошим человеком был твой отец, – вздыхает Межда. – Жаль, что у него такая дочь, как ты.

Мне удается выдержать ее взгляд.

– Жаль, что у Изри такая мать, как вы.

Она вскакивает и дает мне пощечину. Но я снова впиваюсь в нее взглядом.

– Хотите знать, как он вас называет? «Моя чертова мать».

Межда сереет. Новая пощечина.

– Заткнись, – бросает мне Грег. – А не то…

– Если хочешь, чтобы я заткнулась, придется меня убить.

Изри ушел, Межда вернулась. Мне и правда нечего больше терять.

Осталось лишь страдание.

* * *

Тама опять не держится на ногах. Ее ударил не Грег. Он только держал ее, пока Межда отводила на ней душу. Ярость, которую она вкладывала в каждый свой удар, говорит о том, что она, должно быть, долго ждала этого момента.

Момента, когда Изри не будет рядом, чтобы защитить Таму.

Грег поднимает девушку с пола. Она думает, что он отведет ее обратно в шкаф, но он тащит ее на улицу и бросает в сарай. Она падает плашмя, ей становится еще больнее. Слышит, как закрывается дверь, перестает двигаться, давая боли проникнуть в каждую клетку своего тела.

К своему ужасу, она продолжает дышать.

Несколько минут спустя холод заставляет ее пошевелиться. Тогда предельно осторожно она переваливается на бок, не сдержав крика. Хватается руками за живот.

Ее живот, над которым Межда особенно потрудилась.

Может, потому, что от своего она так и не получила дочери.

Тама дрожит от холода, зубы стучат. Она подгибает ноги и закрывает глаза, по ее щекам катятся ледяные слезы.

И в этот момент происходит чудо. Кто-то садится рядом с ней и обнимает ее.

Прижимает к себе, убаюкивает.

– Все будет хорошо, – шепчет голос. – Я здесь, все будет хорошо…

Глаза Тамы уже не открываются, но на ее синих от холода губах проступает улыбка.

Это существо, это тепло, этот мягкий голос, поющий ей грустную, но прекрасную песню…

Без сомнения, это ее мать. Мать, которая пришла сопроводить ее в последний путь.

И вот, прекратив наконец борьбу, Тама идет к свободе.

106

Ночь продолжалась, надежда кончалась.

Габриэль все еще не приходил в себя, но дышал. Тайри не отпускала его руку.

Стараясь не смотреть на трупы, лежащие тут же, на полу в комнате, она наблюдала, как он страдает.

Софокл оставался рядом со своим хозяином. Тайри не сомневалась: если Габриэль не очнется, собака умрет подле него от голода.

Кто были эти люди? Хотя в ее голове многое уже начало проясняться, у нее все еще не появилось ответа на этот вопрос. Как, впрочем, и на многие другие.

Она оставила Габриэля на несколько минут, чтобы сходить в кухню. Часы показывали четыре часа утра. Она сварила кофе, выпила две чашки, прислонившись к стойке.

Почему она не сбежала? Почему вернулась в логово убийцы?

Зачем упускать шанс, которого, вероятно, у нее больше не будет?

Ответ прост. Очень прост.

Обрывки ее прошлого были страшны. «Внешний мир» страшен. На данный момент Габриэль – единственный знакомый ей человек.

И он рисковал своей жизнью, чтобы спасти ее. Ради нее он чуть не умер. Тайри не знала, делали ли ей когда-либо более ценные подарки.

Она налила себе третью чашку, потом вернулась к Габриэлю. Он лежал с открытыми глазами.

– Ты слышишь меня? – прошептала она.

– Да…

– Тебе лучше?

– Мне… больно, – признался он.

– Скажи, что я могу сделать.

Он перевалился вправо, на здоровое плечо, попытался встать.

– Помоги мне…

Тайри протянула руку, опираясь на которую Габриэлю удалось подняться на ноги. Колени подогнулись под ним, но он снова выпрямился, и Тайри, поддерживая его, довела Габриэля до кровати, на которую он тяжело рухнул. Девушка принесла с пола подушку и одеяло, устроила Габриэля поудобнее и сняла с него обувь. Заварила ему чаю, дала успокоительное, которое нашла в аптечке, и он снова заснул. Тайри осталась лежать рядом и вслед за ним погрузилась в объятия Морфея.

Габриэль вскрикнул, Тайри села на кровати и положила руку на лоб раненого. Он горел. Она добежала до ванной и вернулась с мокрым полотенцем.

По телу Габриэля прошла дрожь, он открыл глаза и посмотрел на девушку, ничего не понимая.

– Все будет хорошо, – произнесла она с тревожной улыбкой. – Не бросай меня…

– Пить…

Она ринулась в кухню, принесла ему большой стакан воды и еще две таблетки, чтобы сбить жар. Ей показалось, что Габриэлю стало хуже, и она молилась, чтобы он не умер до рассвета.

Наступило тихое утро. Мягкий свет проник в спальню, заставив Тайри почти забыть кошмар, который они пережили ночью.

Сейчас они как будто поменялись с Габриэлем ролями. Раньше мучилась она, а он за ней ухаживал. Теперь же все было наоборот.

Тайри позволила воспоминаниям захлестнуть ее с головой. Постепенно мозаика прошлого складывалась, но в ней все еще оставались огромные пробелы. А главное – Тайри никак не удавалось выстроить события в хронологическом порядке.

Семья, которая ей не принадлежала, дети, которые не были ей ни братьями, ни сестрами. Молодой человек, в которого она, кажется, была влюблена.

– Лана?

Погруженная в думы, Тайри вздрогнула.

– Это я, Тайри.

– А… Они ушли, да?

– Да, не волнуйся, они ушли.

Габриэль снова погрузился в пелену дурмана, а Тайри – в свое прошлое. Ей часто вспоминалось одно лицо. Лицо, но не имя. Мужчина старше ее. Его взгляд наводил на нее ужас. Мужчина, который хотел взять силой то, что она отказывалась ему давать.

Большой дом, множество комнат, квартира в старом здании. Лестница, стенной шкаф, сарай, весь в пыли и паутине…

Все эти места знакомы ей, в них она ходила, что-то делала. Но что?

– Пуля… прошла насквозь?

– Да, – сказала Тайри. – Ну, я так думаю. Потому что есть дыра сзади и еще одна спереди.

Губы Габриэля скривились в грустной улыбке.

– Ты… очень догадливая! Почему ты… не сбежала?

– Сбежала, – призналась она. – Я взяла ключ от машины у одного из типов. Но… Я не захотела бросать тебя одного.

Он снова закрыл глаза, улыбка оставалась на его губах.

– Знаешь, чего… они хотели? – спросил Габриэль.

– По всей видимости, они приехали за мной.

– Зачем?

– Не знаю! Как ни ломала себе голову, не могу вспомнить.

– Жаль…

Какое-то время они молчали. Габриэль то забывался, то снова приходил в себя.

– Лана очень рано потеряла мать, – внезапно сказал он. – Луиза заболела вскоре после ее рождения… Есть вода?

Тайри взяла бутылку и помогла Габриэлю отпить половину.

– Рак… Она умерла, когда Лане было четыре года… Девочку вырастил я.

Тайри с трудом могла представить этого человека заботливым отцом. Но она отдавала себе отчет, что того Габриэля, о котором он рассказывает, давно уже не существует.

– Это было непросто, знаешь…

– Еще бы, – прошептала Тайри.

– Но мы с ней справились.

Боль вернулась, и он на мгновение замолчал.

– И очень даже неплохо справились… Я тогда много работал… Я был полицейским. Но у меня получалось проводить с ней время. Я ушел из полиции и стал инструктором. Чтобы освободиться от ночных и суточных дежурств. Чтобы всегда быть с ней рядом. Лана росла хорошенькой девочкой, потом стала чудесной девушкой…

Он поднес правую руку к раненому плечу.

– К счастью, этот козел – тот еще стрелок! – произнес он, скривившись.

– Он чуть не убил тебя!

– Любители, – проворчал Габриэль. – Шпана…

– Она училась?

– Лана? Да, она окончила среднюю школу, а потом поступила в Университет Монпелье на медицинский…

Он на секунду смежил веки.

– Мы тогда жили в Марселе. Она могла бы учиться в университете там, но выбрала Монпелье. Сказала, так лучше… Думаю, скорее всего, потому, что встретила парня! Она, кстати, большую часть времени и ночевала у него. Говорила мне, что делит комнату с подругой, но я знал, что все дело в этом парне.

Он снова задумчиво улыбнулся, уставившись в потолок. Быть может, он видел, как на нем проступает лицо его дочери.

– Однажды вечером она села на электричку до Марселя. Была пятница, ей хотелось провести со мной выходные…

Улыбка Габриэля испарилась, в его чертах появилась характерная жесткость.

– Два ублюдка напали на нее в дороге. Они убили ее… Изнасиловали и убили. Утром того проклятого дня она мне звонила, просила, чтобы я забрал ее на машине… Она боялась ехать этим поездом вечером… Я отказался, сказал ей, что она зря так нервничает… Если бы ты знала, как я себя ненавижу!

На этот раз глаза закрыла Тайри.

– Каждый день я вижу ее лежащее на столе в морге тело, когда меня вызвали на опознание. Клянусь тебе, каждый день! Каждый день вот уже восемь лет… Эти отморозки убили ее.

– Их нашли? – спросила Тайри.

Он долго не отвечал. Прошло несколько минут.

– Да. Им дали по двадцать лет. И я жду, когда они выйдут из тюрьмы…

– Чтобы убить их?

Он повернул к ней голову, ответ угадывался в его темных глазах. Он не собирался их убивать, нет. Скорее, пытать дни напролет.

– А те, другие? – продолжила Тайри. – Те, о ком ты рассказывал…

– В вагоне ехало одиннадцать пассажиров. Ни один не сдвинулся с места. Никто не попытался помочь Лане. Моя дочь погибла из-за их трусости…

Тайри ахнула:

– Ты… Ты хочешь сказать, что убиваешь всех, кто был в вагоне?

107

Габриэль сидел на табурете в ванной, стиснув зубы. Тайри закончила обрабатывать рану и принялась перевязывать ему плечо.

У нее довольно хорошо получалось.

– Нападавшие наверняка были вооружены, – вдруг сказала она. – Так что пассажиры испугались… Остальные, те, кто ехал в поезде… Вот почему они…

– Нет! – вскричал Габриэль.

Тайри вздрогнула, когда он повысил голос.

– Нет! Они могли ее спасти! – взревел Габриэль.

Он сжал руку в кулак, его дыхание участилось.

– Но… они же ничего не сделали Лане! – запротестовала Тайри.

– В этом они и виновны!..

Девушка слегка отшатнулась от него.

– Они невиновны, – прошептала она. – Они не убивали твою дочь!

– Это Лана ни в чем не виновата. А они виноваты, как и те двое! – настаивал Габриэль. – Семерых я уже убил, осталось четверо. Они все заплатят, все до последнего… Ну а ублюдкам, которые ее убили, я им сердца повырываю, как только они выйдут из тюрьмы.

Тайри промолчала и убрала компрессы, дезинфицирующее средство, ножницы. Она вдруг засомневалась, правильно ли поступила, что вернулась к этому убийце.

Габриэль натянул чистую рубашку, морщась от боли.

– Вам следует лечь обратно в постель, – сказала Тайри.

Их взгляды встретились в зеркале.

– Почему ты опять со мной на «вы»?

Она опустила глаза.

– Думаешь, что я ублюдок, да?

Девушка хотела выйти из комнаты, он схватил ее за запястье и резко дернул к себе.

– Посмотри на меня, – приказал он. – Думаешь, я ублюдок?

– Я уже не знаю, что думать, – неуверенно призналась она.

– Ты меня боишься?

– Я вас всегда боялась.

– Я только что спас тебе жизнь, – напомнил он ей.

– Но вы убиваете невинных людей.

– Невинных не существует, – оборвал ее Габриэль. – Нет таких. Ты, я, все люди в чем-нибудь да виноваты. Те, кто был в тот вечер в вагоне, не вмешались, моя дочь пострадала и умерла из-за них.

– У них не было выбора…

– Выбор есть всегда. Они могли бы рискнуть своей жизнью ради нее, как я ради тебя вчера вечером. Они думали только о себе, о своей жизни. Они рабы своего страха.

При слове «рабы» Тайри затряслась, Габриэль это заметил.

– Может быть, они каждую ночь мучаются от раскаяния! – предположила она.

Габриэль ответил ей, цинично улыбаясь:

– Может быть. Но не волнуйся, в этом случае я облегчу их страдания…

Она открыла рот, чтобы ответить, но увидела взгляд Габриэля и передумала идти по этому опасному пути.

– Нужно избавиться от тел твоих «друзей», – сказал он. – И раз у меня осталась только одна рука, ты мне поможешь.

* * *

Все утро ушло на то, чтобы завернуть тела в непрозрачную полиэтиленовую пленку, вытащить их на улицу, а затем погрузить в багажник черной машины. Погода была им на руку; густой туман не давал разглядеть что-либо на расстоянии больше двух метров. Чтобы не оставлять следов, они надели шапки, перчатки и наглухо застегнутые куртки.

Тайри натрудила себе спину и плечи, пока помогала Габриэлю в этом жутком деле. Сидя на ступеньках дома, она переводила дыхание.

– Не подумал бы, что в тебе столько силы! – сказал, закуривая, Габриэль.

– Я тоже, – вздохнула девушка. – Что делаем дальше?

– Приберемся в доме, – сказал Габриэль.

– А с ними что?

– Ими займемся ночью. Но сначала… Как, полагаешь, они тебя нашли?

Тайри нахмурилась, пожала плечами.

– Ума не приложу, – призналась она.

– Не задумывалась над этим? – усмехнулся Габриэль.

Она насупилась и посмотрела на свои грязные ботинки.

– Давай, иди за мной, – приказал он. – Я покажу тебе…

Девушка пошла за ним в отдельно стоящий гараж. Габриэль открыл двойную деревянную дверь, и Тайри увидела машину, на которой приехала сюда. «Ауди» синего цвета с сильно помятым передом. Пока Тайри освещала автомобиль фонариком, Габриэль взялся осматривать изнутри крылья, а затем и низ кузова.

– Ну вот, – сказал он, выпрямляясь. – Вот и виновник…

В руке он держал маленькую черную коробочку с большим магнитом.

– Что это? – спросила Тайри.

– GPS-трекер для защиты от угона, – объяснил Габриэль. – Когда угоняют машину, он позволяет определить ее местонахождение дистанционно с помощью простого смартфона.

– Черт…

Габриэль прикрепил трекер обратно, и они вернулись в дом. На обеденном столе лежали личные вещи убийц. Кошельки, телефоны, ключи… Габриэль изучил документы и попытался узнать побольше о погибших по телефонам. У каждого из нападавших их было по два: смартфон и обычный кнопочный, который невозможно отследить. Все заблокированы.

– И что теперь? – тревожно спросила девушка.

– Владелец машины – либо один из троих в багажнике, и тогда нам нечего волноваться, либо он послал к нам своих подручных, а значит, может послать еще. Ты уверена, что не узнаёшь никого из этих типов?

– Точно не скажу, но ни одно из этих лиц мне никого не напоминает…

– Тогда нужно ждать еще посетителей.

– Я должна уехать, – прошептала Тайри. – Я не имею права подвергать вас такой опасности…

– Прекрати нести бред, – жестко прервал ее Габриэль. – Это совершенно исключено.

– И что? Вы будете держать меня здесь взаперти до конца жизни?! – вдруг выпалила она.

Он приблизился, пристально глядя ей в глаза, и она тут же пожалела, что повысила голос.

– Почему бы и нет? Надо было свалить, когда у тебя была возможность, Тайри. Теперь слишком поздно.

Она упала на стул, еле сдерживая слезы.

– Зря села, у нас еще полно дел, – напомнил ей Габриэль. – Нужно убрать весь этот срач.

Он включил музыкальный центр.

– И мы будем это делать под музыку, – пояснил он. – Сюиты для виолончели, Бах…

* * *

К ночи все в доме было чисто. Ни крови на плитках, ни следов бойни. Тайри чувствовала себя измотанной, Габриэль тоже. Он сильно страдал из-за раны, хотя и старался не показывать этого.

В голове Тайри эхом звучала музыка Баха, но никаких новых воспоминаний в ней больше не возникало. Воспоминания по-прежнему не хотели приходить в порядок.

– День еще не закончился, – объявил Габриэль. – Теперь придется приступить к серьезным делам.

Они снова оделись, как утром перед выходом из дому. К туману теперь добавилась ледяная морось. Тайри села за руль внедорожника Габриэля, тот, очевидно, волновался за свою машину, так что показал ей, где что находится.

– Постарайся не впилиться в дерево, – попросил он.

Сам он залез в «БМВ» и возглавил этот странный кортеж.

Они выехали на шоссе и двинулись в направлении Флорака. Проехали через застывший от холода городок по местами узким улочкам. Тайри только-только начала осваивать вождение этой огромной машины и пока не чувствовала себя уверенно.

На мгновение мелькнула мысль свернуть на шоссе, но она быстро одумалась. Габриэль водит намного лучше ее, к тому же он за рулем гораздо более мощного автомобиля. Без сомнения, он бы быстро ее догнал.

Да и зачем бежать, когда очевидно, что за ней гонятся убийцы?

Если кто и способен защитить ее от них, так это Габриэль.

Они очутились на небольшой дороге, которая круто поднималась вверх. Темнота, туман, петляющая трасса… Тайри пыталась как можно лучше сосредоточиться, чтобы не отвлекаться на воспоминания, которые боролись за место в ее изможденном разуме.

С тех пор как они выехали из дома, ее не переставало преследовать лицо. Женское лицо. Молодое.

Дорога казалась и бесконечной, и опасной.

Наконец обе машины поднялись на огромное плато, и дорога прочертила длинные прямые линии сквозь пустынные просторы. Здесь уже не наблюдалось никакого тумана. Старыми заборами из отслуживших свое деревянных кольев были размечены пустые пастбища, на которых лежало еще немного снега. Время от времени в свете фар возникала какая-нибудь постройка из серого камня. А иногда узкая полоска асфальта на несколько сотен метров пересекала темные сосняки.

Тайри подумала, что оказалась на краю света.

Она увидела, как «БМВ» выехал на грунтовую дорогу, и направилась вслед за ним. По грязной, каменистой, разбитой дороге седану было довольно трудно продвигаться. Десять минут спустя обе машины остановились, и Тайри вышла передохнуть. От напряжения ее руки и ноги одеревенели. Дул сильный ветер, и девушка поглубже натянула шапку.

– Добро пожаловать на плато Кос-Межан, – сказал ей Габриэль. – Помоги-ка мне.

Они принесли из кабины пикапа несколько канистр с бензином и полили им салон и кузов «БМВ», а также три трупа в багажнике. Габриэль достал из своего внедорожника сигнальную ракету, вытащил штифт и забросил в машину, двери которой остались открытыми. Благодаря раскаленной добела ракете машина быстро загорелась, и поджигатели отошли подальше. Они несколько минут смотрели, как горит машина, пока Габриэль не решил, что пора в путь.

– Пошли?

Это жуткое зрелище словно заворожило Тайри, отражение пламени танцевало в глубине ее глаз.

– Идем! – повторил Габриэль.

Он схватил девушку за руку и повел к пикапу.

– Давай залезай, – приказал он.

Тайри забралась на пассажирское сиденье, он сел за руль. Они повернули в обратную сторону, и Тайри оглянулась, чтобы в последний раз посмотреть на яркий свет от горящей машины.

Отныне она была сообщницей этого человека.

– Теперь я преступница, – прошептала она.

– Точно.

Габриэль морщился от боли, и она предложила самой сесть за руль. Они поменялись местами, и Тайри снова сосредоточилась на дороге. Но через три минуты резко затормозила.

– Эй! – заорал Габриэль. – Ты что?

Она уставилась в лобовое стекло, часто дыша.

– Тайри?

– Тама, – прошептала она. – Тама…

– Что ты сказала?

– Тама! – закричала она.

И внезапно заплакала, не в силах больше произнести ни слова.

108

Когда веки Тамы приподнимаются, вокруг темно. Бледный свет фонарного столба тускло освещает сарай.

Ее голова уже не касается земли, ей больше не холодно. Тут она понимает, что ее шея лежит на чьих-то бедрах.

Кто-то держит ее за руку.

Ее накрыли чем-то шерстяным, возможно свитером или жилетом. Она различает склонившийся над ней силуэт.

На нее смотрит какая-то женщина, но это не ее мать. Тама начинает вопить.

– Не кричи, – молит незнакомка. – Не бойся… Я не причиню тебе вреда.

Глаза Тамы привыкают к темноте, и она видит улыбку. В ней нет ничего жестокого, опасного или порочного. Улыбка настоящая. На лице девушки, взгляд которой переполнен страхом.

– Кто ты? – с трудом шепчет она.

– Меня зовут Жуверия. А тебя?

– Тама… Что… ты здесь делаешь?

– Меня привела Межда. Но я не знаю, где мы!

Тама закрывает глаза и сжимает руку Жуверии.

– В аду, – шепчет она. – Мы в аду…

* * *

Ночь без криков, без шума, без голосов.

Изри не может заснуть.

В тишине вопросы, которые его тревожат, кричат, орут. Вопросы, сомнения и боль.

Тама, Маню.

Изри включает лампу и берет фотографию с тумбочки.

Портрет Тамы.

Это сильнее его, сильнее всего на свете.

Она, наверное, спит с другим мужчиной, и это невыносимо. Нож, вонзенный в спину, снова и снова поворачивается в и без того глубокой ране.

Он винит ее и будет винить до самой смерти.

Он винит себя и будет винить до самой смерти.

Она заставляет его расплачиваться за насилие, но цена слишком высока. Он не заслужил такого наказания. Он не заслужил, чтобы она предала его, когда он уже стоял одной ногой в могиле.

Таме нет прощения.

А Изри нет утешения.

109

Габриэль снова сел за руль внедорожника. Закрыв глаза, прижав голову к подголовнику, Тайри молча плакала.

Она заново проживала свою жизнь, свое прошлое. И, судя по всему, оно было не особенно радостным.

Габриэль припарковал пикап перед домом и открыл пассажирскую дверь. Он протянул руку, чтобы помочь девушке выйти. Тайри едва стояла на ногах. Он проводил ее внутрь, запер дверь и закрыл ставни. Затем одной рукой зажег огонь в камине, чтобы согреть гостью, которая все еще плакала на диване.

Он подошел, сел рядом с ней и предложил коньяка.

– Я совсем не пью спиртное, – сказала она.

Он поставил стакан на журнальный столик и протянул ей бумажный платок.

– Не хочешь рассказать мне? – спросил он, закуривая.

– Не знаю, с чего начать…

– Тебе решать. Я готов слушать тебя всю ночь, если понадобится…

Тайри заломила руки, а затем утерла очередной поток слез.

– Межда купила меня и привезла во Францию. Когда я приехала, мне было восемь лет. Она отдала меня в семью…

– Семью?

– Да. Она продала меня этой семье.

– Не понимаю, – признался Габриэль.

– Я… я была их рабыней. Занималась детьми, работой по дому, готовкой, стиркой. Я занималась всем…

– В восемь лет? – поперхнулся Габриэль.

Она кивнула и залпом выпила содержимое стакана. Она скривилась, потом ее передернуло.

– Крепкий!

– Хочешь еще?

– Да, можно…

Габриэль налил ей еще немного коньяка и закурил новую сигарету.

– Я жила у них несколько лет… Я… Я спала на полу, ела остатки их еды. Мне не разрешали выходить из дому, посещать школу.

Слова Тайри чрезвычайно поразили Габриэля.

– Ты не пробовала сбежать?

– У меня не было документов, мне сказали, что если полиция найдет меня, то меня непременно посадят в тюрьму. И потом… куда я могла пойти?

110

Посреди ночи Изри открывает глаза. Все спокойно. И все же он испытывает странное чувство. Что-то не так.

Кто-то здесь есть, в воздухе витает чей-то запах, чувствуется напряжение.

Он нащупывает рукоятку своего пистолета, щелкает выключателем. Когда комната освещается, Изри начинает кричать.

У кровати стоит Даркави. У него лицо трупа с гнилой плотью. Беззубый рот улыбается.

– Я все еще здесь, Изри… Давай, убей меня. Давай же, сынок…

Изри хватает пистолет, рука дрожит. Ему удается спустить курок, он разряжает весь магазин.

– Я все еще здесь, Изри… Давай, убей меня. Давай, сынок…

* * *

Они прижимаются друг к другу, опираясь о балку. Один жилет на двоих – лучше, чем ничего.

Ночь долгая, завтра будет ужасный день.

Но Тама не ожидала, что у нее окажется компания. Она не ожидала, что найдет хоть какое-то утешение в этом сарае.

За час она поведала юной незнакомке всю свою жизнь. Межда, Сефана, Шарандон, Вадим, Маргарита, Изри, Маню, тюрьма, Грег… Она не думала, что испытает такое облегчение, излив душу. Разделить эту ношу, встретить внимательную и участливую душу, она уже и не надеялась на это.

– Теперь ты, – шепчет Тама. – Расскажи мне…

Жуверия берет руку Тамы и крепко ее сжимает.

– Межда приехала за мной, когда мне исполнилось восемь лет. Судя по твоим словам, это случилось года за полтора до тебя… Моя история похожа на твою.

– Конечно, раз у нас один враг, – шепчет Тама.

Она говорит тихим голосом, словно Межда стоит по ту сторону двери этого проклятого сарая.

– Мои родители были очень бедными, – продолжает Жуверия. – В Марокко у меня остались два старших брата и младшая сестра. Родители продали меня этой женщине. Мне сказали, что во Франции я смогу пойти в школу, что меня ждет лучшее будущее… Как же, ждет!

– Они в это верили, – с надеждой говорит Тама. – Убеждена, они думали, что делают правильный выбор для тебя.

– Может быть… Когда мы приехали в Париж, Межда держала меня у себя дома три дня. Я видела Изри. Я помню его…

Тама на секунду закрывает глаза.

– Но он был очень молод, ему было лет двенадцать. Потом она отвела меня в семью, которая жила в пригороде. Франко-марокканская семья, вроде той, в которую попала ты. Семья Лефор. Отца звали Роман, мать – Ая. У них было двое детей, она ждала третьего.

– Где ты спала?

– В небольшом помещении под лестницей вроде чулана с дверцей. Они поселили меня туда… Мне повезло больше, чем тебе, потому что у меня на полу был настоящий матрас и пуховое одеяло. Как и ты, я питалась остатками. И все делала по дому.

– Они тебя били?

– Редко. За все время влепили пару затрещин, мне не пришлось пережить то, что пережила ты… Не могу сказать, что со мной плохо обращались. Я и не существовала для них. А была скорее мебелью…

– Вещью, – добавляет Тама. – Даже не домашним животным…

– Именно так, да.

– Продолжай, – умоляет Тама, стараясь не стучать зубами.

– Я жила у них до шестнадцати лет. А потом Лефор получил работу за границей, и семья решила вернуть меня Межде… В день, когда она приехала за мной, мне показалось, что меня вырывают из настоящей семьи.

– Знаю… Когда я уезжала от Шарандонов, у меня было то же чувство. Несмотря на все зло, которое они мне причинили.

– Тем более что… Мы с Яном были…

– Кто такой Ян? – спрашивает Тама.

– Старший сын Лефоров. Он на год старше меня, мы были влюблены друг в друга. Но… нам казалось, что мы делаем что-то запретное, как будто мы брат и сестра, понимаешь?

– Вы спали вместе?

– Нет, что ты! Нам было грустно, когда пришлось расстаться. Межда забрала меня и отправила к Шарандонам.

– Что? – вскрикивает Тама.

– Тебя заменила я, Тама. Я тебя давно знаю. Вадим часто говорил о тебе… Каждый день он плакал, потому что ты ушла. Каждый день он тебя звал…

Слезы текут по щекам Тамы, Жуверия вынимает из кармана платок и протягивает ей.

– Я спала там же, где спала ты, в постирочной… И пробыла с ними недолго, всего три месяца, пока Межда ездила за девушкой помоложе.

Тама хмурит брови.

– Разве ты не знала? – удивляется Жуверия.

– Нет… Эта сволочь, должно быть, ездила туда, пока я была в семье Кара-Сантосов.

– В общем, через три месяца я уехала от Шарандонов, и можешь себе представить, как я была рада оказаться подальше от этой семьи!

– А Шарандон, он пытался?.. Ну, ты понимаешь, о чем я!

– Нет. Видимо, я была не в его вкусе. Или он предпочитает девочек помладше, не знаю.

Тама вспоминает лицо Шарандона, и на нее накатывает тошнота. Она ясно видит его похотливую улыбку, его косой взгляд.

– А куда ты отправилась потом?

– Межда сдала меня одному старику, – говорит Жуверия.

– Сдала?

– За сто пятьдесят евро в месяц.

– Марокканцу?

– Нет, французу! Он уже много лет был вдовцом, жил в огромном доме в Ивелин. Владелец бизнеса. Думаю, он был начальником на фирме, где ты убирала по ночам.

Тама не может прийти в себя от того, насколько тесно ее история переплетена с историей этой девушки, хотя они увидели друг друга сегодня впервые. Они чужие по крови, но она чувствует, что обрела в Жуверии сестру.

Сестру по несчастью.

– Он хорошо с тобой обращался? – с надеждой спрашивает Тама.

– Поначалу я думала, что мне повезло с хозяином, – говорит Жуверия. – Я заботилась о нем и его доме, и по сравнению с тем, через что я прошла раньше, мне там практически нечего было делать. Уборка, готовка, глажка… Он разрешил мне пользоваться одной из его машин, так что за покупками по соседству, когда нужно было доставить из магазина что-то тяжелое, понимаешь… я ездила на ней… без прав… Иногда его навещала дочь, и он ей говорил, что мне восемнадцать лет и я работаю легально.

– Значит, ты могла выходить? – удивляется Тама.

– Только в магазин. Мне, как и тебе, не пришло бы в голову попытаться сбежать… Куда идти? Без паспорта, без денег. Я тогда думала, что, когда мне исполнится восемнадцать, я непременно найду какое-нибудь решение. И даже представляла, что этот тип мне поможет.

– Но… ты ошиблась, так? – догадывается Тама.

– Ага… Как же холодно! – говорит Жуверия.

Тама покрепче ее обнимает.

– Тебе больно? – волнуется Жуверия.

– Ничего страшного. К побоям, как и ко всему остальному, привыкаешь… Так что же случилось с этим типом? Сколько ему было лет?

– Где-то шестьдесят, я бы сказала. Первые два месяца он был довольно мил. Я могла спать в одной из комнат в его большом доме, он даже купил мне одежду. Он был немного странным, эксцентричным, понимаешь?

– То есть?

– Он читал мне Библию, Евангелие… Все время слушал музыку, почти всегда одну и ту же: Сюиты для виолончели Баха… Она красивая, но… Знаешь?

– Да, Маргарита мне ее включала.

– Ну а я никогда больше не хочу ее слышать! – продолжает Жуверия. – Больше никогда…

– Почему ты говоришь, что он был странным? Из-за музыки?

– Не только… У него были странные причуды: например, он мог положить несколько комплектов приборов на стол, хотя ужинал один… И вот как-то ему захотелось меня потрогать. Сначала он попросил по-доброму, а потом, когда я отказала, он рассердился.

Жуверия замолкает, и Тама не прерывает ее молчания. Она знает, как тяжело переживать некоторые вещи.

– Какое у тебя настоящее имя? – внезапно спрашивает она.

Жуверия означает «служанка», Тама подозревает, что так ее прозвала Межда.

– Мои родители звали меня Тайри, – шепчет девушка. – Но это все, что я помню…

Тайри означает «любовь». Имя, которое ей подходит больше.

– А у тебя? Тама – это ведь не твое настоящее имя? – предполагает Тайри.

– Нет… Меня зовут…

Внезапно дверь сарая открывается, и появляется Грег. Обе девушки в ужасе замирают. Он включает свет и подходит к ним.

– Ну что, девчонки, болтаете? Я вам не помешал? – усмехается он. – А то я пришел вас согреть…

111

Габриэль на секунду встал, чтобы подложить полено в печь. Только что услышанное им звенело в его голове зловещим эхом. Он вернулся к Тайри и ободряюще улыбнулся, побуждая девушку тем самым продолжить ее исповедь.

– Этот тип, он хотел со мной переспать, чтобы я стала вроде его жены…

– Понятно, – кивнул Габриэль.

– Я отказалась… Тогда как-то ночью он зашел в мою комнату, пока я спала, и принудил меня.

– Ты защищалась?

– Сначала нет, – призналась Тайри. – Я знаю, это…

– Ты не должна оправдываться.

– Он был намного старше меня, но в нем еще оставались силы! И потом я была будто… парализована страхом. Он мог бы выгнать меня или вызвать полицейских и сдать им! Оглядываясь назад, я понимаю, что это было глупо, но…

– Но с тобой годами обращались как с рабыней, – сказал Габриэль, – поэтому ты продолжала вести себя как рабыня.

Она склонила голову.

– Ты не должна чувствовать себя виноватой, – добавил Габриэль. – Нужно время, чтобы разорвать эти цепи. Нужно время, а иногда и помощь со стороны.

– Это продолжалось месяцами, – вернулась к своему рассказу Тайри. – Он приходил каждую ночь. Каждую ночь все повторялось. Меня рвало, как только он оставлял меня в покое. Я больше не улыбалась, не ела, но ему было плевать, этому старому ублюдку! И вот как-то ночью я решила взбунтоваться. Сколько же времени мне понадобилось, с ума сойти! Когда я думаю об этом…

– Ты его убила?

– Нет! Я… я его ударила. И тогда он меня ударил тоже. Он впервые поднял на меня руку. Он оказался сильнее, я ничего не могла сделать. На следующий день я стащила нож с кухни и спрятала его под подушку. А когда он пришел ко мне ночью, я ему пригрозила. Он запер меня в комнате, позвонил Межде и сказал, что больше не хочет меня, потому что я недостаточно…

– Покладистая? – подсказал Габриэль.

– Да, именно…

Он кивнул.

– А кстати, сколько тебе лет? – спросил он.

– Через два месяца будет восемнадцать.

– Ты моложе, чем я думал. Но некоторые вещи заставляют взрослеть быстрее… Что сделала эта Межда, когда забрала тебя?

– Она заставила меня работать несколько месяцев на разных людей, в разных семьях… Два дня в неделю я работала в химчистке одной из ее подруг. Я работала, она забирала деньги.

– Она тоже плохо с тобой обращалась?

– Эта женщина – настоящая дрянь! Если я делала что-то не так, она хлестала меня и била боем. Она прижигала мою кожу спичками… Я быстро поняла, что ей лучше не возражать от греха подальше. Не позволять себе ни плохого настроения, ни бунта… Одно отчаяние и страх. Каждый день надеяться, что завтра станет лучше и что в конце концов все наладится… Только вот ничего не налаживалось, а становилось только хуже.

Тайри не смогла сдержать слез, которые быстро смахнула с лица.

– Ты, должно быть, считаешь меня жалкой, так?

– «Жалкой»? – повторил Габриэль. – Какой угодно, только не жалкой… Если ты сегодня здесь, значит тебе удалось вырваться из когтей этой женщины!

– Это немного сложнее… Мне нужно поменять тебе повязку, нет?

Габриэль посмотрел на нее с легкой улыбкой.

– Подождет. И я рад, что ты снова со мной на «ты», – ответил он, закуривая сигарету.

Он протянул пачку Тайри, но та отказалась, махнув рукой.

– Несколько недель назад Межда пропала на четыре дня. Она заперла меня на своей лоджии… Вернувшись, она сказала мне, что ездила в Монпелье и нашла мне там новую работу. Меня это напугало, но я подумала, что наконец-то избавлюсь от нее… К тому же Монпелье ближе к Марокко, ближе к дому. Может быть, я нашла бы способ вернуться к семье! Так что я собралась, и мы поехали на ее машине…

112

Грег кружит вокруг них, готовый наброситься на свою добычу. Кто же станет его жертвой на этот вечер?

Он запер сарай, сунул ключ в карман джинсов. Простая мера предосторожности.

Он встает перед двумя девушками, его взгляд переходит с одной на другую.

Тайри знает этого человека со слов Тамы.

Она знает, на что он способен.

– Тама сказала тебе, кто я? – спрашивает ее Грег.

– Нет, – шепчет она.

– Правда, что ли? – восклицает Грег. – Не похоже на нее! Она так и не научилась закрывать свое хлебало…

– Она ничего мне не говорила, – заверяет его Тайри. – Кто вы?

– Друг Межды, – заявляет он.

– Рыбак рыбака видит издалека! – бросает ему Тама.

– Вот видишь, я же говорил, что она не умеет вовремя заткнуться, – вздыхает Грег, глядя на Тайри. – Как тебя зовут?

– Тайри.

– Красивое имя… Что оно означает?

– «Любовь», – отвечает девушка.

– Ой… Хороший знак! – смеется Грег. – Ты знаешь, почему ты здесь, «любовь» моя? Через три дня за тобой приедут. То есть тебя купят, если быть совсем точным. Не очень дорого, но ты, кажется, немного сто́ишь…

Тайри напрягается.

– Один мой дружок. Угадай, чем он зарабатывает на жизнь?

Она начинает слегка дрожать, Тама берет ее за руку, чтобы придать ей храбрости.

– Он покупает девиц и выставляет их на панель. Это называется сутенер… Короче говоря, ты будешь шлюхой в Марселе или в Ницце. Он купит тебя за несколько тысяч евро. Это даст нам с Междой немного карманных денег. Как раз кстати, надо бы поменять колеса на тачке…

На Тайри лица нет, Грег изображает свирепую улыбку.

– Ты просто ублюдок! – обзывает его Тама.

Он поворачивает к ней голову, но Тама не отводит взгляда.

– Разве ты уже не достаточно напортачила? – угрожает он ей. – Еще хочешь?

– Иди к черту! – кричит Тама.

Молодой человек смотрит на их сцепленные руки и улыбается еще шире. Он снова обращается к Тайри.

– Хочешь, чтобы я стал твоим первым клиентом, «любовь» моя? – спрашивает он ее сладким голосом. – Надо бы тебе попрактиковаться обгладывать косточку для будущей работы!

– Нет! – стонет Тайри. – Пожалуйста…

– «Нет»? – повторяет Грег, хмурясь. – Ненавижу, когда мне говорят «нет», знаешь ли…

Он наклоняется к Тайри и шепчет:

– Либо соглашаешься, либо я набью морду твоей новой подружке. Ты же этого не хочешь, правда?

113

– Тогда я и согласилась, – призналась Тайри. – Согласилась пойти за ним в дом, затем в его комнату…

Габриэль бросил сигарету в камин. Он-то считал, что видел в жизни все… Он-то думал, что так настрадался… И вот его трясет. Сердце ноет.

Задет, ранен, но еще не мертв.

– Тама кричала, даже пыталась ударить его, чтобы остановить… Но она еле стояла на ногах. Тама, она невероятная!..

Габриэль выпил залпом еще стакан коньяка. Может быть, это поможет ему выдержать. Стерпеть нестерпимое.

– Он был… Ну, ты можешь себе представить, – продолжила Тайри. – Он бил меня, обзывал, делал со мной всякое, одно отвратительнее другого… Потом он отвел меня обратно в сарай. И Тама утешала меня.

Ее зеленые глаза наполнились слезами, она закрыла лицо ладонями.

– Тама! – всхлипнула она. – Боже мой, Тама…

Габриэль мгновение колебался, затем погладил Тайри по волосам и притянул к себе. Здоровой рукой он обнял ее так сильно, как только мог.

– Теперь у вас есть я, – прошептал он. – У вас есть я…

– До утра я проплакала у нее на руках. Она сказала мне, что каждую ночь неделя за неделей с ней происходило то же самое. Что она знает, что я чувствую. Что я должна быть сильной. Что она поможет мне, чем только сможет…

Габриэль закрыл глаза.

В эту секунду Тайри говорила, как Лана. Она была Ланой.

Она была голосом ужаса, невыразимого и невыносимого.

Голосом рабов.

В ту ужасную секунду Тайри была всеми этими израненными, замученными женщинами. Она была их болью, их страданием, их храбростью. Их слезами и их отчаянием.

Тайри была детством, поруганным, украденным, сиротливым.

Она была согбенной спиной, разбитыми мечтами, безмолвными мучениями, долгими ночами одиночества.

Она была зовом о помощи, который никто не слышит, криком, на который никто не обращает внимания.

Тайри была миром, таким, какой он есть, но каким мы отказываемся его видеть.

114

Странные звуки вырывают Изри из сна. В одних трусах он идет через бесконечный коридор. Чем дальше он идет, тем громче становится шум. Он останавливается перед дверью в ванную, прикладывает ухо к дереву.

Вздохи, стоны боли… Он задерживает дыхание, осторожно толкает дверь, которая открывается со зловещим скрипом. Помещение погружено в темноту, Изри нащупывает выключатель. Когда загорается свет, у него перехватывает дыхание.

Кровь. Повсюду кровь. На полу, на стенах и даже на потолке.

Помещение огромное. Душевые, насколько хватает глаз.

Он продвигается меж фарфоровых ванн, среди запаха крови, запаха смерти. В самой глубине он видит Маню. Горло перерезано, взгляд неподвижен. Когда он говорит, кровь хлещет у него изо рта.

– Слишком поздно, сынок…

– Нет! – кричит Изри.

Чья-то ладонь хватает его за руку. Он оборачивается и оказывается лицом к лицу с Тамой. Она улыбается и вдруг втыкает лезвие ему в живот. Изри падает на колени.

– Ты и правда думал, что я тебя люблю? – шепчет она.

Изри с криком просыпается.

Каждую ночь преследуют его одни и те же кошмары. Одни и те же ужасные сны.

Даркави, Маню, Тама.

Каждую ночь его преследуют его демоны.

Каждую ночь он ревет, как мальчишка.

* * *

Наступает день, Тама все еще держит Тайри за руку. Девушка перестала плакать, но все еще дрожит. Таме не стоит труда представить, как издевался над Тайри этот ублюдок Грег. Она сама терпела его насилие месяцами, и никто ничего о нем не знал.

Им холодно, им страшно, их мучает жажда.

– Я не хочу, чтобы этот человек забирал меня! – простонала Тайри.

Тама предполагает, что девушка говорит о сутенере, и закрывает глаза. Как помешать Грегу и Межде осуществить их гнусные планы?

– Теперь нас двое, – шепчет она. – Так что мы постараемся сбежать. Ладно?

Тайри слегка приподнимается и смотрит на свою подругу:

– Сбежать?

Тама кивает.

– Я все потеряла, – сказала она. – И тебе больше нечего терять.

– Ты права… Лучше умереть!

Тама встает и осматривает сарай в бледном свете зари.

– Помоги мне, – распоряжается она.

– Что мы ищем? – спрашивает Тайри.

– Оружие… Мы ищем оружие. Молоток, разводной ключ, что угодно…

Вдвоем они лихорадочно обыскивают коробки, ящики и полиэтиленовые мешки.

– Черт, инструменты, должно быть, в гараже! – выходит из себя Тама.

Они продолжают поиски, постоянно прислушиваясь. Еще рано, Грег, наверное, спит. Но Межда вполне могла проснуться.

Четверть часа спустя Тайри негромко издает победный крик. Тама видит, как она размахивает пыльной пустой бутылкой.

– Тут есть еще! – тихо говорит она.

Тама хватает одну из бутылок за горлышко и с размаху бьет по балке. Затем несколько секунд любуется своей работой.

– Этим мы сможем его ранить.

– Иншаллах, – шепчет Тайри.

* * *

Чем ближе он подъезжает к цели, тем сильнее бьется сердце.

За рулем своей машины Изри пытается оставаться спокойным и сосредоточенным. Документы на «мерседес» у него в порядке, в кармане лежит паспорт лучше настоящего, и сам он пока еще не самый опасный преступник в стране.

Он проезжает через Ним, город, который ему не нравится и никогда уже не понравится, и вспоминает выходные, проведенные здесь с Грегом по случаю сбора винограда.

Давай, Из, приезжай… Вот увидишь, будет офигенно!

Офигенно, кто ж сомневается.

Вечеринка оправдала ожидания. Спиртное, много спиртного. Пей, смейся, танцуй.

На следующий день похмелье, тошнота. Его первая коррида. И однозначно последняя.

Изри до сих пор помнит возбуждение Грега, его крики в унисон со всей толпой, взбудораженной запахом крови.

Этот народ с начала времен любит убивать чужими руками.

Марать глаза, но не руки.

Изри помнит крики, доносившиеся со всех сторон, помнит массовую истерию… Помнит, как в это время сам он умирал от желания спуститься на арену и прирезать недомерка, которому устроили овацию. Вынуть бандерильи из спины великолепного животного и всадить их в этого «настоящего человека», который так глупо машет руками в своем нелепом наряде.

– В розовых колготках, черт возьми! – вырвалось у Изри.

Он выехал из Нима, свернул на трассу A9, где знак обещал, что до Монпелье осталось 52 километра. Занял левую полосу и нажал на газ, не нарушая при этом ограничения скорости.

Вчера Тармони позвонил ему и сказал, что знает, где сегодня вечером будет Цыган.

Глава клана Сантьяго, мужчина лет шестидесяти.

Влиятельный и уважаемый человек.

Грозный противник.

Совсем немного не доехав до Монпелье, Изри съезжает с автострады и направляется в сторону Вандарга. Он едет через деревню, следуя указаниям своего навигатора, и попадает на небольшую дорогу, ведущую почти по прямой на север. Слева ему попадается стадо, а затем только бескрайние поля. Вскоре он оказывается на еще более узкой гравиевой дороге, в конце которой видит внушительное строение. «Загородный дом» Цыгана. По словам Тармони, Сантьяго любит проводить здесь выходные, устраивая семейные торжества или деловые встречи.

Изри проехал еще пару сотен метров и припарковал «мерседес» за небольшим холмом.

Сейчас всего три часа дня, а действовать он будет только под покровом темноты. Он затыкает пистолет за пояс джинсов, достает из багажника машины шокер и небольшой бинокль…

* * *

– Который сейчас час? – спрашивает Тайри.

– Не знаю, – отвечает Тама.

– Думаешь, он придет?

Тама молчит, согнувшись от боли.

– А если покричать? – предлагает Тайри. – Может, какой-нибудь сосед нас услышит?

– Справа дом пустует, – вздыхает Тама. – Слева земельный участок продается.

– Но кто-то может проходить по улице! – настаивает Тайри.

– По тупику? Никто здесь не ходит.

Вдруг раздаются голоса. Грега и Межды. Из разговора девушки понимают, что мегера прощается с тем, кого до сих пор считает другом своего сына.

– Она уезжает! – шепчет Тайри.

– Скатертью дорога! – произносит Тама, услышав панику в голосе своей названной сестры.

– Она меня оставляет…

– Вот и отлично! – говорит Тама. – Она тебе не нужна.

Каждая хватает по разбитой бутылке и прячет ее за спиной. Но Грег возвращается в дом, не заходя в сарай.

– Давай, сволочь, – выдыхает Тама. – Появись…

– Думаешь, у нас получится?

– Конечно получится! – твердо говорит Тама. – В любом случае у нас нет выбора.

– Не знаю, – колеблется Тайри. – Мне… мне страшно!

Тама строго смотрит на нее:

– Хочешь оказаться на панели? Хочешь, чтобы этот тип пришел и купил тебя, как скотину?

– Нет, – еле слышно отвечает Тайри. – Конечно нет…

– Нас двое, он один. Мы можем убить его.

– Убить его? Но…

Взгляд Тамы стал еще холоднее.

– Я уже убила одного. Парня, который хотел застрелить Изри.

Покажи, что ты непобедима. Скрой свой страх. Забудь о кандалах, которые носишь много лет. Следах на запястьях, щиколотках, вокруг шеи.

Бейся же.

Сражайся до смерти.

Из, дай мне сил… дай мне твою силу. Помоги мне спасти эту девочку. Дай мне безмерного мужества.

Я готова пожертвовать собой.

* * *

Солнце наконец садится, начинает накрапывать дождь. Изри расположился в пятидесяти метрах от дома и терпеливо выжидает. У него было время изучить место, увидеть, как прибыл Сантьяго всего с двумя подручными для своей защиты. Вечер пятницы; вероятно, семья приедет только завтра утром.

Изри смотрит на свой «ролекс» и закуривает. Он наслаждается сигаретой, потому что она вполне может оказаться последней.

Он снова думает о Маню. Маню, который всегда с ним. Постоянное ощущение, что его сильная рука лежит на плече Изри. Что он где-то совсем рядом и присматривает за ним.

Сегодня вечером я здесь ради тебя. Пусть кровь, которая прольется, отмстит за твою смерть, друг мой…

Изри затаптывает окурок и натягивает на голову капюшон черной толстовки. В правой руке он сжимает биту-электрошокер, в левой – пистолет. Все-таки неплохо владеть одинаково хорошо и правой, и левой рукой.

Он пробирается сквозь кусты, сливаясь с тьмой, из которой когда-то вышел. Зайдя за каменный дом, он вжимается в стену. Неприятный ветер дует прямо в лицо, но Изри его почти не чувствует, сосредоточившись на своей миссии. Он открывает дверь, ведущую в пустую кухню, и беззвучно закрывает ее за собой. Из соседней комнаты доносятся голоса, он замирает. Два бугая из сопровождения Цыгана разговаривают в столовой…

* * *

День закончился, но не моя решимость.

Я жду момента, когда Грег вернется «поиграться» с нами.

На улице дождь. Его шум успокаивает. Крыша сарая протекает, так что у двери образуется лужа, и я борюсь с желанием попить из нее, так мучает жажда.

Тайри уснула, положив голову мне на колени. Поэтому я любуюсь ее изящным лицом берберской куколки и тихо повторяю себе, что не должна позволить этой невинной девушке закончить жизнь в когтях людей без стыда и совести.

Теперь у меня одна надежда и одна цель – умереть за нее.

Я слышу, как на улице паркуется машина, хлопают двери, разговаривают мужчины, голоса приближаются к сараю.

Грег выходит из дома, чтобы встретить двух своих друзей. Бывших людей Изри.

Эти гнусные предатели рано похоронили моего мужчину.

Он еще не умер. И я еще не умерла.

Оба типа заходят в дом вслед за Грегом, и мое напряжение слегка спадает. Я машинально глажу Тайри по волосам. Кажется, это ее успокаивает. Я думаю о том, что у нее не было возможности узнать Маргариту, испытать ее дружбу. Что у нее не было возможности узнать Изри, почувствовать страсть. Пережить любовь, подобную той, что горит внутри нас ярким пламенем, у меня и у Изри. Это чувство такое огромное, такое мощное. Оно создает нас и разрушает. Возносит нас на небеса и сбрасывает в пропасть.

Мужчины выходят из дома, я вся сжимаюсь, Тайри, вздрогнув, просыпается. Она напряженно смотрит на меня испуганным взглядом.

Они останавливаются перед сараем, громко разговаривают. Они смеются. Затем дверь открывается…

* * *

Справиться с двумя амбалами оказалось легче, чем он думал. Изри подождал, пока один из них зайдет на кухню за пивом, и вырубил его. Затем он незаметно подошел ко второму, который что-то мычал в свой смартфон, и нейтрализовал его менее чем за десять секунд.

Вот, поднявшись наверх, Изри идет по застеленному ковром коридору. Идеально, чтобы пройти незамеченным.

Похоже, боги отмщения сегодня на его стороне. Хоть бы они не бросили его в нужный момент.

Первая спальня, две двухъярусные кровати, детские игрушки. Изри продолжает осторожно продвигаться и осматривает каждое помещение. Комнаты пустуют. Но осталась ванная. Приближаясь к отделанной рельефным стеклом двери, Изри слышит голос.

Цыган что-то напевает.

Изри делает глубокий вздох и врывается в ванную комнату. Сантьяго замолкает с полуоткрытым ртом, не допев куплета. Он лежит в воде с пеной, в руке – бокал вина, в зубах зажата большая сигара.

Красивая смерть, думает Изри.

Он направляет свой пистолет на Сантьяго, тот замирает.

– Кажется, я тебе помешал!

Цыган ставит бокал на край ванны и слегка распрямляется. Даже в этом деликатном положении он знает, как сохранить достоинство и продемонстрировать безупречную выправку.

– Привет, Изри. Извини мой вид, но меня не предупредили о твоем визите! Каким ветром тебя занесло, мальчик мой?

Красоваться, хорохориться до последней секунды. Ведет себя так, как Изри и предполагал.

– Меня послал Маню! – с вызовом говорит он.

– Маню?.. Хм… Садись, прошу, – предлагает Сантьяго, указывая на табурет. – Где мои люди?

– Валяются в кухонной кладовке!

– Придется уволить этих болванов! – вздыхает Цыган. – Садись, прошу тебя. Хочешь меня пришить, я так понял, но мы ведь можем перед этим поговорить, так?

Сбитый с толку, Изри повинуется. Он подвигает табурет и садится в двух метрах от ванны.

– Значит, тебя выпустили из тюрьмы?

– Как видишь.

– Мой племянник был мелким засранцем, – продолжает Сантьяго, прикуривая сигару. – Ты правильно сделал, что отправил его к Творцу. Если бы его не прикончил ты, я бы задушил его собственными руками.

Изри на секунду теряет дар речи.

– Он ослушался меня. И вот как все закончилось…

– Не путай меня! – глухо гремит Изри.

– Я не пытаюсь запутать тебя, сынок! Просто объясняю… Если ты сегодня вечером здесь, в моей ванной, то, вероятно, потому, что считаешь, будто это я приказал порешить Маню, чтобы отомстить за своего идиота-племянника, не так ли?

Изри не потрудился ответить.

– Думаешь, ты все знаешь… Как же ты еще молод! На самом деле ни хрена ты не знаешь.

Рука Изри крепче сжимает пистолет. Пронизывающий взгляд Сантьяго пробурил его до самой души.

– Я не просил племянника идти на тебя. Напротив, я ему запретил. Но его уже какое-то время мотало туда-сюда… Он хотел особого положения, хотел доказать, что он настоящий мужик! Каждому свое. Но мне твое не нужно, Изри… Твое маленькое царство меня не интересует. Мне более чем достаточно моего собственного! Ты настолько мелок, что даже тень не можешь на меня бросить!

Челюсти Изри сжимаются, дыхание учащается. Его мишень позволяет себе оскорбления, это уже перебор!

– Ты принимаешь меня за дурака? Никто в семье не посмел бы тебя ослушаться!

– Я тоже так думал… Но, видимо, я старею… Ты оказал мне услугу, убив этого мелкого придурка, и у меня не было причин устранять Маню.

– Кто тогда? – восклицает Изри. – И всех моих людей, которых пристрелили, пока я был за решеткой, а?

Сантьяго в неведении разводит руками:

– На мой взгляд, тебе бы стоило поискать в своей «семье».

– Думаешь, я в это поверю?

– Я просто пытаюсь открыть тебе глаза, мой мальчик. Потому что ты собрался сделать огромную фигню и, честно говоря… Ты мне нравишься, Изри, и я бы не хотел, чтобы это произошло с тобой.

Теперь он осмеливается угрожать ему. Изри хочет нажать на курок пистолета, но что-то его сдерживает.

– Кто? – холодно спрашивает он.

Цыган на секунду задумывается, затем изображает на лице улыбку.

– Трудно, когда предают свои, Изри, – продолжает он. – Со мной такое было в прошлом. Когда ты на вершине, то вызываешь зависть, это неизбежно… Я не знаю, кто хочет тебя отыметь, Из… Говорю честно, не знаю. Ходят слухи…

– Какие слухи?

Сантьяго продолжает смотреть Изри прямо в глаза, не отводя взгляда. В нем не отражается и тени страха.

– Шакир, – бросает он.

– Шакир? – повторяет Изри. – Ты шутишь, что ли?

– Так мне сказали. Но я не люблю огульных обвинений. Ладно, что мы делаем сейчас? Будешь стрелять или пропустим по стаканчику?

Изри чувствует, что вся его решимость вот-вот испарится. Под впечатлением от своего противника и его храбрости, он уже не знает, чему верить. И понимает, что если он убьет Цыгана, то нигде больше не будет в безопасности.

В клане Сантьяго месть – не хобби. Это смысл жизни.

Он встает, держа противника в поле зрения.

– Если ты солгал мне, я вернусь, – говорит он.

– Тогда ты не вернешься, – заключает Цыган. – Знаешь, Изри, я всегда уважал Маню. Не сказал бы, конечно, что его смерть причинила мне боль, но… да, он был честным малым. И я надеюсь, что ты пойдешь по его стопам, мой мальчик.

* * *

Дверь открывается, Тама видит, как к ним с Тайри приближаются Грег и два его пособника. Первого зовут Робин, имя второго Тама забыла, видела его три или четыре раза на организованных Изри вечеринках.

– Привет, малышки! – говорит Грег с гнусной улыбкой. – Надеюсь, вы не слишком скучали по мне?

Осколки бутылок спрятаны под пластиковым пакетом сразу за балкой.

– Ребята, знакомьтесь, Любовь, – продолжает Грег, показывая пальцем на Тайри, – будущая королева минетиков! Что ж, ей предстоит еще подучиться, но у нее все получится. А эту, справа, вы уже знаете… Царица леса, очаровательная малышка Тама!

– Весело у тебя тут! – глупо усмехается Робин.

У Грега звонит телефон, он роется в карманах, потом отвечает. Кнопочный сотовый телефон, вроде того, который использовал Изри. Таме слышно хриплый голос собеседника. Голос, которого она не знает. Она улавливает из разговора несколько фраз.

– …твой дружок Изри…

Сердце Тамы забилось.

– И…

– …порешить, но… наоборот…

– Да уж, его несложно убедить, – улыбается Грег. – Он схавает практически что угодно!

Грег подмигивает Таме, которая отворачивается, чтобы скрыть всю ненависть, кипящую в ее венах.

– Я ему сказал…

– Отлично, это его займет! И если он сможет нас от него избавить, прекрасно.

– Это мы… займемся… его…

– Так и задумано, не волнуйся. Так и задумано…

Незнакомец отключается, Грег кладет телефон обратно в карман. А Тама слегка перемещается, словно пытаясь отодвинуться подальше от своих врагов.

И поближе к своему оружию.

Тайри застыла, словно парализованная.

Тама смотрит на нее, чтобы подбодрить подругу.

– Ладно, ребята, какую хотите?

– Обеих! – отвечает Робин. – Обеих, приятель.

– Ту, что слева, не портить, – говорит Грег. – Завтра ее приедут у меня покупать, и харя у нее не должна быть набекрень, о’кей?

Тот, чье имя Тама забыла, склоняется над ней.

От него несет перегаром, смесью пива и табака.

– Помнишь меня?

– Я помню только, что ты был на побегушках у Изри, – холодно отвечает Тама.

– Я никогда не был на побегушках у твоего парня!

Она с вызовом улыбается ему:

– И все же именно такое впечатление ты производил! «Налить тебе что-нибудь выпить, Из? Хочешь, сгоняю куплю тебе сигарет, Из?» – усмехается она.

– А она неробкого десятка, эта девица! – говорит Робин. – Я думал, ты ее выдрессировал? Кажется, ты еще не закончил работу!

– Настоящая стерва! – подтверждает его новый босс. – Но через какое-то время она будет у меня есть с руки, вот увидишь…

– Меня зовут Диего, – продолжает любитель пива.

– И что? – огрызается Тама.

– А то, что я тебя трахну.

– Ты будешь не первым.

В недоумении от такой дерзости, Диего поворачивается к Тайри:

– Ты мне кажешься не такой стервозной.

Тайри молчит, она не может пошевелиться от страха.

– И куда менее болтливой!

Он поднимает ее с земли, она издает крик испуганной птахи.

– Давай, не бойся! – ухмыляется Диего.

Пока все трое крутятся вокруг Тайри, Тама тихонько просовывает руку за балку и хватает разбитую бутылку.

Мужчин трое, девушек две. Может, Тама даже будет одна. Нужно отступиться. Слишком рискованно, слишком опасно.

Обречено на провал.

Но завтра будет поздно.

Тама резко вскакивает и бросается на Диего. Она перерезает ему яремную вену, он издает жалобный вой и падает на грязный пол. Двое его приятелей так поражены, что не сразу соображают, что к чему. За это время Тама делает резкий поворот, разгибает руку, и рассекает лицо Грега от виска до верхней губы. Он тоже валится на землю.

Робин кидается на Таму, прижимает ее к балке, выворачивает девушке запястье, в попытке заставить ее выронить оружие.

– Тайри! – кричит она.

Тайри все еще скована сильным страхом.

Тама чувствует, как ломается кость в ее запястье, она кричит и роняет осколок. Робин бьет ее головой о балку, и она медленно сползает на пол. Он подбирает большой кусок стекла у своих ног, хватает Таму за шею и снова припирает ее к балке.

– Увидишь, каково это, сука!

В момент, когда он уже собрался порезать Таме лицо, Тайри наконец начинает действовать. Она поднимает бидон машинного масла и бьет Робина по голове. Он оборачивается и вонзает осколок Тайри в живот. Потом, пошатываясь, хватается рукой за голову. Они одновременно падают на колени.

Тама поднимается на ноги, голова идет кругом. Из носа у нее струится кровь, в запястье стреляет от боли. Она обыскивает карманы Грега, достает ключ и открывает дверь. Затем помогает Тайри встать и выйти из сарая.

– Давай! – шепчет она. – Держись…

Тайри удается дошагать до припаркованной во дворе «ауди», сгорбившись, она, прислоняется к машине, окровавленной рукой зажимает рану.

– Стой здесь, я найду ключи от машины!

Тама бежит в дом, находит в коридоре ключ с брелоком от центрального замка «ауди» и сразу возвращается к машине. Она нажимает кнопку на брелоке, включаются фары. Пробует другую, открываются двери. Тогда Тама берет Тайри за плечи, заталкивает ее на пассажирское сиденье, отдает ей ключи и захлопывает дверь. Теряя сознание, девушка на несколько секунд опирается на капот и закрывает глаза.

– Осторожно, Тама! – слышит она голос Тайри.

Ее веки открываются в момент, когда Робин набрасывается на нее. Они летят на землю, и Тама пытается оттолкнуть нападающего.

– Спасайся, Тайри! – кричит она. – Спасайся!

Пока Робин пытается нейтрализовать Таму, Тайри перебирается на водительское сиденье. Она включает заднюю передачу, выжимает газ, разбивает деревянные ворота, а затем врезается в припаркованную на улице машину. Робин вскакивает, чтобы бежать за «ауди», но Тама хватает его за лодыжку, и он снова растягивается во весь рост.

– Удирай!

Тайри бросает последний взгляд на подругу. Робин сидит на ней, нанося Таме удары по голове. Тайри включает первую передачу и со всей силы жмет на газ. Машина глохнет, Тайри отчаянно всхлипывает, но ей удается перезапустить мотор. Доехав до конца улицы, она замечает в зеркале заднего вида Робина. Тот устремляется в погоню за машиной.

Машиной, которую не сможет догнать.

* * *

Лежа на кровати, Изри курит сигарету.

Слова Цыгана крутятся в голове.

Тебе бы стоило поискать в своей «семье».

Как-то его уже сдала копам женщина, которую он любит, но все же трудно представить, чтобы его предал кто-то из своих.

Шакир… Серьезный парень, самый верный из всех. Друг Маню, давний друг.

Честный малый, как сказал бы Сантьяго.

– Черт, это невозможно! – шепчет Изри. – Не ты… Но кто же тогда?

Он должен это выяснить. Завтра же он позвонит Тармони и попросит взять Шакира под наблюдение.

Он хватает свой сотовый, звонит Грегу по личному номеру. Попадает на автоответчик, оставляет сообщение.

– Это я, Грег. Хотел обсудить с тобой кое-что… Завтра перезвоню. Спокойной ночи, брат.

115

– Часть ночи я провела за рулем. Тама сказала мне, что, если нам удастся спастись, нужно будет поехать к бабушке Изри, Василе… Она объяснила мне, где та живет, что ее дом – один из немногих по дороге… GPS в машине может распознавать голос. Когда я выезжала из Монпелье, мне удалось ввести название деревни. Мне потребовалось время, чтобы понять, как эта штука работает, но у меня получилось.

Тайри сделала паузу в своем рассказе, вновь переживая ту ужасную ночь, которая привела ее к Габриэлю.

– Я не нашла дом Василы… Мне становилось все хуже и хуже, я почти ничего не видела перед собой. Я все ехала дальше и дальше по этой дороге и на повороте не справилась с управлением. Может, я потеряла сознание, не могу вспомнить… Все, что я знаю, – это то, что я проснулась в машине. Лицо было в крови, меня трясло от холода и боли… Я не очень понимала, кто я. Какое-то помрачение… Обыскала бардачок, нашла пистолет. Надела куртку, которую обнаружила в багажнике, и пошла пешком по дороге, потому что машина больше не заводилась. Надеялась найти деревню… Долго шла, часто падала… А потом увидела свет. В твоем доме. Я… я хотела постучать в дверь, но… испугалась. Испугалась, что те, кто там живет, позвонят в полицию. Мы только что убили человека, понимаешь… Так что я толкнула дверь конюшни, легла на солому, решила, что уйду до рассвета. Я проснулась, когда ты приехал. Помню, как угрожала тебе пистолетом, помню, как мы вошли в твой дом… А после этого провал, ничего не помню.

– Потом ты рухнула на пол, – продолжил Габриэль. – Ты была совершенно без сил. Упала передо мной и ударилась головой об пол. Так сильно, что я подумал, что ты умерла.

Тайри пристально посмотрела Габриэлю в глаза.

– Нужно спасти Таму, – сказала она. – Нужно спасти Таму!

Габриэль закурил и вздохнул:

– Знаешь, Тайри, есть большая вероятность, что она уже мертва.

– Нет! Нет… Она жива, я чувствую это… После всего, что она для меня сделала, я не могу бросить ее.

– Я понимаю… Ты знаешь адрес этого Грега? Хотя бы фамилию?

Тайри опустила глаза.

– Сможешь найти его дом? Потому что Монпелье – город большой…

– Я… я не знаю, – призналась Тайри. – Не уверена. Ты поможешь мне?

Габриэль не ответил.

– Только ты можешь мне помочь, – сказала девушка. – Только ты…

Он встал, сделал несколько шагов, подошел к стеклянной двери.

Он хотел увидеть ночь, но натолкнулся на закрытые ставни. Габриэль забыл, что забаррикадировал дом. Забыл, какой серьезной опасности уже подвергла его эта девушка. Но хуже всего был не риск, на который он шел ради нее.

Хуже всего было то, что Лана потихоньку от него отдалялась.

– Мы даже не уверены, что Тама все еще с Грегом, – заметил он. – Он тоже может быть мертв. Даже не знаю, как нам поступить…

– Мы должны найти Изри!

– Найти бандита в бегах? – ответил Габриэль. – Забудь об этом. Этого типа разыскивают легавые, он залег на дно.

– Может, его бабушка знает, где он укрылся?

– Это было бы удивительно… Впрочем, марокканских бабушек здесь немного. Я лично с ней не знаком, но если это та, о ком я думаю, она в больнице. На днях я был в Пон-де-Монвере и слышал, как о ней говорил хозяин табачной лавки.

– Черт…

Тайри слезла с дивана и стала кружить по гостиной.

– Она… Тама, она упоминала адвоката. Адвоката Изри. Это его друг, она сказала, что позвонит ему, как только мы будем в безопасности у Василы. Не могу вспомнить его имя! Он, наверное, мог бы указать, где живет этот ублюдок Грег.

Габриэль снова вздохнул. Тайри умоляла его взглядом. Умоляла его найти решение.

Он уселся за компьютер, девушка подошла к нему.

– Что ты хочешь сделать?

– Я распечатаю список всех юристов в Монпелье и его окрестностях. Может, одно из имен тебе что-то скажет…

Тайри положила руки на здоровое плечо Габриэля. Наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо за все, Габриэль…

На секунду он закрыл глаза, пытаясь скрыть замешательство.

Пять минут спустя принтер выплюнул десять листов бумаги, которые Габриэль протянул Тайри.

– Вот, посмотри, поищи имя адвоката Изри.

Тайри внезапно засмущалась.

– Я… я не умею читать, – еле слышно призналась она.

Габриэль на секунду опешил:

– Но книга тогда вечером… Я подумал…

– Я узнала ее, да, потому что она была в доме старика, лежала на тумбочке. Но, знаешь, я никогда не ходила в школу…

Габриэль сел на диван.

– Иди сюда, – сказал он.

Она присела рядом с ним.

– Я тебя научу, если хочешь.

– Правда?

– Это не очень сложно, вот увидишь. Сейчас слушай внимательно, я прочту тебе все имена, хорошо?

– Я слушаю тебя.

Он медленно перечислял адвокатские конторы, начиная с тех, что находятся в Монпелье.

– Так много? – удивилась Тайри через пару минут.

Габриэль с улыбкой посмотрел на нее:

– Я только на третьей странице! Это доходная профессия!

Он продолжил читать, Тайри сосредоточилась. И вдруг закричала:

– Это он!

– Тармони?

– Да, это он! – снова воскликнула Тайри.

Габриэль взял ручку и обвел имя в списке.

– Мы позвоним ему завтра утром, – пообещал он. – Я устал, мне надо немного поспать…

Он подбросил дров в камин и достал пистолет из запертого на ключ ящика.

– Я… Я могу лечь спать с тобой? – спросила Тайри.

Он странно посмотрел на нее.

– Я имею в виду здесь, в столовой. Не хочу оставаться одна… Я лягу на коврик.

– Ты не будешь спать на полу! – возмущенно сказал Габриэль.

– Не волнуйся, я привыкла.

– Привычки – это плохо! Ложись на диван, а я – в кресло.

Она подошла к нему с легкой улыбкой на губах:

– Мне лучше спать на полу, уверяю тебя. Ты раненый и старый, так что…

– Старый? – поперхнулся Габриэль.

Тайри засмеялась, взяла подушку и легла на ковер. Устроившись на диване, Габриэль смотрел на нее.

– Мне здесь хорошо, видишь, – сказала она.

– В постели тебе будет лучше, – пробормотал он.

– Нет, клянусь. Мне здесь хорошо…

Долгое молчание, в течение которого потрескивание пламени убаюкивало их.

– Габриэль? – прошептала Тайри.

– Что?

– Когда мы спасем Таму, я могу… Могу я остаться с тобой ненадолго?

Он почувствовал, как его сердце остановилось на секунду, а затем снова забилось.

– Остаться со мной? – тихо повторил он.

– Да… Но ты можешь сказать мне «нет».

– Посмотрим. Спи спокойно, Тайри.

Он повернулся на бок. Она не увидела ни его улыбки, ни его слез.

116

Звать на помощь, пока не порвутся голосовые связки.

Потерять голос, все ориентиры. А скоро и рассудок.

Ползать по земле. Стучать зубами, дрожать от холода. Следовать по алым тропам за болью во всем теле.

Забыть о времени, путать день и ночь.

Выживать.

Не зная почему, но зная ради кого.

Ради Изри.

Закрыть глаза и видеть его лицо, его улыбку.

Закрыть глаза и услышать, как его голос шепчет ей нежные слова, слова любви.

Открыть глаза и смотреть в лицо одиночеству.

Выживать.

Еще несколько часов.

Шептать его имя, чтобы не забыть его. Чтобы никогда его не забыть.

Погрузиться в безмолвную пучину, быть унесенной воображаемыми вихрями.

Перестать дышать, слушать свое сердце, отвергающее неотвратимое.

Оранжевое одеяло, простенький дом, спрятанный за холмом в этом пустынном месте. Голос мамы. Она берет меня на руки, поднимает в воздух и кружит, кружит, кружит…

Улыбнуться, даже не осознавая того. Вернуться в мертвую тишину, в грязь и пыль.

Увидеть, как появляется Межда, издать беззвучный крик, чтобы отогнать ее как можно дальше. Мгновение спустя увидеть Маргариту в ее кресле. Впустить в себя «Реквием» Моцарта, дать себя убаюкать.

Прислушиваться к зловещему шепоту безумия. Его леденящему кровь смеху, его соблазнительным обещаниям.

Сдаться. Да, сдаться…

Нет, выжить. Ради Изри. Только для него.

Вспомнить храбрость, жертвенность, взгляд Тайри.

Изри гордился бы мной.

Плакать, как плачет небо.

Выплакать все слезы.

Изри гордился бы мной. Изри гордился бы мной. Изри гордился бы мной…

Мечтать, как он откроет эту дверь, согреет ее в своих объятиях. Мечтать, как он разорвет путы, которые стягивают ее запястья, лодыжки.

Мечтать. Да, мечтать…

* * *

– Звони, – произнес Габриэль, протягивая ей сотовый.

– Я? Но что я ему скажу? – испугалась Тайри.

– Что это по личному вопросу, и просто назови свое имя. Если секретарь откажется тебя с ним связать, оставишь для него сообщение: он должен перезвонить очень быстро, потому что у тебя есть информация об Изри и Таме. У тебя все получится, хватит бояться!

Габриэль набрал номер и протянул сотовый девушке. Мэтр Тармони уехал в Бордо, будет недоступен в течение суток. Так что Тайри оставила ему сообщение, которое Габриэль нашептал ей перед тем, как повесить трубку.

– Он не перезвонит нам до завтра! – посетовала она.

– Не факт, – ответил Габриэль. – Его секретарь наверняка передаст ему информацию, и он может связаться с нами раньше, чем мы думаем.

– Будем надеяться…

– Мне нужно съездить во Флорак, – объявил Габриэль, натягивая куртку. – У меня нет сигарет и почти пустой холодильник…

– Я могу поехать с тобой?

– Лучше не надо.

– Да? Но…

– Послушай, Тайри, Флорак – это не Монпелье, это очень маленький городок, можно сказать, деревня. И новое лицо здесь быстро обратит на себя внимание. Мы не знаем, разыскивают ли тебя легавые, так что это небезопасно.

– Ладно.

– Но не может быть и речи о том, чтобы ты оставалась здесь одна, – добавил он.

– И куда я пойду? Спрячусь в конюшне, да?

– Не в конюшне, нет, – улыбнулся Габриэль. – Иди за мной… Держи сотовый при себе, вдруг Тармони перезвонит. И возьми куртку, сегодня утром морозно…

Они вышли из дома, Тайри задрожала от холода. Сегодня, несмотря на все усилия, солнце не сможет согреть потрескивающие от мороза камни. Они сели в машину, Софокл с террасы смотрел им вслед. Внедорожник выехал из деревни на гравиевую дорогу, а потом снова на асфальт.

– Почему бы мне не спрятаться в одном из этих домишек? – предложила Тайри.

– Опасно, – ответил Габриэль. – Слишком близко к моему.

– Они ведь все твои?

– Да… Я купил их все за бесценок и отремонтировал дом, в котором живу. Через год после смерти Ланы…

– А на что ты живешь? – спросила Тайри.

– Я получил наследство от родителей и на их деньги смог купить это место. Мне их хватит еще на несколько лет.

– А потом?

Он грустновато улыбнулся.

– Я не думал об этом, – признался он. – Если придется, ограблю банк!

Тайри поняла, что он говорил о времени, которое ему понадобится, чтобы завершить свою миссию. Что его жизнь закончится, когда он убьет всех, кого винит в смерти дочери. Ей хотелось бы изменить его будущее.

– Как ты разыскиваешь тех, кто был в поезде?

Габриэль ответил не сразу. Хотя какое это все теперь имело значение.

– У меня остались связи в полиции. Очень хорошая подруга. Это она находит их для меня. Присылает мне их фотографии, адреса. Один или два в год, не больше. Каждый раз я действую по-новому, чтобы легавые не установили между убийствами связи.

– Габриэль, я… Мне очень жаль Лану. Искренне жаль… Мне очень грустно, хоть я и не была с ней знакома.

– Знаю, – ответил он, не сводя глаз с дороги.

– С тех пор как ты рассказал мне, чем занимаешься, я много размышляла. Я… я пытаюсь тебя понять.

Габриэль почувствовал неловкость и надел солнцезащитные очки.

– Я понимаю твою боль, твой гнев. Я знаю, что ты безутешен…

Она видела, как напряглись мышцы его шеи и скривилось лицо. Она немного помедлила, прежде чем продолжить.

– Я думаю, ты не прав, что убиваешь этих людей. Конечно, они достойны осуждения, но… они не заслуживают смерти. И тебе бы тоже не мешало от всего этого освободиться.

Он резко затормозил, девушку бросило вперед. Сжимая руками руль, он молча смотрел на нее. Тайри не могла видеть его глаз, но чувствовала, что он смотрит на нее осуждающе.

– «Освободиться»? Мне? – повторил он ледяным голосом.

Тайри почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Да, – прошептала она. – Потому что ты тоже раб. Раб своей мести…

Габриэль нажал на педаль газа, внедорожник слегка занесло, затем выровняло. Он нервно вел машину, а Тайри грызла ногти.

Через пару минут они свернули на грунтовую дорогу, ведущую к полуразрушенному дому. Габриэль остановил машину перед небольшим зданием.

– Это тоже твое?

Он кивнул, достал из бардачка большой ключ и вышел из машины. Тайри последовала за ним. Тайри была удивлена, увидев, что основная комната этого старого дома находится в довольно хорошем состоянии. Большой камин, длинный деревенский стол, дровяная печь, огромный шкаф…

– Хочешь, я затоплю печь?

– Нет, все будет хорошо, – прошептала Тайри.

– Я ненадолго, – сказал Габриэль. – Меньше часа. Ты останешься внутри и запрешь за мной, поняла? При малейшей проблеме звони мне.

– Все будет хорошо, – повторила девушка.

Он захлопнул дверь, не добавив ни слова, и Тайри на секунду закрыла глаза. Затем она внезапно бросилась вслед за ним. Он уже садился в машину, когда она окликнула его:

– Габриэль!

– Что?

Она напряженно смотрела на него. Он понял, что она очень хочет что-то ему сказать. Угадал те простые слова, что она не могла подобрать. Несмотря на пронизывающий холод, он почувствовал, как его тело согревает нежное тепло. Тогда он подошел к девушке, улыбнулся и обнял ее:

– Я скоро вернусь.

– Я буду тебя ждать, – просто ответила она. – Я всегда тебя ждала…

* * *

Сняв пленку, защищавшую мебель от пыли, Тайри устроилась в большом потертом кресле. Она закутала шею шарфом и уставилась на покрытый паутиной беленый потолок.

Небо, усыпанное звездами.

Она улыбалась, одна в этом старом доме, который вот-вот развалится. Она закрыла глаза и увидела лицо Габриэля.

Она влюбилась в убийцу.

В этого мужчину, ставшего ей почти отцом, защитником.

Оказавшись в этой точке своей жизни, она осознала, что никогда не сможет от него уйти. Что она готова разделить его безумие, сразиться с его демонами.

Если Тама еще жива, то она скоро найдет Изри. А Тайри останется с Габриэлем. Они будут рабами лишь своей общей страсти.

Звук шагов заставил ее открыть глаза.

– Уже? – прошептала она, улыбаясь.

Он вернулся, чтобы поцеловать ее. Обнять ее. Чтобы назвать ее своей любовью…

Она встала, побежала к двери. Когда она открыла ее, то потеряла дар речи.

– Привет, любовь моя…

117

Грег вышиб ногой дверь, и та ударила Тайри прямо по лицу, отчего девушка упала навзничь. Тайри отползла в сторону и с ужасом посмотрела на Грега. И когда она увидела пистолет в его правой руке, ее сердце замерло.

– Ну что, свалил твой сторожевой пес? Жаль, жаль…

Тайри медленно поднялась на ноги и сделала несколько шагов назад. Грег был страшен. Его распухшее лицо пересекала большая рана, правый глаз был полузакрыт.

– Что, в штаны наложила? Еще бы… С тех пор как твоя подружка изуродовала меня, я всех пугаю.

– Я… я…

– Что «я-я»? – язвительно спросил Грег.

– Кто вы? – прошептала Тайри.

Тут Грег нахмурился.

– Что вы хотите от меня?

Преодолеть страх. Ломать комедию, симулировать амнезию.

Защитить Габриэля, защитить Таму.

– Прекрати принимать меня за дебила!

– Мой друг очень скоро вернется!

– Я знаю, дорогуша. Как бы там ни было, он не очень умен, твой «друг»… Со вчерашнего дня я торчу в своей тачке на вершине этого долбаного холма. Жду момента, когда он оставит тебя одну… Отморозил себе яйца, но оно того стоило! Только что увидел, как он тебя сюда везет, а сам уходит. Вот я и подумал: пора навестить мою прекрасную маленькую Тайри…

Девушка лихорадочно оглядывалась, ища что-нибудь, чем можно было бы защититься. Но комната была пуста.

– Я позабочусь о тебе, а потом позабочусь о твоем старпере.

– Послушайте, пожалуйста, я не знаю, кто вы, клянусь…

– Отличная комедия! В будущем ты вполне могла бы сделать карьеру актрисы! Проблемка в том, что не будет у тебя никакого будущего.

– Я потеряла память! – воскликнула Тайри. – Я ничего не помню!

– В самом деле? Ну, посмотрим, посмотрим… Сядь! – приказал он, указывая на стул пистолетом.

Тайри отступила дальше в поисках отходного пути. Тогда Грег взвел курок и спустил его. Тайри закричала, когда крупнокалиберная пуля разорвалась в ее левом колене. Девушку отбросило к стене, и она осела, словно тряпичная кукла. Грег схватил ее за руку и силой усадил на стул. Затем вынул из кармана рулон скотча и быстро примотал ее к стулу.

– Вот так ты успокоишься!

Тайри стонала от боли, глядя на пистолет. Грег принес еще один стул и уселся перед своей добычей.

– Итак, любовь моя, что ты ему сказала, своему красавцу-крестьянину?

– Почему вы называете меня своей любовью?

– Ясно… Хочешь поиграть, так?

– Нет! Клянусь, я ничего не помню! Даже своего имени!

– Хватит, Тайри!

Из внутреннего кармана кожаной куртки он вытащил финку и открыл лезвие. Этот щелчок заставил Тайри вздрогнуть.

– Хочешь, чтобы я освежил тебе память?

– Клянусь, что…

Он сорвал с нее шарф, расстегнул молнию на куртке. Приставил ледяной клинок к шее.

– Где мои друзья? Те, что я послал за тобой? – ласково спросил он.

– Они… Он убил их.

– Этот старпер? Это он их порешил?

Она медленно кивнула, а Грег безжалостно смотрел на нее.

– Она, должно быть, рассказывала тебе всякое, когда вы были в сарае. Тама наверняка пооткровенничала с тобой, так ведь?

– Кто?.. Кто такая Тама?

Нож Грега скользнул ниже, Тайри стиснула зубы. Лезвие вскрыло шерстяной жилет, который она носила под курткой. Затем Грег направил нож на вырез футболки и разрезал ее посередине. Холод пронзил девушку до костей, она задрожала всем телом. К холоду прибавлялась боль в раненой ноге, и Тайри готова была вот-вот потерять сознание.

– Что ж, я снова задам свой вопрос, – спокойно произнес Грег. – С кем ты говорила и что рассказала?

– Я… не помню… Я попала в ава… рию, моя машина врезалась в дерево, и я ударилась… головой…

– Твоя машина? Ты, наверное, говоришь о моей тачке!

– Этот человек нашел меня и спас… мне жизнь… но… я не могла ничего ему сказать, потому что… я ничего не помню…

Грег огорченно покачал головой:

– Ты зря тратишь мое время, милая…

Он достал из кармана пачку сигарет, зажег одну, выпустил дым ей в глаза. Затем поднес светящийся кончик к ее горлу:

– Хочешь, я тебя согрею?

Когда он прижег сигаретой ее кожу, она испустила ужасный крик и попыталась вырваться. Но не могла сдвинуться ни на миллиметр.

– Прекратите! – умоляла она его. – Я ничего не знаю!

Он затянулся, бросил бычок на пол, затем снова взялся за нож:

– Как пожелаешь, любовь моя…

* * *

Внедорожник покинул Флорак и выехал на трассу 106. Габриэль включил радио и обнаружил, что поет под хит восьмидесятых. А ведь он ненавидит эту музыку.

Я всегда тебя ждала…

Тайри, наверное, влюблена в него. Если только он не заменил ей отца.

Он уже и сам не знал, что чувствовал на самом деле.

Любил ли он ее как женщину? Как дочь?

Он просто любил ее и предпочитал не задавать себе лишних вопросов. Не думать о дальнейшем, завтрашнем дне, будущем. Он просто хотел вернуться к своей милой незнакомке. Своей Спящей красавице. Отныне у нее было имя, прошлое и целая куча проблем, которые он был готов с ней разделить.

Без сомнения, она уйдет от него через месяц, через год. Но она не предаст его, никогда не предаст. Не имело значения, как надолго она пожелает остаться с ним.

Когда бьешься в агонии, малейшая отсрочка – драгоценный подарок.

Машина повернула налево в направлении Коль-дю-Сапе. Еще несколько поворотов, и он обнаружит ее, окоченевшую в этой старой хижине. Он уже знал, как будет извиняться… Он купил огромный букет цветов, надеясь, что, в отличие от Ланы, Тайри оценит такое внимание. Он чувствовал себя на тридцать лет моложе, как будто снова стал юношей, подростком.

Он уже выехал было на гравиевую дорогу, когда увидел впереди черную машину, припаркованную на обочине, за два поворота от дома, чуть выше по склону. Подъехав к автомобилю, Габриэль увидел, что это мощный «БМВ», с номерами департамента Эро. Он вышел из собственного пикапа, оставив грузовичок чуть дальше на повороте, вытащил свой пистолет из бардачка и спустился к дому через валежник, папоротники и ракитник.

Теперь он был прямо над хижиной, и все казалось спокойным.

Пусть все будет спокойно.

Однако охотничьи инстинкты призывали его быть осторожным. Сердце билось слишком быстро. Он пробрался за дом с оружием в руке, проскользнул вдоль каменной стены к зарешеченному окошку. Заглянул внутрь, и его кошмар внезапно воплотился в жизнь. Тайри сидела привязанная к стулу спиной к окну. Склонив голову набок.

Габриэль попытался восстановить дыхание и унять дрожь. Убийца или убийцы, вероятно, ждали внутри, засев в другой комнате.

Войди он в дом, он покойник. Значит, нужно было их выманить оттуда.

Габриэль поднялся на холм к машинам и достал лом из кузова своего внедорожника. Разбил стекло «БМВ» со стороны водителя, сработала сигнализация. Затем он встал за большим каштаном, откуда мог хорошо видеть автомобиль, который продолжал орать. С того места, где он находился, он также мог обозревать часть дома.

Как он и надеялся, из дома вышел мужчина и побежал в сторону дороги.

– Давай сюда, мразь, – прошептал Габриэль.

Когда незнакомец приблизился, Габриэль увидел на его лице огромный шрам.

– Привет, Грег…

Грег остановился возле своей машины и, увидев, что стекло разбито, осмотрелся вокруг. На всякий случай взял на изготовку свой пистолет. Вынул из кармана ключи и нажал на кнопку сигнализации. Наступила тишина.

Габриэль прицелился. Пуля вошла Грегу в левое бедро, он рухнул на капот. Еще пять секунд, и ствол «беретты» оказался приставлен к его голове.

– Брось пистолет, скотина. Иначе я вышибу тебе мозги.

Грег выронил свой пистолет, Габриэль поднял его.

– Где твои дружки? – спросил он.

– Я приехал один… Но ты делаешь огромную глупость! Не надо вмешиваться в…

Удар сзади в область шеи заглушил его слова. Грег повалился наземь. Габриэль схватил его за ногу и потащил по земле. Открыл багажник «БМВ» и, несмотря на больное плечо, сумел забросить Грега внутрь.

Плевать на эту боль. Другая, куда более жестокая, не отпускала его.

А вдруг он опоздал?

Он обыскал карманы Грега, нашел два телефона и финку с липкой рукояткой.

Всю в крови.

Габриэль захлопнул багажник, заблокировал дверцы и побежал обратно в старый дом. Грег мог солгать, сейчас он все узнает сам. Сжимая пистолет в руке, Габриэль толкнул дверь.

Мертвая тишина.

В окошко проникал луч холодного солнечного света, луч света, в котором кружилась пыль.

Он освещал лицо Тайри.

Изрезанное лицо Тайри.

Дыхание Габриэля оборвалось, пистолет выскользнул из рук. Он медленно подошел к Тайри и упал перед ней на колени. Протянул дрожащую руку к истерзанному лицу девушки. Ее открытые глаза смотрели на него бездвижно, умоляюще.

Я ждала тебя… всегда…

Кровь девушки продолжала медленно сочиться из большой раны в животе.

Габриэль заорал как помешанный.

Он выкрикивал одно только слово. Только одно.

Нет.

118

– Смотри, я тебе картинку нарисовал!

Тама сидела перед небольшим домом и улыбалась. Она взяла листок, который протягивал ей Вадим, увидела странное творение из движущихся фигур. Хижина с покатой крышей, украшенная тремя дымоходами, а на фасаде прорезано множество окон. Стены двигались, кривились, исчезали.

Прямые линии извивались, разбухали.

– Я специально для тебя это нарисовал! – добавил ребенок.

– Красивый рисунок. Спасибо.

Перед домом стояли девочка и маленький мальчик. Выражение их лиц менялось, они то смеялись, то плакали.

– Я каждый день рисую тебе картинки, – сказал Вадим.

– Я знаю, дорогой.

Вадим сидел на земле на оранжевом покрывале.

Перед ним стояла синяя тарелка, наполненная песком. И лежала куча белых листов и цветных карандашей. Он заговорил снова, но теперь его слова превращались в кашу.

– Но ты не… больше… не здесь… не смо… смотришь мои рисунки.

– Ты знаешь, я хотела остаться рядом с тобой. Остаться с тобой на всю жизнь. К тому же я вернулась, видишь?

– Значит, мы больше не… рас… рас… танемся? – с надеждой спросил Вадим, широко улыбаясь.

– Больше никогда! – подтвердила Тама.

Она взяла мальчика на руки и подняла с земли. И закружила его в воздухе.

Кружить, кружить и кружить. Он так сильно смеялся, они были так счастливы.

Тама опустила ребенка обратно на покрывало, и он снова стал рисовать, пока она плела корзину. Вдруг она услышала громкий шум и повернулась к дому. Дом только что обрушился.

Потом снова посмотрела на Вадима. У него было ненавистное лицо его отца.

Лицо дьявола.

Тама открыла глаза, перед ней был ужасный цементный пол. Ее рот, сухой, как пустыня, с трудом втягивал спертый воздух.

Она пришла в себя, и пока еще боль была более терпимой.

Словно ей сделали наркоз.

Через час, может, два, боль вернется с прежней силой и заставит ее вновь потерять сознание.

Потерять сознание или потерять жизнь.

Потерять жизнь или потерять рассудок.

* * *

Габриэль припарковал машину перед старым домом. Он перестал кричать, перестал плакать.

Его сердце постепенно ожесточалось. Снова он станет ко всему безучастным.

Навсегда.

Он вернулся внутрь, взял Тайри на руки и отнес ее к машине. Он больше не чувствовал раны на плече, не чувствовал ничего, кроме душевной боли.

Он опять опоздал.

Опять не смог защитить ту, что любил.

Он завернул тело Тайри в одеяло и уложил в машину. Снова пустился в путь, объехал «БМВ» и спустя три минуты прибыл на свой хутор. Он сразу направился в конюшню и оседлал Гайю. Схватил поводья и повел лошадь к машине.

– Тебе придется мне помочь, старушка, – прошептал он.

Пока он устраивал тело Тайри в седле, Софокл подошел к своему хозяину. Он не выказал никакой радости, не вилял хвостом.

Он все понял.

А когда Габриэль снова взял поводья Гайи, собака последовала за ними. Они поднялись по тропе, идущей вдоль пустых пастбищ и ржавой колючей проволоки. Затем вошли в лес, когда солнце скрылось за тяжелыми грозовыми облаками. Габриэль шагал быстро, его глаза были прикованы к земле.

Я всегда ждала тебя…

До поляны с могилой они добрались за полчаса.

Габриэль положил Тайри возле вырытой им раньше могилы. Распахнул края одеяла, долго смотрел на нее, стоя на коленях на мокрой земле.

Даже обезображенная, она была красивой.

Он прикоснулся к ее лицу, закрыл веки.

Навсегда.

Я бы хотела остаться с тобой…

Габриэль стоял рядом с телом девушки на коленях больше часа, он тихо плакал, тихо плакало небо.

Прежде чем накрыть Тайри простыней и опустить на дно ямы, он вложил ей в руку розу. Рассыпал оставшуюся часть букета по ее телу, затем схватил лопату, которая торчала из седельной сумки.

Его возлюбленная незнакомка скрылась в черной земле.

Навсегда.

Габриэль ничего не сказал. Потому что никакие слова не могли выразить того, что он чувствовал.

Габриэль не заготовил креста. Потому что Бога не существовало.

Существовали лишь подонки, убийцы и Спящие красавицы.

* * *

Изри понимал, что сильно рискует. Но ничего не мог с собой поделать.

Он проехал через Пон-де-Монвер и направился к Коль-дю-Сапе. Он хотел увидеть Василу, которая по-прежнему не брала трубку. Может, просто телефон не работал.

Доехав до фермы Василы, он притормозил, но не остановился. Хотел увериться в отсутствии полицейской засады. Убедившись, что окрестности пустынны, он вернулся к ферме по грунтовой дороге, на которой всегда было мало машин. Припарковался за бабушкиным домом, оставил пистолет в бардачке.

Обойдя дом, он резко остановился. С дороги ему не было видно, но перед домом стояла машина, и человек в рабочем комбинезоне выносил из небольшой пристройки разные вещи. Изри хотел было сразу вернуться, но не успел.

Незнакомец уже направлялся к нему.

– Кого-то ищете?

– Я… я пришел повидать Василу, – просто ответил Изри.

– Вы ей?..

– Внук.

– А…

Мужчина, казалось, был очень смущен.

– А вы кто? – спросил Изри.

– Пьер Жак, – сказал он, протягивая сильную мозолистую руку. – Хозяин дома, в котором жила ваша бабушка.

– «Жила»? – повторил Изри. – А что, она здесь больше не живет?

– Васила… умерла. Неделю назад.

Эта новость ошеломила Изри. Он продолжал стоять на ногах, но в душе в тот же миг образовалась пустота. Он прислонился к стене дома и закрыл глаза.

– Мне очень жаль. Почему вам никто не сообщил?

– Я… Меня не было во Франции, – сказал он. – Последние несколько месяцев я провел за границей… Со мной не могли связаться.

– Вы Изри, сын Межды?

Изри кивнул.

– Васила много рассказывала мне о вас, – продолжал Пьер. – Она очень вас любила.

Сердце Изри раскололось, и его затопила волна боли.

– Она умерла здесь? – спросил он хрипло, еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать.

– Нет, в больнице в Менде… она пролежала там больше месяца. Я звонил вашей матери, сообщил ей.

Лицо Изри болезненно скривилось. Межда даже не удосужилась написать ему.

– Она ведь приезжала… Ваша мать. Приезжала через два дня после смерти Василы. Забрала кое-какое добро и уехала.

– Какое добро?

Поняв, что ступил на семейное минное поле, мужчина не знал, как говорить с этим молодым незнакомцем.

– Только то, что имело ценность, – смущенно произнес он. – Все остальное она оставила. Вот почему я здесь все убираю. Иначе никак, понимаете…

– Понимаю, – тихо сказал Изри.

– Но ваша мать не захотела заниматься похоронами, так что… ими занялся я.

Изри снова на секунду прикрыл глаза. Однажды Межде придется заплатить.

– Спасибо, – проговорил он тихо. – Спасибо вам.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки конверт и протянул Пьеру.

– Эти деньги были для нее. Я привозил ей всякий раз, когда приезжал… Возьмите.

Мужчина открыл конверт и в изумлении посмотрел на Изри.

– Здесь слишком много!

– Нет. Этого недостаточно, чтобы отблагодарить вас за то, что вы для нее сделали.

– Она похоронена рядом с вашим дедом, – сообщил Пьер.

– Могу я… Могу я зайти в дом?

– Конечно, пожалуйста.

Они медленно двинулись к дому. Изри внезапно стало трудно идти.

На него нахлынули воспоминания, тоска. Любовь.

Пьер за ним не пошел.

– Я здесь еще ничего не трогал, – поспешил пояснить он.

– Спасибо.

Хозяин незаметно покинул его, а Изри упал в кресло у камина. Как всегда, везде было чисто и опрятно. Казалось, Васила вот-вот войдет и обнимет его. Как будто никуда не уходила.

Несколько минут спустя Изри нашел в себе силы подняться. Кончиками пальцев он прикоснулся к стенам, которые столько повидали. Которые были свидетелями редких минут покоя.

Он остановился перед старым буфетом, на видном месте рядом с портретом деда стояла и его фотография. Он увидел новое фото, где были они с Тамой.

С Тамой, которая должна была быть рядом с ним в этот скорбный день.

Изри достал большую сумку и сложил туда фотографии. Порылся в ящиках и шкафах. Он нашел еще фотографии, несколько записей, сделанных рукой деда.

Список покупок, кулинарные рецепты, с десяток открыток.

Пару-тройку старых книг, засушенный букет. Марокканский подсвечник и различные сувениры, которые бабушка привезла с собой с родины.

Он убрал сумку в багажник «мерседеса», пожал руку хозяину и уехал. Примерно через километр он вынужден был остановиться на обочине. Его трясло от холода, он на полную включил обогреватель. Быть может, ему теперь всегда будет холодно, теперь, когда джедда ушла, унеся с собой единственные прекрасные воспоминания его детства.

Он уперся лбом в руль и дал волю чувствам. Никто не мог его увидеть, осудить, поэтому он зарыдал, как забытый на морозе ребенок.

Васила попала в больницу вскоре после того, как его посадили.

Это он убил ее, без всякого сомнения.

* * *

День ли на дворе? Или ночь? Все было серым, туманным и безнадежным.

Однако Тама была уверена, что ее глаза открыты.

Она выплыла из бездны, в которую постоянно погружалась. Пробыла она в ней минуту или два дня?

Этого она не знала.

Она уже ничего не знала.

Ее холодные, сухие губы прошептали какое-то слово, возможно собственное имя. А может быть, первые слова молитвы.

Она услышала шум, увидела приближающуюся тень. Чья-то рука подняла ее голову и заставила сделать глоток воды. Она закашлялась, выплюнув часть воды, затем ее голова тяжело упала обратно на бетонный пол.

Ее губы снова задрожали, и она еле слышно спросила:

– Мама? Мама, это ты?

* * *

Габриэль завел Гайю в стойло и дал лошади напиться. Затем пешком двинулся в сторону дороги.

Четверть часа спустя он подошел к «БМВ» и сел за руль.

– Проветримся? – крикнул он.

Из багажника не донеслось ни звука. И все же Габриэль не сомневался, что у Грега было достаточно времени, чтобы прийти в сознание.

– Хочу посмотреть, на что способна твоя тачка, – сказал Габриэль, включая зажигание.

Выжав газ до упора, он рванул в сторону перевала. И у гонщика не получилось бы лучше.

– Эй, твой мотор просто улет!

Затем он вернулся в деревню в коммуне Пон-де-Монвер с такой скоростью, что чуть не свалился с обрыва.

Иногда он слышал крики и стоны своего пленника, глухой стук его перекатывающегося тела, мощные удары о стенки багажника.

Прибыв в деревню, Габриэль резко развернул машину, потом снова рванул на перевал, побив новый рекорд скорости.

Габриэль делал это снова и снова. Больше часа.

Пока его боль не уступила место ненависти.

119

Габриэль припарковал машину перед входом в полуразрушенный дом, стоявший рядом с его собственным. Взял лежащую на гравии кувалду и открыл багажник. Лицо Грега заливала кровь, черная обивка была вся в рвоте. Грег попытался сесть, схватился за борт машины.

– Понравилась прогулочка? – усмехнулся Габриэль.

– Ты покойник! – завопил Грег.

Ударом кувалды Габриэль перебил ему ноги. Грег завопил и потерял сознание. Габриэль схватил его за руку и вытащил из багажника, а затем поволок внутрь развалины.

Грег пришел в себя, лежа на полу. На нем остались одни трусы. Он попытался пошевелить ногами, но только заскулил, как животное. Его перепуганный взгляд встретился со взглядом Габриэля, который курил, прислонившись к стене.

– Привет, паскуда… Выспался?

– Черт… Да кто вы такой? – застонал Грег.

Габриэль выбросил окурок и схватил кувалду. Когда она разбила Грегу плечо, того вырвало кровью. Габриэль склонился над ним с жуткой улыбкой:

– Я забыл предупредить, извини… Вопросы тут задаю я, хорошо?

Грег уже не мог дышать, он начал реветь от боли:

– Дерьмо… Вот дерьмо!

– Да, ты по уши в дерьме, подтверждаю. И поверь мне, это только начало… Видишь ли, я пообещал Тайри кое-что, а я всегда выполняю свои обещания. Итак, у меня к тебе только два вопроса, советую дать мне на них правильные ответы. Ты готов?

Грег пыхтел, как бык, давясь слезами.

– Тама жива?

– Да!

– Она у тебя дома?

– Нет…

– Где она?

– У… кореша!

– Фамилия и адрес, ублюдок. И быстро.

– Нико!

– Фамилия, я сказал!

– Легран… Николя Легран. Он живет в конце дороги…

– Точнее, – вздохнул Габриэль.

– Нужно ехать по улице де… Мюрье. Потом повернуть направо…

– И где он ее держит, твой «кореш»?

– Я ничего не знаю! Не знаю… клянусь…

– Ладно, мы делаем успехи. Это хорошо.

Грег попытался сесть, но в этот миг кувалда раздробила ему левую руку. Еще один крик, такой сильный, что задрожали стены.

– Я тебе все сказал! – с трудом выговорил он. – Прекрати, пожалуйста!

– Тайри тоже умоляла тебя, как ты умоляешь меня сейчас? – прошептал он. – Думаю, что да. Ты ее пощадил?! Так что торопиться нам некуда. Некуда…

* * *

Габриэль задремал на диване у погасшего камина. Когда он открыл глаза, то огляделся в поисках Тайри.

Но его окружала только пустота, тишина и его обычное одиночество.

Он сжал кулаки, костяшки ныли от ударов, и долгое время смотрел в потолок.

Он выпрямился, морщась от боли. Рана на плече снова открылась, кровь пропитала повязку. Он пошел в ванную, сорвал компресс и продезинфицировал рану. Затем принял душ и надел чистую одежду.

Он вернулся в гостиную, зажег сигарету и выкурил ее перед остекленной дверью. Небо все еще плакало снежными слезами. Ночь будет грустной. Грустной и холодной.

Когда он обернулся, то увидел Лану. Она сидела перед камином, смотрела на него с нежной улыбкой.

– Ты вернулась? – прошептал он.

– Я никуда не уходила, папа.

Габриэль опустил глаза:

– Думаю… что я любил ее.

– И правильно, что ты любил ее. Она была хорошей девочкой. Смелой девочкой. И потом, она была такой красивой… Она тоже любила тебя.

– Я не знаю…

– Я уверена, папа. Но мне кажется, ты дал ей обещание, верно?

Габриэль устремил на Лану испытующий взор:

– Обещание, да…

– Чего же ты ждешь? На этот раз постарайся не опоздать.

* * *

В два часа ночи «БМВ» остановился на тротуаре посреди улицы де Мюрье. Перед тем как выйти из автомобиля, Габриэль заткнул за пояс пистолет.

Он прошел пешком метров пятьдесят. Справа от него среди пустырей терялась в сумерках плохо заасфальтированная дорожка. К счастью, ориентироваться помогала проглядывающая сквозь облака полная луна.

В конце дороги открытые ворота, разбитые машины, старый трейлер. Габриэль приблизился к нему и заглянул в разбитое окно. Трейлер был пуст.

Тогда Габриэль пробрался на другой конец свалки и остановился у двери полуразвалившегося дома. Дважды постучал и стал ждать. Открывший ему человек был молод и под кайфом. Он едва держался на ногах.

– Чего надо?

– Это вы Нико?

– Ага, а чего?

– Я от Грега, – сказал Габриэль. – Я должен забрать девушку.

Нико нахмурился:

– Не в курсе.

– Он должен был позвонить тебе, – добавил Габриэль. – И я тороплюсь…

– Ага, но…

Габриэль решил ускорить процесс. Достал пистолет, при виде которого Нико застыл на пороге, открыв рот.

– Говори, где девушка. Быстро.

– Полегче, мужик…

Габриэль врезал ему в челюсть, и парень свалился к его ногам. В следующий момент он приставил дуло ко лбу Нико:

– У тебя десять секунд, чтобы отвести меня к ней.

– Ладно! Ладно, спокойно…

Нико встал на ноги, приложил руку к подбородку.

– Она в гараже.

– Вперед.

Габриэль следовал за парнем. Они обогнули дом, пересекли сад, где валялся автомобильный хлам, и оказались перед гаражом с деревянной двойной дверью. Нико вынул спрятанный под большим камнем ключ.

– Открывай, чего ты ждешь?

– Вы же не пришьете меня?

– Открывай.

Нико распахнул дверь и вошел первым. Щелкнул выключателем, и лампочка тускло осветила пристройку.

Когда Габриэль увидел Таму, его охватила черная ярость.

Получив мощный удар прикладом по затылку, Нико растянулся на цементном полу. Габриэль опустился на колени рядом с Тамой, снял перчатку с правой руки и приложил палец к горлу девушки. Она была без сознания, но еще жива.

Оглядевшись, он увидел ящик с инструментами. Нашел там канцелярский нож и перерезал веревки, которыми были скручены запястья и лодыжки Тамы. Кожа девушки в местах связывания побагровела.

– Тама?

Он коснулся ее опухшего ледяного лица. Никакой реакции.

Может, опять слишком поздно.

Нико пришел в сознание и застонал от боли. Габриэль схватил его за волосы и приставил к голове пистолет:

– Почему ты бросил ее здесь, мразь?

– Я ее не бил! – оправдывался молодой человек.

Габриэль держал палец на курке.

– Я ничего не сделал! – снова простонал Нико.

Практически сама невинность.

Подонки, убийцы и Спящие красавицы.

– Все вы одинаковые! – рявкнул Габриэль.

Он сунул пистолет за пояс, поставил Нико на ноги и нанес ему удар головой. Тот снова рухнул на пол, и Габриэль принялся его избивать. Когда он наконец остановился, Нико лежал неподвижно. Тогда Габриэль взял нож и поднес к его шее:

– Все одинаковые…

Он колебался. Тайри, Лана, Тама.

Габриэль отбросил нож, взял Таму на руки, чтобы поскорее убраться из этого отвратительного места. Он вынес девушку из гаража, опустил ее на землю, снял с себя куртку и накрыл Таму. Затем запер гараж на двойной поворот ключа, выкинул ключ и быстро подогнал машину.

Он уложил Таму на заднее сиденье, а затем включил на полную мощность отопление.

– Держись, – прошептал он. – Держись, прошу тебя…

120

Габриэль расположился в своем кресле.

Место Тайри на кровати заняла новая незнакомка.

Как только они приехали, он отнес Таму в спальню и раздел. Увидев ее тело, он почувствовал, как у него сжалось сердце. Одна сплошная рана. Кровоточащая рана. Выйдя из больницы, Грег, очевидно, выместил на ней все свое зло.

Габриэль обработал ссадины и ушибы девушки, наложил шину на сломанное запястье. Надел на Таму что-то из вещей Ланы и попытался напоить. Без еды и воды, да еще с переохлаждением, шансов выжить у нее было мало.

Веки девушки наконец приподнялись, и Габриэль присел к ней на кровать. Он взял ее за руку, тихо заговорил с ней:

– Тама? Ты слышишь меня?

Глаза девушки посмотрели на него, ее рот скривился.

– Не бойся, – прошептал Габриэль. – Я друг Тайри.

– Тай… ри?

– Да. Я нашел тебя, тебе нечего больше бояться.

– Из… ри…

– Он скоро будет здесь, – пообещал Габриэль.

Он схватил с прикроватного столика бутылку с водой, приподнял Таму рукой за затылок, и ей удалось сделать несколько глотков. В ее состоянии это было необходимо. Он опустил ее голову на подушку, она снова закрыла глаза:

– Тайри, она… она…

– Не разговаривай, – посоветовал Габриэль. – Отдыхай.

– Тайри, она…

Габриэль вздохнул. Сейчас не время говорить ей правду.

– Она вернется через несколько дней. Не волнуйся… Ей не терпится тебя увидеть.

Тама снова потеряла сознание, и Габриэль вернулся в гостиную. Он зажег сигарету, а затем вышел на террасу. Все еще стояла ночь, но рассвет был не за горами. Новый день обещал стать решающим.

Лана осветила небо и спустилась к нему, словно ангел бесконечной благодати:

– У тебя получилось, папа.

– Не знаю, она такая слабая!

Лана прижалась к нему, он чувствовал это. Будто воздух вокруг него потеплел.

– Уверена, она выкарабкается.

Габриэль успокоился, вернулся в дом и лег на диван.

* * *

Два часа спустя звонок сотового вырвал его из дремоты.

– Это мэтр Тармони.

– Здравствуйте, мэтр.

– Могу я поговорить с Тайри? Вчера утром она оставила мне сообщение.

– Я знаю… Я не смогу передать ей трубку, но я должен с вами поговорить.

– Слушаю вас, – ответил адвокат. – Вы?..

– Зовите меня Габриэль.

– Слушаю, Габриэль.

– Я знаю, где Тама.

Эта новость была встречена коротким молчанием.

– Тама? И как она?

– Она плохо себя чувствует. Очень плохо…

– Я вам перезвоню через минуту.

Габриэль отключился, уверенный, что адвокат продолжит разговор по другому телефону.

* * *

Изри вышел из душа и чуть не поскользнулся на плитке. Он подобрал сотовый с края раковины и сразу ответил.

– Привет, Из, это Мишель.

По этому телефону могли звонить только Тармони или Грег.

– Привет. Что случилось?

– Сядь.

– Я только из душа!

– А, извини…

– Так что происходит? – снова спросил Изри, хватая полотенце.

– Мне только что позвонил один тип, который назвался Габриэлем. Он настаивает, что знает, где Тама.

Лицо Изри исказилось, в его глазах сверкнул гнев.

– Он утверждает также, что знает кое-что о Греге, – продолжил адвокат.

– Что знает?

– Он говорит, что Грег тебя поимел.

– В смысле?

– Что Грег предал тебя…

– Но кто этот тип?

– Понятия не имею, – пробормотал Тармони. – Вчера моя помощница передала мне сообщение. Некая Тайри хотела связаться со мной как можно скорее. Она намеревалась раскрыть мне какую-то информацию о Таме и Изри. А когда я перезвонил по оставленному номеру, то ответил этот мужик… Имя Тайри тебе о чем-нибудь говорит?

– Вообще ни о чем, – ответил Изри, натягивая джинсы. – А что нужно этому Габриэлю?

– Встретиться с тобой.

– Встретиться со мной? – повторил Изри.

– Да. Я пытался заболтать его, чтобы узнать больше, но он отказывается иметь дело с кем-либо. Только с тобой. Ему нужен только ты.

– Подозрительно…

– Совершенно верно, – согласился Тармони. – Еще он сказал, что…

Тармони помедлил, и Изри взмолился:

– Ну же, говори!

– Он сказал, что Тама совсем плоха и ждет тебя.

Изри вышел из ванной, пересек коридор и плюхнулся на диван в гостиной, молчание затягивалось.

– Ничего не понимаю, – произнес он наконец.

– Я тоже… Я попытался было дозвониться до Грега, но все время попадал на его автоответчик. Так что я отправился к нему лично… У него сильно повреждены ворота, словно в них кто-то врезался на автомобиле, но самого Грега дома нет… Напоследок я позвонил в его офис: секретарша не видела Грега две недели, он был в больнице…

– В больнице? – удивился Изри.

– По всей видимости, он уже выписался из нее, но на работе еще не появлялся. Ничего путного больше от секретарши добиться не удалось, извини.

– Дай мне номер этого Габриэля.

– Слушай, Из, я не знаю, кто этот человек, и это меня беспокоит…

– Дай мне его номер, я ему позвоню и посмотрю.

– О’кей, я пришлю тебе SMS. Но будь очень осторожен.

– Не волнуйся.

* * *

Изри ехал быстро. Дорога была сухой, но небо хмурилось. Надвигалась сильная гроза.

Я знаю, где Тама, и если вы хотите увидеть ее живой, советую поторопиться.

Изри подозревал, что это ловушка, но незнакомец рассказал ему некоторые подробности его жизни, о которых не мог знать никто.

Никто, кроме Тамы.

Я вам не враг, я делаю это ради Тамы. Потому что она зовет вас… Это не она вас предала. Это Грег…

Да, Изри боялся ловушки, но и сидеть сложа руки после этого странного звонка было выше его сил.

Найти Таму. Снова увидеть ее.

Это снилось ему каждую ночь.

И плевать, если этот сон убьет его.

Я не знаю вашего местоположения, но я в Лозере. Тама тоже тут…

Все удивительнее и удивительнее.

Когда же Изри услышал, где этот человек назначил ему встречу, он лишился дара речи.

Мне известно, что вам знаком Пон-де-Монвер, потому что в нескольких километрах от этой деревни живет ваша бабушка. А тогда вы должны знать старое разрушенное здание по дороге в Гризак… Ко скольки вы сможете там быть?

Часом позже Изри уже добрался до Пон-де-Монвер. Он двинулся по ведущей к перевалу второстепенной дороге. К этому времени небо затянуло тяжелыми облаками. Когда Изри достиг развилки, на горизонте сверкнули первые молнии. Он повернул направо в сторону Гризака.

Спустя две минуты Изри увидел припаркованную у обочины машину, а потом и само здание. Изри проехал мимо него и остановился чуть подальше. Перед тем как выйти, в левый карман куртки он сунул пистолет. Начинался дождь. Изри перешел дорогу и приблизился к поросшим кустарником развалинам.

Левой рукой он сжимал пистолет, дыхание его участилось.

Таинственный собеседник Изри сидел на камне и курил. Когда тот поднялся, Изри окинул его взглядом. Высокий, крепкий, с приятным лицом и леденящими душу глазами.

Мужчин разделяло добрых три метра, с минуту они молча изучали друг друга, будто перед смертельной схваткой.

– Изри, я полагаю?

– Он самый. Где Тама?

– Спокойно… Прежде всего я бы хотел узнать ваши намерения.

– Мои «намерения»? – повторил Изри.

– Мне сказали, что вы планировали ее убить…

– Кто сказал?

– Девушка по имени Тайри.

– Не знаю такую.

– А вот она знала Таму.

Изри шагнул вперед, как ни в чем не бывало. Вынул пачку сигарет из правого кармана куртки и увидел, как в тот же миг Габриэль завел руку за спину.

То есть он вооружен.

Изри протянул пачку Габриэлю. Тот помедлил секунду, затем согласился взять одну сигарету. Изри закурил и подошел дать огня своему противнику. Из левого кармана он выхватил пистолет и приставил к груди Габриэля.

– Брось пушку, быстро, – прошипел Изри.

Габриэль смотрел ему прямо в глаза.

– Я тебе не враг, я уже говорил…

– Пушку.

Габриэль вытащил свой пистолет и отшвырнул его в сторону.

– Руки вверх, – приказал Изри.

Габриэль сделал вид, что подчиняется, но невероятно быстрым движением схватил Изри за запястье, затем вывернул ему руку, вынудив выронить пистолет, и ударил кулаком в живот. Парень согнулся от боли пополам и упал на колени. Габриэль поднял выпавший из рук Изри пистолет и направил его в лицо своего нового знакомого, который все еще пытался восстановить дыхание.

– Неплохая вещица, – тихо процедил он.

Изри поднял глаза и уставился на своего соперника.

– Похоже, ты еще молод, чтобы играть в высшей лиге! – продолжал Габриэль.

– Кто вы, черт возьми?

– Скажем так, ты по сравнению со мной просто пацаненок. На колени, руки за голову. Нам с тобой нужно поговорить…

Изри подчинился. У него не было выбора.

– Ты любишь Таму?

Лицо Изри исказилось от гнева, он не стал отвечать.

– Потому что, если любишь, тебе придется меня выслушать. В эту секунду она находится между жизнью и смертью.

Габриэль увидел во взгляде молодого человека боль. Хороший знак.

– Грег, это твой приятель?

– Он мне как брат! – процедил сквозь зубы Изри.

– «Брат»? Что ж, твой «брат» пытал твою девушку месяцами.

В этот раз в глазах Изри промелькнуло изумление.

– Что за чушь?

– Ты любишь Таму, да или нет? – повторил Габриэль.

– Да! – воскликнул Изри.

– Тогда вставай. Иди к своей машине, руки держи за головой.

Изри поднялся с колен, сделал несколько шагов вперед, и, когда Габриэль подобрал свой пистолет, они вместе подошли к «мерседесу». Габриэль скользнул на заднее сиденье, Изри сел за руль, ствол пистолета уперся ему в шею.

– Я скажу, куда ехать.

Изри следовал указаниям Габриэля, и они быстро прибыли в деревню.

– Остановись здесь, – велел ему Габриэль. – И выходи.

Не выпуская Изри из поля зрения, он вынул из замка зажигания ключ от «мерседеса» и сунул его в карман.

– Вперед.

Они поднялись по лестнице, Изри остановился перед дверью.

– Заходи.

Изри повернул ручку и замер перед огромной собакой, оскалившей зубы.

– Фу, – произнес Габриэль.

Услышав команду, Софокл тут же перестал рычать.

– Можешь опустить руки. И сесть на диван.

Пораженный, Изри так и сделал, поглядывая на дога, который следил за каждым его движением. Габриэль устроился напротив в широком кресле с пистолетом на коленях.

– Хочешь выпить? Разве только твой бог тебе запрещает…

– У меня нет бога! – бросил Изри.

– Тем лучше. Тогда угощайся.

На журнальном столике стояла бутылка японского виски. Изри откупорил бутылку и наполнил стаканы. Его противник удивлял его все больше и больше.

Габриэль потянулся за глотком чистого солодового.

– Мне нужно поведать тебе длинную историю, Изри, – сказал он, ставя виски на подлокотник. И я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал.

Изри кивнул и попробовал на вкус восемнадцатилетнее «Yamazaki». В конце концов, если ему придется сегодня умереть, лучше уж промочить горло.

– Хороший у тебя виски, – одобрил он.

– Рад, что тебе нравится. И если ты и правда любишь Таму, думаю, тебе понадобится подзарядка…

121

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – заключил Габриэль, допивая виски.

На Изри только что обрушилась серия ударов, один сильнее другого. Его так трясло, что он находился на грани потери сознания. Бледный, как покойник, он пристально смотрел в камин.

– Это невероятно, – прошептал он.

Габриэль молчал, давая возможность юному бандиту прийти в себя.

– Где Тама? – спросил он спустя минуту.

– Сегодня ночью я поехал за ней к Николя Леграну. Знаешь такого?

Изри кивнул.

– Я обнаружил ее связанной на полу гаража. Без сознания. У нее множество травм… Не уверен, что она выживет.

Габриэль увидел блеск в глазах Изри. Казалось, он сейчас заплачет. Не вставая со стула, Габриэль открыл ящик шкафа и достал портмоне убийц, навестивших его несколько ночей назад. Он бросил их на журнальный столик.

– Эти трое мертвы, – пояснил он.

Изри посмотрел документы и поморщился:

– Банда выродков…

– Полагаю, это твои люди? Предают только свои, – вздохнул Габриэль.

Слова Сантьяго болезненно отозвались в голове Изри.

Тебе бы стоило поискать в своей «семье»…

– Тачку и трупы я сжег.

Изри был впечатлен и посмотрел на Габриэля по-новому.

С уважением.

– Она здесь, так ведь? – спросил он.

– Да, она здесь. В дальней спальне.

Изри вскочил, но остановился как вкопанный, под дулом направленного на него пистолета.

– Позволь мне увидеть ее, – взмолился он.

– Я пойду с тобой. И если что… Понял?

Изри миновал коридор, Габриэль следовал за ним. Затем они вошли в спальню, и Изри приблизился к кровати. Увидев Таму, он остолбенел.

– Я тебя предупреждал, – напомнил Габриэль.

Изри склонился над Тамой. Девушка все еще была без сознания. Он погладил ее почти неузнаваемое лицо, поцеловал в лоб. Затем приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Я здесь, любовь моя… Я здесь…

Габриэль наблюдал это трагичное воссоединение, прислонившись к дверному косяку. Изри опустился на колени у кровати, взял руку Тамы в свою и долго целовал.

– Прости меня, Тама. Прости…

* * *

Они все еще находились в комнате возле Тамы. Теперь Габриэль больше не сомневался, что Изри страстно любит эту девушку. Уже полчаса тот сидел на кровати и молча страдал, вытирая набегающие слезы.

Он не отпускал ее руку.

Иногда шептал ее имя, надеясь вернуть любимую из мира мертвых.

Взглядом он показал Габриэлю, что хочет с ним поговорить. Мужчины вышли из комнаты, и Габриэль засунул оружие за пояс джинсов. Он знал, что ему больше нечего тревожиться насчет Изри.

В гостиной Изри закурил сигарету и попросил еще стакан виски.

– Я знаю врача, который никогда не задает вопросов, – начал он. – Я позвоню ему и…

Габриэль покачал головой.

– Никто не должен сюда приходить, – сказал он. – Я сделал исключение только для тебя, и это все.

Дополнительные объяснения не требовались, Изри и так понял, что этот человек живет в тени и хочет в ней остаться. Он не знал, был ли Габриэль грабителем, убийцей или же его разыскивала вся французская полиция, но он понял, что тот не заинтересован в том, чтобы его обнаружили.

– Хорошо, – ответил Изри. – Тогда я заберу Таму к себе.

Габриэль выглянул в окно. Снаружи разразилась гроза, обрушив на Севенны град размером с грецкий орех.

– Тебе не стоит ехать сегодня. Слишком опасно. И я думаю, лучше оставить ее пока здесь…

– Но я должен что-то сделать, иначе она умрет! – вскричал со слезами в голосе Изри.

– Я уже сделал все, что было необходимо. Обработал раны, напоил водой и дал лекарства. Твой доктор едва ли поможет ей больше… Где он живет?

– В Монпелье…

– Посмотри на погоду, он откажется приехать, – уверенно заявил Габриэль. – Надо бы вызвать «скорую», но ни ты, ни я не можем себе этого позволить, разве что захотим провести остаток жизни за решеткой. Ты готов к такой жертве?

Изри опустил глаза и откинулся на спинку дивана.

– Я готов, – прошептал он. – Ради нее я готов на все, даже сдохнуть…

Габриэль сел напротив него и посмотрел на Изри с отеческой нежностью. Определенно, с тех пор, как Тайри вошла в его жизнь, на смену одной сильной эмоции неизменно приходила другая.

– Ночью я думал о том, чтобы отвезти ее в отделение травматологии и сразу же свалить, – признался Габриэль. – Но знаешь, почему я этого не сделал?

– Нет… почему?

– Потому что Тайри объяснила мне, что Тама живет только ради тебя. Что она выжила только для того, чтобы снова увидеть тебя. Только ради этого.

Изри изо всех сил старался сдержать слезы.

– Так что, доставив ее в больницу, я приговорил бы вас обоих. Ее, потому что ей грозила бы депортация, как только она очнулась бы, а может, даже обвинение в убийстве этого Диего. И тебя, потому что ты, без всякого сомнения, никогда бы ее уже не увидел. Отвезя Таму в больницу, я мог разлучить вас навсегда.

– Но если она умрет, мы и будем разлучены навсегда!

– Тама неделями и, как я понял, даже годами подвергалась зверству и жестокости, однако она все еще жива, – возразил Габриэль. – Ты должен вернуться к ней, Изри… Если она почувствует, что ты рядом, то обязательно поправится.

Изри посмотрел на Габриэля с глубокой благодарностью.

– Спасибо, – просто сказал он. – Спасибо, что спас ее… И мне жаль Тайри. Видимо, ты очень ее любил.

Габриэль не стал отвечать, само его молчание говорило больше, чем любые слова.

– Но Грег, черт… Как он мог так со мной поступить! Как он мог так поступить с ними? Прирезал бы его собственными руками! – добавил Изри.

– Я «пригрел» его для тебя, – неожиданно для Изри тихо произнес Габриэль. – Ну, «пригрел» – не совсем подходящее слово, но я подумал, может, ты захочешь свести с ним счеты…

– Он все еще жив? – изумленно прошептал Изри.

– Более-менее.

– Где этот сукин сын?

– Позаботься о Таме. Грег может подождать и до завтра, верно?

Изри попытался успокоиться. Но его руки дрожали от нетерпения расправы.

– Конечно, ты прав…

– Во всяком случае, гарантирую, после того, что он сделал с Тайри, о нем я хорошо «позаботился».

Изри снова посмотрел на Габриэля и подумал, что Грег, должно быть, испытал нечто по-настоящему страшное, оказавшись в руках этого человека, даже взгляд которого было не так-то легко выдержать.

– Позволишь мне побыть с Тамой наедине?

– Хорошо, – ответил Габриэль.

– Спасибо, – повторил Изри. – Не знаю, кто ты, но… Ты мне кое-кого напоминаешь.

– Кого?

– Одного важного для меня человека. Лучшего друга, которого убили в тюрьме. Теперь, думаю, я знаю, кто его убил…

– Грег?

– Грег, да.

– Иди же к ней. Мне нужно побыть одному.

Изри ушел, и Габриэль закрыл глаза. Тут же появилась Лана, заняв место Изри на диване. Ее улыбка принесла Габриэлю такое утешение, какого никто не смог бы ему дать.

– Она заслужила это, папа… Тама заслужила встречу с ним…

– Без сомнения, – прошептал ей отец. – Но заслуживает ли он встречу с ней?

Улыбка Ланы погасла. Ее глаза метнули гневные молнии.

– А ты? Ты заслужил это, когда позволил мне умереть?

Габриэль почувствовал, как его сердце пронзила чудовищная боль.

Будто его разрубило саблей напополам.

Лана исчезла.

* * *

Сидя на кровати, Изри не сводил с девушки глаз. Положив указательный палец ей на здоровое запястье, он как будто заряжался от каждого удара ее измученного сердца. Их сердца бились в унисон. Иногда ее дыхание учащалось, как если бы ей не хватало воздуха. С ее приоткрытых губ изредка срывался стон.

Как сказать ей, насколько сильно ему не хватало ее? Как невыносимо одиноко было его существование каждую секунду, проведенную вдали от нее? Ужасная мука.

Как ей сказать…

– Тама… Надеюсь, ты слышишь мой голос, где бы ты сейчас ни находилась. Очнись, не бросай меня… Я облажался, Тама. Я был таким идиотом… Понимаешь… я думал, ты меня предала, я тебе не доверял… Вернись, пожалуйста. Ненавидь меня, если хочешь, но вернись!

Изри лег рядом с Тамой, не выпуская руки девушки. И стал шептать ей на ухо:

– Я не заслуживаю тебя, Тама. Никогда не заслуживал… Я был жестоким, жалким. Считал себя самым сильным… Но без тебя я ничто. Полный ноль…

Нечеловеческим усилием он еще сдерживал слезы.

– Знаешь, если ты не хочешь меня прощать, я пойму… Но вернись, пожалуйста. Вернись!

Дыхание Тамы успокоилось, мучительные стоны наконец прекратились.

– Я позволил другим причинить тебе боль, да и сам сделал тебе больно, – продолжал Изри искаженным от горя и страха голосом. – Если бы ты знала, как я сожалею, Тама… Если бы ты только знала! Если очнешься, обещаю, я изменюсь. Клянусь, никто больше не сможет тебя обидеть. Клянусь, я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя, любовь моя…

Габриэль слушал эту пронзительную мольбу, стоя у двери спальни. Затем до него донеслись рыдания Изри, и он вернулся в гостиную. Габриэль был тронут, взволнован, ему определенно стало легче. Даже если Тама умрет этой ночью, Изри, по крайней мере, успел сказать ей, как сильно он ее любит.

Лана и Тайри ушли раньше, чем ему представился такой шанс.

Габриэль устроился на диване, закрыл глаза и увидел, как забрасывает землей тело его дорогой Тайри. Той, что познала лишь жизнь рабыни.

Я всегда ждала тебя…

– А я тебя уже даже и не ждал, – прошептал он. – Я уже не ждал ничего, кроме смерти. Когда-то я решил для себя, что, как только закончу начатое, я уйду. Вероятно, ты могла бы заставить меня задержаться здесь. Да, вероятно… Но этого мы никогда не узнаем.

Изри все же задремал. Несмотря на страх и ненависть. Несмотря на боль и раскаяние. Несмотря на все усиливающуюся бурю в его душе, которая могла полностью его разрушить.

Вдруг что-то его пробудило.

Тама сжимала его руку.

Открыв глаза, он поймал взгляд девушки. Она смотрела на него пылко, смотрела как в последний раз.

122

Изри вернулся в гостиную, его лицо посерело от горя. Лежавший на диване Габриэль быстро выпрямился и увидел, что занялся день.

– Как Тама? – спросил он.

Изри упал напротив него в кресло:

– Она на несколько секунд пришла в сознание, но не смогла со мной поговорить… Сейчас, похоже, она спит.

– Если она пришла в себя, это хороший знак, – заверил его Габриэль. – Кофе?

– Да, спасибо.

Габриэль прошел за кухонную стойку и включил кофеварку.

– Есть кое-что еще, о чем я тебе не сказал вчера, – продолжал он. – Но думаю, тебе стоит это знать…

– О чем ты? – вздохнул Изри.

О каком ужасном предательстве ему снова предстоит узнать?

– Тайри к Грегу привела твоя мать. Они договорились продать ее сутенеру. И собирались поделить бабки.

Сломленный, Изри покачал головой.

– В какой-то момент твоя мать приехала к Грегу и сильно избила Таму. По словам Тайри, после этого Тама несколько часов пролежала без сознания.

Руки Изри снова задрожали, будто вся его ненависть сосредоточилась в них.

– Я знаю, на что способна Межда, – тихо сказал он. – Она давно перестала для меня существовать.

– Это не мешает продолжать ей сеять вокруг себя ужас…

Изри беспомощно и зло посмотрел на Габриэля:

– И что? Ты хочешь, чтобы я прибил собственную мать?

– Я этого не говорил, – спокойно возразил Габриэль. – Просто считаю, ты должен знать правду. Всю правду.

– Как же по-ублюдски я выгляжу в твоих глазах, а! – бросил Изри, вставая.

Он закурил, и Габриэль выдавил улыбку.

– Мы не выбираем родителей, – напомнил он.

– Но друзей-то выбираем, так? Я ведь сам выбрал Грега, чтобы он присматривал за Тамой, если меня когда-нибудь прижмут легавые.

– Ты совершил ошибку. С кем не бывает.

– «Ошибку»? Ты называешь это «ошибкой»?!

Габриэль поставил кофе на журнальный столик, и Изри снова сел в кресло.

– Как я мог быть таким слепым? – прошептал он. – Как я мог быть таким дураком… Я считал Грега трусом, слабаком…

– Чтобы делать то, что он делал с Тамой, надо и правда быть слабаком. В остальном эта сволочь, пожалуй, – отличный актер, – сказал Габриэль.

– Самый лучший, это верно. Но скоро он сдохнет.

– Вот-вот, давай об этом. Я бы не хотел убивать его здесь.

– Есть идеи?

– Допивай свой кофе. А потом сходим, пожелаем ему доброго утра, – ответил Габриэль, страшно оскалившись.

* * *

Вместе с Габриэлем Изри вошел в конюшню. Сначала он увидел в стойлах двух великолепных лошадей, а затем проследовал за хозяином дальше. Габриэль открыл перед ним дверь и отступил, чтобы впустить молодого человека внутрь.

Изри застыл, когда его полный ненависти взгляд упал на Грега. Тот, кого он считал своим братом, был почти голым и тщетно пытался укутаться в старый плед, едва прикрывавший его плечи. Увидев мужчин, Грег застыл.

– Не хотел, чтобы этот мерзавец замерз насмерть, – цинично уточнил Габриэль. – Слишком уж хорошая смерть.

Изри разглядывал того, кто был когда-то его другом, едва узнавая. Лицо Грега распухло от побоев, один глаз совсем не открывался, верхняя губа была разбита. Жуткий шрам рассекал его лицо надвое. Работа Тамы, подумал Изри.

Раздробленные лодыжки и голени Грега почернели от гематом. Один из переломов был открытым, из плоти торчала кость. Левая рука висела плетью и казалась длиннее из-за полностью раздавленной кисти. На его безволосой груди лезвием были глубоко вырезаны слова.

Трус.

Насильник.

При виде этого ужасного зрелища Изри попытался изобразить равнодушие. Но, даже ненавидя Грега больше, чем кого-либо на свете, он не мог не почувствовать секундную жалость к нему. Он глубоко вдохнул, позволив ненависти вернуться. Стоя перед Грегом, вытянувшись во весь свой рост, он неотрывно смотрел на него.

– Не ожидал меня здесь увидеть, «брат»?

– Из… Не знаю, что… этот тип… сказал тебе, но…

Грегу было трудно выговаривать слова, но Изри не дал ему закончить фразу.

– Правду, – резким тоном прервал он. – Я знаю, что ты сделал с Тамой, знаю, что ты сделал с Маню… И с Тайри. Так что ты знаешь, что я сделаю с тобой.

– Из! Умоляю тебя! – Грег всхлипнул.

Укол в области сердца, каменное лицо. Когда Грег заревел, Изри не отвел взгляда.

– Тебе повезло, что Тама жива, – добавил он. – Иначе я отрезал бы тебе яйца и заставил их сожрать.

– Уверен, что они у него есть? – съехидничал Габриэль.

– Не убивай м… меня! – снова взмолился Грег.

– Займемся тобой сегодня ночью. Тебе осталось жить один день, «брат».

– Всего наилучшего! – попрощался с Грегом Габриэль, хлопая дверью.

Мужчины вышли из конюшни и несколько минут постояли снаружи в тумане. Потом сели на старую скамейку и закурили. На лице Изри не было ни кровинки.

– Что-то не так? – спросил Габриэль.

– Нет, все хорошо. Просто жду не дождусь ночи.

Габриэль подумал, что парень не умеет врать. Изри был в шоке, его, вероятно, мутило.

– Ты меня не кинешь в последний момент? – резким тоном спросил Габриэль.

Изри вонзил в него взгляд.

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился он.

– Просто хотел убедиться, – сказал Габриэль, гася сигарету.

* * *

Вернувшись в спальню, Изри смотрел и смотрел на Таму.

Ему это никогда не надоест.

Временами от боли она морщилась, ее нежные руки сжимались в кулаки.

Руки, которые подарили ему столько блаженства.

Руки, способные убить. Способные обезобразить.

Изри восхищали сила и храбрость, которые Тама проявила, спасая Тайри.

Восхищала ее самоотверженность.

Никогда раньше он не осознавал, насколько она прекрасна. Не только ее лицо или ее тело. Она прекрасна до самых глубин души.

Она отдавала, ничего не требуя взамен. Она отдавала, даже подвергая свою жизнь опасности.

Она обладала даром прощения, исцеления, утешения.

И эта необычайная сила духа… Все испытания, через которые она прошла, должны были ее сломить. Но она боролась снова и снова.

– Ты в тысячу раз сильнее меня, – с грустной улыбкой признал он. – В тысячу раз сильнее всех.

Ему не терпелось утонуть в ее пылком взгляде, вновь услышать ее голос. Он сгорал от желания прижать ее к себе, почувствовать, как она будет трепетать под его ласками.

Он приблизил свое лицо к ней, вдохнул ее запах, закрыл глаза.

– Больше я никогда не буду сомневаться в тебе. Никогда… Что бы ты ни сделала, Тама. Не оставляй меня, умоляю.

Если мне придется умереть за тебя, я ни секунды не буду колебаться.

А когда наступит ночь, я снова стану убийцей.

Ради тебя, любовь моя.

* * *

В конюшне они надели сапоги, перчатки, шапки.

– Не думаю, что его когда-нибудь найдут, – сказал Габриэль, – но лучше подстраховаться…

Одевшись, мужчины растянули кусок брезента в багажнике машины, которую специально за час до этого подогнали поближе. Затем вернулись в конюшню. Грег в последний раз попытался попросить пощады.

– Из, ну пожалуйста!.. Я бы не стал… убивать Таму… ты же знаешь…

Изри склонился над ним:

– Да, ты поступил с ней гораздо хуже, сукин сын. И можешь умолять меня сколько угодно.

– Прости, Из! – простонал Грег.

– В помиловании отказано, – отрезал Габриэль. – После короткого совещания присяжные постановили приговорить тебя к смертной казни.

Он заклеил Грегу рот большим куском клейкой ленты, после чего они с Изри схватили его под мышки и потащили к машине. Они бросили Грега в багажник и закрыли там, стукнув дверью, словно захлопнули над ним крышку гроба.

Габриэль сел за руль, Изри – на пассажирское сиденье. Он не знал, куда они направляются, но полностью доверял своему компаньону.

Этот тип был кем угодно, только не новичком или любителем.

Этот тип был профессиональным убийцей. Холодным, точным и методичным.

Но он также был человеком, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти Таму. Тем, кто получил пулю в плечо ради Тайри.

Они выехали из деревни, и Изри попросил разрешения закурить.

Едва приоткрыв окно, он сразу замерз. Несколько километров они молчали. Пока не оказались недалеко от фермы Василы.

– Я слышал, твоя бабушка в больнице, – сказал Габриэль. – Как она?

– Ты знаешь Василу? – удивился Изри.

– Нет. Видел ее пару раз в деревне. Не больше.

Прежде чем ответить, Изри поднял стекло. Словно боялся, что его слова потеряются в этом голом, но густом лесу.

– Она умерла неделю назад.

– Сожалею. Я не знал.

– Тама ее очень любила. Так что я не собираюсь говорить ей об этом сразу. Если она очнется…

– Ей придется узнать несколько плохих новостей. Она так старалась спасти Тайри, а я не сумел ее защитить.

Изри нахмурился:

– Но ты ведь сделал все, что мог, разве нет?

– Нет. Ответственность за ее смерть на мне. Я не должен был оставлять ее одну. Я думал, что у меня все под контролем, но был недостаточно осторожен. Грег оказался хитрее меня. И этого я себе никогда не прощу…

– Понимаю. Надеюсь, мы не совершили ту же глупость, оставив Таму одну, – прошептал Изри.

– Раз Грег сам пришел за Тайри, это, вероятно, означает, что все его друзья мертвы.

– Нет, есть еще Робин, – сказал Изри.

– Разве он не был одним из трех уродов, которых я сжег?

– К сожалению, нет. И я не знаю, кто еще перешел на сторону Грега. Кто предал меня… В любом случае Грега должен убить я, а не ты. Давай покончим с этим поскорее… Кстати, ты не рассказал, как он тебя нашел.

– Благодаря противоугонной системе на его «ауди», – объяснил Габриэль. – Так что я уничтожил его смартфон и отключил трекер. Но он мог передать кому-то информацию…

Они проехали через пустынную деревню. Жители сидели по домам, грелись у своих каминов и печей, не выходили на скользкие улицы.

– Куда мы едем? – спросил Изри.

– Скоро будем на месте. Как-то я катался на лошади и приметил интересное место. Идеальное место…

Машина выехала на разбитую дорогу, и Изри подумал о Греге, запертом в огромном багажнике. Он, наверное, переживал страшнейшие муки.

А что пережила Тама? Он представлял ее в лапах того, кто его предал. Он представлял, как она выносит его удары, пытки, унижение. Его издевательства. Поэтому он заставил себя забыть о страданиях того, кто более пятнадцати лет притворялся его другом.

Проехав с километр по грязной колее, они остановились рядом с пустующим домом.

– Приехали, – сказал Габриэль, выключая зажигание.

Он повернулся к Изри и впился в него взглядом.

– Ты готов?

– Да, – ледяным тоном ответил из темноты Изри.

Они вышли из машины, и Габриэль повел Изри за ремонтирующийся дом. Старые строительные леса, груды булыжника, рваные мешки с цементом. Габриэль посветил фонариком и подозвал Изри. Тот увидел старый обнесенный решеткой колодец. Габриэль без усилий оторвал ее, и они посмотрели вниз.

– Здесь уже как минимум два года никого не было… Строители начали было заваливать его щебнем. Мы поможем им закончить начатое.

Изри поднял с земли камень и кинул его в зияющую дыру. Тот летел несколько секунд, пока не достиг дна.

– Отлично, – сказал он.

– Сбросим его туда, а сверху засыпем камнями. Участок пустует, так что он долго будет тут гнить.

Они вернулись к машине. Под брезентом обнаружили еще живого Грега. Лицо его было в крови, дышать становилось все труднее. И все же он нашел в себе силы снова попросить пощады:

– Из! Нет… Из…

Мужчины снова завернули его в брезент и понесли. Запыхавшись, они бросили громоздкий сверток возле колодца. Габриэль вытащил из-за пояса джинсов пистолет и протянул Изри.

– Там только одна пуля, – уточнил он.

– Ты все еще не доверяешь мне, а?

– Не надо было мне угрожать, мой юный друг! Это пушка этого ублюдка, так что от нее тоже избавься.

Изри кивнул. Он откинул брезент, под которым задыхался Грег. Положив палец на курок, приставил пушку ко лбу своей жертвы. В последний раз выдержал его взгляд.

– Из! Умоля…

По горам прошло зловещее эхо выстрела. Пуля пробила Грегу голову, по брезенту тут же разлилась лужа крови. Изри швырнул пистолет в будущую могилу, затем они завернули труп в брезент и сбросили его туда же.

После чего набрали булыжников и за полчаса засыпали колодец.

Вернувшись в машину, они, не говоря ни слова, пристально посмотрели друг другу в глаза. Теперь они были сообщниками.

И останутся ими до конца жизни.

123

Все кажется туманным. Далеким, неясным. Нереальным.

Думаю, я уже не на земле. Я покинула мир и прохожу таинственные сферы. Иду я или лечу, уже не очень понятно.

Я слышу голос.

Вернись, пожалуйста…

Чем я выше, тем становится холоднее. Я лечу в небесах, встречаю богов. Молю их о милости, прошу их о помощи. Я заблудилась и хочу найти путь к себе.

Без тебя я ничто…

Меня гонит невидимым потоком и уносит бурным течением. Я кружусь, кружусь, кружусь…

В тысячу раз сильнее меня…

Поток кидает меня в черную дыру, она всасывает меня и размалывает. Разрушает мое тело. Когда я выбираюсь оттуда, от меня остается лишь блуждающая душа, которая бьется о ледяные звезды. Внутри них угадываются огненные сердца, они скованы льдом, но все еще продолжают пульсировать.

Не покидай меня…

И вдруг все замирает.

Я плыву еще несколько секунд, а затем разворачиваюсь.

Я падаю. От падения кружится голова. Я разобьюсь, распадусь на мелкие кусочки, стану пылью. Разлечусь на тысячу осколков…

– Изри!

Молодой человек, вздрогнув, проснулся и бросился к кровати. С широко распахнутыми глазами, задыхаясь и протягивая руки, его звала Тама.

– Я здесь!

Он прижал ее к себе. Сильно, почти грубо.

– Я здесь, любовь моя!.. Я с тобой!

Она дрожала, вцепившись руками ему в плечи, как будто боялась, что он исчезнет. Что он снова оставит ее.

– Из… Из!

Она долго плакала, рубашка Изри насквозь промокла от слез.

Встревоженный шумом, Габриэль подошел к спальне. Он любовался, как руки Изри и Тамы сплетаются, как сливаются в общий поток их слезы, и тут он почувствовал глубокое облегчение.

Он знал, что Тама уже не вернется в мир иной.

Следуя за голосом любимого человека, она нашла путь назад, обрела свет. Не сдалась.

Спасти Таму.

Габриэль сдержал свое слово.

* * *

Маленький ночник включен. Я не даю его выключать.

Изри задремал рядом со мной, его рука сжимает мою.

Я не хочу больше спать, хочу смотреть и смотреть на него.

Запечатлеть в памяти момент, на который я уже и не надеялась.

Момент, когда правда победила ложь.

Момент, который стоит того, чтобы за него бороться. Стоит всех этих страданий.

Всего того, через что я прошла.

В эту секунду я знаю, за что билась. Почему я сопротивлялась. Почему отказывалась верить сладким уговорам смерти.

Я должна была жить, выжить. Ради него.

Потому что я нужна ему. Потому что мы не можем друг без друга.

Потому что я для кого-то важна.

Если я важна для него, если он никогда не переставал любить меня, я готова претерпеть еще множество мучений, пройти через любой ад.

Этой ночью я наконец понимаю, почему мне так больно. Почему я пролила столько слез и так отчаянно боролась. Ничего заранее не потеряно, мне стало это ясно только что.

Изри знает, что я его не предавала. Что я его никогда не предам. Наша любовь выстояла, прошла все испытания, не сдалась, не умерла.

Этой ночью она сильнее, чем когда-либо.

Ничто, абсолютно ничто не справится с ней. Наша любовь вечна, она переживет наши хрупкие тела.

Этой ночью я перестала быть рабыней.

Я стала свободной.

Я могу любить и делать свой выбор.

Могу принимать любые решения.

И сама решать, когда мне умирать.

* * *

– Болит? – спросил Изри.

– Да… Но не переживай.

Утро пришло незаметно, будто боясь войти в эту комнату и нарушить уют влюбленных.

– Хочешь есть?

– Да. Кажется, я целую вечность ничего не ела!

– Сейчас организуем! – сказал, целуя ее, Изри.

Он встал, потянулся, взглянул в окно и вышел из комнаты. На террасе он увидел Габриэля с чашкой кофе в руке. Подошел к нему и чуть смущенно улыбнулся. Он все пытался придумать, как отблагодарить его. Но пока не придумал. Ничего не приходило в голову.

Изри был обязан ему своей жизнью, жизнью Тамы и, вероятно, никогда не сможет вернуть этот долг.

– Выглядишь не так уж погано, – заметил Габриэль.

– Таме лучше…

– Рад слышать. Я съездил в деревню, купил вам поесть.

– Хорошо. Спасибо!

Они зашли внутрь, и Габриэль налил две чашки кофе. К Изри подошел Софокл, и молодой человек напрягся.

– Не бойся, он не укусит, если я ему не прикажу.

– Мощный пес… Как его зовут?

– Софокл.

– Ты не похож на греческого драматурга! – пошутил Изри, поглаживая собаку за ушами.

– О, а наш господин-то, оказывается, образованный!

Изри поднял на Габриэля глаза.

– Ты считаешь меня дебилом, потому что я араб или потому что я только что из тюряги? – парировал он.

Мужчины посмотрели друг на друга и расхохотались.

Они уже закончили завтракать, когда Габриэль постучал в дверь. Тама сидела, опираясь на спинку кровати. Она застенчиво улыбнулась ему.

– Здравствуй, Тама.

– Здравствуйте. Это вы… Я помню…

– Это я, да, – ответил Габриэль. – Рад снова тебя видеть, Тама.

– Как вас зовут?

Ее голос был слабым, но ясным. Почти шепот.

– Меня зовут Габриэль.

– Спасибо, Габриэль. Спасибо, что сдержали обещание…

– Обещание?

– Я помню… Вы сказали мне, что Изри скоро будет здесь.

– Видишь, я тебе не соврал.

– Это вы меня нашли, ведь так?

Он кивнул, она протянула ему руку. Изри отступил, чтобы Габриэль мог подойти поближе.

– Не знаю, как вас и благодарить, – добавила Тама.

– Тебе лучше, на остальное плевать.

– А где Тайри?

В глазах Габриэля, показавшихся Таме такими красивыми, отразилась боль. Причиной тому были, несомненно, ужасные страдания, свидетелем которых стал этот мужчина.

– Она мертва, да?

– Да.

Лицо Тамы стало скорбным, она сжала руку Габриэля:

– Расскажите, как это случилось.

И Габриэль рассказал. Как Тайри добралась до его дома, угрожала ему пистолетом, как она несколько дней была без сознания. Иногда он грустно улыбался, иногда его голос почти стихал.

По его словам и интонациям Тама поняла, что он любил ее подругу. Она подумала, что Тайри умерла, все-таки узнав, что такое любовь.

– Когда к ней вернулась память, она произнесла твое имя. И попросила меня помочь тебе…

Тама слушала его с закрытыми глазами, ожидая неизбежной трагической развязки. Габриэль не стал описывать, что сделал с Тайри Грег перед тем, как ее убить. Но Таме и не нужно было ничего говорить, она сама все поняла.

– Где Тайри сейчас?

– Я похоронил ее, – сказал Габриэль. – В лесу.

– Я бы хотела сходить к ней на могилу, – попросила Тама, снова открывая глаза.

– Мы пойдем, как только ты сможешь вставать, – пообещал Габриэль.

– Спасибо… А Грег?

– Думаю, он пожалел, что вообще родился на свет, – ответил Габриэль. – И этой ночью Изри убил его.

* * *

Изри отбросил теплое одеяло и взял Таму на руки. Отнес ее в ванную и усадил на табурет. Габриэль уже подготовил чистые полотенца и одежду.

– Он такой добрый! – сказала Тама.

Изри подумал, что хозяина дома вряд ли можно охарактеризовать таким словом, но не произнес этого вслух. Он помог Таме раздеться и в ужасе посмотрел на ее тело. Только кожа да кости.

Какие-то шрамы останутся навсегда, какие-то раны затянутся. Но Изри никогда ничего не забудет.

– Расскажешь, как он измывался над тобой? – тихо попросил он.

Тама отказалась, качнув головой:

– Не сейчас. Сейчас не получится…

Тебе будет слишком больно, любовь моя. Так больно…

Ты еще не готов.

Изри посадил девушку под душ и включил теплую воду. Он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, глядя на слезы Тамы, которым она позволяла течь.

– Сегодня днем я отвезу тебя домой, – сказал он.

– А где наш дом?

– Тармони нашел мне жилье в сотне километров отсюда. Думаю, тебе понравится!

– Я бы хотела остаться здесь еще немного, – ответила Тама. – Несколько дней.

– Зачем?

– Потому что мы нужны Габриэлю.

– «Нужны»? – удивился Изри.

Тама кивнула. Изри взял полотенце и снова усадил девушку на табурет. Она еще не очень уверенно держалась на ногах.

– Как думаешь, сюда никто не заявится мстить за Грега? – спросила она.

– Я не знаю, – признался Изри.

– Значит, нужно остаться. Если с ним что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

– Уверяю тебя, он способен сам за себя постоять!

– Он чуть не умер ради нас с Тайри, – напомнила Тама.

– Хорошо-хорошо, – капитулировал Изри. – Но я не уверен, что он этого хочет.

– Тогда мы уедем.

Тама оделась, гадая, кому принадлежит выданная ей женская одежда. Определенно девушке.

Но она уже вышла из моды.

– Как ты думаешь, он женат? – прошептала она.

– Мне так не кажется, – ответил Изри.

– Значит, у него есть дочь. Примерно моего возраста!

– Возможно.

Изри снова взял Таму на руки и хотел было отнести в спальню, но она показала рукой в противоположном направлении. В гостиной никого не оказалось, и Тама захотела выйти на террасу.

– На улице холодно! – предупредил ее Изри.

– Я привыкла к холоду…

Он не мог ей ни в чем отказать, поэтому толкнул дверь ногой и усадил девушку на легкий садовый стул.

– Как же это было давно, – сказала Тама.

– Что было давно?

– Когда я видела солнце.

Сегодня оно сияло на очищенном грозой небе. Как возрождение, начало новой жизни.

Изри сел рядом с ней и тоже поднял глаза. Он тоже соскучился по небу, солнцу и звездам. Кто бы мог подумать, что их враг был одним и тем же человеком.

– Как ты его убил?

Изри приставил палец ко лбу, имитируя дуло пистолета.

– Что, если его найдут полицейские? – забеспокоилась Тама.

– Никто его не найдет, – заверил ее Габриэль, поднимаясь по лестнице.

Он удивился, когда увидел, что девушка вышла из дому, и присоединился к своим гостям. Тама очень быстро поправлялась. Вероятно, сказывалось ее прошлое.

– Спасибо за одежду, – поблагодарила она.

– Не за что. Хоть кому-то пригодилась.

– Но ее ведь надо вернуть вашей дочери?

В его глазах она прочитала ответ. И замолчала.

– Хочешь, мы останемся? – спросил Изри. – Вдруг этот ублюдок отдал приказ…

– Нет, – ответил Габриэль. – Если кого-то из его дружков сюда занесет, обещаю принять его со всеми почестями, какие ему причитаются!

– Не сомневаюсь!

– Впрочем, я вас не гоню, – добавил Габриэль.

– Я знаю. Но сегодня днем мы уедем.

* * *

Тама сидела на диване и гладила Софокла. Они пообедали, и приближалось время отъезда. Несмотря на то что она искренне хотела вернуться к своей жизни с Изри, она никуда не торопилась. Что-то держало ее здесь. Она не могла объяснить это ощущение, это чувство. Казалось, что они покидают настоящее убежище.

Здесь с ними ничего не могло случиться.

Габриэль открыл ящик, вынул пистолет и вернул его Изри.

– Я… хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал.

Габриэль только пожал плечами, не зная, что ответить.

– У меня есть бабки, и…

– Забудь об этом, – прервал его Габриэль. – Мне не нужны деньги.

– Я в долгу перед тобой, – сказал Изри. – А по долгам следует платить. Так что если однажды я тебе понадоблюсь, обращайся. Я приду.

– Заметано.

Изри помог Таме встать и довел ее до двери. Она едва могла идти, но с тех пор, как пришла в себя, ни разу не пожаловалась. Перед тем как покинуть дом, она обняла своего спасителя.

Слегка смутившись, он обнял ее в ответ.

– Я вернусь, – прошептала она.

– Я знаю. А сейчас иди.

Изри протянул Габриэлю руку:

– Позаботься о ней, мой юный друг. Или будешь иметь дело со мной.

– Не стану рисковать! – пошутил Изри напряженным от волнения голосом. – До скорого!

Габриэль смотрел, как их машина выехала на дорогу, а затем исчезла за поворотом.

– Миссия выполнена, Тайри, – прошептал он.

124

Каждую ночь она кричала.

Всю неделю, прошедшую с тех пор, как они уехали от Габриэля, едва Тама засыпала, ей снились кошмары.

Изри разбудил девушку, чтобы прервать ее мучение. Она дрожала, скорчившись в его объятиях, и прерывисто дышала.

– Расскажи мне, – тихо попросил он. – Что тебя так пугает…

– Грег… Я вижу, как он выходит из могилы, чтобы прикончить нас… Он… Он является сюда, насилует меня. Ты стоишь рядом, но как будто ничего не замечаешь…

Изри закрыл глаза, по его лицу пробежала судорога.

– Межда тоже там… Она его подначивает, говорит, что я только этого и заслуживаю…

Тама заплакала, Изри крепче обнял ее:

– Успокойся, малыш. Успокойся… Все кончено, этот ублюдок мертв. Он мертв, понимаешь? Он больше никогда не сможет тронуть тебя. Больше никогда…

– Из, я была там, когда ты вышел из тюрьмы. Я была у Грега.

Она увидела, как в его серых глазах промелькнула тревога.

– Я была в сарае, связанная и с кляпом во рту. Я звала на помощь, но ты не слышал меня. А я тебя слышала.

Изри почувствовал, как его сердце остановилось.

– Ты хотел меня убить.

– Тама… Я думал, ты меня предала! Я думал, ты сбежала с мужчиной, сдала меня легавым!

– Я все это знаю. Но ты должен был доверять мне… Почему ты поверил Грегу, а не мне? Я ведь доказала тебе свою любовь!

Изри долго молчал и ответил:

– Видимо, потому… что я не могу представить, чтобы кто-то любил меня так сильно… Потому что до тебя никто…

По его голосу она поняла, что он тоже плачет.

– С самого рождения я ждал, что меня полюбят…

Она погладила Изри по побелевшему лицу и вытерла его слезы.

– Я бы не смог тебя убить, даже если бы ты сотворила все те ужасы, которые придумал этот ублюдок! Тама… Не знаю, простишь ли ты когда-нибудь меня…

– Я уже простила, – прошептала она. – Когда в первый раз увидела тебя, я тебе уже все простила…

* * *

Изри был прав. Мне очень нравится это место. Оно как будто бы создано для нас, создано, чтобы мы могли начать нашу жизнь.

Изри не покидал меня ни на секунду с тех пор, как мы приехали в этот дом почти две недели назад.

Хоть я все еще чувствую себя слабой, силы каждый день прибывают. Однако ночи мои беспокойны. Я вижу кошмары, борюсь со своими страхами.

Но снова быть рядом с ним – лучшее лекарство. Так что я наслаждаюсь каждым мигом, как будто завтра не наступит никогда.

Потому что каждый миг может оказаться последним.

Я не забываю, что Изри разыскивает полиция. И понимаю подстерегающую нас опасность.

Ведь нас снова могут разлучить.

Но еще одного раза я не вынесу.

Мы сидим на большом угловом диване напротив камина. Я любуюсь пламенем, оно согревает наши настрадавшиеся души, наши израненные тела.

Этот дом удивительно похож на дом моего спасителя. Но в нем не хватает Габриэля. Человека, которого я почти не знаю, человека, который вернул меня к жизни. Благодаря которому я вновь обрела Изри. Я ничего не знаю о нем, хотя всем ему обязана. Я не знаю, кто он, но он теперь будто часть моей семьи. Будто мой самый дорогой друг.

Размышляя об этом, я подумала, что мне повезло, очень повезло. За свое недолгое существование я встретила Вадима и Маргариту, а еще Маню, Тайри и Габриэля.

И конечно, Изри.

Когда меня охватывает страх, когда меня обступают кошмары, я думаю о них. Об их доброте, об их смелости или об их улыбках.

Но есть смерть. И от нее не убежать. Она может наступить слишком быстро, слишком рано. Может прийти к любому из нас.

Мне едва исполнилось шестнадцать, а я уже чувствую, что жизнь – это вечный поиск и вечная скорбь.

Искать тех, кого будешь любить.

Научиться жить без тех, кого когда-то любил.

Я смотрю на сидящего рядом Изри. Он читает книгу и кажется мне с каждым днем все красивее. Когда я поправлюсь, он снова выйдет на тропу войны, я это знаю. Он вернется к старой жизни, к ее опасностям. Пока не наступит конец. Жить без риска, нет, на это он не способен.

Но смогу ли я смириться с этим теперь, после всего, что мы пережили?

* * *

– Ты помнишь год, когда я поехала с классом кататься на лыжах? – спросила Лана с озорной улыбкой.

– Как забудешь! – проворчал Габриэль.

Смех Ланы заполнил все вокруг.

– Я знаю, ты тогда переволновался, – сказала она.

– Думал, что сдохну, если ты это имеешь в виду! Когда ваша учительница позвонила и сообщила, что ты пропала, я чуть с ума не сошел!

Габриэль сидел и курил недалеко от могилы Тайри, наблюдая закат солнца.

– Прости, папа… А мне приятно об этом вспоминать… Мне надоело с ними таскаться… Я ни с кем не подружилась, чувствовала себя изгоем… Как будто я какая-то не такая. Мне казалось, что я ужасно неуклюжая и некрасивая!

– А ведь ты была удивительно красивой…

– Все подростки считают себя некрасивыми.

– Все, – подтвердил Габриэль.

– Так что я потихоньку ускользнула… Убедила учительницу, что у меня болит нога и что я не могу кататься на лыжах. И как только они вышли из гостиницы, я слиняла…

– Ты всегда умела что-нибудь эдакое выкинуть! – проворчал отец.

– Сначала я думала, что вернусь раньше них, что никто никогда не узнает о моей маленькой прогулке… Я дошла по тропинке до леса, мне было так хорошо… Наконец-то одна! Мне даже не хотелось возвращаться.

– Ужасно глупо!

– Не преувеличивай! – сказала Лана, хитро улыбаясь. – Когда стемнело, я двинулась в обратный путь. Но было уже поздно… Они уже меня искали… И эта поганка-учительница ничего лучше не придумала, чем позвонить тебе!

– Я был уверен, что тебя похитили, – сказал Габриэль. – Чуть с катушек не слетел!

– Прости, папа…

– Ты понимаешь, что могла погибнуть?

– Но я и так погибла, папа…

* * *

Изри пришел к Таме в спальню. Он снял футболку и лег рядом с ней на спину.

– Не спишь?

– Нет, – ответила она.

Он хотел ее, но не решался прикоснуться. Будто боялся, что она рассыплется в его руках. Он был готов терпеть бесконечно, ждать, когда она сама сделает первый шаг. Даст ему разрешение.

Она все еще не рассказывала ему о том, что Грег заставлял ее делать в те ночи, пока Изри гнил в тюрьме. Так что он представлял себе самое худшее. Иногда, когда он смотрел на нее, ему казалось, что он видит мерзкие следы, оставленные Грегом на ее коже.

– Мне нужно время, – прошептала Тама.

Удивленный, он повернулся к ней. Она словно читала его мысли.

– Не обижайся на меня, – добавила она, кладя голову ему на плечо.

– Как я могу на тебя обижаться?

– Я тебе противна?

– О чем ты говоришь? Конечно нет…

– Каждый раз, когда Грег заставлял меня спать с ним, я повторяла твое имя.

Изри закрыл глаза, скрипнул зубами.

– Я повторяла твое имя сотни раз…

125

Изри опустил стекло «мерседеса» и закурил. Он припарковался перед баром и ждал, когда выйдет его враг.

Робин сменил адрес, но продолжал посещать те же убогие кабаки. Не так уж и сложно было его выследить.

– Привычки убивают! – усмехнулся Изри.

Ему вдруг вспомнился Габриэль. Вот бы он был рядом с ним сегодня вечером. Этот человек произвел на Изри большое впечатление, а это редко кому удавалось. Изри надеялся, что однажды у него появится возможность узнать Габриэля получше. Узнать, что его гложет. Что сделало его идеальным убийцей.

Когда Робин вышел из бара, Изри поднял стекло. Он смотрел, как его бывший помощник, шатаясь, идет по тротуару в сопровождении девушки, по виду дешевой проститутки. Когда они сели в машину, вычурного цвета кабриолет, Изри завел мотор.

– У тебя всегда был дерьмовый вкус! – прошептал он.

Это касалось и машины, и девицы.

Изри держался от них на расстоянии, они выехали из центра Монпелье и остановились на парковке у ночного клуба. Робин обогнул очередь, пожал руку вышибале и устремился внутрь, придерживая за талию свою подружку.

Изри достал из бардачка нож и сунул его в карман куртки. Затем закрыл машину и направился к входу. Он дождался своей очереди и без труда зашел в клуб.

За небольшую мзду пропускали кого угодно.

В субботний вечер клуб набит битком. Можно не беспокоиться, что тебя кто-нибудь запомнит.

Рядом с танцполом Изри почувствовал легкое головокружение. Видимо, он отвык от громкой музыки и большого количества людей. Он приметил столик, за которым устроился Робин. Тот уже открыл бутылку шампанского и гладил девушку по голому бедру, надеясь за ночь забраться и повыше.

Изри заказал в баре виски и сел поближе к двери туалета. Не спуская глаз со своей цели, он наблюдал, как посетители клуба напиваются, флиртуют, танцуют. Здесь все на что-то надеялись. Хотели доказать, что по-прежнему желанны, что по-прежнему являются частью толпы, что у них есть друзья, пусть и на одну ночь.

Одни искали добычу, которую легко затащить к себе в постель, другие спасались от нестерпимой скуки, которую испытывали со своими спутниками жизни.

Здесь все было дурное. Дурной виски, дурная атмосфера, дурная музыка. Но Робин всегда любил просаживать свои деньги среди быдла.

Изри заказал второй стакан, не покидая своей стратегической позиции. К нему подкатила девица с умопомрачительным декольте:

– Потанцуем, красавчик?!

Она была пьяна в хлам, и Изри отрицательно покачал головой. Девица проявила настойчивость, и ему пришлось прокричать ей прямо в ухо:

– Хотелось бы, но кое-кого жду!

– Ты меня ждешь! Ну же, идем!

– Присоединюсь к тебе позже, – заверил ее Изри с обезоруживающей улыбкой. – Пока ждешь, выпей за мое здоровье…

Она захохотала и вернулась на танцплощадку. Изри проследил за ней глазами и внезапно увидел, как Робин пробирается к туалету. В отличие от Изри, который был одет в черное, на Робине красовалась белая рубашка, что выделяло его из толпы.

Изри опустил голову, когда его будущая жертва проходила мимо.

Тридцать секунд спустя, надев перчатки, он тоже проследовал в туалет, как только оттуда вышел какой-то паренек. Робин стоял у писсуара, спиной к входной двери, и застегивал ширинку. Изри схватил его за горло, приставил лезвие к подбородку и толкнул в кабинку. Другой рукой он повернул задвижку.

– Привет, приятель!

Робин попытался заговорить, несмотря на то что его горло сжимали стальные тиски.

– Из, ёпта… ты чего?

– У меня для тебя плохая новость: Грег мертв. Я пришил его. И тебя я тоже убью… Ты знаешь, какая участь ждет предателей?

– Из, погоди! Не дури…

Изри заставил Робина встать на колени, ткнул его лицом в вонючий унитаз, затем спустил воду.

– Привет от Тамы, засранец!

Потом, удерживая Робина в этом положении, Изри глубоко вонзил ему нож под ребра. Удар, второй третий. Затем потянул за волосы, приподнял и швырнул об стену. Робин был еще жив. Оставалось его добить. Контрольным ударом.

Изри перерезал ему горло и смотрел, как тот захлебывается собственной кровью. Он услышал, как кто-то зашел в туалет и зажал рукой в перчатке Робину рот, чтобы заглушить его стоны. Он дождался, пока смерть сделает свое дело, затем забрался на унитаз, перелез через перегородку и спрыгнул на пол в соседней кабинке.

Сразу же из нее вышел, снял перчатки и вымыл руки. Покинув клуб, он спокойно выкурил сигарету на парковке, а потом сел в машину.

Ему не терпелось вернуться к Таме.

* * *

Тама мгновение колебалась. В конце концов она поднялась на носочки и смущенно поцеловала его в щеку.

– Рада снова вас видеть, – сказала она.

– Я тоже, – ответил Габриэль, пожимая руку Изри.

Холод отступал, зима начинала сдавать свои позиции.

Тама с Изри устроились на террасе, Габриэль принес им кофе.

– Кажется, тебе лучше.

– Да, – ответила Тама. – Намного лучше.

На лице девушки все еще оставались следы пережитого, но она немного прибавила в весе, и Габриэль решил для себя, что она настоящая красавица.

– Визит Робина тебе больше не грозит, – объявил Изри. – Две недели назад с ним произошел несчастный случай.

– «Несчастный случай»? – повторил Габриэль с легкой улыбкой.

– Да… он поскользнулся в туалете и наткнулся на режущий предмет.

– Бывает! – вздохнул Габриэль.

Он повернулся к Таме, которая в задумчивости смотрела вдаль.

– Держишься? – спросил он.

– Ничего, восстановлюсь… Я думала принести цветы, но решила, что вы, наверное, не захотите оставить их на месте, где она похоронена.

– Лучше бы не привлекать внимание, конечно… Там мало кто ходит, но как знать.

– Так что я принесла кое-что другое, – сказала она, вставая.

Она пошла к машине, а Габриэль снова повернулся к Изри:

– Как у нее дела, только честно?

– Кричит от страха по ночам… Иногда как будто витает в облаках… И тогда я ничем не могу ей помочь… Но она сильная, думаю, что справится.

– С тобой справится, – сказал Габриэль, протягивая ему сигарету. – Изри… Я, возможно, скоро попрошу тебя об одной услуге.

– Все, что угодно, – ответил тот.

Тама вернулась на террасу с горшком в руках. Из коричневой земли проглядывали маленькие ростки.

– Что это? – спросил Габриэль.

– Это анютины глазки. Каждый год в начале лета они будут цвести. И со временем образуют цветочный ковер… Целую клумбу цветов.

В глазах Габриэля мелькнуло сильнейшее волнение.

Он подумал, что, если бы Тайри выжила, она никогда бы не отпустила руку Тамы.

И еще что если бы на земле больше не существовало женщин, то этот мир немедленно погрузился бы во тьму и хаос.

– Спасибо, Тама… Это замечательно.

– Если вы согласитесь отвести меня к Тайри, я сама их посажу.

– Часть пути можно проехать на машине, но после этого придется пройти больше километра. Ты сможешь?

– У меня еще болит нога, но я смогу! – заверила его девушка.

– Тогда есть идея получше, – сказал Габриэль.

Спустя четверть часа обе лошади стояли под седлом.

Габриэль вверил Гайю Изри и Таме, а сам вскочил на спину Майи.

Тама обхватила Изри руками; мерная поступь лошади ее убаюкивала, впереди открывался великолепный пейзаж. И благодаря этому дорога показалась девушке не такой уж тяжелой. А смерть вдруг стала не такой уж невыносимой. Будто лошадь вдохнула в нее новую силу, поделилась мудростью, принесла умиротворение.

Они въехали на небольшую поляну, и Габриэль несколько секунд неподвижно стоял перед могилой Тайри. Затем он сгреб в сторону ветви и жухлые листья, которыми прикрыл развороченную землю.

– Она здесь, – просто сказал он.

Тама сжала руку Изри и закрыла глаза. Она обратилась с безмолвным посланием к девушке, которую едва знала. Девушке, которая, однако, изменила ее жизнь.

Тайри,

если бы я не встретила тебя на пути, я бы не смогла найти Изри.

Если бы не я, ты бы осталась рабыней.

Если бы не ты, рабыней бы осталась я.

Тама отказалась от помощи Габриэля и Изри, и мужчины поняли, что им нужно ненадолго отойти, оставить девушку одну. Тама опустилась на колени и стала сажать цветы.

Дорогая Тайри,

открой мне, что такое смерть.

Скажи мне, что она сладкая, что она справедливая.

Скажи мне, что она как мать, которая тебя обнимает и утешает.

Поклянись мне, что после смерти нет ни господ, ни рабов.

Обещай мне, что в ее царстве забываются все страдания.

Скажи, что не забывается только любовь.

* * *

Тама сидела на диване и читала книгу, которую ей дал Габриэль. Читать было еще тяжело, но она чувствовала, до какой степени ей не хватало ее верных друзей.

Изри встал позади нее и начал нежно массировать плечи. От удовольствия она закрыла глаза. Он поцеловал ее в шею, по ее спине пробежали мурашки.

– Как ты? – прошептал он.

– Хорошо…

Сегодня она чувствовала, что готова. Она дала ему это понять, скользнув рукой ему под рубашку.

Снова стать близкими друг другу, заново учиться их чувственным играм.

Забыть то, что их разделило, заставило страдать.

Восстановить их связь. Заново стать любовниками.

Ее охватило сильное желание, и Тама отдалась ему, несмотря на еще не зажившие раны.

Желание, такое же мощное, как и страх.

Страх, что не оставлял ее.

Несмотря на неутоленный голод, Изри не торопился, медленно целуя каждый миллиметр ее тела.

Но Тама лишь думала, что готова.

Скинуть броню. Раскрыть одну за другой запертые двери.

Забыть. Слиться друг с другом.

Удовольствие сменилось резкой болью, сердце дрогнуло, мозг взорвался тысячью воспоминаний.

Лицо Грега. Его руки, его глаза, его запах.

Тама яростно оттолкнула Изри и забилась в угол дивана. Уперевшись лбом в колени, она стала медленно раскачиваться.

– Тама?

Изри погладил ее по ноге, она вскрикнула и отодвинулась. Больше он не решился приближаться к ней и смотрел, как она мучается, не зная, что делать. Что сказать.

Когда она наконец подняла голову, ее глаза были наполнены ужасом.

– Прости, – сказала она. – Не могу…

Изри встал и сделал несколько шагов по гостиной. Вдруг он схватил стул и со звериным воем разбил его о стену.

– Прости меня!

Не в силах контролировать себя, Изри ломал все, что попадалось под руку.

– Успокойся, Из! – умоляла Тама.

Их глаза встретились, она поняла, что его гнев был направлен не на нее.

Даже из могилы Грег все еще разделял их.

* * *

Вокруг несуразного домика по-прежнему валялся всякий хлам.

Изри аккуратно пробрался через груды ржавых машин и сильно ударился ногой о старый двигатель. Ногу свело, и он с трудом подавил проклятие.

Прижавшись к фасаду, он заглянул внутрь и увидел Нико, развалившегося у телевизора. Тот сидел на диване и методично поглощал чипсы.

Он был один, определенно пьян или под кайфом.

Легкая добыча.

Изри вытащил из кармана куртки свой верный пистолет, прикрутил глушитель. Постучал в дверь и подождал, пока Нико поднимется. Тридцать секунд спустя Изри был неприятно удивлен, когда дверь ему открыл какой-то незнакомый мужчина.

– Чего надо?

– Кто это? – проорал Нико из гостиной.

Тут мужчина увидел пистолет, у Изри не осталось выбора. Он поднял правую руку и нажал на курок.

Пуля прямо в грудь.

Дружок Нико упал на спину, опрокинув дряхлую тумбочку и все, что на ней было.

Адский грохот.

Изри перешагнул через тело, но чья-то рука схватила его за лодыжку, и он тоже упал, выронив пистолет, который отлетел в сторону.

– Черт!

Он вскочил на ноги так быстро, как только смог, и столкнулся лицом к лицу с Нико.

Секунда колебания.

Они бросились к оружию, которое закатилось под стол. Нико сел верхом на Изри и стал молотить его по лицу. Тому удалось сбросить с себя врага и перекатиться на бок. Нико протянул руку и схватил пистолет. Целиться не было времени, и он просто выстрелил. Пуля пробила Изри бедро. Он вскрикнул от боли и снова ринулся на своего противника. Схватил его за запястье; еще один выстрел, на этот раз пуля застряла в потолке. Изри удалось выбить из руки Нико пистолет и ударить его головой в нос. Держа его за воротник рубашки, он несколько раз врезал ему в челюсть.

Оглушенный, Нико затих. Тогда Изри встал на ноги, поднял пистолет и выстрелил прямо в сердце своей жертвы.

На кухне он нашел полотенце, чтобы сделать жгут. Из ноги и из носа хлестала кровь.

Повсюду его кровь.

Повсюду его ДНК.

Хромая, Изри вышел из дома и направился к своей машине.

Несмотря на невыносимую боль, он сразу уехал.

* * *

Тама не спала.

Вечером Изри ушел, не сказав ей, куда идет.

Буду поздно, не жди меня.

Она провела несколько часов за чтением, дочитала роман, который дал ей Габриэль, а теперь дожидалась возвращения Изри.

Отправился ли он к другой женщине? И прямо сейчас получает от нее то, чего Тама не может ему дать?

Тама вышла из комнаты, заварила себе на кухне чай. Настенные часы показывали три часа.

Вернется ли он ночевать домой?

Выдержит ли она это?

Ею вновь овладели старые страхи.

Знаешь, сколько раз он тебе изменял? Со сколькими девками переспал, пока ты прилежно ждала его дома?

Внезапно Тама услышала звук приближающейся машины. Она подошла к большому окну и увидела, что «мерседес» Изри начал притормаживать. Однако полностью он остановиться не успел и врезался в стену гаража. Тама выбежала наружу, все двери в автомобиле были заблокированы.

– Из, открывай!

Он нашел в себе силы дернуть за ручку, и Тама увидела на его одежде кровь. Она помогла Изри выйти, и он всем телом рухнул ей на руки. Тама не удержалась на ногах и упала. Она попыталась поднять Изри, но он оказался для нее слишком тяжелым. И все же ей нужно было затащить его внутрь, пока он не потерял сознание.

– Помоги мне, пожалуйста, Изри!

Нечеловеческим усилием ему удалось встать и опереться на нее. Дважды Изри падал на колени, и Тама поднимала его. Наконец они добрались до дивана, и Изри тут же рухнул на него.

Если бы была задета бедренная артерия, он бы уже умер.

Но волноваться еще есть о чем.

Разрезать штаны, осмотреть рану. Серьезная.

Обработать, остановить кровотечение. Отмыть лицо от крови.

Сжать его ладонь, говорить с ним, успокоить. Присматривать за ним всю ночь.

Присматривать за ним всю жизнь.

126

В этом современном отеле в Ла-Сен-сюр-Мер Габриэль остановился четыре дня назад. Он забронировал номер онлайн, назвался Грегом и расплатился его кредитной картой. Он также одолжил у покойника его «БМВ».

За две недели до этого он попросил леди Экдикос поторопиться. Она была против.

Ты идешь на неоправданный риск. Если убийства начнут совершаться одно за другим, полиция установит между ними связь.

Но Габриэль ничего не желал слышать.

Он хотел покончить со всем этим.

Доказать Лане, что он ее не забыл.

В новом конверте лежала фотография мужчины. За такой короткий срок леди Экдикос не смогла найти ничего, кроме адреса.

Поэтому Габриэлю и пришлось наблюдать за своей целью четыре дня. Уезжая, он попросил Изри с Тамой присмотреть за лошадьми и собакой, так что можно было не торопиться.

Габриэлю не спалось, он открыл окно и прислушался к шуму тросов и мачт, по которым гулял ветер. В этой неистовой музыке он различил голос Тайри.

Ты раб своей мести.

Конечно, она была права, и, если бы осталась жива, он бы бросил свою затею.

Но она мертва.

И значит, меньше чем через двадцать четыре часа будет убит еще один человек.

* * *

Изри паркует «мерседес» в темном месте. Мы выходим и идем, держась за руки, вдоль стены, ищем, где можно через нее перелезть.

Изри снова может ходить, но нога все еще болит. Я ни о чем его не спрашивала. Он сам признался мне, что убил Николя Леграна. Этого человека я почти не помню. Знаю, что Грег отвез меня к нему, но в тот момент я была в состоянии, близком к коме.

Уничтожая этих людей одного за другим, Изри, наверное, думает, что прошлое исчезнет.

Но прошлое никогда не исчезает.

Нужно просто жить дальше, перестать его бояться.

Или придумать себе другое прошлое.

Мы по очереди забираемся на большой контейнер и приземляемся с другой стороны стены.

Вот мы и на кладбище. Изри включает фонарик, и мы пробираемся между могилами, идем туда, где покоятся Васила и Хашим.

Это я настояла на том, чтобы поехать им поклониться. Поскольку Изри считал, что идти сюда днем опасно, мы решили дождаться ночи.

Я хотела сказать Василе, что она навсегда останется в моем сердце, она и все прекрасные люди, которых я повстречала в своей жизни.

Во мне много боли, я о многом жалею. Я уверена, что смогла бы многому у нее научиться. Но нам не хватило времени.

– Ты не виноват, – говорю я, сжимая руку Изри.

Он не отвечает, но я чувствую, как его захлестывают эмоции. Он считает, что смерть бабушки лежит на его совести. Я должна поддержать его.

Мне есть что сказать Изри. И я решаю сделать это сейчас.

Сейчас, когда джедда является моей немой свидетельницей.

– Из, я боюсь тебя потерять. Ты слишком рискуешь. Ты играешь с огнем, и это плохо кончится.

– Но я всегда так жил.

– Если с тобой что-нибудь случится, это меня убьет.

– Прекрати, Тама…

– Нет. Я хочу, чтобы ты это понимал. И помнил об этом.

Он вздыхает и отпускает мою руку. Мне вдруг становится холодно.

– Я знаю, что ты намереваешься восстановить свою империю, но Маню больше нет. Ты один. Это настоящее самоубийство. А жить без тебя хуже смерти.

Раньше он бы ответил, что это не мое дело. Что мне не нужно вмешиваться. Но сегодня он не знает, что ответить.

Я кладу на надгробие цветы и небольшую деревянную табличку, на которой я написала несколько слов несмываемыми чернилами.

Vulnerant omnes, ultima necat.

At eae quas ad vos consumpsi me delectaverunt.

– Что это значит? – удивляется Изри.

– Каждый час ранит, последний убивает. Но те часы, что я провел с вами, были прекрасны.

* * *

«БМВ» стоял припаркованный у обочины с выключенными фарами.

Габриэль сидел за рулем и курил. На нем была шапка и скрывшие половину лица очки. Так никто не сможет сделать его фоторобот. Тем более что вместо разбитого водительского бокового стекла была натянута матовая полиэтиленовая пленка.

Он посмотрел на часы в машине. 17:15. Сердце забилось сильнее.

Каждый вечер Гилен Вулис уходил с работы ровно в 17:30 и шел домой. Его маршрут всегда был одинаковым, он не отклонялся от него ни на шаг.

Скоро на пенсию. Вулис в течение сорока двух лет исправно платил налоги и тем самым обеспечил себе заслуженный отдых.

Все напрасно, подумал Габриэль.

Он вспомнил, как Вулис давал показания на суде над двумя ублюдками, которые изнасиловали и убили его маленькую Лану. И если остальные, по крайней мере, не хорохорились, этот же трус позволил себе добавить, что не мог вмешаться, потому что у него слабое сердце.

Сердце, которое скоро перестанет биться.

17:35. Через несколько минут на другом конце улицы появится его жертва.

Это улица с односторонним движением, относительно безлюдная, довольно плохо освещенная. Прямо посередине – пешеходный переход. Вулис неизменно пользовался только им.

Увидев жертву, Габриэль включил зажигание, но не фары. Вулис посмотрел налево, но не подумал проверить справа, так как с той стороны машины просто не могли никуда ехать. Он вышел на зебру, Габриэль выжал газ, машина взревела. Вулис обернулся на звук, и его на полной скорости сбил «БМВ», откинув тело метров на десять. Вскрикнул какой-то случайный прохожий, но автомобиль уже сорвался с места, переехал труп и скрылся.

* * *

Проехав через Ла-Гран-Комб, Габриэль двинулся по лесной дороге.

Свет фар высветил решетку его собственного пикапа. Габриэль припарковал «БМВ» чуть подальше и присоединился к Изри, который курил сигарету, стоя на влажном холоде.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Привет, Изри. Надеюсь, ты не слишком долго ждал?

– Ничего, – ответил молодой человек.

– Спасибо за помощь.

– Я обязан тебе гораздо большим!

Они достали из кузова пикапа две канистры с бензином и облили «БМВ». Изри увидел вмятину на переднем бампере, но задавать вопросов не стал. Он дал загореться коробке кубиков для розжига и только тогда бросил ее на переднее сиденье. Вместе с Габриэлем они подождали несколько минут, затем сели во внедорожник и двинулись в направлении Флорака.

– Как Тама?

Изри пожал плечами:

– Неплохо. Но она изменилась…

– Если бы тебя похитил психопат и насиловал каждый день, как думаешь, ты бы не «изменился»? – заметил Габриэль.

– Это конечно…

– Дай ей время.

Прибыв в деревню часом позже, Габриэль припарковался рядом с «мерседесом» Изри и пригласил своего молодого сообщника пропустить по стаканчику.

Они вошли в дом, и Габриэль достал из бара свой знаменитый японский виски.

– Тама хотела бы, чтобы я меньше рисковал, – внезапно произнес Изри.

– Она выжила с единственной целью – найти тебя. Конечно, она боится потерять тебя снова!

– Именно так она мне и сказала, – вздохнул он.

– Я ее понимаю. Но жизнь – это постоянный выбор, Изри. И правильный выбор – только за тобой.

127

Мы сидим на скамье на террасе и смотрим на закат.

– Я больше не готова расставаться с тобой, – шепчу я.

Изри поворачивает ко мне голову и улыбается:

– Почему ты думаешь, что мы расстанемся?

– Что бы ты ни делал, я хочу быть рядом с тобой. Каждую секунду.

Он понял, о чем я его прошу. Он знает, что означает эта простая фраза.

– Тама, не требуй этого от меня…

– Я могу сопровождать тебя повсюду, куда бы ты ни пошел.

– Я знаю. Но я отказываюсь подвергать тебя опасности!

– Я сама в ответе за свою жизнь, верно? И я хочу быть частью твоей. Каждую секунду. Даже когда ты грабишь банк, я буду рядом с тобой.

– Тама… Ты понимаешь, что говоришь?

Он гладит меня по щеке, притягивает к себе.

– Ты слишком дорога мне, я не могу тебя потерять.

– А я что же, должна тебе подчиниться?

– Тама… Тебе такая жизнь не подходит!

– Ты сам втянул меня в такую жизнь. Мне пришлось убить Тео, пришлось убить Диего. Я перерезала ему горло осколком бутылки, Из!

Изри сдается и слегка отодвигается.

– Знаю, и это моя вина, – тихо говорит он. – Но не может быть и речи, чтобы ты стала, как я…

– Преступницей? Но я уже преступила закон.

– Прекрати, Тама… прекрати, прошу тебя!

Солнце заходит, на лицо Изри ложится тень. Тень страдания. Я догадываюсь, как ему тяжело. Поэтому я просто обнимаю его.

Свои страдания я всегда сносила легко.

Но я не могу видеть, как страдает Изри.

* * *

Когда Тама проснулась, день уже был в разгаре. Повернув голову, она увидела Изри, тот сидел на полу в углу комнаты.

Он смотрел на нее влюбленным взглядом. Тама протянула к нему руку, он подошел и обнял ее.

– Я много думал, – прошептал он. – Полночи думал…

– О чем?

– Обо всем, что ты мне говорила в последнее время.

Тама почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. Ей стало тревожно.

– И? – помогла она Изри.

– Меня ищет полиция… Думаю, не только им нужна моя шкура… И если они найдут меня, они найдут и тебя.

Девушка задрожала в его руках.

– Я подумал, что не имею права подвергать тебя такой опасности… Ни права, ни желания. Потому что ты самое дорогое, что есть у меня в жизни.

Тама крепче сжала объятия. Она знала, что наступил решающий момент. Поворотный момент.

– Поэтому мы должны уехать из Франции, – продолжал Изри. – Туда, где нам больше не придется прятаться. Туда, где мы могли бы все начать сначала, ты и я… Согласна?

– Да, любовь моя, – ответила она.

– Я попрошу Тармони достать нам поддельные паспорта, и, как только они будут готовы, мы уедем. Нам просто нужно решить, куда мы хотим поехать…

Тама долго плакала от счастья, лишь крепче прижимаясь к Изри.

Уехать куда угодно.

Подальше от опасности, от смерти.

Уехать куда угодно.

Лишь бы только с ним.

Этот день не был похож ни на какой другой, ни в прошлом, ни в будущем.

Больше никакого страха, почти никакой боли.

Смотреть на небо, видеть радугу. Рисовать будущее. Историю.

Их историю.

В этот день Тама и Изри почти не выходили из спальни…

В этот день они решили, что больше никому не позволят их разлучить.

128

– Мы хотели попрощаться с вами перед отъездом, – сказала Тама, обнимая Габриэля.

Он пригласил молодых людей в дом и налил им кофе.

– Куда вы в итоге едете? – спросил он.

– Тармони купил нам билеты на паром, – ответил Изри. – Приедем в Марокко, а там посмотрим.

– Очень хорошо, – одобрил Габриэль. – Правильный выбор…

Изри выдавил из себя улыбку, и Габриэль понял, что сердце у него не успокоилось. Наверняка потому, что Изри приходилось отказываться от всего того, что вместе с Маню он завоевал силой, оставляя свои дела на растерзание стервятникам.

Он сохранял королеву, но терял королевство.

– Когда едете?

– Завтра, – сказала Тама. – Возвращаем ключи от дома, едем в Монпелье за бумагами и вещами, а затем – в Марсель. Паром отправляется вечером…

– Не пропадайте! – улыбнулся Габриэль.

– Как только где-нибудь устроимся, я обязательно позвоню, – пообещала она. – Вдруг вы сможете приехать к нам?!

Он просто улыбнулся, а затем кивнул, чтобы не разочаровывать ее. Тама выглядела такой счастливой…

Габриэль проводил их во двор. Весна была в самом разгаре, и теперь Гайя и Майя паслись под открытым небом.

Тама задержалась у их загона, обнесенного оградой.

Когда Габриэль подошел к ней, она взяла его за руку:

– Еще раз спасибо, Габриэль. Если мы больше не увидимся, я хочу, чтобы вы знали, я никогда вас не забуду.

Он смущенно молчал. Каждый раз, когда он встречался с этой девушкой, этим ребенком, которому через несколько недель исполнится семнадцать, он переживал бурю эмоций.

– И… Еще я хотела вам сказать, что меня зовут не Тама.

Габриэль с удивлением посмотрел на девушку.

– Когда я приехала во Францию, мне поменяли имя, чтобы я забыла, кто я такая.

– Тогда почему ты все время представляешься Тамой?

– Это имя нравится Изри, в отличие от того, которое мне дали родители, – ответила Тама. – И потом, я к нему привыкла. Пожалуй, оно мне тоже нравится.

– А какое же твое настоящее имя?

– Лейла… По-арабски это значит «спутница ночи», – раскрыла тайну Тама. – А по-латыни «лейя» означает «львица»…

* * *

Они вышли из кабинета Тармони и сели в лифт. Перед тем как двери лифта закрылись, адвокат помахал им в последний раз.

Небо снаружи было ярким, и Тама какое-то время любовалась им.

– Такое небо у тебя будет каждый день! – пообещал Изри, целуя ее.

– Ты не жалеешь? – спросила она.

– Нет.

Изри закурил сигарету и взял Таму за руку. Они подошли к «мерседесу», и девушка внезапно остановилась перед витриной магазина одежды.

– Какое красивое платье!

– Иди примерь, – улыбнулся Изри. – Я докурю и сразу догоню тебя.

Тама обняла его, крепко поцеловала и вошла в магазин. Он прислонился к «мерседесу» и тоже посмотрел в небо.

Никаких сожалений нет.

Потому что Тама сто́ит всех королевств в мире. И любых жертв.

Он услышал рев мотора, повернул голову.

Двое мужчин на мотоциклах.

Изри бросил сигарету и схватился за рукоятку пистолета, но первая пуля разнесла его левое легкое. Вторая вошла в шею.

Перед тем как упасть на землю, Изри увидел глаза своего убийцы.

Глаза Цыгана.

Тама выбежала на улицу, убийцы скрылись вдали.

– Из! – закричала она.

Она упала на колени рядом с ним, обняла.

– Та… ма…

– Из! Нет!

Открой мне, что такое смерть.Скажи мне, что она сладкая, что она справедливая.

В одном взгляде она успела передать ему всю свою любовь, чтобы он забрал ее с собой в самое долгое из путешествий.

Сердце Изри остановилось, сердце Тамы разбилось.

Навсегда.

Скажи мне, что она как мать, которая тебя обнимает и утешает.Поклянись мне, что после смерти нет ни господ, ни рабов.

Я прижимаю его к груди. Плачу, целую, обнимаю.

Вокруг кричат от ужаса…

Я всегда буду держать его в своих объятиях. Буду любить, уважать, помогать.

Я рыдаю, но слышу сирены приближающихся полицейских машин…

Я крепко-крепко его обнимаю. Шепчу, умоляю, в чем-то клянусь.

Машины, мигалки, люди в форме…

Они нас разлучат.

Нет, никто не может нас разлучить.

Я беру пистолет Изри и встаю, чтобы встретиться с копами лицом к лицу.

– Брось оружие!

Я отказываюсь повиноваться.

– Немедленно брось пушку!

Я больше не рабыня и приказам не подчиняюсь.

Вы не заставите меня жить без него.

Я прижимаю пистолет к груди.

– Я иду к тебе, любовь моя…

Обещай мне, что в ее царстве забываются все страдания.Скажи, что не забывается только любовь.

Эпилог

Женщина со связанными за спиной руками и кляпом во рту со страхом смотрела на Габриэля. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене и скрестив ноги. Он склонился над ней и прошептал на ухо:

– Теперь твоя очередь познать страх. Страх и боль…

Женщина попыталась заговорить с ним, но кляп превратил ее мольбу в неясное бормотание.

– Не стоит утомляться, – улыбнулся Габриэль, опустившись рядом с ней на колени. – Я знаю, кто ты, я знаю все твои преступления.

Женщина снова замотала головой. И тогда Габриэль вытащил из кармана шприц и воткнул иглу глубоко в пульсирующую яремную вену жертвы, глядя ей прямо в глаза.

– Ты умрешь не сразу, – уточнил он ледяным голосом. – Яд парализует мышцы, тебе станет трудно дышать. А потом ты медленно задохнешься.

Он поднялся с колен, бросил шприц на кровать и ушел. Но, прежде чем покинуть комнату навсегда, он повернулся к своей жертве:

– Кстати, забыл: привет тебе от Тамы, Тайри и Изри. Приятного пребывания в аду, Межда.

Он направился вдоль по коридору к выходу из квартиры, но задержался у кухонной двери. Подошел к лоджии, желая увидеть то место, где мучились Тама и Тайри. Отодвинул задвижку и включил свет. И обнаружил испуганную маленькую девочку, свернувшуюся клубочком в вонючем углу. У нее была смуглая кожа, большие темные глаза, полные боли и недоумения. Он медленно приблизился к ней.

– Не бойся, малышка, – тихо сказал он. – Я не причиню тебе вреда… Я вытащу тебя отсюда, хорошо?

Он взял ее на руки и вышел из квартиры. Вернулся к своей машине, все так же прижимая ребенка к себе, усадил девочку на пассажирское сиденье. Ей было холодно, и он накрыл ее своей курткой. Габриэль сел за руль и повернулся к девчушке:

– Как тебя зовут?

– Лана.

Только после принятия закона от 5 августа 2013 года рабство, угнетение и принудительный труд стали преследоваться во Франции.

Трудовое рабство в нашей стране существует.

К сожалению, это наша реальность.

Эта современная форма рабства затрагивает детей, девушек и женщин, реже мальчиков или мужчин.

Жертвами являются в основном выходцы из Африки и Азии. Иногда их угнетение длится долгие годы.

Трудно оценить количество людей, пострадавших от этого явления в нашей стране, учитывая, что все происходит за закрытыми дверями, без свидетелей.

Эта человеческая трагедия происходит не только на дипломатическом уровне или в богатых районах. Рабов держат и жители окраин, и обитатели неблагополучных районов.

Карин ЖибельПока смерть не соединит нас

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моим дорогим родителям посвящаю

Пролог

15 июня

Смотреть на это было невыносимо.

Он обнял изломанное, истерзанное тело, словно хотел успокоить его боль.

Марионетку, с которой поиграли, а потом разломали ради забавы.

Тело, уже остывшее. Уже давно. Душа уже отлетела, навсегда.

Он прижимал к груди дорогое для него существо.

Испытывая и гнев и отчаяние одновременно, замер, ощущая свое бессилие.

И внезапно удивился тому, что ненавидит тех, кого так любил.

Кого надеялся любить вечно.

Тех, кто только что уничтожили одного из своих детей.

Глава 1

Полтора месяца назад… 3 мая

Дневной свет просачивался сквозь шторы.

На улице птицы начали свой песенный турнир.

Несмотря на отсутствие будильника, Венсан решил, что сейчас примерно семь, — возможно, сработало чутье. Несколько секунд он прислушивался к привычным звукам утра, наслаждаясь моментом безвременья. Моментом какой-то иной жизни.

Как прекрасен день, рождающийся из ночного мрака…

Справа спит та, кто разделила с ним эту ночь.

Его ночь, но не его кошмары.

Никому не дано сблизиться с ним настолько, чтобы проникнуть в тайный ад, что терзает его изнутри.

Несмотря на жалобно поскрипывавший деревянный пол, Венсан встал, не разбудив ее. Спустившись вниз, он сделал кофе и в сопровождении Галилея, преданной пиренейской овчарки, вышел на террасу. День обещал быть великолепным, первые лучи солнца высветили пока еще заснеженные вершины. Легкий ветерок разгуливал по долине, его благотворное дыхание очищало как душу, так и небо. Венсан подождал, когда утренний зефир окончательно развеет напоенные ядом ночные кошмары, застоявшиеся у него в голове, словно тучи, уцепившиеся за вершины гор.

На сегодня ничего не запланировано: ни одного клиента, никаких поездок. Однако работы и без того много…

Скрип двери резко вывел его из созерцательного настроения, из столь дорогого для него одиночества. С сонным лицом и взлохмаченными волосами Патриция показалась ему значительно менее желанной, чем вчера вечером. Нормально, он получил то, чего хотел, и больше ничего от нее не ждал.

Обвив руками его шею, молодая женщина прижалась к нему всем телом.

Две теплые, мягкие змеи.

Две чувственные цепи.

Удушающие.

— Холодно! — пробормотала она, дрожа всем телом.

Ее голос, в котором звучали сладострастные нотки, не произвел на него никакого впечатления.

Ни на чувства, ни на чресла.

— Не хочешь вернуться и согреть меня?

— Если тебе холодно, оденься, — произнес он, аккуратно высвобождаясь из ее объятий.

— У тебя плохое настроение?

— Нет… Хочешь есть?

Она пошла за ним в дом, села за стол, где был накрыт завтрак, в то время как он остался стоять, прислонившись к висевшему на стене расписанию. Скрестив руки, приготовившись к наступлению.

Готовый вцепиться зубами в нежную плоть своей еще теплой добычи.

— Давай проведем весь день вместе? — предложила Патриция. — Я сегодня не работаю…

— А я работаю… Поэтому тебе лучше уйти.

— А, значит, у тебя есть клиенты?

— Нет, но… работы много.

Она в растерянности смотрела на него.

— Тогда сегодня вечером? — попыталась она исправить положение.

— Мне очень жаль, но вечером я занят.

В ее глазах покорной жертвы промелькнул огонек понимания.

— Значит, все это только на одну ночь?

Венсан не ответил.

— Только на одну ночь? — с раздражением повторила она.

— Не сердись, ты же знаешь… Со мной всегда так.

Скрипнули зубы, рот исказила презрительная гримаса, лицо приняло жесткое выражение; оставив недопитый кофе, она поднялась на второй этаж.

Венсан внезапно почувствовал облегчение. Миссия выполнена; он только что освободился от тяжкого груза.

Спустя десять минут появилась Патриция, полностью одетая.

— Я ухожу! — мелодраматическим тоном заявила она.

Невозмутимый и молчаливый, Венсан выдержал посланный ему убийственный взгляд. В конце концов, он ей ничего не обещал. Не стоит чувствовать себя виноватым везде, где только можно.

Явно ощущая себя униженной, она повернулась к нему спиной и только потом исчезла. Разумеется, окончательно. Но с этими женщинами ни в чем нельзя быть уверенным. Несмотря на утренний холодный душ, они иногда возвращались, чтобы снова запутаться в его сетях. Можно подумать, что он обладал каким-то особым талантом! От этой мысли губы его дрогнули в улыбке, и он естественным образом поделился своим открытием с Галилеем, который вылизывал себя, устроившись перед камином.

— Вот видишь, старина, все они одинаковы! Они считают, что я должен на них жениться только потому, что они подарили мне немного ласки!

Виляя хвостом, Галилей пристально посмотрел на него. И прежде чем снова погрузить морду в свою густую бежевую шерсть, он, навострив ухо, прислушался к шуму стремительно удалявшегося автомобиля.

* * *

Усталый мотор выплюнул густое облако черного дыма, и «тойота» покатила по грунтовой дороге, единственной ниточке, связывавшей жилище Венсана с цивилизацией.

Первая суббота мая, глубокое синее небо, абсолютно чистое. Или почти чистое.

Забыв зимние обиды, лиственницы на удивление быстро обрели свой чудесный нежно-зеленый цвет, сменивший ослепительную рыжину осени и мрачную серость декабря.

Пикап постоянно нырял в выбоины, полные липкой холодной грязи.

Через десять минут Венсан остановился и, достав из бардачка бинокль, принялся наблюдать за стадом серн, резвившихся на южной стороне склона, где снег уже растаял; после все еще по-зимнему холодной ночи животные наслаждались щедрым теплом ранних лучей солнца. Он никогда не пропускал такого зрелища. Дикая природа, великодушная, но жестокая, никогда не предавала его, даруя каждый день то, чего никто не мог ему дать.

Никто.

Пикап двинулся дальше и, оставив в стороне деревню Аллос, выбрался на региональную трассу, спускавшуюся в городок Кольмар-лез-Альп, расположенный девятью километрами ниже.

Широкая дорога, способствовавшая быстрой езде, следовала за причудливыми изгибами реки Вердон.

Через несколько минут в утреннем свете показался форт Савуа, древний и величественный свидетель былых войн.

Сегодня утром в городке царило оживление. Возле крепостных стен стояло несколько автомобилей, явно принадлежавших немногочисленным в это время года туристам. Сюда их, несомненно, привела хорошая погода; майские нерабочие дни часто открывали летний туристский сезон, а с ним начинались и заработки.

Он оставил свой внедорожник возле фортификаций, некогда воздвигнутых Вобаном, и отправился с визитом вежливости в туристическое бюро. Его начальница Мишель Альбертини, симпатичная пятидесятилетняя дама, сидела у окошечка, погрузившись в чтение местной газеты.

— Привет, Венсан! Как дела?

— Отлично, моя красавица! — ответил он, чмокая ее в щеку. — Есть что-нибудь для меня?

— Нет, пока ничего нет. Я позвоню, если тебя будут спрашивать. Я видела отдыхающих… Как знать, может, у тебя завтра будет экскурсия?

Венсан уже собрался попрощаться, как из дальней двери турбюро вышла юная незнакомка. Настоящее чудо… Высокая, прекрасно сложенная, с роскошными каштановыми волосами, блестящими, струившимися до самой талии. А глаза…

Воистину очаровательная, почти совершенство. Венсан заранее начал пускать слюни.

— Ты нас представишь? — попросил он.

— Мириам, наша новая сотрудница на время туристского сезона.

— Очень приятно, мадемуазель. А я Венсан…

И он пожал ей руку чуть крепче, чем следовало, одарил манящей улыбкой и заглянул ей в глаза.

— Рассчитываю на вас, дамы, надеюсь, вы сделаете мне рекламу! — бросил он на прощание. — Хорошего дня!

Он исчез так же быстро, как и появился; Мишель наблюдала за помощницей, похоже совершенно очарованной.

— Это кто?

— Венсан Лапаз… Он работает вместе с нами. Когда туристу нужен проводник, мы отсылаем к нему… Его визитки вон там, в ящике. А летом под его руководством мы организуем для туристов вылазки на целый день.

Мириам по-прежнему рассматривала дверь, через которую ушел Венсан, однако тот был уже далеко. Директриса вздохнула:

— Можно подумать, что ты увидела Святую Деву! Возвращайся к работе, а то размечталась…

— Не сердись… я просто считаю, что он чертовски привлекателен.

— Да, он мил, согласна. Но опасен.

— Опасен? Но он вовсе не выглядит злым!

— Я не сказала злой, я сказала опасен! — усмехнулась Мишель. — Нюанс…

— Как опасен?

— Забудь мои слова! — подвела черту директриса, вновь погружаясь в чтение газеты.

Продукты куплены, бак полон. Можно возвращаться домой.

Венсан выехал на шоссе, единственное, ведущее на лыжные станции; шоссе, доставлявшее деньги и работу.

И дикарей-туристов.

Не доезжая до деревни, он свернул и поехал в сторону озера Аллос. Еще три километра по извилистому гудрону, а затем четверть часа по каменистому и хлюпкому тракту. Дорога Эрб-Бланш. Там, на обочине дороги, стоит его шале Анколи.

Его королевство, его владение, которое он так и не смог бросить, несмотря на тяжелые воспоминания, не покидавшие его, на запах предательства и поражения, который, разливаясь в воздухе и пропитывая его стены, отравлял виды из окон. Однако уйти из этих мест невозможно: тебя словно приковали сюда навечно.

На ступеньках в компании Галилея сидел Пьер Кристиани.

— Что ты тут делаешь? — удивился Венсан.

— Иду на озеро и воспользовался возможностью немного передохнуть…

Пьер, друг детства, брат, которого ему подарила жизнь.

Бесценный подарок.

Они отправились на кухню выпить кофе. Они почти не разговаривали: оба никогда не были особенно разговорчивыми. А с тех пор как Лора от него сбежала, Венсан стал еще молчаливее, чем прежде.

Упорхнула пять лет назад. Уехала с другим мужчиной. Да еще парижанином! Под влиянием момента или влюбившись с первого взгляда, она, дитя долины, блистательная покорительница вершин, а может, уставшая от вершин, уехала и растворилась в столице. С тех пор здесь ее никто не видел.

С того проклятого дня любовь для Венсана перестала существовать. Замкнувшись поначалу в себе, словно бабочка в коконе страдания, он постепенно восстановился и вновь стал прежним, каким был до случившегося с ним несчастья.

По крайней мере, с виду. Ибо Пьер знал, что полученная другом рана не затянется никогда. Достаточно понаблюдать, как Венсан обращается с женщинами, имевшими несчастье оказаться у него на пути; используя свое обаяние, он завлекал их в ловушку, словно паук, заманивающий добычу в свои сверкающие серебристые сети.

В смертельную ловушку.

Счастливей он от этого не становился, ибо рана его не заживала. И по-прежнему кровоточила.

Всего лишь месть. Мелкая, иллюзорная.

Они все расплачивались за Лору.

— Зачем ты идешь на озеро? — поинтересовался Лапаз.

— Похоже, там уже появились туристы… Шеф попросил сделать обход в середине дня, чтобы проверить, все ли в порядке. Хочешь, пошли со мной.

— У меня работа…

— Ничего не поделаешь!

Теплая куртка наполовину скрывала серый комбинезон Пьера. Официальную форму смотрителей Национального парка Меркантур. Прежде форма была зеленой. А несколько лет назад они перешли на серый цвет. Немного грустно. Но кто знает, что они придумают потом? — спрашивал себя Венсан, прощаясь с другом…

Серый, новый цвет экологии?

Серый как бетон, как сталь. Как надгробные плиты.

И никто не запротестовал. Даже не выразил беспокойства.

Словно природы, такой как она есть, им уже недостаточно. Они хотят сделать парк более посещаемым; заасфальтировать его, нанести разметку, обустроить, придать городской вид, причесать дикую природу.

Приблизить ее к человеку.

Им нужны — или же их убеждают, что нужны, — паркинги, места, где можно поставить дом на колесах, столы для пикника, проложить дороги. Скоро, пожалуй, понадобится еще и лифт, чтобы подниматься на вершины!

— О чем ты задумался? — спросил Пьер.

Венсан резко отбросил в сторону одолевавшие его мысли.

— Ни о чем, — поторопился ответить он.

— Ни о чем, уверен?

Лапаз поделился с другом своими мрачными мыслями.

— Лифты, чтобы подниматься на вершины? — повторил Пьер. — Не валяй дурака, старик! Напоминаю, такие уже существуют. Канатные дороги, фуникулеры, бугельные подъемники…

— Ты прав, я дурак, — вздохнул проводник.

— Хочешь сейчас застрелиться или подождешь немного? — спросил Пьер, пожимая ему руку.

Они никогда не обнимались, как делают многие старые друзья. Но рукопожатия их были долгими и крепкими.

— У меня нет ствола, — напомнил Венсан. — Но зато целый набор веревок для лазанья по скалам!

— Послушай, не дури!.. Ладно, я пошел. Не хочешь сегодня вечером к нам зайти? Мы пригласили Батиста и Седрика.

— С удовольствием… я свободен как воздух!

Кристиани заметил на комоде в прихожей пачку «Мальборо»:

— Ты начал курить?

— Шутишь! Это Патриция…

— Что за Патриция?

Лапаз заколебался.

— Та, что работает на местной ферме, — наконец признался он.

Пьер почувствовал укол в сердце: еще одна жертва из охотничьего списка! Патриция — симпатичная девушка. И без сомнения, не заслуживает…

Проследив взглядом за удалявшимся в облаке пыли автомобилем друга, Венсан вернулся в дом. Проходя мимо, схватил пачку сигарет, намереваясь выбросить ее в мусор.

Для него это слишком тяжело. Вдруг она специально их забыла, чтобы иметь предлог вернуться? Нет, смешно! У нее наверняка более богатое воображение…

Но, как бы то ни было, он не хочет снова видеть ее здесь. Она подарила ему не так уж много радости, чтобы примириться с ее появлением здесь еще раз.

* * *

По ногам бегали мурашки.

Вот уже полтора часа, как Серван торчала на обочине дороги, пугая неосторожных автомобилистов и первых отпускников.

Пугало в форме.

Она украдкой посматривала на старшего сержанта Кристиана Лебрена, стоявшего на посту, как и она, и внимательно вглядывавшегося в бесконечную линию шоссе, которое тянулось вдоль берега Вердона.

Серван с удовольствием поболтала бы с ним немножко, просто так, чтобы скоротать время. Но сержант разговорчивостью не отличался. По крайней мере, с ней.

С самого ее прибытия в казарму[939] Кольмара, случившегося неделю назад, мужчины с ней почти не разговаривали. Разумеется, они были удивлены присутствием в казарме женщины. Но постепенно все уладится, пообещал старший аджюдан Вертоли. Шеф — хороший человек. Он принял новенькую со всем уважением, постарался окружить ее теплом и заботой. По крайней мере, женоненавистником он точно не был! Но ясно же, что про всех этого сказать нельзя. Дайте им время привыкнуть! — посоветовал Вертоли. — Они не злые, но непременно будут проверять вас на прочность.

Неподалеку от них остановился автомобиль с логотипом парка. Вышедший из него мужчина пожал руку Лебрену и улыбнулся незнакомке в форме.

— Представляю тебе бригадира Серван Брайтенбах, — произнес Кристиан. — Она только что получила назначение к нам в казарму. Серван, это Жюльен Мансони, начальник здешнего участка парка.

Покончив с любезностями, Кристиан и Жюльен отошли в сторону, оставив Серван на обочине шоссе. Разумеется, они не хотели разговаривать в присутствии чужой девицы с бледным лицом и яркими синими глазами.

Серван сосредоточилась на задании, решив игнорировать очередное свидетельство недоверия. Она убеждала себя, что рада получить эту работу, уже много дней убеждала. Разумеется, она бы предпочла осесть где-нибудь в другом месте, а не в этой долине, о существовании которой она раньше даже не подозревала. Ощущение потерянности гарантировано! Но она надеялась, что эта работа не только придаст ей уверенности, но и будет увлекательной. Хотя…

Вряд ли в этой богом забытой дыре произойдет что-нибудь интересное!..

Вскоре начальник сел в машину и уехал, не потрудившись попрощаться с Серван. И не пристегнув ремень безопасности. Вернувшись на свой пост, сержант поднес к глазам бинокль. Спустя немного времени он победоносно закричал:

— Ага, вон тот тип не пристегнут! Ну ничего, мы его встретим… Не удивлюсь, если он окажется из Марселя!.. Бригадир, посигнальте ему, чтобы он остановился!

— Слушаюсь, шеф!

Значит, здесь у них двойные стандарты. И это надо знать.

* * *

Венсан приехал немного пораньше.

Деревушка, похоже, уже спала. Жителей в Шоми осталось немного, большинство из них давно уехали в город. Затерянная между Кольмаром и Аллосом, деревня выжила только потому, что некоторые упорно считали ее идеальной мирной гаванью… К таким упрямцам принадлежал Пьер Кристиани; он решил спасти от разрушения ферму, такую старую, что никто не знал, когда она была построена. Ценой нескончаемой каторжной работы, в которой Лапаз имел дружескую слабость принять участие, уик-энды напролет замешивая цемент. Он помог другу сделать из бывшей фермы жилой дом, без прикрас, но весьма и весьма приятный.

У Нади хватало терпения. И хватало мужества. Согласиться жить в развалине, воспитывать в ней двоих детей!.. Да, идеальная жена, подумал Венсан, выходя из своего пикапа. Надя, все бросившая, чтобы похоронить себя в этой долине. Она приехала сюда на несколько недель. Но стоило ей встретить взгляд Пьера, как она бросила городской комфорт, отделение банка в Ницце и занялась, причем очень успешно, совершенно необычным делом — разведением пчел. Переключилась с шуршания банкнот на шелест пчелиных крылышек… Впрочем, любовь иногда может завести в такие дебри…

Дверь открыла Эмелин. Она поцеловала крестного, а потом побежала по коридору, ведущему в просторную столовую.

— Венсан пришел! — кричала она.

Лапаз обожал девчушку, и она отвечала ему взаимностью.

Двенадцать лет, чуточку воображалистая, хорошенькая, но еще по-ребячески наивная. С тех пор как она перешла в коллеж в ближайшем к ним городке Анно, она почувствовала себя взрослой.

Адриан, ее младший брат, посещавший начальную школу в коммуне Кольмара, ей завидовал. Разумеется, он тоже торопился повзрослеть.

В этом возрасте все ужасно спешат состариться. Нажимают на педаль газа, а напрасно. Так и жмут на нее, пока наконец с удивлением не обнаружат, что пора искать педаль тормоза… Бесполезно.

Венсана встретили радостно, впрочем, как всегда, когда он заходил к ним. Здесь он чувствовал себя почти как дома.

Словно в приемной семье. Счастливой, дружной, нормальной, поэтому иногда, когда одиночество угнетало особенно, в нем просыпалось чувство зависти.

Словно ремейк «Маленького домика в прериях»… да нет, глупо, подумал он, удобно усаживаясь на диване…

Почему ему так не повезло?

Хотя он совершенно не мог себе представить, как смог бы жить бок о бок с двумя шустрыми и шумными спиногрызами.

Нет, в конце концов, повезло все же мне…

Вырвал Венсана из его фантазмов экс-будущего отца семейства удивительный дуэт.

Седрик и Батист, двое смотрителей-инструкторов здешнего участка парка, коллеги и друзья Пьера. Наблюдать за ними, когда они вместе, было ужасно забавно, настолько они разные.

Седрик — молодой дипломированный биолог. Говорливый, энергичный, импульсивный, полный утопических надежд.

Батист, старший в группе, исполняющий роль великого мудреца… Этакий неприглаженный медведь, одинокий, скупой на слова. Он, похоже, вообще никогда не посещал школу, однако слыл ходячей энциклопедией.

Команда разношерстная, но эффективная. Сплоченная группа, в которой Венсан, не являясь ее официальным членом, занимал особое место.

Вечер обещал быть приятным, как и каждая их встреча. Разве что чем-то озабоченный хозяин дома казался отсутствующим. И, вопреки обыкновению, много пил, хотя это и не в его привычках. Венсан это быстро заметил, однако воздержался прилюдно спрашивать о причине. Разговор в основном поддерживала Надя, рассказывая о своих пчелах. Ее верные работницы, превращавшие цветочный нектар в сладость, уже начали активно трудиться. Она говорила со своим неподражаемым акцентом, а Венсан наблюдал за ней: несмотря на годы и перенесенные трудности, она все такая же привлекательная. Нельзя сказать, что она красива. Но в ее лице недостатки сплетались с совершенством, создавая поистине колдовское очарование.

Наконец молчание мужа начало волновать Надю.

— Просто немного устал, — ответил ей Пьер. — Ничего серьезного…

— Тебя шеф достал? — предположил Венсан.

— Жюльен? Нет, скажешь тоже…

— Я считаю, что он у тебя невыносимый зануда, — продолжал Лапаз. — Конечно, он профи, это правда, но… Если бы я постоянно работал с ним, уверен, я бы давно набил ему морду!

Молодой Седрик подал голос, явно намереваясь защитить начальника:

— Знаешь, к Жюльену надо найти подход… Согласен, он зануда, но он знает свое дело! Во всяком случае, выбора у нас нет: он — босс.

— К тому же это не из-за него Пьер устает как собака, — доверительно сообщил Батист. — Это любовница его выжимает!

Надя первой засмеялась над этой фразой. Пьер только улыбнулся.

Вымученной улыбкой, какой раньше Венсан у него не видел.

Примерно в час ночи Лапаз добрался до своего авто. Он согнал Галилея, пристроившегося у руля, но зажигание включил не сразу, выстраивая различные догадки, что за таинственный недуг гложет его лучшего друга.

Наконец под звуки своей любимой «Зимы» из «Времен года» Вивальди он взял курс на Анколи.

Глава 2

Серван облегченно вздохнула. Несколько километров по ухабистой дороге основательно вымотали ей нервы; каждую секунду она тряслась от страха, что сейчас острый камень вопьется ей в шину или сломается кардан.

Как только она поставила ногу на землю, Галилей с лаем бросился к ней. Она решила снова забраться в машину, но потом взяла себя в руки.

Не хватало еще бояться собаки, едва достающей ей до колен!

Впрочем, пес остановился в полуметре от нее и усиленно замахал хвостом. Однако собачатина вовсе и не злая! Она погладила пса, и он улегся у ее ног.

— Хорошая собачка… Вот так-то лучше…

Она дернула колокольчик, висевший у входа.

Мог бы и настоящий звонок повесить! Интересно, электричество здесь есть?..

Никто не отозвался, и она подумала, что напрасно проделала этот путь. Впрочем, размеренный стук топора обнадеживал. За домом она увидела Венсана: он колол дрова.

У него что, бензопилы нет? Ну и ну! Мы же не в Средние века живем…

Она кашлянула, обозначая свое присутствие, и он наконец обернулся. Сегодня солнце жарило вовсю, и он работал обнаженным по пояс. И уже успел загореть, в то время как ее бледность смотрелась пугающе.

Отложив в сторону топор, он с любопытством уставился на девушку.

— Добрый день! — произнесла она, выдав самую милую улыбку. — Я ищу месье Лапаза.

— Он перед вами.

— Мне сказали, что вы работаете проводником…

— Вам правильно сказали. Чем я могу вам помочь?

— Понимаете, я недавно приехала сюда и ищу того, кто мог бы показать мне здешние места…

— Я проводник по горам, — уточнил он. — А не экскурсовод!

— Да, я знаю… Но, понимаете, я и хочу познакомиться с горами…

— Вы приехали в отпуск?

— Нет. Меня сюда прислали… Я жандарм.

— Жандарм? — повторил он, хватая футболку.

Казалось, ему стало интересно.

— И что вы конкретно хотите? — спросил он, одеваясь.

— Мне бы хотелось немного узнать горы. Я не здешняя, и…

— Это я уже слышал! Откуда вы приехали?

— Из Кольмара… Который в департаменте Верхний Рейн.

— Забавно!

— Я подумала, что мне надо ознакомиться с местностью… Мне это может помочь в работе. У меня два свободных дня в неделю. Вас устраивает?

— Меня вполне устраивает! Вы знаете мои расценки?

— Пятнадцать евро за день, как мне кажется…

— Сто пятьдесят, — с язвительной улыбкой поправил он. — Сто пятьдесят евро за день.

От удивления глаза девушки округлились.

— Вы, похоже, удивлены… Но это тариф, установленный профсоюзом!.. Конечно, для одного человека дороговато.

— Гораздо больше, чем я могу себе позволить, — с растерянным видом призналась она. — Я думала, что… В турбюро мне говорили, что одна прогулка стоит пятнадцать евро.

— Это групповой тариф. Но так как туристский сезон еще не начался, то сейчас я не организую групповые походы. Они начнутся только в июле. Так что за день сто пятьдесят евро.

— Тогда, боюсь, я напрасно вас побеспокоила…

— Ничего страшного, — произнес он, снова берясь за топор.

Он не дал себе труда проводить ее, и она повернула обратно, проклиная тупиц из турагентства. Теперь ей предстояло проехать по здешнему подобию дороги в обратную сторону. Ее старенькая «мазда» очень устала, амортизаторы дышали на ладан. Но выбора нет, и она, вцепившись в руль, тронулась с места; ей ужасно мешало солнце, которое, как обычно в таких случаях, било ей прямо в лицо.

Сто пятьдесят евро за одну только обзорную экскурсию, однако этот тип чересчур о себе возомнил!

Первый крутой поворот дороги пройден успешно.

Тысяча франков за один день, а он не может купить себе бензопилу?

Неожиданно дорога выровнялась. Серван почувствовала себя уверенней, расслабилась, нажала на газ. Но когда ее бдительность ослабла, громкий звук заставил ее резко нажать на тормоз. В днище кузова ударил камень. Прежде чем посмотреть, в чем дело, она крепко выругалась.

Венсан отправился освежиться к источнику, струившемуся неподалеку от шале. Ледяная, исключительно чистая вода стекала в маленький водоем, выдолбленный в толстом бревне лиственницы. Сделав несколько больших глотков, он смочил лицо и тело. На удивление приятное ощущение… Вернувшись к дровам, он поставил огромное полено на колоду, служившую ему опорой. Он уже чувствовал усталость, но хотел завершить эту каторжную работу сегодня.

— Извините меня, месье!

Он вздрогнул и ударил рядом с намеченной точкой. У него за спиной снова стояла девушка с бледным лицом.

— Вы передумали? — удивился он.

— Нет, дело не в этом…

Она немного запыхалась, на лбу поблескивали капельки пота.

— Моя машина сломалась на этой чертовой дороге!

— Этой чертовой дороге? Знаете, я не механик… Я проводник, или вы уже забыли?

Видя, что она смотрит на него, с трудом сдерживая злость, он улыбнулся ей еще шире.

Давай, вали отсюда…

— Нельзя ли мне хотя бы позвонить? — сухо произнесла она. — Разумеется, если, конечно, у вас имеется телефон. Но поскольку у вас нет бензопилы, все может быть…

Ее слова рассмешили проводника.

— Бензопила — это как тачка, в любой момент может сломаться… Именно это и произошло с моей… Ну а с вашей машиной что случилось?

— Не знаю! Я услышала странный звук и вскоре остановилась, потому что замигал индикатор… В машине наверняка что-то сломалось, потому что масло вылилось на дорогу!

— Ого! Вы, наверное, пробили картер.

— Что пробила?

— Картер. Вы поймали камень под днище, и он пробил картер.

— И что я могу сделать?

— Ничего!

Он снова оделся и направился к своей «тойоте».

— Есть здесь какая-нибудь автомастерская? — спросила она.

— Разумеется! Но сначала надо самим посмотреть, а уж потом вызывать механика… Ибо, представьте себе, мадемуазель, у меня есть телефон! А еще электричество, водопровод и даже Интернет. Вы идете?..

Поджав губы, она последовала за ним к пикапу.

— Мне очень жаль, что пришлось вас побеспокоить, — продолжила она медоточивым голосом. — Но вокруг, кроме вас, никого нет…

— Точно, никого!.. Ваша колымага далеко?

— Не знаю. Когда я поднималась пешком, мне казалось, что я прошла не менее десяти километров, но наверняка это гораздо ближе!

Они выехали на каменистую тропу. Полноприводному автомобилю грунтовая дорога давалась гораздо легче.

— И давно вы уже в наших краях? — неожиданно спросил Лапаз.

— Около трех недель.

— Вам нравится?

— Трудно сказать, мне не часто удается покидать казарму…

Он замолчал, и Серван залюбовалась пейзажем, немного удивленная, что ей пришлось оказаться тет-а-тет с незнакомцем, с которым она чувствовала себя ужасно некомфортно. Неотесанный мужлан, не умеющий поддерживать беседу.

Наконец за поворотом показалась «мазда». Венсану пришлось лечь на землю, чтобы осмотреть днище кузова. Он оказался прав.

— Все, как я и думал, — сказал он.

— Ах черт! Если бы я знала, никогда бы не поехала по этой гадской дороге!

— Тем более что вы проездили зря, не так ли?

— Прекратите ко мне цепляться! — внезапно взорвалась она. — Не вижу в этом ничего смешного!

— Успокойтесь, иначе я вас здесь оставлю!

— Я прекрасно смогу спуститься в деревню и поискать там механика!

— Конечно можете. Вам осталось пройти всего четыре километра. Но заметьте, это спуск… А потом, за буксировку он возьмет с вас примерно… Во всяком случае дороже, чем я!

Она раздраженно замолчала.

— Итак? Я беру вас на буксир?

— Если вас не слишком затруднит!

— В департаменте Верхний Рейн у всех такой дурной характер, как у вас?

Она пожала плечами, в то время как он достал из кузова пикапа буксировочный трос. Прицепив «мазду» к «тойоте» — словно напоминая об их национальной солидарности, — Венсан сел за руль. Подождав, пока Серван заберется в машину, он тронулся с места.

Под озадаченным взглядом верного Галилея, сидевшего в кузове пикапа, они начали опасный спуск.

И через полчаса прибыли в Аллос. Именно там находилась ближайшая автомастерская. Если, конечно, это можно назвать автомастерской. Перед старым полуразвалившимся бараком в окружении кузовов от попавших в аварию автомобилей дремал эвакуатор, выпущенный явно в прошлом веке.

Из унылого на вид логовища вышел дородный мужчина — Патрик Лефор, владелец сего притона.

— Привет, Венсан! Как дела?

— Прекрасно, — ответил проводник, пожимая запястье механика, ибо ладонь была изрядно перепачкана отработанной смазкой. — У меня к тебе срочное дело.

Серван тоже пришлось пожать протянутую ей грязную руку.

— Она пробила картер на горной дороге, — объяснил Венсан.

Механик заглянул «мазде» под юбки. Потом с трудом поднялся и вытер лоб, оставив там широкий черный штрих…

— Ну да, точно, ёкнулся…

— Вы сможете починить? — нетерпеливо спросила Серван.

— Ну конечно, но придется оставить ее мне на недельку.

Девушка еще раз вздохнула.

Дерьмовый день…

— Надеюсь, вы одолжите мне какую-нибудь маленькую машинку?

Удивленная гримаса сделала некрасивое лицо Лефора еще более уродливым.

— Какую?

— Машину на замену…

— Ах это! Нет, у меня здесь таких нет.

Владелец автомастерской вытер руки засаленной ветошью и вытряхнул из пачки сигарету.

— Сколько будет стоить ремонт?

— Ну… навскидку я бы сказал… Шестьсот евро.

— Шестьсот? — сдавленно пробормотала Серван.

— Ну да… тут работы по горло. Но если хотите заплатить наличными, можем поторговаться…

Пристально глядя на механика, Венсан несколько раз кашлянул.

— Можно убрать НДС, — продолжил Патрик, — и уплотнитель блока сигнализации.

— Мадемуазель у нас новенькая, — поторопился добавить проводник. — А еще она жандарм…

Несколько секунд механик озадаченно смотрел на девушку, а Серван взирала на него со всей возможной строгостью.

— Ну это я так… Просто чтобы оказать вам услугу…

— Я хочу счет! И расплачусь чеком.

— Нет проблем… Никаких проблем! Я и сказал только потому… Ну, просто хотел вам посодействовать…

— О’кей, — согласилась Серван. — Могу я вам позвонить через три дня?

— Понимаете, мне надо раздобыть детали, а это требует времени… Здесь не город! Лучше дней через пять.

Автомеханик отправился к себе в сарай, а Серван к пикапу.

— В любом случае спасибо, — сказала она, обращаясь к Венсану. — За буксировку…

— Ничего… Этот жук наверняка взял бы с вас лишнюю сотню евро!

— Есть здесь автобус на Кольмар?

— Есть маршрутка, которая ходит утром, в полдень и вечером.

— Что ж, тогда придется ждать полудня… Где здесь остановка?

— Внизу. На деревенской площади.

Она чувствовала себя совершенно растерянной, словно на ее хрупкие плечи разом навалились все возможные неприятности. Неожиданно Венсан сжалился над ней:

— Могу я вас куда-нибудь подвезти?

— Мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем. Вы и так оказали мне любезность, и…

— Давайте садитесь!

Испугавшись, как бы он не передумал, она не заставила просить себя дважды.

— Вы сегодня не работаете? — спросил он.

— Выходной…

Он выехал из деревни, но, вместо того чтобы держать курс на Кольмар, свернул на дорогу, ведущую к озеру Аллос.

— Куда мы едем?..

— Вы же хотели посмотреть горы?

— Но… Я не могу! Особенно сейчас, после всей этой истории с машиной…

— Мне очень хочется размять ноги, — с улыбкой ответил он. — Так что вы можете сопровождать меня… Если, конечно, вы не против!

Она с удивлением посмотрела на него:

— Исключено!

— Вам уже расхотелось?

— Да нет, не то чтобы… Но на каком основании я…

— Давайте назовем это бесплатной разминкой!

— К тому же у меня с собой ничего нет. Ни подходящей обуви, ни рюкзака, ни…

— Наверху у меня есть все, что нужно.

Она не стала и дальше возражать ему, но всю дорогу, пока они поднимались к его шале, молчала.

Венсан спрашивал себя, почему он только что сделал такое предложение этой сварливой девице из Эльзаса. Она ведь даже не хорошенькая! Во всяком случае совершенно не в его вкусе. Значит, дело совсем не в этом.

Впрочем, знакомство с жандармом всегда может пригодиться. Поэтому лучше иметь ее в союзниках. Тем более что он не в ладах со старшим аджюданом Вертоли.

— Как вы устроились в казарме? Коллеги не слишком донимают?

Он только что совершенно точно описал ее положение.

— Немного, — призналась она.

— Если я правильно понимаю, они не слишком любезны?

— Нет, не особенно…

От сильного впечатления, произведенного на нее столь нетипичным персонажем, она внезапно утратила дар речи. Ее охватило беспокойство. А если этот тип лелеет какие-то свои задние мысли? Если захочет заставить ее заплатить натурой? Он вез ее в богом забытый угол, куда никто не заглядывает.

Но она жандарм, и он это знал. Эта мысль успокоила ее.

* * *

— Вот мы и приехали…

Венсан припарковал пикап на обочине дороги.

— Вперед не проехать, снегу намело слишком много… Дальше пойдем пешком.

Они отъехали от шале всего на несколько километров, однако воздух здесь был значительно холоднее. Воздушная волна, хлынувшая с горных вершин, кружила ей голову. Серван достала из кузова пикапа свой рюкзак и надела его на плечи.

— Не слишком тяжело? — побеспокоился Венсан.

— Нет, нормально…

Она посмотрела на походные ботинки, выданные проводником, так же как и рюкзак. Настоящие вещи профи… Пока Венсан экипировался, Серван, воспользовавшись паузой, принялась разглядывать окрестности. Они находились непонятно где, на узкой тропе, змеившейся среди лиственничного леса.

— Почему вы не взяли с собой собаку?

— Потому что мы направляемся в ЦЗ…

— Куда?

— В центральную зону. Это самый охраняемый участок парка, с собаками туда вход строго запрещен.

— Даже для вас?

— Даже для меня… Пойдем?

Они пошли по тропе, не сходя в сторону.

— Кстати, а как вас зовут?

— Серван Брайтенбах.

— Брайтен… Серван лучше!.. А я Венсан…

— Знаю… В турбюро мне дали вашу визитку.

— У вас красивое имя — Серван… Во всяком случае, необычное!

Он шел не слишком быстро, и она без труда поспевала за ним. Через несколько сотен метров большой информационный щит известил их, что они вошли в центральную зону. Серван остановилась, чтобы прочитать рекомендации для туристов: охота запрещена, разбивать лагерь запрещено, рвать цветы запрещено, вход с собаками воспрещен, даже на поводке, полет над территорией запрещен…

— Скажите, а что вообще можно делать в этом парке?

— Восхищаться, — ответил он с улыбкой. — И это уже немало!

Они поднимались по крутому склону, под подошвами ботинок скрипела тонкая корка затвердевшего снега.

— А летом сюда можно добраться на машине?

— Да. Впрочем, вам придется часто сюда ездить. В июле — августе здесь необычайно много народу… сотни человек каждый день. А то и тысячи.

— Действительно так много? И почему здесь?

— Вот поднимемся на вершину, и сами все поймете!

На склоне она начала задыхаться, но постаралась этого не показывать. Глубокая лощина слева, скальная гряда справа, заснеженные вершины впереди. Они поднимались все выше и выше, храня благоговейное молчание; к счастью, подъем стал более пологим.

— Как дела? — спросил проводник.

— Великолепно!

Главное, чтобы он не заметил, как ей трудно подниматься. Вопрос самолюбия.

* * *

Пьер Кристиани оставил свою машину рядом с пикапом Венсана и, забрав с пассажирского сиденья рацию, пошел вверх по тропе. Он быстро удостоверился, что его друг отправился в горы не один. Судя по следам, сохранившимся благодаря подтаявшему снегу, его сопровождало двуногое существо, примерно 38-й размер обуви. Конечно, женщина. Печально улыбнувшись, он, погрузившись в собственные мысли, продолжил путь. Сегодня никаких особенных заданий нет. Он завершил подготовку к школьной экскурсии, которую собирался провести завтра с учениками школы из Систерона, так что теперь можно пройтись без особой цели. Обычно он с удовольствием водил детей в походы. Но сегодня он никак не мог настроиться на счастливый лад. Даже красота любимых гор не заглушала его беспокойства.

Несколько бессонных ночей, наполненных тревогами и кошмарами.

Он давно играл в опасные игры. Потому что всегда любил риск. Как Венсан.

Сколько раз он оказывался на волосок от смерти, чувствовал ее дыхание?

С той разницей, что сейчас это уже не игра.

В бинокль он заметил стадо муфлонов, мирно пасущихся на северном склоне Шан-Ришар, неподалеку от двух полуразрушенных овчарен. Зрелище жизнеутверждающее, всегда согревавшее душу.

Здесь, в горах, весь смысл его жизни: защищать хрупкое природное равновесие от губительного людского безумия. Воспитывать, сберегать, изучать. Ему это никогда не надоест. Даже сегодня, когда у него настроение хуже некуда. Добрых десять минут он наблюдал за муфлонами и только потом пошел дальше.

Ему требовалось очистить душу, принять решение.

Сказать или промолчать.

Сказать означает рискнуть потерять все.

Промолчав, он рискует потерять самого себя.

И только горы могли ему помочь, посоветовать, какое решение принять.

Горы, сама мудрость, само величие. Сама жизнь.

* * *

После двух часов ходьбы Серван и Венсан пришли на стоянку, оборудованную в красивейшем месте посреди леса.

— Автостоянка Ло, — произнес Венсан. — Увидите, летом она напоминает паркинг перед супермаркетом!

Не следует преувеличивать, подумала девушка. Сколько здесь может быть мест? Три или четыре сотни, не больше… Впрочем, на такой высоте уже и это удивительно.

— На какую высоту мы примерно поднялись?

— Около двух тысяч… Хотите немного отдохнуть?

Она только об этом и мечтала!

— Да, почему бы и нет? — небрежно бросила она в ответ.

Он остановился на крыльце крошечного шале, бюро по обслуживанию туристов, в это время года еще закрытого. С облегчением вздохнув, Серван села на деревянные ступеньки и принялась созерцать горную гряду. Он остался стоять — наверняка спешил тронуться в обратный путь. Но он снял рюкзак и принялся что-то в нем искать. Наконец он извлек из него бейсболку и вручил ей.

— Наденьте, — велел он. — От солнца… И это тоже…

Он протянул ей тюбик солнцезащитного крема. Она отрицательно замотала головой:

— Сейчас не очень жарко…

— Да, но, принимая во внимание белизну вашей кожи, у меня есть подозрение, что за пару минут вы вполне успеете поджариться! Если прибавить к этому лучи, отраженные от снега, вы рискуете получить сильный ожог. Поверьте мне.

Неохотно подчинившись, она принялась намазываться кремом:

— Вы все предусмотрели!

— Привычка…

Они снова бодро зашагали по широкой тропинке, пролегавшей по пологому склону, где снег таял на глазах, образуя веселые ручейки и грязные лужицы. Деревья встречались все реже и реже. Венсан шел все быстрее и быстрее. Серван уже не успевала за ним, она буквально волочила ноги. Однако он не сбавлял темп.

— Озеро еще далеко? — с тревогой спросила она.

— Нет, еще примерно полчаса.

Он не слишком разговорчив. Однако ее это вполне устраивает. Если бы только он шел чуть помедленнее, все было бы хорошо. А если бы еще и ботинки не натирали, то и вовсе прекрасно. Она изо всех сил пыталась не выдать охватившую ее усталость. Она не собирается сдаваться так быстро, это не в ее характере!

Неожиданно тропа перестала идти в гору, и вдалеке показались величественные вершины, четко прорисованные на фоне неба. Черный камень в украшениях из снежных кружев.

Внезапно Серван замерла, пораженная открывшимся перед ней видом.

Никогда еще она не видела такой красоты.

— Озеро Аллос в окружении горных вершин, — объявил Венсан.

Пристально глядя на Серван, он словно прочитал ее мысли. Ослепительное зрелище покорило ее.

— Это действительно великолепно! — прошептала она.

Несколько широких льдин сверкали на поверхности воды — следы суровой зимы, обычной на такой высоте. Небо и горы отражались в зеркальной глади озера, рисуя на ней неожиданный рельеф.

— Спустимся поближе? — предложил Венсан.

Она последовала за ним, не в силах оторвать взор от сотворенной природой роскоши. Грандиозно.

Пройдя мимо старого дома, возле воды они скинули рюкзаки.

— Здесь глубоко?

— На середине примерно пятьдесят метров.

— Это действительно великолепно, — повторила она. — Я не ожидала.

— Рад, что вам понравилось.

Сидя на камне, она не переставала любоваться чарующей картиной природы, источавшей необыкновенное спокойствие. Словно неведомая магия, феерия, доступная только чувствам. Всем чувствам…

— А что это за домик?

— Высокогорный ресторан и туристский приют, открывается только на два летних месяца. Туристы, приходящие посмотреть на озеро, могут пообедать на террасе. Здесь всегда много народу, так как прогулка не требует больших усилий… От паркинга сюда идти меньше часа.

— И вы водите сюда своих экскурсантов?

— Нет, слишком близко для дальней прогулки! Мы с ними поднимаемся на окрестные вершины…

Он называл их, одну за другой, указывая пальцем: перевал Анкомбрет, Тур-дю-Лак, Тру-де-л’Эгль, гора Пела… высотой более 3000 метров.

— Она самая высокая?

— Да. Вместе с горой Симе… Еще одна высотой в три тысячи метров.

— И давно вы занимаетесь такой работой?

— Двадцать лет.

— И вам удается жить ею весь год?

— Ну, это не просто, но возможно. В каникулы я иногда работаю для парка, к тому же зимой я вожу своих клиентов по долине. Или везу их за границу…

— За границу?

— Я иногда подрабатываю в туристических агентствах, организующих походы в горы… На Корсике, на Реюньоне, в Австрии, в Шотландии, в Канаде… Или в других странах!

— Супер!

А она была готова поклясться, что он никогда не покидал своей долины!

— А вы? Давно вы стали жандармом?

— Нет, это мое первое назначение. Я была безработной, и мне захотелось найти что-нибудь живенькое, а как раз объявили призыв, и я подала документы… Я не ожидала, что попаду сюда! Хуже всего, что, когда меня вызвали сообщить мое назначение, они сказали: казарма в Кольмаре… И я решила, что остаюсь в Эльзасе![940]

— Простите за нескромность, сколько вам лет?

— Двадцать шесть. А вам?

— Гораздо больше! — со смехом ответил он. — Ровно на пятнадцать лет больше!

Он не выглядел на свой возраст. Пока он готовил завтрак, она наблюдала за ним. Конечно, лицо у него не самое молодое, но это, несомненно, от действия солнца. Довольно высокий, крепкий, широкоплечий, с сильными ногами, он обладал густой шевелюрой, почти такой же черной, как и его глаза.

Его глаза, в глубине которых читалось страдание.

Поглощая легкий завтрак, она восхищалась озером, поверхность которого от порывов ветра покрывалась рябью. Небольшие волны набегали, чтобы умереть у ее ног, а их плеск напоминал метроном, отсчитывавший разом замедлившееся время.

Внезапно раздался пронзительный свист, от которого она даже подскочила.

— Это сурок, я права?

— В точку! — засмеялся проводник. — Вы их когда-нибудь видели?

— Ну да… Девчонкой я всегда ездила в летний лагерь в Савойе!

Но она и сейчас девчонка, подумал Венсан. И, в свою очередь, внимательно оглядел ее. В сущности, она очень даже недурна. Совсем недурна. Высокая, но излишне худая на его вкус; лицо нежное, с тонкими чертами. Волосы средней длины, очень светлые, глаза чистейшей синевы, белая кожа. Хрипловатый голос диссонирует с хрупкой фигурой.

— Если вы выросли в Эльзасе, значит вы должны немного понимать горы?

— Я иногда ездила кататься на лыжах и совершила несколько вылазок в горы с друзьями. Но, по правде сказать…

— Так часто бывает, — подтвердил Лапаз. — В Ницце живет масса людей, ни разу не поднявшихся на вершину, в то время как массив Меркантур находится всего в нескольких десятках километров от них… Зачастую они приезжают сюда, но проводят всю неделю на базе, и этого им хватает. Для них, для большинства, горы сводятся к этому… Арендовать конуру, пару лыж, отлакировать зимний загар и иногда… порвать себе связки!

Она рассмеялась и достала из кармана пачку дешевых сигарет.

— Ах вот почему! — усмехнулся Венсан.

— Что — почему?

— Вам было так тяжело подниматься…

— Тяжело? Нисколько! — ответила она, задетая за живое. — К тому же я курю совсем немного!

— С вашей астмой курить в принципе не рекомендуется…

— Откуда вы узнали, что у меня астма?

— Понял по вашему дыханию…

— Это очень легкие сигареты, — попыталась отбиться она. — Ничего особенно вредного.

Закурив, она, вызывающе глядя на проводника, протянула ему пачку. Тот отрицательно покачал головой.

— Разумеется! Вы же не курите!

— Иногда со мной случается, — признался он. — Но очень редко.

Отойдя на несколько шагов, он растянулся на траве в тени лиственницы, явно заблудившейся на такой высоте, и закрыл глаза.

— Вы собираетесь спать? — удивилась Серван.

— Совершенно верно!.. Впрочем, вы тоже можете.

Не отрывая глаз от пейзажа, напоминавшего почтовую открытку, она медленно докурила сигарету. По небу беспорядочно плыли рваные облака. Убаюканная нежным дыханием ветерка и негромким плеском воды, она легла на траву. Несколько пробудившихся насекомых, почуяв жизнь, зажужжали у нее над ухом. Через несколько минут она закрыла глаза: импровизированная сиеста незаметно усыпила ее; давно уже она не испытывала такой приятной истомы, такого полного расслабления. Она плавала в чистой и прозрачной воде и чувствовала себя на удивление хорошо и спокойно.

Так далеко от всего, так близко от самого главного!

— Эй, просыпайтесь! Вставайте, бригадир! Подъем!

Она почувствовала, как что-то легкое ласково касается ее лица. Серван открыла глаза и увидела Венсана, сидевшего рядом с ней и щекотавшего ей щеку стебельком травинки.

— Я очень долго спала? — взволнованно спросила она.

— Пожалуй, целый час…

— Правда? А я и не заметила.

— Идем дальше?

Они собрали рюкзаки, и Серван начала подниматься по склону, чтобы выйти на тропинку. Но Венсан не трогался с места.

— Вы ничего не забыли? — спросил он.

И он пальцем указал ей на что-то на земле, так что ей пришлось обернуться. Она увидела свой окурок, втоптанный в землю.

— Мой бычок? И что вы хотите, чтобы я с ним сделала?

— Все, что угодно! Во всяком случае, здесь ему не место.

Она слегка поджала губы, подобрала окурок и засунула его в карман джинсов. Тогда Венсан встал и пошел вперед.

— Да вы, оказывается, маньяк! — бросила она, пытаясь его нагнать.

— Маньяк? Вы видели этот уголок? Вы считаете, что ему надо превратиться в помойку?

— Не преувеличивайте! Это всего лишь окурок. Разве он не биоразлагаемый?

— Через несколько месяцев, возможно, он и разложится, — согласился он. — Но вам же не трудно подобрать его.

— Если это доставит вам удовольствие…

— Мои туристы никогда не оставляют следов своего пребывания!

Они пошли по тропинке, проходившей над домом, миновали часовню с ржавой крышей, пристроившуюся посреди гигантских обломков скал. Серван, с трудом поспевавшая за своим провожатым, молилась, чтобы тропинка не ушла круто вверх. К счастью, они очень скоро вышли на ровную местность, где она могла успевать за ним.

Вокруг простирался лунный пейзаж; многочисленные скалы, казалось, нападали с неба, то тут, то там поблескивал снег, торчали несколько лиственниц, искореженных ветрами.

Внезапно Венсан остановился. Серван, задумавшись, чуть не врезалась носом ему в рюкзак.

— Посмотрите! — прошептал он.

Она вертела головой во все стороны, и он в конце концов взял ее за руку и притянул поближе к себе.

— Где? — тоже шепотом спросила она.

Он указал пальцем вправо, она пристально вгляделась в расстилавшийся перед ними пейзаж, но по-прежнему ничего не увидела.

— Что там?

— Тсс! — вполголоса произнес он. — Приглядитесь…

Наконец она их увидела. Ясная, как у маленькой девочки, улыбка озарила ее лицо.

— Кто это?

— Горные серны…

Внезапно обе серны сорвались с места и с удивительной резвостью и изяществом помчались прочь. Такие красивые и такие дикие.

Такие близкие.

Серван долго следила за ними взглядом. Она снова почувствовала себя во власти колдовских чар природы.

— Они паслись совсем рядом, а я их не заметила! — удивленно произнесла она.

— Потому что вы слепая…

— Слепая?.. Нет, у меня прекрасное зрение!

Венсан широко улыбнулся.

В самом деле, он очень странный, этот проводник.

Чтобы догнать его, Серван пришлось основательно ускорить шаг.

— Почему вы говорите, что я слепая?

— Потому что вы еще не умеете видеть…

— Видеть?

— Да, видеть. Этому учатся. Как ходить или говорить.

И снова повисла тишина; Серван с удивлением размышляла над последними словами своего гида. В конце концов, он умел поддерживать беседу. Разумеется, он не отличался красноречием, но умел подбирать слова. Словно не хотел тратить их зря.

Их путь пересекся с тропой сурка, сильно отощавшего после зимнего поста, и Серван снова пришла в восторг. Она засыпала проводника вопросами, ее интересовала каждая мелочь. Он отвечал охотно. Она оказалась более восприимчивой, чем ему думалось поначалу.

Дойдя до обширного плато, пятнистого от нерастаявших участочков снега, Венсан дал ей возможность передохнуть. После того как, шагая по каменистой россыпи, она натрудила щиколотки, отдых она честно заслужила. Серван с наслаждением опустилась на сырую траву и опустошила флягу с водой.

Коснувшись щек, она почувствовала, как сильно они горят. Венсан сел рядом.

— Вы немного обгорели, — заявил он. — Но скоро яркий цвет перейдет в загар, и он нисколько вас не испортит!

— Я не загораю… Я сгораю, а потом облезаю!.. Что это за вершина? — спросила она, указывая на заснеженный пик.

— Гора Пела… Я вам ее уже показывал, недавно, на берегу озера.

Она пока еще плохо представляла себе карту здешних мест, а потому, лукаво улыбаясь, ответила:

— О! Простите меня, мэтр! Я вынудила вас повториться!

Он рассмеялся, и она очень удивилась. Ей казалось, что он никогда не смеется.

— У меня получилось! — гордо заявила она.

— Получилось?

— Рассмешить вас…

Отведя взгляд, он подтянул к себе колени.

— Со мной такое иногда случается, — просто сказал он.

Возможно, она не умела видеть, но читать в душах она умела. Своего рода дар или обостренное чутье. Этот человек страдал. Скорбь, ставшая щитом и облачившая его в броню печали.

Расколотый утес.

— Сейчас к нам нагрянут с визитом, — объявил он, разглядывая противоположный склон. — Пьер Кристиани, один из смотрителей парка… И друг.

— А… что он здесь делает?

— Работает, бригадир!

— Откуда вы знаете, что я всего лишь бригадир?

— А я и не знаю! Но вы слишком молоды, чтобы быть офицером, или я не прав?

Не обязательно. Она сняла бейсболку и попыталась причесаться. Бесполезно.

— Он женат, — ироничным тоном уточнил Венсан. — А вы очень хороши…

— Да? Почему вы мне это говорите?

— Просто так…

Она снова надела бейсболку и устремила взор на быстро приближавшегося человека в серой форме. Тем не менее он все же еще достаточно далеко, и она успела задать свой вопрос:

— А вы? Вы женаты?

— Я? Что за странная мысль!

— Но почему? Вы вполне можете быть женаты!

— У меня слишком плохой характер, чтобы женщина смогла меня вытерпеть! К тому же я очень люблю свободу!

И снова страдание, прикрытое бравадой. Серван решила не поворачивать нож в ране и поднялась, чтобы приветствовать гостя.

— Привет! — поздоровался Пьер. — Ты нас представишь?

— Это Серван Брей…

— Брайтенбах, — завершила девушка, протягивая ему руку. — Серван Брайтенбах…

— Клиентка, — уточнил Венсан. — Мадемуазель у нас впервые… Она жандарм…

— Ах вот оно что! Жюльен говорил мне о ней…

Серван с удивлением посмотрела на Кристиани. Кто мог сказать ему о ней?

— Жюльен Мансони, мой шеф… Полагаю, вы с ним уже встречались?

— Да, конечно, теперь я вспомнила… Высокий, темноволосый, худой, с маленькими светлыми глазами, точно?

— Отличный фоторобот!

Пьер сел рядом с Венсаном и, вытащив у него флягу, утолил жажду.

— Куда вы ходили? — спросил он.

— На озеро. Она никогда не видела…

— Вам понравилось?

— Очень! — радостно произнесла Серван. — Это действительно что-то необыкновенное… К тому же у меня прекрасный гид! Немного маньяк, конечно, но тем не менее превосходный!

— Маньяк? — удивился Пьер. — Как это маньяк?

— Я дерзнула оставить на земле окурок, а он велел его подобрать, и мне пришлось сунуть его в карман!

— Не обижайтесь: будь я на его месте, я бы вам еще не такое сказал! — пошутил Кристиани.

— Спустишься с нами? — спросил Венсан.

— Нет… Мне рано возвращаться.

Проводник и его клиентка встали, Серван снова пожала руку Пьеру.

— Полагаю, до скорого, — произнесла она.

— Разумеется! Сами понимаете, здесь все всех знают… А потом, когда наедут туристы, нам все равно придется работать вместе… Мы иногда вынуждены прибегать к вашим услугам для борьбы со строптивыми нарушителями.

— Буду только рада… До свидания!

Пока она шла в сторону тропинки, Пьер перекинулся с другом несколькими словами:

— Твоя новая победа?

— Что ты! — ответил Венсан. — Я познакомился с ней только сегодня утром!

— Ну и что? Как будто обычно тебе требуется больше времени!

— Погоди, Пьер… Она совершенно не в моем вкусе…

— Ты уверен? Она недурна. Во всяком случае, лучше, чем аджюдан Вертоли!

Венсан отправился догонять Серван, ушедшую на сотню метров вперед и теперь терпеливо ожидавшую его.

— Вы давно его знаете? — спросила она.

— Я знал его всегда!

— Симпатичный… Думаю, мне понравится заниматься строптивыми нарушителями!

— Тем лучше! А теперь вперед… Потому что через два часа разразится гроза.

— Откуда вы знаете?

Он не ответил, а лишь быстрее зашагал по тропе.

— Ах да, — промолвила она, — вы же не слепой… Но возможно, вы немного глуховаты.

Глава 3

Часы показывали немногим более семи часов; но солнце, обещавшее основательно припекать, пока уделило заснеженным вершинам лишь малую толику своих лучей.

Войдя в управление парка, Венсан нашел там Жюльена Мансони; тот перелистывал «Ле Монд».

— А разве Пьер не вернулся? — удивленно спросил он.

— Нет, пока нет… Я сделал кофе, выпьешь чашечку?

— С удовольствием.

Венсан устроился за _{рабочим} столом Кристиани.

Управление занимало вполне приятное помещение; большая комната, очень светлая благодаря широкому панорамному окну. У каждого смотрителя имелся свой стол, однако на четырех смотрителей, инспектировавших участок Верхний Вердон, приходилось всего два компьютера и один принтер. На стене висела огромная рельефная карта массива Меркантур. Маленький копировальный аппарат, сканер, три этажерки с книгами научного содержания и проспектами парка дополняли ее убранство. Слева чулан для хранения инвентаря: лыжи, канаты, карабины, подзорные трубы и всевозможные инструменты. Не забыто ружье, хотя им практически никогда не пользовались. Места, конечно, маловато, но сотрудники в основном работали на территории и поэтому на условия работы в управлении не жаловались. Форму смотрителя надеваешь, как монах рясу, — по призванию, из любви.

В периоды малой нагрузки Венсан иногда работал для заповедника Меркантур. Когда проводились научные исследования и требовалось, например, подсчитать животных, смотрителей явно не хватало; или как сегодня, когда надо поправить грозившие рухнуть деревянные мостки, уложенные над горной речкой. Операция практически акробатическая, и Жюльену пришлось прибегнуть к его помощи.

— Говорят, у тебя уже есть клиенты? — спросил Мансони.

— Нет, никого, с самой Пасхи.

— Ничего, скоро появятся… Еще месяца полтора продержаться!

— Я не тороплюсь. Мне нравится такое время.

— Мне тоже… Смотри, вот и твой Пьер.

Через несколько секунд появился Пьер, и Венсан мгновенно заметил, что вид у него очень мрачный.

Уже несколько недель Пьер практически не улыбался. За их более чем сорокалетнюю дружбу Венсан никогда не видел его в таком состоянии.

— Прости, старина! Я опоздал…

— Ничего! Твой шеф угостил меня кофе… Жюльен, ты идешь с нами?

— Нет, не могу.

— И чего ты его спрашиваешь, у него есть занятия почище! — вырвалось у Пьера.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — с раздражением спросил Мансони.

— Забей!

Мужчины повернулись друг к другу спиной, Венсан возвел глаза к небу.

— Линяем, — прошептал Пьер.

Загрузив необходимый инструмент в кузов пикапа, они выехали со стоянки и рискнули свернуть на каменистую дорогу, поднимавшуюся к деревне Бушье. Венсан еще раз попытался выяснить причину дурного настроения Пьера.

Дурного, чтобы не сказать отвратительного.

— Надеюсь, Мансони не держит на тебя зла… мне он показался каким-то напряженным!

— Ерунда, — уверенно бросил Кристиани. — Однако иногда он мог бы и сам засучить рукава…

— Он — босс, и в этом есть свои преимущества… К тому же нам так спокойней!

— Ты прав…

Они продолжали подниматься по дороге в направлении деревушки, обитаемой только в летние месяцы. Солнце наконец-то удостоило их своим вниманием, и долгожданное тепло проникло в кабину «тойоты».

— У Нади все в порядке?

— Да… Она очень занята, готовится к переезду пчел в горы.

— Если вам потребуется помощь…

Каждое лето ульи перевозили на альпийские луга, и Венсан часто помогал осуществить этот переезд, чем-то напоминавший выгон овец на высокогорные пастбища.

Они прибыли в деревеньку, где никто не жил: три брошенные фермы, церковь и крошечное кладбище. Несколько одряхлевших следов человеческого присутствия, притулившихся среди величественного пейзажа.

Мужчины оставили «тойоту» внизу, возле деревушки, и сложили инструменты в рюкзаки. На каждого пришлось никак не меньше двадцати килограммов железа, но они привыкли. Вскинув рюкзаки на спину, они пошли по тропинке, размытой зимней непогодой.

Так как Пьер явно был чем-то озабочен, то они лишь иногда перекидывались отдельными словами.

После полутора часов ходьбы они наконец нашли сломанные мостки. Одно из креплений грозило вот-вот оторваться от скалы, и одно бревно упало в овраг. В сопровождении стука пестрого дятла, без устали долбившего черную сосну, они немедленно принялись за дело.

Работа растянулась на три часа, без перерывов и разговоров; мостки снова стали безопасны, и туристы могли ими воспользоваться, не рискуя свалиться.

— Давай сделаем кружок? — предложил Венсан.

Он хотел побыть с другом, чтобы дать ему возможность высказаться.

— Если хочешь, — согласился Пьер. — Я не тороплюсь.

Легко, словно серны, они зашагали по опасным склонам, хотя рюкзаки казались им тяжелее, чем утром. Они не ходили по этой тропе с прошлой осени и теперь с удовольствием вновь открывали для себя высокогорные ландшафты, безлюдные в это время года.

С самого детства они любили ходить вместе и никогда надолго не покидали долину. Во всяком случае, ни один, ни другой не представляли себе жизни в ином месте — только возле вскормивших их гор. Они благоговели перед ними и любили их больше всего на свете. И горы воздавали им сторицей. Ни в сердце, ни в глазах не было намека на усталость: ведь в горах столько всего можно увидеть и узнать. Есть чем заниматься на протяжении всей жизни.

После полудня прошло уже больше часа, когда они подошли к приюту Талона. Две старые пастушьи хижины, превращенные в лесной приют. Удачно расположенное место, на пересечении нескольких маршрутов, рядом с источником и горным потоком Бушье, сбегавшим по склону. Они остановились, решив перекусить на солнышке, и Венсан, воспользовавшись паузой, приступил к расспросам.

Он должен узнать, в чем дело.

Это нельзя назвать нездоровым любопытством: он просто не мог смотреть, как Пьер становится все мрачнее и мрачнее, и очень хотел ему помочь.

— В последнее время ты стал какой-то странный… Что стряслось?

— Ничего, — уклончиво ответил Кристиани.

— Скажи это кому-нибудь другому! Я слишком хорошо тебя знаю…

— Да нет, уверяю, все в порядке. Ну, есть кое-какие хлопоты. Но ничего серьезного.

— Ты не обязан мне рассказывать. Но может, я мог бы чем-нибудь тебе помочь…

Венсан чувствовал, что его друг очень хочет чем-то поделиться, но настаивать не стал.

Он всегда уважал молчаливость и сдержанность, два главных, по его мнению, качества.

Значит, придется попытаться позднее…

Растянувшись в тени сосны, он быстро заснул, убаюканный напевной мелодией северного ветра, пробравшегося в долину и теперь насвистывавшего среди вершин.

Пьер не находил себе места от беспокойства, тысяча и один вопрос терзали его. Он смотрел на спящего Венсана, завидуя его безмятежности. Взгляд его упал на противоположный склон, где высилась груда поваленных лавиной лиственниц, запутавшихся в ветвях друг друга.

Выдернутые с корнем, сломанные…

Погибшие раньше времени… Неужели и его ждет такая же участь?

Небо в тучах, холодный ветер, воздух насыщен электричеством: вечером разразится гроза.

Пьер и Венсан быстро шли вниз в сторону леса Вашресс, по дороге любуясь водопадом Пиш, стремительно низвергавшимся в бездну с незапамятных времен. Они уже спускались к дороге, когда Венсан увидел стаю ворон, всегда готовых слететься на любой кусок гниющего мяса.

— Наверняка какая-нибудь дохлятина, — предположил Пьер, беря бинокль.

Мужчины подошли к месту мрачного сборища. Там их ожидал труп серны.

— Черт! — выругался Кристиани, сжимая кулаки. — Еще одна…

Венсан разделял гнев друга: действительно гадкое зрелище. Охотник, застреливший животное, унес с собой только голову, бросив все остальное на растерзание падальщикам. Самец в расцвете сил. Богатая добыча для браконьеров.

Пьер внимательно рассмотрел отверстие от пули большого калибра, попавшей зверю прямо в грудь.

— Убита совсем недавно, — заключил он. — Вчера или позавчера… Это пятая за две недели!

— Ты мне ничего не говорил… Вы пытались их поймать?

— Разумеется, но нас всего четверо на весь участок! Ладно, в тот день, когда я его сцапаю…

Они медленно вышли на дорогу.

— Думаешь, это дело рук местных? — спросил Венсан.

— Не знаю… но точно профессионалы. Чуваки с Лазурного Берега или из Италии… Мерзавцы, нашли способ срубать пиастры!

— Если хочешь, я могу помочь вам посидеть в засаде…

— Шеф никогда на это не пойдет. Слишком опасно! Эти говнюки способны на все, лишь бы не попасть в тюрягу. И они вооружены. А мы нет.

Пьер знал, о чем говорит. Два года назад, когда он пытался задержать группу браконьеров, в него стреляли из карабина. Он получил пулю в руку и выжил только благодаря быстроте реакции и прекрасному знанию местности. Серна как охотничий трофей ценилась очень высоко, а наказанием за незаконный отстрел служила тюрьма. Поэтому охотники были готовы на все, лишь бы не попасть в руки правосудия.

Даже убить инспектора-смотрителя или сторожа охотничьих угодий.

Высадив Пьера возле конторы парка, Венсан сделал еще одну остановку в центре Аллоса. Небо грозно хмурилось; выйдя на торговую улицу, он заметил Серван, прилипшую к витрине магазинчика спортивных товаров.

— Итак, бригадир, ходим по магазинам?

Быстро обернувшись, она была приятно удивлена:

— Здравствуйте, Венсан! Как дела?

— Спасибо, хорошо… А ваша машина?

— Вчера вечером я ее забрала.

Оба направлялись в один и тот же маленький супермаркет и в результате пошли вместе. Они прошли мимо бистро, где на террасе расположилась шумная компания мужчин, громким свистом встретивших появление Серван. Она сделала вид, что ничего не слышит. Но, едва заметив Венсана, компания тут же переключилась на него:

— Посмотрите-ка, а вот и наш рогоносец!

— Да неужели! Но похоже, он нашел утешение в объятиях хорошенькой блондиночки!

Серван в растерянности обернулась. Венсан сделал вид, что не слышит их насмешек.

— Эй! Послушайте, мадемуазель! Бросайте вы этого типа!

— Идите лучше к нам, пропустим по стаканчику!

— Эй, рогоносец! Ты что, оглох?

Серван изумленно смотрела на Венсана, но тот продолжал свой путь.

— Что с ними такое?

— Не слушайте их, — сухо сказал проводник.

Он ускорил шаг, и они свернули в сторону супермаркета; она больше не могла сдерживаться:

— Почему эти типы вас ненавидят?

— Потому что я работаю на парк. Это охотники, и охранная зона парка действует им на нервы. Вот почему.

— К смотрителям они так же пристают?

— Еще хуже…

— Кретины! — заключила она.

Похоже, это происшествие крайне неприятно Венсану. Видя, что он молчит, Серван не понимала, какую линию поведения ей избрать.

— Знаете, — произнесла она, — я хотела еще раз поблагодарить вас за ту прогулку в горы… Это действительно было очень здорово!

— Рад, что вам понравилось. Можно повторить, тут на днях…

— Да, с удовольствием… Но я жду, когда вы организуете групповую экскурсию… За сто евро!

Наконец-то он улыбнулся, и у нее отлегло от сердца.

— Если я еще раз встречу этих типов, я непременно им отвечу, — произнесла она.

— Не делайте этого. Особенно когда вы не в форме.

— Почему? Я их не боюсь!

— Я тоже. Но отвечать им — значит обратить на них внимание. А они того не стоят.

— В этом вы правы. Однако не знаю, как вам удается сохранять спокойствие…

— Привычка. — Он посмотрел ей в глаза. — В конце концов вы узнаете, так лучше уж я вам сам скажу: с тех пор как моя жена сбежала с туристом, меня так называют мои недруги. Деревенский рогоносец — это я. Но сейчас мне совершенно безразлично. Тем более что ни один из них никогда не осмелится сказать мне это в лицо… Один на один!

Смутившись, она пробормотала что-то не слишком вразумительное:

— Я… мне очень жаль… я не… не знала…

— Не берите в голову. Это старая история.

Наконец она поняла, что терзало этого человека, причину его едва прикрытого страдания.

Причину или одну из причин…

Они вскоре расстались, став чуть-чуть ближе, чем были совсем недавно.

Глава 4

Мириам откинула волосы за спину и продолжила изучать меню. Венсан уже сделал свой выбор на этот вечер. Он наблюдал за сидевшей напротив него девушкой, и в глазах его разгорался хищный огонек.

В самом деле восхитительная; округлое лицо, зеленые глаза, неимоверно длинные волосы. И естественное очарование двадцати лет.

Пригласить ее поужинать оказалось очень просто, так же просто будет увезти ее после ужина. Номер под названием «соблазнение» Венсан исполнял виртуозно. Заехал в турбюро, пока Мишель не было на месте… немного поговорил с мадемуазель… предложил ей провести вечер вместе. Здесь она никого не знала, чувствовала себя потерянной. Одинокой…

Для первого свидания Венсан заказал столик в ресторане горнолыжного курорта Лафу, модного в этом сезоне. Приятная, уютная обстановка: огонь в камине, резные деревянные панели, приглушенный свет; очень романтично. Поскольку Мириам, без сомнения, натура романтичная. Но с возрастом и разочарованиями это пройдет.

Она положила меню рядом с тарелкой и робко улыбнулась Венсану. В ответ он тоже улыбнулся, недвусмысленно глядя на нее.

— Ваша работа вам нравится? — спросил он.

— Да, очень… Мишель очень симпатичная, да и вообще интересно.

— А что вы делаете в свободное от работы время?

— В прошлом году я получила диплом специалиста высшей квалификации в сфере туризма, и это мое первое место работы.

Подошла хозяйка, чтобы принять заказ. Она старалась не смотреть на юную незнакомку. Так же как избегала слишком пристально смотреть на Венсана, чья улыбка будущего победителя пробуждала в ней горькие воспоминания об адюльтере. Она числилась в длинном списке его жертв, но ни о чем не жалела. Лучше иметь воспоминания, причиняющие боль, чем не иметь воспоминаний вовсе. Наконец она удалилась, и Лапаз продолжил развивать свою стратегию сближения.

Пробуждать в ней доверие.

— Ты уже бывала в долине?

Столь быстрый переход на «ты» поверг Мириам в растерянность, но она довольно быстро вновь обрела дар речи:

— Да, на каникулах, вместе с родителями… Еще девчонкой. Я люблю горы.

Классика. Что надо сказать, чтобы соблазнить проводника?

— Тебе хотелось бы обосноваться здесь?

— Почему бы и нет!

— Ты так говоришь, потому что никогда не жила здесь подолгу! Здесь суровые зимы… И делать толком нечего.

— А вы… А ты, тебе же здесь нравится, разве нет?

— Я — другое дело… Я здесь родился. К тому же горы — мое ремесло, моя страсть. Это должно быть в крови. Иначе здесь выдержать трудно.

За предостережением последовала долгая пауза. Слова мудреца.

— Я слышала, как о тебе говорили! — неожиданно промолвила Мириам.

— В самом деле?

— Да! У тебя здесь столько друзей…

— А мне кажется, что у меня их очень мало. Но это не проблема. Так что же ты обо мне слышала?

Почему она об этом заговорила? Теперь ей не удастся увернуться от ответа на вопрос.

— Понимаешь… Некоторые говорят, что ты…

Она все еще колебалась, и он решил ее приободрить:

— Что я какой?..

— Что ты на жалованье у парка.

Он не смог сдержать усмешку:

— Но это же не оскорбление, или ты так не считаешь? Уверен, тебе доводилось слышать вещи и похуже!

— Да, правильно, — согласилась она.

— Все еще впереди, здешние жители обожают посплетничать! В больших городах ты всегда можешь сохранить анонимность, но здесь — никогда… Впрочем, в этом есть свои плюсы и минусы.

— Согласна. Но не подумай, сплетни меня не интересуют… У меня сложилось впечатление, что жители долины делятся на два клана: противников парка и его сторонников.

— Гораздо больше, чем два! Но ты права, некоторым пришлось не по вкусу, когда здесь организовали Национальный парк.

— Откуда такая враждебность?

— Люди всегда думали, что природа их собственность, что ее богатства неисчерпаемы. Если бы не парк, здесь бы от природы уже мало что осталось. Но они отказываются это понимать. Они только знают, что больше не могут использовать природу, охотиться когда вздумается, пасти своих овец там, где вздумается… Не могут строить дома там, где вздумается… Представляешь, сколько бы здесь всего понастроили, если бы не парк? Сколько бы открыли новых лыжных трасс? Сколько домов выросло бы как из-под земли? Сколько шелестящих бумажек могли бы натрусить некоторые? И это мы еще не задумались над последствиями, над ущербом…

Она слушала его с нарастающим вниманием, упиваясь его словами, словно изысканным сладким вином. У него такой теплый голос, такой чувственный, в нем звучит такая страсть, такая убежденность, столько любви к этому краю… Она воспринимала его слова как приключение, погружалась в неведомый ей мир.

Загипнотизированная, зачарованная. Околдованная.

Как могли эти кретины дурно о нем отзываться? Как можно не восхищаться им?

Она не заметила, как пролетели часы, и, когда он проводил ее, она надеялась, что он не останется стоять внизу лестницы. Но он лишь слегка коснулся губами ее щеки.

Простое прощание, простой взгляд. Но, поднимаясь по ступеням, ведущим в ее крохотную квартирку-студию, Мириам хохотала как ребенок. Странное, неведомое прежде чувство.

Сильное.

Любовь с первого взгляда, душевный порыв или просто неожиданная удача.

По дороге Венсан слушал «Лето» Вивальди. Он не торопился, времени в его распоряжении много. Ибо в охоте самый приятный момент наступает тогда, когда дичь уже ваша.

Тогда, когда понятно, что ты выиграл.

* * *

С середины ночи в долине зарядил мелкий дождь, температура воздуха резко упала. Видимо, в горах пошел снег.

Венсан вышел на террасу, приветствуя свой мир; в это утро вершины гор, закутавшись в плотные плащи туч, остались невидимы. Даже деревья в ближайшем лесу казались призрачными.

Галилей устремился вперед, плотно прижимая нос к мокрой траве, расшифровывая запахи, оставленные ночью и ее обитателями. Венсан вернулся в дом, сварил еще кофе. На сегодня каких-либо дел не запланировано. И в этом тоже его счастье: ни хозяина, ни начальника, ни жесткого графика. Жить в собственном ритме, повиноваться своим прихотям. Только два летних месяца ему приходилось соблюдать какую-никакую дисциплину: отвечать на вопросы туристов, организовывать походы в горы. Зарабатывать деньги, чтобы на них жить остаток года. Он никогда не хотел поступить на службу в парк, чтобы не потерять то, что считал самым дорогим: свою свободу. Ту, что не имеет цены, но дороже всего остального.

Внезапно Галилей предупредил его о визитере. Выглянув в окно, он увидел, как неподалеку припарковался старенький «Ситроен С15», принадлежавший Гислен Мансони, супруге Жюльена. Несколько удивленный, он открыл дверь.

— Привет, Венсан, я не вовремя?

— Да нет, все в порядке, заходи…

Она пошла вперед, снимая на ходу куртку, с которой стекала вода.

— Кофе?

— Охотно! Утром подморозило…

— Ты сегодня не работаешь? — удивился Венсан.

— Конечно нет! Ведь сегодня среда…

Лапаз часто утрачивал ощущение времени. Для него это тоже было счастьем.

Гислен работала учительницей в школе крохотного городка Сент-Андре, расположенного в нескольких километрах ниже по долине.

— Я приехала к тебе, чтобы ты помог мне организовать экскурсию для моих сорванцов, — объявила она. — Мне бы хотелось показать им геологический заказник Верхнего Прованса, устроить вылазку в конце года… Надо согласовать дату в зависимости от твоего графика.

— У меня пока мало заказов, — признался Венсан. — В первую неделю июня, на уик-энде, запланирован поход в Долину Чудес, и все.

Он снял со стены календарь, и, договорившись на пятницу, они прикинули в общих чертах программу. Остальное уже работа Венсана. Каждый год Гислен обращалась к нему за помощью в организации одной-двух экскурсий для своих учеников, заканчивавших начальную школу. Он был ей признателен, ибо эта работа была ему финансовым подспорьем, а общение с детьми доставляло удовольствие. Беседуя о том о сем, они выпили еще по чашке кофе. Гислен, в отличие от своего не слишком общительного мужа, обладала бурным темпераментом. Одна из тех невероятных пар, которая у всех вызывала удивление.

— Как дела у Жюльена?

— Нормально… Снова появились браконьеры… Ты в курсе?

— Да. Недавно мы вместе с Пьером видели серну…

— Как это гадко! Надеюсь, их сцапают раньше, чем они загадят всю долину… Но похоже, та же проблема имеется и в Везюби. Там отрезают головы у горных козлов.

Они еще немного поболтали, и Гислен попрощалась. Вприпрыжку добравшись до автомобиля, она резко тронулась с места и унеслась с ураганной скоростью. Несмотря на грязь и плохую видимость: старая колымага была приспособлена для такого рода дорог.

Немного нервничая, Гислен повернула в сторону Кольмара.

Она всегда нервничала, когда ехала на встречу со своим любовником.

Встречи редкие, но от этого еще более приятные. После них она чувствовала себя моложе лет на двадцать. Конечно, все дело в риске.

Тайные свидания проходили в ее служебной квартире, где она практически не жила, разве только зимой, когда состояние дорог не позволяло добраться до Аллоса. По средам школа пустела, и никакой ненужный свидетель не мог их побеспокоить. Через полчаса она прибыла в Сент-Андре. Проехав насквозь маленький тихий городок, она припарковалась за опустевшим зданием школы, месте, надежно защищенном от любопытных глаз.

Рядом с машиной Пьера Кристиани.

* * *

Подняв воротник куртки и глубоко засунув руки в карманы, Мириам вышла из турбюро и быстро зашагала к дому.

Она шла по улочкам Кольмара, и навстречу ей попадались лишь редкие прохожие. Подойдя к своему дому, она бросила взгляд в почтовый ящик и обнаружила, что он пуст. Она поднялась в свою холодную и сырую квартиру-студию. Не слишком уютно. Владелец не намеревался включать отопление летом, и в старом здании стоял зимний холод. Несмотря ни на что, она нашла в себе мужество раздеться, а затем погрузилась в горячую ванну, ощутив, как приятное тепло разливается по телу. Выбравшись из ванны, она закуталась в халат и забралась в кровать. Рядом с ней на прикроватном столике лежал клочок бумаги, от которого она никак не могла оторвать взгляд. Клочок, где Венсан написал свой номер телефона. Звони мне, когда захочешь.

Соберется ли она позвонить ему сегодня вечером? Или выждет удобный момент? Рискуя увидеть, как он ухаживает за другой!..

Она надолго застыла, рассматривая заостренный почерк проводника. Всю прошлую ночь она толком не спала, слишком возбужденная, чтобы предаться отдыху. Лицо Венсана возникало во всех ее тайных мечтаниях. Хотя между ними еще ничего не произошло. Но совершенно не обязательно спать с ним, чтобы понять, что она в него влюбилась.

Это не мимолетная влюбленность без завтрашнего дня. Это мощное чувство, сметающее все на своем пути, настоящая высокая волна, взметнувшаяся из глубин моря.

Не в силах более терпеть, она взяла мобильник. Дрожащей рукой набрала комбинацию цифр, которая должна соединить ее с ним. Но до того как прозвучал первый гудок, она прервала связь, встала и обошла кровать. Потом снова упала на нее.

Не трусь, я уверена, он ждет моего звонка!

Она нажала на клавишу повторного набора номера. Сердце ее билось так часто и так громко, что она слышала его эхо в телефонной трубке. До тех пор, пока голос Венсана не заполнил собой все пространство.

— Это я, Мириам…

— Добрый вечер… Как дела?

— Хорошо… Я только хотела сказать тебе, что я чудесно провела вчерашний вечер…

Короткая пауза на мгновение сблизила их.

— Я тоже, — наконец ответил он. — Хочешь прийти ко мне?

— Сейчас?

— Да, сейчас.

Ее рука сжала телефон, и Мириам одним прыжком вскочила с кровати, подгоняемая выбросом адреналина.

Казаться непринужденной.

— Почему бы и нет… Но я не знаю, где ты живешь!

— Это очень просто: ты едешь в Аллос, но у въезда в деревню сворачиваешь направо… и едешь по дороге, что ведет к озеру. Представляешь?

— Да, знаю… А потом?

Он продолжал объяснять, а она усиленно старалась скрыть свое ликование.

— Хорошо… Я приеду, когда буду готова.

— Я жду тебя. До скорого.

Он отключил телефон, она на миг застыла в оцепенении. Потом безграничная детская радость вырвалась наружу, а вместе с ней и чисто женский страх. Бросившись в ванную, она скинула халат и оценивающим взором оглядела себя в зеркале.

Натянула платье, затем сняла его. В такую погоду оно выглядит смешно. Затем примерила джинсы со свитером, сняла свитер, вместо него надела футболку с длинными рукавами и куртку. В конце концов, снова натянула свитер и сделала легкий макияж. Энергично почистила зубы, потом взялась за волосы и в результате завязала их в хвост. Нет, пожалуй, лучше распустить. Хотя… В последний раз оглядев себя в зеркале, она осталась довольна, схватила рюкзак и стремительно сбежала по лестнице с третьего этажа. Добравшись до своей старенькой «клио», припаркованной за крепостной стеной, она полной грудью вдохнула чистый свежий воздух, обжигавший легкие. Этот мужчина, он такой… она не находила слов, ни одно определение не казалось ей верным.

Она только что пережила сложную любовную историю, совершенно провальную, настоящее крушение всех надежд, под обломками которой оказались погребенными ее первые иллюзии. Венсан всего лишь второй, кому она готовилась отдать все, но, пока она ехала в сторону Аллоса, она пришла к выводу, что ей явно не хватает опыта.

Не разочаровать его, не выдать своих страхов.

С каждым километром тревога нарастала, каждую минуту небо становилось все темнее. Но радость предстоящей встречи с ним была сильнее страхов, и она нажимала на педаль газа.

Выйдя из душа, Венсан задрожал от холода. Тогда он решил развести огонь в камине и принялся накрывать на стол. Несмотря на скоропалительность свидания, он приготовил изысканную трапезу, которую его гостье предстояло оценить.

И вышел на балкон, где залюбовался величественной природой, медленно облачавшейся в одежды ночи, гармонией образов и звуков, пения птиц и шелеста листьев, смешавшихся с сумерками. Он улыбался, предвкушая наслаждения грядущей ночи. Удовольствие, ожидавшее его. Он резонно предполагал, что Мириам позвонит ему не сразу, а тем более не сразу согласится приехать. Однако он не удивился, когда она опередила его ожидания. Он сознавал, что она попала под действие его обаяния, притягивающего к нему женщин точно так же, как притянуло и ее, личность юную и легко поддающуюся влиянию.

В сущности, она легкая добыча. Но очень аппетитная.

Он вернулся в дом и отправился к плите.

Внезапно возникла Лора.

Ее лицо, ее смех, ее глаза. Ее голос.

Словно она здесь, стоит у него за спиной. Рядом с ним.

Лора.

Застарелая боль, упорно не желавшая умирать, несмотря на все его усилия уничтожить ее.

Нельзя забыть любовь всей своей жизни. Единственную женщину, которая была ему дорога, единственную, ради которой он был готов отдать все. Но она уехала, оставив его терзаться от ужасающего одиночества. На заре после прекрасной майской ночи он нашел дом пустым и холодным. Она увезла с собой только немного личных вещей и кое-какую одежду. Оставив на экране компьютера всего несколько слов, горьких и лаконичных.

Венсан, прости меня. Я ухожу от тебя. Лора.

Она даже не потрудилась взять лист бумаги, найти ручку. Венсан сохранил это бесчеловечное послание где-то в электронном чреве и никогда больше не открывал.

Четырнадцать лет совместной жизни; а в остатке единственная фраза, наспех напечатанная на клавиатуре.

В тот день он узнал, что счастье эфемерно. И стал искать дефект, совершенную им ошибку, но все напрасно. Он до сих пор не понимал причину такого резкого и неожиданного разрыва. Долгие сеансы самоанализа порождали новые вопросы.

Шум мотора и ворчание Галилея вывели его из состояния задумчивости. Этим вечером с ним будет другая женщина, не Лора. Но она ее не заменит. Это всего лишь женщина, которая подтвердит ему, что он все еще мужчина.

Мириам приближалась, очаровательная, улыбающаяся, готовая на все, чтобы соблазнить его. Он пропустил ее вперед, а когда она вошла, закрыл за ней дверь.

Ловушка захлопнулась. Больше ничто не могло ее спасти.

— Устраивайся поудобнее…

— Здесь тепло! Отличная идея — затопить камин… Сегодня вечером так холодно, закоченеть можно!

Почему надо всегда обмениваться банальностями о погоде и тому подобных вещах, не имеющих никакого значения?

— Хочешь выпить?.. Чего тебе налить?

— То же, что и тебе!

В таких случаях лучше забыть о крепких напитках, способных обжечь нежное горлышко. Венсан сделал два стакана мартини со льдом, и они сели напротив камина. Галилей, несмотря на уроки хорошего поведения, которые вдалбливал ему хозяин, не удержался и отправился знакомиться с очередной незнакомкой.

— Пошел вон или я вышвырну тебя за дверь! — пригрозил Венсан.

— Оставь его! Он мне не мешает… Он такой милый! Как его зовут?

— Галилей.

Пес повернул голову к хозяину.

— Откуда такое имя? Для собаки оно звучит странно.

— Когда он был маленьким, он садился на террасе и с наступлением ночи смотрел на звезды. Вот почему… К тому же это менее банально, чем, например, Рекс или что-то в этом роде…

— Это охотничья собака?

Венсан рассмеялся:

— Это пастушья собака! Не уверен, что он бы пригодился при поиске подстреленной дичи! Впрочем, я давно не хожу на охоту… Мой старик брал меня с собой, когда мне было лет десять. Признаюсь, сначала было интересно… Но очень быстро мне это опротивело. В двенадцать лет я отказался ходить на охоту.

— А твой отец по-прежнему охотится?

— Он умер.

Мириам извинилась.

— Ничего страшного, — заверил проводник. — Я отлучусь, чтобы закончить… Если хочешь еще выпить, налей сама.

Он отправился на кухню, а Мириам принялась рассматривать жилище. Обитые вагонкой стены украшали несколько фотографий в рамках. Горные пейзажи, долины и далекие страны; невероятной красоты фотографии животных, заснятых в природе.

— Это твоя работа? — восхищенно спросила она.

— Что?

— Фотографии, ты их сделал?

— Да. Это мой новый способ охотиться.

— Они великолепны…

Затем взгляд Мириам задержался на книжном шкафу, где в беспорядке выстроились книги. Много романов, альбомы с фотографиями, собрания старинных книг.

— Ты все это прочитал?

Люди часто удивляются, что человек, живущий в горах, может любить читать. У некоторых предрассудков долгая жизнь.

— Готово! — объявил Венсан. — Если мадемуазель соблаговолит…

Они перешли за стол, и он стал ждать приговора. Хотя совершенно не волновался: он мог положить ей на тарелку что угодно, она все равно сделала бы вид, что ей нравится.

— Восхитительно! — с улыбкой гурмана воскликнула она.

— Благодарю! Так что я не только умею читать, но еще и готовить!

— У тебя столько талантов…

И столько же недостатков. Но о них ты узнаешь позже. У тебя все еще впереди…

Во время ужина Мириам говорила без умолку, раскрывая перед ним свою натуру, хрупкую и неуравновешенную. Девушка, еще вчера считавшаяся подростком, но уже успевшая узнать, что значит страдать.

Много страдать.

Для Венсана это была простая констатация факта; едва она переступила порог его дома, он тут же надел свой пуленепробиваемый жилет.

Она страдала, ну и что?.. Я тоже страдал…

После ужина они вышли на террасу, где их встретила светлая холодная ночь; на небе из-за занавеса туч проглядывал кусочек луны. Опершись на балюстраду из лиственницы, они какое-то время неторопливо слушали дыхание гор. Затем Венсан подошел к Мириам и обнял ее. Почувствовал, как она дрожит, разумеется от холода. Он погладил ее длинные блестящие волосы. Взяв ее за руку, он предложил вернуться в дом, где их ожидало мягкое тепло угасавшего в очаге огня.

Высвободившись из его объятий, Мириам устроилась на диване и налила себе еще чашечку кофе. Она готова убрать со стола и даже вымыть посуду, готова делать все что угодно, лишь бы отдалить момент, которого так страстно жаждало ее тело, но безмерно страшился ее разум.

Понимала ли она, что потом придет страдание? Или это всего лишь боязнь оказаться не той, какую он ждал?

Венсан не оставил ей времени ответить на этот вопрос. Он нежно заставил ее встать с дивана и заключил в объятия.

Забыть Лору. На мгновение, на объятие.

Главное — не закрывать глаза, иначе она снова появится. Встанет между ними.

Он запустил руки под свитер Мириам и медленно двинулся вдоль спины, ощущая поразительную бархатистость ее кожи…

Его губы скользнули к ее шее; пьянящая волна ее духов, каннибальская нежность его рта…

Она все еще дрожала, но уже не от холода.

Венсану нравилась такая сдержанность, такая трепетность. Ее неопытность, ее молодость.

Он разобьет вдребезги ее сдержанность, покажет ей, на что она способна.

Поведет в головокружительном танце.

Не пытаясь ее приободрить, он лишь возбуждал ее. Разбить цепи, одну за другой, открыть замки, отыскать запрещенный проход.

Он медленно раздевал ее, шепча на ухо слова нежности вперемешку с непристойностями. Давая ей время привыкнуть к его рукам на ее теле, исследуя каждый квадратный сантиметр ее кожи, воспламеняя каждый атом ее плоти, превращая его в крошечный горящий уголек.

Он был деликатен и одновременно властен, и Мириам наконец-то раскрылась. Осмелилась сделать то, что диктовал ей инстинкт.

Она хотела увлечь его на софу, он медленно заставил ее отступить к столу. Она откинулась назад, оперлась на руки и обхватила его ногами, словно приглашая войти.

Запрокинув голову, закрыв глаза и изогнувшись всем телом, она была божественна.

Сначала в ее чреве произошло потрясающее землетрясение, затем яркая вспышка разорвала ее сердце и взорвала мозг.

Она принадлежала ему. На всю жизнь.

Он принадлежал ей. На одну ночь.

* * *

Ближе к вечеру Серван села за руль, толком не зная, куда она поедет. Она устала кружить по своей жалкой квартирке-студии. В экзистенциальном смысле, разумеется…

Остановившись на холме над Аллосом, она смотрела на огни в долине — слабое утешение в отсутствие звезд.

Давно она не чувствовала себя так одиноко. Вдали от семьи, от друзей.

Зачем она приехала сюда?

В старенькой магнитоле стояла кассета с блюзами, удивительно гармонировавшими с состоянием ее души. Внезапно она вспомнила об отце и постаралась представить себе, что он делает в такой поздний час. Смотрит телевизор вместе с новой женой? Или уже спит?

Вспоминает ли он обо мне? Кто знает…

Вот уже два года, как они стали чужими друг другу. Полный разрыв, несправедливый.

Нет, не она его виновница, а он. Но ей трудно сердиться на него, она еще питает надежду его увидеть, поговорить с ним. Сегодня вечером ей так его не хватает…

Упершись виском в холодное стекло, она закрыла глаза, чтобы не видеть своих слез.

Она ничего не могла сделать; жизнь сделала выбор за нее.

Наконец она решила, что пора возвращаться, и нажала на газ, разрушив тишину холодной ночи. Направляясь к деревне, она неожиданно заметила на горе одинокий свет; Анколи, единственный огонек, затерявшийся среди окутанных темнотой деревьев. Она часто думала о Венсане, единственном человеке, уделившем ей здесь немного внимания. Нет, пожалуй, это несправедливо, есть еще аджюдан Вертоли, который всегда готов помочь. Впрочем, он относится к ней скорее по-отечески. Он и напоминает ей отца. Та же осанка, тот же возраст, те же седеющие волосы. Мысль эта ободрила ее, она вытерла слезы.

Проезжая мимо дороги, ведущей к озеру, она внезапно захотела навестить проводника. Но, затормозив, заколебалась. Потом одумалась и продолжила путь в казарму. Она не настолько хорошо его знает, чтобы позволить себе беспокоить его в такой час.

Впрочем, здесь ей вообще некого беспокоить.

Прибавив газу, она быстро добралась до жандармерии, которая, похоже, уже опустела. Серван направилась к Эдельвейсу, высокому дому, где находились служебные квартиры. Эдельвейс… У тех, кто дал название этому строению, явно не все в порядке с фантазией! Студия Серван, находившаяся на пятом, последнем этаже, была удобная и солнечная. Но такая безликая!

Зачем я приехала сюда? Что я тут делаю? — повторяла она снова и снова. — Где она, моя жизнь?

Перед входом на ступеньках сидел ее коллега и курил сигарету. Матье, молодой бригадир лет тридцати, служивший здесь вот уже два года. Немного мрачный, но красивый парень.

— Добрый вечер, Серван! Ездила погулять?

— Да, проехала кружок, просто так, подышать воздухом…

— Наверное, тебе здесь скучно?

— Немного, — призналась она, опираясь на перила.

Они немного помолчали, потом Матье предложил ей сигарету.

— Знаешь, — начал он, — я хотел тебе сказать… Хорошо, что ты здесь… Ну, я хочу сказать… хорошо, что у нас в команде есть женщина! Это немного меняет все!

— Спасибо… Но мне кажется, далеко не все разделают твое мнение!

— Да нет! Они просто делают вид, а так они хорошие парни. Им надо дать время привыкнуть! Они строят из себя мачо, и все… Не хочешь посмотреть мою роскошную однушку, а заодно и выпить по стаканчику?

Она уже была готова отказаться, но внезапно подумала, что надо воспользоваться случаем и завязать с ним дружбу.

— С удовольствием. Только ненадолго.

— Как тебе угодно! — ответил он, вставая со ступеньки. — Я живу на первом…

Матье открыл дверь своего личного пристанища. Такая же квартирка, как у Серван, только лучше обустроена. В деталях проглядывала личность ее обитателя, отчего студия словно обрела душу. На стенах афиши фильмов, у кровати простенькая гитара, впечатляющая коллекция комиксов на полках.

Матье налил ей маленький стаканчик полынного ликера. Из бутылка без этикетки.

— Это ты сам сделал? — высказала предположение Серван.

— А то!

— Разве здесь разрешают собирать альпийскую полынь?

— Жители долины имеют право ежегодно собрать немного. Попробуй! Это вкусно, вот увидишь!

Она пригубила крепкий, с насыщенным фруктовым вкусом напиток. Неожиданный, но поистине дивный вкус.

Матье включил стереосистему, приглушил звук.

— Почему ты решила стать жандармом?

Она пожала плечами:

— Чтобы получить работу! Но не просто работу, а живую, интересную. Чтобы вздохнуть было некогда!

— Разочарована?

— Я здесь совсем недавно… пока еще трудно сказать.

— Да нет, ты права, здесь, в общем-то, ничего не происходит! Довольно спокойное место… Летом, когда идет наплыв туристов, тогда приходится вкалывать. Но в конечном счете, сама увидишь, дела всегда есть.

Несколько минут они болтали о том о сем.

Серван допила свой стаканчик и поднялась.

— Уже уходишь?

— Да, иду спать… Я устала.

Матье проводил ее до дверей. Коснулся ее ладони, потом погладил руку. Она замерла.

— Ты могла бы побыть еще немного…

Она отступила на шаг. Отказ привел его в замешательство, ощущение неловкости заполнило всю комнату.

— Прости меня, — произнесла она.

— Нет, это я… Извини… Ты мне нравишься, и я думал, что…

— Ничего страшного! — убедительно произнесла она. — Но я предпочитаю не путать одно с другим. Спасибо за ликер и до завтра.

Метнувшись на лестницу, она побежала, словно дичь, за которой гонятся охотники. И на повороте чуть не сбила с ног Вертоли.

— Простите, старший аджюдан!

— Что с вами, Брайтенбах? Вы тренируетесь бежать марафон? Куда вас несет?

Он заметил, что в ее светлых глазах трепещет страх:

— Что-то случилось, малыш?

— Да нет, все в порядке, уверяю вас… Доброй ночи!

Серван дрожащими руками стала рыться в сумке, отыскивая ключи от квартиры. Наконец она их нашла, ворвалась внутрь и заперла дверь на два оборота.

Глава 5

Мириам открыла глаза, и взгляд ее тотчас упал на солнечный луч, перерезавший комнату, словно клинок шпаги.

Повернувшись, она убедилась, что лежит одна.

Приятный аромат кофе поднимался на второй этаж. Она потянулась, встала и направилась в ванную. Она ощущала себя утомленной, но все же улыбнулась своему отражению в зеркале. После этой ночи, которой предстоит изменить ее жизнь, она нашла себя гораздо симпатичней, чем вчера. Быстро причесавшись, она плеснула водой на лицо и наспех оделась. На первом этаже никого. Она вышла на террасу, но и там ни следа Венсана. Только Галилей лежал на солнышке; при виде ее он лениво завилял хвостом. Наконец на кухонном столе она нашла записку.

Мириам,

я не хотел тебя будить. Кофе горячий. Будь как дома и оставь ключ в кадке с цветком, что возле двери. Целую тебя,

Венсан.

Она была разочарована его отсутствием, но потом подумала, что он, наверное, давно назначил что-то на сегодняшнее утро. Времени около девяти, она явно опаздывает на работу, но, несмотря ни на что, она не спеша выпила чашечку кофе. Потому что Венсан приготовил его для нее. Положив записку в карман, она решила написать ответ.

Венсан,

я уже скучаю! Позвоню сегодня вечером. Крепко тебя целую.

Мириам.

Взяв на полной скорости старт, она быстро выскочила на грунтовую дорогу. Роскошное голубое небо венчало горные вершины.

Сегодня утром все прекрасно.

Она включила радио и запела. Она правильно сделала, что приехала сюда провести лето. А теперь она знала, что проведет его не одна. И возможно, вообще отсюда не уедет. Конечно, она останется жить здесь, вместе с ним. Одна ночь вместе, и он стал для нее частью ее будущего.

Он ее будущее.

Долой страдания, печали. Разочарования.

Как это возможно? Как можно так стремительно влюбиться?

Взбудораженная, не в силах контролировать свои эмоции, она даже всплакнула от радости и страха. Она смеялась и плакала и все больше увеличивала скорость, чтобы наконец попасть на работу.

* * *

Ранним утром Венсан поднялся на гору Рошклин. Устроившись на самом высоком скальном выступе величественной вершины, нависавшей над долиной Верхнего Вердона, в той точке, откуда открывался неповторимый вид, он направил бинокль в сторону Анколи: автомобиль Мириам исчез, и он почувствовал облегчение.

У него не хватило смелости дождаться ее пробуждения: он не хотел открывать ей свое истинное лицо. Лицо безжалостного и беспринципного охотника.

Но правда ли, что безжалостного?

В конце концов, он дал ей то, что она ожидала. Ничего больше он дать ей не мог.

Ощущать под ногами тонкий слой недолговечного снега, созерцать ослепительную лазурь неба, и он уже счастлив.

Одиночество в качестве единственной спутницы, и он счастлив.

Здесь его никто не оценивал. Никто не наблюдал за ним. Только горы благосклонно взирали на него.

Он хотел бы слиться с ними. Раствориться в окружающей природе, стать деревом или скалой и вместе с ними уходить в вечность.

Но он всего лишь человек, маленькое человеческое существо, хрупкое и смертное. Неловкое, но способное к совершенствованию животное. Он увидел серн, с изумительной грацией сбегавших по склону. Они обладали совершенным чувством равновесия, превосходно приспособились к среде обитания. Они составляли единое целое с горой. Так же как и эти черные птицы, без всяких усилий парившие у него над головой. Зачарованный непостижимым совершенством природы, Венсан улегся и несколько долгих минут наблюдал за воздушным балетом птиц.

Интересно, почему природа обделила своим участием человека?

Среди чистейшего неба возникло лицо Лоры, черты его слегка размылись. Идеализированные пятью долгими годами разлуки. Ему показалось, что он слышит ее голос, ее переливчатый смех. Закрыв глаза, он представил себе ее среди гор, которые, словно клеймом, отмечены ее присутствием. Она лежала рядом с ним, он ощущал тонкий аромат ее духов, прикосновение ее кожи. Он уже забыл, что другая женщина разделила с ним ночь. У него нет времени открыть скобку, поскольку он уже закрыл ее.

И только так. Все пять лет.

Главное — без риска вновь причинить себе боль.

Он потерял слишком много крови, еще одна такая рана, и он не выживет. Поэтому он окружил себя непробиваемой броней. Которую не сможет разрушить ни одна женщина.

К 11 часам он решил двинуться дальше, без всякой цели. Вместо того чтобы спуститься к Эрб-Бланш, где была припаркована его машина, он направился к перевалу Анкомбрет. В конце концов, его никто не ждет. Он волен идти туда, куда вздумается.

Свободен.

Венсан хотел бы стать полностью свободным. Но полной свободы не бывает. Нас удерживают наши чувства, наши страсти, наши стремления. Наши потребности, наши желания. Вмененные нам обязанности, узилища, ключ от которых потерян. Воспоминания и мечты.

Все, что доказывает, что мы живы.

И все же, когда он был с ней, когда он следовал за изгибами ее тела, когда он дышал с ней одним воздухом… Когда он принадлежал ей, он ощущал ни с чем не сравнимое чувство. Божественное ощущение…

Свобода.

Быстро шагая по склонам уверенным шагом, он в начале второго прибыл к месту назначения. Неутомимый ветер расчистил проход среди вершин, и он натянул теплую куртку. Усевшись на камень, он слегка перекусил. Мысли его в это время находились далеко и рикошетом отлетали в величественно-бесстрастную синеву озера Аллос.

Внезапно его одиночество было нарушено: навстречу кто-то шел. Он узнал человека, которого в здешних краях все называли Стрегоне. Итальянский иммигрант, живущий здесь с незапамятных времен, в стороне ото всех. В летние месяцы он пас отару овец в окрестностях озера. В остальные месяцы он жил внизу, в долине, в хижине посреди опустевшей деревушки. Без воды и электричества. Он почти ни с кем не разговаривал, да никто и не стремился разговаривать с ним. Одни считали его слабоумным, другие — сумасшедшим. Венсан с ними не соглашался.

Медленно добравшись до перевала, старик помахал рукой проводнику.

— Привет, Марио! Как идут дела?

— Идут, идут…

— Ты ходил проведать свой домик?

Стрегоне лишь кивнул, а затем огромным клетчатым платком с дыркой вытер со лба пот. Махнув рукой на прощание, он продолжил свой путь. Венсан смотрел ему вслед и улыбался. Сей необычный персонаж всегда забавлял его и одновременно пугал. Он напоминал ему призрак, издавна блуждающий в горах, словно выходец с того света, влачащий свои цепи по нескончаемым коридорам замка. Мало кому доводилось слышать его голос, а его словарный запас казался очень ограниченным. Но возможно, он был просто неразговорчив.

Венсан еще немного посидел на ветерке, не спеша возвращаться. А когда он наконец начал спускаться, то разглядел на тропе еще один силуэт. Решительно, сегодня его перевал стал местом паломничества! Благодаря биноклю он разглядел, что это женщина. Когда же она приблизилась, он узнал в ней Серван. Она долго шла до перевала и наконец, задыхаясь и порозовев от усилий, добралась до вершины; увидев Венсана, она с удивлением взглянула на него и улыбнулась.

— Что вы здесь делаете, бригадир?

— Гуляю! Учусь видеть!

— Вот как? И что же вы увидели?

— Ну… ничего.

Она села рядом с ним, достала фляжку. Но та оказалась почти пуста. Тогда Венсан протянул ей свою.

— Там, возле озера, я только что видела странного типа… Бородатый старик, очень высокий и довольно крепкий… Я хотела поговорить с ним, но он мне не ответил!

— Это Марио, — объяснил Венсан.

— А этот Марио немой?

— Смотря с кем!

— А… так, значит, он не разговаривает с чужаками?

— Он вообще почти не разговаривает. Лично я за несколько лет вряд ли обменялся с ним более чем десятком слов!

— Он живет в Аллосе?

— Вы ведете расследование, бригадир?

— Нет, но мне он показался странным… И даже внушающим тревогу… И он как-то непонятно на меня посмотрел.

— Просто он не привык встречать в этих краях хорошеньких девушек! Он живет в Ондре, в крошечной деревушке, расположенной ниже Кольмара. Кроме него, там уже никто не живет. А летом он перебирается в Валлоне… Он пасет отару овец, принадлежащую местным овцеводам.

— Однако сколько здесь необычных людей! Когда он на меня посмотрел, у меня кровь застыла в жилах…

— Вы испугались? — усмехнулся Венсан.

— Испугалась? Нет! — солгала она.

— Знаете, здесь очень много суеверных людей. И они пугаются Марио. Некоторые даже считают, что он приносит несчастье. Собственно, все и называют его Стрегоне! По-итальянски это означает колдун… А некоторые уверяют, что он может наводить порчу!

— Какая глупость!

Она вынула из кармана пачку сигарет. Венсан смотрел на нее, улыбаясь уголками рта.

— Не бойтесь, я положу окурок в карман!

— Потому что здесь я?

— Нет. Потому что я поняла…

Они помолчали, и Венсан с удивлением ощутил, что общество этой девушки, которую он едва знает, доставляет ему удовольствие. Он чувствовал в ней непреклонную волю. Что-то очень сильное, что скрывается за видимой хрупкостью ее фигуры.

— Вы спуститесь со мной? — с надеждой спросила она.

— Увы, нет! Моя машина осталась по другую сторону!

— Жаль…

— Почему? Вы боитесь встретить Марио? Не бойтесь, он направился в другую сторону!

— Нет, дело не в этом… В вашем обществе мне удалось бы узнать кучу всего…

— Узнать кучу всего? И что бы вы хотели узнать, Серван?

Она покраснела, а он рассмеялся.

— Очень смешно! — буркнула она.

— Если хотите, вы можете спуститься вместе со мной. А я провожу вас до вашей машины…

— Правда? Отлично! Значит, мне не придется дважды проделывать один и тот же путь!

— Тогда вперед!

Он встал, однако лицо ее тотчас приобрело недовольный вид.

— Что такое? — спросил он.

— Я не успела даже передохнуть, не говоря уж о том, чтобы полюбоваться видом! И это после стольких трудов…

Заметив, как она дрожит, он согласился дать ей еще четверть часика.

— Накиньте что-нибудь, — посоветовал он. — У вас мокрая спина, вы можете подхватить простуду…

— Я забыла взять с собой ветровку!

— Очень непредусмотрительно. Здесь погода меняется стремительно. Нельзя выходить из дома без теплой куртки. Даже в августе.

Он протянул ей свою куртку.

— Спасибо… Очень приятно.

— Не за что.

— Нет, правда, очень приятно.

Пожертвовать ради нее толикой своего времени. Всего лишь немного внимания этой пришлой женщине, ничего не знавшей о здешнем мире.

* * *

Турбюро Кольмара уже закрывалось: Мишель приводила в порядок проспекты, разбросанные на стойке возле окошечка, в то время как Мириам, напевая, подметала пол.

— Что с тобой случилось, красавица моя? — спросила директриса. — С каких это пор ты так радостно метешь пол?

— Меня это никогда не напрягало…

— Согласна, но вот уже два дня, как ты словно не от мира сего!.. Как зовут счастливого избранника?

— Тебя это не касается! — засмеялась Мириам.

— Все правильно. Но мне бы хотелось знать! Обещаю, что сохраню твою тайну!

Так как девушка, похоже, не была расположена отвечать, Мишель применила другую тактику:

— Во всяком случае, молодых людей вокруг не слишком много! И я в конце концов вычислю его! Если, конечно, он не турист…

— Нет, он не турист…

— Уже хорошо! Брюнет или блондин?

Мириам с умилением смотрела на Мишель:

— Ты слишком любопытна!

— Любопытная, как старая куница! Итак, брюнет или блондин?

— Брюнет.

— Твоего возраста или старше?

— Старше.

На самом деле Мириам умирала от желания все рассказать этой женщине, годившейся ей в матери. Тем более что она давно обходилась без матери.

Но она боялась назвать имя Венсана, вспоминая о том, как Мишель предупреждала ее после их первой встречи.

— Отлично, — промолвила директриса, — двигаемся дальше… Он местный, брюнет и старше тебя… Это дает нам довольно богатый выбор… Я его знаю?

— Думаю, да…

— Он живет в Кольмаре?

Мириам отрицательно покачала головой.

— В Аллосе?

— Да. Но больше я тебе ничего не скажу!

Но и не нужно. Внезапно Мишель поняла, кто ее таинственный возлюбленный:

— Только не говори мне, что это Венсан, ладно?

Взгляд Мириам выдал истину, а на лице ее появилась блаженная улыбка.

— Боже мой! — вырвалось у директрисы.

— Что? Что ты имеешь против него? Он замечательный парень!

— О да, замечательный! — с неподражаемой интонацией повторила Мишель, продолжая раскладывать проспекты.

Мириам подошла к ней, явно не желая завершать беседу:

— Почему ты к нему так плохо относишься? Между вами что-то было?

— Ты смеешься! От этого типа лучше держаться подальше! Он ядовит, как кобра!

Молодая женщина переменилась в лице:

— А мне казалось, что ты считаешь его симпатичным.

— Да, конечно, он симпатичный, но я не это хотела сказать… Тебе просто надо понять, что с женщинами он ведет себя как мерзавец. Наигравшись, он бросает их без малейших угрызений совести!

— Кто это тебе сказал? — взвилась Мириам, внезапно охваченная леденящим страхом.

— Я просто давно его знаю.

— Ты совершенно его не знаешь! Все говорят о нем гадости, а на самом деле он потрясающий!

— Послушай, я всего лишь пытаюсь предостеречь тебя… Если ты хочешь просто развлечься, то ничего страшного. Но если ты на что-то надеешься…

— Это тебя не касается! И не надо было мне о нем рассказывать! Ты ревнуешь, вот и все!

— Я ревную? Да ты, милочка, сама не знаешь, что говоришь! Напоминаю тебе, я замужем.

— Ну и что! Я видела, как ты на него смотрела в последний раз! Ты просто пожирала его глазами! А так как он выбрал меня, то ты хочешь все разрушить! Это гадко!

— Послушай, успокойся! Не стоит так бушевать…

Мириам схватила куртку и яростно хлопнула дверью. Мишель пожалела, что не сумела найти слов, чтобы оградить ее от опасности.

— Черт возьми! — пробормотала она. — В конце концов, делай что хочешь!

Глава 6

Бывают такие утра, когда все кажется простым. Сладостные пробуждения, когда жизнь кажется особенно прекрасной. Мириам не могла оторвать взор от спящего рядом с ней человека, казалось изваянного из полумрака. Лежа на животе и спрятав одну руку под подушку, Венсан, похоже, пребывал во власти снов. В то время как она сидела и со счастливой улыбкой смотрела на него. Лаская взором его бархатистую смуглую кожу, рельефные мускулы спины.

Подозрения, зародившиеся у нее накануне, испарились как по волшебству. Вторая ночь прошла так, как можно только мечтать; разве только чуть меньше нежности.

Она встала, бесшумно вышла из комнаты и спустилась на первый этаж. Приготовить кофе, сделать легкий вкусный завтрак и принести ему в постель.

Оставшись один, Венсан наконец открыл глаза. Перевернувшись на спину, он стал разглядывать обшитый панелями потолок, где рисунок дерева и отметины сучков иногда принимали очертания искореженных лиц. Вчера вечером он не удивился, увидев Мириам на ступеньках возле своей двери. Он слегка заколебался, но потом пригласил ее войти. Она была такая хорошенькая, такая женственная. Трудно устоять.

Но сегодня утром он уже испытывал странное чувство опустошенности, растекавшееся по его кровеносным сосудам. Ощущение удушья, знакомое чувство дискомфорта во всю силу заявляли о себе. Свобода является синонимом счастья, а девушка, готовившая ему завтрак у него в доме, на его кухне, заставляла его страдать.

Он что-то прочел в ее глазах. В ее взгляде он увидел себя пленником.

Она пришла сюда не для того, чтобы приятно провести время; она предлагала ему все, что имела.

Это слишком. Чересчур.

Он спустился на первый этаж. Мириам суетилась, пытаясь поджарить хлеб. Радостная и сияющая, она обернулась:

— Ты уже проснулся? Жаль! Я хотела принести тебе завтрак в постель!

— Я никогда не завтракаю в постели.

Она хотела его поцеловать, но он уклонился. По лицу девушки пробежала тревога.

— Разве ты сегодня не работаешь? — спросил он, опускаясь на стул.

— Нет, работаю… Но у меня еще есть время, всего лишь половина восьмого… И потом, Мишель меня подождет!

— Тебе пора на работу, иначе опоздаешь. Впрочем, я тоже.

— У тебя клиенты?

— Да.

— Я поджарила хлеб… Он почти готов!

— Я не голоден, Мириам.

— У тебя плохое настроение? Ты не выспался?

Она наклонилась к нему, попытавшись его поцеловать. Но он отвернулся. Тревога сменилась страхом.

— Что с тобой? — спросила она.

— Сядь, пожалуйста.

Она села, и Венсан наконец решился сбросить маску:

— Знаешь, Мириам, я, скорее всего, не тот, кем ты меня считаешь…

— Кем… я тебя считаю?

— Я хочу сказать, что не создан для жизни вдвоем. Не хочу, чтобы у тебя оставались иллюзии на мой счет, — завершил он.

— Иллюзии? — проговорила она.

— Да, иллюзии. Мы с тобой — это всего лишь возможность развлечься. Приятно провести время. Понимаешь, Мириам?

О нет, она не хотела понимать! Венсан отвел взгляд, не в силах вынести страдание, брызнувшее из ее глаз. Он все понял, она влюбилась. Но это пройдет. Две ночи забываются быстро.

— Ты надеялась на что-то большее?

Последний всплеск достоинства. Не расплакаться перед ним.

— Нет, мы едва знаем друг друга, — ответила она. — Я… я пойду… Раз ты не голоден, мне незачем оставаться завтракать с тобой.

Она поднялась на второй этаж, пытаясь держать нервы под контролем. Неловко натянула на себя одежду. Сердце ее сжималось от горечи, она была не в силах мыслить здраво. Бежать, и как можно скорее, чтобы не разрыдаться. Не сейчас.

На первом этаже она взяла оставленные на стуле рюкзак и куртку. Под взглядом Венсана, который, казалось, не испытывал к ней никакого сочувствия. Совершенно равнодушный.

— Я ухожу, — произнесла она.

Он взял на себя труд проводить ее до дверей и поцеловать в щеку.

Господи, только бы не расплакаться! Не сейчас.

— Мне очень жаль, что я обидел тебя, — солгал Венсан. — Я этого не хотел.

— Все в порядке! — ответила она с вымученной улыбкой. — Не принимай близко к сердцу…

— Моя дверь всегда для тебя открыта… Можешь приходить когда захочешь.

Это было сказано искренне.

— Согласна, — ответила она. — До скорого…

Продержаться еще немного.

Задний ход, несколько метров вперед, и вот уже перед ней наезженная дорога.

Утопающая в потоке слез.

* * *

Целый день тренировки по спасению в горах в команде коллег и смотрителей-инструкторов из Национального парка. Под руководством Венсана. Спуск по веревке, подъем. Даже забавно. Если бы Серван неожиданно не открыла для себя, что от высоты у нее кружится голова.

Ощущение переменчивое, наступавшее неожиданно и вскоре исчезавшее. А потом возобновлявшееся с новой силой.

Во время тренировки она впервые почувствовала себя вписавшейся в коллектив. Мужчины вели себя по отношению к ней внимательно и предупредительно.

Наконец-то она стала членом команды. И заняла в ней особое, завидное место. Она уже собиралась отправиться домой, как ее позвал Вертоли:

— Брайтенбах! Можете оказать мне услугу? Надо бы отвезти инвентарь владельцу…

Он указал ей на сложенные в кучу канаты и карабины.

— Это проводника Лапаза… Он забыл их в одной из наших машин. Я сейчас объясню, где он живет…

— Не нужно, я знаю, где он живет.

И тут же пожалела о сказанном.

— Ах вот как? — усмехнулся Вертоли.

— Да, однажды я поднялась на склон, где стоит его дом. Я хотела изучить окрестности, чтобы лучше ориентироваться на местности.

— И как оно прошло? Я имею в виду изучение местности…

— Превосходно. Удалось добраться до озера Аллос.

— Правда красивый вид?

— Восхитительный!

— Прекрасно, в таком случае я вас оставляю. Возьмите один из наших джипов.

— Хорошо. Но если его не окажется на месте?

— Просто сложите инвентарь за шале. Здесь это не опасно. В наших краях нет воров. Иногда мы даже задаемся вопросом, зачем здесь вообще жандармерия!

И, попрощавшись с ней, Вертоли строевым шагом направился к дому.

* * *

На джипе преодолеть идущий в гору путь оказалось достаточно легко. Было семь вечера, и Серван, поднимаясь по склону в сторону Анколи, не уставала восхищаться вершинами, залитыми светом закатного солнца. В этот час заходящее светило придавало им совершенно особый вид, высвечивая мелкие детали рельефа, невидимые в иное время.

Она добралась до цели гораздо быстрее, чем думала; ее встретил Галилей. Серван погладила его, а потом постучала в дверь. Подождав немного, она обошла шале и, никого не увидев, вернулась к входу и позвонила в колокольчик. На сей раз ей открыл Венсан; одежды на нем не было, только полотенце, обмотанное вокруг талии. Она явно извлекла его из душа и почувствовала себя ужасно неловко.

— Бригадир! Что вы тут делаете? Я не думал, что это вы!

— Простите, что приехала без предупреждения. Я привезла ваш инвентарь.

— Не стоило беспокоиться. Я бы забрал его завтра.

— Шеф попросил меня отвезти его вам сегодня. А когда шеф приказывает…

— Понимаю! Простите меня за мой внешний вид, я принимал душ! Хотите зайти?

— Нет, не хочу вас беспокоить…

— Ничего, входите! Налейте себе чего-нибудь, пока я оденусь.

— Нет, спасибо… я еще на службе!

— В холодильнике есть напитки без алкоголя! — бросил он, поднимаясь по лестнице. — Надеюсь, их вам на службе можно?

Она отыскала в холодильнике сок и устроилась на диване рядом с Галилеем.

— Хорошая собачка, умная собачка…

Было видно, что собаке нравится ее общество.

Венсан спустился через несколько минут, сухой, в джинсах и тенниске. Подойдя к дивану, он сурово посмотрел на пса:

— Пошел вон, Гали!

Галилей неохотно подчинился, а Венсан занял его место. Однако тут же встал и налил себе виски.

— Итак, вам понравились сегодняшние занятия?

— Да, очень! — ответила Серван.

Наконец он сел напротив нее и с насмешливым видом оглядел ее с головы до ног:

— Вам потрясающе идет форма, бригадир!

— Прекратите меня доставать!

— Нет, правда, уверяю вас, вы в ней отлично смотритесь! Немного строговато, но…

— Во всяком случае, идет она мне или нет, выбора у меня нет!

— Выбор есть всегда! — возразил он.

Мобильный девушки громко зазвенел, и она, извинившись, нажала на кнопку:

— Алло?

Недолгое молчание.

— Да, мама, все в порядке… Я перезвоню тебе, сейчас я не могу говорить… Целую.

Она убрала мобильник и снова повернулась к проводнику:

— Простите, это мама.

— Я слышал! Ваши родители живут в департаменте Верхний Рейн?

— Только мама. Они развелись десять лет назад.

— Ох!

— Нет, ничего…

— А ваш отец, где он живет?

— Совсем недавно он со своей новой женой перебрался на Лазурный Берег… Поближе к Ницце.

— Совсем недалеко отсюда, вы сможете навещать его.

Лицо молодой женщины внезапно помрачнело.

— Дело в том… мы в нелучших отношениях. Он больше не хочет со мной разговаривать…

Почему она вдруг доверилась этому незнакомцу? Наверное, потому, что ей надо с кем-то поделиться.

— Простите, — промолвил Венсан. — Очень жаль.

— Да, очень жаль.

— А почему он не хочет с вами больше разговаривать?

Она колебалась, и Венсан почувствовал, что она стесняется.

— Я слишком любопытен, простите меня…

— Скажем, он не смог кое с чем смириться.

Он не стал пытаться узнать больше и повернул беседу в другое русло:

— Ну вот, теперь вы готовы оказать помощь легкомысленным туристам!

— Я не уверена, что готова! Мне еще надо многому учиться…

— Однако у вас все отлично получается, — произнес он. — Единственная проблема — ваше головокружение.

Она была совершенно уверена, что ей удалось скрыть свои неприятные ощущения.

— Как вы узнали?

— Достаточно было взглянуть на вас!

Разумеется. Он умел видеть. Видеть то, что не лежит на поверхности.

— Раньше я такого никогда не чувствовала. Надеюсь, это пройдет.

— Пройдет, если вы захотите и если будете тренироваться. Это страх, который можно научиться контролировать.

С ним все казалось просто. Всегда есть выбор, всегда можно справиться с любой проблемой.

Тогда почему он до сих пор страдает?

* * *

Внизу, у начала грунтовой дороги, Мириам выключила мотор. Почти добравшись до цели, она вдруг засомневалась. Она очень долго размышляла, и наконец ей показалось, что она нашла решение. Опустив стекло, она нервно закурила. И при первой же затяжке громко закашляла. Она курила крайне редко, но сегодня вечером для успокоения нервов все средства хороши.

С утра она успела наплакаться, рассердиться и снова обрести надежду.

Потому что Венсан не может быть для нее потерян. Он в нее не влюблен, но не отказывается ее видеть. Сначала она хотела подождать, чтобы он первым возобновил их общение, но это оказалось не в ее силах. Она представила, как днями напролет она напрасно ждет его звонка. А ведь даже час вдали от него доставлял ей невыразимые мучения.

Изгнание.

Судя по его словам, сегодня утром он всего лишь хотел ей сказать, что еще слишком рано думать о чем-либо более серьезном, нежели о простом приключении. Что он не готов. В конце концов, они же совершенно не знают друг друга. В конечном счете это нормальная реакция.

Это ее реакция не нормальная.

Но когда речь заходит о чувствах, как узнать, что нормально, а что нет?

Я же не сумасшедшая, в конце-то концов!.. Просто влюбленная…

Да, страстно влюбленная. Прилепившаяся к…

Как только я его увидела, я сразу поняла, что это он.

Чтобы не пугать Венсана, Мириам решила солгать. Убедить его, что она тоже искала только возможность приятно провести вечер, что она не втюрилась в него, что ее сердце бьется не для него одного.

Со временем он ее полюбит.

Уловка влюбленной женщины, последний маневр, чтобы не утратить последнюю каплю надежды.

Невозможно, чтобы все на этом кончилось.

Она была уверена, что Венсан именно тот мужчина, которого она ждала; такую любовь с первого взгляда можно прождать всю жизнь.

Раздавив в пепельнице окурок, она подняла стекло. Однако ей было трудно продолжить путь. Она боялась ошибиться, сделать ложный шаг. Она готова приспособиться к его игре. Более того, к любой игре. Лишь бы быть с ним. Потому что это лучше, чем не видеть его вовсе.

Через десять минут она завела машину и въехала на дорогу к шале, ту самую, что привела ее к счастью. Шепотом твердя слова, которые хотела бы ему сказать. Сцена, отрепетированная до начала представления, — продуманная ложь. В зеркале заднего вида она даже потренировалась улыбаться. Однако глаза упорно выдавали ее.

Она быстро доехала до Анколи.

— Черт! — прошептала она.

Джип жандармерии, припаркованный возле пикапа, нарушал ее планы. Сделать круг? Она колебалась, не зная, что предпринять. Но тут дверь шале открылась, и появился Венсан.

Все, обратного хода нет. Она припарковала машину напротив джипа и вышла, усиленно пытаясь улыбаться. Скрестив руки, Венсан стоял на пороге двери и не двигался с места.

— Добрый вечер, Венсан.

— Привет.

— Я тебе помешала? Ты не один?

— Нет, я не один. Что тебя привело сюда?

Глупый вопрос.

Нет, скорее, жестокий.

— Ничего… проезжала мимо, и все… Мне захотелось тебя увидеть. Я надеялась с тобой поговорить, наедине.

Стоя довольно далеко от него, она пыталась унять вихрь заполонивших ее мыслей и охватившую ее дрожь. Найти слова, глядя на это равнодушное лицо. Слова, повторенные десятки раз.

— Это по поводу того, что ты сказал мне сегодня утром, — тихим голосом произнесла она.

— Полагаю, мы могли бы поговорить об этом в другой раз, — произнес Венсан. — Я же сказал, что я не один.

Мириам слегка подалась в сторону и бросила взгляд поверх его плеча.

Жестокий удар в самое сердце: на диване со стаканом в руке сидела молодая белокурая женщина.

Ее уже заменили, уже забыли.

— Ты же видишь, — промолвил Венсан, — что я не один. Так что заезжай в другой раз…

— В другой раз? — прошептала она.

— В другой день, — уточнил он.

Но она уже не реагировала, впав в болезненный ступор.

Сраженная наповал.

— Во всяком случае, мне казалось, что сегодня утром я ясно все сказал, — проговорил Лапаз. — Разве нет?

— Я… Венсан, я…

Она уже не могла сдержать слез, и проводник на миг закрыл глаза. Он ненавидел такие сцены.

— Прекрати, Мириам, — произнес он, прикрывая дверь у себя за спиной. — Прекрати, пожалуйста…

— Я не могу! — простонала она. — Я…

Ей бы не удалось ему соврать. Все ее благоразумные решения рассеялись как дым. Но истина такова, что признать ее еще труднее.

— Венсан, я…

— Что? Ты в меня влюбилась? — догадался он. — Но мы даже толком незнакомы! Что за ерунду ты городишь?

Она продолжала плакать, он терял терпение:

— Мириам, прекрати, прошу тебя… В конце концов, это просто смешно.

— Я знаю, что мы едва знакомы, — сумела выговорить она. — Но я ничего не могу поделать, я все время думаю о тебе…

— Ты уже не девочка, так что давай веди себя как взрослая женщина! А судя по твоей реакции, тебе лучше вообще сюда не возвращаться.

Каждое слово разило словно острый кинжал, погружавшийся в ее нежную, но утратившую жизнь плоть.

— Нам лучше больше не видеться, — подвел итог Венсан.

Финальная эстакада[941].

Мириам медленно шагнула назад; ее шатало.

Венсан, не пошевелившись, смотрел, как она уходит.

Она села в машину, но, чтобы тронуться с места, ей пришлось несколько раз включать зажигание.

Наконец она исчезла за поворотом дороги, и он вернулся в дом.

— Что это было? — тревожно спросила Серван.

— Ничего.

Глава 7

— Еще!

Бертиль открыла бутылку «Гленфиддика».

Хозяйка бистро выглядела лет на шестьдесят, кругленькая, обходительная, настоящая ласковая мамаша. Однако в этот вечер она была очень встревожена; уже давно она не видела, чтобы Лапаз, словно магнит, прилип к стойке ее бара… Наполнив его стакан, она бросила туда три кусочка льда.

В первый июньский день солнце на небе стремительно клонилось к закату. Венсан закурил и одним махом опрокинул стакан виски.

— Еще, — пробормотал он.

Бертиль вздохнула:

— Что с тобой случилось, звезда моя?

— Не твое дело! Налей мне еще…

— Да ты и так уже пьян в стельку!

— И что? Налей-ка мне лучше еще стаканчик…

Она безропотно подчинилась. Нет смысла добавлять лед, он не успевал растворяться. Новый стакан Венсан выпил не так быстро. Он не был пьян; чтобы потерять человеческий облик, ему требовалось гораздо больше.

Забыть.

Этот день мог бы стать отличным. Ничего особенного, просто отличный день.

Спокойное, одинокое утро. Подъем в семь часов, завтрак на террасе с первыми лучами ослепительного солнца.

А потом все рухнуло.

Он разжал левый кулак и с тоской взглянул на измятый клочок бумаги, где он написал свой номер телефона. Оторванный наспех угол бумажной скатерти.

Запятнанный кровью.

Позвони мне, когда захочешь.

Он сделал знак Бертиль; та уже не пыталась отговорить его пить.

— Оставь мне бутылку, — излишне отчетливо попросил он.

Она заткнула пробкой бутылку виски двенадцатилетней выдержки и поставила ее на барную стойку. Венсан не отрывал взгляда от клочка бумаги. От чертова клочка бумаги.

Клочка, который Мишель швырнула ему в лицо.

— Он валялся рядом с ней, когда я обнаружила ее… Полагаю, это ты написал?

Лицо, обезумевшее от горя, слова, ранящие сильнее любого оружия.

Слова, которые он так хорошо умел использовать, чтобы завлекать свои жертвы, а потом добивать их.

Нет, он не убийца, как назвала его Мишель. Назвала громко, на крике:

— Ты мерзавец! Эгоист… Убийца!

Нет, он не убивал Мириам. Не держал лезвие, перерезавшее вены на ее тонких запястьях.

Две ночи не значат ничего. Совершенно ничего.

Она не могла покинуть этот мир из-за такой безделицы. Невозможно.

Мишель вряд ли когда-нибудь забудет ее безжизненное тело, распростершееся на кровати, скованное, как ей показалось, глубоким сном. В то время как это был вечный сон. Давай, малышка, ты уже опоздала.

Слишком поздно. Свет погашен, говорить больше не о чем.

Конец представления.

— Ей было всего двадцать, и она умерла из-за тебя. Никогда не забывай об этом!..

Когда Мишель добралась до Анколи, чтобы выплеснуть свою ярость, там находился Пьер. Его взгляд стал суров как никогда; друг, превратившийся в судью. Генеральный прокурор, зачитывающий приговор. Неумолимый.

— Ей было всего двадцать, и она умерла из-за тебя. Никогда не забывай об этом!..

Забыть.

Он снова наполнил стакан. Нет смысла добавлять лед, вкус больше не имел значения. Значим только результат.

Забыть.

Рухнуть здесь, в этом гребаном бистро.

Выблевать на пол собственные кишки, чтобы вместе с ними вышла вся пакость… Чтобы освободить голову.

Как она могла до́ смерти влюбиться в него? Влюбиться так быстро, так сильно.

Нет, тут, конечно же, что-то другое. Но даже если он стал всего лишь детонатором…

Чертова головная боль! От волнения, наверное. Потрясение, это точно.

Он окинул взором опустевший зал с ожидающими закрытия столиками. Никого, кто бы мог увидеть его поражение.

Повернувшись к стойке, он закурил новую сигарету.

Ну вот, он уже начал утрачивать чувство времени, память, равновесие. Еще немного, и…

Внезапно его уединение прервали голоса, хорошо ему знакомые. И ненавистные.

Сальные смешки, тяжелые шаги.

— Посмотри-ка, кто это тут…

— Похоже, это наш рогоносец!

— Эй, Бертиль! Зачем ты пускаешь в свой притон неизвестно кого…

Казалось, мерзкие голоса звучат где-то вдалеке. Приглушенно.

— Не заводитесь, — угрожающим тоном произнесла хозяйка заведения. — Не нужно мне здесь никаких историй!

Вновь прибывших было трое. Эрве Лавесьер, брат мэра Кольмара; Порталь, служащий в мэрии. И Гинтоли, владелец мясной лавки.

Трое неразлучных.

Адское трио, постоянно задевавшее Лапаза.

Заказав «Пастис», они уселись неподалеку от проводника; тот не удостоил их даже взглядом.

— Вы слышали, что говорят о малышке Мириам? — пошел в наступление Лавесьер.

Венсан допивал свой стакан, когда Бертиль принесла компании за столиком «Пастис 51». Счет она положила перед Лавесьером: расплачивался обычно он.

— Послушайте, Бертиль! Вы слышали, что случилось с малюткой Мириам? — снова обратился к ней Лавесьер.

— Мириам? Нет, — ответила она. — Это кто?

— Хорошенькая телка, что работала в турбюро… Сегодня утром ее нашли мертвой в собственной квартире… Перерезаны вены на руках.

— О господи! — вырвалось у хозяйки заведения. — Да, я слышала, все только об этом и говорят!..

Венсан искал банкноту в заднем кармане джинсов, чтобы поскорее расплатиться и покинуть ставшее ненавистным бистро.

Прерывистые, неуверенные движения. Легкая дрожь в руках.

— Кажется, она покончила с собой из-за одного чувака! — добавил Гинтоли.

— Ты называешь его чуваком? — насмешливо переспросил Лавесьер. — Сначала он выгоняет свою телку, а потом убивает девчонку!

Венсан закрыл глаза. Где-то в глубине нарастало отвращение и жуткое желание дать в морду. Может, даже убить…

— Уверен, она не пережила разочарования! — добавил Гинтоли. — А все потому, что он даже поцеловать ее как следует не смог!

— Ты прав! — расхохотавшись, подхватил Лавесьер. — Потому-то жена и сбежала от него!

С невидящим от алкоголя и ненависти взглядом Венсан ринулся прямо на Эрве. Он схватил своего извечного врага за ворот куртки, приподнял над стулом и нанес ему гулкий удар головой. Лавесьер приземлился на стол, разлетевшийся под его тяжестью. Порталь и Гинтоли бросились на проводника, а Бертиль завопила:

— Прекратите! Прекратите немедленно!

Но удары продолжались сыпаться градом, все более и более жестокие, и она побежала к телефону звонить в жандармерию, расположенную в сотне метров от ее бистро.

Венсан получал удары, не чувствуя их. Но возвращал с удвоенной злостью.

До тех пор, пока наносить удары стало некому.

Враг повержен. В нокауте. Он победитель.

Отупевший, Лапаз какое-то время стоял на месте, потом, пошатываясь, двинулся к стойке. Он забрал клочок бумаги. Его кулаки были в крови.

Бертиль смотрела на него испуганно и одновременно с удивлением, а он направился к выходу. В этот самый момент в бар ворвались жандармы во главе с Серван.

* * *

— Затолкайте его в камеру, пока не протрезвеет! — приказал Вертоли. — И скажите врачу, чтобы зашел его осмотреть!

Матье и Серван осторожно приблизились к Венсану, впрочем от его агрессивного настроения не осталось и следа. Однако зрелище трех поверженных на полу бара побуждало их к осмотрительности. Они отвели его в камеру, находившуюся в подвальном помещении.

— Как только врач закончит в баре, он сразу же придет сюда, — печально произнесла Серван.

— Пойдем, — позвал ее Матье. — Оставь его, пусть протрезвеет!

— Нет, я уйду, когда придет доктор…

— И речи быть не может! Тебе нельзя оставаться с ним наедине!

— Не беспокойся…

Пожав плечами, Матье направился к лестнице. Серван помогла Венсану лечь на скамью и снять куртку, а потом скатала ее и подложила ему под голову. Взяла носовой платок и вытерла ему кровь на лице.

— Не больно? — тревожно спросила она. — У вас на лбу глубокий шрам…

— Черепушка раскалывается! — признался он едва слышно.

— Я не могу дать вам аспирин без назначения врача… Однако вы не слишком церемонились с этими мерзавцами!

— Не помню… Я убил их?

— Слава богу, нет! Лавесьер отправился в больницу, а тех двоих осматривает врач… Почему вы это сделали, Венсан?

— Я надрался, разве не понятно?

— Из-за Мириам?

Он открыл глаза: в них полыхал гнев.

— Я вижу, все уже в курсе?

— Ну да… Когда Мишель Альбертини вызвала нас, она вопила, что из-за вас Мириам покончила с собой. Думаю, ее слышала вся деревня… Она была так потрясена, что мы не смогли ее…

— А вы? Вы тоже считаете, что она умерла из-за меня?

— Это она приезжала к вам вчера вечером?.. Или я ошибаюсь?

— Нет… Это была она. И я наговорил ей много ужасных вещей.

— Почему?

— Потому что не хотел больше ее видеть… Потому что… Потому что всегда такой… Я мерзавец, вот и все.

— Вы считаете, она влюбилась в вас?

— Не знаю, может быть… Да.

— А вы не переносите, когда вас любят?

На этот раз он отвернулся к стене. Серван тут же пожалела, что говорила столь прямолинейно. Что надавила на самое больное место.

— Оставьте меня одного, черт возьми!.. Оставьте меня, пожалуйста…

Она отошла, но осталась стоять у решетки. В эту минуту ей показалось, что он сейчас заплачет, но ничего подобного не произошло.

* * *

— У тебя вывих запястья! — объявил доктор Юмбер, складывая свои пыточные инструменты в большой кожаный чемодан. — И тебе придется съездить сделать рентген грудной клетки. А сейчас примешь две таблетки аспирина, и тебе станет легче… Мадемуазель?

Серван подошла, держа в руке большой стакан с водой. Венсан с трудом сел.

— А с вашей стороны будет очень любезно, если вы приготовите ему кофе покрепче! — добавил врач.

— Хорошо, доктор. Сделаю…

Она поднялась наверх. Венсан с трудом натянул рубашку: руки плохо его слушались и не желали действовать слаженно. И пуговицы почему-то покинули свои привычные места напротив петель.

— Что это на тебя нашло? — доверительным тоном спросил врач.

— Допрос чуть позже. Спасибо, что пришли…

— Да ладно, ухожу… Когда выйдешь отсюда, все же зайди ко мне.

Юмбер вышел, и Матье запер решетчатую дверь. Оставшись в полумраке одиночки, Венсан снова улегся на скамью и попытался собраться с мыслями. Но все плыло словно в тумане… Вакханалия образов и звуков, смешавшихся в вязкой дымке. Он все еще пребывал под воздействием алкогольных паров, и, когда Серван принесла ему большую чашку обжигающего кофе, он непонимающе посмотрел на нее.

— Пейте! — приказала она.

Вздохнув, он согласился сделать пару глотков.

— Черт! Ну и отрава!

— Немножко крепковато, но это как раз то, что вам нужно…

Она села рядом с ним и предложила ему сигарету. Он взял, не заставив себя уговаривать, и сумел проглотить содержимое чашки.

— Если вы всегда варите такой кофе, ни один чувак никогда не женится на вас!

— Вижу, вам уже лучше! Да, возможно, кофе не слишком хорош, но зато эффективен.

— Вы хотите сказать, способен разбудить покойника!

В этот миг они оба подумали о Мириам и на минуту замолчали.

— Знаете, — сообщила Серван, — это ее третья попытка…

Он с удивлением уставился на нее:

— Вы ее знали?

— Нет. Но сегодня утром мне пришлось сообщать ее родственникам… Шеф захотел, чтобы это сделала я… Сказал, что женщина сумеет это сделать лучше.

Представив себе всю сложность такой задачи, Венсан сочувственно посмотрел на Серван.

— Я не меньше получаса беседовала с ее бабушкой. Она воспитала ее. Она же рассказала мне, что Мириам уже… Она была предрасположена к самоубийству.

— Пытаетесь утешить меня? С вашей стороны это великодушно, но…

— Я ничего не пытаюсь, — сухо возразила она. — Я всего лишь открываю вам правду. У этой девушки были большие личностные проблемы. Она несколько раз лежала в психиатрической клинике… По словам ее бабушки, отец бросил ее при рождении, а мать быстро перестала ею интересоваться. Возможно, этим объясняется ее поступок…

— Однако она мне рассказывала о своих родителях! — вспомнил Лапаз.

— Она, без сомнения, лгала, не желая говорить правду о своем прошлом…

— Я даже не попытался ее понять. Думал только о себе, о своем удовольствии, и ни о чем другом. Вчера вечером она пришла просить о помощи, а я не захотел ничего понять и позволил ей уйти… Мишель права, я негодяй и эгоист…

— Вы всего лишь мужчина! — вздохнула Серван.

— Так вот какое у вас сложилось мнение о мужчинах?

— Я просто хочу сказать, что вы несовершенны, как и любой представитель человеческой породы… И я уверена, вы не должны чувствовать себя виноватым. К несчастью, это ее не вернет. А в будущем будьте осмотрительны при выборе добычи…

От такой циничной, но совершенно точной оценки его поведения он совершенно опешил. Пока он собирался дать ответ, перед решеткой возник Вертоли:

— Как дела, Лапаз? Протрезвел?

Венсан повернул к нему усталое лицо.

— Брайтенбах, пожалуйста, проводите его ко мне в кабинет.

Вертоли исчез, и проводник медленно встал. Голова у него кружилась, и Серван помогала ему держаться прямо. Когда он оперся на ее плечи, ей показалось, что он весит не меньше тонны.

— У меня голова кружится, — проворчал он.

— Ничего, сейчас пройдет, — ответила она, кривясь от усилий.

— Если я упаду, вы упадете вместе со мной, бригадир!

Они кое-как поднялись по лестнице и добрались до кабинета аджюдана. Рядом с Вертоли сидел старший сержант Кристиан Лебрен.

Отличное место встречи.

Венсану предложили деревянный и абсолютно неудобный стул, Серван устроилась перед компьютером, чтобы записывать показания.

— Итак, Лапаз, — начал Вертоли, — скажу тебе все как есть: ты избил троих парней, один из которых сейчас в больнице со сломанным носом… Но, как свидетельствует Бертиль, они сами тебя спровоцировали. Однако полностью это тебя не извиняет…

— Я могу вернуться домой? — прервал его Венсан.

— Я не собираюсь держать тебя здесь… Но если Лавесьер и его дружки накатают на тебя жалобу, ты окажешься в дерьме!

— А ты только этого и ждешь, разве нет?

Серван с удивлением посмотрела на проводника.

— На что это ты намекаешь? — взвился Вертоли.

— На то, что у тебя заторчит от удовольствия, когда увидишь меня в дерьме! — зло ухмыляясь, произнес Венсан.

— Полагаю, он еще не протрезвел, аджюдан! — попыталась разрядить обстановку Серван.

— Молчите, бригадир! Позвольте месье Лапазу добавить отягчающие обстоятельства…

— Женщины всегда защищают меня, шеф! — усмехнулся Венсан. — И с этим ты ничего не сделаешь!

Серван испепелила его взглядом. Он вел себя все более отвратительно, и она не была уверена, что виной этому один лишь алкоголь.

— Ах так? — возмущенно произнес Вертоли. — Однако сегодня утром, когда я приехал забрать труп девочки, я услышал совсем другое!

Венсан вскочил со стула.

— Успокойся! — посоветовал Лебрен. — Садись…

Но сегодня хладнокровие отнюдь не являлось преобладающей чертой характера Венсана.

— Ну я пошел, — с вызовом заявил он.

Лебрен преградил ему дорогу:

— Не сейчас. Сядь!

Немного поколебавшись, проводник проявил достаточно проницательности, чтобы сесть обратно на свой стул. И с этого момента он устремил взгляд в пол.

— Вот и хорошо, попробуем держать себя в руках, — продолжил аджюдан. — Я должен составить рапорт и хочу выслушать твою версию случившегося… Слушаю тебя.

— Я сидел в баре, один… Немного выпил и…

— Немного? — перебил его Вертоли. — По словам Бертиль, к этому времени ты уже основательно набрался!

— О’кей, я был пьян… А что, разве напиваться запрещено?

— Нет, пока еще нет. Продолжай…

— Пришли эти трое ублюдков и начали меня оскорблять.

— Что они тебе сказали?

Венсан плотно сжал губы, и, несмотря на всю свою злость, Серван ощутила укол в сердце.

— Что они тебе сказали? — повторил аджюдан.

— Что моя жена… Что моя жена ушла, потому что…

Нет, это слишком тяжело.

— Почему — потому что? — настаивал Вертоли.

Так как Лапаз продолжал молчать, шеф открыл папку, лежавшую перед ним на письменном столе:

— Сейчас я зачитаю тебе показания Бертиль, и ты мне скажешь, со всем ли ты согласен, так будет проще. Потому что мы не собираемся торчать здесь весь вечер!

Венсан хотел уйти, убежать. Вновь обрести дорогие его сердцу тишину и одиночество.

Но Вертоли не собирался считаться с его чувствами и монотонным голосом принялся читать: «Они назвали Венсана рогоносцем, а потом заговорили о той малышке, что перерезала себе вены. Они сказали, что она умерла из-за него, из-за Венсана. Они и вправду были очень грубыми. Они также сказали, что она ушла из жизни потому, что он плохо трахал ее. И поэтому жена от него сбежала».

Старший аджюдан поднял глаза на Венсана, в прострации сидевшего на своем стуле.

— Так что же все-таки произошло? — спросил он.

Похоже, проводника уже ничто не могло разговорить, но Вертоли, видимо, наслаждался возможностью помучить его.

— Так что же, Лапаз? Они именно так и сказали?

Серван взглядом умоляла шефа, но тот оставался непоколебим.

— Ну же, Лапаз! Я задал тебе вопрос! Ты согласен с такой версией случившегося?

Достигнув небывалых высот смирения, Венсан наконец кивнул. Затем, склонив голову, закрыл лицо руками. И жандармы с изумлением заметили, что он плачет.

Внезапно почувствовав себя не в своей тарелке, Вертоли прекратил жестокую игру:

— Хорошо, вижу, ты согласен с ее показаниями. Продолжим…

Венсан резко вытер глаза.

— Что произошло потом? Ты ударил первым?

— Да… Я ударил головой Лавесьера, и эти двое набросились на меня… И… Мы подрались…

— А как ты сумел отправить в нокаут Порталя? — неожиданно с любопытством спросил Лебрен.

Порталь, служащий в мэрии. Верзила, выступавший в категории тяжеловесов.

— Не знаю, — признался Венсан. — Думаю, что, падая, он ударился об стол.

— Отлично, — подвел итог Вертоли. — Брайтенбах, дайте ему подписать показания. А затем отвезите его домой.

— Я не нуждаюсь в ее помощи! — возмущенно воскликнул проводник.

— Не спорь! О том, чтобы сесть за руль в таком состоянии, и речи быть не может! Я потом сообщу тебе, какой ход примет дело.

* * *

Серван первой вышла из джипа; Венсан на заплетающихся ногах с трудом дотащился до шале. Всю дорогу от Кольмара до дома он не раскрывал рта, чем несказанно удивил Серван.

Покопавшись в карманах куртки, он вытащил ключи и отпер дверь. Серван проскользнула за ним.

Он резко повернулся, она отступила на шаг.

— Вы все еще здесь? — пошатываясь, произнес он. — Можете возвращаться в вашу сраную казарму и лизать сапоги этому кретину Вертоли!

Растирая парализованное болью запястье, он краем глаза заметил, с какой яростью она смотрит на него.

— Нет никакого смысла нападать и хамить, месье Лапаз! Не моя вина в том, что случилось. А если хотите знать все, то я вам скажу, что очень сожалею о том, как повел себя мой шеф. Однако и вы вели себя отнюдь не блестяще!

— Ах вот как? Послушайте, почему вы так яростно рветесь мне помогать, бригадир? Больше не можете без меня обойтись, да? Я прав? Однако я прекраснейшим образом обойдусь без вас…

Решив выйти из игры, Серван направилась к выходу. Впрочем, она сама не знала, зачем вообще выходила из машины.

Внезапно Венсану захотелось кого-нибудь уязвить, но вокруг, кроме нее, никого не было. Он преградил ей путь:

— Ну что, бригадир? Втюрились в меня?

Она смерила его взглядом с ног до головы:

— Вы действительно считаете, что перед вами не может устоять ни одна женщина? Мне очень жаль вас разочаровывать, но вы не в моем вкусе!

— Это мы еще посмотрим!

— Я всего лишь хотела помочь вам, но теперь понимаю, что вы этого не стоите. Всего хорошего, месье Лапаз.

Она строевым шагом направилась к джипу, и Венсан тотчас пожалел, что так по-хамски вел себя с ней. Он подбежал к машине, которая уже разворачивалась:

— Серван, подождите!

Резко затормозив, она опустила стекло:

— Что еще?

Шум мотора не способствовал признаниям; Венсан протянул руку и выключил зажигание.

— Я хотел извиниться, — произнес он. — Я… я сожалею о том, что здесь вам наговорил… Идемте, выпьете стаканчик…

— Полагаю, с вас на сегодня достаточно! — резко оборвала она.

И снова взялась за руль; однако он настаивал:

— Пожалуйста, Серван… Не уезжайте.

Она колебалась, но в конце концов согласилась выйти из машины. Все еще настороже, она последовала за ним в дом, где он предложил ей сесть.

— Я… Мне действительно очень жаль, что я наговорил вам кучу гадостей, — промолвил он. — Видимо, я еще не совсем протрезвел.

— Конечно, алкоголь — прекрасное алиби!

Алиби. Она и впрямь говорила как настоящий флик. В сущности, это нормально.

— Сейчас вы уже не пьяны, — продолжала она. — Мне кажется, что вам неловко из-за того, что произошло во время допроса. Но вы вовсе не казались смешным, даже когда не сумели сдержать слез.

— Почему вы все время хотите поддержать меня, Серван?

Она пожала плечами:

— Сама не знаю. Конечно, потому, что вы мне симпатичны. Я нахожу вас… Интересным.

— Интересным?

— Да, интересным. Когда вы не разыгрываете из себя мачо или… великого коварного соблазнителя!

Она вновь обрела свою улыбку подростка.

Несколько мгновений Венсан обдумывал ее слова. Удалившись на кухню, он вернулся со стаканами и бутылкой фруктового сока. Но сам он не смог проглотить ни капли. Нейроны и желудок работать отказывались.

— Я хочу еще раз извиниться…

— Довольно. Я понимаю, у вас был тяжелый день.

— Да, очень тяжелый, — согласился он. — К счастью, вы были там.

— Знаете, я не понимаю, почему Вертоли так дурно обошелся с вами… Я уважаю его и была ошеломлена его желанием непременно загнать вас в угол…

— Мы с ним никогда не были друзьями. Но вы правы, что относитесь к нему с уважением: он клевый чувак. Во всяком случае, прекрасный профессионал.

— Именно это от него и требуется! Он одинаково ровно относится ко всем, и он очень хорошо меня встретил, когда я прибыла к нему в казарму.

— Я был груб с вами во время допроса, — произнес Венсан. — Я…

— Вы уже извинились, — прервала она его. — Не стоит и дальше говорить об этом.

Они надолго замолчали.

— Вы возьмете меня с собой еще раз? — внезапно спросила она.

Венсан встрепенулся:

— Куда это?

— В горы…

— Конечно, если вы хотите.

— Но я вам заплачу! — уточнила она.

— О чем вы, Серван. Я стольким вам обязан…

— Вы мне ничем не обязаны… Совершенно ничем.

— Вы любите горы?

— Очень… Особенно когда о них рассказываете вы… Они предстают совершенно другими!

Растроганный подобным комплиментом, самым прекрасным, который только можно было ему сделать, он снова чуть не разрыдался, чего с ним не случалось вот уже много лет. Пять лет, это точно.

Похоже, он действительно потрясен.

* * *

Серван прибыла в казарму только в 22 часа 30 минут. Поставив джип в гараж, она направилась к общежитию. И столкнулась нос к носу с Вертоли, который, похоже, ждал ее.

— Добрый вечер, аджюдан…

— Ко мне в кабинет, немедленно!

Обеспокоенная его приказным тоном, она поспешила следом за шефом.

Закрыв за ней дверь своего кабинета, он удобно устроился в импозантном кожаном кресле.

Серван осталась стоять, держа руки за спиной.

— Нам надо немного поговорить, бригадир, нам с вами! — разгневанным тоном заявил Вертоли.

Его пальцы бегали по крышке письменного стола, словно по клавишам рояля, — признак, что в любую минуту он готов взорваться.

— Слушаю вас, старший аджюдан.

— Где вы были?

— Простите?

— Я вас спрашиваю, что вы делали в промежуток времени, прошедший с того момента, когда вы отправились отвозить Лапаза, и до теперешнего часа… — Он посмотрел на часы. — То есть между 19 часами и 22 часами 30 минутами. Не три же часа вы затратили на дорогу в Аллос!

— Я была с Венсаном.

— И чем вы с ним занимались?

— Ну… Я… немного посидела у него, составила ему компанию…

— Составили ему компанию? — усмехнулся шеф. — Какого рода компанию?

Серван с удивлением взирала на старшего по званию, а потом с едва сдерживаемым гневом произнесла:

— Я вам не позволю, старший аджюдан!

— Отвечайте на мои вопросы!

— Ничего не произошло! Мы разговаривали, вместе перекусили, и все. Ничего больше. Уверяю вас.

— Я очень хочу вам верить, Брайтенбах… Но напоминаю, что, когда я попросил вас отвезти Лапаза домой, вы находились на службе. И в вашу задачу не входило ужинать с ним! Или я ошибаюсь?

— Нет, — согласилась она. — Но ему нужен был кто-то, чтобы выговориться…

Вертоли расхохотался, Серван опустила глаза.

— Ему надо было выговориться? Брайтенбах, вы забыли, что работаете в жандармерии, а не в бюро социальной помощи или службе «SOS ищу друга»?

— Но…

— Замолчите! Будете говорить, когда я вам разрешу!

Он, похоже, немного успокоился и наконец предложил ей сесть.

— Я беспокоился за вас, — внезапно произнес он доверительно. — Спрашивал себя, куда вы могли деться…

— Мне очень жаль, но я об этом не подумала…

— День был долгим, — подвел итог Вертоли. — Теперь можете идти к себе.

— Спасибо, старший аджюдан, — проговорила она.

И направилась к двери. Но прежде чем переступить порог, она обернулась:

— Могу я вам задать вопрос, шеф?

— Задавайте…

— Сегодня, во время допроса… Зачем вы его так унижали?

Вертоли поморщился, однако сохранил спокойствие:

— Я вас неприятно удивил?

— Немного…

— Вы же знаете, здесь, в маленьком городке, я поставлен во главе отделения жандармерии. И даже когда ко мне доставляют людей, которых я хорошо знаю, с кем я работаю, а это именно случай Венсана, я не могу позволить себе менять линию поведения. Он обязан был изложить мне свою версию ссоры в баре, так что я обошелся с ним так, как обошелся бы с любым другим допрашиваемым. Наши дружеские отношения и наши симпатии не должны вторгаться в работу, Серван. Я вел его допрос так, как допрашивал бы кого угодно. А если Лапаз не выдержал, то я за это не в ответе. И я не оценил поддержку, которую вы ему оказали. Извольте провести границу между вашей работой и вашей частной жизнью. Понятно, Серван?

— Да… Все поняла. Доброй ночи, шеф.

— Доброй ночи, Серван.

Глава 8

Сняв форму, Серван словно освободилась от сдавливавшего ее ошейника.

День, проведенный в дежурке жандармерии, прошел на удивление скучно: она ощущала себя манекеном, посаженным перед окошечком для украшения помещения. Где обещанные приключения? Никакого выброса адреналина, скорее уж капли валиума в стаканчик…

Проверив автоответчик, она не нашла ни одного сообщения. Прошла в ванную и полчаса стояла под душем, прежде чем упасть на кровать. Прикрыв веки, с сигаретой в руке, она задремала, убаюканная песней Ланса, горной речки, протекавшей неподалеку от жандармерии; напоенная таянием снегов, она спешила слиться с Вердоном в бурном объятии.

Нарастающая тоска, рутина чувств.

Она загасила сигарету, схватила телефон.

Кому я могу позвонить? Маме? Я вчера ей звонила… Брату? В это время он еще не вернулся домой. Кому тогда?

В конце концов она отложила телефон и постепенно погрузилась в праздную дремоту. Три громких удара в дверь заставили ее встрепенуться.

— Брайтенбах! Откройте!

Узнав голос старшего сержанта, она быстро натянула футболку и джинсы. В коридоре она увидела своего непосредственного начальника.

— Надевайте тактическую форму! — приказал Кристиан Лебрен. — Мы отправляемся…

— Куда?

— Поторопитесь!

Он был уже далеко, и она не стала пытаться узнать больше. Быстро одевшись, она выбежала в коридор, ведущий на парковку, где три машины ждали только ее. Она вскочила в первый же джип, где за рулем сидел Вертоли, и кортеж тронулся.

Семь часов вечера, солнце, клонившееся к закату, заливало вершины оранжевым светом, и Серван залюбовалась горами.

— Куда мы едем, старший аджюдан? — спросила она.

— Нас вызвал Жюльен Мансони: рация одного из его смотрителей не отвечает… Смотритель совершал обход и обещал вернуться несколько часов назад. Надо попытаться отыскать его до наступления темноты. Его жена подняла тревогу: она сказала, что сегодня он обещал прийти пораньше… У него была назначена встреча с учителем сына, но он не пришел в школу.

— Думаете, с ним случилось несчастье?

— Я ничего не думаю, бригадир. Мы делаем нашу работу, и все. Смотрители уже ведут поиски… Они на месте, вместе с Лапазом.

После потасовки в баре, случившейся две недели назад, она больше не видела Венсана. Но предпочла бы встретиться с ним при иных обстоятельствах.

— А кто этот смотритель? — снова задала она вопрос.

— Пьер Кристиани.

* * *

Серван закурила и предложила сигарету Жюльену Мансони; он взял, даже не подумав сказать ей «спасибо».

Вместе с группой она вернулась к месту сбора: ни малейшего следа пропавшего человека. Ночь полностью вступила в свои права, и только резкий свет половинки луны сверкал сквозь вершины лиственниц. Вернулись жандармы и оба смотрителя, Седрик и Батист. Не было только Венсана.

Все молчали; их необычное собрание во мраке дикого леса напоминало церемонию прощания с усопшим.

— Я позвоню Наде, — произнес Жюльен Мансони. — Надо сказать ей, что на сегодняшний вечер поиски ничего не дали…

Он отошел от группы, чтобы выполнить свою деликатную миссию, но тут вдалеке заблестел свет; факел двигался прямо на них, и все снова обрели надежду.

— Это наверняка Венсан, — промолвил Батист.

Действительно, это был проводник. Не задавая лишних вопросов, в гнетущей тишине он обменялся несколькими рукопожатиями; и так понятно, что Пьера не нашли.

— Останавливаем поиски, — подвел итог Вертоли. — И возобновим их на рассвете.

— Я продолжу, — возразил Венсан.

— Я тоже, — добавил Жюльен Мансони.

— Но вокруг непроглядная темень! — воскликнул аджюдан. — Какого черта, ведь это ни к чему не приведет!

Он был прав, но оба мужчины стояли на своем: они не могут бросить друга в такую убийственно холодную ночь.

— Что ни говори, но сейчас ни черта не видно, — урезонивал их Батист, — и полный риск навернуться в пропасть…

— Все расходятся по домам, — повторил Вертоли. — Встречаемся здесь же в половине шестого. Я вызову на помощь вертолет…

В конце концов после некоторых колебаний оба упрямца согласились последовать совету Батиста. Вереница машин проследовала к Аллосу, а Венсан свернул к Шоми. Припарковав пикап перед фермой Кристиани, он трижды постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

Надя, выбежавшая ему навстречу, так и застыла в коридоре. Она боялась услышать новость, какую он сейчас сообщит ей.

Он обнял ее, крепче, чем обычно.

— Пришлось прервать поиски, — проговорил он. — Я вернусь туда с зарей. Надейся, Надя. Он выпутается…

Она не ответила и слегка отстранилась от него.

Она хотела, чтобы ее обняли совсем другие руки. И сама хотела обнять совсем другого мужчину.

— Где дети? — спросил Венсан.

— У себя в комнате. Сейчас поднимусь посмотрю… Мне кажется, им удалось заснуть. Я сказала им, что у Пьера возникли затруднения, но ничего серьезного.

— Возможно, не следовало так говорить… тебе надо бы им объяснить, что…

— Что объяснить? — резко спросила Надя тихим голосом. — Пока ничего не известно. Так зачем же их пугать? Или ты не согласен?

— Ты права, — признал Венсан. — Надеюсь, завтра Пьер будет здесь.

Он пытался убедить себя в этом, потому что хотел этого больше всего на свете.

Надя наполнила два стакана домашней медовухой и устроилась на диванчике рядом с Венсаном.

— Спасибо, — произнесла она.

— За что? Пьер мой лучший друг, ты прекрасно это знаешь… И я не понимаю, за что ты меня благодаришь… Если бы я не ответил на вызов, он бы отправился меня искать.

— Знаю, Венсан. Я в тебе не сомневаюсь.

— Завтра утром мы его найдем, — уверенно произнес проводник. — У него в рюкзаке есть все, чтобы заночевать в горах… Он, скорее всего, упал и вывихнул ногу. А его рация, видимо, вышла из строя, или разрядилась батарея… Пьер профи, он выпутается.

— А если он уже…

— Остановись, Надя! Не говори так…

Они надолго замолчали, думая о том, кого им сейчас так не хватало. Слыша только биение своих сердец. Пытаясь услышать, как бьется его сердце.

— Хорошо, что ты здесь, — наконец произнесла Надя.

— Хочешь, я останусь на ночь?

— Да. Можешь занять нашу комнату. Я останусь здесь, на диванчике… Тебе надо поспать. В котором часу тебя разбудить?

— В половине пятого.

— Ты ел что-нибудь?

Он отрицательно помотал головой, и она отправилась на кухню. Он восхищался ее мужеством, тем, как она сопротивлялась ударам судьбы, как не сгибалась под грузом жизни. Не сдавалась. Сила природы, воплощенная в хрупком и невесомом с виду теле. Но чего стоит эта видимость?

Венсан лег и закрыл глаза, адресуя горам свои беззвучные молитвы.

Не забирайте моего брата.

Не его.

Я так его люблю.

Глава 9

Копье, пронзающее мозг… всего лишь упорный трезвон будильника.

Серван нащупала кнопку и, пришлепнув ее, села на кровати. Главное — снова не уснуть: поиски возобновятся через час.

Прежде всего надо съесть полноценный завтрак. Набраться сил. Но в этот час организм отказывался принимать пищу. Хорошо, если только из-за раннего часа. Кого они искали — раненого или убитого? При этой мысли она ощутила, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила Венсана, представила себе, как он опечален. Тогда, на берегу озера, она почувствовала, что между обоими мужчинами существовала очень прочная связь, поэтому они так хорошо понимали друг друга с полуслова.

Стараясь не думать о плохом, она проделала обычные утренние процедуры. Душ, надеть камуфляжную форму, подготовить рюкзак. И вот она уже спускается и присоединяется к коллегам.

На призыв откликнулись все.

День только занимался, когда команды приступили к поискам. Разбившись на тройки, они под руководством аджюдана Вертоли методично прочесывали окрестности.

Серван в компании Венсана и Матье двинулась по направлению к водопаду Пиш. С самого утра проводник не сказал ни слова, но на лице его ясно читалась тревога. Они шли медленно, всматриваясь в пропасти и расселины, стараясь отыскать хотя бы малейший след, хоть какой-нибудь знак. На узкой тропе Серван чувствовала себя неуверенно. И хотя Венсан был поглощен поисками, он быстро заметил ее робость.

— Если вам плохо, поворачивайте назад, — сухо распорядился он.

— Все нормально! — заверила она его. — Не обращайте на меня внимания…

— Мне совершенно не хочется вытаскивать вас из какого-нибудь оврага!

— Да все в порядке, говорю же вам!

Они снова сосредоточились на поисках. Серван делала все, чтобы побороть дурноту, и чаще заглядывала в расселины, чем смотрела на носки собственных ботинок. Внезапно она поняла, что ее пресловутое головокружение вернулось и пошло на приступ. На несколько секунд она закрыла глаза, а когда открыла, окружавшая ее природа закружилась в бешеном колдовском вальсе. Сжав зубы, она вцепилась в склон. Мужчины основательно опередили ее, и при мысли, что она может потерять их из виду, ее охватила паника.

Взять себя в руки, побороть идиотский, поистине мистический страх.

Пройдя несколько метров, она снова остановилась. Электрические разряды, болезненно поднимавшиеся от пяток до позвоночника, парализовали ее члены.

Она не могла сдвинуться ни на шаг.

Венсан позвал ее:

— Ну, что такое? Какого черта вы отстаете?

— Я иду, — проговорила она. — Уже иду…

Но ноги все еще отказывались ей служить, и она не продвинулась ни на сантиметр. Прижавшись, как парализованная, к холодному камню, Серван чувствовала такое сильное головокружение, словно она находится на борту гонимой волнами лодки.

Венсан развернулся и подошел к ней. Схватил за плечи и довольно сильно потряс.

— Дайте мне еще несколько минут! — умоляющим голосом произнесла она.

— Замолчите и смотрите на меня, — приказал он.

Она подняла глаза и встретила его колючий взгляд.

— Хотите мне помочь, Серван?

Она кивнула.

— Тогда идите за мной…

Он схватил девушку за руку, тотчас сжавшуюся в его руке, и, сойдя с тропы на обочину склона, пошел рядом с Серван.

— Не бойтесь, — сказал он ласково.

— Поднимитесь! — воскликнула она. — Вернитесь на тропу!

— Нет… Мне не страшно. Доверьтесь мне…

Он продолжал идти как ни в чем не бывало, вынуждая ее следовать за собой. Пройдя так несколько десятков метров, Серван почувствовала, как головокружение отступило. Венсан отпустил ее и вернулся на ровную поверхность. Он сам толком не понимал, почему такой метод почти всегда отлично срабатывал.

— Теперь вам лучше?

— Да… Извините меня.

— Но если вам все еще плохо, вы можете сесть и подождать нас тут… Согласны?

— Нет, я хочу продолжать!

Сердце Серван забилось спокойней, она перестала часто смотреть вниз. Однако именно там и следовало искать. Но она опасалась, что ее дурное самочувствие вернется вновь. Взяв направление на приют Талона, они пошли вдоль оврага Бушье, местами очень глубокого. Неожиданно вдалеке послышался шум вертолета, приближавшегося со стороны горного массива: поддержка с воздуха, обещанная аджюданом; вертолет облетал территорию, которую внизу обследовали поисковые группы.

Неужели они могут что-то разглядеть с такой высоты, спросила себя Серван.

Она делала все возможное, чтобы достойно исполнить свою роль, молча проклиная страх, растекавшийся по ее венам. Быстрым и уверенным шагом Венсан шел метров на двадцать впереди, устремив взор вниз по склону. Время от времени он останавливался и в бинокль осматривал местность. Затем маленькая группа шла дальше. Высоко в небе над ними пролетел жаворонок.

Время шло в ритме шагов по каменистой тропе, отмеряя минуты раннего и холодного утра. Серван стало лучше. Окружающая природа больше не казалась ей враждебной, глаза привыкали к обрывам. Сжимая руками лямки рюкзака и прерывисто дыша, она устремила взор в сторону перевалов. Потом направила бинокль на дно оврага, осторожно отвела его и начала подниматься по склону.

Ты дойдешь, Серван. Дыши глубже…

И в эту минуту она заметила нечто совершенно чуждое для этого пейзажа.

Что это?

Напоминает…

Внизу, за большой каменной глыбой, в нескольких десятках метров от горного потока, лежал человек. Она разглядела только ногу, но сомнений не оставалось. И она позвала своих спутников, ушедших далеко вперед:

— Эй!

Они не услышали ее и продолжали идти.

— Эй! — изо всех сил закричала она. — Идите сюда, посмотрите!

Венсан обернулся, она призывно помахала ему рукой, указывая пальцем в пропасть:

— Сюда! Там внизу кто-то есть!

И проводник, и жандарм быстро вернулись назад. Глядя в указанном направлении, Венсан узнал серые брюки друга:

— Черт! Это же Пьер!

Доложив аджюдану Вертоли, Матье решил немного подождать, пока прибудет подкрепление. Но Венсан уже доставал из рюкзака веревку и спусковое устройство. Торопливо застегнув страховочные ремни, он закрепил веревку на спусковом устройстве и зафиксировал его на талии. Другой конец веревки перекинул через нависавшую над тропой лиственницу.

— Я спускаюсь, у меня с собой набор для оказания первой помощи. Матье, ты меня страхуешь.

Бригадир уперся ногами в два валуна и обеими руками схватил веревку. Венсан оттолкнулся от склона и с поразительной скоростью заскользил вниз. И вскоре исчез за массивными выступами. Серван затаила дыхание; ожидание казалось бесконечным. Хотя на деле прошло всего несколько минут, но на конце веревки время словно замерло.

— Он отцепился, — неожиданно произнес Матье. — На том конце больше никого нет…

Позабыв про тошноту и электрические разряды, пульсировавшие вдоль голеней, Серван подбежала к обрыву. Волнение заставило ее позабыть об опасности. Не увидев проводника, она схватила рацию и попыталась связаться с ним:

— Венсан? Вы меня слышите? Как там Пьер?

Ответа не последовало. Тревога внутри ее нарастала.

— Венсан?

На другом конце по-прежнему тишина. Мучительная неизвестность.

— Я спускаюсь! — неожиданно заявила она.

— Что? — в изумлении произнес Матье. — Остановись! Ты ждешь здесь…

На глазах у обомлевшего молодого коллеги девушка схватилась за веревку и, глядя прямо перед собой, прыгнула в неизвестность. Главное — не смотреть вниз. Она даже не подумала обмотать веревкой талию. Так что если она ее отпустит, прыжок ее станет поистине хрестоматийным примером глупости.

Матье стремительно подхватил веревку.

— Поднимайся обратно! Ты забыла привязаться! — крикнул он.

Никакого отклика. Серван его не слушала. Не слушала она и свой страх.

Чем дальше ноги скользили по каменистому склону, тем рокот потока становился все громче. Впиваясь пальцами в нейлон, Серван спускалась необычайно быстро. Опустившись на несколько десятков метров, она встала на скалу, нависавшую над ревущей рекой. И поняла, что содрала кожу на ладонях. Но сейчас это не имеет никакого значения, боль даст о себе знать потом.

Осторожно продвигаясь вперед, она старалась не поскользнуться на мокрых от утренней росы камнях. Ее мышцы, твердые как камень, дрожали от уколов адреналина.

Наконец она разглядела Венсана, опустившегося на колени рядом с Пьером.

Преодолеть еще несколько опасных метров и, сделав над собой усилие, изгнать страх и присоединиться к ним.

Конец пути.

— Боже мой! — прошептала она. — Венсан…

Смотреть на это было невыносимо.

Он обнял изломанное, истерзанное тело, словно хотел успокоить его боль.

Марионетку, с которой поиграли, а потом разломали ради забавы.

Тело, уже остывшее. Уже давно. Душа уже отлетела навсегда.

Он прижимал к груди дорогое для него существо.

Испытывая и гнев и отчаяние одновременно, он замер, ощущая свое бессилие.

И внезапно удивился тому, что ненавидит тех, кого так любил.

Кого надеялся любить вечно.

Тех, кто только что уничтожил одного из своих детей.

* * *

На долину обрушился проливной дождь. Слезы неба и горных вершин, уходящих в бесконечность.

Траур охватил все клеточки огромного мира, проникая в сердце каждого подобно стальной игле.

Показалась деревня. Венсан включил «Зиму» Вивальди, зазвучавшую еще печальней, чем обычно, и свернул в направлении Анколи. Отныне все зимы станут для него символом печали.

После того как вертолет увез Пьера в госпиталь в Бриансоне, он оставался с Надей. Вечером на смену прибыла семья, и он предпочел исчезнуть. И оказался один на один со своим безмерным горем. Совсем один, как никогда раньше.

Потому что Пьер всегда был рядом. Всегда.

Но больше этого не будет. Никогда.

Ему хотелось кричать, выть. Но слезы, сдерживаемые с того самого утра, не хотели прийти и облегчить его боль.

Добравшись до дома, он сел на ступени террасы и, не в силах двинуться дальше, остался под дождем среди разбушевавшейся стихии. И тогда его слезы смешались с рыданиями неба. Галилей, тоже не обращавший внимания на проливной дождь, положил голову на колени отчаявшегося хозяина. Не зная причины страданий, пес чувствовал всю глубину горя и разделял его.

Венсан плакал долго. Постепенно он успокоился. Закрыв глаза, он слушал пение ветра, который в этот вечер подражал интонациям Пьера.

Открыв глаза, он увидел на дороге свет фар. Интересно, кто явился нарушить его уединение?

Спустя мгновение он узнал маленький автомобильчик Серван. Девушка быстро бежала к дому, словно струившийся с неба дождь обжигал ее. В неподвижной, поливаемой дождем фигуре на краю террасы она скорее угадала, чем узнала, Венсана.

— Венсан, довольно, надо идти в дом! — Она схватила его за руку. — Идемте, вы совсем промокнете! Идемте!

Но почему он должен куда-то идти? Ему не хотелось ни говорить, ни шевелиться, а у Серван недоставало сил увести его.

— Идемте же, черт возьми! Вставайте… Венсан, прошу вас! Идемте в дом…

— Оставьте меня в покое! — ледяным тоном произнес он. — Оставьте меня…

Она отошла на несколько шагов и, закрыв лицо руками, медленно сползла по стене; ей явно было очень плохо, но причины ее страдания Венсан понять не мог.

Он был поглощен собственным несчастьем.

Наконец он встал и пригласил ее войти внутрь. Не говоря ни слова, разжег огонь, поставил кипятиться воду. Застыв у дверей, промокшая с головы до ног, Серван растерянно озиралась, дрожа от холода.

— Садитесь поближе к камину, — приказал Венсан. — Сейчас я принесу вам сухую одежду.

— Не стоит беспокоиться…

— Не спорьте!

Прежде чем сесть, поджав ноги, у камина, где занимался огонь, она стянула куртку.

— Я иду переодеваться, — промолвил проводник. — И сейчас принесу вам сухие шмотки и полотенце.

Он быстро вернулся с банным полотенцем, брюками и футболкой:

— Переодевайтесь.

И исчез. Воспользовавшись его отсутствием, Серван, с трудом сдерживая стук зубов, быстро натянула на себя сухую одежду.

Спустя несколько минут они уже пили горячий чай, устроившись на полу перед камином.

Странная ситуация. Венсана стесняло ее присутствие; он не привык ни с кем делиться своими несчастьями. Однако у него не хватало сил выставить ее за дверь.

— Я не хотела вас беспокоить, — неожиданно тихо проговорила Серван. — Но я не знала, к кому мне пойти… У меня здесь нет никого, кроме вас…

Он с удивлением посмотрел на нее: ему никогда не приходило в голову, что он может помочь кому-то преодолеть горе. Наконец он сообразил, какая боль терзает ее так сильно, что заставила приехать сюда.

— Вы в первый раз увидели труп? — спросил он, вороша дрова в камине.

Всхлипнув, она кивнула.

— Вчера вечером я проходила там, — призналась она. — И ничего не увидела… А если бы увидела, может, можно было бы…

— Ничего нельзя было сделать. У него проломлен череп, он умер мгновенно. Вам не в чем винить себя. Вы не в ответе за его смерть, Серван.

Однако стереть отпечатавшуюся в мозгу картину не так-то просто. Тело Пьера в неестественной позе… Венсан, обнимавший его… И слезы Нади. Эти картины преследовали ее неотрывно.

— Как там его жена? — спросила она.

— А вам как кажется? — резко ответил Венсан. — У нее дети, а потому нет выбора. Она должна держаться. Но она сильная, очень сильная.

— То есть сильнее меня?

— Я говорил вовсе не о том. Не рассчитывайте на меня, что я стану играть в ваши игры… Вы выполнили свою работу, и выполнили ее хорошо. Так что прекращайте себя изводить.

Мягкое тепло очага постепенно вдыхало жизнь в их исстрадавшиеся тела.

— Знаете, — начал Венсан, — Пьер был моим единственным другом. Всегда им был. Но мы крупно поссорились и расстались.

— В самом деле?

— Это случилось в тот день, когда погибла Мириам. Пьер был здесь, когда Мишель явилась сообщить мне о ее смерти. И он не выбирал слова… Обидевшись на него, я вышвырнул его на улицу. Если бы этого не произошло, возможно, я пошел бы вчера с ним. И он, скорее всего, был бы жив…

— А теперь вы напрасно себя вините, — заметила девушка.

— В нашу последнюю встречу мы наговорили друг другу кучу гадостей. А ведь мы с ним никогда не ссорились!

— Уверена, он уже простил вас, — произнесла Серван.

За дверью ярилась гроза, порывы ветра подхватывали потоки воды и с громким стуком дробили их о крышу шале.

— Я вас оставляю, — сказала Серван, вставая. — Завтра я привезу вам вашу одежду… Во всяком случае, после того как я с вами поговорила, мне стало легче.

— В такую погоду опасно пускаться в путь. Вы вполне можете переночевать здесь. На втором этаже есть комнаты.

— Не хочу вас…

— А лучше устраивайтесь на третьем, там самая удобная спальня.

Посмотрев в окно, она приняла его предложение.

Она хотела вернуться к камину, но увидела, что Венсан уже встал.

— Могу я посидеть немного возле огня? — спросила она.

— Сколько угодно.

Он сразу направился к себе в комнату и, не потрудившись раздеться, рухнул в большую холодную постель.

* * *

Было еще темно, когда Венсан внезапно проснулся.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать случившееся.

Пьер мертв.

Мертв.

Пьер…

Он схватил часы: всего два часа ночи. Уступив навалившейся на него усталости, он погрузился в ад без надежды найти из него выход.

Лицо Пьера, глаза Мириам. Два призрака, зовущие его на помощь.

Вставая, он чуть не упал; все тело ломило, голени твердые, словно одеревеневшие. Он чувствовал себя избитым и совершенно выдохшимся.

Дождь беспрерывно барабанил по железной крыше, отдаленный рокот громовых раскатов эхом отдавался в долине. Спустившись по лестнице, он зажег в гостиной маленькую лампу. Слабый свет озарил необычное зрелище, которое, если бы ему не было так плохо, могло бы вызвать у него улыбку: перед камином, где догорали угольки, свернувшись калачиком, на ковре спала Серван. Прижавшись к ней, спал Галилей, изменив этой ночью своему хозяину. Пройдя на кухню, Венсан выпил полный стакан воды, а потом подошел к камину и подложил в него толстое полено. Серван не проснулась, а Галилей лишь поднял голову и завилял хвостом. Венсан сел рядом со спящей парочкой и уставился на очаг, где постепенно, язычок за язычком, возрождалось пламя.

— Вам не спится? — донесся словно замогильный голос.

В ответ он кивнул.

— Я все время думаю о Пьере, — признался он. — О том, что могло произойти.

— Вы никогда не узнаете, что произошло. Несчастный случай, глупый, конечно…

— Это не несчастный случай, — резко возразил Венсан. — Он не сам упал…

Широко раскрыв глаза, Серван одним рывком вскочила на ноги:

— Но… Что позволяет вам так говорить?

— Он сотни раз ходил той дорогой. Как ночью, так и днем, как в снег, так и в хорошую погоду! Эта тропа считается безопасной! Он не мог сам упасть! Невозможно!

— Может быть, ему стало плохо…

Венсан покачал головой:

— У него было железное здоровье. Он ходил по горам лучше, чем кто-либо из нас. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что это не случайное падение…

— Но кто мог такое сотворить?

— Не знаю. Мог любой, кто угодно… Например, браконьеры, застигнутые на месте преступления… Пьер выслеживал их вот уже несколько недель.

— Браконьеры? Но это абсурд! Не могут же они докатиться до убийства смотрителя!

— Такое уже случалось, — возразил Венсан. — Если их сцапают, они рискуют по-крупному, а для таких парней, как они, жизнь человека ничего не значит… Завтра я снова туда отправлюсь.

— Зачем?

— Может, чего-нибудь найду, какие-нибудь следы…

— Завтра у меня выходной. Если хотите, я могу пойти с вами.

— Однако, мне кажется, вы не доверяете моему инстинкту…

— Я подожду, пока не увижу собственными глазами, — ответила она, потягиваясь.

Он, кажется, согласился принять ее помощь.

— Не хотите подняться, чтобы выспаться в нормальной кровати?

— Нет, мне здесь хорошо…

Он встал, немного постоял возле окна, молча наблюдая, как ярятся горы. Если они разгневаны, значит не они убийцы…

Вы вопиете о мести… Мести за смерть одного из ваших сыновей.

Серван снова заснула; Венсан с удовольствием последовал бы ее примеру, но он боялся своих снов. По ночам его уже давно терзали кошмары, а теперь все станет еще хуже…

В конце концов он сел возле своей спящей гостьи и до зари смотрел, как угасает огонь в камине.

Глава 10

Серван вцепилась в ручку дверцы, чтобы смягчить тряску, которая болью отдавалась в позвоночнике, когда пикап быстро поднимался по каменистой дороге, ведущей в лес Вашресс, коровий лес… Забавное название, подумала она. Но в конечном счете здесь, как и в иных местах, и поэтические, и прозаические топонимы являются наследием прошлого…

Венсан был мрачен больше обычного. С тех пор как они отъехали от Анколи и направились к месту трагедии, он произнес всего несколько слов.

Серван с уважением относилась к молчанию проводника, понимая и его горе, и его гнев. Но ей хотелось, чтобы он поделился своими мыслями. Она сама вызвалась поехать с Венсаном, и он мог бы проявить к ней хотя бы минимальный интерес, чтобы, на худой конец, дать ей почувствовать, что она здесь нужна, что ее присутствие дает ему поддержку, пусть даже небольшую.

Да, она предложила поехать с ним. Сделать первые шаги в расследовании, которое, как она убеждена, ни к чему не приведет. Иначе придется отрицать очевидное: Пьер упал с обрыва и разбился. Хотя он знал горы как свои пять пальцев и даже лучше. Но Венсан должен сам в этом убедиться.

Ночью, после резкого пробуждения, она почти поверила в невероятную историю про убийство.

Сегодня утром, при ярком свете солнца, она попыталась взглянуть в лицо реальности: Пьер упал; банальный несчастный случай в горах, дурацкое падение, истинные причины которого они никогда не узнают.

Приблизившись к заграждению, где начинался въезд в лес, принадлежавший коммуне, Венсан затормозил и, покопавшись в бардачке, достал ключ. Серван воспользовалась минуткой, чтобы размять мышцы, затекшие от сна в неудобном положении. И вот они уже едут по лесу, умиротворенную тишину которого нарушает только урчание мотора «тойоты».

— Все в порядке? — внезапно спросил Венсан.

Она улыбнулась ему, значит он помнит, что она здесь…

— Да, только немного устала.

— Я тоже.

Минут через десять они добрались до конца грунтовки, до места, где в первый раз собирались спасатели. Горестные воспоминания, запечатленные в нежной коре деревьев. Серван быстро надела экипировку. Но похоже, не так быстро, как надеялся проводник.

— Итак, вы идете?

— Иду…

Они шли, вдыхая свежий после вчерашнего дождя воздух, подгоняемые небольшим ветерком с севера, тем самым, что отогнал грозу за пределы горного массива.

— А что мы конкретно ищем? — осмелилась спросить девушка.

— Улики, — бросил сквозь зубы Венсан.

Но какие улики? Улики, доказывавшие, что жизнь — жестокая штука?..

Он шел быстро, и Серван изо всех сил старалась не отставать.

Та же самая дорога, что и вчера.

Только плюс солнце. И минус надежда.

Они больше не искали раненого, не искали даже мертвого. Они всего лишь совершали печальное паломничество, которое, возможно, поможет Венсану смириться с утратой. И простить свои обожаемые горы, лишившие его друга. Но Серван не могла идти быстрее: у нее снова закружилась голова. Чертово головокружение!

Она шла, прижимаясь к склону, хотя тропа была достаточно широкой, чтобы на ней могли разойтись двое. Внимательно глядя, как ее ноги шагают по мокрой земле, она избегала заглядывать в пропасть, которая, казалось, хотела проглотить и ее. Проводник ушел далеко вперед, оставив ее один на один с ее страхами.

— Венсан!

Он даже не обернулся. Неужели он ее не услышал?

— Подождите меня!

Он продолжал двигаться в прежнем ритме, и она почувствовала, как ее начинает захлестывать гнев.

— Да черт вас возьми! Подождите же меня!

И прижалась к скале. Жуткое сердцебиение, словно по всему телу прошлись электрошокером, ноги как ватные.

Странные, однако, ощущения возникают при этом чертовом головокружении. Иногда очень болезненные, иногда совершенно невообразимые. Совершенно непредсказуемые.

Словно кто-то постоянно подтрунивал над ней.

Она остановилась и, закрыв глаза, стояла так довольно долго. А когда снова их открыла, Венсан уже исчез из виду. Сначала она подумала, что, наверное, ей стоит повернуть назад и идти к пикапу. Но что-то подталкивало ее продолжить путь. Она не привыкла отступать. Победить страх, бросить вызов собственным слабостям. Это ее девиз еще с той поры, когда она была девчонкой.

Сжав зубы, она пошла дальше, держась правой рукой за скалу, заменившую ей белую трость слепого.

Он не хочет утруждать себя и подождать ее? Что ж, она поднимется без него!

Она продолжала идти, разозленная его нежеланием остановиться. И начиная молча ненавидеть того, кого сама захотела поддержать в тяжелую минуту. Гнусный эгоист, он оказался таким же, как и все прочие мужчины.

— Тебе придется меня выслушать, когда я нагоню тебя! Я все тебе скажу, негодяй…

Но Венсан ушел слишком далеко вперед, чтобы слышать ее. Вне зоны действия.

Гнев оказался сильнее страха, шаги Серван постепенно стали более уверенными. Она отпустила опору, пошла быстрее. Так она двигалась до тех пор, пока не добралась до места, где разразившаяся гроза смыла вниз половину тропы.

— Он прошел, значит и ты сможешь пройти! — прошептала она. — Достаточно просто не смотреть в пропасть. Ставить одну ногу перед другой, и…

И пропасть, которая внезапно тебя затягивает.

Она шлепнулась на склон, сильно ударилась и почувствовала, как ее неумолимо вбирает в себя бездна. Ужас мешал ей закричать, она заскользила в неизвестность, отчаянно пытаясь зацепиться за жизнь.

Внезапно спуск в ад прекратился; на ее пути встретилась маленькая кривая сосна, за ветку которой ей удалось ухватиться одной рукой.

Теперь ее жизнь держалась буквально на волоске, точнее, на тонкой искривленной ветке, опасно сгибавшейся под тяжестью ее веса.

Она хотела ухватиться и другой рукой, но не смогла, накрепко скованная ужасом. Словно даже бесшумное движение ресниц могло отправить ее прямо в бездну. Ей удалось разблокировать легкие, но внезапно руку свела жуткая судорога.

— Венсан! — простонала она.

Кричать она не могла: воздуха хватало, только чтобы выжить. Ее ноги болтались в пустоте, она чувствовала холодную хватку смерти, готовую втянуть ее в свою зияющую глотку. В последнем усилии она, дотянувшись свободной рукой до ветки, изо всех сил вцепилась в нее — теперь уже двумя руками.

— Только не сломайся! — умоляла она чахлое деревце. — Только не сломайся!

Сейчас ветка оборвется, и она, пролетев несколько десятков метров, разобьется. Ее кости сломаются, одна за другой. Ее череп расколется, взорвется, и мозг брызнет в разные стороны. Закрыв глаза, она представила себе жуткое зрелище собственных останков.

Руки ее начали сдавать, хотя, возможно, сдавать начала сосна.

— Только не сломайся! — всхлипывая, умоляла она. — Господи, прошу тебя!

— Держитесь, Серван!

Сначала ей показалось, что это слуховой мираж.

— Держитесь, Серван! Я иду!

Венсан вытащил из рюкзака веревку и, обмотав ею высокий скальный выступ, сбросил ее в овраг. Времени пристроить крепеж не оставалось, он прыгнул в пустоту и меньше чем за минуту уже спустился на уровень девушки.

— Дайте мне руку!

— Не могу! — простонала она.

— Отпустите правую руку, я рядом с вами!

— Нет!

Он спустился еще ниже, и его лицо оказалось на уровне ее лица. Протянув левую руку, он схватил Серван за рюкзак. Но она по-прежнему наотрез отказывалась выпустить из рук ветку карликовой сосны.

— Серван, послушайте меня, — терпеливо убеждал он ее, — успокойтесь… Я здесь, рядом с вами… я держу вас. А вы отпускаете ветку сосны, и мы вместе поднимаемся наверх, согласны?

Шумно дыша, она не чувствовала в себе сил разжать пальцы, впившиеся в дерево.

— Смелей, Серван! У вас получится! Вам нужно схватиться за меня…

Он резко дернул ее рюкзак за лямку, и Серван ослабила хватку. В состоянии шока, она раскачивалась, испуская пронзительные вопли, эхом отзывавшиеся среди вершин. Пока она продолжала голосить, Венсан с поистине нечеловеческим усилием подтянул ее к себе, и она в панике обхватила его руками за шею, едва не задушив.

Задыхаясь, он начал медленно подниматься, молясь, чтобы веревка выдержала двойную нагрузку. И чтобы он тоже выдержал эту нагрузку. Второпях он не надел страховочные ремни, не прикрепил карабин, и сейчас ему казалось, что он поднимается по склону единственно силой собственных рук, неся на себе груз не меньше шестидесяти кило. Впрочем, именно так оно и было.

Если он не удержится, они оба найдут конец на дне пропасти, и эта мысль удвоила его силы. Выбравшись наконец на тропу, Венсан, расцепив руки Серван, осторожно опустил ее на землю и оттащил подальше от края оврага.

Комок боли, парализованный страхом. Руки и колени в крови; на правой щеке глубокий порез.

— Теперь все будет хорошо, — произнес он. — Вы уже в безопасности…

Она все еще дрожала, стуча зубами и не переставая стонать.

— Все будет хорошо, — повторил он с уверенностью. — Опасность позади…

Серван долго приходила в себя, а он сидел рядом с ней, ожидая, когда она успокоится и прекратит дрожать. Постепенно к ней вернулось нормальное дыхание, дрожь прекратилась. Ей даже удалось сесть. Кошмарные видения исчезли, и она уставилась на проводника каким-то новым, незнакомым ему взглядом.

Ненависть в чистом виде.

— Я сейчас убью вас! — воскликнула она. — Я вас убью…

— Успокойтесь…

— Я чуть не полетела вниз! — срываясь на визг, закричала она.

Внезапно она набросилась на него, и неожиданно для себя он оказался на земле, а девушка в истерике молотила его кулаками. Защищая лицо, он попытался утихомирить эту разъяренную тигрицу. Ему удалось схватить ее за руки, прижать к земле, но она продолжала отчаянно отбиваться, без устали осыпая его оскорблениями. Ее запас ругательств оказался гораздо более обширным, нежели можно было предположить…

— Да хватит, черт возьми!

Прежде чем она капитулировала, внезапно сраженная усталостью, он успел получить еще несколько ударов коленом.

— Успокойтесь же, наконец! — воскликнул он. — Иначе мы вместе окончим наши дни на дне ущелья!

Он отпустил ее и на всякий случай, под впечатлением от столь яростной атаки, отодвинулся. Чувствуя во рту привкус крови, он отметил, что никогда бы не подумал, что девушка такая сильная.

Серван больше не дергалась. Вялая и обмякшая после вспышки гнева, она сидела, устремив взгляд в никуда.

Венсан не рискнул заговорить с ней, опасаясь пробудить спящую в ней фурию.

Они долго сидели поодаль, глядя друг на друга словно два врага. Пока Серван не разрыдалась.

Наконец-то! — подумал Венсан. Слезы освобождения, слезы, позволяющие выплакать страх, все еще мечущийся у нее в голове.

Он отошел подальше, предоставив ей возможность успокоиться после пролитого потока слез.

Он один в ответе за то, что с ней случилось, а потому ему тоже необходимо привести в порядок свои чувства: ведь это происшествие вполне могло закончиться трагедией. Ему надо найти извинение своей ошибке.

Он потер ладонью болезненно отозвавшуюся на прикосновение челюсть.

Однако, какой удар правой!

Вернувшись к девушке, он по-прежнему оставался настороже, опасаясь, что она может снова впасть в ярость.

Сейчас она плакала молча, и он понял, что ее озлобленность прошла. Остался только страх. И конечно, стыд.

Стыд за свое падение, за утрату самообладания.

— Сейчас мы пойдем обратно, — произнес он. — Вы можете встать?

Она поднялась на ноги; судя по ее лицу, она явно превозмогала боль.

— Дайте мне ваш рюкзак.

— Нет, все в норме… нормально…

— Дайте мне рюкзак, Серван.

Он не рискнул взять его без разрешения, не осмелился коснуться ее. Она сама согласилась отдать ему свою ношу и робким шагом пошла вперед. Пошатываясь на ходу.

— Дайте мне руку, Серван…

— А не пойти бы вам?

— Дайте мне руку, — терпеливо повторил он.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи! Оставьте меня в покое!

Он схватил ее исцарапанную руку, но она вырвалась:

— Не смейте ко мне прикасаться!

— Успокойтесь, — тихим голосом попросил он. — Мне очень жаль…

Она бросила на него яростный взгляд:

— Вам очень жаль? О да, лучше и не скажешь! Я чуть не разбилась, а ему очень жаль! Лучше бы я предоставила вам возможность самому разбираться с вашими проблемами!

— Мы поговорим об этом внизу, — пообещал он, снова беря ее за руку. — Сейчас мы спускаемся, и я прошу вас не отпускать мою руку… Потому что вы еще не в состоянии идти самостоятельно. Согласны?

Сдерживая желание достойно ему ответить, Серван молча согласилась следовать за ним, глядя на носки своих ботинок. Она слегка прихрамывала и чувствовала, как горят ссадины на ладонях и исцарапанные ноги. До самой дороги, где их ждал оставленный автомобиль, они не обменялись ни словом. Пока Венсан убирал в багажник оба рюкзака, Серван сидела на огромном лиственничном пне, измученная, сосредоточенная на своих болевых ощущениях. На не покидавшем ее чувстве страха. И на пресловутом чувстве стыда, смешном, но неотвязном.

Венсан подошел к ней, держа в руках аптечку.

— Оставьте меня в покое! — воскликнула она. — Отвалите, я же не медом намазана!

— Я знаю. Но это не имеет ничего общего…

Со вздохом он прислонился к дереву. Серван повернулась к нему спиной. Лишь бы не видеть его лица.

— Я этого не хотел, — невозмутимо начал Венсан. — Знаю, вы очень на меня обиделись, и вы совершенно правы. Но я не могу ничего сделать, кроме как извиниться…

— Из-за вас я чуть было не сорвалась в пропасть, а для вас это пустяки! Заметьте, это была бы вторая жертва за две недели! После Мириам — Серван! Впрочем, хорошо, что каждый раз вы меняете способ убийства! Я даже не представляла, насколько вы опасны! Не исключено, что вы сами столкнули своего друга с этой чертовой скалы!

И тут же пожалела, что выпустила стрелу в самое сердце. Венсан дико посмотрел на нее, и ей показалось, что он сейчас действительно ее убьет. Но он предпочел удалиться и сесть в кабину пикапа, яростно захлопнув за собой дверцу.

Она была уверена, что он бросит ее посреди леса. Но он сидел и ждал.

Немного поколебавшись, она тоже забралась в кабину:

— Простите меня, я зашла слишком далеко…

— Дальше некуда. Вы считаете, что я виновен в смерти Мириам? И думаете, что я убил своего лучшего друга? Тогда чего вы ждете? Надевайте на меня наручники, бригадир!

— Да, я не должна была так говорить… Но я ужасно испугалась, и страх еще не прошел… Я действительно поверила, что сейчас разобьюсь.

Ее последние слова, казалось, немного успокоили его, и он наконец удостоил ее взглядом. Оба выглядели не лучшим образом, и внезапно оба рассмеялись.

— Так что ж, может, полечим наши царапины?

— Они могут подождать до моего возвращения…

— Вы намереваетесь в таком виде вернуться в казарму? Ну, тогда Вертоли сам наденет на меня наручники!

Серван опустила солнцезащитный козырек и оглядела себя в маленькое зеркальце. Ну и видок! Лицо перепачкано, кровь смешалась с грязью.

— Сначала мы заедем ко мне, — не терпящим возражения тоном произнес Венсан.

И он развернулся, чтобы выехать на дорогу, ведущую к его шале. Серван опустила стекло, позволив свежему ветерку успокоить горящее лицо и остудить пылающую голову.

— И в результате вы так и не сумели найти то, что искали, — внезапно произнесла она.

— Напротив. Рядом с тем местом, где упал Пьер, я нашел труп недавно убитой серны… Немного повыше тропинки.

— Черт возьми! И вы думаете…

— Думаю, что он мог застать врасплох группу браконьеров и дорого за это заплатил.

— Но как так получилось, что вчера никто ничего не заметил?

— Никто не дошел до того места… К тому же все смотрели вниз, а не вверх…

— Браконьеры не забрали с собой тушу убитого ими животного?

— Нет, они берут только трофей…

— Трофей?

— Голову, — уточнил Венсан.

Изменившееся выражение лица Серван однозначно выражало ее отрицательное отношение к подобного рода убийству.

— Я должен предупредить смотрителей о своей находке, чтобы они точно установили время смерти животного… Посмотрим, совпадет ли оно со временем гибели Пьера. Я почти уверен, что совпадет.

— Венсан… я вела себя как последняя дура… Не знаю, что на меня нашло, что заставило ударить вас… Такое со мной впервые, прежде со мной ничего подобного не случалось…

— Разумеется, ведь вы впервые очутились на волосок от смерти, — ответил он. — Вы испугались, ужасно испугались. Оказавшись в подобной ситуации, все реагируют по-разному. Вам необходимо было выплеснуть на кого-нибудь ваши эмоции, а тут подвернулся я!

— И все равно я поступила ужасно глупо! Никогда не думала, что я способна так злиться! Я сделала вам больно?

— Да, немного.

— Простите.

— Не будем больше об этом говорить. Я тоже повел себя не лучшим образом.

К полудню они прибыли в Анколи, и Серван заперлась в ванной. Когда она оттуда вышла, Венсан уже ждал ее с компрессами и обеззараживающим лосьоном. В этот раз она приняла его заботы. На ее невероятно тонкой белой, почти прозрачной коже алели глубокие царапины. Венсан старался действовать как можно более деликатно, а Серван изо всех сил пыталась стойко переносить прикосновение жгучего лосьона. Затем он обеими руками взял ее правую лодыжку и осторожно покрутил ее:

— У вас вывих, надо непременно к врачу…

Он наложил плотную повязку, а потом занялся ее руками.

— Ну вот и все, — произнес он.

— Спасибо…

— Хотите есть?

— О нет! Скорее наоборот…

— После того, что вы пережили, надо поесть… Восстановить силы! Сейчас я что-нибудь приготовлю… А вы пока полежите на диване и отдохните. Я быстро.

Он исчез на кухне, а Серван опустилась на диванчик рядом с Галилеем, машинально поглаживая его лохматую шерсть. Наконец к ним присоединился Венсан; расставляя приборы, он старался повернуться к ней спиной.

— Почему вы не подождали меня сегодня утром? — спросила она.

— Не знаю…

— Как так — не знаете? Это же дурацкий ответ!

— Да, правда дурацкий… Я должен был вас подождать.

Он продолжал суетиться, старательно избегая встречаться с ней взглядом.

— Идите сюда, сядьте, — велела она, сталкивая Галилея на ковер.

Он поколебался, но все же сел — как можно дальше от нее. Он напоминал мальчишку, уличенного в проступке и предчувствующего выволочку.

— Венсан, почему сегодня утром вы меня не подождали?

Он попытался придумать красивую ложь, но его ум слишком устал.

— Вы хотели от меня избавиться? — с улыбкой спросила она.

— Нет! Конечно нет… Мне было плохо, вот и все…

Осторожно массируя причинявшую ей боль щиколотку, она вновь прокручивала в мозгу воспоминания о своем падении.

Она могла упасть только потому, что ему плохо! Она была на волосок от гибели потому, что он не хотел, чтобы увидели его слезы.

И она спрашивала себя, почему мужчины крайне редко находят в себе силы открыть свои чувства. С риском все потерять. И слабость выдают за мужество. Впрочем, эту черту она в конце концов нашла весьма трогательной.

Глава 11

— Это не доказательство, — отрезал Вертоли. — Скелет какой-то там косули не может считаться убедительным доказательством.

— Но животное убито в тот день, когда сорвался Пьер! — возразила Серван. — И нашли его вблизи места падения… Следовательно, можно предположить…

— Предположить? Именно это слово я и подыскивал! Можно только предположить…

Молодая женщина вздохнула, тем самым выразив свою досаду.

— Результаты вскрытия показывают, что причиной смерти Кристиани является именно падение. Нет ни следов насилия, ни борьбы… Да и мы не выявили на теле никаких повреждений иного рода.

— Но возможно, ему угрожали, и он упал, когда попытался бежать!

— Возможно, возможно… Согласен, Брайтенбах! — капитулировал шеф. — Я доложу прокурору, и мы проведем расследование по делу о браконьерах. Внимательно отнесемся к каждой версии. Но, по-моему, речь идет всего лишь о несчастном случае…

— Спасибо, старший аджюдан.

Прежде чем направиться к двери, Серван наградила его признательным взглядом.

— Кстати, Брайтенбах! Похороны Кристиани состоятся завтра.

— Да… Могу я пойти туда?

— Мы все пойдем.

* * *

В управлении парка царило молчание. Жюльен Мансони машинально поворачивал ложечку в чашке с остывшим кофе, Седрик вертел в руках ручку. Батист казался невозмутимым, как обычно, но легкое подрагивание губ выдавало его нервозность.

Венсан только что изложил свою версию гибели Пьера и ждал вердикта людей в сером.

— Меня смущает один момент, — внезапно произнес юный Седрик. — Если Пьер засек браконьеров, почему он не предупредил нас по рации? В таких случаях именно так и поступают.

— Я тоже так считаю, — присоединил свой зычный голос Батист. — Против этих мерзавцев мы никогда не действуем в одиночку.

— А мне кажется, что его версия вполне резонна, — промолвил Жюльен. — Я не верю в совпадения!

— Возможно, рация испортилась, — добавил Лапаз.

— Он говорил со мной за час до… до того, как упасть, — произнес Седрик. — До падения его рация работала нормально.

— Как бы то ни было, Пьер вряд ли стал бы в одиночку преследовать браконьеров, — упорствовал Батист.

— А если он случайно на них наткнулся, не заметил, как они подошли? — предположил Жюльен. — Возможно, у него не было времени сообщить нам…

— Ну, возможно, — сдался Батист.

— Возможно, — эхом откликнулся Седрик.

Сомнение медленно заволакивало комнату и мозг Венсана. Совершенно очевидно, если бы Пьер обнаружил браконьеров, он бы предупредил своих коллег. Замечание юного Седрика более чем уместно. Трудно поверить, что он столкнулся с ними нос к носу где-нибудь на повороте тропы: любой смотритель видит на километры вокруг. Пьер не отступал от правил: в этих горах он считался лучшим смотрителем.

Тем не менее несчастный случай по-прежнему казался Венсану маловероятным.

— Во всяком случае, жандармерия начинает расследование, — сообщил он.

— Ты ходил к Вертоли? — удивился Жюльен Мансони.

— Нет, это Серван, она только что позвонила мне.

— Серван? — повторил Седрик. — Говорят, ты ей нравишься…

— Я помог ей, когда она попала в аварию. С тех пор она меня ценит!

— Оно и видно, — насмешливо улыбаясь, произнес Батист. — Все женщины тебя ценят! У тебя, случаем, нет в запасе какой-нибудь малышки, чтобы меня познакомить?

После смерти Пьера никто из этих людей ни разу не улыбнулся, не пошутил. Но пришла пора преодолеть боль.

— По-прежнему холостяк? — предположил проводник.

— По-прежнему… Как бы то ни было, мне гораздо лучше одному!

— Ну, ты скажешь! — усмехнулся Седрик. — Признайся лучше, что ни одна девица не может тебя вынести! Тебя и твои замашки старого холостяка!

— Что ты об этом знаешь, маленький болван? — отвечал Батист, разглаживая усы. — Ты еще был сперматозоидом, когда я уже знал о женщинах все!

Делать вид.

Что улыбаешься, даже смеешься. Как можно глубже спрятать свое горе, свое смятение.

Команда потеряла опору. Равновесие. Но работа продолжается, завтра над вершинами снова взойдет солнце, и каждый продолжит идти своим путем. С прежней страстью, с прежней решимостью.

А также с болью, упрятанной в секретный ящичек. Болью, с которой каждый справляется по-своему.

* * *

Сегодня, в восемнадцатый день июня, солнце не удостоило людей своим появлением. Словно отказывалось смотреть, как Пьера провожают в его последнее жилище. Народу было много — разумеется, семья, Венсан и смотрители-инспектора парка. А также немало жителей долины из соседних деревень.

Венсан, сдерживая слезы, поддерживал Надю в выпавшем на ее долю тяжком испытании. Растерянные дети прижимались к обнявшим их бабушке и деду.

Андре Лавесьер, мэр Кольмара, произнес прощальное слово о том, кто всегда был его заклятым врагом. А после смерти превратился в замечательного человека, в достойного политического противника.

Смерть обладает странными свойствами…

В самой глубине церкви рядом с Мишель Альбертини стояла Серван; едва слышным голосом Мишель не преминула высказать свое возмущение:

— Гнусный лицемер!

Серван с удивлением посмотрела на нее.

— Лавесьер терпеть его не мог! — объяснила Мишель. — А сейчас говорит о нем так, словно они были закадычными друзьями. А ведь несколько дней назад они чуть не подрались, выходя из здания муниципалитета!

— Это точно? — шепотом спросила Серван.

— Еще как! Мне показалось, что они сейчас поубивают друг друга!

Серван не стала дальше расспрашивать и сосредоточилась на речи первого лица в городе. Потом настал черед Венсана: отец Жозеф попросил его отдать последний долг другу. Надя тоже хотела его услышать, и он не смог отказаться. Кто, кроме тебя, может лучше рассказать о нем?

Он медленно встал за маленький пюпитр и, окинув взором церковь, убедился, что она полна народу. Несколько секунд он, замерев, стоял перед микрофоном, не отрывая глаз от гроба.

Истинная мука, момент, весь ужас которого будет долго преследовать его.

Столько всего надо сказать. А ему очень трудно говорить.

В свинцовой тишине он прочистил горло.

Сколько лицемерия… Пугающего лицемерия…

И он начал, представив себе, что разговаривает с другом. Воображая, что Пьер его слышит. И слышит только он один.

— Пьер, ты не любил, когда говорили о тебе… Ты был скромен. Ты был… другом, о котором можно только мечтать… И я имел счастье быть твоим другом. И даже больше чем другом. Тебя будет не хватать многим из нас… Мне тебя будет ужасно не хватать… Я… я не привык говорить речи, но я бы хотел найти слова для… для тебя. Воздать должное твоей смелости, твоей честности… Твоей обязательности, твоей преданности справедливому делу, великому… Но главное, и прежде всего твоей доброжелательности, той любви и дружбе, которые ты умел дарить тем, кому выпала удача жить рядом с тобой. Я… я знаю, что твое отсутствие еще долго будет причинять нам боль… очень долго. В сущности, всегда. Но я также знаю, что ты ушел так, как и хотел. Ты умер на руках у гор, как мы с тобой хотели…

Он умолк, нахлынувшие чувства душили его. Он поискал глаза Нади, чтобы зачерпнуть в них мужества. Но увидел только слезы.

— И сегодня горы рыдают…

* * *

Повернувшись спиной к дому, Венсан сидел перед пустотой, наедине с густым туманом, ковром накрывшим долину.

Сегодня вечером горы продолжали рыдать.

Рядом спал Галилей, положив морду ему на ногу, молчаливый товарищ, верный и все понимающий. Венсан непроизвольно гладил его жесткую шерсть: тепло, исходившее от собаки, успокаивало его.

Потому что он боялся. Очень боялся.

Боялся одиночества, навалившегося на него после смерти Пьера.

Один на один с самим собой, один на один с лицом Мириам.

Два сильнейших потрясения, удар за ударом.

Первый поставил его на колени. Второй швырнул его на землю.

Внезапно он ощутил желание последовать за ними. Подняться на вершину и броситься в пустоту. Ту пустоту, что окружала его. И всегда притягивала.

Вдруг Галилей навострил уши, а потом завилял хвостом.

— Добрый вечер, Венсан… — услышал Венсан, но даже не повернулся. — Я могу присесть? — спросил знакомый голос.

Венсан не ответил.

Серван присела в метре от него:

— Хотите, чтобы я ушла?

Продолжая тупо смотреть в пустоту, он отрицательно покачал головой.

— Я… Мне надо с вами поговорить, — продолжала девушка. — Только что, в церкви…

— Не сейчас.

— Но это…

— Пожалуйста, Серван, помолчите.

Она вглядывалась в его лицо, пытаясь поймать его взгляд. Но он, словно завороженный, не отводил глаз от долины.

— Посмотрите, — приказал он.

Она подчинилась и поверх облаков различила солнце, трепещущее на вершинах.

Закат, только совсем не такой, как всегда.

— Это все, что у меня есть, — произнес он. — Все, что мне осталось…

Невысказанные чувства.

Она очутилась внутри его мира. Внутри его горя.

— Значит, у вас осталось еще много всего, — наконец промолвила она.

Глава 12

— Я не знала, что Пьер был муниципальным советником, — произнесла Серван, откусывая кусочек тартинки.

— Вы же не были с ним знакомы, — заметил Венсан.

Еще один его ответ в духе законов логики!

Накануне она пробыла у него очень долго, отодвигая момент, когда ей придется попрощаться, оставить его один на один с мучительным одиночеством. Хотя, возможно, это был страх перед собственным одиночеством, которого она побаивалась.

Когда она наконец решилась уехать, ее машина не заводилась. Сел аккумулятор. Венсан поставил его заряжаться на всю ночь, но отказался проводить Серван до Кольмара. И она второй раз провела ночь в Анколи. Но теперь на третьем этаже, в настоящей, очень комфортной спальне.

А утром Венсан наконец захотел выслушать то, о чем она собиралась ему рассказать, а именно о яростной перепалке между Пьером и мэром Кольмара.

— Потрясающее варенье! Вы сами сварили?

— Нет, Надя…

При простом упоминании этого имени по комнате словно пронесся холодный ветерок.

— Почему Пьер и мэр чуть не подрались на прошлой неделе? — продолжала Серван.

— Я ничего об этом не знаю, — ответил Венсан.

— Как вы считаете, эта ссора может быть как-то связана с его гибелью?

— Нет, не думаю. Они не выносили друг друга, но так, чтобы… Наверняка у них возникли разногласия по поводу каких-либо муниципальных дел, и они на выходе никак не могли их уладить.

Серван допила кофе и бросила взгляд на часы.

— Вы свободны сегодня утром? — спросил он.

— Работаю, и мне уже пора… Но я еще должна кое-что вам сказать. Вчера, на похоронах, я познакомилась с Гислен, женой Жюльена Мансони.

— И что же?

— А то… Это довольно деликатный вопрос… На самом деле я уже видела эту женщину в Сент-Андре.

— Это нормально, она там работает.

— Да, но… Она была не одна…

— Что вы хотите мне сказать? — раздраженно спросил Венсан.

— Она была с Пьером. Они были вместе, оба.

Такое заявление повергло его в шок. Ему показалось, что он плохо понял. Не расслышал.

— Вместе? Что значит — вместе?

— Вместе. Однозначно. Как любовники.

Несколько секунд проводник молчал, ошеломленный подобным сообщением.

— А вы уверены?

— Совершенно уверена. В то время я еще не была знакома с его женой. И подумала, что это Надя. Но это оказалась Гислен Мансони. Совершенно точно. Они явно были любовниками. Сомнений быть не может… Но похоже, вы этого не знали.

— Нет, не знал. Должен сказать, я совершенно обескуражен… Мне казалось, что Пьер… Что он рассказывал мне обо всем.

— Есть вещи, о которых не говорят даже лучшему другу… Прежде всего лучшему другу! Тем более что, насколько я поняла, вы довольно близки с Надей…

— Она жена моего давнего друга, это нормально, разве нет?

— Да, разумеется. Возможно, поэтому Пьер никогда не осмеливался сказать вам, что он и Гислен…

— Согласен.

— Мне пора, — произнесла она, вставая. — Шеф меня точно уроет!

— Спасибо, что заехали.

Они направились к двери; Серван наклонилась, чтобы погладить Галилея, изо всех сил старавшегося ее удержать.

— Как вы считаете, Жюльен Мансони в курсе отношений своей жены с Пьером?

— О нет! — с горькой улыбкой уверенно произнес Венсан. — Разумеется, нет!

— А если он недавно узнал о них?

— Вы хотите сказать, что подозреваете Жюльена?

— Вы же знаете: ревнивый муж, убивающий соперника, — классический сюжет…

Венсан покачал головой. Ничего подобного он даже вообразить не мог.

— Возможно, следует провести более глубокое расследование, — предположила Серван. — При такой информации браконьеры перестают быть единственными подозреваемыми… Конечно, если мы по-прежнему предполагаем, что произошло убийство.

— Не говорите об этом Вертоли, — попросил Венсан. — Не хочу, чтобы слухи облетели всю долину… Для Нади, да и для Жюльена это станет настоящей катастрофой. Пьер бы этого не хотел.

Немного подумав, Серван улыбнулась в ответ:

— Согласна. Пусть шеф сосредоточится на браконьерах. А мы будем разрабатывать другой след…

— Хотите вести параллельное расследование?

— Почему бы и нет?

— Вы практически не знали Пьера… Зачем это вам?

— А разве это не моя работа?

Он кивнул в знак согласия.

— Я вам позвоню! — крикнула она.

«Мазда» растаяла в первых лучах утреннего солнца, начавшего сбрасывать с себя покровы тумана. Какое-то время Венсан стоял на пороге, потрясенный услышанной им новостью. Оставшись один на один со своими вопросами и сомнениями, он вернулся в дом.

Нет, он уже не один. Появилась девушка с бледным лицом и синими глазами, взгляд которых ему трудно выдержать, но которых ему уже не хватает.

* * *

Дверь открыл Адриан; выражение его детского лица утратило частичку своей беззаботности.

— Привет, приятель! — поздоровался Венсан, подхватывая его на руки. — Мама дома?

— На кухне…

Проводник опустил Адриана и двинулся по узкому коридору. Надя готовила обед; дом наполнялся соблазнительным ароматом жареной курицы. Она вытерла руки о фартук, повязанный вокруг талии, и постаралась улыбнуться:

— Добрый вечер, Венсан… Рада, что зашел навестить нас.

— Я тебя умоляю… Это нормально.

Потом Надя повернулась к сыну:

— Адриан, если хочешь, можешь пойти поиграть в сад. К ужину я тебя позову… Согласен?

Мальчик схватил курточку и исчез с быстротой молнии.

— А как Эмелин? — с тревогой поинтересовался Венсан. — Она ходит в школу?

— Еще нет. Она начнет учиться с понедельника. Она у себя в комнате. Сейчас я позову ее.

— Не надо. Я потом сам к ней поднимусь.

— Поужинаешь с нами? Дети будут рады…

— Согласен… Помочь тебе?

— Нет, спасибо… Налей себе стаканчик.

Венсан сел на старый деревянный стул и стал сосредоточенно наблюдать, как Надя хлопочет у плиты.

Усталое лицо, темные круги под глазами. Морщины на лбу.

Она закурила сигарету. Оперлась о столешницу рядом с приоткрытым окном, через которое она могла видеть сына.

— Как ты, держишься? — спросил Венсан.

— У меня нет выбора. Теперь у них, кроме меня, никого нет.

Разумеется.

— Ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня. Если тебе что-нибудь нужно, не важно что…

— Я знаю, Венсан. Знаю… Скорее, дети могут в тебе нуждаться. Ты мог бы… твое присутствие может им помочь привыкнуть к отсутствию Пьера… Они любят тебя, и потом, у них скоро возникнет потребность в мужских…

Она разрыдалась, и сердце Венсана разорвалось пополам. Поколебавшись, он подошел к ней. Осторожным движением погладил по голове, потом обнял.

— Извини меня!

— Не надо извиняться, Надя. Поплачь, тебе станет легче… Поплачь…

Она позволила горю выплеснуться наружу, дала волю слезам, потому что рядом был мужчина, готовый защитить ее. Ей понадобилось много времени, чтобы прийти в себя; Венсан осушал ей слезы, бережно вытирая ее лицо.

Они были так взволнованы, так близки друг другу.

— Пора накрывать на стол, — произнесла она. — Ты пойдешь повидаться с Эмелин?

— Сейчас иду.

Он медленно поднялся по деревянной лестнице, собираясь с духом для встречи с новым горем, новой скорбью. Впрочем, в конечном счете он ради этого и пришел.

Дверь оказалась заперта, он назвался и терпеливо ждал в коридоре. Услышав шум задвигаемого ящика, он догадался, что она что-то прячет. Эмелин явно только что плакала: об этом говорили ее покрасневшие глаза. Венсан нежно обнял девочку:

— Как дела, малышка? Могу я войти?

— Да, конечно…

В личной вселенной Эмелин царил непривычный беспорядок. Словно кто-то обыскивал комнату от пола до потолка.

— У меня не хватило времени все разложить по местам, — объяснила она, усаживаясь на кровать.

— Это не важно!

Он сел рядом с ней, взял брошенный на подушке роман. «Малыш и река» Анри Боско.

— Я читал его в детстве! — с вымученной улыбкой произнес он.

С тех пор как Пьера не стало, все было вымученным, и улыбки, и слова.

— И тебе понравилось? — небрежно спросила девочка.

— Да… А тебе?

— Ну… Его задали читать в школе.

Школа. Еще неделю назад она была для нее самым важным делом. А теперь она всего лишь часть разбитой жизни.

Эмелин сидела тихо, уставившись на свои босые ноги, свешивавшиеся с кровати. Венсан обнял ее за плечи и притянул к себе. И она сразу заплакала, тихо и бесшумно. Словно ждала сигнала. Выплеснуть наружу все, что накипело.

— Это моя вина! — неожиданно произнесла она, вцепившись в борта кровати.

— Ты о чем? В чем твоя вина?

— Папа… Он умер из-за меня!

Венсан вздрогнул. Такого он не ожидал.

— Что ты говоришь? — промолвил он, еще крепче прижимая ее к себе. — Это неправильно, дорогая! Ты здесь совершенно ни при чем! Почему ты так решила?

— Потому что знаю!

Этого только не хватало, подумал проводник.

Ему надо вызвать ее на откровенность, она должна освободиться от своих тяжких подозрений.

— Объясни мне…

— Он не упал, — проговорила она не своим от боли голосом. — Он сам себя убил… Он хотел умереть…

— Да нет же, нет!

— Я знаю, он не мог упасть… Это не несчастный случай.

В этом он с ней согласен, но он не намеревается делиться своими подозрениями с девчонкой.

— Откуда ты взяла, что это самоубийство? — продолжал расспрашивать он.

— Это из-за меня! Я должна была сказать ему, что я знала!

Венсан, безуспешно пытаясь уследить за ходом мыслей Эмелин, легонько отодвинул от себя девочку, желая поймать ее взгляд. Опустившись перед ней на корточки, он взял ее руки в свои.

— Эмелин, я хочу, чтобы ты мне все объяснила, — тихо проговорил он. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне все, разве нет?

— Только не говори маме, слышишь?

— Согласен, малышка! Обещаю.

— Клянешься?

— Клянусь, Эмелин. Все останется между нами.

Девочка, похоже, ему поверила, но слова по-прежнему не шли у нее с языка. Какой ужасный секрет скрывает ее страдающая душа?

— Так что же случилось с твоим отцом?

— Я их видела…

Венсан не сразу понял смысл ее закодированного послания. Но внезапно вспомнил слова Серван.

Только бы речь шла не об этом!

— Кого ты видела?

— Папу и…

Она закрыла глаза, и крупная слеза скатилась по ее щеке.

— И Гис…

— Гислен? — шепотом произнес Венсан.

Она кивнула, и теперь глаза закрыл Венсан. В эту минуту он был очень зол на Пьера. Даже готов его возненавидеть.

— Как ты могла их видеть?

— Ты знал о них?

Она пошла в наступление.

— Я узнал об этом сегодня утром, — признался он.

— Сегодня утром?

— Да. И клянусь тебе, раньше я этого не знал… Пьер никогда не говорил мне…

Похоже, ей стало легче, когда она поверила, что он не предатель.

— Когда ты их видела?

— Две недели назад, — объяснила она. — В среду утром… Я ехала из коллежа в маршрутке из Анно. Все наши преподы отсутствовали, и у нас не было занятий. Я позвонила маме, и она сказала, чтобы я возвращалась домой… Я вышла в Сент-Андре, потому что хотела купить маме подарок… Это же было накануне ее дня рождения! И я отправилась на рынок покупать подарок. Потом я хотела снова сесть в автобус, но следующего надо было ждать почти час… Тогда я пошла гулять по деревне. Проходя за школой, я увидела папину машину рядом с машиной Гислен. Сначала я растерялась… Но тут я увидела, как они выходят из здания, и… они поцеловались…

Она опустила голову, и Венсан ласково потрепал ее по щеке, побуждая продолжить исповедь:

— А потом что ты сделала?

— Сначала я ничего не сказала… Вечером папа заметил, что я на него сержусь, и пришел ко мне в комнату… Но я ничего не сказала…

— А потом?

— В последнюю пятницу… Я осталась дома, потому что заболела ангиной. Это обнаружилось утром, когда мама повезла Адриана в школу… Папа накричал на меня за плохо выученный урок… Тогда я ему сказала, что знаю все о нем и Гислен и непременно скажу маме!

Снова рыдания. Венсан дождался, пока пройдет первый шквал:

— И что случилось потом? Что он тебе сказал?

— Он мне сказал, что с этой историей покончено, но я думаю, что он меня обманул! Еще он мне сказал, что, если я проговорюсь, ему придется уйти из дома, потому что мама потребует развода!

— Вы сумели поговорить об этом только вдвоем?

— Я была слишком зла! Я больше не хотела с ним разговаривать! Он сказал мне, что если я расскажу маме, все будет кончено… Потом он уехал на работу. И больше не вернулся… Я знаю, он умер потому, что был уверен, что я все расскажу маме… но я ничего не сказала! А теперь он мертв!

— Успокойся, моя маленькая. Его смерть не была самоубийством, я в этом уверен… Понимаешь, он совершил ошибку, но он был мужественным человеком и ни за что не бросил бы вас просто так… Он непременно вернулся бы, не побоялся ответственности… Это несчастный случай, Эмелин. Ужасный несчастный случай… И ты ни в коем случае не должна чувствовать себя виноватой в чем-либо… Договорились?

Похоже, его аргументы девочку не убедили. На ее измученном лице читалось чувство вины вместе с глубокой скорбью, которую и без того тяжело переносить. Венсан попытался представить, что она должна была испытывать как после смерти Пьера, так и за несколько дней до нее. И порадовался, что наконец-то она сумела выговориться.

— Я хорошо знал твоего отца, — произнес он. — И уверен, что он не покончил с собой. Дорогая моя, это всего лишь совпадение. Страшное совпадение… Ты ни в чем не виновата, я точно знаю… Ты нужна матери и брату, вам вместе придется пережить это испытание. И тебе надо быть особенно сильной. Скажи себе, что, несмотря на свой проступок, отец очень любил вас. Больше всех… Он часто мне это говорил… Вы значили для него гораздо больше, чем все остальные.

— Тогда почему он был с женой Жюльена?

Трудный вопрос. Она еще слишком мала, чтобы разбираться в замысловатых извивах человеческой природы. Она должна продолжать верить в вечную и совершенную любовь. В те волшебные сказки, которые она все еще читает украдкой.

— Знаешь, я уверен, что он любил только твою маму…

— Неужели? А почему тогда он спал с Гислен?

Находить ответ все труднее и труднее. Венсан сел рядом с девочкой, подыскивая подходящие слова:

— Это было… приключение без будущего. Возможно, ему потребовалось что-то испытать… пойти на риск.

Она явно не понимала, что он хочет ей сказать.

— Мы еще поговорим об этом, если захочешь… Но ты должна знать, что ты не виновата в том, что случилось с твоим отцом. Это самое главное. И важно, чтобы ты продолжала любить его, несмотря ни на что… Несмотря на то, что ты знаешь.

В коридоре раздались шаги, и Эмелин быстро вытерла слезы. Прежде чем войти, Надя постучала, а потом объявила, что ужин готов.

— Мы идем, — с улыбкой произнес Венсан. — Идем…

Глава 13

В последний раз Венсан проверил содержимое рюкзака и загрузил его в кузов пикапа. Потом сел за руль, стараясь не смотреть на Галилея, который умоляющим взглядом пытался остановить его. Сравнение «смотрит, как побитая собака» приобрело всю свою остроту…

— Нет, ты остаешься здесь!

Овчарка села на задние лапы и прекратила вилять хвостом. Обиженная.

Внедорожник двинулся по грунтовой дороге, поднимая плотную тучу пыли. Небо выставило напоказ летнее убранство, суля прекрасный день. Есть чем порадовать первых туристов. Венсан включил радио и напал на канал песен восьмидесятых. На любимую песню Лоры. Некоторое время он слушал ее, а потом нервным движением переключил на другую станцию.

Завидев в конце дороги почтальона, Венсан опустил стекло.

— Привет! — бросил почтальон. — Заберешь свои письма?

— Давай! И тебе не придется подниматься…

Три конверта: хорошенький урожай.

— Держи! На сегодня все…

Венсан бросил письма на пассажирское сиденье и поехал дальше, в Аллос, где у него была назначена встреча с группой туристов, пожелавших совершить первую в этом сезоне пешую экскурсию.

Сегодня он по-настоящему открывал сезон, а потому решил повести своих клиентов в самое сердце парка. В плане стояла гора Гран-Шеваль-де-Буа высотой 2000 метров, служившая естественной границей между долиной Верхнего Вердона и долиной Убай. Приехав пораньше, он зашел в булочную купить хлеба и круассан, в который тотчас впился зубами. Затем отправился в турбюро, где его ожидал неприятный сюрприз: он нос к носу столкнулся с директрисой. А он надеялся, что она еще не пришла. Но она словно ждала его.

— Привет, Мишель.

Она не удосужилась ответить на его приветствие и начала официальным тоном:

— Сегодня к тебе записалось пять человек: две пары и одна одиночка… Они ждут тебя в девять часов возле агентства.

— Знаю, — ответил Венсан. — Как случилось, что ты оказалась здесь?

— Ты забыл, что я директор?

— Не забыл… Но ты обычно сидишь в Кольмаре.

— Сильви заболела, и я ее замещаю. В этом сезоне нам не хватает работников. Ты этого не знал?

Удар ниже пояса; приятненькое начало дня…

— Послушай, Мишель… Я знаю, ты винишь меня в том, что случилось с Мириам, но…

— О! Ты еще помнишь, как ее звали? Потрясающе! Обычно ты забываешь даже имена…

— Замолчи, прошу тебя… Я никогда этого не хотел.

— Разумеется! Ты бы предпочел, чтобы она страдала молча, как все остальные! Не повезло, она взяла и испарилась!

— Это не моя вина…

Мишель напряженно взирала на него, в ее черных глазах плескался переполнявший ее гнев.

— У тебя даже не хватает смелости взять на себя ответственность! Ты действительно жалкий тип!

Венсан отступил, покинул турбюро, не дожидаясь продолжения поединка. Сев в машину, он стукнул кулаком по рулю. Сезон начался не лучшим образом.

Чтобы успокоиться, он стал просматривать почту: счет за телефон, выписка со счета и белый конверт с его именем, напечатанным на машинке. Он отложил бумаги и открыл таинственное послание.

Фотокопия кадастрового плана коммуны Кольмар.

На плане два участка земли отмечены красным фломастером. Ни слова, ни какого-либо указания: только два участка, помеченные красным. Венсан снова взял в руки конверт, чтобы проверить почтовый штемпель: отправлено по почте из Торам-От, деревни, расположенной километрах в двадцати от Аллоса.

— Что еще за шутки? — проворчал он.

Он изучил план, пытаясь определить местоположение искомых участков. Первый располагался на уровне Кольмара, непосредственно над фортом Савуа. Второй ниже, возле Вердона. В это время на площади появились первые туристы, и он вложил план обратно в конверт. Молодая парочка, шикарный вид, одеты с иголочки, образцово-показательные отдыхающие. Он вышел из машины, чтобы приветствовать их:

— Здравствуйте, я Венсан Лапаз, проводник…

Они представились: месье и мадам такие-то, из Ниццы. Он высокий, тощий, бледный; его супруга, хорошенькая, напоминает неземное существо… Покинув свою привычную городскую среду, она разоделась, словно собралась покорять Эверест! Эта парочка выставляла на всеобщее обозрение шмотки и снаряжение не меньше чем на пять сотен евро.

Метать бисер перед свиньями, подумал Венсан.

— Остальные прибудут вовремя, — заверил он парочку.

— Мы выходим отсюда? — спросил тощий супруг.

— Нет, сначала поедем на машине до перевала Аллос, это выше горнолыжного курорта Лафу. А уже оттуда пойдем пешком…

— И сколько времени придется идти? — поинтересовалась его супруга.

— Все зависит от того, в каком темпе решит двигаться группа, мадам. Примерно пять или шесть часов, не считая привалов…

В эту минуту к турбюро подошла вторая пара — явно старше первой, а главное, менее выпендрежная. Судя по акценту, эта парочка прибыла из Марселя.

— Отсутствует еще один член группы, — промолвил Венсан, глядя на часы. — Сейчас без пяти, надеюсь, он не заставит себя ждать…

Словно отвечая ему, к группе подошла Серван.

— Это вы записались на прогулку в горы? — удивился он.

— Я же говорила вам, что приду, когда это будет стоить не больше сотни! — ответила она, широко улыбаясь.

Она пожала руки туристам, и, когда вежливость была соблюдена, Венсан организовал подъем к стоянке. Серван воспользовалась пикапом, в то время как марсельцы, договорившись скинуться на бензин, сели в машину к выпендрежникам. В роскошный седан.

— Однако малосимпатичная парочка! — заметила Серван, зажигая сигарету.

— Не надо бы вам сейчас курить, — посоветовал Венсан. — Вам будет трудно подниматься…

— Уже гораздо легче: я делаю успехи! — гордо сообщила она. — Вот увидите!

— Вы хотите сказать, что тренируетесь?

— Да, когда у меня выпадает свободное время, я отправляюсь пешком в горы. К тому же я много занимаюсь спортом вместе с коллегами и снова бегаю трусцой!

— Бегаете трусцой? Однако вы меня впечатляете!

— Вы так и будете смеяться надо мной? — обиженно отозвалась она. — Неужели вы презираете всех, кто не достиг вашего уровня?

— Вы считаете, что я вас презираю, Серван? Если бы это было так, вы бы дважды не остались ночевать у меня… Я над вами подшучиваю, не более… Не будьте так обидчивы.

Она насупилась, а потом раздавила сигарету в пустой пепельнице.

— Вчера я видела Вертоли, — начала она. — Он хочет спустить на тормозах версию о браконьерах…

Венсан судорожно сжал руль:

— Совершенно не удивительно, в духе этого толстого болвана!

— Он не толстый болван! — поправила его Серван. — Он специально выделил двух человек для расследования, и уже две недели, как эти люди ищут. Они опросили всех на местах, расспросили уйму народа, здесь и в соседних долинах… Чтобы собрать побольше информации, они даже добрались до Ниццы. Но совершенно очевидно, что уличить злодеев не так-то просто…

— А я и не говорил, что будет просто! — вспылил Венсан. — Но надо проявить немного упорства!

— Во всяком случае, дело не закрыто… Но надо подождать, когда появятся новые улики.

— Уверен, Вертоли поспешит закрыть дело. Готов держать пари, скоро он отправит его в архив!

— Вы несправедливы, Венсан! Аджюдан прекрасно выполняет свою работу и отлично руководит подчиненным ему личным составом… К тому же у нас практически нет доказательств… Чем больше я об этом думаю, тем чаще я говорю себе, что Пьер вполне мог сорваться.

— Посмотрите в бардачке, — сухо велел проводник.

— Что?

— Возьмите из бардачка конверт…

— Счет за телефон?

— Да нет же! Другой… Анонимное письмо, полученное сегодня утром.

Серван развернула ксерокопию:

— Что это?

— Как видите, копия кадастрового плана, где два участка выделены красным… Вначале я подумал, что ошиблись адресом, но теперь уверен, что кто-то специально отправил мне это послание.

— И оба участка в пределах коммуны Кольмара… Кому они принадлежат?

— Откуда я знаю? Чтобы узнать, мне надо пойти в кадастровое управление.

— Судя по штемпелю, отправлено из долины, — констатировала Серван. — А адрес напечатан на машинке… вы правы, очень странно. Считаете, это как-то связано с Пьером?

— Признайтесь, такое послание не может не озадачить! Завтра я пойду разбираться…

— Держите меня в курсе.

Он с улыбкой посмотрел на нее:

— Разумеется, бригадир Брайтенбах! Непременно!

— Вас раздражает, что я пришла сегодня?

— Нисколько… Что вас навело на эту мысль?

— Ваше поведение!

— Но вы же знаете, что у меня дрянной характер! К тому же, честно говоря, иногда вы мне действуете на нервы!

— Так вот, если хотите знать, это взаимно!

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что я хочу расти над собой, а вы единственный проводник по горам в этой долине…

— О да, единственный и неповторимый!

Они проехали стоянку Лафу-д’Аллос, где во второй день июля было еще очень мало туристов. Прибытие основных сил ожидалось четырнадцатого. В зеркале заднего вида Венсан убедился, что машина выпендрежников следует за ним, и свернул на извилистую дорогу, ведущую к перевалу Аллос. Серван замолчала, в восторге от окружавшей их природы. Лишь бы он все не испортил, и лишь бы у нее не закружилась голова от движения по дороге, проложенной на склоне горы. Не пытаясь узнать причину ее молчания, он снял ногу с педали газа, поскольку оторвался от своих клиентов. Спустя несколько минут дорога перестала подниматься круто вверх.

— Вот мы и прибыли! — произнес Венсан, направляя машину на утрамбованную землю парковки. — Мы на перевале Аллос.

Выйдя из машины, Серван поежилась от ледяного ветра, яростно продувавшего здешний лунный пейзаж.

— Холодно! А я забыла теплую куртку, — смущенно призналась она.

— Вижу, вы действительно далеко продвинулись, — усмехнулся Венсан. — Но к счастью для вас, у меня в рюкзаке всегда есть дополнительные теплые вещи…

Месье такой-то достал из багажника «мерседеса» две шикарные куртки, судя по яркому цвету, совершенно новые, в то время как марсельцы довольствовались старыми спортивными свитерами с начесом. Венсан терпеливо ждал, когда все утеплятся, потом пальцем указал на вершину, куда лежал их путь. Внезапно Серван ощутила, что силы покидают ее. Поставленная цель показалась ей недостижимой. Но ведь эти люди дойдут, так почему бы не дойти и ей?

— Вперед! — скомандовал проводник, становясь во главе группы.

Маленький отряд двинулся следом, и Венсан с нескрываемым удовольствием приступил к той работе, которую он всегда любил. Сопровождать других, открывать им свою вселенную. Быть тем, за кем следуют без лишних разговоров.

Пастырем людей, пророком гор.

* * *

Толкнув дверь, ведущую в кабинет Пьера, Надя постояла с минуту на пороге, не решаясь войти внутрь. Со дня смерти мужа она не входила в его комнату.

В его святилище.

Наконец она вошла, открыла ставни и устроилась в кресле. Здесь все напоминало об отсутствующем хозяине: десятки книг, рабочие документы, относящиеся к парку, фотографии. Раньше она практически не заходила сюда. Это был мир Пьера, его личное пристанище. Впрочем, комната по-прежнему казалась обитаемой, словно сегодня вечером в нее вернется ее хозяин. Рядом с компьютером лежала открытая книга «Ночные хищные птицы Европы». Страница, посвященная филину. Пьер так радовался, когда два года назад пара филинов решила обживать долину! Надя не пыталась скрыть слез. Упершись локтями о стол, она обхватила голову руками и дала выход отчаянию, навалившемуся на нее: потеряв Пьера, она утратила стержень собственной жизни, половину самой себя.

Как пережить эту страшную катастрофу?

В саду ссорились дети. Основание, чтобы жить, ее творение. С ними она выживет. Выживет даже без того, кого больше нет. По крайней мере, попытается выжить…

Она вытерла слезы и постаралась улыбнуться свадебной фотографии, висевшей над столом.

— Не беспокойся, любовь моя… Я позабочусь о них…

Решив немного прибраться, она расставила на полках книги в том порядке, в каком наверняка расставил бы их он. Собрала разбросанные бумаги и попыталась их рассортировать. Завершив уборку, она спустилась на первый этаж и выглянула на улицу. Адриан качался на качелях, а Эмелин, устроившись на террасе, выполняла полученные на каникулы задания. Примерная ученица, идеальный ребенок. После того как Венсан с ней поговорил, ей явно стало легче. Он всегда умел найти к ней подход.

В поисках сигарет Надя бросила взгляд на мобильник Пьера, найденный возле места трагедии. Чудом неповрежденный. Скорее всего, он соскользнул по склону, а потом какой-нибудь уступ остановил его падение.

Чертов мобильник, он не помог спасти ему жизнь!

Батарейка села, и, сама не зная зачем, Надя поставила телефон на зарядку. Когда же он зарядился, она решила посмотреть автоответчик. Вдруг кто-нибудь пытался соединиться с ним, когда его уже не было?

— У вас четыре новых сообщения — 15 июня, 14 часов 52 минут… Пьер, это Гис! Я… я бы хотела тебя услышать, пожалуйста… Не верю, что между нами все кончено, не могу этого принять… На уик-энд Жюльен уезжает к родителям, мы можем увидеться, поговорить… Пожалуйста, дорогой, позвони мне поскорее… Мне тебя не хватает. Целую тебя.

У Нади перехватило дыхание.

Нет…

Невозможно. Невероятно.

Ее жизнь только что разбилась во второй раз. Машинально пальцы ее заархивировали убийственное сообщение, телефон же перешел к следующему:

— 15 июня, 16 часов 30 минут: Дорогой? Это я! Я возле школы, жду тебя. Напоминаю, что у нас встреча с преподом Адриана. Поторопись!

Надя опустилась на пол, исполненная решимости узнать правду. Правду о предателе, который был ее мужем. С блуждающим взором она снова нажала на клавишу 2.

— 15 июня, 17 часов 30 минут: Пьер! Я поговорила с преподом и все еще жду тебя! Что у тебя случилось? Позвони мне!

Надя больше не слушала; в груди ее стучал отбойный молот.

Оглушительный грохот.

— Пятница, 15 июня, 18 часов: Пьер, это Батист. Мы не можем соединиться с тобой по рации. Надя сказала, что ты не пришел в школу на встречу с учителем. Что происходит, старина? Мы волнуемся, так что ты уж позвони нам…

* * *

Тяжело переставляя ноги, Серван завершала шествие.

В результате спуск оказался гораздо труднее, чем подъем!

Венсан шел впереди, рядом с молодой выпендрежницей. Явно очарованная им, она приватизировала его на все время прогулки. Под самым носом и бородой у мужа.

Она ничего не боится! А этот кретин, похоже, совсем слепой…

К 17 часам, когда небо опасно затянулось тучами, они вернулись на перевал Аллос. Хмурое небо сулило еще один грозовой вечер. Туристы, слегка запыхавшиеся, сложили рюкзаки. Все устали, кроме Венсана: он выглядел таким же свежим, как и утром.

— Итак, — начал он, — вы одолели вершину Гран-Шеваль-де-Буа! Вам понравилось?

— О да! Очень! — ответила мадам такая-то. — Супер! Мы еще вернемся сюда, правда, дорогой?

— Разумеется! — согласился муж. — Запишемся на экскурсию на вершину Гранд-Сеолан или на Симе!

— А вы? — спросил Венсан, повернувшись ко второй паре.

— Это было прекрасно! — ответил мужчина со своим забавным марсельским акцентом. — Спасибо за чудесный день…

А меня он не спрашивает, понравилось ли мне? — подумала Серван, допивая воду из фляги.

Венсан пожал руки четырем клиентам и открыл дверцы пикапа. Серван устроилась на пассажирском сиденье, и они вместе стали смотреть вслед удалявшемуся «мерседесу» выпендрежников.

— Супер! Мы еще вернемся сюда, правда, дорогой? — усмехнувшись, писклявым голосом передразнила Серван.

Венсан улыбнулся и включил зажигание.

— Полагаю, вы провели прекрасный день, месье Лапаз? — насмешливым тоном продолжала она.

— Превосходный! А вы, бригадир?

— Восхитительный! Только я спрашиваю себя, почему этот тип не набил вам морду, но, если об этом забыть, прогулка была суперная!

— Что с вами случилось, бригадир? У вас проблемы? — пошел в контратаку Венсан, продолжая следить за дорогой.

— Нет, никаких проблем. И прекратите называть меня бригадиром!

— О! Вы, похоже, нервничаете! Или я ошибаюсь?

— Нет, я не нервничаю! Просто удивлена, видя, как вы нагло целый день охмуряли эту телку на глазах у ее мужа…

— Так из-за этого у вас плохое настроение? Ну, начнем с того, что это она меня охмуряла, а вовсе не наоборот…

— В любом случае вы ей это позволяли!

— Почему бы и нет? Она довольно хорошенькая, вы не находите?

— Ничего особенного…

— А вот здесь вы лицемерите, бригадир!

Из кармана брюк он извлек клочок бумаги и протянул своей пассажирке. Натали: 06-20-22-30-15.

— Ого! — воскликнула Серван. — Значит, теперь вы с легкостью можете переспать с ней!

— Не старайтесь показаться вульгарной, бригадир! Вам это не идет…

— Прекратите называть меня бригадиром!.. А как же муж?

— Что муж?

— Вам на него наплевать?

— Абсолютно! — со смехом признался он. — Ему ничего не остается, как стеречь свою жену! Или дать ей то, чего хочет она…

Серван возвела глаза к небу:

— Это включено в цену?

— Простите?

— Это налог, включенный в стоимость экскурсии, или доплата? — резким тоном повторила вопрос Серван.

— А вас это интересует?

Черт! Так сразу и не ответишь: ее позиция крайне уязвима.

— Нисколько!

— В самом деле? Тогда почему вы устраиваете мне сцену?

— Я — сцену? Очнитесь! Я всего лишь говорю вам то, что думаю о вашем поведении, и ничего больше!

— Мое поведение касается только меня, — спокойно ответил он. — И считаю, что вы реагируете так не просто из-за мужа…

И Венсан с откровенно насмешливой улыбкой оглядел ее с головы до ног:

— Надо было предупредить меня, Серван… Тогда я, быть может, смог бы что-нибудь для вас сделать! Даже если женщины в форме меня не особенно привлекают…

— Остановитесь! — немедленно потребовала она. — Остановите эту чертову машину!

— Спокойнее, бригадир!

— Остановитесь! — завопила она.

Он повернул руль и остановился возле стоянки, у подножия подъемника. Повернув голову, он посмотрел на Серван. И увидел вместо глаз два огнемета.

— Вы действительно тупой болван! Вы ничего не поняли!

— Принимая во внимание ваше поведение, мне кажется, что я, наоборот, все понял!

— Я никогда не хотела спать с вами! И этого никогда не случится! Думаете, все женщины готовы складываться штабелями у ваших ног? Вы самодовольный, надменный, вы… Вы жалкий тип!

Дважды за один день. Дальше терпеть трудно.

Выскочив из внедорожника, Серван со злостью хлопнула дверцей.

— Вы намереваетесь пройтись пешком, бригадир? — насмешливо спросил Венсан.

— Да пошли вы!

Забрав из кузова «тойоты» свои вещи, она решительным шагом зашагала по обочине дороги. Вздохнув, Венсан проехал несколько метров, притормозил рядом с ней и опустил стекло:

— Давайте, Серван, садитесь! Вы смешны!

— Отвалите! Оставьте меня в покое!

Она внезапно пересекла перед ним дорогу, вынудив его резко затормозить. Решив срезать угол, она сошла с торного пути и пошла напрямик по нехоженой земле.

— И в самом конце влипнуть в грязь! Что ж, выбирайтесь сами как хотите.

Он прибавил газ и покинул стоянку, даже не обернувшись.

* * *

Сидя под крышей автобусной остановки, Серван терпеливо ждала прихода гипотетической маршрутки.

Шикарное начало вечера! Ступни болят, икры ноют, и ужасно хочется пить. Но ее фляга пуста, а денег в кармане, только чтобы доехать до Аллоса. Не больше. Она хотела пройти отделявшие ее от деревни семь километров пешком, но начавшийся дождь и ломота во всем теле заставили ее отказаться от такого путешествия.

Голова полнилась тихим гневом, и она про себя ругала Венсана.

И зачем я сунула нос туда, куда меня совершенно не просили? В конце концов, пусть он трахнет эту телку, мне-то что!

Она услышала шум мотора, подняла глаза и увидела приближавшийся к ней пикап.

Черт…

Когда Венсан сел рядом с ней на узкую пластиковую скамейку, она отвернулась.

— Вы успокоились?

Она не ответила, упорно продолжая разглядывать мокрое шоссе, где не было даже намека на автобус.

— Вы меня слышите, Серван?

— Что вам надо?

— У меня нет привычки бросать своих клиентов на обочине дороги. Если вы соизволите сделать над собой усилие и пройти пешком метров десять, я доставлю себе удовольствие отвезти вас в Аллос.

— Я предпочитаю дождаться автобуса.

— Вам придется ждать его больше часа!

— Ну и что? Я не спешу…

— Я тоже! Могу я подождать вместе с вами?

Наконец она повернулась и увидела, что он улыбается. Улыбка нашкодившего мальчишки, которого застали врасплох.

— Может, поговорим немного? — предложил он.

— О чем?

— О том о сем… В двух шагах отсюда есть симпатичный бар.

— У меня в карманах пусто…

— Я вас приглашаю! Идемте?

Он взял ее рюкзак и поставил его в машину.

Она согласилась пойти с ним; в сущности, она радовалась, что их размолвка закончилась. Они вошли в маленькое кафе, где заняты были всего три столика.

— Итак, дамы первые! — с серьезной миной произнес Венсан. — Начинайте, идите в наступление!

Она наконец улыбнулась и одним махом опустошила стакан грейпфрутового сока.

— Мне очень жаль, что я назвала вас тупым болваном! — призналась она.

— В самом деле? А по-моему, вы сделали это с большим удовольствием! Как вы тогда сказали? Вы отводите мне роль великого коварного соблазнителя? Я правильно вас понял?

— Да, правильно! И заметьте, вы блестяще справляетесь с этой ролью!

Серван заказала второй стакан сока и закурила. Она предложила сигарету проводнику, и тот, к ее великому удивлению, не отказался.

— Сегодня все было прекрасно. Правда, очень здорово…

— Серван, мне бы хотелось, чтобы мы оба играли честно. Я до сих пор толком не знаю, как мне вести себя с вами. В последнее время вы мне здорово помогли, и я вам признателен. Но мне бы хотелось знать, вы, случаем, не… Словом, не питаете ли вы ко мне чувств?

— Согласна, играем по-честному: я очень вас ценю, но не более того. У меня нет никаких намерений относительно вас.

— Хорошо… По крайней мере, все ясно.

— Вам это неприятно?

— Нет, нисколько… Честно говоря, мне стало легче!

— Поразительная деликатность! — выразительно усмехнулась она.

— Простите. Я не хотел вас обидеть… Вы очаровательны, но не в моем вкусе!

— Предпочитаете замужних зажигалок?

— Решительно, сегодня я с самого утра получаю выволочку!

— Мне очень жаль…

— Ничего страшного! В общем-то, вы не так уж и не правы… Скажем так: я ищу приключений без продолжения, только и всего.

— Сожалею.

— Тем не менее это так. Зачем начинать что-то строить? Зачем брать на себя обязательства?

— Вы циник, Венсан. Но это, разумеется, потому, что…

— Стоп, — приказал он. — Я не нуждаюсь в вашем психоанализе!

— О’кей, молчу.

— А вы? Вы не замужем?

Вопрос, похоже, вызвал у нее неприятное чувство.

— Да, на сегодня у меня никого нет…

— Неужели в казарме вам никто не нравится?

— Нет. Во всяком случае, я не желаю смешивать работу и отношения! Это самый быстрый способ нажить неприятности…

— Разумно, однако!

Венсан заплатил по счету, и они вышли из бара под дождь, успевший превратиться в ливень. Добежав до пикапа, они нырнули в кабину.

— Что за мерзкая погода! — возмущенно произнесла Серван.

— Вы не любите дождь? А я его обожаю! — заявил Венсан, запуская мотор.

Серван достала из бардачка анонимку:

— Не терпится узнать, кому принадлежат эти участки!

— Я займусь этим завтра. И как только получу инфу, сразу вам позвоню…

— Так вы вернулись за мной, потому что я нужна вам для расследования? — с лукавым видом спросила она его.

— Разумеется! Вы же знаете, что я всего лишь гнусный соглашатель!

Атмосфера наконец-то разрядилась. Они быстро доехали до турбюро Аллоса и успели к закрытию.

— Вот, мадам, прибыли!

— Мадемуазель, — уточнила Серван. — Спасибо за прогулку!

— Не за что! Тем более вы же заплатили! Впрочем, в следующий раз не записывайтесь, приходите просто так… Всегда рад вас видеть.

— Благодарю, очень мило с вашей стороны…

Она открыла дверцу, но тут же снова повернулась к нему.

— Да, чуть не забыла, — проговорила она, — Вертоли сообщил вам, что инцидент в баре исчерпан?..

— Да, — кивнул Венсан.

— Я очень удивлена, что Эрве Лавесьер не подал на вас жалобу, — добавила она.

— А я нет. Знаете, здесь у людей особый менталитет…

— И это значит?..

— Это значит око за око, то есть он оставляет за собой право мести!

— Он будет мстить? — обеспокоенно спросила Серван.

— Без сомнения… Скажем, не упустит случая врезать мне по физиономии и сделает это при первой же возможности!

— Надеюсь, случай не подвернется… Ладно, я пошла. Так вы мне позвоните?

— Заметано. Передавайте привет Вертоли!

— Непременно! До скорого!

Она направилась к своей машине, а Венсан поехал в сторону дома. Вряд ли он станет сегодня вечером звонить этой Натали. Скорее всего, он не позвонит ей никогда. Но возможно, она сама захочет позвонить ему.

Не важно.

Сегодня ночью она непременно обманет своего мужа. И даже если это случится всего лишь во сне, все равно в этом будет что-то возбуждающее. Нечто бодрящее.

Прибыв в Анколи, он с удивлением увидел Надю: она сидела перед домом, выбрав место, практически не защищавшее ее от дождя.

— Добрый вечер, Надя… Что ты тут делаешь?

Она не отвечала, губы ее дрожали, лицо совершенно безжизненное. Взяв ее за руку, он помог ей встать.

— Пойдем в тепло, — произнес он, открывая дверь. — Проходи…

Внутри он снял с нее промокшую куртку.

— Хочешь чая или кофе? — спросил он.

Она покачала головой; ей явно было трудно говорить.

— Что случилось, Надя?

— Ты знал про Пьера и…

Она еще не могла произнести страшных слов. Слишком много горя и гнева в одной фразе. Венсан же, услышав ее, замер, словно загипнотизированный.

— Ты ведь знал, точно? — со злостью повторила она. — Знал, что эта шлюха Гис спала с Пьером? Не может быть, чтобы не знал!

— Нет, Надя. Я… я узнал об этом несколько дней назад.

— Ты меня за идиотку держишь? Конечно же знал!

— Прошу тебя, Надя, успокойся! — умолял он, пытаясь обнять ее.

Она резко оттолкнула его и принялась ходить кругами вокруг стола.

— Какие мерзавцы! Решили надо мной поиздеваться? Образцовая супруга! Преданная и доверчивая жена!

— Постой, Надя… Я не знал, клянусь тебе… узнал только тогда, когда Пьер был уже мертв. Серван рассказала мне.

— Серван?

— Девушка из жандармерии. Она видела Пьера и Гислен в Сент-Андре и сообщила мне об этом.

— А могу я узнать, почему ты мне ничего не сказал?

— Потому что не хотел огорчать тебя еще больше. Тебе и без того тяжело… Я подумал, что не стоит усугублять твое горе.

Надя наконец перестала кружить вокруг стола и опустилась на диван. Венсан сел рядом с ней. Через несколько секунд он привлек ее к себе, и она не сопротивлялась.

— Почему он так со мной поступил? — всхлипнула она. — Почему?

— Не знаю, — признался Венсан. — Он никогда со мной об этом не говорил… А ты как узнала?

— Прослушала сообщения в его мобильном… Гислен оставила в день его смерти… Она… она предлагала ему встретиться на уик-энде, потому что Жюльен уезжает к матери… Похоже, Пьер собирался ее бросить, а она пыталась… хотела снова быть с ним… Какая грязь! А ведь она приезжала к нам и торчала у нас по полдня! Я выцарапаю ей глаза! Разорву на части!

— Успокойся, Надя… Я понимаю, что ты чувствуешь…

— Нет, ты не можешь понять!

— Могу… Напомню тебе, моя жена сбежала с другим.

— Правда… Прости меня, Венсан.

— Знаешь, я верю, что Пьер любил тебя больше всех… История с Гислен всего лишь приключение без будущего… А доказательство — ты же сама сказала, что он хотел порвать с ней.

— Я не знаю, Венсан… Я больше ничего не знаю… Он собирался порвать, но когда? Через день, через месяц?..

Прижавшись к его плечу, она снова заплакала, и на какую-то долю секунды он с удивлением обнаружил, что ненавидит своего лучшего друга. Уже второй раз. Как будто смерть — не достаточное наказание. Он машинально гладил Надю по голове и как умел успокаивал ее. Наконец она вытерла слезы.

— Где сейчас дети? — с тревогой спросил Венсан.

— У бабушки.

— Хочешь, оставайся у меня на ночь.

Она кивнула в знак согласия:

— Но мне бы не хотелось тебя стеснять…

— Ты никогда не будешь меня стеснять, Надя. Я сейчас приготовлю вкусный ужин…

— Могу я воспользоваться твоей ванной?

— Прошу тебя, будь как дома.

Надя поднималась по лестнице, а Венсан стоял, измученный выплеснувшимся на него страданием жены друга. Он не знал, как смягчить горе Нади, как помочь ей справиться с душевной растерянностью. Пьера больше нет, он уже не может объяснить свои поступки. Оправдать неоправдываемое. Но Венсан не мог осуждать его…

Он спал с Гис, и что? Без сомнения, банальная история. Зуд ниже пояса. Ничего общего с любовью.

Приготовить ужин, развести огонь в камине, чтобы согреть душу своей гостьи.

Она спустилась через полчаса, в купальном халате.

— Все мои вещи промокли, поэтому я взяла твой халат…

— Правильно сделала… Если хочешь, я подберу тебе одежду.

— Нет, и так сойдет.

Они выпили по стаканчику, затем по второму. Боль не уходила, и они выпили еще.

Во время ужина Надя выпила бутылку вина. Венсан никогда не видел, чтобы она столько пила, но не стал ее останавливать. Вдруг ей это поможет…

Оба не были расположены разговаривать, поэтому обменялись всего несколькими словами. Вечер завершился на диване, со стаканчиком коньяка.

Внезапно Надя придвинулась к Венсану, положила руку ему на живот и медленно повела ее вверх, дойдя до самой шеи.

— Спасибо, что ты есть, — произнесла она.

Ее голос полностью изменился. Сладострастный…

Взгляд тоже изменился. Соблазняющий…

Венсан понимал, что ему надо бежать от нее. Что он в опасности.

Но поздно.

Когда она поцеловала его, он испугался:

— Надя, лучше бы не надо…

Она снова прильнула к его губам, вынуждая его молчать, не слушая доводов рассудка. И продолжала игру, жестокую и чувственную.

Она осторожно села на него, уперев колени в сиденье дивана. Развязала пояс халата, потом расстегнула его рубашку и джинсы.

Он не шевелился, позволяя ей действовать, осознавая, что он всегда этого хотел, но никогда себе в этом не признавался.

Потому что она была неприкасаемой.

И хотя он понимал, что стал всего лишь орудием ее мести, он уступил перед ее натиском, стараясь не думать о Пьере. Стараясь ни о чем не думать.

Только о ней. Растерявшейся, заблудившейся. Потерявшей голову от алкоголя, но, главное, от горя.

Их страдания слились, их страхи соединились.

Он нашел ее еще более обворожительной, чем когда-либо, с ее натуральным загаром, со слегка отяжелевшей грудью и с глазами лани, обведенными кругами отчаяния. Тонкая талия, круглые плечи, живот женщины-матери со светлыми полосками шрамов.

Ему показалось, что он проник в запретное святилище, сжал руки, лежащие на ее бедрах, и позволил ей диктовать правила игры. Пусть сама задает ритм своему желанию, использует его как вещь.

Похоже, Надя хотела умереть в объятиях Венсана. Умереть в ту самую минуту, когда наслаждение парализовало их мышцы, а их плоть слилась в едином молчаливом крике.

Умереть, чтобы забыть, что для нее он не значил ничего.

Они долго не двигались, испуганные и прикованные друг к другу. Словно они только что совершили преступление. Думая о том, кого больше не было на этой земле, но чья грозная тень нависала над их греховными объятиями.

Надя тихо плакала в объятиях своего любовника на один вечер. Он целовал ее плечи, шею, лицо, глотал ее слезы и сдерживал свои.

Ему было омерзительно хорошо, он буквально купался в непристойном преступном наслаждении.

Глава 14

Едва лишь темнота начала сдаваться, Венсан вынырнул из тягучего кошмара.

Рядом с ним крепко спала Надя. Он несколько минут смотрел на нее, не в силах понять, что он сейчас чувствует: то ли умиротворение, то ли угрызения совести.

Как я мог так поступить? Как я мог оказаться таким слабым и предать собственного брата?

Пьер явился ночью. Говорил ледяным голосом, словно сама смерть.

Это ты убийца.

Ночная галлюцинация, но такая реальная… До такой степени реальная, что Венсан ждал, когда Пьер ворвется в комнату и застанет жену и лучшего друга в одной постели.

Чтобы избавиться от невыносимого ощущения, Венсан встал. Бежал.

Приготовив крепкий кофе, он влил в себя две чашки. Затем принял душ и вернулся в спальню, чтобы потихоньку взять из шкафа одежду.

Однако Надя проснулась:

— Ты уже встал?

— Да. Можешь еще поспать, если хочешь… Еще рано.

— Иди сюда…

Оба чувствовали себя не в своей тарелке; ему хотелось бежать от нее, но внезапно он показался себе смешным и трусливым. Ему всегда хотелось бежать от ответственности.

Мишель права, Серван права: жалкий тип.

Он лег на кровать рядом с Надей.

— Плохо спал? — спросила она.

— Кошмары снились…

— Я тоже плохо спала. Я видела сон о Пьере и Гислен… И о нас с тобой.

— Я не должен… Я был обязан…

— Прекрати, Венсан. Каяться совершенно незачем. Я сама этого хотела. Мы оба хотели, и ты это прекрасно понимаешь… Вчера вечером я толком не понимала ни куда мне идти, ни чего я хочу. Я получила удар ниже пояса… С тобой мне было хорошо. Я никогда не забуду эту ночь… Никогда.

Он привлек ее к себе. Все кончено, он больше ничем не рисковал. И мог обнимать ее, поддерживать.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — тихо проговорил он. — Для тебя и для твоих детей я всегда открыт…

— Спасибо, Венсан. Я тоже всегда открыта для тебя. Я знаю, что тебе плохо, что тебе иногда хочется поговорить со мной; не стесняйся. И обещаю тебе, что вчерашний вечер больше не повторится…

— Жаль! — воскликнул он со смехом, плохо скрывавшим его волнение.

Они молча позавтракали. Венсан очень хотел поделиться с Надей своими соображениями относительно смерти Пьера. Но вовремя спохватился, сообразив, что сейчас она переполнена собственными эмоциями. Он скажет ей, когда у него будет больше улик, когда появятся веские доказательства.

Если, конечно, появятся.

— Могу я воспользоваться твоим телефоном? — внезапно спросила Надя.

— Разумеется.

Она сняла трубку, потом стала изучать лежавший рядом список абонентов.

— Кому ты хочешь позвонить?

— Гислен.

Венсан чуть не задохнулся, поперхнувшись кофе.

— Надя! Ты уверена, что…

Она уже набрала номер и включила громкую связь. Словно нуждалась в свидетеле. В этот час Жюльен обычно на работе, следовательно трубку сняла его супруга.

— Гис? Это Надя…

— А! Здравствуй! Как дела, дорогая?

Она часто так ее называла. Дорогая.

Но сегодня утром эти слова произвели эффект кинжала в спину.

— Плохо.

— Конечно, понимаю, — посочувствовала Гислен.

— Нет, ты ничего не понимаешь… Я знаю о тебе и о моем муже.

За этим резким заявлением последовала долгая пауза; Венсан боялся вздохнуть.

— О чем ты говоришь? — наконец отозвалась Гислен.

— Стоп! Перестань считать меня идиоткой… Я знаю, ты спала с Пьером. Я всего лишь хочу узнать, как долго ты это делала.

— Но… я не понимаю, о чем ты говоришь! — упрямо отрицала обвинение жена Жюльена.

— Так и не понимаешь? Хочешь, чтобы я поговорила с твоим мужем? Чтобы дала ему послушать последнее сообщение, которое ты оставила в мобильнике Пьера в день, когда он умер? А если быть точной, то в четырнадцать часов пятьдесят две минуты. Ты этого хочешь? Телефон Пьера, видишь ли, все еще работает… Какая досада, не правда ли?

Снова пауза. Еще более долгая, чем первая.

— Итак? — Надя теряла терпение. — Я хочу услышать правду из твоих уст… И не советую тебе лгать: Пьер все заносил к себе в блокнот, я нашла его в кабинете среди бумаг. Так что я точно знаю, чем вы с ним занимались… И хочу, чтобы ты подтвердила… чтобы наконец набралась храбрости признаться!

Она лгала с такой уверенностью, что сумела обмануть даже Венсана.

— Если ты все знаешь, зачем тебе говорить со мной? — едва слышно ответила Гислен.

— Я хочу услышать это от тебя! В противном случае я вешаю трубку и иду к Жюльену. Немедленно.

— Мы встречались полтора года… Примерно раз в неделю… Но накануне его… его несчастного случая мы расстались.

Полтора года… Венсан закрыл глаза, а Надя стала кричать. Как сумасшедшая.

— Как все это время ты могла смотреть мне в глаза? Шлюха! Как ты могла так поступить со мной!..

И снова оскорбления, до тех пор пока Надя наконец не остановилась, чтобы отдышаться. Рука ее дрожала. Только рука; все остальное тело оцепенело от гнева.

— Я ничего не скажу Жюльену, потому что уважаю его, — продолжала Надя сбившимся голосом. — А также из-за твоих детей. Чтобы они не страдали так, как страдают мои… Но больше не смей приближаться ни ко мне, ни к моей семье… Иначе я тебя прикончу!

В ярости она грохнула на место трубку и повернулась к Венсану, замеревшему на своем стуле, не в состоянии даже пошевелиться. Он только что пережил одно из самых суровых испытаний в своей жизни. Женщина, обычно столь нежная и спокойная, у него на глазах превратилась в фурию.

В этом вина Пьера.

Сейчас, если бы Пьер был жив, Венсан наверняка захотел бы его убить. Странно, теперь чувство ненависти возникало у него регулярно. А ведь раньше он считал их дружбу главным украшением своей жизни.

— Прости меня, Венсан. Но мне надо было это сделать. И сделать именно сейчас.

* * *

Серван открыла дверь своей квартирки и принялась стаскивать форму. Взяла из маленького холодильника бутылочку с водой, залпом выпила ее прямо из горлышка и рухнула на кровать. За сегодняшнее дежурство, когда она в основном занималась перекладыванием бумажек, она изрядно устала, хотя день прошел без происшествий. Тоскливое спокойствие. Она закурила сигарету и бросила взгляд на автоответчик; он подмигивал, сообщая, что ей звонили трижды.

По крайней мере, о ней думают целых три человека! Уже неплохо…

— Ку-ку, дорогая, это мама! Вижу, ты еще на работе. Ничего не поделаешь, позвоню позже… Целую тебя крепко-крепко!

Короткий сигнал.

— Привет, бригадир, это Венсан. У меня есть информация об участках. Если хотите обсудить, можете мне перезвонить. Или просто заезжайте, если у вас ничего не запланировано. До встречи!

Короткий сигнал.

— Здравствуй, Серван, это Фред… Твоя мама дала мне твой номер… Я хотела поговорить с тобой… Надеюсь, ты мне перезвонишь… В случае если ты забыла мой телефон, напоминаю: 06-75-24-30-56… Мне тебя очень не хватает и… мне бы хотелось пообщаться… Жду твоего звонка и целую тебя… Крепко целую.

Конечный короткий сигнал.

Серван вытянулась на кровати.

Фред…

После того что случилось, она считала, что больше никогда о ней не услышит. После бурного расставания.

Фред в сотнях километров отсюда, но она думает о ней.

Черт! Если бы я могла предположить…

Сняв трубку и поколебавшись, она в результате позвонила Венсану.

Для того чтобы позвонить Фред, ей требовалось время на раздумья.

— Венсан? Это Серван.

— Привет, бригадир! Как дела?

— Немножко замоталась, но все в норме…

— Мышцы болят?

— А то! Вы хотели мне рассказать о ваших открытиях? Я могу подъехать, если вы одни…

— Я один… Принимая во внимание, сколько сейчас времени, я могу предложить вам приехать на ужин. Согласны?

— Охотно… Мне только нужно время, чтобы принять душ и одеться… Давайте где-нибудь через час, идет?

— Отлично… Жду вас.

Она положила трубку, откинулась на кровать и уставилась в потолок, словно ища на нем ответа.

Фред… Она снова возникла в ее жизни. Предсказуемое досадное обстоятельство и в то же время нечаянная радость. Два года совместной жизни казались ей очень далекими, в то время как на самом деле все произошло совсем недавно. Она приняла душ, натянула джинсы и маленький черный свитер.

Должна ли я позвонить Фред или нет? А, потом посмотрим.

Схватив сумку и куртку, она сбежала по лестнице, поздоровавшись по дороге с Ирен Вертоли, подходившей к своей квартире. Странная она все же, эта мадам Вертоли.

— Добрый вечер, Серван. Уходите?

— Да, друг пригласил меня на ужин!

— А… Хорошо… Вам здесь не очень скучно?

— Нет, нормально! Мне очень нравятся горы…

— Да, верно, они очень красивые.

Она произнесла это явно без внутреннего убеждения, словно нашла красоту в собственной тюрьме.

Супруга старшего аджюдана была скромна, высока и анорексична. Нездорового цвета кожа, впалые щеки и потухшие глаза.

Печаль ее казалась неизбывной.

Очень депрессивная особа, без всякого сострадания подумала Серван.

— Я с вами прощаюсь, мадам… Я уже опаздываю.

— Знаете, можете называть меня Ирен…

— Согласна, Ирен… Хорошего вам вечера.

Серван поспешила к своей машине. Проезжая Кольмар, она заметила, что мини-маркет еще открыт.

Очень кстати, не придется приезжать с пустыми руками. Тем более что он постоянно ее приглашает…

Маленький супермаркет предлагал небольшой выбор. Она отыскала малиновый аперитив и бордо. Самое дорогое из тех, что стояли на полке.

За такую цену оно, возможно, окажется хорошим. Иначе это чистый грабеж! Венсан должен разбираться в винах. Только бы не лопухнуться! Лишь бы вино не оказалось каким-нибудь пойлом!

Столько терзаний из-за простой бутылки вина… Но у Серван была привычка грузить ум малозначащими вещами. Она могла два часа раздумывать над выбором какой-нибудь ерунды. И за секунду принять важное решение.

Серван взяла направление на Аллос, когда над долиной уже опустились сумерки. Предстоявшая поездка в темноте по грунтовой дороге ее отнюдь не радовала. Для храбрости она вставила в магнитолу кассету с группой «Куин» и стала громко петь дуэтом с Фредди Меркьюри. Она не фальшивила, но собственный голос ей не нравился, он казался ей слишком низким и недостаточно женственным.

Километры убегали назад со скоростью, превышающей разрешенную. Но кто мог ее оштрафовать? Одно из преимуществ работы жандармом. Впрочем, возможно, и единственное. Атмосфера в казарме стала менее напряженной, мужчины приняли ее. Но она еще не влилась в их коллектив в полном смысле этого слова. Все еще сохранялась капелька недоверия, дистанция. Или это просто паранойя с ее стороны?

А еще на нее явно обиделся Матье, без сомнения уязвленный ее равнодушным отношением к нему. И только Вертоли не делал никакой разницы между ней и остальными членами группы. Ей повезло попасть под его начало. Действительно очень повезло.

Когда, добравшись до Аллоса, она свернула в сторону озера, зловещие сумерки окончательно сгустились.

I’m going slightly mad![942]

Не забивать голову мыслями о Фред.

Что мне делать? Позвонить? Но зачем? Я так далеко… И потом, я вычеркнула эту историю. Мне было очень трудно из нее выпутаться. Зачем же снова погружаться в прошлое?

Она вытерла ускользнувшую от ее бдительности слезинку и снова громко запела: I’m going slightly mad…

Вот она грунтовка; пыльная змея, прячущаяся среди листвы. Притормозив, она осторожно въехала под своды деревьев. В свете фар малейший камешек казался опасным. Впрочем, она уже ездила здесь и ночью, и во время дождя, так что сейчас извилистой дороге не напугать ее… Чтобы сосредоточиться, она выключила музыку. Первый крутой поворот пройден без проблем. Она становится профи вождения по бездорожью! Но на следующем повороте впереди, на самой середине дороги, она увидела высокую фигуру. Она резко затормозила: прямо перед капотом, опираясь на палку, стоял человек в шляпе, показавшийся ей огромным. Сумеречный призрак.

Явившись ниоткуда, он стоял не шелохнувшись.

— Эй! — крикнула Серван. — Отойдите в сторону!

Человек отступил на три шага, и тогда она узнала Марио. Он подошел к дверце и постучал в стекло.

Она громко вскрикнула и ураганом сорвалась с места, испугавшись пронзительного взгляда старика. В зеркале заднего вида она еще долго различала его величественную широкоплечую фигуру, высившуюся на обочине.

Да он просто больной, этот чувак! Совершенно отмороженный!

Увеличив скорость, словно опасаясь, что он может догнать ее, она быстро доехала до Анколи. Мягкий свет, лившийся из шале, приободрил ее, а Галилей взял на себя труд ее приветствовать. Она побежала к дому, собака следовала за ней по пятам. В спешке она даже не подумала постучать, прежде чем войти. При виде столь бесцеремонного вторжения Венсан не стал скрывать удивления:

— Однако входите. Прошу вас! Будьте как дома…

Окинув ее внимательным взглядом, он понял, что она явно не в своей тарелке:

— Что с вами случилось? Можно подумать, вы увидели привидение!

— Да, поднимаясь сюда, я видела того странного типа… Колдуна!

— Марио?

— Да, именно! Я чуть не задавила его! Он совершенно сумасшедший! Стоял посреди дороги, в темноте!

— Успокойтесь, бригадир, — улыбнулся Венсан. — Он не опасен… По крайней мере, я в этом уверен. Немного чудаковат, но не более того…

— Чудаковат? Да это маньяк, совершенно точно! Он еще так странно на меня смотрел! Хотел, чтобы я опустила стекло!

— И что он вам сказал?

— Ничего! Я уехала…

— Возможно, у него возникли проблемы, ему нужна была помощь… Могу только сделать комплимент вашему чувству гражданского долга! Разве неоказание помощи лицу, находящемуся в опасности, не является преступлением?

— С ним все в порядке… Он псих, я уверена!

— Или он в вас влюблен! — шутливо промолвил Венсан, пробуя блюдо, томившееся на газовой плите.

— Прекратите ваши дурацкие шуточки! И вообще, хватит об этом, у меня до сих пор мурашки по спине бегут…

— Расслабьтесь, теперь вы в безопасности! Хотя… Возможно, я тоже псих, еще больший…

И с демонической улыбкой на лице он подошел к ней, сжимая кухонный нож. Не выдержав, она расхохоталась. Он положил нож и помог ей снять куртку.

— Черт! — неожиданно воскликнула она.

— Что еще?

— Я привезла вино и бутылку аперитива, но оставила в тачке…

— Вино? Отлично придумано…

Взяв ключи от своей «мазды», Серван отдернула занавески и вгляделась в темноту, окутавшую шале.

— Что, струсили? — усмехнулся Венсан.

— Нет, но…

— Ладно, дайте мне ключи, я схожу.

— Да нет, все в порядке, — с обиженным видом отозвалась она. — Я сама.

— Как хотите! Если через час вы не вернетесь, обещаю вызвать жандармов!

Задетая за живое, она ринулась в темноту. Открыв машину, она наклонилась, чтобы забрать лежащие на полу бутылки.

Выпрямившись, она повернулась и столкнулась нос к носу с Марио.

В ужасе она даже не смогла закричать и выпустила из рук бутылки. Колдун поднес свою гигантскую ладонь к ее лицу, и она застыла словно парализованная. Бормоча какие-то непонятные слова, он коснулся ее лба. Тут Серван очнулась, изо всех сил оттолкнула гиганта и со всех ног бросилась к дому. Она ворвалась в гостиную и бросилась к Венсану, едва успевшему поставить на стол тарелку, которую он держал в руках.

— Он там! — завопила она. — Снаружи!

Она вцепилась в проводника, словно утопающий в спасательный круг, и порвала на нем рубашку.

— Успокойтесь, Серван!

— Он меня… Он хотел меня…

Венсан осторожно отстранил ее и вышел из дома. Дойдя до машины, он огляделся. Марио исчез.

Подобрав в траве бутылки, которые, к счастью, не разбились, и еще раз осмотрев все вокруг, он отправился обратно. Войдя в дом, он закрыл дверь на задвижку, чтобы успокоить гостью, от страха забившуюся в самый дальний от двери угол.

Невероятно, как Стрегоне мог нагнать на нее столько страху…

— Он ушел, там больше никого нет.

Он присел рядом с ней и взял ее руки. Они были совершенно ледяные.

— Что все же случилось? — спросил он. — Он обидел вас?

— Когда я полезла в машину за бутылками, он бесшумно подошел ко мне со спины… Я думала, у меня сердце разорвется от страха! Он положил ладонь мне на лоб и сказал… Впрочем, я ничего не поняла из того, что он сказал! Наверное, это было на итальянском, а может, и на латыни… Что-то странное… Думаете, он предсказал мне судьбу?

— Вы верите во всю эту чушь? — удивился Венсан.

— Не знаю! Он чокнутый! Чего он от меня хотел?

— Уверен, вы просто свели его с ума!.. Ладно, главное, что бутылки целы, не так ли?

Но Серван была так потрясена, что ему не удалось ее рассмешить.

— Я запер дверь. И я здесь, вы ничем не рискуете…

— Как же! У этого чувака рост не меньше двух метров!

Это замечание почему-то задело Лапаза за живое.

— Не будем преувеличивать! К тому же… Я тоже не маленький… Разве нет?

Он встал и выпятил грудь. Наконец Серван улыбнулась.

— Идемте, попробуем ваш аперитив! — произнес он, протягивая ей руку.

Они устроились на диване, предварительно спихнув разлегшегося там Галилея.

— Странно, что собака не лаяла, — заметила девушка.

— Правда странно. Впрочем, он никогда не лает, когда встречает Марио. Говорят, Стрегоне может загипнотизировать даже пса!

— Вы это говорите, чтобы успокоить меня?

— Забудьте его, наконец.

Он открыл бутылку и наполнил стаканы.

— Итак, эти участки? — спросила Серван.

— Так вот, сегодня я узнал очень любопытные вещи, — начал Венсан. — В настоящее время оба участка принадлежат коммуне Кольмара… Она приобрела их около четырех лет назад. Пока не слишком интересно. Но когда я это узнал, я пошел в мэрию, чтобы посмотреть, какие за истекшее время принимались решения по земле. И обнаружил, что мэрия выкупила эти участки у Порталя…

— Порталь? Тот, которому вы дали в морду в баре?

— Совершенно верно! Он какой-то земельный служащий… Но еще удивительнее, что коммуна заплатила за эти участки столько, словно это золотые прииски…

— И что она с ними сделала?

— Ничего! Я отправился посмотреть и нашел их в полном запустении… Они непригодны для застройки, и мэрия ничего не собирается там делать, хотя заплатила за них много больше их реальной стоимости… Примерно в десять раз больше.

— В десять раз больше настоящей цены? — воскликнула Серван. — Но почему?

— Вот это мы и должны понять, бригадир!

— Прекратите называть меня бригадиром! — молящим голосом попросила Серван, снова наполняя стаканы.

Малиновый аперитив действительно оказался превосходным. Бодрящий, как раз то, что нужно, чтобы забыть страхи. И ее испуг уже показался ей смешным…

— В этой истории есть еще кое-что странное, — продолжал Венсан. — Порталь не местный, он родом не из долины… У него здесь нет родных.

— И что же?

— Каким образом он получил эту землю? Он не мог ее унаследовать…

— Вы считаете, что речь идет о темных делишках между Лавесьером и Порталем?

— Возможно. Но Порталь — законченный кретин… Тяжелая рука и крошечный мозг! Он не способен и двух слов связать… Но для Лавесьеров готов на все.

— Я не могу понять, как это можно связать с гибелью Пьера. Разве что есть кто-то…

— Пьер был членом муниципального совета, — напомнил Венсан. — И возможно, разгадал их секрет…

— Конечно, это вполне объясняет его спор с мэром при выходе из здания совета… Но кто может навести нас на след? Кто послал вам письмо?

— Не знаю, но кто-то явно хочет, чтобы правда вышла наружу… Лучше бы ему прийти ко мне и поговорить… Никогда не любил квесты!

— Может, еще и придет…

— Хотите еще стаканчик?

— Это не очень разумно!

— Не будьте всегда разумной, Серван…

Он в третий раз наполнил стаканы, а она закурила сигарету. Какое-то время они молчали, размышляя о том, что держало их в напряжении. Серван заметила, что Венсан печален, хотя изо всех сил старается это скрыть.

— Вы сегодня водили туристов?

— Нет… Здесь пока мало народу. Завтра у меня восхождение на Симе. Записалось семь человек… Вас интересует?

— Я работаю всю неделю, — с досадой произнесла она. — Никак не смогу… Но в понедельник у меня выходной.

— В ближайший понедельник у меня экскурсия к озерам. Так что добро пожаловать!

— Отлично!

— А теперь к столу?

Малиновый аперитив оказался предательски крепким. Она тяжело опустилась на стул. Венсан принес первое блюдо. Он снова превзошел себя. Они продолжили разговор, постепенно опустошая бутылку бордо, оказавшегося изумительным… Несмотря на протесты гостьи, Венсан открыл еще бутылку.

В конце ужина Серван окончательно опьянела. А Венсан коварно предложил ей в качестве дижестива напиток собственного приготовления.

— В таком состоянии я не сумею сесть за руль! — со смехом произнесла она.

Венсан никогда не видел ее в состоянии полнейшей эйфории. Алкоголь явно действовал на нее положительно.

— Отдельная комната на третьем этаже никуда не делась.

— О да! В любом случае сегодня мне слишком страшно возвращаться… Когда вокруг бродит этот псих… В следующий раз, когда я поеду к вам, захвачу с собой ствол!

Венсан устроился на полу, на ковре; алкоголь действовал и на него. Серван оккупировала диван. Блаженно улыбаясь, она вытянулась во весь рост.

Венсан наблюдал за ней, потягивая дижестив. Эта женщина для него загадка. Они общаются уже довольно давно, но до сих пор на «вы».

В этот вечер она показалась ему привлекательной. Если честно, то впервые. Так иногда случается, причем совершенно внезапно.

Ее черный свитер, задравшийся до пупка, позволял видеть белую кожу, казавшуюся необычайно нежной. Не без воздействия алкоголя ему вдруг захотелось, чтобы она провела эту ночь в спальне второго этажа. Захотелось лечь рядом с ней на диван.

Ничего не поделаешь, он не мог справиться со своим желанием.

Пусть даже прошлую ночь он провел в объятиях Нади… Именно поэтому ему нужна другая. Чтобы забыть про измену.

Поставив стакан на низенький столик, он сел с ней рядом, и она этому не воспротивилась.

Он все еще колебался, опасаясь получить отказ. Вспомнил, что она сказала ему вчера. Я очень вас ценю, но не более того. У меня нет никаких намерений относительно вас.

Но может, она его обманула? Да, конечно обманула. Это же очевидно; ее поведение за прошедшие недели явное тому свидетельство.

Чтобы убрать последние сомнения, он снова наполнил свой стакан.

Гораздо сильнее всех прочих опасений его удерживал страх потерять их зарождавшуюся дружбу.

Страх оскорбить ее.

Простым взмахом ресниц он прогнал видение лица Мириам, неожиданно явившееся его взору.

Но желание диктовало свою волю, и он, положив руку ей на бедро, медленно повел ее вверх. И почувствовал, как девушка вся напряглась.

— Что вы делаете? — спросила она, встрепенувшись.

Он низко наклонился к ней, глядя ей прямо в лицо.

— Остановитесь! — прошептала она, встрепенувшись. — Довольно, говорю вам!

Холодный душ.

Как женщина может не хотеть его? Даже представить себе невозможно!

Серван наконец удалось сесть, и она нервным движением одернула свитер.

— Я поеду домой, — произнесла она.

— И речи быть не может. Вы не в состоянии вести машину…

Она встала, но тотчас схватилась за спинку стула и упала бы вместе с ним, если бы Венсан в последний момент не подхватил ее.

— Оставьте меня!

Он помог ей вернуться на диван, но больше не настаивал на близости.

Его отвергли, великого коварного соблазнителя!

Они долго молчали, каждый думал о своем. И оба испытывали смущение.

— Извините меня, — наконец произнес он. — Я думал, что…

— Вы пролетели!

— Да, ясное дело… Но что со мной не так?

— Ничего… Все нормально… Это со мной.

— Я не в вашем вкусе, точно?

— Да нет же, нет!

Печально улыбаясь, она посмотрела на него, и этот ее взгляд немного разрядил атмосферу. Она все еще пребывала под действием алкоголя, и ее веки постоянно опускались. Это смотрелось очень трогательно.

— Так кто же вам нравится? — с усмешкой спросил Венсан. — Блондины в очочках, прилизанные интеллигенты? Так?

— Не угадали…

— Тогда кто? Парни в форме?

Она воздела глаза к небу. Но он настаивал, непременно желая узнать причину ее отказа, для него неожиданного.

— Ну же, Серван! Скажите… Кто вам нравится?

— Высокие брюнетки…

Ошеломленный, на мгновение он замер, а потом расхохотался. Серван кусала губы, виня себя за то, что выдала свой ужасный секрет, и в отчаянии смотрела на Венсана.

Возбужденный алкоголем, он долго смеялся, а потом встал.

— Забавно! — промолвил он.

Но, посмотрев на нее, он понял, что она не шутит. У нее был такой растерянный вид, что, прекратив смеяться, он снова сел рядом с ней.

— Вас это шокирует? — прошептала она.

— Нет… Я… просто я такого не ожидал, вот и все.

— Никто этого не ожидал…

Он отвернулся, словно это ему было стыдно. Потому что Серван стыдилась: она явно не хотела с этим мириться. Венсан взял ее руки в свои, но она словно оцепенела.

— Этого не смог вам простить отец?

Она молча кивнула.

— Значит, он просто дурак, — резюмировал проводник.

Похоже, его реакция ее удивила. Она думала, что он с презрением отвернется от нее, как уже нередко случалось.

— Об этом не должны узнать в казарме! Иначе я пропала!

— Не волнуйтесь, Серван. Я буду нем как могила… Думаю, они и в самом деле не готовы это принять. Во всяком случае, многие.

— Я думала, вы тоже не готовы, — призналась она.

— Почему? Потому что я отшельник, живущий в глуши?

— Нет, потому что ваш взгляд на женщин отличается особым… мачизмом.

— Да, конечно, я произвожу такое впечатление… Но это всего лишь видимость. Я всегда восхищался женщинами…

— Восхищались?

— Да… Я считаю, что они гораздо чаще оказываются сильнее мужчин. Они более мужественные, если вам так понятнее.

Настал его черед исповедоваться.

— Если бы меня изгнали в мир без женщин, думаю, это стало бы для меня худшим наказанием…

— Могу себе представить! — фыркнула Серван. — Вынужденная голодовка, ужасные мучения!

— Нет, я не то хотел сказать!.. Мир без женщин был бы… как мир без воды, без тепла, без… света. Мир, где все время томит жажда, где постоянно холодно и страшно.

— Как это здорово, то, что вы сейчас сказали…

— Я хотел бы влюбиться, вновь пережить это чувство… Но у меня не получается. Я все разрушаю, но иначе не могу.

— У вас получится, Венсан. Я уверена.

— Нет, все кончено… Навсегда.

Он поднес руку к сердцу:

— Там все сломалось!

— Вы просто боитесь.

— Боюсь?

— Да, боитесь… Но страхи можно контролировать, вы сами мне сказали.

Он предпочел не отвечать. Не признаваться.

— Вы сердитесь на меня? — тревожно спросила Серван.

— За то, что вы…

Как теперь говорят? Лесбиянка, гомосексуалистка?..

— За что я могу на вас сердиться? — наконец произнес он.

— Мы же можем остаться друзьями?

— Разумеется! Тем более что с вами я не рискую все испортить!

Она расслабилась и опустила изрядно отяжелевшую голову на диванные подушки.

— У вас есть подружка?

— Я два года жила с одной девушкой. С Фредерикой… Мы расстались незадолго до того, как я решила стать жандармом… Мы постоянно ссорились, и однажды она собрала чемоданы… Впрочем, я ничего не сделала, чтобы удержать ее. А сегодня она мне позвонила. Оставила сообщение на автоответчике… И я не знаю, надо ли мне ей перезванивать. Я поставила крест на той истории… Не хочу снова страдать.

— Понимаю. Поэтому не торопитесь, думайте… Ночь — хорошая советчица.

— Я никогда не доберусь до третьего этажа! Черт, и зачем я столько выпила? Полная дура…

Она снова засмеялась. Венсан нашел ее восхитительной.

— Я вам помогу!

Он подхватил ее и без труда понес к лестнице. Но подняться оказалось сложнее. Он ступал неуверенно, сохранять равновесие становилось все труднее, он несколько раз спотыкался. Серван смеялась как подросток, он же двигался с большим трудом. Все же они благополучно добрались до цели, Венсан опустил ее на кровать и снял с нее ботинки.

— Ну вот, теперь можете закрыть глаза!

— Завтра меня надо разбудить в шесть утра! Иначе я опоздаю…

— Без проблем.

И неслышным шагом двинулся к двери.

— Венсан?.. Вы обещаете, правда?

— Не беспокойтесь… Даже под пыткой ничего не скажу!

Он погасил свет, но она снова позвала его:

— Венсан? Мне было очень приятно поговорить с вами. Вы очень клевый чувак.

В темноте он улыбнулся. Из жалкого типа он дорос до звания клевого чувака. Его эго это оценило.

— Спокойной ночи, Серван.

Он спустился на первый этаж. В изрядном замешательстве. Из-за алкоголя, из-за признаний. Вспомнив свою попытку сближения, он расхохотался и еще долго хохотал в одиночестве.

У него нет ни единого шанса.

Он убрал со стола и открыл дверь, выпуская Галилея. Потом постоял несколько минут на террасе, опершись на балюстраду и вдыхая ночные запахи. Чтобы проветрить голову.

Не заметив, что кто-то из темноты наблюдал за ним.

Глава 15

Серван встала рано и в превосходном настроении. Сегодня у нее выходной, но это не повод валяться в постели: ее ждала экскурсия на озера.

Ее ждал Венсан.

Она принялась за завтрак, вполне способный удовлетворить великана: предстояло продержаться до полудня. Занимаясь сборами, рассеянно послушала новости. Старые джинсы, отрезанные по колено, футболка и новая пара походных ботинок, выбранных по совету Венсана. Она вышла с запасом времени и, напевая, спустилась с пятого этажа. На парковке она заметила молодого человека и пошла ему навстречу.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? Вы кого-то ищете?

— Нет, спасибо. Я живу здесь… Я Николя Вертоли, сын аджюдана…

— Рада с вами познакомиться! — произнесла она, пожимая ему руку. — Я — Серван Брайтенбах. Раньше я вас никогда здесь не видела…

— Я живу в Ницце. Я там учусь… И приезжаю не каждый уик-энд. А вы? Вы здесь давно?

— Я приехала в начале мая.

— Вы отправляетесь на пешую экскурсию?

Она кивнула.

— Одна?

— Нет! С проводником…

— Лапаз?

— Да.

Пока она рассматривала молодого человека, он закурил сигарету. От двадцати до двадцати пяти, совершенно не похож на отца, а вид печальный, как у матери. Интересно, он от нее унаследовал депрессию?

Он предложил ей сигарету.

— А что вы изучаете?

— Современную литературу.

— Супер… И кем вы предполагаете работать?

— Преподавать…

— Преподавать? — восхищенно повторила Серван. — Здорово!

— Ну, как сказать…

— Как это как сказать?

— Я выбрал литературу, потому что у меня плохо с математикой, но не могу сказать, чтобы она мне нравилась.

— А что же вам нравится?

— Ничего! — признался он с обезоруживающей улыбкой.

Странный он какой-то, этот Николя. Лицо подростка, голос мужчины; огромные зеленые глаза, светлые, коротко подстриженные волосы.

И готов довериться незнакомой женщине.

— Мне пора, — произнесла Серван, бросая и раздавливая окурок.

— А что в программе вашей экскурсии?

— Все встречаются в Аллосе, а потом идем в пеший поход на озера.

— Увидите, как там великолепно…

Она протянула ему руку.

— До скорого! — произнесла она с очаровательной улыбкой. — А вы разве не на каникулах?

— Да, конечно… Я останусь здесь до конца сентября.

— Значит, еще увидимся… Хорошего дня, Николя!

Она села в машину и уехала, провожаемая взглядом грустного молодого человека. Сегодня 16 июля, понедельник: несколько дней назад в долину нахлынули туристы. Но в такой ранний час машин на дороге еще мало, и она быстро приехала в Аллос. Прибыв первой на место встречи, она решила скоротать время за чашкой кофе. Выбрав пустующую террасу ближайшего бара, она заказала кофе с капелькой молока. Торговцы торопились открывать свои заведения, на главной деревенской улице одну за другой убирали ставни, защищавшие витрины магазинов. В самом баре трое мужчин у стойки пили кофе. Скорее от скуки, нежели из интереса, Серван прислушалась к их разговору. Они обсуждали волка, который, судя по слухам, зарезал трех овец в соседней долине.

Перестрелять этих серых гадов!

Или потравить!

Потрясающе, подумала девушка. Хорошо, что Венсан еще не приехал и не слышит этих глупостей!

Увидев, как к ней направляется Батист Эсташи в форме смотрителя, она встала, чтобы пожать ему руку.

— А вы ранняя пташка!

— Я жду Венсана.

— Могу я присесть к вам за столик?

— Прошу вас.

Он бросил взгляд внутрь бара.

— Они говорят о волках, — прошептала Серван.

— Нашли что обсуждать! — презрительно произнес Батист.

Хозяин кафе принял заказ смотрителя, даже не глядя на него. Эсташи явно находился на вражеской территории. Но похоже, его это нисколько не беспокоило.

— Я ошибаюсь или хозяин относится к вам совсем не дружественно?

— Когда работаешь на парк, трудно обзавестись друзьями!

— Здорово напрягает?

— В любом случае привыкаешь… А потом, я верю в необходимость того, что я делаю, а это самое главное… Так что? У вас есть новости о браконьерах?

— Нет, — шепотом призналась Серван. — Двоим из нашей группы поручили провести расследование, но они ничего не нашли… К несчастью, придется ждать, когда их застанут на месте преступления.

— Меня бы удивило, если бы они так быстро вернулись в те места, где из-за них погиб Пьер… В любом случае уверенности нет.

— Вы считаете, что Пьер сам упал, не так ли?

— Не знаю… Мне кажется странным, что он упал с такого безопасного участка тропы…

— Именно это и говорит Венсан.

— В любом случае мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что произошло…

— У вас пораженческое настроение, Батист! Я с вами не согласна…

— Надеюсь, вы правы, хотя очень скоро вы поймете, что здешние тайны крайне редко находят свою разгадку.

— Если уж речь зашла о тайнах, скажите, вы знаете сумасшедшего старика, что бродит по долине?

— Какой сумасшедший старик?.. Единственный сумасшедший старик здесь — это я!

Она прыснула от смеха, а Батист разгладил усы.

— Тот, кто живет в заброшенной деревушке, название которой я забыла и которая площадью не больше двух квадратных метров! У него палка и шляпа…

— Ах, Стрегоне?.. Разумеется, я его знаю… Здесь все так или иначе его знают… Почему вы спрашиваете?

— Что вы о нем знаете?

— Это допрос?

— Да, конечно! — кивнула она с улыбкой.

— Так вот, он итальянский иммигрант, давным-давно перебравшийся сюда, в долину… Он помогает лесникам, а в летние месяцы работает пастухом… Летом он охраняет стадо овец… В Валлоне.

— А вы разговаривали с ним?

— Он не любит разговаривать, но со мной он готов обменяться парой слов… К тому же он прекрасный информатор!

— Информатор? — удивилась молодая женщина.

— Да, он иногда мне кое о чем рассказывает… Он всегда на месте и видит, что происходит вокруг!

— Он говорит по-французски?

— Зависит от того, в каком он настроении! В основном это смесь итальянского, местного говора и французского, но я его понимаю… А почему он вас интересует?

— Я встречала его дважды, и он показался мне очень странным…

— Увидите, чего-чего, а странных типов в этом краю хватает!

И, словно подтверждая его слова, трое волконенавистников вышли из бара. Серван узнала Порталя, уже известного ей сотрудника мэрии Кольмара. Бросив злобный взгляд на Батиста, они мимоходом оглядели Серван. Однако никто не посмел сказать какую-нибудь гадость.

— Я была уверена, что они непременно отпустят очередную дурацкую шутку! — сказала Серван.

— Со мной они себе такого не позволяют.

— Ах вот как? И почему вы попали в такой фавор?

— Потому что я тот единственный, с кем надо договариваться обо всем, что касается охоты… Поэтому им лучше не доставать меня.

— Но ведь охота в парке запрещена!

— Да, в центральной его части. Но на периферии разрешена… И там им приходится вести переговоры со мной относительно численности дичи, которую они имеют право добыть.

— А почему вы этим занимаетесь?

— Потому что я единственный в команде, кто ходит на охоту.

— Так вы охотник? — удивленно воскликнула Серван.

— Вас это удивляет?

— Ну… Да. И на кого вы охотитесь?

— На серну.

На лице ее появилось брезгливое выражение.

— И вместе с тем нет никого, кто бы так усердно, как я, не преследовал браконьеров и тех, кто злоупотребляет разрешением на охоту, — уточнил Батист.

— И вы не видите в этом никакого противоречия?

Загадочно улыбнувшись, он подкрутил усы.

— В любом случае кто-то же должен этим заниматься.

— Согласна… Но я не могу понять, как вы можете стрелять в тех же самых серн, которых вы охраняете…

— В год я убиваю очень мало животных, и я их очень тщательно выбираю… Я отстреливаю только старых самцов или больных зверей.

— Это еще хуже!

— Вы вправе так думать, — произнес он. — Но я охотился всегда и всегда буду охотиться.

— Старый Медведь пытается обратить вас в сторонницу охоты?

Серван обернулась: у нее за спиной стоял Венсан.

— Старый Медведь? — повторила она.

— Так зовут его друзья, — уточнил проводник, усаживаясь за столик.

— Старый Медведь или герой-любовник, в любом случае ему не удастся меня обратить в свою веру! — заверила она.

— Тем лучше! — произнес Венсан, делая знак хозяину. — Иначе я вам больше слова не скажу!

— Вы лучше ему это скажите! — выразительно промолвила Серван.

— Вы правы… Но он — это совершенно особый случай.

— В любом случае он тоже обязан со мной разговаривать! — заметил Батист. — Иначе он потеряет свое разрешение на работу в парке.

— Ну вот, мне уже угрожают! — со смехом произнес Венсан.

Серван с удовольствием смотрела на них. В обществе этих мужчин, напичканных противоречиями, но таких обаятельных, она чувствовала себя прекрасно. Они корнями уходили в здешнюю землю, были привязаны к ней страстно, и эта страсть позволяла им жить полной жизнью. Внезапно она вспомнила об унылом молодом человеке с зелеными глазами, не имевшем никаких страстей.

А я? Есть ли у меня страсть? Никакой. Как, впрочем, и никаких корней.

— Вы о чем-то сильно задумались, — заметил Венсан, пробуя кофе, который хозяин все же принес ему.

— Я размышляла о разных вещах, — ответила она. — Я бы сказала, что… что вам повезло, обоим повезло. У вас есть страсть, и вы ею живете каждый день…

— Это не вопрос везения, — возразил Венсан. — Достаточно определить, чего ты хочешь от жизни. Если из этого исходить, все препятствия можно преодолеть…

Разумеется, нет непреодолимых препятствий. Таков его девиз.

— Что ж, идемте, бригадир? Первые клиенты, наверное, уже ждут…

— Идемте, — ответила она, роясь в карманах в поисках мелочи.

— Что намечено на сегодня? — спросил Батист.

— Озерное кольцо.

— А… Я, пожалуй, тоже поднимусь наверх… Возможно, мы и пересечемся!

Серван и Венсан направились в сторону площади, где находилось турбюро, и издалека заметили шестерых терпеливо ожидавших туристов.

— Вы подождете меня пару минут? — извиняющим тоном спросила Серван. — Мне надо зайти в бюро и оплатить экскурсию…

— Не трудитесь, — прервал ее проводник. — Я вас приглашаю.

— И речи быть не может!

— Серван, пожалуйста… Доставьте мне удовольствие: соглашайтесь.

— Хорошо, согласна… Только один раз.

Казалось, Венсан был удовлетворен, во всяком случае, он бодрым шагом направился к клиентам. Коротко изложив им программу, он сел за руль пикапа, чтобы возглавить кортеж, которому предстояло подняться до стоянки Ло. Серван устроилась рядом с ним, — похоже, она гордилась своим привилегированным местом.

— Ну как? — начала она разговор. — Выбрали добычу?

Несколько секунд он молчал, словно размышляя, потом присоединился к игре:

— Возможно… Брюнетка с короткой стрижкой довольно симпатичная, к тому же она просто пожирает меня глазами!

— Малышка с большой задницей?

Рассмеявшись, он повернулся к своей пассажирке, смотревшей на него в упор.

— Она вам не нравится?

— Нет, она не произвела на меня никакого впечатления! Очевидно, у нас с вами разные вкусы!

Она удивлялась, что может запросто разговаривать с этим мужчиной как с сообщником и даже обсуждать с ним запретную тему.

— Ну, так вы мне ее оставите?

— Вы просто кошмарный тип! — возмущенно воскликнула она. — Кошмарный тип!

Они проехали деревушку Виллар-О, последние дома перед въездом в центральную зону парка. Сегодня на свидание явилось солнце, и снег покинул горные пики. Отныне здесь царствовало лето.

— Мне есть о чем вам рассказать, — внезапно произнес Венсан. — Вчера я заехал к нотариусу в Сент-Андре и кое-что узнал о продаже тех участков…

— Он согласился вам рассказать?

— Ну, он мне кое-чем обязан… Я спас его сына, когда тот в горах свалился в пропасть. Благодаря мне он остался жив.

— Тогда он действительно должен вас благословлять! И что же?

— Так вот, Порталь приобрел участки в январе, а в марте того же года перепродал их мэрии.

— То есть они находились у него в собственности всего два месяца?

— Совершенно верно!

— Кто ему продал эти участки?

— Понимаете… Жюльен…

— Жюльен Мансони? — воскликнула Серван.

— Да, Жюльен Мансони… Он получил их в наследство от тетки много лет назад и безуспешно пытался сбыть… Пока не случилось чудо в лице Порталя!

— И за сколько Жюльен их продал?

— Практически за бесценок, — вымолвил Венсан. — Порталь приобрел два участка за горстку инжира и за золото продал их мэрии… Явно какие-то махинации между мэром и его подчиненным.

Серван задумалась, потом опустила стекло, желая вдохнуть свежесть лиственничного леса.

— Да, пожалуй, верная догадка, — внезапно изрекла она. — Но может быть, и нечто иное.

— Я вас слушаю…

— А если Порталь служит всего лишь прикрытием в этой трансакции?.. Представим себе, что Жюльен получил деньги от мэрии… Но не хотел официально зафиксировать… Порталь вполне мог стать подставным лицом. В таком случае это уже махинация не между мэром и Порталем, а между мэром и Жюльеном Мансони.

— Думаю, вы ошибаетесь, Серван! Жюльен никогда не был приятелем мэра! Они всей душой ненавидят друг друга!

— Возможно… Но представить себе можно все… Не стоит ничем пренебрегать.

— Нет, уверен, вы идете ошибочным путем, — возразил проводник. — По причинам, которые нам пока не известны, мэр захотел дать Порталю денег и совершил бессмысленную сделку, чтобы законным образом вручить ему сумму… А Жюльен, сам того не желая, это позволил…

— А разве Порталь похож на человека, у которого есть пиастры? — спросила она.

— Не знаю, — признался Лапаз. — Я всего лишь набил ему морду и больше с ним не встречался!

— Да, конечно… Но вы же знаете, живет он в лачуге или в роскошном шале!

— Я знаю лишь, что он живет в Виллар-Эсье, крошечной деревушке, расположенной ниже по долине. Неподалеку от ущелья Сен-Пьер. Но признаюсь, я не в курсе, является ли он собственником жилья или снимает его. Во всяком случае, речь точно не идет о сказочном замке!

— А его тачка?

— Старый «рейнджровер».

— Получив большие деньги от мэрии, он наверняка мог бы купить себе дом или новую машину… Вам не кажется?

— Да, конечно… Но мог и отложить на черный день… А может, он просто жмот!

— Может быть… Есть и третья версия… А если Лавесьер сам себе заплатил? Тогда Порталь снова служит подставным лицом, а мэр таким образом перекладывает общественные деньги в собственный карман… Он переводит их Порталю, а тот ему возвращает…

Венсан, улыбаясь, смотрел на нее:

— Знаете, а у вас богатейшее воображение, бригадир!

— Спасибо!

Они прибыли на стоянку Ло, где уже припарковались несколько десятков машин. Туристы собрались вместе, Венсан быстро уладил все формальности с дамой, которая по случаю теплого солнечного дня устроилась на улице перед маленьким домиком, где размещалось турбюро, и группа тронулась в путь.

— И эта тоже? — тихо спросила Серван.

— Нет, она нет! Она замужем, у нее двое мальчишек…

— Ну и что? Когда вас это останавливало?

— С тех пор, как у нее есть муж ростом под два метра и весящий не меньше центнера! — со смехом ответил он. — Она просто друг…

— Тогда, пожалуй, верю!

Он обернулся, рассматривая туристов, дисциплинированно следовавших за ним; группа очень разная, и каждый ее участник ожидал от сегодняшнего дня чего-то исключительно своего.

— Все в порядке? — спросил проводник.

С виду все в порядке. Подъем к озеру Аллос начался по широкой тропе и трудностей не представлял. Но через десять минут Венсан свернул влево, в направлении перевала Кайоль и горы Пела. Подъем круче, тропа у́же.

Подъем давался Серван легче, чем вначале. Она стала более выносливой, шаг стал уверенней. Пропустив группу вперед, она пошла замыкающей, не желая отвлекать внимание Венсана.

И оставляя себе время смотреть по сторонам.

Видеть невероятно чистое небо, слушать пение ветра, шелестевшего ветвями в вершинах деревьев, слушать землю, высыхающую под первыми лучами солнца, касаться морщинистой коры сосен и удивительно нежных иголок лиственниц, наслаждаться ароматом густого подлеска.

Любоваться скалами, поросшими разнообразными лишайниками. Восхищаться стремительным замысловатым полетом альпийского вьюрка, удивляться громкому пению маленького крапивника.

Для тех, кто жаждал узнавать новое, с Венсаном каждый шаг становился настоящим открытием. Бард здешних мест, открыватель здешних сокровищ. Защитник хрупкого природного равновесия. И у Серван постепенно раскрывались глаза. Ослепленные ярким светом, красотой и остроумием.

Венсан перестал быть просто проводником.

Он стал ее проводником.

* * *

Андре Лавесьер вошел к себе в кабинет, когда утро уже плавно переходило в день: подписать документы в нескольких папках и завершить подготовку к ближайшему муниципальному совету. Погрузившись в роскошное кресло из кожзаменителя, он с удовлетворением увидел извещение о размещении госзаказа, адресованное предприятию в Дине, а именно фирме, принадлежавшей кузену его жены. Всегда хорошо работается, когда работаешь на себя.

Лавесьеру было слегка за пятьдесят. Невысокого роста, приземистый, тучный, с ласковым и улыбчивым лицом, светлыми глазами и волосами с проседью. Однако за его добродушной улыбкой скрывались острые зубы и воля из закаленной стали. Мэр добивался всего, чего хотел. Любыми способами. Ловкий переговорщик и великий жрец демагогии, доведенной им до совершенства, он железной рукой держал вожжи управления коммуной. Большинство жителей его боялись и одновременно уважали, ибо видели в нем человека, знающего обо всех их проблемах. Но главное, он являлся основным работодателем долины. Без него, без его согласия не делалось ничего. Даже мэр Аллоса, в сущности, был одним из его лакеев. Одним из многих мелких муниципальных служащих.

Подобно добродушному отцу семейства, мэр Кольмара всем говорил «ты». Но все обращались к нему на «вы».

Когда раздался телефонный звонок, он изучал документы, которые собирался представить на рассмотрение в муниципальный совет.

— Это Марк Белло, — сообщила секретарша. — Он непременно хочет поговорить с вами, заявляет, что это очень важно.

— Соедини его со мной…

Марк Белло, помощник мэтра Гримальди, нотариуса в Сент-Андре.

— Марк! Как дела?

— Прекрасно, месье Лавесьер. Благодарю вас…

— Что у тебя стряслось?

— Я хотел бы рассказать вам кое-что… может, вас заинтересует… Вчера к мэтру Гримальди приходил Лапаз…

— Лапаз?

— Да, проводник…

— Я знаю, кто такой Лапаз! Чего ему надо?

— Я толком не знаю, потому что он закрылся в кабинете вместе с Гримальди…

Лавесьер с досадой выдохнул. Зачем беспокоить его из-за такой ерунды?

— А через десять минут, — продолжал Белло, — старик попросил меня принести документы о продаже двух участков… Участков, которые Порталь купил у Мансони…

Лавесьер так сильно сжал зубы, что они зловеще заскрипели. Дело становилось интересным. А главное, неприятным.

— Я подумал, что вам лучше об этом знать, — медоточивым голосом добавил Белло.

— Ты правильно поступил… А что еще тебе известно?

— Ничего, месье… Только то, что они оба просматривали эти документы.

— Отлично… Постарайся узнать больше… Спроси Гримальди.

— Я попробую, месье Лавесьер…

— А как там твоя невестка? Она вернулась в мэрию Сент-Андре?

— Да, месье… Не устаю вас благодарить.

— Да полно… так естественно — помогать друзьям.

Мэр повесил трубку и яростно ударил кулаком по столу:

— Черт подери! Сколько еще этот тип будет действовать мне на нервы?!

На пороге кабинета появилась его секретарша Жослин:

— Что с вами, Андре?

Несколько минут мэр рассматривал секретаршу, словно барышник оценивал лошадь. Сегодня она была особенно красива. С темной гривой волос, соблазнительными округлостями и миндалевидными глазами, подведенными черным карандашом, она пробуждала желание. Андре не раз подумывал, не попытать ли удачи с ней. Но в последний момент всегда отказывался. Как с Жослин, так и со всеми остальными. Он и сам толком не мог объяснить почему. Ни из робости, ни из боязни быть отвергнутым, ни даже из желания сохранить верность супруге, с которой он давным-давно мало что делил.

Вероятнее всего, он просто-напросто исходил из справедливого утверждения, что с красивыми женщинами хлопот не оберешься. А он не любил усложнять себе жизнь.

— У вас неприятности? — спросила обеспокоенная секретарша.

— Ничего особенного! — заверил он ее. — Но вызови-ка ты мне Порталя… Пусть придет сегодня к концу рабочего дня…

— Хорошо. Непременно этим займусь.

— Спасибо, Жослин.

* * *

— Остановимся здесь, — объявил Венсан, опуская рюкзак на землю.

Туристы, похоже, очень обрадовались, что наконец настал час привала, и в живописном беспорядке расселись вокруг проводника. Серван устроилась рядом с ним.

— Итак, наша прогулка вам нравится?

— Она просто волшебна, — произнесла девушка с искренним волнением в голосе. — Мне кажется, я постепенно влюбляюсь…

— В меня? — спросил он, широко улыбаясь.

— Да нет же! Во все это…

Она описала рукой круг, стремясь охватить окрестный ландшафт.

— Я очень рад…

Поджав ноги, она обхватила руками колени и, казалось, погрузилась в размышления. Венсан же приступил к трапезе.

— А вы почему не едите? — удивленно спросил он.

— Да как-то не хочется…

— Надо есть… Потому что, когда мы начнем спускаться, я не понесу вас на себе!

Она безропотно открыла рюкзак и вытащила фляжку, чтобы утолить жажду.

Группа остановилась на берегу озера Гарре, сверкавшего, словно сапфир, в центре каменного ларца. Ларца в форме кубка, наполненного водой кристальной чистоты.

Здесь, на высоте, деревья сдавались и прекращали бороться за выживание. И только несколько видов цветов оживляли усеянные валунами альпийские луга своими яркими красками. Пронзительно-синяя горечавка Коха, альпийская астра с желтой серединкой и нежными сиреневыми лепестками. Маленькие гвоздички, соперничавшие розовым цветом с бледно-розовым очитком Эверса. Взрыв красок в краю скал, отличная уловка для привлечения любителей пыльцы. Чтобы до конца лета обеспечить себе замену. Здесь все совершалось в ускоренном темпе. Сразу после таяния снега и непосредственно перед выпадением снега.

Вечное возвращение.

— Как вы посмотрите на то, чтобы встретить восход солнца на высоте трех тысяч метров? — внезапно предложил Венсан.

Устремленные на него глаза Серван засияли, словно у девчонки.

— Там, на вершине Пела, — добавил проводник, указывая пальцем на гору.

— Это было бы чудесно…

— Я вас отведу.

— Я готова!

И она, не отрывая взгляда от озера, впилась всеми зубами в сэндвич.

Синева, утопающая в синеве, подумал Венсан.

Он изучал ее тонкий профиль и находил его очень привлекательным.

Все более привлекательным, с каждым днем.

В горах она расцветала подобно высокогорному цветку. Вода, отражавшаяся в ее глазах, казалась волшебной. Ее волосы, такие светлые, вбирали и отдавали свет, ее кожа нетронутой белизны… Она не из тех, кого с первого взгляда называют красавицами. Надо подолгу рассматривать каждый участок ее лица. Каждый изгиб ее тела. Слушать ее хрипловатый голос и звонкий смех.

Нет, не надо этого делать.

Венсан отвернулся и тоже погрузил взгляд в холодные воды озера. Чтобы погасить в нем огонь.

* * *

Порталь припарковал свой «рейнджровер» перед громадным шале Лавесьеров. Его громко приветствовали две охотничьи собаки, проживавшие в доме.

— Довольно! На место! — угрожающе прикрикнул он на собак, сопроводив команду не менее грозным жестом.

Два спаниеля, поджав хвосты, потрусили к будке. Ему открыла Сюзанна Лавесьер. Супруга, преданная, молчаливая. Суровая.

— Здравствуйте, — почтительно произнес Порталь.

Эта женщина всегда производила на него гнетущее впечатление.

— Я пришел к месье Андре… Он просил меня прийти.

— Он вас ждет, — без улыбки подтвердила она.

Они прошли через просторную гостиную и вышли на террасу. Мэр сидел в кресле для отдыха и читал газету. Увидев неуклюжего колосса, загородившего солнце, он отечески ему улыбнулся:

— А, Порталь! Садись же…

Никто никогда не называл Порталя по имени, словно его у него и не было.

Гигант устроился метрах в десяти от хозяина дома.

— Да иди же сюда, поближе, дурачок ты мой!

Порталь взял стул и поставил его напротив кресла.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Пастис?

— Ну да, пастис!

— Сюзи! — прокричал хозяин.

Через несколько секунд жена появилась в проеме двери.

— Будь так любезна, принеси нашему гостю холодный пастис…

Когда пастис был принесен, Порталь приготовился внимательно слушать мэра.

Своего патрона, своего гуру, своего хозяина…

— Ты кому-нибудь говорил о продаже участков? — начал мэр.

— Участков? Нет, я ничего не говорил, месье Андре. Совсем ничего…

— Ты уверен, что никому не говорил? Лучше скажи мне, иначе…

— Нет, никому. Уверен.

— Хорошо… Мне бы хотелось, чтобы ты последил за Лапазом, — доверительным тоном произнес Андре.

— Лапазом? Я видел его сегодня утром… У него клиенты в Аллосе. И он сидел в баре с этой птичкой из жандармерии… Вместе с Эсташи.

— Да плевать мне на Эсташи! Меня интересует этот поганый проводник… Говоришь, он разговаривал с девицей из жандармерии?

— Да, с новенькой… Мне кажется, они вместе отправились на экскурсию.

— Черт! Только этого не хватало…

— Так что я должен делать? — непонимающе спросил Порталь.

— Ты не должен выпускать из виду Лапаза. Я хочу знать, что он делает, когда у него нет туристов.

— Зачем?

— Делай, что говорят, и не задавай вопросов.

— Согласен… Когда начинать?

— Прямо сейчас, дубина! И постарайся, чтобы он тебя не заметил…

— Хорошо… А за девушкой тоже следить?

Мэр недобро взглянул на него.

— Я просто так сказал, на всякий случай, — уточнил Порталь.

— Во всяком случае, если я не ошибаюсь, то, приглядывая за проводником, ты проследишь и за девицей…

Мэр встал, Порталь последовал его примеру, торопясь прикончить свой пастис, прежде чем его проводят к выходу. Лавесьер вытащил из кармана купюру в двадцать евро:

— Держи, купишь какую-нибудь ерунду своему малышу.

— Спасибо, месье Андре…

— А теперь проваливай. Как только узнаешь что-то интересное, позвонишь мне. И главное, чтобы тебя не заметили! Понял?

Порталь кивнул и через сад пошел к своей машине. Молодой пес с ворчанием бросился к нему, но получил сильнейший пинок в бок. Издав пронзительный визг, он пополз в будку.

Глава 16

Уперев руки в бедра и откинув назад голову, Серван перевела дух. Три четверти часа непрерывной ходьбы, однако она делает успехи. Гордясь своими достижениями, она медленно направилась к жандармерии, постепенно обретая привычный ритм дыхания. После целого дня, проведенного на приеме, дня, заполненного скукой и бумагами, какое удовольствие наконец размять ноги!

Она шла по берегу Ланса, стремительно несущего свои воды в Вердон и выбравшего Кольмар свидетелем их бурного слияния. Река, явно наделенная благоразумием, но во время сильных гроз способная смести все на своем пути.

Подойдя сзади к дому Эдельвейс, она заметила Николя Вертоли, сидевшего на берегу реки. Ей захотелось поговорить с ним, словно они старые друзья. Молодой человек не слышал, как она подошла: шум воды заглушил звук ее шагов.

— Привет, Николя!

Встрепенувшись, он повернулся, не успев вытереть слезы, которые наверняка хотел скрыть. Увидев его печальное лицо, Серван почувствовала себя очень неловко. Николя торопливо стер с лица последние следы своей печали.

— Что-то пошло не так? — спросила молодая женщина, садясь рядом с ним. — Я помешала вам?

Два глупых вопроса, один за другим.

Разумеется, она ему помешала! Но теперь, когда его секрет открылся, почему бы не узнать, отчего он так грустен. Ей всегда нравилось помогать мятущимся душам, истинное призвание социального работника. В конце концов, она, наверное, ошиблась с выбором профессии…

Николя протянул Серван сигареты. Не слишком-то они показаны после долгой ходьбы! Однако она взяла, чтобы установить контакт и как-то занять себя.

— Вы не обязаны со мной разговаривать, — уточнила она так участливо, как только могла. — Я ничего не видела, вы же знаете…

Он растерянно улыбнулся ей, и она постаралась взглядом приободрить его.

— Не говорите ничего моему отцу, — попросил он.

— Разумеется!.. Тем более что мне, вообще-то, незачем с ним разговаривать!

— Вы, конечно, считаете меня смешным, потому что я пришел плакать на берег этой бурной речки…

— Смешным? Нисколько… Мне очень жаль, что у вас есть причина для слез.

— У меня их тысячи, — признался он. — Тысячи…

Тысячи, это, пожалуй, перебор! Ведь в конечном счете мы всегда плачем только над собой… Впрочем, сейчас не время сообщать ему данную сенсационную новость.

— И одной причины хватит, — понимающе произнесла она. — Со мной такое тоже случается… Такое со всеми случается.

— Сын жандарма не должен плакать! — ответил Николя, подражая интонациям отца.

— Конечно! — улыбнулась Серван. — Вы здесь выросли?

— Нет… Когда мы сюда приехали, мне уже исполнилось десять. В этой долине родился мой отец. Потом он уехал отсюда. Но после того как он объехал все казармы Франции и Наварры, он наконец смог осесть в краю своего детства. С тех пор он делает все, чтобы его отсюда не убрали…

— А вы любите горы?

— Да…

— Я тоже! Я обожаю это место… Сначала я думала, что буду скучать в этой богом забытой дыре, но неожиданно поняла, что постепенно влюбляюсь в этот край.

— Вы приехали одна? Я хочу сказать, вы не замужем?

— Нет! Я приехала со своим чемоданом, и все…

— Я рад, что вам здесь нравится. Как вас встретили здешние мальчики?

— Неплохо… Они все еще относятся ко мне с недоверием, но это проходит…

— А мой отец? Не слишком вас достает?

— Он превосходный начальник, — искренне заверила она. — Уверена, лучшего мне не найти…

— Вы так говорите, потому что я его сын!

— Нисколько! Я действительно так думаю… Но, конечно, каждый смотрит на него по-своему… Знаете, ваш отец никогда не делал разницы между мной и всеми остальными.

— Вы правы, у него много положительных качеств, — согласился Николя. — Но у него… немного устаревшие взгляды!

— Но ведь жандармерия — та же армия! — напомнила Серван. — Следовательно, соблюдение дисциплины является обязательным.

— Конечно, ты права…

Неожиданное обращение на «ты» означало для нее, что он оценил ее поддержку. В сущности, они почти ровесники.

— Что ты будешь делать летом? — продолжила она разговор.

— Не знаю… попробую заняться повторением, ведь я завалил бакалавриат, и в сентябре мне придется пересдавать экзамены… Но, честно говоря, мне на них наплевать!

Она не пыталась узнать больше, поскольку он явно не желал делиться с ней своими страданиями.

— Послезавтра у меня выходной, и я собираюсь подняться на вершину Сеолан, — начала Серван. — Хочешь пойти со мной?

— Почему бы и нет?

— Я на машине, могу подхватить тебя… Встречаемся с Венсаном в семь тридцать в Лафу.

Молодой человек внезапно дернулся.

— Черт! — произнес он со смущенной улыбкой. — Я забыл… Послезавтра я не могу…

— Жаль… Было бы здорово. Конечно, маршрут не из легких, но здорово!

— В следующий раз! — заверил он ее, вставая. — Спасибо, что составила мне компанию.

Он быстро удалился, и в какой-то момент она осталась наедине с рекой; однако она не спешила возвращаться к себе в студию, ибо та день ото дня казалась ей все меньше.

* * *

Венсан пожал руки туристам и с удовольствием выслушал их благодарности. Затем отправился в турбюро, куда вошел через служебный вход, так как для посетителей оно уже закрылось. Там он увидел Мишель, она вытирала пыль со стеллажей.

— Добрый вечер…

Она молча смотрела на него. Похоже, восстановить прежние отношения будет сложно.

— Что тебе надо? — сухо спросила она.

— Я пришел посмотреть, сколько человек записалось на завтрашнюю экскурсию.

— Ни одного! — не без удовольствия заявила она.

— Что ж, ничего не поделаешь…

Она продолжила свое занятие, но он явно не собирался уходить.

— Что тебе еще нужно?

— Быть может, мы могли бы поговорить…

— Поговорить? О чем? Ты хочешь поговорить? Для исповеди есть кюре!

— Послушай, Мишель, нам предстоит вместе работать, и, честно говоря, я бы предпочел, чтобы наши отношения были немного лучше…

— Между нами всегда будет труп Мириам!

Ее вполне предсказуемая атака его не обескуражила. Сев на стул, он наблюдал, как она старательно вытирает воображаемую пыль.

— Ты теперь всю жизнь будешь меня ненавидеть?

— Да.

— Но, согласись, не я же убил ее! Я этого не хотел, ты прекрасно знаешь…

Она оставила тряпку и наконец посмотрела на него. По ее суровому взгляду он понял, что попытка примирения провалилась.

— Я никогда не смогу забыть того, что мне довелось увидеть. Двадцатилетняя девушка, мертвая, на кровати, совершенно обескровленная. Ты не видел ее… Поэтому тебе легко забыть о ней.

Он молчал, предпочитая дать ей возможность выплеснуть весь яд.

— И даже если ты этого не хотел, ты спровоцировал ее! Она была очень впечатлительной… А ты всего лишь позабавился с ней, поэтому она и умерла. Чтобы ты смог произвести свой выстрел!

Если смотреть под таким углом, то он действительно чуть ли не преступник. Вынесенный ею приговор, не подлежащий обжалованию, задел его за живое.

— Поэтому у меня нет никакого желания говорить с тобой, — завершила она. — И мне хотелось бы, чтобы ты понял, что это окончательно… Можешь сдохнуть хоть завтра, мне все равно. Ясно?

— Куда уж яснее!..

Поняв, что сумела задеть его до глубины души, она, казалось, обрадовалась, увидев, как болезненно исказилось его лицо. И даже позволила себе улыбнуться. Презрительной улыбкой.

— Ты снова взялся за свое с этой маленькой жандарметкой? — поинтересовалась она.

— Не лезь, куда тебя не просят! — рявкнул Венсан.

— Ты прав! Меня это не касается! Ты для меня больше не существуешь… ты ничто… Впрочем, бюро закрыто, и тебя просят немедленно покинуть помещение.

Неожиданно он двинулся на нее с таким свирепым видом, что она отступила.

— Что еще тебе надо?

— Мои деньги! — ответил он.

Она направилась в заднюю комнату и спустя несколько секунд вышла оттуда с конвертом, который бросила на стойку.

— Наличные и чеки, все там, — произнесла она. — Деньги за последние десять дней… Пересчитываешь, подписываешь квитанцию и сваливаешь!

— Нет проблем! Мне вряд ли будет не хватать твоего общества…

Не пересчитывая, он подписал квитанцию. Громко хлопнув дверью, он прыгнул в пикап и на недозволенной скорости помчался по центральной улице Аллоса. В конце концов, Мишель никогда не была его подругой; исключительно рабочие отношения. Так что она может думать все, что угодно.

Согласен, она страдала, обнаружив тело Мириам. Согласен, есть вещи, которые забыть нельзя.

Но его вины в этом нет.

Он свернул на лесную дорогу и включил радио. Однако напрасно он увеличивал громкость, в голове его звенели только слова Мишель.

Он тоже не мог забыть лицо Мириам. Он думал о ней каждый день, она снилась ему каждую ночь.

Еще один кошмар.

Словно невольное отмщение, Мириам с ее глазами послушного ребенка неотступно преследовала его в его собственном мире, постоянно спрашивая: почему?

Почему ты не полюбил меня?

Почему ты убил меня?

И еще один кошмар.

Пополнивший сонмы жутких видений, превращавших его ночи в чистилище.

Он заметил, что днем эти бесформенные легионы, толпившиеся возле дверей его подсознания, вынужденно отступали.

Ночью бой возобновлялся с неслыханным ожесточением. Война, исход которой всегда одинаков: враг слишком многочисленный, поражение неотвратимо.

* * *

Вертоли, казалось, был поражен, увидев дичь, доставленную ему его ищейками.

В субботу вечером, незадолго до полуночи. Идеальное время для проверки машин и водителей на алкоголь-скорость-оружие. И именно Серван, Матье и Лебрен захватили крупную добычу: водителя, ехавшего на своем «БМВ» со скоростью более 130 километров в час. К несчастью, этим водилой оказался не кто иной, как Себастьян Лавесьер, единственный сын мэра.

Честно говоря, Вертоли предпочел бы, чтобы его подчиненные задержали какого-нибудь отдыхающего. Или вернулись с пустыми руками.

Он мерил шагами свой кабинет, гневно глядя на задержанного.

— Дайте ему алкотестер, пусть дыхнет, — велел он.

Матье вынул прибор, и Себастьян согласился пройти проверку. Результат не заставил себя ждать: рекордное количество паров!

— Ну хватит, не будете же вы держать меня здесь всю ночь! — теряя терпение, развязно воскликнул молодой человек.

— Замолчи! — прикрикнул на него Лебрен.

— О’кей, да, я немного выпил! Но мы отмечали день рождения приятеля и…

— Заткнись! — рявкнул Вертоли. — Ты не немного выпил, ты пьян в стельку! И в таком состоянии ты вел машину? Ты что, хочешь разбиться или как?

— Да ладно, я умею водить… и нечего дергаться как ненормальным!

Он попытался встать и чуть не упал лицом вниз. В самый последний момент Лебрен подхватил его и вернул на стул.

— Поместить его в камеру, чтобы протрезвел? — спросила Серван.

— Нет… Отвезете его к отцу. Завтра, когда проспится, пусть явится за своей машиной.

Она с изумлением посмотрела на шефа.

— Но… он же в стельку пьян! — запротестовала она. — И отказался подчиниться приказу остановиться! Нам пришлось гнаться за ним несколько километров!

— Вы отвезете его к отцу, и точка! — произнес аджюдан.

— Это отвратительно! — возмутилась девушка.

Презрительно улыбаясь, Себастьян уставился на нее, и его взгляд лишь удвоил ее возмущение.

— Делайте, что вам приказывают, бригадир! — велел аджюдан. — Матье, вы едете с ней. Выполняйте!

— Слушаюсь! — пришлось ответить Серван.

Тон ее и взор были особенно дерзкими.

Все огни погашены, — очевидно, супруги Лавесьер спали крепким сном. Только собаки яростно лаяли из своей конуры.

— Отлично, — выдавил Себастьян. — Высадите меня здесь… Я знаю дорогу!

— Замолчи! — ответила Серван. — Мы обязаны передать тебя с рук на руки твоим родителям… Тем более что ты на ногах не стоишь!

— Какого черта надо будить моих стариков! Я совершеннолетний и неутомимый, моя крошка!

— Смени тон! — приказала она, открывая дверцу. — Я не твоя крошка, запомнил?

Схватив Себастьяна за ворот, она вытащила его из машины, и он рухнул прямо к ней в объятия. Она не смогла удержаться на ногах, и оба упали на посыпанную гравием дорожку. Оказавшийся сверху юнец явно испытывал удовольствие от такого падения. Серван безуспешно пыталась высвободиться. Подоспевший Матье без церемоний схватил Себастьяна за шиворот, поднял и прислонил к машине. Серван смогла наконец подняться и отряхнуть форму.

— Очень жаль, моя крошка! — хмыкнул молодой человек.

— Заткнись! — прорычала Серван. — Заткни свою поганую глотку!

Презрительная улыбка юнца исчезла, уступив место изумлению, а потом злости.

— Ты у меня еще поговоришь! — угрожающе просипел он, пытаясь непослушными руками дотянуться до нее. — Ты еще не знаешь, кто я! Никто не смеет разговаривать со мной в таком тоне! Тем более маленькая дебилка в жандармской форме!

— Довольно! — произнес Матье. — Серван, звони! Пожалуйста…

Она направилась к крыльцу и держала палец на кнопке звонка до тех пор, пока в коридоре не зажегся свет. Дверь открыл сам мэр, в пижаме, халате, с растрепанными волосами и сонным взглядом…

— Добрый вечер, месье! Национальная жандармерия…

— Что случилось?

— Мы привезли вам вашего сына, месье, — продолжала Серван, стараясь контролировать себя. — Он находился за рулем в пьяном виде, а когда ему приказали остановиться, отказался выполнить приказание…

— Ах ты, мерзавец! — проревел Лавесьер, вперив взгляд в своего отпрыска. — Когда ты наконец возьмешься за ум?

— Ладно, давай отпускай меня! — пропыхтел Себастьян.

В это мгновение за спиной мужа показалась Сюзанна. Увидев форму, она испустила сдавленный писк, крик, задавленный в зародыше.

— Что-то случилось с сыном?

В темноте она не увидела Себастьяна.

— Да нет! — возразил ее муж, поднимая глаза к небу. — Все прекрасно…

— Где он? — простонала она.

— Да вот он я, бедняжка психованная! — ответил Себастьян — Ты что, совсем ослепла?

Серван застыла в изумлении; несколько часов содержания под стражей явно пошли бы этому мерзкому юнцу на пользу.

— Давай иди сюда! — промолвил отец, втаскивая пьяного отпрыска внутрь дома.

Желая удостовериться, что с сыном ничего не случилось, что он в целости и сохранности, Сюзанна попыталась заключить его в объятия, но он грубо оттолкнул ее. Андре смущенно улыбнулся молодым жандармам:

— Благодарю вас…

— Завтра ему надо явиться в казарму забрать свою машину, — сказал Матье.

— Он придет. Еще раз спасибо и доброй ночи.

— Доброй ночи, месье мэр, — ответил жандарм, отдавая честь.

Дверь закрылась, и они вернулись в свой джип.

— Мне очень жаль, — произнес Матье. — Тебе надо было дать мне вытащить его…

— Проехали! — сухо ответила Серван. — Я бы и сама сумела с ним справиться…

— Да успокойся ты!

— А меня нервирует, когда маленький говнюк ведет машину пьяный вдрызг, отказывается остановиться и уезжает, даже не отсидев под арестом до полного протрезвления! И все только потому, что его зовут Лавесьер… Однажды Вертоли сказал, что он не делает разницы между жителями долины! А получается…

— Но это сын мэра! Его нельзя оставить в камере!

— А почему?

— Ну, так заведено… И не только в Кольмаре… Везде так.

— А если завтра он кого-нибудь собьет насмерть?

— Понимаю, Серван. Но его отец, без сомнения, даст ему нагоняй.

— Нагоняй? Не смеши меня! Он заслуживает временного лишения прав и очень нехилого штрафа! А не какого-то нагоняя! К тому же, я уверена, он еще и накурился! От него за километр несло гашишем!

— Успокойся, Серван, — уговаривал Матье, паркуя машину возле жандармерии.

Войдя внутрь, они увидели Кристиана Лебрена и Вертоли: они о чем-то спорили.

— Ну и? — спросил старший аджюдан. — Все прошло нормально?

— Дальше некуда! — раздраженно ответила Серван. — Сыночка доставили папаше, и он позволил себе оскорбить меня!

— Подожди… — попытался остановить ее Матье.

— Но это правда! — не унималась девушка. — Впрочем, я забыла, что господин Лавесьер здесь в своем праве!

— Довольно! — оборвал Вертоли. — Кристиан и Матье, вы возвращаетесь на дорогу и дежурите там до двух часов. А вы, Брайтенбах, идете за мной ко мне в кабинет!

— Но…

— Никаких возражений! — прикрикнул аджюдан. — Ко мне в кабинет, живо!

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и она подчинилась приказу. Закрыв дверь, Вертоли встал напротив нее.

— Вы знаете, где вы находитесь? — воскликнул он.

— В жандармерии! — вызывающе ответила она. — Там, где смертельно пьяных водителей сажают под арест! Даже если их фамилия Лавесьер!

— Ах, да замолчите же вы! Вы что, считаете, меня это радует? Считаете, что я не хочу закрыть этого маленького мерзавца?

— Тогда почему вы этого не сделали? Вы же не в подчинении у мэра!

— Я знаю, что я должен делать! И нечего давать мне советы! Если бы я посадил сына Лавесьера в кутузку, это стало бы поводом для скандала! И все равно ничего бы не изменилось, разве что на меня посыпались бы неприятности!

— Невероятно! — возмутилась Серван.

— Послушайте, Брайтенбах: здесь приказываю я. А вы беспрекословно исполняете мои приказы. Зарубите себе это на носу. Иначе вы здесь больше не служите. Я не стану и дальше терпеть ваши пререкания на глазах у всего отделения! Если вы еще раз попробуете публично мне возразить, я немедленно заставлю вас замолчать. Вы все поняли?

Серван изменилась в лице, но продолжала молчать.

— Вы все поняли? — повторил Вертоли, подходя к ней еще ближе.

— Да…

— Что вы сказали?

— Да, старший аджюдан.

— Я не позволю какой-то девчонке устраивать бардак у меня в жандармерии!

Серван чувствовала, что еще немного, и она взорвется. И решила поскорей убраться.

— Я еще не закончил! — рявкнул Вертоли. — Вы будете стоять здесь до тех пор, пока я не разрешу вам уйти!

Вернувшись на место, она встала, опустив голову. Главное — не разреветься у него на глазах.

— Начиная с завтрашнего дня вы приводите в порядок архив!

— Архив? Но…

— Молчать! Здесь вам не турбюро! Вы будете находиться на службе с восьми часов до тринадцати и с четырнадцати до восемнадцати часов. И чтобы все четко! Иначе вам придется проводить в архиве все ночи и все выходные! Понятно?

— Да, старший аджюдан.

— Теперь идете в дежурную часть. И дежурите там до возвращения Кристиана и Матье. Исполнять!

Она быстро вышла, села за стойку и повернулась спиной к кабинету Вертоли. После такого мучительного унижения она не смогла сдержать слез. Все узнают, что на нее наложено взыскание.

Ну почему она не подчинилась сразу, не вступая в дискуссию? Почему так яростно протестовала?

Видеть, этому учатся. Как ходить или говорить…

А терпеть несправедливость — этому тоже учатся?

* * *

Быстро покончив с едой, Серван посмотрела на будильник, стоящий возле маленького телевизора: 14 часов, пора возвращаться на работу в архив. Выскочив из квартиры, она внизу столкнулась с тремя коллегами, которые о чем-то оживленно разговаривали.

— Ну как, Серван? Тяжело работать в архиве?

Резко затормозив, она развернулась на каблуках.

— Кто меня спрашивает? — бодро поинтересовалась она.

— Я, мадам! — промолвил один из них, поднимая руку.

— Нет, это похоже на детскую игру, — ответила она с вымученной улыбкой.

— О, ну тем лучше! А то мы за тебя беспокоились!

— Ваша забота меня очень растрогала! Но правда, не о чем волноваться…

— Брайтенбах?

Она повернулась и оказалась нос к носу с Вертоли.

— Вы видели, который час? Вы опаздываете.

— Я шла…

— Поторопитесь.

И под веселый смех коллег поспешила к зданию жандармерии.

— А у вас, — добавил Вертоли, обращаясь к жандармам, — хотелось бы узнать, какого черта вы тут хихикаете как идиоты! Вам что, делать нечего?

— Мы не со зла, старший аджюдан! Мы просто хотели немного подразнить…

Молодые жандармы тотчас разошлись, и Вертоли чеканным шагом направился к себе в кабинет. Перед дверью по стойке смирно стояла Серван.

— Что вы хотите?

— Хочу поговорить с вами, старший аджюдан!

Он немного поколебался.

— Входите, — наконец разрешил он.

Она была уверена, что он ее примет. Он даже пригласил ее сесть.

— Я вас слушаю. Только коротко.

— Я хотела извиниться… Я не должна была так себя вести в присутствии коллег.

— Вы это говорите для того, чтобы я снял с вас взыскание?

— Нет, старший аджюдан. Я просто хотела, чтобы вы это знали. Меня иногда заносит, и я остро чувствую несправедливость… Это сильнее меня… Но мне очень жаль, что я поставила под сомнение ваш приказ, и мне бы не хотелось утратить ваше доверие.

Похоже, ее искреннее признание его растрогало.

— Я знаю, что вы можете вспылить, Брайтенбах. Я понял, что у вас такой характер! Но я объяснил вам, как вы должны себя вести…

— Я поняла. И обещаю держать себя в руках.

— В таком случае все хорошо.

— Я не утратила вашего доверия?

— Нет, я вам по-прежнему доверяю… А теперь возвращайтесь в архив.

Она признательно ему улыбнулась и покинула кабинет. Вертоли проводил ее взглядом. У него был всего один сын, а он всегда мечтал, чтобы жена подарила ему дочку. Но после рождения Николя жена его больше не могла иметь детей, и его мечта так и не сбылась.

Теперь в своих мечтах он хотел, чтобы его дочь лицом и характером походила на Серван.

Глава 17

— Вот мы и пришли, — произнес Венсан, ставя рюкзак на землю.

Вглядывалась в слабый свет на горизонте, она все еще удивлялась тому, что им удалось совершить это ночное восхождение. Они сидели совсем рядом, и Венсан ощущал, как она дрожит. Он снял куртку и накинул ее на плечи девушке.

— А вы?

— Я нормально! Я же мужчина, настоящий мужчина!

Она рассмеялась, и он взволнованно посмотрел на нее, однако в темноте они с трудом различали друг друга. Он достал из рюкзака маленькую бутылочку.

— Полынный ликер в такой час?

— Не отказывайтесь, он вас согреет… Всего глоточек!

Позволив себя уговорить, она вздрогнула от действия крепкого ликера, обжегшего ей горло: настоящий поток лавы. Затем Венсан сервировал настоящий завтрак, и они съели его в полной тишине, на высоте 3000 метров над уровнем моря.

— Мне показалось, что подъем был не сложный! — доверительно сообщила Серван, пробуя кофе.

— Нормальный. Ночью вы мало что видели. К тому же холод… В такой обстановке меньше ощущаешь затраченные усилия.

— Вы с туристами тоже сюда поднимаетесь?

— Да, один или два раза, в августе.

— Мне очень приятно, что вы совершили это восхождение для меня одной…

Он предпочел не отвечать, не желая выдавать странное чувство, зарождавшееся в нем против его воли. Чувство к женщине, которая вряд ли когда-нибудь сможет его полюбить.

В мягкой атмосфере дивного раннего утра он впервые признался себе в этом чувстве. Бесполезно и далее скрывать очевидное: ему хорошо с ней, хочется обнять ее. Их плечи соприкоснулись. Очень трудно сопротивляться, обращаться с ней как с другом, так, как хочется ей.

— В котором часу встает солнце?

— Уже скоро…

— Оно затопит наши жизни своим благотворным светом. Оно выведет нас из сумрака…

Венсан с удивленной улыбкой посмотрел на нее.

— Так говорил мой отец. Когда я была девчонкой, я боялась темноты. И по вечерам он приходил ко мне в комнату и успокаивал меня.

— Вам его не хватает?

— Очень… С тех пор как он уехал в Ниццу, я однажды позвонила ему, но… он отказался со мной разговаривать.

— Как можно отталкивать собственную дочь…

— Похоже, он изумился, когда я представила ему Фред. И все это для того, чтобы через два года мы расстались! Если бы я знала…

— Вы не должны ни о чем сожалеть, Серван. Вы же не сможете все время прятаться!

— Мне всегда придется прятаться.

— Надо принимать себя такой, какая вы есть, — настаивал Венсан. — В этом нет ничего постыдного. Я вас не понимаю…

— И не пытайтесь! Вы, разумеется, правы, но у меня не получается. Во всяком случае, пока не получается. Тяжело сознавать свое отличие от большинства людей… У них столько предрассудков!

— Возможно, у вас тоже есть предрассудки, — возразил он. — Вы думаете, что они бездумно вас отвергнут, отвернутся от вас такой, какая вы есть…

— Со мной это часто случалось, Венсан. Слишком часто. Но вы отчасти правы: я слишком часто заранее придумываю реакцию людей. Сейчас у меня нет сил, когда-нибудь, возможно…

Она надолго замолчала, а потом продолжила:

— Не знаю, сумею ли я когда-нибудь влюбиться…

От ощущения боли Венсан закрыл глаза:

— Вы непременно влюбитесь. Когда… когда Лора меня бросила, я думал, что моя жизнь кончена. Что я умру от горя, от гнева… Однако я выжил.

— Как это случилось?

— Я на неделю ушел с туристами в поход высоко в горы, в Австрийские Альпы… Чудесная прогулка… А вечером, когда вернулся…

В бескрайнем пространстве его голос звучал очень необычно; Серван вздрогнула.

— Опустевший дом… Полупустой гардероб… Звонки родителям, друзьям…

— Она ничего вам не оставила? — удивилась девушка. — Записочку или…

— Оставила. Послание на компьютере. Венсан, прости меня. Я ухожу от тебя. Есть от чего задать миллиард вопросов.

— Мне казалось, она бежала с каким-то типом?..

— Я узнал об этом позже. Действительно, в деревне видели, как она уезжала с каким-то мужчиной… На машине с парижским номером. Это все, что я смог узнать.

— И она больше не давала о себе знать?

— Нет, никогда. Ни мне, ни своим родителям. Ее отец умер два года назад. После ее исчезновения он очень быстро сдал… Ее мать по-прежнему живет в Тораме. Я иногда навещаю ее.

— Очень мило с вашей стороны!

— Если ее дочь сбежала от меня, это не причина бросать ее на произвол судьбы! К тому же моя мать живет в Шато-Гарнье, неподалеку от Торама. Так что когда я навещаю ее, я заезжаю и к Мадлен…

— А чем занималась Лора?

— Она была проводником, как и я.

Первый луч солнца явился озарить его рану своим слабым светом.

— Началось! — прошептал Венсан. — Сейчас оно выведет нас из сумрака…

Серван замерла, не в силах оторваться от грандиозного зрелища. Словно по волшебству, вершины, одна за другой, вырывались из мрака. Небо расчистилось, взор охватывал весь горный массив и проникал далеко за его пределы. От сказочной красоты у них захватило дух. Солнце поднималось быстро, словно брошенное чей-то гигантской рукой, пробуждая чередующиеся ежеминутно краски. Картина постоянно менялась, даже не приходилось вертеть головой.

Последний раз Венсан встречал рассвет в горах вместе с Лорой.

Сегодня утром рядом с ним Серван, и он мог бы быть счастлив.

Повернувшись к ней и увидев, что она взволнована до слез, он обнял ее за плечи, чтобы еще теснее прижать к себе.

— Мне действительно очень повезло, что я встретила тебя, — тихо произнесла она.

Впервые она назвала его на «ты», и он мог бы быть счастлив.

Но их чувства совпадали не во всем. Из-за досадной разницы тела их оставались чужими друг другу. Словно они никогда не встречались. В то время как мысли их пребывали в абсолютной гармонии.

В то время, когда он мог бы быть счастлив…

Солнце продолжило свой путь над горизонтом, взгляд Венсана терялся в бесконечности, а сам он думал о том, что жизнь всегда жестока. И до самой смерти будет причинять ему боль.

* * *

Серван уехала, и Венсан пошел сложить снаряжение в пристройку. Всего десять утра, весь день впереди. Ночью он почти не спал, но спать не хотелось.

Внезапно оставшись без дела, он сел на крыльцо, где к нему немедленно присоединился Галилей.

— Видишь, старик, твой хозяин по-прежнему грустит…

Пес поднял на него печальные глаза. Казалось, он понимает человеческий язык.

— Но я не позволю меня сломать!

Вдалеке показалась машина. На миг Венсан решил, что это возвращается Серван. Чтобы сказать ему… Понимаешь, я снова влюбилась, Венсан…

Но это оказался желтый почтовый фургончик, примчавшийся на полной скорости. Ничего романтичного.

Овчарка с лаем бросилась ему навстречу; почтовый служащий стремительно выдал Венсану его конверты и умчался, — видимо, он куда-то опаздывал. Венсан бросил взгляд на корреспонденцию: письмо из Вануаза, от приятеля, также работавшего проводником, и анонимное послание с напечатанным на машинке его именем.

Судя по штемпелю, его отправили из Торама.

Он быстро вскрыл его и нашел три ксерокопированные страницы. На этот раз речь шла о решении мэра Кольмара выплатить солидную сумму в четырнадцать тысяч евро за осуществление геологической съемки.

Когда он увидел, кому направлены эти деньги, у него перехватило дыхание.

* * *

Эрве Лавесьер вошел в кабинет брата: тот разговаривал по телефону. В ожидании, когда брат освободится, он подошел к окну и закурил. Андре говорил, как всегда, громко, и младший брат, улыбаясь, слушал. Тон явно повышался.

Наконец мэр положил трубку и немедленно выплеснул свое раздражение:

— Этот козел задолбал меня!

— С кем ты разговаривал? — поинтересовался Эрве.

— Да с этим бельгийским идиотом, купившим большое шале у въезда на перевал Дешан… Он уже черт знает сколько времени меня изводит, требует отремонтировать нижнюю дорогу, что ведет к его дому! Похоже, там есть выбоина, которая корежит его люксовую тачку!

— И что ты ему ответил?

— Что скоро ему заделают его дырку!

Оба брата дружно рассмеялись, и Эрве, выбросив в окно окурок, сел напротив стола.

— Ты хотел со мной поговорить? — спросил он.

— Я узнал, что Лапаз интересуется продажей участков, — объяснил Андре.

Эрве не смог скрыть волнения. На лбу пролегла глубокая морщина, губы поджались.

— И что в точности тебе известно?

— Только то, что он был у нотариуса и они смотрели документы… Белло предупредил меня.

— Белло? Но разве он в курсе, что…

— Нет… Он только знает, что эта сделка должна носить конфиденциальный характер. А так как я оказал ему услугу, он позвонил мне.

Эрве заходил по просторному кабинету. Новость явно выбила его из колеи.

— Надо бы избавиться от этой поганой собаки!

— Тише, Эрве… Спокойствие… Пока он только вязнет в догадках.

— Скорее всего, Пьер Кристиани оказался болтуном! — предположил Эрве.

— Разумеется, — согласился Андре. — Ему следовало бы умереть раньше…

— Однако, до того как сдохнуть, он вполне мог выбрать время открыть ему всю правду!

— Кристиани знал не все, — спокойно напомнил мэр. — Он не знал главного! Не думаю, что Лапаз докопается до истины. Однако за ним надо понаблюдать. Я попросил Порталя глаз с него не спускать.

— Порталя? Он так глуп, что тот засечет его в два счета!

— Согласен, Порталь мало на что способен, но, думаю, с этим он справится. Да и потом, на кого еще я могу положиться?

— А что будем делать, если Лапаз пойдет дальше?

— Посмотрим.

— Если нужно им заняться, можешь рассчитывать на меня! — уверенно произнес Эрве.

— Ты пока не волнуйся…

Эрве закурил еще одну сигарету. Его брат поспешил открыть окно; как у всех бывших курильщиков, у него появилась аллергия на запах табака.

— Как дела у Людо? — спросил он.

Людовик — старший сын Эрве. Почти ровесник Себастьяна, чуть-чуть моложе. Двоюродные братья долгое время были неразлучны. До тех пор, пока Людовик не уехал работать в Ментону.

— Все хорошо… А Себ?

— Позавчера жандармы доставили его домой пьяным вдрызг! — проворчал Андре. — Я устроил ему головомойку и сказал, что, если он еще раз такое выкинет, я продам его тачку! Маленький обалдуй…

— Ну, в его возрасте это простительно, — заметил Эрве, пожимая плечами.

— Кстати, о жандармах, ты знаешь новенькую малютку, что прислали в казарму?

— Видел ее пару-тройку раз…

— Это она привезла мне моего мальчика, — добавил Андре. — У нее очень несговорчивый вид… Уверен, Лапаз уже положил на нее глаз.

— Я видел их вместе, — подтвердил Эрве.

— Надо бы и за ней понаблюдать. Мне кажется, у этого мерзавца-проводника есть сомнения насчет смерти Кристиани… А так как тело нашла девчонка, то она, возможно, кое-что знает.

— А по-моему, так она только его ствол и знает! — ухмыльнулся Эрве.

— Одно другому не мешает, напротив… Ну что, идем пожрать? Я голоден как волк!

* * *

Прежде чем рухнуть на диван, Венсан налил себе стакан воды. С той минуты, как он вскрыл анонимное письмо, мозг его работал со скоростью сто оборотов в час.

Кто-то в долине явно хотел воспользоваться им, чтобы сделать правду достоянием гласности.

Но какую правду? Дело о коррупции или что-то более серьезное? Кроется ли в этой загадке и разгадка смерти Пьера?

И почему тот, кто все знает, сам не делает ничего?

Не найдя ответов на свои вопросы, он стал соображать, кто смог бы ему помочь. И естественно, позвонил на мобильный Серван. Автоответчик. Оборвав связь, набрал номер жандармерии и попросил позвать ее к телефону. И терпеливо ждал, когда наконец Серван возьмет трубку.

— Венсан? Что с тобой случилось?

— Мне надо с вами поговорить… С тобой поговорить… У меня новость!

— Я одна в архиве, ты можешь говорить.

— Нет, нам лучше встретиться… Ты где обедаешь?

— У меня очень мало времени…

— Я сейчас за тобой заеду.

— Нет, в тринадцать часов! Но у меня ровно один час.

— Ничего… Жди меня у казармы, мы поедем обедать в крошечный ресторанчик за пределами Кольмара.

* * *

Ресторан располагался в пяти минутах езды от деревни, на берегу водоема, что в летнее время года было особенно приятно.

Серван и Венсан устроились на воздухе и заказали на двоих большую пиццу.

— Итак? — без промедления начала Серван. — Что случилось?

Венсан протянул ей ксероксы:

— Получил сегодня утром, в таком же конверте, как и в прошлый раз…

Серван пробежала глазами документы и подняла голову.

— Жюльен! — прошептала она. — Я это знала!

— Не торопись! Это ничего не доказывает…

— Ничего? Нас наводят на участки, и кто оказывается за кулисами сделки? Жюльен Мансони! Тебе присылают доказательства платежа, совершенного мэрией. И кому она направила эти суммы? Жюльену Мансони! Разумеется, это ничего не доказывает… Хотя бы признайся, что это весьма подозрительно!

— Да, согласен.

— По моей версии, Жюльен несколько раз получал значительные суммы от мэрии Кольмара… Здесь явно пахнет коррупцией!

— Жюльен — и коррупция? Я даже представить себе такого не могу… И в обмен на что?

— А вот это нам и нужно выяснить… Ты что-нибудь слышал об этих геологических изысканиях?

— Нет, никогда… Они проводились на том месте, куда мэрия сбрасывает грязевые отходы водоочистной станции.

Появился хозяин с пиццей, и они прервали разговор. Когда он наконец удалился, Серван снова принялась изучать ксероксы.

— Все очень сомнительно, — продолжала она. — Разве для устройства полей фильтрации надо производить анализ почвы?

— Я не специалист, но думаю, это логично… К тому же Жюльен обладает нужными знаниями, и, возможно, мэр действительно к нему обратился… Но меня это удивляет. Обычно он избегает работать с людьми из парка.

— У меня есть версия! — провозгласила Серван, приступая к пицце.

— Я тебя слушаю, — улыбнулся Венсан.

— Итак, Жюльен составляет нужный отчет… Доставляя удовольствие мэру, он утверждает, что место как нельзя лучше подходит для сточных вод, хотя на самом деле это не так… И в обмен на положительную экспертизу мэрия переводит ему нехилую сумму.

— Да, но участки? — возразил проводник. — Как они связаны с остальными махинациями?

— Очень просто, мэр выкупает участки по бешеной цене, чтобы снова отблагодарить Жюльена за то, что тот, проводя изыскания, не стал вдаваться в подробности!

— За исключением того, что все происходило в обратном порядке, — напомнил он. — Сначала участки, а полтора года спустя экспертиза…

— Да, ты прав… Но ясно одно: Жюльен Мансони является сообщником в махинациях мэра.

— Мне трудно в это поверить, — признался Венсан.

— Но эта версия доказывает, что Жюльен получал мзду от Лавесьера! Этого ты не можешь отрицать…

— Надо соблюдать осторожность! Я ведь даже не знаю, кто посылает мне эти шифрованные послания! Возможно, документы фальшивые!

— Значит, надо все проверить…

— Задача не из легких! — с сомнением произнес проводник. — Я плохо себе представляю, как я смогу сунуть нос в дела мэрии… Этот подонок Лавесьер выставит против меня тяжелую артиллерию!

— Найдем способ! — заверила его Серван. — Здесь отличная пицца!

Он смотрел, как она ест, но сам к еде даже не притронулся. Влюбленные забывают о еде…

— Скажи мне, какого черта ты сидишь в архиве?

— Вертоли услал меня туда на неделю… Надо привести в порядок весь этот бумажный бардак… К счастью, у меня нет аллергии на пыль!

— Это взыскание или необходимость?

— Скорее первое. Я стала оспаривать его приказ в присутствии коллег…

— О! Мадемуазель Брайтенбах очень недисциплинированна!

— Мы сцапали сына Лавесьера, когда он в стельку пьяный ехал на своем гоночном авто пару дней назад… Он отказался остановиться… Но Вертоли все равно отослал его к папочке, а я попыталась возразить… Шефу это очень не понравилось!

— Представляю себе! Но чего ты ожидала? Ты считаешь, что Вертоли оставит малыша Себастьяна в камере?

— Да, именно так и считала, — призналась она.

— Иногда ты очень наивна! — вырвалось у проводника. — В этой долине никто не пойдет против Лавесьера! Он хозяин здешних мест…

— Ладно, оставим его, нам надо узнать, почему Жюльен получил такой жирный куш… Составим план действий!

Решительное выражение лица придавало ей неповторимое очарование! Казалось, она способна сдвинуть горы. Или попросту приручить их.

— Но пока мы толком ничего не знаем, ни слова Вертоли, — велел Венсан.

— Разумеется! Если он узнает, что я веду параллельное расследование, он передаст меня расстрельной команде!

— И что мы будем делать?

— Надо проверить, действительно ли Жюльен проводил экспертизу, или этот платеж — фальшивка. А еще хотелось бы знать, получил ли он деньги за участки… Узнать, изменился ли его образ жизни после этой продажи. Крупная сумма не может остаться незамеченной.

— Может, мне стоит пойти поговорить с ним, — задумчиво произнес Венсан.

— А что ты ему скажешь? Разве что пробудишь у него подозрения…

— У меня идея! — воскликнул Венсан с загадочной улыбкой.

— Прекрасно, дозволяю тебе исполнить ее.

Она посмотрела на часы:

— Черт, мне пора возвращаться!

— Даже нет времени выпить чашечку кофе?

— Нет! Ты должен немедленно доставить меня на работу! Вертоли следит за мной, как за молоком на плите! Сегодня утром он и так позволил мне начать немного позже…

Венсан заплатил по счету, и они поспешили к пикапу.

— Ну же, давай быстрей! — умоляла Серван.

Он прибавил скорости, и в 14 часов 10 минут они уже остановились возле жандармерии. Прежде чем выпрыгнуть из машины, Серван поцеловала Венсана в щеку.

— Держим друг друга в курсе! — весело произнесла она. — И еще раз спасибо за обед!

— До скорого…

Венсан направился в сторону Аллоса, но поехал не домой, а в управление парка. В этот час встретить там Жюльена шансов мало, но он решил попытаться — вдруг повезет.

По дороге он продолжал обдумывать положение дел на сегодня, ибо больше чем когда-либо пребывал в неуверенности. Действительно ли таинственный информатор готов вывести его на след убийцы Пьера? Убийцы с лицом Жюльена? Невозможно. Конечно, они никогда не дружили. Но Венсан всегда уважал Мансони за профессионализм и ответственность. За его борьбу за экологию, которую он отважно вел, несмотря на препоны. Как можно хотя бы на мгновение подумать, что он способен убить Пьера?

Прибыв на место, Венсан припарковал машину рядом с машиной Мансони. В конечном счете он правильно сделал, что приехал.

Войдя, он увидел обоих смотрителей, о чем-то спорящих со своим начальником.

— Привет, Венсан! — бросил Жюльен Мансони. — Как дела?

— Хорошо, — ответил проводник, пожимая руки присутствующим мужчинам. — А вы не на местности?

— Готовим назначенный на завтра информационный день, — объяснил Батист.

— Если хочешь кофе, налей себе, — добавил Седрик. — Я только что сварил, он еще горячий!

— Спасибо…

Как приступить к интересующей его теме?

— Ты что-то хотел? — спросил Жюльен.

— Да… Проезжая сегодня мимо водоочистной станции, мне пришел в голову вопрос… Разве государство не требует проведения геологической экспертизы почвы, куда будут сливать грязевые отходы после водоочистки?

Лицо Мансони слегка скривилось.

— Еще как требует! — ответил Седрик. — Это обязательная процедура. Почва не должна впитывать грязь.

— Вот, я так и думал! — торжествующе произнес Венсан. — А вы считаете, что Лавесьер все сделал по правилам?

— Почему ты нас об этом спрашиваешь? — удивился Батист, подкручивая усы.

— Я просто задал себе этот вопрос… Я всегда ищу повод, чтобы напрячь этого мерзавца!

— Теперь, когда место уже выбрано, вопрос, наверное, запоздал, — справедливо заметил Седрик.

— Да, — согласился Венсан. — Но никогда не знаешь… Мне хотелось бы знать, проводились ли изыскания… Я намерен пойти в мэрию и…

— Проводились, — внезапно вымолвил Жюльен.

— Ах вот как? — невинным тоном отозвался Венсан. — Ты уверен?

— Точно… Я проверял.

— А-а-а… И земля подошла, чтобы ее использовали так, как решил мэр?

— Разумеется! Иначе зачем бы делать экспертизу?

— А если экспертизу сделал его приятель? — внезапно высказал подозрение Седрик.

Сам того не желая, молодой смотритель оказал серьезную поддержку Венсану.

— И правда! — продолжил проводник. — Если это сделал его приятель, тогда пиши пропало! Надо бы посмотреть документы в мэрии, чтобы узнать, кто делал экспертизу…

— Надеюсь, что это не Порталь! — усмехнулся Батист.

— Он такой дурак, что вряд ли сможет провести экспертизу даже содержимого собственных карманов! — фыркнул Седрик.

Венсан бросил взгляд в сторону хранившего молчание Жюльена, но тот, похоже, чувствовал себя прекрасно.

— Отлично, спасибо за сведения и за кофе! — произнес Венсан, вставая.

— У тебя сегодня нет клиентов? — удивился Седрик.

— Нет, сегодня нет… Но завтра у меня группа из двадцати человек, мы поднимаемся на Симе.

— Двадцать? — переспросил Батист. — Да ты половину по дороге потеряешь!

— Нет, у них уже есть опыт. Все они члены одного клуба… Ладно, я поеду в мэрию, немного пошевелю это дерьмо! И ничего, если Лавесьер, увидев меня, пойдет в наступление! Пока, парни…

Проводник направился к своей машине. Совершенно очевидно, что смотрители не в курсе той хорошо оплачиваемой работы, что Мансони выполняет по поручению мэра. Когда он уже поворачивал ключ зажигания, в стекло постучал Жюльен. Венсан приглушил мотор внедорожника.

— Могу я с тобой поговорить? — попросил Мансони.

— Да, конечно… В чем дело?

Венсан вышел из машины, и они отошли от домика управления.

— Что случилось, Жюльен?

— Экспертиза, о которой ты говорил… Я ее проводил.

Венсан постарался изобразить удивление:

— Ты? Но почему ты об этом не сказал?

— Парни не знают, что я работал на мэрию, а я опасаюсь, что они плохо это воспримут.

— Однако удивительно! — промолвил Венсан.

Начальник участка присел на низенькую каменную стенку. Казалось, он был несколько смущен, но продолжал хранить потрясающее спокойствие.

— Тебя это задевает?

— Нет, — заверил его Венсан. — Ведь кто-нибудь должен это делать… А раз ты имеешь соответствующую квалификацию, то я проблем не вижу. Тем более я уверен, что ты не сделал мэру никаких поблажек.

— Участок вполне подходящий, беспокоиться нечего.

— Хорошо… Но в таком случае почему ты не хочешь, чтобы твои сотрудники были в курсе?

— Ну… Они не питают любви к Лавесьеру, и если узнают, что я получил деньги от этого типа…

Первый промах.

Когда идешь по грязи, всегда жди, что поскользнешься.

— От мэрии, — уточнил Венсан.

— Что?

— Ты получил деньги от мэрии, не от мэра…

— Точно… И совершенно законно, ты же знаешь… Как эксперт, я имел право сделать заключение и получить за это вознаграждение.

— Такая работа хорошо оплачивается?

— Не слишком!

Четырнадцать тысяч евро — не слишком?!

— Ладно, в таком случае я в мэрию не поеду!

— Я хотел, чтобы ты знал, прежде чем начнешь собирать справки, — заключил Жюльен. — Незачем время терять!

— Ну да, конечно… Но я еще чего-нибудь найду, чтобы достать мэра!

— Удачи! — промолвил Жюльен. — Я с тобой прощаюсь, у нас еще куча работы.

Мансони отбыл в домик управления, а Венсан сел за руль своего пикапа.

Отныне он уверен, что Жюльен что-то скрывает. Но он нисколько не продвинулся вперед. От постоянных вопросов у него разболелась голова; он стремился к истине, как стремятся к тишине среди гвалта.

Он снова проехал Аллос и в зеркале заднего вида заметил «рейнджровер» Порталя. Дважды за один день этот кретин ехал за ним.

Странно.

Следил ли он за ним?

Он пересек Озерную дорогу и поехал в сторону Кольмара, «рейнджровер» по-прежнему сидел у него на хвосте. Быть может, он тоже ехал в Кольмар?

Оставив в стороне укрепления, Венсан выехал на шоссе, спускавшееся в долину, направление Сент-Андре.

«Рейнджровер» остановился в деревне. Ложная тревога.

На бензозаправке Венсан залил полный бак и продолжил путь. Когда он расстался с Жюльеном, в голову ему пришла идея. Есть человек, который может прийти к нему на помощь.

Он вставил в автомагнитолу кассету, как обычно с классической музыкой. В жаркий полдень конца июля под меланхолические звуки Яна Сибелиуса чередой бежали километры. Туристов основательно прибавилось, и до конца августа у Венсана больше не будет свободного времени: на каждую неделю у него запланировано пять или шесть пеших экскурсий. Но такой ритм вполне ему по вкусу.

Разве что в это лето горизонт омрачился. Самоубийство Мириам, неожиданная смерть Пьера и странное чувство к Серван.

Столько всяких сложностей…

Возле Сент-Андре Венсан свернул на юг и поехал вдоль озера, образовавшегося при строительстве плотины Кастийон; летом берега глубокого озера с синей водой особенно манили туристов.

К 16 часам он прибыл в Кастеллан, крохотную деревушку, которую штурмом брали автобусы, полные любопытствующими, жаждавшими узреть знаменитое Вердонское ущелье. Бросив свой внедорожник прямо посреди узкой улочки, он постучал в массивную резную дверь.

Довольно быстро ему открыл мужчина лет шестидесяти.

— Венсан! — радостно воскликнул он, улыбаясь. — Каким добрым ветром тебя сюда занесло, малыш?

Венсан проследовал за другом в столовую, где на столе громоздились стопки книг.

Поль Лесперанс, геолог, известный всей Европе, в начале восьмидесятых внес большой вклад в создание геологического заповедника в Верхнем Провансе.

— Выпьешь чего-нибудь освежающего? — предложил Поль.

— Охотно… По дороге со мной чуть не случился тепловой удар!

— Давай, малыш, садись на диван, я сейчас…

Венсан устроился на диване, где, свернувшись клубочком, спала старая кошка. Он давно знал Поля и искренне уважал этого седобородого старика, сумевшего сохранить детское любопытство и вкус к жизни.

— Пиво тебя устроит? — громко спросил Поль из кухни.

— Отлично!

Геолог сел напротив гостя.

— Мне нужны сведения, — срезу перешел к делу проводник, откупоривая жестяную банку. — Мне нужно знать твое мнение об организации полей фильтрации для водоочистной станции Кольмара.

— На каком уровне?

— На уровне почвы… Можешь мне сказать, подходит ли земля выбранного участка для такой задачи?

— Разумеется, ведь это я проводил анализ почвы!

Венсан опешил.

— Ты, похоже, удивлен… считаешь, что я не способен выполнить такую работу? — возмутился Поль.

— Да нет же, напротив! Мое изумление не имеет отношения к твоей компетентности. Я тебе потом объясню. Расскажи мне, к чему привели твои исследования…

— Так вот, это было… Как давно? Да уже лет десять назад… Мэры заинтересованных коммун попросили меня высказать свое мнение о том, где лучше ставить водоочистную станцию, а главное, где найти место для полей фильтрации. Предлагались три места на выбор. Я обследовал все три. Выбрали то, которое я посчитал самым подходящим… Впрочем, гораздо позднее!

— Ты хочешь сказать, что участок, где сейчас поля фильтрации, и есть то самое подходящее место?

— Твердое да! Там нет никакой опасности для окружающей среды… Но похоже, я разочаровал тебя?

— Нет, что ты… Если ты провел исследования, значит заказывать еще одни смысла не было?

— Разумеется!

— Даже если станция построена через несколько лет?

— Ну разумеется! Почва за несколько лет не меняется, малыш!

— А еще кто-нибудь в наших краях смог бы сделать такую экспертизу?

— Конечно… Я не единственный геолог в департаменте!

— Обязательно должен делать геолог? А если просто специалист по проблемам окружающей среды?..

— Все же надо быть геологом! — подумав, ответил Поль. — Я не очень представляю, как можно это сделать без досконального исследования почвы. Но если тебя настолько интересует эта экспертиза, что ты даже не можешь мне сказать почему, я могу дать тебе отчет, который я в свое время составил.

Геолог прошел в соседнюю комнату, превращенную им в библиотеку. Ему понадобилось меньше десяти минут, чтобы найти документ и передать его Венсану.

— Спасибо, Поль… Большое спасибо.

— Ты все еще не хочешь сказать, почему тебя так интересует это дело? Ты возбудил мое любопытство и…

— Обещаю все тебе объяснить! Но когда буду уверен…

— Мы никогда ни в чем не можем быть полностью уверены, малыш! Разве что только в этом мы можем быть уверены полностью! Неужели в твоем возрасте ты этого еще не знаешь?

Венсан с нежностью смотрел на геолога. Они еще немного поговорили. О туристах в нынешнем году. О геологическом заповеднике. О возвращении волка, что большая удача для гор.

Затем они заговорили о парке, главным образом о его будущем.

Парк, точнее, Национальные парки привлекли пристальное внимание политиканов.

Тех, кто в своих речах буквально упивался словесами о защите окружающей среды, подавая их при каждом удобном случае под разными политическими соусами. Потому что это успокаивает, потому что это модно. Биологическое разнообразие, долговременное развитие, борьба против потепления климата. Передоз в официальных речах, в рекламных кампаниях. Для тех, кто наносит непоправимый вред окружающей среде, это своеобразный способ позолотить свой имидж в глазах легковерной толпы.

Воздействие лозунгов, предвыборных аргументов. Обещаний, которые никогда не выполняются.

Слова, все время слова.

Одни лишь слова.

Для властей предержащих они не значат ничего. Для тех, кто дорвался до власти.

Национальные парки находятся под прицелом у этих типов… Если позволить им действовать безнаказанно, они нажмут на курок, и парки исчезнут, как снег под солнцем. Станут пустой раковиной, очистив дорогу местным девелоперам… Под благовидным предлогом — больше места для человека. Словно тех нескольких отдельных территорий, которые пока пощадила их галопирующая экспансия, и так слишком много.

Разговор шел оживленный, хотя оба и были единодушны во всем. Или почти во всем: Поль по натуре был большим оптимистом, нежели Венсан.

Возможно, благодаря своей фамилии?..[943] — подумал проводник.

Наконец он встал и стал прощаться.

— Надеюсь, ты не заставишь ждать тебя целый год? — выразительно произнес Поль.

— Заметано! Но у меня последний вопрос по экспертизе почвы… Сколько тебе заплатили за такое исследование?

— Мэрии выплатили мне вознаграждение в размере нескольких тысяч франков… Тогда еще были франки, мой мальчик! На деле это меньше тридцати тысяч. Принимая во внимание проделанную работу, могу тебе сказать, что я работал ради славы!

— Спасибо за все, Поль… И без сомнения, до скорого.

Лесперанс смотрел, как машина Венсана маневрировала на узкой улочке. И сердце его невольно сжалось. У малыша все плохо, это, как в открытой книге, читается в его глазах. И куда это он вляпался? Похоже, он играет с огнем…

Глава 18

Двадцать человек поднялись на вершину Симе, больше 3000 метров над уровнем моря: восемь часов ходьбы — и туристы на седьмом небе; идеальная формула для Венсана, прибывшего в Анколи к вечеру.

Галилей, в восторге оттого, что хозяин наконец-то дома после долгого отсутствия, горячо засвидетельствовал ему свою радость.

— Можно подумать, что ты меня месяц не видел, чучело! — посмеялся Венсан.

Он достал из холодильника пиво, сбросил ботинки. Затем направился в ванную, по дороге скидывая на пол одежду. Горячий душ, затем холодный, чтобы расслабить мускулы. Выйдя из ванной, он не нашел полотенца. Решительно, поддержание порядка не являлось его сильной стороной. Скользя по паркету, он дошел до спальни, где в шкафу наконец нашел чем обсушиться. Натянув джинсы и футболку, он спустился на первый этаж, но даже не подумал собрать разбросанные по полу вещи. В конце концов, он один, а потому вполне можно стерпеть беспорядок. Одно из преимуществ холостяцкой жизни.

С новой банкой пива в руке, он набрал номер мобильного Серван:

— Это я, Венсан… Можешь говорить, ты одна?

— Не волнуйся, я дома…

— Итак? Ты смогла раздобыть то, что я тебя просил?

— Да, и я все опустила тебе в почтовый ящик.

— Отлично! Сейчас пойду достану… Было очень сложно?

— Нет, нормально… Днем я пошла в мэрию, попросила папку с документами для справки… Секретарша с глупым видом закатила глаза, но все же ей пришлось выполнить мою просьбу! Похоже, я наткнулась на временную сотрудницу, на которую произвела впечатление моя форма! Мне повезло… Короче говоря, я отксерила страницы, которые нас интересовали, и без промедления съездила к тебе… А у тебя день хорошо прошел?

— Очень хорошо… Им так понравилось!

— Мне бы тоже понравилось…

— Я обязательно поведу тебя наверх, обещаю!

— Но у меня не будет времени до самого сентября, — уныло произнесла она.

— Осенью там особенно красиво.

— Тем лучше!

— Вертоли ни о чем не догадывается?

— О чем ты! Он даже не заметил, что я удрала из архива…

— И все же не накосячь… Мне бы не хотелось, чтобы тебя перевели на другой конец Франции!

— Не беспокойся… Тебе придется еще немного потерпеть меня!

В разговоре возникла пауза. Что еще сказать ей?

Но он не хотел класть трубку. Хотел удержать ее…

— Хочешь приехать на ужин? — предложил он.

— Очень хочу, но не могу… Меня пригласили к Вертоли.

— Ты что, записалась в его подлипалы? В чем дело?

— Да нет! Его жена устраивает ужин для всей казармы… Гигантское барбекю!

— Похоже, мероприятие тебя не радует!

— Скажем так: подобного рода вечеринки не в моем вкусе! Своих коллег я и так целыми днями вижу, так что…

— Хорошо, тем хуже для меня! И счастливо… Целую тебя.

Оба одновременно положили трубку, и Венсан поспешил к почтовому ящику; там он нашел пачку писем и документы, оставленные Серван, с короткой припиской: «Занимательного чтения, Шерлок!» Улыбнувшись, он устроился на террасе и принялся читать отчет Жюльена Мансони мэру. Через несколько страниц он понял, что не ошибся: Жюльен всего лишь списал экспертное заключение Поля Лесперанса. Почти дословно. Тщательно сравнив обе бумаги, Венсан не нашел никакой разницы, кроме разве оформления. Он снова позвонил Серван:

— Это опять я…

— Уже! Значит, моя добыча показалась тебе интересной?

— Именно то, чего я и боялся: Жюльен всего лишь переписал отчет Поля…

— То есть получил деньги за работу, которую не делал.

— Я ничего не понимаю, — признался Венсан.

— Но все же ясно: экспертиза — предлог, найденный Лавесьером, чтобы подкинуть пиастров Жюльену! И разумеется, за счет налогоплательщиков.

— Но почему? Почему Жюльен получает незаконные пиастры?

— В обмен на них он обязан оказывать услуги.

— Какие услуги?

— А это тот вопрос, на который мы, Венсан, должны ответить… Убеждена, наш таинственный информатор продолжит выводить нас на след… Держу пари, скоро ты получишь третье послание, которое поможет нам разобраться.

— М-да… Хотелось бы мне посмотреть в лицо этому таинственному информатору, как ты его называешь! Он начинает действовать мне на нервы! Не знаю, какую игру он ведет, но он меня раздражает…

— Полагаю, его такие игры забавляют! Наверняка речь идет о ком-то, кто хочет свести счеты с Жюльеном Мансони или с мэром… Или же с обоими! Надо найти того, кто имеет зуб на эту парочку…

— Да любой житель долины! Этого никогда не узнаешь.

— Послушай, давай дождемся нового послания. В любом случае мы вряд ли что-нибудь еще можем сделать…

— Согласен… И спасибо тебе за все.

— Я всего лишь выполняю свою работу!

— Тем не менее спасибо! И хорошего вечера…

Он еще раз перечитал отчет Жюльена. Точнее, его гнусный плагиат.

Для него Мансони перестал быть достойным уважения профессионалом. Остался лишь коррумпированный чиновник, замешанный в грязной махинации, которая, возможно, стоила жизни Пьеру. Гипотезы рождались одна за другой.

И в сердце и голове Венсана прочно поселилась уверенность: убийца или убийцы Пьера в конце концов заплатят за свое преступление.

* * *

Около десяти вечера Порталь припарковался возле шале Лавесьера, и оба охотничьих пса, держа дистанцию, залились злобным лаем. Он позвонил в дверь, ему открыла супруга мэра. Как всегда, суровое, без улыбки, лицо. Она проводила его в большую гостиную, где Андре вместе с братом пили виски.

— А, Порталь! Садись!

Великан опустился в кресло, с трудом вместившее его громоздкое тело. Мэр позвал супругу, словно подзывал одну из своих собак. Он попросил еще один стакан для гостя и несколько кусочков льда.

Когда все было принесено, Андре закрыл дверь и повернулся к Порталю:

— Ну и что ты собираешься нам рассказать?

— Вчера Лапаз ездил в Кастеллан, к Полю Лесперансу, — гордо заявил он.

— Лесперансу? — сдавленно произнес мэр. — Полный писец! Я подозревал… Сегодня секретарша мне сказала, что девица из казармы приходила копаться в папке с документами по водоочистной станции!

— Но как он мог узнать? — удивился Эрве.

— Понятия не имею! — произнес Андре. — Теперь, когда он побывал в Кастеллане у старого безумца, он знает про фальшивые экспертизы.

— Эта парочка что-то стала слишком любопытна! — возмущенно промолвил Эрве. — Надо бы ими заняться…

— Заняться ими? — раздраженно проговорил мэр. — А что потом? Ты действительно хочешь, чтобы у нас были проблемы?

— Но они в конце концов узнают, что произошло, и…

— Им до этого далеко! — уверенно оборвал его брат.

— И все-таки они опасны! — настаивал Эрве. — Если они когда-нибудь предадут огласке историю продажи участков и историю с подложной экспертизой, они могут посадить тебя в дерьмо… Под давлением Мансони вполне может открыть пасть…

Скрипнув зубами, Андре допил виски и задумался. Эрве встал и принялся ходить вокруг кресла, где сидел Порталь. Сунув руки в карманы брюк и опустив голову, он чувствовал, как в нем закипает ярость, просыпается ненависть, нечто такое, что с трудом поддается контролю и рабом которого он нередко становился. Он мечтал увидеть, как этот мерзавец-проводник валяется у него в ногах, как он становится хозяином положения… Он представил его перед собой, вообразил, как будет…

— Придется кое-что сделать, — внезапно произнес Андре. — Напугаем эту настырную парочку! Настало время проучить их, чтобы не совали нос в чужие дела! Порталь, ты этим займешься. Но чтобы тебя не засекли…

— Не бойтесь, месье Андре! — ответил цепной пес мэра с улыбкой, которую он считал хитрой. — Вчера он даже не заметил, что я за ним ехал!

— И как же тебе это удалось? — удивленно промолвил Эрве. — До Кастеллана далеко…

— А я сменил машину в Кольмаре, — начал рассказывать великан. — Как советовал месье Андре… Взял машину жены, что припаркована возле укреплений, и тот ничего не заметил! Он не видел новой машины моей жены!

— А на обратном пути? — спросил Эрве, решительно не в состоянии понять, каким образом Порталь смог проехать незамеченным.

— Ну… На обратном пути я за ним не поехал. То есть я ехал на очень большом отдалении… Потому что иначе он бы в конце концов меня засек! Но мне кажется, он вернулся домой, во всяком случае…

— Отлично, — прервал его Андре, — ты прекрасно поработал, Порталь. Теперь я объясню тебе, что ты должен делать дальше. Так что открой пошире уши…

Порталь, скорее, открыл рот и уставился на патрона, ловя каждое его слово. Пребывая под впечатлением похвалы своей невероятной изобретательности…

Глава 19

Венсан угостил своих туристов прохладительным напитком, вполне заслуженным в конце такого трудного похода, как подъем на вершину горы Пела под палящим солнцем.

Туристский сезон в разгаре, и сегодня вечером, 10 августа, он надеялся отложить про запас достаточно средств, чтобы продержаться до Рождества, а может, и дольше. Тем более что в конце сентября он намеревался организовать шестидневное восхождение на горы в Канаде за счет парижского турагентства. Будет чем пополнить счета, да и устроить небольшое приключение тоже не помешает.

Во всяком случае, Венсан давно решил никогда не позволять деньгам распоряжаться собой и не пожалел о таком выборе. Работая проводником, особенно в этой долине на средней высоте, он не имел никаких шансов разбогатеть. Во всяком случае, разбогатеть в понимании большинства людей. Но у него были свои сокровища, гораздо более ценные…

Серван удалось получить выходной и присоединиться к группе. Ее головокружение полностью не прошло, оно по-прежнему ей мешало, но она делала большие успехи в борьбе с ним. Проявляя потрясающую силу характера.

Венсан смотрел на эти изменения взглядом, который очень старался сделать дружеским, но его выдавало волнение.

Каждый день он повторял себе, что не должен любить эту девушку; каждый минувший день упорно сближал их еще больше.

Словно неизбежное страдание.

Он чувствовал, как много она для нее значила. Однако доверия, уважения и дружбы было мало, чтобы заполнить его сердце. Напрасно он пытался и дальше отрицать истину: он влюбился.

Какой-нибудь психолог, возможно, постарался бы ему объяснить, что он влюбился в недосягаемое. Но Венсан бы его не послушал. С такого рода чувствами бороться невозможно.

Она здесь, рядом с ним, сообщница, улыбающаяся, сияющая. Одно ее присутствие уже почти счастье. Почти… Неполное и хрупкое, но он наслаждался им каждую секунду. Он давно не чувствовал ничего подобного; потерянные, а может быть, и выигранные годы…

Когда группа уехала, Венсан и Серван остались вдвоем на террасе кафе. Проводник предчувствовал скорое расставание.

Увы, он не знал тридцати шести стратагем, чтобы продлить день.

— Хочешь поужинать со мной? — предложил он.

— Ну да… но ты всегда меня приглашаешь…

— Какая разница!

— Меня это смущает…

— Ты не должна смущаться. К тому же мой приезд к тебе в казарму вряд ли произведет положительное впечатление.

— Согласна! — наконец согласилась она. — С удовольствием…

— Надо заскочить в супермаркет, мой холодильник пуст! Тебе придется немного подождать меня, и лучше всего уже на месте.

— Я помогу тебе с покупками, это самое меньшее, что я могу сделать!

— Нет, все будет в норме! Мне также надо заскочить в турбюро, чтобы получить свои пиастры. Поезжай и будь как дома. Если хочешь принять душ или отдохнуть…

— О’кей… но я хотела попросить тебя кое о чем…

— О чем… Ты хочешь чего-нибудь необычного на ужин?

— Нет, я тебе доверяю! Я… Могу я взять твой пикап, чтобы доехать до тебя?

Он рассмеялся.

— Я мечтаю покататься на нем! Почему ты смеешься?

Он вручил ей ключи от шале и внедорожника.

— Обещаю тебе, что буду осторожна! — воскликнула она.

— Главное — не свались в ущелье, а так все будет прекрасно!

Она забралась в «тойоту», которая завелась с четверти оборота. Но на первых же метрах она притормозила и смущенно улыбнулась Венсану. Потом снова завела мотор и уехала, а проводник, улыбаясь, долго смотрел ей вслед.

Он изменился. С тех пор, как в его жизнь вошла Серван, с тех пор, как у нее случилась авария на здешней дороге.

И с тех пор, как умерла Мириам. И Пьер…

Лето, которое оставит глубокие следы. Жестокие раны.

А у него уже столько шрамов…

* * *

Серван опустила солнцезащитный козырек и поехала по грунтовке. Приспособившись наконец к огромной машине, она, несмотря на извилистую дорогу, решила прибавить скорость. Приглушив автомагнитолу, она сосредоточилась на вождении. Да и классическая музыка — не ее стихия. Хотя она уже несколько раз слышала этот дурманящий отрывок, исполняемый на виолончели, смычок которой заставлял вибрировать не только струны инструмента, но и ее нервы.

Отрывок печальный. Как Венсан.

Она хотела бы сделать его счастливым, обладать этой возможностью. Но жизнь решила по-другому.

Концерт навевал мрачные мысли. Она вернула кассету на место, украдкой взглянув на имя автора возвышенных звуков: Эдуард Элгар.

— Превосходно, старик! Но сегодня вечером тебе не удастся заканифолить мне мозги, для этого я провела слишком хороший день!

Прибавив скорости, она наслаждалась вождением, восхищаясь этим потрясающим автомобилем, который без малейшего усилия одолевал бегущую вверх дорогу. Немного потряхивало, но все равно здорово. Она очень быстро добралась до Анколи и легко спрыгнула на землю.

— Гали! Иди сюда, собачка!

Она принялась извлекать из кузова пикапа рюкзаки; рюкзак Венсана она приподняла с трудом.

— Как можно целый день ходить с такой тяжестью на плечах? Он же весит не меньше тонны…

В конце концов она взяла только свои вещи, оставив вещи проводника в кузове.

— Галилей! Иди сюда!.. Куда ты подевался?

Поднявшись на крыльцо, она стала искать в кармане ключи от дома. И только тут заметила, что стоит в луже.

Алой луже.

От двери до конца крыльца тянулся кровавый шлейф.

Дыхание остановилось; с бешено бьющимся сердцем она медленно пошла по зловещему следу. Добравшись до угла террасы, где три маленькие ступеньки вели на луг, она, не сдержавшись, испустила жуткий крик, хотя изо всех сил зажимала рукой рот. Внизу у лестницы, в море алой крови… Распахнутая пасть, застывшие конечности, окровавленная шерсть…

— Господи! — прошептала Серван.

Наконец, обретя способность двигаться, она неверным шагом спустилась со ступенек.

Удостовериться, что он мертв.

Присев на корточки, она протянула дрожащую руку к голове животного. Но не смогла до него дотронуться, резко выпрямилась и отбежала в сторону. Не в состоянии более выносить зрелище изуродованного трупа, она побежала на другой конец террасы — спрятаться.

Убежать, и как можно дальше.

Сидя на нагретом солнцем дереве, она поджала ноги и опустила голову на колени. Отрывистое дыхание, влажные руки, нервные спазмы.

Венсан приедет с минуты на минуту! Боже мой! Что с ним будет?

* * *

Лапаз попытался перейти на вторую скорость, но мотор «мазды» с урчанием выразил свое неудовольствие. Оставшись на первой, он продолжал тащиться по грунтовой дороге.

Никогда еще он так медленно не проезжал километры, отделявшие его от дома, поэтому, когда впереди показался последний поворот, он вздохнул с облегчением. Еще несколько десятков метров, и он на месте. Он купил все необходимое для отличного ужина, выбрав блюда, которые предпочитала Серван, чьи вкусы он постепенно узнавал.

Зачем он это делал? Чтобы быть возле нее. Рядом с ней.

Потому что вдали от нее ему плохо. Только ради этого…

Неожиданно на переднем ветровом стекле проступили очертания лица Лоры.

Ему плохо вдали от нее. Серван никогда не залечит эту зияющую рану.

Тогда почему он так упорствует?..

Он упрямо упирался в глухую стену, но сделать шаг назад у него не хватало сил.

Припарковав «мазду» рядом с пикапом, он, не удержавшись, осмотрел его со всех сторон, желая убедиться, что внедорожник по-прежнему представляет собой единое целое.

Давний, типично мужской рефлекс.

Взяв с заднего сиденья пакеты с провизией, он увидел, что Серван идет к нему навстречу.

— Ну и как? Ты влюбилась в мою тачку? И хочешь у меня ее купить?.. Что ж, могу продать тебе за хорошую цену!

Тут он заметил, что глаза Серван полны ужаса, а лицо изменилось так, словно произошла вселенская катастрофа.

— Что случилось?

— Венсан…

Как ему сказать?

Поставив пакеты на землю, он подошел к ней:

— Серван, в чем дело?

— Это… Галилей.

— Галилей? Что? Что он сделал?

— Ничего… Он умер.

Венсан словно не услышал ее. Как будто она говорила на чужом языке.

— Пойдем, — позвала она. — Он там, в стороне…

Она направилась за угол дома, и он, немного поколебавшись, последовал за ней. И замер возле истерзанных останков.

— Мне очень жаль, Венсан. Я ничего не могла сделать. Я нашла его уже вот так…

Он стоял молча, потом опустился на колени рядом с мертвым верным товарищем. Взял его на руки и понес на террасу.

В жуткой тишине.

Он сел в старое деревянное кресло, положив на колени труп собаки. И принялся осторожно гладить застывающее тело. Стоя напротив, Серван никак не могла поймать его взгляд. Словно он ушел в другой мир. Недоступный и потрясенный до глубины души.

— Венсан, — прошептала она, — скажи мне что-нибудь…

Он поднял голову, вспомнив наконец, что он не один.

— Как это случилось? — спросила она.

— Выстрелом из ружья, — ответил он, снова опуская глаза.

Он продолжал гладить окровавленную шерсть Галилея. Серван не осмеливалась нарушить его молчание; минуты казались вечностью. Наконец он опустил собаку на землю и отправился в пристройку за лопатой.

* * *

Венсан вернулся в дом, когда Серван заканчивала накрывать на стол. Было уже поздно, почти девять вечера: его печальная работа заняла много времени.

— Я приготовила ужин, — проговорила она.

— И правильно сделала.

— Сколько ему было лет?

— Семь.

Семь лет вместе. Единственный, кто никогда не предавал.

Венсан принял душ, потом они сели за стол. Проводник не говорил ни слова. Замкнувшись в молчании, последнем известном ему способе защиты.

— Хочешь, чтобы я ушла? — спросила Серван. — Если ты хочешь побыть один, я тебя пойму…

— Останься, прошу тебя… Мне очень жаль, что я неразговорчив, но… Наверное, я смешон, ведь подобное проявление чувств…

— Вовсе нет. Я все понимаю, ты же знаешь.

— Мне будет его не хватать.

— Мне тоже будет не хватать его… Думаешь, что… Что произошло?

— А ты не поняла? — удивился он. — Это предупреждение. Вот что может произойти со мной, если я буду продолжать совать нос в их делишки.

— Но… Они же не знают, что мы ведем расследование!

— Правда? Ты считаешь, что твой визит в мэрию остался незамеченным? И моя поездка к Жюльену, чтобы поговорить с ним о водоочистной станции?.. Скорее всего, они следили за мной… Я точно не знаю, но это явно знак: кто-то убил Галилея, чтобы усмирить меня… Предупредить, что следующий заряд крупной дроби предназначается мне.

— В отличие от тебя, у меня нет уверенности… Может, это несчастный случай. Какой-нибудь браконьер… Ведь Галилей вполне мог отправиться погулять в лес, и…

— Что ты такое говоришь? Его убили здесь. На дороге нет следов крови. Только на крыльце и за углом дома. Для жандарма ты не слишком сообразительна!

Она отнесла его оскорбительное замечание на счет горя. Бессмысленно отвечать ему: в любом случае он прав. Галилей убит непосредственно возле дома. Но относительно мотивов убийства у нее оставались сомнения. Они продолжали ужинать, но атмосфера становилась напряженной. Разговор не клеился. Такой прекрасный день, и такое страшное завершение.

— Хочешь, мы прекратим расследование? — внезапно спросила она.

— Не знаю. Пока мы зашли в тупик.

— Ты боишься?

Она никогда еще не видела у него такого гневного взора. Ей даже стало не по себе.

— Боюсь? Я за тебя боюсь.

— За меня? Если хочешь продолжать, мы продолжим. И тебе нечего за меня бояться.

— А если с тобой что-то случится? Ты считаешь, я могу подвергать тебя такому риску?

— Не делай из меня свое алиби, Венсан. Я не боюсь. Если ты хочешь продолжать, я готова идти за тобой. Разумеется, как только мы получим новые подтверждения…

— Негодяи не сразу его прикончили, — проговорил Венсан. — Он наверняка промучился несколько часов… Они на многое способны.

Серван внезапно ощутила приступ тошноты. Она встала и принялась убирать со стола.

— Оставь! — велел Лапаз. — Я потом уберу. Я провожу тебя до казармы… Поеду за тобой в своей машине.

— Это совершенно лишнее! Я сама способна себя защитить!

— Постой, Серван. Мы сделаем так, как я сказал.

— Я не позволю тебе висеть у меня на хвосте!

— Сейчас темно, и я не хочу, чтобы ты возвращалась одна… У тебя даже табельного оружия нет!

— А я не хочу, чтобы ты работал моим телохранителем! — раздраженно ответила она. — В конце концов, это просто смешно!

Она натянула куртку: нет смысла оставаться дольше; вечер имел все шансы закончиться плохо.

— Я ушла…

Он не ответил, но, судя по его виду, сильно расстроился.

— Я позвоню, как только доберусь, — пообещала она.

— Ладно!

— Спокойной ночи, Венсан.

Она нырнула в темноту. Но спустя буквально несколько секунд проводник услышал крик. Он бросился на улицу и слева увидел пламя. Потом силуэт Серван в густом облаке дыма.

— Пожар! Венсан!

Пристройка была объята пламенем, вокруг расползался едкий дым.

— Уходи оттуда! — изо всех сил закричал Венсан. — Беги!

Она бросилась к нему, схватила его за руку:

— Надо вызвать пожарных!..

— Пока они приедут, дом полностью сгорит!

Он быстро подключил поливальный шланг, лежавший свернутым на террасе, и преградил путь огню, уже перекинувшемуся на крышу шале.

— Осторожно! — умоляла Серван.

Действуя как автомат, Венсан направлял струю воды на огонь, с каждой секундой разгоравшийся все сильнее. Давления не хватало, пламя продолжало бушевать. Серван бросилась к своей машине за огнетушителем, который всегда возила с собой в багажнике.

— Скорей! Скорей! — командовала она себе.

Проскользнув перед Венсаном, ведущим неравную борьбу с огнем, она подбежала совсем близко к горящей постройке и стремительно опустошила огнетушитель. И ощутила на руках и лице обжигающий жар пламени.

Огонь немного отступил, и Венсан смог подтянуть шланг к пристройке; пытаясь залить водой помещение, он направил струю вниз.

— Я же тебе говорила, надо вызвать пожарных! — повторила Серван.

— Смысла нет, они слишком далеко! Иди поищи воды! Быстро, шевелись!

Она отыскала на кухне два ведра; пока одно наполнялось, она бежала вылить на пристройку уже наполненное. Наверное, смешно, но лучше, чем ничего.

Адский балет продолжался четверть часа; наконец огонь смирился. Но Венсан продолжал лить воду, пока не осталось ни одного горящего уголька.

Пристройка сгорела полностью, и он, словно в дурмане, стоял посреди пепелища.

— Все мое снаряжение пошло к чертям! — прошептал он. — Все сгорело…

Наглотавшись дыма, с покрасневшими глазами, Серван оглядела разрушения.

— С тобой все в порядке? — наконец обеспокоенно спросил Венсан.

— Нормально…

Посмотрев на ее руки, он понял, что она солгала.

— Пойдем домой, — произнес он, обнимая ее за плечи. — Сейчас мы их полечим…

— Ерунда! — отмахнулась она. — Я думала, он никогда не потухнет!

Она разрыдалась, и он повел ее в дом.

— Все кончено, успокойся… Сунь руки под воду. Я поищу в аптечке все, что нужно.

Через несколько минут он вернулся с мазью и марлевыми салфетками. И хотя ожоги оказались поверхностными, тем не менее они сильно болели. Но самое страшное уже позади, опасность миновала. Они сели на диван, оставив дверь на улицу открытой — на тот случай, если огонь вновь разгорится.

— Думаешь, они? — прошептала Серван.

— Пожар возник не случайно, там пахло бензином дальше некуда. А я никогда не держу бензин рядом с домом. Мои канистры стоят в маленьком амбаре на другом конце поля. Когда ты выходила, ты, случайно, не заметила кого-нибудь?

— Нет, никого. Но кажется, я слышала звук удалявшейся машины, хотя я не уверена. Черт… Они хотели нас убить!

— Если бы они хотели нас убить, они подождали бы, когда я засну, и тогда подожгли. Они хотели нас напугать. Только напугать.

Заслышав телефонный звонок, они буквально подскочили. Венсан включил громкую связь. Незнакомый, хотя и напоминающий кого-то голос.

— Ну как, Лапаз, отличный вечерок?

— Почему бы тебе не прийти и не спросить у меня об этом прямо, гад ползучий!

— Псина и пожар — это всего лишь предупреждение, — продолжал голос. — Если ты и твоя подружка продолжите совать нос, куда вас не просят, вы не доживете до конца лета…

Связь прервалась, и на несколько минут Венсан застыл, держа в руках телефон. Потом швырнул его на пульт и повернулся к Серван.

— Ну что, несчастный случай? — вопросительно посмотрел он на девушку.

— У меня в голове не укладывается! Но что они скрывают?

— Явно что-то очень серьезное. Ты по-прежнему готова продолжать поиски?

Глава 20

Венсан сел на край кровати, словно садился на край скалы. Потом, не одеваясь, он, пошатываясь со сна, спустился на первый этаж. Есть ли у него сегодня клиенты? Измотанный кошмарными снами, он очень плохо соображал.

— Галилей?

Действительность бумерангом вернулась к нему.

Это не кошмарный сон. Галилей похоронен, пристройка сгорела.

Он вышел на террасу и при свете дня оценил нанесенный ущерб.

Подлинная катастрофа. Все снаряжение пропало; остался только пепел и обгорелые фрагменты. Ярость смешалась с растерянностью и усталостью. Он медленно вернулся в дом и взглянул на свой календарь, чтобы вспомнить программу нынешнего дня, 11 августа: «Семейная прогулка в окрестностях Кольмара с посещением пасеки, встреча в 10 часов в деревне». Часы показывали 7 часов 30 минут.

Еще есть время…

Душ, немного мази на ожоги; кофе крепкий, даже горький.

В 8 часов он позвонил Серван. Пришлось ждать добрый десяток звонков, прежде чем хриплый голос удостоил его ответа.

— Это я, Венсан… Я тебя разбудил?

— Ну… Который час?

— Восемь часов…

— Черт! Я не услышала будильник… Как ты там?

— Сносно. А ты? Твои руки?

— Болят, — ответила она, зевая.

— Хотел поблагодарить тебя за вчерашний вечер… Тебе удалось заснуть?

— Я потратила чертову уйму времени, чтобы заснуть… А ты?

— Тоже…

— Мне пора на работу, я уже опоздала… Что ты сегодня делаешь?

— У меня клиенты, небольшая экскурсия…

— Вечером созвонимся?

— Да, до вечера, Серван.

Она отключилась, и Венсан стал собирать рюкзак. Единственный. Тот, который Серван так удачно оставила в кузове пикапа.

Шум мотора, раздавшийся снаружи, заставил его мгновенно выскочить на улицу. У него, похоже, начинала развиваться паранойя. Но это оказались всего лишь Батист и Седрик; они с изумлением взирали на обуглившиеся остатки пристройки.

— Что случилось? — спросил Седрик, пожимая обожженную руку проводника.

— Вчера загорелось…

— Но каким образом? — удивленно спросил Батист.

— Понятия не имею, — ответил Венсан.

Оба смотрителя подошли к остаткам пристройки.

— У тебя же все снаряжение пропало! — с отчаянием воскликнул Седрик. — Ты вызвал жандармов?

— Зачем?

— Ну… Огонь сам по себе не возникает!

Разумеется.

Смотритель не стал развивать тему.

— Во всяком случае, хорошо, что ты был дома, — заключил Батист. — Иначе бы и дом твой сгорел!

— Не исключено… Сделать вам кофе?

— Охотно, — ответил Старый Медведь.

— А вас что сюда привело?

— Мы едем к озеру, — объяснил Седрик, снимая куртку. — Там сейчас тьма народу… мы теперь каждый день там. Но мы хотели поговорить с тобой о другом…

— Садитесь, — предложил Венсан, расставляя на кухонном столе кофейные чашки. — Только предупреждаю, кофе не фонтан! Когда я его варил, я еще толком не проснулся!

Седрик закурил, он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Кстати, где твой пес? — спросил Батист. — Я его не видел…

Венсан почувствовал, как комок подкатил к горлу. Еще немного, и он разрыдается.

— Он умер. Вчера вечером.

— Из-за пожара?

— Нет, раньше.

— Да, вчера явно был не твой день! — подвел итог Батист.

— Ты прав!.. Что вы хотели мне сказать?

— Понимаешь, — начал Седрик, — вчера мы зашли к Наде и увидели, что она совсем плоха…

— Не удивительно.

— Мы решили, что, может, ты бы поговорил с ней, — добавил Батист, терзая свои усы.

— Я сегодня ее увижу. Я веду экскурсантов на пасеку… Что она вам сказала?

— Вообще-то, мы зашли без предупреждения и нашли ее… в непотребном состоянии, — произнес молодой смотритель.

— Непотребном состоянии?

— Она, похоже, напилась и, как мне кажется, еще и наглоталась всякой гадости… Снотворного или еще чего, не знаю. Она лежала на диване и бредила… говорила странные вещи…

— Какие вещи? — встревожился Венсан.

Смотрители переглянулись.

— Она говорила о Пьере, — продолжил Батист. — Она его обвиняла… мы так толком и не поняли в чем.

— И не пытайтесь! — отрезал Лапаз. — Она наверняка видела какой-нибудь кошмар и потому несла чушь… А дети были дома?

— К несчастью, да! Она закрыла их у них в комнатах.

— Черт!

— Мы подняли Надю на второй этаж и попытались успокоить ее, — продолжил молодой человек. — Потом мы освободили детей, и я приготовил им поесть, объяснив, что их мать больна… Батист остался с ней.

— В конце концов она заснула, — подхватил Старый Медведь. — Мы немного побыли с ребятишками, потом уложили их спать. Я переночевал у них в доме. Боялся, как бы она ночью не совершила какую-нибудь глупость, ты же понимаешь…

— Правильно сделал, — ответил Венсан с благодарностью. — Я непременно с ней поговорю, попытаюсь урезонить ее… Но и вы со своей стороны поддержите ее… Сейчас ей нужна помощь каждого из нас.

— Как бы то ни было, мы не бросим ее, — произнес Батист. — Можешь нам поверить.

В неловкой тишине они выпили кофе. Все думали о Пьере, каждый по-своему переживал свое горе. Без слов.

— Ты прав, кофеек у тебя отвратительный, — с выразительной гримасой произнес Батист.

— А Жюльен? — внезапно спросил Венсан. — У него все в порядке?

— Да, в порядке, — кивнул Седрик. — Он считает дни, но все в порядке!

— Какие дни?

— По окончании сезона он едет на десять дней в Норвегию вместе с Гис… На День Всех Святых.

— Такое путешествие должно стоить целое состояние! — заметил Венсан. — А они только в прошлом году ездили в Бразилию…

— Пиастры для них не проблема, — признал Батист.

— Однако вряд ли вам в управлении платят миллионы! — предположил проводник. — Откуда он их берет?

— Он просто набит деньгами! — со смехом сказал Седрик. — Разумеется, ни с его, ни с зарплатой Гис он бы не мог себе такое позволить! Это деньги из наследства… Дядя его жены, кажется…

— Американский дядюшка? — спросил Венсан с горькой улыбкой.

— А вот и нет! Почтенный француз, месье!

Наследство дядюшки, которого никто не видел. Значит, Жюльен не придумал ничего лучше, чтобы оправдать свой образ жизни перед коллегами. Удручающе.

— Несколько месяцев назад они купили домик в Пиренеях, — добавил Батист. — И это помимо квартиры в Ницце…

Обогащение Жюльена при посредстве Лавесьера превосходило все, что мог представить себе Венсан.

— Дядюшка Андре был чертовски богат! — невольно вырвалось у него.

— Откуда ты знаешь, что его звали Андре? — удивленно спросил Седрик.

— Я сказал Андре, но точно так же мог сказать и Раймон или Жак, — уточнил проводник.

— Ладно, давай пошли, — сказал Батист, вставая. — Нас ждут туристы…

На крыльце он пожал руку друга. Сильнее обычного.

— Если тебе понадобится снаряжение или помощники, чтобы восстановить пристройку, ты знаешь, где нас найти…

— Спасибо, старик, — с чувством ответил Венсан. — Спасибо…

Он дождался, пока они уехали, потом запер дом и еще раз бросил взгляд на могилу Галилея. В самом конце поля, на фоне горных вершин. Захватывающий вид.

Дядюшка Андре ничего не потеряет, если немного подождет.

* * *

Хотя Надя провела ужасную ночь, выглядела она прекрасно. Экскурсанты, сразу же подпавшие под ее обаяние, слушали ее увлеченные объяснения о том, как устроены улья. Потом, сняв защитный комбинезон, она рассказала о разведении пчел, напомнила, почему пчелы оказались на грани исчезновения и почему надо их спасать как можно скорее, иначе человечество может последовать за ними. Она даже процитировала пророчество Эйнштейна: «Если исчезнут пчелы, то через несколько лет исчезнет и человек». Напуганные возможностью грядущей экологической катастрофы, туристы тотчас воззрились на маленьких жужжащих насекомых как на героических созданий, своего рода миниатюрных атлантов, поддерживавших небесный свод своими хрупкими усиками-антеннами, дабы он не упал на людские головы…

Давай не смущайся, красавица, воспитывай моих клиентов! — размышлял Венсан с доброй улыбкой.

Стоя немного в стороне, он слушал рассказ Нади. Но взгляд, помимо его воли, то и дело задерживался на скромном вырезе ее платья. Вместо того чтобы размышлять о словах Эйнштейна и конце человечества, он вновь переживал их общую ночь.

Преступная страсть, пылкая и эфемерная, оставившая после себя сладостные воспоминания.

Сладостные и мучительные.

И тяжкое бремя.

Он не знал, страдала ли она после той ночи. Впрочем, она столько всего перенесла, что подобный поступок для нее, скорее всего, не значил ничего.

Попробовав мед, взятый непосредственно из улья, туристы пришли в экстаз от этого чуда природы, а так как медовое чревоугодие нельзя назвать грехом, то горожане в память о посещении пасеки прикупили несколько баночек меда.

При зарплате Пьера пасека была не лишним подспорьем.

Настал час обеда, и туристы устроились в тени лиственниц, чтобы перекусить.

Надя присоединилась к Венсану, но от еды отказалась.

— Надо поговорить, — сразу приступил к делу проводник.

— О чем?

— О тебе… Сегодня утром я видел наших смотрителей.

Надя отвернулась, и Венсан пожалел, что начал разговор с места в карьер.

— Ты же знаешь, если что-то не так, ты всегда можешь позвать меня… Если надо поговорить, я всегда в твоем распоряжении.

— У меня нет желания говорить. Я хочу забыть…

— Посмотри на меня, — приказал он мягко.

Она подчинилась, и взгляд ее пронзил ему сердце. В ее глазах, словно в двух зеркалах, отражалась глубина ее отчаяния.

— Я все понимаю, — продолжал Венсан. — Но ты должна думать о детях…

— Ты считаешь, я о них не думаю? — возмутилась она. — Я уже не знаю, за что хвататься… Эмелин со мной не разговаривает. Закрывается у себя в комнате и не хочет меня видеть. А я не понимаю почему…

— Она страдает, вот и все.

— Но я тоже страдаю! Черт!

— Я заеду сегодня вечером… Если ты согласна, я увезу ее к себе, она у меня переночует, а завтра утром я ее привезу.

— Ты что, хочешь поссорить ее со мной? Считаешь, я не способна заниматься воспитанием собственных детей?

В ее голосе клокотал гнев.

— Я этого никогда не говорил, — спокойно сказал Венсан. — Я просто хочу с ней поговорить… Ты веришь мне?

Она не ответила; ее молчание оскорбляло его.

— Ты мне больше не доверяешь?

— А ты? — с враждой в голосе проговорила она.

— Ты замечательная, Надя. Но если между тобой и твоей дочерью пробежала кошка, тебе не помешает немного отдохнуть… Хотя бы один вечер. А потом, вдали от тебя Эмелин, быть может, будет легче выговориться.

— Ты прав… Ей всегда нравилось проводить время с тобой! Но когда-то ей было хорошо и со мной…

— Сейчас ей плохо, она обижена на весь мир… Ты в этом не виновата.

Над вершинами стали собираться первые тучки, предвещая вечернюю грозу. Огромная ворона села на ветку в ожидании окончания трапезы, чтобы подобрать остатки. Гораздо более хитрая, чем в басне.

— Ты не хочешь есть? — забеспокоился Венсан.

— Нет, мне противно!.. У меня давно не было похмелья! И надо же случиться, чтобы Седрик и Батист зашли именно в такой вечер… Они наверняка нашли меня в жутком виде…

— Они испугались, — объяснил Венсан, чтобы избавить ее от стыда. — Они беспокоились о тебе. Они все прекрасно понимают и не осуждают тебя.

— Батист просто супер! — с печальной улыбкой промолвила она.

— Как обыч…

— А видел бы ты Седрика! — перебила она его с нервным смехом. — Думаю, ему было еще хуже, чем мне.

— Мальчик очень впечатлительный! Но мы сделаем из него настоящего горца! Чем больше я его узнаю, тем больше ценю его…

— Надеюсь, они по-прежнему будут навещать меня, — с беспокойством произнесла Надя. — После того, что случилось…

— Не переживай.

— Ты, надеюсь, ничего им не сказал? О Пьере и этой шлюхе Гислен…

— Разумеется, нет! За кого ты меня принимаешь?

— Ладно, успокойся…

Вскоре настало время вести группу назад, и Венсан попрощался с Надей и ее пчелами.

На обратном пути он практически не обращал внимания на туристов: слишком много мыслей вертелось в голове. О той безумной ночи не заговорил никто: ни он, ни Надя. Они никогда не упомянут о ней.

Но ни он, ни она о ней не забудут.

* * *

После отъезда из Шоми Эмелин не вымолвила ни слова. Пока машина отсчитывала километры по шоссе Вердон, девочка смотрела исключительно на обочину. Похоже, контакт утерян. Даже с Венсаном.

Ее уход в себя внушал беспокойство.

Лапазу пришлось надавить на крестницу и повысить голос. Не оставить ей выбора. Собирай свой рюкзак, и идем со мной.

Теперь он размышлял, как вызвать ее на откровенность.

— Хочешь, сегодня вечером поужинаем в ресторане?

— Мне плевать…

— Сначала мы заедем в Анколи, чтобы я мог переодеться и принять душ. А потом посмотрим…

Эмелин только что исполнилось тринадцать, но праздновать день рождения она отказалась. Впрочем, Венсан все равно купил ей подарок и предполагал вручить его сегодня вечером. Повернув направо, в сторону озера, он вскоре выехал на дорогу Эрб-Бланш. Он нервничал, и это отражалось на том, как он вел машину. Так что трясло ее основательно.

— Остановись! — внезапно попросила Эмелин.

— Что случилось?

— Остановись, говорю тебе!

Он затормозил, и девочка стремительно выпрыгнула из пикапа. Он заглушил мотор и пошел за ней. Опершись о дерево, она пыталась вызвать рвоту. Он подошел поближе, но она с силой оттолкнула его:

— Оставь меня в покое!

Да, чудесный предстоит вечерок… Венсан прислонился к машине, терпеливо ожидая, когда пройдет ее приступ тошноты. Побелевшая как простыня, Эмелин села в машину. И закашлялась. Настоящее внутреннее землетрясение.

— Ты больна? — забеспокоился Венсан.

— Нет! Оставь меня…

— Не говори так со мной, — спокойно предупредил он ее.

Она не ответила; наконец они приехали в Анколи.

— Можешь выпить чего-нибудь освежающего, если хочешь, — сказал Венсан. — Я быстро загляну в ванную, ненадолго…

— Где Гали? — внезапно спросила Эмелин.

Черт… Как сообщить ей?

Тридцати шести способов он не знал.

— Он умер, малышка.

— Умер? — воскликнула она.

— Да… вчера вечером.

— Офигеть, быть того не может! Что ты с ним сделал? — гневно закричала она.

На секунду он замер. Он не узнавал крестницу.

— Я здесь ни при чем! Он умер, и все…

— И все? Все, что ты можешь мне сказать?

— Послушай, дорогая, я…

Эмелин развернулась на пятках и яростно хлопнула дверью. Выглянув в окно, Венсан убедился, что она сидит на крыльце. Предоставив ей самой разбираться со своим горем, он поднялся на второй этаж. Быстро приняв душ, он переоделся и спустился вниз. Комната была пуста, и он вышел на террасу:

— Эмелин?

Он обошел дом, обшарил взором простиравшееся позади поле:

— Эмелин?!

Призыв потерялся в пустоте, и его охватили смутные предчувствия.

— Бог ты мой… Куда она могла пойти?

Вернувшись в дом, он заметил, что маленький рюкзак его гостьи исчез.

— Черт! — воскликнул он, хватая ключи от машины. — Быть того не может!

Прыгнув за руль пикапа, он заколебался: направо дорога поднималась в лес, налево — спускалась к грунтовке, ведущей к озеру. Он решил ехать налево, и внедорожник, поднимая тучи пыли, устремился вперед. Проехав пару километров, он остановился: она не могла пройти так много. Развернувшись, он поехал в обратную сторону. Остановившись на уровне шале, он осмотрел окрестности: следов беглянки нигде не видно. Тревога нарастала. Он поехал к лесу, стараясь охватить взором обе стороны дороги. Но среди здешней густой растительности она могла спрятаться где угодно.

— Черт, Эмелин! Да что с тобой стряслось?

Минут через десять, остановив внедорожник на обочине, он задумался: за такое короткое время она вряд ли могла подняться очень высоко, тем более что в лес убегали каменистые, труднопроходимые тропинки.

Не поддаваться панике, даже если ищешь иголку в стоге сена. Он достал из бардачка фонарик и вышел из машины. Если бы Галилей был с ним… Если бы…

Не зная, куда идти, он закрыл глаза. Прежде всего надо сохранить хладнокровие. До наступления темноты остался час, и каждая новая секунда грозила перерасти в катастрофу. Он вдохнул воздух, словно вынюхивал добычу, словно дикий зверь, устремившийся в погоню за дичью. Следуя своему чутью, практически безошибочному.

Она наверняка шла по дороге, но, заслышав шум приближавшейся машины, решила убежать в лес. Он посмотрел на часы, прикидывая расстояние, которое девочка могла пройти за прошедшее время. И побежал в обратную сторону; вскоре он свернул на тропинку, поднимавшуюся среди лиственниц и пихт. Пробежал еще немного, остановился и огляделся: взгляд его, словно луч лазера, пронизывал окрестности. Отмечая каждое колебание ветвей, анализируя малейший шум. Его обострившиеся чувства были настороже.

Скоро его противником станет ночь, и ему надо опередить ее.

* * *

К семи часам вечера рабочий день Серван закончился. Войдя в квартиру, она поспешно сбросила жаркую форму.

Сегодня после полудня она поднималась к озеру, где в ее задачу входило штрафовать автомобилистов, бросивших свои машины в неположенных местах. Животрепещущая миссия!.. К счастью, там, наверху, она встретила Батиста Эсташи, тот как раз выписывал штраф на кругленькую сумму трем молодым людям, которых застали на месте преступления: они ловили сачком форелей в рыбном заказнике, где ловить рыбу запрещено. А так проявлять служебное рвение она не стремилась. Она с удовольствием поболтала со смотрителем, радуясь возможности ненадолго сбежать из казармы. Ей нравился Эсташи, немного грубоватый, ворчливый, но очень привлекательный. Умный, лукавый, проницательный, он больше слушал, чем говорил.

Батист предложил ей половину рыбы, конфискованной у нарушителей. Ее можно съесть? — задала она глупый вопрос. — А вы предпочитаете сделать из нее чучело на память об этом незабываемом дне? — усмехнулся Старый Медведь. Конечно же… По крайней мере сегодня ей не придется ломать голову, что приготовить на ужин! Она положила форель в холодильник и пошла в ванную комнату. Жаль, что нет ванны, она бы с удовольствием полежала в ней. Пришлось довольствоваться душем, время от времени меняя температуру воды; почувствовав, что уже дрожит, она быстро оделась. Наверное, это усталость.

Она обработала свои ожоги, которые, разумеется, вызвали кучу вопросов со стороны ее коллег. Она дала классическое объяснение: кастрюля с кипятком вырвалась из рук. Самая простая ложь чаще всего самая убедительная.

Вытянувшись на кровати, она уставилась в удручающе-белый потолок. С высоты 3000 метров вид гораздо красивее…

Она закрыла глаза и одним взмахом крыльев вновь вознеслась на вершину.

На вершину, вместе с Венсаном.

Дивная заря, бескрайняя даль.

Нет ничего прекраснее гор.

Впервые она осознала эту простую истину. Там, наверху, ей было так хорошо… В единении с природой она чувствовала себя свободной и сильной.

В дверь трижды постучали, спустив ее с высот на землю. Жесткое приземление.

Кто мог беспокоить ее в такой час?

Она открыла дверь и словно приросла к полу.

Фред…

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга; наконец Фредерика заговорила первой:

— Привет, Серван… Мне захотелось тебя увидеть. Надеюсь, я тебе не помешала?

— Нет… Совсем… совсем не помешала, — пробормотала Серван.

Она шагнула в сторону, и Фред вошла в квартиру. Поставив на пол свой маленький спортивный рюкзак, она прошла на середину комнаты:

— А здесь миленько! Немножко тесновато, но миленько…

Ошеломленная ее появлением, Серван не сразу закрыла дверь.

Свои каштановые волосы Фредерика коротко подстригла и сменила очки; новые придавали ей строгий вид. Однако Серван никогда не видела ее такой сияющей… Но большой радости от ее неожиданного визита она не ощутила. Лишь странное смешение чувств…

Ссоры, забыть которые нелегко.

— Я весь день провела за рулем!.. У тебя есть что-нибудь выпить?

— Э… Да, конечно. Садись.

На несколько секунд Серван задумалась, пытаясь вспомнить, где у нее стаканы, потом вытащила из холодильника две банки колы; руки ее дрожали, волна жара поднималась из живота к голове.

Она здесь… За моей спиной, рядом со мной. Спокойствие…

С улыбкой глядя на нее, Фред устроилась на диване-кровати, который в разложенном виде пожирал добрую часть жизненного пространства. Она вела себя гораздо свободнее, чем Серван. Эффект неожиданности работал в ее пользу. В сущности, она везде чувствовала себя комфортно, как в местах, куда ее приглашали, так и там, где ее не ждали.

Они были очень разные. Но неплохо дополняли друг друга.

Серван села на стул напротив подруги; та одним махом выпила колу.

— Итак, как твоя новая жизнь? — спросила Фред.

— Хорошо, — коротко ответила Серван.

— Работа нравится?

— Ну, не плохо…

— В самом деле? Никак не могу себе представить, что ты решила стать фликом!

— Я не флик, это…

— Без разницы! — отрезала Фредерика. — Жандармы или флики… Меняется только форма!

— Не совсем, — поправила Серван. — Во всяком случае, пока! Потом, быть может, но…

— Раз тебе нравится… Это главное.

— А как ты? — наконец спросила Серван.

— Мне тебя не хватает.

Без всяких экивоков, как всегда. В конце концов, к чему ненужные выкрутасы?

Серван могла ответить: И мне тоже тебя не хватало. Но она этого не сказала.

— Еще колы? — предложила она.

— Охотно…

Двигаясь к холодильнику, Серван размышляла, какую позицию ей занять. Год назад она решила забыть Фредерику. Но ей не удалось. Как в сердце, так и в голове не клеилось ничего.

Желание выгнать ее вон. Желание обнять ее, расцеловать, прикоснуться к ней.

Желание плакать. Позволить радости вырваться наружу.

Снова порвать с ней. Снова начать с ней.

Безуспешно пытаясь скрыть смятение чувств, Серван протянула подруге банку содовой и снова заняла место на стуле, на разумном расстоянии.

Серван всегда была разумной. Даже слишком, по мнению Фред. Однако с Фред она перешла определенные границы, перешагнула через многие табу.

Наконец Серван рискнула взглянуть на Фред. Выразительные темные глаза, смеющиеся, но чаще всего насмешливые; полные губы; тонкие, изящные руки, постоянно пребывающие в движении. Открытые округлые плечи, загорелая кожа.

Фред понимающе улыбнулась:

— Горы пошли тебе на пользу, у тебя цветущий вид…

— Мне очень нравятся здешние места, — призналась Серван. — Я не жалею о своем выборе.

— Тем лучше… А ты обо мне вспоминала?

Серван услышала, как она ответила да. Но ей показалось, что это не она произнесла да. Точнее, она ощутила неприятное чувство, что этот ответ ей продиктовала Фред.

— Судя по твоему виду, мой визит не слишком тебе приятен, — с горечью заявила Фред.

— Я не ждала тебя, вот и все… Ты должна была бы предупредить меня!

— В самом деле… Я забыла, что ты не любишь сюрпризы!

Едва замаскированный упрек.

— Я оставила тебе послание на автоответчике, но ты не перезвонила, и я решила сама к тебе приехать.

Серван встала, чтобы избежать ее взгляда, пронизывавшего насквозь. Закурив, она замерла у окна, спиной к своей бывшей подружке.

— Если хочешь, я могу уехать… Я видела неподалеку отель.

— Нет, оставайся! — быстро произнесла Серван. — Оставайся…

Еще одно желание, выраженное против ее собственной воли.

Фред подошла к ней и, вынув у нее из пальцев сигарету, сделала затяжку. Серван смотрела в окно, на душе по-прежнему было муторно. Фред вернула ей сигарету, их пальцы соприкоснулись. Электрошок.

Серван закрыла глаза.

— Могу я занять твою ванную комнату? Дорога меня измотала, я мечтаю о горячей ванне…

— Мне жаль, но у меня только душ… Ванны у меня нет!

— Черт… Однако эти, в кепи, совсем о нас не думают!

Фредерика достала из рюкзака сменную одежду и отправилась в маленькую ванную. Она не потрудилась ни закрыть дверь, ни даже задернуть занавеску душа. Серван наблюдала за ней не более минуты, потом отвела взгляд.

Она хотела к ней присоединиться, однако что-то ей мешало. Невидимый барьер, созданный из дней и месяцев вдали от нее. Барьер, созданный временем, расстоянием.

Чтобы занять руки, она решила приготовить ужин.

Вскипятить в кастрюльке воду для риса.

В голове тоже все кипело.

Не скрывая отвращения, она почистила рыбу.

Она слышала, как Фред напевает под душем. В памяти всплывали картины. Их встреча, их тайные счастливые моменты. Слезы при расставании, случившемся чуть более года назад.

Словно загипнотизированная радужной чешуей, Серван следила, как жарится форель. Скоро появилась Фред:

— С каких пор ты готовишь рыбу? Раньше ты ее ненавидела…

— Я очень изменилась, — призналась Серван, не оборачиваясь.

Фред нежно обняла ее. Серван не мешала ей, не пыталась высвободиться.

Как оказалось, любовь ушла совсем не так уж и далеко, влечение осталось.

— Ты уверена, что изменилась? — промурлыкала Фред.

Серван медленно повернулась, ласково провела рукой по еще влажному лицу подружки.

В конце концов, она счастлива, что та проехала всю Францию только для того, чтобы повидать ее.

* * *

Высившийся во мраке лес напоминал армию теней. Готовую поглотить пленницу.

Не зажигая фонарик, Венсан продолжал поиски с помощью благосклонной луны. Живот подвело, горло пересохло. Он думал об Эмелин, блуждающей в пугающих сумерках. Думал о Наде, о том, что она ему скажет, если… Страх контролируемый, однако от него бешено колотилось обычно спокойное сердце.

Остановившись на поляне, на склоне, где когда-то производилась вырубка леса, он острым взором окинул местность. И внизу, на опушке, где лес плавно переходил в поле под паром, он различил чью-то темную фигурку и узнал в ней Эмелин. Она сидела, прислонившись к большому валуну. Мгновенно почувствовав облегчение, он бросился вниз. Чудом избежав всех ловушек, которые имеет обыкновение расставлять ночь, он быстро спустился по склону и в считаные минуты достиг края поля. Приблизившись к девочке на десяток метров, он решил заявить о себе. Чтобы не испугать ее.

— Эмелин! Это я, Венсан! Я здесь…

Повернув голову, она увидела яркий свет фонарика. И со всех ног бросилась бежать.

— Стой! — закричал проводник.

Ему пришлось гнаться за ней, но он без особых трудов настиг девочку. Он схватил ее за руку, но она стала вырываться.

— Оставь меня! — надрывно кричала она.

— Успокойся!

Она яростно отбивалась, словно на нее напал маньяк.

— Да стой же ты! — воскликнул Венсан. — Стой, черт тебя возьми!

И он обхватил ее за талию и приподнял.

— Теперь ты немедленно успокоишься! — приказал он.

Она перестала отбиваться, и он осторожно опустил ее на землю. Она шарахнулась в сторону. Венсан увидел ее глаза, полные дикой злобы. Две безумные молнии, бьющие прямо в него.

Это уже не прежняя Эмелин, девочка напоминала зверька, попавшего в западню.

— Ты идешь? — как можно мягче спросил проводник. — Пора возвращаться…

Так как она не отвечала, он крепко взял ее за руку, не оставив ей выбора. Пройдя по краю леса, они спустились по каменистой осыпи и вышли на тропу. Дорога уже недалеко, и через двадцать минут они в полном молчании вышли на нее. Под ногами поскрипывали камни; со стороны их пешая прогулка в полной темноте выглядела странно, если не сказать больше.

По дороге к машине Венсан постепенно успокоился. После пережитой тревоги в нем то и дело закипал гнев. В лесу Эмелин могла погибнуть, и ему пришлось бы отвечать за случившуюся трагедию.

Он сильно сжал ее запястье.

— Мне больно! — не выдержав, простонала она.

— Замолчи! — ответил он, таща ее за собой. — Иди за мной и молчи!

Он не рискнул выпустить ее руку. Она снова могла сбежать и разбиться насмерть, сорвавшись с обрыва. Наконец они подошли к пикапу, и Венсан втолкнул Эмелин в кабину, на пассажирское сиденье.

Не говоря ни слова, они вернулись в шале.

Войдя в дом, Венсан запер дверь на два оборота ключа, чего никогда раньше не делал, и положил ключ к себе в карман. Эмелин стучала зубами от холода, руки ее и лицо исцарапали колючки, сквозь которые она пыталась прорваться. Венсан посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит? — начал он голосом, выдавшим его возмущение.

— Мне нечего тебе сказать! Оставь меня в покое!

Получив увесистую пощечину, она едва не упала. Поднеся руку к лицу, она уставилась на него — сначала с удивлением, потом со злостью:

— Негодяй, ты не имеешь права бить меня! Ты мне не отец!

И продолжала выкрикивать оскорбления, слова, в которых не было смысла…

Ты мне не отец. В этом-то вся проблема: у нее больше нет отца. Она продолжала кричать и гримасничать, и Венсану очень хотелось влепить ей вторую пощечину. Ибо он не знал, как прервать ее истерику. Но он сумел взять себя в руки, и девочка в конце концов выдохлась. Упав на диван, она расплакалась.

Вся злость Венсана мгновенно испарилась; обескураженный ее горькими слезами, он сел в кресло напротив и стал лихорадочно соображать, как ей помочь. Страх его прошел, осталась только жалость. Эмелин лежала на боку, зарывшись лицом в диванные подушки. Ее нервы явно на пределе, и успокоить ее вряд ли будет просто. Он придвинулся к ней, ласково погладил по голове. Пальцы ее судорожно сжимались и разжимались, дыхание прерывалось.

— Успокойся, Эмелин, — с нежностью произнес он. — Успокойся, прошу тебя…

Деликатно приобняв ее за плечи, он притянул ее к себе, радуясь, что наконец-то она принимает его помощь.

— Мы поссорились? — шепотом спросил он.

— Нет! — ответил детский голос.

Нет больше неуправляемого чудовища: маленькая девочка, которую он знал, снова здесь, у него под защитой.

— Мне очень жаль, что пришлось тебя ударить, прости меня… Но я так испугался! Я два часа искал тебя, думал уже, что никогда не найду… Почему ты убежала?

— Не знаю… Мне стало грустно из-за Гали…

— Мне тоже грустно, малышка… Ты же знаешь, я его очень любил… Но уверяю тебя, я ничего не мог сделать.

В сущности, это полуправда.

— Почему он умер? Его убил огонь?

— Нет, он умер сразу, не страдая… Его сердце остановилось…

В конечном счете приврать иногда полезно. Он даже представить себе не мог, что она успела так сильно привязаться к его собаке.

— Хочешь, я приготовлю чего-нибудь поесть? — спросил он.

— Я хочу пить…

— Сиди, я сейчас принесу.

Он отправился на кухню, и Эмелин, воспользовавшись его отсутствием, вытерла последние слезы. Крестный вернулся через несколько минут, улыбающийся и с подносом, полным вкусных вещей.

— Иди вымой руки и лицо, — промолвил он.

Венсан зажег сигарету, взяв ее из пачки, забытой Серван.

Расслабиться.

В гостиной они сели по обе стороны стола, друг напротив друга. Оправившись после нервного срыва, Эмелин буквально набросилась на еду. Очередной признак нервного возбуждения.

— Мне бы хотелось поговорить с тобой, — начал Венсан.

— О чем?

— О тебе… и о том, чего ты хочешь…

— Это мама хочет, чтобы ты со мной поговорил?

— Нет, я… Но мама о тебе беспокоится… Куда ты хотела убежать?

Забравшись на диван, Эмелин пожала плечами. И снова заплакала. Решительно, сегодня вечером он никак не мог понять, с какой стороны к ней подступиться.

— Ты все расскажешь матери? Скажешь ей, что я пыталась удрать?

— Нет, я ничего не скажу.

— Я хотела умереть…

Настала очередь Венсана получать пощечины. На несколько секунд он словно окаменел.

— Я хотела умереть, — повторила Эмелин.

Второй удар вывел Венсана из неожиданного ступора. Он обошел стол и взял ее за плечи:

— Я запрещаю тебе так говорить! Запрещаю!

Запрещаю тебе умирать. А тем более стремиться к смерти.

— Ты не одна, Эмелин! У тебя есть мать и брат, у тебя есть семья! Я тоже здесь, рядом!

Венсан опустился на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и обнял ее. Он пытался сдержать слезы, но больше не мог сопротивляться.

Теперь оба плакали, прижимаясь друг к другу.

— Мне так не хватает папы!

— И мне тоже его не хватает! Он был для меня как брат.

— Это моя вина…

— Я больше не хочу этого слышать! — вспылил Венсан. — Какая глупость! Ты тут ни при чем!

— Откуда ты можешь знать, а?

— Знаю, поверь мне… ты не в ответе за его смерть. Тебе нужно думать о себе, о своем будущем! Ты такая юная… Тебе еще столько всего предстоит сделать. Столько всего узнать! Неужели ты думаешь, что отец хотел бы видеть тебя в таком состоянии, как сейчас?

Она покачала головой, и они оба вытерли слезы.

— Ты думаешь, что мама в курсе о папе и… о жене Жюльена?

— Да. Но не я ей о них рассказал… Она узнала совершенно случайно. И тоже страдает. Поэтому надо ей помочь! Ты нужна ей!

— Не знаю, — призналась Эмелин, качая головой. — Она такая странная! Она… она почти не разговаривает… Можно подумать, что она на меня сердится! Что она меня ненавидит!

Размолвка из-за любви. Мать, которая считает, что дочь ее не любит; дочь, которая считает, что утратила любовь матери. И Венсан, который должен вновь связать порвавшуюся нить, некогда соединявшую их.

— Это неправда! — убедительно проговорил он. — Она любит тебя по-прежнему… Но ты же знаешь, у нее есть проблемы. Ей тоже плохо, очень плохо… К тому же ей надо обеспечить ваше будущее, ей приходится сталкиваться с массой трудностей… Для нее все очень сложно. Ты должна понять… Ведь ты и твой брат для нее самые дорогие люди на свете… Никогда больше не думай, что она тебя не любит.

Тесно прижавшись друг к дружке, они разговаривали очень долго.

Венсан рассказал о своем детстве и юности, когда они были неразлучны с Пьером, поведал несколько случаев из их жизни, как забавных, так и трогательных.

Постепенно Эмелин доверила ему свои страхи. Ночные кошмары, страхи девочки, стоящей на пороге зрелости. Смерть отца внезапно сделала ее старше, и Венсан понял, что сражение еще не выиграно. Что она не успокоилась. Но она сумеет преодолеть трагическое мироощущение этого столь уязвимого периода своей юной жизни.

Незадолго до полуночи она согласилась лечь спать, и Венсан сидел рядом с ней до тех пор, пока она не погрузилась в царство Морфея.

Сам он заснуть не смог. Выйдя на террасу, он слушал ночь, обретая спокойствие в монотонной песне козодоя, молитвою возносившейся к ночному светилу.

Глава 21

Вернувшись к себе, Серван нашла Фредерику перед телевизором, с чипсами и шоколадками. Странное сочетание.

— Как прошел день? Хорошо? — спросила та, отрывая взгляд от экрана.

— Да так, средненько! — вздохнула Серван. — Патрулировали дороги, в кемпинге случилась кража — гнусная история…

— Во всяком случае, ты вернулась не поздно, и это клево!

— Пожалуйста, приглуши звук, — попросила Серван. — Здесь очень тонкие перегородки.

Исполнив просьбу, Фред подошла к ней, намереваясь обнять ее.

— Сколько времени ты собираешься пробыть? — неожиданно забеспокоилась Серван.

— Через два дня я должна быть в Марселе. У меня там стажировка.

Два дня… Всего лишь.

Наконец Серван поняла, что Фредерика проехала всю Францию не для того, чтобы повидать ее. Она — это всего лишь приятная остановка по дороге в Марсель.

Но не важно. Важно то, что Фред остановилась здесь. Что возобновила отношения. Что нашла ее, что никогда ее не забывала.

— Пойду переоденусь, хочу поскорей избавиться от формы!

— Подожди, позволь мне помочь тебе…

Почувствовав прикосновения ее горячих опытных рук, которых ей так не хватало, Серван закрыла глаза. Позволить себе расслабиться, вновь испытать удовольствие принадлежать друг другу. Вновь стать объектом желания, наслаждения.

Забыть резкий холод одиночества плоти, забыть старые обиды, горький вкус злости. Исправить фальшивые ноты и вместе обрести гармонию тел.

Лихорадочное объятие бросило их на кровать, потом на пол.

Серван удалось схватить пульт и увеличить громкость звука в телевизоре. Очень вовремя.

* * *

— Тебе понравилось? — с надеждой спросил Венсан.

— Ну да, неплохо! — согласилась Эмелин.

Дождливым вечером пикап возвращался в Шоми. К счастью, во время пешей прогулки, куда проводник уговорил пойти свою крестницу, их постоянно сопровождало солнце. После трудного вечера вчерашнего дня он, поразмыслив, решил удержать ее при себе как можно дольше. Ему повезло: в сегодняшней группе оказалось несколько подростков, так что скучно не было, и поход ей понравился.

— Ты ведь ничего не скажешь маме о том, что было вчера, правда?

— Нет, ничего не скажу, — заверил ее Венсан. — Но надеюсь, ты больше не будешь совершать подобного рода глупости…

Она ничего не пообещала, а он остерегся настаивать. Вскоре они прибыли на место, где перед домом их уже поджидал Адриан.

— Вы ходили в горы?

— Да, мой милый! — ответил Венсан. — К приюту Судей.

— А почему ты меня с собой не взял?

— Скоро возьму, обещаю!

Вышла Надя, она казалась гораздо спокойней, чем вчера. Обняв дочь, она ласково погладила ее по щеке. Дети, переругиваясь, пошли в дом, а взрослые остались сидеть в увитой растениями беседке.

— Все хорошо? — с тревогой спросила Надя. — По крайней мере, вела она себя прилично?

— Ну да, нормально… Но вчера мне действительно пришлось нелегко. Ты же знаешь, она плохо себя чувствует… Очень плохо. Она убеждена, что ты про нее забыла, что больше ее не любишь!

— Она тебе так и сказала?

— Да. А еще сказала… что она хотела умереть…

Надя закрыла глаза, Венсан сжал ее руку:

— Она пережила сильнейшее потрясение. Ты тут ни при чем, вам нужно время, чтобы научиться говорить друг с другом.

— Не могу поверить, что она тебе такое сказала, — прошептала Надя со слезами в голосе.

— Мы очень долго разговаривали, и, мне думается, она многое поняла… Теперь, возможно, дело пойдет на лад.

— Не знаю, но… Спасибо, Венсан.

Уверенный, что выполнил свою миссию, он собирался вечером расслабиться, считая, что вполне заслужил это после двух тяжелых ночей.

Он намеревался позвонить той женщине, которая несколько дней назад оставила ему свой номер телефона. Бывшая клиентка, проводит отпуск в долине вместе с друзьями. Девица немного взбалмошная, так что скучать с ней не придется.

Но в конце концов он решил отдохнуть. В одиночестве.

Призрак Мириам по-прежнему преследовал его. Вдобавок он испугался. Обидеть другую, обидеть сильно, возможно, смертельно.

Ему трудно было в этом признаться даже самому себе. Возможно, со временем это пройдет.

Он встал и поцеловал Надю в лоб, хотя его неудержимо притягивали ее губы.

— Звони мне без всякого стеснения…

— Подожди! Не уходи…

Судя по ее тону, он понял, что вечер вряд ли будет таким спокойным, как он себе представлял.

— Что?

— Идем, — позвала она его, вставая.

Она повела его в гараж, бывший амбар, расположенный в самом конце фермы.

— Воспользовавшись отсутствием Эмелин, я немного привела в порядок ее комнату. Я захотела повесить полки и пошла в гараж за инструментами. Когда Пьер был жив, я практически не заходила сюда.

— Что случилось, Надя? — прервал ее Венсан, не понимая, почему она так напряжена.

— Я наткнулась вот на это, — объяснила она, протягивая ему старую жестяную коробку.

Обычная жестяная коробка из-под печенья. Внутри Венсан обнаружил пластиковый пакет с солидной суммой денег.

— И сколько там? — спросил он с опаской.

— Восемь тысяч евро. Не понимаю, откуда они взялись…

Венсан тем более ничего не понимал. И вернул деньги Наде.

— Я не хочу их! — воскликнула она, отступая на шаг. — Я не знаю, что сделал Пьер, чтобы получить такую сумму… Поэтому не хочу их хранить! Наверное, я отдам их…

— Отдашь? Но тебе они могут понадобиться! Это глупо…

— Ни за что не воспользуюсь этими бумажками! — с яростью в голосе произнесла она.

И без сил опустилась на старый деревянный ящик.

— Что происходит, Венсан? — жалобно простонала она. — Я думала, что Пьер и я, что мы все рассказываем друг другу! Но с тех пор как он умер, я не узнаю его…

Опустившись перед ней на корточки, проводник погладил ее по щеке.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — прошептал он. — Для меня это тоже сплошная неожиданность… Клянусь тебе, я попробую разобраться, откуда взялись эти деньги…

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я, так ведь?

На миг Венсан заколебался: желание все рассказать оказалось очень сильно. Но, вспомнив свой дом в огне, он представил себе объятую пламенем ферму. И смирился с тем, что придется лгать. Защищая ее и детей. Если Надя разделит его сомнения относительно Лавесьера и Жюльена Мансони, она будет способна на все, даже на самое непоправимое.

— Послушай, Надя, я обещаю тебе узнать происхождение этого клада… Но сейчас у меня нет ни единой мысли… Ты должна мне верить.

— Согласна… Но когда ты узнаешь, ты мне скажешь, правда?

— Конечно…

На глаза у нее снова навернулись слезы, и она прижалась лбом к его лицу. Он обнял ее, сжал так крепко, как только мог. Расстроенная, как и он сам, она высвободилась из его сильных рук. И, взяв деньги, протянула ему.

— Возьми их, — произнесла она. — Сегодня утром, когда Эмелин звонила мне, она сказала, что твоя пристройка сгорела и ты потерял все свое снаряжение… Поэтому бери. Они не мои.

— И уж тем более не мои, — выразительно произнес проводник. — У тебя дети, тебе они нужны гораздо больше, чем мне.

— В таком случае я отнесу их кюре…

— Кюре? — с видимым неудовольствием повторил Венсан.

— Да, он направит их в какую-нибудь благотворительную организацию…

— Я уважаю твой выбор, Надя. Но подумай хорошенько, прежде чем расставаться с этими деньгами.

— Во всяком случае, сейчас его здесь нет.

— Кого?

— Кюре! Он на несколько дней отправился в паломничество… Идет к святому Иакову Компостельскому.

— Откуда ты знаешь? — насмешливо спросил Венсан. — Только не говори, что ты ходишь к мессе!

Она пожала плечами:

— Я встретила старую Люси, его домработницу… Куда мне деть эти банкноты?

— Положи туда, где лежали, — посоветовал он. — И подумай хорошенько…

Нет, решительно вечер получился неспокойным и напряженным. Теперь Венсана обуревали новые сомнения, еще более неприятные, чем прежние. Эта история напоминала адскую спираль. И он подумал, как было бы хорошо, если бы он верил в Бога. В его поддержку, в его помощь.

Но за неимением божественной поддержки он, приехав домой, позвонил Серван.

* * *

Его звонок вызывал у Серван противоречивые мысли. Деньги, найденные у Пьера Кристиани, запутывали дело еще больше. Она не нашла правдоподобного объяснения такому неожиданному повороту. Машина для дедукции, как прозвал ее Венсан, не выдала ни одной новой версии.

Но ей было так хорошо, что стоило ей повесить трубку, как расследование вылетело у нее из головы. Она во всем разберется завтра.

А сейчас она намерена в полной мере насладиться присутствием Фред. Расслабившись, они лежали в постели, нежась в приятной истоме.

— Это кто?

— Венсан. Проводник, проводник по здешним горам, я тебе о нем рассказывала… Я помогаю ему распутать одно довольно сложное дело. Ты не слишком скучала днем?

— Я прошлась по деревне, покопалась у тебя в книгах… У тебя суперские комиксы!

— Матье дал их мне почитать.

— Матье? — повторила Фред, улыбаясь уголком рта. — Это еще кто?

— Парень, который работает со мной… Приятель.

— Приятель? У тебя тут, похоже, множество приятелей! Вокруг тебя крутится туча мужиков!

Серван пожала плечами, а Фред рассмеялась:

— Я пошутила!..

— Ты вернешься после стажировки?

— Да… Не сразу. Надо съездить в Эльзас, найти новую квартиру… Такое свинство! Срок моей аренды истекает, и хозяин отказывается ее возобновить.

— Жаль. Квартира отличная.

— Совершенно верно, но владелец — просто жирный кретин, ты его помнишь?

— О да, помню! — рассмеялась Серван. — Ты уже прошвырнулась по магазинам?

— Ничего интересного. Цены просто ошизели! А у меня пустые карманы! В последнее время у меня с пиастрами хреново. Не знаю, как буду выкручиваться…

Несколько секунд молчания немного отдалили их друг от друга.

— Мне бы хотелось тебе помочь, — со вздохом произнесла Серван. — Но я сама на мели… Недавно моя тачка попала в аварию, и я ничего не смогла отложить.

Серван заметила легкое облачко, пробежавшее по лицу ее подружки. Та с трудом скрывала разочарование.

— Мне очень жаль, — прибавила Серван.

— Ничего, как-нибудь выпутаюсь, — заверила ее Фред. — Я пока не знаю как, но непременно выпутаюсь…

Разговор напомнил Серван некоторые эпизоды их прошлой совместной жизни. Фред, этот жаркий факел, как всегда, на мели. Этот факел часто занимал у нее деньги.

А если она решила остановиться здесь только затем, чтобы вытянуть из нее нужную ей сумму? Только ради этого…

Нет, невозможно.

Пальцы Серван заскользили по животу подружки, затем перебрались на губы, доставляя своей хозяйке неизъяснимое наслаждение, которого она была очень долго лишена.

— Есть хочу! — внезапно заявила Фред.

— Ты же только что натолкалась чипсов!

— Ну да, но есть по-прежнему хочется.

С сожалением Серван встала:

— Сейчас приготовлю!

— Не трудись, мы пойдем в ресторан! — провозгласила Фредерика. — На въезде в деревню я приметила симпатичное местечко… Хочу картофельный гратен с беконом или что-нибудь такое же калорийное!

— Знаешь… я несколько подустала, — проговорила Серван, натягивая футболку.

— Вот тебе и не придется готовить жрачку! — командным тоном произнесла Фред. — А потом, надо же отпраздновать нашу встречу после долгой разлуки!

— Уверяю тебя, мне совершенно нетрудно приготовить ужин…

Внезапно помрачневшим взором Фредерика уставилась на Серван, а та, открыв кухонный шкаф, прикидывала, что можно приготовить.

— Послушай, завтра у меня выходной, — продолжала Серван. — Я могла бы взять тебя с собой на пешую прогулку в горы… Мы отправимся в чудеснейшее место! Высокогорное озеро…

— Ты слишком устала, чтобы идти в ресторан, но тащишь меня куда-то там пешком? — возмутилась Фред.

— Завтра у меня выходной, — еще раз повторила Серван.

— Я хочу в ресторан сегодня, — настаивала Фред. — Сегодня вечером… Прямо сейчас.

Серван закусила губу.

— Давай одевайся — и идем!

— Я же тебе сказала, что не хочу… В другой раз.

— Не хочешь, чтобы нас видели вместе? — Вопрос прозвучал, словно пощечина. — Ты это хочешь мне сказать?

Сердце Серван непроизвольно забилось сильнее.

— Да нет же, ты ошибаешься!

— Ты совсем не изменилась, — ехидно заметила Фредерика.

И стала одеваться.

— Что ты там наговорила своим приятелям в форме? Что я твоя подруга? А может, даже сестра?.. Но мы совершенно не похожи…

— Я ничего им не сказала, — солгала Серван.

— В самом деле? О’кей, положим, я тебе верю. Итак, мы с тобой идем в ресторан?

Фредерика распахнула дверь квартиры:

— Ты идешь? Я тебя жду…

Словно застигнутая на месте преступления, Серван стояла, лишившись голоса. Фред смотрела на нее с откровенной злостью:

— Ты все еще стыдишься, а?

— Нет, не то… Мне просто не хочется, чтобы здесь знали…

— Вот-вот, я о том и говорю!

Голос ее звучал чересчур громко.

— Да ты чуть не подыхаешь от страха при мысли, что они узнают, кто ты на самом деле!

— Пожалуйста, тише! — с мольбой в голосе произнесла Серван, закрывая дверь.

— Ты лесбиянка! — с дьявольской улыбкой провозгласила Фредерика. — Я думала, ты сможешь измениться, но вижу, все осталось по-прежнему!

— Говори тише! — потребовала Серван.

— Да мне плевать, что твои соседи нас услышат! Мне насрать на них! Тебе надо наконец прекратить от всех прятаться!

— Здесь все по-другому, — возразила Серван. — Это жандармерия, и…

— Жандармерия не оправдание! Это старая песня, ты всегда стремилась забиться в нору! Вечная трусиха!

— Заткнись! — внезапно перешла на крик Серван. — Ты считаешь, что тебе все позволено? Считаешь, что можешь завалиться ко мне без предупреждения и учить меня жить? Я живу так, как считаю нужным, и мне твои советы не нужны!

Фред вытащила из-под кровати свой спортивный рюкзак.

— Что ты делаешь?

— Сваливаю!

— Постой, прошу тебя… Дай мне немного времени. Ты же только что приехала!

— Времени? Я потратила на тебя два года! Два года собственной жизни… Но я давно перестала играть в прятки… Я выросла. А ты нет.

Серван почувствовала, как из глаз ее сейчас забьет настоящий гейзер. Глухой гнев заполнил все ее нутро.

— Я запрещаю тебе осуждать меня!

Исчезнув в ванной, Фредерика смела с полки свои туалетные принадлежности.

Ее рюкзак собран.

Расставание практически свершилось.

Но прежде чем исчезнуть — на этот раз навсегда, — Фред решила высказаться:

— Видишь ли, я вернулась в надежде, что мы сможем наконец жить открыто, что наш разрыв послужил тебе уроком… Но вынуждена признать, что ты все та же… И констатировать, что нам вместе больше нечего делать.

— Как ты можешь так говорить? — стараясь сдерживать свои чувства, воскликнула Серван. — Я всего лишь отказалась идти в ресторан, а ты из-за этого сматываешься? Ты больная, честное слово!

— О нет, я не больная! Это проверка, дорогуша! Ты так боишься, что твои новые дружки увидят наши с тобой объятия, что на тебя даже смотреть жалко! Целых два года я терпела подпольное существование, но я не готова терпеть и дальше… Я не вещь, которую можно засунуть в шкаф и вынимать по своей прихоти или потребности!

Серван сотрясала дрожь. С головы до ног. Истина радости не приносит, слова тоже.

Когда они объединились, стало совсем невыносимо.

— А я уверена, что ты явилась сюда, чтобы срубить денег! — завопила она. — А раз мне нечего тебе предложить, ты решила свалить!

Скорбно улыбаясь, Фред покачала головой:

— Бедная ты моя, ты так никогда и ничего не поймешь… Плевать мне на твои деньги! Можешь ими подавиться!

— Врешь! Ты приехала сюда только для того, чтобы вытащить из меня кругленькую сумму! И нехило провести время!

— Представь себе, для этого ты мне не нужна! Ты что, и вправду считаешь, что, с тех пор как мы расстались, я все время была одна? Не надейся…

Дольше сдерживать слезы Серван не могла.

— Тогда зачем ты вернулась?

— Не знаю… Чтобы окончательно убедиться, что я права. Теперь я в этом уверена.

Схватив рюкзак, Фредерика оттолкнула Серван, и та, срывая голос, закричала:

— Проваливай отсюда! Выматывайся из моего дома!

— Из твоего дома? — усмехнулась бывшая подружка. — Да ты хоть понимаешь, где ты живешь? Одна на всю твою поганую казарму, затерянную у черта на куличках! Ладно, я покидаю тебя, наслаждайся своим шикарным существованием!

Развернувшись на каблуках, она услышала, как позади с грохотом захлопнулась дверь.

* * *

Скрючившись в кресле на террасе, Венсан, несмотря на вечернюю прохладу, задремал. Дождь прекратился, легкий ветерок старательно расчищал небо.

Из сонного состояния его вывел звук приближавшегося автомобиля.

Ведомая слабым светом, исходившим из окна шале, по направлению к нему двигалась чья-то фигурка.

— Серван?.. Который час?

— Девять часов… с чем-то… Я тебе помешала?

— Нет. Садись…

Некоторое время они сидели молча. Венсан чувствовал, что она в отчаянии, но у него не было сил помочь ей.

Передоз.

— Мне нужно поговорить и…

Она замолчала.

Только дыхание участилось. Вот-вот заплачет.

— Что происходит, Серван? Где твоя подруга?

Встрепенувшись, она вытерла слезы.

— Она уехала…

— Уже? — удивился Венсан. — Почему?

Что ему сказать? Серван и сама толком не знала. Не поняла, что произошло. Поэтому превратила свои худшие подозрения в истину:

— Она приехала только затем… затем, чтобы попросить у меня денег.

В сущности, это вполне могло быть истиной. Возможно, Фред действительно возникла из небытия лишь затем, чтобы срубить деньжат на оплату новой квартиры. Впрочем, такое объяснение столь же трудно принять, как и многие другие причины. Но роль злодейки все равно доставалась Фредерике.

Венсан смотрел, как Серван плачет. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе.

— Люди не оправдывают наших ожиданий, верно? — тихо произнес он.

— Я думала, что она ехала в такую даль, чтобы встретиться со мной! Я действительно последняя дура!

— Ты дала ей денег?

— Нет… Я выставила ее за дверь.

— И правильно сделала… Вот увидишь, ты забудешь.

— Что люди не оправдывают наших надежд?

— Нет, этого ты никогда не забудешь…

— Но не все же люди!

— Возможно… В настоящую минуту я склонен этому не поверить!

— Я тоже не оправдала твоих надежд?

— Нет, Серван. Нисколько…

Она прекратила плакать и затянулась сигаретой.

— Знаешь… На самом деле она уехала не только из-за этого, — внезапно промолвила она.

— То есть?

— Она… она действительно попросила у меня денег. И я их ей не дала… Заметь, если бы я даже и хотела, у меня сейчас все равно ни гроша, так что… Но с этой секунды я почувствовала, что она изменилась, как если бы все ее планы пошли к чертям, понимаешь?

Он кивнул.

— Так вот… Она хотела пойти в ресторан, но я отказалась. Она настаивала, начала психовать… сказала, что я боюсь показаться с ней на людях.

— И была права?

Серван помедлила с ответом.

— Не могу отрицать, я боялась столкнуться с кем-нибудь из коллег… Я им сказала, что ко мне приехала старая подруга и она поживет у меня несколько дней. Но Фред не умеет сдерживаться, она способна обжиматься в любом месте!

— Итак, ты отказалась пойти с ней, а она обиделась, так?

— Так… Она упрекнула меня, сказала, что я нисколько не изменилась после нашего расставания, что я все та же, что я не могу раскрыть свою истинную личность…

— Она права, — словно отрезав, сказал Венсан. — Тебе не нужно ее прятать, как ты это делаешь.

— Легко говорить!

— Может быть… Но я знаю, что я прав. И она тоже… Прятаться, лгать — плохое решение. Вы из-за этого поссорились в прошлый раз?

— Скажем так: наши отношения становились все хуже и хуже, мы зашли в тупик и в конце концов расстались. Она уехала. Это был разрыв и одновременно облегчение… Да, правда, она злилась на меня за то, что я отказывалась жить с ней на виду у всех.

— Все наладится, — утешил ее Венсан.

Минуту они слушали оглушающий концерт сверчков.

— Ты считаешь, что Пьер замешан в коррупции? — внезапно спросил проводник.

— Деньги, найденные у него в доме, свидетельствуют не в его пользу… Однако не надо забывать: он жертва.

— А деньги спрятали, чтобы сбить со следа…

— Такая версия кажется мне притянутой за уши, — промолвила Серван. — У меня не было времени поразмыслить над этим… Но возможно, скоро все прояснится. Это как большой пазл. Сейчас нам не хватает многих деталей… У тебя завтра есть клиенты?

— Группа из шести человек… Небольшая пешая прогулка по дороге, ведущей в Эспинье.

— А я хотела показать Фред озеро… Можно мне с тобой?

— Можешь даже не спрашивать, — ответил он.

Они долго смотрели на звезды, погруженные каждый в свои мысли. Так близко и так далеко друг от друга.

— Что означает Анколи? — внезапно спросила Серван.

— Горный цветок, аквилегия. Очень красивый, но очень ядовитый… Любимый цветок Лоры.

— Аквилегия, меланхолия, — прошептала Серван. — Меланхолия…

Глава 22

Серван надела форму и убрала волосы. Четырнадцатое августа, завтра для большинства праздничный день[944]. А она весь день и большую часть вечера дежурит. Впрочем, это ее не напрягает; вчера она смогла расслабиться: прогулка с Венсаном и его группой особенно удалась. И хотя проводник выглядел озабоченным, он превосходно справился со своей задачей. Есть о чем обменяться мнениями, чем утешиться. И чему поучиться.

Всегда и по-прежнему учиться.

Она спустилась во двор, где несколько жандармов, громко смеясь, что-то обсуждали. Когда Серван подошла, они резко замолчали. Сделав вид, что ничего не заметила, она поприветствовала их и направилась в дежурную часть. Выглянув из своей берлоги, Вертоли смерил ее странным взглядом. Словно видел в первый раз.

— Здравствуйте, Серван. Мне бы хотелось с вами поговорить.

Она зашла к нему в кабинет, и он предложил ей сесть, — казалось, он был чем-то очень удивлен.

— Мне бы хотелось с вами поговорить на весьма деликатную тему, — начал он. — Серван, вам надо быть внимательнее и не выставлять напоказ вашу личную жизнь…

Девушка непонимающе посмотрела на него:

— Мою личную жизнь? О чем вы говорите, старший аджюдан?

— О шумной ссоре, которая произошла у вас позавчера с… с вашей подругой.

Серван едва не упала со стула.

— Вы же знаете, — продолжал шеф, — в наших квартирах все слышно! Не звукоизоляция, а какая-то катастрофа!.. Так что должен вам сказать, сейчас мужчины только об этом и говорят… Всем, кто хочет послушать, они рассказывают, что вы… лесби.

Заледенев с головы до кончиков ног, Серван побледнела как смерть.

— Но это же чушь! — воскликнула она, вскакивая. — Это всего лишь давняя подруга, и… и мы с ней ссорились, потому… потому что она просила у меня денег, а…

— Лично я не слышал сей пресловутой ссоры. Но говорят о поистине супружеской ревности!

— Нет, старший аджюдан! Это неправда!

— В будущем постарайтесь вести себя скромнее, — посоветовал Вертоли. — Помните, пока ваши нравы остаются вашим личным делом, меня они не касаются… Однако, должен вам заметить, здесь на некоторые особенности смотрят достаточно неодобрительно… Здесь, как и, без сомнения, в иных местах.

Он ей не верит. Крах всего. Она без сил опустилась на стул.

— Я вспылила, но это не была сцена ревности, уверяю вас…

— Как бы то ни было, если мужчины будут доставать вас дурацкими намеками, не стесняйтесь, приходите ко мне. Идет?

— Да, старший аджюдан, — тихо ответила Серван.

— Идите! И не хмурьтесь, все утрясется! — ободряюще произнес он.

Нетвердым шагом она вышла из кабинета и направилась в дежурную часть. Там на столе она увидела конверт со своим именем. Внутри лежала маленькая карточка с единственной фразой.

Убийственной.

Лесбиянкам здесь не место.

* * *

Венсан почувствовал, что устал. Он ехал домой после простой пешей прогулки, которая почему-то ужасно его утомила. Возможно, потому, что он не выспался. Потому что его кошмары становились все более злобными. Ненасытными.

Потому что мысли его напоминали разбушевавшийся океан. И он под завязку нахлебался воды из этого океана.

Перед домом стояла машина Серван, но самой девушки на террасе не было. Он зашел за дом, и на каменной приступке в конце поля, там, где трава пожухла от укусов солнца, различил ее силуэт.

Он подошел и положил руку ей на плечо. Она подскочила и вместо приветствия повернула к нему свое заплаканное лицо.

— Что случилось, Серван?

Не ответив, она зарыдала еще сильнее, и Венсан вздохнул. Еще одна доза печали, которую придется проглотить. И она заберет тот жалкий остаток энергии, который у него остался.

— Они… они знают! — запинаясь, произнесла девушка.

— Что знают? Кто знает?

— В казарме, они знают… знают…

Порывшись в кармане, она достала и протянула ему кусочек картона. Понятней, чем любые объяснения.

— Лесбиянкам здесь не место, — прочел проводник. — Вот дерьмо… Мерзавцы!

— Что мне теперь делать? — простонала она.

— Успокойся… Ты пыталась опровергнуть?

— Вертоли вызвал меня к себе в кабинет, потому что… потому что мои коллеги только об этом и говорят… Я его обманула, сказала ему, что поссорилась с подругой, но… я чувствую, он мне не поверил!

Она снова заплакала, и Венсан принялся ее успокаивать.

— Все постепенно уладится, — негромко промолвил он.

— Но как? Все кончено!

— Не говори так… Если ты не хочешь, чтобы они об этом знали, придется врать, Серван. Если хочешь, я попытаюсь убедить их.

— Ты? Но…

— Предоставь действовать мне, — ободряющим тоном произнес он. — И прекрати плакать…

Вытерев слезы рукавом, она достала из кармана брюк пачку сигарет и закурила. Венсан заметил, что у нее дрожат руки. Ей страшно. Это несправедливо. Даже возмутительно.

— Но тебе придется немного мне подыграть, — произнес он.

— Что ты собираешься делать?

— Увидишь.

Он встал, протянул ей спасительную руку, и она изо всех сил вцепилась в нее. Словно следуя за лучами заходящего солнца, они медленно пошли к дому.

* * *

В праздничный день в казарме царило спокойствие. Серван долго собиралась с духом, прежде чем выйти из квартиры. Затянутая в форму, зажатая страхом. Она боялась встретить коллег, услышать их саркастические смешки, их оскорбительные шутки. Конечно, не все изменили к ней свое отношение, но большинство мужчин ясно давали ей понять, насколько она им неприятна.

Пересекая двор, она столкнулась с супругами Вертоли, уезжавшими на уик-энд. Она пожала им руки и помогла погрузить чемоданы в багажник.

— Все в порядке, Брайтенбах? — обеспокоенно спросил Вертоли.

— Да, старший аджюдан.

Он заметил ее печальный вид, однако решил не расспрашивать. Ему совершенно не хотелось возвращаться к вчерашнему разговору; подобного рода темы вышибали его из колеи.

— На ближайшие три дня меня замещает Кристиан Лебрен, — сказал он. — Если возникнут проблемы, обращайтесь к нему.

— Хорошо, старший аджюдан… Хорошего уик-энда.

— Спасибо, Серван.

В окне квартиры аджюдана девушка заметила Николя. Он наблюдал за отъездом родителей и приветственно помахал ей рукой. Его жест, в сущности не значащий ничего, приободрил ее. По крайней мере, хоть кто-то здесь не отталкивает ее! А может, он просто еще не в курсе?.. Но в это верится с трудом!

В дежурной части жандармерии она встретила Лебрена и Матье, что-то горячо обсуждавших. Заметив ее, они прекратили разговор и с любопытством поглядели на нее. Вспомнив советы Венсана, она решила побороть страх.

— Здравствуйте! — поздоровалась она.

— Привет!

На письменном столе ее ждал новый конверт. Сжав челюсти, она подняла глаза на коллег:

— Неужели эти дурацкие игры вас забавляют?

— О чем вы говорите? — удивился Кристиан.

— Об этом! — воскликнула она, размахивая конвертом.

— А что это? — невинным тоном спросил Матье.

— Ты прекрасно знаешь!

— Нет, уверяю тебя…

Она разорвала конверт. Снова любовная записочка: Мы научим тебя любить мужчин.

— Ого, дело дошло до угроз! — воскликнула она.

Сержант вырвал картонку у нее из рук. Прочитав послание, он, похоже, был изумлен:

— Это всего лишь шутка, Брайтенбах!

— Шутка? В таком случае у нас с вами разное чувство юмора, шеф!

— По большому счету вы сами напросились! — добавил он, бросая кусочек картона в корзину. — Надо быть скромнее!

Испепелив его взглядом, Серван вытащила картонку из мусорной корзины.

— Аджюдан вряд ли оценит подобного рода шутку!

И тотчас поняла, что совершила ошибку. Еще одну.

— А ты побежишь плакаться в жилетку Вертоли? — ехидно спросил Матье.

— А ты боишься? Тебе есть в чем себя упрекнуть?

— Мне — нет. Я к этому непричастен… Но на твоем месте я бы к нему не ходил… Тем более что ты не слишком ценный сотрудник…

— Вот именно! Это ничего не изменит! Никогда еще не слышала подобной чуши! Интересно, кто пустил этот дебильный слух…

— Довольно! — внезапно рявкнул Кристиан. — Извольте приступить к работе, бригадир…

И мужчины направились в кабинет начальства. Серван сунула кусочек картона в карман и попыталась сосредоточиться на работе. Но это оказалось не так-то просто. Начав с сортировки почты, она, отбросив ножницы, принялась лихорадочно разрывать конверты.

* * *

Венсан вошел в бар и, как он и надеялся, нашел там Кристиана Лебрена и двух его коллег: они пили кофе. Было примерно девять вечера, а в этот час эти трое часто заходили в этот бар, расположенный неподалеку от жандармерии. Вечерами, свободными от службы, они заказывали алкоголь. Но сегодня они в форме, а потому заказали только кофе. Пожав им руки, Венсан направился к стойке купить у Бертиль пачку сигарет.

Как приступить к такой щекотливой теме?

Но когда он проходил мимо столика жандармов, Матье неожиданно помог ему:

— Выпьешь с нами кофе?

— Почему бы и нет! Но я-то не на службе! Поэтому бокал пива… Ваш шеф отсутствует?

— Да, решил на уик-энде вспомнить, что когда-то был влюблен! — объяснил Кристиан.

— Вот оно что! А вы, как всегда, на боевом посту?

— Увы, да…

Прибыло пиво, и Венсан расплатился с Бертиль; та, похоже, не держала на него зла за драку, которую он устроил у нее несколько недель назад. В дверях бара показался Николя Вертоли. Поколебавшись немного, он в конце концов подсел за общий столик.

— Серван не с вами? — спросил Венсан.

— Она сегодня трудится в дежурной части, — сухо ответил сержант.

— Могли бы и ее пригласить! Никакой галантности! — усмехнулся Венсан.

— А зачем тебе Серван? — с горькой улыбкой спросил Матье. — У тебя на нее виды?

Трое жандармов расхохотались, а Венсан сыграл удивление:

— Что вас так рассмешило, мальчики?

— Потому что с этой телкой у тебя нет ни единого шанса! — усмехнулся Кристиан.

— Разве? Ты в этом уверен?

— Совершенно! У меня для тебя горячая новость: она лесбиянка!

Болтовня подчиненных его отца, похоже, раздражала Николя. Однако он остерегся вступать в дискуссию.

— Да кто вам сказал такую глупость? — удивился проводник. — Она совершенно нормальная!

Нормальная.

Он с трудом произнес это страшное для него слово. Впрочем, он здесь для того, чтобы сыграть роль, и точка.

— Уж я-то прекрасно это знаю!

Трое мужчин прекратили глупый смех и уставились на него. Тоже глупо.

Матье сгорал от желания услышать подробности, то есть сам невольно исполнил роль, отведенную ему сценарием проводника.

— Ты хочешь сказать, что спал с ней?

— Однако ты сообразительный!

Жандармы в растерянности переглянулись. В их уверенности появилась брешь. Николя же, напротив, как-то странно улыбнулся.

— А какое тебе до этого дело? — продолжал проводник. — Хочешь знать подробности? Да ладно, не хмурьтесь! Она просто придумала эту сказку, чтобы вы оставили ее в покое. Печально, мальчики!

— Да нет же! — взвился Кристиан. — Несколько дней назад к ней заселилась какая-то девица, а на следующий день у них разыгралась настоящая сцена ревности! Ты бы только слышал…

Венсан закатил глаза:

— Позавчера она ходила со мной в поход и рассказала мне эту историю… Это ее давняя приятельница, которая явилась всего-навсего попросить у нее денег. Серван не дала ей ни сантима, и дело кончилось ссорой… А вы такое напридумывали! Серван — лесби… Какая чушь!

Рассмеявшись, он принялся за пиво.

— Заметьте, она вполне может ходить и под парусом, и под парами![945] — упорствовал Матье.

Сражение еще не выиграно.

— Вот уж я бы удивился! — весело воскликнул Венсан. — Честно говоря, на меня она такого впечатления не произвела…

— В самом деле?.. А ну давай расскажи! — В голосе Кристиана звучало неприкрытое любопытство.

Теперь никак нельзя ошибиться. Казаться естественным, а главное, остаться верным своей репутации. Даже если репутация Серван от этого пострадает.

И он, нацепив улыбку, со всего размаху прыгнул в лужу, подняв кучу брызг.

Они слушали его затаив дыхание. Переводя скабрезные слова в непристойные картины. А он хвастался, добавляя массу подробностей.

— Ох ты, черт побери! — подвел итог Лебрен. — А ведь на первый взгляд и не скажешь… С виду она настоящая недотрога!

Наконец-то они ему поверили. Для этого ему пришлось облить грязью ту, кого он любил. И слушать непристойные шуточки, тотчас посыпавшиеся со стороны жандармов. Но цель достигнута: коллеги снова признали Серван своей.

* * *

Сидя в дежурной части, Серван читала. Американский детектив, довольно забавный, если не обращать внимания на многочисленные ляпсусы в ведении расследования. Услышав, как заскрипела дверь, она подняла голову: Николя Вертоли.

Она быстро закрыла книгу.

— Добрый вечер, Серван.

— Привет! Я немного почитала, потому что срочных дел нет…

— Тебе совершенно незачем оправдываться! Ты же говоришь не с моим отцом! Я — Вертоли Младший, ты забыла?

Она улыбнулась.

— Можно мне посидеть здесь? Я тебе не помешаю?

— Конечно нет! Садись!

Сев рядом с ней, он бросил взгляд на обложку романа.

— Я читал другую книгу этого же автора, — произнес он. — Неплохо.

— Ну да, забавно…

Вид у нее был подавленный. Но Николя не забыл тот день, когда на берегу реки беседа с ней принесла ему утешение; теперь настала его очередь помочь ей.

— Сигаретку? — предложил он.

— Охотно…

— Вид у тебя оставляет желать лучшего… Все из-за слухов?

Она вся как будто съежилась.

— Знаешь, вчера я им сказал, что я о них думаю… Сволочи! Твоя личная жизнь их не касается! Ни их, ни кого-либо другого!

— И все же мне кажется, что придется просить о переводе в другое отделение…

— Ты шутишь? Ты не должна так просто сдаваться!

— Но я не могу здесь больше жить! Посмотри…

Она показала ему оба послания, похоже несказанно его удивившие.

— Что за сборище кретинов! Впрочем, они больше не будут тебя доставать…

— Почему?

— Потому что вмешался Лапаз.

— Венсан?

Внезапно ее охватил всеобъемлющий страх.

— Я только что был в баре… Венсан сидел за одним столиком с Лебреном, Матье и Жеромом… И они говорили о тебе…

— Обо мне? Но… Что они сказали?

— Понимаешь… твои коллеги сообщили, что ты лесбиянка, на что Лапаз ответил, что он… Что вы с ним не просто друзья…

Серван в растерянности смотрела на Николя, и тот предпочел не вдаваться в детали разговора. Конечно, она знала, что Венсан намеревался спасти ее репутацию. И дала молчаливое согласие, однако оно лишь усугубляло ее чувство неловкости.

— Что он сказал?

— Что вы спали вместе, — кратко резюмировал Николя.

Теперь она старательно разглядывала дверь, избегая взгляда зеленых глаз молодого человека. Возможно, ему столь же неловко, как и ей. Во всяком случае, он докурил сигарету и направился к выходу.

— Ты можешь сказать ему спасибо, — произнес он, уходя. — Он чертовски одаренный актер!

На несколько мгновений она замерла, а он ободряюще улыбнулся ей:

— Не беспокойся. Другие ничего не заметили… А я ничего не скажу. Доброй ночи, Серван.

Глава 23

Венсан обернулся, чтобы проверить, все ли на месте. Его пятнадцать клиентов, разделенные на группки по принципу родственных связей, составляли веселую команду. Неугомонные как дети, они радовались, что сумели взобраться на вершину, пусть и невесть какой высоты, а спуск рассматривали как дополнительное развлечение.

До машин, оставленных на стоянке выше деревни, оставалось пройти всего три или четыре километра, когда на небе появились первые признаки грозы. В это время года грозы случались почти каждый вечер.

— Прибавим шагу! — подбодрил группу Венсан.

— Мы больше не можем! — со смехом ответила какая-то молодая женщина. — Мы падаем от усталости!

Вдоль тропы, по краю леса, словно часовые, высились заросли кипрея, сменившего свои прекрасные розовые цветы на пушистые метелки, разлетавшиеся по воздуху при малейшем дуновении ветра. Малина, усыпанная спелыми ягодами, превращала каждую поляну в сад изобилия.

В последние дни лета лес охватывала лихорадка: растения срочно разбрасывали семена, животные спешно готовились к зиме, которая, как всегда, наступала неожиданно. Но для некоторых конец лета означал конец эфемерного существования: первыми жертвами холода становились насекомые, и сейчас они торопились обзавестись потомством. Завершив свою миссию на земле, они умирали.

Пешеходов переполняли впечатления; они успели полюбоваться стадом серн, альпийскими куропатками, гнездящимися на каменистых вершинах. А еще видели парочку охотившихся орлов-змееядов и даже аполлона, редкую бабочку, в полете издающую звуки, напоминающие шорох скомканной бумаги; бабочку, что живет только в этих горах… Несомненно, этот день всем запомнится надолго.

Но Венсану в этот день пришлось снова пройти мимо места, где разбился Пьер.

Нет: где был убит Пьер.

Вряд ли стоит сомневаться, что тот день он запомнил надолго…

Через три четверти часа группа наконец добралась до стоянки машин. Горячо поблагодарив проводника, туристы разъехались. Ожидая, пока все уедут, Венсан забрался в пикап и сразу заметил клочок бумаги, засунутый под дворники. Он надеялся, что это новое послание от таинственного информатора, но узнал аккуратный почерк Серван.

Венсан, жду тебя в Анколи. Я все приготовила для ужина, и у меня для тебя сюрприз… Но если ты запланировал что-то другое или у тебя встреча, сообщи мне на мобильный, и я смоюсь до твоего появления. Целую.

Серван.

Венсан схватил мобильник:

— Серван, это я…

— Привет! Ты нашел мою записку?

— О да! Ты где?

— На террасе, на солнышке… Я читаю!

— Мне очень жаль, но сегодня вечером у меня свидание…

— А-а-а… Ну в таком случае я сейчас уеду… Все откладывается до следующего раза.

Венсана забавляла растерянность, прозвучавшая в ее голосе.

— И ты не спрашиваешь, какая она? — удивился он.

— Да нет… Ну и какая она? — скрепя сердце, спросила Серван.

— Довольно высокая, белокурая, длина волос средняя… Синие глаза, очень белая кожа… Словом, очаровательная, но ее акцент ужасно режет ухо…

— Какой чудесный портрет! — со смехом произнесла она. — Я польщена!

— Что ты приготовила на ужин?

— Тебе осталось только доставить свою задницу, и ты увидишь…

— А я думал, моя задница тебя не интересует!

— Очень смешно!

— А что за сюрприз?

— Скоро увидишь! — ответила она и нажала отбой.

На ненадежной обочине дороги Венсан исполнил акробатический разворот на 180 градусов и помчался вниз, осыпая тучами пыли траву, которой, на ее несчастье, довелось вырасти вдоль сей извилистой трассы.

* * *

У Лавесьеров позвонили к обеду. Сюзанна трижды постучала в кабинет супруга. Просунув голову в щель, она увидела Андре, Эрве и Себастьяна, препиравшихся из-за партии в бильярд.

Мэр никогда не умел играть в бильярд, но считал хорошим тоном иметь таковой у себя дома.

— Обед готов, — объявила супруга.

— Мы придем, как только закончим.

— Но еда перестоит…

— Иди отсюда, мама! — цыкнул на нее Себастьян.

— Эрве останется к обеду? — спросила Сюзанна.

— Да, останется, — кивнул Андре.

Она собрала на поднос стаканы, забытые в разных углах комнаты. Мужчины, перестав обращать на нее внимание, продолжили свой разговор.

— Какие новости о нашем приятеле Лапазе? — внезапно спросил Эрве.

— Никаких, — ответил мэр.

— Лапаз? — повторил Себастьян. — Что еще сотворил этот тип?

— Он нас заколебал, но мы его успокоили! — промолвил его отец.

Он заметил, что жена его все еще в комнате:

— Что ты тут делаешь?

— Ничего, собираю стаканы…

— Катись отсюда! — приказал Себастьян. — Не видишь, что мы разговариваем!

Бросив на него гневный взгляд, она громко хлопнула дверью.

— Ты не должен говорить с матерью в таком тоне, — поморщился Эрве.

— Она зануда! Всегда за нами шпионит!.. Так что он хотел, этот Лапаз?

— Он узнал про кое-какие трюки, — ответил его отец. — Начал копать там, куда сунул нос Пьер Кристиани… Похоже, он в курсе продажи двух участков и повторной экспертизы…

Себастьян побледнел:

— Черт! Что будем делать?

— Я поручил Порталю следить за ним и…

— Порталю? Он так туп, что не уследит даже за собственными ногами!

— Не стоит себя обманывать, сынок… Он, конечно, не светоч, но вполне управляем и подходит для такого рода работы.

— Быть может, стоит подсунуть Лапазу денег, — предложил Себастьян.

— Денег? Ты что, с ума сошел? Да этот чувак ни сантима не возьмет!

— То же самое говорили и о Кристиани, — напомнил Эрве. — Однако он взял деньги…

— Да, но у него не было выбора… К тому же это не помешало ему обо всем разболтать!

— Теперь у него проблем поубавилось: он разговаривает с червяками! — усмехнулся Эрве. — Он так любил зверушек, вот и попал к ним на обед!

Гримаса на лице Себастьяна выразила отвращение.

Они завершили партию, однако молодой Лавесьер, явно напуганный, уже больше не думал об игре.

— А если он не остановится, что будем делать? — спросил он.

— Его как следует напугали, — сообщил его отец. — На мой взгляд, это его успокоило…

— Еще как, он основательно перетрусил! — со смехом произнес Эрве. — Порталь превратил его мерзкого пса в прикроватный коврик! Так что, думаю, теперь он будет паинькой. Но если вдруг рыпнется, тогда мы посмотрим…

— Порталь продолжает за ним следить, — добавил мэр. — Днем Лапаз водит туристов. А вечерами Порталь занимает пост над его шале и проверяет, хватает ли ему благоразумия сидеть дома…

— А иногда место Порталя занимаю я, — промолвил его брат. — Но он и вправду больше даже пальцем не шевелит! Тише воды ниже травы…

— А что Жюльен Мансони? — спросил Себастьян, которому всегда было трудно произносить это имя. — Он знает, что Лапаз…

— У него закрались сомнения… Он пришел ко мне и сказал, что проводник расспрашивал о пробах грунта, а я ему ответил, что займусь этим. Этому тупице и знать больше не надо! Его дело брать деньги и держать рот на замке.

— Мне каждую ночь снится, что он наконец сдох, — в сердцах произнес Себастьян.

— Стоп! — приказал его отец. — Если он склеит ласты, мы все окажемся в дерьме, и ты это прекрасно знаешь!

Наконец они направились в столовую и расселись вокруг большого стола.

— Сюзи! — громко позвал мэр. — Мы хотим есть!

В соседней комнате Сюзанна закрыла глаза. Держа в руках нож для резки хлеба, она мечтала когда-нибудь всадить его в брюхо мужа. В его дряблое, обвисшее брюхо. С каждым днем она ненавидела мужа все больше, но у нее не хватало смелости расстаться с ним. Впрочем, такой вариант она даже не рассматривала. Ее место здесь, это ее крестный путь, начертанный изначально. К тому же здесь ее сын. Он любит ее, она в этом не сомневается. Он просто скрывает свою любовь. Ребенок, в прошлом очаровательный малыш, которого ее муж превратил в настоящее чудовище. Он постоянно подсовывал ему шлюх и вкладывал в руки оружие…

Но она убедила себя, что в глубине души новоявленного деспота по-прежнему живет маленький мальчик, улыбчивый и ласковый, которому она помогла вырасти; эта мысль, ни на минуту ее не покидавшая, помогала ей сносить ежедневные унижения.

Вытерев слезы, она достала из духовки горячую кастрюлю и понесла ее в столовую, где ждали мужчины.

* * *

Серван закрыла книгу, сборник рассказов о Шерлоке Холмсе, который она еще не читала. Пикап едва успел припарковаться возле шале, как сумерки стремительно прогнали солнце за вершины гор.

— Однако как ты долго! — произнесла она.

— Я проколол колесо! Огромный гвоздь на дороге… Мне пришлось потерять добрых полчаса!

— Ты опоздал больше чем на полчаса, — раздраженно заметила она.

— О! Ты что, собираешься устроить мне сцену? Я совершенно забыл, что обещал заехать к Батисту… Так что давай прекращай меня ругать.

— Нет, ты не понял, — извиняющимся тоном произнесла она. — Просто мне очень неспокойно… Вон в тех густых зарослях напротив я слышала шум.

— Лиса или куница!

— Нет! Я подошла поближе и увидела, что кто-то убегает…

— Ты узнала его? — с тревогой спросил проводник.

— Какой-то тип, довольно высокий… Наверняка тот сумасшедший старик!

— Стрегоне? Невозможно! Он сейчас пасет овец в Валлоне…

— Он мог на время оставить одних своих дорогих овечек! Уверена, это он.

— Гм… не думаю… А что ты сделала?

— Я осталась на месте и вытащила ствол…

— У тебя с собой оружие? — удивился он.

Он не мог представить себе, чтобы Серван целилась в человека из своей «беретты» 45-го калибра. Но если это ее успокаивает…

— Ты хочешь увидеть сюрприз?

— Конечно! А что это?

Она принесла большую корзинку, сплетенную из ивовых прутьев:

— Это тебе в благодарность…

— За что?

— Открой!

Он сдвинул крышку и обнаружил маленький шерстяной комочек, смотревший на него обезоруживающим взглядом черных пуговок-глаз.

— Он тебе нравится? — нетерпеливо спросила Серван. — Это пиренейская овчарка, мальчик, и ему три месяца!

Венсан осторожно взял щенка.

— Он мне ужасно нравится! — с чувством произнес он. — Настоящее чудо! Но ты, должно быть, совершенно разорилась!

— Об этом не беспокойся!

— И ты все это время держала его в корзине?

— Разумеется, нет! Он носился вокруг дома, а когда я услышала звук твоей машины, то снова посадила его в корзину! Как ты его назовешь?

— Не знаю… Что, если ты сама выберешь имя? — предложил он.

Трудно придумать что-либо лучшее, нежели Галилей. Во всяком случае, такое же оригинальное.

Они вошли в дом, и Венсан поставил щенка на пол.

— Итак? Ты придумала ему имя?

— Дай мне немного подумать!

— Даю тебе время до конца ужина!

Она засмеялась, — похоже, ее наконец отпустило.

— Отлично, — произнесла она, — я приготовлю ужин…

— В честь чего?

— Так как ты все время меня приглашаешь и не хочешь прийти ко мне в мою дерьмовую студию, я решила пригласить тебя… к тебе!

— Оригинальная идея!

— Так что я занимаюсь всем, а ты тем временем можешь пойти принять ванну и расслабиться…

— Я никогда не принимаю ванну, это дамские штучки!

Она подняла глаза к небу:

— Что ж, в таком случае прими душ!

— Гениально! — ответил проводник. — Ты должна чаще приглашать меня ко мне. А что у нас на ужин?

— Фирменное блюдо, которое готовят у меня в Эльзасе…

— Тушеная кислая капуста? В это время?

— Да нет же! Иди отсюда, дай мне спокойно все сделать!

Он немного поиграл с собакой, потом отправился на второй этаж.

— У тебя для всего хватит времени! — прокричала Серван. — Оно готовится довольно долго!

— О’кей!

Неожиданно он пустил наполняться ванну: сегодня вечером Серван пробудила в нем такое желание. Он выдавил в ванну основательную дозу геля для душа и изо всех сил взбил пену. Потом погрузился в очень горячую воду и закрыл глаза. Возможно, он бы даже заснул.

Но в дверь постучала Серван.

— Как включается твоя духовка? — прокричала она из коридора.

— Надо поставить на цифру один и выбрать термостат! Левая ручка…

— Хорошо… Ты все же решил принять ванну?

— Ну да, в конце концов…

— Ты прав! Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь выпить?

— Что происходит? Ты хочешь о чем-то попросить меня?

— А вот и нет! — возмутилась она. — Я просто так тебе предлагаю… Но не хочешь — не надо…

— Ну если подумать, мне бы хотелось… Виски со льдом, пожалуйста!

Он закрыл глаза и улыбнулся. Жаль, что она не любит мужчин. И подосадовал на себя, что вспомнил об этом; он ощущал себя последним эгоистом, но не мог удержаться. Ему было так хорошо с ней. Впервые за долгое время ему захотелось, чтобы женщина разделила с ним его жизнь. И спросил себя, догадалась ли она, какие чувства он испытывает. Чувства, какие он сам толком не мог определить. Она снова постучала в дверь, и он приоткрыл глаза.

— Могу я войти?

— Смотря зачем… Если не боишься упасть в обморок, увидев совершенного мужчину, можешь войти!

— Какой же ты дурак! — засмеялась она.

Она вошла в ванную, явно немного стесняясь. Впрочем, Венсан тоже ощущал себя не совсем в своей тарелке. Но пена скрывала его интимные части, и Серван почувствовала себя увереннее. Поставив стакан на край ванны, она прикурила для него сигарету и протянула ему.

— Спасибо, — произнес Венсан. — Ужасно мило! Берегись, мне может понравиться…

Усевшись на табурет неподалеку от ванны, она с загадочным выражением лица смотрела на него. Словно любовалась произведением искусства. Скульптурой, созданной великим гением Возрождения.

— Что ты рассматриваешь? — спросил он.

— Тебя… У тебя действительно совершенное телосложение!

Приятно обескураженный, он тем не менее быстро вернулся с небес на землю.

— Но ты еще не видела самого главного! — игриво произнес он.

Он думал, что она покраснеет, но она отнюдь не лишилась дара речи.

— Все мужчины одинаковы! — вздохнула она. — Все безумно влюблены в свой пенис!

Вдохнув от изумления дым не в то горло, он поперхнулся и долго не мог прокашляться.

— Я совершенно не это имел в виду! — выступил он наконец в свою защиту.

— Ах вот как? Тогда что есть такого, чего я не вижу?

— Ну, понимаешь…

— Говори же, — нетерпеливо вымолвила Серван.

— Ужин готов?

Она прыснула со смеху и встала.

— Месье Лапаз утратил способность говорить колкости?

— Если ты продолжишь издеваться, я встану и утоплю тебя в этой ванне!

— Давай попробуй! В таком случае я увижу самое главное! — рассмеялась она.

Она выскочила из ванной, но ее хрустальный смех еще долго звенел у него в ушах. Впервые они были так близки. И он снова стал надеяться. Безумные надежды…

Она собиралась измениться. Специально для него.

Он слышал, как она, напевая, накрывает на стол. Мелодия верна, но голос мог бы быть чуть выше. Он снова закрыл глаза, позволив себе полностью насладиться моментом.

— Ужин готов, месье Лапаз!

Венсан открыл глаза и с удивлением увидел возле ванны Серван:

— Я заснул?

— Похоже на то… Жду тебя внизу, — прибавила она, выходя.

Завернувшись в полотенце, он прошел к себе в комнату, чтобы взять чистую одежду. И услышал шум мотора снаружи. Он бросился к окну и успел увидеть, как какая-то машина помчалась вниз по дороге. К счастью, он забыл погасить свет на террасе и в автомобиле, ураганом пронесшемся перед шале, узнал «рейнджровер» цвета хаки.

— Черт побери! — прошептал он. — Порталь!

Он закончил одеваться и спустился к Серван. По всему первому этажу разливались соблазнительнейшие ароматы; девушка не пожалела усилий: стол был воистину великолепен.

— Тебе не нравится? — удивленно спросила она, увидев его хмурое лицо.

— Нет… Да нет же, все нравится! Не об этом… Думаю, что знаю, кого ты недавно видела в зарослях…

— Ах вот оно что! Это та машина, что сейчас проехала?

— Это Порталь.

— Порталь? Какого черта его сюда принесло?

— Или браконьерствует, или следит за нами… И я склоняюсь ко второму варианту… Когда поедешь обратно, я непременно провожу тебя.

— Не надо, я взяла с собой ствол!

— Не имеет значения…

— Ладно, все потом. Ты голоден?

Наконец он окинул взглядом красиво сервированный стол и улыбнулся.

— Супер! Я голоден как волк… Впрочем, сначала я съем вот эту собачку! — воскликнул он, подхватывая щенка на руки.

— Прекрати, ты его напугаешь!

— Ни за что! Пастушья собака не должна ничего бояться! Разве не так, щеночек?

— Знаешь, я, кажется, придумала для него имя… У этих пастушьих собакевичей хороший нюх?

— Еще какой!

— Тогда его можно назвать Шерлок!

— Шерлок? — с улыбкой повторил Венсан. — Почему бы и нет?

Он поднял руки, и пес оказался лицом к лицу с хозяином.

— Добро пожаловать в дом, Шерлок! Тебе предстоит оправдать свое имя!

Взволнованный пребыванием на такой высоте, песик усиленно вилял хвостиком, и Венсан опустил его на пол.

— Пахнет чертовски соблазнительно! — произнес он. — Что это?

— Фламмкухен…

Она вытащила блюдо из духовки, и они наконец сели. Время подошло к девяти вечера, и Венсан ощущал зверский голод.

Ужин прошел весело. Оба оценили эльзасское вино, выбранное Серван специально для своего пирога.

Венсан рассказал, как прошел его день, Серван говорила мало.

По окончании трапезы они устроились на диване со стаканчиком дижестива. Венсану очень хотелось задать девушке несколько вопросов, но он никак не мог решиться.

Наконец он собрался с духом:

— Как дела в казарме? Они перестали писать тебе любовные записочки?

— Я больше ни одной не получила.

— Ты считаешь, они все еще сомневаются?

— Мнения разделились! — с горечью ответила она. — Насколько я слышала и узнала, некоторые говорят, что я би… Для других же, перестав быть коварной лесбиянкой, я стала маленькой дурочкой, которая пошла по рукам!

— Мне очень жаль, — вздохнул Венсан. — Я хотел как лучше…

— Но оно и вправду лучше, — заверила она. — Если честно, то пусть лучше так! Поэтому я даже не знаю, как мне тебя благодарить.

— Серван, тебе не за что меня благодарить…

— Очень даже есть за что! Ты вытащил меня из грязи, я тебе по гроб жизни обязана…

— Ты поэтому купила Шерлока? — с улыбкой спросил он.

— Понимаешь, я знаю, что тебе не хватает Гали, и, увидев этого щенка, я поняла, что у тебя ему будет хорошо…

Они бросили взгляд на песика, спавшего на коврике перед камином.

— У меня в голове не укладывается, что этот тупоголовый Порталь следит за нами, — внезапно сказал Венсан.

— Должно быть, мэр сильно сдрейфил!

— Да уж! И я спрашиваю себя, что же он такое скрывает…

— Чего я не понимаю, — подхватила Серван, — так это зачем ему было убивать Пьера, если тот взял у него деньги.

— Подожди! Мы еще ничего не знаем о происхождении этой суммы…

— Это правда, — согласилась она. — Однако сомневаться не запрещено.

— Пьер — и продажный! — печально добавил Венсан. — Не могу себе представить…

Он снова вспомнил о друге, и взгляд его омрачился. Столько лет рядом, и вдруг на его месте зияющая пустота. Словно пропасть, разверзшаяся под ногами.

— Мне его не хватает, — тихо проговорил Венсан. — Он… он был моим единственным другом… И что бы он ни сделал, я всегда буду оплакивать его.

— Понимаю. Вы с ним никогда не разлучались?

— Нет, никогда… Мы всегда находили способ повидаться… Мальчишками мы вместе проказничали, дурачились! А потом, когда выросли, делили все… Даже любовные неудачи!.. И соперничали из-за одних и тех же девушек…

Венсан умолк. Внезапно он стал похож на каменное изваяние.

— Бог мой! — неожиданно воскликнул он, поднимаясь. — Я должен был вспомнить об этом раньше!

— О чем ты говоришь?

— Когда мы были мальчишками, мы на протяжении многих лет пользовались тайником, через который обменивались записками и маленькими секретиками! И я знаю, что Пьер о нем не забыл!.. Может, он оставил в нем что-нибудь для меня!

— Ты думаешь? Но если бы он хотел, чтобы ты обо всем узнал, он бы пришел к тебе поговорить…

— Совсем не обязательно.

— И где этот тайник?

— В приюте Талона.

— Недалеко от того места, где упал Пьер?

— Да, недалеко… Я пойду туда.

— Сейчас?! — воскликнула Серван. — Но на улице кромешная тьма!

— Не проблема.

— Венсан, если Пьер и положил что-то в тайник, то это было два месяца назад. Так что вполне можно подождать до завтрашнего утра…

Он заколебался, но в конце концов согласился:

— Ты права. Поеду завтра вечером, после очередной пешей экскурсии.

— Можно мне с тобой?

— Если хочешь… Экскурсия закончится примерно в половине пятого, и в пять часов я смогу забрать тебя из казармы.

Венсан нервничал. Ему предстояла еще одна тяжелая ночь. Измученный кошмарами, он невольно утрачивал бдительность. А при его работе это могло привести к несчастному случаю. Почувствовав, как он весь напрягся, Серван взяла его за руку. Но вместо того чтобы приободрить, этот простой жест, казалось, еще больше вышиб его из колеи.

— Я пойду, — сказала она.

— Я провожу тебя…

— Нет, отдыхай, я сама доберусь до дома.

— Без возражений! Ты сядешь в мою машину…

— А моя?

— Заберешь ее завтра вечером! Завтра ты работаешь, значит машина тебе не нужна…

Надев свитеры, они оставили крепко спящего Шерлока одного. На улице их поджидал частый холодный дождь. Серван задрожала. В пикапе Венсан включил отопление на полную мощность и углубился в лес. Безлунная ночь рождала тревогу.

— Я провел прекрасный вечер! — неожиданно произнес проводник. — Большое спасибо.

— Я тоже провела прекрасный вечер!.. Разве что не увидела самого главного!

— Прекрати смеяться! Иначе я остановлюсь и…

— И что, ты мне его покажешь? Не говори ерунды! Сейчас слишком холодно!

Подумав несколько секунд, он задал вопрос, давно обжигавший ему губы:

— Ты уже занималась любовью с мужчиной?

И уставился на дорогу, не смея взглянуть на нее. Он не видел, как она улыбнулась.

— Разумеется! — ответила она.

Он повернулся к ней. Похоже, она нисколько не смутилась.

— Я, наверное, кажусь тебе идиотом со своими вопросами! — извиняющимся тоном произнес он.

— Нет, нормально! Ты хочешь все знать о странностях существа, сидящего рядом с тобой! О том редком экземпляре…

Венсан резко нажал на педаль тормоза, и Серван, забывшую пристегнуться, швырнуло вперед.

— Ох! Что-то не в порядке? Я чуть не врезалась в стекло!

— Никогда больше так не говори! — суровым голосом приказал он.

— Хорошо, я пошутила…

— Нет, ты не пошутила… Ты ведешь себя отвратительно по отношению к себе. Ты не экземпляр со странностями, и я так никогда не думал…

— О’кей, Венсан, не сердись… Для меня тяжело говорить об этом… Прежде я вообще никому об этом не говорила… У меня выработалась привычка забалтывать глупостями свой недостаток.

Казалось, он немного успокоился, и они поехали дальше.

— Ты не должна принижать себя, — проговорил он.

— Понимаешь, многие ко мне относились именно как к экземпляру… Согласна, я тебя неприятно удивила, мне очень жаль… Но мы же не будем портить наш вечер, правда?

Покинув грунтовую дорогу, он выехал на шоссе. Серван молчала, и Венсан сожалел, что высказался напрямую.

— Прости меня, — наконец произнес он. — Это моя ошибка, со своими кретинскими вопросами я…

— Оставь, забыто. И чтобы больше не возвращаться к этой теме, я отвечу на твой вопрос: да, я уже спала с одним чуваком… даже несколько раз пробовала… И каждый раз… как тебе сказать?.. Фиаско.

Внезапно он вспомнил о надеждах, которые питал в начале вечера. Мертворожденные надежды. С Серван всегда так: минуты счастья, эйфория, сопричастность. А потом гарантированное разочарование.

И все потому, что он любит ее. По-настоящему. Потому, что хочет ее каждый раз, когда видит и даже когда не видит. Потому, что ему становится грустно, когда она уходит. Стоит только двери за ней закрыться, как ему снова ее не хватает.

А все потому, что его угораздило влюбиться в девушку, которой он вряд ли когда-нибудь коснется. Для него она навсегда останется непорочной. Возможно, именно это делало ее такой привлекательной в его глазах. А возможно, и нет. Как можно объяснить любовь?

Чувство непонятное и властное. И непредсказуемое.

Заплутав в горестных извивах собственных мыслей, Венсан не заметил, что Серван смотрит на него так, как еще не смотрела никогда; в ее взгляде читалась тысяча вопросов.

— Ну вот ты и дома.

— Спасибо, Венсан… Ты на меня сердишься?

— Нет… Конечно нет!

Оглядевшись, Венсан в окне второго этажа заметил тень за оконной занавеской: кто-то явно следил за ними.

— Поцелуй меня, Серван, — прошептал он.

— …

— Кто-то смотрит на нас из окна… Так что поцелуй меня.

Серван хотела посмотреть, кто же за ними подглядывает, но не успела: Венсан притянул ее к себе. Наконец-то он сжал ее в объятиях и тотчас почувствовал, как она напряглась, но быстро расслабилась.

Небывалое наслаждение захлестнуло его целиком и не покидало, пока длился их поцелуй.

Когда он отпустил ее, она с изумлением взглянула на него, и ему показалось, что она сейчас сбежит. Но она обхватила ладонями его лицо и снова прижалась губами к его губам.

Прежде чем оставить его наедине с сомнениями.

Глава 24

В ожидании Венсана Серван чувствовала себя неспокойно. Конечно, там, в горах, они ничего не найдут, и он будет ужасно разочарован.

На стоянку вихрем ворвался джип, из него выскочил Матье. В надежде, что он не подойдет и не заговорит с ней, она притворилась, что не видит его. Но молодой человек направился прямо к ней:

— Добрый вечер, Серван…

— Привет, — холодно ответила она.

— Ждешь кого-нибудь?

— Какой ты, однако, проницательный!.. Да, я кого-то жду. Может, тебе интересно кого?.. Подружку, ты же знаешь, ту самую лесбиянку, с которой буду трахаться целый вечер!

Ее ответ прозвучал для него как пощечина, и несколько мгновений он стоял совершенно ошарашенный. Серван же немедленно пожалела о несвойственной ей вульгарности.

— Мне очень жаль, — промолвил жандарм. — Я знаю, что они гадко с тобой поступили, но…

— Они? А ты?

— Записки — это не я! — стал защищаться Матье. — Я к ним отношения не имею!

— Ну и что? Ты же присоединился к их своре! Даже если ты не писал гадостей, я что-то не припомню, чтобы ты меня поддержал!

Он сел рядом с ней, стрельнул у нее сигарету.

— Ты права, — признал он. — Я ничем их не лучше… Впрочем, если ты даже и лесби, это никого не касается… Но здесь надо соответствовать, иначе тебе каюк.

Его раскаяние растрогало ее, — во всяком случае, прозвучало оно вполне искренне. И она решила заключить перемирие:

— Ладно, забудем… Да у меня и выбора-то особенно нет. Я должна оставаться здесь, поэтому лучше не обострять ситуацию.

— Все правильно, — с облегчением вымолвил Матье. — Знаешь, я хотел предупредить тебя… Лапаз хвастался, что спал с тобой.

— Ну и что? На это тоже косо смотрят? Совсем с ума сошли, хотите сделать из меня монахиню! У нас что, казарма или монастырь?

— Нет, не в этом дело… Я просто хочу, чтобы ты знала. У этого типа здесь отчаянная репутация.

— Что значит — отчаянная репутация?

— Все женатые люди его боятся! — усмехнувшись, произнес Матье. — Впрочем, свободные девицы не представляют интереса для Венсана… Говорят, так он мстит за то, что жена ему изменила. Его интересуют только приключения без продолжения…

— Вот и чудненько: меня тоже! Я не хочу ни замуж, ни вить свое гнездо. Я еще слишком молода для этого.

— Но ты заслуживаешь большего…

— А ты что, ревнуешь?

Напрасно он это отрицал; Серван почувствовала, что попала в точку. В эту минуту вдалеке показался внедорожник Венсана, очень вовремя, как раз чтобы вытащить ее из деликатной ситуации, куда она угодила.

— О, а вот и он! — произнесла она, вставая. — Хорошего тебе вечера!

Она прыгнула в пикап и без всяких околичностей чмокнула Венсана в щеку. Заметив, что Матье за ними наблюдает, проводник понял причину ее приветственного поцелуя. Он немедленно увеличил скорость, и машина помчалась вдоль крепостных стен.

— Я была вынуждена, из-за Матье…

— Я понял… Однако вчера вечером ты могла и остановиться после одного раза!

Он думал об этом всю ночь, но сейчас пытался принять равнодушный вид.

— А это для полного правдоподобия! — рассмеялась она.

— Понимаю! — ответил он, скрывая разочарование.

— Мы едем сразу в горы?

— Да, не стоит задерживаться, уже довольно поздно… Ты уверена, что хочешь пойти со мной?.. Это та самая тропа, где ты сорвалась вниз.

— Знаю, но с тех пор я многому научилась!

— Согласен… К тому же в начале туристского сезона смотрители укрепили тропу… Теперь там можно пройти без проблем.

— А я надеюсь, что в этот раз ты не дашь мне упасть!

— Если будешь послушной, я даже возьму тебя за руку…

— Но там, наверху, нас никто не увидит! Так что бессмысленно играть во влюбленных!

Венсан, конечно, предпочел бы, чтобы это не было игрой…

Сосредоточившись на дороге, он старался думать о том, с чем он столкнется в приюте Талона. Нельзя допускать, чтобы мозг его выгорал, не находя выхода из создавшегося положения. Нельзя загонять себя в тупик.

Всю ночь он тысячу раз задавал себе вопросы о Пьере, о Жюльене, об Эмелин… И о Серван. Уставившись в зеркало, он громко и отчетливо произносил: Я ее не люблю! Нет, я ее не люблю… Однако чаще всего звучало: Я не должен ее любить.

Он не хотел страдать. Не хотел потерпеть фиаско. Он должен смотреть на нее как на друга, не более; это вопрос силы воли.

А у него всегда была стальная воля.

Пикап ехал быстро. После 15 августа туристов стало меньше, и в горах дышалось легче. Дорога полностью принадлежала им.

Непосредственно перед въездом в Аллос открывался длинный прямой участок шоссе. На ровном асфальте скорость стала увеличиваться, словно машина решила показать свой нрав.

— Венсан?

Он спал!

— Венсан! — завопила Серван, хватаясь за руль.

Он сразу проснулся, и вовремя: успел выправить траекторию. На волосок от автокатастрофы.

— Остановись! — приказала молодая женщина.

Машина остановилась на пыльной разделительной полосе. Закрыв глаза, Венсан уперся затылком в подголовник.

— Извини меня, — едва слышно произнес он.

— Ты же смертельно устал! Давай я поведу машину… А туда мы съездим в другой день.

— Нет, сегодня вечером… Это пустяки, просто накатила усталость.

Серван вздохнула:

— Это может подождать до завтра! Ты что, совсем ничего не понял? Если бы ты ехал один, ты бы уже свалился в реку!

— Мы поедем туда сегодня вечером, — упорствовал проводник. — Потому что иначе я снова не засну ночью…

При этих словах она почувствовала, как велика его печаль, как его гложут сомнения, мешая обрести покой. Вот уже много недель, много месяцев. А ведь он каждый день водил туристские группы. С начала сезона пройдены десятки, если не сотни километров. Конечно, он смертельно устал. Он как натянутая струна.

— Дай мне повести машину хотя бы до начала грунтовки, — мягко попросила она. — Ты сможешь немного подремать…

Они поменялись местами, и Серван поехала дальше. Но Лапаз больше не спал. После такого выброса адреналина сердце его отказывалось биться спокойно.

— Надо вместе со мной любить опасность! — произнес он. — Падения, пожары, контролируемые заносы…

— Слипшуюся пасту…

— Слипшуюся пасту? Неужели я осмелился подать тебе разварившиеся спагетти?

— Да, но это случилось всего один раз.

Они рассмеялись, выпуская наружу свой страх. Ничего не поделаешь, вместе им хорошо. Их соединяло нечто неосязаемое, не поддающееся определению.

— Слушай, твоя тачка так классно слушается руля! Гораздо лучше, чем служебный джип жандармерии!

— В своем завещании я отпишу ее тебе, — пообещал Венсан.

— Тогда она уже ничего не будет стоить! Отдай мне ее сейчас…

— А я что буду делать? Конечно, я люблю ходить пешком, но…

— Я спихну тебе свою «мазду»!

— Ну это мы еще посмотрим! Зачем мне женское авто?

— Обожаю, когда ты начинаешь строить из себя мачо! Ты становишься таким смешным!

Проехав деревню, они свернули на узкую дорогу, ведущую к Сюпер-Аллос — своего рода гигантскому сортировочному узлу, откуда во все стороны разбегались тропинки в горы; летом он напоминал муравейник и пустел по завершении сезона. Они свернули в сторону леса Вашресс. Чтобы подняться по склону, Серван переключила передачу на все четыре ведущие колеса.

— Однако для девушки ты очень неплохо справляешься! — усмехнулся Венсан.

— Что еще за дурацкие предрассудки?

— Мне показалось, что, когда я корчу из себя мачо, тебе это нравится! Как ты однажды сказала? Великий коварный соблазнитель?

— Именно, ведь ты усиленно стремишься довести этот образ до совершенства! Но как бы ты ни старался, на меня это не действует…

Жаль.

Она улыбалась, не замечая, что ее слова причиняют ему боль. Что каждая ее фраза, словно копьем, глубоко пронзает его плоть.

Разве что… Быть может, она все же сознает, что делает? А может, только играет с ним?

Вечная игра в соблазнение… Он обожал эту игру.

Да, возможно, Серван нравится бередить его чувства.

Но он предпочел убедить себя, что она не отдает себе отчета, какие муки ему причиняет.

Хуже всего, что любовные страдания нужны ему ежедневно…

И они постоянно переполняют его.

Но он справится, надо всего лишь взять волю в кулак.

Ведь у него по-прежнему стальная воля.

* * *

Серван и Венсан шли почти полтора часа. Размеренный ритм, ощутимое напряжение. Домики Талона уже близко.

Лапаз больше не шутил, был полон надежды, в то время как Серван приготовилась к поражению.

— Все в порядке? Я иду не слишком быстро? — спросил он. — Не хочешь немного отдохнуть?

— Нет, нормально, — ответила она запыхавшимся голосом, выдававшим ее тяжелое дыхание. — Отдохну на месте… Ты захватил фонарь для обратного пути?

— Разумеется.

Они продолжали идти вверх среди черных сосен; внезапно на тропе показался силуэт. Кто-то спускался им навстречу.

— Это Жюльен, — заявил Венсан.

— Черт! Что мы ему скажем?.. А если нам спрятаться?

— Слишком поздно, он нас заметил… Вперед, идем, предоставь это дело мне.

Через несколько минут они нос к носу столкнулись с Мансони. После традиционного рукопожатия, он спросил:

— Куда это вы направляетесь в такой час?

— Идем к заброшенным хижинам, — не стал уточнять Венсан.

— Однако вы рискуете, возвращаться-то придется практически ночью…

— И что? Забыл, что я работаю проводником?

— Да нет, но барышня…

— С барышней все будет в порядке, — с улыбкой произнес Лапаз.

— Напоминаю, вы вполне можете укрыться в одном из домиков… А то скоро начнется гроза.

— За нас не волнуйся!

— Но что вы забыли на этой вершине? — поинтересовался Жюльен.

— Мы решили размять ноги! — неожиданно промолвила Серван.

— А ты? — строго посмотрев на Мансони, спросил Венсан. — Ты что там делал?

— Я ходил проведать орла.

— Все в порядке?

— Да… Оба птенца растут отлично! Ладно, я с вами прощаюсь… Хорошего вам вечера, и… будьте осторожны, берегите себя… От грозы, разумеется!

Повернувшись к ним спиной, он продолжил спускаться, а Серван сделала жест, словно направляет на него пистолет.

— Какой дурак! Берегите себя!

— Вперед! — приказал проводник. — Он прав: гроза приближается…

— Еще далеко? Этот Мансони сбил мне весь ритм!

— Нет, примерно четверть часа.

И действительно, минут через двадцать они пришли на место. Обойдя домик, задворки которого заросли крапивой, Венсан достал из рюкзака пару перчаток.

— Ты всегда такой предусмотрительный? — удивилась Серван.

Защитив руки, проводник начал выдирать жгучие растения. Расчистив участок у стены, он наклонился и вытащил из нее камень, на взгляд непосвященного казавшийся единым целым со стеной. Затем еще один. Потом, не обращая внимания на остатки крапивы, изогнулся и просунул руку в тайник: она ушла туда почти по плечо.

Внезапно лицо его изменилось.

— Там что-то есть!

Серван замерла от изумления: значит, он прав!

Вытащив из дыры пакет, тщательно завернутый в полиэтилен, Венсан тотчас вскочил на ноги, чтобы наконец избавиться от крапивы, обжегшей его в нескольких местах. Отойдя подальше от коварных зарослей, они сели, и Венсан взглянул на Серван, набираясь мужества, чтобы увидеть то, что завещал ему Пьер. Он вынул из кармана свой «опинель» и перерезал скотч, которым был замотан пакет. Развернув полиэтилен, он увидел несколько стопок купюр, обернутых прозрачной пленкой.

Глубокое разочарование.

Серван положила руку ему на плечо.

— Деньги! — обескураженно произнес он. — Он воспользовался тайником, чтобы спрятать там пиастры…

Бросив деньги на землю, он пошел прочь. Серван продолжала сидеть, ожидая сама не зная чего. Лучше бы он ничего не нашел. Она положила деньги в пакет, а пакет в карман куртки. И отправилась за Венсаном. Она нашла его на берегу горного ручья. Обхватив голову руками, он пытался усмирить свой гнев.

Она с грустью смотрела на него; ей не нравилось, когда он, отрешившись от мира, погружался в омут одиночества: в такие минуты он становился недоступен. Неожиданно она спросила себя, было ли так всегда или началось после бегства Лоры.

— Вчера ты мне сказал, что, чего бы Пьер ни натворил, он навсегда останется твоим другом.

— Я уже не знаю! Перестаю что-либо понимать…

— Мы не можем осуждать его, пока не узнаем истину… Еще не время.

— Но деньги, Серван? Эти чертовы деньги! Если он их получил, значит его смогли подкупить!

— Возможно… Но был ли у него выбор?

— Что ты хочешь сказать?

— Не стоит забывать, что Пьер спал с Гислен… Возможно, мэр был в курсе этой связи и пригрозил все рассказать Наде, вынудив таким образом Пьера молчать и принять деньги в обмен на молчание…

— У меня в голове не укладывается… что Пьер мог позволить подкупить себя в обмен на семейный мир… — признался Венсан.

— Тебя это удивляет? Думаешь, если бы Надя узнала, она бы его бросила?

— Не могу ничего утверждать, но… Вполне возможно. Надя не из тех, кто готов делиться. Особенно своим мужчиной!

— Послушай, что главное в жизни мужчины? Что может быть важнее, чем видеть каждый день жену и детей?

— Ты права, — согласился Венсан.

— Мы еще к этому вернемся, — пообещала она. — А сейчас нам надо успеть спуститься до наступления темноты.

Он встал и, борясь с давящей усталостью, поплелся к домику.

— Не забудь поставить камни на место, — напомнила Серван. — Если хочешь, давай я это сделаю…

— Нет, лучше я. Ты сразу угодишь в крапиву.

Он исчез за домом; Серван закурила. Как было бы здорово, если бы он нашел объяснение. Поддержку.

В погоне за истиной его ожидали только страдания. Но он чувствовал, что обязан дойти до конца.

И когда он появился, вид у него был мрачный.

— Ты взяла деньги? — спросил он.

— Они у меня в кармане. Их надо надежно спрятать, это улика.

Улика. Доказательство, что брат его оказался предателем, что он не лучше остальных.

Вдалеке сверкнула молния, и Серван вгляделась в опасно потемневший горизонт; вряд ли им удастся не попасть под ливень. Она шла рядом с Венсаном; тот по-прежнему молчал, зациклившись на своем горе. Она взяла его за руку, но он оттолкнул ее. Достаточно одной боли; нет нужды добавлять еще одну.

Дорога стала у́же, Венсан пошел вперед. Небо окрасилось тревожно-роскошными оттенками серого и сиреневого; над головой задул ледяной ветер. Вскоре упали первые капли. Серван засунула замерзшие руки в карманы куртки и опустила голову. Сейчас, когда дневной свет постепенно покидал их, они шли по самому опасному участку тропы. Холодные и тревожные сумерки, горы, меняющие свое лицо.

Серван пришлось самой справляться со своими страхами. Во всяком случае, Венсан явно пребывал не в том настроении, чтобы успокаивать ее. Потеряв равновесие, увлекаемый тяжелым рюкзаком, он с размаху упал на землю. Она бросилась к нему на помощь, но, пока добежала, он уже поднялся.

— Не сильно ударился? — взволнованно спросила она.

— Нормально! — раздраженно ответил он. — Пустяки!

И снова пошел вперед. Прихрамывая.

Но через несколько метров он вынужден был остановиться. Опершись на камень, он наклонился и стал массировать ногу. Серван терпеливо ждала, когда он попросит помощи. Но он упорствовал в своем стремлении идти дальше, хотя хромал все больше и больше.

— Дай мне твой рюкзак, — предложила она.

Он опустился на обочину тропы. Необычайно бледный, до скрипа сжимая челюсти. Серван освободила его от груза.

— У меня в аптечке есть настойка арники, — произнес он. — Достань ее, пожалуйста…

Она нашла лекарство и протянула ему. Боль терзала его все сильнее, но Серван не знала, как помочь ему. А тут еще и холодный дождь, поливавший их с каждым порывом ветра! Вот уж точно испорченный вечер…

Теперь она была уверена, что до наступления темноты они до машины не доберутся. Внезапно страх сдавил ее словно клещами.

— Давай я вызову помощь?

Он отрицательно покачал головой. Не открывая глаз.

— Сейчас пройдет, — прошептал он. — Это всего лишь вывих…

— Хочешь, я сниму с тебя ботинок?

— Ни в коем случае! Если я его сниму, щиколотка распухнет, и я больше не смогу его надеть… Лучше найди мне крепкую палку.

Перебравшись через валуны, высившиеся вдоль тропы, она углубилась в лес. Царапая ноги о колючие, плотно переплетенные стебли, устилавшие почву, она отправилась на поиски природного костыля.

Первая палка, которую она нашла, имела подходящую толщину, но настолько прогнила, что сломалась сразу, стоило ей на нее опереться. В конце концов ей удалось отыскать более или менее прямую и прочную ветку.

— Я помогу тебе подняться, — сказала она, протягивая ему руку.

— Не знаю, что со мной случилось, — произнес он извиняющимся тоном.

— Ты падаешь от усталости, вот что с тобой случилось!

Наконец они потихоньку тронулись вперед.

Венсан с трудом ставил ногу на землю, при каждом шаге лицо его кривилось от боли.

— Что мне делать с завтрашней экскурсией? — с беспокойством произнес он.

— Ты ее отменишь! Другого выхода я не вижу…

— Невозможно!

— У тебя нет выбора…

Рядом молния располосовала небо.

— Этого еще не хватало! — выругавшись, воскликнул Венсан.

Словно отвечая ему, над вершинами пророкотал гром, и Серван почувствовала, как по всему телу побежали мурашки.

— Как ты считаешь, в нас может ударить молния? — спросила она.

— Не думай об этом!

— Может, лучше остановиться, подождать, пока гроза уйдет…

— Остановимся, когда я сочту нужным! — резко ответил Венсан. — Сейчас она еще далеко… Так что вперед!

Наконец они подошли к водопаду Пиш и ступили на деревянный мостик, перекинутый через горный поток Бушье. Еще немного, и совсем стемнеет. В плохую погоду ночь наступает быстрее.

Темнота постепенно, словно ластиком, стирала окружающий пейзаж, с каждым шагом окутывая их все плотнее и плотнее. А до брошенной машины оставался еще не один километр.

Венсан страдал молча; под грузом рюкзака, весившего никак не менее пятнадцати кило, у Серван совершенно онемели плечи. Так и спину можно сломать.

И в довершение всех неприятностей холод злобно кусал ее намокшую кожу.

Что за дурацкая идея прийти сюда в такой час и в такую погоду!

Надо было отказаться.

— Достать фонарик? — предложила она.

— Рано еще… Пока хоть что-то видно, в этом нет необходимости… Надо экономить батарейки.

Она уже не различала ничего вокруг, едва просматривала тропу. Но спорить с проводником не хотелось. Для этого она слишком устала.

Когда наконец тропа перестала подниматься вверх, они поняли, что совсем ничего не видят.

— Включай фонарь, — наконец разрешил Венсан, опершись о ствол лиственницы.

Серван осторожно стряхнула рюкзак с омертвевших плеч. Найдя в боковом кармане фонарь, она нажала на кнопку, и его яркий свет приободрил ее. Она снова вскинула на спину рюкзак, который, будь ее воля, с удовольствием сбросила бы в расселину.

Она пошла, но Венсан остался на месте.

— Давай идем, — бодрым голосом позвала она. — Мы почти у цели…

Она просунула руку ему под мышку. Он принял ее помощь, и она чуть не упала. Он явно весил килограммов на тридцать больше, чем она. И все же она сумела довести его до машины.

Прежде чем сесть за руль, она забросила в кузов рюкзак. Наконец они в безопасности, подумала она. И в эту самую минуту над ними разразилась гроза. Молния ударила всего в нескольких метрах от внедорожника. Серван вскрикнула.

— Мы под крышей, — напомнил Венсан. — И больше ничем не рискуем…

Хотелось бы верить. Она настолько измучилась, что в любую минуту могла сорваться. Руки ее дрожали.

— Ты просто потрясающая, — произнес проводник. — Правда, просто потрясающая… Настоящий стойкий солдатик!

Она хотела улыбнуться, но у нее свело мышцы. Однако неожиданный комплимент придал ей сил.

— У тебя болит по-прежнему?

— Ну да… Когда вернемся, я займусь вывихом, завтра уже будет лучше.

— Но ты же не выйдешь на работу на одной ноге!

— Сделаю тугую повязку… Тем более что предстоит простая прогулка…

— Ты действительно упрям как осел!

Через четверть часа или чуть больше они наконец прибыли в Анколи, и Венсан поймал себя на том, что он постоянно озирается. Интересно, в этот вечер за ними кто-нибудь шпионит?

Серван помогла ему добраться до гостиной, усадила на диван. И поспешила расшнуровать его правый ботинок.

— Осторожно! — просил он ее, опираясь о подлокотник.

— Не дергайся… Ты же не девчонка, в конце концов!

Взяв ботинок двумя руками, она попыталась осторожно снять его. К несчастью, щиколотка так распухла, что нога никак не проходила. Освободить ногу удалось только со второй попытки, и каждый раз Венсан скрежетал зубами, чтобы не закричать.

После того как Серван исполнила роль медсестры, они позволили себе немного отдохнуть. Она устроилась в кресле, он вытянулся на диване. И только проснувшийся Шерлок бегал по комнате, напуганный грозой.

— Куда положим деньги? — внезапно спросил Венсан.

— Здесь, в доме, мне кажется, найдется немало тайников.

— Сколько там?

— Понятия не имею, я не считала…

Она с трудом выбралась из кресла и сняла с вешалки мокрую куртку. Достала из кармана пластиковый пакет и на всякий случай потрясла его.

— Надеюсь, они не промокли, — произнесла она.

— Да какая разница! Они в любом случае грязные…

Серван сняла полиэтиленовую пленку, защищавшую пачки купюр, и положила их на стол.

— Проклятая находка! — промолвила она.

— Сколько?

— Подожди…

Разделяя пачки, под одной из них она внезапно почувствовала что-то твердое.

— Черт! СD-диск! К банкнотам скотчем приклеен CD-диск…

Венсан вскочил и заковылял к столу:

— Дай посмотреть…

Серван опомниться не могла: Пьер все-таки оставил послание для Венсана. Совершенно невероятно.

— У тебя есть компьютер? — спросила она.

— Да, на втором этаже…

Она помогла Венсану подняться по лестнице и пристроить два стула перед компьютером. Вставив диск, они увидели, что в меню всего одно досье под названием «Пьер». Серван кликнула мышкой, но компьютер потребовал пароль.

— Он поставил блокировку доступа… Что будем делать?

— Дай подумать, — произнес Венсан. — Попробуй… дата его рождения: 12 июня 1966-го.

— Не подходит.

— Тогда, возможно, моя… 10 сентября 1966-го.

— Тоже не подходит… Даты рождения его жены или детей, — предположила Серван. — Или их имена.

— Нет, скорее всего, нечто, о чем знали только мы с ним. Дай мне немного подумать…

Он стал рыться в памяти, пытаясь отыскать имя или цифру, которая могла их объединять. Но их столько всего объединяло! Столько воспоминаний… После многочисленных попыток вычислить шесть букв, составлявших пароль, они были близки к отчаянию.

— Давай, Венсан, сосредоточься!.. Уверена, ты найдешь…

Он разогнулся, сделал несколько неуверенных шагов и открыл окно: проветрить мозг.

— Дай мне, пожалуйста, сигаретку!

Серван сбегала на первый этаж и принесла пачку слабеньких сигарет. Затем снова заняла свое место перед компьютером, и в полнейшей тишине они выкурили одну сигарету на двоих. Девушка постепенно погружалась в свои мысли, далекие от неприступного CD, хотя удивление от находки по-прежнему не покидало ее. Венсан, повернувшись к ней спиной, облокотился о подоконник.

— Кажется, знаю! — внезапно воскликнул он. — Попробуй: Мишлин!

Серван встрепенулась:

— Мишлин? Кто она?

— Одна девчонка, мы с ней учились в коллеже, — объяснил он. — Собственно, это не важно…

Серван напечатала шесть букв, досье открылось.

— В точку!

Венсан перегнулся через ее плечо; в досье «Пьер» содержалось два документа: первый назывался «Венсан», второй «Мансони».

Серван, разумеется, открыла первый; две страницы текста, скорее всего письмо.

Письмо, написанное Пьером лучшему другу.

Серван была готова уступить место перед монитором Венсану, хотя сама и умирала от любопытства ознакомиться с посланием, оставленным Кристиани. Но Венсан, положив ей руку на плечо и подкрепив таким образом свою просьбу, сказал:

— Распечатай мне, пожалуйста…

Чтение послания с экрана наводило проводника на печальные воспоминания. Он хотел держать в руках лист бумаги.

Удивленная его просьбой, она тем не менее выполнила ее. Пока письмо выползало из чрева принтера, Венсан, которому казалось, что ему тисками сдавили горло, а в глаза плеснули кислотой, пытался восстановить дыхание.

Взяв два листочка, он слегка отстранился от Серван; та закрыла документ и ждала дальнейших инструкций.

Не торопить его.

Она понимала, что значит для него этот момент.

К ее великому удивлению, он начал читать вслух:

Венсан,

возможно, я скоро умру. Впрочем, если ты читаешь это письмо, значит я уже мертв…

Мне очень не хочется писать тебе на компьютере, но писать от руки я побоялся, так как кто-нибудь может случайно наткнуться на это письмо, а я не хочу, чтобы кто-нибудь другой прочитал то, что я собираюсь тебе сказать.

Скоро вечер, но я все еще не знаю, что со мной будет. Я даже не знаю, есть ли у меня будущее. Если говорить честно, я влип.

Венсан сделал первую паузу. Серван устроилась на полу, в полумраке, стараясь стать как можно незаметнее. Когда он решил разделить с ней признание Пьера, она поняла, что это свидетельство его полного доверия, и оно бесконечно тронуло ее.

Теплый, слегка дрожащий голос Венсана продолжал:

Вот уже несколько недель, как я хочу тебе все рассказать. Но, признаюсь, мне не удалось поговорить с тобой. Из страха утратить твою дружбу… А для меня это главное.

Когда мы виделись в последний раз, мы поругались… Глупо, раньше с нами такого не случалось. Я не должен был осуждать тебя, не имел на это права. Скорее, мне надо было тебя поддержать. Потому что я уверен, что в то утро, когда ты узнал о смерти Мириам, ты страдал. Я должен был бы поговорить с тобой, выслушать тебя… Я же лишь осудил тебя. И за это, брат, прошу у тебя прощения.

Венсан снова остановился. Чтение давалось ему с трудом. Хотя слова, тяжким грузом ложившиеся на него, принесли облегчение: ему казалось, что его друг здесь, перед ним, по-прежнему живой. И сейчас они бросятся в объятия друг друга.

В глазах Серван стояли слезы, которые она упорно старалась скрыть.

Венсан продолжил чтение. От охватившего его чувства у него даже изменился голос.

Прошу, брат, прости меня. И надеюсь, что ты меня простил. Но тебе придется прощать меня не только за эту ссору. Еще столько всего…

Некоторое время назад я обнаружил, что Мансони получал деньги от Лавесьера, как на свои счета, так и на счета мэрии. Подробности ты найдешь в другом документе, в этом письме их приводить бессмысленно.

Разумеется, я намеревался разоблачить его, однако сначала предпочел пойти и поговорить с Жюльеном, дать ему шанс оправдаться. Но он не захотел ничего объяснять, даже, напротив, стал угрожать.

Сегодня вечером я все еще не знаю, за что Лавесьер платит Мансони. Но с уверенностью могу сказать, что Жюльен его шантажирует. Он знает нечто такое, что может сильно скомпрометировать этого мерзавца, и таким образом вытягивает из него деньги…

Ты наверняка задаешься вопросом, почему я ничего не сказал тебе… Очень трудно тебе признаваться, но все же придется. Вот уже больше года, как мы с Гислен любовники. Поначалу все вышло случайно. Мужчина и женщина, которых тянет друг к другу, однажды вечером оказались вдвоем… Потом такой случай повторился. И превратился в длительные отношения. Сегодня у меня нет времени объяснять тебе, почему и как это произошло. Впрочем, да и смог бы я?.. Иногда мы плохо понимаем самих себя.

Андре Лавесьер был в курсе моих отношений с Гислен, и, если бы я заговорил о деньгах, которые он передал Мансони, он бы сообщил о моей измене Наде. Он даже показал мне фото, на котором мы с Гис целуемся.

Итак, я молча согласился, чтобы меня подкупили. Получил деньги за молчание…

Но я наконец решился.

Сегодня вечером я увижу Гислен. Чтобы сообщить ей о нашем разрыве. Я знаю, что заставлю ее страдать. Она часто говорила мне, как она боится, что я ее брошу… Она очень меня любит. Ради меня она готова расстаться с Жюльеном. Но я не готов расстаться с Надей ради нее.

Сегодня вечером этой истории будет положен конец. Истории, которая не должна была начаться.

Сегодня вечером я в последний раз встречаюсь с Гислен… Я знаю, что она в курсе всех махинаций, но по-другому и невозможно. Она же пользуется этими деньгами… Я не смог вызвать ее на откровенность. Конечно, я пытался узнать… Но как только я заговаривал о том образе жизни, который они ведут и который никак не соответствует доходам Жюльена, она замыкалась в себе и отказывалась отвечать.

Впрочем, в последние недели я редко встречаюсь с ней, потому что твердо знаю, что вскоре больше не увижу ее вовсе. Сама мысль о том, что она является сообщницей мужа, мне противна… Думаю, Жюльен врет ей, когда объясняет происхождение денег, а она не стремится его расспрашивать… Я хорошо ее знаю, она немного странная, особенная… Жюльена она боится, я сам не раз убеждался, каким он может быть грубым и жестоким… Неузнаваемым. Сколько раз она умоляла меня все бросить и уехать вместе с ней, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в другом месте… Как будто это возможно! Но Гис такая… Иногда кажется, что она немножко сумасшедшая… не стану от тебя скрывать, без сладкого безумия наших встреч мне стало трудно обходиться. И все же сегодня вечером мы расстанемся.

А завтра, когда дети лягут спать, я поговорю с Надей. Открою ей всю правду про себя и Гислен.

Я рискую потерять ее, рискую потерять все, но продолжать я больше не могу. Если я потеряю Надю, не знаю, сумею ли я выжить. Но отныне у меня нет иного выбора. Я уперся в стену…

Потом я отправлюсь к Вертоли и расскажу ему все, что знаю; я передам ему несколько документов, оказавшихся в моем распоряжении, он откроет дело, и, надеюсь, его доведут до конца.

Меньше чем через неделю все будет кончено. Если я до этого доживу…

Да, Венсан, я готовлюсь все рассказать. Знаю, что моя жизнь пойдет под откос. Но надеюсь, что Надя сумеет меня простить. Ибо прожить остаток своих дней я хочу только с ней. Сейчас я в этом уверен. Хотя было время, когда я усомнился. Потому что в тот период мы столкнулись с большими проблемами, она и я… И как раз в тот момент появилась Гислен. Видишь, Венсан, жизнь иногда уводит нас на опасные тропы… Впрочем, нет, это не жизнь. Это мы, и только мы сами… Я себя не оправдываю.

Я собираюсь избавиться от лжи, от всей и всяческой лжи. Начать сначала.

Но я знаю, что Лавесьер способен на все. Знаю, что он попытается помешать разоблачению, знаю, что он будет мстить.

Знаю, что жизнь моя под угрозой, и именно поэтому я пишу тебе это письмо. Если меня не будет в живых, ты будешь знать, кто в этом виноват, и сделаешь то, что сочтешь нужным.

Но, Венсан, прошу тебя, не суй голову в пекло. Ради меня…

Итак, брат, я вынужден проститься с тобой. Наконец-то я все рассказал, и мне стало легче… Венсан, мой дорогой Венсан, надеюсь, все, что я тут тебе написал, не запятнает память о нашей дружбе, такой искренней, такой крепкой и такой прекрасной.

Пьер

Серван подняла глаза, чтобы увидеть лицо Венсана. Она ожидала заметить слезы, но оказалось, что слезы бежали у нее, и она быстро их отерла.

Несколько минут стояла мертвая тишина. Затем раздался голос Венсана, прозвучавший на удивление спокойно:

— Теперь откроем второй файл…

Серван села за компьютер и кликнула по второй иконке. Венсан устроился рядом с ней, и они вместе начали изучать появившуюся на экране таблицу, где были отмечены все выплаты, совершенные Лавесьером в пользу Жюльена. Там значилась и продажа двух участков, и оригиналы счетов за фальшивую экспертизу.

Удивлению их не было конца.

— Посмотри сюда! — воскликнула Серван. — Мэрия оплачивает даже проживание Мансони…

Она уперлась пальцем в монитор.

— Семьсот пятьдесят евро в месяц, — пробормотал Венсан… — Но как такое возможно?

— Очень просто! Все указано в таблице: шале принадлежит некоему Гинтоли…

— Он один из помощников мэра… Его приятель! У него мясная лавка в Кольмаре.

— Гинтоли сдает шале Жюльену, а мэрия вносит плату его владельцу, проводя эти суммы под видом возмещения расходов, а также вознаграждений… Короче говоря, Гинтоли сдает свое шале за хорошую цену, но супруги Мансони не платят за него ни гроша!

— А это что еще такое? — спросил Венсан, указывая на одну из строк таблицы.

— Снова вознаграждения, которые Лавесьер выплачивает Жюльену… Похоже, наш друг выступает в двух лицах: начальник участка парка и технический советник мэра по делам, связанным с защитой окружающей среды…

— Но Лавесьеру наплевать на защиту природы! — воскликнул Венсан.

— При чем здесь природа? Надо же было придумать, за что платить Жюльену каждый месяц… Посмотри на следующую страницу: выводы Пьера… Согласно подсчетам Жюльен получил около четырехсот тысяч евро в денежной форме и выгоды в виде недвижимости…

— Четыреста тысяч евро? — повторил ошеломленный Венсан.

— И Пьер делает вывод: «Жюльен Мансони шантажирует Андре Лавесьера, а тот уводит деньги из мэрии, направляя их шантажисту. Остается понять, в чем Лавесьер может себя так сильно упрекнуть, что готов выплачивать астрономические суммы Мансони».

— Это все?

— Нет… Пьер также указывает суммы, полученные им самим… Первое поступление в восемь тысяч евро в мае и второе, в десять тысяч, тринадцатого июня.

— Тринадцатого? За два дня до смерти…

— Именно… В последний раз этот файл исправили 14 июня в 15 часов… Десять тысяч евро и есть те самые деньги, которые мы нашли сегодня вечером.

Венсану казалось, что голова его сейчас взорвется. Серван подвела итог информации, владельцами которой они оказались:

— Итак… Пьер узнает о темных делишках Мансони и мэра. Требует от Жюльена объяснений, но тот отказывается их дать. Тогда Пьер требует отчета у мэра — при выходе из муниципального совета… Между ними происходит ссора, чуть ли не драка, и Лавесьер угрожает Пьеру рассказать Наде о его связи. Твой друг в ловушке, он молчит и даже принимает от Лавесьера деньги. Спустя некоторое время Пьер наконец решает все рассказать, но из предосторожности прячет предназначенную для тебя информацию, так как чувствует, что над ним нависла угроза…

— Но, черт возьми, почему он не пришел и не поговорил со мной! — взорвался Венсан. — Почему… Я был его другом, его лучшим другом… Я бы его выслушал…

— Он испугался, Венсан.

— Но чего?

— Мы всегда боимся разочаровать тех, кого любим.

Венсан глубоко вздохнул и снова сел на стул. Ему было трудно стоять.

Серван продолжала собирать пресловутый пазл:

— Итак, Пьер пишет тебе письмо. В тот же вечер у него назначено свидание с Гислен, во время которого он хочет сказать ей, что между ними все кончено… Принимая во внимание послания от Гислен, полученные на его мобильный в день его гибели, он это сделал… А на следующий день Пьер убит, убит прежде, чем успел поговорить с женой, прежде, чем что-либо рассказал Вертоли. Убит, но кем?.. Лавесьером? Мансони?..

— Не понимаю, — бросил Венсан. — Как Лавесьер или Мансони мог узнать, что Пьер хочет все рассказать?

Серван немного подумала, потом произнесла:

— Четырнадцатого вечером Пьер порывает с Гис… Судя по тому, что он пишет в письме, Гислен была влюблена в него…

— И что?

— А то, что Гислен была потрясена их разрывом. Представь себе…

Серван встала, словно для того, чтобы изобразить сцену:

— Представь: Гислен, отвергнутая возлюбленным, возвращается домой… Заплаканная, с горестным выражением лица…

Венсан нахмурился. К чему она клонит?

— Жюльен догадывается, что Пьер только что порвал с Гислен, и знает почему: потому что собирается заговорить.

— Подожди, — прервал ее Венсан, — ты намекаешь, что Жюльен был в курсе отношений Гислен и Пьера?

— А почему нет?

Венсан покачал головой:

— Это абсурд, как ты можешь такое предполагать?

— Нет, не абсурд, — возразила Серван. — Думается мне, было что-то, что позволило Жюльену или Лавесьеру догадаться, что Пьер собирается все рассказать. Иначе он не был бы мертв! Во всяком случае, разрыв с Гислен их так или иначе очень взволновал… Возможно, Гислен была в курсе всех подробностей, чего не мог предположить Пьер, и, возможно, именно она сдала его… но этого мы не знаем.

Серван закрыла файлы, выключила компьютер.

— Надо поговорить с Вертоли, — постановила она. — Завтра утром я…

— Слишком рано, — возразил Венсан. — Мы не знаем, что скрывает Лавесьер, не знаем, за что он платит Жюльену.

— Это правда, но у нас есть доказательство, что Жюльен шантажист… А такие растраты могут привести их за решетку.

— Но если жандармы вмешаются сейчас, мы, возможно, никогда не узнаем, почему Жюльен шантажировал Лавесьера… А следовательно, почему погиб Пьер. Наш дорогой анонимщик наверняка выведет нас на настоящий след!.. А если же мы, не найдя больше ничего, остановимся на данных статьях обвинения, сколькими годами тюрьмы они отделаются?

— Да, светит им не слишком много, — вынуждена была согласиться Серван. — Однако за решеткой они побывают и потеряют значительную часть того, что сейчас имеют…

— Но, Серван, Пьер потерял все! Все… Я хочу, чтобы мы продолжили… Хочу, чтобы эти мерзавцы сгнили в тюрьме! Чтобы они там сдохли!

Лицо его запылало ненавистью. Кулаки сжались.

— Я готов убить их собственными руками!

— Понимаю, Венсан. Однако нет никакой уверенности, что мы сможем накопать еще что-нибудь… А если мы будем ждать слишком долго, Лавесьер вполне может уничтожить все улики…

Лапаз заколебался, но все же возобновил попытку уговорить ее:

— Вот что я тебе предлагаю: сегодня у нас восемнадцатое августа; если за ближайшие две недели мы ничего не найдем, мы идем к твоему шефу…

Она вздохнула. И тоже заколебалась. Они брали на себя огромный риск. Она вспомнила фразу из письма Кристиани:

«Венсан, прошу тебя, не суй голову в пекло. Ради меня…»

Но перед молящим взглядом Венсана она капитулировала:

— О’кей… Я с тобой. Но мы точно совершаем глупость…

— Спасибо, — тихо проговорил Венсан.

— Где мы спрячем деньги и CD?

— Ты можешь держать их у себя в квартире, — промолвил Венсан. — Что может быть лучше жандармерии для хранения улик!

— Ты прав… Тебя часто не бывает дома, к тому же тебя могут ограбить… Я спрячу их у себя в студии. Не думаю, что они явятся обыскивать квартиру жандарма!

Когда в небе над Анколи вновь разъярилась гроза, они спустились на первый этаж. Серван пристроила деньги и диск в карман куртки и взяла свой рюкзак.

— Ты уходишь? — спросил Венсан.

— Да, тебе нужно отдохнуть… И даже не думай выходить завтра на работу!

— У меня клиенты, они будут меня ждать… Как-нибудь справлюсь.

— Ты совершенно вымотан, надо поберечь себя… Ты только что чуть не свалился в пропасть!

— Я сейчас приму кое-что, чтобы заснуть, а также таблетки от боли. Впрочем, если пойдет дождь, работа отпадет сама собой… Я провожу тебя.

— Нет, ты идешь спать! — с улыбкой приказала она. — Мне надо забрать машину, а ты со своей щиколоткой не можешь сесть за руль.

— Ты позвонишь мне, когда доберешься до дома?

— Ты беспокоишься обо мне? — спросила она, смущенно улыбнувшись.

— Разумеется! А ты как думала?

— Меня это очень трогает, но уверяю тебя, все будет в порядке… Иди отдыхать, Венсан. Я тебе позвоню… Обещаю!

Чмокнув его в щеку, она открыла входную дверь, и тотчас порыв холодного ветра ударил ей в лицо.

— Послушай, — произнесла она, — сколько лет вы не пользовались этим тайником?

Венсан вспоминал несколько секунд.

— Почти тридцать лет, — ответил он. — Но за пару дней до… Пьер мне о нем напомнил. Прежде чем его убили. Перед тем, как мы поссорились. И вспомнил о Мишлин. Тогда я спрашивал себя, зачем он извлек на свет наши давние воспоминания…

— Теперь ты знаешь… Доброй ночи, Венсан.

Она подняла воротник куртки и, бросившись в объятия ненастья, с быстротой молнии исчезла в темноте.

Снова оказавшись в когтях одиночества, Венсан медленно поднялся на второй этаж. Взял в руки письмо. Перечитал его раз, потом другой.

Теперь он мог плакать, долго-долго.

* * *

Ощутив что-то теплое возле плеча, Венсан открыл глаза: Шерлок, пригласивший себя на соседнюю подушку, крепко спал. Потянувшись и прислушавшись, Венсан понял, что по крыше дома барабанят капли дождя. Щенок тоже проснулся и зевнул. Венсану очень хотелось рассмеяться, но он постарался придать своему голосу суровые нотки.

— Ты что о себе возомнил, пес? — прикрикнул он на Шерлока. — Ты не имеешь права спать здесь! Твое место внизу!

Песик завилял хвостом, выражая полнейшее раскаяние.

Но Венсан не позволил себя уговорить, и Шерлок приземлился на пол. Затем его хозяин попытался сделать несколько шагов. Превозмогая боль…

Спустившись на первый этаж, Венсан открыл дверь, и с улицы на него дохнуло промозглой сыростью раннего утра. Темный горизонт не оставлял надежд на улучшение погоды ранее полудня, и он решил, что его клиенты не явятся на место встречи. В конечном счете случай решает многое.

Глотая завтрак, он думал о вчерашних открытиях. Конечно, они еще не узнали всей правды, но, по крайней мере, подтвердили его подозрения. И даже если Пьер заблуждался, даже если совершил ошибки, от этого он не перестал оставаться жертвой. Затем мысль его перекинулась к Наде. Туго замотав больную щиколотку, он оделся.

Через полчаса он уже был в Шоми. Он нашел Надю на веранде, уткнувшейся носом в бухгалтерские книги.

— Что с тобой? — спросила она. — Тебе плохо?

— Вывих, — ответил он, целуя ее. — Но все в норме, так что завтра я смогу вернуться к работе… Где дети?

— У моих родителей, в Ницце… Завтра я их забираю.

— С Эмелин стало легче?

— Да-а… Мы много разговаривали, она и я… Это нам помогло. И все благодаря тебе!

— Да нет, я тут ни при чем…

— Выпьешь кофе?

— Охотно…

Она убежала на кухню, а Венсан остался следить за каплями дождя, скользившими вниз по широким оконным стеклам. Надя вернулась с подносом, где рядом с кофе красовалось печенье.

— Я уже позавтракал, — с улыбкой произнес Венсан.

— Не важно, позавтракаешь второй раз! У тебя усталый вид, и второй завтрак пойдет тебе на пользу.

Он обожал свойственную ей трогательную материнскую заботу. Возможно, потому, что мужчинам всегда нужна заботливая мать. А о нем заботиться некому.

Словно копье, пронзившее сердце, промелькнуло воспоминание о Лоре.

Вспомнила ли она о нем хотя бы раз? Такая мысль иногда мелькала у него в голове, но не задерживалась более чем на мгновение. Он так и не смирился с тем, что она полностью вычеркнула его из памяти. Даже если она счастливо жила где-то далеко… Неожиданно он представил себе ее в объятиях другого, и ненависть снова наполнила каждую клеточку его существа.

Он попытался отбросить картины, одна за другой заполнившие его голову словно поток ядовитой грязи.

Лора и тип, странным образом похожий на него, в одной постели.

Незнакомец, наслаждающийся ее телом.

Венсан чуть не закричал от боли.

— Что-то не так? — с беспокойством спросила Надя.

Он резко стряхнул с себя мерзкое наваждение.

— Ты выглядишь таким расстроенным! О чем ты думаешь?

— Ни о чем… Я, похоже, действительно переутомился…

Он сделал пару глотков кофе, чтобы освободить мозг, и повернул беседу в другое русло:

— Ты давно видела наших смотрителей?

— Вчера вечером заходил Батист.

— А Жюльен?

Жюльен? Нет, я давно его не видела… Он зашел один раз, через пару дней после похорон. Чтобы забрать документы, которые Пьер принес домой; хотел вернуть их в контору…

— И он их нашел?

— Думаю, что да… Он поднялся в кабинет и спустился оттуда с двумя конвертами. Я с ним не поднималась… Почему ты спрашиваешь?

Значит, Жюльен забрал улики, которые Пьер рассчитывал передать Вертоли. Венсан решил, что, когда их поиски доказательств завершатся, он с превеликим удовольствием набьет Жюльену морду.

— Просто хотел узнать, помнит ли он еще о тебе, — придумал он предлог. — Получается, что забыл…

— Во всяком случае, так гораздо лучше. Мне было бы ужасно неловко с ним встречаться! Зная, что Пьер спал с его женой…

— Понимаю. Но он мог, по крайней мере, поинтересоваться, не надо ли тебе помочь.

— Думаю, Батист и Седрик рассказывают ему о нас… К тому же во время туристского сезона, да еще при неполном штате у него наверняка забот по горло…

— Согласен… А как для тебя этот сезон?

— Неплохо. Но заработанного все равно не хватит… Мне придется выйти на работу. Я уже нашла кое-что: полставки в маленьком супермаркете в Виллар-Кольмаре… Лучше, чем ничего… Вместе с моими ульями нам должно хватить.

— Надеюсь… Но если тебе понадобится финансовая помощь, не стесняйся обращаться ко мне.

— Почему? У тебя что, большая заначка?

Венсан подумал о стопках купюр, найденных в стене приюта Талона, и вздохнул:

— Да нет, не особенно… Но я готов разделить ее с тобой.

Глава 25

Туристы разъехались, горы обрели прежнее спокойствие. Гостиницы и кемпинги опустели, деревни казались покинутыми. В последние дни августа ураганы бушевали особенно сильно, разогнав последних отпускников. Солнце вернулось, но уже без летнего тепла. Осень давала о себе знать, в горах она начиналась раньше, чем в долине. После нескольких завершающих летних экскурсий Венсан наконец восстановился. И уже чувствовал себя не у дел — как всегда в конце сезона. Требовалось время, чтобы приспособиться к новому ритму жизни.

Он встал поздно, позавтракал на террасе. На сегодня ничего важного не запланировано. Предстоит съездить к Наде, помочь ей привезти с гор ульи и навестить мать. От Серван уже неделю нет вестей — она уехала в Эльзас повидаться с семьей. Она была далеко, но это не мешало ему часто думать о ней. Слишком часто…

Вернувшийся после утренней прогулки Шерлок явился поклянчить к столу. Он рос на глазах и, похоже, становился таким же красавцем, каким был Галилей. Только более шустрым. Впрочем, он еще слишком юн, чтобы Венсан мог точно определить его характер.

Заслышав телефонный звонок, проводник быстро вскочил с места. Щиколотка иногда подводила его, особенно когда он еще не разогрел мышцы, и, едва не потеряв равновесие, он схватился за стол. Потом осторожно заковылял к телефону.

— Алло?

— Привет, это Серван!

— О, привет! Ты вернулась?

— Вчера вечером…

— Все хорошо?

— Да, очень хорошо… Только погода испортилась!

— Не беспокойся, здесь тоже!

— Можно заехать к тебе сегодня вечером?

С дороги до Венсана донесся звук мотора.

— Подождешь секундочку? Там кто-то приехал…

Выскочив с телефоном в руке, он увидел, как перед домом остановился желтый почтовый фургон. Вручив ему несколько конвертов, почтальон умчался с ураганной скоростью.

— Алло? Извини, это почтальон… Очередные счета для оплаты! Ты говорила о…

— Я хотела бы сегодня вечером заехать повидать тебя.

— Да, конечно… с удовольствием.

— Я привезла тебе маленький сувенирчик из Эльзаса! Думаю, он тебе понравится! Хочешь знать, что это?

Ответа не последовало.

— Венсан? Ты меня слышишь?

— Пришло письмо… анонимное письмо.

— Что там? — нетерпеливо спросила Серван.

— Подожди, сейчас открою…

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем снова раздался голос Венсана:

— Теперь это послание… Напечатанное на машинке.

Снова невыносимая тишина.

— О чем там? — умоляющим голосом произнесла Серван.

— «Невинная жертва скончалась, и отец убийцы покрывает сына. За молчание платят дорого. Но тот, кто нарушит молчание, заплатит еще дороже. И горы рыдают…»

Серван не сразу нашлась что сказать, смущенная столь грозным и одновременно замысловатым текстом. Оба молчали, слушая дыхание друг друга в телефонной трубке.

— Черт, так это убийство, — пробормотала наконец Серван.

— О да, убийство, — механически повторил Венсан.

Снова тишина.

— Итальянская туристка! — внезапно воскликнула Серван.

— Что?

— Разбирая архивы, я наткнулась на досье, привлекшее мое внимание… Это случилось несколько лет назад… в здешних краях пропала молодая итальянская туристка, путешествовавшая в одиночку.

— Ах да, вспомнил! — ответил проводник.

— И как давно это случилось?

— Подожди… В две тысячи втором… Летом две тысячи второго.

За год до отъезда Лоры. Он не мог ошибаться. Печальные даты запоминаются.

— Я хорошо помню, потому что принимал участие в поисках, — добавил он.

— В досье я прочла, что тогда в жандармерии допрашивали Эрве и Себастьяна Лавесьеров…

— В самом деле? Я никогда об этом не слышал…

— Ты меня удивляешь! Кто-то сказал, что видел их в обществе исчезнувшей девушки… Но их отпустили, а дело сдали в архив. Туристка была здесь проездом и в долине не останавливалась… Перечитай мне послание!

— «И горы рыдают…» Тот, кто отправил послание, был на похоронах Пьера! Это фраза, которую ты произнес…

— Я помню… Если я правильно понимаю, сын Лавесьера убил эту девушку, а его отец покрывает его преступление?

— Купив молчание Жюльена.

— Но как Жюльен мог узнать, что Себастьян убийца?

— Не представляю! Может быть, он что-то услышал или увидел и стал шантажировать мэра!

— Боже мой… Все еще хуже, чем я думал… А Пьер, значит, тот, кто заплатил, ибо хотел заговорить… «Но тот, кто нарушит молчание, заплатит еще дороже. И горы рыдают…»

— Именно об этом и говорит послание!

Венсан не мог отвести глаз от напечатанного на машинке письма. Масштабы катастрофы превосходили его воображение.

— Но в две тысячи втором году Себастьян был еще слишком мал! — внезапно произнес он. — Ему было лет…

— Думаю, что шестнадцать…

— Шестнадцать лет! — повторил Венсан. — Такой молодой…

— У убийц нет возраста! — уверенно ответила Серван.

— Но почему? Зачем ему убивать эту девушку?

— Не знаю… Возможно, она ему понравилась, и он захотел… а она, вероятно, не захотела, и все кончилось плохо… Уверена, наконец истина у нас в руках!

— Уверена? И что нам теперь делать?

— Ждать… Наш информатор наверняка направит нас по следу… Надо найти тело жертвы… Иначе мы не сможем ничего доказать.

Представив себе, в каком состоянии будет находка, Венсан почувствовал, как к горлу подступила тошнота.

— Ты считаешь, что в следующем послании он укажет, где она похоронена? — с тревогой спросил он.

— Не исключено… Этому типу явно нравятся квесты.

— О каком квесте ты говоришь! Скорее уж игра со смертью! Однако есть еще кое-что, чего я пока не просекаю…

— Что? — нетерпеливо спросила Серван.

— Понимаешь, почему этот тип, что шлет мне послания, сам не пойдет в жандармерию и не разоблачит виновных?

— Возможно, он хочет, чтобы правда вышла наружу, но боится сам разоблачить преступников… В общем, он хочет, чтобы грязную работу за него выполнили мы.

— Но если он в курсе убийства, случившегося шесть лет назад, почему он решил разоблачить негодяев сегодня?

— Потому что Пьера нет в живых! Информатор, видимо, был привязан к Пьеру, и его смерть побудила его действовать. Его или, возможно, ее… Подожди, а если… Что, если наш неведомый информатор — это Гислен?

— Гис?

— Она любила Пьера, она занимает удобную позицию, позволяющую быть в курсе дела…

— Предположение, не лишенное оснований, — согласился Венсан. — Но в случае если правда всплывет, она очень сильно рискует! Потому что она точно так же пользовалась этими деньгами, как и ее говнюк-муж.

— Предположим, она готова на такую жертву… Но не хочет, чтобы Жюльен знал, что она сливает материал… Вспомни письмо Пьера: он писал, что она боится собственного мужа, который может быть очень жесток. А так он попадет в тюрьму, не узнав, что это жена упекла его за решетку…

Постепенно, слово за словом, Серван проливала свет в беспросветные сумерки.

— Пожалуй, я подкараулю ее и заставлю все рассказать, — решил Венсан.

— Нет! Не делай этого… Слишком опасно! Это всего лишь предположение, а твой поступок рискует выдать нас. И нас ждет такой же конец, как и Пьера…

Какое счастье, что она здесь, чтобы утихомирить его пыл.

— О’кей, значит, я жду следующего послания, — согласился Венсан.

— Теперь у нас нет выбора… Как только мы узнаем, где тело, я тотчас поставлю в известность Вертоли…

— А сейчас не говори ему ничего!

— Не волнуйся… Без трупа у нас нет доказательств. Так что я не двинусь с места.

— Я по-прежнему не понимаю, почему Пьер мне ничего не сказал… Мы с ним делились всем! По крайней мере, я так считал…

Ничего не поделаешь, возможно, именно это и заставляло его больше всего страдать.

— Он не знал об убийстве, — напомнила Серван. — Только о шантаже… Если бы он понял, что речь идет об уголовном преступлении, он бы, разумеется, не молчал.

Венсан убрал послание в конверт.

— Ладно, сейчас мне пора, — завершила разговор Серван. — Мне заступать на службу в полдень, а я еще чемодан не разобрала! Так мы увидимся сегодня вечером?

— Да! Твоя задача — приехать ко мне к ужину.

Положив телефон, он долго сидел перед домом. Неподвижно, в плену безответных вопросов.

Убийство.

Чего он только не воображал: всевозможные махинации, хищения, подкупы. Но речь шла об убийстве.

Пьер оказался не единственной жертвой. Была еще одна.

К тому же невинная.

* * *

Венсан обнял мать:

— Пока, хорошего вечера, мама.

— Спасибо, дорогой… До послезавтра!

Он с улыбкой посмотрел на нее:

— Послезавтра? А почему послезавтра?

— Прекрати строить из себя идиота! Я знаю, ты не хочешь стареть, но послезавтра, десятого сентября, тебе исполнится сорок два года, хочешь ты того или нет!

— Сорок два года как корова языком… — вздохнул он.

— Я жду тебя к обеду. Не опаздывай…

Она проводила его до двери, хотя каждый шаг давался ей с трудом.

— Подожди! — внезапно остановила она его, возвращаясь на кухню. — У меня для тебя кое-что есть!

Пользуясь ее отсутствием, он засунул три купюры по двадцать евро в фарфоровую супницу, гордо высившуюся посреди стола. Мать вернулась с маленьким пластиковым пакетом.

— Кусок пирога, который я испекла сегодня утром! — произнесла она с лучезарной улыбкой. — Я была не уверена, заедешь ли ты сегодня…

Он снова обнял ее:

— Спасибо, мама…

— До скорого, дорогой…

Он пересек двор и, прежде чем пройти через ворота, еще раз обернулся и помахал ей рукой. Потом прыгнул за руль своего пикапа и через несколько секунд уже выезжал из деревни Шато-Гарнье. Он ехал в сторону Кольмара и по дороге собирался сделать остановку в Торам-От, чтобы проведать Мадлен, мать Лоры. Преодолев за десять минут расстояние между двумя деревушками, он остановился возле старого сельского дома, где жила его теща. Когда он выходил из машины, зазвонил мобильник.

— Добрый вечер, месье… В турбюро в Аллосе нам дали ваши координаты… У нас группа из шести человек, и мы бы хотели совершить завтра пешую прогулку… Вы свободны?

— Да, без проблем! Вы выбрали маршрут?

— Понимаете, мы бы хотели пройти по долине Ланс и подняться на вершину Гран-Куайе. Что вы на это скажете?

— Прекрасный выбор… Вы в хорошей физической форме?

— Да! Мы часто совершаем такого рода вылазки.

— О’кей, если погода позволит, я проведу вас на вершину.

— Превосходно! Каковы ваши расценки?

— Классические, месье. Сто пятьдесят евро за день…

Записав время и место встречи, он нажал отбой и направился к дому. Позвонил и, не дождавшись ответа, вошел. На втором этаже в столовой перед раскрытым окном сидела в кресле старая дама. Она увидела Венсана, и ее на удивление молодое лицо озарила радость.

— Венсан! Какой замечательный сюрприз!

Он наклонился поцеловать ее, и она крепко обняла его.

— Я очень рада, что ты заехал, — промолвила она.

— Я ездил навестить мать.

— Как ее здоровье?

— Хорошо, спасибо…

— Садись, мой милый.

Он взял стул и устроился рядом с креслом.

— Итак, Мадлен, как ваши дела?

— Как у любой старухи!.. У тебя больше нет клиентов?

— Нет, практически нет… Хотя завтра у меня группа.

— А сегодня что ты делал?

Он рассказал ей, как помогал Наде спускать ульи с горы в долину.

— Как она там после смерти Пьера?

— Постепенно приходит в себя…

— Бедняжка! Она такая милая… Одиночество никому не пожелаешь, — печально добавила Мадлен.

Она думала о Лоре, своей дочери, покинувшей их без малейших угрызений совести. Обожаемой дочери, о которой она думала день и ночь. Рана, нанесенная ее отъездом, не зажила до сих пор.

— Видишь, — продолжала она, — с тех пор как мой Жанно ушел насовсем, я ничего особенного не делаю… К тому же из-за артрита я практически не двигаюсь… Так что мне остается только сидеть у окна и смотреть, как суетятся другие… И у меня создается впечатление, что я тоже участвую в их суете! — И она лукаво ему подмигнула. — Заметь, из этого окна можно многое увидеть…

Венсан улыбнулся.

— Настоящая стратегическая позиция! Направо выход из бистро, налево Рыночная площадь… А рядом с баром почта… Люди идут отправить почту и частенько завершают свой поход в баре. Я заметила, что даже кюре из Кольмара иногда приходит сюда пропустить стаканчик… А я-то была уверена, что кюре не пьют! Разумеется, церковное вино не в счет! Он отправляет письма, а потом — оп! Идет в бар!

— Что вы сказали? — внезапно воскликнул Венсан.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Ничего… Я всего лишь сказала, что отец Жозеф иногда заходит в бар, чтобы пропустить стаканчик…

— И он здесь отправляет письма?

— Да, я два или три раза видела, как он опускает письма в почтовый ящик…

— Когда вы его видели в последний раз? — прервал ее Венсан.

Заинтригованная реакцией зятя, она широко раскрыла глаза:

— Вчера… Он был здесь несколько раз в июле, а в последний раз вчера…

— А раньше он приезжал сюда?

— Жозеф? Нет… Прежде я не замечала, чтобы он бывал здесь… Но в чем дело, Венсан?

— Все в порядке, Мадлен… Ничего… Мне показалось это любопытным, и только.

— Ты прав, это любопытно! Ведь в Кольмаре есть почта… Конечно, если он только не разругался с тамошними служащими! Возможно, он также не хочет, чтобы его овечки видели, как он прикладывается к стаканчику!

— Возможно, — промолвил Венсан. — Мне пора идти…

— Не хочешь остаться на обед?

— Нет, спасибо, — сказал он, вставая. — У меня свидание…

— О! И как зовут твое свидание?

— Серван…

— Красивое имя — Серван. Она хорошенькая, твоя Серван?

— Очень! — Он поцеловал Мадлен в лоб. — Хорошего вечера…

— Это тебе надо пожелать хорошего вечера! — ответила она с многозначительной улыбкой.

Пока Мадлен снова задавалась вопросом, почему ее дочь оказалась такой дурой, что бросила этого мужчину, Венсан поспешил к своей машине.

Кюре! О ком он только не думал, но только не о нем.

Сев в кабину внедорожника, он схватил мобильник:

— Серван? Это я, Венсан…

— А, добрый вечер, Венсан… Как…

— Мне надо тебя увидеть! Ты все еще на работе?

— Нет, я только что вернулась домой… Но разве мы не ужинаем вместе?

— Я заеду за тобой через десять минут…

— Десять минут? — воскликнула она. — Но я же не готова!

— Не рассуждай! Через десять минут перед мини-маркетом.

* * *

Выйдя из Эдельвейса, Серван пошла вдоль дороги. Перед мини-маркетом маячил припаркованный пикап.

— Ты уже здесь? Куда идем?

— В церковь, — ответил Венсан.

— Ты хочешь на мне жениться?

— Не раньше чем наш брак свершится! — со смехом ответил он.

Они въехали в безлюдный центр деревни.

— Ты наконец скажешь, что происходит? — нетерпеливо спросила девушка.

— Я нашел нашего информатора: это кюре!

— Кюре? Но…

— Поверь мне на слово! — добавил он.

— И что ты намерен ему сказать?

— Это он должен сказать! Не я…

Они быстро добрались до церкви Кольмара, открытой, несмотря на поздний час. В стенах дома Господа никого не было, только свечи горели у ног святых. Омочив кончики пальцев в кропильнице, Серван перекрестилась.

— Скорее, идем! — тянул ее за руку Венсан.

Открыв боковую дверь, они проникли в узкий и мрачный коридор.

— Следуй за мной…

Следующая дверь привела их к ухоженному, как на картинке, саду. Несколько яблонь, ровные ряды цветов, а в самом конце роскошный огород; там виднелась фигура отца Жозефа. Он срывал овощи и аккуратно складывал их в корзину, сплетенную из ивовых прутьев.

— Добрый вечер, отец…

Священник не смог скрыть своего удивления:

— Венсан! Что привело тебя сюда, сын мой? Давно я уже не видел тебя возле дома Господа…

— Мне надо с вами поговорить, Жозеф.

Оставив свое занятие, кюре взял корзину и направился к выходу из огорода, явно не торопясь начать беседу. Открыв маленькую деревянную калитку, он вышел к посетителям.

— Отец, представляю вам Серван Брайтенбах. Она моя подруга…

Кюре многозначительно улыбнулся девушке. Подруга…

— Я вас слушаю!

Венсан заколебался. А вдруг он совершает ошибку?

— Понимаете, отец… Мне кажется, вы хотите мне что-то рассказать…

— Простите?

— Вместо того чтобы писать мне письма, лучше расскажите мне все, — произнес проводник, глядя своему собеседнику прямо в глаза.

— Я ни одного слова не понял из того, что ты мне сказал!

— Я думаю, ложь — это грех, отец…

На лице священника не отразилось ни капли раскаяния, и Венсан понял, что партия еще не выиграна.

— Это ты будешь говорить мне о грехе? — промолвил кюре с улыбкой. — Впрочем, ты неплохо разбираешься в этом предмете!

— Послушайте, отец, я знаю, что вы автор анонимных посланий, и думаю, что пора нам все рассказать…

Священник снял свои большие очки, и его проницательный взгляд заставил Серван вздрогнуть. Служитель церкви был худощав, среднего роста и практически лыс. Девушка попыталась определить его возраст, но не смогла.

— О каких таинственных посланиях ты говоришь? — спросил Жозеф, протирая сутаной очки.

Венсан глубоко вздохнул, пытаясь сохранить спокойствие:

— Почему бы не сказать нам правду, Жозеф? Теперь, когда вы уже начали, может, лучше пойти до конца?

— До конца чего?

Проводник сжал зубы и уставился в небо, словно надеялся там найти поддержку. В небе собиралась гроза, так же как и в его голове.

— Отец мой, — внезапно произнесла Серван, — мы вам не враги…

— У меня нет врагов, дочь моя! Меня окружают только несчастные заблудшие люди!

— Довольно! — воскликнул Венсан. — Хотите, чтобы мы сами разобрались? Хорошо, мы готовы это сделать… Но нам надо знать конец истории!

Кюре пристроил на нос очки, и зрачки его тотчас исчезли за толстыми квадратными стеклами. Он продолжал им улыбаться, но в его улыбке сквозило презрение. Загадочное и непонятное.

— Терпение относится к тем качествам, которым вам явно следует запастись, — произнес кюре.

— Терпение? — повторила Серван. — Но речь идет о преступлении! Как вы можете говорить о терпении!

— Преступления совершаются ежедневно, дочь моя!

— Довольно валять дурака! — вспылил Венсан.

— Я не скажу вам ничего, — подытожил кюре, поднимая свою корзинку. — Сегодня вы все расплачиваетесь за совершенные вами грехи, и вам придется пострадать, чтобы докопаться до истины…

Венсан с угрожающим видом двинулся на него, но кюре не отступил ни на сантиметр.

— Вы мне осточертели с вашими назиданиями! Вы сейчас же расскажете то, что знаете, иначе я стану гораздо менее почтителен!

— Венсан, остановись! — умоляюще воскликнула Серван. — Остановись…

— Оставь меня в покое! А если не хочешь видеть продолжения, сматывайся отсюда! У отца Жозефа есть что мне сказать, и он сейчас мне это скажет!

— Успокойся, Венсан! — снисходительно молвил кюре. — Твоя попытка запугать меня ни к чему не приведет… Ты должен понять: я не могу выдать тайну исповеди…

Молния разорвала небо, Венсан схватил священника за сутану. Тот выронил из рук корзину, и ее содержимое рассыпалось по земле.

— Мне плевать на тайну исповеди! — заорал проводник. — Сейчас вы скажете мне все, что знаете!

Потрясенная Серван в ужасе поднесла руки ко рту.

— Ты меня не напугаешь, Лапаз, — негромко проговорил священник. — Ты никогда не поднимешь на меня руку… Лучше отпусти меня и уходи.

Они долго смотрели друг на друга, и в конце концов Венсан подчинился:

— Давай, Серван, идем! Мы уходим!

Снова улыбаясь, отец Жозеф взглядом проследил за ними. Он давно наблюдает за их мучениями! Давно научился презирать всех этих мерзких людишек, таких слабых и трусливых. Развращенных деньгами, властью, мелочностью и пороком.

Наконец он осуществит свою месть.

Истина увидит свет, но когда он решит. Та истина, что явилась ему в исповедальне.

В нужный день она растопчет всех.

Он уже всех приговорил, ни у кого ни малейшей надежды на снисхождение.

Подобрав свою корзинку, он опустился на колени и стал собирать рассыпавшиеся овощи.

Сев в пикап, Серван сурово взглянула на Венсана.

— Какая муха тебя укусила? — воскликнула она. — Ты что, с ума сошел? Нельзя так разговаривать с кюре!

— Да плевать мне, что он кюре! Он знает, кто убил Пьера, и прикрывается чертовой тайной исповеди! Это же так просто! Я должен был обойтись с ним гораздо жестче!

— Да, конечно, ты прав! Надо было пытать его, чтобы он заговорил! Теперь, когда ты настроил его против себя, он больше ничего не скажет!

— Собственно, он и сейчас нам ничего не сказал! Он играет у нас на нервах! Он ненормальный!

Она открыла дверцу:

— Я возвращаюсь домой!

— Но мы же хотели вместе поужинать…

— Нет, благодарю! Ты мне испортил аппетит!

Решительным шагом направившись в сторону жандармерии, она услышала, как внедорожник нервно взял с места в карьер.

Возможно, ей не надо было так резко разговаривать с Венсаном. Но нет, он получил то, что заслужил.

Толкнув дверь подъезда, она поднялась к себе на последний этаж, не встретив никого по дороге. Добравшись до своей студии, она закурила сигарету и улеглась на кровать. Ей даже не хотелось ужинать. Желудок свело.

Кюре знал правду, но не захотел ее раскрыть. Словно ему нравилась такая игра. В конечном счете она понимала, почему Венсан вспылил. Однако это не лучший способ вести дело, и, возможно, этим поступком он лишил их последнего шанса узнать истину.

А что, если она поговорит об этом с Вертоли?

Но старший аджюдан наверняка откажется нападать на такую крупную дичь, как мэр, не имея формальных доказательств. Она отбросила эту мысль и почувствовала, что ей хочется позвонить Венсану и извиниться. Нет, теперь его очередь извиняться. Нельзя хватать священника за сутану!

Она, возможно, позвонит ему завтра. Или не позвонит.

* * *

Стоя на крыльце, Венсан слушал глухое и торжествующее уханье совы. Шерлок, навострив уши, сидел рядом. Но ночному спокойствию не удалось передать проводнику хотя бы частичку своей безмятежности. Пока он не узнает истину, он не обретет покоя. Он закрыл глаза, и перед ним возник Пьер.

— Мне тебя не хватает! — прошептал он призраку. — Как мне тебя не хватает…

После Пьера из прошлого вынырнула Лора.

Лора, чей образ упорно преследовал его, хотя сама она предпочла его покинуть… Время не сумело залечить эту зияющую рану. Он никогда не исцелится: ее отсутствие, ее уход навсегда останутся его болью, и он это знал.

Страдание, причиненное ему, не покинет его до конца его дней.

Час поздний, однако спать не хотелось. Положив в карман фонарик, он, несмотря на безлунную ночь, направился по дороге Эрб-Бланш. Утратив надежду. Шел вслепую, ведомый только своим чутьем. Шерлок трусил следом за ним, удивленный ночной прогулкой хозяина.

Миновав заброшенную ферму, они еще долго шли, ощущая дурманящий аромат малины, усиленный ночной влажностью. Венсан шел без цели, лишь для того, чтобы не утратить ощущение реальности. Повторяя строку из последнего послания: «невинная жертва». Пытаясь вспомнить лицо исчезнувшей одинокой девушки, но в памяти всплывали только ее черные волосы.

Внезапно набежавшая мысль остановила его на подъеме. «Невинная жертва»… А если речь шла не о женщине, а о ребенке? При этой догадке по всему телу побежали холодные мурашки.

Ребенок! Убийство ребенка!

Несколько минут он стоял не шелохнувшись, словно труп малыша лежал у его ног. Когда он снова тронулся в путь, шаг его замедлился. Возможно, потому, что теперь на него лег дополнительный груз.

Ближе к полуночи он решил повернуть назад. Дома Шерлок немедленно улегся на диван, в то время как его хозяин налил себе пива. Проверив автоответчик, он убедился, что ему никто не звонил. А так хотелось, чтобы позвонила Серван. Он жаждал поделиться с ней своими новыми опасениями.

Когда он поднимался по лестнице, зазвонил телефон. Серван услышала его просьбу!

Он быстро спустился и взял трубку:

— Серван?

— Венсан, это Жозеф.

— Вы?

— Да… Я подумал… Мне хочется тебе кое-что рассказать. Я хочу рассказать тебе все. Я дома, жду тебя… Приходи один. Приходи скорее…

Он отключился, и проводник застыл в нерешительности; сердце его билось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Наконец-то он все узнает!

Схватив ключи от машины, он выбежал наружу.

Свет фар прорезал непроглядный мрак, он включил магнитолу. В кабине взорвалась Прелюдия соль минор Рахманинова, придавая новое измерение нынешней неординарной ночи.

Грунтовая дорога сменилась гудроном, блестевшим от недавнего дождя. Несколько крутых виражей, шины, скрежещущие от усилий. И наконец, шоссе, бегущее вдоль Вердона. Опустив стекло, подставляя лицо под струи холодного ветра, Венсан мчался со скоростью более сотни километров в час. Он выиграл, он шел прямым путем к истине. К долгожданной развязке.

Проехав мимо форта Савуа, охранявшего покой спящего Кольмара, он въехал в центральную часть городка, окруженного крепостной стеной, некогда служившей для защиты ее жителей. Промчавшись по пустынным улочкам, он оставил автомобиль возле церкви. Жилище отца Жозефа располагалось непосредственно за храмом, к нему прилегал обширный сад. Маленький скромный дом, прилепившийся к громадному церковному зданию; через калитку Венсан вошел в сад. С трудом продвигаясь среди темных деревьев, он на ощупь добрался до слабо освещенного домика. Постучал, но никто не откликнулся. Он снова постучал, попытался открыть дверь. Она оказалась не заперта, и он вошел в тесный коридор, в конце которого высилось огромное распятие. Острый запах сырости сдавливал легкие.

— Жозеф? — позвал он. — Вы здесь? Это я, Венсан…

Миновав безлюдную кухню, он поднялся на второй этаж. Никаких следов присутствия священника.

— Отец?

Венсан спустился вниз; если это была шутка, то очень дурного толка! Он закрыл за собой дверь и решил пройти внутрь церкви. Несомненно, Жозеф там, хотел, чтобы его исповедь прозвучала в присутствии Господа… Он двинулся вдоль дома, как вдруг споткнулся обо что-то и, потеряв равновесие, растянулся во весь рост.

— Ах ты черт! — выругался он.

Поднявшись, он вспомнил, что у него в кармане куртки есть фонарик. Нажал на кнопку, зажегся бледный свет.

Которого оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть у своих ног труп.

* * *

Домой он не поехал. Как каждый раз, когда ему было плохо, Венсан находил прибежище в объятиях гор. Самые верные его друзья, часть его души. Доехав до верхней точки перевала Дешан, естественной границы между департаментами Приморские Альпы и Верхний Прованс, он оставил внедорожник на обочине и пошел по тропке. Шел один, в никуда, затерявшись среди зловещей ночи. Сидя на камне, поджав ноги, он стал поверять свои тревоги небу.

Истерзанному и беззвездному.

Там, в вышине, над этой планетой не было никакого Бога. Даже для того, кто верил и посвятил ему всю жизнь.

Не надо было ему уезжать; он должен был позвать Серван. Но случилось так, как случилось. Отец Жозеф мертв. Никто больше не мог помочь ему.

И Венсану.

Последняя надежда узнать наконец истину, отлетела в выдуманный рай, о котором ему рассказывал священник, когда он был маленьким мальчиком. Когда еще верил в жизнь после смерти. Далекие годы, как бы он хотел сохранить их беззаботность…

Но как? Сегодня вечером он не мог себе лгать. Воспоминания разом вернулись к нему. Он всегда страдал, и самые давние воспоминания явились напомнить ему об этом. Со всей жестокостью, с которой жизнь подчас испытывает людей. С той болью, которую он усиленно прятал в глубине себя, но она выбрала нынешнюю ночь кошмаров, чтобы подняться на поверхность.

Конец добровольной забывчивости.

Он зарыдал, как ребенок, которым он так никогда и не стал. Запуганный ребенок, который звал на помощь, понимая, что никто никогда его не услышит. Закрыв глаза, он снова увидел испуганное и окровавленное лицо священника.

Похожее на лицо его отца.

В тот день он сбежал. Как сегодня вечером. Однако сегодня он не был убийцей.

Он открыл глаза, пытаясь сквозь слезы отыскать свет. Но увидел только маленького, охваченного ужасом мальчика, только что совершившего самое страшное преступление.

Отцеубийство.

Но он убил не своего отца.

А всего лишь своего палача.

Церковный колокол в Аллосе прозвонил три часа, когда Венсан добрался до дома. Он сразу поднялся в спальню и рухнул на кровать, сняв только ботинки. Поставив будильник на 6:30, он не стал выключать лампу. Несомненно, страшась вновь погрузиться во мрак. Закрыв глаза, он быстро понял, что и в эту ночь сон к нему не придет. Все эти ночи на протяжении тридцати долгих лет он пытался забыть, но не мог.

Он услышал тихое поскуливание; Шерлок вскарабкался по лестнице, желая быть рядом с отчаявшимся хозяином, и сейчас послушно сидел возле кровати. Венсан поднял его и прижал к себе. Мягкое животное тепло, исходившее от существа, которому требовалось всего лишь немного любви, вселяло уверенность. И, сам того не замечая, он постепенно погрузился в изнуряющий сон. Через несколько часов его ждали клиенты, чтобы совершить восхождение на гору.

Он даже не помнил на какую.

Глава 26

Венсан приехал с опозданием. Туристы, собравшиеся перед турбюро Кольмара, терпеливо ждали. Он извинился перед группой, состоявшей из шести бодрых пенсионеров, потом кратко изложил программу дня. Но когда они вышли за крепостную стену и рассаживались по машинам, их внимание привлекли громкие крики. Кто-то вихрем ворвался в бар на площади и изо всех сил, желая первым сообщить новость нескольким посетителям, завопил:

— Кюре умер! Отец Жозеф умер!

Венсан обернулся. Сделал удивленный вид.

— Извините меня, я на минутку, — сказал он туристам.

И быстро пошел в кафе. Новость принес торговец с соседней улицы.

— Что произошло? — спросил Венсан.

— Жандармы уже на месте! — взволнованно объяснил тот. — Отца Жозефа нашли мертвым в его собственном саду! Тревогу подняла старуха Люси!

Меньше чем за минуту бистро опустело: все ринулись к церкви. Оставшись один на один со своими мрачными мыслями, Венсан медленно вернулся к туристам. Несмотря на усталость и смятение, он решил вести их в горы. Потому что не умел делать ничего другого. Потому что это наилучший способ остаться верным самому себе. Не дать нестерпимой боли добраться до сердца.

* * *

Серван покинула церковь одновременно с безжизненным телом отца Жозефа. Ее мутило, она все еще находилась под впечатлением жуткого зрелища. Чтобы продышаться и унять тошноту, она решила вернуться в казарму пешком. Это был второй труп, с которым она столкнулась. Но какой труп…

Желание исторгнуть из себя все лишнее становилось все сильнее, но она справилась и сумела дойти до жандармерии; там она закурила и, устроившись возле входа, стала ждать коллег, безуспешно пытаясь выбросить из головы окровавленное лицо священника и его расколотый череп. Но страшнее всего было выражение безмерного ужаса, запечатлевшееся на лице кюре, — зрелище самое кошмарное из всех, которые ей довелось увидеть.

Как они поняли, что он знает правду? И кто помешал ему раскрыть свой ужасный секрет? Она позвонила Венсану, но попала на автоответчик.

Венсан… Готовый на все, лишь бы разгадать загадку. Не мог же он… Вернуться, встретиться с кюре, отметелить его, чтобы тот заговорил? Она вспомнила потасовку в баре, троих лежащих на полу противников, неуемную ярость, охватившую Венсана. В горле встал комок, дыхание опасно участилось…

Венсан… Нет! Нет…

Невозможно, он не убийца.

Она закрыла глаза, а когда открыла, жандармы уже приехали. Вертоли, Матье и Лебрен.

— Все в порядке, Брайтенбах? — с тревогой спросил шеф.

— Да. Хреново, но нормально…

— Все ко мне в кабинет!

Бросив на землю окурок, Серван раздавила его и последовала за остальными членами команды.

— Согласно первоначальному осмотру речь идет о несчастном случае, — начал Вертоли, устраиваясь в кресле.

— Это совершенно очевидно! — поддержал Лебрен. — Он упал с лестницы и разбил голову.

— Не так уж и очевидно! — запротестовала Серван.

Сержант раздраженно посмотрел на нее. Опять она выступает?

— Что вы хотите сказать? — сердито бросил он.

Внезапно она заколебалась, стоит ли продолжать. Но Вертоли ее подбодрил:

— Говорите, Серван, мы вас слушаем.

— Понимаете, мне кажется, что, хотя тело и нашли возле лестницы, отец Жозеф с нее не падал… Это постановка.

— Постановка? — усмехнулся Лебрен. — Вы читаете слишком много детективов!

— Она права, — прервал его Вертоли. — Не стоит делать скоропалительных выводов…

Сержант насупился, а старший аджюдан распорядился:

— Ждем результатов вскрытия, а пока опрашиваем жителей… Кристиан, ты формируешь команды-двойки для опроса жителей соседних домов… Может, кто-нибудь что-нибудь слышал или видел… Никогда не знаешь. Кстати, надо бы произвести обыск в доме кюре… А я вызываю прокурора. Выполняйте!

* * *

Поход подошел к концу, и Венсан без сожаления расстался с группой. Прогулка могла стать замечательной, но сегодня у него душа не лежала ни к чему. Он отвел их на гору, двигаясь почти как автомат. Они явно сохранят о нем не лучшие воспоминания…

Сев в пикап, он выехал из Кольмара и отправился в Аллос. Сегодня вечером снова ожидалась гроза. На въезде он остановился, вышел из машины и открыл мрачно скрипнувшую калитку из кованого железа, что вела на кладбище. Лавируя между могилами, он подошел к могиле Пьера.

Он не был здесь со дня похорон. Чтобы помнить о человеке, нет никакой необходимости сидеть возле места его погребения.

С неба упали первые капли дождя, но он продолжал стоять. Стоять перед невыносимой реальностью. Больше никакой надежды узнать правду. Информатора больше нет, и тайну он унес с собой в могилу. Убийство Пьера никогда не раскроют. И не отомстят.

Кто мог узнать, что Жозеф собирается все рассказать? Какая жуткая тайна сеет убийства в этой мирной долине? Прежде чем уехать, он молча пообещал другу:

— Не знаю, сумею ли я докопаться до истины, но за тебя я отомщу. Они заплатят, брат… Даже если придется их убить, одного за другим, собственными руками…

Вернувшись к машине, он неожиданно решил отправиться на поиски Жюльена Мансони.

Он должен знать, он находится в центре всей этой истории. И Венсан заставит его говорить.

Не важно, каким способом.

Он поехал к управлению парка, расположенному на другом конце деревни.

Любым способом узнать истину. Любым способом отомстить за смерть Пьера.

Подъехав к управлению, он остановился. Не так-то это просто…

Он перестал понимать, что ему надо делать. И позвонил Серван:

— Это я…

— Венсан! Наконец-то! Я весь день пытаюсь до тебя дозвониться! Отец Жозеф погиб!

— Знаю… Надо… Мне надо с тобой поговорить… Я сейчас нахожусь возле управления парка… Хочу пойти к Жюльену. Он один может сказать мне правду… Заставлю мерзавца говорить!

— Не делай этого! — воскликнула Серван. — Венсан, умоляю тебя… Жюльен в самом центре сговора, и, если ты вызовешь его на разговор, тебе придется раскрыть наши карты прежде, чем мы соберем улики… Это будет катастрофа! А тебе грозит та же участь, что Пьеру и отцу Жозефу…

— Мне плевать!

— Не говори так! — взорвалась она. — Ты не имеешь права! Мы вместе продолжим наши поиски и найдем!

— Теперь, когда кюре мертв, у нас больше нет шансов…

— Неправда! Возвращайся домой и… отдохни или… выпей немного! Делай что хочешь, но, умоляю, не ходи к Мансони!

Несколько мгновений он молчал, уставившись на дверь управления парка, находившегося в пятидесяти метрах от пикапа. Возле управления стояла машина Жюльена.

Мансони на месте. Рядом.

У Венсана чесались кулаки. Наброситься на Жюльена, отвести душу, выпустить накопившуюся в нем злость, бурлившую, словно лава в кратере вулкана.

— Мне бы хотелось, чтобы ты приехала, Серван. Надо поговорить…

— О’кей, я буду у тебя через час… И никаких глупостей, договорились?

— Договорились…

Они разъединились, и Венсан, развернувшись, поехал домой.

Серван права: нельзя поддаваться ненависти, надо быть терпеливым, осторожным. Иначе он может подвергнуть ее опасности.

А этого он не хотел ни за что на свете.

* * *

На протяжении всего пути в Анколи Серван чувствовала, как в ней пробуждается непонятный глухой страх. Венсан выглядел плохо, возможно, он болен… И почему ему надо видеть ее именно сегодня вечером? Потому, что ему приятно ее присутствие, или же… Почему ему надо что-то срочно ей рассказать?

По тону его голоса она почувствовала, что он хочет сообщить ей нечто важное, и очень надеялась, что ее утренние подозрения окончательно развеятся.

Нет, Венсан не мог настолько разозлиться, чтобы убить. Конечно, он импульсивный. Но в душе он не убийца.

Прибыв на место, она поставила машину рядом с «тойотой». Ей навстречу выбежал Шерлок, и она подхватила его на руки:

— Как дела, малыш?

Опустив щенка на землю, она заметила, что входная дверь открыта. Она постучала и вошла, не дождавшись ответа. Венсан спал на диване, обнаженный по пояс. Лежа на боку, точнее, скрючившись. Несколько долгих минут она сидела, держа на коленях Шерлока, и смотрела, как проводник спит. Нет, это лицо не могло быть лицом убийцы. А в самом деле, какие лица у убийц?

Во всяком случае, не такие, как у Венсана.

И она упрекнула себя, что посмела так подумать! Так несправедливо. Обезоруженный и обезоруживающий, он напоминал маленького мальчика, спящего глубоким сном. Он не выдержал и наконец свалился от переутомления.

Она считала его красивым. Невероятно красивым. Ей хотелось дотронуться до него, просто положить на него руки.

При этой мысли она улыбнулась; улыбка вышла довольно печальной.

Она встала и решила, пока он спит, приготовить ужин. Доставая из шкафа кастрюльку, она уронила стакан. Хрустальный звон разнесся по всему дому. Лапаз не пошевелился. Он, видимо, действительно здорово устал.

Почему ей хотелось заботиться о нем?

Ей даже захотелось обнять его… Почти захотелось.

Никогда еще она не находилась так близко от мужчины. Впрочем, он все равно останется только другом. На миг она пожалела, что жизнь сделала ее не такой, как остальные женщины. Она могла бы быть счастлива с ним.

Продолжая готовить, она заметила, что Шерлок, сидя у пустой миски, не сводит с нее глаз.

— Ты голодный, песик мой? — прошептала она.

Он ответил жалобным поскуливанием.

— Твой хозяин и вправду забросил все свои обязанности! Даже не знаю, что могу предложить тебе поесть…

В холодильнике она нашла банку тунца. Если пес действительно голоден… Она вытряхнула банку в миску, и щенок без лишних вопросов набросился на еду. Интересно, сколько же времени он не ел?

Затем она накрыла на стол и решила разбудить Венсана. Но, сев рядом с ним, она засомневалась. И все же, положив руку ему на локоть, она стала потихоньку подбираться к его плечу:

— Венсан! Ты меня слышишь?

Проворчав нечто нечленораздельное, он повернулся на другой бок, и тогда Серван заметила у него на спине тонкие шрамы. Она легонько потрясла его:

— Венсан! Просыпайся…

— Что?

Он все еще спал, и она улыбнулась. Потом толкнула его чуть-чуть сильнее; он встрепенулся.

— Это ты? — пробормотал он.

— Да, я…

Он выпрямился и сел, прислонившись к подлокотнику. Из-под тяжелых век взгляд рассеянно скользил по комнате.

— Ты давно здесь?

— Где-то час.

— Прости… Я прилег и провалился… Ты должна была меня разбудить!

— Ничего страшного… К тому же за это время я успела приготовить поесть нам и собаке… Ты когда-нибудь кормишь его?

— Кого?

— Шерлока!

— Конечно кормлю…

— Верю, но он почему-то был ужасно голоден!

— Собаки всегда хотят есть!

Трудно признаться, что последние два дня он забывал кормить щенка.

— Пойду немного умоюсь холодной водой и вернусь, — произнес он, потягиваясь.

Она закончила накрывать на стол, когда он появился, вполне проснувшийся.

— Ты все сделала, — заметил он не без смущения. — Тебе надо было…

— Садись! Я буду за тобой ухаживать!

— Это что, праздник?

— Ну… Почти. Через несколько часов у тебя день рождения, ты забыл?

— Откуда ты знаешь?

— В тот вечер ты назвал дату своего рождения как возможный пароль для CD-диска…

— Точно… Какая память!

Они сели за стол, и Серван выслушала рассказ Венсана о его вчерашнем походе. Он как мог оттягивал минуту признания, а ей не терпелось узнать, зачем он ее срочно вызвал. Не выдержав, она довольно резко прервала его:

— Так о чем ты хотел со мной поговорить?

Лицо проводника мгновенно помрачнело, и она пожалела, что не дала ему возможность закончить ужин.

— О двух вещах, — ответил он. — Во-первых, вчера вечером мне в голову пришла мысль… Обдумывая последнее послание, я вспомнил о «невинной жертве»… И сказал себе, что речь вполне может идти о ребенке.

Серван отложила вилку и с ужасом взглянула на него.

— Ты уверен? — прошептала она.

— Уверенности нет, но… Невинность, особенно в устах священника, часто относится именно к детям.

— Правильно, — согласилась она. — Хотя, признаться, я бы предпочла не рассматривать такой вариант… Но гипотеза небезосновательная. А в долине пропадали дети?

— Не думаю, нет… Во всяком случае, никаких убийств, только несчастные случаи… Дети, погибшие от несчастных случаев… В послании же не говорится об убийстве.

— У тебя на примете есть несчастный случай?

— Возможно… Несколько лет назад… Года четыре, а может, и лет пять назад… Маленький мальчик скончался на дороге в Эспинье… Дело было зимой, он возвращался из школы. Уже стемнело, и какая-то машина отбросила его на обочину… Несмотря на следствие, длившееся несколько месяцев, виновник так и не был найден.

— Подожди… Четыре года назад Себастьяну как раз исполнилось восемнадцать… Очень возможно, что ты прав! Тем более что на дороге он не считает нужным соблюдать правила! Да, вполне возможно, что все именно так! Во всяком случае, это отличная версия. Тем более что движение денег от Лавесьера к Мансони началось примерно четыре года назад… Надо проверить, совпадают ли даты…

— Я точно не помню, когда произошел тот несчастный случай.

— Я посмотрю в архиве… Конечно, если поступления начались перед этим случаем, тогда мы на ложном пути… О чем еще ты хотел со мной поговорить?

— Относительно… относительно отца Жозефа…

У Серван лихорадочно забилось сердце.

— Что вы обнаружили? — продолжал Венсан.

— Сегодня утром его нашли мертвым у него в саду… нашла его домработница, некая Люси… Судя по первому осмотру, он упал с лестницы… и сильно ударился головой о землю. Но я чувствую, что это никакой не несчастный случай! Ты согласен?

— Согласен… А Вертоли?

— Вертоли? Он счел мои сомнения справедливыми, так что дело открыто.

Венсан отвел взгляд, и она поняла, что он сказал ей не все.

— В чем дело, Венсан? Ты хочешь сообщить мне нечто важное?

— Я… Сегодня ночью Жозеф позвонил мне…

Серван в изумлении уставилась на него.

— Он позвонил мне около полуночи и попросил срочно приехать… Он хотел поговорить со мной… был готов все мне рассказать. Я прыгнул в тачку и отправился в Кольмар… Когда я приехал, он был уже мертв.

От неожиданности Серван даже вскочила со стула. Это катастрофа. Разумеется, не та, о которой она думала, но все же…

— Почему ты нас не вызвал? — воскликнула она. — Совсем с ума сошел?

Венсан опустил глаза.

— Только посмотрите на него! Нет, ты окончательно свихнулся!

Она нервно заходила вокруг стола, и у него закружилась голова.

— Я испугался, — признался Венсан. — Подумал, что меня обвинят или…

— Тебя обвинят теперь! Теперь, когда ты сбежал, словно преступник! Тебя кто-нибудь видел?

— Не думаю… Не знаю…

— Ты был пешком?

— Нет, я приехал в деревню на пикапе и оставил его перед церковью.

— Еще не легче! Идиотизм по полной!

— Успокойся, прошу тебя! Мне и без того тошно…

— Ты отдаешь себе отчет, какую глупость ты совершил, а, Венсан? Если кто-нибудь видел твою машину возле церкви ночью, Вертоли тебя арестует! Ты станешь подозреваемым номер один!

— На улицах никого не было!

— На улицах? А за ставнями? Ты уверен, что все кругом спали?

Он не ответил, удрученный логикой ее рассуждений. Словно его уже взяли под стражу и он присутствовал на собственном допросе. Наконец Серван села и успокоилась.

— Почему ты мне не позвонил? — спросила она уже значительно мягче.

— Я хотел, но… Я сказал себе, что, если жандармы увидят меня возле трупа, они начнут спрашивать, какого черта меня занесло к Жозефу посреди ночи… Это же очень подозрительно!

— Мог бы что-нибудь придумать.

— Что?

— Не знаю! Ну, например, что тебе над было срочно исповедаться!

— Тогда мне бы точно никто не поверил! Я никогда не входил в исповедальню…

— Наверняка можно было бы что-нибудь придумать! — упорствовала Серван.

— Что ты намерена делать?

— Думаю, мне надо рассказать Вертоли, что ты был на месте преступления…

— Нет, Серван… Если ты это сделаешь, придется сказать Вертоли, зачем я приехал к отцу Жозефу… И наше расследование перестанет быть тайным… Не исключено, что твой шеф сдуется перед мэром! И все пойдет к черту…

Он прав.

— Если меня все же заподозрят в убийстве, тогда мы все расскажем, — резюмировал он.

— Согласна, — кивнула Серван. — Но если Вертоли узнает, что я скрыла от него информацию, относящуюся к убийству, меня законопатят в такую дыру!

— Если твои коллеги придут за мной, они ничего не узнают. Я тебе ничего не говорил.

— У меня не получится соврать!

— Тебе не придется врать… Просто молчи. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Они не сумели доесть ужин.

— Интересно, почему Жозеф решил открыть тебе правду, — внезапно произнесла Серван. — Вчера во второй половине дня не было похоже, что он готов выпустить из зубов этот кусок.

— Понятия не имею… И как они могли узнать, что он позвонил мне? Невероятно!

— Они все время нас опережают… Быть может, они следили за кюре?

— Скорее, они следили за нами! И проследили нас до самой церкви…

— Не исключено… Надо быть очень внимательными, Венсан. Похоже, они готовы убирать всех, лишь бы правда не вышла наружу… Возможно, мы следующие в их списке.

Они замолчали. Страшно чувствовать себя мишенью, особенно когда стрелок совсем рядом.

Перед глазами Серван вновь промелькнул разбитый череп Жозефа; эта картина явно надолго задержится в ее памяти.

— У тебя по-прежнему с собой оружие? — спросил Венсан.

— Да… С некоторых пор я всегда ношу его при себе. Но у тебя оружия нет.

Тем лучше, добавила она про себя.

— Есть, старое ружье, оно на втором этаже. Но с тех пор как им перестали пользоваться…

— Не думала, что ты хранишь в доме оружие! — с тревогой в голосе произнесла Серван.

— Это ружье моего отца.

— Давно он умер?

Венсан опустил глаза: запуганный ребенок появился вновь. Раздвоение личности.

— Мне было двенадцать, когда он скончался.

— Наверное, для тебя это был удар, — сочувствующим тоном произнесла Серван.

— У меня с ним были не слишком хорошие отношения… Он… он был очень суровый. Но конечно, это был удар.

— Я не знала… Я думала, он умер недавно… А как он ушел из жизни?

Венсан по-прежнему избегал ее взгляда. Боясь, что убийство читается в его глазах как в открытой книге.

— Несчастный случай в горах. Смертельное падение.

— Мне очень жаль…

— Не стоит жалеть. Это давняя история.

Он начал убирать со стола, а Серван устроилась на диване, взяв на колени Шерлока. После еды песик требовал ласки.

— Мне в голову пришла одна мысль, — внезапно начала она. — Я вспомнила книжку, которую читала давным-давно… Детектив.

— И что?

— В нем следователь узнает правду из личного дневника… И я себя спрашиваю, а не вел ли кюре дневник… Ведь священники склонны к писанию. Иногда они пишут часами… Возможно, отец Жозеф все изложил на бумаге.

— И как ты это узнаешь? — спросил Венсан, садясь рядом с ней.

— Завтра я вместе с Матье провожу обыск у него в доме. Может, мне удастся найти его дневник?

— В таком случае тебе придется разделить свое открытие с коллегами…

— Если в дневнике изложено все, что нас интересует, скрывать будет нечего. Останется только передать дело Вертоли.

— Идеальная версия… Но, скорее всего, убийца уже все подчистил!

— И все же будем надеяться…

Надеяться.

В этот вечер надежда все время ускользала от него.

Серван здесь, рядом с ним. Он сгорал от желания обнять ее, прижать к себе. Заняться с ней любовью, утопить в ней печаль и страх.

Страх, что она попадется в лапы безжалостным преступникам.

Страх потерять ее. Невыносимо.

— Мне надо пойти взять кое-что из машины! — вставая, произнесла девушка.

— Я тебя провожу, — заявил Венсан.

— О! Это уже паранойя! Тут пройти всего-то метров двадцать.

— Да, но сейчас темно и…

— Сиди! — приказала она. — Я оставлю дверь открытой.

Выйдя из дома, она через несколько минут вернулась с прямоугольным свертком в руке и положила его Венсану на колени:

— Маленький сувенир из Эльзаса… Открой!

— Мне кажется, это пьют! — произнес он, разрывая ленточку.

Догадка его подтвердилась: бутылка сливовой водки.

— Крепкая? — спросил он.

— Очень!

— Попробуем!

— Если хочешь! Но только совсем немного. Потому что иначе я ни за что не найду дорогу в казарму!

Он достал из бара две ликерные рюмки.

— За что пьем? — спросила Серван.

— За тебя… За потрясающую девушку!

Свое волнение она скрыла за лукавой улыбкой.

— За проводника, который научил меня любить горы! — добавила она.

Они чокнулись и залпом выпили до дна крепкий напиток.

— Однако, ну и горлодер эта твоя штучка!

— О-о-о! С ней холод тебе нипочем! Эквивалент вашего полынного ликера, только крепче!

— Во всяком случае, спасибо за внимание, Серван.

— Ну что ты, пустяки…

— Хочешь переночевать сегодня здесь?

— Понимаешь… Конечно, мне не очень хочется возвращаться в такую темень, но я бы не хотела тебя беспокоить…

— Меня беспокоить? Что за дурацкая мысль! Ты знаешь дорогу, будь как дома.

— Спасибо, это очень мило… Но завтра мне надо рано встать. Обыск начинается в восемь…

— Не беспокойся, я поставлю будильник.

— О’кей… В таком случае я иду спать… Шерлок, идешь?

— Нет, Шерлок останется здесь, он и так начинает приобретать дурные привычки.

— Пожалуйста! — молитвенно сложив руки, произнесла Серван.

Она и в самом деле походила на ангела.

— О’кей, — со вздохом согласился Венсан. — Но если этот пес так и останется невоспитанным, виновата будешь ты!

— Принимаю вину на себя! — ответила Серван, подхватывая на руки собаку.

Она исчезла на лестнице, а Венсан вышел на террасу. Холод царапал лицо, но он все же постоял немного. Чувствуя, что кто-то следит за ним. Ощущая себя дичью на линии прицела неизвестного охотника.

Вернувшись в дом, он сначала поднялся на третий этаж. Толкнув приоткрытую дверь спальни, он разглядел спящую Серван и растянувшегося у нее в ногах Шерлока. Венсан неслышно подошел к кровати.

Она была восхитительна, и ему пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не просидеть здесь всю ночь, любуясь ею. Созерцая ее. Касаясь ее.

Прикрыв дверь, он спустился к себе в спальню этажом ниже. Его кровать, слишком большая для одного и всегда холодная. Ибо в ней его никто не ждет.

Даже сон.

Глава 27

Прежде чем войти, Венсан слегка постучал в дверь три раза. Поставив поднос на маленький комод, он открыл двойные занавески. Небо расчистилось, холод обжигал, несмотря на то что было всего лишь начало сентября. В этом году зима ожидалась ранняя и суровая.

Серван еще спала. Потревоженная светом, она инстинктивно натянула на лицо одеяло. Венсан аккуратно потянул его обратно:

— Вставайте, бригадир! Восход солнца через пять минут!

Она долго моргала, прежде чем улыбнулась ему. Растрепанная, со слегка опухшими от сна глазами… он нашел ее еще очаровательней, чем вчера.

— Который час?

— Половина седьмого.

— Есть хочется…

— Очень удачно: я как раз принес тебе завтрак!

— Правда?

— Так точно, бригадир!

Он взял громоздкий поднос и, водрузив его на кровать, сел рядом с ней.

— Кстати… С днем рожденья!

Она нежно поцеловала его, так что он даже засмущался.

— Спасибо…

— Но у меня нет подарка! — грустно прибавила она.

— Завтрак в постели с тобой — уже подарок!

— Скажешь тоже!.. Что ты сегодня делаешь?

— Меня пригласила мама… Она ждет меня, отговорки не принимаются! Я даже опоздать не могу, иначе…

Серван так жадно ела тартинки, словно голодала целую неделю.

— А где же Шерлок? — спросила она.

— Он только что вышел на утреннюю прогулку!

— Ты выпускаешь его одного?

— Разумеется! Он делает кружок по лугу, а потом растягивается на солнышке на террасе… Красивая жизнь, однако!

— А он не может убежать?

— Нет… Ему очень хорошо со мной!

— Это точно… С тобой очень хорошо.

* * *

Венсан доел свой кусок пирога и откинулся на спинку стула:

— Больше не могу! Я слишком много съел!

— Ты похудел! — заявила мать. — Ты хотя бы нормально питаешься?

Он улыбнулся:

— Да, мама…

— Ты… У тебя сейчас есть кто-нибудь?

Всегда один и тот же вопрос. Вот уже несколько лет. И всегда тот же самый ответ:

— Нет.

— Однако нельзя сказать, что в долине не хватает девушек… И я знаю многих, которые…

— Довольно… Пожалуйста.

Она собралась варить кофе, а он закурил сигарету. Опрометчивый поступок.

— Ты куришь? — возмутилась мать. — Тебе это очень вредно…

— Мама, напоминаю, что сегодня мне исполнилось сорок два…

— И что же? В сорок два не станешь здоровее, чем в двадцать!

Непобедимая логика.

— Я курю совсем немного, — сказал он. — Так что перестань обо мне беспокоиться…

— Если мать не будет о тебе беспокоиться, то кто тогда? А?

Он встал и обнял ее. Эта маленькая женщина сделала из него мужчину. Несмотря на следы, оставленные на ее лице годами страданий, оно по-прежнему красивое, с огромными светлыми глазами, которые он так мечтал унаследовать.

Но ему достались глаза отца, и он каждый день сталкивался с ними в зеркале.

— Кофе скоро будет готов, — объявила она. — А я сейчас вернусь…

Венсан уже докурил сигарету, когда мать вошла в комнату с большим подарочным пакетом в руках.

— Мама, ну зачем ты!

— Как? День рождения моего сына, а я не могу ему ничего подарить? Этого еще не хватало!

Он снова обнял ее и вынул приготовленный ему сюрприз. Роскошный свитер с рельефными узорами из светло-коричневой пряжи.

— Он великолепен! Сама связала?

Зная о ее скудных денежных средствах, он догадывался, каков будет ответ.

— Да, сама, — гордо ответила она. — Но если ты и дальше будешь худеть, он скоро будет на тебе болтаться!

— Не волнуйся: летом я всегда худею, а зимой снова набираю вес! В отличие от сурков!

Он натянул свитер на футболку и отправился в коридор полюбоваться на себя в зеркале-псише. Ювелирная работа. Но холода еще не наступили, и в свитере было жарко; он быстро скинул обновку.

— Кофе готов, садись!

Он вернулся за стол и послушно выпил кофе. Думая совершенно о другом.

— В последнее время у тебя очень озабоченный вид… У тебя неприятности?

Он отрицательно покачал головой.

— Ты все еще не можешь примириться со смертью Пьера, ведь так?

— Это правда, мне тяжело, — согласился он.

— Вы были так близки… Неудивительно, что ты переживаешь. Но со временем ты забудешь… Время лечит все.

— Нет, мама. Время излечивает не все. Это было бы слишком просто…

Она опустила глаза; она тоже не могла забыть. Звонок мобильника Венсана прервал их тягостные воспоминания.

— Это Серван. Я тебе мешаю?

— Нет! — ответил он, выходя на балкон.

— Мы закончили обыск. И я не нашла того, что искала… Ни личного дневника, ни каких-либо заметок.

— Ну вот, а мы размечтались…

— Однако кое-что я все-таки обнаружила… То, чего совершенно не ожидала… Но это нельзя назвать хорошей новостью.

— Прекрати меня пугать! — молящим голосом воскликнул Венсан. — Что это?

— Я нашла коробку, где отец Жозеф хранил свою переписку: письма, открытки со всего света… и благодаря им я обнаружила, что у Жозефа есть племянница…

— И что же?

— Мне следовало бы сказать: была племянница…

— Она что, умерла?

— Да… Это Мириам.

Услышав это имя, Венсан замер.

— Ты меня слышишь? — забеспокоилась Серван.

— Да…

— Я это поняла, когда прочла письмо, где она благодарит дядю за то, что он на этот сезон нашел для нее работу в турбюро… Чтобы окончательно убедиться, я подняла ее персональные данные и обнаружила, что она дочь младшей сестры Жозефа…

— Боже мой! — прошептал Венсан.

— Похоже, она никому не говорила о своем родстве с кюре… А ее бабушка, с которой я разговаривала в день самоубийства, ничего мне не сказала… Видимо, Мириам давно сожгла за собой мосты даже в отношениях с бабушкой. Разумеется, к нашему делу это не относится, но все же… Мне показалось, что ты должен это знать. Потом я узнала, что кюре и мэр пребывали в состоянии войны… Потому что отец Жозеф уже много лет требовал от мэрии заняться церковью: колокольня вот-вот рухнет, реставрация требуется и снаружи и внутри… Но мэр не хотел выделять на это деньги… Я нашла несколько официальных отказов.

— Меня это не удивляет. Они не выносили друг друга.

— Есть еще кое-что, о чем я тоже хотела тебя спросить… В тот вечер, когда ты нашел Жозефа, ты входил в дом?

— Да… Перед тем как уйти, я поднялся на второй этаж. Потом подумал, что он, возможно, ждет меня в церкви.

— У него в доме ты до чего-нибудь дотрагивался?

— Не помню… Нет, ни до чего.

— Ни до перил, ни до ручки двери?

Он не ответил.

— Венсан?

— Я ничего не помню! — нервно воскликнул он. — Ничего не помню… Я не обращал внимания…

— Команда экспертов, приехавшая по просьбе Вертоли, приступила к снятию отпечатков пальцев. Они хотят сравнить их с отпечатками Жозефа, и боюсь, что где-нибудь они обнаружат там и твои…

— Но я не один заходил к нему! Многие могли оставить у него свои отпечатки пальцев!

— Успокойся, Венсан. Процедура проводится достаточно формально. А в картотеке твоих отпечатков нет…

— Ты так считаешь? А в тот день, когда меня допрашивали после потасовки? Не помнишь?

На секунду Серван утратила дар речи. Она совершенно забыла про этот случай.

— Вот дерьмо! — приглушенно выругалась она.

— Ты все правильно говоришь! Я весь в дерьме!

— Подожди, пока твои отпечатки не найдены, их никто не станет сравнивать…

— Кстати, хочу тебе напомнить, что не я убил Жозефа! — многозначительно произнес он.

— Знаю, Венсан. Знаю… Ладно, не будем заранее волноваться и подождем…

— Тебе легко говорить!

— Во всяком случае, мы всегда можем все рассказать Вертоли… И если нас прижмут…

— Нас? Я не хочу, чтобы ты вмешивалась! — отрезал проводник. — Ты ни под каким видом не должна признаваться, что знала о моем присутствии на месте преступления… Ясно?

— Но…

— Мы договорились, Серван. Я не хочу, чтобы пострадала твоя карьера.

В конце концов она пообещала, и они условились встретиться вечером. Чтобы поставить финальную точку в этой истории. А может, просто потому, что им хотелось быть вместе.

Времени было далеко за полдень; на прощание Венсан поцеловал мать и уехал из Шато-Гарнье.

Отвратительный день рождения.

* * *

Андре Лавесьер ходил кругами вокруг рабочего стола, — казалось, он вот-вот взорвется. Порталь смотрел на него как побитая собака. Если бы он сейчас заметил норку гигантской мыши, он бы непременно туда юркнул.

Эрве, напротив, являл собой саму безмятежность. Быть может, потому, что привык к пресловутой вспыльчивости старшего брата и давно его не боялся.

С тех пор как понял, что способен на бо́льшую жестокость, чем старший.

— Меня не было всего двадцать четыре часа, а уже столько всего наворочено! — возмущенно орал мэр.

— Успокойся, Андре, — примиряюще произнес Эрве. — У нас не было выбора.

— Не было выбора, кроме как укокошить кюре? Ты что, совсем спятил?

— Не было выбора, — спокойно повторил Эрве, закуривая сигарету. — Он все знал. Абсолютно все…

— Можно было сделать по-другому! — проревел мэр. — И потуши ты эту чертову сигарету!

— Нет, никак невозможно, — отчеканил Эрве, делая затяжку. — Кстати, советую тебе лучше следить за собственной женушкой!

— Храни свои советы при себе, Эрве!

Наконец Андре сел и впился взором прямо в глаза брата.

— Расскажи мне подробно, что произошло, — приказал он, совладав с гневом.

— Вечером я спорил с Гинтоли и вдруг увидел, как по улице шествуют Лапаз и его подружка… Кстати, знаешь, что это за девица?

— Плевать! — взорвался Андре.

— О’кей… Так вот, я проследил за ними и увидел, как они вошли в церковь… Мне это показалось подозрительным. Лапаз в церкви — такого не бывало…

— Короче!

— Я обошел строение… И оказался, можно сказать, в ложе, откуда был прекрасно слышен весь их разговор со стариком. И понял, что именно Жозеф снабжал проводника информацией… Они упомянули таинственные послания. Наш дорогой священник оказался анонимщиком! Лапаз хотел узнать конец истории, но кюре не стал с ним разговаривать. В какой-то момент малышка заговорила об убийстве. И я сказал себе, что надо бы навестить нашего кюре… Дождавшись ночи, я вместе с Порталем нанес ему визит. Чтобы вытащить из него все, что он знал, нам пришлось припугнуть его… Порталь даже подвесил его за ноги!

— А потом?

— В конце концов он рассказал нам все… В сущности, этот ваш кюре оказался трусом… Разве не так, Порталь?

— О да! — согласился великан с обеспокоенным видом.

— Заткнись, Порталь! — рявкнул мэр. — Дальше!

— Он знал абсолютно все…

Андре сжал челюсти, скрежет его зубов эхом отдавался во всем кабинете.

— И признался, что все узнал из исповеди Сюзанны.

— Черт! Ничего, я научу ее молчать! — пробормотал мэр.

— Тут я понял, что пора избавляться от него. Но попытался одним махом убить двух зайцев… Мы приказали ему позвонить Лапазу и попросить его срочно к нему приехать. Якобы он хочет наконец раскрыть ему всю правду… Пока этот идиот-проводник ехал к нему из своей дыры, мы занялись кюре вплотную. Порталь раскроил ему череп, ударив его о землю, а рядом мы поставили лестницу, словно он упал с нее и разбился. Лапаз притащился, но, когда увидел труп, улепетнул, как заяц! Если жандармы его вычислят, ему крышка…

— А Жозеф? Он, случайно, не оставил какие-нибудь записки или еще что-нибудь…

— Нет. Я сам спросил его об этом. После того как мы его здорово отколошматили, он был готов выдать мне собственную мать! Нет, он ничего письменного не оставил… Все находилось у него в голове. Если Лапаз хочет узнать правду, придется ему отправиться в рай!

Порталь потел все сильнее и сильнее. Господь никогда не простит ему священника, и он будет гореть в аду до конца времен…

— Жандармы просто обязаны выйти на след Лапаза… По крайней мере, я на это надеюсь.

— В таком случае он расскажет все, что знает! — рявкнул мэр.

— У него нет никаких доказательств, — напомнил Эрве… — Но если поразмыслить, я совершил ошибку… Придется избавляться и от него, и от его подружки.

— Так если она лесби, как она может быть его подружкой? — подал голос Порталь.

— Может, это его заводит, — предположил Эрве, смеясь.

— Прекратите нести чушь! — прикрикнул Андре. — Нам есть о чем подумать!

— Хорошо бы, если бы с ними произошел несчастный случай, — спокойно продолжал Эрве.

Мэр покачал головой:

— Ты не находишь, что это перебор?

— Ты знаешь другое решение?

— Надо подумать…

— Как хочешь, Андре, — произнес Эрве, вставая. — Но если тебе придется выбирать между семьей и Лапазом, полагаю, все уже решено, а?

Порталь и Эрве попрощались. Мэр подошел к окну; взгляд его блуждал по крышам домов. Здесь ему принадлежало все. Как камни, так и души. И ничто не должно стоять у него на дороге. Ничто и никто.

Эрве прав. Главное — придать этим двум смертям видимость несчастного случая. И он принялся лихорадочно соображать.

Тихое преднамеренное убийство, никак иначе.

* * *

Серван приехала в Анколи вечером. Пикап был припаркован у дороги, но дом оказался закрыт.

Она решила подождать Венсана на террасе, но, не дождавшись, захотела воспользоваться последней щедростью великодушного солнца и пошла вверх по тропе. По дороге она сорвала несколько крупных ягод малины и съела их на ходу.

Пройдя около километра, она увидела Венсана; он сидел на камне и смотрел в пустоту. С радостным тявканьем к ней подбежал Шерлок. Венсан обернулся и улыбнулся ей бесконечно грустной улыбкой. Не двигаясь с места, он сделал жест рукой, словно приглашая ее сесть рядом и присоединиться к его безмолвному созерцанию.

— Добрый вечер, — произнесла она, усаживаясь рядом с ним.

— Привет… Я собирался возвращаться… Не думал, что ты приедешь так скоро.

— Зато мне удалось размять ноги… и съесть несколько ягод!

Устроившись у ног хозяина, Шерлок принялся ловить кружившую вокруг него муху.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Он ответил не сразу. Потом решился на откровенность:

— Как приговоренный к смерти.

— Не говори так, прошу тебя!

— Я боюсь, — признался он. — Боюсь за тебя.

— Но почему? — возмутилась она. — Ты что, считаешь, что я, в отличие от тебя, не способна себя защитить?

— Потому что ты никак не связана с этой историей. Я не должен был втягивать тебя в нее…

— Ты не заставлял меня, — напомнила она. — Я по собственной воле начала расследование… Мне кажется, ты настроен слишком пессимистически.

— Трудно быть настроенным по-другому!

— Партия еще не проиграна! Поверь мне… Жаль, что сегодня утром я ничего не нашла в доме отца Жозефа. А я была так уверена! Кюре всегда много пишут. А у Жозефа не было ни телевизора, ни радио… Что же он делал в свободное время?

Венсан насмешливо взглянул на нее:

— Быть может, молился?.. У меня, к примеру, тоже нет телевизора, но я не пишу!

Конечно, у Венсана всегда на все готов ответ.

Однако он не убедил ее.

— Вы всюду искали? — спросил проводник.

— Каждую комнату прочесали буквально частым гребнем! Были и у него в сарае, и в погребе, и в его летнем шалаше. Даже обыскали церковь… Ничего! Если, конечно, он не зарыл дневник в огороде!

— Выкапывать дневник каждый вечер, пожалуй, непрактично!

— Нет, я просто хотела сказать, что он, возможно, почувствовал опасность и спрятал его в укромном месте…

— Постой! А ведь в твоих словах есть смысл… Жозеф получил по дарственной старую развалюху в Шассе… Это маленькая деревушка рядом с Виллар-Кольмаром. И он периодически туда наведывался, я не раз видел его там, когда проходил мимо с туристами… Быть может, стоит туда заглянуть?

— Надо бы завтра туда сходить, — ответила Серван. — У меня выходной… А далеко это?

— Надо ехать на машине.

Похоже, она была разочарована.

— Нам придется взломать дверь… Кажется, это называется нарушением неприкосновенности жилища?

— Да, но жертва вряд ли подаст жалобу! — заметила она.

— Согласен… Но, честно говоря, меня удивит, если мы что-нибудь найдем.

Солнце начало опускаться за вершины гор, и словно по волшебству окрестный пейзаж превратился в световую феерию. Они замолчали, завороженные красотой природы.

— Наверное, мне не надо было говорить тебе про Мириам, — неожиданно произнесла Серван. — Это ни с чем не связано, и…

— Напротив, это позволило мне многое понять. Я задавался вопросом, почему кюре выбрал именно меня… Чтобы чужими руками разоблачить преступников, он мог отсылать свои письма кому угодно… Но он выбрал меня… Теперь я знаю почему.

— И по-твоему, почему?

— Чтобы отомстить. Он знал, что его письма причинят мне боль. Поставят под угрозу мою жизнь. Он хотел, чтобы я заплатил, как и все остальные…

Серван поняла, что Венсан прав. Однако странно, что человеку церкви не чужда жажда мести.

Солнце распрощалось с горами, но воспоминание о его волшебном свете, словно раскаленным железом, отметило надвигавшиеся сумерки.

— Мне холодно, — внезапно произнесла Серван.

— Вернемся…

Припадая носом к земле, Шерлок, обуреваемый любопытством, первым мчался по тропе, прокладывая дорогу этой странной паре, двум существам, соединенным и одновременно разобщенным чувством, больше всего напоминавшим любовь.

* * *

Серван резко проснулась. Шерлок, разлегшийся в ногах кровати, навострил уши. Ей только что привиделся кошмар, и несколько секунд ушло на то, чтобы удостовериться, что это всего лишь дурной сон. Она взглянула на будильник, который Венсан поставил ей у изголовья: два часа десять минут. Опустив голову на подушку, она пристроила ноги под бок собаки, заменявшей грелку. Закрыла глаза, но сон почему-то не шел. Ей захотелось пить, и она, смирившись с этой необходимостью, встала. Покинув тепло кровати, она задрожала и наспех натянула свитер и носки.

— А ты оставайся здесь! — негромко приказала она Шерлоку. — Я сейчас вернусь…

Пройдя по коридору, она зажгла фонарик; песик следовал за ней по пятам.

— Шерлок! — прошептала она. — Ты что, не понимаешь, что тебе говорят?

Она спустилась по ступенькам на второй этаж. Проходя мимо спальни Венсана, она не удержалась и заглянула внутрь. Он спал тревожным сном. Голова подергивалась, пальцы впивались в простыни, словно в спасательный круг. Потревоженный слабым светом фонарика, он издал приглушенный хрип и быстро повернулся на другой бок.

Значит, не одной Серван сегодня ночью снились кошмары.

Спустившись вниз, она на ощупь нашла выключатель; комната осветилась. Неожиданно Шерлок метнулся к входной двери и принялся угрожающе ворчать, обнажая зубы.

— Что с тобой? — тихо спросила Серван.

Внезапно с улицы до нее донесся шум. Она замерла, напрягла слух… На улице раздавались шаги… кровь застыла у нее в жилах. Хлопали дверцы автомобиля… глухо урчал мотор.

Ворчание Шерлока становилось все громче, и Серван быстро погасила свет. Подбежав к окну, она увидела два задних фонаря удалявшейся машины.

— Черт! — тихо выругалась она.

Взбежав по лестнице, она бросилась в спальню Венсана:

— Вставай! Просыпайся, черт возьми!

Вцепившись ему в плечо, она изо всех сил затрясла его. Он встрепенулся, и тотчас в лицо ему ударил луч фонарика.

— Что? Что случилось? — испуганно спросил он, прикрывая глаза.

— На улице кто-то есть! Там была машина! Они здесь!

После такого заявления он тотчас вскочил с кровати. Избавившись от одного кошмара, он сразу угодил в другой.

— Я спустилась, чтобы попить, и услышала шум! Посмотрела в окно и увидела отъезжающую машину!

Венсан быстро натянул брюки.

— Оружие у тебя с собой? — спросил он.

— В кармане куртки, на вешалке!

— Идем со мной!

Они спустились на первый этаж, Венсан взял «беретту» Серван. Он никогда не пользовался таким оружием, но пистолет мог произвести впечатление.

— Закрой за мной дверь, — приказал он.

— Но…

— Никаких но!

С пистолетом в одной руке и фонариком в другой, он исчез в ночи. Серван закрыла дверь на задвижку, отошла от нее на несколько шагов и замерла, стуча зубами от страха. Шерлок отправился с хозяином, и она осталась одна, наедине со своим кошмаром.

Нескончаемые минуты, наполненные ужасом.

Наконец три стука в дверь вывели ее из состояния оцепенения.

— Это я, открой!

Она быстро отодвинула задвижку, Венсан вошел в дом:

— Никого нет… Но я слышал, как внизу по дороге проехала машина.

— Думаешь, это они?

— Не знаю… Среди ночи здесь непрошеным гостям делать нечего!

— Но… Что они сделали?

— Я не заметил ничего подозрительного… Возможно, у них не хватило времени.

Серван без сил опустилась на стул.

— Уверена, они приезжали, чтобы устроить пожар! — проговорила она. — Если бы я не проснулась, мы бы сгорели!

Она с тревогой посмотрела на него:

— Они вернутся?

— Думаю, нет… Пес не залаял?

— Заворчал, но только когда мы спустились вниз.

— Он вырастет в хорошую сторожевую собаку! — уверенно заявил Венсан. — Пока же он еще слишком молод… Иди спать. Я останусь здесь.

— Я не смогу заснуть! Я останусь с тобой.

Она отправилась на кухню, чтобы наконец выпить стакан воды, а потом устроилась на диване. Они долго молчали. В тревожном ожидании каждый звук казался подозрительным. Заняв место возле окна, Венсан вглядывался в темноту. Напряжение медленно отпускало. Этой ночью непрошеные гости вряд ли вернутся.

Около половины четвертого они все же отправились спать, оставив Шерлока в засаде в столовой. Серван поднялась к себе в комнату, где ее снова охватила тревога. Она вспомнила горящую пристройку, и на миг ей показалось, что шале охватил огонь.

Не выдержав, она спустилась на второй этаж и остановилась возле двери в спальню Венсана.

— Спишь? — тихо произнесла она.

— Нет…

— Я могу войти?

— Входи.

Он зажег лампу у изголовья, и Серван устроилась рядом с ним. Маленькая испуганная девочка в поисках защиты.

— Ты, наверное, находишь меня смешной? — с улыбкой предположила она.

— Ты имеешь право струсить.

От утреннего холода у нее по телу забегали мурашки.

— Забирайся под одеяло, — произнес он.

Не заставив себя упрашивать, она нырнула под одеяло:

— Так гораздо лучше! А ты? Тебе разве не холодно?

— Нормально…

Они переживали странные минуты. Венсан чувствовал себя не в своей тарелке. Впервые в его постели находилась женщина, но он не смел даже дотронуться до нее!

Глядя на него, Серван заметила возле его правого плеча еще один шрам. Тонкая белая полоса, выделявшаяся на загорелой коже, такая же, какие она видела у него на спине и плечах.

— Хочешь, чтобы я погасил свет? — спросил Венсан.

— Нет, так хорошо… Я уже не хочу спать!

— Я тоже.

— Когда я спускалась вниз, чтобы попить воды, я заглянула к тебе и поняла, что тебе снился кошмар…

— В самом деле?

Он стал вспоминать свой сон. Да, именно кошмар. Невероятный, страшный.

— Мне тоже снился кошмар, — продолжала она. — Я даже думаю, что он меня и разбудил! Однако в первый раз я радуюсь тому, что видела кошмар! Возможно, он спас нам жизнь…

— Все возможно… А как ты узнала, что мне снился плохой сон? Я разговаривал?

— Да нет, не особенно… ты дергался и…

— Ты наблюдала за мной? — удивился он.

Пойманная с поличным, она внезапно смутилась:

— Нет, просто слышала, как ты жалобно вздыхал, когда я проходила мимо твоей двери и…

Он рассмеялся.

— Жалобно вздыхал? — переспросил он.

— Да, клянусь тебе! Ты еще дергал головой и вцепился в одеяло! Что такого страшного тебе приснилось?

— Я не помню…

— Не помнишь или не хочешь мне рассказывать?

— Ты слишком любопытна, бригадир!

— Извини… Просто иногда может возникнуть желание кому-нибудь довериться…

Как объяснить ей то, что объяснению не поддается? Что он в очередной раз видел, как падает его отец? Сон, у которого нет конца…

— Есть вещи, которые лучше хранить при себе…

— Ты мне не доверяешь?

— Это не про доверие. Я просто не хочу об этом говорить, и все.

Она больше не настаивала и принялась разглядывать потолок.

Взяв со спинки стула футболку, Венсан натянул ее.

— Ты замерз? — забеспокоилась Серван.

— Немного…

— Тогда почему не идешь под одеяло?

— Потому что там ты, — ответил он.

— И что же?

Он печально улыбнулся:

— И что же? Хочешь, чтобы я расписал тебе в красках?

Серван словно с неба свалилась. Она считала, что Венсан больше не питает к ней никаких романтических чувств. Только дружбу. Что он забыл, как его влекло к ней в начале их знакомства.

Ощутив неловкость, оба на минуту замолчали.

Серван лгала самой себе, но поняла это только сегодня утром.

Конечно же, она производит на него впечатление! Иногда достаточно было одного взгляда, чтобы это понять. Но, выставляя напоказ свое желание дружить, она старалась не замечать его робкие сигналы иного рода. Как старалась не замечать собственные чувства. Странные и неопределимые. Ибо она тоже не осталась равнодушной к его мужскому обаянию! Хотя верилось с трудом.

Разумеется, она не впервые ощущала влечение к мужчине; какое-то зыбкое чувство на миг позволяло ей поверить, что она вернется в норму. Но в тех редких случаях, когда дело доходило до главного, у нее появлялось чувство, что она предала саму себя, предала собственную природу. Никакого или же совсем мало удовольствия и великое разочарование. Даже отвращение.

И тогда она поклялась больше не пытаться. Тем более с Венсаном, ибо этот мужчина вызывал у нее только восхищение.

— Послушай, — произнесла она, — я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

— Нормально! — с наигранным спокойствием ответил он. — Не волнуйся… А все потому, что я не могу лечь рядом с тобой, чтобы не… Ну, словом, ты понимаешь, что я хочу сказать!

Лицо девушки внезапно озарила лукавая улыбка. Неотразимая.

— Не совсем. Ты хочешь поговорить о самом главном, не так ли?

Вместо ответа Венсан бросил в нее подушкой, и она с хохотом отбила ее.

Поскольку они не могли играть во взрослые игры, приходилось впадать в детство…

Глава 28

Первые лучи солнца рискнули прокрасться в спальню, лизнув пол и забравшись на кровать, где глубоким сном спали Серван и Венсан. Она вытянулась в центре, он лежал на самом краю, словно боясь стеснить ее. Разделенные снами, уединившись в своих мирах. Сплетение простыней, одеял, тел.

Шерлок, посчитавший, что время позднее, внезапно прыгнул на середину кровати, нарушив оба одиночества.

— Брысь, Шерлок! — проворчала Серван, сталкивая его ногой.

Но попала она в Венсана, и раздавшийся стук окончательно разбудил ее. Венсан с шумом свалился с кровати и теперь сидел на полу, приходя в себя.

— Черт! — воскликнула Серван, поднося руку ко рту. — Ты не ушибся?

Венсан с удивлением смотрел на нее, не сразу поняв, почему он очутился на полу.

— Однако странное пробуждение! — заметил он, поднимаясь и садясь на край кровати. — Давненько я не разбивал физиономию, падая с кровати!

— Мне ужасно жаль, но это все из-за Шерлока! Я его хотела спихнуть!

И, снова представив себе падение Венсана, она разразилась веселым смехом.

— Ну вот, тебе еще и смешно! — пробурчал Венсан.

— Прости меня! Песик и в самом деле дурно воспитан!

— Он всего лишь берет пример с тебя!

Она чуть не задохнулась от смеха.

— Смейся-смейся, но в следующий раз с кровати будешь падать ты! — угрожающе произнес Венсан. — Сама увидишь, это не лучший способ проснуться!

— Все, больше никакого смеха!.. Не приготовишь ли ты нам завтрак?

— Попробуем!

Он встал, потянулся и взял на руки Шерлока:

— Идем, старина! Мадемуазель хочет, чтобы кровать принадлежала ей одной!

Спустившись вниз, он сразу открыл входную дверь. Пес выскочил наружу, чтобы совершить маленькую утреннюю прогулку, в то время как его хозяин подставил тело под теплые солнечные лучи. Он чувствовал себя невыспавшимся: поспать ему удалось всего несколько часов, да и то в положении более чем неудобном. Вспомнив свое пробуждение, он засмеялся. В присутствии этой девушки он чувствовал себя помолодевшим. Возможно, когда-нибудь со временем он сможет согласиться с тем, что она всего лишь друг. Со временем…

Сварив кофе, он решил накрыть стол на террасе. Когда все было готово, он подошел к подножию лестницы и объявил:

— Мадемуазель, кушать подано!

Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем появилась Серван.

— Послушай, на улице же холодно! — недовольно промолвила она.

— Тогда надень свитер.

Она накинула на плечи теплую куртку.

— Вполне можно было позавтракать в доме, — ворчала она, наливая в чашку кофе.

— Ты всегда недовольна… Я готовлю тебе завтрак, а ты еще и недовольна! Вот уж действительно маленькая капризная стерва!

— Как ты сказал?

— Так и сказал! И вдобавок избалованная и невоспитанная!

— Я прекрасно воспитана! — запротестовала она, опуская в кофе три кусочка сахара. — В общественном транспорте я всегда уступаю место старшим, не хлопаю дверьми… Не кладу локти на стол, всегда говорю «пожалуйста» и «спасибо»… Не передашь ли мне варенье?

— Пожалуйста! — усмехнулся Венсан.

Пока она жадно поглощала завтрак, он пожирал ее глазами. Белая кожа, слегка порозовевшая от утренней прохлады, волосы, сверкающие в первых лучах щедрого светила; губы нежного алого цвета, а от синевы глаз бледнеет само небо.

Ему казалось, что с каждым днем она становилась все прекраснее.

Просто друг?

При условии, что он ослепнет. А еще…

— Ну прости, надеюсь, ты не слишком ушибся, упав с кровати? — виновато улыбаясь, спросила она.

— Все пройдет… Но я запомню это на всю жизнь!

Она вспомнила о тонких шрамах на его спине:

— Послушай, могу я задать тебе нескромный вопрос?

— Попробуй…

— Что за шрамы у тебя на спине?

Лицо Венсана внезапно посуровело, из его больших темных глаз исчезло сочувствие. Как и каждый раз, когда ему становилось больно.

— Да так, не важно.

Она поняла, что за этим не важно кроется целый мир.

— Не важно?.. Знаешь, в тот день, когда я тебя встретила, я почувствовала, что ты носишь в себе какую-то тяжесть… Что-то очень болезненное.

Он поднял на нее глаза, и взгляд его неприятно поразил ее. Взгляд человека, взятого с поличным, когда ему уже некуда бежать.

— Прости, пожалуйста, — тихо проговорила она. — Я слишком любопытна. Но… это потому, что ты очень много значишь для меня… Понимаешь?

Венсан отвернулся и уставился в пустоту. Неловкий вопрос Серван угнетал его; она коснулась болевой точки. Она не первая задавала ему этот вопрос.

Но ей он не мог солгать. А правда такая безобразная, такая мерзкая…

— Я не хотела пробуждать в тебе тяжелые воспоминания, — произнесла она. — Забудь, что я сказала, и…

— Это дело рук моего отца. Следы от ударов, которые я получил мальчишкой…

Его ответ подействовал на нее словно болезненный укус, на миг полностью ее парализовавший. Воспользовавшись ее шоком, Венсан сумел исчезнуть.

Серван не решилась пойти его искать; ему наверняка хотелось побыть одному. Чтобы прийти в себя, она закурила.

Венсан все не появлялся, и она, собрав остатки храбрости, все же отправилась на поиски. Она нашла его на втором этаже, у него в спальне. Сидящим на кровати лицом к окну. Она осторожно присела у него за спиной:

— Прости, я не хотела снова бередить рану…

— Она не закрылась.

— Верю… Хочешь, мы поговорим об этом?

Он покачал головой, но она этого не увидела.

— Это не интересно, — промолвил он.

— Меня интересует все, что относится к тебе… Понимаешь, это нельзя назвать нездоровым любопытством… Если иногда поверять кому-нибудь свои сокровенные мысли, может стать легче…

— Поздновато помогать мне! — с яростью в голосе отчетливо произнес он.

Серван знала, что эта злость направлена не на нее. Ему, разумеется, стыдно. Противоречивые чувства жертвы. В повисшем тяжелом молчании она давала ему время обдумать ответ. Чтобы после стольких лет молчания он мог наконец освободиться от боли и гнева. И она вместе с ним погрузилась в ад, терзавший его изнутри. Говоря без остановки, он едва успевал переводить дыхание, рассказывая о невыносимом.

О постоянных побоях и унижениях. О ежедневном страхе.

Об ужасе, который Серван ощутила всем своим нутром.

Он сделал паузу, и она, улучив момент и обретя дар речи, спросила:

— А твоя мать? Что она сделала, чтобы остановить его?

— Она подвергалась таким же издевательствам, как и я, а может, и худшим… Но она никогда об этом не рассказывает.

Его голос изменился. Меньше гнева, больше боли.

— С тех пор как он умер, мы никогда об этом не говорили. Как будто ничего не произошло… Как будто его никогда не существовало…

Венсан замолчал, не в силах дойти до конца истории. Исчерпать кошмар до дна.

Дна, куда никто никогда не сможет за ним последовать.

* * *

Часы показывали 11:30, и стрелка уличного термометра резко поползла вверх. Опустив стекло пикапа, Серван всей грудью вдыхала ароматы растений освещенного солнцем южного склона. Крошечный уголок Прованса в самом сердце высокогорных Альп.

После своей исповеди Венсан отправился в горы. Два часа, проведенные им в одиночестве, позволили закрыть печальную тему. Когда он вернулся, они больше ее не касались.

Сейчас они медленно двигались по довольно широкой и ухоженной проселочной дороге, которая привела их в опустевшую деревушку Шасс. Проехав через деревню, Венсан припарковался за домом отца Жозефа.

— Неужели здесь никто не живет? — спросила Серван.

— Это летние домики. Многие принадлежат охотникам, приезжающим сюда на уик-энды в сезон охоты…

Они обошли неприглядное строение.

— Как поступим?

— Проникнем через окно, что выходит на задворки дома, — постановил Венсан. — Так менее заметно.

Достав из кузова «тойоты» лом с раздвоенным концом, он вставил его между двумя ставнями в качестве рычага. Несколько секунд, немного усилий, и прогнившее дерево уступило. Он резко ударил локтем в стекло и открыл окно. Они перелезли через подоконник и зажгли фонарики.

Внутри все еще более обветшало, чем снаружи. Единственная комната первого этажа с огромным камином служила одновременно столовой и кухней. Старая раковина, пыльные полки с кухонной утварью и несколько бутылочек моющих средств; дровяная плита, стол и три разномастных стула; бронзовое распятие над входной дверью; шкаф, где вперемежку с консервными банками стояли корзины для сбора грибов, книги и старая обувь. В конце комнаты деревянная приставная лестница вела на второй этаж.

— Он недавно был здесь, — сказала Серван.

— Как ты узнала? — удивился Венсан.

Она направила луч фонарика вниз: на грязном полу отчетливо выделялись следы обуви.

— Он поднялся наверх, — продолжала она, продвигаясь по следам к лестнице. — Но мы будем искать везде…

Они натянули латексные перчатки; Серван решила заняться вторым этажом, а Венсан приступил к обыску первого. Цепляясь за стену, она медленно поднялась по лестнице и начала с правой комнатушки, явно служившей священнику кладовкой. Посреди разбросанного барахла высились два больших дорожных сундука, один из камфорного дерева, другой из ротанга. Ставни закрыты, поэтому она зажгла свет, а потом села, поджав ноги, и, подтащив к себе самый большой сундук, начала изучать его содержимое. Много книг на разные темы, практические руководства по собиранию грибов; множество сувениров, привезенных из Африки, Азии и Южной Америки; почтовые открытки, как чистые, так и уже использованные. И фотографии, сотни фотографий, разложенных по картонным коробкам. Серван сложила все на место и принялась за второй сундук. Там оказалась старая одежда, старательно свернутая и уложенная. Священник ничего не выбрасывал!

Закрыв второй сундук, она внезапно почувствовала, как что-то щекочет ей ногу. По ноге карабкался огромный паук, черный и мохнатый. Испустив громкий вопль, она вскочила и стряхнула чудовище на пол. Паук юркнул между сундуками, а Серван попятилась к двери.

— Что происходит? — встревожился Венсан, поднимаясь по лестнице.

— Огромный паучище! Он все еще здесь! — крикнула она, указывая пальцем на то место, куда скрылся кошмар на ножках.

Проводник закатил глаза.

— А я-то думал, ты нашла труп или что-нибудь похуже! — насмешливо произнес он.

— Но он был такой ужасный, правда!

— Ладно, продолжаем! — мрачно промолвил Венсан, возвращаясь на первый этаж.

Серван нерешительной походкой вернулась в захламленную подсобку.

Черт подери, возьми себя в руки! Неужели ты испугаешься какого-то паука!

В конце концов она развернулась и перешла во вторую комнату. Через полчаса она спустилась вниз и увидела, как Венсан, стоя на коленях, исследует низ шкафа. С помощью несложной мимики она дала понять, что потерпела неудачу.

— А ты?

— Пока ничего нет, — ответил он. — После этого шкафа я могу с уверенностью сказать, что перерыл все.

Через несколько минут пришлось признать очевидное: в доме ничто не представляет для них интереса.

— Быть этого не может! — возбужденно произнесла Серван. — Я уверена, мы просто обязаны что-нибудь здесь найти!

— Ты хорошо осмотрела верх?

— Ну да… Кроме того угла, куда убежал паук…

Венсан вздохнул.

— Пойдем со мной, — произнес он.

Она последовала за ним на второй этаж и указала ему угол, куда не осмелилась заглянуть. Там на полу валялась куча старой грязной одежды, еще более ветхой, чем в ротанговом сундуке. Венсан сдвинул оба сундука и принялся разбирать тряпье.

— Ну и свинья же этот кюре! — выругался он, поднимая очередную тряпку.

— Венсан! — возмутилась Серван. — Он умер…

— И что?

Из груды старья, которое разбирал Венсан, вылез черный паук. Серван взвизгнула и метнулась в коридор. Версан поймал паука и направился к перепуганной девушке.

— Стой! — закричала она, отступая. — Не приближайся ко мне с этим чудовищем!

Он раскрыл ладони, и животное на несколько секунд замерло. Как и вжавшаяся в стену Серван.

— Безобидный и очень симпатичный! — насмешливо произнес Венсан.

— Хватит меня пугать, я боюсь! Стой там, где стоишь!

— Он боится еще больше, чем ты! Хотя…

Паук пришел в себя и стал подниматься вверх по руке Венсана. Серван зажала ладонями рот, чтобы не завизжать.

— Сейчас я выброшу его на улицу. И тогда ты сможешь помочь мне в разборке!

Он приоткрыл ставни и выбросил паука в окно:

— Ну вот, теперь можешь вернуться в комнату! Зверррюга удалилась!

— Ты действительно дурак! — произнесла Серван, выходя из угла. — Я ненавижу пауков…

— Ах вот как? Мадемуазель Ничего-Не-Боюсь боится насекомых?

Она пожала плечами и прислонилась к стене, предоставив Венсану завершать малоприятную работу. Тот уже начал отчаиваться, как вдруг под руку ему попался большой черный мешок для мусора. Он подтащил его к себе.

— Что там внутри? — спросила Серван.

— Подожди, сейчас посмотрю…

Развязав завязки, он сунул в мешок руку. И вытащил тетрадь в картонной обложке.

— Похоже, нам достался крупный выигрыш! — объявил проводник. — Уверен, это один из томов личного дневника Жозефа!

— Я была права! — ликующе провозгласила Серван. — Права!

Венсан вытряхнул содержимое мешка на пол; они насчитали двенадцать тетрадей.

— Читать не перечитать!

Внезапно они услышали шум приближавшегося автомобиля.

— А я думала, что здесь никого нет, — прошептала Серван.

— Возможно, просто любители уединенных прогулок! Сложим все в машину и почитаем дома…

Они спешно затолкали тетради в мешок и спустились на первый этаж. Вылезли в окно, и Венсан огляделся. Вдалеке на берегу реки устроилась перекусить молодая парочка. Он вернулся к Серван; она уже заняла место на пассажирском сиденье.

— Все в порядке, — сказал он. — Они далеко, и они не местные…

Исполненные новой надежды, они выехали из деревни-призрака.

— Сколько мы всего узнаем! — высказала Серван одолевавшую ее мысль. — Если кюре записывал все, что ему рассказывали на исповеди, мы узнаем все и обо всех!

— Мы будем читать только то, что нас интересует.

— Для этого придется просмотреть все…

— Тебя это беспокоит? — удивился он.

— Понимаешь, тайна исповеди священна…

— Только если ты веришь в Бога! — ответил он с легкой насмешливой улыбкой. — В тот раз я видел, как ты, войдя в церковь, перекрестилась… А потом тебе очень не понравилось, когда я захотел любой ценой получить сведения от кюре!

— И что такого? Моя вера в Бога создает тебе проблемы?

— Никаких проблем! Свободомыслие — это святое! Как и тайна исповеди!

— Ты ведь смеешься надо мной, правда?

— Скажем, я никогда не мог понять, как можно наивно верить во всю эту чушь! Но утешься, таких, как ты, очень много! Самая большая секта в мире!

Серван нахмурилась.

— Я тебя обидел? — спросил через несколько секунд Венсан.

— Оставь меня в покое!

— О да, я тебя обидел…

— Нетерпимый! — вырвалось у нее.

— Это я нетерпимый? Что ж, не самое худшее! Ладно, довольно дуться, бригадир! Мне все равно, веришь ты в Бога или нет! Уверяю тебя…

Она пожала плечами, а он улыбнулся. Достал из бардачка солнцезащитные очки: от белой щебенки, усыпавшей дорогу, слепило глаза.

— Черт! — внезапно воскликнул он.

— Что?

— Не знаю… У меня такое впечатление, что с рулевым управлением творится что-то странное…

Завидев впереди крутой поворот, он нажал на педаль тормоза, но внедорожник продолжал скользить по камням.

— Поворачивай! — закричала Серван.

— Не могу! Машина не слушается!.. Держись!

Автомобиль упорно двигался прямо, отвергая все попытки Венсана остановить его. И упал в овраг.

Падение в ад.

Венсан вцепился в ставший бесполезным руль; Серван кричала от страха. Все произошло очень быстро, но обоим падение показалось вечностью. Ничто не могло остановить машину, ставшую орудием смерти. Ни деревья, ни камни. Пока она не врезалась носом в землю и не опрокинулась, словно корабль в бурю.

И в жутком круговороте крики сменились мертвой тишиной.

Один, два, три переворота. Сильнейший удар о купу деревьев.

Глава 29

Венсан прикрепил пластырь на висок Серван, и та поморщилась от боли.

— Вот, теперь все, — произнес он.

— Спасибо.

Закурив, она машинально ощупала царапину.

— Возьмем твою машину, чтобы добраться до Анколи, — решил Венсан.

— Здесь, рядом с жандармерией, мы будем в большей безопасности.

— Возможно… Но нам надо прошерстить прозу Жозефа, а здесь, честно говоря, мне не по себе.

— Как хочешь.

Она посмотрела на часы: три часа пополудни.

Они чудом остались невредимы, не считая пореза на правом виске Серван и глубокой резаной раны на левой руке Венсана. И целого букета царапин и синяков у обоих.

Автомеханик обещал поднять пикап еще сегодня, но не исключено, что теперь машина сгодится разве что на металлолом.

Прежде чем приехали вызванные на помощь жандармы, они успели достать мешок с дневниками отца Жозефа и затолкать его в рюкзак Венсана. Им предстояло изучить их.

Выходя из Эдельвейса, они встретили аджюдана Вертоли.

— Как вы себя чувствуете? — обеспокоенно спросил он.

— Спасибо, все в порядке, — заверила его Серван.

— Уверены, что не хотите показаться врачу?

— Нет, не стоит… Несколько царапин, пара синяков… Нам очень повезло!

— Да, вы правы! А ты, Венсан?

— Я в порядке, спасибо…

— Хочешь, мы тебе одолжим машину?

— Вы очень любезны, но Серван меня отвезет, а потом я позвоню Батисту, чтобы он пригнал мне свой старый «Рено-4».

— О’кей… Ладно, прощаюсь с вами. Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь…

Теплым сентябрьским днем в послеобеденный час они выехали из казармы.

Днем, который мог стоить им жизни.

Серван сосредоточилась на дороге, Венсан — на пейзаже. До Аллоса они доехали, не обменявшись ни словом. Как будто все еще падали в пустоту.

Подъезжая к Анколи, Венсан нарушил молчание:

— Теперь мы знаем, зачем они ночью приезжали…

— Ты уверен, что твою тачку испортили?

— Где ты видела, чтобы рулевое управление отказало одновременно с тормозами? К тому же несколько недель назад я отдавал машину на техосмотр… В этот раз они действительно хотели нас убить.

Она почувствовала, как по телу побежали мурашки, от затылка к пяткам.

— Вот видишь, — ответила она, — Господь существует. Он спас нас.

Он предпочел не отвечать. Разумеется, чтобы не обидеть ее.

Ведь если Бог существует, почему он не защитил Жозефа? Или Пьера?

Он мог бы ей ответить, но промолчал. Серван сегодня уже столько пережила! И так стойко все переносила! В какой-то момент ему показалось, что она сейчас сдаст их Вертоли. Что под действием страха все ему расскажет. Но она не подвела его.

Шерлок, привязанный в тени шале, завидев их, принялся бурно выражать свою радость. Отвязав щенка, Венсан вошел в дом, неся с собой рюкзак с драгоценной добычей. Серван с облегчением опустилась на диван, прижимая руку к виску.

— У тебя голова болит? — забеспокоился Венсан.

— Да…

Ложись, если хочешь… Я сварю тебе кофе.

Пока он хлопотал на кухне, она нервно закурила очередную сигарету. Венсан принес поднос с чашками и поставил его на низенький столик.

Потом вытряхнул содержимое рюкзака, и записки священника рассыпались по полу.

Его жизнь, его работа.

Он наугад взял одну тетрадь.

— Декабрь тысяча девятьсот девяносто седьмого… Слишком старая, чтобы нас заинтересовать, — произнес он, откладывая ее в сторону.

— Ну да… Надо искать начиная с две тысячи второго. Если жертва — итальянская туристка, то это случилось в две тысячи втором. Если маленький мальчик, то в две тысячи четвертом.

— Да, но он мог написать об этом совсем недавно… Следовательно, читать надо с две тысячи второго года и до настоящего времени… Это займет много часов!

Венсан пролистал вторую тетрадь и тоже отложил в сторону. Листая третью, он, похоже, чем-то заинтересовался.

— Эта начинается в июне две тысячи второго, — произнес он. — И кончается в… апреле две тысячи третьего. Ее придется прочесть…

— Дай мне, — проговорила Серван, протягивая руку. — Я ею займусь.

— Если у тебя мигрень, наверное, тебе лучше отдохнуть!

— Нет, все пройдет. Давай…

Она начала читать, а Венсан продолжил искать даты, которые могли привлечь их внимание. Отыскав тетрадь, датированную две тысячи четвертым, он устроился рядом с Серван, чтобы иметь возможность сверяться с ее текстом.

Оба погрузились в сокровенные мысли Жозефа, изложенные убористым корявым почерком, и в комнате воцарилась поистине благоговейная тишина.

— Послушай! — внезапно воскликнула Серван. — «Все эти мужчины и женщины не заслуживают снисхождения Господа… Они годятся только на то, чтобы драться за кусочек власти, блудить и размножаться, подобно животным… Если Ты смотришь на них, Ты наверняка разочарован этим скопищем паразитов и трусов. Потому что из Твоего прекрасного творения они осмелились сделать…»

— Однако наш добрейший Жозеф, оказывается, был отчаянным мизантропом! — произнес Венсан.

— Гораздо хуже! То, что он пишет, просто чудовищно! Можно подумать, что он ненавидит весь род человеческий…

— Вполне возможно, так оно и есть.

— Но он же священник! А священник не вправе так думать!

— Послушай еще, — предложил Венсан, отлистывая назад две страницы. — «Господи, прошу Тебя, прекрати этот маскарад. Призови служителей своих к Себе и уничтожь нечестивые отбросы, именуемые человечеством».

— Черт! — прошептала Серван. — Я перестаю понимать!

— Похоже, впереди нас ждет еще немало сюрпризов!

И они продолжили тяжкий путь по апокалиптическому миру Жозефа; время от времени Серван вслух выражала свое возмущение высказываниями священника. Как мог он утешать заблудшие души, питая ненависть к роду человеческому? Ненависть была разлита на каждой странице.

Две первые тетради ничего важного им не сообщили, разве что они узнали, что булочник обманывал жену с супругой владельца книжного магазина, а служащая почты видела вещие сны. Что касается мэра Кольмара, тот именовался мерзким продажным нечестивцем и демагогом. Презрение Жозефа к людям с годами только возрастало.

Когда Венсан вышел на террасу подышать воздухом, Серван взяла последний том и вскоре остановилась на странице, датированной третьим июня этого года.

«Мириам была очень уязвимой, совсем как ее мать. И позволила соблазнить себя сыну Сатаны, тому, кто с ног до головы покрыт коростой греха. Он воспользовался ею, а потом убил. Я знаю, людское правосудие оставит его преступление безнаказанным. Но Бог уже осудил его, и я стану орудием. Орудием Его отмщения».

Вернулся Венсан. Серван посмотрела на него, словно видела в первый раз. Перед ней стоял сын дьявола собственной персоной.

— Нашла что-нибудь? — спросил он.

— Нет, — ответила она быстро. — Еще нет…

И снова погрузилась в сумеречный мир отца Жозефа; Венсан сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Он слышал, как Серван переворачивает страницы; неожиданно она задержалась на каком-то пассаже.

— Двадцатое июня, — уточнила она.

— Через пять дней после смерти Пьера! Что он пишет?

— «Сегодня жена мэра пришла исповедаться. Она давно не приходила плакать в дом Господа! Но сегодня она сообщила мне поистине удивительные вещи. Груз сведений, которые она скрывала много лет, внезапно стал тяжел для ее совести. Ее муж, вор и нечестивец, вдобавок еще и преступник. „Мой муж — убийца“. Это ее собственные слова. Сначала она боялась говорить. Но я напомнил ей о тайне исповеди, и она успокоилась. Она рассказала мне, что несколько лет назад ее сын убил женщину…»

Серван вопросительно посмотрела на Венсана, ожидая, что он скажет.

Наконец-то они у цели. Наконец-то они узнают.

Теперь это вопрос нескольких секунд.

— Продолжай, Серван, — бесстрастно приказал он.

— «Она рассказала мне, что несколько лет назад ее сын убил женщину, однако имени ее она не назвала. В тот день сын ее был не один, а с приятелем, впрочем виновность двух молодых бездельников меня нисколько не удивляет…» О каком бездельнике он говорит?

— Людовик, сын Эрве, кузен Себастьяна, — уверенно ответил Венсан. — Они всегда ходили вместе… Читай дальше!

— «А Сюзанна Лавесьер продолжала говорить. С помощью отца и дяди Себастьян и его сообщник спрятали тело и уничтожили все следы. „Но это был несчастный случай! — клянется она. — Они не хотели ее убивать“. Она заверила меня, что не знает, почему несчастная нашла свою смерть, но, возможно, она только притворяется, что не знает. А у мэра вскоре начались неприятности, ибо ту сцену видел тот, кто мог стать свидетелем, и этот человек принялся шантажировать Лавесьера. Шантажист не кто иной, как Жюльен Мансони, который, вместо того чтобы разоблачить преступление, воспользовался им, чтобы тянуть из Лавесьеров деньги. И мэр платил. Сначала из личных средств, потом из общественных. Вплоть до того дня, когда Пьер Кристиани узнал об источнике доходов Мансони. И тут мадам Лавесьер сказала, что она слышала, как ее муж вместе с сыном, с братом, с Мансони и этим кретином Порталем задумывают убийство смотрителя. Второе убийство пережить очень тяжело, поэтому она пришла молить Господа о прощении. Как будто Бог может простить ее трусость. Сколько ненависти и злобы…»

Серван подняла голову и посмотрела на Венсана: тот сосредоточенно ее слушал. Перевернув страницу, она продолжила путешествие во времени и мыслях исповедника:

— «Наконец-то я организую божественную месть Лавесьеру, этому отбросу человечества. И убийце Лапазу…»

Серван прикусила губу. Но Венсан хранил спокойствие и даже ласково подбодрил ее:

— Продолжай!

— «…убийце Лапазу. Я знаю, он сойдет с ума, когда узнает истину, узнает, что его лучший друг был убит, а главное, когда поймет, что…»

Она умолкла посреди фразы. Повернув голову, Венсан увидел, как она побледнела, а ее глаза наполнились ужасом.

— Что такое? — спросил он. — Что случилось?

Она смотрела на него, сжимая в руках страшную тайну.

— Серван! Что с тобой?

Застывшая словно статуя, она, казалось, держала на коленях гранату с выдернутой чекой.

— Но черт возьми, что там такое? — повысил голос проводник.

Он забрал у нее тетрадь и продолжил чтение с того места, где она остановилась:

— «Я знаю, он сойдет с ума, когда узнает истину, узнает, что его лучший друг был убит, а главное, когда поймет, что в тот день… они застрелили Лору».

Серван закрыла глаза; Венсан замер, словно сраженный молнией. Не шелохнулся, не моргнул. Губы слегка приоткрыты, застывший взор. Словно лобовое столкновение невероятной силы.

Отвратительная тишина, похоже, воцарилась навечно.

Пока Серван наконец не нарушила ее:

— Венсан, я… Мне очень жаль, и…

Слова не находились. Что сказать, что сделать?..

Венсан не видел и не слышал ее. Он стоял, и, казалось, пустота уже поглотила его.

— Венсан, мы ими займемся, — проговорила, вставая, Серван. — Надо заставить их заплатить…

Заставить их заплатить.

Иногда лучше промолчать. Серван мгновенно пожалела о своих словах.

Отбросив тетрадь, Венсан повернул к девушке голову. Едва не потеряв равновесие, она в ужасе отступила на шаг.

Она никогда не видела его глаза такими… угольно-черными, переполненными ненавистью.

Неузнаваемые.

Внезапно он бросился к лестнице и помчался наверх, перепрыгивая через несколько ступенек.

— Венсан, ты куда?!

Он уже был наверху, и она не осмелилась последовать за ним. Лишь бы…

Долго ждать не пришлось; через минуту он появился вновь, сжимая в руках охотничье ружье.

Когда он сбежал по лестнице, Серван схватила его за руку, надеясь задержать его:

— Ты этого не сделаешь!

Он высвободился, но она упорно пыталась преградить ему путь. Прижавшись спиной к двери, она вытянула вперед руки: смехотворное препятствие.

— Остановись, Венсан! Так не делается!

— Отойди, — жутким ледяным тоном приказал он.

— Венсан, одумайся, прошу тебя! Мы заставим их заплатить, обещаю тебе. Но не таким образом! Тюрьма будет хуже смерти!

— Дай мне пройти.

— Нет! Я не позволю тебе швыряться собственной жизнью!

Он грубо оттолкнул ее, и она ударилась о стену.

Открыв дверцу «мазды», он убедился, что ключей от зажигания нет. Пнув ногой кузов и испустив хриплый вскрик, больше всего напоминавший рычание, он повернул обратно. Серван, застыв на крыльце, с ужасом смотрела на него:

— Венсан, успокойся, умоляю тебя!

— Ключи! — командным тоном произнес он, протягивая руку.

Рука не дрожала.

Он вооружен, но Серван подчиниться отказалась. Сунув руку в карман брюк, она лишь еще крепче сжала в кулаке ключи.

— Дай мне ключи… Немедленно.

— Нет! Я не хочу, чтобы ты пошел на поводу у ненависти! Чтобы стал таким же убийцей, как они… Тем, кем и хотел сделать тебя этот священник!

Она старалась не повышать голос, чтобы не разозлить его еще больше.

— Не заставляй меня причинить тебе боль, Серван…

Первая угроза; надо держаться.

— Венсан, успокойся! — умоляла она, отступая.

Он медленно наступал, она продолжала пятиться.

— Я знаю, ты ничего мне не сделаешь. Ты не преступник.

— Я уже убил.

— Не говори вздор! Ты бредишь!

— Нет! И это был мой собственный отец…

Все утратило свое значение. Даже эта тайна, отчаянно скрываемая на протяжении тридцати лет.

— Ты лжешь! — прошептала Серван.

— Нет, не лгу. Я его убил. Точно так же, как убью этих негодяев, одного за другим… И ты отдашь мне ключи, Серван… Пожалуйста.

В этом пожалуйста таилось нечто страшное. Как и в нем самом, таком невозмутимом и холодном.

Бесчеловечным в эти минуты.

Сейчас Серван была готова поверить, что он и в самом деле убил своего отца.

Когда он отвернулся, чтобы прислонить ружье к перилам, она побежала. Но он догнал ее и бросил на землю. Несмотря на сильный удар, она нашла в себе силы для борьбы. Нечувствительный к боли, безучастный ко всему, Венсан, не обращая внимания на отчаянное сопротивление разъяренной Серван, в конце концов сел на нее верхом, полностью обездвижив ее.

Заполучив заветные ключи, он оставил ее лежать на земле и бросился к ружью.

С гудящей головой, Серван кое-как поднялась, заковыляла к дороге и встала посредине. Поднимая вокруг клубы пыли, показалась «мазда».

Венсан резко затормозил: в десяти метрах от него чья-то фигура. Стоит, сжав кулаки.

Он попытался объехать препятствие, выросшее между ним и убийцами Лоры; но Серван упорно возникала перед носом машины.

— Уйди с дороги! — проревел он.

— Если хочешь проехать, тебе придется меня убить!

Ноги у нее подкосились, и она больно ударилась коленками о каменистую землю. Тогда она легла на спину и стала смотреть в ослепительной синевы небо.

Ты меня не убьешь.

Венсан изо всех сил нажал на педаль газа; Серван закрыла глаза.

Опустошенная и доверчивая.

Через несколько секунд синее небо исчезло и стало темно. Очень темно…

Венсан замер на миг, продолжая держать руки на руле.

Наконец он медленно вышел из машины, не понимая, наехал он на нее или нет.

В нерешительности он сделал шаг-другой…

Она мертва.

Боже, она мертва…

Переднее левое колесо остановилось в нескольких сантиметрах от ее лица; правое задело ногу.

Он чуть не убил ее, сам не понимая как.

Он помог ей встать, проверил, нет ли у нее повреждений. Откинул со лба волосы, она вся дрожала, с ног до головы, но, похоже, испытывала невероятное облегчение: Венсан снова с ней, пройдя сквозь ад, он вернулся на землю.

Он провел рукой по ее запыленным волосам, по исцарапанному лицу. И в ее объятиях он наконец позволил слезам утопить свою ненависть.

Она повела его к дому, они сели на ступеньки крыльца. Она держала его за руку: только бы не порвать связующую их нить, не оборвать контакт.

— Я думал, она уехала, — шептал Венсан, — и ненавидел ее… Я ненавидел ее целых пять лет… А она все это время была мертва… Тогда меня с ней не было! Она… умерла одна… Эти мерзавцы ее убили, а меня рядом не было…

— Тебе не в чем себя упрекнуть, Венсан. Ты ни в чем не виноват…

Только в одном преступлении.

— Про твоего отца я никогда никому не скажу. Как будто я ничего не слышала.

— Он… Я бы мог его спасти, но я оставил его умирать… Когда он сорвался, я не протянул ему руку. Я хотел, чтобы он умер… Хотел изо всех сил.

Серван сжала его руку:

— Это законная защита, Венсан… А теперь пойдем к Вертоли. Сегодня ночь убийцы Лоры проведут в тюрьме. Обещаю тебе.

* * *

В 17:3 °Cерван поставила свой автомобиль на стоянку возле дома Эдельвейс. Молчавший всю дорогу Венсан наконец открыл рот.

— Мне надо знать, где она лежит, — тихо проговорил он.

— Да, понимаю, — сдавленным голосом ответила Серван.

Она пыталась найти слова, чтобы смягчить его боль, хотя понимала, что сейчас ничто не может его утешить. С заднего сиденья она достала мешок с тетрадками.

— Пойду возьму остальные материалы, что лежат у меня дома, — произнесла она. — Идем со мной…

Главное — не оставлять его одного ни на секунду.

Ценой нечеловеческих усилий он последовал за ней, влача свое страдание, как каторжник прикованное к кандалам ядро. В глазах у него стояли слезы, и в борьбе с ними он искал поддержки в глазах Серван.

Девушка быстро собрала анонимные письма, CD и деньги, потом они спустились и направились к жандармерии. В дежурной части Матье разговаривал по телефону и не обратил на них внимания. Постучав в дверь кабинета Вертоли, Серван, не дожидаясь разрешения, вошла. Шеф, похоже, удивился ее появлению, хотя больше всего его удивило лицо проводника, изменившееся до неузнаваемости.

— Нам надо поговорить, старший аджюдан. Это очень важно.

— Хорошо… Садитесь. Я вас слушаю.

— По поводу тройного убийства, — резко произнесла Серван.

— Простите? — От изумления аджюдан даже снял очки.

Венсан смотрел в пол, прилагая все усилия, чтобы не зарыдать, и предоставил Серван излагать трагическую историю.

Что она и сделала в мельчайших подробностях. Ее рассказ, довольно долгий, явно впечатлил Вертоли: он вжимался в кресло, уменьшаясь буквально на глазах.

— Ну вот, — выдохнула Серван. — Теперь вы знаете все. И мы принесли вам имеющиеся у нас доказательства.

Задавленный лавиной улик, Вертоли ответил не сразу.

— Я… я даже представить себе не мог, что смерть Кристиани является одним из звеньев чудовищной цепочки убийств… — наконец произнес он. — Я…

— Ты их арестуешь? — перебил его Венсан.

— Конечно… Но сначала я должен объявить спецоперацию… Чтобы никто не смог бежать… Тем более что сына Эрве сейчас в долине нет.

— А что должны делать мы? — спросила Серван.

— А вы забаррикадируйтесь в квартире, — ответил он, вставая. — И никому ни слова, пока все не окажутся под замком. Никому ни слова. Даже вашим коллегам. Понятно?

— Понятно, старший аджюдан.

— Можно мы будем ждать у меня? — с надеждой спросил Венсан.

Шеф немного поразмыслил.

— Разумеется. Только не выходите из дома. Оставайтесь там, пока я вам не разрешу.

— Согласны, — ответила Серван.

Она положила руку на плечо Венсана, и тот нашел в себе силы подняться.

— Соболезную, что так случилось с Лорой, — добавил Вертоли.

— Мне надо знать, где она похоронена.

— Мы найдем ее, Венсан, — заверил аджюдан. — А сейчас отдыхайте, оба… И не забудьте: никому ни слова. Ни под каким видом. Лавесьера может предупредить кто угодно, и тогда все пропало.

— Мы ничего никому не скажем, — заверила его Серван.

Они вышли из кабинета и прошли мимо Матье, с нескрываемым любопытством окинувшего их взглядом.

— Все в порядке? Ну и видок у вас обоих!

— Да, все в порядке, — поторопилась ответить Серван. — Это последствия аварии.

Она схватила Венсана за руку, и они проследовали в ее квартирку. Она положила в рюкзак кое-какие вещи: сменную одежду, туалетные принадлежности, две пачки сигарет и «беретту». Когда они вышли и подошли к машине, Венсан сел за руль «мазды».

— Ты уверен, что сможешь вести?

Вместо ответа он кивнул. Та же дорога, только в обратном направлении, в такой же тишине.

На подъезде к Аллосу Серван решилась нарушить молчание:

— Почему ты не захотел подождать у меня? Там было бы надежнее…

— Я предпочитаю вернуться домой, — признался Венсан. — Мне там лучше…

Вернуться туда, где он жил с Лорой. Туда, где она все еще жива.

— Понимаю, — ответила Серван. — Во всяком случае, Вертоли мне позвонит, как только они их арестуют… И тогда мы вернемся.

— Главное, что ты меня не бросаешь…

Она с волнением посмотрела на него:

— Я останусь с тобой, Венсан. Так долго, как ты захочешь.

— Спасибо… И… прости меня за то, что случилось. Я… я не знал, что делаю.

— Забыто, — отмахнулась она. — Если я тебе нужна, я всегда буду рядом.

— Почему?

Вопрос мог показаться простым. Но только на первый взгляд.

— Потому что ты очень много значишь для меня.

Он взял ее руку и поцеловал. Потом надел солнцезащитные очки, чтобы она не увидела его слез. Погруженный в печальные воспоминания, он в который раз ощутил, как она дорога ему.

Нить, связавшую их, разорвать нельзя.

Глава 30

Венсан подошел к Серван; та стояла на террасе, вперив взор в пылающий солнечный закат. С мобильником в одной руке, с беспроводным телефоном в другой, опасаясь пропустить долгожданный звонок шефа.

Опершись о перила рядом с ней, он тоже утопил взор в алеющем небе, окрасившем пики окрестных горных вершин.

Алым, как кровь Лоры.

Или кровь убийц.

Алым, как ненависть.

— Тебе лучше? — тревожно спросила Серван.

Он не ответил, и ей показалось, что вопрос ее прозвучал глупо. Впрочем, когда тот, кто рядом с тобой, грустит, трудно найти правильные слова…

— Вертоли не звонил? — спросил Венсан.

— Нет, пока нет… Думаю, они готовят аресты. Ты же знаешь, надо предупредить прокурора, получить ордер… Скорее всего, они смогут арестовать их только завтра утром.

— Когда я думаю, что эти мерзавцы еще одну ночь проведут на свободе, мне хочется убить…

— Свою последнюю ночь.

— Хуже всех Мансони. Мы часто работали вместе, он и я… Этот говнюк знал, что Лора мертва, и делал вид, словно ничего не случилось… Все это время он разговаривал со мной, он… находился здесь, рядом, я мог достать его…

Закрыв глаза, он сжал челюсти. Ненависть леденила кожу, замораживала каждую клеточку тела.

Единственной преградой, отделявшей его от преступления, была Серван.

Неужели в ней столько сил, что она может остановить его?

— Как все эти годы я мог верить, что Лора уехала? — продолжал Венсан со слезами в голосе. — Как мог проклинать ее, когда…

Он не смог продолжать, горе душило его.

— У тебя были основания верить, что она уехала. Записка на компьютере, пропавшие вещи…

— Нет! Она… она никогда не собиралась расставаться со мной! Накануне моего отъезда в Австрию она еще раз сказала, что любит меня! А я ничего не понял… Совсем ничего…

— Вернувшись, ты пытался найти ее?

Надо заставить его говорить, иначе он взорвется. Заставить его держаться на плаву, не дать безвозвратно погрузиться в одиночество.

— Да… Я искал ее новый адрес в Париже, искал ее по всей Франции. Но не нашел. И решил, что она специально не оставляет следов, чтобы я не мог найти ее.

— В этом нет ничего удивительного. Ты же знаешь, Венсан, множество людей добровольно исчезают каждый день…

— Потом, разозлившись, я решил забыть ее… На самом деле во мне жила надежда, что она вернется. Я воображал, как она появится на дороге, войдет в эту дверь и… Что все будет как прежде. Но теперь…

Она мертва… Она мертва…

Жестокая истина, постоянно буравившая его мозг.

— Я готов растерзать их! — зловещим голосом произнес Венсан. — И смотреть, как они подыхают!

Серван взяла его за руку. Она была холодна, как мрамор.

— Обещай мне, что никогда этого не сделаешь, Венсан. Обещай мне…

— Я не могу ничего обещать… Ничего.

Небо окрасилось в темно-синий цвет. На его фоне в печальных суровых сумерках темнели вершины гор.

— Мне надо предупредить Мадлен, — внезапно произнес Лапаз.

— Мадлен?

— Мать Лоры.

— Вертоли сказал: никому! — напомнила девушка. — К тому же… Разве с этим нельзя подождать до завтра?

— Да… Такая новость рискует убить ее…

— Тогда лучше не сообщать как можно дольше, — заключила Серван.

В эту минуту ее мобильный завибрировал, она ответила мгновенно. Венсан понял, что она говорит с шефом и что есть новости. Она быстро дала отбой, и он вопросительно посмотрел на нее.

— Они взяли всех!

— Уже?

Венсан почувствовал нечто вроде сожаления. Он больше не сможет убить их собственными руками. В тюрьме эти говнюки будут в безопасности.

— Да… Принимая во внимание тяжесть проступка, шеф ускорил события.

— А сына Эрве они тоже взяли?

— Его содержат под стражей в Ментоне… Вертоли хочет, чтобы мы присоединились к нему в Виллар-Эсье, он ждет нас у Порталя. Ты знаешь, где он живет?

— Конечно… При выезде из городка. Но зачем нам туда ехать?

— Они нашли у него новые улики. Скорее всего, эти вещи принадлежали Лоре. И Вертоли хочет, чтобы ты их опознал.

Венсан снова закрыл глаза. Скоро они найдут тело.

Тело Лоры. Тело, которое он всегда желал, всегда любил. Которого ему так не хватало.

Истлевший труп, все, что от него осталось.

На миг он представил себе, на что оно сейчас похоже, и его затошнило.

* * *

Не доезжая до Виллар-Эсье, Серван зажгла фары. Темнело, мрак шаг за шагом поглощал частички света. Плотно сжав губы, Венсан хранил молчание, Серван сосредоточилась на узкой дороге, совершенно ей незнакомой. Наконец за поворотом показались первые дома.

— Куда теперь ехать?

— Проезжай через деревню, — произнес Венсан усталым голосом. — Порталь живет на выезде…

Внезапно ему стало легче оттого, что убийцы находятся под стражей. Потому что тюрьма станет для них худшим наказанием. Допросы, процесс, позор, заключение… Колесо правосудия закрутилось, и оно подомнет их под себя. Серван права, сам он не смог бы так жестоко отомстить им. А смог бы он, даже обуреваемый ненавистью, даже охваченный горем, выжигавшим его изнутри, застрелить их? Как знать… Впрочем, вопрос больше не стоял.

Но возможно, он встанет, если правосудие выпустит их на свободу.

Сам Венсан никогда их не простит.

Асфальт перешел в грунтовую дорогу, и проводник указал Серван на уединенно стоявший дом.

Молодая женщина припарковала машину между джипом жандармерии и внедорожником Порталя. Вертоли ждал их на крыльце:

— Быстро добрались, это хорошо… Идемте.

Он пропустил их вперед и закрыл за ними дверь. Они прошли, по дороге оглядывая жилище Порталя: большая столовая, обставленная старой, ужасающе грязной мебелью, напоминавшей своего владельца. В конце лестница, ведущая на второй этаж. Справа вход на кухню, откуда доносился запашок несвежей еды.

— Вы одни? — удивилась Серван.

— Нет, остальные наверху… Заканчивают обыск.

— Что ты нашел? — спросил Венсан.

Вертоли не ответил. Он как-то странно смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. Похоже, он чувствовал себя не в своей тарелке и от этого нервничал.

Значит, они не нашли могилу Лоры? — с трепетом спрашивал себя Венсан. А ведь он ждал именно этого. Пусть даже такая находка и пугала его…

Услышав шаги на лестнице, они обернулись, ожидая увидеть людей в форме.

Но по ступенькам спускалась смерть, она же выходила из кухни. Вокруг них сомкнулось кольцо охотничьих ружей.

Братья Лавесьер и Порталь держали их на мушке, Вертоли вытащил табельный пистолет 45-го калибра.

— Серван, отдайте мне ваш пистолет! — приказал он.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Быстрей! — повторил аджюдан. — Ваше оружие, живо!

— Но что…

Вертоли наставил на нее ствол, и Серван бросила на пол «беретту». Шеф поднял и заткнул себе за пояс.

— Мерзавец! — процедил сквозь зубы Венсан.

Серван взяла проводника за руку. И почувствовала, как его ненависть передалась ей.

Перед ним его заклятые враги.

Удержать его, помешать броситься на них и получить из охотничьего ружья пулю в лоб.

— Их надо обыскать! — велел мэр.

Вертоли быстро ощупал пленников и конфисковал мобильник Серван; Венсан телефон не брал. Выполнив свою задачу, аджюдан повернулся к Андре, явно ожидая дальнейших указаний.

— А теперь совершим небольшую прогулку, — объявил мэр.

Стволом ружья он указал им на выход. Ошеломленные, Венсан и Серван не двигались с места. Вертоли повторил приказание:

— На выход! Идите вперед, и без глупостей, иначе…

— Иначе вас убьют как собак, — уточнил Эрве.

Порталь выглянул наружу, желая убедиться, что путь свободен. Серван и Венсан, по-прежнему держась за руки, медленно направились к двери.

Соединившись в ожидании скорой смерти.

— Серван, вы сядете за руль вашей машины, а ты, Лапаз, садишься назад! — приказал Вертоли, но голос выдавал его тревогу.

Девушка подчинилась команде, в то время как мэр сел на пассажирское сиденье рядом. Толкнув Венсана на заднее сиденье, Вертоли опустился рядом с ним.

Порталь и Эрве сели в джип жандармерии, чтобы указывать дорогу.

— Вперед! — приказал Вертоли.

Серван не шелохнулась; до нее только что дошел смысл происходящего. Вертоли, человек, которого она уважала, которым восхищалась… сейчас везет их на эшафот.

— Вперед! — снова воскликнул аджюдан. — Следуйте за джипом…

— Почему вы это сделали? — спросила она с надрывом в голосе.

— Тебе приказано ехать! — пригрозил Андре, уперев ствол прямо ей в горло. — Так что заткнись и поезжай!

Дрожа от страха и холода, она поехала следом за машиной жандармерии. По извилистой дороге, выбегавшей из Виллар-Эсье, мрачный кортеж направился в сторону ущелья Сен-Пьер. Вокруг ни одного дома: их никто не увидит. Они пропали.

Она тихо заплакала. В зеркало заднего вида она искала лицо Венсана, взгляд Венсана. Но видела только глаза Вертоли и леденела от ужаса. А ведь она буквально минуты назад смотрела на шефа почти как на отца.

Сейчас они убьют их, столкнут в пустоту. Как Пьера.

Она представила себе, как почва уходит у нее из-под ног.

Падение, без конца.

Она летит вниз, ударяясь бессчетное число раз о скалы. И ее изуродованное тело разбивается о землю.

Она умрет сразу или будет агонизировать несколько часов в леденящем воздухе ночи?

Сидя сзади, Венсан тоже холодел от страха. Не умереть: видеть, как умирает она.

Как ее спасти?

Мозг работал на полную мощность. Потому что их время уже сочтено.

— Вы хотите нас убить? — попытался спросить он нарочито спокойным тоном.

— А как ты догадался, придурок? — насмешливо ответил Андре.

— На вашем месте я бы дважды подумал, — продолжил проводник.

— Почему ты считаешь, что нам будет тебя не хватать? Разве ты не хочешь соединиться со своей женой в раю для проводников?

Венсан с трудом сдержался, чтобы не броситься на него. Защитить Серван. Любой ценой.

— О’кей, вы намерены нас прикончить, — продолжил он сдержанно. — Но это вам не поможет… Вам не уйти от правосудия.

— Заткнись, Лапаз… Незачем зря трепать языком.

— Я знал, что нельзя доверять Вертоли, — упорно продолжал он. — А потому принял свои меры предосторожности…

Серван не понимала, что задумал Венсан, но старалась не упустить ни единого слова.

— Все улики у меня! — нервно напомнил старший аджюдан.

— Ну это вы так считаете! — возразил Венсан, заставив себя улыбнуться.

— Замолчи! Не желаю тебя слушать!

Венсан пытался определить, как будет разворачиваться их мрачный сценарий, какую смерть они им приготовили. Машина, которая срывается в пропасть?

Скорее всего, они имитируют несчастный случай, значит во что бы то ни стало надо выиграть время.

Серван в упор смотрела на дорогу; ее пальцы судорожно обхватили руль, казалось, ничто на свете уже не заставит ее их разжать. Ей было холодно, ее тошнило, но слова Венсана позволили ей обрести крошечную надежду. Однако достаточно ли будет одной лжи, чтобы спасти их?

Она стала молиться про себя. Молиться за них обоих.

— Так что, не хотите знать, какую соломку я подстелил? — внезапно произнес Венсан.

Продолжать закладывать сомнение в головы убийц. Постепенно, как вводят яд, в малых дозах.

— Тебе велели заткнуться! — рявкнул Андре. — Наверху разберемся!

Они доехали до конца дороги, и полицейский джип остановился на маленькой площадке, служившей парковкой.

— Стой! — рыкнул мэр.

Серван остановилась рядом с внедорожником, ожидая дальнейших приказов. Дверца открылась, и Порталь грубо вытащил ее из машины. В его лапищах она даже не пыталась сопротивляться.

Тьма полностью вступила в свои права. К счастью, луна, втиснувшись среди туч, покрывавших небо, озаряла бледным светом окрестный пейзаж, обычно столь прекрасный.

Но сегодня вечером он вселял тревогу.

Вдалеке, на колокольне в Бовезе пробило девять. Звон прозвучал как погребальный.

Венсан тоже вышел из машины, за ним вплотную следовал Вертоли. Эрве бросил к их ногам два рюкзака:

— Надевайте!

Венсан повесил на плечи Серван тот, что легче. Затем надел свой и смерил насмешливым взглядом братьев Лавесьер.

— Прекрасная мысль: с рюкзаками за спиной! — усмехнулся он. — Тем более что рюкзаки не наши!

— Твое барахло сгорело, и ты купил новое! — ответил мэр. — Видишь, мы обо всем подумали! Конечно, кто же отправляется в поход без рюкзака…

— Разве что я никогда бы не купил такое дерьмо!

— Они послужат только один раз, так что не стоило тратиться!

Серван смотрела на Вертоли, глаза ее сверкали, словно отточенные бритвы.

— Вы мне отвратительны! Что вы выигрываете, убивая нас? А, вы, значит, на содержании у этих ублюдков, я угадала? И, полагаю, из-за денег?

— Нечего было соваться не в свое дело!

— Я делала свою работу, и сделала ее хорошо! Потому что, в отличие от вас, я неподкупна! Вы позор для жандармерии…

— Заткнется, наконец, эта маленькая дура? — вздохнул мэр.

— Я делаю это не ради денег, — неожиданно признался Вертоли.

— И ты тоже заткнись!

— Не смей говорить со мной в таком тоне!

Жандарм и мэр стояли друг напротив друга; два бойцовых петуха посреди арены.

— Эй, успокойтесь оба! — вмешался Эрве.

— Действительно, успокойтесь! — усмехнулся Венсан. — А то я вижу, нервишки пошаливают, да, аджюдан?

— Довольно! — прорычал Андре, потрясая ружьем. — Идите вперед, только молча!

Венсан шел во главе, Эрве завершал процессию. При свете нескольких фонариков они следовали за проводником, медленно идущим навстречу смерти.

Они шли среди ущелий, в царстве камня, головокружительных подъемов и спусков. Скалистой тропой, проложенной в известняковой скале, по правой стороне, резко обрывавшейся вниз.

Идеальное место для падения.

Оставив в стороне тропку, спускавшуюся в Шапель-Сен-Пьер, они продолжали подниматься. Выше горного потока, протекавшего внизу. Все дальше и дальше. Так далеко, что их никто не сможет услышать.

Громко ухнув, взлетела испуганная сова и перелетела на противоположный склон. Серван снова задрожала.

— Стоп! — внезапно приказал мэр.

Венсан повиновался и, повернувшись лицом к жандарму, получил в лицо пучок света от фонарика.

Серван казалось, что сердце ее сейчас лопнет, словно перезрелый плод. Значит, их убьют здесь. В свете луны она не могла видеть пропасть, зиявшую справа от нее, но чувствовала ее, догадывалась о ее существовании.

Глубокая черная дыра без дна.

Порталь толкнул ее в объятия Венсана.

— Для вас дорога кончается здесь, — сообщил Андре.

Он всегда умел выстроить мизансцену, в том числе и трагическую. Как в театре.

Впрочем, для политика это нормально.

— Если умрем мы, вам тоже не жить! — произнес Венсан.

— Когда ты умрешь, мы наконец заживем спокойно! — поправил его Эрве.

— Я сдублировал все доказательства, которые мы отдали Вертоли. Отсканировал наиболее интересные отрывки из тетрадей Жозефа и перенес их на CD. И сделал дубликат CD Пьера, копии анонимных писем…

— Ну и что? — произнес Андре, наигранно улыбаясь. — Думаешь, мы клюнем на твою трепотню?

— Да мне плевать, клюнете вы или нет! Я никогда не доверял Вертоли. Никогда! А когда Серван хотела передать ему документы, я настоял, чтобы все сохранить… Я спрятал дубликаты в укромном месте и сказал надежному человеку, что, если со мной что-нибудь случится, пусть он заберет их… Тот, кому можно верить. Если я умру, он все возьмет и отнесет фликам. Даже если со мной произойдет несчастный случай.

— Он блефует! — уверенно произнес Эрве. — Сбросим их в пропасть и покончим с этим делом!

Почувствовав, как рука Серван еще сильнее сжала его руку, Венсан крепко обнял ее.

Она уже разглядела пропасть и больше не могла оторвать от нее взор; бездна разверзалась меньше чем в метре от нее.

— Не бойся, — сказал Венсан. — Смерть ничто… А вот они будут гнить в тюряге до скончания своих жалких жизней… Это гораздо хуже!

— Хватит! — взорвался Эрве. — Толкаем их с обрыва!

— Минуточку! — неожиданно воскликнул Вертоли. — А если он сказал правду?

— А ты не верь глупостям! Разве не видишь, что он пытается выиграть время?

— Подожди, — произнес теперь уже мэр. — Может, поговорим немного?

Эрве возвел глаза к небу, и у Венсана затеплилась надежда. Он чувствовал, что в ситуации происходит перелом.

Конечно, надежда крошечная. Но когда смерть так близко, так ощутима, что цепляешься за любую соломинку.

Понимая, что это последний шанс, Серван решила поддержать игру Венсана:

— Понимаете, Вертоли, когда Венсан решил все скопировать, я на него даже рассердилась… Потому что я верила вам. Но теперь я ему благодарна! И уверена, что вы заплатите за свое предательство!

Похоже, слова Серван подействовали на жандарма. Столько искренности в знакомом голосе… Он знал, что она не умеет лгать.

И пока Порталь держал узников на мушке, трое мужчин тихо совещались. Но согласия между ними явно не было. Обстановка накалялась.

Наконец они приняли решение, и Андре его озвучил:

— О’кей, Лапаз! Хочешь сыграть с нами в игру? Мы готовы немного позабавиться… Мы не торопимся, у нас вся ночь впереди!

И он уперся дулом в грудь Венсана:

— Мы пойдем в приют Конжермана. Там можно спокойно поговорить.

Венсан не понял, почему Андре захотел подняться еще выше; разве здесь, на пустынной тропе, глухой ночью, недостаточно спокойно? А может, он просто не хочет задерживаться на узкой тропе, где каждый из них может так некстати оступиться и свалиться в пропасть?

Не важно. Венсан почувствовал настоящее облегчение. Ему удалось выиграть немного времени, несколько бесценных минут, на шаг отогнать смерть.

Надо продолжать следовать своему наспех придуманному плану.

— Если вы отпустите Серван, я вам скажу, где улики, — произнес он.

— Какой же ты смешной! — воскликнул Эрве. — Ты что, нас за дураков держишь? Если улики существуют, ты нам скажешь, где они… Уж поверь мне! А теперь ступай вперед и веди нас наверх.

И, схватив за руку Серван, резко дернул ее к себе:

— А я пока буду держать малышку при себе, а то вдруг тебе в голову придет кретинская мысль…

— Если ты ее тронешь, полетишь в пропасть вместе со мной! — прорычал Венсан.

— Если ты охраняешь ее, как охранял свою жену, нам нечего бояться!

Венсан с ненавистью посмотрел на него. Серван в руках убийцы, и малейшее резкое движение на тропе может привести к катастрофе.

Спасти Серван.

Только эти два слова побуждали его медленно идти вперед.

Ничто иное не смогло бы заставить его сдвинуться с места.

Он мог легко оторваться от них, бежать на очередном повороте, а потом при свете луны выбраться на дорогу. Он знал каждый камень этой высокогорной тропы, каждый подвох, которого можно ожидать от этого ущелья. Но есть Серван. И он не может бросить ее в лапах этих мерзавцев.

Он хотел надеяться.

Выиграть время, отодвинуть роковой час.

Они прошли мимо выбивавшегося из скалы источника; пересекая тропу, водяная струйка устремлялась в пропасть и там сливалась с водопадом, следуя своему изначальному предназначению. Негромкое ободряющее журчание, музыкальная нота в сердце царства минералов.

Но в этот вечер для Венсана природа перестала существовать. Один, он бы, наверное, смирился с тем, что придется покинуть этот мир. Особенно когда узнал, что Лоры в нем нет. Когда пропала надежда ее увидеть.

Но он не один. Сегодня вечером, нет, уже несколько месяцев с ним Серван…

Его маленькая Серван… Девушка, тихо и скромно вошедшая в его жизнь и с каждым днем занимавшая в ней все более важное место.

Девушка, которую с каждой минутой он любил все сильнее.

Полчаса они шли молча и, пройдя несколько километров, дошли до места, где тропинка пересекала ложе горной речки. Группа вступила на старый деревянный мост. Венсан обернулся, чтобы проверить, как дела у Серван. Но единственное, что он увидел, был ослепительный луч фонаря Вертоли.

— Не останавливайся! — приказал аджюдан.

— Все в порядке, Серван? — спросил Венсан, игнорируя приказание жандарма.

— Не беспокойся! — насмешливо ответил Эрве. — Мы ни на шаг не отходим от твоей малышки! А теперь вперед!

Венсан подчинился; тропа снова пошла вверх. Пейзаж вокруг изменился; расставшись со скалами, они вошли в густой лес, состоявший из вековых елей и лиственниц. Запахло мокрой землей и смолой, почва под ногами стала более рыхлой. Влажность, усилия, но главное, стресс затрудняли дыхание. Серван закашлялась. Она кашляла все сильнее и сильнее, все чаще и чаще.

Венсан замедлил шаг, но Вертоли грубо толкнул его вперед. Через некоторое время девушка остановилась. Перегнувшись пополам, она хватала ртом воздух.

— Вперед! — проревел Эрве.

Он потащил ее, но она упала. Венсан развернулся и встретился нос к носу с «береттой» жандарма.

— Стой здесь!

— Но ей нужна помощь!

— Не двигайся, за ней присмотрят…

Венсан, блокированный Вертоли и Порталем, беспомощно смотрел на братьев Лавесьер, поднимавших Серван.

— Дайте мне хотя бы понести ее рюкзак! — умоляюще попросил он.

— Прекрати канючить, Лапаз! — проговорил мэр. — Иди и не думай о ней.

— Я никуда не пойду!

Андре приставил ружье к затылку Серван.

— Приказываю тебе идти вперед, — холодно повторил он. — Или я стреляю! Здесь, сейчас… Ты этого хочешь? Ты же сам понимаешь, она нам, в сущности, не нужна…

Сумев придать своему голосу, ставшему чужим, хоть какую-то громкость, Серван крикнула:

— Все в порядке, Венсан… не беспокойся обо мне, делай, что тебе велят…

Проводнику пришлось идти вперед, по-прежнему слушая, как Серван то и дело заходится кашлем. Но она должна дойти до приюта! Еще час ходьбы в быстром темпе. Час подъема по лесной тропе.

Когда откуда-то с тревожным криком вылетел огромный глухарь, все вздрогнули. Тяжелая птица опустилась неподалеку, и тишина снова вступила в свои права. Нарушаемая только резким прерывистым дыханием Серван. Венсан чувствовал, как ей плохо, ее страдание передавалось ему.

Спасти Серван.

Два главных слова, чтобы найти силы идти дальше. Найти мужество идти навстречу судьбе.

Среди хаоса, царившего у него в голове, проступил образ Лоры. Он видел ее лицо и ее истерзанное тело, ее одиночество перед лицом смерти. Его с ней не было, она ушла одна. Ее смерть была ужасна, в этом он нисколько не сомневался.

Слезы тихо потекли по его заледенелым щекам, но он не стал их останавливать. Ведь никто не мог их увидеть.

Я не смог тебя спасти. Но я спасу Серван…

Ближе к ночи показался приют Конжермана. Наконец. Или уже…

Его охраняли заросли крапивы, рядом журчал родник; сюда, в эту чарующую взор ложбину, где посреди поляны разместились три обветшалых домика, Венсан любил приводить своих клиентов.

Сегодня ночью он привел сюда своих палачей.

Он остановился перед главной постройкой; два других дома являли собой живописные развалины, сквозь которые проросли деревья. Порталь, запыхавшийся от подъема в ад, достал из кармана большой ключ и отпер дверь.

Войдя первым, Эрве Лавесьер, державший за руку Серван, втащил ее за собой, следом вошли все остальные. Андре зажег два фонаря, оставленные для случайных туристов, и подвесил их к потолку.

Внутреннее убранство приюта было более чем скромным: стол, пара скамеек, старая дровяная плита, немного кухонной утвари на разномастных полках и прислоненная к стене скамья со спинкой. Необходимый минимум, чтобы переночевать под крышей. Еще одна дверь вела в крошечный чулан без окна, куда лесники складывали инвентарь.

Серван осталась возле входа, в то время как Венсана толкнули в самый дальний конец комнаты.

Чтобы разлучить их, ослабить.

Наконец проводник смог увидеть лицо девушки, бледное и изнуренное. Ее глаза, словно два печальных маяка, искали у него поддержку.

Андре положил ружье и подошел к Венсану:

— Итак, теперь можно поговорить. Сейчас ты мне скажешь, где находятся эти пресловутые дубликаты…

Скрестив на груди руки, Венсан прислонился к стене. Он следовал своему наспех придуманному плану, но главным образом своему инстинкту.

— Лучше тебе все рассказать, Лапаз, — угрожающе произнес Андре.

— Не имею привычки разговаривать с таким дерьмом, как ты!

— Зачем мы только теряем наше время? — нетерпеливо спросил Эрве. — Уверен, он блефует! Нет у него никаких дубликатов!

— Сейчас мы проверим, — произнес Андре. — Но сначала надо вынуть патроны…

Разрядив ружья, они убрали патроны в карманы. Они не хотели рисковать: Серван или Венсан мог изловчиться и схватить карабин, и тогда роли бы поменялись.

Заставив Серван сесть на пол, Вертоли привязал ее руку к скамье.

Затем свора окружила проводника. Четверо против одного, никакого шанса победить.

Венсан яростно сопротивлялся.

Напрасное сопротивление.

За пару минут они обездвижили его и связали руки за спиной.

И поставили на колени. Очень плохо.

Андре взял ружье; первый удар прикладом пришелся прямо в лицо, и Венсан упал ничком на пыльный коврик. Второй удар пришелся на спину.

Серван даже не могла кричать: из горла не вырывалось ни звука.

— Ну как, Лапаз? Надумал или хочешь еще? Где твои дубликаты?

— Говнюк!

Мэр мигнул Порталю: настала его очередь. Гигант схватил Венсана за ворот, словно пушинку оторвал от земли и правой нанес ему удар в челюсть, а потом в живот; проводник рухнул на коврик. Порталь долго терзал свою поверженную жертву, избивая ее по всем правилам искусства. Ногами по ребрам, по почкам, по спине.

Наконец Серван закричала, пытаясь заглушить глухой звук ударов по искалеченному телу.

— Довольно, Порталь! Если ты убьешь его, он не сможет говорить…

Громила отошел от Венсана; тот корчился на полу, отплевываясь кровью. Андре наклонился и медленно, желая удостовериться, что жертва понимает каждое его слово, произнес:

— Слушаю тебя, Лапаз… Скажи мне, где ты спрятал свои документы…

Венсан хватал ртом воздух, и мэр несколько секунд подождал, когда он будет в силах говорить.

— Отвечай, нет смысла строить из себя героя… Где документы?

Проводник с трудом поднялся и прислонился к стене.

Увидев его окровавленное лицо, Серван зарыдала и стала яростно рваться, пытаясь разорвать ремень, превративший ее в узницу. Чтобы прийти на помощь Венсану.

Тот слабо задышал, обретая дар речи.

— Сдохни! — прошептал он. — Вы и ваши сыновья, вы все кончите свои дни за решеткой…

Андре вздохнул и сделал знак своему подручному.

Порталь приступил к исполнению своих обязанностей: прижал Венсана к стене и уже занес руку, но, к всеобщему удивлению, Эрве остановил его порыв.

— Так мы ничего не добьемся! — объяснил он с улыбкой.

Удивленный Порталь тупо посмотрел на него и выпустил Венсана; тот медленно соскользнул по холодной каменной стене.

— Наш проводник не заговорит! — продолжал Эрве. — У него голова прочная, как кусок дерева! И он привык к побоям: мальчишкой он получил их выше крыши! А потом, если слишком искалечить его, не поверят, что он сорвался со скалы…

Венсан поднял на него глаза. Эрве, самый гнусный из семейства Лавесьер. Дикое лицемерное животное с огромной дырой вместо сердца.

Кто же вырвал у него сердце?..

— У него дубовая голова, но нежное сердце! — продолжал Эрве, повернувшись к Серван.

Все взгляды устремились на девушку.

Венсан закрыл глаза. Негодяй получил чего хотел.

— Отвяжите девушку, Вертоли! — приказал Эрве.

Аджюдан выполнил приказ, и Серван оказалась лицом к лицу с Эрве. Медленно отступая, она отчаянно искала выход из ловушки.

Затравленная лань.

— Не тронь ее! — завопил Венсан.

— Я буду с ней миндальничать!

Серван почувствовала, как спина ее уперлась в стену. Достав из кармана финский нож, Эрве схватил девушку за волосы и, приставив лезвие к ее горлу, заставил подойти к столу. Когда он грубо толкнул ее на стол, она наконец очнулась и стала так яростно сопротивляться, что Порталь вынужден был прийти на помощь приятелю, чтобы обездвижить тигрицу. Он держал ее за руки, Эрве схватил за шею. Потом он повернулся к Венсану.

— Представляешь, что я могу с ней сделать с помощью этой железки? — вызывающе произнес он, поигрывая сверкающим лезвием.

— Оставь ее!

Эрве смотрел на Серван, все ниже наклоняясь над ней.

— А что, правда про тебя рассказывают? Говорят, ты не любишь настоящих мачо?.. Хочешь попробовать со мной?

Она выругалась и забила ногами в воздухе. Но когда рука Эрве скользнула под ее футболку, она в ужасе закричала.

— Отпусти ее! — воскликнул Венсан. — Я отдам вам все, что хотите! Только отпустите ее…

Андре и Эрве обменялись победоносными улыбками, в то время как Порталь, похоже, был сильно разочарован. Только Вертоли, словно окаменев, молча стоял возле двери.

— Мы тебя слушаем, — произнес мэр.

— Я… спрятал все в приюте Эрб-Бланш.

— И кто должен прийти туда и все забрать?

Вместо ответа Венсан застонал.

— Я жду, Лапаз!

— Этот человек ничего не знает…

— Я хочу знать, кто он!

— Клянусь, я ничего ему не сказал! Он ничего не знает! Забирайте дубликаты, и все будет кончено.

— Ты, наверное, хочешь, чтобы Эрве занялся твой подружкой?

— Нет! Я… я солгал! Я только спрятал документы… но никому о них не сказал… У меня не было времени! Я решил, что… что кто-нибудь в конце концов найдет их…

— Ты издеваешься надо мной?

Андре с силой приподнял его и ударил головой о каменную стену.

— Отвечай, Лапаз! — надсадно проорал мэр.

Венсан не отвечал: он потерял сознание.

Андре отшвырнул его, явно довольный полученным признанием. Серван забилась в угол комнаты, дав волю слезам и бросая растерянные взгляды на лежащего без сознания Венсана.

Или уже мертвого?

— Теперь можно избавиться от них обоих! — подвел итог мэр.

— Ты так думаешь? — возразил Вертоли. — А если он солгал?

— Солгал?

— Да, и документов там нет?

Несколько минут Андре размышлял, потом распорядился:

— О’кей, я проверю… Вы их сторожите. Я быстро съезжу туда и дам знать, что все в порядке.

— Но это займет слишком много времени! — вспылил Эрве.

Андре посмотрел на часы: 23:30.

— У нас еще есть время! Я предупрежу вас по телефону…

— Здесь мобильный не пробивает!

— Хорошо, я поднимусь! Вернусь до рассвета… В любом случае у нас нет выбора.

— У меня с собой полицейская рация, — напомнил Вертоли. — А в джипе вторая, так что все в порядке.

— Отлично! — воскликнул Андре. — В таком случае я вам сразу скажу, как обстоят дела, и вы сможете избавиться от них.

Натянув куртку, он взял свое ружье и исчез в лесном мраке.

Глава 31

В горном приюте на столе сидел Эрве Лавесьер, на скамье устроился Порталь, а на полу скорчилась Серван.

Каждый на своем месте.

Аджюдан Вертоли нервно мерил шагами комнату вдоль и поперек; происходящее вызывало у него отвращение. Впереди ночь кошмаров… Ему ужасно хотелось все бросить, но такой поступок требует мужества, которого у него никогда не было. А может, он уже забыл, что это такое.

Воспользовавшись тем, что он повернулся к ней спиной, Серван встала.

— Не двигайтесь! — заорал ее шеф.

— Я… хотела позаботиться о Венсане…

Он с удивлением взглянул на нее:

— Хорошо. Но только не пытайтесь…

— Не буду, — заверила она.

Она подошла к лежащему на полу проводнику, к которому постепенно возвращалось сознание. Помогая ему сесть, она прислонила его к стене и осмотрела раны: надбровная дуга и левая скула сломаны, один глаз опух, губа рассечена.

Боксер в нокауте.

Опустившись перед ним на колени, она достала из кармана бумажный платок и стала стирать с лица кровь.

— Мне нужно немного воды, — попросила она у Вертоли.

— Здесь тебе не гостиница, — напомнил Эрве, закуривая сигарету. — Незачем за ним ухаживать, все равно сдохнет.

Однако Вертоли взял старую кастрюлю и под презрительным взглядом Лавесьера исчез в ночи. Через несколько минут он вернулся с ледяной водой. Серван опустила платок в воду и обмыла лицо Венсана. От холодного прикосновения он пришел в себя и сумел поймать взгляд девушки.

Отчаявшийся.

— Серван, я… Я должен был держать тебя подальше от этой истории… Прости меня.

— Мне нечего тебе прощать, совсем нечего…

— Как трогательно! — забавлялся Эрве. — Ладно, я иду отлить… Сторожите хорошенько голубков!

Он вышел. Порталь не сводил глаз с необычной пары.

Смотрел он главным образом на Серван, которую, несмотря на ее измученный вид, находил очень даже хорошенькой.

Но та видела только Венсана и всеми силами старалась ему помочь.

— Довольно, хватит! — крикнул Порталь. — Кончайте любезничать! А ты вернись на место.

Но Серван даже головы не повернула. Тогда гигант бросился к ней, схватил за руку и оторвал от пола, едва не вывихнув ей плечо. Она пронзительно вскрикнула, отчего Вертоли встрепенулся.

— Когда я с тобой разговариваю, ты должна слушаться! — проревел Порталь.

— Оставь ее! — приказал аджюдан.

— Что? Отвяжись от меня!

— Оставь ее в покое! — повторил жандарм.

— Не тебе тут командовать!

Вертоли сжал челюсти и отступил. Мериться силами с Порталем бессмысленно.

Гигант потащил Серван к столу. Идея фикс: он остался неудовлетворенным.

— Вертоли, прошу вас, сделайте что-нибудь! — умолял Венсан изо всех оставшихся у него сил. — Не позволяйте ему…

Аджюдан колебался; несмотря на холод, его лоб покрылся капельками пота. В конце концов он открыл дверь и позвал Лавесьера. Тот явился, когда Порталь неловко пытался раздеть Серван.

— Призови своего пса к порядку! — попросил Вертоли.

Эрве бросился на Порталя и оттащил его.

— Ты чего? Ты же только что сказал, что можно…

— Идиот! — завопил Лавесьер. — Когда они найдут ее тело, они произведут вскрытие.

— Ну и что?

— А то! Если ты ее поцелуешь, они обнаружат твою ДНК, кретин!

Нахмурив лоб, громила стал соображать. Пришлось согласиться: Эрве прав. Потому что Эрве прав всегда. Потерпев неудачу, Порталь молча выскочил на улицу.

Серван подбежала к Венсану; она только что избежала самого худшего, но над ней по-прежнему висела угроза смерти. Она с яростью смотрела на Вертоли и Лавесьера, словно хотела уничтожить их взглядом.

— Что ты так на меня уставилась? — спросил Эрве. — Понравился, что ли? Или как?

— Меня тошнит от тебя! Ты ничтожество, подонок!

— О! Маленькая лесби, оказывается, не робкого десятка!

— В любом случае я знаю, что когда-нибудь ты заплатишь! И твой сын вместе с тобой окончит свои дни в тюрьме!

— Мой сын?

И он разразился хищным смехом.

Смехом гиены.

Подойдя к ней так близко, что Серван вжалась в стену, он произнес:

— Слушай меня, моя красавица: мой сын никогда не сядет в тюрьму, что бы ни случилось! И знаешь почему? Потому что он не имеет никакого отношения к этой истории… Надо было читать дальше мемуары Жозефа! Когда убили Лору, Людовика здесь не было… Спросила бы лучше Вертоли, почему он здесь… Потому что ты, похоже, ничего не поняла!

Серван судорожно пыталась сообразить, о чем он говорит, но Венсан мгновенно разгадал его загадку.

— Там был твой сын, Вертоли, точно? — вскричал он.

— Николя? — изумилась Серван. — Но… это невозможно! Он такой…

Она была совершенно ошеломлена таким открытием.

Николя — убийца? Молодой человек, казавшийся таким милым, таким чувствительным, таким уравновешенным.

И таким печальным.

Словно нес на плечах неподъемный груз… Она вспомнила, как он плакал на берегу реки…

Мне очень жаль, что у вас есть причина для слез.

У меня их тысячи. Тысячи…

Или всего одна, подытожила Серван.

Аджюдан повернулся к ним спиной, не осмелившись встретить лицом к лицу брошенное ему обвинение. Стыд давил его словно клещами, он рывком расстегнул воротник мундира.

Да, его сын виновен. В том, что связался с Себастьяном, в том, что следовал за ним по его темным тропам. Сегодня Николя за это расплачивается, — возможно, лучше было бы, если бы он искупал свою вину в тюрьме. Потому что сейчас ему приходится ежедневно давать транквилизаторы, чтобы он не выбросился из окна или не сунул голову в петлю.

Каждый день Николя поднимался на голгофу, и это гораздо тяжелее, чем пребывание в тюрьме или смерть.

Выгорал изнутри, день за днем. И скоро от него останется один лишь пепел…

Вертоли часто говорил себе, что лучше бы он донес на собственного сына, вместо того чтобы покрывать его.

Покрывать его и покрывать себя, разумеется. Ибо в конечном счете ради кого он хранил молчание: ради Николя или ради себя?

Чего он больше опасался? Смотреть, как сын отправляется за решетку или запятнать себя позором?

Прослыть отцом убийцы, вот чего он больше всего боялся.

В эту апокалиптическую ночь он ненавидел Лавесьеров, ненавидел сына. Ненавидел себя самого. Но невозможно повернуть время вспять: он приговорен идти до конца.

Неподвижный, стоя спиной к обеим жертвам, он, сознавая свою трусость, сдерживал слезы бессилия. А Венсан с гневом продолжал:

— Значит, все эти годы ты знал, что моя жена умерла, но делал вид, как будто ничего не случилось? Ты мне говорил, ты… Как ты мог, Вертоли? Жалкий подлец…

— Мой сын не убивал Лору! — огрызнулся аджюдан. — Он всего лишь оказался там в плохую минуту…

— Как бы не так! — оборвал его Эрве. — Твой сын так же виновен, как и мой племянник! Не надо делать из него святого… Впрочем, если бы этого не случилось, ты бы не был с нами сегодня! А сидел бы в тепле своей поганой казармы!

— Если бы этот сукин сын не увлек Николя, он бы…

— Не смей оскорблять Лавесьеров! — пригрозил Эрве. — Иначе кончишь в пропасти вместе с этой парочкой… Усек?

— Я слишком вам нужен! — саркастически усмехнулся Вертоли.

— Ты уверен? Сторожевому псу всегда можно найти замену! Так что когда псу указывают место, он должен покорно идти к себе на подстилку! Ясно?

Рука Вертоли легла на рукоятку «беретты», что, впрочем, не произвело никакого впечатления на Эрве. Серван и Венсан затаили дыхание, надеясь, что между их тюремщиками вспыхнет ссора, которая может плохо кончиться для одного из них. Но мужчины лишь обменялись гневными взглядами: два самца, пытавшиеся безрезультатно запугать друг друга.

Аджюдан первым опустил взор в знак поражения, и Эрве вернулся на место, наслаждаясь победой.

Ярость, переполнявшая сердце Серван, заставила ее снова обратиться к шефу:

— Как вы могли нас так подставить, Вертоли?

— Да заткнись ты, черт побери!

— Вы больше не имеете права мне приказывать! Я не подчиняюсь подонкам!

— Однако эта малышка мне нравится! — усмехнулся Эрве.

Он подошел к девушке, и она мгновенно умолкла.

Этот тип повергал ее в ужас.

Встав на одно колено, Эрве рукой в перчатке из черной кожи погладил ее по лицу:

— В конечном счете я, пожалуй, проведу с тобой немного времени…

Серван показалось, что ее коснулась сама смерть. Она замерла, онемела, заледенела с головы до ног.

— Есть кое-что, что я хотел бы знать, Лапаз, — продолжал Эрве с гаденькой улыбочкой. — Теперь, когда ты все равно сдохнешь, ты можешь сказать… Ты действительно спал с ней?

— Какое твое собачье дело? — ответил Венсан.

— Да, он спал со мной! — выкрикнула Серван.

Удивленный, Эрве убрал руку.

— Потому что мы любим друг друга! — продолжала она. — И ты можешь совершать любые подлости, но этого тебе не изменить. Ты никогда не разорвешь то, что нас связывает…

— Однако у нее и темперамент, а, Венсан? — хмыкнул Эрве. — Похоже, скучать тебе не пришлось! Жаль, что все так скоро кончится!

— Это ты скоро кончишься, — ответил проводник.

— Нет, я буду жить еще много лет. А для тебя это вопрос минут…

Лавесьеру, похоже, начинала нравиться его жестокая игра.

— Хочешь, я развлеку тебя? — неожиданно предложил он. — Ты же, наверное, хочешь знать, как умерла твоя жена? А если принять во внимание, что тебе самому жить осталось не слишком долго, я вполне могу сделать тебе такой подарок…

Сердце Венсана болезненно сжалось; если бы только он не был связан!..

— Я все прекрасно помню, словно это случилось вчера, — начал Лавесьер. — Однажды утром Себастьян позвонил мне и попросил о помощи. Он не сумел связаться с отцом и, понятное дело, позвонил мне… Это было в мае, пять лет назад. Себ и сын нашего дорогого друга Вертоли браконьерничали вблизи Валлоне… Они вышли рано утром, хотели добыть серну… их там полно! Идеальное место, идеальное время… Туристов еще нет, оба смотрителя в отпуске, вокруг никого… Никого, кроме… твоей жены! Мальчики столкнулись с ней нос к носу… Неудачно, правда? Заметь, Лора никогда не умела использовать свой шанс. Доказательство — она втюрилась в тебя!

— Мудак! — разбитыми губами произнес Венсан.

Эрве притворился, что не услышал, и бесстрастным тоном продолжал:

— Она, наверное, переночевала в горном приюте и, возвращаясь в деревню, застала их на месте преступления. Они подстрелили серну… Роскошное животное! Мальчики попытались договориться с ней, но она ничего не хотела слышать, такая же упертая, как ты… Она обещала сообщить куда следует, вызвать их к судье… как будто они преступники! Заметь, все неприятности из-за этого долбаного парка. Словом, твоя жена заупрямилась, Себастьян разнервничался… пригрозил ей, она испугалась, попыталась убежать… и Себ выстрелил. Ты же знаешь, малыш отличный стрелок… Мы с Андре научили его. В общем… они позвонили мне, и я приехал вместе с Андре и Порталем. Ты бы видел этих сосунков! Оба в полнейшей панике… Когда мы прибыли, они стояли возле твоей маленькой женушки. Но, видишь ли, она еще была жива…

Венсан представил себе раненую Лору в руках своры негодяев. Расплавленный металл разливался по венам, металлический винт дробил на части внутренности. Он закрыл глаза, а когда открыл, они блестели тысячью огней — к величайшему удовольствию его палача.

Серван стискивала его руку, стремясь придать ему мужества перенести это испытание. Скорее всего, последнее перед последним прыжком.

В эту минуту в домик вошел Порталь; вернув себе хорошее настроение, он сел на скамью, желая принять участие в спектакле.

— Она получила пулю в бедро, — продолжал Эрве. — И истекала кровью. Мы с Андре посоветовались, что можно сделать: оставить ее подыхать на месте опасно… Кто-нибудь мог наткнуться на нее, пока она еще жива, и тогда она донесет на Себастьяна… Принимая во внимание еще и браконьерство, мальчики могли загреметь надолго… На очень долго.

Венсан безуспешно пытался развязать веревку, стягивавшую ему руки. Ему нужны руки, чтобы убить эту сволочь. Задушить, размозжить череп, вырвать глаза, сердце, кишки.

Уничтожить его.

Сейчас это его единственная цель.

— Хочешь знать, что было дальше? — спросил Эрве, закуривая очередную сигарету.

— Я хочу убить тебя!

— Сожалею, но не получится… Но если тебе интересно, я расскажу…

Когда Лора увидела нас, она была еле жива. Смертельно напуганная, она потеряла много крови. У мальчиков не хватило решимости добить ее, но она знала, что мы-то сделаем свое дело… Ах, что за красоточка эта Лора! Мы всегда сожалели, что она сделала неправильный выбор, что влюбилась в такого кретина, как ты! В то утро она умоляла нас… Если бы ты только ее видел! Она ползала перед нами…

Из глаз Венсана полились обжигающие слезы.

— Ну вот, он уже расплакался! — с сожалением произнес Лавесьер. — Настоящие крутые парни не плачут! Заметь, ты всегда рыдал из-за женщин… Потому что твой отец часто избивал тебя в детстве! Конечно, вот у тебя мозги и свихнулись…

— Прекратите! — умоляющим тоном воскликнула Серван.

— Почему? Я всего лишь рассказываю, как прошли последние минуты жизни его жены! Он хотел все знать? Ну вот, сейчас все и узнает… Итак, я остановился на том, что Лора умоляла нас. Очень трогательно… Я бы сказал — душераздирающе! Очень хотелось ее утешить… Она звала тебя, но ты был далеко, как обычно, шатался неизвестно где! Короче, мы с Андре постановили прекратить ее страдания… Грязную работу пришлось сделать мне. Пуля в голову… Она скончалась на месте, мгновенно, совсем одна… И тут нас посетила мысль обставить все так, словно она тебя бросила. Мы забрали ее вещи, а потом пустили слух, что она сбежала с каким-то туристом… Уловка удалась. Даже ты ничего не заподозрил! Идеальное преступление… Если бы только этот ублюдок Мансони не шатался в тех же краях…

— Где она? — вскричал Венсан надломленным голосом.

— Ты хочешь знать, где ее труп? Мы сделали все, чтобы он исчез.

— Где? — прорычал проводник.

— Успокойся, старина! Понимаю, ты разволновался, но… Я тебе гарантирую, ее никто не сможет найти.

— Где вы ее похоронили? — со слезами в голосе спросил Венсан.

— Похоронили? Ты смеешься, это слишком рискованно! Закопанное тело всегда можно откопать… Мы отправились к Гинтоли…

Венсан широко распахнул глаза, перестал дышать. Серван же пыталась вспомнить, кто такой Гинтоли… Смятение, царившее у нее в голове, замедляло работу нейронов. А когда она наконец вспомнила, у нее перехватило дыхание.

Гинтоли, деревенский мясник.

Но они же не… не могли расчленить ее?

Эрве выдержал паузу.

— В то время Гинтоли разводил свиней…

И завершил фразу улыбочкой еще гаже прежней:

— Собственно, не могу сказать с уверенностью, что она была мертва, когда я бросил ее на корм оголодавшим хрюшкам!

— Довольно! — раздался голос аджюдана. — Ты и в самом деле мерзок!

— А ты не вмешивайся, не тебе судить! — ухмыляясь, отозвался Эрве. — Надо же было от нее избавиться?

Чтобы скрыть нарастающую в нем тревогу, Порталь рассмеялся вместе с приятелем. Эта история вот уже пять лет преследовала его во сне. Пять долгих лет один и тот же кошмар являлся ему с завидной регулярностью. Образ той женщины, тело той женщины…

— Жаль, что Гинтоли больше не разводит свиней! — вздохнул Лавесьер. — Сегодня вечером мы бы подкинули им жратвы! И, как ты понимаешь, Лапаз, я бы не стал тебя приканчивать перед тем, как бросить в загон… Исключительно, чтобы отплатить тебе за тот миленький шрам, что ты оставил у меня на носу!

Но Венсан его больше не слушал. Он плакал, упершись лбом в колени. Представляя, как чудовищные свиньи пожирают еще живую Лору.

— Впрочем, про свиней я пошутил! — неожиданно произнес Эрве.

Проводник поднял голову, сквозь слезы устремив взгляд на своего врага.

— Но не торопись, именно Гинтоли протянул нам руку помощи… Ведь разделывать еще теплое мясо — его специальность!

Венсан изо всех сил ударился головой о стену. Он хотел размозжить ее, чтобы больше не слышать этих омерзительных слов, покончить с жуткими картинами, которые рисовало ему его воображение.

— Вы подлец! — прошептала Серван, обнимая голову Венсана. — Настанет день, когда вам придется ответить за свои поступки! И если людское правосудие об этом не позаботится, значит это будет правосудие Господа!

Сидя на скамье, Порталь словно уменьшился в размерах. Божий суд. Страшный суд…

Он вспоминал пугающие картинки: человечки, кипящие в адских котлах.

— Правосудие Господа? — повторил Эрве. — О чем ты говоришь, малышка?

— Когда предстанете перед Ним, тогда узнаете!

Он в упор взглянул на нее.

— Вот ты точно скоро предстанешь перед Господом, — ответил он. — Так что готовься…

Венсан все еще плакал, и Серван крепко обняла его. Вертоли снова застыл перед дверью, руки за спиной, отстраненное выражение лица.

В комнате повисло тяжелое молчание.

Даже Эрве прекратил источать яд. Исповедавшись своему врагу, он почувствовал облегчение. Но ни о чем не жалел. Он действовал как до́лжно, защищал того, кого нужно защищать: кровные узы требуют некоторых жертв. И поэтому сегодня ночью он готов пойти на преступление. Ему ничего не стоит убить Лапаза, он лишь получит удовольствие, правда ненадолго. Ненавидеть Эрве был готов всегда, а вот любовь давалась ему с трудом. Лапаза он ненавидел с детства. Их отцы ненавидели друг друга; можно сказать, что ненависть друг к другу была заложена у них на генетическом уровне.

Однако настоящая, истинная ненависть пришла тогда, когда Лора бросила его, а через несколько недель оказалась в объятиях Лапаза. В постели Лапаза.

И хотя их короткая связь оборвалась совсем не из-за Венсана, Эрве счел себя оскорбленным.

Лапаз отравлял ему жизнь, поэтому его следовало устранить, только и всего.

А вот устранить малышку Серван не столь приятно. Необходимо, но неприятно. Как Лору.

Затянувшееся молчание сдавливало виски. Рыдания Венсана отдавались в сердце Серван. Но прикосновения ее ласковых рук в конце концов успокоили его. Учащенное дыхание замедлилось, он пришел в себя.

Спасти Серван.

Минуту назад он практически забыл о ней.

Он не позволит ей умереть. Как позволил умереть Лоре.

Когда он едва слышно прошептал Серван на ухо несколько слов, та с недоумением посмотрела на него. Но подчинилась, не пытаясь понять.

Слегка отстранившись от него, она опустилась на колени и молитвенно сложила руки:

— Отче наш, сущий на небесах…

Вертоли развернулся, удивленный таким поворотом дела.

— Да святится имя Твое…

— Заткнись! — неожиданно заорал Порталь.

— Да приидет царствие Твое…

— Тебе велели заткнуться! — пригрозил Эрве. — Хочешь, чтобы я тобой занялся?

— Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

— Черт! Это неправда! — заорал, вскакивая, Порталь. — Заткнешься ты, наконец?

Он чувствовал, как языки адского пламени уже лижут пальцы его ног, он стал задыхаться.

Несмотря на угрозы, Серван продолжала:

— Господи, прими Венсана в лоно Твое, ибо он праведник, прими раскаяние его и облегчи его страдания… В безграничной доброте своей даруй ему прощение за все ошибки, кои он совершил…

— Все, хватит! — решительно произнес Эрве. — Порталь, задвинь их в кладовку!

Сделав шаг, гигант внезапно остановился перед Серван: она напомнила ему Святую Деву из его детства. Ту, что стояла на ларе в столовой. На коленях, в пыли, закрыв глаза, девушка неумолимо и истово разоблачала их преступления перед Господом.

— Воздай по справедливости убийцам и подлецам…

— Чего ты ждешь, Порталь? — прикрикнул на него Эрве.

— Господи, соедини Лору и Венсана в царствии Твоем и…

Порталь с тревогой смотрел на приятеля, терявшего терпение.

— Послушай, ты, кретин! Делай, что тебе говорят!

Так как Порталь боялся Эрве больше, чем Господа, он подчинился. Затащив в кладовку Серван, он проделал то же с Венсаном, швырнув его на пол. Затем закрыл дверь и запер ее на задвижку.

С облегчением.

Узники очутились в полной темноте.

— Ничего не видно! — в ужасе прошептала Серван.

— Наши глаза постепенно привыкнут, — обнадежил ее Венсан.

— Ты просил меня помолиться, и вот что из этого вышло! — прошептала она.

— У нас появился шанс, именно этого я и хотел.

— Ох… И что мы будем делать?

— Нужно найти способ выбраться отсюда… Пока мэр не вернулся из Эрб-Бланш, они нас не убьют. А ему придется преодолевать подъем…

— У Вертоли есть рация! Лавесьер, как только обыщет приют, позвонит им из джипа!.. Ты мог этого не слышать, потому что был без сознания.

— Черт, значит, у нас гораздо меньше времени, чем я думал… Тебе надо развязать меня!

Она начала трудиться над узлом, но через несколько минут признала свое поражение.

— Не получается! — с отчаянием прошептала она. — Очень туго!

— Пробуй еще!

— Подожди! Они оставили мне сигареты! А в пачке есть зажигалка…

Он услышал, как она шарит в кармане брюк, и через несколько секунд крошечный огонек осветил его лицо.

— Повернись, я пережгу веревку…

В чулане слегка запахло паленым, и Венсан не смог сдержать возгласа боли.

— Ай! Ты сожжешь мне руки!

— Тише! Они нас услышат! И черт возьми, прекрати дергаться!

Она на несколько секунд отвела огонек, но потом снова приступила к делу. Венсан сжал зубы и вскоре почувствовал, что руки его свободны.

— А теперь? — спросила Серван.

— Мы смоемся через крышу!

Подняв голову, она заметила слабый свет.

— Ты знал, что здесь есть окно? — удивилась она.

— Конечно!

— Но как мы поднимемся наверх?

Взяв у нее зажигалку, он осветил чулан:

— Сейчас я поставлю эти ящики один на другой, мы заберемся на них…

— Но мы поднимем шум, и они нас услышат!

— Тебе придется петь!

— Петь?

— Да, или кричать! Так шуметь, чтобы они слышали только тебя!

Венсан на цыпочках подошел к двум деревянным ящикам с инструментами, оставленными сотрудниками из Национального департамента лесного хозяйства. Серван принялась молотить кулаками в дверь.

— Выпустите меня! — кричала она. — Прошу вас!

Пока она разбивала руки об дверь, Венсан подтащил первый ящик под мансардное окошко.

— Выпустите меня отсюда! Мне страшно в темноте!

Они услышали смех Эрве. И его ответ:

— Заткнись, дорогая! И молись своему Господу!

— Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь!

С нечеловеческим усилием Венсан поднял второй ящик и поставил его на первый. Из-за резкой боли в ребрах он на миг перестал дышать, но останавливаться было нельзя, что бы с ним ни случилось. Пока Серван срывала голосовые связки, он вскарабкался на импровизированную лестницу и попытался открыть мансардное окно, придавленное снаружи толстой веткой лиственницы. С большим усилием он освободил проход.

— Сюда! — прошептал он.

Серван прекратила кричать и всунула в ручку двери стул. Затем взобралась на ящик и очутилась в объятиях Венсана. Он выбрался первым; оказавшись на крыше, он опустился на колени и протянул ей руку. Она без труда присоединилась к нему, и, помогая друг другу и используя вместо лестницы ближайшую лиственницу, они спустились вниз. На земле Венсан схватил Серван за руку:

— За мной!

Она подумала, что они начнут спускаться к ущелью, но Венсан направился в противоположную сторону.

— Почему мы не пойдем той дорогой, которой пришли сюда?

— Слишком опасно! Мы рискуем напороться на Андре! А учитывая, что те, кто остался позади, бросятся за нами в погоню, мы окажемся в ловушке…

Она больше не задавала вопросов и последовала за ним в темный лес, сомкнувшийся за ними и скрывший их от глаз преследователей. Вцепившись в руку Венсана, Серван молча благодарила Господа.

В домике трое мужчин пытались скоротать время. Порталь вертел на столе свой «опинель», а Эрве развлекался зажигалкой.

Вертоли, чьи нервы были напряжены до предела, а уколы совести напоминали укусы роя ос, ходил кругами вокруг стола. В конце концов в земляном полу образовалась небольшая канавка.

— Что-то малышки больше не слыхать! — неожиданно заметил Лавесьер.

— Наверное, они на прощанье… — грязно усмехнулся Порталь.

— Однако я бы удивился, если бы проводник был еще на это способен.

Эрве трижды постучал в дверь:

— Эй, голубки? Что-то вы затихли!.. Дорогая? Ты что, от страха окочурилась?

Внезапно затрещала рация.

Аджюдан снял ее с пояса, и на другом конце раздался голос Андре:

— Вертоли, ты меня слышишь?

— Слышу…

— В Эрб-Бланш ничего нет! Я обыскал все! Мерзавец-проводник разыграл нас!

Порталь и Эрве подошли к жандарму, чтобы получить указания мэра.

— Что делать? — спросил аджюдан.

— Пытайте девку до тех пор, пока Лапаз не скажет правду!

Эрве вырвал рацию из рук Вертоли и раздраженным тоном обратился к брату:

— Да нет никаких улик, Андре! Ты что, не понял, что он с самого начала держал нас за дураков?

Мэр ответил не сразу:

— И все же надо убедиться! Попытайся заставить его говорить! Я возвращаюсь.

— Хорошо! — вздохнул Эрве. — Но я уверен, он блефовал…

Связь отключилась, и Лавесьер бросил рацию на стол.

— Черт, опять мы теряем время!.. Ладно, слышали, что сказал Андре? — жестким голосом произнес он. — Надо узнать, существуют ли эти гребаные дубликаты!

— Я согласен с тобой, — примиряюще промолвил Вертоли. — Лапаз все придумал, чтобы выиграть время…

— Ну да, но мы все равно выполним все, что сказал мой брат, — ответил Эрве.

— Нельзя же убить их прямо здесь!

— Не дрейфь, погонник! Тебе не придется пачкать ручки… Мы с Порталем сами займемся малышкой. И Лапаз скажет нам правду, я тебе гарантирую!

— Не смейте ее трогать! — возмутился аджюдан. — Я запрещаю вам касаться Серван!

Лавесьер с презрением отодвинул его с дороги:

— Ты ничего не можешь нам запретить. А если у тебя кишка тонка, подожди снаружи.

Он отодвинул задвижку и попытался открыть дверь чулана. Но что-то изнутри мешало ему. Не менее минуты он боролся с дверью, потом повернулся к Порталю:

— Выломай мне эту чертову дверь!

Великан разбежался и изо всех сил ударил плечом. Дверь поддалась, и, увлекаемый собственным весом, Порталь с грохотом приземлился возле деревянных ящиков. Эрве и Вертоли вошли следом и тотчас поняли, что пленники сбежали.

— Ах ты, дерьмо на говне! — заревел Эрве.

Порталь медленно поднялся, оглушенный падением, и трое мужчин, собрав вещи, выскочили на улицу.

* * *

Серван дышала все тяжелее, Венсан подбадривал ее:

— Давай, идем!

После того как они выбрались из приюта Конжермана, последние полчаса он буквально волок ее за руку.

— Я не могу больше, — прохрипела она.

И, споткнувшись о камень, рухнула на тропинку. Уже в третий раз после их побега. Венсан помог ей встать, и она зарыдала.

— Я больше не могу идти, Венсан! — простонала она. — Я… мне тяжело дышать!

— Успокойся! Мы должны уйти как можно дальше…

Силы оставили ее. Полчаса бега по ночному влажному лесу. В сопровождении страха. По трудному склону. Она опустилась на колени, Венсан сел на корточки рядом с ней. Обнял ее за плечи, но она замотала головой. Словно говоря «нет».

— Надо добраться хотя бы до следующего приюта, — ласково объяснял он. — Там мы наверняка найдем фонарик… Мы скоро придем в Бэсс-де-Лоржеас, дальше спустимся…

— Я больше не могу…

— Я понесу тебя!

— Нет, я слишком тяжелая…

Он взял ее на руки и пошел, очень медленно. Он не знал, идут ли убийцы за ними или сбились со следа, спустившись в ущелье. Возможно, они разделились на две группы.

Возможно, они уже сзади, совсем рядом.

Он не знал, надолго ли ему хватит сил нести ее. По логике он давно должен был упасть.

Но он шел вперед, шаг за шагом, метр за метром.

Спасти Серван.

Неожиданно он почувствовал, что она вся дрожит и стучит зубами. И услышал свист в ее воспаленных бронхах. Позабыв о своей боли, он попытался ускорить шаг. Отбросив страдания, усталость, страх. Даже ненависть. Ничто не должно его сдерживать. Любовь к Серван давала ему силы идти вперед.

Наконец они добрались до перекрестка лесных дорог, где стоял приют Бэсс-де-Лоржеас. Венсан тяжело дышал, глаза Серван, привыкшие к темноте, позволили ей разглядеть его изможденное лицо.

— Все в порядке? — шепотом спросил он.

— Да, — дрожащим голосом солгала она.

— Тебе холодно?

Казалось, лед сейчас покроет коркой все ее тело.

— Немного…

Он снял теплую куртку, отдал ей и остался в одной футболке.

— А ты? — забеспокоилась она.

— Нормально! Надень ее. Сейчас мы спустимся в приют… Сможешь идти?

— Попробую…

Венсан взял ее за руку, и они начали спуск. Ноги Серван дрожали и вскоре одеревенели, она испугалась, что сейчас упадет. Но упал Венсан, споткнувшись о корень. Ему показалось, что он пролетел по склону несколько метров и сломал еще несколько ребер. И все же он двинулся дальше. Вперед.

Наконец в темноте проступил домик приюта Лоржеаса. Венсан вышиб дверь, и они вошли. Зная каждый сантиметр этого приюта, он быстро нашел газовую лампу. Благодаря зажигалке Серван мягкий свет озарил комнату.

— Мы здесь заночуем? — с надеждой спросила она слабым голосом.

— Нет, я кое-что возьму, и мы пойдем…

С блуждающим взглядом она опустилась на стул. Венсан нашел старый рюкзак и затолкал в него собранные по углам сокровища: фонарь, железную флягу, одеяло, металлические стаканчики и миниатюрную плитку… Еще он нашел несколько пакетиков чая и кусочков сахара и тоже опустил их в рюкзак. Потом взял свитер защитного цвета, оставленный кем-то из смотрителей, и натянул поверх футболки.

— Идем, — приказал он.

Серван с трудом поднялась. Все тело болело, словно ее избили. Выйдя из домика, Венсан наполнил флягу из источника и плеснул в лицо ледяной водой. Раны мучили его. Этой ночью слишком многое причинило ему боль…

Он протянул руку Серван, и они углубились в лес, позабыв о тропинке.

— Куда мы идем? — в ужасе прошептала она.

— Найдем место, где можно спрятаться.

— Нужно вернуться домой, Венсан!

Ноги у нее подкосились, и он еще крепче сжал ее руку.

Он решил дальше не идти. Серван грозило переохлаждение, обезвоживание, полное истощение организма. Астма дала о себе знать, дыхание становилось прерывистым. Если он заставит ее идти, она может умереть, и он это знал.

— Почему мы не вернемся домой? — спросила она.

— Потому что они, возможно, уже ищут нас, и нам надо спрятаться… А лучше всего нас спрячет лес.

И все же еще добрых четверть часа они продирались сквозь заросли, пока наконец не вышли на крошечную поляну. Он снял рюкзак, расстелил одеяло у подножия лиственницы, усадил на него Серван и приготовил чай.

Если он ее не согреет, она не переживет эту ночь.

Серван стучала зубами, но сама она, похоже, этого не замечала. Она витала где-то далеко от земли, утопая в бесконечном кошмаре. Ее глаза смотрели в пустоту, руки безвольно висели вдоль тела. Венсан разогрел флягу на плитке, разлил кипяток по стаканчикам.

— Выпей! — приказал он.

Обжигающий сладкий чай. Настоящая роскошь для потерпевших крушение и чудом избежавших смерти. Серван выпила подряд два стакана и почувствовала, как тело ее постепенно согревается, а голова начинает соображать. Выйдя из пограничного состояния, она вернулась к жизни. Не менее кошмарной.

Но она нашла в себе силы заняться ранами Венсана. Остановила кровь, затекавшую ему в глаза.

Ей стало легче, и Венсан почувствовал облегчение. Он сумел спасти ее.

Пока.

— Очень больно? — спросила она.

— Да, чертовски! Особенно ребра…

— Банда негодяев! Если бы ты знал, как я ругаю себя за то, что верила Вертоли… Я ему полностью доверяла…

— Знаю, Серван. Это не твоя вина… Теперь попытайся заснуть.

— Я не смогу! Они могут появиться в любой момент!

— Здесь они нас не найдут, — заверил он. — Я погашу фонарь и буду сторожить.

— Мне холодно…

— Мне тоже!

— Сколько сейчас градусов?

— Не знаю… Один или два выше нуля, не больше. Мы на высоте двух тысяч метров… К счастью, небо затянуло, иначе мороз ударил бы сильнее!.. Иди сюда, будем беречь тепло!

Он лег на одеяло, она легла на него сверху, слушая, как на удивление спокойно бьется его сердце. Он завернул концы одеяла, накрыв ими их дрожащие тела.

Постель неважная, но лучше, чем никакая.

— Венсан?.. Я не хочу умирать…

— Ты не умрешь, я тебе обещаю.

— Но я хочу, чтобы ты тоже жил!

В темноте он улыбнулся:

— Тебе будет меня не хватать?

— Очень…

Она поднялась чуть повыше, и он ощутил ее дыхание на своей шее. Он хотел поцеловать ее, но не отважился, довольствуясь тем, что еще крепче прижал ее к себе.

— Говори со мной, пожалуйста, — молящим голосом произнесла Серван. — Мне страшно… Очень страшно.

Он не знал, что ей сказать. Образ Лоры не покидал его. Только ее имя шептали его уста.

— Что это за крики? — спросила Серван.

— Это ухает филин.

— Филин?

— Такая сова… Самая большая в Европе. У нее размах крыльев, как у королевского орла… Несколько лет назад думали, что она совсем исчезнет… Во Франции ее практически не осталось. Но потом, когда этот лес сделали природоохранной зоной, нам удалось убедить ее вернуться к нам. Парочка филинов обосновалась в здешней долине… Они очень красивы, с круглыми оранжевыми глазами и длинными хохолками над ними…

Он понял, что Серван заснула. Убедившись, что она спокойно дышит, он выключил фонарь, немного подтянул концы одеяла и предоставил свободу мыслям. И слезам.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Лора, Серван.

В сердце его хватало места…

Глава 32

Андре Лавесьер не терял времени. Предупрежденный о бегстве двух неудобных свидетелей, он собрал подкрепление. Гинтоли привел двух охотничьих собак, удивленных, что их тащат на охоту ночью. По дороге мэр подхватил сына и выдернул из постели Жюльена Мансони, который толком не понял, зачем прервали его сон.

Выследить двоих беглецов предстояло семерым охотникам.

Еще до рассвета они добрались до устья ущелья Сен-Пьер, где к ним присоединились Вертоли, Эрве и Порталь, спустившиеся из приюта Конжермана.

— И что? — грозно начал Андре.

— А ничего! — ответил его брат. — Они здесь не проходили, иначе бы мы их увидели… На этой чертовой дороге спрятаться невозможно!

— Видно, ты плохо знаешь Лапаза! — усмехнулся Мансони. — Если он захочет, то ты пройдешь рядом, не заметив его!..

— А тебя не спрашивают! — огрызнулся Эрве, изрядно уставший за бессонную ночь.

— Но как они могли от вас уйти? — поинтересовался мэр.

— Их заперли рядом в чулане, и… Я не знал, что там есть мансардное окно, — признался Эрве.

— Идиот! — завопил мэр. — Ты не способен даже покараулить девку и полудохлого чувака!

— Если бы ты не повелся на его трепотню о воображаемых уликах, спрятанных неизвестно где, мы бы сейчас тут не стояли! — огрызнулся брат.

Андре схватил его за ворот и резко притянул к себе:

— Закрой свою большую пасть, Эрве!

И, отпустив куртку, с силой оттолкнул его. Тот, потеряв равновесие, от неожиданности сел на землю. Разозленный, он вскочил на ноги, готовый драться с собственным братом.

— Теперь, когда ты свалял дурака, их надо найти, — примиряюще произнес мэр. — Пока мы все не оказались в дерьме.

В ответ Эрве только выругался, понимая, что напортачил именно он.

Достав из багажника джипа ружье, мэр бросил его к ногам Мансони.

— Возьми! — приказал он.

— В таких делах можете на меня не рассчитывать! — возразил начальник участка, наконец сообразивший, в чем дело.

— На тебя не рассчитывать? — повторил Андре. — Отлично… Если они ускользнут от нас, ты загремишь в тюрягу вместе с нами. Хорошенькая камера, девять квадратных метров, где ты сможешь ходить по стенкам лет этак девять… И, как догадываешься, в приятной компании!

Несмотря на опасность, нависшую над его головой, Себастьян не мог отказать себе в удовольствии насладиться моментом. Он давно мечтал отомстить Мансони…

— Я не убивал Лору! — напомнил Жюльен.

— Разумеется… Но шантаж и несообщение о преступлении тоже обойдутся немало… Еще как немало! И тебе, и твоей женушке!.. Не говоря уж о Кристиани…

Жюльен отступил на шаг:

— Что ты такое говоришь? Я не виновен в смерти Пьера!

— Ну же, не скромничайте, Мансони! — усмехнулся мэр. — Ведь это ты столкнул его в пропасть… Заметь, мы все понимаем, почему ты ликвидировал этого гаденыша! Он обнимался с твой женой… Мы все выступим свидетелями, обещаю тебе! Единственно, чего мы не понимаем, так это почему ты не убрал его раньше! Впрочем, тебе, наверное, нравилось ходить в рогоносцах, а?

Жюльен не нашел в себе сил ответить; петля все туже затягивалась вокруг его шеи, медленно перекрывая дыхание. Ловушка, в которую он сам себя загнал несколько лет назад. Сейчас же он понимал, до какой степени он омерзителен, как похож на тех, кто окружал его в этот предрассветный час, и занимавшийся день показался ему концом света.

— Подними ружье, — повторил Андре. — Иначе, клянусь тебе, ты пожалеешь о том, что проделывал последние пять лет. Ты даже представить себе не можешь, какую цену тебе придется заплатить…

Голос мэра острым сверлом буравил мозг Жюльена.

— Подними это чертово ружье, — еще раз приказал Лавесьер. — Говорю в последний раз.

Жюльен подчинился. Охваченный страхом и отвращением.

Отвращением к этим людям, частью которых стал он сам.

Он хотел бы никогда не появляться в этой долине. Или даже вообще не родиться на свет. Чтобы не переживать этот чудовищный момент.

На протяжении нескольких лет страх ни на миг не покидал его. Страх и чувство вины.

Почему?

Почему он не сообщил об убийстве? Еще хуже: почему решил извлечь из него выгоду? Почему он, совершенно добровольно, привел в действие тиски, постепенно сжимавшие его шею… В то майское утро, когда он увидел, как братья Лавесьер, Порталь и юнцы запихивают в багажник труп, он сначала решил предупредить жандармов. Тогда он не знал, что это труп Лоры, а когда узнал, было уже поздно.

Но Лора или кто-нибудь другой, разве это что-то меняет?

В то время он делал фильм о парке и снял эту сцену на видеокамеру. Однако, подойдя к казарме, он засомневался. И никуда не пошел.

И никому ничего не сказал. Он до сих пор не понимал, в чем причина его молчаливого сообщничества.

Часто, глядя в зеркало, он убеждал себя, что негуманно сажать этих юнцов в тюрьму, они же совсем еще мальчишки, тем более что, возможно, речь идет всего лишь о несчастном случае.

Но сегодня утром с лицемерными оправданиями покончено.

Вместо того чтобы отправить клан Лавесьеров за решетку, он предпочел молчать и выкачивать из них деньги.

Чтобы Гислен осталась с ним, не пыталась с ним расстаться.

Чтобы он мог наконец осуществить свои мечты. Ценой вечного кошмара.

Другие причины лучше не называть, потому что он, Жюльен Мансони, подонок до мозга костей. Подонок и трус. В мертвенном свете этой зари другого объяснения он не видел.

— А твой сын, Вертоли? Почему он не пришел помочь нам?

— Не втягивай в дерьмо Николя! — огрызнулся аджюдан.

— Да он сидит в нем по уши! — напомнил молодой Лавесьер. — Если я сяду, я утащу его за собой…

— Заткнись! — перебил его отец. — В любом случае он нам здесь ни к чему. Нам слабаки не нужны!

Вертоли не ответил. Да и к чему? Ему казалось, что происходящее вокруг — это всего лишь вымысел, кадры из плохого фильма, который ему приходится смотреть своими утомленными глазами, ибо остановить фильм он не может.

Подобно генералу, объясняющему план сражения, Андре стал излагать план облавы:

— Итак, у них только два пути: забраться в ущелье или пройти через Лоржеас и спуститься в Ондр…

— Они могут пройти ве́рхом, — напомнил Гинтоли, указывая на высившуюся за ними скалу.

— Невозможно, — возразил мэр. — Проводник еще смог бы, но не девчонка… Слишком сложно. Нет, они спустятся здесь или через Лоржеас, другого пути нет.

— Они, может, уже в Ондре, — подал голос Эрве.

— Нет, прошло слишком мало времени, — уверенно ответил Андре. — Напомню тебе, проводник искалечен… У них даже фонарика нет! Они наверняка где-нибудь притаились, дожидаясь рассвета… Так что делаем как на охоте: делимся на две команды. Одна обшаривает ущелья, другая движется в сторону Ондра. В каждой группе по собаке и рации.

Он быстро распределил обязанности, и никто не посмел его ослушаться.

Каждый из присутствующих чувствовал свою вину. Он или убивал, или промолчал.

Тайну, эксгумированную по ошибке, следовало во что бы то ни стало загнать обратно в гроб.

Мужчины, вышедшие на охоту, не знали жалости. Но уходили от ответа на вопрос, терзавший их мозг, ответа на главный вопрос: стоит ли моя свобода жизни двух невинных?

Ответ напрашивался сам. Поздно отступать, поздно каяться.

К тому же в глубине души каждый надеялся, что именно ему не придется пачкать руки.

Не я буду нажимать на курок. Кто-нибудь другой. А я закрою глаза, как всегда их закрывал. Отвернусь и буду смотреть в другую сторону.

В подлости есть что-то завораживающее. Возможно, потому, что она, в отличие от мужества, не имеет границ.

Андре Лавесьер давно это понял.

* * *

Серван бил озноб. Венсан накинул одеяло ей на плечи. Она тихонько застонала, но продолжала спать. Скоро рассвет, осталось немного. Холод достиг своей высшей точки. К счастью, их двое, они могут беречь тепло. Пресловутое животное тепло, незаменимое. Он ласково гладил ее белокурые волосы, спутавшиеся, запыленные, с застрявшими в них веточками.

Спасти Серван.

Два слова, которые он шептал беспрестанно, чтобы не поддаться сну. Чтобы она могла спокойно спать, он должен бодрствовать. Следить за приближением охотников, оставаться настороже. Он не имеет права потерпеть неудачу второй раз, не имеет права позволить умереть любимой женщине. Он ее спасет, он обязан это сделать.

Это вопрос воли. А он всегда отличался стальной волей.

Тогда почему он проплакал всю ночь? Как в ту далекую ночь, которую он уже плохо помнит. Когда он сбежал, чтобы не попасть под горячую руку разозленному отцу. Маленький мальчик, затерявшийся в лесу, в объятиях высоких деревьев, безоговорочно принявших его под свое покровительство. Наверное, именно в ту ночь он понял, что горы станут его убежищем. Его последним пристанищем.

Серван пошевелилась и застонала. Ей явно снился кошмар, и он поцеловал ее в лоб. Заледеневшие губы прижались к холодной коже. Она не проснулась, и он продолжил свое путешествие.

Его жизнь словно книга, написанная на небесах, между днем и ночью.

Самые прекрасные минуты — с Лорой, с Пьером. И с Серван.

А еще минуты жестокие, отвратительные. Те, которые хочется стереть одним взмахом волшебной палочки. Но он давно не верил в сказки.

С тех пор как тот человек разбил его детство, украл его детство, растоптал его детство. Когда его приятели беззаботно играли на школьном дворе, он заставил его стать убийцей.

Взросление пришло к нему вместе с ужасом.

Но он сумел выкарабкаться.

Это всего лишь вопрос воли. А его воля…

Проснувшись, Серван подняла на него глаза. Он постарался улыбнуться ей, и она не увидела его слез: тыльной стороной ладони он успел смахнуть их.

Она прижалась к нему, и он стал растирать ей спину, чтобы согреть ее.

— Я сделаю чай, у нас еще осталась вода, — прошептал он.

— Да… Мне холодно. И я хочу есть…

— Не сомневаюсь! Попробую найти тебе чего-нибудь перекусить…

— Здесь?

— Нет, составь мне список, я быстренько сбегаю в соседний супермаркет!

Она вымученно улыбнулась.

— Ты спал? — спросила она.

— Нет.

— Спасибо, что караулил меня… Большое спасибо.

Приблизив губы к его губам, она слегка коснулась их. Потом погладила его лицо, обезображенное убийственной людской злобой. Измученное ночными скитаниями. Жизнью скитальца.

Они лежали, вытянувшись во весь рост, он снизу, она сверху, и Венсан мечтал, чтобы это случилось при иных обстоятельствах. Мечтал оказаться в другом месте, другом, спокойном и живом мире. Мечтал растянуть утро, когда она будет готова переступить черту. Всем телом он чувствовал, что она готова любить его, даже если он всего-навсего мужчина.

Но смерть кружила рядом, пора трогаться в путь. Бежать дальше, дальше.

Он приготовил чай и собрал две горсти малины на завтрак. Несколько граммов сахара, чтобы придать Серван силы для бегства. Собирая вещи, он внимательно оглядывался, опасаясь оставить следы их пребывания.

Первые шаги дались Серван с огромным трудом. Тело замерзло, обездвижело; мышцы как каменные, связки словно деревянные.

Она вцепилась в Венсана, и тот принялся ласково и ободряюще уговаривать ее идти быстрее. До Ондра остался всего один спуск.

В половине седьмого утра солнце еще не выбралось из своей берлоги. Но его ранние лучи уже пронизали воздух, пробуждая птиц и деревья и призывая последние осенние цветы раскрыть им навстречу свои венчики.

— У меня болят ноги! — охрипшим голосом простонала Серван.

Она хромала все сильнее.

— Снимай ботинки, — сказал Венсан. — Я посмотрю…

Сев на камень, она стащила ботинки. На пятках у нее образовались огромные водянистые мозоли, и он из бумажного платка изготовил ей временную повязку.

— Так лучше? — спросил он, когда она сделала несколько шагов.

— Да, спасибо. Ты настоящий ангел…

Настоящий ангел… Венсан Лапаз — и ангел! Подобное сравнение заставило его улыбнуться. Его часто сравнивали с дьяволом. Он стольким людям причинил зло. Особенно женщинам. В голове мелькнуло воспоминание о прелестной Мириам… Но с этим покончено. Он изменился. Сегодня утром он осознал, что все пять лет мстил за себя из-за женщины, не перестававшей его любить. Никогда его не предававшей.

— Куда мы идем? — спросила Серван.

— Спустимся в деревню Ондр, а оттуда выйдем на шоссе, ведущее в Кольмар. Как только ступим на асфальт, мы спасены…

— А Ондр еще далеко?

— Часа полтора, не больше.

— И все? Но… почему мы не пошли туда ночью? Мы были бы уже в безопасности!

— Ты не могла идти дальше, — объяснил он. — Ты нуждалась в отдыхе, тебе надо было согреться.

— Я бы выдержала!

— Нет, Серван. Ты бы… умерла.

Она вспомнила свое странное ощущение, путешествие в неведомые миры, начавшееся, когда холод завладел ее телом, а потом и мозгом.

— Я бредила? — взволнованно спросила она.

— Ты сильно переохладилась.

— Как ты думаешь, где они сейчас?

— Надеюсь, ищут нас с другой стороны… В любом случае их всего четверо. А перед тем как выйти к Ондру, мы свернем с тропинки. И на всякий случай спрячемся, чтобы оглядеться.

Выглянуло солнце, но беглецы побоялись задать друг другу вопрос, мучивший их обоих: неужели это последний восход в их жизни?

Первые солнечные лучи, пусть еще не теплые, тем не менее производили бодрящее ощущение тепла. Серван пошла увереннее. Мышцы размялись, она зашагала в ногу.

Не отпуская руки Венсана.

Неожиданно ей показалось, что она больше никогда не отпустит эту руку. А эта заря станет началом ее новой жизни. И она позволила своим мыслям бродить по горным вершинам, блуждать по зеленым лугам и внушающим доверие скалам. Она думала о будущем, стремясь забыть об угрозе настоящего; об ужасе, разъедавшем ей внутренности.

И будущее внезапно обрело знакомое лицо. Огромные черные глаза; теплый спокойный голос. У будущего было лицо Венсана.

Нет, невозможно. Это ошибка. Еще одна обманка, подкинутая страхом.

И все же она понимала, что уже не сможет жить вдали от него.

Они шли по опушке леса. Не прячась. Два существа из плоти и крови посреди каменного хаоса.

Отличные мишени.

Вскоре они снова вошли в лес. Животворный, готовый скрыть их бегство.

Ну почему они, невиновные, должны скрываться?

— Надо бы установить в горах телефонные кабинки, — помечтала она вслух.

Венсан с нежной улыбкой посмотрел на нее.

— А в Ондре есть телефон?

— В Ондре ничего нет! — ответил Лапаз. — Несколько заброшенных домов, источник и церковь…

— Церковь? Это хороший знак.

Она все еще верила в Бога. После ночи ужаса она по-прежнему видела в Нем опору, и Лапаза это удивляло. Внезапно он задался вопросом: что, если она права? Если Бог и правда существует? Тогда она должна чувствовать Его, ощущать в суете дней Его присутствие.

Нет, Бог всего лишь творение разума. Для него, Венсана, не существуют ни Бог, ни вера и никогда не будут существовать. Он бесповоротно от них отрекся.

Тропинка снова нырнула в лес; серна, изумленная неожиданной встречей, отпрыгнула в сторону и исчезла в овраге, вызвав небольшой камнепад. Всюду пробуждалась жизнь, в каждом дереве, в каждом уголке парка.

Венсан остановился, привлекая внимание Серван: вдалеке, в ложбине, дремала деревушка Ондр. Несколько ржавых крыш, ставших вдруг такими важными.

Скоро они спустятся туда. Приближаясь к цели, они ускорили шаг.

Лес, камни. И снова лес.

Шаг за шагом, как можно скорее. Тропа скользкая, трудная для спуска. Щиколотка подворачивается на камешках, нога вязнет в рыхлой земле, скользит по сухим сосновым иглам. От напряжения сердце бьется сильнее. И страх, тайный, неуемный.

Но у Серван есть рука, которая ведет ее. А теперь еще и уверенность. Уверенность, что с каждым шагом она становится сильнее.

И он должен об этом знать.

— Венсан?

— Да?

— Я хотела тебе сказать… Я…

Он не остановился, но она поняла, что он слушает. Всем своим существом.

— Я… Мне надо сказать тебе кое-что…

— Я тебя слушаю, Серван.

— Это очень сложно! — извиняющимся тоном произнесла она.

— Не бойся! Никто, кроме меня, тебя не услышит!

— Вот и хорошо! Тебе, и только тебе я хотела сказать…

Сердце его учащенно забилось. Он догадался, в чем ей так трудно ему признаться:

— Сказать что?

— Ну… Думаю, что я…

Венсан резко остановился, Серван уперлась ему в плечо. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы увидеть то, что он заметил раньше ее. Им навстречу шли четверо.

Лишь бы не…

— Нет! — прошептал Венсан.

Отчаянное нет. Умоляющее.

Он успел схватить ее и столкнуть в овраг. Выстрел сотряс небо, и у них над головой просвистела пуля. Серван вскрикнула и следом за проводником покатилась вниз по крутому склону. Вцепившись в его руку как в жизнь. Наконец они остановились, и Венсан посмотрел наверх: на фоне неба четко выделялся силуэт охотника, взиравшего на них через оптический прицел. И когда раздался второй выстрел, взорвавший их барабанные перепонки, он накрыл своим телом Серван и прижал ее к земле.

Слишком поздно.

Он вскрикнул, и они покатились вниз по крутому, усеянному камнями склону. Обдирая кожу, набивая синяки. Долгий, долгий спуск в чистилище. Пока наконец чахлые заросли кустарника не остановили их падение. Отчаянное и стремительное.

Несколько мгновений Серван приходила в себя. Ее разбитое вдребезги тело горело. Но она осталась жива. Что совершенно невероятно после такого падения.

Встрепенувшись, она оглянулась и рядом увидела Венсана. Она тихо позвала его:

— Венсан?

Он не ответил, и она с трудом подтянулась к нему.

И мир рухнул. На его правом плече расплывалось огромное красное пятно. А в середине зияла черная дыра, откуда убегала жизнь и куда входила смерть.

Она в страхе затрясла его:

— Венсан! Ответь мне!

Он был жив; она это скорее почувствовала, чем поняла. Каждый раз, когда грудь его вздымалась, кровь фонтанчиком выплескивалась из раны. Никогда в жизни ей не было так плохо, но она понимала, что прежде всего следует позаботиться о Венсане. Для начала она брызнула ему в лицо водой из фляги. И со страхом взглянула вверх, опасаясь, что там снова появится охотник.

Наконец Венсан открыл глаза, но, похоже, ее не увидел. Он стонал от боли, и она, приподняв ему голову, заставила его проглотить остатки воды из фляги.

— Вставай! — приказала она. — Идем, Венсан! Поднимайся, надо уходить!

С силой, взявшейся непонятно откуда, она стала тянуть его вверх. До тех пор, пока он не встал на ноги. Она не знала, как ей это удалось. И они продолжили спускаться, уходить от смерти. Серван как могла поддерживала его; несколько раз они падали. Боль в левой руке становилась все сильнее: падая, она сломала запястье. И поранила ногу, но это ее не останавливало.

Спасти Венсана.

Спасти их девственную любовь.

Наконец каменистый склон закончился, и они оказались на узенькой, еле заметной тропинке, проходившей над горным потоком. Венсан чудом держался на ногах. В памяти отпечаталось только два слова.

Спасти Серван.

Он сжал ее руку, и они свернули с тропинки в лес. Задыхаясь, они бежали среди деревьев, спасаясь от уготованной им судьбы. Отказываясь принять смерть как очевидность.

Головокружительное падение помогло им на время оторваться от убийц. В иных обстоятельствах вряд ли они смогли бы столь стремительно спуститься по почти отвесному горному склону.

Но силы покинули Венсана, он упал, не дойдя до цели. Серван, не отпускавшая его руку, упала вместе с ним.

Однако она тотчас поднялась и попыталась снова поставить его на ноги:

— Давай, Венсан, вставай! Не оставляй меня!.. Венсан!

Поднять его Серван не хватало сил, и он с отчаянием смотрел на нее. Она опустилась перед ним на колени, взяла в ладони его лицо.

— Иди вправо, — прошептал он. — Ты… пройдешь мимо деревни и… а потом… все время прямо… до самого шоссе…

— Я не пойду без тебя!

— Серван, уходи, прошу тебя…

— Нет! Я тебя не оставлю! Я хочу жить с тобой, хочу никогда с тобой не расставаться!

Наконец она все ему сказала. Все разом.

Только немного поздно.

— Я люблю тебя… Слышишь меня? Я люблю тебя, Венсан… Вставай! Вставай же!

— Я больше не могу…

Он нашел в себе силы приподняться и коснуться ее лица:

— Серван… Спасайся…

— Нет!

Его рука упала на землю, он закрыл глаза. Потом закашлялся, выплюнул немного крови.

И потерял сознание.

Серван душили рыдания, свет в глазах померк, слезы слепили ее.

Собрав остатки сил, она заставила себя успокоиться.

Прекрати же, черт возьми… Хватит рыдать!

Лучше подумай, как остановить кровь.

Она сняла с шеи бандану и прижала ее к ране. Потом приложила ухо к его груди и с радостью услышала слабое биение сердца.

Несколько долгих минут она слушала этот глухой размеренный стук, не в силах оторваться от него.

Без него она никуда не пойдет.

Заслышав шум, она повернулась и вскрикнула.

Рядом с ней стоял высоченный Стрегоне, но ей показалось, что за ними явилась сама смерть. Гигант наклонился к Венсану, прижал два пальца к шее. Убедившись, что проводник жив, он поднял его и взвалил на плечо.

— Пошли… — кивнул он Серван, приглашая следовать за собой.

Она пошла за ним, приволакивая раненую ногу. Она вряд ли смогла бы поднять Венсана и понести, как нес его загадочный пастух. Если только не…

Уцепившись за ствол дерева, она остановилась.

— Эй! — крикнула она.

Колдун повернулся и приложил палец к губам, приказывая ей замолчать.

— Вы, наверное, с ними, я не ошиблась? — сама не зная почему, обвинила она его.

— Идем…

— Нет! Вы их сообщник!

Гигант посмотрел на нее в упор.

— Хотите, чтобы он умер? — спросил он с акцентом.

— Но… Нет!

— Тогда следуйте за мной. Я могу вас спрятать.

Серван захромала за ним: она почувствовала, что он не лжет.

Они шли через густой лес, скрывавший их, и подошли к деревне Ондр снизу. Поднялись к задней двери ветхой хижины. Дверь была такой низкой, что гигант, входя внутрь, согнулся в три погибели. Опустив Венсана на соломенный матрас, покрытый старым шерстяным одеялом, он зажег керосиновую лампу. Они находились в каменном погребе. У него в доме.

Стрегоне закрыл дверь, а Серван бросилась к изголовью раненого. Он был без сознания, и она расплакалась. Марио легонько отодвинул ее и раздел проводника. Стало видно, что пуля буквально разнесла его плечо в клочья.

— Сейчас вернусь, — сказал пастух.

Серван взяла Венсана за руку и тихо заговорила, стараясь не смотреть на кровавое месиво, в которое превратилось его плечо. Избегая заглядывать в лицо смерти.

Через несколько минут Марио вернулся с чистыми тряпками и тазиком. Он промыл рану водой, наложил поверх кусок ткани и сделал повязку, чтобы остановить кровотечение.

— Вот, — сказал он, поднимаясь. — Теперь он немного продержится…

— Немного? — с ужасом повторила Серван.

— Нужен доктор, больница…

Внезапно совсем рядом с домом послышались голоса. Серван затаила дыхание. Неужели охотники видели, как они сюда вошли?

Охотники прошли мимо, и она глубоко вздохнула.

— Где ваш телефон?

— Здесь нет телефона, — ответил пастух.

— Тогда я пойду в деревню, — сказала она.

— Они вас увидят и убьют, — спокойно заметил колдун.

Он сел на табурет и закурил самокрутку.

— Но я не могу позволить ему умереть! — прошептала Серван, умоляюще глядя на пастуха.

— Как вам угодно…

— Разве только… Вы можете сходить в деревню!

— Нет.

Как отрезал.

— Но почему? — взвилась Серван.

— Они мне не поверят… Не станут меня слушать. Они никогда меня не слушают. Они меня даже близко не подпускают.

Серван закрыла глаза. Надо же было попасть именно к тому отшельнику в долине, у которого нет ни телефона, ни машины. Который даже не может привести помощь.

— О’кей, — согласилась она. — Тогда спущусь я. Но обещайте посторожить Венсана.

В ответ он молча кивнул.

Она подошла к матрасу, где лежал Венсан, и, всхлипнув, опустилась на колени и коснулась губами его лба. Венсан открыл глаза и попытался приподняться, но у него не получилось.

— Где… где мы?

— У Стрегоне.

Услышав свое прозвище из уст девушки, пастух слегка улыбнулся.

— Я пойду за помощью, а он пока позаботится о тебе, — произнесла она как можно более бодрым голосом.

— Мне плохо, я не могу… не могу пошевельнуться…

— Главное — не шевелись! — сжимая его руку, попросила она.

— Останься здесь, это… более разумно…

— Не беспокойся, я выкручусь. И приведу подкрепление и врача, идет?

Она поцеловала его, и он закрыл глаза, продолжая ощущать вкус ее губ. Словно хотел запомнить его навсегда.

— Серван? Это правда… То, что ты… мне сказала только что… Что хотела бы жить со мной?

— Да. Правда… Так и будет. Как только я закатаю этих говнюков за решетку! Если ты, конечно, согласен!

— Я… я только об этом и мечтаю.

Она блаженно улыбнулась:

— Тогда жди меня, Венсан. Я вернусь через пару часов, не больше, и приведу жандармов, обещаю тебе!

Они еще раз поцеловались, и Серван встала.

Осмотрев окрестности, Стрегоне заявил, что путь свободен.

Последний взгляд, последняя улыбка, и девушка покинула укрытие. Как тяжело оставлять любимого, словно рвать по живому.

Ей снова пришлось вживаться в роль дичи. Только Венсан больше не держал ее за руку.

Но ей казалось, что он издалека руководит ею.

Прижимаясь к стенам, она осторожно прошла по задворкам брошенных домов, потом обогнула церковь, удивляясь, какая она огромная по сравнению с убогими домиками деревушки.

Услыхав за спиной шаги, она резко повернулась и лицом к лицу столкнулась с Марио.

— Какого черта вы тут делаете? Возвращайтесь к Венсану! — воскликнула она.

— Он сказал, чтобы я шел с вами. Он боится за вас.

— Но…

— Он прав. Я покажу вам дорогу, проведу до шоссе.

Не дожидаясь ответа, он пошел вперед, а она, устремив взор на колокольню, перекрестилась. Она шла за итальянским пастухом, но все мысли ее стремились к тому, кто боролся за жизнь в темном подвале. За их жизнь.

Без колдуна она, скорее всего, действительно не нашла бы дорогу.

Прежде чем выйти на тропинку, спускавшуюся к шоссе, они довольно долго шли по лесу. Потом, свернув с тропинки, двинулись вдоль старых изгородей, окружавших заброшенное поле.

Стараясь стать как можно незаметнее, слиться с природой.

Серван шла с трудом, боль атаковала ее со всех сторон. Лицо расцарапано, нога вывихнута, запястье сломано. Нечеловеческая усталость, кошмарный страх.

Страх умереть. Кончить жизнь под пулями охотников.

Страх опоздать, страх не спасти Венсана.

Несколько раз она едва не потеряла сознание, но Стрегоне приводил ее в чувство, и с его поддержкой она шла дальше.

Когда тропа снова пересекла грунтовую дорогу, вдалеке, на другом берегу Вердона, показалось шоссе. И мост, который соединит их с цивилизацией.

Они почти у цели.

Еще немного усилий… Последнее усилие. Венсан будет гордиться мной.

Когда они, оглядываясь, ступили на дорогу, Стрегоне неожиданно остановился.

Перед ними, преграждая путь, заблестели ружейные стволы.

Испустив сдавленный крик, Серван попыталась убежать. Но пастух удержал ее за руку; нет смысла убегать, пули все равно достанут…

Она в отчаянии смотрела на охотников, окружавших их. Братья Лавесьер, Себастьян и Вертоли. Они поднимались по склону, преграждая путь к побегу.

Убийцы приближались. Серван вцепилась в руку Марио.

— Эй, Стрегоне! Так это ты, оказывается, утешаешь заблудившихся в горах девиц? — прокричал Эрве.

Итальянец не ответил. Его лицо не выражало ничего. Ни ненависти, ни заинтересованности. Он медленно отошел от девушки, и Эрве схватил ее и подтащил к брату.

— Где Лапаз? — спросил мэр.

Серван не успела ответить, как он изо всех сил дал ей пощечину. Ноги подкосились, и она растянулась на пыльной земле. И осталась там, изможденная, глядя по очереди на каждого из своих палачей.

Теперь все кончено.

Поскольку Себастьян предпочитал держаться от колдуна подальше, мэр, приставив ружье ко лбу Серван, сам повел допрос. Девушка закрыла глаза.

— Где Лапаз? — повторил он.

Вместо ответа она заплакала. Вертоли отвернулся; слишком тяжело видеть эту сцену.

— Где проводник? — все больше злился Андре. — Отвечай…

— Он умер! — в отчаянии выкрикнула Серван. — Вы убили его!

— Я же знал, что подстрелил паскуду! — радостно воскликнул Эрве.

— Где его тело?

— Не знаю… Там, наверху, над деревней… Больше я ничего не знаю…

— Отлично, пойдем и найдем его, — постановил Андре.

— Она говорит правду? — обратился он к Марио.

— Не знаю… Когда я встретил ее в деревне, она была одна.

— Если хочешь жить, ты ничего не видел. Ясно?

Тот кивнул в знак согласия.

— Ты нас здесь никогда не видел, понятно, итальяшка? — грозно добавил Эрве.

— Да…

— Отлично… Однако для дебила ты хорошо соображаешь!..

Стрегоне безучастно слушал. И не пошевелился, когда мужчины поволокли Серван на смерть. Даже бровью не повел.

Внутри у Эрве закипала ярость. Теперь предстоит заняться еще и пастухом. И прятать еще один труп. Список удлинялся. До бесконечности.

Но всему свое время. Сейчас он тащил за руку Серван, и она едва поспевала за ним. Надеясь, что Венсан переживет ее. Последний проблеск света во мраке страданий.

Силы окончательно покинули ее. Наступил предел, ее тело больше не выдержит мучений. Она несколько раз падала, но Эрве грубо вздергивал ее вверх. Пока они наконец не приблизились к краю обрыва, начинавшегося в нескольких метрах от дороги.

К краю ее могилы.

Эрве отпустил ее и посмотрел вниз, подыскивая удобное место, где можно освободиться от ненужного свидетеля. Чтобы она не выжила после падения!

Серван шатало. Несколько секунд она продержалась на ногах, но потом, не выдержав, упала на землю, ощущая за спиной пустоту. Смерть уже коснулась ее своим ледяным дыханием.

Ощутив холод, она застучала зубами. Желая отыскать на лицах окружавших ее мужчин хотя бы капельку сострадания, она с удивлением обнаружила, что они смотрят на нее с неожиданным сочувствием. Молча стоят и смотрят. Даже Эрве отошел в сторону.

Встретившись взглядом с Вертоли, мерзавцем, которым она имела слабость восхищаться, она почувствовала, как в груди у нее закипает злость. Неловко встав на ноги, она не отводила взгляда от охотников. Пусть смотрят ей в глаза до самого конца и видят в них отражение собственной подлости.

Это было невыносимо; Андре прицелился.

— Прыгай! — приказал он.

— Нет…

— Прыгай!

— Нет! Я ничего не скажу, клянусь вам… Не убивайте меня!

Вертоли попытался зажать ей рот. Клубок ядовитых змей у него внутри зашевелился, подступила тошнота. Ему стало плохо.

И Андре неожиданно для себя заколебался. Себастьян или эта девушка.

Но разве можно так ставить вопрос?

Достаточно толкнуть ее прикладом, и дело в шляпе.

Все просто.

Однако он не мог этого сделать. Что-то парализовало его.

Тогда он повернулся к жандарму:

— Столкни ее в пропасть!

Вертоли отступил на пару шагов.

— Твоя очередь запачкать ручки! — подсказал Эрве. — Я снял проводника. А девчонка осталась тебе…

Как признаться, что и ты не можешь этого сделать?..

Стрегоне, стоявший метрах в пятидесяти от них, не шелохнулся. Понимая, что он будет следующим, он ждал удобного момента, чтобы свалить.

Неожиданно Серван рванулась, но ее жалкая попытка бежать потерпела неудачу раньше, чем Эрве схватил ее и швырнул в объятия Вертоли.

В душе проклиная своих мучителей, девушка снова стала громко умолять их оставить ее в живых…

Аджюдан больше не мог слушать ее вопли, надо наконец остановить ее, заставить замолчать, прекратить эту затянувшуюся сцену. Пока он не сошел с ума.

Он потащил девушку к краю обрыва; понимая, что это ее путь на эшафот, она отбивалась изо всех сил: вслепую молотила руками, а потом упала на землю. Пытаясь замедлить шаги убийцы, она цеплялась за все, за что могла. За каждый камень, за каждый корень. За каждую надежду.

За каждую секунду, отыгранную у смерти.

Но пропасть неумолимо приближалась.

Вся расцарапанная, в пыли, Серван чувствовала ее зов. Когда ее ноги сорвались со склона, она вцепилась в Вертоли, намереваясь увлечь его за собой в последний путь.

Неожиданно среди хаоса и собственных воплей ей послышались голоса, крики. Странные звуки.

И она погрузилась в бездонную пропасть.

* * *

Он открыл глаза; вокруг царил полумрак.

— Серван?

Дурным предзнаменованием на него навалилась тишина.

Венсан потерял ощущение времени. Давно она ушла? Минуту назад, час или день?.. Она сказала ему, что любит, или он просто бредил?..

Да, она ему сказала. Наконец.

Я тебя люблю, ты меня слышишь? Я люблю тебя, Венсан…

А что, если она попала к ним в лапы?

Они могут убить ее, как убили мою Лору…

От страха у него перехватило дыхание, левая рука сжалась в кулак.

Спасти Серван.

Он попытался встать, готовый сразиться с целой армией, лишь бы помочь ей. Но ему удалось лишь оторвать голову от матраса и пошевелить ногами; боль с такой силой пронзила его, что он больше не пытался покинуть свое ложе.

Дыши, Венсан… Дыши. Так, уже лучше…

Нет, Серван жива! Она жива, я это чувствую, знаю… она вернется, она меня не бросит… Совсем скоро она будет здесь.

Он представлял себе продолжение и, маскируя отвратительную реальность, придумывал яркие фантастические картинки.

Своего будущего — без Лоры, но с Серван.

В первый раз он видел свое будущее без кошмаров.

Да, Серван будет с ним, рядом. Он сможет наконец коснуться ее. Любить ее, как только он умеет.

Боль снова помешала ему вздохнуть, и он затих, пытаясь заполучить в легкие немного воздуха. Маленькую струйку кислорода, достаточную, чтобы оживить его мозг и его мечты.

Я хочу жить с тобой, хочу никогда с тобой не расставаться… Я вернусь часа через два… Обещаю тебе… Жди меня…

— Да, я жду тебя, Серван… Давно жду…

* * *

Ее веки медленно поднялись. Отяжелевшие, очень тяжелые. Слишком тяжелые, чтобы долго держать глаза открытыми… В окружавшем ее густом тумане проступало светлое пятно. Неясные звуки, далекие, гаснущие в нестихающем шуме, заполнявшем голову.

— Просыпайся! Давай, прошу тебя…

Туман медленно рассеивался. Уступая место знакомому лицу.

Открыв глаза, Серван испуганно вскрикнула.

— Это я, Матье! — произнес жандарм, гладя ее окровавленную щеку. — Все кончено, все хорошо…

Еще несколько минут Серван барахталась в непонятном тошнотворном болоте. Пока наконец пелена не спала с глаз окончательно.

— Венсан, — произнесла она. — Венсан…

— Где он? — спросил Матье.

Она попыталась встать, но не смогла; Матье помог ей сесть. Вокруг, словно в быстром танце, двигались фигуры в форме, окружая убийц.

Ее коллеги. Еще одно чудо.

— Где Венсан? — повторил вынырнувший откуда-то Кристиан Лебрен.

— Он…

Она не могла говорить. Ее рот превратился в раскаленную безводную пустыню, тело сжалось в комок, по которому растекалась боль, а голова полнилась битым стеклом…

— Он у меня, — объяснил Стрегоне. — Он ранен. Серьезно.

Подойдя к жандармам, он с изумлением наблюдал за неожиданным спасением Серван. Словно никак не мог поверить, что она осталась жива.

— Пошли туда, — решительно заявил Матье.

— Я… я с вами, — сказала Серван, безуспешно пытаясь встать на ноги.

— Не обсуждается, — ответил молодой человек. — Тебя отвезут в госпиталь.

— Нет! — закричала она.

Пока сержант отдавал приказания, Матье со вздохом помог Серван подняться.

— Грузите этих мерзавцев и вызывайте вертолет, чтобы забрать Венсана… Идем!

Проходя мимо Вертоли, Кристиан на несколько секунд задержался.

— Николя все рассказал нам, — отчетливо произнес он, словно выплевывая слова в лицо аджюдана.

Вертоли не отвел взгляд: в его глазах читалось облегчение. С кошмаром наконец покончено.

Лебрен сорвал с него нашивки:

— Вы арестованы, Вертоли.

Потом повернулся к своим людям:

— Мы с Матье идем искать Лапаза. А вы везите этих говнюков в жандармерию. Выполнять!

Матье донес Серван до джипа, припаркованного на придорожном склоне. И вместе с двумя жандармами и Стрегоне Серван поехала к Венсану.

Она думала только о нем. Остальное не имело значения.

Она выполнила свое обещание и теперь улыбалась.

Конец мучениям.

— А что с Лапазом? — внезапно забеспокоился Матье.

— Он получил пулю в плечо, — объяснила она.

— Вертолет уже вылетел, — сообщил Лебрен, откладывая рацию. — Будет здесь через несколько минут.

Не доехав до хижины метров пятьдесят, они вышли из машины. Серван казалось, что силы вернулись к ней. Однако Матье пришлось поддерживать ее, чтобы она смогла сделать те несколько шагов, что отделяли ее от Венсана.

От счастья.

Войдя в погреб, она отбросила поддерживавшую ее руку и бросилась к Венсану. Из-за внезапного перехода от света к мраку она видела лишь слабые очертания лежащего на полу тела. Упав рядом с ним, она обняла ладонями его лицо:

— Венсан, я здесь! Все кончено… они арестованы!

Обойдя матрас, Матье с другой стороны склонился над раненым.

— Тебя отвезут в госпиталь, — продолжала девушка. — Вертолет уже вылетел…

Она сжала его руку:

— Венсан, все хорошо… Мы спасены.

Она любовалась его лицом, расслабленным и умиротворенным. Он слабо улыбнулся. Той самой загадочной улыбкой, которой сумел соблазнить ее. Скоро она снова услышит его смех. Его хрипловатый и чувственный голос.

— Мы спасены, любовь моя…

Она продолжала сжимать его пальцы, его рука была горяча, как и его губы.

Матье закрыл глаза, Стрегоне сделал крестное знамение и вышел из погреба.

Эпилог

Серван вышла на террасу; дрожь пробирала ее с ног до головы. Октябрь вступил в свои права, и самые высокие вершины уже побелели от первого снега. Шерлок вернулся с утренней прогулки и лаем приветствовал хозяйку. Она взяла его на руки и прижала к груди.

Чудесное осеннее утро, которому не хватает самого главного.

Она вернулась в дом, натянула свитер. Взяла ключи от пикапа, который сумели отремонтировать, и посадила назад Шерлока. Она покидала Анколи, королевство Венсана, отошедшее к ней согласно его последней воле. Завещание, составленное за несколько дней до…

Она обосновалась в его доме, но ничего в нем не меняла, оставила все как есть.

Словно Венсан должен вернуться с минуты на минуту.

Она еще не знала, как сумеет расплатиться за вступление в права наследства, но это не имело никакого значения. Она сохранит этот дом, потому что Венсан оставил ей его как последний знак доверия и любви.

Впрочем, она знала, что жители обеих деревень по предложению Батиста Эсташи решили скинуться, чтобы помочь ей.

Она вытерла слезы и сосредоточилась на дороге Эрб-Бланш.

Венсан отдал ей Анколи и машину. Все, что у него было, кроме маленькой квартирки-студии в Убае, которая отошла Наде.

Она потерла ноющее запястье и включила автомагнитолу. Она полюбила классическую музыку.

Проезжая мимо церкви Аллоса, она бросила взгляд в сторону кладбища.

Венсан покоился там, рядом с Пьером.

Они вместе ходили по горам, а теперь вместе шли по вечности.

И снова слезы. Каждый день слезы.

По шоссе она добралась до Кольмара и остановилась возле казармы.

— Шерлок, ты ждешь здесь! — приказала она.

Она еще не приступила к работе, поскольку с нее только что сняли гипс. Ранение пустяковое по сравнению с другими ранами.

Глубокими. Неисцелимыми. Она приветственно поцеловала Матье, дежурившего на приеме, и направилась в кабинет к Кристиану Лебрену, временно замещавшему начальника жандармерии, пока на это место не прислали старшего офицера.

Окинув ее заботливым взглядом, Кристиан пригласил ее сесть. После трагических событий Серван слыла настоящей героиней.

— Как вы себя чувствуете, Серван?

— Хорошо, благодарю вас.

— А ваша рука?

— Еще немного побаливает, но постепенно пройдет.

— Вы хотели поговорить со мной?..

— Да… Я хотела сказать, что… я долго думала и решила оставить жандармерию… не прямо сейчас, но как только станет возможно.

Он скрыл свое разочарование за любезной улыбкой.

— Вы решили вернуться к себе в Эльзас? — предположил он.

— Нет, я останусь в Анколи.

— А-а-а… И что вы намерены делать?

— Попытаюсь получить сертификат проводника, буду водить тургруппы в горы.

— Превосходно! Если вы действительно любите горы…

— Я теперь живу только ради них.

Он опустил глаза. Она страдала ужасно, неприкрыто. А ее рыдания до сих пор преследовали его в снах…

Им пришлось силой отрывать ее от безжизненного тела проводника. Выдержать ее крик.

Только одно слово: нет.

Только одно имя: Венсан.

— Хорошо… Я уважаю ваш выбор и желаю вам удачи. И… рад, что вы остаетесь в долине, с нами.

— Спасибо, шеф.

Он вышел из-за стола, чтобы пожать ей руку. Но в результате горячо обнял ее; при этом прикосновении она вся напряглась.

— Из вас выйдет превосходный проводник, — произнес он.

— Спасибо, Кристиан. Большое спасибо.

Она быстро выехала из казармы.

Сегодня ей предстоял очень трудный, но очень важный разговор.

Она ехала по шоссе, бегущему вдоль Вердона; вскоре слева, возле Ондра, показался мост. Она медленно перебралась по нему на другой берег.

По мере приближения к деревне сердце ее сжималось от боли.

Но она должна это сделать. Ей надо увидеть Марио, равно как и место, где…

На въезде в деревню она выключила двигатель, и последние метры прошла пешком. Ее хромота была уже практически незаметна.

Стрегоне сидел на солнышке на пороге своего дома. Словно ждал ее.

— Здравствуйте, — поздоровалась она.

Он снял шляпу, без сомнения в качестве приветствия.

— Могу… могу я сесть?

Рукой он указал ей на каменную ступеньку; она села рядом с ним, и какое-то время оба молчали.

— Я хотела поблагодарить вас, — сказала она тихо. — Спасибо, что помогли нам…

Он лишь качнул головой. Он отвык зримо проявлять эмоции.

— Не знаю, в курсе ли вы, но все они сидят в камерах предварительного заключения в Дине, — продолжала она. — В общем, в тюрьме. В ожидании суда…

— Они заслуживают смерти.

Она невольно удивилась, когда услышала его хриплый голос. Впрочем, возражать ему она не собиралась.

— Они во всем признались, — продолжала девушка. — Кроме Мансони, этот продолжает отрицать убийство Пьера Кристиани. Но остальные свидетельствуют против него…

Колдун наконец повернул к ней голову и загадочно на нее посмотрел.

— Убийство Кристиани? — повторил он.

— Да… Жюльен его убил… Потому что тот собирался все рассказать и…

— Нет.

Серван затаила дыхание:

— Что… что вы говорите? Вы знаете, кто убил Пьера?

Он не ответил, но ее взгляд продолжал спрашивать. Умолял раскрыть тайну.

И он заговорил.

— Я был там, когда смотритель умер, — произнес он. — Я спускался на берег Бушье…

Она затаила дыхание. Но он снова замкнулся в молчании, и ей пришлось повторить вопрос:

— Кто убил Пьера?

— Горы.

— Горы?

— Он стоял напротив меня, на тропе. А потом уронил на склон какую-то штучку.

— Какую штучку?

Он ткнул пальцем в мобильник, торчащий из кармана куртки Серван:

— Эту…

— Свой телефон? — спросила она. — Он уронил телефон?

— Да. Он хотел достать его, поскользнулся… Он упал почти на самое дно. Я спустился и увидел, что он мертв. Тогда я ушел.

Серван закрыла глаза.

Несчастный случай.

Дурацкий несчастный случай.

Чертов несчастный случай…

В голове закрутился вихрь. Если бы Пьер не уронил мобильный, он бы не погиб. А если бы он не погиб, Венсан…

Снова ощутив боль, она встала и задала последний вопрос:

— В тот вечер, когда вы были возле Анколи… Когда положили руку мне на лоб и что-то пробормотали… Что это было? Зачем вы это сделали?

Похоже, ему стало не по себе. На его каменном лице промелькнуло выражение грусти.

— Чтобы защитить вас от сглаза… От етатуры, как говорят у нас.

— Но почему? Почему меня?

— Я видел вас во сне. Вашу смерть. И захотел вас защитить.

Серван почувствовала, как в груди у нее все сжалось. В мягком свете октября глаза ее заблестели.

Она сильно сдавила руку колдуна:

— До свидания, Марио…

— До свидания…

Он смотрел ей вслед. Она была очень похожа на девушку, которую он любил. Любил до безумия. Любил так сильно, что убил.

Эту девушку и это убийство он пытался забыть на протяжении всех тридцати пяти лет добровольного изгнания.

Толкнув дверь своего бедного жилища, он вернулся в одиночество; Серван в одиночестве села за руль.

Сначала она решила поехать в жандармерию, чтобы сообщить о невиновности Мансони. Но передумала. Он тоже виновен, хотя, может, и не так, как остальные.

Так что пусть покрутится, доказывая свою невиновность. Или идет к черту…

В последний раз обернувшись на Ондре, она задержала взгляд на церковной колокольне.

Она больше не верила в Бога. Есть предательства, прощению не подлежащие.

Повернув ключ зажигания, она поехала в сторону Кольмара.

Отныне у нее только одна страсть. Страсть, текущая в ее жилах. Сквозь слезы она смотрела на окружавшие ее горы, величественные и вселявшие надежду. Исполненные обещаний.

Прекрасное осеннее утро, которое ей так хотелось бы разделить…

Разделить с тем, кто научил ее видеть.

Видеть. Этому учатся. Как ходить или говорить…

По обочине шоссе в одиночестве не спеша шла девушка.

Серван решила, что она хорошенькая.

И под звуки «Четырех времен года» Вивальди, своей любимой «Зимы», она направилась в Анколи.

Карин ЖибельУкус тени

ПРЕДИСЛОВИЕ

…Бенуа Лоран приходит в себя и понимает, что он заперт за решеткой в подвале. Происходящее кажется дурной шуткой, но время идет, а все остается по-прежнему. Он, успешный полицейский, не может выбраться из западни… У его мучительницы — красавицы Лидии — далеко не романтические планы. Она давно наблюдается у психиатра и сама еще не знает, на что готова, чтобы заставить полицейского сказать правду. Лидия считает его виновным в страшном преступлении и намерена вырвать признание любой ценой. У нее есть доказательства того, что Лоран убил и изнасиловал ее сестру-близнеца. Он отрицает это, но Лидия неумолима. Она уверена, что полицейский — виновен. Она добьется от него признания в преступлении!

Так начинается динамичный триллер Карин Жибель «Укус тени». Действие происходит в наше время во Франции. Местные полицейские далеко не супергерои. У них масса недостатков, но за какие грехи один из них должен так жестоко поплатиться? Какая тайна прошлого взывает о мщении? Или дело не в прошлом?

Карин Жибель — обладательница Prix Polar за лучший детектив в 2005 году. «Укус тени» — ее третий роман. Пожалуй, его можно назвать лучшим произведением писательницы, он в полной мере отражает ее талант. Роман был награжден престижной премией Inter muros в 2008 году и SNCF du polar prix des lecteurs в 2009 году.

Читая этот триллер, ощущаешь почти физическое напряжение, по коже пробегает холодок — настолько реалистично описаны события. Параллельно развиваются две сюжетные линии — отношения жертвы и девушки, взявшей на себя роль судьи, и расследование, которое ведут коллеги Лорана, пытаясь его спасти. С каждой страницей пружина интриги сжимается все сильнее и сильнее. Какой же будет развязка?..

Динамичностью и реалистичностью роман напоминает фильм «Основной инстинкт», поэтому неудивительно, что права на экранизацию «Укуса тени» уже проданы кинокомпании «Societe international». Режиссером фильма станет Жан-Пьер Лимозин, получивший премию Un certain regard в 1998 году, в 2007 году его фильм был показан вне конкурса на Каннском кинофестивале.

Здесь нет монстров из параллельных миров и инопланетян, нет вампиров и оборотней. Все персонажи — обычные люди. И от этого история становится еще более реальной и еще более страшной. Невозможно отделаться от мысли: а ведь такое может произойти где угодно и с кем угодно, даже на соседней улице, даже со мной. В этом, наверное, и состоит подлинное мастерство Карин Жибель.

Виновен или не виновен — вот вопрос, который поневоле задаешь себе во время чтения. Действительно ли Бенуа совершил то, в чем его обвиняет Лидия, или он несчастная жертва ее больного сознания?

Кажется, что страницы листаются сами собой, напряжение растет. Сопереживаешь и жертве, и мучителю. И, честно говоря, не до конца понятно, кто здесь настоящая жертва. Ведь чувствуется, что где-то в тени скрывается истинный создатель этой безумной игры…

Дни сменяют друг друга. Бенуа скользит по тонкой грани между отчаянием и надеждой. Сохранить рассудок ему помогает мысль, что друзья-полицейские ищут его, и есть шанс, что они его найдут. Но доживет ли он до этого момента? Или закончит жизнь в этой клетке, так и не узнав, кто его сюда засадил?..

Узнайте правду о том, на что способен человек!

Посвящается Анне,

которая для меня как сестра вот уже двадцать лет…

Большое спасибо Сильви и Джеки за их столь ценную помощь, мэтру Паскалю Фархату за его содержательные советы и, конечно же, Денису…

ПРОЛОГ

Странное ощущение.

Неприятный привкус во рту — как будто вчера вечером участвовал в грандиозной попойке. Вот только он совсем не помнит, что же было вчера вечером… Память — в полном разладе.

Наконец его глаза полностью открываются. Он видит, что лежит на полу — а точнее, на грязном бетоне. А еще он чувствует какой-то отвратительный запах. Что это — краска, моющее средство, свежая штукатурка, бензин? Такой гнусный запах, да еще с утра пораньше! Кстати, а утро ли сейчас?

Да уж, пахнет явно не как у него дома…

Отсюда вытекает первый вывод: он не у себя дома.

А где же он тогда?

Его веки снова опускаются. Он изо всех сил старается не позволить им этого сделать.

На потолке видна шелушащаяся краска.

Слева от него — голая бетонная стена с темной нишей, посередине которой что-то белеет. Похоже, керамическая раковина умывальника…

Прямо перед ним, почти у потолка, — малюсенькое подвальное окошко с ржавой железной решеткой, сквозь которое проникают слабые солнечные лучи. Единственный здесь источник света.

Он поворачивает голову направо — и тут же чувствует острую боль в затылке. Когда боль немного стихает, он замечает толстые металлические прутья. Решетка. От пола и до потолка…

Когда он пробует подняться, у него начинает кружиться голова, перед глазами все плывет. Он встает сначала на четвереньки, затем на колени и наконец поднимается в полный рост и осматривается по сторонам. Совершенно незнакомое помещение.

Он делает несколько шагов вперед, хватается руками за решетку, находит в ней дверь, пытается ее открыть: лихорадочно дергает за ручку. Безрезультатно.

Закрыто на замок.

Его сердце начинает сильно колотиться. Очень сильно.

Он машинально ищет рукой свой пистолет и обнаруживает, что кобура пуста. Ему становится страшно.

Второй вывод: он вляпался в какую-то гнусную историю…

По ту сторону решетки, превратившей его в узника, — зловещий полумрак. Тем не менее ему удается разглядеть грязные стеллажи, множество картонных коробок, пустые бутылки и стаканы. Возле стены — какие-то сельскохозяйственные инструменты и — опять же — картонные коробки. Чуть дальше — лестница. Вот и все, что он может увидеть с того места, где сейчас находится.

Это похоже на гараж или подвал. Довольно загаженный. Настоящая крысиная нора.

Но как, черт побери, он здесь оказался?

В нише — что-то вроде санузла: умывальник, душ, унитаз.

Чувствуя, что голова все еще кружится, он решает присесть. На полу валяется одеяло, и он садится на него: спиной к стене и лицом к решетке. Эта решетка установлена в два расположенных под прямым углом друг к другу пролета и находится прямо перед ним и справа от него. Его, словно дикого зверя, посадили в некое подобие клетки.

Он изо всех сил пытается сосредоточиться и вспомнить, как он сюда угодил. Но ему это не удается.

Полный пробел в памяти.

Он обшаривает карманы своих джинсов и пальто. В них — пусто: ни мобильного телефона, ни бумажника, ни ключей. Вообще ничего. Но самое страшное — это то, что пропал его пистолет.

А еще у него ужасно болит голова.

Он касается кончиками пальцев своего затылка и, взглянув затем на них, видит частички запекшейся крови.

«Черт побери, меня чем-то ударили по голове!..»

Его джинсы — в грязи, пальто — тоже. Его, по-видимому, волокли по земле.

Он снова пробует хоть что-то вспомнить, но у него в голове — полный хаос. Какие-то расплывчатые и бессмысленные видения.

— Черт возьми, что же со мной произошло? — невольно вырывается у него.

— Что-то не так, майор? Наверное, побаливает голова?

Он вздрагивает: эти слова донеслись откуда-то из темноты. Он напрягает зрение и различает в глубине помещения по ту сторону решетки чей-то силуэт.

— Кто… кто вы?

— А вы сами не помните?

Этот голос и вправду кажется ему знакомым… В его мозгу стремительно мелькают какие-то разрозненные воспоминания.

Женщина. Рыжеволосая, очень симпатичная. Да, он ее помнит. Смутно…

Он поехал с этой женщиной к ней домой… Но где он ее встретил? Этого он не помнит. Они выпили по стаканчику, он ее обнял… Потом — черная дыра.

Как же ее зовут?

Он подходит к решетке, хватается за прутья руками. И тут вспоминает…

— Лидия?..

— Я вижу, что память постепенно возвращается к вам, майор!

Прекрасно: он не ошибся в ее имени!

— Лидия… Почему вы меня здесь заперли? Что это за дурацкие шуточки?!

Силуэт выныривает из темноты и плавно движется к нему, но останавливается в полутора метрах от решетки. Теперь он ее точно вспомнил. Высокая, элегантная. Длинные волосы, светлая кожа. Но сейчас на ее губах — зловещая улыбка.

— Хватит меня дурачить, Лидия… Немедленно откройте эту решетку и… Прежде всего скажите, куда подевался мой пистолет!

— Ваше оружие — в моих руках. Как, впрочем, и ваша жизнь…

1

Его пальцы сжимают холодный металл. Все еще стоя возле решетки, он пытается придать уверенность хотя бы своему голосу — раз уж не удается придать уверенность своим мыслям и движениям. «Как, впрочем, и ваша жизнь…»

— Если это и в самом деле шутка, то она совсем не смешная!

Лидия делает шажок вперед, но все еще держится на безопасном расстоянии. Ему до нее не дотянуться.

Ему уже лучше видно ее лицо, хотя оно наполовину скрыто полумраком. По тому, как она пристально смотрит прямо ему в глаза, он понимает, что это никакая не шутка.

— Вы боитесь, майор?

От насмешливого тона ее слегка хриплого голоса его бросает в дрожь, отдающуюся мучительным эхом в разбитом в кровь затылке.

— Боюсь?! Нет… Мне просто интересно, что…

— Заткнитесь!

Она берет стул, ставит его прямо напротив него, садится, скрещивает ноги и закуривает сигарету.

— Как вы себя чувствуете в роли узника?

— Отвратительно! Немедленно отоприте дверь!

Он теряет самообладание, так что голос выдает охватившее его волнение.

— Не дергайтесь, майор! Здесь распоряжаюсь я.

Он вздыхает и поднимает глаза к небу — которого, впрочем, ему в этом подвале не видно. У него до сих пор кружится голова, а еще возникает ощущение, что его вот-вот стошнит. Он делает несколько шагов назад и, упершись спиной в стену, сползает на одеяло, лежащее на полу.

— Вам здесь нравится? Уединенное местечко, правда? К тому же тихое… На удивление тихое! Конечно, не очень уютное, но…

— И что мы с вами здесь делаем? Что это за нелепые шуточки?

— Не нервничайте, Бенуа… Вы же понимаете, что это бесполезно!

Ага, ей известно его имя. Впрочем, ничего удивительного: они же опрокинули вместе по стаканчику. Они даже обнимались… А может, и не только обнимались…

— Так объясните мне, как я сюда попал!

Она бросает окурок на пол, тушит его носком туфли, встает и вплотную подходит к решетке. У него возникает желание подняться и подойти к ней, но после нескольких секунд колебаний он решает остаться сидеть на одеяле.

— А вы сами этого не знаете?

— Нет, я этого не знаю! — рявкает он.

— А мне кажется, что знаете…

Она резко поднимается и идет прочь. Он вскакивает и бросается к решетке.

— Я вас предупреждаю, что, если вы меня немедленно не освободите, у вас будут большие неприятности! Напоминаю вам, что я — офицер полиции!

Она изображает на лице лучезарную улыбку и начинает подниматься по лестнице.

— Я скоро вернусь, господин офицер полиции!.. После того как вы успокоитесь…

— Эй! Идите сюда!.. Лидия! Куда вы уходите?

Она уже на самом верху лестницы. Даже не оглянулась. Скрипит и затем хлопает дверь. Лидия исчезла.

Бенуа в сердцах бьет несколько раз ногой по решетке. Затем он яростно кричит, но его крики лишь отдаются эхом в дальней части подвала, который стал для него тюрьмой и за пределы которого эти крики вырваться не могут.

Бенуа прислоняется спиной к бетонной стене и закрывает глаза.

— Черт побери, я нарвался на психически больную! — стонет он. — Это наказание за то, что я изменял своей жене!..

Но… но он хоть переспал с этой женщиной или нет? Он ничего не помнит! Даже если он ее и трахнул, ей, похоже, это совсем не понравилось, в противном случае он проснулся бы в ее постели, а не в этом гнусном подвале!

Бенуа пытается припомнить, какие же все-таки события происходили вчера, — он всегда это делает, когда проводит расследование, связанное с исчезновением людей.

Вот только в данном случае исчез не кто-то другой, а он сам.

Он изо всех сил напрягает мозги, однако вчерашние события кажутся ему каким-то фильмом, из которого ему запомнились лишь самые последние кадры… Тем не менее он не сдается и настойчиво старается вспомнить еще хоть что-нибудь… После получаса напряженных усилий ему удается навести в памяти порядок. Кое-каких отдельных подробностей все еще недостает, но картина в целом уже ясна…

Вчера вечером он возвращался к себе домой из Дижона… Он увидел эту бабенку на обочине. Ее автомобиль сломался как раз на выезде из Сен-Ви. Он попробовал завести ее машину, но у него ничего не получилось. Поскольку женщина боялась идти домой пешком в сгущающихся сумерках одна, он предложил отвезти ее домой на его машине. Ее дом представлял собой старенькое строение, расположенное в глубине большого заброшенного сада… Возле дороги Д76, почти сразу за коммуной Фрезан… Да, верно, на границе лесного массива Шо. Он помнит, как выглядят эти места… В знак благодарности новая знакомая предложила ему выпить по стаканчику, а он, болван, даже и не подумал отказаться! Она села рядом с ним. Он стал поглядывать на ее стройные ноги, на глубокий вырез платья… Они выпили по второй порции шотландского виски, после чего он уже не смог удержаться. Он стал звонить жене, чтобы сказать, что приедет домой поздно. Срочная работа.

— Какой же я дурак!

Они оба чувствовали себя неловко. Это он помнит. А затем… Затем — пустота!

«Она подсыпала в мой бокал какой-то наркотик! Именно поэтому мне так трудно что-то вспомнить… Теперь все ясно!.. Но что ей от меня нужно? Чего добивается эта сумасбродка?»

Ему хочется заплакать от досады. Да что там заплакать — завыть! Но он ограничивается лишь тем, что идет в санузел и справляет малую нужду, бормоча себе под нос всякие ругательства.

Он снова осматривает свою «клетку».

«Странно, но она достаточно хорошо оборудована, — думает он, — как будто эта женщина заранее подготовила все здесь к тому, чтобы в ней можно было держать взаперти меня… А может, она регулярно сажает сюда под замок мужчин?! Останавливает их на автотрассе, делает вид, будто у нее поломался автомобиль, приглашает их к себе домой и потом… И что потом? Она их убивает?..»

Он чувствует, что, несмотря на холод и сырость, у него проступает пот. Он открывает кран в умывальнике и делает несколько глотков.

«Не теряй хладнокровия, Бен… Не станет же она убивать полицейского! Кроме того, если бы в нашем регионе действовал серийный убийца, мне об этом наверняка было бы известно!.. Нет, эти страхи — всего лишь игра моего воображения. Она продержит меня здесь несколько часов ради забавы, не более того. А затем она меня выпустит. Но как только она это сделает, я ее…»

Дверь в верхней части лестницы издает противный скрип. Бенуа подходит к решетке и видит, как вниз по ступенькам медленно движется пара превосходных женских ножек.

— Ну что, майор, вы успокоились?

— Конечно, Лидия! Я вас ждал…

— Вы меня ждали?

— Да… Я ведь чем-то могу быть для вас полезен, не так ли? Иначе вы не стали бы запирать меня в этой конуре! Скажите, что вам от меня нужно…

— Всему свое время, Бенуа, — перебивает его женщина.

— Но у меня, знаете ли, очень много незаконченных дел! Я не знаю, сколько сейчас времени, потому что вы забрали мои часы, однако думаю, что мне уже давно пора явиться к себе на работу…

— Да, давно пора, — соглашается Лидия.

Она садится напротив него — с той стороны решетки — на маленький деревянный стул.

— Ну так в чем же заминка? Во что мы с вами сейчас играем, дорогая Лидия? — спрашивает Бенуа, улыбаясь.

Он с трудом выдавливает из себя эту улыбку, стараясь держаться как можно более непринужденно.

— В данной ситуации играть буду одна только я…

— Неужели? И во что же вы будете играть?

— Я буду наблюдать, майор, за тем, как вы будете умирать…

2

«Какой же сегодня день?.. Вторник, четырнадцатое декабря… Да, именно так: она кивнула, когда я сказал, что мне уже давно пора явиться на работу. Сейчас, наверное, где-то между десятью и одиннадцатью часами утра… Главное — не потерять счет времени».

Впервые в жизни Бенуа искренне жалеет о том, что находится сейчас не на работе. И ему впервые в жизни очень хочется услышать раздраженный голос своего нервного начальника…

Он снимает пальто и поднимается на ноги. У него все еще кружится голова… Эта потаскуха, должно быть, вбухала ему в виски изрядную дозу какого-то наркотика!

Он идет вдоль решетки. Судя по внешнему виду бетона у основания решетки, ее установили здесь совсем недавно. Он останавливается перед дверью и снова пытается ее открыть: резко дергает, налегает на нее плечом, бьет по ней ногой. Сила-то у него есть. Пока что есть.

Однако дверь не поддается. Она такая крепкая, что выдержала бы натиск раззадоренного амфетаминами быка, выпускаемого на арену для корриды.

Бенуа становится прямо под подвальным окошком. Оно расположено слишком высоко, ему до него не дотянуться, хотя он — отнюдь не карлик. Но даже если бы ему удалось до него дотянуться, он все равно ничего бы не добился, потому что на этом окошке с грязным стеклом тоже установлена металлическая решетка. Впрочем, он мог бы попытаться выбить стекло и позвать кого-нибудь на помощь…

Хотя нет, еще слишком рано звать кого-то на помощь!

Главное сейчас — не делать никаких глупостей.

Начав с санузла, он тщательно осматривает свою «клетку» в поисках предмета, которым можно было бы сломать замок.

Но никаких подходящих предметов здесь нет.

Ну что ж, раз от его крепких мускулов никакого толку нет, придется использовать мозги. Нужно спокойно все обдумать. Нужно попытаться понять мотивы этой женщины.

Человеку гораздо легче выработать правильную линию поведения, если он осознает, почему оказался в той или иной ситуации. Ему намного проще вести борьбу со своим противником, если он понимает его психологию.

Бенуа ложится на одеяло. Как собака на подстилку.

«Почему? Почему эта бабенка заперла меня здесь? Просто из прихоти? Или она — сексуальная извращенка?.. Хуже всего то, что она заграбастала мой пистолет. Он ведь заряжен!»

Ему приходят в голову ее слова: «Я буду наблюдать, майор, за тем, как вы будете умирать…»

«Нет, я не понимаю, с какой стати ей вдруг захотелось прикончить меня!.. Хотя… Мне уже приходилось сталкиваться с психопатками. Им не нужна какая-либо причина для того, чтобы задумать отправить человека на тот свет!.. А может, я арестовал ее хахаля и его потом засадили в тюрьму?.. Нет, ни один преступник не вел бы себя подобным образом: он не стал бы просить свою кралю запереть полицейского в такую вот клетку, чтобы тем самым отомстить ему… А может, она потребует выкуп?.. Глупости! У меня ведь нет ни гроша! Ни у меня, ни у моих родственников… Гаэль уже наверняка звонит во все инстанции, чтобы выяснить, куда я запропастился. Она, должно быть, сильно волнуется…»

Бенуа прижимается спиной к стене. Это настоящая пытка — не понимать того, что с тобой происходит. У него появляется ощущение, что он стал одним из героев какого-то кафкианского сюжета. Настоящий бред! Кошмар, в котором нет почти ничего похожего на реальную жизнь.

«А может, она что-то потребует в обмен на мое освобождение? Да, именно так! Она позвонит в министерство, скажет, что взяла в заложники полицейского, и потребует освободить своего приятеля, который угодил за решетку… Ну, или что-нибудь в этом роде… Но кто в министерстве станет переживать за судьбу какого-то провинциального майора полиции? Неприятный вопрос: сколько стоит моя шкура?..»

Бенуа, чувствуя, что от волнения начинает задыхаться, расстегивает рубашку аж до пупа и впивается взглядом в подвальное окошко.

Ему хочется завыть. Завыть и врезать с размаху кулаком или ногой по стене.

«Нет, береги свои силы, Бен… Они понадобятся тебе для того, чтобы выбраться из этого дерьма».

Он снова начинает ходить по «клетке» взад-вперед, потому что его терзает навязчивое ощущение, что если он будет сидеть неподвижно, то станет легкой добычей для уже приготовившейся сцапать его смерти.

Он, наверное, похож на тигра в клетке.

Ему вдруг становится понятно, почему многие животные в зоопарке все время ходят по своей клетке туда-сюда.

— Черт возьми, ну почему я не бросил ее одну на той обочине?! — невольно вырывается у него. — Как я мог быть таким болваном?!

«Но с другой стороны, как я мог предвидеть, что дело примет такой вот оборот? Как я мог догадаться, что эта бабенка с внешностью роковой женщины собирается запереть меня в подвале?»

Вот уж точно — роковая женщина. Именно такой женщиной она для него, наверное, и станет.

«Как бы там ни было, если только на работе поймут, что я куда-то исчез, меня сразу же начнут искать… Хотя, конечно, вряд ли кому-то придет в голову, что я нахожусь в этом подвале… А может, она по глупости оставила мой мобильник включенным?.. Тогда они смогут выяснить, где я нахожусь…»

— Давайте, ребята, вытащите меня отсюда! — бормочет Бенуа. — Вытащите меня отсюда…

Главное — не думать о смерти. Пока что не думать…

Через несколько часов у него появляется ощущение, что ему страшно находиться в замкнутом пространстве, — и это при том, что никогда раньше он не страдал клаустрофобией!

А еще никогда раньше он не чувствовал себя таким беспомощным. Да, беспомощным и беззащитным перед нависшей над ним опасностью.

Его судьба сейчас находится в руках другого человека. В руках женщины. Чокнутой женщины.

«Она оказалась на той дороге отнюдь не случайно. Она поджидала именно меня… Но откуда она могла знать, что я поеду через Сен-Ви, причем именно в это время? Нет, я почти никогда не возвращаюсь к себе домой в одно и то же время, так что это все ерунда. Кроме того, я возвращался из Дижона, а не из Безансона… Скорее всего, это была случайность. Горькая случайность. Мне просто не повезло. И я подобного невезения отнюдь не заслужил».

Он ложится на одеяло. Тонкое одеяло на бетонном полу — не самое удобное ложе, но лучше не тратить попусту свои силы.

«Ничего, она у меня еще дождется… Как только я выберусь отсюда, она умоется горькими слезами».

Это похоже на игру.

Кто заговорит первым — тот проиграл.

«Сколько уже времени она меня так разглядывает? Не меньше часа…»

Лидия сидит на стуле, скрестив, как обычно, ноги. Время от времени она закуривает сигарету.

Бенуа сейчас тоже с удовольствием затянулся бы дымом…

Когда Лидия пришла в подвал, она сразу села на свой стул по ту сторону решетки. Села молча и уставилась на Бенуа. Ее лица почти не видно, оно — словно тень. На этот раз она одета не в элегантный дамский костюм, а в нечто менее сексуальное: джинсы, свитер, кеды.

Бенуа тоже с удовольствием переоделся бы. Принял бы душ, натянул бы на себя чистую одежду…

Он лежит не шевелясь. Свернулся калачиком у стены на одеяле и выжидает.

Он решил делать вид, что ни чуточки не боится и даже не нервничает. На его лице — выражение олимпийского спокойствия.

«Она хочет часами сидеть и смотреть на меня? Хорошо! Пусть смотрит! Когда-нибудь это дурацкое занятие ей надоест и она расскажет мне, что ей от меня нужно. Расколется как миленькая. Я уже видал чокнутых женщин, но этой, похоже, можно было бы отдать первый приз…»

Проникающий через подвальное окошко солнечный свет начинает меркнуть. День пока еще не закончился, но скоро от него останутся одни лишь воспоминания. Не очень-то приятные.

«Надеюсь, что меня уже ищут. И что мой телефон ее выдаст… Если бы она хотела меня убить, то давно надавила бы на спусковой крючок. Это совсем не трудно!»

Бенуа пытается, как может, утешить самого себя…

От неподвижного лежания на твердом полу у него затекли ноги. Ему хочется встать и размяться, но он твердо решил, что не пошевелится и не заговорит первым.

Сейчас его освещает падающий из подвального окошка тусклый свет. Она сидит в темноте. Он смотрит на нее, но почти ничего не видит. Он различает лишь ее силуэт.

«Мне уже осточертело лежать на этом бетоне! Я хочу пить. И есть. Хотя как можно думать о еде, когда не знаешь, удастся ли пережить ближайшую ночь?.. Врожденные инстинкты… Тело продолжает жить, хотя сознание постепенно привыкает к мысли о смерти…»

Лидия закуривает еще одну сигарету. Слабое пламя зажигалки на секунду освещает ее лицо.

«Довольно красивое личико, — думает Бен, — хотя, конечно, не идеальное. Но притягивающее. Ни один взгляд — ни мужской, ни женский — не смог бы равнодушно скользнуть по этому лицу и не остановиться. Да, любой взгляд непременно остановился бы на этой скульптуре изо льда и огня, чтобы рассмотреть ее черты — одновременно и притягивающие, и отталкивающие, — которые так сильно контрастируют с кротостью, угадывающейся в глубине красивых глаз женщины… Удивительное творение природы. Красивое лицо. Лицо чудовища…»

Именно так он ее теперь воспринимает: чудовище, принявшее облик очаровательной женщины.

Весьма подходящая внешность для того, чтобы приманивать к себе свои жертвы — беспечных мужчин.

— О чем вы сейчас думаете, майор?

Бенуа еле заметно вздрагивает. Он выиграл: она заговорила первой!

Он ничего не отвечает, а лишь слегка улыбается. С самоуверенным видом.

— Так о чем же вы сейчас думаете, Бенуа?

— Конечно же, о вас… О ком еще я могу сейчас думать?

— Вы задаете себе множество вопросов, не так ли?

— Всего лишь несколько.

— И какие?

Он встает и начинает ходить туда-сюда вдоль решетки.

— Я спрашиваю себя, какому же это придурку психиатру могло прийти в голову выпустить вас из психиатрической больницы!

В ответ на этот оскорбительный выпад Лидия смеется: тихо, но зловеще.

— Вы полагаете, что я сумасшедшая?

— Я в этом уверен!

— Вы ошибаетесь.

— Рад это слышать!

— А еще какими вопросами вы задаетесь?

— Я спрашиваю себя, что я с вами сделаю, когда выберусь отсюда…

— Вы мне угрожаете?

— Еще как!

— Вы и в самом деле думаете, что вам сейчас можно разговаривать со мной с позиции силы, майор? Я бы на вашем месте вела себя поскромнее!

— Это, дорогуша, не в моем стиле! Вы уж извините!

Лидия снова смеется. Она по-прежнему пристально смотрит на него, машинально теребя пальцами прядь своих великолепных рыжих волос. Эту привычку нервно теребить волосы Бенуа заметил у нее еще тогда, когда увидел ее в первый раз.

— Я вам так сильно нравлюсь, что вы готовы смотреть на меня часами?! — ухмыляется он. — Это, конечно, льстит, но…

Она не удосуживается что-либо ответить ему.

— Если это действительно так, то я обещаю прислать вам свою фотографию, когда вы будете сидеть в тюрьме, — продолжает Бенуа. — Или в сумасшедшем доме. Вы сможете разглядывать ее столько, сколько вам вздумается, тем более что свободного времени у вас там будет хоть отбавляй…

На лице женщины — никаких эмоций.

— Послушайте, Лидия… Если я вам нравлюсь, то, возможно, я мог бы кое-что для вас сделать… Если вы хотите именно этого, то у вас нет необходимости запирать меня в подвале! Для нас, поверьте, гораздо лучше подошла бы ваша спальня.

Лидия встает со стула, и у Бенуа в душе вспыхивает огонек надежды. Однако женщина поворачивается и идет в сторону лестницы.

— Эй, Лидия, куда вы? Не уходите! Что произошло? Вы вдруг стали меня бояться? Вернитесь!

Дверь в верхней части лестницы захлопывается. Бенуа тяжело вздыхает. Он только что потерпел полное поражение.

Ему нужно было вести себя менее цинично и стараться быть более учтивым.

Он подходит к одеялу, ложится на него и укрывается своим пальто. Как же здесь холодно и сыро!

«Она все равно скоро вернется… Я изменю свою тактику. Я найду ее слабое место…»

Они находятся каждый со своей стороны решетки. Уже наступила ночь, но в подвале светло: Лидия включила освещение. Свет мерцает подобно отблескам костра.

На этот раз она подошла совсем близко к решетке… Бенуа просовывает руки между прутьями решетки, хватает свою мучительницу и грубо притягивает ее к себе.

— Ну так что, Лидия?.. Тебе нужна эта решетка, чтобы чувствовать себя уверенно, да?

Она прикасается своими губами к его губам. Ему хочется укусить ее, но он вынужден делать то, что хочет она, а иначе ему отсюда не выбраться. Он целует ее, затем запускает руки ей под юбку…

Им очень мешает эта дурацкая решетка, но в столь необычной ситуации есть и своя прелесть!

Раньше он думал, что в сфере интимных отношений познал уже все. Однако… однако об интимной близости через прутья решетки в «Камасутре» ничего не говорится! Нужно будет написать об этом в приложении…

Она сладострастно шепчет его имя, а затем начинает расстегивать его рубашку. Он терпеливо ждет. Ключи от двери — у нее, а потому ему приходится во всем ей подчиняться…

Он закрывает глаза и начинает невольно подрагивать.

Она расстегивает его ремень, стаскивает с него джинсы.

Да, что ни говори, а все складывается как-то по-дурацки…

Она полностью владеет ситуацией, а он даже не пытается взять инициативу на себя. Ему, правда, никогда не нравилось подчиняться женщинам. Скорее наоборот…

…Бенуа вздрагивает и открывает глаза.

Он лежит в полной темноте, прислонившись спиной к ледяной стене.

Ощущение удовольствия все еще разливается теплом по его телу, но это был всего лишь сон, пусть даже и более чем реалистичный.

«Вот черт! К чему этот дурацкий сон? Не могу же я хотеть трахнуть эту шизофреничку!»

Он пытается пройти в темноте к санузлу, но, потеряв ориентацию, наталкивается на стену и бьется об нее головой.

— Черт побери!

— Что-то не так, майор?

Бенуа вздрагивает. Его точно рано или поздно хватит сердечный удар!

Голос Лидии донесся из темноты с той стороны решетки. Она наверняка опять сидит на своем стуле. Сидит и наблюдает за ним. Она наблюдала за ним и тогда, когда он спал.

«Хотя нет, что за глупости! — думает Бенуа. — Разве она может видеть меня в темноте?..»

Тем не менее он чувствует, что его разглядывают. Разглядывают очень внимательно. Буквально пронизывают взглядом.

— Боитесь темноты, Бенуа?

Он молчит. Притаился и ждет продолжения странной игры. Ведь эта рыжеволосая женщина, судя по всему, затеяла с ним какую-то игру.

Он слышит, как она встает и куда-то идет. Через окошко в подвал проникает совсем немного тусклого лунного света, но его глаза постепенно привыкают к темноте. Мелькает искра: Лидия нажала на выключатель, — и тут же зажигается тусклая лампочка, висящая на потолке подвала.

Лидия подходит к решетке — почти так же, как в его сне.

Главное — не отпугнуть ее. Чтобы она не убежала. Бенуа делает шаг и осторожно приближается к решетке. Лидия стоит неподвижно.

— Лидия… Я, по правде говоря, совсем ничего не понимаю. Вы вполне могли бы объяснить мне…

Он делает еще один шаг. Она по-прежнему стоит возле самой решетки, превратившей его в узника. Стоит так же, как в его сне. А может, она и в самом деле провоцирует его на… Внезапно он осознает, что был бы отнюдь не прочь…

— Знаете, Лидия, меня уже начинает мучить голод…

— Еще бы! Вы ведь больше суток ничего не ели. Однако, насколько мне известно, человек способен протянуть на одной воде целый месяц.

Его горло сжимается, желудок — тоже.

— Именно это вы и затеяли? Хотите посмотреть, как я буду умирать от голода?

Он медленно продвигается вперед. Он уже совсем близко к своей цели.

— Очень скоро вы узнаете, что я затеяла, — усмехается Лидия.

— Я никогда не любил сюрпризы! Ну же, скажите мне, что меня ожидает…

Бенуа внезапно бросается к ней. Она пытается отпрянуть, но он оказывается проворнее. Он хватает Лидию за тонкое запястье и, дернув в свою сторону, прижимает ее к решетке. Затем он заставляет женщину повернуться к решетке спиной и свободной рукой сдавливает ей горло.

— Ну что, Лидия? Теперь вам не так весело, да?

Она пытается вырваться, но Бенуа держит ее мертвой хваткой. Затем он начинает ее обыскивать. Однако вскоре майор убеждается, что в ее карманах пусто.

— Где ключи? — рявкает он.

— Ты и в самом деле думал, что я ношу их с собой?! Ну и дурак ты, майор! Если ты задушишь меня, то вряд ли когда-нибудь выберешься отсюда!

Он в сердцах дергает женщину за волосы, а затем так сильно сжимает пальцами ее хрупкий затылок, что она вскрикивает.

— Где эти чертовы ключи? — угрожающе кричит Бенуа прямо ей в ухо.

— Наверху!.. Ты зря теряешь время, болван!

Несмотря на возникшее было желание свернуть ей шею, Бенуа останавливается, ибо понимает, что она права: убив ее, он рано или поздно умрет от голода в этой конуре рядом с трупом. Он заставляет женщину повернуться к нему лицом. Его глаза — цвета шампанского — сверкают подобно грозовым молниям.

— Чего ты добиваешься, Лидия? А?..

Он слегка гладит пальцами ее горло. Не удалось одолеть силой — так он попытается взять ее лаской. Он опускает руку на грудь женщины и смотрит ей прямо в глаза.

— Ты этого хочешь?..

Но вместо ответа он получает удар коленом между ног и, невольно выпустив свою жертву, сгибается от острой боли в паху.

Лидия проворно отскакивает от решетки, смотрит на Бенуа с дьявольской улыбкой и начинает хохотать.

Бенуа еще никогда не слышал такого жуткого смеха. Превозмогая боль, он выпрямляется и с досадой бьет ногой по решетке.

— Скотина! Мне уже осточертели твои дурацкие шуточки! Ты скажешь наконец, что тебе от меня нужно?

Лидия с важным видом начинает расхаживать взад-вперед, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Бенуа кажется, что она отделена от него не просто решеткой, а Великой Китайской стеной.

— У тебя сдали нервы, майор? Так быстро? А я, честно говоря, считала тебя более стойким!

— Подожди, вот выберусь отсюда, тогда я покажу тебе…

— Спокойной ночи, Бенуа! — перебивает его Лидия. — Приятных сновидений!..

Он начинает вопить как полоумный:

— Я тебя убью, мерзавка! Ты меня слышишь? Я сдеру с тебя кожу!!!

В ответ снова раздается сатанинский смех. Вскоре свет гаснет и дверь на верхней площадке лестницы захлопывается.

Бенуа опускается на свою не очень-то комфортную «постель» и лежит, еле сдерживая слезы.

Перед его мысленным взором появляется лицо сына, маленького Жереми. Малыш, конечно же, скучает по папе.

«Папа еще вернется к тебе, мальчик мой…»

Бенуа поворачивается на бок и укутывается в одеяло.

Теперь его уж точно никто не видит, так что он может дать волю слезам…

3Среда, 15 декабря

Бенуа открывает глаза. Холодное неприветливое утро.

Во всем теле — ломота. Наверное, это из-за того, что он слишком долго лежал на твердом бетонном полу. А еще из-за холода, безжалостно пронизывающего его тело в течение нескольких часов…

Он очень плохо спал, но видел много снов. Скорее всего, он бредил во сне. Ему снились его кровать — теплая и уютная — и его жена.

А еще ему снилась эта женщина. Все та же бредовая фантазия: они стоят каждый со своей стороны решетки и доставляют друг другу невероятное удовольствие…

Одна только мысль об этой решетке приводит его в уныние. Она кажется ему живым существом, которое с издевкой наблюдает за его беспомощностью.

Он настороженно всматривается в полумрак по ту сторону решетки. Нет, чудовища в подвале нет…

И тут Бенуа начинает чувствовать, насколько сильно он проголодался. Уже в течение полутора суток он ничего не ел.

Чувство голода для него — нечто незнакомое, потому что раньше Бенуа всегда наедался до отвала.

Он поднимается на ноги, потягивается, морщится от неприятных ощущений в своем теле.

Он смотрит в подвальное окошко: небо чистое, день обещает быть солнечным. От этой мысли у него сжимается сердце: если день и будет солнечным, то явно не для него. Ему предстоит по-прежнему прозябать в этом подвале.

«Держись, Бен, не сдавайся! Будь сильным! Тебя уже ищут и обязательно найдут!.. Найдут ли? Как они смогут это сделать?.. Вот теперь-то и выяснится, дорожат ли они своим сослуживцем! Забавная мысль…»

Бенуа подходит к умывальнику и убеждается, что в нем, как и следовало ожидать, нет горячей воды. Он снимает рубашку и брызгает на себя ледяной водой из-под крана. От холода все тело начинает сильно дрожать, мышцы сжимаются. Нет, душ в таких условиях он принять не решается…

Здесь есть полотенце и кусок мыла. Больше ничего. Минимальный набор, позволяющий не превратиться в животное.

Бенуа снова одевается, напяливает на себя даже пальто. Затем он начинает ходить по кругу в своей железобетонной «клетке», мечтая о чашечке горячего кофе, булочке, сигарете. А еще об улыбке своей жены и смехе маленького сына. И даже о лицемерном приветствии — «Доброго вам утречка!» — их соседки, которое та привычно произносит, когда они волею случая выходят одновременно каждый из своего дома: он — чтобы отправиться на работу, она — чтобы погулять со своей мерзкой задиристой собачонкой.

«Гаэль… Я никогда больше не буду тебе изменять! Клянусь!»

И тут ему приходит в голову шальная мысль: «А если… если эту мегеру наняла моя жена, чтобы проучить меня как следует?.. Нет, вряд ли. Чепуха! Я, похоже, уже начинаю трогаться рассудком! Пообщаешься с этой сумасбродкой — и сам станешь чокнутым!.. Но что мне делать? Неужели ничего не остается, кроме как лежать на этом одеяле и ждать?..»

Бенуа опускается на одеяло, его глаза закрываются, но тут же испуганно открываются вновь: он слышит скрип двери.

Бенуа поворачивает голову и видит ноги спускающейся по лестнице Лидии. Великолепные ножки! Длинные, красивой формы. Вслед за ногами в его поле зрения появляется и вся Лидия. Сегодня она надела короткую черную юбку, бежевый свитер с воротником и колготки телесного цвета. Не включив освещение, женщина, скрытая полумраком, останавливается невдалеке от решетки. Бенуа, тем не менее, удается разглядеть, что она заплела свои огненно-рыжие волосы в косу.

Жаль, что ему не удалось ее трахнуть. Было бы чем себя утешить…

— Доброе утро, Лидия.

Сегодня он старается быть вежливым.

— Доброе утро, майор. Как спалось?

— Зачем задавать мне вопросы, на которые вы и сами знаете ответ?

Его реплика, похоже, вызывает у нее улыбку. По крайней мере ему кажется, что она улыбается.

— Мы снова будем обращаться друг к другу на вы?

— Как хотите, — отвечает Бенуа. — Лидия… Я готов извиниться за вчерашнее…

— Вы это искренне?..

— Да. Я… я просто немного сбит с толку. Я не знаю, чего вы хотите от меня, и подумал, что…

— Что я хочу с вами переспать?! — перебивает его Лидия. — Но тогда я вряд ли стала бы запирать вас здесь!

— Понимаете, у некоторых людей — немного странные нравы. Им нужны необычные ощущения, необычные условия для того, чтобы…

— Это не мой случай, можете мне поверить.

— Ага… Тогда почему мы разговариваем с вами через решетку?

— Моя цель состоит отнюдь не в том, чтобы вас соблазнить.

— Жаль!

— Я всего лишь хочу, чтобы вы поплатились, Бенуа…

Его руки судорожно сжимают складки одеяла.

— …и я хочу, чтобы это длилось долго, — продолжает Лидия, — долго и болезненно…

Бенуа старается сделать вид, что ее слова нисколько не испугали его.

«Странно, что она говорит об этом ровным, бесстрастным голосом, в котором совсем не чувствуется ненависти. А ведь она — раз уж заявляет нечто подобное — наверняка желает мне зла и сильно-пресильно ненавидит меня… Но за что ей меня ненавидеть? Нет, это просто какое-то безумие!»

— Но почему? В чем я провинился? Мы ведь с вами раньше даже не были знакомы!

— Я хочу, чтобы вы, прежде чем подохнете, попросили у меня прощения.

Бенуа вскакивает и стремительно бросается к решетке.

— Прощения за что, черт побери?!

Она закуривает сигарету.

— У вас будет достаточно времени для того, чтобы раскаяться и искупить свою вину.

Он ошеломленно опускает голову, слушая нелепые заявления. Эта женщина выносит ему приговор, но при этом не дает возможности сказать хотя бы слово в свою защиту.

— Это просто невероятно! — бормочет Бенуа. — Невероятно…

— У меня очень важная встреча, — говорит Лидия, вставая со стула. — Но я еще вернусь…

— Да плевать мне на ваши важные встречи!.. Лидия!.. Мне холодно, и я хочу есть!..

— Это вполне нормально.

Бенуа сжимает кулаки.

— Нет, это отнюдь не нормально!

Лидия уже идет по лестнице. Она даже не слушает его.

Он снова остается наедине с мучающими его вопросами. Вопросами и страхом.

— А почему я? — удивляется Джамиля.

— А почему бы и не вы? — отвечает вопросом на вопрос комиссар Моретти.

Джамиля поднимает глаза к небу и ерзает на стуле.

— Вы же понимаете, что нужно действовать очень быстро и эффективно. Я считаю, что вы лучше других проведете данное расследование.

— У меня много работы, шеф, и…

— Я напоминаю вам, что исчез не кто-нибудь, а один из наших коллег! А вам, судя по вашему поведению, на это наплевать!

— Я ничего такого не говорила, — смутившись, оправдывается Джамиля. — Я ничего не имею против Бенуа, но… я… По правде говоря, поиск исчезнувших людей — не мой профиль и я сомневаюсь, что смогу справиться с этой работой лучше других.

— Послушайте, капитан… Я вам полностью доверяю, — заявляет комиссар. — И я абсолютно уверен, что вы сумеете справиться с этим заданием наилучшим образом!

Небольшая похвала всегда дает положительный результат. Джамиля самодовольно улыбается, хотя все еще пытается упрямиться.

— Его бригада уже занимается этим делом, и я не понимаю…

— Им нужен руководитель, которого у них на данный момент нет… А потому вы возглавите бригаду Лорана и разыщете мне его.

У Джамили не остается другого выхода, кроме как согласиться.

— Хорошо, шеф.

— Париж пришлет нам кое-кого в подкрепление. Специалиста из Центрального управления судебной полиции…

Однако эта новость отнюдь не радует капитана Джамилю Фасани.

— Ну-ну!.. — ухмыляется она.

— А точнее, специалиста по поиску исчезнувших людей. Он прибудет сюда сегодня. Он майор, его фамилия — Фабр… Понимаете, капитан, я… я очень ценю Бенуа. И честно вам признаюсь, я начинаю сильно переживать.

— Надеюсь, ничего ужасного с ним не произошло.

— Берите себе столько людей и столько технических средств, сколько потребуется, но верните мне майора Лорана.

— Я сделаю все возможное… Конечно, я не самый лучший полицейский в мире, но уверяю вас, что буду искать его, как искала бы… своего друга.

— Спасибо, капитан. Большое спасибо.

Моретти смотрит вслед Джамиле, направившейся к выходу. «А она, надо признать, довольно-таки симпатичная, — думает он. — Это компенсирует ее несносный характер. И ее не ахти какие способности по части проведения расследований».

Оставшись один, комиссар подходит к окну своего кабинета. Засунув руки в карманы, он смотрит куда-то в пустоту.

Моретти так сильно устал, что ему хочется только одного: поехать домой и лечь спать. Он с удовольствием проспал бы двое или трое суток подряд — чтобы избавиться от усталости, а заодно хотя бы на время забыть о пороке, который появился у него после ухода жены.

«Да ладно, не пытайся обманывать себя! — мысленно говорит Моретти. — Она как раз потому и ушла, что у тебя появился этот порок, — когда еще вы были вместе».

Да, он пристрастился к наркотикам до их расставания — как говорят, «сел на иглу», — хотя, конечно, ее уход заставил его в большей степени предаться этому пороку.

Она ушла от него, потому что он — гнусный наркоман, ничем, в общем-то, не отличающийся от тех «наркош», которых вылавливают по улицам его подчиненные.

Но кроме наркотиков у него есть еще одно порочное пристрастие — игра в карты. Он иногда выигрывает, но чаще проигрывает. Еще немного — и он проиграет все. Проиграет в глупой надежде на то, что ему рано или поздно должно повезти.

«Мне должно повезти».

Лозунг смелых.

Или глупых.

Прошлым вечером он опять принимал наркотики. И играл в карты, в очередной раз давая обещание, что сумеет заставить себя покончить со всем этим. А пока ему нужно рассчитаться с карточными долгами. Он — полицейский, причем далеко не рядовой! Его репутация помогает получать отсрочки по возвращению долгов.

Но в один прекрасный день ему все равно придется платить.

Всем людям время от времени приходится за что-то расплачиваться. В той или иной форме.

А поэтому все средства хороши для того, чтобы раздобыть деньги. Даже самые постыдные средства…

Никто из его сослуживцев не знает, какие за ним водятся грешки. Отнюдь не мелкие грешки.

Да, никто, кроме майора Лорана, которому удалось раскрыть тайну комиссара.

Ох и хитрец этот Лоран! Он толковый полицейский и искусный враль! Бенуа мог бы стать прекрасным игроком в покер, но он всегда предпочитал заниматься совсем другими играми. Тоже весьма опасными!

Моретти снова садится за свой стол, заваленный папками для бумаг, и тяжело вздыхает.

«Да, Бенуа — превосходный полицейский. Вот только жаль, что он чрезмерно любопытен…»

— Как дела, Лидия?

— Спасибо, хорошо.

— Прекрасно выглядите. Вы хорошо провели уик-энд?

— Замечательно, доктор…

Психиатр Лидии — Нина Вальдек — всегда держит в руке авторучку. Красивая авторучка, блестящая. Наверное, дорого стоит. Перед врачом — чистый лист бумаги, лежащий на безупречно аккуратном столе. Черный блестящий стол. Под стать авторучке.

Лидия, приходя к своему психиатру, очень редко располагается на диване. Ей больше нравится сидеть в кресле — лицом к лицу с врачом. Эта элегантная женщина-психиатр действует на нее успокаивающе. Лидия наизусть знает каждую черту ее лица: они знакомы уже давным-давно… Однако несколько месяцев назад в лице психиатра что-то изменилось. Это изменение было почти незаметным, но оно не ускользнуло от проницательного взгляда Лидии. Глаза психиатра стали выглядеть уставшими, ее лицо осунулось. Недавно этой женщине перевалило за пятьдесят, и, наверное, возраст стал сильно сказываться на ней.

Нина Вальдек ждет. Ждет, когда Лидия наконец-таки раскрепостится и начнет изливать ей свои треволнения, направив невидящий взор на восточный ковер (подделку, изготовленную в Сен-Маклу). Лидия — одна из ее постоянных пациенток; ее случай — самый интересный. Она непредсказуемая и ужасно умная. Стало быть — опасная.

А еще — неизлечимая.

И удивительная.

Лидия приходит в этот кабинет раз или два в неделю — в зависимости от того, в каком психическом состоянии она находится.

— Итак, Лидия, что вы хотите рассказать мне сегодня?

«По правде говоря, очень многое. Однако есть тайны, которые нельзя раскрывать даже своему психиатру… А точнее, особенно своему психиатру!»

— В эти субботу и воскресенье я ни с кем не виделась, — начинает рассказывать Лидия. — Я почти не выходила из дому.

— Почему?

Лидия пожимает плечами.

— Я следовала вашим советам…

— Моим советам?!

— Ну да… Тем советам, которые вы мне дали две недели назад… Вы заметили тогда, что я слишком много сплю с мужчинами, и все такое прочее…

— Нет-нет, я не говорила вам, Лидия, что вы слишком много спите с мужчинами! — возражает Вальдек. — Я всего лишь сказала вам, что нет ничего хорошего в том, чтобы «коллекционировать» случайные связи, не думая о завтрашнем дне. Ведь именно так вы и поступали в течение последних нескольких месяцев… Мне кажется, что это не может принести вам ничего хорошего…

— Да, конечно.

Лидия достает из сумочки носовой платок и вытирает им ладони. Она всегда поступает так в начале беседы с психиатром, хотя сама не знает, зачем это делает.

— Почему вы больше не проводите со мной сеансы гипноза, доктор?

— Вам хотелось бы их возобновить? Они пошли вам на пользу?

— Не знаю… Возможно, и пошли.

— Мы возобновим их, когда я сочту это необходимым…

— Психиатры обычно не занимаются гипнозом, не так ли?

— Вы ошибаетесь. Очень многие из нас прибегают к данному виду терапии. Нужно уметь использовать все средства, которые могут оказать благотворное воздействие на пациентов… Но если вас это пугает, я…

— Нет, ни чуточки! — поспешно заявляет Лидия.

— Ладно, посмотрим… Может, на следующей неделе. Но только не сегодня… Что еще вы хотели мне рассказать?

Лидия, как это часто бывает, молчит, теребя прядь волос. Вальдек уже привыкла к подобному молчанию своей пациентки, которая, случается, не произносит почти ни одного слова в течение всей их встречи. Но сейчас психиатр решает прервать игру в молчанку.

— Кстати, я не смогу увидеться с вами в следующую среду.

— Но в субботу мы увидимся, да? — с беспокойством спрашивает Лидия.

— Да, конечно. Я просто хотела заранее предупредить вас насчет среды. Мне пришлось отменить все свои встречи, запланированные на этот день…

— Надеюсь, у вас не произошло ничего ужасного?

— Нет-нет, все в порядке! Просто у моей дочери день рождения и она попросила меня побыть с ней!

— А-а…

Лидия снова начинает вытирать платком ладони, хотя они абсолютно сухие.

Она думает, что дочери мадам Вальдек, должно быть, уже двадцать с лишним лет и что она вполне может обойтись без своей матери. Они, по-видимому, решили славненько провести время вдвоем. Погулять по улицам, поглазеть на витрины, сходить в кино, посидеть в ресторане… Нет, даже если тебе больше двадцати, мама все еще может быть нужна…

— Ей повезло… — бормочет Лидия.

— Кому?

— Вашей дочери… Ей очень повезло. Повезло в том, что у нее есть вы.

Нина Вальдек опускает взгляд и смотрит на чистый лист бумаги. Ей кажется, что зимний холод вдруг проник сквозь двойные стекла окон в ее кабинет.

— Моей дочери последнее время нездоровится, — говорит она, словно бы оправдываясь. — Поэтому я стараюсь проводить побольше времени с ней…

Однако Лидию ничуть не волнует состояние здоровья дочери ее психиатра. Она разглядывает свой живот и не проявляет ни малейшего интереса к семейным проблемам мадам Вальдек, которые не имеют к ней никакого отношения. В конце концов, она пришла сюда совсем по другому поводу. Ей и ее психиатру не следует меняться ролями!

— Для моей матери день моего рождения — самый черный день! — сердито произносит Лидия.

Вальдек ничего не говорит в ответ. Молчание для нее — своего рода щит, которым она иногда защищается от резких высказываний пациентов.

— Она думает, что я сумасшедшая, — только и всего! — нахмурившись, продолжает Лидия.

— Вы не сумасшедшая, Лидия. У вас, правда, есть кое-какие проблемы, но…

— Однако все считают, что я чокнутая… Все так говорят!

— Не впадайте в паранойю, Лидия…

— Я прекрасно знаю, что думают и что говорят мне в спину люди!

— Ну, если кто-то такое и говорит, он ошибается! — энергично возражает Нина. — Они просто совсем не знают вас! Не позволяйте никому относиться к вам как к сумасшедшей…

Лидия припоминает оскорбительные слова, брошенные ей пленником, и сжимает правый кулак, словно бы она держит этого наглеца и хочет его раздавить.

— Вы правы, доктор… Я не должна никому позволять относиться ко мне как к сумасшедшей! Мне нужно быть суровой по отношению к тем, кто меня оскорбляет. Или оскорблял раньше…

Психиатр слегка улыбается.

— Я вижу, что вы полны энергии, Лидия! Мне кажется, в вашей жизни в последнее время что-то изменилось… Или я ошибаюсь?

— Нет, вы абсолютно правы. Я даже надеюсь, что в ближайшее время мне станет намного лучше… Мои проблемы уладятся!

— Я очень рада это слышать!

Лидия разжимает кулак и, улыбнувшись во весь свой рот с ослепительно-белыми зубами, заявляет:

— Я нашла решение своих проблем… Оно у меня уже есть… Оно — в моих руках!

Сейчас, должно быть, уже полдень. Солнце — в зените. Его лучи осветили почти весь подвал. Правда, это длилось лишь несколько минут после чего подвал снова погрузился в полумрак, но Бенуа не преминул воспользоваться представившейся возможностью: чтобы развеять скуку, он внимательно осмотрел через решетку все уголки подвала. Этой постройке, по всей видимости, не меньше ста лет, и электрооборудование здесь — примерно такого же возраста! Вдоль влажных стен протянуты оголенные провода. Стоит только случайно к ним прикоснуться — и…

Он разглядывает беспорядочно стоящие вдоль стен садовые инструменты: грабли, вилы, штыковые и совковые лопаты… Непонятно, зачем складывать садовые инструменты здесь, в подвале.

И еще более непонятно, зачем запирать в этом подвале полицейского!..

Еще возле стен стоят десятки коробок с какими-то хозяйственными товарами. Однако коробки находятся слишком далеко от Бенуа, и он не может толком рассмотреть их. Даже при ярком солнце через окошко в подвал проникает не очень-то много света.

Бенуа ложится на одеяло, чтобы попытаться заснуть, но тут до него откуда-то сверху доносится голос его мучительницы.

Он приподнимается с одеяла и напрягает слух. Лидия очень громко с кем-то разговаривает. Может, по телефону, а может… Бенуа бросается к решетке и кричит:

— На помощь! Помогите!

Он кричит долго — несколько минут. Он замолкает лишь после того, как Лидия перестает разговаривать. Затем наступает тишина. Бенуа напряженно ждет.

Раздается скрип двери. Появляются ноги. Ее ноги… Черт побери!

— Почему вы так орете, майор?

— Чтобы согреться!

Она приближается к решетке, и ее светлые глаза, в которых отражаются солнечные лучи, начинают поблескивать.

— Вы, наверное, думаете, что кто-то может вас услышать? И прийти вам на помощь? Даже и не мечтайте!

«Это какой-то кошмарный сон!»

Лидия держит в руке дорожную сумку. Его сумку. Ту самую, которая лежала в багажнике его автомобиля. Она открывает на сумке застежку-«молнию».

— Вам нужна чистая одежда, Бенуа?

Женщина вытаскивает из сумки джинсы, рубашку, свитер, нижнее белье, полотенце. Она кладет все это на пол в стороне от решетки, словно приманку, а затем располагается на стуле — своем «посту наблюдения».

— Ваши призывы о помощи, которые я только что слышала, были прямо-таки душераздирающими!

«Она надо мной еще и насмехается!»

Прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, Бенуа молчит, не желая ей отвечать. Какой смысл общаться с умалишенной?

— Вы сегодня не очень-то разговорчивы, майор… А ведь обычно вы такой словоохотливый! Особенно с женщинами… Прямо-таки говорун…

— А тебе это откуда известно? — не выдерживает Бенуа.

— О-о, вы предпочитаете снова перейти на ты? Я не возражаю… Знаешь, а я ведь давно за тобой наблюдаю.

— Неужели?

— Да, именно так. И я знаю о тебе все. Или почти все…

Бенуа подходит к решетке и, взявшись за прутья руками, сжимает их с такой силой, с какой он с удовольствием сжал бы хрупкую шею этой женщины.

— И что же ты обо мне знаешь?

— В частности то, что за последние три месяца ты шесть раз изменил своей жене… Шесть раз за три месяца — это многовато, не так ли? Тем более что ты изменял ей с тремя различными женщинами!

Бенуа слегка бледнеет, и его пальцы еще сильнее сжимают холодное железо.

«Мерзавка… Она за мной шпионила… Получается, что я попал сюда не случайно. Ей был нужен именно я!»

— Да, с тремя женщинами. Разве не так, Бенуа?

— Ну и что? Тебе-то какое до этого дело?

— Мне есть дело до всего, что касается тебя! Я хочу узнать тебя поближе… Хочу узнать о тебе абсолютно все.

— Именно поэтому я оказался здесь? Я должен поплатиться? Поплатиться за свои супружеские измены?

Лидия начинает смеяться.

— Нет! Нет, Бенуа! То, что ты наставляешь рога своей жене, меня совсем не интересует, можешь мне поверить! Но это, тем не менее, кое о чем говорит мне…

Бенуа бледнеет все сильнее и сильнее.

— Это говорит о том, что ты — весьма искусный обманщик!

Бенуа решает перейти в контратаку, чтобы не позволять ей безнаказанно над ним насмехаться.

— Все зависит от того, с какой точки зрения на это взглянуть!.. Можно, например, сказать, что я — весьма искусный любовник!

— О-о… Да, конечно, можно сказать и так! Хотя я в этом не очень-то уверена…

— Хочешь, чтобы я продемонстрировал свои способности?

— Это меня не интересует.

— Тогда, возможно, у тебя есть какая-то серьезная проблема.

Его выпад, по-видимому, попал в цель: лицо Лидии кривится, как после пощечины. Он решает еще раз надавить там, где у нее, по всей вероятности, находится больное место.

— Я угадал, Лидия? У тебя проблемы с мужчинами? Почему тебе не нравятся такие типы, как я, — те, которые изменяют своим женам? Может, потому что точно так же изменяли и тебе? Я угадал, Лидия? Тебе наставляли рога… Да, какой-то мужчина разбил твое хрупкое сердечко, и ты решила отомстить всем мужчинам в моем лице за их неверность…

Лидия прищуривается. Кажется, что она вот-вот набросится на Бенуа с кулаками.

— Отвечай, Лидия!.. Что это ты вдруг замолчала? Обычно ты такая словоохотливая!

— Нет, ты не угадал, Бенуа…

— А мне, наоборот, кажется, что я попал в самую точку!

Лицо Лидии снова становится бесстрастным и холодным как мрамор.

— У меня нет никаких проблем с мужчинами.

— Я тебе не верю — ни одному твоему слову… Ты — психопатка!

— Объясни мне, Бенуа, почему тебе нужно так много разных женщин…

— А не пошла бы ты к черту?!

— Если ты объяснишь это, я принесу тебе что-нибудь поесть… И чашечку горячего кофе. А еще я дам тебе чистые шмотки.

— Ты меня шантажируешь? Только этого еще не хватало!

— Так устроена жизнь: чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Имей в виду, я плотно поела и спешить мне некуда. У меня полно времени!

Бенуа засовывает руки в карманы и бросает на Лидию испепеляющий взгляд. Ему очень хочется есть, но еще больше хочется послать эту женщину куда подальше.

— Что конкретно ты хочешь знать?

— Я хочу знать, почему ты изменяешь Гаэль.

«Ей даже известно, как зовут мою жену…»

— Она ведь довольно красивая, Бенуа!..

— Она очень красивая!

— Тогда почему ты ей изменяешь?

— Принеси мне чего-нибудь пожрать, и я тебе расскажу…

— Вот уж нет! Давай не будем нарушать правила, майор!

— Правила? Здесь нет никаких правил!

— Есть правила. Правила, установленные мной. Здесь действуют только они. Сначала рассказываешь, потом ешь.

Бенуа не собирается позволять ей унижать себя и упорно молчит. Он пытается оказывать сопротивление. Но это так трудно! Однако его самолюбие — почти единственное, что у него еще осталось. Он ложится на одеяло с таким видом, как будто обиделся.

— Ты отказываешься мне отвечать?

— Ты мне осточертела.

— Хм… Я вижу, мне придется тебя очень многому научить.

— Ты мне осточертела!!!

— Наверное, Гаэль не очень умело ведет себя в постели… Я угадала, Бенуа?

— Я запрещаю тебе упоминать о моей жене, чертова сумасбродка! — кричит Бенуа.

— И чем же ты можешь мне пригрозить? Изобьешь меня? Дотянешься до меня через эту решетку?!

Лидия начинает хохотать, прижав к лицу кулачки.

— Похоже, ты меня совсем не уважаешь, майор.

— Вот тут ты угадала!..

Лидия встает и берет с одного из стеллажей какой-то предмет. Бенуа тут же узнает свой пистолет, и у него начинает екать сердце. Лидия наводит пистолет прямо на него. Он поднимается на ноги, неотрывно глядя на ствол пистолета.

— Ты его узнал, да? Если ты думаешь, что я не умею им пользоваться, то глубоко ошибаешься… Я ходила на занятия по стрельбе!

— Стрелять по мишеням и стрелять в человека — далеко не одно и то же…

— В человека? А где ты видишь здесь человека? Лично я не вижу здесь ничего, кроме кучи дерьма, упакованного в штаны и рубашку…

Бенуа чувствует, что у него от гнева все внутри клокочет, но он остается неподвижен.

— Знаешь, что тебе светит, если ты убьешь полицейского? — спрашивает он.

— Меня это не волнует… Тебя ведь все равно уже никогда не найдут!

Бенуа предпринимает еще одну попытку.

— Убив меня, — говорит он, — ты ничего не добьешься, Лидия…

— А кто сказал, что я убью тебя так быстро?.. — Она немного опускает ствол. — Я начну с ног… Ну, что теперь скажешь? Если я прострелю тебе, скажем, колено, ты от этого не умрешь… Просто тебе будет очень-очень больно!

Она снимает пистолет с предохранителя. Бенуа, прижавшись к стене, словно его прибили к ней гвоздями, не шевелится и не дышит — как будто даже малейшее движение ресниц может повлечь за собой непоправимое…

— Раздевайся! — вдруг приказывает Лидия.

— Что?

— Снимай с себя одежду! Быстро! Иначе я выстрелю!

— Послушай, Лидия…

— Заткнись! Снимай с себя свои шмотки!

— Хорошо, только успокойся…

Бенуа, подчиняясь требованию своей мучительницы, снимает пальто, рубашку и джинсы и затем останавливается, надеясь, что этого будет достаточно.

— Прекрасно, майор! В тебе, я вижу, просыпается благоразумие! Неси свою одежду сюда. Брось ее по другую сторону решетки… И одеяло тоже!

Он опять подчиняется: она все еще держит его на прицеле.

— Вот так! — удовлетворенно восклицает Лидия. — Теперь ты будешь мучаться не только от голода, но и от холода!.. Какой ты забавный в этих трусиках!

Она снова садится на стул, кладет пистолет себе на колени и закуривает сигарету. Бенуа отходит назад, к стене. Он так напуган, что позабыл о холоде.

Лидия внимательно разглядывает его, явно радуясь этому зрелищу.

— Мне хочется выпить горячего чаю, — заявляет она. — Так что на какое-то время я тебя покину…

Она уходит. Бенуа опускается на бетонный пол — грязный и холодный.

Теперь он чувствует, как ему холодно. Ему еще никогда за всю его жизнь не было так холодно.

Ему даже кажется, что этот холод — ледяное дыхание смерти.

— А что вы можете сказать о Бенуа Лоране? — спрашивает Фабр.

Джамиля пожимает плечами. Она чувствует себя неловко в обществе человека, с которым едва знакома. Они едут вдвоем в направлении деревушки Оссель, где живет семья Лоран. За рулем сидит Джамиля — она сочла, что так будет лучше.

— Он хороший полицейский, — уклончиво отвечает Джамиля.

— А как человек? — не унимается Фабр.

— Ну, он отличается большой самоуверенностью…

Фабр только что приехал на скоростном поезде из Парижа, и его еще не представили бригаде Лорана. Он даже не успел устроиться в отеле, где для него зарезервировали роскошный номер.

— Что вы хотите, чтобы я вам про него рассказала? — добавляет Джамиля, почувствовав на себе настойчивый взгляд нового коллеги.

— У меня складывается впечатление, что вы… что вы его недолюбливаете, капитан… Я не ошибаюсь?

Этот тип только что приехал, а уже действует ей на нервы. Не чем-то конкретным, а так, вообще. Ему лет пятьдесят, он невысокий, толстенький, с довольно невзрачным лицом. Можно сказать, даже уродливый. Ей, Джамиле, явно не повезло! «В конце концов, могли бы прислать какого-нибудь молодого симпатичного мужчину…» — с досадой думает она. А этот тип мало того что страшненький — так его еще зовут Огюст. Никогда раньше ей не доводилось встречать мужчин с таким дурацким именем.

— Хм… Он, скажем так, относится к тому типу людей, о которых я не очень высокого мнения. Лоран самодовольный, надменный, всецело занят самим собой… Другие люди для него — марионетки, которых он пытается дергать за ниточки. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду!

— Да, понимаю, — ухмыляется Фабр. — Ну да ладно, расскажите-ка мне лучше о тех версиях, которые вы начали прорабатывать…

— Я взялась за это расследование только сегодня! Видите ли, жена Лорана сообщила нам о его исчезновении лишь вчера утром, а потому мы еще не успели всерьез заняться поисками. Люди из бригады майора сейчас составляют список всех тех, кого он когда-то упрятал за решетку, и тех, кто недавно вышел на свободу.

— Превосходно… Как вы думаете, исчезновение вашего коллеги связано с его личной жизнью или с работой?

— Понятия не имею! Хотя… Пока нет никаких оснований полагать, что Лорана похитили или убили.

— Что вы хотите этим сказать? Вы считаете, что он мог исчезнуть по собственной воле?

— Он, скажем так, мог загулять с какой-нибудь женщиной и… лежит сейчас с ней в постели!

Фабр начинает смеяться. Джамиле его смех кажется противным и даже каким-то идиотским.

— Он часто изменяет своей жене?

— Думаю, что часто. Он, конечно, не хвастается по этому поводу, но… Я уверена, что у нее уже огромные рога!

— Лежит в постели с женщиной… Это был бы самый лучший исход для данного дела. Уж лучше найти его в кровати с любовницей, чем в канаве с пулей в черепе!

— Я с вами полностью согласна… Мы уже скоро приедем.

— А что вы можете сказать о его супруге?

— О Гаэль? Я не очень-то хорошо ее знаю… Но она производит приятное впечатление.

— У них есть дети?

— Сын. Жереми. Ему, по-моему, три года…

Смущенно помалкивая, они едут еще минут десять. Фабр делает вид, что любуется пейзажем, Джамиля — что слушает радио.

Наконец они въезжают в деревушку Оссель.

— А почему он поселился в такой глухомани? — удивляется Фабр.

— Он живет в доме своих родителей.

— Они уже умерли?

— Нет, переехали на южное побережье, куда-то в район Ниццы или Канн, — я точно не знаю, куда именно… А свой дом в деревушке Оссель они отдали ему. Когда я прибыла в комиссариат, он жил с Гаэль в Безансоне. Они снимали маленькую квартирку. Однако после того, как его родители переехали на юг, он поселился здесь… В Оссель у них жилплощадь побольше и есть сад… Их дом вон там, в конце тупика…

Джамиля останавливает автомобиль и глушит двигатель. Они с Фабром выходят из машины и быстро шагают к симпатичному домику Лорана, желая побыстрее снова оказаться в тепле.

— Ну и холодно же здесь, черт побери! — ворчит Фабр. — Холоднее, чем в Париже…

Гаэль, которую заранее предупредили об их приезде, открывает им дверь еще до того, как они успевают позвонить. На ее лице — явная тревога. «Она, видимо, любит своего мужа», — думает Фабр, пожимая ей руку. Гаэль усаживает полицейских в просторной и уютной гостиной и приносит им кофе.

Джамиля, представив хозяйке дома своего спутника, произносит подобающие случаю слова сочувствия, а затем жестом показывает Фабру, что можно переходить к делу.

— Мадам Лоран, расскажите мне, что произошло…

— В прошлую среду Бенуа уехал в Дижон. У него была стажировка в региональном управлении судебной полиции.

— И когда он должен был вернуться?

— В понедельник вечером.

— Странно… Почему он не вернулся домой на уик-энд?

— У них там возникла какая-то проблемка… — вмешивается Джамиля. — Мероприятия, запланированные на четверг, провести не удалось, и их перенесли на понедельник. Поэтому Бенуа задержали на субботу и воскресенье в Дижоне… Я ничего не перепутала, Гаэль?

— Нет. Поскольку от Дижона до нашего дома не очень-то близко, он решил остаться и переночевать у своего приятеля, работающего там полицейским.

— Ваш муж поехал туда на машине? — интересуется Фабр.

— Да… Бенуа не любит ездить на поезде. Он, конечно же, предупредил меня, что вернется поздно… А я в тот вечер чувствовала себя уставшей, потому что ребенку в предыдущую ночь нездоровилось и я почти всю ночь не спала… В ожидании возвращения Бенуа я прилегла на диван… Ну и уснула. Когда я проснулась на следующий день в половине седьмого, мужа дома не было. Я попыталась позвонить ему на мобильный телефон, но автоответчик все время сообщал, что абонент в данный момент недоступен. Тогда я не на шутку разволновалась… Около восьми утра я позвонила лейтенанту Торезу, заместителю Бенуа, и спросила его, не находится ли муж на работе… Торез сказал, что перезвонит мне, как только выяснит это. Через некоторое время он действительно позвонил и сказал, что на работе Бенуа нет. А потом Торез добавил, что он связывался с Дижоном и узнал, что Бенуа выехал оттуда в понедельник около шести часов вечера… С того момента его никто больше не видел.

— Понятно… А как вы думаете, мадам Лоран, что произошло с вашим мужем?

— Да откуда же я знаю?! Это вы должны разобраться и сказать мне, что с ним произошло! Вы обязаны найти его!

— Как раз это мы и пытаемся сделать, Гаэль, — вмешивается Джамиля.

— Что мне от вас нужно, так это ваши личные предположения, мадам Лоран, — говорит Фабр.

— Я… я сначала подумала, что он попал в аварию. Здесь у нас есть дороги, по которым мало кто ездит, и если авария происходит на такой дороге, то помощь приходит обычно не сразу. Однако теперь я вижу, что ошибалась, потому что, случись подобное, его бы уже нашли…

— Я с тобой согласна, — кивает Джамиля, — вряд ли он попал в аварию.

— Затем я подумала, — продолжает Гаэль, — что на него, наверное, напали…

— Напали?!

— Да… Бенуа, знаете ли, всегда любил роскошные автомобили. Машина обошлась ему в кругленькую сумму. Он ездит на «ауди». На него могли напасть, чтобы завладеть автомобилем. Если произошло нечто подобное, он сейчас, возможно, лежит израненный где-то на полпути от Дижона до нашей деревушки!

— Понимаешь, Гаэль, мы ведь обратились за помощью в жандармерию. По нашей просьбе они начали осматривать все региональные дороги… Но тут есть одна проблема: мы не знаем, по какому маршруту он ехал. Это усложняет задачу, но…

Гаэль вдруг дает волю слезам, но затем берет себя в руки.

— У него есть какие-нибудь враги, мадам Лоран? — спрашивает после паузы Фабр. — Я имею в виду сугубо личных врагов…

— Нет… Насколько я знаю, нет…

— А… не знаете ли вы, есть у него… любовница?

Лицо Гаэль становится каменным. Джамиля покашливает, чтобы хоть чем-то заполнить наступившую тишину, которая с каждой секундой становится все напряженнее.

— Любовница? — наконец переспрашивает Гаэль, явно смущенная вопросом Фабра.

— Да… Как вы думаете, у него были какие-нибудь внебрачные связи? Мне жаль, что приходится задавать вам столь бестактный вопрос, но необходимо проработать все возможные версии…

— Я… Думаю, что нет…

— Хорошо… Ну что ж, вот, пожалуй, и все, о чем мы хотели вас спросить. А теперь позвольте откланяться.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — обещает Джамиля. — У тебя есть какие-нибудь близкие родственники, друзья — то есть люди, которые могут побыть с тобой, пока мы ищем Бенуа? Просто чтобы ты не оставалась одна…

— Завтра сюда приедут родители Бенуа. Я поставила их в известность только сегодня утром. Мне не хотелось их волновать… Кстати, я вовсе не одна: у меня есть Жереми. Не переживай, я выдержу этот удар…

— Будьте мужественной, мадам, — говорит на прощание Фабр, пожимая Гаэль руку. — Как только у нас появятся какие-нибудь новости, мы вам позвоним.

4Четверг, 16 декабря

На этот раз он уже не смог спать.

Если бы он заснул в таком холоде, то, возможно, очень сильно простудился бы. Поэтому Бенуа устроил себе «спортивную ночь». Занимался он, правда, совсем не тем спортом, каким привык заниматься по ночам! Он делал приседания, наклоны, махи руками и ногами, упражнения для брюшного пресса. И очень много ходил по кругу. Намотал немало километров!

Зарождается новый день. Бенуа, изнемогая от усталости, садится на пол и прислоняется спиной к влажной стене. Вскоре от холода у него начинают стучать зубы. Его одежда и — с некоторых пор — его одеяло лежат на «вражеской территории», издевательски брошенные в том месте, до которого Бенуа лишь чуть-чуть не дотягивается.

А его мучительница сейчас наверняка дрыхнет в теплой и уютной кровати!

Перед мысленным взором Бенуа начинают появляться жестокие сцены, от которых у него на душе становится немного легче. Он представляет себе, что душит Лидию — то просто руками, то при помощи подушки. Хотя нет, о подушке ему лучше не думать.

Самое главное сейчас — не заснуть.

Интересно, какая в этой дыре температура? Градусов десять, а то и меньше. Впрочем, нет, должно быть, больше десяти, а иначе бы он уже окочурился… Да, температура вроде бы вполне достаточная для того, чтобы немножко поспать. Хотя бы час…

Но заснуть Бенуа не удается: он не может подавить в теле дрожь, да и зубы то и дело стучат от холода. А еще ему не дает покоя пустой желудок, ибо он не в состоянии заполнить его чем-либо, кроме холодной воды… Однако майор готов проглотить что угодно, только не холодную воду. Уж лучше пусть непитьевую, но только чтобы она не была холодной!

Он вспоминает, как Лидия целилась в него из пистолета…

«Нет, она меня не убьет. Если бы Лидия хотела меня убить, она бы уже давно это сделала… А вот прострелить мне ногу эта гнида вполне может, это точно!.. Если я хочу отсюда выбраться, мне нужно быть по отношению к ней более покладистым… А может, как раз наоборот: если я пойду на попятную, ей станет неинтересно со мной возиться и она меня прикончит…»

Бенуа обхватывает руками свое туловище и шевелит ногами, чтобы хоть как-то согреться.

Он пытается думать — конечно же, не об угрожающем ему переохлаждении организма!

«Я должен понять, что ей от меня нужно, — если тут вообще можно что-нибудь понять… Если можно осмыслить самое большое из ее безумств — ее странную логику… Мне необходимо разобраться в том, каковы мотивы этой ненормальной… Надо проложить себе путь в трущобы ее рассудка, пробить брешь в этом неприступном бастионе и затем проникнуть туда подобно троянскому коню, чтобы разломать все изнутри… Нужно попытаться стать тонким тактиком и психиатром, что не так-то просто для обыкновенного полицейского… а тем более обыкновенного полицейского, сидящего в одних трусах взаперти в подвале!.. Что бы дальше ни произошло, эта мерзавка мне за все ответит. Если я сумею отсюда выбраться, она — клянусь честью! — получит по заслугам. Нужно накапливать в себе ненависть… Ненависть может помочь перенести очень и очень многое. Ненависть — удивительный стимулятор. Гораздо более эффективный, чем витамин С, амфетамины и кокаин…»

Раздается скрип двери, загорается свет.

Сегодня хищница проснулась рано! Она, по-видимому, торопится взглянуть, как отразились на ее жертве холодная ночь и бессонница. Лидия спускается по лестнице, держа в руке чашку с дымящимся кофе. Она даже успела сделать макияж и так же красива, как прежде.

И вдруг Бенуа осознает, что когда-то уже видел эту женщину. Да, он видел ее еще до того, как встретился с ней на дороге и угодил в этот подвал.

Впрочем, если она следила за ним в течение нескольких недель, в этом нет ничего удивительного… Она могла попасться ему на глаза где угодно: в бистро, на улице или даже в зеркале заднего вида его автомобиля. Он напрягает память, рассеянно глядя, как она улыбается ему фальшивой улыбкой. Вот ведь змея!

— Доброе утро, майор…

Он сжимает челюсти, чтобы не стучали зубы. У него появляется надежда, что кофе, который она держит в руках, — для него.

Лидия садится на стул и делает глоток из чашки, пытаясь тем самым вызвать у своего пленника какую-нибудь реакцию. Но он никак не реагирует: не чертыхается и ни о чем не просит.

— У вас грязная голова, Бенуа!.. Ваши любовницы сочли бы вас гораздо менее привлекательным, если бы вы предстали перед ними в таком виде!

Она делает еще один глоток. Судя по запаху, в чашке — кофе арабика.

— Хотите кофе? Он, между прочим, очень вкусный…

— Я в этом не сомневаюсь.

Бенуа старается, чтобы его голос не дрожал от холода.

— Но сначала вам нужно принести мне извинения за вчерашнее…

— Извинения? И за что же я должен извиняться?

— Видимо, за то, что вы оскорбили меня. «Ты мне осточертела!», «А не пошла бы ты к черту?!» Вы должны извиниться за все эти «любезности», которые не говорят женщинам мужчины, считающие себя хорошо воспитанными.

Но Бенуа не собирается за что-либо извиняться. Лидия подходит к решетке, специально держа чашку с кофе так, чтобы он ее хорошо видел.

— Итак, майор…

Бенуа поворачивает голову в сторону подвального окошка.

— Не хочешь унижаться, да? Ты слишком гордый… Но через несколько дней — а может, даже через несколько часов — я заставлю тебя подавить в себе гордость. От нее не останется и следа.

— В этом и заключается твоя затея? Ты просто хочешь меня унизить? Надеешься, что я стану перед тобой пресмыкаться?

— Непременно… Черви должны пресмыкаться.

— Черви — да, а я — нет! Так что извини, дорогуша!

Лидия делает еще один глоток.

— А кофе и вправду вкусный… Ты точно его не хочешь?

— Можешь залить себе эту бурду в одно место!

— Ты грубиян, Бенуа…

— Ой, извините, мадемуазель! Я, бывает, и в самом деле веду себя невежливо — особенно когда меня бьют по яйцам!

— Знаешь, а я ведь могу сделать так, что ты умрешь от холода или голода… Твоя дальнейшая судьба зависит только от тебя самого.

— Ну так и дай мне спокойно подохнуть. Мне на это наплевать! Я уж скорее умру, чем стану прыгать перед тобой на задних лапках, как собачонка!

— О-о… Ты, похоже, уже забыл о том небольшом уроке, который я преподала тебе вчера! Хочешь, чтобы я снова взяла твой пистолет, Бенуа? Он лежит вон там, позади меня. Мне достаточно лишь протянуть руку…

Бенуа закрывает глаза. Нужно дать задний ход, причем побыстрее. Если она его ранит, он здесь долго не протянет.

— Хорошо, я прошу извинения за то, что оскорбил тебя… За то, что я обозвал тебя мерзавкой, — говорит он и добавляет: — И за все остальное.

— В твоих словах не чувствуется искренности!.. Ну-ка, постарайся, майор!

Он находит в себе силы улыбнуться в ответ, а затем — с трудом — поднимается на ноги. Лидия, однако, даже не собирается отходить от решетки: он ведь в любом случае больше не станет хватать ее руками. Он уже понял, что ключей у нее при себе нет.

Они стоят лицом к лицу и могут коснуться друг друга; они сжимают пальцами одни и те же прутья решетки.

— Послушай, Лидия, у меня такое впечатление, что я видел тебя раньше… Мы с тобой уже где-то встречались, да?

— Да, встречались… Первый раз — три месяца назад.

«Она следила за мной целых три месяца! А я ничего не заметил. Никудышный я, однако, полицейский. Или у нее — настоящий талант по части слежки!»

— Я пришла в твой комиссариат, чтобы подать заявление. У меня тогда угнали машину.

— И твое заявление принял я?.. Хотя нет, я бы об этом помнил… Ты такая красивая, что тебя невозможно забыть!

— Ты опять решил прибегнуть к своим донжуанским штучкам?

— Нет, я и в самом деле так думаю.

— Мое заявление действительно принял не ты. Его приняла какая-то женщина. Молодая, с характером. По-моему, капитан Фасани… Но ты зашел в ее кабинет, когда я из него уже выходила. Мы с тобой столкнулись в дверях…

— А-а… Ты именно тогда решила меня убить? Я, наверное, забыл с тобой поздороваться? Или… или моя коллега не смогла разыскать твою машину?

Лидия легко касается пальцами его шеи и пристально смотрит ему в глаза.

Бенуа не пытается оттолкнуть ее руку. Ее прикосновение вызывает у него приятное ощущение тепла. Удивительное ощущение.

— Ты такой холодный, как сама смерть, Бенуа… Я предпочла бы, чтобы ты был без щетины. Ненавижу небритых мужчин!

— Дай мне бритву, и тогда я смогу устранить этот недостаток!

— Я подумаю.

— Так я заслужил кофе?

Ее рука все еще касается его шеи, и у него вдруг возникает желание поломать ей пальцы. Или откусить их и съесть. Уж больно сильно его мучает все усиливающееся чувство голода.

Ему также хочется и еще кое-чего… Он испытывает к этой женщине влечение. Какое-то странное влечение.

Лидия протягивает Бенуа чашку.

Чашка пуста.

— Пока, дорогуша! — говорит Лидия и уходит.

Экстренное совещание в комиссариате полиции в Безансоне.

Проводит это совещание капитан Фасани. Она и члены вверенной ей бригады обсуждают ход проводимого ими расследования.

— Что дал опрос соседей, лейтенант Торез? — спрашивает Джамиля властным голосом.

Эрик Торез — один из самых преданных подчиненных майора Лорана. Он его самый лучший сотрудник и к тому же близкий друг.

— Ничего интересного, — отвечает лейтенант. — Какие-то местные сплетни — не более того!

— А вы опросили всех соседей? — беспокоится Фабр. — Вы уверены, что никого не забыли?

Торез бросает мрачный взгляд на Фабра. «Этот тип, похоже, решил, что будет учить нас нашему же ремеслу. Как будто мы тут все новички!»

— Да, майор, всех, — вежливо отвечает Торез. — Точнее говоря, почти всех…

— Что значит «почти»?

У лейтенанта начинают радостно поблескивать глаза: господин всезнайка попался в приготовленную для него ловушку.

— Есть одна бабуля, которую допросить не удалось, — начинает объяснять Торез под лукавыми взглядами своих сослуживцев. — Она ближайшая соседка Лорана. Мы не смогли ее допросить, потому что она находится в больнице!

— А что помешало вам съездить к ней в больницу? — не унимается парижанин.

— Видите ли, майор, эта дама лежит в реанимации и вот-вот испустит дух! Кроме того, она попала туда задолго до исчезновения Бенуа! Но если вы настаиваете, я могу тотчас же поехать в больницу, попытаться привести старушку в чувство и затем тщательно допросить ее, чтобы узнать, что же она сделала с майором Лораном. Может, мне удастся продемонстрировать всем тамошним врачам, как нужно правильно приводить в чувство находящихся при смерти пациентов!!!

Фабр сердито хмурится, и Джамиля, не желая допускать обострения, поспешно направляет ход обсуждения в нужное ей русло.

— Среди недавно освобожденных заключенных, — говорит она, — никого интересного для нас пока обнаружить не удалось, но мы будем продолжать копать в данном направлении… Наша бригада разделится на две части. Одни займутся всем тем, что имеет отношение к служебной деятельности Лорана. Проанализируйте все дела, которыми он занимался в течение последних двух лет. Даже самые незначительные… Другие выяснят все, что касается его личной жизни…

Лейтенант Торез позволяет себе перебить капитана Фасани:

— Но в его интимной жизни мы, надеюсь, копаться не станем?

— Вы хотите, чтобы мы его нашли? Да или нет? — Капитан хмурится. — Думаете, мне самой хочется копаться в его интимной жизни?! Нам нужно выяснить, есть ли у него враги и не заводил ли он какие-нибудь сомнительные знакомства. Еще мне нужна краткая информация о его случайных связях за… скажем, за последний год.

Подчиненные Лорана удивленно переглядываются.

— О его случайных связях?! — восклицает Торез.

— Именно так, лейтенант! Вы уже начинаете надоедать мне! Нам тут всем известно, что таких связей у Лорана — хоть отбавляй!

— Неужели? Э-э… А не нужно ли и вас допросить по данному поводу, капитан?

Джамиля смотрит на Тореза таким взглядом, как будто сейчас выхватит пистолет и пристрелит его. Фабр изумленно таращится на них обоих.

— Если у вас есть время, которое вы готовы потратить впустую, то можете допросить и меня, лейтенант!

Торез предпочитает больше ничего не говорить: он и так доволен тем, что больно уколол Джамилю, причем на людях. Джамиля, слегка нервничая, заканчивает проводимое ею совещание.

— Ну что ж, мне кажется, мы все обсудили… Действуйте, господа!

Полицейские выходят из кабинета капитана Фасани в коридор. Фабр остается наедине с Джамилей и закуривает сигарету.

— А вы мне не сказали, что Лоран — ваш любовник, капитан…

— Бывший любовник, — сердито поправляет Фабра Джамиля.

— И долго вы с ним встречались?

— А какое это имеет значение?

— Просто нужно разобраться с данным вопросом…

— Вы думаете, что это я убила Лорана?

— А откуда вы знаете, что его убили?

На несколько секунд воцаряется тишина. Затем Джамиля резко встает и выходит из кабинета. Фабр бросается вслед за ней.

— Я не собираюсь слушать ваши дурацкие домыслы! — выпаливает Джамиля.

— Простите, но вам не следовало скрывать от меня эту информацию… Тем более что она всем известна!

Джамиля оборачивается и зло смотрит на Фабра. Со стороны кажется, что она вот-вот набросится на него с кулаками.

— Мы провели вместе всего лишь пару ночей, майор. Потом этот негодяй, должно быть, похвастался своим приятелям. Такой ответ вас устраивает?

— Вы, похоже, очень сильно на него обижены…

«Если бы он только знал, насколько сильно!»

— Вовсе нет! — восклицает Джамиля. — Он всегда обращается с женщинами подобным образом… Одна-две ночи — и Лоран дает деру! Потом, на следующее утро, он присылает букет цветов и прощальную открытку!

Фабр, улыбаясь, говорит:

— Я таких типов знаю! Готов поспорить, что он пишет что-нибудь вроде «я допустил ошибку», «у меня есть семья» — ну и тому подобное!

— Именно так! Видите, вы его знаете не хуже меня!

— А… а как вы считаете, он способен заморочить женщине голову?

— Что вы имеете в виду?

— А то, что некая женщина, проведя с ним одну-две ночи, может влюбиться в него до такой степени, что…

— …что готова убить его?

— Или, скажем, бросить ради него своего супруга.

— Этого я не знаю… В нем, в общем-то, нет ничего особенного!

— Тем не менее версия с брошенным мужем кажется мне интересной… А вы замужем, Джамиля?

Джамиля с удовольствием дала бы этому типу пощечину. Чтобы заставить его перестать ухмыляться. Но она — хотя и с большим трудом — сдерживается.

— Нет, господин полицейский. Я не замужем! Но если вы задаете мне такие вопросы в своих личных целях, то имейте в виду: вы не в моем вкусе… Да и ваш срок годности, похоже, давно истек!

Фабр, все еще идущий вслед за стремительно шагающей Джамилей, резко останавливается, едва не получив по лбу захлопнувшейся прямо перед ним дверью женского туалета.

Борьба с холодом требует большого количества калорий.

Но если ничего не есть, этим калориям взяться неоткуда.

Бенуа сейчас приходится убеждаться в этом на своем собственном опыте.

Солнце заглянуло в его «клетку» совсем ненадолго — минут на десять, не больше.

Он заставляет себя выпить несколько глотков воды из-под крана. Инстинкт самосохранения. Сегодня утром у него начала кружиться голова, как только он, сидя у стены, попытался подняться на ноги.

Еще несколько дней, а может, часов — и ему будет трудно встать с пола.

Когда раздается скрип двери, он закрывает глаза.

Его мучительница снова заходит в подвал. Что она придумала на этот раз? Может, она, угрожая пистолетом, заставит его лизать ей пятки?

Ему кажется, что от нее можно ожидать чего угодно.

Лидия идет по подвалу — серая тень, двигающаяся посреди тьмы. Остановившись, она в течение нескольких минут рассматривает его из темноты, а затем подходит настолько близко, что ему становится видно ее лицо.

— Ты, похоже, успел сильно ослабеть!

— Нет, еще не очень сильно… — отвечает Бенуа, открывая глаза.

— Но ты измучен, майор, да?

— Да…

Она просовывает между прутьями решетки чистую одежду. Бенуа не верит своим глазам.

— Джинсы, рубашка, свитер… Трусы, носки… Я ничего не забыла? Ах, да… Одеяло… И вот еще твой несессер с туалетными принадлежностями… Теперь ты снова сможешь стать похожим на человека.

Обидная реплика, но Бенуа не пытается даже хмуриться.

В течение нескольких секунд он не решается подойти к решетке и взять одежду. А вдруг она приготовила ему какую-нибудь новую пакость?..

Наконец он берет принесенные Лидией шмотки и поспешно уносит их вглубь своей «клетки» — а то Лидия, чего доброго, еще передумает. Он натягивает на себя джинсы, рубашку и свитер и в изнеможении опускается на пол: ему уже трудно стоять на ногах. Как-никак, он трое суток ничего не ел.

— Ты ничего не забыл, Бенуа?

Ну конечно же, забыл. И как он мог быть таким бессовестным?!

— Спасибо, — еле слышно произносит он.

— Прекрасно… Я вижу, ты делаешь успехи! Я тебе еще кое-что принесла…

Она берет со стула чашку и протягивает ее своему пленнику между прутьями решетки.

Бенуа удивляется все больше и больше.

— Я положила два кусочка сахара — как ты любишь!

«Она даже знает, сколько сахара я кладу себе в кофе? Уму непостижимо…»

Бенуа, пошатываясь, подходит к решетке. Чашка на этот раз не пуста. А может, у него просто начались галлюцинации?..

Он так боится, что драгоценный напиток вдруг может испариться, что выпивает содержимое чашки одним глотком. Его желудок, наверное, обалдеет от неожиданно подвалившего счастья.

Бенуа снова благодарит Лидию. Если это единственный способ избавиться от холода, то он готов благодарить ее хоть по сто раз в день.

Он теперь готов даже пресмыкаться перед ней — а то и чего похуже.

Он, всегда считавший себя сильным человеком, осознает, что его сломала обыкновенная молодая женщина. Впрочем, он ведь полностью в ее власти. У нее даже есть возможность решать, жить ему или умереть.

Сейчас он и впрямь похож на собачонку, прыгающую перед своей хозяйкой на задних лапках.

Ему противно смотреть на себя со стороны.

— Почему ты решил пойти служить в полицию?

— Э-э… Мне хотелось заниматься работой, которая не была бы нудной… А еще из некоторых идейных соображений…

Бенуа вдруг осознает, что ему даже в голову не пришло ответить ей какой-нибудь грубостью, — например, сказать, чтобы она не совала свой нос в его личную жизнь.

Лидия права, он делает успехи. Медленно, но верно.

Успехи на пути к трусости и малодушию.

— Каких еще идейных соображений?

— Хотел бороться за справедливость…

— А, ну да, хотел бороться за справедливость!

У него вдруг начинается какое-то странное головокружение, хотя он сейчас сидит, а не стоит. Это, наверное, от кофе. Или от сахара. Приятное ощущение легкого опьянения.

— Ты прав! Твоя работа, должно быть, очень интересная.

— Не всегда. Много всякой рутины…

— И провалов тоже. Когда, например, вы не можете найти преступника.

— Да, верно. Но это неотъемлемая часть нашей работы.

— Огромное количество убийц разгуливает на свободе, и вы не можете их поймать…

— Никто в этом мире не совершенен!

— Да, конечно, никто не совершенен. В твоей работе часто бывали провалы, Бенуа?

— Нет, не очень… А чем занимаешься ты? Ну, кроме того, что сажаешь под замок полицейских?.. Расскажи о своей жизни.

— У меня больше нет жизни.

Бенуа несколько секунд ошеломленно молчит.

— Что значит «больше нет жизни»?

— Это значит, что я уже мертва…

— Мертва? — еле слышно переспрашивает Бенуа.

— Да, мертва. Меня убили… А теперь мне пора идти…

5

Дневной свет постепенно тускнеет, и в подвале становится все темнее и темнее.

Ледяной душ, который принял Бенуа, запомнится надолго. Но зато теперь ему заметно лучше. Он чувствует себя более чистым и, главное, более уверенным.

Разлегшись на одеяле, он мечтает. Мечтает о горячей ванне, об объятиях Гаэль… Но больше всего он мечтает о бифштексе и жареной картошке.

Сейчас он едва не умирает от голода.

Сколько, интересно, он сможет протянуть без еды?

Наверное, дней сорок. Если будет хотя бы пить воду и стараться поменьше двигаться.

Ну, двигаться он и так скоро уже не сможет.

Лидия придет сегодня вечером. Он это знает. Возможно, она даже будет наблюдать за ним всю ночь. Будет смотреть, как он постепенно чахнет, и разговаривать с ним о какой-нибудь ерунде. Словно бы играя с ним.

«Меня убили…»

Видно, не до конца! Потому что она, к несчастью для него, еще очень даже живая.

Что она хотела этим сказать?

Кто-то причинил ей зло, но это был явно не он, Бенуа…

Почему же тогда она ополчилась на него? Только потому, что он — полицейский?

«Огромное количество убийц разгуливает на свободе, и вы не можете их поймать…»

Наверное, убили кого-то из близких ей людей, а полиция не смогла найти убийцу. Возможно, именно Бенуа проводил это — безрезультатное — расследование… Нет, в этом случае он бы хорошо знал Лидию. Такой вариант отпадает…

Скорее всего, она просто сумасшедшая. Она увидела его, Бенуа, в комиссариате и подумала: «А вот возьму-ка и прикончу этого типа! Заставлю его сдохнуть от голода в моем подвале!»

Какой-то бред. Какой-то жуткий бред.

Раздается скрип двери, свидетельствующий о том, что пришла Лидия. Бенуа открывает глаза и в тусклом свете висящей у потолка лампочки видит спускающиеся по лестнице ноги. Сегодня вечером Лидия пришла в юбке. И в черных чулках.

Но ему уже нет до этого абсолютно никакого дела.

По ту сторону решетки вырисовывается ее силуэт. Бенуа приподнимается и садится спиной к стене.

— Добрый вечер, Бенуа. Ты, я вижу, побрился. Это хорошо! Ой, но ты… ты, по-моему, порезался!

Наблюдательная, ничего не скажешь.

— Ты принял душ?

— А что? Ты хотела бы принять его вместе со мной?

— Странно, что ты все еще от них не отучился!

— От чего не отучился?

— От своих донжуанских штучек! Неужели ты до сих пор не понял, что со мной подобные номера не проходят? Или… или это единственное средство самообороны, которое у тебя еще осталось?

— Ну так, дорогая Лидия, я сражаюсь тем оружием, которое пока имеется в моем распоряжении!.. У тебя, например, есть пистолет и ключи от этой чертовой решетки… А что есть у меня?

— Больше уже ничего.

— Именно так… Или почти ничего… Но у меня ведь еще остались мозги, которыми можно думать. И у меня есть немножко надежды и десяток сослуживцев, которые ищут своего коллегу днем и ночью. Есть жена и сын, которые любят и ждут меня… Видишь, у меня осталось еще довольно много чего… А что есть у тебя, Лидия? Тебя кто-нибудь ждет? Кто-нибудь думает о тебе?

Он снова больно кольнул ее. На несколько секунд на красивом — как у богини — лице женщины появляется выражение отчаяния, но она быстро берет себя в руки.

— Думаешь, твоя супруга очень долго будет строить из себя убитую горем вдову, Бенуа? Лично я в этом не уверена! Она молодая, привлекательная… Она, без сомнений, довольно быстро найдет себе утешение в объятиях другого мужчины. Он и станет отцом твоему сыну… Твой сын еще совсем маленький, а потому скоро совсем забудет о тебе!

На этот раз ей удалось задеть Бенуа за живое.

— Как только я выберусь отсюда, мы с Гаэль снова будем вместе!

— Ты так до сих пор и не понял, что уже никогда отсюда не выберешься? Единственное, что ты можешь сделать, — это держаться как можно дольше… А значит, мучиться как можно дольше. Ты сильный парень, с крепким здоровьем и, я думаю, сумеешь протянуть довольно долго.

— Дольше, чем ты рассчитываешь… До того самого момента, когда мои ребята явятся сюда, освободят меня и заберут тебя в тюрьму. Но я обещаю, что буду навещать тебя… Поболтаем в комнате для свиданий! Возможно, я даже загляну к тебе в камеру. Немножко поговорю там с тобой тет-а-тет… Но ключи тогда будут у меня, Лидия, и руки мои будут свободны…

— Опять угрозы?.. Ничего, скоро я начну слышать от тебя одни лишь мольбы! У тебя, похоже, даже сейчас почти нет сил на то, чтобы подняться с пола…

— Не переживай, у меня еще вполне достаточно сил! Просто мне очень нравится сидеть на этом одеяле!

— А я ведь принесла тебе кое-какой еды…

В душе Бенуа загорается огонек надежды, но он быстро гаснет. «Нет, даже и не мечтай, Бен… Это всего Лишь какая-то очередная пакость».

Лидия берет полиэтиленовый пакет, который она, придя в подвал, положила на стул, и достает из него бутерброд. У Бенуа тут же начинают течь слюнки.

— Хочешь? — спрашивает Лидия.

— И что мне для этого нужно сделать? Исполнить для тебя танец маленьких утят? Или, может, пройтись на руках?..

— Это было бы интересно, но… придумай что-нибудь получше!

Она садится на стул и кладет бутерброд себе на колени.

— Догадайся сам, чем бы ты мог меня порадовать!

Она берет бутерброд — он с маслом и ветчиной — обеими руками и откусывает от него довольно большой кусок. Желудок Бенуа болезненно сжимается. Зато теперь можно быть абсолютно уверенным в том, что эта еда — не отравленная.

— Вкуснятина… Можешь мне поверить!

Бенуа начинает ломать себе голову: что же ей от него нужно?

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я рассказал тебе о своей жизни? Или… или чтобы я раскаялся по поводу того, что изменял жене?

— О твоей жизни я и так все знаю… А на твою супружескую неверность мне наплевать!

Она откусывает от бутерброда второй кусочек. Ему, Бенуа, остается все меньше и меньше.

— Может, ты хочешь, чтобы я сказал тебе что-нибудь лестное? Например, что ты очень красивая?

Лидия пожимает плечами и откусывает от бутерброда третий кусочек.

— Хочешь, чтобы я стал тебя умолять, да?

— Угадывай дальше…

Бенуа молчит. Лидия в четвертый раз впивается зубами в бутерброд.

«Не мели чепухи, Бен. Какой толк в том, что ты перед ней пресмыкаешься?.. Если бы это помогло тебе остаться в живых… Но это, по всей вероятности, твоя последняя возможность хоть что-то съесть, прежде чем опять начнутся долгие-предолгие голодные дни…»

Лидия откусывает от бутерброда уже пятый кусок.

Бенуа ничего не приходит в голову. Ну просто какой-то тупик! Он неотрывно смотрит на бутерброд, который постепенно исчезает в пасти его мучительницы. Бенуа с трудом поднимается на ноги и подходит к решетке.

Лидия приоткрывает рот, чтобы в очередной раз откусить от бутерброда.

— Подожди!

Она улыбается.

— Лидия… Пожалуйста…

Шестой кусочек. По-видимому, одного «пожалуйста» ей мало.

— Лидия, я тебя умоляю!

Ее глаза злорадно поблескивают. Седьмой кусочек. От бутерброда уже почти ничего не осталось. Лидия словно бы пытается слопать его как можно быстрее.

— Мерзавка! — вдруг кричит Бенуа. — Я вообще не знаю, зачем я сейчас ломал себе голову! Ты мне в любом случае ничего не дашь! Ты идиотка! Чертова идиотка!

— Да не нервничай ты так, Бен… Ты лишь впустую тратишь свои силы!

Она протягивает ему то, что осталось от бутерброда. Он замирает в нерешительности.

— Ну же, бери!.. Ты заслужил! После стольких твоих усилий…

У него вдруг возникает желание плюнуть ей в лицо. Однако желание хоть что-нибудь съесть — намного сильнее.

Он выхватывает у нее из руки недоеденный бутерброд, ковыляет обратно к одеялу, садится на него и набрасывается на доставшиеся ему скудные остатки. Он так сильно проголодался, что глотает еду, не жуя. Бутерброда — а точнее, того, что от него осталось, — хватает лишь на два укуса. Но уж лучше хоть что-нибудь, чем вообще ничего.

Лидия пристально наблюдает за Бенуа. Ее взгляд буквально прикован к нему. У него возникает ощущение, что он сидит в одной из клеток зоопарка. Еще немного — и она начнет бросать ему, как обезьяне, орешки! Ее внимание становится для него все более невыносимым. Но у него нет возможности ни убежать, ни спрятаться. Приходится терпеть.

Ее кошачьи глаза неотрывно смотрят на него. Смотрят прямо в душу.

Бенуа начинает казаться, что взгляд Лидии жжет ему кожу и что у него вот-вот появятся ожоги.

Он поворачивается к подвальному окошку, чтобы не видеть чудовище, наблюдающее за ним с расстояния в несколько метров.

— Тебя смущает, что я на тебя смотрю, Бенуа?

У нее уже нет при себе никакой еды, а значит, ему нет смысла ей что-то отвечать.

— Хочешь, чтобы я тебя слегка согрела?

Эти слова заставляют его взглянуть на нее: что еще она придумала? Наверное, сейчас принесет огнемет…

Лидия идет вдоль решетки и становится так, чтобы находиться поближе к Бенуа. Она держит в руках какой-то предмет.

Это наручники. Его наручники.

Да уж, он снабдил ее полным комплектом полицейского: пистолетом и наручниками.

Бенуа с удивлением смотрит на эти железяки.

— Подойди сюда. Сюда, ко мне.

Похоже, назревают какие-то неприятности. А он еще надеялся, что сможет этой ночью немного поспать. Не тут-то было!

Лидия достает пистолет и демонстративно помахивает им. Бенуа невольно напрягается.

— Подойди и сядь здесь, Бенуа…

— Что ты собираешься со мной сделать?

Когда он задал этот вопрос, его голос начал предательски дрожать.

— Иди сюда, майор… Или мне придется тебя ранить.

Бенуа сидит не шевелясь. Лидия наводит на него оружие, и он, тут же поднявшись на ноги, пятится, пока его лопатки не упираются в стену.

— Ты отказываешься мне подчиняться?

— Прекрати эти глупости, Лидия…

Его глаза расширяются от ужаса, когда он видит, что Лидия засовывает себе в уши затычки.

— Не делай этого, мерзавка!

Оглушительный грохот, отражаясь эхом от бетонных стен, едва не рвет ему барабанные перепонки. Бенуа кричит и, зажмурившись, хватается руками за голову. Затем он снова открывает глаза, удивляясь тому, что все еще жив. Жив и даже не ранен.

Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от его головы и ударилась о бетонную стену. Не успев толком прийти в себя, он ошеломленно смотрит на оставшийся в стене след от пули.

— Ну что, Бенуа, ты идешь сюда или нет? — спрашивает Лидия. — Надеюсь, до тебя наконец-то дошло, что следующая пуля полетит не в стену!

Чтобы Бенуа, оглушенный шумом, мог ее слышать, женщина говорит очень громко.

— Сними с себя свитер, брось его через решетку сюда, а затем садись на пол спиной к решетке, — командует она. — Просунь руки между прутьями.

«Вот черт, эта скотина хочет пристегнуть меня к решетке…»

Он еще не знает, что она задумала, но уже согласен на все, лишь бы только не получить в голову пулю.

Сняв свитер и бросив его на пол по ту сторону решетки, Бенуа прижимается к холодному металлу прутьев и, скользя по ним спиной, садится на пол — быстро, как будто у него отказали ноги. Затем, просунув руки между прутьев, он чувствует, как Лидия проворно надевает на его запястья наручники. Ну вот, теперь он, можно сказать, прикован к решетке. Именно в таком положении он, возможно, и умрет…

— Я сейчас схожу за ключами, — говорит ему прямо в ухо Лидия. — Не шевелись… Я скоро вернусь!

Она уходит. Бенуа чувствует, как сильно колотится его сердце. Майора охватывает страх, едва не перерастающий в панику.

Внутри черепа — какой-то жуткий гул. В слуховых каналах — колющая боль.

Лидия и в самом деле вскоре возвращается. Он, несмотря на временное притупление слуха, слышит у себя за спиной ее шаги по бетонному полу.

В замок вставляется ключ, и решетчатая дверь открывается. Да, та самая дверь, увидеть которую открытой он мечтает уже не первый день.

Лидия подходит к нему. Он с испуганным видом смотрит на нее.

— Ты боишься? Боишься женщины, Бенуа?

Его горло так сильно сжимается от волнения, что он не может не только говорить, но даже сглотнуть слюну.

Лидия становится прямо перед ним, располагая свои ступни слева и справа от его согнутых ног. Затем она медленно опускается и садится на него живот к животу. Она пытается его поцеловать, но он поворачивает голову в сторону, уклоняясь от этого — неприятного для него — прикосновения.

Лидия начинает неторопливо расстегивать его рубашку. Данная ситуация напоминает Бенуа недавний сон, однако сейчас ему отнюдь не так приятно, как это было во сне. Скорее даже наоборот: это одна из самых неприятных ситуаций, в которых ему доводилось бывать. Лидия прижимается ртом к его уху, и сквозь шум в слуховом канале он различает ее злобный голос, обжигающий мозг: «Тебе придется поплатиться. Ты будешь мучиться. Будешь медленно агонизировать. И в конце концов подохнешь».

Он осознает, что его мучения еще только начинаются. И что впереди у него жуткая ночь.

Лидия уже дошла до пуговиц на его джинсах.

— Ну так что, Бенуа? Ты, помнится, хвастался, что ты — искусный любовник… А мне вот кажется, что ты вряд ли сумеешь проявить себя половым гигантом! Только не говори мне, что я тебе не нравлюсь… Такое заявление меня весьма огорчило бы!

Ей, похоже, очень весело. Бенуа кусает губы. Ему хочется плакать, и он лишь с трудом сдерживается. Никогда в жизни ему не доводилось чувствовать себя таким униженным.

— Ты представляешь, что я могла бы сейчас сделать с тобой?

Нет, уж лучше ему этого не представлять. От женщины с больным воображением можно ожидать чего угодно…

— Например, при помощи больших ножниц… или хорошо наточенного ножа!

Ах вот оно что… Он уже не знает, как ему следует сейчас себя вести: вопить, заискивать или изображать из себя мраморную статую.

— Тебе в любом случае твои мужские причиндалы больше не понадобятся, — с кривой улыбкой на губах продолжает Лидия.

Он угадал: она чокнутая. Причем не просто чокнутая, а маньячка. Свихнувшаяся садистка.

«Черт побери, и почему я остановился на той обочине?!»

Ему становится душно — несмотря на холод и расстегнутую рубашку. Лидия прижимается к нему, и у Бенуа возникает ощущение, что она — анаконда, которая пытается задушить его. Однако она делает это как-то вяло: просто ее руки гладят его кожу. Тем не менее уже одно только ее прикосновение заставляет его страдать… А еще ему доставляют мучения садистская улыбка Лидии и огненный взгляд.

— Ну же, поднатужься, Бенуа! Ради меня!

Она требует невозможного.

— У меня уже нет сил…

— Ты меня разочаровываешь! Ты меня очень сильно разочаровываешь…

Ему хочется отпихнуть Лидию ногами или ударить ее головой. Однако это не очень-то помогло бы ему — только рассердило бы его мучительницу. Он тихонько пытается освободить свои руки от наручников — в эфемерной надежде, что они не надеты как следует. Нет, наручники прочно держатся на запястьях, а потому он прекращает робкие попытки избавиться от них и больше не шевелится.

Лидия поднимается на ноги и затем несколько секунд пристально смотрит на Бенуа.

— Я увидела то, что и ожидала увидеть, — насмешливо заявляет она. — У тебя в штанах ничего нет! Так я и думала!

Она выходит из «клетки», запирает решетчатую дверь и становится позади нее.

— Этой ночью обойдешься без спорта, Бен… У тебя не будет никакого способа борьбы с холодом!

Ей уже не видно его лица, но он все-таки удерживается от того, чтобы расплакаться.

— Мне ведь нужно наказать тебя, разве не так? Наказать за то, что ты не смог возбудиться. Даже ради меня!

Она разражается язвительным смехом, а затем — наконец-таки! — уходит. Свет в подвале гаснет.

Вот теперь Бенуа может дать волю слезам.

«Ну почему все это происходит именно со мной? Что я мог совершить, чтобы вызвать к себе такую ненависть?»

Если бы только ему удалось это понять! Понять, почему он оказался здесь…

Лидия, похоже, хочет за что-то отомстить. Отомстить именно ему, Бенуа.

Однако непонятно, собирается ли она просто поиздеваться над ним или же и в самом деле готова убить его…

Бенуа, опустив голову на колени, начинает плакать.

Он плачет в знак траура по своей предыдущей жизни, к которой, возможно, ему уже никогда не вернуться. А может, и в знак траура по себе самому.

6Пятница, 17 декабря

Бенуа, чтобы хоть как-то взбодриться, мысленно представляет себе, что солнце вот-вот выйдет из-за горизонта и что скоро наступит утро.

Он теперь толком не знает, что для него лучше: пытаться бороться за свою жизнь или сдаться и умереть.

Нет, сдаваться нельзя. Нужно бороться за свою жизнь. Он ведь хочет жить. Очень хочет.

Он хочет увидеть Гаэль, Жереми, своих родителей. Увидеть солнце, яркий дневной свет.

Вынырнуть из омута на поверхность.

Снова стать майором Бенуа Лораном, которого уважают подчиненные, которого любит верная жена и который вызывает восторг у своих любовниц.

Его вдруг отвлекают от подобных размышлений судороги, охватившие его тело с головы до ног. Его желудок сводит от голода.

Впрочем, он к этому, похоже, успел привыкнуть.

Время от времени, под давлением все нарастающей усталости, Бенуа впадает в дрему. Бороться с холодом и голодом — дело очень даже утомительное.

И вдруг он просыпается оттого, что стало светло.

Нет, утро еще не наступило. Просто Лидия включила свет.

Женщина здесь, она стоит перед ним внутри «клетки». На ней толстый свитер, спортивные штаны, из кроссовок выглядывают шерстяные носки.

— Тебе холодно, Бен?

— Да, мне холодно…

Он действительно так продрог, что у него начали стучать зубы.

Лидия садится на Бенуа — точно так же, как вчера вечером. Она обхватывает руками его шею, а коленями — бедра.

Ее тепло на этот раз действует на него успокаивающе. Хотя ему и страшно.

— Мне так одиноко…

Главное — постараться не оттолкнуть ее от себя, чтобы она не разозлилась.

— Мне тоже…

Бенуа наконец-таки перестает дрожать от холода. Он согрелся от тепла женского тела, от прижатого к его лицу ее лица. И вдруг он чувствует, что она обмякла.

Бенуа догадывается, что она уснула.

Непонятно только, почему это произошло.

Когда он просыпается и открывает глаза, она все еще спит.

Ему уже не холодно, но по-прежнему ужасно хочется есть.

Он с удовольствием укусил бы ее за щеку, а еще лучше — вонзился бы зубами ей в шею, чтобы загрызть и съесть эту ненормальную.

Но он пока не превратился в животное, и гены цивилизованного человека по-прежнему заставляют его вести себя цивилизованно.

«Что я, черт побери, здесь делаю? Зачем я сижу и смотрю, как эта мегера спит, прижавшись ко мне?.. А может, это все мне только кажется? Может, это просто кошмарный сон?..»

Лидия наконец-таки просыпается и с удивлением обнаруживает, что сидит, прижавшись к Бенуа. Она, похоже, даже раздосадована этим своим проявлением слабости. Бенуа, подумав, что она может захотеть сорвать на нем зло, пытается не дать бомбе взорваться.

— Ты очень красивая — даже когда спишь…

Ей явно нравится этот комплимент. Ее черты смягчаются. Она ласково касается появившейся на щеках Бенуа щетины.

— Жаль… — бормочет Лидия. — Жаль, что ты — мой враг…

— Я вовсе не враг тебе, Лидия! Мы ведь с тобой почти не знакомы…

— Ошибаешься. Ты снишься мне каждую ночь уже давным-давно… С того самого момента, как ты сломал мою жизнь.

Глаза Бенуа расширяются от удивления. Он ничего не понимает.

— Да, жаль… — продолжает она. — Жаль, потому что, как мне кажется, мы с тобой могли бы понравиться друг другу. Если бы ты не был таким гнусным мерзавцем!..

— Но… Я клянусь тебе, что…

Она прикасается указательным пальцем к губам Бенуа и заставляет его замолчать.

— Ты, надо признать, прекрасно замаскировался! До того как я тебя увидела, мне даже в голову не приходило, что ты окажешься таким! Я представляла тебя в виде омерзительного чудовища, а совсем не таким вот красавцем… Но хоть ты и красавец, это ничего не меняет, Бен. Это не сможет спасти тебя…

— Я ничего не понимаю, Лидия. Пожалуйста, объясни мне… Я хочу знать, почему мне приходится здесь мучиться. Скажи, чем я перед тобой провинился…

Лидия поднимается на ноги и поправляет рукой свои непослушные волосы. Затем она выходит из «клетки» и снова запирает Бенуа на замок.

— Лидия, пожалуйста! Объясни мне!.. Или хотя бы сними с меня наручники… Лидия!

Раздается скрип двери.

Его слова никто не услышал.

Комиссар Моретти любит устраивать своим подчиненным взбучки. Хорошие взбучки.

Сегодня утром его подчиненные еще раз в этом убедились.

Он решил устроить такую взбучку, которая запомнилась бы им надолго.

Потому что они ничего не добились. Не нашли ни малейшей улики. Проводимое ими расследование не продвинулось вперед ни на миллиметр.

Они попросту топчутся на месте.

Лоран исчез. Испарился. Словно по мановению волшебной палочки. И они оказались неспособными его найти. Они — никудышные полицейские. Бездари…

Подчиненные Моретти слушают гневные упреки комиссара, смущенно опустив глаза. Они понимают, что их шефу и в самом деле есть из-за чего выйти из себя.

Моретти принимает решение, что руководить проведением данного расследования будет Фабр. Джамиля переходит к нему в подчиненные. Услышав об этом, Джамиля молча сносит унижение, а Фабр даже не пытается скрывать, что он чувствует себя весьма неловко.

Излив на головы подчиненных накопившееся у него недовольство, комиссар выходит из зала заседаний, громко хлопнув дверью.

Воцаряется тишина. Сидящие в зале полицейские угрюмо молчат. Грубость шефа для них, конечно, неприятна, но они и в самом деле зашли в проводимом ими расследовании в тупик.

Лоран исчез четыре дня назад, а у них до сих пор так и не родилось ни одной более или менее обоснованной версии.

Джамиля решает первой нарушить затянувшееся молчание.

— Ну что ж, давайте не будем отчаиваться, господа! Давайте начнем все заново… От нашего внимания, по всей видимости, что-то ускользнуло.

— Как бы там ни было, он сейчас уже наверняка мертв, — раздается чей-то голос.

Джамиля открывает рот, чтобы поставить этого пессимиста на место, но затем передумывает. Может, он и прав.

— В любом случае нам не следует опускать руки! — вдруг вмешивается Фабр. — Кроме того, если даже… если даже Лоран мертв, необходимо, по крайней мере, найти его тело. И времени на это у нас мало.

В пятницу вечером они с Гаэль обычно ходили куда-нибудь вдвоем.

Кроме, конечно, тех случаев, когда он был занят какой-нибудь срочной работой или… или был со своей очередной любовницей.

Да, пятничный вечер они с Гаэль обычно посвящали друг другу.

Они отвозили Жереми к няне и отправлялись в какой-нибудь хороший ресторан, в кино или театр. Придя затем домой, они ложились в постель и занимались любовью — так же страстно, как и в их первую ночь.

Сегодня тоже пятница. И уже вечер. Однако ему придется провести этот вечер без Гаэль.

Бенуа по-прежнему сидит прикованный наручниками к решетке. От холода и голода у него начинаются слуховые галлюцинации: кажется, что чей-то незнакомый голос шепчет ему на ухо нечто ужасное. А еще его мучает боль. Боль, гуляющая вверх-вниз по его рукам.

Сегодня днем Лидия к нему не приходила. А может, он ее вообще больше никогда не увидит? Будет сидеть один в этой конуре, пока не сдохнет.

Когда-нибудь здесь, в подвале, возле решетки найдут скелет с наручниками на запястьях. Судебно-медицинский эксперт при помощи картотеки рентгеновских снимков зубов попытается установить, кто это был, и тогда все узнают, что наконец-то удалось разыскать останки погибшего майора Лорана!

Ему, как положено, устроят торжественные похороны.

«Бей в барабаны!»

Орден Почетного легиона и медаль «За мужество» приколоты к маленькой сиреневой подушечке. Стандартный дубовый гроб покрыт сине-бело-красным флагом. Сослуживцы, облаченные в парадную полицейскую форму, несут гроб.

Его посмертно произведут в комиссары.

Ему для этого даже не придется проходить по конкурсу… Вот здорово!

«Отставить бить в барабаны!..»

В пятницу вечером он обычно прекрасно проводил время.

Сегодняшним пятничным вечером он сидит в темноте, нарушаемой лишь серым прямоугольником расположенного прямо напротив него подвального окошка.

Сидит с чувством полной безнадежности, граничащей с умопомешательством.

Да, если он просидит так еще несколько дней, то наверняка сойдет с ума.

Даже если она потом все-таки выпустит его, он уже будет чокнутым. Таким же полоумным, как эта рыжеволосая женщина.

Бенуа вдруг осознает, что его жизнь никогда больше не будет такой, какой она была прежде. Если, конечно, он когда-нибудь отсюда выберется.

Он получил душевную травму, от которой вряд ли когда-нибудь оправится.

Хотя ему сейчас всего лишь неполных тридцать пять лет…

Хотя его ждала впереди блестящая карьера…

Хотя он любил свою жену, других женщин, своего сына, своих родителей.

Хотя у него были друзья.

Хотя он чувствовал себя, можно сказать, счастливым.

Он любил есть, пить, смеяться, заниматься сексом.

Он любил свою работу. Любил связанные с этой работой опасности.

Да, он любил даже страх, от которого в кровь стремительно поступает адреналин.

А теперь глагол «любить» ему приходится использовать лишь в прошедшем времени.

Нет, он никогда не оправится от полученной им душевной травмы.

У него снова наворачиваются на глаза слезы, но он не позволяет себе расплакаться.

Эта чокнутая Лидия может явиться сюда в любой момент. Не стоит радовать ее таким проявлением слабости!

«Держись, Бен! Не сдавайся! Ты не только выберешься отсюда, но и снова заживешь так, как жил раньше… В следующую пятницу ты пойдешь с Гаэль в ресторан… Это будет замечательно…»

Он уже думает о том, что они себе закажут. О том, как он наестся до отвала. Перед его внутренним взором мелькают аппетитные кушанья. Овощные закуски, мясные блюда, десерт. И вино. Он обязательно напьется. Аж до чертиков. А затем рухнет в объятия своей благоверной…

В следующую пятницу…

Раздается скрип двери, от которого у него екает сердце. Загорается свет.

Вскоре он чувствует запах духов Лидии. Запах этот — едва уловимый, но он кажется ему омерзительным. Бенуа догадывается, что она встала у него за спиной.

Она кладет руку ему на плечо. Затем ее рука скользит вверх и касается его лица. Еще через мгновение он чувствует ее теплое дыхание возле своего затылка.

— Добрый вечер, Бен… Как ты провел сегодняшний день?

— Замечательно!

— Вот и хорошо. Ты ведь мой гость, и я не хотела бы, чтобы тебе приходилось жаловаться на мое гостеприимство!

— Нет, все прекрасно, не переживай! Я непременно порекомендую это уютное местечко своим приятелям!..

Лидия злорадно хихикает и говорит:

— А ты, я гляжу, сегодня вечером в ресторан не идешь, да?

Она, конечно же, знает о том, как он проводил вечера по пятницам.

— Я просто решил поберечь фигуру… С некоторого времени сижу на диете!

— Ты хочешь улучшить свою фигуру, Бен? Наверное, чтобы нравиться женщинам? Но ты и так очень соблазнительный, Бен, можешь мне поверить! Лично мне совсем не нравятся тощие мужчины…

— Благодарю за комплимент! Но ты знаешь, Лидия, в таких условиях я очень быстро отощаю! Если я нравлюсь тебе полнотелым, ты должна меня подкармливать!

Лидия опять хихикает.

— Да, но… голод — одно из тех наказаний, которые ты должен понести, чтобы искупить свою вину, Бен… Голод, холод, тоска, одиночество… А еще страх, отчаяние и, конечно же, физическая боль.

У Бенуа по спине пробегают холодные мурашки.

— И что потом? — спрашивает он.

— Потом? Потом — смерть… Но ты умрешь только после того, как полностью расплатишься со мной… Если сумеешь заслужить мое прощение.

Она появляется справа от него и заходит к нему в «клетку».

— А ты и вправду похудел…

— Неужели?

И откуда у него еще берутся силы что-то отвечать и играть в затеянную Лидией игру?

— Я вижу, что ты еще не утратил чувства юмора, Бен… Чувства юмора и смелости… Тем лучше! Получается, что мы с тобой еще долго будем развлекаться, да?

— В данной ситуации развлекаешься скорее ты… Только ты.

— Именно так!

Она садится перед ним на корточки.

— И во что мы будем играть сегодня вечером? — спрашивает он. — Будем разгадывать шарады? Или, может, поиграем в слова?

Она улыбается своей кровожадной улыбкой и пристально смотрит ему прямо в глаза.

— Или… Или, может, посоревнуемся, кто из нас двоих быстрее съест пиццу? Я наверняка у тебя выиграю!

Улыбка на губах его мучительницы постепенно увядает. Шутки, похоже, закончились. Теперь очередь серьезных дел.

— А может, мы посоревнуемся, кто громче закричит от боли? — спрашивает Лидия.

Бенуа, немного помолчав, набирается смелости и отвечает:

— И в этом я тоже у тебя выиграю!

— Да, ты выиграешь. Наверняка…

У Бенуа вдруг исчезает чувство голода. Остается только страх.

— Ну что же ты замолчал, Бен?

Лидия встает, и теперь перед глазами Бенуа находятся ее колени.

Он охотно бы сейчас помолился — если бы знал хоть одну молитву.

Лидия выходит из «клетки», стуча высокими каблуками по бетонному полу. Бенуа закрывает глаза, пытаясь отыскать в своей душе хотя бы капельку мужества, которого у него с каждым прошедшим днем становится все меньше и меньше…

Снова раздается стук каблуков по бетонному полу. Все ближе и ближе.

Бенуа открывает глаза, но вместо красивой молодой женщины видит садистку, вооруженную длинным и острым ножом.

Бенуа инстинктивно сжимается в комок. Лидия медленно подходит к нему. В его память на всю оставшуюся жизнь врезается звук ее шагов: каблуки по бетону.

Она садится рядом с ним на одеяло. Уже не тело к телу, как вчера…

Затем она распахивает лезвием ножа его расстегнутую рубашку. Бенуа неотрывно следит за движениями руки, держащей нож. Острие ножа скользит по его торсу, доходит до нижней части живота.

— Лидия!

— Что, Бен?

— Лидия, пожалуйста, не делай этого…

Лезвие ножа устремляется вверх и останавливается на шее. Лидия, еще больше распахнув рубашку Бенуа, обнажает его плечи.

— Тебе нравится смотреть на кровь, Бен?

— Нет… Совсем не нравится!

— А мне нравится. Кровь — это символ жизни…

Лезвие ножа легонько вонзается в кожу.

Затем Лидия начинает давить сильнее.

Она слегка надрезает кожу, ведя нож по прямой линии от правой ключицы до грудной кости. Она делает это медленно, вонзая лезвие в кожу ровно настолько, сколько нужно для того, чтобы потекла кровь.

Бенуа сжимает челюсти. У него вырывается стон.

Лидия с удовольствием разглядывает сделанный ею ровный надрез.

— Прекрати, мерзавка! — стонет Бенуа.

Красные капельки крови вытекают из надреза и устремляются по холодной коже вниз.

— Это выглядит еще красивее оттого, что у тебя на груди почти нет волос! — восклицает Лидия.

— Послушай, Лидия… Мы можем поговорить или нет? Почему ты не хочешь рассказать мне, что такого произошло в твоей жизни? Почему ты не говоришь мне, чем я, по-твоему, перед тобой провинился?

— Тсс!.. Молчи, а не то я отрежу тебе язык… Или яйца…

После такого заявления Бенуа, конечно же, не произносит больше ни слова.

Лидия приставляет лезвие к левой ключице и надрезает кожу, ведя нож в сторону грудной кости, пока две кровавые линии не пересекаются.

Бенуа громко стонет. Ему больно. Даже очень больно. Ему кажется, что по его груди чиркает язычок пламени. Он невольно откидывает голову и ударяется затылком о прутья решетки.

— Не переживай, Бен. Я дезинфицировала лезвие… Я не хочу, чтобы ты умер раньше, чем нужно!

«Замечательно! Огромное спасибо!..» — с горечью думает Бенуа.

Его дыхание становится все более и более быстрым. Он все еще пытается подавить в себе страх.

Лезвие ножа теперь ползет к пупку. Инстинкт самосохранения заставляет Бенуа втянуть живот.

— Какой красивый у тебя брюшной пресс! — говорит Лидия, хихикая.

— Прекрати! — не выдержав, молит ее Бенуа.

Лидия уже не режет кожу. Она довольствуется тем, что сует ему под нос нож, чтобы он посмотрел на свою собственную кровь. Уж лучше бы он сейчас потерял сознание…

— А может, мне заняться твоим лицом?.. Вот возьму и изуродую тебя… И ты тогда никого больше не соблазнишь…

Но она все-таки не трогает его лицо и, опустив нож до уровня груди, проводит кровавую линию от одного плеча до другого. Бенуа кричит от боли, дергая ногами.

— Перестань, Лидия, прошу тебя…

Женщина подносит лезвие ножа к своему рту и вытирает его о губы, словно бы пробуя на вкус кровь несчастной жертвы.

— Хочешь попробовать, Бен?

Он поворачивает голову в сторону.

— Ну и дурак. Это ведь очень вкусно…

Она кладет нож на одеяло и заставляет Бенуа посмотреть на нее — посмотреть своей мучительнице прямо в глаза.

— Я займусь твоей симпатичной мордашкой как-нибудь потом…

— Зачем ты это делаешь? — шепчет Бенуа. — За что мне все это?

Его голос дрожит. Очень сильно дрожит.

— Я тебе уже сказала, Бен…

— Нет! Ничего ты мне не говорила!

— Значит, хотела сказать, но забыла. Однако теперь ты и сам обо всем догадаешься. Спокойной ночи, Бенуа. Завтра продолжим.

Бенуа снова слышит звук удаляющихся шагов — каблуки по бетону.

Этот звук отдается долгим эхом. Он звучит у него в ушах даже после того, как Лидия выходит из подвала.

7Суббота, 18 декабря, 10 часов

— Вы вся сияете, Лидия… Вы сегодня, похоже, прекрасно себя чувствуете!

— Это верно, доктор. Сегодня я чувствую себя очень хорошо…

Нина Вальдек играет своей авторучкой: она очень быстро вращает ее пальцами, умудряясь при этом ни разу ее не выронить.

— Тогда мы могли бы увеличить интервалы между нашими сеансами, да? Могли бы снова встречаться только один раз в неделю, как раньше… Или даже раз в две недели. Как вы считаете?

— Может, вы и правы…

— Ладно, вернемся к этой теме… уже в новом году! О чем бы вам хотелось мне сегодня рассказать?

— О своем сне… Мне приснилось, что я его нашла…

Психиатр, ерзая в кресле, располагается поудобнее. Ее пальцы слегка сдавливают мягкий подлокотник.

— Но это, насколько мне известно, не в первый раз! — напоминает она своей пациентке.

— Да, не в первый. Но на этот раз все было так реалистично! Гораздо реалистичнее, чем обычно…

— A-а… Хотите прилечь на диван?

— Нет.

— Говорите, я вас слушаю, Лидия…

— Этот сон снится мне каждую ночь, начиная с понедельника.

— С понедельника? — переспрашивает психиатр. — А почему вы тогда ничего не сказали о нем в среду?

— Не знаю… Просто не захотела.

— Продолжайте…

— Я его нашла, я знаю, что это — он… И я… и я ему мщу.

— Каким образом?

— Я… я держу его взаперти, он — полностью в моей власти… Я над ним издеваюсь, я его мучаю… Я хочу заставить его сознаться в совершении преступления, а затем попросить у меня прощения… Но я растягиваю удовольствие. Мне хочется, чтобы он мучился долго-долго.

— А как он выглядит?

— Он красивый.

— Красивый?!

— Да, молодой и красивый… Он — уважаемый человек, которого все окружающие считают нормальным… Никто его ни в чем не подозревает. Никто не знает, на что он способен… А я знаю! Я заперла его в уединенном месте, он мучается там от холода и голода… Я терзаю его, пускаю ему кровь…

Лидия сосредоточенно смотрит на литографию, висящую на стене за спиной Вальдек. Ее глаза свирепо поблескивают.

— Я буду мучить его до тех пор, пока он не расскажет мне… не расскажет о преступлении, которое совершил.

— А откуда вы знаете, что это преступление совершил именно он?

— Дело в том, что… кое-кто сообщил мне об этом. Кое-кто выдал его…

— А-а… И кто это?

— Я не знаю. По-моему, я получила письмо… Я уже и сама толком не помню…

— А когда он сознается, вы сдадите его в полицию?

— Нет! Вы что, шутите?! Он ведь полицейский!..

— В самом деле? Он полицейский?

— Да… И что толку сдавать его в полицию? В нашей стране все равно нет никакого правосудия!.. Как только он признается и станет ненужным, я убью его. Я заморю его голодом… Я буду смотреть, как он подыхает… Даже если он будет ползать передо мной на коленях и умолять о прощении, его это не спасет. Он должен поплатиться за то, что совершил…

— От подобных снов вам становится легче, Лидия?

— Да, мне от них становится хорошо. Даже очень хорошо…

— А вас не мучают угрызения совести? Я имею в виду, в вашем сне…

Лидия слегка вытягивает ноги вперед. Она чувствует себя раскованно.

— Нет, не мучают. Он ведь получает по заслугам, разве не так, доктор?

— Хм…

— Он, конечно, пока что отнекивается… Говорит, что не понимает, за что я его мучаю, делает вид, что ни в чем не виноват… Но я-то все знаю. Я знаю, что это был он… Я знаю… знаю…

— Раньше в ваших кошмарных снах он выглядел совсем по-другому… Вы говорили мне, что он уродливый… Омерзительный.

— Да, так оно и было. Но теперь все изменилось…

— Как вы думаете, почему?

— Наверное, я сама придумала, что тот, кто способен на такое жуткое преступление, должен иметь уродливое лицо. Однако это ведь совсем не обязательно… В действительности он очень симпатичный. Шатен, со светлыми глазами, довольно высокий… У него приятный голос…

— А вы случайно не влюбились в него, Лидия?

Лицо пациентки расплывается в широкой улыбке, и она смотрит своим невероятно пристальным взглядом прямо в глаза психиатра.

— Вы описываете его таким образом, что мне невольно пришла в голову эта мысль! — поспешно добавляет психиатр.

Улыбка Лидии становится еще шире. Вальдек опускает глаза и пишет несколько слов на своем — до сего момента все еще чистом — листке бумаги.

— Я никогда не влюбляюсь, доктор… Разве вы этого не знаете?

— Так утверждаете вы. А я, признаться, не уверена. Надеюсь, что когда-нибудь услышу от вас прямо противоположное заявление!

— Вы считаете, что я могу влюбиться в человека, который… который сломал мне жизнь?

Ладони Лидии резко сжимают лежащую у нее на коленях сумочку. Ее пальцы впиваются в эту сумочку, как в перезрелый фрукт.

— Это всего лишь сон, Лидия… Хотя, конечно, он может иметь глубокий смысл…

— Да, это не более чем сон, доктор. К сожалению…

В кабинете воцаряется тишина.

— Да, он действительно мне нравится, — неожиданно признается Лидия. — Я имею в виду, что он мне нравится физически… Мне даже снилось, что я с ним переспала…

— Это было приятно?

— Да. Во всяком случае, лучше, чем с другими мужчинами…

— То есть?

— Лучше, чем в реальной жизни… Я заставила его переспать со мной… в том положении, в котором он…

Лидия останавливается на полуслове и некоторое время сидит молча. Психиатр ждет, играя своей авторучкой.

— В конце концов он во всем признается. Я буду мучить его, и он обо всем расскажет мне…

Вальдек хмурит брови.

— В моем сне, — поспешно добавляет Лидия. — Я уверена, что следующей ночью он опять приснится мне и на этот раз признается в своем преступлении. Он расскажет о нем очень подробно.

— Вам от этого станет легче?

— Да.

— И тогда вы снова заставите его переспать с вами и это будет для вас приятно, да? — снова задает вопрос психиатр.

— Да. Особенно в самом конце.

— В самом конце? Что вы имеете в виду?

— Ну, когда я отрежу ему его мужской орган, — холодно поясняет Лидия.

Он настолько ослаб, что ему кажется, что его сердце уже не выдерживает.

Скоро оно просто перестанет биться — только и всего. Сразу, без всякого предупреждения.

Но тогда он по крайней мере перестанет мучиться.

Бенуа уже не чувствует своих рук: они очень сильно затекли.

А вот что он очень хорошо чувствует — так это боль в порезах на своем теле.

Холод ему больше почти не докучает: он впал в состояние гипотермии. Его мозг функционирует в каком-то замедленном режиме.

Похоже, что он и в самом деле умрет. Здесь, в этой гнусной дыре.

У него еще хватает сил на то, чтобы немного приподнять голову и посмотреть в сторону подвального окошка. Там, за этим грязным окошком, порхают проворные снежинки.

Затем он снова закрывает глаза и впадает в полусонное состояние. Это для него, конечно, опасно: он может заснуть и уже больше никогда не проснуться.

Бенуа пытается думать, пытается вспоминать.

Какой сегодня день? Восемнадцатое декабря. Суббота.

На него надели наручники в четверг вечером.

Ему становится немного легче на душе оттого, что он еще не потерял счет времени. Раз он все-таки ориентируется во времени — значит, не сошел с ума. Пока еще не сошел…

К счастью, у него не возникает потребности сходить по малой нужде, а не то ему пришлось бы помочиться прямо себе в штаны! Какое это было бы унижение!.. Чтобы возникла необходимость сходить по малой нужде, нужно сначала выпить жидкости… А у него во рту давно пересохло. Жажда — еще большее мучение, чем голод…

Он слышит какой-то шум, и это заставляет его приподнять отяжелевшие веки.

Скрипит дверь, по бетонным ступенькам гулко стучат каблуки.

Сейчас его опять будут мучить.

К нему приближается Лидия. Он слегка поворачивает голову в ее сторону.

— Добрый день, Бенуа.

Лидия, подойдя к Бенуа сзади, снимает с него наручники. Бенуа не шевелится. Постояв какое-то время возле пленника, Лидия уходит.

Бенуа вдруг осознает, что он уже не пристегнут наручниками к решетке. Он почти свободен.

Ему требуется несколько минут, чтобы перевести руки из-за спины вперед. Его запястья — синие. Его пальцы так сильно затекли, что он очень долго не может застегнуть ими рубашку.

Он пытается встать, но у него ничего не получается: ноги не в состоянии выдержать вес тела. Он доползает на четвереньках до умывальника и, схватившись за него руками, кое-как поднимается на ноги. Затем он пьет воду. Пьет очень долго, не обращая внимания на то, что вода — ледяная. Его так сильно измучила жажда, что он, кажется, выпил бы целый океан.

У него начинает кружиться голова. Он снова хватается за умывальник и свободной рукой закрывает кран. И тут он замечает, что его мучительница снова здесь, причем она пришла не с пустыми руками.

— Нужно, чтобы ты немного поел… Тебе еще рано умирать.

Он сжимает челюсти, чтобы заставить себя промолчать, а Лидия тем временем просовывает в «клетку» принесенную ею скудную пищу. Бенуа медленно подходит к решетке, Лидия делает пару шагов назад. Она поставила на пол чашку с горячей водой и положила рядом с ней кусок хлеба, пакетик с кофейным порошком и два кусочка сахара. Еще она просунула между прутьев решетки свитер.

Бенуа натягивает на себя свитер и садится на одеяло. Он старается не смотреть на Лидию. От одного ее вида у него портится аппетит.

— Я снова включила горячую воду. Так что теперь ты можешь помыться…

— Сегодня что, праздник? — Его срывающийся голос звучит хрипло.

— Нет, но… Я терпеть не могу грязи. И неопрятных людей… Ты и так уже весь сгнил изнутри… Поэтому будет лучше, если ты смоешь грязь хотя бы снаружи.

Бенуа с недоумевающим видом качает головой.

Лидия, усевшись на свой стул, неотрывно смотрит на своего пленника. Бенуа, очень быстро съев хлеб и расправившись с кофе, сидит, не шевелясь, на одеяле.

— Тебе следовало бы принять душ, пока есть горячая вода…

— Ты ведь намереваешься меня убить, да?

— Тебя это смущает?

Бенуа вдруг улыбается.

— Вовсе нет! Как раз наоборот…

Он поднимается на ноги и снимает с себя свитер и рубашку. Ну околеет он от холода — и что?.. Не отводя взгляда от Лидии, он начинает медленно снимать джинсы.

Она наконец-таки поднимается со стула и уходит.

Огюсту Фабру всегда нравилось проводить обыски, тем самым врываясь в скрытый от посторонних глаз мир того или иного человека… Впрочем, в данном случае речь идет не об обыске, а скорее об осмотре.

Он и Джамиля тщательно осматривают рабочий стол Бенуа Лорана. Им пришлось взломать несколько ящиков, закрытых на ключ, а также сорвать висячий замок на личной ячейке Лорана в гардеробе.

Судя по тому, как разложены вещи Лорана, он явно не отличается любовью к порядку. Это первый вывод, который Фабр сделал о Бенуа, обшарив его стол. Однако от этого вывода мало пользы.

Они с Джамилей нашли в столе Лорана много всякой всячины: прежде всего, конечно, папки с еще не оконченными делами, а также его личные вещи — рубашку, сменное нижнее белье, электробритву, лосьон после бритья…

А еще фотографии. На столе — фото его супруги и сына. В ящиках — фото каких-то женщин. Некоторые из этих женщин — в нижнем белье. Охотничьи трофеи ловеласа…

— Вы, капитан, были правы!.. Этот парень и в самом деле донжуан!

— Еще какой… Однако установление данного факта ничуть не помогает в нашем расследовании!

— Придется порыться в его личном письменном столе…

— Спешу сообщить вам, что именно этим мы как раз и занимаемся! — ухмыляется Джамиля.

— Я имею в виду письменный стол у него дома.

— А-а… Гаэль, возможно, не даст на это согласия.

— Нам в любом случае нужно осмотреть его жилище. У нас нет другого выхода.

— И что же вы надеетесь там найти?

— Понятия не имею! Но если он исчез, то это произошло, видимо, не случайно, разве не так? Возможно, у него на совести кое-какие нехорошие делишки…

— Вы из судебной полиции или из контролирующих полицию органов, майор? — морщась, спрашивает Джамиля.

— Почему вы задаете мне такой вопрос?

— Да потому что вам везде мерещится зло! На основании чего вы вдруг решили, что Бенуа был замешан в каких-то нехороших делишках?

— Я просто хочу его найти и прорабатываю все возможные версии — только и всего… А вы?

— Что я?

— Вы точно хотите, чтобы Лоран нашелся?

Джамиля несколько секунд растерянно хлопает ресницами, а затем ее охватывает приступ гнева.

— Вы с вашими дурацкими намеками уже начинаете действовать мне на нервы! — взрывается она. — Вам лучше оставить меня в покое, пока я не вцепилась вам ногтями в физиономию!

— Успокойтесь, капитан! Я прошу вас успокоиться…

Джамиля стремительно выходит в коридор, сильно хлопнув дверью, и направляется к своему собственному кабинету.

«Да пошел он к черту, этот придурок!»

В кабинете она наливает себе кофе, выходит в коридор и «стреляет» сигаретку у одного из своих подчиненных, а затем снова возвращается и запирается на ключ.

Она с раздражением захлопывает лежащую в самом центре стола папку с материалами, собранными по делу об исчезновении майора Бенуа Лорана.

«Вот видишь, мерзавец, — думает она, — тебе все-таки придется поплатиться… Как говорится, что посеешь, то и пожнешь…»

Бенуа просыпается после нескольких часов сна.

Для него это не просто сон, а благотворный отдых, позволяющий сберечь силы. К тому же это единственное удовольствие, которое до сих пор еще имеется у него.

Скоро наступит ночь. Бенуа наблюдает за тем, как постепенно сгущаются сумерки. Ему тепло в свитере и одеяле, в которое он закутался. Признаться, он чувствует себя заметно лучше. Немного еды, кофе, горячий душ, несколько часов сна — и он снова готов к борьбе.

К борьбе за что?

Бенуа поднимается на ноги и, всмотревшись в полумрак, убеждается, что его мучительницы в подвале нет. Он здесь один.

Сам не зная зачем, он сильно бьет ногой по решетчатой двери. Затем — еще раз.

Эти удары — единственное, чем пленник может хоть немного ослабить нервное напряжение, от которого он сходит с ума.

Встав под подвальным окошком и глядя на все еще брезжущий тусклый свет, он предается размышлениям. Его мозг, получив небольшую подпитку в виде еды, кофе и сна, снова может нормально функционировать.

Есть ли смысл бороться с этой полоумной? Или лучше уступить ей?

Но что конкретно ей от него нужно? К сожалению, у него нет четкого представления о том, чего добивается Лидия. Возможно, она просто хочет над ним поиздеваться. Хочет, как говорят преступники, «опустить» его, унизить и полностью подчинить своей воле.

И пока она не достигнет своей цели, ей незачем его убивать.

Значит, ему нужно попытаться выиграть время — время, необходимое для того, чтобы сослуживцы нашли его.

Если бы им удалось установить местонахождение его телефона, то они были бы уже здесь… Но они в любом случае рано или поздно обнаружат какой-нибудь след, который приведет их сюда.

След? Какой след?..

Бенуа снова начинает охватывать отчаяние, ему мерещится всякая жуть.

Нет, нужно смотреть на ситуацию, в которой он оказался, совсем под другим углом зрения. Ему необходимо держаться как можно дольше, потому что он и сам может найти способ отсюда выбраться. Лидия все равно допустит какую-нибудь ошибку, и тогда…

Да, теперь понятно, что ему следует делать. У него в голове созрел прекрасный план.

Он не станет позволять ей унижать его, не станет пускать слюни. И не станет больше ни о чем просить ее.

Но в то же самое время ему нужно заставить свою мучительницу поверить, что его физические силы почти на исходе. Наверняка она начнет действовать смелее, и он…

А вот, кстати, и Лидия — легка на помине.

Бенуа садится на одеяло — эдакий юный хитрец, задумавший одурачить злую тетю.

Он с вызовом смотрит на Лидию, а она, подойдя к решетке, берется за прутья своими белыми холеными пальчиками с накрашенными ногтями и говорит:

— Добрый вечер, Бен…

— Меня так называют только мои друзья. Мои друзья и мои любовницы. Для всех остальных я либо Бенуа, либо майор Лоран.

— О! Но мы ведь с тобой стали близкими людьми, разве не так?

— Близкими людьми?! Тебе это приснилось! Что-то я не помню, чтобы мы с тобой целовались…

У Лидии после такой дерзости от удивления вытягивается лицо.

— Ты решил быть со мной грубым, Бен?

— Дай мне хотя бы одно основание таким не быть!

— У меня есть револьвер, он лежит вон там, позади меня… Это неплохое основание, не так ли?

— Мне на это наплевать! Давай, пристрели меня!

— Ага… Майор Лоран бунтует! Пытаешься выглядеть крутым? Не смеши меня! Я прекрасно знаю, что ты сейчас умираешь от страха, Бен!

— Жаль тебя расстраивать, малышка, но ты ошибаешься. Я не умираю от cmpaxa! Я умираю скорее от голода. Кроме того, я должен сказать следующее: я горю желанием прикончить тебя…

— Еще бы! Однако не забывай, что тут есть одна проблема: ключи от этой двери находятся у меня, как, впрочем, и твой пистолет…

— Да, это действительно проблема. Но моя мама всегда говорила мне, что у любой проблемы есть решение… Просто нужно его найти!

— Да ты на ногах-то уже еле держишься! Что за глупости ты мне рассказываешь?!

Бенуа молчит. Ему нельзя слишком сильно перегибать палку. Если, конечно, он хочет выбраться из этого ада живым и невредимым.

Восприняв, по-видимому, молчание пленника как знак того, что он пошел на попятную, его мучительница самодовольно улыбается.

Она достает из кармана какой-то предмет и просовывает руку между прутьями решетки.

— Ты узнаешь вот это? — спрашивает она.

Бенуа подходит к решетке. Лидия даже не собирается отходить назад. Бенуа видит в ее руке медальон, который сразу же узнает.

— Это твой медальон. Который ты носишь на шее…

Лидия расстегивает верхнюю часть своей блузки и показывает висящий у нее на шее медальон. Он точно такой, как и тот, который она держит в руке. Бенуа стоит не шевелясь.

Лидия медленно поворачивает медальон так, чтобы была видна его обратная сторона. На металлической поверхности выгравированы буквы и цифры: Орелия. 12.02.1978.

— Ты его узнаешь, не так ли?

Бенуа поднимает глаза на Лидию.

— Нет. Я только вижу, что это точно такой же медальон, как и тот, что висит у тебя на шее.

— Да, почти такой же…

— А кто такая Орелия?

Бенуа видит, что лицо Лидии перекосилось, а глаза засветились ненавистью. Она кладет медальон обратно в карман.

— Почему ты продолжаешь отпираться, чертов мерзавец?

— Отпираться от чего?

— От того, что ты ее убил… — цедит сквозь зубы Лидия и добавляет: — Я все знаю!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Я все знаю! — вдруг исступленно кричит Лидия.

Бенуа на всякий случай отходит на шаг назад от решетки.

— Я заставлю тебя во всем признаться, дерьмо!

— Послушай, Лидия, ты ошибаешься, поверь мне. За всю свою жизнь я никогда никого не убивал!

— Ты во всем признаешься, — повторяет Лидия. Ее голос звучит угрожающе. — Я буду мучить тебя так сильно, что ты в конце концов не выдержишь и признаешься… Но я не стану торопиться… У меня полно времени… Чем дольше, тем лучше, не правда ли?

— Успокойся, Лидия… Мы ведь можем спокойно поговорить с тобой, да? Скажи, кто такая эта Орелия?

— Заткнись! Ты прекрасно знаешь, кто она такая, потому что убил ее!

Бенуа усмехается и прислоняется спиной к стене.

— Ты удивлен, да? Ты не ожидал, что я найду его?

— Что найдешь?

— Как это что? Медальон! Ты его, надо признать, неплохо спрятал. Но…

— Я спрятал? Да я эту вещицу никогда раньше не видел!

— Ты лжешь. Ты можешь прикрываться своей репутацией добропорядочного полицейского и обманывать кого угодно, но только не меня…

Бенуа садится на одеяло. Она права: он действительно еле-еле стоит на ногах.

— Уж я-то знаю, кто ты такой на самом деле. И на что ты способен… На какие зверства…

— Ты несешь какую-то чушь! — восклицает он. — Как будто бредишь!

— Ну и как ты себя чувствуешь после того, как тебя разоблачили, майор Лоран?

— Ты просто чокнутая… Да, чокнутая. Мне тебя даже жалко!

— Ты убийца… Убийца детей!

Бенуа закрывает глаза: час от часу не легче.

— И еще насильник.

— Это все? Ничего не забыла?

— Ты изнасиловал Орелию, разве не так?

— Я никогда не видел ее, — возражает Бенуа. — И не имею ни малейшего понятия о том, что ты сейчас говоришь! Я никогда никого не насиловал… У меня не было в этом ни малейшей необходимости!

— Где она, Бенуа?

Чем дальше, тем нелепее. Бенуа с усталым видом смотрит на свою мучительницу.

— Лидия, насколько я понял, в твоей жизни произошло большое несчастье и ты из-за этого сильно страдаешь. Разыскивая убийцу, ты, на свою беду, пошла по ложному следу. Поверь, я никого не убивал…

— Ты во всем признаешься, майор Лоран. Во всем. До самой последней мелочи. Это я тебе гарантирую… И попросишь прощения. Это всего лишь вопрос времени. Я ведь прекрасно понимаю, как трудно признаться в том, что ты способен на гнусные поступки, Бен… Трудно признаться в собственной подлости.

8Воскресенье, 19 декабря

Снег до сих пор идет, однако все слабее и слабее.

Еще очень рано, но Лидии не спится. Она потягивается и опускает ноги на прикроватный коврик. Ее кошмар рассеивается, как только она вылезает из теплой постели. Впрочем, этот кошмар, словно пылкий любовник, снова овладеет ею, когда она опять ляжет в постель.

Она подходит к окну и смотрит через слегка запотевшие стекла. Большой сад за окном навевает на нее тоску. Он всегда навевал на нее тоску, с того момента, когда…

Начинается обычная утренняя рутина: кофе, легкий завтрак, сигарета, душ.

Однако сегодня не совсем обычное воскресенье — это первое воскресенье, которое она проведет в компании со своим пленником. Она заранее этому радуется и придумывает, каким новым пыткам подвергнет убийцу. Вчера ей пришлось устроить ему «выходной», потому что она не может допустить, чтобы он умер слишком быстро.

Сегодня Лидия чувствует прилив энергии. Она готова, выражаясь языком автомобилиста, переключиться на высшую передачу.

Она ненадолго выходит на крыльцо и стоит там, пряча ладони от холода в складках своей шерстяной кофты. Снегопад уже заканчивается, и к ее ногам падают несколько последних снежинок. Кругом очень тихо, природа словно замерла.

Лидия возвращается в дом и бросает взгляд на висящее в коридоре возле двери зеркало.

— Не смотри на меня так, — шепчет она. — В чем ты меня упрекаешь, а?

Ее губы искривляются.

— Нет-нет, не беспокойся… Я не собираюсь убивать его сегодня! Слишком рано. Очень-очень рано. Поверь, ему предстоит еще долго мучиться. Он будет просить у тебя прощения на коленях… Можешь не сомневаться в этом.

Лидия привычным жестом поправляет прическу.

— Но сначала он во всем признается. И отведет меня к тебе. Вот там он и умрет. Умрет так, как ты захочешь. Идешь со мной?..

Лидия направляется в подвал с радостной улыбкой на губах…

Она подкрадывается к Бенуа, словно волчица. Ее узник еще спит. Он укутался в одеяло и лежит к ней спиной. Некоторое время она стоит и смотрит на него. У нее нет ни малейших сомнений в том, что она права. Стало быть, никакой жалости к этому человеку у нее нет.

Лидия не испытывает к Бенуа ничего, кроме ненависти, накопившейся у нее за последние полтора десятка лет. Ненависти, мучившей ее так, что она не спала целые ночи напролет.

Женщина тихонько шепчет:

— Смотри, он здесь… Он в наших руках!

Затем она берет пистолет и, просунув ствол между прутьями решетки, громко кричит. Бенуа, испуганно вздрогнув, просыпается.

Первое, что он видит этим утром, — направленный на него пистолет.

Он медленно поднимается с пола. На его лице видны следы недельного пребывания в тюремных условиях. Он смотрит на оружие, потом переводит взгляд на золотисто-янтарные глаза той, которая держит его.

— Доброе утро, Бенуа… Ты, я вижу, хорошо выспался!

Бенуа ничего не отвечает. Когда на тебя направлен пистолет, лучше помалкивать.

— Я думала о тебе всю ночь, — продолжает Лидия. — Знаешь, а ведь сегодня воскресенье.

— Ну и что? Мы пойдем на воскресную мессу?

— А ты разве веришь в Бога?

— Нет, — вздохнув, признается Бенуа.

— Я тоже не верю. Если бы Бог существовал, разве он стал бы создавать таких чудовищ, как ты?

Бенуа предпочитает отмалчиваться, стоически ожидая, что же будет дальше.

— Нет, мы не пойдем на мессу — мы пойдем на исповедь! Мы ведь так много можем рассказать друг другу… Точнее говоря, это ты очень во многом должен признаться. Исповедаться передо мной… Разве не так, Бен?

— Да, так… Я могу исповедаться перед тобой в том, что хочу есть. И еще в том, что мне ужасно надоело торчать в этой конуре. А еще…

— Нет, все это меня не интересует, — прервала его Лидия. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о шестом января… Конечно же, я имею в виду шестое января тысяча девятьсот девяностого года…

— Тысяча девятьсот девяностого года? Прошло уже столько лет!..

— Да, но… Иногда происходят события, о которых невозможно забыть даже пятнадцать лет спустя…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты превосходный комедиант, Бенуа! Неудивительно, что тебе удавалось дурачить свою жену на протяжении стольких лет! Ты умеешь изобразить невинность и запросто ввести в заблуждение кого угодно… Но только не меня… Не меня!

— У меня невинный вид, потому что я невиновен! Такая мысль тебе в голову не приходила?

— Твоя ложь меня раздражает, Бен…

Лидия отходит назад, к своему стулу. Там, укрывшись в темноте и словно бы отойдя от входа в преисподнюю, она закуривает сигарету.

— А у тебя не найдется сигаретки и для меня? — отваживается спросить Лоран.

— Нет. Я лучше объясню тебе, что с тобой будет происходить дальше… Ты находишься у меня в качестве задержанного.

Бенуа грустно улыбается.

— Сообщаю тебе, — спокойно произносит он, — что в роли задержанного человек может пребывать не дольше сорока восьми часов! Получается, что ты очень сильно превысила предусмотренный законом срок задержания!

— Ну что ж, тогда будем считать, что ты являешься задержанным с этого самого момента!

— У меня есть право на адвоката, разве не так? И на медицинское обслуживание. Не говоря уже о двухразовом приеме пищи в день!

— У тебя нет никаких прав. Ты даже не можешь решать сам, жить тебе или умереть… Это, надеюсь, тебе понятно?

Бенуа сидит не шевелясь на своем шерстяном одеяле цвета хаки.

— Ну вот и хорошо… — усмехается Лидия. — Ты, возможно, прав. Считай, что срок твоего задержания закончился. Против тебя имеется достаточно много улик, чтобы перейти непосредственно к судебному заседанию.

— А где же судьи?

— Никаких судей! Твое дело будет разбирать суд присяжных! Дела об убийствах рассматривает суд присяжных, Бен. У тебя что, пробелы в знании права?!

— Очень хорошо, но где же тогда присяжные?

— Перед тобой.

— Понятно!

— Ты готов?.. Подсудимый, встаньте!

Он отвечает ей жестом. Весьма неприличным. И тут же замечает, что из полумрака на него смотрит дуло пистолета.

— Подсудимый, встаньте! — сурово повторяет Лидия.

Бенуа вынужден подчиниться. Он встает, заводит руки за спину и прислоняется к светлой бетонной стене. Сейчас он — прекрасная мишень.

— Первый вопрос, господин Бенуа Лоран! Почему вы убили Орелию Эноден?

— Я не убивал Орелию Эноден. Я вообще никого не убивал.

— Плохой ответ, Бен… Ты ее изнасиловал, прежде чем убить?

— Нет. Я ее не насиловал и не убивал.

— Тогда как ты объяснишь тот факт, что я обнаружила медальон у тебя?

— Этого не может быть.

— Между прочим, медальон был тщательно спрятан в сарае за твоим домом… Том самом, в котором ты хранишь всякое барахло. Теперь тебе понятно, о чем я говорю?

Бенуа несколько минут растерянно молчит.

— Да-да, именно там я и нашла медальон, — говорит Лидия и добавляет: — В металлической коробке… Впрочем, мне подсказали, где я смогу его найти.

— Кто? Кто тебе подсказал?

— Не важно. Важно то, что медальон Орелии находился у тебя. Он был на Орелии, когда она исчезла, и ты, стало быть, виновен в ее смерти.

Бенуа отталкивается от стены и, скрестив руки на груди, начинает ходить взад-вперед вдоль решетки, чиркая носками по шершавому цементному полу.

— Это какой-то бред!

— Бред?! У меня имеются необходимые доказательства, Бен. Тебе нечем их опровергнуть! Я ведь, да будет тебе известно, нашла в той коробке не только этот медальон. Там были и кое-какие другие предметы. Думаю, ты снимал их с еще теплых трупов своих жертв…

— Моих жертв?

Лидия берет с одного из стеллажей полиэтиленовый пакет и достает из него упомянутые ею предметы. Один за другим она показывает их Бенуа.

— Трусики шестилетнего ребенка… Пара сережек маленькой девочки… Кукла… Браслет для часов, на котором выгравировано имя Вильям. Ты насиловал еще и мальчиков, Бен? А я поначалу думала, что тебя интересуют только девочки…

Лидия внимательно наблюдает за выражением лица своего пленника. Пока что он изображает удивление, причем очень искусно.

Но она от него ничего другого и не ожидала. В течение трех месяцев она наблюдала со стороны, как Бенуа обманывал людей, и удивлялась тому, насколько умело он это делал. Что ни говори, а у него в этом отношении — настоящий талант.

— Я не имею возможности уделить внимание всем тем ангелочкам, которых ты погубил… Однако, отомстив за Орелию, я отомщу и за них. А теперь вернемся к тем вопросам, которые меня больше всего интересуют. Итак, ты похитил Орелию. Что было дальше? Ты, вероятно, отвез ее в уединенное место…

— Я ничего подобного не делал! — кричит Бенуа. — Абсолютно ничего! Я никогда не видел всех этих вещей! Не может быть, чтобы они находились у меня!

— Ты отвез ее в уединенное место и затем, по-видимому, надругался над ней… Как можно было изнасиловать одиннадцатилетнюю девочку, Бен?

Бенуа стоит не шевелясь и с нескрываемым ужасом смотрит на Лидию. Он словно лишился дара речи.

— Понятия не имею, — наконец шепчет он. — Потому что я этого не делал…

— Ты отнекиваешься. Это вполне естественно. Но мне придется заставить тебя признаться в совершении этого преступления…

— Я не совершал никаких преступлений!

— Что ж, напоминаю тебе, что медальон Орелии был найден в твоем саду. В сарае, которым пользуешься только ты.

— Хорошо… Предположим, что ты и в самом деле нашла эти вещи у меня в сарае… Ну в таком случае вызови полицию! Пусть меня арестуют!

Лидия начинает смеяться.

— Ну и хитрец же ты, Бен! Срок давности данного преступления уже давно истек!..

— Ошибаешься! — оживившись, возражает Бенуа. — Статья 7 Уголовно-процессуального кодекса, госпожа судья! Вам следовало бы освежить свои знания в области юриспруденции! Срок давности уголовного преследования лиц, совершивших преступления, упомянутые в статье 706—47 Уголовного кодекса, — то есть убийства, сопряженные с изнасилованием или совершенные с особой жестокостью, — составляет двадцать лет, причем течение давности начинается с того момента, в который пострадавший, будь он живым, достиг бы совершеннолетия. Двадцать лет, начиная с момента достижения совершеннолетия, госпожа судья! Следовательно, срок давности этого преступления еще не истек! Орелия родилась в феврале 1978 года, не так ли? Февраль 1978 года… Получается, что течение срока давности началось в 1996 году. Следовательно, виновного можно привлечь к уголовной ответственности не позднее 2016 года! Вот так-то, госпожа судья!

— Ты опять лжешь!

— Нет! Можешь это проверить, моя милая! В прошлом году в закон были внесены изменения. Если хочешь, убедись в этом сама…

«Обвинение», слегка растерявшись, молчит. «Защита» — тоже.

Затем Бенуа подходит к решетке и берется руками за прутья.

— Ну и почему же ты не вызываешь полицию, Лидия?

— Ты — один из них, и они тебя выпустят…

— Если я виновен, меня привлекут к уголовной ответственности!

— Ты виновен. Но судить тебя буду я. Я вынесу приговор и приведу его в исполнение.

Лидия кладет пистолет на стул и направляется в сторону лестницы.

— Судебное заседание переносится на другое время… — объявляет она.

Жереми только что уснул. Обычный послеобеденный сон.

Гаэль разглядывает спящего малыша. Он уже похож на своего отца. Он будет красивым и, когда вырастет, наверняка разобьет сердце далеко не одной женщине.

Как и его отец.

Жаль, что она не родила девочку…

Гаэль на цыпочках выходит из комнаты и направляется в кухню. Там она садится за стол перед чашкой с кофе и начинает помешивать ложечкой.

Неожиданно раздавшийся звонок заставляет ее вздрогнуть.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоит Джамиля.

Гаэль открывает входную дверь и, даже не утруждая себя вежливой улыбкой, вопросительно смотрит на Джамилю.

— Привет. Я не очень помешаю тебе, если войду? — осведомляется Джамиля.

— Заходи…

Хозяйка дома снова идет в кухню и ставит на стол еще одну чашку.

— Я пришла спросить, не нужно ли тебе чем-нибудь помочь, — говорит Джамиля.

Гаэль пожимает плечами.

— Нет, я и сама справляюсь.

— Родители Бенуа приехали?

— Да, вчера. Но я не захотела, чтобы они расположились у меня.

— Почему?

— Уж лучше я буду одна… Они разместились тут неподалеку, в доме тети Бенуа. Они навещают меня раз в день.

— А твои родители?

Гаэль криво усмехается.

— Ты имеешь в виду администрацию сиротского приюта?

Джамиля, едва не поперхнувшись кофе, мысленно ругает себя за неуместный вопрос. Но Бенуа ей никогда не говорил, что его жена — сирота…

— Я понимаю, что далеко не всем сослуживцам Бенуа об этом известно, — говорит Гаэль. — Тем более что у вас с ним не очень тесные отношения, да?

— Да, не очень…

— У вас там в полиции есть какие-нибудь новости?

— Мне можно здесь курить?

— Лучше не надо. Видишь ли, мой ребенок — астматик.

— Понятно. Извини… Что касается проводимого нами расследования, то у нас уже есть версия. Мы сейчас разыскиваем одного типа, которого твой муж упрятал за решетку три года назад. Этот тип тогда грозился ему отомстить. Его зовут Жозе Дюпра, он вышел из тюрьмы меньше месяца назад. И вполне возможно, что он…

— Где он сейчас?

— К сожалению, пока неизвестно. Но мы его обязательно найдем. Это, так сказать, вопрос нескольких дней.

— Бенуа исчез почти неделю назад, — укоризненно глядя на гостью, напоминает Гаэль.

— Я знаю. Мы о нем не забываем, можешь поверить мне… Нам, как и тебе, его недостает!

— Верю… Он хороший полицейский…

— Не просто хороший, а отличный!

— А еще он хороший любовник… Разве не так, Джамиля?

Рука гостьи, в которой она держит чашку с кофе, начинает дрожать. Джамиля слегка приоткрывает от удивления рот, отчего ее лицо приобретает комический вид. Однако она быстро приходит в себя и сразу же бросается в контратаку.

— К чему ты это говоришь? Ты с ума сошла!

— Может, и сошла, но все же не стоит считать меня круглой дурой! Думаешь, я слепая и ничего не вижу?

— Но…

Глаза Гаэль светятся мстительным злорадством, на ее губах — насмешливая улыбка. Джамиля ставит чашку на стол.

— Я тебя уверяю, что…

— Прекрати! — ледяным тоном перебивает гостью Гаэль. — Не утруждай себя понапрасну. Мне известно, что Бенуа переспал с тобой. Я, правда, не знаю, когда и где. И сколько раз. Впрочем, мне на это наплевать.

— Только один раз, — пытается оправдаться Джамиля. — Я… Мне жаль, что так получилось, для меня такое поведение не характерно, я…

Гаэль поднимается из-за стола и, повернувшись спиной к своей сопернице, подходит к окну.

— Я прекрасно знаю, что Бенуа мне изменяет.

— А… а ему известно, что ты об этом знаешь?

— Нет. Конечно, неизвестно… Тебе уже пора идти.

— Хорошо, я ухожу. Я… Прости меня за то, что я… — бормочет Джамиля.

— Свои извинения можешь оставить при себе, — перебивает ее Гаэль. — Найди моего мужа. Это единственное, о чем я тебя прошу. Тем более что это твоя работа.

— Я ухожу… Но… дело в том, что я приходила попросить у тебя разрешение на… В общем, нам нужно осмотреть вещи Бенуа… Особенно его письменный стол.

— Не знаю, чем это вам поможет.

— А вдруг нам повезет?.. Возможно, что…

— Хорошо, я не возражаю.

Джамиля встает из-за стола и направляется к выходу, чувствуя на своей спине пристальный взгляд Гаэль. Она явно недооценила эту женщину.

Гаэль наливает себе еще одну чашку кофе. И закуривает сигарету.

Да, она знает, что Бенуа ей изменяет.

Это причиняет ей страдания.

Но сейчас у нее на душе стало легче. Да, ее душа уже почти не болит.

«Судебное заседание» вскоре возобновилось.

Но «обвинение» почему-то молчит.

Лидия ограничивается лишь тем, что в свете угасающего дня разглядывает силуэт измученного подсудимого, отчаянного вцепившегося пальцами в металлическую решетку своей «клетки».

— Лидия… Я хочу предложить тебе… В общем, давай заключим сделку.

— Я не заключаю сделок с такими мерзавцами, как ты!

— Пожалуйста, выслушай меня! Я, честно говоря, слышал об этой исчезнувшей девочке… Когда ты назвала ее имя, оно поначалу ничего не сказало мне, но сейчас я вспомнил. Это произошло где-то неподалеку от деревушки Оссель, да? Так вот, если ты меня выпустишь, я даю тебе слово, что не донесу на тебя за то, что ты незаконно лишила человека свободы. — Бенуа делает глубокий вдох и продолжает: — И еще я даю слово, что помогу тебе найти того, кто совершил это преступление. Я сделаю все, что будет в моих силах, клянусь. Клянусь здоровьем сына.

— Так тебе, получается, на своего сына наплевать?.. Впрочем, твое слово в любом случае ничего не значит! Ты что, считаешь меня дурой, да? Ты и в самом деле надеешься, что я открою эту дверь и выпущу тебя на свободу? Чтобы ты тут же набросился на меня и убил меня еще раз?

— То есть как это «убил меня еще раз»? Я думал, что убили Орелию…

— Заткнись!

Бенуа тяжело вздыхает. Лидия скрещивает ноги и закуривает сигарету.

— Так ты ничего не добьешься, Лидия. Потому что это преступление совершил не я!

— Нет, ты.

Снова молчание.

— Кто тебе сообщил, что медальон спрятан в моем сарае?

— Не знаю.

— Не знаешь?! Тогда, может быть, Святой Дух? Или потусторонние голоса?!

— Тот, кто тебя выдал, предпочел остаться неизвестным.

— Значит, ты получила анонимное письмо, да?

Лидия кивает.

— А тебе не приходит в голову, что меня могли оклеветать?

— Мне известно, что майор Лоран — профессионал в области вранья, но сейчас ты заходишь слишком далеко, Бен! У тебя чересчур богатое воображение… Кроме того, дело не только в медальоне…

— Да? А в чем же еще?

— В девяностых годах ты жил, как и сейчас, неподалеку от того места, где исчезла Орелия… Мы были почти соседями. Жили друг от друга на расстоянии в несколько десятков километров, не больше. Или я ошибаюсь?

— Ну и что из этого? Только потому, что я жил в пятидесяти километрах от того места, где она исчезла, меня уже можно…

— Заткнись! Все улики указывают на тебя! Ты понапрасну тянешь время! Лучше признай себя виновным! «Защите» следовало бы сменить тактику!

— А «обвинению» следовало бы задать себе кое-какие вопросы! Тебе не кажется странным, что ты получила это письмо через целых пятнадцать лет после того, как было совершено преступление?

— Нет, не кажется. Этот человек тебя, по-видимому, хорошо знает. Он раскрыл твое истинное лицо. Лицо мерзкого убийцы… И он захотел, чтобы правосудие свершилось. У Орелии нет никого, кроме меня, — вот почему это письмо было отправлено именно мне.

Бенуа с размаху бьет ногой по решетке, но та, несмотря на сильный удар, почти не вибрирует.

— Не надо так нервничать, майор!

— Это какой-то идиотизм! — кричит Бенуа. — Ты — чокнутая! Ты все это выдумала — и письмо, и медальон!

— Майор, похоже, у тебя короткая память, ведь лжец — это ты…

Еще один сильный удар по решетке. И яростный крик, отразившийся эхом от стен подвала. Лидия слегка вздрагивает. Ей кажется, что она только что услышала рев какого-то свирепого зверя.

— У тебя нервный припадок, Бен…

— Заткнись!

Лидия, засмеявшись, встает со стула и идет в сторону лестницы.

— Я не убийца! — кричит Бенуа. — Но вот тебя я обязательно убью! Я тебя задушу! И изуродую твою красивую мордашку!

— Пусть тебе приснятся кошмары, майор! До завтра…

9Вторник, 21 декабря

— Не переживай… Я не уступлю. Я не сдам его в полицию. Ему не удастся спрятаться от нас в тюрьме. Ему не вырваться из наших рук!

Лидия заканчивает причесываться перед маленьким зеркалом в ванной комнате. Ее огненно-рыжие локоны сегодня чем-то похожи на языки пламени. С ними не так-то просто совладать.

— Можешь быть уверена, что я готова идти до конца. И что очень скоро я за тобой приеду…

Она кладет на полку щетку для волос и затем еще раз смотрит на свое отражение в зеркале.

— Ты очень красивая.

Ты — тоже.

Лидия, радостно улыбаясь, несколько секунд любуется своим лицом.

— Ты идешь со мной? Наш враг ничего не ел аж с субботы… Он, наверное, умирает от голода! А я, между прочим, побегала вчера по магазинам. — Она лукаво улыбается и добавляет: — И у меня для него есть небольшой сюрприз!

На часах — ровно десять утра. Вчера она не соизволила явиться на «судебное заседание» и подсудимому опять пришлось томиться в одиночестве.

Войдя в подвал, Лидия видит, что ее пленник свернулся клубочком на одеяле, как собачонка на коврике. Она улыбается ему фальшивой улыбкой.

— Я принесла тебе обильный завтрак! — сообщает она. — Вкусный кофе, свежий хлеб, масло и джем…

— Мерзавка!

— О-о, я вижу, что ты еще не потерял дара речи, Бен! Это хорошо… Ну что, ты подумал?

— Я хочу есть.

— Знаю, но меня это не волнует. Ты подумал над тем, о чем я говорила тебе в прошлый раз? Обещаю: если ты сознаешься, я дам тебе что-нибудь поесть…

— Иди в задницу!

— Какой ты сегодня грубый! Куда подевалась твоя вежливость, Бен?

— Я бросил ее в унитаз и спустил воду!

— Понятно. Но ты мог хотя бы побриться… Заставь себя сделать это ради своего судьи!

Бенуа поднимается на ноги, и Лидия тут же отходит на три шага назад.

— Ну и свирепая же у тебя рожа, дорогой Бенуа… Хочешь на себя посмотреть?

Лидия начинает что-то искать в одной из лежащих на стеллажах картонных коробок.

— Куда же я его положила? — ворчит она.

— Что ты там ищешь? — громко спрашивает Бенуа. — Свои мозги?

— A-а… Вот он!

Она приближается к решетке, держа в руках старенький фотоаппарат «Поляроид».

— Улыбнитесь, господин майор… Фотография для потомков!

Вспышка ослепляет Бенуа, и он, зажмурившись, с недовольной гримасой отворачивается.

— Снято! Пара минут — и ты увидишь, на кого ты стал похож после недельного пребывания за этой решеткой… Надеюсь, ты сможешь оценить, как сильно изменился! Еще несколько дней — и ты превратишься в жалкое подобие человека…

Она машет в воздухе снимком, чтобы тот побыстрее высох, а Бенуа тем временем снова садится на одеяло. Лидия с удовольствием констатирует, что ее пленник, по-видимому, скоро превратится из двуногого в четвероногое существо.

— На вот, смотри…

Она бросает фотографию между прутьями решетки, но Бенуа не обращает на снимок ни малейшего внимания.

— Ты не хочешь взглянуть на свою рожу, Бен?

— Иди в задницу!

— А может, перестанем обмениваться любезностями и поговорим серьезно? Ты готов к серьезному разговору со мной? Как это у вас, полицейских, называется — «сесть за стол»? Дурацкое выражение! Оно кажется еще более дурацким после того, как несколько дней поголодаешь, да?

Бенуа делает вид, что очень внимательно разглядывает подвальное окошко. Лидия чувствует, как в нем нарастает гнев, и ей кажется, что он излучает этот гнев подобно электромагнитным волнам.

— Может, мне нужно направить тебе яркий свет прямо в лицо?

— Что тебе больше всего нужно — это обратиться к психиатру, причем как можно быстрее!

— Дело в том, что я и так уже посещаю психиатра, — бесстрастно отвечает Лидия и добавляет: — Еженедельно…

— Значит, это не психиатр, а шарлатан! Обратись к какому-нибудь другому психиатру!

— Еженедельно… Вот уже почти пятнадцать лет…

Ее голос меняется, в нем появляются злобные нотки. Ситуация, похоже, становится опасной.

Бенуа не ошибся: повернув голову, он с удивлением видит, что Лидия идет в сторону лестницы.

— Что с тобой случилось, дорогая моя Лидия? Тебе стало страшно? Ты уже покидаешь меня?

— Я еще вернусь, дорогой мой Бенуа! У меня для тебя сюрприз! Штуковина, которая придется сейчас как нельзя кстати… С ее помощью я очень быстро заставлю тебя во всем признаться… Вот увидишь!

Бенуа начинает ходить взад-вперед по своей «клетке».

«Мне не следовало перегибать палку», — с досадой думает он.

Да, не следовало. Еще как не следовало.

Вскоре снова раздается стук каблуков. Бенуа видит, как по лестнице проворно спускаются стройные ножки. В следующий момент он замечает, что Лидия держит в правой руке какой-то предмет. Его натренированный взгляд — взгляд полицейского — тут же определяет, что это такое, и он поспешно отходит подальше, к самой стене.

— Не делай этого! — вопит он.

Лидия направляет принесенный ею предмет в его сторону и…

Бенуа пытается защитить лицо руками, но от такой защиты, конечно же, очень мало толку. На его голову обрушиваются нейтрализующий газ и электрический разряд. Он, вскрикнув, падает на пол.

— Я научу тебя быть вежливым, Бен…

Бенуа стонет, скорчившись от боли. Он закрывает ладонями лицо и слышит, как поворачивается ключ в замке и как каблуки топают по направлению к нему, но уже ничего не видит. Он не может даже пошевелиться.

— Неплохой агрегат, правда? Шандарахает так, что запоминается надолго… Это — последний писк в области средств самообороны! Мне пришлось выложить за эту штуковину пятьсот евро, но я об этом ничуть не жалею! Мне кажется, что она даже лучше пистолета. Может, попробуем еще разок, майор?

Пленник вновь получает разряд — на этот раз в живот — и, трясясь всем телом, вопит во всю глотку. Лидия хватает Бенуа за запястья и тащит его с удивительной для такой хрупкой женщины силой к решетке. Затем она пристегивает пленника к металлическим прутьям. Бенуа — все еще лежащий на полу, ослепленный, в наручниках — то и дело издает хриплые душераздирающие звуки.

Лидия садится возле него на одеяло. Она смотрит, как он мучается, — смотрит молча и с улыбкой.

Из закрытых глаз Бенуа, находящегося под воздействием нейтрализующего газа, непрерывным потоком текут слезы. Его дыхание напоминает дыхание астматика в период кризиса.

Лидия, чтобы чем-то заполнить время, закуривает сигарету, а затем начинает гладить ладошкой руку Бенуа — ту, что ближе к ней.

Бенуа смутно слышит, как она тихонько насвистывает.

Через четверть часа он приходит в себя и с большим трудом открывает глаза. Из них все еще текут слезы.

— Тебе уже лучше, Бен? Это было ужасно, не правда ли?

Бенуа шмыгает носом, пытается поднести руку к лицу и только тут замечает, что он вновь пристегнут наручниками к решетке. Он сгоряча, приложив максимум усилий, дергает руками, но добивается лишь того, что его тело пододвигается почти вплотную к решетке.

— Замечательно… Теперь я уверена, что ты будешь более покладистым! Итак, расскажи мне сначала, какие надругательства ты совершил над Орелией…

Бенуа трется пылающей щекой о плечо, искоса поглядывая на свою мучительницу покрасневшими, все еще слезящимися глазами.

— Никакие, — бормочет он. — Я ее вообще никогда не видел…

Лидия берет свою «штуковину» и снова поворачивается к Бенуа.

— Может, хочешь еще, подонок?

— Нет! Я клянусь тебе, что…

Третий разряд. Очень сильный. Прямо в грудь.

К воплям пленника добавляются крики Лидии: она на чем свет стоит ругает Бенуа, требует, чтобы он во всем признался, угрожает. Однако ей так ничего и не удается добиться.

Четвертый разряд.

В затуманившемся рассудке Бенуа мелькает только одна более или менее четкая мысль: «Если я соглашусь с тем, что это я убил Орелию, мне конец».

После пятого разряда — более сильного, чем все предыдущие, — он полностью теряет сознание.

Она терзала его довольно долго — едва ли не до полудня.

Долго, но безрезультатно.

Он оказался гораздо более упрямым и выносливым, чем она предполагала.

Бенуа сейчас лежит на полу без сознания.

Но убивать его нельзя — нельзя до тех пор, пока он не расскажет, где находится Орелия.

Лидия испробовала на нем все имеющиеся у нее средства воздействия: нейтрализующий газ, электрические разряды в туловище и голову, удары руками и ногами. Он ведь не может защищаться, и ей очень легко причинять ему боль.

Но он так ни в чем и не признался.

Как он смог все это выдержать? Просто невероятно…

Она неотрывно смотрит на него. Ей приятно видеть, что этот гнусный убийца мучается.

На сегодня, пожалуй, хватит. Завтра он наверняка обо всем расскажет.

Лидия запирает решетчатую дверь, выключает свет и уходит из подвала.

Бенуа просыпается. Несколько минут он лежит совершенно неподвижно. Вокруг — темнота. У него так болят глаза и кожа, как будто их обожгли пламенем. Все его тело покрыто гематомами.

Он вдруг замечает, что на его руках уже нет наручников и что он по пояс голый.

Видимо, как раз из-за холода он сейчас и очнулся, выйдя из спасительного для него забытья.

Кое-как он доползает до умывальника и, приподнявшись, долго брызгает себе в лицо холодной водой. Затем он ищет в темноте одеяло, но так ничего и не находит.

Эта гнида, конечно же, забрала его.

Бенуа садится спиной к стене и обхватывает руками свое измученное тело.

Он весь дрожит, хотя ему кажется, что у него жар.

Вдобавок ко всему его очень сильно мучает голод.

«Дорогая моя Гаэль, я, наверное, больше никогда не увижу тебя…»

Среда, 22 декабря

Сейчас, должно быть, полдень: солнце заглядывает через окошко в подвал.

Бенуа внимательно смотрит на фотографию.

«За эти несколько дней я постарел лет на десять», — с грустью думает он.

Затем он рвет фото на мелкие кусочки, бросает эти кусочки в унитаз и сливает воду.

Он, конечно же, почти всю прошедшую ночь не спал, а ходил по кругу, борясь таким образом с холодом.

Почти всю ночь.

Все его тело в кровоподтеках, на коже в некоторых местах — ожоги, глаза до сих пор щиплет.

Но ему уже стало легче, да и вообще он довольно стойко держался вчера под градом электрических разрядов.

Подобный электрошокер можно купить в любом магазине, торгующим средствами самообороны. Потому что его действие не приводит к смертельному исходу. Теоретически.

Бенуа, однако, где-то читал, что в Китае политических заключенных мучают подобными жуткими устройствами в течение нескольких часов подряд, пока они не окочурятся.

Да, именно так: пока заключенные не окочурятся.

К тому же Бенуа вспомнилось, что Лидия кроме электрических разрядов попотчевала его еще и ударами… Она остервенело била его кулаками и ногами, жгла кожу зажженной сигаретой. Настоящая мегера! Она и вправду может его убить.

Безжалостное чудовище.

А ведь через пару дней — Рождество.

Бенуа помнит об этом. Он не потерял счет времени. Во всяком случае, ему так кажется. Будь у него календарь, ему было бы немного легче.

Но у него нет календаря. У него нет ни календаря, ни часов, ни еды, ни человеческого тепла.

И уже почти нет надежды.

Гаэль стоит у входа в комнату. Она оперлась плечом о дверной косяк и наблюдает за тем, как трое полицейских переворачивают в этой комнате все вверх дном.

Она знает, что они ничего не найдут, но даже не пытается их в этом убеждать.

Полицейские обшарили все ящики в письменном столе и шкафу, просмотрели содержимое ноутбука ее мужа.

Но все впустую.

В четыре часа дня они наконец-таки сдаются.

— Извини за беспорядок, Гаэль, — говорит Эрик Торез. — Если хочешь, я помогу тебе прибраться в комнате…

— Пустяки, не переживай.

— Мы не обнаружили ничего интересного, — признается Фабр, явно сконфуженный.

— Я с самого начала знала, что вы ничего не найдете. Я, как-никак, у себя дома! Если бы здесь было что-то такое, что могло бы иметь отношение к исчезновению Бенуа, я бы это заметила…

— Да, конечно… Но нам в любом случае нужно было в этом убедиться, не правда ли?

— У меня такое впечатление, что вы зря тратите время… А как у вас обстоят дела с тем бывшим заключенным, который угрожал Бенуа?

— Мы его ищем, — отвечает Джамиля. — Мы уже разыскали его подружку, установили в ее квартире подслушивающее устройство, следим за ней днем и ночью… Она быстро выведет нас на своего приятеля…

— Быстро? — резко переспрашивает Гаэль. — О Бенуа нет никаких известий вот уже десять дней. Неужели мне нужно напоминать вам об этом?

— Нет, не нужно, мадам, — вмешивается Фабр. — Поверьте, мы сделаем все, что в наших силах.

Они идут все вместе на первый этаж.

— А где твой сын? — с беспокойством спрашивает Эрик.

— Он у родителей Бена. Я решила, что будет лучше, если малыш во время обыска останется с ними.

— Да, конечно…

— Могу я поговорить с вами с глазу на глаз? — вдруг спрашивает Фабр.

— Как вам угодно.

— Мы подождем вас в машине, — небрежно произносит Джамиля, обращаясь к Фабру.

Джамиля и Эрик выходят из дома, а Гаэль и Фабр располагаются в гостиной. Хозяйка дома не предлагает своему гостю ничего — ни кофе, ни сока, ни хотя бы улыбки.

— Мадам Лоран… Насколько я понял, вы знали о… шалостях своего мужа. Я не ошибаюсь?

Гаэль криво усмехается.

— Я вижу, что мисс Марокко не удержала язык за зубами!

— Хм… Она, признаться, кое-что рассказала мне о вашем с ней недавнем разговоре…

— И теперь всем полицейским комиссариата известно, что муж изменял мне?

— Нет, уверяю вас, я…

— Перестаньте надо мной измываться… Что вам от меня нужно?

— Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали, что конкретно известно вам по этому поводу.

— Мне известно, что Бенуа изменял мне. Вот и все, что я знаю. Конкретно.

— Он изменял вам только с Джамилей Фасани или же…

— Нет, не только с ней. Думаете, я наивная простушка? По-вашему, за годы нашей с Бенуа супружеской жизни я ничего не замечала? У женщины есть шестое чувство, майор… Вы об этом не знали?

— Но почему в таком случае вы не развелись со своим супругом?

— Вы полицейский или сексопатолог?

— Послушайте, мадам Лоран, я, конечно же, понимаю, что данный разговор для вас неприятен, но вам нет никакого смысла вести себя агрессивно… Вы лишь отвечайте на мои вопросы.

— Я не развелась с Бенуа, потому что люблю его. Так что, как видите, все очень просто.

— Несмотря на то…

— Да, — перебивает Фабра Гаэль. — На тех женщин, с которыми он спит, ему наплевать. Он просто не может не ходить на сторону. Это как болезнь. Неизлечимая болезнь…

— А вас… вас не мучит ревность?

Гаэль вздыхает.

— Мучит, но не очень сильно. У меня ведь есть то, чего нет и никогда не будет у других женщин.

— Что именно?

— Его любовь, майор. Он никого из этих женщин не любит. Никого, кроме меня… А потом, я, знаете ли, думаю, что он поступает так, потому что боится…

— Боится?

— Да. У него это своего рода слабое место. Он боится. Боится оказаться запертым в своей повседневной жизни, боится будущего, боится старости… Я толком и сама не знаю, чего боится Бенуа, но мне кажется, что мы с ним не смогли бы быть счастливыми, если бы он вел себя как-то по-другому… Если бы он был верным мужем…

Фабр не знает, что и сказать. Он ошеломлен ответом молодой женщины и ее столь неординарными рассуждениями.

— Э-э… У вас и в самом деле никогда не возникало желания уйти от него? Или отомстить ему?

— Если своими неуместными вопросами вы пытаетесь разнюхать, не избавилась ли я от своего неверного мужа, то имейте в виду, что вы опять попусту тратите время. Я не убивала Бенуа! Я всей душой желаю только одного: чтобы вы нашли его. Нашли живым и невредимым.

— Я это понял, мадам Лоран… Ну что ж, позвольте вас покинуть.

Фабр направляется к выходу, но у самой двери останавливается и оборачивается.

— А что вы делали в понедельник тринадцатого декабря между шестью часами вечера и полуночью?

Гаэль, подойдя к входной двери, распахивает ее. Холодный ветер с улицы тут же набрасывается на полицейского.

— Между пятью часами и половиной седьмого вечера я находилась в бассейне. Затем я забирала Жереми у няни. После этого я ждала своего мужа здесь, у себя дома. Что-нибудь еще?

— Нет. Благодарю вас.

— До свидания, майор.

Она спрашивает себя, как и почему это произошло.

Почему уравновешенный с виду мужчина убил январским днем 1990 года одиннадцатилетнего ребенка.

Она пристально смотрит на спящего Бенуа, пытаясь разглядеть на его лице отпечаток зла.

Она уже больше трех месяцев наблюдает за ним. Следует за ним везде едва ли не по пятам.

За эти месяцы она его изучила, хотя, конечно, далеко не досконально.

Она видела, к каким изощренным хитростям он прибегает, чтобы обмануть свою жену. Она видела, как он подбирается к своим жертвам и как он с ними расправляется. Видела, как он ведет себя, как он дышит. Как он — в полной безнаказанности — наслаждается своей беспутной жизнью.

А еще она видела, как он старательно выслеживает самых разных правонарушителей. Возможно, для того, чтобы искупить свою собственную вину.

Но это все уже не имеет значения. Данный период его жизни закончился.

Теперь он находится здесь, в подвале, в котором постепенно зачахнет и подохнет.

Лидия бьет ногой по решетке, и Бенуа с испуганным криком просыпается.

— Ну что, Бен? Как у тебя сегодня дела?

Бенуа садится и подтягивает ноги к туловищу, принимая защитную позу.

У него, как и раньше, весь пищеварительный тракт изнемогает от голода.

Еще ему очень холодно: он ведь по пояс голый.

Лидия начинает ходить туда-сюда вдоль решетки, радуясь тому, что ее пленник находится в таком изможденном состоянии.

— Лично мне очень понравилось то, чем мы с тобой занимались вчера… Обожаю эту штуковину! Ее называют «электрический кулак»! Она оправдывает свое название, правда?

Бенуа трет ладонью свою трехдневную щетину.

— Подобные устройства вообще-то предназначены для бедных беззащитных женщин, и их продают, словно пирожки! — продолжает Лидия. — Это потому, что на улицу уже страшно и выйти… Очень многие женщины боятся за свою безопасность, а потому всегда носят в сумочке такие штуковины! Это ведь единственное устройство, с помощью которого можно поразить хулигана еще до того, как он к тебе подойдет…

Бенуа, по-прежнему храня молчание, ограничивается тем, что следит за движениями своей мучительницы покрасневшими глазами, под которыми образовались большие темные круги.

— Хочешь, чтобы мы начали все заново? — спрашивает Лидия.

— Нет…

Его голос — глухой и сиплый. Как будто в речевом аппарате Бенуа что-то сломалось.

— Нет? Значит, ты наконец-таки расскажешь мне о том, что я хочу от тебя услышать?

— Я не могу рассказать тебе того, что ты хочешь услышать… Потому что в этом случае мне пришлось бы лгать.

Лидия резко останавливается и пристально смотрит на Бенуа своими золотисто-янтарными глазами.

— Тебе пришлось бы мне лгать? Да ты все время только это и делаешь! — гневно восклицает она. — Для тебя лгать — это все равно что дышать! Ты лжешь мне точно так же, как раньше лгал другим людям… Ты купаешься во лжи, ты барахтаешься в ней, как в жидком дерьме!

Последние слова из этой своей тирады Лидия, сама того не замечая, уже не говорит, а выкрикивает.

— Ты права, — бормочет Бенуа. — Я — лжец… Я лгал своей жене, причем очень много раз… Я лгал своему сыну… «Папа отправляется на ответственное задание, папа вернется поздно, мой цыпленочек». Да, ты права, для меня лгать — это все равно что дышать…

— Приятно слышать, что ты это признаешь! — ликует Лидия.

— Но тебе я не лгу, — решительно заявляет Бенуа. — Тебе я не лгу… И я не могу признаться в том, чего я не совершал… Я не могу этого сделать. Мне жаль, но я действительно не могу.

— Тебе жаль?! Ах ты мерзавец!.. Ах ты…

Бенуа очень хочется куда-нибудь исчезнуть: пройти сквозь стену или же протиснуться между прутьями решетки — лишь бы только не чувствовать на себе этот гневный взгляд и не слышать этот суровый голос, осыпающий его ругательствами. Лишь бы только ускользнуть от этой женщины, которая сейчас опять начнет мучить его.

— Ты — ничтожество, Бен!

— Несомненно… Но я не убийца.

— Ты пытаешься разжалобить меня своим взглядом побитой собаки? Думаешь, я тут перед тобой растаю и поддамся твоим чарам, как те женщины, которых ты заманивал в свои объятия?

— Нет… Ты совсем другая.

— Лесть тебе уже не поможет, Бен! «Мне жаль…» Меня интересует только правда. Правда и месть.

— Я никого не убивал, — упрямо повторяет Бенуа.

— Я не тороплюсь, у меня много времени. У меня есть еще много дней… Даже недель… А если потребуется — и месяцев!

Месяцев… Бенуа начинает дрожать и обхватывает ноги руками, словно бы пытаясь защититься.

— Я столько не выдержу…

— Не переживай! Я сделаю все необходимое для того, чтобы ты раньше времени не околел! Я хочу услышать, как ты во всем признаешься… Но даже если ты не признаешься, моя цель все равно будет достигнута: ты поплатишься за свое преступление… Я заставлю тебя страдать! И ты еще будешь мучиться долго-долго…

— Я невиновен, черт тебя подери! — стонет Бенуа.

— Ты не имеешь права произносить эти слова! Это Орелия была ни в чем не виновата, но отнюдь не ты!

Бенуа кладет голову себе на колени.

— Ты подохнешь в ужаснейших муках, Бенуа Лоран… Потому что ты не заслуживаешь ничего другого.

В ответ раздается его приглушенный голос:

— Нет, я не заслужил подобной смерти… Я ее не заслужил!

— Если ты сознаешься, если ты расскажешь мне, где она, то, даю тебе честное слово, я прикончу тебя быстро и не стану больше мучить…

Жуткое предложение. Бенуа обхватывает голову руками, как будто пытаясь защититься от лавины.

— У тебя есть только два варианта: либо смерть медленная, либо смерть быстрая. Решай сам, Бен.

10Четверг, 23 декабря, 10 часов

Этот тип — крепкий орешек, который не так-то просто расколоть.

Джамиля шаркает туфлями на микропористой подошве по раскрашенному под паркет линолеуму в комнате для допросов, шагая туда-сюда перед сидящим Жозе Дюпра, который недавно вышел из тюрьмы и уже опять угодил в полицию. Парня задержали сегодня в шесть часов утра на квартире в центральной части Безансона (в котором, кстати, ему находиться запрещено), вытащив из теплых объятий его «Дульцинеи». Да, сегодняшнее пробуждение Жозе было, конечно, не из приятных!

Сейчас он сидит на стуле, и одна его рука пристегнута к этому стулу наручниками.

— Какого черта тебя занесло в Безансон? Ты ведь знаешь, что тебе запрещено находиться в этом городе!

— Я приехал в Безансон, чтобы немножко потрахаться, капитан! У вас есть против этого какие-то возражения? Разве это запрещено Уголовным кодексом?

— Ну-ну, давай, умничай!

— Я хочу поговорить со своим адвокатом! — вдруг требует Дюпра.

— Он придет в течение предусмотренного законом срока.

— Придет, как же! Я уверен, что вы ему даже не звонили!

— Нам, к сожалению, действительно пока еще не удалось с ним связаться! — усмехается капитан Фасани. — Лучше расскажи-ка мне, чем ты занимался в понедельник тринадцатого декабря между шестью часами вечера и полуночью.

— Я ничего не собираюсь вам рассказывать!

— Да уж лучше бы тебе не пытаться отмалчиваться…

— А в чем конкретно меня обвиняют?

— Ты помнишь майора Бенуа Лорана?

Дюпра недовольно морщится.

— Этого прохиндея забыть очень трудно!

— Ты помнишь, как ты угрожал ему после того, как он арестовал тебя?

Жозе пожимает плечами.

— Так я ж тогда нервничал… Я, когда злюсь, могу наговорить черт знает что!.. А почему вы задали мне этот вопрос?

И вдруг его лицо расплывается в улыбке, а бычьи глаза начинают поблескивать, как будто ему в голову пришла необычайно приятная мысль.

— Неужто Лорана кто-то пришил? Я угадал? Его укокошили? Вот здорово! Одним легавым меньше!

Джамиля отпускает задержанному такую сильную оплеуху, что Дюпра едва не слетает со стула. Он возмущенно смотрит на ударившую его женщину, но даже не пытается дать ей сдачи.

— Тебе повезло, что ты баба…

— Заткнись!

— Непонятно, мне все-таки надо что-то рассказывать или на самом деле заткнуться?

— Чем ты занимался тринадцатого декабря?

— Ну… По правде говоря, я не очень-то хорошо помню. Подожди-ка… Я был, конечно же, с какой-нибудь красоткой!

— Я уже начинаю терять терпение, Дюпра…

— Ты, прежде всего, теряешь время, милочка! Видишь ли, даже если я ужасно обрадовался тому, что кто-то сумел укокошить этого гада, это отнюдь не означает, что я причастен к убийству! Лорана, к моему огромному сожалению, прикончил не я! Конечно, я и сам бы с удовольствием это сделал, но, можешь мне поверить, его укокошил кто-то другой!

— Почему ты так ненавидишь его?

— Ты и в самом деле хочешь, чтобы я тебе об этом рассказал, красавица?.. Видишь ли, Лоран — довольно гнусный тип. И дело тут не в том, что этот парень полицейский, а в том, что он, стараясь меня подловить, использовал весьма гнусные методы!

— Какие методы? — спрашивает Джамиля, закуривая сигарету.

— А для меня сигаретки не найдется?

— Обойдешься… Какие методы?

— Он навязался ко мне в напарники… Заставил меня поверить, что хочет работать вместе со мной. Он башковитый, знает, как втереться в доверие, и я ни о чем даже не догадывался. А затем…

— Стало быть, ты с удовольствием бы его прикончил, разве не так?

— Я с удовольствием проучил бы его как следует — вот этого я не отрицаю.

— Именно это ты и сделал!

— Черта с два! Я и пальцем не трогал вашего дружка!

— Знаешь, а у меня для тебя плохая новость, Жозе… Лорана не убили. Он просто исчез.

Дюпра широко улыбается, показывая зубы с множеством пломб.

— Исчез? Еще тринадцатого декабря? И что, по-твоему, он уехал на Багамы?! Если вы его не видели аж с тринадцатого декабря, то он, скорее всего, уже на том свете… Кто-то свел с ним счеты, и он сейчас гниет где-нибудь в канаве или кормит рыб в Ду!

Джамиля вздыхает.

— Если ты сознаешься, нам станет известно, где он сейчас находится…

— Сбавь обороты, лапочка! У вас нет против меня никаких улик! Вообще никаких!

Джамиля сердито поджимает губы. Она с удовольствием влепила бы этому типу еще одну пощечину.

— Ну и где же мой адвокат? Он приедет или мне пора устраивать скандал?

— Ты ведь знаешь, что скоро Рождество… И Жереми будет праздновать его без папы. Имей в виду, что я могу отрезать тебе палец или ухо и положить этот маленький подарок твоему сыну под рождественскую елку. Что ты об этом думаешь, Бен?

Ему сейчас есть о чем думать, и мысли эти — не из веселых.

Насколько помнит Бенуа, он мучится в подвале у Лидии целых десять дней.

И за эти десять дней он съел лишь пару кусков хлеба и выпил две чашки кофе с сахаром.

Теперь, когда он уже не понаслышке знает, что такое голод, он обязательно сделает пожертвование Фонду борьбы с голодом, если только ему каким-нибудь чудом удастся выбраться из этого ада.

— Ну что, Бен? Хочешь, чтобы мы с тобой послали подарочек твоему сыну?

— Я бы предпочел его просто обнять и поцеловать, — слабым голосом отвечает Бенуа.

— Это невозможно. Ты никогда больше не будешь ни обнимать, ни целовать его… Ты вообще никогда уже не увидишь его!

Бенуа хочется расплакаться, но он сдерживается. Сейчас, должно быть, время обеда. Он об этом лишь догадывается, потому что сегодня нет солнца — его единственных часов. За окном идет дождь, и в подвал проникает лишь очень тусклый свет, от которого у Бенуа болят глаза.

Вчера Лидия его не мучила. Точнее, мучила, но только лишь своими нелепыми разговорами. Что, интересно, ждет его сегодня?

Бенуа кажется, что внутри него поселилось ужасное существо, имя которому — Страх и которое душит его своими жуткими щупальцами.

Лидия, опершись о решетку, пожирает Бенуа взглядом.

— Готова поспорить, что ты уже давным-давно не принимал душ!

— Здесь слишком холодно, — оправдывается Бенуа.

— Хлюпик! — Лидия криво улыбается. — А я ведь думала, что ты крепкий парень! Полагаешь, я стану мириться с тем, что у меня в подвале начинает пахнуть какой-то псиной?!

Бенуа, сжав челюсти, молчит.

— Так что иди и помойся, — приказывает она и добавляет: — Да побыстрее!

— Если я приму душ, ты отдашь мне мою одежду?

Он уже привык торговаться с ней. Она улыбается и снова садится на стул.

— Договорились! Ты получишь чистые вещи, если примешь душ и побреешься!

— Ладно…

Он не шевелится, дожидаясь, когда она уйдет. Но Лидия, похоже, не собирается оставлять его одного хотя бы ненадолго.

— А можно включить для меня горячую воду?

— Даже и не мечтай! Нужно стойко переносить трудности, майор!

— Я околею, если буду обливаться такой холодной водой!

— Ты мужчина или нет?

Он и сам уже в этом сомневается. Лидия по-прежнему не уходит. Он осознает, что она не уйдет до тех пор, пока не добьется своего.

— Ты что, хочешь посмотреть на меня голого, да?

Он произносит эти слова без каких-либо эмоций — так, просто задает вопрос. Она отвечает ему молчанием.

— Ты и в самом деле ненормальная!

— Ну почему же? Ты симпатичный, и я была бы ненормальной, если бы отказала себе в удовольствии полюбоваться тобой!

Бенуа вздыхает и пытается подняться на ноги. У него кружится голова — она кружится каждый раз, когда он меняет положение тела. Сейчас он испытывает такое сильное головокружение, что невольно хватается рукой за стену.

— Что-то не так, Бенуа? — Лидия злорадно улыбается. — Ты себя плохо чувствуешь?! Надеюсь, ты не упадешь в обморок?

Бенуа наконец удается совладать с охватившей его слабостью, и он, подойдя к умывальнику, выпивает свою ежедневную порцию воды. Только благодаря этой воде он до сих пор еще жив. Лидия внимательно следит за каждым его движением.

— А у тебя благодаря этим гематомам очень сексуальный вид! — ехидно говорит она.

Бенуа с удовольствием свернул бы ей шею. А затем разорвал бы ее на мелкие кусочки. Он еще никогда не испытывал ни к кому такой сильной ненависти. Ненависти, давящей на него тяжким грузом.

Он снимает джинсы и становится под душ, стараясь не думать о том, что его внимательно разглядывают. Когда на него обрушиваются струи ледяной воды, он невольно вскрикивает. Ему нужно вымыться как можно быстрее и не переусердствовать, а не то от такой холодной воды он и в самом деле окочурится.

Всего три минуты — и он уже помылся и вытерся. Установил, можно сказать, свой личный рекорд.

— Ну так что? — спрашивает он, оборачивая полотенце вокруг бедер. — Зрелище тебе понравилось? Оно порадовало тебя?

Лидия пожимает плечами.

— Да, было неплохо. Но уж больно быстро!

— Я теперь могу получить обратно свои шмотки? — робко спрашивает Бенуа, едва не стуча от холода зубами.

Лидия засовывает руку в дорожную сумку и, вытащив оттуда джинсы (в которых она тут же проверяет каждый карман), рубашку и нижнее белье пленника, бросает все это между прутьями. Бенуа одевается так быстро, как только может.

— Это последние чистые вещи. Нужно купить для тебя еще какую-нибудь одежду… Кстати, неплохая мысль! Это будет мой тебе рождественский подарок!

— Очень мило! — бурчит Бенуа.

Про себя же он думает, что эта женщина — настоящая сумасбродка. Неизлечимая. Даже Зигмунд Фрейд — и тот бы на ней обломался!

Пытаясь согреться, Бенуа ходит взад-вперед по своей «клетке». Он тайно тешит себя надеждой, что Лидия соизволит дать ему еще и свитер. Однако больше никакой одежды ему не дают.

— Ну что, теперь немного поболтаем? — предлагает Лидия. — Я пообещала Орелии, что ты во всем признаешься еще до Рождества… И мне не хочется ее разочаровывать!

Бенуа резко останавливается.

— Так она же вроде бы мертва…

Лидия опускается на стул и закуривает сигарету. Бенуа замечает, что ее пальцы слегка дрожат. Он впервые видит, как пальцы Лидии выдают ее волнение.

Бенуа чувствует, что он и сам начинает дрожать всем телом, но не от волнения, а от холода. Он поспешно возобновляет свои хождения взад-вперед.

— Ну и что? — вдруг говорит Лидия. — Даже если ее нет рядом со мной…

— Ты разговариваешь с мертвецом? — ухмыляется Бенуа. — Ты хоть понимаешь, что так поступают только сумасшедшие?

— Заткнись! — кричит Лидия. — Закрой свой рот, а не то…

Бенуа предпочитает замолчать. Лучше не злить ее. Он вдруг чувствует, что у него уже не осталось сил ходить по «клетке». Сев на грязное одеяло, он с отрешенным видом ждет, что будет дальше.

— Все это произошло по твоей вине, — громогласно заявляет Лидия. — Именно из-за тебя я теперь вынуждена разговаривать с человеком, которого уже давным-давно нет в живых…

— Нет, Лидия. Я тут ни при чем… К сожалению, ты заблуждаешься.

— Она была такой красивой…

— Наверное, такой же красивой, как и ты… Потому что она — твоя сестра!

Лидия ошеломленно молчит.

— Она ведь и в самом деле твоя сестра? — продолжает Бенуа. — Да, именно так. Судя по дате рождения, которую я видел на медальоне, у вас с ней была лишь небольшая разница в возрасте. Я не ошибся?

Лидия по-прежнему ничего не говорит. Она ограничивается тем, что смотрит на этого симпатичного убийцу с глубоким отвращением.

— Или же ты всю эту историю просто выдумала… Ты сумасшедшая! Этой Орелии никогда не было на свете! Я, правда, помню, что лет пятнадцать назад действительно исчезла какая-то девочка, но я не знаю, как ее звали. В общем, все это — не более чем плод твоего больного воображения! Тебе нужно обратиться к психиатру, Лидия.

Он набирается смелости и смотрит ей прямо в глаза — красивые золотисто-янтарные глаза, похожие на глаза дикой кошки. Или львицы. В них сейчас, похоже, разгорается неукротимый огонь.

Лидия вдруг начинает вопить, причем самым жутким образом, Бенуа невольно сжимается: от ее истерических воплей у него перехватывает дыхание и стынет в жилах кровь… Затем Лидия, все еще продолжая вопить, бьет ногами и ладонями по решетке. Она бьет по ней с удивительной для такой хрупкой женщины силой. Бенуа поспешно поднимается на ноги и отходит подальше от этого извергающегося вулкана.

Истерика Лидии длится две или три минуты. После этого Лидия, запыхавшись, отходит к лестнице и прислоняется к перилам.

В подвале воцаряется зловещая тишина. Приоткрывший от удивления рот Бенуа сидит, прижимаясь спиной к стене.

— Ты мне за это заплатишь! — истошно кричит Лидия. — Очень дорого заплатишь!

— Лидия… Я никак не ожидал, что мои слова вызовут у тебя такую реакцию, клянусь тебе… Я просто хотел, чтобы ты рассказала мне… рассказала о том, какие у тебя бывают ощущения…

— Ты только что видел, какие у меня бывают ощущения! Ты доволен?

— Хорошо, хорошо, успокойся… Успокойся, прошу тебя…

Лидия вдруг резко поворачивается и уходит.

— Если даже это и его рук дело, он все равно не признается, — вздыхает Джамиля. — Он не из тех, кого можно легко расколоть…

— Однако он также и не из тех, кто решился бы укокошить полицейского, — возражает Фабр. — Так, во всяком случае, подсказывает моя интуиция…

— Но у нас на данный момент больше нет никаких зацепок! — напоминает Джамиля. Ее голос звучит чересчур резко.

Этот парижанин вызывает у нее явную антипатию. Комиссар Моретти, не скрывая досады, поднимает глаза к потолку: ему уже осточертели эти словесные перепалки, достойные питомцев детского сада.

— Я знаю, что у нас пока нет других зацепок, — говорит Фабр. — Но…

— Он угрожал прикончить майора Лорана, разве не так? — вмешивается Моретти. — И он вышел из тюрьмы за неделю до исчезновения Бенуа. Поэтому у нас вполне достаточно оснований для того, чтобы прорабатывать данную версию. Вы провели обыск у него дома?

— Разумеется, — отвечает Джамиля. — Но ничего не нашли…

— Займитесь его подружкой! — приказывает комиссар. — Если этот тип и в самом деле убил Лорана, он наверняка успел ей похвастался. Из его подружки, возможно, удастся что-нибудь выдавить!

— Хорошо, шеф, — кивает Джамиля, — я займусь этой женщиной сегодня после обеда. — Она поворачивается к Фабру: — А вам я передаю Дюпра.

— Как прикажете, капитан!

Джамиля, прежде чем выйти из кабинета комиссара, бросает на Фабра испепеляющий взгляд. Она до сих пор не может примириться с мыслью, что этой залетной птице поручили руководить расследованием. Впрочем, парижанин, надо признать, совсем не кичится этим и не пытается ею, Джамилей, понукать.

Она выходит из комиссариата на улицу: сейчас обеденный перерыв, и ей после нескольких часов пребывания в душной комнате для допросов хочется подышать свежим воздухом.

«Терпеть не могу подобных помещений!» — думает Джамиля.

Она идет по улице быстрым уверенным шагом, так что это трудно назвать прогулкой. Она всегда шагает по улицам стремительным шагом, если ей нужно собраться с мыслями. Она может пройти, размышляя на ходу, несколько километров и даже не заметить этого. Вот такая она, Джамиля, великая спортсменка.

Она уже миновала проспект Гар-д’О и сейчас идет все время прямо, засунув руки глубоко в карманы. Справа от нее спокойно течет река Ду — как она текла здесь, наверное, и сто тысяч лет назад. У женщины возникает забавное ощущение, что она, Джамиля, шагает быстрее, чем течет река. Она бросает взгляд на остров Гран-Буэ и сворачивает к мостику, по которому можно попасть на этот остров.

Ей совсем не хочется есть, и она решает отправиться в Мазагран по другому берегу реки, мимо строений Фор-де-Шодан, которые защитят ее от ветра. Именно по этому маршруту она, приходя вечером с работы, совершает свою ежедневную пробежку. Ей очень нравится этот клочок природы, находящийся в самом центре города, — города, который она очень любит, хотя и родилась не здесь. Она, возможно, любит его потому, что именно в нем ей довелось пережить самые сильные в ее жизни чувства.

Джамиля хорошо помнит тот день, когда она приехала сюда да свою новую капитанскую должность. Да, в тот самый день ее судьба пересеклась с судьбой Бенуа Лорана…

Джамиля, почувствовав, что немного устала, садится на скамейку. Глядя на спокойное течение реки, она не может удержаться от того, чтобы не предаться воспоминаниям.

Слабое зимнее солнце на миг выглядывает в промежутке между облаками, и Джамиле кажется, что небесное светило улыбается ей. Улыбается так, как когда-то улыбался ей Бенуа.

Она прекрасно помнит о том, как тогда все было.

Поначалу он даже не пытался к ней подступиться. Вел себя как довольно любезный и предупредительный коллега и старший по званию полицейский. А еще — как самый обычный человек, не женоненавистник, не мачо, не расист.

Да, именно так. Поначалу он не предпринимал никаких попыток подступиться к ней. Не делал ничего такого, что могло бы заставить влюбиться в него. Он просто был самим собой. Но этого вполне хватило для того, чтобы она…

Лишь по прошествии года он начал смотреть на нее как-то иначе.

Лоран, казалось, отдал этот год на то, чтобы она постепенно сама потеряла голову.

Из-за него.

Он как будто дал фрукту созреть, чтобы позже сорвать его без малейших усилий.

Он медленно изводил свою жертву, чтобы затем разделаться с ней, совершив один-единственный решительный натиск.

Они провели вместе ночь. Потом еще одну. И еще одну. Это были очень бурные ночи.

У нее до сих пор не погас зажженный тогда огонь — и в теле, и в душе.

Иллюзорные надежды, расплывчатые обещания…

И вдруг — неожиданный разрыв.

Для нее это был сильный удар. Сильный и очень болезненный.

Джамиля осознала, что допустила слабость, что эта безумная страсть ослепила ее.

Она умоляла Лорана не бросать ее, просила о том, чтобы они продолжали встречаться.

Она хорошо помнит это.

Но он над ней посмеялся. Бесстыдно посмеялся над ее любовью, которую она предложила ему — предложила так, как протягивают ценный дар на серебряном блюде. Он безжалостно отпихнул ее ногой — ее, вставшую перед ним на колени.

Джамиля сжимает кулаки. Проходящий мимо пожилой мужчина бросает на нее изумленный взгляд — наверное, потому что она сидит на скамейке и плачет.

Она поспешным движением вытирает слезы.

Рана, нанесенная ее душе и телу, все еще не зажила.

И она кровоточит.

Она всегда будет кровоточить.

Она будет кровоточить, хотя Джамиля уже не любит этого человека. Она ненавидит его. Она еще никогда не испытывала к кому бы то ни было такой ненависти, как к Лорану.

Джамиля встает со скамейки, подходит к реке и, облокотившись на перила, следит взглядом за проплывающим мимо проворным речным трамваем, а потом — за медлительной баржей. Несколько слезинок вытекают из ее глаз и, скользнув вниз по щекам, падают в речную воду…

Джамиля резко поворачивается и отправляется в обратный путь.

Когда-то она дала себе клятву, что отомстит…

Лидия ласково гладит висок Бенуа. Затем ее пальцы медленно скользят по его шее, плечу, руке…

Она испытывает удовольствие, чувствуя через ткань, как он дрожит. Дрожит, словно загнанный зверь. Она запускает ладонь ему под рубашку и ощущает биение его сердца. Оно бьется намного быстрее, чем обычно.

Это от страха. Или от боли. А скорее всего, от того и другого.

Он будет плакать? Умолять? Раскаиваться?

Лучше всего, если он просто во всем признается.

А пока что она довольствуется тем, что слушает его дыхание. Дыхание раненого зверя.

Лидия сидит возле Бенуа на коленях. Ее пленник лежит на полу. Его руки, заведенные за спину, снова в наручниках.

Он все еще не пришел в себя после четырех электрических разрядов, которыми она его попотчевала. Она не стала применять нейтрализующий газ — в этом не было необходимости — и просто шандарахнула его электрошокером, когда он, прижавшись к решетке, безмятежно спал. Сегодняшнее пробуждение Бенуа было явно не из приятных.

— Больше никогда не называй меня сумасшедшей, Бен… И больше никогда не говори, что я выдумала эту историю… Ты понял?

У него уже нет сил даже на то, чтобы ответить ей.

Лидия хватает майора за волосы и, слегка приподняв его голову, говорит ему прямо в ухо:

— Ты понял?

Измученный пленник с большим трудом выдавливает из себя звук, отдаленно похожий на слово «да». Лидия, самодовольно улыбнувшись, выпускает волосы Бенуа, и его голова бессильно падает на бетонный пол.

— Вот и хорошо, Бен… Очень хорошо! Пожалуйста, расскажи мне об Орелии…

В этом «пожалуйста» чувствуется что-то угрожающее. Лидия продолжает ласкать свою парализованную и потерявшую дар речи жертву, касаясь пальцами его щеки, покрытой пробивающейся щетиной.

— Завтра — канун Рождества, Бен… Ты сможешь узнать, насколько тяжело встречать Рождество вдалеке от дорогих тебе людей. Ты наконец почувствуешь то, что чувствую я в течение вот уже пятнадцати лет.

Она садится на пол, вытягивает ноги и располагается так, чтобы голова Бенуа лежала у нее на ноге чуть повыше колена.

Узник открывает глаза, но, встретившись с ней взглядом, опять закрывает их.

— Я вижу, Бенуа, у тебя нет желания со мной о чем-нибудь поболтать… Ну что ж, тогда отдохни…

Лидия наклоняется и целует его в лоб.

— Я приду завтра.

Она поднимается на ноги, и голова Бенуа снова оказывается на полу. Он по-прежнему лежит абсолютно неподвижно.

Лидия закрывает дверь и, приблизив лицо к прутьям решетки, бросает на него еще один взгляд. Затем она медленно поднимается по ступенькам.

Зайдя в жилую комнату, она выпивает бокал крепкого алкоголя, а затем ложится на старенький диван.

Как раз лицом к лицу с Орелией.

11Пятница, 24 декабря

Лидия, как всегда, пришла раньше, чем нужно. Не желая сидеть и ждать в жарко натопленной комнате, она решает побродить по центру города, уже облаченному в праздничный наряд.

Сегодняшним утром на улицах — настоящее столпотворение: все бросились покупать подарки. Какой-то бешеный круговорот денег, лакомств, побрякушек… Лидию вся эта суета раздражает.

«Этим людям есть кому покупать подарки, — думает она. — А мне их покупать некому».

Она, тем не менее, заходит в знаменитую местную кондитерскую и через четверть часа выходит оттуда с красивой картонной коробкой в руках.

Затем она медленно направляется к Нине Вальдек, которая перенесла их встречу с праздничной субботы на пятницу.

Лидии опять приходится ждать, сидя в приемной. К счастью, она одна в этом маленьком помещении, где несколько комнатных растений благоденствуют в искусственно созданном тепле. Лидия рассеянно перелистывает какой-то журнал для женщин. Она смотрит на разные иллюстрации, но видит все время одно и то же.

Лицо Бенуа.

Его лицо вот уже более трех месяцев возникает перед ее мысленным взором — с того самого момента, как она узнала, что Орелию убил он.

Психиатр провожает к двери свою предыдущую пациентку, желает ей веселого Рождества, а потом заходит в приемную.

— Доброе утро, Лидия… Ну что, начнем?

— Начнем…

Они пожимают друг другу руки, и Лидия садится в кабинете врача на свое обычное место: в кресло.

— Как вы себя сегодня чувствуете?

— Хорошо. А это — для вас…

Она с робкой — как у маленькой девочки — улыбкой ставит на стол украшенную золотистыми блестками картонную коробку.

— Спасибо, Лидия. Эта так мило… Я тронута вашим вниманием.

— Пустяки. Просто набор шоколадок. Надеюсь, вы любите шоколад?

Вальдек слегка кивает и садится так, чтобы пациентке было видно, что она готова ее слушать.

Ее пациентка, которой, по-видимому, хочется выговориться, сейчас начнет рассказывать о своих душевных травмах, о различных наваждениях, о всевозможных психозах… В общем, обо всем том, что тяготит ее душу.

Однако Лидия почему-то молчит. Вытерев, как обычно, руки платочком, она впивается взглядом в висящую на стене литографию, которую она видела уже бессчетное количество раз. На этой литографии — маленький рыболовный порт, освещенный лучами заходящего солнца.

— Не хотите прилечь на диван? — спрашивает врач.

Лидия отрицательно качает головой. Выдержав паузу, Вальдек решает, что ей нужно подтолкнуть пациентку к разговору. Да, ей придется самой разрушить психологическую преграду, отделяющую ее от готового хлынуть на нее потока различных бредовых мыслей.

— Итак, о чем вы хотели поговорить со мной сегодня вечером?

— Вечером?

— Я имею в виду… накануне Рождества.

Нина берет со стола авторучку и откидывается на спинку стула. Она чем-то похожа на рыцаря, севшего во время турнира на коня и взявшего в руки копье.

— Не знаю…

— Может, о праздничных блюдах?

— Может, и о них.

— Вы будете встречать Рождество одна? Вы не пригласили к себе своих родителей?

Лицо Лидии напрягается так сильно, что Нине Вальдек даже кажется, что она видит, как под белоснежной кожей на щеках ее пациентки вздулись мышцы судорожно сжатых челюстей.

— Я буду не одна.

— Вот и прекрасно! И с кем же вы проведете сегодняшний вечер?

— С мужчиной…

— У вас появился новый дружочек?

— Да, появился. И сегодня вечером я устрою для него кульминационный момент! Мы с ним дойдем до экстаза — в этом я абсолютно уверена!

Нина, не сдержавшись, хихикает. С лица Лидии сходит напряжение.

— Заманчивые планы! — говорит психиатр. — Надеюсь, что счастливый избранник вас не разочарует!

— У него не будет выбора. Ему придется предоставить мне полную свободу действий!

— Замечательно! А… а ваш сон? Тот, о котором вы мне рассказывали на прошлой неделе… Он вам по-прежнему снится?

— Да. Каждую ночь…

— И?..

— Каждую ночь мне снится только он.

Нине сегодня приходится буквально вытягивать слова из своей пациентки.

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

— Я продолжаю его истязать. Всеми возможными способами.

Нина перестает улыбаться и поспешно записывает на листке какую-то фразу. У нее такое выражение лица, как будто в комнате повеяло холодом.

— Рассказывайте дальше…

— Ему пришлось изрядно помучиться… Но он еще ни в чем не признался. Впрочем, ждать осталось не так уж долго. С каждой ночью он становится все слабее и слабее.

— Было бы лучше перевернуть эту страницу вашей жизни, Лидия. Попытайтесь избавиться от этого сна — и тем самым избавиться от него.

Глаза Лидии загораются ярким пламенем.

— Вы правы, доктор…

Комиссариат полиции, 12 часов 45 минут

Атмосфера, несмотря на Рождество, отнюдь не праздничная.

Однако комиссар решил не нарушать традицию.

В зале расставлены столы с легкими закусками. Все, кроме отпускников, — кто в полицейской форме, кто в гражданской одежде — собрались вокруг своего начальника.

Перед тем как из бутылок с шампанским полетят пробки, Моретти всегда произносил речь. Вот и сейчас он — big boss[946] — начинает прокашливаться, чтобы привлечь к себе внимание, и все сразу же замолкают. Вот только молчание это, в отличие от предыдущих лет, какое-то мрачное.

— Не переживайте, я не буду мучить вас долгими разглагольствованиями! Я просто хочу поблагодарить вас за ту работу, которую вы проделали на протяжении этого, уже заканчивающегося, года… Сегодня, к сожалению, одного из нас нет с нами. Среди нас нет человека, который нам дорог. Ис… исчезновение майора Лорана — это большое горе и для всех нас, и — особенно — для его близких. Тем не менее мы не должны терять надежды. Лоран — человек умный и мужественный. Он очень талантливый полицейский. Я… я уверен в том, что он жив. Мне неизвестно, что с ним произошло, но… но он наверняка жив. И следующее Рождество мы будем праздновать вместе с ним. Он снова будет среди нас.

Комиссар делает паузу. Его подчиненные стоят не шевелясь. Они молчат.

— А теперь давайте поднимем бокалы и выпьем за то, чтобы все было нормально, — говорит в завершение своей речи Моретти.

Джамиля Фасани берет со стола бутерброд с лососем, а Эрик Торез быстрым шагом покидает зал: он не в силах сдержать нахлынувших на него эмоций.

На него надвигается темнота, быстро расползающаяся по всем углам подвала.

Бенуа пребывает в полусознательном состоянии — он словно бы нырнул в мутную реку и его несет течением, В подвале очень тихо, и эта гнетущая тишина нарушается лишь приглушенным стуком каблуков Лидии, расхаживающей туда-сюда по помещению, находящемуся у него над головой.

Он видел ее сегодня утром: она явилась на рассвете и сняла с него наручники. Она не заходила в «клетку», а просто попросила его придвинуться поближе к решетке, расстегнула наручники и ушла.

После ее ухода Бенуа впал в состояние прострации, тем самым позволив холоду кромсать его ослабевшее тело своими ледяными челюстями.

Он сумел даже немного поспать. А может, не так уж и немного. Он теперь не ориентируется во времени: оно для него остановилось.

Ему кажется, что наступила долгая-предолгая ночь — как в тех далеких северных странах, где солнце не выходит из-за горизонта несколько месяцев в году.

Раздается скрип двери. Его мускулы невольно сжимаются. Он открывает глаза, но тут же снова их закрывает: его ослепляет свет лампочки, хотя он и очень тусклый.

— Привет, Бен…

Голова пленника медленно поворачивается в ту сторону, откуда доносится голос. Это единственный голос, который он слышит на протяжении многих-многих дней. Голос человека, терзающего его и жаждущего его смерти.

— У тебя измученный вид, майор…

Он чувствует уже ставший для него привычным запах духов Лидии. В нем тут же просыпается инстинкт зверя, который может быть как охотником, так и добычей. Все его органы чувств напрягаются.

— Сегодняшний вечер — особенный, — тихо говорит Лидия. — Сегодняшний вечер — это канун Рождества… Поэтому мы устроим праздничный ужин… Не возражаешь, Бенуа?

Он по-прежнему лежит без движения. У него такое ощущение, что его присыпало толстым слоем снега.

— Ведь у нас в стране принято устраивать на время рождественских праздников перерыв в политической и общественной жизни. Так сказать, рождественское перемирие. А объявленные перемирия соблюдались даже во время самых кровопролитных войн.

Бенуа медленно и с большим трудом приподнимается с пола. Лидия берет поднос, который она, зайдя в подвал, поставила на стул. После небольшой паузы она опускает его на пол и придвигает к решетке.

— Иди сюда, Бен! Ну давай, напрягись! Я пришла, чтобы поделиться с тобой своим десертом!

Бенуа наконец-то удается подняться на ноги, но его охватывают сомнения. А вдруг это какая-то очередная пакость?

— Да иди же сюда, Бен, не бойся! Сегодня вечером я настроена миролюбиво. Смотри, у меня нет с собой никакого оружия…

Бенуа стоит, опираясь одной рукой о стену, и недоверчиво смотрит на поднос.

Затем он все-таки подходит к решетке и садится возле нее на пол. Лидия тоже садится на пол — по ту сторону решетки. Их разделяет лишь три-четыре десятка сантиметров.

— Что с тобой случилось? Ты боишься, что я тебя отравлю?

Она меняет тарелки местами: ставит поближе к Бенуа ту тарелку, из которой она только что съела кусочек лежащего на ней лакомства.

— Ну же, Бен, давай, ешь!..

Бенуа больше не заставляет себя уговаривать. Однако он так отвык от еды, что едва не поперхнулся, пытаясь проглотить первый кусочек.

— Нравится? Шоколадный торт! Это единственное блюдо, которое я умею более или менее хорошо готовить. Я ведь, откровенно говоря, не очень-то сильна в кулинарии!

Бенуа старается не спешить. Ему хочется насладиться каждым кусочком торта, хотя он испытывает огромное желание моментально проглотить его вместе с тарелкой. Расправившись с тортом, он выпивает из своего бокала шампанское.

Лидия смотрит на него не отрываясь.

Бенуа чувствует, что возвращается к жизни, что его силы восстанавливаются с невероятной быстротой.

Он прислоняется плечом к решетке. Лидия прикуривает сигарету и протягивает ее Бенуа. Он удивляется все больше и больше…

Засунув кончик сигареты в рот, он поспешно затягивается дымом, как истосковавшийся по марихуане наркоман. Да уж, это Рождество он запомнит надолго!

— Поскольку сегодня праздник, у тебя есть даже право на горячий кофе… Ты ведь хочешь кофе?

Бенуа в ответ лишь кивает.

— Я сейчас вернусь, — говорит Лидия. Она поднимается на ноги и забирает с собой опустевший поднос. — Через пару минуток.

Бенуа с удовольствием вдыхает сигаретный дым, наслаждается тем, что его желудок полон — ну, почти полон. Неожиданно подвалившее счастье.

Его ноздри начинает щекотать запах арабики. Лидия уже вернулась, и Бенуа поспешно тушит о пол докуренную им аж до самого фильтра сигарету.

Лидия протягивает ему чашку и запихивает в его согнутую ладонь два кусочка сахара.

— Спасибо, — бормочет Бенуа. — Большое спасибо.

— Видишь, я не такая уж плохая…

Бенуа, размешав в чашке сахар, осушает ее содержимое одним большим глотком — и тут же морщится.

Кофе — жутко невкусный. Но зато горячий.

От него по внутренностям Бенуа растекается тепло, прогоняя столь долго терзавший его озноб.

Минуты текут одна за другой — медленно, как во сне. Бенуа чувствует, что Лидия буквально пожирает его своими золотисто-янтарными глазами, как будто хочет его — хочет физически. Ему даже кажется, что она постепенно придвигается к нему все ближе и ближе…

— Почему ты так сморщился, когда пил кофе? — вдруг спрашивает Лидия. — Ты обжегся?

— Нет…

— Значит, кофе был невкусным?

— Он… он был слишком горьким.

— Ничего удивительного. Такой уж у стрихнина вкус.

12

— У стри… стрихнина? — с ужасом переспрашивает Бенуа.

— Да, дорогуша. Того самого, которым травят крыс!

Бенуа поднимается на ноги, цепляясь за прутья решетки, и не сводит с Лидии оторопелого взгляда.

— Ты… ты положила его в…

— Да, в твой кофе.

Лидия довольно улыбается. Она видит, как глаза пленника расширяются от страха. Затем она смотрит на часы.

— Осталось уже совсем немного. Обычно стрихнин начинает действовать минут через десять-пятнадцать после попадания в желудок.

Эти жуткие слова так сильно бьют Бенуа по мозгам, что он не знает, как ему реагировать, и некоторое время лишь растерянно смотрит на Лидию.

Затем он бросается к унитазу и пытается заставить себя изрыгнуть то, что он только что съел и выпил, но у него ничего не получается: его измученный голодом пищеварительный тракт, получив немного пищи, отказывается отдать ее назад.

— Лучше не делай этого, Бен… Чем больше ты дергаешься, тем сильнее действует яд!

Бенуа возвращается к решетке и хватается за нее руками.

— Признайся, ты, наверное, пошутила! Ты ведь не положила в кофе яд, да?! — отчаянно кричит он. — Лидия!

— Конечно же, положила. Почему, по-твоему, кофе был таким горьким? Мой бедненький Бен, ты иногда бываешь таким наивным! Рождественское перемирие! Ты и вправду в это поверил?

Бенуа, чувствуя, как у него от страха подкашиваются ноги, с силой сжимает руками прутья решетки. Его начинает мучить удушье — пока еще не от яда, а от охватившего его ужаса.

— Хочешь знать, что сейчас будет происходить? — шутливо спрашивает Лидия.

— Этого не может быть… Не может быть…

— Сначала резко обострятся твои органы чувств: зрение, слух… Малейший звук будет казаться тебе жутким грохотом, даже самый тусклый свет ты будешь воспринимать как ослепительную вспышку… Тебя ждут невероятные ощущения!

Лидия со змеиной улыбкой неторопливо ходит туда-сюда по другую сторону решетки и с игривостью в голосе продолжает рассказывать жуткие вещи.

— Затем у тебя начнутся конвульсии. Первым делом ты почувствуешь, как от судорог сводит мышцы головы и шеи… Через какое-то время судороги постепенно охватят всю твою мышечную систему — особенно те мышцы, которые расположены рядом с позвоночником. Твои зрачки сузятся, тебя прошибет холодным потом… У тебя начнутся припадки, которые будут происходить все чаще и чаще, а потом вообще станут непрерывными…

Лидия бросает взгляд на Бенуа. Ее пленник абсолютно неподвижен, как будто бы он уже умер.

— А потом тебе станет ужасно холодно… Тебе будет казаться, что твои внутренности покрываются льдом! Чтобы вызвать припадок, мне будет достаточно издать какой-нибудь звук или просто коснуться тебя… Кстати, в течение всего этого процесса ты ни разу не потеряешь сознания. Ты будешь в сознании до самого финала. Знаешь, я выбрала именно этот яд, потому что он приводит к наиболее мучительной смерти. Он вызывает самые жуткие страдания из всех, какие только могут быть… Исходя из дозы, которую я положила в кофе, твоя агония продлится где-то от шести до двенадцати часов…

Бенуа вдруг, словно позабыв о решетке, бросается вперед с намерением схватить Лидию, но, естественно, ударяется лбом о металлические прутья. Тогда он начинает поливать Лидию грязными ругательствами. Однако эти ругательства вызывают во вражеском лагере лишь бурное веселье.

Бенуа с силой бьет по решетке ногами и кулаками и орет так, что стены подвала содрогаются.

И вдруг он замолкает — замолкает резко, словно у него пропал голос.

Он подносит руку к животу и сгибается, а затем падает на колени. Еще мгновение — и он уже стоит на четвереньках. Словно собака.

Лидия, достав из кармана ключи от «клетки», выжидающе смотрит на Бенуа: он все еще для нее опасен, и она не торопится открывать металлическую дверь.

Руки Бенуа отказываются ему подчиняться, и он падает на пол.

— Похоже, началось! — ликует Лидия.

Лицо Бенуа перекашивается, его шея напрягается, дыхание убыстряется.

Лидия решает, что ей уже можно войти в «клетку» к убийце, не опасаясь за свою жизнь, и она, отперев дверь, делает несколько шагов вперед, но при этом предпочитает не подходить слишком близко к Бенуа и на всякий случай держит наготове свой электрошокер. Бенуа, заметив, что Лидия уже находится по эту сторону решетки, в приступе ярости приподнимается с пола и пытается на нее наброситься. Однако у него подкашиваются ноги, и он снова грохается на пол — возле самых ног Лидии.

— Ты зря расходуешь свои силы, Бенуа. Сопротивляться — бессмысленно…

Бенуа снова поливает Лидию грязными ругательствами, но его голос становится все слабее и слабее.

Дергаясь всем телом, Бенуа переворачивается на спину и сжимает челюсти и кулаки. Его глаза широко раскрыты. Невероятно широко.

— Я, разумеется, читала об этом яде, однако видеть своими собственными глазами, как он действует на человека, еще интереснее! — заявляет Лидия. — Намного интереснее…

Бенуа поворачивается на бок и стонет.

У него начинается первый припадок, охватывающий всю его мускулатуру. Он корчится и вопит от невыносимой боли.

Припадок длится несколько минут. Несколько бесконечно долгих минут.

Затем напряжение спадает и Бенуа замыкается в себе. Он лишь слабо — по-детски — вздрагивает и стонет. А еще он пытается защитить глаза плохо слушающимися его руками.

— Жуткие ощущения, правда, Бенуа?

Она наклоняется и говорит своему пленнику шепотом:

— Скажи мне, что ты раскаиваешься… Раскаиваешься в том, что сломал жизнь мне и ей… Ты меня слышишь, Бен?

Он слышит ее слишком хорошо; ему даже кажется, что она орет, приставив к его уху мегафон. Это вызывает у него новый припадок, а Лидия, ради забавы пытаясь усилить этот припадок, ходит вокруг Бенуа и умышленно стучит каблуками поближе к его — ставшим необыкновенно чувствительными — ушам.

— Каждый звук, Бен… Даже самый слабый! Каждое движение перед твоими глазами, которые отказываются закрываться… Мне достаточно всего лишь щелкнуть пальцами… Нервы на пределе… Теперь я лучше понимаю смысл этого выражения!

Бенуа уже не может даже стонать — настолько сильно сжались его челюсти. У бедолаги такое ощущение, будто его позвоночник вот-вот развалится на части!

Лидия, помедлив, тихонько отходит назад и замирает возле решетки.

Даже ей становится жутко смотреть на те страдания, которым она подвергает своего пленника.

Однако знакомый голос в ее мозгу призывает не давать ему спуску: «Продолжай! Еще не время! Как ты можешь испытывать жалость к этому чудовищу?»

«Прости меня!» — мысленно произносит Лидия.

«Ты должна это делать. Делай это ради меня…»

«Да. Ради тебя».

Бенуа, которому удается пережить и второй припадок, снова неподвижно лежит на полу. Только зубы его стучат, из глаз текут холодные слезы, а кровь, кажется, вот-вот превратится в лед.

Лидия снова заговаривает с Бенуа.

— У меня с собой есть противоядие, — шепчет она, — и я могу все это остановить… При условии что ты сознаешься, Бенуа…

Начинается третий припадок, более ужасный, чем два предыдущих. Лидия знает, что Бенуа все еще способен ее слышать. И что он не слышит никого и ничего, кроме нее. Ей кажется, что он сейчас расколется на кусочки, словно упавшая на пол хрустальная статуэтка.

— Сознайся, Бенуа! Сознайся, и я дам тебе противоядие!

Она замолкает, чтобы зря не терзать его. И ждет, когда припадок пойдет на спад.

Она видит, что он пытается что-то сказать, и, наклонившись, приближает свое ухо к его — уже посиневшим — губам.

Но никаких признаний из уст этого скорчившегося на полу подобия человека не раздается. Лидия слышит лишь какой-то нечленораздельный хрип — не более того.

Потеряв терпение, она хватает Бенуа за плечи. Это прикосновение вызывает у него четвертый припадок.

— Сознавайся! Сознавайся, дерьмо!

Так ничего и не добившись, она вынуждена оставить в покое своего пленника — уже полутрупа, — корчащегося возле ее ног.

Наконец и этот припадок заканчивается.

Бенуа и в самом деле пытается ей что-то сказать, но не может заставить мышцы своего лица ему подчиниться.

Ей следовало это предвидеть. Теперь, даже если ему и хочется что-то сказать, он попросту не сможет этого сделать. Ей нужно было предложить ему противоядие еще тогда, когда он был в состоянии разговаривать. Какая же она дура!

Лидия яростно кричит и с силой ударяет ногой по решетке. Звук ее удара отражается умопомрачительным эхом в голове Бенуа.

Начинается пятый припадок.

Лицо Бенуа становится почти таким же синим, как и его губы.

Лидия выходит из «клетки» и хлопает дверью.

— Я оставлю тебя здесь подыхать, мразь! Мерзавец!

Только каблуки и череп Бенуа касаются пола. Все остальное — взмыло под самый потолок.

Смерть играет с Бенуа. Заставляет его извиваться в судорогах.

Ужасное зрелище.

«Если я не дам ему противоядие прямо сейчас, он умрет, — думает Лидия. — Умрет и уже никогда не скажет мне, где находится Орелия…»

Лидия берет шприц, который она заправила противоядием еще в тот момент, когда насыпала яд в кофе, и возвращается к своему мученику. Она решительно вгоняет иглу ему в бедро.

Еще ей нужно заставить Бенуа проглотить несколько пилюль. Однако для этого сначала необходимо дождаться, когда его горло расслабится настолько, что сможет пропускать через себя не только тонкую струйку воздуха, но и нечто гораздо более осязаемое.

Ей придется ждать.

Ждать несколько нескончаемо долгих минут, в течение которых охвативший Бенуа припадок может пойти на спад, дав его надрывающемуся сердцу передышку. Правда, в течение этих минут может произойти и нечто иное: дыхательные мышцы пленника могут отказать, что вызовет у него удушье.

«Чертов яд!»

Бенуа, находясь в полной власти своей мучительницы, по-прежнему корчится на полу. Он похож на рыбу, которую вытащили на берег и которая, задыхаясь без воды, бьется в предсмертных судорогах.

Лидия уже начинает побаиваться, что он не сможет пережить этот припадок, но тут Бенуа вдруг перестает дергаться. Его руки все еще трясутся, но теперь он опять лежит спиной на полу. Лидия берет пленника под мышки и, совершив титаническое усилие, подтаскивает его к решетке и прислоняет спиной к ней. Затем она заставляет несчастного проглотить три пилюли и выпить стакан воды, половина которой тут же выливается обратно из его рта.

Этими действиями Лидии удается предотвратить шестой припадок, который измотанное до предела сердце Бенуа уже вряд ли бы выдержало.

Лидия поспешно выключает свет и старается производить как можно меньше шума. Затем она укутывает плечи Бенуа одеялом.

Тепло, тишина и спокойствие — вот три составляющих, способных спасти ему жизнь.

Лидия стоит рядом с ним абсолютно неподвижно.

Наконец Бенуа впадает в забытье.

Он так и не раскрыл свою ужасную тайну.

13Суббота, 25 декабря

Лидия бодрствует возле Бенуа всю ночь.

Ближе к полуночи, когда у пленника вдруг снова начинаются спазмы, она делает еще один укол, заставив его опять впасть в забытье и получить покой, необходимый ему для того, чтобы выжить.

Лидии очень грустно. Рассвет застает женщину в полном душевном смятении. Она сидит рядом со своим врагом; его голова покоится у нее на коленях, ее рука — у него на лбу.

— Я не могла его убить, он ведь еще не рассказал мне, где тебя искать… — оправдывается она тихим голосом. — Зато теперь мне будет достаточно лишь пригрозить ему, что я повторю все это еще раз, — и он сразу же сознается.

Она несколько часов прислушивается к бессвязному бормотанию Бенуа, надеясь услышать, как он признает свою вину. Однако он всего лишь повторяет имя своей жены. Он так и не приподнял завесу над событиями, происходившими в тот проклятый день — шестого января 1990 года. В тот холодный зимний день, когда в их с Орелией судьбе все перевернулось.

Когда наступает утро и в подвал проникают солнечные лучи, Бенуа открывает глаза.

Как и в первый день своего пребывания здесь, он прежде всего видит потолок.

Бенуа пытается пошевелить головой, пальцами, ногами.

Но у него ничего не получается.

Его тело совсем не подчиняется командам, поступающим из его мозга, окутанного горячим, обжигающим дымом.

А может, он уже умер?

Нет, все намного хуже: его похоронили заживо. Этот кошмар преследовал его с детских лет: ему много раз снилось, что он просыпается и обнаруживает, что лежит в заколоченном гробу. Этот жуткий сон, по-видимому, был вещим.

В его поле зрения появляется Лидия; она наклоняется над ним, измученным до изнеможения. Бенуа удается различить ее золотисто-янтарные глаза, огненную копну волос, лицо с белоснежной кожей.

— Ты узнаешь меня? — шепчет она.

Да, он ее узнает. И если она находится рядом с ним, это значит, что «клетка» открыта и у него есть шанс вырваться отсюда, чтобы вернуться к Гаэль и Жереми.

Бенуа, совершая сверхчеловеческое усилие, медленно поднимает правую руку, хватает Лидию за ее тонкое горло и пытается его сдавить.

Но у него уже совсем нет сил, и его рука вяло падает на грудь.

— Бесполезно, Бенуа… Ты сейчас слишком слабый. Это из-за противоядия… Я дам тебе возможность отдохнуть. Я вернусь в конце дня.

Лидия укутывает его бесчувственное тело одеялом.

— Я вернусь, чтобы услышать то, что ты должен мне сказать. Когда ты снова сможешь говорить…

Она закрывает дверь, и сердце Бенуа сжимается от отчаяния.

— Да, кстати… С Рождеством, Бен!

То приходя в сознание, то снова теряя его, Бенуа не замечает, как течет время — час, другой, третий…

Только когда уже начинает темнеть, он просыпается. Полностью просыпается.

Ему требуется целая четверть часа, чтобы подняться с пола и сесть спиной к решетке. Еще одна четверть часа — чтобы встать на ноги. Еще одна — чтобы доковылять до умывальника, выпить около полулитра воды и вернуться на уже ставшее для него привычным одеяло.

Несмотря на то что Лидия напичкала его расслабляющими средствами, его тело кажется ему сухим, потрескавшимся бревном. Внутри живота — неприятное жжение, дыхание — слабое и прерывистое.

Он все прекрасно помнит. Помнит о перенесенных им жутких страданиях, помнит о том, что говорила ему его мучительница.

Он помнит, что ни в чем не признался.

«Если я соглашусь с тем, что убил Орелию, мне конец».

Загорается свет, и Лидия озаряет подвал своим блистательным присутствием. Несмотря на неприязнь к ней, Бенуа не может не признать ее красивой: телесная оболочка этой женщины идеально маскирует черствую душу. Она похожа на те ядовитые растения, от которых исходит приятный опьяняющий запах…

— Теперь тебе лучше, Бен?

Она, конечно же, предпочитает находиться по ту сторону решетки. Впрочем, Бенуа так слаб, что даже не сможет раздавить муху.

Лидия прижимается к прутьям решетки прямо напротив Бенуа.

— Думаю, теперь ты уже морально готов к тому, чтобы во всем сознаться, да?

— Я никого не убивал…

Это новое проявление упрямства на несколько секунд лишает Лидию дара речи. Она никак не ожидала, что он опять станет цепляться за свое вранье… Затем в ее груди начинает нарастать гнев.

— Хочешь, чтобы я начала все заново?.. Чтобы я еще раз накормила тебя стрихнином?

— Нет… Я хочу, чтобы все это прекратилось… Я хочу вернуться домой!

Услышав эти слова, Лидия расплывается в злорадной улыбке.

— Ты уже никогда не вернешься домой, дерьмо!.. Неужели ты этого так и не понял? Ты — гнусный убийца! Насильник и убийца!

— Это неправда.

Бенуа вдруг начинает плакать. Сначала он плачет очень тихо, а затем его плач перерастает в громкие рыдания.

Лидия молча слушает, как он плачет, наслаждаясь столь долгожданным моментом.

— Давай, Бен, поплачь… Тебе уже ничего другого не остается!

Мучительные сомнения прошлой ночи улетучились. Лидия, опьяненная слабостью своего врага, снова рвется в бой.

— Ты не мужчина! — кричит она. — Ты — дерьмо! Трус! Слабак! Ты — смердящий навоз!

Бенуа молча лежит на одеяле, чувствуя на себе злорадный взгляд истязательницы.

— И куда это только подевался наш полицейский-супермен? — ухмыляется Лидия. — А? Куда подевался майор Лоран, считавший себя настоящим героем?

Да, он исчез.

Его похоронили заживо.

Воскресенье, 26 декабря, 3 часа ночи

— Когда Орелию похитили, мы жили здесь…

Бенуа, скрючившись, лежит в углу своей «клетки». Единственное, на что он сейчас способен, — так это слушать. Слушать свою мучительницу, у которой вдруг возникло непреодолимое желание излить ему душу — прямо посреди ночи.

— Это наш фамильный дом… Я здесь выросла. Мои родители покинули этот дом через несколько месяцев после исчезновения Орелии. Они переехали жить в Безансон. Находиться здесь для них стало невыносимо… Понимаешь?

— Да, понимаю.

— Короче, мы переехали. Сейчас я не общаюсь с родителями… Меня с ними уже ничего не связывает… Они думают, что я больна. Думают, что после смерти Орелии я тронулась рассудком. Они хотели о ней забыть — походить в трауре и забыть! Они сами об этом говорили. Но Орелию нельзя забывать. У нас попросту нет на это права… Орелия часто бывала грустной… Я так никогда и не узнала почему. Она, казалось, догадывалась о том, что ее ждет… Она как будто с самого рождения знала, что ей суждено умереть юной… Очень юной…

Лидия закуривает сигарету: огонек зажигалки на секунду освещает погруженную в темноту «клетку». Бенуа успевает заметить лишь золотистый отблеск волос Лидии и овал ее белоснежного лица. Затем все вокруг снова погружается в темноту.

— Как ты думаешь, а можно догадываться об этом с самого рождения?

— Я… Наверное, можно. Мне, например, часто снилось, что меня похоронят живьем… Этот кошмарный сон мучил меня много-много раз…

— Правда? Значит, судьба человека предопределена заранее… Возможно, Орелия знала, какая судьба ее ждет. Она знала, что ей нужно всего лишь встретить тебя, чтобы это все случилось…

— Ее убил не я, — тихо, но твердо возражает Бенуа. — Я не убивал ее, Лидия.

Но Лидия, похоже, даже не слушает его: она снова углубляется в воспоминания, разговаривая с самой собой.

— Мы все время были вместе… Мы никогда не расставались, — продолжает она. — Нас называли неразлучными! Но в тот день… В тот день мы поссорились. Такого с нами никогда раньше не случалось… Я помню, как мы шли вдвоем вдоль дороги. Мы в то время часто там ходили. Это была среда, вторая половина дня, и мы с ней должны были пойти к нашей общей подружке… Однако… Это все произошло из-за одного мальчика. Мы с ней были влюблены в одного и того же мальчика, понимаешь?

Бенуа, скрытый темнотой, улыбается. Эта история его умилила — он и сам не знает почему. Сидящая неподалеку от него женщина, которая собирается его убить, — можно сказать, его палач — своим трагическим рассказом почему-то заставляет его улыбнуться. Наверное, потому что она рассказывает ему эту историю каким-то детским голосом.

— В общем, мы поругались и разошлись в разные стороны: Орелия пошла к той подружке, а я повернулась на сто восемьдесят градусов и направилась домой…

Бенуа вдруг чувствует, что Лидия плачет. Его сердце сжимается — хотя ему вроде бы следует радоваться, что плачет уже не он, а она…

— Если… если бы я пошла тогда с ней, она, наверное, была бы сейчас жива! Ты, возможно, не осмелился бы на нее напасть, если бы мы шли вдвоем… Отвечай, Бен!

— Я… Мне кажется, что если бы ты пошла с ней, то тот, кто убил Орелию, убил бы и тебя.

— Уж лучше бы я погибла вместе с ней.

— Нельзя так говорить!

— Нет, можно… Меня лишили моей второй половины, а это, поверь, хуже смерти. Да, было бы лучше, если бы ты убил нас обеих.

— Я не убивал ее…

Лидия, пропустив слова Бенуа мимо ушей, продолжает:

— Когда наступил вечер, а она так и не вернулась домой, мне… мне стало очень страшно и очень плохо… Мне показалось, что внутри меня произошел взрыв и мое тело разорвалось на куски!.. Мое тело пронзила острая, невыносимая боль — как будто меня разрубили на две части… Мне тогда очень хотелось верить, что сестра еще вернется. Я заставляла себя не терять надежды… Я несколько месяцев ждала и представляла, как вдруг откроется дверь и войдет Орелия… Знаешь, я надеялась на это очень долго даже после того, как все уже перестали ждать ее. И однажды она и в самом деле вернулась…

Бенуа, несмотря на кромешную тьму, изумленно таращит глаза.

— Вернулась? — переспрашивает он.

— Да. Я увидела ее ночью в своей комнате. Она стояла возле моей кровати… Орелия заговорила со мной и объяснила, что пришла сказать мне, что она меня прощает… Прощает за то, что я оставила ее одну на той обочине…

— Тебе это приснилось, Лидия.

— Нет. Я тогда не спала. Кроме того, она по-прежнему рядом со мной… Она тоже на тебя смотрит… Она видит тебя через мои глаза. Она вершит над тобой суд.

— Ты хочешь сказать, что она находится внутри тебя?

— Да, внутри меня. И вокруг меня. Постоянно… Она — это я, а я — это она.

Бенуа вдруг понимает, какие сильные душевные муки испытывает Лидия — испытывает очень и очень давно — и в какую пропасть безумия она рухнула под воздействием этих мук. Она рухнула в эту пропасть, будучи почти ребенком. Получается, что в один прекрасный день жизнь человека может дать трещину, а затем эта трещина может превратиться в бездонную пропасть…

Бенуа с удивлением думает, что, слушая Лидию, он почему-то проникается сочувствием к ее трагической судьбе, — и это при том, что он угодил к ней в лапы и стал пленником ее смертоносного безумия!

Однако попытаться понять ее — это, возможно, его последний шанс выбраться живым из темного подвала, в который он угодил.

Живым, хотя уже отнюдь не невредимым.

— А кто из вас был старше? — вдруг спрашивает Бенуа. — Орелия или ты?

Он слышит, как Лидия встает со стула и идет в сторону лестницы. Через несколько секунд ее каблуки стучат по бетонным ступенькам.

— Меня одолевает сон, я пойду спать… — раздается ее голос.

— Ты мне не ответила, — не унимается Бенуа.

— Я не ответила, потому что твой вопрос глупый, Бен.

— Мне непонятно, что же в нем такого глупого…

— Орелия и я — это одно и то же.

«Что она хотела этим сказать? Орелия и я — это одно и то же…»

Бенуа напрягает свой измученный рассудок, но ему так и не удается разгадать эту загадку.

Солнечный луч робко ласкает его неподвижную ногу. Сейчас, должно быть, полдень.

«Значит, Орелия — не выдумка?.. Или я уже и сам потихоньку схожу с ума?»

Его мучает и еще один вопрос. Мучает очень много дней. Кто? Кто решил на нем так жестоко отыграться? Кто спрятал тот медальон в его сарае?

А может, и никто… Может, Лидия все выдумала. Она до такой степени чокнутая, что попросту выдумала эту историю об исчезновении своей сестры, о ее убийстве, о спрятанном медальоне…

Она встретила его, Бенуа, совершенно случайно, и он ей запомнился. Запомнился, потому что понравился. Он ведь симпатичный.

Очень даже подходящая игрушка для женщины-психопатки.

Да, именно так… Лидия создала всю эту историю в своем больном воображении, чтобы дать себе повод запереть его, Бенуа, в этом подвале.

Он уже сталкивался с аналогичными случаями: серийные убийцы тоже выдумывают различные небылицы, чтобы с их помощью оправдать свои злодеяния…

Никто не пытался на нем отыграться.

Никто, потому что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову желать, чтобы он оказался в этом подвале. И чтобы он так мучился.

Нет, такое не пришло бы в голову никому.

14Понедельник, 27 декабря, 16 часов

Его уже больше не терзают ни голод, ни холод.

Человек может привыкнуть ко всему. Или почти ко всему.

У Бенуа такое чувство, будто он постепенно погружается в трясину, в которой чем больше дергаешься, тем быстрее идешь ко дну. Поэтому он старается шевелиться как можно меньше. Обычная маленькая хитрость.

Его мышцы все еще никак не могут отойти от невероятных ощущений, которые он испытал благодаря своей очаровательной мучительнице.

Прошедшие сутки он занимался только тем, что пил воду, мочился и принимал душ, — благо что опять пошла горячая вода.

Еще он время от времени плакал.

И думал. Думал, думал, думал…

Бенуа пытался проанализировать сюжет своей жизни — короткой повести, эпилог к которой, похоже, уже написан.

Он пролистывал страницы, посвященные детству, юности, работе в полиции.

И женщинам…. Всем тем женщинам, с которыми он когда-либо проводил ночь.

Он не забыл их лиц, их имен и привлекательных особенностей их внешности. Нет, он, во всяком случае, не забыл их. Ему приходит в голову мысль, что он, пожалуй, их всех даже некоторым образом любил.

Память берет Бенуа за руку и ведет его по дорогам, которые он считал уже давно стершимися с карты жизни. Она напоминает ему о сокровищах, закопанных в закутках его мозга или же спрятанных за дверьми, которые почти никогда не открываются. Перед ним мелькают картины, изображающие прошлое и сваленные в дальнем углу, но сразу же оживающие в памяти, как только он осознает, что столкнулся лицом к лицу со смертью. Бенуа видит идиллические гравюры того времени, когда он даже не задумывался о смерти, когда у него впереди была бесконечно долгая жизнь, а смерть казалась такой далекой и неосязаемой, что не имела ни запаха, ни цвета…

Он вспоминает о единственной по-настоящему нежной и бескорыстной женской любви в его жизни — материнской любви. Вспоминает о чувстве безопасности, которое он испытывал, когда находился рядом с отцом или старшим братом. Вспоминает о своих беззаботных детских играх, о первых увлечениях, о запрещенных шалостях, о привлекательных запретных плодах, о волнующих открытиях.

Да, Бенуа вспомнил обо всем этом. Он снова услышал все некогда услышанные им слова, почувствовал запах всех духов, которые когда-либо чувствовал, увидел все женские лица, которые когда-либо видел, — и красивые, и не очень. Он вспомнил о каждом разочаровании, каждой досаде, каждой пролитой слезе. Вспомнил о каждой радости, каждом восторге.

Он снова крепко обнял первую в своей жизни женщину, снова ласково погладил ее, снова вошел в нее — раз, другой, третий.

Он снова повстречался с Гаэль, снова пережил тот волнующий момент, когда их взгляды впервые встретились и когда он понял, что его судьбой будет именно эта девушка — на всю оставшуюся жизнь.

Вот только жизнь эта может оказаться очень короткой. Да, его жизнь теперь может прерваться в любую секунду. Его жизнь — это короткий выход актера на ярко освещенную сцену, после чего он возвращается за кулисы. И затем… Куда деваются подобные воспоминания? Они исчезают, канув в небытие, превращаются в дым, разлагаются вместе с гниющим трупом человека, который так бережно хранил их в своей памяти. Хранил непонятно зачем.

Впрочем, он, Бенуа, предпочел бы отправиться в мир иной, уже ничего не помня, не имея прошлого и каких-либо привязанностей. Чтобы ни о ком и ни о чем не жалеть.

Чтобы умереть, избавившись от груза тех грез, которые никогда не станут явью, и тех сожалений, которые охватывают человека, когда он переступает границу между жизнью и небытием.

«Гаэль, мне следовало как можно более убедительно показывать тебе, как много ты для меня значишь… Жереми, мне нужно было чаще брать тебя на руки, чтобы узнать тебя получше и чтобы ты получше узнал своего отца… Мама, мне надо было просто сказать тебе, что я тебя люблю. Сказать это хотя бы один раз. Мне казалось, что я не раз доказывал тебе свою любовь. Тогда почему же я не говорил тебе, что я тебя люблю? Почему я не говорил этих простых слов и не совершал всех этих несложных поступков по отношению к близким мне людям, когда у меня еще было будущее и когда слово «завтра» имело какой-то смысл?.. Мама… Мама, зачем ты дала мне жизнь, если ее у меня рано или поздно отнимут?»

Бенуа вытирает слезы и всматривается в темноту, которая изводит, мучает, терзает его, словно сильнодействующая кислота. Темнота окружает его со всех сторон, и ему от нее не спастись.

Или нет, от нее можно спастись. Его единственным спасением теперь являются воспоминания. За них он и будет цепляться, как утопающий за соломинку…

Воспоминания и надежда — пусть даже эфемерная, — что ему удастся отсюда выбраться и что он сможет снова и снова кричать близким ему людям: «Я вас люблю!» Да, он снова и снова будет повторять эти слова, которые так редко произносил раньше. Он будет говорить о своей любви к близким, пока не охрипнет.

Вчера Лидия не приходила мучить его. Решила, наверное, сделать перерыв.

Она словно дает ему возможность собраться с силами перед очередным истязанием.

Возможно, последним истязанием.

Она лишь на несколько секунд заходила в подвал. Заходила, чтобы посмотреть на него, Бенуа. Или чтобы проверить, жив ли он еще. А также чтобы показать ему упоминавшиеся ею анонимные письма с приколотыми к ним газетными вырезками.

Их, видимо, ей и в самом деле присылали — если, конечно, она не состряпала их сама.

У ее безумия явно нет никаких граней…

Бенуа машинально прикасается кончиками пальцев к одной из ран на торсе. Эта рана, похоже, начала гноиться и теперь причиняет ему боль.

Он знает, что Лидия придет опять. Его ждут унижения, нож, электрошокер, яд… Каким истязаниям она подвергнет его сегодня?

Круглые сутки трястись от страха — таков теперь его удел. Удел всех тех, кто оказывается в полной власти другого человека.

Она теперь вряд ли будет тянуть время. Он опять в состоянии испытывать боль, не теряя при этом сознания, а потому она снова начнет его мучить. Она будет мучить его, пока он не сознается.

В унисон с его недобрыми предчувствиями раздается звук шагов, предвещающих очередную серию мучений. У Бенуа резко подскакивает артериальное давление. Его мышцы невольно напрягаются, вызывая боль.

Лидия неспешно спускается по ступенькам. Вот она уже у самой решетки.

Орудия пыток — у нее под рукой. Ей нужно всего лишь выбрать какое-нибудь из них. Выбрать в угоду своим прихотям, своему настроению. Или своим гормонам.

Это ведь, в конце концов, всего лишь игра… Игра в истребление.

— Привет, Бен… Как ты себя чувствуешь?

Она разговаривает словно бы с пустотой, но это не имеет значения. Она взяла себе привычку разглагольствовать, задавая вопросы, чтобы затем самой же на них и отвечать.

— Ты подумал? Ты готов к чистосердечному признанию?

Бенуа глубоко вздыхает. «Если я в чем-то признаюсь, мне конец», — в который уже раз думает он.

— Я никого не убивал, Лидия. Я невиновен…

— Как хочешь, — говорит Лидия, вздыхая. — Должна признать, ты оказался более стойким, чем я предполагала… Гораздо более стойким! Но у всех нас есть свои слабые места, и мне кажется, что я нашла твою ахиллесову пяту…

Его кровь начинает течь по венам с умопомрачительной скоростью — словно отчаянный гонщик, решивший наплевать на светофоры. Но Бенуа, тем не менее, умудряется сохранить невозмутимый вид: он чувствует, что Лидия смотрит на него испытующим взглядом.

— Я вчера совершила небольшую прогулку, — продолжает Лидия. — Погода стояла холодная, но прогулка получилась не такой уж и плохой… Подышать свежим воздухом — это так полезно! Ты хоть помнишь, какой он, свежий воздух?

Можно сказать, что нет. Он, к сожалению, почти забыл ощущение дуновения ветерка в лицо.

Лидия достает из кармана какой-то предмет и бросает его внутрь «клетки». Это — фотография, и она, планируя по спирали, опускается вниз. Когда фото касается пола, Бенуа протягивает руку, берет его и… чувствует, как сердце начинает бешено колотиться.

— Она и в самом деле красивая, твоя жена… А твой сын такой милый! Я подумала, что тебе будет интересно узнать, что они вполне счастливы и без тебя! Видишь, они вчера гуляли по берегу Ду.

— Ты… Ты за ними следила?.. Зачем?!

— Сама толком не знаю. Мне просто показалось, что твои жена и сын — ключ к тому, чтобы сломить твое упрямство.

Лидия садится на стул, а Бенуа медленно поднимается с пола.

— В твоем пальто я нашла связку ключей… Среди них, наверное, есть ключи и от входной двери твоего дома. Поэтому сегодня ночью я отправлюсь к тебе домой. Нанесу визит твоим домочадцам. И пойду я к ним, как ты понимаешь, не с пустыми руками! Я прихвачу с собой электрошокер и пистолет…

Она закуривает сигарету.

— Я хорошенько помучаю их. А потом… убью.

У Бенуа перехватывает дыхание. У него вдруг появляется ощущение, что его мозг кипит, а по венам течет не кровь, а расплавленный металл.

— Если, конечно, ты и дальше будешь отказываться и не скажешь мне то, что я очень хочу услышать от тебя, — добавляет Лидия.

«Если я не признаюсь, она их убьет».

Бенуа, растерявшись, не может вымолвить и слова.

— Особенно тщательно я займусь твоим сыном. Я принесу тебе что-нибудь, так сказать, на память… Что тебе принести? Его ручку? Или…

Бенуа в ярости бросается к решетке. Он уже давно не совершал таких быстрых движений. Как ни странно, у него, похоже, еще остались кое-какие силы.

— Если ты хотя бы прикоснешься к моему сыну или к моей жене, я тебя в порошок сотру! — орет он.

— Ну давай, Бен! Сделай это прямо сейчас! — Лидия ухмыляется, покачиваясь на стуле. — Может, попробуешь сломать решетку? Покажи мне, на что ты способен!

Она бросает окурок на пол.

— Скоро наступит ночь. Я подожду, когда они заснут… Так мне будет удобнее! Им что-нибудь передать от тебя? Что мне сказать Гаэль, прежде чем я отправлю ее на тот свет?..

После совершенного Бенуа резкого движения его сознание затуманилось. Он молчит.

Лидия встает и, подойдя к лестнице, начинает подниматься по ней.

— Ты уверен, что не хочешь им ничего передать? Ты вроде бы делал вид, что очень сильно любишь жену и сына, а сам…

— Подожди! — умоляет Бенуа. — Подожди…

Лидия все еще поднимается по лестнице, но уже медленнее.

— Да, это я! — вдруг кричит Бенуа.

Лидия останавливается и оборачивается.

— Это я убил твою сестру!

Лицо Лидии искажается: в ее душе борются радость от долгожданного признания и ненависть к убийце. Она быстро спускается по лестнице и подходит вплотную к решетке.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем подробно. А если нет, то…

Бенуа делает несколько шагов назад и, упершись спиной в стену, сползает на пол. Вот он уже сидит на своем привычном месте — на одеяле.

— Орелия стояла на обочине. Было уже темно. Я… я ехал слишком быстро… Я увидел ее в самый последний момент и не успел избежать столкновения…

От такой несусветной наглости лицо Лидии становится каменным. Затем она взрывается яростью, словно внезапно начавший извергаться гейзер.

— Да ты надо мной издеваешься, дерьмо вонючее!

— Нет, я говорю правду!

— Ты пытаешься убедить меня, что это был несчастный случай, да?

— Я клянусь тебе, что…

— Заткнись! Ты лжешь! Ты опять лжешь! Если бы это был несчастный случай, ты не стал бы хранить у себя ее медальон! Медальон и все те предметы, которые я у тебя нашла! Твои охотничьи трофеи!

Бенуа закрывает глаза: похоже, он опять угодил в тупик.

— Раз ты продолжаешь мне врать, я привезу сюда твоего сынишку и зарежу его прямо здесь, на твоих глазах… Ты слышишь, Бен? Ты этого хочешь? Я заставлю тебя сожрать его кишки, пока они еще будут тепленькими!!!

У Лидии начинается самая настоящая истерика. Еще немного — и у нее изо рта забрызжет пена.

— Не делай этого, умоляю тебя…

— Я даю тебе десять секунд на то, чтобы ты сказал мне правду! Десять — и ни секунды больше!

Бенуа думает, что Лидия сейчас, судя по всему, не блефует. Эта женщина с самого начала была готова на что угодно. Она действительно чокнутая, а потому и в самом деле может совершить нечто ужасное. Ужасное и непоправимое.

— Хорошо. Это был не несчастный случай. Я… я увидел твою сестру на обочине. Я остановил машину…

Лидия настолько разгорячилась, что едва себя сдерживает. Однако она очень долго ждала этого момента и находит в себе силы успокоиться… Она медленно садится на стул.

— Я сказал ей, что неразумно шагать по шоссе одной, почти ночью и в таком пустынном месте… Я сказал, что могу ее подвезти. Она согласилась и села ко мне в машину. Она… она была очень красивой. Такой же красивой, как и ты… Я не знаю, что на меня тогда нашло… Я свернул на дорогу, ведущую в лес, и остановился в двухстах метрах от шоссе…

У Лидии на глаза наворачиваются слезы, губы начинают дрожать.

— Продолжай, — приказывает она тихим голосом. — Продолжай, гнида!

— Я… я заставил ее…

Бенуа замолкает: к его горлу подкатывает ком. Он опускает голову, чтобы не чувствовать на себе ненавидящий взгляд его судьи. Однако выбора у него уже нет: ему придется — шаг за шагом — подняться на эшафот.

— Я изнасиловал ее, — произносит он на одном дыхании. — А затем… затем я ее убил.

— Как?

— Я… я задушил ее. Ты… ты можешь меня убить, если хочешь… Но только не причиняй никакого вреда жене и сыну… пожалуйста… Они ни в чем не виноваты…

Лидия встает со стула и прижимается к решетке.

— Где она? Где тело Орелии?

Мозг Бенуа лихорадочно работает, но явно пробуксовывает.

Ему нужно срочно придумать такой ответ, который бы ее устроил. И вдруг, когда Бенуа уже начинает приходить в отчаяние, у него рождается неожиданная идея.

— Я… я закопал ее в лесу…

— Где именно?

— Я… я не очень хорошо помню… Это не так-то просто объяснить на словах…

— Рассказывай, а не то…

— Я мог бы показать тебе, как туда проехать, но…

— Скажи мне, где она!

— В лесном массиве Шо. Неподалеку от деревушки Эклан… Но я не знаю точно, где именно! Мне нужно вернуться туда, чтобы вспомнить!

— Ты что, мерзавец, и в самом деле хочешь, чтобы я занялась твоим сыном?

Ее голос становится похожим на звериный рев.

— Лидия, умоляю, поверь мне! Как, по-твоему, я могу объяснить, где именно я ее закопал?! Прошло уже пятнадцать лет! Кроме того… кроме того, это произошло ночью, посреди леса… Отвези меня туда. Когда мы окажемся в том месте, я наверняка вспомню…

— Ты что, замышляешь удрать, да?

— Нет… Как я удеру от тебя, если едва могу ходить?..

От сильного душевного волнения Лидия и сама уже чувствует дрожь в коленях. Даже бушующая в ней ненависть, и та не в силах удержать ее на ногах. Она отступает назад, садится на стул и, приоткрыв рот, опускает сведенные вместе руки между колен. Она сидит так в течение нескольких бесконечно долгих минут. Сидит, словно окаменев от ужаса, вызванного жуткой правдой, которую она наконец услышала.

Затем она встает и берет какой-то предмет. Бенуа в полумраке удается разглядеть, что это металлический прут.

Лидия, словно разбушевавшаяся мегера, начинает крушить все вокруг себя. В припадке безумия она вопит, с силой размахивая прутом. Бенуа забивается в угол своей «клетки» и с ужасом смотрит на рассвирепевшего дракона, извергающего из себя пламя. Он знает, что очень скоро этот дракон доберется и до него.

Он вспоминает о Гаэль и Жереми. Хоть их-то он, кажется, спас.

Лидия, постепенно успокоившись, поднимает пистолет, упавший на пол во время ее припадка.

— Подойди сюда, — тихо говорит она.

— Я тебе уже обо всем рассказал! — напоминает Бенуа.

— Иди сюда, ублюдок! Или я разнесу тебе мозги!

Бенуа бросает взгляд на пистолет, нацеленный ему в лоб, и подчиняется.

— Повернись ко мне спиной!

— Лидия…

Она кладет указательный палец на спусковой крючок и начинает на него надавливать.

— Повернись ко мне спиной…

Бенуа опять подчиняется. Лидия надевает ему наручники и пристегивает его к решетке.

«Вот черт, теперь-то мне уж точно крышка…»

Лидия стремительно уходит из подвала, стуча каблуками по ступенькам лестницы. Передышка будет недолгой: она наверняка пошла наверх только для того, чтобы взять ключи от «клетки». Бенуа морально готовится к шквалу насилия, который неизбежно обрушится на его голову.

Через минуту-другую Лидия и в самом деле возвращается и заходит в «клетку».

У нее в руке — металлический прут.

На этот раз его будут мучить уже не ножом и не электрошокером. Он недооценил фантазию своей мучительницы…

— Лидия, если ты отделаешь меня этой штуковиной, я подохну… Я не в состоянии выдерживать подобные…

— Ну и что? — перебивает его Лидия. — Подыхай!

— В этом случае ты уже никогда не найдешь Орелию… Никто, кроме меня, не сможет отвезти тебя к ней! Только я могу показать тебе то место, где…

Он использовал все свои козыри, и если его опять ждет неудача…

Помедлив, женщина опускает свое оружие.

Бенуа, не скрывая удивления, смотрит на Лидию: вражеский лагерь капитулировал так быстро, что в это трудно поверить.

— Ты, наверное, надеешься, что сможешь удрать, да?

— Удрать? Чтобы я не сбежал, тебе нужно всего лишь не снимать с меня наручники…

— Наручники не помешают тебе удрать!

— Может, и не помешают… А вот две недели истязаний — еще как помешают… Я изможден, я больше не могу выдерживать пытки… Поэтому, если ты хочешь меня прикончить, сделай это прямо сейчас!.. Давай поставим точку!

Бенуа произносит эти слова твердым голосом. Таким же твердым, как тот металлический прут, который Лидия держит в руке.

Он решил пойти ва-банк.

— Хорошо, мы поедем туда вдвоем.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы вспомнить…

— А тебе и в самом деле лучше вспомнить! Мы поедем туда сегодня ночью, чтобы не нарваться на нежелательные встречи…

Лидия поворачивается и уходит, а Бенуа облегченно вздыхает. Впрочем, ему сейчас всего лишь удалось отложить срок платежа.

Он прислоняется спиной к решетке и медленно садится на пол. У него в душе снова появляется слабая надежда. Если она и в самом деле отвезет его в лес, он там, возможно, найдет способ от нее улизнуть. Однако Лидия, конечно же, далеко не дура. А он, Бенуа, далеко не в самой лучшей физической форме.

Силы явно неравны.

Его вдруг снова начинает мучить голод. Он делает попытку думать о чем-то другом, пытается заставить работать свой мозг, который, несмотря не перенесенные им мучения, все еще в состоянии соображать.

Ему то и дело приходит в голову дата убийства — шестое января 1990 года.

Он напряженно размышляет над этой датой с того самого момента, как Лидия ему ее сообщила. Он думает о ней потому, что в его жизни с этой датой что-то было связано. Однако — то ли от физического истощения, то ли от хронического голодания, то ли от затуманившего его рассудок страха — ему никак не удается вспомнить, какое же значение в его жизни имел этот набор цифр: 06.01.1990.

Он уже где-то видел эту дату, причем не так давно. Но где?

Бенуа начинает дрожать — в этой отвратительной грязной норе становится все холоднее и холоднее.

Внимание Бенуа снова обращено на Лидию. Его охватывает ужас. Он, к сожалению, не может перестать о ней думать. Если он иногда и забывает об этой чокнутой, то не дольше чем на минуту.

Он очень сильно боится ее. Пытаться убеждать себя в обратном — бессмысленно.

Сегодняшняя ночь даст ему последний шанс на спасение. Если он не сумеет им воспользоваться, эта ночь станет для него последней.

И это несмотря на то, что он никого не убивал.

Так кто же все-таки мог швырнуть его в пасть этого чудовища?

15

Он терпеливо ждет того момента, когда они с Лидией поедут в лес.

Ждет, когда ему представится последний шанс выбраться из этой переделки живым.

Ему холодно, и он надеется, что Лидия, по меньшей мере, даст ему его пальто. Бенуа, впрочем, и сам пытался согреться: как только она ушла вверх по лестнице, он принялся сгибать и разгибать ноги. Не имея возможности ходить, он с помощью подобных незамысловатых упражнений попробовал размять немеющие от холода и неподвижности мышцы.

Если сегодня ночью у него ничего не получится, это будет конец. Конец его короткого существования. И конец всем тем воспоминаниям, которые вдруг стали для него такими дорогими.

Посреди ночи Лидия наконец появляется снова. Она заходит в подвал тепло одетая и объявляет не очень любезным тоном:

— Мы едем!

Прижавшись к прутьям решетки, Бенуа сидит с таким видом, как будто у него уже совсем не осталось сил.

Однако в его душе теплится надежда. Надежда, готовая перерасти в отчаяние.

— У меня кружится голова, — говорит он.

— Ну и что? Как будто ты не знаешь, что мне на это наплевать! Поднимайся!

— Я не могу…

— Хочешь, чтобы я тебе помогла? — сердито спрашивает Лидия, доставая пистолет.

— Ты… ты не могла бы дать мне чего-нибудь поесть или выпить? Пожалуйста!

— Даже не мечтай! А ну-ка, вставай на ноги! Быстро!

— Послушай, Лидия, я не смогу идти… Не станешь же ты тащить меня на себе! Дай мне чего-нибудь поесть. Я сейчас, похоже, потеряю сознание…

Лидия колеблется. Впрочем, нет ничего странного в том, что ее пленник пытается извлечь для себя пользу из сложившейся ситуации.

— Хорошо, я принесу тебе немного перекусить. А затем мы поедем…

— Спасибо.

Она исчезает в темноте и пятью минутами позже возвращается с чашкой чая и несколькими печеньями. Об этом Бенуа мог только мечтать!

Лидия снимает с него наручники, он берет чашку и… в нерешительности смотрит на нее. С этой чашкой у него связаны очень неприятные воспоминания.

— Там нет стрихнина! — с ехидной улыбкой заявляет Лидия. — Можешь пить!

Бенуа пробует чай губами и кончиком языка: вкуса горечи вроде бы нет. Помедлив секунду, он выпивает содержимое чашки одним глотком, а затем набрасывается на печенье.

— Побыстрее! — командует Лидия, изнывая от нетерпения.

Бенуа поспешно проглатывает третье — и последнее — печенье. Лидия бросает ему его пальто и обувь. Он одевается, а затем покорно подходит вплотную к решетке и поворачивается к ней спиной, чтобы Лидия могла надеть на него наручники.

Ему даже не верится, что он наконец-то выйдет из этой «клетки»…

Бенуа идет впереди Лидии. Он поднимается по ступенькам и открывает дверь, скрип которой ему неоднократно приходилось слышать в течение последних двух недель. Он видит перед собой узкий коридор, где так же темно, как и в подвале. Шагая по коридору, он чувствует упершийся между лопаток ствол пистолета.

— А как тебе удалось затащить меня туда, в подвал? — вдруг спрашивает он.

— Я тебя не тащила!.. Ты шел сам!

— Сам?!

— Да! Оксибат натрия способен творить чудеса, разве не так? Ты любезно делал все, о чем я тебя просила… Как раз на лестнице ты и разбил себе башку! А потом ты позволил запереть себя без каких-либо возражений!

Еще несколько шагов — и они оказываются в чулане, в котором хранятся продукты. Затем они проходят через кухню и попадают в гостиную. Это помещение кажется Бенуа знакомым. Да, именно здесь — как последний дурак! — он попался в подготовленную для него ловушку.

Бенуа вдруг резко останавливается: его взгляд зацепился за фотографию, стоящую на стареньком комоде как раз напротив дивана.

— Что случилось, Бенуа? Ты не рад тому, что снова увидел Орелию?

Ему следовало догадаться об этом раньше. Ведь это настолько очевидно!

— Ты что, не понял, что мы близняшки? Ты меня разочаровываешь, Бен… Ладно, пошли.

Выйдя на крыльцо, Бенуа невольно съеживается от холода, у него начинает кружиться голова.

Автомобиль Лидии стоит прямо перед крыльцом. Лидия открывает правую переднюю дверь. Бенуа садится в машину, косясь на дуло направленного на него пистолета. Его собственного пистолета.

Женщина, к удивлению пленника, садится в автомобиль на сиденье позади него. Что она опять придумала?

Лидия, прижав голову Бенуа к подголовнику, затягивает на его шее толстый шнурок.

— Черт, да ты меня так задушишь!

— Ничего, дышать ты сможешь… Зато теперь я уверена, что ты будешь вести себя смирно!

Она тщательно связывает концы шнурка с тыльной стороны подголовника и только после этого садится за руль.

— Ты могла бы дать мне мой свитер, я весь дрожу от холода!

— Заткнись, а не то я затяну шнурок еще сильнее.

Автомобиль трогается с места.

Они отправляются на ночную прогулку, в которой нет ничего романтического.

К счастью, сегодня ночью — полная луна.

Подарок небес. А может, и знамение…

Проехав несколько километров, они оказываются в окрестностях деревушки Эклан.

Бенуа, у которого шея затянута шнурком, едва дышит.

Он, можно сказать, прикован к своему сиденью!

Забавное ощущение: снова иметь возможность разглядывать окрестности, пусть даже через ветровое стекло, пусть даже рискуя истереть до крови кожу на шее. Своего рода глоток свободы…

— И куда ехать теперь? — спрашивает Лидия. Ее голос звучит требовательно и резко.

Бенуа пытается что-то ответить.

— Еще немного вперед… Там будет дорога направо…

Лидия, чтобы не прозевать ответвление дороги, едет очень медленно.

Бенуа прекрасно знает эту местность. Он частенько слонялся здесь, будучи еще мальчишкой, да и в более взрослом возрасте ему не раз доводилось бегать тут по воскресеньям на длинные дистанции трусцой. Однако сегодня ему предстоит выступить в роли спринтера.

— Тут? — спрашивает Лидия, притормаживая машину.

— Да…

Автомобиль сворачивает на грунтовую дорогу. Ночной лес производит на Бенуа сильное впечатление. Однако еще более сильное впечатление на него производит женщина, сидящая слева от него за рулем: четкий профиль ее напрягшегося лица, хищные глаза, всматривающиеся в темноту, решительность… Бенуа изо всех сил пытается храбриться.

— Стой!

Лидия резко тормозит и поворачивается к Бенуа.

— Это здесь?

— Да.

— Ты убил ее именно здесь? — уточняет Лидия свой вопрос.

— Да.

Снова приведя машину в движение, она сворачивает чуть-чуть вправо, останавливает ее на обочине и глушит двигатель. Воцаряется жуткая тишина. В кажущемся сейчас неприличным свете фар Лидия рассматривает место, где некогда разыгралась трагедия. Только прерывистое дыхание Бенуа нарушает зловещее ночное безмолвие.

— Расскажи, как это было…

Бенуа вздрагивает.

— Я тебе уже рассказывал!

Лидия приставляет ствол пистолета к горлу Бенуа. Любая непродуманная фраза может обойтись ему очень дорого.

— Я хочу узнать абсолютно обо всем… Обо всем, что ты с ней сделал, мерзавец!

Ствол пистолета скользит вниз и останавливается возле промежности. Однако Бенуа не может опустить голову, чтобы увидеть это, а потому Лидия для убедительности надавливает стволом между ног, заставляя его вскрикнуть.

— Рассказывай…

— Что я должен тебе рассказать?! — стонет Бенуа.

— Все!

— Я думал, ты хочешь найти ее…

— Это чуть позже. Сначала ты расскажешь мне обо всем в деталях. Я хочу знать. Давай, а не то я сделаю из тебя евнуха, понятно?

Она еще сильнее надавливает ему стволом пистолета между ног, заставляя его сморщиться от боли.

— Ты только не нервничай, прошу тебя, — бормочет Бенуа.

Он с трудом восстанавливает дыхание и напрягает свой мозг, похожий, как ему кажется, сейчас на корабль, дрейфующий среди айсбергов, столкновение с которыми грозит гибелью.

— Я… я привез ее сюда… Затем я заставил ее… Я ее изнасиловал.

— Как?

Бенуа, удивленный, таращится на Лидию.

— Что значит «как»?

— Я хочу знать все подробности, Бен… Неужели ты этого еще не понял?

Лидия водит пистолетом по ноге Бенуа: ствол скользит вниз до колена, затем движется в противоположном направлении. Бенуа чувствует, что, несмотря на холод, его прошибает потом. Ледяным потом.

— Я взял ее силой, разве непонятно?

— Ты заставлял ее делать всякие… гнусные штучки?

Час от часу не легче. Ему уже становится дурно.

— Нет… Ничего подобного я ее делать не заставлял… Клянусь тебе.

— Где это происходило?

— На заднем сиденье.

— Она тебя умоляла не трогать ее?

Бенуа молчит, и Лидия опять надавливает стволом пистолета ему между ног, заставляя его морщиться от боли.

— Нет. Она была сильно напугана… Я убил ее очень быстро.

— Я уверена, что ты мне лжешь, дерьмо вонючее!

— Я не лгу! Я… я ее задушил, она умерла очень быстро… А затем я ее закопал… Недалеко отсюда.

— А как ты выкопал яму?

Дурацкий вопрос! Конечно же, не чайной ложкой!

— Я… Лопатой…

— Лопатой? Вряд ли ты возил в багажнике своего автомобиля лопату. Если, конечно, ты не планировал это убийство заранее.

«Уместное замечание, — думает Бенуа. — Мне нужно было придумать что-нибудь более правдоподобное. Ну и дурак же я!»

— Я угадала, да? Орелия была уже не первой твоей жертвой! До нее были и другие!

«Думай, Бенуа!»

— Нет! Как только я ее убил, меня охватила паника… Я запихнул ее в багажник и поехал в гараж своего отца, чтобы взять какой-нибудь инструмент. Потом я вернулся сюда и закопал ее. Теперь я тебе все рассказал.

Ствол пистолета по-прежнему находится у него между ног.

— Ты подохнешь, мразь… И поверь мне, твоя смерть не будет ни быстрой, ни безболезненной!

— Не надо, Лидия! Я ведь тебе во всем признался… Ты можешь сдать меня в полицию… Я не хочу умирать!

— Именно такие слова тебе говорила и моя сестра, правда? «Я не хочу умирать…»

— Она не успела ничего сказать… Все произошло слишком быстро!.. Я и сам потом не мог понять, почему я совершил это ужасное преступление… Если бы ты только знала, как я раскаивался! Я думал об этом днем и ночью… Я все время вспоминал ее!

— Ты опять лжешь, Бен!

Бенуа начинает плакать. Ему теперь даже не нужно притворяться.

— Ты покажешь мне, где она лежит…

— Хорошо. Все, что ты хочешь… Но ведь вокруг ничего не видно… Как мы сможем тут что-то найти?

— Не переживай, я все предусмотрела.

Лидия выходит из автомобиля, открывает багажник и вытаскивает из него мощный фонарь. Затем она развязывает шнурок, сдавливающий шею Бенуа.

— Выходи!

Бенуа с трудом выбирается из машины — и его тут же ослепляет направленный ему прямо в лицо яркий свет фонаря.

— Ты пойдешь впереди. Я — следом за тобой… И если ты хотя бы попытаешься сделать какую-нибудь глупость, то, клянусь, очень сильно пожалеешь об этом!

— Хорошо… Но что ты будешь делать, когда мы найдем это место? Заставишь меня копать, да?

— Ты что, держишь меня за полную дуру? Чтобы ты смог копать, мне пришлось бы снять с тебя наручники, а я этого делать не собираюсь! Пока я просто хочу, чтобы ты отвел меня к моей сестре…

Она захлопывает дверь автомобиля.

Бенуа углубляется в лес, Лидия следует за ним по пятам.

Бенуа думает, что ему необходимо выбрать подходящее место — такое, где ему было бы удобнее дать деру. Однако сначала нужно подождать, чтобы его глаза привыкли к темноте.

Они идут минут десять по узкой, еле заметной тропинке.

— Еще далеко? — сердито спрашивает Лидия.

— Мне сейчас трудно ориентироваться, — оправдывается Бенуа. — Но я уверен, что это где-то здесь…

— Ищи быстрее, а то я уже начинаю терять терпение!

— Это где-то рядом, я уверен!

Он еще некоторое время идет вперед, а потом вдруг резко останавливается на небольшой полянке, посреди которой стоит могучий дуб.

— Это здесь… Возле того валуна.

Лидия направляет свет фонаря на огромный валун, находящийся неподалеку от дерева. Здесь, на месте гибели сестры, ее охватывает волнение и она на пару секунд забывает о своем пленнике. Бенуа, интуитивно почувствовав это, бросается на женщину, как разъяренный бык, и ударом плеча опрокидывает ее наземь. Лидия тут же вскакивает на ноги, но Бенуа, изловчившись, ударом ноги выбивает у нее из руки пистолет и наносит сильный удар головой в лицо, снова опрокидывая ее. Затем он резко поворачивается и бросается наутек.

Бежать по лесу с руками, заведенными за спину и стиснутыми наручниками, — занятие не из легких. Однако Бенуа, гонимый инстинктом самосохранения, мчится вперед с рекордно высокой скоростью. Он легко оставил бы позади себя и чемпиона мира по бегу на сто метров, если бы тому вдруг взбрело в голову потренироваться в этих местах посреди ночи.

Лидия — уже опять на ногах. Она поднимает с земли фонарь и пистолет, а затем — со сверкающими от гнева глазами и окровавленным от полученного удара лицом — бросается вслед за Бенуа. Сейчас она похожа на тигрицу, которая преследует ускользнувшую у нее из-под носа добычу.

Бенуа останавливается, чтобы дать хотя бы небольшую передышку легким, которые, как ему кажется, вот-вот начнут разрываться от перенапряжения.

Он бежал сломя голову не более трех минут, но его силы уже почти истощились. Прислонившись к шершавому стволу дуба, Бенуа пытается восстановить дыхание. И вдруг он чувствует, что на его торсе что-то вибрирует, а затем раздаются какие-то звуки, причем очень и очень громкие!

Мобильный телефон! Он лежит во внутреннем кармане его пальто. Только это явно не его мобильный телефон.

По-видимому, эта мерзавка положила в карман его пальто свой мобильный телефон!

Ему необходимо срочно избавиться от этого «доносчика», но как он сможет это сделать, если у него нет возможности дотянуться до него руками?

Она все предусмотрела! И откуда у нее столько ума?

Бенуа замечает луч света, движущийся зигзагами между деревьями по направлению к нему.

— Вот ведь дерьмо!

Он снова бросается наутек, однако чувствует, что его сердце не выдержит этой бешеной гонки. Холодный ночной воздух обжигает легкие, а страх вызывает головокружение.

Лихорадочно мечущийся луч света неуклонно приближается к нему. Эта рыжеволосая стерва бежит за ним уже едва ли не по пятам. Она не даст ему уйти.

Снова звонит телефон. Звук, который он издает, — не обычная легкая, ненавязчивая мелодия, а настоящий рев фанфар. Бенуа умышленно с разбегу ударяется туловищем о ствол дерева, чтобы попытаться заставить этот дурацкий мобильник замолкнуть. Затем он еще несколько раз подряд резко наскакивает на этот ствол тем местом, где лежит телефон, но, к сожалению, ему не удается добиться желаемого эффекта.

Тогда он снова пускается в бегство — уже с трудом передвигая ноги…

И вдруг его ослепляет направленный прямо ему в лицо луч света.

Раздается оглушительный звук выстрела, его плечо пронизывает острая боль, изо рта вырывается душераздирающий крик…

Лидия подходит поближе и освещает фонарем место совершенного ею злодеяния. Бенуа корчится на земле и стонет от боли. Пуля угодила в правое плечо, и у Бенуа такое ощущение, как будто ему оторвали руку.

— Вставай!.. Поживее поднимайся, ублюдок! Вставай, а не то я прострелю тебе еще и ногу!

Она хватает Бенуа за воротник пальто и заставляет его подняться на ноги, а затем, прижав пленника спиной к стволу ближайшего дерева, вдавливает ствол пистолета в нижнюю челюсть.

— Ты, болван, и в самом деле верил, что сможешь от меня удрать?.. Что, больно?.. А мне кажется, что надо бы еще больнее… Где Орелия?

— Я этого не знаю!

Лидия надавливает ладонью на зияющую рану на плече Бенуа, заставляя его взвыть от боли.

— Где она?

— Я не знаю… Это не я ее убил!

Лидия ударяет кулаком по его ране, и он невольно сгибается от острой боли.

— Я соврал! — стонет он. — Соврал, чтобы спасти жену и сына! Орелию убил не я! Не я… Я не знаю, где она…

Лидия интуитивно чувствует, что он вот-вот потеряет сознание.

— Мы разберемся со всем этим дома… Шагай назад, к автомобилю… И побыстрее. Ну же, пошел!

Они идут в обратном направлении. Бенуа чувствует, как в его позвоночник упирается ствол пистолета. Он еле держится на ногах и несколько раз падает, но Лидия тут же заставляет его подняться.

Тогда он от отчаяния вдруг начинает громко звать на помощь. Но кто может услышать его здесь, посреди пустынного леса?

Наказание со стороны полоумной мучительницы следует незамедлительно: удар рукояткой пистолета в верхнюю часть спины — и Бенуа снова падает наземь. Но Лидия опять заставляет его подняться на ноги.

Его силы тают — тают с каждым шагом, с каждым вдохом и выдохом.

Но это еще не самое худшее.

Самое худшее — это укрепившаяся в нем уверенность.

Уверенность в том, что теперь-то он уж точно подохнет.

Как собака.

Лидия грубо заталкивает его в «клетку». Бенуа теряет равновесие и падает на колени. Его «ангел-мучитель» заходит в «клетку» вслед за ним — с позеленевшим от злости лицом и с металлическим прутом в руках.

— Я заставлю тебя горько пожалеть о попытке сбежать от меня, дерьмо вонючее!

Бенуа, конечно же, по-прежнему в наручниках.

— Я ни в чем не виноват! Твою сестру убил не я! Когда же ты это наконец поймешь?!

— Несколько часов назад ты утверждал совсем иное…

— Я просто хотел спасти жену и сына!

— Почему ты так упорствуешь, Бенуа? Я же знаю, что это сделал ты… Ты должен был показать мне, где находится Орелия… И тебе не следовало набрасываться на меня и пытаться сбежать! Я быстро отобью у тебя охоту совершать подобные поступки, можешь мне поверить!

Толчок в спину — и Бенуа падает на пол.

Затем следует целый град ударов и оскорблений. Лидия извергает из себя накопившуюся за пятнадцать лет ненависть.

Бенуа лежит на полу неподвижно, как будто притворяясь, что он уже труп. Однако стоит Лидии сейчас слегка переусердствовать — и ему больше не придется притворяться.

За много километров от дома Лидии, в самом центре Безансона, комиссар Моретти предается своему пороку.

Он сидит в компании трех заядлых картежников — с таким же сосредоточенным лицом, как и у них, — и пытается утолить свою ненасытную страсть к азартным играм.

Сегодня вечером ему опять не везет. Он уже несколько часов играет в долг, и сумма этого долга неумолимо растет.

У него на руках — одни лишь мелкие карты. «Опять невезуха», — думает он. Каким бы хорошим карточным стратегом он ни был, ему не сотворить чуда с таким отвратительным раскладом.

Около трех часов ночи он наконец-таки решает, что на сегодня с него хватит.

Утром он опять будет чувствовать себя измученным и раздражаться из-за каждого пустяка.

Такое случается с ним довольно часто.

Он будет вымещать свое дурное расположение духа на подчиненных.

Это уже вошло у него в привычку.

Возможность срывать зло на других — одно из преимуществ того, что ты начальник!

Прежде чем он покидает место своего очередного поражения, хозяин квартиры — заводила их картежной компашки — напоминает ему, что хорошо бы и расплатиться. Однако сумма его долга — очень большая, у Моретти нет таких денег, а потому он просто обещает, что расплатится в течение этой недели.

Он поднимает воротник своей куртки и, нырнув в ночную темноту, скрывающую его от посторонних глаз, садится за руль своего автомобиля.

Ему опять придется думать, где бы раздобыть деньги. Впрочем, на этот раз он знает, где их взять.

Судьба подкинула ему настоящий подарок. Можно сказать, золотую жилу.

Он нашел одну женщину. Трусливую женщину.

Эта женщина даст ему денег. Она даст ему столько денег, сколько он от нее потребует, и будет давать ему деньги до тех пор, пока в ее кошельке не останется ни гроша.

Моретти самоуверенно ухмыляется: у него теперь есть хороший источник дохода.

Потому что его молчание — это золото. Золото, которое стоит много денег…

16Вторник, 28 декабря, 4 часа

Еще не рассвело, «клетка» погружена в полную темноту.

Без света здесь намного тоскливее.

Бенуа неподвижно лежит у холодной стены. Он — в полуобморочном состоянии.

Лидия изрядно на нем отыгралась. Раньше ему даже в голову не приходило, что он когда-то станет мальчиком для битья у полоумной женщины.

Прежде чем оставить его истекать кровью на полу и уйти, она не поленилась снять с него наручники. Оставшись в одиночестве, Бенуа кое-как дополз до умывальника, взял полотенце и перевязал им свою рану…

Каждый вдох вызывает у него стон. Боль в ране не затихает ни на секунду.

И вдруг ему на ум начинают приходить вопросы: «А зачем я пытаюсь остановить кровотечение? Затем я стремлюсь выжить любой ценой? Почему бы не позволить жизни потихоньку вытечь из меня вместе с кровью из раны?»

Да потому, что ему не позволяет этого сделать извечный страх, заложенный в генах любого человека и любого зверя. Любого живого существа.

— Ребята, разыщите меня, — бормочет Бенуа. — Я не хочу, черт возьми, подохнуть в этом подвале!.. Не бросайте меня…

Он опять начинает плакать, чтобы хоть как-то уменьшить свои физические и душевные страдания. Уж лучше бы эта стерва просто всадила ему пулю в лоб. Тогда все это закончилось бы и он уже не мучился бы ни от боли, ни от холода, ни от голода, ни — самое главное — от страха.

Бенуа закрывает глаза и, чтобы хоть как-то отвлечься, представляет себе, как засыпает Гаэль. Она, конечно же, лежит, как обычно, на животе. Очаровательное зрелище, которого ему никогда больше не увидеть.

Бенуа вспоминает те вечера, когда он возвращался домой очень поздно. Вечера, когда он нырял в их теплую постель, стараясь не разбудить Гаэль. Ложился рядом с женой, только что вернувшись от другой женщины.

Но он не жалеет ни об одной из своих супружеских измен, не жалеет о беспрестанном вранье, не жалеет о том унижении, которому подвергал жену, — пусть даже она об этом и не знала.

Потому что он не может жалеть о полученном удовольствии.

Прежде всего — об удовольствии соблазнять женщин, удовольствии быть объектом их вожделения.

Удовольствии чувствовать себя удачливым охотником.

Удовольствии обладать.

И как это Гаэль ничего не замечала?

Неужели она и в самом деле была такой слепой? Или… она просто делала вид, что ничего не замечает, чтобы сохранить их брак?

У него вдруг зарождается сомнение, которое, словно яд, просачивается в душу и тело, отравляя ему кровь.

Его рассудок постепенно затуманивается: он словно медленно сползает по скользкому склону своей памяти, на котором нет ни одного твердого выступа, за который можно было бы ухватиться…

У него уже не осталось ничего, он все утратил.

Это произошло потому, что кто-то возжелал его смерти. Кто-то захотел убить его при помощи ужасного оружия. Оружие это — не пистолет, не нож и не яд, а молодая женщина, измученная пятнадцатью годами гнева, одиночества, боли. Женщина, которой недоставало лишь небольшого толчка, чтобы впасть в смертоносное безумие.

Да, кто-то возжелал, чтобы он, Бенуа, умер жуткой и мучительной смертью.

Кто-то возжелал убить его, не замарав при этом собственных рук и не встретившись с ним, своей жертвой, взглядом.

Этот кто-то, должно быть, ненавидит его всей душой…

Светает. Бледные лучи делают робкие попытки проникнуть в лес.

Среди еще сонных деревьев скользит чей-то силуэт.

Сегодняшний день — особенный, потому что сегодня — очередная годовщина малышки Жеральдины. Точнее говоря, годовщина ее смерти.

Человек становится на колени перед импровизированной могилкой. На ней нет ни мраморной, ни хотя бы каменной плиты. Эта могилка — всего лишь прямоугольник влажной земли. Он кладет на нее принесенный им подарок — один-единственный цветок. Такой подарок он приносит сюда каждый год.

Жоашим наклоняется к земле и что-то шепчет девочке, лежащей в этой неприметной могилке. Он напоминает ей об интимной близости, которая когда-то была у них в течение нескольких часов.

— Видишь, я тебя не забываю… Я все еще думаю о тебе…

Убийца думает о своей жертве.

Он поднимается, съеживается от утреннего холода и задумчиво смотрит на могилку, о которой никто, кроме него, не знает. Затем он медленно уходит, словно бы растворяясь в еще сопротивляющихся несмелому натиску рассвета сумерках.

Через несколько дней в десяти километрах от этого места, неподалеку от деревушки Оссель — а стало быть, и от его дома, — он навестит еще одну из загубленных им юных душ.

Это произойдет шестого января, и навестит он в этот день Орелию.

Орелия, самая красивая из его жертв… Он получил с ней поистине царское наслаждение, и случилось это в те времена, когда он был ненасытным и безжалостным извергом.

Комиссариат полиции, 14 часов

Фабр, вернувшись в Безансон утром из Парижа после уик-энда, проведенного в семейном кругу, вдруг задается риторическим вопросом: а какого черта он снова сюда приехал?

Ответ прост: исчез один из местных полицейских.

Он исчез, и надежда найти его живым тает с каждым днем.

Но они, полицейские, пытаются разыскать хотя бы его труп. Это их моральный долг перед коллегой и его семьей.

Сидя в выделенном ему маленьком кабинете, Фабр размышляет. Он пытается понять, не было ли в их действиях какой-либо ошибки и не упустили ли они чего-нибудь. Он уверен, что данное исчезновение обусловлено отнюдь не профессиональной деятельностью Лорана. Его причину нужно искать в личной жизни этого человека.

К сожалению, у них пока нет никаких улик. Им даже пришлось отпустить Жозе Дюпра и его подружку.

Им придется начать все с нуля.

Фабр открывает папку с бумагами и решает перечитать все имеющиеся по данному делу материалы с самого начала.

— Что же, черт возьми, могло от нас ускользнуть?

Перед его мысленным взором то и дело возникает лицо Гаэль Лоран — женщины, которой неоднократно изменял ее муж Бенуа.

Если бы он, Фабр, был на ее месте, разве у него не возникло бы желания отомстить?..

В его кабинет заходит Джамиля.

— Добрый день, капитан Фасани…

— Добрый день. Вы, я вижу, уже на работе…

Фабр смотрит пару секунд на Джамилю, и в его взгляде появляется больше уверенности.

В этой непонятной истории главную роль наверняка сыграла какая-нибудь женщина.

И причина исчезновения Лорана кроется не в его распутстве. Нет, не в нем. Тут должно быть что-то сугубо личное.

— Как вы думаете, мадам Лоран способна попытаться избавиться от своего неверного мужа? — неожиданно спрашивает Фабр.

Джамиля, слегка растерявшись от такого вопроса, садится на стул перед майором.

— Я… Мне, по правде говоря, эта мысль тоже приходила в голову… Но у Гаэль есть хорошее алиби.

— А если она наняла кого-нибудь сделать для нее грязную работу?..

— Просыпайся, Бен…

Бенуа открывает глаза и смутно видит чье-то лицо, окруженное ореолом света.

— Гаэль, это ты? — со слабой надеждой шепчет он.

Лидия гладит его лоб. Взор Бенуа наконец проясняется, и он, узнав свою мучительницу, вскрикивает.

— Тише, тише… Не бойся!

Бенуа пытается пошевелить руками и обнаруживает, что его руки заведены за спину и на них надеты наручники. Оглядевшись, он видит, что лежит в своей «клетке» возле стены. Правое плечо ужасно болит, напоминая ему о недавних событиях его жизни, превратившейся в настоящий ад.

— Ты был в полной отключке, и я зашла, чтобы…

— Что ты собираешься со мной сделать? — с тревогой спрашивает Бенуа.

— Пока что я собираюсь не позволить тебе умереть. А там посмотрим… У меня появились кое-какие идеи!..

Она помогает ему приподняться и сесть, прислонившись спиной к стене. Бенуа с изумлением замечает на полу насквозь пропитанное кровью полотенце. Он потерял так много крови? И до сих пор еще жив?

Лидия расстегивает его рубашку и оголяет плечо, отдирая присохшую к ране материю.

— А ты здорово придумал — перебинтоваться полотенцем! Если бы не оно, ты уже был бы мертв…

— Ну и что?

— А то, что это я должна решать, сколько тебе еще жить и когда умереть. Я, и только я…

— Тогда не надо было в меня стрелять…

— А может, это тебе не надо было от меня убегать? — спрашивает Лидия и добавляет: — И не надо было врать…

— Да, я тебе соврал.

— Рада это слышать. В тебе, я вижу, заговорило благоразумие…

— Я соврал, когда сказал тебе, что это я убил Орелию! На самом деле я никого не убивал и никого не насиловал… Единственная смерть на моей совести — это смерть одного типа, которого я пристрелил, выполняя свои обязанности полицейского. Но тогда я действовал в пределах предусмотренной законом необходимой обороны.

Лицо Лидии перекашивается от злости.

— Тебе повезло, что ты сейчас в таком состоянии… Но как только твое состояние улучшится, я проучу тебя за вранье, Бен!..

Она приносит тазик с горячей водой, бинты и начинает промывать рану Бенуа.

— Пуля не прошла насквозь, — равнодушно сообщает она. — Ну что ж, будешь хранить ее в своем теле на память обо мне…

Бенуа, закрыв глаза и стиснув зубы, стонет от боли. Лидия обрабатывает его рану довольно небрежно, то и дело причиняя ему боль. Бенуа, вдруг разозлившись, пытается оттолкнуть ее ногами, но сразу же выбивается из сил.

— Тебе не следует делать резких движений…

— Иди в задницу!

— Веди себя тихо, а не то я успокою тебя электрошокером. Понял, майор?

Она уже давно его так не называла. Такое обращение напоминает Бенуа о том, что раньше, в своей прежней жизни, он был полицейским. Лидия накладывает ему на рану марлевую повязку, а затем плотно обматывает его плечо водонепроницаемыми бинтами. Закончив, она с явным удовольствием любуется своей работой.

— Думаю, из меня получилась бы прекрасная медсестра! — говорит она, улыбаясь.

— Судя по тому, как ты сейчас со мной обращалась, из тебя получился бы прекрасный живодер… А еще ты очень даже подходишь на роль подсудимой. Подсудимой, по которой плачет пожизненное заключение.

— Даже и не мечтай, майор! Ты меня явно недооцениваешь! Я напоминаю, что твои друзья-приятели из полиции ищут тебя уже целых две недели и все никак не могут найти!

Бенуа пытается ударить Лидию ногой, но промахивается.

— Да не будь ты такой букой, дружище!

«Дружище»? Скоро она, наверное, начнет называть его «милый», а затем — почему бы и нет? — «любимый»… Она и в самом деле чокнутая!

— Ты хоть знаешь, что ты сейчас выглядишь очень даже сексуально? — насмешливо спрашивает Лидия.

Она беззастенчиво проводит пальцем по его внушительным шрамам и огромным гематомам, слегка касается ногтем повязки на его ране.

— Все эти шрамы придают тебе такой мужественный вид! Жаль, что твоей верной супруге не доведется их увидеть! Я уверена, что они бы ей понравились…

— Ты, похоже, совсем свихнулась!

— Да. Причем по твоей вине, Бен… Не забывай об этом. Именно ты довел меня до безумия.

Лидия выливает в унитаз покрасневшую от крови воду, выходит из «клетки» и поднимается вверх по лестнице. По-видимому, женщина скоро вернется, потому что она не потрудилась запереть дверь. Бенуа даже не пытается воспользоваться этим и выбраться из «клетки»: у него явно не хватит сил на то, чтобы сбежать отсюда.

Лидия появляется через несколько минут с подносом в руках и ставит его перед Бенуа. На подносе — тарелка с супом, приготовленным из концентрата, пластмассовая ложка, стакан воды и несколько таблеток.

— У тебя даже есть право на еду! — объявляет Лидия.

— Вот это ты называешь едой? — бурчит Бенуа.

— Если она тебе не нравится, я могу отнести ее обратно.

Бенуа предпочитает промолчать. Лидия выходит из «клетки» и поворачивает ключ в замке на два оборота.

— Я буду есть без рук? — сердито спрашивает Бенуа.

— Подойди сюда, я сниму с тебя наручники.

Бенуа с большим трудом поднимается на ноги и, кое-как доковыляв до решетки, прислоняется к ней спиной. Лидия снимает с него наручники и слегка толкает его ладонью в спину.

— Ты уж не вороти нос от этой еды, Бенуа… А то ведь может получиться так, что это твой последний прием пищи!

— Благодарю за совет!

— Еще я купила тебе чистую одежду.

Бенуа опускается на одеяло — так, чтобы оказаться возле подноса, — и смотрит на свою мучительницу, которая тем временем бросает ему в «клетку» какие-то шмотки.

— Ты можешь принять душ: бинты, которыми я тебя перевязала, — водонепроницаемые.

Одна из ее причуд: она время от времени требует, чтобы он принял душ. Она заставляет его мучиться, истекать кровью, балансировать на грани жизни и смерти — и при этом хочет, чтобы он был чистым…

— Замечательно! — бормочет Бенуа.

— Приятного аппетита, Бен!

Комиссариат полиции, 20 часов

— Прокурор согласен, — сообщает Джамиля, входя в кабинет Фабра. — Он хочет, чтобы ее допросили.

— Прекрасно. Мы отправимся к ней завтра утром…

— Договорились… А вы и в самом деле думаете, что это могла сделать она?

— Знаете, капитан, по роду своей деятельности я навидался всякого… И уже ничему не удивляюсь! У этой женщины имелись все основания быть весьма недовольной своим мужем…

— Почему же она тогда просто не развелась с ним?

— Не знаю… Может, из страха остаться без денег… Или из страха перед общественным мнением. Развестись — это значит признать, что ее семейная жизнь не состоялась! Подумайте сами, капитан: когда будет найдено тело Лорана, его наверняка посмертно повысят в звании. Если он сейчас майор, значит, его посмертно произведут в комиссары… Прибавьте к этому одну-две медали — и Гаэль, как вдова погибшего офицера полиции, до конца своих дней будет получать неплохое денежное пособие. Кроме того, она будет считаться вдовой героя!..

— Вы, пожалуй, правы, — соглашается Джамиля.

— Видите, мой срок годности еще не истек! — с улыбкой говорит Фабр. — Во всяком случае, кое-какой умишко у меня еще есть!

Джамиля смущенно улыбается.

— Я прошу у вас прощения… Я иногда бываю немного вспыльчивой, говорю всякие дерзости!

— Считайте, что я о них уже забыл, — миролюбиво произносит Фабр.

— Мне никогда бы и в голову не пришло, что Гаэль на такое способна…

— Хм… Я вам напоминаю, что пока она всего лишь подозреваемая, но отнюдь не обвиняемая! Мы ведь ее еще толком не допрашивали… Так что не торопитесь с выводами… Надеюсь, вы не забыли о том, что такое презумпция невиновности?

— Да, конечно… Однако обстоятельства, на которые вы сейчас обратили внимание, свидетельствуют не в ее пользу. Я, кстати, вспомнила, что в тот день, когда Гаэль заявила мне, что знает о том, что произошло между мною и Бенуа, она… она показалась мне черствой и грубой… Мне следовало вспомнить об этом намного раньше!

— Знаете, а ведь это вы подтолкнули меня к данному предположению.

— В самом деле? — удивляется Джамиля, закуривая сигарету.

— Да. В тот момент, когда рассказали мне о своем разговоре с мадам Лоран. Вы ведь тогда рассказали, что она была черствой и грубой…

— Что-то я не помню этого… Но мне приятно, что я смогла помочь расследованию, пусть даже и сама того не ведая.

Бенуа дремлет, лежа на одеяле, словно собака в своей конуре.

Он и в самом деле похож на собаку. Собаку, над которой проводят мучительные опыты в экспериментальной лаборатории.

К счастью, мучившая его боль немного ослабла — видимо, благодаря принесенным Лидией таблеткам. Он, наверное, и в самом деле пока что нужен ей живым. Она, чего доброго, еще устроит ему переливание крови!

Съев принесенную Лидией еду, Бенуа быстренько принимает теплый душ — пока этой полоумной не пришло в голову опять отключить горячую воду.

Он даже мог бы сейчас немного поспать.

Мог бы.

Если бы ему не было так страшно…

Нет, сегодня ночью она не придет его мучить. Он еще слишком слаб. Она отложит очередную серию пыток на завтра.

Бенуа пытается заснуть, с тоской вспоминая о том, что когда-то он засыпал не на грязном одеяле, а в уютной постели, в объятиях Гаэль. Ему хочется вырваться из этой гнусной конуры — если не на самом деле, то, по крайней мере, в своем воображении.

Он впадает в полусонное состояние, у него начинаются видения, он бредит. Ему кажется, что он находится у себя дома, в теплой комнате, вместе с женой и сыном, и чувствует себя довольным жизнью и счастливым… Почему его раньше тянуло куда-то еще?

Почему раньше, когда он находился в кругу семьи, ему этого было мало для счастья?..

Раньше…

А теперь его самая заветная мечта — снова оказаться дома, с Гаэль и Жереми. Теперь он понимает, что это и есть счастье…

Бенуа вдруг резко открывает глаза, его дыхание учащается.

Ну наконец-то он вспомнил!

Вспомнил о том, что происходило с ним шестого января 1990 года.

17Среда, 29 декабря, комиссариат полиции, 10 часов

Лейтенант Эрик Торез врывается в кабинет майора Фабра, как питбуль, который поднялся сегодня не с той лапы.

— Вы можете объяснить мне, что происходит? — сердито выпаливает он.

— Доброе утро, лейтенант, — спокойно говорит парижанин. — Почему это вы так раскипятились?

— Почему? Я только что видел, как Фасани завела Гаэль Лоран в комнату для допросов! Вот почему!

— А что тут такого?

— С какой стати вы притащили ее сюда?

— Мы, лейтенант, хотим задать жене майора Лорана несколько вопросов…

— Вопросов? Каких еще вопросов?

Фабр, ничего не ответив, встает, выходит из кабинета и направляется к кофейному автомату. Торез следует за ним по пятам, сердито скривив губы. Со стороны кажется, что он вот-вот вцепится зубами в загривок Фабру.

— Может, выпьете кофе? — спрашивает майор.

— Вы мне не ответили! — выпаливает Торез, повышая голос.

— Успокойтесь, лейтенант… Думаете, мне самому это нравится?.. Однако должен вам сообщить, что относительно мадам Лоран возникли серьезные подозрения.

— Подозрения? — переспрашивает ошеломленный этим заявлением Торез. — Это еще что за глупости?!

— Послушайте, сегодня утром мы поехали к ней домой и попытались задать ей кое-какие вопросы, но она выставила нас за дверь. Поэтому я счел необходимым привезти женщину в комиссариат… Если она имеет какое-либо отношение к исчезновению своего мужа, ее будет легче расколоть здесь, нежели у нее дома…

— Чушь какая-то!

— Вы собираетесь учить меня, как надо работать, лейтенант?! Правило номер один: вырвать подозреваемого из привычной для него среды, чтобы дезориентировать его и тем самым сделать более податливым…

— Что за бред? Я знаком с Гаэль уже многие годы и уверен, что она не имеет никакого отношения к исчезновению Бена!

— Если это действительно так, то, уверяю вас, она очень быстро вернется домой. Так что не переживайте…

— А вам не кажется, что она уже и без вас перенесла достаточно страданий? — негодует Торез.

— Я всего лишь делаю свою работу, — спокойно заявляет Фабр и направляется в сторону комнаты для допросов.

— У вас есть против нее какие-то улики? — не унимается лейтенант. — И почему вы не поставили в известность меня?

— У вас вчера был выходной, и поэтому я решил поставить вас в известность сегодня… А теперь лучше пойдите и взгляните на материалы по данному делу. Они лежат на моем рабочем столе. Располагайтесь там как у себя дома!

Фабр и Фасани заходят в комнату для допросов, в которой царит полумрак, настолько располагающий к исповеди, что тут было бы уместнее увидеть людей не в полицейской форме, а в сутанах…

Задержанная Гаэль Лоран сидит за небольшим пластиковым столом. Едва полицейские заходят и закрывают за собой дверь, она тут же набрасывается на них с вопросами:

— Вы можете мне объяснить, на каком основании меня привезли сюда? Кто присмотрит за Жереми?

— Один из моих людей отвез малыша к твоей свекрови, — сообщает Джамиля. — Не переживай.

— Мы всего лишь хотим задать вам несколько вопросов, мадам, — подхватывает Фабр. — Как я уже говорил сегодня утром, я…

— Что это за манера врываться ко мне домой в восемь утра и обращаться со мной как с преступницей?! — с негодованием перебивает его Гаэль. — Вам не кажется, что после того, что произошло с моим мужем, у меня и так хватает проблем?

— Как раз в связи с этим я и хочу задать вам свой первый вопрос, мадам Лоран… Исчезновение вашего мужа, похоже, не очень огорчило вас. В вашем поведении практически ничего не изменилось, и вы даже отказались от помощи нашего психолога…

— Не смейте говорить мне что-либо подобное! — бросается в контратаку Гаэль. — Я что, по-вашему, должна сидеть и заливаться горькими слезами? Это не в моем стиле! К тому же я напоминаю вам: пока нет никаких подтверждений, что Бенуа мертв. Он просто исчез… Если бы вы хорошо выполняли свою работу, то уже давно нашли бы его! Кроме того, у меня есть Жереми… Я не могу позволить себе впасть в отчаяние. Я должна жить точно так же, как и раньше, чтобы не травмировать своего ребенка.

— Безусловно, мадам Лоран. Я понимаю…

Джамиля закуривает сигарету и присаживается бочком на угол стола.

— …А вот что я не совсем хорошо понимаю, — продолжает Фабр, — так это ваше отношение к изменам супруга. Как вы — женщина с характером! — могли в течение нескольких лет мириться с тем, что муж постоянно изменял вам?

— Это не ваше дело! — сверкая глазами, восклицает Гаэль. — С какой стати вы суете нос куда не следует? Мне непонятно, каким образом ковыряние в нашей с Бенуа семейной жизни может помочь в вашем расследовании!

— Ну вот ты и сама подняла этот вопрос! — фыркает Джамиля.

— Если я правильно поняла, вы меня подозреваете? Вы обвиняете меня в том, что я убила своего мужа?

Оба полицейских молча смотрят на Гаэль, не утруждая себя ответом на заданный вопрос, поскольку они считают этот ответ очевидным. Гаэль качает головой.

— Вы пошли по ложному следу, можете мне поверить!..

— Уж лучше мы это проверим, мадам Лоран.

— Вы меня задерживаете по подозрению в совершении преступления?

— Пока еще нет, — отвечает Джамиля. — Пока нет…

— Вы сошли с ума! Зачем бы я стала убивать Бенуа?

— Наверное, затем, что он не раз и не два наставлял тебе рога! — восклицает Джамиля.

— Ну и что из этого? Я вам объяснила, что смирилась с этим…

— Неужели женщина может смириться с тем, что ее муж предается похоти со всем, что шевелится? — Джамиля качает головой.

Гаэль резко встает и подходит вплотную к своей сопернице.

— Имеешь в виду саму себя, шлюха?

— Эй, полегче! — вмешивается Фабр. — Присядьте-ка, мадам! Не нервничайте…

— Как я могу не нервничать, если эта потаскуха сует нос в мою личную жизнь?! Я, кстати, удивлена, как это Бенуа мог позариться на такую…

Джамиля хватает Гаэль за блузку.

— Хватит! — рявкает Фабр, глядя на Джамилю. — Если вы, капитан, не возьмете себя в руки, я удалю вас с допроса!

Джамиля неохотно отпускает Гаэль.

— Как бы там ни было, ваша, мадам, реакция на слова капитана Фасани свидетельствует о том, что в действительности вы не очень-то смирились с шалостями своего супруга!..

Гаэль молча смотрит на Фабра. Пауза затягивается.

— Ну что же вы молчите, мадам Лоран?..

Гаэль бросает на Джамилю пристальный взгляд и затем — ледяным голосом — произносит:

— Я отнюдь не утверждаю, что систематическая супружеская неверность моего мужа вызывала у меня радость. Я просто говорю, что прощала и готова прощать Бенуа снова и снова, потому что очень сильно люблю его и потому что знаю: в глубине души ему наплевать на всех тех бабенок, которых он трахает на столе в своем кабинете или в замызганном гостиничном номере… А вот меня он любит. Ради меня он пошел бы на что угодно… Он не может обойтись без меня. Тех же шлюх, которых Бен цепляет где-нибудь на тротуаре и затем трахает, он забывает сразу после того, как натянет на себя штаны…

Джамиля, судя по выражению ее лица, вот-вот взорвется. Фабр становится между этими двумя мегерами и слегка ослабляет узел своего галстука. Разве в таких условиях можно сосредоточиться?!

— Вам, майор, наверное, странно слышать от женщины, что она смирилась с подобным поведением своего мужа, да? И вы, судя по всему, стали подозревать меня, потому что не верите, что я могу любить мужчину, который все время изменяет мне…

— Вовсе нет. Каждый человек живет так, как считает нужным. Но ваш случай, мадам Лоран, согласитесь, и в самом деле весьма удивительный.

— Я с этим вполне согласна. Однако могу вам сообщить, мсье, что, выходя замуж за Бенуа, я уже тогда знала, что меня ждет. Я догадывалась, что он недолго будет хранить супружескую верность. Ни одна женщина не может перед ним устоять, — вам это понятно? Он обладает особым даром соблазнения… И он пользуется им с большим искусством… Не так ли, капитан Фасани?

Джамиля бросает свою докуренную сигарету на пол и решает тоже нанести удар.

— Ты устроила для нас интересный спектакль, Гаэль! Думаешь, кто-то поверит этим твоим вракам? У тебя уже такие огромные рога, что ты цепляешься ими за потолок. Но при этом ты еще пытаешься убедить нас, что миришься с таким отношением к себе, потому что вы любите друг друга! Да если бы твой муж тебя и в самом деле любил, у него бы не было необходимости ходить на сторону! А может… может, ты просто не способна дать ему то, что нужно? От тебя, наверное, нет никакого толку в постели!..

Фабр одним лишь взглядом заставляет Джамилю замолчать.

— Вот как раз в данном вопросе у меня нет никаких проблем! — заявляет Гаэль с ядовитой улыбкой.

— Мадам Лоран, не могли бы вы объяснить нам, зачем вы сняли девятого декабря с одного из своих банковских счетов три тысячи евро?

Лицо Гаэль становится каменным, ее рука судорожно сжимает край спинки стула.

— Три тысячи евро наличными — это немалая сумма, — продолжает майор.

Гаэль ничего не отвечает. Джамиля пытается слегка надавить на нее:

— Ты сняла эти деньги девятого декабря, то есть за четыре дня до исчезновения Бенуа… Интересное совпадение, правда? И на что же ты их потратила?

— Вас это не касается. Я имею полное право распоряжаться своими деньгами так, как мне заблагорассудится!

— Кроме того случая, когда деньги платят наемному убийце, мадам Лоран, — заявляет Фабр.

Гаэль ошеломленно смотрит на майора.

— Наемному убийце? Да вы с ума сошли!..

— Так на что же были потрачены эти деньги? — снова спрашивает Джамиля, повышая голос. — Расскажи-ка нам!

— Это не ваше дело!

— Вам лучше рассказать нам об этом, мадам Лоран.

— Идите к черту! Я возвращаюсь к себе домой! Хватит с меня этого спектакля! Вы лучше найдите Бенуа!

— Как раз это мы и пытаемся сделать! — напоминает Фабр.

Гаэль берет свою сумку и направляется к выходу, но Джамиля преграждает ей путь.

— Вы не выйдете из комиссариата, мадам Лоран, поскольку не можете объяснить, на что были потрачены эти три тысячи евро. Ситуация осложняется… Сейчас десять часов двадцать минут, и с этого момента мы официально задерживаем вас по подозрению в совершении преступления. Вы имеете право не отвечать на вопросы, вызвать адвоката, а также кого-нибудь из своих родственников…

— Мерзавцы!

— Вы можете потребовать, чтобы вам вызвали врача, — подхватывает майор. — А теперь соизвольте снять шнурки, пояс и шарф.

— Вы не имеете права!

Джамиля с решительным видом смотрит прямо в глаза Гаэль и медленно произносит:

— У нас тут есть право на что угодно.

Губы Гаэль начинают дрожать, ее пастельные глаза сверкают ненавистью.

— Когда Бенуа узнает, как вы тут со мной обращались, он заставит вас пожалеть об этом… Вот увидите!

Лидия, хорошенько позавтракав, спускается в подвал.

У нее в последнее время неутолимый аппетит. А может, она просто ест за двоих?

Бенуа в своей «клетке» не подает никаких признаков жизни. Он лежит на полу лицом к стене, укутавшись в одеяло. Лидия ради забавы проводит металлическим прутом по решетке. Бенуа резко приподнимается.

— Привет, Бен… Ты, я вижу, все еще жив. Это хорошо!

Бенуа прислоняется спиной к стене и скрещивает ноги. Лидия — не без удовольствия — замечает, что его правая рука почти полностью парализована.

— Ты хорошо выспался?

— Лидия… Я должен сказать тебе кое-что важное.

— Неужели? Сгораю от нетерпения услышать, что же ты мне скажешь!

Она садится на стул и раз за разом бросает на бетонный пол металлический прут. Звук удара о пол отражается от стен металлическим эхом.

— Я тебя слушаю, дорогой!

— Дело в том, что… что я могу доказать тебе, что не убивал Орелию.

Губы Лидии искривляются, лоб морщится. Она закуривает сигарету.

— Ты играешь с огнем, Бен… Имей в виду: мое хорошее настроение может улетучиться.

— Послушай, прошу тебя… Я много дней размышлял над этой датой… Я имею в виду тот день, когда исчезла Орелия. Шестое января 1990 года.

— Ну и что? — Лидия нетерпеливо ерзает на стуле.

— Я чувствовал, что эта дата имела какое-то значение в моей жизни, но никак не мог вспомнить какое… А сегодня ночью я вспомнил. Когда Орелия исчезла, я был далеко от этих мест. Я могу доказать это.

Лидия встает и подходит к решетке.

— Ты надо мной издеваешься, да? — спрашивает она. Ее голос звучит угрожающе.

— Нет! — восклицает Бенуа. — Я в то время находился в Куршевеле!

— Очень интересно! И что же ты делал там, в горах, мой дорогой Бен? Наверное, катался на лыжах?

— Я… я пробыл там около десяти дней. Видишь ли, один из моих друзей подыскал для меня временную работу.

— Временную работу?! А ведь ты, насколько мне известно, в 1990 году был студентом и учился в Безансоне…

— Именно так! Однако… однако я прогулял пару недель занятий после окончания рождественских каникул, чтобы заработать немного денег. И у меня сохранилась квитанция из той гостиницы, в которой я жил.

— А ты, как я погляжу, бережливый! — усмехается Лидия. — Обычно никто не хранит у себя квитанции пятнадцатилетней давности!

— Я… я сохранил ее, потому что она напоминала мне об одном человеке…

— Каком человеке?

— О девушке…

— Ну да, о ком же еще?! Наверное, одна из одержанных тобою побед!.. Не знала, что ты такой сентиментальный…

— Мне тогда было двадцать лет, и я влюбился в эту девушку… А она в меня — нет.

— Ого! Неотразимый майор Лоран был отвергнут?

— Да… Точнее говоря, она поиграла со мной, а затем бросила. И я чувствовал себя очень несчастным…

— Ну-ну!.. Скажи-ка лучше, когда ты перестанешь считать меня слабоумной?

Бенуа тяжело вздыхает, но продолжает настаивать на своем.

— Лидия, ты должна мне поверить! Тебе ведь не хочется покарать невинного, не так ли? Эта квитанция хранится в ящике моего письменного стола у меня дома… Она лежит в небольшой деревянной шкатулке вместе с другими памятными для меня предметами. Я не так давно заглядывал в шкатулку и видел эту квитанцию…

Лидия смотрит на Бенуа ненавидящим взглядом: львица вот-вот выпустит когти.

— Это еще что за ухищрения? Пытаешься обдурить меня, дерьмо?

— Нет! Я клянусь тебе, что эта квитанция существует на самом деле и что она находится у меня дома! Ты могла бы позвонить Гаэль и попросить ее принести тебе эту квитанцию…

Лидия заливается злым смехом.

— Еще чего! Я, да будет тебе известно, не полная дура! Думаешь, я и в самом деле позвоню твоей очаровательной супруге и назначу ей встречу в кафешке, куда тут же явятся твои сослуживцы?!

— Нет-нет, я не это имел в виду! Тебе будет вполне достаточно позвонить моей жене по какому-нибудь анонимному телефону и попросить ее положить эту квитанцию в том месте, которое ты ей укажешь… Если ты предупредишь ее, что я у тебя в заложниках, она не станет делать никаких глупостей, я в этом уверен!

— У меня в заложниках? Ты для меня не заложник, Бен! Ты — мой гость!

Бенуа закрывает глаза: его попытка, похоже, не увенчалась успехом.

— Во всяком случае ты для меня не раб, — бормочет Лидия.

Она встает и подходит к решетке.

Бенуа, собрав остатки сил, поднимается с пола и, рискуя спровоцировать очередную волну насилия, подходит к решетке, отделяющей его от запретной территории.

— Лидия, прошу тебя, дай мне шанс доказать свою невиновность… Я не убивал твою сестру!

Они стоят лицом к лицу — в каких-нибудь паре десятков сантиметров друг от друга.

— Твое вранье меня раздражает, Бен… Ты так и будешь здесь гнить! Будешь гнить, пока не скажешь, где ты закопал Орелию…

Нервы Бенуа не выдерживают.

— Да не убивал я твою сестру! — орет он. — Ну когда ты, гнида, это поймешь?!

Лидия поворачивается и, подойдя к одной из полок, берет электрошокер. Бенуа, однако, даже не думает отступать вглубь «клетки» — он так и остается стоять у решетки.

— Давай, убей меня, если тебе этого хочется! Я никогда не смогу сделать то, чего ты от меня добиваешься… Ты не сможешь узнать, где находится тело твоей сестры, если будешь мучить человека, который не имеет к ее убийству никакого отношения! Ты терзаешь невинного человека!!! А мне казалось, что ты хочешь, чтобы свершилось правосудие, Лидия… Я думал, что ты умная!

Электрический разряд прямо в голову — и Бенуа замолкает. Он медленно сползает вниз, инстинктивно цепляясь за прутья решетки, — оглушенный и беспомощный. Лидия хватает пленника за левое запястье и пристегивает его наручниками к решетке. Когда к Бенуа возвращается сознание, она, открыв дверь, заходит в «клетку».

— Ну что, хочешь со мной поиграть?

— Нет… Я просто хочу, чтобы ты мне поверила… Я хочу, чтобы…

Еще один электрический разряд, на этот раз — в грудь. Бенуа вскрикивает и сгибается пополам.

— Каждый раз, как только ты откроешь рот, чтобы соврать мне, я буду наказывать тебя, — холодно заявляет Лидия. — Итак, что ты еще собирался мне сказать?

— Доказательство… моей невиновности… находится у меня дома… в моем письменном столе…

Третий электрический разряд. У Бенуа уже нет сил даже на то, чтобы вскрикнуть. Проходит довольно много времени, прежде чем к нему возвращается дар речи. Но Лидия, похоже, никуда не спешит.

— Я все узнаю, Бен… Все. И я научу тебя говорить правду.

— Я… не убивал твою сестру…

Четвертый электрический разряд. Бенуа еще больше сползает вниз и виснет на руке, пристегнутой к решетке. Лидия наклоняется и смотрит ему в лицо. Он как будто без сознания.

— Ты меня слышишь, Бен?

Бенуа ничего не отвечает.

— Теперь ты перестанешь мне врать, не так ли?

До ее ушей доносятся два еле различимых слова: «Не убивал».

— А ты, я гляжу, упрямый…

Пятый электрический разряд — и Бенуа полностью теряет сознание.

Лидия ждет. Она ждет довольно долго, но Бенуа так и не приходит в себя.

Лидия вспоминает, что на коробке, в которой продавался электрошокер, было написано: «Несмертельное оборонительное оружие».

Комиссариат полиции, 18 часов 30 минут

У Гаэль прямо-таки железные нервы. Фабр и Фасани с самого утра допрашивают ее, используя все свои следовательские таланты, но пока ничего не добились.

Молодая женщина категорически отказывается признаваться в том, на что она потратила три тысячи евро. Она даже не пытается что-нибудь придумать и просто ничего не отвечает.

Наконец мадам Лоран отводят в камеру для временно задержанных, однако по прошествии часа ее опять вызывают в комнату для допросов. На этот раз туда вслед за ней заходят не Фабр и Фасани — мучители, уже ставшие ей ненавистными. К ее удивлению, в дверях погруженной в зловещий полумрак комнаты появляется Эрик Торез.

Гаэль бросается ему навстречу и в отчаянии прижимается к его груди. Она надеется, что он станет ее спасителем.

Лейтенант молча гладит Гаэль ладонью по голове, пытаясь утешить.

— Ты вытащишь меня отсюда? — хнычет женщина.

Эрик аккуратно отстраняет Гаэль от себя, а затем усаживает ее на стул.

— Гаэль… Они подозревают тебя в том, что ты заплатила кому-то, чтобы он убил Бенуа…

— Я знаю! Но это же просто смешно! Ты ведь им не веришь, правда?

— Нет, не верю… Я не верю, что ты на такое способна. Но тебе в данном случае необходимо объяснить, куда ты подевала те три тысячи евро. И если это можно будет проверить, тебя отпустят.

Гаэль снова погружается в молчание.

— Почему ты не хочешь рассказать нам об этом, а? — спрашивает ее Эрик тихим голосом.

Гаэль бросает на него гневный взгляд.

— Они прислали тебя, чтобы ты выполнил для них грязную работу?! Ведь так? А тебе не кажется, что вам всем лучше заняться поисками Бена?

Эрик опускает глаза.

— Я подчиняюсь приказам, — объясняет он. — Тебе необходимо рассказать, на что ты потратила эти деньги…

— Нет. Это мое личное дело.

— Гаэль, будь благоразумной, прошу тебя…

— Иди к черту! Если ты считаешь, что я могла убить Бенуа, то ты, значит, на их стороне!

— Успокойся, — просит Эрик уже более твердым голосом. — Мне вполне понятна их логика. Они ведь тебя толком не знают, и им стало известно…

— Что Бенуа наставлял мне рога, да?

Эрик качает головой.

— А тебе? Тебе об этом было известно? — Гаэль впивается в Эрика взглядом.

Эрик, ничего не отвечая, вздыхает.

— Тебе об этом было известно?.. Отвечай!

— Ну, я… скажем так… знал Бенуа довольно хорошо… В общем, он… Да, я знал о его шалостях…

— Потому что он хвастал о них у себя на работе? Ты это имеешь в виду?

— Нет… Просто мы с ним — близкие друзья. И он иногда изливал мне душу.

Гаэль встает и становится лицом к Эрику.

— Ну и о чем мой муж с тобой откровенничал? — бормочет она срывающимся голосом. — О чем-то вроде того, что «она симпатичная, ты мог бы попытаться к ней подкатить…» Да, Эрик?

Потупившись, он смотрит на носки своих ботинок, затем — на дверь. У него вдруг возникает огромное желание убежать отсюда.

— А что он рассказывал тебе про меня?

— Он тебя любит, Гаэль… Он не раз говорил мне об этом. Когда я напоминал Бену, что он ведет себя по отношению к тебе не очень хорошо, он отвечал, что любит жену больше всех на свете!

— Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? Почему ты думаешь, что я его убила?

— Я так не думаю, — отвечает Эрик, — но я допускаю, что другие вполне могут так думать. Особенно в связи с этими тремя тысячами евро…

— Эти деньги — мои собственные, — заявляет Гаэль. — И я не обязана отчитываться за них перед подчиненными своего мужа… Отведите меня в камеру, лейтенант.

Бенуа требуется немало времени на то, чтобы вернуться в мир живых.

Лидии надоедает ждать, и она решает немного помочь ему. Подойдя к умывальнику, она сводит ладони ковшиком, набирает в них воду и затем разбрызгивает ее, стараясь попасть в лицо Бенуа… Наконец его веки медленно приподнимаются, но затем он снова закрывает глаза. Лидия начинает злиться.

— Ку-ку, Бен…

Бенуа, еще толком не придя в себя, слышит этот ненавистный голос. После кошмарных видений, терзавших его, когда он пребывал в состоянии забытья, действительность обрушивается на него с отнюдь не меньшей жестокостью. Его снова ждет бич, от которого невозможно спастись.

Бенуа, приоткрыв глаза, видит, что Лидия находится в «клетке», а раз так, то он, конечно же, пристегнут наручниками к решетке.

— Ну и как ты себя чувствуешь?.. Выглядишь ты, откровенно говоря, не очень… Столько электричества — и как это ты не сгорел?!

Очень смешно… Она, наверное, считает себя остроумной.

Бенуа находит для своего тела более удобное положение и прислоняется правым — уже почти парализованным — плечом к решетке. Ему сейчас хочется только одного — закрыть глаза. Он предпочел бы вернуться к кошмарным снам, лишь бы только не видеть эту женщину. Он чувствует, что дрожит от холода, и, взглянув на себя, замечает, что его рубашка расстегнута.

— Я воспользовалась твоим сном, чтобы поправить на тебе повязку, — усмехнувшись, поясняет Лидия.

Бенуа открывает рот и неожиданно для себя обнаруживает, что не может произнести ни одного слова. Даже ни одного звука. Он изо всех сил напрягается.

— Скорее… ты… воспользовалась моим сном… чтобы… меня… потискать…

Лидия разражается смехом.

— Не переживай, Бен, я тебя не насиловала… В отличие от тебя я не насилую людей. Тем более подростков…

Как она может так легко перескакивать с ненависти на смех?

Бенуа вспоминает о своей последней надежде на спасение.

— Ты… подумала… над моими словами, Лидия?

— Я? Нет, я ни о чем не думала. Я просто смотрела, как ты спишь…

— Я не спал, я был в бессознательном состоянии…

— А какая разница? Ты в любом состоянии очень милый…

— Я уверен, Лидия, что ты — женщина с незаурядным умом…

— Продолжай! — восклицает она. — Я обожаю, когда мне льстят!

— Я и в самом деле так думаю. Выдающиеся преступники обычно очень умны. Я понял это, работая в полиции…

— Ты забываешь, что единственный преступник среди нас двоих — это ты!

— Нет. Я никого не убивал. И ты в глубине души сама это знаешь…

— Хочешь еще немного пообщаться с электрошокером, Бен?

— Можешь делать со мной… что угодно, но… но ничего другого ты от меня не услышишь, Лидия… Ничего другого, потому что я говорю правду… В общем, решай сама… Или ты погубишь невинного человека, или ты поступишь так, как тебе подсказывает здравый смысл.

Ее глаза сердито сощуриваются. Бенуа думает, что она сейчас снова возьмется за электрошокер. Однако Лидия вдруг почему-то расплывается в улыбке. У Бенуа мелькает мысль, что его, наверное, ждет нечто действительно ужасное… Лидия выходит из «клетки», закрывает дверь на замок, кладет ключи в карман и присаживается на корточки как раз за спиной Бенуа.

— Кстати, Бен, с прискорбием сообщаю тебе, что твою милую супругу задержали по подозрению в совершении преступления!

Бенуа резко поворачивается, отчего наручники больно впиваются в запястье, и пристально смотрит прямо в глаза Лидии.

— Твои дружки-полицейские забрали ее из дома сегодня утром… Твою жену допрашивают. Ее, по всей вероятности, подозревают в том, что она приложила руку к таинственному исчезновению майора Лорана!

— Ты лжешь! — кричит Бенуа.

— Вовсе нет! Об этом недавно объявили по радио… Какая будет шумиха! Все журналисты — на ногах! Еще бы — примерная жена вдруг решает избавиться от своего мужа!..

— Ты лжешь! — снова кричит Бенуа. — Ты лжешь…

— Если хочешь, я дам тебе послушать следующий выпуск местных новостей… Мне кажется, что сейчас твой сын чувствует себя очень одиноким! Я обещаю, что завтра куплю утреннюю газету, чтобы ты сам мог прочесть статью обо всем этом. А пока желаю тебе приятно провести вечер, мой дорогой Бенуа!

Лидия с самодовольным видом направляется в сторону лестницы.

— Лидия! Я никого не убивал! Ты должна мне поверить!.. Пожалуйста, выслушай меня!

Свет гаснет, слышится звук закрываемой двери.

Еще один тупик. И новые неприятности.

Гаэль… Нет, его коллеги не могли решиться на такое!

Хотя почему не могли? Он очень хорошо знает свою бригаду. Если они допрашивали Гаэль, значит, у них имелись какие-то улики, какие-то обоснованные подозрения…

Нет, этого не может быть! Гаэль на такое не способна.

У Бенуа вновь текут слезы — словно капли дождя, падающие на высушенную почву его души.

Ничего не поделаешь, ему придется смириться с этой мыслью.

Он подохнет в этой гнусной конуре. Подохнет в полном одиночестве, брошенный всеми на произвол судьбы.

Покаранный за преступление, которого он никогда не совершал.

А если это правда? Если Гаэль и в самом деле…

Отчаяние впивается своими острыми клыками в его сердце.

Четверг, 30 декабря, 9 часов 30 минут

Самое худшее — это жажда.

Бенуа кажется, что его горло заполнено сухим песком.

Кран умывальника закрыт не до конца, и из него в раковину капает вода. Она — очень близко, но он не может до нее добраться. Изощренная пытка.

Бенуа время от времени машинально тянет на себя пристегнутую к решетке руку — как будто он может сломать этот металлический браслет, не позволяющий ему подойти к крану и утолить жажду.

Пуля, застрявшая в плече, причиняет Бенуа ни на секунду не стихающую боль. Если ему и удастся выбраться отсюда, его правая рука, наверное, на всю жизнь останется парализованной.

«Но ты никогда не выберешься отсюда, Бен… — с горечью говорит он сам себе. — Никогда…»

Уж лучше ему перестать сопротивляться и позволить жизни потихоньку покинуть его тело.

Перед мысленным взором Бенуа появляется лицо Жереми, и это ставит все на свои места.

Нет! Ему нужно бороться. До самого конца. До самой смерти. Ему нельзя сдаваться.

Нужно бороться до тех пор, пока сердце бьется и кровь течет по венам. До тех пор, пока глаза способны открываться. До тех пор, пока он может видеть солнечный свет…

До тех пор, пока он чувствует, что все еще жив.

А ведь он и в самом деле еще жив. Он помнит, как его зовут. А вот какой сегодня день — этого он не помнит. То, чего Бенуа так боялся, все-таки произошло: он потерял счет времени.

Сегодня среда? Или четверг? А может, пятница?.. Все еще тот же год или уже следующий?

Неизвестно. Бенуа старается напрячь свой полусонный мозг, но так и не находит ответа.

Он почти полностью потерял ориентацию во времени и в тех событиях, которые происходят в его жизни. Он словно бы блуждает по темному лабиринту между ледяными сталактитами и каждый раз, когда ему кажется, что путь к освобождению наконец-то найден, с размаху наталкивается на невидимую ледяную стену.

В его жизни остались только жажда, голод, холод, боль, одиночество и тоска.

Он потерял счет времени и не знает, что пребывает в этих жутких условиях уже целых семнадцать дней.

Но самое главное — он не знает, почему с ним все это произошло.

Лидия, приготовив кофе, жадно выпивает его, а затем кладет в рот анксиолитическое средство, изготовленное в виде сладенькой таблетки.

Она сегодня ночью почти не спала.

Она не спала, потому что ее уверенность в правильности своих действий становится все более и более рыхлой — наподобие старой штукатурки, которая впитала в себя слишком много воды.

Как он может так упорно заявлять, что невиновен, даже после тех пыток, которым она его подвергла? Откуда у него столько упорства?

Лидия нервно барабанит пальцами по столешнице, а ее нога то и дело подергивается.

В ее голове слышится голос. Весьма знакомый голос, который командует ею вот уже пятнадцать лет.

«Не сдавайся. Найди меня… Вытащи меня из небытия».

Лидия хватает медальон Орелии, висящий у нее на шее на той же самой цепочке, что и ее собственный. Она смотрит на него в течение нескольких секунд, и этого вполне достаточно, чтобы вернуть ее на правильный путь.

Сила ее пленника — в его способности лгать, в его умении манипулировать людьми… Но с ней у Лорана этот номер не пройдет. Она заставит его сказать правду — чего бы ей это ни стоило.

Потому что она знает, что Орелию убил именно он.

Потому что она должна выполнить свою задачу.

Потому что ее половина закопана в землю — закопана неизвестно где.

И эта половина ее ждет.

Комиссариат полиции, 10 часов

Гаэль снова приводят на допрос. На этот раз ее допрашивает Фабр. Один. Он предпочел не сводить больше лицом к лицу двух соперниц, понимая, что рано или поздно они вцепятся ногтями друг в друга. А это, без сомнений, вызовет большой скандал в комиссариате.

Сам Фабр тоже пребывает не в самом лучшем настроении: Гаэль, эта хрупкая на вид женщина, уже второй день упорно отказывается отвечать на его вопросы. Кроме того, сегодня утром big boss сердито отчитал его, Фабра. Не успел Фабр войти к себе в кабинет, как Моретти, возвратившийся на работу после двух выходных дней, устроил ему жуткую головомойку. Комиссар сказал, что он, Фабр, пошел по ложному пути, в чем-то заподозрив Гаэль, и что он попусту тратит время. Еще комиссар заявил, что из Парижа ему прислали никудышного полицейского и что он, Моретти, незамедлительно сообщит об этом куда надо. Однако Фабр держался стойко. Он отказался освободить Гаэль, сославшись на то, что имеется соответствующее решение прокурора… Моретти, в общем-то, не является здесь для него прямым начальником. Именно это, наверное, так сильно раздражает комиссара!

Как бы там ни было, данное расследование уже серьезно действует Фабру на нервы. Но майор, тем не менее, начинает допрос подозреваемой с абсолютно невозмутимым видом.

— Итак, мадам Лоран, ночь, проведенная в камере, дала вам возможность хорошенько подумать, — спокойно произносит Фабр.

На изящном, словно бы сделанном из фарфора лице Гаэль уже видны следы пребывания за решеткой: под глазами — темные круги, свидетельствующие о мучавшей ее бессоннице. Однако молодая женщина ничего не отвечает. Упорно продолжает играть в молчанку.

— У меня для вас плохая новость, — сообщает майор. — Прокурор дал согласие на продление срока вашего задержания. Поэтому мы можем продержать вас здесь аж до завтрашнего утра…

— Мерзавцы!..

— Ведите себя вежливо, это вам не помешает. И расскажите мне о том, что я хочу узнать у вас.

— Я не имею никакого отношения к исчезновению Бенуа. Это все, что я могу вам сказать!

Фабр засовывает руки в карманы своих вельветовых брюк и начинает ходить вокруг стола — словно хищная птица, которая летает над своей жертвой, постепенно сужая круги.

— С какой целью вы сняли три тысячи евро со своего банковского счета, мадам?

— Это мои деньги, и я распоряжаюсь ими, как считаю нужным…

— Да, это верно. Но вам все-таки лучше признаться, на что вы их потратили… Я проверю правдивость ваших слов и выпущу вас на свободу.

Гаэль по-прежнему упорно молчит. Фабр, вздыхая, садится перед ней.

— Вы что, думаете, что вам удастся отмолчаться и что завтра утром вас все равно отпустят? Так не бывает, мадам Лоран! Если на данном этапе вы не дадите никаких вразумительных объяснений по поводу этих денег, у прокурора появится основание для принятия решения о возбуждении против вас уголовного дела и производстве досудебного следствия. И если вы затем в течение двадцати четырех часов так ничего и не объясните, ваше дело будет передано в суд. И тогда уже, можете мне поверить, начнутся настоящие неприятности!

— Идите в задницу!

— Вы заплатили эти деньги кому-то, чтобы вас избавили от вашего мужа?

— Майор, вы и в самом деле считаете, что кто-то из наемных убийц может позариться на три тысячи евро? — усмехается Гаэль. — У них что, тоже бывают сезонные скидки?

— Так ведь… вы могли предложить наемному убийце три тысячи евро в качестве аванса и еще три тысячи евро после того, как он… Да, шесть тысяч евро вполне могли заинтересовать наемного убийцу.

— Я не убивала Бенуа! И я никого не нанимала, чтобы его убили! Кроме того, Бенуа еще не мертв. Если бы он умер, я бы это почувствовала… Он жив, я в этом уверена.

Лидия, зайдя в «клетку», сует под нос Бенуа газету.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАЙОРА ЛОРАНА:

ЕГО СУПРУГА ЗАДЕРЖАНА ПО ПОДОЗРЕНИЮ В СОВЕРШЕНИИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАХОДИТСЯ В КОМИССАРИАТЕ ПОЛИЦИИ В БЕЗАНСОНЕ.

— Видишь, я не соврала, Бен…

— Это все произошло из-за тебя! — вырывается у Бенуа.

— Нет! Это все произошло из-за тебя, Бенуа! Так что не переводи стрелки… Кстати, заметь, что полицейские, возможно, в чем-то правы… Вполне вероятно, что именно твоя жена прислала мне те письма!

— Нет, это сделала не она!

— Тебе неприятно такое слышать, да? Тебе неприятно слышать, что тебя предала твоя собственная жена… Твоя верная Гаэль решила тебя выдать!

— Она не могла меня выдать, потому что я никого не убивал! Я невиновен!

— Я заставлю тебя забыть это слово, — цедит сквозь зубы Лидия. — Ты больше не посмеешь его произносить…

Она касается щеки Бенуа, и он, отвернув голову в сторону, тут же чувствует, как его плечо пронизывает острая боль.

— Ты весь дрожишь, Бен… Тебе, видимо, холодно… Или же ты дрожишь от страха!

Он, не утруждая себя ответом, смотрит на грязный пол.

— Еще тебя мучает жажда. И голод. Не говоря уже о боли… Не хотела бы я оказаться на твоем месте!

Бенуа снова поворачивается к Лидии и смотрит ей прямо в глаза. Он замечает на лице женщины небольшой синяк. Это, вероятно, от удара, который он нанес ей, когда пытался убежать. Он с удовольствием ударил бы эту полоумную еще разок. Просто чтобы отвести душу. Но тут Бенуа вспоминает о мучениях, которые ему довелось перенести, и его воинственный пыл мгновенно улетучивается. Впрочем… У нее наверняка лежат в кармане ключи от наручников и от «клетки». Если бы ему удалось отнять их у нее, он, скорее всего, смог бы освободиться, а потом запереть ее в «клетке». Пусть посидит здесь, за решеткой, как сидел он!.. Уже от одной только этой мысли у Бенуа вдоль позвоночника начинают бегать приятные мурашки. Может, он даже немного пошалил бы с ней, прежде чем позвать сюда своих коллег-полицейских… Бенуа мысленно представляет, как Лидия оказывается в полной его власти, и это вызывает у него радостное возбуждение.

Он пытается пошевелить правой рукой — и тут же горько жалеет об этом: плечо пронзает такая острая боль, что у него перехватывает дыхание. Боль возвращает Бенуа к суровой действительности.

— Если ты во всем признаешься, твои мучения, возможно, прекратятся, — напоминает Лидия. — Ты мне уже рассказал о том, как убил мою сестру и на какие ужасные страдания обрек ее… Расскажи, где она сейчас находится, и я обещаю, что быстренько прикончу тебя. Не забывай, Бен, что тебя ждет либо медленная смерть, либо смерть быстрая… Других вариантов у тебя нет.

— Я сказал, что убил Орелию, потому что испугался за свою семью! Потому что я струсил! Но я тебе соврал, Лидия! Соврал!

— Это сейчас ты мне врешь…

— Нет! И у тебя есть возможность это проверить! Тебе нужно всего лишь поехать и взглянуть на доказательство, о котором я тебе говорил! Пока Гаэль находится в комиссариате, ты можешь зайти в мой дом, ничем не рискуя!

— Ты меня раздражаешь, Бен. — Лидия вздыхает. — У меня нет желания слушать твою болтовню… Ты мне уже надоел своими россказнями… А я не люблю, когда мне надоедают… — Она становится прямо перед Бенуа и наклоняется к нему. — Поэтому сейчас я займусь… тобой.

Она улыбается ему своей ядовитой улыбкой.

Бенуа решает рискнуть. Совершив буквально нечеловеческое усилие, он бьет правым кулаком Лидию в челюсть. Она теряет равновесие и с криком падает, однако Бенуа успевает хорошенько врезать ей ногой по голове.

Затем он несколько секунд ошеломленно смотрит на Лидию, не веря своим глазам: столь грозная еще совсем недавно львица валяется, словно тряпичная кукла, на полу. Бенуа становится на колени, сжимает зубы и вытягивает свою правую руку вперед, причем настолько сильно, что ему кажется, что она вот-вот выскочит из плечевого сустава. Его рука дрожит от напряжения, как кленовый лист. Однако Лидия упала слишком далеко, и ему до нее не достать.

— Черт бы тебя побрал!

Бенуа садится на пол и пытается дотянуться до неподвижного тела своей мучительницы ногами, чтобы придвинуть его поближе к себе. Поначалу у него ничего не получается, но затем, напрягшись из последних сил, он все же умудряется пододвинуть тело Лидии так, что теперь может залезть рукой в ее карманы. Боль в ране становится почти невыносимой, но Бенуа не сдается. Однако все его усилия оказываются напрасными: в карманах Лидии ничего нет.

— О господи, этого не может быть!

Его мучительница, лежащая сейчас к нему спиной, открывает один глаз. Ее голова разбита в кровь. Лидия, тем не менее, приподнимается и пытается отползти подальше от Бенуа. Он хватает ее свободной рукой, и ей приходится отчаянно отбиваться. Наконец она кусает его за ладонь, и он, взвыв от боли, отпускает ее.

Женщина поспешно отползает от Бенуа и вскоре становится для него недосягаемой. После этого, подтянув ноги к животу, Лидия садится на пол и, закрыв лицо руками, начинает всхлипывать и стонать. Спустя какое-то время она с трудом встает на ноги, медленно подходит к умывальнику и брызгает себе в лицо холодной водой.

Бенуа настороженно наблюдает за ней. Он сейчас не только сильно разбередил свою рану, которая снова начинает кровоточить, причиняя ему жуткую боль, но и разбудил дремавший вулкан, в результате чего через минуту-другую его ждет настоящее извержение. И все это — абсолютно впустую.

Нет, не впустую. Он хоть немного отвел душу. Правда, его это не очень сильно утешает.

— Мерзавец! Ты мне за это заплатишь!

Бенуа ничего не отвечает. Он ждет мести своей мучительницы с равнодушной отрешенностью. Он поступил так, как должен был поступить в сложившейся ситуации. Ему просто не повезло.

Лидия неторопливо приближается к своему пленнику. Она и в самом деле похожа на вулкан, из которого вот-вот начнет извергаться огненная лава.

— Ты, болван, думал, что я ношу ключи с собой?!

— Я решил рискнуть… Ты не оставила мне выбора!

У Лидии разбиты в кровь губы и нос. Видать, его рука, несмотря на рану, еще вполне дееспособна. Бенуа вдруг осознает, что он впервые в жизни ударил женщину. Однако в подобных неординарных обстоятельствах некоторые правила, принятые в обществе, теряют свою силу… Ему даже нужно было врезать ей еще сильнее.

Впрочем, теперь ее очередь. Он морально готовится к тому, что сейчас его ждет суровая месть.

Лидия выходит из «клетки». Бенуа поворачивается к решетке и следит взглядом за своей мучительницей.

Напряжение нарастает.

Какое орудие пыток она выберет на этот раз?

Бывают дни, которые длятся гораздо дольше других дней.

И часы, которые тянутся бесконечно долго.

Лидия сидит рядом со своей жертвой. Точнее, рядом с тем, что от нее осталось.

Она не может оторвать взгляд от этого мужчины и от жутких ран на его теле.

Она касается пальцами огромного кровавого синяка, покрывающего чуть ли не половину его лица. Но это еще не самое страшное из того, что можно увидеть на ее пленнике.

Похоже, на этот раз она явно перестаралась. Честно говоря, она и сама не знала, что способна на подобное зверство.

«Это не я проявила такую ужасающую жестокость, — думает она. — Нет, не я. Это Орелия».

Орелия отомстила, используя ее, Лидии, тело, ее силу, ее руки. Ее жизнь.

Но Бен так и не сдался. Она вспомнила последние слова, которые он произнес, умоляя не калечить его: «Я не убивал Орелию».

Лидию опять начинают мучить сомнения. Тяжкие сомнения.

Она молча покачивается взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. Словно взбесившийся маятник.

Да, взбесившийся.

Еще как взбесившийся.

Лидия наклоняется над Бенуа и, поколебавшись несколько секунд, заговаривает с ним очень тихим голосом, как будто боится разбудить его.

Впрочем, она и не может его разбудить.

Потому что он не спит.

— Бен… Пожалуйста, скажи мне правду… Скажи мне, где она…

Лидия, конечно же, не слышит никакого ответа.

Да и как он теперь сможет ей что-то ответить?

Около полуночи Лидия открывает дверь этого дома.

Держа в руках фонарик, она осматривает жилище семьи Лоран.

В их маленьком особнячке, как она и предполагала, никого нет. Она ходит по комнатам. В одной из них ее взгляд задерживается на фотографии хозяев дома и их сына. Бенуа улыбается лучезарной улыбкой. Он выглядит очень счастливым.

Лидия проскальзывает в кабинет, открывает ящик стола, о котором говорил Бенуа, обнаруживает там деревянную шкатулку. Пока что все сходится.

Она высыпает содержимое шкатулки на покрытую бордовой кожей крышку письменного стола. Ее взгляд цепляется за какую-то старую бумажонку.

Это гостиничная квитанция, о которой говорил Бенуа. В ней есть и его фамилия, и даты приезда и отъезда, и уплаченная сумма. Бенуа Лоран проживал в этой гостинице со второго по двенадцатое января 1990 года. За сотни километров от деревушки Оссель.

И от Орелии.

Лидия опускается на стул, сжимает виски похолодевшими руками и заливается целым потоком слез. Она плачет почти до самого утра.

18Пятница, 31 декабря, 8 часов 30 минут

Эрик Торез делает еще одну — последнюю — попытку. Если кто-то и сможет переубедить Гаэль, так это он. Фабр, который прекрасно все понимает, возлагает на него столь нелегкую задачу.

— Гаэль, через час срок твоего задержания заканчивается… Нам придется передать твое дело в прокуратуру. Пожалуйста, расскажи мне, что ты сделала с теми деньгами…

Гаэль измождена. Не нужно быть особенно проницательным, чтобы заметить происшедшие с ней перемены. Достаточно просто взглянуть на молодую женщину.

— Если… если я расскажу тебе, это останется между нами? — вдруг спрашивает она.

Лейтенант удивленно хлопает ресницами. Ему не верится, что у него получилось. Почти получилось.

Гаэль, похоже, готова уступить. Нужно просто чуть-чуть подтолкнуть ее.

— Нет… Это не может остаться между нами. Но… я обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы это не получило огласки.

— Тогда я не могу…

— Гаэль, черт тебя подери! Скажи мне правду! Подумай хоть немного о своем сыне! Ты хочешь угодить в тюрьму? Хочешь с ним расстаться? Ты этого хочешь?

Гаэль вдруг начинает плакать. Эрик заключает ее в объятия.

— Успокойся, прошу тебя! Расскажи мне…

Лейтенант терпеливо ждет, когда она вытрет слезы. Наконец Гаэль начинает рассказывать.

— Я… я заплатила эти деньги одному мужчине.

— Кому именно?

— Я не знаю, как его зовут…

Эрик усаживает Гаэль на стул, а сам плюхается на другой стул, напротив нее. На всякий случай… Это откровение, которого он так упорно добивался, вполне может вызвать у него дрожь в коленях.

— За что ты ему заплатила?

— За… за то, чтобы он держал язык за зубами.

Лейтенант хмурится.

— Что значит «держал язык за зубами»?

— Я дала эти деньги одному шантажисту… Он знает кое-что нехорошее про меня… и требует за свое молчание деньги.

— Расскажи поподробнее.

— Я… я хотела отомстить Бену. Отомстить за все то, что мне приходится терпеть от него в течение многих лет… За всех его женщин, с которыми он мне изменяет!..

— И что дальше?

— В общем, я… я тоже ему изменила.

— У тебя есть любовник? — спрашивает Эрик. — Только и всего? Но почему ты не призналась мне раньше?! Это ведь не преступление!

— Нет, тут все немного иначе…

— А как?

Женщина не отваживается рассказывать дальше, и Эрик решает немного нажать на нее.

— Ну же, рассказывай, Гаэль! — восклицает он, повышая голос.

— Я… я подумала, что тоже могу наставить ему рога. Просто… чтобы за себя отомстить…

— Это я уже понял! Что было дальше?

— Я… я поместила объявление в Интернете… чтобы найти себе мужчин…

— Мужчин?! — ошеломленно переспрашивает лейтенант.

— Да. И я встречалась с несколькими… С тремя или четырьмя… Это были абсолютно незнакомые мне мужчины, и я виделась с каждым из них не более одного раза. Я установила для себя такое правило. А потом как-то раз я… В общем, это довольно запутанная история, и я…

Эрик чувствует, что Гаэль собирается рассказать ему нечто такое, что очень сильно ранит ее душу. У Гаэль вообще-то язык подвешен довольно хорошо, а сейчас она с большим трудом подбирает слова. Лейтенант решает подбодрить женщину.

— Не бойся, Гаэль. Ты ведь знаешь, что можешь быть со мной откровенной…

— Один из типов, с которыми я познакомилась, захотел снова со мной увидеться. Он очень на этом настаивал. У меня не было желания встречаться с ним, потому что… потому что повторное свидание казалось мне абсолютно неинтересным…

— И что дальше? — нетерпеливо спрашивает Эрик.

— Тогда… тогда он предложил мне деньги, и я… я согласилась.

Эрик, услышав такое заявление, едва не падает со стула.

— Что?!

— Ты и так уже прекрасно все понял, — тихо отвечает Гаэль.

— Ты хочешь сказать, что… занималась проституцией?

— Да. Сначала с ним. Потом с другими.

Лейтенант тяжело вздыхает, встает и подходит к зарешеченному окну. «А ведь Фабр и Джамиля, находясь сейчас за окошком с затемненным стеклом, слушают наш разговор!» — вспоминает он.

Эрик подходит к столу и, опершись на него, смотрит женщине в глаза.

— Признаться, у меня все это даже в голове не укладывается, Гаэль, — говорит он. — Тебе… тебе и в самом деле так нужны были деньги?

Она пожимает плечами.

— В общем-то, да… Но главная причина — не в деньгах… Я просто хотела унизить Бенуа, чтобы отомстить ему. Я хотела унизить его больше, чем он унизил меня.

— Унизить его?! Да ведь ты унизила прежде всего себя, Гаэль! — гневно восклицает Эрик.

Гаэль отрицательно качает головой.

— Нет… Я решила поступать так, как поступает он. И заставляла мужчин платить мне. Это еще бОльшая месть. Да, еще бОльшая…

Эрик изумленно смотрит на Гаэль. Ему в жизни доводилось слышать многое, но такое он слышит впервые…

— Ты… Как ты… В общем, как это все функционировало?

— Как и до того… Мужчины связывались со мной через Интернет, и я с ними встречалась… Иногда это происходило у меня дома — конечно же, когда там не было моего сынишки, а иногда у них дома или в каком-нибудь отеле…

— И как долго это продолжается?

— Я уже не занимаюсь этим! Но вообще это происходило в течение шести месяцев. Эрик, я… я и сама толком не знаю, как я до такого дошла… Мне отнюдь не хотелось разрывать отношения с Бенуа, но в какой-то момент у меня возникло непреодолимое желание отомстить ему…

— А почему ты попросту не завела себе любовника?! Ну ты и дурища, Гаэль, честное слово!

— Я не могу этого объяснить. Это произошло почему-то именно так… Я сказала сама себе, что смогу пользоваться этими деньгами, как мне заблагорассудится, и что мне… и что мне больше не придется просить у мужа денег по каждому малейшему поводу…

— Но если тебе нужны были свои собственные деньги, то почему ты, черт возьми, не подыскала себе работу?

— А для меня это и было работой, — отвечает Гаэль абсолютно спокойным голосом.

— Работой?!

— У меня нет никакого образования, я раньше почти никогда нигде не работала… Я пыталась подыскать себе работу, но так ничего и не нашла. Что ж, по-твоему, мне оставалось делать?

Эрик таращится на нее.

— Да что угодно, кроме этого!.. Неужели ты не понимаешь, Гаэль?

— Понимаю. Но для меня это была своего рода игра.

— Игра? Быть шлюхой — это игра?

Гаэль, конечно, весьма неприятно, что ее называют этим грубым, непристойным словом, пусть даже и заслуженно. Эрик решает надавить на нее еще сильнее.

— Спроси у тех девиц, которые стоят на панели, считают ли они проституцию игрой!

— Но я ведь могла позволить себе выбирать клиентов… Поэтому для меня это было игрой. Опасной игрой, которая мне нравилась… И которая, кроме того, приносила мне деньги.

Эрик некоторое время с недоумением смотрит на Гаэль, а затем спрашивает:

— А… а Бенуа ничего не замечал?

На губах Гаэль появляется грустная и в то же время циничная улыбка.

— Бенуа был слишком занят своими расследованиями и… амурными делами! Нет, он ничего не замечал… Когда-то давно я завела счет в банке, но затем долго не пользовалась им, потому что на нем уже почти не было денег. Вот я и стала класть туда часть денег, которую мне платили клиенты, а остальную часть тратила…

Эрик не знает, что и думать. У него такое ощущение, что ему залепили пощечину. Такую пощечину, какую редко кто получает в жизни. Гаэль продолжает рассказывать, но он предпочел бы, чтобы она заткнулась.

— Я, безусловно, сильно рисковала… Но именно это мне и нравилось. Если бы о том, чем я занималась, когда-нибудь стало известно, у Бенуа были бы большие неприятности… Такой риск вносил некую пикантность в мою жизнь. Мою безрадостную и скучную жизнь!..

— Понятно!.. Полицейский, женатый на проститутке… Проститутке, живущей на деньги, которые она зарабатывает… Это делало из него посмешище. Так ведь, Гаэль?

— Да… Знаешь, мне доводилось сталкиваться и с довольно симпатичными мужчинами, и с откровенно гнусными типами… Мне не нужен любовник, который… который дарил бы мне цветы и встречался бы со мной с пяти ноль-ноль до семи ноль-ноль, после того как заканчивается его рабочий день… Мне хотелось чего-то иного.

Эрик решает прекратить разговор. Эти откровения уж слишком действуют ему на нервы. Он даже не знает, кого следует винить во всей этой мерзости — своего лучшего друга Бенуа или его супругу Гаэль. Пожалуй, все-таки Бенуа. Да, именно так: его друг своим поведением вынудил Гаэль вляпаться в грязь.

— Расскажи мне лучше о том шантажисте…

— Как-то раз я получила письмо по электронной почте, подписанное, конечно же, вымышленным именем… Его автор сообщал мне, что он знает о моих «делишках» и что он расскажет о них Бену…

— Так ведь ты на это сама и нарывалась, разве не так? Рано или поздно все раскрылось бы и тебя ждал бы позор!.. А почему ты не послала этого шантажиста ко всем чертям?

— Мне вдруг стало очень страшно… Страшно, что я потеряю Бенуа. Я испугалась, что он не простит и бросит меня… Я ведь, откровенно говоря, очень сильно люблю Бенуа… Пожалуй, даже слишком сильно…

— Тот тип потребовал у тебя деньги, да?

— Да. В обмен на свое молчание он потребовал у меня три тысячи евро и… и интимную встречу с ним.

— Час от часу не легче! И как ты передала ему эти деньги?

— Он пришел ко мне домой десятого декабря во второй половине дня. Бен тогда находился на стажировке в Дижоне.

— Как этот тип себя вел? Я имею в виду… Он был с тобой груб?

— Нет… Так, немножко.

— Что значит «немножко»?

— Мне не хочется об этом говорить.

— А надо бы!

— Нет, я не стану этого рассказывать…

Эрик вздыхает, а затем переходит к самому трудному в своей жизни допросу.

— Как его зовут?

— Понятия не имею…

— Не делай из меня дурака! — рявкает лейтенант.

Гаэль вздрагивает.

— Я уверен, что ты знакома с этим мерзавцем! Иначе как он мог оказаться в курсе того, чем ты занималась?

— Я не знаю! — хнычет Гаэль.

— Не ври! — не унимается лейтенант.

Гаэль замолкает. Она уходит в себя — словно устрица, закрывшаяся в своей ракушке. Эрик довольно грубо хватает Гаэль за плечи и начинает ее трясти.

— Кто он?

— Я не могу этого сказать! — снова хнычет Гаэль.

— Ну уж нет, ты мне это скажешь! — Голос лейтенанта становится угрожающим. — Я разыщу этого подонка, и, можешь мне поверить, он пожалеет о том, что появился на белый свет!

— Если я выдам его, все узнают, чем я занималась, и тогда…

Гаэль начинает плакать, однако Эрик не обращает на ее слезы никакого внимания.

— Я предупреждаю, Гаэль, что не отстану от тебя, пока ты не скажешь, как зовут этого ублюдка! Давай, Гаэль, не тяни!

Женщина, всхлипывая, наконец-таки произносит фамилию.

Услышав ее, лейтенант Торез невольно хватается обеими руками за край столешницы.

Затем Эрик бросает растерянный взгляд на затемненное стекло, за которым находятся его коллеги, словно бы говоря им, что он вряд ли станет арестовывать этого человека.

У него слишком маленькое звание, чтобы осмелиться надеть наручники на самого большого начальника в том учреждении, в котором он сейчас находится.

Лидия тихонько спускается по ступенькам. Она останавливается в нижней части лестницы и смотрит на силуэт, виднеющийся на полу с другой стороны металлической решетки. Затем она подходит к этому силуэту — подходит абсолютно бесшумно.

— Бен… Ты меня слышишь?

Да, он ее слышит. Несмотря на царящий в голове и теле хаос, в его сознание врывается этот хорошо знакомый ему голос, в котором он способен различить буквально любой оттенок. Но он предпочитает изображать из себя труп. Теперь это его единственное средство защиты.

Бенуа недавно пришел в сознание, но время от времени на несколько секунд впадает в беспамятство, словно то и дело оказываясь одной ногой в потустороннем мире и балансируя между жизнью и смертью.

Он лежит на левом боку, лицом к стене, чтобы не видеть эту решетку, этот подвал, эту могилу. Чтобы не видеть своего жуткого состояния. Чтобы не видеть свою медленную смерть.

— Бен, ответь мне…

Нет, он не станет ей отвечать. Не станет подвергать себя такому огромному риску.

Сейчас ему хочется только одного — побыстрее подохнуть, чтобы больше никогда не видеть лица и не слышать голоса своей мучительницы. Пусть даже смерть и лишит его возможности видеть другие лица и слышать другие голоса. Пусть даже смерть лишит его самых дорогих для него моментов жизни.

Бенуа вспоминает все удары, которые он получил, вспоминает ненависть и остервенение. Он вспоминает удары железным прутом, ногами, кулаками, ожоги от зажженной сигареты… А еще лезвие ножа, вонзавшееся в его — уже полумертвое — тело. Он вспоминает о поломанных пальцах правой руки, об изувеченной левой ноге.

Он сможет забыть обо всем этом только тогда, когда испустит дух. Ничего другого его уже не ждет.

— Бенуа, я… я все-таки ходила к тебе домой. Я… нашла там ту гостиничную квитанцию…

Бенуа открывает глаза.

— Бенуа, пожалуйста, посмотри на меня.

Он медленно переворачивается с бока на спину и, помогая себе все еще здоровой — и все еще пристегнутой к решетке — рукой, приподнимается так, чтобы можно было опереться спиной о металлические прутья. Затем он поворачивает к Лидии изуродованное лицо. Лицо, превращенное в кровавое месиво.

Лидия с ужасом смотрит на то, что она натворила.

— Теперь-то ты понимаешь, что я невиновен? — спрашивает Бенуа слабым голосом.

— Теперь я вообще ничего не понимаю, — удрученно отвечает Лидия. — Я не понимаю, что со мной произошло…

— Лидия… Тебя кто-то использовал… Тот, кто хотел, чтобы я исчез… Это ведь нетрудно понять… Тебе просто нужно было прислушаться к тому, что я тебе говорил…

Лидия садится на пол.

— Но зачем? Зачем кому-то так поступать с нами?

Она начинает плакать. Присмотревшись к ней, Бенуа догадывается, что она пролила сегодня уже немало слез.

В его сердце вспыхивает огонек надежды: он, похоже, все-таки сумеет выбраться живым из этого ада. Если, конечно, сидящая перед ним женщина согласится приложить к этому определенные усилия.

Причем быстро.

— Лидия… Пожалуйста, вызови «скорую помощь»… И отцепи меня от этой чертовой решетки!

Лидия отрицательно качает головой.

— Нет… Если я тебя освобожу, меня посадят в тюрьму!

— Лидия, прошу тебя… Не обрекай меня на смерть!

Лидия всхлипывает и закрывает лицо ладонями.

— Я не хочу, чтобы меня отправили в психбольницу!

— Я… я этого не допущу, — обещает Бенуа. — Я замолвлю за тебя слово перед судьей. Я скажу, что… что ты искренне считала меня виновным в смерти Орелии, что тебя кто-то ввел в заблуждение… Если ты вытащишь меня отсюда, я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Я тебе обещаю…

Лидия поднимается на ноги и вытирает слезы рукавом свитера.

— Ты хочешь чего-нибудь горячего, Бен? Чаю или кофе?

«Чаю? Кофе? Может, она еще предложит мне журнал с картинками, чтобы я мог чем-то занять свое свободное время?!»

— Лидия… Мне нужен врач… Вызови «скорую помощь»…

— Хорошо, я сейчас вызову… Не двигайся!

Лидия уходит в направлении лестницы, и Бенуа закрывает глаза.

Не двигаться? А как, интересно, он смог бы двигаться? У него уже полностью онемели одна рука и одна нога. К этому следует добавить раны от побоев, голод, жажду, общее истощение организма. Картина получается просто жуткая.

Нет, двигаться он сейчас не будет.

Скоро он вообще навсегда потеряет способность двигаться.

Вспыхнувший в его душе огонек надежды гаснет. Его надежда на то, что ему все-таки удастся отсюда выбраться, — не более чем несбыточная мечта! Даже если теперь Лидия и считает его невиновным в убийстве Орелии, она все равно не выпустит его из этой чертовой «клетки». Она будет держать его здесь, в своем подвале. До самой смерти.

Потому что она потеряла рассудок. Потеряла уже давным-давно.

В комиссариате полиции — всеобщее смятение.

Моретти только что увезли в наручниках во Дворец правосудия.

У сотрудников комиссариата сложилось такое впечатление, будто их уважаемое учреждение перенесло землетрясение в баллов девять по шкале Рихтера. От такой встряски они почти забыли об исчезновении Лорана.

Лейтенант Торез заглядывает в кабинет Фабра, который там оживленно о чем-то разговаривает с Джамилей.

— Заходите, — приглашает майор.

Торез, зайдя в кабинет, закрывает за собой дверь и садится на стул рядом с Джамилей.

— Позвольте вас похвалить, — говорит Фабр. — Вы провели допрос просто мастерски…

Лейтенант пожимает плечами.

— Спасибо, но… Я не знаю, правильно ли мы поступили…

— Еще как правильно. Нам ведь удалось выяснить правду! — заявляет майор.

— А что сказал Моретти?

Допрос комиссара взял на себя Фабр. Пока что результаты он держит от сотрудников комиссариата в секрете, однако по кабинетам, коридорам и курилкам уже поползли слухи, которые вызывают большое брожение в умах.

— Он раскололся очень быстро, — рассказывает Фабр. — Все это началось месяца три назад… Моретти отреагировал на объявление, данное Гаэль в Интернете, еще, конечно же, не зная, что его дала именно она. По-видимому, он просто хотел немного поразвлечься! Однако, когда Моретти отправился в условленное место встречи, он издалека увидел, что это жена Лорана, и повернул назад, чтобы она не заметила его. Именно тогда он понял, чем занимается эта женщина… Некоторое время назад у него возникли серьезные проблемы с деньгами. Насколько я понял, он влез в карточные долги…

— Да, Бен как-то раз рассказывал мне, что комиссар — большой любитель поиграть в покер, — перебивает Фабра Торез. — Он узнал об этом совершенно случайно, когда взял за жабры одного типа, которому доводилось играть в карты с Моретти.

— Итак, у Моретти возникли трудности с деньгами и ему в голову пришла спасительная идея: он решил шантажировать Гаэль, чтобы заставить ее раскошелиться, а заодно и переспать с ним! Судя по тому, что рассказала мне мадам Лоран, он предупредил ее, что это будет только первый «взнос». Моретти рассчитывал, что время от времени будет вытягивать из нее деньги! Ей пришлось бы и дальше заниматься проституцией, чтобы иметь возможность платить ему столько денег, сколько он потребует…

— Какой подонок! — не выдерживает Джамиля. — Подумать только, этот негодяй был нашим начальником! Начальником, которого мы уважали и за которым были готовы идти в огонь и воду!

— У меня тоже в голове не укладывается, как он мог на такое пойти! — соглашается лейтенант. — Вот так история! Просто уму непостижимо!

— Кстати, я напоминаю вам, что мы все еще не нашли майора Лорана! — говорит Фабр.

— А может, к его исчезновению приложил руку Моретти? — предполагает Джамиля. — Он ведь вполне мог захотеть избавиться от Лорана!

— Да, конечно! — подхватывает Торез. — Он наверняка боялся, что Бену станет известно о его проделках! Если бы это произошло, ему бы пришлось пережить далеко не самую приятную в его жизни четверть часа!

— Нет, вряд ли Моретти к этому причастен, — возражает Фабр. — Я, кстати, допросил его и по данному вопросу… Гаэль никогда бы его не выдала, если бы ее муж не исчез! Так что Моретти не был заинтересован в исчезновении Лорана… Получается, что нам в очередной раз придется начать это расследование с нуля… Я, признаться, уже начинаю сомневаться, что нам удастся что-нибудь выяснить…

— Мне нужно отвезти Гаэль домой, — вдруг заявляет Торез, вставая.

— Давайте лучше я отвезу ее, — возражает Фабр. — Возвращайтесь к себе, лейтенант.

— А что вы будете делать потом? Останетесь в Безансоне или…

— В Безансоне я оставаться не могу: мне нужно срочно вернуться в Париж… Но я приеду сюда во вторник утром.

Лидия входит в «клетку», но не сразу решается подойти к своему пленнику, хотя он по-прежнему пристегнут наручниками к решетке.

— Я принесла тебе кофе, Бен… И болеутоляющие лекарства.

Поскольку Бенуа даже не шевелится, она ставит принесенный ею маленький поднос рядом с ним и отходит немного в сторону. Затем она садится на пол спиной к решетке — чуть поодаль от Бенуа — и скрещивает ноги.

Бенуа открывает глаза.

— Лидия…

— Пей, пока кофе еще горячий… И не забудь про таблетки.

— Ты вызвала «скорую помощь»?

Лидия отрицательно качает головой. Веки Бенуа устало опускаются.

— Почему, Лидия?

— Пей кофе… Пока ты не умер от холода!

Бенуа пытается взять чашку, но его правая рука отказывается ему подчиняться.

— Я не могу… Нужно, чтобы ты сняла с меня наручники…

— Подожди, я тебе сейчас помогу.

Она становится рядом с ним на колени и помогает ему поднести чашку к губам. Затем она кладет ему в рот таблетки.

Кофе и вправду согревает его, разливаясь внутри приятным теплом.

— Спасибо, — бормочет Бенуа.

Лидия, осмелев, садится рядом с ним.

— Я принесу тебе сегодня вечером поесть, — говорит она, улыбаясь. — Чего бы тебе хотелось?

— Лидия… Я так долго не протяну…

— Не переживай, я буду за тобой ухаживать, и тебе станет лучше… Вот увидишь…

— Нет, я так долго не выдержу… Я скоро умру… Я уже умираю…

Лидия прижимается спиной к решетке и смотрит в сторону, не желая слушать горькую правду. Ей вдруг приходит в голову, что она не пошла на очередную встречу с доктором Вальдек, забыв предупредить ее о том, что не придет. Вальдек, наверное, волновалась. Но это, в общем-то, не так уж и важно.

Бенуа пытается придумать, как ему повлиять на женщину, которая все еще остается его врагом. Женщину, в руках которой до сих пор находится его жизнь.

Лидия, поднявшись с пола, уходит. Через некоторое время она возвращается с тазом, наполненным горячей водой, и начинает аккуратно промывать раны Бенуа. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она смывает засохшую кровь с его лица, торса, рук. Затем она меняет повязку на зияющей ране на его правом плече. Бенуа сидит неподвижно: у него уже нет сил на то, чтобы совершать какие-то движения. Даже если бы он захотел сейчас схватить свою мучительницу за горло, у него вряд ли бы что-нибудь получилось. Ему нужно просто попытаться ее переубедить. Попробовать пробить брешь в ее безумии.

— Лидия…

— Что?

— Ты ведь теперь знаешь, что я не убивал Орелию, не правда ли?

— Да, я это знаю. Я ей об этом уже сказала…

Ее слова слегка смущают Бенуа, но он решает продолжать этот разговор. У него возникает ощущение, что он плывет против течения, борясь с мощными потоками, неумолимо увлекающими его с собой туда, где ждет смерть.

— Тогда почему ты все еще держишь меня взаперти?

— Но ты же в таком состоянии, что не можешь ходить! Тебя нужно сначала вылечить…

— Да, но… Чтобы вылечить мои раны, меня нужно показать врачу, а еще лучше — отвезти в больницу.

— Нет, я сама займусь твоим лечением. Не переживай. Все будет хорошо.

Бенуа, не находя больше доводов, вдруг начинает плакать. Слезы медленно текут по его запавшим щекам.

— Не плачь, Бен… Прошу тебя, не плачь…

Она обнимает его и пытается утешить.

— Пожалуйста, не плачь…

— Мне очень плохо!

— Болеутоляющие таблетки вот-вот начнут действовать… Тебе скоро станет лучше, очень скоро!

Она гладит его волосы, лицо. Она целует его в лоб. Затем в губы. Бенуа съеживается.

— Лидия… Я не могу оставаться здесь, с тобой… Ты понимаешь?

— Я тебе не нравлюсь, да?

— Дело не в этом… Ты красивая, но…

— Ты на меня очень сильно сердишься?

Он старается сохранять спокойствие.

«Сержусь ли я на тебя? — мысленно разговаривает с ней Бенуа. — Нет, ни капельки! Ты меня истязала, мучила голодом, всадила мне пулю в плечо, оскорбляла меня, издевалась надо мной… Ты сломала мне жизнь. Но это пустяки, я ведь не злопамятный!»

— Да, Лидия, я на тебя сержусь… Потому что ты мне не поверила… И потому что ты причинила мне много зла. Но это не самое главное. Самое главное сейчас заключается в том, что, если ты не предпримешь срочных мер, я умру. А я не хочу умирать! У меня есть сын и жена, и они нуждаются во мне…

— Тебя изранила не я, — говорит Лидия. — Это сделала Орелия.

Сердце Бенуа сжимается. Ситуация, похоже, еще хуже, чем он предполагал. Лидия снова пытается его поцеловать, он целует ее в ответ. Он готов пойти на что угодно, лишь бы только выбраться отсюда живым.

— Тебя истязала Орелия… Но ее нужно простить… Она ведь так много страдала!

— Да, я знаю. И я ее прощаю. А ты, Лидия, можешь спасти мне жизнь… Я знаю, что ты не допустишь, чтобы я подох в этом подвале…

Лидия прижимается к Бенуа, а он, превозмогая боль, гладит ладонью ее лицо.

— Как ты считаешь, мы могли бы с тобой потом хотя бы иногда встречаться? — шепотом спрашивает Лидия.

— Да, конечно… Так часто, как ты только захочешь…

— Но рано или поздно ты бросишь меня, как бросал всех своих женщин!

— Нет, тебя я не брошу… Ты не такая, как все…

Бенуа, пытаясь произвести впечатление на Лидию, говорит ласковым, увещевательным, заговорщическим голосом.

— Мы с тобой так много пережили вместе… Нет, тебя я не брошу…

Лидия улыбается и снова целует его. Ее рука проскальзывает ему под рубашку.

— Нет, не сейчас, — тихо возражает Бенуа. — Я просто не в состоянии… Как-нибудь потом…

— Хорошо, я не тороплюсь.

Она поднимается, и без тепла ее тела Бенуа снова становится холодно.

— Я пойду приготовлю чего-нибудь поесть… Ты, наверное, сильно проголодался, да?

Бенуа охватывает отчаяние, но он заставляет себя сделать еще одну попытку.

— Лидия, ты должна меня освободить. Ты должна спасти мне жизнь… Прошу тебя, вызови «скорую помощь»…

Лидия, опустив глаза, выходит из «клетки» и… закрывает дверь на ключ.

— Лидия!

Она подходит к Бенуа с той стороны решетки и снимает с него наручники.

— Видишь, я отстегнула тебя от решетки…

— Это хорошо… А теперь выпусти меня отсюда…

— Я скоро приду, не переживай…

Она поспешно уходит, и в сыром холодном подвале воцаряется гробовая тишина. У Бенуа возникает ощущение, что он, попытавшись взлететь с края пропасти, рухнул на самое ее дно.

Фабр останавливает машину прямо возле крыльца дома.

Гаэль не проронила ни слова с того самого момента, как они покинули комиссариат. Они оба чувствуют себя неловко.

— Ну вот вы и вернулись домой… Я сожалею о том, что произошло. Искренне сожалею… На следующей неделе вас вызовут в суд.

— Меня посадят в тюрьму?

— Нет… Вам нечего бояться.

— Да уж. Всего лишь скандал и позор! Но мне на это наплевать… Вы… вы, должно быть, думаете, что я — полное ничтожество. — Гаэль вздыхает, задумчиво уставившись на асфальт подъездной дорожки.

— Нет, я так не думаю, — заверяет ее полицейский. — Я понимаю, что вы находились в отчаянном положении, чувствовали себя несчастной… Именно это и вынудило вас… пойти по скользкой дорожке…

— Мне следовало бы расстаться с Бенуа… Но я не могу жить без него. Хотя мне с ним и очень тяжело… Вы ведь вернете мне его, да?

— Я сделаю все возможное и невозможное, мадам. Однако скажу вам откровенно: вероятность того, что мы найдем его живым, уже очень мала…

— Я знаю, — с болью в голосе говорит Гаэль. — Но я все-таки не теряю надежды… Пусть даже он и не захочет оставаться со мной, когда узнает, что…

— Если он вас любит, то простит. Вы ведь его прощали, разве не так?.. А теперь постарайтесь как следует отдохнуть.

— Хорошо… Спасибо вам, майор. Знаете, а Бенуа все-таки жив. Я это чувствую…

— Мы будем продолжать поиски, мадам. Мы сделаем все, что в наших силах, обещаю вам…

— Я даже представить себе не могу, что со мной будет, если он так и не появится… Я, наверное, умру.

К горлу Фабра подкатывает ком.

— Подумайте о своем сыне, мадам Лоран. Он нуждается в вас. Не забывайте об этом.

— Вы правы. До свидания, майор.

Гаэль выходит из автомобиля и медленным шагом направляется к своему опустевшему дому.

Фабр сдает назад, чтобы снова выехать на дорогу, и тут его взгляд останавливается на соседнем доме. Этот дом, если ему не изменяет память, принадлежит мадам Гишар, пожилой вдове. Ставни на окнах закрыты, из почтового ящика торчат уже не помещающиеся туда газеты. Бабуля, по-видимому, все еще в больнице. А может, уже и на том свете.

Лидия все никак не решается снова спуститься в подвал.

Ей почему-то не пришло в голову включить свет, и она сидит в полумраке на диване.

Сколько часов она сидит здесь наедине с мучающими ее вопросами? С вопросами и с лежащими в ее кармане ключами от «клетки», в которой она все еще держит своего пленника.

«Я не могу допустить, чтобы он умер. Но я также не могу допустить, чтобы меня посадили в тюрьму».

Неразрешимая дилемма, над которой Лидия бьется уже не один час.

Но ей все-таки придется сделать выбор, и чем быстрее, тем лучше.

«Или он, или я».

Орелия смотрит на нее сквозь полумрак пристальным взглядом: Лидия замечает их общую фотографию в тусклом свете неполной луны.

Только она, Лидия, способна различить, кто из запечатленных на этом снимке близняшек — Орелия, а кто — она, Лидия. Даже родители путались, глядя на своих дочерей. Они были так похожи друг на друга — и нравом, и внешностью! Но при этом они были такие разные!

После исчезновения своей сестры-близняшки Лидия осталась в этом — враждебном ей — мире совсем одна. Она оказалась к этому абсолютно не готовой, потому что они с сестрой с самого рождения всегда были вместе, всегда были вдвоем.

Поэтому после исчезновения Орелии у Лидии появилось ощущение, что от нее каким-то чудовищным образом отсекли половину. Ей стало казаться, что у нее теперь только один глаз, одно легкое, одна нога… Что у нее осталась только половина мозга и половина сердца.

Ей было от чего рухнуть в болото всевозможных неврозов и постепенно опуститься до его самых жутких глубин.

Лидия была просто не в состоянии выдержать обрушившееся на нее одиночество.

Именно поэтому она воскресила свою сестру внутри себя.

Одно тело на двоих — только и всего.

Правда, вдвоем в одном теле было уж слишком тесно. Слишком тесно для того, чтобы расти и развиваться. Слишком тесно даже для того, чтобы просто существовать.

Мысли Лидии снова возвращаются к ее пленнику, мучающемуся внизу, в подвале.

Да, он очень сильно страдает. Она об этом знает.

Да, он умрет.

Однако виновата в этом не она. Точнее, не она одна.

Когда двое пребывают в одном теле, это дает кое-какие преимущества. В допущенных ошибках виноваты они обе — а значит, ответственность каждой из них уменьшается вдвое.

Честно говоря, в данном конкретном случае есть один нюанс: Лидия влюблена в Бенуа. У нее больше нет сил убеждать себя в том, что на самом деле это не так.

Целых три месяца она следовала за ним везде и всюду, разглядывала его, почти целые сутки напролет наблюдала за его жизнью. Она досконально изучила этого мужчину… Все это время она думала только о нем, — и постепенно ее ненависть к Бенуа дополнилась страстью к нему. Ненависть и страсть неожиданно переплелись и стали неотделимы друг от друга.

А еще она провела довольно много дней в непосредственной близости от него, и между ними возникло такое понимание, какое очень редко бывает между двумя людьми.

«Никто не знает его лучше меня. Никому не удавалось настолько сблизиться с ним».

Лидия встает и направляется в подвал, хотя сама еще толком не знает, что она сейчас будет делать. Возможно, она просто посмотрит на Бенуа — вот и все.

Открыв скрипучую дверь и подойдя к лестнице, Лидия садится на верхнюю ступеньку. Она не включила в подвале освещение, однако свет висящей в коридоре лампочки проникает сюда через открытую дверь, позволяя ей — хотя и смутно — видеть Бенуа.

— Лидия? — раздается слабый голос.

— Да, я здесь.

— Лидия, пожалуйста… Мне очень плохо, я больше не могу терпеть… Я скоро подохну!

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Бен. Мне… мне кажется, что я в тебя влюбилась…

Бенуа настораживается. Впрочем, такое признание его не очень-то сильно удивляет.

— Да, я тебя люблю, — повторяет Лидия.

— Я понял. И меня это очень трогает… Но если ты любишь меня, то должна спасти мне жизнь!..

— Мне хочется это сделать… Но я боюсь… Боюсь за саму себя… Очень сильно боюсь…

Бенуа начинает лихорадочно размышлять. Как ему переубедить Лидию? Как заставить ее перебороть свой страх? Бенуа с огромным трудом встает, упирается в бетон здоровой ногой и припадает к решетке. Он видит в полумраке силуэт Лидии, сидящей в верхней части лестницы.

— Лидия, прошу тебя… Я даю честное слово, что постараюсь тебе помочь… Если ты освободишь меня, я не брошу тебя. Я знаю, как много ты перенесла, и понимаю, что именно поэтому ты так поступала. Я им все объясню.

— А может, ты меня обманываешь… Может, ты захочешь мне отомстить, захочешь отыграться на мне как можно сильнее… И я тогда всю свою оставшуюся жизнь проведу в тюрьме!

— Нет! Я клянусь тебе, что такого не будет… У тебя есть смягчающие обстоятельства…

— Тогда меня отправят в психбольницу, а это еще хуже, чем тюрьма!..

— Лидия, если я умру, мы с тобой расстанемся навсегда! — пытается использовать еще один довод Бенуа.

Он слышит, что Лидия начинает плакать.

— Я найду того, кто присылал эти лживые письма и тем самым вынудил тебя так со мной поступить… А еще я найду того мерзавца, который убил твою сестру! Я толковый полицейский, ты же знаешь…

— Знаю… Бен, прости меня!

Бенуа решает пустить в ход самое последнее из имеющегося у него оружия.

— Я тебе все прощаю, Лидия… Абсолютно все…

— Правда?

— Да… Я тебя прощаю… Открой эту дверь, прошу тебя.

— Ты обещаешь, что поможешь мне? Обещаешь?

— Я даю тебе свое честное слово, моя красавица.

«Моя красавица, моя милая, моя дорогая... Я скажу тебе все, что захочешь, только открой этот чертов замок!» — думает Бенуа.

Однако красавица все еще сомневается, стоит ли ей подвергать себя такому большому риску.

— Лидия, открой эту дверь, умоляю тебя. И вызови «скорую помощь»…

— Хорошо… Хорошо, Бен… Я тебе верю…

Сердце Бенуа екает. Неужели удалось? Ему даже не верится.

Лидия поднимается на ноги, опирается на металлические перила и еще пару секунд всматривается в своего пленника. Она словно бы ищет в его лице то прощение, о котором он только что говорил. Однако в подвале слишком темно, чтобы она могла разглядеть лицо Бенуа.

— Не бойся, Лидия, — ласково произносит Бенуа. — Я не причиню тебе никакого вреда. Иди ко мне… Ты мне нужна…

— Иду.

Вытянув правую руку, Лидия пытается найти выключатель и… случайно прикасается пальцами к оголенным проводам.

Мощный фейерверк из искр на пару секунд освещает подвал. Лидия от полученного электрического разряда отлетает назад, теряет равновесие, переваливается через низенькие перила лестницы и с надрывным криком грохается с высоты на бетонный пол…

Все это происходит буквально за несколько секунд.

За несколько секунд — не более того.

— Лидия! — орет Бенуа.

Затем, словно окаменев, он молча таращится на распростершееся на бетонном полу тело.

«Нет, только не это… Не сейчас…»

— Лидия! — снова кричит Бенуа. — Ты меня слышишь?! Пожалуйста, отзовись!

Лидия не подает ни малейших признаков жизни. Из ее приоткрытого рта течет кровь. Вдруг ее тело несколько раз вздрагивает, а затем замирает. Замирает, похоже, уже навсегда.

— Лидия! Нет! Не оставляй меня!.. Пожалуйста, не оставляй меня одного!..

Бенуа, вцепившись в решетку, чтобы не упасть, неотрывно смотрит на женское тело, лежащее всего лишь в нескольких метрах от него.

Он смотрит на разбитый в кровь затылок.

И на зажатые в правой ладони ключи.

Всего лишь за несколько секунд…

19Суббота, 1 января, час ночи

Он испробовал уже все, что только пришло ему в голову. И потратил на это свои последние силы.

Теперь ему не остается ничего, кроме как капитулировать. Капитулировать перед очевидным: ключи лежат слишком далеко и ему до них не дотянуться.

Повернувшись спиной к трупу Лидии, Бенуа ложится на пол возле непреодолимой для него решетки. Он съеживается — и от холода, и от охватившего его отчаяния.

Вскоре у него начинают стучать зубы. Он стонет от боли. От боли и от страха.

Его глаза широко открыты, и он всматривается в темноту, словно пытаясь увидеть в ней хотя бы отблеск надежды. Надежды выбраться отсюда живым.

Он опять столкнулся с мучавшим его еще с детства кошмаром.

Только теперь этот кошмар стал явью.

Его похоронили живьем.

Ему удалось кое-как доковылять до умывальника и утолить жажду. Его движения уже мало чем похожи на движения человека.

Затем он вернулся на одеяло, чтобы ждать там своей смерти.

После гибели Лидии ему остается надеяться разве что на тех людей, которые его ищут. В том, что его все еще ищут, Бенуа ни чуточки не сомневается.

Чтобы нарушить тягостную гробовую тишину, он начинает громко говорить:

— Ребята, я здесь… Найдите меня побыстрее, черт вас побери… Не дайте мне сгнить в этой конуре!

Ему отвечает лишь слабое эхо…

Бенуа укутывается в одеяло и сворачивается калачиком на полу. Его взгляд останавливается на подвальном окошке, через которое видно, как быстро сгущаются сумерки.

Еще немного — и наступит ночь.

Еще немного — и он умрет.

У него, похоже, начинается жар. Рана в плече наверняка загноилась. Она причиняет ему жуткую боль. Ему кажется, что голову иссушает жар, а тело, наоборот, вот-вот покроется льдом.

Он старается не смотреть в сторону трупа, лежащего неподалеку от него в этом проклятом подвале.

«Ну почему, черт возьми, ее угораздило свалиться с лестницы?.. И почему меня угораздило вляпаться в эту историю?.. Чем я прогневал Бога? За что он меня так сурово покарал?»

Бенуа никогда не верил в Бога, но теперь в его сознание начинают закрадываться сомнения. Чувствуя приближение смерти, он неожиданно для себя задумывается над тайнами мироздания и бытия.

Куда попадает человек, когда он пересекает самую последнюю в своей жизни черту?

И что его, Бенуа, там ждет?

«Если все эти религиозные россказни не из области фантазий, то после всего, что я в своей жизни совершил, мне предстоит попасть прямехонько в преисподнюю… Но я ведь и так уже в аду! Что со мной может произойти такого, от чего мне станет еще хуже?..»

Бенуа видит, как пол, стены, решетка, потолок постепенно растворяются в темноте.

Чтобы отогнать от себя тоску и отчаяние, он пытается думать о Гаэль и Жереми.

А еще о своих родителях.

И обо всех близких ему людях, которые сейчас переживают в связи с его исчезновением. Это приносит ему хоть какое-то утешение. Утешение от осознания, что кто-то за него переживает…

Узнав о том, что он пропал, некоторые женщины тоже, наверное, пустят слезу. Всплакнут втихаря — чтобы не увидел муж.

Ох уж эти ревнивые мужья!.. Вполне возможно, что кто-то из них и отомстил ему, Бенуа, таким вот образом. Ему отомстил кто-то из тех, кому он наставил большущие рога!

И вдруг Бенуа слышит, что где-то над его головой по дому кто-то ходит. Он слегка приподнимается, напрягает слух…

Ему, вероятно, просто померещилось.

Хотя нет, вот он опять отчетливо слышит чьи-то шаги!

Бенуа начинает орать, как сумасшедший:

— На помощь! Помогите! Я здесь, в подвале! На помощь!

Затем он снова прислушивается. Звук шагов приближается, раздается знакомый ему скрип двери…

Бенуа охватывает бешеная радость.

Ну наконец-то его мучения закончились! Ну наконец-то он отсюда выберется!

— Я здесь!

Он приподнимается, припадает к решетке и, всмотревшись в темноту, различает в верхней части лестницы чей-то силуэт. Силуэт человека, который стоит неподвижно и смотрит на него, Бенуа.

— Пожалуйста, подойдите сюда! Побыстрее! — взмаливается Бенуа. — Я сижу взаперти! Помогите мне!

Силуэт даже не шевелится.

— Меня зовут Бенуа Лоран! Я — офицер полиции!

Если бы у него было при себе служебное удостоверение с французским триколором на корочке, он стал бы им размахивать.

Однако его сигнал «SOS» наталкивается на риф равнодушия.

И тогда Бенуа догадывается.

Он догадывается, что перед ним человек, по воле которого ему суждено было оказаться здесь. Человек, присылавший Лидии анонимные письма.

К нему пришел его палач.

Окутанная полумраком фигура спускается вниз по лестнице. Бенуа изо всех сил напрягает зрение, пытаясь разглядеть лицо этого человека. Похоже, это женщина. И тут вдруг на несколько секунд его ослепляет свет внезапно включенного и направленного ему прямо в лицо фонарика.

Затем луч света скользит куда-то в сторону, и Бенуа видит, как явившийся к нему в подземелье «призрак» наклоняется над Лидией и щупает ее пульс. Это и вправду женщина, однако Бенуа по-прежнему не может рассмотреть ее лицо.

— Лидия погибла. Она свалилась с лестницы… Ключи от этой двери вон там, в ее руке… Пожалуйста, выпустите меня отсюда! Я серьезно ранен…

«Призрак» берет из ладони Лидии связку ключей, и сердце Бенуа замирает. Однако женщина почему-то бросает эту связку в дальний угол подвала. Бенуа чувствует, как у него в жилах леденеет кровь.

— Что… что вы делаете?! — восклицает он. — Умоляю вас!.. Я не совершил ничего плохого! Вы ведь не станете обрекать меня на смерть?!

Вместо ответа «призрак» снова направляет луч света прямо в лицо Бенуа.

— Кто вы? — кричит Бенуа. — Скажите, черт возьми, кто вы такая?!

Женщина, повернувшись к Бенуа спиной, подходит к стене и пишет на ней фломастером несколько слов, но Бенуа не может прочесть их из-за царящей здесь темноты. Затем она начинает подниматься вверх по лестнице.

— Нет! Не уходите! Я вас умоляю!..

Женщина уже в верхней части лестницы.

— Поговорите со мной! Объясните мне, почему вы так поступаете! Я уверен, что произошла какая-то ошибка… Объясните, по крайней мере, почему вы желаете моей смерти!

Женщина оборачивается и бросает на Бенуа последний взгляд. Бенуа охватывает ярость, ибо он понимает, что ему ничего от нее не добиться.

— Мерзавка! Если я выберусь отсюда, я разыщу тебя и снесу тебе башку! Я тебя на куски разрежу! Я с тебя кожу сдеру! Ты меня слышишь?

Раздается звук закрываемой двери. Бенуа еще некоторое время выкрикивает ругательства, а затем, обессилев, сползает на пол.

Он пребывает в полном замешательстве.

Кто это был? Кто приходил взглянуть на его агонию? Кто заколотил крышку его гроба?

Кто его так сильно ненавидит?

Кто может быть настолько безжалостным, чтобы вынести ему столь тяжкий приговор?

Смертный приговор.

Бенуа начинает громко рыдать.

Женщина, взяв в кухне ключи и выйдя на крыльцо дома, закрывает замок входной двери на два оборота. Затем она ныряет в ночную темноту и быстрым шагом устремляется к припаркованному за въездными воротами автомобилю. Ей становится зябко, и она поднимает воротник пальто. В кармане этого пальто — анонимные письма, которые она без труда разыскала в личных вещах Лидии.

В руке, облаченной в кожаную перчатку, женщина несет полиэтиленовый пакет с «доказательствами», которые Лидия хранила в металлической коробке.

Теперь уже не осталось ни единой улики.

Проходя вдоль внешней ограды, женщина на несколько секунд останавливается.

Останавливается, чтобы перекрыть кран на трубе, по которой в дом поступает вода.

Воскресенье, 2 января, 8 часов утра

Бенуа кажется, что он пришел в себя после глубокой комы.

Ему снилось, что… что кто-то сюда приходил… сюда, почти к самой решетке…

Бенуа открывает глаза и смотрит на стены, от которых несет сыростью.

Через стекло маленького окошка в подвал проникает свет. Свет, вселяющий в него надежду.

Да, солнце все еще светит для него. И он пока жив…

Бенуа поворачивает голову, и его взгляд падает на труп Лидии. Ее глаза открыты.

Жуткое зрелище.

Он приподнимает голову и невольно хмурит брови: на стене, прямо напротив «клетки», виднеется какая-то надпись.

Значит, это был не кошмарный сон. Вчера вечером сюда и в самом деле кто-то приходил.

Бенуа поднимается и, кое-как доковыляв до решетки, читает надпись.

«Ты так и не узнаешь почему».

Сейчас, должно быть, полдень, потому что в подвал через окошко заглядывает солнце. Оно словно пытается хоть немного подбодрить его.

Бенуа ковыляет к умывальнику. Ему нужно хотя бы пить воду, чтобы суметь продержаться как можно дольше.

Он открывает здоровой рукой кран, наклоняется и начинает пить.

Однако струя воды вскоре суживается, а затем и вовсе исчезает.

Бенуа становится страшно. Он открывает кран до упора. Безрезультатно.

Он цепляется за умывальник, чтобы не грохнуться на пол от охватившего его ужаса.

«Нет, только не это…»

Та женщина, получается, не оставила ему ни малейшего шанса. Но в самом ли деле это была обычная женщина? Он не уверен в этом. Он теперь вообще ни в чем не уверен.

Он делает несколько неуклюжих шагов и оказывается перед стеной — той самой, в самом верху которой находится маленькое подвальное окошко.

Отупело взглянув на это окошко, Бенуа начинает вопить:

— Почему?! Почему?! Что я такого натворил?! Черт побери, ну что я такого натворил?!

Он пытается идти вдоль стены, но, неудачно перенеся вес тела на изувеченную ногу, воет от боли и опускается на пол.

— Почему?!

Куда бы Бенуа ни обращал свой взор, повсюду он видит безрадостное зрелище.

Поэтому он решает все время смотреть на окошко. Решает не отводить от него взгляда ни на минуту.

Это его последняя связь с внешним миром. Его последний ориентир. Его последний источник света.

Благодаря этому окошку он, по крайней мере, может определять, день сейчас или ночь.

И, судя по блекнущему в окошке свету, очередной день пребывания Бенуа в аду подходит к концу.

Очередной день пребывания в чистилище, где мучают невинных людей.

Бенуа, укутавшись в одеяло, сворачивается калачиком на полу и закрывает глаза.

Возможно, он не откроет их уже никогда.

Вторник, 4 января, комиссариат полиции, 10 часов утра

Фабр заходит в комиссариат, все еще пребывая под впечатлением бурно проведенного уикенда. Он с равнодушным видом приветствует попадающихся ему навстречу сотрудников комиссариата: кому-то говорит «Доброе утро!», кому-то — «С наступившим!» или «Здравствуйте!»

Наконец он заходит в свой кабинет.

Завидев Фабра из другого конца коридора, к его кабинету тут же быстрым шагом устремляются Джамиля и Эрик.

Фабр открывает папку с материалами об исчезновении майора Лорана и начинает просматривать страницы, содержащие информацию по опросу соседей. И тут в его кабинет почти одновременно заходят Джамиля и Эрик.

Фабр, даже не поздоровавшись с ними, сразу переходит к делу.

— Я вчера звонил в больницу, — сообщает он.

Оба полицейских с непонимающим видом смотрят на него, хлопая ресницами.

— Никому даже в голову не пришло поинтересоваться, вышла ли мадам Гишар из комы, да?

— Э-э… А кто она, эта мадам Гишар? — спрашивает Джамиля.

— Соседка Лорана, — напоминает майор. — Та самая, которую мы не смогли допросить…

Джамиля и Эрик, в общем-то, помнят о ней, однако они все еще не могут понять, какая польза для проводимого ими расследования может быть получена от престарелой соседки Лорана.

— Ну и что? — спрашивает Эрик.

— А то, что эту даму уже выписали из реанимации, она прошла курс интенсивного лечения и вот уже третий день находится в кардиологическом отделении…

Заметив, что его подчиненные смотрят на него с недоумением, Фабр, тяжело вздохнув, продолжает:

— Пожилые люди частенько коротают время, сидя у окна и глазея на то, что происходит на улице. Мадам Гишар попала в больницу незадолго до исчезновения Бенуа. Однако она вполне могла заметить что-нибудь необычное в течение тех нескольких дней — или недель, — которые предшествовали тому моменту, когда у нее произошел сердечный приступ. Поэтому я считаю, что ее нужно как можно быстрее допросить!

Джамилю и Эрика, похоже, не очень впечатлила идея Фабра, и он, заметив это, недовольно ворчит:

— А что, у вас есть какие-то другие зацепки?.. Нет?.. Ну, тогда нам все-таки придется потревожить старушку. — Фабр вздыхает. — Ладно, не переживайте, я ее и сам допрошу. Сразу после обеда.

Сегодня утром Бенуа смог выпить немного воды.

Точнее, той влаги, которая стекает по сырым стенам его «клетки».

А еще в этой забытой богом дыре кроме него и Лидии теперь появился и кое-кто еще.

Проснувшись рано утром, Бенуа заметил по другую сторону решетки крысу. Она обнюхивала труп Лидии. Бенуа громко вскрикнул, и этого хватило, чтобы прогнать крысу прочь.

Как она сумела пробраться в это противоатомное убежище? Об этом Бенуа остается только догадываться. Впрочем, он не имел возможности осмотреть весь подвал, а стало быть, где-то, вероятно, есть лаз, о котором он не знает.

Эта крыса здесь наверняка не одна, есть и другие. Крысы ведь, как известно, животные коллективные.

Глядя вслед метнувшемуся куда-то в темноту грызуну, приходившему сюда в поисках пищи, Бенуа ужасается только что пришедшей в голову мысли: если бы ему удалось схватить эту крысу, он мог бы ее съесть.

Из цивилизованного человека он, похоже, превращается в первобытного дикаря. Медленно, но верно.

Скоро он, по всей видимости, начнет подумывать о том, как бы ему слопать Лидию. Хорошо, что он не может до нее дотянуться…

Нет, он все-таки еще не дошел до такой степени дикости…

И надеется, что никогда до нее не дойдет, в том числе и в мыслях.

Его вытащат отсюда еще до того, как он превратится в дикаря.

Или он умрет еще до того, как одичает.

Он, честно говоря, даже готов наложить на себя руки… Но как?

Погода сегодня пасмурная. На небе нет солнца, и, стало быть, некому возвестить о наступающем времени обеда — обеда, которого у него все равно не будет.

Он заставляет себя совершать движения — шевелит здоровой рукой и пока здоровой ногой.

И вдруг ему в голову приходит еще одна невеселая мысль.

«Как я буду выглядеть, когда они меня найдут? Грязный, небритый, похудевший килограммов на десять… Если Гаэль увидит меня в таком жутком состоянии, она тут же меня разлюбит… А мой сын наверняка очень сильно испугается…»

Странно, что его это волнует.

Странно, потому что, когда его найдут, от него, вполне возможно, останется только один скелет.

И тогда ему уж точно будет наплевать на свой внешний вид.

Лечебный центр Сен-Жак в Безансоне, кардиологическое отделение, 13 часов 30 минут

Как и большинство людей, Огюст Фабр — будучи к тому же ипохондриком — не испытывает особой радости от посещения больниц.

На всякий случай он заходит к главному врачу, низкорослому тщедушному мужчине с надменным выражением лица и сварливым характером, и просит у него разрешения допросить мадам Гишар, недавно перенесшую инфаркт миокарда. «Двадцать минут, не больше», — постановляет чванливый коротышка.

Фабр отправляется на поиски палаты № 307. При этом он старается не делать глубоких вдохов, чтобы не мучить свои легкие неприятными больничными запахами, которые настолько пропитали все помещения, что избавиться от них не помогает даже регулярное проветривание… Если бы он, Фабр, был понаглее, то попросил бы у главврача одну из его марлевых масок!

Подойдя наконец к нужной ему двери, Фабр легонько стучит в нее, но не получает никакого ответа. Это неудивительно: он слышит через дверь, что телевизор в палате включен почти на полную громкость. Сейчас как раз идет фильм «Огни любви» — бесконечный телесериал, который, наверное, прекратят показывать только в том случае, если начнется ядерная мировая война.

Так и не дождавшись ответа, Фабр открывает дверь и заходит в палату. В ней лежат на кроватях две старушки, которые смотрят, не отрываясь, на экран телевизора. Они далеко не сразу переводят взгляд своих маленьких колких глаз на незнакомца, осмелившегося вторгнуться на их территорию в весьма неподходящий момент.

— Добрый день. Извините, что я вас отвлекаю… Мне нужна мадам Гишар…

Старушка, лежащая на кровати, которая стоит у окна, слегка приподнимается:

— Это я…

Фабр, вежливо улыбаясь, подходит к ней и показывает ей свое удостоверение, на корочке которого красуется, бросаясь в глаза, национальный французский триколор.

— Добрый день, мадам. Я — майор Огюст Фабр из судебной полиции…

По выражению лица старушки Фабр догадывается, что она не расслышала того, что он сказал. Ему, конечно, трудно соперничать с громогласным телевизором, но он все же пытается это делать и повторяет то, что только что произнес, но уже гораздо громче.

— Из полиции?

— Да, мадам… Но вы не переживайте, не произошло ничего ужасного…

— А-а…

— Кстати, а не могли бы вы уменьшить громкость? Мне нужно с вами поговорить…

Не получив на свою просьбу никакого ответа, Фабр сам берет пульт дистанционного управления и уменьшает громкость, так что старушки не слышат слов, которые в этот момент произносит с экрана юная блондиночка.

Святотатство.

Старушка, лежащая на второй кровати, бросает на полицейского испепеляющий взгляд. Фабр делает вид, что не замечает ее недовольства, кладет пульт в безопасное место и присаживается на пластиковый стул.

— Итак, мадам, я пришел поговорить с вами о Бенуа Лоране, вашем соседе…

— О моем соседе? А что он натворил?

— Он исчез, мадам.

— Исчез? — удивляется мадам Гишар. — Что значит исчез? Может, его убили?

— Про это нам пока ничего не известно. Он просто исчез. Никто не знает, где он находится… Возможно, его похитили, но какой-либо конкретной информации на этот счет у нас нет…

— Значит, Лоран… А давно он исчез?

— Тринадцатого декабря.

Старушка делает в уме какие-то вычисления и, судя по выражению ее лица, приходит к выводу, что этот полицейский в вельветовых брюках не очень-то торопился со своим расследованием.

— Так вы решили, что он находится здесь, под моей кроватью? — вдруг ехидно спрашивает она.

Фабр, растерявшись от такого выпада, несколько секунд сидит молча.

— Конечно нет, — наконец говорит он. — Я просто хотел поинтересоваться, не замечали ли вы чего-нибудь необычного в районе, в котором живете, и, в частности, возле дома ваших соседей…

— Тринадцатого декабря я была уже здесь, — напоминает мадам Гишар.

— Я знаю…

Лежащая на второй кровати старушка, решив, что разговор ее соседки по палате с полицейским интереснее, чем телесериал, уже без тени стеснения слушает в оба уха.

— Может быть, вы заметили каких-нибудь подозрительных людей еще до того, как вас отвезли в больницу?..

Мадам Гишар на несколько секунд задумывается.

— Теперь, когда вы задали мне такой вопрос, я вспомнила…

— Что вы вспомнили? — с надеждой в голосе спрашивает Фабр, доставая блокнот и авторучку.

— Я прогуливалась с Горацием…

— С Горацием? А кто это?

— Это мой песик!

— A-а, понятно… Извините. Пожалуйста, продолжайте…

— Я вышла на улицу с Горацием и снова увидела эту женщину…

— Какую женщину?

— Женщину, которую я до этого уже несколько раз видела возле их дома… Мне показалось странным, что она все время находилась в своей машине… Как будто она кого-то ждала… или за кем-то следила. Один раз я даже видела через окно, как она наблюдала за домом моих соседей в бинокль!

Фабр настораживается. Ну наконец у него появилась хоть какая-то зацепка!

— А вы не могли бы рассказать о ней поподробнее? Как она выглядит?

— Я видела ее вблизи только один раз — в то утро, когда прогуливалась с Горацием… Это была красивая молодая женщина с длинными волнистыми рыжими волосами. Ей явно не понравилось, что я на нее внимательно посмотрела. Поэтому она тут же завела мотор и уехала…

— Итак, вы несколько раз видели эту женщину на вашей улице и утверждаете, что она следила за домом Бенуа Лорана, да?

— Именно так, господин комиссар.

— Я не комиссар, — скромно возражает Фабр. — Зачем, по-вашему, она это делала?

— А откуда мне знать?.. Хотя вообще-то этот парнишка, он немного…

— Немного что?

— У меня, знаете ли, сложилось впечатление, что он весьма неравнодушен к женскому полу…

— A-а, понятно! — кивает Фабр, улыбаясь. — И на основании чего у вас сложилось такое впечатление?

— Я несколько раз видела, как он приводил к себе домой женщин, когда Гаэль находилась в отъезде. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду…

Фабр мысленно констатирует, что он был прав: старушка, сидящая у окна, легко заменит целый арсенал камер наблюдения!

— Вы хотите сказать, что он изменял своей жене?

— Ну что вы, я об этом ничего не знаю! Я ведь вам не говорила, что…

— Хм… А эту молодую женщину Лоран приводил к себе домой, когда там не было Гаэль? Вы их когда-нибудь видели вместе?

— Нет, никогда.

— Это, стало быть, не какая-то из его любовниц?

Старушка пожимает плечами.

— Ладно… А не могли бы вы вспомнить какую-либо отличительную примету, по которой я смог бы узнать эту женщину? Сколько ей, по-вашему, лет?

— Ей, наверное, лет двадцать с чем-то… Но не больше двадцати пяти…

— Прекрасно, уже хоть что-то проясняется! А еще какие-нибудь приметы?

Старушка открывает ящик своей прикроватной тумбочки и достает оттуда пакетик с медовыми конфетками.

— Доктор мне их запретил, ну да ладно… — шепчет она. — Хотите конфету, комиссар?

— Нет, спасибо… Какие еще особенности вы заметили у этой рыжеволосой красавицы?

— Никаких. Но я, если хотите, могу рассказать вам о ее машине…

Фабр расплывается в широкой улыбке.

— У нее была белая машина…

«Ну, от этой информации толку мало», — думает Фабр.

— А какой марки? — спрашивает он.

— О! Я, знаете ли, так и не научилась водить машину и совсем не разбираюсь в автомобилях… Я могу только сказать, что у нее была маленькая белая машина.

Фабр разочарованно вздыхает.

— Но если вам нужно, я могу назвать ее номерной знак…

Фабр не верит своим ушам. Еще немного — и он расцелует эту старушку!

— Вы помните номер ее машины?

— Помню, но не весь… В этом номере была одна забавная особенность: он заканчивался на VQ 25… Мне тогда пришел в голову стишок: «Вэ-ку двадцать пять, вижу я ее опять»… Поэтому мне и запомнились эти буквы и цифры.

— Что-нибудь еще?

— Нет, больше я ничего не помню… Бедняжка Гаэль, она теперь, должно быть, чувствует себя очень одинокой! Это большое несчастье…

— Мы сделаем все возможное, чтобы найти Бенуа Лорана, — уверяет Фабр, поднимаясь с пластикового стула.

— Как бы там ни было, мы живем в жуткое время…

— Вы мне очень помогли, мадам Гишар. Я вам бесконечно благодарен…

— Не стоит благодарности, господин комиссар! Когда можно чем-то помочь полиции, я всегда это делаю…

Не успел Фабр выйти из палаты и закрыть за собой дверь, как до него снова донеслись громогласные реплики героев сериала «Огни любви».

Комиссариат полиции, 16 часов 30 минут

Фабр дает распоряжение, чтобы вся его бригада собралась в конференц-зале. Он сидит там и, поглядывая на часы, ждет, когда подтянутся опоздавшие.

Наконец вся бригада в сборе и он может рассказать своим подчиненным о том, что ему удалось узнать. Он прокашливается.

— Я ездил в больницу и допросил там мадам Гишар, соседку Лорана. Она мне рассказала кое-что очень интересное…

Собравшиеся в зале полицейские открывают от удивления рты. Тут же забыв о Моретти, они снова переключают свое внимание на дело об исчезновении их коллеги.

— Судя по тому, что она мне рассказала, некая молодая женщина следила за домом Лорана в течение нескольких недель.

— Молодая женщина? — удивляется Торез.

— Да… Возраст этой женщины — между двадцатью и двадцатью пятью годами, у нее длинные рыжие волосы. Она ездит на маленьком белом автомобиле, номер которого заканчивается на VQ 25…

— Такой номер выдали явно не вчера! — перебивает Фабра Джамиля.

— Верно, — поддакивает Эрик, — тарантасу с таким номером как минимум лет десять!

— Нужно как можно быстрее выяснить, что это за таинственная женщина на белом автомобиле… и разыскать ее, — ставит задачу Фабр.

— А может, это просто какая-нибудь из воздыхательниц Лорана? — вырывается у одного из полицейских.

— Вполне возможно, — соглашается Фабр. — Но на данный момент это наша единственная зацепка.

— Заметьте, известна только часть номера, поэтому нам будет не так-то просто выяснить, что это за машина, — говорит Джамиля и сокрушенно качает головой. — Придется перебрать огромное количество автомобилей!

— Да, но поскольку мы знаем, как выглядит владелица этой машины, круг поиска существенно сужается…

— При условии что эта женщина ездит на собственном автомобиле!

Последняя реплика Джамили отнюдь не добавляет присутствующим оптимизма. Работа, похоже, и в самом деле предстоит огромная.

— Бросьте все то, чем вы сейчас занимаетесь, — приказывает Фабр. — Я хочу, чтобы мы все дружно занялись поисками этой машины…

— Я мог бы привлечь к работе и тех, кто сейчас находится в отпуске, — предлагает Торез.

— Хорошая мысль, лейтенант!.. Думаю, мне нет необходимости напоминать, что майор Лоран исчез более двадцати дней назад… Поэтому нам нужно пошевеливаться! Найдите мне эту молодую женщину. И побыстрее.

Наступает вечер.

Вечер, за которым Бенуа ждет самое мучительное время суток — бесконечно долгая ночь… Ночь для пленника — это тьма, кусающая его своими смертоносными зубами, и поэтому любая из ночей может оказаться для Бенуа последней.

У него усиливается жар, а температура в подвале, наоборот, с каждыми сутками все больше понижается. Это неудивительно: ведь теперь дом никто не отапливает, и в нем становится все холоднее и холоднее.

Боли в теле Бенуа не дают ему ни малейшей передышки: болит уже начавшая гнить рана в плече, болят переломанные пальцы руки, болит изувеченная нога…

Но боль — это еще не самое худшее.

И голод — это еще не самое худшее.

И жажда.

Самое худшее — это ядовитая тишина, которая гложет его душу и тело. Тишина, в которой он растворяется с каждым прошедшим днем. Эта тишина постепенно просачивается в его мозг, заполняя пробелы, возникшие под воздействием охватывающего его отчаяния.

Да, сильнее всего Бенуа мучает эта жуткая тишина… А еще — одиночество, которое тянет его рассудок в какие-то неведомые миры.

Тишина и одиночество в конце концов поглотят его, и он окажется в их ужасной утробе.

Он скоро переступит последнюю черту, за которой человек перестает быть человеком. Бенуа уже чувствует это.

Похоже, он скоро сойдет с ума.

20Среда, 5 января, комиссариат полиции, 8 часов 30 минут

Большинство из подчиненных Фабра уже вовсю принялись за работу.

Список автомобилей, которые нужно проверить, действительно огромен, и поэтому работы у всех по горло.

По поводу каждого автомобиля необходимо позвонить владельцу, а в наиболее подозрительных случаях приходится даже ехать к хозяину, чтобы взглянуть на его автомобиль.

Фабр активно руководит своей бригадой и обобщает собираемую информацию. По расчетам майора, потребуется несколько дней, прежде чем его людям удастся разыскать таинственную рыжеволосую женщину, являющуюся ключом к разгадке тайны исчезновения Лорана.

Фабру не хочется даже думать о том, что и эта версия может завести его и других полицейских в тупик.

Он горит желанием лично познакомиться с майором Лораном, на поиски которого им потрачено целых три недели!

Познакомиться с Бенуа Лораном — живым и невредимым — было бы сейчас для него самой большой наградой…

Похоже, что он опять выстоял. Пережил еще одну ночь.

Сумел не подохнуть от укусов тьмы.

Его это даже удивляет. Он никак не ожидал, что окажется таким живучим.

Он представляет себе заголовки местных ежедневных газет: «Бенуа Лоран — настоящий герой», «Супермен, сумевший выжить в аду»…

Глядя на подвальное окошко, Бенуа мечтательно улыбается.

Но вдруг улыбка исчезает с его лица, и он начинает горько плакать.

Нет, в газетах напишут совсем другое. Напишут, что Бенуа Лоран был бездарным полицейским, не сумевшим обхитрить чокнутую молодую женщину… которая заманила его в ловушку как последнего дурака.

И которая сгноила его в грязном подвале с сырыми стенами. Напишут также, что его тело нашли в этом подвале уже разложившимся и покрытым плесенью…

От рыданий у Бенуа сотрясается грудь, а левая ладонь судорожно сжимается, словно он пытается схватить пустоту, окружающую его подобно стае голодных волков.

Ему ужасно действует на нервы труп, лежащий где-то у него за спиной по ту сторону решетки. Труп с открытыми глазами, непрерывно наблюдающими за ним с того света. Очень скоро от этого трупа начнет вонять мертвечиной.

Детские кошмары о том, что его похоронили заживо, — это всего лишь наивные страшилки по сравнению с тем, что ему приходится переносить сейчас.

Нет, ему уже никогда не стать героем.

Лейтенант Эрик Торез поднимается на второй этаж пешком.

Он направляется к некоей Лидии Эноден, двадцати шести лет от роду, владелице автомобиля «клио» белого цвета, зарегистрированного под номером 1336 VQ 25.

Эрику так надоело заниматься нудной бумажной работой, что он вызвался поехать взглянуть на физиономию и цвет волос этой молодой женщины, тем более что связаться с ней по телефону ему не удалось.

Он нажимает на дверной звонок и терпеливо ждет. Нет ответа. Тогда он громко тарабанит кулаком в дверь. Тоже безрезультатно.

Впрочем, этого и следовало ожидать: сейчас только середина рабочего дня, а значит, он притащился сюда совершенно напрасно!

Но тут вдруг дверь соседней квартиры открывается, и на пороге появляется пожилой мужчина, явно пенсионер. У него такой вид, как будто стук в соседнюю дверь нарушил его послеобеденный сон. Он сердито смотрит на нежданного гостя.

— Что вам здесь нужно? — угрюмо спрашивает он.

— Добрый день, мсье…

Эрик сразу же пытается настроить разговор на позитивный лад и поспешно объясняет, что он — не взломщик, не агент службы ремонта неисправных пылесосов и не свидетель Иеговы. Он — всего лишь благонамеренный полицейский.

— Вы ищете мадемуазель Эноден?

— От вас ничего не утаишь! — Эрик льстиво улыбается. — В каком часу она обычно возвращается?

— Ни в каком! Она уже давным-давно сюда не приходит!

— В самом деле? А почему?

— Она не живет здесь вот уже несколько месяцев… Она, правда, время от времени заглядывает сюда, чтобы забрать почту, но…

— А вы не скажете, где я мог бы найти ее?

— Нет, она мне не докладывала, куда именно соизволила переехать!

— А вы хорошо знаете мадемуазель Эноден?

— Нет, не очень. Она… она немного того.

— Что значит «немного того»?

— Да я не могу толком объяснить… Она просто какая-то странная — вот и все!

— А как она выглядит?

На лице угрюмого пенсионера вдруг появляется похотливая улыбка.

— Она довольно смазливая, мсье! Можно сказать, красотка!

— А что еще характерного в ее внешности?

— Она высокая, с красивыми длинными волосами…

— Какого цвета?

— Рыжего, мсье!

Эрик вздрагивает.

— Вы в этом уверены? — спрашивает он.

Дурацкий, конечно, вопрос.

— Ну разумеется, уверен! — обиженно бурчит пенсионер. — За кого вы меня принимаете? Я хоть и в очках, но пока еще не слепой!

— Да-да, безусловно… Вы не могли бы рассказать о ней что-нибудь еще?

— А что вам от нее нужно? — подозрительным тоном спрашивает пенсионер.

— Нам необходимо допросить ее в качестве свидетеля…

— А-а…

— Чем она вообще занимается?

— Она, насколько мне известно, работает в мэрии…

— В мэрии?

— Да, именно там.

— Хорошо. Я благодарю вас за вашу помощь, мсье.

Лейтенант спускается по лестнице, прыгая через три ступеньки. Он садится в свой служебный автомобиль и хватает радиопередатчик.

А ведь ему, Эрику, раньше никогда не везло…

Комиссариат полиции, 16 часов

Фабр собирает на совещание своих ближайших коллег. Эрик Торез сияет так, как будто выиграл суперприз в лотерею. Джамиля Фасани, наоборот, настроена пессимистически относительно данного расследования.

— Я только что звонил в муниципалитет, — сообщает майор. — Лидия Эноден не появляется там уже несколько месяцев… Судя по информации, которую я получил из отдела кадров, эта особа с прошлого лета находится в долговременном отпуске по болезни…

— Выходит, мы ее вряд ли найдем, — вздыхает Джамиля.

— Я еще не закончил, — возражает Фабр. — Я позвонил ее родителям. Они живут в Биаррице… К сожалению, их не оказалось дома, но я оставил на автоответчике сообщение. Надеюсь, они смогут рассказать нам, где находится их дочь… Я указал в сообщении номер своего мобильного телефона и попросил стариков срочно позвонить мне — в любое время суток.

— Если она сейчас живет в Биаррице, то мы опять можем угодить в тупик, — говорит Джамиля.

— Что за пораженческие настроения?! — упрекает ее майор. — Мне лично кажется, хотя я и сам не знаю почему, что мы на верном пути! Мне хотелось бы, чтобы вы допросили ее коллег по работе… Это необходимо сделать побыстрее, пока еще не закончился рабочий день и они не разошлись по домам.

Эрик смотрит на часы.

— Да сейчас уже и так…

— Вы что, хотите увильнуть от этой работы? — возмущается Фабр. — Делайте, что я говорю! И не забывайте: нам дорога каждая минута…

Каждая минута становится вечностью.

Бенуа с самого утра почти не двигается. Он только иногда шевелит пальцами ноги или губами.

По ту сторону грязного стекла подвального окошка уже начинает темнеть. Бенуа кажется, что целые легионы демонов готовятся к вторжению к нему в подвал. Они, наверное, предвкушают, что на этот раз им точно удастся заграбастать вконец обессилевшую жертву.

Вдруг Бенуа замечает между прутьями решетки усатую крысиную мордочку. Это та же самая крыса или уже другая? Как бы там ни было, она пока еще не решается совать нос к нему, в его «клетку».

Вот ведь хитрое животное! Уж оно-то не позволит заманить себя в ловушку…

Бенуа заставляет себя переместиться немного ближе к решетке, чтобы отпугнуть грызуна и не дать ему подойти к трупу. Поскольку у него больше нет сил кричать, он стучит кулаком по полу.

Крыса бросается наутек.

«Ну хоть кто-то меня еще боится, — уныло думает Бенуа. — Боится жалкой развалины, в которую я превратился!»

Дрожа от холода, он поправляет одеяло на том, что осталось от его некогда цветущего тела.

Однако если он чувствует холод и испытывает боль, значит, он все еще жив.

Лечебный центр Сен-Жак, 17 часов

Она направляется в палату № 14. Она могла бы найти ее с закрытыми глазами, потому что маршрут ей очень хорошо знаком.

До боли знаком.

Войдя в палату, она закрывает за собой дверь и подходит к кровати.

— Добрый вечер, моя дорогая…

Она, конечно же, не получает никакого ответа.

Она садится в кресло и с любовью смотрит на бесстрастное лицо девушки. Затем она берет руку больной в свою, целует ее и начинает тихонько разговаривать.

Она приходит к своей дочери каждый вечер.

— Знаешь, Манон, сегодня между полуднем и двумя часами дня я пробежалась ради интереса по магазинам. Там сейчас распродажа! И я купила тебе красивенькую футболку… Я уверена, что она тебе понравится! Сейчас, конечно, не сезон, но зато ты сможешь носить ее этим летом. Она тебе подойдет, вот увидишь!

Девушка, лежащая под дыхательным аппаратом, не возражает.

— В магазинах — настоящее столпотворение!..

В палату, святотатственно прерывая разговор матери с дочерью, заходит медсестра. Она пришла заменить перфузионный раствор у пациентки.

— Добрый вечер, Эмма…

— Добрый вечер, доктор Вальдек, — вежливо отвечает облаченная в белоснежный халат медсестра.

Больше она, однако, ничего не говорит. Да и что можно сказать безутешной матери, которая уже в течение нескольких месяцев приходит сюда в ожидании невозможного?

Медсестра уходит, и Нина снова касается руки дочери. Затем она наклоняется и, приблизив свое лицо к ее лицу, шепчет:

— Знаешь, моя дорогая, мне необходимо тебе кое-что рассказать…

На ее глаза наворачиваются слезы.

— Этот мерзавец уже никогда не причинит никому зла… Он скоро исчезнет… Исчезнет навсегда!

Столь грандиозная новость не находит себе пути ни в бездействующий мозг Манон, ни тем более в ее сердце, которое продолжает биться лишь благодаря какому-то жуткому на вид аппарату.

Сердце, которое когда-то билось чересчур сильно и быстро при одной только мысли о мужчине, оказавшемся безжалостным чудовищем.

Мужчине, который ею овладел — овладел во всех смыслах этого слова, — а затем швырнул ее в большую кучу своих охотничьих трофеев.

Хрупкое сердце девятнадцатилетней студентки не вынесло охватившего ее волнения, когда она узнала, что ее любовь решительно и навсегда отвергли.

Но этот мужчина больше не будет безобразничать. Он уже никогда не разобьет женское сердце и не превратит в кошмар жизнь другого человека. Он, правда, не знает, что соблазненная и отвергнутая им юная девушка, будучи не в силах побороть в себе страсть к нему, выпрыгнула прошлой весной в окно. И он об этом никогда не узнает.

— Теперь мне пора идти, — шепчет Нина дочери, волею судьбы превратившейся в поломанную куклу, и целует ее в лоб. — У меня сегодня вечером еще два пациента… Но я приду завтра. И завтра, моя дорогая, ты наконец-таки откроешь глаза… Договорились?

«Завтра ты откроешь глаза и увидишь мир, избавленный от негодяя, из-за которого ты лежишь здесь…»

Мольба матери.

Мольба убийцы.

Вальдек выходит из больницы и садится в машину.

«Этот мерзавец Лоран уже, наверное, подох», — думает она.

Впрочем, она предпочла бы, чтобы он все еще мучился в том сыром подвале. И чтобы он страдал как можно дольше — до тех пор, пока Манон не возвратится в мир живых.

«Нет, ты никогда не узнаешь, почему туда попал, и это будет для тебя самым суровым из всех наказаний… Ты понесешь это наказание за то, что украл у меня мою дочь, мою невинную малышку. За то, что ты соблазнил мою девочку, а затем выбросил ее на свалку и занялся следующей жертвой».

Нина притормаживает свой «мерседес», увидев впереди на перекрестке красный сигнал светофора.

Для нее этот сигнал — кровавое пятно посреди прозрачной соленой жидкости, скапливающейся в глазах.

«Да, ты заслужил эту ужасную участь. Заслужил, чтобы подохнуть в подземелье… Я в этом уверена, потому что знаю, кто ты такой. Я знаю, что скрывается под твоей ослепительной улыбкой, под твоим бархатным взглядом. Я знаю, какие гнусности таятся в твоем черством сердце…. Манон ушла не молча — пусть даже она и ничего не сказала. Все было записано — черным по белому. Она запечатлела на бумаге и свой безудержный восторг, и свою невыносимую боль… Она поднялась очень высоко, а затем рухнула с этой высоты в пропасть… И разбилась насмерть. Хотя и осталась живой… Все это она должна была рассказать мне, ее матери, однако бедняжка решила оставить свое счастье и свое горе при себе».

Нина снова давит на педаль газа, судорожно сжимая руками руль. Текущие из глаз слезы, смывая с ресниц тушь, оставляют черные следы на ее ледяных щеках.

«Манон, почему ты ничего не рассказала, когда еще можно было спасти тебя? Я ведь могла помочь тебе… А может, я просто была не способна тебя услышать — услышать твое молчание и понять смысл твоей странной задумчивости? И это я, целыми днями слушающая других людей и вникающая в их душевные проблемы!.. Я бы тебе все объяснила. Объяснила бы, что раны от неразделенной любви никогда не заживают. Раны от неразделенной любви и от унижения. Ты ведь отдала наиболее ценное из того, что у тебя было, а в ответ получила издевательство и презрение. Такие раны не заживают. Однако жизнь со временем все равно налаживается. Как в свое время удалось наладить свою жизнь после перенесенного удара и мне. Я наладила ее, сконцентрировавшись на одном-единственном замысле, на одной-единственной любви, на одной-единственной надежде. На тебе… Я сделала это после того, как твой мерзавец отец бросил нас еще до твоего рождения… Он и вправду был мерзавцем, твой отец. Он поиграл со мной точно так же, как Лоран играл со своими жертвами. Как Лоран поиграл с тобой… И я абсолютно уверена, что человек, который получает удовольствие, заставляя страдать других людей, не заслуживает того, чтобы жить… Одно убийство — две мести».

Нина заезжает на подземную стоянку.

Она вспоминает о Лидии, и ее сердце снова сжимается.

Однако на каждой, даже самой маленькой, войне бывают невинные жертвы. Так называемые сопутствующие потери. Они неизбежны.

Кроме того, Лидия сильно страдала. Теперь же она избавилась от всех своих неврозов.

Нина, глядя в зеркало заднего вида, подправляет макияж. Перерыв в сегодняшнем рабочем дне подошел к концу, и ее опять ждет работа. Дежурящая у телефона секретарша наконец-то сможет уйти домой. Нина, кивнув секретарше, заходит в комнату ожидания, укрывшись, словно щитом, фальшивой улыбкой.

— Добрый вечер, Жоашим! Прошу прощения за опоздание… Ну что, начнем?

Она ведет пациента в свой просторный кабинет и садится на диван.

— Как вы себя чувствуете, Жоашим?

— Вполне сносно, доктор… Давайте обойдемся сегодня без гипноза, хорошо? Мне что-то не очень хочется…

— Конечно. Сегодня мы просто поговорим. Кроме того, я считаю, что гипноз нам больше не понадобится. Вы, по-моему, уже рассказали обо всем, что мне необходимо было знать… Я имею в виду, обо всем том, что нужно знать психиатру, чтобы заниматься вашим лечением…

Фабр выжидающе смотрит на телефон.

— Черт бы их побрал! Ну почему эти балбесы мне не звонят?

Он записал на автоответчик уже четыре сообщения и на всякий случай звонит на их домашний телефон каждые полчаса. Он даже знает наизусть слова, которые говорит их автоответчик!

В дверях его кабинета появляется лейтенант Торез.

— Есть какие-нибудь новости, майор?

Фабр отрицательно качает головой.

— Надеюсь, они не уехали в Австралию!

— А как дела у вас? Вы что-нибудь узнали в мэрии?

— Мне удалось поговорить с несколькими людьми, которые знакомы с Лидией Эноден… Судя по их словам, это довольно странная женщина! По всей видимости, это связано с тем, что ей довелось пережить душевную травму…

— Душевную травму? Какую именно?

— Ее сестра-близняшка по имени Орелия исчезла в возрасте одиннадцати лет… В начале 1990 года. Ее тело так и не нашли. Скорее всего, девочку похитили. Вероятно, чтобы изнасиловать и затем убить…

Фабр вздыхает и усаживается в свое кресло.

— Все это мне ни о чем не говорит… А нельзя ли разузнать о том трагическом случае поподробнее?

— Можно… Он, кстати, произошел неподалеку отсюда…

Департаментская дорога № 76, между коммунами Фрезан и Ран, 20 часов 30 минут

— Какая-то жуткая глухомань! — недовольно восклицает Фабр.

— Да уж, — соглашается Торез. — Но мне кажется, что мы вот-вот приедем…

Они ищут дом по адресу, записанному в личном деле Лидии Эноден. Дом, в котором жили две сестры и их родители в то время, когда произошла трагедия.

Окружающая этот дом местность выглядит пустынной, мрачной и неприветливой. Полицейские едут по лесу, который сейчас, зимним вечером, кажется еще более зловещим.

«Настоящий северный полюс, только с деревьями», — думает Фабр, дрожа от холода в своей куртке-ветровке с капюшоном.

Наконец они останавливаются перед старыми воротами из кованого железа. За ними — богом забытый особнячок. Жилище отшельника.

На воротах нет никакого звонка, но они не заперты. Полицейские проходят через них и оказываются в погруженном в темноту саду, за которым, судя по всему, уже много лет никто не ухаживал. Сильный ветер нагоняет прямо-таки арктический холод.

— Тут, похоже, никто не живет, — сокрушенно констатирует Торез.

— Но мы все равно туда зайдем. Хотя, признаться, здесь так жутко, что у меня аж мурашки по коже…

Они стучат в дверь дома. Стучат несколько раз. Безрезультатно.

— Думаю, мы притащились сюда совершенно напрасно, — вздыхая, говорит майор.

— К сожалению… Будем надеяться, что родители этой женщины позвонят нам хотя бы завтра…

Полицейские разворачиваются и идут обратно к машине. Громкие завывания ветра не позволяют им услышать отчаянные призывы о помощи, доносящиеся из подвала.

Бенуа все еще прислушивается. Однако он уже не слышит ничего, кроме жалобных стонов ветра.

Ему, видимо, просто почудилось, что кто-то сильно тарабанил во входную дверь.

Да, это, конечно, была звуковая галлюцинация. Злая шутка, которую сыграли с ним леденящие кровь порывы ветра.

Получается, что он совершенно напрасно тратил свои силы на крики о помощи.

Очень жаль.

Бенуа лежит и смотрит куда-то в пустоту. Часами. Часами, которые уже потеряли всякий смысл.

Ему кажется, что он висит на краю пропасти, цепляясь пальцами за выступы скалы и стараясь найти опору ногами. Но его ноги все время соскальзывают.

Однако Бенуа не сдается и упорно пытается не свалиться в пропасть.

«Меня зовут Бенуа Лоран, я — офицер полиции. Мне… скоро будет тридцать пять лет… Меня зовут Бенуа Лоран, я…»

Он срывается и летит вниз, но летит бесконечно долго. Он не может долететь до дна, потому что дна попросту не существует.

Еще Бенуа кажется, что он стремительно вращается, словно спутник, вокруг черной дыры, которая постепенно притягивает его все ближе и ближе к себе. Эта черная дыра очень скоро его проглотит.

И вдруг Бенуа громко кричит. Все его тело, от головы до ног, напряжено: он видит, что Лидия поднимается с пола и подходит к решетке. Ее лицо уже превратилось в месиво полусгнившей плоти. Гнусное зрелище, от которого Бенуа пытается укрыться под своим одеялом.

— Нет! Не трогай меня! Не трогай меня!

Несчастный лихорадочно отбивается здоровой рукой от восставшей из мертвых мучительницы, которую только он один и способен увидеть.

Бенуа отталкивает ее руку, пытающуюся его схватить. Руку, прикосновение которой только он один и способен почувствовать.

Он зовет на помощь. Зовет на помощь свою мать.

Он кричит до тех пор, пока у него не пропадает голос.

Четверг, 6 января, лесной массив Шо, 7 часов утра

Жоашим сжимает в своей руке один-единственный цветок.

Уже рассвело, и он без труда находит нужное место. Этот лес он знает как свои пять пальцев.

Сегодня — годовщина Орелии.

Это был последний из его ангелочков. Это была последняя добыча сидевшего в нем неистового голодного зверя, который затем уснул и с тех пор ни разу не просыпался. Не просыпался благодаря огромному количеству медикаментов…

«Ну вот я почти и пришел», — думает Жоашим.

Он никогда не забывает, где именно находится та или иная могилка, которую он когда-то вырыл своими собственными руками.

Еще несколько шагов — и Жоашим оказывается возле невидимого надгробия. И тут вдруг он на несколько секунд ошеломленно замирает, словно превращается в каменное изваяние, стоящее среди деревьев. Сердце сжимается от охватившего его ужаса.

Кто-то осмелился осквернить могилку его драгоценного маленького ангелочка… В этом не может быть никаких сомнений: кто-то совсем недавно перерыл на могилке всю землю. Хотя эта земля потом, скорее всего, снова была утрамбована и ее поверхность даже успело прихватить инеем, он отчетливо видит, что в ней кто-то ковырялся.

Он не может ошибиться — как не может ошибиться и в том, что Орелия похоронена именно здесь.

Да, именно на этом месте, между двумя величественными деревьями, возвышающимися возле причудливого по форме валуна, Орелия навсегда распрощалась с небом и со звездами.

Его пальцы выпускают цветок, и тот падает на побелевшую от инея землю.

Жоашим опускается на колени и прикасается дрожащей рукой к месту, на котором он когда-то совершил преступление.

В течение нескольких долгих минут он стоит на коленях, потрясенный тем, что здесь недавно побывал кто-то другой…

И вдруг негромкий звук, раздавшийся за спиной, заставляет Жоашима обернуться.

Его несимпатичное лицо перекашивается, а глаза едва не выкатываются из орбит.

Прямо ему в лоб направлен ствол пистолета. Чтобы молить о пощаде, Жоашиму даже не надо становиться на колени — они так уже на них стоит. Стоит и дрожит, как осиновый лист на ветру.

— Не надо!..

— Все кончено, Жоашим…

— Не надо! Не делайте этого! Доктор, нет!

Лесную тишину разрывает грохот выстрела. Пуля попадает бывшему насильнику прямо в голову, и он падает на могилу своей последней жертвы…

Нина, резко вздрогнув, просыпается. Ее колени дрожат, она тяжело дышит.

Да, этот тип в данный момент находится именно там. Ей следовало бы тоже поехать туда и поступить именно так, как она поступила во сне.

Но если она убьет Жоашима, полицейским не составит труда выстроить цепочку доказательств.

Есть ли связующее звено между Лидией и Жоашимом? Кто был знаком с ними обоими?

Их психиатр.

Психиатр, чья дочь была любовницей Лорана, а затем выбросилась из окна третьего этажа…

Нина снова опускает голову на подушку и закрывает глаза.

«Я не могу бросить Манон. Она слишком сильно во мне нуждается… Я придумаю что-нибудь другое… Я заставлю его совершить самоубийство».

8 часов

Бенуа щурится: через окошко прямо ему в глаза светят солнечные лучи.

Он выбирается из своего жалкого убежища — частично стягивает с себя одеяло.

За решеткой — никого.

Дневной свет обратил их всех в бегство. Их — это тех жутких монстров, которые сновали вокруг во время его ночного полузабытья.

Теперь никто не будет беспокоить его до самого вечера.

У Бенуа такой сильный жар, что ему кажется, будто голова погружена в огнедышащую лаву.

Взгляд его слезящихся глаз медленно скользит по решетке, то поднимаясь, то опускаясь вдоль ее металлических прутьев. Он видит странный ореол света, внутри которого появляются знакомые лица. Все они ободряюще улыбаются: Гаэль, Жереми, мать и отец… Остатки воспоминаний о давнишней жизни, которые скоро исчезнут навсегда.

Бенуа протягивает руку к этим лицам, но она тут же бессильно падает на пол.

Они здесь, они все здесь. Они еще не забыли о нем, они еще не похоронили его.

Они его ждут, они надеются, что он вернется, и Бенуа чувствует эту их надежду где-то в глубине своего сердца.

По его посиневшим щекам стекают обжигающие кожу слезы. Он чувствует их соленый вкус на губах.

И вдруг у него появляется ощущение спокойствия и грусти.

Бенуа улыбается — улыбается назло навалившимся на него напастям — и бормочет:

— Когда я умру, я смогу вернуться к себе домой…

Да, он вернется к себе домой. Покинет это подземелье, по которому бегают крысы.

Крысы, одна из которых прошлой ночью изгрызла лицо Лидии.

14 часов 30 минут

Они едут втроем в обычном — без полицейской символики — автомобиле и молчат. Все трое чувствуют себя подавленными.

Родители Лидии наконец-таки соизволили позвонить Фабру — где-то около полудня. Они, как оказалось, находились в отпуске. Ездили в Марокко в составе группы таких же, как и они, пенсионеров.

Они заверили, что Лидия живет уединенно в их бывшем доме, изолированном от всего остального мира. Несмотря на то что они больше не общаются со своей чудаковатой доченькой, им совершенно точно известно, что она живет именно там…

Поэтому Фабр решает съездить туда еще раз. Вдруг им повезет и рыжеволосая женщина окажется в это время — в два часа дня — у себя дома… Машину ведет, слегка нервничая, Торез, Фабр сидит рядом с ним, а Джамиля дымит сигаретой на заднем сиденье.

Наконец они подъезжают к мрачным воротам и, остановившись, выходят из автомобиля.

— Не очень-то гостеприимное на вид местечко! — цедит сквозь зубы Джамиля.

— Да, оно сейчас выглядит еще менее гостеприимным, чем вчера вечером! — соглашается Эрик, открывая ворота.

Они втроем поднимаются по ступенькам крыльца и стучат в дверь. Опять нет ответа. Фабр сердито вздыхает.

— Вот черт! Ну где она шляется?!

— Если эта особа имеет какое-то отношение к исчезновению Бенуа, то она, возможно, пустилась в бега, — предполагает Джамиля, уже начиная стучать зубами от холода.

— Вполне возможно, — с готовностью соглашается Эрик. — И что мы теперь будем делать? Поедем назад?

Они отправляются обратно к автомобилю, чувствуя себя еще более подавленными. Но вдруг Фабр резко останавливается: он замечает небольшую белую машину, припаркованную возле старого металлического ангара, покрытого полузасохшим плющом. Вчера вечером он, должно быть, не увидел ее из-за темноты.

— Вон стоит ее «клио», — тихо произносит он.

— Э-э… Вы считаете, что хозяйка находится внутри дома, но не хочет нам открывать? — спрашивает Джамиля.

— Может быть, и так… Давайте заглянем в ангар!

Он толкает дверь ангара. Внутри, окутанный полумраком, стоит черный автомобиль.

— О господи! Да это же «ауди» Бена! — восклицает Эрик.

У всех троих на секунду замирает сердце: их поиски, похоже, вот-вот увенчаются успехом.

Они бросаются обратно к дому, однако на этот раз уже не утруждают себя стуком в дверь: лейтенант поспешно выхватывает свой пистолет и стреляет в замок, пока тот не разваливается. Прямое нарушение требований уголовно-процессуального кодекса.

Все трое заходят в темный коридор и пытаются включить освещение, однако выключатель почему-то не работает.

Держа на всякий случай свои пистолеты наготове, они начинают осторожно осматривать помещение.

Джамиля первой замечает ход, ведущий куда-то вниз, и они один за другим устремляются в подвал.

Открыв удивительно скрипучую дверь, они втроем спускаются по бетонным ступенькам, и… их взору предстает ужасная картина.

— Бен! — кричит Эрик и бросается к металлической решетке.

За этой решеткой они видят Лорана, неподвижно лежащего возле стены. Он словно бы спокойно спит.

— Бен, ты меня слышишь?

— А ну-ка, отойдите! — приказывает Фабр.

Эрик и Джамиля отходят немного в сторону, и майор двумя выстрелами из пистолета разносит замок на куски.

Лейтенант, оттолкнув майора, бросается к своему другу и, опустившись на колени, склоняется над ним. Джамиля в волнении закрывает ладонями рот. Она поочередно смотрит то на изуродованный труп Лидии, то на тело своего бывшего любовника.

Эрик поднимается на ноги и поворачивается к своим коллегам. По его взгляду они понимают, что пришли сюда слишком поздно.

ЭПИЛОГ15 часов 30 минут

Джамиля сидит на нижней ступеньке лестницы. Она горько плачет, даже не пытаясь себя сдерживать. Она не стесняется своих слез.

Теперь уж точно все кончено. Он никогда больше не сожмет ее в своих объятиях и не станет шептать на ухо такие приятные для нее слова.

Никогда.

Ее ненависть к нему исчезла. Она словно бы растворилась в охватившем ее горе. Джамиля так жалеет о том, что Бенуа умер, что пожертвовала бы чем угодно, лишь бы только вернуть его к жизни.

Фабр стоит абсолютно неподвижно, прислонившись к решетке. Он подавлен такой ужасной развязкой их расследования. Подавлен от осознания своей неспособности понять, что же здесь произошло. Подавлен злосчастьями, обрушившимися на них, полицейских. Особенно на Бенуа.

Эрик уже не в состоянии смотреть на погибшего друга, изуродованного тремя неделями голода и мучений. Тремя неделями пребывания в заточении… Поэтому лейтенант сосредотачивает свое внимание на надписи на стене.

Ты так и не узнаешь почему.

Они, друзья и коллеги Бенуа, тоже наверняка не узнают этого.

Вскоре на место кровавой трагедии прибывает судебно-медицинский эксперт. Бригада криминалистов приедет с минуту на минуту; их здесь ждет немало работы. Через какое-то время Фабру и его подчиненным можно будет уйти отсюда.

Судмедэксперт подходит к телу Бенуа и, поставив свой чемоданчик с принадлежностями на пол, натягивает резиновые перчатки.

Несколько минут спустя он поворачивается к полицейским и сообщает им сухим и холодным голосом:

— Он умер часа два или три назад, не больше…

Карин ЖибельВсего лишь тень

* * *

Стефану, за последние шестнадцать лет и за все годы, которые нам еще предстоят

Пролог

Улица длинная. Узкая. Темная и мокрая.

Мне не очень-то тепло в моем пальто. Скорее холодно. Особенно спине.

Прибавляю шаг, торопясь оказаться в своей машине. А чуть позже в своей постели.

Не следовало парковаться так далеко. И столько пить. И так засиживаться.

На самом деле, мне вообще не следовало ходить на эту вечеринку. Сидишь и киснешь, прикидывая, как бездарно уходит минута за минутой. Сколько времени тратится впустую. Лучше бы устроила себе вечер с хорошей книгой или классным парнем. Своим собственным.

Половина фонарей не горит. Темно и поздно. И одиноко.

Звук моих шагов отдается от грязных стен. Я начинаю всерьез мерзнуть. А еще, не знаю почему, мне становится страшно. Легкое, смутное чувство; оно медленно меня душит. Две ледяные руки незаметно сомкнулись на моем горле.

Чего, собственно, я боюсь? Улица пуста, не кинется же на меня мусорный бак!

Ладно, осталось не больше сотни метров. Ну, пары сотен максимум. Пустяки, чего там…

Внезапно я слышу, что кто-то идет за мной. Инстинктивно замираю, потом оборачиваюсь.

Тень, метрах в двадцати позади. Мужчина, кажется. Не успеваю разглядеть, высокий он или низкорослый, толстый или худой. Всего лишь тень, возникшая из ниоткуда. Которая идет за мной по пустой улице, в два часа ночи.

Всего лишь тень…

Я слышу свое сердце. Чувствую его. Странно, как иногда ощущаешь свое сердце. А ведь большую часть времени не обращаешь на него внимания.

Наддаю. Он тоже. Мое сердце тоже.

Мне больше не холодно, и я трезва как стеклышко. Я больше не одна.

Со мной страх. Во мне. Теперь уже от него не отмахнешься.

Еще один быстрый поворот головы: силуэт приблизился. Теперь нас разделяют пять-шесть метров. Можно сказать, всего ничего.

Стараюсь не поддаваться панике.

Просто какой-то тип возвращается домой, как и я сама.

Сворачиваю направо, пускаюсь бегом. На середине улицы оглядываюсь: он исчез. Это не успокаивает меня, а окончательно запугивает. Где он?

Наверняка пошел себе дальше по прямой; ох и посмеялся же он надо мной, увидев, как я запаниковала! Немного замедляю шаг, снова сворачиваю направо. Ну вот, почти пришла!

Наконец выхожу на улицу Поклен, ищу ключ в сумочке. Нащупав его пальцами, чувствую облегчение. Поднимаю глаза, отыскиваю свою машину, послушно стоящую среди прочих. Нажимаю на кнопку, автоматически открывающую дверцы, мне в ответ подмигивают огоньки.

Не больше десяти метров. Не больше пяти. Не больше…

Из подворотни выныривает тень. Мое сердце обрывается и падает в пустоту.

Шок. Сотрясение мозга.

Он огромен. Весь в черном, на голове капюшон.

Я отступаю на шаг – чистый рефлекс. Рот раскрывается в крике, который застревает у меня внутри.

Этой ночью на пустой, грязной улице я умру! Он бросится на меня, пырнет ножом или ударит, задушит, вспорет живот. Изнасилует, убьет.

Я не вижу его лица, такое ощущение, что его у него нет.

Я больше не слышу своего сердца, такое ощущение, что его тоже больше нет.

Передо мной больше нет никакого будущего, такое ощущение, что…

Еще шаг назад. И его шаг вперед.

Господи, я умру. Только не сейчас, только не сегодня. Не здесь, не так!..

Если я побегу, он догонит. Если не буду двигаться, он бросится на меня. Если закричу, он заставит замолчать. Навсегда.

Оцепенев, я просто смотрю на эту тень без лица. Я больше ни о чем не думаю, я больше не я.

Я добыча.

Мне кажется, я вижу, как блестят его глаза в полутьме, словно у хищника в ночи.

Бесконечные секунды мы стоим лицом к лицу. Невыносимое противостояние.

Он у моей машины. Я у стены. Лицом к лицу с собственной смертью.

И вдруг он разворачивается и уходит, медленно растворяясь в сумерках. И, слившись с ними, исчезает.

У меня начинают дрожать ноги, ключ от машины выскальзывает из пальцев. Колени подгибаются, я оседаю на тротуар. Между двух мусорных баков.

Кажется, я описалась.

Вот вроде ты ведешь нормальную жизнь, обычную, даже завидную.

У тебя все как будто бы хорошо складывается, по крайней мере в профессиональном плане, да и в личном, пожалуй, тоже. Зависит от точки зрения.

Тебе удалось устроиться в этом мире, найти в нем свое место.

И вдруг однажды…

Однажды ты оборачиваешься и видишь за собой тень.

Всего лишь тень.

И с того дня она преследует тебя. Неустанно.

И днем и ночью она здесь. Упорная. Решительная. Безжалостная.

Ты не видишь ее по-настоящему. Ты догадываешься о ней, ты ее чувствуешь. Вон там, прямо за спиной.

Иногда ее дыхание касается твоего затылка. Теплое, зловонное.

За тобой идут по улице, за тобой гасят свет.

Твои книги перелистывают, твои простыни сминают, в твои секретные альбомы заглядывают.

За тобой наблюдают даже в самые интимные моменты.

Ты решаешь обратиться в полицию, которая ничего не понимает. И советует проконсультироваться у психиатра.

Ты доверяешься друзьям; сначала они странно на тебя поглядывают. А в конце концов отдаляются от тебя.

Ты их пугаешь.

Ты и сама напугана.

Она все время рядом. Всего лишь тень. Без лица, без имени. Без явной цели.

Может, она сам дьявол? Это невидимое неотступное присутствие, которое отравляет тебе жизнь, пока не делает ее совершенно невыносимой – вплоть до желания покончить со всем разом, бросившись под поезд или с высоты, в надежде, что она не последует за тобой в ад.

Никто тебя не понимает. Никто не может помочь.

Ты одна.

Скорее, ты очень хотела бы остаться одна.

Но тень по-прежнему здесь, всегда здесь. Дышит в спину, в твою жизнь.

Или она только у тебя в голове?..

Ты глотаешь все больше и больше таблеток. Снотворные, чтобы заснуть, когда чувствуешь, как она склоняется над тобой. Наркоту, чтобы вынести дни, когда думаешь только о ней.

Только о ней и ни о чем другом.

Твоя такая отлаженная жизнь разлетается в клочья. Разваливается, медленно, но верно.

Неумолимо.

А тень усмехается у тебя за спиной. По-прежнему и всегда.

Или в твоей голове?..

Когда ты поймешь, станет слишком поздно.

Глава 1

Три часа сна – это мало. Слишком мало.

Подчиниться, несмотря ни на что, варварскому приказу будильника. В душ, подкраситься, причесаться, одеться.

Делать все, как обычно, хотя Хлоя предчувствует, что отныне все навсегда переменится.

А ведь причин вроде нет. Неожиданная встряска среди многих прочих, главное – без последствий.

Откуда же это странное непривычное чувство? Откуда тихий голосок, нашептывающий, что ее жизнь только что переменилась? Навсегда.

Несколько километров на машине по утренним пробкам, и вот наконец нужное здание, колосс среди колоссов. Строгое, внушительное и унылое.

Новый день, который, конечно же, заставит Хлою забыть о ночном страхе. Тень, которая следовала за ней, преследовала. Она сама, прижатая к стене.

Страх, оглушительный. Он еще живет в ее сердце, голове, животе.

Лифт, коридоры, привет, привет. Улыбки, искренние или фальшивые. Улей уже работает, и она вскоре станет его непререкаемой королевой.

Кивнуть Натали, ее верной и преданной секретарше; поприветствовать Пардье, президента, восседающего в просторном кабинете недалеко от ее собственного. Заверить, что все хорошо, все готово для бесконечного плодотворного дня на службе у питающей их компании-спрута.

Сделать вид, что она вовсе не забыла про встречу в четыре часа, судьбоносную для подписания крупного контракта.

Разве я могла забыть? Вот уже несколько недель, как я только об этом и думаю, господин президент!

Скрыть, что ночь была бессонной или почти. Что она так близко видела смерть – и встреча в четыре не имеет ни малейшего значения.

Я описалась всего несколько часов назад. Никто никогда об этом не узнает.

Кроме тени.

* * *

Хлоя толкнула дверь итальянского ресторанчика и поискала глазами Кароль. Здесь их убежище, место, где они разбирают мир по косточкам и складывают заново. Где они плетут заговоры, открывают друг другу душу, иногда не говоря ни слова. Вволю злословят о стольких людях. Просто потехи ради.

– Прости, меня задержали. Пардье рассказывал, что он купил загородный дом где-то в Алье… Мне-то какое дело? Пусть катится в свою хибару, а главное, пусть там и остается! И освободит наконец место!

Кароль от души рассмеялась:

– Немного терпения, дорогая. Ты прекрасно знаешь, что Старик рано или поздно уйдет на покой. И ты усядешься в его кресло.

– Не будь так уверена, – возразила Хлоя, внезапно помрачнев. – В гонке нас двое.

– Ты его любимица, это же очевидно. Так что ты идешь с отрывом.

– У Мартена есть шансы. И он сил не жалеет. Такой жополиз! Если он возьмет верх, я окажусь его подчиненной и не думаю, что сумею это выдержать.

– Значит, уйдешь куда-нибудь, – заключила Кароль. – С твоим-то послужным списком проблем не будет.

Официант принял заказ и исчез со скоростью света, поразительно ловко лавируя между столиками. Хлоя выцедила стакан воды и набралась духу.

– Я должна тебе кое-что рассказать… Этой ночью я такого страха натерпелась, как никогда в жизни! Пошла я на вечеринку, которую устраивала одна клиентка.

– Бертран с тобой?

– Нет, у него были свои дела.

– Ты уверена, что он не ведет двойную жизнь? – не смогла удержаться Кароль. – Частенько у него случаются свои дела, на мой взгляд.

– Мы не живем вместе. И не обязаны всюду ходить как шерочка с машерочкой.

– Конечно, но вы ведь знакомы всего несколько месяцев, вот я и интересуюсь, что это за таинственный прекрасный принц!

Понимая, что ввязывается в тупиковый спор, Кароль дала задний ход.

– Ладно, пошла ты на вечеринку и… как там было?

– Да никак. И тянулось до бесконечности. Я воспользовалась тем, что одна пара собралась домой, и смылась, но было уже два ночи или около того.

Появился официант с салатом, пиццей и бутылкой минеральной воды.

– Приятного аппетита, мадемуазель!

– Он милый, – улыбнулась Кароль. – Мадемуазель… такое теперь нечасто услышишь! Итак, ушла ты в два ночи, а потом?

– На улице за мной увязался какой-то тип…

– Ох ты…

Хлоя замолкла, страх вернулся к ней, как бумеранг.

Помолчав с минуту, она начала подробно рассказывать, что же произошло. У нее было такое чувство, будто она избавляется от груза.

Кароль некоторое время недоуменно подождала продолжения.

– И все? – сказала она наконец. – Он развернулся и исчез?

– Именно. Испарился.

– А ты уверена, что это один и тот же человек? Который шел за тобой и который выскочил из подворотни?

– Да. Весь в черном, на голове капюшон.

– Странно, что он так ничего и не сделал. Мог ведь сумку у тебя вырвать или…

– Убить меня.

– Точно, – мягко кивнула Кароль. – Но все хорошо, что хорошо кончается. Просто скверная встреча, ничего серьезного. А теперь все позади.

– Не знаю. Может, он по-прежнему рядом. И опять следит за мной.

– Ты его сегодня снова видела? – встревоженно спросила Кароль.

– Нет, но… Говорю же, не знаю. Просто ощущение.

– Это у тебя последствие шока, – объяснила Кароль.

И твои проснувшиеся параноидальные наклонности, добавила она, не шевельнув губами.

– С глубоким испугом всегда так: нужно время, чтобы оправиться. Он прилипчивый. Теперь все будет нормально, – пообещала она с улыбкой.

А раз Хлоя продолжала молчать, подруга подбавила убедительности:

– Ты ведь мне веришь, правда? Это же моя профессия… Бороться со страхами – моя профессия!

Хлоя улыбнулась. Забавное определение профессии медсестры.

– Завтра ты и думать про это забудешь. А в следующий раз бери с собой своего телохранителя!

– Ты права.

– Главное, что тот тип не пытался тебя ранить… Ну же, твоя пицца совсем остынет! Не знаю, как у тебя получается все время есть пиццу и не набирать ни грамма!

Какая разница, пицца или что другое… Впечатление, что жуешь кактус.

Завтра ты и думать про это забудешь.

А почему тогда у меня такое чувство, будто это только начало?

* * *

Девять вечера. Наконец-то Хлоя припарковала машину на улице Мулен.

Она хотела пригласить Бертрана на ужин, но сейчас уже слишком поздно, чтобы становиться к плите. Говорят, в жизни нужно знать, чего ты хочешь. А может, главное – знать, что ты можешь…

Принести жизнь в жертву на алтарь успеха. Особенно когда ты женщина. Убедить в своей компетентности, способностях, целеустремленности или же умении держать язык за зубами.

Доказывать все это постоянно, каждый день начиная заново. Ни разу не ослабив бдительность.

Прежде чем подняться по нескольким ступенькам на крыльцо с ощущением, будто она карабкается на гору Ванту[947] в особенно ветреный день, Хлоя забрала из ящика почту.

Наконец-то дома… Кокетливое здание пятидесятых годов, окруженное заросшим высокими деревьями садом. Богатое владение, и она единственный арендатор.

Именно для этого и нужны сверхурочные; не ходить кругами по жалкой квартирке в каком-нибудь вонючем пригороде. Вот только Хлоя проводит больше времени в офисе, чем в своем красивом доме. Но она давно уже изгнала эти крамольные мысли из головы.

В прихожей она бросила почту на мраморную скамеечку, стоящую в тени великолепного японского бонсая. Пошла прямиком в спальню, чтобы оставить там одежду.

В одном белье она растянулась на диване в гостиной и набрала номер Бертрана. Когда он снял трубку, лицо Хлои расслабилось и оживилось. Ничто так не действует на нее, как его голос. Мягкий, но низкий, чувственный, как чуть настойчивая ласка.

– Привет, милый.

– А я уж думал, Старик тебя похитил!

– У нас была важная встреча в четыре и, как всегда, затянулась до бесконечности. Дедуля решил, что это надо отпраздновать! Всем шампанского!

– Ты, наверно, вымоталась?

– Да. А главное, я и ночью мало спала.

– Ну да, пресловутая вечеринка! И как, хорошо прошло?

Тень просочилась в гостиную, бесцеремонно расположившись в центре иранского ковра. Хлоя содрогнулась от головы до пяток, инстинктивно поджала ноги, словно защищаясь.

– Без тебя мне было скучно. Мне тебя не хватало.

– Очень надеюсь! Хочешь, я заеду?

– У меня ничего нет на ужин.

– А я уже поужинал. Но очень хочу десерта…

Хлоя засмеялась, ноги опять распрямились. Тень исчезла. Испарилась, как накануне ночью.

– Дашь мне время принять ванну?

– Полчаса, – прошептал Бертран. – И ни минутой больше.

– Договорились. Тогда вешаю трубку, потому что не могу терять ни минуты!

С плотоядной улыбкой на губах она нажала отбой.

Счастье, что в доме чисто и убрано; Фабьена отлично поработала. Сверхурочные нужны еще и для этого. Чтобы не заморачиваться с уборкой.

Она решила заняться собой, прихорошиться для мужчины, который так изумительно заполнил собой все пустоты ее существования. Или почти все.

Всегда нужно оставлять немного свободного пространства вокруг себя, чтобы дышать и развиваться.

Хлоя не могла бы утверждать, что влюблена в него, но знала, что обрела то равновесие, о котором так давно мечтала. Всегда мечтала, хотя уже побывала замужем.

За монстром.

В гардеробной Хлоя надолго задумалась, глядя на вешалки. Черное короткое платье на тонких бретельках вылетает из шкафа и приземляется на кремовую перину, покрывающую большую кровать.

Хлоя на секунду задерживается у окна, и ее взгляд падает в сад, залитый бледным светом фонаря с соседней улочки. Поднимается легкий ветер, на светлом небе загораются звезды.

И вдруг у нее перехватывает дыхание. Перед самым домом мелькнула тень.

Нет, не просто тень.

Та самая Тень.

Огромный мужчина, весь в черном, с капюшоном на голове, остановился у каменной ограды. Сливаясь с темнотой, пристально смотрит на окно.

Смотрит на Хлою.

Она закричала, невидимая сила оттащила ее назад. Прижавшись спиной к стене, зажимая руками рот, с выпученными глазами, она слушает, как агонизирует ее сердце.

Он там. Он отследил меня досюда. Ему нужна я.

Убить меня, вот чего он хочет.

И тут она вспомнила, что входная дверь не заперта, и кинулась в узкий коридор.

Лишь бы успеть вовремя.

На бегу она наткнулась на мебель, не почувствовав боли от удара. Кинулась на дверь, дважды повернула защелку замка и схватила телефон.

Восемнадцать… Нет, семнадцать! Она больше ничего не помнит, пальцы дрожат.

Пронзительная трель звонка заставила ее выпустить трубку из рук. Застыв, она не может шевельнуться.

Опять звонок.

Семнадцать, да. Этот человек хочет убить меня!

Ее мобильник завибрировал, она схватила его со стола и увидела на экране лицо Бертрана. Спаситель, он лучше, чем целая армия копов!

– Бертран! Где ты? – возопила она.

– Перед твоей дверью. Ты не слышала звонок? Что происходит?

Она снова кинулась ко входу, различила силуэт, искаженный фигурным стеклом. Открыла замок и оказалась нос к носу с мужчиной. Ее мужчиной.

– Добрый вечер, милая.

Он притянул ее к себе, но она съежилась, уклоняясь от объятий и поцелуя.

– Ты никого не видел? Там, в саду… когда зашел.

Голос Бертрана стал чуть холоднее.

– Нет, никого.

Она отстранилась от него, прежде чем запереть дверь на два оборота.

– Перед окном спальни, с другой стороны, прошел какой-то тип!

– Уверяю тебя, я никого не видел, – повторил Бертран.

Он снял куртку, вгляделся в испуганное лицо молодой женщины.

– Уже совсем темно, сама подумай… Тебе наверняка показалось.

– Нет! – резко возразила она.

Взгляд Бертрана помрачнел. Он не ожидал такого тона.

– Найди мне фонарик, я пройдусь вокруг дома, чтобы ты была спокойна.

– Это опасно! Если он там, он может…

– Успокойся. Дай мне фонарик, я все сделаю. Идет?

Она порылась в ящике и нашла карманный фонарь.

– Будь осторожен.

– Не волнуйся, моя красавица. Вернусь через пару минут.

Уходя в темноту, он услышал, как за спиной щелкает замок.

Хлоя подошла к окну в гостиной. Вцепившись в штору и затаив дыхание, посмотрела, как проходит Бертран, следуя за мощным лучом фонаря.

– Я уверена, что видела его… он был там. Я не сумасшедшая, черт побери!

Горло словно петлей перехватило.

Это последствие шока. С глубоким испугом всегда так: нужно время, чтобы оправиться…

Но у меня ведь не бывает галлюцинаций, верно?

Звонок у входа заставил ее вздрогнуть. Она торопливо вышла в прихожую, прижалась ухом к двери.

– Это я. Давай быстрее, я замерз!

Наконец она открыла; Бертран бросился в тепло квартиры.

– Все чисто. Если там кто-то и был, могу тебя уверить, он ушел.

– Спасибо, – сказала она. – Понимаешь, я действительно испугалась.

– Чтобы тебе было спокойнее, полагаю, мне придется провести ночь здесь!

– Честное слово, я его там видела.

– Я тебе верю. Но сейчас он ушел. А потому забудем о нем, ладно?

Забыть о нем… Как бы Хлое хотелось, чтобы у нее получилось. Изгнать из сознания зловещую тень.

Забыть про мишень, вытатуированную у нее на лбу.

Глава 2

Еще не рассвело, но ночь уже посветлела. Да и глаза привыкли.

Он разглядывает ее. Глубоко спящую. Она лежит на животе, одна рука под подушкой, нога подогнута.

Красивая. И еще красивее, когда спит.

Беззащитная. Такой она нравится ему больше всего, такой он ее хочет.

Она отказалась от арсенала воительницы нашего времени. Никаких ракетных батарей в глубине глаз, ни ствола на поясе, ни когтей на кончиках пальцев.

Просто женщина, хрупкая и безоружная. Такой она и вызывает в нем желание.

Он познакомился с ней не так давно. Всего несколько месяцев назад.

А вот внимание на нее обратил гораздо раньше.

Одинокая, потому что не оправилась от травмы предыдущего брака.

Одинокая, потому что слишком занята карьерой, чтобы найти родную душу.

Восхитительная, но такая пугающая для большинства мужчин.

Только не для него. Стать укротителем хищников он мечтал, еще когда был малышом. А потому он любит львиц, тигриц… Хлоя одна из них. Прячет свои слабости под практически идеальной броней.

Непроницаемой, неразрушимой? Ничто и никто таковым не является.

Брешь не разглядеть невооруженным взглядом. Но с хорошим объективом, да под правильным углом все можно различить. Вот он и увидел. Сразу же. И как к ней подобраться, и как подсечь. Как затащить к себе в постель.

Он продолжает смотреть на нее; ее молочно-белая кожа светится в темноте. Длинные светло-каштановые волосы с рыжеватым отливом скрывают повернутое к нему лицо.

Бертран решает разбудить ее. Мягко. Она открывает глаза, вырванная из сна нежным прикосновением к плечу, спине.

– Прости, – шепчет Бертран. – Мне показалось, тебе снится кошмар.

Кошмар, да. Один и тот же, уже давным-давно.

Жуткий крик, тело, которое срывается в пустоту и разбивается у ее ног.

Хлоя прячется в объятиях Бертрана, таких успокоительных.

– Я кричала? – пытается угадать она. – Это я тебя разбудила?

– Нет, я уже не спал.

– Но ведь еще рано, да?

– Да, но… мне показалось, я слышал шум.

Она сжимается, он улыбается в ночи. Ее дыхание учащается, он даже чувствует кожей, как бьется ее сердце. Какое наслаждение.

– Послышалось что-то за домом. Наверняка мне приснилось!

Хлоя садится в кровати, натягивая простыню на похолодевшее от ужаса тело.

– Он там, – бормочет она.

Голос у нее заледеневший, лоб пылает.

– Успокойся. Никого там нет, говорю же. Мне приснилось, вот и все. А может, ветер.

– Нет никакого ветра. Он там!

– Но о ком ты говоришь?

– О том типе, которого я видела вечером в саду! Он шел за мной по улице… вызывай копов!

Бертран зажигает свет, Хлоя зажмуривается.

– Успокойся, прошу тебя… Я осмотрю дом, только чтобы ты так не волновалась.

Она приподнимает веки, спальня пуста. Смотрит, как Бертран влезает в джинсы, невольно отмечает, что выглядит он не только красавцем, но и героем. Какое счастье, что он здесь и позаботится о ней.

– Только не иди с пустыми руками, – умоляет она. – Возьми какое-нибудь оружие!

Он улыбается, чуть насмешливо.

– У тебя пистолет под подушкой, крошка?

Она кидается к шкафу, что-то достает оттуда и протягивает ему. Он таращит глаза.

– Это еще что такое?

– Это… Это зонтик.

Он разражается хохотом и мягко ее отстраняет.

– Я и так вижу, что зонтик! Лучше дай мне самому разобраться.

Сначала он поднимает шторы и оглядывает сад позади дома. Потом идет в коридор, ведущий в гостиную. Хлое не хочется оставаться одной в спальне, и она решает пойти за ним.

Переходя из комнаты в комнату, Бертран повсюду зажигает свет. Проверяет шкафы, обследует каждый уголок, бросает взгляд на другую часть сада.

– Видишь, – говорит он наконец, – никого, кроме нас, здесь нет.

Хлою это вроде бы не убеждает.

– Мне очень жаль, – говорит он, обнимая ее, – это я виноват. Лучше бы я промолчал… А что за история с типом, который шел за тобой на улице?

– Когда я возвращалась с той вечеринки… Я припарковалась далеко и… Какой-то мужчина меня преследовал, я побежала и думала, что оторвалась. Но он ждал меня у машины.

– Он тебя?..

– Нет. Он ничего не сказал и ничего не сделал. В какой-то момент он просто ушел.

– Интересно, – подчеркнуто тянет Бертран. – Но тебе не следовало идти к машине одной, это и впрямь неосторожно!

Кажется, он злится, Хлоя утыкается лбом ему в плечо.

– Что, на той вечеринке не нашлось ни одного мужика, способного проводить тебя до машины? Ты хоть понимаешь? Счастье, что он тебя не тронул!

– Да… Вчера вечером мне показалось, что это он здесь бродит.

– Я думаю, из-за страха, которого ты натерпелась накануне, тебе и мерещится всякое.

– Вот и Кароль так сказала.

– Если я правильно понял, Кароль ты все рассказала, а мне нет?

– Я не хотела тебя беспокоить, – жалко оправдывается Хлоя.

– Беспокоить меня? Ну ты даешь!

Он берет ее лицо в ладони, смотрит прямо в глаза:

– Ты доверяешь мне или нет?.. Тогда ты должна рассказывать мне такие вещи, хорошо?

– Хорошо.

Наконец он улыбается. Такая чудесная улыбка. Она врачует раны, отгоняет кошмары.

Он целует ее, медленно притискивает к стене.

– Спать мне больше не хочется, – шепчет он. – А тебе?

– И мне тоже! Как же мне повезло, что я тебя встретила, – добавляет она, пока его рука скользит под пеньюар.

– Нет, это я чертов везунчик!

Они тихонько хихикают, пеньюар падает на пол.

Чертов везунчик, да.

Глава 3

Она опаздывает. Ну и что?

В скором времени она возглавит эту контору. Кто тут такой безголовый, чтобы сделать ей замечание?

Пока Хлоя движется к своему кабинету, служащие, которых принято называть сотрудниками, уважительно ее приветствуют. Падают ниц перед ликом императрицы, раболепные и безропотные. Фальшивые улыбки, покорные взгляды.

Хлоя это обожает. С каждым днем наслаждается чуть больше. Невероятно, как же быстро приобретаешь вкус к власти.

Когда Хлоя станет хозяйкой, она наведет тут порядок. По ее подсчетам, это будет где-то весной, идеальное время для генеральной уборки. Многие соберут свои манатки и отправятся за пособием по безработице.

Потерял работу? Вперед, на биржу труда, на другой край социальной географии, на ее Северный полюс. И готовься к долгому и изнурительному переходу по ледяной пустыне без собак и саней. Зато с кучей пингвинов.

Открывая дверь своего кабинета, она улыбается при мысли о коротком, но упоительном списке лиц обоего пола, которым предстоит собирать вещички, отправляясь в те безрадостные земли.

Едва она успевает снять пальто, как, даже не постучав у входа в ее просторную обитель, появляется Натали:

– Добрый день, Хлоя!

Не так давно секретарша решила, что может называть ее по имени. Еще немного, и она перейдет на «ты» и начнет звучно хлопать Хлою по спине. Самое время поставить ее на место.

То есть в самый низ лестницы.

– Добрый день, – отвечает Хлоя.

– Будильник сломался?

Хлоя наконец удостаивает ее взглядом. И даже смотрит прямо в глаза.

– Простите? – говорит она ледяным тоном.

Помощница судорожно пытается найти правильные слова. Главное – не допустить два ляпа подряд.

– Я подумала, что… Обычно вы приходите раньше, вот я и сказала себе…

Хлоя подходит ближе с хищной улыбкой на великолепно очерченных губах.

– Вы укоряете меня за опоздание, я правильно расслышала?

– Нет, конечно же нет! – лепечет секретарша. – Я просто подумала, не случилось ли чего, я беспокоилась!

– Вы принимаете себя за мою мать?

Натали решает просто молчать. Что бы она ни сказала, ее так и так распнут у позорного столба.

– Я не мелкий служащий нижнего звена, – спокойно добавляет Хлоя. – Я прихожу тогда, когда считаю нужным. Не так ли?

Еще немного, и Натали уронит папку, которую жалко прижимает к себе.

– Разумеется, – бормочет она. – Вам не нужно оправдываться.

– Именно. Вы собирались сказать мне что-то интересное?

– Месье Пардье хотел бы вас видеть.

– Отлично. Большое спасибо, Натали.

Секретарша спасается бегством, на губах Хлои снова появляется улыбка. На этот раз насмешливая. Возможно, эта клуша тоже уйдет с караваном на полюс. Она еще не решила. Натали не семи пядей во лбу, но Хлоя признает за ней определенную полезность.

Она вешает пальто и направляется в кабинет Пардье. Старик на телефоне, но делает ей знак зайти и сесть.

Хлоя садится нога на ногу, юбка слегка приподнимается. Ничего неподобающего, но Дедуля не упускает и толики этого зрелища. Хотя Хлоя подозревает, что с некоторого времени ему только и осталось, что радовать глаз. Некоторые стареют быстрее и хуже других, природа несправедлива…

Наконец Пардье вешает трубку и улыбается. Улыбка ласковая, отеческая.

– Как дела, Хлоя?

– Спасибо, хорошо. Я опоздала, простите.

– Не имеет значения, малышка. Вы отлично поработали вчера. И были великолепны.

Она в свою очередь улыбается, обволакивая его сладким взором. Он вылезает из кресла и идет закрыть дверь кабинета, которая обычно остается открытой. Значит, наступил важный момент. Возможно, решающий.

– Я решил уйти с поста, – заявляет он. – На этот раз я даже назначил дату.

Хлоя старательно напускает на лицо озабоченную мину. Не зря же она девчонкой ходила в театральный кружок.

– Вы и вправду хотите нас покинуть?

– Я хочу отдохнуть и воспользоваться временем, которое мне осталось! Вы же знаете, мне уже шестьдесят восемь. Время летит так быстро…

Выглядит он намного старше. Даже ее собственный дед, которому за восемьдесят, кажется по сравнению с ним молодым человеком. Но сейчас неподходящий момент, чтобы говорить ему, как недолго он будет наслаждаться своей позолоченной отставкой.

– Вам никогда не дашь столько, – заверяет Хлоя. – Я вам это уже говорила. Кстати, вы должны перед уходом поделиться со мной секретом вашей вечной молодости.

– Работа, девочка… Работа.

Если в этом причина твоего раннего одряхления, мне лучше бросить работу как можно скорее!

– Я понимаю, что вам хочется заняться чем-то другим, – продолжает молодая женщина, – но что с нами будет без вас?

– Вы прекрасно справитесь! Тем более что меня заменит кое-кто вполне достойный.

Сердце Хлои сжимается. Долгожданный момент наконец-то настал. Но окажется ли именно она тем самым вполне достойным?

Пардье смотрит на нее с загадочной улыбкой, безжалостно продлевая тревожное ожидание.

– Конечно, я должен обсудить это с правлением, но свой выбор я уже сделал и полагаю, они ко мне прислушаются… Что вы скажете о том, чтобы занять мое место, Хлоя?

Жаркая волна окатывает молодую женщину; ей хочется закричать, завопить, сорваться со стула и подпрыгнуть до потолка. Может, даже поцеловать Старика.

И все же она ограничивается сдержанной улыбкой попавшей в затруднительное положение девочки.

– Ну… Я глубоко тронута и польщена. И немного удивлена тоже. А еще, не буду от вас ничего скрывать, слегка встревожена!

– Бросьте, малышка, я же не случайно вас выбрал…

– Надеюсь, я окажусь достойна. И для меня будет предметом великой гордости унаследовать ваше место.

– Я очень рад.

– А они не подумают, что я еще слишком молода?

– Они ценят вас по достоинству, и я объясню им, что, на мой взгляд, вы более всех способны принять эстафету. Я практически уверен, что они одобрят мое решение.

Это «практически» на слух Хлои звучит фальшиво.

– Спасибо вам. Большое спасибо.

– Вы это заслужили, Хлоя. У вас на руках все козыри. Харизма, ум, работоспособность, командный дух, знания, культура… И не будем забывать про несгибаемую волю и редкое мужество.

Она позволяет себе смущенную улыбочку, даже пытается покраснеть. Он берет ее руку в свою.

Годы труда наконец-то вознаграждены. Годы угодничества, но в рамках. Годы лести, но без перебора. Вечера и дни, оторванные от собственного отдыха и занятий.

Но все это ради того, чтобы совершить подвиг. Стать калифом на месте калифа всего в тридцать семь лет.

Да, подвиг.

Она думает о Филиппе Мартене, втором заместителе генерального. Он лопнет с досады. И никогда не оклемается, это точно! Чтобы у него из-под носа увели место, и кто – женщина, моложе его и с меньшим опытом… Верх унижения.

– Разумеется, все это пока что должно остаться между нами, – добавляет Пардье. – Если правление согласится со мной, я оглашу хорошую новость месяца через два. А до того времени прошу не показывать, что вы в курсе.

– Я буду тщательно за этим следить. Но как, по-вашему, отреагирует Филипп? Он дольше меня здесь работает и…

– Филипп подчинится моему решению, – довольно жестко прерывает ее Старик. – В любом случае у него не будет выхода. Если он не сумеет принять это, найдем ему замену.

– Надеюсь, компании не придется с ним расставаться. Он очень ценен для всех нас.

– Я также на это надеюсь, – кивает Пардье. – Должен признаться, я довольно долго колебался, выбирая между вами двумя. Но мне кажется, ему кое-чего не хватает. Чего-то, что помогает при многих обстоятельствах… Между прочим, грозного оружия!

– Чего же? – нетерпеливо спрашивает Хлоя.

– Обаяния, конечно.

Глава 4

У него сумасшедший взгляд.

Гипнотический. Такой пугающий.

Глаза у него темно-карие. Просто темно-карие. Чистый цвет, без всяких оттенков.

Взгляд такой глубокий, что стоит в него погрузиться, и возникает ощущение, будто падаешь в неизвестность или в бесконечность.

Бездонный – вот верное слово.

То, что этот взгляд скрывает, выражает, вызывает дурноту. То, что он внушает, прячет, раскрывает. Обещает и провоцирует.

Он молчит; вот уже много минут, как он не произнес ни единого слова.

Сидит на этой допотопной кухне. Лицом к женщине, ей не больше тридцати. Коротенькая тесная маечка чудовищного розового цвета обтягивает силиконовую грудь и открывает пупок, не удавшийся еще при рождении; белые узкие брюки чуть просвечивают. Дешевые побрякушки и лак на ногтях под цвет майки. Пирсинг в правой ноздре, в левой брови, в языке. Обесцвеченные льняные волосы. Кричащий макияж.

Вульгарная – вот верное слово.

Он смотрит на нее, она с трудом терпит его взгляд. Его пресловутый взгляд.

Непереносимый.

На губах у него легкая улыбка, почти незаметная. Похоже, он над ней насмехается. Или задумал что-то недоброе. Она проводит рукой по затекшему затылку, заодно хоть на несколько мгновений отворачивает голову.

Ощущение, что этот намек на улыбку судит ее, а взгляд выносит приговор.

Он не двигается, и вроде у него даже ничего не затекло. Каменная глыба, совершенно невозмутимая.

Он ворвался к ней силой, не оставив ей выбора. Заставил сесть туда, где она и сидит, задал вопрос. Один-единственный.

Он ждет ответа и, похоже, готов целую вечность торчать напротив нее.

– Хватит на меня так пялиться! – внезапно кричит она.

– А что? Тебе не нравится, когда на тебя смотрят? Я-то думал, ты это любишь.

– Мне не нравится, когда ты на меня смотришь! Ты псих, что за дела!

– Потому что я смотрю в глаза?

– Приперся, не говоришь, не шевелишься, почти не дышишь! Ты какой-то сраный робот или что? Кто знает, может, ты вообще не коп!.. Ну да, твоя карточка чистая липа! Убирайся, или я позову настоящих копов!

Она в истерике, он неподвижен, как статуя. Он не отвечает, как если бы и так сказал слишком много. Как если бы не хотел тратить слова. Ограничивается тем, что достает из кармана свою полицейскую карточку и подталкивает ее к ней. Она разглядывает фотографию и машинально читает:

– Майор Александр Гомес… Видала я в заднице таких майоров!

По-прежнему неподвижный, он продолжает ее разглядывать, может, хочет залезть ей в череп, чтобы прочитать, что у нее в мозгах. Вот только найдется ли там хоть несколько любопытных страниц, которые стоит пробежать, или только поразительная череда пустых ячеек?

Она начинает ерзать на стуле, словно ей в стринги подсыпали чесоточного порошка. Нога отбивает какой-то ритм, пальцы вцепляются друг в друга.

Корабль дал течь, скоро затонет. Можно сказать, с неизбежностью. Гомес улыбается чуть искренней, надо же расширить пробоину.

– Тебе не стоит так налегать на кофе, – говорит он. – А главное, на кокс.

– А пошел ты, козел! – выплевывает она, жутко кривя губы.

Она не успевает ни среагировать, ни испугаться. Он уже стоит над ней, срывает ее со стула и прижимает к стене. Ее ноги не касаются пола. Надо заметить, он высокий. И силища у него просто жуткая.

Она больше не дышит, загипнотизированная сумасшедшими глазами, по-прежнему уставленными в самую глубь ее собственных.

– Не оскорбляй меня, иначе я разворочу тебе морду, поняла?

Он говорит спокойно, не повышая голоса. Она прикидывает, как бы защититься. Колеблется, прежде чем ответить.

Он этого не сделает, конечно же! Он не имеет права. Он блефует.

– Отпусти меня, паршивый сраный коп!

Он подчиняется, она удивлена, что снова стоит на ногах. И еще больше удивляется, получив удар по лицу. Пощечина, которая больше похожа на удар кулака. Она остается стоять, отчасти чудом, бросает на него ошеломленный взгляд.

Оказывается, он не блефовал.

Второй удар, еще сильнее первого. Она падает.

– Хватит, ты сдурел! – стонет она.

– Я тебя предупреждал, – отвечает он просто. – Ты должна слушать, что тебе говорят.

– Блин… У тебя совсем крыша съехала…

Она пытается подняться, когда он хватает ее за майку и одним махом усаживает обратно на стул. Из носа у нее идет кровь, она утирается ладонью.

– Я на тебя жалобу подам! – не очень убедительно грозит она.

На секунду замолкает, продолжая вытирать капающую из левой ноздри кровь куском бумажного полотенца, который валялся на столе.

– Черт, ты же натуральный псих…

– Если верить слухам, то да. А потому лучше бы тебе ответить на мой вопрос. Иначе кто знает, что я способен с тобой сотворить…

– Я тебя не боюсь! – заверяет она. – Он куда опаснее тебя!

– Вряд ли. Но если так и есть, у тебя не будет случая это проверить.

Она снова поднимает на него глаза, пытаясь найти объяснение этой загадочной фразе.

– Или ты мне скажешь то, что я хочу знать, и я законопачу этого подонка так, что ты не увидишь его долгие годы, или ты и дальше будешь тратить мое время, и я просто от тебя избавлюсь.

Она начинает смеяться. У нее сдают нервы.

– Ты что, вытащишь ствол и прикончишь меня, вот так запросто? – бросает она. – Кончай бредить, ищейка!

– Нет, я, разумеется, не стану использовать свое служебное оружие. Кухонный нож вполне подойдет, уверяю тебя. Никто не знает, что я здесь, никому и в голову не придет меня заподозрить. В любом случае всем на тебя плевать. Можешь хоть сейчас сдохнуть, никто и не почешется.

Зрачки молодой женщины расширяются. Она замечает, что с самого прихода он так ни разу и не снял кожаные перчатки. Ни отпечатков, ни следов.

У нее пересыхает во рту, сердце идет вразнос. Он по-прежнему спокойно смотрит на нее.

– И тебя ведь есть кухонный нож, правда?

– …

– Отлично. Ну, что ты решила?

– Ты блефуешь!

– Никогда. Терпеть не могу играть, всегда проигрываю.

Он встает, открывает один из ящиков. Она следит за ним, слишком ошарашенная, чтобы реагировать.

– Дерьмовый прикуп, – ухмыляется он, помахивая спичечным коробком. – Хотя… Уходя, я могу подпалить эту гнилую хибару. Это замедлит опознание твоего трупа.

Он запихивает коробок в карман джинсов, открывает второй ящик.

– Бинго!

Она видит, как поблескивает лезвие, и наконец приходит в себя. Кидается к выходу, он перехватывает ее почти у входной двери.

Она вопит, он рукой зажимает ей рот.

Она отбивается, он приставляет нож к ее горлу.

– Ну, что ты решила? – шепчет он ей на ухо. – Напоминаю, в набор предлагаемых вариантов бегство не входит. Или ты говоришь, или сдохнешь.

Она продолжает вопить под кляпом.

– Кончай так дергаться, а то я ведь могу случайно тебя придушить, даже не узнав, готова ли ты сотрудничать! Глупо получится, правда?.. Обычно я стараюсь избегать накладок. Ненавижу возиться с бумагами.

Он чуть надавливает на рукоять ножа, она перестает размахивать руками. Он убирает руку, она больше не кричит.

Он знает, что взял верх. Страх лучший союзник, пусть даже лично он с ним не знаком.

– Я не знаю, где он! – стонет она.

Последнее трепыхание перед глубоким погружением в чудесные воды признания.

– Жаль. В таком случае мне от тебя никакой пользы. Бай-бай…

– Нет, стой! Я скажу… Стой же, черт!

Она плачет, он вздыхает. Первый признак нетерпения с тех пор, как он вошел.

– Слушаю тебя.

– Он в…

Она переводит дыхание, чувствует, как лезвие чуть сильнее надавливает на горло.

– Где?

– У него квартира в Девяносто четвертом[948]. В Кретее, улица де ля Фратерните… Дом двадцать девять.

– Один живет?

– Да… Да!

Он грубо отталкивает ее. Она натыкается на стул, растягивается на ковре.

– Если ты соврала, я вернусь. Если скажешь хоть слово кому бы то ни было о нашей милой беседе, я тоже вернусь. Понятно?

– Да… Я сказала все, что знаю!

– Отлично. Благодарю за сотрудничество с правоохранительными органами, мадемуазель.

Прежде чем покинуть дом, он бросает кухонный нож в ее сторону. Оружие приземляется на диван в нескольких сантиметрах от ее лица; она съеживается на полу.

– Надо больше тренироваться! – констатирует коп с улыбкой. – Знаешь, я ведь не шутил… тебе действительно пора завязывать с коксом! Всего доброго, дорогуша.

Глава 5

Они сидели за столиком на крытой террасе их любимого кафе, расположенного на полдороге между башней, где работает Хлоя, и фабрикой Кароль. Другими словами, больницей.

Им нравилось тут встречаться, когда на обед не хватало времени. Иногда всего на четверть часика.

Газовый нагреватель гарантировал тропическую температуру на двух квадратных метрах льдины. Чай, кофе со сливками. И на губах Хлои улыбка, которую никак не согнать. Улыбка триумфа. Кароль посмотрела на нее со смесью нежности и зависти.

– Ты паришь, да?

– На седьмом небе, дорогая!

– Рада за тебя. И горжусь тоже. Но я знала, что у тебя получится.

– Генеральный директор! Представляешь?

Кароль отпила глоточек чая, решила добавить сахара, но в последний момент удержалась. Вредно для фигуры.

– В любом случае тебе придется ходить по струнке до самого Судного дня.

– Это точно, не в моих интересах наделать глупостей. Так близко к цели, я себе никогда не прощу.

Хлоя больше не улыбалась. Как если бы она только сейчас осознала, что ее мечта совсем близко. Только руку протяни. Но птичка может и упорхнуть в последний момент.

Мимо террасы прошел мужчина, его взгляд задержался на двух молодых женщинах.

Нет, только на Хлое, Кароль научилась больше не строить себе иллюзий. Когда они вместе, она становится невидимой, прозрачной. Хлоя вбирает в себя весь свет, все внимание. Она занимает все пространство, оставляя всем прочим на пропитание лишь крошки.

Так было всегда. И не только потому, что она очень красива. Скорее потому, что от нее исходит нечто особенное. Ни с чем не сравнимая аура, убийственное очарование, невероятная сила. Само ее существование притягивало взгляды, она не могла пройти незамеченной, раствориться в толпе прочих смертных. Она наделена чем-то уникальным. Редким. Чем Кароль всегда мечтала обладать.

Феноменальной силой притяжения.

А ей бы так хотелось, чтобы этот мужчина ее заметил. Просто чтобы почувствовать, что ты есть. Но он ее даже не увидел, слишком поглощенный Хлоей.

Когда им было по шестнадцать лет, все уже так и обстояло. Хлоя Бошан, блестящая ученица, сверходаренная. Забавная, средоточие ума и изящества. Преуспевающая в математике не меньше, чем в спорте.

Идеальная, завершенная, цветущая.

Хлоя, будущий генеральный директор французского филиала маркетингового и рекламного холдинга.

Хлоя, которая встретила прекрасного принца, едва оправившись после неудачной любовной истории, которая любую другую на долгие годы обрекла бы на монашеское существование.

Хлоя, предмет желания всех мужчин.

Хлоя, Хлоя, Хлоя… Центр вселенной, пылающее солнце, вокруг которого вращаются жалкие сателлиты.

Да, я всего лишь сателлит Хлои. Жалкая планетка, погруженная в ее тень. Она богиня, я ничтожная жрица. Другими словами, никто.

– О чем ты думаешь? – спросила Хлоя, допивая свой кофе.

– О тебе, – ответила Кароль. – О тебе, моя дорогая…

* * *

В дверях кабинета возникла хитрая мордочка Натали.

– Простите, я хотела бы сверить список ваших встреч.

– Заходите, – ответила Хлоя. – Садитесь.

Помощница послушно уселась и раскрыла ежедневник своей непосредственной начальницы.

Да, нет. Отложить, отменить, подтвердить.

Мысли Хлои витали далеко. Уютно устроившись в корзине монгольфьера, она оглядывала мир с небес. Волшебно. Упоительно. Пьяняще.

Остальные, копошащиеся у нее под ногами, всего лишь крошечные насекомые. Не имеющие значения.

Она даже не удивлялась тому, что поднялась так высоко. И так быстро. Поступив в эту контору всего семь лет назад на должность креативного директора, сейчас она готова достичь высшей ступени лестницы. Просто потому, что она лучшая и у нее стальные нервы и воля.

Просто потому, что она Хлоя Бошан и перед ней никто не устоит.

Потому что ей удалось скрыть от всех глаз свои бреши, а ведь они глубоки. Можно сказать, они гигантски велики. Но ей удалось возвести укрепления, которые выстоят под любыми пулями. Выстоят против чего угодно.

Рассеянно слушая пронзительный голосок Натали, она улыбнулась. И даже не услышала стука в дверь, так что ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что перед ее столом стоит Филипп Мартен.

Натали мгновенно исчезает, Хлоя улыбается коллеге. Противнику. Побитому всего за несколько раундов и еще не знающему, что он в нокауте.

Какое наслаждение.

– Я хотел бы вместе обсудить проект, – говорит он, выкладывая на стол пухлое досье. – Мне важно твое мнение.

– С удовольствием. Если я могу тебе помочь…

Хлоя разглядывает его руки. Ей всегда казалось, что у него безобразные руки. Чуть раздутые пальцы, слишком выступающие вены. Досадно, потому что, вообще-то, он не урод. По правде говоря, он очарователен. Достойно выглядит на свой полтинник. Следит за собой, это видно. Он всегда очень любил себя, и не ей ставить ему это в вину; как минимум, что-то у них общее.

Она едва слушает, что он рассказывает, до странности сосредоточившись на нем самом. На его лице, на расстегнутом воротничке рубашки от Диора. Она представляет себе момент, когда он узнает… И удивлена, что у нее слегка сжимается сердце, таких эмоций она от себя не ожидала. Никогда не думала, что будет сочувствовать печальной судьбе Филиппа Мартена, нудного коллеги, мужчины, который никогда не делал ей подарков и всегда тянул одеяло на себя.

Я победила, он проиграл. Таковы правила игры. И нечего его жалеть. Он просто станет моим заместителем. Моим служащим. Моей вещью.

– Ты иногда об этом задумываешься? – внезапно спрашивает она.

Мартен притормозил в своих скучных объяснениях и смотрит на нее, не понимая.

– О том моменте, когда Пардье уйдет, – уточняет Хлоя со странной улыбочкой.

Вопрос застает его врасплох, и он не сразу находит, что ответить.

– Да, конечно, – говорит он наконец. – Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Мне кажется, из тебя получился бы отличный президент.

Искренне удивленный комплиментом, он растерянно молчит.

– Да, думаю, ты был бы идеально на месте, – продолжает Хлоя.

– Спасибо. Но Пардье еще не ушел!

– Точно. Но мне кажется, это не за горами.

Он вопросительно на нее смотрит, задержавшись на ее пухлых губах.

– Женская интуиция! – возглашает Хлоя с обезоруживающей улыбкой.

Она всегда обожала повеселиться. Особенно с легкой добычей. Хотя у Мартена всегда что-нибудь припасено в рукаве. Она научилась опасаться его.

Никогда не доверять никому и ничему в этом мире. Только так можно уберечься от многих провалов. Уберечься от подводных камней и не разбиться на них.

Она снова сосредоточивается на Мартене, который продолжает путаться в утомительных пояснениях.

Предстоящие недели обещают быть особенно забавными.

Заставить его поверить, что выбран именно он. Успокоить, войти в доверие. Загипнотизировать прекрасным танцем живота, чтобы он не заметил надвигающегося урагана.

И в долгожданный момент нанести смертельный удар.

Убаюканная низким голосом Филиппа, Хлоя опять расположилась в корзине своего монгольфьера. Высоко-высоко надо всем и всеми, она плывет в ослепительном искрящемся свете.

И ни одно облачко не омрачает картину.

* * *

– Смотрели матч вчера вечером? – спрашивает лейтенант Лаваль.

Гомес оглядывает его с легкой улыбкой:

– Нет. У меня было занятие поинтересней.

– Какое?

– Не могу тебе рассказать.

– Почему? – удивляется Лаваль.

– Ты только недавно достиг совершеннолетия, а некоторые сцены могут задеть чувствительность юных зрителей.

– Иногда вы настоящий мудак, – говорит Лаваль, пожимая плечами.

– Только иногда? Ты меня успокоил. Спасибо, Пацан.

– Все равно, матч был просто супер! ПСЖ…[949]

– Я знаю, кто выиграл, – вздыхает Гомес. – Даже счет знаю. Только глухой не в курсе… Заметь, иногда я был бы не против оглохнуть! Потому что в толк не возьму, как можно сходить с ума из-за банды дебилов, играющих в мячик.

– Вы редкий зануда, и не иногда, а постоянно!

Гомес хмыкает и кладет руку на плечо коллеги:

– Ты раскусил меня в два счета, браво! Станешь отличным копом, когда подрастешь.

Они сидят в неприметной машине без опознавательных знаков, припаркованной на улице де ля Фратерните в Кретее.

– Можете наконец сказать, чего мы здесь торчим? – спрашивает Лаваль.

– Сидим в засаде.

– Ну да, это я понял. Но кого именно мы сторожим?

– Сам увидишь, когда он соблаговолит высунуться из дома! И ты не будешь разочарован, можешь мне поверить.

– Что делать, вы же шеф…

– Именно, Пацан. А потому не смыкай глаз и разбуди меня, если у дома двадцать девять покажется высокий шатен с длинными волосами и совершенно мерзкой харей.

Гомес опускает спинку своего сиденья, складывает руки на груди и закрывает глаза.

– Вы собираетесь спать в такое время?

Но майор уже заснул или делает вид; его молодой коллега возводит глаза к небу. Работать с Александром Гомесом – постоянный геморрой, причем каждый день достающий тебя по-новому. Никогда не знаешь, как он отреагирует и во что втянет свою команду. В какое дерьмо или в какую потрясающую операцию.

Он человек-загадка и, безусловно, останется ею до самой смерти. И вряд ли эта смерть приключится с ним в кровати, в жутком и мирном домике для престарелых.

Слишком загадочен, чтобы кто-то считал, что знает его.

Слишком невыносим, чтобы кто-то действительно ценил его по достоинству.

Слишком умен, чтобы его можно было совсем отвергнуть.

Слишком смел, чтобы им тайком не восхищались.

Слишком свиреп, чтобы кто-то осмелился столкнуться с ним лоб в лоб.

* * *

Ночь, холод. Уже очень поздно.

Они хохочут во все горло.

Пока Бертран страстно обнимает ее, Хлоя ищет в сумочке ключ от дома. Слегка навеселе, она с трудом координирует свои движения.

– Ну, ты наконец откроешь? – торопит ее Бертран. – Может, не стоит заниматься этим на крыльце… Я не хочу оказаться в участке за непристойное поведение!

Хлоя по-прежнему весела, пьяная от алкоголя, гордости и желания.

Он красив, умен, забавен. И он мой.

Наконец она нашаривает связку ключей, пытается попасть в замок. Бертран берет ее руку в свою и направляет в верную сторону. Они заходят, кидаются друг на друга. Бертран ногой захлопывает дверь, пока Хлоя стаскивает с него пиджак.

– Осторожней, дорогая, я заплатил за него пять сотен евро!

– Я куплю их тебе столько, сколько пожелаешь, – отвечает она, принимаясь за рубашку.

– Ты становишься опасной, когда выпьешь!

– Я куплю тебе их десятки, сотни, если захочешь!

– Ты что, принимаешь меня за жиголо?

– Я заработаю для тебя кучу денег! – продолжает веселиться Хлоя. – У тебя будет бешеный успех. Но делиться я не желаю… Если ты меня обманешь, я выцарапаю тебе глаза!

Он отрывает ее от пола, она обхватывает его шею. Он несет ее в гостиную, она все смеется и смеется. Он кладет ее на ковер и тоже начинает ее раздевать. Только он действует лаской.

Всегда только лаской.

Вдруг Хлоя обрывает смех. На лбу возникает морщинка.

Она смотрит в какую-то точку у него за спиной, поэтому Бертран оборачивается, но не замечает ничего необычного. Бросив его посреди гостиной, она направляется к роскошному комоду орехового дерева и рассматривает три фотографии в рамках, висящие прямо над ним.

– Что случилось? – тревожится Бертран. – Можно подумать, ты впервые видишь эти фото!

– Они не на месте. Та, которая сейчас справа, обычно слева, и наоборот. Это Фабьена, которая у меня убирает. Наверняка она вытирала пыль и случайно перевесила.

Бертран кладет руки ей на бедра, губами прикасается к затылку.

– Твоя история с рамками очень увлекательна, но у нас есть занятия поинтересней.

Он вздыхает, когда она снова отстраняется. Она поднимается на цыпочки, перевешивает фотографии.

– Видишь, на этом снимке мой отец и я, когда мне было двенадцать. Я его обожаю…

– Твоего отца?

– Нет. Снимок.

Она улыбается при виде его шокированной физиономии. Потом начинает откровенно хохотать.

– Ты непредсказуема, – признает Бертран.

Он гладит ее лицо, запускает руку в волосы.

– Ты никогда не рассказывала мне о своих родителях, – добавляет он.

Она нежно улыбается ему:

– Ты хочешь все обо мне знать?

Бертран кивает.

– А вот я ничего о тебе не знаю, – шепчет Хлоя.

Абсолютно ничего. Откуда ты появился и куда направляешься. Кто ты на самом деле. Что было у тебя в жизни и на что ты надеешься в будущем. Я не знаю, какие у тебя мечты и какие кошмары.

Абсолютно ничего, кроме того, что у тебя самые потрясающие глаза, какие только я когда-либо видела. И что ты становишься самым сильным наркотиком, который я когда-либо пробовала.

* * *

– Может, хватит уже, а? – с надеждой предложил Лаваль.

Гомес посмотрел на улицу, неподвижный, невозмутимый. Несокрушимая статуя.

– Бери такси и возвращайся домой, – уступил он. – Малыши в твоем возрасте должны ложиться пораньше.

– Тот, кого вы ждете, наверное сбежал на Сейшелы…

Лаваль зевнул, едва не вывернув себе челюсть.

– Скажите хоть, кого мы ждем уже целую вечность, это придаст мне мужества.

– Лучше тебе этого не знать. Еще обделаешься.

– Спорим?

– Приятель Башкима.

– Башкима? Но откуда вы узнали, где его искать?

– Я не говорил, что нашел Башкима. Только след одного типа, который может на него вывести… Секи разницу.

– А кто его сдал?

– Одна девица, которая решила, что у меня прекрасные глаза и сексуальная манера метать нож.

– Чего?

– Не парься, Пацан. Главное, добраться до верха цепочки.

– Поверить не могу… Если он его приятель, то и Башким может здесь появиться!

– Мечтать не вредно, – буркнул Гомес. – Этот выродок наверняка сидит себе спокойненько на своей сраной родине… Красивая страна Албания. Бывал там?

– Нет. Но если Башким может появиться, нужно вызывать армейских на подмогу. Этот тип полный псих!

– Я тоже, – напомнил майор. – И несомненно больший, чем он, потому что рискую своей шкурой за две тысячи пятьсот евро в месяц.

У Лаваля сна больше ни в одном глазу. Он с беспокойством посмотрел на дверь дома двадцать девять, опасаясь заметить человека, которого ждал здесь весь день, сам того не зная.

Лишь бы он не пришел. Ни он, ни его приятель.

– Что, испугался? – предположил Гомес.

Лаваль на своем сиденье вдруг начал дергаться во все стороны.

– Такую дичь вдвоем не возьмешь. Слишком опасно. Этот тип реальная крутяшка! Он вооружен до зубов…

– А у тебя что под курткой? Погремушка?.. Повторяю, там не сам Башким засел, а только его кореш. И потом, пока что мы должны только приклеиться к нему. Чтобы он привел нас к говнюку рангом повыше. И так далее по цепочке. Или я должен учить тебя азам?

– Вы с ума спятили, вот же черт…

Гомес уставился на него своим леденящим взглядом.

– А теперь заткнись, ладно? Если ты сдрейфил, катись отсюда. Если нет, закрой пасть и открой уши.

Лаваль замер. В конечном счете Гомес производил куда более устрашающее впечатление, чем Томор Башким.

– Я хочу повязать эту сволочь, слышишь? Вот уже много месяцев я ищу, как его прищучить, и сейчас вышел на след. И никому его не уступлю. Я выбрал тебя в помощники, потому что доверяю тебе. Но если ты не на высоте, если я ошибся, можешь убираться. Ясно?

– Ясно, – пробормотал Лаваль. – Я остаюсь, все в порядке.

– Отлично. Можешь поспать, если хочешь. Твоя очередь.

* * *

Красные цифры исчезли с экрана будильника.

Хлоя схватила с прикроватной тумбочки мобильник и обрадовалась, увидев, что вставать еще рано. Всего-то четыре часа двенадцать минут.

Она снова пристроила голову на плечо Бертрана, который крепко спал, и приготовилась вернуться в объятия Морфея. Но другое желание, все более неотступное, мешало ей.

Она неохотно поднялась, стараясь не разбудить любовника, и босиком пошла в ванную. Благодаря отсутствию света ей не придется разглядывать в зеркале свою физиономию. После вчерашней пьянки зрелище должно быть ужасное…

Она облегчила мочевой пузырь и решила выпить большой стакан холодной воды. Услышала шум за спиной и вздрогнула.

– Что ты делаешь? – спросил Бертран.

– Пить захотелось. Но электричества нет. Наверняка отключение.

– А на улице свет горит… Где счетчик?

– В гараже.

– Я схожу, ступай в постель. Этот дом похож на холодильник!

Он наспех одевается, пока она забирается под одеяло в ожидании возвращения своего мужчины. Укладывает разламывающуюся голову на подушку, успевает только услышать, как открывается и закрывается входная дверь, и проваливается в сон.

* * *

Глубокая тишина. Даже слишком глубокая.

Хлоя вытягивает левую руку, замечает, что Бертрана рядом нет.

Отключение электричества, счетчик… На экране мобильника четыре сорок пять.

Он ушел четверть часа назад.

– Бертран?

Тишина трагическим эхом откликается на ее призыв.

– Дорогой?

Она зовет громче, по-прежнему не получая ответа. Начинает дрожать, пытается зажечь лампу у изголовья.

Он не вернулся, электричество тоже.

Она должна пойти посмотреть, что происходит. Но навалившийся страх не выпускает ее из глубины холодной постели. Перед глазами медленно вырисовывается Тень. Еще чернее темноты.

– Бертран, да отзовись же, черт!

Она орет во весь голос. Теперь у нее стучат зубы, и не только потому, что отопление отключено.

Успокойся. Наверняка он просто не может найти поломку, вот и все.

Но страх способен подвигнуть на многое, но не на рациональные поступки.

Хлоя собирает в кулак все свое мужество, чтобы вылезти из кровати, словно покидает надежное убежище, отправляясь во враждебный мир.

Босиком, в одном пеньюаре, она медленно двигается по коридору.

– Бертран? Ты здесь?

У входа она еще раз тупо пытается зажечь люстру. Старается унять спазмы, от которых клацают зубы, и проклинает себя в тишине.

Я смешна.

На крыльце свет с улицы немного ее успокаивает. Но только немного.

– Бертран?

Легкий ветер насмешливо окутывает ее, и она окончательно леденеет. Делает шаг назад, влезает в туфли.

На какую-то секунду представляет, как она выглядит ранним утром на крыльце собственного дома, в белом пеньюаре и черных туфлях. Но сейчас ей и без того есть что себе представлять.

Мертвый Бертран. Убитый Тенью.

Она сбегает по ступеням, сворачивает налево к гаражу. Угадывает распахнутую дверь, за ней черная дыра.

Застыв на пороге, чутко вслушивается в тишину.

– Дорогой?

Ни малейшего шума, только ветер в ветвях и мощный мотор, рычащий на соседней улице. Она отваживается сделать пару шагов внутрь пустого гаража; ее машина осталась на подземном паркинге агентства.

Она глубоко дышит, холодный воздух обжигает легкие. Голос у нее в голове становится все убедительнее.

Вернись, пока еще есть время!

Готовая бежать, она разворачивается. И оказывается нос к носу со своим кошмаром.

Огромный мужчина, весь в черном, с капюшоном на голове.

Хлоя издает жуткий вопль, подается назад. Нога подворачивается, она теряет равновесие. Голова натыкается на что-то твердое, удар очень силен.

Дыхание прерывается, жаркая волна пробегает по телу, взрываясь в мозгу.

Она приоткрывает веки, различает склонившуюся над ней Тень.

Ей хочется заговорить, спросить, где Бертран.

Что вы с ним сделали? Что вы сделаете со мной?

Но ни одного слова не срывается с губ, хотя они открыты.

Мужчина совсем рядом с ней. Ей кажется, что она различает нижнюю часть его лица. Ей кажется, что он улыбается.

А потом…

* * *

Оранжевая мигалка отражается во внутреннем зеркале заднего вида. Время мусорщиков. Время отправляться спать, это уж точно.

Машина заворчала, но в конце концов тронулась с места. Лаваль судорожно просыпается, на какой-то момент забыв, что он не в кровати.

– Вы его видели?

– Нет, – отвечает майор. – Я подброшу тебя домой.

Лаваль зевает, его глаза слипаются.

– Что вы собираетесь делать?

– Дрыхнуть без задних ног.

– Нет, я хочу сказать, с этим типом.

– Он подождет, не соскучится!

– Не сомневаюсь, – вздыхает Лаваль. – Черт, как поясница ноет…

– Попросишь жену сделать хороший маленький массаж.

– Вот только я не женат, – напоминает молодой лейтенант.

Два в дымину пьяных мужика, спотыкаясь, бредут вдоль тротуара, Гомес их объезжает. Скоро он будет дома, в своем довольно запущенном жилище. Но по крайней мере, рядом с ней. Он знает, что живительный сон ему не светит. Сколько месяцев он напрасно его дожидается.

Рассвет не за горами, но никакого облегчения он не принесет.

Это особый момент между ночью и днем. Между двумя такими разными мирами.

Час, когда тени выходят из тьмы.

Глава 6

Прежде чем поднялся занавес, ею овладела боль, на выходе из этого странного сна, вернее, кошмара. Где кишели крики и ухмылялись тени. И раскаленная кочерга, которая расколола ей череп от уха до уха.

За закрытыми веками она угадывает свет. А еще голос. Он возвращает ее к жизни.

Тень, падение.

– Ну же, открой глаза, дорогая…

Он еще здесь, лучше я продолжу притворяться мертвой.

Но голос становится властным, заставляя ее выйти из кулис.

– Очнись!

Наконец она подчиняется и видит встревоженное лицо Бертрана. Воспоминания становятся отчетливыми, она начинает дрожать. Понимает, что лежит в собственной постели.

– Что случилось? – с трудом шепчет она.

– Не знаю, – признается Бертран. – Думаю, ты упала и ударилась головой.

– Он ушел?

– Кто?

Внезапно ее охватывает страх. Хлоя каменеет с головы до пят.

– Он там!

– Успокойся… Кто там?

– Тот тип, я его видела в гараже!

– Успокойся, прошу тебя. Ты упала, вот и все. Это я виноват.

Бертран помогает ей сесть, подкладывает под спину две подушки. Она поворачивает голову к мигающему будильнику, чувствует острую боль в плече.

– Сколько времени?

– Десять минут шестого. Я вызвал врача, он будет с минуты на минуту.

– Я не хочу врача, говорю же, я его видела!

– Пожалуйста, постарайся успокоиться. Кроме нас с тобой, здесь никого нет.

Он берет ее руку в свои и крепко сжимает.

– Где ты был? – неожиданно спрашивает она. – Я не видела, как ты вернулся, я вышла и…

– Знаю, прости меня. В тот момент, когда я поднял дверь гаража, я услышал, как на улице с визгом затормозила машина, а потом звук удара. Вот я и вышел посмотреть, не случилось ли что-то серьезное… Парень слегка навеселе въехал в машину, которая шла перед ним.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, только железо помялось, – объясняет Бертран, продолжая держать руку Хлои. – Но ни у одного из них не было при себе бланков протокола, они попросили дать им хоть один, и мне пришлось вернуться сюда за ключами от машины. Я думал, ты уснула и не будешь волноваться из-за моего отсутствия. Дал им протокол, пошел обратно и, заходя в ворота, услышал, как ты кричишь. Кинулся к тебе и нашел без сознания. Представить не можешь, как я перепугался.

– Я видела его.

Бертран вздыхает:

– Кого именно ты видела?

– Высокого типа, одетого в черное. Я испугалась, потеряла равновесие и упала.

– Ты накручиваешь себя, Хлоя. С того дня, как тот мерзавец пошел за тобой на улице, ты все время боишься. И он мерещится тебе повсюду. Это нормально, но все же…

– Ничего мне не примерещилось!

– Если бы в гараже кто-нибудь был, я бы его там застал. Я бы обязательно с ним столкнулся! Я пришел меньше чем через полминуты после того, как ты закричала. Никого не было, могу тебе поклясться.

Их прерывает звонок, Бертран уходит. Хлоя закрывает глаза, стараясь успокоиться.

Он тебе мерещится повсюду… Если бы там кто-нибудь был, я бы обязательно с ним столкнулся.

Может, я схожу с ума?

Бертран возвращается с женщиной, которая выглядит на все свои утомленные пятьдесят.

– Вот и доктор, дорогая.

– Здравствуйте, мадам… Итак, что у нас случилось?

Бертран вкратце описывает ситуацию. Отключение электричества, падение в гараже. Он сознательно опускает детали, излагая только главное.

Врач начинает методичный осмотр. Просит Хлою встать, заставляет проделать определенные движения, задает кучу вопросов.

– Серьезной травмы я не вижу. Но при ушибах головы лучше проявить осторожность. Советую вам поехать в больницу, чтобы провести дополнительные обследования.

– Не имеет смысла.

– Будь благоразумна, дорогая, – уговаривает Бертран.

– Со мной все в порядке, и я не хочу провести пять часов в отделении скорой помощи, чтобы мне это подтвердили!

Бертран снова раздраженно вздыхает, обменивается огорченным взглядом с терапевтом.

– Хорошо, как хотите, мадам. Я же не могу вас заставить поехать. Но если появится тошнота или головные боли, немедленно вызывайте «скорую», ладно? А завтра, если возможно, отдыхайте.

– Ладно, – неохотно уступает Хлоя. – Сколько я вам должна?

* * *

Они двинулись на юг, к дому Лаваля; скромное небольшое здание, приткнувшееся между жилыми домами вдоль берегов Сены и злачными заведениями вдоль берегов неизвестно чего.

Хотя нет, вдоль автострады идут железнодорожные пути. И полная безнадега вокруг.

– Приехали, Пацан. Доброй ночи.

Лейтенант Лаваль надеялся хоть на спасибо за все бесконечные часы в неудавшейся засаде. Но от Гомеса благодарности не дождешься.

– Доброй ночи, до завтра.

– Можешь не приходить с утра, – добавляет Гомес.

Лаваль удивлен. Надо же, он все-таки получил благодарность.

– Поспи немного, – продолжил майор. – Ты и впрямь дерьмово выглядишь.

– Вы всегда найдете, что сказать приятного, это так бодрит!

Лейтенант хлопнул дверцей, Гомес сразу же тронулся с места. Вместо удовольствия от ночи добротного сна его, без сомнения, ждет удовольствие от хорошего душа.

Он едет быстро, намного превышая скорость. Не то чтобы он действительно торопился домой.

Снова увидеть ее – это счастье. Но и пытка тоже.

Он едет быстро просто потому, что любит скорость. Любит бросать вызов судьбе.

Вот если бы шина лопнула и я оказалась в кювете. А еще лучше умерла бы на месте. Я хочу смерти, а не агонии. Жизнь сама по себе долгая агония, и ничего больше. Форсированный марш к фатальному исходу.

Мы приходим в мир не по своему желанию и идем к смерти, хотя мы ее не выбирали. Нет смысла накручивать лишнего.

Он прикурил сигарету, опустил окно. Легкий поворот руля. Совсем легкий, пустяковый.

Стена или опора моста, на полном ходу. Блестящий финал.

Александр колеблется.

Я не имею права, я нужен ей.

Классное алиби для идеального преступника.

Классное алиби для воображаемого преступления. Эта нехватка мужества, эта ежедневная трусость.

Никто не может быть незаменимым, и уж тем более я. Убить ее и сразу же убить себя.

Руль держит направление, нога не так тяжело давит на педаль.

Слишком поздно, машина БПП[950] села ему на хвост. Гомес улыбается, бросает окурок и снова давит на газ. Придется устроить ребятам прогулку и поучить их водить тачку.

Он сворачивает направо с таким заносом, что половина резины сгорает зараз. Молодняк из спецгруппы все еще держится далеко позади, так что Гомесу приходится притормозить. Чтобы не слишком от них отрываться и не выиграть партию слишком быстро. Так редко удается развлечься…

Эти лузеры включили сирену, лишь бы разбудить добропорядочных людей раньше времени.

Еще раз направо и сразу налево. Ну вот, он от них ушел. Рекорд побит: меньше чем за четыре минуты!

– Game over[951], парни!

Он снова прикуривает сигарету и начинает тихо смеяться в одиночку. Как последний дурак.

Через несколько секунд они получат идентификацию его номера. Если только им удалось подобраться достаточно близко, чтобы его считать. И с изумлением обнаружат, что преследовали машину копа из соседнего департамента. В тот момент, когда Гомес выезжает в нужном направлении, чтобы добраться до своей квартиры, он пересекается с другой полицейской машиной. Их «рено» совершает головокружительный разворот, чтобы пуститься за ним в погоню.

Но Гомес устал. У него нет желания поразвлечься и с этими тоже. Тем более что бак у него почти пуст.

Он паркует свой «пежо» у тротуара и выключает мотор. Коллеги останавливаются сразу за ним и медлят несколько секунд, прежде чем выйти из машины.

– Бросайте нам ключи и положите руки на руль!

Гомес уже видит свое тело, изрешеченное представителями французской полиции в результате оглушительной накладки.

Заманчиво.

Но они способны промазать и всадить ему пулю не в то место.

Куда менее заманчиво.

А потому он выбрасывает ключ в открытое окно и прилежно кладет руки на руль. Вместо того чтобы погибнуть героем, он еще немного повеселится.

Один из полицейских открывает дверцу, пока другой держит Александра на мушке.

– Выходи! – орет первый.

– Никаких резких движений! – выкрикивает второй.

– Спокойно, ребята. Расслабьтесь. Я готов сотрудничать.

Третий деятель тоже выходит из машины и присоединяется к остальным. Женщина, очень молодая. Гомес удивлен; не так много женщин приписано к этой бригаде.

– А ну вылезай, придурок!

Гомес едва успевает сделать движение, как двое полицейских силой вытаскивают его из салона и укладывают на землю.

По-мужски.

На него надевают наручники, по ходу дела он получает хитрый удар по ребрам, потом его грубо ставят на ноги. Заметив на их форме эмблему белоголового орла, Гомес понимает, что имеет дело с девяносто первой бригадой.

Он оказывается нос к носу с начальником этой группы ночных уборщиков. Бригадир, низенький и коренастый, с бандитской физиономией, начинает его обыскивать. Замирает, когда его рука ложится на пистолет, просто заткнутый сзади за пояс джинсов Гомеса.

– Он вооружен!

– Ну и что? – замечает Гомес. – Вы тоже вооружены. Почему мне нельзя?

– Заткнись, придурок! Где твои документы?

– Наверно, я совершенно некстати забыл их дома.

– Вот досада, а, придурок!

– Я восхищен богатством вашего словарного запаса, господа. Придурок занимает в нем почетное место!

Бригадир, в силу явной нехватки аргументов, врезает Гомесу прямой под дых, тот сгибается пополам.

– Откуда у тебя ствол?

Александр переводит дух, прежде чем заканючить:

– Это не мое, месье! Мамой клянусь, это одного кореша! Он мне одолжил, хотел, чтобы я отвез его кузену, месье!

– Тебя ждет паршивая ночка! – предрекает бригадир. – Ты несся по городу со скоростью около ста тридцати, при тебе ствол, у тебя нет документов, и я уверен, что мы найдем кое-что интересное, когда осмотрим твою машину!

– Ладно, поиграли, и будет, – резко обрывает его Гомес. – Вы снимете с меня наручники, вернете ключи от тачки, ствол, и рассыплетесь в извинениях, идет?

Два копа ржут; третья, молодая женщина, очевидно, более осторожная, сохраняет нейтралитет.

– Ничего ты не получишь, придурок!

– Предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени: Александр Гомес. Майор Александр Гомес, Судебная полиция, бригада девяносто четыре. Придурок – это только для близких.

Забавная тишина следует за официальным представлением.

– Бумаги в кармане дверцы, – уточняет Гомес.

Девица достает профессиональную карточку и протягивает ее шефу. Бригадир зеленеет, Гомесу даже кажется, что его штаны сейчас сползут на землю.

– Я провожу внутреннее расследование относительно действий Бригады противодействия преступности, – продолжает он неторопливо. – Мне поручено выяснить, как обращаются с подозреваемыми, которые не оказывают никакого сопротивления, как в моем случае. Выяснить, например, не называют ли их на «ты», не оскорбляют ли, или, может быть, даже бьют.

– Но…

– Я знаю, обычно это работа Генеральной инспекции, но нашим кузенам из внутренних расследований не хватает духу, чтобы взяться за дело. Чтобы их обзывали придурками или били по печени, им это не по душе. Вот мне и поручили грязную работенку… Кстати, чего ждете вы, чтобы снять с меня браслеты?

Полицейский с ключом взглядом испрашивает разрешения начальства. Бригадир кивает, и Гомес возвращает себе свободу движений.

– Большое спасибо. А теперь я могу получить обратно свое оружие? Оно мне как любимая игрушка, понимаете ли… Меня будут мучить жуткие кошмары, если не положу его под подушку.

Бригадир протягивает ему пистолет, Гомес бросает его на пассажирское сиденье своего «пежо».

– А не пора ли нам познакомиться поближе? Я запишу ваши фамилии, имена и звания. Ну же, я вас слушаю! Сначала дама…

– Это просто отвратительно! – осмеливается сказать самый молодой.

– Ты прав, парень, но приказ есть приказ, – вздыхает Гомес.

Бригадир берет слово:

– Послушайте, майор, это недоразумение…

Гомес прикуривает «Мальборо», наслаждаясь их вытянутыми физиономиями.

– Ну же, расслабьтесь, девочки: это шутка! Тут скрытая камера, вон, за деревом! Это для новогоднего концерта в префектуре!.. Давайте, улыбнитесь, я же сказал, что вас снимают!

Переминаясь перед ним, они уже не знают, как себя вести, несмотря на всю непристойность розыгрыша. Они по-мудацки вопросительно переглядываются, и Гомесу внезапно становится их жалко. Он уже подумывает прекратить их мучения, но именно в этот момент бригадир начинает тявкать, как шавка:

– Не знаю, что за игру вы тут затеяли, майор, но нам есть чем заняться, кроме как выслушивать ваш пьяный бред!

Гомес хватает его за ворот форменной куртки и прижимает к машине.

– А ты меня послушай, придурок: ты накосячил по полной, и я сделаю так, чтобы ты жалел об этом всю оставшуюся жизнь! Ты и представить себе не можешь, на кого наехал! И я не выпил ни капли алкоголя, в отличие от тебя.

– Я не пил! – защищается бригадир.

– А твое вонючее дыхание подсказывает мне прямо противоположное!

Приземистого коротышку словно парализовало под этим жутким взглядом.

– Вы должны были сразу сказать, что вы из наших! Я не мог догадаться!

– Отнюдь, ты был обязан, это называется чутьем, придурок!

– Вы просто с ума сошли, так нельзя…

– Твоя взяла! Имеешь право вернуться завтра вечером на финальную партию. По всему видно, что ты у нас чемпион. Уверен, что ты сорвешь главный приз!

Женщина-полицейский тихонько прыскает, Гомес выпускает бригадира, который машинально подносит руку к саднящему горлу.

– Короче, не то чтобы я с вами скучал, но после тяжелого дня борьбы с преступностью мне хотелось бы домой. Так что я вас оставляю, можете и дальше играть в классики.

Он подходит к молодой женщине, та делает шаг назад. Он берет ее руку, прикасается к ней поцелуем и подмигивает.

– Примите извинения за эту маленькую забавную сценку, мадемуазель. Если назовете ваше имя, я пообещаю никогда больше так не поступать.

– Валентина.

– Чудесно. Доброй ночи, Валентина. И никогда не позволяйте этим двум мачо давить на вас, договорились?

– Договорились, майор.

Она слегка растерянно улыбается, пока Гомес садится в машину, ставит на крышу мигалку и резко берет с места.

Ошеломленная троица смотрит на удаляющийся автомобиль. В конце улицы он уже несется на скорости далеко за сто.

– Этот тип действительно спятил, – бормочет Валентина.

Я все время думаю о тебе.

Это сильнее меня, сильнее всего.

Я выбрал тебя в безликой толпе.

Избрал своей музой, своим источником вдохновения.

Для тебя я придумаю тысячу и одну пытку, и каждая будет верхом изысканности.

Обещаю тебе.

Для тебя я принесу жертвы, одну за другой. Человеческие жертвы, разумеется.

Я разрушу все препятствия, воздвигнутые между нами.

Я не разочарую тебя.

Обещаю.

Для тебя я совершу невозможное.

Ничто не устоит передо мной.

А главное – не устоишь и ты.

Конечно, ты будешь защищаться со всем мужеством, которое я в тебе распознал, и с присущим тебе умом.

Конечно, ты будешь бороться до конца, я ни секунды в этом не сомневаюсь.

Но в конце концов ты смиришься с очевидностью и сложишь оружие к моим ногам.

Я преобразую тебя, вылеплю то, что задумал.

Я сдеру с тебя оболочку, оставлю освежеванной. Голой.

Я буду разрушать тебя медленно, день за днем, кусочек за кусочком.

Я тебя перестрою, деталь за деталью.

Ты станешь моим самым прекрасным произведением искусства, моим величайшим успехом.

Моей самой прекрасной бойней.

Моим шедевром, я тебе обещаю.

Глава 7

– Хватит тебе валять дурака, Алекс.

Гомес выдержал взгляд комиссара Маяра без малейших признаков раскаяния. Следует заметить, что они были знакомы уже больше пятнадцати лет, и Маяр давно уже опустил руки. Попытки контролировать Гомеса – чистая утопия. С тем же успехом можно попробовать остановить стадо буйволов, за которым гонится стая гиен.

Поэтому дивизионный комиссар довольствовался тем, что по возможности ограничивал ущерб. Заметал пыль под ковер.

– Если я стану паинькой, ты помрешь со скуки, – провокационно заявил Гомес.

– Скорее, я почувствую себя в отпуске! Потому что нет ничего забавного в том, чтобы в девять утра получить список твоих ночных похождений.

– Да ладно тебе, расслабься, старина! – засмеялся Гомес, прикуривая сигарету.

– Не кури в моем кабинете, черт! – рявкнул Маяр.

Гомес открыл окно, сделал пару затяжек и выкинул окурок.

– Если вспомнить, почем сейчас сигареты…

– Ну так бросай курить.

– И сдохнуть девяностолетним старцем? Нет уж, спасибо!

– Тебе действительно пора в психушку, Алекс.

– Скажешь тоже, меня ни одна клиника не берет! Я уже просился, но, похоже, они меня боятся до чертиков.

– Чего ты привязался к этой бригаде? – со вздохом спросил Маяр.

– Нечего было меня доставать. Еду себе спокойно…

– Ты ехал сто тридцать по Большому Парижу[952]. Достаточная причина, на мой взгляд. Мигалка не для собак придумана.

– Ну и что? Я даже ни одного старикана не задавил! В такое время они все уже давно сопят по койкам. Я бы очень хотел посодействовать спасению нашей пенсионной системы, но дедули не должны быть такими домоседами.

– Должен напомнить, что тебе платят за то, чтобы ты нагонял страху на плохих парней, а не на копов. Копы – это твоя семья, понимаешь. Та команда, за которую ты играешь. Или, по крайней мере, за которую ты должен играть…

– Мне платят, ты уверен? – удивился Гомес. – Учитывая состояние моих финансов, мне казалось, что я доброволец Армии спасения.

– Парни из твоей ночной истории подали жалобу, и это тоже повиснет у меня на шее.

– У тебя крепкий хребет, уж я-то знаю. И потом, я здорово повеселился, честное слово! С ними была одна малышка. Валентиной зовут. Ты должен перетащить ее к нам, в Судебную. Потому что она умеет управляться с тачкой.

– Правда?

– А главное, такая аппетитненькая! – признался Александр.

Маяр закатил глаза и закрыл окно своего кабинета.

– А на самом деле можешь мне сказать, что ты делал на улицах этой ночью?

– Любовался звездами. Ну до чего красивые, эти звезды.

Маяр скрестил руки и ждал.

– Я очень увлекся астрономией, – заверил Гомес.

– Говори, что ты делал, или за твои ночные выкрутасы я отдам тебя на съедение, откроем внутреннее расследование.

– Ты никогда так со мной не поступишь, брат.

– Я тебе не брат, а непосредственное начальство.

Гомес вылез из кресла, в котором расположился.

– Нет, ты не только мое непосредственное начальство. Главное, ты мой друг.

Пойманный врасплох Маяр сжал челюсти. Гомес положил ему руку на плечо:

– Спасибо, я в долгу не останусь.

Прежде чем выйти, он обернулся с настораживающей улыбкой на губах.

– Можешь мне поверить. Я принесу тебе отборную дичь. Одну из тех, за которые ты получишь красивую медальку и сможешь в старости на нее любоваться.

Майор закрыл за собой дверь, дивизионный снова тяжело вздохнул. Ему было совершенно ясно, что в один прекрасный день ему придется дорого заплатить за неизменную поддержку, которую он оказывает Гомесу.

Его другу, верно. И его лучшей ищейке тоже. Камикадзе невыполнимых миссий.

Человеку, которых прячет свое хроническое отчаяние под карнавальной маской. То буйной, то гротескной. То ужасающей.

Часто ужасающей.

Человеку, который уж точно обладает чем-то необычайным, чему Маяр всегда завидовал.

Свирепой волей к свободе.

* * *

– Ты звонила на работу? – спрашивает Бертран.

– Да. Сказала, что сегодня утром не приду.

– Я тоже позвоню боссу. Лучше мне остаться с тобой.

Он отпивает глоток кофе, берется за мобильник. Хлоя слушает, как он рассказывает выдуманную историю своему патрону. С каждым днем она находит его все привлекательней. Как если бы каждая проведенная с ней ночь добавляла ему очарования. Ей нравится думать, что это она делает его красивее, что он расцветает от соприкосновения с ней. Что она тоже для него вроде наркотика. Только с положительным эффектом, разумеется.

– Как ты себя чувствуешь? – беспокоится Бертран.

– Нормально, – заверяет Хлоя.

Он берет ее за руку, она избегает его магнетического, но невероятно нежного взгляда.

– Ты правда думаешь, что у меня галлюцинации?

– Скажем, ты очень испугалась в тот день, и это вызывает странные проявления… думаю, тебе нужно обратиться за помощью.

– Хочешь отправить меня к психиатру, да? – говорит Хлоя, поднимая голову.

– Тебе было бы полезно поговорить об этом со специалистом.

– Я не сумасшедшая!

– Перестань, Хлоя. Не начинай по новой, пожалуйста. Я никогда не думал, что ты сумасшедшая. Ничего подобного. Но ты перенесла травму и…

– Не было у меня никакой травмы! – взвивается Хлоя. – Я испугалась, вот и все. Для травмы мне требуется нечто большее!

Бертран выпускает ее руку, выходит из-за стола.

– Я пошел, – говорит он просто.

Хлоя колеблется, в конце концов перехватывает его у двери.

– Не уходи! – приказывает она.

– Мне не нравится, когда ты говоришь со мной в таком тоне. Лучше я вернусь к себе.

Хлоя обвивает руками его шею:

– Не уходи, пожалуйста. Останься со мной.

Он не отвечает, по всей видимости не желая идти у нее на поводу.

– Я вся на нервах, – добавляет Хлоя. – Прости меня. Я отпросилась на это утро, и ты тоже, будет глупо, если мы разойдемся каждый в свой угол, верно?

Она снимает с него пальто, он не сопротивляется. Взяв его за руку, она приводит его обратно на кухню. Он послушно садится, но молчит. Наверно, чувствует себя задетым.

Превратившись в милую девчушку, Хлоя делает ему новый кофе.

– Прости меня, – повторяет она, – думаю, мне неприятно говорить об этом, потому что… Потому что мне стыдно так реагировать, всего бояться. Видеть повсюду этого типа.

– От стыда никакого толка не будет. А вот поговорить, напротив…

– И речи быть не может, – прерывает его Хлоя, не повышая голоса. – Я возьму себя в руки, все пройдет.

Она целует его, он тает, как снег под солнцем.

– Голова больше не болит? – интересуется он.

– Нет. Только синяк на плече. Ничего серьезного.

Она убирает со стола, он не сводит с нее глаз.

– А ты приняла таблетки? – внезапно спрашивает он.

– Нет, забыла…

Хлоя открывает ящик над раковиной, достает флакон с желатиновыми капсулами, глотает две, запивая большим стаканом воды.

– А что это за лекарство, которое ты пьешь каждое утро?

Он впервые задает ей вопрос. В легком затруднении Хлоя пожимает плечами:

– Небольшие проблемы с сердцем, ничего серьезного. Это для профилактики.

– Ничего серьезного, уверена?

Она склоняется к его лицу, шепчет:

– У меня ведь каменное сердце, не забывай.

Бертран улыбается:

– Я геолог, дорогая. Не забывай. Исследование скал – моя профессия. От самых хрупких до самых твердых – ни одна передо мной не устоит.

* * *

Держа в руке стаканчик остывшего кофе, Гомес открыл дверь в кабинет своей бригады.

– Здравствуйте, шеф! – бросил Лаваль.

– А тебе разве не положено дрыхнуть сегодня утром?

– Положено, но мне так вас не хватало. Я не смог устоять перед желанием оказаться к вам поближе.

Гомес спрятал улыбку, приканчивая свое мерзкое пойло.

– Где остальные?

– В соседнем баре, наверное, – ответил Лаваль.

– У тебя пять минут, чтобы привести их сюда.

– Я не муди.

– Ты не кто?!

– Не пастушья собака.

– Однако иногда, когда ты на меня смотришь, впечатление у меня именно такое, – не остался в долгу Гомес.

– Это потому, что в моем взгляде светится все восхищение, которое я к вам испытываю, шеф.

– Кончай свои клоунские штучки и приведи сюда эту банду олухов, которую мне втюхали вместо команды.

Ровно в тот момент, когда Гомес заканчивал свою тираду, в помещение вошли трое мужчин.

– Привет, патрон. Банда олухов по вашему приказанию явилась!

Они пожали друг другу руки, капитан Вийяр первым.

– Ну, – начал Вийяр, – похоже, ты поимел сегодня ночью группу из девяносто первой бригады?

– Я всего лишь провел бесплатный урок пилотажа, – ответил Гомес. – Зато они теперь могут не ходить на стажировку по скоростному вождению! И хватит об этом.

– Во всяком случае, в конторе с утра только об этом и говорят! – донес до него текущую информацию Вийяр.

– Правда? Я наконец понял, почему в домах больше нет консьержей: они все перебрались сюда… Может, все-таки возьмемся за работу?

* * *

Пардье не дал себе труда постучать, прежде чем зайти в кабинет. Филипп Мартен поднял нос от своих папок и улыбнулся президенту.

– Мне надо с вами поговорить, Филипп.

Старик тщательно прикрыл за собой дверь, прежде чем усесться напротив своего сотрудника.

– Я хотел бы знать, что вы думаете о Хлое, – сразу перешел он к делу.

Мартен был удивлен и не сумел этого скрыть.

– В каком смысле? – спросил он, чтобы выиграть время.

– Во всех смыслах.

Филипп машинально расслабил узел галстука. Пардье внимательно оглядел его своими маленькими насмешливыми глазками. На лице, разрушенном течением лет, молодые, почти детские глаза. Взгляд, никогда не менявшийся в зависимости от настроения. Невычислимый.

Мартен наконец решился:

– Она умная девушка и очень талантливая.

– А еще?

– Она труженица, никогда не жалеет своего времени.

– Выкладывайте, Филипп! – велел Пардье с легким смешком.

Мартен поудобнее устроился в кресле.

– Лучше скажите мне, что вы желаете услышать!

– Какое чувство, настоящее чувство вызывает у вас мадемуазель Хлоя. Что вы действительно о ней думаете, без околичностей.

– Я восхищаюсь ею, – признался Мартен. – Она одарена, у нее богатое воображение. У нее всегда наготове решение, меткое замечание. Она блистательна. Она никогда не сдается. Мне редко встречались люди с такой силой воли.

– Продолжайте, – подбодрил Пардье.

Мартен заколебался, по-прежнему не зная, к чему клонит Старик.

– Я восхищаюсь ею, да, – повторил он. – Но… не хотел бы я быть на ее месте, потому что она наверняка испытывает мучительные ощущения.

– Вы полагаете?

– Я уверен. Честолюбие пожирает ее, отдаляет от всех остальных. Она никому не доверяет… Думаю, она боится провала.

– Как и все мы, верно?

– Конечно. Но у Хлои это болезненное. Единственное, что идет в счет. Очень боюсь, что рано или поздно она сломается из-за того, что всегда хочет держать руку на пульсе. Всегда быть безукоризненной… лучшей во всем.

Он замолчал, Пардье продолжал его разглядывать.

– Спасибо, Филипп.

– Да не за что. А к чему такие вопросы?

– Чтобы проверить, правильный ли я сделал выбор.

Горло Мартена сжалось. Галстук он уже расслабил, больше ему ничего не оставалось.

– Правильный выбор?

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, – продолжил Пардье. – О том или той, кто сменит меня во главе агентства.

– Вы уже кого-нибудь выбрали?.. Это Хлоя, не так ли?

– Нет. Это вы, Филипп.

Мартен выдержал удар.

– Почему вы молчите? – спросил Пардье.

– Я… Я удивлен, простите меня. Откровенно говоря, я думал, вы выберете Хлою.

– Я долго колебался между вами двумя, признаю. Но в конечном счете сомнения отпали. И допрос, который вы только что прошли, только укрепляет меня в моем выборе, сделанном очень давно. Что я ценю в вас, Филипп, и что сделает вас великолепным руководителем, так это вашу человечность. Вы умеете различать достоинства других, умеете их признавать. А значит, сумеете и использовать их. Хлоя слишком зациклена на себе, чтобы видеть тех, кто ее окружает. Вы абсолютно правы: все остальные для нее лишь потенциальные враги или в лучшем случае рабы, инструменты. Остается идти по их головам, чтобы взобраться повыше. Все выше и выше… Я никогда не передам дело своей жизни в ее руки.

– Она этого не перенесет, – вдруг с уверенностью сказал Мартен.

– Знаю. Она уйдет из агентства, наймется к конкуренту. Для нас это потеря, из-за всех качеств, которыми она обладает и которые вы только что упомянули. Но я принял решение. И оно окончательное.

– Когда вы собираетесь объявить о нем?

– Я говорил с Хлоей. И заставил ее поверить, что выбрана будет она.

Мартен побледнел до синевы.

– Вы считаете меня чудовищем, не так ли?

Филипп даже не думал отрицать.

– На вашем месте Хлоя ответила бы мне понимающей улыбкой!

– Вы себе представляете, каким для нее это будет ударом?

– Да. Но мне нужно, чтобы она продолжала работать до официального объявления, а не тратила все свое время на поиски подходящего места где-то еще. Для меня на первом месте интересы дела. И я рассчитываю на вас, чтобы она до самого конца продолжала верить, что счастливая избранница именно она.

Мартен колебался. Но под взглядом Старика сдался.

– Хорошо, я буду молчать.

– Я жду от вас большего, чем молчание, Филипп. Вы не должны ничего показать. Могу я на вас рассчитывать?

– Можете.

– Отлично.

Старик встал, подошел к двери. Но прежде, чем выйти, обернулся.

– На самом-то деле… вы ведь мне не сказали, довольны ли вы тем, что станете моим преемником. Так как?

– Дайте мне время осознать, месье.

Пардье откланялся с улыбкой на губах.

Филипп подошел к окну кабинета и долгое время стоял там. Обуревающие его сомнения мешали ему радоваться.

Возможно, Пардье выбрал его.

Возможно, нет.

Он начинал лучше узнавать этого старого лиса. Способного на все.

Способного врать не краснея. Способного столкнуть лбами двух преемников, чтобы оценить их и вынести суждение на финишной прямой.

В любом случае следует подстраховаться, чтобы порвать финишную ленточку первым. Что-то вроде финального испытания, где все дозволено.

Все.

Глава 8

Они опоздают. Но Хлоя не решается попросить Бертрана прибавить скорость. Он с самого утра немного напряжен. Она, кстати, тоже. Поэтому она сдерживается.

Уже почти час дня, а они едва въехали в Париж. Хлоя смотрит, как течет Сена, под серым небом изображая хамелеона.

– Ты уверена, что Кароль не смутит, если я к вам присоединюсь?

– Конечно нет, – заверяет она. – Кароль будет очень рада.

– Ты расскажешь ей про сегодняшнее утро?

– Не знаю.

– Вообще-то, не стоит на ночь оставлять гараж открытым. Особенно когда меня с тобой нет. Пусть внутри красть нечего, это не слишком осмотрительно.

Сосредоточившись на дороге, Бертран не видит, как страх снова выплескивается в светлые зрачки. Смесь янтаря и нефрита. Две сияющие искристые драгоценности.

– А что, ночью он был открыт? – выдавливает она.

– Ну да. Я напрасно десять минут искал ключи!

Руки Хлои начинают дрожать, она зажимает их между коленями. От ее уверенности в себе мало что осталось. При этом она твердо знает: когда они отправились спать, замок был заперт на два оборота.

* * *

Присутствие Бертрана вызывает у нее неловкость. Они так мало знакомы… Однако Кароль напускает на себя радостный вид, просит принести еще один прибор.

Хлоя, сделав заказ, удаляется в туалет. Кароль оказывается наедине с Бертраном, который смотрит на нее с легкой улыбкой.

– Я не хотел приезжать, – говорит он без всякого вступления. – Но Хлоя настояла. Я знаю, что вы бы предпочли маленький девичник, но постараюсь не быть лишним.

– Вовсе нет. Ты же знаешь, мы часто видимся. Так что у нас полно времени, чтобы поделиться своими секретами!

Молодая женщина какое-то мгновение разглядывает в окно проходящих по тротуару людей. Словно это может представлять интерес. Потом с робкой улыбкой снова поворачивается к Бертрану.

Почему этот мужчина вызывает у нее такую неловкость? Бесполезно играть с собой в прятки: ее неудержимо тянет к нему, и она боится, что он поймет это по ее лицу.

– По-прежнему в одиночестве? – внезапно спрашивает Бертран.

Вот сволочь.

– Да, – отвечает Кароль.

Он берет из корзинки кусочек хлеба, она следит за каждым его движением. У него красивые руки, сногсшибательные зеленые глаза, улыбка, словно позаимствованная у тающей в тысячах километров отсюда льдины.

– Одиночество имеет свои плюсы, – продолжает Бертран.

– Ты прав! – отвечает Кароль, изо всех сил скрывая желание залепить ему пощечину.

Или поцеловать, на выбор.

– И я отлично ими пользуюсь, кстати! – добавляет она, стараясь казаться искренней.

Улыбочка в уголках губ Бертрана становится шире. Час от часу не легче.

Иногда стоит помолчать, чтобы не углубляться.

– Что это Хлоя там застряла?

– Наверное, подкрашивается и поправляет прическу! – посмеивается Бертран. – Хотя ничего такого ей не нужно, чтобы оставаться самой красивой женщиной на свете.

Красивее меня, до чего же деликатно с твоей стороны это уточнить.

Кароль комкает пальцами розовую бумажную салфетку, проводит рукой по своим черным волосам, стянутым в простой конский хвост. Знала бы, обязательно их распустила.

– Похоже, ты похудела! – гнет свое Бертран. – Или нет?

Лицо Кароль невольно напрягается.

– Не думаю. Скорее наоборот.

Сколько еще он будет ее мучить? Хоть бы перестал разглядывать со своим насмешливым видом…

– Во всяком случае, ты великолепна.

Внезапно ее одолевают сомнения. Он искренен? Конечно нет!

Однако Кароль не знает точно. Ее сердце подпрыгивает, руки буквально изничтожают салфетку.

– Очень мило, что ты это сказал! – бросает она с нервным смешком.

– Я действительно так думаю.

Именно этот момент Хлоя выбирает для своего выхода на сцену, подруга молча проклинает ее.

– Ты неважно выглядишь, – наконец замечает Кароль. – Что-то не так?

– Плохо спала, – уклончиво отвечает Хлоя.

Кароль хмурится, оборачивается к Бертрану. Тогда он принимается излагать всю историю в подробностях, не забыв про галлюцинацию Хлои, а та испепеляет его взглядом.

– Ничего мне не привиделось! – говорит она, едва сдерживая гнев. – Я правда видела этого типа.

– Только не начинай сначала! – просит Бертран снисходительным тоном.

– Бертран прав, – вмешивается Кароль. – Это просто страх, ничего больше.

– И страх открыл дверь гаража? – не может удержаться Хлоя.

– Ты просто забыла ее запереть, вот и все, – отвечает Бертран.

– Нет. Я уверена.

– Бертран прав…

– Перестань твердить Бертран прав! – вскидывается Хлоя. – Я пока что знаю, что делаю!

Сама того не осознавая, она перешла на крик. Люди за соседним столиком насмешливо поглядывают на нее. Бертран берет ее руку и сжимает чуть сильнее обычного. Она морщится от боли.

– Успокойся, – приказывает он. – Немедленно прекрати. Того типа не существует, и тебе следует это признать и послушать нас.

Хлоя пытается высвободить руку, но пальцы Бертрана сжимаются крепче. Впервые он позволяет себе резкий жест по отношению к ней. Да еще в присутствии Кароль.

– Будь он там этой ночью, я бы его увидел. Без вариантов.

– Он мог спрятаться в гараже, была темная ночь! – возражает Хлоя.

Она чувствует, что сейчас заплачет, пытается сдержаться. Кароль молчит, прикидывая, в какую мышиную норку забиться.

– Я пришел через несколько секунд после того, как ты закричала, тут же щелкнул переключателем и зажег свет. Его там не было. Его никогда там не было. Только в твоей голове. Можешь ты в конце концов мне поверить, черт?

– А кто тогда вырубил электричество?

– Никто.

Он ни на секунду не повысил голос. Но взгляд у него жесткий, а голос решительный. Он отпускает ее руку, их разделяет глубокое молчание. Кароль решает как можно быстрее прервать его.

– Послушай, Хлоя, я думаю, Бертран дело говорит. Тебе показалось, что этот человек там был. Потому что тебя преследовали на улице, потому что ты ужасно испугалась и…

Она не успевает закончить фразу; Хлоя покидает их, не сказав ни слова. Кароль хочет пойти за ней, но Бертран ее удерживает.

– Оставь ее, – говорит он. – Она вернется, когда успокоится.

Кароль колеблется, но в конце концов подчиняется.

– Ты наверняка прав…

Идеальный предлог, чтобы не признаться себе, что она предпочитает остаться рядом с этим мужчиной, чем идти утешать подругу.

Ее лучшую подругу.

* * *

Во всех кабинетах темно, в коридорах пусто. Но Хлоя еще на месте.

Однако ей так и не удалось поработать во второй половине дня.

Он должен был позвонить, попросить прощения, прийти к ней. Но не подавал никаких признаков жизни.

А вот Кароль попыталась с ней связаться и в конце концов оставила сбивчивое сообщение на автоответчике.

Она беспокоится за меня, но не верит… Действительно ли она мне подруга?

Хлоя пытается сопротивляться сумятице, воцарившейся в ее голове. Но с каждым часом ей становится все хуже. Она не знает, что ее больше пугает: оказаться жертвой галлюцинаций или преследования незнакомцем.

Ни малейшего следа проникновения в гараж, это следует признать. Но конечно же, существуют способы открыть двери, не взламывая их.

Этой ночью она будет одна. Она не будет звать Бертрана – она слишком горда, чтобы признаться ему, что умирает от страха. А если тот незнакомец существует, если он сумел проникнуть в гараж, что помешает ему залезть в дом?

Перед ее глазами мелькают картины одна ужасней другой. Все, что он может с ней учинить.

Нет, Хлоя, нет. Они наверняка правы, ты все себе навыдумывала. Тебе страшно, и ты бредишь.

Из окна кабинета она смотрит, как на Тринадцатый округ Парижа опускается обычный вечер. Толчея у входа в метро, люди идут за покупками или ловят такси.

Вот они, конечно же, не чувствуют себя преследуемыми. Они, конечно же, не будут бояться этой ночью ни темноты, ни теней.

Она оборачивается, сдавленно вскрикивает.

– Извини, – говорит Мартен. – Я тебя испугал, мне очень жаль. Ты еще не собираешься домой?

– Да, уже иду, – отвечает она, наводя подобие порядка на рабочем столе. – А ты?

– Только закончил. Тогда до завтра.

– До свидания, Филипп.

Он исчезает в коридорах, она внезапно жалеет, что не пошла вместе с ним.

Страх. Опять, по-прежнему. Одной выйти из башни, одной пойти к машине, припаркованной на подземной стоянке.

Она торопливо натягивает пальто, блокирует паролем компьютер, хватает сумку. И почти бегом пускается к лифтам. Если немного повезет… Но везение не на ее стороне, двери закрываются слишком быстро.

Теперь на этаже никого нет.

Глава 9

Двери лифта открываются. Паркинг пустой и плохо освещенный, как и положено.

Идеальная ловушка.

Этот хам Мартен мог бы и подождать меня!

Хлоя быстро оглядывает стоянку, не решаясь выйти из лифта. Потом сосредоточивается и твердым, не знающим колебаний и жалости голосом приказывает себе:

– Не будь смешной! Ты уже не девчонка.

В результате она покидает временное убежище, отваживаясь выйти на открытое пространство. Челюсти сведены до боли, которой она не чувствует, кулаки сжаты, шаг слишком быстрый.

Ее седан уже виден, дистанционный пульт давно в руке. Поворачивает голову, осматривается вокруг, не замечает ничего подозрительного.

Она садится в «мерседес», тут же запирает дверцы. Положив руки на руль, переводит дыхание, прежде чем тронуться с места. Достает из бардачка свой бейджик и наконец выезжает с паркинга.

Вот, у нее получилось. Не так уж было сложно. Все дело в силе воли.

Прокладывая путь сквозь плотный поток машин, она пытается расслабиться. Классическая музыка, обогрев на двадцать четыре градуса. В этом роскошном пузыре она чувствует себя в безопасности. Но рано или поздно из него придется выйти. На мгновение она задумывается, не провести ли ночь в гостинице.

Проезжая мимо «Меркурия»[953], она колеблется.

– Исключено. Неужели я поддамся панике!

Мне не следовало днем уходить из ресторана. Я должна была позвонить Бертрану и извиниться. Попросить побыть со мной этой ночью. Умолять даже.

– Умолять его?.. Что я за ничтожество!

Пока она стоит на светофоре, перед ее глазами возникает лицо Кристофа.

Страсть ее жизни?.. Страх ее жизни. Ненависть ее жизни.

Пять лет, проведенные рядом с ним. И в качестве жалкого эпилога – месяц в больнице для нее и два месяца в тюрьме для него.

Кристоф. Высокий, внушительный. Как Тень.

Она закрывает глаза, не видит, как светофор переключается на зеленый. Разъяренные гудки возвращают ее на землю. Она побывала в аду.

Это он. Это Кристоф. Он вернулся, он хочет покончить со мной. Отомстить, убить.

Ему всегда нравилось терроризировать меня, нравилось, когда я в его власти.

Она замечает, что плачет горючими слезами.

– Ты вернулся, говнюк! Хочешь заполучить мою шкуру, да?

Она вопит в пустоту. Никто ее не слышит. Никто ее не понимает. Она одна, до ужаса одна.

Нет. С ней страх. Въевшийся в саму ее плоть. Он течет в ее венах, бьется в висках, делает влажными лоб и руки. Он живет там, у нее внутри.

Уже очень давно.

* * *

Обычно она торопится домой. А этим вечером она ехала медленно. И даже сделала несколько лишних крюков.

Улица пуста. Все сидят по домам. Каждый за себя.

Хлоя оглядывает привычную обстановку, превратившуюся во враждебные джунгли. Где каждое дерево идеальное укрытие для возможного хищника, готового кинуться на нее.

Она достает мобильник, ищет Бертрана в контактах. Признаться ему, сказать, что умирает от страха, умолять приехать.

Долгие минуты она колеблется, увязнув в собственных противоречиях.

Не будь такой гордячкой, черт тебя побери!

Не доставляй ему такого удовольствия.

Или же… Позвонить Кароль. Она точно приедет.

– Я веду себя просто нелепо, в конце-то концов. Этого типа не существует, у меня бред.

Позвонить Каро означает воплотить эту тень в жизнь. Не звонить означает признать, что ей все приснилось. Точнее, приснился кошмар.

Она должна разрешить эту дилемму. Позже. А сейчас нужно просто вернуться домой. Сделать нечто обычное, вдруг ставшее опасной миссией.

Противостоять своим страхам, своим демонам. Призвать свое мужество, сколько его осталось.

Заходя в сад, она думает, что следовало бы поставить ворота. А то не участок, а проходной двор. Но никакие ворота не помешают перелезть через низенькую стенку, которая служит оградой.

Может, сторожевую собаку? Огромную, способную разорвать любого незваного гостя.

Проблема в том, что Хлоя всегда боялась собак. Настоящая фобия.

Она оглядывается вокруг, бросает взгляд назад. Еще несколько метров, и она в безопасности.

А вдруг он ждет внутри, удобно устроившись на диване?

Едва она ставит ногу на первую ступень крыльца, из тени появляется мужчина.

– Это я, не пугайся.

Хлоя на мгновение прикрывает глаза, снова открывает их, глядя на лицо Бертрана. Она не находит слов, такое облегчение вызывает в ней его присутствие. И однако, нечто холодное, словно сквозняк, окатывает ее с головы до пят. А следом желание вцепиться зубами в эту знакомую плоть.

Главное, не показать, до какой степени мне хорошо от одного звука его голоса. Я победила, он не может без меня обойтись. Так оно и должно продолжаться.

– Я приехал посмотреть, как ты.

– Нормально, – сухо отвечает она.

– Тем лучше… Может, нам стоит поговорить, а?

– Как хочешь, – говорит она, открывая дверь. – Но предупреждаю, я устала.

– Я могу уйти, если тебе так будет лучше.

– Заходи, раз уж пришел.

В прихожей она бросает ключи, туфли, сумку. Все это под взглядом Бертрана. Он идет следом за ней в гостиную, где она наливает себе мартини; ему она ничего не предлагает, даже присесть.

Продолжая свою маленькую игру, она невозмутимо проверяет каждую комнату в доме. Воспользоваться тем, что он здесь. А потом выставить его вон. Если только он не станет умолять о прощении, конечно. Желательно на коленях.

Она возвращается в гостиную, проходит мимо Бертрана, стоящего посреди комнаты. По-прежнему не обращает на него никакого внимания.

Скоро он поймет. Ее нельзя безнаказанно называть сумасшедшей. Он должен был броситься за ней на улицу, когда она ушла. Рассыпаться в извинениях. Или, по крайней мере, позвонить потом раз двадцать.

Она включает телевизор, Бертран не двигается с места. Он не сводит с нее глаз, до странности потемневших и превратившихся в два дула оружия, заряженного полной обоймой.

В энный раз она проходит, едва не задев его, но не прикасаясь. Его ладонь смыкается на ее руке, она проливает половину своего мартини на ковер.

– Если ты не хотела меня видеть, следовало сказать.

Наконец она смотрит на него. Вернее, мерит взглядом. С надменной, почти презрительной улыбкой.

– Отпусти меня, – велит она. – Немедленно.

Он грубо притягивает ее к себе, отбирает стакан и ставит его на комод.

– Что за игры ты затеяла?

– Я вышла из возраста игр.

– Я тоже. Поэтому прекрати.

Он отпускает ее, снимает пальто, швыряет его на диван.

– Можешь не располагаться, – бросает она. – Потому что здесь ты спать не будешь.

Он обхватывает ее за плечи, притискивает к стене. Она наконец-то замечает, что у него лицо, которое ей незнакомо. И пугающий взгляд.

Но она немного опоздала.

Ее уносит на несколько лет назад. Когда мужчина терроризировал ее. Когда она жила с врагом, с убийцей.

Она пытается оттолкнуть его, он снова прижимает ее к стене.

– Прекрати немедленно… Или я вызову копов!

Он начинает смеяться. И этот смех тоже ей незнаком. Она содрогается, пытается унять бешено забившееся сердце.

– Послушай, Хлоя, ты же рада, что я приехал, потому что умираешь от страха.

– Ты бредишь.

– Я? Нет… Ты счастлива меня видеть, но изо всех сил пытаешься этого не показать. Ты слишком гордая.

Он прижимается к ней, держа в объятиях, которых она не выбирала. Однако она чувствует, что было бы опасно снова его отталкивать.

– Ты что думаешь? – шепчет он. – Что я буду умолять тебя позволить мне остаться здесь на ночь?

– Тогда зачем ты приехал?

– Чтобы посмотреть, все ли у тебя в порядке, я же сказал.

– Посмотрел? Теперь можешь убираться.

– Не говори со мной так. Никогда не говори со мной так.

– Говорю как хочу.

Он отрицательно качает головой. Она медленно задыхается.

– Вон из моего дома! Катись!

Она переходит на крик – верный признак, что страх заставил ее потерять контроль.

– Знаешь, – добавляет Бертран, – я тебе не верный мопс. И не ручная собачка, и не сторожевой пес. Тебе и правда не помешало бы научиться проявлять внимание и уважение к другим… Ко мне, в частности.

Он запустил руку ей под юбку, ее охватывает жаркая волна.

– Я не хочу, – говорит она, понижая тон.

– Хочешь… Ты боишься остаться одна, потому что тебе страшно, и ты хотела бы, чтобы я остался, только не желаешь этого признавать. Ну же, давай, скажи!

Она протягивает левую руку, хватает стакан, где остался практически один лед, и выплескивает ему прямо в лицо. Он отступает, утирается. Они испепеляют друг друга взглядом в не предвещающем ничего доброго молчании.

– Хочешь ударить меня? – бросает она вызов. – Давай.

– Ты меня с кем-то путаешь, Хло. Наверняка с твоим бывшим.

Ее лицо покрывается трупной бледностью; Бертран улыбается, довольный произведенным эффектом.

– Ну да, я в курсе, сама видишь…

Кароль, разумеется. Которая не знает, что такое умение хранить чужие секреты. Она мне за это заплатит.

– Я не такой недоумок, как он, – добавляет Бертран, подбирая свое пальто. – Ты же не думаешь, что я загремлю из-за тебя в тюрьму?

Он неторопливо направляется к выходу.

– Если сегодня ночью услышишь шум, не трудись мне звонить. Или если электричество отключится. Думаю, я буду занят. Доброй ночи, Хлоя.

Когда хлопает дверь, она вздрагивает. Ее губы начинают дрожать, она сползает по стене, пока не оказывается на полу.

– Сволочь!

Мне тебя уже не хватает. И все равно я ни о чем не жалею.

* * *

Гомес валяется на диване с книгой в руке. Один из редких романов Чандлера[954], который он еще не читал.

Сегодня вечером никаких засад. В сущности, торопиться ему некуда. Вернется туда в другой день, в другую ночь. Рано или поздно доберется до Башкима. Этого первостатейного мерзавца, грязной твари, которую следовало бы пропустить через дробилку в мусоровозе. Он бы с удовольствием всадил ему пару пуль в сердце, но это означало бы сделать подарок, которого тот не заслуживает. Тюрьма куда лучше. Тем более что этот тип точно получит пожизненное. Если не случится что-то непредвиденное. Вроде одной из судейских крыс, которые сводят на нет месяцы работы.

– Алекс!

Гомес кладет книгу на низенький столик и слезает с дивана.

– Иду, – отвечает он, направляясь в глубину квартиры.

Он заходит в самую дальнюю комнату, зажигает свет.

– Что с тобой, дорогая?

Женщина на постели, превращенной в медицинскую кровать, смотрит в потолок. У нее настолько опустошенное лицо, что невозможно определить ее возраст. Она чудовищно худа, вокруг глаз темные фиолетовые тени, а сами глаза непомерно запали в орбиты.

Она ужасна. И в то же время красива.

Особая волнующая красота.

Красота тех, кто страдает.

– Почему ты не спишь? – мягко спрашивает Александр.

– Мне больно.

Он садится в кресло рядом с ней. Можно подумать, они в больничной палате. Бортик вдоль кровати, консоль, капельницы. Вот уже шесть лет, как квартира превратилась в больницу.

Потом в место умирания.

Он берет ее руку в свою и сжимает, но не слишком сильно. Иначе останется синяк.

– Я уже дал тебе все лекарства, – напоминает он.

– Если бы ты знал, как мне больно!

Слезы текут по ее впалым щекам. Он не выносит, когда она плачет. Такое ощущение, что из его собственной кожи сочится кислота.

– Не волнуйся, прошу тебя. Я посмотрю, что можно сделать… Сейчас вернусь.

Едва он переступает порог комнаты, как стоны возобновляются с новой силой. Он торопливо идет в кухню. Там открывает ящик, доверху заполненный коробками с лекарствами, и находит морфин.

Он уже превысил максимальную дозу. А что потом?

Он готовит инъекцию, а стоны в глубине квартиры сменяются криками.

Однажды он ее убьет. Сам того не желая. А может, и желая.

Потому что он больше не может видеть, как она страдает. Потому что она умоляет его об этом каждый день. Без слов, только глазами.

Потому что он готов отправиться в тюрьму за это преступление.

Потому что любовь, конечно же, такой и бывает.

* * *

Так и не набравшись мужества отправиться в постель, она решила не спать до раннего утра.

Вытянувшись на диване перед телевизором с приглушенным звуком, Хлоя смотрит в пустоту.

Весь свет включен, телефон лежит рядом. Как и бутылка виски, открытая после ухода Бертрана.

Не спать, иначе он придет. Не спать, иначе он меня убьет. Или еще того хуже.

Чего он от меня хочет? Кто он?

Она пробует приладить Тени лицо. Он высокий, но она не сумела бы с точностью определить его рост. А мужчин ростом от метра восьмидесяти до метра девяносто она знает немало. Кристоф, Мартен… Бертран.

Она наливает себе еще порцию виски, медленно сползая в опьянение.

Или это я становлюсь параноиком. Сумасшедшей. Больной, чокнутой.

Какой из двух вариантов хуже? Если ее реально преследует какой-то мужчина, она может убежать на другой край планеты. Если враг в ней самой, она может хоть на Луну улететь, это ничего не изменит.

Нет, правда, она не может сказать, что ее пугает больше. А потому старается найти третий вариант, более успокоительный.

Они правы. Это последствие испуга, все пройдет. Через несколько дней я перестану видеть эту тень, не буду слышать подозрительных шумов. Все вернется в нормальное русло.

– И я стану главой агентства!

Она начинает смеяться, делает еще глоток односолодового. Лицо искажается гримасой. Чтобы забыться, ей бы следовало выбрать напиток полегче.

– И Бертран вернется к моим ногам!

Мгновением позже она заливается слезами. Берет мобильник, набирает его номер. Долго слушает гудки, потом включается автоответчик. Она жмет отбой, позволяет себе еще один глоток.

– Ну же, ответь!

Пробует еще раз. Теперь автоответчик включается после второго гудка. Вызов отклонен.

Здравствуйте, вы позвонили на телефон Бертрана…

Этот изумительный голос. Он согревает ее изнутри сильнее, чем питье двенадцатилетней выдержки.

– Бертран, это я… Я только хотела сказать тебе… Просто сказать тебе, что…

Ее глаза устремлены в пространство, слова путаются. И что она собирается ему сказать? Я люблю тебя? Абсурд. Любовь – это слабость, которая может дорого обойтись. Она должна оставаться в тайне, в ней никогда нельзя признаваться.

– Просто сказать тебе, чтобы ты катился к черту! – в результате кричит она.

Дает отбой и разражается рыданьями. Ее пальцы разжимаются, мобильник падает на ковер. Она плачет долго, под крылом своего одиночества. Благословенное одиночество, которое позволяет дать волю всему накопившемуся.

Всему, что приходится скрывать под прочной броней. Под улыбками и благопристойными манерами. Под глиняной маской.

Всему, что она прячет уже так давно.

С тех пор, как ложь стала ее убежищем, ее религией.

Только наедине с собой она может рыдать, вопить, пока не сорвет голос. Проклинать всю землю, тех, кто ее ранил, тех, кто даже и не пытался. Тех, кто воспользовался ею, когда такое еще было возможно. Пока она не вооружилась до зубов.

* * *

Наконец она заснула. Гомес смотрит на нее, сидя в кресле рядом с кроватью. Морфин разгладил ее черты, смягчил лицо. Вернув отчасти ее природную красоту.

Станет ли она такой, когда уйдет в смерть? Александр надеется. Это и есть его последняя надежда.

Он еще не знает когда.

Иногда он молится, чтобы это случилось. Иногда воет от страха, что это случится.

В любом случае ему будет так ее не хватать.

Он стал рабом умирающей, хотя за ним оставалось право ее бросить. Передоверить белым халатам. Но проще вонзить себе нож в сердце, потому что он не может без нее обойтись.

Он медленно засыпает. Его рука лежит на ее руке. Он готов уйти вместе с ней.

Ему снится ее лицо. Настоящее лицо, до болезни. Ее ушедшая улыбка. Ее забытый смех. Ему снится, что он дает ей то, чего она от него ждет. Воскрешение. Освобождение.

Смерть.

В нескольких километрах оттуда, в богатых кварталах, Хлоя тоже медленно переплывает на другую сторону. Стоит ей пересечь границу, как она погружается в кошмар.

Ее кошмар.

Один и тот же на протяжении многих лет.

Начинается он как сон. Детский смех…

Потом страшный вопль, тело падает в пустоту и разбивается у ее ног.

Вздрогнув, Хлоя снова открывает глаза. Несколько секунд спустя, скорчившись на диване, она медленно погружается в глубокую кому.

Тень у ее изголовья.

Глава 10

– Это что за мусор?

Она не повышала голос. Но взгляд у нее хуже любого оскорбления.

Перед ней Матье Ферро, новый креативный директор, принимает удар, не дрогнув.

– А в чем проблема? – спрашивает он после паузы.

Она чуть ли не в лицо ему швыряет документ, который накануне он оставил у нее на столе.

– Проблема? – повторяет Хлоя со свирепой улыбкой. – Полагаю, это вы сами.

Матье тупо уставился на подготовленный его командой проект рекламной кампании, потом поднял глаза на Хлою. Еще и двух месяцев не прошло, как его взяли на работу, а это уже не первая его стычка с пресловутой фурией. Но то, как она позволяет себе с ним разговаривать, недопустимо. Он делает глубокий вдох, как учил преподаватель йоги.

– Возможно, имеет смысл обсудить это вместе? – предлагает он. – Вы могли бы…

– Тут и говорить не о чем, – обрывает его Хлоя. – Кроме как о том, что у вас нет и тени таланта. Я хочу получить новое предложение не позднее сегодняшнего дня. Вам платят не за то, чтобы вы целыми днями пили кофе. Шевелитесь.

Подчиняясь Хлое, он встает, отчасти чтобы показать, что он на голову ее выше. Что ни на секунду ее не смущает.

– Скажите, по крайней мере, что вам не понравилось в моем проекте!

– Все. Это никуда не годится. Слоган устарелый, картинки дебильные! Клиенты рассмеются нам в лицо, а потом отправятся к конкуренту. У вас времени до шестнадцати часов. Потом я предложу президенту вас уволить.

Она отворачивается, оставляя своего подчиненного в полной прострации. Закрывается в своем логове, отпивает глоток кофе, приготовленного Натали. Слишком горький, просто пить невозможно; преследующая ее тошнота только усиливается.

– Не умеет даже кофе нормальный приготовить! Я определенно работаю с кучей бездарей!

У Хлои такое ощущение, что она превратилась в вулкан. Маленькая порка, которую она устроила новичку, только слегка успокоила ее.

Можно ли наконец потушить огонь, прежде чем он выжжет ее изнутри?

Она смотрит на мобильник, который не показывает ни одного нового звонка, кроме посланий от Кароль, на которые она не ответила.

Стоя у окна, Хлоя пытается пересилить серое небо и свои сомнения. Она не должна была так вести себя с Бертраном. Но ей и в голову не пришло, что от него можно ждать подобной реакции. Он выглядел таким влюбленным… Таким зависимым.

Мне же казалось, что он весь мой.

В конце концов она посылает сообщение Кароль, предлагая вместе пообедать. Краткое, чтобы не показать, как та нужна ей. Скорее, как бы оказывая той милость. Нажимает на отправку в тот момент, когда в ее кабинет входит Филипп Мартен. Без стука.

Внутреннее напряжение подскакивает еще на градус.

– Хлоя, что произошло с Матье?

– С чего такой вопрос? Он что, пошел плакать тебе в жилетку?

Лицо Филиппа застывает.

– Ты здесь не для того, чтобы терроризировать сотрудников, как мне кажется.

– Я терроризировала этого бедолагу? Да как бы я посмела?!

– Перестань! – велит Филипп. – Кажется, ты ему угрожала?

Хлоя допивает свой кофе с ощущением, что в горло попала кислотная смесь.

– Я всего лишь попросила его грамотно выполнять свою работу. Это создало тебе проблему?

– Не говори со мной таким тоном…

– Иначе ты скажешь, что я и тебя терроризирую?

– Нет, но ты меня достала.

Мартен никогда не бывает груб, значит он действительно на нервах.

– Я видел проект, не так уж он плох. Одно дело, если бы ты попросила пересмотреть кое-какие позиции. Кстати, это было бы правильно. Конечно, проект далеко не идеален. Но угрожать увольнением – дело другое. В любом случае это не тебе решать.

– Мне будет достаточно обратиться с такой просьбой к Пардье, – замечает Хлоя. – Смысл тот же.

– О да, это правда! Я и забыл, как он во всем тебя слушает!

– Больше, чем ты думаешь.

Мартен улыбается, устраивается без приглашения на одном из стульев.

– Ты не должна вымещать свое раздражение на других, – добавляет он. – Мы не можем каждый месяц менять креативного директора. Должен напомнить, ты не так давно избавилась от предыдущего.

– Вот уж невелика потеря.

– Все имеют право на ошибку. Дай ему время проявить себя в деле.

– Мужская солидарность – это так трогательно! – усмехается Хлоя.

– Ничего общего. Парень ждал от тебя совета, а не публичной казни.

– Совета? В таком случае мне проще сделать все самой. Но должна предупредить, что работы у меня выше головы.

– У меня тоже. Здесь работы полно у всех… Ты должна быть более снисходительна.

– Как ты был по отношению ко мне, когда я только поступила? – иронизирует Хлоя.

– Я уже не помню, – отговаривается Мартен. – Столько времени прошло… Может, у тебя сейчас личные проблемы? Мне кажется, ты на редкость невыносима. Еще больше обычного.

У ошарашенной Хлои отвисает челюсть. Как он смеет?

– Если хочешь об этом поговорить, – продолжает Мартен, – я в твоем распоряжении.

– Ты себя принимаешь за моего психиатра?

– Твой психиатр? Бедняга… Мне его искренне жаль! – бросает он.

Хлоя готова взорваться, а вот Мартен, кажется, забавляется.

– Уйди отсюда.

Он подходит к ней, к окну. На взгляд Хлои, он чересчур близко, но ей некуда деваться, кроме как перепрыгнуть через письменный стол.

– Смени свое поведение, – тихо говорит он. – Это дружеский совет… Сейчас ты всех настраиваешь против себя. Могу предположить, что у тебя есть причины для плохого настроения, но наша личная жизнь не должна влиять на работу.

Она отворачивается, глядя в окно и сдерживая слезы. Слезы ярости. Мартен кладет ей руку на плечо, она цепенеет с головы до пят.

– Возьми несколько дней отпуска, если у тебя что-то не ладится.

– У меня все просто отлично. Ступай, мне нужно работать.

Он наконец уходит, Хлоя закрывает глаза. Еще один протянул ей руку, а она плюнула ему в лицо. Простая привычка. Или даже девиз. Никогда не протягивать руку, чтобы тебе ее не переломали. Никогда не принимать протянутой руки, чтобы не быть никому обязанной.

Чувствуя, что не в силах снова погрузиться в досье, она продолжает смотреть в окно, словно загипнотизированная тяжелым небом и разлитой печалью. И тут она замечает какое-то поблескивание за стеклами квартиры в башне напротив.

Бинокль, вне всяких сомнений.

* * *

Кароль прохаживается, кутаясь в пальто. Хлоя опаздывает.

Она не может меня продинамить. Сообщение от нее было таким холодным…

После двадцати лет дружбы не поссорятся же они из-за такого пустяка!

Входная дверь распахивается, появляется Хлоя. Не такая сияющая, как обычно, но по-прежнему элегантная. Длинное пальто и берет из серого сукна, черные юбка и сапоги.

Какое-то мгновение они друг друга разглядывают, Кароль берет инициативу на себя.

– Привет, дорогая. Я так рада, что мы вместе пообедаем.

Хлоя отвечает не сразу, от нее веет холодом, как никогда. После нескольких секунд невыносимого молчания она наконец улыбается.

– Я тоже, – говорит она.

Кароль с облегчением ее целует.

– Ты получила мои сообщения?

– Да, спасибо. Но у меня не было времени ответить. Столько всего накопилось.

Подруга проглатывает обиду.

– Я так и подумала. Надеюсь, ничего серьезного… К итальянцу?

– К итальянцу, – подтверждает Хлоя. – Поедем на автобусе?

Они пускаются в дорогу, и Кароль замечает, что Хлоя все время оглядывается. Ничего не прошло.

– Ты виделась с Бертраном?

– Да, вчера вечером. Я выставила его вон, – уточняет Хлоя резким тоном.

– Вот черт… может, тебе следовало…

– Не указывай, что мне делать, пожалуйста.

Воспользовавшись коротким затишьем в потоке дорожного движения, они переходят на другую сторону бульвара. И вдруг Хлоя застывает прямо посередине проезжей части. Мужчина в черной толстовке с капюшоном. Засунув руки в карманы и опустив голову, он идет прямо на нее.

Хлоя перестает дышать, приступ паники душит ее. Мужчина задевает ее, не подняв головы, их плечи соприкасаются. Ее будто бьет мощный электрический разряд.

– Хлоя! – отчаянно кричит Кароль.

Визг тормозов проникает в мозг остолбеневшей молодой женщины. Машина остановилась в нескольких сантиметрах от нее. Гудок заставляет ее вздрогнуть, ругань водителя едва до нее долетает. Кароль подбегает к ней, посылает примирительный жест разъяренному шоферу, потом доводит Хлою до тротуара.

– Что на тебя нашло? Может, угробиться хочешь?

Хлоя оборачивается, человек в черном исчез. Но страх остался.

Отныне он ее больше не покинет.

* * *

– Тех, кто носит черные толстовки с капюшонами, ты встретишь в Париже десятками, – настойчиво повторяет Кароль.

Она берет руку Хлои в свою, успокаивающе ей улыбается.

– Ты должна взять себя в руки, Хлоя. Мне кажется, тебе не помешали бы несколько дней отпуска.

– Я действительно в опасности. Кто-то подглядывает за мной, следит… Я не выдумываю!

– Но послушай, кому это нужно? И зачем?

– Не знаю… Это… Это может быть Кристоф.

Кароль на несколько секунд замолкает.

– Он уже давно не показывался, и не думаю, что он вдруг вернулся, чтобы… Чтобы что, на самом-то деле?

– Чтобы отомстить!

– Звучит неправдоподобно. Он знает, чем рискует, если снова приблизится к тебе. И мне кажется, он не горит желанием возвращаться в тюрьму.

– Он сумасшедший! – орет Хлоя.

Несколько лиц оборачиваются в их сторону, она понижает голос.

– Он сумасшедший, – повторяет она.

– Нет, Хлоя. Он не сумасшедший.

– Ты его защищаешь?

– Вовсе нет. Но быть сумасшедшим – это совсем другое. Он вспыльчивый, буйный, но не чокнутый.

– Тогда кто? – спрашивает Хлоя со слезами в голосе. – Кто?

– Не знаю, – тихо говорит Кароль. – Но… Послушай, я не хочу, чтобы ты убежала, как вчера, я хочу тебе помочь. Ты же знаешь это, правда?

Хлоя разглядывает висящую на стене отвратительную мазню. До сегодняшнего дня она ее не замечала. Как можно иметь такой плохой вкус?

– Я знаю, ты всячески гонишь эту мысль, но я искренне думаю, что тебе все мерещится.

– Не будем больше об этом говорить, – резко обрывает ее Хлоя.

– Наоборот, давай поговорим! Мы должны об этом говорить!

– Нет. По-моему, бесполезно. Давай на этом остановимся.

Между ними повисает долгое молчание, официант подходит убрать со стола. Хлоя удаляется в туалет, возвращается через десять долгих минут.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Я надоедаю тебе своими историями.

– Нет, – заверяет ее Кароль. – Я беспокоюсь, вот и все.

– Может, ты и права, я уже ни в чем не уверена. Поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи о себе.

Кароль улыбается и откидывается на стуле.

– Обо мне?

– Ну да. Разве тебе нечего рассказать?

Подруга пожимает плечами, напускает на себя таинственный вид.

– Ты кого-то встретила?

– Почему ты спрашиваешь? – удивляется Кароль.

– Не знаю… Что-то такое у тебя в глазах!

Кароль смеется, Хлоя пристально на нее смотрит, готовая вытрясти признание.

– Так ты кого-то встретила или нет?

– Ты помнишь Квентина?

Хлоя хмурит брови, роется в памяти.

– Ты однажды видела его у меня, на вечеринке перед сочельником. Он медбрат. Высокий шатен, лет сорока. Длинные волосы.

Наконец Хлое удается совместить лицо и имя. Она смутно вспоминает довольно молчаливого типа, вообще-то ничем не примечательного. Если только не путает его с кем-то другим.

– Мы уже довольно давно знакомы, а тут несколько раз встречались с глазу на глаз. Он пригласил меня выпить кофе, потом в ресторан… Думаю, я ему нравлюсь.

– Женат? – предполагает Хлоя.

– Собирается разводиться, – немедленно уточняет Кароль.

– Так все женатые мужики говорят! А как своего добьются, сразу и думать забывают о разводе.

Кароль пожимает плечами, ее сердце болезненно сжимается.

– Не важно, – заверяет она.

– Он тебе нравится, если я правильно поняла! – улыбается Хлоя. – Очень за тебя рада.

– Как он тебе? – спрашивает Кароль.

– Надо еще раз на него посмотреть. Признаюсь, я не обратила на него особого внимания.

Кароль проглатывает пилюлю, запивая стаканом газированной воды.

– И когда ты думаешь перейти с ним к делам серьезным? – продолжает Хлоя.

– Не знаю. Он вроде бы не торопится.

– Что, еще бывают мужики, которые неделями ухаживают? Не верю! Организуй что-нибудь и пригласи меня. Так я смогу хоть разглядеть его, этого редкого джентльмена!

* * *

Прислонившись к своему «пежо», Гомес прикурил «Мальборо». Ему немного тревожно.

Вдруг он заметил ее: она вышла из участка.

– Валентина!

Молодая женщина повернула голову, на мгновение застыла. Он подошел: уверенной походкой и с уверенной улыбкой.

– Добрый вечер, Валентина. Я вас ждал.

– Но… Откуда вы знаете, во сколько я…

– Навел справки. Мне сказали, что сегодня вы заканчиваете в пять. Я хотел еще раз извиниться за тот вечер.

– Очень мило. Но… мне это показалось скорее забавным! – призналась молодая женщина.

– Тем лучше. На самом деле в мой план по принесению извинений входит приглашение на ужин.

Она все еще не могла прийти в себя. Инстинктивно перевела взгляд на левую руку Александра. А точнее, на его безымянный палец. Классическое обручальное кольцо. И явно старое.

– Да, я женат, – подтвердил Гомес. – Но я говорил о приглашении в ресторан, а не в гостиницу.

Валентина покраснела, бросила взгляд на дверь комиссариата.

– Ну, так что насчет ужина?

– Не знаю.

– Как это? Вам хочется провести со мной вечер или нет?

У нее на губах мелькнула робкая неуверенная улыбка.

– В какой вечер вы свободны на этой неделе? – спросил Гомес.

– Завтра.

– Подходит. Я заеду за вами в восемь часов.

Она продиктовала свой адрес, по-прежнему чувствуя себя неловко. Он взял ее руку, поцеловал и направился к машине.

– Подождите! – окликнула его Валентина. – Куда мы пойдем?

– Еще не знаю. А что?

– Мне нужно знать, как одеться.

Он развеселился, она косо на него глянула.

– Напоминаю, Валентина, я коп.

– Ну и что?

– А то, что и зарплата у меня как у копа. В любом случае вы будете великолепны, я совершенно уверен.

Глава 11

Она клялась себе подождать, не желая первой уступать в этом поединке. Но риск потерять его был еще тяжелее, чем капитуляция. Хлоя нажимает на кнопку звонка и ждет.

– Да?

– Это я.

От нескончаемого молчания, последовавшего за этой фразой, ей становится совсем нехорошо. И все же звук открываемой двери дает понять, что она может войти. Первая победа.

Она заходит в холл, начинает подниматься на четвертый этаж. Тихонько стучит два раза, снова ждет. Бертран не торопится ей открывать. На нем только джинсы, голый торс, босые ноги. Скрестив руки, он прислоняется к косяку.

Начало непростое.

– Добрый вечер.

Голос у него ледяной, взгляд недвусмысленный. Хлоя жалеет, что пришла, подумывает сбежать. Гордость берет верх, приказывая не уклоняться от столкновения. Она выигрывала битвы и потруднее. Но извинения она умеет только принимать. И то…

– Добрый вечер, я могу войти? Я бы хотела с тобой поговорить.

– Если для того, чтобы велеть мне убираться к черту, то можешь не трудиться. Я получил сообщение.

Нестерпимый цинизм ясно читается в его зеленых глазах. Она бы предпочла увидеть в них гнев. Он хочет поиграть с ней, это очевидно. И не расположен облегчать ей задачу.

– Я хотела бы сказать нечто более приятное, но больше и минуты не буду стоять у тебя на пороге, – предупреждает Хлоя.

Он наконец отстраняется, жестом приглашает ее войти. Вторая победа.

Хлоя проходит в просторную квартиру, всегда тщательно убранную, снимает пальто.

– Можешь не располагаться, – иронизирует Бертран. – Потому что ты не будешь здесь спать!

Не отводя от него глаз, она снимает пиджак, вешает на спинку кресла.

– Я по натуре оптимистка, – отвечает она, подражая его саркастической усмешке.

Продолжая смотреть ему в глаза, она с расчетливой медлительностью расстегивает пуговицы блузки. Прислонясь к стене, Бертран любуется зрелищем. Она слегка приподнимает юбку и, прежде чем подойти и прижаться к нему, позволяет кружевным трусикам скользнуть на пол.

– Я думал, ты хотела поговорить, – напоминает Бертран.

– Я передумала. Мы ведь можем поговорить и после. Если у тебя еще силы останутся…

Она пытается поцеловать его, он отворачивает голову. Она не позволяет себе сдаться, мягко его обнимает. Он притворяется, что холоден как лед, но Хлоя достаточно близко к нему, чтобы понять, что ее маленький фокус с раздеванием дал предполагаемый эффект.

Он скоро сдастся. Она никогда не проигрывает, что бы ни случилось.

Она целует его в шею, начинает расстегивать ремень джинсов. Внезапно он хватает ее за плечи, притискивает к стене так резко, что у нее вырывается вскрик.

– Проси прощения, – приказывает он.

– Я просто выпила! Не будем делать из этого целую историю, ладно?

– Проси прощения, – повторяет он. – Или уходи из моего дома.

Она думала, что все пройдет легче. Что ей удастся избежать этого. Но нельзя допустить, чтобы ее сейчас выставили вон. Худшее из оскорблений. Он должен поддаться, должен снова принадлежать ей. Она не позволит себя бросить. Не позволит себе проиграть.

Потому что он ей нужен, она не перенесет его отсутствия.

Именно в этот момент она это осознает. Вовремя.

– Мне очень жаль, – шепчет она. – Я не думала, что говорила…

– И все?

Ее сердце сжимается, слой вечного льда, который скрывает радужки ее глаз, трескается, чтобы открыть их природный цвет.

– Я ни в коем случае не должна была так с тобой разговаривать.

Он по-прежнему не слагает оружие. Но она чувствует, что приближается к цели. Осталось подняться только на одну последнюю ступеньку. Или спуститься, учитывая обстоятельства.

– Мне очень тебя не хватает… Прости меня, пожалуйста.

Он смотрит на нее с удовлетворением, которое ей кажется совершенно нестерпимым.

Я победила, убеждает себя Хлоя.

Победа с горьким привкусом.

Вот уж не думала, что придет день, когда она ему в этом признается. Однако такова простая истина. Откуда же тогда чувство, будто она опустилась на самое дно?

Бертран наконец капитулирует, он весь ее. Или наоборот, она больше не знает. Пустота, которую он оставил за собой, медленно заполняется. Восхитительно. У нее ощущение, что она возвращается к жизни, снова дышит.

Не говоря ни слова, он овладевает покорной и страстной жертвой.

Это прекрасно и в то же время болезненно. Как и сами извинения в конечном счете.

* * *

Гомес медленно поднимается по лестнице, волоча за собой невидимую гирю. Добравшись до третьего этажа, сталкивается с соседкой, всегда очень опрятной пожилой дамой.

– Добрый вечер, месье!

Гомес терпеть ее не может. Она любезна, ненавязчива. И однако, он ее не выносит. Без малейшей причины. Единственно из-за ее пожилого возраста. Возраста, которого никогда не достигнет Софи.

И все же он отвечает ей простой улыбкой, идет к себе и обнаруживает сидящую в гостиной и листающую глянцевый журнал Мартину. Он выкладывает провизию, которую купил в ближайшем магазине, подходит к ней пожать руку.

– Как прошел день?

– Бывало и хуже. С утра она была не очень в форме, но все наладилось.

– Вы сможете завтра вечером остаться попозже?

– Конечно, – соглашается сиделка. – Без проблем.

Александр провожает ее и какое-то время стоит перед закрытой дверью, словно подумывая сбежать или готовясь к тяжелой битве.

В сущности, той же, что и обычно.

Наконец он снимает куртку, кладет служебное оружие на стол в гостиной. Заходит на цыпочках в комнату, но, стоит ему приблизиться, Софи открывает глаза. Улыбается ему, протягивает руку. Он медленно целует ее в лоб.

– Привет, красавица моя… как себя чувствуешь?

– Нормально. А ты?

– Полный порядок.

Он устраивается в кресле, не выпуская ее руки, холодной как смерть. Уже.

– Есть хочешь?.. Что тебе приготовить?

Она на мгновение задумывается, потом выбирает спагетти с маслом.

– Сейчас займусь, – говорит Александр. – Только сначала ополоснусь в душе.

– Я никуда не спешу… Знаешь, у меня полно времени!

Она смеется, он снова ее целует. Держится, пока не оказывается в ванной, и начинает скулить. Стоя неподвижно под струями слишком горячей воды, на протяжении долгих минут он дает себе волю. Он плачет, как испуганный ребенок, не зная, по чему или по кому.

По себе, конечно. По человеку, который скоро станет вдовцом. В сорок два года.

Он не знает, как ему это удается. Жить с тем, во что она превратилась.

Он не знает, как ему это удастся. Жить без нее.

Наконец он вылезает из душа, надевает майку и старые джинсы. Пока готовит ужин, рассеянно слушает новости по радио. Он все еще плачет без остановки, сам того не замечая. Простая привычка.

Ставит тарелки на поднос и, прежде чем вернуться в спальню, утирает слезы.

– Мадам, кушать подано!

Помогает Софи сесть; усилие вызывает у нее гримасу и жестокий приступ кашля. Но как только кашель проходит, к ней возвращается улыбка.

– Мне тебя не хватало сегодня, – говорит она.

– Только сегодня?

Она снова смеется и подмигивает ему:

– Приятного аппетита, любовь моя.

Они принимаются за еду, глядя друг другу в глаза. Александр рассказывает, как прошел день, придумывая более-менее смешные истории. Хотя ее не проведешь, она сознает, насколько неблагодарная у него работа. Но сегодня вечером она охотно улыбается. Мартина наверняка не пожалела морфина.

Он уносит поднос, готовит ей чай.

– Дашь мне местечко? – клянчит он.

Он вытягивается рядом, обнимает ее. Кровать и правда слишком узкая. Никому еще не пришло в голову изготовить хотя бы полуторную медицинскую кровать. Как если бы болезнь запрещала любовь.

– Завтра вечером я вернусь очень поздно, – предупреждает он.

– Засада?

– Нет.

На лице Софи появляется бесконечно грустная улыбка. Она еще теснее прижимается к нему, вдыхает его легкий запах. Желание взрывается у нее в голове. Только в голове.

Остальное мертво.

– Как ее зовут?

– Валентина.

– Мило… Сколько лет?

– Не знаю. Но точно меньше тридцати.

Какое-то время они молчат. Софи гладит его лицо, задерживая руку на губах.

– Не заставляй ее слишком страдать, – наконец говорит она. – Ведь она здесь ни при чем.

* * *

Они так в результате и не поговорили. Да и смысла не было. Разве что раздуть едва покрывшиеся пеплом угли и испортить свое взрывное воссоединение.

Хлоя лежала на боку, повернувшись лицом к тому, кого едва не потеряла. Но кого сумела покорить вновь. Смотрела и смотрела, не отводя глаз.

Ей хорошо. Ну, почти.

Остается Тень. Со всех сторон. Совсем близко. Тьма распахнула мощные челюсти и выплюнула своего пророка. Он пришел за ней, чтобы силой отвести в ад, она в этом уверена.

Потому что ее место в чистилище, она в этом уверена.

Хочет ли он убить ее? Или только внушить ужас? Каковы бы ни были его намерения, она не поддастся. Будет бороться, как делала это всегда.

Она пристраивает голову на плечо Бертрана, тот не просыпается.

Ей хорошо. Ну, почти.

Ей только хочется, чтобы быстрее наступил день и прогнал Тень, которая неотрывно смотрит на нее, стоя у изножья кровати.

Боль [б`ол’] ж (от древнеиндийского bhal – мучить, умерщвлять) Ощущение физического страдания. // Чувство горя, нравственное страдание.

Ты поймешь, что означает это слово, мой ангел.

Чистое страдание. Кристальное, как твои глаза.

Без надежды и избавления. Безысходное.

А главное, бесконечное.

Ты считаешь себя сильной, думаешь, ничто перед тобой не устоит и ничто не остановит.

Ты считаешь себя непобедимой.

Но это я такой.

Не ты.

Утвердившись на своем пьедестале, ты думаешь, что правишь миром.

Падение будет внезапным, когда ты окажешься у моих ног.

Ты командуешь, я научу тебя подчиняться.

Ты презираешь, я научу тебя уважению.

Ты бросаешь вызов, я научу тебя страху.

Ты манипулируешь людьми, я сделаю из тебя добычу.

Мою добычу.

Ты доминируешь, я сделаю из тебя рабыню.

Мою рабыню.

Ты судишь, я тебя уже приговорил.

Не забывай, я тебя выбрал. Среди стольких других.

Никогда не забывай почему.

Ты хочешь жить?

Умри в молчании, мой ангел.

Глава 12

Хлоя смотрит на часы, допивает кофе и начинает убирать со стола.

– Оставь, – говорит Бертран. – Иди, а то опоздаешь.

Она присаживается к нему на колени, целует.

– Я правильно сделала, что пришла, да?

– Я не жалуюсь, – улыбается Бертран. – И мне кажется, нам нужно почаще ссориться. Ради удовольствия потом мириться!

– Перестань!.. Ладно, мне пора. К тому же я должна еще заехать домой переодеться.

– Прими заодно свои таблетки.

Она смотрит на него с удивлением:

– Ты действительно боишься, что я заболею?

– Было бы жаль, если бы твое сердце проявило хоть малейшую слабость… верно?

* * *

– Вы смотрели матч, патрон?

Гомес отложил газету и поднял глаза на Лаваля, который изображает улыбку нахального постреленка.

– Ты разве не видишь, что я занят? Лучше оставь меня в покое, ладно?

– Это было грандиозно, верно? – не сдавался Лаваль, присаживаясь на письменный стол майора.

– У меня нет телевизора, – вздохнул Гомес.

Лейтенант вытаращил глаза, как если бы обнаружил, что напротив него сидит кроманьонец.

– Вы что, смеетесь надо мной, такого быть не может!

– Очень даже может. И закон пока что не запрещает… Не знаю, сколько это продлится, вот и пользуюсь.

– Но что вы тогда делаете по вечерам?

Александр с откровенно сокрушенным видом вскинул на него глаза.

– Найди себе женщину, – посоветовал он, снова погружаясь в газету. – Она тебе покажет кой-какие штуки, сам поймешь.

– Ну конечно! Теперь я понимаю, почему по утрам у вас всегда измученный вид! Если все вечера вы…

– У тебя есть что-нибудь стоящее мне сказать? – прервал его Гомес.

– В следующую субботу мы устраиваем вечеринку. Вся команда, у Вийяра.

– Хорошо вам повеселиться.

– Вы тоже приглашены, – уточнил лейтенант.

Майор сдался и сложил газету.

– Чего тебе надо, в конце-то концов?

– Я поспорил, что уговорю вас прийти. На двести евро.

– Сдурел!

– Ну же, патрон… Я весь перед вами как на ладони, не валяйте дурака!

Гомес ухмыльнулся:

– Ладно, я приду. Если поделим пятьдесят на пятьдесят.

– Гениально! Я знал, что могу на вас положиться. Разумеется, спутницы жизни тоже приглашены. Наконец-то мы познакомимся с вашей очаровательной супругой!

Гомес удержал на лице улыбку. Безупречный фасад, несмотря на боль, сдавившую горло.

– Можешь даже не рассчитывать. Неужели ты думаешь, что она захочет терять вечер, проведя его с олухами вроде тебя?

– Честно говоря, мы поспорили, что мне удастся заманить вас, вас и вашу жену. Так что сделайте это ради меня, пожалуйста!

– Сожалею, ты залетел на двести евро.

– Вийяр предупредил меня, что это будет трудно, – простонал Лаваль. – Он с вами работает уже три года и даже фотографии ее не видел!

– Кончай свои выкрутасы, – приказал Гомес.

– Почему вы так ее от нас прячете? Боитесь, что ее кто-нибудь уведет, да?

Пацан хихикнул, Гомес окинул его взглядом с головы до ног.

– Ты и правда думаешь, что она может меня бросить ради недоумка вроде тебя? Проснись!

Тут на сцене появился Вийяр. По другую сторону тонкой перегородки он не упустил ни слова из их беседы.

– Я же говорил, что ничего не выйдет. Уверен, он держит ее под замком!

– Отстаньте, парни, – выдохнул Гомес. – Возвращайтесь в свою песочницу и играйте там.

Но Лаваль не желал уступать.

– Нам действительно хочется познакомиться с той, кто терпит вас уже двадцать лет. На самом деле мы хотели выдать ей в субботу медаль!

– За мужество! – внес свою лепту Вийяр.

Пока его люди развлекались, Гомес оставался невозмутимым. Идеально скрывая, что они терзали ему сердце маникюрными щипчиками.

* * *

Хлоя бегом взлетела по ступенькам крыльца.

Вечный бег. Быть всегда вовремя, эффективной. Безупречной.

И остановилась как вкопанная, заинтригованная темной полосой на белой двери. Отслеживая ее взглядом, она наконец заметила труп. Черная птица, мертвая, на коврике.

Птицы не разбиваются о двери. На худой конец, о стекла… Это не случайность, а совершенно точное присутствие. И присутствие полного извращенца.

– Ты приходил…

На смену страху быстро пришел гнев.

– Думаешь запугать меня, сволочь?

Она прокричала это в пустоту. Глаза уже застилали слезы ярости.

– Чего тебе надо, в конце-то концов?

На другой стороне улицы сосед прекратил надраивать свою и без того уже сверкающую машину и посмотрел на женщину, орущую на крыльце. Не стоит вести себя так, чтобы обитатели квартала считали ее психопаткой; Хлоя сделала глубокий вдох, пытаясь обрести подобие спокойствия.

Внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на несчастное пернатое, она осторожно зашла внутрь. Нужно будет обзавестись оружием. И срочно.

Она схватила зонтик с металлическим наконечником, тщательно прочесала весь дом. Ничего подозрительного.

Как бы этот псих мог забраться внутрь, не взломав дверь?

Она больше ни в чем не уверена.

Оружие и дополнительный замок. Список покупок удлиняется.

В кухне она достала большой пакет для заморозки и латексные перчатки. С гримасой отвращения подцепила птицу кончиками пальцев, сунула в пакет и тщательно запечатала его, прежде чем убрать в холодильник в гараже.

Вещественное доказательство.

Потом стала вытирать кровь, которой измазана ее красивая дверь.

– Грязный псих!

Закончив работу, она почувствовала острую потребность принять душ, хотя уже сделала это у Бертрана.

В спешке выбрала в гардеробной брючный костюм, блузку, наконец-то добралась до машины. Часы на приборной панели укоризненно свидетельствовали, что она припозднилась. Тут она вспомнила, что в десять у нее встреча с Пардье и важным клиентом.

– О господи!

На первом же светофоре она схватила мобильник, набрала номер президента.

– Добрый день, господин президент, это Хлоя. Боюсь, я немного опоздаю.

– Это печально.

Светофор переключился на зеленый, Хлоя тронулась с места.

– У меня были кое-какие проблемы этим утром… Но я сделаю все возможное, буду в десять пятнадцать!

– Полагаюсь на вас.

Нажав отбой, она заметила на обочине копов. Тип в форме сделал ей знак съехать с дороги. Судьба против нее. День обещал быть на редкость дерьмовым.

– Национальная полиция, мадам. Выключите мотор, пожалуйста.

– Послушайте, я опаздываю и…

– Выключите мотор, – повторяет полицейский, повышая голос. – И будьте любезны предъявить документы на машину.

Прежде чем перейти к правам, коп рассматривает серую карточку, зеленую карточку.

– Я тороплюсь, – сухо напоминает Хлоя.

– Вы говорили по телефону за рулем. Штраф тридцать пять евро, и с ваших прав будут списаны два балла.

Хлоя пробует пустить в ход мягкость и очарование. Улыбка и обольстительный взгляд.

– Мне правда очень жаль. Я говорила всего полминуты, только позвонила своему боссу предупредить, что опоздаю на встречу.

Коп улыбается в ответ, слегка наклоняется.

– За рулем звонить по телефону запрещено, мадам.

– Да, но…

– Вы знаете, что означает слово запрещено?

– Ладно, я рада, что вы проявили такое понимание! Только быстрее, я спешу.

Разумеется, этой фразы говорить не следовало. Полицейский составляет протокол с особой тщательностью. Через десять минут Хлоя выходит из машины. И из себя.

– Вы это нарочно? Я же сказала, что опаздываю!

Другой коп, наверняка офицер, подходит ближе.

– Мы всего лишь выполняем свои обязанности, мадам. А вам лучше держать себя в руках.

– Вам за это столько платят? За то, что вы мешаете людям ехать на работу?

Полицейский, ухмыляясь, продолжает писать со скоростью приготовишки. Разве что кончик языка не высунул.

– Нам платят, и не так уж щедро, за исполнение закона, – отвечает офицер. – Если вы так спешили, следовало соблюдать правила дорожного движения. Это позволило бы вам сэкономить тридцать пять евро и минимум четверть часа.

– Козел! – бормочет Хлоя.

– Простите?

Она смотрит в сторону, опираясь на свой «мерседес».

– Не могли бы вы повторить? – настаивает офицер.

– А я ничего не говорила, – улыбается Хлоя. – Вам, наверно, голоса мерещатся, господин полицейский.

– Хотите, чтобы вам добавили в протокол оскорбление сотрудника полиции?

– Я хочу только поехать на работу. С вашего позволения, разумеется. Но вы, конечно, можете не торопиться.

Наконец жандарм выдает ей штрафную квитанцию. Хлоя плюхается в машину и срывается с места.

Для Пардье опоздание является смертным грехом. Ей следует немедленно придумать железобетонное алиби.

На часах уже было десять сорок, когда Хлоя зашла в большой зал заседаний. Все взгляды устремились на нее, как бывает всякий раз, когда она появляется в любом помещении. Вооружившись покаянной улыбкой, она заняла место рядом с генеральным.

– Здравствуйте, господа, прошу извинить меня за опоздание.

– Мы ждали только тебя, – язвительно уточнил Филипп Мартен.

– Мне правда очень жаль, – добавила Хлоя, глядя ему прямо в глаза. – Но не каждый день представляется случай спасти чью-то жизнь.

Повисла тишина, все смотрели ей в рот.

– Мне пришлось делать массаж сердца пожилой даме, которой стало плохо. Я подумала, что это стоит получаса опоздания… Разве нет?

Мартен остался сидеть с открытым ртом, на губах Пардье появилась легкая улыбка.

– Ну что ж, раз наша героиня наконец прибыла, мы можем начинать.

Реклама – это в первую очередь вопрос воображения.

* * *

Гомес притормозил, проверяя название улицы. Жилой район Эври, ряды домов, имеющих раздражающую склонность походить друг на друга. Лучше не возвращаться домой вдрызг пьяным, а то еще перепутаешь хибары и окажешься в койке у соседа.

В самой середине этой грустной коллекции кукольных домиков располагается тот, где живет Валентина.

Майор заметил молодую женщину, которая уже ждала его на тротуаре.

– Добрый вечер, Валентина! Устраивайтесь…

Она села и глянула на него в явном замешательстве.

– Вы ослепительны. Этот наряд идет вам куда больше, чем форма.

– Невелика хитрость.

– И то верно. Поехали?

Она кивнула, и он тронулся с места.

– Расслабьтесь! Я вас не съем.

– Я несъедобная.

Гомес разразился смехом. Воспользовался остановкой на светофоре, чтобы посмотреть ей в глаза:

– Хотя вы очень аппетитная.

Валентина невольно покраснела, но тут же нашлась:

– Ядовитые растения всегда выглядят аппетитно.

Он прикурил сигарету и опустил стекло.

– Надеюсь, вам это не мешает?

– Мешает.

– Тем хуже!

– Галантный мужчина выбросил бы сигарету.

– Нет, – заверил Гомес. – Галантный мужчина спросил бы у вас разрешения, прежде чем закурить. В любом случае я не галантен.

– Спасибо за предупреждение, майор!

– Зовите меня Александр, пожалуйста. Не то я буду звать вас блюстительницей порядка.

– Ладно, Александр. Куда мы едем?

– Я знаю один приятный ресторанчик на берегу Марны. Устраивает?

Машина развернулась в сторону Парижа, долгое время они молчали.

– Почему вы приняли мое приглашение? – неожиданно спросил Александр.

– Честно говоря, сама не понимаю.

– Может, потому, что находите меня неотразимым?

Она повернула к нему голову, едва сдерживая смех.

– Наверняка поэтому, на самом-то деле.

– Во всяком случае… я нахожу вас неотразимой.

– Я так и поняла. Но вам лучше смотреть на дорогу. Если я вылечу через лобовое стекло, то стану куда менее неотразимой.

Александр снова засмеялся. Он не думал, что она такая колючка, и был приятно удивлен.

– А где, как предполагается, вы сейчас? – поинтересовалась молодая женщина.

– Простите?

– По мнению вашей жены, – уточнила Валентина.

– С вами.

– Вы смеетесь надо мной, да?

– Никоим образом. Я сказал ей, что у меня свидание с молодой женщиной, которую зовут Валентина. Кстати, она нашла, что у вас красивое имя.

– И она не ревнует?

– Ревнует, конечно.

Валентина немного растерялась.

– Вы меня дурачите. Она думает, что вы на работе.

– Вы не обязаны мне верить. Но заверяю вас, она прекрасно знает, чем я сейчас занимаюсь.

– Очень хорошо… И чем же вы сейчас занимаетесь?

Он заметил свободное место, выполнил идеальный маневр и припарковался.

– Вы не ответили на мой вопрос, Александр, – продолжала настаивать Валентина.

Гомес обошел машину, чтобы открыть ей дверцу.

– Я веду в ресторан одно растение, ядовитое, несъедобное, но до крайности очаровательное!

– И вам не страшно? – развеселилась Валентина, тоже вылезая из машины.

– У меня иммунитет, мадемуазель!

Подхватив ее под руку, он предложил пройти к ресторану.

– И я проголодался.

* * *

Хлоя навела относительный порядок на своем столе, надела пальто, взяла сумку.

– Вы еще здесь?

Она вздрогнула; в кабинет, как всегда неслышно, проник Пардье.

– Я как раз уходила, – уточняет Хлоя.

– Уделите мне несколько минут?

Он садится, она тоже, бросив незаметный взгляд на часы.

Не такой уж незаметный.

– Я вас надолго не задержу, – обещает Пардье.

– Нет проблем, – заверяет молодая женщина.

Он смотрит на нее несколько секунд, ей становится не по себе.

– Браво, по поводу сегодняшнего утра, – говорит он наконец. – Извинения за опоздание на встречу… Отличный ход, ничего не скажешь!

– Я подумала, что их нужно удивить, – улыбается Хлоя.

– Узнаю вас. А в чем настоящая причина?

– Было бы долго объяснять.

– И меня это не касается. Однако сейчас не время меня разочаровывать.

Горло Хлои сжимается.

– Ваше опоздание пришлось не ко времени, но худшее не в этом…

Старик выдерживает небольшую паузу, исключительно чтобы усилить напряжение.

– Вы не сумели правильно подготовить сегодняшнюю встречу.

– Нет, я…

– Дайте мне закончить, если можно.

Она замолкает, губы ее кривятся.

– Вы не сумели правильно подготовить сегодняшнюю встречу, и мы едва не упустили важный контракт. К счастью, Мартен оказался на высоте. Не так ли?

– Это верно, я допустила одну или две оплошности, но…

– Не позволяйте себе расслабляться сейчас. Если вас по-прежнему привлекает мое место, разумеется.

– Обещаю, что такое больше не повторится, – торопливо заверяет она.

– Я и не сомневался, – вставая, заключает Дедуля. – Желаю вам приятного вечера, малышка. И больше никогда меня не разочаровывайте.

Хлоя еще долго сидит в своем кресле. В нокауте.

* * *

Гомес останавливает машину перед домом, не выключая мотора.

– Вот вы и дома, Валентина.

Молодая женщина снова похожа на робкую школьницу. А ведь весь вечер она пряталась за ширмой нахальства и дерзости.

Но наступает решающий момент, когда исчезает все наносное. Она ждет, что он возьмет ее руки, поцелует. Сама она никогда не осмелится. Хотя для начала он должен заглушить мотор.

Она колеблется, выходить ли из машины, не может на это решиться.

– И вы не попросите пригласить вас выпить по последнему стаканчику? – спрашивает она, словно извиняясь за такую смелость.

Она с простодушной улыбкой смотрит на него своими оленьими глазами.

– Нет.

Ее улыбка испаряется, для нее это удар. Такой же жестокий, как если бы он дал ей пощечину.

Александр смотрит на дорогу, положив руки на руль. А ведь он был так уверен в себе. Знал, что́ хотел найти, вернее, украсть, когда приглашал ее провести с ним вечер. Он хотел успокоиться, конечно же. Удостовериться, что он не только будущий вдовец, но еще и привлекательный мужчина. Хотел утолить свою жажду, свой голод. Забыть свое горе. Забыть…

Вот только думает он лишь о ней. По-прежнему и всегда.

Вот только Валентина слишком уязвима, чтобы удовлетворять его постыдные желания. Она достойна лучшего, чем послужить простым паллиативом его боли.

– Не обижайтесь на меня, Валентина. Прошу вас. Мне очень жаль, но я не могу.

– Это из-за вашей жены?

Он молча кивает.

– Я думала, что она в курсе! – грустно улыбается Валентина.

– И это правда. Она даже сама подтолкнула меня встретиться с вами сегодня вечером.

– Вы ее больше не любите, да?

– Она умирает. И мы любим друг друга как в первый день.

Второй удар. Еще более сильный, чем первый.

Теперь уже Александр смотрит на свое обручальное кольцо. От каждого слова все больше саднит сердце.

– А ведь мы провели вроде бы неплохой вечер, верно? И вот я все испортил…

– Не говорите так, Александр.

В салоне воцаряется пронзительная тишина.

– Ты замечательная, Валентина, – вдруг добавляет Гомес. – И я не хочу использовать тебя. Я причиню тебе боль, и я этого не хочу. А сейчас уходи.

Она подносит руку к его лицу. Он останавливает ее, прежде чем она успевает к нему прикоснуться.

– Мы могли бы просто поговорить, – предлагает она.

Она искренна, он видит это по ее глазам. Она еще чудеснее, чем он себе представлял.

– Чтобы я рассказывал тебе о своих мучениях? Ты этого не заслуживаешь… Или чтобы я внушал жалость? Я этого не заслуживаю. Уходи, говорю же.

– Ей повезло, что у нее есть ты. Что она любима тобой.

Он чувствует, как невидимая рука сжимает его шею.

Валентина царапает несколько слов на бумажном носовом платке, оставляет его на приборной доске. Хлопает дверцей, он ждет, пока она зайдет в ворота, прежде чем тронуться с места. Тут же прикуривает сигарету и включает радио.

В конце улицы он останавливается прямо посреди дороги. Жестокая боль скручивает его внутренности. И слезы не приходят, чтобы принести облегчение. В любом случае ничто не может принести ему облегчение. Разве что уйти с ней.

Он берет бумажный платок, включает свет в салоне. Номер мобильника и несколько слов. Если я буду тебе нужна.

* * *

После отповеди, полученной от Пардье, она прямиком поехала домой. Надеялась, что Бертран уже ждет ее там. Но никто ее не ждал. Кроме ее бесценного одиночества. И страха перед Тенью.

Она, конечно же, позвонила ему. Партия в покер с друзьями. Она сделала вид, что не обиделась. В конце концов, они же свободные люди.

Ее бесценная свобода.

Поскольку есть ей не хотелось, она отправилась в кровать. И стала ждать сна. Умоляя его прийти и успокоить ее. Хоть на несколько часов стереть все вопросы.

Но он тоже не пришел. И теперь с открытыми глазами, при зажженном свете, она ищет.

Кто. Почему.

Мотив, виновного. Решение.

Стоит сомкнуть веки, и птица, предвестница беды, начинает биться о стены комнаты, испуская зловещие крики.

Стоит потушить свет, и Тень скалится у изножья кровати. И ее каменное сердце из последних сил пульсирует во всеобщем распаде.

* * *

Мартина заснула в гостиной. Александр не слишком ласково будит ее.

– Хотите, я вас отвезу? – предлагает он.

– Нет, спасибо, – отвечает сиделка, надевая пальто. – Я на машине.

– Отлично. И спасибо, что задержались.

Она исчезает, Александр встает под душ и остается там долгие минуты. Хотя никаких грехов смывать не должен.

Отодвинув занавеску, он застывает в изумлении. Софи здесь, сидит на маленьком табурете, костыли рядом.

– Зачем же ты встала? – спрашивает он, хватая полотенце.

С грустной улыбкой она смотрит, как он наспех вытирается.

– Я ждала тебя.

Он прижимает ее к себе, немножко слишком сильно. Словно хочет удушить.

– Не надо тебе вставать, – с мягким укором говорит он. – Ты могла упасть.

– Я делаю что хочу. И я уже падала… В твои объятия, давным-давно.

Он берет ее лицо в свои руки, целует.

– Хороший был вечер? – спрашивает она.

Видит, как напрягаются мускулы его шеи.

– Да, – говорит он.

– Ты спал с ней?

Софи не знает, надеется она услышать «да» или «нет». Но знает, что лгать он не будет. С тех пор как у них образовался любовный треугольник со смертью, ложь была изгнана из обихода.

– Нет.

– Хоть поцеловал, по крайней мере?

– Перестань, прошу тебя.

Он помогает ей вернуться в спальню, садится на край постели.

– Алекс, мне будет еще тяжелее, если…

– Замолчи, – велит он.

– Нет, я не буду молчать!

Голос у нее мягкий, но решительный.

– Ты молод, ты должен пообещать мне, что начнешь новую жизнь с другой женщиной.

Он закрывает глаза, старается взять себя в руки.

– Алекс, для меня это важно.

Это важно для меня. Знать, что у тебя будет какая-то опора. Что ты не последуешь за мной. Что ты останешься на поверхности, пока я буду погружаться в ничто.

– Я не могу…

Вдруг он бьет ногой по креслу.

– Я не могу! – орет он.

– Успокойся, – умоляет жена.

На этот раз он потерял контроль. Испуская дикие крики, он осыпает ударами стены, мебель. Софи удается подняться, она подходит к торнадо, которое разносит комнату.

– Алекс, успокойся, прошу тебя!

Она не должна его трогать, иначе может отлететь на ковер.

– Любовь моя, пожалуйста…

Наконец он в долю секунды перестает буйствовать. В изнеможении. Дальше будет еще хуже, Софи знает. На плаву его удерживал гнев.

Она садится на кровать, он рушится к ее ногам. Она запускает руку в его волосы, а он начинает плакать, уткнувшись лбом в колени жены.

– Я запрещаю тебе об этом думать, – шепчет она. – Ты не можешь так поступить со мной, Алекс.

Глава 13

Гроб светлого дерева с позолоченным крестом в центре. Который медленно опускается в бездонную дыру.

Гомес резко просыпается, его глаза ищут Софи. Она улыбается ему, он успокаивается. Еще один день, когда она будет здесь.

Вот уже два часа она ждет, когда Александр очнется от беспокойного сна. Два часа, в течение которых она сдерживала боль и в очередной раз задавалась вопросом, как ее муж выдерживает эти мучительно дискомфортные ночи. Сложившись пополам в кресле, под одним только пледом. И как находит потом силы идти работать и делать вид, что ничего особенного не происходит.

Он мог бы спать в соседней спальне, их бывшей общей спальне. Он мог бы заменить кресло раскладушкой. Но нет, он предпочитает терпеть эту пытку, как если бы стремился страдать в унисон с ней.

Он бы стерпел муки ада, чтобы не отходить от меня…

Она протягивает правую руку, ей удается погладить ладонь Александра.

– Привет, красавица моя. Хорошо спала?

– Да.

Он потягивается и целует ее. Бросив взгляд на будильник, видит, что уже восемь, и выходит из комнаты.

Машинально включает радио и ставит чайник. Из кухонного ящика начинает доставать коробки с лекарствами. Дозы он знает наизусть, мог бы действовать с закрытыми глазами. Кстати, это вряд ли что-либо изменило бы. Отдельный вопрос, нужны ли вообще эти снадобья. Кроме морфина, конечно.

В голове мелькает мысль о Валентине, он представляет ее спящей. Эгоистично надеется, что он снится ей. Еще одна легкая боль, растворенная в потопе мучений, которые он терпит так давно.

Возвращается к жене, помогает ей сесть в кровати, ставит перед ней завтрак, в основном состоящий из разноцветных капсул.

– Моя дневная порция, – вздыхает Софи.

– Приятного аппетита, дорогая! – усмехается Александр.

Он проглатывает свой кофе и ничего больше.

– А есть ты не будешь? – удивляется она.

– Что-то не хочется. Я… Прости меня за вчерашнее. Мне не следовало так выходить из себя.

– Ты делаешь что можешь.

Она гладит его по небритой щеке.

– Это я виновата, – говорит она. – Но мне нужно знать, что ты не останешься один. А главное, что ты не сделаешь такой глупости – не уйдешь за мной.

Горло Гомеса разбухает так, что он больше не может дышать.

– Я знаю, ты не любишь, когда я об этом говорю, но мне необходимо, чтобы ты мне пообещал, Алекс.

– А может, мне пока бросить работу? – говорит он.

Хорошая попытка уклониться.

– Поговорю с Маером, попрошу годовой отпуск. Тогда я смогу больше времени проводить с тобой.

Они оба знают: у них не осталось этого года.

– Ты должен выбираться из дома, Алекс. Должен видеть и делать что-то другое.

Говорить ей трудно, она переводит дыхание.

– Я не хочу, чтобы ты ходил здесь кругами и смотрел, как я агонизирую. Это было бы ужасно. И для тебя, и для меня. И потом, я знаю, что ты любишь свою работу.

– Мы это еще обсудим, – говорит он, вставая. – Мне пора собираться.

Она слышит, как он закрывается в ванной, как жужжит бритва, как льется вода. Поворачивает голову к окну. Небо, пусть и хмурое, притягивает ее, как свет бабочку. Цепляясь за кронштейн, закрепленный над ее головой, она начинает с того, что садится на край кровати.

Ей нет еще и сорока. Будет через несколько месяцев, если она доживет.

Ухватив костыли, она начинает сползать, пока ноги не касаются пола. Тогда с искаженным лицом, и без того опустошенным болезнью, она опирается на палки.

Этой проклятой болезнью. Неизлечимой, но уничтожающей ее не торопясь. Кусочек за кусочком.

Она бы предпочла нечто молниеносное. Предпочла бы, чтобы Александр не видел ее бродящим трупом. Чтобы он сохранил о ней другое воспоминание.

Но выбирать не приходится.

Во всяком случае, не такие вещи.

Наконец она добирается до окна, распахивает его настежь и закрывает глаза. Свежий ветер ласкает кожу, ей видится, как она там, снаружи, на северном пляже. Как она бежит, и ноги вязнут в мокром песке. Как она может еще бегать, плавать. Жить, а не выживать.

Жить без борьбы. Без страданий.

Если бы ей повезло… Она сражается, только чтобы не умереть слишком быстро, борясь с неизбежным. Глупо, наверно, но это и называется инстинктом выживания.

Александр возвращается в комнату, одетый и свежевыбритый.

– Давай-ка ты ляжешь…

– Нет, все в порядке… Мне захотелось подышать воздухом.

– Я пошел, – говорит он, целуя ее. – До вечера, моя красавица.

– Ты мне так ничего и не пообещал, – напоминает Софи.

– Обещал, – говорит он, глядя на свое обручальное кольцо. – Быть твоим до самой смерти.

– Обещай, – приказывает Софи.

– Никогда.

Несмотря на слезы, которые заволакивают ее усталые глаза, он не уступает. Только снова целует ее и обнимает, прежде чем выйти из квартиры.

В прихожей сталкивается с Мартиной, которая пришла на смену.

– Хорошенько позаботьтесь о моей жене, – бормочет Гомес.

* * *

Хлоя пришла на работу одна из первых. Следует отметить, что она не спала ни секунды. Но совершенно не ощущала усталости. Больше того, чувствовала себя в полной форме.

Натали еще не было, и она решила сама приготовить кофе. Сидя в маленькой кухне на этаже, она разглядывала белую стену. Поверх которой представляла себе гроб.

Тот самый гроб, который обнаружила сегодня утром на капоте своей машины, нарисованный на тонком слое пыли. Симпатичный подарок, чтобы с удовольствием начать день.

Этот псих хочет моей смерти… Или он просто меня терроризирует. Но я не поддамся. Он поймет, что совершил ошибку, напав на меня.

Она перебрала возможных подозреваемых. В энный раз. Бывший муж на верхней ступеньке подиума. Но Хлоя начала сомневаться. Несмотря на капюшон, несмотря на темноту, разве можно не узнать мужчину, которого любила? Мужчину, которого проклинала так, что желала ему смерти?

Ответа у Хлои нет.

Внезапно у Кристофа появились два серьезных аутсайдера.

Последний креативный директор, которого Хлоя донимала и унижала, пока он не выбросил белый флаг. Бенжамин. Этот тупица Бенжи… Полное ничтожество. Медлительный и неэффективный.

Скажем, он не мог угнаться за Хлоей. И ей претила его внешность.

Во всяком случае, она действовала во благо компании. Ничего личного. Хотя свое удовольствие она получила, нельзя отрицать. Ни сожалеть.

А может, Натали? Она все время думала, что это мужчина, а не женщина. Однако… Секретарша ее ненавидит, она в этом уверена. И ее это развлекает.

Но не сегодня утром.

Нет, Натали духу не хватит. И воображения тоже.

А вот Мартен… Он крепкий орешек. А главное, у него серьезный мотив свести ее с ума. Заставить совершить промах. Заставить упасть за кулисами, чтобы в нужный момент она не смогла появиться на сцене.

А если он понял, что Старик сделал свой выбор, и решил пойти ва-банк? Вчера утром он, похоже, был счастлив, что она опоздала и во время встречи оказалась не на высоте…

Она налила себе чашку кофе и ушла с кухни. Направляясь к себе, прошла мимо кабинета Филиппа. Постояла в нерешительности, убедилась, что никто ее не видит. В результате зашла и тихонько прикрыла за собой дверь. Сердце зачастило, у нее появилось ощущение, что она совершает нечто запретное. Рыться в кабинете коллеги, в сущности, не преступление… Всего лишь бестактность.

Да и что она может здесь найти? Черную толстовку с капюшоном? Смешно! Мартен не стал бы сам делать грязную работу, он не из тех, кто марает руки. Он скорее кого-то наймет.

Она садится в кресло соперника, поворачивается справа налево, пытаясь прикинуть, где он мог бы спрятать что-то компрометирующее. Пробует открыть ящики, они не заперты. Это еще не значит, что ему нечего скрывать.

Начинает внимательно изучать их содержимое. Досье, которые она знает наизусть, канцелярские принадлежности… Ни одной личной вещи, кроме фотографии прелестной жены и их дочери. Рядом с рамкой обтрепанная книга, наверняка читанная-перечитанная. Хлоя несколько секунд разглядывает название.

Манипуляции.

Пролистывая ее, понимает, что автор объясняет, кто такие манипуляторы и каковы их методы. Настоящее практическое руководство, как их распознавать и избегать.

Или подражать им.

Она кладет книгу на место, оглядывает стол. Множество заметок на клейких листочках. Не забыть сделать, клиенты, которым надо позвонить…

Приподняв календарь, который служит бюваром, она обнаруживает еще один приклеенный листок, упрятанный поглубже. Имя и фамилия ничего ей не говорят. Как и номер мобильника.

Она торопливо переписывает данные на клочок бумаги и прячет его в карман. Пора смываться.

Хлоя приводит все в порядок, забирает свою чашку с кофе. Открывая дверь, сталкивается нос к носу с Филиппом и едва не отлетает назад.

Он смотрит на нее с удивлением, которое быстро сменяется гневом.

– Хлоя… ты сегодня ранняя пташка, надо же! Могу ли я узнать, что ты делаешь в моем кабинете?

– Искала одно нужное мне досье.

– И нашла? – спрашивает он, глядя на ее пустые руки. – Если тебе что-то надо, достаточно попросить.

Ее мысли несутся со скоростью света, сердце не желает успокаиваться.

– Досье Барбье.

– Оно в архиве. Должен напомнить, что у меня здесь не архив. Пока еще… А теперь выйди из моего кабинета.

– А почему тебя так смущает, что я зашла? – пускается в контратаку Хлоя. – Тебе есть что скрывать?

– Ни в малейшей степени. Но ты только время теряешь.

– Я… теряю время? О чем ты?

– Ты не найдешь ответа на свой вопрос, роясь в моих вещах. Если хочешь узнать свое будущее, обратись лучше к гадалке! – бросает он, захлопывая дверь у нее перед носом.

* * *

Гомес хлопает Лаваля по плечу:

– До завтра, дрочилушка.

– До завтра, патрон. И приятного вечера!

– Тебе тоже. Поцелуй от меня свой телевизор.

– Очень смешно! – бурчит лейтенант.

Гомес не едет сразу домой. Учитывая плотность движения, он ставит на крышу мигалку, включает сирену и мчится через весь город.

Он наконец нашел то, что искал уже несколько недель. То, что доставит удовольствие Софи. Ее бесценная улыбка… Он в очередной раз думает о том моменте, когда она угаснет, когда смерть заставит застыть ее черты. И освободит наконец от боли.

Паркует машину перед маленькой, довольно унылой лавкой. Старые книги.

Внутри ни одного клиента, интересно, как книготорговец умудряется сводить концы с концами.

– Добрый вечер, я Гомес.

– А, да, я вас ждал!

Хозяин берет том, лежащий рядом с кассой, и кладет его перед майором:

– Вот то, что вы искали.

Гомес блаженно улыбается. Книга, которой не найти давным-давно, которую никогда не переиздавали. Софи прочла этот роман в молодости, и он произвел на нее огромное впечатление. Роман, который она хотела непременно перечитать до того, как…

Книжка выглядит не ахти, но у Гомеса ощущение, что он держит в руках бесценное сокровище. Он платит, просит сделать подарочную упаковку и возвращается в машину. Кладет пакет на пассажирское сиденье и снова включает сирену.

Глава 14

Александр бегом поднимается по лестнице. Ему не терпится преподнести свой подарок, и он уверен в том, какой эффект воспоследует. Он ведь обещал, что раздобудет ей этот роман. А он всегда держит слово.

Он находит Мартину в гостиной, та листает один из дурацких глянцевых журналов о знаменитостях, которые, похоже, просто обожает.

– Здравствуйте, месье. Говорите потише, она спит.

– Ладно, – шепчет Александр. – Как прошел день?

Мартина пожимает плечами:

– Понадобился морфин. Она мучилась.

Улыбка Гомеса испаряется.

– Но потом ей вроде бы стало лучше. Я недавно к ней заходила, она глубоко спала. Постарайтесь не будить ее.

– Хорошо. Доброго вам вечера.

Он провожает ее до двери, пожимает руку:

– До завтра.

Немного раздосадованный тем, что не может сразу отдать подарок, он решает положить его на прикроватный столик, чтобы она нашла его, когда проснется. На цыпочках заходит в ее комнату. Горит ночник.

Мягкий свет обволакивает лицо Софи. Она мертва.

Ее открытые глаза смотрят в потолок.

– Привет, красавица. Я думал, ты спишь… У меня для тебя сюрприз!

Глава 15

Еще несколько километров, и Хлоя будет дома. А еще полтора часа, и Бертран сожмет ее в своих объятиях. Он должен заехать в восемь, чтобы отвести ее в ресторан.

Потребность в нем становится опасной. Но у нее нет ни сил, ни даже желания противостоять этому притяжению. И к черту цену, которую придется заплатить.

Потому что заплатить неизбежно придется.

Стоя в пробках, Хлоя продолжает размышлять. Она занималась поисками всю первую половину дня, но имя на листочке не принадлежало ни одному из клиентов компании.

Это он, я уверена. Это Мартен. Не знаю, каким образом, но он в курсе того, что Пардье назначит меня своей преемницей, и старается от меня избавиться. И теперь он знает, что я его подозреваю. Это может заставить его уняться или же…

«Мерседес» наконец покидает автостраду, чтобы въехать в город. Этим вечером движение особенно плотное. А потому Хлоя решает выбрать обходной маршрут, по берегу Марны. Чуть длиннее, зато свободнее. Хоть теперь она может включить приличную скорость.

Какая-то машина неожиданно приклеивается сзади, Хлою неприятно слепят ее фары.

– Твои фары, болван! – орет она, наклоняя внутреннее зеркало заднего вида.

Светофор переключается на красный, она останавливается. Фары по-прежнему позади.

– Ну что за козел этот мужик!

Она трогается с места, сворачивает направо, чтобы срезать путь, попадает в лабиринт узких улочек с небольшими домами по обеим сторонам. Фары не отстают.

Хлоя начинает потеть. Холодные капли катятся по затылку.

Это он. Без сомнения.

Она прибавляет скорость, он тоже.

Она поворачивает налево, он тоже.

– Черт! Черт…

Фары слепят ее настолько, что ей не удается рассмотреть марку и цвет машины. Единственное, что она угадывает: это внедорожник или фургон, учитывая высоту огней.

Рисунок на капоте, сделанный этой ночью… Способ предупредить, что ее машина превратится в гроб?

– Спокойно! – бормочет она. – Только спокойно…

Она внезапно тормозит, останавливая свой седан на обочине. Готовая в любой момент рвануть с места. С надеждой, что тот обгонит ее и исчезнет. Но он, конечно же, останавливается в метре позади.

Хлоя проверяет, что все дверцы заблокированы, вытаскивает из сумки мобильник.

Вызвать копов. Скорее.

Удар бросает ее вперед, телефон выпадает из рук. Ее преследователь уперся своим бампером в бампер ее «мерседеса». Хлоя ищет телефон, но он все не попадается под руку. Тот жмет на газ, «мерседес» начинает двигаться, хотя Хлоя не снимает ногу с тормоза.

Она включает первую скорость, вихрем летит вперед. Руки у нее дрожат.

Преследователь очень быстро нагоняет ее.

В полной панике, Хлоя уже не знает, куда едет. Сворачивает налево, проскакивает указатель, даже его не заметив.

Тупик.

* * *

Он застыл у кровати.

Стоит. Никакой реакции. Такой же неподвижный, как она.

Не считая того, что он дышит.

Наверно, это больнее всего.

Все оставшиеся годы.

Дышать без нее.

* * *

Удар по тормозам.

Проезда нет.

Фары позади приближаются опасно, но медленно.

Хлоя больше ничего не соображает. В голове все мельтешит слишком быстро, ужас парализует мозг.

Бросить машину, перепрыгнуть через изгородь и спрятаться у кого-нибудь? Или подождать?

Выйти означает рискнуть, покинув убежище. Ждать означает рискнуть, что он придет за ней.

Она опять пытается отыскать мобильник, но он завалился под сиденье. Чтобы достать его, нужно выйти из машины.

Выпрямившись, она видит, что другая машина остановилась метрах в десяти.

Он придет. Чтобы силой вытащить ее из машины. Осыпать ударами, убить. Или еще что-нибудь похуже.

Сердце готово вырваться из груди и разбиться о лобовое стекло.

Дверца открывается, он выходит. Не отводя глаз от зеркала заднего вида, Хлоя затаила дыхание. Что он будет делать?

Видно ей плохо, из-за фар.

Только тень.

Мужчина, без сомнения. Высокий, одежда темная, голова покрыта. И идет к ней.

Сделать правильный выбор. Быстрее.

Хлоя начинает давить на клаксон, не отнимая от него руки. Тень застывает.

В саду напротив зажигается свет, на пороге дома появляется мужчина. Несколько секунд спустя то же самое делает его сосед.

Хлоя продолжает давить на клаксон.

– Ну же, вылезайте из дома! – рычит она. – Помогите мне!

Незнакомец возвращается в свою машину. Дает задний ход и исчезает.

Хлоя снимает руку с гудка. Она начинает дышать, а потом разражается слезами.

Разбуженные жители возвращаются по домам – их наконец-то оставили в покое.

* * *

Хлоя сидит на диване. Руки зажаты между коленями, лицо свело от напряжения, правая нога слегка подрагивает. Бертран смотрит на нее, стоя у окна.

– Тебе лучше?

Она отрицательно мотает головой.

– Раз ты не хочешь идти в ресторан, я приготовлю что-нибудь поесть, – предлагает он.

– Нет… В холодильнике пусто. У меня не было времени… К тому же я не голодна.

Бертран встает на колени рядом с ней, берет ее руки. Ледяные.

– Постарайся расслабиться.

– Он хочет меня убить!

– Не говори так! Это просто злобный шутник, – убеждает Бертран. – Кто-то хотел только напугать тебя до чертиков… И преуспел.

Хлоя сдерживает слезы, Бертран прижимает ее к себе.

– Успокойся, детка. Может, это мужик, которого ты подрезала на дороге, и он решил отомстить. Или увидел красивую девицу и захотел немного поразвлечься.

– Это был он! – орет Хлоя.

– Было темно, не понимаю, как ты можешь утверждать с такой уверенностью. Как можешь узнать человека, которого ни разу толком не видела…

Она знает. Это был один и тот же человек. Это не какой-то шутник. И однако, она не может найти слов, чтобы убедить Бертрана. Поэтому перестает настаивать и продолжает рыдать в его объятиях.

Глава 16

Скорчившись у стены под окном, он смотрит на нее.

Он смотрел на нее всю ночь.

Потому что скоро ее у него отнимут. Скоро он ее больше не увидит.

Никогда.

Это невыносимо.

Он выплакал все слезы, какие были в его теле, проклял всех богов вселенной.

Он хотел было закрыть ей глаза, но не осмелился к ней прикоснуться. Почувствовать холод ее кожи на своей было выше его сил.

Он хотел было взять свой ствол. Вставить его в рот и уйти с ней.

В результате он так и не нажал на курок. Но от мысли не отказался.

В конце концов, он ведь ей так ничего и не пообещал.

Оружие рядом. В кобуре.

Простое движение. И все забыть. Не страдать больше.

Никогда.

Еще одна ночь без сна. Однако никакого изнеможения. Скорее прилив энергии, близкой к истерии. Мускулы напряжены, нервы взвинчены.

Хлоя не узнает себя в зеркале. Усталость, которой она не чувствует, чудовищно проступила на лице.

Она возвращается в спальню, где все еще спит Бертран. Как он может дрыхнуть, когда с ней заигрывает смерть? Ей бы хотелось, чтобы он разделил ее бессонницу, ее тревоги и страхи. Несмотря на то что он здесь, она чувствует себя одинокой.

Одинокой и уязвимой.

Но игра шла достаточно долго. Правила скоро изменятся.

* * *

Он даже не услышал, как она вошла. Он был слишком далеко. Забился в плотную скорлупу боли, горя, страха.

– Добрый день, Софи!

Мартина останавливается в дверях комнаты. Сначала она видит Александра, сидящего на полу, неузнаваемого. С пистолетом в правой руке.

Затем ее глаза переходят на Софи.

– Господи…

Несколько секунд она стоит, ошеломленная, потом начинает действовать. Подходит к майору, склоняется над ним.

– Месье Гомес, дайте-ка мне оружие, пожалуйста.

Она протягивает руку, он ее не видит, его глаза не отрываются от жены. Как если бы он боялся, что стоит ему отвести взгляд, и она навсегда исчезнет.

– Дайте мне ваше оружие, месье Гомес, – повторяет Мартина очень мягко.

– Оставьте нас. Убирайтесь.

– Нет, Александр. Я не могу вас оставить. Отдайте оружие, и я уйду.

Наконец он переводит глаза на нее. Сумасшедшие глаза. Чудовищно прекрасные.

Чудовищно печальные этим утром.

Мартина протягивает руку, хватается за оружие.

– Ну же, Александр, отпустите его.

Он разжимает пальцы, она берет «зиг-зауэр» за рукоятку и выходит, чтобы припрятать его в надежном месте. Когда она возвращается в комнату, он все так же сидит, не шевелясь. Кажется, застыл навечно.

Тогда Мартина накрывает лицо Софи простыней. Как если бы смерть не должна иметь лица.

– Нет! – взвывает Гомес. – Не трогайте ее!

Он встает, она отступает. Инстинктивно.

Эти сумасшедшие глаза. Которые теперь смотрят на нее.

– Успокойтесь, прошу вас…

Она покидает комнату пятясь, не делая резких движений, сворачивает в коридор и хватается за мобильник. Но решает выйти из квартиры, прежде чем звонить. Дрожащей рукой Александр стягивает простыню.

– Я здесь, – шепчет он. – Никто не тронет тебя. Никто.

* * *

– Ладно, если изложить вкратце, вчера вечером вас преследовал мужчина в машине. Тот же мужчина, которого вы не способны описать, уже неоднократно преследовал вас на улице.

Коп вздыхает, Хлоя упорствует. Она думала, что убедить их будет легче.

– Еще была мертвая птица на моем пороге и…

– Не следует повсюду видеть зло, мадам, – прерывает ее лейтенант. – Птица сдохла на вашем коврике, это ничего не означает. Птицы не всегда прячутся, чтобы умереть!

Хлоя сжимает челюсти. Этот тип в открытую над ней насмехается.

– А гроб, нарисованный на моей машине?

Он пожимает плечами:

– Какой-то мальчишка по-дурацки пошутил или бестактный сосед.

– Я в смертельной опасности, а вы мне не верите? – срывается Хлоя.

– Послушайте, мадам, я хотел бы вам помочь, но, честно говоря, не вижу, каким образом! Вы говорите о мужчине, которого видели лишь мельком. Вы рассказываете о фактах, которые невозможно проверить. Если бы были телефонные звонки или анонимные письма, тогда дело другое. Но так…

– Я говорю вам, что кто-то хочет меня прикончить! – чеканит Хлоя ледяным тоном. – И вы должны мне помочь.

Новый вздох лейтенанта. Он бросает взгляд на висящие на стене часы.

– Но кто мог бы желать вам зла? – скрепя сердце спрашивает он. – Можете предложить мне хоть одного подозреваемого?

– Ну… Мой бывший муж, возможно. Я отправила его в тюрьму.

Коп внезапно проявляет заинтересованность.

– Он был крайне ревнивым и жутким собственником. Он… Он меня бил. В конце концов я подала на него жалобу, в тот день, когда попала в больницу. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы, из которых четыре условно. Его зовут Кристоф Дарио.

Лейтенант записывает.

– И где он с тех пор?

– Представления не имею. Мы развелись, и я ничего о нем не знаю.

– Он не выплачивает вам алименты? – удивляется полицейский.

– Нет, я зарабатываю намного больше его, – поясняет Хлоя с циничной улыбкой.

– Понимаю… И вы думаете, что он мог решить отомстить вам, если я верно понял.

– Возможно.

Коп снова вздыхает. Похоже, у него такая привычка. А может, тик. Или бремя жалоб, которые наваливаются на него за день.

– Другие подозреваемые?

– Есть еще Филипп Мартен, второй заместитель директора в агентстве, где я работаю.

Хлоя рассказывает про их соперничество, про скорый уход босса. Ее собеседник хмурится:

– Вы немного преувеличиваете. Если бы все коллеги, которые соперничают за пост, начинали бы…

– Ладно, вы принимаете мою жалобу?

– Жалобу на кого?

Она возводит глаза к небу:

– На мистера Икс, разумеется!

– Сожалею, мадам, но это невозможно. Нет никаких конкретных доказательств, позволяющих принять вашу жалобу и начать расследование. Мне требуется нечто конкретное, зафиксированное. Не было ни нападения, ни взлома жилища. Вы не получали никаких словесных или письменных угроз…

– Чтобы дать делу ход, вы будете ждать, пока я умру?

– Не будьте такой пессимисткой! – усмехается коп. – Только из-за того, что какой-то тип раз или два пошел за вами по улице… Может, он просто в вас влюбился!

– А мой бывший муж?

– Будь это он, вы бы его узнали. Даже с капюшоном на голове! Ладно, поговорим серьезно, мадам… Внести ваше заявление в журнал учета, вот все, что я могу для вас сделать. Если появится нечто более определенное, если вы получите реальные угрозы, приходите снова.

Хлоя испепеляет его взглядом.

– И не забудьте здесь вашу… замороженную птицу. У нас есть чем заняться, кроме как гоняться за тенями.

* * *

У него не было выбора. Их оказалось слишком много, с их фальшивым сочувствием, но настоящим шприцем.

Тело Софи отправили в морг.

А вот сам он остался здесь, пленником пустой комнаты. Среди руин.

Он нашел свое служебное оружие, которое Мартина спрятала в ящик, и держит его поблизости, в правой руке.

Мне нужно, чтобы ты мне пообещал, Александр…

Некоторые обещания невозможно выполнить, любовь моя. Я знаю, что, пустив себе пулю в лоб, я не воссоединюсь с тобой. Это было бы слишком просто, слишком хорошо. Если бы оно существовало, место, где можно встретиться, мне нужно было бы просто подождать.

Я знаю, что, нажав на курок, навсегда тебя потеряю, любовь моя.

Но по крайней мере, я забуду.

* * *

Неприятное чувство, будто ты проглотил ядовитую змею. И она ворочается в твоих внутренностях.

Будто тебя подсоединили к напряжению в двести двадцать вольт и каждые полминуты включают разряд.

Хлоя никак не может успокоиться.

Страх накатывает на нее волна за волной.

Ощущение, что у нее на лбу нарисована мишень. Что она добыча. Легкая.

Беспомощность. И жуткое чувство одиночества.

Никто ей не верит. Никто не принимает ее всерьез. А между тем Тень ждет своего часа, удобного момента.

Она приехала в агентство ближе к полудню, потеряв все утро в комиссариате. Прождать два часа, чтобы потом быть униженной простым копом.

Полной бездарью, да! Тебе нужны конкретные доказательства? Обещаю, что прикажу доставить мой еще теплый труп прямо к тебе в кабинет!

Хлоя достает из кармана листок с загадочными данными, найденными на столе Филиппа Мартена. Виктор Бругман, 06.39.63…

Она решает попытать счастья. Набирает номер на своем мобильнике, закрывает дверь погруженного в полутьму логова. Она опустила шторы, чтобы помешать тому, другому, наблюдать за ней в бинокль. Потому что он еще там, она уверена. Постоянно выслеживает.

После третьего гудка ей отвечает мужской голос.

– Месье Бругман?

– Он самый…

– Извините за беспокойство. Я вам звоню от Филиппа Мартена. Он дал мне номер вашего телефона.

Короткое молчание на том конце.

– Слушаю вас, мадам… Мадам?

Хлоя называет первое попавшееся имя.

– Так вот, я тоже нуждаюсь в ваших услугах.

– Разумеется, почему бы и нет. Какую сумму вы предполагаете вложить?

– Какую сумму? – глупо переспрашивает Хлоя. – Я заплачу сколько надо.

Опять пауза. Еще длиннее первой.

– Значит, бюджет у вас неограниченный, прекрасно! Но что именно вы ищете?

– То же самое, что Мартен. Чтобы вы кое-кем для меня занялись.

– Правда? И каким образом я должен им заняться?

У Хлои чувство, будто ее затягивают зыбучие пески.

– Я хочу, чтобы вы его напугали.

Мужчина разражается смехом:

– Послушайте, мадам, полагаю, это какое-то недоразумение. Серьезное недоразумение! Вы знаете, я всего лишь агент по недвижимости. Я могу напугать, особенно когда называю цену… но я на этом не специализируюсь!

Хлоя закрывает глаза и нажимает отбой, даже не извинившись.

– Черт!

Еще один тупик. Счастье, что она позвонила со скрытого номера.

Она смотрит на часы. Вторая половина дня только началась, но она спрашивает себя, что она тут делает. Сегодня ей так и не удалось сосредоточиться. Дела накапливаются вокруг нее, как горы, которые предстоит покорить. А она, обычно такая быстрая, не смогла изучить ни одного, хотя от нее ждут мнения по каждому из них.

Бесполезно упорствовать, пора выбрасывать белый флаг. Она снимает трубку внутреннего телефона, звонит Натали.

– Я ухожу, – объявляет она. – У меня запись к врачу.

– Во сколько вы вернетесь?

– Я не вернусь.

– Да? – удивляется секретарша. – Какие будут указания?

– Никаких. До завтра, Натали.

Она выключает компьютер, надевает пальто и сбегает. Дверцы лифта открываются, она оказывается нос к носу с Мартеном и Пардье, которые над чем-то смеются.

Плохая была идея.

– Ты уже уходишь? – коварно удивляется Мартен.

Он смотрит на часы, директор поступает так же.

Час от часу не легче.

– У меня встреча в городе.

– С кем? – спрашивает Пардье.

– С врачом.

– Вы заболели, малышка?

Она не выносит, когда он называет ее малышкой, особенно в присутствии Мартена.

– Не знаю, просто плохо себя чувствую.

– И верно, ты совсем бледная, – иронизирует Мартен. – У тебя измученный вид.

– Наверняка подцепила какой-нибудь вирус, – отвечает Хлоя. – Завтра будет лучше.

– Отдохните, малышка. Сейчас надо держаться.

Она заходит в лифт, нажимает на нулевой этаж. Мартен оборачивается, посылает ей особенно мерзкую улыбочку. Потом, пока дверцы медленно закрываются, она успевает заметить, как он кладет руку на плечо босса и что-то шепчет ему на ухо.

– Погоди, ты у меня свое получишь, – бормочет Хлоя.

* * *

– Шеф?

Гомес знает, что этот голос ему знаком. Но не помнит, кому он принадлежит. Может, из-за той дряни, что медик вкатил ему утром. Может, он сходит с ума. На этот раз по-настоящему.

В дверях комнаты появляется Лаваль.

– Дверь была открыта, – извиняется он.

Гомес поднимает голову, лейтенант чуть заметно отшатывается при виде вроде бы знакомого лица. Опустошенного.

Он смотрит на медицинскую кровать, у него в голове не укладывается, что все это время он ничего не знал. Вспоминает их спор по поводу вечеринки у Вийяра, и слезы наворачиваются на его ребяческие глаза.

– Меня Маяр предупредил… И сказал приехать.

– Убирайся. Мне нужно побыть одному.

– Ему позвонила сиделка, которая ухаживала за вашей женой. Он сейчас в Марселе, поэтому позвонил мне и все объяснил. Я не знал… Вообще никто не знал, кроме него. Он попросил меня остаться с вами.

– Пошел вон.

– Нет. Я не уйду. Вы не должны оставаться один. Только не сейчас.

Лейтенант делает шаг в направлении шефа и замирает. Он только сейчас заметил оружие у него в руке.

Никаких резких движений.

Он тоже сползает по стене. Чтобы оказаться в той же позиции.

– Вам следовало сказать нам.

– Что бы это изменило?

– Может, мы смогли бы помочь.

У Гомеса вырывается что-то вроде нервного смешка, его рука крепче сжимает рукоять «зиг-зауэра».

– Лучше бы ты ушел, лейтенант.

– Нет, патрон. Я вас не оставлю.

– Боишься, что я застрелюсь?

Лаваль задумывается, прежде чем ответить.

– Вы хотите уйти к ней, да?

– Я с ней уже никогда не буду. Фигня это все.

– Вот и я так думаю. Там, где она сейчас, она больше не страдает.

– Зато я…

– Представляю себе.

– Ты не можешь.

– Именно. Я же сказал представляю, а не знаю… Каждое слово имеет свое значение. Вы же меня этому и учили.

Оба на некоторое время замолкают.

– Я не могу помешать вам разнести себе череп, если вы этого действительно хотите, – снова говорит Лаваль. – Но… мне все-таки хочется попробовать.

Лейтенант опять умолкает. Он кажется спокойным, хотя в его черепе бушует буря. Что сказать ему? Как убедить остаться?

Слушайся своих инстинктов, Пацан. Гомес постоянно ему этот повторял.

Вот только любая промашка может стоить тому жизни.

Через несколько минут он решается:

– Вы ведь любили ее, верно?

Гомес закрывает глаза.

– Ступай отсюда.

– Ответьте на вопрос, и я оставлю вас в покое.

– Больше всего на свете, – бросает Александр.

– Если вы застрелитесь, вам больше не будет больно, это уж точно, – продолжает лейтенант. – Но вы забудете не только боль. Вы забудете все.

Гомес утыкается лбом в колени, стискивает руками голову. Верный знак, что череп сейчас взорвется. Еще до того, как он нажмет на курок.

– Вы забудете, какой она была. Чем вы были друг для друга.

У Александра такое чувство, будто молодой напарник вколачивает ему в позвоночник гвозди.

– Никто не знал ее лучше вас, я думаю. Поэтому, если вы вышибете себе мозги, ей больше негде будет оставаться.

– Замолчи! – умоляет Гомес. – Замолчи, пожалуйста…

Лаваль чувствует, что попал в точку, в нужное место. И в нужный момент.

– Ладно, я замолчу… Кстати, мы обложили Николя.

Александр сидит с опущенной головой, как если бы ничего не слышал.

– Албанца Николя, правую руку Башкима, – напоминает Лаваль. – И все благодаря вам.

Майор по-прежнему не реагирует. Но молодой коп не отстает.

– Помните, тот тип, который живет в доме двадцать девять по улице де ля Фратерните? Ну вот, сели мы ему на хвост и вышли на Николя. У того квартира в Кремлен-Бисетре[955]. И чувствую, вскоре приведет он нас прямо к Башкиму. Судя по прослушке, этот говнюк проездом во Франции. Я подумал, вам стоит знать.

Гомес поднимает наконец голову и смотрит на своего лейтенанта с неожиданной нежностью.

– Томор Башким здесь, – отчеканивает Лаваль. – Здесь, во Франции. А точнее, в Девяносто четвертом округе. И его кореш скоро приведет нас к нему, я уверен. Но эта сволочь ваша, патрон. Мы помним. Поэтому будем держать его тепленьким в ожидании вашего возвращения. Подождем сколько нужно… Хотите сигарету?

Александр кивает, Лаваль толкает к нему по полу пачку и зажигалку. Александр наконец-то выпускает оружие. На несколько минут, конечно. Но это уже первый шаг.

– Расскажите мне о ней, – тихо просит Лаваль. – Я же о ней ничего не знаю…

Глава 17

Разумеется, ни к какому врачу Хлоя не поехала. Чтобы избавиться от паразита, который отравлял ей жизнь, требуется нечто большее, чем простой терапевт.

Скорее, узкий специалист. Кто-то вроде наемного убийцы.

Хотя врач, возможно, сумел бы объяснить эти странные перепады сердечного ритма. То больше ста. То чудовищно медленно.

А еще объяснить, почему с сегодняшнего утра у нее время от времени возникает ощущение, что она больше не принадлежит к миру живых. Ощущение, что она спит с открытыми глазами, отделяется от собственного тела. Словно некие черные дыры появились в ее жизни. В ее мозгу.

Обычная усталость, конечно же. Результат двух бессонных ночей.

А еще результат страха. Страха, в который она погружена уже много дней, как в ванну с кислотой. Естественно, такое не проходит бесследно. Несмотря на свое состояние, она добралась до дома, хотя была вынуждена остановиться на обочине передохнуть. С надеждой, что, изменив свое расписание, она расстроит планы Тени.

И действительно, она не видела, чтобы какая-то машина следовала за ней.

Она заперла дверь на ключ, сняла пальто, тут же схватилась за телефон, чтобы вызвать слесаря. Добавить еще один замок на входную дверь, хотя она лично предпочла бы просто бронированную, сменить тот замок, который есть. Хилая защита, которая все-таки немного ее успокоит.

Мастер пообещал прийти в понедельник вечером. Впереди все выходные, но она продержится.

Осталось выяснить, как добыть оружие. Пистолет, легкий и практичный, который она сможет носить в сумочке, вместе с помадой и зеркальцем.

Но в том мире, который она всегда считала своим, никто не в силах снабдить ее подобным товаром.

Сидя на диване, она начала прикидывать. Кто в ее окружении способен объяснить ей порядок действий?

Может, достаточно просто пойти в оружейный магазин? Она ничего в этом не смыслит, но предполагает, что потребуется разрешение или что-то в том же роде. Порывшись в Интернете, выяснила, что оружие того единственного калибра, который она может свободно купить, гордо красуется на полке отдела игрушек.

Может, достаточно баллончика со слезоточивым газом? Не так убедительно, как «калашников», но лучше, чем ничего.

К этой экипировке она сможет добавить клюшки для гольфа – одну в машине, другую у входной двери и третью в спальне.

Вот их она знает, где раздобыть. В ее мире куда проще одолжить клюшки для гольфа, чем револьверы. Все дело в социальном уровне.

Поскольку копы не намерены заниматься ее делом, она будет защищаться сама.

Она не из тех женщин, на которых можно нападать, не встречая сопротивления. В следующий раз, когда этот псих объявится, Хлоя клянется себе, что не будет падать в обморок, а позволит ему приблизиться и зальет всю морду паралитическим газом, а потом надвое раскроит ему череп.

Укрепившись в благих намерениях, она решает дать себе немного отдохнуть. Оставляет сообщение Бертрану, приглашая поужинать у нее, дважды проверяет, что двери и окна надежно заперты.

В спальне скидывает с себя одежду и забирается под одеяло. Спать по-настоящему ей не хочется, но она знает, что должна восстановить силы. В понедельник она должна быть в полной форме, чтобы разобраться с накопившимися досье. Нельзя разочаровывать Старика, если она хочет осуществить свои планы.

Всегда оставаться на высоте своих притязаний, всегда.

Глаза не хотят закрываться, она достает из ящика у изголовья тюбик со снотворным, принимает таблетку.

Через десять минут еще одну.

* * *

Детский смех. Чистый, хрустальный. И сразу за ним – дикий вопль, тело падает в пустоту и разбивается у ее ног.

Хлоя поднимает веки, вокруг совсем темно. Она смотрит на будильник, понимает, что уже полвосьмого вечера. Сколько она спала? Она не помнит, который был час, когда она легла. Не помнит даже, почему она не на работе. Куда она сегодня ездила? В голове жуткая сумятица.

Писк мобильника действует на нее как электрошок. Она читает сообщение, щуря глаза. Все так расплывается…

Бертран пишет, что согласен и придет к ней ужинать.

Она его приглашала? Наверняка… Но не мешало бы вспомнить.

Хлоя пытается стряхнуть с себя проклятое полузабытье. Сидя на краю кровати, она берется руками за голову и пытается плыть против течения.

– Чертово снотворное!

В мозгу по-прежнему проносятся картинки из сна, значит она еще не до конца проснулась.

Дикий вопль и тело, которое падает в пустоту и разбивается у ее ног.

Если бы только это был простой кошмар. Если бы только…

Она встает, слегка пошатываясь.

К счастью, Бертран приедет не раньше девяти.

Она на скорую руку принимает душ и быстро одевается. Туман в голове понемногу рассеивается, и она вдруг вспоминает, что холодильник пуст. Совершенно пуст.

– Вот дерьмо!

Не имея никакого желания лезть в толпу в супермаркете, она решает заказать еду в соседнем ресторанчике. В кухне она опирается руками о стол. Все еще трудно держаться на ногах. Стакан холодной воды поможет, наверно, прийти в себя. Хотя, судя по всему, потребуется целое ведро ледяной воды.

Она открывает холодильник, достает бутылку, берет с полки стакан.

И вдруг застывает.

– Нет, быть такого не может…

Она снова открывает холодильник. Он забит под завязку.

* * *

Хлое удалось вернуться из обители мертвецов. Потребовался второй душ, почти холодный, три чашки кофе и добрый час времени. Она поклялась себе на будущее обходиться без снотворного.

– Очень вкусно, – нахваливает Бертран.

Сегодня вечером он очень элегантен. Хлоя находит его особенно красивым. С каждым днем он все обворожительней.

– Я должна тебе кое-что сказать, – заявляет она.

Делает глубокий вдох, решается.

– Он приходил сюда.

Лицо Бертрана меняется. Гнев зарождается в глубине его гипнотических светлых глаз.

– Только не начинай снова, ладно? Нам так хорошо, спокойно, мы вместе…

– Говорю тебе, он был у меня в доме.

Бертран вздыхает. Она видит, что он изо всех сил старается сохранять спокойствие.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он.

– Холодильник…

– Что, на нем отпечатки? – усмехается Бертран.

– Не издевайся надо мной, – приказывает Хлоя. – Утром он был пуст. А вечером оказался полон.

Бертран хмурит брови. Потом неожиданно начинает смеяться:

– Ты меня разыгрываешь!

– Нет, я не шучу. Говорю же, холодильник заполнился в мое отсутствие.

Он становится серьезным:

– Ты меня беспокоишь, Хло.

Она теребит свою салфетку, пытается подыскать слова, способные его убедить.

– Он пришел сюда и заполнил холодильник.

– Перестань городить невесть что!

Внезапно он смотрит на нее взглядом, в котором проскальзывает что-то жестокое.

– На помощь! – голосит он высоким голосом. – Какой-то мужчина желает мне зла! Он сходил в магазин и заполнил мой холодильник! Куда смотрит полиция?!

Хлоя чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, пытается загнать их назад.

– Не говори со мной так, – еле слышно говорит она. – Я не сумасшедшая.

Он меняет тон:

– Я знаю, что ты не сумасшедшая, дорогая. Но у тебя проблема.

– Да, у меня проблема. Кто-то хочет свести меня с ума. И никто мне не верит.

– Наверняка есть объяснение. Может, твоя домработница сходила в магазин.

– Нет, невозможно. Она никогда не появляется по пятницам и никогда не ходит в магазин.

– Значит, это ты.

Она смотрит на него, не понимая.

– Но послушай, если бы я купила продукты, я бы это помнила!

– В том-то и проблема, – заключает Бертран. – Думаю, тебе необходимо обратиться к специалисту. К невропатологу.

– К невропатологу? – с ужасом переспрашивает Хлоя.

– Да. Возможно, в тот раз, когда ты упала в гараже и ударилась головой…

– Нет! – кричит Хлоя. – Со мной все в порядке!

Он берет ее руку в свою, становится еще нежнее.

– Нет, с тобой не все в порядке, уверяю тебя. У тебя странные реакции. Ты меня пугаешь.

– Говорю же, он приходил! Это он, я уверена!

Бертран заставляет ее встать.

– Идем со мной, – велит он.

Он приводит ее на кухню, открывает холодильник.

– Действительно, полно всего, – констатирует он. – А то, что в холодильнике, – ты это обычно покупаешь, да или нет?

Она бросает взгляд на припасы, не отвечает. Страх куда более сильный, чем все последние дни, тихонько овладевает ею.

Бертран берет упаковку йогурта, сует ей под нос:

– Ты же эту марку предпочитаешь, верно?

– Да…

Он убирает йогурт обратно, достает ветчинную нарезку, смотрит на этикетку.

– Где ты обычно делаешь покупки?

– В «Казино».

– Куплено в «Казино», – говорит он, указывая на этикетку.

Хлоя бледнеет:

– Но я туда не заезжала… Я… Я вернулась с работы прямо домой… И легла спать.

– Ты принимала таблетки? – предполагает Бертран.

– Только снотворное, – признается она. – Две, если честно.

Он закрывает холодильник, берет Хлою за плечи:

– Где твоя сумочка?

– Э… В гостиной.

– Как ты обычно оплачиваешь покупки?

– Кредиткой.

– Дай свою кредитку, пожалуйста.

Она подчиняется, все более потрясенная, дает ему карточку в кожаном чехле. Он достает кассовые чеки, перебирает их и в результате выхватывает тот, который искал.

Хлоя тоже недоверчиво рассматривает чек. Он датирован сегодняшним днем.

– Ты была в «Казино», в семнадцать часов заплатила в кассе своей картой.

– Это невозможно! – стонет Хлоя, тряся головой.

Бертран берет ее лицо в свои руки:

– Послушай меня, Хло… Слушай меня хорошенько. У тебя серьезная проблема. Ты должна посоветоваться со специалистом. Похоже, у тебя провалы в памяти. Наверняка это последствия падения. Если только не переутомление. Тебе нужны лечение и отдых.

Она еще сопротивляется:

– Нет!

– Да, Хлоя. Холодильник не заполнился сам собою. И этот таинственный незнакомец, который мерещится тебе повсюду, не мог проникнуть к тебе в дом, не взломав дверь или окно. Задумайся хоть на минуту, ладно? Он что, зашел, не знаю уж как, взял кредитку из сумочки, пошел в «Казино», заплатил, набрал твой пин-код, потом вернулся, все убрал в холодильник и спокойно ушел… Ты сама понимаешь, насколько это смехотворно?

Хлое вдруг становится тяжело дышать. Сердце странно пульсирует.

– Это невозможно, Хлоя. Невозможно, слышишь?

Она больше ничего не понимает. Сомнение отравляет кровь, ледяной холод пробегает по спине. Она начинает тихо плакать, Бертран обнимает ее:

– Это не страшно, дорогая. Я здесь, все наладится… Тебе помогут, вот увидишь.

* * *

Хлоя вышла из ванной. Снова душ, на этот раз горячий. И возможность поплакать втихаря. Горючие слезы, которые, как ни странно, принесли ей облегчение.

Она собрала свои длинные, еще влажные волосы в небрежный пучок, накинула белый пеньюар и добавила чуть-чуть духов.

Бертран решил этой ночью остаться.

Она присоединилась к нему на диване, перед телевизором. Он вроде бы увлечен фильмом. Она уселась рядом, пристроила голову ему на плечо. Как хочется забыть угрожающую тень, нависшую над ее жизнью. Только он может помочь.

– Тебе лучше? – поинтересовался он.

– Немного… Спасибо, что остался.

– Но это же нормально, разве нет?

– Мог бы и сбежать! Если я спятила, мог испугаться и дать деру!

– Обожаю риск.

Хлоя делает вид, что тоже заинтересовалась фильмом. Бертран вкратце рассказывает, что она пропустила. Человека преследует безумец, решивший разрушить его жизнь.

«Нервы на пределе»[956]. Словно нарочно. Ей не хочется знать, чем он закончится, зато она знает, как отвлечь внимание Бертрана.

– Выключи телевизор, – шепчет она, и ее рука скользит между двумя пуговицами его рубашки.

Не отрываясь от нее, он берет пульт и выключает звук, но не изображение. Хлоя встает, сбрасывает пеньюар. Бертран с хищной улыбкой разглядывает ее. Как если бы впервые видел ее голой.

– Я был бы полным психом, если бы сбежал, когда все мужики мечтали бы оказаться на моем месте!

Она снова чувствует, что сильна. Красива, притягательна и желанна. К дьяволу Тень.

Она ложится на него, расстегивает молнию на его брюках.

– Ты прав, я схожу с ума. Но только по тебе… Это опасно, как ты думаешь?

– Может быть. Поберегись, кто знает.

Чувственная и сладострастная, она сегодня выкладывается по полной. Медленно раздевает его, глядя прямо в глаза. Играет с ним, провоцирует. Выставляет себя напоказ и отстраняется. Дает и отнимает.

Долгие минуты она разжигает его до нестерпимости. До боли.

Тем острее будет удовольствие после. Когда он больше не сможет сопротивляться, останется совсем беззащитным.

Когда станет так больно, что его оболочка цивилизованного человека растрескается, уступив место дремлющему в нем животному.

Не существует наслаждения без боли.

Хлоя в этом уверена.

Не существует удовольствия без боли, мой ангел.

Знаешь ли ты это?

Твоя боль, мое наслаждение.

Ты начинаешь сомневаться в себе, в своем рассудке и боевом духе.

Я это чувствую, вижу, слышу.

Ты начинаешь терять силы, уверенность. Как раненый теряет кровь.

Кровотечение больше не остановится.

Я разорвал твою плоть, и ничто теперь не затянет рану.

Борьба началась, и я выйду победителем.

Ты уже начинаешь принадлежать мне, и удовольствие пьянит меня.

Но это только начало, мой ангел. Продолжение будет еще лучше. Для меня, конечно же. Потому что для тебя…

Нет удовольствия без боли. Тебе придется принять это правило.

Ты должна страдать. Для меня.

Потому что я так решил, потому что я тебя выбрал. Просто поэтому.

Я хочу, чтобы тебе было больно, до смерти. Чтобы ты умоляла смерть избавить тебя от этой муки. Прийти и освободить тебя, спасти тебя от меня.

Вот только смертью буду я.

Я оборву тебе крылья, мой ангел. И ты будешь ползать передо мной.

Глава 18

Бертран выпил несколько глотков холодной воды прямо из-под крана. Потом его взгляд упал на кухонное окно. Занимался рассвет. Но ночь еще не закончилась.

Он вернулся в спальню, лег рядом с Хлоей, которая глубоко спала. На животе, как всегда.

К нему сон уже не шел, он слишком хотел ее, чтобы снова заснуть.

Однако игра стала затягиваться, пора начинать новую партию.

Найти новый цветок, собрать с него пыльцу и безжалостно выполоть.

Я должен продумать финальную точку. Но всему свое время. Я с ней еще не закончил. Еще нет. Все лучшее впереди…

Медленно он откидывает простыню, открывая ее почти совершенное тело.

Совершенное было бы скучно.

Он смакует ее глазами, несмотря на слабый свет зари, проникающий в комнату.

Он знает, чего хочет. Стать наваждением, наркотиком, который ничем невозможно заменить.

Нет ничего более возбуждающего.

Это и означает быть живым. Существовать.

Существовать означает, что кому-то тебя недостает.

Существовать означает быть болью другого.

Упорядоченная жизнь? Бертран ее не желает. И никогда не желал. Рутина все портит. Медленно разъедает все, к чему прикасается. Губит эрозией самые твердые камни, крошит любой цемент.

Он хочет, чтобы женщины помнили его. Всегда.

Он хочет, чтобы они были готовы умереть за него. Из-за того, что им его не хватает.

Чтобы они томились, думая о нем. О том, что он им дал. И потом забрал.

В конечном счете он просто вор. Он ворует души.

Он их коллекционирует, как другие коллекционируют часы или произведения искусства.

Он решает очень нежно разбудить Хлою. Всегда очень нежно. Нежностью ты добьешься всего, чего желаешь. Или же силой. И то и другое может быть приятно.

Как оружие: любое пригодно к использованию, если ты им хорошо владеешь.

А Бертран грозный охотник.

Он ласкает ей спину, двигаясь вверх и вниз по позвоночнику. Она открывает глаза, медленно всплывая из сна. Или из кошмара.

Какая разница? Ему плевать.

Она прижимается к нему, он целует ее в шею, потом в плечо. Она очень быстро снова засыпает и не слышит, как он шепчет:

– Скоро ты будешь готова…

Он снова вырывает ее из сна, который наконец-то снизошел на нее.

Но она на него не сердится. Она так счастлива, что важна для него.

Так важна.

Глава 19

Невролог бесконечно долго разглядывает энцефалограмму, как будто ищет в ней ошибку.

Бертран через одного из друзей умудрился устроить ей срочный визит к известному специалисту. Хлоя согласилась, просто чтобы доказать, что она не теряет рассудок. Что тень действительно появилась в ее жизни. А не в голове.

– Вы принимаете медикаменты, мадам?

– Нет, – отвечает она чуть поспешно. – Ну… Только таблетки от сердца. У меня тахикардия Бувре[957].

Она ломает голову, пытаясь припомнить название пилюль, и наконец называет его врачу.

– Что-нибудь еще?

– Другие медикаменты, вы хотите сказать?

– Или… другие вещества.

Хлоя теряется. Наверняка она что-то не поняла.

– Вещества? Что вы имеете в виду?

Чуть заметная улыбка.

– Я здесь, чтобы помочь вам, а не чтобы вас судить. Можете все мне рассказать, поймите… Вы принимаете наркотики? Кокаин, например?

– Нет, конечно! – заверяет Хлоя. Она шокирована.

Он задумчиво смотрит на нее, она стойко выдерживает его взгляд.

– Я не принимаю наркотики. Ни кокаин, ни что-либо другое.

– А снотворные?

– Приняла в пятницу. Но делаю это крайне редко.

– Название препарата?

На этот раз Хлоя, сколько ни роется в памяти, вспомнить не может.

– Кто вам его выписал?

– Никто. Друг принес, когда я сказала, что у меня бывает бессонница.

– И никаких успокоительных или антидепрессантов?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Симптомы, которые вы описываете, могут быть вызваны двумя факторами: приемом определенных веществ или переутомлением, усугубленным очень сильным стрессом. Такое возможно?

Она уже готова признаться ему, что да, у нее стресс. Что с тех пор, как за ней по следам идет Тень, она живет в постоянной тревоге. Однако сдерживается. Она пришла сюда, чтобы доказать, что пребывает в здравом рассудке, и не стоит бросать ему кость.

– Ну… в последнее время я сильно нервничаю. На работе довольно напряженная обстановка. Я почти не сплю, но не чувствую себя усталой.

– Понимаю. Я вам кое-что пропишу, чтобы расслабиться и, соответственно, наладить сон. Но это, разумеется, временная мера. Только чтобы восстановить силы. Главное, вы должны несколько дней отдохнуть.

– Вы хотите сказать, я не должна ходить на работу?

– На протяжении недели, а то и двух.

– Невозможно! – восклицает Хлоя.

У невролога вырывается раздраженный вздох. Все эти люди, считающие себя незаменимыми…

– Скажем, для начала неделю перерыва.

– Говорю же, я не могу неделю не появляться на работе!

– Правда? Если вас интересует мое мнение, а так оно и есть, иначе вы бы здесь не сидели, то остаются два варианта: или вы возьмете перерыв сейчас, на несколько дней, или вы и дальше будете перегибать палку. Тогда речь пойдет не о недельном отдыхе. Вам потребуется месяц. А то и два… В лучшем случае. Итак, что вы предпочитаете?

Хлоя опускает голову. Что она может ответить?

– Неделя, на протяжении которой вы должны избегать любых стрессов, – отчеканивает врач. – У вас есть возможность отправиться в какое-нибудь спокойное местечко?

– Наверное, я попробую.

– Именно это вам и нужно. А главное, не берите с собой работу. Отдых, сон, покой. Ничего другого. Это понятно? И никаких возбуждающих. Избегайте кофе или любых иных…

По всей вероятности, он остался при убеждении, что она сидит не только на травяных настойках, но решил не вдаваться. Выписывает рецепты, Хлое хочется заплакать, хотя она сама не понимает почему.

– Вы полагаете, что… у меня не в порядке с головой?

Он оглядывает ее с удивлением:

– Нет, мадам. Вы перевозбуждены и взвинчены, испытываете постоянное давление. Человеческий организм штука хрупкая, знаете ли. Позвольте себе сделать паузу. А если симптомы не пропадут, приходите снова ко мне. Договорились?

Она соглашается, дернув подбородком.

– И не надо так беспокоиться, – добавляет он, протягивая ей рецепты и освобождение от работы. – Все быстро придет в норму. При условии, что вы последуете моим советам.

– Я так и сделаю, доктор.

* * *

Дверца распахивается в ад.

Гроб проглочен пламенем, словно алой пастью чудовища.

Гомес задыхается. Ощущение, что это его сейчас будут жечь живьем в печи.

Дверца закрывается, глаза тоже. Но он представляет, видит и чувствует все. Сначала огонь, овладевающий саркофагом. Потом температура поднимается, становясь непереносимой.

Плоть плавится, пожираемая языками пламени.

Любовь его жизни обугливается, превращается в пепел, исходит дымом.

Он почти теряет сознание, так это больно.

Больше не увидеть ее улыбки, никогда.

Больше не услышать ее голоса, ее смеха. Никогда.

Больше не утонуть глазами в ее глазах.

Больше не почувствовать ее кожу пальцами или губами. Ее тело рядом со своим.

Никогда больше.

Абсолютная боль.

* * *

Хлоя долго колебалась. Ее отсутствие на работе именно сейчас будет ошибкой, и она это сознает. Но тип в белом халате сумел ее убедить.

Понедельник, около трех дня. Хлоя набирает номер мобильника Старика. Придумать что-то, как она это умеет. В любом случае, проверить он не сможет.

Ей даже удается изменить голос. «Оскар» за лучшую женскую роль.

Она описывает ему ситуацию. Грипп, высокая температура, головокружение. Она на ногах не стоит, а ведь хотела взять документы с собой. Ей очень жаль. Очень, очень жаль.

Пардье заверяет, что прекрасно все понимает, но Хлоя чувствует, что теряет баллы. Ничего не поделаешь, наверстает потом.

У нее целая неделя. Оазис или тяжкий переход через пустыню?

Отдалиться от всего, велел врач. Отдалиться от Тени.

Она сразу перезванивает Бертрану:

– Привет, дорогой мой…

– Что сказал доктор?

– Что я должна отдохнуть несколько дней. Что я переутомилась и все время нахожусь в стрессовом состоянии.

– Вот видишь! Я был прав. Ты согласилась, надеюсь?

– Да. Он велел уехать куда-нибудь на природу. Я подумала навестить родителей. Они живут в деревне, и я давно их не видела.

– Отличная мысль… А где именно они живут?

В затерянной деревушке, в двухстах километрах от Парижа. Описание, которое она ему выкладывает, достойно туристического агентства, хотя сама она всегда находила эту дыру ужасной.

– Ты… ты сможешь поехать со мной, а? – с надеждой спрашивает она.

Трудно себе в этом признаться, но неделя без него кажется сущим наказанием.

– Никак не получится, – извиняется Бертран. – Но если хочешь, я приеду туда на поезде и присоединюсь к тебе в следующие выходные. Заодно и с ними познакомлюсь.

– Да, было бы отлично. Можешь приехать в пятницу вечером, переночуешь там.

– Не стоит их стеснять, – возражает Бертран.

– Нет, не беспокойся… А я уеду завтра утром. Увидимся вечером?

– Конечно. Приеду после работы, рыбка моя. Все наладится, вот увидишь. Несколько дней вдали от Парижа живо поставят тебя на ноги!

– Я только надеюсь, что они не будут стоить мне директорского поста…

– Не думай об этом, дорогая. Вернешься и займешь то место, которого ты достойна.

Повесив трубку, Хлоя идет за чемоданом в гараж. Слесарь явится только в шесть, у нее есть время собрать вещи.

Выбирая, какую одежду взять с собой, Хлоя продолжает думать о Тени. Об этом незнакомце или, наоборот, старом знакомом, который решил превратить ее жизнь в кошмар. Будет ли он в ярости, что упустил ее, что она на несколько дней ускользнула из-под его власти? Отомстит ли по возвращении?

Если только не отследит ее.

Если только он вообще существует… Кроме как в ее голове.

Она предпочитает отбросить эти два варианта, один страшнее другого.

Глава 20

На какой-то момент он застывает перед шкафом в спальне.

Наконец берет джемпер, который она особенно любила. Подносит его к лицу, закрывает глаза и долгие минуты вдыхает запах. Стоя в пустой комнате с реликвией в руках.

Гомес не плакал с момента кремации. Больше сил нет.

Впрочем, сил нет ни на что. Только на боль. Но на это особых сил не нужно. Достаточно просто продолжать жить. Даже если наполовину, даже если это всего лишь иллюзия жизни.

Он садится на кровать с шерстяным джемпером в руках. Вокруг тишина.

Болезнь такая сука. Она забирает любимое существо.

Но не любовь.

* * *

Несмотря на таблетки, Хлоя спала плохо. Сон урывками, кошмары, которые смешивались с тяжелым бредом. С ожесточенными боями против армий кровожадных демонов. Но никакие бои не изгонят ее привычное наваждение. В начале и в конце ночи, словно открывая и закрывая скобку.

Жуткий вопль, тело летит в пустоту и разбивается у ее ног…

– Хорошо спала? – заботливо спросила Матильда.

Хлоя улыбнулась; странное ощущение завтракать в компании матери.

– Как дитя! – соврала она.

– Здесь тихо. По крайней мере, никто тебя не побеспокоит. Сможешь отдохнуть.

Это точно, гарантированная глухомань.

Ни автострады, ни скоростного шоссе, ни дорожного движения.

Ни бумаг, которые надо рассмотреть, ни телефонных звонков, которые необходимо сделать, ни мейлов, которые надо рассортировать.

Ни бешеной гонки с утра до вечера.

Птичье пенье, шум воды или ветра. У Хлои такое чувство, будто она укрылась в монастыре. Не так уж неприятно, между прочим. При условии, что ее вынужденный реабилитационный курс продлится не больше недели. Если дольше, она спятит. Натурально спятит.

– Я пригласила на вечер твою сестру с Арманом.

– Я думала зайти к ним повидаться, – поспешила вставить Хлоя. – Но ты хорошо сделала.

– А Лиза, хочешь, пойдем ее навестим? Ты не так часто здесь бываешь…

Рука Хлои сжала чашку.

– Лучше я схожу одна.

Матильда ни в чем ее не упрекнула, как всегда. Только добавила: Ей будет приятно.

Хлоя прекрасно знала, что нет. Тут и речи быть не может о приятности. Ни для нее, ни для Лизы.

Только мучение, долг, который она на себя взвалила. Наказание.

Постоянно наказывать себя. В конце концов, это ее вина. Пусть даже никто никогда ей этого не говорил.

Без сомнения, потому что она никому никогда не говорила.

– Бертран приедет за мной в пятницу, – объявила Хлоя, чтобы сменить тему.

Увидела, как в глазах матери вспыхнула улыбка.

– Вот мы и познакомимся, как я рада!

Хлое был понятен дальнейший ход ее мыслей. Надеюсь, этот-то наконец окажется тем, кто нужен. Тем, кто сумеет тебя удержать, у кого хватит мужества остаться с тобой.

Матильда занялась посудой. Хлоя смотрела на нее с глубокой нежностью. Мать казалась усталой, постаревшей, но по-прежнему элегантной. Одета она была просто, но элегантность не очень зависит от одежды. Это способ существования.

Хотя они не виделись уже полгода, Хлоя затруднилась бы сказать, действительно ли ей не хватало матери. Всегда тяжело возвращаться в родительский дом, в обстановку, которая равнозначна счастливому детству.

Пока однажды все не превратилось в ужас.

На кухне появился отец, вернувшийся с утренней прогулки. С тех пор как он бросил работу, это стало ритуалом. Каждое утро вставать спозаранку и отправляться бродить по полям.

– Привет, дочка, – бросил он, целуя Хлою.

– Привет, па…

Они никогда не знали, что сказать друг другу. Он, мрачноватый деревенский малый, скупой на слова и излияния чувств. Гордый успехами своей старшей дочери, но никогда этого не говоривший. Счастливый тем, что она здесь, хотя ни за что этого не покажет и не признается. Как если бы слова внушали ему страх. Как если бы чувства были слабостью.

Хлоя пошла в него. Во многом.

Он уселся напротив нее, налил себе кофе.

– Можно я завтра утром пойду с тобой? – с надеждой спросила Хлоя.

И мгновенно перестала понимать, зачем она это предложила.

Удивленный не меньше ее, он пожал плечами:

– Если хочешь, но я не буду дожидаться десяти часов, пока ты проснешься… И у тебя хоть есть нормальная обувка?

– У меня есть очень красивые зеленые лодочки на шпильках, – улыбнулась Хлоя. – Думаешь, подойдет?

Мать засмеялась, отец скривился.

– Если подвернешь ногу, не хнычь! – проворчал он.

– Ты понесешь меня на спине.

– Можешь не рассчитывать. Я уже слишком стар для такого.

– Нет же, – развеселилась Хлоя. – Сил тебе по-прежнему хватает, я уверена.

– Годы, дочка… Годы не знают жалости.

Дело не только в годах, подумала Хлоя.

В углу кухни появилась Тень. Возникшая из ниоткуда.

Нет, из моей головы. Возможно, больной.

* * *

– Вы не против пойти напиться?

Лавалю удалось убедить шефа открыть дверь квартиры, куда тот забился, как раненый зверь. Настоящий подвиг.

– Я знаю один симпатичный паб тут недалеко.

– А потом? Приведешь меня обратно и уложишь на диван? А если будешь совсем лапочкой, то стянешь с меня башмаки и подоткнешь одеяльце… А завтра утром у меня будет похмелье и желание проблеваться. Но лучше не станет. Ну и скажи на милость, что это даст?

Лаваль только вздохнул. Можно подумать, пьянка вообще может что-то дать. А в этом случае ничто не могло по-настоящему помочь.

– Ты зачем приперся, Пацан? Посмотреть, готов ли я вернуться на службу?

– Нет, конечно же нет! Слишком рано…

Гомес уселся прямо напротив и уперся в него язвительным взглядом.

– Слишком рано? Так ты полагаешь, что через месяц станет лучше? Или, может, через два? Или через шесть? Сколько, по твоей прикидке, мне осталось так мучиться? По-твоему, сколько времени я буду скорбеть?

Лаваль расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

– Не знаю.

На лице Гомеса появилась жутковатая улыбка. Того, кто страдает и хочет поделиться.

– Нет, ты не знаешь, лейтенант. Впрочем, ты ничего не знаешь. Лучше не станет и через десять лет. Лучше не станет никогда. Никогда, усек?

– Не говорите так, патрон.

– Я вернусь на следующей неделе, – холодно заявил Гомес. – Если окажусь таким трусом, что до того времени не разнесу себе череп. Устраивает тебя такой ответ?.. И не приходи сюда больше. Мне не нужна нянька.

Лаваль встал и натянул куртку.

– Ладно, майор. Как пожелаете. До следующей недели.

Гомес услышал, как дверь хлопнула чуть сильнее необходимого, и остался неподвижно сидеть в кресле в гостиной.

То, чего он боялся, случилось. Теперь ребята начнут его жалеть. Придется обращаться с ними еще жестче, чтобы избежать еще и этого оскорбительного сочувствия.

* * *

Наш милый Арман все такой же придурок.

С другой стороны, Хлоя спрашивает себя, а с какой стати ему меняться.

Сестра смотрит на него как на героя и наверняка каждый вечер падает перед ним на колени. Так с какого хрена он ударится в самокритику?

Хлоя мало говорила на протяжении всего ужина, который уже подходит к концу. Зато ее зять говорил за двоих. Даже за десятерых. Завладев беседой, он заставил ее крутиться вокруг единственно увлекательной темы: его самого.

Не следует забывать, что Арман – начальник. В его подчинении другие люди. Он истинный лидер.

Хлоя не раз испытывала желание весьма чувствительно его приложить, но воздерживалась. К чему начинать военные действия, это огорчит родителей. Улыбка матери достаточная награда за маленькую личную жертву.

Матери, которая закатила целый пир… Она просто счастлива, что все ее дети собрались за одним столом. Ну, положим, не все. Ведь одной не хватает.

Зато внуки здесь в полном составе. Которых Арман сделал Жюльете. Все трое… Трое шумных, беспокойных и эгоцентричных монстров.

Что поделать, дети! – думает Хлоя, внезапно испытывая радость, что у нее их нет.

Во всяком случае, таких. Я бы с ума сошла с тремя малышами на загривке. Которые вечно орут и каждую секунду тебя дергают. Ссорятся и хнычут. Все равно я не смогла бы ими заниматься, раз меня вечно нет дома.

На мгновение она восхищается сестрой. Но только на мгновение.

Как та могла выйти за подобного болвана? Наверняка в какой-то момент просто поплыла по течению. Бедная Жюльета. Ты достойна намного лучшего…

– А ты, Хлоя, что об этом думаешь? – спрашивает Арман.

Хлою грубо возвращают к реальности. Повисает молчание.

Вот только Хлоя представления не имеет, о чем говорил милый Арман.

– Прости, я отвлеклась… О чем ты говорил?

Свояк получает размашистую оплеуху. Она его не слушала? Крайнее оскорбление.

Хлоя дерзко ему улыбается.

– Ты отвлеклась? – повторяет он.

– Хло у нас такая мечтательная! – поспешно встревает Жюльета. – Вечно витает в облаках!

Хлое хочется расхохотаться. Это она-то витает в облаках?! Лучшая шутка за вечер.

– Я говорил о надежности французских машин, – уточняет явно уязвленный Арман.

Конечно же, что может быть интересней. И правда, ведь милый Арман работает в автосервисе.

– Я об этом ничего не знаю, – отвечает Хлоя. – Я езжу только на «мерседесах».

* * *

Гомес раздавил окурок на тротуаре. Вечер. Ему странно чувствовать себя на улице.

Он толкнул дверь в паб, и его немедленно захлестнула волна звуков. Смесь музыки, взрывов смеха и голосов.

Есть еще люди, которым хочется смеяться. Потому что они не знали Софи.

Он заметил устроившегося у стойки Лаваля. Он так и думал. И даже надеялся. Положил ему руку на плечо; Пацан обернулся и застыл.

– Патрон…

– Не называй меня так. Не здесь.

Гомес сделал знак бармену. Что он хочет выпить? «Десперадо»[958], конечно.

– Я знал, что найду тебя здесь.

– Я здесь часто, надо заметить.

– Лучше бы подыскал себе девушку, давно пора, – вздохнул Александр.

– Я вроде нашел, – признался лейтенант.

– Тогда чего ты здесь торчишь?

– Вас ждал.

– Расскажи мне.

– Что именно?

– Любовную историю… И красивую, пожалуйста.

* * *

На террасе она слушала ночь. Настоящую. Глубокую и тихую, не оскверненную огнями города. Дикую природную ночь, отдаленную от человека.

Опершись о перила, Хлоя смотрит на звезды. Несмотря на холод, эта маленькая пауза ее радует. Как давно она не любовалась звездами?

– Что ты делаешь?

Жюльета присоединяется к ней. Одиночество было недолгим.

– Тебе с нами скучно? Весь ужин ты сидела с надутым видом…

Челюсти Хлои сжимаются. Она поворачивается к младшей сестре. Та совсем на нее не похожа. Маленькая, кругленькая, со светлыми, коротко остриженными волосами.

– Я просто устала. И приехала сюда отдохнуть.

– Что случилось? Ты заболела? Мама сказала, что…

– Я не больна, – обрывает ее Хлоя. – Всего лишь профессиональный стресс. Ничего серьезного. Мне нужен был перерыв, и я воспользовалась этим, чтобы приехать сюда.

– И все же тебе следовало предупредить. Знаешь, родители устают. Особенно папа.

– И ты боишься, что от меня они устанут еще больше, да? Спасибо за комплимент!

– Что бы я ни сказала, ты все воспринимаешь в штыки, – вздыхает Жюльета.

– А как ты хочешь, чтобы я воспринимала? – усмехается Хлоя.

– Я только сказала… Ладно, не обращай внимания.

– Тебе неприятно, что я здесь, верно?

Подумать только, она сбежала на террасу, чтобы хоть пять минут побыть в покое. Не вышло.

– Не понимаю, с какой стати мне должно быть неприятно, – заверяет Жюльета.

– Лучше уж скажи сразу, что здесь никто не рад меня видеть, так будет яснее!

Жюльета долго смотрит ей в глаза, прежде чем ответить:

– Ты не изменилась! Думаешь, весь мир на тебя злится уж не знаю за что… Ты видишь врагов повсюду. Твоя вечная паранойя, бедная моя Хлоя.

Глава 21

Центр разместился в большом старинном здании, расположенном в глубине парка с чудесными густыми деревьями. Хлоя припарковала «ситроен» отца как можно ближе ко входу, но долго колебалась, прежде чем выйти из машины. Поправила прическу перед зеркалом заднего вида, проверила макияж. Как если бы ее внешность имела хоть какое-то значение.

Наконец она медленно направилась к дверям, ведущим в просторный, хорошо освещенный холл. Чистота и роскошь, которые ее успокаивают.

Пока что все шло хорошо.

Женщина-администратор за стойкой посылает ей дежурную, но милую улыбку.

– Здравствуйте, мадам, чем могу помочь?

– Здравствуйте, я…

Ее прерывают крики; в нескольких метрах от нее молодой человек, до того лежавший на банкетке, бросается на пол и разражается воплями, в которых звучит то ли ярость, то ли страх. Подбегает амбал в белом халате и не слишком ласково его поднимает, потом уводит по коридору.

Тишина, установившаяся после их исчезновения, не несет с собой никакого облегчения. Скорее, жестокость.

– Мадам? – повторяет администраторша, словно ничего не случилось.

– А… Я пришла повидать Элизабет Бошан.

– Вы знаете номер ее палаты?

– Нет, – признается она, опуская глаза.

А ведь Лиза живет здесь уже пять месяцев.

Скорее, влачит существование здесь.

– Палата пятьсот четыре, пятый этаж. Когда подниметесь наверх, отметьтесь в кабинете медсестер. Лифт вон там, слева. Приятного дня.

Хлоя вызывает лифт, но в тот момент, когда он приходит, сворачивает к лестнице. Может, чтобы потянуть время. Отдалить расплату.

На пятом, задыхаясь после тяжелого подъема, она отправляется искать пресловутый кабинет медсестер.

Первое, что Хлоя сразу же ощущает, – шок. Насколько внешний вид здания и холл были привлекательны, настолько этаж производит гнетущее впечатление. Потрескавшаяся плитка, облупившаяся краска на стенах, подтеки на потолке. И отвратительные запахи, смесь подогретого супа и дезинфицирующих средств, от которой ее начинает тошнить… Какое мерзкое место!

Она останавливается перед кабинетом, покашливает, чтобы обозначить свое присутствие. Две медсестры болтают за кофе, одна из них подходит к Хлое, не давая себе труда скрыть, что та ее побеспокоила.

– Я пришла повидать Лизу Бошан.

– Элизабет? Вы родственница?

Подозрительный взгляд.

– Я ее сестра.

– Вы не предупреждали о посещении…

С каких пор нужно записываться на прием, если хочешь навестить сестру?

– Она у себя в палате?

– Разумеется! А где ей еще быть? Это в конце коридора, палата пятьсот четыре.

Медсестра возвращается к своему кофе, а Хлоя к своему паломничеству.

В здании слишком сильно топят, она утирает лоб, прежде чем добирается до точки невозврата. Сделав глубокий вдох, стучит в дверь и заходит, не дожидаясь ответа.

В любом случае его не будет.

Хлоя застывает на пороге.

Лиза… Усажена в старое дерматиновое кресло. Голова свесилась набок, взгляд затерян в пустоте, рот приоткрыт.

– Ку-ку, Лиза, это я.

Голос у нее прерывается, сердце снова бьется с непозволительной скоростью. Она медленно подходит ближе, дурнота усиливается с каждым шагом.

Остатки последней трапезы размазаны по застиранной ночной рубашке Элизабет, которую так и оставили в кресле. Хлоя внезапно понимает, почему медсестре не понравился ее неожиданный визит.

– Господи, – бормочет она, поднося руку ко рту.

Это чудовищное зрелище не дает ей приблизиться вплотную. Запах в палате еще хуже, чем в коридоре, а жара как минимум под тридцать градусов. Хлоя снимает пальто, чтобы не задохнуться, и бросает его на незастеленную постель с грязными простынями. Наконец она находит в себе силы дойти до Лизы, наклоняется и целует ее в лоб.

– Привет, сестричка.

Открывает окно, берет стул и ставит его напротив кресла. Она меньше чем в метре от Лизы и надеется, что сумеет поймать ее взгляд. Но тот скользит по ней, не замечая. Как если бы Хлоя была частью этой отвратительной обстановки.

– Ты меня слышишь?

Она берет сестру за руку, до странности холодную, сжимает ее в своей. Безуспешная попытка вступить в контакт с пустотой.

– Знаю, что давно к тебе не приходила, но я была далеко. И я все равно думала о тебе, моя Лиза.

Думала о тебе.

Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Даже того не замечая.

Ты мне снилась каждую ночь.

Она не может отвести взгляд от грязи, которая уродует ее сестренку, и, не выдержав, возвращается к окну. Стараясь сдержать слезы, позволяет глазам отдохнуть на картине зеленеющего парка.

Ты сумеешь, Хлоя, не будь смешной!

Она с улыбкой снова поворачивается к Лизе. Только губы дрожат и блестят глаза.

– Я все устрою, не беспокойся.

Она заглядывает в ванную комнату, затхлый закуток, воняющий плесенью и мочой. Где, без сомнения, не убирали уже много дней. Решает отложить свой гнев на потом. Главное – Лиза.

Она возвращается к сестре, сияя показной улыбкой. Которая скрывает ужас.

Как, собственно, и само это место.

– Я помогу тебе принять душ! Не сомневаюсь, что в такой жаре тебе этого очень хочется.

Уже давно Лиза не может ходить. И говорить тоже.

Уже давно Лиза ушла.

Хлоя подхватывает ее под мышки и под колени, приподнимает, что стоит ей тяжкого усилия. Хотя весит та теперь совсем немного. Легкая, как мятая тряпка, неподвижная, как кусок высохшего дерева. Расколотого.

Хлоя доносит ее до ванной и усаживает на пластиковый стул, который стоит под душевой насадкой. Снимает с нее ночную рубашку, боясь на нее глянуть. Смущенная тем, что раздевает собственную сестру. Но в сущности, Лизе все еще восемь лет. Она до сих пор и навсегда маленькая девочка.

Новый шок для Хлои: чудовищная худоба, выступающие кости и синяки на руках, ляжках, животе, ребрах…

Потом снимает с нее совершенно мокрый подгузник и поспешно выбрасывает его в мусорное ведро. Ее сердце сжимается, она чувствует, как подкашиваются ноги. Жара, запах, зрелище этого изможденного, измученного тела. Держась рукой за стену, Хлоя пытается успокоиться.

Не тот момент, чтобы терять сознание, черт!

– Все будет хорошо, Лиза…

Все будет хорошо, Хлоя.

Она оставляет свои туфли в палате и возвращается в закуток, как на арену. Вот только сражается она сама с собой.

Проверяет температуру воды, потом пускает струю на ноги Лизы, та не реагирует. Тогда она ведет душем вдоль тела, столь же разбитого, сколь безучастного. И вдруг ей кажется, что она видит ее глаза. На какую-то долю мгновения у нее возникает ощущение, что сестра на нее смотрит.

Но нет, Хлое, должно быть, показалось.

Завершив мытье, она укутывает Лизу в чистое полотенце, наверняка принесенное матерью, и укладывает на кровать.

Что за дерьмо! Когда они последний раз меняли постельное белье?

В такое время дня не остаются в ночной рубашке. Хлоя выбирает белое легкое платье, синий пуловер и приступает к манипуляциям, одевая сестру, как куклу.

Куклу в натуральную величину, на которой забыли нарисовать улыбку, будущее.

Затем Хлоя протирает кресло, убирает грязную одежду в пластиковый мешок. Из глубины ящика прикроватного столика извлекает расческу для завершающего штриха.

Она садится на кровать, обнимает Лизу. Как хорошо прижимать это тело к своему.

Ее плоть, ее кровь.

Ее преступление.

Она расчесывает короткие взлохмаченные волосы, стараясь придать им женственную форму. Вспоминает об изумительных длинных волосах, из-за которых все девочки завидовали Лизе.

Укладывает сестру на спину, оглядывает результат: теперь Лиза куда привлекательнее. А главное, у нее умиротворенное лицо.

– Сейчас вернусь, – шепчет Хлоя.

В коридоре она замечает оставленное кресло-каталку. Она тихонько забирает его, усаживает туда сестру, накрывает флисовым одеялом и выкатывает из этой невыносимой дыры.

А ведь Лиза живет здесь. Изо дня в день.

Хлоя вспоминает о своем просторном кокетливом доме, сердце снова сбивается с ритма.

Я стерва. Эгоистка. Я ничтожество. Я могу лгать хоть целую вечность. Всем, и даже себе. Но правда в том, что я ничтожество!

– Мы пойдем гулять, дорогая!

Хлоя не хочет проходить мимо кабинета медсестер и направляется к грузовым лифтам, в другой конец коридора. Лифты исключительно для персонала.

Сегодня они исключительно для Лизы и ее старшей сестры.

Они проезжают через холл внизу и наконец оказываются в парке, где Хлоя полной грудью вдыхает чистый и прохладный воздух. Наслаждение. Сегодня солнце светит для них двоих.

– Как хорошо выбраться на воздух, правда?

Им встречаются другие человеческие существа, вечно сидящие; Хлоя сворачивает на маленькие заасфальтированные аллейки, петляющие между огромными деревьями. Их приветствует пение птиц; слышит ли его Лиза?

Конечно же слышит. Она все видит, все слышит.

Она только не может реагировать. Больше не может. Пленница саркофага.

Так они продолжают продвигаться вперед, без всякой цели. Вот если бы они могли повернуть в прошлое. Найти тайную дорогу, которая привела бы их ровно на двадцать шесть лет назад. За несколько секунд до того, как…

Они огибают маленький, заросший мхом водоем, где плавают три или четыре подвядшие кувшинки. Хлоя садится на скамейку, ставит кресло с Лизой рядом.

– Тебе здесь нравится? Приятно, правда? Куда лучше, чем в твоей комнате.

Хлоя поворачивает голову, погружая взгляд в зеленоватую воду, которая слегка колышется под легким ласковым ветерком.

– Знаешь, я приехала на несколько дней навестить папу и маму. Мне нужно было передохнуть… А может, вернуться к корням!

Хлоя тихонько посмеивается, горло ее сжимается. Ей нужно было столкнуться с реальностью, без сомнения. Той, от которой она ежедневно пытается отвернуться. Вот уже двадцать шесть долгих лет.

– На самом деле я просто сбежала из дома. Знала бы ты, что мне пришлось пережить в последнее время… Я… Кто-то желает мне зла. Началось все с какого-то типа, который преследовал меня на улице, а потом…

А потом Хлоя больше не может остановиться. Говорит и говорит. Как легко доверяться тому, кто не способен вам ответить. Признаваться в своих страхах тому, кто не может вас судить.

Хлоя кладет руку на ногу Лизы, но не в состоянии смотреть на нее. Не в состоянии выдержать это отсутствие, в котором сама и виновата.

– Не знаю, то ли я схожу с ума, то ли… кто-то действительно решил сделать все, чтобы я спятила! Я умираю от страха, Лиза.

Она чувствует, как выступают слезы, утирает их тыльной стороной ладони. И наконец поворачивает голову к Лизе. На этот раз Хлое не кажется: сестра смотрит на нее своими большими ореховыми глазами. Ее взгляд не случайно обращен в сторону Хлои: он ей предназначен, она в этом уверена.

Ее охватывает огромное волнение. Почти до потери дыхания.

– Лиза?

Та по-прежнему не уходит в себя, а продолжает вглядываться в нее из глубин своего одиночества, как если бы жизнь внезапно всплыла на поверхность. Хлоя хватает ее руку, прижимает к своему сердцу.

– Ты узнаешь меня? Это я, Хлоя! Подай мне знак, прошу тебя!

Но жизнь исчезает. Пустота медленно вступает в свои права.

– Лиза?.. Лиза!..

Слишком поздно, она снова отброшена в свою крепость. Туда, куда никто не может за нею последовать. Хлоя целует руку, долгие минуты держит ее в своей.

Потом они медленно возвращаются в здание центра.

Хлоя не могла ошибиться: на краткое мгновение Лиза вернулась. Лиза слушала ее и слышала.

Просто невероятно, как ей от этого хорошо.

Они поднимаются в комнату, где вонь немного рассеялась. Хлоя укладывает Лизу на кровать; а может, она предпочитает кресло? Как узнать?

Наконец она целует ее в лоб, гладит по лицу.

– Я вернусь, – шепчет она. – Обещаю… Очень скоро.

И снова их взгляды на мгновение встречаются. И Хлоя понимает, что сестра счастлива ее видеть.

А ведь она должна ее проклинать. Ненавидеть.

Она долго обнимает ее, что-то шепчет на ухо.

Потом Хлоя выходит из палаты то ли с облегчением, то ли с щемящим чувством, что бросает сестру. Но прежде чем уйти, она должна еще кое с чем разобраться.

Она останавливается перед кабинетом, где медсестры продолжают что-то бурно обсуждать.

– Я могу с вами поговорить?

– А в чем дело?

– Я навещала сестру и хочу вам сказать, что это недопустимо! Там дикий смрад и жара как минимум градусов тридцать!

– Ну и что? Мы же не виноваты, что отопление плохо отлажено, верно?

– Да ну? А вы не заметили, что в палате есть окно? Вас очень утомит его открывать время от времени? Вообще-то, не самое сложное дело. И должно входить в ваши обязанности!

Лицо медсестры каменеет еще больше. Она становится лицом к лицу с Хлоей, уперев руки в бока и с мстительным огоньком в глубине глаз.

– Это все, мадам?

– Нет, не все! – повышает голос Хлоя. – Там сплошная грязь в ее палате, настоящий рассадник заразы! И мне пришлось помыть Лизу под душем!

– Ну и что? Это моя вина, что она писает под себя?

У Хлои дикое желание влепить ей пощечину.

Ну и что? Это моя вина, что мне хочется отвесить тебе оплеуху?

– Для чего вы здесь? – продолжает наступать она. – Вам не стыдно оставлять ее в таком виде?

– Вы хотите поучить нас делать нашу работу? Душ три раза в неделю. Уборка по утрам. Вы пришли в неудачный момент. Причем приходите вы нечасто!

А вот это уже удар ниже пояса.

– Какое ваше дело? – кричит Хлоя. – А синяки у нее на теле? Это ведь вы, да? Я уверена, что вы с ней плохо обращаетесь!

– Следите за своим языком! – оскорбляется дама в белом халате. – У нее проблемы с кровообращением. Это нормально, когда человек вообще не двигается!

– Вы меня за идиотку принимаете? Поверьте, это вам так не сойдет. Где директор этой лавочки?

– Директрисы сегодня нет, мадам. Если вы желаете ее видеть, следует назначить встречу.

– Мне не нужно назначать встречи. Я требую встречи с ней немедленно!

– Вы не можете ничего требовать! И если вы не прекратите скандалить, я вызову полицию!

– Отлично. Если вы перешли на такой тон, я вернусь завтра поговорить с вашей директрисой. И вы пожалеете, что со мной познакомились.

Медсестра захлопывает дверь у нее перед носом, и Хлоя на мгновение застывает перед этой стеклянной стеной, клокоча от гнева.

Потом решает двинуться к выходу и, проходя мимо открытой двери в какую-то палату, мельком замечает привязанную к кровати, совершенно голую старуху. Та монотонным голосом зовет на помощь.

Хлоя пускается в бегство, скатывается по лестницам, почти бегом пересекает холл. Забирается в машину, но не трогается с места. Глазами ищет окно палаты Лизы.

Слезы слепят ее, она больше ничего не видит.

Нет, она видит восьмилетнюю девочку, которая смеется и полна жизни.

Маленькую девочку, у которой все впереди.

Просто жизнь.

Глава 22

Меня зовут Хлоя.

Хлоя Бошан.

Мой отец на пенсии; раньше он был механиком. А мать работала на полставки в деревенской мэрии.

У меня две сестры. Элизабет и Жюльета. Лизе тридцать четыре года, Жюльете тридцать два. Мы родились и выросли здесь.

Одна из нас умерла здесь.

Меня зовут Хлоя, мне тридцать семь лет. Я разбила одну жизнь.

Нет, на самом деле несколько жизней. Всех тех, кто был мне дорог. И свою собственную.

Но это был несчастный случай. Всего лишь несчастный случай…

Мне было одиннадцать лет, Лизе восемь. Недалеко от дома располагался старый заброшенный завод. Родители, конечно, запрещали нам туда ходить. Мы, конечно, ходили… Потрясающее место для игр и приключений.

Однажды после полудня маме надо было отвезти Жюльету к врачу. Была среда, она оставила Лизу со мной. Я всего на час, не больше. Приглядывай хорошенько за сестрой.

Один час, не больше. Мне как раз хватило времени, чтобы убить младшую сестру.

Оказывается, убить человека – это быстро. И легко.

Едва мамина машина исчезла за поворотом, я вышла из дома. Вместе с Лизой.

И мы пошли на завод.

Опасные игры… Пугать себя. Кто никогда не пробовал?

Я поднялась первой. Поиграть в эквилибристов, мне всегда это нравилось. Ходить по старым металлическим балкам в трех метрах над землей. Это так возбуждает.

Лиза смотрела на меня восхищенными глазами послушного ребенка.

Я сказала, что теперь ее очередь. Она боялась, и я помню, как насмехалась над ней. Называла трусихой. По-мню еще, как подбадривала ее, когда она поставила ногу на балку.

Было похоже на пьяную танцовщицу. Сумасшедшую танцовщицу.

Это я была сумасшедшей…

Невероятно, как быстро это случилось.

Ужасный крик, тело падает в пустоту и разбивается о землю, почти у моих ног.

Это длится всего секунду. Но меняет все. Течение ее жизни, течение моей.

Сначала я подумала, что она притворяется. Притворяется мертвой.

Я трясла ее, говорила, что хватит играть.

Это был несчастный случай. Чертов несчастный случай…

Лучше бы я ее убила, мне кажется. По-настоящему убила. Окончательно.

Потом я солгала. Сказала, что меня не было с Лизой в тот момент, когда она упала, что она сбежала, когда я пошла в туалет. Что я пошла ее искать и нашла без сознания на заводе.

Моя первая настоящая ложь, моя первая трусость. Мое второе преступление.

Сидя за рулем одолженной машины, Хлоя еще долго ездила, куда глаза глядят. Куда ведут пустынные дороги, через лиственные леса и вдоль полей под паром.

Как ее голова. Тоже под паром. Мозг то ли пуст, то ли переполнен. Жуткие воспоминания, которые повторяются до бесконечности.

Именно поэтому она уехала подальше отсюда в совсем юном возрасте и практически никогда не возвращалась. Именно поэтому она и выстроила вокруг себя подобие крепости.

Только чтобы избежать смерти.

Выбрав бегство, запирательство. Делая все, чтобы выглядеть сильной, преуспевающей женщиной. Чтобы скрыть невыносимое.

Играя эту роль, она в конце концов сама с нею сжилась. Привычная маска стала лицом.

Я сделала плохой выбор?

А разве он у меня был, выбор?

В одиннадцать лет стать виновной в агонии собственной сестры, в горе собственных родителей…

Был ли у меня в действительности выбор?

Наконец Хлоя решает вернуться в родительский дом. Не очень представляя, куда ей двигаться. Все дороги приводят ее в исходную точку. К первородному греху.

– Это был несчастный случай, – шепчет она. – Просто несчастный случай, каких не счесть…

Родители обращались к самым крупным специалистам в Париже, Лионе, Марселе. Вердикт был всегда один и тот же. Никакой надежды на улучшение, никогда. Лиза была жива, но словно мертва. И это бесповоротно.

Хлоя никогда не забудет слез матери. А она сама изо всех сил мечтала все изменить или хотя бы исчезнуть. Исчезнуть вместе со своим стыдом и виной.

Мечтала занять место Лизы в инвалидном кресле.

Родители повели себя потрясающе. Ни одного упрека. Разве что несколько взглядов, несколько тяжелых многозначительных пауз.

Нет, Хлоя, это не твоя вина. Я ни в коем случае не должна была оставлять вас одних… Ты не могла знать, что Лиза сбежит из дома.

Нет, мама, это моя вина. Целиком моя вина. Лиза хотела подражать мне, пойти по следам своей старшей сестры. Своей героини.

Той сестры, которую сегодня она больше не узнаёт.

Хлоя слишком сильно хлопает входной дверью. Слабо контролируемый жест, слабо контролируемые чувства.

– Это ты, дорогая?

Да, мама, это я. Я, которая убила одну из твоих дочерей.

Начальные титры вечерних новостей по телевизору. Уже восемь. Сколько часов она безуспешно пыталась исчезнуть.

На кухне Хлоя целует мать.

– Ты так припозднилась, надо же… Видела Лизу?

Матильда замечает глубокую подавленность на этом обычно холодном лице.

– Что-то не так? Что случилось? – тревожится она, забывая про стряпню.

– Когда вы бываете у Лизы?

– Три раза в неделю. В понедельник, среду и субботу. Иногда по воскресеньям тоже…

– Но по четвергам никогда, верно?

– Нет, никогда. Папа по четвергам ходит на массаж. А я в этот день езжу за покупками… Но почему ты спрашиваешь? Что случилось?

Отец внезапно возникает в дверях кухни. Несмотря на проблемы со слухом и включенный телевизор, до него донесся их разговор.

– Случилось, что я нашла Лизу в ужасном виде!

– Что ты такое говоришь? – паникует Матильда.

– Она была…

Хлоя не находит слов.

– И этот центр просто кошмар! Как вы могли оставить ее в таком месте?

Лицо матери искажается, лицо отца мрачнеет.

– Никто ею там не занимается! Она заброшена, там грязно, воняет! У вас что, совсем нет сердца?

Матильда опирается о стол, ее усталые руки начинают дрожать.

– А ты? Можешь мне сказать, что ты сделала для нее, кроме как сбросить в пустоту? – наносит удар Анри.

На этот раз зашаталась Хлоя. Удар настолько силен, что у нее перехватывает дыхание. Однако она охотно подставит и левую щеку. Сама того не осознавая, именно затем она сюда и приехала. Именно этого и ждала много лет. Долгих двадцать шесть лет.

Она опускает глаза, молча сознаваясь в своем преступлении. Они знали, они поняли. И все равно ни разу ни в чем не упрекнули. До сегодняшнего дня.

– И ты позволяешь себе учить нас? – продолжает Анри глухим голосом. – Как ты смеешь? Если она оказалась в таком месте, то только из-за тебя!

– Анри! – вскрикивает его жена. – Остановись! Не говори такие вещи!

Хлоя не реагирует, раненная в самое сердце. Ждет, чтобы ее добили.

Отец медленно берет себя в руки, пока Матильда утирает слезы.

– Твоя мать и я, мы больше не могли держать Лизу здесь, в доме, – продолжает он. – Иначе мы никогда не отдали бы ее в центр. Для нас это было как нож острый… У нас больше не было сил за ней ухаживать. Ты можешь это понять?

Хлоя пытается не сбежать. Выдержать кару до конца. Она должна заплатить.

Она ждала этого двадцать шесть лет.

– Ее здоровье требовало ежедневного ухода! – подхватывает Матильда с рыданиями в голосе. – Там есть доктора, медсестры. Так для нас спокойнее… Мы просто больше не могли, вот и все. Помыть Лизу, одеть Лизу, покормить Лизу, постирать ее одежду, каждый день менять простыни! У меня больше не было сил. И отец, с его больной спиной…

Она снова плачет, Хлоя подходит обнять ее. Но Матильда жестко ее отталкивает. Она, которая ни разу в жизни не сделала по отношению к детям ни одного резкого жеста. Она, такая мягкая. Такая спокойная…

– А этот центр, может, и не из лучших, – снова вступает Анри, – но он единственный, который ближе чем в двухстах километрах отсюда, и в любом случае единственный, который мы способны оплатить. Вся моя пенсия уходит на это, нам почти ничего не остается на жизнь!

Хлоя вдруг понимает, до какой степени была слепа, эгоистична.

– Мы навещаем ее несколько раз в неделю, мы ухаживаем за ней, как можем. Но если у тебя есть предложение получше, я готов выслушать, – заключает отец.

– У нее… Я видела синяки у нее на теле, – пытается оправдаться Хлоя.

– Стоит к ней прикоснуться, и сразу синяк! А ты что решила? Что они ее бьют?

– Да, я так подумала, – признается она.

– Да с чего им это делать? Она их ничем не донимает, она ведь никогда не двигается! И никогда не жалуется.

Он прав. Но картины сегодняшнего дня не дают ей покоя.

– Простите меня, – тихо говорит наконец Хлоя. – Я не хотела вас ранить, но когда я ее сегодня увидела… И эта палата, такая страшная…

– Мы не можем найти что-то лучшее, Хло, – повторяет отец. – Если так пойдет дальше, нам придется продать дом, чтобы платить. И каждый вечер мы заснуть не можем, потому что тревожимся за ее будущее. Что с ней станет после нашей смерти? Можешь мне сказать?

– Я позабочусь о ней, – заверяет Хлоя едва слышным голосом.

– Правда? Так же, как ты заботилась о ней до сегодняшнего дня?

Хлоя наконец поднимает голову:

– Говорю тебе, папа, что позабочусь о ней. И я… я прошу прощения.

За то, что испортила вам жизнь. За то, что превратила ваши ночи в кошмар.

– Знали бы вы, сколько я о ней думаю… как не могу простить себе.

Матильда колеблется, потом все-таки обнимает Хлою.

– Он погорячился. Это не твоя вина, дорогая.

– Нет, моя. Я была с ней, когда она упала… Это я отвела ее туда.

Она ждет, что мать оттолкнет ее. Навсегда изгонит из этого дома.

Но Матильда продолжает прижимать ее к себе.

– Я так боялась, что соврала. Я думала, что…

Хлоя, рыдая, пытается закончить фразу. Дойти до конца этого ужаса.

– Я думала, что вы бросите меня, если я скажу правду!

– Успокойся, – тихонько говорит Матильда. – Успокойся.

– Так или иначе, слишком поздно плакать, – добавляет Анри.

Он тяжелым шагом возвращается к своему телевизору. Хлоя долгое время остается в объятиях матери. Давая волю так давно сдерживаемым слезам. Не имея сил видеть слезы отца. Которые он льет так часто.

Каждый день, вот уже двадцать шесть лет.

Меня зовут Хлоя.

Хлоя Бошан.

Мне тридцать семь лет.

Мне понадобилось двадцать шесть лет, чтобы сознаться в своем преступлении.

Думаю, что это из-за Тени я наконец обрела мужество.

Думаю, я изменилась.

Глава 23

Первая ночь за двадцать шесть лет.

Когда она не слышала крика Лизы. Когда она не видела, как та падает в пустоту.

На часах уже десять, Хлоя вспоминает, что сегодня пятница и вечером за ней должен приехать Бертран. Чтобы отвезти обратно в ее жизнь. В пасть Тени, возможно.

Но бежать не имеет смысла. Что должно вас нагнать, то нагонит.

Даже спустя двадцать шесть лет.

Хлое почти страшно снова увидеть родителей, пусть даже вчера вечером они больше не возвращались к прежней теме. Без сомнения, им стало лучше, когда вскрылся этот чудовищный гнойник. И им, и ей. И однако, ей сейчас так плохо…

Она решила оставить им чек перед отъездом. Для Лизы, конечно. Но возьмут ли они?

Надев что-то весьма легкое, на грани пижамы, и заколов волосы, она решается спуститься. Мать занята мытьем окон. Всегда в движении, как если бы это отвлекало ее от лишних мыслей. Хлое это знакомо. Вечный бег. Лишь бы не остановиться и тебя не поглотили зыбучие пески.

Преуспевать, всегда. Лишь бы забыть, как однажды потерпела крах.

– Привет, мама.

– Доброе утро, дочка. Хорошо спалось?

Кошмарная ночь; никаких падений в пустоту, но намного хуже. Отчаянное бегство, Тень несется по пятам. Смерть позади, совсем близко, и ежесекундно пытается схватить ее.

Кошмарная ночь, да. Но Хлоя спешит заверить в обратном.

Опять ложь.

– Я сегодня сделаю генеральную уборку! Твой друг приедет вечером, так что…

– Мама, не стоит!

– Вот еще. Кофе остался, хочешь?

– Только если ты выпьешь со мной.

Они располагаются в кухне, не находят нужных слов, ни даже взглядов.

– Папа еще не вернулся? – вдруг удивляется Хлоя.

– Нет. Видно, загулял!

– Знаешь, вчера вечером я…

– Не говори ничего, – просит Матильда.

– Как давно вы знаете? – все же спрашивает Хлоя.

– С первого дня, – признается мать. – Лиза никогда не пошла бы туда одна.

– Почему же… почему вы ничего мне не сказали, ни в чем не упрекнули?

Матильда разглядывает чашку с кофе, изо всех сил пытаясь сдержать слезы.

– Мы подумали… что так лучше для тебя. И для Жюльеты тоже. И потом, это моя вина. Я ни в коем случае не должна была поручать тебе Лизу, ты была слишком мала.

– Мама, я…

– Я знаю, что ты тоже страдаешь. Я знаю, что ты никогда этого не хотела. В жизни все делают глупости. Особенно в детстве. Некоторые из этих глупостей сходят с рук, слава богу. А другие… другие оказываются непоправимыми. И приходится смиряться. Приходится с этим жить. Выбора нет.

Добавить нечего, это точно.

– Если уж я не могу убедить тебя не отдраивать дом, то давай помогу, – предлагает Хлоя.

– Ты ведь приехала отдохнуть, – напоминает мать.

– Душой… Отдохнуть душой, – уточняет Хлоя.

Они еще какое-то время потягивают кофе, не говоря больше ни слова. Пока телефонный звонок не заставляет их вздрогнуть.

* * *

В отделении скорой помощи почти пусто. Хлоя и мать сидят в комнате ожидания.

Никакой точной информации. Только что с отцом произошел несчастный случай. Что он жив и им занимаются.

Телефон прозвонил полтора часа назад. Уже полтора часа, как страх и надежда сменяют друг друга, сталкиваясь в постоянном противоборстве.

Хлоя смотрит в окно. Машина «скорой помощи» только что подъехала ко входу, санитары сдают свой груз на носилках и отправляются обратно. В энный раз она смотрит на часы.

Выходит врач, она вскакивает, как и мать.

– Мадам Бошан?

Совершенно особые мгновения, когда все может снова рухнуть, как тогда.

– Как мой отец?

Лицо молодого интерна непроницаемо. Однако Хлоя уже поняла.

Реанимация, необратимая кома, паралич… История неизбежно повторяется.

– Он вне опасности, – объявляет наконец медик.

Хлоя закрывает глаза, ее лицо освещается улыбкой.

– Но что с ним случилось? – восклицает Матильда.

– Он упал. Все еще в шоке, но это пройдет. Вы сможете увидеть его через несколько минут, если хотите.

Они идут за интерном по лабиринту коридоров. Анри перевели на второй этаж, теперь он лежит в палате. На голове плотная повязка, в руку воткнута игла капельницы. Он подключен к аппарату, который следит за его пульсом и давлением. Глаза у него открыты, черты заострились.

– Его нашел один из гуляющих, – уточняет врач. – Он упал в овраг, насколько я понял. Не оставайтесь надолго, его нельзя утомлять.

Матильда целует мужа, потом черед Хлои.

– Па… как это случилось?

– Я шел по дороге над рекой… Там, где романский мост, помнишь? Я услышал шум, увидел, как со скалы падают камни. Потом не знаю… Пришел в себя уже внизу. Какой-то тип вызывал «скорую».

– Ты хочешь сказать, был камнепад и один из камней попал тебе в голову?

– Мне кажется. Все случилось так быстро.

– Господи, тебя чудом пронесло, – стонет Матильда.

– Все в порядке, – ворчит Анри. – Я же не умер.

– А мог бы! Знаешь, как ты нас напугал.

– Успокойся, мама. Он нормально себя чувствует, сама посмотри… Ладно, оставлю вас одних. Пойду предупрежу Жюльету.

– Не стоит, – огрызается отец.

Ему явно стыдно. Из-за того, что его видят валяющимся в постели.

– Нет, стоит, – твердо говорит Хлоя, целуя его в лоб. – До скорого, па.

Она торопливо покидает это место, вызывающее в ней столько дурных воспоминаний. Решает выйти подышать на паркинг, чтобы позвонить сестре. Немного заблудившись, снова проходит через приемное отделение, пытаясь найти выход из лабиринта.

Наконец показываются стеклянные двери, и Хлоя глубоко вздыхает, закрыв глаза.

Слава богу, он в порядке.

Она поднимает веки и замирает, осознавая то, что видит. Кого. Сидящим у стены прямо напротив большой стеклянной двери. В двадцати метрах от нее.

Мужчина, с головы до ног одетый в черное. С капюшоном на голове.

Хлоя в таком шоке, что не может шевельнуться.

Надо подбежать, схватить его. Но она застывает, не в силах двинуться с места.

«Скорая помощь» разворачивается перед входом в отделение, перекрывая ей поле зрения.

Когда она отъезжает, Тень уже исчезла.

* * *

– У тебя симпатичные родители, – говорит он с улыбкой. – Я не такими их себе представлял.

Машина едет на большой скорости. Кажется, Бертрану не терпится вернуться в Париж.

– А какими? – спрашивает Хлоя.

– Не знаю. Более… Менее…

Она смеется, гладит его руку, лежащую на переключателе скоростей.

– Ну же, не бойся, говори!

– Они простые. В хорошем смысле слова. Я думал, ты из буржуазной семьи, – признается Бертран.

– Ты считал, что я из семьи обедневших аристократов? Мои родители, может, и не миллионеры, но они богаты.

Какое-то время они молчат, Хлоя делает радио громче.

– Я беспокоюсь за папу, – продолжает она.

– Его выпишут в понедельник, вот увидишь.

Хлоя настойчиво предлагала, что останется еще на несколько дней, но мать и слышать не хотела.

– Не тревожься, дорогая. Он на вид крепкий.

– Это могло очень плохо кончиться… В его-то возрасте!

Снова молчание, в котором звучат «Гольдберг-вариации»[959].

– Во всяком случае, выглядишь ты лучше, – замечает Бертран. – Несмотря на вчерашнюю историю, похоже, поездка к родителям пошла тебе очень на пользу.

– И все же ничего не изменилось, – признается Хлоя тихим голосом.

– Что ты говоришь?

– Ничего…

Сквозь маску, надетую при отъезде из родительского дома, Хлоя разглядывает проносящийся пейзаж.

И Тень за каждым деревом.

Глава 24

Ее рука немного дрожит.

Подождать несколько секунд, пока сердце не успокоится и жесты не приобретут уверенность.

Одним движением вставить магазин в основание рукоятки. Поставить на предохранитель.

Теперь надо научиться им пользоваться. Чтобы в нужный момент оказаться на высоте.

Снять с предохранителя, передернуть затвор, дослать патрон. Вытянуть руку, прицелиться. Нажать на спуск.

Стоя посередине гостиной, Хлоя раз за разом отрабатывает движение.

Взять пистолет, снять с предохранителя, взвести курок, прицелиться, выстрелить.

Под Арию из «Гольдберг-вариаций», еще и еще.

Скоро она почувствует, что готова.

Защищать себя.

Стрелять. Чтобы убить.

Ты осмелился отыграться на моем отце. Ты промахнулся, мерзкая тварь.

Но клянусь, я-то не промахнусь.

Глава 25

Гомес прикуривает сигарету.

Он не торопится вернуться в свой кабинет, к своим людям. В свою прежнюю жизнь.

Прежде у него была жизнь… Ему трудно ее вспомнить. Забыл, какая дорога туда ведет.

Напротив него, словно враг, воздвиглось управление полиции. Серое унылое здание.

Он готов повернуть обратно. Укрыться в их квартире, такой же унылой, как этот проклятый комиссариат. Но там еще витает запах Софи, будто души умерших.

Раздавив сигарету и заперев машину, он наконец решается. Он обещал Лавалю, а свои обещания он всегда держит.

Приветствует постового на входе, проходит через вестибюль, автоматически здороваясь со знакомыми.

Избегать взглядов. Любопытных или сочувствующих. Искренних или фальшивых, не важно.

Он поднимается по лестнице, доходит до помещения своей бригады. Все его люди там, будто его ждали.

Конечно ждали.

При его появлении воцаряется тяжелое молчание. Чудовищно тяжелое.

– Привет, парни.

– Здравствуйте, патрон.

Никто не знает, что добавить при виде этого ледяного, как сама смерть, лица.

– Брифинг через десять минут.

Он закрывается в своем кабинете с ощущением, что впервые туда попал. Десять минут передышки. Он открывает окно и закрывает глаза.

Без тебя у меня ничего не получится.

В любом случае без тебя я и не хочу, чтобы у меня получилось.

* * *

Хлоя ставит машину на подземную парковку.

Всего одна неделя отсутствия. А у нее такое чувство, будто она не была здесь несколько месяцев.

Пять минут спустя она уже у себя в кабинете. Кипы папок на месте, разумеется. Кстати, это даже успокаивает.

Я незаменима.

Она падает в кресло с ощущением, что тащила на плечах тяжелый груз.

Это всего лишь вопрос времени. Она сумеет. Сумеет сосредоточиться на работе, которую так любит. Хотя нельзя сказать, что она по ней соскучилась.

Она еще возьмет верх. Если уж невозможно забыть про Тень, она будет рассматривать ее как еще один бой, который нужно провести. И добиться победы.

А побед на ее счету немало.

Она открывает сумочку. Он там, придающий спокойствие, завернутый в кусок простой ткани. «Вальтер Р38», тайком позаимствованный у отца. Оружие, которое досталось ему от его отца. Найденное в конце Второй мировой, а значит, официально нигде не зарегистрированное. Благоговейно хранимое дома, в шкафу, на самой верхней полке, в обычной обувной коробке.

Восемь пуль, плюс одна в стволе. Девять выстрелов, чтобы убить. И запасная обойма, на всякий случай.

Спасибо, папа. За то, что сохранил эту реликвию до сегодняшнего дня. Случайностей не бывает.

Она не способна оценить всю чудовищность своей решимости. Даже не осознает, что ступает за грань.

Враг, решение проблемы. Вот единственное доступное ей уравнение.

Хлоя решает пойти к Пардье. Старик у себя в кабинете, он всегда был утренней птицей.

– О, Хлоя! Заходите, малышка. Вам получше?

– Да, спасибо. Простите, что оставила вас на целую неделю. Но я на ногах не стояла!.. Итак, что произошло в мое отсутствие?

Хлоя садится, Пардье вкратце описывает ей ситуацию. Где застопорилось, что идет правильным ходом. Ей трудно сосредоточиться на его словах. Она просто представляет себя на его месте, в этом великолепном кожаном кресле, в просторном кабинете с прекрасным видом.

Но одна фраза довольно жестко возвращает ее к действительности.

– Мартен взял на себя досье ГМ[960].

Этот проект она вела с самого начала. Была его единственным инициатором.

– Вас это расстраивает, малышка?

– Нет, конечно же нет, – заверяет Хлоя с вымученной улыбкой. – Главное, чтобы мы получили этот контракт.

– Именно. Кстати, Филипп отлично поработал.

Еще бы, все было уже сделано!

– Контракт подписан, – добивает ее Старик.

Ярость Хлои накаляется еще на порядок. В голове проносится образ «вальтера».

– Хорошо, мне пора, – говорит она, вставая. – Я должна наверстать пропущенную неделю.

Она покидает кабинет босса и направляется к Мартену. Хотя знает, что лучше бы сначала успокоиться.

Филипп только что пришел, как раз снимает пальто.

– Надо же, Хлоя! Снова с нами? Ты выздоровела, надеюсь?

Он идет к ней с легкой саркастической усмешкой в уголках губ.

– Нам тебя не хватало…

– Правда? Во всяком случае, ты здорово этим воспользовался, сволочь ты этакая.

Мартен на мгновение немеет от грубости коллеги.

– Что ты сказала?

– Я только что от Пардье. Он рассказал, что ты украл у меня контракт с ГМ.

– Но нужно же было тебя заменить, пока ты отсутствовала, разве не так?

– А главное, нужно было этим воспользоваться, чтобы выставить себя в лучшем свете перед правлением! – бросает Хлоя. – Этот проект целиком сделала я! А ты, ты уцепился за возможность присвоить мой труд и все мои заслуги!

Филипп поворачивается к ней спиной и идет к креслу. Хлоя с удовольствием схватила бы со стола нож для разрезания бумаги и всадила ему между лопаток.

Удобно устроившись на рабочем месте, он снова смотрит на нее. На лице снова эта невыносимая улыбочка.

Отныне противостояние пойдет в открытую. Война объявлена, и исход может быть только один.

– А что ты хочешь, Хлоя: свято место пусто не бывает… Знаешь такую поговорку, а? Во всяком случае, могу тебе сказать, что наверху высоко оценили мой вклад. Они меня горячо поздравляли.

– Ты мне за это заплатишь, – цедит Хлоя.

– Угрозы?.. Хочешь войну? Предупреждаю, ты рискуешь большими потерями.

– Ты тоже. И гарантирую, что ты об этом пожалеешь. В свое время.

Почувствовав, что кто-то стоит у нее за спиной, она разворачивается и оказывается нос к носу с секретаршей Филиппа, которая завороженно на нее смотрит. Хлоя отталкивает ее и покидает ринг.

* * *

Постоянное чувство тревоги.

Несмотря на успокаивающее присутствие «вальтера» под рукой, несмотря на новый замок и дополнительный запор, возвращение домой остается испытанием.

Ночь уже наступила. И у Хлои странное ощущение, что только для нее.

Рабочий день ее вымотал, она явно выбилась из ритма.

Осторожно подходит к крыльцу, не замечает ничего подозрительного. Ни мертвого животного на коврике, ни следов крови на двери. Поворачивает ключ в замке, тут же зажигает свет в прихожей и поспешно запирает за собой. Сегодня вечером все спокойно.

Она устраивается поудобнее, звонит матери, чтобы узнать, как Анри. По-прежнему под наблюдением в больнице, но Матильда старается ее успокоить. Еще два-три дня, и все это уйдет в прошлое.

Едва повесив трубку, Хлоя набирает номер Бертрана. Она поймала его в последний момент, он как раз собирался выйти из дома. Снова вечерний покер у друзей. Хлоя против собственной воли принимается настаивать: Ты же можешь посидеть у них, а после приехать ко мне.

Потом откровенно умоляет: Я хочу тебя видеть. Приезжай, пожалуйста!

Но Бертран не уступает. Их пресловутая свобода, их драгоценная независимость.

Хлое плохо, она даже не старается это скрыть. Мне тебя не хватает…

Чтобы прервать разговор, Бертран ссылается на то, что уже опаздывает. Хлоя некоторое время неподвижно сидит на диване. Какое жестокое чувство покинутости.

Что со мной происходит?

Почти бессознательно она снова хватает мобильник и на этот раз звонит Кароль. Кратко рассказывает о поездке, о несчастном случае с отцом, не упоминая о том, что речь идет о покушении на убийство. Отныне ею владеет навязчивое стремление выглядеть нормальной в глазах всех, кто ее окружает. Сражаться в одиночку.

В тени.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спрашивает Хлоя.

– Я с Квентином, ему удалось освободиться. Кстати, я хотела как-нибудь пригласить тебя на ужин, чтобы ты с ним встретилась.

– С удовольствием, – отвечает Хлоя. – Сегодня вечером?

Кароль такая перспектива вроде бы не радует. Но Хлоя не оставляет ей особого выбора.

– Знаешь, я ведь не так часто бываю свободна, – добавляет она. – Воспользуемся случаем, старушка!

– Ладно… почему бы и нет!

Хлоя улыбается. Поглядеть на нового дружка Кароль, звучит заманчиво! Каро, у которой всегда был специфический вкус в отношении мужчин.

Самые тупые, самые замшелые, самые никчемные.

Хлоя уже видела пресловутого Квентина, но по-настоящему его не помнит. Наверняка потому, что он того не стоит!

Радуясь, что замаячило развлечение, она принимает душ, быстро сушит длинные волосы.

В спальне открывает шкатулку с драгоценностями, выбирает пару серег белого золота и кольцо к ним. Но никак не может найти колье, которое завершает ее любимый убор. Ищет по всем комнатам, перерывает все и в конце концов машет рукой.

Возвращается в спальню, становится перед гардеробом. Поскольку извращенность часто бывает бессознательной, Хлоя не отдает себе отчета, что выбирает особенно сексуальный наряд. Черное короткое платье с глубоким декольте.

Понравиться кому-то, пусть даже парню Каро. Даже если он жалкая личность.

Заставить других отступить в тень, даже лучшую подругу.

Квентин поднимается с кресла, идет к ней с улыбкой. Хлоя на мгновение пораженно замирает; она представляла его совсем другим. Как она могла не заметить его на той вечеринке, где они встречались?

– Рада познакомиться с вами, Кароль мне много о вас рассказывала.

У него открытое, крепкое рукопожатие. Две голубоватых льдинки вместо глаз. Он высокий, стройный. Длинные каштановые волосы стянуты в хвост. Обескураживающее обаяние.

– И я, – отвечает Квентин, – я тоже много о вас слышал! Вообще-то, мы уже виделись, вы не помните?

Его голос как нежная музыка. Немного низкий, невероятно чувственный. Хлое вдруг становится очень жарко.

– Возможно, – говорит она. – Но мы с вами даже не поговорили, как мне кажется.

– Говорили, но вы, вероятно, забыли.

– О… Я…

– Не смотрите так, это совершенно не важно! На той вечеринке было столько народа… И потом, прошло уже несколько месяцев. Так или иначе, я не считаю себя незабываемым!

Хлоя смеется от всего сердца и присаживается в гостиной. Занимает место прямо напротив него, кладет ногу на ногу. Она уловила его взгляд, его внимание. Это придает ей уверенности.

Кароль со своей стороны сделала все, что могла. Тоже красивое платье. Оригинальная прическа.

Но разве она может бороться?

Кароль приносит аперитив, пытается скрыть свои чувства. Хотя и сама их до конца не понимает.

Горда тем, что ее поклонник понравился Хлое. Унижена тем, что он не сводит с той глаз.

Она знает, что это игра и сама она в безопасности. Что Хлоя никогда не уведет у нее мужчину. И все же ей больно, несмотря ни на что.

Меркнуть, едва появляется Хлоя. Угасать в ее слепящем свете.

Они смеются на пару. Взгляд Квентина задерживается на совершенных изгибах тела гостьи.

Кароль берет его руку в свою, он не обращает внимания. Он, вообще, заметил? Покоренный женщиной, сидящей напротив, он словно улетел на другую планету.

Планету по имени Хлоя.

– Пойду приготовлю остальное, – извиняется Кароль, направляясь на кухню.

– Помочь? – предлагает Хлоя.

Удивленная Кароль глуповато улыбается:

– Буду рада, дорогая.

– Мы вас покинем на несколько минут, Квентин.

Едва они остаются вдвоем, Кароль задает ей вопрос. Взволнованная, как девочка-подросток.

– Ну, как он тебе? – шепчет она.

– Очарователен.

– Я знала, что он тебе понравится! – ликует Кароль.

– Ну да… Обидно за тебя, что он женат.

Квентина уговаривать не пришлось. Он согласен проводить Хлою до машины.

В такое время это простая предосторожность.

– Ты далеко припарковалась? – спрашивает он.

– Нет, на улице наверху. В прошлый раз какой-то тип пошел за мной… Наверняка псих. Может, сбежал из твоего заведения!

– Невозможно, – отвечает Квентин. – Оттуда никто не сбежит. Но не все больные сидят взаперти. Их полным-полно на улицах.

– Это успокаивает!

– Но не все они опасны, – уточняет Квентин.

– Я восхищаюсь тем, что ты там работаешь, – добавляет она.

– Я сам захотел, это что-то вроде призвания.

Хлое не очень верится. Работать в психиатрической лечебнице – призвание? Особенно в отделении для трудных больных.

Этот Квентин удивительный. То угрюмый, то приветливый. Открытый и загадочный.

– Все равно я тобой восхищаюсь, – повторяет Хлоя. – Наверняка работать там тяжело.

– Иногда. Понимаешь, все дело в том, что мы по-настоящему нужны этим людям. Я чувствую себя полезным. А это…

– …так важно, – соглашается Хлоя. – Я понимаю.

Показывается «мерседес», и Хлоя почти расстраивается. Присутствие этого мужчины ей приятно. И ни малейшие угрызения ее не беспокоят.

– Ну вот и пришли, – говорит она, указывая на машину.

– Красивая тачка, – улыбается Квентин. – Видно, в рекламе лучше платят, чем в психиатрии!

– Думаю, психиатр зарабатывает больше, чем я.

– Без сомнения. А вот простой медбрат вроде меня…

– А ты где припарковался?

– Совсем рядом, – говорит он, кивая на минивэн, стоящий в двух шагах от «мерседеса». – Доброй ночи, Хлоя.

Он целует ее в щеку, она кладет ему руку на плечо.

– Мне было очень приятно познакомиться с тобой. Я счастлива за мою малышку Каро…

Он довольствуется загадочной улыбкой.

– Она мне сказала, что ты женат. Думаешь разойтись с женой?

– Ты не слишком деликатна, – отвечает Квентин, не расставаясь со своей улыбкой.

– Извини меня. Ты прав. Просто я…

– Ты беспокоишься за подругу, это можно понять. Но не тревожься: я не причиню ей никакого вреда.

– Тем лучше. Могу спокойно пойти спать!

Он смотрит, как Хлоя садится в машину, ждет, пока она тронется с места, потом направляется к своей.

* * *

Бертран лежит на диване перед телевизором. Решил сегодня вечером побыть дома.

Он думает о Хлое. О том, что она недавно сказала ему по телефону. О ее мольбе, едва скрытой за повелительным тоном. Она явно готова.

Плод созрел, самое время распробовать.

Назначим на завтра, дорогая. Завтрашний вечер станет памятным…

Глава 26

Лаваль поднимает воротник куртки.

– Я уже все себе отморозил.

Гомес переводит обогрев на двадцать пять градусов.

– Спасибо. Я соскучился по работе с вами, патрон.

– Кончай свои шуточки, ладно?

Лаваль вздыхает; день был не из легких. Полное ощущение гулянья по тонкому льду. Да и то… Он оказался в лучшем положении, чем остальные парни, которых вогнало в ступор новое лицо шефа. Все такое же жесткое, непреклонное. Но без признаков юмора.

Ужасающее.

Молодой лейтенант не может без доли сочувствия думать о следующем подозреваемом, который попадет в лапы майора.

Оба копа сразу двинулись по адресу, в Кремлен-Бисетр, улица Мишле. Туда, где окопался албанец Николь, тот самый кореш Томора Башкима. Его правая рука на самом-то деле. Тот, кто ведет все дела в Малой и Большой Коронах[961]. Оставаясь под плотным наблюдением на протяжении последних недель, он, однако, еще не привел их к логову своего патрона.

Внезапно Александр спрашивает себя, зачем он здесь. Хуже того: что он здесь делает. В этой машине, на этой улице. В этой жизни.

Кажется, свою работу.

Чтобы придать себе мужества, он начинает припоминать кадры из фильма. Вечер полгода назад, берег реки. Тело молодой женщины, попавшей в руки Башкима. Той, которая попыталась избежать рабства. И послужила примером для остальных.

Александр вспоминает, что он почувствовал, склонившись над трупом. Как скрутило внутренности. Вспоминает даже лицо Пацана прямо перед тем, как тот отбежал метров на десять и его вывернуло.

Башким, говнюк из говнюков. Прожженный сутенер, который редко осмеливался сунуться на французскую территорию, потому что над ним висит ордер на арест, выданный парижским судьей в рамках расследования убийства, точнее, зверского убийства семнадцатилетней проститутки. Девушки, похожей на ангела.

Александр паркует машину метрах в пятидесяти от дома, где живет албанец Николь. Потом звонит парням, которые с самого утра дежурят в фургоне наблюдения.

– Я Первый… мы на месте, можете сваливать.

И начинается долгое ожидание. Гомес прикуривает сигарету, опускает стекло. Лаваль молчит, только снова поднимает воротник парки.

– Замерз, Пацан? Мне тоже холодно.

Знал бы ты, как мне холодно. Я заледенел изнутри.

– Хорошо, что вы вернулись, – бормочет лейтенант.

– Вам же было бы лучше, если бы я не возвращался, – предрекает Александр.

– Зачем вы так говорите? Нам правда вас не хватало.

Майор остается безучастным. Как если бы ни одно слово до него не долетало.

– Без вас мы немного потерялись.

Черная машина въезжает на улицу, двигаясь по встречной полосе, и тормозит у дома. Немецкая тачка, мощная, «БМВ» седьмой серии, с затемненными стеклами.

Минутой позже выходит Николь, садится в седан, который тут же трогается с места и проезжает мимо их «пежо». Лаваль и его шеф пытаются, как могут, сделаться незаметными, потом Александр заводит мотор. Похоже, сегодня вечером они не зря приехали.

* * *

Им пришлось немало поколесить вслед за «БМВ».

Не терять ее из виду, но не дать себя засечь. Деликатная задача, с которой Александр вроде бы блестяще справился.

Подозреваемые остановились в спокойном местечке. «Пежо» с потушенными фарами приткнулся метрах в пятидесяти позади них. Гомес и Лаваль вылезли из машины и незаметно приблизились, скрываясь за удачно высаженной шпалерой кустов.

«БМВ» стоит прямо перед ними на пустынном паркинге у хозяйственного магазина. И когда копы видят Башкима и Николя, которые спокойно курят и беседуют, стоя рядом с машиной, они глазам своим не верят.

– Черт, да вот же он! – шепчет Лаваль. – Башким тут, офигеть!

А Гомес молчит. Он смотрит на седан, стоящий с включенным мотором. Это может означать, что шофер остался за рулем и Башким принял меры предосторожности, чтобы мгновенно смыться.

– Берем его.

– Что? Нет, так нельзя!

Лаваль пытается сохранять спокойствие.

– Я уверен, что в тачке сидит третий. А нас только двое!

– Ну и что? Эффект неожиданности, дружок. Никогда не надо себя недооценивать. Иногда это срабатывает лучше, чем стволы.

– Я вызову подкрепление.

– Нет времени. Оставь телефон в покое, Пацан. Это приказ.

Лаваль подчиняется. Инстинкт велит ему делать ноги. Однако он съеживается за кустом. Может, он до сих пор боится Гомеса больше, чем Томора.

– Надень свою повязку, мой лейтенант, – приказывает майор, закрепляя свою на рукаве.

– Этот тип не в себе…

Трудно понять, кого он имеет в виду.

– Повяжем его как миленького… За мной!

Александр выскакивает из укрытия, Лаваль секундой позже следует за ним. А какой у него выбор.

Башким поднимает голову, поворачиваясь в сторону двух мужчин, бегущих по разделительной полосе. Он тушит сигарету, очевидно колеблясь, не метнуться ли в тачку.

Гомес прибавляет ходу, в несколько секунд оказываясь у машины.

– Добрый вечер, господа, Национальная полиция. Томор Башким, следуйте за мной.

Албанец не проявляет ни малейшего волнения.

– У нас нет права находиться здесь в такое время? Объявлен комендантский час?

– Я задерживаю вас на основании ордера на арест, выданного судьей Мерсье в рамках расследования дела об убийстве Ильмы Проковой.

На лице Башкима появляется отвратительная улыбка. Возможно, при воспоминании о том удовольствии, которое он получил, разделываясь с нею или наблюдая, как это делают его подручные.

Гомес возвращает ему улыбку, двое мужчин несколько мгновений меряются взглядами.

– Ильма… как? – просто спрашивает албанец.

– Прокова.

– Не знаю такой.

– Объясните это следователю.

Лаваль прикрывает тылы, метрах в пяти от машины, готовый выхватить оружие.

– Полагаю, вы меня с кем-то спутали, месье… Месье?..

– Майор Гомес, Судебная полиция.

Александр взмахивает своим удостоверением, другая рука лежит на рукояти «зиг-зауэра».

– А позади меня лейтенант Лаваль.

– Пришлите мне повестку, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы.

Несмотря на жуткий акцент, Башким великолепно изъясняется по-французски.

– Думаю, ты не понял, – замечает Гомес. – Я не стану посылать тебе заказные письма. Ты пойдешь со мной прямо сейчас. Ты арестован.

– Сожалею, но у меня другие планы. Меня ждет очаровательная юная дама.

– Надумал проломить ей череп железным прутом? – спокойно интересуется Гомес.

– Какая забавная мысль, майор!

Шум из кустов, которые окаймляют стоянку, на мгновение притягивает взгляд майора.

На лишнюю секунду, в которую Башким бросается на него. Александр пытается достать оружие, но не успевает.

Лаваль выхватывает пистолет в тот момент, когда преступник утыкает свой собственный в горло Гомеса.

Лейтенант застывает с пистолетом в руке.

– Стреляй! – орет Гомес, несмотря на свое сложное положение. – Стреляй!

Это не приказ. Скорее мольба.

Закончить героем. Закончить, прямо сейчас. Став причиной пожизненного срока для этой мрази. Или его смерти, если Лаваль не промажет.

Николь вступает в игру, подобрав «зиг-зауэр» Гомеса и бросив его под насыпь, чем выгоняет из кустов голодную кошку.

Черную, разумеется.

– Стреляй, черт побери! – повторяет майор.

– Бросай ствол! – приказывает Башким. – Или я прикончу твоего приятеля!

– Не слушай его, черт! Стреляй!

Лаваль еще секунду колеблется, потом кладет оружие на землю и подталкивает в сторону албанцев.

– Отпустите его, – просит он. – Отпустите его и уезжайте.

Гомес получает удар рукоятью по голове и оседает на землю, а Башким с подручным усаживаются в «БМВ».

Томор рвет с места, Лаваль устремляется к своему пистолету, наклоняется, чтобы взять его, когда Гомес поднимает голову.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как черная машина несется на его лейтенанта. Бьет его на полной скорости, отбрасывая на несколько метров.

У «БМВ» включается стоп-сигнал, потом огни заднего хода.

– Нет! – кричит Гомес, поднимаясь на ноги.

Машина мчится задним ходом, прокатывается по Лавалю, снова тормозит. Потом направляется вперед, на этот раз объезжая то, что осталось от Пацана, и исчезает в ночи.

Гомес падает на колени.

В мертвой тишине.

Глава 27

Смех Лизы… ее крик, когда она падает в пустоту и разбивается у ног старшей сестры.

Крик Хлои, когда она открывает глаза. Позже, чем было намечено.

Следует признать, что она опять поддалась соблазну и приняла таблетку своего чудодейственного снотворного. Потому что в два часа ночи все еще не могла заснуть. Словно сон окончательно ее покинул.

Она потягивается, машинально пытаясь нащупать тело Бертрана рядом. Но его нет.

Вечером, конечно же. И всю следующую ночь, как она надеется. Она ждет его.

Когда он здесь, она может спать без всяких таблеток. И в этот момент она принимает решение.

– Сегодня вечером я попрошу его переехать ко мне. Это будет памятный вечер…

Хлоя сама удивлена тому, что прошептала. И вдруг спрашивает себя, не вызвано ли ее решение обычным страхом. Поселить мужчину в доме, чтобы Тень держалась подальше? Нет, конечно же нет. Ее желание совершенно не связано с демоном, который рыскает вокруг нее. Она хочет, чтобы Бертран был рядом просто потому, что ей его не хватает. Может, еще потому, что ей хочется какой-то стабильности. Она стареет, это точно.

Стать настоящей парой. Строить планы, делить все, даже повседневные заботы.

Она знает, как это опасно. Но также знает, что Бертрану рано или поздно наскучит эта эпизодическая и хрупкая связь.

Скорее всего, он начнет колебаться. Может даже отказаться. Но по крайней мере, поймет, как она дорожит им. И не исключено, что согласится позже, как следует подумав.

Принятое решение придало ей сил, Хлоя откидывает простыни и раздвигает плотные шторы, впуская свет серого утра, никак не желающего разгораться. В желудке ощущается легкая изжога; Каро по-прежнему дрянная стряпуха! Зато в отношении мужчин ее вкус явно улучшился. Мелькает мысль о Квентине, немного сумрачном, немного загадочном. Не то чтобы красив, но далеко не плох. Обаятелен, без сомнения.

Хлоя накидывает пеньюар на остывшее после одинокой ночи тело. В этот момент что-то притягивает ее взгляд. К прикроватному столику, где она оставила серьги и кольцо, вернувшись ночью. Вокруг них в форме сердца выложено колье из того же набора. Хлоя хватает его дрожащей рукой.

– Господи, – бормочет она.

Она не могла не увидеть его вчера вечером.

Хлоя безвольно падает обратно на постель, не отрывая глаз от украшения, переливающегося у нее на ладони.

– Или я действительно сошла с ума, или…

Он приходил сюда. Пока я спала.

И вновь она не знает, которая из гипотез больше ужасает ее.

Ожерелье выскальзывает из пальцев Хлои и падает к ногам. Длинная сверкающая змея. Ядовитая.

Провозвестница смерти.

* * *

Ночь в отделении скорой помощи большой больницы, напоминающей гигантскую фабрику.

Гомес, сидя на черной пластиковой скамейке в сером коридоре, присутствует, того не замечая, при бесконечном коловращении белых халатов. Единственные картины, которые по кругу несутся в его голове, это сбитый Лаваль, раздавленный, сплющенный той машиной. Его бездыханное тело, его размозженные ноги. Его разбитый череп и закрытые глаза.

– Алекс? Почему ты не позвонил мне раньше?

На звук знакомого голоса Гомес поднимает голову. Перед ним стоит Маяр.

– Ты ранен?

Майор машинально трогает пальцем повязку на виске, там, куда пришелся безжалостный удар рукояткой пистолета.

– Пустяки.

– Как Лаваль?

– Умирает.

Маяр в шоке опускается на скамью рядом с ним.

– Рассказывай, – приказывает он после короткого молчания.

– Не могу…

– Я отправил команду к Николю.

Гомес не питает надежды.

– Он скрылся, – подтверждает комиссар. – С оружием и багажом. Испарился… без сомнения, он уже на пути к родным краям. Башким, полагаю, тоже. Конечно, мы обыскиваем квартиру Николя, вдруг он в спешке забыл что-нибудь интересное. Но я не питаю особых иллюзий.

На майоре лица нет от тревоги и ненависти. Лаваль умрет. К тому же понапрасну.

Второй удар. Почти такой же жестокий, как первый. Достаточно, чтобы прикончить его.

И все же его сердце еще бьется. Что же нужно, чтобы оно наконец остановилось?

– Тебе не следовало так быстро возвращаться к работе, – роняет Маяр, как если бы говорил сам с собой.

– Думаешь, вина на мне?

– Вина на Башкиме. Это же он был за рулем, верно?

– Ты прав, это я виноват, – бормочет Гомес. – Во всем виноват я.

– Нет, если уж на то пошло, ответственность на мне, – вздыхает дивизионный.

– Ты ничего не знаешь! – повышает голос Гомес. – Тебя там не было, когда…

– Это я виноват, – упорствует Маяр. – Я не должен был соглашаться, чтобы ты вернулся так быстро, после…

– Хватит! – резко обрывает его Александр. – Я убил мальчишку.

Он встает, потрясенный комиссар остается сидеть.

– Я убил мальчишку, – холодно повторяет Гомес. – И мне нет оправдания.

Вот только убить я хотел самого себя.

Смерть – дама нелегкого поведения. Она отказывает тем, кто ее хочет, и отдается тому, кто ее отвергает.

Гомес снова садится, прислоняется ноющим виском к стене. Вот если бы его череп взорвался или схлопнулся. Размазав мозги по серым стенам проклятого коридора.

Маяр колеблется несколько секунд, потом кладет руку на плечо Александра.

– Только, пожалуйста, не сорвись. Твои люди сейчас приедут, им еще этого не хватало.

* * *

Хлоя по-прежнему сидит на кровати. Она даже не оделась и не выпила кофе. Смотрит, как минуты на часах сменяют друг на друга. Красные цифры, которые больше не имеют значения.

Он приходил, пока я спала.

В конечном счете она остановилась на этом. Может, менее страшный, чем безумие.

Он пришел сюда, ко мне в спальню. Когда я была здесь. В отключке из-за снотворного.

Может быть, он меня трогал.

Конечно, он меня трогал.

Нескончаемая дрожь леденит ее кожу. Чудовищное чувство.

Чувство изнасилования.

Изнасилования у себя дома, в средоточии ее интимной жизни. Изнасилования ее ночи, ее снов.

Она даже не подумала проверить, пусто ли в доме. Она инстинктивно уверена, что его здесь больше нет. Что он ушел до того, как она проснулась. А еще она знает, что он вернется. Что он на этом не остановится. Она только не знает, чего же он хочет.

Выбить ее из колеи? Убить ее?

Она достает пистолет, держит его на коленях. Теперь она не расстанется с ним, не забудет положить ночью под подушку. Если только здесь не будет Бертрана, разумеется.

Ну да, он будет здесь.

Последняя надежда.

Хлоя вдруг вспоминает, что у нее есть работа. Что ее где-то ждут.

Но она не может вспомнить, откуда берутся силы, чтобы туда пойти. А потому остается здесь, пленницей в своей спальне.

Пленницей Тени.

* * *

Пленник больницы, этих бесконечных коридоров, Гомес так и не смог вернуться домой. Как если бы, оставив Лаваля, он подписал ему смертный приговор.

В любом случае он теперь не знает, куда идти.

К себе в кабинет? Вина и стыд помешают ему переступить порог комиссариата.

Домой? Но даже собственная квартира кажется ему сомнительным убежищем.

Единственное убежище, о котором он мечтает, это ее руки. Но ее больше нет. Улетела с дымом.

Все, чем она была, свелось к этому. Все, что они пережили, кончается вот так.

В сущности, это нормально. Смерть – единственная финальная точка, пока не доказано обратное.

Просто ее смерть пришла раньше, чем предполагалось.

Где-то недалеко от него сражается Пацан. Сопротивляется. Он хочет жить, Александр это чувствует. Как будто их связывает невидимая нить. Но о его шансах врачи высказываются пессимистично. Множественные травмы, одна из которых черепно-мозговая, открытые переломы ног, продавленная грудная клетка. Не считая перелома двух позвонков, расплющенных внутренних органов… Чудо, что он еще жив.

Или гнусность, возможно.

Потому что если он избежит компании мертвецов, то станет скорее овощем, чем человеком.

Гомес проглатывает купленную в магазинчике при приемном покое жидкость, которую почему-то называют кофе.

Ему пока что не дали повидать Пацана. Может, оно и к лучшему.

Снова усаживаясь на скамью, в конце коридора он замечает своего заместителя. Капитан Вийяр, не здороваясь, устраивается рядом.

– Какие новости?

– Никаких.

– Его сестра будет завтра, – сообщает Вийяр. – Она живет в Новой Каледонии, сядет на первый самолет.

– А родители? – спрашивает Александр.

– Отец умер, а мать в больнице… Альцгеймер. Она о нем даже не помнит.

Гомес осознает, что практически ничего не знает о Лавале.

Я последняя сволочь. Настоящий мерзавец, в конечном счете не лучше Башкима.

– У него была подружка?

– Думаю, нет, – отвечает Вийяр. – Во всяком случае, он нам ни о ком не говорил, и никто пока не проявился.

Гомес вспоминает о красивой любовной истории, рассказанной в пабе за парой кружек пива. Байка, конечно, придуманная, чтобы доставить ему удовольствие. Потому что Пацан думал о нем. Он был великодушным. Умным и забавным.

Он был хорошим парнем. И я убил его.

– Тебе стоит поехать домой, – добавляет капитан.

Он не предлагает вернуться на работу. Он им больше не нужен.

– И что там делать?

– А здесь ты сидишь, чтобы что делать? Думаешь реанимировать его, плесневея в коридоре?

Александр стискивает зубы, лицо каменеет еще больше.

– Оставь меня в покое.

И сразу же, без предупреждения – прямая атака. Та, которой Гомес ждал с самого начала.

– Что на тебя нашло вчера вечером, почему ты полез на них при таком раскладе? Почему не вызвал нас? Ты полный псих или что?

На этот раз у майора сжимаются кулаки.

– Я всегда был психом.

– Возможно. Но раньше ты не играл жизнями своих людей.

– Пошел вон.

Вийяр встает, смотрит на шефа с гневом, смягченным грустью.

– Ты слетел с катушек, Алекс.

– Убирайся, говорю тебе.

Гомес тоже встает, нависая над противником. Понимая, что они с майором в разных весовых категориях, Вийяр отказывается от борьбы. Так или иначе, если он заедет ему кулаком в морду, это не воскресит Лаваля.

– Я вернусь завтра. Мне нужно заниматься текучкой. Если будут новости, позвони. Даже если будет плохая новость и середина ночи.

– Конечно, – соглашается Гомес.

Он смотрит вслед уходящему заместителю с желанием остановить его, попросить прощения. Сказать, как плохо ему самому.

– Майор?

Александр поворачивает голову к неслышно подошедшему врачу.

– Вы можете увидеть его, если хотите, но очень ненадолго.

Его сердце подпрыгивает. Ведь он считал, что Пацан уже мертв.

Они идут по одному из этих чертовых коридоров, но уже по какому-то другому.

– Я должен предупредить, майор, вас может шокировать его вид.

– Я был с ним, когда это случилось, – напоминает Гомес.

– Но сейчас еще хуже, – заявляет медик. – Так что держитесь.

Врач открывает дверь, Гомес проходит следом.

– Внутрь нельзя, вы можете увидеть его через стекло.

Гомес подходит к стеклянной перегородке и внезапно понимает, что хотел сказать интерн.

Да, теперь хуже.

Даже чудовищно.

Лаваль неузнаваем. В его лице почти не осталось ничего человеческого. Бесформенное, страшное. Физиономия покойника, выловленного две недели спустя. Окруженный варварскими приспособлениями, с иглами в каждой руке и трубкой в горле, Пацан похож на груду освежёванной плоти. Его частично перевязанный торс колеблется в ритме, задаваемом аппаратурой.

– Ему… больно? – шепчет Гомес.

Медик тоже смотрит на своего пациента. С должным безразличием.

– Он в коме. Не могу вам сказать. В любом случае мы делаем все, чтобы облегчить боль.

– Если он выкарабкается… каким… каким он будет?

– Опять-таки не могу сказать. Одно очевидно: он никогда не будет нормально ходить. Мы были вынуждены…

Гомес на мгновение прикрывает глаза. И тут же открывает снова. Он должен смотреть на него. Не прятаться.

– Мы были вынуждены ампутировать одну ногу, – продолжает врач. – По колено. Что касается остальных повреждений, нужно ждать, пока он очнется, чтобы определить. Но не буду скрывать, что шансов на возвращение у него немного. И все же не стоит отчаиваться. Он молод, вполне здоров… Ну, был вполне здоров, я хочу сказать. Крепкое телосложение. Значит, можно надеяться на чудо.

Уже очень давно Александр забыл про веру в чудеса.

– Я должен идти. У вас десять минут. Потом будьте добры вернуться в коридор, чтобы не мешать персоналу. Держитесь, майор.

Оцепеневший Гомес остается стоять перед стеклом. Кладет на перегородку обе ладони, потом прислоняется лбом.

– Борись, Пацан. Не умирай, пожалуйста.

Приходят слезы, прокладывая бороздку человечности на каменном лице.

– Прости меня… Слышишь? Да, я знаю, что слышишь. Знаешь, это не совсем моя вина. Все из-за Софи… Нет, мне нет оправданий, ты прав. Как я хотел бы оказаться на твоем месте!

– Месье, вам больше нельзя здесь оставаться, – приказывает женский голос.

Медсестра берет его за плечо и ведет к двери. Он подчиняется, не способный ни к какому мятежу.

– Думаете, он сможет меня простить?

Женщина сочувственно на него смотрит. Потом открывает дверь и мягко подталкивает его на выход.

* * *

Легкий свежий ветерок морщит серую воду. Такую же серую, как небо.

Хлоя медленно идет по самому краю берега реки, безучастная к шуму, к суете, к жизни.

Время от времени она бросает взгляд назад. Конечно, она его не увидит. Он сам выбирает, показаться или нет. Он сам решает. Тот, кто ведет убийственную игру по своему усмотрению.

А она всего лишь пешка, добыча, дичь.

Его вещь, уже.

Она сбежала из дому в полдень. Ей и в голову не пришло поехать на работу или хотя бы позвонить Пардье. Пошли они все к черту.

Зато она отправила множество сообщений Бертрану и теперь ждет, когда он позвонит.

Он придет ее обнять. Успокоить, утешить. Он придет любить ее.

Она села в машину и поехала куда глаза глядят. Лишь бы какое-то время двигаться и оказаться в случайном месте. Если только на этот раз сюда ее привел не он.

Что она сделала, чтобы заслужить такое? Какую ошибку совершила, чтобы ее так наказывали?

Она садится на скамью, смотрит, как мимо проплывает баржа, нагруженная под самую завязку.

Я убила Лизу. Я уничтожила младшую сестру, свою собственную сестру.

Которую должна была защищать.

Значит, я так или иначе заслужила страдание.

* * *

Александр в конце концов сбежал. Ему нужно было на воздух. Срочно.

Зрелище Лаваля на больничной койке, или на смертном ложе, не шло из головы. Оно прорывалось сквозь завесу его мыслей. Становилось все рельефней, красочней, ужасней.

Он остановил машину, спустился прямо к берегу Марны.

Идти, дышать.

Однако ничто не принесет облегчения. От его вины, груза, страдания.

Он шел вперед, словно робот, с одной и той же кошмарной круговертью в голове.

И тут его ждало потрясение.

Женщина, которая казалась такой же потерянной, как и он сам. Сидела одна на скамейке.

Гомес застыл. Она так похожа на…

Может, ему показалось? Или он уже дошел до галлюцинаций?

Знак? Послание?

Незнакомка встала, взяла сумочку и медленным шагом направилась прямо к нему. Даже не видя его.

Но в момент, когда их пути пересеклись, пересеклись и глаза. Их взгляды тяжелы, их беды близко, он это чувствует.

Гомес обернулся ей вслед. Сходство с Софи так велико, что он едва не потерял сознание.

Но это не Софи.

Всего лишь ее тень.

* * *

Было уже почти шесть вечера, когда Бертран позвонил в дверь: хотя у него есть ключи, он предпочитает предупреждать о приходе. Хлоя быстро открыла, кинулась в его объятия.

– Как я рада, что ты здесь… Мне тебя не хватало, – бормочет она.

Он гладит ее по волосам, целует в шею. Она закрывает дверь, тщательно запирает замок.

– Все хорошо? – спрашивает Бертран.

Она не хотела ничего говорить по телефону, но он почувствовал, что с ней что-то не в порядке.

Хлоя не отвечает, снова обнимает его.

– На работе все нормально?

– Я не пошла на работу, – тихонько признается Хлоя.

– Да ну? Почему? Ты заболела?

Она берет его за руку, ведет в гостиную.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предлагает она.

– Да… Но сначала скажи мне, что не так.

Хлоя делает глубокий вдох, не сводя с него глаз, пока он снимает пальто.

– Я очень хочу тебе рассказать, но сначала пообещай, что не будешь раздражаться.

Она берет бутылку виски, наливает ему в стакан.

– Слушаю тебя.

– Он приходил сюда этой ночью.

Лицо Бертрана отражает его реакцию. Но он молчит, ожидая продолжения.

– Он положил одну вещь мне в спальню, пока я спала. Колье.

– Ты хочешь сказать, что нашла что-то вроде… подарка?

– Нет. Это мое украшение. Вчера вечером я пошла к Кароль. Я искала это колье повсюду. Хотела его надеть. Знаешь, то, из белого золота, я его часто ношу.

– И что дальше?

– А дальше то, что я никак не могла его отыскать. Весь дом перерыла. А утром оно было здесь. Лежало на прикроватном столике, на самом виду. И сложено в форме сердечка.

Несколько секунд Бертран смотрит в сторону. Возможно, то, что он видит перед собой, для него невыносимо.

– Ты мне не веришь, да?

Он делает пару глотков виски, ставит стакан на журнальный столик.

– Нет, верю, – успокаивает он. – Но поговорим об этом позже.

Она видит по его глазам, что он пришел не разговаривать. Что он хочет совсем другого.

Он хочет ее.

Он внезапно и сразу воспламеняется. Ему, наверное, тоже ее не хватало, пусть даже они не были вместе всего одну ночь. Сколько времени надо наверстать.

Он обнимает ее за талию, поднимает и кружит в воздухе. Хлоя начинает смеяться.

Никогда бы не подумала, что сегодня она будет смеяться.

И Тень исчезает, побежденная чем-то куда сильнее страха и сомнений. Властное желание сметает все на своем пути, сминает все своей мощью. Хотя Хлоя не пила алкоголя, она будто пьяна. Пьяна им, тем, что их объединяет, связывает.

Танец заканчивается на диване, привычно принимающем их объятия. Он не говорит ни слова, как часто бывает. Даже не теряет времени, чтобы полностью раздеть ее. Только то, что необходимо. Она закрывает глаза, снова открывает, ослепленная слишком сильным светом.

Им.

Ощущение, что его руки наэлектризованы, что они разжигают тысячи искорок на ее коже, цепляют тысячью крючков ее плоть. В ней не остается ни одной пустой частицы.

Двое. Единое тело.

Хлоя забывает свое имя, свое прошлое, свою жизнь. Тени. Все, что не он. Единственный повелитель покоренной страны, порабощенной и послушной.

Алеющие угли превращаются в костер, в пожар.

Пекло, близкое к преисподней. Потом великий холод, близкий к смерти.

Долгие минуты они лежат сплетясь, сраженные наповал.

Пока Бертран наконец не отпускает ее. У Хлои ощущение, что она скользит по южному морю.

Однако он уже сидит рядом с ней. Она прислоняется лбом к его плечу, гладит затылок.

– Мне бы хотелось, чтобы мы больше не расставались, – шепчет она. – Чтобы мы жили вместе…

Он смотрит ей в глаза, тянет бесконечную паузу. Ту, что рождает сомнение.

– Ты ведь не против? – с мольбой спрашивает Хлоя.

Она сложила оружие и теперь похожа на маленькую девочку.

– Между нами все кончено, – бесцветным голосом наносит удар Бертран. – Точка.

Длинный кинжал погружается в живот Хлои. По самую рукоять.

– Я ухожу от тебя.

Он не спеша начинает одеваться. Накидывает пальто.

Хлоя смотрит, как он уходит, не в силах выговорить ни слова. Трудно говорить, когда в тебе лезвие, пронзившее насквозь.

Когда хлопает дверь, она даже не вздрагивает.

Пустота.

Только странное чувство. Будто смотришь, как умираешь, и ничего не можешь поделать.

Глава 28

Между нами все кончено. Точка. Я ухожу от тебя.

Слова как удары. Хуже ударов.

С гвоздями, вбитыми в ладони, распятая, Хлоя так и не шевельнулась. Хотя он ушел уже час назад. Она по-прежнему на диване, посреди привычной обстановки, которую больше не замечает. Наполовину раздетая, она чувствует, как ее пожирают невидимые ледяные челюсти; руки стиснули пустоту, оставшуюся после его ухода. Если бы не легкая дрожь, ее не отличить от мертвой.

Кинжал по-прежнему в ней, в ее внутренностях, она медленно теряет кровь, жизненные силы.

Ни слез, ни слов. Ни тени гнева. Даже ни одной мысли. Только глубокое оцепенение, ничто, похожее на бесконечность.

Это уже не жизнь, еще не смерть. Нечто промежуточное.

Словно кто-то отключил ее мозг.

Разъединенная, разбитая, сломанная.

Он ударил, когда она уже лежала на земле. Можно подумать, хотел добить.

На звонок телефона она даже не реагирует. Какой-то звук среди беззвучного грохота.

Из небытия ее вырывает голос. Голос Кароль на автоответчике.

– Ты там, Хлоя? Это я… Если ты там, сними трубку!

Голос настаивает. И в конце концов сдается.

– Ладно, ничего страшного. Ты наверняка в ресторане с Бертраном! Я перезвоню завтра. Целую.

Короткие гудки и снова тишина. Лицо Хлои превращается в разверстую гигантскую рану. Дрожь усиливается, пока не начинает сотрясать все тело. Крючки, которые он запустил в ее тело, медленно ползут наружу. Полосуя ее на мелкие кусочки. Неуправляемая волна накрывает ее с головой, душит. Из глаз наконец-то выплескивается все, что их переполняло.

Ощущение, что ее разрывает пополам.

Эта жалоба так сладка, мой ангел.

Твои рыдания, такие раздирающие, они как великолепные арии, наполняющие мое сердце глубокой радостью.

Повторяю еще раз, мой ангел: не бывает удовольствия без боли. Чем глубже погружаешься ты, тем выше воспаряю я.

Я слушаю тебя часами. Никогда не устаю и, конечно же, никогда не устану.

Ты оправдала все мои надежды и даже больше того. Ты подарок богов.

Ты открываешь для себя страдание, истинное.

Ты распробуешь все оттенки его вкуса. Я тебе это обещаю.

Но я не спешу, я смакую то, что ты мне уже даешь. Каждая секунда твоих горестей – благословение. Еще один шаг ко мне, который ты делаешь, того не зная.

Приближайся, мой ангел. Иди ко мне. Будь совсем близко.

Приближайся, мой ангел. Ты уже почти на месте.

Отныне ты почти в моих руках.

Там, где я нанесу удар. Без всякой жалости.

Ты уже занесла ногу над бездной.

Скоро ты упадешь в пустоту… В могилу, которую я терпеливо вырыл.

Ты думаешь, что пропасть будет без дна. И снова ты ошибаешься, мой ангел.

На дне буду я. Который ждет тебя.

В глубине себя ты найдешь меня.

Глава 29

Она ищет.

Кем она была. Что она делала. Что любила и ненавидела.

Она ищет.

Что был за жуткий день, испускающий дух.

Но даже дни больше не имеют никакого смысла. Ни дни, ни часы. Больше ничто не имеет смысла.

Она поползла.

Скорее поползла, чем пошла в спальню.

Она проглотила.

Все снотворное, что оставалось.

И улеглась.

На белую незапятнанную перину. Руки крестом, глаза уставлены в гладкий потолок.

Гладкий, как стены пропасти. Зацепиться не за что.

Пусть этот кинжал выдернут из моих кишок, пусть брызнет кровь. Пусть закончится жизнь, раз она прикончила меня.

– Вот и конец…

Тень, усмехаясь, наклоняется над ее могилой.

– Здесь покоится Хлоя Бошан.

Ты выиграл. Он ушел, из-за тебя. Или из-за меня. Разве это важно? Единственное, что имеет значение: чтобы ужас закончился. Чтобы страх закончился.

Она молится.

– Сделайте так, чтобы я проглотила достаточно таблеток… Сделайте так, чтобы я умерла, пожалуйста!

Ее сердце бьется быстро, слишком быстро. И идет вразнос. Глаза начинают закрываться.

Однако что-то еще борется. Удары грома, молнии. Гнев небесный, как высший упрек.

Ну вот, веки смыкаются. Тяжелые, как наковальни.

Ну вот, сознание уплывает в неизвестность. Пока агонизирует сердце, внутри взрывается страх. Слишком поздно.

Дорога в один конец.

Ну вот, свет гаснет.

Финальный хлопок.

Здесь покоится Хлоя Бошан. Почившая в тени.

* * *

Он по-прежнему слоняется по больнице. Навечно прикованный к этому месту. Может, он станет здешним призраком, бесконечно блуждающим по их продезинфицированным коридорам.

Александр натыкается на стены – хрупкое насекомое, привлеченное светом, химерой.

Быть здесь, чтобы дежурить рядом с ним. Чтобы наказать себя.

Он так умолял, что над ним сжалились и позволили войти.

Поздний вечер за стеклом. Пацан все еще борется. Гомес кладет руку на стеклянную перегородку. Пытается прикоснуться к нему. К самому сердцу. И говорит с ним едва слышным голосом.

Говорит все, что ему не хватило времени сказать.

* * *

Размытый силуэт, утонувший в густом тумане.

Еще не время, Хлоя. Пока еще нет…

Странный голос, словно идущий с небес. И холод на коже, во рту. Течет в полуоткрытые губы.

Глаза закрываются, холод усиливается.

Это и есть смерть? Где я?

Еще не время, Хлоя. Это не тебе решать…

Не подчиняясь голосу, она уплывает в тихие воды, глубокие и темные…

Веки снова поднимаются.

Слабое осознание своего тела. Того, что оно дрожит и им овладевает холод.

Хлоя приходит в себя с диким воплем. Сердце – одна сплошная боль. Оно пытается биться, оно бьется. Руки прикасаются к чему-то ледяному, влажному.

Ей требуется несколько минут, чтобы понять, что она лежит в ванне. В своей ванне.

Что по ее телу струится вода.

Струя душа бьет по ногам и животу. Она пробует подняться, чтобы увернуться от мучительного потока, но тяжело падает обратно.

Прекратить эту пытку.

Ей удается дотянуться до крана. Чувства медленно просыпаются. Глаза начинают узнавать окружающее. Ее халат валяется на полу ванной, верхний свет включен. Хлоя умудряется вылезти из ванны, оседает на пол.

Она жива и в слезах.

Хватает полотенце, наматывает на себя, дрожит все сильнее. Зубы выбивают дробь.

Нет, нет, нет!

Мозг всплывает из небытия, она бьет кулаком о стену. До крови.

Боль напоминает ей, что она жива. Возвращаются слова, не утерявшие изначальной жестокости.

Между нами все кончено. Точка. Я ухожу от тебя.

Блуждающий взгляд ищет объяснения. Почему. И как.

Она вспоминает. Спальня, таблетки, раскинутые крестом руки.

Гром, смыкающиеся веки.

Самой ей это не удалось бы. Раздеться, залезть в ванну.

Еще не время, Хлоя. Это не тебе решать…

Теперь она знает по крайней мере одно: Тень не хочет ее смерти. Тень хочет, чтобы она жила.

И правит Тень.

А у Хлои не осталось даже возможности ускользнуть. Умереть.

Ни единой лазейки.

Она снова плачет, лучший способ согреться.

Он хочет, чтобы я жила.

Чтобы убить меня собственными руками.

* * *

Выблевать собственные кишки, вывернуть внутренности, пока не начнет рвать кровью.

На коленях, голова в унитазе. Вот кошмар раннего бледного утра.

Вот все, чего она добилась.

Шах и мат.

Хлоя встает на ноги, спускает воду. Склонившись над раковиной, полощет рот.

Подняв голову, видит свое отражение в большом зеркале. Набрякшие веки, ввалившиеся щеки и мертвенно-бледная кожа. Она выглядит чудовищно. На секунду мелькает мысль: если она покажется в таком виде Бертрану, то есть шанс, что он сжалится над ней. Шанс, что он примет ее обратно.

Я хотела умереть ради тебя, любовь моя. Ты видишь?

Хлоя закрывает глаза. Она внушает себе отвращение. Ненавидит себя, как никогда и никого прежде.

Доковыляв до комнаты, снова забирается под стеганое одеяло. Пистолет лежит рядом на подушке. Совсем близко. Конечно, так было бы быстрей и надежней, чем снотворное. Ее пальцы касаются рукоятки.

Больше ни желания жить, ни желания умереть.

Парадокс блужданий.

Возможно, мужество покинуло ее. Возможно, она отдалась на волю Тени.

Между нами все кончено. Я ухожу от тебя.

– Бертран, любовь моя…

Тихо льются слезы.

– Почему ты так со мной поступил? Почему ты больше не хочешь меня?

Горе и жуткое чувство брошенности почти изгнали страх.

Страх Тени.

Все невыносимо, и ничто не важно.

Пусть приходит, хоть сейчас.

Пусть делает с ней что хочет.

Ты думала, что сумеешь от меня ускользнуть? Ты думала, у тебя есть выбор?

Еще одна ошибка, мой ангел…

Но ты все равно будешь их делать, одну за другой!

Нужно время, чтобы ты поняла. Время, чтобы ты приняла.

В этой игре есть правила. Они простые.

Я командую, ты подчиняешься.

Я накинул цепь тебе на шею, я веду тебя туда, куда хочу.

Чем сильнее ты сопротивляешься, тем сильнее цепь тебя душит.

Ты больше ничего не решаешь. Единственный хозяин положения – я.

Когда ты наконец это поймешь?

Даже твоя смерть принадлежит мне.

Я твоя судьба, мой ангел.

Глава 30

Утро среды, шесть тридцать.

Меня зовут Хлоя; Хлоя Бошан.

Я жива. И я одна. Чудовищно одна.

Мне тридцать семь лет. Сегодня ночью я хотела умереть.

Хлоя проглатывает кофе. Еще один. Следовало бы избегать кофеина, сердце никак не может успокоиться. Она принимает пилюли, берется за мобильник, обнаруживает кучу пропущенных вызовов. На мгновение рождается надежда.

Она действительно умирает последней. Глупая союзница инстинкта выживания.

Но Бертран не звонил.

Пардье, да. Три раза.

Кароль два раза. Мать один.

Она прослушивает сообщения: Старик в ярости, этого следовало ожидать.

Хлоя собирает остатки внутренней энергии, чтобы перезвонить матери, которая обычно встает рано. У нее такой тусклый голос, что Матильда не узнает ее.

Нет, мама, ничего страшного… Просто очень устала. Главное, чтобы с папой все было в порядке… А как Лиза?

Она вешает трубку, рука замирает в сомнении. Но желание слишком сильно. Непреодолимо. Она набирает номер Бертрана, который даже передоз снотворного не смог стереть из памяти. Автоответчик, конечно же. Он наверняка спокойно спит. Рядом с другой женщиной?

Как ни странно, Хлоя в первый раз задумывается над тем, что он мог дать ей отставку из-за соперницы.

А вдруг они сейчас занимаются любовью? Она представляет себе его руки на коже другой женщины. Внутренности снова скручивает, горячая жидкость подступает к самым губам.

Она ищет слова, следовало отрепетировать текст перед генеральным прогоном.

– Это я. Мы могли бы поговорить, ладно? Я не понимаю, почему ты ушел вот так вчера вечером. Мне… Мне плохо, понимаешь. Очень плохо. Пожалуйста, скажи, что мы можем повидаться. Мне нужно, чтобы ты объяснил. Чтобы мы вдвоем поговорили. Позвони мне… Я люблю тебя, ты же знаешь.

Она чувствует себя жалкой, слезливой. И конечно же, это не то, что он желал бы услышать.

Но Хлоя не знает, что он хочет услышать, что он желает. Чего он ждет от нее.

Потом она запирается – на ключ – в ванной, долго стоит под душем.

Отмыться от попытки самоубийства – на это нужно немало времени. Отмыться от неодолимого желания смерти. От попытки бросить Лизу. От нарушенного обещания.

В конце концов она закрывает кран. Ее движения медленны и настолько же не точны, насколько не элегантны.

Тишина никогда не казалась ей такой невыносимой.

В спальне она одевается, не обращая особого внимания на выбор костюма.

Возвращается в ванную и приступает к мучительной, но необходимой процедуре макияжа. Скорее уж обновления фасада, учитывая масштаб бедствия. Тональный крем, румяна, тени для век, тушь.

Результат удручающий. Ничто не может скрыть ту разруху, что воцарилась у нее внутри.

Это не я.

Это не могу быть я! Я не могла пожелать себе смерти.

Это он вел мою руку. Все он, он, он…

Кто?

Четверть часа спустя Хлоя садится в свой «мерседес».

Дорожный пейзаж мелькает, как нечто размытое и лишенное всякой художественной ценности.

Что она здесь делает? Вчера еще она попыталась исчезнуть. А сегодня отправляется на работу.

Однако она чувствует, как что-то меняется. Чувствует, что она возвращается. Что Хлоя Бошан восстает из пепла. Сначала в ней зажигается огонек. Потом пламя растет, пока не добирается до мозга. Километр за километром ее руки становятся все уверенней, машина набирает скорость.

Я всегда боролась. Бертран меня бросил, я перестану хныкать и верну его. Он принадлежит мне и будет снова моим. Как и пост генерального директора. Он тоже принадлежит мне.

Остается Тень.

Лучше бы она позволила мне сдохнуть. Потому что я ее уничтожу.

Всего полчаса дороги. А Хлоя, настоящая Хлоя, снова здесь.

Как если бы она почерпнула в разведанных глубинах небывалую порцию силы.

Как если бы занюхала дорожку кокса.

Меня зовут Хлоя. Хлоя Бошан. И я еще не умерла.

Пардье прибывает на работу ровно в восемь. Проходя мимо кабинета Хлои, он останавливается. Она здесь, за компьютером.

– Здравствуйте, месье.

Он идет к ней с суровым лицом.

– Рад вас видеть! – иронизирует он. – Мы вчера вас заждались. Пришлось срочно отменять ваши встречи! И ни звонка, ни объяснения… Вы полагаете, здесь загородный клуб?

– Разумеется, нет. И я прошу простить меня.

Он не желает садиться, переносит игру на свое поле.

– Пройдите ко мне кабинет, – приказывает он.

Она идет за ним, он устраивается в великолепном кресле, оставляя ее стоять.

– Слушаю вас.

Хлоя делает глубокий вдох, выдерживает его взгляд.

– Я не могу вам сказать, почему отсутствовала.

Лицо Пардье становится еще суровее. Он удивлен, что она не выложила ему одно из своих экстравагантных оправданий.

– И все же советую вам объясниться. И как можно убедительнее. Потому что я не склонен спускать такого рода поведение. Если все начнут сбегать с работы, когда им заблагорассудится… куда это нас заведет?

– Ладно… Я не пришла, потому что меня пытались убить.

Он был готов почти ко всему. От Хлои он ожидал самых невероятных измышлений. Но тут он должен признать, что ей удалось выкинуть нечто оглушительное. До такой степени, что он замолкает, глядя на нее.

Но Хлоя не намерена продолжать, предоставляя ему самому разбираться с этой неудобоваримой новостью.

– Кто пытался вас убить? – спрашивает он наконец.

– Я.

Такое ощущение, что Пардье уменьшается в размерах в своем огромном кресле. И каждый удар словно дубинкой вколачивает его все глубже.

– Но как же так, Хлоя… почему?

– Это вас не касается. Кстати, это никого не касается.

Пардье на секунду отводит глаза. Ему определенно не по себе.

– Хлоя, вы молоды, талантливы и умны. Вы же не сделаете подобную глупость?

– Теперь все улажено. Я не повторю попытку. И я бы попросила вас, чтобы этот разговор остался между нами.

Она смотрит на него невероятно жестким взглядом. Он явно под впечатлением.

– Разумеется, но… Признаться, я беспокоюсь. Вы уверены, что не хотите рассказать?

– Абсолютно.

Непреклонный тон, каменное лицо.

– И не беспокойтесь за меня, – добавляет она. – Страница перевернута. И я вернулась с того света еще сильнее, чем раньше, будьте уверены.

– Именно такое впечатление вы и производите, – довольно робко сообщает Пардье.

– Это не только впечатление… У меня много работы. С вашего позволения, я хотела бы вернуться в свой кабинет.

– Идите, – бормочет Старик.

Она разворачивается и уходит, оставив его ошарашенным в его роскошном кабинете. Она запирается в своей берлоге, раздвигает шторы.

Можешь разглядывать меня в бинокль, если у тебя от этого встает. Я не боюсь тебя.

Так или иначе, я больше ничего не боюсь.

* * *

Он мог бы нарисовать план больницы с закрытыми глазами. Все мерзкие закоулки этого заведения отпечатались в его извилинах, как на качественной кинопленке.

Он часами бродил по коридорам, и серые стены пропитались его тоской. Теперь он часть обстановки. Мимо него проходят, не замечая.

После недолгого визита к стеклянной перегородке и тихой мольбы, обращенной к Лавалю, Гомес решил все же поехать домой.

Его удивило, что снаружи уже занялся день. Что земля продолжает вращаться. Он готов был поклясться, что все замерло на месте в эту ночь кошмара.

Он потерял представление о времени.

Он все потерял.

Он прикуривает сигарету, садится в машину и какое-то время пытается припомнить, куда ехать.

Дорога мелькает все быстрее. Веки так и норовят закрыться. Ведь он не спал уже очень давно, разве что урывками по несколько минут на той проклятой скамейке.

Веки норовят закрыться. Окончательно.

Потому что он больше не может видеть, во что он сам превратился.

Вдовец. И к тому же мокрушник.

Нет, просто убийца. Это было совершено непредумышленно, господин прокурор.

Наконец он подъезжает к дому. Не имея сил искать свободное место, бросает машину во втором ряду, опускает противосолнечный козырек, на котором большими белыми буквами написано ПОЛИЦИЯ.

Вызывает лифт, потому что не способен подняться на пару этажей. Ключ поворачивается в замке, его встречает гробовая тишина, ухмыляясь в лицо. И добивает его.

Какое-то мгновение он неподвижно стоит посередине гостиной. Как среди развалин. Потом тащится в ванную, стаскивает одежду и забирается в душевую кабину.

Он не спал, не ел, не мылся.

Живой мертвец.

Горячая вода не сможет смыть все, что он натворил. Его преступление.

Пацан пока жив. По-прежнему в коме.

Ему двадцать пять лет. У него осталась одна нога и, скорее всего, лишь несколько часов жизни.

Приговорен к смерти или к существованию овоща.

Гомес бьет кулаком по кафелю. Еще раз. Все сильнее и сильнее.

Потом начинает биться о стену головой.

Вода становится красной. У его ног и в мозгу образуются водовороты.

Но это приносит облегчение. Вымотаться, поранить себя, наказать – от этого легче.

Он предпочел бы бить Башкима, разнести ему череп, размозжить ноги. Но Башким далеко. Тогда пусть будет стена. Этот кафель выбирала Софи, и он напрасно старается его разбить.

Он опускается на пол кабинки, одуревший от боли, и смотрит, как течет его кровь.

Потом ложится на кровать покойной. Скорчившись голым на матрасе. Умирая от усталости, холода, стыда.

Просто умирая.

И засыпает через несколько минут, убаюканный ее запахом, которым все еще пропитана комната.

* * *

Наступает ночь, Хлоя выходит из агентства.

С Пардье они в течение дня больше не виделись. Он забился в свой кабинет, как будто боялся встретить в коридоре монстра.

Холодного монстра, победившего смерть.

«Мерседес» выезжает с подземного паркинга. Хлоя машинально смотрит в зеркало заднего вида. Но машин так много… В которой из них сидит он?

«Вальтер» рядом, на пассажирском сиденье. Ждет своего звездного часа.

Километры и километры по автостраде. Едет на малой скорости, тормозит. Опять трогается с места. Наконец показывается съезд. Скоро это мучение закончится.

Хлоя замечает, что она выбрала направление на Кретей. Направление к комиссариату.

Да, именно так и следует поступить. Вернуться туда и убедить их.

Последняя попытка. Чтобы доказать себе, что у нее нет другого выхода, кроме как таскать повсюду пистолет в своей дорогущей модельной сумочке.

Она паркует «мерседес», прячет оружие в бардачок.

Если они ее не выслушают, пусть сами потом отвечают. Если они ее не выслушают, то сделают из нее убийцу.

* * *

Александр открывает дверь комиссариата и замирает.

Это она. Та незнакомка, встреченная на берегу Марны.

Идет прямо на него, как и в первый раз.

Он заходит, она выходит. Они чуть задевают друг друга.

На ее лице такая тоска… А в глазах столько гнева.

Она удаляется, он смотрит вслед и не может оторвать взгляда.

Потом направляется к стойке, спрашивает дежурного:

– Женщина, которая только что вышла, кто она?

– Приходила подавать жалобу. Она была у лейтенанта Дюкена, майор.

– Спасибо.

Вместо того чтобы подняться к себе на этаж, Гомес сворачивает к маленьким кабинетам, где принимают жалобы. Дюкен занят, Гомес делает ему знак. Тот извиняется и выходит к Александру в коридор.

– Как Лаваль?

– Живой, борется, – кратко отвечает Александр.

У него едва поворачивается язык, чтобы выговорить это.

– Тем лучше. Чем могу помочь, майор?

– Женщина, которая только что вышла из твоего кабинета… высокая, с длинными каштановыми волосами. Зачем она приходила?

Лейтенант возводит глаза к небу.

– Какая-то сумасшедшая, чтоб ее…

– Объясни, – велит Гомес, хмуря брови.

Лейтенант вдруг белеет.

– Вы ее знаете? – спрашивает он с опаской.

– Не бери в голову. Говори.

– Она уже второй раз приходит. Говорит, какой-то тип следит за ней повсюду, заходит к ней, когда ее нет. Мол, наблюдает за ней, когда она у себя в кабинете… ну и все прочее в том же духе. Только нет ни писем, ни анонимных телефонных звонков. И никакого взлома. Ничего. На нее не нападали, не угрожали. Думаю, у нее паранойя.

Гомес слушает, не говоря ни слова.

– В тот раз она мне даже принесла мертвую замороженную птицу! Представляете? Птицу, которую нашла на коврике у двери… Утверждает, что этот загадочный преследователь подложил ее на порог! Говорит, что он наполнил ее холодильник, когда ее не было, что отключил электричество… Говорю вам, она сумасшедшая. Жаль, такая красотка!

– Она живет одна?

Дюкен кивает.

– Ты спросил, у кого еще есть ключи от ее дома?

– Конечно! У домработницы и ее парня. Но она категорически отрицает, что они могут быть к этому причастны.

– Ты принял жалобу? – спрашивает Гомес.

Лейтенант смотрит на него с удивлением:

– Какую жалобу? У меня ничего нет, чтобы принять жалобу! Один пшик, майор! Сделал запись в журнале учета, как и в тот раз.

– Дай мне ее координаты, – велит Александр.

– Зачем?

Одного взгляда майора хватает, чтобы вопросы иссякли. Лейтенант все исполняет, прежде чем вернуться к очередному жалобщику. Гомес сует листок в карман, поднимается к себе в кабинет и закрывается там. К счастью, он не пересекся ни с одним из членов своей группы.

Прикуривает сигарету, открывает окно и ищет номер в контактах на своем мобильнике. Старый друг, который работает в комиссариате Сарселя, в семнадцати километрах от Парижа. Тоже майор.

Он не задает Александру ритуального вопроса: Как Лаваль? Хотя он, естественно, в курсе. Но у него хватает такта не говорить об этом.

После обмена банальностями Гомес переходит к делу:

– Ты мне как-то рассказывал одну историю, про девицу, которая уж не знаю сколько раз приходила подавать жалобу…

– Уточни?

– Девица, которая каждые два-три дня являлась в комиссариат и жаловалась, что ее изводит какой-то тип. Что он заходит к ней, когда она спит, переставляет вещи в ее квартире…

– А, ну да, припоминаю! Но это же когда было! Как минимум… год назад, верно?

– Примерно, – подтверждает Гомес. – И что с ней стало, с твоей клиенткой?

– Представления не имею, старина! Она неделями компостировала нам яйца, а потом исчезла, и мы ее больше видели.

– Можешь передать мне журналы записей и жалобы? Хочу кое-что проверить. Возможно, есть связь с другим делом.

– Ладно, я все тебе подготовлю. Заедешь завтра?

– Заеду, – обещает Александр. – Спасибо, дружище.

– Не за что. Как дела у Софи?

Гомес сжимает зубы. Когда он отвечает, у него чувство, будто он выплевывает свое сердце.

– Она умерла.

* * *

Хлоя не отводит взгляда от входа в дом. Так, что в глазах начинает рябить.

Она звонила в квартиру к Бертрану, он не ответил. Поэтому она ждет, пока он вернется.

И будет ждать всю ночь, если потребуется.

Она снова думает о копе, который упорно считает ее ненормальной и открыто насмехался над ней. Решительно, она может рассчитывать только на себя.

Силуэт приближается по тротуару. Несмотря на сумерки, Хлоя сразу узнает Бертрана. Сердце в груди делает мертвую петлю.

Едва он проходит мимо «мерседеса», Хлоя выбирается наружу. Пускается бежать, перехватывает его, пока он не исчез в доме.

– Бертран!

Он оборачивается, положив ладонь на ручку двери. Она держится на разумном расстоянии. Не бросаться на него, не умолять, не плакать. Не пугать его.

– Добрый вечер. Ты получил мое сообщение?

– Да.

Он не станет упрощать ей задачу, это очевидно.

– Я могу с тобой поговорить?

Он отвечает не сразу, холодно ее разглядывая.

– Я собирался зайти домой только ненадолго, – говорит он наконец. – И должен двигаться дальше, мне жаль.

– Удели мне несколько минут, пожалуйста.

Она не добавила дрожи в голос, лишь немного теплоты.

– Ладно, – соглашается он. – Заходи.

Она идет следом, они пересекают большой вестибюль, поднимаются на четвертый этаж. Чужак, которого ей хочется обнять, поцеловать, потрогать.

Он открывает дверь своей двухэтажной квартиры и пропускает ее вперед.

– Хочешь выпить?.. Виски?

– Нет. Лучше что-нибудь не такое крепкое.

Он идет в кухню за бутылкой вина.

– Садись, – предлагает он.

Хлоя устраивается на софе. На самом краешке, как если бы боялась побеспокоить. Все идет лучше, чем она предполагала.

Бертран открывает бутылку «Сент-Эмильона», наливает в два стакана на журнальном столике.

– Слушаю тебя.

– Я хотела бы понять, что происходит, – просто говорит она.

Он садится в кресло напротив нее, подносит стакан к губам.

– Все просто… Я решил уйти от тебя.

– Ни с того ни с сего?

Он пожимает плечами с непринужденностью, которая ранит Хлою.

– Нет, – признается он. – Если быть честным, я уже некоторое время об этом подумывал.

Она опускает глаза:

– Все из-за этой истории, да? Из-за всего, что я тебе рассказывала о типе, который повсюду меня преследует…

– Отчасти да, твоя паранойя начала здорово действовать мне на нервы.

– У меня нет паранойи. Кстати, могу тебе это доказать.

Она достает из сумочки чехол с банковской картой.

– Видишь этот чек? – говорит она. – Это от тех покупок в «Казино»… Помнишь?

Бертран кивает.

– Так вот, я сегодня проверила свой счет в Интернете и заметила, что деньги за эту покупку так и не были сняты. Что вполне логично, поскольку номер, указанный на чеке, не совпадает с моей картой! – добавляет она с ноткой триумфа.

Бертран нехотя соглашается бросить взгляд на пресловутый чек.

– Посмотри на цифры после звездочек, – настаивает Хлоя.

– Девять два четыре девять, – щурясь, читает Бертран.

– А номер моей карты заканчивается на восемь два два один!

– Ну и что?

– Как это, ну и что? Значит, это не я делала покупки в тот день. Это не я забила свой холодильник. Кто-то засунул чек в чехол, чтобы все поверили, будто я схожу с ума!

– Это не объясняет, как продукты попали к тебе на кухню, – подчеркивает Бертран, бросая клочок бумаги на журнальный столик. – Все это слишком притянуто за уши. Возможно, ты взяла чужой чек, который лежал рядом с кассой. Такое иногда случается…

Она поражена. Он ей по-прежнему не верит, хотя она представила доказательство. Доказательство, которое лейтенант в Кретее тоже посчитал не стоящим внимания.

У Хлои такое чувство, будто она попала в ледяной дворец, в зеркальный лабиринт. Стоит ей подумать, что нашелся выход, как она снова натыкается на невидимые препятствия.

Невидимые, как Тень.

– Что тебе еще нужно, чтобы убедиться? – лепечет она.

Бертран опять пожимает плечами.

– Ладно, не важно, – говорит она. – Я готова никогда больше не вспоминать эту историю и разобраться с ней сама.

– Это ничего не меняет. Все кончено, Хлоя. Кончено. Ты понимаешь, что это означает?

Ее рука сжимается на стакане. Она борется с собой, чтобы не заплакать. Чтобы не броситься к его ногам и не начать умолять. Или не выцарапать ему глаза.

Она в растерянности.

– Я думала, мы любим друг друга, – говорит она.

На лице Бертрана появляется чуть заметная усмешка. Но Хлоя улавливает ее четко и ясно.

– Во всяком случае, я тебя никогда не любил.

Нож снова погрузился в ее внутренности. А сейчас Бертран провернет его в ране, она знает.

– Я провел с тобой приятные моменты, что правда, то правда. И ни о чем не жалею, совсем наоборот. Но все имеет конец. И между нами все кончено. Я перевернул страницу.

– Поверить не могу! – говорит Хлоя чуть громче, чем нужно.

– Однако придется.

Ее губы начинают дрожать, она чувствует, как волна подкатывает к глазам.

Отчаянная борьба, чтобы не заплакать.

– Но я люблю тебя!

Он вздыхает, приканчивает свой стакан.

– Я не хотел причинять тебе страдания, – заверяет он в ответ. – Не думаю, что ты меня любишь. Тебе больно, потому что решение о разрыве принял я. А ты не привыкла, чтобы тебя бросали.

– Это не так!

– Нет, Хлоя. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь…

Он встает, давая понять, что говорить больше не о чем.

– Я пыталась покончить с собой, когда ты ушел.

Последний патрон. Что угодно, лишь бы он дрогнул. От стыда она умрет потом.

– Перестань нести чепуху, Хлоя. Вид у тебя вполне живой…

Она бросает на него взгляд, где гнев смешивается с отчаянием.

– Ты сожалеешь, что я выжила?

– А теперь уходи. Я не желаю больше это слушать.

– Я попыталась убить себя, – повторяет она. – Потому что ты меня оставил.

Он кладет руки ей на плечи. Прикосновение прожигает ее насквозь.

– Ну что ж, ты была не права, что попыталась, – говорит он. – Я того не стою, уверяю тебя. А сейчас возвращайся домой и забудь меня. Договорились?

Глава 31

У Маяра похоронная физиономия. А ведь Пацан пока жив.

Александр, сидя напротив, терпеливо ждет, пока тот все выложит.

– Алекс, я знаю, как для тебя важна работа. И я знаю, что ты сейчас переживаешь, но…

– Нет, ты не знаешь, – поправляет его майор.

– Ладно, скажем, я могу себе представить, что тебе пришлось пережить после смерти Софи. И пусть эта работа – все, что у тебя осталось, я думаю, что ты должен сделать перерыв.

– Ты думаешь?

– Я приказываю тебе сделать перерыв, – уточняет дивизионный. – Учитывая твой послужной список, Генеральная инспекция хочет допросить Лаваля, прежде чем принимать какое-либо решение. При условии, разумеется, что мальчик придет в себя. На что мы все надеемся.

– Я ведь им все рассказал, – доверительно сообщает Александр. – Когда они приезжали в больницу, я сделал полное признание. Классическая mea culpa![962] Что им еще надо?

– Версию Лаваля. А пока решено отправить тебя проветриться. Я подготовил тебе отпускную ведомость, сейчас подпишешь. А если потребуется, продлишь по больничному.

– Понимаю. Почему бы просто меня не отстранить? Было бы логичнее.

– Не имею намерения увольнять своего лучшего копа. Ты просто должен отдохнуть и постараться переварить все, что на тебя свалилось. Вийяр займется текучкой, пока тебя не будет.

– Отлично, я вижу, ты все предусмотрел.

Гомес подписывает листок, бросает ручку и направляется к выходу. Маяр вскакивает:

– Алекс! Послушай… У меня нет выбора. Я всегда тебя поддерживал, но тут я не вижу иного решения. Это лучшее, что я мог придумать на сегодняшний день. Я уверен, что ты вернешься к нам.

Алекс громко хлопает дверью, дивизионный падает обратно в кресло.

* * *

Возвращайся домой и забудь меня.

Конечно. Это же так просто. Так легко. Так подло.

Стрелка спидометра «мерседеса» не переваливает за тридцать километров в час. Трудно различить дорогу сквозь пелену слез.

Я никогда не любил тебя. Я перевернул страницу.

Хук слева, апперкот справа.

Хлоя думала, что еще остался шанс. Что все еще возможно и она победит.

Теперь она уверена, что все потеряно. Но так и не понимает почему.

В этом нет никакого смысла.

Бертран не пожелал ее слушать. Копы тоже.

Полное одиночество, глухая изоляция.

Она падает на диван и покорно ждет новой истерики. Глаза смотрят в пустоту, сердце замерло.

Я никогда тебя не любил. Слова отдаются в голове странным звоном, словно черепная коробка пуста. Хотя у нее ощущение, что она, наоборот, переполнена.

– Скотина! Сволочь…

Но от оскорблений ей не становится легче. Она встает, ноги едва не подгибаются. Открывает дверцы бара, оглядывает бутылки как набор возможностей.

Опустошить их все? Нет, я не буду начинать все сначала…

Умереть ради него. Чтобы доказать. Что я-то его любила. И что по-прежнему люблю.

Смешно. Ему плевать с высокой колокольни. Кстати, а действительно ли я его люблю?

Тебе больно, потому что решение о разрыве принял я…

Она наугад достает бутылку. Колесо неудачи указало на джин. Это наверняка ее отключит. Она наполняет стакан доверху, колеблется и выпивает до дна.

Что за пытку, что за муку она себе устроила. Ее рука цепляется за ореховый комод; взгляд останавливается на фотографиях, которые висят на стене.

Отец и она. Мать, отец и Жюльета. Лиза, прямо перед тем, как…

Хлоя хмурится. Это не алкоголь. Не так быстро!

Она берет последний снимок, медленно подносит к глазам.

Это не Лиза, на фотографии.

Это больше не Лиза. Это чудовищный труп с зияющими дырами вместо глаз и гниющей плотью, отслаивающейся кусками от костей черепа. И гнусный оскал.

Хлоя отбрасывает рамку со снимком, как будто она обожгла ей пальцы, и начинает кричать.

* * *

Хрупкий челнок опасно приближается к порогам. Он вертится вокруг собственной оси, все сильнее и сильнее раскачиваясь. Хлоя больше не чувствует себя в постели. Скорее в лодке, которая рискует разбиться в бурном течении. Ее руки хватаются за простыни, глаза пытаются сконцентрироваться на люстре, подвешенной к потолку, которая кружится и клонится в воображаемой буре.

Бутылка джина пуста. Брошена в море, без всякого послания внутри.

А что она могла бы написать?

Спасите. На помощь. Я больше не знаю, куда плыву. Я не узнаю себя.

Хлоя слышит странные звуки. Хихиканье, повторяющееся до бесконечности, душераздирающие крики. Заполняющие ее бедную голову.

И звук ее изнемогающего сердца тоже. Которое несется во весь дух и не может нащупать тормоза.

Нужно принять утренние пилюли. Хотя еще вечер.

И быстрее, пока ее движок не лопнул, как перезрелый плод.

Она пытается встать и падает на пол. Не чувствует никакой боли, на четвереньках движется по темному коридору. Добравшись до кухни, выпрямляется и достает коробку с таблетками. Две вместо одной, для надежности.

По дороге обратно в гостиную она держится за стену. Может, надо выпить больше, чтобы забыться? Забыть, что ее бросили, как кусок дерьма. Забыть, что она мишень.

Она берет с дивана пистолет, размахивает им перед собой. Теперь она снова стоит на ногах, отчасти чудом, и начинает смеяться. Жуткий смех, пришедший из ниоткуда.

– Думаешь, ты меня напугал? Покажись, трус паршивый! Выходи на бой! Ну же, выходи!.. Где ты? Я знаю, что ты там!

Она перестает смеяться, слушает издевающуюся над ней тишину.

Ей чудится шум за спиной, она разворачивается и нажимает на спуск. Отдача заставляет ее потерять неустойчивое равновесие, ее отбрасывает назад.

Голова жестко бьется об пол, зрение затуманивается, все вокруг двоится.

Она лежит посреди ковра, на спине, раскинув руки крестом.

Следующие минуты ужасны. Ощущение агонии, предваряющей смерть. Ощущение, что ее тело четвертовано, искромсано, искрошено.

Потом напряжение медленно спадает. Разноцветные бабочки заполняют чистое небо. На ее губах появляется улыбка. Ей хорошо. До странности хорошо. Она близка к экстазу. Ее снова одолевает смех.

– Не придешь, да? Ты слишком меня боишься!

Она медленно переворачивается, оказываясь снова в лодке, которую несет течением. Только она больше не боится ни порогов, ни подводных камней, ни даже Тени.

Вообще больше ничего не боится.

– Меня зовут…

Она только что забыла свое имя.

* * *

Когда она открывает глаза, вокруг темная ночь. Хлоя не знает, где она.

Ее пальцы ощупывают ковер, она понимает, что не в кровати. Лежит, вытянувшись на спине, вроде бы на полу. Голова погружена во что-то мягкое и нежное.

Она с радостью опять закрыла бы веки. Но чувствует себя в опасности.

С трудом садится, на мгновение застывает неподвижно. Мощное головокружение, ощущение, что она проглотила горящее полено и ее били молотком по голове.

Она тихо стонет, осторожно поднимается на ноги. К мигрени добавляется тошнота.

Протягивает вперед руку, исследуя пустоту. Ступая вслепую, она в конце концов натыкается на стену и идет вдоль нее. Пальцы нащупывают выключатель, вспыхивает свет. Слепящий и болезненный.

Когда ей удается открыть глаза, Хлоя с облегчением обнаруживает, что она у себя в гостиной. Она лежала на ковре, рядом с журнальным столиком. Голова на подушке.

На ее подушке.

Тошнота усиливается, желудок подступает к горлу. Она кидается в туалет, снова падает на колени. Ниже опуститься невозможно. Вусмерть пьяную, ее рвет отчаянием.

Как она попала сюда?

Вспоминает мерзкий ход событий. Комиссариат, Бертран, бутылка джина, оскверненное лицо Лизы… бешено стучащее сердце, пилюли… Это странное наслаждение… Ощущение полноты жизни… А потом ничего.

Снова встав на ноги, Хлоя нетвердой походкой идет на кухню и делает себе кофе. Настенные часы показывают три часа ночи. Сколько времени она провела без сознания? Как минимум шесть часов.

Она жадно заглатывает большую чашку арабики, мысли постепенно проясняются. Она наливает вторую чашку, уходит в гостиную. Там поднимает рамку с фотографией Лизы. Сквозь разбитое стекло видит детскую улыбку младшей сестры. Ее сияющее личико. Жуткое мертвое лицо исчезло.

– Черт, – бормочет она. – Я же ее видела…

Она кладет рамку на комод, не сводя с нее глаз, подстерегая превращение, которое так и не происходит.

Поворачивает голову, смотрит на дыру в стене. Там, куда попала пуля из «вальтера». Потом глаза опускаются на подушку, на которой несколько часов покоился ее затылок. Она пытается сосредоточиться, чтобы с точностью восстановить моменты, предшествовавшие потере сознания.

– Я была в спальне, на кровати. Я встала и упала. На четвереньках доползла до кухни…

На четвереньках, да. Она это точно помнит.

– Я не могла тащить за собой подушку, передвигаясь на четвереньках.

Хлоя кидается к входной двери, видит, что та не заперта на ключ. Поворачивает защелку, обессиленно прислоняется спиной к стене.

Он был здесь. Опять.

Он всегда будет здесь.

Я играю с тобой, как кошка с добычей. Знаешь, перед тем, как ее сожрать…

Ладно, мой ангел, признаюсь: я смухлевал с правилами игры. Чтобы ты не слишком быстро бросила партию, которую мы начали.

Я даю тебе возможность сопротивляться, находить силы для сражения, снова и снова.

Я увлекаю тебя в пучину и возношу к вершинам.

Я бужу тебя и усыпляю.

Все, чтобы выбить тебя из колеи, запутать.

Чтобы продлить твои мучения и мое удовольствие.

Ты такая трогательная марионетка, подчиняющаяся малейшему моему приказу!

Я вокруг тебя, рядом с тобой.

Я в глубине твоих мыслей и за кулисами каждого поступка.

Я в каждом решении, которое ты, как тебе кажется, принимаешь.

Я в твоей голове и в твоих венах, мой ангел…

Глава 32

Правило номер один: никогда больше не пить, всегда сохранять контроль.

Правило номер два: никогда больше не забывать запереть дверь, когда возвращаюсь.

Правило номер три: никогда больше не расставаться с пистолетом. Держать его при себе днем и ночью.

Правило номер четыре: стрелять без предупреждения. Стрелять, чтобы убить.

Хлоя раз за разом заводит про себя эту длинную литанию. Золотые правила того, кто, как она, превратился в добычу. Следовать неукоснительно, если не хочешь закончить на столе у судебного патологоанатома.

Он или я. Выбор ясен.

Вот только она продолжает сомневаться, что загадочный хищник желает ее смерти.

Ему представлялось столько случаев меня прикончить… Я уже давно была бы на том свете.

Он хочет чего-то другого. Но чего? Куда он ведет?

Или он просто тянет время…

Хлоя вздрагивает; выпивает чашку зеленого чая, на время забыв про кофе. Тахикардия больше не дает ей ни малейшей передышки. Наверняка ее сердце слишком уязвимо, чтобы выдержать такое напряжение. И уже устало.

Она смотрит на часы, понимает, что пора отправляться на работу.

Новый день начинается и может стать последним.

* * *

Александр прикладывает ладонь к стеклянной перегородке. По другую сторону Лаваль продолжает вести борьбу за выживание.

Его последний день, возможно. Сердце может остановиться в любую секунду.

Майор всматривается в него долгие минуты, почти забывая дышать.

Он совсем не спал и в эту ночь тоже. Хотя он провел ее в своей постели, вернее, в постели Софи, покинув пластиковую скамью в коридоре больницы.

Медсестра, новенькая, просит его покинуть служебное помещение, Гомес подчиняется. Толкает дверь, идет по длинному тихому коридору. Свинцовые ноги, адская мигрень.

Едва выйдя наружу, закуривает сигарету, садится в машину и ставит мигалку на крышу. Ему предстоит долгая дорога до Сарселя, и не хочется терять время в утренних пробках.

Бесконечные минуты бездействия, когда его сознание опасно заигрывает с безднами столь же мрачными, сколь и глубокими.

Он предпочитает думать о той незнакомке, которая напоминает Софи.

Он предпочитает думать, что нужен ей. Что еще может быть полезен хоть кому-то.

* * *

– Я пила кофе с Хлоей сегодня после обеда.

– И как дела у нашей дорогой Хлои? – интересуется Квентин.

Кончиками пальцев Кароль рисует воображаемые фигуры на безволосом торсе своего любовника. Сердечки, будто ей снова четырнадцать лет.

Они встретились у нее около пяти часов вечера, для короткой, но сладострастной тайной любви.

– Плохи у нее дела, – признается Кароль. – Все хуже и хуже… Если честно, она меня пугает.

– До такой степени?

– Она по-прежнему убеждена, что какой-то тип повсюду преследует ее, что он приходит к ней в дом, когда ее нет и даже когда она спит…

– А вдруг это правда! – предполагает Квентин. – Почему ты ей не веришь?

– Мне пришлось бы объяснять тебе с кучей подробностей, но в ее истории ничего не сходится, поверь! Ты можешь представить себе типа, который проникает к ней, не взломав дверь, и забивает продуктами ее холодильник?

Квентин хохочет, у Кароль хватает деликатности, чтобы не последовать его примеру.

– Конечно, если так на это посмотреть, звучит как чистый бред! Но зачем ей врать?

– Я не думаю, что она врет. Я думаю, что, к несчастью, она уверена, что это правда.

– Черт… Острая паранойя?

– На мой взгляд, очень похоже.

– Постой, параноиком в одночасье не становятся!

– Она всегда немного такой была, – заверяет Кароль. – Вечно повсюду видела заговоры, никому не доверяла…

– Не доверять людям не значит быть параноиком, – напоминает медбрат.

– Я знаю, кто такой параноик, – защищается Кароль. – И уверяю тебя, это как раз ее случай. Так или иначе, меня это тревожит. Она совершенно слетела с катушек… И еще, вдобавок ко всему прочему, ее бросил Бертран.

– Ай…

Квентин целует Кароль в плечо, потом встает.

– Ты уже уходишь?

Он отвечает на ее расстроенный взгляд улыбкой, в которой есть что-то беззастенчивое.

– Я с удовольствием остался бы подольше, но через час мне заступать на дежурство.

Он собирает свою одежду и направляется в ванную. Кароль идет за ним, продолжая разговаривать, пока он принимает душ.

– Как ты думаешь, чем я могу ей помочь? – спрашивает она.

– А? Я ничего не слышу!

Кароль повторяет вопрос, заодно позволяя своим глазам еще немного полюбоваться этим телом, от которого она с каждым днем зависит все больше и больше.

– Ей нужно проконсультироваться у психиатра, – отвечает Квентин. – У хорошего, желательно. Я могу порекомендовать тебе одного, если хочешь. Но самым трудным будет убедить ее к нему обратиться. Если она не осознает своей проблемы, она откажется.

Квентин вылезает из душевой кабины, Кароль протягивает ему полотенце.

– Спасибо… Она же твоя лучшая подруга, ты наверняка сумеешь ее уговорить, верно?

– Я уже пробовала, но ее с места не сдвинешь. Я даже уверена, что Бертран потому ее и бросил.

– Возможно. Не исключено, что он испугался.

Он обнимает Кароль, целует ее в шею. Та закрывает глаза, мечтая о продолжении.

– А ты меня не оставишь, да? – шепчет она.

– Никогда… А теперь мне действительно пора. Мои милашки-больные ждут меня!

– Как им повезло!

Он недоуменно смотрит на нее:

– Повезло? Быть запертыми в психиатрической лечебнице?

– Оставаться с тобой целую ночь…

* * *

Будет ли он там?

В тени, конечно же. Подстерегая малейшее ее движение.

Хлоя мечтала о прямом столкновении. Как бы ей хотелось, чтобы охотник показался. Пусть даже финальная дуэль неизбежно станет для нее фатальной.

Это желание сильнее, чем страх сойтись с ним лицом к лицу или не пережить этой встречи.

Она больше не может выносить, что он следит за ней исподтишка, укрывшись в темноте. Она хочет взглянуть ему в глаза. Наконец-то сразиться.

Враг из плоти и крови, имеющий лицо, кожу. Голос и запах.

Хотя она ни разу по-настоящему его не видела, теперь они близко знакомы. До ужаса близко. Странные связи, которые устанавливаются между жертвой и палачом.

Хлоя глушит мотор и берет «вальтер». Прежде чем выйти из машины, убирает его в сумочку. Фонарь по-прежнему не горит, улица погружена в тревожную полутьму.

Отныне все стало тревожным. Любая частица мрака, день, занимающийся над неизвестностью, самый незначительный шум… Таковы будни жертвы. Быть прежде всего мишенью и только потом личностью. И задавать себе леденящий вопрос среди многих прочих: как он меня убьет? Медленно? Быстро?

Бесконечная агония или мгновенная смерть?

Судя по всему, он предпочитает действовать не спеша. Что заставляет предполагать худшее…

Хлое не терпится оказаться в доме. Она оглядывает сад, опускает руку в сумочку. Ее пальцы касаются металлической рукояти. Это успокаивает.

Медленно идет к крыльцу. Несмотря на влажный холод, у нее чувство, будто она горит изнутри. Она впрыснула себе дозу мужества. Даже если он приходил, пока ее не было, то уже ушел. Давно испарился.

Но, едва поставив ногу на первую ступеньку, она видит его.

Какую-то долю секунды она задается вопросом, действительно ли он здесь или у нее видения.

Незнакомец, сидящий на каменном парапете у двери, встает. Он огромный, одет во все черное.

– Добрый вечер, – говорит он глухим голосом.

Глава 33

У Хлои чувство, будто она получила удар кулаком в живот, дыхание прерывается.

Как она ждала и боялась этого момента.

Она едва различает его лицо. Но в слабом свете видны его глаза. Ужасающие.

Правило номер четыре: стрелять без предупреждения. Стрелять, чтобы убить.

Мужчина делает шаг со ступеньки, Хлоя выставляет перед собой «вальтер».

Он тут же застывает.

– Успокойтесь!.. Меня зовут Александр Гомес, я офицер полиции. Немедленно опустите оружие.

Говоря это, он делает легкое движение рукой, чтобы достать что-то из куртки. У Хлои в голове взрывается ослепительная вспышка.

Стрелять без предупреждения. Стрелять, чтобы убить.

Он или я.

Она нажимает на спуск. Но ничего не происходит.

Гомес сбегает со ступенек и отбирает у нее оружие – Хлоя не успевает понять, каким образом.

– Вы что, сдурели?! – орет он. – Я же сказал вам, что я из полиции!

Он засовывает пистолет за ремень джинсов, сует ей под нос свое полицейское удостоверение. Хлоя видит три полосы. Триколор.

Три цвета.

Синий, белый, красный.

Три слова.

Арест, суд, тюрьма.

Она только что попыталась прикончить копа и сейчас точно потеряет сознание.

– Я ждал вас, – продолжает Александр, убирая свою карточку во внутренний карман куртки. – А поскольку ворот не было, я позволил себе войти.

Хлоя продолжает молчать, совершенно остолбенев.

Я чуть не убила полицейского. Я достала при нем оружие. Мне конец.

– Я хотел бы с вами поговорить, – добавляет майор. – Мы можем пройти в дом?

Поскольку она никак не реагирует, он берет ее за руку и подводит к входной двери.

– Откройте, пожалуйста.

Он забирает у нее из рук ключи и решительно подталкивает ее внутрь. Когда дверь захлопывается у них за спиной, Хлоя вздрагивает. Ладонь опять смыкается на ее руке, Гомес ведет ее в гостиную, нащупывает выключатель и силой усаживает на диван. Она напоминает безвольную восковую куклу.

Все еще в шоке.

Александр открывает разные дверцы, пока не находит нужную – дверцу бара. Берет стакан, наливает на два пальца «Отар 1795»[963].

– Выпейте, думаю, вам необходимо взбодриться.

Она послушно пьет, по телу проходит волна жара.

Гомес кладет «вальтер» на журнальный столик, устраивается в кресле напротив.

– Ну как, получше? Вам хоть не станет дурно?

– Я чуть вас не убила, – слабо лепечет Хлоя.

– Вот уж вряд ли, – отвечает коп с насмешливой улыбкой. – Прежде чем стрелять, следует взвести курок. К счастью для меня, вы не умеете пользоваться оружием.

Его улыбка исчезает так же быстро, как появилась. Он слегка наклоняется вперед, словно желая вбить каждое слово ей в череп.

– Иначе я был бы мертв.

– Я знаю, что следует взвести курок. Я просто забыла, запаниковала… Вы хотите меня арестовать?

Он пожимает плечами, разглядывая ее дом.

– А почему бы и нет, – непринужденно замечает он. – У меня есть за что закатать вас за решетку на неопределенный срок.

Хлоя опять едва не лишается чувств. При одной только мысли, что может оказаться в тюрьме.

– Я подумала, что это… он.

– Не сомневаюсь. Именно о нем я и пришел с вами поговорить.

Он снова смотрит на нее своими сумасшедшими глазами. Похожими на мощные челюсти, готовые ее разорвать.

– Мне очень жаль, что я вас напугал, мадемуазель. Это не входило в мои намерения.

Быстрыми и точными движениями он разряжает «вальтер», высыпает боеприпасы себе в карман.

– Другие есть?.. Другие обоймы еще есть?

Хлоя на секунду заколебалась.

– Нет, – заверяет она. – Это старое оружие, оставалась только одна обойма.

Он настаивает, не сводя с нее глаз.

– Знаете, я ведь могу и дом обыскать. Так что лучше сказать мне правду.

Его голос сочится угрозой, пламя продолжает сжигать Хлою изнутри. Однако она уперлась и стоит на своем. Раз уж она так влипла… Покушение на жизнь копа.

– Я говорю вам правду.

– Ладно, – уступает Александр, усаживаясь поглубже в кресло. – Расскажите мне все, с самого начала. Я прочитал обе записи в журнале, теперь мне нужны подробности.

– Вы заинтересовались моим делом? – удивляется она.

– А почему, по-вашему, я здесь? – парирует Александр, выдавая еще одну из своих знаменитых сардонических улыбок. – Чтобы выпить аперитив?

– Но тот коп… полицейский…

– Можете говорить коп, это не оскорбление, – соглашается Александр.

– Полицейский, который принял меня, сказал, что не может открыть дело.

– Это мне решать. Так что расскажите, ладно?

Хлоя кивает, отпивает еще один глоток коньяка, чтобы набраться мужества. Этот тип производит сильное впечатление. Его взгляд настолько выбивает из колеи, что ей не удается смотреть прямо на него. Поэтому она опускает глаза. Слова никак не приходят, ее собеседник словно выточен из камня. Не позволяет себе ни малейшего признака нетерпения.

– Как это началось? В какой момент? – спрашивает он, подбадривая ее.

– Однажды вечером он пошел за мной на улице…

Она уносится мыслями в недавнее прошлое, погружаясь в тяжелые воспоминания. И с этого момента говорит не останавливаясь. Время от времени поднимает голову и тут же снова ее опускает.

Недели снедающей тревоги, пожирающего страха. Она не упускает ни одной детали, даже разрыва с Бертраном. Даже попытки самоубийства.

Полное впечатление, что она читает монолог у крепостной стены. Но она чувствует, что он ее слушает. Пусть он не делает никаких записей, но фиксирует каждое ее слово, каждый жест.

Наконец долгая исповедь заканчивается. Последовавшее молчание длится долгие минуты. И становится тягостным.

– Вы сумасшедшая? – внезапно спрашивает Гомес.

Хлоя поднимает голову:

– Простите?

– Я спрашиваю, сумасшедшая ли вы, – спокойно повторяет Александр.

Он видит, как лицо молодой женщины меняется, становясь невероятно жестким. Силы возвращаются к ней с чудесной быстротой.

– Вы мне не верите, да? Вы думаете, я просто спятила?

– Не отклоняйтесь от темы. Ограничьтесь ответом на мой вопрос, прошу вас.

Она готова взорваться. И выставить его manu militari[964] из своего дома.

– Нет, я не сумасшедшая! – кричит она, вскакивая с дивана.

Она принимается расхаживать взад-вперед, чувствуя на коже его взгляд. И на душе.

– Я вовсе не чокнутая, черт! Этот тип действительно существует! И я по горло сыта копами, с которыми только время теряю, потому что они не способны понять, что я в опасности!

Она ждет ответной реплики, но впустую – Гомес невозмутим.

– Этот тип хочет меня прикончить, вы слышите? – чеканит Хлоя. – Он хочет убить меня или еще того хуже!

В ответ по-прежнему тишина. Тогда Хлоя дает волю гневу:

– Вы все просто сборище никчемных недоумков!.. Убирайтесь отсюда!

Он не сдвинулся ни на миллиметр, продолжая внимательно следить за каждым ее движением.

Гнев Хлои спадает сам собой, она снова усаживается напротив копа.

– Я уже ничего не понимаю, – тихо говорит она. – В конце концов, не исключено, что я действительно спятила…

Новая улыбка Гомеса. Но на этот раз без всякой иронии. Настоящая улыбка.

– Я вам верю, – говорит он. – Думаю, этот тип существует и желает вам зла.

Она в изумлении смотрит на него, пытаясь понять, что за игру он ведет.

– Зачем тогда вы спрашивали, не сумасшедшая ли я?

– Чтобы узнать, так это или нет. Но сам факт, что вы не исключаете возможность того, что вам все привиделось, доказывает, что вы в своем уме. Ну, насколько это вообще бывает.

Она делает легкое движение головой, выдающее ее раздражение, – Гомес находит его до чертиков сексуальным.

– У вас странные методы!

– Ладно, я должен задать вам несколько вопросов.

– Давайте… Хотите выпить?

– С удовольствием, – отвечает Александр.

Хлоя направляется к бару, он по-прежнему не отрывает от нее глаз. Будто глубоко зондируя ее. Она до странности напоминает Софи, оставаясь совершенно иной.

– Что вам больше по вкусу?

– Виски. Без льда.

– Я думала, что копы никогда не пьют при исполнении.

– И что у кур есть зубы?

Пока она ему наливает, он закуривает, даже не спросив разрешения. Хлоя ставит перед ним пепельницу и стакан с односолодовым виски.

– Спасибо, мадемуазель Бошан.

Она опять устраивается напротив, пытается выдержать его взгляд. Поразительно, насколько это трудно.

– У кого были ключи с того момента, как вы поменяли замки?

– У Фабьены, моей домработницы. И у Бертрана, моего бывшего.

– Вы что, дарите свои ключи на дни рождения?

Задетая за живое, Хлоя мгновенно парирует:

– С домработницей мне кажется вполне логичным…

– Допустим. А ваш бывший?

– Ну, чтобы он чувствовал себя здесь как дома.

– И вы не забрали ключи, когда он вас бросил? – удивляется Александр.

Бросил… Ранящее слово. У этого мужлана ни грана такта. Хотя Хлоя поняла, что он достаточно тонок.

– Нет, – признается она. – Я думала, мы снова будем вместе.

– Хм… Интересно, что он сам не предложил их вернуть.

– Он здесь ни при чем.

– Правда? Откуда такая уверенность?

Она не находит ответа, убедительного с точки зрения копа.

– Я знаю, и все.

– Ничего вы не знаете, Хлоя. Но вы из тех, кто считает, будто знает все.

Такими темпами он сейчас снова выведет ее из себя. Пока она худо-бедно сдерживается. Раздираемая противоречивыми желаниями – укусить или укрыться в его объятиях.

Этот человек ее спаситель, она уверена.

– Я должна забрать ключи, да?

– Слишком поздно. У него было время сделать дубликат. Придется снова поменять замки и больше не раздавать ключи налево и направо… Другими словами, не давать их вообще никому.

– Но домработнице я должна…

– Никому, понятно? Придумайте что-нибудь.

– Хорошо, – уступает Хлоя, уже прикидывая в уме нечто прямо обратное.

Как заставить понять этого упертого копа, что Фабьена не обладает даром проходить сквозь двери и совершенно исключено, чтобы она хоть пальцем шевельнула вечером или в выходные?

– Я опрошу соседей, – продолжает Александр.

– Это обязательно? – спрашивает молодая женщина.

– Я должен знать, не видели ли они, как кто-то заходил к вам в ваше отсутствие.

– А вы снимете отпечатки пальцев? Он наверняка здесь все трогал.

– На мой взгляд, этот тип похож на кого угодно, только не на идиота. Так что вряд ли он оставил визитную карточку.

– Но…

– Перчатки не для собак придуманы, – обрывает ее майор. – Зачем терять время.

Гомес прикуривает новую сигарету. Хлоя удерживается от того, чтобы открыть окно.

– Дайте мне чек от кредитной карты, от тех покупок.

– У меня его больше нет. Я достала его из сумочки, когда была у Бертрана, чтобы показать ему. И забыла там.

– Попросите, чтобы он вам его вернул, мне это может оказаться полезным… А теперь расскажите немного о вашем бывшем. Бывшем муже, я имею в виду.

Он чувствует, что даже простое упоминание об этом человеке ей глубоко неприятно. И его это устраивает. Ему хочется сбить с нее спесь, чтобы она слезла со своего пьедестала.

– Мы прожили вместе семь лет, из них пять были женаты. Он… Мы…

– Не спешите, – говорит Гомес.

Она делает глубокий вдох.

– Вначале все было чудесно. Но быстро испортилось. Он… у него начались неприятности на работе и… он начал пить.

Она замолкает, делает еще глоток коньяка.

– Мне трудно об этом говорить, – признается она.

– Я помогу вам, – предлагает Александр. – Он начал поддавать и, когда перебирал, становился грубым. Неконтролируемые жесты, угрозы… Дошло до пощечины. Вы прощали его, много раз… наверное, он даже раскаивался, клялся, что никогда больше не будет. Только всякий раз начинал по новой. Все более и более жестоко. Пока вы не оказались в больнице.

– Откуда вы все это знаете? Вы нашли мою жалобу?

Он снова улыбается, довольный произведенным эффектом.

– Нет. Но саму историю я знаю наизусть. Классический случай! Сколько времени в больнице?

– Месяц. У меня были переломы. Его посадили, он провел два месяца в тюрьме.

– Потом вы его видели?.. Не стыдитесь признаться, если так и есть. Вы с ним снова переспали после этого?

– Нет, ни за что! Мой адвокат сделал все, что нужно, для развода. Я больше его видеть не желала.

– Иначе вы бы снова поддались, да? – предполагает Гомес.

Она ерзает на диване, пальцы мнут валик.

– Не думаю, нет.

– По-вашему, это может быть он, ваш загадочный преследователь?

– Сначала я так и подумала. Но… теперь не знаю.

– Я наведу о нем справки, посмотрим, где он теперь обретается… Скажите, Хлоя, вы по-прежнему любите его?

Она сжимает челюсти.

– Нет.

– Вы совсем не умеете врать. А Бертран, его вы любите?

– С чего такие вопросы? Не вижу связи…

– Мне нужно знать некоторые вещи, чтобы определиться с ситуацией, определиться с вами.

Он на мгновение замолкает, вертя в пальцах пачку «Мальборо».

– Вам есть что скрывать, Хлоя?

Ей все хуже и хуже, она вытирает ладони о юбку. Потом смотрит ему в глаза.

– Я убила свою сестру.

Гомес воспринимает ее заявление, не дрогнув.

– Ей было восемь лет, мне одиннадцать. Я должна была приглядывать за ней, а вместо этого потащила ее играть в опасные игры. Она… Она упала, сломала себе позвоночник и разбила голову. Теперь она овощ.

Гомес размышляет, прежде чем двинуться дальше по этой скользкой дорожке.

– И как вы справляетесь с чувством вины?

Хлоя не отвечает. Да и зачем?

– Может, чтобы наказать себя, вы и согласились стать боксерской грушей для бывшего мужа, а?

– Вы коп или психиатр? Психиатр-любитель, – уточняет Хлоя оскорбительным тоном.

Он ограничивается улыбкой. Когда она становится циничной, это придает ей еще больше очарования. Заставляет вспыхнуть ее янтарные глаза.

– Моя жена ушла из жизни несколько недель назад, – внезапно бросает Александр.

– Мне очень жаль. Но зачем вы мне это говорите?

– Вы похожи на нее. Именно поэтому я и заинтересовался вашим делом.

Хлоя белеет.

– Я вспомнила вас… Мы столкнулись в комиссариате, да?

– Точно.

Он встает, Хлоя за ним.

– А я убил своего лейтенанта меньше недели назад. И плохо справляюсь с чувством вины.

Странный тип этот коп.

– Из-за моей безответственности он сейчас между жизнью и смертью. Они отрезали ему ногу, у него куча переломов и, конечно же, поражен мозг. Ему двадцать пять лет.

Хлоя не знает, что сказать. Смотрит, не двигаясь, как он идет к входной двери. Потом внезапно бросается за ним:

– Комиссар! Не оставляйте меня одну. Мне страшно.

Гомес оборачивается, улыбается:

– Я всего лишь майор. Заприте дверь и подоприте ручку спинкой стула. Или езжайте в гостиницу, если хотите… Я простой коп, не забывайте. Не психиатр и не телохранитель.

Тем не менее он протягивает ей свою визитку:

– При малейшей опасности звоните без колебаний. Мобильник у меня всегда включен.

Она берет карточку, долго ее разглядывает. Удивлена, что там обозначены все его координаты. Адрес, домашний телефон, мобильный.

– Спасибо, майор Гомес.

– Меня зовут Александр.

– А… ваша жена, вы с ней долго прожили?

– Восемнадцать лет… Доброй ночи, Хлоя.

Она смотрит, как он спускается по ступенькам крыльца, потом поворачивает щеколду. Несколько минут стоит, прислонившись к двери, с застывшей на губах грустной улыбкой.

По крайней мере, она больше не одна.

Новый игрок на поле, вмешался в партию.

И ты решила, что спасена. Думаешь, нашла союзника, достаточно сильного, чтобы побороть меня…

И опять ты ошиблась, мой ангел.

Никто и ничто не встанет между нами.

Могу тебе в этом поклясться.

Это партия для двоих. Только ты и я.

И пусть победит сильнейший.

А сильнейший – это я.

Глава 34

Устроившись в гостиной с кофе и сигаретой, Гомес заново изучил жалобы, которые старый друг передал ему в начале дня.

Лора Паоли, загадочная жалобщица, написала их четыре, не считая трех записей в книге учета. Было из-за чего прослыть чистым геморроем или клинической психопаткой.

Событиям на сегодняшний день уже около четырнадцати месяцев, судя по дате, когда Лора впервые появилась в комиссариате Ивелина.

Факты… Мужчина, который преследует ее на улице, пешком или на машине. Мужчина, которого она не может подробно описать. Который специально делает так, чтобы она его заметила. Но только заметила.

Одетый в черное, скорее высокий.

Скорее худой, вот и все приметы.

Предметы, которые перемещаются в ее квартире, пока она отсутствует, а то и пока спит. Одни из них исчезают, чтобы чудесным образом возникнуть снова несколькими днями позже. Отключенное электричество, потом телефон.

Без всякого сомнения, Лора Паоли пережила то, что сейчас переживает Хлоя Бошан.

Ремейк тех же мучений.

Главное, узнать, чем же закончилась та история. Об этом в досье ни слова. Ведь никакого серьезного расследования не было. Все жалобы подшивались и отправлялись в архив.

Но Гомес всегда не очень верил в хеппи-энды. Пессимист по натуре.

Он закрыл папку и поглубже устроился в кресле. Кофе остыл, сигарета догорела.

Завтрашняя программа ему ясна. Отыскать Лору Паоли, если только она не сбежала на необитаемый остров, и допросить ее. Найти точки соприкосновения между одинокой тридцатилетней девицей, живущей в окружении своих кошек, и Хлоей Бошан.

Возраст существенно различается, у двух жертв разные профессии и разное социальное положение, поскольку Лора на момент происшествий работала в супермаркете. Кассирша против будущего генерального директора крупного рекламного агентства…

Александру хотелось бы глянуть на фотографию Лоры. Увидеть, так ли она красива, как Хлоя.

Хлоя… Лицо которой не шло у него из головы. Оно накладывалось, словно калька, на лицо бесценной покойной жены.

Подступили слезы, и он не постарался их удержать.

Урна, полная пепла. Вот что осталось от тебя. Что останется от нас.

Этот пепел, мне кажется, у меня во рту, в горле. Он затянул весь мир мерзкой серой пеленой. Отняв у меня вкус к чему бы то ни было, вкус к жизни. Но хуже всего, наверное, боль. Которая с каждым днем тоже покрывается пеленой.

Потому что я привыкаю к твоему отсутствию. Потому что боюсь забыть, что ты была. И кто я на самом деле.

Без тебя я просто ничто.

* * *

Хлоя вешает трубку, ждет секунду, потом набирает номер снова. Она знает, что он не ответит, его мобильник явно выключен. Не важно; она не устает слушать его голос, повторяющий текст, надиктованный на автоответчик.

Отныне это все, что она может от него получить. Несколько слов, предназначенных не ей, которые она слушает раз за разом. Теплый низкий тембр, которого ей так не хватает.

Она звонит уже третий раз за ночь. Со скрытого номера, конечно. Но, ожидая с замиранием сердца, когда прозвучит: Вы позвонили на номер Бертрана, она вдруг с удивлением слышит звонок, а потом самого Бертрана, сразу снявшего трубку.

Его настоящий голос как электрошок.

– Алло?

Ее сердце взмывает ввысь, карабкаясь по крутому склону, по коже пробегает дрожь.

– Алло? – повторяет Бертран.

– Это я.

– Хлоя?

Ей кажется, что она слышит вздох, но трубку он не вешает. Хоть так.

– Мне нужно было с тобой поговорить, – добавляет она.

– Ты на часы посмотрела?

Хлоя костенеет на своем диване.

– Я хотела забрать свои ключи, – сухо говорит она. – И тот банковский чек, который оставила у тебя в прошлый раз.

– И ты мне звонишь из-за этого в полночь?

– У меня очень загруженные дни.

Он усмехается, она чувствует, как ее мускулы напрягаются еще больше.

– Ты мог бы мне их завезти? – не сдается она, добавляя немного сладости в интонацию. – Или я могла бы зайти к тебе, если хочешь…

– Ни то ни другое. Я все брошу в почтовый ящик. Завтра, обязательно.

Как ни глупо, такой вариант не пришел ей в голову.

– Тебе так тяжело меня видеть?

– Нет. Но по-моему, так будет лучше.

– А я вот с удовольствием с тобой повидалась бы. Это… действительно было бы мне в радость.

Она мгновенно жалеет, что позволила себе нечто подобное. Снова прогнуться ниже некуда.

– Ладно, – отвечает Бертран. – Я заеду к тебе. Скажи во сколько.

Она едва не кричит от восторга, лицо освещается улыбкой.

– В половине девятого, пойдет?

– Отлично. Спокойной ночи, Хлоя.

Он разъединяется, она дает волю ликованию. Она так и знала, что рано или поздно он по ней тоже соскучится. Это было неизбежно. Это было предопределено.

Хлою Бошан так не оставляют.

* * *

Ощущение, что стоит мороз. Что простыни мокрые, ледяные. Что сердце сейчас взорвется.

Руки сжимаются, ногти вонзаются в плоть. Ноги сводит судорогами. Ее мускулы напряжены, челюсти сжаты, дыхание прерывистое.

Хлоя смиряется. Она откидывает одеяло, чувствует, как холод впивается в кожу. Быстро накидывает халат, сует ноги в тапочки.

Выйдя на кухню, первым делом устремляется к дверце шкафа. Того, где лежат спасительные таблетки от тахикардии, замедлители сердечного ритма. Руки так дрожат, что она с трудом открывает тюбик.

Она запивает лекарство большим стаканом воды и остается стоять, опираясь о край раковины.

Глаза обращаются на стенные часы: половина четвертого.

Долгая бессонная ночь.

Ей дико хочется выпить.

Что угодно, лишь бы заснуть. Даже удар дубинкой по голове был бы кстати.

Отключиться любым способом.

Ей необходимо закрыть глаза, уйти в сон. Но тело категорически отвергает объятия Морфея.

Она мечтает о снотворном, уже забыв, что оно чуть ее не убило. За неимением лучшего она склоняется к успокоительному, прописанному невропатологом. Не так действенно, но выбора нет.

Принимает сразу две. Секунду колеблется и глотает еще две.

В конце концов, он же сказал, что оно не очень сильное.

Вместо того чтобы вернуться в спальню, направляется в гостиную и останавливается у бара.

Нет, Хлоя. Вспомни, правило первое: никогда больше не пить, всегда сохранять контроль.

Она отходит, возвращается. Ее словно притягивает магнитом.

– Один-единственный стаканчик!

Вместе с успокоительным это, возможно, поможет ей проспать несколько часов.

Бутылка уже в руке. Этот чертов виски.

Стакан не нужен, можно выпить и прямо из горлышка. Всего несколько глотков, не больше.

Еще один. Два, три…

Какая гадость.

Она убирает бутылку, запирает дверцу бара на ключ, вытирает губы рукавом халата. Она ненавидит себя, считает жалкой.

Старательно не глядя в зеркала, идет в спальню и забирается под одеяло.

Дрожь сотрясает ее от головы до пяток. И это длится нескончаемые минуты.

Потом происходит небольшое чудо. Тело расслабляется, хотя сердце продолжает бешено колотиться. Вот она снова в той лодке, ее несет легкий чудесный ветер. Она улыбается в пустоту.

Бертран придет завтра. Он обнимет меня. Он не сможет устоять, я уверена. Ни один мужчина не может устоять передо мной.

Мы будем вместе, снова.

Лодка вращается все быстрее. Легкий ветер медленно перерастает в тропическую бурю. В ураган, в циклон.

Вместо того чтобы заснуть, Хлое кажется, что она проснулась и теперь бодрее бодрого. Все ее чувства обострены, мозг набирает обороты со скоростью центрифуги.

Потом возвращается спокойствие. Сознание мягко отплывает. Куда-то вдаль. В неизвестном направлении.

Путешествие по вытянутой кривой. Бесконечная петля, по которой она скользит. Потом ее заносит.

Это длится часами, чего она даже не осознает.

Бертран рядом, потом его сменяет тот коп с сумасшедшими глазами. Потом мужчина в черном, чье лицо она не может разглядеть. Она балансирует на грани сна и реальности, уже не зная, спит она или бодрствует. Открыты у нее глаза или закрыты.

Она кружится, все быстрее и быстрее. Уходит, все дальше и дальше.

Так далеко, что не слышит, как открывается дверь.

Не слышит мягких шагов в коридоре. Она так далеко, что не видит, как Тень появляется на пороге ее спальни.

– Добрый вечер, мой ангел…

Глава 35

Гомесу не хватило мужества заехать в больницу.

Да и зачем, в сущности? Слышит ли Пацан его долгие молитвы, замечает ли его присутствие за стеклом?

Александр предпочел с головой уйти в новое расследование. В эту сумасшедшую историю.

Очень подходящее дело; он и сам постепенно сходит с ума.

Спасти Хлою, пока не станет слишком поздно. Спасти хоть кого-то.

За последнее время он оставил за собой столько трупов.

Он выбирается из машины, проходит несколько метров, ища нужный номер. Скромный домик в рабочем квартале Сарселя. Прилепившийся к соседним, окруженный густым частоколом высоток и скрытый в их недружелюбной тени. Крошечный дворик с тремя горшками цикламенов, которые, как могут, изображают цветущий сад.

На почтовом ящике никакой Лоры Паоли. И все же Гомес нажимает на звонок и терпеливо ждет. Никто не отвечает. Многообещающее начало поисков!

Он доходит до соседнего дома, снова пытает удачу. На пороге появляется пожилая дама в пестром халате. Цветочный рынок в одном лице.

– Что такое?

– Судебная полиция, мадам!

Он предъявляет свою карточку сквозь завитки ограды. Старушка осторожно подходит ближе.

– Я офицер полиции и хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Полиция? Но что случилось?

– Ничего серьезного, не тревожьтесь. Не могли бы вы открыть?

– Там открыто… Замок сломался.

Гомес толкает створку, пытается улыбнуться хозяйке. Он знает, что выглядит пугающе, и, судя по лицу бабульки, она действительно в ужасе. И то сказать, она такая маленькая и сгорбленная, что едва доходит ему до пояса.

Он вдруг кажется себе косматым великаном. Этаким взлохмаченным пещерным медведем.

– Не бойтесь, мадам. Простое расследование по соседству… Можно зайти?

Она все еще в нерешительности, Александр снова улыбается с риском вывернуть себе скулы. Тренировок отчаянно не хватало, теперь ломота обеспечена.

Внутри темно и бедно, но чистенько и приятно пахнет.

– Я как раз завтракала, хотите кофе?

– С удовольствием, мадам. Большое спасибо.

Побольше меда в голосе, мягкости в движениях. Завоевать ее доверие.

– Как у вас мило, – заявляет он.

Она приносит ему свою бурду в большой, чуть выщербленной кружке. Оба устраиваются в гостиной за столом, покрытым древней клеенкой в красно-белую клетку. Гомес уже давным-давно не видел ничего подобного.

– Я ищу женщину, которую вы наверняка знали: Лору Паоли.

– Лору?

– Да, вашу соседку.

– Бывшую соседку, – поправляет его старая дама. – Она уже давно здесь не живет.

– А вы знаете, где я могу ее найти?

– Нет, месье.

– Почему она уехала?

– Она потеряла работу и больше не могла платить за аренду дома. Нашла себе маленькую студию где-то в районе вокзала. Кстати, она оставила мне своих кошек.

– А где она тогда работала?

– В супермаркете «Карфур». Который в большом коммерческом центре, на въезде в город… Представляете, где это?

Гомес подтверждает движением подбородка.

– Когда она съехала из дома?

– Погодите, дайте подумать… Уже месяцев шесть назад. Может, больше. Время летит так быстро…

Она слабо взмахивает рукой, пытаясь изобразить бешеный ход времени.

– Она давала о себе знать после того, как сменила жилье?

Старушка неловко поправляет волосы изуродованной артритом левой рукой.

– Нет, ни разу. Можете себе представить? Ни звонка, ничего. Даже не узнавала, как Митуфль. Это старшая из ее кошек. И она в плохом состоянии, между прочим. Старость не радость, знаете ли… наверно, мне нужно пойти одеться, – вдруг спохватывается она.

Она застегивает все пуговки халата, Гомес нежно ей улыбается.

– Вы в полном порядке, не беспокойтесь. Это я вломился ни свет ни заря, простите, пожалуйста… А перед тем, как Лору уволили, вы не замечали чего-то необычного? Она не изменилась? Не казалась испуганной?

– Она уже не так часто улыбалась, это верно. Я подумала, что у нее проблемы. Можно сказать, она была грустной. Я практически больше не видела ее в саду. Она закрывалась у себя даже в выходные дни.

– А она не рассказывала вам, из-за чего стала грустной?

– Нет.

– К ней кто-нибудь приходил?

– Вначале у нее был парень. Но потом я его больше не видела. Может, он бросил ее, вот она и упала духом.

– Действительно, вполне возможно.

– А почему вы разыскиваете мадемуазель Лору?

– Мне нужны ее свидетельские показания по одному старому делу, – говорит Гомес, вставая. – Во всяком случае, вы очень мне помогли. И за кофе тоже спасибо. Очень вкусный.

В рот взять невозможно, несусветная горечь. Как она умудряется выжить, вливая в себя такое каждое утро?

Александр направляется к выходу, хозяйка семенит за ним, стараясь не отстать.

– До свидания, мадам.

– До свидания, месье. Скажите… Если вы ее найдете, можете дать мне знать? Лора была такой милой…

– Постараюсь, – обещает он.

* * *

Совершенно особый момент. Извилистый путь от грез к яви. Медленное высвобождение из снов, сознание стремится взять верх. Тело Лизы в последний раз летит в пустоту и разбивается у ее ног. Только тогда Хлоя просыпается.

Боль опоясывает лоб, как будто тиски сжимали ее череп на протяжении многих часов.

Она садится на край кровати; веки как свинцом налились, ноги ватные.

Он снился ей ночью. Образы уже рассеиваются. Становятся смутными. И скоро погрузятся в мучительные архивы ее подсознания.

Но она прекрасно помнит, что Тень присутствовала в ее кошмарах и разговаривала с ней. Только она уже забыла слова. Зато осталось чувство, что она совсем рядом, ощущение ее присутствия.

Она смотрит на будильник, ей требуется целая секунда, чтобы осознать, что уже девять.

– Черт!

Хлоя кидается в ванную, окунает в воду онемевшее лицо.

В голове стучит, как будто что-то пытается оттуда выбраться. Или забраться вовнутрь. Наверняка тошнотворный результат коктейля из виски с транквилизаторами.

Большой сбор в десять часов с Пардье и высшим руководством. Ежемесячный совет директоров.

Она плюет на завтрак, только проглатывает лекарство, вихрем принимает душ и одевается как по тревоге. Взмах щеткой для волос, и вот она уже сбегает по ступенькам. Подкрасится в машине.

Половина десятого. Еще есть шанс приехать вовремя.

«Мерседес» срывается с места, его чуть заносит на повороте из-за мокрой дороги и большой скорости. Светофоры без всякой жалости раз за разом загораются красным.

Девять сорок пять. Седан выезжает на автостраду.

Через сто метров первая пробка. Вереница стоп-сигналов, уходящая за горизонт.

– О черт! – снова выходит из себя Хлоя.

Кончено: она опоздает. И еще раз выставит себя на всеобщее обозрение.

* * *

Коммерческий центр просыпается. Магазины еще не подняли шторы. Только супермаркет открыл свои двери ранним клиентам.

Гомес подходит к справочной стойке, достает свое удостоверение вместо «здравствуйте».

– Мне нужно увидеть кого-нибудь из начальства.

Администратор переводит на него глаза вареной трески.

– Какого начальства?

Гомес вздыхает. Старушкин кофе жжет ему внутренности почище любой сивухи.

– Директора, если вам так понятней. И срочно.

– Директора? Но… его нет. Еще не пришел.

– Ладно, тогда завперсоналом.

– А по какому поводу?

Спокойно, Алекс. Эта несчастная дуреха ни при чем.

Он улыбается, смотрит ей прямо в глаза. Она тут же покрывается мертвенной бледностью.

– Полицейское расследование, душа моя. Поэтому доставьте мне такое удовольствие, позвоните ему немедленно.

Она хватается за телефон, извиняется, прежде чем объявить плохую новость.

Здесь полиция, месье.

Завперсоналом незамедлительно выбирается из своего кабинета, спускается, пожимает руку Гомесу. Рукопожатие вялое, как переспелый инжир. И сопровождается пронырливым взглядом.

– Месье Пастор, заведующий персоналом, – торжественно объявляет он.

– Майор Гомес, Судебная полиция. Ничем не заведую.

Месье Пастор, заведующий персоналом, чуть отступает назад, столкнувшись с такой дерзостью собеседника.

– Чем могу вам помочь?

– У вас есть кабинет?

– Разумеется! – восклицает завперсоналом с улыбкой, которую Гомес находит омерзительной.

Решено: если уж срывать сегодня на ком-то накопившуюся злость, пусть будет этот субъект. Высокомерный, самодовольный. Безукоризненно отглаженная рубашка, чудовищный галстук и начищенные до блеска туфли.

Идеальная добыча.

– Ну что ж, показывайте дорогу, я за вами.

– У вас есть ордер?

Будь он в другом настроении, Александр расхохотался бы.

Но он не в настроении. К тому же скулам и без того досталось.

– Ордер, чтобы пройти в ваш кабинет? А почему не королевская печать?

– Но ведь…

– Ведь что? Я должен задать вам несколько вопросов. Если вы предпочитаете, я могу пригласить вас посетить мою бригаду в симпатичном белом автофургоне с синей мигалкой. У нас его зовут автозаком или мусоровозкой. Ну а мусор для вас дело привычное, верно? Впрочем, как вам будет угодно…

Администратор за стойкой отворачивается, чтобы втихаря прыснуть.

– Хорошо, идите за мной, – капитулирует завперсоналом.

Через несколько минут они уже в пресловутом кабинете, больше похожем на куриную клетку, из которой открывается вид на гигантский дворец сверхпотребления.

– Желаете кофе? – предлагает Пастор, с которого градом льет пот.

– Нет, спасибо. Стоит глянуть на ваш галстук, как меня тянет блевать.

– Вы всегда такой грубый? – возмущается завперсоналом.

– Нет, иногда куда хуже, уверяю вас.

– Понимаю… так чем я могу быть вам полезен?

– Как давно вы работаете здесь? – приступает коп.

– Скоро будет девять лет.

– Отлично. Имя Лора Паоли вам о чем-то говорит?

Завперсоналом напрягает мозги, которые из-за раннего часа пробуксовывают на холостом ходу.

– Уволена около года назад, – добавляет Гомес. – Работала здесь кассиршей.

– Возможно… Я не очень помню.

– А вы припомните, – настаивает майор. – Или найдите ее дело.

– Могу ли я узнать, почему она вас заинтересовала?

Александр чувствует, как последние крохи терпения испаряются из его организма.

– Давайте я вам объясню основной принцип: вопросы задаю я. А вы отвечаете. Это просто, верно? Даже пятилетний ребенок способен понять. Итак, если вы не помните Лору Паоли, принесите ее дело. И побыстрее.

– Не будьте так агрессивны, месье! – встает в позу завперсоналом.

– Я совершенно не агрессивен. Пока. Но если вы настаиваете, за мной не заржавеет.

Он погружает взгляд в бегающие глазки начальника отдела кадров. Пятидесятилетний извращенец с дряблыми щеками и искусственным загаром, который наверняка вдоволь тешится тем, что гоняет свою армию кассирш.

Завперсоналом осознает, что лучше как можно быстрее избавиться от этого грубого субъекта, и начинает торопливо рыться в папках, расставленных в шкафу. Наконец он находит досье Лоры, лежащее в коробке с архивами.

Кладет его на стол, торопливо пролистывает. Гомес понимает, что вся эта суета совершенно излишня. Этот паршивый лицемер прекрасно помнит Лору Паоли, хотя всячески старается уверить его в обратном.

– Да, точно, она отчислена из нашего штата одиннадцать месяцев назад.

– Под отчислена из штата вы имеете в виду, что выставили ее вон… Я правильно перевел?

– Действительно, нам пришлось от нее избавиться.

Можно подумать, он говорит о своей собаке, привязанной к дереву где-то по дороге в отпуск.

– Могу я узнать почему? – продолжает Гомес.

– Увольнение за служебную ошибку.

– Поподробнее, пожалуйста.

Завперсоналом делает вид, что изучает досье. Лишь бы не встречаться взглядом с этими дьявольскими глазами.

– Неоднократные опоздания, неоднократное необоснованное отсутствие, ошибки на кассе.

– Почему?.. С чего вдруг взялись эти опоздания, отсутствия, ошибки на кассе?

– Но откуда мне знать!

– Вы же наверняка вызывали ее, прежде чем выгнать, верно? Вы должны были спросить у нее!

– Может быть… Безусловно. Кажется, я и впрямь припоминаю, что она ссылалась на личные проблемы. Но мы не можем допускать такое. У всех свои личные проблемы.

– Действительно! – насмехается Гомес. – А до этого какой сотрудницей она была?

– Нормальной, никаких претензий, – признает Пастор.

– В деле есть фотография?

Тот кивает.

– Покажите.

Наконец-то Гомес видит лицо Лоры. Красивая шатенка с изумительной улыбкой. Он отцепляет фотографию от досье и кладет себе в карман.

– Мне нужно узнать побольше, – продолжает майор. – Я должен опросить тех коллег по работе, которые были с ней близки.

Завперсоналом становится белым, как его рубашка.

– Придется повозиться, – коварно добавляет Гомес. – Это может занять несколько часов. Если только вы мне не скажете, с кем она здесь дружила. Кто мог бы помочь ее найти.

– Ну… На самом деле мне кажется, что она была очень близка с Амандой… С мадемуазель Жуане, другой нашей кассиршей.

– Она здесь?

– Сейчас посмотрю расписание.

Завперсоналом щелкает мышью, открывает таблицу.

– Аманда… Аманда… Она как раз только что заступила.

– Отлично. Велите ей подняться.

– Невозможно. Она на рабочем месте, вам надо прийти после того, как…

– Велите ей подняться, – повторяет Гомес. – Немедленно.

Пастор на мгновение подумывает, не возмутиться ли подобным поведением копа. Вызвать охрану, выставить его вон. Но в результате решает не доводить дело до скандала.

Следует телефонный звонок, и вскоре вышеозначенная Аманда входит в кабинет. На лице тревога, ей явно не по себе от вызова к этому кровопийце.

Гомес улыбается ей и представляется. Потом поворачивается к завперсоналом:

– Оставьте нас. И, выходя, закройте дверь, будьте так любезны.

Пастор опять собирается запротестовать. Гомес буквально вытесняет его, едва не оттоптав ему ноги. Он надвигается на него, вынуждая отступить в коридор. Потом захлопывает дверь у того перед носом, предлагает кассирше сесть, а сам устраивается в кресле Пастора.

– Расслабьтесь, мадемуазель… Наверняка с ним не сладко, с этим типом! – шутит он, понижая голос.

Аманда робко ему улыбается.

– Это меньшее, что можно сказать! – доверительно сообщает она. – Настоящий фашиствующий ублюдок!

– Итак, я ищу одну девушку, которую вы знаете, она работала здесь… Лора Паоли.

– Лора?

– Вы были одной из ее подруг, так?

– Да, но…

Аманда кажется ошеломленной тем, что этот человек заговорил с ней о Лоре.

– Вы знаете, где я могу ее найти? – спрашивает Гомес.

Молодая женщина кивает.

– Ну так скажите! – проявляет нетерпение майор.

– Центральное кладбище, четырнадцатая аллея.

* * *

Выходя из автобуса, Хлоя подвернула ногу. С самого утра все пошло наперекосяк.

Стиснутая плотной толпой, она направилась к переходу. Опять опаздывает. Кароль ждала ее в их любимом ресторанчике, чтобы пообедать с глазу на глаз. Они уже виделись накануне, но Кароль настояла. Мне нужно с тобой поговорить, дорогая…

На ходу Хлоя вспоминала сегодняшнее ужасное утро.

В зал заседаний она явилась с опозданием на сорок пять минут, пробормотала какие-то извинения и уселась на свое обычное место рядом со Стариком.

Она и сейчас помнила каждое слово. Каждое слово, произнесенное Пардье.

Мадемуазель Бошан! Как мило, что вы к нам присоединились! Хорошо спали, надеюсь?

Перед всеми. Перед всеми сотрудниками агентства.

Публичное унижение, худшее из наказаний. Как он посмел?

Ухмылка Матье Ферро, креативного директора. Этого молодого самодовольного козла. И Мартен на вершине счастья… Кошмар.

Совершенно выбитая из колеи, Хлоя запуталась, представляя досье на повестке дня. Ошибалась в именах, цифрах, датах. Продемонстрировав всем собравшимся свою неспособность ни подготовиться, ни сконцентрироваться.

Являя жалкое зрелище собственной некомпетентности.

Наконец показывается светящаяся вывеска ресторана, и Хлою едва не сбивает машина, когда она в неположенном месте перебегает улицу.

Она толкает дверь ресторана, переполненного и шумного. Оглядывается по сторонам: Кароль сидит в глубине. Хлоя подходит к ней, они целуются.

– Все в порядке, дорогая? – спрашивает Кароль.

– О нет… У меня было на редкость дерьмовое утро!

Хлоя вкратце излагает все перипетии сегодняшнего дня, не упоминая только, что она встала посреди ночи, чтобы выпить виски.

– Надо же, – огорчается Кароль. – Придется тебе в оставшиеся недели быть безупречной паинькой, а то Старик может и передумать насчет места…

Подруги делают официанту заказ, затем Кароль приступает к допросу.

– А не считая утреннего фиаско, как у тебя дела?

Хлоя пожимает плечами:

– Бертран придет вечером.

– Блеск! – восклицает Кароль. – Думаешь, он?..

– Ничего я не думаю. Он должен заехать, чтобы отдать мои ключи. Но я надеюсь, нам удастся поговорить. Потому что я так и не поняла, что произошло. И потом, кто знает, может, он изменит свое решение… Я думаю приготовить хороший ужин, на всякий случай. Вдруг он не устоит!

Приносят блюда, но у Хлои нет аппетита. В последнее время она ест все меньше и меньше. Бывает, за целый день не проглотит ни кусочка.

– Я много думала над тем, что ты мне рассказала в прошлый раз, – возвращается к прежнему разговору Кароль.

Хлоя чувствует, что подруге трудно подобрать слова. Что она готовится затронуть деликатную тему. Ее мускулы напрягаются – защитная реакция. Воздвигается невидимый щит.

– Тебе по-прежнему кажется, что за тобой кто-то следит?

Кароль задает вопрос очень мягко. И все равно у Хлои ощущение, что ее жестоко оскорбили.

– Кажется? – сухо возражает она. – Мне ничего не кажется. Это реальность.

– Послушай, Хло… Честное слово, я бы очень хотела тебе поверить. Мы дружим уже двадцать лет, и ты знаешь, как ты мне дорога, но я не смогла бы тебе помочь, идя у тебя на поводу.

Лицо Хлои замыкается, но Кароль все равно не может остановиться.

– Я думаю, у тебя проблема.

– Это уж точно! – иронизирует Хлоя.

– Я не шучу. Полагаю, что ты страдаешь разновидностью паранойи.

– Час от часу не легче!.. Да будет тебе известно, вчера вечером ко мне пришел офицер полиции. Вот он мне верит и воспринимает меня всерьез. И начнет расследование.

Кароль поражена, но не убеждена. Параноики в разгар навязчивого бреда способны убедить окружающих, это известно. Значит, при помощи своего обаяния Хлое удалось провести копа.

– Знаешь, я поговорила с Квентином…

– Ты все рассказала своему парню? – вскидывается Хлоя. – Но по какому праву?

– Не надо так это воспринимать, прошу тебя, – вздыхает Кароль. – Я подумала, что по роду своей профессии он мог бы помочь мне понять. И он со мной согласен.

– Правда? Счастлива узнать, что он тоже считает меня чокнутой!

Хлоя отталкивает свою тарелку и скрещивает руки на груди.

– Мы же хотим помочь! – напоминает Кароль.

– Вот коп – да, хочет помочь. А ты…

– Не говори так.

Кароль достает из сумочки сложенный листок бумаги, кладет его рядом с тарелкой подруги. Хлоя разворачивает его, видит имя и номер телефона.

– Это координаты одного психиатра, – поясняет Кароль. – Мой парень его знает и говорит, что он один из лучших. Обратись к нему от имени Квентина, Хло. Нельзя же тебе вот так оставаться…

На губах Хлои дрожит улыбка, в которой ярость смешивается с унижением и безжалостностью.

– Это тебе надо к нему обратиться, – бросает она.

Кароль на мгновение немеет, потом добавляет:

– Ты права, всем не помешает обратиться к психиатру.

– Нет, не всем. Но тебе точно. Может, он сумеет тебе объяснить, почему ты трахаешься с женатым мужиком.

Пришел черед Кароль получить оплеуху.

– Ты не должна так говорить, – бормочет она.

– А ты не должна считать меня сумасшедшей. Потому что я ничего не придумывала. Потому что тот тип существует и хочет меня убить. Я считала тебя своей подругой.

– Я и есть твоя подруга! – защищается Кароль.

Она на грани слез. Но Хлоя неумолима.

– Предатели не друзья, – добивает она.

Она встает, надевает пиджак. Потом комкает листок бумаги, прежде чем бросить его в тарелку Кароль.

На улице ее поджидает мелкий дождь. С ветром, который кажется ледяным.

Сердце Хлои бьет сильно. Очень сильно. Слишком сильно, как всегда. Она быстро идет по тротуару, не замечая толпу, дождь, холод.

Когда она доходит до конца улицы, то уже плачет горючими слезами.

* * *

Центральное кладбище, четырнадцатая аллея.

У могилы Лоры Паоли Гомеса пробрала дрожь. Он подумал о Хлое.

Не оставляйте меня одну, я боюсь…

Вы правы, что боитесь, Хлоя.

На могильной плите букет увядших цветов. Значит, кто-то приходил сюда несколько недель назад. Нужно найти его. И быстро.

Кто-то из близких? А может, убийца?

Гомес поднял ворот куртки и направился к выходу. Он не торопясь шагал среди могил; он чувствовал себя немного как дома. Странное чувство.

Зашел в контору смотрителя, достал свои магические корочки и задал вопросы типу, который и сам казался высеченным из мрамора.

Вышел оттуда несколькими минутами позже с именем и адресом. Похоже, брат Лоры. Гомес надеялся, что тот согласится ответить на вопросы по телефону. Если удастся найти номер. Иначе придется отправляться к нему.

Слишком далеко, чтобы ехать на машине, значит, поезд. И ему это совсем не нравилось.

В последний раз он ездил на поезде вместе с Софи.

Они тогда узнали, что она скоро умрет.

* * *

Однако игра стала затягиваться, пора начинать новую партию.

Так он сказал себе перед разрывом с Хлоей.

С того момента Бертран чувствует себя отлично. Свободным. Всегда свободным играть, как ему нравится.

Найти новый цветок, собрать с него пыльцу и безжалостно выполоть.

Он снова вышел на охоту, в поисках новой добычи. Но он не спешит. Потому что партия с Хлоей еще до конца не завершена. Лучшее впереди. Кстати, оно уже началось. Когда он поставил финальную точку в их отношениях.

Самое лучшее всегда на закуску.

Он так любит слезы. Крики, страдания. Больше всего на свете он обожает причинять боль.

Каждому свой кайф.

Что он может поделать. Зачем бороться с собственной природой?..

Ранить, желательно до смерти. Иначе не так забавно. И даже представляет потенциальную опасность. Всегда приканчивать добычу, а то она может встать на дыбы и напасть в свой черед.

С Хлоей он вдоволь побаловал себя и надеется, что многое еще впереди.

История повторяется, игрок совершенствуется. День за днем, год за годом.

Прежде всего найти подходящую. Ту, которая в него влюбится.

И стать для нее наркотиком.

Сделать ее счастливой, поманить ее восхитительным настоящим и безмятежным будущим.

Действовать с нежностью. Всегда с нежностью, только так можно сделать по-настоящему больно.

Скрывать всю мерзость за завесой ласки, улыбки, внимания. Спрятать гниль под толстым ковром розовых лепестков, брошенным к ее ногам.

С Хлоей все прошло как по маслу. Пробуждение было таким жестоким… Он до сих пор упивается!

Она по-прежнему надеется. Заново покорить его. Она будет биться до конца, ползать на коленях.

Чем они сильнее, тем ниже падают. Математика.

И это наслаждение не имеет себе равных.

* * *

Хлоя заканчивает накрывать на стол. Она заставила себя просидеть на работе до шести часов, лишь бы уйти позже Старика. Все равно она успевает.

Красивая скатерть, соответствующая музыка, аппетитные запахи с кухни.

Платье немного секси, но не слишком, скромные украшения, безупречная прическа.

Идеальная западня.

Бертран с удовольствием в нее попадется, она уверена.

Ей не удается отвлечься от всех напастей этого дня. Вечером она пытается убедить себя, что все поправимо и она все наверстает. Снова обаяет Пардье, докажет ему, что может быть на высоте.

Этот полицейский майор обезвредит Тень, вернет свет в ее жизнь.

Бертран опять упадет в ее объятия.

Она станет еще сильнее, чем раньше. Скоро все войдет в колею. Без сомнения.

Хлоя вносит последние штрихи в свою бархатную ловушку. Немного духов, тех, которые особенно нравятся Бертрану.

Несколько раз она порывалась налить себе стаканчик виски. Просто чтобы расслабиться, смягчить тревогу. Но удержалась.

Временами она думает о Кароль. О разрыве, который кажется ей необратимым.

Но какие тут могут быть угрызения. Лучшей подруге не говорят, что она сумасшедшая!

И хотя она не сожалеет о своем поведении, Хлое все равно плохо. Непонятная боль накатывает волнами. Смутная дурнота, которую она списывает на счет тяжелого дня, который должен закончиться самым прекрасным образом, она уверена.

Она предпочитает загнать сомнение как можно глубже. Игнорировать его.

Тень существует, я не параноик. Кароль была не права и потеряла меня. Это больно, но неизбежно. И потом, она больше нуждается во мне, чем я в ней, думает Хлоя.

И однако, кто – хозяин или раб – более зависим?..

На часах восемь сорок, когда раздается звонок в дверь. Хлоя спешит открыть, посылает Бертрану нежную улыбку. Он очень элегантен, одет с иголочки. Первый знак грядущей победы.

Хлоя приглашает его войти, забирает у него пальто. Он протягивает ей ключи, она делает вид, что не заметила, и ведет его в гостиную.

– Налить тебе стаканчик?

– Я ненадолго, – предупреждает он, когда видит накрытый стол.

Хлоя не дает сбить себя с толку. Она ждала чего-то подобного. Легко и не могло быть, он обязательно должен оказать сопротивление, заставить желать себя. Такова игра.

– Но у тебя же есть время выпить стаканчик?

– Если ты настаиваешь, – соглашается он.

Он устраивается в одном из кресел, она приносит его любимый аперитив. Бокал белого «Сен-Жозефа». Хлоя объездила три магазина, пока не нашла.

– Как ты? – спрашивает она.

– Хорошо. А ты?

– Нормально, – заверяет она.

Она садится напротив, скрещивает ноги, обтянутые чулками телесного цвета.

– Это полиция попросила меня забрать ключи, – объясняет она. – Один офицер занялся моим заявлением. Сейчас они выслеживают человека, который не давал мне покоя на протяжении недель.

Бертран не скрывает удивления.

– Я им вполне доверяю, – заверяет его Хлоя. – Сам коп показался мне весьма энергичным. Думаю, он задержит того психа и избавит меня от него раз и навсегда.

– Он нашел зацепку?

– Он начал расследование только вчера.

Хлоя чувствует, что должна укрепить свои позиции, пусть даже приврав.

– Два его человека заходили сегодня снять отпечатки пальцев… Он мне посоветовал снова сменить замки.

– Правда? – подхватывает Бертран, ухмыляясь. – Тогда зачем тебе мои ключи? Если ты меняешь замки, они тебе ни к чему!

Хлоя смотрит на него дерзким взглядом:

– Это был предлог тебя повидать.

Он улыбается, залпом допивает свой бокал.

– Ты не изменилась, – только и говорит он.

– Неправда. Думаю, изменилась… Ты принес чек из супермаркета? Он нужен полиции.

– Я его не нашел, – признается Бертран. – Наверно, выбросил.

– Ну надо же… Досадно, но что делать.

Бертран ставит пустой бокал на журнальный столик, смотрит на часы.

– Я приготовила твое любимое блюдо. Останешься ужинать? – продолжает Хлоя.

Это не вопрос, скорее утверждение.

– Жаль, но у меня нет времени.

Хлоя старается не дать себя обескуражить. Это игра, да. Даже если впереди забрезжило поражение.

– Брось, найдется у тебя время! Мы сможем поговорить, и я покажу тебе, до какой степени я переменилась.

Бертран кладет связку ключей на столик и встает.

– Я не останусь. Я заехал отдать тебе ключи, как мы и договаривались, верно?

– Да ладно, не понимаю, почему ты боишься поужинать со мной…

Может, имеет смысл его спровоцировать?

– Я не боюсь. Но я уже опаздываю. Меня ждет женщина, и я умираю от желания ее увидеть. И эта женщина не ты.

* * *

Хлоя неподвижно стоит у застекленной двери гостиной.

Она похожа на каменную статую. Или, скорее, на песчаную скульптуру. Готовую рассыпаться от малейшего дуновения, от первой же волны.

Он с другой женщиной, уже. Нашел мне замену, уже. Вычеркнул из памяти, выгнал из своей жизни. Что в ней такого, чего нет во мне?

Обманута еще до того, как брошена. Верх унижения.

Хлоя задергивает шторы, открывает бар. Золотые правила мишени забыты. Два разрыва в один день вполне оправдывают отступление от регламента. Тем более что уже конец недели и она не рискует опоздать завтра утром. Может отсыпаться хоть весь день, если захочет.

Реветь весь день, если захочет.

Хлое, вообще-то, не нравится алкоголь. Но она заставляет себя принять солидную дозу мартини и джина. Методично продолжает, приканчивает бутылку «Сен-Жозефа», открытую на аперитив, и добавляет к этому коктейлю одну из своих пилюль от сердца, а также три таблетки успокоительного.

Две, не больше, предупредил невролог. Но в исключительных обстоятельствах…

Она разглядывает семейные фото, останавливается на лице Лизы, которая, кажется, ее осуждает.

Свечи впустую догорают на столе. Тогда Хлоя хватает скатерть и сдергивает ее с диким криком ярости и последовавшим за ним оглушительным грохотом. Фарфор и хрусталь разбиваются. С той же легкостью, что и ее сердце.

Все такое хрупкое.

Она падает на диван, ждет избавления. Забыться, забыть. Хоть на одну ночь.

Разведать глубины бездн, если уж не можешь покорить высоты.

В правой руке «вальтер», снова заряженный под завязку.

В груди концерт ударных. И рыдания, которые ее душат.

* * *

Бертран ложится на диван, включает телевизор.

Может, он переборщил. В шахматную партию вкралась небольшая ошибка в расчетах.

Ему следовало оставить ей надежду, хоть крошечную. Чтобы она ползала перед ним, снова и снова. Но он не теряет веры, убеждает себя, что в игре будет еще один раунд. Что она не в полном дауне.

Улыбаясь, рассматривает потолок.

Мальчишкой он любил обрывать крылья у бабочек. Любил потом смотреть на них, прикованных к земле, бьющихся в медленной агонии.

Став мужчиной, он начал обрывать крылья у ангелов.

* * *

Гомес не очень понимает, что он здесь делает. Зачем он пришел. Он чувствовал себя потерянным, поехал наудачу. Если только удача имеет к этому хоть какое-то отношение…

Когда он ее замечает, то едва не поворачивает обратно. Но уже слишком поздно: Валентина идет к машине. Тогда Гомес вылезает, спрашивая себя, что же ей сказать.

– Добрый вечер, Александр, – говорит она со своей притворно робкой улыбкой.

Она уже в полицейской форме, и та неплохо на ней сидит.

– Добрый вечер, Валентина. Мне захотелось вас повидать, – с лету признается он.

– Мы вроде перешли на «ты», разве нет?

– Точно, но у меня такое впечатление, что с нашей последней встречи прошел целый век!

– Это недалеко от истины! – смеется Валентина. – Я думала, ты позвонишь мне раньше.

Ни намека на упрек в ее голосе.

– Я хотел, но… Она умерла. Софи умерла.

Валентина на мгновение отводит взгляд.

– Я не знала. Мне правда очень жаль.

– Спасибо.

– Мне сказали про… про лейтенанта из твоей группы.

– Он еще жив, но, возможно, это ненадолго… Видишь, смерть бродит вокруг меня.

– Не говори так, Александр.

Молодая женщина смотрит на часы в некотором затруднении.

– Тебе следовало позвонить мне. Тогда мы встретились бы пораньше, потому что сейчас мне пора заступать. Но мы можем увидеться завтра, если хочешь. Я буду рада.

Возможно, этих слов он и ждал. За этим и приехал. Знать, что кто-то рад его присутствию.

– Завтра я не смогу. Меня не будет в Париже. Но я скоро позвоню тебе, – обещает он.

Она не поверила ему ни на секунду, но вроде бы ничуть не обиделась. Она уже поняла, что ей придется подождать. Поднимается на цыпочки в своих армейских ботинках, чтобы поцеловать его в уголок губ.

Он прикрывает глаза, привлекает ее к себе. Ему приятно держать в объятиях женщину. Возникает ощущение, что он еще живой.

– Я позвоню тебе, – повторяет он. – Ладно, ступай.

Она дарит ему последнюю улыбку и убегает в сторону комиссариата. Гомес смотрит ей вслед, пока она не исчезает в глубине здания.

В кармане джинсов начинает вибрировать его мобильник, номер незнакомый, но он все равно отвечает, хотя и с дурным предчувствием.

Слышит только дыхание. Что-то вроде стона.

– Алло?

– Он здесь! – шепчет замогильный голос.

Гомес хмурится.

– Хлоя? Это вы?

– Он здесь… Приезжайте, прошу!

– Сохраняйте спокойствие… Где вы?

– Дома! Он здесь, приезжайте скорее!

– Он в доме? Вы его видите?

– Помогите мне!

– Уже еду, – говорит Гомес, пристраивая мигалку на крышу своего «пежо». – Буду через несколько минут. Держитесь, Хлоя!

Связь внезапно прерывается, машина рвется с места, визжа шинами, и устремляется с ревущей сиреной через уснувший город.

Глава 36

Александр выключает сирену, убирает мигалку. Не снимая ноги с газа, наконец въезжает на улицу Мулен. Ставит машину в нескольких метрах от дома, выскакивает с «зиг-зауэром» в руке.

Проходит через сад, взбегает по ступенькам крыльца. Осторожно жмет на дверную ручку, та поддается без всякого сопротивления. В темном коридоре крадется вдоль стен. Слабый свет из столовой указывает ему направление.

Бесшумно двигаясь вперед, добирается до порога гостиной, где горит неяркая лампа. При виде разбитой посуды, устилающей пол, он напрягается еще больше. Несмотря на сирену, ему потребовалось время, чтобы примчаться с другого конца города.

Возможно, он приехал слишком поздно.

С крайней осторожностью он осматривает остальную часть дома. Никого на кухне и в спальне Хлои. То же в гостевой комнате.

Твою мать, где же она?

Ее похитили? Или она сбежала?

Во всяком случае, не в машине. Он заметил «мерседес» на улице.

Гомес останавливается перед последней дверью. Ванная, заперто на ключ.

– Хлоя, вы там? – шепчет он.

Приложив ухо к двери, слышит стон.

– Хлоя! Это я, Гомес. Откройте!

Напавший мог закрыться там вместе с ней.

Александр плечом бьет в дверь, та не поддается. Слышит крик с той стороны и яростно бросается на препятствие. Наконец замок вылетает под напором, и Гомес летит вперед, едва не потеряв равновесие.

– Хлоя!

Она скорчилась в углу, между ванной и раковиной. Руки зажимают уши, голова уткнулась в колени.

Он присаживается рядом, берет ее за запястья, заставляет поднять голову.

– Хлоя? Я здесь, все хорошо.

Ее лицо искажено слезами и ужасом. Зрачки расширены, губы дрожат.

– Я здесь, – повторяет он мягко. – И больше в доме никого нет. Я все осмотрел… Теперь все хорошо.

Он прижимает ее к себе, гладит волосы. Она громко дышит, вцепляется в него изо всех сил, так что ее ногти царапают ему затылок.

– Успокойтесь, – мягко говорит он. – Расскажите, что произошло…

Он помогает ей подняться, но она буквально падает ему на руки.

– Вы не ранены? – тревожится майор.

Она рыдает, не в силах выговорить ни слова. Тогда он берет ее на руки, несет на диван, садится рядом и терпеливо ждет, когда к ней вернется подобие спокойствия.

Ее блуждающий взгляд перебегает со стен на потолок, словно птица, попавшая в слишком тесную клетку. Александр с беспокойством смотрит на нее, подумывает, не вызвать ли врача.

Потом вдруг все понимает.

– Но… вы же просто под кайфом!

На журнальном столике пустые бутылки и коробки из-под лекарств. Никаких сомнений.

Лицо Гомеса меняется.

– Хлоя, вы меня слышите?

Она по-прежнему не отвечает, словно пребывает где-то в ином месте. В аду, по всей вероятности.

Бэд-трип[965]. Не повезло с улетом.

Александра отпускает. Вместо страха, что он опоздал, внутри нарастает гнев.

– Эй! Вы меня слышите?.. Нет, конечно, вы слишком далеко, чтобы услышать!

Он берет ее за плечи, трясет, может, слишком сильно.

– Ну же, Хлоя, посмотрите на меня! Да слушайте же меня, черт!

Он силой заставляет женщину сесть, ее голова свешивается набок.

– Что именно вы приняли?

Он отпускает ее, она падает на подушки. Гомес идет в кухню, вытаскивает бутылку воды из холодильника. Нужно привести ее в чувство, и как можно быстрее.

Когда на голову Хлои начинает литься холодная струя, она судорожно сжимается в комок и испускает жуткий вопль. Она отбивается, Гомес даже получает удар кулаком в челюсть.

– Убирайся! – орет она. – Убирайся!

Майор отказывается от борьбы, падает в кресло напротив и прикуривает сигарету.

Хлоя съеживается, дрожа как осиновый лист. С ее губ по-прежнему вместе со стоном срываются слова, не имеющие особого смысла.

– Только этого не хватало, – вздыхает Гомес.

* * *

Его будит какой-то шум.

Измученный, Александр не сразу вспоминает, что он не в своем кресле рядом с Софи. Потому что она умерла. И он заснул у другой женщины.

У клиентки.

Он встает, спину сводит убийственной болью. Толкает приоткрытую дверь ванной и видит печальное зрелище.

Хлоя на коленях перед унитазом. Молитва, не имеющая ничего общего ни с католицизмом, ни с православием.

– Вам получше? – негромко спрашивает он.

Сам он не пил ни капли, но ощущение, что у него такое же похмелье. Хлоя встает, спускает воду и полощет рот. Взгляд копа невыносим.

– Я приму душ. Если вы можете меня оставить…

Александр перемещается в кухню, намереваясь приготовить кофе. Он зевает, едва не выворачивая челюсти, ополаскивает лицо и затылок водой из-под крана.

Три часа. Паршивая ночь.

Ищет чашки и сахар. Ставит все на поднос, это напоминает ему, как он готовил завтрак своей дорогой Софи.

Несколько минут спустя к нему присоединяется Хлоя в пеньюаре, таком же белом, как ее лицо. Длинные мокрые волосы тяжело падают ей на плечи.

Налитой взгляд тяжело давит на него.

– Я приготовил кофе. И советую его выпить.

– Спасибо, – говорит она надтреснутым голосом. – Спасибо, что остались.

– Бросить вас в таком состоянии означало бы отказать в помощи лицу, находящемуся в опасности! Как вы себя чувствуете?

– Меня мутит…

– Неужели?

Он разливает кофе, кладет сахар себе в чашку.

– Вы морочили мне голову, мадемуазель… Вы забыли сказать, что вы алкоголичка.

Хлоя уставилась на свои босые ноги. От сокрушительного стыда мгновенно подскакивает температура. Такое впечатление, что лицо надувается водородом.

– Я не алкоголичка! – защищается она. – Я… до этого я так не пила.

– До чего?

Она едва пригубливает кофе, морщится. Очень горячо.

– До того, как он превратил мою жизнь в кошмар.

– И вы решили напиваться до потери пульса? Как умно!

Ждать от него жалости бесполезно, Хлое это ясно. Он поспал едва три часа, в неудобном кресле, должен же он на ком-нибудь отыграться. Все по-честному.

– Я знаю, что это не выход, – сухо отвечает Хлоя. – Спасибо, что напомнили, очень деликатно с вашей стороны.

– Деликатность не входит в число моих достоинств. А кроме алкоголя, что вы еще приняли?

– Абсолютно ничего.

– Вот только не надо! – приказывает майор. – Со мной эти штучки не пройдут. Когда я приехал вчера вечером, вы не просто выпили. Не держите меня за недоумка, ладно? Вы были под наркотой.

– Да нет же! – стонет Хлоя.

Тошнота уступает место тупой головной боли. Каждое слово копа раскаленным копьем вонзается в ее бедную голову.

– Кокаин? Крэк? Снежок? Спидбол?.. Обкурились или укололись?

– Да ничего из этого, – измученно отрицает Хлоя. – Я даже не знаю, о чем вы говорите.

– Быть того не может, – упорствует Александр. – Один алкоголь не может привести в такое состояние.

Она закрывает глаза, откидывает голову назад. Она так устала… А теперь должна подвергаться настоящему допросу.

– Повторяю, я просто выпила, – еле слышно говорит она. – Я даже не ужинала… Приняла свои таблетки, и все.

– Какие таблетки?

– Успокоительное, которое мне прописал врач.

Гомес издает легкий смешок:

– Успокоительное? Тут уж могу присягнуть на Библии: вы приняли что угодно, только не успокоительное! Лучше бы вы сказали мне правду, мадемуазель Бошан. Иначе в следующий раз, когда вы позвоните, я не помчусь к вам.

Хлоя делает глубокий вдох и героически выдерживает взгляд копа.

– Я выпила два стакана мартини с джином и бутылку вина, – говорит она, чеканя каждый слог. – Потом я проглотила три таблетки успокоительного и капсулу изорина.

– Что это еще за штука?

– Средство от сердца.

– У вас больное сердце?

– Тахикардия Бувре. Вообще-то, ничего серьезного.

– И что же произошло вчера вечером?

– Я снова встретилась с Бертраном. Я думала, что… Я думала, у нас еще есть шанс, но…

У Александра вырывается раздраженный жест. Он коп, а не семейный психолог. А клиентка начинает всерьез действовать ему на нервы.

– Но он дал вам понять, что все кончено и обратного хода нет, так? И чтобы забыться, вы опустошили половину содержимого вашего бара и накурились черт знает какой дряни…

У нее еще не хватает сил, чтобы вспылить, но она охотно выставила бы его вон. Вот только он единственная ее надежда. И она этого не забывает.

– Я же только что сказала вам, что пила всего лишь вино и…

– Хватит делать из меня дурака, мадемуазель Бошан! Когда я нашел вас, вы бредили, у вас были галлюцинации! Вас невозможно было успокоить… Вы несли черт знает что и даже дали мне по морде!

– Не кричите, – умоляет Хлоя. – Можете обыскать дом, если хотите. Вы не найдете здесь наркотиков. Их нет и никогда не было. Но мне, конечно, трудно это доказать. Думаю, все дело в том, что алкоголь плохо сочетается с лекарствами.

Гомес улыбается, немного нервно.

– Допустим. А почему тогда вы мне вчера позвонили? Не для того же, чтобы я вас утешил после ухода вашего дружка, надеюсь? Потому что я не оказываю такого рода услуги.

Все более и более униженная, Хлоя, однако, не позволяет себе взбрыкнуть. Слишком силен страх остаться одной. Пусть уж оскорбляет, это ничего не меняет.

– Я лежала здесь, на диване, и почти заснула. Вдруг я услышала, как открывается входная дверь… Хотя она была заперта, вы понимаете. Но я услышала, как ключ поворачивается в замке. Я думала, у меня сердце разорвется! Я спряталась в ванной комнате и услышала, как он идет по коридору. К счастью, мобильник был у меня в кармане, и я вам позвонила. Он попытался открыть дверь ванной, я закричала, что вызвала полицию… Он… он сказал мне, что вернется, что игра всего лишь отложена.

– Он говорил с вами? – удивляется Гомес.

– Да. Я вернусь, мой ангел… Игра всего лишь отложена.

– Мой ангел?.. Вы узнали его голос?

Хлоя отрицательно качает головой.

– Он был странный, словно приглушенный. Потом я больше ничего не слышала, пока вы не приехали. Вот.

– Как увлекательно! – хмыкает Александр, допивая свой кофе.

– Не вижу ничего смешного! – сердито бросает Хлоя.

– Конечно, ничего смешного… А потом вы увидели кучу ужасных маленьких зеленых домовых, которые вылезали из унитаза, верно?

Хлоя ничего не отвечает, довольствуясь тем, что испепеляет его взглядом.

– Не стоит играть со мной, мадемуазель Бошан, – предупреждает Александр.

– Он приходил, говорю вам. И ушел до вашего приезда.

– Теперь, когда я знаю, что вы наркоманка и алкоголичка, я больше не склонен вам верить… Странно, правда?

– В таком случае уходите. Покиньте мой дом.

Он поглубже устраивается в кресле и сверлит ее своими инквизиторскими глазами.

– Вы боитесь только одного: что я вас послушаюсь. Я ошибаюсь?

Она складывает руки на груди, уставившись в стену.

– На самом деле мне уже все равно. Пусть придет и зарежет меня.

– Зарежет вас? На мой взгляд, он хочет сделать с вами что-то другое, – развлекается Александр.

Хлоя чувствует, как ужас леденит ее еще влажную кожу.

– Вы поменяли замки?

Она пытается вернуть себе спокойствие, прежде чем ответить.

– Слесарь придет в понедельник ближе к вечеру.

– Отлично.

– Мне показалось, что, по-вашему, это был всего лишь ужасный маленький зеленый домовой!

Гомес наливает себе еще кофе, на этот раз добавив двойную порцию сахара.

– Домовых напрасно недооценивают, уверяю вас. Особенно зеленых. Настоящие злюки.

– Если вы не воспринимаете меня всерьез, не понимаю, что вы здесь делаете, – вздыхает Хлоя.

– Я весь день занимался расследованием вашего дела, – признается он. – Если бы я не принимал вас всерьез, стал бы я терять время, как вы полагаете?

Она пожимает плечами, не находя слов.

– Единственное, что я стараюсь вбить вам в голову, это что алкоголь делает вас более уязвимой. И что нужно остановиться. И с наркотой тоже.

– Да не принимаю я никакой наркоты, черт! – орет Хлоя. – Вы меня уже достали.

Он удивлен, что она так повысила голос.

– Держите себя в рамках. Не забывайте, что вы говорите с офицером полиции. Ладно, вы чисты, никакой наркоты, хотелось бы вам верить. Зато лекарства, смешанные с алкоголем, вгоняют вас в такое же состояние, что и доза кокса. Поэтому больше никакой выпивки, договорились?

– Договорились… Могу я узнать, что вы выяснили за день расследования?

– Я расспросил ваших соседей, но никто не видел никакого мужчину, бродящего в окрестностях.

– А под каким предлогом вы их расспрашивали?

– Я сказал, что у вас была попытка взлома… Потом я навестил вашу домработницу. Она показала, где хранит связки ключей своих нанимателей. Запертый ящик, ничего не скажешь. А муж у нее ростом метр семьдесят четыре.

– Вы выяснили у нее рост мужа? – удивляется Хлоя.

– Вы же сами мне сказали, что тот тип был высоким, верно? Муж Фабьены один из тех, у кого был доступ к ключам. Поэтому я хотел узнать. Но я предполагаю, что под высоким вы имели в виду выше метра восьмидесяти, верно?

– Да.

– Хорошо… С другой стороны, я разузнал про вашего бывшего мужа. Его можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Потому что он снова за решеткой. Догадайтесь, по какой причине?

– Супружеское насилие, – пытает счастья Хлоя.

– Мимо!.. Он избил какого-то мужика на улице. Ладно, а теперь мне пора на боковую.

– Вы можете остаться в моей спальне, – предлагает Хлоя.

Он оторопело смотрит на нее:

– Не понял?..

– Если вы хотите спать, можете занять мою спальню. Я останусь здесь.

– Мадемуазель Бошан, я не буду располагаться у вас. Повторяю, я коп, а не телохранитель. Я не нанимался к вам в личные охранники…

– Он может вернуться.

– Нет, это маловероятно, и я не могу обосноваться здесь на всю оставшуюся жизнь. Ну же, ступайте спать, как хорошая девочка, и положите мобильник рядом, идет?

Она бросает на него умоляющий взгляд, он внезапно вспоминает о вечной квартиросъемщице на Центральном кладбище, четырнадцатая аллея.

– У меня поезд завтра утром и…

Он возводит глаза к небу.

– О’кей, хорошо, я остаюсь.

– Спасибо, майор. Спальня там…

– Я знаю, где ваша спальня. Я обошел весь дом, разыскивая вашего невидимку. Но думаю, вам кровать нужнее, чем мне. Вы действительно паршиво выглядите!

– Спасибо, вы очень любезны.

– Всегда к вашим услугам. Так что я займу диван, как и положено хорошему сторожевому псу, коим я и являюсь.

* * *

Когда глаза у него закрыты, на него легче смотреть.

И Хлоя вволю разглядывает его. Без этой циничной ухмылки и безумного взгляда у него приятное лицо, все еще молодое, несмотря на признаки усталости. Мощные руки, которые Хлое неожиданно хочется взять в свои.

Он заснул на диване в странной позе.

Чтобы не раздражать его – или чтобы не показать, до какой степени она запугана, – она дала ему время заснуть, прежде чем присоединиться к нему в гостиной. Потому что к ней самой сон, конечно же, не шел.

У нее было ощущение, будто она проглотила литры и литры кофе вместе с амфетаминами. Уже много недель, как она забыла, что значит спать. Только если она примет убойную дозу успокоительного. Но ведь Александр здесь. Она наконец-то в безопасности и могла бы закрыть глаза, позволив себе заслуженный отдых. Но у нее не получается.

Больше не получается.

Сколько времени можно прожить без сна? И когда сердце все время бьется слишком быстро?

Она воспользовалась отключкой Гомеса, чтобы спрятать завалившийся за диван «вальтер». Чтобы он не заметил, что пистолет снова заряжен, и не конфисковал его. Потому что она и на секунду не поверит, что он может ее арестовать. Теперь, когда они знакомы…

Она на цыпочках идет на кухню и выпивает пол-литра воды. Эта постоянно мучающая ее жажда.

Бросив взгляд в окно, Хлоя замечает, что скоро рассветет. Потом возвращается к спящему копу, который так и не шелохнулся. Ее глаза снова обращены на него, до бесконечности его разглядывая. Но думает она о Бертране. Постоянно.

Сволочь, грязная сволочь.

Она все сделала бы, чтобы он вернулся. Да, она под наркотой. Да, у нее ломка.

– Почему вы не в спальне?

Она чуть вздрагивает. В полутьме безумные глаза снова открыты.

– Не могу заснуть, – шепчет Хлоя.

– Чтобы заснуть, лучше лечь в постель.

– Я пробовала.

– Попробуйте еще, – ворчит коп, поворачиваясь к ней спиной.

– Я вам мешаю?

– Мне не по себе, когда вы меня так разглядываете… Я что, вам понравился?

– У меня бессонница с тех пор, как начались эти проблемы. И я все время думаю о Бертране.

Он снова поворачивается лицом к ней, испускает долгий вздох.

– Забудьте его.

– Не получается.

– Здорово вы подсели… Долго вы были вместе?

– Шесть месяцев.

Он думает о восемнадцати годах, которые разделил с Софи. Таких коротких, таких насыщенных.

– По жизни не такой уж большой срок, – замечает он.

– Какая разница. Важно не это.

– Возможно… Что он вам сказал вчера вечером?

– Что у него свидание с другой женщиной.

– Истинный джентльмен! И вам хочется глаза выцарапать, да?

– Кому? Ему или ей?

– Обоим, мой капитан!.. Лучший способ отомстить – это найти себе другого.

– Я не хочу мстить. Я хочу, чтобы он вернулся.

Александр садится, он потерял всякую надежду снова заснуть. Проводит рукой по волосам, сдерживает зевок.

– Поверить не могу! – говорит он, качая головой. – Сижу здесь в шесть утра и слушаю мучающуюся похмельем незнакомку, которая рассказывает о своих любовных неурядицах! Наверняка мне просто кошмар снится!

– Хотите вкусный завтрак? – улыбается Хлоя.

– Думаю, я его заслужил.

– Во сколько у вас поезд?

– В девять тридцать две. С Лионского вокзала.

– Решили уехать на выходные на юг?

– Я еду на один день в район Лиона. Чтобы кое-что выяснить про вашего загадочного зеленого домового.

– Вы напали на след?

– Никакого следа. Я решил съездить в Лион совершенно случайно. Симпатичный городок, верно?

Она возводит глаза к небу.

– Почему вы не хотите мне сказать?

– Когда я его возьму, тогда и скажу, – обещает Александр. – Так что там насчет завтрака?

– Считайте, он уже на столе, – говорит Хлоя, вставая.

Едва она выходит из комнаты, Александр снова ложится на диван и закрывает глаза. Она действительно похожа на Софи. Удивительное, почти пугающее сходство. Всякий раз, когда он ее видит, у него начинает кровоточить сердце.

И однако, будь его воля, он провел бы остаток жизни, не сводя с нее глаз.

Глава 37

Дорога кажется ему бесконечной. Вагон переполнен и перегрет.

Некоторые пассажиры поглощены фильмом, который смотрят на своих планшетах; другие спят, везунчики… Однако в глубине вагона, не затыкаясь, галдят четыре или пять малышей, возбужденных то ли путешествием, то ли усталостью.

И еще этот мужик, прямо у него перед носом. Он не переставая названивает по телефону, практически от самого Парижа. И рассказывает про свою жизнь, до крайности неинтересную, каждому, кто готов его выслушать, периодически разражаясь хохотом. Есть же еще счастливчики, которым хочется смеяться.

Наконец тот убирает телефон, и Александр не может сдержать вздох облегчения. Он закрывает глаза, пытаясь забыть, где находится. Думает о Хлое, неотрывно о ней думает. Мысли идут в голове по кругу, тоже перегретые.

Лаваль на смертном одре, Софи в урне, Лора в могиле. И Хлоя в подвешенном состоянии.

Александру не нужен планшет, чтобы прокрутить фильм. Фильм ужасов.

Этот больной псих убьет ее, без сомнений. Если не удастся взять его раньше.

Разумеется, он на неограниченное время мог бы засесть в засаду перед ее домом; но убийца кажется большим хитрецом и не позволит поймать себя так просто. Потребовались бы замаскированные агенты и несколько групп, но Гомес не получит подкрепления, поскольку ведет это расследование исключительно на свой страх и риск. Поскольку он отправлен в вынужденный отпуск и должен скорбеть, как выразился бы дивизионный комиссар.

Значит, нужно найти след. А единственный след – это Лора. Изучить ее жизнь в те месяцы, которые предшествовали смерти, и определить, что же убило ее, когда ей еще не было и тридцати. Найти того – или ту, – кто срежиссировал ее смерть с несомненным и редкостным криминальным талантом.

В какой-то момент он говорит себе, что следовало оставить информацию шефу, передать эстафету. Но имеющиеся данные так убоги, что никто и пальцем не шевельнет.

А может, Гомес захотел сам вести расследование, чтобы приблизиться к этой женщине и отдалиться от своей жизни. Но в этом он не хочет себе признаваться.

Он погружается в дрему, его лицо расслабляется в удовлетворенной улыбке. Именно в этот момент звонок треклятого соседского телефона бьет по барабанным перепонкам. Тот отвечает и в энный раз пускается в пустопорожний разговор, который веселит только его.

Гомес чувствует, как в нем поднимается нечто знакомое. Приступ неконтролируемой ярости.

Он трогает за плечо соседа, который поворачивает к нему физиономию вечного отличника, ставшего маклером.

– Вы бы лучше звонили из тамбура. Вон там, видите?

Субъект отвечает ему странной улыбкой, полувысокомерной, полуудивленной. Потом спокойно продолжает разговор. Да-да, извини… Нет, ничего, просто какой-то брюзга…

Александр вскакивает с места, хватает доставалу за галстук и приподнимает над креслом. Пассажир роняет свой бесценный мобильник, выпучивает глаза. Не говоря ни слова, Гомес подбирает его айфон и силой ведет владельца к выходу из вагона.

– Да в чем дело? – орет наконец пассажир. – Вы с ума сошли! Я вызову копов, они вам покажут! Они вас в психушку засадят, дебил несчастный!

Александр прижимает его к двери туалета, цедит ему прямо в лицо:

– Побереги силы: я и есть полиция. И если ты сунешься в вагон со своим сраным мобильником, клянусь, я заставлю тебя его сожрать. Понятно?

Бедолага начинает отчаянно кивать. Гомес ослабляет хватку, дает ему как бы дружеский тычок, который едва не вышибает тому плечо, и возвращается на свое место под ошеломленными взглядами пассажиров. Даже малышня заткнулась, очевидно опасаясь, что их ждет та же участь.

Ты видела, мама, у этого месье пистолет…

Женщина с соседнего ряда посылает ему легкую признательную улыбку и снова возвращается к чтению романа.

А Александр погружается в созерцание пейзажа, давая нервам постепенно успокоиться. Чуть больше получаса, и он будет на вокзале в Лионе.

Внезапно ему хочется позвонить Хлое. Узнать, как у нее дела. Только он не смеет достать свой мобильник…

* * *

За рулем своего «мерседеса» Хлоя едет куда глаза глядят. Не имея сил оставаться дома, она сбежала почти сразу после ухода Александра. Теперь она где-то в Эсоне, в местах, куда в жизни ногой не ступала. Зато она уверена, что оторвалась от Тени.

Солнце сегодня сияет. Но ей все равно очень холодно. Внутренняя вьюга, ожесточающая душу и заставляющая напрягаться мускулы. Пальцы дрожат, левое веко дергается в нервном тике.

Она снова бросает взгляд в зеркало заднего вида, но не видит ничего подозрительного. Машины есть, конечно, но ни одна из них не следовала за ней с момента, когда она выехала из Кретея.

Заметив небольшую асфальтированную дорогу, уводящую в лес, словно молчаливое приглашение, она выворачивает руль вправо и едет туда. Хочется размять ноги, погреться на солнышке.

Она выходит из «мерседеса» на паркинге, где уже стоят несколько машин, и решает пройтись немного по широкой грунтовой дороге. Сталкивается с молодой парой с двумя детьми, один из которых учится держаться на велосипеде; она улыбается при виде нормальных людей, ведущих нормальную жизнь.

Людей, которые не оборачиваются без конца, проверяя, не следит ли кто за ними.

Которые не боятся увидеть закат солнца сегодня вечером. Которые не испугаются наступающей ночи и шагов, раздающихся в их собственном доме.

Но действительно ли она что-то слышала вчера вечером? Она не вполне уверена. В приступе внезапной честности перед собой она признает, что была в таком бессознательном состоянии, что ей вполне мог примерещиться тот ночной визит.

Но все казалось таким настоящим.

Однако выглядит это совершенно невероятно. Чтобы он осмелился войти к ней в дом, когда она там. Притом что он не знал, одна она или с мужчиной.

Перед ней, угрожая и насмехаясь, снова возникает призрак безумия.

Хлоя знает, что Тень вполне реальна. Но она также знает, что идет по тонкой проволоке, как канатоходец без страховки. И малейшее неосторожное движение сбросит ее в пустоту. Туда, где разум и порядок более не существуют.

Туда, где Тень полновластный хозяин.

* * *

Хотя никто его не ждет, Гомес надеется, что не напрасно трясся два часа в поезде.

Водитель такси сообщает, что они почти на месте. Глядя на красные цифры, мелькающие на счетчике, Гомес говорит себе, что надо быть идиотом, чтобы вести расследование в одиночку и втихомолку. Сто евро за билет на поезд и теперь еще сорок за такси, которые никто ему не возместит. Не говоря об обратной дороге…

Но он знает, что ему отведена своя роль. Что он не случайно встретил эту женщину на берегу Марны, а потом в комиссариате.

Гомес чувствует, что только он может помочь ей избежать смерти. А значит, деньги, по сути, не имеют никакого значения. Тем более что после ухода Софи он не очень представляет, что с ними делать. Конечно, после оплаты квартиры и всех счетов ему остается не так уж много. Но и это «немного» кажется совершенно бесполезным. Что покупать, кому?

Себе, который утратил вкус к чему бы то ни было? Который мечтает только об одном – присоединиться к своей дорогой ушедшей, пусть и в забвении. Остается только найти верный путь.

Александр неожиданно подумал о Валентине. Эта девушка мелькает в его сознании, как нелепая и неожиданная мысль. Он даже не знает, хочет ли переспать с ней. Валентина привлекает его, это очевидно и взаимно. Однако он только и сможет, что заставить ее страдать, и спрашивает себя, готов ли совершить подобное преступление.

И потом, он так давно не занимался любовью с женщиной…

– Вот, месье, это здесь.

– Можете подождать меня? Если я увижу, что все затягивается, то выйду расплатиться, а потом вызову другое такси, чтобы вернуться на вокзал.

Александр останавливается у ворот, украшенных позолоченными металлическими пиками. Буржуазный дом, садовый дизайн. На почтовом ящике то имя, которое он искал: Ромен Паоли. Он звонит, по-прежнему надеясь на удачу, ему отвечает женский голос.

– Судебная полиция. Я хотел бы поговорить с Роменом Паоли.

Он терпеливо ждет, электрические ворота медленно открываются. За ними стоит женщина лет сорока, не больше, одетая как для воскресной мессы. Черные брюки, кремовая блузка.

– Здравствуйте, мадам, мне нужно задать несколько вопросов вашему мужу.

– Его сейчас нет. Он должен вернуться ближе к вечеру. А что случилось?

– Дело в том, что я специально приехал из Парижа, чтобы поговорить с ним, и должен успеть на обратный поезд вечером… Скажите, пожалуйста, где я могу его найти. Это по поводу его сестры.

– Вивиан?

– Нет, Лоры.

– Лоры? Но… она скончалась.

– Я знаю. Так где я могу его найти?

– Я точно не знаю. Они с другом уехали кататься на велосипедах.

Александр напускает на себя вид, какой бывает у него в неудачные дни. Даже особо притворяться не приходится.

– Может, позвоните ему? Мобильник у него с собой, полагаю?

– Да, конечно, я попробую.

Она наконец приглашает его войти и оставляет одного в просторной, идеально убранной гостиной. Ни пылинки на безделушках и мебели в стиле ампир. Место, где время замедлилось, а то и застыло. Роскошный гроб.

* * *

Ноги завели ее чуть дальше, чем она предполагала.

Хлое хорошо в этой непривычной обстановке. Прогулки по лесу никогда не были частью ее любимого времяпрепровождения, но тишина и покой действуют на нее как идеальное обезболивающее. Она теперь лучше понимает, почему отец отправлялся каждое утро на одинокую прогулку. Хотя после того несчастного случая он от нее отказался. Временно, надеется Хлоя.

Иногда ей навстречу кто-нибудь попадается, но она упивается почти полным одиночеством. Таким благотворным для ее размышлений и вопросов. Тех, что беспрестанно терзают ее.

Наконец она добирается до паркинга, где осталось всего три машины. Правда, время уже обеденное, и уже не так много желающих погулять по лесу.

Но Хлое не очень хочется есть.

Ни голода, ни сна… Внутренние часы разладились.

Она сует руку в сумку за ключами от «мерседеса», поднимает голову. На фоне солнечного света замечает силуэт, прислонившийся к капоту ее машины.

– Нет…

Мужчина в черной толстовке с капюшоном и в дымчатых очках.

* * *

– Муж скоро будет, надеюсь. Но он отъехал довольно далеко, вы же понимаете.

Александр отпустил такси и ждет в большой гостиной.

– Может, я пока приготовлю вам кофе или чай?

– Спасибо, не стоит, – отвечает Гомес.

– Вы, наверное, голодны? У вас, конечно же, не было времени пообедать…

Он разглядывает ее с легкой усмешкой. Замечает, что она заскочила в ванную, чтобы поправить прическу и макияж. И даже успела переодеться. Сменила строгий наряд на куда менее целомудренный.

– Я не хочу вас беспокоить, – говорит он. – Лучше расскажите мне о Лоре.

Она опускается в кресло, прямо напротив копа, посылает ему обольстительную улыбку.

– Бедняжка Лора, – вздыхает она, запуская руку с безукоризненным маникюром в свои густые волосы. – Она не была создана для счастья…

– А в чем счастье?

Вопрос удивляет ее, она с любопытством смотрит в глаза Александра и тут же отводит взгляд. Гомес привык. Мало кому это удается.

– Не знаю… Создать семью, обрести определенное равновесие.

– Так вы представляете себе счастье? – удивляется майор.

– Ну да… а почему бы нет!

– Действительно, а почему бы и нет… Значит, Лора была не создана для счастья?

– Она была неуравновешенной. С учебой у нее не получилось, работала кассиршей в супермаркете.

Она сказала это с оттенком жалости и отвращения. Как если бы заявила, что Лора страдала заразной болезнью.

– Я знаю, что она была кассиршей, – подхватывает Александр. – Но мне бы хотелось знать, как она умерла. Она покончила с собой, но каким образом?

– Выбросилась из окна своей квартиры, с шестого этажа. Это ужасно…

Значит, это был не просто зов о помощи. Скорее, билет в один конец.

– Как вы думаете, почему она рассталась с жизнью?

Мадам Паоли пожимает плечами, наклоняется вперед, чтобы смахнуть воображаемую пылинку с носка своей туфельки. А главное, чтобы продемонстрировать глубокое декольте. Гомес не отворачивается от зрелища, и вдруг сам испытывает подобие жалости. Буржуазная дамочка, разгоряченная тем, что оказалась в обществе копа с замашками уличного бандита.

Но и женщина, которая наверняка страдает, раз выставляет себя напоказ первому встречному.

– Она оставила какое-нибудь объяснение, письмо?

– Нет, абсолютно ничего. Но она была неуравновешенной, я же вам сказала.

– Этого недостаточно, чтобы наложить на себя руки.

– Ее бросил парень… Согласна, это был жалкий тип, неудачник, конечно, но я думаю, на нее подействовало, что она осталась совсем одна. А потом она потеряла работу, и, сказать по правде, у нее были психологические проблемы.

– Какого рода?

– Она почти сошла с ума, как мне кажется, – шепчет мадам Паоли.

– В доме еще кто-то есть? – интересуется Александр.

– Простите?

– Мы здесь одни?

– Да, одни… А почему вы спрашиваете, майор?

В ее глазах переливаются огоньки, как на рождественской елке, Александр улыбается.

– Тогда почему вы шепчете? – тихо осведомляется он.

Мадам Паоли прочищает горло.

– Да, извините, сама не понимаю…

– Итак, она почти сошла с ума?

– Она ходила к психиатру.

– Это не означает, что она свихнулась, – замечает Гомес. – Знаете, куча народа ходит к психиатру.

– Знаю, да. Я и сама ходила.

Она снова зашептала. Он придвигает свое кресло поближе к ней, смягчает взгляд. Лучше подыграть ей в ожидании возвращения отца семейства.

– И почему же, мадам Паоли?

– Ну… мой муж изменил мне, вы понимаете…

Он готов был поспорить. Поспорить, что она выдаст ему что-то интимное в первые четверть часа беседы.

– Правда? Он что, тоже с ума сошел?

Она улыбается ему, чуть смущенная; ее щеки мило розовеют.

– Только сумасшедший может изменить такой женщине, как вы.

Мадам Паоли глупо хихикает:

– Как вы любезны!

– Вовсе нет, просто у меня глаза есть.

Она не ожидала, что все сработает так легко и быстро. И внезапно чувствует себя немного обескураженной таким поворотом событий.

– Итак, Лора обращалась к психиатру?

Мадам Паоли кивает.

– Но у нее-то действительно были проблемы. Она страдала паранойей, насколько я знаю.

– Да, это серьезно. И что она себе воображала?

– Массу всего странного.

– Она думала, что ее преследует какой-то незнакомец?

– Откуда вы знаете? – поражается она.

– Догадываться мое ремесло. Стоило мне вас увидеть, и я догадался, что вы страдали.

– Правда? Вы полицейский или?..

– Хороший коп тот, у кого есть чутье. Значит, она думала, что ее преследует незнакомец, что кто-то хочет ее убить?

– Именно. Она все время утверждала, что ее преследуют. Что к ней в дом заходят, что у нее что-то крадут. Но это было не настоящее воровство! Просто вещи, которые исчезали или оказывались в другом месте. Она даже ходила подавать жалобу, много раз! Но вы, наверно, в курсе? – соображает она.

– Да, это я знаю. А когда она вам все рассказала, как вы отреагировали?

– Мы с ней не так много разговаривали, в смысле она и я. Она доверилась мужу. Он понял, что сестра слетает с катушек, и убедил ее обратиться к специалисту… Вам не очень жарко? Мне кажется, в доме слишком натоплено.

– Может, вам передается мой жар, Люси? – намекает Александр с многозначительной улыбкой.

– Ваш жар? Но… Откуда вы знаете мое имя?

Она явно взволнована, не может подобрать слов. Попалась в собственную западню.

– Оно было на почтовом ящике… С кем же ваш муж вам изменил?

– С коллегой по работе. Я их застала. К тому же прямо здесь!

– Надо же, он не слишком изобретателен! Наверняка это было ужасно, – вздыхает Александр. – Вы знаете имя?

– Аннабель.

– Я имею в виду психиатра Лоры, – поправляется Александр.

– А… Сейчас уже не припомню. Муж говорил мне, но… Женщина, кажется, у нее свой кабинет в Валь-д’Уазе. Но вы мне так и не сказали, почему вас интересует Лора?

Входная дверь открывается, очарование момента мгновенно испаряется.

– А вот и мой муж, – объявляет Люси, запахивая жилет на корсаже.

* * *

Хлоя на несколько мгновений застывает. Мужчина отделяется от капота «мерседеса», становится к ней лицом, скрестив руки. Их разделяет метров двадцать, но она уже чувствует себя в его руках, обтянутых кожей. И начинает медленно отступать.

Один шаг назад. Второй, вроде бы случайный.

Его взгляд за солнцезащитными очками направлен прямо на нее. Шарф скрывает его подбородок и даже рот.

Это он, без сомнений.

Когда он делает шаг вперед, Хлоя разворачивается и кидается прочь по грунтовой дороге. Она бежит изо всех сил и начинает кричать. На помощь! Помогите!

Но только напрасно тратит силы, потому что вокруг никого нет.

Кроме него.

Она оглядывается. Он бежит, и быстрее, чем она. Опасно приближается.

Она не чувствует ни усталости, ни одышки. Только страх. Адреналин выплеснулся в кровь, и Хлоя несется вперед. Ужас так умножил ее силы, что она бьет все рекорды скорости. Вдруг она вспоминает, что в болтающейся на плече сумке лежит «вальтер». Надо его достать, но не замедляя бега.

Еще один взгляд назад. Никого. Он исчез из поля зрения. Она останавливается, выхватывает пистолет и чуть не роняет его, так она вся дрожит. На грани обморока, она не может дышать. Но помнит, что нужно взвести курок, прежде чем стрелять.

Сердце готово разорваться, в висках словно молот стучит. Она держит пистолет двумя руками, ищет цель. Пустая дорога, полная тишина. Абсолютный ужас.

– Черт, где он? – стонет она. – Да где же он?

Она вертится во все стороны, но по-прежнему никого не видит. Она даже поднимает глаза вверх, будто он мог улететь. Колотье в боку терзает внутренности, перед глазами мельтешат светящиеся точки, вроде мыльных пузырьков. Она озирается, по-прежнему держа оружие перед собой. Мирный лес стал враждебным и безжалостным. Местом, где в высоких папоротниках скрываются монстры.

Она поворачивает голову, услышав какой-то звук. Просто с криком взлетела птица.

Хлоя опускает руки, пытается восстановить дыхание. Так и стоит неподвижно посреди дороги. Не зная, в какую сторону бежать. Не зная, где он. Должна ли она продолжить свой безумный бег, кинуться к машине или оставаться на месте.

Долгие минуты с пистолетом в дрожащих руках. Сердце чуть замедляет бешеный ритм. Оно справилось. А ведь казалось, что лопнет.

– Может, мне привиделось…

Она говорит сама с собой, витая в пустоте.

– Может, его здесь не было!

Ошибаешься, Хлоя.

Прямо позади тебя.

Глава 38

Обратная дорога показалась ему еще длиннее, чем дорога туда. Хотя поезд был не так забит, да и воздух в нем попрохладнее.

А главное, Александр не зря потерял время. То, что сообщили ему супруги Паоли, утвердило его в убеждении, что Лора прошла через те же испытания, что и Хлоя. Мучения, которые побудили ее отказаться от борьбы и покончить с жизнью, выбросившись из окна.

Если только ей не помогли и она прыгнула по собственной воле.

Однако рядом с ней никто никого не видел.

Вернее, все видели, как женщина сходит с ума.

Ни одна живая душа не поняла ее, не выслушала. Не поверила.

И в результате она умерла.

Загадочный убийца хитер, скрытен и обладает редкостным криминальным умом.

Сначала выбирается мишень. На данный момент Александр еще не знает критериев отбора. Единственное, в чем он уверен, – у парня отличный вкус на женщин… Судя по фотографиям, которые он видел у брата, Лора отличалась большим обаянием. Как и Хлоя.

Потом – неотступное преследование жертвы, пока та не теряет ориентацию, близких и работу. Так хищник отбивает жертву от стада перед финальным нападением.

Одиночество ведет к уязвимости, мерзавец хорошо это понял.

Зато Гомес совершенно не представляет другого: какова цель этого безликого убийцы. Довести жертв до того, что они кончают с собой, или убить собственными руками, замаскировав преступление под самоубийство?

Прямо в понедельник он собирается устроиться на диване у психиатра, который работал с Лорой, пока та не сиганула ласточкой. И надо будет поискать похожие случаи в том районе. Александр уверен, что у психопата это не первая проба.

Коп выстраивает свой план неторопливо, в ритме пейзажа, разворачивающегося за окном. Но продолжение расследования становится проблематичным, учитывая, что его отстранили.

Нужно подумать, имеет ли смысл делиться своими открытиями с Хлоей. Пока что она еще верит, что речь может идти о простой мести, о чьем-то недоброжелательстве. Но рассказав ей, что она имеет дело с опасным безумцем, Александр рискует окончательно ее запугать. И она может поддаться панике.

Выброситься из окна. Или кинуться под поезд.

Отправить ее отдыхать на Кергелен[966] или держать как приманку, чтобы убийца выполз из тени? Разумеется, если говорить о шансе взять этого говнюка, то второй вариант предпочтительней. Тем более что он уверен: Хлоя категорически откажется сбежать и оставить свой пост.

Он едва ее знает; но он уверен, что бегство не в ее характере.

Гомес идет в вагонный туалет, старается не вдыхать зловоние. Потом, перед тем как вернуться на место, звонит Хлое. Попадает на автоответчик, улыбается, впервые слушая сообщение.

Здравствуйте, не печальтесь, что не удалось переговорить напрямую, я обещаю скоро вам перезвонить!

– Добрый вечер, Хлоя, этот майор Гомес. Я только хотел узнать, как у вас дела. Я возвращаюсь из Лиона, уже в поезде… Перезвоните мне, если можете. Просто скажите, отстали ли сегодня от вас домовые!

Вернувшись на свое место, он смотрит, как сгущается тень, где-то между Лионом и Парижем.

* * *

Какое-то ощущение заставляет ее прийти в себя. Ощущение холода, которое становится все острее и острее. Веки медленно поднимаются и тут же смыкаются вновь. Они такие тяжелые…

Наконец Хлое удается удержать глаза открытыми. Но она ничего не видит.

Ничего удивительного, уже ночь.

Следующие секунды кажутся ирреальными. Она бредит, попадает в неизвестные измерения. И все как одно кошмарные. Спрашивает себя, опять ли ей все снится, или же она действительно здесь, в теле, которого больше не чувствует. Ей хочется снова погрузиться в забытье, лишь бы выйти из этого невменяемого состояния.

Ни малейшего представления о месте, где она находится, о времени и даже о дне.

Тогда она начинает бороться. С остервенением.

Шарит вокруг правой рукой и обнаруживает, что лежит на земле. Потом ощупывает свое лицо, оно словно картонное. Бесчувственное.

С невероятным усилием ей удается выпрямиться. И вот она сидит, свесив руки вдоль тела, с открытым ртом, втягивая в себя воздух, как будто ей его не хватает. Дрожит, заледенев с головы до пят.

Естественно, ведь она совершенно голая.

Она это осознает, коснувшись ног и живота.

И тут ей становится страшно. Холод и ужас вцепляются в нее мертвой хваткой.

Она пытается вспомнить. Видит себя в лесу, в разгар дня.

Тень рядом с ее машиной. Тень, преследующая ее. А потом пистолет, безмолвие…

Еще она вспоминает, как кто-то напал на нее сзади, как рука в кожаной перчатке внезапно зажала ей рот.

Потом пленка обрывается. Что-то вроде черной дыры.

Хлоя стучит зубами, сжимает руками грудь, чтобы защититься. Вокруг нее деревья и папоротники – она скорее угадывает их, теперь, когда глаза немного привыкли.

Она встает, ступни упираются в стылую землю.

Голая, посреди леса, посреди ночи. Совершенно потерянная, совершенно одна.

Если только… Она разворачивается, готовая увидеть блеск зловещих глаз. Глаз человека в черном.

Он еще здесь, рядом? Следит за ней, пока она тут трепыхается?

Она напрягает слух, но слышит только клацанье собственных зубов и неровный стук ее бедного перегруженного сердца. И жуткую песнь ветра в высоких ветвях.

Она снова падает на колени, ощупывает землю в поисках одежды или сумочки. В поисках знакомых предметов, за которые можно уцепиться.

Наконец левая рука натыкается на ткань. Ее тряпки здесь, как и обувь с сумочкой. Ее захлестывает великая радость. Но длится недолго, тут же сменяясь паникой.

Пытаясь сдержать дрожь, она торопливо одевается, вслепую натягивая на себя только самое необходимое. Джинсы, майку с длинными рукавами, вельветовую куртку и кроссовки. Плевать на остальное.

Быстро роется в сумке. Ключи от «мерседеса» здесь, пистолет тоже. Как и мобильник. Она включает его; он разряжен и тут же гаснет.

Бежать отсюда, быстрее.

Она идет вперед, через заросли, расставив руки, чтобы ни на что не наткнуться. Нога спотыкается о корень, она летит лицом вниз, расцарапывает ладони и колени. Тут же вскакивает, упорно продолжает пробираться через папоротники. Каждые десять секунд оборачивается назад, хотя различить ничего не может. В постоянном страхе, что он здесь, прямо сзади. Что он сейчас схватит ее за волосы и она снова окажется в его когтях.

Лодыжка подворачивается, она стонет, но не останавливается.

Ужас толкает ее вперед, все дальше и дальше.

Наконец вокруг светлеет, нога ступает на широкую дорогу. Наверняка ту самую, где он схватил ее… Она колеблется: направо или налево. Ни малейшей возможности определить направление.

Выбирает налево, бежит изо всех сил, несмотря на боль, которая ползет вверх по ноге. Прижимая сумку к животу, она несется, как шальная. Легкие горят, она начинает кричать, чтобы придать себе мужества.

Просто крик, даже не призыв о помощи.

Вдруг она замечает вдали темную массу и молится, чтобы это оказалась ее машина. Дрожащей рукой нащупывает ключи в кармане, нажимает на кнопку. Когда зажигаются огни, она чувствует неимоверное облегчение.

Наверное, это и есть счастье. Только длится оно всего несколько секунд.

Такова сама природа счастья.

Она кидается внутрь «мерседеса», тут же блокирует дверцы. Оборачивается, чтобы оглядеть заднее сиденье, и наконец заводит мотор. Часы на приборном щитке сообщают ей, что сейчас девятнадцать сорок девять. Она была уверена, что уже середина ночи.

Думала, что обречена на смерть.

Задний ход, быстрый маневр, чтобы выехать на дорогу. Хлоя ставит обогрев на двадцать семь градусов – максимум, – потом жмет на газ до отказа.

Но далеко она не отъезжает. Всего через километр ей приходится прижать седан к обочине. Долгие минуты она плачет, рыдания перемежаются криками. Она должна выплеснуть это, пока не задохнулась.

Наконец она утирает лицо рукавом куртки.

Успокойся, Хло… Надо уезжать отсюда!

Она опускает щиток, смотрит в зеркальце на свое грязное, исцарапанное лицо. И внезапно на нее накатывает дурнота сильнее всех прочих.

Что он сделал со мной?

Только теперь, оказавшись в безопасности, она осознает, что очнулась совершенно голой.

Он меня раздел. Он трогал меня. А может, и хуже.

Она расстегивает молнию джинсов, запускает руку между ляжек.

Она хочет знать.

Что эта мразь сотворила с ней, пока она была без сознания.

Снова льются слезы, ляжки смыкаются вокруг руки. Приступ тошноты выворачивает ей желудок, она едва успевает открыть дверцу и выплюнуть струю желчи.

Снова запирается в машине, продолжая дрожать.

Он меня изнасиловал.

Ощущение, что тело каменеет. Что оно умирает.

Ледяная жидкость течет в ее венах, теплая жидкость течет по щекам.

Что-то сломалось внутри.

И это необратимо.

Глава 39

Александр расплачивается за такси и выскакивает на улицу, под проливной дождь. Бежит к подъезду, набирает код и влетает внутрь, в укрытие.

Шаг у него тяжелый, он чувствует себя усталым, хотя провел почти весь день, не отрывая задницу от кресла. Когда он добирается до третьего этажа, рука вцепляется в перила. Человеческий силуэт скорчился у его двери. Уткнувшийся лбом в колени и дрожащий как осиновый лист.

– Хлоя?

Он помогает ей подняться, она падает в его объятия. На секунду замявшись, он все же прижимает ее к себе.

– Хлоя, успокойтесь… Что случилось?

Она не может говорить, только рыдает. Ее лицо в царапинах и подтеках, руки в крови. Она не разыгрывает спектакль.

Не отпуская ее, он открывает входную дверь и ведет ее в маленькую гостиную. Она цепляется за него, как за спасательный круг, дышит с трудом. Он решает не подгонять ее, а терпеливо дождаться объяснений.

– У вас совершенно замерзший вид… Сейчас приготовлю что-нибудь горячее.

Он убирает свое оружие в ящик, запирающийся на ключ, и поспешно идет на кухню.

Сердце колотится слишком быстро. Он предчувствует худшее, знает, что с этой женщиной случилось что-то серьезное. Если человек лишается дара речи, значит шок был жестоким.

Нагревает воду в микроволновке, достает чашку и чайный пакетик. Приносит все это потерпевшей.

Сидя на диване, Хлоя все еще плачет, уставившись на стену напротив. Белую стену, на которой висит портрет Софи.

– Выпейте, – приказывает он.

Она берет протянутую чашку, он замечает, что ее джинсы разорваны на правом колене. Он садится напротив, не сводя с нее глаз. Чтобы уловить малейшее выражение ее лица. Простой взгляд иногда может сказать так много…

– Что случилось, Хлоя? Расскажите мне, прошу вас.

Он снимает кожаную куртку, накидывает ей на плечи.

– Вы ранены?

По-прежнему молчание, ни слова. Она не смотрит на него, словно ей стыдно.

Стыдно чего?

Александр начинает понимать. Его охватывает глухая ярость.

– Вы правильно сделали, что пришли, – мягко говорит он.

– Я не знала, куда идти… Он повсюду!

Первые слова, наконец-то.

– Что он вам сделал?

Хлоя закрывает глаза, пытаясь рассказать невыразимое. Но рот отказывается выговаривать этот ужас. Тогда Александр берет ее за плечи, привлекает к себе. Так ей будет легче говорить. Если ей не нужно будет встречаться с ним взглядом.

– Скажите мне, прошу вас. Не бойтесь, – шепчет он.

Ничего особенного, мой ангел.

Но надеюсь, тебе понравилось.

Мне захотелось предвкусить тебя.

Я не ошибся. Выбор был хорош.

Вообще-то, я никогда не ошибаюсь. Или очень редко.

И каждая ошибка полезна, она нас учит. Заставляет нас делать новые успехи.

Ты была неосторожна, мой ангел. Так неосторожна! Решила, что лучше заблудиться в лесу, мое дорогое дитя… Какое легкомыслие!

Ты меня немного разочаровала, должен признать. Но я знаю, что ты больше так не будешь. Потому что каждая ошибка учит нас.

Хотя тебя это не спасет.

Отныне ты будешь жить с поселившимся в теле страхом.

У тебя красивое тело. Которым я мог восторгаться, не торопясь. Которое я мог трогать… Трогать и даже проникнуть в него.

И знаешь, это ведь было не в первый раз.

Ты такая красивая, когда спишь! Но я предпочитаю, чтобы твои глаза были открыты.

И в следующий раз ты будешь на меня смотреть, обещаю.

И мое лицо даже станет последним, что ты увидишь.

Последним образом, который ты унесешь в могилу.

Глава 40

– Пора идти, – мягко напоминает Александр.

Хлоя сжимает руки. Она все еще дрожит, хотя обогреватель накачивает в салон горячий воздух.

– Я не могу…

– Я буду рядом, я вас не оставлю.

Он открывает пассажирскую дверцу, Хлоя сидит неподвижно. Он берет ее руку в свою, она сопротивляется.

– Идемте, – повторяет он. – Обещаю, все пройдет хорошо.

– Я в жутком виде.

Александр грустно улыбается:

– Если вы сначала заедете в парикмахерскую и на маникюр, они вам ни за что не поверят!

Она выдергивает руку, бросает на него сердитый взгляд.

– Идемте со мной, Хлоя.

– Это ничего не даст!

Он присаживается перед ней на корточки, оставаясь на тротуаре.

– Вы мне доверяете? – спрашивает он.

Она просто кивает.

– Тогда послушайте меня… Вы должны подать жалобу, чтобы мы могли схватить эту сволочь и не дали ему больше никому навредить.

– Я уже подавала жалобу!

– Это другое дело. Сегодня вечером они отнесутся к нам всерьез, можете мне поверить.

– Но вы же коп! И я вам все рассказала…

Как объяснить ей ситуацию? Сейчас не время признаваться, что у него нет никакого права вести это расследование.

– Вот именно, я коп. И поэтому знаю, что нужно делать. А теперь идемте со мной.

Его голос стал настойчивей, и Хлоя наконец выбирается из машины. Гомес все еще держит ее за руку, опасаясь, что она сбежит. В момент, когда они уже заходят в комиссариат, она высвобождается из его хватки.

– Я должна буду пройти медицинское освидетельствование?

– Да. Иначе никак. Мужайтесь…

Не говоря ни слова, Хлоя разворачивается и идет обратно. Гомес перехватывает ее у двери, берет за плечи.

– Хватит уже, черт! Выбора нет, уверяю вас.

Она пытается вырваться, но он держит крепко.

– Хлоя, послушайте меня, пожалуйста. Если не остановить этого мерзавца, он пойдет дальше. Он от вас не отстанет. Вы слышите?

Она смотрит в сторону, стараясь сдержать слезы.

– Если вы не сделаете то, что я вам говорю, вы развяжете ему руки! Вы этого хотите? Чтобы он продолжал вас терроризировать?

Он снова подталкивает ее вглубь здания с ужасным чувством, что ведет ее на растерзание.

– Обещаю, это последнее испытание, через которое вы должны пройти, – добавляет он.

Ей хотелось бы верить. Но он и сам не выглядит вполне убежденным.

Совсем выбившись из сил, она позволяет подвести себя в стойке регистрации, дежурный внимательно ее разглядывает. Выглядит она наверняка ужасно.

– Добрый вечер. Я сопровождаю подругу, которая хотела бы подать жалобу.

Хлоя не ожидала, что он представит ее как подругу. Но благодаря этой уловке они проходят без очереди и через две минуты оказываются в крошечном кабинете напротив молодого человека, которому нет еще и двадцати пяти. Хлоя предпочла бы поговорить с женщиной, но не протестует, а послушно усаживается и протягивает свою визитку.

– Мадемуазель сегодня днем подверглась нападению, – поясняет Гомес. – Она все еще немного в шоке, но сейчас расскажет тебе, что именно произошло.

Лейтенант улыбается Хлое, начиная «входить в доверие».

– Слушаю вас, мадемуазель.

Хлоя думает прежде всего о том, чтобы не заплакать. Что угодно, лишь бы не внушать жалость. Она делает глубокий вдох, потом еще один. Несмотря на холод, пробирающий ее до костей, ей бы хотелось, чтобы открыли окно. Вот только окон здесь нет.

– Не спешите, – приветливо добавляет коп. – Я понимаю, что это не так-то легко.

– Я… я решила погулять по лесу…

Лейтенант ничего не записывает. Только внимательно слушает.

– Это был лес в Синаре, кажется. Я долго гуляла, а потом пошла к своей машине.

Она останавливается, Александр кладет ей руку на плечо.

– Продолжайте, Хлоя.

– И там я его увидела. Он облокотился на мою машину. Одет в черное, с капюшоном на голове. На нем были темные очки и что-то вроде… платка на шее, который закрывал половину лица.

Оба копа ловят каждое слово, хотя Александр уже знает всю историю. Но не исключено, что сейчас он услышит более полную версию. И более ясную. За вычетом рыданий.

– Когда я увидела его, то бросилась бежать, я кинулась в другую сторону…

– А почему? – спрашивает лейтенант.

– Почему? – повторяет Хлоя. – Но… это ведь был он!

– Кто он?

Хлоя закрывает глаза. В кабинете повисает тишина. Давящая.

Она понимает, что придется рассказывать все с самого начала. Объяснять, снова и снова. Возможно, выглядеть ненормальной.

Когда она опять открывает веки, то видит глаза Гомеса. Как ни странно, они больше не кажутся ей ужасающими. Они даже невероятно красивы.

И тогда она цепляется за этот взгляд, как за последнюю нить, которая не даст ей заблудиться. Как за последний бакен, который не даст ей утонуть. К ней возвращаются силы.

Нет, мерзавец ты этакий, со мной еще не покончено. Я еще не умерла. Ты меня так легко не уничтожишь.

Ты хочешь поиграть со мной, думаешь, я беспомощна? Ошибаешься. Я не одна и еще готова сражаться. И я тебе это докажу.

Когда Хлоя начинает говорить, перескакивая с одного на другое, на лице Гомеса появляется легкая улыбка.

Возможно, на этот раз убийца ошибся в выборе цели…

* * *

– Как все прошло? – осведомляется Гомес.

Хлоя не отвечает, как он и думал. Он гасит сигарету, открывает дверцу. Она садится в машину, но Александр не трогается с места. Сначала он хочет, чтобы она ему хоть что-то сказала. Хоть слово.

– Это было тяжело?.. Я понимаю.

– Вы не можете понять! – взрывается Хлоя.

Он немного удивлен этим приступом гнева, направленным на него. Вообще-то, он здесь ни при чем. Но если ей так легче, он готов выдержать упреки и даже нападки.

– Чего вы ждете?

Он включает первую скорость, машина удаляется от Института судебно-медицинской экспертизы.

– Что сказали медики? – спрашивает Александр пять минут спустя.

Хлоя по-прежнему сидит, сжав челюсти и уставившись в одну точку.

– Имеете полное право поплакать, – уточняет майор.

Он прибавляет скорость, надеясь, что она немного расслабится.

– Так что сказал врач? Я должен знать, это важно для дальнейшего.

– Я не желаю об этом говорить!

– Отвечайте, – приказывает Гомес, не повышая голоса.

Она прижимается виском к холодному стеклу.

– Никаких следов ударов, кроме гематом, которые я получила при падении. Никаких следов… ничего.

Гомес готов был поспорить. Этот тип слишком хитер, чтобы оставить собственную ДНК.

– Вы успокоились?

– Мне бы хотелось вернуться домой.

– Вы можете поехать ко мне, если желаете, – предлагает Гомес.

Тем хуже, если он нарушает правила. Учитывая его нынешнее положение…

Хлоя колеблется. Конечно, она боится оставаться одна у себя дома. При одной только мысли об этом ее горло сжимается до удушья.

Не исключено, что Тень может вернуться этой ночью. Но ей необходимо снова обрести свое убежище, свои вещи, свой уклад. Ухватиться за привычную обстановку, знакомые запахи.

Среди хаоса необходимы точки опоры.

– Мне завтра утром на работу, я не могу ночевать у вас. И мне нужно принять душ.

– У меня тоже есть ванная комната, – с легкой улыбкой замечает Гомес. – А завтра воскресенье.

Хлоя не знает, какой еще предлог выдумать. Лучше уж сказать правду.

– Мне нужно побыть одной. Но спасибо за предложение.

Он снова прибавляет скорость, она хватается за приборную панель. Напряжение такое, что его можно потрогать.

Хлое хочется кого-нибудь убить. Закричать. Удариться головой об стену.

Александру хочется закурить, хочется прижать психа, который только что причинил ей такую травму. Наверняка пожизненную.

Ему хочется обнять ее и утешить.

– Мне очень жаль, что вам пришлось через все это пройти, – добавляет Гомес.

Ее мучительно душат рвущиеся наружу слезы.

– Клянусь, он за все заплатит, – добавляет Александр.

Больше они не говорят друг другу ни слова, пока «пежо» не останавливается на улице Мулен.

– Я провожу вас, – заявляет майор. – Осмотрю дом.

Это предложение успокаивает Хлою, но больше всего ей не терпится остаться одной. Чтобы уже не нужно было делать вид, что она сильная.

Они заходят в дом, Хлоя направляется в гостиную. Встает у окна. Гомес осматривает каждую комнату.

– Все чисто, – сообщает он наконец.

– Доброго вам вечера, майор. И спасибо.

Александру не по себе из-за того, что он вынужден предоставить ее своей судьбе.

– Я позвоню вам завтра. И вы звоните без колебаний. В любое время, ночью и днем.

Он кладет ей руку на плечо, чувствует, как она вся сжимается.

– Он принял меня за чокнутую, – еле слышно говорит она.

– Кто?

– Врач… Он… Он сказал, что у меня ничего нет, совсем ничего. Что со мной, наверно, глупо пошутили… Глупо пошутили, вы хоть отдаете себе отчет?

– Не думайте больше об этом, – просит Гомес. – Жалобе дадут ход. И мы его схватим, поверьте мне.

– Никто его не схватит, – предсказывает Хлоя.

У Гомеса ощущение, будто ему дали пощечину, его рука сжимается на плече молодой женщины.

– Я умру, я знаю. Я это чувствую.

Он вынуждает ее повернуться; она не плачет и холодна как лед.

– Чтобы убить вас, ему придется сначала убить меня.

Наконец он покидает дом, и, едва заперев за ним дверь на два оборота, Хлоя скидывает одежду. Вернее, сдирает ее с себя, словно та жжется.

Вместо того чтобы отправить ее в грязное белье, она выбрасывает все в мусорное ведро. Будь в доме камин, она бы ее сожгла. Все, к чему он прикасался, должно исчезнуть.

Но она не может избавиться от собственной кожи, не может освежевать себя. Тогда она запирается в ванной и становится под струю горячей воды. Очень горячей.

Почти обжигающей.

Намыливается с головы до пят, раз за разом, лихорадочно трет кожу. Истерика.

Может, ей все-таки удастся все смыть. Она просидит здесь хоть целую ночь, если потребуется.

* * *

Гомес поднимает воротник куртки.

Очередная холодная ночь среди многих прочих. Ночь без сна. Среди многих прочих.

Пристроившись метрах в тридцати от дома, он наблюдает. Глаза его пока не подводят.

Если говнюк покажет хоть кончик носа, он заставит его пожалеть, что тот вообще родился на свет.

Но невидимка остается невидимкой. Вообще-то, логично. Александр опять пробует набросать его профиль, это помогает не заснуть. Он спрашивает себя, что может связывать Лору и Хлою, не считая очевидной внешней привлекательности.

Судя по портрету, который набросал ее брат, Лора была бойцом, не склонным опускать руки. Конечно, за ней не стоял карьерный взлет, как у Хлои, очевидно, потому, что в двадцать лет она в порыве чувств бросила учебу в университете, чтобы последовать за мужчиной на другой конец света. Но за некоторое время до смерти у нее хватило мужества вернуться к заочному обучению, она даже ходила на вечерние занятия. И, что еще более удивительно, свободное время она посвящала борьбе против жестокого обращения с женщинами в феминистской организации, вице-председателем которой и была.

Прикуривая очередную сигарету, майор осознает, что этот извращенец не ищет легкой добычи. Он, без сомнения, любит, чтобы они сопротивлялись, чтобы они сражались до конца. До смерти.

Он любит их красивыми и сильными. Непокорными и опасными.

Уже почти четыре утра, у Гомеса ломит поясницу. Но его боль не имеет значения. Важно только, чтобы Хлоя могла спать в безопасности.

Важно только, чтобы эта женщина вернула себе свою жизнь.

Ведь он свою потерял.

* * *

Кто-то стучит в боковое окошко, Гомес просыпается, вздрагивая. Уже светло, на тротуаре стоит Хлоя, кутаясь в большую шаль. Майор выпрямляется на сиденье, опускает стекло.

– Привет, – говорит Хлоя с легкой улыбкой.

У него челюсти свело от холода, жуткая боль словно режет лицо пополам.

– Вы провели ночь здесь?

– Похоже на то, – отвечает Александр.

– Идемте, я сделаю вам кофе.

Он не заставляет себя уговаривать, идет за Хлоей до самой кухни. Вид у нее более спокойный, чем вчера, почти безмятежный. Что совершенно не убеждает майора.

– Я увидела вашу машину, когда открыла ставни. И решила проверить, не умерли ли вы от холода!

– Очень мило. Вам удалось поспать?

– Нет, – признается она, ставя перед ним чашку с кофе. – Вы пьете с сахаром, кажется?

– Да, пожалуйста. И… как вы себя чувствуете?

Она быстро поворачивается спиной. Явно избегает его взгляда.

– Нормально, спасибо.

– Присядьте, – просит Александр.

Хлоя устраивается напротив гостя. Ей дурно, он не может этого не видеть.

– Скажите мне, как вы себя чувствуете, – повторяет коп. – И мне нужна правда, а не ложь.

Она греет руки о кружку с кофе, смотрит в стол.

– Вы наверняка голодны? Сейчас приготовлю вам завтрак.

– Ответьте мне, – велит Гомес. – Завтрак может подождать.

Наконец она поднимает на него глаза, он видит, как дрожит ее нижняя губа.

– Мне плохо. Очень плохо…

Он только хотел, чтобы она доверилась, как будто это что-то меняет.

– Любому было бы плохо на вашем месте.

– Что вы знаете о нем?

– Ничего, – заверяет Александр. – Мне пока не хватает данных, чтобы…

– Вы лжете! – обрывает его Хлоя. – Теперь ваша очередь быть откровенным.

Он отпивает глоток кофе, прикуривает сигарету.

– Вы правы. Но это может вас добить.

Ему, конечно же, следовало подобрать другое слово.

– Давайте же, – решительным голосом требует Хлоя.

– Я нашел женщину, которой пришлось пережить то же, что и вам… Около года назад.

В Хлою словно молния ударяет, Александру кажется, что она сейчас грохнется со стула и разобьется на тысячу осколков. Тысячу осколков прекрасного тонкого белого фарфора.

– Мужчина, которого видела только она одна, но была неспособна описать. Мужчина, который ее преследовал… С точностью до некоторых деталей тот же сценарий.

– Вы хотите сказать, что… что…

– Я хочу сказать, что этот человек не впервые такое делает. Речь не о мести или чем-то еще. Он душевнобольной.

Хлоя задыхается, словно ей что-то попало в горло. Александр молчит, давая ей время переварить информацию.

– И что с ней стало? – после долгой паузы спрашивает Хлоя.

– Она умерла, – сухо бросает Александр. – По официальной версии, покончила с собой.

Хлоя резко срывается со стула, ее заносит, она вцепляется в край раковины.

Гомес сидит неподвижно. Она хотела правды, значит должна ее пережить.

– Вы имеете полное право собрать чемоданы и уехать подальше, – говорит он наконец.

Она не отвечает, все еще наклонившись над раковиной. Он спрашивает себя, ее вырвет или она потеряет сознание. Или начнет скулить…

Потом она оборачивается, смотрит ему в глаза:

– Я не побегу.

– Подумайте хорошенько, – настаивает коп.

– Но вы же его остановите! Вы… посадите своих людей у моего дома и…

– Есть еще одна вещь, которую я должен вам сказать, – прерывает ее Александр. – Я не на службе.

– Как это?

На этот раз глаза опускает он. Признаваться труднее, чем он думал.

– Официально я не веду это расследование. Кстати, официально расследования вообще нет.

– Ничего не понимаю… Объясните! – кричит молодая женщина.

– Я говорил вам о лейтенанте, который сейчас в больнице между жизнью и смертью. Из-за меня. Я втравил его в слишком опасную операцию. Шеф отправил меня в вынужденный отпуск, и я даже думаю, что Генеральная инспекция потребует моей отставки.

Хлоя злобно на него смотрит, словно готова разорвать в клочки.

– Когда я прочел в журнале учета запись после вашего посещения, я отнесся к этому серьезно. Потому что один мой друг, майор, рассказал мне историю, до странного похожую на вашу. И тогда я сказал себе, что кто-то должен вам помочь. Даже если у меня нет разрешения это делать… Вот, теперь вы знаете все. Завтра я должен увидеться с психиатром, к которому обращалась Лора, та молодая женщина, покончившая с собой. Расследуя ее смерть, я стараюсь больше узнать об этом человеке, о его методах.

В конце концов Хлоя усаживается на прежнее место. Потому что ноги ее не держат. В ней кипят ярость, разочарование и растерянность. Сильные эмоции, которые почти перевешивают страх.

Этот коп что, тоже ненормальный? Или он ее последняя надежда?

– Именно поэтому нужно было подать жалобу вчера вечером, – продолжает майор. – Надеюсь, что теперь они откроют следствие. Завтра я зайду к своему начальнику. Изложу все, что узнал, все, что выяснил по поводу Лоры. И надеюсь, он поручит мне это расследование и даст возможность его вести.

– А если он откажет? – спрашивает Хлоя.

– Буду проводить ночи у вас под дверью.

– Это все, что вы можете предложить?

Сколько презрения в ее голосе…

– Больше я ничего не могу. Мне очень жаль.

– А если он появится, что вы сможете сделать?

Сколько гнева в ее глазах. Почти ненависть.

– Если он появится, я с ним разберусь.

– Раз у вас нет полномочий, то по какому праву?..

– Если я отправлю его в больницу или в морг, он больше не сможет к вам прикоснуться.

– Если вы это сделаете, то сожжете все мосты!

– Единственно важное – это вы. На остальное мне плевать. Мне совершенно безразлично, что со мной случится потом.

– Прекратите врать! Я думаю, вы не хотите потерять свою работу. Ведь это все, что у вас осталось.

– Вы ошибаетесь. – Гомес смотрит на нее леденящим взглядом. – У меня не осталось ничего. Абсолютно ничего.

Он надевает куртку и выходит из кухни. Хлоя бросается за ним, хватает за руку:

– Куда вы идете?

У Александра желание укусить ее. Наверняка потому, что она разговаривает с ним как с собакой.

– Возвращаюсь в свою конуру. Спасибо за кофе.

Хлоя становится между ним и дверью.

– Останьтесь здесь!

– Я здесь не для того, чтобы подчиняться вашим приказам. И я вам не выхлопной клапан!

Она похожа на пантеру, которая сейчас вцепится ему в горло. Софи тоже бывала прекрасна в гневе… Вот только в ней было больше элегантности.

– Ну и везет же мне! – бросает Хлоя. – Единственный коп, который заинтересовался моим делом, – изгой, самозванец!.. А может, и его сообщник!

Он сдерживает бешеное желание заставить ее заткнуться.

– Вы несете вздор! И если я для вас недостаточно хорош, найдите кого-нибудь другого.

Он не думал, что она воспримет это так тяжело. Даже надеялся, что она увидит в нем героя. И вдруг спрашивает себя, с какой стати он решил помочь ей.

– Вы меня за дуру держали! Убирайтесь!

– Если вы желаете, чтобы я ушел, то посторонитесь и дайте пройти.

Она не двигается с места, продолжая провоцировать его. Тогда он берет ее за плечи, передвигает на метр и открывает наконец дверь.

– И никогда больше ко мне не прикасайтесь!

Она на грани истерики.

– Можете не беспокоиться, – бросает в ответ Александр, сбегая по ступенькам. – И передайте от меня привет вашему другу, когда он придет вас навестить!

Хлоя теряет последние крохи самообладания и продолжает орать:

– Сукин ты сын! Неудивительно, что жена тебя послала! И правильно сделала, что смылась, козел несчастный!

Александр разворачивается. Удивленная Хлоя торопливо возвращается в дом и пытается закрыть дверь.

Слишком поздно.

Гомес наддает плечом, Хлою отбрасывает назад, она едва не падает.

– О, простите! – ухмыляется Александр. – Я не расслышал вашей последней фразы… Так что вы сказали?

Инстинктивно Хлоя отступает на несколько шагов.

– Выйдите из моего дома.

Она понижает тон, его улыбка делается еще шире. От такой улыбки содрогнулась бы преисподняя. Хлоя знает, что переступила черту. И что этот тип опасен.

Бегство не вариант, потому что дверь одна, и он ее загораживает.

– Знаете, я бы с удовольствием выпил еще кофе, – добавляет Александр. – Вы позволите?

Он задевает ее, проходя, чтобы устроиться в кухне. Хлоя остается стоять в прихожей, не очень представляя, как теперь себя вести. Она подумывает сбежать из собственного дома, пытается вспомнить, где ключи от машины.

От ее машины, припаркованной у дома Гомеса.

Если она попытается уйти пешком, он ее догонит. Лучше уж схватка.

Она идет к нему в кухню, видит, что он налил себе кофе.

– Будьте как дома! – ядовито предлагает молодая женщина.

– Спасибо, вы очень любезны.

У него такой вид, будто все это его развлекает. Если не считать ненависти, которая горит в глазах, вновь ставших безумными.

Бешеными.

Хлоя хватает нож, лежащий рядом с раковиной, и прячет его за спину. Потом поворачивается лицом к Гомесу и твердо встречает его взгляд.

– Итак, вы полагаете, что я его сообщник? Возможно даже, я и есть он! – насмехается коп. – Раз уж я сукин сын… Ах нет, я забыл, что я всего лишь козел несчастный… Так что я недостаточно умен, чтобы быть тем самым психопатом!

– Я не говорила этого, – лепечет Хлоя. – Я не говорила, что это вы.

Он кладет сахар в чашку, не спуская с нее глаз.

– Я внушаю вам страх, мадемуазель? Что вы там прячете за спиной? Нож, готов поспорить! И впрямь думаете, что способны взять верх?

– Сейчас мне бы хотелось, чтобы вы покинули мой дом.

– Сначала я допью кофе, вас это не слишком побеспокоит? Я всю ночь морозил себе яйца в своей колымаге, оберегая одну истеричку. И заслужил небольшую компенсацию, верно?

Он допивает кофе, поднимается. Но вместо того, чтобы направиться к двери, идет прямо на нее.

– А еще я проголодался, – добавляет он.

Хлоя чуть не растекается на месте. Он прижимает ее к раковине, протягивает руку, чтобы открыть шкафчик, и достает пачку печенья. Приближает губы к ее уху.

– Моя жена не послала меня, – шепчет он. – Она умерла в страшных мучениях.

Хлою внезапно охватывает леденящий холод.

– Я… мне очень жаль. Я не поняла…

Она даже не пытается высвободиться, осознавая, что у нее нет шансов.

– Вы вообще ничего не понимаете. Вы считаете себя выше всех на свете. Считаете себя совершенством… Этот псих не случайно вас выбрал, я уверен.

– Откуда вам знать? – кидается в атаку Хлоя.

– Это же очевидно.

Хлоя проглатывает оскорбление. Она знает, что стоит ей прибавить хоть одно-единственное слово, и случится непоправимое.

– Я даже могу понять желание вас уничтожить…

Сердце Хлои совершает невероятный кульбит, она задыхается.

– Что случилось, мадемуазель Бошан? Вы потеряли дар речи?

Молчать, не поднимая глаз, – она не видит альтернативы. Не раздувать пламенеющие угли его гнева. Те, что светятся в его дьявольском взгляде.

Ее молчание возвращает Александру спокойствие. Он тянется рукой ей за спину, отбирает нож и бросает его в мойку.

– Не играйте с этим, – говорит он. – Можете порезаться.

Наконец он отходит, и Хлоя снова может дышать.

– Как бы то ни было, удачи! – бросает он уже из коридора. – И еще раз спасибо за кофе.

Едва он закрывает за собой дверь, Хлоя сползает на пол. Он ее не тронул, но у нее ощущение, что ее избили.

Она оказывается далеко в прошлом, застыв в неподвижности и отупении, которые приходят на смену ярости.

Глава 41

Сумерки наступили как минимум на час раньше. Небо такое низкое, такое тяжелое, что кажется, будто оно сейчас раздавит крыши.

– Вот, с вас девятнадцать пятьдесят, мадам.

Хлоя протягивает таксисту банкноту в двадцать евро.

– Сдачи не надо, – говорит она.

Она подходит к своему «мерседесу», припаркованному сразу за машиной Александра. Подняв голову, видит светящийся прямоугольник на темном фасаде. Значит, он дома.

Хлоя нервно теребит ключи. Желание удрать, вот только…

Она думает об этом уже несколько часов. Выбора нет, придется идти. И поговорить с ним. Пусть даже одна только мысль о противостоянии с Гомесом совершенно нестерпима.

Так надо. Потому что никого больше у нее нет, а маньяк выбрал ее своей мишенью.

Потому что она смертельно одинока, а он ее единственная надежда.

Потому что все вокруг считают ее полной психопаткой. Все, кроме него.

Потому что он жестокий, сильный и умный. Мощный заслон между нею и Тенью.

Осталось найти верные слова, те, которые заставят его дрогнуть. И вести себя тише воды ниже травы. Может, даже попробовать его обаять. Средства несущественны, важен только результат: убедить его стать ее ангелом-хранителем.

Хлоя подходит к скромному, чтобы не сказать убогому, подъезду. Накануне вечером она вошла, обзвонив всех подряд. Кто-то в конце концов открыл.

Сегодня это не сработало. Поставив многое на эффект неожиданности, она ни в коем случае не желает предупреждать о своем появлении. Этот хам вполне способен оставить ее на улице.

К счастью, судьба ей улыбается, когда какая-то пара выходит из здания. Хлоя пользуется удачей, чтобы проникнуть внутрь, и взбирается на последний этаж. На каждой ступеньке ее внутренности стягиваются во все более тугой узел.

Он не может меня бросить. Он не имеет права, я этого не заслужила.

Прибыв к месту назначения, она, прежде чем трижды постучать, поправляет костюм и прическу.

Гомес не из тех, кто смотрит в глазок; Хлоя понимает это, когда он открывает дверь. Он явно удивлен.

– Ну надо же… Мадемуазель Бошан! Каким дурным ветром вас занесло?

Он, очевидно, только что из душа: волосы еще мокрые, он свежевыбрит. На нем черная майка с изображением черепа и старые заношенные джинсы.

– Добрый вечер… Я заехала за своей машиной.

– Здесь ее нет. Посмотрите лучше внизу.

Хлоя сдерживает улыбку. Скорее нервную.

– Я воспользовалась случаем, чтобы подняться и сказать вам несколько слов.

– Какая чудная мысль!

Он прислоняется к косяку, скрещивает руки.

– Вы не пригласите меня войти? Это не очень вежливо!

– А я вообще грубый тип, – мурлычет майор с мерзкой улыбкой. – И умираю от желания захлопнуть дверь у вас перед носом. Поэтому пошевеливайтесь, говорите, что хотели.

Хлоя идет ва-банк. Она отталкивает его и заходит внутрь. Он мог бы помешать ей, но не стал.

– Я не хочу разговаривать на лестничной площадке, – добавляет она.

Гомес закрывает дверь и поворачивается к Хлое лицом. Они стоят в крошечной прихожей, больше похожей на начало темного коридора, ведущего в скудно обставленную гостиную. Хлоя была здесь накануне, но сохранила лишь смутные воспоминания.

Она не осмеливается двигаться дальше.

Мне удалось войти, уже неплохо.

– Ну и?.. Что такого срочного вы хотели мне сообщить?

– Я очень сожалею о сегодняшнем утре. Я не должна была так резко реагировать. Вот, это все.

У нее ощущение, что в знак полного самоуничижения она распласталась перед ним на животе.

– Это все?.. Предполагаю, по сценарию мне положено ответить, что все забыто и я снова готов помогать вам. Так ведь?

Именно так. Ну же, скажи это!

– Вы совершенно не обязаны, – замечает она.

– И точно! Счастлив услышать это от вас.

– Но ведь это ваша работа, – неловко напоминает Хлоя. – И я уверена, что вы хотите довести до конца свое расследование.

Она улыбается дерзко, почти нагло. Какое там тише воды ниже травы.

– Что мне в вас нравится, так это полное отсутствие всяких сомнений! – бросает коп.

– Послушайте, майор, я знаю, что утром позволила себе вас одернуть, но…

– Вы меня не одергивали, – поправляет ее Александр. – Вы обошлись со мной как с дерьмом, говорили как с дворовым псом и, под занавес, оскорбили.

– Не надо преувеличивать! – вздыхает Хлоя.

– Это я-то преувеличиваю? Лихо сказано!

Он снова скрещивает руки на груди, как надувшийся малыш.

Малыш ростом в метр девяносто и весом под центнер.

– Вам следовало играть со мной в открытую с самого начала, – продолжает Хлоя. – Тогда до такого не дошло бы.

– Разумеется, я во всем виноват!

– Вы ведь мне поможете, правда?

– Вы про всех думаете, что они у вас на побегушках, или только про меня?

– Я никогда не думала, что вы у меня на побегушках! – защищается Хлоя.

Он замечает, что она теребит прядь волос. Ей жутко не по себе.

– Глубоко заблуждаетесь, мадемуазель! И по-моему, вам пора задать себе кое-какие вопросы. Похоже, вы считаете всех остальных своими слугами и пользуетесь ими, как вам вздумается… но я не из вашей челяди, принцесса!

Хлое хочется залепить ему пощечину, но это последнее, что стоит сделать.

– Ладно, так вы мне поможете, да или нет? – спрашивает она резко.

Она повысила голос и мгновенно об этом пожалела.

– Вспомните, я всего лишь изгой, даже не настоящий коп. Какой-то самозванец.

– Значит, вы бросаете меня, да?

– Именно так, – подтверждает Гомес.

– А мне что делать?

Александр оставляет ее в прихожей, а сам усаживается на диван в гостиной. Хлоя понимает, что ее пройти не приглашали.

Он спокойно допивает свой стакан, пока она смотрит на него, и в каждом глазу граната с выдернутой чекой.

– Делайте что хотите, – отвечает он наконец. – Признаюсь честно, мне плевать.

Он наливает себе новую порцию бурбона и прикуривает сигарету.

– Не буду вас провожать, дорогу вы знаете.

За извивами белого дыма Хлоя угадывает его непринужденную улыбку.

– Вы отвратительны! – словно выплевывает она.

– Вы не первая мне это говорите. Будьте оригинальнее.

Хлоя не решается уйти. Есть еще план Б. Рискованный, конечно, но терять уже особо нечего…

Она заходит в гостиную, но держится все же на расстоянии. Он насмешливо ее оглядывает:

– Вы еще здесь?

– Я могу вам заплатить, – сухо предлагает Хлоя.

Ей снова удалось его удивить. По глазам видно.

– Вы имеете в виду деньгами? – осведомляется он особенно мерзким тоном.

У нее челюсть отваливается. Александр тихонько смеется и приканчивает свой бурбон.

– Разумеется, деньгами! За кого вы меня принимаете?

– Думаете, мне нужно ваше бабло? Может, решили, что я побираюсь?

– Скажите, сколько вы хотите.

Она несгибаема, как правосудие. Гомес чувствует, что она мучается, но не может найти в себе жалости. Как ни странно, чем глубже она погружается, тем больше у него желания придержать ее голову под водой.

Если бы только она могла избавиться от брони, показать свой страх. Если бы только ей удалось его тронуть.

Вот только мало что в принципе может теперь его тронуть.

– Я для вас слишком дорог.

– У меня много денег.

Он поднимается с дивана и хватает ее за руку, чтобы отвести обратно к входной двери.

– Я не продаюсь, – чеканит майор, открывая дверь.

Резким движением она высвобождается из его хватки и проводит рукой по пальто, будто отряхиваясь от грязи.

– Раз у вас столько денег, наймите телохранителя.

– Моя смерть будет на вашей совести!

– У меня уже столько всего на совести, – вздыхает Александр. – До свидания, мадемуазель Бошан.

* * *

Александр почти прикончил бутылку бурбона.

Она была не полная, господин прокурор…

Положив ноги на журнальный столик в гостиной, он докуривает пачку «Мальборо».

Она ушла уже часа два назад. Вернее, он выставил ее вон. Он спрашивает себя, где она. А главное, почему он был с ней так резок. В конце концов, она ведь пришла просить прощения, пусть даже не знала, как взяться за дело.

Софи наблюдает за ним сквозь облако дыма. И взгляд ее суров. Беспощаден.

– Эта девица невыносима, – оправдывается Александр. – Она думает, ей все можно, а других держит за рабов!

Ну вот, теперь он разговаривает сам с собой.

После ухода Софи с ним такое случается.

Он проглатывает последние капли «Джека Дэниэлса», кидает стакан за плечо.

– Пусть выпутывается сама, раз она такая сильная!

Софи продолжает смотреть на него, и Гомес отводит взгляд. Плохо переваренные укоры вызывают у него тошноту.

Стоит ему встать, и он видит, как прямые линии искажаются, а по стене идут волны. Он хватается за спинку дивана, закрывает глаза. Ну вот, даже выпивать разучился.

Плетется, шатаясь, в ванную, подставляет затылок под струю холодной воды.

Поднимает голову, встречает свое отражение в зеркале.

– Она похожа на тебя, это правда. Но она так от тебя отличается…

В кухне готовит себе крепкий кофе. Потом еще чашку.

Кому я нужен?

Этот вопрос он задавал себе сотню раз. После ее ухода он слоняется без цели по миру, опустошенному ее отсутствием. Миру после ядерной катастрофы, где он, к несчастью, оказался среди выживших.

По миру без красок, без запаха, без вкуса. Без жалости.

Миру, похожему на ад. Каким он его себе представляет.

– Я бы так хотел, чтобы она была как ты!

Он возвращается в гостиную, падает на диван, уставившись в стену, которой нечего ему сообщить. Он сам себе невыносим, никчемный алкоголик, валяющийся на дешевом диване. Полная деградация.

Он на краю пропасти.

Нет, не на краю. Подвешенный за ноги, головой он уже там. Захватывающий вид на бездонный провал. И он осознает, что от прыжка вниз его пока что удерживает только охота на зверя.

Странно понимать, что только психопат держит веревку, не дающую ему сорваться в бездну.

Он натягивает куртку, достает «зиг-зауэр» и ключи от «пежо», потом гасит свет. Пока он спускается по лестнице, держась за перила, в мозгу, пропитанном алкоголем, звучит голос Софи.

Это еще не причина позволить ей умереть, любовь моя…

Гомес садится в машину, заводит мотор.

– Твоя взяла, дорогая, я снова выхожу на охоту. Я должен прижать ублюдка. Если не ради этой истерички, то ради Лоры.

Нетрудно найти и предлог, и железное алиби. Гомес просто боится упасть в пустоту. Оттянуть этот момент – вот единственное, что ему важно.

* * *

В жизни есть насущные потребности. Главные, изначальные. Которые напоминают нам, что мы по сути своей лишь животные.

Среди прочих это потребность в месте, где чувствуешь себя в безопасности. В укрытии, убежище. Норе, пристанище.

Когда такого места больше нет, ты становишься загнанным зверем, которым движет поселившийся в теле страх.

Когда ты больше нигде не чувствуешь себя в безопасности, ты превращаешься в простую дичь. В добычу, которая убегает, беспрестанно оглядываясь и не зная отдыха.

Теперь Хлоя это осознает. И это больно. Чудовищно больно.

Без цели и надежды проездив около часа по унылым и скользким дорогам, она вернулась домой. В исходную точку. Всегда приходится возвращаться.

Можете собрать чемоданы и бежать…

Бросить работу, отказаться от поста генерального директора. От всего, что она выстроила.

Исчезнуть, испариться в тумане холодного утра…

Она сидит в своей гостиной с «вальтером» под рукой.

Почему он мне его оставил? Он же мог забрать его, пока я была без сознания. Пока он… Он даже не опасается, что я его раню или убью. Он чувствует себя всемогущим.

Наверняка потому, что так оно и есть.

Разные почему сталкиваются в бешеном ритме. Друг за другом они скачут у нее в голове, натыкаясь на ноющие стенки черепной коробки. А главное из них, скорее всего, почему я?

Ритуальный вопрос, возникающий всякий раз, когда обрушивается беда и ты кажешься себе единственной ее мишенью.

Потому что я красива, конечно. Привлекательна. И я важная персона. А раз я преуспела, то вызываю зависть и вожделение.

Я, безусловно, редкий деликатес. Вызов, желанный приз. Или наваждение.

Каждый успокаивает себя чем может. Поиском причины, мотива.

Этот коп меня бросил. Как Бертран до него. Но я ведь старалась как могла. Я ведь попросила прощения.

Обычная сволочь.

В одном он прав, она должна обратиться в охранное агентство или к частнику. Взять наемника, крепкого парня, который будет всю ночь спать на коврике у двери. Хорошего сторожевого пса с крепкими клыками.

Звонок в дверь чуть не разрывает ей сердце. Однако Тень никогда не предупреждает о своем появлении.

Хлоя сует пистолет в карман шерстяного пуловера и медленно идет в прихожую, зажигая перед собой весь свет. Прикладывает ухо к двери, спрашивая себя, кто бы мог заявиться к ней в гости.

– Да?

– Гомес.

Удивление не имеет границ. Хотя… Хлоя нервно улыбается и поворачивает рычажок замка. Первое, что она видит, – его глаза, в которых отражается свет лампочки над входом. Две смертоносные амбразуры, уходящие в адские глубины.

– А если бы это был не я? – бросает коп.

– Простите?

– Откуда такая уверенность, что это действительно я?

– Я узнала ваш голос, – находится Хлоя.

– Правда? По одному-единственному слову?

Хлоя запирает дверь и идет впереди него в гостиную. Там он скидывает куртку и устраивается в кресле.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Я уже пьян.

Хлою пробирает дрожь, она пытается скрыть свои чувства. Глубокое облегчение и утробный страх. Она и не знала, что они могут уживаться.

– Лучше сделайте мне кофе, – велит Гомес.

Она уходит в кухню, первым делом избавляется от «вальтера», пряча его на полке за банками с консервами. Потом торопливо готовит кофе. На губах то и дело мелькает девчоночья улыбка.

Он вернулся. Я победила, я лучшая.

Я не должна бояться его, это нелепо. Он лает, но не кусает.

Она ставит кофейник, чашку и сахарницу на журнальный столик, садится напротив. Пока он наливает кружку доверху, Хлоя пристально его разглядывает. Он не кажется пьяным, хотя утверждает обратное.

– Вы должны были удостовериться, что это я, прежде чем открывать, – заводит он ту же песню, накладывая сахар в кофе. – Завтра скажите слесарю, чтобы вставил глазок.

– Хорошо… Спасибо, что переменили свое решение.

Она сказала это триумфальным тоном. Это не благодарность. Скорее констатация факта.

Я победила, вы уступили.

– Я передумал не из-за вашей жалкой попытки. И если я соглашусь заниматься вашим делом, то на определенных условиях.

Улыбка Хлои испаряется. Она вспоминает о своем предложении, пресловутом плане Б; сейчас он попросит денег. Она прикидывает, какие суммы лежат на накопительных счетах, решает, какую максимальную выплату может себе позволить. Как если бы ее жизнь не стоила всего, что у нее есть.

– Слушаю вас, – говорит она.

Александр прикуривает сигарету, поглубже устраивается в кресле.

– Вы никогда больше не будете со мной разговаривать как сегодня утром, и вы будете слушаться, не задавая вопросов.

У Хлои ощущение, что она проглотила сортирный ершик.

– И все?

– Если у вас получится, будет уже неплохо! – усмехается коп.

– И вы не хотите денег?.. Любая работа должна быть оплачена!

– У меня уже есть зарплата. Я в отпуске, а не безработный. И повторяю, я не продаюсь.

Решительно, он не желает пользоваться ситуацией.

Решительно, он не монстр. Скорее хороший мужик.

– И попрошу вашего внимания, мадемуазель Бошан: если вы не выполните мои условия, ноги моей больше здесь не будет, это совершенно ясно?

– Яснее некуда, – заверяет Хлоя.

– Отлично. Кофе у вас отвратительный. Просто помои…

– Я могу приготовить вам покрепче, если желаете.

Он адресует ей обидную усмешку.

– Не перегибайте палку! Образ кроткой, забитой женщины вам совсем не идет.

– Решите уже, что вы хотите, месье Гомес.

– Поймать этого мерзавца, вот чего я хочу. И это единственное, что меня интересует.

– Значит, у нас общие цели.

– Расскажите мне все с самого начала, – приказывает коп, снова наполняя свою чашку кофе. – Я хочу еще раз услышать всю историю. Может, я упустил какую-нибудь деталь.

Хлоя глубоко вздыхает.

– Вы останетесь на ночь здесь? – спрашивает она.

– Вам это неприятно?.. Или соблазнительно?

Она притворяется, что оскорблена, чем вызывает у него новую усмешку.

– Мне завтра на работу, – добавляет она.

– Ну что ж, чем быстрее вы мне расскажете, тем скорее я уйду.

– Это уж точно. Скажите, а сегодня утром…

– Не стоит к этому возвращаться, – обрывает ее майор.

– Нет, стоит. Я только хотела сказать, что… Когда вы мне заявили, что больше не на службе, прямо после того, как сказали, что преследующий меня человек опасный психопат, я плохо отреагировала. Даже повела себя с вами отвратительно грубо. Но только потому, что испугалась. Очень испугалась. А когда боишься, то…

– …выпускаешь когти?

– Именно так, да, – тихо говорит Хлоя.

– Ладно, – отвечает Александр. – Принято. Но это не извиняет вашего поведения.

– Вы всегда так непреклонны?

– Это у нас общая черта, вы не находите?

Она смеется. Сдержанно. Элегантно. Гомес тоже расслабляется, хоть и против воли.

Но через секунду ее смех иссякает. Кажется, она на грани слез. Она встает с дивана, проходит позади него и встает лицом к окну, делая вид, что разглядывает улицу.

Александр допивает свой кофе, стараясь ее не торопить.

– Что случилось? – просто спрашивает он.

– Ничего, все нормально.

– Тогда сядьте и расскажите мне.

Хлоя подчиняется, но выбирает другое кресло, а не диван. Не сидеть прямо напротив него, а быть, скорее, рядом. Он слегка разворачивается, чтобы не терять ее из поля зрения. Она подогнула ноги под себя и грызет ноготь указательного пальца. Не в первый раз Гомес находит ее трогательной. Когда она складывает оружие, то становится похожа на девочку-подростка, немного капризную и ранимую. И вызывает желание защитить ее.

Столь же неодолимое, сколь и опасное.

– Хотите, перенесем это на завтра? Если вам не по себе, можно…

– Нет. Я не хочу, чтобы вы уходили. Вы нужны мне.

Он скрывает неловкость за клубом дыма от новой сигареты.

– Он ничего не боится, – еле слышно говорит Хлоя. – Он знает, что я вооружена, и мог бы забрать мой пистолет, но не стал.

Александр решает не прерывать ее, не останавливать. Как если бы он незаметно вышел из комнаты. Пусть ей кажется, что она исповедуется перед неподвижной камерой. К истории с оружием он вернется позже. А может, оставит пистолет ей, он еще не решил.

– Он ничего не боится, – повторяет молодая женщина, – он уверен в себе. Он хочет, чтобы все считали меня ненормальной. Чтобы даже я сама начала сомневаться, не схожу ли я с ума. А то и действительно рехнулась от всего этого… Он показал, что не допустит, чтобы я от него удалялась. Он наказал меня, когда я уехала так далеко, что нас разделяло несколько сот километров. Он напал на моего отца, потому что знал, какую боль мне причинит. Только чтобы заставить меня вернуться, заставить столкнуться с ним. Вернее, заставить оставаться в его власти… Можно подумать, он предвосхищает каждое мое движение, следит за мной вплотную. Как если бы он постоянно мог меня видеть. А вот я его не вижу никогда. Он появляется и исчезает… Он знает мое лицо, а теперь и мое тело. А я не знаю, как он выглядит… Только что он высокий и сильный.

Она делает паузы, Александр не отрывает взгляда от ее губ. Загипнотизированный нежным голосом, в котором боль и страх растворяются в невообразимом обаянии.

Одно точно: тип не случайно ее выбрал.

– Вчера он меня раздел. И наверняка не торопясь. На нем были перчатки, я помню. Черные перчатки. Может, он их снял после того, как вколол мне наркотик? Не знаю… Знаю только, что он получил свое удовольствие.

Она догрызла ноготь и перешла на сам палец. Александр чувствует, как в нем поднимается жаркая волна. Нечто настолько выбивающее его из колеи, что у него возникает желание сбежать.

– Я постоянно об этом думаю, – продолжает Хлоя. – О том, что он со мной сделал… У меня голова пухнет, я почти не могу дышать. Я была без сознания, он мог делать со мной все, что хотел. Может быть, он… Нет, не может быть: я уверена, что он надругался надо мной! Пусть даже не осталось никаких следов. Но я-то это знаю, чувствую…

Майор проводит рукой по губам, словно пытаясь скрыть, что чувствует он сам. Но Хлоя на него не смотрит. Она не здесь, а где-то в ином месте.

В руках того типа.

– Он хочет не убить меня, скорее разрушить. Это не одно и то же. Он вырывает из меня куски плоти при каждой встрече. И будет продолжать до тех пор, пока от меня ничего не останется…

Александру становится все хуже. Наверняка оттого, что он иногда слышит, как в ее голосе вибрируют нотки желания, а в движениях сквозит чувственность.

Тот тип победил, она хочет принадлежать ему. Вскоре она будет готова уступить, дать убить себя, даже не защищаясь. И это невыносимо.

Александр резко поднимается с места, Хлоя замолкает.

– Продолжим завтра, – говорит он, хватаясь за свою старую кожаную куртку.

– Вы уходите?

– Я буду недалеко.

Она замечает, что он на нее не смотрит. Больше не смотрит. Как если бы она вдруг превратилась в невыносимое зрелище.

Хлоя перехватывает его уже в коридоре.

– Останьтесь, пожалуйста… Мне страшно одной.

– Не забывайте, вам завтра на работу. Так что вам нужно выспаться.

– Я больше не сплю, – признается Хлоя. – Уже несколько недель.

– Не может быть! – возражает коп.

– Не больше часа, урывками… Но если вы будете здесь, я приму снотворное и смогу наконец поспать.

Александр занимает оборонительную позицию. Нельзя уступать.

– Я не ваша любимая игрушка. Купите себе плюшевого медвежонка.

– Перестаньте так со мной обращаться, майор! Я этого не заслуживаю, черт!

Он не отвечает, уставившись на входную дверь с нарастающим желанием унести ноги.

– Могу предложить вам гостевую комнату. Вам там будет удобно, уверяю вас. В любом случае вас никто не ждет.

Наконец-то он смотрит ей в глаза.

– Спасибо, что напомнили, – злобно бросает он.

– Простите, – лепечет Хлоя.

Она подходит, слишком, слишком близко. Берет руку копа в свою. Он не пытается ее высвободить.

– Ладно, – говорит он наконец. – Я останусь на эту ночь, потому что вы еще не поменяли замки. Но это в последний раз.

– Спасибо.

Она проводит пальцами вверх по его руке. Прижимается к нему, он закрывает глаза.

– Не надо, Хлоя.

– Почему? Я же знаю, что нравлюсь вам…

Опять ее вечная непоколебимая уверенность. В себе, в своем обаянии, в том, какие чувства это вызывает у другого.

– И вы мне тоже нравитесь, – добавляет она.

– Нет. Просто я вам нужен.

Он не слишком деликатно отстраняет ее, хотя больше всего ему хочется прижать ее к ближайшей стене. Или отнести сразу в постель.

Он уже не очень понимает, что с ним. Чего он хочет, что отвергает. Все настолько неожиданно.

Все было настолько предсказуемо.

И лицо Софи. Которое накладывается на ее лицо.

И нелепый страх, что у него ничего не получится.

И воображаемый запах другого на ее коже. Того мерзавца, который прикасался к ней всего лишь накануне.

Хлоя мягко продолжает начатое, обвивает руками его шею, пытается поцеловать. Он похож на бронзовую статую.

– Я пугаю вас? – шепчет она. – Это потому, что я на нее похожа?

Он снова отталкивает ее, она не подчиняется. Внезапно ей становится очень неловко.

– Простите меня, я подумала, что… Это было глупо. Я приготовлю вам комнату. Дайте мне пять минут.

Она мгновенно исчезает, он остается стоять, как дурак, посреди коридора.

Сбежать или остаться. Сопротивляться или броситься в воду.

Хлоя возникает снова, у него чувство, будто она и не уходила.

– Ваша комната готова… Вам что-нибудь еще нужно?

Он забывает ответить.

Долгие секунды смотрит ей в лицо. Она плакала, ее глаза стали от этого еще прекрасней.

Когда он подходит, она не удивлена.

Когда он берет ее лицо в свои ладони, она забывает, зачем он здесь.

Когда он целует ее и обнимает, она забывает, что должна умереть.

Место, где чувствуешь себя в безопасности. Наконец-то.

Глава 42

Проснувшись, Хлоя испытывает глубокое удивление.

Тем, что ей удалось поспать. Без снотворного, без алкоголя. Просто закрыв глаза.

Еще рано, день только занимается. Единственное, чему можно верить без сомнений.

Александр покинул жар простынь. Сидя в кресле, он смотрит на нее. С той силой, на которую способны только его глаза.

– Ты давно проснулся? – спрашивает Хлоя.

– Я не спал.

– Почему ты не лег рядом?

Она зовет его легким движением руки, дразнящей улыбкой. Он не шевелится.

– Ну же, иди сюда! – умоляет она со страстью в голосе.

Наконец он преодолевает ту малую дистанцию, что их разделяет, взбирается на кровать, как хищник подбирается к добыче.

Хлоя под одеялом, он не делает попытки туда забраться. Укладывается на бок, продолжая на нее смотреть. Потом медленно стягивает груду ткани, скрывающую ее тело.

Она вцепляется в прутья кровати, добровольная пленница.

Когда он кладет холодную руку на ее пылающий живот, она прикусывает губу.

– Закрой глаза, – приказывает Александр.

Она повинуется. Только чувствовать, еще и еще. Воображать. С закрытыми глазами видишь куда лучше.

Эта рука, невероятно нежная, которая медленно поднимается к горлу, потом спускается на бедра.

Но боль недалеко. Она прямо здесь, под кожей.

– Думаешь, что он мне сделал? – спрашивает она едва слышным голосом.

– Думаю, он сделал это, – шепчет коп ей в ухо.

Его рука становится тяжелее, когда углубляется между ее ног.

Хлоя рефлекторно сжимает ляжки. Слишком поздно, он уже в ней.

– Не шевелись. Вспомни, ты была без сознания, в его власти…

В его голосе звучат обертоны жестокости, извращения. Угрозы.

Хлоя слышит, как заметалось ее сердце, стуча все сильнее в грудь и даже в голову.

– Думаю, он сделал и это тоже…

Другой рукой Александр сжимает ей горло. Едва-едва, не мешая ей дышать.

Хлое хочется вырваться. Сопротивляться.

Уступить и даже подтолкнуть на большее.

Что-то заставляет ее подчиниться его воле. Наслаждение дать ему то, чего он ждет.

– Теперь вспоминаешь? – спрашивает Александр.

В голове молодой женщины мелькают самые разные картинки. Возвращаются ощущения, смешиваясь друг с другом.

– Тебе это понравилось?

– Не знаю… Я не знаю!

– Не открывай глаза, – снова приказывает коп. – Еще рано.

Он проводит губами по ее коже, кровь бросается Хлое в голову. Прямо под веками молнии сверкают в багровом небе.

– А мне это понравилось, – признается Гомес. – И не терпелось начать по новой!

Чудовищный раскат грома.

Хлоя открывает глаза и сразу погружается во взгляд Александра. Как в бассейн с раскаленной лавой.

– Это ты? – с ужасом лепечет она.

– А кто ты хочешь, чтобы это был?

Он улыбается, его пальцы смыкаются на горле Хлои.

– Мой бог! – стонет она.

– Твой бог – это я.

Страх берет верх над желанием. Она пытается оттолкнуть его, убежать. Он прижимает ее к матрасу и наваливается всем своим весом. Его пальцы превратились в лезвия, кромсающие ее кожу.

Она орет, отбивается. Он кусает ее до крови, вырывая кусочки плоти.

Вскоре боль становится такой сильной, что Хлоя вынуждена замолкнуть.

Вскоре она даже не может кричать.

Уступить, отдаться. Дать то, чего он желает.

Ее тело брошено на растерзание, душа на жертвенном камне.

Умереть в его руках, забыв, что когда-то она хотела жить.

Глава 43

Гомес натягивает джинсы и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь.

В гостиной он берет свою кожаную куртку, надевает ее на голое тело и выбирается на крыльцо.

Опершись о каменный парапет, долгие минуты смакует ночную свежесть с легкой улыбкой на губах.

Он чувствует себя хорошо. До странности умиротворенным.

А ведь он был уверен, что ему станет совсем худо.

Воздух насыщен электричеством, гроза продолжает громыхать где-то вдали. Молния время от времени разрывает молочное небо, оставляя за собой постепенно затягивающийся шрам.

В конце концов Александр усаживается на верхнюю ступеньку и прикуривает «Мальборо».

Как давно он не испытывал подобного покоя… И пусть он знает, что это ненадолго, потому что надолго этого не может быть, сейчас он наслаждается каждой секундой временной передышки, столь же чудесной, сколь и эфемерной.

Стараясь не думать, что будет дальше.

Глава 44

Проснувшись, Хлоя испытывает глубокое удивление.

Тем, что ей удалось поспать. Без снотворного, без алкоголя. Просто закрыв глаза.

Еще рано, день только занимается. Единственное, чему можно верить без сомнений.

Хлоя медленно выпрямляется, прижимая простыню к телу. Она дрожит, холодный пот каплями сверкает в ложбинках на пояснице.

– Я тебе приснился? – предполагает Александр.

В первых проблесках зари голос его звучит тускло, почти нечеловечески.

Хлоя дрожит все сильнее, глядя на неподвижный силуэт, скрытый в тени.

– Или, может, тебе приснился он…

Он легко поднимается, в одну секунду оказываясь рядом с ней. Хлоя отбрасывает простыни, прежде чем выпрыгнуть из кровати. Но между нею и дверью стоит Александр. И странно на нее смотрит.

Он делает шаг, она шарахается, почти наткнувшись на стену.

– Я пугаю тебя?

Он обнимает ее, прикасается губами к ложбинке у основания шеи. Она задыхается, сердце в агонии.

– Что происходит, Хлоя?

Он отводит прядь, упавшую ей на лицо, видит ужас, от которого непомерно расширились глаза.

– Это ты? – стонет молодая женщина.

– Да, это я, – отвечает Александр, нежно улыбаясь. – А ты хотела бы, чтобы это был кто?

– Господи!

Она обвисает в его объятиях, он не дает ей упасть, несет на кровать.

– Скажи мне, что с тобой, – тревожится Гомес. – Поговори со мной…

– Ты убьешь меня?

Коп ошеломленно на нее смотрит. И вдруг все понимает.

– Как ты можешь поверить в такое? – глухо упрекает он.

– Мне приснилось, что это ты… И все казалось совсем настоящим! Ты кусал меня до крови, душил меня…

Гомес подбирает свои вещи, валяющиеся на ковре, и выходит из комнаты, не говоря ни слова. Он закрывается в ванной, а Хлоя утыкается лицом в подушку и начинает кричать, колотя кулаками в матрас.

Это был всего лишь кошмар. Но такой реальный.

Она его ранила, снова. Он бросит ее, снова.

И она кидается в ванную, влетает, не постучав. Он уже под душем, но она без колебаний бросается под воду. Повиснув у него на шее, она без конца целует его. Без конца просит прощения.

– Ты совершенно сумасшедшая! – говорит Александр.

– Да!

Она хохочет, он прижимает ее к себе.

На какое-то мгновение, столь же мимолетное, сколь пленительное, он забывает, что когда-то хотел умереть.

Как ты посмела, мой ангел?

Он прикасался к тебе… И ты это позволила…

Ты напускаешь на себя важный вид, но ты просто шлюха, потаскуха.

Полное ничтожество.

Но никто не имеет права к тебе прикасаться. Никто, кроме меня.

Ты это знаешь, но решила причинить мне боль.

И у тебя получилось, должен признать! Браво, мой ангел: моя ярость отныне не знает пределов.

Мне придется напомнить тебе правила.

Увидишь, как дорого тебе придется заплатить за то, что не слушалась меня. За то, что обманула меня, предала.

Может, ты хочешь спровоцировать меня? Бросить вызов? Наверняка для того, чтобы посмотреть, на что я способен.

Ты увидишь, мой ангел.

Очень скоро, обещаю.

Глава 45

Гомес ответил на звонок, сидя за рулем.

– Это я, – сухо сообщил Маяр. – Приезжай, нам надо поговорить.

– Я как раз собирался к тебе зайти, – ответил Александр. – Но сначала мне нужно кое-что сделать…

– Немедленно! – рявкнул комиссар. – Ты приедешь немедленно, ясно?

Александр бросил взгляд на часы на приборном щитке. Психиатр Лоры консультирует только с утра, и ему не хотелось бы пропускать. Пока только девять сорок пять, можно успеть. И сейчас не лучший момент, чтобы перечить Маяру, который и так, похоже, встал с левой ноги.

– Ладно, еду.

Дивизионный нажал отбой, не заморачиваясь лишней вежливостью, Гомес поставил на крышу мигалку и развернулся прямо посреди бульвара.

Что ему от меня надо, ведь я же в отпуске?

Или Генеральная инспекция приняла решение, или до Маяра дошли слухи о расследовании, которое я тайком веду. В любом случае встреча рисковала стать взрывоопасной.

Через четверть часа Александр припарковался перед отделением полиции и сразу поднялся в кабинет шефа.

– Привет, – говорит он.

Комиссар смотрит на подчиненного с нескрываемым гневом. Но Александр привык.

– Что случилось? – спрашивает он, опускаясь на стул.

– Ты ведь в отпуске? – переходит в атаку Маяр. – Я, случайно, не ошибаюсь?

Александр вздыхает и достает из кармана рубашки пачку сигарет.

– Ты же сам отправил меня в отпуск, так что не понимаю, откуда такой вопрос.

– Тогда можешь мне объяснить, что ты делаешь с этой девицей?

– Какой девицей?

– Не держи меня за идиота, Алекс! – приходит в ярость дивизионный.

– Ты говоришь о Хлое Бошан?

– Да, я говорю о Хлое Бошан, – подтверждает Маяр. – Об этой сумасшедшей, которая…

– Она не сумасшедшая, – спокойно обрывает его Александр. – И она нуждается в нас, потому что она в опасности.

Начальник раскрывает папку у себя на столе.

– Она нуждается в психиатре. А ты не психиатр, Алекс. Психопат – возможно, но точно не психиатр!

– Спасибо за комплимент.

– Ты должен сидеть тихо и отдыхать, тебе было велено отправиться в отпуск… Чтобы о тебе забыли!

– Если все и дальше не будут воспринимать ее всерьез, она умрет. Ты этого хочешь?

Маяра, кажется, смутила уверенность друга.

– Откуда взялась такая убежденность?

– Когда я узнал, что она приходила к нам, то сразу связал это с другим делом, о котором слышал. Девушка в Девяносто пятом департаменте несколько раз подавала жалобы, у нее была такая же проблема.

– Ну и что? Немало чокнутых бродят что у нас, что в Девяносто пятом!

– Ну и что? – повторяет Александр, глядя ему прямо в глаза. – А то, что другая чокнутая уже мертва.

Комиссар делает паузу. Алекс знает, что стрела попала в цель.

– Как она умерла?

– Официально это было самоубийство. Прыжок в пустоту.

На губах дивизионного появляется насмешливая улыбка. Плохой знак.

– Говоришь, самоубийство?

– Вполне возможно, что ее толкнули в пустоту, – уточняет майор.

– Куча народа выбрасывается из окна. Такое случается каждый день. И только в редких случаях они нуждаются в помощи.

– Почему ты мне не доверяешь?

– Я всегда тебе доверял, Алекс. Но у тебя нет права вести это дело.

– Что ж, в таком случае поручи его кому-то другому.

– И речи быть не может.

– Но почему?

– А потому, что дела никакого нет! Я прочел запись в журнале учета и поданную в субботу жалобу. Позвонил врачу, у которого побывала эта девушка. Ничего нет, Алекс. Одна пустота. Полная пустота! А притом, какой у нас сейчас завал работы, я не могу подключать кого-то только потому, что у какого-то копа в отпуске возникло смутное предчувствие!

– Перестань орать, – просит Александр. – Я не просто какой-то коп, и у меня имеются определенные данные, а не только смутное предчувствие. Досье пусто, потому что тот тип – хитрая сволочь.

– Нет, Алекс. Я не поддамся. Эта девица водит нас за нос, у нее свои проблемы, пусть обращается к специалисту. Что до тебя, с тех пор как… как Софи ушла, ты творишь черт знает что.

Гомес держит удар. Он был готов к этому.

– Ты больше не веришь в мое чутье?

– Не в данный момент, – отрубает Маяр. – Во всяком случае, прокуратура отклонила субботнюю жалобу. Значит, мы не имеем права вести расследование.

Невелик сюрприз, но у Александра теплилась надежда.

– Эта девица с приветом, – повторяет его начальник. – Так что держись от нее подальше, ладно?

– Она в опасности, я знаю!

– Она думает, что в опасности, в этом вся разница.

Гомес молчит, Маяр повышает голос:

– Не вынуждай применять к тебе санкции! Мне этого совсем не хочется.

Александр несколько секунд смотрит на друга, пока тот не опускает глаза, потом хлопает дверью, не прибавив ни слова. Проходя мимо своего кабинета, он на мгновение останавливается. Странно, но у него ощущение, что он больше не у себя.

Что он здесь чужак и даже стены отталкивают его.

* * *

Хлоя открыла свою электронную почту, потягивая чашечку эспрессо. У Натали наметился прогресс, сваренный ею кофе уже можно пить.

Ее внимание привлек мейл от Пардье с пометкой СРОЧНО. Она щелкнула по нему, заметила, что он был разослан сегодня утром в восемь пятнадцать всему руководству фирмы.

Всех приглашают на внеочередное собрание сразу после полудня.

В груди поднялась жаркая волна. Великий день наступил. Он объявит о ней перед всеми.

Хлоя улыбнулась и прикрыла глаза. День коронации. Сегодня наконец она получит свою победу.

Ей надо разделить это торжество с кем-то, прокричать о нем на всех углах. Она хватает мобильник, открывает контакты. Но кому позвонить?

Естественно, она набирает номер Александра. Тот отвечает почти мгновенно.

– Это я, Хлоя. Не помешала?

– Я за рулем, но ничего страшного… Что случилось?

– Старик созывает всех на внеочередное собрание сегодня после полудня. Он назовет своего преемника… Свершилось, меня наконец-то объявят официально!

– Тем лучше, – отвечает Александр.

– Ты вроде совсем не рад!

Она вдруг осознает, что почти не знает этого человека. Но именно ему хочет довериться.

– Не в том дело, – откликается Гомес. – У меня кое-какие проблемы, расскажу вечером. А сейчас у меня встреча…

– Хорошо. Целую.

– И я тебя.

Он вешает трубку, Хлоя перечитывает мейл Пардье. Ее рука сжимается на мышке.

Странно, что Старик не поговорил с ней до того, как рассылать вызов.

А с другой стороны, зачем ему с ней говорить? Хорошую новость он уже объявил ей много недель назад. И потом, она вспоминает, как он многозначительно улыбался ей сегодня утром, когда она зашла поздороваться. У них был долгий разговор, она снова извинилась за опоздание в пятницу, прежде чем завести речь о крупном контракте, который она вот-вот заключит. Манна небесная для агентства. И у Дедули был до крайности довольный вид.

Поэтому нет, никаким сомнениям тут не место.

Она откидывается в кресле, наслаждаясь моментом. Как принцесса накануне коронации. Вскоре она станет здесь хозяйкой.

Годы бешеной работы, астрономические жертвы. И наконец вознаграждение.

Ей бы очень хотелось поделиться с Бертраном. Она провела ночь с другим мужчиной, но еще думает о нем. Ему бы следовало быть здесь, рядом с ней. Но он так далеко. Рана по-прежнему кровоточит, не желая заживать.

После радости приходят слезы.

Я бы никогда не переспала с этим копом, если бы ты меня не бросил!

И вдруг, когда она с закрытыми глазами представляет себе лицо Бертрана, нечто пронзает ее с чудовищной силой. Нечто, едва не сбивающее ее с ног.

Очевидность.

Всякий раз, когда монстр появлялся, Бертрана рядом не было.

Я уже замечала Тень на улице, когда была с Кароль. Но ни разу, когда была с Бертраном. Почему?

В первый раз этот псих пошел за мной на улице после вечеринки, куда Бертран идти отказался.

Сколько подозрительных совпадений… Мозг лихорадочно перебирает события, в памяти всплывает эпизод с гаражом.

Бертран вполне мог сам вырубить электричество, а потом подстроить мне западню. Где доказательства, что он действительно стал свидетелем столкновения машин?

В тот вечер, когда я увидела Тень в саду… Несколькими минутами позже Бертран позвонил в дверь.

Несчастный случай с отцом… Я дала ему адрес родителей и рассказала по телефону, что папа каждое утро ходит на прогулку.

События в ускоренном темпе проносятся у нее в голове, ей трудно дышать.

Нет, это невозможно!

И в то же время словно завеса раздернулась. Небо очистилось, теперь она ясно видит. Четко различает контуры каждого случая.

Тень и Бертран одно и то же лицо.

* * *

– Следует записаться на прием, месье.

Гомес достает свою карточку полицейского с ощущением, что подсовывает фальшивку.

– Мне нужно срочно увидеть доктора. Я оставлял сообщение в субботу.

– Да, я прослушала его, когда пришла, – говорит секретарша. – Но у доктора Мюра все утро консультации.

Александр посылает ей легкую улыбку – как он надеется, обворожительную.

– Я вклинюсь между двумя пациентами. Понимаете, это очень важно… Мне действительно необходимо с ней встретиться. И я не займу много времени, обещаю.

– Я поговорю с ней, как только она выйдет из кабинета, – заверяет секретарша. – А пока подождите в приемной, вон там…

– Хорошо. Спасибо, мадам.

Он послушно направляется в комнату, где уже ждет мужчина лет пятидесяти, чувствующий себя явно не в своей тарелке. Зеленое растение в кадке рядом кажется в куда лучшей форме, чем он.

С мужчины крупными каплями сбегает пот, он методично грызет ногти. Коп надеется, что на выходе из кабинета тот будет чувствовать себя комфортнее, чем на входе.

– Вы уже давно сюда ходите? – спрашивает пациент неуверенным голосом. – Она действительно очень знающий врач, сами увидите. Я вот уже пять лет хожу к ней каждую неделю.

– А… И вам лучше?

– Да. Понимаете, раньше я даже не осмелился бы с вами заговорить.

– У меня что, такой устрашающий вид? – с тревогой осведомляется Александр.

– Нет, не в том дело! Дело во мне… У меня фобии. Теперь стало лучше. А у вас? Может, вас смущает… что я спрашиваю, почему вы здесь. Я бестактен!

– Нет, меня ничего не смущает, – отвечает Гомес. – Я пришел поговорить с ней о самоубийстве.

Пациент с совершенно пришибленным видом вытаращил глаза. Гомесу стоило бы придержать язык.

– Не надо! Не надо, уверяю вас! Самоубийство не выход!

– Я майор полиции и мне нужно посоветоваться насчет одного расследования, – поспешно поправляется Александр.

– О, простите! Я подумал, что…

– Ничего страшного.

Дверь кабинета распахивается в означенное время; врач провожает молодую женщину, потом несколько секунд переговаривается с секретаршей, прежде чем обозначиться в дверях приемной. Она приветствует давнего пациента и разглядывает Гомеса.

– Майор? Я приму вас немедленно. Но при условии, что это будет быстро.

Александр пожимает ей руку, подмигивает мужчине под зеленым насаждением и проходит вслед за психиатром в просторный кабинет.

– Простите, что я не записался на прием, но мне сообщили ваше имя в субботу, и это довольно срочно.

– Садитесь, – предлагает доктор Мюра.

Гомес устраивается на единственном стуле, стоящем перед столом. Психиатр – женщина лет сорока – с достаточно непривлекательной внешностью, но смущающим взглядом.

– Я пришел поговорить с вами о Лоре Паоли. Одной из ваших бывших пациенток.

– Лора Паоли… Да, припоминаю, – кивает врачиха. – Что с ней стало?

– Она мертва, – сообщает коп.

Психиатр не кажется потрясенной.

– Я так и подумала. Иначе вас бы здесь не было…

Мюра дает себе еще несколько мгновений, чтобы осмыслить дурную новость. Провал.

– Тот факт, что она больше не приходила на прием, вас не встревожил? – спрашивает коп.

– Нет. Знаете, это часто случается… Пациенты прерывают курс, когда им вздумается. И потом, я не так долго работала с Лорой. Самое большее четыре сеанса. Но я помню эту молодую женщину, потому что такой случай не часто встретишь.

– Меня это устраивает, – улыбается Гомес. – Значит, вы сможете рассказать о ней и ее проблемах. Сначала опишите, какой была Лора, когда впервые пришла к вам. Почему вы ей понадобились…

Психиатр поудобнее устроилась в кресле и положила ногу на ногу.

– Помню, она смотрела на диван, как будто он внушал ей страх. Хотя она уже сидела на стуле. Похоже, я схожу с ума, доктор, сказала она, едва войдя. Разумеется, я была удивлена. Спросила, кто именно утверждает, что она сумасшедшая, и она ответила: Все. Друзья, родные… Потом рассказала свою историю. Невидимое присутствие, которое превратило ее жизнь в кошмар… Окна, открывающиеся в ее отсутствие, предметы, перемещающиеся с места на место в шкафах или на полках. Фотографии, исчезающие из альбомов. Шумы ночью… Вначале я подумала, что ее действительно преследуют, но потом поняла, что она страдает параноидальным бредом.

– Почему? – спрашивает Гомес.

– Ну, потому, что она мне рассказывала совершенно невероятные истории! За каким чертом кому-то проникать к ней в дом – и как бы он смог проникнуть без взлома, хотя она поменяла замки? – чтобы просто переставить безделушки на этажерке?

– А почему бы нет? – предполагает Гомес.

– Потому что это не имеет никакого смысла! – защищается психиатр.

– Если только он и впрямь не хочет, чтобы все считали ее сумасшедшей. Он делает вещи, совершенно невероятные в глазах всех, даже в глазах самой жертвы, так что никто и на мгновение не допускает, что он реально существует где-то, кроме как в голове этой бедной женщины…

– Вы намекаете, что Лору действительно преследовали? У вас есть основания это предполагать?

– Да.

Такое впечатление, что доктор Мюра получила дубиной по голове.

– В таком случае мы имеем дело с исключительно извращенным индивидуумом…

– Абсолютно верно, – подтверждает Гомес. – Один из коллег рассказывал мне о Лоре Паоли, а сейчас в комиссариат, где я работаю, обратилась женщина, чтобы подать практически идентичную жалобу. Вот я и решил, что есть связь.

– То есть вы утверждаете, что он начал снова?

– К несчастью, доктор.

Психиатр снимает очки, словно не желая видеть очевидность.

– А это не слишком притянуто? – спрашивает она. – Я хочу сказать… что вы слышали о Лоре, а теперь вам попалась вторая жертва?

– Этот тип живет где-то здесь и охотится в окрестностях. Я знаю двоих его жертв, но, если я прав, их должно быть намного больше. Учитывая его методы и время, которого они требуют, он по необходимости вынужден действовать на весьма ограниченной территории. Психопат может передвигаться по всей Франции, если он насилует или убивает своих жертв, а потом спокойно возвращается к себе. А в данном случае мы имеем дело с типом, который преследует их месяцами. Значит, он не может отдаляться от дома и работы, если она у него есть… Соответственно, его жертвы должны быть сгруппированы в одном географическом секторе.

– Поверить не могу, – признается врач. – И какова, по-вашему, его цель?

– Свести их с ума. А потом убить. По официальной версии Лора выбросилась из окна, но я думаю, что он ей немного помог.

Мюра качает головой. Она явно отказывается ему верить, даже если ее убежденности только что был нанесен удар.

– Зачем же сводить их с ума, как вы говорите, перед тем как убивать?

Гомес пожимает плечами:

– Не требуйте от меня понимания глубинных мотивов психопата. Моя специализация, скорее, дилеры, брокеры, сутенеры…

– Ясно, – улыбается психиатр. – Знаете, я диагностировала у Лоры параноидальный бред. И я искала причины, которые могли вызвать у нее такого рода патологию. К сожалению, она не дала мне времени разобраться. Она пришла всего три или четыре раза, как я вам уже говорила… Скорее всего, она не услышала от меня того, что хотела, а потому больше не вернулась.

– На самом деле вовсе не самоубийство прервало сеансы, – подтверждает ее соображения Александр. – Она покончила с собой месяца через два после того, как перестала ходить сюда.

– Скажите, а та женщина, о которой вы мне говорили, та, которая должна стать второй жертвой…

Она весьма странным образом произносит слово «жертва». Гомес понимает, что он ее не убедил.

– Мне пришла в голову одна мысль… Не могла ли она слышать о Лоре?

– Они не были знакомы, – заверяет Гомес.

– Вы уверены, что у них не было общих друзей? Что эта женщина не могла каким-либо образом узнать историю Лоры?

– И что тогда?

– Если эта вторая жертва…

– Ее зовут Хлоя, – уточняет Александр.

– Если Хлоя услышала эту историю и она ее напугала, впоследствии у нее вполне могла развиться симптоматика того же рода. Конечно, если для этого были предпосылки.

Гомес бросает на нее вопросительный взгляд.

– Выражусь яснее…

– Хотелось бы! – иронизирует Александр.

– Представим на секунду, что у Хлои наличествует определенная предрасположенность. Другими словами, что у нее параноидальный склад личности. Представим далее, что она слышит о том, что переживает Лора. Она убеждает себя, что эта женщина реально подвергается преследованию. Ее это ужасает, она говорит себе, что такого кошмара сама бы не выдержала. Она даже говорит себе, что вокруг бродит какой-то душевнобольной. И он вполне может ополчиться и на нее… А в дальнейшем достаточно любого толчка, чтобы она пошла по пути Лоры.

– Толчка?

– Человека, который идет за ней по улице, например. Знаете, такое случается каждый день.

– Именно с этого все и началось, – подтверждает Гомес. – Какой-то тип пошел за ней, когда она возвращалась к своей машине.

– У Хлои в прошлом были психиатрические проблемы? У нее параноидальный склад личности?

– Представления не имею, – признается коп.

– Следует выяснить, майор. Нужно опросить ее близких, друзей… Конечно, неспециалисту трудно такое распознать, но думаю, вашим приоритетом должна стать проверка, могла ли Хлоя, да или нет, услышать о Лоре. И если ответ будет положительным, будьте уверены, что она страдает тем же синдромом.

– Я в это не верю, но обязательно выясню.

– А теперь я должна вас покинуть. Я больше не могу заставлять пациента ждать.

Глава 46

Хлоя не пошла обедать.

У нее ощущение, что при каждом вдохе скользящая петля все туже стягивает ее внутренности.

Каждые пять минут она смотрит на часы в нижнем правом углу своего монитора. И не может понять, идет время слишком медленно или слишком быстро.

Собрание начнется через четверть часа, Хлою бьет мандраж. Как актера перед выходом на сцену.

Она оставляет кабинет, чтобы заглянуть в туалетную комнату. Перед большим зеркалом поправляет волосы, проверяет макияж, чуть более скромно застегивает блузку.

Генеральная директриса должна быть секси или строгой?

Ладони немного влажные, как и лоб. Понимает, что она переменилась. По-настоящему, глубоко. Всего несколько месяцев назад она выглядела бы куда увереннее. Единственное ощущение, которое она испытывала бы в такой момент, это вкус победы.

Но столько всего произошло и за такое малое время…

Опершись ладонями о зеленоватый кафель, она закрывает глаза.

У меня получилось, великий день настал. У меня получилось, несмотря на препятствия, несмотря на все, с чем пришлось столкнуться. Несмотря на то, что Бертран заставил меня пережить.

Но я все расскажу Александру, и он тебя в порошок сотрет!

Дверь открывается, в проеме возникает силуэт Мартена. Импозантный.

Обоим стоило избегать общих туалетных комнат.

– Нервничаешь? – насмешливо интересуется заместитель директора.

Он разглядывает ее с вечным своим самодовольным видом.

Бедняга Филипп, ты не знаешь, что тебя ждет!

– Мне не с чего нервничать.

– Действительно, кости брошены, – подтверждает Мартен с многозначительной улыбкой.

Несколько нескончаемых секунд они смотрят друг на друга в отражении в зеркале. Потом Хлоя возвращается к себе в кабинет и нос к носу сталкивается с президентом.

– Пора, Хлоя.

– Идемте, – говорит она.

Он берет ее за руку, это непривычное прикосновение ее успокаивает. Они идут вместе в большой зал собраний, где уже ждет часть руководящего состава. Они словно движутся к алтарю по кафедральному собору.

Столы и стулья сдвинуты в глубину зала. Значит, собрание или, вернее, речь будут слушать стоя.

Появляется Мартен, пожимает кому-то руки. Его взгляд в молчаливой конфронтации снова падает на Хлою. Пардье встает у окна и требует тишины. Сотрудники располагаются полукругом лицом к нему. Соборная обедня может начинаться.

– Я решил уйти в отставку через две недели.

Новость никого не удивляет. Все последнее время заключались пари, кто же унаследует трон.

– Успокойтесь, свою прощальную речь я произнесу не сегодня! Оставлю ее для заключительного банкета. Когда вы выпьете достаточно шампанского, чтобы ее выдержать!

Кто-то тихонько смеется, остальные довольствуются улыбками. Хлоя и Мартен и бровью не повели.

– Я собрал вас сегодня, чтобы сообщить, кто сменит меня на посту главы агентства. Это потребовало от меня долгих размышлений и неоднократных обсуждений с советом директоров. И могу вам сказать, что выбор был нелегким. Не то чтобы я незаменим, конечно, но… такого рода решения даются всегда непросто.

Ну же, давай, Дедуля, скажи наконец! – молча молит Хлоя.

– Начиная с первого июня агентство возглавит персона, которую вы все знаете, поскольку она работает здесь уже много лет…

Огненный шар взрывается в животе у Хлои. Ее губы невольно раздвигаются в улыбке, а глаза на мгновение устремляются на Мартена: тот бледнее трупа.

– Таким образом, эта персона приступит к выполнению своих обязанностей через две недели, – продолжает Пардье. – И надеюсь, вы будете так же верны и лояльны к ней, как были ко мне…

Он поворачивает голову в сторону Хлои и смотрит ей прямо в глаза.

– Моего преемника зовут Филипп Мартен.

Шок такой, что Хлое кажется, будто Старик всадил ей в спину кинжал.

Что, собственно, он и сделал.

– Я знаю, что с Филиппом наша компания окажется в хороших руках. Поступив к нам вот уже восемь лет назад, он приобрел солидный опыт и доказал, что умеет принимать правильные решения в нужный момент и работать в командном духе, который является отличительной чертой нашего агентства и обеспечил его успех.

Хлою как оглушили. Перед глазами пляшут разноцветные звездочки. Она почти ничего не слышит, слова потеряли смысл.

Солидный опыт… правильные решения… командный дух… успех…

Нет, в этом действительно нет смысла.

Она снова поворачивает голову к Филиппу, видит, как ее поражение отражается в глазах соперника. Ее поражение и смертный приговор.

Боль ужасная, унижение чудовищное.

Взгляды, насмешливые или сочувствующие, обжигают кожу, вгрызаются в плоть.

Когда раздаются аплодисменты, они хлещут ее, как пощечины.

И Хлоя бегом устремляется прочь.

Глава 47

В таком случае мы имеем дело с исключительно извращенным индивидуумом…

Никакой необходимости советоваться с психиатром, чтобы это понять. Гомес отметил про себя, что напрасно потерял время. А еще, что Лора должна чувствовать себя совершенно одинокой. Одной против Тени.

До такой степени, что оставался единственный выход: великий прыжок в неизвестность.

Прыжок, которого Александр равно боится и желает.

Он оставил машину на больничной стоянке, зашел в огромное здание.

Он не был здесь уже много дней. Но вовсе не чувство вины перед Пацаном привело его сюда. Скорее насущная потребность.

Потребность увидеть его, хотя бы сквозь стекло.

Зайдя в отделение, он просит у старшей медсестры разрешить посещение.

– Месье Лаваля перевели, – объявляет та. – Его состояние улучшилось, и его поместили в обычную палату, в отделение общей терапии.

– Он пришел в себя? – с надеждой спрашивает Гомес, расплываясь в детской улыбке.

– Нет, он по-прежнему в коме. Но он больше не нуждается в искусственном дыхании.

Медсестра указывает ему дорогу и возвращается к своим пациентам. Александр медленно приходит в себя. На секунду он поверил, что чудо свершилось.

Он пускается в путь по коридорам, запутывается, спрашивает дорогу.

Наконец, минут через пять, он на цыпочках заходит в палату Лаваля. Как будто боится его разбудить. А ведь ему так хотелось бы разбудить его…

Подтаскивает стул к медицинской кровати, снимает куртку и устраивается.

– Привет, Спящая красавица. Надо же, какая симпатичная у тебя новая комнатка!

Он берет руку Пацана, сжимает ее в своей.

– И верно, ты лучше выглядишь.

Лицо Лаваля стало почти нормальным, таким же тонким и породистым, как раньше. Разумеется, он все еще под капельницами. По бандерилье в каждой руке. И еще он подсоединен к аппарату, который контролирует его давление и сердечный ритм.

Уже нет трубки в горле и в носу. И даже исчезли некоторые повязки.

Но новая нога не отросла. И глаза безнадежно закрыты.

– Я принес тебе вот это, – продолжает майор, выкладывая на тумбочку небольшой блокнот. – Но не для чтения, потому что он чистый…

Гомес отпускает руку лейтенанта и достает из кармана авторучку. Открывает на колене блокнот, пишет дату на первом листке.

– Это что-то вроде бортового журнала, – объясняет он. – Я буду отмечать в нем все твои улучшения день за днем. А еще все посещения и все, что происходит, а ты не можешь увидеть. Но о чем, возможно, захочешь узнать, когда… когда ты проснешься.

Александр набрасывает несколько строк своим угловатым почерком, потом поднимает глаза на Пацана.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Я не приходил много дней, знаю, но у меня одно горящее дело. Расследование.

Он вспоминает, как Лаваль обожал футбол. Кстати, и сам играл, по-любительски.

Когда у него было две ноги.

Горло Александра сжимается, он сдерживает слезы.

– Хотя я сижу на скамейке запасных, с тех пор как ты загремел на эту койку, я решил снова выйти на поле… Думаю, я нащупал нечто серьезное. Мразь, которая нападает на женщин, развлекается тем, что сводит их с ума, пока они не выбрасываются из окна. Психопаты не совсем мой профиль, но раз никто не желает заняться этим делом, я взялся… Думаю, это не дает сойти с ума мне самому! И даже если я не буду приходить каждый день, я хочу, чтобы ты знал, что я думаю о тебе. Каждый день. Каждую минуту. Каждую гребаную секунду…

Александр резко оборачивается, видит в дверях палаты капитана Вийяра. Тот улыбается, почти нежно.

Гомес торопливо выпускает руку Пацана и закрывает блокнот.

– Можешь продолжать держать его за руку, – говорит капитан, подходя.

Двое мужчин смотрят друг на друга несколько секунд, потом Вийяр тоже садится.

– Ему вроде получше?

– Похоже на то, – соглашается Александр. – Во всяком случае, выглядит он лучше. И дышит теперь сам.

– А как ты?

Гомес удивлен, что Вийяр задал подобный вопрос. Вместо ответа пожимает плечами.

– Чем занимаешься целыми днями? Не слишком закис?

– Вяжу шарфики для благотворительных фондов.

– Говорят, ты втихаря ведешь какое-то расследование. Это правда?

– А что ты хочешь, чтобы я еще делал! В вязании я не силен.

В конце концов майор снова берет руку Лаваля в свою.

– Думаешь, он придет в себя? – спрашивает, помолчав, Вийяр.

– Не знаю. Если бы я мог отдать жизнь, чтобы он вернул свою, я бы это сделал.

Капитан качает головой.

– Ты всегда любил высокие слова, да, Алекс?

– Но это правда. Он в таком состоянии по моей вине. И клянусь, что я хотел бы поменяться с ним местами. Не только чтобы он не терпел то, что вынужден терпеть, но и потому, что меня бы вполне устроило оказаться в коме.

Вийяру вдруг становится очень не по себе.

– Алекс, мы бы помогли тебе, когда твоя жена ушла…

– Можешь сказать «умерла», – жестко прерывает его Гомес.

– Когда твоя жена умерла, – поправляется Вийяр. – Но ты не захотел помощи. Ты окружил себя пустотой.

– Нет. Пустота втянула меня. Это не одно и то же.

– Я знаю, что ты этого не хотел. Мы все знаем, что ты этого не хотел. Что ты не хотел рисковать Лавалем. Мы не забыли, кто ты.

Гомес чувствует, как к глазам снова подступают слезы. Поэтому он натягивает куртку и наклоняется поцеловать Лаваля в лоб.

– Я вернусь завтра, малыш. Веди себя хорошо, не доставай медсестер.

Потом пожимает руку своему заместителю.

– Спасибо, старина, – говорит он.

– За что? – удивляется Вийяр.

– Спасибо, и все.

Он закрывает за собой дверь, ускоряет шаг, чтобы побыстрее покинуть проклятые коридоры, беззвучно источающие болезнь и смерть. Хоть от этого Софи была избавлена. Свои последние годы она провела в их квартире, рядом с ним.

Едва оказавшись на улице, Гомес прикуривает сигарету и втягивает в себя большой глоток кислорода, ароматизированного никотином. Наслаждение…

Закрывшись у себя в квартире, Гомес растягивается на диване и проглатывает обед, способный привести в ужас любого диетолога.

Вечером он увидится с Хлоей. Все ради обеспечения ее безопасности. Очень личная охрана…

Ему ни в коем случае не следовало спать с ней, и он это прекрасно понимает. Но ему не удается искренне об этом пожалеть. Ему даже не терпится повторить, хотя сама мысль вызывает у него дурноту. Он отвратителен сам себе.

Мобильник завибрировал, он протягивает руку, чтобы взять его с журнального столика.

– Да?

– Здравствуй, Александр, это Валентина.

– Валентина… – повторяет Александр с улыбкой. – Как у тебя дела?

– Это у тебя надо спросить, – отвечает молодая женщина.

– Лучше не надо.

Небольшая пауза, но Валентина не сдается.

– Я подумала, не увидеться ли нам сегодня вечером. Я не на дежурстве и задолжала тебе приглашение в ресторан.

– Ты мне ничего не должна, – поправляет ее майор. – А сегодня вечером я уже занят.

Он почувствовал разочарование на том конце трубки, на секунду заколебался. Наслаждение и отчаяние иногда так хорошо сочетаются…

– Но мы можем увидеться после полудня, если хочешь.

– Не лучшее время для ресторана! – смеется Валентина.

– Тогда угости меня кофе.

– Идет. Хочешь приехать ко мне?

Александр представляет себе пылкий послеполуденный перекус и предпочитает уклониться. Пока что.

– Мы могли бы встретиться в городе, – говорит он. – Знаешь паб на улице Расина?

– Нет, но я найду, – заверяет молодая женщина.

– В пять часов там, хорошо?

– Хорошо, – соглашается Валентина. – До скорого.

– Целую, – говорит Гомес перед тем, как дать отбой.

Он бросает телефон по другой конец софы, вздыхает. Берет со стола рамку с фотографией, кладет себе на колени. Грустно улыбается Софи.

– Знаю, я слетел с катушек… Но я еще здесь, я держу слово, ты же видишь. Во всяком случае, на данный момент. Между прочим, я ничего не обещал, помнишь?.. Как ты теперь можешь помнить? Помню только я… И это больно до смерти.

* * *

Больно до смерти.

Хлоя закрылась у себя в кабинете. Стоит у окна, упершись лбом в стекло, челюсти намертво стиснуты.

Как Пардье посмел так с ней поступить?

Как эта сволочь могла быть столь циничной, столь жестокой?

Натали один раз стучит в дверь и тут же заходит:

– Хлоя? Я хотела узнать…

– Выйдите, – приказывает начальница глухим голосом.

– Но…

– Выйдите! – повторяет Хлоя, не оборачиваясь.

Наконец дверь у нее за спиной закрывается. Ее губы начинают дрожать, горло сжимается.

Не плакать, потерпеть до дома.

Дверь открывается снова, Хлоя закрывает глаза.

– Я велела вам выйти!

– Я хотел поговорить с вами, – заявляет мужской голос.

Голос, который она отныне ненавидит. Она поворачивается, чтобы оказаться лицом к лицу с Пардье.

– Я понимаю ваше разочарование. Но ваша реакция, вот только что… так убежать!.. Я предпочел бы чуть больше сдержанности. Чуть больше профессионализма.

– О, я искренне сожалею, что моя реакция вам не понравилась, господин президент!

Она обратилась к нему своеобразным тоном. Оскорбительным с примесью ярости.

– Понимаю, что вы меня ненавидите, малышка, – вздыхает Пардье. – Но…

– Прекратите называть меня малышка. У меня есть имя. Меня зовут Хлоя Бошан.

Президент улыбается, довольно вызывающе. Как если бы все это было игрой.

– Вижу, что вы не в том состоянии, чтобы меня выслушать. Поговорим в другой раз.

– Как вам будет угодно, господин президент, – отзывается Хлоя.

Пардье наконец удаляется, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ее взгляд испепеляет кучу папок, наваленных на рабочем столе. Они выглядят как издевательство.

Внезапно она хватает одну из них, с размаху швыряет о дверь. Бумаги разлетаются по полу, она яростно топчет их ногами. Потом, в мертвой тишине, одну за другой бросает свои бесценные папки через всю комнату.

И наконец падает в кресло, совершенно опустошенная.

* * *

Гомес выходит из-под душа и отправляется на поиски чистой одежды. Надо будет запустить стиральную машину, пока он не остался в одних подштанниках.

Быстро спускается по лестнице, решает пойти в паб пешком: хочется воспользоваться мягким весенним днем. Как если бы солнце было способно растопить лед.

Вопрос его толщины…

Он собирается встретиться с женщиной, которая чего-то от него ждет. И которая, без сомнения, в него влюбилась. Он собирается сказать ей, что она должна его забыть. Или же дать ей надежду, он еще не решил.

И это перед тем, как увидеться с другой, которую примет в свои объятия и с которой ночью займется любовью.

Что угодно, лишь бы не прыжок. Вцепиться во что-то, не важно во что. Заполнить пустоту, неумолимо захватывающую его. Которая втягивает его в головокружительный вихрь.

Поглощенный своими мыслями, засунув руки в карманы старой кожанки, он быстро шагает, не замечая Тени, которая в отдалении следует за ним.

* * *

Только к пяти часам Хлоя находит в себе силы, чтобы покинуть свое логово. Она больше ни минуты не может оставаться в этом месте, пусть даже ей хотелось уйти последней, чтобы не столкнуться ни с кем в коридорах.

Они наверняка все в восторге. Смеются за моей спиной.

Сборище гадин.

Хорошенькую оплеуху она схлопотала, эта Бошан. Здорово ее поставили на место!

Она представляет себе ухмылки за каждой дверью, насмешливые переглядывания. Дешевые шуточки. Ни на мгновение ей не приходит в голову, что некоторые могут ей сочувствовать.

Когда гибнет хищник, дичь ликует!..

Весь день она только и делала, что проклинала Старика. Прислушивалась к тому, как в ней растет глубокая ненависть. Представляла, как она могла бы заставить его заплатить.

Как она заставит его заплатить.

Подходя к лифту, она видит, как с противоположной стороны появляется Мартен.

Едва заметив ее, он расправляет плечи, выпячивает грудь. Так доминирующий самец желает продемонстрировать, что он самый сильный.

Они с неизбежностью пересекаются, но их взглядам удается не встретиться.

Хлоя вызывает лифт и украдкой смотрит в самый конец коридора, в сторону кабинета Пардье. Отныне ее злейшего врага.

Нет, не злейшего врага.

Потому что она знает: ее теперешняя слабость приведет в восторг мрак, превратив ее в идеальную добычу.

* * *

В результате он так и не попросил ее забыть его. Он вообще ни о чем ее не попросил.

Александр просто поплыл по течению. С ощущением, что его усталое сердце укутывается в шелковое одеяло. С ощущением, что он погружает клыки в нежную сочную плоть, утоляет жажду свежей кровью.

Однако ничто не сможет утолить его жажду. Как ничто не сможет согреть его сердце, уже бьющееся в агонии.

Это всего лишь отсрочка.

Когда Валентина взяла его руку, он ничего не сделал, чтобы отнять ее.

Когда она приблизила к нему свое лицо, он поцеловал ее.

Прежде чем бросить одну в этом пабе.

У меня работа, скоро увидимся.

Она даже не возразила. Была очевидно счастлива теми крохами, которыми он ее удостоил.

Александр дошел до дома, сразу сел в машину и поставил на крышу мигалку. Ему недолго оставалось быть копом, он знал. Так что имело смысл пока попользоваться.

Вскоре все будет кончено.

Хлоя, Валентина, его карьера.

Его жизнь.

Все вокруг лишь иллюзия. Потому что она умерла.

Он дышит, курит, есть, пьет, трахается. У него бьется сердце, иногда слишком сильно. У него пухнет голова от воспоминаний, которые всплывают среди полной разрухи.

Но все это лишь мираж.

Потому что он умер.

Глава 48

Хлоя забыла про слесаря. Тот терпеливо дожидался у дома, смоля сигарету.

Она и не подумала извиниться за опоздание, оставила его возиться с входной дверью, а сама укрылась в гостиной. Налила полстакана виски, разбавила апельсиновым соком и забилась в кресло.

Все это только сон. Кошмар. Она обязательно откроет глаза. И все окажется снова в порядке.

Второй стакан.

Ей это напомнило падение Лизы. Сразу после него она говорила себе то же самое.

Не может быть, чтобы такой ужас действительно случился. Чтобы он случился с нами.

Это ночной кошмар, я сейчас проснусь… завтра утром ничего этого не будет.

Она так и не проснулась. И Лиза тоже.

Все оказалось правдой.

Она достала ноутбук, извлекла из забвения свое служебное резюме, которому больше трех лет. В какой-то момент она подумывала уйти из агентства и подыскать что-нибудь другое. Обновить резюме, приложить письмо с предложением. И завтра направить в другую компанию.

Зрение начинает туманиться, она закрывает глаза. Начать все с нуля. Или почти. Выстроить новую карьеру, в другой фирме. С новыми коллегами, новым шефом. Перед которым снова придется лебезить. Доказывать свою ценность, доказывать, что она лучшая.

– Я не лучшая, – бормочет она. – Я теперь никто…

Утирает слезы гневным движением, приканчивает стакан.

– Они предпочли Мартена, значит я больше ни гроша не стою!

Она закрывает компьютер, вскакивает и принимается расхаживать по гостиной.

– Это ты виноват, мерзавец! – вдруг кричит она. – Все из-за тебя! Клянусь, ты мне заплатишь!

Стоя в дверях гостиной, слесарь смотрит на нее ошалелыми глазами.

– Вы меня звали? – робко спрашивает он.

Хлоя отрицательно мотает головой.

– Я говорила по телефону, – выворачивается она. – Вы уже закончили?

– Нет еще… Пойду доделаю.

Именно, доделывай. Сделай так, чтобы этот подонок не смог больше ко мне сунуться.

Бертран, подонок. Но это вполне мог быть и Мартен… В таком случае миссия человека в черном выполнена. Хлоя никогда больше его не увидит и сейчас выложит сотню евро ни за что. Но что значит сотня евро, когда разбилась мечта?

Разбилась. Как позвоночник Лизы.

* * *

Слесарь еще на месте, когда Гомес появляется у той, кого до сих пор называет своей клиенткой.

Майор пожимает руку мастеру.

– Мадам в гостиной! – шепчет тот. – И похоже, сильно не в духе.

– Мадам всегда не в духе, – уточняет Гомес с улыбкой.

Гомес действительно находит Хлою в гостиной, она стоит у окна со скрещенными на груди руками и разглядывает сад. Впечатление, что она не двигалась с места уже много часов.

– Добрый вечер…

Когда она оборачивается, Александр мгновенно понимает, что день был ужасный.

Ее взгляд как книга, открытая на кульминации трагедии.

Он подходит к ней, но не осмеливается прикоснуться. Со странным ощущением, что предыдущая ночь уплыла куда-то вдаль. Что они снова чужие.

– Что не так? – спрашивает коп.

– Налей себе выпить, если хочешь, – предлагает она и снова отворачивается к окну.

Только тогда Александр замечает на журнальном столике бутылку виски и пустой стакан.

– Вижу, ты начала без меня… А мы ведь с тобой договорились, верно?

– Если ты пришел читать мне мораль, убирайся, – бросает Хлоя.

– Я пришел обеспечить твою безопасность. И благодарю за теплый прием.

Он слышит, как она усмехается.

– Чтобы обеспечить мою безопасность? А может, ради приятного времяпрепровождения?..

Александр заставляет ее повернуться к нему лицом. Она смотрит ему в глаза. Теперь она выдерживает его взгляд. Дело привычки.

– Хочешь, чтобы я освежил твою память? – предлагает он. – Это ты меня завела, не припоминаешь?

– Мне не пришлось долго тебя уговаривать.

Александр улыбается, словно плюет ей в лицо.

– А чего ты хочешь? Ты же неотразима! Ты это пытаешься мне сказать? Тогда странно, что твой парень смылся… Понять не могу почему! Ты же сама нежность и очарование!

Хлоя высвобождается из его хватки, прислоняется лбом к стеклу.

– Пусть приходит и убьет меня, тем лучше.

Коп вздыхает и все-таки наливает себе стаканчик односолодового.

– Чудесно… Предлагаю забыть все только что сказанное, ладно?

– Ладно, – бормочет Хлоя. – Мне плохо, прости.

– Я так и понял. Ты видела его? – предполагает он, прикуривая «Мальборо».

Замкнувшись в молчании, Хлоя разглядывает пустую улицу, как небывалое зрелище.

– Ты отлично изображаешь статую… Тебе так трудно со мной поговорить?

Слесарь робко стучит в дверь гостиной.

– Я закончил, мадам. Я оставил вам две связки ключей у входа.

Хлоя берет свою сумочку, достает чековую книжку. Мастер отдает ей квитанцию и покорно ждет, поглядывая на бутылку виски в надежде, что ему предложат аперитив.

Но Хлоя ограничивается тем, что молча вручает ему чек.

– Что ж, спасибо. Надеюсь, что на этот раз вас больше не побеспокоят.

– До свиданья, – отвечает Хлоя. – Я вас не провожаю, вы знаете дорогу.

Слесарь убирает чек в сумку и пожимает ей руку.

– Приятного вечера! – бросает он ироническим тоном.

Гомес смотрит, как Хлоя наливает себе стакан. Третий.

– Ладно, теперь, когда мы остались вдвоем, можешь мне сказать, что случилось?

– Он победил! – цедит сквозь зубы Хлоя и убегает в кухню.

Гомес возводит глаза к небу и следует за ней.

– Я не люблю загадки, – замечает он.

Хлоя включает посудомоечную машину. Движения у нее порывистые, он догадывается, что она сдерживает приступ ярости.

– Так что? – настаивает майор. – Что это означает – он победил?

– Пардье отдал пост Мартену.

Вид у нее устрашающий; с какой ненавистью она произносит имена Пардье и Мартена.

– Вот дерьмо, – просто откликается Гомес. – И как он тебе это сообщил?

– Он собрал добрую половину сотрудников и произнес прекрасную речь о редкостной персоне, которая сменит его на посту! Вот только этой персоной была не я. Именно это и называется публичным унижением, на мой взгляд.

– Отвратительно, – признает майор. – Ты поговорила с ним? Я имею в виду, после…

– Мне хотелось его убить. Так что нет, я с ним не поговорила.

– И что ты будешь делать?

– Пока не знаю… Полагаю, подыщу себе работу в другом месте. После такого оскорбления не вижу возможности остаться.

– Почему ты сказала: Он победил?

– Эта должность была уже моей. И если она уплыла у меня из-под носа, то только потому, что в последнее время я была не на высоте. Опаздывала, наделала ошибок, отсутствовала в рабочее время… Поэтому да, он победил! Я не стану генеральным директором. Я никогда не стану генеральным директором!

Гомес вспомнил завперсоналом в супермаркете. Этого козла Пастора.

Неоднократные опоздания, необоснованное отсутствие, ошибки на кассе…

– Но я этого не заслужила, – продолжает Хлоя, у которой вдруг развязался язык. – Старик забыл про все те годы, когда я пахала как безумная, про все контракты, подписанные благодаря мне… Про все деньги, которые я принесла его гребаному агентству!

– У людей короткая память, когда им это выгодно.

– Я не верю в твою историю с психопатом, – вдруг выкладывает Хлоя. – Я думаю, кто-то хотел выбить меня из колеи, чтобы мне не достался этот пост.

– Кто?.. Давай, скажи мне!

– Мартен, разумеется.

Гомес усаживается и берет яблоко из корзины с фруктами.

– Он догадался, что место будет за мной, и все сделал, чтобы устранить меня! – горячится молодая женщина. – Признай, что в моей версии есть логика, а?

– Логика есть, – уступает Гомес. – Но я в нее не верю. Рынок труда безжалостен, согласен. Но чтобы кто-то пошел на такой риск… Ты могла его узнать, ведь ты каждый день видишь его в офисе.

– Грязную работу он сам не делал, это не в его стиле. Он заплатил кому надо.

– Человека, способного провернуть нечто подобное, не так-то легко найти.

– Я думаю, это Бертран, мой бывший. Меня словно осенило, ведь все очевидно. Я вдруг осознала, что его никогда не было рядом, когда ко мне приближалась Тень.

– Весьма хилая улика… И какой, по-твоему, у него мотив?

– Неужели ты не понимаешь? Деньги, конечно! Мартен заплатил Бертрану. Тот подсуетился, чтобы соблазнить меня, а потом пошел в атаку.

– Это не исключено, – признает Гомес. – Верно и то, что у Бертрана были ключи. И он знает твои привычки… Я займусь им.

– Каким образом? – вскидывается Хлоя.

– Это моя работа, должен напомнить. Так что можешь мне довериться. Он ничего не узнает.

Она смотрит в пустоту, чувствуя в стиснутых зубах вкус собственного провала. И гнева. Гомес берет ее за руку, она не сопротивляется.

– Хочешь, пойдем куда-нибудь поужинаем? – предлагает он. – Тебе надо развеяться…

– Я устала и не хочу есть. Ты просто не понимаешь, что мне пришлось пережить!

– Нет, я вполне представляю твое разочарование. Но ты не из тех, кто легко сдается. Ты сумеешь выплыть и в другом месте найти то, что тебе нужно… Ты сильная.

У нее вырывается горький смешок с призвуком отчаяния. Тот, что предшествует слезам.

– Я не сильная. Это сплошная показуха… Я боюсь тени!

– Любой бы умер от страха на твоем месте. Не будь к себе слишком сурова, ладно?

Он отпускает ее руку, которая так и осталась холодной.

– Я хочу, чтобы ты составила мне список всех своих знакомых.

У Хлои глаза лезут на лоб.

– Друзья, соседи и бывшие соседи, коллеги по работе… Короче, все.

– Ты что, шутишь?

– Вовсе нет, – заверяет Гомес. – Я понимаю, что ты наверняка знаешь кучу народа, но… это необходимо. Это может помочь мне найти человека-невидимку.

– Да ну? Но я же говорю тебе, что это…

– Мы не знаем, кто он. Пока нет. И я не хочу пренебрегать ни одним следом. Поэтому сделай, как я прошу, пожалуйста. Я сравню этот список с людьми, которые пересекались с Лорой, близко или не очень. Я должен найти связующее звено между тобой и этой девушкой.

– Но она ведь мертва! – яростно возражает Хлоя. – Не понимаю, как…

– Расспрошу ее близких, друзей, бывших.

Хлоя на мгновение замолкает, продолжая вглядываться в его лицо.

– Они поручили тебе дело?

Майор не опускает глаз под взглядом Хлои.

– Нет, – говорит он. – Мой шеф считает, что улик недостаточно. Но это не помешает мне продолжить. Вообще-то, мне ничто не помешает.

Хлоя не позволяет себе ни одного комментария. Однако он догадывается, что она на него злится.

– И у меня еще остались кое-какие связи. Если мне понадобится информация, я ими воспользуюсь. Со своей стороны, я убежден, что мы имеем дело с ненормальным, и он преследовал Лору, прежде чем взяться за тебя.

– А кем она была, твоя Лора? – неожиданно спрашивает Хлоя.

– Кассиршей в супермаркете.

– Вот как, кассиршей?.. И ты думаешь, у нас могли быть общие друзья?

Хлоя процедила это с отвратительной улыбкой.

– О, простите! – усмехается майор. – Как я только посмел предположить нечто подобное?! Как мог вообразить, что мадемуазель Бошан может иметь хоть что-то общее с простой кассиршей в супермаркете? Я действительно полный идиот!

– Прекрати! – злобно велит Хлоя.

– Это ты прекрати. Ты презираешь всех, кто ниже тебя по статусу, верно?

Звонок мешает им продолжить путь по этой скользкой дорожке. Хлоя направляется к двери, ангел-хранитель не отстает ни на шаг.

Ангел-хранитель с бандитской физиономией и девятимиллиметровым парабеллумом.

– Ты так и не установила глазок? – шепотом упрекает ее Александр.

– У него не было с собой материалов. И потом, я должна получить разрешение владельца…

Хлоя прикладывает ухо к двери и спрашивает:

– Кто там?

– Это Каро, я с Квентином.

* * *

Это больше похоже на окопную войну, чем на дружескую вечеринку.

По одну сторону журнального столика на диване Кароль и Квентин. Напротив в кресле – Александр, который беззастенчиво их разглядывает.

Обмен банальностями. Пробки на дорогах, наступившая хорошая погода, потепление.

Тогда откуда внезапный холод? Словно северный ветер гуляет по всей гостиной.

Кароль, напряженная донельзя, пытается удержать дежурную улыбку, пока Хлоя наполняет стаканы гостей и выставляет на стол какую-то легкую закуску.

– Мы были недалеко, и мне захотелось глянуть, как ты тут, дорогая…

Хлоя наконец садится рядом с Александром.

– Я тут не очень хорошо, – отвечает она ледяным тоном. – Проблемы на работе.

– Опять тебя Старик изводит?

– Долго он меня изводить не будет. Я ухожу из агентства.

– Серьезно? А директорский пост?

– Он достался Мартену, – объявляет Хлоя, пригубив свой стакан.

Четвертый.

– Вот черт, – говорит Кароль.

Долгая пауза превращается в очередной окоп. Потом Кароль проявляет интерес к незнакомцу, сидящему напротив, которого Хлоя представила просто по имени, ничего не добавив. Он не похож на обычных поклонников ее подруги по лицею. Скорее уж смахивает на уголовника. Привлекателен, но опасен.

А его глаза… Как у безумца.

– А вы, Александр? В какой области вы работаете?

Гомес смотрит на нее, Кароль тут же отводит глаза, как будто ослепленная светом.

– Я майор полиции.

– Правда? – глупо переспрашивает Кароль.

– А вас это смущает?

– Почему это должно нас смущать? – вмешивается Квентин.

Атмосфера так сгущается, что Кароль расслабляет шарф, затянутый на горле.

– Майор Гомес ведет расследование по поводу человека, который меня преследует, – добавляет Хлоя с коварной улыбкой. – Помните, того, который не существует!

Кароль вздыхает, Квентин возвращает ей улыбку.

– А мы подумали, что вы… вместе, – говорит он. – Сейчас немного поздно для расследования, разве нет? Работаете сверхурочно, майор?

Мужчины сверлят друг друга взглядом, Квентин не уступает.

– Я работаю круглосуточно, – веселится Александр.

– У нас на удивление энергичная полиция! – смеется медбрат. – Это внушает уверенность. Вы из какого комиссариата?

– Подразделение Судебной полиции в департаменте Валь-де-Марн.

– А… И как продвигается расследование?

– Большими шагами. Скоро я отправлю этого типа за решетку.

– Тем лучше, – робко говорит Кароль.

– Ни один из вас не верит в существование таинственного агрессора? – догадывается майор.

– Да, на самом деле они не верят, – подтверждает Хлоя. – Они посоветовали мне обратиться к психиатру. Надо заметить, что Квентин разбирается в душевнобольных… Он ночами напролет наблюдает за ними. Поэтому естественно, что он их видит повсюду!

– Я никогда не говорил, что ты больна, – поправляет ее Квентин с удивительным спокойствием.

– Нет, только что у меня паранойя. А разве паранойя не душевное заболевание?

– Думаю, напрасно мы сюда зашли, – вздыхает Квентин, кладя руку на бедро Кароль.

Кароль, которая с каждой секундой буквально распадается на части.

– Думаю, что Хлое не очень хочется нас видеть, – продолжает медбрат. – А значит, нам лучше откланяться и оставить майора вести свои изыскания.

Кароль поднимает глаза на подругу, она вот-вот расплачется.

– Ты не простишь меня до конца жизни? – сдавленно спрашивает она. – Я же только хотела помочь.

Хлоя секунду колеблется, потом отвечает резким тоном:

– Этот псих напал на меня. Он меня изнасиловал.

Кароль едва не роняет стакан.

– Господи, но…

Хлоя выходит из комнаты, не добавив ни слова. Они слышат, как в глубине коридора тяжело хлопает дверь. Кароль застывает на диване, держа в руке стакан.

– Вам лучше уйти, – советует Гомес. – У Хлои был очень скверный день, думаю, это не самый удачный момент для примирения. В другой раз, возможно…

– Да… Я… мы уже уходим, – лепечет Кароль.

Все трое встают, Квентин подходит к Александру.

– Нам стало спокойней, когда мы увидели, что вы здесь, – говорит он.

– Господи, – снова лепечет Кароль. – Почему она мне ничего не сказала?

Гомес провожает их до двери, пожимает руки.

– Хоть замки поменяли? – беспокоится Квентин.

– Да, слесарь только ушел. Но откуда такие вопросы, раз вы не верите в существование этого типа?

– Учитывая, что она нам сейчас сказала, должен признать, что мы, возможно, ошибались, – грустно признает медбрат.

– И такое возможно, – соглашается коп. – Во всяком случае, доброго вам вечера.

– Берегите ее, – просто заключает Квентин.

Гомес запирает дверь, потом идет в спальню, где лежит Хлоя. На животе, уткнувшись лицом в подушку. Он садится рядом, гладит ее по волосам.

– Они ушли, – говорит он мягко. – И думаю, вряд ли вернутся.

– Пошли они к черту! – звучит приглушенный голос. – Пошли они все к черту…

– Я тоже?

Она поворачивается к нему, он ожидал увидеть залитое слезами лицо. Но она не плачет, сухая и жесткая, как камень.

– Нет, ты нет, – говорит она, прижимаясь к его плечу.

– Почему ты выдала такое подруге?

– Она мне больше не подруга. И я хочу, чтобы ей было так же больно, как мне.

Глава 49

Уже неделя.

Уже неделя, как Тень не проявлялась. Как если бы она вернулась во мрак.

Или как если бы у нее больше не было ключа.

Но не нужен никакой ключ, чтобы пойти за Хлоей по улице или дождаться ее у выхода с работы.

Хитрость, западня или конец кошмара?

Это исчезновение утвердило Хлою в ее теории: дирижером этой гнусной симфонии был Мартен. Он получил что хотел и поставил точку как в контракте с Бертраном, так и в своей жестокой игре. Еще не рассвело, но Хлоя не спит. Как обычно.

Тень ушла, но сон не вернулся. Два или три часа, не больше.

Александр покинул постель, чтобы устроиться в кресле неподалеку. Как обычно.

Можно подумать, он боится спать рядом с ней.

Тень ушла, но он не покинул свой пост.

Может, потому, что не может обойтись без меня?..

Хлоя на цыпочках прокрадывается в кухню, чтобы выпить большой стакан воды и проглотить таблетку. Теперь она пьет их по четыре-пять в день. Может, и шесть, на самом деле она больше не считает.

Хотя сердцу все хуже и хуже. Оно бьется все быстрее.

Но она чувствует, что прервать лечение было бы ошибкой. Кстати, она не говорила своему терапевту об ухудшении. Только попросила новый рецепт и не забыла про снотворные, ее верных спутников, когда бессонница становится нестерпимой.

Тень ушла, да. Но не последствия. Ужасные следы, которые она переплавила в воспоминания.

– Лучше бы ты легла, еще рано…

Хлоя вздрагивает: она не слышала, как Александр подошел.

– Тем более, у тебя сегодня собеседование… Ты должна быть в форме.

Она протягивает руки, будто приглашая. Он отрывает ее от пола и кладет на кухонный стол. Его пальцы спускают бретельки ее шелковой ночнушки на шелковую кожу. Он закрывает глаза, пытаясь вспомнить нежность другой кожи. Запах другой женщины.

Его женщины.

– Я думала, мне нужно отдохнуть, чтобы быть в форме! – шепчет Хлоя.

– Я так сказал?

– Ты так сказал.

– Ты права, больше не буду! – говорит он, отступая на шаг.

Она вскидывает руки ему на затылок, снова привлекая к себе.

– Требую личного досмотра, майор!

Он смеется; она обожает, когда он смеется. Это случается так редко, что у нее такое чувство, будто он сделал ей подарок. Бесценный, потому что другим он такого не дарит.

* * *

Пора идти. Хлоя надевает пиджак, берет сумку и заходит в кабинет Натали.

– Меня не будет час или два.

– Хорошо, Хлоя. Связаться с вами можно?

– Только в случае крайней необходимости.

В коридоре Хлоя старается казаться естественной. А ведь она отправляется на собеседование, чтобы поступить на работу в конкурирующее агентство.

Все получилось так быстро… После коронации Мартена она разослала свое резюме в три агентства. Сорок восемь часов спустя раздался первый звонок.

Она уверена, что вскоре последуют остальные. В конечном счете, возможно, она еще чего-то стоит.

В конечном счете все еще, возможно, встанет на свои места.

Новый пост в другом месте, новый мужчина в ее жизни. Даже если он коп-вдовец под следствием. Который предпочитает спать в кресле, а не в кровати.

Даже если это мужчина на грани отчаяния.

Но Хлоя сумеет вернуть ему счастье, вкус к жизни. К жизни вдвоем.

Она заходит в лифт, никого не встретив, нажимает на ноль. Вместо того чтобы сосредоточиться на собеседовании, она думает об Александре. Который днем занимается расследованием, а ночи проводит рядом с ней. Пусть Тень исчезла, майор продолжает искать, кто же так ожесточенно ее преследовал. Он еще не сказал последнего слова.

Хлоя тоже…

Да, я сумею его приручить, повторяет она про себя. Сделать так, чтобы он стал моим.

Сделать так, чтобы я не была простым отражением умершей.

Она прекрасно осознает, что сейчас он у нее всего лишь проездом. Транзитом перед отплытием к неизвестным берегам.

Каждый вечер она удивляется, увидев его на пороге.

Каждую ночь она удивляется, засыпая в его объятиях.

Каждое утро ей тревожно, когда он уходит.

Не желая добираться на метро, Хлоя решает пойти на ближайшую стоянку такси. Ожидая на переходе зеленого сигнала светофора, она просматривает сообщения на айфоне.

Легкое прикосновение к плечу заставляет ее обернуться.

Светофор загорается зеленым, толпа устремляется по переходу, словно ее уносит течение мощной невидимой реки.

Но Хлоя остается на берегу.

Она не двигается. Больше не двигается. Уставившись на человека без лица.

С капюшоном на голове, в темных очках и шарфе, натянутом до рта.

Ноги Хлои начинают дрожать. Почти сразу и губы тоже.

– Ты опоздаешь, Хлоя.

– Кто… кто вы?

Даже голос у нее дрожит.

– Похоже, твой худший кошмар… Ты думала, я отступился, да? Думала, что все закончилось? Решила, что простого замка достаточно, чтобы меня отвадить? Полагаешь, что сторожевой собаки достаточно, чтобы я близко не подошел?

Хлоя стоит с открытым ртом, вдыхая ужас полной грудью. Еще немного, и она задохнется. Если только сердце не откажет раньше.

Этот зловещий голос проникает в нее все глубже, как жало, впрыскивающее смертельный яд.

– Ты влюблена в него, Хлоя? Влюблена в этого жалкого дерьмового копа? Или тебе просто нравится трахаться с ним… Да, Хлоя? Тебе это нравится?

Хлоя оглядывается вокруг. Позвать на помощь. Но голосовые связки ей не повинуются.

– Знай, что я никогда не отступаюсь, мой ангел. Никогда.

И только намного позже, когда он уже далеко, Хлоя начинает кричать.

Как безумная.

Глава 50

Александр, вздрогнув, просыпается. Понимает, что он за рулем своей машины и звонит его мобильник. Ищет его повсюду, наконец находит в бардачке. Слишком поздно.

Вот уже много часов, как он сидит перед домом Бертрана. И много дней, как он следует за ним повсюду, наблюдая за каждым движением.

Пока что тот не вызывает никаких нареканий. Идет на работу и проводит там большую часть дня. Вечером иногда отправляется на поиски приключений или сидит себе тихо дома. Поведение, которое можно считать нормальным, если понятие нормы вообще существует.

Но этот тип подозрителен, Гомес не может не согласиться. Хотя бы потому, что заставил Хлою поверить, будто у него другая женщина, а на данный момент майор не заметил рядом с ним ни тени юбки.

Конечно, Гомес ведет расследование в одиночку, а значит, не может держать Бертрана под приглядом все двадцать четыре часа в сутки. Но если бы у того в активе была новая победа, коп бы точно ее хоть раз заметил.

Тогда зачем врать Хлое? Зачем сознательно заставлять ее так страдать?

Возможно, просто чтобы от нее избавиться. Чтобы она сама отказалась от него.

Гомес наверняка теряет время, заразившись непоколебимой уверенностью Хлои.

Чтобы правильно вести расследование, он должен бы параллельно установить слежку за Мартеном и продолжить выяснение обстоятельств смерти Лоры.

А еще следовало бы покопаться в банковских счетах обоих мужчин и поставить их телефоны на прослушку. Но у него связаны руки и ноги, все его действия совершенно незаконны. У него нет ни человеческих, ни финансовых, ни технических ресурсов.

И однако, что-то ему подсказывает, что очень скоро он доберется до этого монстра.

Сегодня Бертран остался сидеть дома. В отгуле? Или заболел?

Александр прикуривает сигарету и прослушивает сообщения. Голос Хлои действует на него как удар кулака в живот.

Алекс, это я… Он вернулся! Он ждал меня на улице, он… он угрожал мне! Наговорил мне такие ужасы… После зова о помощи бесконечные рыдания.

Гомес набирает номер Хлои, та тут же подходит.

– Он тебе что-нибудь сделал?

– Нет…

– Что он тебе сказал?

Хлоя пытается вспомнить каждое слово. Она кричит в трубку.

– Постарайся успокоиться… Постарайся успокоиться, прошу тебя!

Он слышит, что она плачет.

– Ты идешь на собеседование?

– Да, но не знаю, смогу ли я…

– Постарайся успокоиться, – неустанно повторяет коп. – Сегодня он больше не появится, я уверен. А я заеду вечером за тобой на работу, хорошо?

– Да! – стонет Хлоя.

– Держись, у тебя все получится. Я уверен, что ты сможешь… будь сильной. Целую тебя.

– И я тебя.

И только тогда Гомес замечает, что, пока он спал, машина Бертрана, припаркованная метрах в тридцати от него, исчезла.

* * *

На часах шесть вечера, когда двери лифта открываются. Хлоя видит Александра, расхаживающего по холлу. Мгновение они разглядывают друг друга. Это так больно…

Страх, который снова обволакивает ее кожу. И облегает плотно, как перчатка.

Она немного забыла о нем, отставила в сторону. Сегодня он вернулся силой.

Я никогда не отступаюсь, мой ангел.

Потом Александр обнимает ее, долго прижимает к себе.

– Я здесь, – говорит он. – Все позади.

Ей бы так хотелось, чтобы он оказался прав. Однако она знает, что он ошибается. И слова неотступно звучат в голове… Тебе это нравится, Хлоя?.. Я никогда не отступаюсь.

– Идем, – говорит Гомес. – Возьмем мою машину. Завтра утром я тебя провожу.

Хлоя подчиняется, успокоенная тем, что он здесь. Что он решает за нее. Они садятся в «пежо», припаркованный во втором ряду. Александр замечает, что его пассажирка со страхом вглядывается во все вокруг.

– Я уверена, что этот гад наблюдает за нами! Уверена, что он где-то здесь…

– Возможно. Но пока я рядом с тобой, он будет держаться на расстоянии, – заверяет ее Александр.

«Пежо» вливается в поток машин, Хлоя вытягивает ноги. Такое ощущение, что мускулы как деревянные, что ей не хватает воздуха. Она опускает окно, закрывает глаза.

– Ты бы только слышал его голос, – почти шепчет она. – Ужасы, которые он мне наговорил…

– Он ведь в первый раз с тобой разговаривал, верно?

– Он говорил со мной в тот вечер, когда пришел ко мне в дом. Когда я тебе позвонила.

– На этот раз ты узнала его голос? – с надеждой спрашивает Александр.

– У него шарф закрывал рот.

– И все же он был совсем близко, ты могла увидеть его лицо! – настаивает майор. – Форму лица… У тебя не возникло впечатления, что он тебе знаком?

– Не знаю. Да, возможно. Но это только впечатление!

– Он был в нескольких сантиметрах от тебя! Ты не заметила какую-нибудь деталь, хоть что-то?

– Нет! – стонет Хлоя.

– Его телосложение, запах… его руки?

– На нем были перчатки.

– Тогда что-то другое… Постарайся вспомнить, это важно!

У Александра жесткий, властный голос. Можно подумать, он колет подозреваемого.

– Я знаю, что это важно! – выходит из себя Хлоя. – Говорю же, я его не узнала!

Она прячет лицо в ладонях, Гомес меняет тон.

– Прости меня, – говорит он. – Поговорим об этом позже, на свежую голову. Ладно?

– Да, спасибо, – лепечет она, доставая из сумочки бумажный носовой платок.

Она промокает слезы и съеживается на сиденье. Больше они не обмениваются ни словом, пока не приезжают на место.

Зайдя в дом, Хлоя падает на диван, Александр садится напротив и возвращается к разговору.

– Как прошло собеседование?

– А как ты думаешь? Учитывая мое состояние… Я имела жалкий вид.

Она трясет головой, заново переживая свой провал. Унижение.

Эта встреча была настоящим испытанием. И итогом ее будет фиаско, Хлоя уверена.

Взбудораженная и взвинченная, она запиналась на каждом слове. Трое мужчин, сидящих перед ней, наверняка приняли ее за начинающую!

Спасибо, что пришли, мы вам позвоним.

– Они никогда не позвонят. Пропало дело.

– В следующий раз ты будешь на высоте, – убеждает ее Александр, прикуривая сигарету.

– Он знал, куда я иду.

– Он тебе так сказал?

– Нет. Только что рискую опоздать… Но я уверена, что он нарочно ждал меня, чтобы выбить из колеи.

– Не обязательно.

– Он знал, куда я иду, и хотел, чтобы я завалила собеседование! Это очевидно.

Тот факт, что этот человек в курсе мельчайших подробностей ее жизни, леденит им кровь.

– Кому ты рассказывала об этой встрече? – спрашивает Александр.

– Тебе. И больше никому.

Александр встает и оглядывает комнату. Наклоняется, шарит рукой под столешницей журнального столика.

– Что ты делаешь? – удивляется Хлоя.

Майор делает ей знак замолчать и продолжает свои манипуляции. Он прочесывает гостиную мелким гребнем, заглядывает за висящие на стене рамки, под стулья, в небольшой книжный шкаф… Это длится долгие минуты; Хлоя затаила дыхание.

– Ты ищешь микрофон? – шепчет она.

– Да, но ничего нет. Знаешь, он ведь мог просто бродить вокруг в надежде тебя увидеть. Это практически обеденное время, он, конечно же, ждал, когда ты выйдешь.

Хлоя снова качает головой, отбрасывая эту версию.

– Во всяком случае, на этот раз ты видела его вблизи. Ты слышала его голос, пусть даже измененный. Так что, если бы это был Бертран, ты бы его точно узнала. По-другому и быть не могло.

– Не знаю…

– Ты бы его узнала, – настаивает майор.

Она вымотана, но крайне возбуждена. Ноги сводит судорога, веки дергаются в тике.

– Успокойся, – просит Александр.

– Он спросил, влюблена ли я в тебя.

Майору не по себе. Этого она ему по телефону не сказала.

– Он спросил: Ты влюблена в этого жалкого дерьмового копа? Или… может быть… тебе просто нравится с ним трахаться?

Она снова молча плачет.

– Откуда он про это знает? – стонет она.

– Ничего сложного. Он наверняка видел, что я заходил к тебе и оставался на ночь. И вряд ли предполагает, что я сплю на диване.

– Но откуда он знает, что ты коп? Откуда он все знает про меня, про нас? Так не бывает… Он… он должен был давно следить за мной! Он…

Она не заканчивает фразу, разразившись рыданьями. Какое-то мгновение Александр смотрит на нее, остро ощущая свою беспомощность. Потом пересаживается на диван и прижимает ее к себе.

– Что он от меня хочет? А? Что же он все-таки от меня хочет? Мартен получил свой пост, почему же он не оставит меня в покое?

– Не знаю, – бормочет Александр. – Но я найду ответ. Обещаю.

Глава 51

– Хорошего дня, – улыбается Александр.

Натянутая улыбка, не внушающая иллюзий. Он беспокоится, это видно. Беспокойство, которое утешает Хлою.

Она целует его, гладит по лицу. Этим утром он еще не брился. Но так он кажется ей еще привлекательней.

– До вечера… Я заберу свою машину.

– Ладно, но я поеду за тобой.

Она открывает дверцу, но не выходит. Снова смотрит на него необычно пронзительным взглядом.

– Целый день без тебя – это очень долго, – говорит она просто.

На сей раз он дарит ей настоящую улыбку.

– Ступай, а то опоздаешь. Увидимся вечером. Все будет хорошо, можешь мне поверить, – добавляет Александр и подмигивает ей.

Она наконец покидает машину, коп ждет, когда ее поглотит гигантская башня, прежде чем тронуться с места и направиться в сторону предместья.

В сторону Девяносто пятого департамента. В Сарсель.

Сегодня утром у него свидание с Амандой, бывшей коллегой и подругой Лоры. Попробовать узнать побольше о людях, которые общались с предыдущей жертвой. Потому что он не может отбросить гипотезу об одном и том же преследователе.

Этот тип дурачит его. Развлекается игрой на его нервах.

Он не ждет ничего особенного от этой встречи, но не хочет пренебрегать ни одним следом. Когда блуждаешь в глухом лесу, даже крохотная тропинка дает надежду.

Он уже опаздывает, так что ставит на крышу мигалку и мчится с включенными фарами.

Скорость, машины, уходящие в сторону, чтобы освободить ему дорогу. Ощущение собственной значимости. Собственной важности.

А на самом деле он теперь никто.

Всего лишь коп в отпуске, которого и начальство, да и многие бывшие коллеги списали со счетов за ненадобностью.

Вдовец, не умеющий пережить свой траур. Пусть даже он спит с другой женщиной. Потому что она похожа на Софи, он об этом не забывает. Возможно, поэтому все еще ужаснее.

И все же она поддерживает в нем жизнь. Как капельница в вене на его руке. Иллюзия надежды, видимость существования.

Секундами, а то и минутами он воображает, что останется с ней, когда расследование закончится и Тень будет уничтожена. Но слой льда вокруг его сердца становится все толще. Ему холодно. Даже когда он сжимает Хлою в объятиях. Даже когда он в ней.

Наконец он въезжает на паркинг коммерческого центра и находит место рядом с одним из входов. Торопится в закусочную, где Аманда уже ждет его.

– Простите за опоздание.

– Ничего. Моя смена только в одиннадцать, время еще есть…

Гомес заказывает себе кофе, угощает кассиршу чаем. Той около сорока, на лице многовато косметики, и уж точно перебор с духами, что раздражает Александра.

– Итак, – говорит он, – вы подумали над тем, о чем я спрашивал?

– Да, – отвечает Аманда. – Но я не знаю всех, с кем по жизни пересекалась Лора. Мы были близки, конечно, но…

– Вот и ладно, расскажите о тех, кого знаете. Любая деталь может оказаться важной.

Гомес достает из кармана блокнот и ручку, а также список, составленный Хлоей.

– Хорошо, я постараюсь… Она встречалась два года с парнем по имени Микаэль. Он был продавцом в каком-то магазине в центре. Что-то вроде спортивной лавки, понимаете?

Гомес кивает. Записывает имя и фамилию.

– Что он собой представлял?

– Ничего особенного! Никакой изюминки… Даже немного скучный. Довольно серый. А потом в один прекрасный день он ее бросил. Как раз перед тем, как ее уволили. Я правда не знаю, что вам рассказать об этом типе, мне он всегда казался пустым местом. А вот у Лоры характер был будь здоров!

– Гм… Что еще?

– Лора мало с кем общалась, она была скорее одиночкой. Многие находили ее высокомерной, отстраненной и холодной. Но понимаете, все было совсем не так. Просто она производила такое впечатление на тех, кто ее плохо знал.

Высокомерная, отстраненная и холодная. Как Хлоя, в сущности, думает коп.

Аманда называет еще несколько фамилий, имен. Ничего многообещающего для Гомеса, которому начинает казаться, что больше здесь искать нечего.

– А знаете, – продолжает Аманда, – после вашего звонка я пошевелила мозгами и вспомнила одну вещь. Наверняка это не важно, но…

– Давайте, давайте, – подбадривает ее майор.

– Так вот, я знаю, что Лора встретила одного типа на какой-то вечеринке. Типа, который произвел на нее впечатление. Она мне о нем говорила. И даже часто.

– Как его звали?

– Представления не имею! Она точно называла его имя, но, должна признаться, я никак не могу его вспомнить. Во всяком случае, она находила его красивым, загадочным, привлекательным…

– Вылитый мой портрет! – шутит Александр.

Аманда смеется, добавляет кусочек сахара в чай.

– А вы что, психопат?!

– Похоже на то… так что еще вы можете сказать о том парне?

– После той встречи она много раз о нем заговаривала, – повторяет Аманда. – Говорила, что хотела бы еще раз с ним повидаться.

– Она тогда еще была с этим Микаэлем?

– Да. Но думаю, она не была с ним слишком счастлива.

– Понимаю… Это произошло когда?

– Месяца за три-четыре до ее увольнения.

– О’кей, интересно. Итак, на какой-то вечеринке загадочный Дон Жуан производит на нее впечатление и?..

– И ей удается раздобыть номер его телефона через хозяина дома, где они встретились. Она звонит, они договариваются о свиданке. Пьют кофе, потом еще разок. Но на третьей встрече он сообщает, что женат и у него малыши.

– Ай… конец очарованью!

– Можно и так сказать! – соглашается Аманда с улыбкой, в которой сквозит немалый жизненный опыт. – Он объяснил, что не может позволить их отношениям зайти дальше, хотя она ему очень нравится. Семейный долг превыше всего… и прочие ля-ля-ля! Расклад понятен? Я про себя подумала, а на фига он три раза с ней встречался, чтобы это выложить? Она и размечталась на пустом месте. По мне, так это свинство, как вы думаете?

– Может, в какой-то момент он побоялся сделать следующий шаг. Мужчинам тоже иногда хочется доказать себе, что они привлекательны.

– Ну да, только все равно гадость! Кстати, думаю, Лоре было больно. Мне казалось, она действительно запала на него с первого взгляда, потому что с тех пор она переменилась. Конечно, тут нет никакой связи, но именно с того момента она замкнулась и начала лажаться по работе. Опаздывала, грубила клиентам…

В мозгу Гомеса замигала тревожная лампочка.

– Скажите, что помните фамилию этого парня! – взмолился он. – Или хоть имя! Любую деталь, мелочь!

– Говорю же, фамилии я никогда и не знала. А имя вылетело из головы, простите. Зато я отлично помню, чем он занимался, ведь этакую редкость не часто встретишь…

Александр затаил дыхание.

– Он был медбратом в психиатрической лечебнице.

Глава 52

Все еще не придя в себя от того, что услышал, Александр некоторое время неподвижно сидит за рулем машины.

– Невероятно! Ведь перед глазами же был… Эта сволочь была прямо перед моим носом!

Он начинает прикидывать, как лучше действовать, чтобы прижать этого психа.

Потому что Александр уверен: Тень не кто иной, как Квентин. Обольстительный и загадочный Квентин. Без сомнения, прекрасный муж и отец. Который тем не менее проводит сиесты с лучшей подругой Хлои. А в свободное время терроризирует женщину. После того, как толкнул другую на самоубийство. Вот оно, пресловутое связующее звено между Лорой и Хлоей.

Звонит его мобильник, он отвечает не сразу, все еще пребывая в шоке. Голос Хлои возвращает его к реальности.

– Что случилось?

– Ничего… Мне просто захотелось с тобой поговорить, – отвечает молодая женщина. – Ты где?

– На паркинге супермаркета.

– И что делаешь?

На мгновение ему захотелось сообщить, что он напал на след, причем серьезный. Но он сдерживается.

– Продолжаю искать.

– На паркинге супермаркета? – веселится Хлоя. – Странное место для поисков!

– Хочешь, пообедаем вместе? – вдруг предлагает он.

Хлоя удивлена, он догадывается, что она улыбается.

– Да, с удовольствием!

– Я возвращаюсь в Париж… Буду максимум через полчаса, устраивает?

* * *

– В этот ресторанчик мы часто ходили с Каро, – говорит Хлоя.

Гомес спешит воспользоваться случаем:

– Мне ее парень показался странным, не находишь?

– Квентин? Ну… Я бы не сказала. Может, немного загадочный.

– А мне он неприятен, – заявляет коп. – Чем он занимается?

– Медбрат в психлечебнице.

– Да, верно! Ты знаешь, где он работает?

– В Вильжюиф. Там такое хитрое заведение, я точно не помню, как оно называется… место, куда помещают тех, кто действительно опасен.

– Спецбольница? – предполагает Александр.

– Да, точно! Спецбольница. А что это означает?

– Закрытая психбольница для особо опасных пациентов.

– Странная все же работа. Но кажется, там у санитаров особые премии за риск, так что, на мой взгляд, у медперсонала есть свой интерес! К тому же Квентин работает по ночам, поэтому…

– Только по ночам?

– Не знаю. Он мне говорил, что часто по ночам.

– Он ведь женат и отец семейства, верно?

– Да. Но почему он тебя вдруг заинтересовал? – удивляется молодая женщина.

– Просто так. Как я уже сказал, мне он кажется своеобразным.

– В каком смысле своеобразным? Ты подозреваешь, что он и есть?..

– Нет! – поспешно заверяет Гомес. – У меня нет оснований его подозревать. Хотя все, кто имел к тебе отношение, близкое или далекое, становятся потенциальными подозреваемыми.

– Разумеется… Но вообще-то, я его едва знаю, этого Квентина. И не понимаю, с какой стати он бы… Ты правда его подозреваешь?

– Я же тебе сказал: мне важен любой след. И я еще не занимался им вплотную. Как и Кароль, кстати.

– Кароль? Надеюсь, ты шутишь!

– Ни капельки. Ты знаешь его фамилию?

– Нет.

– А адрес?

– Тоже нет, – с сожалением говорит Хлоя.

Она берет его за руку.

– Какое счастье, что ты здесь, чтобы защитить меня.

– Только поэтому? – с улыбкой спрашивает Александр. – Ну давай, расскажи мне, как Кароль познакомилась с этим типом и как влюбилась в него…

– Я обедаю с копом или с мужчиной?

– С обоими, дорогая! Ты не можешь получить одного без другого. Или в одном флаконе, или никак.

– Согласна на флакон.

– Тебе неприятно, что мы говорим о твоей подруге Кароль?

– Она мне больше не подруга.

– Но ты ведь рано или поздно простишь ее? – надеется Гомес.

– Я никогда не прощаю.

* * *

По дороге мозг Александра работал на полных оборотах. Он прокручивал в голове короткую встречу с тем, кто стал его главным подозреваемым, и все, что о нем рассказала Хлоя.

Эта мразь соблазнила лучшую подругу Хлои, чтобы проложить дорогу к ней самой. Чтобы все знать о ней. Все кусочки пазла медленно занимали положенные места.

Александр добрался наконец до Вильжюиф, оставил «пежо» на стоянке специализированного заведения.

Психиатрическая лечебница, место, внушающее страх.

Здесь находилась одна из спецбольниц, рассеянных по всей территории Франции.

Место, где изолируют тех, чья патология делает их опасными для других и для самих себя. Кстати, чаще для самих себя.

Тех, кто совершил преступление, но кого признали недееспособными и по решению префекта направили на принудительное лечение.

Тех, кому не место в тюрьме, и потому они были переведены сюда.

Или же тех, кто внушает опасения своей потенциальной агрессивностью.

За этими стенами также влачат существование те, кто склонен к самоистязанию, кто сам себя разрушает. Те, кто хочет умереть, но по невезению промахивается.

Прежде чем выйти из машины, Александр некоторое время пребывал в нерешительности. Как получить координаты Квентина, если нет никакого официального расследования? Если он представится своим настоящим именем, то рискует поставить под удар дальнейшие поиски.

Несмотря на ощущение, что он на всех парах несется прямиком в стену, Гомес решил попытать счастья.

Две минуты спустя он уже стоял в приемном отделении спецлечебницы, вооруженный самой обворожительной из своих улыбок.

– Здравствуйте, мадемуазель. Я ищу одного человека, который работает здесь. Он медбрат и дежурит по ночам… Его зовут Квентин.

– Квентин? Да, конечно. Сейчас позову.

Молодая женщина поднимает телефонную трубку, Гомес застывает. Он вроде бы все предвидел. Кроме очевидного.

– Квентин? Это Рашель… Спустись в приемную, к тебе пришли.

Она посылает Александру обезоруживающую улыбку.

– Он сейчас выйдет, месье.

Майор подумывает сбежать, но знает, что это бесполезно. У секретарши было время рассмотреть его, она опишет медбрату его детальный портрет. Лучше уж встретиться лицом к лицу.

– Спасибо большое, – просто говорит он. – Скажите ему, что я жду снаружи.

Александр снова проходит через раздвижные двери и прикуривает сигарету. Двух минут ему хватило, чтобы набросать подобие плана. Тут как раз к нему присоединяется Квентин.

– Надо же… майор! Вот уж сюрприз…

Мужчины пожимают друг другу руки.

– Простите, что беспокою в разгар работы, но мне нужно с вами поговорить.

– Сейчас все спокойно, – отвечает Квентин. – Могу уделить вам несколько минут.

– Отлично… Пройдемся немного?

Они двинулись по аллее, окаймленной рахитичными газонами. Жуткий вопль пробивается сквозь стены корпуса, Гомес бросает на медбрата вопросительный взгляд.

– Мы уже не обращаем внимания. Вопрос привычки… Чем могу вам помочь? Надеюсь, с Хлоей ничего не случилось?

– Нет. Я пытаюсь опросить по одному всех ее друзей и близких… Чтобы найти деталь, которая могла бы вывести меня на верный путь. А раз уж я был рядом, то решил попытать счастья.

– Но я не из ее друзей! – поспешно уточняет Квентин. – Не угостите сигаретой? Я не взял свои.

Гомес протягивает ему пачку «Мальборо» и зажигалку.

– Вы часто бываете у ее лучшей подруги. Так что вы часть ее окружения.

– Можно и так посмотреть. Я не очень давно знаю Кароль. А Хлою видел всего два раза. Нет, три, на самом-то деле… В последний раз вы там были!

– Как вы знаете, я разыскиваю типа, который ее преследует и…

– Какого типа? – прерывает его Квентин с циничной улыбкой. – Вы действительно верите, что он существует?

Он качает головой с видом слегка опечаленным и откровенно снисходительным.

– Только не говорите мне, что вы на это купились, Александр!

Гомес не отвечает, давая медбрату раскрыть свои карты.

– Вы его видели? Этого загадочного преследователя, вы его видели?

– Нет, – признается Александр. – Никогда.

– Одна Хлоя его видела! Откровенно говоря, мне ее жаль.

– Просветите меня, – приказывает майор. – Вы кажетесь настолько уверенным в себе…

– У Хлои приступ острой паранойи. Судя по тому, что рассказывала Кароль, это не в первый раз.

– Правда? – удивляется коп.

– Скажем так: у Хлои всегда были параноидальные наклонности. Вы понимаете, ощущение, что все плетут заговоры у нее за спиной, что люди ревнуют и завидуют ее успехам, что они хотят отомстить и желают ей зла…

Квентин сопровождает свою речь выразительной, слегка театральной жестикуляцией.

– Но тут она вступила в фазу бреда, что намного серьезней. Такое иногда случается. Как правило, субъекты, имеющие параноидальные наклонности, рискуют вступить в эту фазу ближе к сорока годам.

– А что это такое, параноидальный бред? – спрашивает майор.

– Говоря по-простому, это когда пациент создает целую систему, вполне логичную, но основанную на искаженной реальности.

– А еще яснее?

– Хлоя просто выдумала воображаемого преследователя.

– Вы хотите сказать, она лжет? Всем?

Они остановились, Квентин смотрит собеседнику прямо в глаза.

– Нет, Хлоя не лжет: она убеждена, что этот человек действительно существует. Я даже думаю, что на этой стадии она его видит. Как вы сейчас видите меня.

– А как вы объясните вещи, которые перемещаются у нее дома?

– Вполне возможно, что она сама их переставляет. Или уверяет себя, что их поменяли местами, пока ее не было. Она приписывает этому загадочному незнакомцу любое событие, пусть самое безобидное и пустячное. Мертвая птица на пороге дома? Ее точно подложил он. Рисунок на машине? Он нарисовал. Тачка, которая ехала за ней чуть ближе обычного? Опять он… Вы следите за моей мыслью?

– Но… А нападение?

Квентин присаживается на низкую ограду, тушит подошвой окурок. Гомес остается стоять рядом.

– Какое нападение?

– Хлое вкатили наркотик, и она очнулась совершенно голая посреди леса.

Медбрат опять сокрушенно улыбается:

– Готов поспорить, что не было ни одного свидетеля!

– Не было, но…

– Она была ранена? Были на ней следы насилия или… чего-то другого?

– Нет, – признает Александр.

– Не мне учить копа, что любое нападение оставляет следы, верно? Она утверждает, что была изнасилована… Она обращалась к медику, к медэксперту?

Гомес кивает.

– И что?

– И ничего, – уступает коп.

– Видите! Она все выдумала, – заверяет медбрат. – Это часть ее сценария.

– Тут, мне кажется, вы слегка перебарщиваете!

Квентин разглядывает здание-крепость за спиной майора.

– Учитывая те случаи, с которыми я ежедневно сталкиваюсь за этими стенами, могу вам сказать, что не нахожу в ее случае ничего удивительного. Я видел вещи куда более ошеломительные! Но с паранойей проблема в том, что пациент отказывается признать, что болен. Это стало бы крушением всех его убеждений, концом того мира, который он создал… Эти больные хуже всего поддаются лечению. У нас сейчас таких несколько. Я знаю, о чем говорю, можете мне поверить.

Гомес тоже присаживается.

– Хлоя яростно отталкивает всех, кто пытается объяснить ей, что она больна и должна лечиться, – продолжает Квентин. – Она считает их врагами. Именно так и случилось с Кароль. Я дал ей координаты специалиста, очень хорошего. Но когда Кароль попыталась убедить Хлою к нему обратиться, та воспротивилась. И до такой степени, что больше не желает с ней разговаривать… Хотя они двадцать лет были лучшими в мире подругами!

Александр прикуривает новую сигарету, и ему кажется, что у той странный привкус.

– Вы ведь спите с ней, не так ли? – бросает Квентин.

Коп не отвечает; медбрат воспринимает его молчание как признание и продолжает свой монолог.

– Заметьте, я вас понимаю, она и впрямь очень привлекательна! Я обратил на нее внимание в первый же раз, когда увидел. Она ослепительна. Но я тут же почувствовал, что она опасна.

– Опасна?

– Есть в ней что-то подспудное, – уточняет медбрат. – Я таких замечаю за километр! Это отчасти моя профессия, надо признать.

– Ладно… подводя итог тому, что вы мне сказали, Хлоя серьезно больна, и я ничего не могу для нее сделать.

– Вы теряете время, майор. Можете вести расследование хоть десять лет, вы никогда не найдете этого психопата. Потому что он существует только в голове у Хлои. И нигде больше. Поэтому, если вы действительно хотите ей помочь, постарайтесь убедить ее обратиться к специалисту. Желательно к хорошему.

– Судя по тому, что вы мне рассказали, эта миссия невыполнима!

– Кто знает… Любовь иногда творит чудеса!

Некоторое время они молчат, потом Гомес возвращается к теме:

– И все же в вашей теории меня смущает одна вещь… Вся эта история серьезно навредила Хлое: пост генерального директора уплыл у нее из-под носа, она потеряла своего парня, лучшую подругу…

– Верно. Хлоя причинила себе зло, вы правы. Она могла бы даже окончательно себя разрушить. Это и есть самоуничтожение.

Гомеса бросает в дрожь при мысли о попытке самоубийства, о которой Хлоя ему рассказывала.

– Но почему?

– Только хороший психиатр мог бы вам ответить! Кстати, Хлоя и сама этого не знает. Она действует бессознательно.

– Полагаю, она чувствует себя виноватой в несчастном случае, который произошел с ее сестрой, – делает попытку Гомес.

– Да, Каро мне рассказывала. На самом деле вполне вероятно. Может быть, она накладывает на себя наказание, потому что считает себя виновной. Она придумала себе палача и кару.

– Но почему сейчас? Почти тридцать лет спустя! Это не имеет смысла.

– Напротив, имеет, и еще какой. Все это случилось в тот момент, когда она должна была окончательно добиться успеха. Чудесный любовник, директорский пост… У нее было все. А у ее сестры больше ничего нет. Начинаешь понимать, Александр?

Гомес кивает, слегка удивившись этому неожиданному переходу на «ты».

– Так, мне пора возвращаться, – заявляет Квентин, глянув на часы. – Я не могу отсутствовать дольше. Но если тебе понадобится дополнительная информация, обращайся в любой момент.

Они встают, пожимают друг другу руки.

– Если я смогу помочь Хлое, то буду рад.

– Спасибо… Можешь оставить мне свои координаты?

– Да, конечно. Звони мне сюда или на мобильник.

Квентин диктует оба номера, Гомес прилежно записывает их в свой блокнот.

– А твоя фамилия?

– Варфоломей. Как святой Варфоломей! До скорого, Александр. И держи меня в курсе.

– Обязательно.

Медбрат возвращается в помещение больницы, Гомес провожает его глазами и медленно идет к машине.

Он приехал сюда, выслеживая подозреваемого. А уезжает с поселившейся в голове неуверенностью.

Глава 53

Они сидят в кухне друг против друга.

Александр задумчив и почти не открывает рта с момента, как они вернулись домой.

– Понимаю, что не очень вкусно, но у меня не было времени заехать в магазин, – извиняется Хлоя.

– Не важно. Все равно я не очень голоден.

– Ты чем-то недоволен?

– Нет, просто умотался.

Хлоя кончиком вилки вяло ковыряет содержимое своей тарелки. Она тоже не голодна.

Ни сна, ни аппетита… Батарейка под слишком высоким напряжением.

– А ты? Как день прошел? – спрашивает коп.

Хлоя пожимает плечами.

– Пора мне оттуда уходить, это становится невыносимым! Все хихикают у меня за спиной, все меня ни в грош не ставят…

Александр хмурится:

– Как это? Что они тебе сказали?

– О, ничего! – нервно улыбается Хлоя. – Они ничего не делают в лицо, ты же понимаешь! Но стоит мне повернуться спиной, тут они дают себе волю!

– Если это за твоей спиной, откуда тебе знать?

– Знаю, и все, – сухо уклоняется от ответа Хлоя. – Они так довольны, что меня унизили, просто ликуют!

– А почему бы среди них не оказаться людям, которые разочарованы назначением Мартена? Некоторые предпочли бы тебя, я уверен.

– О чем ты! Я знаю, что говорю. Они все против меня.

– Тебе так кажется.

Хлоя испепеляет его взглядом, бросает вилку.

– Нет, ничего мне не кажется, – вспыхивает она. – Они все сговорились против меня!

Слова Квентина освещают сцену иным светом. И очень жестким.

– Они не могли пережить, что я так быстро взобралась наверх, что я лучше их! Поэтому решили со мной покончить. Может даже, они заодно с Мартеном!

Слова путаются, словно Хлоя на грани истерики.

Ее глаза блестят, как в горячке.

– Кто это они? – пытается нащупать логику Александр. – Кто это все? Ну же, назови имена.

– Да откуда мне знать! Люди… люди из агентства под руководством Мартена. Они вполне могли нанять Бертрана, чтобы он меня терроризировал, заставил ошибаться.

Гомес закрывает глаза, проводит рукой по волосам.

– Послушай, Хлоя, мне кажется, ты бредишь. Ты видишь зло повсюду, ты всех подозреваешь…

Она смотрит на него с яростью, он не поддается.

– Теория заговора и наемника не выдерживает критики, можешь мне поверить. У тебя просто слишком богатое воображение! Я слабо представляю себе группу коллег по работе, подкупающих какого-то типа, чтобы он тебя соблазнил, а потом терроризировал. К тому же типа, который вполне прилично зарабатывает.

– А вот мне зато кажется, что это у тебя не хватает воображения! – парирует Хлоя.

Александр старается сохранять спокойствие. Хотя ему становится все больше и больше не по себе.

– Ты забыла про Лору, – добавляет он. – Ее толкнули на самоубийство тоже Мартен с коллегами?

Лицо Хлои превращается в неприятную маску.

– Между мной и этой девушкой нет ничего общего.

– Ты уверена? А я нет. Поэтому продолжаю копать.

– Если ты копаешь не в том месте, то никогда ничего не найдешь.

– Ты хочешь сказать, что я лузер?

Она вываливает в мусорное ведро содержимое своей тарелки и швыряет тарелку в раковину.

Разумеется, та разбивается.

– Черт! Смотри, что я из-за тебя наделала!

– Уймись! – просит майор. – Мы можем поговорить так, чтобы ты не злилась? Я здесь, чтобы помочь тебе, сколько раз я еще должен повторять? Но если я так действую тебе на нервы, то могу и вернуться к себе.

Хлоя сдерживает ярость перед лицом самой действенной угрозы.

– Я только хочу, чтобы ты мне верил! – отвечает она, понизив тон.

– Я тоже хочу, чтобы ты мне верила. Я слежу за Бертраном, и на данный момент у меня на него ничего нет… Не считая того, что я не знаю, где он был, когда тот тип напал на тебя вчера.

Хлоя снова садится, берет у него сигарету, которую якобы будет курить.

– Он не пошел на работу, оставался дома. Но я заснул в своей тачке, и разбудил меня твой звонок… Поэтому постарайся вспомнить хоть что-то.

– Я уже все рассказала, – вздыхает молодая женщина.

– Должен заметить, что я так от тебя ничего и не узнал. Какого он был роста? Маленький, высокий?

Она медлит с ответом, смотрит в сторону.

– Ну? – раздражается майор. – Ты же прекрасно видела, маленький он или высокий, верно?

– Высокий.

– Насколько высокий? – продолжает Александр, вставая. – Как я? Выше?.. Ниже?

– Приблизительно как ты.

– Скажем, в нем около метра девяносто. Не самый распространенный рост. Навскидку я бы сказал, что у твоего бывшего метр восемьдесят пять максимум. Ты согласна?

Хлоя опять вздыхает.

– Метр восемьдесят пять или метр девяносто… не вижу разницы!

– Вот уж нет! – возражает коп. – Еще какая разница.

– Он мог надеть каблуки.

– Ты хочешь сказать, шпильки? Ну вот наконец примета! – шутит Александр.

– Прекрати издеваться надо мной! – ярится Хлоя.

– Ладно, положим, что рост у него от метра восьмидесяти пяти до метра девяноста. А телосложение?..

Поскольку она молчит, он продолжает настаивать:

– Тщедушный? Широкоплечий?

– Нормальный.

– Ладно, нормальный. Знаешь, твои показания очень много мне дают. Ценю твою помощь!.. Толстый или худой?

– Нормальный, говорю же!

– Решительно, у этого мерзавца нет ни одной отличительной черты! Может, акцент?

– Да нет же! В любом случае, когда он говорит со мной, то наверняка меняет голос.

– Можно подумать, ты просто не хочешь мне помогать, – намекает коп с жестокой улыбкой. – Как если бы тебе не хотелось, чтобы я его поймал…

– Чушь какая! Вспомни, это длилось всего несколько секунд. Я не видела его лица и умирала от страха! И какого черта, я по горло сыта твоим допросом! Это же не я подозреваемая, а?

Она вылетает из кухни, хлопнув дверью, Александр падает обратно на стул.

– Я бы не был так уверен, – бурчит он.

* * *

Одна в комнате, одна в темноте, она плачет. Сидя на кровати, прижимая подушку к животу, раскачиваясь из стороны в сторону.

Он меня бросил. И другой скоро придет. Вернется. Снова и снова. Чтобы прикончить меня.

Хлоя думает об оружии, лежащем в кухонном шкафу. Не забыть положить его на прикроватную тумбочку перед тем, как заснуть. Хотя она все равно не заснет. Правда, есть еще снотворное…

Но тогда я даже не услышу, как он зайдет, а проснусь, может быть, только когда он склонится надо мной. С ножом в руке.

Рыдания становятся еще отчаянней. Она продолжает раскачиваться, как испорченный метроном.

Александр ушел, не сказав ни слова. Даже не попрощавшись.

– Какая разница, он тоже считает меня сумасшедшей! Скатертью дорога!

Ее голос странно звучит в комнате. В пустоте, которая окружает ее, втягивает. Пожирает.

И внезапно звук входной двери парализует ее. Она перестает плакать, дышать, двигаться. Почти перестает жить.

Шаги в коридоре.

Ей нужно бежать. Вылезти в окно, обогнуть дом и выскочить на улицу.

Однако она застывает на кровати. В ожидании, когда пробьет ее час.

Дверь спальни открывается со зловещим скрипом, она изо всех сил сжимает подушку. Жалкая защита.

Когда на пороге возникает силуэт, кровь стынет у нее в жилах.

– Ты спишь?

Узнав голос Александра, Хлоя возвращается из царства мертвых.

– Нет, – лепечет она.

Гомес на ощупь пытается найти выключатель, Хлоя закрывает глаза. Когда она открывает их, коп разглядывает ее со смесью нежности и гнева. Она вытирает лицо и снова начинает раскачиваться вперед-назад.

– Я подумала, что это он.

Александр становится одним коленом на матрас, откидывает ее волосы, чтобы погладить лицо.

– Ты должна доверять мне, Хлоя, – говорит он.

– Где ты был? – стонет она.

– Я занервничал. Побоялся нагрубить и решил пойти пройтись.

По Хлое проходит ледяная волна.

– А сейчас тебе лучше?

Она заговорила, как маленькая, немного провинившаяся девочка, он чувствует, как тают остатки его стойкости.

Вполне возможно, она больна. Даже опасна. Но он не может отдалиться от нее. Он ложится на кровать и мягко разворачивает ее к себе.

Глава 54

– Здравствуйте, доктор, это майор Гомес… Помните меня?

– Конечно, – говорит психиатр.

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Мне нужно уточнить у вас пару моментов.

– Давайте.

– Спасибо… Так вот, я хотел бы знать, могут ли у пациента возникнуть галлюцинации во время бреда при паранойе?

– Галлюцинации? – удивляется доктор Мюра.

– Да, ну как бы видеть людей, которые не существуют.

– Невозможно. В такого рода случаях не бывает ни визуальных, ни звуковых галлюцинаций. Только деформированная реальность. Если имеются галлюцинации, это, скорее, параноидальный бред.

– Ага… А в чем разница? – теряется коп.

– Совсем другое заболевание. Параноидальный бред является синдромом, который встречается при шизофрении.

– Объясните мне в двух словах, пожалуйста.

– В двух словах это нелегко сделать!

– Тогда в двух фразах.

– В сильном упрощении, параноидный бред не следует никакой логике, он анархичен. Говоря обычным языком, он расползается во все стороны! В один из дней пациент проникается уверенностью, что его преследуют инопланетяне; назавтра он вполне может считать себя Иисусом. Вот тут бывают галлюцинации… Визуальные, звуковые, обонятельные и даже вкусовые. А в случае параноика – а не шизофреника, заметьте – бред жестко структурирован и всегда следует одной и той же логике. Она обращена только к механизму интерпретации, а не к галлюцинаторному. Я излагаю схематично, чтобы дать вам общее представление.

Уловив вопрос в молчании собеседника, психиатр терпеливо продолжает:

– Если так будет понятнее, параноик будет раз за разом проигрывать одни и те же факты. Он будет деформировать реальность, интерпретировать ее так, чтобы она соответствовала его бреду. Чтобы она идеально подходила под его теорию заговора.

– Можете привести пример?

– Ладно… возьмем сознательно упрощенный пример: если пациент-параноик считает себя чьей-то мишенью и на дороге у него лопнет шина, он будет убежден, что это его преследователь подсунул гвоздь на проезжую часть. Понимаете, куда я веду?

– Да, понимаю, – говорит Александр. – Любой обыденный случай станет актом враждебности со стороны его недруга.

– Именно! Если у него ломается стиральная машина, то это происки того или той, кого он назначил врагом. Это саботаж! Если его собака умирает от сердечного приступа, то же самое… Другой пример: если больной паранойей думает, что за ним следят спецслужбы, и замечает на тротуаре туриста с фотоаппаратом, он будет убежден, что речь идет о секретном агенте, переодетом в туриста, который его подстерегает.

– Понимаю, – говорит Александр.

– Но никаких галлюцинаций. И никакой лжи, кстати.

– Только ложная интерпретация реальности, – подхватывает Александр. – Шизофреник видит инопланетян, которые не существуют, а параноик видит вполне реального туриста, но принимает его за секретного агента.

– Совершенно точно, майор.

– Спасибо, доктор, вы мне очень помогли. И… Не согласитесь ли вы выслушать одного человека? Принять этого человека, а потом изложить мне свое мнение?

– Ну что ж… пусть этот человек запишется, я его приму. Однако я не смогу поделиться с вами результатами этой встречи, майор. Напоминаю, я обязана соблюдать профессиональную тайну.

– Конечно, но…

– Нет, никаких но! Я не могу этого сделать, если только судья не попросит у меня экспертного заключения, разумеется.

– Ладно, спасибо за помощь, доктор.

– Не за что. Доброго дня, майор… Да, и последнее: я не знаю, какая у вас складывается ситуация, но имейте в виду, что параноики в фазе бреда очень убедительны. Как правило, их теория настолько логична, что окружающие начинают им верить.

– Согласен… А что еще?

– Они могут стать опасными. И даже крайне опасными. Бред параноика, который не получает лечения нейролептиками, а то и госпитализации, может закончиться тем, что пациент перейдет к активным действиям.

– Перейдет к действиям? – глупо переспрашивает Александр.

– Да. Больной может совершить попытку самоубийства, чтобы избежать мучений. Но он также может совершить покушение на того или ту, которых считает ответственными за свои несчастья. Другими словами, попытаться их убить.

За предупреждением следует тяжелое молчание.

– Спасибо за совет, доктор.

* * *

Вода всегда цвета неба.

Потому что у самой воды цвета нет. Только тот, который ей придают.

У Александра ощущение, что он опустился на самое дно. Ощущение, что его глаза погрузились в илистые и темные глубины Марны. В уродство, присущее всякой вещи, всякому существу, всякой мысли.

Почему его взгляд всегда различает эту вечную мерзость? Почему он не скользит по поверхности вещей?

Сидя на скамейке, он курит сигарету за сигаретой. На его взгляд, рак штука слишком медленная. И кстати, ненадежная. Наверняка существует более быстрый выход. И менее болезненный тоже.

Он больше ничего не знает.

Больна ли Хлоя. Может, ее вязать пора.

Или же она говорит правду, и Квентин ее убивает.

Квентин или кто-то другой. В одном только парижском районе медбратьев из психлечебниц наверняка сотни.

Нет, он действительно больше ничего не знает. Он не эксперт в психиатрии, просто коп, который в скором времени будет уволен, в скором времени будет мертв. Беспомощный и устаревший.

Он только знает, что хочет помочь Хлое. Потребность спасти ее, будь то от собственных демонов или от настоящей опасности.

Потребность спасти, но почему?

Что она такое для меня? Я даже не знаю, кто она. Какая она.

Бросить ее? А потом?

А потом бросить себя. Отбросить обеими руками.

Сегодня вода серая, как небо. Как его сегодняшние мысли. Как и вчерашние, и позавчерашние… Как в день, когда он именно здесь встретил Хлою. И в ту секунду она словно что-то затронула в нем. Он увидел ее страдание и принял его как свое.

Он мог бы в тот день броситься в реку. Но Хлоя перешла ему дорогу.

И потому он еще здесь.

Он медленно идет вдоль реки. Звонок мобильника вырывает его из мучительного созерцания. Он узнает номер капитана Вийяра.

– Привет, старик.

– У меня информация, которую ты просил, – объявляет капитан.

– Выкладывай!

– Твой Квентин Варфоломей живет в Кретее, сейчас сброшу его точный адрес по СМС… Работает медбратом в штате психиатрической лечебницы в Вильжюиф. Холост, детей нет.

Гомес застывает на месте.

– Холост и детей нет, ты уверен?

– Ну да. И полицейского досье на него тоже нет… он чист.

– Ладно, спасибо.

– Не за что, Алекс. А что у тебя на этого типа?

– Ничего, не беспокойся.

– Когда ты вернешься?

– Представления не имею. Спроси у нашего уважаемого шефа!

– Не премину… А вообще, как дела?

– Идут. А как, и сам не знаю. До скорого, старик. И еще раз спасибо.

Александр дает отбой, поднимает глаза к небу.

Квентин Варфоломей не является ни хорошим мужем, ни хорошим отцом. Это еще не делает его убийцей. Только отчаянным вруном. И без всякого сомнения, настоящим извращенцем.

* * *

– Как дела, чемпион?

Глаза Лаваля по-прежнему закрыты. Но лицо скорее безмятежно, когда Гомес целует его в лоб.

– А вот мне плохо, – тихо говорит Александр. – Не очень представляю, что теперь делать…

Постоянные звуки, доносящиеся из аппарата, с непристойной откровенностью докладывают о биении сердца лейтенанта. Сердца, которое сопротивляется, отказываясь сдаться.

Александр смотрит на него какое-то время, убаюканный ритмичной пульсацией. Потом кладет руку рядом с рукой Пацана и в конце концов берет ее в свою.

Потом начинает говорить с ним тихим голосом. Рассказывает о своем расследовании, о своих сомнениях и слабостях.

О своей зарождающейся любви к Хлое. Любви, с которой он не знает, что делать. Которая напоминает последнюю судорогу, почти последний бой.

Говорит, какая она красивая. Какая она сильная. И в какой она опасности.

– Она бы тебе понравилась, сынок… Я уверен. Конечно, ее надо узнать получше, но… пусть у нее паршивый характер и перебор с самомнением, но думаю, она бы тебе понравилась. Она кажется высокомерной и презрительной, но это всего лишь прикрытие, ты понимаешь. На самом деле, я думаю, она так страдала после несчастного случая с сестрой, что соорудила себе панцирь, чтобы выжить. Смотрите, какая я сильная!

После долгого молчания Александр начинает говорить о Софи. Слезы набегают ему на глаза, но он этого даже не замечает. И тогда рука Лаваля сжимает его собственную с неожиданной силой. Александр расплывается в глуповатой улыбке.

– Ты меня слышишь? Я точно знаю, что слышишь, маленький поганец! Тогда почему не открываешь глаза? Не желаешь видеть мою морду, да? Заметь, я тебя понимаю. После всего, что я тебе сделал… Или же ты просто не хочешь видеть весь этот мир. Но и здесь есть кое-что приятное, вспомни…

Рука Лаваля снова становится куском неподвижной плоти. Но Александр продолжает улыбаться.

Он берет блокнот с прикроватной тумбочки, достает ручку и исписывает пару страниц.

Потом снова целует Пацана. Как поцеловал бы сына.

Две минуты спустя он уже в машине. С новой энергией. Может, Лаваль передал ему свою?

Он должен выяснить, является ли Квентин Варфоломей тем человеком, которого он преследует. Стратегия проста; нужно выманить волка из леса. Чтобы добиться этого, существует только одно решение: отдалиться от Хлои, чтобы Тень поверила, будто та осталась без защиты.

Предоставить свободу действий Квентину Варфоломею. Или Бертрану. Не важно.

Больше не изображать из себя телохранителя и наблюдать издалека.

Вот только Хлоя, скорее всего, не согласится. Она даже может умереть.

Он размышляет, как лучше привести свой план в действие, когда мобильник звонит снова.

– Привет, Алекс, это Маяр.

Их разделяет замерзшее озеро. Каждый на своем берегу. А когда-то они были друзьями, прежде.

В те времена, когда у Лаваля были обе ноги.

– Погоди, я припаркуюсь…

Александр останавливает машину у тротуара, выключает мотор.

– Ты видел Пацана в последние дни? – сразу наезжает комиссар.

– Я только что из госпиталя, – сообщает Гомес. – Он пожал мне руку. Он реагирует, думаю, это добрый знак.

– Тем лучше, – бормочет дивизионный. – Тем лучше…

– Ты ведь не для того звонишь, чтобы узнать новости о Лавале, верно?

– Нет, не для того. На самом деле тебя хочет видеть Кутюрье. Он тебя скоро вызовет.

Кутюрье. Капитан из Главной инспекции, которому поручено внутреннее расследование промаха в деле Томора Башкима.

– Вот я и решил тебя предупредить, – продолжает Маяр.

– Спасибо, очень мило.

– Я говорил с ним сегодня утром… дело для тебя оборачивается не очень хорошо.

– Неужели? – усмехается Гомес.

– Поскольку Лаваль не приходит в себя, а твой отпуск рано или поздно подойдет к концу, он…

Маяр подбирает слова, Александр решает протянуть ему руку помощи.

– Он отстранит меня от исполнения обязанностей, так?

– Да.

Гомес молчит, справляясь с ударом. Он знал, что так случится, но услышать об этом больно.

– А ты что сказал? – спрашивает он наконец.

– А что ты хотел, чтобы я сказал? – вздыхает дивизионный. – Это временное отстранение, пока не закончится расследование.

– Они меня выпрут, и ты это прекрасно знаешь. Они уже забыли про все, что я сделал раньше, верно?

– Послушай, Алекс, я всегда тебя прикрывал. Но тут я ничего не мог поделать, клянусь.

– А я вот думаю, что ты не захотел ничего делать, – наносит ответный удар майор. – Думаю, ты меня бросил на произвол судьбы. И даже думаю, что ты сказал, будто я втихаря веду какое-то расследование! Я думаю, ты меня слил.

– Кончай нести хрень! – рычит Маяр. – Ты бредишь. Я сделал все, что было в моих силах.

– Ну да, могу себе представить! Но не беспокойся, я сдам ствол и карточку и не стану качать права. Со мной у тебя никаких проблем не будет! Можешь спать спокойно, приятель.

– Алекс, не говори…

Маяр не успел закончить фразу, Александр уже отключился.

Он бьет кулаком по рулю, утыкается лбом в ладони.

Все логично. Я облажался и должен заплатить. Должен заплатить за Пацана, который валяется на больничной койке и, возможно, больше никогда не увидит цвета неба.

А потому Александр снова заводит мотор и пытается подавить всплеск ненависти.

Почувствует ли он себя менее виноватым, когда понесет наказание? Чушь собачья! Даже если ему отрежут ногу, он не перестанет чувствовать свою вину. Единственным, что могло бы облегчить этот гигантский груз, стала бы улыбка Пацана. Слова прощения.

Гомес опускает стекло и вдыхает всей грудью, стараясь снова сосредоточиться на расследовании. Последнем в его карьере, он знает.

И тут снова заявляет о себе мобильник. Гомес отвечает, предварительно удостоверившись, что это не Маяр.

– Да?

– Александр? Это Квентин Варфоломей.

Артериальное давление Гомеса мгновенно подскакивает до опасной отметки.

– Привет, Квентин… Что случилось?

– Я много думал после твоего вчерашнего визита. И мне бы хотелось с тобой увидеться.

Гомес молчит секунды три, прежде чем ответить, и Квентин продолжает:

– Я поговорил о случае Хлои с одним из лучших специалистов и думаю, что смогу тебе помочь… Ты сейчас свободен?

– Да… Хочешь, чтобы я приехал в Вильжюиф?

– Нет, я сегодня не работаю. Я могу приехать к тебе, если ты дашь адрес.

Гомес снова колеблется. Но даже если Квентин и Тень одно лицо, он не особо рискует. В конечном счете этот мерзавец просто трус, способный только терроризировать одиноких женщин.

– Мой адрес: бульвар Клемансо, сто пятьдесят шесть.

– Отлично, я найду. Скажем, через час, устраивает?

– Вполне. До встречи, – заключает Александр.

Или парень настоящий профессионал, который действительно хочет помочь Хлое, или волк решил все-таки выйти в одиночку из леса. Легко понять причины и логику: продолжить промывать мозги копу и настраивать его против Хлои. Чтобы последний ее защитник решил, что она сумасшедшая и прекратил бдеть над ней. Тактика не хуже прочих.

При условии, что виновный именно он.

Но виновный в чем? С точки зрения закона сажать его не за что. Даже не за что отдавать под суд.

Он надел на голову капюшон и преследовал Хлою. Он надел темные очки и напугал ее, господин прокурор.

Как доказать, что он забрался к ней в дом? Что он накачал ее наркотиками и раздел догола в лесу? Что он превратил ее жизнь в кошмар?

После этой встречи, с точки зрения Варфоломея, будет логично, если я брошу Хлою. Он почувствует себя в безопасности и начнет играть по-крупному.

Идеальная западня.

* * *

По дороге Александр звонит Хлое. Попадает на автоответчик.

– Привет, красавица, это Алекс. Я просто хотел узнать, как у тебя дела… Ладно, до вечера, целую. Очень крепко целую.

Он нажимает отбой, бросает мобильник на пассажирское сиденье и прибавляет скорость. Ему захотелось сказать Люблю тебя. Его это удивило. И уж конечно, он выдал себя тем, как сказал Целую…

Бульвар Клемансо, Гомес замечает Варфоломея, который уже поджидает его у дома. Он паркует «пежо», не торопясь подходит к медбрату.

– Я приехал немного раньше, – извиняется Квентин, пожимая ему руку.

– Нет проблем.

Майор набирает код, проследив, чтобы спина загораживала клавиатуру, и толкает входную дверь.

– Я живу на третьем, – уточняет он, начиная подниматься по лестнице. – Значит, ты выяснил для меня кое-что интересное?

– Думаю, да.

Поднявшись на свой этаж, Гомес открывает дверь квартиры, заходит первым.

– Не обращай внимания на бардак.

– Не беспокойся… Ты живешь один?

– Нет, – заявляет Александр. – Но моя жена следит за порядком не больше моего!

– Порядок – это инстинкт самосохранения.

– Ты решил устроить мне сеанс психоанализа?

Квентин смеется, вешает свою куртку у входа.

– Я на такое не способен! Я простой медбрат, а не психиатр.

– Тем лучше. Выпьешь что-нибудь?

– Кофе, если у тебя есть. Спасибо.

– Садись, я сейчас вернусь, – предлагает Александр, направляясь в кухню.

Квентин пользуется отсутствием хозяина, чтобы рассмотреть окружающую обстановку. Гостиная, погруженная в полумрак, скудно обставлена. И унылая до смерти.

Такое впечатление, что здесь никто не живет. Или только призрак.

– А твоя жена работает? – спрашивает он, повысив голос.

Рука Александра сжимается на пакете с кофе, он сыплет мимо фильтра.

– Да. У нотариуса, – отвечает он.

– А… Неплохо!

– А твоя? – подхватывает тему коп, возвращаясь в гостиную.

– Должен открыть тебе один секрет, – улыбается Квентин, – я не женат.

Гомес изображает полнейшее удивление. Кстати, он и впрямь удивлен. Тем, с какой непринужденностью Варфоломей выложил ему правду. Он все больше сомневается в его виновности, но остается начеку. Между прочим, изменив привычке, он не избавился от оружия, войдя в квартиру.

– Хлоя сказала мне, что…

– Я знаю. На самом деле я так сказал Кароль, но это неправда. Ты же меня не выдашь, а?

– Меня это не касается, – бросает Александр, пожимая плечами.

– Я знаю, что не проведу всю жизнь рядом с Кароль, а маленькая ложь позволяет держать дистанцию и не дает ей строить планы нашего совместного будущего.

– Все равно как-то гадко! – замечает коп.

– Конечно. Но с девицами так сложно…

Квентин садится на диван, Александр идет за кофе в кухню, потом устраивается в кресле напротив.

– Ладно, расскажи мне о Хлое, – переходит к делу майор.

– Я поговорил с профессором, который руководит нашей лечебницей. Знаешь, он крупный специалист… Я описал ему симптомы, которыми страдает Хлоя, и он подтвердил то, что я думал. С его точки зрения, у нее приступ параноидального бреда.

Александр прикуривает сигарету, предлагает Варфоломею, тот отказывается.

– Он мне еще сказал, что слышал об очень схожем случае от коллеги, женщины, у которой кабинет где-то в городе.

– Правда? – удивляется Гомес.

– Речь шла о молодой женщине, которая считала, что ее преследует мужчина… Она была кассиршей в супермаркете, кажется.

Гомес едва не роняет сигарету, но старается сохранить невозмутимое лицо.

– И что?

– А то, что она в результате покончила с собой, – продолжает медбрат, поднося чашку к губам. – Выбросилась из окна.

Этот мерзавец ничего не боится. Даже идет на провокацию.

Или же он невинен, как новорожденный агнец.

– Не думаю, что у Хлои появится желание свести счеты с жизнью, – возражает Александр.

– Самоубийства случаются без предупреждения.

Александр смотрит медбрату в глаза, пытаясь понять, что за игру тот ведет.

– Я принес тебе кое-какие материалы по этой теме, – добавляет Квентин, вставая. – Читать немного долго, но зато, как мне кажется, ты узнаешь многое о паранойе.

– Гениально! – хмыкает Гомес. – Всегда мечтал порыться в книгах по психиатрии! Может, изложишь мне вкратце?

Квентин поворачивается к входной двери, где оставил свою сумку.

– Уверен, что для тебя это будет очень увлекательно! – говорит он, смеясь.

Гомес выдавливает улыбку и допивает кофе. Повернув голову к окну, он видит отражение мужчины, стоящего у него за спиной. У того что-то в руках, воздетых к потолку.

Он чувствует, как странный озноб пробегает по его позвоночнику. Длится нескончаемая секунда.

Во время которой Гомес ничего не делает.

Во время которой Квентин замахивается.

Потом Александр резко вскакивает, оборачивается и получает удар прямо в висок.

Даже не вскрикнув, он отлетает назад и падает перед диваном.

Удар страшный, у него ощущение, что череп раскололся пополам.

Он пытается достать оружие, но его руку придавливает чужая нога, приковывая ее к полу.

Он тихо хрипит, чувствуя, как сознание покидает его.

Глава 55

– Эй, есть кто дома?

Продираясь сквозь ровный гул, голос кажется идущим издалека, почти из другого мира.

– Майор?.. Вы меня слышите?

Гомес часто моргает. Из небытия выплывает лицо. С успокаивающей улыбкой.

Но ему бы хотелось снова закрыть веки. Еще немного… еще хоть чуточку этого успокоения, этого чудесного самоотречения.

Хотя ему самому казалось странным, что он это осознает, но ему почудилось, будто он умер.

Чья-то рука сильно трясет его, он получает пощечину.

– Ну же, старина, пора просыпаться! У меня еще и других дел полно!..

Квентин, сидящий верхом на стуле. Опершись подбородком о спинку, он продолжает улыбаться.

– Ну что, порядок, ты снова с нами, приятель?

Гомес пытается всплыть на поверхность. Через несколько секунд понимает, что он у себя дома.

– Голова не слишком болит, надеюсь?

– Что такое?..

Его рот иссушенная пустыня, поросшая кактусами. Голова – дирижабль в свободном падении, уходящий в штопор. Жесткая посадка не за горами.

И у него неприятное ощущение, что он залпом высосал бутылку виски.

– Ты что, ничего не помнишь?

Гомес тоже сидит на стуле, руки в наручниках скованы за спиной. Он вспоминает, что получил удар, но помнится главным образом боль, потом падение.

Напротив него Варфоломей крутит в руках его «зиг-зауэр».

Несмотря на сумятицу в голове, майор осознает, что попал в сложное положение.

– Ты в полном дерьме, Алекс! – подтверждает Квентин. – Вообще-то, такое случается со слишком любопытными людьми. И с недостаточно хитрыми… Или и то и другое, как в твоем случае. Некоторые совмещают все разом, верно?

Гомес предпочитает пока что хранить молчание. Главное, восстановить силы. Раз уж он не умер, ему вдруг захотелось жить. Больше всего на свете.

Но сначала нужно полностью прийти в себя. Разогнать туман, заволакивающий его мозг.

Он пытается пошевелить пальцами, удается едва-едва. Он словно под воздействием мощного наркотика. Ему даже трудно сосредоточить взгляд на противнике.

– Ладно, поболтаем немного. Если ты, конечно, не возражаешь…

Коп издает болезненный стон.

– Отлично! – смеется медбрат. – Я знал, что ты открыт для дискуссии.

Он делает несколько шагов, держа полуавтоматический пистолет в руке.

– Если ты соберешься орать, я тебя заткну! – добавляет он, помахивая рулоном скотча. – Но я бы удивился, учитывая дозу, которую я тебе вкатил!

Так вот в чем дело. Этот ублюдок действительно накачал его наркотиком.

Квентин сует ему под нос шприц.

– Очень эффективное средство, чтобы превратить в послушного ягненка даже самого буйного. И знаешь что? Его молекула не оставляет в организме ни малейшего следа. А значит, если в ближайшие дни тебя нашинкуют, то ничего не найдут!

Варфоломей ликует, Гомес чувствует, как внутри шевелится страх. Конечно, из-за того, что он представил себя на нержавейке прозекторского стола. Его мозги с одной стороны, печень с другой.

Смерть вдруг предстала не такой уж романтической и привлекательной. Всего лишь отвратительной и грязной.

Кусок холодного мяса на лотке мясника.

– А поскольку медэксперты вечно завалены работой, думаю, вскроют тебя не раньше чем через пару суток. А как по-твоему, Алекс?

– По-моему, ты… ты…

Гомесу не удается связать и двух слов.

– Я кто? – веселится Квентин. – Гений? Я тебя за язык не тянул, приятель!

Коп изо всех сил старается сосредоточиться. Он должен вернуть себе ясность сознания и власть над телом. Он не желает, чтобы его прикончили без сопротивления. Не желает подыхать таким образом.

Таким жалким образом.

– Ублюдок, – удается ему выговорить.

– Давай повежливее, ладно?

– Это… убьет меня?

– Наркотик? Нет, не беспокойся! Укол только для того, чтобы ты вел себя смирно. Убью тебя я.

Александр закрывает глаза. Но все продолжает ходить ходуном. Только внутри его черепа, конечно. Потому что ему все труднее двигаться. Словно этот подонок закатал его в цемент, и тот твердеет на коже.

Ужас.

Надо держаться. Если этот наркотик не оставляет следов в организме, то и действует он очень ограниченное время.

Держаться как можно дольше.

– Видишь ли, Алекс, ты мне и вправду нравишься. Ты мне кажешься… Как бы сказать?.. Симпатичным. И трогательным. Да, именно, я нахожу тебя трогательным.

– Тем лучше, – раздается замогильный голос.

– Ага, к тебе возвращается дар речи, это хорошо. Но я обожаю солировать! Так что, главное, не старайся мне отвечать.

Квентин кладет затянутые в перчатки руки на плечи Гомеса и наклоняется. Их лбы почти соприкасаются.

– Я бы даже сказал: заткни свою пасть! – мурлычет он. – Понятно?

Он выпрямляется, Гомес снова начинает дышать. Так медленно, что у него ощущение, будто он засыпает. Тогда он до крови прикусывает себе язык.

– Так о чем я говорил? – продолжает его мучитель. – А, да, я нахожу тебя трогательным. Но слишком любопытным… Заметь, я тебя понимаю, старина. Понимаю, почему ты запал на эту девицу. И любой мужик на твоем месте ринулся бы очертя голову… Но проблема в том, что нехорошо красть чужую женщину. Это очень нехорошо. Тебе никогда не говорили? Так даже в Библии написано!

– Чужую… женщину?

– Ну да, Алекс, – вздыхает медбрат. – Хлоя моя. А не твоя.

– Я не мог… знать, что она твоя.

– Конечно мог, и прекрасно знал! С самого начала. Но ты решил, что сильнее меня. Ты взял на себя миссию по ее спасению. Ты захотел поиграть в героя!

Квентин снова приближает лицо к Гомесу.

– Герой паршиво выглядит!

– Ему на тебя насрать… герою.

Медбрат подмигивает ему и дружески треплет по щеке.

– Сдается мне, ты не в том положении, чтобы грубить.

Гомес собирает все свои силы и дергает наручники. Безнадежно. Но его ноги не привязаны, а этот дает ему шанс. При условии, что он сумеет им воспользоваться. Пока что он не шевелится. Выжидает удобного момента.

Квентин останавливается перед портретом Софи, стоящим на старом буфете тридцатых годов.

– А она была красивой, твоя жена. И верно, Хлоя на нее похожа. Просто удивительно. Для тебя это стало настоящим шоком, да?

– Чего ты… хочешь, кроме как уболтать меня до смерти?

– Я? Я хотел только Хлою. Но ты встал мне поперек дороги. Ты встал между ею и мной.

– Я делал свою работу.

Говорить с ним. Пусть даже это пытка. У безумца потребность излить душу. Выложить все, что накопилось.

Отвечать, чтобы заставить его продолжать. Признаваться в своих преступлениях и планах.

Выиграть время, еще и еще.

– Резонно. Но должен напомнить, что ты уже даже не коп.

– Неверно, – возражает Гомес. – Я все еще… коп. А убить офицера полиции – это… безумие.

Квентин хохочет, у Гомеса от этого смеха сводит внутренности. Медбрат снова устраивается на стуле. Начинает раскачиваться взад-вперед, то приближаясь, то отдаляясь от своей добычи. К мигрени добавляется дурнота.

– Спасибо, что предупредил, герой. Когда я убью тебя, то поразмыслю над этим, обещаю.

Долгая пауза, во время которой мужчины сверлят друг друга глазами. Хотя Гомесу трудно сосредоточить взгляд в одном направлении.

– Так или иначе, ты же хочешь умереть, – неожиданно утверждает Квентин.

– Откуда… тебе знать?

– Я знаю все. Тебе не хватает жены, ты хочешь соединиться с ней. Хочешь покончить со всем. Иначе ты бы не позволил свалить себя одним ударом, ты бы попытался защититься. Ты же увидел меня в стекло, верно? Ровно в тот момент ты и прекратил борьбу.

Гомес стискивает зубы; мерзавец прав.

– Умереть, – тихонько нашептывает Квентин. – Забыть про страдания, горе, боль… Это, наверное, чудесно, а?

– Хочешь попробовать? – предлагает коп в неожиданном приливе энергии.

Даже странно, сколько сил придает гнев.

Квентин снова улыбается. Улыбка немного сокрушенная.

– Очень боюсь, что очередь твоя, ищейка. А не моя. Ты сдохнешь, а я смогу спокойно заняться милой крошкой Хлоей… Тебя рядом не будет, чтобы охранять ее, как положено верному песику.

Горло Александра судорожно сжимается, он удерживает поток слез, готовых брызнуть из глаз. Которые сейчас ничем не напоминают глаза сумасшедшего. Скорее испуганного ребенка.

Глаза человека, который знает, что умрет. Не выполнив свою миссию.

– Я утешу ее в горе от твоего ухода, – обещает Варфоломей. – Я о ней позабочусь, можешь мне поверить.

– Ты просто больной, ты псих! Ты убил медбрата из лечебницы и занял его место, да?

Квентин усмехается, встает со стула. Ему явно не сидится на месте.

Александр удивлен тем, что ему удалось выговорить целую фразу, не запнувшись. Ему кажется, что силы возвращаются.

– А ты забавный… Думаю, ты заслужил объяснения. Чтобы я рассказал тебе, кто я на самом деле и что с ней сделаю.

Нет, этого я не заслужил. Выслушивать, как психопат рассказывает во всех деталях о своих планах, извращениях и мотивах.

Однако Александру придется вытерпеть и эту пытку.

– Хлою я встретил на вечеринке, куда меня пригласила Кароль. Мы обменялись парой слов, но она меня даже не видела, слишком поглощенная собственной ослепительностью. Слишком занятая тем, чтобы блистать! Сиять, как солнце… Я сразу понял, что это она. В тот момент я ее выбрал.

Майор не прерывает его, позволяя расписывать историю патологической любви. Квентин кладет пистолет на журнальный столик, Гомес испытывает легкое облегчение.

– Я начал тайком следить за ней. Отмечал каждую ее привычку, каждую причуду. Короче, я научился понимать ее. Потом я подобрался к ее лучшей подруге. Ее-то покорить ничего не стоило! Она упала к моим ногам с ошеломляющей легкостью… Заметь, я, кажется, наделен недюжинным обаянием. Ты как думаешь?.. Благодаря Каро я узнал массу всего о моей нареченной. В обмен я должен был делать вид, что люблю ее, а это было непросто. Девица скучнее осеннего дождика! Стоит на нее, как на тарелку с макаронами.

Гомес незаметно перенес вес тела вперед. Он пытается сделать несколько движений, чтобы размять мускулы. Чтобы слой цемента растрескался.

– А затем я пошел в атаку. Мой метод не знает осечек: я превращаю их в законченных психопаток.

Квентин снова приближается, Гомес откидывается назад.

– Ты чего так дергаешься?

– Писать хочу, – находится коп.

– Извини, но отложим на следующий раз. Итак, я говорил, что свожу их с ума. Это такой кайф, ты бы знал! Они повсюду рассказывают свою историю, и никто им не верит.

– Никто, кроме меня.

– Ну конечно, совсем без накладок не бывает, – уступает Варфоломей. – Но в сущности, это не так уж важно. Понимаешь, я больше всего люблю их ломать. Разбирать на кусочки! Смотреть, как они дергаются, сражаясь с невидимым врагом. Как теряют все ориентиры, все, что построили в жизни. Раздевать их донага, докапываться до самого болезненного… Это так возбуждает, представить себе не можешь.

– Да, не могу, – соглашается Гомес. – Я для этого недостаточно безумен.

– Вот и я тоже недостаточно безумен, – сокрушается Варфоломей. – Я люблю безумие. Оно меня привлекает, почти непреодолимо. Нормальность так уныла, так предсказуема. Так банальна! А безумие – дверь, открытая в новые миры, во вселенные столь изобильные, что наше воображение недостаточно богато, чтобы их постичь. Только если ты безумен!

Квентин делает короткую паузу, словно обдумывая собственные слова.

– Да, я безумен. Но лишь немного. И лишь иногда. К несчастью…

– У меня для тебя сногсшибательная новость, – возражает майор. – Ты совершенно ненормальный. Ты чокнутый, двинутый, свихнувшийся, трахнутый, буйнопомешанный! Полностью и на все времена.

Квентин его, кажется, не слышит и продолжает свой монолог:

– Благодаря мне эти девицы исследуют новые миры, набираются нового опыта. Благодаря мне они наконец узнают нечто иное, кроме безнадежности жизни незначительной, иногда убогой, а часто мрачной. Я их спаситель…

Медбрат снова отошел и принялся расхаживать по гостиной, засунув руки в карманы.

– Хлоя лакомая мишень. Она крепкий орешек! Но в ней гигантский потенциал… Благодаря тому, что рассказала мне Кароль, я быстро понял, что у Хлои всегда были параноидальные наклонности, и это намного облегчило мне задачу.

Хлоя… что она сейчас делает? – вдруг спрашивает себя Александр. Он представляет ее, в черном строгом костюме. Красивую до чертиков. До смерти.

Он думал, что готов умереть за нее. Но в конечном счете предпочел бы жить. С нею.

В это мгновение он ощущает желание. И даже бешеное желание. В этот момент Александр готов на любые клятвы и обещания. Безусловно, потому, что ему не останется времени, чтобы их сдержать.

Квентин снова уселся и продолжает свои откровения:

– Ты, конечно же, задавался вопросом, как мне удалось все это провернуть, ищейка… Очень просто, сам увидишь. Сначала я сделал дубликаты ключей от ее дома. У Хлои очень организованная домработница: она пишет имена всех своих клиентов на каждой связке и вешает их в шкафчик при входе. Видишь, Алекс, вот тут ты и совершил ошибку, тут ты не был на высоте… Если бы ты начал копать вокруг Фабьены, ты бы вышел на меня куда раньше. Ты бы заметил, что я трахаю и ее тоже! И должен признать, мне повезло: она миленькая и куда забавнее Кароль. И она до смерти скучает с мужем. Короче, я стянул связку, сделал дубликат и повесил ключи на место. И всякий раз, когда Хлоя меняла замки, я прокручивал тот же фокус. Детская игра!

Александр осознает, до какой степени Хлоя была неосторожна, ослушавшись его. И до какой степени он сам был небрежен. В его планах стояло порыться в жизни Фабьены. Но это следовало сделать в первую очередь. Если бы только у него были время и средства… Если бы только Маяр соизволил прислушаться к нему.

Если бы только я сам был более убедителен.

– Потом я проник к Хлое и установил несколько маленьких жучков. Микрофончики то тут, то там. Имей в виду, это хорошее оборудование, не какое-нибудь дерьмо… Когда хочешь преуспеть, следует вложиться. Жаль, что ты их не нашел, да, Алекс? Должен сказать, что я не пожалел времени, чтобы их замаскировать, и простого обыска было недостаточно, чтобы до них добраться… А еще я поставил маячок на машину Хлои. Поразительно, чего только сегодня не раздобудешь через Интернет!

Коп закрывает глаза. Ему хочется заснуть, но он сопротивляется, как может. Квентин решает помочь ему, отвесив новую оплеуху.

– Эй! Оставайся со мной, герой! Не хочешь узнать продолжение?

Гомес поднимает голову.

– Хорошо… Итак, я рассовал повсюду микрофоны. Знал бы ты, чего я наслушался! Могу тебе кое-что открыть: она кричала куда сильнее с Бертраном, чем с тобой.

Лицо Александра чуть заметно напрягается. Он дорого бы дал за возможность стереть того в порошок. Раздавить его в своих руках, как спелый фрукт.

– Ну, я не хотел тебя огорчать, старина.

– По крайней мере, мне не пришлось нападать на нее, чтобы она заметила, что я существую, – наносит ответный удар майор. – Мне даже никаких усилий не пришлось прикладывать.

– Да ладно тебе, – улыбается Квентин, – не передергивай. Она тебя заметила только потому, что ты ей нужен. Потому что ее бил мандраж. Только потому, что я пугал ее. Проснись: эта шлюха воспользовалась тобой, ты вовсе не в ее вкусе! Не вмешайся я, она бы на тебя и не глянула.

Гомес собирается ответить, но чувствует, что ответ пришелся бы в пустоту.

– Но поскольку микрофонов было недостаточно, – продолжает медбрат, – я установил миниатюрные камеры в стратегических точках. И таким образом получил возможность заходить в полной уверенности, что она спит. Хитро, а? И тогда я мог любоваться ею в свое удовольствие. Она и впрямь красива. Чистое наслаждение для глаз…

Александр ошеломлен. Как он умудрился просмотреть такое?

– А потом я принялся за свою любимую игру… Создать у нее впечатление, что она сходит с ума.

Квентин прикуривает сигарету, насмехаясь над майором. Пуская ему струю дыма прямо в глаза.

Глаза, которые ничего не видели. Глаза, которые раскрылись слишком поздно.

– Винт, слышал о таком?

– Метамфетамин, – машинально отвечает Гомес.

– Браво, хорошо учил уроки! Вот его я и добавил в ее таблетки от сердца. Заменил ее пилюли на это дерьмо. Ты представить не можешь, как в малой дозе эти кристаллики обостряют паранойю! А наша малышка-принцесса здорово на них подсела. К тому же она принимала и другую наркоту, думая, что глотает снотворное или успокоительное. Я опробовал разные штуки, чтобы посмотреть, какой получится эффект. Чтобы еще больше выбить ее из колеи. Up and down…[967] И она продолжает каждый день накачиваться дурью, сама того не ведая.

– Сволочь! – рычит коп.

– А тебе бы следовало восхититься моим умом, – возмущается Варфоломей.

– Ты не умен, ты только тяжело болен!

Квентин довольствуется улыбкой и тушит сигарету в уже полной пепельнице. Потом достает погасший окурок и прячет к себе в карман брюк.

– А хочешь, расскажу, что будет дальше?

– Единственное, чего я хочу, это превратить твою морду в кашу!

– Мозг, – поправляет Квентин. – Это я превращу твой мозг в кашу.

Александр громко сглатывает.

– Что, страшно, герой? – шепчет медбрат.

– Не без этого, – признается Гомес.

– Понимаю. И можешь поверить, мне жаль, что придется с тобой это сделать.

– Так не делай! В любом случае у меня на тебя ничего нет… Ты мало чем рискуешь!

Еще одна сокрушенная улыбка.

– У меня нет выбора. Еще до твоего вчерашнего визита я знал, что ты нашел связь между Хлоей и Лорой. Эти микрофончики такая практичная штука! Но реальной опасности я не чувствовал… Ладно, признаюсь, мне хотелось с тобой разделаться просто потому, что ты спал с Хлоей, но нужно уметь сдерживать желания, если хочешь добиться цели. А вчера, увидев тебя у лечебницы, я понял, что ты догадался. Тебе не следовало там показываться, приятель. Фатальная ошибка…

Гомес продолжал молча проклинать себя. Он умудрился совершить все непростительные ошибки. Как зеленый новичок. Его взгляд обращается на большой портрет Софи, висящий на стене.

Я должен напомнить о смягчающих обстоятельствах. Я был не в форме. Без нее я потерялся. Можете вы это понять, господин прокурор?..

– Думаешь, я позволю тебе разрушить дело моих рук? Пока ты там, я лишен свободы действий. Значит, тебя нужно убрать. Потому что сейчас Хлоя почти готова, и я твердо намерен этим воспользоваться.

– Как? – спрашивает Александр, стараясь не показать, до какой степени ему плохо.

На этот раз в улыбке Квентина нет никакой напускной печали. Она просто ужасает.

– Она готова сорваться по-настоящему, я чувствую. А твоя смерть, хоть и непредвиденная, только ускорит дело. Она создала вокруг себя пустоту, спалилась в глазах копов. Совсем скоро она потеряет последние ориентиры. И тогда она будет моей. Я попользуюсь ею вволю, пока не надоест, можешь мне поверить. Я смогу делать с ней все, что захочу, никто ей не поверит. Пока ей самой не станет невыносимо видеть, во что она превратилась. Пока страх и одиночество не толкнут ее положить конец столь жалкому существованию…

Александру вдруг становится холодно. Он начинает дрожать. Взгляд синих глаз леденит его ужасом.

Он представляет, как этот взгляд погружается в запуганные глаза Хлои. Он представляет молодую женщину в его лапах. Одну, в его власти.

Медбрат снова отодвигается, обойдя вокруг дивана. Потом неожиданно отправляется в кухню, и Гомес слышит, как открывается холодильник.

Сейчас или никогда.

Он собирает все малые силы, которые в нем еще есть, и пытается подняться.

Мускулы ног отказываются подчиниться, челюсти сводит, дыхания не хватает. Руки остаются скованными за спинкой стула, от которой ему не удается отцепиться.

Он падает обратно. Возвращение на исходную позицию.

Новая попытка, пока за стеной слышно, как медбрат открывает банку кока-колы, продолжая свое описание идеального преступления.

– Мне интересно, как она закончит… Думаешь, она проглотит снотворное или предпочтет броситься под поезд? Если только не пустит себе пулю… Тебе следовало забрать у нее пистолет, Алекс. Очередной твой прокол.

Гомес снова пытается вытянуть ноги, боль чудовищная.

– Хотя девицы редко кончают с собой, используя огнестрельное оружие. Хотят сохранить в целости лицо, остаться красивыми и после смерти. Помню, я смотрел, как Лора выбрасывается из окна своей квартиры… Это было так прекрасно, ты представить себе не можешь!

Колени Александра подгибаются, он падает вперед, обрушиваясь на стеклянный журнальный столик, который разлетается под его весом с ужасным грохотом. «Зиг-зауэр» падает на ковер.

Слегка оглушенному Гомесу удается избавиться от стула в тот момент, когда вбегает Квентин. Медбрат застывает с открытым ртом.

– Вот дерьмо…

Гомес наклоняется, сжимает по-прежнему скованные кулаки. Он разгоняется, как настоящий бык на арене. Головой вперед он устремляется на цель и бьет прямо в грудину. У Квентина перехватывает дыхание, он впечатывается в стену и сползает на пол.

Но у быка шансов нет, это общеизвестно.

Александр хотел бы воспользоваться положением. Его противник на полу, лучший момент, чтобы покончить с ним. Ударом ноги, ударом каблука. Ударом чего угодно.

Вот только Александр больше ничего не может. Атака лишила его последних сил.

Он тоже валится, пока Квентин с трудом поднимается.

– Вот дерьмо, – повторяет тот, прикладывая руку к груди. – Черт, ну и силища у тебя…

Варфоломей постепенно восстанавливает дыхание, продолжая разглядывать стоящего на коленях в полуметре от него копа, который цепляется за остатки сознания.

– Ты что вытворяешь, Алекс? Посмотри на это бардак! И что я теперь должен делать?.. Хорошая попытка, но с тем, что сейчас в твоих венах, у тебя не было шансов. За остальное не беспокойся, я разберусь. Они ни хрена не заметят.

Гомес не шевелится, снова пытаясь собрать силы.

Почему мускулы его не слушаются?

Он видит, как медбрат берется за шприц, наполняет его оставшейся во флаконе жидкостью.

Видит, как приближается смерть без малейшей возможности ускользнуть от нее.

Он старается встать, но мертвая хватка давит на его плечи, прижимая к полу в позе молящегося. Игла мягко входит в яремную вену.

Эффект мгновенный. Гомес складывает оружие.

Квентин хватает его под мышки и титаническим усилием тащит по ковру, чтобы прислонить к дивану. Потом берет «зиг-зауэр», ставит на боевой взвод.

– Пора заканчивать, приятель. Ты такой шум устроил, что придется ускорить темп. Жаль, я еще столько хотел тебе рассказать…

Он достает из сумки глушитель, навинчивает его на ствол.

Неподвижно сидя на полу, Александр плачет.

В жуткой тишине слезы бегут по его парализованному лицу.

Гомес плачет, думая о Хлое, которую его неминуемая смерть оставит без защиты.

Он плачет, думая о Софи, которую его неминуемая смерть отправит в забвение.

Он плачет, потому что так и не узнает, выйдет ли Пацан из комы.

Господи, сделай так, чтобы он очнулся…

В жуткой тишине Гомес плачет. Просто потому, что боится умирать.

Один, как собака.

Невозможно уговорить палача, потому что он даже не может говорить.

Квентин разглядывает его несколько мгновений. Без ненависти и без сочувствия. Пустым взглядом.

Потом расстегивает наручники, берет правую руку копа и вкладывает в нее оружие.

– Ты должен помочь мне. Сожалею, но это для твоих дружков из научного отдела. Если у тебя не будет следов пороха на руке, они что-то заподозрят.

Он заставляет Гомеса согнуть палец на спусковом крючке, подносит его руку к виску, туда, где уже налился синяк.

Майор похож на марионетку, Варфоломей дергает за ниточки.

Спектакль подходит к концу.

– А я вот готов поспорить, что она бросится под поезд, – шепчет с улыбкой медбрат.

Последним усилием Гомес пытается отвести голову от дула. Но Квентин крепко держит его за волосы.

– Счастливого пути, герой…

Глаза Александра отчаянно ищут портрет на стене.

Увидеть ее в последний раз. Уйти с ней.

Наконец Софи улыбается ему. В тот момент, когда его палец вопреки воле жмет на гашетку.

Глава 56

У нее впечатление, что этот день никогда не кончится.

Хлоя тайком в энный раз поглядывает на часы. Но стрелки с коварным удовольствием застыли на месте.

Сидя напротив нее, клиенты не выказывают ни малейшего желания ускорить ход дела. Может, им нравится у нее в кабинете? Правда, она распахнула шторы, и приятный свет заливает комнату.

Пока оба мужчины, владелец сети ресторанов быстрого питания и его советник по связям, рассматривают проект предложения во всех подробностях, Хлоя думает об Александре.

По телу пробегает приятная дрожь, в улыбке проскальзывает желание.

Оно здесь, прямо под кожей.

Она с удовольствием бы послушала еще раз сообщение, которое он оставил ей ближе к полудню. То, как он сказал Целую тебя крепко… Как если бы он хотел сказать Люблю тебя, но не напрямую.

Она тоже хотела признаться ему в любви сегодня утром. Но сначала надо признаться самой себе.

Однажды, возможно. Очень скоро, возможно.

Наконец-то сложить оружие. Наконец-то сбросить доспехи.

Желание нарастает с каждой секундой. Теперь ее кожа пылает.

Желание прикоснуться к нему, раствориться в его объятиях. Она хочет его.

В последнее время ей хорошо только в его присутствии. И даже мысль о нем, уверенность, что она увидит его через несколько часов, немного успокаивает ее.

Потому что у нее во внутренностях будто скороварка на огне, каждое утро начинается с порции тротила, а вместо сердца бешеный зверек.

И с каждым днем все хуже. Особенно ближе к полудню.

Желание орать, разнести все вдребезги.

Перегретые нервы готовы лопнуть. Мускулы сводит каждые несколько секунд, словно она вставила пальцы в розетку. Страшная мигрень превращает ее череп в кастрюлю, где булькает дьявольское зелье.

Она подносит шариковую ручку к губам и методично грызет ее, даже не отдавая себе отчета. Советник по связям поднимает блеклые глаза над полукруглыми очочками, Хлоя поспешно отводит ручку от губ.

Это пятая встреча за день. С тех пор как Мартен был возведен в сан будущего президента, Хлоя тянет на себе всю работу. Как если бы была его шестеркой.

Кстати, именно ею она и стала.

Эти клиенты уже трижды просили переделать проект. Рутина.

Однако, когда они заводят старую песню, Хлое безумно хочется всадить остатки шариковой ручки одному из них в горло. Она изо всех сил сдерживается и даже пытается улыбаться.

Только ее улыбка больше похожа на смертельную угрозу.

Очередное Мы полагаемся на вас в надежде на скорейшее получение нового проекта действует на нее, как укус шершня.

Ей бы следовало ответить, что, конечно же, они могут на нее положиться, но она хранит молчание.

Рука у советника по связям влажная, Хлоя еле скрывает гримасу отвращения. Он наконец выходит из кабинета, но его патрон задерживается.

Что ему еще нужно?

Пригласить меня на ужин. Только этого не хватало!

И почему бы не в один из его вонючих ресторанов, раз уж на то пошло!

Хлоя отказывается, пренебрегая вежливостью; мужчина удивлен, но не желает признавать поражение. Он наверняка любит легкое сопротивление. В конце концов, он же собирается выложить агентству десятки тысяч евро, а потому уверен, что имеет право на бонус. На сладкий десерт к кофе.

На подарок от фирмы.

Вот у него руки не влажные. Но шаловливые.

Может, он вообразил, что разжег чувства очаровательной молодой женщины. Но на самом деле он разжег фитиль динамитной шашки. Которая сейчас взорвется прямо ему в морду.

Эхо от полученной им пощечины разносится по всему этажу. Разве что стены не задрожали.

Он впивается в Хлою глазами, та выдерживает взгляд. И, как если бы пощечины было недостаточно, добавляет последний удар:

– Решил, что кушать подано, недоумок? Ты хоть в зеркало утром посмотрел, когда брился? От тебя блевать тянет…

Лучше бы она дала вторую пощечину, было бы не так больно.

Король сэндвичей теряет дар речи на какие-то три секунды. Потом переходит в контратаку.

– Ты еще пожалеешь об этом, стерва, – предсказывает он, разворачиваясь к выходу.

Хлоя, стоя у двери, чувствует странное облегчение. Нельзя сказать, что нечто подобное случилось впервые. Клиент иногда ведет себя навязчиво, а то и грубо. Но впервые Хлоя отвечает пощечиной и оскорблениями. В обычном состоянии она проводила бы мужчину до лифта и избавилась от него с заговорщицкой улыбкой и – почему бы и нет? – легким подмигиванием.

А тут она подвергла его унижению, которое останется в анналах.

Порке, которая войдет в историю.

Наконец она приходит в себя, бросает взгляд в коридор. И когда видит, как осмеянный мужчина выходит из кабинета Пардье, понимает, что совершила сейчас промах, который может оказаться последней каплей.

Старик пытается удержать клиента, бежит за ним. Разве что на колени не падает. Только артроз и мешает, иначе он бы пополз перед ним или вцепился в подметки.

– Можешь ему отсосать, – бормочет Хлоя. – Он только того и ждет; готов принести себя в жертву, старый козел?

Но клиент остается непоколебим и громогласно заявляет: Уж я сделаю вам рекламу, можете на меня положиться! Имея в виду, что он обращается к главе рекламного агентства, его заявление не лишено юмора. Однако ни в коридорах, ни в кабинетах никто и не думает смеяться. Гробовая тишина.

Проходя мимо Хлои, мужчина на нее даже не глядит. Безусловно, боится получить новую пару пощечин. Если только ему не стало стыдно.

Пардье делает ей знак подойти, Хлоя вздыхает. Она медленно направляется к логову Старика, который захлопывает за ней дверь.

– Может, объяснитесь?

– Он положил мне руку на задницу, я дала ему пощечину, – вкратце излагает Хлоя. – Это же нормально, верно?

– Мы только что потеряли крупного клиента! – орет Дедуля. – Вы ударили его и оскорбили, хотя он просто предложил вам поужинать!

Хлоя не может удержаться от улыбки.

– Поужинать? Да ладно вам! Напоминаю, господин президент, что мой контракт не предполагает обязанности ложиться под клиента, чтобы получить заказ.

– Замолчите! – надрывается Пардье. – Я больше слышать не могу ваше вранье!

Он разошелся, как никогда. Хлое хочется посоветовать ему успокоиться, а то и до инсульта или инфаркта недалеко. Но если он испустит дух у нее на глазах, плакать она не станет. Возможно даже, в приступе паники она на какое-то время забудет телефон «скорой».

– Вы стали совершенно невменяемой, клянусь! Вы хотите разорить агентство?

Он падает в кресло, явно на грани изнеможения. Потом поднимает свои маленькие глазки на Хлою.

– Убирайтесь отсюда. Я вас увольняю за грубую профессиональную ошибку. И чтобы духу вашего здесь больше не было, ясно?

Сидя в полной прострации в своем кабинете, Хлоя еще не осознает случившегося.

Она пытается дозвониться до Алекса, который, конечно же, посоветовал бы ей, как реагировать. Но попадает на автоответчик, изо всех сил пинает мусорную корзину для бумаг.

– Алекс, это я. Я в полном дерьме! Позвони мне, пожалуйста. Позвони поскорее!

Едва она кладет трубку, возникает Пардье.

– Вы еще здесь?

– Послушайте, я…

– Я ничего не хочу слышать! – рявкает Старик. – Забирайте свои вещи и проваливайте!

Хлоя подходит к нему, он стоически не отступает. Хотя вид у нее впечатляющий.

– Этот тип положил мне руку на задницу, – напоминает она, сдерживая собственный гнев.

– Ну и что!

– Мне за это не платят!

– Я вообще спрашиваю себя, зачем я тогда вам плачу!..

Как он смеет?

– Я принесла этой лавочке больше денег, чем кто-либо другой, – взрывается молодая женщина. – Как верно и то, что я была щедро вознаграждена за свою работу!

– Вы действительно думали, что я оставлю свое агентство в руках истерички? – усмехается Пардье.

– Мерзавец, – шипит Хлоя.

– Убирайтесь.

Пардье держит дверь, словно боится, как бы она не упала. Хлоя берет две или три вещицы, запихивает их в сумку, потом надевает пиджак.

Проходя мимо президента, она замедляет шаг.

– Вы не заберете его с собой в рай, это ваше агентство.

– Попутного ветра, мадемуазель Бошан. Биржа труда безусловно подыщет вам место в спарринге, женская борьба сейчас в моде, так что я за вас совершенно спокоен. Или же место в психушке.

– А тебя ждет место на кладбище!

Хлоя поворачивается к нему спиной и удаляется по коридору. Все покинули рабочие места, чтобы поприсутствовать на спектакле. Надо признать, что такого рода финалы случаются нечасто.

Молчаливые зрители смотрят, как Хлоя идет с высоко поднятой головой и застывшим взглядом. Может, они слышат, как бешено колотится ее сердце. В конце этой дороги бесчестья путь ей преграждает Мартен. Как последнее препятствие, конечное испытание.

– Мне очень жаль, – просто говорит он. – Но так и должно было случиться.

Он кажется искренним. Однако Хлоя видит только человека, который украл у нее пост, по праву принадлежавший ей. Человека, который пустился на самые грязные интриги, чтобы добиться своих целей.

Она пристально на него смотрит:

– И ты тоже мне за это заплатишь.

* * *

Почему ты мне не звонишь? Почему тебя здесь нет?

Хлоя плачет. Вот уже несколько часов. С момента, когда покинула подземный паркинг агентства.

Уволена за грубую ошибку. Ни выходного пособия, ни выплат по безработице.

Ничего.

Только глаза, чтобы плакать. Снова и снова.

Этот клиент точно был частью махинаций, подстроенных Мартеном. Чтобы довести ее до крайности, до ошибки.

Говнюк победил. Поле боя осталось за ним. Но возможно, он на этом не остановится. Возможно, он добивается ее смерти. И пошлет своего наемника из мрака нанести ей последний удар.

Хлоя уже проглотила три порции бурбона и две таблетки от сердца. Она ждет прихода ночи, как подстерегают грозного врага. Одного из тех, кого невозможно ни остановить, ни замедлить.

Только Алекс мог бы. Но его здесь нет. Он бросил ее, снова.

Ночь, которой она так боится, в конце концов стучится в окна.

Хлоя приканчивает четвертый бурбон и третью пачку бумажных платков.

Где ты? Что я сделала, чтобы заслужить твое отсутствие?

Она поехала к Александру, конечно же. Уперлась в запертую дверь, хотя его «пежо» был припаркован недалеко от дома.

В порыве надежды она пытается себя успокоить. Он наверняка напал на след. Может, этот след увел его далеко от Парижа. Может, он поехал на поезде, как в последний раз? А мобильник у него разрядился, и он сейчас в дороге, торопится вернуться ко мне.

Легко себе врать, когда страшно. Когда плохо.

Столько лет, проведенных в агентстве. Она не считала ни сверхурочных часов, ни своих усилий. И вот ее выбросили вон, как грязную тряпку.

Звонок телефона действует словно электрошок, она кидается к аппарату, висящему на стене.

– Алекс?

На том конце провода рыдания. И голос знакомый.

– Это я, Каро…

Разочарование так сильно, что Хлое хочется бросить трубку, не сказав ни слова.

Опять рыдания, лицо Хлои застывает.

– Чего ты хочешь?

– Квентин меня бросил! – канючит Кароль.

Сердце Хлои остается холодным.

– Ну и при чем здесь я?

Плач Кароль становится еще горше.

– У меня свои проблемы. И куда более серьезные, чем отставка, полученная от женатого мужика.

– Я думала, ты меня выслушаешь! – стонет Кароль.

– Что ж, ты ошиблась, – отрубает Хлоя. – Скорее всего, он вернулся к жене. И наверняка потому, что по-прежнему ее любит. Так что забудь его. А заодно и меня. Потому что мне есть чем заняться, кроме как выслушивать твои стенания. К твоему сведению, за мной охотится психопат, и я только что потеряла работу.

Кароль шумно всхлипывает, сморкается.

– Я не знала, – лепечет она. – Хочешь, я приеду?

Хлоя улыбается. Жуткой улыбкой.

– Ты всерьез думаешь, что можешь быть мне хоть чем-то полезна?..

Она швыряет трубку, наливает еще стакан бурбона.

Потом раздевается, оставляя одежду на полу в гостиной, и, слегка пошатываясь, идет в ванную.

Зеркало решило с ней поиграть.

Это не могу быть я. Женщина с красными, опухшими, запавшими глазами. Глядящими в пустоту.

Женщина с потрескавшимися губами и желтым цветом лица. С тусклыми волосами и лоснящейся кожей.

Уродливая до слез. И которая плачет сама.

Хлоя залезает в ванну, открывает кран и задергивает занавеску. Упершись двумя ладонями в синий кафель, по всегдашней привычке, она позволяет горячей воде смыть унижение, боль, страх, одиночество.

Но это было бы слишком легко. Обычный душ ничему не поможет. Все впечаталось в тело.

Простояв долгое время под обжигающей струей, Хлоя решает наконец вылезти. Густой туман плавает в перегретом и насыщенном влагой небольшом помещении. Она заворачивается в полотенце, становится перед зеркалом. Этим предателем.

И тогда она это видит. Наконец видит.

Послание, написанное пальцем на запотевшем стекле.

Игры кончились, мой ангел.

* * *

– Здесь никого нет, мадам. Мы все проверили.

– Но кто-то был! – стонет Хлоя.

Сержант чуть устало на нее смотрит.

– Мы обошли все комнаты. Посмотрели даже в шкафах и под кроватями. И могу вас заверить, что в доме, кроме вас и нас, никого нет.

У его коллеги довольно едкая улыбка. Он смотрит на часы.

– Он приходил сюда! – отчеканивает Хлоя. – Он даже заходил в ванную, пока я была под душем!

– Ну да, послание на зеркале, знаю. Однако дверь не была взломана…

– А алкоголь вызывает галлюцинации, знаете ли, – добавляет его коллега, глядя на бутылку бурбона на журнальном столике. – Не стоит им злоупотреблять, мадам.

– Хотите, мы вызовем врача? – предлагает сержант.

Вне себя от стыда Хлоя опускает глаза. В любом случае они недостаточно хороши, чтобы противостоять Тени. Ей нужен Александр, и никто другой.

– Спасибо, что приехали, – бормочет она.

– Заприте за нами дверь и ступайте отдохнуть, – советует сержант. – Доброго вечера, мадам.

Дверь хлопает, Хлоя остается стоять, охваченная ужасом.

Игры кончились, мой ангел.

Когда на далекой церкви бьет полночь, Хлоя открывает новую бутылку виски и принимает успокоительное. Она подумывала уехать из дома, но это бесполезно. Он найдет ее, куда бы она ни отправилась.

Гомес так и не позвонил. И не пришел.

Он больше не придет.

Не увидит, как она ползет к кровати, кладет пистолет под подушку.

Не увидит, как она падает на колени, пытаясь придумать молитву.

Господи, сделай так, чтобы он не пришел… Сделай так, чтобы с Александром ничего не случилось.

* * *

Темно. И холодно.

Хлоя уже не знает, как она здесь очутилась. Помнит только, что бежала, пока хватало дыхания, а Тень неотступно следовала за ней по пятам.

Огромный ангар.

Подняв голову, она замечает Лизу, которая ступает на балку. Слышит, как ее хрустальный смех заполняет пространство.

А потом ее трагический крик, когда она срывается в пустоту.

Тело разбивается у ее ног. Чудовищный звук ломающихся костей, разрывающейся плоти.

Тогда Хлоя прячется в комнатке без окон в самой глубине завода. Скорчившись в углу на полу, она прислушивается. Но единственное, что слышит, это удары отбойного молотка в своей груди.

Я хотела бы прийти тебе на помощь, моя Лиза. Но я должна прятаться. Всегда прятаться… Иначе он меня найдет.

Она плачет, дрожит. Пока некий звук не заставляет кровь застыть в ее венах.

Дверь.

Кто-то пытается ее открыть.

Хлипкий замок поддается, жуткий скрип подтверждает худшее. Внезапно желтоватый свет освещает всю сцену. И тогда Хлоя обнаруживает надпись, сделанную на стене: Игры кончились, мой ангел.

Гигантский силуэт возникает в дверном проеме, и Хлоя снова может дышать.

– Алекс!

Он заходит, оставляя дверь открытой, но не приближается к ней. Сложив руки на груди, он прислоняется к стене. Словно чего-то ждет.

– Иди ко мне! – умоляет Хлоя.

Он не двигается, только пристально на нее смотрит. Его глаза блестят, можно подумать, он вот-вот заплачет.

И тогда появляется другой силуэт. Силуэт Чудовища.

Тень надвигается, не обращая внимания на Александра, который ничего не делает, чтобы его остановить. Чтобы помешать ему.

Теперь монстр рядом с ней. Лица у него нет, он в перчатках.

Хватает ее запястья, поднимает с пола.

Хлоя кричит, и так сильно, что наконец просыпается.

Она прерывисто дышит, лоб и спина в ледяном поту.

Она садится в кровати, старается выровнять дыхание.

Минуты через две приступ проходит. Красные цифры на будильнике сообщают, что сейчас четыре двадцать восемь утра. Она снова ложится, закрывает глаза.

Но что-то мешает ей вновь погрузиться в мир кошмаров. Смутное чувство, стеснение в груди.

Она не одна в комнате.

Он здесь.

Глава 57

Он здесь.

Руки Хлои вцепляются в простыни. В мозгу воцаряется полная пустота, и ее заполняет паника.

Она больше ни о чем не думает.

Только о нем.

И о смерти.

Совершенно неподвижная, с открытым ртом, закрыть который не в состоянии парализованные челюсти, она стремительно погружается в глубины изначального, животного страха. Нутряного ужаса.

Она его не видит, но чувствует. А теперь еще и слышит его размеренное дыхание.

Дыхание хищника.

Страх обострил все ее чувства.

Она догадывается, что он стоит напротив. У изножья кровати, рядом с окном.

Так проходят долгие минуты. Потом ее голова снова начинает функционировать. И на бешеной скорости.

Ее рука скользит под соседнюю подушку, торопясь схватить верный «вальтер».

Но пистолета там больше нет. Может, как раз в этот момент он направлен на нее?

Успокойся, Хлоя… Успокойся и думай!

Выскочить из кровати, кинуться в ванную и запереться на два оборота.

Но для этого сначала нужно шевельнуть хотя бы ресницей.

Знает ли он, что я проснулась? Может ли меня видеть? Собирается ли убить?

А может, просто подождать, пока он уйдет?

Она закрывает глаза, сосредоточивается.

Тихонько схватить мобильник, лежащий на тумбочке у изголовья, откинуть простыни и одеяло. Без малейшего шума и шороха. Выпрыгнуть из кровати, броситься в коридор. Только по прямой, до ванной. Запереть замок. И вызвать полицию, потому что он быстро выломает дверь.

Она пытается собрать воедино силы и мужество, чтобы перейти к действию. Ее сердце долго не выдержит, она больше не может оставаться вблизи от него.

А если он поймает меня до того, как я добегу до ванной?

Может, лучше не двигаться, может, он хочет только на меня посмотреть?

Алекс, почему тебя здесь нет? Господи, ну почему же тебя здесь нет!

Внезапно он делает движение. На Хлою легкое перемещение воздуха действует, как удар хлыста.

Вспышка в мозгу.

Она хватает мобильник, выпрыгивает из постели и бросается в коридор, едва освещенный фонарем с улицы.

Она в жизни так быстро не бегала.

Так быстро, что налетает на дверь ванной, выпустив из рук телефон.

Наконец она нащупывает фарфоровую ручку, но тут же резко отлетает назад. Он схватил ее за волосы, она орет. Отбрыкивается, бьет в пустоту.

Получив мощный толчок, оказывается на паркете, лицом к полу. У нее не остается времени встать, он хватает ее за запястья, переворачивает на спину и тащит по полу до спальни.

Ощущение, что ее втягивает адская бездна.

Ногами Хлоя пытается зацепиться за все, что попадается по дороге. Она тянет за собой маленькую скамейку, на которой стоит горшок с растением; но та слишком легкая, чтобы ее удержать. Глиняный горшок разбивается об пол с глухим звуком.

Когда она оказывается в спальне, невидимая сила отрывает ее от земли и бросает на кровать. Хлоя немедленно вскакивает, чтобы укрыться в противоположном углу.

Зажигается прикроватная лампа, ее кошмар обретает человеческую форму.

Он в черном свитере с капюшоном, на лице шерстяной шлем. Перчатки, тоже черные. И платок, натянутый до самого носа.

– Добрый вечер, мой ангел.

Прижавшись к стене, с глазами, вылезающими из орбит, Хлоя смотрит на Сатану.

Он стоит между нею и дверью, никакого выхода нет. Кроме окна. Но время распахнуть шторы, открыть его… Невозможно. Всякая надежда на бегство рассыпается в прах.

Их разделяет только кровать. Меньше двух метров.

– Ты решила принять ванну в такой час? Может, ты чувствуешь себя грязной?

Его зловещий голос заполняет все пространство. Силой проникает в нее.

Вязкая смертельная субстанция.

– Или ты боишься меня? Да, мой ангел? Ты хотела убежать? Знаешь, это нормально… И ты совершенно права, что боишься.

Одним прыжком он оказывается на кровати, перебирается через нее в мгновение ока.

Хлоя бросается в сторону, он тут же хватает ее, грубо толкает к стене, сжимая пальцами ее горло. Она все еще отбивается, как разъяренная львица. Раздает удары, ей удается попасть ему в бедро и в голову. Но он крепко ее держит, все сильнее сжимая пальцы на горле. Вынуждает ее повернуться, расплющивая лицо об стену, хватает за запястья.

Она продолжает сопротивляться, кричать.

– На помощь! Помогите!

Он достает из кармана что-то вроде ленты, связывает ей руки за спиной.

Полный разворот, и она снова лицом к нему. Он стоит так близко, что она даже не может воспользоваться ногами, чтобы его ударить.

– Ты совсем разбушевалась, моя нежная Хлоя! Но я тебя успокою.

Он так сильно сдавливает ее горло, что она больше не может кричать. И дышать тоже.

– Игры кончены, мой ангел!.. Я же тебя предупредил, верно?

Хлоя замирает, мучительный стон срывается с ее губ.

Чем больше она двигается, тем сильнее он ее душит.

Взяв ее лицо в обе руки, он оттаскивает ее от стены и бросает на постель. Она ударяется об изголовье, падает на матрас.

Нет времени отползти по одеялам, он уже на ней.

Она пробует ударить коленом, он удерживает ее ноги.

– А где твой сторожевой пес, Хлоя? Похоже, ты осталась без защиты…

– Он придет с минуты на минуту! – кричит молодая женщина. – Он придет и убьет тебя!

Он смеется, достает из кармана нож. Характерный клик стопора холодным эхом отдается в ушах Хлои. Лезвие посверкивает в слабом свете, медленно приближаясь к ее лицу.

– Продолжай орать, и я изрежу тебе морду.

Она закрывает глаза, наступает тишина.

– Хорошо. Хорошо, мой ангел…

– Чего вы хотите? – стонет молодая женщина. – Кто вас послал?

– А ты не догадываешься? Я думал, ты проницательней…

Хлоя почти готова сказать, что она его узнала. Я знаю, что это ты, Бертран!

В последнюю секунду она удерживает слова. Не стоит подписывать себе смертный приговор, когда у нее еще остается шанс выжить.

– Я могу заплатить вам, у меня есть деньги!

– Правда? Прекрасная мысль…

Ей кажется, он улыбается, хотя она не может видеть его рот. Но это слышится в приглушенном платком голосе, который он старательно и артистично меняет.

– Сколько вы хотите? Я все вам отдам… Все, что у меня есть!

Он прижимает лезвие к ее губам.

– Тсс… Не говори чепухи, мой ангел. В любом случае у тебя больше ничего нет.

– Сколько он вам платит? Я могу дать больше! У меня есть деньги, клянусь!

– Верю, моя красавица. Но я тебе не по карману.

– Если вы прикоснетесь ко мне, Александр вас убьет!

– Твой маленький ручной коп? Ни малейшего риска. И знаешь почему? Потому что он мертв.

– Нет!

– Да, мой ангел. Пустил себе пулю в голову.

Он приподнимается, подносит палец к виску.

– Бум!.. Бай-бай, майор Гомес.

– Нет!

– Похоже, ты ему поднадоела. Он предпочел смерть жизни с тобой. Свинство, правда? Но ты никогда не умела удержать мужчину, Хлоя. Они от тебя все сбегают. А почему, как по-твоему?

Хлоя начинает рыдать, лезвия разрезает бретельку ее шелковой ночной рубашки.

Потом вторую.

– Но я-то знаю, почему они все уходят. Потому что слишком быстро понимают, что ты собой представляешь, мой ангел. Что ты такое…

Она предпочитает закрыть глаза, чувствуя, как стальное лезвие режет посередине то, что осталось от ее шелковой ночной рубашки.

– Хочешь, я скажу тебе, что ты такое, Хлоя?

В ответ только стон. Холодный металл скользит между ее грудями, спускается к животу.

– Или, может, хочешь, чтобы я показал?

– Оставьте меня! Оставьте меня, пожалуйста…

Теперь она плачет горючими слезами.

– Ты всего лишь маленькая эгоцентричная шлюшка. Стерва, которая любит подминать других. Которая обожает ими пользоваться… А я поставлю тебя на место.

– Алекс убьет тебя!

Снова открыв глаза, Хлоя на мгновение в луче лампы встречается взглядом с глазами своего врага. Кажется, голубые. Или серые. Светлые, в этом она уверена.

– Алекс убьет тебя! – снова кричит она.

Острый кончик ножа вдруг оказывается у нее под челюстью.

– Говорю же, он мертв, твой ублюдок-коп! Ты слышишь? Он мертв, этот мудак! Мертв! Сдох, как собака!

Его голос вдруг становится жестким. Он в ярости.

Не выводи его из себя, Хлоя! Ради всего святого, не делай этого!

– У него дырка вместо головы! Сколько раз я должен повторять? Слушай, когда тебе говорят! Он прострелил себе башку!

Хлоя снова начинает рыдать, слезы согревают шею, прежде чем намочить простыню.

Он приближает свое лицо к ней, шепчет на ухо:

– Я ему немного помог, должен признаться… Но это секрет. Наш с тобой секрет, ладно? Ты ведь никому не скажешь, верно?

– Нет! – дрожит Хлоя. – Нет, я никому не скажу, клянусь вам!

– Хорошо… потому что он меня вычислил, твой Алекс. Видишь, не такой уж он был мудак. Ты ведь и им здорово попользовалась, а? И теперь из-за тебя он мертв.

Он чувствует, как ее тело каменеет под его собственным.

– Но я тебе доверю еще один секрет, Хло: он хотел умереть. Он хотел воссоединиться с женой. Потому что ты была ему по фигу. Он решил позволить мне поиграть с тобой…

Он снова выпрямляется, смакуя эффект своих слов на лице Хлои. На котором в боковом свете, подчеркивающем каждую деталь, высветился всепоглощающий ужас. Страх в его чистом виде.

Вдруг он снимает свой платок и капюшон, Хлоя наконец угадывает его дьявольскую улыбку. Она едва не теряет сознание.

Если он снимет шлем, я труп.

Но еще больше ее ужасает, что он может снять джинсы.

Связанная на кровати, под угрозой острого лезвия, она лишена всякой возможности защититься.

И тогда она познает полное одиночество. То, которое испытывают перед лицом смерти. Перед лицом неизвестности.

Он прижимается губами к ее губам, она резко отворачивает голову. Он сжимает ее лицо рукой в перчатке, вынуждая вернуться к нему, и начинает снова.

Потом спускается к шее, к соскам. Пока его свободная рука ныряет между ее ног.

Хлое не хватает воздуха. Она чувствует его запах, древесный, с нотками мускуса, который душит ее.

Ее до предела напряженные мускулы, возможно, не выдержат. Разорвутся.

Сердце заходится в груди, как обезумевшая птица, готовая разбиться о стенки клетки. Оно колотится так быстро, что кровь заполняет мозг, сжигает тело.

Силы к сопротивлению иссякают, и она начинает кричать. Он зажимает ей рот ладонью, продолжая неторопливо пробовать ее кожу.

Очень спокойно.

И внезапно он прекращает свои жестокие игры. Приподнимает ее, как куль, она падает на живот. Чувствует, как он перерезает путы, стягивающие ее запястья. Но ей все равно не удается шевельнуть руками.

Он натягивает платок и капюшон, встает с кровати.

– Я вернусь, мой ангел, – обещает он. – У меня такое впечатление, что ты еще не вполне готова…

Он убирает нож в карман, какое-то мгновение смотрит на нее.

– При определенной настойчивости тебе удастся освободиться. Займет некоторое время, но получится. Я уже частично это сделал… Сама видишь, я, вообще-то, милый!

На секунду она поверила, что кошмар закончился. Но он берет ее за плечи, снова переворачивает на спину, заставляет сесть.

Ладонь под подбородком, чтобы она подняла голову.

Он приближает свое скрытое под маской лицо к ее голове, оставляя зазор всего в несколько сантиметров.

– Я вернусь. И прикончу тебя. Доброй ночи, мой ангел…

Глава 58

– Итак, подвожу итог: он зашел, пока вы спали, и, когда вы проснулись, бросился на вас. Потом он привязал вас за запястья и… попытался воспользоваться вашим беспомощным состоянием. Но не сделал этого. Вы подверглись только прикосновениям.

Подверглась только прикосновениям.

Довольно бесцеремонный способ описать ту пытку, которую Хлоя только что вытерпела.

– Потом он ушел, и вам удалось освободиться. И тогда вы нам позвонили. Все правильно?

Хлоя кивает. Она скорчилась на диване, а молодой лейтенант в форме устроился в кресле напротив.

Его коллега возвращается из спальни, где она давала первые показания.

– Пожалуйста, покажите мне ваши запястья.

Хлоя приподнимает рукава халата, протягивает копу руки. Они все еще дрожат.

– Я не вижу никаких следов. Обычно веревка…

– Это была не веревка, – лепечет Хлоя. – Что-то вроде ленты.

– Это? – спрашивает женщина-полицейский, помахивая куском блестящей ткани.

– Да.

– Он взял это у вас?

– Нет, не думаю. Наверно, принес с собой.

– Ладно, – продолжает офицер. – Он был вооружен ножом, как вы говорите. Какого типа?

– Откуда мне знать… Типа острым и режущим!

Спокойней, Хлоя. Они здесь, чтобы помочь.

– Думаю, со стопором.

– Лезвие какой длины?

– Не знаю. Может, сантиметров тридцать.

Лейтенант почти незаметно улыбается.

– Нет, это огромный тесак мясника, а не нож со стопором!

– Значит, меньше… Понимаете, там было мало света.

– Конечно понимаю. Он им разрезал вашу ночную рубашку, я правильно понял?

– Да.

Женщина-полицейский рассматривает кусок ткани, валяющийся на столе. Как будто он может сообщить имя преступника.

– Хорошо, – двигается дальше лейтенант, – а какого цвета рукоятка ножа?

– Представления не имею, – признается Хлоя. – Может, черная. Во всяком случае, темная.

– Довольно расплывчато… А его самого можете описать?

– Высокий, сильный. Светлые глаза.

– А волосы?

– На нем была шерстяная маска, капюшон и платок вот досюда, – отвечает Хлоя, поднося руку к середине носа. – Так что…

– Значит, описать его вы не можете. Потом он разрезал вашу ночную рубашку и…

В некотором затруднении он бросает взгляд в свои записи.

– Он попытался вас поцеловать и трогал вас. Он пробовал сделать что-то еще?

Хлоя отрицательно качает головой.

– То есть проникновения не было, верно?

– Нет.

– Ладно. Простите, мне нужно позвонить.

Он отходит к входной двери, Хлоя наливает себе очередной стакан воды. И тут осознает, что ей следовало убрать две бутылки виски, одна из которых пуста и все еще валяется на ковре. Стакан, в котором растаяли кубики льда и еще болтаются остатки янтарной жидкости. И упаковку транквилизатора тоже. Она только подумала, что следует спрятать «вальтер», найденный под кроватью. В очередной раз он ей его оставил. В голове не укладывается.

Может, его пули не берут?

Лейтенант убирает свой телефон, делает знак коллеге. Оба удаляются, Хлоя понимает, что они ушли в спальню. Наверняка, чтобы еще раз все осмотреть.

Оставшись одна, она колеблется, не налить ли себе скотча. Может, это поможет унять дрожь.

Я вернусь. И прикончу тебя.

Она берет мобильник, набирает номер Александра. Но, как и все предыдущие разы, попадает на автоответчик. Она дает отбой, закрывает глаза.

Когда она снова их открывает, оба копа снова в гостиной.

– Вы ранены? – спрашивает лейтенант, занимая свое место в кресле.

Хлоя приподнимает халатик, открывая гематому, которая уже начала наливаться на бедре.

– Это он вам сделал? Он вас ударил?

– Нет, это когда он волок меня по полу. Я попыталась зацепиться за скамейку в коридоре… И она на меня упала.

– Понимаю. Вы также говорите, что он пытался вас удушить. Не могли бы вы приподнять волосы?

Хлоя послушно выполняет, в полной уверенности, что следы нападения должны были остаться на горле. Лейтенант в форме наклоняется. От него пахнет кожей и тонким одеколоном, название которого Хлоя забыла.

– Ничего не вижу, – говорит он. – Немного красное, но чуть-чуть.

– И все же я думала, что он меня убьет, так он сжимал.

– Не сомневаюсь, – отвечает лейтенант, возвращаясь на свое место. – Что-нибудь еще?

– Нет, – признает Хлоя.

Короткая пауза, за время которой офицер готовится к атаке.

– Знаете, мадемуазель Бошан, я позвонил коллегам. Тем, которые приезжали к вам вчера вечером. Вы помните?

Хлоя хмурится.

– Конечно же помню. Это я вам и сказала, что они приезжали!

– Коллеги заверили меня, что они тщательнейшим образом проверили дом и не обнаружили ничего аномального. Но вы уже тогда думали, что к вам в дом проник посторонний.

– И что? – вздыхает Хлоя.

– Они сказали мне, что по внешним признакам вы были пьяны.

Пауза, длиннее первой, ошеломляет Хлою.

– Я не была пьяна! – вдруг взвивается она. – Я… Я выпила один или два бурбона, вот и все.

– Бутылка все еще на столе, та, которая пока не пуста, и в ней не хватает… пары больших стаканов, верно?

– Именно так я вам и сказала.

– А та, которая под столом? Она ведь пуста, так?

– Я не пьяна, черт возьми! – взрывается Хлоя.

– Ладно, успокойтесь, мадемуазель… Чем вы занимаетесь в жизни?

Безработная. Без пособия.

– Я работаю в рекламном агентстве.

– Очень хорошо… А кем вы там работаете?

– Я заместитель генерального директора.

Легкая восхищенная гримаса.

– И все в порядке? В агентстве, я имею в виду.

Хлоя колеблется, он пользуется этим, чтобы добавить:

– Если мы откроем дело, мы все проверим, вы же понимаете… Так что лучше отвечать откровенно, мадемуазель…

Хлоя смотрит на трупик бутылки виски на ковре.

Какая же я идиотка.

– Сегодня меня уволили. Ну, вернее, вчера.

– По какой причине?

– Я… я дала пощечину клиенту.

– Правда? А за что?

– За то… что он положил руку мне на задницу.

Он снова делает знак коллеге, та подходит с алкометром в руках.

– Будьте добры подуть, мадемуазель.

Хлое хочется вспылить. И даже выставить их вон. Но пока они здесь, она в безопасности.

Я вернусь. И прикончу тебя.

– Он… он заставил меня пить, – выдумывает она на ходу.

– Правда? – удивляется коп. – А почему вы об этом раньше не упомянули?

Хлоя проводит рукой по волосам.

– Я забыла.

– Ну конечно… Ладно, мадемуазель, мы не можем терять понапрасну время, вы должны понимать.

Она испепеляет его взглядом, он остается непоколебим.

– Лично я думаю, что вам приснился кошмар.

Веки Хлои смыкаются. Она только чуть покачивает головой.

– Я думаю, вы выпили больше, чем следовало, несомненно, из-за того, что вас вчера уволили. К тому же вы приняли таблетки. Судя по тому, что вы рассказали вчера вечером моим коллегам, вы не в первый раз вызываете полицейские службы из-за загадочного нападения… И мне кажется, вы в очередной раз что-то выдумали, чтобы вам пришли на помощь.

Он встает с сознательной медлительностью, садится рядом с Хлоей. Берет ее левую руку в свои, улыбается ей.

– И вы нуждаетесь в помощи, мадемуазель, – говорит он с удивительной мягкостью. – Вы не должны так оставаться.

Глаза Хлои внезапно наполняются слезами.

– Вы должны обратиться к врачу. К психологу или психиатру. Я могу вызвать «скорую», если вы пожелаете.

У Хлои больше нет сил. Ни протестовать. Ни объяснять. Ни приводить доводы.

В теле не осталось ни капли энергии.

– Мы можем отвезти вас в больницу и доверить специалисту. Хотите, я позвоню?

Хлоя колеблется; если она согласится, они ее запрут в лечебнице. Что угодно, только не это.

– Нет, – отвечает она.

– Знаете, вы не правы. Вы в опасности, как мне кажется. Но я не могу вас заставить, так что…

Он отпускает ее руку, отворачивается.

Все кончено.

Она снова добыча.

Всего лишь добыча.

Я вернусь. И прикончу тебя.

Глава 59

– Его нашла консьержка, – поясняет Маяр. – Она приходила к нему раз в неделю делать уборку.

В полном ступоре капитан Вийяр смотрит на труп Александра. Тот лежит на животе среди осколков журнального столика в гостиной со своим «зиг-зауэром» рядом с правой рукой. Его лицо повернуто к окну и купается в ясном свете. И огромная лужа крови. Его глаза открыты и несут неподдающееся расшифровке послание.

– Черт, быть такого не может, – бормочет капитан. – Алекс, быть такого не может…

Комиссар Маяр прислоняется к стене. Он тоже смотрит на друга. Вернее, на то, что от него осталось.

Прибывает медэксперт, обменивается рукопожатиями с обоими мужчинами. И тут же приступает к работе, в отвратительной тишине.

В конце концов Маяр садится. Ноги его не держат.

– Я бы сказал, что он мертв около двадцати четырех часов, – после недолгого осмотра объявляет медик. – Самоубийство, вне всякого сомнения.

– Это моя вина, – тихо говорит комиссар. – Я не должен был так ему об этом сообщать…

Вийяр вопросительно на него смотрит.

– Я позвонил ему вчера. И сказал, что Генеральная инспекция его отстранит. Что я ничего не смог сделать, чтобы прикрыть его. Он застрелился сразу после…

Капитан снова поворачивается к Александру. Хотя зрелище невыносимое.

– Вы убили его, – не церемонясь, бросает он. – Работа была всем, что ему оставалось.

– А что я мог сделать? – защищается дивизионный.

Вийяр не отвечает; он подходит к медэксперту, склонившемуся над Гомесом.

– Странно, что он надел глушитель, прежде чем покончить с собой, как по-вашему?

Коп в нем берет верх. Медик пожимает плечами.

– Может, не хотел, чтобы соседи сбежались. Чтобы его не нашли слишком быстро и не отвезли в больницу…

– Ты сейчас глупость сморозил, – нервно замечает капитан. – Когда кто-то пускает себе пулю в голову, какая важность, найдут его через тридцать секунд или через полгода? Он так и так мертв.

– Ты не хуже моего знаешь, что от пули в голову необязательно умирают мгновенно. Кстати, он умер не сразу.

– С чего ты взял? – спрашивает Вийяр.

– Количество крови… Сердце еще билось какое-то время. По крайней мере час.

Маяр убегает в другой конец квартиры. Вот уже многие годы он не плакал.

* * *

Потолок белый. Нейтральный цвет, в котором есть что-то угнетающее. Особенно если смотреть на него несколько часов подряд.

Я вернусь. И прикончу тебя.

«Вальтер» у правой руки, левая на сердце, Хлоя лежит прямо на полу, на паркете.

Лечь на кровать невозможно. Даже если она постирает простыни с хлоркой, даже если сменит матрас.

Пистолет она больше не выпустит из рук. Ни на одну секунду. Даже чтобы сходить в туалет.

Он умер из-за тебя. Сдох как собака… Бай-бай, майор Гомес!

Из-за меня.

Но нет, он не умер. Он не может умереть.

– Алекс! – внезапно кричит она.

Медленно встает и идет в ванную. Лицо у нее бледное, глаза блестят. В них страх, по-прежнему и навсегда.

Он не может умереть. Не так, не сейчас.

Она запирает замок, кладет пистолет на борт ванны и не задергивает занавеску.

Лейка душа выплевывает поток, Хлоя оставляет глаза открытыми. Хотя их обжигает.

Ты сильнее его, я знаю. Он не смог бы тебя убить.

Она долго стоит так, опершись двумя ладонями о кафель, настороженно прислушиваясь.

Добыча никогда не отдыхает. Только если хочет умереть.

После отбытия копов это ее шестой поход в душ.

Скоро у нее не будет кожи. И все равно она останется грязной. Потому что это внутри. Потому что это в глубине ее.

Вкус его губ на ее собственных. Какая мерзость. Она глотает горячую воду и выплевывает ее сильной струей.

Этой ночью она не узнала ни его улыбку, ни запах. А потому вся в сомнениях.

Было темно, я умирала от страха. Мускусный аромат скрывает запах кожи…

Наконец она закрывает кран, одевается, сушит волосы и даже дает себе время подкраситься. Попытка закамуфлировать ужас.

Но никакие тени на веках, никакие румяна не могут скрыть того факта, что она достигла дна.

Она садится в свой «мерседес» и направляется в Мезон-Альфор.

* * *

Она звонила в дверь, стучала. Снова и снова.

Через какое-то время открылась дверь напротив и на лестничную площадку вышла пожилая дама. Элегантная, одетая с иголочки. Она подошла к Хлое и мило улыбнулась:

– Вы кого-то ищете, мадемуазель?

– Я пришла к месье Гомесу. Я его друг.

– Господи… Вы не знаете?

Горло Хлои сжимается так сильно, что не пропускает воздух. Внезапно она хватает старушку-соседку за плечи и сильно трясет.

– Чего я не знаю? – кричит она.

Дама в изумлении разглядывает эту фурию на шпильках.

– Что я должна знать? – снова орет Хлоя.

– Месье Гомес умер, – робко сообщает старушка.

Хлоя отпускает ее и хватается за перила. Лестницу свело судорогой. Она движется, раскачивается, наплывает и откатывается. Далекий голос доносится до ее мозга.

Они нашли его около полудня. Пришли меня расспросить, чтобы узнать, не слышала ли я чего. Но я ведь немного глуховата… Кажется, он убил себя из своего пистолета. Это ужасно! Думаю, все из-за смерти его жены. Господи, такой молодой…

Хлоя делает шаг назад. Потом внезапно бросается бежать вниз, оставив соседку на лестничной площадке.

Глава 60

Уже ночь. Или еще не день. Я не очень себе представляю.

Я жду его уже много часов. Глаза сухие, я устала держать их открытыми.

Мне холодно.

Хотя по радио говорили, что погода теплая для этого времени года.

Это я помню. Слушала час или два назад. Точно уже не знаю.

Мне правда холодно. Можно подумать, холод исходит от меня. Что он выделяется из глубин моего существа… Что я его источник, и он распространится на всю Землю.

Шлейф изморози, который уничтожит все на своем пути.

Думаешь, такое возможно?

Нет, конечно! Я несу ерунду… Холод, он снаружи.

На радио, наверно, ошиблись. Или соврали.

С ума сойти, как люди умеют врать! Я тоже умела.

Но теперь с этим покончено. Раз и навсегда.

Больше никто мне не соврет. И я больше не буду врать. Я больше не буду прятаться.

Надо же, день занимается… Пока я с тобой разговаривала, разгорелся свет.

Тебе следовало бы это увидеть, любовь моя… Розовеющее небо так красиво.

Тебе следовало бы это увидеть, любовь моя. Но ты больше не можешь.

Ты не можешь больше видеть, не можешь улыбаться.

А у тебя была такая прекрасная улыбка. И такие прекрасные руки.

Мне бы так хотелось, чтобы они ко мне прикоснулись. Вот только ты больше не можешь ко мне прикоснуться, любовь моя.

Но я еще могу тебя любить.

Ты удивлен? Удивлен, что я называю тебя любовь моя?.. Знаешь, я понимаю. Я тоже удивляюсь.

У меня не было времени тебе признаться, ты ушел слишком быстро. Слишком рано. Он отнял тебя у меня, прежде чем я успела все осознать.

Но я знаю, что в один прекрасный день эти слова слетели бы с моих губ.

Любовь моя… Я уже говорила это раньше другим, но не тебе. Потому что я ошибалась, сбилась с дороги. Позволила другим пользоваться собой.

С тобой все по-другому. Это было жестко, испепеляюще. Ты был настоящим.

Ты единственный сумел заглянуть за наружность, за те ширмы, которые служили мне защитой. Ты единственный, кто увидел, что скрывалось за ними. Ты единственный понял.

Ты единственный защищал меня. И заплатил за это жизнью.

Поэтому прими, что я называю тебя любовь моя.

Вот он.

Я уже думала, что он никогда не покажется.

Он выходит из дома, запирает дверь подъезда на ключ.

Мне придется тебя оставить, любовь моя. Мне нужно идти. Пора, мне кажется.

Я выхожу из машины, тихо прикрываю дверцу. Перехожу улицу, чтобы оказаться на том же тротуаре, что и он. Странно, что он не оборачивается. Вообще-то, должен оборачиваться. В фильмах обычно так.

Тогда я окликаю его по имени. Наконец он оборачивается, и я вижу, что он удивлен.

За удивлением следует улыбка. Он смеет мне улыбаться. Он думает, что он сильный, а я слабая.

Как бы то ни было, он ошибается.

Потому что я сотру эту его улыбку.

– Хлоя? Что ты здесь делаешь? Хотела меня увидеть?

– Да. Я хотела тебя увидеть. Мертвым.

Когда моя правая рука поднимается в его направлении, у него меняется лицо. Его глаза округляются от страха, он роняет ключи от машины.

Я думала, что моя рука будет дрожать.

– Хлоя… Что это?..

– Игры кончились, мой ангел!

Мой палец на спусковом крючке. Я не забыла снять с предохранителя и дослать патрон, как ты меня учил.

Да, я нажму на спуск, любовь моя. Только дай мне время. Время насладиться еще немного ужасом, который искажает его лицо.

Мне бы хотелось, чтобы он описался. Как я в первый вечер.

Тем хуже.

– Ты с ума сошла!

– А ты мертв.

– Хлоя, поговори со мной! Мы можем…

– Я не разговариваю с мертвыми.

Мой палец жмет на курок. Грохот удивляет меня, как и отдача.

Его отбрасывает назад, он налетает на свою машину и падает на колени, прижимая руки к животу. Словно хочет собрать в ладони горячую жидкость, которая выплескивается из его разверстых внутренностей.

Кажется, я попала ему в печень. Пусть и не нарочно.

Тем лучше.

Я подхожу ближе, мои каблуки звонко цокают по асфальту. И это отдается в мозгу. Каждый звук усиливается, каждая секунда распадается на множество составляющих. Я так близко от него, что могу прикоснуться к его лбу стволом своего «вальтера».

– Хлоя…

– Ты мертв, а я не разговариваю с мертвыми. Разве я тебе уже не сказала?

Я опускаю оружие к его рту и стреляю второй раз.

Я же ему сказала. Что сотру его улыбку.

Он падает на тротуар. Еще несколько судорог, и он кажется мертвым.

А если еще нет, то это не за горами.

Потом я отворачиваюсь от отвратительных останков и медленно иду к своей машине.

Завожу мотор, на малой скорости проезжаю мимо только что отыгранной сцены.

Героиня – это я.

Увеличиваю скорость, шины слегка скрипят. Я не думала, что все будет так легко.

У меня кровь на руках. Но кровь можно смыть. И забыть. А вот та, что забрызгала мне блузку, не сойдет. Мне следовало подумать и одеться по-другому.

Но все это не имеет значения.

Я только что убила человека. Хозяина Зверя. А без хозяина тот ничто, я уверена.

Я выслежу его тоже. И убью. Его черед скоро придет.

Спи спокойно, любовь моя.

* * *

Я воспользовалась приходом почтальона и проскользнула вслед за ним, пока дверь подъезда была еще открыта. Поднимаюсь на три этажа, ноги слегка подгибаются.

Усталость, конечно.

Совсем недавно все казалось куда легче. Но меня преследует образ того, другого, на коленях перед своей машиной. Его искаженного, чудовищно изуродованного лица… Эта картина заполняет голову, словно нестираемое пятно перед глазами.

Нет, не беспокойся, у меня получится. Потому что ты здесь, со мной. Потому что твой голос говорит мне, что делать. Твой голос или мой собственный, я уже не знаю. Да и какая разница.

Но этот голос я слышу. Я уверена.

Держу палец на звонке. И жду.

Наконец он открывает, еще полусонный. И полуголый. Подумать только, я любила это лицо… Прижималась всем телом к его телу. Позволила ему пользоваться собой.

Подумать только, что я доставила ему это удовольствие.

Он смотрит на меня сначала с удивлением, потом с гневом.

– Хлоя… Что ты здесь делаешь?

– Хотела тебя увидеть.

– А я тебя нет.

Я не даю ему захлопнуть дверь и захожу внутрь, не дожидаясь приглашения. Полагаю, мне хочется потянуть время. Или же я колеблюсь.

В трусах, с опухшими от сна глазами он выглядит не таким уж опасным. Просто сердитым.

– Так, а теперь выйди из моего дома!

– Где твой маскарадный костюм? Черный свитер, шлем?..

Изумление на его лице могло бы показаться искренним. Если бы я не знала, кто он. Кто он на самом деле.

– Какой маскарадный костюм? Черт, о чем ты говоришь, Хлоя?

– Хочешь меня прикончить? Ты же так сказал этой ночью, а?

– Этой ночью? Ты спятила, клянусь…

Я вытаскиваю руку из кармана пиджака, он во все глаза пялится на ствол моего «вальтера».

– Видишь, это я вернулась. И это я тебя прикончу.

Он отступает, я надвигаюсь.

– Хлоя… Немедленно положи оружие. Что на тебя нашло?

Я уже сняла с предохранителя и взвела курок. Становлюсь настоящим профессионалом.

– Хлоя, кончай со своими глупостями, черт! Мы можем поговорить. Успокойся и опусти пистолет!

– Я спокойна. Ты и представить себе не можешь, как я спокойна…

Ужас искажает его голос, увеличивает глаза. Его изумительные зеленые глаза.

Этой ночью они показались мне голубыми. Или серыми. Наверняка он надел контактные линзы, чтобы меня обмануть. Чтобы я его не узнала.

Но я уже давно разоблачила тебя.

– Игры кончены!.. Сейчас ты сдохнешь.

Веские фразы предназначены для значительных моментов.

А сейчас как раз такой. Тень готовится к схождению в ад. Где ей и место.

– Остановись, Хло… Остановись, прошу тебя! Кажется, ты не соображаешь, что делаешь…

Я прицеливаюсь и нажимаю на спуск. Отдача меня не удивляет. Его отбрасывает к стене, и он рушится на пол. Я целилась в голову, но промахнулась. И попала в горло.

Я смотрю, как он захлебывается собственной кровью.

Я думала, что пистолетная пуля убивает на месте. Мгновенно и чисто. Нас пытаются в этом убедить и телевизор, и кино. Но все вранье: смерть не спешит.

Сегодня я ее посланница. Я наношу удар, я казню.

Я ее мощная длань.

Я месть.

Я правосудие.

Он безуспешно пытается вздохнуть, борется. Даже протягивает ко мне руку.

Думаю, он просит моей помощи.

Он отнял тебя у меня. А потому во мне не будет жалости. Я даже не стану его приканчивать, пусть медленно задохнется сам.

Но смерть с ним еще не наигралась. Говорить он больше не может, но молит меня взглядом.

Я делаю несколько шагов назад, мое сердце переворачивается.

Зрение затуманивается. Кажется, я плачу.

Помоги мне, любовь моя… Помоги мне!

Глава 61

– Надо же, какое красивое у тебя платье.

Я улыбаюсь ей, наклоняюсь, чтобы поцеловать в лоб. Она холодная, как смерть.

Все, к чему я прикасаюсь, леденеет, как смерть. Наверно, так и случается, когда переходишь на другую сторону.

– Видишь, я же говорила, что вернусь. И сдержала слово! Пары часов не прошло, как я приехала к папе и маме, и сразу решила навестить тебя.

Я присаживаюсь на неубранную постель, кладу руку на колени Лизы.

Моя Лиза. Моя дорогая Лиза…

– Знаешь, я в отпуске. В длительном отпуске. Я ушла из агентства, сыта была им по горло. Конечно, они не хотели меня отпускать. Но я ничего не желала слышать… И теперь я свободна. Пусть найдут кого-то другого, чтобы пахать на их грязной работенке!

У Лизы, сидящей в кресле из потрескавшейся искусственной кожи, голова опасно свисает на сторону.

Это нормально. Она же кукла. Сломанная кукла.

Это я ее испортила, это моя вина. Вот я и приехала все исправить.

Я слушаю пение птиц, доносящееся через приоткрытое окно. Смотрю на свои руки. Вижу на них кровь. Быстро прячу их, засунув между ляжками.

В конечном счете кровь не смывается. Как ни три. Всегда остается запах, ощущение.

– Может, пойдем погуляем по парку, как в прошлый раз? Уверена, ты не против! Сиди смирно, я пойду за твоим такси.

Осмотрев коридоры, я нахожу то, что мне нужно, рядом с комнатой медсестер. Именно тут и появляется начальница белых халатов.

Если она начнет меня доставать, я ее убью.

– Мадам! Что вы собираетесь делать с этой штукой?

– Я собираюсь отвезти сестру в парк. Вас что-то не устраивает?

Наверняка у меня особо устрашающий взгляд. Вижу это по отражению в ее глазах. Она быстро поняла, что лучше сдать назад. Скорее всего, почувствовала запах крови на моих руках.

Она знает, что я переменилась. Что я уже не прежняя Хлоя. Что я настоящая Хлоя.

– Нет… Нет, конечно. Берите.

Десять минут спустя мы с Лизой уже на воздухе.

Я вернусь. И прикончу тебя.

Странно, что эта фраза все еще звучит во мне. Ведь я уничтожила того, кто ее произнес.

Со временем все пройдет.

– Посмотри, какая чудесная погода, моя Лиза!

Они были правы, по радио. Для этого времени года сейчас тепло.

Ты не вернешься. Это я пришла к тебе. И прикончила тебя.

– Хочешь, пойдем к водоему, как в прошлый раз?

С Лизой надо проговаривать и вопрос, и ответ. Зато она никогда не спорит.

Кувшинки все в том же плачевном состоянии, но местечко по-прежнему приятное.

Я накидываю тонкий плед на ноги сестры. Ее взгляд встречается с моим, на мгновение задерживается. Я только что рассказала ей всю историю. И уверена, что она меня слушала.

Но вроде бы меня не осуждает.

Какое блаженство, когда кто-то тебя слушает и верит. Наконец-то.

– Мне бы так хотелось, чтобы ты познакомилась с Александром… Уверена, он бы тебе понравился.

Я сдерживаю слезы, не хочу, чтобы Лиза видела меня плачущей.

Да, я хотела бы, чтобы ты познакомилась с Алексом.

А сама хотела бы познакомиться с тобой, сестренка. Узнать женщину, которой ты могла бы стать…

– Я принесла тебе подарок.

Я открываю сумочку, долго смотрю на «вальтер».

Я принесла его для тебя, моя Лиза.

Смерть станет моим подарком. Самым прекрасным, какой я могу тебе поднести, так мне кажется.

Вот только мне нужно набраться мужества, чтобы вручить его.

Хотя это тяжко – набираться мужества. Исправлять свои ошибки. Но у меня получится, не беспокойся. Я освобожу тебя от этого тела, превратившегося всего лишь в оковы. Твоя душа воспарит к небу. Словно птица, наконец-то вольная лететь, куда ей угодно.

Да, я освобожу тебя, моя Лиза. Хотя бы это я должна для тебя сделать.

– Знаешь, я разбилась в тот же миг, что и ты… Конечно, этого было не видно. Я склеила кусочки, как могла. По правде говоря, наперекосяк. Вот уже двадцать шесть лет, как я раздроблена, расчленена. Словно пазл, понимаешь?

Разрывы в теле и в душе. Через которые медленно вытекают жизненные соки.

Сколько энергии потрачено, чтобы залатать эти бреши!

– Именно поэтому я никогда не приезжала к тебе, моя Лиза. Потому что при каждом посещении разломы опасно ширились. При каждом посещении я рисковала распасться на мелкие части.

Но никто этого не понимал. Никто не видел.

Кроме одного человека. Которого звали Александр.

Я вытираю слезы, катящиеся по моим щекам. В конце концов я так и не смогла их скрыть.

Я должна быть сильной. Потому что это моя вина, мое преступление.

Я уйду вместе с ней, я знаю. Сразу после нее, точнее. Кусочки пазла развеются по ветру. А в небе будут парить две птицы, вольные лететь, куда им угодно.

Так или иначе, я уже умерла тогда, на том заводе. В тот день настоящая Хлоя исчезла. И пора положить конец невыносимому маскараду.

Я глажу лицо младшей сестры, нежно ей улыбаюсь.

– Дай мне немного времени, пожалуйста. Я не совсем готова.

Она снова смотрит на меня. Она поняла, я знаю. Я чувствую. Она зовет меня, ободряет. Я опускаю руку в сумку, пальцы сжимают рукоять.

Две свободные птицы, вольные лететь куда хотят.

И тут я слышу шаги за спиной. Мгновенно оборачиваюсь.

Я вернусь. И прикончу тебя.

Нет, это не может быть он. Ведь я его убила. Я убила их обоих.

Я поспешно закрываю сумочку.

– Мадемуазель Бошан? Судебная полиция.

Два типа. Неприметно одетые.

– Полиция?

Я не просто делаю удивленный вид. Я и на самом деле удивлена. Так скоро?

Один из них достает свою карточку, второй следует его примеру. Капитан и лейтенант.

– Вы не могли бы вернуться попозже? Я здесь с сестрой…

– Мы предупредили медсестер, – возражает капитан. – Они сейчас придут за ней. Прошу вас следовать за нами, мадемуазель Бошан.

Я снова поворачиваюсь к Лизе, пытаюсь улыбнуться ей. Но даже это у меня не получается.

Господи, Лиза… Моя дорогая Элизабет. Мне не хватит времени!

– Я должна тебя оставить. Они отвезут тебя в палату, не беспокойся.

Я целую ее в щеку, на несколько мгновений прижимаюсь к ней. Чувствую, как учащается ее дыхание.

– Не беспокойся, я вернусь.

Нам придется опять страдать. Опять ждать.

Наконец я обнимаю ее, почти приподняв из кресла.

Не может быть, чтобы они поняли. Чтобы они знали. Мои губы дрожат от страха.

Я только что потерпела крах, во второй раз. Я только что приговорила сестру, во второй раз.

– Прости меня, Лиза!

Лейтенант кладет руку мне на плечо, я вздрагиваю.

– Пора идти, мадемуазель.

Я отрываюсь от Элизабет с чудовищным предчувствием, что вижу ее в последний раз в жизни. Думаю, и она поняла; на ее лицо, ничего не выражающее вот уже двадцать шесть лет, вдруг набегает тень страха.

Я поворачиваюсь лицом к полицейским и подумываю выхватить «вальтер». Но мои глаза опускаются на их оружие, которое они демонстративно держат на правом бедре.

Нет, я должна найти другой выход. Если они убьют меня сейчас, у Лизы не останется ни единого шанса.

Лейтенант приближается с парой наручников в руках.

– Не здесь. Я не хочу, чтобы сестра это видела.

Молодой офицер колеблется, но делает мне такое одолжение. Он отбирает у меня сумочку, крепко берет за руку и ведет к стоянке, где их машина припаркована вплотную к моей.

– Как вы нашли меня здесь?

– Мы пришли к вашим родителям, они объяснили, где вы.

– А что вам, в сущности, от меня нужно?

Он надевает на меня наручники, мое горло сжимается вместе с браслетами на руках. Такое ощущение, что я всхожу на эшафот. Потом капитан обыскивает мою сумочку. Думаю, что я бледнею до синевы. Он находит «вальтер», убирает его в пластиковый мешок.

– Я вам объясню. Я…

– Не стоит, мы и так все знаем. Вы арестованы, мадемуазель Бошан.

* * *

Я мечтаю принять душ. Или даже ванну.

Чувствую себя грязной. Чудовищно грязной, любовь моя. Мне кажется, будто запах камеры предварительного заключения пропитал мою одежду и даже кожу. Нет, саму плоть.

Кстати, ничего мне не кажется. Такова реальность.

Реальность.

Я провела ночь в мерзкой вонючей клетке.

Я была арестована на глазах младшей сестры, ты себе представляешь?

Но может быть, Лиза ничего не заметила?

Нет, я поклялась, что больше не буду лгать. Конечно, Лиза поняла. Я видела по ее глазам.

Она все поняла, я знаю. Все.

Представляю ужас моих родителей. Бедных моих родителей…

Я не хотела всего этого, так захотела Тень. У меня не было выбора.

Но знаешь это только ты. Или знал. Они ничего не знают и ничего не понимают.

Тень существовала, но они ее не видели. Слепы и глухи.

И они ее по-прежнему не видят.

Найду ли я хоть кого-то, кто меня выслушает? Есть хоть кто-то в этом мире, способный меня услышать?..

Они отправили меня обратно в столицу, допросили. Раскололи, как они говорят.

Их было четверо. И это длилось много часов, любовь моя.

Сначала я все отрицала. Говорила, что они ошиблись. Что это была не я и они совершают грубый промах.

А потом я поняла, что это напрасный труд. Похоже, ложь вообще больше не срабатывает. Наверняка потому, что я поклялась больше ею не пользоваться.

Понимаешь, у них есть свидетель. Кто-то, узнавший меня.

Я спрашивала себя, как они сумели так быстро меня найти, а теперь знаю: жена Мартена видела меня вчера утром. Через окно кухни.

Она меня опознала, как они говорят.

А что до Бертрана, они просто нашли связь. Потому что использовалось одно и то же оружие. А еще потому, что кто-то видел, как я выходила из его квартиры. Соседка, кажется. Через глазок.

Я наделала ошибок, столько ошибок. Мне не следовало торопиться, подготавливая свою месть, исполнение моего приговора. Но у меня не было времени!

Я вернусь и прикончу тебя.

Мне страшно. Так страшно, ты бы знал…

Я говорю с тобой, сидя на втором этаже Дворца правосудия. Рядом со мной коп, на запястьях наручники. Кто угодно может меня видеть.

Видеть, во что я превратилась, видеть, что Тень сделала со мной.

Кто угодно, кроме тебя, любовь моя.

Знаешь, это так больно.

Следователь – женщина, моложе меня.

Брюнетка с худым скуластым лицом и черными, глубоко сидящими глазами.

Адвокат назначенный, потому что я не знала, кого выбрать. Он тоже молодой. Точно новичок. Похоже, он вообще не понимает, что со мной случилось.

Я в очередной раз рассказываю свою историю. Не упуская ни малейшей детали.

Это занимает долгие-предолгие минуты, в течение которых следовательница внимательно меня слушает. Иногда она прерывает мой рассказ, чтобы задать вопрос или прояснить какой-нибудь момент.

И наконец я добираюсь до конца моего нелегкого повествования. Молясь, чтобы мне пришлось излагать его в последний раз.

Следовательница снимает очки, как-то странно на меня смотрит.

Каждое произнесенное ею слово неизгладимо впечатывается в мою память.

Мадемуазель Бошан, уведомляю вас, что вы находитесь под следствием в связи с предумышленным причинением смерти Филиппу Мартену. Иными словами, в связи с его убийством. А также убийством Бертрана Левассера. Я обращусь с запросом о предварительном помещении вас под стражу к судье по вопросам задержания. А также вы пройдете психиатрическую экспертизу.

Заключение под стражу. Значит, меня отправят в тюрьму.

Психиатрическая экспертиза. Значит, она считает меня сумасшедшей.

А ведь я ей все объяснила. Что это была законная самозащита. Что он убил тебя.

Майор Гомес покончил жизнь самоубийством. Голос ее холоден, когда она бросает мне это.

У кого-нибудь откроются наконец глаза?

Кто-нибудь наконец услышит меня?

* * *

Знаешь, я все перепробовала. Все.

Я повторяла сотню, тысячу раз. Я объясняла всеми словами, какие знала. А я их знаю много.

Но полагаю, дело тут не в лексическом запасе. У меня такое чувство, будто я в параллельной реальности. Они все смотрят на меня, как если бы я не принадлежала к их миру. Как если бы я не была нормальной.

Я говорила им, что он убил тебя, напал на меня и изнасиловал. Что он бы вернулся и прикончил меня. Что у меня не было выбора.

Я им говорила, что жертва – это ты. Это я. Что Мартен все организовал, срежиссировал, подготовил. Что он сделал все возможное, чтобы уничтожить меня.

Я раз за разом повторяла правду, чувствуя, что действительно скоро рехнусь.

Но никто меня не слушал. Может, они все в заговоре?

Знаешь, я начинаю всерьез об этом задумываться.

* * *

С тех пор как меня заперли здесь, дни проходят, и один неотличим от другого. Минуты тянутся, медленные, бесполезные и мучительные.

Иногда я мечтаю о том, что все это окажется кошмарным сном. Что я сейчас проснусь – и все снова станет нормальным. Как раньше.

Но я знаю, что это не кошмарный сон.

Или, скорее, да, кошмарный сон. Из тех, откуда нельзя выбраться.

Почему я? Почему ты?

Что я сделала, чтобы заслужить такое?

Теперь, когда я пообещала ей свободу, Лиза должна меня ждать, каждый день.

Сколько еще времени суждено ей страдать?..

* * *

Иногда я ненавижу тебя.

Потому что тебя нет рядом. Потому что ты бросил меня, оставил.

Потому что я одна, чудовищно одна, среди людей, которые не знают. Которые неспособны увидеть истину.

Я гнию в гнусной камере. Без конца обхожу ее по кругу. Часами, днями. Трусь об эти грязные стены, против которых бессильна.

Иногда я бьюсь о них головой.

Одна, до ужаса одна.

Ах нет, не совсем. Со мной еще страх. Он никогда не покидает меня. Как вторая кожа.

Я больше не боюсь Тени, только будущего.

Свет погасили, но я продолжаю свое хождение между окном и дверью. Между решетками и глазком. У меня даже не получается ровной окружности, не получается ходить кругами.

Наверняка потому, что я сошла с круга.

Свет погасили, но я не сплю.

Да и как я смогла бы? Ведь я не знаю, что они со мной сделают…

Глава 62

Как я смогу пережить это?

В тюрьме было тяжело. Ужасно. Неделями обдирать себе нервы о решетки, о колючую проволоку. Неделями изнывать на девяти квадратных метрах.

Это тяжело, да.

Но здесь настоящий ад.

Словно меня похоронили живой. Словно я лежу в гробу с широко открытыми глазами, чтобы ничего не пропустить в собственной агонии.

Долгой агонии.

Меня привезли сегодня утром. В фургоне, привязанную, как животное, которое отправляют на бойню.

Мне не сказали, куда везут. Только увидев здание, я поняла.

Поняла, что прибыла в конечный пункт путешествия. В свое последнее пристанище.

Сначала я увидела врача. Еще раз рассказала свою историю. С начала и до конца. У меня не очень хорошо получилось, должна признать. Из-за того, что все время приходилось повторять одно и то же, я начала сбиваться, сама себе противоречить. Я путаю даты, путаю имена и события.

Я так устала, любовь моя. Просто измотана.

Медик был вроде бы симпатичный. Улыбчивый, милый. И я опять начала молиться. Чтобы увидеть наконец в чьих-то глазах проблеск понимания. Человечности.

Чтобы услышать наконец из чьих-то уст слова освобождения. Простые слова.

Мадемуазель Бошан, вам здесь нечего делать! Вас сейчас выпустят!

Но услышала только путаные речи, вранье. Ужасы.

Параноидальный кризис… Нейролептики… Анксиолитики… Психотерапия… Прекращение дела… По решению префекта… Принудительное лечение…

Тогда я закричала.

Наверно, никогда в жизни я так громко не кричала.

Потом я захотела убежать. А поскольку психиатр отказывался открыть дверь, я ударила его. Думаю, я даже попыталась его убить.

Я больше не могла, ты понимаешь?..

Тут появились медбратья. Из было трое.

Здесь белые халаты сменили синюю форму.

Как ты хочешь, чтобы я сопротивлялась? Как бороться?

Они силой отвели меня в палату с прикованной к полу кроватью, стоящей посреди пустой комнаты. А потом, прежде чем сделать укол, привязали меня ремнями.

У меня было ощущение, что мозг вытекает из головы. Что он течет из ушей.

Ярость медленно улеглась, на смену пришло отчаяние.

С того момента я скулю. Я выплакала все слезы тела, которое скоро станет сухим и увядшим.

Вот уже много часов я плачу. Одна в своем гробу.

Где мои родители? Где мои сестры? Мои друзья? Все люди, которые знают меня, знают, что я не сумасшедшая.

Неужели они меня уже забыли? Или им не дают приблизиться ко мне?

Одна, в своем гробу. Приговоренная оставаться в нем до конца, я это хорошо поняла.

Поговорить не с кем, кроме тебя. Тебя, призрака.

Одна, в своем гробу.

Под кубическими метрами безразличия.

* * *

Они развязали меня. Но дверь по-прежнему заперта на ключ, а на окнах решетки.

Тогда я спряталась на полу, в углу этой погребальной камеры.

Я дрожу, как животное. И не от холода, потому что здесь удушливо жарко. Дело в другом.

Меня снедает страх, пожирает отчаяние. И скоро окончательно переварит.

Они заставили меня проглотить какие-то лекарства. Выпейте, или мы снова вас привяжем.

Сволочи.

Полное ощущение, что я получила дубиной по голове. Мозг превратился в ватный ком, память заволокло. Мускулы по-настоящему мне не повинуются. Энергия потихоньку иссякает, как пламя свечи при недостатке кислорода.

Я знаю, где я. Я знаю, кто я. Я все чувствую, я ничего не забыла.

Силы покидают меня, зрение затуманивается.

Почему меня приговорили, хотя я всего лишь защищалась?

Почему меня заперли среди сумасшедших, хотя я не сумасшедшая?

Что со мной случилось, любовь моя?

Господи, да что же со мной случилось?..

* * *

Кажется, я задремала.

На несколько минут или часов. Откуда мне знать?

Здесь нет ни наручных часов, ни настенных. Единственные стрелки – те, которые они вгоняют нам в вены.

Больше никаких ориентиров. Только белые стены тишины. И иногда пробивающийся сквозь них дикий крик, который леденит меня до самого сердца.

Может, я опять уплыву в сон. А какая еще лазейка, чтобы отсюда выбраться? Какой еще выход, кроме смерти?

Надеюсь, что мне приснишься ты и я услышу твой голос. Я так его любила, твой голос…

Но думаю, что скоро его забуду.

Шум заставляет меня открыть глаза.

Ключ поворачивается в замке.

Они пришли накачать меня наркотой? Мучить меня?

Тихо-тихо я зову мать. Сжав кулаки, я шепчу: Мама, мама, мама! Приди за мной, ради бога! Это был несчастный случай, клянусь! Так не позволяй же им убить меня, умоляю!

Слабый свет пробивается в небытие, кто-то подходит ко мне.

Ну разумеется, белый халат. В любом случае здесь других нет.

Только они и сумасшедшие.

Я поднимаю голову, и внезапная радость захлестывает меня, переполняя до самых краев.

Знакомое лицо. Точка опоры, наконец-то. Надежда.

– Квентин!

Ликование придает мне неожиданные силы. Я кидаюсь в его объятия, хотя едва его знаю. В одно мгновение он становится моим единственным другом, моим светом, центром вселенной.

Я обнимаю его, вцепляюсь, как в спасательный круг, когда уже думала, что тону.

Я рыдаю на его плече, он проводит рукой по моим волосам.

– Квентин, если бы ты знал, как я счастлива тебя видеть…

Он по-прежнему молчит, только утирает слезы, бегущие по моим щекам. Но он улыбается мне. И мне от этого хорошо. Так хорошо…

Я снова пристраиваю голову у основания его шеи.

– Ты ведь выведешь меня отсюда, правда? Скажи, что выведешь меня отсюда, прошу!

Никогда я не вкладывала столько надежды в простую фразу.

Я глубоко дышу, пьянея от его запаха.

Древесного. С нотками мускуса.

И только тогда мое горло сжимается, а внутренности стягиваются в узел.

Вначале я не понимаю почему. Почему этот аромат вызвал у меня в голове такие жуткие картины.

Я вернусь. И прикончу тебя.

Я поспешно от него отстраняюсь, смотрю в глаза при неверном свете.

В его серо-голубые глаза.

Его улыбка становится шире, пока я пытаюсь отодвинуться.

– Добрый вечер, мой ангел… Знаешь, мне тебя не хватало. И я рад снова тебя увидеть.

Я делаю три шага назад, лопатки упираются в стену. Рот так и остался открытым в абсолютном ужасе.

Конец света.

Заперта в собственном гробу.

Но не одна, нет.

Вместе с Тенью.

Я сползаю по непроницаемой стене, пока не оказываюсь на полу. Стоять я больше не могу.

Он склоняется надо мной, легко прикасается к лицу.

Сопротивляться, оттолкнуть его… у меня больше нет сил. Проклятые таблетки.

– Ты превзошла все мои ожидания, Хлоя. Ты действительно само совершенство.

Его рука опускается на мою шею, чуть распахивает блузу.

Мое сердце сейчас взорвется, я чувствую. И надеюсь на это.

– Ты стала убийцей, мой ангел… Бедный Мартен, бедный Бертран! Ты понимаешь, что хладнокровно убила двух ни в чем не повинных людей, моя сладкая?

Моя голова раскачивается справа налево, пытаясь сказать «нет». Чтобы уйти от очевидности.

Я не могла жестоко убить двух невиновных!..

– Уверяю тебя, они были совершенно ни при чем. Никто мне не платит, нет никакого заказчика… Есть только я! Ты и я. И теперь ты здесь, я смогу заполучить тебя. Это будет длиться месяцами, может, даже годами… А потом я от тебя устану и выберу себе другую. И буду смотреть, как ты медленно подыхаешь в этих стенах.

Он выплевывает свой жгучий яд прямо в мое заледеневшее лицо. Со своей сияющей улыбкой.

– Я скажу им, кто ты! Я скажу им, что ты сделал!

Я пыталась закричать, но с губ слетел только жалкий лепет.

– Давай, сердце мое, говори им все, что захочешь. Сумасшедшим никогда не верят, особенно таким параноикам, как ты… Они решат, что ты включила меня в свой бред, потому что мы знакомы. И просто вкатят тебе еще большие дозы.

– Нет!

– Да, Хлоя. Слово чокнутой ничего не стоит. Они сделают вид, что принимают тебя всерьез, и увеличат количество препаратов… Здесь ты никто. Всего лишь буйнопомешанная, опасная преступница, которую признали невменяемой и не отвечающей за свои действия. Психически больная, которую следует изолировать, запереть, помешать причинять вред нашему прекрасному обществу… Ты получила пожизненное, дорогая. И никому больше нет до тебя никакого дела, кроме меня.

Не знаю как, но я нахожу в себе силы оттолкнуть его. Он падает на бок, я кидаюсь к двери. Бешено дергаю ручку, зову на помощь, пока не теряю голос, стучу в дверь кулаками.

Когда я оборачиваюсь, эта мразь разглядывает меня со своим бесноватым видом. Он тихо помахивает у меня перед глазами связкой ключей.

– Тебе это нужно, мой ангел? Подойди и возьми… Ну же, подойди! Хочешь лишить меня своего общества? Разве нам с тобой здесь не хорошо?

Мой затылок откидывается назад, череп врезается в запертую дверь.

Я хотела бы разбить себе голову. Чтобы больше не видеть его улыбку. Не слышать его голос.

Чтобы отправиться в гроб, где его не будет.

Ты получила пожизненное, дорогая.

Дозы успокоительного берут верх. Разъятые нервы изменяют мне. Я падаю около двери.

Сидя на кровати, он продолжает наблюдать за мной, словно проникает в меня одними только глазами.

– У тебя изменилось лицо, Хлоя. Однако, на мой взгляд, ты стала еще красивее, чем раньше… Наверняка потому, что сбросила эту чертову маску! Наконец-то ты избавилась от чувства превосходства, от того высокомерия, которое тебя портило. Теперь ты – это действительно ты… И действительно моя. Теперь я уверен, что ты будешь меня видеть. Ты будешь думать только обо мне. Я стану твоей вселенной в одном лице, ты хоть понимаешь?

Он усмехается, засовывает ключи поглубже в карман. Потом медленно идет ко мне.

Как бы я хотела исчезнуть! Как бы я хотела никогда не появляться на свет!

– И ты скоро потеряешь разум, Хлоя. Мало-помалу ты забудешь, кем была.

– Нет…

– Да, мой ангел. И я знаю, что ты меня полюбишь, как никого никогда не любила. Потому что у тебя буду только я.

Он поднимает меня, уносит в свое логовище.

Как оказывается, прямо позади кровати.

Я лежу на полу, на холодном кафеле, уставившись глазами в потолок.

Он говорит со мной, я его слышу. Но ответить не могу.

Я могу только плакать. Снова и снова.

Пока он медленно меня раздевает, как тряпичную куклу со вспоротым животом.

– Знаешь, ты первая, кто пришел ко мне сюда. Обычно они убивают себя, чтобы избавиться от меня. Но ты… ты не такая, как другие, ты исключительная. Ты самый прекрасный мой успех.

Я зову на помощь, слова умирают в глубине моего горла.

Пока он проводит своими губами больного психа по всему моему телу. По живому. Оставляя жестокие ожоги.

– Мой шедевр…

Я умоляю сердце остановиться.

И слышу, как он смеется.

Я умоляю смерть забрать меня, но понимаю, что она не придет.

Что никто не пожелает осквернить мой гроб.

Не помешает ему осквернить мое тело. Что он и делает.

– Мое самое прекрасное побоище.

Эпилог

Год и три месяца спустя…

Ты снова сменила замки, мой ангел?

Но ты должна бы знать, что это бесполезно… Никакая дверь и никакой замок не могут меня остановить.

Впрочем, ничто и никто не может меня остановить.

И тому доказательство, что я уже у тебя. Едва ты ушла на работу. Храбрый маленький солдатик! Я смотрю, как ты удаляешься в своей форме, которая идет тебе как нельзя лучше. Но которую я скоро силой сорву с тебя.

Ты уже в растерянности.

Ты уже не спишь без снотворных. Ты думаешь только обо мне, хотя ты меня даже не знаешь.

Твоя жизнь уже превратилась в ад.

Но это ничто по сравнению с тем, что я для тебя приготовил.

Мой дорогой ангел, моя дорогая Валентина… Надеюсь, ты пойдешь по стопам Хлои. И зайдешь так же далеко, как она.

Знаешь, отчасти поэтому я тебя и выбрал.

Во-первых, потому, что ты красива. Определенно, у Алекса был хороший вкус на женщин! Надо отдать ему должное. Но я тебя выбрал не только за твою женственность и очарование. Еще и за оружие, которое ты носишь на поясе.

Однажды ты им воспользуешься. Однажды ты рухнешь. И я буду рядом.

У меня найдется для тебя местечко. Сможешь занять то, которое принадлежало Хлое. Чудесной Хлое…

Сможешь ли ты быть на ее высоте? Сможешь ли заменить ее?

Знаешь, я так и не оправился от ее ухода. Мы оставались вместе долгие месяцы. Неразлучными. Каждую ночь, или почти, она была моей. Только моей.

Я наблюдал, как продвигается безумие. Оно завораживающий артист.

Я видел, как оно день за днем меняет Хлою. Лепит ее душу, лицо и тело. Разъедает, как мощная кислота.

Хлоя, моя дорогая Хлоя… Я думал, она сдалась. Но знаешь, Хлоя никогда не сдается.

Она произвела на меня впечатление, как этого не признать?

Покончить с собой не так легко. Особенно когда у тебя так мало возможностей. Ни окна, из которого можно выброситься. Ни ножа, которым можно перерезать вены. Ни веществ под рукой, которыми можно отравиться. Только дозы, которыми тебя глушат, чтобы уничтожить твою волю.

И однако, Хлое это удалось.

Между двумя обходами она обмотала шею простыней и привязала другой ее конец к решетке на окне.

И встала на колени.

Ты, конечно, и представить себе не можешь, как это трудно. Недостаточно только перенести удушение. Его надо принять, до самого конца. Сопротивляться боли, не скинуть то, что мешает тебе дышать, не встать… Пытка, почти не имеющая себе равных.

Она выждала нужный момент. Она хотела, чтобы ее нашел я. Глаза у нее были открыты, я долго смотрел на нее.

Знаешь, я плакал. Хныкал, как ребенок. Слезы гнева, ярости. Думаю, мне тоже было больно. Из-за того, что я ее потерял.

Чудесная Хлоя. Храбрая Хлоя… Ей удалось меня ранить. Но не убить.

Тем хуже для тебя.

Какой смысл менять замки, мой ангел. Видишь, я уже снаружи.

И приготовил к твоему возвращению чудесный сюрприз. После твоей тяжелой ночи на службе закону.

Сюрприз, который не даст тебе заснуть. Заставит сомневаться. Сомневаться во всем и во всех. А главное – в себе самой.

В своем рассудке.

Скоро ты будешь готова, мой ангел…

Тень выбирается из дома. Такая же незаметная, как дикое животное. Такая же неуловимая, как ветерок.

Руки в карманах, капюшон на голове, Квентин насвистывает мелодию из оперы, которую слышал по радио. Он быстро оглядывается, потом направляется дальше по пустынной улице.

Он не замечает машину, припаркованную подальше, в нескольких десятках метров.

И человека внутри. Который нацеливает на него сверхмощный объектив, запечатлевая сцену.

Ты слишком уверен в себе, чтобы заметить меня, гнусный мерзавец.

Слишком уверен в себе, чтобы вообразить, что отныне добыча – это ты.

Я больше ничего не могу сделать для Хлои. Но Валентину ты не получишь.

Твои часы сочтены, можешь мне поверить. Скоро ты будешь гнить за решеткой. Если только тебя не запрут в твоей собственной лечебнице для буйнопомешанных. Это мне будет вполне по вкусу, должен сказать!

Но не важно. Как бы то ни было, ты огребешь пожизненное.

Пусть я больше не оперативник, пусть я всего лишь инвалид, занятый кабинетной работой, я сохранил свою душу копа.

Следует отметить, что я прошел хорошую школу. Меня учил лучший.

Его звали Александр Гомес.

Он всегда говорил мне: Следуй своему инстинкту, Пацан… Никогда не теряй свою цель из виду.

И пока я исследовал границы другого мира, он не покидал меня.

Каждый день он приходил поговорить со мной. Подбодрить. Встряхнуть.

Каждый день он поверял мне свои сомнения и надежды. Или свое отчаяние.

А еще он каждый день писал мне то, чего я не мог слышать. И однако, слышал.

А когда я вернулся из царства мертвых, то нашел рядом с кроватью маленький блокнот. При каждом посещении он описывал, как мне становится лучше, какие были прорывы, все этапы моей борьбы.

И как продвигается его расследование.

Я знаю Хлою, хотя ни разу ее не встречал. Я знаю, что ты заставил ее перенести, тварь ты последняя.

Для нее было уже слишком поздно. Но для других еще есть время.

Я дал обещание Александру.

Думаю, сегодня он гордился бы мною. Гордился тем Пацаном, которым я был.

И тем мужчиной, которым я стал.